# Почти полное собрание сочинений Дональда Харингтона, том 1

Дональд Харингтон

Содержание

От автора

Титульный лист

Авторские права

Содержание

Радостный крик Дональда Харингтона

Грандиозная вечеринка Дональда Харингтона

Ошибка-Молния

Посвящение

Эпиграф

Движения

Начало

СРЕДНИЙ

ПЕРВОЕ: Утро

ДОПОЛНЕНИЕ ПЕРВОЕ: Недавно

ДВА: Полдень

ВТОРАЯ ЧАСТЬ: Двадцать и восемнадцать лет назад

В-ТРЕТЬИХ, Вторая половина дня

ТРЕТЬЯ ЧАСТЬ: Семнадцать лет назад

ЧЕТЫРЕ: Вечер

ЧЕТВЕРТАЯ часть: Четырнадцать лет назад

ПЯТЬ: Ночь

САБ ПЯТЫЙ: Сейчас

Окончание

В каком-нибудь другом месте. В нужном месте.

Посвящение

Эпиграф

Движения

Увертюра

Первое: Диана Стовинг Случайно видит Что-то, что ее интересует

Второе: какая-то газетчица из Нью-Джерси написала интересную статью

Третье: Диана Стовинг Меняет Свое решение

Четвертое: Посещение Интересного Гипнотизера

Пятое: Дэй Уиттакер Встречен

Шестое: Диана Стовинг получает возможность задать вопрос по Теме

Седьмое: Завязывается разговор, который Диана находит интересным

Восемь: Двое порывистых молодых Людей Берут на Себя Смелость Что-то Сделать

Девять: Найти Дадлитаун Оказывается Непросто

Десятый: Наконец-то обнаружен и частично исследован Дадлитаун

Одиннадцать: Под камнем под дождем происходит Обмен репликами с юным “Дэниелом”

Двенадцать: Возникает Неловкая ситуация, а также Разочаровывающее Открытие

Тринадцатый: Достигнуто своего Рода Взаимопонимание

Четырнадцать: Они Несколько Лучше знакомятся Друг с Другом

Пятнадцатый: Диана Ходит по магазинам, Переживает Несколько Неприятных моментов, но берет верх

Шестнадцать: В Дадлитауне провели приятный день и Приятный вечер

Первая часть

## Глава 1


## Глава 2


## Глава 3


## Глава 4


## Глава 5


## Глава 6


## Глава 7


## Глава 8


## Глава 9


## Глава 10


## Глава 11


## Глава 12


## Глава 13


## Глава 14


## Глава 15


## Глава 16


## Глава 17


## Глава 18


## Глава 19


## Глава 20


Вторая часть (“Незаконченное”)

Начинайте Читать

Третья Часть

Содержание

Монтросс: Избранные стихотворения

Один

Двое

Три

Четыре

Пять

Песня призрака и другие стихи

Один

Двое

Три

Четыре

Четвертая часть

## Глава 1


## Глава 2


## Глава 3


## Глава 4


## Глава 5


## Глава 6


## Глава 7


## Глава 8


## Глава 9


## Глава 10


## Глава 11


## Глава 12


## Глава 13


## Глава 14


## Глава 15


## Глава 16


## Глава 17


## Глава 18


## Глава 19


## Глава 20


## Глава 21


## Глава 22


## Глава 23


## Глава 24


## Глава 25


## Глава 26


## Глава 27


## Глава 28


## Глава 29


## Глава 30


Финал

Архитектура арканзасского Озарка

Посвящение

Содержание

Глава Первая

Глава Вторая

Глава Третья

Глава Четвертая

Глава Пятая

Глава Шестая

Глава Седьмая

Глава Восьмая

Глава Девятая

Глава Десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава Семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава Девятнадцатая

Глава Двадцатая

Благодарность

Тараканы Побольше остаются

Посвящение

Эпиграф

Содержание

ВОЗРАСТ ПЕРВЫЙ: Девичий

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

ВОЗРАСТ ВТОРОЙ: Девы Больше нет

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

ЭТАП ТРЕТИЙ: Ралли

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцатьпервая

Глава двадцать вторая

Глава двадцатьтретья

Глава двадцать четвертая

СТАДИЯ ЧЕТВЕРТАЯ: Последствия

Глава двадцать пятая

Глава двадцатьшестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

ВОЗРАСТ ПЯТЫЙ: Женщина Платит

Глава тридцатьпервая

Глава тридцатьвторая

Глава тридцатьтретья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцатьпятая

ВОЗРАСТ ШЕСТОЙ: Обращенный

Глава тридцатьшестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

ИМАГО: Песня Псевдотаракана

Хор деревьев

Посвящение

Содержание

Эпиграф

Вкл

ВЫКЛ

Вкл

ВЫКЛ

Вкл

ВЫКЛ

Вкл

ВЫКЛ

Вкл

ВЫКЛ

Вкл

ВЫКЛ

Вкл

ВЫКЛ

Вкл

ВЫКЛ

Вкл

ВЫКЛ

Вкл

Далеко

Об авторе


Автор

Вишневая косточка (1965)

Жук-молния (1970)

В каком-нибудь другом месте. В нужном месте. (1972)

Архитектура арканзасского Озарка (1975)

Давайте построим Нам город (1986)

Тараканы из "Останься еще" (1989)

Хор деревьев (1991)

Екатерина (1993)

Трава бабочки (1996)

Когда ангелы отдыхают (1998)

Тринадцать альбатросов (или Падение с горы) (2002)

С (2004)

OceanofPDF.com


OceanofPDF.com

Персонажи и события, описанные в этой книге, вымышлены. Любое сходство с реальными людьми, живыми или умершими, является случайным и не задумано автором.

Ошибка молнии - Авторское право на текст (C)1970 Дональд Харингтон

В каком-нибудь другом месте. В нужном месте. - Авторское право на текст (C)1972 Дональд Харингтон

Архитектура Арканзасского Озарка - Авторское право на текст (C)1975 Дональд Харингтон

Тараканы из Stay More - Авторское право на текст (C)1989 Дональд Харингтон

Хор деревьев - Авторское право на текст (C)1991 Дональд Харингтон

Все права защищены.

Никакая часть этой книги не может быть воспроизведена, или сохранена в поисковой системе, или передана в любой форме или любыми средствами, электронными, механическими, копировальными, записывающими или иными, без явно выраженного письменного разрешения издателя.

Опубликовано AmazonEncore

Почтовый ящик 400818

Лас-Вегас, Невада 89140

eISBN: 978-1-61109-436-7

OceanofPDF.com

Содержание

Радостный крик Дональда Харингтона

Грандиозная вечеринка Дональда Харингтона

Ошибка-Молния

В каком-нибудь другом месте. В нужном месте.

Архитектура арканзасского Озарка

Тараканы Побольше остаются

Хор деревьев

Об авторе

OceanofPDF.com


Радостный крик Дональда Харингтона

Ни одно произведение американской литературы, ни прошлое, ни настоящее, не может сравниться с сочетанием радости, юмора и удивления, содержащимся в пятнадцати романах Дональда Харингтона. Он - американский Чосер. С тех пор как я впервые познакомился с творчеством Харингтона двенадцать лет назад, я ожидал, что каждый новый роман принесет его автору литературные награды и признание, которых заслуживает его произведение. Когда в 2004 году вышел "С", я сказал коллеге-писателю, что, если роман не получит Пулитцеровскую или Национальную книжную премию, это будет убийственным обвинением литературных чувств нашей страны. И все же With появлялся и исчезал, не получив ни одной рецензии, не говоря уже о какой-либо награде. Романы, которые Фред Чаппелл назвал “неоткрытым континентом”, остались таковыми. Чаппелл сделал это замечание более десяти лет назад, и, к сожалению, с тех пор мало что изменилось.

Я надеюсь, что это переиздание работы Дональда Харингтона, наконец, принесет ему не только литературное признание, но и широкую аудиторию. Мифический город Стэй Мор, созданный Харингтоном, понравится любому читателю. Как и в случае с "Йокнапатопхой" Фолкнера, каждый роман раскрывает больше об этом месте. Мы встречаемся с поколениями обитателей "Стэй Мор". Мы узнаем историю города, и не только о его людях. Животные и призраки также раскрывают свое место в существовании Stay More. Даже тараканы имеют значение со своей точки зрения. Как однажды сказал Джон Драйден о Чосере, “Достаточно сказать, согласно пословице, что здесь Божье изобилие”. Лучше всего то, что, хотя мы можем уйти, Оставайся дольше, переключение во времени не позволит "Оставайся больше" покинуть нас. Как однажды объяснил Харингтон в интервью, использование будущего времени “специально разработано для того, чтобы книга не заканчивалась, потому что все, что употребляется в будущем времени, не заканчивается”.

Дональд Харингтон умер в ноябре 2009 года. При жизни он не получил признания, которого заслуживал, но, возможно, наконец-то пришло время открыть континент. Те из нас, кто любит и почитает работы Харингтона, называют себя "Оставайтесь идиотами". Углубитесь в один из этих романов, и вы, вероятно, тоже им станете.

—Рон Раш

OceanofPDF.com

Грандиозная вечеринка Дональда Харингтона

Прямо здесь, в начале, я хочу сказать, что я любил Дональда Харингтона, любил его и как человека, и как писателя. Он великолепно справлялся с этими важными ролями. То, что он предлагал как человек и писатель, было многогранным: страсть, смех, достоинство, чувственность, гордость, игривость, честность, интеллект, огромная способность к оценке и удивительно богатое и оригинальное воображение. В обоих качествах у него тоже был замечательный стиль.

Хотя однажды он провел меня по кампусу Университета Арканзаса в Фейетвилле в красивое старое здание, чтобы показать большую темную комнату, где на протяжении десятилетий он преподавал курсы истории искусств, я никогда не видел, каким был Дон в том классе, и мне всегда было любопытно узнать об этом. Поскольку у него были серьезные нарушения слуха, он не мог сильно зависеть от обсуждений в классе. Поэтому я задаюсь вопросом, не выключал ли он много-много дней подряд свет, не проецировал ли серию увеличенных слайдов на экран и не совершал ли ради блага всех, включая самого себя, центральный поступок профессоров истории искусств: размышлять вслух, строить догадки, размышляя, описывая красноречиво и восхитительно подробно то, что он видел на поверхностях картин. Бьюсь об заклад, он отполировал эти картины богатством и чувствительностью своих реакций на них; бьюсь об заклад, он заставил их сиять. Его студенты, большинство из которых понятия не имели, что их профессор был великим романистом, должно быть, любили его; бьюсь об заклад, точность и эмоциональная глубина его откликов на произведения искусства время от времени доводили парочку из них до слез.

Дон Харингтон был мастером языка, для которого рапсодия, элегия и монолог были родными почти с самого начала, и поскольку у него всегда было своего рода внутреннее чувство эксперимента, врожденная склонность раздвигать формальные границы и разрушать обычные повествовательные структуры, то, как он выстраивал свои слова во фразы, а фразы - в предложения и абзацы, всегда казалось свежим, жизненным, трогательным. Как будто сложность и сила его мыслей и чувств требовали, чтобы он пошел на экстравагантность и дерзость. Он шел на риск, о котором большинство романистов его поколения никогда бы не подумали, во-первых, из-за его явной сложности, во-вторых, потому, что для большинства американских писателей эти приемы были просто невообразимы. (Но не так с Маркесом, Милорадом Павичем, Хавьером Мариасом или группой других неамериканцев.) И все же Харингтон никогда по-настоящему не ощущает себя писателем-экспериментатором. Он всегда привязан к основному материалу повествования, к постоянным, взаимосвязанным рассказам о непристойных, болезненных, комичных, загадочных человеческих взаимоотношениях в тщательно определенном и засвидетельствованном месте.

Местом действия почти каждой сцены в каждой серии романов, начинающейся с Ошибки-молнии, является деревня Stay More (в двух случаях преобразованная в Stick Around) в арканзасском Озарке, который Харингтону иногда нравилось называть Бодарками. В том же духе ему нравилось настаивать на том, что жителей его штата следует называть не арканзасцами, а аркансавьерсами. "Гамлет", возможно, подходит для обозначения "Остаться подольше". Это крошечный городок в глуши, слишком крошечный, чтобы его можно было увидеть ни на одной карте, и такой дружелюбный для сельской местности, что, когда приезжие заявляют о намерении уехать, его жители говорят что-то вроде: “Оставайтесь еще и перекусите с нами”. Этих граждан иногда называют Постоянными Идиотами, хотя и не потому, что они вообще идиоты. Фактически, их изобретательность, хорошее настроение и любовь к жизни помогают им проходить через передряги за передрягами, приключение за приключением (многие из них эротические) и роман за романом, от "Жука-молнии" до "Стойкого 2009 года.

Возможно, в наши дни чувствительных сторожевых псов, насторожившихся в поисках признаков агрессии, уже не так много, люди, которые, как жители Stay More, жили в крошечных деревушках в горах Озарк, у которых не было электричества или водопровода, которые сами производили спиртное, владели оружием, были почти полностью самодостаточны и говорили на ярко выраженном региональном диалекте (“Если бы у меня было чутье, которым Бог наградил бурундука, я бы встал, взял ружье Джоэла и застрелил тебя”), когда-то были широко известны как деревенщины. А деревенщина была национальной шуткой, двумерные деревенщины с босыми ногами, кувшином в одной руке и винтовкой в другой. Они были хитры, но не очень умны. С тридцатых по шестидесятые годы карикатурист Эл Кэпп, вежливый тип из Нью-Хейвена, штат Коннектикут, много развлекался кукурузными лепешками с деревенщинами по имени Лил Абнер, Дейзи Мэй, Мунбим Максвайн, которые вместе со многими другими себе подобными жили в его вымышленном Собачьем загоне. Дональд Харингтон не возражал против того, чтобы его персонажей называли деревенщинами; на самом деле, этот термин казался ему довольно точным, но когда Дон думал о деревенщинах, он не видел простых обитателей Догпэтча или даже чуть менее популярных в кино и радио комиксах деревенщин из Арканзаса Лама и Эбнера. Вместо этого он увидел полностью развитых людей с богатой внутренней жизнью, которым посчастливилось населить определенный регион.

Харингтон обладал особенно проницательным и всесторонним пониманием этого региона, но вырос он не там. Он был городским парнем из Литл-Рока, которого каждое лето отправляли в горы навестить своих родственников в крошечной деревушке Дрейкс-Крик. Я думаю, именно поэтому он понимал регион и его людей так глубоко, но также и так поэтично, так щедро, с таким страстным стремлением: он был аутсайдером. Для писателя статус аутсайдера дает определенные встроенные преимущества. Единственный наиболее показательный случай, который я могу вспомнить, - это Ф. Скотт Фицджеральд, выросший на окраине богатого мира в Буффало, штат Нью-Йорк, и Сент-Поле, штат Миннесота, а в семнадцать лет поступивший в Принстон, где он так крепко прижался носом к стеклу, что ему чуть не удалось пройти сквозь него. В Фицджеральде весь магический шарм и красота очень белокурого, очень голубоглазого и очень богатого человека проистекает из искреннего стремления к немедленной ассимиляции со стороны яркого молодого человека из провинции, который стоит с причесанными волосами и широко открытыми глазами в стороне. Он надеется, что вы не заметите, что он запоминает правила речи, одежды и манеры золотых детей американского дворянства.

Как аутсайдер, я имею в виду, мальчик, чье городское происхождение, должно быть, вызывало по крайней мере некоторую настороженность у уроженцев Дрейкс-Крик, которые, тем не менее, были вынуждены предоставить ему полуродной статус "мальчика Джимми” (Джимми была его матерью)— молодой Харингтон был расположен к тому, чтобы воспринять нравы и язык образа жизни, который он находил одновременно глубоко интересным и глубоко вознаграждающим. Другая половина этого процесса, как и для Фицджеральда в Принстоне, включала в себя тщательное усвоение того, что так яростно и радостно наблюдалось. Хотя вы не являетесь и никогда не сможете быть Другим, вы становитесь версией Другого.

Харингтон прекрасно описал этот горько-сладкий, двойственный процесс в интервью 1994 года, опубликованном в Appalachian Journal. “Я слишком образован, чтобы быть деревенщиной"…Я отказываюсь от своей деревенщины, чтобы писать романы о деревенщинах. Некоторым утешением является то, что определенные характеристики деревенщины — яростная независимость, застенчивость в сочетании с болтливостью, кривой, если не сардонический юмор — остаются в моей крови, остаются в моих генах и позволяют мне никогда не забывать, каково это - быть деревенщиной, в то же время они лишают меня полной объективности в отношении деревенщины. Я не могу смеяться над деревенщиной, потому что я все еще смеюсь с ними ”.

В том же интервью Харингтон также рассказывает, что в "Дрейкс-Крик" он читал как демон. Каждый день он часами сидел на качалке в конце бабушкиной веранды и поглощал романы Твена, Достоевского и Фолкнера. Один за другим. В обмороке удовольствия, которому способствует абсолютное отделение от знакомого, повседневного "я". Я действительно думаю, что именно так это и делается. В возрасте десяти-двенадцати лет настоящий, самый преданный, обреченный читать, читатель, обреченный на жизнь в кузнице, растворяется в тексте, и его может оторвать от него только потребность пописать или что-нибудь съесть. Вот так вы начинаете проявлять литературную чувствительность, впитывая истории, написанные другими людьми, лучшие истории, которые вы можете найти. Позже, в семнадцать или восемнадцать лет, вы начинаете замечать, как эти великие писатели действуют, как они используют язык, как они выстраивают эпизоды, которые перерастают в сцены, как начинаются и заканчиваются главы. Нечто подобное движению от восторга к пробуждению, несомненно, происходило бы в юном “Рассвете”, сыне Джимми — этом милом, симпатичном пареньке из города, который проводит так много времени за чтением книг на крыльце своей бабушки.

Рецензенты часто описывали Харингтона как регионалиста, и хотя, если прищуриться, его можно увидеть именно таким, в применении к нему этот ярлык всегда казался мне своего рода ограничением. Харингтон - не писатель, подобный Зоне Гейл, Хэмлину Гарленду или Августу Дерлету. Он крупнее, весомее, хитрее, более содержательный, менее торжественный. Называть его регионалистом всегда казалось мне столь же неточным, как было бы сказать, что Стивен Кинг тоже регионалист, потому что действие большинства его книг происходит в штате Мэн. Я даже не думаю, что Харингтон писал романы о южанах, в частности. Да, он жил на Юге, и действие его романов происходит там, но его художественная литература не похожа на произведения Фолкнера, Фланнери О'Коннор, Рейнольдса Прайса, Уокера Перси или Харпер Ли, какими бы разными ни были эти писатели друг от друга. Хотя это так же глубоко прочувствовано, как работы любого из этих замечательных писателей, художественная литература Харингтона более воздушная и побуждающая, более искрометная, непристойная, более игривая, более открытая для преобразующих мозговых штурмов. Он как странная комбинация Твена и Набокова — я почти могу представить Твена, решившего написать роман об антропоморфизированных тараканах, а влияние Набокова, заметное повсюду в творчестве Харингтона, нескрываемо проявляется в одном из моих любимых романов Харингтона " Екатерина", инверсии "Лолиты", действие которой происходит в суматошном курортном городке Эврика-Спрингс.

Однако мои абсолютные фавориты здесь - Лайтнинг-Баг, Какое-то другое место. Подходящее место., Хоровод деревьев, и Долговечный. Первый и последний из них Остаются Еще романами, плюс второй и пятый. Ему было тридцать пять на момент публикации "Молниеносного жука" и семьдесят три на момент публикации "Стойкого", который оглядывается на тридцать девять лет, прошедших между ним и первым в своем роде фильмом, и помнит каждое слово и фразу. (Он также помнит каждую частичку всех других романов, поскольку в нем все их персонажи и каждая из их ситуаций проходят перед читателем, глава за главой, как — в буквальном смысле парадом — каждый отдельный персонаж в "Солнце ярко светит", самом любимом фильме Джона Форда из всех его фильмов. В обоих случаях эффект почти невероятно трогательный.)

Тридцать пять лет, более или менее гериатрический маразм для теннисистов, но весенняя молодость для романистов, - прекрасное время, когда действительно можно размять руки и увидеть, как много в мире можно охватывать. Харингтон просто-напросто погружается в первые страницы своего романа, называя их “Началом” (позже следуют “Серединка” и “Концовка”) и проскальзывая в прекрасной, звучной режиссерской линии:

С качелей на крыльце, вечер, июль 1939 года, Останься еще, Арк.

Итак, у нас сразу же появляется тон, и я полагаю, что это тон книги Торнтона Уайлдера "Наш город", то есть тон обычного и повседневного, проникнутого чудесным и вечным. В начале “Beginning” Харингтон затем настраивает то, что видно и слышно с качелей на веранде, и делает это с большой нежностью и терпением, концентрируясь сначала на самом музыкальном элементе сцены, восхитительных, восхитительных, сложных звуках, которые доносятся до мальчика на качелях, который носит его собственное имя, но не является им.

Музыка и музыкальность играют заметную роль в романах "Останься еще". Эти странные названия частей указывают на “Движения”; разговор влюбленных в конце книги будет в adagio un poco mosso. И первые слова во всем цикле "Оставайся еще" - это:

ОНО НАЧИНАЕТСЯ С ЭТОГО ЗВУКА:

... это звук сетчатой двери, мгновенно знакомый каждому, кто когда-либо жил с такой дверью или рядом с ней, “протяжный звон,” , который Харингтон представляет как “WRIRRRAANG”, и говорит нам, что это “, кажется, напоминает о сердце лета, о летних вечерах там, в этом месте”, как раз перед тем, как он переходит к следующему эпизоду декораций:

ВСЕ НАЧИНАЕТСЯ С ЭТИХ ЛЮДЕЙ:

Гроверс-Корнерс, может, и находится в Нью-Гэмпшире, но это недалеко. Вместо режиссера Уайлдера у нас есть всезнающий рассказчик, который одновременно является и не является Дональдом Харингтоном, молодым писателем, обнаруживающим новые мускулы, на которые он (бьюсь об заклад) всегда надеялся и втайне знал, что они у него есть, и делающим это надежным методом уделения пристального, благоговейного внимания всему, что находится под рукой, особенно тому, что он больше всего любит, в данном случае деревенской почтальонше Лате Борн, “героине, полубогине этого мира”.

Рассказчик, взрослый “Рассветик”, говорит: “Я люблю смотреть на Лату Борн, что я делаю чаще всего, кроме сна. Может быть, я беспокою ее, так часто глядя на нее.”

Во всех работах Торнтона Уайлдера нет Латы Борн. Ни у Сола Беллоу, ни у Филипа Рота, ни у Джона Апдайка; ни у Дэвида Фостера Уоллеса, ни у Майкла Шабона, ни у Джонатана Летема; и уж точно не у меня. В американской художественной литературе, написанной мужчинами, женщины с такими мощными моральными и эротическими силовыми полями, как правило, манипулируют, не заслуживают доверия, ненадежны, если не вероломны, и похожи на ведьм. Невообразимо трудно создать универсально привлекательную женскую героиню, женщину, считающуюся идеальной, даже если она является нормально функционирующим человеческим существом. Это не может быть сделано путем обмана, под которым я подразумеваю только мастерство — писатель должен быть полностью присутствующим, полностью открытым и вовлеченным, уязвимым для своего собственного творчества. Единственный другой подобный женский персонаж, о котором я могу сейчас вспомнить, - это леди Гленкора Паллисер, которую Троллоп доводит до теплого убедительного блеска в шести романах “Парламент" или “Паллисер”.

Эмоциональная честность и готовность, позволившие создать Лату Борн, наряду с еще более ошеломляющим уровнем амбиций и еще большей степенью погружения в воображение, пошли на формирование Чего-то другого. В нужном месте. в — выражусь как можно проще — одном из великих американских романов эпохи, последовавшей за Второй мировой войной. Это был первый роман Дональда Харингтона, который я прочитал, и он одновременно глубоко озадачил меня и открыл глаза на то, что формально возможно в англоязычном романе. О чем бы ни думал этот писатель, он был бесстрашен.

В начале семидесятых, когда я жил в Лондоне, я прочитал в "Дейли" рецензию на "СОП.ТРП.", использующую собственную систему сокращений Харингтона для его названий, в "Таймс". Рецензенту роман понравился, и он восхищался им, в этом можно было не сомневаться, но он, похоже, был менее уверен в своем понимании книги, чем когда—либо хотели бы казаться рецензенты (особенно английские рецензенты мужского пола, особенно из Times) - у меня сложилось впечатление, что этот человек вовсе не был огорчен тем, что его оставили на берегу какого-то большего понимания, чем было даровано ему.

Такое отношение имеет большой смысл. Я не думаю, что кто-то способен раскрыть все секреты SOP. TRP., увидеть, что лежит в основе его различных повествовательных финтов и уверток, за одно прочтение. Гораздо мудрее и гораздо великодушнее быть открытым к возможности того, что предстоит узнать больше, чем чувствовать, что неспособность понять произведение искусства немедленно означает, что оно должно быть запутанным. Итак, это сбило с толку вас; ну и что? Разве это, в целом, не делает его еще интереснее?

Примерно такие рассуждения побудили меня посетить местную библиотеку и изъять издание книги Джонатана Кейпа, которую я был слишком беден, чтобы получить иным способом. Я прочитал ее за пару дней. Некоторые части последних ста страниц я перечитывал по два-три раза. Я не питал иллюзий, что понял все о романе Харингтона, и все же я чувствовал, что он обогатил меня. Книга показалась мне яркой. Примерно восемнадцать месяцев спустя я купил экземпляр массового издания в мягкой обложке, сделав вид, что это роман ужасов. Это вводящее в заблуждение маленькое издание выдержало еще три или четыре перечитывания в течение следующих двух десятилетий. Затем другой издатель выпустил хорошие коммерческие издания цикла "Оставайся больше" в мягкой обложке, и я купил и перечитал его снова. Наконец, 4 августа 1998 года Дон и Ким Харингтон появились на пороге моего дома, и Дон удивил и тронул меня, подарив первое издание книги с автографом. На следующий день я увидел кое-что новое в куртке, на которую смотрел десятки раз ранее: на великолепной картине Венделла Майнора "Куртка" зернистость холста видна сквозь оранжевый и зеленый цвета деревьев, желто-зеленый цвет болотистой травы и ярко-красный цвет красного Porsche 911E Дианы Стовинг. Сквозь восхитительные изображения воображаемого мира просвечивает мелкая текстура грунта и среды художника. Видимость лежащего в основе холста является постоянным, вездесущим напоминанием о вымышленности изображений. Это напоминание только делает их еще красивее. Они одновременно реальны и воображаемы, и дихотомия / диалог между этими двумя непримиримыми сторонами говорит об утраченном, более совершенном мире.

Центральный, самый известный абзац романа, который Харингтон знал наизусть и который можно увидеть, как он декламирует со своим поздним акцентом глухого человека на YouTube за несколько лет до своей смерти, ставит проблему более прямо:

“О, это история о — Ты ведь знаешь это, не так ли?— история не о городах-призраках, а о затерянных местах в сердце, об исчезнувшей жизни в потаенных уголках души, о, это не история о реальных местах, где настоящие люди жили, мечтали и умирали, но история о потерянных жизнях, забытых мечтах и умирании детства, о, история о великих поселениях разума, история нерассказанных историй, о, о потерянных невыразимых историях, о мальчике, который любил девочку, чьи деревни были заброшены, о мальчике, который взял девочку на долгую прогулку в город забытых грез, о мальчике, который хотел жить в городе забытых грез. помоги ей найти То, что она спрятала, о...”

Затем он опускает строку, чтобы завершить длинное предложение новым абзацем длиной в одну фразу:

“...история мальчика, который пытался, но потом потерял ее”.

Ну, в некотором смысле; но, как вы увидите, то, что было потеряно, также навсегда сохраняется, сдерживается и защищается. Ближе к концу этого романа, как раз в тот момент, когда Харингтон переходит, как он всегда делал, в будущее время, давно умерший, но все еще живой главный герой СОП.ТРП. прерывает повествование, чтобы обратиться к печальной жизни Харингтона, его автора (ныне “Джи”), недавно предупрежденного своим врачом об аллергии на пыль, плесень, сорняки, деревья, собак, кошек, брюнеток, книжную бумагу, бананы и младенцев (хотя, увы, не на бурбон), и что он достиг состояния “как город ... на краю света”. город на грани превращения в привидение". После этого он отправляется в Бодарки на поиски своей потерянной героини, Дианы Стовинг. После того, как он находит ее, она чудесным образом узнает в нем автора "Светлячка" и пересказывает ему, шаг за шагом, всю историю настоящего романа. В этот момент происходит загадка: голосом умершего поэта Дэниела Лайама Монтросса, все Избранные стихи которого занимают длинную центральную часть романа, сам СОП.ТРП. начинает обращаться к “Джи” и объясняет связь между Монтроссом и до сих пор необъяснимым спасением потерявшегося ребенка-Джи, или “Доуни”, из леса в конце "Светлячка"/ "Жука-молнии".

И все остальное тоже: ведь все остальное, заслуживающее объяснения, содержится в этой истории. Дональд Харингтон жил историями — богатыми, человечными, наполненными эмоциями историями, которые затрагивают наши самые сокровенные струны. Более того, он знал, что мы тоже живем историями.

—Peter Straub

OceanofPDF.com


OceanofPDF.com


Для Уильяма Стайрона

il miglior fabbro

OceanofPDF.com


Cogito, ergo sum.

ДЕКАРТ,

Рассуждения о методе, iv.

Бойтесь мальчиков с жуками.

ШЕКСПИР,

"Укрощение строптивой", i.

Только похотью мы поддерживаем разум живым,

И скорбите в уверенности любви.

РЕТКЕ,

“Ходатайство”.

OceanofPDF.com


Движения

Начало

СРЕДНИЙ

ПЕРВОЕ: Утро

ЗАМЕСТИТЕЛЬ ПЕРВОГО:Недавно

ДВА: Полдень

ВТОРАЯ ЧАСТЬ:Двадцать и восемнадцать лет назад

В-ТРЕТЬИХ, Вторая половина дня

ТРЕТЬЯ ЧАСТЬ:Семнадцать лет назад

ЧЕТЫРЕ: Вечер

ЧЕТВЕРТАЯ часть:Четырнадцать лет назад

ПЯТЬ: Ночь

САБ ПЯТЫЙ:Сейчас

Окончание

OceanofPDF.com


Начало

С качелей на крыльце, вечер, июль 1939 года, Останься еще, Арк.

ОНО НАЧИНАЕТСЯ С ЭТОГО ЗВУКА:

сетчатая дверь медленно распахнулась, пружина на сетчатой двери вибрирующе натянулась, один пружинистый тон и затухающий обертон, пронзительный звон, который больше, чем любой другой звук, больше, чем колокольчики коров или отдаленный шум моторов грузовиков, поднимающихся в гору, даже больше, чем все эти переутомленные кузнечики, сверчки, древесные лягушки и т.д., Кажется, напоминает о сердце лета, о летних вечерах, о летних вечерах там, в этом месте. место, кажется, облегчает мне начало этой работы. ГАЕЧНЫЙ КЛЮЧ! ОТЖИМАЕТСЯ! ОТЖИМАЕТСЯ!

ВСЕ НАЧИНАЕТСЯ С ЭТИХ ЛЮДЕЙ:

девушка, выходящая через эту звенящую сетчатую дверь, принаряженная так, что ее лучшие оборки поражают воображение, один раз взмахивает своими изящными бедрами, чтобы освободить место для возвращающейся сетчатой двери, закрываемой этой звенящей пружиной. Ее зовут Сонора. То, как эти люди произносят это, звучит как “Снори”, так что я буду называть ее именно так. Она здесь не живет; просто гостит на лето у женщины, которая предположительно приходится ей тетей, которая, по крайней мере, является сестрой женщины, которая предположительно является ее матерью, Мэнди Твичелл, из Литл-Рока, где живет Сонора и ходит в школу с детьми богатых горожан. Ей очень хорошенькие 17 лет, даже с рыжими волосами, но я еще не уверен, что она мне очень нравится. Наверное, причина, по которой она мне не слишком сильно нравится, заключается в том, что она склонна дразнить меня, если вообще когда-нибудь меня замечает. Однажды, когда рядом никого не было, она наклонилась и чмокнула меня прямо в мой детородный орган, и пошутила: “Боже, Доуни, для такого маленького парня, держу пари, у тебя есть большой!” Представьте. Если бы она не была важна для сюжета, я был бы счастлив полностью исключить ее из этого мира.

женщина, сидевшая на крыльце, предположительно была тетей Соноры. Ее зовут Лата, с длинной первой буквой “а", и можно было бы предположить, что это можно произнести как “Лежебока”, учитывая то, как имя Соноры звучит как “Снори”, но были только один или два человека, которые называли ее так. Ее зовут Лата. Мисс Лата Борн, почтальонша этого заведения — и героиня, полубогиня этого мира. Я пока точно не знаю, сколько ей лет, но она достаточно взрослая, чтобы быть тетей Соноры или ее матерью, если уж на то пошло, и она по крайней мере на три или четыре года старше моей тети, которой 35. Моя тетя считает, что Лата Борн “сумасшедшая, как лоскутное одеяло”, но с этим мы еще посмотрим.

мальчик, сидящий на качелях на веранде и пытающийся разглядеть изящное лицо Латы Борн в бледном свете, исходящем от керосиновых ламп в доме. Это маленький выскочка с взъерошенными волосами, пяти лет от роду шести, который не состоит в родстве ни с одной из этих женщин, хотя у него есть что-то общее с Сонорой, которую он просто навещает, проводя лето у своей тети, которая живет по дороге недалеко от дома Латы. Он приходит сюда каждый вечер, садится на качели на веранде и наблюдает за людьми, пока либо кто-нибудь не прогонит его, либо тетя не позовет домой. Его зовут Дональд, но то, как они произносят это, все они, звучит как “Рассвет”. Ему нравится приходить к Лате по вечерам, потому что она великолепно рассказывает истории о привидениях, но больше всего ему нравится приходить к Лате, потому что он влюблен в нее и всегда будет любить, даже когда состарится. Даже когда он состарится, мысль о ней будет вызывать у него судороги и зуд [и единственный способ, которым он когда-либо изгонит ее бесовство, единственный способ, которым она когда-либо даст ему хоть какой-то покой, - это написать книгу о ней, которая, как должно быть очевидно к этому времени, является the Молниеносным Жуком].

ОН НАЧИНАЕТСЯ С ЭТОЙ НАСТРОЙКИ:

дом Латы, который также является объединенным магазином и почтовым отделением Stay More, общины численностью около 113 душ в горах Озарк округа Ньютон, к югу от центра округа, Джаспера, и прекрасной деревни Парфенон, к западу от деревни Спанкуотер, к северу от Демиджона, Хантона и Суэйна, к востоку от Сайдхилла и Идена. [Не следует пытаться найти его на новой карте; можно найти округ Ньютон, и можно найти Джаспер, и Парфенон, и Суэйн, но Стэйма больше не найти - не потому, что это какое-то дурацкое название, которое я придумал сам, а потому, что сегодня это не что иное, как город-призрак, почти.] Происхождение этого названия неясно. Хотя это выражение является обычным среди уроженцев этого региона, например: “Не торопись уходить, Рассвет. Оставайтесь подольше и ешьте с нами”, - не уверен, что этот намек был задуман основателями города Джейкобом и Ноем Инглдью, которые приехали из округа Уоррен, штат Теннесси, в 1837 году. Некоторые предполагают, что эти братья с пророческим предвидением осознали, что деревня со временем может превратиться в город-призрак, и поэтому название было задумано не как простое приглашение, а как просьба. В последние годы своего статуса почтового отделения США почтовые власти решительно называли его “Стеймор”, несмотря на протесты почтальонши.

Он пересекает два небольших ручья с зеленой водой, пригодных для рыбной ловли, Банти-Крик (вариант “Бонни-Крик” появляется на некоторых картах), меньший, который впадает недалеко от центра деревни в более крупный Суэйнс-Крик, который впадает в реку Литтл-Буффало на севере. В этом, 1939 году, бригада бойцов WPA строит цементный мост через Банти-Крик там, где он пересекает главную дорогу. На Суэйнс-Крик нет моста; чтобы добраться до здания школы, нужно проехать по воде по колпакам колес ... или пройти по ненадежному бревну. Все дороги, конечно, состоят только из грязи и гравия.

В переписи предприятий 1906-07 годов было указано следующее: Ingledew's Commissary—лекарства, бакалея, гостиница, ливрея и нотариус; Универсальный магазин Джеррама; два других универсальных магазина; три кузнеца; два врача, Алонзо Суэйн и Дж.М. Плоурайт; два дантиста, Сэм Форбс и Э.Х. Инглдью; Уильям Дилл, мастер фургонов [это нужно запомнить]; Ноа Меррисон и сын, Лесопилка и Гристмилл; и Swains Creek Bank & Trust Company.

Сейчас, в 1939 году, осталось только это: Лоулор Коу, кузнец; Лата Борн, универсальный магазин и почтовое отделение; Колвин Суэйн, врач; Э.Х. Инглдью, дантист на пенсии (он вытаскивает, но больше не заполняет); Дж.М. Плоурайт, врач на пенсии; и то, что осталось от большого магазина Ingledew, которым старая Лола Инглдью до сих пор управляет в одиночку (она потеряла вторую руку в результате несчастного случая на лесопилке) только для того, чтобы составить небольшую конкуренцию магазину Латы Борн, которого она больше не заполняет. ненавидит всеми фибрами души, или что-то в этом роде. В прошлом году промышленность в большей степени проявила себя в виде Пушечного завода Орена Дакворта на Суэйнс-Крик, недалеко от здания школы. Заведение открывается в июне, и в нем работают 20 мужчин и женщин, которые консервируют фасоль в июне и помидоры в июле и августе; банки отправляются без маркировки в Канзас-Сити, где Известный Кухонный комбайн прикрепляет свою собственную этикетку. Завод не производит пушек; он просто известен как Пушечный завод.

Почтовое отделение находится в начале того, что можно было бы назвать Главной улицей, если бы это не была просто грунтовая дорога с несколькими зданиями по обе стороны, половина из которых пустует, особенно банк, каменное здание, разбитое стеклянное окно которого весь день бросается в глаза почтовому отделению. Путешественник, быстро идущий на юг по главной дороге, может и вовсе пропустить почтовое отделение; оно расположено в какой-то лощине в сотне футов вверх по дороге, которая ведет к Правому Пронгу и Баттерчернскому Холлеру, той самой дороге, на которой живет моя тетя Меррисон. У подножия главной дороги находится большой старый полупустой некрашеный магазин Ingledew. Лола Инглдью, сидя на крыльце своего магазина, может свирепо прищуриться и сосчитать количество мужчин на крыльце магазина Латы, расположенного в четверти мили отсюда.

Магазин Латы небольшой; во всем здании всего пять комнат: большая комната с почтовыми ящиками и прилавком в передней части и товарами повсюду; ее гостиная слева, ее спальня за ней; спальня для гостей справа, где спит Сонора; и маленькая кухня.

Крыльцо тянется по всей длине фасада. Сегодня вечером мы сидим на нем: я на качелях, Снори в кресле с прямой спинкой, украшенном камышом, Лата в кресле-качалке, немного покачиваясь.

ЭТО НАЧИНАЕТСЯ С ТАКОГО НАСТРОЕНИЯ:

[Черт возьми, кто никогда не знал летнего вечера? Но в любом случае:] издалека доносится глухое позвякивание коровьих колокольчиков на росистых полях и в тенистых зарослях; вечерняя дойка закончена, и коровы возвращаются на пастбище.

Из травы во дворе, со всех сторон, отовсюду вверх и вниз по долине доносится трескотня жуков, кваканье из ручья и писк с деревьев; вы учитесь узнавать инструменты этого хора: цзык-цзык-цзык кузнечиков-кузнечих, ирдл ди ирдл сверчков, чунг древесных лягушек и тот старый кувшин рома у лягушек-быков.

Арбузная косточка падает на пол веранды, дважды отскакивает. Сонора причмокивает губами и проводит тыльной стороной ладони по рту.

Весь воздух голубой. Весь воздух голубой. Ночь жаркая, более чем жаркая, но синева - это прохладно.

Лата говорит Соноре, что сегодня вечером она выглядит очень красиво.

Мой пес — Гампер не мой пес, но он принадлежит дяде Меррисону, моему хозяину, и он повсюду следует за мной — Гампер подбегает рысцой, взбирается на крыльцо и пускает слюни на пол. Это обычная гончая, и от нее пахнет. Мне неловко за его запах. Сонора пинает его, а Лата замахивается на него руками и издает горловой звук “Гев хяр!”, что означает “Убирайся отсюда”, но это единственный способ, которым собака могла бы это понять. Гампер поджимает хвост и спрыгивает с крыльца; он подходит к большому дубу во дворе, прислоняет к нему ногу и обильно и громко поливает его корни - еще один звук летней ночи. Позже он прокрадывается обратно на крыльцо сбоку и, свернувшись калачиком, засыпает под качелями, на которых я сижу.

Лата спрашивает Сонору, с кем, по ее мнению, она могла бы пойти куда-нибудь сегодня вечером?

Сонора говорит, что нам просто нужно подождать и посмотреть.

Другие звуки: кто-то вдалеке пытается завести машину. Еще дальше - лай собаки, бегущей по деревьям. И еще больше сверчков, кузнечиков и древесных лягушек, быстрее из-за жары, громче, потому что жарко.

Голубой воздух несет в себе все запахи летней ночи, которые заглушают даже сильный запах Гампера, спящего подо мной. Голубой воздух полон зелени, диковинных полевых цветов и волшебных сорняков, воды ручья, а также пыли и моторного масла, смешанных с пылью и дикой росой. Особенно о росе, которая представляет собой ручейную воду, пыль и дикую зелень, все это сжижается вместе, приобретает эссенцию и конденсируется.

Гампер в своем вялом довольстве совершает ошибку, громко ударяя об пол виляющим хвостом. Еще один глухой звук летней ночи, но из-за него его снова выселяют.

“ Иди домой, вонючий чувак! - Иди домой! - кричу я ему вслед.

Его исчезновение заставляет вспомнить кошек. Отовсюду: черных, полосатых, мармеладных, серых, белых и ситцевых. Я никогда не считал, но думаю, что Лата кормит примерно две дюжины кошек. Они не издают звуков, чтобы внести свой вклад в хор летней ночи, но их ленивая грация служит украшением, они украшают перила крыльца, веранду и кустарник своими чувственными, извивающимися формами. Некоторые люди держат много кошек, потому что им нравятся кошки, но Лата держит кошек, потому что ей нравится смотреть, как они трахаются. Я знаю это точно.

И теперь, когда синева воздуха темнеет, появляются жуки-молнии. Сначала, как и в случае со звездами, только одна или две (и я бы скорее пожелал молниеносному жуку, чем звезде), но затем, быстро, десятки и сотни, пока воздух двора, дороги, луга через дорогу, ручья за лугом не наполнится ими. Существует по меньшей мере 35 различных видов, мигающих своим холодным желто-зеленым светом, и каждый вид использует свою сигнальную систему вспышек. Вопреки распространенному мнению, целью мигающего света является не наведение и не освещение как таковое, а чисто “свидания”: самцы летают в воздухе, объявляя о своей доступности; самки неподвижно ждут на листьях кустов и деревьев, и если они замечают вспышку, исходящую от подходящего холостяка их собственного вида, они возвращают вспышку, сигнал которой подается с такими же интервалами.

[Недавно я был встревожен, узнав от одного моего знакомого, интеллигентного человека из Андовера, штат Массачусетс, что он никогда не слышал о “молниеносном жучке”. Когда я описал ему это существо, он ответил: “Мы называем их светлячками”. Это так беспокоило меня, что, понеся значительные расходы для себя, я попросил организацию Thomas Howland Poll organization из Принстона, штат Нью-Джерси, провести общенациональный опрос. Результаты меня удовлетворили: 87% определенно слышали о “жучках-молниях”, 3% слышали о жучках-молниях, но думали, что это насекомые, издающие грохочущие звуки, 7% никогда не слышали о жучках-молниях, 1% думал, что это автомобиль, а у оставшихся 2% не было своего мнения.]

Что самое странное, так это то, что интервал вспышки зависит не только от вида, но и от температуры любой конкретной ночи. В жаркие ночи насекомые мигают в два раза чаще, чем в прохладные. Таким образом, блестящая самка должна не только запоминать сигналы своего вида, но и точно знать, какая температура. В противном случае, если она отреагирует неправильно и привлечет самца другого вида, единственное, что она может сделать, это съесть его.

Самец этого вида непостоянен. Как только он вовлекает самку в процесс воспроизводства, она услужливо выключает свой манящий свет. Но если поблизости окажутся какие-либо другие самки, мигающие фарами, занятый самец быстро освободится, согласно coitus reservatus, и устремится вслед за конкурирующей самкой.

Некоторые виды молниеносных жуков вообще не едят после того, как становятся взрослыми; взрослая стадия предназначена только для продолжения рода; они становятся взрослыми, они вспыхивают, они трахаются, они умирают. Это не имеет никакого отношения к Лате. Она жива.

Молниеносный жук, или светлячок, - это не жук и не муха, а обыкновенный жук. Мне нравится bug, потому что у нее уютный звук, обнимающий звук, уютное звучание, оно подходит ей, моей Bug.

Глубоко в темно-синем воздухе поют эти жизни, которые создают летнюю ночь. Жук-молния не поет. Но из всех этих жизней видна только она, только молниеносный жук. Остальные слышны, но не видны, осязаемы, но не замечены, обоняемы, но не замечены [Я разлил по бутылкам образец этого воздуха и отправил его на анализ в Обонятельную лабораторию Мередит в Сент-Луисе, чей доктор С.И. Кориэлл является ведущим специалистом в области дифференцирующего анализа, но его отчет мало чем помог: “Этот образец расщеплен следующим образом: 1,09% глюкозидного экстракта из хлорофилла различных полевых сорняков, в первую очередь Datura stramonium, или дурмана; 2,03% аромата цветков клевера; 0,08% аромата цветов клевера. аромат люцерны; 0,04% эссенции сена, в первую очередь тимофеевки и травы Джонсона, вероятно, свежескошенной, но не полностью отделенной от остатков того же самого, включенных в 0,009% экскрементов крупного рогатого скота; 0,0085% стоков речной воды со следами раков, окуня и леща, а также известняка; 0,00076% выделений из потовых желез человека; 0,00034% различных выделений самца собаки, возможно, гончей; 0,00026% смешанных выделений нескольких различных кошачьих, самцов и самок; .00017% следов выделений во время течки у различных спаривающихся рептилий и насекомых, включая .000002% выделений насекомого, Photinus pyralis или других видов семейства лампиридовых, светлячков. Также есть следы эманации от резиновой пробки на банке Mason, в которой вы отправили образец, но помимо этого, мистер Харингтон, я с сожалением должен сказать, что не могу точно идентифицировать большую долю компонентов, и я был бы рад, если бы вы сообщили мне, где и когда был взят этот образец ”.] Этот воздух, этот голубой, волшебно благоухающий воздух - это мир, среда обитания, дом молниеносных жуков. И о моем Баге.

ЭТО НАЧИНАЕТСЯ так:

мальчики приходят поодиночке, парами или группами. В машине его отца, Chevy coupe 36-го года выпуска с сиденьем rumbleseat, Орен (“Младший”) Дакворт-младший и его брат Честер. Они самые красивые. Пешком и по отдельности с разных сторон прибывают сыновья-тройняшки кузнеца Лоулора Коу: Эрл, Берл и Джеральд. Вы должны знать, что то, как они произносят “Джеральд”, рифмуется с его братьями. Джеральд погибнет героем вместе с морскими пехотинцами на Иводзиме в 1945 году. Эти братья очень похожи друг на друга, на что особо и не взглянешь: склонны к полноте и чрезмерно веснушчаты. В одиночестве идет пешком Джон Генри (“Хэнк”). Инглдью, сын Бевиса, племянник покойного Рэймонда Инглдью, который давным-давно был кавалером Латы. Затем идет банда WPA, которая остановилась у родителей Мерла Кимбера, который сам является членом WPA (и который рифмуется с тройняшками Коу, хотя он предпочел бы этого не делать); он и Лео Динсмор - единственные из этой долины; остальные - скорняки, что означает, что они родом не из этой долины: Кларенс Биггарт родом из округа Мэдисон и даже женат, как и Джей Ди Прюитт, который родом откуда-то с севера, из округа Ньютон, Эдди Черчвелл и Дорси. Тарпы откуда-то с севера штата.

Здесь дюжина мальчиков. Каждый из них вежливо поздоровался: “Здравствуйте, мисс Лата”, и каждый из них тепло поздоровался: “Привет, Снори, милая”, а некоторые из них даже сказали: “Привет, Доуни”. Один из них, Эдди Черчвелл, дразнит меня. “Козявки" наверняка прикончат тебя сегодня, рассветный мальчик. Я увидел одного на дороге, идущего сюда, и решил, что он за мной, но он сказал мне, что идет, чтобы схватить тебя. - Я хихикаю.

Они стоят вокруг. На крыльце есть три пустых стула, но мальчики на них не садятся. Некоторые из них сидят на перилах крыльца, отгоняя кошек в сторону, но большинство просто стоят вокруг, некоторые во дворе.

Мерл Кимбер сплевывает. Как по сигналу, все остальные, в свою очередь, сплевывают. Через некоторое время Мерл Кимбер снова сплевывает, и один за другим это делают остальные. У Кларенса Биггарта есть причина сплевывать, потому что он жует табак, но остальные сплевывают, потому что…ну, потому что, я думаю, это придает им мужественный вид, хотя можно подумать, что если они будут продолжать в том же духе достаточно долго, ночь за ночью, мы все постепенно утонем в этом. Может быть, слюна - это своего рода реклама, может быть, замена всей спермы, от которой они хотели бы избавиться.

Это профессиональный плевок. Я пытался это сделать, но не получается. При определенном щелчке языка жидкость выбрасывается через щель между передними зубами таким образом, что она выходит прямой струей и попадает на поверхность неповрежденной и компактной. Когда я пытаюсь плюнуть, брызги разлетаются повсюду. Любой из этих мальчиков может сбить слепня с расстояния пяти ярдов. Естественно, они плюют только во двор, а не на крыльцо. Внутри, над почтовыми ящиками, напечатана табличка "ПОЖАЛУЙСТА, НЕ ОТХАРКИВАЙТЕ НА ПОЛ", но я не думаю, что кто-нибудь из этих мальчиков знает, что это значит, даже если бы они умели читать; тем не менее, они джентльмены и знают, куда плюнуть.

Но Честер Дакворт, плюнув, на мгновение теряет бдительность: его клякса падает на ботинок Джей Ди Прюитта. Джей Ди размахивается кулаком и хорошенько бьет Честера; вскоре они уже возятся в траве, затевая драку не столько из воинственности, сколько для показухи: они выпендриваются перед Снори. Джей Ди старше на несколько лет, ему почти 21, но Честер крупнее. Они шлепают друг друга по всему ландшафту; Джей Ди преследует Честера по дороге, и через некоторое время он возвращается, пыхтя и потирая свои раны. Позже Честер тоже возвращается, ведет себя так, будто только что приехал. “ Привет, мисс Лата, ” говорит он, холодный, как пахта. “ Привет, Снори, милая. Привет, мальчики. Привет, Доуни, ти Хи, этот козявочник тебя еще не сцапал?

Мерл Кимбер сплевывает. Джей Ди Прюитт говорит: “Ого, господи, правда, жаркая ночка?”

Кларенс Биггарт говорит: “Да, парень”.

Джуниор Дакворт говорит: “В Аду жарче”.

Хэнк Инглдью говорит: “Завтра может пойти дождь”.

Эрл, Берл и Джеральд Коу плюются.

Эдди Черчвелл говорит: “Ну, а теперь, ребята...”

[Теперь, если кто-то не читал меня внимательно, можно предположить, что довольно скоро Лата Борн начнет продавать билеты, и каждый из мальчиков возьмет Сонору в дом. Никто меня вообще не читает.]

Эдди Черчвелл говорит: “Ну, а теперь, ребята, почему бы нам просто не тянуть жребий?”

Джон Генри “Хэнк” Инглдью бьет его прямо в челюсть. Затем начинается большая драка. Хотя Мерл Кимбер и Лео Динсмор - местные парни, они встают на сторону Скорняков, потому что быть членом WPA важнее, чем быть местным парнем. Итак, шестеро против шестерых, наши парни против их. Сбить с ног, вытащить, убраться ко всем чертям и вернуться обратно. Даже при том, что они серьезны и даже при том, что они причиняют друг другу боль, они все равно, по сути, выпендриваются перед Снори.

Я смотрел этот бой так часто, что он меня больше не интересует. Поэтому я наблюдаю, как его смотрят Лата и Снори. Снори притворяется встревоженной и даже издает негромкие вскрикивающие звуки. Но у Латы в уголках рта появляется подобие улыбки.

Как она выглядит? Она смуглая, с очень светлой кожей. Она выше среднего роста, не толстая и не худая, но полная, я полагаю, то, что вы могли бы назвать “стройной”, хотя и не в том смысле, чтобы заставлять мужчин присвистывать. [Я не могу не вспомнить Ванессу Редгрейв в "Раздутии", что, конечно, смешно и, возможно, даже оскорбительно для мисс Редгрейв, но я не сомневаюсь, что высокооплачиваемый гример мог бы взять Лату и после некоторой усердной и вдумчивой работы превратить ее в вылитую мисс Редгрейв. На самом деле, передо мной — на стене — плакат, приобретенный за 1,00 доллара компанией Famous Faces, Inc., бокс 441, Норристаун, Пенсильвания, 19404, изображающий мисс Редгрейв в натуральную величину из "взрыва", когда она собирается позволить Дэвиду Хеммингсу переспать с ней, чтобы “купить” его рулон компрометирующих негативов. На ней темная мини-юбка, облегающая бедра, с широким черным кожаным поясом. Но она топлесс и из скромности обхватила себя руками, чтобы прикрыть свою прелестную грудь. Она смотрит со снимка (и в глаза Хеммингсу?) с большими глазами — с выражением очень милой и хорошей девочки, которая совершила плохой поступок и теперь готовится совершить из-за этого еще один плохой поступок. (Моя тетя Меррисон всегда говорила: “Две ошибки никогда не делают добро правым”.) Я не только видела Лату Борн в точно такой же позе однажды днем, когда я ворвалась к ней, когда она одевалась, но и видела Лату Борн с точно таким же выражением лица ... и, будьте добры, поверьте мне, с точно такой же красотой.] Я люблю смотреть на Лату Борн, что я делаю чаще всего, кроме сна. Может быть, я беспокою ее, так часто глядя на нее. Бой продолжается, со стонами, глухими ударами, хлопками и разрывами, но я на это не смотрю.

Вот все известные факты о ней: она родилась в Стэй Мор, в хижине на восточном склоне горы Ледбеттер. (Почтовое отделение находится у подножия южного склона той же горы.) Ее отец, Саултус Борн, занимался натуральным хозяйством. Он умер от пневмонии в 1921 году и похоронен на кладбище примитивной баптистской церкви на Суэйнс-Крик. Ее мать, Фанни Суэйн Борн, происходила от одного из первых поселенцев Стэй Мор. Она умерла от апоплексического удара в 1927 году и похоронена на кладбище церкви Христа в Демиджоне. У Латы есть две сестры: Мэнди, которая вышла замуж за Вона Твичелла и живет в Литл-Роке, и Барбара, которая живет в Калифорнии, но о ней никто не слышал. Лата посещала начальную школу Stay More с первого по восьмой классы, затем перешла в среднюю школу в Джаспере. Она была популярна в старших классах, и на выпускном она была неофициально помолвлена с Рэймондом Инглдью, парнем из "Stay More", но он поступил на службу и погиб в Аргонне - на самом деле, он только числился пропавшим без вести, но так и не вернулся, хотя некоторые люди говорят, что Лата все еще ждет его, в чем я сомневаюсь. Лата уже потеряла девственность в возрасте одиннадцати лет с каким-то своим троюродным или четвероюродным братом. (Ну, как говорят в этой части страны, девственница по определению - это “пятилетняя девочка, которая может убежать от своего папочки и братьев”, так что я предполагаю, что Лата была поздним разработчиком или просто везунчиком - или, с другой точки зрения, невезунчиком.) Ходили слухи, что, как только она узнала, что Рэймонд Инглдью объявлен Там пропавшим, она снова начала встречаться с тем же троюродным или четвероюродным братом, но никто так и не поймал их на этом. Как бы то ни было, вскоре после смерти своего отца, в 1921 году, она переехала в Литл-Рок, чтобы жить со своей замужней сестрой Мэнди. Примерно через девять месяцев после этого, в мае 1922 года, ее поместили в больницу штата Арканзас в Литл-Роке, где она оставалась почти три года. Ее побег в марте 1925 года привлек некоторое внимание газет Литл-Рока. Хотя побеги из палат "А", "В" и даже "С" были относительно обычным делом, Лата была (и сегодня остается) единственной пациенткой, когда-либо сбежавшей из палаты "Е". Ее так и не поймали. Некоторые люди намекают, что после этого она жила проституткой в каком-то крупном городе, возможно, в Мемфисе, Новом Орлеане или Сент-Луисе, но никто точно не знает. В любом случае, ее больше никто не видел до июня 1932 года, когда внезапно она появилась из ниоткуда в "Стэй Мор" с купчей на универсальный магазин Боба Клули, который недавно был конфискован банком в Джаспере. Откуда у нее деньги, никто не знает, хотя они долго развлекались, пытаясь угадать. Через два года после того, как она утвердилась в качестве владелицы магазина, она подала заявление и получила должность почтальона после смерти давнего почтмейстера Уиллиса Инглдью, отца Лолы, который хотел получить эту работу и всегда будет ненавидеть Лату за то, что она отняла то, что, по ее мнению, принадлежало ей по праву.

И это все. С тех пор с Латой ничего не случилось. Она получала и отклоняла предложения руки и сердца от следующих: Доктора Кэлвина Суэйна, Тирла (“Талл”). Инглдью, наш деревенский пьяница, и пятилетний мальчик благозвучно прозвали Доуни трезвенником.

Бой окончен. Наши парни, как обычно, вышли победителями, окровавленными, но непокоренными. Парни из WPA шаркают по дороге, заявляя, что они идут на кадриль в "Парфенон", где настоящие мужчины и настоящие девчонки, и что, кроме тебя, еще больше парней дерутся грязно.

Джуниор Дакворт осматривает свою изодранную рубашку и ссадины, покрытые запекшейся грязью. Стоя перед Снори, он раскидывает руки, как бы демонстрируя себя, и говорит ей: “О, стреляй огнем, Снори, милая, разве я не зрелище? Я собирался отвезти тебя в Джаспер на шоу питчеров, но теперь, похоже, мне пора домой и немного прибраться, не так ли?

Джуниор и его брат Честер садятся в свою машину, и Джуниор разбрызгивает гравий, выжимая сцепление, и еще немного демонстрирует, как машину заносит, как маньяка.

Эрл Коу спрашивает Берла Коу: “Хочешь посмотреть шоу питчеров?”

Берл Коу спрашивает: “Это Текс Риттер или Хопалонг Кэсси?”

Эрл Коу говорит: “Хит - оле Хопалонг”.

“Шит, ” говорит Берл Коу. “Нееет, сынок, давай посмотрим, что там с танцами на площади”.

- О'кей, - говорит Эрл Коу, затем поворачивается к Джеральду. “Ты, Джерл?”

“Прекрасный и щеголеватый”, - говорит Джеральд Коу.

Братья Коу говорят нам: “До встречи” и неторопливо удаляются по дороге.

Остается Хэнк Инглдью. Он сплевывает, переминается с ноги на ногу, прочищает горло. “Храпун”, - говорит он. - Ты хочешь посмотреть, как танцуют квадраты, или что-то в этом роде?

“Или что-то в этом роде”, - повторяет она, слегка поддразнивая.

Она встает, спускается с крыльца, берет Хэнка за руку.

- Увидимся, - говорит Хэнк.

- Спокойной ночи,- говорит Снори.

“ Веди себя хорошо, ” говорит Лата. Это формальность; я не верю, что она говорит серьезно. На самом деле, я думаю, она имеет в виду: “Будь плохим, насколько можешь!”

Хэнк и Снори уходят по дороге, держась за руки.

Достаточно легко предположить, что девушка с таким темпераментом, внешностью и популярностью, как у Соноры, может быть склонна к распущенности, но это не так. Если я не ошибаюсь в своих предположениях, ее тело, если не сердце целиком, принадлежит только Джону Генри Инглдью. Когда рядом остальные одиннадцать мальчиков, он просто один из них, довольно сдержанный и неприметный член банды, но когда он наедине со Снори, он ее любовник. Я трижды наблюдал, как они занимались любовью: один раз в зарослях на другом берегу ручья Суэйнс, один раз в заброшенной таверне по дороге от магазина Латы и один раз на кукурузном поле за домом Латы. На это стоит посмотреть. Это прекрасно, и это потрясающе, и это лишь слегка беспокоит пятилетнего мальчика, чей незрелый пенис может только позавидовать такому сладострастному развлечению.

Я думаю, что Лата живет опосредованно в Соноре. Молодая женщина, по сути, выглядит как Жучок-Молния, но именно пожилая женщина живет в ней и действительно ценит это.

Мы с Латой теперь одни. Я осторожно раскачиваю качели, мои ноги не достают до пола. В одной руке Лата держит прекрасный шелковый носовой платок, которым она вытирает пот со лба. Она смотрит на дорогу в том направлении, где исчезли Хэнк и Снори. Она подносит платок ко рту и зажимает его уголок зубами.

Облака закрывают луну.

Мерцающие, вспыхивающие искорки жуков-молний, кажется, бьют в такт музыке, доносящейся из травы и деревьев.

Музыка играет, и если я слушаю очень внимательно, то могу различить инструменты. Они разговаривают с ней, моей Букашкой, которая их не слышит.

Только я могу.

Кузнечики:

Не унывай, не унывай, Жучок. Дешевая удача, Жучок, Сядь на свое место, Жучок. Милое местечко, на которое ты сядешь, Жучок. Сидит, посасывая потный сладкий шелк, вздыхает, Жучок. Милый, угрюмый, страдающий Жучок, сидит, унесенный быстрым ручьем Суэйнс. Скрипни сиденьем, Жучок. Качайся, верти, налетай, раскачивайся. Переключайся, Букашка, чешись, Букашка, дергайся, Букашка, в этих чирикающих, звенящих, мерцающих сумерках!

Лягушки-быки:

Жучок, ну же! Жучок, крошка! Накачай кружку каким-нибудь грязным кувшином рома! Трахни толстенькую попку! Трам, ты, самодовольный тупой Жук! Пожми плечами своими аппетитными бугорками! Прыгай по онемевшим комочкам ковра! Букашка, Букашка, о Букашка, становись! Жужжи, Букашка, жужжи своими деснами, ты, вялый бездельничающий Букашка! О Жучок, о Жучок, О обнимающий, дергающий, бьющий в грудь Жучок, такой родной!

Сверчки и цикады хором:

Если бы ты пошевелил своим расплывчатым мехом и замурлыкал, о Жук, я бы воздержался от того, чтобы оскорблять тебя. Такой стих хуже, чем проклятие сатаны, но лаконичен, как вся вселенная. Тебе, должно быть, противна такая похотливая корка, и ты суетился, и проклинал меня за это, но все же я верю, что ты будешь справедлив и никогда не накажешь меня за это. Достаточный отпор сделает меня грубым и надует щеки в гневе.

Больной. больной. больной- укачивающий-укачивающий-укачивающий.

Дешево. дешево. дешево, дешево, дешево

Не унывай. не унывай. чирикай, чирикай, чирикай

Желаю. желаю. хочу-хочу-хочу

крик критика промежность твари

Ошибка


- Расскажи мне историю.

- Конечно, Доуни, но сначала мне нужно выйти на задний двор.

Она встает. Скрипит сетчатая дверь. Она проходит через гостиную, через спальню. Слышен слабый отдаленный скрип пружины на задней двери. Она идет по дорожке, поднимается по нескольким каменным ступенькам, открывает дверь пристройки. По какой-то причине это двухместный автомобиль, я не знаю почему. Я сомневаюсь, что она и Сонора когда-либо сидели там вместе. Я никогда не заставал их там вместе. (Да, во время моих наблюдений я даже однажды подсмотрел там. Сзади. Снизу.)

Тирл Инглдью, пошатываясь, идет по дороге. Мужчине 48 лет, он “Плохой Инглдью”, единственный из шести братьев, кто пошел не так. У него то, что они называют проблемой с алкоголем, что означает, что он никогда не бывает трезвым. Для меня он Хороший Инглдью.

Он останавливается перед крыльцом, широко разводит руки и густым хриплым голосом декламирует: “Вот, ты прекрасна, любовь моя; вот, ты прекрасна; в твоих кудрях голубиные глаза; волосы твои подобны стаду коз, которые спускаются с горы Галаад. Зубы твои подобны стаду остриженных овец, которые выходят из омовения; из них все вынашивают близнецов, и ни одна из них не бесплодна. Уста твои подобны алой нити, и речь твоя прекрасна; виски твои подобны долькам граната в твоих локонах. Твоя шея подобна башне Давида, построенной для оружейного склада, на которой висят тысячи щитов, все щиты могучих людей. Две твои груди подобны...”

Я прерываю его: “Ее сейчас здесь нет”.

“ Кто это? ” спрашивает он, опуская руки и щурясь в темноте. - Это ты, Доуни?

“Ага”.

Он садится на нижнюю ступеньку. - Токарный станок Whar?

- Она хочет пописать.

“О”. Он кладет локти на колени и подпирает подбородок руками. “Забавно”, - размышляет он. Вскоре он встает. “Уол, - говорит он, - я просто заскочил, чтобы передать ей привет. Я отправляюсь в сторону Правого зубца, посмотреть, не закончила ли гниль Лютера Чисма. Передавай ей привет. Не позволяй им дурачить себя, Доуни, насчет этих козявок. Они не секси. Я знаю.

Он уходит.

Затем — мгновение спустя — то, что кажется всего лишь одним из миллиона светлячков, становится все ярче и ярче, приближаясь к дороге. Это не светлячок, а фонарик. Свет приближается; вскоре я могу различить руку, держащую его, а затем фигуру человека, привязанного к этой руке. Луч фонарика поднимается вверх и на мгновение загорается в центре вывески, прикрепленной к магазину Латы:


Затем луч фонарика скользит по крыльцу, пока не останавливается на мне. Я поднимаю руки, чтобы защитить лицо от яркого света. Я не могу разглядеть фигуру за фонариком, но что-то во мне подсказывает, что это незнакомец, и я слегка пугаюсь.

“ Привет, сынок, ” произносит его голос, незнакомый, но теплый и дружелюбный. - Вы, должно быть, сын Боба Клули ... или, может быть, его внук.

“Нет, сэр”, - отвечаю я. “Боб Клули здесь больше не живет. Он продал дом еще в 1932 году”.

“ Расскажешь? Да ведь это было довольно давно.

- Да, сэр.

“ Я заметил, что сюда перенесли почтовое отделение. Магазина Ingledew больше нет?

- Нет, сэр, но это больше не почтовое отделение.

-Кому сейчас принадлежит это место?

- Лата Борн знает.

Тишина. Затем очень тихим голосом, как будто вообще не обращаясь непосредственно ко мне, он говорит: “Ты не это имеешь в виду”. Затем он говорит: “Ты не хочешь мне этого говорить”. Затем он говорит громче, но запинаясь на словах: “Ты что…ты ее мальчик?”

“ Нет, сэр. Я живу дальше по дороге, в соседнем доме.

“ Дом Меррисонов? Тогда ты, должно быть, сын Фрэнка. Ты вроде как благоволишь к нему.

- Он просто мой дядя.

“ Я понимаю. Лата Борн...У нее нет детей?”

- Она не замужем.

“ Понятно. Ну, скажи мне, сынок, где она сейчас?

- Я думал, она просто пошла пописать, но, по-моему, она тоже играет в хоккей.

Он смеется и говорит: “Боже, ты действительно говоришь дерзко для такого маленького бродяги”. Затем он, кажется, начинает нервничать и говорит: “Значит, я думаю, она сразу же вернется?”

- Полагаю.

- Ну, э-э, скажи мне, на Дилл-Плейс кто-нибудь живет?

- В заведении “Дилл”?

“ Да, это за домом твоего дяди Меррисона, первый дом справа, дальше... Или, во всяком случае, так было раньше.

- Ты имеешь в виду, где находится та старая кузница?

“ Это тот самый. Но на самом деле это была не кузница, а мастерская по изготовлению фургонов.

- Этот дом пустовал с тех пор, как умер кузнец, лет двадцать или больше назад.

“ Он не был кузнецом. Он был мастером по изготовлению фургонов. Что ж, думаю, я просто поднимусь туда и осмотрюсь. Увидимся позже, сынок.

Он быстро уходит. Очень быстро.

Едва он и его фонарик скрываются из виду, как Лата возвращается со своего задания по устранению. Когда она снова садится, я говорю ей:

- Здесь был мужчина.

-Кто?-спросиля.

“ Я не знаю. Он не назвал мне своего имени.

- Чего он хотел? - спросил я.

“ Ничего. Просто хотел узнать, кто здесь сейчас живет. Я рассказал ему. Потом он захотел узнать, живет ли кто-нибудь в доме Диллов, поэтому, когда я сказал ”нет", он направился в том направлении, сказав, что просто осмотрится там ".

Лата смотрит в том направлении. Я замечаю, как учащается ее дыхание. “ Как он выглядел? - спрашивает она. Я никогда раньше не слышал, чтобы ее голос так дрожал.

“ Я мало что мог сказать. Он был по другую сторону фонаря. Думаю, довольно высокий. Казался приятным человеком.

Она долго молчит.

В конце концов, я должен напомнить ей, что ты собирался рассказать мне историю.

Она выходит из своего транса, улыбается, протягивает руку и ерошит мне волосы. “Конечно, Доуни”, - говорит она. Затем она спрашивает: “Не хотите ли послушать странную историю о немом ужине? Вы когда-нибудь слышали рассказ о ”немом ужине"?"

- Не могу сказать, что слышал.

“ Ну что ж, - говорит она. “Однажды, давным-давно, в мае месяце, группа девочек, которые были почти готовы окончить среднюю школу, решили приготовить себе немой ужин, что является старым-престарым обычаем, который, должно быть, уходит корнями в далекие времена в Англии.

“Идея [она, как и все остальные, произносит это “idee” ] в том, что вы берете и накрываете место за обеденным столом, точно так же, как если бы у вас была компания, за исключением того, что вы не ставите никакой еды. Вы убираете тарелку, нож, вилку, ложку и салфетку. Затем вы убавляете лампу совсем до минимума. Свеча еще лучше. Затем вы ждете. Ты стоишь за стулом и ждешь, что произойдет”.

Как и во всех ее рассказах о привидениях, она произносит эти слова очень мрачно и делает драматическую паузу, и я чувствую волнующий холод, который делает ее истории о привидениях такими забавными.

“Ну, - продолжает она, “ этих девушек было шестеро, и они расставили шесть стульев, а потом все шестеро встали за шестью стульями и ждали, освещая комнату только одной свечой. Они ждали, и они ждали. Идея в том, что если ты подождешь достаточно долго, то появится призрак — не настоящий призрак, Доуни, а похожий на привидение образ - призрак мужчины, за которого ты выйдешь замуж, и займет свое место перед тобой за столом.

“О, конечно, все это было большой глупостью, как и все те суеверия, но эти девушки верили в это, и в любом случае это было бы очень весело. Так что они ждали и дождались.

“Иногда, если девушка очень сильно желала, чтобы появился какой-то конкретный парень, кто-то, от кого она была без ума, тогда она могла впасть в истерику и действительно поверить, что он появился! Представь себе это, Доуни. Но другие девочки просто посмеялись бы над ней.

“В общем, эти девушки ждали и ждали, но, конечно, ничего не произошло. Некоторые из них закрыли глаза и пробормотали волшебные слова, а некоторые помолились, но ни один мальчик не появился, и никакие видения мальчиков не появлялись. Пока, наконец...”

Я задерживаю дыхание. Это настолько близко к оргазму, насколько пятилетний мальчик когда-либо мог достичь.

“Пока, наконец, не появилась одна конкретная девушка, которая очень, очень сильно желала этого, и она открыла глаза, а там в комнату входил мальчик! Надвинув шляпу на глаза, он подошел прямо к ее креслу и сел в него! И тут при свете свечи она увидела, кто это был! Это был совсем не тот мальчик, которого она хотела! Это был другой мальчик, которому она уже дважды отказывала, когда он просил ее руки!

- А потом она упала в обморок.

Я жду. “Хорошо”, - говорю я. “Что случилось потом?”

“ Ну, после того, как они привели ее в чувство с помощью нюхательной соли и холодных компрессов, одна из девушек все ей объяснила. Каким-то образом этот мальчик узнал о дурацком ужине. Мальчики не должны были знать, но каким-то образом он узнал. И пришел специально. Другие девушки выгнали его из дома после того, как эта бедняжка упала в обморок, и сказали ему, что ему должно быть стыдно за себя. И, возможно, так оно и было.

- Ну, - спрашиваю я, - она когда-нибудь вышла за него замуж?

“Нет”.

- Она когда-нибудь выходила замуж за другого, за того, о ком мечтала?

“Нет”.

- Того, другого, о котором она мечтала, звали Рэймонд, не так ли?

Лата издает легкий вздох, а затем восклицает: “Боже, Доуни, я и не знала, что ты знаешь об этом!”

- Как звали того, кто пришел на ужин немых?

Она не отвечает.

Я оставляю ее в покое, но я не могу оставлять ее одну надолго. - Лата, - говорю я как можно ласковее, - как звали того, кто пришел?

- Я тебе не скажу, - отвечает она, и голос у нее детский.

- Пожалуйста, скажи мне, - умоляю я.

“Нет”, - говорит она. “Тебе будут сниться плохие сны, и твоя тетя Рози спустится сюда и снова устроит мне выговор за то, что я рассказываю тебе истории о привидениях”.

- Мне все равно будут сниться плохие сны, - заявляю я.

“Нет”.

-Пожалуйста.

“ Нет. Я не буду.

- Пожалуйста, хорошенькое, с сахаром и сливками.

“ Нет. Тише. Перестань меня спрашивать.

- Это был Талл Инглдью?

“Закон, нет!” - смеется она. “Тогда он даже не знал о моем существовании”.

- Это был док Суэйн? - спросил я.

- Он был слишком стар, и, кроме того, в то время у него была жена.

“ Тогда кто это был? Это был кто-то из моих знакомых?

“Нет”.

- Пожалуйста, пожалуйста, скажи мне.

“Нет”.

“Если ты мне не скажешь, я уйду и никогда не вернусь, и я никогда больше не буду любить тебя”.

Она снова смеется. - Или, если бы не это, ты бы до конца моих дней изводил меня по этому поводу, не так ли?

- Я просто могу, - яростно говорю я.

“Хорошо”, - говорит она. “Его звали Дилл. Каждый Дилл. Странное имя, не правда ли? Это был не Эйвери, а Эвери. Он был сыном Уильяма Дилла, старого Билли Дилла, который раньше мастерил фургоны.

Я покрываюсь мурашками. - Что ... неважно.…что вообще ... с ним стало?

- Никто не знает, дитя мое.

“ Может быть... - Говорю я, указывая на дорогу, ведущую к заведению Диллов.

- Да, Доуни, это то, о чем я тоже думал.

Я вдруг спрашиваю: “Могу я переспать с тобой сегодня вечером?”

“Зачем?” - спрашивает она с широкой улыбкой.

- Чтобы защитить тебя.

Она начинает смеяться, но решает, что это может задеть мои чувства, а так бы и было. Вместо этого она говорит: “Твоя тетя Рози этого бы не допустила”.

“О, конечно, она бы так и сделала. Ей все равно, где я сплю”.

- Но у меня нет свободных кроватей, кроме той, на которой спит Сонора.

“Почему я могу просто спать в твоей постели?”

Она смеется. “Боже мой”, - говорит она. “Я никогда ни с кем не спала в своей постели”.

-Никогда?

- Никогда, только не всю ночь.

“Хорошо, - обещаю я, - я не буду тебя беспокоить”.

Она смеется долгим веселым переливчатым смехом. - Тебе придется сообщить своей тете Рози, где ты находишься, и, держу пари, она не хотела бы, чтобы ты проводила ночь здесь, внизу.

Я встаю. - Я сейчас вернусь, так быстро, как только смогу.

“ Спокойной ночи, Доуни, ” говорит она и машет рукой. - Увидимся утром.

- Я сейчас вернусь, - говорю я.

Я бегу всю дорогу домой, а это недалеко.

Я врываюсь к тете Меррисон, которая читает Библию при свете керосиновой лампы. Я всегда была хорошей лгуньей, даже тогда. Я говорю ей, что целая компания ребят устраивает вечеринку в магазине Латы; они разложили много паллет и собираются устроить настоящую вечеринку с рассказыванием историй о привидениях, и я просто умру от горя, если не смогу присоединиться.

“ Какие дети? - спрашивает она, глядя на меня свинцовыми веками.

— Ну, есть еще Ларри Дакворт, и Ванн, и Томми Динсмор, и Джек, и Трейси, и Билли Боб Инглдью, и...

- Бьюсь об заклад, эти дети не хотят, чтобы поблизости ошивался такой маленький выскочка, как ты.

“Но Сэмми Коу тоже там, и я старше его!”

-Как получилось, что вы все устраиваете вечеринку у Латы?

- Ну, она угощает нас бесплатной газировкой.

“Хм”, - говорит тетя Меррисон. Она бормочет: “Эта сумасшедшая девчонка...” Затем она говорит мне: “Ну, веди себя прилично, слышишь меня? Будь хорошим мальчиком и не приставай к другим детям”.

“ Да, мэм! - Кричу я и, выбегая, кричу в ответ: “Увидимся утром!”

Так вот как я оказался здесь, чтобы провести ночь со своим любимым Жуком.


(Остается еще один короткий рассказ о багах, и на этом я заканчиваю с этими слишком длинными предварительными комментариями. Еще один образ, символически связанный с жучками-молниями: коробок спичек, чиркающих одна за другой. Случилось это так: с моей бородой, трубкой и твидовым пиджаком от Harris я был достаточно глуп, чтобы подумать, что могу сойти за приглашенного психиатра, но Хранитель документации в больнице штата Арканзас вежливо сказал мне: “Не то чтобы мы оспаривали вашу власть, доктор, но наши правила требуют, чтобы мы не могли предоставить вам доступ к нашим записям, если не увидим что-то похожее на документы, возможно, только вашу членскую карточку a.a.p.p.”. Так что я пошел и купил докторский белый халат, вернулся посреди ночи и щелкнул нетерпеливо обращаясь к ночному дежурному: “Досье на Лату Энн Борн, пожалуйста. Б-О-У-Р-Н-Е. 1922-25”. Но ночной дежурный посмотрел на меня и спросил, хотя и достаточно вежливо: “Из какой вы палаты, доктор? Не припомню, чтобы видел вас раньше. Но, полагаю, вы новенький. Возможно, ваше имя есть в моем списке, давайте посмотрим ... Можно было бы подумать, что мои нервы, которые никогда не отличались бесстрашием, в этот момент сдали бы. Но я был необычайно предан делу. Я поднялся наверх, прошелся по коридорам и прочитал имена на дверях кабинетов врачей, выбирая одно наугад. Затем я зашел в палату А и прочитал список пациентов, выбрав одно наугад. Затем я пошел в телефонную будку и позвонил тому же ночному клерку в Регистратуре и сказал, изменив свой голос: “Это доктор Рубен. Пожалуйста, не могли бы вы очень быстро достать досье на Уилсона Олмстеда, принести его наверх и подсунуть под дверь моего кабинета? Большое вам спасибо. Затем я быстро вернулся в Архив. Клерк ушел. Но он запер прочную проволочную дверь в Архив. Однако на уровне груди было небольшое отверстие для прохода документов, и мне удалось протиснуться через него. Я не осмелился включить свет. Я израсходовал три совпадения, чтобы найти раздел 1920-х годов, и еще два совпадения, чтобы найти b, и еще одно, чтобы найти файл Латы. Затем я сел на пол, положив его на колени, открыл и быстро израсходовал оставшиеся спички, читая его. Это была толстая пачка бумаг, зажатая между пропуском, на котором было написано: “Совершено в знак протеста 12 мая 1922 года замужней сестрой, миссис Вон Твичелл”, и маленьким листком бумаги, на котором кратко отмечалось: “Сбежал из отделения E неизвестным способом 23 марта 1925 года”. Несколько раз я обжигал пальцы, потому что был настолько поглощен чтением, что не следил внимательно за спичкой. Если нет сквозняка, книжная спичка может гореть максимум 36 секунд. Это означает, что общее время чтения составило всего около 7 минут 45 секунд. Но я читаю относительно быстро. И свечение этих спичек, да поможет мне бог, было совершенно сверхъестественно сродни пульсирующим вспышкам жука-молнии.]


- Доуни, закрой глаза.

-Почему? -спросиля

- Ты же не хочешь смотреть, как я раздеваюсь?

- Но сейчас кромешная тьма, я тебя почти не вижу.

- Закрой глаза.

-Хорошо.

Интересно, почему все эти звуки летней ночи звучат громче в помещении, когда ты лежишь в постели, чем на улице, когда ты сидишь на крыльце?

“ Что ж. Теперь можешь открыть глаза. Но не смотри на меня.

- Почему я не могу смотреть на тебя?

“Потому что очень жарко, и нам пришлось бы натянуть одеяло, потому что на мне ничего нет”.

“ Ты хочешь сказать, что ты неккид? Я начинаю поворачивать голову.

Ее рука прижимается к моему лицу. - Не смотри.

- Но сейчас так темно, что я ничего не вижу.

“ Может, и сможешь. Я тебя вижу.

“Что плохого в том, чтобы смотреть на тебя? Мне нравится смотреть на тебя”.

- Но на мне ничего нет.

- Кого это волнует?

Ночью очень жарко, совсем не хочется укрываться, даже простыней. Я смотрю на себя, на свою майку, на шорты. Легчайший ветерок проникает сквозь оконную сетку.

“Ты все время плохо спишь?”

“Только летом”.

“Я никогда не знал, чтобы кто-нибудь спал в stark nekkid”.

-Большинство людей этого не делают.

- По-моему, так намного круче.

“О, это так”.

- Можно мне тоже поспать немного?

“ Доуни, я бы хотел, чтобы ты не говорила ‘неккид". Из-за этого это звучит плохо.

“Ладно, а можно мне тоже спать раздетым?”

Некоторое время она не отвечает. Потом тихо смеется и говорит: “Доуни, ты начинаешь заставлять меня нервничать. Если ты когда-нибудь кому-нибудь расскажешь, своей тете Рози или кому-нибудь еще, что мы с тобой спали вместе, не говоря уже о том, что мы были раздеты, ты знаешь, что они обольют меня горячей смолой и перьями и вывезут из города на рельсах?”

“ О, Лата! Ты действительно думаешь, что я когда-нибудь кому-нибудь расскажу? Я никогда никому ничего не расскажу о нас с тобой.

“Может быть, - говорит она, - мне лучше взять одеяло и постелить тебе тюфяк на полу в другой комнате”.

Я начинаю плакать.

“ Тише, Доуни, такой большой мальчик, как ты! ” воркует она. - Лежи тихо.

Я продолжаю плакать.

Она протягивает руку и хватает меня за майку, и сначала я думаю, что она собирается стащить меня с кровати, но она просто стягивает мою майку через голову, а затем стягивает шорты с моих ног.

“Ну вот!” - говорит она. “Теперь тихо”.

Я замолкаю.

Отсюда трудно что-либо разглядеть в окно и понаблюдать за молниеносными букашками. Но мне все равно. Рядом со мной мой собственный Жук.

“Закрой глаза и спи”.

“ Мне не очень хочется спать. А тебе?

- Думаю, не очень.

- Расскажи мне историю.

- Хорошо.

Она рассказывает мне не только одну историю о привидениях, но и несколько, очень много. Некоторые из них я слышал от нее раньше, но они хорошие, а новые, которых я раньше не слышал, действительно очень хороши. Они возбуждают меня, они удерживают меня, они захватывают меня, они встряхивают меня, они истощают меня. Это почти так же хорошо, как если бы я был взрослым и мог взобраться на нее верхом, снова и снова, снова и снова, пока не истечет последняя капля моего семени. Часто, в момент кульминации захватывающей истории, мне приходится сжать ее руку.

Ей тоже нравятся ее собственные истории, и она увлекается ими, вот почему она такой хороший рассказчик ... и вот почему она не заметила, что я пристально смотрю на нее. Луна вышла из-за дерева, и часть ее света проникает в комнату. Она лежит, уставившись в потолок, пока говорит, одна ее рука сжата моей, другая покоится на ее белом животе. Все творение не знает зрелища прекраснее ее груди. Как там говорит Талл Ингледью? Да: “Две твои груди подобны двум молодым косулям-близнецам, которые пасутся среди лилий”. Я не знаю, что такое икра, но у нее прекрасный звук.

- Лата, - говорю я, - я люблю тебя.

Она поворачивается и, кажется, не возражает, что я смотрю на нее, и что света достаточно, чтобы мы могли видеть друг друга. “ О, Доуни, ” говорит она. Потом она протягивает руку, ерошит мне волосы и говорит: “Я тоже тебя люблю, и если бы ты был взрослым мужчиной, я бы вышла за тебя замуж прямо сейчас”. Она притягивает меня к себе и сжимает в объятиях, а затем укладывает обратно на место. - А теперь давай попробуем немного поспать.

Мы пытаемся немного поспать, но оба прислушиваемся.

Мы прислушиваемся, не раздастся ли стук или шаги на крыльце.

Ночь продолжается. Симфония жуков и лягушек никогда не прекращается. Ночь становится прохладнее.

Шаги. Мое сердце громыхает. Но это не мое сердце, это сердце Латы. Я осознаю, что нахожусь в ее объятиях, прижавшись ухом к ее груди.

Голос. Женский. Это Храпун, возвращается домой. Ее сетчатая дверь открывается очень медленно, с очень медленным скрипом, и легкие шаги направляются по полу в комнату. Она натыкается на стол или что-то в этом роде.

Затем он снова замолкает и остается безмолвным долгое время,

Мало-помалу я спрашиваю Лату шепотом: “Как ты думаешь, это действительно может быть он там, наверху? Ты думаешь, это действительно Каждый Укроп?”

“О, я это знаю”, - говорит она, и в ее голосе нет ни страха, ни тревоги, ни вообще какого-либо беспокойства, а почти что трепетное предвкушение. “Я знаю, что это так”.

Мы спим.

OceanofPDF.com


СРЕДНИЙ


OceanofPDF.com


ПЕРВОЕ: Утро

О в этот чудесный день она встала, осторожно коснувшись пола сначала правой ногой — хотя это было привычным, спонтанным занятием, она осознала это как свою первую мысль при пробуждении. Второй ее мыслью было: сегодня. Затем она медленно оделась, облачившись в джинсы с множеством заплат и выцветшую рубашку из шамбре. Она надела свои тяжелые туфли, которые накануне вечером предусмотрительно оставила в форме буквы T. Она поняла, что "Т" могло означать "Завтра или "сейчас" - "сегодня, хотя она оставила их в таком положении не по этой причине.

Прежде чем выйти из комнаты, она обернулась и бросила нежный прощальный взгляд на маленького мальчика, спящего в ее постели, и почувствовала мгновенную тревогу, мимолетный упрек себе: я не должна была позволять ему этого делать. Глупая девчонка, когда-нибудь ты зайдешь слишком далеко. Затем она отвернулась от двери, быстро подошла к большому балдахину и, наклонившись, поцеловала спящего мальчика в лоб. Он не проснулся; ему предстояло проспать еще долго.

На кухне она достала из продуктового сейфа тарелку с вчерашними бисквитами со вкусом свинины, вынесла их на заднее крыльцо и бросила одно за другим своим кошкам, оставив последнее для себя. Она медленно прожевала его и задержалась, наблюдая, как кошки дерутся из-за печенья. Она осталась еще дольше, чтобы понаблюдать, как кошки нежатся на раннем утреннем солнышке и вылизывают себя и друг друга, затем вернулась на кухню, взяла ведерко с молоком и наполнила его на четверть водой, смоченной из ведерка для воды. Она отнесла это на холм, к коровнику, лишь ненадолго задержавшись у своего приусадебного участка. Она присела на корточки у бока Майки, не нуждаясь в табуретке, и, тщательно вымыв каждый сосок водой из ведерка, вылила оставшуюся воду из ведерка и начала доить.

Молоко было вкусным; Матильда в последнее время паслась на садовой траве, свободной от горьких сорняков на нижнем пастбище, которые придавали молоку острый вкус. Надоедливые июльские мухи беспокоили Матильду, и она беспокойно ерзала, пока ее доили. “Пила, Джерси, - напевала ей Лата, - пила”. Лата закрыла глаза, пока доила, и наслаждалась ощущением длинных прохладных глотков. Она наполнила ведро и отнесла его к источнику, чтобы накрыть и оставить остывать.

К этому времени ее куры, находившиеся на свободном выгуле, собрались плотной стаей у заднего крыльца дома. Она прошла сквозь них к заднему крыльцу, зачерпнула в пакет с кормом и бросила несколько пригоршней во двор. Куры подняли шум.

Затем она сняла ведро для помоев, свисавшее с потолка веранды, и отнесла его в хлев для своих четырех "Честер Уайт". Свиньи были ее любимыми животными не только из-за бурной благодарности, которую они выказывали за грязные помои, которыми она поливала их, но и из-за производимых ими звуков, которые казались ей выражением основных жизненных сил.

Теперь на мгновение она заговорила с этими свиньями на их собственном языке, состоящем из сложного повторяющегося фыркающего хрюканья. Затем она случайно подняла глаза и увидела красную птицу на дереве. Она быстро загадала желание и стала ждать. Вскоре краснозобик слетел на нижнюю ветку. Если бы он взлетел ввысь, ее желание сбылось бы. Но я действительно не имела в виду это желание, решила она, честно говоря, я не хочу, чтобы это произошло.

Обо всех животных позаботились, пришло время сажать овощи. Она вернулась в дом, посмотрела в календарь и обнаружила, что сегодня день посадки репы. Лично она терпеть не могла репу, но вы всегда сажаете ее в день посадки репы. Она вошла в свой магазин и взяла со стеллажа упаковку семян. Затем она взяла мотыгу и грабли и направилась в сад через дорогу. Эта земля принадлежала тому, кто до сих пор владел заброшенным домом рядом с садом, но она выращивала здесь сад каждый год в течение последних восьми лет, и никто никогда ничего не говорил об этом.

Переходя дорогу, она увидела Пенелопу, сидящую на дороге. Пенелопа была одной из ее кошек, полностью белой. Увидеть белую кошку, сидящую на дороге, - к удаче. Так что вот, это позаботится об этой улетающей редберд.

Она неохотно посадила репу. Сонора любит репу, но она вернется в Литл-Рок до того, как она будет готова. Что ж, я испеку пирог с репой для Талла Ингледью. Или Сонора вернется? Интересно, все ли любят репу. После того как семена репы оказались в земле, она взяла мотыгу и стала выпалывать сорняки из листьев салата, капусты и фасоли, рубила усердно, трудясь до седьмого пота, по-настоящему обливаясь потом.

Она начала петь:

Счастливая встреча, счастливая встреча, моя настоящая любовь

Давненько я тебя не видел

Приятно познакомиться в такой сияющий день

но остановилась, шокированная собой, тоже перестала рыхлить, замерла и вспомнила: Пой перед завтраком, плачь перед ужином. Это значит, что я буду плакать до конца этого дня, потому что я еще не позавтракала. Что ж, скорее всего, так и будет. Поделом мне. Похоже, у меня будет более чем достаточно причин для слез перед ужином.

Она продолжила рубить сорняки с удвоенной силой. Случайно она обезглавила кочан капусты. Она продолжала рубить, пока ее рубашка не промокла насквозь от пота. Она схватила кочан капусты и побежала обратно в дом. Она пошла в свою комнату и взяла полотенце и платье. Мальчик перевернулся на другой бок, обнимая то место, которое она оставила, но все еще крепко спал. Она еще раз вышла из дома, еще раз пересекла дорогу, еще раз вошла в сад. В конце овощных рядов, за ее высокой кукурузой, густой ряд деревьев окаймляет Суэйнс-Крик. Она вошла в эти деревья.

Она начала снимать промокшую от пота одежду, но впервые заметила, что ее рубашка из шамбре вывернута наизнанку. О, ради всего святого! она вздохнула. Разве это не просто шикарно? Любой знает, что если вы случайно наденете что-то изнаночной стороной наружу, единственный способ избежать невезения на весь день - это продолжать носить это изнаночной стороной наружу до самого сна. Но эта рубашка была вся грязная и пропотевшая, даже если ее можно было надеть для прихода компании.

Она продолжала расстегивать его. -Лата, дорогая, - решительно сказала она, - хоть раз в жизни тебе придется перестать быть такой суеверной. И пока она заканчивала раздеваться, она размышляла о природе суеверия и вспомнила кое-что, во что пытался заставить ее поверить чокнутый доктор из Литл-Рока: “Суеверие - это безобидная, но несостоятельная попытка человека справиться с неизвестным и неосязаемым, а также с факторами судьбы и окружающей среды, над которыми он не властен. Суеверия исчезают по мере того, как человек становится более цивилизованным и развивает больше чувства контроля над своей судьбой и окружающей средой ”. Вспомнив это, Лата рассмеялась, но решила, что это правда.

Теперь, обнаженная, она пробралась сквозь заросли, скользнула в ручей Суэйнс, легла на мелководье и остыла. Она любила свое тело; это было ее единственное убеждение; не вид его и даже не осязание, а это его, его сущность, что оно было там, что оно принадлежало ей, что оно могло чувствовать что-то вроде прохладной воды ручья, бурлящей вокруг него и смывающей с него пот, что оно могло потеть, что его можно было очистить, что оно могло покалывать. Я - банка с кожей, бутылка с плотью, контейнер. Все, что во мне есть....

Она откинула голову назад и посмотрела на солнце, поднимающееся над горой Динсмор, и оценила его. Было около половины шестого. "Стэй Мор" просыпался. Талл Инглдью как раз собирался заснуть, но остальные уже начинали просыпаться. Лола Инглдью гусиным пером щекотала подошвы ног Э.Х., своего брата. Стэнфилд Инглдью преувеличенно подражал храпу своего брата Оделла, пытаясь разбудить его. В другой комнате Эмельда, жена Бевиса Инглдью, кукарекала на ухо Бевису, превосходно имитируя петуха. Их сын, Джон Генри, проспит еще два часа; он отсутствовал за полночь, трахаясь с Сонорой Твичелл три с половиной раза.

Врач на пенсии Джон Мэбри Плоурайт вышел на крыльцо своего дома и заорал через дорогу в сторону дома дока Колвина Суэйна: “Как поживает твой чертов артрит этим прекрасным утром, ты, щепетильный молодой лошадиный доктор?” А Док Суэйн выходил на крыльцо своего дома и кричал в ответ ближайшему соседу: “Я думаю, это чертовски лучше, чем твой гнилостный ревматизм, ты, измотанный старый остолоп”. От ручья до Латы доносились отдаленные звуки их проклятий.

В заброшенной усадьбе в лесу на вершине горы Динсмор Селена Динсмор, чей муж Джейк уехал в Калифорнию три года назад и до сих пор не вернулся, стучала большой ложкой по посудному ведру и с каждым звонким ударом выкрикивала: “Хьюберт! Сара! Кловис! Лоррейн! Томми! Vann! Елена! Дорис! Уиллард! Элла Джин! Тилберт! Норма! И Малыш! Вы все вываливаетесь!”

Лютер Чисм подошел к своей коптильне, где был привязан налоговый агент, и спросил его: “Как вы готовили свои яйца?” Агент пожаловался: “Как я буду есть пирожки со всей этой веревкой на мне?” Лютер сказал: “Моя девочка Люси вас ими накормит. Как вы их любите готовить?” Агент сказал: “Перевернуто”. - Вы добавляете подсластитель в свой кофе? - спросил Лютер. Агент сказал: “Немного, я благодарю вас”. Лютер ответил: “Не за что”.

Орен Дакворт, закончив бриться, снял кожаный ремень и выстроил четырех своих мальчиков, Джуниора, Честера, Монта и Ларри, в возрасте от 19 до 9 лет, спиной к себе и выделал им шкуры. Это было из-за того, что они, возможно, натворили прошлой ночью. Затем, поскольку завтра было воскресенье и он не хотел возлагать на них ответственность в День Господень, он еще раз выделал их шкуры на случай, если они вляпаются в какую-нибудь пакость сегодня вечером.

Фрэнк Меррисон проснулся и обнаружил, что у него выдалось тяжелое утро, но Рози запротестовала: “Здесь сыро. У меня выходной”. Он подождал, пока она утихнет, а когда этого не произошло, пошел в хлев и воспользовался овцой.

Элла Джин Динсмор вбежала на кухню с криком: “Мама! Малыш Джим провалился в дыру в пристройке!” Селена Динсмор рассеянно улыбнулась и сказала: “О, просто оставь его в покое, Элла Джин. Было бы проще нанять другого, чем убирать этого человека, даже если бы мы могли его вытащить.

В Stay More нет ни утренних колоколов, ни заутрени. Вместо этого в кузнице Лоулора Коу раздался звон молота и наковальни. Сегодня утром на него однажды ответила далекая наковальня в универсальной лавке Дилла, заброшенная много лет назад.

Лата, находясь в воде, чихнула. И продекламировала про себя:

Чихни в понедельник, чихай при опасности

Чихнуть во вторник, поцеловать незнакомца

Чихай в среду, чихай на письмо

Чихай в четверг, чихай к лучшему

Чихай в пятницу, чихай от горя,

Чихнешь в субботу - найдешь друга, которого ищешь

Чихнешь в воскресенье, дьявол будет с тобой всю неделю.

Какой сегодня день? спросила она себя. Почему-то мне кажется, что сегодня суббота. Да, я почти уверен, что сегодня суббота. Она полежала в медленно текущей зеленой воде еще несколько мгновений, затем встала, перешла вброд и насухо вытерлась полотенцем. Она надела синее платье с маленькими желтыми маргаритками, вышитыми на нем, и отнесла свою рабочую одежду, завернутую в полотенце, обратно в дом.

Она приготовила завтрак. Ящик для дров был почти пуст. Она вышла на задний двор и медленно нарубила охапку щепок для растопки, чтобы снова не вспотеть. Она сунула в печку полдюжины поленьев, полила их маслом и разожгла. Она наполнила чайник и поставила его на огонь.

Когда готовился кофе, она заметила, что кофейник дребезжит на плите. Это был верный признак того, что посетитель придет до наступления темноты.

Она позавтракала в одиночестве, оставив на полке блюдо с яйцами, беконом и печеньем для Соноры и Донни.

Затем она отперла магазин изнутри. Джесси Уиттер уже сидел на крыльце, ожидая, когда наймут людей, чтобы они помогли ему собрать помидоры.

- Доброе утро, Джесси, - поздоровалась она.

“Прекрасное утро, Лата”, - ответил он. Затем он спросил: “Не могли бы вы дать мне вилку ”Браун Мул", и я заплачу вам после того, как отвезу свои помидоры на консервную фабрику?"

“ Ты хочешь, чтобы я принес это тебе, или хочешь зайти и забрать сам? - спросила она, улыбаясь.

Он фыркнул. “О, черт, я и сам могу это достать”, - сказал он и встал с бочонка, на котором сидел, и зашел в магазин, и за прилавок, и протянул руку, и взял пачку жевательного табака, и развернул ее, и откусил кусочек.

Затем она взяла его за руку и отвела в угол, где были сложены пакеты с кормом, и заставила его лечь на кучу пакетов с кормом, и расстегнула ему брюки, и шарила внутри, пока не нашла его рисунок и не вытащила его, который был вялым, как ухо гончей, но она поработала над ним обеими руками и привела его в порядок настолько, что смогла задрать платье, сесть на него и хорошенько натянуть, а затем представить, что она на скачущей лошади, скачущей все быстрее и быстрее, подпрыгивающей вверх-вниз, и Джесси Уиттеру пришлось отвернуться. время от времени он склонял голову набок, чтобы сплюнуть табак, и ей пришлось указать ему на табличку “Пожалуйста, НЕ ОТХАРКИВАЙСЯ НА ПОЛ”, и он сказал: “Черт возьми, Лата, самое меньшее, что ты могла бы сделать, это поставить плевательницу в этот угол, чтобы парень мог сплюнуть, пока ты выжимаешь из него дневной свет”, а она сказала: "Заткнись и шевели задом", и он сделал, и она поскакала быстрее и, наконец, пришла

“Сколько рук тебе нужно сегодня?” - спросила она его.

“О, я думаю, пяти или шести ей хватит. На этом участке осталось всего около двадцати коротких рядов”.

“ Эти парни из WPA сегодня не работают на мосту. Может быть, парочке из них не помешали бы дополнительные деньги.

“Я бы не стал нанимать мальчика из WPA разбивать камни или завязывать бечевки”.

Лата вернулась в магазин, взяла метелку из перьев индейки и вытерла пыль с трех витрин. Ее маленький магазин был заполнен до отказа, используя каждый дюйм пространства. Между ней и Лолой была такая разница: у Лолы она казалась пустой, потому что была такой большой для того немногого, что в ней было, в то время как у нее она казалась полной, потому что ее было так мало для того, что там было такого большого. Было и еще одно отличие, не говоря уже о почтовом отделении: у Латы был холодильник для кока-колы, полный газировки и льда, и в эти жаркие дни она получала хорошую прибыль. Лола утверждала, что это не стоило затрат на лед, но она была неправа.

Основные продукты Латы были разложены аккуратными рядами: пищевая сода, сахар, соль, мука, крекеры и кое-какие консервы, венские сосиски и тому подобное. Она также несла скобяные изделия: напильники и болты, лемехи для лемехов, рукояти топоров, подковы, пеньковую веревку четырех разных размеров в больших аккуратных мотках. И свежие продукты: яйца, масло, хлеб (как магазинный, так и ее собственный) и домашняя колбаса.

С потолка, как сталактиты в пещере, свисали разные предметы: дымоходы для ламп, ручки из гикори, лошадиные ошейники, ремни сбруи. И еще она припасла кое-что для женщин: всевозможные нитки, иголки, красители "Патнэм" и несколько рулонов яркой ткани в клетку, фланель и даже вискозу. И она раздавала лекарства Лидии Пинкхэм, и Маленькие пилюли Картера от печени, и другие лекарства. И четыре марки нюхательного табака, шесть марок жевательного табака, семь марок курительного табака. Редко кто-то просил о чем-то, чего у нее не было.

В прошлом году она получила чистую прибыль в размере 438 долларов.

На переднем крыльце стояли трое детей Динсмор, а старшая, Лоррейн Динсмор, была их представителем и торговалась с Джесси Уиттером:

“Сколько ты платишь сегодня?”

“Семь центов за бушель”.

- Мама сказала, чтобы мы делали это не раньше, чем за девять.

“Восемь - это самое большее, что я мог когда-либо надеяться тебе дать”.

- Это первые подборки или перекупщики?

“Кое-что из собранного, но это несколько хороших свежих рядов”.

- Хватит до захода солнца?

- Думаю, что нет, но, по крайней мере, до шести или около того.

“Хорошо. Мы сделаем это за восемь. Мисс Лата, вы слышали, как он пообещал нам восемь, так что мы рассчитываем на то, что вы сдержите его слово.

“ Иди в фургон, ” сказал Джесси. - Посмотрим, не появятся ли еще двое или трое.

Было почти семь часов, и Джесси Уиттер беспокойно ерзал на месте, прежде чем подошла Дульси Коу и предложила выбрать. Сразу за ней вошла Эстали Джеррам, школьная учительница, оставшаяся без работы на лето.

“Черт возьми, - сказал Джесси Уиттер, - хотел бы я, чтобы у меня была пара крепких парней вместо всех вас, девчонки”.

“ Вы не платите нам по часам, - сказала Лоррейн Динсмор. Я бы выбрал такого быстрого парня, какого ты только найдешь.

“Что ж, давайте продолжим”, - сказал Джесси, и все шестеро забрались в его фургон, и он повернул его на Парфенон-роуд.

Затем Лата был один до восьми часов, когда подъехал барабанщик candy из Джаспера. Он был новичком. “Что случилось с мистером Клинтоном?” - спросила она его.

“ О, он влип в какие-то неприятности неподалеку от Хантона, дурачась с дочерью лавочника. Единственный способ остаться в этом бизнесе - это вести себя прилично. Но я do заявляю, леди, что мне будет очень трудно вести себя прилично с такой хорошенькой штучкой, как вы. - И он широко подмигнул, прежде чем вернуться к своей машине, чтобы взять кейс с образцами и книгу заказов.

Некоторое время спустя, уже в магазине, он сказал: “Я сожалею, но заметил, мэм, что на вас нет обручального кольца”.

“И я не могу не заметить, что вы, сэр, намного толще и выглядите некрасиво, чем был мистер Клинтон, и я готов поспорить на что угодно, что вы не протянете и вполовину так долго, но все равно давайте”, - и она подвела его к мешкам с кормом, стянула с него штаны и грустно посмотрела на его жалкий маленький розовый палец, и ему пришлось проглотить его, лакать, рисовать и почти проглотить его в течение долгого времени, прежде чем он стал достаточно крепким, и он стоял там, поедая один из своих шоколадных батончиков, а затем, когда она отошла к столько хлопот с приготовлением, что он не отпустил ее, а схватил за волосы, запихнул ей в глотку, выплюнул полпинты и засунул свой шоколадный батончик ей в бедро, в каждую крошку укропа, в каждую крошку укропа, в каждую

- Я возьму коробку “Бэби Рутс”, коробку "Баттерфингерс", коробку "Пауэрхаусов" и коробку этих круглых арахисовых шариков с розовой слизью, как бы вы их ни называли.

- Я не мог бы заинтересовать тебя сегодня утром “Тутси роллс” или батончиками "Херши"?

- В такую погоду?

“Ты мог бы охладить их там своей дерьмовой попсой”.

“Я сделаю это, когда ты изобретешь водонепроницаемую обертку”.

“ Ну, как насчет апельсиновых долек? Они сохранятся в любую погоду.

- Они тоже будут храниться вечно, потому что здесь их никто не ест.

“ Ладно. Как насчет того, чтобы мы с тобой сходили на шоу питчеров с Джаспером сегодня вечером? Там моя собственная машина.

“ Благодарю вас. Но у меня уже все готово на сегодняшний вечер.

- Держу пари, у него нет своей машины.

- Нет, но у него есть кое-что, чертовски привлекательное, лучше любой машины.

Конфетный барабанщик уставился на нее на мгновение, а затем покраснел от тугого воротничка до бровей и сказал: “Ха”. Затем он сказал: “Ну”. Затем он закрыл книгу заказов и направился к двери. “ Дерзкая девчонка, ” пробормотал он. “Добрый день, мэм”, - сказал он, сел в свою машину и уехал.

Донни зашел в магазин через боковую дверь, протирая глаза. “Не могла бы ты завязать мне шнурки на ботинках?” он попросил ее.

“В такой жаркий день можно ходить босиком”, - сказала она.

- Ладно, - сказал он и снял ботинки.

“ Пойдем, я приготовлю тебе завтрак, ” сказала она и повела его обратно на кухню. Она налила ему высокий стакан молока и поставила тарелку с яичницей и беконом. Пока он ел, она спросила его: “Ты хорошо спал?”

“Просто отлично”, - сказал он. “Но мне снилось много плохих снов”.

“О чем ты мечтал?”

“Ты и этот парень Каждый”.

- Что в этом было плохого?

-Я не помню.

Она помыла посуду, пока он заканчивал завтракать. Затем она сказала ему: “Тебе лучше пойти сообщить своей тете Рози, что с тобой все в порядке. Думаю, ей не понравится, что я накормил тебя завтраком.

- Ей будет все равно.

- Доуни, ты же не собираешься рассказать...

“Конечно, нет”, - сказал он. “Никогда”. Затем он спросил: “Могу я как-нибудь снова переспать с тобой?”

Она нахмурилась. - Посмотрим, - сказала она.

Он пошел домой.

Делать было нечего, пока в десять часов не придет почта. Она сидела в кресле-качалке на крыльце. Она научилась сидеть тихо, ничего не делая, она давным-давно научилась общаться сама с собой. Нечасто проезжала повозка или всадник, иногда машина, и они махали рукой, и она махала в ответ.

Сонора проснулась около девяти часов и сама приготовила себе завтрак, затем взяла кусок мыла и пошла к ручью вымыть голову. Вернувшись, она выбрала солнечное место на веранде, чтобы посидеть и высушить на солнце свои рыжие волосы. Через некоторое время она начала их расчесывать.

Мимо проехала машина, пассажиры махали руками. “ Там была Мерл Кимбер? - Спросила Сонора.

- Больше похож на Лео Динсмора, - заметила Лата.

Кошки забрались под крыльцо, чтобы поспать в тени.

Мимо проехала повозка, и двое мальчишек на повозке помахали рукой. - Это старый Ральф Чисм из Сайдхилла? - спросил я. - Спросила Сонора.

- Я верю.

- Что он здесь делает? - спросил я.

- Думаю, он собирается навестить своего дядю.

Легкий ветерок дул со стороны Суэйнс-Крик, принося с собой слабый шум оборудования консервной фабрики и кисловатый запах вареных помидоров.

Люди начали стекаться к магазину, чтобы дождаться прибытия почтового грузовика. К десяти часам у крыльца магазина собралось около двадцати человек. Некоторые из них купили холодную газировку.

Рози Меррисон спросила Лату: “Как прошла твоя вчерашняя вечеринка?”

Лата мгновение обдумывала вопрос и изучала лицо Рози, прежде чем ответить: “О, я думаю, довольно неплохо”.

- Что за вечеринка? - спросила Сонора.

Лата сказала ей: “Дорогая, ты так поздно ложишься по утрам, что пропускаешь почти половину всего, что происходит в мире”.

У некоторых мальчишек на крыльце начался приступ хихиканья, а Сонора надулась и больше ничего не сказала.

Через дорогу Сэмми Коу и Донни бросали друг в друга камни.

“ Ты, Доуни! - Крикнула Рози. - Прекрати это сию же минуту, или я отправлю тебя домой.

Док Суэйн усмехнулся и заметил: “Это наводит меня на мысль о старой бабушке Прайс из Банти-Крик. На другой день она вошла в комнату, где ее внучка Салли нянчила своего большого ребенка-переростка, и спросила: ”Ради бога, Чили, когда ты когда-нибудь отучишь этого малыша от груди?" а Салли ответила: "Бабуля, я много раз пыталась, но каждый раз, когда я отнимаю его от груди, он швыряет в меня камнями ".

Несколько мужчин и юношей захохотали, но главным звуком были чопорные вздохи дам.

Почтовый грузовик прибыл в 10:08.

Водитель открыл брезентовый клапан на конце и развернул брезентовую обертку для льда, затем щипцами поднял два 25-фунтовых куска льда, отнес их в магазин и положил в холодильник для газировки, в то время как позади него у грузовика толпа маленьких мальчиков дралась из-за крошечных кусочков льда вокруг кусков, а Донни кричал, потому что они не давали ему возможности их достать.

“ Эй, мальчики! - Рявкнула на них Лата, и они остановились и посмотрели на нее. “ Дайте Доуни кусочек. Один из мальчиков постарше сунул руку в карман, вытащил большую щепку и протянул ее Донни, который принялся радостно ее облизывать.

- Заступаешься за него, да? - спросила Рози у Латы.

- Кто-то должен это сделать, - сказала Лата, повернулась и пошла в ту часть магазина, где находилось почтовое отделение.

Водитель внес две почтовые сумки, и она достала свой ключ и отомкнула ошейники на них. Один пакет был для "Stay More", и она разберет его позже, но один пакет предназначался для южной части городка Суэйнс-Крик, и ей пришлось быстро сортировать почту для Демиджона, Хантона, Спанкуотера и других пунктов за его пределами.

“Вот, пожалуйста, Тед”, - сказала она и отдала водителю пустой пакет "Оставайся в море" и рассортированный пакет для других городов, а также пакет с исходящей почтой "Оставайся в море".

“ Пятьдесят фунтов в понедельник? - спросил он.

- Лучше до семидесяти пяти, если такая погода продержится.

После того, как он ушел, она рассортировала оставшуюся почту, в то время как люди собрались у ящиков в ожидании. Этим утром пришло два почтовых отправления для нее, письмо от ее сестры и кое-какие дела из почтового отделения. Закончив сортировку, она открыла и прочитала письмо от своей сестры. Она лишь смутно осознавала звуки вокруг себя — другие люди открывали свою почту, читали ее и делились любыми новостями.

Дорогая Сестра—

Здесь, в LR, конечно, жарко и сухо. Хотел бы я приехать в SM и освежиться, но, похоже, я просто никогда не успеваю за всем, что там можно сделать. Почти каждый вечер мы садимся на трамвай до Фэйр-парка, чтобы освежиться, но там, конечно, многолюдно.

Как там моя маленькая девочка? Конечно, скучаю по ней. Лата, мы с Воном разговаривали. Ты знаешь, она - все, что у нас есть в этом мире. Если для нее или для вас это не имеет большого значения, я бы хотел, чтобы она просто вернулась в LR прямо сейчас, вместо того чтобы ждать до конца августа. Сделай мне одолжение, просто отвези ее в Джаспер и посади в автобус.

Лата, я уверен, что ни за что не обидел бы твои чувства. То есть я не имею в виду, что мы тебе не доверяем. Ты поклялась тем, чем поклялась, и мы поверили тебе на слово. Вот и все. Но я просто не сплю спокойно по ночам, беспокоясь о ней. В конце концов, она действительно моя маленькая девочка, которую я воспитала в настоящей Материнской Любви. Никто не знает, в какие неприятности может попасть девушка ее возраста без надлежащего присмотра.

Кроме того, нам с Вон не очень нравится, как она изменилась после пребывания в SM. Ты помнишь прошлое лето. Она вернулась сюда, в LR, разговаривая и ведя себя как невежественная деревенщина, и это не пошло ей на пользу в LRHS, другие дети подшучивали над ней, над тем, как она говорила. А ей, казалось, было все равно! Поэтому мы с Воном часто задавались вопросом, оказывает ли SM на нее плохое влияние. Еще год или около того, и наша малышка покинет нас, чтобы выйти замуж, и я намерен позаботиться о том, чтобы она вышла замуж за подходящего человека.

Так что я надеюсь, вы не подумаете, что я индийский Даритель, или Двурушник, или что-то в этом роде, но я просто думаю, что мы все были бы намного счастливее, если бы она сейчас вернулась домой. Передавай привет всем от меня. Надеюсь, у вас все хорошо.

Твоя любящая сестра Мэнди

Лата рассмеялась, скомкала письмо и бросила его в корзину для мусора, напевая себе под нос: Слишком поздно, слишком поздно, ты опоздала, моя дорогая сестренка, дорогая....

Затем она открыла другой конверт. Обычно она даже не утруждала себя чтением дубликатов писем, которые ей всегда присылали из Почтового отделения, но что-то в этом письме привлекло ее внимание. Оно тоже было продублировано, просто бланковое письмо, но там были заполненные пробелы.

ОТДЕЛЕНИЕ ПОЧТОВОЙ СВЯЗИ

Региональные операции

Штаб-квартира

Почтмейстер:

Настоящим Вам предписывается прекратить работу почтового отделения в Стейморе, Арканзас. в день 1 августа 1939 г. и обязать отчитаться за фиксированные кредиты, все денежные средства и всю государственную собственность, находящуюся в вашем распоряжении. Ваш окончательный почтовый счет должен быть отправлен в офис регионального контролера по адресу Литл-Рок, Арканзас..

Вы должны внести все свободные средства, включая оплаченные денежные переводы, погашенные сберегательные марки и средства, оставшиеся на ваших различных фиксированных кредитах, в Федеральный резервный банк, почтовый ящик 2744, Литл-Рок, Арканзас..

Вы должны предоставить окончательный отчет о почтовых сбережениях по форме PS 704, Отдел почтовых сбережений проинструктирует вас относительно распоряжения почтовыми сберегательными сертификатами, записями и активными счетами.

После получения вашего подтверждения этого заказа (пожалуйста, подпишите прилагаемую форму OC 526 и незамедлительно верните) этот офис направит инструкции относительно распоряжения почтовыми марками, гербовыми марками, бланками денежных переводов, весами почтового отделения, другим государственным имуществом, а также вашей расчетной книжкой, любыми кассовыми книжками, записями по облигациям и почтовыми ключами.

Почта для постоянных клиентов вашего офиса, все записи в файле, относящиеся к адресам пересылки, а также все записи, относящиеся к заказным, застрахованным отправлениям и наложенным платежам, будут отправлены в почтовое отделение по адресу Парфенон, Арканзас. по истечении даты, установленной для прекращения.

Вы и ваши поручители несете ответственность по вашему поручительству за надлежащее выполнение этих инструкций.

Прилагаемое уведомление должно быть размещено на видном месте, доступном для публики. Вывеску почтового отделения необходимо снять со здания.

Форма B/A-201, Отчет об увольнении, должна быть заполнена и направлена Региональному контролеру.

Искренне ваш,

Блейкли Ф. Лукас

Операционный менеджер

Пой перед завтраком, плачь перед ужином. Неужели мне суждено плакать из-за этого? Но ей не хотелось плакать. Ей захотелось выругаться. Что она и сделала. “Черт бы побрал этих ублюдков!”

Док Суэйн подошел ближе. “ Какие ублюдки? спросил он. - Что случилось?

Она протянула ему конверт. - Вот.

Он прочел это. Затем дрожащим голосом прочел вслух остальным в магазине:

УВЕДОМЛЕНИЕ ДЛЯ ПОСЕТИТЕЛЕЙ ПОЧТОВОГО ОТДЕЛЕНИЯ США По АДРЕСУ СТЕЙМОР, АРКАНЗАС.

Приказом Генерального почтмейстера, вступающим в силу с 1 августа 1939 г. деятельность этого почтового отделения прекращена. Посетители могут договориться о получении своей почты и заключить деловые контракты с Почтовым отделением через почтовое отделение по адресу Парфенон, Арк.

Сначала от собравшихся не последовало никакого ответа. Первым заговорил Ларри Дакворт, который спросил своего отца: “Что значит ‘прекращено’?”

Орен Дакворт с презрением посмотрел на мальчика сверху вниз и ответил: “Это значит, что они закрывают это почтовое отделение, сынок”. Затем, обращаясь ко всей компании в целом, он сказал: “Клянусь годфри, они не могут так поступить с нами!”

“Адский огонь, нет!”

“Папа, сожги их, они падают в обморок!”

- Клянусь, они никогда этого не сделают!

- Иуда Прист, нет!“

“Кем они себя возомнили?”

“Я, например, не собираюсь проделывать весь путь до Парфенона, чтобы получить свою почту consarnit!”

- И я тоже!

- Как ты думаешь, что навело этих людей на такую мысль?

Рози Меррисон указала пальцем на Лату и заявила: “Это ее вина! Она не управляла этим почтовым отделением как следует, так что они закрывают его из-за нее, я просто знаю это!”

“ Итак, Рози, ” сказал Док Суэйн. “Более чем вероятно, что причина, по которой они закрывают его, в том, что этот город просто стал слишком мал, чтобы иметь его”.

“Маленькая, моя задняя лапка!” - сказал Орен Дакворт. “ А что, у нас ведь есть консервный завод, не так ли? Знают ли эти правительственные шишки, что у нас есть промышленность в этом ‘маленьком’ городке? Как я собираюсь вести свой бизнес, я вас спрашиваю? Нет, я этого не потерплю!”

Рози сказала: “Давайте проведем выборы и проголосуем за Лолу Инглдью на пост почтальона, а затем скажем этим людям, что мы покончили с коррупцией в почтовом отделении, так что они позволят нам сохранить его”.

“Хорошая идея!” - сказала другая женщина, но Док Суэйн сказал: “О, почтальонов никогда не избирают, и, кроме того, для тех людей это не имело бы никакого значения. Если они приняли решение, то их решение принято”.

“Ты умеешь говорить громко, Колвин Суэйн, - сказал Вудро Кимбер, - потому что у тебя есть отличный автомобиль, на котором можно съездить в Парфенон и забрать почту, но большинству из нас, людей, придется надеть кожаную обувь!”

“Только не я!”

“Носсир!”

“Я этого не потерплю!”

“Они могут просто оставить себе почту с папками!”

“Храните это, пока они в этом не утонут!”

“О, послушайте, ребята, ” сказал Док Суэйн, “ похоже, что они пришлют почтальона из Парфенона, и все, что нам нужно сделать, это каждому из нас купить почтовый ящик и установить его перед нашим домом. Мы просто будем сельской дорогой, а не почтовым отделением ”.

Орен Дакворт шагнул в дверной проем и указал на дорогу. “Клянусь джиггерсом, посмотри туда! Вам это кажется похожим на какой-нибудь сельский маршрут? Не правда ли? Не кажется ли вам, что это больше похоже на город? Посмотри туда, черт возьми, и скажи мне, что ты видишь!”

С грустью Док Суэйн сказал: “Я вижу старое здание банка с потушенным светом в окнах, и я вижу несколько старых домов, в которых по большей части никто не живет, и я вижу большой старый универсальный магазин, который больше не работает, и я вижу старый сарай, который кто-то пытался превратить в фабрику по консервированию помидоров ...”

Орен Дакворт вышел из дверного проема и уткнулся носом в нос Дока Суэйна. - Док, парень, ты смеешься надо мной?

- Нет, Орен, я просто отношусь к этому городу легкомысленно.

“Если он для тебя слишком легкий, ты мог бы просто отказаться от него”.

“ Я был здесь всю свою жизнь, Орен. То же, что и ты. Собираюсь быть здесь всю оставшуюся жизнь, если на то будет воля Господа.

Лата вошла в свою спальню и закрыла за собой дверь, чтобы заглушить шум перепалки, происходившей в магазине. Она села за комод, достала коробку с канцелярскими принадлежностями и написала пару писем:

Дорогой мистер Лукас!

Ваше сообщение, неправильно адресованное и отправленное по почте, было направлено в этот офис. Поскольку в штате Арканзас нет почтового отделения “Стеймор”, приказ о прекращении его действия недействителен и поэтому будет проигнорирован.

С уважением,

(мисс) Лата А. Борн, почтальонша,

Оставайся еще, Арканзас

Дорогая Мэнди!

Сомневаюсь, что в Литл-Роке может быть жарче, чем в "Стэй Мор" в последнее время, около 95 ° в тени, так что вы ничего не пропустите. У нас все хорошо, и надеюсь, что у вас то же самое. Сонора, кажется, хорошо проводит время. Джон Генри Инглдью, сын Бевиса, кажется, ее особый “кавалер”. Я уверен, что она даже на мгновение не задумалась бы о мрачной перспективе преждевременного возвращения в Литл-Рок, и я, кажется, не имею ни малейшего желания навязывать ей это. Извините.

Твоя любящая сестра,

Лата

P.S. Вчера вечером в городе появились все до единого укропы. Что ты знаешь!

Она перечитала это письмо еще раз и решила убрать постскриптум. Она взяла ножницы и отрезала его. Она решила, что у нее будет достаточно времени для этой новости позже.

Она вернулась в свой магазин и отправила письма на почту, но поняла, что их заберут только в понедельник, потому что в субботу днем почтовый грузовик не возвращался по Суэйнс-Крик, а ехал обратно в Джаспер по шоссе 7. С таким же успехом я могла бы отправиться на рыбалку сегодня днем, подумала она. Если каждый Дилл никогда не покажется на глаза, и я смогу снова попросить Сонору присматривать за магазином, я просто пойду вверх по ручью Банти и немного порыбачу, и, возможно, даже снова наткнусь на этого парня, Дольфа Риветта.

Большинство людей забрали свою почту и разошлись по домам. Некоторые все еще сидели на крыльце, споря о закрытии почтового отделения и гадая, куда катится мир. Некоторое время Лата смотрела в окно на дорогу, ни о чем не думая, потом достала большую книгу "ПОЧТОВЫЙ ИНДЕКС США", сдула с нее пыль и некоторое время читала.

Тройняшки Коу зашли забрать почту для своего отца, а затем каждый из них купил батончик "Бэби Рут" и газировку "Доктор Пеппер" и молча стояли вокруг, жуя конфеты и потягивая газировку.

Донни вбежал в магазин с криком: “Он идет по дороге!”

Эрл, Берл и Джеральд Коу хором спросили: “Кто это?”

“Он!” - заорал на нее Донни. “Это он, я видел его, и он идет сюда”.

“ Будь спокойна, Доуни, ” сказала она, прошла за прилавок к окну и украдкой выглянула наружу. Тройняшки Коу столпились в дверях и смотрели на дорогу. Мужчины, сидевшие на крыльце, замолчали.

А потом он появился в поле зрения, и это был, несомненно, он, хотя вы вряд ли узнали бы это. Сейчас ему было бы почти 40 лет, и выглядел он соответственно. Он тоже был в очках, и со своими длинными бакенбардами и волосами, разделенными пробором посередине, он выглядел как ... как барабанщик, или, может быть, проповедник, или окружной судья, или что-то в этом роде. Но даже в этих очках, с этими волосами и бакенбардами он был красивее, чем когда-либо, и Лата услышала, как она вздохнула от того, какой он красивый.

Однако он не стал подходить к магазину. Он просто остановился на дороге, ближе к дальней стороне, и, бросив быстрый взгляд на магазин, повернулся и посмотрел на здание банка. Тогда она не могла видеть его лица, но могла представить, какие мысли могли проноситься в его голове, когда он смотрел на пустое старое здание банка с разбитым окном и отвалившейся дверью. Держу пари, он думает, сказала она себе, Неужели это сделала я?

В руках он держал пачку бумаг. На нем был легкий летний костюм серого цвета с белой рубашкой и галстуком. Он был высоким, долговязым мужчиной, и костюм свободно сидел на нем. Его каштановые волосы, хотя и были смазаны маслом и разделены пробором посередине, были густыми и длинными, даже густые бакенбарды. Этим утром он не брился, и на его сильном, четко очерченном подбородке виднелась щетина. Она напрягла зрение, пытаясь разглядеть, не поблескивает ли золотое кольцо на его безымянном пальце, но рука была обхвачена пачкой бумаг, и она не могла сказать наверняка.

“Я не боюсь”, - заявил Донни, выбежал из магазина на дорогу и заговорил с ним.

Находясь внутри магазина, Лата не могла слышать, что они говорили друг другу, но ее левое ухо горело, и это был верный признак того, что кто-то говорил о тебе.

Он протянул Донни лист бумаги, который держал в руках, и сказал ему еще что-то, после чего Донни повернулся и вернулся в магазин.

“ Вот, ” сказал он и протянул листок Лате. “Он хочет знать, не будете ли вы возражать против того, чтобы повесить это в магазине”.

Лата посмотрела на него. На нем была напечатана его фотография, как на плакатах о розыске, которые рассылало Почтовое отделение, но под фотографией было написано:


БРАТ КАЖДОГО ЗАПРЕЩАЮЩЕГО УКРОПА

ЕВАНГЕЛИСТ

Собрание пробуждения в "Останься еще", ковчег. Неделя с 26 июля по 2 августа

ВСЕМ ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!

“Проповедовать Царство Божье и учить тому, что касается Господа Иисуса Христа, со всей уверенностью, и никто не запрещает ему”.

—Деяния 28:31

Лата не выдержала и разразилась продолжительным приступом смеха. Она не смогла сдержаться, и звук этого смеха донесся до него там, на дороге, и он отвернулся. Вудро Кимбер спустился с крыльца и спросил ее: “Кто этот парень там? Я где-то видел его раньше”. Лата протянул ему плакат. Он прочитал это, и потребовалось много времени, чтобы имя дошло до него. Затем он сказал: “Ну, разрази меня гром! Если это не—! Ты можешь это описать!” Затем он быстро заковылял к задней двери, приговаривая: “Я должен сказать Берте. Она не поверит”.

Донни сказал: “Он хочет, чтобы ты продал ему коробку гвоздей, чтобы он мог прибивать их к деревьям и другим местам вокруг”.

Лата, все еще смеясь, сказал: “Ну, если он хочет что-то купить, он, черт возьми, может прийти сюда и взять это!”

Донни вернулся к мужчине, чтобы сказать ему это. Мужчина, казалось, заерзал и что-то сказал Донни, и Донни вернулся в магазин и сказал: “Он не знает, хочешь ты его видеть или нет. Он говорит, что не хочет ставить тебя в неловкое положение. Лата, он ужасно милый человек.

“Единственное, что меня смущает из-за него, - это то, что я стою там на дороге, как дура”, - сказала она, а затем глубоко вздохнула, вышла на крыльцо, встала на краю крыльца и уставилась на него. Какое-то мгновение он пристально смотрел на нее в ответ, затем опустил взгляд на свои ботинки и начал пинать дорожную пыль. Он выглядел так, словно вот-вот намочит штаны.

“Привет, проповедник”, - сказала она, все еще смеясь, но с мягким весельем, а не злобой.

Он поднял глаза. Он начал что-то говорить, но поперхнулся. Он кашлянул, а потом сказал: “Привет, почтальонша”.

“Спрячься с палящего солнца, - сказала она, - пока у тебя не случился инсульт”.

- Спасибо, - сказал он и направился к ней.

Я должна держать руки по швам, предупредила она себя. Я должна крепко прижимать их к себе. Я должен заставить их оставаться на месте. Я не должен позволить им протянуть руку.

Он поднялся в тень крыльца и повернулся к ней лицом. На мгновение показалось, что его руки вот-вот протянутся и схватят ее, но он сунул одну из них в карман, а другую, ту, что держала плакаты, за спину.

“ Присаживайся, ” предложила она. Она намеренно произнесла это “ура”.

“ Спасибо, ” сказал он, “ но я не могу остаться ни на минуту. Мне нужно расклеить повсюду эти плакаты, если вы будете так любезны продать мне коробку с наклейками ”.

“ Конечно, ” сказала она. Она произнесла это как “берег”. Она вошла в дом, взяла коробку с гвоздями и принесла ее ему.

“ Сколько? - спросил он, роясь в кармане.

-Пять центов.

Он дал ей пятицентовик, потом сказал: “Я надеюсь, ты тоже придешь на встречу”. Вежливо, немного формально, но все же с некоторой теплотой в голосе.

“Я двадцать лет не была на церковных собраниях”, - сказала она, и он нахмурился, и она добавила: “Но я хотела бы тебя послушать. Где это будет происходить?”

“Ну, я точно не знаю... пока”, - сказал он. “Мне было интересно, кто главный дьякон, отвечающий за молитвенный дом, и я спрошу у него разрешения”.

“Это, должно быть, Орен Дакворт”, - сказала она.

“ О, ” сказал он. - Что ж.

“ Но все равно спроси его. Возможно, он тебе разрешит.

- Что ж, - сказал он.

Она впервые заметила Сонору, сидящую там, на крыльце, наблюдающую и слушающую, и сказала: “Сонора, это все Укропы. Эвери, это моя племянница Сонора.

“ Привет, ” сказал он. - Девушка Барб?

“Нет, она в Калифорнии, и никто из нас не слышал о ней в возрасте енота”.

- Тогда... - сказал он, - она принадлежит Мэнди?

-Да.

“ Мэнди? ” переспросил он и уставился на девушку. - Не слишком ее жалуй.

- Любит своего отца, - сказала Лата и посмотрела на него.

“О”, - сказал он и еще некоторое время смотрел на нее. Затем он сказал: “Конечно, много воды утекло под мостом. Мне предстоит многое наверстать. Что ж, мне нужно прикрепить эти таблички. Как думаешь, ты не мог бы одолжить мне молоток?

“Ты действительно путешествуешь налегке”, - сказала она и рассмеялась, но принесла ему из магазина молоток. Затем она дошла с ним до дороги, вне пределов слышимости остальных, и спросила: “Ты думаешь, люди позволят тебе выйти сухим из воды?”

Он наморщил свой красивый лоб. - Что сошло с рук? - спросил он.

“Ты, - сказала она, - проводишь собрание пробуждения”.

Его лицо вспыхнуло. “Ну, боже мой, — запротестовал он, - за последние восемь лет я проводил собрания в сотнях и сотнях городов по всему...” Его голос дрогнул, он замолчал и продолжил слабым голосом: “Лата, могу я прийти и поговорить с тобой?”

- В любое время, ” сказала она. - Влюбое старое время. Я здесь уже почти восемь лет.

“ Тогда увидимся позже, - сказал он. - Скоро, - добавил он и ушел.

Она прикрепила его плакат к фасаду своего магазина и, отступив назад, принялась изучать фотографию. Боже мой, он выглядел выдающимся.

Сонора смотрела на это через ее плечо. “Я слышала, как мама упоминала о нем, - сказала она, - но я не знала, что он был проповедником”.

- Я тоже, - сказала Лата.

“Он ужасно хорош собой, - сказала Сонора, - даже в этих очках и с такими волосами”.

- Раньше он таким не был, - сказала Лата.

- Так вот почему ты так и не вышла за него замуж?

“ Может быть. Я не знаю.

Донни спросил: “Ты собираешься выйти за него замуж сейчас?”

Лата рассмеялась и сказала: “Ну, не сегодня днем, Доуни”. Затем она добавила: “И, вероятно, никогда”. Она взъерошила ему волосы. “Я собираюсь просто подождать, пока ты не вырастешь”.

В полдень Донни ушел домой ужинать, а те немногие, кто был на крыльце магазина, встали и отправились домой ужинать. Сонора предложила приготовить ужин — всего несколько бутербродов и молоко, — поэтому Лата осталась на крыльце одна, пока Сонора вернулась на кухню.

Пока она была там одна, подъехал мужчина верхом на лошади.

Она узнала его еще до того, как он слез с лошади.

Ей хотелось убежать и спрятаться.

Более того, ей хотелось уйти с ним в лес и провести весь день, занимаясь любовью, снова и снова.

Он сказал, что его зовут Дольф Риветт, и сказал, что живет по другую сторону Спанкуотера. Иногда она видела это имя на почте, которую разбирала для Спанкуотера.

Она сказала ему, что ее зовут Сью Маккомб и она живет ниже Демиджона.

Теперь он говорил: “Привет. Поблизости от Демиджона нет никакой Сью Маккомб”.

Она никак это не прокомментировала.

“Но, ” сказал он, “ я подумал, что если буду продолжать искать достаточно внимательно, то найду тебя. Так вот где ты живешь, да?

Она кивнула.

“Ну, Сью-или-как-там-тебя-зовут, в последнее время я много думал. По правде говоря, я почти не мог думать ни о чем другом. И вот что я решил: ты просто обязана быть со мной. Я не знаю, чего для этого нужно. Я оставлю жену и детей. Я продам все, что у меня есть. Клянусь, ничто на этой земле не нравилось мне так сильно, как тот короткий час, который мы с тобой провели в той пещере на Банти-Крик. Клянусь, в этом мире нет ничего, чем я хотел бы заниматься, кроме этого. Я знаю, тебе это тоже понравилось. Клянусь, мне ничего не остается, как заполучить тебя. Я хочу обладать тобой, и я намерен сорвать тучи с неба, чтобы заполучить тебя”.

Я не выдумываю это, поняла она. Он настоящий мужчина, и он действительно стоит там и разговаривает со мной. Он действительно говорит то, что говорит.

ДОПОЛНЕНИЕ ПЕРВОЕ: Недавно

В то лето ты часто ходил на рыбалку, Баг, не потому, что этот вид спорта привлекал тебя, и даже не потому, что рыба пополняла твою кладовую (хотя ты и признавался в слабости к окуню, жаренному в кукурузной муке), а только потому, что это могло быть твоим единственным законным оправданием для того, чтобы время от времени сбегать из магазина, из города и оказаться поближе к Природе, которую ты любил больше всего. Во времена ежевики и крыжовника вы могли бы надеть свою старую одежду (туго затянутую на шее и запястьях, чтобы уберечь от клещей) и уйти с ведром в руке, ни перед кем не оправдываясь, но ягоды не растут все лето, и вам могла понадобиться другая причина, чтобы сообщить Соноре, куда вы направляетесь.

Поскольку вам приходилось сортировать почту дважды в день, кроме субботы и воскресенья, вы могли отправиться на рыбалку, по всей вероятности, только в субботу днем или в любое другое время в воскресенье.

Это могло быть воскресное утро в конце июня или начале июля, когда большинство богобоязненных людей были в церкви, и ты, Баг, мог бы не бояться Бога, даже если бы он появился перед тобой в горящем кусте и обозвал тебя грязными словами. Могло случиться так, что вы встали незадолго до рассвета и быстро справились со своими делами, затем выкопали ведро красных червей из компостной кучи, вытащили свой тростниковый шест из-под крыльца и отправились вверх по ручью. Вы могли бы выбрать ручей Банти, потому что там была пара глубоких ям в густом лесу у подножия южного склона горы Динсмор.

Вы могли бы не торопиться, добираясь туда, потому что вам нравилось останавливаться и разглядывать полевые цветы. Вы могли бы знать их все по названиям: Пчелиный Бальзам, Мальва, Леди Тапочка, Прыгающая Бет, Блошиница, Рассыпчатый Страйф, Синикур, Лобелия, Лилейник, Коровяк, Камнеломка, Подмаренник — вы могли бы знать сотню других названий. Ты бы никогда не смог выбрать ни одного.

Возможно, было около семи часов, прежде чем вы, наконец, добрались до единственной бухточки ручья, известной как Оле Бездонный. Раньше, некоторое время назад, вы могли бы сами дотронуться до дна, чтобы дать название лжи — глубина была от пяти до шести футов почти везде, за исключением одного небольшого обрыва, который опускался примерно на двенадцать футов. Ты мог бы размотать леску, насадить наживку на крючок и забросить...

Нет, наверное, сначала, если утро было теплым и вам хотелось, вы могли бы снять рубашку и джинсы и нырнуть в ... Но если бы вы это сделали, это могло бы распугать рыбу, и, кроме того, если все, чего вы хотели, это поплавать, вы могли бы сделать это в уединении Swains Greek прямо за вашим собственным садом.

Таким образом, вы могли бы начать ловлю рыбы сразу, но из-за времени суток рыба была бы голодна, и вы могли бы поймать, скажем, пять окуней, трех краппи, двух сомов и форель в течение часа, а также несколько красноперок и окуневых окуней, которые вы бросили обратно.

В качестве стрингера вы могли бы взять складной нож, оторвать тонкую ветку от молодого деревца и срезать с нее кору. Пока вы делали это, вы могли бы прислониться спиной к молодому деревцу и были бы немного поражены, заметив, как молодое дерево дрожит вместе с вашим телом, и это могло бы заставить вас почувствовать себя очень живым существом. Вы могли бы нанизать рыбу на эту ветку и сохранить ее живой в воде.

Где-то около восьми часов мужчина мог спуститься вниз по течению, неся свою прекрасную, купленную в магазине удочку, катушку и коробку со снастями. За ним могла бы последовать собака, дворняжка, черно-подпалая.

“Здравствуйте, мэм”, - мог бы сказать он, удивленный, обнаружив вас там на рыбалке, потому что в этих холмах очень редко можно встретить взрослую женщину, ловящую рыбу, не говоря уже о взрослой женщине в полном одиночестве. Рыбалка - прерогатива в основном маленьких мальчиков и иногда взрослых мужчин. Ты, Баг, была бы первой взрослой женщиной, ловящей рыбу, с которой он когда-либо сталкивался.

И вы могли бы ответить на его приветствие, сказав: “Здравствуйте, сэр”, но, скорее всего, вы бы этого не сделали. Скорее всего, вы могли бы просто улыбнуться и продолжить ловлю. Голоса отпугивают рыбу. Ловите рыбу в тишине, добудете много; разговаривающая рыба ничего не добудет.

Тогда он мог бы подойти к краю берега, вытащить твою молодую ветку, взглянуть на твою бечевку и воскликнуть: “Боже мой, какая прелестная рыбешка! Что ты используешь в качестве наживки?”

“Черви”, - могли бы ответить вы.

“Ну что ж, этот берег - одно из самых красивых скоплений рыбы, которые я когда-либо видел”, - мог бы продолжить он, опуская бечевку обратно в воду. “Все, что у меня есть, - это блесны и мушки, живой наживки нет, но мы просто посмотрим, настроена ли "them fishes" на подразнивание. Я очень надеюсь, что вы не будете возражать, мэм, если я просто заброшу туда свою удочку ”.

Вы могли бы покачать головой в знак того, что не возражаете против того, чтобы он делил с вами бассейн. Возможно, вам казалось, что вы уже наловили достаточно рыбы и, возможно, даже были на грани ухода, когда появился этот человек. Возможно, вы все еще планировали встать и уйти в любой момент, но что-то могло вас удержать.

Мужчина мог бы привязать удочку, забросить приманку далеко к дальнему краю бассейна и медленно начать доставать ее, в то время как вы могли бы исподтишка разглядывать его. Он мог показаться вам высоким, крепким, явно трудолюбивым фермером, с кожей, загорелой и морщинистой от солнца, с выгоревшей на солнце копной светлых волос и маленькими глазами цвета яиц пересмешника. Возможно, он был примерно вашего возраста, то есть 38 лет; возможно, он был на год или два моложе.

Вряд ли ему сильно повезло; вы могли бы сказать ему об этом, что эти рыбки из ручья Банти в Оле Бездонном, похоже, не питают интереса ни к какой наживке, кроме червей, кузнечиков или хвостов раков. После того, как в течение первых десяти минут рыбалки у него не получилось поклевки, вы могли бы дать ему червя. Он мог бы сначала отказаться от него, но потом принять.

“Черт возьми, я никогда раньше не ловил рыбу в этом ручье”, - мог бы сказать он, как будто это что-то объясняло. Затем, забросив червяка и позволив ему утонуть, он мог бы обратить свой взгляд на вас и спросить: “Вы живете в каруселях?”

Теперь вы могли бы спросить себя, почему вы решили солгать ему. Вы могли бы покачать головой и ответить: “Нет, я из-под Демиджона”. Так зачем же я ему это сказал? вы могли бы сразу задаться вопросом, почему я просто не сказала ему, что я почтальонша "Останься еще"?

“Демиджон”, - мог бы ответить он. “ Ну, теперь я не могу сказать, что знаю кого-нибудь из этой части страны, хотя бывал там раз или два. Я сам родом из-за Спанкуотера. Ты знаешь, где это находится?

“Я был там раз или два”, - могли бы ответить вы честно.

“Меня зовут Дольф Риветт”, - мог бы предложить он.

“Сью Маккомб моя”, - ты мог бы вернуться и сказать себе: "Вот!" Теперь я знаю, что лгу.

“Очень рад познакомиться с вами, мисс Маккомб”, - мог бы сказать он и добавить: “Полагаю, это ”Мисс"".

“Мисс”, - могли бы вы поправить его, и на всех деревьях запели бы всевозможные птицы.

“Ты рассказываешь?” он мог бы заметить, сияя. “Почему, как получилось, что такая привлекательная девушка, как ты, оказалась незамужней леди?”

Вам бы не понравилось это выражение “незамужняя леди”, хотя вы предпочли бы его “старой деве”, или “одинокой женщине”, или даже “девушке-холостяку”, и вы могли бы испытывать смутную благодарность за его тактичность.

“Меня никто никогда не спрашивал”, - ты могла бы солгать ему.

“О, я не собираюсь проглатывать это,” - мог бы возразить он. “Такая чудесная мечта, как у тебя, все эти парни вплоть до Демиджона, должно быть, старики, иначе у них глаза не с той стороны головы”.

“Просто все они уже женаты”, - могли бы указать вы и добавить: “как и ты”.

“Почему?—” - едва не воскликнул он. “С чего ты взяла, что я женат?”

“Я еще не встречала красивого мужчину, который не был бы таким”.

Он мог бы покраснеть и спросить: “Ты думаешь, я красивый?”

“О, действительно, да”, - могла бы подтвердить ты, но предостерегла себя: Полегче, девочка. Предполагается, что ты должна позволить ему ухаживать за тобой.

Он бы покраснел еще гуще, и закашлялся, и хмыкнул, и сказал: “Ну, позволь мне сказать тебе кое-что, милая, и мне все равно, веришь ты этому или нет, но ты самое надменное создание, которое я когда-либо видел за все время своего рождения”.

Вы могли бы долго смеяться и сказать: “Никто никогда раньше меня так не называл”.

И он мог бы присоединиться к вашему смеху и сказать: “Ну, это просто не слова. Ты симпатичная, как ушко жука”.

Говоря таким образом, он, Баг, был бы первым, кто почувствовал бы твою багность.

Он мог бы понравиться тебе с самого начала. Был ли он женат или нет — а это в любом случае могло не иметь значения, потому что вы могли бы солгать ему, — вы могли бы почувствовать что-то в простом родстве ситуации: что он и вы одни могли оказаться на рыбалке в этом месте этим утром, когда все богобоязненные люди готовились идти в церковь.

В нем была бы какая-то легкость, которая помогла бы вам почувствовать себя непринужденно. Это было бы важно. Ибо вы могли бы начать лелеять мысль, мысль настолько серьезную, что единственный способ поработать с ней был бы с легкостью.

Твоя проблема, Баг, твоя давняя и почти безнадежная проблема могла бы заключаться в следующем: будучи женщиной, и женщиной еще относительно молодой, ты обладала женским телом и женской репродуктивной системой со всеми ее нервами в полном функционировании, женским полом и женским (разумеется, не средним) желанием и способностью к страсти. Это втягивало вас в трудности в прошлом ... в далеком прошлом. Итак, какие возможности могли быть у Stay More? Тирл Инглдью, однажды ночью, когда он был так пьян, что, к счастью, забыл бы об этом на следующее утро, просунул руку тебе под платье и ненадолго поиграл с твоей киской. Однажды Колвин Суэйн, выписав рецепт на какое-нибудь обезболивающее, которое поможет вам лучше спать, запинаясь и окольными путями спросил вас, достаточно ли в вашей жизни “удовлетворения”, а затем он сделал большой глоток какого-то лекарства от нервотрепки и объявил: “Клянусь Богом, Лата, может быть, я и доживу до старости, но, клянусь, я все еще могу добиться респектабельного положения в здешнем старом заведении, так что, если когда-нибудь наступит время, когда вы почувствуете, что оно вам просто необходимо, я с радостью помогу вам ”. к вашим услугам. Но это заявление стоило ему таких усилий — он весь покраснел как свекла и зашелся в ужасном приступе кашля, — что у вас так и не было возможности ответить ему, даже если бы вы были в состоянии.

Орен Дакворт в течение двух лет пытался соблазнить тебя, но несколько лет назад сдался. Застенчивый, невзрачный Стэнфилд Инглдью затронул эту тему очень осторожно и неубедительно. Шесть разнокалиберных барабанщиков, два коммивояжера, дорожный агент округа и трое случайных “туристов” - все они в течение последних восьми лет флиртовали с вами, имея целью половое сношение.

Если бы ты подчинился любому из них, Баг, ты вполне мог бы достичь некоторого “удовлетворения”, о котором упоминал Док Суэйн, но ценой, которую ты заплатил бы за это, была бы дурная слава “распутной женщины” и все сопутствующие поношения, которые погубили бы тебя в том, что касалось "Стэй Мор".

Мужчина, которому это было очень нужно, мог поехать в Эврика-Спрингс и купить это в публичном доме. Нигде не продавалось ничего для женщин, а даже если бы и продавалось, ты не смог бы заплатить за это наличными, Баг.

Единственный открытый для вас путь, и это то, о чем вы могли думать этим утром в Ole Bottomless, - это случайная встреча с незнакомцем в каком-нибудь отдаленном месте под вымышленным именем, чтобы никогда не было никаких опасений, что он может донести на вас или что кто-нибудь когда-нибудь выведет вас на это, если он это сделает. Эта ситуация, эта встреча с Дольфом Риветтом, могла бы быть практически идеальной — ответом, если ты позволишь себе это выражение, Баг, на девичью молитву.

Это было так давно! ты мог бы кричать про себя. Я даже не могу вспомнить, на что это похоже.

Могло показаться, что к этому времени Дольф Риветт потерял интерес к рыбной ловле и его больше интересовали разговоры, непринужденная, подтрунивающая болтовня.

“Я заявляю, - мог бы заметить он с подмигиванием в голосе, если не во взгляде, - тебе не страшно находиться здесь, в лесу, совсем одной?”

“Напуган не больше тебя”, - мог бы возразить ты.

“Может появиться какой-нибудь старый козел и попытаться сбить тебя с пути истинного”.

- Думаю, ему было бы трудно руководить мной.”

“Никогда не знаешь, когда здесь может оказаться один из этих сексуальных маньяков, разгуливающий на свободе”.

“Жизнь полна опасностей”.

- Ну, насколько тебе известно, я сам могу быть одним из них.

- Ты действительно не очень-то на него похож.

“Могу никогда не рассказывать. Те, кто не смотрит, вероятно, наиболее вероятны”.

- Ты чувствуешь себя сексуальным маньяком?

“Ну, по натуре я обычно чувствую себя довольно безобидной, но любой мужчина почувствовал бы себя немного по-петушиному, посмотрев на тебя достаточно долго”.

“Это очень плохо, потому что петухи не выдерживают больше пары порций”.

Он бы покраснел, но сказал: “Ха! Так случилось, что я знаю одного конкретного петуха, который продержался на берегу намного дольше”.

“Хвастун”, ты мог бы подразнить.

- Я был бы очень рад доказать вам это.

Твое остроумие не смогло бы придумать достойного ответа на это.

“Как насчет этого?” он мог бы спросить, уже не шутя, и вам пришлось бы что-то ответить на это.

“Быстрый, не так ли?” - смог бы ты выдавить из себя наконец.

“ Спасибо. Дома всегда говорят, что Дольф Риветт в январе медлителен, как патока.

Возможно, вам хотелось сказать: “Тогда давай посмотрим, сможешь ли ты быть достаточно медленным для себя и достаточно быстрым для меня!” Почему я скромничаю? вы могли бы спросить себя, учитывая ваше решение пройти через это. Какое это имело значение? Возможно, вы просто не хотели казаться слишком простыми. Или, возможно, в вашем сознании все еще оставались какие-то сомнения, которые, однако, развеялись бы, когда вы теперь вспомнили, что только прошлой ночью Сонора пришла домой и призналась вам, что потеряла девственность, и вы, убедившись, что девушка достаточно умна, чтобы не допустить возможного зачатия, получили от нее довольно откровенный рассказ об этом опыте, который не только навсегда укрепил связь между вами двумя, но и заставил вас впервые почувствовать зависть к ее молодости, положению и популярности.

“Хорошо”, - могли бы сказать вы.

Он мог бы странно посмотреть на вас, не понимая, неуверенно, а затем спросить: “Что ”Все в порядке"?""

“Хорошо, докажи это”.

- Ты действительно так думаешь?

Ты мог бы кивнуть.

“ Ты имеешь в виду... ” ему вдруг стало бы неловко, он не ожидал, что ты так легко сдашься, “ ... ты имеешь в виду меня и себя…Я надеюсь, ты понимаешь, о чем я говорю ... Теперь ты действительно хочешь сказать, что с тобой все в порядке, если я ... если бы ты ... если бы мы с тобой были to...to спящими...”

“Не спать”.

“ Нет, я имею в виду,…ты знаешь...

- Я знаю.

Он мог бы еще мгновение пристально смотреть на тебя, а затем спросить: “Ты же не ... ты же не ... ты делал это раньше, не так ли?”

Ты мог бы кивнуть.

— Я... — его голос звучал как бы извиняющимся, - у меня нет... ничего из этого... этих штуковин, знаете, этих сейфов... Знаете, этих резиновых...

“Все в порядке”, - могли бы вы заверить его.

“ Ты уверена? он мог бы настоять на своем. “ Если бы ты захотела, я мог бы…Я мог бы... остановиться заранее... до... появления семени...”

“Я только что закончила месячные”, - могли бы увильнуть вы.

“Ну вот, это просто джим дэнди”, - мог бы сказать он, сияя, и начать оглядываться по сторонам, словно ища подходящее местечко, чтобы сделать это. Он бы не заметил, что рыба клюнула на его наживку и утягивает ее в яму на дне Оле Бездонном.

- У тебя есть кусочек, - не удержалась ты от замечания.

“А?” - мог бы сказать он с легкой паникой, возможно, думая, что вы выдвинули какое-то обвинение, которое предотвратило ожидаемое падение.

“Вот”, - могли бы сказать вы, указывая на разматывающуюся леску, исчезающую в воде.

“Стреляй!” - мог бы воскликнуть он, схватить свою удочку и начать сматывать ее. После минутной работы на поверхности могла появиться крупная рыба, голливхоппер, самый большой сом, которого вы когда-либо видели, мечущийся вокруг и пытающийся вытащить крючок из своей губы. Дольф Риветт был бы просто раздавлен. Он хотел бы заполучить призовую кошку, но опасался, что за те несколько долгих минут, которые потребовались ему, чтобы разыграть фиш, вы можете передумать. У вас могло возникнуть искушение заверить его: “Не торопись. У нас впереди все утро,” но почему-то это показалось бы неприличным.

Дольф Риветт не мог тратить время впустую. “О, папа, лови его”, - мог бы сказать он и сильно дернул леску, чтобы вытащить крючок изо рта рыбы. - Что такое “старая рыбка” в такое время?

Он мог бы смотать леску, опустить удилище и спросить вас: “А как насчет вон тех ивовых зарослей?”

Ты мог бы покачать головой. “Чиггеры сожрут нас живьем”. Тогда вы могли бы указать на выступ на склоне горы: “Там наверху есть небольшая пещера”, но пожалели бы об этом: будучи из Демиджона, вы не должны были быть знакомы с местной местностью.

“Просто приведи меня к этому!” - мог бы он прийти в восторг.

Вы вдвоем могли бы взобраться на гребень, расположенный в сотне футов над ручьем, и пройти под нависающим выступом, пока не доберетесь до того, что на самом деле было не столько пещерой, сколько укромным уголком, углублением в скале, где у древних обитателей Утесов было убежище. Земляной пол этой пещеры все еще был усеян разрозненными реликвиями этого странного неиндейского племени, владевшего Озарками во времена Христа. Своей ногой Дольф мог бы очистить участок от костей и осколков.

Его черно-подпалая дворняга могла бы последовать за тобой. “Посади птицу на дерево!” Дольф мог бы приказать ему, но он мог бы твердо сидеть на корточках, склонив голову набок, с любопытством наблюдая за этими двумя сумасшедшими. Вы бы не возражали, но Дольф бы возражал, и в конце концов он мог бы бросить в нее осколком керамики 2000-летней давности и попал в нее, и она могла бы взвизгнуть и утащиться с глаз долой.

Ты мог бы расстегнуть ремень, джинсы и сесть на грязный пол, чтобы стянуть их с ног, а потом устроиться на них как на своего рода циновке.

Свет в пещере был бы тусклым, но не темным, недостаточно темным на самом деле. По этой причине Дольф Риветт не мог снять брюки; он мог просто расстегнуть ширинку.

Вы могли бы мельком увидеть его интимные места, прежде чем он опустился перед вами на колени: один из тяжелых волосатых камней все еще был бы внутри мушки, болт вздулся и стоял вертикально, туго натянутый.

Он не стал бы утруждать себя никакими предварительными церемониями, предполагая, что вы уже возбуждены и готовы. Вид его снаряжения омыл бы твой проход эротической росой, но недостаточно, недостаточно, чтобы облегчить его внезапный жесткий глубокий вход.

Это могло быть больно. Возможно, ты даже закричала бы. Прошло бы так много времени с тех пор, как вы в последний раз скрывали внутри себя раздутый пенис, что там просто не нашлось бы места.

Он мог бы остановиться. Но только на мгновение. И все же это был момент долгожданной передышки, который дал бы тебе время расшириться, проявить вожделение и просочиться внутрь.

Затем он, несколько раз застонав и пробормотав “Ах, Господи Иисусе”, мог бы начать качать, с первого удара разогнавшись на полной скорости, в неизменном темпе резких толчков. Ты, Баг, хотел бы взбить масло в ответ, но из-за его веса на тебе и твердого земляного пола под тобой ты не мог этого сделать. Так что вся работа была бы на его совести.

И он не смог бы продержаться очень долго. Точно так же, как вы могли бы начать надеяться, что достигнете той вершины, с которой сможете свободно воспарить, он, напевая “Гуди” в такт каждому вздрагивающему носку, мог бы извергнуть в вас свою порцию спермы, и вы смогли бы почувствовать пульсирующие спазмы разрядки, пульсации, укорачивающиеся и слабеющие, пока не осталось бы никакого движения или звука, кроме его одышки.

Он мог бы скатиться с тебя и лечь рядом.

Через некоторое время вы могли бы сказать без горечи и даже без поддразнивания, а бесстрастно: “Петух”.

“Прошу прощения, Сью”, - мог бы ответить он. “Думаю, у меня просто накопилось слишком много”.

Тогда он рассказал бы вам о своей жене, которая, казалось, позволяла ему “беспокоить” ее только два раза в год.

Вы двое могли бы немного полежать на земляном полу этого каменного убежища, рассказывая друг другу о себе. Вы бы мало что узнали о последствиях.

Тогда вы могли бы праздно поболтать о разных вещах. Он мог бы даже поговорить о политике. “Я читал в газетах об этом окружном прокуроре, который собирается в Ноо Ярк, не помню его имени, но они говорят, что он не мог бы дать старому Франклину Д. побегать за его деньгами”.

“Дьюи”, - мог бы сказать ты.

“ Да, это тот самый. Я слышал, что один из опросов gallop утверждает, что прямо сейчас Дьюи набрал бы 52 процента голосов. Конечно, я всю свою жизнь голосовал за демократов”.

Мало-помалу, Баг, ты мог бы импульсивно протянуть руку и обхватить пальцами его обвисшую фигуру. Это было бы то, что, как вам показалось, было первым разом, когда вы к нему прикоснулись. И поскольку это также было бы то, что, как вам показалось, было первым случаем, когда у вас была возможность хорошенько рассмотреть его при дневном свете, вы могли бы начать изучать его, пока ласкали. Поначалу он бы нервничал, потому что это был бы первый раз, когда кто-либо ласкал, не говоря уже о том, чтобы изучать, его член. Но тогда он стал бы менее суетливым и более пылким, когда почувствовал бы, что начинает возбуждаться под твоими прикосновениями.

Вы могли бы подумать, что это чертовски позорно, что общество вынуждает мужчину всегда прикрывать свои гениталии, потому что было что-то уникально красивое в гладком, жилистом, высоко стоящем стебле здоровой розовой плоти. В этом было чувственное величие, не сравнимое ни с одним из других преднамеренных изобретений Природы.

И тебе, возможно, не нужно было говорить ему, что тебе это нужно.

Он мог бы снова начать оседлывать тебя, но ты бы спросила его, не возражает ли он снять штаны. Сильно покраснев, он бы так и сделал.

Тогда он снова вошел бы в тебя, и на этот раз, поскольку не было сильного стремления вырваться на свободу, он мог бы продержаться гораздо дольше, его удары были бы ровными и не такими сильными — механический поршень, шомпол в кожаном чехле. Если бы вы потрудились сосчитать, вы бы обнаружили, что он продолжал в том же духе почти три минуты, прежде чем достиг той точки, когда он ускорился, и его дыхание начало вырываться “Гуди, гуди, гуди” в такт его ударам, а ваши суставы расширялись и сокращались в такт пульсации его извержения.

Но на этот раз, когда он скатился с тебя, ты могла бы перекатиться вместе с ним, прижать его к земле и забраться на борт, и в ту короткую минуту, которая осталась тебе до того, как его волшебная палочка утратит свою напыщенную магию, ты могла бы скакать на нем верхом, наклоняя и качая бедрами, создавая свой собственный сложный чередующийся ритм, с нерегулярными ударениями, которые создавали бы ритм прикосновений и ощущений, от которых можно было бы тронуть твои струны. Вы были бы так заняты созданием этой великой блистательной конвульсии, что не заметили бы, что Дольф Риветт, возможно, снова начал говорить “Паинька-паинька”. Все, что вы могли осознавать, когда закрывали глаза и дико дергали задницей, - это прилив вашей субстанции, сливающейся со всей природой, в то время как на заднем плане стучали и ревели моллюски вашего сердца. Признаюсь, Баг, мне становится легче при одной мысли о тебе.

Когда бы вы могли прийти в себя некоторое время спустя, вы бы обнаружили, что Дольф намочил свой носовой платок в холодной воде ручья, положил его вам на лоб и обмахивал вас веткой папоротника.

“Ну, я заявляю, Сью, дорогая, ” мог бы заявить он, когда ты открыла глаза, “ если бы ты только что не потеряла сознание. Заставь меня вздрогнуть. Но, боже мой, мне самому нравилось отключаться ”.

Ты мог бы встать, снова натянуть джинсы, спуститься к ручью и найти место на берегу, где в него впадает ручей, сложить руки чашечкой и выпить освежающий напиток.

“ Ты что-то знаешь? - спросил я. Дольф, находившийся рядом с вами, мог бы сказать: “Это был первый раз в моей жизни, когда я допустил ошибку даже дважды, не говоря уже о трех случаях. Святые змеи! Кто бы а мог подумать, что во мне это есть?”

Вы могли бы забрать свою удочку и улов, а затем задать ему контрольный вопрос: “Интересно, как далеко отсюда можно остановиться подольше?”

“Не могу точно сказать”, - мог бы ответить он, к вашему облегчению. “Если бы мы были на дороге, я, возможно, смог бы заметить ориентир, но отсюда трудно сказать. Я думаю, что это не больше трех, максимум четырех миль. Ты собираешься направиться в ту сторону?

- Нет, я просто собираюсь вернуться через гору в Демиджон.

“Сью... могу я ... Я купил себе лошадь... Могу я как-нибудь съездить в Демиджон повидаться с тобой?”

Ты мог бы притвориться потрясенным. “Господи, помилуй! Дольф, мой папа и шестеро моих братьев пристрелили бы тебя на месте, если бы они хотя бы застукали тебя разговаривающим со мной!”

“ Что ж. На мгновение он показался бы удрученным, но затем просветлел. “Есть ли какой-нибудь шанс, что ты снова вернешься сюда порыбачить?”

“Более чем вероятно”, - могли бы ответить вы.

- Тогда, может быть, мы с тобой могли бы... могли бы собраться снова.

-Конечно.

“ Тогда я присмотрю за тобой, Сью. Я тебе очень признателен. Ты никогда не узнаешь, какую добрую услугу ты мне оказал.

Тогда бы он ушел, и вы могли бы услышать, как он уходит вверх по ручью, свистя своей собаке.

Ты могла бы отправиться домой, размышляя, Но он даже не поцеловал меня.

OceanofPDF.com


ДВА: Полдень

УРИРРИРРААААНГ! раздался стук в сетчатую дверь, и вышла Сонора с тарелкой сэндвичей с курицей и салатом и двумя стаканами молока. Она дала ей стакан и бутерброд, а затем, поскольку очень невежливо не предлагать что-либо другому присутствующему, даже незнакомому человеку, протянула тарелку ему.

- Большое спасибо, я не вою с пяти утра, - сказал он, взял с тарелки бутерброд, откусил от него большой кусок и, пока жевал, изучал Сонору.

“Это моя дочь”, - сказала Лата.

Он быстро прожевал и проглотил кусок, не прожевав.

- Ты сказала мне, что не была замужем, - сказал он.

- Думаю, я, должно быть, рассказывал тебе что-то такое.

- Мисс... - обратился он к девушке, - ... вы не будете слишком возражать, если мы с вашей мамой перекинемся парой слов наедине?

- Это зависит от обстоятельств, - сказала Сонора.

“Зависит от чего?” - спросил он.

“Зависит от того, хороши эти два слова или противны”.

- Обещаю тебе, девочка, они будут такими вкусными, какими я их приготовлю.

“Мама, - с улыбкой обратилась к ней Сонора, - ты хочешь, чтобы я ушла?”

- Всего на минуту или две, милый, - сказала она, - если ты не возражаешь.

- Ладно, - сказала Сонора, взяла стакан молока и сэндвич и вернулась в дом.

- А теперь, - сказал Дольф, как только девушка скрылась из виду, - будь добр, скажи мне, кто этот твой мужчина?

- Он работает на консервной фабрике, - ответила она.

- Я был бы рад познакомиться с ним, - с вызовом сказал он.

“Он сделает из тебя пищу для червей так быстро, что ты и не заметишь”.

“Нет, я не думаю, что он это сделал бы. По крайней мере, не меньше, чем ты уже рассказал ему обо мне и о себе, и я думаю, ты бы никогда этого не сделал, иначе ты сам уже был бы кормом для червей. Я полагаю, ты достаточно умна, чтобы не говорить ему: "Если только ты не стремишься убедить его, что я тебя изнасиловал”. Он сделал паузу и глубоко вздохнул, а затем продолжил, быстро говоря. “ Но даже если бы тебе пришлось поговорить с ним, он никогда бы не выпорол меня голыми руками, ему пришлось бы воспользоваться пистолетом, а если бы он это сделал, я бы не послушался, потому что я бы скорее испугался, чем не заполучить тебя. Но, может быть, я все равно смог бы его убедить, если бы ты просто сказал мне, где его найти. Но, может быть, его вообще там нет. Потому что, может быть, его просто нет.”

“ Не говори таких глупостей, Дольф Риветт, ” строго сказала она. “Я респектабельная замужняя женщина, а ты приходишь и пытаешься устроить скандал, и я этого не потерплю. А теперь просто возвращайся туда, откуда пришла”.

“Нет, милая, думаю, я не смогу этого сделать. Я бродил по этим холмам последнюю неделю или больше, разыскивая тебя, и теперь, когда я нашел тебя, я так просто не сдамся. Я не собираюсь возвращаться домой. Я видел все, что мог увидеть в своей жене. Так что я просто скажу тебе прямо: я стремлюсь заполучить тебя в свое распоряжение, и если я не смогу тебя заполучить, то мне лучше уйти. А теперь, если вы будете так любезны, скажите мне, где находится эта консервная фабрика...

- Просто поднимитесь прямо по ручью и сверните на первую дорогу направо.

“ Спасибо. А теперь, не могли бы вы назвать мне имя вашего мужчины?

Она задумалась. Как бы его звали? Потом ей что-то пришло в голову, она улыбнулась и сказала: “Лютер Чисм”.

— И твое настоящее имя не Сью, но...

“Сара”.

“ Спасибо. А твою девчонку зовут...

“Люси”.

Он вскочил на коня. “ Что ж, Сара, дорогая моя, увидимся позже, или ты увидишь меня позже, в гробу. Он тронулся с места.

“ Не будь дураком, Дольф! ” крикнула она ему вслед. - Не делай ничего опрометчивого!

Он продолжал скакать прочь. Она не смотрела, как он скрылся из виду. Это плохая примета - смотреть, как кто-то исчезает из виду. Иногда это означает, что человек умрет.

Но умрет ли он? Конечно, нет. Она улыбнулась, представив себе эту сцену;

- Кто из вас, ребята, исповедует лютеранство?

- Что ты хочешь узнать?

“Я просто хотел бы знать, просто хотел бы задать ему пару вопросов”.

“Мистер, если вы еще один любитель наживы, я бы сказал вам, что вы не покинете эту долину живым”.

- Насколько я похож на доходягу, по-вашему, парни?

“Я видел всевозможных любителей наживы. Ты можешь никогда не рассказывать. Я видел старую школьную учительницу, которая зарабатывала на жизнь тайно.

“Ребята, клянусь на стопке Библий, я не мздоимец. Я бы задал лаку по поводу лютеранства пару вопросов, но это ничего не меняет ни в отношении самогона, ни в отношении чего-либо другого. Поберегите меня, если я получаю прибыль”.

“Мы тебя задержим”.

“Господи, вырви мне язык, если я лгу вам, мальчики”.

“ Ладно, мистер, я лютер Чисм. Что вы имеете в виду, спрашивая меня?

- Сэр, у вас есть черноволосая жена по имени Сара?

“ Да, так получилось. Что насчет нее?

- У тебя тоже есть взрослая дочь по имени Люси?

“ Совершенно верно. Что насчет нее?

“Тогда ты тот парень, которого я ищу”.

— Мистер, если вы пошли и доставили Люси неприятности, я...

- Нет, нет, ее это не касается.

- Над чем ты смеешься, Лата? - спросила Сонора.

“Он”, - ответила она.

- Что ему от тебя было нужно?

“О, он просто еще один из тех скрытных парней, у которых на уме что-то интересное”, - сказала она, и они оба рассмеялись.

- Так вот почему ты сказал ему, что я твоя дочь?

- Да, и это сработало.

- Вам было трудно избавиться от него?

- Не очень.

- Я твоя дочь, не так ли, Лата?

“ Ради всего святого, милая! Что заставляет тебя так говорить? Только потому, что я сказал этому парню...

“ Я вообще не очень-то жалую маму. Я гораздо больше похожа на тебя, чем на нее.

“ Боже мой, это ничего не значит! Я люблю свою тетю Роби больше, чем свою мать, но это не значит, что я когда-либо считал тетю Роби своей матерью. С чего это тебе в голову пришла такая мысль?

“Я не знаю. Я просто подумал. Люди говорят, что я похож на папу, но я не особенно так думаю. Боже, я похож на него не больше, чем на ... на ... на кого-то вроде этого парня, каждого Дилла!”

“ Ну же, Сонора! Люди ничего не могут поделать с тем, на кого они похожи. Ты очень, очень красивая девушка, и, наверное, удивительно, как Мэнди и Вон Твичелл смогли заполучить такую хорошенькую девушку, но тебе следует просто оставить все как есть ”.

“Почему у меня нет братьев или сестер?”

- Разве твоя мать тебе никогда не рассказывала?

- Ни единого слова.

“Ну, когда ты родилась, роды прошли неудачно, поэтому врач перевязал трубы твоей матери, чтобы она больше не могла иметь детей, опасаясь, что они не могли родиться”.

“Ну, хорошо, но почему у первой жены папы не было детей?”

- Я и не подозревал, что ты знала, что твой отец был женат раньше.

- Я нашел несколько старых писем.

- Ну что ж, любопытный котенок, думаю, со временем ты все узнаешь.

“Узнаю ли я, кто моя настоящая мать?”

- Мэнди Твичелл - твоя настоящая мать.

- Ты посмотришь мне в глаза и поклянешься, что ты не моя мать?

- Я посмотрю тебе в глаза и поклянусь, что я не твоя мать.

-Перекрестись и надейся умереть?

“Сонора, что на тебя нашло? Твоей матери было бы больно, если бы она услышала, как ты так говоришь”.

“Я думаю, что она может слышать, как я говорю, и она не выглядит очень обиженной”, - сказала Сонора, а затем повернулась на каблуках и ушла обратно в дом.

Боже мой, подумала Лата, что я могла сказать?

Некоторое время спустя подошел Лютер Чисм и спросил: “Магазин открыт?”

- Только что поужинал, - сказал Лата.

- Мне нужна сумка “Булл Дарем”, - сказал он.

Она достала его и дала сдачу на четвертак.

Он встал на крыльцо, свернул сигарету и закурил.

- Как дела на фабрике? - спросила она.

“ Медленно. Что-то сегодня мало срочников пришло, - сказал он. Он вынул сигарету изо рта и некоторое время хмуро смотрел на нее. Затем он сказал: “Лата, ты случайно не знаешь какого-нибудь парня по фамилии Риветт?”

- Я могла бы, - сказала она.

Он покачал головой взад-вперед. “Чертовски забавная вещь”, - сказал он. “ Совсем недавно мы сидели под деревом неподалеку от консервной фабрики и ели наш ужин, когда подъехал этот незнакомец. Он слез с лошади и спросил, кто из нас я. Сказал, что хочет задать мне несколько вопросов. Ну, сначала мы приняли его за мздоимца, но я решил, что сначала выясню, чего он хочет. Поэтому я рассказал ему, кто я такой. И он спросил меня, есть ли у меня жена по имени Сара, и я сказал "да". И ты никогда не поверишь, что этот парень тогда сказал!”

- Могу себе представить, - сказала она.

Лютер уставился на нее. - Ты хочешь сказать, что подговорила его на это?

“ Я бы так не сказал. В любом случае, просто скажи мне: что с ним случилось? Что он сделал?

“Ну, один из парней сказал Бобу Уиттеру, он сказал: ‘Боб, садись в свою машину, поезжай в Парфенон и скажи им, чтобы тебе разрешили воспользоваться телефоном, а ты позвони в государственную психушку и скажи им, чтобы они поскорее ехали сюда, потому что мы поймали парня, который думает, что влюбился в оле Сэри Чисма!’ И все просто заливаются смехом, способным надорвать живот.

И этот парень прямо-таки извратился и говорит: “Я не собираюсь позволять ни одному мужчине высмеивать мою настоящую любовь, и я выпорю вас по одному или всех вместе, давайте, ублюдки, и выставляйте своих герцогов".

“ Ну, кое-кто из парней собирался поддержать его, но это испортило веселье. Большинство из них просто кричали: ‘Настоящая любовь! Настоящая любовь!’ - жеманными голосами. А Фент Буллен хлопал меня по спине и говорил: "О, давай, Лютер, будь умницей. Отдай оле Сари этому парню. Она была у тебя достаточно долго.’ А другие мальчишки говорят: "Возьми с него пятьдесят долларов!" и "Обменяй его на лошадь и седло!"

“Ну, я успокоил этого незнакомца и сказал ему, что никто из нас не хотел с ним драться, а потом я спросил его: ‘Мистер, просто скажите мне, как долго это продолжается?’ И это заставило всех мальчиков снова разойтись в разные стороны.

“А он говорит, что дальше ничего не происходит. И я говорю: ”Ну, может быть, ты действительно видел, как она проезжала мимо на своем муле, и был поражен при одном ее виде?"

- Он говорит, что видел ее всего дважды, когда рыбачил на Банти-Крик и только что на крыльце магазина.

Так что я сразу понял, что это не сартин, а тяжелый случай ошибочного опознания. Во-первых, Сари никогда не рыбачила на ручье Банти, по крайней мере, насколько я когда-либо знал, и, во-вторых, ей было бы незачем находиться сегодня на какой-либо торговой площадке. И я говорю парню: "Не могли бы вы сказать мне, как выглядит это ваше сари?"

“ Он хищно располнел. ”У нее глаза, как у испуганной лани, - говорит он, - и рот, как только что раскрывшийся розовый ипомей, и волосы, как дым в керосиновой лампе, и ростом она почти с меня, а сложена, как молодая кошка".

Лютер Чисм усмехнулся и смахнул слезы с глаз. “ Ну, говорю вам, я сказал ему: ‘Мистер, я знаю здесь поблизости одну девушку, которая подходила бы под это описание, но это не Сари. У моей Сари глаза, как у свиньи, и рот, как сушеная хурма, и волосы, как у черного петуха, сидящего у нее на голове, и ростом она вдвое ниже тебя, а сложена, как кирпичный флигель.

“ Ну, к этому времени я уже сообразил, что этот поур-феллер решил, что кто-то навел его на ложный след, и он кисло говорит: ‘Спасибо. Извините, что побеспокоил вас. ’ Затем он повернулся и сел на свою лошадь. Затем он спросил меня: "Могу я попросить вас назвать имя того, кого вы упомянули, которое соответствует описанию?"

“Я мог бы, но не буду", - говорю я ему.

“Все равно спасибо", - говорит он. ‘Думаю, я как-нибудь это выясню’. Затем он пришпорил лошадь и ускакал. Но он не повернул свою лошадь в эту сторону. Направился вверх по ручью. Поэтому я сразу же приехал посмотреть, не тебя ли он имел в виду.

“Думаю, да”, - сказала она.

- Ну, если он снова покажется, просто дай мне знать, и я соберу ребят и прогоню его из страны.

- Спасибо, Лютер. Просто, возможно, мне придется это сделать.

Он повернулся, чтобы уйти, но снова обернулся. “ Скажи! ” сказал он. - Ты знаешь, кто это вдруг снова объявился?

Она указала на его плакат, прикрепленный к ее магазину.

“Да”, - сказал Лютер. “Он пришел и выставил один на консервной фабрике этим утром. С тех пор никто там не переставал говорить об этом. Что вы об этом думаете?”

Она пожала плечами. “Он последний человек, которого я бы приняла за проповедника”.

“ Да, именно об этом я и думал. Он придвинулся ближе и понизил голос, хотя вокруг никого не было. - Вы не предполагаете, что он может быть мздоимцем?

- Меня бы это удивило не так сильно, как то, что он проповедник.

“Хммм”, - сказал Лютер. “Нам придется держать ухо востро. Эвери всегда был немного вспыльчивым и сдержанным, совсем как его отец. Эти Диллы никогда не казались настоящими ребятами ”Stay More ".

- Никто никогда не давал им особого шанса на это.

Лютер, прищурившись, смотрел на дорогу. “Черт возьми!” - сказал он. “Вон он идет”.

Дальше по улице Эвери шел пешком, держа в руках молоток, который она ему одолжила. Он подошел к магазину, остановился на ступеньках и посмотрел на них. - Привет, Лютер, - сказал он.

- Привет, Эв, мы как раз о тебе говорили.

- Надеюсь, ничего плохого.

“ Не совсем. Просто хотел узнать, ты действительно настоящий проповедник или нет.

“Ну, Лютер, на самом деле я специальный агент Налогового управления Соединенных Штатов, и они послали меня найти одного из наших людей, которого ты запер в своей коптильне”.

Лютер побагровел, у него подкосились ноги, и он сел на ящик из-под курицы. - Великий прыгающий Иосафат! - прохрипел он.

Все улыбнулись. Он указал курком на Лютера и сказал: “Этот револьвер "Кольт" заряжен и готов. Ты пойдешь с миром или мне придется пристрелить тебя?” - он рассмеялся.

“ Черт бы тебя побрал, шалопай! Ты что, дергаешь меня за хвост?

Эвери протянул руку и потянул его за ногу.

“Но папа все это вычистил!” - сказал Лютер. “Откуда ты узнал, что у меня в коптильне есть источник дохода?”

“ Все это знают. Ты рассказал Фенту Буллену, и он рассказал Бобу Уиттеру, и он рассказал Лоулору Коу, и он рассказал кому-то еще, кто рассказал его жене, которая рассказала мне.

“Черт бы побрал этого Фента Буллена! У меня есть мина, чтобы свернуть ему шею”.

“ Что ты собираешься делать со своим доходом, Лютер? Научи его ловить древесных белок?

“ Я все еще изучаю это. Я пока ничего не понял.

“Почему бы тебе не привести его с собой на мое завтрашнее собрание пробуждения?”

- Сам я не приду.

“Ну, Лютер, ты же сам только что сказал, что тебе интересно, настоящий я проповедник или нет. Почему бы тебе просто не прийти и не выяснить. Я мог бы даже спасти для тебя твою душу.

- Ты ведь мог бы даже попытаться отговорить меня от самогоноварения, не так ли?

“Ну, нет, это не входит в мои обязанности, Лютер. Я слышал, что ты делаешь лучший виски, какой только можно найти. Я полагаю, ты скорее умрешь, чем глотнешь плохого виски, не так ли?

- Готов поспорить на твои ботинки.

- Я действительно сомневаюсь, что кто-нибудь когда-нибудь отравлялся сивушным маслом, выпив ваше виски, не так ли?

- Ни единой живой души.

- Если бы я был пьющим человеком, я бы и сам очень гордился тем, что стал вашим клиентом.

“Черт возьми, проповедник, я не настолько хорош”.

“Производство чистого виски - твое дело, Лютер, а производство чистых душ - мое. Если я хочу прийти к вам за виски, вы должны прийти ко мне за религией”.

“Ну, э-э, послушайте, мне пора возвращаться на консервную фабрику”, - сказал Лютер и зашагал прочь. “Я просто могу”, - сказал он. “Я, наверное, приду, брат Дилл”. Он ушел.

Каждый кричал ему вслед: “Надень ошейник на своего доходягу и приведи его с собой!”

Лата, смеясь, заметила: “Если вы сможете внедрить религию в лютеранство, вы можете внедрить ее даже в меня”.

Он улыбнулся. - Я бы очень хотел попробовать.

- Придвиньте стул, - предложила она.

Они сидели вместе на веранде, он в кресле с прямой спинкой, она в качалке. Наступило долгое молчание. Затем он хлопнул в ладоши один раз и сказал: “Так, так, так”. Прошла еще минута молчания, прежде чем он сказал: “Несомненно, это было очень умное заклинание”. Затем он повернулся к ней и сказал: “Клянусь, Лата, я безумно рад видеть, что ты так хорошо выглядишь. Ты ни капельки не изменилась”. Наконец он спросил: “Как дела?”

“Терпимо”, - сказала она с улыбкой, произнося это “тоббл”. “Как у тебя дела, эвери?”

“Тоббл тоже”, - сказал он. “Я определенно видел несколько мест. Прошел весь путь до Калифорнии и обратно”.

- И прошел весь путь до Небес и обратно? - спросила она.

Он посмотрел на нее, на мгновение озадаченный, затем сказал: “О”, - и мягко рассмеялся. “Нет, у меня еще не было возможности осмотреть Королевство, хотя я перекинулся парой слов с королем”.

“ Правда? - спросила она.

“Хотите верьте, хотите нет”, - сказал он.

“Это немного сомнительно”, - сказала она.

“Напомни мне как-нибудь, - сказал он, - рассказать тебе, как я обратился”.

“Я подозреваю, что есть много вещей, о которых мне придется напомнить тебе, чтобы ты рассказал мне, как ты это сделал”.

Он никак это не прокомментировал. Он смотрел не на нее, а на старые развалины здания банка через дорогу. “Ты совсем не изменилась, ” сказал он, - но этот город определенно изменился. Это старое место точно засохло на корню”. Тоном напоминания он продолжил: “В последний раз я проезжал здесь весной 25-го, это было поздно ночью, и я пробыл здесь совсем недолго. Сделал всего одну остановку. Просто зашел перекинуться парой слов с Лоулором Коу. ” Он сбросил напоминающий тон; его голос стал серьезным. “Ты помнишь, что в прежние времена Лоулор был чуть ли не моим единственным приятелем, так что я был не против поговорить с ним. У меня была только одна причина разговаривать с кем бы то ни было. Я хочу, чтобы ты знала, что это была за причина, Лата. Я скажу тебе: единственной причиной, по которой я пришел сюда той ночью, было попытаться найти тебя.

Он остановился. Через некоторое время он тихо сказал: “Лоулор сказал мне, что они заперли тебя там, в государственной больнице, на три года. Целых три года. Так что, думаю, мне придется напомнить тебе о многих вещах, чтобы ты рассказал мне как ты добрался ”.

Она никак это не прокомментировала.

“Лата, - сказал он, - рано или поздно нам с тобой придется ужасно много разговаривать, но есть только одна вещь, о которой я должен спросить тебя прямо сейчас: ты кипишь от злости на меня, или просто злишься на меня, или просто злишься на меня, или что?”

Она улыбнулась. - Может быть, немного обожжена.

“Ну, это просто ожог первой степени, на который я мог бы нанести немного мази, или это безнадежный ожог четвертой степени?”

“ Трудно сказать, Эвери. Это старый ожог с большим количеством заросшей рубцовой ткани.

“Я исцелю это”, - заявил он. “Я обещаю тебе”.

- Хорошо, - сказала она.

“ Прошлой ночью... ” сказал он. “ Прошлой ночью я с трудом поверил своим ушам, когда узнал, что ты снова здесь. Я поднялся к своему старому дому и попытался уснуть на старой куче соломы в углу, но не смог. Даже глаз не сомкнул. Клянусь, мне было достаточно трудно уговорить себя вернуться, чтобы остаться подольше, в первую очередь, чтобы провести встречу. Но после того, как я узнал, что ты здесь, я просто не знал, смогу ли я когда-нибудь собраться с духом, чтобы пойти и сделать это. Я ворочался с боку на бок до самого рассвета, а потом встал, вышел во двор и попросил Господа, не может ли Он оказать мне какую-нибудь помощь, но Он просто сказал мне: ‘Сынок, это то, с чем тебе придется справляться самому. Это твое Большое Испытание, и ты...”

“Лошадиные отцы, ” сказала она. Она сказала это, и он замолчал, и она сказала: “Эвери, если ты просишь меня поверить, что ты действительно слышал голос, произносящий эти слова, то ты еще более сумасшедший, чем я когда-либо была”.

На мгновение он выглядел обиженным, но затем ухмыльнулся и спросил: “Когда вы были там, в больнице штата, вы когда-нибудь слышали голоса?”

“ Я не помню, ” сказала она. - Полагаю, что да.

“Держу пари, - сказал он, - что ты даже время от времени слышишь голоса, даже сейчас”.

Она покачала головой, но он был прав.

“Да ладно тебе, держу пари, что так оно и есть”, - настаивал он.

“ Ладно, ” сказала она. - Значит, мы оба сумасшедшие.

Он покачал головой. “ Нет, не нужно быть сумасшедшим, чтобы услышать голос. Так вот, я не хочу, чтобы вы поверили, что я действительно слышал какой-то звук, исходящий из уст Господа в мое ухо. Я сам не разделяю эту выдумку о вундеркинде. Но истинный христианин имеет своего Господа в себе и может говорить с Ним субъективно, мысленно или в глубине своего сердца. Точно так же в некоторых сумасшедших людях может поселиться дьявол, и они могут слышать субъективные голоса зла”.

- Так ты тоже веришь в сатану? - спросила она.

“Я верю в Зло, - сказал он, - так же, как я верю в Добро. Я не верю в какого-то дьявольски выглядящего зверя, бегающего повсюду в своих красных трусах, с длинным хвостом и вилами, точно так же, как я не верю в какого-то старого седобородого дедушку, сидящего Вон там, на облаке. Но я верю в Силы. Полномочия. Причины. Агенты. Движущие силы, даже если они движут только людьми. Я верю в Свет и Тьму, в Добро и Зло, в Истинное и Ложное, в Болезнь и Здоровье...”

“Ты ведь все это изложил, не так ли?” - спросила она с сарказмом, но затем смягчила тон и добавила: “Проповедуй мне завтра, каждый. Продолжай и закончи рассказывать мне об этой маленькой беседе, которую ты вел с Господом”.

“Ну, Он просто хотел, чтобы я знала, что Он испытывает меня в одиночку, что я не могу цепляться за завязки Его фартука в это конкретное время испытания. Но он оставил меня с мыслью, что был бы не слишком высокого мнения обо мне, если бы я отступил ”.

“Может быть, Движущая Сила внутри тебя - не Господь”, - сказала она. “Может быть, то существо, которое разговаривало с тобой, было просто твоей виной”.

Он подумал об этом некоторое время. Затем спросил: “Что ты имеешь в виду, Лата?” В его голосе снова появилась та внезапная нервозность.

“Ты чувствуешь, что Господь поручил тебе прийти и спасти Стэй Мор, - сказала она, - спасти город, который ты чуть не разрушил!”

Он был поражен. — Ты хочешь сказать, что ты...

- Я не имею в виду себя,- сказала она.

“Тогда я не понимаю, что ты имеешь в виду”, - сказал он.

“Я думаю, что да”, - сказала она.

Импульсивно его взгляд переместился на старое каменное здание через дорогу, и тогда он, казалось, понял, что она поймала его взгляд, и когда его глаза вернулись к ней, они были совершенно застенчивыми. Он спросил: “Неужели все думают, что я...?”

“Никто ничего не думает”, - сказала она. “Никто даже не знал, что ты вернулся в город, помнишь?”

- Тогда почему ты думаешь, что это был я?

“Подумай, кем ты был?”

— Думаешь, это я ограбил...

- Как вы узнали, что его ограбили?

- Ты только что это сказал.

“ Нет, не говорил. Я ни словом не обмолвился об этом.

“ Ну, тогда кто-то мне сказал. Но почему ты думаешь, что это был я?

“Боже милостивый, Каждый, кто еще это мог быть? И даже в том наряде, в котором ты был, в капюшоне с двумя прорезями для глаз и в этой диковинной одежде, я знал, что это ты, Каждый. Ты что, забыл, что ты ограбил меня, а не только банк? Ты забыл, что я была бедной испуганной кассиршей, которую ты задержал? И хотя ты даже не заговорил со мной, даже несмотря на то, что ты не хотел, чтобы я узнал твой голос, поэтому просто передал мне эту записку, я знал, что это ты. Но я почти не поверил тебе, мне почти захотелось испытать тебя, посмотреть, действительно ли ты убьешь меня, но я решил, что если ты был достаточно отчаянен, чтобы ограбить банк, то ты был достаточно отчаянен, чтобы убить меня. Ты бы убил меня, не так ли?

- Ты когда-нибудь говорил кому-нибудь, что думаешь, что это я?

“Нет”.

“ Почему нет? Разве шериф не спросил вас, кто, по вашему мнению, мог это сделать?

- Да, но я сказал ему, что, должно быть, это был какой-то иностранец, потому что он не был похож ни на кого из тех, кого я когда-либо видел.

- Зачем ты ему это сказал?

“ Ну, чтобы защитить тебя, конечно, дурачок. Видишь? Это то, что я сделал для тебя, после того, как ты ушел и пригрозил убить меня. И ты бы убил меня, не так ли?

“Я все еще не сказал, что это был я”, - сказал он.

“Тогда не говори этого! Храни это в секрете до самой могилы! Мне не нужно, чтобы ты это говорил, потому что я знаю, что это был ты!”

“ Ш-ш-ш, Лата. Кричать не стоит. Кто-нибудь может услышать.

Тихо и устало она спросила: “Зачем ты это сделал, Эвери?”

- Это был не я, Лата, не я, тот me,am.. Не тот я, который сейчас. Я христианин и хороший человек. Эту работу почти двадцать лет назад провернул злой молодой восставший из ада.

- Ладно, тогда зачем он это сделал?

“ Чистая подлость. Оставаться он ненавидел еще больше. Эти инглдьюз уже дважды выгоняли его из города, не так ли? И это после всего, что он сделал, попал в неприятности с армией и предстал перед военным трибуналом, пытаясь спасти Раймонда Инглдью от гуннов. И, вернувшись домой, обнаружил, что его отец мертв, и обнаружил, что никто даже не пришел на похороны. И, найдя девушку, которую он любил всю свою жизнь, он все еще тосковал по Рэймонду, который никогда не вернется ...”

- И насиловал ее.

— Да, и изнасиловал ее от отчаяния, и творил всевозможные пакости, и создавал всевозможные проблемы, пока единственное, что ему оставалось, - это взять деньги банка и...

- И уйди навсегда.

“Нет. Он никогда не собирался этого делать. Он собирался съездить в Литл-Рок, купить машину, вернуться и забрать ту девушку.

- А почему он этого не сделал?

Потому что, видите ли, будучи злым молодым исчадием ада, разве ему не пришлось бы просто пойти и ввязаться в азартную игру там, в Литл-Роке, и напиться пьянее вареной совы, и проиграть большую часть своих денег, и ввязаться в драку, и быть схваченным полицией и переданным обратно в армию, чтобы отбыть остаток срока военного трибунала за то, что он сбежал из Ливенворта, вернулся домой, изнасиловал ту девушку и ограбил тот банк, и просидеть взаперти еще три года, прежде чем он смог снова сбежать и вернуться, чтобы оставаться подольше достаточно долго, чтобы выяснить, что она сама была заперта в государственной больнице в Литл-Роке.

“Она тоже вырвалась”, - сказала Лата.

“ Она помнит, как вырвалась? - спросил он.

- Нет, просто однажды утром она проснулась и обнаружила, что находится не в государственной больнице, а в гостиничном номере в Нэшвилле, штат Теннесси.

“Это, - объявил он, - был тот самый гостиничный номер, где этот подлый молодой восставший из ада был обращен в верного христианина”.

ВТОРАЯ ЧАСТЬ: Двадцать и восемнадцать лет назад

Пока, Баг, я не могу позволить тебе узнать, что он имел в виду. Ты узнаешь со временем. И когда ты узнаешь, это заживет ту рубцовую ткань, о которой ты говорил. Но до тех пор я не могу позволить тебе любить его так, как в детстве.

Он был твоим первым любовником, мы это знаем. Его мать была троюродной сестрой твоей собственной матери, чей дедушка приходился двоюродным дедушкой его матери, и когда этот старик лежал при смерти в своем доме в Демиджоне, когда тебе было всего одиннадцать, а каждому - по двенадцать, однажды ночью тебя оставили в домике Дилла, когда взрослые отправились в Демиджон, чтобы побыть с умирающим, и хотя тебя оставили в спальне восточного крыла домика, отделенной собачьей тропой от западного крыла, где он должен был спать, ты преодолел это расстояние из-за одиночества и страха перед ночью. и из любопытства, и хотя он был застенчивым и неуклюжим, таким же девственным, как и вы, он был таким же зрелым, как и вы, и вы двое пытались. Ты пытался достаточно долго, и это сработало.

С тех пор он считал тебя своей девушкой и планировал жениться на тебе, как только вы оба достигнете совершеннолетия. Но когда твоя мать узнала о твоей привязанности к нему, она отговорила тебя от этого. Ей потребовалось время, больше, чем время, но она это сделала. Диллы, как она думала (и говорила), были отбросами, даже если мать Эвери была ее троюродной сестрой. Эвери, как она думала (и говорила), никогда ничего не значили. Она хотела, чтобы ты женился на инглдевочке. Самонадеянно с ее стороны было это “социальное восхождение” — по лестнице с таким количеством ступенек, да к тому же сломанных или треснувших, что она не годилась ни для какого восхождения. Инглдью были, в общем и целом, богаче большинства людей в Стэй Мор, поскольку Джон Инглдью владел банком, и они, безусловно, были богаче Диллов, которые действительно были довольно бедны, но я никогда не мог понять, почему твоя мать чувствовала какие-то социальные или экономические слои в городе, где ни у кого не было большого состояния, о котором можно было бы говорить.

Тем не менее, каждый был самым близким к тому, что у тебя было за несколько лет, хотя тебе приходилось скрывать это от своей матери. Но когда ты пошел в среднюю школу, именно Рэймонд Инглдью сидел рядом с тобой в школьном фургоне, направлявшемся в Джаспер, ты и он - единственные выпускники школы "Останься еще", которых отправили в город на последние три класса. Эвери не ушел; вместо этого, как и большинство других, он пошел на работу. Теперь у твоей матери действительно были причины ставить Реймонда выше него.

И Рэймонд был очень хорош собой, чего никогда не было у Эвери. Но это само по себе было неправильным. Он слишком сильно интересовался девушками, чтобы уделять все свое внимание тебе. Подобно непостоянному мужчине-жуку-молнии, он был слишком готов забыть тебя всякий раз, когда в поле зрения появлялся кто-нибудь другой, одетый в платье. Даже после того, как он попросил тебя выйти за него замуж, и ты согласилась, он продолжал ухаживать за другими девушками. Ты делала вид, что не замечаешь, но каждый, кто никогда не оставлял попыток отбить тебя у Рэймонда, заставлял тебя заметить; он втирал это в уши.

Однажды ночью, когда Рэймонд был в отъезде, составляя компанию Ванде Динсмор, которая, как все знали, была распущенной девушкой, ты, в качестве горького возмездия, снова отдалась Всем, впервые за многие годы. Когда Рэймонд узнал об этом, его строгие двойные стандарты вывели его из себя. У него с Эвери был кулачный бой, который длился недолго. Когда Рэймонд пришел в себя, он сбежал в Джаспер и завербовался в Армию. Ты винила себя больше, чем Всех остальных, но все равно не позволила каждому снова стать твоим кавалером, хотя он очень старался — пока братья Раймонда не ополчились на него и не сказали, что ему лучше пойти самому в Армию, иначе.

Они оба ушли почти за два года до того, как ты увидел одного из них снова, и тот, кого ты увидел снова, был не тем, к кому твое сердце привязалось из-за отсутствия.

Он приближается: лошадь бешено скачет по дороге, ведущей к Парфенону; он натягивает поводья и останавливает лошадь, спрыгивает вниз и привязывает поводья к столбу еще до того, как лошадь успевает сбросить скорость. Затем он одним прыжком преодолевает все ступеньки крыльца.

У вас идет первый месяц вашей новой работы в банке, и вы все еще не привыкли к обычному полуденному напутствию Джона Инглдью, сделанному с усмешкой: “Берегитесь грабителей”, — вы еще не знаете, серьезно он это говорит или нет, и поэтому, оставшись один в банке, вы пугаетесь стремительной скорости, с которой прибывает этот человек.

Сначала вы его не узнаете. Он смело подходит к стойке, одетый в солдатскую форму с красными шевронами сержанта на рукавах и широкополую шляпу-колобок, надвинутую на глаза. Он протягивает тебе сложенную записку. Дрожащими руками ты берешь ее, разворачиваешь и читаешь.

ЭТО ОГРАБЛЕНИЕ. ЗАБУДЬ О МАННИ, НО СДАЙСЯ САМ.ВСЕ О'КЕЙ. P.S. Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, МОАР, Тогда КОНЧАЙ В ШИРОКУЮ ДЫРОЧКУ.

Ты поднимаешь взгляд, и он широко улыбается тебе, и ты узнаешь эту ухмылку раньше, чем узнаешь лицо: старый знакомый, наполовину застенчивый, наполовину озорной рот, обнажающий лишь тонкую линию белых зубов. Вы собираетесь выкрикнуть его имя, но вместо этого вы скомкаете записку, швыряете ее в него и говорите: “Ты дал мне слабину. Я должен натравить на тебя шерифа.

Он поднимает руки, как будто ты наставляешь на него пистолет, и говорит: “О, пожалуйста, Лата, единственное преступление, которое я совершил, - это украл лошадь у парня без его ведома, чтобы я мог приехать и повидать тебя”.

“Ты отлично выглядишь”, - говоришь ты. “Почему ты носишь эту модную форму, если ты не со службы?”

“Я еще не вышел”, - говорит он. “На самом деле, я даже не в нормальном отпуске, но я направлялся туда, где собирался прикончить пару майоров или полковников, если бы не мог приехать и повидаться с тобой”.

- Откуда вы узнали, что я работаю в банке? - спросил я.

-Мэнди рассказала мне.

- Где ты видел Мэнди? - спросил я.

“Ну, мой поезд остановился в Литл-Роке, и этот приятель из моей компании был двоюродным братом Вона, и он дал мне их адрес, так что я решил просто заскочить и спросить ее, как у тебя дела”.

- Ты сказал ей, что собирался подняться сюда?

- Я так и сделал.

- Что она сказала? - спросил я.

Он смеется. “ Сказала, что собиралась написать Таллу или Бевису и предупредить их, что я приеду. Хотя я их не испугал. Я бы прошел через ад босиком и с завязанными глазами, чтобы увидеть тебя.

Ты не улыбаешься. “Я сказал тебе в последнем письме, которое я тебе отправил, - говоришь ты, - что тебе лучше просто выбросить меня из головы”.

— Да, говорил, но это было до того, как...

-До чего?

- До того, как Рэймонд числился пропавшим без вести.

“Мне все равно”, - говорите вы. “Он просто пропал, и однажды он найдет способ выбраться оттуда ... если только ... если только, и это меня нисколько не удивит, если только ты сам не убил его и не спрятал где-нибудь его тело”.

“ Лата, - спрашивает он, - когда ты заканчиваешь работу? Мне нужно с тобой поговорить.

- В четыре часа, но тогда я тебя не увижу.

- Как же так? - спросил я.

- Я не хочу тебя видеть. Неужели ты не можешь вбить это в свою большую тупую голову?

“Может, у меня и большая голова, но она не такая тупая. Она знает несколько вещей, которые могут заинтересовать ваши уши”.

“Если тебе есть что сказать, то говори”.

“ Не здесь. Стоя вот так. Мы должны сесть где-нибудь в укромном месте.

- Я не хочу оставаться с тобой наедине.

- Лата, почему ты меня так ненавидишь?

“ Я не ненавижу тебя. Я просто не хочу иметь с тобой ничего общего.

“ Хорошо, ” строго говорит он. “ Я собираюсь ненадолго навестить маму и папу. Потом я приду и поговорю с тобой. Тогда я пойду. - Он по-солдатски разворачивается на каблуках и марширует к выходу.

В четыре часа мистер Инглдью закрывает банк, и вы идете с ним на почту и в магазин его брата Уиллиса, но не говорите ему, что все вернулись в город. Напрасно вы утаиваете эту информацию, потому что, как только вы приходите на почту, Уиллис говорит своему брату, но смотрит на вас: “Джон, Талл говорит, что ему сообщили, что все Диллы возвращаются в город”.

“Нет!” Джон Инглдью говорит. “Где он это услышал?”

“Ему написала одна девушка и сказала, что слышала это от каждого”.

Мистер Инглдью смотрит на вас. “Просто дайте нам знать”, - говорит он вам.

Ты решаешь не хранить это. “Он вернулся, все в порядке”, - говоришь ты. - Он пришел в банк в полдень, когда вас не было дома.

- Нет, - говорит мистер Инглдью.

“А у него что, нервов не хватает?” - спрашивает Уиллис Инглдью.

“ Что он сделал? Что он тебе сказал? - спрашивает мистер Инглдью.

“Я думаю, он все еще преследует меня”, - говорите вы ему.

“Этот дерзкий хрипун!” - восклицает Уиллис. “Он бы не посмел!”

- Что ты ему сказала, девочка? - спрашивает мистер Инглдью.

“Сказал ему, что он напрасно тратит время”, - говорите вы.

“Где он сейчас?” - спрашивает мистер Инглдью.

- Сказал, что собирается навестить своих родителей.

“Пошли, Уиллис!” - говорит он брату. “Где мальчики?”

“ Не знаю. Может быть, на мельницу.

“ Тогда не обращай на них внимания. Достаточно меня и тебя.

“ Лола! - Кричит Уиллис. - Осторожнее с магазином, мне нужно выйти.

Они быстрым шагом удаляются по дороге, и через мгновение вы следуете за ними. Вы все равно идете в ту сторону; необходимо миновать Дилл Плейс, чтобы добраться до вашего собственного дома. Но вы идете не только по этой причине. В тебе есть чертенок извращенности, Баг, который заставляет тебя хотеть стать свидетелем противостояния между этими двумя разгневанными мужчинами и Каждым. Что ж, говорите вы, оправдываясь перед собой, если я не могу заставить его уйти и оставить меня в покое, тогда кто-то другой должен сделать это за меня.

"Дилл плейс" - это бревенчатая хижина из двух комнат, соединенных собачьей тропинкой, расположенная на холме, недалеко от небольшого магазина вагонки на дороге, где Уильям Дилл изготавливает и ремонтирует фургоны. Хижина почти скрыта пышными зарослями виноградных лоз и деревьев, окружающих ее. Двое мужчин останавливаются у магазина и, не обнаружив там никого, направляются к дому. Вы съезжаете с дороги и срезаете путь через лес, чтобы незаметно подслушать со стороны дома.

Старый Билли Дилл, его уродливая жена и сын сидят вместе на собачьей дорожке.

Мистер Инглдью обращается к ним. “Привет”.

“ Привет, Джон. Привет, Уиллис, - говорит Билли Дилл. - Что привело вас всех в мою берлогу?

-Он,” говорит мистер Инглдью. - Что он здесь делает? - спросил я.

“Ну, - говорит Билли, - я, наверное, не очень хорошо вижу в своих очках, но, сдается мне, он шутит, развалившись на стуле и задирая пятки”.

“Не шути с нами, Билли”, - говорит Уиллис Инглдью. - Почему он вернулся, чтобы задержаться подольше?

“Черт возьми, теперь я действительно знаю”, - говорит Билли. “Думаю, может быть, этому чертову идиоту пришла в голову какая-нибудь дурацкая идея заглянуть внутрь и посмотреть, все ли еще на поверхности его старина родня”.

“У меня сильное предчувствие, - говорит Уиллис, “ что его старые друзья - не главная партия, которая его интересует. У меня есть предположение, что он, возможно, вынюхивает девчонку из Сартина, и мы с Джоном задаемся вопросом, не забыл ли он, что эта девчонка принадлежит сыну Джона ”.

“Она не может принадлежать парню, у которого рост шесть футов”, - говорит Билли. “Джон, когда ты собираешься покончить со своей лапшой?”

“Я этого не показываю”, - говорит Джон. “Никто не говорил, что он официально мертв. Насколько кто-либо знает, он все еще может быть в какой-нибудь тамошней больнице, возможно, сильно избитый, но все еще брыкающийся. Я не собираюсь мириться с тем, что он мертв, пока не получу весточку от дяди Сэма.

Высказываются все. - Возможно, этого придется ждать вечно, мистер Инглдью.

Голос Джона срывается. “Тогда, клянусь Богом, я буду ждать вечно, но я не собираюсь унижать ни одного беспринципного подонка, который налетит, как стервятник, как только Раймонд уйдет, и попытается увезти его невесту!”

“ Почему ты не запер ее в своем банковском сейфе, Джон? - Спрашивает Билли. “Таким образом, ты оставишь ее старой девой до Судного дня, когда они с Раймондом наконец смогут связать себя узами брака”.

“Я не обязан терпеть от тебя дерзость, Билли Дилл!” Джон говорит. “Ты покупаешь то, что у меня уже есть в банковском сейфе, и это закладная на твой магазин!”

“ Как насчет этого, Эв? - Спрашивает Билли у своего сына. “ Добрее выглядит, когда этот сукин сын угрожает загнать нас в тупик, не так ли? Я просто обосрался до чертиков, а ты?”

Вступает в разговор миссис Дилл. “Что за выражения, Билл”, - говорит она. “Разве так можно разговаривать в присутствии этих сукиных детей?” Затем, обращаясь к Джону Инглдью, она говорит: “Почему бы тебе не взять ипотеку на свой флигель и не использовать ее на салфетки?”

“ Клянусь Богом, ты же не думаешь, что я мог бы? - Спрашивает Джон.

“Кукурузные початки гораздо вкуснее”, - говорит она.

“Не-а”, - говорит Билли. “Эта ипотечная бумага слишком скользкая. Это соскользнуло бы прямо с задницы оле Джона и сделало бы его таким же мерзким, как всегда ”.

“Стреляй”, - говорят все. “Когда Бог создавал старого Джона, он сливал ферготу, чтобы сделать ему дырку от пробки”.

Джон говорит своему брату: “Уиллис, с меня хватит. Напомни мне завтра, чтобы я лишил права собственности этот сброд”. Он поворачивается ко всем. “ А теперь послушай меня, мальчик. И послушай хорошенько. Ты можешь навещать своих родственников сколько хочешь, но если ты не покинешь этот город завтра к полудню, тебя будет сопровождать группа из примерно семи парней. Завтра в полдень. И если ты хоть немного приблизишься к девушке до этого, то уйдешь еще раньше.

“Что ж, я скажу вам, сэр”, - говорят все. “Что касается отъезда из города, я все равно должен вернуться утром. Что касается встречи с этой девушкой, ад и паводок меня не остановят. Но я скажу вам, почему я должен вернуться утром. Я должен предстать перед военным трибуналом. Хотите знать, почему они отдают меня под трибунал? Потому что я сбил лейтенанта с ног. Хочешь знать, почему я сбил его с ног? Потому что он не позволил мне проползти пятьдесят футов по лесу, чтобы отвязать Рэймонда от дерева. Хочешь знать, почему он мне не позволил? Потому что немцы привязали Раймонда к тому дереву в качестве приманки, чтобы устроить нам засаду. Хочешь знать, что сказал мне Раймонд после того, как я сбил с ног того лейтенанта и все равно подошел к нему и попытался развязать? Сказал мне: ‘Убирайся отсюда, дурак!’ Хочешь знать, что я сказал ему в ответ? Сказала ему в ответ: ”Нет, Рэй, я написала тебе, милая, и сказала ей, что со временем оштрафую тебя и верну живым, иначе умрешь, пытаясь ". Хочешь знать, что он мне тогда сказал?

Голос Эвери прерывается, но он прочищает горло и продолжает яростным, дрожащим тоном: “Сказал мне: ‘Эв, ’ сказал мне, - Эв, нет смысла нам обоим носить килт! Убирайтесь отсюда к чертовой матери, пока живы! Это ловушка! Но я все равно начал развязывать его и сказал ему: ‘Я не вижу никакой ловушки. Думаю, если это ловушка, то они не собираются довольствоваться только мной. Они ждут, чтобы получить еще немного, прежде чем открыться. ’Но как раз тогда, я думаю, им надоело ждать, и они решили, что я - это все, что они когда-либо получат. Они открылись. Видишь эти красные шрамы на моих ногах? Это пули из пулемета. Я не мог встать. Я не мог встать и развязать его, как не мог взлететь и улететь. А он орал на меня: ‘Эв, ты дурак, убирайся отсюда к чертовой матери!’ Так я и сделал. Моим ребятам хватило храбрости спуститься и открыть огонь по тому пулеметному гнезду достаточно долго, чтобы я смог оттуда выбраться”.

Наступает долгое молчание. В конце концов Джон Инглдью тихим голосом спрашивает: “В Реймонда стреляли. Они его били?”

“Я не знаю”, - говорит каждый. “Какая-то струя, которая сбила меня с ног, могла попасть в него, но, с другой стороны, возможно, то дерево, к которому он был привязан, защищало его. Я не знаю. Не успел я опомниться, как пара моих парней подхватили меня под мышки и выволокли вон оттуда, прежде чем я успел хорошенько оглядеться. Потом тот лейтенант, которого я поколотил, взбесился, как гремучая змея, и ударил меня ногой в лицо. Я очнулся в полевом госпитале ”.

- Значит, у вас нет возможности узнать, что Реймонд мертв, - сказал Джон Инглдью.

“ Не-а. Но война закончилась, черт возьми. Если бы они оставили его в плену живым, его бы освободили, и он бы уже объявился, не так ли?

Уиллис Инглдью говорит своему брату: “Знаешь, что я думаю, Джон? Я думаю, может быть, этот негодяй просто выдумывает небылицы. Я думаю, что, возможно, настоящая причина, по которой его отдают под трибунал, заключается в том, что он сам убил пору Реймонда.

“Хммм”, - говорит Джон Инглдью. “Я бы не слишком удивился”.

“Черт возьми”, - говорят все. “Тогда пойдем на суд со мной и послушаем историю от кого-нибудь другого”.

“Все равно и все такое...” Джон говорит, а потом добавляет: “Откуда нам знать, что ты вообще не выдумал всю историю о военном трибунале? Если бы они действительно собирались отдать тебя под трибунал, они бы не позволили тебе разгуливать на свободе в таком виде.

“Конечно, не стали бы”, - соглашаются все.

— Ты хочешь сказать, что ты — как это называется? — ты...

“Стена”, - говорят все. “A.W.O.L. Я сломал казармы”.

- Но ты собираешься вернуться, чтобы посмотреть правде в глаза?

- Утром.

- Ну, даже если военный трибунал не посадит тебя в тюрьму, они посадят тебя за то, что ты был идиотом, не так ли?

-Более чем вероятно.

“Так что у тебя не будет возможности пошалить с этой девушкой, возможно, еще несколько лет”.

“ Совершенно верно. Так что мне придется валять дурака, пока я еще здесь.

“ Нет, ты тоже. Оставь ее в покое. Когда ты выйдешь из тюрьмы, Рэймонд вернется.

“Может, и нет. Раз уж я попаду в тюрьму, может быть, какой-нибудь другой парень, не имеющий на нее никаких прав, заберет ее у меня ”.

- Тогда тем лучше для нее, сынок, потому что ей было бы намного лучше с кем угодно, кроме дьявола, подобного тебе.

Заговаривает Билли Дилл. - Если ты еще раз унизишь моего мальчика, ублюдок, я завтра приду в банк, подтираю себе задницу этой закладной и сделаю из нее тебе шляпу.

“Давай, Уиллис”, - говорит Джон Инглдью. “Давай оставим этих подонков”. Каждому он говорит: “Но я говорю тебе в последний раз, если ты еще раз посмеешь взглянуть на эту девушку, восемь из них уйдут, а семь вернутся!”

Джон и Уиллис поворачиваются и быстро удаляются.

Ты тоже уходишь, Баг, но у тебя остается ощущение, что Инглдьюз каким-то образом недостаточно запугали Укропов, и что все, вероятно, не прислушались бы к их угрозам. Таким образом, вы ожидаете, что он может снова предстать перед вами, и вам интересно, что вы можете сказать, чтобы избавиться от него. Вы также глубоко расстроены, услышав, как он рассказывает, как немцы поймали Раймонда и использовали его. Когда Эвери написал вам то письмо, в котором утверждал, что найдет Раймонда “для вас” и вытащит его живым “для вас”, вы сочли это просто очередным его тщеславным хвастовством, точно так же, как он хвастался, уходя записываться в армию: “Я собираюсь пойти туда и защитить его для вас”, и точно так же, как позже он хвастался по почте: “Вот я уже сержант, а он все еще всего лишь капрал”, и “Убил сегодня двух бошей голыми руками”, и “Сказал Раймонду, что, когда я стану генералом, я буду сделай его полковником, если он позволит мне заполучить тебя; он сказал, что подумает об этом”, и “Сегодня мне прикололи Кро де Гур — это одна из медалей, которые выдают французы — единственная награда, которая есть у Рэя, — это порция Хлопка - французы и ее тоже выдают”. Вы склонны, как Джон и Уиллис Инглдью, скептически отнестись к его рассказу, хотя и не можете до конца принять возможность того, что он действительно убил Рэймонда ... если только его отчаянное желание заполучить вас не было настолько велико, что довело его до этого.

Но впервые вы начинаете понимать, что Рэймонд, возможно, действительно мертв. Раньше вы не могли с этим смириться. А если он мертв? Ты бы взяла всех? Конечно, нет. Он последний мужчина, которого ты хотела бы иметь. Действительно, даже если он на самом деле не убивал Рэймонда, он был ответственен за то, что Рэймонд поступил на службу в первую очередь.

Это то, о чем вы собираетесь напомнить ему, если он снова побеспокоит вас.

Но день проходит, а он не появляется. Вы вернулись домой и поужинали, ожидая, ожидая его с минуты на минуту, но он не появляется. После ужина ты сидишь на крыльце хижины до полной темноты, ожидая, но он не появляется. “Выглядишь как кумпол?” спрашивает твой отец. Нет, говоришь ты. - Думаю, я пойду спать, - говорит он и уходит с крыльца.

Вы несколько минут остаетесь одни в темноте, прежде чем слышите козодоя. Это хороший козодой, доносящийся с лесной поляны, но, как бы реалистично это ни звучало, в нем есть нотка, которая говорит вам, что его готовят человеческие губы, и на мгновение вас омывает поток старых воспоминаний, иногда сладких, но в основном горьких. Когда тебе было двенадцать, а ему тринадцать, свист козодоя был его сигналом, доносившимся с той же самой лесной поляны, чтобы сообщить тебе, что он там. Это была почти идеальная имитация; однажды вечером твоя мать сказала: “Этот берег прелестен”, - и на мгновение сладко зачарованно прислушалась к тому, что она приняла за настоящую птицу. Много раз, кроме последнего, ты прислушивался к сигналу и уходил в лес. Теперь ты снова не прислушиваешься к нему. Это происходит дважды, трижды, четыре раза с интервалом в одну минуту, но вы остаетесь сидеть. Когда он прозвучит в пятый раз, вы поворачиваете голову в сторону лесной полянки и говорите: “Уходи”, но не громко, недостаточно громко, чтобы услышал кто-нибудь в доме, да и на лесной полянке тоже. Когда он звучит в шестой раз, скорбный, как танец опавших листьев, вы не можете этого вынести. Ты покидаешь крыльцо и идешь через двор к самому краю рощицы, всматриваешься в черную массу деревьев и говоришь: “Уходи!”

“Думал, ты не вспомнишь”, - мягко произносит его голос. Ты вообще не видишь его там. Он заставляет козодоя свистнуть еще раз, достаточно громко, чтобы вы услышали. “Козодой старой поры свистнет”, - говорит он. “Означает, что вы отправитесь в том направлении, в котором это было слышно. Помните? Этот путь ведет на северо-восток от вашего дома. Мы собирались направиться на северо-восток. Помните? Что ж, я сам должен отправиться на северо-восток прямо сейчас, завтра. Интересно, могу ли я сказать что-нибудь, чтобы ты тоже поехал, поддержал меня, встал на мою сторону. Наверное, я упаду в обморок, но все равно попробую.

“ Ты не настоящий козодой, - говоришь ты, нуждаясь в том, чтобы что-то сказать, даже убедить себя, что это не так, несмотря на жуткое сходство между жалобным тоном его слов и криком той птицы. Ты все еще не видишь его, хотя и знаешь, где находится его темная фигура.

“Я тоже”, - говорит он. “Я весь такой, я один. Те же привычки. То же одиночество. Просто ищу везде свою пару. Не могу ее найти. Все время зову ее. Продолжай...”

“Пожалуйста, уходи”, - говоришь ты. “Пожалуйста, каждый”.

“ Сначала я должен тебе кое-что сказать, Лата. Хочу рассказать тебе об оле Рэе. Я очень смущен, если в каком-нибудь из тех остроумных писем, которые я тебе отправил, тебя что-то оскорбило. Я не это имел в виду. Не хотел выставлять их напоказ, я считал себя на голову выше него, нет. Нет, ему не было равных, Лата. Он был настоящим храбрым мальчиком, намного большим мужчиной, чем я. Я хочу рассказать тебе, что он сделал.

“Я слышал твою историю”, - говоришь ты ему.

“О”, - говорит он. “Эти Инглдьюз рассказали тебе?”

“Нет”, - отвечаешь ты. “Я был там. Ты меня не видел, но я подслушивал”.

“ О, ” говорит он, и его голос теряет свою нежную жалобность, становится резче. “Я думаю, ты нанял их, чтобы заплатить за визит к нам”.

“Нет”, - скажете вы. “Письмо Мэнди подтолкнуло их к этому”.

Он приближается к вам, выходя из леса; вы отчетливо видите его темную фигуру перед собой, хотя не можете разглядеть его глаз. На нем все еще армейская форма и шляпа с круглыми полями. “Лата, “ говорит он, - я подвел тебя. Я не выполнил обещание, которое дал тебе. Я не смог его вытащить. Но я старался изо всех сил”.

Смех вырывается из твоего горла. “Жаль, что тебе не удалось вытащить его так же легко, как ты его втянул”, - говоришь ты с сарказмом.

- Ты все еще винишь меня за это? - обиженно спрашивает он.

“Я всегда буду винить тебя за это”, - отвечаешь ты.

- Ты не винишь себя ни в чем? - спрашивает он.

“Немного”, - признаешь ты. “Не очень”.

“Хорошо”, - говорит он. “Но послушай, Лата, он не вернется. Я готов поспорить на что угодно. Теперь, если ты слышал меня, когда я рассказывал "Инглдьюз" о военном трибунале, ты знаешь, что я не в том положении, чтобы просить тебя выйти за меня замуж. Так что это не так. Но могу я попросить вас подождать совсем немного, посмотреть, что Армия со мной сделает? Не могла бы ты просто не выходить замуж ни за кого другого какое-то время, пока я не сообщу тебе кое-что?

“Слово, которого я хочу, - говорите вы ему, - это сообщение правительства о том, что Рэймонд мертв и похоронен”.

“Возможно, ты никогда этого не поймешь”, - говорит он. “Тогда что?”

“Тогда я подожду”, - говорите вы.

- Ты можешь ждать вечно.

- Тогда я буду ждать вечно.

Его руки поднимаются и хватают тебя за плечи. “Лата, разве ты не хочешь мужчину?” он уговаривает тебя. “Ты хочешь всю жизнь оставаться холодной девушкой? Был ли Рэй настолько важен для тебя, что ты вечно будешь ждать его возвращения, одинокая и замерзшая?" Неужели тебе никогда не захочется быть с кем-нибудь рядом?”

Его слова сильнее, чем хватка его рук, захватывают тебя и на мгновение притягивают к нему, и ты уже готов сказать: “О да, Эвери, я буду тосковать даже по тебе”, когда внезапно вспыхивает фонарь, освещая вас двоих, и чей-то голос произносит: "Ладно, бастер, убери свои чертовы руки от этой девчонки, пока я не выпустил тебе кишки!"

Голос принадлежит Тирлу Инглдью, и вы оборачиваетесь и видите, как он целится каждому в сердце из дробовика. Бевис Инглдью высоко держит в одной руке фонарь, в другой - пистолет. Стэнфилд Инглдью и Оделл Инглдью держат в руках винтовки. Э.Х. Инглдью держит вилы.

Эвери не ослабляет хватку на твоих руках. Он сердито смотрит на Тирла.

“ Ты думаешь, я не это имел в виду? Тирл рычит. “Ну, просто подожди, пока я не досчитаю до трех, а потом ты сможешь сосчитать, сколько картечи пробило тебе внутренности! Раз ... Два ... Чет...”

Ты отрываешься от Каждого и отступаешь от него. Он остается там, его руки все еще хватаются за воздух там, где только что были ты. “Черт бы тебя побрал, ” говорит Эвери Тирлу, “ я безоружен. Брось свой желторотый дробовик, и я сразлюсь с тобой как мужчина с мужчиной!”

“И я бы вышиб из вас все дерьмо так быстро, ” отвечает Тирл, - что вы бы подумали, что вы свежая конюшня!" Но я не собираюсь утруждать себя. Я бы пошутил, что скорее отшью твоего хейда, чем посмотрю на тебя. И я думаю, что так и сделаю! ” Он поднимает дробовик, целясь Каждому в голову.

“ Брось это, Талл! ” раздается другой голос с лесной поляны. - Все вы, парни, положите свои арны! Ты слышал, Эв, это нечестно, что у него нет оружия.

Тирл не опускает дробовик. “ Кто это? ” спрашивает он, вглядываясь в лес. “Кто это там в таре?”

“Брось это, я говорю!” - настаивает голос.

“Это ты, Лоулор?” Спрашивает Тирл. “Лоулор Коу, ты здесь?”

- Ага, и если вы, ребята, не сложите оружие и не будете драться честно, завтра на кладбище будет большое сборище.

“Лоулор, теперь ты меня оскорбляешь”, - говорит Тирл. “Это не твое дело. Если ты сунешься туда, где тебе не место, ты можешь навредить йоресефу!”

“Никто не пострадает, кроме вас всех, если только вы не сложите оружие прямо сейчас, и я не имею в виду " возможно"! Мой Винчестер у твоего сердца, Талл, и мой палец доставляет мне неприятности!

- Теперь я вижу тебя, сынок, - доносится еще один голос с лесной поляны, и ты с тревогой осознаешь, что это твой собственный отец. - А у меня есть собственный отличный Спрингфилд, который готов справиться с такими, как Лоулор Коу меддлин, где бы они ни находились!

“Саултус Борн! ” доносится голос с тропинки, ведущей к дороге. Твоя белая ночная рубашка - отличная мишень для моего старого кремневого ружья!

Бевис Инглдью с пистолетом в руке говорит: “Нет, ты не сделаешь этого, Билли Дилл! Я держу тебя в ежовых рукавицах!”

Затем наступает долгий момент полной тишины.

Тирл наконец прерывает это. “Кто-нибудь, лучше пристрелите оле Бевиса, он единственный, у кого нет пристрелки к нему”. Потом он говорит: “Ну, ладно, с таким же успехом мы можем стрелять все вместе, и черт возьми крайнего. Цельтесь хорошенько, все, потому что единственный мертвый сартин, который был убит, - это Эвери, и он у меня.

Раздается выстрел — Лоулора?— раздается выстрел, и фонарь в руке Бевиса разлетается вдребезги и после быстрой вспышки пламени гаснет. В полной темноте раздаются другие выстрелы, сопровождаемые яростными проклятиями.

Ты бежишь к хижине, где на крыльце стоит твоя мать. “Мама!” - кричишь ты. “Принеси фонарь, быстро! Зажги фонарь!” Она вбегает в дом, а ты стоишь в ожидании, дрожа, прислушиваясь к выстрелам и выкрикиваемым проклятиям. Когда она возвращается с фонарем, стрельба прекратилась, но проклятия гремят громче, чем когда-либо. Ты берешь фонарь и храбро бежишь с ним обратно в гущу боя на опушке леса.

Каждая рука мертвой хваткой вцепилась в шею Тирла и душит его до смерти. Твой отец мертвой хваткой вцепился в Лоулора Коу, но Лоулор вырывается. Бевис Инглдью ударил Билли Дилла рукояткой пистолета по голове и стоит над его бесчувственным телом. Стэнфилд Инглдью со своей винтовкой и Э.Х. с вилами целятся в Каждого, в то время как Оделл целится в Лоулора Коу.

“ Отпусти его, Эв! ” рявкает Э.Х. и тычет каждого в спину острыми зубьями вил. Каждый продолжает душить Тирля. Э.Х. делает выпад вилами вперед. Эвери взвизгивает, отпускает Тирла и хватается за поясницу.

“Черт бы тебя побрал, ты проткнул мне позвоночник!” - кричит он Э.Х.

“Да, и я бы тоже мог выколоть тебе глаза!” - отвечает Э.Х..

Освобожденный Тирл хватает свой дробовик, вопя: “Клянусь Богом, теперь я проделаю дыры в этом ублюдке!” - и снова поднимает пистолет, но Стэнфилд кладет руку на ствол и опускает его.

“ Не-а, - говорит Стэнфилд Тирлу. “ Мы не собираемся его убивать. Мы просто дадим ему фору, прежде чем начнем стрелять ”.

“И тебе тоже”, - говорит Оделл Лоулору Коу. “Ты, родич, просто составишь ему компанию на этом старте, Лоулор, и вы оба, сукины дети, зачистите город”.

“Мой отец ранен”, - говорят все. “Если вы, ребята, причинили ему боль...”

“ Он не пострадал, ” говорит Бевис. “Возможно, у него будет шишка на голове, когда он проснется, но он не пострадает”.

“Теперь слушай, Эвери”, - говорит Тирл. “Ты быстро уезжаешь из города, родня, ты поняла? Ты уезжаешь из города так быстро, как только могут нести тебя две ноги, и ты никогда не вернешься. Никогда! Ты понимаешь! Если ты еще раз покажешься в этом городе, где прячешься, мы пристрелим тебя прежде, чем ты успеешь сказать хоть слово Богу! Мы не будем говорить сразу, мы будем стрелять в шутку. Я клянусь тебе в этом. Теперь марш! Ты тоже, Лоулор, начинай маршировать, и я тоже не хочу тебя больше видеть.

Инглдью наступают на Эвери и Лоулора и тычут в них своим оружием. Они начинают двигаться.

“Latha!” Каждый кричит. “Пойдем со мной! Пожалуйста, пойдем со мной!”

Наступает краткий бездумный миг, когда у вас возникает искушение уступить этой жалкой просьбе, но вы не двигаетесь. Инглдьюз все равно не позволили бы тебе пойти с ним. Ты качаешь головой.

“Тогда подожди меня, Лата!” - кричит он. “Я вернусь!”

“ Я же говорил тебе, ты никогда не вернешься, ” рычит Тирл. “Если ты вернешься, то только для того, чтобы тебя отмерили для гроба. Мы будем смотреть друг на друга, и один из нас этого не узнает. А теперь марш! Беги! Мы начнем стрелять с минуты на минуту! Ты тоже, Лоулор! Поторапливайся!”

Эвери и Лоулор трусцой спускаются по тропинке к дороге. Когда они достигают дороги, Инглдью начинают стрелять. Они перезаряжают оружие и стреляют несколько раз.

Вы не смотрите, как каждый убегает из поля зрения. Плохая примета наблюдать, как кто-то полностью исчезает из поля зрения. Это значит, что они могут умереть.


Но, возможно, тебе следовало это сделать, Баг. Часто наступали моменты, когда ты жалел, что не проводил его взглядом, чтобы он исчез из виду, тогда он умер бы и никогда не вернулся. Потому что он действительно вернулся, еще раз.

Проходит еще два года; вы забываете его; и когда вы полностью о нем забываете, он приходит снова, снова неожиданно.

Снова после ужина, снова после ужина летний вечер, и вы занимаетесь своими вечерними делами. Вы кормите свиней. Вы облили его помоями и поворачиваетесь с пустым помойным ведром в руке, когда он выходит из леса. Вы роняете помойное ведро. Оно катится вниз по склону. Ты смотришь, как он откатывается в сторону.

“Нет, сейчас”, - говоришь ты, словно обращаясь к ведру. “Уходи. Тебя убьют”.

“Он не вернулся, не так ли?” - спрашивает он. “Я же говорил тебе, что он не вернется. Он никогда не вернется.

“Как ты выбрался?” спрашиваешь ты. “Мне сказали, что ты был заперт в той армейской тюрьме”.

“ Вырвалось у меня. Я должен был поговорить с тобой, Лата. Я должен был сказать тебе, что могу просидеть взаперти еще два года, если ты просто скажешь мне, что будешь ждать меня”.

- Этого я тебе не скажу.

“ Тогда за кого ты собираешься замуж? Кто-нибудь говорил за тебя?

“Нет”.

“ Рэймонд никогда не вернется, я же говорил тебе. Я знаю. Поверь мне, он мертв.

- Хорошо, но я не могу выйти за тебя замуж, Эвери.

“ Почему бы и нет, Лата? Что со мной не так?

“ Они не позволили бы мне выйти за тебя замуж. Не только Инглдью. В этом городе нет никого, кто позволил бы мне выйти за тебя замуж.

- Мы могли бы сбежать.

“Я не хочу убегать. ”Останься еще" - это мой дом".

- Тогда я вернусь сюда, исправлюсь и заставлю людей полюбить меня. Я заставлю их всех полюбить меня”.

- Ты забываешь, что Инглдью поклялись убить тебя, если ты когда-нибудь вернешься.

- Они не имели на это права.

- Это их не удержит.

“Я поговорю с ними! Я постараюсь, чтобы они поняли!”

- Они пристрелят тебя раньше, чем ты успеешь вымолвить хоть слово.

“ Тогда, Лата, поговори с ними сама! Постарайся, чтобы они поняли!

“Понять что?” - спрашиваешь ты. “Понять, что ты все еще достаточно упрям, чтобы хотеть жениться на мне? После всего, что случилось?”

Он сжимает и разжимает кулаки. Сквозь стиснутые зубы он говорит: “Лата, поставь себя на мое место! Что бы ты сделала? Что я могу сделать?”

“ Первое, что тебе лучше сделать, это сдаться и сказать им, что ты сожалеешь о том, что сбежала. Тогда, если тебя когда-нибудь все-таки выпустят, тебе следует поискать, куда бы пойти, разве что остаться подольше”.

Он стучит кулаком по ограждению загона для свиней. “Ладно, черт возьми!” - говорит он. - Похоже, я ничего не могу поделать, не так ли?

“Нет”.

- Ладно, Лата. Тогда прощай, я ухожу. Передай привет маме и папе. Скажи им, что со мной все в порядке. Скажи им, что я когда-нибудь вернусь, скажи им, чтобы держали подбородки выше”.

“ Твой отец умер, Эвери. Он умер прошлой зимой.

“Нет!” - говорит он. “Пожалуйста, не говори, что это правда! От чего он умер?”

“Наверное, инсульт”, - скажете вы. “Я скажу вам одну вещь, которую я делал, Каждую. Я был на его похоронах. Не знаю почему, но я пошел. Больше никто не пошел. Только я и твоя мать.

Он ударяет кулаком по перилам забора с такой силой, что ломает их. “Клянусь Богом!” - визжит он. “У меня на уме убить всех в этом городе! Я подумываю раздобыть немного динамита и взорвать весь этот гребаный город к небесам!”

“Мне жаль”, - говорите вы. “Ты не можешь винить всех”.

- Я падаю в обморок, да?

“Нет”, - скажете вы.

Он опускает голову. На мгновение тебе хочется протянуть руку и прикоснуться к нему; более того, больше, чем прикоснуться к нему, ты хотела бы заняться с ним любовью еще раз; но даже если бы ты могла это сделать, сейчас неподходящее время месяца для тебя, и ты это знаешь; и даже если бы ты могла это сделать, ему было бы еще труднее уйти. Ты не можешь прикоснуться к нему. Ты не можешь позволить ему прикоснуться к тебе. Ты не должна. Одно прикосновение все испортит.

Он поднимает голову. Его глаза влажны. Но не прикасайся к нему! “Ну, пока, Лата”. Ты не должна прикасаться к нему. “Думаю, когда-нибудь увидимся. Думаю, я обязан это сделать. Тогда когда-нибудь прикоснись к нему, но не сейчас. “ Как ты думаешь, ты могла бы поцеловать меня на прощание? Я даже ни разу не поцеловал тебя почти пять лет. Ты не можешь, ты не должен.

“Нет”, - говоришь ты. “Не прикасайся ко мне”.

Он начинает тянуться к тебе, ты отстраняешься. “Просто поцелуй”, - говорит он. “Я даже не целовался почти пять лет. Однажды я купил женщину во Франции, но ни разу не поцеловал ее ”. Он преследует тебя, но ты отступаешь. Ты должен отступить.

Одна ваша поддержка его не остановит. Вы должны что-нибудь сказать. “Если ты прикоснешься ко мне, - говоришь ты, - я закричу, и Поу придет сюда и застрелит тебя сам”.

Твоя угроза меняет его, злит. “Он изменит, да?” - говорит он. “Ну, это мы еще посмотрим”. Он зажимает тебе рот рукой, а другой рукой прижимает тебя к дереву и прижимает к нему своим телом. Он снимает свой ремень и использует его, чтобы связать ваши руки за деревом, прижимая вас к дереву. Он достает носовой платок и затыкает им ваш рот. Теперь вы не можете кричать, вы даже не можете говорить, вы даже не можете сказать ему, что у вас неподходящее время месяца.

Он задирает подол твоего платья и засовывает его за воротник. Одним сильным рывком он срывает с тебя трусики и отбрасывает их в сторону. Ты извиваешься и пытаешься прокусить свой кляп; ты не можешь кричать, но можешь визжать; ты визжишь так громко, как только можешь; свиньи с любопытством наблюдают за тобой.

Он сгибается в колене, а затем выпрямляется, и когда он выпрямляется, ты чувствуешь, что в тебя вошли, и все твои извивания не могут выбить его из колеи. Ты чувствуешь, как кора дерева впивается тебе в спину, когда он яростно толкается в тебя. Вы молитесь, чтобы он пришел и оставил вас, но он сдерживает себя, и тогда вы молитесь, чтобы он не пришел.

Вы слышите пронзительную трель козодоя, но осознаете, что это ваша собственная птица внутри вас.

Ты все еще извиваешься, но в ритме, совпадающем с его собственным.

Ты знаешь, что он пришел, но не остановился; ты рад; ты надеешься, что он пойдет дальше, но он этого не делает, он выходит из тебя, он покидает тебя и отшатывается от тебя, как только ты достигаешь края, когда тебе хочется крикнуть: О, останься, Каждый, останься, останься навсегда и будь со мной навсегда но он поворачивается и убегает в лес, и ты понимаешь, что он исчезает в лесу, и если ты будешь смотреть, как он уходит, пока не скроется из виду, он умрет, а ты не должна этого делать, и ты нужно переступить через край.

Ты закрываешь глаза, чтобы не смотреть, как он полностью исчезает из виду. Ты переходишь грань.

Когда вы приходите в себя, уже совсем темно, и сначала вы не знаете, то ли это темнота ночи, то ли ваш обморок. Ваша первая мысль: я упал в обморок. И ты удивляешься, Неужели я упала в обморок, чтобы не смотреть, как он уходит, или чтобы не чувствовать, как он кончает?

Твои запястья все еще связаны его ремнем за деревом. Может быть, именно таким образом бедняга Реймонд был привязан к тому дереву. Ты выворачиваешь запястья, долго крутишь их и дергаешь, прежде чем тебе удается снять с них ремень. Затем ты свободен. Ты берешь пояс и оставляешь его себе.

Вы возвращаетесь в дом и разводите огонь в кухонной плите, чтобы нагреть воду.

Приходит твоя мать и спрашивает: “Лоу, где ты была, девочка?”

“Гуляю”, - говоришь ты.

- Что ты собираешься делать? - спрашивает она, указывая на чайники с водой на плите.

“Прими ванну”, - говоришь ты.

“ Горячая ванна в это время года? ” спрашивает она, но на самом деле это не вопрос, он не требует ответа. Она уходит.

Ты принимаешь горячую ванну, Баг, обжигающе горячую ванну, в которой ты долго сидишь и нежишься, думая Но уже слишком поздно, от этого нет никакого толку.

На следующий день в полдень, когда мистер Инглдью говорит: “Берегись грабителей”, прежде чем уйти ужинать, ты хочешь сказать: “Не оставляй меня”, но не можешь.

Вы слышите приближающийся топот лошадиных копыт и начинаете думать, что Он наверняка собирается это сделать но вы пока так не думаете. Вы не думаете об этом до тех пор, пока он не входит в дверь, неся пустой мешок для обуви в одной руке и револьвер в другой. Он полностью замаскирован: странная, старомодная одежда, странная шляпа, под шляпой укрывающая голову наволочка с двумя прорезями для глаз. Он даже ходит не так, как все, но вы думаете, что это, должно быть, он.

Он быстро подходит к стойке и передает вам записку; тогда вы знаете; вы уже видели записку раньше, тем же почерком:


ОЧИСТИ СЕЙФ ЗА 2 МИНУТЫ, ИЛИ ТЫ ПОКОЙНИЦА

“Разве ты недостаточно сделал?” ты говоришь ему.

Он приставляет пистолет в упор к твоему носу.

Ты не двигаешься.

Он взводит курок. Он вручает тебе мешок.

Ты относишь пакет в сейф и набиваешь его. Ты возвращаешь пакет ему. Затем вы вручаете ему его ремень, свернутый в аккуратный рулон.

Он смотрит на пояс, но не берет его. Он отказывается от него.

Он пятится к двери, держа пистолет на прицеле до последнего момента, затем поворачивается, прыгает с крыльца на спину своей лошади и быстро ускакивает прочь.

Ты отворачиваешься в сторону, чтобы не смотреть, как он исчезает из виду.

OceanofPDF.com


В-ТРЕТЬИХ, Вторая половина дня

- Нуда, ради всего святого, каждый! - воскликнула она. “ Что ты хочешь этим сказать? Но прежде чем он успел начать объясняться, их прервало приближение мужчины верхом на лошади. “О-о”, - сказала она и, обращаясь ко всем, добавила: “Послушайте. Просто представь, что ты мой муж, хорошо? Я объясню тебе это позже.

Дольф медленно слез со своей лошади и привязал ее.

“ Привет, ” поздоровался он с ними. “ На берегу сегодня жаркий денек, не так ли? Он поднялся на крыльцо и сел на качели. Он начал осторожно раскачиваться.

Обращаясь к ней, он сказал: “Хочешь услышать забавную историю о том, что случилось со мной на консервной фабрике?”

“Я это уже слышала”, - сказала она. “Из лютеранского учения”.

- Держу пари, ему нравилось выводить тебя из себя, не так ли?

“Это было довольно забавно”.

- Уол, теперь, когда ты хорошо повеселился, не мог бы ты рассказать мне, кто ты на самом деле?

“Я Лата Дилл”, - сказала она и была удивлена тем, насколько ей понравилось, как это прозвучало, - “а это мой муж Эвери”.

Дольф посмотрел на каждого, а затем протянул руку и сказал: “Рад познакомиться с вами, мистер Дилл”. Он пожал каждому руку и сказал: “Или, я думаю, мне следует сказать, брат Дилл. Старый питчер смотрит мне в глаза с каждого дерева и столба забора в городе. Приехал погостить подольше, чтобы устроить пробуждение, да?”

“Это верно, - сказали все, - И я был бы рад, если бы вы пришли”.

“ Думаю, я мог бы просто сделать это, проповедник. Думаю, я был бы рад услышать, как ты объясняешь людям, как тебе удалось однажды ночью попасть в город, а на следующий день выйти замуж за Лату Борн.

За этим последовал долгий и неловкий момент молчания. Ей стало интересно, откуда он знает ее настоящее имя, но она поняла, что не составило бы особого труда навести кое-какие справки здесь и там.

Каждый спрашивал его: “Какой у вас интерес к этому делу, сэр?”

“Уол, вот что я тебе скажу, - сказал он, - я сам собираюсь жениться на мисс Лате, и если достаточно того, что ты опередил меня в этом, что ж, тогда, полагаю, я намерен убить тебя”.

“ Это сильные слова, друг мой, ” сказал Эвери и встал. Дольф поднялся вместе с ним. “С помощью чего вы собираетесь это сделать?”

- Мои голые руки, - сказал Дольф, протягивая их.

Каждый посмотрел на свои руки и сказал: “У тебя очень мощные крючки для бисквитов, мой друг. Что ж, если вы просто выйдете во двор, мы выясним, насколько они могущественны.

- С удовольствием, - сказал Дольф и спрыгнул с крыльца.

-Мальчики! - рявкнула она на них.

“ Ну, или он, или я, не так ли? - Спросил Эвери, снимая пальто и очки, прежде чем спрыгнуть с крыльца и встретиться лицом к лицу с Дольфом.

“ Нет, ” сказала она. - Дольф, ты просто убирайся отсюда и оставь его в покое.

“Он уже бросил мне вызов, ” сказал Дольф, “ и я не из тех, кто отступает от вызова. Давай, проповедник, и посмотрим, как долго продержатся твои родственники”.

Каждый спрашивал его: “Ты не возражаешь, если я сначала помолюсь?”

“Продолжай”, - сказал Дольф. “Фактически, я тебе советую”.

Все опустились на колени в пыль. “О Небесный Отец, ” сказал он громким голосом, - Ты знаешь, что когда я убил тех троих парней в том баре в Спрингфилде, штат Миссура, я сделал это в целях самообороны. Ты также знаешь, Господи, что, когда я разбрызгал мозги Карла Роули по всей его кукурузной грядке, это было навязано мне. И это была верная самооборона, когда мне пришлось задушить тех двух немцев в той траншее в Аргоннском лесу. Итак, Господь, Ты услышал, как этот жалкий негодяй угрожает убить меня, и когда я опущу его в могилу, я прошу Тебя сжалиться над его душой. Во Имя Иисуса, аминь.” Он встал и протянул Дольфу кулаки.

“Ха”, - нервно сказал Дольф. “Пытаешься сбить меня с толку, да? Ну, во-первых, мне нелегко это понять. А во-вторых, я тебе не верю. И еще одно, ты, черт возьми, ничуть не крупнее меня. - И он быстро замахнулся кулаком и отразил каждый удар, от которого растянулся в пыли.

Эвери вскочил на ноги, но не смог вовремя поднять руки. Дольф нанес ему несколько сильных ударов по обе стороны головы, последний из которых снова отправил его в грязь.

Она закричала: “Дольф! прекрати это! ты слышишь меня?”

- Хватит, проповедник? - спросил Дольф, стоя над ним.

“Достаточно?” сказал Эвери: “Ну, друг мой, мы еще по-настоящему не начинали. Я просто проверяю твои удары, чтобы понять, насколько они сильны. Я бы сказал, что они были примерно среднего размера, может быть, немного от легкого до среднего ”.

“Тогда встань на свои ноги, и я покажу тебе кое-что потяжелее!”

Она даже не видела Каждого подъема, настолько быстро он поднимался, и первое, что она заметила, была голова Дольфа, мотающаяся из стороны в сторону, когда каждый гнал его быстрыми ударами в сторону дороги. Теперь Дольф пошатывался, и каждый мог бы расплющить его еще одним ударом, но он остановился и сказал: “Это были удары, которые я считаю моими от легких до средних, мой друг. Ты все еще предпочитаешь какие-нибудь средние игры?”

Эта пауза дала Дольфу время собраться с мыслями. “Ты слишком много болтаешь, проповедник”, - прорычал он, бросился на каждого с опущенной головой и боднул его в живот достаточно сильно, чтобы опрокинуть на спину. Тогда Дольф встал над ним на колени и начал наносить короткие удары по лицу. Эвери внезапно выгнулся бедрами и сбросил Дольфа с себя.

О боже, подумала она, в этом дворе столько драк, что мне следовало бы установить киоск и продавать билеты.

Они оба поднялись на ноги и снова выпрямились. Дольф замахнулся и промахнулся; Каждый пропустил свой первый удар, но нанес второй, который зацепил Дольфа за плечо и отбросил его назад. Затем каждый нанес ему два сильных удара в челюсть, второй фактически сбил его с ног и уложил плашмя.

Все стояли над ним. - Эти двое, - сказал он, - были среднего сорта. Боюсь, что тяжелый сорт раскроет тебе голову. Собирайся ”.

Дольф едва мог двигаться, но ему удалось медленно подняться на ноги, и он даже сделал пару диких медленных взмахов, сказав: “Если ты собираешься убить меня, проповедник, тогда убей меня, потому что я не хочу жить без Латы!”

Эвери занес кулак для удара с разворота, затем мощно замахнулся им вперед — и заключил Дольфа в объятия. Держа его таким образом за шею, он повел его к крыльцу, сказав: “Давай немного поговорим. Возможно, так мы добьемся большего”. Он усадил Дольфа в кресло и сказал ей: “Лата, можно нам немного мази?”

Она пошла в магазин за баночкой мази, а когда вернулась, Дольф говорил: “Не очень долго, но достаточно, чтобы понять, что я люблю ее”.

Эвери взяла баночку, открыла ее, обмакнула в мазь и начала наносить мазь на лицо Дольфа. “ А ты? ” спросил он ее. “Что ты чувствуешь к нему?”

“ Я его почти не знаю, ” сказала она. “Он мне нравится, но я думаю, что он дурак, раз бросил свою жену и детей и приехал сюда, создавая проблемы”.

“Это факт?” Все спрашивали его. “Ты бросил свою семью?”

Дольф, опустив голову, кивнул.

“ Почему? - Спросили все.

Дольф поднял голову. “Почему?” - спросил он. - Потому что я собираюсь жениться на ней, вот почему.

“Давала ли она тебе повод думать, что выйдет за тебя замуж?” Каждый спрашивал.

Дольф кивнул.

Все смотрели на нее и спрашивали: “Ты сказала, что выйдешь за него замуж?”

- Нет, - сказала она.

Каждый спрашивал ее: “Ты его вообще обманула?”

- Нет, - ответила она,

“ Это наглая ложь! Сказал ей Дольф. — Ты забыла о том времени, когда мы с тобой...

- Тише, - сказала она.

“Я не буду молчать!” - сказал он. “Я не знаю, знает ли он об этом, проповедник ли он, или ваш муж, или кто он такой. Мы с тобой переспали как муж и жена, и это вся правда, так что помоги мне, и если он собирается убить меня за это, потому что ты его жена, тогда, как я уже сказал, позволь ему убить меня, потому что я не хочу жить без тебя!”

Все уставились на нее, и ей пришлось отвести глаза. Будь проклят Дольф за то, что донес на нее!

- Может быть, - сказал Эвери каким-то сдавленным голосом, - может быть, мне лучше уйти и позволить вам двоим обсудить это между собой.

“Не уходи, Эвери”, - сказала она. “Мне больше нечего ему сказать. Я не выйду за него замуж, и точка.

Каждый рассмеялся, довольно глухо, и сказал: “Знаете, вся эта ситуация мне до боли знакома. Я помню, когда я был молодым человеком, я был очень сильно влюблен в одну девушку и все время просил ее выйти за меня замуж, но она каждый раз отвечала ‘нет’. Я тоже была упрямой, как все, и не принимала ”нет" в качестве ответа ".

“Совсем как я”, - сказал Дольф. “Я чувствую то же самое, проповедник. Так что же ты в конце концов сделал?”

“Я так ничего и не окончательно сделал. Думаю, я все еще пытаюсь”.

- Ты хочешь сказать, что всю свою жизнь был холостяком из-за того, что та девушка сказала “нет”?

- Совершенно верно, мой друг.

- Она вышла замуж за кого-нибудь другого?

- Насколько мне известно, нет.

- Но она все равно говорит “нет”, когда ты ее спрашиваешь?

“ В последнее время у меня было не так много возможностей спросить ее. Слишком много волнений вокруг.

- Что вы имеете в виду?

“Ну, совсем недавно, когда я собирался спросить ее, я узнал, что она занималась блудом с каким-то другим парнем. Что бы ты сделал, если бы был на моем месте?”

“Ну, я бы убил это...” — начал Дольф, но остановился и перевел взгляд с Эвери на Лату.

“ Да, - продолжал Эвери, “ именно об этом я и думал. На самом деле, я был чертовски близок к тому, чтобы убить его, еще до того, как узнал, что он натворил. Эвери снова открыл баночку с мазью и начал размазывать ее по своему лицу. “Но, знаешь, - продолжал он, - с тех пор как я подумал об этом, я решил, что она не стала бы спать с ним, если бы не хотела”.

“ Из этого не следует, ” вставила Лата. - Ее уже однажды в жизни насиловали.

“ Я ее не насиловал! - Воскликнул Дольф.

“Мы это понимаем”, - сказал эвери и с сарказмом в голосе добавил: “В конце концов, вы не можете завидовать старой деве, нуждающейся в этом хоть изредка”.

- Каждый! - воскликнула она.

“Что ж, ” сказал он, вставая, “ мне нужно просмотреть свои записи проповеди или что-то в этом роде”, - он пожал руку Дольфу и сказал: “Надеюсь, ты тоже придешь на собрание. Похоже, мы с вами соперники, но у меня и раньше были соперники, и если это соперничество закончится для меня разочарованием, что ж, у меня и раньше было много разочарований, в том числе и недавних ”. Он повернулся, спустился с крыльца и зашагал прочь.

“ Каждый! ” крикнула она ему вслед. - Вернись сюда и перестань вести себя как обиженный ребенок.

Он указал пальцем на небо и сказал: “Голос Бога призывает меня к медитации. Увидимся позже”.

Он зашагал прочь.

- Теперь посмотри, что ты наделал! - сказала она Дольфу.

“Черт возьми, - сказал он, - если ты действительно так сильно заботишься о нем, почему ты продолжаешь говорить ему ”нет“?”

“ Я не говорила ему ‘нет’ почти двадцать лет. Как он сказал, в последнее время у него не было возможности спросить меня об этом из-за проблем, которые ты создаешь.

- Ты хочешь сказать, что сегодня ты увидел его впервые за двадцать лет?

-Почти.

- И ты хочешь сказать, что все это время ждала, когда он снова появится?

- Может, и так, теперь, когда ты упомянул об этом.

“ Живые змеи, девчонка! Почему ты просто не сказала ”да", когда он спросил тебя в первый раз?

- Это долгая, очень долгая история.

“Черт возьми, у меня полно времени, чтобы это послушать. Да ведь у меня куча свободного времени! Нет ничего лучше на земле, чем мне больше ничего не делать, кроме как подождать и посмотреть, смогу ли я переиграть этого проповедника”.

“ Тогда ты зря тратишь время. Я выйду за него замуж в ту же минуту, как он сделает мне предложение.

“ А чего у него нет у меня? - спросил он. — ... Кроме быстрых кулаков.

“Ну, - сказала она, подумав, - во-первых, работа”.

- Работа? ” спросил он. “Черт возьми, ты называешь проповедничество работой? Держу пари, что он не зарабатывает достаточно денег, чтобы заплатить за кожаную обувь. И я— кто-нибудь из родственников может сказать вам, что Дольф Риветт - один из самых трудолюбивых фермеров в округе Ньютон!”

- За исключением тех случаев, когда он устраивает беспорядки, - сказала она.

— Да ведь у меня один из самых прекрасных участков земли, которые вы когда-либо видели, восемьдесят акров хорошей земли и сто двадцать акров возвышенности, а также стадо из пятидесяти ангусов и...

“Кто в последнее время кормил этот скот?” - спросила она.

“Они вышли на пастбище”, - объявил он. “Если ты имеешь в виду, кто их доил и выполнял другую работу по дому, то ”Мои мальчики" достаточно взрослые для этого".

“Ты планируешь отвезти меня в это место?” - спросила она.

- Конечно, хочу.

- Как ты думаешь, твоя вторая жена потерпела бы это?

Он некоторое время обдумывал это и, наконец, сказал: “Я что-нибудь придумаю”.

- Не представляю, как ты можешь придумать что-то такое, от чего кто-то не пострадает очень сильно.

“ Лата, мне самому уже причинили довольно сильную боль, ” сказал он. “ Она. Я думаю, ты лучше всех на свете понимаешь, каково это - отчаиваться, чтобы ... чтобы... ну, знаешь, встретиться с кем-нибудь хоть изредка. Я не один из этих пораженных твичетом котов, у которых это на уме изо дня в день, но я мужчина, черт возьми, и ты впервые показал мне, каково это - наслаждаться тем, что ты мужчина. Это чистая правда. То время в пещере на Банти—Крик - это было самое восхитительное времяпрепровождение в моей жизни. Да ведь это был лакский гарнир, приготовленный на гриле, для человека, умирающего с голоду, лакская ледяная сарсприлла для человека, умирающего от жажды, лакский легкий завтрак после целого дня пахоты, лакское рождественское утро после удачного года, черт возьми, у них нет слов для такого шикарного ликования. Я чувствую, как меня самого разрывает на части, когда я просто думаю об этом”.

“ О, Дольф— ” запротестовала она, вздыхая, но ей тоже хотелось расцарапать себя, и она пожалела, что он напомнил ей об этом в таких восторженных выражениях. Теперь в ней зашевелились чувства, которых она не хотела.

Он вдруг спросил: “Почему ты сделала это со мной?”

Она сказала: “Это было больше похоже на то, что ты делал это со мной”.

“ Ладно. Черт возьми. Тогда зачем мы это сделали?”

“Сумасшествие, я полагаю”, - сказала она и задумалась над правдивостью этого ответа. С его стороны было безумием сделать что-то, из-за чего он бросил свою семью. С ее стороны было безумием думать, что ситуация была для нее надежным выходом. Но, несмотря на возникшие из-за этого проблемы, она поняла, что на самом деле была немного рада оказаться в такой ситуации. Странно,подумала она, что я сижу на этом крыльце восемь лет, а теперь вдруг двое мужчин дерутся из-за меня. Я чувствую себя как Сонора. Может быть, все это произошло из-за конфигурации тех знаков в то утро: красная птица, летящая вниз, белая кошка на дороге, поющая перед завтраком, рубашка не той стороной наружу, чихание в субботу, кофейник, гремящий на плите...И снова в каждом доме! И строит из себя проповедника! И говорит, что был обращен в той же комнате, где я проснулся? Что он там делал? Что она там делала? О, у нее было достаточно времени для множества ответов; она не была нетерпелива; она была любопытна и ждала: что-то, хорошее или плохое, но что-то наконец должно было с ней случиться. Было приятно, что за нее сноваподрались, и Дольф даже в некотором смысле напомнил ей Рэймонда. И если уж на то пошло, был ли кто-нибудь лучше его? Раздражаться и оскорблять вот так, только потому, что она занималась любовью с другим мужчиной за четыре недели до того, как он внезапно появился снова. Проповедник в нем, подумала она. Любой секс - грех. Более чем вероятно, что его религия наполовину кастрировала его. Более чем вероятно, что если бы она вышла за него замуж, он мог бы делать это только раз в месяц без штанов, испросив благословения Господа. Я никогда не смогу стать женой проповедника, решила она.

- Лата, - тихо спросил Дольф, - у тебя что, мурашки по коже от этого проповедника?

“У меня почти не было возможности поговорить с ним”, - сказала она. “Прошло так много времени с тех пор, как я видел его в последний раз, и давным-давно, тогда я уверен, что не испытывал к нему такого трепета”.

- Ты отказала ему, потому что тебя ударил кто-то другой?

-Да.

-А что стало с другим парнем? - спросил я.

- Он был убит на войне.

- И даже после этого ты все равно отказала ему?

“ Я не верил, что тот, другой, мертв. Я думал, он может вернуться.

“ Ты упоминал что-то о том, что тебя... что тебя похитили против твоей воли. Это сделал проповедник?

- Тогда он еще не был проповедником.

- Но он это сделал?

-Да.

- И ты все еще рад его видеть после этого?

“ Наверное,…Я не знаю. know...it прошло так много времени.

- Ты бы действительно вышла за него замуж в ту же минуту, как он сделал тебе предложение?

-Может быть, не в ту же минуту.

“Лата, есть ли у меня хотя бы призрачный шанс? Если ты скажешь, что у меня есть хотя бы призрачный шанс, я сверну горы, чтобы убедить тебя заполучить меня. Но если у меня не будет даже шанса на бой, я просто уйду и найду себе хорошее место, чтобы лечь и умереть ”.

- Я не хочу, чтобы ты умирал, Дольф.

- Тогда дай мне шанс!

- Хорошо, Дольф, я дам тебе шанс.

Он обхватил ее голову обеими руками и поцеловал.

От этого у нее закружилась голова и бешено заколотилось сердце.

Когда он отпустил ее, она сказала: “Ты даже не поцеловал меня раньше, в тот раз...”

“ Я знаю, гошдарнит, и с тех пор я ругаю себя за это. Думаю, я просто так увлекся, что не знаю, как себя вести. Но я обязательно заглажу свою вину перед тобой! И он снова поцеловал ее.

Она почувствовала, что тает, но оттолкнула его и сказала: “Хватит, сейчас. Кто-нибудь может подойти”.

“Пока никто не появился, кроме меня”, - сказал он. “В такой унылый субботний день, как этот, мы с тобой могли бы раздеться и заниматься этим прямо здесь, на крыльце, в течение следующих трех часов, и никто бы нас никогда не увидел!”

Она рассмеялась над этой картиной. “Я думаю, Сонора в доме”, - сказала она.

- Кто такая Сонора? - спросил я.

“ Моя дочь.— Я имею в виду, моя племянница. Вы с ней встречались.

“О”, - сказал он. Он встал, подошел к двери и крикнул через сетку: “Сонора, милая, ты там?”

Ответа не последовало. Он открыл дверь и вошел. “ О, прекрати! ” крикнула она ему вслед, но он не обратил на нее внимания. Чуть позже он вернулся.

- Вокруг ни души, - сказал он, подошел и поцеловал ее в третий раз.

Этот третий поцелуй почти уничтожил ее, но она сказала: “Прекрати сейчас же”.

- Пойдем внутрь, - сказал он.

“ Боже мой, нет, Дольф! Я должна присматривать за магазином.

“Не возражаешь против магазина?” - Спросил он. “ Кто в последнее время заходил в магазин? Ни один дурак в здравом уме не вышел бы из тени в это время дня.

-Кто-нибудь может прийти, - неуверенно произнесла она.

“О, если бы они это сделали, ты мог бы встать и позаботиться о них”, - сказал он.

Ладно, ладно! сказала она, и схватила его за руку, и повела в свою спальню, и закрыла дверь, и не потрудилась снять платье, а просто спустила трусики и легла на кровать в жаркой комнате, не такой горячей, как была она, и вся пропитанная волосками в промежности, так что он легко вливался в нее, и хотя это сдерживалось в нем с тех пор, как он овладел ею в последний раз, ему удавалось тянуться и тянуться, и толкаться, и толкаться, так что она почти чувствовала его в своем лоне, и она знала, что если на этот раз упадет в обморок, никто не будет возражать против этого магазина Каждый О Каждый. Каждый?

Он целовал ее в шею, как любовник, и что-то шептал ей на ухо.

“Ты губишь меня”, - сказала она. “Ты превращаешь меня в плохую женщину”.

“Ты же на самом деле не думаешь, что это плохо”, - сказал он. “Правда?”

- Нет, но все остальные знают.

“Не я”, - сказал он. “Давай. Это займет всего минуту”.

- Я не хочу, чтобы это заняло всего минуту.

“ Тогда три часа, если хочешь. Пошли.

“Нет”.

Сверхъестественным образом он, казалось, почувствовал, что у нее на уме. “Если ты…если ты снова потеряешь сознание, я просто присмотрю за тобой в магазине и скажу всем, что ты поехала в гости и сразу же вернешься.

Это поколебало ее решимость.

Она посмотрела на дорогу во всех направлениях, а затем указала пальцем и сказала: “Вон та комната”.

Он, не теряя времени, вошел в нее, и она последовала за ним и заперла обе двери изнутри на задвижку. Она забралась на перекладину, легла на спину и выгнула бедра, чтобы снять трусики. Он расстегнул ширинку и последовал за ней.

- Снимай штаны, - сказала она.

“Но что, если кто-нибудь придет”, - сказал он.

“В самом деле, а что, если кто-нибудь придет”, - сказала она и начала снова надевать трусики.

Он положил ладони на ее руки и остановил ее. - Хорошо, - сказал он, быстро снял брюки и повесил их на столбик кровати.

Она была очень теплой, очень открытой и очень влажной, и он вошел прямо в нее и начал свой механический таран.

“Ты как машина”, - сказала она ему.

Он перестал погружаться. “ И как ты хочешь, чтобы я это сделал? - спросил он.

- Стой спокойно, и я тебе покажу, - сказала она.

Он стоял неподвижно. Она показала ему.

Затем долгое время они были командой растираний, сгибаний, разминаний и шлепков, и его тяжелое дыхание у нее над ухом превратилось в стон: “Молодец, молодец, иди...”

- Не говори так, - вздохнула она ему на ухо.

Он замолчал, но продолжал стонать.

“ Сейчас, ” сказала она. “ Будь своей машиной. Быстро.

И он снова стал своей повторяющейся колотушкой, и она колотилась вместе с ним и больше не пыталась удержаться даже от мысли о том, чтобы не упасть в обморок.

- Лата? - раздался тихий голос.

Она вздрогнула так сильно, что резко оторвалась от его члена, выбралась из-под него, встала, оправила платье, пригладила волосы, приоткрыла дверь и выглянула наружу. Это был Донни.

“ Привет, - сказал он и протянул ладонь, показывая монету. - У меня есть пятицентовик на газировку.

“ Угощайся, Доуни, - сказала она. - Я сейчас выйду.

“Боже, - сказал он, - ты точно вся вспотела. Ты там выполняешь какую-нибудь тяжелую работу, с которой я мог бы тебе помочь?”

Она рассмеялась. “ Я закончила, спасибо. Я сейчас выйду.

- Ладно. - сказал он и направился к холодильнику с газировкой.

Она закрыла дверь и повернулась к Дольфу. “ Послушай, ” прошептала она, - выйди через заднюю дверь как можно тише. Я не хочу, чтобы он тебя видел.

“О, - сказал он, - это всего лишь ребенок. Давай закончим”.

“ Нет, ” сказала она. - А теперь иди ты.

“Но он всего лишь маленькая килька, и я так близок к тому, чтобы сдаться, что мне хватит еще одного-двух тычков!”

- Тсс, говори потише.

Он встал с кровати, подошел к ней, обнял одной рукой за спину, другой рукой приподнял платье и втиснулся между ее ног. - Пожалуйста, - взмолился он.

“ Нет. Убирайся отсюда сейчас же, Дольф.

“Всего один или два тычка”, - умолял он, тыча.

- Я серьезно именно это! - воскликнула она и оттолкнула его от себя.

Он повернулся к задней двери, застегивая брюки и ворча: “Я разберусь с этим чертовым ребенком”.

“Тронешь хоть волосок у него на голове, и с тобой покончено, бастер”, - сказала она.

Он мгновение смотрел на нее. Затем повернулся и вышел, хлопнув за собой дверью.

Она подошла к туалетному столику и расчесала волосы, затем подождала еще немного и вернулась на крыльцо. Донни сидел на качелях и пил газировку. Она села на качели рядом с ним.

“ С кем ты разговаривал? - спросил он.

- Ну, никто, дитя мое, - сказала она.

- Я слышал голоса, - сказал он.

- Должно быть, это просто я разговаривал сам с собой.

“Я слышал, как хлопнула дверь”, - сказал он.

- Это был всего лишь я, шел на кухню.

“ Почему ты захлопнул ее? Ты на кого-то злишься?

“Нет, я думаю, просто беспечный”. Я действительно беспечный.

“Ты злишься на меня?”

“ Конечно, нет, Доуни. Она взъерошила ему волосы.

Он отпил глоток содовой. - От тебя как-то странно пахнет, - сказал он.

- Ты имеешь в виду, что мне нужно принять ванну?

“ Нет, неплохой запах. Как... вроде как вода в ручье с рыбой.

“О, - сказала она, - пойду налью розовой воды”.

“ Нет, ” сказал он. - Мне нравится, как ты пахнешь.

“ Спасибо, ” сказала она. - Мне тоже нравится, как ты пахнешь.

“Как я пахну?”

“Как пятилетний мальчик”, - сказала она. “Молоко, мед, кузнечики и тощая кожа”.

Донни рассмеялся, и она рассмеялась вместе с ним. Безумная мысль посетила ее. Она все еще чувствовала себя дикой и расстроенной после той прерванной драки с Дольфом. Она и так уже все испортила. Она отведет Донни в спальню и позволит ему продолжить с того места, на котором остановился Дольф. Напугает ли это его, или ему станет щекотно? Сможет ли его маленькая штучка подняться? Может быть, она была не такой уж маленькой. Ей хотелось бы посмотреть. Может быть, она была большой и могла даже выстрелить его соком. Разве это не было бы забавно? И если он пойдет и расскажет своей тете, а они приедут и выставят ее из города, так ей и надо. Она и так уже все испортила.

- О тебе спрашивал еще один мужчина, - говорил Донни.

Сначала она не поняла, что он имеет в виду, потом спросила: “Когда это было, Доуни?”

- Сразу после обеда, - сказал он, - у тети Рози.

- О, - сказала она.

“Он ехал на лошади”, - сказала Доуни. “Точно такой же”. Он указал на чалую кобылу, привязанную во дворе.

- Да? - переспросила она.

“Да. Он спросил тетю Рози, как зовут леди, которая заведует почтовым отделением, и тетя Рози сказала ему, а потом он спросил, когда муж этой леди вернется домой, и тетя Рози сказала, что у вас никогда не было мужа, и он сказал ”Спасибо, мэм" и уехал.

- О, - сказала она.

А после того, как он уехал, тетя Рози спросила дядю Фрэнка: "Интересно, чего он добивается?’ и дядя Фрэнк ответил: ‘Может быть, Муси’. Что такое муси, Лата?”

“О, ” сказала она, “ это’s...it Это просто марка жевательного табака. Я знаю человека, которого вы имеете в виду. Я продал ему батончик ”Муси".

- Почему он оставил свою лошадь? - спросил я.

- Ну, Доуни, он сказал, что хочет подняться на гору и поискать диких индеек.

Мальчик, казалось, смирился с этим. Но через некоторое время он улыбнулся и сказал: “Ты рассказываешь истории лучше, чем я”. Потом он встал и сказал: “Это напомнило мне, что тетя Рози велела мне сразу вернуться и помочь ей почистить фасоль”. Он спустился с крыльца.

- Доуни... - сказала она.

Он остановился. - Что? - спросил он.

- Ты ведь... ты же не...донесешь на меня, правда?

“О, Лата”, - сказал он. “Я же сказал тебе, что никогда, никогда не донесу на тебя”. Затем он направился к дому.

Она осталась одна и оставалась в одиночестве довольно долго. Она гадала, куда подевался Дольф без своей лошади. Она задавалась вопросом, когда и вернутся ли все они обратно.

Столько волнений за один день, подумала она. Она привыкла сидеть одна, о, у нее было так много практики в этом, но почему-то было трудно усидеть на месте после того, как началось волнение.

Я все еще должна реветь перед ужином, поняла она, вспомнив: Пой перед завтраком, плачь перед ужином. Когда это будет?

Она не плакала с тех пор, как умер ее отец, восемнадцать лет назад.

Когда день клонился к закату, по дороге, пошатываясь, шел Тирл Инглдью. Поднимаясь по ступенькам магазина, он споткнулся, но, пошатываясь, пошел дальше, схватился за стул и уселся на него.

“ Доброго утра, любимая, - сказал он ей. - По-настоящему прекрасное и благоухающее утро, не так ли?

- Так и есть, - согласилась она.

“Я разобрался с асприном, - сказал он, - и моя старая башка чувствует себя так, словно две дюжины парней дерутся из-за грязной цыганки. Как думаешь, ты мог бы одолжить мне пару скрин-листов?

Она встала и сходила на кухню за ковшиком воды, затем вернулась в магазин, взяла упаковку аспирина, открыла ее, вернулась на крыльцо и помогла Тирлу справиться с похмельем.

“Боже всемогущий, какая прекрасная вода”, - сказал он. “Ковшик прохладной воды из старого колодца - лучший напиток на земле. Жаль, что я не могу с этим смириться”.

Она бы тоже хотела, чтобы он мог. Нет, поняла она, она раньше хотела, чтобы он мог; теперь она знала, что у него было только одно освобождение. Их было три, размышляла она: пьянство, безумие, религия. Тирль сделал мудрый выбор. Без виски он был самым красивым из всех Инглдью, и он был не из тех мужчин, которым нужна была красота.

“Знаешь что, клянусь джимми крикетом?” сказал он. “Оле Лютеру Чисму конец, он пошел и заработал себе на жизнь! К тому же настоящий, живой! Я запер его в коптильне ”. И у Тирля случился приступ смеха, перешедший в приступ кашля.

“Я слышала об этом”, - сказала она. “Что он планирует с ним делать?”

- Что родственники ему сделали с ним, злыдни? Он вряд ли отпустит его. Думаю, ему просто придется перерезать горло этому пористому парню и похоронить его где-нибудь.

“ Лучше бы ему этого не делать. Слишком много людей уже знают об этом.

“Уол, ему лучше бы сделать что-нибудь побыстрее. Старина Лютер этого не знает, но этот доходяга пытается уболтать свою девчонку Люси. Я слышал его. Я не спал всю прошлую ночь, когда он уложил того доходягу в постель, а когда я проснулся сегодня утром, я был в той же коптильне, и девочка Люси кормила доходягу с ложечки, а он с ней ласково разговаривал. Но я думаю, Люси уже достаточно взрослая, чтобы самой ухаживать за собой.

- Талл, - сказала она, - ты слышал, что все вернулись в город?

- Кто? - спросил он.

“Каждый”, - сказала она. “Каждый укроп”.

“ Нет, ” сказал он. “ Нет, сейчас. НЕТ! Он встал, пошатываясь, и начал смотреть по сторонам. “Кто этот подлый чувак? Просто дай ему показать себя!”

- Теперь он проповедник, Талл.

- Что?”

“Он приехал погостить Подольше, чтобы провести пробуждение”.

“Лата, может быть, ты сегодня слишком много была на солнце? Я видел рекламные объявления, прикрепленные к деревьям вдоль дороги, но так и не удосужился прочитать ни одно. Ты уверен, что тебе не померещилось, когда ты это читал?

“ Вот здесь, ” сказала она, указывая. - Прочтите сами.

Он так и сделал, долгое время свирепо щурясь. “Хммм”, - сказал он. “Должно быть, это кто-то с таким же именем. Не смотри, что ты лакей любого роста.

“ Это он, Талл. Я встретил его.

- Ты это сделал? Что он сказал?

“О, мы просто немного поболтали. Похоже, он честно исправился и был проповедником Евангелия около восьми или девяти лет ”.

“ Ты же не хочешь сказать. У него есть кто-нибудь из родственников?

“ Нет. Я не верю, что он женат.

“ Откуда ты знаешь? Он сказал тебе, что это не так?

— Нет, но я просто...

- Он что, сразу же снова обратился к тебе?

— Нет, но...

“Но что?”

- Но он мог бы.

“ Уол, если он это сделает, ты просто дай мне знать, ладно? Если он хотя бы заикнется о женитьбе, ты сразу скажешь мне, и на этот раз мы с ребятами выдворим его из страны.

“ Ну, Талл! Он уже не тот, что раньше. Ты привыкнешь к нему.

“Черт возьми, если я это сделаю”, - сказал он. “Я никогда в жизни не привыкну ко всякому укропу”.

Тирл оставалась на крыльце до конца дня. Бесчисленное количество раз он проводил весь день на ее крыльце, но сегодня у него, казалось, была для этого особая причина, как будто он ждал, осмелятся ли Все предстать перед ним. Больше ни о чем не упоминалось; они лениво болтали об общих вещах, ни о чем существенном, о погоде, смелом захвате "ревенуэра" Лютером Чисмом, о беспорядке, который там опять устроили немцы, о том, что у самого Э.Х. Инглдью выпали зубы после тридцати пяти лет работы дантистом, об относительных достоинствах кукурузы "Динсмор" и кукурузы "Чисм" для производства ликера "Лютерз", о ходе строительства моста ВВАЭИ. Лата не сказал ему, что почтовому отделению было приказано закрыться. Нет необходимости посылать его в бутылку из-за этого.

Лошадь Дольфа, все это время привязанная к коновязи, начала ерзать и ржать. Тирл заметил это и спросил: “У вас или Соноры есть компания?” Нет, сказала она, лошадь принадлежала какому-то геодезисту, который поднимался на гору. Когда он вернется за ней? интересно, подумала она.

Ближе к вечеру Каждый появился снова. Один его глаз почернел после драки с Дольфом, а на челюстях и висках виднелись красные кровоподтеки.

“ Привет, ” сказал он, изучая морщинистое лицо человека, хмуро смотревшего на него. Затем он сказал: “ Ну, я действительно верю, что это оле Талл! Как дела, Талл?

Тирл только нахмурился.

“Что ж, я заявляю, ” сказал Эвери, улыбаясь, “ твое лицо, несомненно, стало намного дружелюбнее, чем в последний раз, когда я видел его на другом конце ствола дробовика. Лата, это действительно оле Талл?”

Она кивнула.

Эвери покачал головой и сказал: “Клянусь, рад снова видеть тебя после стольких лет, Талл”. Он протянул руку для пожатия. - Что ты хочешь сказать, старый хрыч?

Тирль продолжал хмуриться. Он не пожал каждому руку.

“Давай, оставь это, Талл”, - сказали все. “Прошлое есть прошлое. Давай простим и забудем. Прошлое прошло, как вчерашний снег. Приди и прижми старую плоть ко мне”.

“Я не настолько чертовски сартин, чтобы быть готовым”, - сказал Тирл. “Зачем ты вернулся?”

Эвери убрал руку и присел на перила крыльца. “ Мой третий шанс, Талл. Все дается по три раза. Меня дважды выгоняли из города. Я бы хотел посмотреть, захочет ли кто-нибудь выгнать меня еще раз”.

“Мальчик, ” сказал Талл, - ты забыл, каким ты был, когда сбежал во второй раз. Тебе сказали, что тебя пристрелят на месте, если ты когда-нибудь вернешься.

“ Ты прав, я забыл, Талл. Я забыл, потому что это было так давно. Достаточно давно, чтобы человек мог забыть все виды вещей. Но я скажу тебе кое-что, о чем я не забыл, Талл. Я не забыл, как пятеро парней объединились против меня, чтобы вытащить из города. Я не забыл, что ни один человек не смог бы сделать все это в одиночку, без своих братьев. Но я забыл все остальное. Я не держу на тебя зла, Талл. Я заключил мир с Господом и готов заключить его с тобой”.

Тирл перестал хмуриться достаточно надолго, чтобы издать короткий смешок. “Ху, - сказал он, - это будет день, когда моя родня увидит, что ты имеешь какое-либо отношение к какому-либо Лорду”.

“Я был бы по-настоящему горд, если бы вы пришли завтра на собрание и увидели все сами”.

“Только не я”, - сказал он. “Никогда не был рядом с церковью и никогда не буду”.

Теперь это звучит как ’фингал, которого я когда-то знал, которому предложили попробовать купленный в магазине настоящий Маккой восьмилетней выдержки, разлитый по бутылкам, и он сказал почти те же слова, он сказал: ‘Я никогда не пил государственную дрянь и никогда не буду ’. Ты когда-нибудь пробовал чистое перо, Талл?

- Не-а, и мне это тоже ни к чему.

- Если вы, ребята, извините меня, - сказала Лата, - я должна пойти готовить ужин.

Она пошла на кухню и оставила их разговаривать - и препираться — на крыльце. Время от времени, раскатывая тесто для пирога, она слышала, как они повышают голос друг на друга, но через некоторое время стало так тихо, что она подумала, что один из них или оба ушли. Она вытерла руки о фартук и прошла через магазин, чтобы выглянуть в окно. Они все еще были там. Каждый тихим голосом рассказывал Тирлу какой-нибудь анекдот, а Тирл так ухмылялся, что готов был расколоть челюсти.

Приготовив ужин на плите или в духовке, она присоединялась к ним.

“...во время того большого похолодания прошлой зимой, ” говорили все, - я был на большом пробуждении в Кентукки, с проповедниками со всей страны. Так вот, в одном из тамошних пансионов жил мальчик, и он всем рассказывал, что ему приснился ад. Один из проповедников ухмыльнулся и спросил: ‘Сынок, на что это похоже в аду?’ И мальчик ответил ему, что все в порядке. ‘Примерно так же, как здесь", - говорит он. ‘Я чуть не замерз. Проповедников было так много, что я не мог подойти к плите”.

И Тирл разразился своим раскатистым хохотом, колотя кулаками по коленям.

Эвери сморщил нос и сказал: “Держу пари на свои ботинки, что в духовке Латы печется пирог с дикой вишней, и он очень вкусно пахнет. Талл, если мы с тобой просто побудем здесь достаточно долго, она обязательно пригласит нас остаться и поесть.

“Конечно, - сказала она, - вы оба, мальчики, оставайтесь подольше и поужинайте со мной”.

“ Ужинать? ” переспросил Тирль. “ Черт возьми, я еще даже не поужинал. В любом случае, большое вам спасибо, но я сказал Лоле, что поужинаю с ней этим вечером. Он встал, положив ладонь на витрину, чтобы не упасть. “Ну, Эвери, - сказал он, - я думаю, может быть, я просто пойду и немного поговорю с Ореном Даквортом, и если он не разрешит тебе пользоваться домом собраний, что ж, тогда я просто приду пораньше и помогу тебе нарубить веток, чтобы сделать беседку”.

“ Это ужасно любезно с твоей стороны, Талл, ” сказал Эвери с чувством в голосе. - Я очень признателен.

- Долго, - сказал Тирл и зашаркал прочь.

Когда Тирль скрылся из виду, все воскликнули: “Хорошая земля! Он определенно изменился. Я его едва узнаю. Я чувствую себя старой, когда думаю, что он всего лишь на восемь или девять лет старше меня”.

“Он тоже значительно смягчился”, - сказала она.

“ Это ты мне говоришь. Когда я впервые увидел его, у меня задрожали ноги. Я никому не рассказывал, но раньше он был единственным парнем в этом городе, которого я когда-либо боялся. Когда он начал так сильно пить?”

- Сразу после того, как он потерял большую часть своих денег, когда был ограблен банк.

“О”.

Прошла целая минута, прежде чем было произнесено еще одно слово. Она села в кресло-качалку, думая: "Ужин почти готов, а мне пока и близко не хотелось плакать".

“Знаешь, - сказал Эвери, - я просто принял как должное, что та кобыла была его. Когда он ушел пешком, я узнал эту кобылу. Дольф переехал к тебе?”

“ Нет, ” ответила она. - Я не знаю, где он.

- Тогда почему он оставил свою лошадь?

Это то, из-за чего я должна плакать? она задумалась. Неужели это доведет меня до слез? Если так, решила она, то ужин будет ужасно поздним. “Я не знаю”, - сказала она. “На самом деле, я не имею ни малейшего представления”.

“ Ты пригласила его на ужин? - спросил он.

“ Нет, и не собираюсь. Я думаю, что здесь будем только ты, я и Сонора, когда она вернется. Я думаю, она пошла купаться с кем-то из своих друзей вверх по ручью.

—Лата... - начал он.

-Да.

— Я давно хотел спросить тебя...

-Да?

-Кто отец Соноры? - спросил я.

“ Вон Твичелл, который раньше жил в Хантоне. Я думал, ты знаешь, что Мэнди вышла за него замуж. Сейчас они живут в Литл-Роке. Вы ведь когда-то знали его, не так ли?

“ Хорошо его знал. И его первую жену тоже.

-Всамомделе.

“Да, и мне интересно, почему Мэнди вышла за него замуж. Она всегда хвасталась, сколько у нее будет детей, когда она вырастет. Интересно, почему она остановилась только на одном.

- Ну, может быть, она решила, что Соноры достаточно, или слишком много.

- Лата, ты уверена, что она их?

- Нет. Может быть, они ее удочерили.

“ Должно быть, знали. Мэнди знала, почему первая жена Вона ушла от него? Знала ли она, что Вон был бесплоден?

Она не ответила.

- Лата, у меня сильное подозрение, что эта девушка - твоя.

“Клянусь, это не так!” - сказала она и поняла, О нет, это приближается.

-И, может быть, мой тоже, - сказал он.

“ Ты ошибаешься! Клянусь, она принадлежит Вону и Мэнди!

“Не лжесвидетельствуй...”

“Я клянусь в этом! Я клянусь в этом!” - сказала она и почувствовала, как первая горячая слеза скатилась по ее щеке, а затем еще одна из другого глаза. Я ухожу сейчас. “Я поклялся им, что всегда буду так клясться!” Она разразилась рыданиями.

ТРЕТЬЯ ЧАСТЬ: Семнадцать лет назад

Плачь, Жучок. Это счастливая история, и на первый взгляд ваши слезы показались бы крайне нежелательными, но я убедил себя, что они необходимы. Позвольте им течь. Мне жаль, что тебе пришлось так долго ждать, прежде чем ты смогла хорошенько выплакаться, когда рядом с тобой был сильный мужчина, который утешал тебя во время избавления.

Я расскажу вам о том, как в последний раз я сам пролил немного слез. Это было во время моего последнего визита в Литл-Рок, через несколько дней после того вечера, когда я тайно пробрался в Архив Государственной больницы. Я вышел пешком и нашел 2120 на Западной Девятнадцатой улице, бунгало эпохи Тафта в стиле дробовика. Сейчас там живет семья чернокожих, как я обнаружил, когда крупная и добродушная женщина вышла и сказала мне мягким голосом без всякого возмущения: “Белый человек, что ты стоишь здесь, глазеешь на мой дом и так часто слезишься?” Я сказал ей, что давным-давно там жила моя подруга, и спросил, могу ли я зайти всего на минутку. “Мой дом в беспорядке, ” запротестовала она, “ но если это заставит тебя вытереть глаза, ты просто заходи”. Я вошла, но это не заставило меня вытереть глаза. Я нашел комнату, в которой был почти уверен, что это та самая комната.

Вы сидели в кресле, закинув ноги на подоконник; ваши ноги снова мучительно болели, и вы пытались дать им отдых. Из окна открывался вид на пустырь по соседству (дверь? без двери), заросший буйными сорняками. Вы пересчитали все эти сорняки; если бы у вас было желание, вы бы дали каждому личное имя. Твои руки были сложены на коленях, почти невидимые под выпуклостью, твои пальцы сдирали крошечные кусочки плоти с ногтей.

За заросшим сорняками полем рос одинокий большой платан; вы бесконечно изучали конфигурацию его ветвей и начинали понимать язык, скрытый в этой дикой каллиграфии. Бог или кто Бы Это ни Был, миллионы лет устанавливал эти деревья в качестве вывесок, плакатов, но до сих пор никто не научился читать надписи на переплетающихся ветвях. Вы находили там длинное послание и понимали его; без этого послания вы могли бы закрыть глаза и перестать существовать.

Ты опоздал на три недели, и Вон начал отпускать умные замечания. “Это просто уют. Давай дадим ей большой глоток сливового сока, и она прочистит горло ”.

Этому человеку нужно было быть злобным. Вот уже семь месяцев он не мог простить тебя за то, что ты так яростно отвергла его благотворительное предложение потихоньку трахнуть тебя ради милосердия.

Твоя сестра вела себя ненамного лучше. Сначала, когда вы были очень счастливы, что носите ребенка, она люто ненавидела вас за это, постоянно оскорбляла и говорила вам что-то вроде: “Если бы у вас была хоть капля здравого смысла, вы бы запустили в себя вешалкой для одежды и вырвали ее”. Ее истинным мотивом было то, что она безумно завидовала вам; но она притворилась, что вы навлекаете позор на всю свою семью, хотя она была единственной из вашей семьи, кто знал об этом. “Если бы я была на твоем месте, - сказала бы она, - я бы просто спрятала голову в мешок”.

Она заставила тебя сделать почти все, что в ее силах. Она держала тебя взаперти дома последние пять месяцев.

“Почему я не могла, - спросите вы, - почему я не могла просто надеть кольцо, а вы сказать людям, что мой муж на службе?”

“Слишком поздно”, - говорила она. “Все мои друзья уже знают”.

- Но они твои друзья, а не мои. Мне все равно, что они думают.

- Но я верю, и я единственный, у кого есть положение, которое нужно сохранить в этом городе.

“Но, - скажете вы, чувствуя, что больше не можете даже мыслить здраво, как будто вы неспособны уловить ни малейшей логики, - если ваши друзья уже знают, что плохого в том, что кто-нибудь увидится со мной?”

“Ты не обязан выставлять свой грех на всеобщее обозрение!” - кричала она.

“Но, - настаивали бы вы, хватаясь за соломинку логики, - какое отношение мое состояние имеет к вашему положению в этом городе?”

“ Ты моя сестра, не так ли? Думаешь, я хочу, чтобы все знали, что моя сестра - шлюха?

“Но если ты уже рассказал своим друзьям ...” — скажете вы, остановитесь и задумаетесь, есть ли в ваших словах хоть какой-то смысл, если вы, возможно, просто не несете какую-то несусветную чушь.

Теперь все изменилось, и это еще больше сбивало с толку. Ты ненавидел это существо внутри себя и желал убить его, не убивая себя ... или и то, и другое. Однажды, когда он яростно брыкался, вы колотили по нему кулаками до тех пор, пока у вас не закружилась голова, он остановился, и вы подумали, что он мертв.

Но Мэнди внезапно проявила к этому любовный интерес, и когда она узнала, что ты настаивал на этом, она упрекнула тебя.

- Ради всего святого, что ты пытаешься сделать, убить это?

-Да.

-Почему, из любви к Питу?

- Я этого не хочу.

“Ты этого не хочешь? Ты в своем уме, девочка? Что ты имеешь против младенцев? Порей беззащитное маленькое создание.... Порей, порей милое маленькое создание.” И она даже гладила и похлопывала тебя по животу до тех пор, пока тебе не хотелось кричать.

“Это будет милый маленький мальчик, - говорила она, - и мы могли бы назвать его Саултусом в честь папы”.

“Это будет обезображенный монстр, - скажете вы, - и я назову его Мандивон в честь вас всех”.

“Что ж, мне это нравится! Это огромная благодарность за все, что мы с Вон для тебя сделали! Кто тебя кормит? Я спрашиваю тебя. Кто дает тебе место для ночлега, а? Кто, черт возьми, по-твоему, будет оплачивать долбаные счета за больницу и доктора? А? Ты мне на это ответь!”

И это было в тот день, когда ты сбежала. Вы шли и шли, почти за городом, прежде чем машина Вон догнала вас и начала медленно двигаться по дороге рядом с вами, еще около часа, а она стояла у окна, повторяя снова и снова, на каждой миле или около того: “Устал еще? Еще не проголодался? Еще не пристыжен?”, пока ты не сдался.

И было время, когда вы читали в газете о законе, разрешающем аборты в случае насильственного изнасилования, и вы спрашивали Мэнди, знала ли она об этом законе, и, если да, то почему она ничего не предприняла с этим, пока еще было время.

“Как ты собираешься доказать, что это было изнасилование?” - спросила она. “Кто тебе поверит? Если когда-либо то, что ты ушла в кусты с парнем, было изнасилованием, то, сестренка, ты обычная ловчая на изнасиловании. Кроме того, ты никогда не скажешь, кто это сделал. Они должны поймать парня и заставить его признаться, а если ты даже не хочешь сказать, кто это сделал, как они могут? Ну же, милая, в последний раз прошу тебя, пожалуйста, скажи мне, кто это был.

“Я рад знать, что это последний раз, когда ты спрашиваешь меня”, - сказал бы ты.

И Вон со своими бесконечными замечаниями:

“ Конечно, она не скажет вам, кто это сделал. Она надеется, что он вернется и сделает это снова.

- Кем бы он ни был, он, должно быть, был ужасно большим и сильным парнем, раз сломил ее пресловутое сопротивление.

- Держу пари, у него был такой тонкий член, что она не знала, что ее изнасиловали, пока не обнаружила, что залетела.

Бьюсь об заклад, она первым делом побежала к своему отцу и закричала: ‘Пау, этот парень только что разорил меня! Что ты собираешься с этим делать?” а старина Саултус только улыбается и говорит: "Сначала я должен позаботиться о том парне, который разорил тебя на прошлой неделе".

“Я бы ничуть не удивился, если бы оказалось, что это банда шей, а у нее пятеро детей, и все разные”.

“ Ну, может быть, они поймают этого парня и предадут суду, и судья вызовет ее для дачи показаний и скажет ей: ‘Мисс, это преступление произошло примерно в середине июня. Этот мужчина когда-нибудь беспокоил вас до или после?" и она ответит: "Я скажу, что беспокоил! Это было просто насилие, насилие, насилие, все лето напролет!”

Эта маленькая—пребольшая комната — было бы не так плохо, если бы вы могли запереться в ней, но поскольку вы отказались ее покидать, им пришлось войти в нее, чтобы излить на вас свои словесные оскорбления, и в этой маленькой комнатке, которую вы никогда не покидали, кроме как для того, чтобы сходить в ванную, вас было трое, и Мэнди сняла замок с двери ванной после того, как обнаружила, что вы пытаетесь принять ванну.

“Ты что, совсем с ума сошел?!” она бушевала. “Разве ты не знаешь, что тебе нельзя принимать ванну, когда ты беременна?" Разве ты не знаешь, что нельзя погружать эту штуковину с порами в воду?

“Как я собираюсь отмыться?” - ныла ты.

“Просто воспользуйся губкой, идиот!”

И ты пользовалась губками, и Вон иногда в твоей комнате говорил: “Писающий Тис! Я очень буду рад, когда наступит теплая погода, и мы сможем открыть это окно и проветрить здесь ”.

А поскольку замок с двери ванной был снят, он мог ворваться к вам со словами “Ой!”, но задержаться достаточно надолго, чтобы хорошенько все рассмотреть.

“Да ведь я заявляю!” - воскликнул он недавно, указывая пальцем. “Смотри-ка, сладкая, у тебя пупок выпятился не той стороной наружу!”

На выцветших обоях маленькой комнаты висел календарь за март 1922 года с большим кругом, нарисованным вокруг 6 марта, и жирными черными Крестиками над 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27 и 28 марта.

29 марта вы сидели в кресле, закинув ноги на подоконник, считали сорняки на пустыре по соседству, а затем читали сценарий в ветвях платана, когда внезапно почувствовали треск в своей утробе, а затем затопили кресло и образовали лужу вокруг него. Ты пошел на кухню и поискал швабру. Где Мэнди могла держать швабру? Ты посмотрел на заднее крыльцо. Но вы не смогли найти швабру. Поэтому вы взяли полотенце из ванной. Но когда вы вернулись в свою комнату, вы обнаружили, что не можете ни встать на колени, ни присесть на корточки, чтобы вымыть пол. Используя стул в качестве опоры, вы медленно опустились на пол в сидячее положение, вытянув ноги прямо перед собой. Вы начали вытирать пол. Затем начались первые боли, и вам пришлось прекратить мытье. Вы подождали. Боль прошла. Вы закончили мытье. Затем вы обнаружили, что не можете подняться с пола. Ты попытался вспомнить, куда, по словам Мэнди, они с Воном собирались пойти. Ты слушал вполуха все, что она говорила в последнее время. Они играли в карты с друзьями? Ходили по магазинам? Они были в отъезде, в Хантоне, навещали родственников Вона на выходные?

Если бы вы могли встать, вы могли бы отправиться в больницу самостоятельно. В какую больницу? вы задавались вопросом. Где это?

Ты поползла назад по полу к своей кровати, и как только началась новая боль, ты перевернулась, крепко ухватилась за столбик кровати, подтянулась и рухнула на спину в кровати.

Там ты провела следующие семь часов, и когда Мэнди и Вон вернулись домой около полуночи, ты кричала.

“Ты берешь ее за ноги, - сказал Вон, - а я возьму ее за руки, и давайте посмотрим, сможем ли мы вынести ее и бросить в машину”.

“ Я думаю, уже слишком поздно, - сказала Мэнди. - Ты знаешь кого-нибудь, у кого есть телефон?

- Только не здесь.

- Тогда поезжай за доктором Рори, а я останусь с ней и попытаюсь доставить его, если ты не вернешься вовремя.

Ты кричала, и ты кричала.

Казалось, прошли дни, прежде чем Вон вернулся. “Это все, что я смог найти”, - сказал он. - Доктора Рори нет в городе.

Незнакомец подошел и посмотрел на тебя, а затем рявкнул на Мэнди: “Чего ты сидишь на заднице? Почему у тебя на плите не вскипятилась вода и не приготовлено несколько чистых полотенец?”

Мэнди поднялась со своей задницы. Незнакомец положил прохладную руку тебе на лоб и пощупал пульс. “Полегче, девочка”, - сказал он. “Полегче”. Это было самое близкое приближение к приятным словам, которые ты слышал за довольно долгое время. Но ты все равно кричал.

- Убирайся из комнаты! - сказал незнакомец Вону.

“О, - сказал Вон, - это ничем не отличается от наблюдения за жеребящейся кобылой”.

“Она твоя жена?” - спросил его мужчина.

“ Нет, она моя невестка, Док. У нее даже мужа нет. Утверждает, что этот парень ее изнасиловал.

“Это правда?” он спросил тебя.

Ты закричала.

“Послушай, - сказал он тебе, - ты хочешь этого ребенка?”

Ты закричал и яростно замотал головой из стороны в сторону.

“Она тоже хочет!” Мэнди закричала, вошла, схватила мужчину за рукав и сказала: “Послушайте, Док, мы должны завести этого ребенка. Даже если она этого не хочет, я хочу. Я позабочусь об этом, Док. У нас с Вон Кейнтом нет своих детей, так что я был бы более чем счастлив иметь это. Пожалуйста, док...

“ Убирайтесь отсюда, вы оба! ” рявкнул он. - Я позову вас, если вы мне понадобитесь.

Потом вы остались с ним наедине, и он ушел на работу.

“Расслабься, девочка”, - говорил он. “Клянусь, я никогда никого не видел таким возбужденным.

Расслабься. Постарайся сделать глубокий вдох.

“ Теперь. Дави. Сильно.

Расслабься. Спокойно. Спокойно, девочка, спокойно. Глубокий вдох.

-Дави на меня.

-Расслабься.

“Прижимайся. Ты не прижимаешься. Представь, что пытаешься эвакуироваться, если у тебя запор.

“ Полегче. Господи Иисусе, девочка, как долго ты завязываешь себя в узлы?

- Ну же, нажимайте! нажимайте! нажимайте!”

Он громко вздохнул. Ты громко закричала.

“Я не хочу делать кесарево сечение. Для этого мне нужно, чтобы ты был в больнице.

-Прекрати.

-Сожми.

“ Черт бы вас побрал, мистер, я же сказал вам держаться отсюда подальше! Если ты еще раз высунешь голову, я приду за тобой со скальпелем!

“ Прекрати. Я уверен, что это нарушение. Теперь полностью расслабься, я попытаюсь повернуть это вспять. Спокойно. Расслабься. Расслабься”.

Он дал тебе хлороформ. Какое-то время это был рай. Ты ничего не слышала. Ты ничего не чувствовала. Позже ты услышала:

“ Мистер Твичелл, зайдите сюда на минутку! Послушайте, я хочу, чтобы вы позвонили и вызвали ”скорую".

-Телефона нет, док.

“Тогда выйди и возьми один! Нет, подожди, просто возьми свою жену, и мы втроем перенесем ее на заднее сиденье моей машины.

Тебя подняли, кричащего, и силой отнесли в машину. Доктор опустился на колени на пол заднего сиденья рядом с тобой. “Твичелл, ты поведешь. И я имею в виду гони!”

Еще хлороформа, благословенное забвение.

Белая комната. Яркий свет. Кругом люди. Пожилой седовласый мужчина говорит врачу: “Что, черт возьми, этот чертов интерн вообще знает о кесаревом сечении? Черт, вы даже не знаете, как обратить ребенка! Вот, медсестра, она пробуждается, давайте накроем ее эфирным халатом. Это эно...”

Другая комната. Женщина на другой кровати. Медсестра. Мэнди. Мэнди говорит: “Ну, сестренка, теперь ты можешь сколько угодно идти и подвергаться изнасилованию и никогда больше не беспокоиться о том, что у тебя будут дети”.

Ты открыла рот, чтобы снова закричать, но с губ сорвался спокойный вопрос: “Что ты имеешь в виду?”

“Доктор перевязал ваши трубы. У меня больше не будет детей”.

- Зачем он это сделал? - спросил я.

-Я ему так и сказал. - Самодовольный, самолюбивый.

“ Это не совсем так, миссис Твичелл, ” сказала медсестра, выходя вперед. В руках у нее был сверток. “ Доктор просто спросил вашего разрешения. Сам он считал это мудрым поступком, поскольку будущие беременности могли поставить под угрозу ее жизнь”.

“Что ж, - сказала Мэнди, - после того, как ты взглянешь на это маленькое чудовище, которое сам создал, ты будешь рад, что у тебя больше ничего нет”.

“Это прекрасный ребенок”, - запротестовала медсестра, поднесла сверток и вложила его вам в руки. Это был некрасивый ребенок. Он был отвратителен. У него была ужасно деформированная голова, как будто по ней в нескольких местах ударили кувалдой. Он не был похож ни на свою мать, ни на отца. Таким образом, вы не могли понять, почему вы вдруг почувствовали такую глубокую, всепоглощающую любовь к нему.

“Является he...is он…все в порядке?” вы спросили медсестру.

“Она”, - поправила она вас. “Это девочка. И с ней все в порядке. Весит восемь фунтов одиннадцать унций. С ней все в порядке. Она будет красивой девушкой.

“Но все эти шишки и складки на ее черепе...” ты сказал.

“ Это пройдет. Так всегда бывает. Дай ей время, и у нее будет прекрасная голова.

Позже Мэнди и Вон пришли вместе со старым седовласым мужчиной.

“Как ты себя чувствуешь?” спросил седовласый мужчина. “Ты заставил нас немного поволноваться, но все закончилось просто замечательно. Это почти идеальный ребенок. Вы думали об именах? Я бы хотел заполнить эти бумаги ”.

“Да, видел”, - ответили вы.

“ Фанни Мэй Твичелл! - Воскликнула Мэнди. - В честь мамы.

“Это действительно красивое имя”, - сказал Вон и попробовал его произнести: “Фанни Мэй”.

Вы слушали плач ребенка, и в ее криках было что-то такое милое, похожее на песни, маленькие песенки. “Сонора”, - сказали вы врачу. Песенка. “Ее зовут Сонора Борн”.

“К черту это дерьмо!” - сказала Мэнди.

Врач сказал вам: “Я понимаю, что у ребенка нет отца. То есть юридически. Ты ведь не собираешься оставить его себе, не так ли?

“Почему бы и нет?” ты сказал.

“Ну, разве ты не понимаешь, что могут возникнуть трудности...”

“Мы сохраним это, Док!” - сказала Мэнди. “Просто поставьте ”Фанни Мэй Твичелл", и мы сохраним это".

“Девочку зовут Сонора Борн”, - сказали вы.

“Ну, послушайте, - сказал врач, - это только для свидетельства о рождении, и вы можете изменить его позже, если хотите. Почему бы мне просто не записать это как Сонора Твичелл?”

“О нет, ты не понимаешь!” - сказала Мэнди. “Это наш ребенок, и мы имеем право назвать его, и его зовут Фанни Мэй Твичелл, и если тебе это не нравится, ты знаешь, что с этим можно сделать!”

“Мадам, - сказал доктор, - я пытаюсь найти компромисс. В конце концов, она мать, и как таковая должна иметь право назвать младенца, по крайней мере, просто для целей получения этого сертификата ”.

“ Док, ” сердито сказал Вон, -вы слышали, что сказала моя жена. А теперь запиши Фанни Мэй Твичелл на эту штуку, черт возьми, или я ухожу отсюда и умываю руки от какой-либо ответственности. Я не заплачу ни цента.

“Сэр, - сказал старик, - лично мне насрать на ваши центы... или на ваш здравый смысл”.

“ Да ладно тебе, Мэнди, ” сказал Вон. - К черту все это.

“ Пока, сестренка, дорогая, ” сказала Мэнди. - Надеюсь, тебе понравится выпутываться из этой передряги.

Они ушли.

“Будем готовить Сонору Твичелл?” - спросил вас доктор.

“Сонора Борн”, - сказали вы.

- Очень хорошо, - сказал доктор и достал ручку.

Но через два дня Мэнди вернулась, как раз когда медсестра приносила ребенка на кормление. Она склонилась над кроватью. Когда вы дали грудь Соноре, Мэнди сказала: “Эй, не делай этого!” - вцепилась в ребенка и попыталась оттащить ее от вас. Ты злобно шлепнула Мэнди по руке. Она слегка отступила, протестуя: “Это so...so отсталость! И это также вредно для здоровья! И это испортит твою фигуру, и к тому же это просто не приятно. Ты сильно отстал от времени, малыш. Я изучал это, и все последние современные научные...

“Заткнись!” ты сказал.

После того, как вы закончили кормить Сонору, Мэнди подошла, внимательно посмотрела на нее и с отвращением воскликнула: “Святая корова, ну разве она не чертовски уродлива! Мне нужно завязать глаза, прежде чем я позволю этому существу сосать мои сиськи. Я просто не знаю, смогу ли я оставить ее у себя ....”

Но когда пришло время тебя выписывать из больницы, там была она, и Вон вместе с ней. “В конце концов, Вон оплатил счет!” - заявила Мэнди со смехом. “Держу пари, эти придурки думали, что он не сможет этого сделать. Но только подожди, пока не увидишь все вещи, которые мы купили для малыша!”

Среди всех вещей, которые она купила для ребенка, вы обнаружили, вернувшись в дом на Западной Девятнадцатой улице, дюжину стеклянных бутылочек с резиновыми сосками.

Ты проигнорировал их.

Однажды, приняв ванну, вы вернулись в свою комнату и обнаружили, что Мэнди держит ребенка на коленях и пытается насильно всучить ему бутылочку. “Ну же, Фанни Мэй, сладкая моя, открой свой противный маленький ротик”.

Ты дал ей пощечину.

Она бросила ребенка на кровать и дала тебе пощечину в ответ. Затем она дала тебе пощечину еще раз, сильнее. “Будь ты проклят!” - закричала она. “Мы заплатили за эти бутылки бешеные деньги, клянусь Богом, и я намерен использовать их!”

“Ты, ты, оставь моего ребенка в покое”, - сказал ты.

- Это не твой ребенок! - взвизгнула она.

Ты больше ничего не сказал. Ты вообще больше ничего не сказал, совсем, в последующие дни и недели. Ты не сказал ни слова никому из них. Вы даже не поговорили со своим ребенком.

Прошло почти две недели, прежде чем до Мэнди и Вона дошло, что ты ничего не говорил.

“Кот проглотил твой язык?” Однажды Мэнди спросила.

Ты не ответил.

“Она просто ведет себя высокомерно”, - объяснил Вон. “Просто заносчива”.

“Скажи что-нибудь, сестра”, - убеждала тебя Мэнди.

Ты этого не делал.

“Тогда посмотрим, волнует ли это меня”, - сказала Мэнди. “Держи язык за зубами до конца своей жизни, мне все равно. Да и вообще, кто захочет тебя слушать?

Но ваше продолжительное молчание начало действовать им на нервы.

“Хочешь кусочек вкусного пирога с заварным кремом?” Мэнди спрашивала и ждала, что ты ответишь. Ты не ответил.

Вон подкрадывался к тебе и кричал “БУ!” во всю силу своих легких, но ты даже не вздрагивала.

“Хочешь прокатиться сегодня, милая?” Мэнди спрашивала и ждала, и ждала.

Однажды, когда ты была в ванне (а замок на двери так и не заменили), вошел Вон, сел на край ванны и пристально посмотрел на тебя. “Не можешь сказать мне, чтобы я убирался, можешь?” - насмехался он над тобой. “Не можешь даже открыть свой чертов рот достаточно надолго, чтобы сказать "Убирайся", можешь?” Ты просто уставилась на него. “Ладно, - сказал он, - я просто посижу здесь и полюбуюсь, пока ты не закончишь”.

Дело было не в том, что ты намеренно держался в изоляции, Баг. Ты не сознательно отказывался разговаривать с ними. Это было просто (а может быть, и не так просто), что вы не могли с ними поговорить. Иногда бывали моменты, когда вы чего-то хотели, например, определенного лекарства от какого-то недуга, но не могли открыть рот и попросить об этом.

Они перестали пытаться заставить вас говорить. Они начали притворяться, что вас там нет, и говорить о вас в вашем присутствии.

- На самом деле она не хочет этого ребенка.

“ Конечно, нет. Держу пари, она этого стыдится.

Она даже не разговаривает со своим собственным ребенком. Что это за мать? Пожалейте маленькую Фанни Мэй, ей нужен кто-то, кто будет ласкать ее и нянчить”.

“Она такая упрямая и замкнутая, что не хочет разговаривать даже со своим собственным ребенком”.

- Что же это за мать такая? - спросил я.

- На самом деле она этого не хочет.

- Конечно, не знает.

- Она была бы намного счастливее без этого.

- Конечно, она бы так и сделала.

- Может быть, я тоже был бы счастливее, если бы ее не было рядом.

-Более чем вероятно.

Но все же они время от времени пялились на вас, изучали ваше лицо, кусали губы или грызли ногти на больших пальцах.

Однажды они взяли тебя, посадили в машину и сказали, что собираются прокатиться.

Они отвезли вас в парк и через парк к группе больших белых зданий на холме. Они отвели вас в одно из этих зданий. В комнате был стол, за которым сидел мужчина в белом пиджаке, и они пытались усадить вас за стол. Не говоря ни слова, вы вырвались и убежали. Мэнди и Вон взяли тебя за руки и вернули обратно. Ты покачала головой, и покачала головой, и покачала головой.

“Пожалуйста, садитесь”, - сказал мужчина, вышел из-за своего стола и надавил вам на плечо, чтобы вы сели. Затем он вернулся на свое место за столом и просмотрел лежащие перед ним бумаги. “Вы можете поговорить со мной”, - сказал он. - Вы не скажете мне, как вас зовут?

Ты бы этого не сделал.

“ Я назвала тебе ее имя, ” сказала Мэнди. - Это Лата Борн.

Мужчина нахмурился. - Не могли бы вы двое выйти из комнаты, пожалуйста?

Когда они ушли, он сказал: “Итак, я уже знаю твое имя. Ты можешь поговорить со мной, я знаю. Вы не скажете мне, сколько вам лет?

Ты заговорил. - Почти двадцать один.

“ Хорошо, ” сказал он и что-то написал на бумаге. - Итак, вы знаете, зачем ваша сестра и шурин привезли вас сюда?

Ты покачал головой.

“ Ну-ну, ” упрекнул он. “ Держу пари, что так оно и есть. Держу пари, ты думаешь, это потому, что они пытаются от тебя избавиться. Я прав?”

“Они?” озадаченно спросила ты. “Я не знаю. Они?”

“Нет”, - сказал он. “Это не так. Как ты думаешь почему они привезли тебя сюда?

“Я действительно не знаю”, - ответили вы.

“ Да перестаньте, мисс Борн. В самом деле. Вы знаете, что это за место?

-В больницу?

- Вы знаете, что это за больницатипа

Ты покачал головой.

“Сейчас действительно”, - сказал он. “Если вы не знаете, что это за больница, почему вы вырвались и попытались убежать, когда вас привезли?”

“Я... я был напуган”, - сказал ты.

“ Чего, мисс Борн? Чего вы испугались?

“Я...я не... действительно знаю...”

- Возможно, вы испугались, что мы можем задержать вас?

Ты опустил голову и кивнул.

“ Очень хорошо. Итак, я уверен, вы можете сказать мне, что это за место, не так ли? Попытайтесь объяснить мне, мисс Борн, -

“ Это что, it...is это an...an сумасшедший дом?

“ Вот! ” воскликнул он, широко улыбаясь. - Я знал, что ты можешь мне рассказать. Держу пари, ты думаешь, что нет никаких причин, по которым ты должен быть здесь. Я прав?”

- Вы правы.

“ Но мне сказали, что вы почти два месяца ни с кем не говорили ни слова. Почему это, мисс Борн? Возможно, ты злишься на весь мир?”

“ Не весь мир. Только они.”

- Почему вы сердитесь на них, мисс Борн?

“Они пытаются отобрать у меня моего ребенка”.

“Зачем им это делать?

- Она им нужна.

“Тебе не кажется, что это может быть из-за того, что они беспокоятся о ребенке? Вам не кажется, что они могут посчитать, что вы находитесь не в лучшем психическом состоянии для того, чтобы заботиться о ребенке?”

“Это неправда!”

“ Насколько я понимаю, вы даже не общаетесь со своим ребенком, мисс Борн. Вы думаете, это полезно для ребенка?

“Я пытаюсь поговорить с ней! Я просто не могу разговаривать с ней, когда они рядом. Часто по ночам, когда они спят, я разговариваю с ней”.

“ Я понимаю, что ребенок незаконнорожденный, мисс Борн. Возможно, вы чувствуете некоторую вину за свою ошибку, и эта вина отражается на вашем поведении по отношению к ребенку”.

“Я люблю ее! Я очень хорошо забочусь о ней!”

- Ребенку нужен отец, мисс Борн.

“Я выйду за кого-нибудь замуж!” - сказала ты.

Голос мужчины стал холодным. - Насколько я понимаю, мисс Борн, когда ребенок был еще в вашей утробе, вы несколько раз ударили себя кулаками по животу, как будто пытались убить ребенка.

“Я не хотел этого тогда. Но я хочу этого сейчас. О, я так хочу ее!”

Мужчина поставил свою подпись внизу листа бумаги и сказал: “Я рекомендую вам, мисс Борн, остаться с нами для наблюдения”.

“Ты не можешь так поступить со мной!” ты запротестовал. “Ты не имеешь права так поступать со мной! Я в таком же здравом уме, как и ты!”

“ Но я должен отметить, что юридически вы все еще несовершеннолетняя, и ваша старшая сестра подписала документы, назначающие ее вашим законным опекуном. В глазах закона, мисс Борн, она имеет полное право отдать вас под стражу.

“Она просто пытается избавиться от меня, чтобы иметь ребенка!”

- Я знал, что вы так и подумаете, мисс Борн, но вы ошибаетесь. Это ребенок, о котором мы беспокоимся. Наша работа заключается не только в том, чтобы помогать людям с психическими проблемами, но и в том, чтобы защищать от них остальное общество до тех пор, пока они не смогут вернуться к своим обязанностям; поэтому...”

Ты встала и начала пятиться от стола врача. Он нажал кнопку на своем столе. Ты повернулась и побежала к двери. Вы повернули ручку, но она не открывалась. Открылась другая дверь, и двое мужчин в синих куртках вошли в комнату и взяли вас за руки. Вы сопротивлялись. Ты кричал.

“Пожалуйста, продолжайте мирно, - сказал человек за стойкой, - иначе нам, возможно, придется применить силу”.

Ты продолжал кричать и вырываться.

Они применили силу, отвели вас в камеру и заперли там.

Ты пытался заплакать, Баг, один в своей камере, ты изо всех сил пытался заплакать, но ты не сможешь плакать еще семнадцать лет.

Вы провели три недели в отделении Б.

Вас перевели в отделение С, где вы провели пять месяцев.

Через шесть месяцев, на Рождество, Мэнди и Вон пришли в гости с конфетами и цветами, но без Соноры.

Ты упал перед ними на колени и поднял руки в мольбе. “Пожалуйста, забери меня отсюда!” - умолял ты. “Пожалуйста! Я сделаю для тебя все! Я буду готовить для тебя! Я буду подметать для тебя! Я все сделаю для тебя! Пожалуйста, забери меня отсюда!”

“Видишь!” - сказала Мэнди Вону. “Я же говорила тебе, что она просто изображала опоссума. Я же говорил тебе, что она действительно может заговорить, если приложит к этому все усилия.

“Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, о пожалуйста....” - умоляли вы.

“ Нет, ” сказала она. - Ты будешь плохо влиять на ребенка.

Вас перевели в палату D.

OceanofPDF.com


ЧЕТЫРЕ: Вечер

“Духо небесное, Отец Небесный, мы благодарим Тебя за эту пищу, плод Твоих милостивых щедрот, и за любящие руки, которые приготовили ее и принесли нам. Благослови эти руки, Господь, и даруй Свою любящую благодать и доброту той, кто использует их, чтобы обогатить Твою щедрость для удовольствия наших уст и силы наших тел. Благослови также, мы молим, эту прелестную девушку, ее племянницу; храни ее у Своего сердца; не позволяй ей далеко отходить от Твоей руки. И, наконец, Господь, благослови меня, Твоего слугу; укрепи меня; даруй мне силу встретить все, что встречается на моем пути. Во Имя Иисуса мы молимся, аминь”.

- Поешь немного фасоли, Каждый.

- Благодарю вас.

- Маринованные огурцы?

- Мне ничего не нужно, спасибо.

- Подсластишь свой чай со льдом?

“ Нет, спасибо. Признаюсь, Лата, я никогда не думал, что доживу до того дня, когда буду пить чай со льдом в "Стэй Мор". Как ты это делаешь?”

“ Ну, почтовый грузовик привозит лед из Джаспера, а дважды в месяц приезжает грузовик из Харрисона с лимонами и другими фруктами. Съешь немного картошки.

- Спасибо. Сонора, не хочешь ли маринованных огурцов?

- Благодарю вас. Держу пари, это маринованные огурцы с укропом, почему бы тебе самому не попробовать?”

“Ha! А теперь не смей подшучивать и надо мной, юная леди. Твоя м—твоя тетя Лата говорила тебе, что все называли меня ‘Пикл’, когда я был ребенком?

“ Только из-за твоего имени? Или потому, что ты был кислым?

“ Маринованные огурцы с укропом на самом деле не кислые, не так ли? Хотя, по-моему, я переборщила с уксусом. И я тоже был в некотором роде огурцом, не так ли, Лата?

- На тебя действительно было не на что смотреть, - сказал я.

“Может быть, в тебе все еще много уксуса”, - предположила Сонора. “Откуда у тебя этот фингал?”

“Это что?” - спросил он, и “О”, - сказал он и поднес пальцы к подбитому глазу. “Ты это серьезно? Хорошо, я тебе скажу. Этим утром я была так занята, развешивая свои плакаты на деревьях, что не смотрела, куда иду, и врезалась лоб в лоб в большое молодое дерево вяза ”.

“ У меня есть кусок говядины, можешь положить на этот глаз после ужина, - сказала Лата, - и, может быть, он пройдет. Ты бы прекрасно смотрелся, проповедуя на собрании пробуждения, с подбитым глазом и всеми этими синяками”.

- Я тоже порвал штаны, - сказал он, - и фалда моего пальто едва прикрывает это. Не могли бы вы одолжить мне иголку с ниткой?

- Я сама тебе их заштопаю, - предложила она.

“ Как ты умудрился порвать штаны сзади, врезавшись лоб в лоб в молодое дерево вяза? Спросила Сонора.

Он рассмеялся. “Ну, это is довольно сложно. Это было так: когда я врезался в молодое дерево вяза, оно как бы согнулось, а затем отпрыгнуло назад и отшвырнуло меня прямо к забору из колючей проволоки. Ого, Лата, какие вкусные свиные отбивные!”

“ Ты думаешь, проповеднику подобает нагло врать? Сонора усмехнулся.

“Ну, нет”, - сказал он. “Это, конечно, совсем неправильно. Но зависит от того, что вы подразумеваете под ложью. Например, завтра утром я собираюсь встать там перед этими людьми и сказать им— ” Каждый начал имитировать свой собственный проповедующий голос“ - друзья мои, вы видите этот синяк под глазом? И ты видишь эти шишки и синяки? И ты видишь вот эту заплату на моих штанах? Что ж, друзья мои, когда я входил в "Останься еще", я встретил Дьявола, преградившего мне путь и сказавшего, что у него в руках "Останься еще" и он не собирается позволять мне вторгаться на его территорию. Но я просто сказал ему: ‘Отойди от меня, старина Гарри!’ Но Старина Гарри сказал мне: ‘Только не без драки, клянусь набом!" Так что мы со Стариной Гарри просто померились силами прямо там, на дороге. Теперь, друзья мои, боюсь, я не могу сказать вам, что я взял верх над ним, но он точно не взял верх надо мной, иначе меня бы здесь не было, чтобы рассказать вам об этом!”

Сонора затряслась от смеха, и Лата обнаружила, что тоже смеется, поражаясь определенному завораживающему звучанию в голосе Каждого. Она поняла, что он высказал свою точку зрения: не имеет значения, что то, что ты говоришь, - нелепая выдумка, если ты говоришь это правильно.

“Ну, - сказала Сонора, - я тут подумала, может быть, есть какая-то связь между твоим подбитым глазом и красными глазами Латы”.

- Так вот, есть, раз уж ты об этом упомянул. Когда она увидела, в каком жалком состоянии я был, со всеми этими шишками и ушибами, она просто не выдержала и разрыдалась. Что с тобой такое, девочка, почему ты тоже не плачешь при виде такого потрепанного мужчины?”

“Может быть, я не люблю тебя так сильно, как она”, - сказала Сонора. Каждый подавился кусочком свиной отбивной и густо покраснел. “Но я могла бы, - сказала Сонора, - если бы ты перестал врать”.

Когда Эвери пришел в себя и откашлялся от кусочка свиной отбивной из трахеи, он сказал: “Хорошо. Договорились”.

“ Неужели? - Спросила Сонора.

“Больше никаких выдумок”, - сказал он. Он перекрестил свое сердце.

“Хорошо”, - сказала она. “С кем ты подрался?”

“Я не уверен, знаете ли вы его”, - сказал он.

“ Я могла бы, ” сказала она. - Если бы он был высоким парнем со светлыми волосами, ехавшим верхом на большой чалой кобыле, привязанной к столбу перед домом.

“Ты поймал его”, - сказали все.

- Ладно, почему ты схватил его?

- Ну, я думаю, вы могли бы сказать, что мы поссорились из-за одной леди.

“Это причина, по которой у леди красные глаза?” Спросила Сонора.

“Нет”.

- Тогда почему она это делает?

“ Помилуй, девочка, ты собираешься весь вечер допрашивать меня третьей степени? Ты портишь мне ужин. Он взглянул на Лату и сказал: “Я думаю, может быть, мне лучше позволить ей ответить на этот вопрос”.

“ Ладно, ” сказала Лата. “ Мы просто вспоминали старые времена, милая. Ты же знаешь, как это бывает. Тебе становится грустно вспоминать старые времена.

“Должно быть, было ужасно, ужасно грустно заставлять тебя плакать”, - сказала Сонора.

“Так и было”, - сказал Эвери, и его голос был суровым. “Самая печальная вещь, которую ты когда-либо слышал”.

“ Проповедники клянутся? Сонора удивленно спросила.

“Иногда они просто вынуждены это делать”, - сказал он.

“Скажи мне, что могло заставить проповедника поклясться”, - попросила Сонора.

- Лата? - спросил он.

- Милая, - сказала она Соноре, - это не твоя забота.

Каждый сложил ладони вместе и посмотрел в потолок. “Отец, прости нам все наши выдумки. Аминь”. Но его голос был серьезен.

“Есть только одна вещь хуже, чем солгать, - сказала Лата, “ и это нарушение обещания. Итак. Вот и все, и давайте поговорим о погоде. Может быть, завтра пойдет дождь”.

“ Мне все равно, ” сказала Сонора. - Во всяком случае, я знаю.

- Возьмите еще кукурузного хлеба, каждый.

“ Спасибо. Не могла бы ты передать мне масло, Сонора?

-Сюда!-крикнуля.

После ужина она ушла заниматься своими вечерними делами, оставив Эвери и Сонору обсуждать разницу между его религией и ее — или, скорее, религией Мэнди, которая присоединилась к епископальной церкви в Литл-Роке. “Я просто не выношу всех этих причудливых ритуалов”, - говорила ему Сонора, когда Лата выходил. Пока она кормила свиней, она поняла, что на самом деле не беспокоится о том, что Эвери что-нибудь расскажет Соноре; в конце концов, он обещал ей, что не расскажет. Но вся эта история с обещаниями в любом случае становилась довольно смешной; эта девушка могла сидеть там за столом, смотреть через стол и видеть свои собственные черты, написанные на лице мужчины, который сидел там и разговаривал с ней. Что беспокоило Лату, так это не то, что Эвери что-нибудь выдаст, а то, что Сонора загонит его в угол и попытается заставить признаться в том, о чем она уже догадалась сама. И все же я никогда не нарушу своего обещания, решила она. Доя Матильду, она поняла, что работает слишком быстро, как будто ей не терпелось поскорее закончить свои дела по дому. Расслабься, девочка, сказала она себе. Дайте отцу и дочери возможность познакомиться поближе. Она стала двигаться медленнее и не торопилась.

Пока она кормила своих цыплят, она услышала шум, доносившийся со двора, и обошла дом, чтобы разобраться, не имеет ли это какого-то отношения к Дольфу. Но лошадь Дольфа исчезла, и он сам тоже. Это были просто парни из WPA и местные парни, устраивавшие свое ночное бесплатное шоу для публики Соноры. Все выбежали из дома и увидели драку, и выбежали в самую гущу шума, и начали разнимать дерущихся, хватая их за воротники рубашек и оттаскивая друг от друга, и говоря: “Ну-ка, что все это значит? А теперь давайте прервемся на минутку!”

Ему было трудно отделить Джуниора Дакворта от Кларенса Биггарта, и когда ему это наконец удалось, Джуниор схватил его за рубашку и сказал: “Кто ты, черт возьми, такой, старый чудак?”

Сонора, сидевшая на своем троне на крыльце, рассмеялась и сказала: “Он мой отец, и он может побить всех вас, ребята, вместе взятых, если вы не будете осторожны!”

-Сонора! - Позвала ее Лата.

Джуниор убрал руку с груди Эвери и протянул ему руку. “Ну и дела, сэр, извините”, - сказал он. - Я не знал, кто ты такой.

Каждый говорил: “Сонора просто дурачит тебя. Я не ее отец, но мне, возможно, просто придется облизать вас всех вместе, если вы не прекратите это. А теперь скажи мне, из-за чего вообще весь этот шум?

“Это его вина”, - сказал Джуниор, указывая на Джей Ди Прюитта. “Он первый меня ударил”.

- Берл Коу подтолкнул меня к этому, - сказал Кларенс Биггарт, указывая на Джуниора. Он заставил меня подставить подножку оле Джей Ди, и оле Джей Ди ничего не смог сделать, кроме как ударить его этим ”.

“Ну, а почему все остальные, ребята, дерутся?” Спросили все.

“О, мы сражаемся несерьезно”, - вставил Эрл Коу. “Это не настоящая доля. Мы просто забавлялись, чтобы показать им, черт возьми, Дубье Пи Айерсу, кто здесь главный.

“Не нужно, чтобы кто-то пострадал из-за этого”, - сказали все. “Если все, что вы хотите сделать, это выяснить, кто правит на насесте, почему бы вам просто не подержать индейского губана?”

“Что это?” Спросил Джуниор.

“Ты никогда не сталкивался с индейцами?” Все спрашивали. “Что ж, иди сюда, на крыльцо, и я тебе покажу”. Они с Джуниором сели в противоположных направлениях на ступеньках крыльца, и каждый сложил руки вместе, поставив локти на цементную ступеньку, и их ладони сжались в кулаки. “Теперь идея, ” сказал Эвери, - посмотреть, сможешь ли ты заставить мою руку опустить ее, и я попытаюсь заставить твою руку опустить ее. Побеждает сильнейший. Он не только самый сильный, но и обладает наибольшей силой воли и мужеством. Ладно. Поехали.

Эвери и джуниор напряглись вместе, узел их сжатых рук на мгновение задрожал, прежде чем Эвери опустил руку, сказав: “Вот! Видишь, ты победил меня. Теперь ты берешься за кого-то другого.

Начался раунд отборочных. Младший индеец-боролся с Кларенсом Биггартом и проиграл; Кларенс встретился с Эрлом Коу и выиграл, но проиграл Джеральду Коу. Джеральд победил Мерла Кимбера, но проиграл Джей Ди Прюитту, который победил и Берла Коу, и Честера Дакворта, а затем сразился с Хэнком Инглдью в поединке, который длился почти четыре минуты, прежде чем Хэнк заставил Джей Ди опустить руку.

Затем Хэнк сразился с Эдди Черчвеллом, Лео Динсмором и Дорси Тарпом, победив каждого из них.

“Победитель!” Объявляли все, поднимая руку Хэнка. “Как тебя зовут, сынок?”

“ Джон Генри, ” сказал он и добавил: - Инглдью. А теперь я возьму вас на себя, сэр, если вы хотите сразиться с индейцами.

“Да ведь я выбыл первым”, - протестовали все. “Этот парень победил меня в первом матче”.

“Я видел это”, - сказал Хэнк. “Ты позволил ему. Ты просто позволил ему это сделать. Пойдем, сразимся со мной с индейцами”.

“ Хорошо, ” сказал Эвери, сел и взял Хэнка под руку. Их сжатые руки напряглись и дрожали с полминуты, затем Хэнк ударил каждого по руке. “Уф!” Каждый воскликнул. “Вау, это слишком много для меня”.

“О, ты даже не пытался!” Хэнк запротестовал. “Давай, черт бы тебя побрал, и попробуй.”

“ Клянись, сколько хочешь, ” строго сказал эвери. “Только не упоминай имя Господа, чтобы оно помогло тебе”. И он снова взял Хэнка за руку, и они соприкоснулись всего на несколько секунд, прежде чем каждый быстро опустил свою руку вниз.

“Ха!” Хэнк воскликнул: “Я знал, что ты сможешь это сделать! Давай, два лучших из трех. Я взял одно, ты взял одно, теперь давай разберемся!”

Они снова совпали, и Хэнк закрыл глаза, стиснул зубы, и все мышцы его шеи напряглись. Проходила минута за минутой, и каждый из них начал кряхтеть от неимоверных усилий, но их руки оставались совершенно неподвижными, даже не дрожали.

Прошло пять или шесть минут. Семь. “Перестаньте!” Сказала Лата. “Ваши глазные яблоки сейчас вылезут из орбит”. Но остальные подгоняли их. “Оторви ему руку, Хэнк!” “Отдай ее ему, Хэнк!” “Давай, Хэнк, малыш, ты можешь это сделать, Хэнк!” Парни из WPA принимали сторону каждого. “Убей его, мистер!” “Молодец, держи меня крепче, старина!” “Не уступай ни на дюйм, папа!”

Вскоре они перестали кричать и, затаив дыхание, ждали. Сжатые руки начали двигаться, дюйм в одну сторону, дюйм в другую.

Единственными звуками были шуршание насекомых в траве и кваканье жаб. Лата вдруг посмотрела на качели на веранде и подумала, где же Донни. Не похоже, чтобы он пропустил вечер. Она перевела взгляд на состязание как раз вовремя, чтобы увидеть, что у каждого рука Хэнка была наклонена вниз. А потом с грохотом все закончилось.

“ Господи Иисусе! - Пожаловался Хэнк. “ Вы не человек, мистер! У вас не человеческая рука, а бычья! Кстати, кто ты такой? Как тебя звали в прошлом?

Он назвал ему свое имя.

“О”, - сказал Хэнк. Потом он сказал: “Я бы знал это, я бы постарался немного сильнее и выпорол тебя”.

- Я был бы рад пройти еще один раунд, - предложил каждый.

“Только не я”, - сказал Хэнк. “Моя рука чувствует себя так, словно ее оторвали от моего плеча, я даже ничего в ней не чувствую”.

Джеральд Коу говорил каждому: “Я слышал, как мой отец говорил о вас хорошие вещи, мистер, мне все равно, что говорят другие”.

“Кто твой отец?” Все спрашивали его.

“ Лоулор Коу, ” представился он. - Меня зовут Джерл, а это мои братья, Эрл и Берл.

“Я, конечно, рада познакомиться с вами”, - сказала Эвери. “Ваш отец - один из лучших людей, которых я знала. Мы с ним дружили все это время, и он был чуть ли не единственным настоящим другом, который у меня когда-либо был ”.

Мерл Кимбер сплюнула, затем сказала: “Птицы одного полета всегда летят вместе”.

Джеральд Коу сжал кулаки, глядя на Мерла, и сказал: “Ты, сукин сын, я выщиплю тебе все перья!”

— Итак, мальчики... - сказали все.

Лата поймала себя на том, что снова задается вопросом, почему Донни не пришел. Его отсутствие было настолько необычным, что ей захотелось подняться к нему домой и убедиться, что он там. Ее внимание вернулось к спору из-за того, что что-то сказал Хэнк Инглдью.

“Интересно, - говорил Хэнк каждому низким ехидным тоном, - интересно, помогал ли вам старина Лоулор ограбить тот банк”.


Жужжание крошечных жизней в траве и деревьях было единственным звуком на протяжении долгого короткого периода. Сейчас она была с ним наедине на крыльце — Сонора и мальчики куда-то ушли — она была с ним наедине, но больше переживала из-за отсутствия Донни, чем из-за страданий Эвери. Она задавалась вопросом, выполнил ли Дольф свою угрозу "вылечить этого проклятого ребенка”. Мог ли он быть таким злым? Если Донни не появится в ближайшее время, ей придется заставить себя пойти к Меррисонам и спросить о нем.

Каждый сидел в задумчивости, упершись локтями в колени и подперев подбородок руками. Он наверняка влип в переплет, размышляла она, и у нее даже возникло представление, что Все это приносит несчастье. Иначе зачем бы она получила — в тот самый день, когда он появился, — письмо с приказом закрыть почтовое отделение и письмо, в котором ей предписывалось отправить Сонору обратно в Литл-Рок?

Каждая спица. “Лата, - сказал он, и его голос был нервным, - что, если они попытаются предъявить мне обвинение в том ограблении банка?..”

“У каждого, - указала она ему, - есть нечто, называемое ”сроком давности“, я не знаю точно, как это работает, но это означает, что вы не можете быть осуждены за преступление, совершенное давным-давно”.

- О? - переспросил он.

“Но даже если бы это у вас не сработало, - сказала она, - есть другой закон, который сработал бы. Единственный способ осудить вас - получить показания единственного человека, который видел, как вы это делали. А закон гласит, что жена не может свидетельствовать против своего мужа ”.

Он некоторое время обдумывал это, понимая, что она имела в виду, а потом рассмеялся и сказал: “Ты пытаешься шантажом заставить меня выйти за тебя замуж?”

Я вроде как надеялась, что он подойдет и поцелует меня, когда я это сказала, сказала она себе, чувствуя разочарование. “Пойдем в дом, ” сказала она, “ и я заштопаю твои брюки”. Она провела его в свою спальню и взяла иголку и нитки со своего швейного столика. Она осмотрела прореху, приподняв фалду его пальто. “Боже, какая серьезная прореха”, - сказала она. “Что ж, сними их, и я посмотрю, что можно сделать”.

Каждый покраснел и начал оглядываться по сторонам. “Э-э, - сказал он, - почему бы мне просто не подойти к шкафу и не раздать их тебе?”

“ Да что вы, каждый! ” воскликнула она. “ От стыда! И он покраснел еще сильнее. “Как ты можешь быть таким скромным со мной?”

“ О, черт возьми, Лата, ” запротестовал он. - Не то чтобы мы уже были женаты.

“Это не так?” - спросила она. “Пока?” - спросила она. - Мне кажется, мы женаты по меньшей мере восемнадцать лет.

“ А ну, черт возьми, стреляй, - пробормотал он. Потом он сказал: “Ну, по крайней мере, опусти шторы на окнах”.

Она опустила шторы на окнах и зажгла масляный фонарь, чтобы лучше видеть свою работу. Он расстегнул ремень, повернулся к ней спиной, расстегнул ширинку и приспустил брюки. На нем были шорты в горошек, и она рассмеялась. “Это очень шикарные трусы для проповедника”, - сказала она, и он сказал: “Черт возьми, только без глупостей”, - и, не поворачиваясь к ней лицом, протянул ей свои брюки. Затем он сорвал покрывало с кровати, обернул его вокруг талии и сел на кровать.

Она села за свой стол и начала зашивать прореху, но при этом не сводила с него глаз. “Тск-тск”, - кудахтала она. “Держу пари, это первый раз, когда женщина видит твои волосатые ноги с тех пор, как ты стал проповедником”.

“ Ты— ” начал он, потом рассмеялся и добавил: “ Ну, нет, это тоже не так. Иногда, когда я совершаю крещение в мелком ручье, я закатываю штаны до упора, и да будет вам известно, что многие женщины восхищались моими волосатыми ногами ”.

“ И это все, чем они восхищались? - спросила она.

- Что ты имеешь в виду?

- Восхищалась ли когда-нибудь женщина твоими волосатыми ногами, кроме как на крестинах?

- Ты пытаешься заставить меня сказать, была ли у меня девушка?

- Я такой и есть.

“Ну, да. Несколько лет назад в Калифорнии я чуть не женился на одной, но, если уж на то пошло, она никогда не видела моих ног, а я - ее.

Тогда она спросила то, что хотела: “Почему ты никогда не женился, Эвери?”

- Ты бы ни за что не поверил, если бы я тебе сказал.

“ Возможно. Попробуй и увидишь.

“Нет”, - сказал он. “Ты не веришь, что я могу говорить с Господом. Ты даже не веришь в Господа, если уж на то пошло. Ты бы просто смеялся и подшучивал, если бы я тебе сказал.

- Каждый, - сказала она торжественно, - если бы ты захотел, я поверила бы всему, что ты скажешь.

“Тогда верьте, что Господь говорит со мной!” - сказал он. - Или, по крайней мере, разговаривает во мне!

“Я верю, что Господь говорит в каждом из вас”.

“Хорошо!”

- Ладно, какое отношение Он имеет к тому, что ты холостяк?

“Ну, Лата, - сказал он, - видишь ли, однажды Он сказал мне, что, если я буду достаточно терпелив и хорош, Он позволит мне найти тебя снова”.

Ее руки перестали шить, кровь застучала в ушах, и на мгновение она почти поверила в Господа; она хотела верить в Господа, она хотела, чтобы Господь заговорил с ней или в ней тоже и сказал ей, что делать. Она была слишком взволнована, чтобы говорить, но, наконец, сказала тихим голосом: “Это очень лестно”.

“От Господа?” - переспросил он. - Господь никому не льстит.

- Ты рад, что нашел меня? - спросила она.

“Я не могу выразить вам, насколько я хорош”, - сказал он.

“ Ты был довольно сдержан, ” заметила она. - Ты вел себя не совсем как мужчина, нашедший свою давно потерянную любовь.

“Ну, я не знал, как ты это воспримешь”, - сказал он. “Я не знал, будешь ли ты рада меня видеть или нет. Наверное, я как бы ждал, когда ты сделаешь первый шаг.

- Ты, кажется, все еще ждешь, когда я сделаю первый шаг.

- Ничего не могу с собой поделать.

“Ну, ты собираешься подойти сюда и поцеловать меня, или мне нужно подойти туда и поцеловать тебя?”

Он счастливо рассмеялся. - Почему бы нам не встретиться на полпути?

“ Хорошо, ” сказала она. “ Я иду. Она отложила в сторону его брюки и встала.

Он тоже встал, но когда он это сделал, покрывало, обернутое вокруг его талии, сбилось и упало на пол. Он наклонился, чтобы поднять его, но она уже перешла полпути, и когда он поднялся, она сильно толкнула его в плечи и повалила обратно на кровать, а сама забралась рядом с ним, приблизила свои губы к его губам и поцеловала долгим, крепким, влажным поцелуем. Но он не поднял рук, чтобы обнять ее.

“ Вот так! - сказала она, прерывая поцелуй. - Я встретила тебя больше чем на полпути.

“ Ты уверена, что сделала это, не так ли? ” спросил он. “И если ты хоть немного не отступишь, между нами возникнет неловкость”.

“ Мне все равно, ” сказала она, неправильно истолковав его слова, и опустила лицо, чтобы снова поцеловать его. Он по-прежнему не обнимал ее.

Он оторвался от ее губ. - Лата! - резко сказал он.

“В чем дело?” спросила она. “Тебе не нравится целоваться?”

“Не в таком положении”, - сказал он.

- Хочешь забраться наверх? - спросила она.

“Нет, Лата, это неправильно. Мы не можем позволить себе увлечься”.

- Почему бы и нет?

“На самом деле мы еще не женаты”, - отметил он. “В глазах Бога у нас нет санкции”.

Она встала с него и встала с кровати. Он сел и снова натянул покрывало вокруг талии. Ей захотелось употребить какое-нибудь отборное ругательство. Вместо этого она спросила: “Ты хочешь сказать, что мы должны быть официально женаты, прежде чем ты сможешь заняться со мной любовью?”

Вместо ответа он задал свой собственный вопрос: “Вы никогда особо не читали Библию, не так ли?”

“Нет”, - сказала она. “Это никогда ничего не говорило мне”.

“Тогда это твоя потеря”, - сказал он. “Потому что, если бы ты знала свою Библию, ты бы знала, как важно для тебя быть замужем за мужчиной, которому ты отдаешь свое тело”.

- Отец моей дочери не был женат на мне! - огрызнулась она.

“Я раскаялся в этом”, - сказал он. “Можешь ли ты покаяться?”

-Раскаиваешься, что тебя изнасиловали? - потребовала она ответа. - Эвери, ты сумасшедший.

“Я не это имел в виду”, - сказал он. “Я не имел в виду, что вы должны раскаиваться в действиях, совершенных против вас. Я спрашиваю только, можешь ли ты покаяться в тех грехах, которые совершил сам”.

“ За какие грехи, например? - спросила она.

“Например, переспать с Дольфом Риветтом”, - сказал он.

“Это не было грехом”, - сказала она вызывающе. “Это был рай. Эвери, сними это дурацкое покрывало и займись со мной любовью. Потом мы оба сможем покаяться”.

- Я вижу, мне есть чему научить тебя о значении покаяния.

“Я не позволю себя учить. Жизнь уже преподала мне все уроки, с которыми я могу справиться”.

“Ты ошибаешься, Лата. Если ты отвергаешь Слово, значит, ты отвергаешь меня. Я прихожу к вам не просто с любовью; я прихожу к вам с драгоценным даром Слова Божьего, и если вы отвергнете этот подарок, даже не открыв его, чтобы посмотреть, на что это похоже, тогда…тогда, я думаю, я тебе тоже не нужен.

“Есть еще один подарок, который я хотела бы сначала открыть, чтобы посмотреть, на что он похож”, - сказала она.

- Что это? - спросил он.

- Твои панталоны, - сказала она.

“Не говори гадостей”, - сказал он.

“ Грязный! ” воскликнула она. -Грязный! Может быть, у вас грязные трусы, но это не то, о чем я говорю. Каждый, я клянусь, если это твое драгоценное Слово научит тебя тому, что это грязно, тогда я не хочу слышать ни слова из твоих Слов ”.

Он некоторое время строго смотрел на нее, а потом сказал: “Ты всегда была довольно дерзкой, не так ли?”

“Дерзкий” - это еще одно слово, такое же, как "грязный", - ответила она. “Для меня это ничего не значит, потому что для всех остальных это значит так много разных вещей, что мне все равно, что это значит. В любом случае, я никогда не был ”дерзким", как ты это имеешь в виду.

“Хорошо. Ты спросила меня, были ли у меня девушки, были ли у тебя парни?”

- В последнее время, ты имеешь в виду? Конечно. Док Суэйн - мой парень. Талл Инглдью - тоже. Моя особенная настоящая любовь - пятилетний белобрысый малыш по имени Доуни”.

- Но ты не занимался с ними любовью...

— Ну, прошлой ночью мы с Доуни...

- Будь серьезна, Лата.

- Нет, со мной никто не занимался любовью.

—Заисключением?..

- Тебе нужна история болезни, черт возьми?

- Был бы вам очень признателен.

“Хорошо. Восемнадцать лет назад, в прошлом месяце, меня изнасиловали силой. С тех пор со мной занимались любовью дважды, что в среднем составляет один раз в девять лет.

“ Однажды это было с Дольфом Риветтом, конечно. Когда это было в другой раз? Ты помнишь?

- Конечно, хочу.

“ Но— - озадаченно произнес он. - Я думал, ты ничего не помнишь о том времени.

“Должно быть, не так уж трудно запомнить”, - сказала она. “Давай посмотрим, как давно это было? Я бы сказал, примерно, около четырех с половиной часов.

Он ничего не сказал. Прошла минута или две. Затем он сказал: “Подайте мне, пожалуйста, мои брюки”.

“Я еще не закончила с ними”, - сказала она.

“ Мне все равно. Просто отдай их.

- Я тоже с тобой не закончила, - сказала она.

- Что еще ты хочешь сказать?

- Я хочу задать вам несколько вопросов.

- Спроси у них.

- Ты собираешься сделать мне предложение или нет?

“ Я был. Возможно, я все еще могу. Я теряю сознание прямо сейчас.

- Почему бы и нет?

- А что бы ты сказал, если бы я это сделал?

- Я бы сказал: “Да, при одном условии”.

Он глухо рассмеялся и сказал: “Вау! Я делаю успехи. Восемнадцать лет назад это было: ‘Нет, нет, нет, даже если бы ты был последним мужчиной на земле!’ Хорошо, какое у тебя единственное условие?”

- Чтобы ты спустился со своего религиозного возвышения на достаточно долгое время, чтобы заняться со мной любовью.

“Почему это так важно для тебя, Лата? Восемнадцать лет назад мне пришлось забрать это у тебя; теперь ты практически умоляешь меня об этом. Ты пытаешься заставить меня доказать, что я все еще могу это делать?”

- Может, и так, - сказала она.

“ Ну, тогда я даю тебе слово, что смогу. Как только я надену это кольцо тебе на палец, я докажу тебе это”.

“ Откуда ты знаешь, что сможешь? Если ты не делал этого восемнадцать лет.

“ Не восемнадцать, ” сказал он. - Четырнадцать.

“О”, - сказала она. “Кто это был?”

- Ты, - сказал он.

ЧЕТВЕРТАЯ часть: Четырнадцать лет назад

Ты можешь вспомнить что-нибудь из того темного времени, Баг? Я был бы весьма удивлен, узнав, что вы могли бы, поскольку мне сказали, что после этого особого типа состояния фуги [ fugue = бегство] обычно наступает то, что раньше ошибочно называлось афазией, а теперь должным образом известно как форма амнезии. Вы бы не помнили; вы бы помнили промозглый декабрьский день, сидящий в кресле-качалке в конце коридора, и врача, приближающегося к вам и задающего вам вопрос; вы бы даже запомнили первую часть вопроса, который он произнес, но следующее, что вы бы осознали, было бы ясное утро в конце марта, и вы оказались бы в маленьком отеле в Нэшвилле, штат Теннесси.

Когда ты проснулся тем утром, ты еще не был бы технически “вменяемым" (что бы это ни значило для кого-то вроде тебя, Баг, и хотя мне снова и снова объясняли твою особенность в таких причудливых терминах, как “Контроль агрессии путем диссоциации и отречения”, я все еще не в состоянии принять, что ты когда-либо был на самом деле сумасшедшим), но ты бы снова начал записывать в памяти то, что с тобой происходило. До этого момента ты была в роли Спящей Красавицы (особенно подходящее сравнение; я думаю, что она, должно быть, тоже была в состоянии фуги), поэтому я должен попытаться увидеть все это глазами Принца. Несомненно, труды вашего принца были столь же велики, как и ее.

Днем 23 марта он припарковал угнанную машину на заросшем сорняками пустыре на Западной Четвертой улице, граничащей с территорией Фэйр-парка. На нем был синий двубортный костюм в тонкую полоску, который он приобрел тем утром в универмаге Pfeifer's, надев его под своей старой рабочей одеждой в примерочной. Но его ботинки, потертые броги, никак не вязались с великолепным костюмом. Он хотел купить ваксу для обуви и немного подкрасить их, но ему не терпелось.

Он воспользовался входом для посетителей и подошел к стойке регистрации.

- Мэм, - сказал он, - я хотел бы навестить мисс Лату Борн.

“ Вы родственник? - спросила она.

- Мой дальний родственник по материнской линии, - сказал он.

Женщина сверилась со своим списком и сказала: “Она в отделении Е”.

“ Как мне туда добраться? - спросил он.

“Ты туда не попадешь”, - сказала она.

- Как это, мэм? - спросил я.

“В палату Е допускаются только ближайшие родственники”.

“ О. Так ты хочешь сказать, что я не могу ее видеть?

- Мне очень жаль.

- А нельзя ли мне просто посмотреть на нее издалека?

- Мне очень жаль.

“Ну, не могли бы вы просто показать мне, какое окно ее, чтобы я мог просто крикнуть ей ”привет"?"

- Мы не могли этого сделать.

“Ну, не могли бы вы найти проповедника, который обвенчал бы нас, чтобы я стал членом ее ближайшей семьи и мог навещать ее?”

Женщина мгновение смотрела на него, затем сказала: “О". Ты ведешь себя игриво”.

“ Нет, ” сказал он. - Я серьезно.

- Почему тебе так не терпится ее увидеть?

- Я не видел ее почти четыре года.

“Вы должны попытаться понять, сэр, что даже если бы мы разрешили вам встретиться с ней, скорее всего, никакого общения не было бы. Большинство пациентов в отделении Е полностью замкнуты”.

“О”, - сказал он. Он спросил: “А их нельзя вылечить?”

“Безнадежные неизлечимые находятся в отделении F. В отделении E у нас процент частичного выздоровления составляет около пяти процентов”.

- Как долго ей придется оставаться здесь?

“Я не могу сказать. Если бы вы были ближайшим родственником, вы могли бы записаться на прием, чтобы обсудить случай с одним из врачей”.

“Похоже, мне чертовски не повезло, не так ли?” - сказал он. “Не будучи ближайшим родственником”.

- Сэр, - сказала она.

Он ушел. Он побродил по территории, разглядывая здания. Там было семь белых строгих блоков, каждый высотой в пять этажей. Он подумал, что это выглядело хуже, чем Ливенворт. Некоторые пациенты сидели на скамейках под весенним солнцем, но, казалось, не замечали, что распускаются цветы и на деревьях распускается листва. Он подошел к одной из скамеек и спросил сидевшего там старика: “Которая из них - E Ward?”

“Кто знает, как выбраться из розы”, - ответил мужчина.

Он побрел дальше и наткнулся на двух идущих мужчин. - Кто-нибудь из вас, ребята, достаточно вменяем, чтобы сказать мне, где Его палата?

Один из них повернулся к своему спутнику и спросил: “Вы скажете ему, доктор, или это сделать мне?”

Другой сказал: “Я уступаю вам, доктор”.

Первый сказал: “Нет, доктор, я бы предпочел, чтобы вы сказали ему”.

“ Я возражаю, ” сказал второй. - Ты в своем уме больше, чем я.

“Напротив, - сказал первый, - ваше здравомыслие лучше приспособлено для ответов на направленные вопросы”.

“Давайте рассмотрим этот вопрос, доктор”, - сказал второй. “Этот джентльмен спрашивает нас не о местонахождении палаты Е. Он спрашивает, достаточно ли кто-нибудь из нас в здравом уме, чтобы сообщить ему местонахождение палатыЕ.

“ Понятно, ” сказал первый. - Тогда каков ваш диагноз, доктор?

“Откровенно говоря, доктор, - сказал второй, - я склонен обнаруживать симптомы хронической патологической мифомании у нас обоих; следовательно, ни один из нас не способен дать джентльмену правдивый ответ”.

“Я совершенно согласен”, - сказал первый. “Но если бы мы просто сказали ”нет" на вопрос этого джентльмена, мы бы солгали?"

“Я думаю, что нет, - сказал второй, - но, конечно, на мое мнение повлияла бы моя мифомания”.

- В таком случае, - сказал первый, - я предлагаю ответить “да”.

“Очень хорошо”, - сказал второй. - Да, сэр, любой из нас достаточно вменяем, чтобы сообщить вам местонахождение палатыЕ.

- Тогда, черт возьми, скажи мне! - взмолился он.

“Почему ты хочешь это знать?” - спросил первый.

“Я собираюсь навестить свою дорогую старую маму”, - сказал он.

- Как зовут эту даму? - спросил я.

“Смит”.

Он повернулся к другому: “У нас есть Смит в E, доктор?”

Другой сказал: “Я думаю, что нет. Я подозреваю, что этот человек бредит”.

“ Возможно, он пациент. Как вас зовут, сэр?

“Смит”.

- У нас есть какие-нибудь пациенты по фамилии Смит, доктор?

- Конечно, мы должны, доктор.

- Пойдемте, сэр, и мы узнаем, где ваше место.

Каждый из них взял его за руку, но он вырвался, сказав: “А теперь одну чертову минутку!”

Подошла медсестра и погрозила пальцем двум мужчинам. “Итак, мальчики, - сказала она, - мы не должны приставать к посетителям”. Затем она спросила его: “Они потревожили вас, сэр?”

“Не-а, - сказал он, - я просто пытался найти дорогу в отделение Е.”

“Вон там”, - сказала она, указывая.

“ Спасибо, ” сказал он и отошел от них. Он и сам начал чувствовать себя слегка тронутым.

Палата E была идентична другим зданиям, с самым заметным отличием в том, что все окна были зарешечены. Совсем как Ливенворт, подумал он. Он обошел здание. Хотя окна были зарешечены, они были открыты, чтобы впустить весенний воздух. До него донесся звук, и он понял то же, что и ты, Баг: палата E получила подходящее название. Постоянным шумом, характерным для этого места, было пронзительное “Иииии! Иииии! Ииииииии!”

В окне третьего этажа появилась пожилая женщина и посмотрела на него сверху вниз. Она начала визжать: “ДЖОН, СЫН МОЙ, СЫН МОЙ, ДЖОН, ТЫ ПРИШЕЛ ЗА МНОЙ!”

Тут же появилась женщина помоложе и оттолкнула старушку с дороги, сказав: “Это не твой сын, старая крыса! Это мой мужчина Вилли”. Она позвала его сверху: “О, Вилли, ПРИДИ И ТРАХНИ КАКУЮ-НИБУДЬ ПИЗДУ, О, ВИЛЛИ, ПРИДИ И ОТСОСИ КАКУЮ-НИБУДЬ ЗАДНИЦУ, О, ВИЛЛИ, ПРИДИ И УЛОЖИ НА ПОЛ СВОЮ ШЛЮХУ, КОТОРАЯ БУДЕТ ЛИЗАТЬ ТВОЙ ЧЛЕН, ПИТЬ ТВОЮ МОЧУ И ЛАСКАТЬ ТЕБЯ СВОЕЙ ХОРОШЕНЬКОЙ МАЛЕНЬКОЙ ПАЛЬЧИКОВОЙ ПАЛЬЧИКОВОЙ!”

- Я не Вилли, - сказал он ей и пошел дальше.

Из другого окна на него молча смотрела девушка. Она была альбиносом с белоснежными волосами и розовыми глазами, но, казалось, была полностью на месте. Он позвал ее: “Ты знаешь Лату Борн?” Она не ответила. Он позвал снова: “Лата Борн там, наверху?” Она показала ему язык.

Ты, который делил камеру с этой девушкой-альбиносом, дважды услышал свое имя и начал подниматься со своей койки. Ты поднял ногу; ты поднял руку; ты поднял еще одну ногу, еще одну руку; ты поднял голову, плечи; ты сел; ты опустил ноги на пол; ты оттолкнулся руками от края койки и встал; ты встал; ты повернулся; ты направился к окну; ты начал бежать; ты бежал, и бежал, и бежал, и, наконец, добрался до окна; ты выглянул наружу. Там никого не было.

Он бродил по Фэйр-парку, размышляя. Ты должна понимать, что до этого момента он хотел только увидеть тебя. Он только хотел убедиться, что ты жива и здорова. Возможно, он надеялся увидеть вашу улыбку. Он надеялся, что сможет заставить вас услышать и понять его, когда сказал, что собирается дождаться вашего выздоровления, сколько бы времени это ни заняло.

Только его горькое разочарование, его сильное разочарование из-за того, что он вообще не смог тебя увидеть, было тем, что теперь привело его к внезапной решимости вытащить тебя оттуда. Ему даже в голову не приходило, что было что-то неправильное в том, чтобы похитить тебя оттуда; для него было немыслимо, что ты на самом деле могла быть сумасшедшей; для него ты была прекрасной богиней, несправедливо заключенной в тюрьму среди грязных ведьм. Для него он защитил бы ваше здравомыслие, вызволив вас из того места [и это предположение, как мы знаем, было недалеко от истины]. Краткий опыт общения со старухой, непристойной женщиной и альбиносом произвел на него глубокое впечатление. Это было не место для тебя.

Но, даже учитывая его талант прорываться через частокол федеральных войск без посторонней помощи, он не знал, как вас освободить. Вырваться из какого-то места - это одно; ворваться в какое-то место и вытащить оттуда кого-то другого - это, сказал он себе, яблоко с другого дерева.

Он подумал о том, чтобы подкупить одного из охранников (или помощников, или обслуживающий персонал, или кто бы там ни управлял заведением). На его счету было шестьдесят пять долларов. Согласился бы охранник на такую ничтожную взятку? Даже если бы он согласился, иметь дело с людьми было слишком опасно. Если попытка провалится, он не хотел, чтобы кто-нибудь знал даже об этом. Он не хотел, чтобы его увидел кто-нибудь достаточно здравомыслящий, чтобы дать его описание полиции.

Темнота, конечно, была необходима. В ожидании темноты он зашел в хозяйственный магазин и потратил пятнадцать из своих шестидесяти пяти долларов на кое-какие инструменты и веревку. Он спрятал их в багажник своей машины и отправился на карнавал в Фэйр-парк, чтобы скоротать раннюю ночь. До наступления сумерек он несколько раз катался на колесе обозрения, и каждый раз, когда оно поднимало его на вершину, он смотрел поверх верхушек деревьев и изучал крышу палаты Е. С наступлением темноты он провел час в тире, выиграв большую охапку призов, которые раздал детям. Он побродил вокруг. Он купил билет на "Шоу девочек", зашел и дважды досмотрел его до конца. Он покатался на карусели. Девушка предложила ему себя за десять долларов; он подумал об этом, купил девушке содовой и немного поговорил с ней, но в конце концов отказался. Он покатался на карусели. Девушка предложила ему себя бесплатно; он отказался. Он посетил стенд для подачи мячей и выиграл гигантскую плюшевую панду. Он сунул его в руки первой проходившей мимо девушки; ее сопровождающий обиделся, обвинил его в том, что он набрался смелости, и затеял драку. Мужчина был крупным парнем, от него сильно пахло пивом. Они сошлись в поединке. Мужчина нанес удар наотмашь; он нырнул под удар и одним ударом выпустил мужчине кишки, затем сломал челюсть апперкотом. Девушка поблагодарила его за панду. Он пошел дальше. Карнавал начинал закрываться.

В четверть второго он вернулся к своей машине и взял инструменты и веревку. Он пересек территорию больницы, держась в тени деревьев. Вокруг не было ни души, но территория все еще была освещена. Он подошел к палате E из-за угла, ближайшего к деревьям. Он немного постоял в этом углу, прислушиваясь, затем перекинул веревку через плечо, набил карманы костюма инструментами, протянул руку и взялся за водосточную трубу - толстую оцинкованную жестяную трубу, ведущую на крышу. Он начал подниматься. На уровне третьего этажа он остановился и осмотрел решетки на окнах. Концы прутьев были залиты раствором; у него не было инструментов, чтобы обрезать их или согнуть. У него было досье, но это заняло бы слишком много времени.

Он продолжал подниматься, миновал четвертый этаж, миновал пятый. Голова у него не закружилась от высоты, но он немного нервничал из-за того, что водосточная труба оторвалась от раствора. Это было старое здание.

Он добрался до крыши и уцепился за водосточный желоб; он пнул его изо всех сил и сумел вскинуть одну ногу и зацепиться пяткой за край водосточного желоба. Затем он подтянулся.

Он встал на покатую крышу и взобрался на нее, перелез через фронтон и спустился к вентиляционному отверстию на другой стороне, треугольному с жалюзи. Он достал из кармана отвертку и пошарил по щелям. Он обнаружил, что в вентиляционном отверстии было три болта — естественно, прикрученных снаружи, чтобы никто внутри не смог их вскрыть. Он достал из кармана гаечный ключ и снял их. Затем вставил клиновидный конец своего гвоздодера в щель и открыл вентиляционное отверстие. Он осторожно положил его на крышу вместе с мотком веревки. Затем ногами вперед он спустился через вентиляционное отверстие, пока его ноги не коснулись твердого пола.

Из другого кармана он достал свечу, зажег ее и обнаружил, что находится на маленьком чердаке. Он прополз по полу и нашел люк. Она была закрыта на задвижку — и, вероятно, заперта — снизу. Но петли и винты были с этой стороны. Он снял их. Люк опустился и откинулся на висячем замке с нижней стороны. Он медленно заглянул вниз. Это был конец коридора; лестницы не было; до пола было добрых двенадцать футов. Он вытянулся во весь рост, держась руками за люк, затем отпустил его и упал, согнув колени, чтобы смягчить падение; тем не менее коридор огласился грохотом его ног по деревянному полу. Он подождал, прислушиваясь, несколько минут, пока не убедился, что никто не идет на шум.

Он исследовал коридор. Очевидно, все комнаты на этом этаже были кладовыми. Он подошел к лестнице и спустился на четвертый этаж. На кабинетах на этом этаже были таблички с названиями: “Гидротерапия”, ”Электрошоковая терапия“, ”Рентген". Он продолжил спуск на третий этаж.

Его почти заметила ночная дежурная, крупная женщина, сидевшая за столом. Он отступил, поднялся на четвертый этаж и прошел вдоль него к другой лестнице. Он снова спустился по этой лестнице на третий этаж, но дверь у подножия лестницы была заперта. И снова, однако, приспособления находились на стороне, противоположной той, к которой имели доступ пациенты. Он взял отвертку и снял с двери весь замок. Затем он оказался в тускло освещенном коридоре со множеством комнат.

На каждой двери была табличка с двумя именами. “Элла Мэй Хендерсон и миссис Руби Бриджес”. “Миссис Марианна Темплтон и миссис Дороти Грейс”. “Агнес Колтон и Хьюберта Рид”. “Миссис Велма Лукастер и Джорджина Мастерс”. “Джессика Толливер и Лата Борн”.

Еще одна запертая дверь с зарешеченным окошком в ней, и у него не было инструментов для этой. Его первым побуждением было тихонько постучать и посмотреть, откроете ли вы ее изнутри, но он понял, что эта дверь запирается снаружи. И у кого мог быть ключ? Ну, у той крупной женщины в конце коридора, конечно.

Он тихо двинулся по коридору, все еще непоколебимый в своем решении ни с кем не вступать в контакт, но преисполненный решимости ударить ее сзади дубинкой по голове, если потребуется.

В этом не было необходимости. Женщина спала. Он услышал ее храп еще до того, как увидел ее. Ее подбородок был глубоко уткнут в грудь, она сидела в тяжелом сне, сложив руки на животе. Под ее правым локтем он увидел связку ключей, прикрепленную к поясу кожаным ремешком. Он поздравил себя с тем, что предусмотрительно включил в покупку в хозяйственном магазине пару ножниц.

Он подкрался к ней, перерезал кожаный ремешок, схватил ключи и улизнул, не нарушив ее тяжелого храпа.

Он вернулся в твою комнату и перепробовал множество ключей, пока не нашел подходящий. Он отпер дверь и открыл ее.

Сейчас, подумал он.

Там было две койки, и на одной из них спала девушка-альбинос. Ты спал на другой. Он закрыл за собой дверь. Он подошел к твоей койке и опустился рядом с ней на колени. Может быть, сказал он себе, может быть, мне просто попытаться поднять ее и отнести, вместо того чтобы будить. Но он знал, что не сможет вытащить оттуда вас мертвым грузом. Ему потребуется некоторое сотрудничество с вашей стороны.

Он нежно потряс тебя за плечо и начал шептать тебе на ухо: “Лата, милая, это я. Я пришел забрать тебя домой. Просыпайся, милая, и давай вернемся домой.

Ты мгновенно проснулся, и в твоих глазах появилось то выражение, которое он так часто видел: тот широко раскрытый взгляд, в котором не было ни изумления, ни испуга, а какое-то нерешительное удивление, как будто ты просто ждешь, чтобы увидеть, что мир собирается сделать с тобой, зная, что он собирается что-то сделать, и даже желая, чтобы он что-то сделал, и наблюдаешь широко раскрытыми глазами, чтобы увидеть, что это будет.

Вы с ним не разговаривали. Зная, что я знаю о вашем состоянии, я бы рискнул предположить, что вы сразу узнали его, даже подсознательно, то есть, хотя вы и не могли произнести его имя, чтобы спасти свою душу, вы знали его. Он был первым незнакомом человеком, которого вы увидели за долгое-долгое время.

Ты хотя бы улыбнулся? Я отказываюсь сбрасывать со счетов вероятность того, что ты мог бы улыбнуться. Но его глаза были так близко к твоим, что он бы не заметил, что происходит с твоим ртом внизу.

“ Привет, Лата, милая, ” сказал он. “ Я пришел забрать тебя домой. Его немного беспокоила ложь; у него не было намерения отвозить тебя домой. “А теперь не издавай ни звука, милая, потому что никто не знает, что я здесь. Теперь ты просто надеваешь свое платье, и мы выбираемся из этого места, и я отвезу тебя домой, подальше от всех этих сумасшедших людей”.

Ты медленно поднялась с кровати, и он импульсивно отвернулся, когда увидел, что ты обнажена. Ты некоторое время стояла там, как статуя. Ему пришлось перевести взгляд на вас, чтобы увидеть, что вы делаете, и когда он увидел, что вы ничего не делаете, он начал оглядываться в поисках одежды, которую можно было бы на вас надеть. Он не мог ее найти. Они забрали всю твою одежду? Обыскивая комнату, он с удивлением обнаружил, что девушка-альбинос не спит и наблюдает за ним. Он приложил палец к губам и сказал ей: “Ш-ш-ш”. В комнате почти ничего не было, кроме двух коек — ни шкафа, ни гардероба, ничего. Он взял шерстяное одеяло с кровати и завернул тебя в него, а потом сказал тебе: “Пойдем”.

“Возьми меня”, - сказала девушка-альбинос.

Он пытался понять, просит ли она его спасти и ее тоже, или она просто имела в виду, что хочет, чтобы он переспал с ней. “Я теряю сознание”, - сказал он. “ Нет времени. Мне очень жаль.

- Возьми меня! - настойчиво повторила она.

“Мне очень жаль”, - сказал он и начал выталкивать тебя за дверь. Он закрыл ее и снова запер, но даже закрытая дверь не могла заглушить громких рыданий той девушки. Он впервые начал нервничать. “Подожди здесь”, - сказал он тебе, а затем быстро прошел по коридору туда, где находился пост ночной дежурной, и, обнаружив, что она все еще спит, осторожно положил связку ключей ей на колени. Даже когда она проснулась и обнаружила, что кожаный ремешок от связки ключей перерезан, она не осмелилась упомянуть о ремешке следователям, опасаясь, что это будет признанием того, что она заснула на дежурстве.

Он вернулся к вам и снова сказал “Пойдем”, и повел вас вверх по лестнице в коридоре, и подтолкнул вас достаточно высоко по ступенькам, чтобы он мог закрыть дверь, а затем осторожно заменить замок, который он открутил. Затем он повел вас на пятый этаж.

Только оказавшись под люком, ведущим на чердак, он осознал свою самую серьезную ошибку. “Из всех глупых трюков!” - сказал он. Как он собирался вернуться наверх? Люк находился в двенадцати футах над полом; ему следовало оставить веревку свисать вниз. Чувствуя, что находится на грани паники, он начал оглядываться в поисках лестницы или хотя бы ящика, на который можно было бы встать. Он ничего не мог найти; все кладовые были заперты.

В этот момент ему впервые пришло в голову, что, если его поймают, он получит по меньшей мере двадцать лет, а может, и больше.

Оставалось сделать только одно. Он вернулся к тебе, положил руки тебе на плечи и заговорил медленно и мягко: “Теперь слушай внимательно, Лата, вот что мы должны сделать. Я собираюсь подсадить тебя туда, и ты вылезешь наружу, а потом найдешь треугольное вентиляционное отверстие, а прямо за этим вентиляционным отверстием моя веревка. Ты возьмешь эту веревку и принесешь ее мне обратно.

Твои большие глаза уставились на него.

“Кин, ты меня понимаешь?” он умолял. “Это наш единственный шанс. Веревка, у нас должна быть эта веревка. Я подниму тебя на чердак, и ты увидишь вентиляционное отверстие, которое я открыл, а прямо за ним на крыше лежит моток веревки. Принеси мне эту веревку.

Твой кивок мог бы успокоить его, но ты не кивнул. Однако вы вытянули шею и уставились в том направлении, куда он показывал, вверх, на люк.

Это был его единственный шанс. Он сжал руки вместе и раскрыл ладони, чтобы сделать стремя для твоей ноги. Ты на мгновение уставилась на стремя. “Давай, милая, ты, родня, сделай это!” - убеждал он. Ты вставляешь ногу в стремя. Ты подняла руки и уперлась ладонями в стену. Он начал подниматься. Вверх, все выше ты поднимался. Когда ваши ноги оказались на уровне его груди, он разжал стремя, просунул каждую из своих ладоней под подошвы ваших ног и толкал вверх, пока его руки не оказались настолько высоко над головой, насколько он мог дотянуться, а сам он не встал на цыпочки. Одеяло, в которое вы были завернуты, упало с вас и накрыло его голову, но он не дрогнул. Ваши пальцы потянулись вверх и нащупали край люка. Вы ухватились. Ты попыталась подняться. Твои ноги высвободились из его ладоней, и он сбросил одеяло с головы и посмотрел на тебя. Ты напряглась. В больнице вам никогда не давали никаких упражнений, и вы были слабы.

Ты упала. Он поймал тебя, предотвратив твое падение, и упал вместе с тобой на пол. Он встал, вздыхая, и помог тебе подняться на ноги. У тебя на спине остались бы синяки в тех местах, где ты ударилась о твердые инструменты в его карманах. Он снова накрыл твою наготу одеялом, завязав два его угла узлом вокруг твоей шеи.

“Давай попробуем еще раз”, - сказал он. “Посмотри, сможешь ли ты упереться руками в края люка, так у тебя будет больше рычагов воздействия”.

Он снова взялся руками за стремя. Ты снова медленно поднимался по стене, пока твои руки не достигли люка, одна рука с одной стороны, другая - с другой. И снова твои ступни покинули его ладони. Ты снова начала напрягаться, каждый мускул твоих рук и плеч напрягся сам по себе.

Вы начали подниматься, но достигли точки, когда больше не могли напрягаться и были на грани нового падения. Внезапно он прыгнул. Он прыгнул вверх изо всех сил, упираясь руками в ваши ноги и подталкивая вас вверх за пределы этой критической точки. Ты втащил свой сундук на чердак, вскарабкался наверх и скрылся из виду.

Тебя не было довольно долго. Он очень нервничал. Насколько он знал, ты упала с крыши. Может быть, ты смотрела на звезды. Может быть, вы просто пытались найти то треугольное вентиляционное отверстие. Может быть, вы забыли, что он просил вас достать, или вообще никогда не понимали его. Мы не знаем. Во всяком случае, вы доставили ему немало беспокойства.

Но наконец ты появился снова, и у тебя был моток веревки. Теперь перед ним предстала другая неприятная проблема: не мог бы он объяснить вам, как привязать один конец веревки к чему-нибудь, чтобы он мог подтянуться? Он не стал ждать достаточно долго, чтобы сформулировать объяснение в уме. “Просто брось это вниз”, - сказал он, и ты набросила на него веревку.

Он быстро соорудил аркан и после двух или трех промахов заарканил болтающуюся крышку люка, туго натянул веревку, ухватился за нее и полез, перебирая руками, вверх по веревке, упираясь ногами в стену, пока не смог дотянуться до люка. Он с трудом поднялся на ноги.

Затем он развязал шнурок и вернул крышку люка на место, привинтив петли обратно. Он заметал все свои следы.

Оставалось замести всего два следа: он вывел вас на крышу и, предупредив, чтобы вы были осторожны и не упали, заменил жалюзи в вентиляционном отверстии и прикрутил их обратно. Затем он сделал небольшую петлю на одном конце своей веревки и перекинул ее через железное навершие в углу карниза.

“Теперь начинается самое сложное”, - сказал он. Он не мог быть уверен, что водосточная труба останется прикрепленной к раствору. Он также не мог доверить тебе спускаться по веревке в одиночку.

Он повернулся к тебе спиной и сказал: “Обними меня за шею”. Ты колебалась. Он потянулся назад, взял твои руки, поднял их, обвил твои руки вокруг своей шеи, сжал твои пальцы вместе и сказал: “Держись как можно крепче”.

Затем он сбросил моток веревки с крыши и наблюдал, как он разматывается до земли. Он опустился на колени, а ты оседлала его на краю крыши, ухватился за веревку и перебрался через нее.

Когда он начал спускаться, держась за веревку, он проклял себя за то, что переоценил свои силы. Твой вес у него на спине был таков, что он не осмеливался освободить одну из своих рук от веревки; вместо этого ему приходилось скользить руками вниз по веревке, и веревка чертовски обжигала его пальцы и ладони. Затем хватка, которую вы сжимали у него на шее, усилилась, когда вы сами почувствовали страх, и вы начали душить его. Он даже не мог разжать свое горло настолько, чтобы попросить вас перестать душить его.

Он был близок к обмороку и начал думать, что это было бы благословенным освобождением - отпустить и убить вас обоих. Затем из-за эгоцентризма инстинкта самосохранения он начал думать, что если он упадет, ты упадешь первым и приземлишься на спину, смягчая его падение, так что, даже если он убьет тебя, он сможет выжить и сбежать, и тот, кто найдет тебя, подумает, что ты каким-то образом сделал все это сам.

Но пока он думал об этих безумных мыслях, он быстро спускался по веревке; его руки и шея так болели, что он не замечал собственного продвижения. Он даже не осознавал, что был так близко от земли. Когда он, наконец, больше не мог терпеть свою боль и сказал себе К черту все это! Дайте нам умереть! и отпустив горящую веревку обеими руками, он с удивлением обнаружил, что стоит на земле.

Он рухнул. Ты рухнул вместе с ним и отпустил его шею, и, наконец, он отдышался и встал. Оставалось преодолеть только один след. Он с трудом мог снова вынести прикосновение этой веревки к своим ободранным рукам, но он схватил ее еще раз и ударил хлыстом, и хлыст поднимался все выше и выше, но так и не достиг вершины. Он ударил его еще раз хлыстом, и волнообразное движение хлыста усилилось, достигло своего конца, щелкнуло, затрещало, и петля соскочила с навершия и, трепеща, упала на землю. Он смотал веревку и сказал вам: “О'кей, поехали”.

Было бы безумно иронично, если бы кто-то застукал тебя выходящим с территории, но, возможно, ночной сторож был в отделении F, помогая усмирить маньяка. Территория была пустынна. Как и улицы за ней. В Литл-Роке в три часа ночи на улицах только молочник.

Ты добралась до его машины. Он открыл тебе дверцу и усадил тебя внутрь, а потом открыл свою дверь, бросил веревку и инструменты на заднее сиденье и сел сам. Он завел мотор и уехал.

-Ты свободна, девчонка! ” крикнул он. “Называй меня дядей обезьяны, если ты не свободен, клянусь бабушкой!” И по дороге он начал громко и радостно насвистывать мелодию “Она обогнет гору, когда приедет!”

Ты тихо произнес свое первое слово: “Свободен”.

Мы знаем о феномене, при котором определенные психически больные, сопротивляющиеся всем попыткам вылечить их и, возможно, обижающиеся на них, как бы спонтанно излечиваются, будучи отстраненными от формального лечения. Зарегистрировано несколько случаев, когда пациенты, многие из которых считались неизлечимыми, когда их бросали, отправляли домой или оставляли одних в каком-нибудь уголке учреждения, казалось, испытывали такое облегчение от того, что освободились от пристального внимания врачей, что быстро выздоравливали сами.

Мы не знаем, в какой именно момент этого эпизода вы начали исцеляться. Возможно, это произошло в тот самый момент, когда он вошел в вашу комнату и разбудил вас. Возможно, это было в те минуты, когда от вас требовалось забраться наверх через люк и принести веревку. Возможно, когда вы пробормотали это первое слово “свободен”, вы начали испытывать определенное чувство облегчения от лечения. Любой из ряда инцидентов, произошедших в последующие дни, мог стать спусковым крючком. Мы знаем, что вы не были бы полностью “здоровы” еще несколько недель, и мы знаем, что вы даже не смогли бы восстановить свою память до того утра в отеле в Нэшвилле. Но ты был уже в пути.

Он не стал пересекать реку Арканзас в Литл-Роке, потому что не хотел проезжать через деловой район в центре города и рисковать быть замеченным полицейским. Он проехал через Фэйр-парк и выехал с другой стороны на грунтовую проселочную дорогу, держась проселочных дорог через север округа Пуласки и округ Перри, направляясь к парому, который переправит машину через реку в сторону Конвея.

Он все время говорил без умолку, стараясь быть забавным. Он рассказывал дюжины шуток. Должно быть, для вас было облегчением впервые за три года услышать голос, который не выкрикивал непристойности и не пытался заставить вас признаться, когда вы впервые мастурбировали.

“Ты помнишь те времена, когда большим увлечением были загадки, ” говорил он, - и люди останавливали незнакомцев прямо на дороге, чтобы разгадать какую-нибудь новую загадку, которую они услышали. Так вот, однажды я ехал в Джаспер с оле Тиллом Клули, когда фургон сильно застрял в грязи по самые ступицы. Оле Тилль хлестал всех четырех лошадей и выкрикивал ругательства во весь голос. Как раз в этот момент подходит этот проповедник из Парфенона и говорит Тиллю: ‘Друг мой, ты знаешь имя Того, Кто умер за грешников?’ А старина Тилл говорит: ‘У меня нет времени на чертовы загадки. Разве ты не видишь, что я увяз в этой сукиной грязи?”

И он хлопал себя по ноге и смеялся, а потом поворачивался посмотреть, как вы это воспримете. Но если вы улыбались, это было трудно определить.

И, говоря о том, что мы застряли в грязи, эти старые проселочные дороги были в довольно сыром состоянии из-за весенних дождей и всего остального. Большую часть времени он переводил машину на низкую передачу и прокладывал себе путь, дико буксуя под рев двигателя. Но несколько раз он увязал. Я думаю, если бы ты достаточно постарался, Баг, ты смог бы это запомнить.

В первый раз, когда машина застряла, он передал руль тебе, вышел и подтолкнул, но когда он оттолкнул тебя, ты проехал почти четверть мили, прежде чем нажал на тормоз, и это навело его на пару плохих мыслей. Итак, во второй раз, когда машина застряла, он заставил тебя выйти и толкать, и довольно скоро одеяло, в которое ты была завернута, было изрядно забрызгано грязью.

Затем вскоре машина провалилась в грязевую яму, которая больше походила на зыбучие пески, чем на грязь, так что вам обоим пришлось вылезать и толкать вместе. Это было очень трудоемко, и к тому времени, когда вы снова вывели машину на подобие сухой земли, вы оба были покрыты грязью с головы до ног.

Ты стояла там, тяжело дыша, и смотрела на него в этом прекрасном синем костюме в тонкую полоску, вся заляпанная грязью. Близился рассвет. Что-то в его грязном облике и осознании собственного странного вида в пропитанном грязью одеяле внезапно дошло до тебя. Ты начал смеяться.

Если бы у меня было собственное предположение, Баг, это был бы момент, когда ты начал поправляться.

И когда вы засмеялись, он тоже засмеялся, и вы оба указали друг на друга и взвыли от смеха. А потом вы оказались в грязных объятиях друг друга. И тогда тебе было не до смеха.

Мог ли кто-нибудь представить, что грязный поцелуй может быть таким приятным на вкус?

Он остановился в маленькой деревушке Бигелоу и уговорил владельца Универсального магазина оставить свой завтрак и открыть магазин на время, достаточное для того, чтобы он купил свежую одежду для вас двоих и баночку мази для своих покрытых волдырями рук. Потом он даже уговорил жену лавочника продать ему вареные яйца, печенье, свиную отбивную и стеклянную банку, полную дымящегося кофе. Жена лавочника проводила его до машины и увидела вас. Он объяснил: “Мы с женой довольно сильно перепачкались по дороге, и моя жена испортила свое платье, и ей пришлось надеть одеяло”.

“В это время года дороги просто ужасны”, - сказала женщина. Затем она спросила: “Куда вы направляетесь, ребята?”

- Конвей, - представился он.

“ Ладно, я тебе скажу. Рон Ли Фаулер не начнет курсировать на пароме до полудня, но он живет не так уж и плохо, недалеко от дороги, которая проходит к северу от пристани, так что, если бы ты только зашел к нему домой и спросил, он мог бы переправить тебя на ту сторону.

“ Спасибо, мэм. Премного благодарен, - сказал он и поехал дальше.

Прежде чем выйти на посадку, он остановился у ручья, и вы вдвоем привели себя в порядок, смыв всю грязь и надев новую одежду, которую он купил. Твое платье было на размер меньше, но оно хорошо сидело на твоей фигуре. Твои туфли были на два размера больше, но на какое-то время сойдут. Потом вы сели на траву и вместе позавтракали. Это было очень вкусно.

Рон Ли Фаулер согласился перевезти машину через реку за 35 центов. Дороги на другом берегу реки были лучше, и Конвей был достигнут и оставлен позади еще до того, как открылся какой-либо из магазинов.

Он направился на восток через округ Фолкнер, по-прежнему придерживаясь проселочных дорог, избегая шоссе, указывая в общем направлении Мемфиса. Движение было небольшим, несколько повозок и всадников, машин не было. И все же он начал нервничать по мере того, как день шел к концу и мимо проезжало все больше и больше домов и людей. К этому времени должно было разойтись сообщение о том, что в государственной больнице на свободе разгуливает псих.

Около десяти утра к востоку от Биба он свернул на старую тропу, которая вела через кипарисовую рощу вдоль протоки. Он проехал так далеко, как только мог, пока дорога не стала слишком грязной, затем остановился. Это было прохладное место, почти темное, как первобытные джунгли, со всеми этими большими кипарисами и бородами испанского мха.

“ Давай вздремнем, ” предложил он, вышел из машины и нашел тенистый участок мягкой земли, покрытый кипарисовой хвоей. Ты последовал за ним. Вам очень хотелось спать, и, возможно, вы были благодарны за возможность остановиться и вздремнуть.

Вы двое ложитесь на расстоянии нескольких дюймов друг от друга. Он скрестил руки на груди и закрыл глаза. Он смертельно устал. Ты повернула голову и улыбнулась, а потом прижалась к нему. Он открыл глаза и улыбнулся тебе в ответ, а потом обхватил тебя одной рукой, и ты заснула, положив голову ему на плечо.

Ты проснулась в той же позе семь часов спустя. Как только ты подняла голову с его плеча, он тоже проснулся. Вы двое встали, отряхнули с себя кипарисовые иголки и продолжили свой путь.

Он вел машину всю ночь. Иногда он пел песни “Старина Джо Кларк”, "Саурвуд Маунтин”, ”Ревнивый любовник“ и "Салли Гудин”. Иногда он просто разговаривал, рассказывая забавные истории.

Я помню тот день, когда мы отправлялись на войну, и женский клуб "Джаспер" приехал на перевалочный пункт, куда направлялась армия, чтобы забрать нас, и эти женщины сказали, что устраивают прощальную вечеринку для нас, патриотически настроенных парней. Итак, они подали нам пунш и печенье, и ко мне подошла одна дама и сказала: ‘Молодой человек, не могли бы вы произнести речь?’ Я подавилась печеньем и говорю: ‘Ради бога, о чем ты?’ И она говорит: ‘Все, что тебе нравится, и скажи им, что ты об этом думаешь’. Тогда я встал и сказал: ‘Что ж, мисс Лата Борн нравится мне больше всего на свете, и я думаю, что она замечательная’. А потом я сел, вытирая пот со лба, и после этого все подходят и говорят, что это лучшая речь, которую они когда-либо слышали.

“ Я когда-нибудь слышал, как Док Суэйн рассказывал об одном случае, когда он дал бабушке Прайс дозу лекарства и сказал ей: ‘Внимательно наблюдай и посмотри, что пройдет’. На следующий день он вернулся, и она чувствовала себя немного лучше. Он спрашивает ее: ‘Прошло что-нибудь необычное?’ ‘Нет, ’ говорит матушка, ‘ только воловья упряжка, охапка сена и два иностранца верхом’. Док Суэйн... Он просто смотрел на нее. ”Что ж, - говорит он, - неудивительно, что ты чувствуешь себя лучше".

Но вы не проявили особой реакции ни на один из его рассказов, а он не осмелился попытаться вовлечь вас в серьезный разговор, опасаясь, что обнаружит, что вы не сможете ответить на самый простой вопрос.

Миссисипи пересекли около полуночи, и он проехал по закоулкам Мемфиса, направляясь на северо-восток. Однажды он остановился в кафе, чтобы выпить кофе и свериться со своими дорожными картами.

На рассвете он припарковался рядом с отдаленным сараем к западу от Лексингтона, штат Теннесси, и вы уснули на сене. Поскольку у тебя была привычка спать без одежды, ты сняла то, что на тебе было. Он обнаружил это, когда проснулся шесть часов спустя. Ты все еще спала. Некоторое время он лежал и смотрел на твое тело, и у него рос огромный стояк. Он уже много раз обсуждал сам с собой вопрос о том, окажет ли секс какое-либо вредное воздействие на твой разум. Теперь тот факт, что ты спала, в сочетании с силой его желания, сломил его сдержанность. Он нежно обхватил одну из твоих лодыжек и раздвинул твою ногу. Ты не проснулась. Он расстегнул ширинку и высвободил свой твердый фаллос. Он растянулся на тебе, стараясь не прикасаться к тебе нигде, кроме как в месте совокупления. Он прижал свою головку к твоим складочкам и мягко надавил вперед. Он надавил вперед менее нежно, но ты была сухой и напряженной. Он отодвинулся, опустился на колени и смочил тебя языком. Затем он снова растянулся на тебе и снова прижался к тебе. Ты все еще была напряжена, но он усилил давление, и внезапно ты разжала кулаки и обняла его. Он вздохнул, когда твои теплые внутренние бороздки заструились по всей длине его сухожилий. Он медленно вышел, твоя подкладка соскользнула с кончика его макушки. Затем он снова медленно вошел в тебя, не глубоко, не на твою глубину. Он отступил. Он двинулся вперед. Это не заняло много времени. Сочетание твоей беспомощности, напряжения от того, что он висел над тобой, и мучительного наслаждения от того, что ты заглатывала его входы и сосала его выходы, вскоре доконало его. Почти хладнокровно, когда он почувствовал, что его груз близок, он продолжил медленно входить в тебя, глубже, на этот раз в твою глубину, в его глубину, где он остановился и несколько секунд ждал совершенно неподвижно, пока его груз не вырвался из него.

Ты проспал еще час. Возможно, тебе приснился приятный сон, Баг. Исцеляющий сон. Когда вы проснулись и путешествие возобновилось, он продолжал изучать вас, пытаясь обнаружить в вас малейшие изменения, но ничего не произошло.

Он не собирался останавливаться в Нэшвилле. Он поиграл с несколькими представлениями, включая Нью-Йорк. Но Нэшвилл показался ему симпатичным городком, большим городом, где человек мог найти работу, и к тому же он находился достаточно далеко от Литл-Рока. Он зарегистрировался в дешевом отеле “Дикси” под именами "мистер и миссис Роберт Смит".

Ему не хотелось оставлять тебя одну в комнате, но он должен был выйти и найти работу. Отель потребовал предоплату, потому что у вас не было никакого багажа, поэтому ему пришлось выйти и заработать достаточно денег, чтобы купить хотя бы один-два дешевых чемодана. Была пятница, он был почти на мели и не хотел больше заниматься грабежами, от которых пришлось бы скрываться. У него оставалось достаточно денег, чтобы купить немного хлеба и мяса и несколько журналов, которые он принес тебе и велел почитать. “Дорогая, мне нужно искать работу”, - пытался он объяснить тебе. “ Теперь просто оставайся здесь и постарайся устроиться как можно удобнее, а я вернусь вечером. Никуда не уходи.

Он испытал огромное облегчение и радость, когда вернулся той ночью и обнаружил, что ты все еще там. “Все, что я смог найти, ” сказал он вам, - это работу мойщика посуды в кафе, но я получил за это два бесплатных обеда и доллар. И посмотри, что я тебе принес.” Он украл из кафе полноценный ужин, который тщательно упаковал в картонную коробку: большие ломти ростбифа, печеный картофель, свежий душистый горошек, салат и большой кусок свежего клубничного пирога. Это было очень вкусно.

В ту ночь, когда ты разделась перед сном, он выключил свет и тоже снял всю свою одежду. Он некоторое время лежал рядом с тобой, а затем взволнованным голосом задал давно откладываемый вопрос: “Лата, ты можешь вообще что-нибудь сказать?”

“Свободен”, - сказала ты, и он был так счастлив, что крепко обнял тебя, а ты крепко сжала его в ответ, и довольно скоро его фигура мужского пола поднялась, чтобы нанести тебе визит. На этот раз его не волновало, что ты не спишь и в сознании. Он решил, что раз ты разделась догола и легла с ним в одну постель, значит, у тебя было довольно хорошее представление о том, что из этого может получиться. Поэтому он был весьма удивлен, когда ты оказала сопротивление. Ты извивалась и хныкала так, что он не входил в тебя. Он слез с тебя и долго лежал, волнуясь. Он подумал, может быть, подождать, пока ты заснешь, прежде чем делать это, но потом решил просто подождать и дать своей эрекции шанс утихнуть. Он ждал и ждал, и совсем не чувствовал сонливости. Когда ему стало очевидно, что его оборванный палец будет стоять там всю ночь, если он ничего с этим не предпримет, он спросил: “Лата, ты не спишь?” Ты не ответила и не пошевелилась. Он решил, что это ничего не значит. Он встал, пошел в ванную и подрочил в унитаз. Когда он вернулся в постель, ты перевернулась на другой бок и уютно заснула в его объятиях.

В субботу он снова работал в кафе, мыл посуду, и в тот вечер принес домой еще один ужин для тебя. После того, как вы его съели, он сказал: “Пойдем посмотрим кинофильм”. Он проводил тебя на несколько кварталов вверх по улице до театра. Фильмом был "Штурман", с Бастером Китоном. Это было очень романтично, а также довольно забавно. Это был первый фильм, который вы когда-либо видели. Вы были очарованы.

После этого, вернувшись в отель, вы оба принимали субботнюю ванну. Он шпионил за вами, когда вы принимали ванну. Ему нравилось наблюдать за томной грацией, с которой ты намыливалась. Но хотя он был чрезвычайно возбужден твоим чувственным купанием, он не приставал к тебе перед сном. Весь день, пока мыл посуду, он думал об этом и решил, что ему лучше оставить тебя в покое, пока тебе не станет лучше. Ты снова крепко прижалась к нему, все еще влажная после ванны и благоухающая мылом, и уснула. И снова против его воли его пенис раздулся, лишив его сна. Он пожалел, что у него не было достаточно денег, чтобы купить пинту виски. Во сне одно твое колено оказалось между его коленями, а твое бедро покоилось на его бедре, и на мгновение он обезумел от желания обладать тобой. Но он решил не трогать ваши хрупкие чувства. Он насчитал 2389 овец, перепрыгнувших через забор, и заснул.

Поэтому представьте его изумление, когда он проснулся вскоре после рассвета и увидел, что вы делаете. Покрывала были сброшены с кровати. Твое ухо лежало на его бедре, а твои губы наслаждались его пенисом: попеременно ты жадно посасывала кончик, или облизывала язычком хвостовик, или заглатывала все это почти целиком себе в глотку. “Эй!” - сказал он и потянулся, чтобы оттащить тебя. Но страсть остановила его руку. Затем он был совершенно сбит с толку смесью чувств. Одним из его первых чувств была ревность: он задавался вопросом, где ты научился этому и кто научил тебя этому. Единственный раз, когда это делалось с ним раньше, был однажды в Шалонс-Сюр-Марне девушкой, за которую он заплатил; и тогда он чувствовал, что этот поступок унижает ее; как ни странно, сейчас он не чувствовал, что это унижает тебя — ты делал это с такой жадной самоотдачей, что он решил, что ты, должно быть, получаешь удовольствие. Вы также доводили его почти до исступления от экстаза, в то же время он был почти вне себя от беспокойства. Ты так и не открыла глаза, и он подумал, что ты, возможно, все еще спишь, но он не мог понять, как ты могла выполнять всю эту причудливую работу, если ты спала. Теперь он был вынужден закрыть глаза и откинуть голову на подушку. Он начал выгибать бедра, но ты удержала его. Вы больше не забавлялись с этим; вы глотали и выплескивали это так быстро, как только могли, и ваша голова моталась так быстро, что сотрясалось все ваше тело. Внезапно обе его руки опустились, схватили тебя за волосы и попытались оттащить, но ты вцепилась изо всех сил, зарылась губами в его лобковые волосы и подождала, пока последняя струйка не потечет тебе в пищевод.

Затем ты медленно оторвалась от него, подняла голову, открыла глаза и улыбнулась ему.

Он улыбнулся тебе в ответ, но не смог придумать, что сказать в ответ.

Ты села и продолжала улыбаться ему.

Он чувствовал, что должен что-то сказать, и рассматривал некоторые возможности, например, рассказать вам, как это было потрясающе. Наконец он спросил: “Ты когда-нибудь делал это раньше?”

Ты покачал головой, все еще улыбаясь, как будто был доволен собой. Твоя улыбка была такой простой и приятной, что он начал задаваться вопросом, не сделало ли тебя пребывание в той больнице простодушной. Но то, что ты покачала головой, заставило его обрадоваться, узнав, что ты можешь отвечать на вопросы.

- Почему ты извивалась и хныкала, когда я пытался заняться с тобой любовью той ночью?

Ответа нет.

- Это потому, что я тебе не нравился?

Ты покачал головой.

- Это потому, что ты не хотел?

Ты покачал головой.

- Лата, почему ты не можешь говорить?

Ответа нет.

- Что-то не так с твоим голосом?

Ты покачал головой.

- Ты что, забыл все слова?

Ты покачал головой.

- Ты меня боишься? - спросил я.

Ты покачал головой.

- Ты знаешь, кто я? - спросил я.

Ты кивнул головой.

-Произнеси мое имя.

Ответа нет.

“ Ты хорошо себя чувствуешь? Ты хорошо себя чувствуешь?

Ты кивнул головой.

- Тогда почему ты не хочешь поговорить со мной?

Ответа нет.

- Тебе что-нибудь нужно?

Ты кивнул головой.

-Что? -спросиля

Ответа не последовало, тогда ты протянула руку и коснулась его члена.

Он рассмеялся и сказал: “Ну, в данный момент он не выглядит очень полезным”.

Ты улыбнулся.

“Однако...” - сказал он, потянулся к тебе, притянул к себе, обнял и поцеловал. Он поцеловал тебя, и ты целовала его довольно долго; мало-помалу он снова распух; он хотел войти в тебя, и ты впустила его.

Поскольку он был ниже тебя, это раскрепостило твои движения, и ты задвигалась, свободная и необузданная.

Это заняло некоторое время, но он оставался с тобой всю дорогу.

Когда ты потеряла сознание и твоя голова упала ему на плечо, он подумал, что ты просто отдыхаешь.

Через некоторое время он сказал “Лата”, и его руки, лежащие на твоих ягодицах, встряхнули их. Он поднял руки, потряс тебя за плечи и сказал: “ЛАТА!”

Он вывернулся из-под тебя, и ты шлепнулась на кровать, как тряпичная кукла.

Он думал, что ты мертв.

Он был напуган больше, чем в тот раз, когда те двое немцев ворвались в его окоп.

У него хватило присутствия духа пощупать твой пульс. Прощупать было легко, потому что он бешено колотился, 120 ударов в минуту.

Он намочил полотенце в холодной воде и приложил его тебе ко лбу. Он шлепал тебя по щекам. Он хотел выбежать и позвать врача, но это могло быть опасно, если бы им пришлось госпитализировать тебя и выяснять, кто ты такой.

Он был в таком отчаянии, что начал дико оглядывать комнату, как будто мог найти какой-нибудь волшебный талисман, который вернет тебе силы. Он чувствовал себя таким беспомощным, что бессознательно искал что-то вне себя, подобно тому, как утопающий ищет доску, за которую можно ухватиться. По какой-то воле судьбы его взгляд упал на Библию Гидеона на прикроватном столике.

Он поднял ее, эту доску утопающего, и на самой первой странице увидел надпись: “Чтобы получить помощь в трудную минуту, прочитайте: Иакова 1: 6,7; Псалом 91; Ефесянам VI: 10-18” и т.д. Он нашел все до единого и прочитал, но это не сильно помогло. Однако у него осталось сильное подозрение, что Бог имеет к этому какое-то отношение, и единственное, что могло бы помочь, - это обратиться с этим делом непосредственно к Нему.

Он, мягко говоря, не был религиозным человеком, и в послании Иакова 1: 6 его предостерегали: “Но пусть просит с верой, без колебаний. Ибо тот, кто колеблется, подобен морской волне, гонимой ветром и швыряемой”. Меня определенно ведут и швыряют, понял он. Его родители были немного религиозны и уговаривали его молиться, но ни разу он не почувствовал, что кто-то слушает его молитвы.

Но мы знаем, Баг, что те же самые эмоциональные состояния, которые доводят одних людей до психоза, могут подтолкнуть других людей к религии; старый Уильям Джеймс давно это понял. Так что не должно быть трудно понять, как этот кризис “свел с ума” его таким образом, который был не слишком далек от того, что случилось с вами. Ирония судьбы, Баг, ирония, которая почти убивает меня, заключается в том, что он становился “невменяемым” в тот самый момент, когда ты становился ”ранжированным".

Он опустился на колени на пол.

“Боже, ты слышишь меня?” спросил он. “Нет, я не буду спрашивать тебя об этом, потому что, если бы я спросил, это означало бы, что я сомневался, сможешь ты или нет. Я знаю, что ты слышишь меня, Боже, так что просто слушай внимательно. Я согрешил раз или два, но единственная по-настоящему плохая вещь, которую я сделал за последнее время, - это помог этой пористой девчонке выбраться из этого сумасшедшего дома. В любом случае, если ты действительно хотел наказать меня, почему ты не ввел меня в транс вместо нее? В любом случае, проблема в следующем: что я должен сделать, чтобы ты вывел ее из этого транса?”

Он сделал паузу, и когда ответа не последовало, продолжил: “Господи, если ты просто позволишь ей проснуться, если ты просто сделаешь ее здоровой, Господи, и я имею в виду, полностью, я просто посвящу тебе свою жизнь. Я прошу от тебя слишком многого? Разве ты не предпочла бы, чтобы большой сильный мужчина был предан тебе до конца своей жизни и делал для тебя добрые дела, чем держать в трансе невинную девушку?

Не получив ответа на этот вопрос, он продолжил с яростной настойчивостью: “Я клянусь тебе в этом, Боже! Сейчас вы, возможно, думаете, что, исходя из моего прошлого поведения, мне не следует доверять, но я не шучу. Я кладу свою руку на эту Библию и клянусь вам, что если вы сделаете эту девушку здоровой, если вы даже покажете мне какой-нибудь знак того, что вы намерены сделать ее здоровой, я встану прямо сию минуту и посвящу каждую минуту оставшейся части моей жизни служению вам. Это сделка? Ответь мне, Боже! Докажи мне, что ты можешь это сделать! ОТВЕТЬ МНЕ!”

И вот, Господь Бог ответил ему.

Сын мой, верь в Господа Иисуса Христа, и ты будешь спасен. Найди себе служителя Евангелия Господа Иисуса Христа, покайся перед ним, исповедуйся и прими крещение. Лата Борн исцелится. Больше не греши. Следуй за мной до конца своих дней.

Он еще мгновение продолжал стоять на коленях, пораженный тем, что Бог заговорил с ним, затем вскочил, накинул одежду и выбежал за дверь. Он подбежал к стойке администратора и спросил клерка: “Где я могу найти ближайшего проповедника?”

“ В такое раннее время? - спросил клерк.

“Мне все равно”, - сказал он. “Я должен встретиться с проповедником”.

“Ну, и что же вы имели в виду? Баптисты, методисты, Церковь Христа, пресвитериане?..”

“Любой, лишь бы он проповедовал Евангелие Господа Иисуса Христа”.

“Ну, я думаю, ближайший, кого я знаю, это брат Ширли Норвил, живет через пару улиц отсюда, но он не будет слишком рад, если его разбудят в такое раннее время”.

“Просто дай мне его адрес”, - сказал он.

Служащий записал это для него, сказав: “Большой белый дом рядом с церковью. Вы не можете его не заметить”.

Он выбежал и, забыв, что у него есть машина, пробежал весь путь — четыре квартала — до дома проповедника. Он забарабанил в дверь. Он подождал и постучал громче. Прошло пять минут, прежде чем дверь открылась и пожилой мужчина в ночной рубашке сказал: “Ну что ж, я все равно всегда встаю в шесть часов воскресного утра”.

“ Ты брат Норвил? - спросил он его.

- Совершенно верно.

- Ты можешь меня окрестить? - спросил я.

“ Будь рад этому, сынок, ” сказал он. “Приходите на службу сегодня утром в 10:30, и мы позаботимся о вас”.

“Я не могу ждать до тех пор. Мне нужно креститься прямо сейчас”.

“Ну, в баптистерии сломался водопровод, и мой сантехник сказал, что постарается починить его до 10:30”.

- А ты не мог бы просто побрызгать на меня водой из-под крана?

Проповедник потрясенно посмотрел на него и сказал: “Сынок, если ты хочешь спастись, ты должен быть полностью погружен.”

Нетерпеливо он сказал: “Ну, а мы не могли бы просто воспользоваться твоей ванной или еще чем-нибудь?”

Проповедник усмехнулся и сказал: “Ну, не понимаю, почему бы и нет. В Священном Писании нет ничего против ванн”. Он придержал дверь открытой и сказал: “Я никогда не видел, чтобы кто-нибудь так страстно желал креститься, но заходите прямо сейчас, и мы обязательно это сделаем”.

Проповедник повел его в дом и наверх, в ванную. Появилась женщина и посмотрела на них. “Возвращайся в постель, ма”, - сказал проповедник. “Я как раз собираюсь окрестить этого молодого парня”. Женщина еще мгновение смотрела на них, затем ушла.

Наполнение ванны заняло много времени.

Он спросил проповедника: “Ты хочешь, чтобы я снял свою одежду?”

“Нет, обычно мы просто крестим их в одежде и все такое. Это часть церемонии”.

- Хорошо, - сказал он и залез в ванну.

“Итак, - сказал проповедник, - раскаялись ли вы в своих грехах?”

- У меня есть.

“Верите ли вы всем своим сердцем, что Иисус Христос - Сын Бога Живого?”

- Я верю.

“ Теперь имей в виду, что ты должен быть полностью под водой, каждым своим дюймом, поэтому, когда я тебя окуну, тебе придется как бы пригнуться, чтобы колени не торчали наружу. Хорошо? Поехали. Я крещу тебя во имя Отца, Сына и Святого Духа!”

Он ушел под воду.

Возможно (и разве это не было бы мило, Баг?), в тот самый момент, когда он принял святое крещение, ты очнулся от своего обморока, а также очнулся от своей фуги и к тебе вернулась память. Вашей первой мыслью было, что Ди Уорд выглядел ужасно странно этим утром. Затем вы сели в постели и протерли глаза. Да ведь это совсем не было похоже на палату Ди! Ты подошел к окну и выглянул наружу. Ты была в отеле, ей-богу. Ты посмотрела на смятую постель и увидела мужскую куртку, висящую в шкафу. Вы почувствовали легкую боль во влагалище, хлопнули себя по лбу и подумали: Боже мой, я занялась проституцией! Ты быстро начал одеваться, думая: я должен убраться отсюда, и побыстрее.

“Что ж, сынок, останься, выпей со мной чашечку кофе, высуши одежду, и мы поговорим о проблемах духа”.

- Спасибо, но мне пора идти. Я тебе что-нибудь должен за крестины?

“ Конечно, нет. Но ты обязана ради самой себя прийти в церковь этим утром.

“ Тогда, возможно, увидимся позже. Спасибо. Пока. ” Он выбежал из дома. Промокшие брюки мешали ему бежать.

Ты повернула за угол, направляясь в одну сторону, когда он завернул за угол отеля. Он скучал по тебе.

Обнаружив, что комната пуста, он выбежал обратно на улицу, сел в свою машину и два часа с ревом колесил по улицам Нэшвилла. Все, что он получил за это, - это штраф за превышение скорости.

“Это божье наказание для меня”, - сказал он. “Он сдержал Свое обещание и вылечил ее, по крайней мере, она не смогла бы встать и уйти, если бы Он не вывел ее из этого транса”.

В десять тридцать он пошел в церковь брата Норвила и истово помолился.

Он оставался в отеле еще неделю, надеясь, что ты вернешься.

Затем он поступил в хороший библейский колледж, который порекомендовал брат Норвил.

OceanofPDF.com


ПЯТЬ: Ночь

WРРРРААНГ! раздался звук открывающейся двери, и она вышла, неся кусок говядины, чтобы приложить его к глазу. Он прислонил свой стул к витрине магазина и запрокинул голову, и она приложила кусок говядины к его глазу. “Ну вот”, - сказала она, села в свое кресло-качалку и сказала: “Теперь, пока твой глаз заживет, ты можешь рассказать мне все об этом. Начни с самого начала и расскажи мне все.

Поэтому он начал с самого начала и рассказал ей все, что смог вспомнить. Казалось, он приукрашивал или прилагал мало собственных усилий, которые, как она понимала, должны были быть чуть ли не колоссальными. Утром отличный день! она подумала: Мой герой. У меня есть герой. Это как в сказке,

“...Итак, вы видите, - закончил он, “ это был мой торжественный завет с Господом. Он поклялся сделать вас здоровым, и Он это сделал. Я поклялся Ему своей жизнью и своим служением, и я это сделал. Если бы мы с тобой нарушили этот завет, согрешив до брака, разве ты не понимаешь, что Он мог бы просто вернуть нас туда, откуда мы начали, Он мог бы просто снова ввести тебя в тот транс, а меня - в подлое исчадие ада ”.

“Хорошо, Эвери”, - сказала она. “Давай поженимся. Как только сможем. Но я думаю, что должен предупредить вас, что я все равно могу впасть в один из этих ”трансов".

- Откуда ты знаешь? - спросил я.

“Это случилось”, - сказала она. “Но на самом деле это не "транс’. Просто я так увлекаюсь, когда в конце наступает важный момент, что просто падаю в обморок, как будто это непосильно для тела ”.

Он нахмурился. “ Это случилось…с Дольфом? - спросил он.

“ Да. Однажды.

Он некоторое время размышлял с вытянутым лицом, прежде чем заговорить. “Ну, - сказал он, - это был просто Божий способ сказать вам, что Он не одобряет то, что вы делаете”.

“Нет, Эвери, - сказала она, - Это был просто мой способ сказать мне, что я так сильно это одобряю, что не могу этого вынести”.

Он задумался, затем убрал кусок говядины с глаза и уставился на нее. - Ты делаешь мне больно, ты знаешь это?

“ Я не нарочно, ” тихо сказала она. - Я просто пытаюсь помочь тебе понять.

Он снова запрокинул голову и положил кусок говядины обратно. - Шестое, седьмое и восьмое послание к Галатам, - сказал он, - “Не обманывайтесь; Бог не поругаем; ибо что посеет человек, то и пожнет. Ибо сеющий в плоть свою от плоти пожнет тление; а сеющий в Дух от Духа пожнет жизнь вечную”.

“Я сею для духа!” - запротестовала она. “Я теряю сознание не из-за плоти, а из-за духа!”

Он оторвал кусок говядины от глаза и швырнул его на пол. - Ты понятия не имеешь, что значит “Дух”!

Она встала. “ Я пойду немного вверх по дороге, - сказала она. - К дому Доуни.

-Почему? -спросиля

“ Просто посмотреть, все ли с ним в порядке. Я сейчас вернусь.

Она быстро зашагала по Правой Зубцовой дороге к дому Меррисонов, снова задаваясь вопросом, мог ли Дольф что-то сделать с Донни. Но если бы это было так, Меррисоны рассказали бы Лате об этом. Или сделали бы?

Рози и Фрэнк сидели на крыльце своего дома, вдыхая слабый вечерний ветерок, но Донни с ними не было. Лата остановилась у подножия крыльца и посмотрела на Рози. “ Привет, - сказала она. - Где Доуни?

“ Ну, я никогда—! Рози фыркнула. “Одно дело постоянно заступаться за него, но совсем другое - хотеть знать, как у него дела. Тебе-то какое дело, где он?”

“Я...” - сказала она, начиная волноваться, “ "мы... просто разминулись с ним сегодня вечером, он обычно всегда спускается в магазин после ужина, ты же знаешь, и…Я просто удивилась... просто удивилась, почему он не пришел сегодня вечером.

“ Предполагается, что он придет когда-нибудь вечером благословения? Воинственно спросила Рози.

“Нет, но это первая ночь, когда он скучает за такое долгое время, я подумала, что, может быть, с ним что—то случилось, и я ...” Она замолчала, потому что услышала слабый детский всхлип, доносившийся из комнаты наверху. “ Рози, с ним все в порядке? Скажи мне, - попросила она.

“ С ним все в порядке, ” сказал Фрэнк. - если не считать того, что он весь в синяках, с ним все в порядке.

“ Почему, Фрэнк? - Воскликнула Лата. “ Что с ним случилось? Почему он весь в синяках?

“ Ему здорово попортили шкурку, - сказала Рози, - за то, что он сказал чудовищную ложь. Даже когда я поймал его на этом, он не сказал мне правды, так что я действительно вытер пол этим маленьким дьяволом. Он все еще не говорит мне, так что, может быть, тебе лучше. Что он делал в твоем доме прошлой ночью? И не выдумывай мне никаких небылиц по поводу вечеринки ”Ни за что", потому что я узнал от Селены Динсмор и Виолы Дакворт, что никто из их детей вчера вечером не ходил на вечеринку "Ни за что" в yore place ".

Лата глубоко вздохнула и сказала: “Все, что я сделала, это предоставила ему место для сна и рассказала несколько сказок на ночь”.

- Бьюсь об заклад, истории опривидениях! Напугал его так, что он обмочил штаны, бьюсь об заклад! Но если это все, что ты сделал, он бы не отказался рассказать мне, потому что он рассказывал мне раньше о тех твоих историях о привидениях. Так что ты, должно быть, сделал что-то еще, кроме этого. Ты , должно быть, сделал что-то действительно плохое.”

Лата задавалась вопросом, что произойдет, если она просто войдет в их дом, поднимется наверх, заберет Донни и попытается увести его. Они, конечно, остановят ее. Жаль, что я не захватил с собой Все.

- Лата Борн, честное слово, - сказала Рози, - если ты мне не скажешь, я никогда больше не позволю этому маленькому негодяю приближаться к твоему дому!

Как ты собираешься удержать его от этого? она хотела спросить, но знала, что Рози при необходимости привяжет его к столбику кровати. “Ты злая женщина, Рози Меррисон”, - сказала она.

“Лучше быть подлым, чем злым. Что ты вообще имеешь в виду, соблазняя невинного мальчика остаться с тобой на всю ночь?" Никто не скажет, что ты с ним сделала, ведьма. Неудивительно, что он не хочет рассказывать мне, что ты сделала, это так ужасно, что ему невыносимо говорить об этом.

Хотелось бы мне иметь побольше смелости, подумала она. Но сейчас я трусиха. - Спокойной ночи, - сказала она и пошла прочь.

“ Ты просто вернись сюда! - Крикнула Рози ей вслед. “Лата Борн, тебе лучше сразу вернуться и рассказать мне, что ты натворила!”

Она не остановилась.

“ С тобой все в порядке! - Крикнула Рози. - Ты его больше никогда не увидишь!

Это мы еще посмотрим, сказала она себе.

Она вернулась в свой дом и снова села рядом с каждым на крыльце, но ничего ему не сказала. Она задумалась. От беспомощности ей в голову приходили дикие идеи: Мы с Эвери просто возьмем Сонору и Донни и уедем далеко-далеко. Но она больше никогда не сможет уехать и оставаться здесь.

Через некоторое время каждый спрашивал: “С ним все было в порядке?”

- Нет, - сказала она.

Он подождал, пока она уточнит, и когда она этого не сделала, спросил: “В чем дело?”

Должна ли я сказать ему? она задумалась. Могу ли я сказать ему? Она решила, что между ними не должно быть секретов, и что если он хочет заполучить ее, то должен заполучить такой, какая она есть на самом деле. “Они избили его”, - сказала она, и ее тон стал яростным. “Они избили его! И это моя вина! Они избили его за то, что он отказался донести на меня”.

“Что именно он отказался рассказать?” Все спрашивали.

Ей пришлось еще немного подумать, прежде чем убедить себя рассказать ему, и когда она сказала, то сделала это вызывающе, как бы говоря: видишь, какая я плохая? Теперь есть ли какая-нибудь надежда для меня как для жены проповедника?

“Лата, ты уверена, что счастливчик Доуни отказался рассказать своей тете даже после того, как она избила его. Ты знаешь, что с тобой сделают, если эта история когда-нибудь выйдет наружу?

Она не ответила. Она хотела сказать: “Я думала об этом”, но промолчала.

“Я просто не знаю, что о тебе думать”, - сказал он.

- О, я плохая, плохая,не так ли? - с вызовом спросила она.

“Тебе определенно есть чему поучиться, вот и все, что я могу сказать”, - сказал он.

“Тогда научите меня, каждый! Приходите и проповедуйте мне евангелие!”

“Я не знаю, с чего начать”, - сказал он.

“ Начни с самого начала. Начни с Адама и Евы. Научи меня, почему они начали носить одежду. Я никогда не мог понять.

“Позор был Божьим наказанием человека за неподчинение его заповедям”. Каждый изо всех сил старался не походить на учителя воскресной школы.

“Хорошо, - бросил вызов Лата, - тогда, если бы мы согласились соблюдать все Божьи заповеди, позволил бы Он нам снова бегать голышом?”

Каждый вздохнул. “Знаешь, - сказал он, - я, конечно, ненавижу ввязываться в споры о первородном грехе, потому что это, пожалуй, самая сложная вещь, которую когда-либо делал Бог. Тем более, что я не могу буквально верить в Адама и Еву, и Древо Познания, и все такое. Но просто взгляните на это так: где-то на этом пути человек потерял свою невинность. Потеря невинности заставила его осознать, что он наг. Теперь наш Господь Иисус Христос говорит нам: ‘Если вы не станете как малые дети, вы никоим образом не сможете войти в Царство Небесное’. Мы должны вернуть себе утраченную невинность”.

“Тогда я бы подумал, что ваша работа как проповедника должна заключаться в том, чтобы убеждать людей снять одежду и снова стать невинными”.

“ Все не так просто, Лата, ” запротестовал он. “ Простое снятие одежды не сделает нас невинными. Нам все равно было бы стыдно. Мы должны жить здесь, на земле, среди греха и растления, среди язычников и беззаконников, сохраняя себя чистыми по благодати нашего Господа, который обещает нам спасение”.

“Мы не сможем снять одежду, пока не попадем на небеса?” спросила она.

“Я никогда не думал о рае как о какой-то нудистской колонии, - сказал он, - но, возможно, в этом есть смысл. На небесах не будет такого понятия, как нагота, ибо мы не будем знать этого слова. Мы все будем облечены светом Господа. Не будет ни света, ни тьмы, кроме света Господа, и в этом свете все будет прекрасно”.

“Звучит очень мило”, - сказала она. “Но что, если я уже думаю, что нагота прекрасна. Значит ли это, что у меня что-то не так с глазами?

“ Ну, я об этом не знаю, ” смущенно сказал эвери. “В книге Левит Господь обратился к Моисею и сказал ему: ”Никто из вас не должен приближаться к близким родственникам его, чтобы открыть их наготу".

“Ну вот, ты снова все неверно истолковываешь”, - сказала она. “Это означает "родственники", не так ли? Это значит, что ты не можешь раздевать свою сестру, или свою мать, или свою тетю. Это не значит, что ты не можешь раздеть себя, или свою девушку, или свою жену, не так ли?”

“Хорошо, - сказал он, протягивая руки, словно защищаясь от ударов, - если разобраться, я ничего не знаю в Библии против того, чтобы быть обнаженным, за исключением того, что обнаженная женщина вызывает у мужчины чувство похоти, а Иисус Христос сказал нам: ”Тот, кто испытывает вожделение к женщине, уже прелюбодействовал с ней в своем собственном сердце“.

“ Он говорит о замужних женщинах, не так ли? ” спросила она и сама ответила на свой вопрос: “Конечно, это так. Если бы мужчина не мог испытывать вожделение к девушке, у него не было бы желания жениться на ней, и где бы тогда был мир? Ты все еще не доказал, что есть что-то неправильное в том, что мы с тобой обнажены друг перед другом.

“Это не нуждается в доказательствах”, - сказал он. “Нагота соблазнила бы нас на блуд, который Господь явно запрещает, и никаких споров по этому поводу”.

“Каждый, - искренне сказала она, - я не думаю, что Господь счел бы нас с тобой прелюбодеями. Он бы подумал, что мы состоим в своего рода гражданском браке с тех пор, как нам исполнилось около двенадцати лет.

Все улыбнулись. “Мне нравится, что ты это говоришь”, - сказал он. “Это, конечно, мило. Но Господь не стал бы считать тебя костью от моих костей и плотью от моей плоти”.

“ Почему бы тебе не спросить Его? - с вызовом спросила она. “Ты утверждаешь, что можешь поговорить с Ним, почему бы тебе просто не спросить Его, что он думает о нас с тобой?”

- Он не дал бы мне разрешения лечь с тобой, если это то, чего ты хочешь.

“ Откуда ты знаешь? Ты даже не спросила Его. Давай, прямо сейчас, спроси Его.

“Мне понадобилось бы уединение и медитация, чтобы связаться с Ним”.

“Воспользуйся моей спальней”, - предложила она. “Воспользуйся моей уборной”.

- Не смеши меня, - сказал он.

“Ну?” - спросила она. “Не сиди просто так. Войди в контакт с Господом”.

“Я не думаю, что это сработает в таких обстоятельствах”, - запротестовал он.

- Ты даже не попытаешься, - обвинила она.

“Я просто мог бы”, - заявил он. “Но тебе лучше согласиться принять все, что Он мне скажет”.

“Хорошо”, - сказала она. “Я могу это сделать”.

Он встал. “ Пожалуй, я просто прогуляюсь к ручью. Мне всегда нравился этот ручей. Он спустился с крыльца.

- Смотри, не наступи на мои дыни, - крикнула она ему вслед. Затем она осталась одна, наедине с собой впервые за несколько часов, и была рада этому; одиночество было ее естественной стихией, ей было в нем комфортно; ей стоило больших усилий так много говорить ни с того ни с сего. Эти жуки и лягушки там, в траве и на деревьях, были такими же разговорчивыми, как и все остальные. Но жуки-молнии никогда не издавали ни звука, только свет; и разве это не мог быть тот свет, которым, как все говорили, Господь оденет нас в той Стране Славы, о которой он говорил? Жуки-молнии не разговаривали; они просто были там. “Я здесь, Господи”, - услышала она свой голос и удивилась почему. Затем она услышала свой вопрос: “Ты здесь, Господь?” Она даже подождала, пытаясь почувствовать, если не услышать, какой-нибудь ответ. Ничего удивительного в этом не было. Но все же она чувствовала себя так близко к молитве, как никогда в жизни. Казалось, после стольких разговоров она должна была продолжать, должна была продолжать говорить, хотя слушать было некому, кроме Господа, если бы Он мог, если Бы был, если Бы Он это сделал, а она сомневалась в этом. “Послушай, ” сказала она, - я не верю, что он действительно Тебя слышит, но если он может, скажи ему пару вещей, ладно? Напомни ему, что он женился на мне, о, двадцать восемь лет назад, не так ли? Ты был в этом замешан? Потом вправь ему мозги. Скажи ему, что у нас столько же прав, сколько и у любого другого Твоего создания. Скажи ему, что ему не нужно быть таким фанатиком Библии. Ты же не думаешь, что для нас это было бы блудом? Он говорит, что Ты проповедуешь любовь и милосердие. Объясни ему, что он неправильно понял кое-что важное о том времени в номере отеля в Нэшвилле. Ты ведь не свела меня с ума из-за того "соглашения" с ним, не так ли? Затем открой ему глаза. Я могу остаться с ним навсегда, если все, что он хочет делать, - это проповедовать Твою любовь и милосердие. Но если он хочет напичкать нас всей этой чепухой о "грехе и спасении’, то почему, тогда мне пришлось бы снова отказать ему, и тогда где бы я был? Где бы он мог быть? Если ты действительно хочешь, чтобы он полностью посвятил себя тебе, то так тому и быть, и я надеюсь, что ты сможешь использовать его больше, чем я. Но я просто хочу, чтобы ты отдал его мне. А теперь, должен ли я сказать ”Аминь", или Вы просто примете...

Тише! - сказала она себе и замолчала, подумав: Здесь никто не подслушивает. Никто не слушает этих жуков и лягушек, кроме их товарищей. Нет причин разговаривать с кем-либо, кроме того, кто тебе нужен. Она начала медленно раскачиваться в своем кресле-качалке и позволила Времени вернуться в свое безвременье.

Некоторое время спустя мимо трусцой промчалась фигура верхом на муле и свернула на главную дорогу, ведущую в деревню, изо всех сил пришпорив мула.

Когда мул и всадник исчезли в темноте на главной дороге, все появились снова.

- Кто это был? - спросил он, ткнув большим пальцем в ту сторону, где скрылись мул и всадник.

“Я думаю, это была Сара Чисм”, - сказала она. “Да, это было похоже на Сару Чисм”.

“ Хммм, ” сказал он. “ Женщина верхом на муле. Интересно, что это означает? Он подошел и снова сел на стул, который освободил некоторое время назад.

“Сара Чисм верхом на своем муле означает, что Сара Чисм верхом на своем муле”, - сказала она. - Хотя я никогда раньше не видел ее на улице по ночам.

“Хммм”, - сказал он. “Это факт? Тогда это должно что-то значить”.

“ Может быть, мулу нужна разминка, - сказала она. “Судя по тому, как она это делала, она действительно старалась изо всех сил”.

- Хммм, - повторил он и, казалось, погрузился в глубокую задумчивость.

Через некоторое время она спросила: “Ну, ты добрался до Господа?”

“ Да, ” подтвердил он. - Но ему, конечно, нечего было мне сказать.

“Кто может винить Его?” - сказала она. “Бедняга пытается немного отдохнуть, готовясь к Своему завтрашнему важному дню - прослушиванию миллиардов церковных служб”.

“Возможно, ты права”, - сказал он. “По крайней мере, он не казался склонным уделять мне хоть немного Своего времени”.

- Что Он сказал? - спросил я.

“Странная вещь”, - сказал он. “Я изложил Ему суть дела именно так, как вы предлагали. Но Он сказал только одну вещь. Все, что он сказал, было, я цитирую: "Я немедленно покажу тебе твое истинное призвание". Вот и все. И что ты теперь об этом думаешь?”

“Да ладно тебе, Эвери”, - сказала она. “Ты это просто выдумываешь”.

“Нет, сейчас”, - сказал он. “Клянусь. Я услышал это в себе так ясно, как никогда не слышал Его в себе. И вот что Он сказал, слово в слово. Я сразу же покажу тебе твое истинное призвание. Как будто я давным-давно не нашла свое истинное призвание. Как ты думаешь, что это могло означать? Что Он собирался немедленно подать мне какой-то знак? Тогда что за знак - это Сара Чисм верхом на муле?”

“Может быть, он хочет, чтобы ты стала погонщиком мулов или торговкой мулами”, - сказала она, подумав: "Я бы предпочла выйти замуж за торговца мулами, чем за проповедника.

“ Зачем ему это нужно? - Спросил эвери в явном замешательстве. “ Что Он вообще имеет в виду под "истинным призванием’? У меня есть настоящее призвание, черт возьми, и почему Он этого не знает? Если только ... может быть, сейчас ... да!…может быть, он знает, что у меня есть истинное призвание, и он собирается доказать мне это, устраивая искушения на моем пути, чтобы посмотреть, смогу ли я противостоять им. Да, вот оно, держу пари! Он собирается попросить тебя соблазнить меня и испытать, смогу ли я придерживаться своего истинного призвания ”.

“Теперь я знаю, что ты просто выдумываешь это”, - сказала она. - Ты просто выдумал это, чтобы избавиться от необходимости заниматься со мной любовью.

- Говорю вам, я клянусь, так же уверен, как в том, что родился, что Он сказал мне именно эти слова. ‘Сейчас я покажу тебе твою—’ ” Эвери внезапно вскочил со стула. “Земля Гошен!" - воскликнул он, указывая. “Вон она снова идет!”

Сара Чисм верхом на муле возвращалась по главной дороге, но ехала не так быстро, как направлялась в деревню.

Лата сказала ему: “Может быть, Господь хочет, чтобы ты стал ветеринаром”.

Сара заметила их силуэты на фоне освещенных окон, повернула своего мула к ним и подъехала к крыльцу.

Сара прищурилась на него и спросила: “Это ты, Эвери?" Достаточно ли того, что они говорят, что ты стал проповедником?”

Каждый, казалось, неохотно отвечал, как будто это навлекло бы на него то ужасное знамение, которого он ожидал. Наконец он пробормотал: “Да, Сара, это верно”.

“Тогда молись за всех нас!” Взвыла Сара. “Мой человек Лютер закончил, пошел и застрелил мздоимца! Я пошел к доку Суэйну, и он придет, чтобы попытаться вылечить его. Он не убит насмерть, но он весь нашпигован картечью. Молись за него, проповедник! Молись за всех нас!”

Она ткнула пятками в брюхо мула и ускакала прочь.

“ Проклятие! - Воскликнули все.

“Вот и все, Эвери!” Сказала ему Лата. “Это твой знак. Это то, кем Господь хочет, чтобы ты был”.

“ Что, собиратель денег? - спросил он.

“Нет, самогонщик”, - ответила она.

“ Черт возьми, Лата, ” сказал он. “ Ты не умеешь читать знаки. Разве ты не знаешь, что это означает? Сара попросила меня помолиться, не так ли? Это значит, что Господь говорит мне, что мое истинное призвание - молиться за людей! Это означает, что он хочет, чтобы я помолился за этого беднягу, чтобы укрепить мое истинное призвание проповедника”.

И каждый немедленно преклонил колени на крыльце и сказал: “Дорогой Небесный Отец, я благодарю Тебя за это знамение. От всего сердца я прошу Тебя позаботиться об этом несчастном мстителе и сохранить ему жизнь. Даруй, о Господь, быстроту и мастерство доку Суэйну. Покажите Лютеризму ошибочность его путей, но защитите и избавьте его от любых проблем с правительством. Во Имя Иисуса, аминь”.

Заключительные слова его молитвы были почти заглушены звуком машины Дока Суэйна, с ревом несущейся по дороге. Двигатель взревел, затем закашлял, затем снова взревел, забулькал, рыгнул, взревел, закашлял: машина появилась в поле зрения, дергаясь и взбрыкивая. Он с ревом поравнялся с почтовым отделением, затем захрипел и затих. Док Суэйн попытался запустить его снова. Он не заводился.

Док Суэйн выскочил из своей машины и яростно пнул ее ногой. “Проклятый скандальный кусок черствой фольги!” - заорал он и снова пнул его. “Сукин сын, никчемная канистра из-под золы, пожирающая бензин!” Затем он дико обернулся, вопя: “Лошадь! Лошадь! Королевство мое за лошадь!”

“Вот твой истинный знак, Эвери”, - сказал ему Лата. “Господь хочет, чтобы ты стал врачом”.

“Нет, - сказал он, - боюсь, дело в чем-то другом”.

- Лошадь? - спросиля.

- Принеси мне фонарь, быстро, - сказал он.

Она вошла в дом и принесла фонарь. Он взял его и побежал к машине Дока Суэйна. Он отдал фонарь Доку Суэйну, сказав: “Подержи это”. Затем он открыл капот машины и наклонился, чтобы заглянуть внутрь. Прошла минута. Он сказал Доку Суэйну: “Просто поставь фонарь на решетку, залезай внутрь и попробуй завести двигатель”. Док Суэйн так и сделал.

Машина завелась, и мотор заработал ровно. “ Эй! - крикнул Док Суэйн. - Огромное спасибо, всем! - крикнул он. - Эй! - крикнул Доктор Суэйн. - Эй! Что ты с ним сделал?

“Крышка распределителя открутилась”, - сказали все.

“Что ж, мне повезло, что вы оказались здесь!” Сказал Док Суэйн. “Мне нужно к Лютеру Чисму. Он застрелил мздоимца, чертов дурак. Док Суэйн отпустил сцепление и с ревом умчался прочь.

Лата и Эвери вернулись на крыльцо и снова сели. Эвери были в угрюмом настроении. Она подождала несколько минут, прежде чем сказать: “Итак, вот и все. Господь хочет, чтобы ты стал авторемонтником”.

Каждый говорил: “Может быть”, и ничего больше.

“Что ж, - заметила она, - полагаю, это должна быть хорошо оплачиваемая работа”.

“О, это хорошо - платят достаточно, все в порядке”, - сказал он.

- Ты делал это раньше? - спросила она.

“Я закончил Библейский колледж, работая по ночам в гараже в Нэшвилле”, - сказал он. “ И время от времени мне приходилось подрабатывать машиной, просто чтобы сводить концы с концами. За проповедь платят недостаточно, чтобы называться работой по найму, если только ты не осядешь в большом городе с большой паствой, а мне бы это не понравилось. ” Он снова немного помолчал, затем откинул голову назад и повысил голос так громко, что она подпрыгнула. “Господи, что Ты пытаешься мне сказать, Господи?” он требовательно спросил. “Ты не хочешь меня, Господи? Я тебе больше не нужен? Разве я не оправдал Твоих ожиданий? Ты действительно хочешь, чтобы я был никем иным, как поденщиком?”

Он так пристально смотрел в небо, что она позволила себе проследить за его взглядом, как будто могла обнаружить там Кого-то появившегося. Небо было темно-фиолетовым и усыпано звездами. Упала звезда. Или кусочек одной из них, пылающий осколок, оставляющий след. Падающая звезда всегда означает, что кто-то умирает. Может быть, тот бедный доходяга. Нет, может быть, это было...

“Что это значит?” Каждый спрашивал ее. “Ты помнишь все эти древние знаки и предзнаменования, Лата. Как люди думают, что означает падающая звезда?”

“Падение, а не стрельба”, - поправила она его. “Означает, что кто-то только что умер”.

“Этот доходяга”, - сказали все. “ Ну, если он мертв, тогда это означает, что от того, что я починил машину Дока Суэйна, все равно не было никакой пользы, так что это не было настоящим знаком, который Господь хотел дать мне. Может быть, будет еще одно знамение, настоящее. Я просто слабо верю, что Господь хотел бы, чтобы я чинил машины всю оставшуюся жизнь ”.

“Может, и не собиратель денег”, - сказала она. “Может, тот, кто только что умер, был проповедником Каждого укропа. Проповедник мертв в вас, в каждом”.

“ Не говори так! ” запротестовал он. - У меня от этого мурашки по коже.

“Ты все еще чувствуешь себя проповедником прямо сейчас?” - спросила она.

“Я ничего не чувствую”, - сказал он. “Я онемел. Совершенно онемел”.

- Давай зайдем в дом, и я сниму с тебя оцепенение, - предложила она.

Он ничего не сказал и не пошевелился.

- Где ты собираешься переночевать? - спросила она.

- Там же, где и прошлой ночью, - сказал он.

“На куче старой грязной соломы в старом доме?” - спросила она. “Почему бы тебе просто не остаться здесь?”

“Я не знал, что у вас есть свободная комната в Соноре”, - сказал он.

- У меня широкая кровать, - сказала она.

- Нет, - сказал он.

“Хорошо, - сказала она, - мы положим посередине доску, и ты сможешь заранее связать меня”.

“Нет”.

- Я даже надену ночную рубашку для разнообразия.

“Нет”.

“Эвери, - сказала она раздраженно, - если ты сначала не переспишь со мной, я не выйду за тебя замуж”.

“И я говорю тебе еще раз, - сказал он, - что я не буду спать с тобой, пока не женюсь на тебе”.

“Что ж, - сказала она, - думаю, на этом все. Рада была снова вас увидеть, Каждый. Приходи как-нибудь снова”.

Но он не ушел. И ничего не сказал. Они просто сидели и дулись, оба, много минут.

В конце концов он первым нарушил молчание. Он тихо заметил: “Я чувствую себя просто несчастным”.

- Я тоже, - сказала она.

Они снова погрузились в молчание.

Вскоре Док Суэйн вернулся, остановил машину во дворе и вышел. Он подошел и сел с ними на крыльце.

“Каждому, - сказал он, “ правительству Соединенных Штатов следовало бы наградить вас какой-нибудь медалью. При условии, конечно, что этот бедняга когда-нибудь вернется и расскажет им об этом. Простите за мои выражения, преподобный. Что ж, я заявляю, если вы научились спасать души так же, как научились чинить автомобили, я считаю, это достаточно верно, что вы честно преобразились и обновились ”.

“ С ним все в порядке? - Спросили все.

“ Ну, он не будет сидеть для правильного умного заклинания, но он может просто лечь на живот. Я вытащил около двадцати пуль 12-го калибра из его задницы - прости меня, Лата, — его зад весь в песке, но, учитывая все обстоятельства, он будет жить, хотя почему, я не знаю, потому что Лютер до сих пор не придумал, что с ним делать.

“Почему Лютер застрелил его?” Спросила Лата. “Это было просто глупо”.

“ Ого! Док Суэйн воскликнул. “Я полагаю, он на мгновение потерял самообладание. Похоже, случилось то, что он застукал этого доходягу прямо во время старого акта плотских утех с его девушкой Люси. Застукал его по-настоящему со спущенными штанами и позволил выстрелить из его дробовика, прежде чем подумать об этом. Даже задел Люси бедро.

“Я думал, что мздоимец был связан”, - сказал эвери. “Как он мог соблазнить Люси, если был связан?”

“ Черт возьми, если он все еще не связан! Док Суэйн рассмеялся. - Он никогда не был несвязан! Думаю, Люси пришлось расстегивать ему штаны. Но Лютер утверждает, что мздоимец, должно быть, уговорил ее на это, а это то же самое, что соблазнить ее. Я в этом не сомневаюсь, потому что этот доходяга не болтун; он мог бы заговорить заднюю ногу осла. Ему не составит труда заговорить собственные штаны. Он был очень близок к тому, чтобы уговорить меня отправить его в больницу, чтобы он мог освободиться от Лютера”.

-Почему ты этого не сделал?

“ И предать свой собственный народ? Требовательно спросил Док Суэйн. - За кого вы меня принимаете?

- Ну, Лютер же не может держать его вечно, не так ли?

“ Нет, но он не собирается отпускать его, пока не изучит проблему. Знаете, мозги у Лютера какие-то туговатые. Док Суэйн встал. “Ну, мне давно пора спать. Очень благодарен вам, всем, за быстрый ремонт”.

“Док, - спросили все, - вы все еще мировой судья городка Суэйнс-Крик?”

“ Я фергит, ” сказал Док Суэйн. “Похоже, что да, но я так давно не писался, что сомневаюсь, актуальна ли еще моя лицензия. Но да, если подумать, я считаю, что это так. Почему?”

“Можете ли вы выдать свидетельство о браке?” Все спрашивали.

“ Конечно, ” сказал Док Суэйн. - Для кого?

“Мы”, - сказали все.

-Кто это “мы”?

“Я и она”.

“Клянусь джабберсом, самое время!”

САБ ПЯТЫЙ: Сейчас

Я заблудился, О Жук.

Даже если бы я захотел вернуться, а я этого не делаю, я не смог бы найти дорогу. Я, должно быть, в миле от Ледбеттер-Маунтин, за вашим садом. Минуту назад надо мной ухнула сова, и я описался в штаны. Я снял их, чтобы просушить. Я больше не убегаю; если гоуроу и джимпликуты не доберутся до меня, я в полночь превращусь в снауфуса, а потом вернусь и откушу тете Рози голову, и посмотрим, как ей это понравится. Ты знаешь, что она сделала со мной. Я едва могу сесть. Но я обещал тебе, что никогда не донесу на тебя, и я никогда этого не сделаю.

Ты выйдешь замуж за каждого Дилла? Тогда я никогда не смогу быть твоей? Когда я стану сноуфусом, после того как покончу с тетей Рози, я бы тоже откусила ему голову, но ты бы не полюбила меня за это, потому что он дорог тебе. Так что я просто буду вечно бродить по этим лесам, защищая тебя, обезглавливая своими зубами всех твоих врагов. Я увековечу тебя; ты будешь жить вечно, и когда каждому Укропу однажды понадобится отправиться навстречу своему Господу на небесах, ты будешь моей.

Я дрожу, хотя ночь жаркая. Мои пальцы покрываются гусиной кожей на бедрах, и не потому, что они голые. Медведь? Водятся ли в этих лесах медведи, если не гауроу и джимпликуты? Настоящие твари? Я не боюсь козявок; Я верю Таллу Инглдью и доверяю ему; козявок нет; но реальные вещи? Медведи и пантеры, волки и лисы, змеи и пауки. Каким путем я пришел? Этим способом или тем способом? Я надеваю штаны и бегу. Я спотыкаюсь о гнилое бревно и падаю. Я плачу. Я взываю к тебе, о мой возлюбленный, приди ко мне.

Ты в постели и не слышишь меня. Ты в постели, одна в постели, потому что все твои уговоры, твоя лживость и твои увещевания не смогли уложить его в постель вместе с тобой. Он спит в кладовке, в соседней комнате, на груде ваших мешков с кормом. Он не только спит, но и храпит. Ох, черт возьми! - говоришь ты себе, слушая его храп. Итак, теперь вы перечисляете это как третью причину, по которой вы не выйдете за него замуж, а две другие заключаются в том, что он такой пламенно религиозный и что вы привыкли наслаждаться своей независимостью — если вы возьмете его в мужья, не может ли он помешать вам вести ваш бизнес, например, заказывать батончики "Херши" в жаркую погоду? На данный момент, слушая его храп, Баг, единственная веская причина, по которой ты можешь выйти за него замуж, - это то, что это увеличит население Стайла еще на одного человека, и, возможно, одного будет достаточно, чтобы отговорить правительство от закрытия почтового отделения.

Я перестала плакать. Я так много плакала сегодня вечером, что в моих слезных протоках не осталось воды. Я прижимаюсь к куче старых листьев и думаю, что прячусь. Я замечаю, что на такой высоте нет никаких молниеносных насекомых. Они, должно быть, предпочитают низменные земли, низкие луга, дворы, ручей. Скоро полночь, и я переоденусь в снауфуса. Это ты виноват, что рассказал мне о снауфусах. И о говроу, и о джимпликутесах. Я чувствую себя очень сонным. Прошлой ночью мы так поздно не спали, ты и я, что я совсем не выспался.

И ты тоже, и ты проснулся этим утром задолго до меня. Но ты не спишь и не дремлешь. Ты пытаешься прислушаться к ночному шуму жуков и лягушек, чтобы заглушить его адский храп. Тебе хочется встать и заткнуть ему рот кляпом. Однажды он заткнул рот тебе. Теперь мы квиты, могли бы вы сказать ему.

Что вам следовало бы сделать, думаете вы, так это прибегнуть к особому старому народному снадобью Озарка: капле вашей менструальной жидкости в его напиток, возможно, в его чай со льдом. Гарантированно вызывает эрекцию даже у восьмидесятилетнего человека. Вы громко смеетесь, думая об этом, и говорите себе: я добавлю каплю в его кофе за завтраком, и тогда он не сможет произнести проповедь из-за оттопыривания штанов. Но у тебя нет менструации. Может быть, у Соноры и есть. Но тогда он влюбился бы в нее. Так это работает. Забавная мысль еще больше забавляет вас во время бессонницы: что, если бы он влюбился в нее, не зная, что она его дочь, и женился на ней?

Думая таким образом о Соноре, вы несколько удивляетесь, услышав ее собственный голос за вашей дверью, говорящий: “Мама?” Вы не отвечаете. Затем она говорит чуть громче: “Лата, ты не спишь?”

Ты встаешь и зажигаешь фонарь. Ты надеваешь халат и открываешь дверь. “Что-то не так, милая?” спрашиваешь ты.

Она смотрит поверх вас на кровать и говорит: “Нет. Я слышала, как ты смеялся. И там, внутри магазина, кто-то ужасно храпит”.

“Это все”, - объясняете вы. “И это ужасно”.

- Почему ты просто не сказала ему переспать с тобой? - спрашивает Сонора.

Вы улыбаетесь и признаетесь: “Я хотела, но он не захотел”.

“Ну и дела”, - говорит она. “Это очень плохо. Может, он не может. Может, он слишком старый”.

“Или просто слишком святой”, - заметите вы.

“Мы с Хэнком расстались”, - заявляет она.

“Заходи”, - говоришь ты, выходя за дверь. “Хочешь поговорить об этом?”

Она садится на твою кровать. “Мы поссорились из-за него, из-за каждого”.

“О?” - удивляетесь вы.

“ Угу, ” говорит она, опустив голову. “Я сказала ему, что Эвери на самом деле мой отец, и он сказал, что если это правда, то он больше не может любить меня, и я спросила, почему бы и нет? и он сказал, потому что все Инглдью - заклятые враги каждого Дилла, и отец и дядя Хэнка возненавидели бы его, если бы он женился на девушке, которая приходится родственницей всем, не говоря уже о его дочери.

“Тебе не следовало говорить ему, что Эвери был твоим отцом, - увещеваешь ты, - это было неправильно”.

“Может быть, это было неправильно, но это правда”, - говорит она. “Разве нет?”

Ты не отвечаешь.

“ Ладно, ” говорит она. “ Полагаю, они заставили тебя поклясться, что ты никогда мне не расскажешь. Поэтому я не буду пытаться тебя заставлять. Но я просто хочу сказать, что я рад. Я хочу, чтобы он был моим отцом. Он мне очень нравится. По сравнению с ним папочка... Вон... простофиля... ничтожество, болван. Ты собираешься выйти за него замуж?”

Вы отвечаете: “Я так не думаю. Вероятно, нет”.

- Ты на самом деле его не любишь? - спрашивает она.

“ Ну— ” ты колеблешься, - я не совсем уверен. У меня еще не было времени сказать. Сегодня я вижу его впервые за многие годы.

- Мама, это действительно он ограбил банк?

- Я бы хотела, чтобы ты не называл меня мамой.

Она опускает голову и бормочет: “Я больше не могу называть тебя как-то иначе”.

Ты снова чувствуешь, что вот-вот расплачешься, но закусываешь губу и сдерживаешься. Ты кладешь руку ей на плечо и нежно говоришь: “Хорошо, милая, называй меня как хочешь. Но только не спрашивайте меня, не он ли ограбил банк. Никто не знает, кроме того, кто это сделал, а он не был похож ни на кого, кого я когда-либо видел раньше, потому что он был замаскирован.

“ Хэнк говорит, что его отец собирается во всем признаться. Но что, если бы он предложил вернуть деньги?…Сколько это было?

-Около восьми тысяч долларов.

Она присвистывает. “Боже мой, он никогда не смог бы собрать столько, если бы не ограбил другой банк. Но мы с тобой могли бы помочь. Когда я закончу среднюю школу в следующем году, я найду работу и...

“Сонора, - говорите вы, - давай не будем переходить этот мост, пока не доберемся до него. Давай просто подождем и посмотрим, что произойдет. Может быть, все это исчезнет навсегда”.

“О, не позволяй ему этого делать!” - плачет она. “Пожалуйста, выходи за него замуж”. Она добавляет: “Ради меня”.

Ты вздыхаешь. “Посмотрим”, - обещаешь ты. “Может быть, скоро”.

Она внезапно целует тебя, затем говорит: “Сладких снов, мама” - и выходит из комнаты.

Вы возвращаетесь в постель, но не спите. Ты размышляешь: три веские причины не выходить за него замуж, а теперь еще одна отличная причина выйти за него замуж. Ради нее. Но что из этого может получиться? Мэнди и Вон никогда бы ее не отпустили. Она никогда не смогла бы быть их дочерью. Даже если бы Сонора настояла на этом, даже если бы она сказала Мэнди и Вону, что больше не будет с ними жить, по закону она была несовершеннолетней — Так же, как и я, когда она была у меня— и ничего не могла с этим поделать, пока ей не исполнился двадцать один. И даже если бы это сработало, Сонору мог бы ждать неприятный сюрприз, когда она узнает, каким строгим отцом был бы Каждый из них.

О, все было так безнадежно! Все было так запутано, что распутать это было невозможно!

Крайняя сложность ситуации плюс ваша усталость - вот что в конце концов заставляет вас заснуть.

Но твои сны сладки, о Букашка. Как и говорила тебе Сонора, твои сны сладки.

Здесь я дарю тебе, моя возлюбленная, самую сладкую из твоих грез:

Ранним вечером погожего летнего дня, перед наступлением сумерек, вы гуляете на ветру в своем фруктовом саду на Ледбеттер-Маунтин. Ветер развевает твои темные локоны, словно в замедленной съемке. Твои бедра покалывает от прикосновений травы и верхушек цветов. Вы сорвали себе персик с одного из своих деревьев, и то, как он аппетитно откусывается вашими зубами, превосходит всякую чувственность. Вы можете почувствовать, как ваш желудок занимается с ним любовью; ваши соки соединяются с его соками и становятся единым целым; это единое наполняет вас, наполняет вас всей своей страстью; вы слаще всех персиков; ваша сладкая страсть заставляет вас содрогаться от страстного желания. Ты прыгаешь на ветру. Ты можешь раздвинуть бедра для всего, что ходит.

Ты говоришь, что я схвачу первое попавшееся существо.

Теперь в поле зрения появляется он, спускающийся в сад с горы. Кажется, он никуда не спешит, как будто просто вышел прогуляться. Он замечает тебя и приближается. Ты думаешь, что он очень похож на всех. Да, ужасно много, хотя Его волосы доходят до плеч, он одет в белую простыню и босиком.

“Привет, Незнакомец”, - говорите Вы Ему и предлагаете персик.

“Здравствуйте, мэм”, - отвечает Он, берет персик и откусывает от него. “Боже, - заявляет Он, - этот, несомненно, очень вкусный. Эльберта?”

“Это верно”, - говорите вы Ему.

- Очень вкусно, - повторяет Он и быстро съедает персик целиком.

“Откуда ты, Незнакомец?” ты спрашиваешь Его, хотя знаешь.

“Галилея”, - отвечает Он.

“В какой части округа Ньютон это находится?” вы спрашиваете, притворяясь невежественным.

“Ничего особенного, - говорит Он. - Ты что, никогда не слышал о Галилее?”

“О, ты имеешь в виду того, кто в Библии”, - скажете вы.

“То же самое”, - говорит Он.

- Знаешь, ты ужасно напоминаешь мне одного парня.

“ Кто это? - спрашивает он.

“Парень по имени Каждый Укроп”, - отвечаете вы.

“ О, ” говорит Он. -Он.

“Ты его знаешь?” - спрашиваешь ты.

“Знаешь его?” - Спрашивает он. “Да ведь дня не проходит, чтобы он не тявкал на меня. Он изводит меня без остановки”.

Вы спрашиваете: “Это вы сказали ему, что покажете ему его истинное призвание?”

“ Совершенно верно. Я подумал, что иначе мне никогда не удастся оторвать его от уха.

“ Но какой знак вы имели в виду? Каким вы хотите его видеть?

“ Ну, ты же был там, не так ли? Разве ты не видел, как я испортил машину Дока Суэйна, так что всем пришлось бы ее чинить?

- Значит, вы действительно хотите, чтобы он был простым автомехаником?

“Что плохого в том, чтобы быть автомехаником? Некоторые из моих лучших друзей были всего лишь бедными рыбаками. Я сам по профессии простой плотник. Кроме того, в наши дни хороший опытный автомеханик может зарабатывать действительно приличную жизнь. Более чем приличную, на самом деле. Прямо-таки вприличном состоянии, если он начнет подтасовывать счета за услуги.

- Почему ты больше не хочешь, чтобы он был проповедником?

“Я никогда не хотел, чтобы кто-то был проповедником. Это вопиющий позор, что мир наполняется проповедниками, и у каждого благословенного из них есть свое собственное наполовину треснутое представление о том, что я сказал ... или, во всяком случае, о том, что я хотел сказать. Если все эти проповедники не смогут прийти к согласию, мне, возможно, придется прийти снова, и как можно скорее”.

- Но каждый утверждает, что в том номере отеля в Нэшвилле вы сказали ему, что поможете мне выздороветь при условии, что он станет проповедником.

“ Это он так сказал? Требовательно спросил он. “Ну, вот тебе еще один хороший пример того, как я никогда не могу заставить никого даже запомнить, не говоря уже о том, чтобы понять, что я им говорю. Я ни слова не сказал ему о том, что стану проповедником. Я просто сказал ему следовать за мной. Я просто сказал ему верить в меня и следовать за мной всю оставшуюся жизнь. Это все, что я кому-либо говорил. Тебе не обязательно называть себя проповедником, чтобы просто следовать за мной ”.

- Но ты действительно сделал меня здоровой из-за этого?

“ Я бы сказал, ты неплохо выглядишь. Как ты себя чувствуешь в последнее время?

“ Очень вкусно, спасибо. А ты?

“Терпимо”, - говорит Он.

- Но если ты действительно отвечал за всю эту ситуацию, почему ты подстроил все так, что мы с ним даже не увидим друг друга больше долгих четырнадцати лет?

“Не спрашивай о моих привычках, девочка. Давай просто скажем, что у меня есть довольно веские причины для всего, что я делаю. Кое-что из этого, возможно, вообще не имеет никакого смысла, но я никогда ничего не делаю только для того, чтобы противоречить или капризничать ”.

“Ну, скажи мне, - спрашиваешь ты, - ты действительно довел меня до обморока из-за того, что мы с ним занимались любовью?”

“Да”, - заявляет Он.

- Ты не одобряешь прелюбодеяние?

Он вздрагивает. - О, это слово! То, о чем я говорил — и мои подписчики, которые записывали мои слова, конечно же, не использовали ничего из этой латинской болтовни, — было нецеломудрием и безнравственностью без любви или даже привязанности. Брак в любом случае в сердце. Я мог бы назвать вам несколько миллиардов супружеских пар, которые, насколько мне известно, занимаются блудом друг с другом ”.

- Тогда почему ты наказал меня, заставив упасть в обморок?

“ Ты думала, я наказываю тебя, дитя мое? Я что-нибудь говорил о том, чтобы наказать тебя?”

— Но вы только что сказали...

“Ты спросила меня, не довел ли я тебя до обморока из-за того, что ты и Все остальные занимались любовью, и я ответил ‘Да’. Да, ты упала в обморок, потому что занималась любовью, но я не думал об этом как о наказании. Поправьте меня, если я ошибаюсь, но я думаю, что это, должно быть, большой кайф - потерять сознание после этого, не так ли?”

“О”, - говорите вы. Затем предлагаете: “Угощайся еще одним персиком”.

“ Спасибо. Не возражаю” если я попробую. Он протягивает руку и срывает одну с дерева.

“Ты не против, если мы с Эвери займемся любовью?” спрашиваешь ты.

- Не спрашивай меня. Не мне об этом говорить. Мой отец с самого начала дал вам свободу воли, чтобы вы сами решали, чем вы хотите заниматься ”.

- Но все говорят мне, что ты выступал против блуда.

- Сноваэто слово! Послушайте, допустим, я высказался против предательства, я высказался против жестокого обращения и использования других, я официально выступаю против нечистоплотности и распутства, и я занял довольно твердую позицию против наставления рога, потому что в треугольнике кто-то может пострадать. Но я думал, что достаточно ясно дал понять, что моя высшая заповедь гласит: "Тебе лучше любить своего ближнего так же, как ты любишь себя’. И это означает, что все соседи, мужчины и женщины”.

- Но ты ведь не имеешь в виду сексуальную любовь, не так ли?

“ Конечно, хочу. ‘Сексуальный’ - просто еще одно из тех причудливых латинских слов, и иногда я жалею, что позволил римлянам так изуродовать язык, как они это сделали. Но вся любовь - это сексуальная любовь”.

“Подождите минутку”, - протестуете вы. “Если вы говорите мне любить своего ближнего так, как я люблю себя, и говорите, что всякая любовь сексуальна, то вы намекаете на то, что я мастурбирую”.

-Ооо! - воскликнуля. Он плачет, ударяя Себя по лбу: “Вот это самое ужасное уродливое слово, которое когда-либо было вытеснено из латыни. Пожалуйста, не используй это при мне”.

“Ну, тогда называй это как хочешь. Подразумевается ли это в том, что ты подразумеваешь под словом ”любить себя"?"

“Я не знаю”, - говорит Он. “Правда? Кто-то знает, а кто-то нет. Любовь к себе принимает самые разные формы. Ты любишь себя, когда ешь один из этих персиков. Насколько я понимаю, нет большой разницы между тем, чтобы съесть персик в одиночестве и заняться любовью с самим собой.”

- Значит, вы не осуждаете это?

“Я осуждаю это, если это не соответствует вашей любви к ближнему”.

“Могу ли я лечь в постель со всеми своими соседями? Ты хочешь, чтобы я любил всех своих соседей сексуально?”

“ Теперь ты начинаешь говорить так, как каждый раз, когда он пристает ко мне с вопросами. Ты задаешь мне важный вопрос, на который я не собираюсь отвечать, потому что я уже ответил на него ”.

- Так вот почему ты отказываешься давать Какие бы то ни было разрешения заниматься со мной любовью?

“Боже мой, девочка, неужели ты не понимаешь, что я не занимаюсь предоставлением разрешений? Если бы мне нечем было заняться, кроме как выдавать разрешения, все мое время было бы занято более или менее бюрократической кабинетной работой, и это определенно не то, что папа имел в виду для меня, когда делал меня Своим единородным сыном ”.

“Но что я могу сделать?” ты умоляешь. “Ты знаешь, что никто не будет заниматься со мной любовью, пока я не выйду за него замуж, и ты знаешь, что я не выйду за него замуж, пока он не займется любовью со мной. Итак, один из нас должен уступить, верно? Почему это не может быть он, если ты не возражаешь против того, чтобы мы занимались любовью?

“ Дитя мое, - нежно говорит Он, - мое сердце действительно обливается кровью за тебя, но я ничего не могу поделать. Я думал, что сделал достаточно, показав ему этот знак, сказав ему перестать быть проповедником. Это все, что я могу сделать ”.

- А ты не мог бы просто сказать ему: “Заниматься любовью с Латой - это нормально?”

- Мне очень жаль.

Ты вздыхаешь. “Хорошо”, - говоришь ты. Через некоторое время ты предлагаешь: “Хочешь еще персик? В этом году рынок на низком уровне, а его предостаточно ”.

“ В таком случае— - говорит Он и берет себе еще. У тебя тоже есть. Вы двое молча жуете свои персики.

“Знаешь, - задумчиво замечаешь ты, - в поедании персиков есть что-то довольно сексуальное, тебе не кажется?”

“Ты можешь сказать это снова”, - соглашается Он. “Я думаю, папа хотел этого, когда делал их. Но если задуматься об этом, то почти во всем есть что-то сексуальное”.

Вы сразу же спрашиваете: “Ты сексуален?”

“Почему бы и нет?” - спрашивает он.

— Ну... — ты подыскиваешь слова, - в конце концов, ты кто-то совершенно особенный, знаешь ли, чистый и святой...

“Я мужчина”, - протестует он. “На самом деле, я не просто человек, а Сын Человеческий.”

- У тебя когда-нибудь были подружки?

“Неужели?” - восклицает он. “Да ведь в истории никогда не было человека, у которого было больше, чем у меня”.

- Но ты когда-нибудь спал с кем-нибудь из них?

- Ты и представить себе не можешь, с каким количеством женщин я спал.

“ Но я имею в виду, ты когда-нибудь на самом деле…ты знаешь, что на самом деле вошел них?”

Он улыбается. Он просто улыбается.

Вы говорите ему: “Послушай, ты сказал, что всякая любовь сексуальна, верно? Ну, может быть, я не знаю, что ты подразумеваешь под сексуальностью, но разве ты также не говорил что-то однажды о любви к Господу?”

“Всем своим сердцем, и всей своей душой, и всем своим разумом”.

- Но не всем телом?

“Это невозможно”, - указывает он.

“Тогда как ты можешь говорить, что всякая любовь сексуальна?”

“Секс проявляется только в теле?” он спрашивает. “Разве он не проявляется также в сердце, душе и разуме?”

“Хорошо”, - соглашаетесь вы. “Итак, давай предположим, что я чувствую огромную любовь, которая является сексуальной, в моем сердце, душе и разуме, к тебе, и ты здесь лично, так почему ты не можешь просто заняться со мной любовью?”

Он улыбается. Он приказывает тебе: “Закрой глаза”. Ты закрываешь их и приходишь в возбуждение, гадая, что сейчас произойдет. Но ничего не происходит. Он играет с тобой злую шутку. Он издевается над тобой. Но ты держишь глаза закрытыми, пока Он не скажет: “Хорошо, теперь открой их”.

Ты открываешь глаза. Но Он ушел. Ты один. “Где ты?” - кричишь ты.

“Да, это вопрос”, - говорит Он. “Где я?”

“О, святые небеса!” ты внезапно вскрикиваешь.

“Где я?” Он спрашивает снова. “Я в твоем сердце, или в твоей душе, или в твоем разуме, или в твоем теле?”

“О, боже милостивый!” восклицаете вы, внезапно ложась на траву в саду.

“Да, это оно”, - говорит Он. “Боже милостивый. Боже милостивый. Каково это?”

“Я ... я даже не могу начать описывать это ...” - говорите вы.

“Совершенно верно”, - говорит Он. “Даже эти умные римляне не смогли придумать язык, который мог бы выразить это должным образом. Итак, вы видите, с какими трудностями я пытался донести свое послание? Вы видите, что вы, ребята, не можете даже выразить чувства, не говоря уже о том, чтобы понять, что я пытался сказать о любви? Просто нет никакого способа...

“О, не разговаривай”, - умоляешь ты. “Просто...”

Здесь ты, о Жук, а не я; как даже мне это описать?

“Мне никто не поверит”, - заявляешь ты. “Когда я расскажу им...”

“Это достаточно верно”, - соглашается Он. “Так зачем утруждать себя рассказом им? Мне бы тоже никто не поверил”.

Ты стонешь: “Я сейчас упаду в обморок”.

Ты слышишь, как Он хихикает. “Вот это, - говорит Он, - самое близкое к хорошему описанию, которое я когда-либо слышал”.

“Тише”, - шепчешь ты и еле слышно шепчешь: “Не могли бы вы ... о, не могли бы вы заставить это работать чуть быстрее?”

- Конечно, - соглашается Он.

Ты падаешь в обморок начисто.

И просыпаюсь.

Все еще ночь; комната плывет в заряженном свете грозового ночного неба; вы обнаруживаете, что простыня, на которой вы лежите, скручена в виде пейзажа морщин. Ваше дыхание становится прерывистым.

Ты поражаешься, Это было так реально!

Ты заявляешь, О, я не могу дождаться, когда расскажу всем об этом!

Ты понимаешь, О нет, если бы я сказал ему, Кто это был, он бы действительно умыл руки.

Ты вздыхаешь.

Ты долго смотришь в потолок, не в силах снова заснуть. Наконец вы говорите вслух: “Я люблю тебя, Господь Иисус”.

Начинается дождь. Это первый дождь за пять недель. Как и любой летний дождь в Stay More, это ливень. Моя влажность пробуждает меня. Я хнычу и выползаю из листвы под кедр. Но даже толстые ветви кедра не могут защитить меня от дождя. О, я мокрая, как собака.

Этот пес Крупнее. Но когда он подходит ко мне, принюхиваясь, я кричу и мечусь, думая, что он дикий зверь. Затем, как раз перед тем, как я успела сойти с ума от паники, я узнаю его по запаху. На земле есть только одна вещь, которая пахнет хуже Гампера, и это насквозь промокший Гампер. Я зажимаю нос, кричу “Ублюдок!” и пинаю его.

Затем мне приходит в голову идея: если бы я сказал ему идти домой, и он пошел бы домой, я мог бы последовать за ним и найти выход отсюда.

“Убирайся домой!” Я кричу, размахиваю руками и брыкаюсь.

Я не вижу его в темноте. Он ушел домой? Но я все еще чувствую его запах, если только это не то, что он оставил после себя.

Затем вспышка молнии освещает его. Он лежит под кедром, напротив меня, и крепко спит.

Единственное, что хуже мокрой вонючей собаки, - это мокрая вонючая собака, которая упряма и глупа.

Раскат грома отрывает меня от земли.

Молния, Жук-Молния, несравненно более яркая, чем твоя.

Ты хотел бы снова заснуть, снова видеть сны, снова поговорить с Ним, но ливень не дает тебе уснуть. Даже твоя подушка на голове не заглушит его.

Это напоминает тебе о ночи, когда ты спала с Каждым; в ту ночь лил сильный дождь; тебе было одиннадцать лет; ему было двенадцать. Ты думаешь пойти и напомнить ему об этом еще раз.

Вы встаете. Вы снова надеваете свой домашний костюм. Вы оставили дверь из своей спальни в кладовую незапертой, поэтому вам не нужно искать ключ. Ты открываешь его.

Он крепко спит, растянувшись на спине на ситцевых пакетах с кормами Nutreena и Purina. Он больше не храпит. Кажется, даже грохот грозы не нарушает его тяжелого сна. Ты садишься рядом с ним на бочонок с гвоздями и в прерывистых вспышках молний изучаешь его. Ты помнишь, он сказал, что не спал прошлой ночью. Он наверстывает упущенное, размышляешь ты. Глубок, глубок его сон и глубока твоя тоска. Ты изучаешь и восхищаешься его лицом; во сне его волосы взъерошены. Твой взгляд блуждает по всей длине его тела и спине и останавливается на паху. Ты обнаруживаешь там тугую выпуклость. Что ему снится? вы задаетесь вопросом. Вы не можете удержаться, чтобы не протянуть руку и не прикоснуться к этому. Затем вас охватывает желание обнажить это. Медленно расстегивайте пуговицы пальцами. Когда расстегивается последняя пуговица, выпуклость поднимается. Видны шорты в горошек, наложенные на выпуклость. Осторожно ваши пальцы раздвигают клапан, и внезапно вещь встает.

Ты смотришь на это с любовью и немного удивлением, думая: "Все изменилось с тех пор, как ему было двенадцать".

Вы с улыбкой называете это: Все, что у него есть. Мое Все.

Ты спрашиваешь себя: осмелюсь ли я?

Если бы вы осмелились, это наверняка разбудило бы его, и что бы он тогда сделал? Возненавидел бы он вас за то, что вы его обманули? Вы не знаете о том времени на дороге в Теннесси, когда он овладел вами во сне, потому что он вычеркнул это из своего повествования. Если бы вы знали, вы могли бы наверняка сказать, если бы он проснулся: “Видишь, теперь мы действительно квиты”. Но, не зная этого, вы сопротивляетесь и боитесь. Я не смею, думаете вы.

Поэтому ты просто даришь ему мимолетный поцелуй и возвращаешься в свою комнату, в свою постель.

Но вы его не заменили. Когда вы, наконец, снова засыпаете, вам забавно интересно, что он подумает, когда проснется и обнаружит, что он болтается без дела? О, разве он не будет удивляться и недоумевать!

“ Пожалуйста, Гампер, ” умоляю я. “ Пожалуйста, встань и покажи мне, как отсюда выбраться. Но он просто лежит. Обессиленный, я опускаю голову на мокрую землю.

OceanofPDF.com


Окончание

Из леса, ночью, навсегда, Останься Еще, Арк.

ЭТО ЗАКОНЧИТСЯ:

мы спим. Они будут спать.

Рано утром они отправятся на его поиски, все они, сначала его тетя, которая обнаружит его исчезновение, а затем обнаружит, разыскивая его у Латы, брата Эвери Бэннинг Дилла, который будет спать в магазине на куче пакетов с кормом, и, к ее глубокому шоку и обиде, его мужской член свисает из расстегнутой ширинки. Рози не сможет удержаться, чтобы не рассказать об этом своему мужу Фрэнку, а Фрэнк, в свою очередь, не сможет удержаться, чтобы не упомянуть об этом в разгар поисков в шутку каждому из них, кто немедленно прекратит поиски и тоже уедет из города.

Она побежит за ним. Когда Сонора сообщит ей, что видела, как он быстро шел по Парфенон-роуд со своим чемоданом в руке, Лата побежит за ним, некоторое время идет, затем снова бежит.

Она пройдет мимо дома Джесси Уиттера, прежде чем заметит его на дороге впереди. Затем она снова перейдет на быстрый шаг. Она будет тяжело дышать и обливаться потом. “Каждый!” - крикнет она ему вслед, но он не остановится и не повернет головы. Он увеличит темп своей ходьбы.

Она снова побежит, догонит его и схватит за руку. Он стряхнет ее и продолжит идти с мрачным лицом. Она бросится ему на шею.

“Убирайся с моего пути!” - рявкнет он.

“Каждый, пожалуйста!” - скажет она. “Что ты делаешь?”

Он не остановится. “Я увеличиваю дистанцию между мной и ”Стэй Мор", - сурово скажет он.

“Ты бросаешь меня?” - заплачет она. “Ты можешь бросить меня?”

“Запросто”, - скажет он.

Она не сможет продолжать скакать рядом с ним. Она остановится и, когда он пройдет мимо, простонает: “НО ПОЧЕМУ?”

Он, наконец, остановится и повернется к ней. “Потому что ты унизила меня, вот почему! Я больше никогда не смогу показаться в этом городе!”

- Только потому, что Рози увидела тебя через витрину магазина?

“О, так ты тоже об этом знаешь!” - яростно скажет он. “Ну, я бы хотел, чтобы ты рассказала мне! Если бы ты сказал мне, ты бы избавил меня от смущения, через которое я уже прошла!

“Что случилось?” спросит она. “Фрэнк накричал на тебя из-за этого?”

- Нет, он смеялся надо мной! Он рассмеялся, стал откровенно саркастичным и сказал мне, что я уверен, что мое возрождение начнется с большого старта! Ха! Как будто я вообще осмелюсь проводить пробуждение после того, как об этом разнесся слух! Я даже не осмелюсь снова появиться где-либо во всем этом округе! Или во всем этом штате, если уж на то пошло! ”

“Я думала, Господь уже сказал тебе прекратить проповедовать”, - скажет она.

На это он ничего не скажет. Он повернется и продолжит идти.

Она снова догонит его. “Это важнее, чем я?” - спросит она. “Если ты действительно любишь меня или хотя бы заботишься обо мне, можешь ли ты вот так просто уйти от меня?”

“Если бы я тебе вообще был небезразличен, - ответит он, - ты бы никогда так со мной не поступила!”

“Я никогда не мечтала , что тебя увидят”, - скажет она. “Откуда мне было знать, что Рози будет рыскать по округе в шесть часов утра?”

“Что, если бы меня кто-нибудь увидел?” он скажет. “Что, если бы меня увидела Сонора?" Что, если приедет почтовый грузовик, и все придут за своей чертовой почтой и увидят меня?”

“Почта не приходит по воскресеньям”, - заметит она.

“Это было просто позорно с твоей стороны!” - скажет он. “Твое поведение поражало меня с первого момента, как я вернулся, и становилось все хуже и хуже, пока это не стало последней каплей! Вы можете подумать, что это большая шутка, но мне это ни капельки не кажется смешным!”

“Ты переживешь это”, - скажет она.

“Нет, я никогда не смог бы смириться с этим!” - будет настаивать он.

- Может быть, Фрэнк и Рози не станут распространяться об этом.

“ Вполне вероятно! Еще до полудня об этом узнает весь город!

“Ну, - скажет она, - и что с того, что это так? Люди просто подумают, что мы с тобой дурачились, и я не возражаю, чтобы они так думали ”.

“В этом вся твоя беда, ты не задумываешься о том, что люди думают о твоем поведении. Мне просто не нравятся такие жены”.

Она вздохнет. “Ну, ” скажет она, - я не думаю, что мы все равно когда-нибудь смогли бы пожениться, потому что ты не стал бы заниматься со мной любовью до того, как женился бы на мне, а я не вышла бы за тебя замуж до того, как занялась с тобой любовью. Так что ты уйдешь из моей жизни сразу после того, как снова вошла в нее впервые за много лет ”. Она снова вздохнет. - Думаю, я выйду замуж за Дольфа Риветта.

“Он в твоем вкусе”, - возразит он.

“А ты нет?” - грустно спросит она. “А ты никогда не был?”

“Лата, - мягко скажет он, - пойдем со мной, если хочешь, но я больше никогда не вернусь”.

“И я никогда не оставлю это”, - заявит она.

“Ну, тогда, я думаю, пора прощаться”, - скажет он.

Она скажет: “Я думаю, ты ведешь себя как грязный ублюдок, убегая вот так, когда Доуни потеряна”.

“ Его ищет весь город. Одним меньше не имеет значения.

“Тогда скатертью дорога”, - скажет она. “Я зря трачу время, споря с тобой, когда мне следовало бы отправиться на его поиски”.

“Ну, тогда пока”, - скажет он.

“До свидания”, - скажет она.

Но ни один из них не сдвинется с места.

“Возвращайся и поищи его”, - скажет он.

“Езжай дальше по дороге”, - скажет она.

“Я есть”, - скажет он.

“Я не представляю, как ты это делаешь”, - скажет она.

“Я тоже не вижу, чтобы ты что-то делал”, - скажет он.

“Я жду, когда ты скроешься из виду”, - скажет она.

“Зачем тебе это нужно?” - спросит он.

“Это значит, - скажет она, - что если вы увидите, как кто-то уходит из поля зрения, это означает, что он умрет”.

“Ты хочешь, чтобы я умер?” - спросит он.

- Для меня ты все равно что покойник, если уйдешь и останешься подольше.

“Ну, я не такой суеверный, как ты”, - скажет он. “Я не верю, что это сработает”.

“Тогда продолжай”, - скажет она.

“Хорошо, тогда я так и сделаю”, - скажет он.

Но он не двигается.

“Ну?” - спросит она.

- Лата, тебе ведь на самом деле не обязательно это делать, правда?

-Что делать?

“Смотри, как я исчезаю из виду”.

“Почему бы и нет?” - спросит она. “В чем дело, ты напуган? Я думал, ты не веришь в суеверия.

- Но мне будет нелегко скрыться из виду, зная это.

- Для меня это тоже будет нелегко.

“ Тогда не делай этого. Иди и возвращайся в город.

“Ты пойдешь со мной”, - скажет она.

“Нет”.

- Тогда отправляйся в путь.

“Хорошо, но не смотри на меня”.

- Почему бы и нет, если ты не суеверен?

“Это просто покажется немного жутковатым и заставит меня нервничать”.

“Значит, ты суеверен”, - скажет она.

-Нет, я тоже не собираюсь.

“ Тогда уходи. Я вызываю тебя.

“Хорошо”, - скажет он. “Я ухожу. Прощай, Лата”.

“Прощай”, - скажет она.

Он повернется и пойдет прочь, медленно, покачивая чемодан за ручку в руке. "Я буду следить за ним", - скажет она себе, пока не скроюсь из виду. Она не подумает, что это жестоко с ее стороны. С его стороны жестоко уходить. Это жестоко, и по-детски, и бездумно, и ханжески, высокомерно и откровенно подло. Пусть он умрет.

Впереди на дороге будет поворот, и он будет рядом с ним. Через мгновение его уже не будет. Она будет неотрывно наблюдать за ним, ее глаза прожигают дыры в его спине. О, как он мог это сделать!

Он доберется до поворота. В одно мгновение деревья скроют его из виду. Кажется, он почувствует, что его немедленно скроют из виду, потому что остановится. Он остановится, обернется и посмотрит на нее. Он будет стоять там какое-то время, оглядываясь на нее.

Вернись, Каждый! О, вернись, или ты умрешь!

Он вернется, медленно ступая, опустив голову.

Когда он доберется до нее, то поднимет голову, застенчиво улыбнется и скажет: “Знаешь, может быть, если бы я просто ходил по лесу в поисках Доуни, мне все равно не пришлось бы показывать свое лицо ни одной живой душе”.


Тогда да. Он останется. Он никогда бы, он никогда не оставит ее снова. Итак, это решено, сделано. Он возобновит поиски, и, как бы хорош он ни был в поиске, трижды искал ее, трижды находил и только дважды терял, он будет наиболее склонен найти Доуни. Она станет как соревнование: этот небольшой отель удобно Тулл, кто может бросить flintrock прямо и скажите по направлению падает в какую сторону погибшего мальчика, доктор Суэйн, которые не только могут организовывать и руководить другими 112 человек в поисках работы, но также может использовать свою машину, чтобы патрулировать все дороги и проселочной дороги в город и будет готов в его саквояже мальчика на лечение в случае, если он пострадал от переохлаждения или травмы, Дольф Риветт, кто может ехать домой, чтобы Spunkwater принести ищейка [не понимая, однако, что сильных дождей в ночь перед выбросило бы любой аромат от], Укропа и каждый, кто будет бросать его сердце и его ум в поиске, потому что потерял мальчик дорогой к той, кто ему дорог, и будет наиболее удачным, чтобы найти мальчика, если кто-нибудь, потому что он самый опытный в поиске и нахождении и еще потому, что мальчиком пяти-пойду-на-Six был вылитый Dawny и имел виду, как и его, и даже сможете догадаться, где может быть мальчик прячется или утеряны и кто, в поисках его, может быть, тот, кто больше всего нуждается, чтобы его найти.

[Мой интеллигентный друг из Андовера, штат Массачусетс, от которого в последний раз слышали во вступлении его мнение о том, что правильное название lightning bug - firefly, теперь прервал меня комментарием, что “Намек на Пиранделло слишком очевиден”. Ну, да, мой друг, может быть, если ты читал Пиранделло. Но я никогда не читал. И я сомневаюсь, что Лата когда-либо читал. Или все.]

Каждый прервет поиски, хотя бы ненадолго, ближе к вечеру, по просьбе Лютера Чисма, чтобы совершить то, что станет его предпоследним поступком в качестве служителя Евангелия: совершить быструю свадьбу Люси Чисм и агента Налогового департамента США, который согласился при условии, что его развяжут, освободят и затем пожизненно свяжут с Люси, что он никогда не разгласит местонахождение стилл Лютера или самого Лютера своим работодателям.

Лютер, потеряв Люси, получит постоянную амнистию, иммунитет или, по крайней мере, право заниматься своим делом до конца своих дней. “Великий Боже!” - он никогда не устанет восклицать всем своим друзьям. “Это был лучший удар, который я когда-либо совершал”.

У Дольфа Риветта дела пойдут не так хорошо. Он вернется со своей ищейкой под восхищенные комментарии других поисковиков— “Посмотрите, какой у этого парня нюх!” “Он умеет делать фокус”. “У вас отличный сыщик, мистер” - и уилл с важным видом начнет пускать собаку по следу Доуни, используя для обнюхивания снотраг (носовой платок), который, как считалось, принадлежал Доуни, но который, как выяснится, принадлежал не Доуни, а его дяде Фрэнку. После энергичной погони ищейка Дольфа приведет Дольфа и еще дюжину с лишним человек в здание школы Stay More, где Фрэнк Меррисон будет найден в компрометирующей позе на мисс Эстали Джеррам, школьной учительнице. Фрэнк, не обращая внимания на ухмылки вокруг, пока он торопливо застегивает брюки, заявит: “Мы с Эсти подумали, что, может быть, Доуни заходил сюда, в здание школы”. “Он не такой”, - заметит кто-нибудь.

Можно будет услышать, как Фрэнк в разное время того дня замечал, ни к кому конкретно не обращаясь: “Ну, черт возьми, никто из нас не идеален”.

[И Фрэнк сказал бы это. Никто из нас. Также маловероятно, что чайник будет настолько склонен замечать цвет чайника, то есть я сомневаюсь, что Фрэнк будет распространять какие-либо сплетни обо всем.]

Что касается Дольфа, то примерно в тот же момент, когда он обнаружит бесполезность ищейки, он со смешанным чувством гнева и страха обнаружит молодого человека, сидящего верхом на лошади и целящегося в него из дробовика.

“Ты, Парди”, - скажет Дольф. “Зачем ты тычешь в меня этой стрелой? И вообще, что ты здесь делаешь?

Юноша ответит: “Я шел за тобой, Пау, когда увидел, что ты пришел и стал таким Мрачным. Что ты делаешь со старым Мрачным, По?

“Она слишком далеко зашла, - проворчит Дольф, извиняющимся тоном разводя руками. - Я просто взял ее, чтобы помочь маленькой девочке найти то, что было утеряно этими хорошими людьми. Во всяком случае, ты не собираешься использовать его сегодня.

“Откуда ты знаешь, что я нет?” тот, кого зовут Парди, бросит вызов. “Ты никогда не спрашиваешь меня. Ты приходил и уходил, не сказав ни слова ни мне, ни Дюку, ни даже маме. Я отстаивал все, что намеревался отстаивать. А теперь позови своего коня, Поу, и давай пошутим и вернемся домой.

“Не смей мной командовать, Парди Риветт!” Скажет Дольф. “Ты тоже прекрати показывать на меня этим! Я отведу тебя в дровяной сарай! Я выжму из тебя смолу! Я выжму из тебя суп!”

“Нет, Поу, - скажет Парди, с шумом взводя курок своего стреляющего железа, - не думаю, что я бы тоже этого потерпел. Я бы скорее пристрелил тебя, ты, похититель парней.

“Я никогда не крал никакого чувака, черт возьми”, - запротестует Дольф. “Он классный чувак. Старый Хмурый не принадлежит тебе, он вроде как принадлежит всей семье.

“Лак ад”, - скажет Парди и сплюнет. “Вся семья никогда не платила мне, не кормила и не обучала”.

“Ну и ну”, - запротестует Дольф. “Я ни в коем случае не крал его. Я просто позвал его, чтобы помочь этим добрым людям найти потерявшегося мальчика. Это благое дело, не так ли? Кроме того, от старины Мрачного все равно не было никакого толку. Может быть, ты неправильно его обучил.

“ А я нет? - спросил я. юноша бросит вызов, а затем повернется к собаке и издаст звук “Фффт!”, а затем скомандует собаке: “Держи меня, старый Мрак!” - и укажет на Дольфа, и собака прыгнет на Дольфа, нанося ему удар передними лапами, который опрокинет Дольфа навзничь в пыль, а затем собака нацелит свои клыки на лицо Дольфа и откусит ему нос, если Парди в последний момент не крикнет “Стой!”, а затем “Назад!” и не остановит его. потом: “Сядь!”, а затем, обращаясь к отцу: “Видишь?”

“Да, да, хорошо, да”, - скажет Дольф, вставая под воющий смех зрителей. “Но, парень, ты шутишь, подожди, пока я не оставлю тебя наедине с йорсефом. Я разделаюсь с тобой! Я зачистлю холмы вместе с тобой!”

“Ты никогда не оставишь меня в покое, Поу”, - вернется Парди. “Я больше не выпущу старину Мрачного из виду. Ты бы не заставил его оскорблять меня этим утром, если бы я не выполнял за тебя твою работу. Мы с Дьюком просто молодцы, что выполняем твою работу за тебя, Па. И Мау тоже. А теперь садись на своего чертового коня, пока я снова не натравил на тебя старину Мрачного!”

“Ты, сынок, теперь издеваешься надо мной...”

“ Я расскажу по дороге домой, Поу. Убери свою лошадь, и убери ее сейчас же!”

Дольф пробормочет себе под нос череду ругательств, затем повернется, посмотрит на собравшихся вокруг людей и скажет им: “Я не ставлю перед собой цель надолго принизить преимущество этого парня. Если кто-нибудь из вас, ребята, случайно увидит Лату Борн, шутливо скажите ей, что Дольф Риветт вернется, как только приведет в порядок свою дерзкую молодежь ”.

Парди прокомментирует это так: “Ты больше никогда не вернешься сюда, чтобы дурачиться, Пау. По крайней мере, до тех пор, пока мы с Дюком еще живы.

И Парди будет прав. Каким бы ни было принуждение, споры или мольбы, к которым прибегнут он, его брат и мать, Дольф Риветт останется дома и будет, по крайней мере, подобием послушного отца и мужа, и возобновит, несмотря на огромные усилия, жизнь, которую он вел до того, как Лата напомнила ему, что такое мужчина. Он никогда не найдет пропавшего мальчика.

[Мы не должны скучать по нему. Мы должны чувствовать то же, что почувствует Лата, когда кто—нибудь случайно упомянет ей обстоятельства его насильственного изгнания из "Стэй Мор" его собственным сыном - что он, в конце концов, несмотря на всю свою необузданную мужественность, был довольно груб, меньше, чем кут; Лата никогда не смогла бы выйти за него замуж, даже если бы Эвери никогда не приехал.]

Итак, эти двое, мститель и Дольф, будут устранены. Кто еще? Что ж, хотя их никогда не было здесь в "Stay More" с самого начала, Мэнди и Вон Твичелл будут исключены, когда придут. Они приедут позже на неделе и обнаружат, что Сонора отказывается ехать. Они устроят сцену; они попытаются применить силу, как это сделал Парди Риветт, устранив своего отца, но они не будут вооружены, кроме слов, гневных слов, и этим словам успешно противостоят Сонора, и Лата, и все остальные, кто устроит им настоящий ад. Они будут угрожать, которые, однако, никогда не будут приведены в исполнение.

Сонора не будет ликвидирована. По окончании средней школы Джаспера она подаст руку Джону Генри Инглдью, хотя Эвери не согласится удовлетворить ее просьбу о том, чтобы он ненадолго вернулся в министерство на достаточно долгий срок, ровно настолько, чтобы провести церемонию. “Нет, милая”, - скажет он. “Думаю, если бы я должен был это сделать, это было бы как-то неофициально”.

“Но ты сделал это ради себя и матери”, - укажет она. “Ты называешь это официальным?”

“Тогда, - объяснит он, - во мне еще оставалось достаточно от проповедника; он не весь вышел наружу; оставалось еще достаточно, и я израсходовал последние силы, делая это. Я потратил последнюю, и больше ничего не осталось. Но, как бы то ни было, я хочу отвести тебя к алтарю и подарить”.

У Джона Генри и его невесты будет большая семья, прерванная войной, в которой он будет с отличием служить и вернется домой капитаном.

После войны они, как и многие другие, переедут в Калифорнию и несколько лет будут жить на высокие заработки Джона Генри в качестве техника-электронщика, но они, в отличие от многих других, затоскуют по дому и вернутся, и Джон Генри построит дом на склоне горы Инглдью и переедет в Джаспер, где будет обслуживать радиоприемники и установит первый телевизор в округе Ньютон, а со временем и все телевизоры в округе Ньютон.

Но они будут исключены: Джеральд Коу, который героически погибнет вместе с морскими пехотинцами на Иводзиме в 1945 году, и в память о нем в коридоре средней школы Джаспера будет установлена бронзовая доска; его брат Эрл, который умрет, как скажут некоторые, от горя; и выживший из тройняшек Берл, который никогда не вернется из Калифорнии.

Они тоже никогда не вернутся из Калифорнии: Джуниор Дакворт и его брат Честер, Мерл Кимбер и другие ребята из WPA, которые строили мост (год за годом разливы ручья Банти будут размывать бревна по бокам этого цементного моста, и, чтобы устранить затор, цементные зубцы по бокам моста будут разбирать кувалдами, так что в конце концов, когда Стэйм Мор станет почти городом-призраком, от моста останется только проезжая часть с одним столбом зубца, на котором цемент будет выбит, как надгробная плита, навсегда: “ Построен WPA в 1939 году”). Сорок семь других жителей "Stay More" создадут что-то вроде колонии для тех, кто еще долго будет находиться в изгнании в Фуллертоне и Анахайме, Калифорния, и никогда не вернутся.

Многие люди просто состарятся и умрут, не оставив потомства или рассеяв свое потомство. Док Суэйн и Док Плаурайт умрут; Лютер Чисм умрет; все братья Инглдью умрут, сначала Э.Х., затем Оделл, затем Бевис, затем Стэнфилд и, наконец, Талл умрет — но он проживет дольше всех, проводя дни своих семидесяти, бездельничая в гараже Every's и болтая со всеми, пока Every's ремонтирует легковые и грузовые автомобили, но в тот день, когда вывеску “Заправка и сервис Дилла” снимут из-за отсутствия бизнеса, и потому что Every работает тогда в агентстве Ford в Джаспере, Талл умрет. тихо умирает, выпрямившись в брошенном пикапе "Форд" за магазином Every's, с самым последним взносом из своей доли банковских денег, которые Every's наконец-то удалось выплатить.

Вывеска “Заправка и сервис Дилла” исчезнет последней; раньше, иногда задолго до этого, исчезнут эти вывески: “Почтовое отделение США”, “Оставайтесь чаще в государственных школах”, “Универсальный магазин Инглдью”, "Дакворт и сыновья, переработка помидоров”, “Лоулор Коу, кузнец”. Every обучит Лоулора чинить автомобильные двигатели, но ему придется уволиться, когда бизнес пойдет на спад, и Лоулор переедет в город Харрисон.

Больше никаких указателей на пребывание не будет.

Проезжающий мимо путешественник никогда не узнает, что здесь был город.


Если они найдут меня, то сделают из этого проект на целый день, потому что с восходом солнца я поднимусь с земли и попытаюсь найти дорогу домой, но только для того, чтобы заблудиться все глубже и глубже в лесу. Конечно, дневные поиски помешали бы Каждому начать свое собрание пробуждения, даже если бы он захотел, после того как Лата так поколебал его веру, не в Бога и не во Христа, а в свое призвание проповедника. Так что никаких служб не будет. Весь город выйдет меня искать.

Сонора приготовит и подаст массовый завтрак поисковикам на крыльце магазина Latha's, а позже выступит в роли диспетчера в том месте, которое Док Суэйн назовет “нашей точкой ронди-ву”. Док Суэйн будет руководить большей частью поисков, хотя Орен Дакворт посчитает, что ему следовало бы иметь эту привилегию.

Поиски будут состоять в основном из небольших групп из двух, трех или полудюжины человек, которые будут более или менее бесцельно бродить по окрестностям, взламывая кусты и периодически выкрикивая ”Рассвет!“ и "О, Рассвет!” Если в совокупности эти отдельные группы будут насчитывать более ста человек или все население города, способное передвигаться пешком, то, вероятно, в течение дня будет проверен каждый дюйм местности.

Но все же, поскольку я забреду в отдаленные районы Ледбеттер-Маунтин, мне невольно удастся избежать того, чтобы меня нашли.

Если бы я знала, что из-за меня поднимется столько шума и хлопот, я, вероятно, была бы в некотором роде польщена, втайне довольна, но, скорее всего, я была бы напугана, зная, что, когда меня наконец найдут, я действительно получу взбучку от тети Рози и дяди Фрэнка за то, что они доставили всем этим людям столько хлопот. Так что, я думаю, было бы даже к лучшему, что меня никогда не найдут.

За исключением того, что, если бы меня никогда не нашли, что стало бы со мной? Погиб ли бы я в лесу? Если это так, то как я пришел к тому, что написал это? Или это когда-нибудь будет написано? Или я должен, буду ли я когда-либо быть написан?

Но суть в том, мой любимый Жучок, что ты будешь искать меня, все еще, все еще ищешь, ты и каждый, у кого было больше шансов найти меня.

Может быть, ближе к вечеру, почти незадолго до появления молний, каждый вспомнит, что в те несколько раз, когда он видел меня, за мной следовала собака, и он спросит у Латы, как зовут эту собаку, а затем, следуя своей “интуиции”, взберется на гору Ледбеттер и углубится в лес, не зовя “Рассвет”, как это делали другие, но вместо этого он начнет выкрикивать кличку собаки - Гампер, и, может быть, только может быть. Собака придет к нему, и он скажет: “Гампер, отведи меня к Доуни”, и, может быть, только может быть, собака приведет его ко мне. И я буду найден. И Лата прижмет меня к своей теплой груди.

Но потом, когда все люди поздравят друг друга и все разойдутся по домам, а я снова останусь наедине с тетей Рози и дядей Фрэнком, тетя Рози скажет: “Шутка ли, что ты имеешь в виду, негодяй, заставляя всех этих людей так беспокоиться? Я никогда не был так унижен за все время своего рождения!” А потом она снова меня поколотит. И Фрэнк тоже, с его бритвенным ремнем.

Так что да, это было бы так же хорошо, это было бы почти совершенно нормально, что меня никогда не нашли. Примерно через год обо мне забудут. Иногда Лата будет вспоминать меня со вздохом или, может быть, даже со слезами, и, возможно, подумает, что всего этого не случилось бы, если бы она не позволила мне переспать с ней той ночью.

Она никогда не смогла бы забыть меня полностью.

Не будет ни медового месяца, ни даже традиционного “шивари”; фактически, это будет первая свадьба, которую кто-либо помнит, за которой не последовал традиционный ритуал, название которого происходит от французского charivari и который состоит из буйного поддразнивания и приставаний к паре в их первую брачную ночь. Будет сочтено, что и медовый месяц, и шивари неуместны во время тяжелой утраты. Так что Лата и Эвери вступят в супружескую жизнь без всякой помпы, почти так, как если бы они уже были женаты с детства, и в каком-то смысле так оно и было. И в каком-то смысле это утешит ее, ведь она сможет вспомнить, что Каждый в возрасте пяти-шести лет был точь-в-точь как потерянный Донни, и она даже сможет притвориться, что Каждый - это Донни, повзрослевший. Но все равно первые дни их брака будут печальными.

Сидя вместе на крыльце в один из последних дней уходящего лета, каждый скажет: “Может быть, бедный ребенок просто сдался и уехал из страны. Может быть, он пытается найти дорогу домой, к своим настоящим родителям ”.

“Может быть”, - скажет Лата без особой убежденности, зная, что он не бросил бы ее вот так добровольно.

“ Может быть, его родители пришлют письмо с сообщением, что он действительно там появился. Или, может быть, кто-нибудь другой заметит его и поинтересуется, что шестилетний ребенок делает на свободе. Или, может быть...

“Тише, Эвери”, - скажет она.

Но позже она пригнетает стебель коровяка на садовом лугу и ждет, чтобы посмотреть, выпрямится ли он, отрастет ли снова. Если она выпрямится, мальчик ушел не навсегда. Она еще несколько раз посетит этот луг и посмотрит на стебель коровяка. Она даже будет разговаривать с этим согнутым стеблем коровяка, умолять его.

Эвери никогда не излечит ее от суеверий; скорее, он впитает их сам. Но это будет похоже на своего рода обмен: она сделает его суеверным, он сделает ее религиозной, [ибо, хотя он и перестанет быть проповедником, он никогда не перестанет верить в Господа].

Самой последней вещью, которую Лола Инглдью продаст в большом старом универсальном магазине Ingledew, прежде чем закрыть его навсегда, будет обручальное кольцо Латы для Every, но Лата, будучи суеверной, будет протестовать, говоря, что они должны просто подождать и заказать такое же в Sears Roebuck, потому что купленное в магазине обручальное кольцо мог примерить кто-то другой и оно поглотило ее неудачу — но каждый будет возмущаться этим, не зная, что кольцо на самом деле примеряла раньше сама Лола, которая так и не вышла замуж, которая потеряла на лесопилке рука оторвалась от пальца, на который она надела кольцо.

Но Лата никогда не потеряет руку. Суеверия не всегда срабатывают.

Стебель коровяка снова вырастет.

ЭТО ЗАКОНЧИТСЯ ТАКИМ НАСТРОЕНИЕМ:

[Черт возьми, какое настроение у конца? Все ли концовки печальны, потому что они и есть концовки? Может ли быть действительно счастливый конец? Если нет, то лучше вообще без конца, потому что твоя история счастливая, Баг, и я ни за что не стал бы портить ее своей потерей. Значит, она не заканчивается. Но в любом случае:] снова крыльцо, и вдалеке слышится слабый звон коровьих колокольчиков. Однако они должны будут звучать как валторны, отдаваясь эхом вверх и вниз по долине. Они должны звучать как валторны, потому что только валторна способна издавать этот особый пронзительный, скорбный, задумчивый звук.

Но другие инструменты, кузнечики, сверчки, древесные лягушки и лягушки-быки, тоже должны будут сыграть в adagio un poco mosso с почти священной медлительностью. Они не могут этого сделать, но им придется. Это будет необходимо, чтобы соответствовать интервалам вспышек молниеносных жуков.

Воздух должен быть достаточно густым, насыщенным росой, чтобы удерживать в воздухе летающих жуков-молний. Воздух должен быть полностью голубым. Весь воздух должен быть голубым. И голубой воздух должен быть наполнен зеленью, диковинными полевыми цветами и волшебными сорняками, водой из ручья, запахом коровьего навоза вдалеке, даже запахом Гампера, спящего на полу крыльца, запахом молока с медом, кузнечиков и тощей кожи мальчика, пряной воды из ручья с рыбой в ней женщины, и мускусного пота мужчины, и росы, особенно росы, которая представляет собой сочетание всего зеленого и дикого.

Воздух должен будет наполняться ароматами медленно, в такт музыке и вспышкам.

Спящему Гамперу придется стучать хвостом по полу веранды в адажио un poco mosso. Этот звук не приведет к его изгнанию; он смешается с другими звуками; он останется лежать.

Кошки не будут обращать на него внимания; они украсят перила крыльца, крыльцо и кустарник и будут двигаться, потягиваться, извиваться в такт музыке, вспышкам и воздуху.

Мужчина и женщина будут разговаривать; им придется следить, чтобы их голоса не были поняты; их голоса должны быть услышаны, но не поняты; их голоса должны быть чистыми звуками, играющими также в adagio un poco mosso. Если мальчик действительно будет сидеть на качелях рядом с ними, они не захотят, чтобы он слышал, что они говорят. Если мальчик будет думать только о том, что он сидит на качелях рядом с ними, он не захочет слышать, о чем они говорят. Вместо этого он захочет послушать музыку, вспышки и воздух.

Темой будет потеря. Потеря и поиск, потеря и обретение, желание. Корова носит коровий колокольчик, чтобы ее можно было найти; далекий глухой звон коровьего колокольчика теперь, должно быть, звучит как валторна, которая возвещает о потере, тоске и всегда возможном обретении. Корову можно найти. Стрекочет сверчок, пищит древесная лягушка, квакает лягушка-бык, искать, быть найденным. В нахождении - время, которое бывает вечером, ночь.

Ошибка lightning мигает, чтобы ее найти, и находит по вспышкам, и ее находят по вспышкам. Но теряется, пока не будет найдена. Это мигание означает потерю и тоску.

Запахи вещей в ночном воздухе - это зов жизней, желающих, чтобы их нашли. Почему еще ароматы благоухают?

Мы видим, чтобы найти, мы слышим, чтобы найти, мы обоняем, чтобы найти и быть найденными. Пока мы не найдем или не будем найдены, мы потеряны и нуждаемся.

Тема настроения финала - это потеря или обретение.

ЭТО ЗАКОНЧИТСЯ С ЭТИМИ ЛЮДЬМИ:

мужчина, сидящий на крыльце, в кресле с прямой спинкой, обливающийся потом, потому что ночь жаркая и потому что он проведет весь день, бродя по холмам в поисках. Это будет его последний поиск, тот, кто так долго искал, и потерял, и нашел, и снова потерял. Он будет думать, что ему больше не нужно быть искателем, он будет говорить себе: “Все кончено. Я вернулся домой, чтобы устроиться на ночлег. Думаю, я получил то, что хотел”, и теперь он будет думать, если бы только я мог придумать какой-нибудь способ жениться на ней должным образом, не согрешая заранее. Это будет его самой большой проблемой, даже большей, чем проблема того, как он собирается возвращать все деньги, которые украл давным-давно. Но эту проблему, проблему женитьбы на ней до того, как заняться с ней любовью, он гениально решит всего за несколько минут. Его имя будет Эвери. Как скажут эти люди, это может быть “Эйвери”, но так случится, что это будет Каждый. Если в этой истории и будет герой, то это будет он. Он будет единственным мужчиной, чье имя дольше всего сохранится в памяти создателя этой истории. Он будет единственным мужчиной, с которым создатель истории будет отождествлять себя, даже путать себя, и будет помнить дольше всех, даже будет настолько неспособен забыть, что всякий раз, когда он, создатель, окажется на грани безумия, или беспомощности, или невыносимой потери, или нужды, сама мысль об этих двух словах, “Каждый укроп”, подобно волшебному заклинанию, вернет его с края пропасти, найдет его, обязательно найдет.

женщина, сидящая на крыльце в кресле-качалке, которая всего через пару минут навсегда соединит свою жизнь с жизнью этого мужчины. Она будет той Букашкой, которая дала свое имя этой истории, которая отдала свою жизнь мужчине и которая подарила свою любовь мальчику, который станет ее возлюбленным и творцом. Ее имя будет Лата, и она станет выглядеть в глазах его разума как Ванесса Редгрейв, и она станет в глубине его души воплощением всех женщин, а в глубине его нутра - воплощением всех желаний. Она сольется воедино во всех его желаниях, во всех его поисках, но она никогда не будет найдена, по крайней мере, им самим; его потеря ее будет поддерживать его движение вперед. Но несмотря на все эти возвышенные чувства, на всю эту любовь, похоть и страстное желание, единственное, что будет у нее на уме в этот момент, - это как ей затащить этого мужчину в постель, прежде чем выйти за него замуж. Но она тоже решит эту проблему примерно в то же мгновение, когда решение придет к нему, всего через минуту. Она подумает: “Если в нем еще осталась хоть капля проповедника, он может использовать это, чтобы поженить нас в тот же момент, когда мы поженимся сами с собой”. Она улыбнется при этой мысли и подумает: “И когда он скажет: ‘Теперь я объявляю нас мужем и женой’. Я упаду в обморок”, и, возможно, она даже рассмеется, легко, вслух, и он посмотрит на нее, а она посмотрит на него и поймет, что он знает, о чем она думает. Затем она бросит взгляд на дверь, которая ведет с крыльца в ее комнату.

мальчик, который будет думать, что он сидит на качелях на веранде, наблюдая за мужчиной и женщиной, но слушая не их, а тему потери, поиска и обретения, разыгрываемую в траве, воздухе и ночи, который будет потерян. Его будут звать “Доуни”, но тогда его больше не будут так называть. Он будет думать, что сидит на качелях на веранде и размышляет, потому что этот мужчина собирается забрать ее у него. Он будет думать, что слушает все это adagio un poco mosso и размышляет, может быть, они не хотят, чтобы я был рядом. Может, мне стоит свистнуть старине Гамперу и отправиться домой. Теперь она любит его. Она даже не знает, что я здесь. Они с ним собираются встать, зайти в дом и сделать то, что она и тот другой парень делали вчера днем, после чего от нее будет пахнуть ручьевой водой. Она не станет ждать, пока я вырасту, и заниматься этим со мной. Но, думаю, ничего страшного. Когда я вырасту, я просто женюсь на ком-нибудь, кто будет в точности похож на нее. Но это уже не будет тем же самым. Черт возьми, это никогда не будет тем же самым. Он будет думать, что сидит там и думает эти мальчишеские мысли, но это не так, потому что его там больше никогда не будет.

ЭТО ЗАКОНЧИТСЯ ТАКИМ ЗВУКОМ:

сетчатая дверь медленно открылась, пружина на сетчатой двери вибрирующе натянулась, один пружинистый тон и затухающий обертон, высокий даже на фоне шума насекомых и лягушачьих воплей, пронзительный звон, ВРИРРААНГ, который больше, чем любой другой звук, больше, чем те другие звуки, напоминает о сердце лета, о летних вечерах, о летних вечерах там , в этом месте, и завершает музыку, завершает песню последним дрожащим тоном потери, поиска и обретения., об открытой двери, которая вот-вот закроется. ГАЕЧНЫЙ КЛЮЧ. ОТЖАТЫЙ. ОТЖИМ.

OceanofPDF.com


OceanofPDF.com


Эта книга для

Дианы

, а также для Дэя,

в память о Дэниеле

OceanofPDF.com


Тогда смерть, так называемая, - всего лишь старая материя, одетая

В какой-нибудь новой фигуре и разнообразном жилете:

Таким образом, все вещи лишь изменяются, ничто не умирает;

И тут и там летает бестелесный дух....

Из многоквартирного дома в многоквартирный, хотя и брошенный,

Душа все та же, только фигура утрачена:

И по мере размягчения воска появляются новые печати,

Это лицо принимает форму, и это впечатление остается;

То называют одним, то другим именем;

Изменилась только форма, воск остался прежним.

Итак, смерть, так называемая, может лишь исказить форму,

Бессмертная душа улетает в пустое пространство;

Искать счастья в каком-нибудь другом месте.

Овидий, Метаморфозы

В переводе Джона Драйдена


Я бы хотел ненадолго уехать с земли

А затем вернитесь к этому и начните сначала.

Пусть судьба не поймет меня умышленно неправильно

И наполовину исполни то, что я желаю, и забери меня отсюда

Не возвращаться. Земля - подходящее место для любви....

Иней, “Березки”

OceanofPDF.com


Движения

Увертюра

Одна Диана Стовинг Случайно Видит То, Что Ее интересует

Два Какая-то газетчица из Нью-Джерси написала интересную статью

В-третьих, Диана Стовинг Меняет Свое Решение

Четвертое Посещение Интересного Гипнотизера

Встречают Пятидневного Уиттакера

Шестая Диана Стовинг получает возможность задать вопрос по Теме

В-седьмых Завязывается разговор, который Диана находит интересным

Восемь Два порывистых молодых человека Берут на себя Смелость Что-то сделать

Девять Найти Дадлитаун оказывается Непросто

Десять Длиной Расположен и частично исследован Дадлитаун

В одиннадцать под камнем под дождем происходит Перепалка с Юным “дэниелом”

Двенадцать Возникает неловкая ситуация, а также разочаровывающее откровение

Тринадцать Достигнуто своего Рода взаимопонимание

В четырнадцать Лет Они Несколько Лучше Узнают Друг Друга

Пятнадцатилетняя Диана Ходит по магазинам, переживает Несколько Неприятных моментов, но берет верх

Шестнадцать В Дадлитауне выдался приятный день и приятный вечер

Первая часть

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Вторая часть (“незаконченное”)

Начинайте Читать

Третья Часть

Содержание

МОНТРОСС: Избранные стихотворения

Я

II

III

IV

V

Песня призрака и другие стихи

Я

II

III

IV

Четвертая часть

## Глава 1


## Глава 2


## Глава 3


## Глава 4


## Глава 5


## Глава 6


## Глава 7


## Глава 8


## Глава 9


## Глава 10


## Глава 11


## Глава 12


## Глава 13


## Глава 14


## Глава 15


## Глава 16


## Глава 17


## Глава 18


## Глава 19


## Глава 20


## Глава 21


## Глава 22


## Глава 23


## Глава 24


## Глава 25


## Глава 26


## Глава 27


## Глава 28


## Глава 29


## Глава 30


Финал

OceanofPDF.com


Увертюра


“Все мои города пали...”

—Монтросс


OceanofPDF.com


Один

Диана Стовинг Случайно Видит То, Что Ее интересует

Отступать от всего этого сейчас слишком сложно для нас, поскольку поэт Фрост однажды начал пьесу под названием “Директива”: “есть город, который больше не город” (на самом деле их четыре, и когда она ехала вниз по штату, выехав из одного из них, чтобы добраться до какого-то другого места, она проехала мимо одного из тех временных красных картонных знаков, которые гласят “Мороз усиливается”, и, не видя ни одного раньше, а это один из штатов, в которых поэт провел свои последние годы, она подумала, что это какой-то ехидный комментарий о нем, вроде граффити, которое он нарисовал). намекнув: "Никсон - отстой", - и указав на это своему спутнику или супруге, она вслух поинтересовалась, не было ли срыгивание поэта его реакцией на их историю. Ее спутник или консорт, казалось, не понял этого ... возможно, потому, что он был мертв).

Но начнем с самого начала, или, по крайней мере, поскольку это можно рассматривать как повествование вообще без какого-либо условного начала, по причинам, которые появятся, как только оно будет начато если не начато, с того, что стало для нас слишком большим, о чем говорит поэт: с того дня, когда шаткое Колесо Фортуны, вышедшее из строя, нуждающееся в повторном прочтении, фактически нуждающееся в полной доработке, случайно пересекло пути героя и героини, которые могли встретиться, а могли и никогда не встретиться.

Серединаиюня. Ее новый Porsche 911E, кроваво-красный, fate swift, попал в выбоину на ветхом участке Гарден-Стейт-Паркуэй, и 21-летней Диане Стовинг, за неделю до этого окончившей школу Сары Лоуренс (специальность: танцы), пришлось медленно и с большой вибрацией ехать к ближайшему выезду на Ист-Патерсон и там просматривать желтые страницы в поисках ближайшего дилера Porsche, P.F. Gillihan, Inc. из Гарфилда, штат Нью-Джерси

Подъехав на своей машине к дилеру Garfield, она узнала, что ее левый амортизатор испорчен и его придется заменить. Ее спросили, может ли она оставить это место. Диана объяснила, что она просто проезжала мимо со своей пассажиркой, 22-летней Сьюзан Тромбли, которая также только что окончила школу Сары Лоуренс (специальность: гравюра), и направлялась на выходные к Сьюзен домой в Ардмор, штат Пенсильвания. Менеджер по сервисному обслуживанию отметил, что, хотя замена амортизаторов обычно занимает не более часа, этой конкретной детали временно не было в наличии, или, скорее, ее еще не было на складе. Когда Диана и Сьюзен выглядели встревоженными и каждая застонала, менеджер службы сказал, что он может отправить мальчика в другое место, чтобы найти его, если они хотят подождать, и они сказали, пожалуйста, сделайте это.

Было уже далеко за полдень, и Диана и Сьюзен, сидя и ожидая в демонстрационном зале дилера, гадали, далеко ли до другого места, и сколько времени потребуется мальчику, чтобы добраться туда и обратно с деталью, и каким средством передвижения он пользуется. Они курили сигареты и пили безалкогольные напитки из автомата дилера. Сьюзан тоже съела шоколадку и равнодушно пролистала несколько старых выпусков "Road and Track". Диана взяла со стола номер местной газеты и прочитала смешные статьи и “Дорогую Эбби", прочитав вслух заметку из последней для развлечения Сьюзен, но при сложившихся обстоятельствах Сьюзен это не позабавило. Она договорилась о свиданиях на вечер с двумя особенно многообещающими мужчинами, недавно окончившими Принстон, и дом казался ей далеким.

“ Почему бы тебе не позвонить, - предложила Диана, - и не сказать им, что мы, возможно, просто опоздаем? Я имею в виду твоих родителей.

-Они, - немного лукаво сказала Сьюзен, - даже не знают, что мы приедем. Но, может быть, мне стоит попытаться связаться с Ларри. Хотя бы узнать, что у него на уме. Что, если у него есть билеты на спектакль в Филадельфии или что-то в этом роде?”

“А что, если?” - спросила Диана, которую начинала возмущать молчаливая обида Сьюзен. Это была не ее вина, что на дороге была выбоина.

“Хорошо”, - сказала Сьюзен. “Я так и сделаю”. Она зашла в офис дилера, чтобы одолжить телефон.

Диана продолжила просматривать местную газету, тонкую ежедневную газету с уклоном в район и слишком большим количеством региональных репортажей о годовщинах золотых свадеб, встречах лосей, церковных мероприятиях и недавних выпускниках колледжей и средних школ. Она прочитала те немногие национальные новости, которые там были; затем, поскольку делать было абсолютно нечего, она начала читать местные новости. Боже мой, Нью-Джерси! из всех мест, где можно застрять.

Она поймала себя на том, что упорно читает статью в “local interest”, озаглавленную “Э. Человек Пассаик раскрывает эксперименты по возрастной регрессии”. Внезапно ее охватила апатия.

Если бы в тот день она не оказалась в нужном месте на Гарден-Стейт-Паркуэй, если бы там тоже не было выбоины, если бы ее Porsche 911E не пострадал от удара, если бы ей не пришлось искать этого дилера, если бы у дилера не было свободных мест, если бы ей не пришлось ждать, если бы она не взяла эту газету, если бы она не начала читать ее практически колонку за колонкой, то она никогда, никогда не

OceanofPDF.com


Двое

Какая-то газетчица из Нью-Джерси Написала интересную статью

Автор: Патрисия Клампе, бродячий репортер. Вы скептически относитесь к возрастной регрессии? Вы знаете, что такое возрастная регрессия? У меня только что был неприятный опыт провести день на этаоин шрдлу, 2, стр. 8, ЭТАОИН ШРДЛУ, Ингтон-роуд, Восточный Пассаик.

Мистер Седжли, учитель английского языка в средней школе Восточного Пассейика, в течение последних трех лет проводил свободные минуты, вникая в тайны этого явления, и добился поразительных результатов.

Седжли столкнулся с некоторыми разногласиями в средней школе Восточного Пассейика, где он набирает ”подданных" из числа своих учеников. Несколько родителей жаловались на уместность его экспериментов, но Джон Б. Питтс, директор школы, считает, что “все это безобидная возня”.

Несколько учеников Седжли были под гипнозом подвергнуты возрастной регрессии не только обратно в раннее детство, но и, предположительно, в свои предыдущие воплощения! Например, один восемнадцатилетний выпускник Ист-Пассаикского колледжа под гипнозом рассказал, что родился в 1880 году в Коннектикуте как некий “Дэниел Лайам Монтросс”, который позже путешествовал на юг и запад и в 1950-х годах жестоко погиб.

Хотя Седжли не смог подтвердить ни один из фактов о предыдущих “существованиях” своих подопечных, он уверен, что при наличии достаточного времени и исследований можно было бы проследить “жизнь” таких людей, как “Монтросс”.

В другом случае, с семнадцатилетней девушкой, которая под гипнозом утверждает, что она жена Томаса Джефферсона, Седжли смог проверить факты и убедиться, что девушка, которая мало что знает о Джефферсоне, а тем более о его жене, обладает поистине замечательными знаниями о них, находясь под гипнозом.

“Не сомневайтесь, - заявляет Седжли, - мы на верном пути”.

OceanofPDF.com


Три

Диана Стовинг Меняет Свое Решение

“ У тебя такой вид, будто ты увидела привидение, - сказала Сьюзен, вернувшись после телефонного разговора. Забавно, что она сформулировала это именно так, потому что это было привидение, которое видела Диана. “Что ты читаешь?” - Спросила Сьюзен.

Диана сложила газету и отложила ее. “ Ничего, ” ответила она. - Просто какая-то история о несчастном случае.

“Ну”, - сказала Сьюзен. “У меня красное лицо. Я поговорил с Ларри и сказал ему, что мы застряли в этом ужасном городке в Джерси, и знаешь что, он и его друг собирались пригласить нас на ужин в "Три Уэллса", а потом - ты ведь еще не видел этого, не так ли? - на новый фильм Трюффо. Так что до свидания, прекрасный вечер. Сьюзан топнула ногой и добавила: "О черт".

“Почему бы тебе не поехать на автобусе?” Предложила Диана.

“Ha! Почему мы с самого начала не поехали на автобусе, вместо того, чтобы рисковать своими шеями в этом... в этомyooty-full новеньком...

— Видите ли, я нарочно проехала через эту яму, - сказала Диана, - чтобы не смотреть фильм Трюффо с девушкой вслепую из Принстона, которая пойдет в армию младшим лейтенантом и проведет следующий год, сочиняя мне трагические письма из Вьетнама и...

“О, ты просто кричишь, Диана Стовинг, - сказала Сьюзен, - и я думаю, что так и сделаю”. Она тихонько вскрикнула.

“ Серьезно, Сьюк, ” сказала Диана, - почему бы тебе не поехать на автобусе? Время еще есть.

“Ты все время спрашиваешь, почему бы мне не сесть на автобус. Не мы, а я. А как насчет тебя?

“Я останусь со своей бедной искалеченной машиной”, - заявила Диана.

- Наверное, всю ночь, - сказала Сьюзен.

- Тогда на всю ночь.

“ На самом деле ты не хочешь идти со мной. Ты никогда этого не делал. Правый глаз Сьюзен заплыл, и слезинка ненадежно повисла на краю нижнего века. “Занятия в школе закончились, и больше их не будет. Больше не будет”. Капля сорвалась с края и скатилась на дюйм по ее щеке. “ И ничего не остается, как хорошо провести время, и я подумал, что ты бы так и сделала, если бы пошла со мной. Вот почему я спросил тебя. И вот почему я попросил Ларри спросить своего друга. И что теперь?

“ Мне жаль, ” сказала Диана. - Думаю, мне не следовало говорить, что я это сделаю, с самого начала.

“ И что теперь? Что ты собираешься делать? Ты не можешь вернуться в Бронксвилл. Они отдали нам наши пергаменты и выгнали нас навсегда.

- Может быть, я тоже пойду домой, - сказала Диана.

- В Арканзас? - Спросила Сьюзан. “После всех тех разов, когда ты поносил это место в мой адрес?”

“Ну, может быть, тогда я все-таки поеду в Нью-Йорк и попробую себя с Мерсом Каннингемом”.

“Ты запутавшийся ребенок, вот ты кто”, - сказала Сьюзен. Диана ничего не ответила на это, и, немного походив взад-вперед по комнате, Сьюзен спросила, обращаясь к полу: “А как же я?”

- Поезжай на автобусе, - предложила Диана.

OceanofPDF.com


Четыре

Посетила Интересного Гипнотизера

Сьюзан Тромбли поехала на автобусе домой в Ардмор, штат Пенсильвания, приехав вовремя, чтобы принять душ, переодеться и позвонить подруге, чтобы та заменила Диану в качестве кавалера для друга Ларри. Когда я нашел ее следующей весной, девять месяцев спустя, когда она работала машинисткой в юридической фирме в Филадельфии, она сказала мне: “Ну, если ты имеешь в виду, была ли я последней из ее подруг, видевших ее после окончания учебы, то, наверное, так оно и было. Она забрала мой багаж из своей машины и даже поехала со мной на такси на эту автобусную станцию, кажется, в Клифтоне, и сказала такси подождать, чтобы она могла вернуться к дилеру Porsche и подождать, пока ее машину отремонтируют. Она сказала мне, что может вернуться домой, имея в виду Литл-Рок, или отправиться в Нью-Йорк на прослушивание в танцевальную группу. Но я просто знаю, что на самом деле она не хотела делать ни того, ни другого. Бедная Диана. Может быть, она действительно поехала в Нью-Йорк, а может быть, связалась с какими-нибудь хиппи и была убита, насколько я знаю. Она всегда была странной. В прошлом году мы были соседками по комнате в ”Саре Лоуренс", и она всегда вытворяла забавные штучки, вроде...

Все равно что спросить у дилера Porsche, как добраться до Восточного Пассаика. Он, на самом деле не дилер, а менеджер сервисной службы, который был настолько любезен, что остался сверхурочно и сам заменил амортизатор, закончив работу в половине седьмого и отклонив ее предложение о солидных чаевых, ответил на ее вопрос, из любопытства спросив, знает ли она кого-нибудь в Восточном Пассаике. “Пока нет”, - ответила она. Но он взял в офисе карту и проследил для нее маршрут. Это было недалеко. Миля до Пассаика, еще миля до Восточного Пассаика. Там она остановилась у телефонной будки и посмотрела в справочнике в графе "С" адрес Седжли. Там был только один номер, "Полицейский участок Седжли", 1244, Уоллингтон-роуд. Она подумала позвонить, но вместо этого решила поехать туда и остановилась на станции мобильной связи, чтобы спросить дорогу.

Это было пригородное сообщество семей со средним и ниже среднего достатка, идентичное сотням тех, что разбросаны по квартирам среди промышленных предприятий в этом районе. Бунгало Седжли, за исключением своего индивидуального оттенка серой краски, было пятеркой из четырех других жилых домов в этом квартале. Прайс Делмер Седжли, “Дэл” для своих немногочисленных знакомых на факультете средней школы Восточного Пассаика, живет там один, как обнаружила Диана.

Позвонив в его дверь, она почувствовала не просто беспокойство, ее затошнило и она была почти напугана. Она не знала, чего ожидать, и поэтому приготовилась к худшему: Мефистофелю с козлиной бородкой в черном плаще и с волшебной палочкой, который, как и Мандрейк, единственный гипнотизер, о котором она когда-либо слышала или читала (в давно забытых комиксах ее детства), мог ввести ее в беспомощный транс простым жестикулированием.

Тогда она была удивлена, увидев, что П.Д. Седжли выглядит как школьный учитель английского языка, каковым он и является. Он является воплощением профессионального школьного учителя английского языка: средних лет, седеющий, покрытый перхотью, в очках (стальная оправа), худощавый, немного сутуловатый. И на самом деле нервничал он, а не она. Он открыл дверь не полностью, а всего на фут или около того. Одной рукой он придерживал дверь, готовую захлопнуться, в то время как другой дрожащей рукой смахивал крошки ужина с губ, когда спросил: “Чего ты хочешь?”

“ Извините, что побеспокоила вас, ” сказала она, потому что ясно видела, что он встревожен. “Я бы очень хотел поговорить с вами”.

“ О чем? - спросил он, оценивающе глядя на нее. - Вы репортер?

Диана не задумывалась о том, кем она могла бы бытьдля него, за исключением того, что решила не говорить этому мужчине, кто она на самом деле и в чем ее интерес в этом деле. Теперь его вопрос заставил ее надеть маску, хотя она знала, что в своей дорожной одежде — рубашке поло и синих джинсах — не очень похожа на репортера. “Да”, - сказала она.

“Огласки и так было слишком много”, - заявил мистер Седжли. “Я больше ничего не хочу”. Он начал закрывать дверь.

“ Пожалуйста, ” быстро сказала она. - Я не собираюсь ничего печатать о вас. Я бы только хотел задать несколько вопросов о вашем пациенте, я имею в виду, о вашем субъекте, о том, кто, э-э, связан…с Дэниелом Лайамом Монтроссом”.

Мужчина поколебался. Затем сказал: “Что ж, заходи”, - и придержал для нее дверь. Она последовала за ним в его гостиную, обставленную в непримечательном стиле Нью-Джерси. В его книжном шкафу было немного книг — в основном учебники. В комнате не было ничего, что указывало бы на то, что он был гипнотизером. “ Садитесь, ” предложил он, и она села в мягкое современное кресло не последнего производства. - Я как раз заканчивал ужинать, - сказал он.

- Пожалуйста, не позволяйте мне вас задерживать, - сказала она и поняла, что сама еще ничего не ела.

“ Все в порядке, ” сказал он. “ Я готов выпить кофе. Не хотите чашечку?

Июньский вечер был слишком теплым, по ее мнению, для кофе. Она покачала головой, но потом сказала: “Если бы я могла приготовить его со льдом”.

“ Со льдом? - спросил он, остановившись на середине оборота.

“ Да. Люблю чай со льдом.

“О”. Очевидно, он сам никогда этого не пробовал. “Хорошо. Сколько сливок? Сколько сахара?”

- Никаких, спасибо.

Пока он выходил из комнаты, она повернула голову и прочла названия на корешках нескольких книг, стоявших в его книжном шкафу. Там не было ничего о гипнозе, ничего о возрастной регрессии, даже О поисках Брайди Мерфи. Была только одна книга, которая могла быть о реинкарнации: "Многие жизни"Келси и Гранта. Она встала, достала книгу из футляра и начала листать, но потом подумала, что хозяин может счесть невежливым с ее стороны совать нос в его библиотеку без приглашения, поэтому положила книгу обратно и вернулась к своему креслу как раз в тот момент, когда он вошел в комнату.

Он подал ей кофе со льдом — не в стакане для чая со льдом, как она ожидала, а просто в кофейной чашке с двумя или тремя кубиками льда. Было все еще тепло, и лед быстро таял. Он сел со своим кофе на диван напротив нее, сделал глоток, вздохнул и сказал: “Ты не поверишь, сколько неприятностей у меня было сегодня из-за той статьи в газете. Я думаю, вы видели этот фрагмент.

- Да, - подтвердила она.

“ Родители звонят мне, - сказал он. “ И дети. Но это не так плохо, как психи, и люди хотят, чтобы я выяснил для них, кем они были. Один парень предложил мне сто долларов, чтобы я загипнотизировал его — именно это слово он использовал, загипнотизировать— и выяснил, кем он был в своем предыдущем воплощении”.

“Ты не согласился?” - спросила она.

“Конечно, нет”, - сказал он. “Я отказываюсь заниматься коммерциализацией, позволять какой-либо порче денег ... Кроме того, этот человек, вероятно, надеялся обнаружить, что он был Наполеоном Бонапартом или самим Иисусом Христом, и был бы разочарован, обнаружив, что, возможно, он был просто каким-нибудь скромным пеоном, или конюхом, или кем-то в этом роде ”.

Диана решила, что мистер Седжли, благодаря своей искренности, своим манерам, даже выражению глаз, сам по себе не был чокнутым. Поэтому она прямо спросила его: “Ты действительно веришь в реинкарнацию?”

“Нет”, - сказал он. “По крайней мере, пока не совсем. На данном этапе слишком мало доказательств, чтобы я мог безоговорочно принять реинкарнацию. Мне нравится думать о себе как об ученом, юная леди. Ученые, должно быть, постоянно настроены скептически. И из всех явлений, поддающихся доказательству, реинкарнацию, должно быть, труднее всего доказать. Но я пытаюсь. Мы пытаемся. Ты же знаешь, я не одинок в этом деле. Чего большинство людей не осознают, так это того, что существует довольно много ученых по всему миру, которые активно занимаются этим поиском ”.

Диана, довольная, по крайней мере, тем, что она не имеет дела с абсолютным абсурдом, сказала: “Интересно, смогу ли я познакомиться с мальчиком, который ... который, по-видимому, является ... реинкарнацией Дэниела Лайама Монтроса”.

“Конечно”, - сказал мужчина. “Это Дэй Уиттакер, он живет недалеко отсюда. Я могла бы позвонить и попросить его приехать.

“Если вам все равно, - сказала она, - не могли бы вы просто сказать мне, где он живет, и позволить мне пойти и поговорить с ним”. Мужчина странно посмотрел на нее, и она с улыбкой добавила: “Просто из научных соображений. Чтобы он не находился под твоим влиянием, когда я с ним разговариваю.

Мистер Седжли рассмеялся. “ Понятно. Ну, да, но, боюсь, он мало что смог бы рассказать вам о своей прошлой жизни, если бы не находился под гипнозом.

- Вы хотите сказать, что он не знает, что был Монтроссом, когда просыпается?

“Бодрствование’ на самом деле не то слово, потому что, видите ли, гипнотическое состояние - это не сон в общепринятом смысле. На самом деле, на самом деле, это повышенная форма сознания, даже за пределами ”бодрствования"".

“И все же, ” сказала она, “ я хотела бы встретиться с ним наедине. Я имею в виду, может быть, позже я хотела бы увидеть, как он загипнотизирован”. На этом этапе своего приключения Диана всего лишь хотела посмотреть на этого человека, ей было всего лишь любопытно посмотреть, как он выглядит. - Могу я узнать его адрес?

“ Хорошо, ” согласился мистер Седжли. “ Вы пешком? Нет? Что ж, я расскажу тебе, как туда проехать.

OceanofPDF.com


Пять

Знакомство с Дэем Уиттакером

Днем Уиттакера не было дома. Его мать сказала, что он ушел на собрание бойскаутов, но скоро вернется, и пригласила Диану зайти и подождать, но Диана сказала, что вернется позже. Затем она поехала в Пассаик в поисках ужина. Она бы предпочла хороший ресторан, но была неподходяще одета для этого и не хотела доставать свой багаж и переодеваться в машине или в комнате отдыха на станции техобслуживания, поэтому она остановилась в придорожной закусочной и поела с дальнобойщиками, которые глазели на нее и перебрасывались замечаниями между собой. Ее обедом была телячья котлета, неплохо приготовленная, к ней она запила пиво и скорее наслаждалась неформальной атмосферой заведения и возможностью поесть в одиночестве, что резко контрастировало со столовой Сары Лоуренс. Впервые за долгое время она почувствовала настоящую жажду приключений, а не скуку. Как он будет выглядеть? она задумалась и попыталась представить себе типичного выпускника средней школы Нью-Джерси. Что я ему скажу? или попрошу у него? Она не была точно на иголках, но мысль о встрече с кем-то, кто был реинкарнацией кого-то другого, встревожила ее, такую тихую. Она не забывала о том, какая это была глупая ситуация, насколько нелепой, насколько фантастически химеричной это было, но она нисколько не сожалела о том, что отказалась от поездки в Ардмор со Сьюзен, которая была бы просто повторением многих способов, которыми она впустую потратила свое время. Пока она ела свой десерт - лимонный пирог с меренгой, неплохо приготовленный, - она думала о некоторых вопросах, которые могла бы задать мальчику. Мне действительно придется допросить его, решила она.

Но, как оказалось, она сама была приготовлена на гриле. Когда она вернулась в дом Уиттакеров, который представлял собой еще одно бунгало в стиле ранчо того же анонимного вида, что и дом мистера Седжли, она обнаружила, что сын все еще не вернулся со своего бойскаутского собрания, и ее снова пригласили зайти и подождать его. Миссис Уиттакер была взбалмошной женщиной под тридцать, которая предложила Диане кофе, а затем, когда та отказалась (потому что Диана решила не просить, чтобы ей подали со льдом), предложила "хайбол”. Для Дианы это был старомодный термин, и она не могла точно вспомнить, что такое хайбол и что в нем содержится. Она сказала, что стакан воды ей не повредит, и миссис Уиттакер принесла его ей, а для себя стакан чего-то похожего на кофе со льдом, и они сели в гостиной. “Что это за машина, на которой вы ездите?” Спросила миссис Уиттакер, и когда Диана ответила ей, она сказала: “Я никогда раньше не слышала о такой. Вы из Нью-Йорка?” Диана сказала, что она не из Нью-Йорка. “Но у вас на машине нью-йоркские номера?” - спросила миссис Уиттакер. Диана объяснила, что это потому, что она купила свою машину в Нью-Йорке. “Ты учишься в школе?” - спросила миссис Уиттакер, и Диана ответила, что нет, она недавно закончила школу. “Откуда?” - спросила миссис Уиттакер, и Диана назвала ей Сару Лоуренс. “Разве это не одно из тех шикарных светских заведений?” женщина захотела узнать, и Диана согласилась, что у заведения репутация довольно светского заведения. “Вы, должно быть, довольно состоятельны, и у вас такая машина?” у женщины была привычка превращать вопросы в декларативные заявления, поэтому Диана почувствовала, что требуется какой-то ответ, и скромно кивнула головой. “Чем занимается ваш отец?” - спросила женщина, и Диана сказала, что он занимается страхованием. “Мой муж, ” сказала миссис Уиттакер, “ занимается химией?” снова ставя вопрос о декларации и, таким образом, требуя какого-либо ответа от Дианы, которая спросила, не химик ли он, и получила ответ “нет”, он был "инженером по продажам" в химической фирме в Пассаике. “Сколько вам лет?” - спросила миссис - Спросила Уиттекер, и Диана сказала, что ей двадцать один, и подавила желание спросить, сколько ей лет. - Вы очень, очень хорошенькая девушка? - спросила миссис - Спросил Уиттакер, и Диана не знала, как ответить на этот вопрос, кроме как сказать "спасибо". “У вас натуральные волосы?” - спросила женщина, и Диана призналась, что, хотя она натуральная блондинка, она время от времени прибегала к ополаскиванию, чтобы немного осветлить их. “Как давно вы знакомы с Дэй?” Миссис - Спросил Уиттакер, и Диана спросила: “Что?” - а потом сказала, что она его совсем не знала и просто собиралась встретиться с ним в первый раз. “По какому поводу вы хотели его видеть?” - Подозрительно спросила миссис Уиттакер. Диана задумалась, не поставит ли она под угрозу свои шансы, если признает, что это касалось отношений мальчика с мистером Седжли. Возможно, женщине не нравился мистер Седжли или она не одобряла использование ее сына в качестве объекта для экспериментов по возрастной регрессии. Но Диана, быстро соображая, не смогла придумать готового предлога. Что она знала об этом мальчике, кроме того, что он был выпускником средней школы? Возможно, этого было достаточно. Поэтому она рассказала миссис Уиттакер сказала, что она исследователь из журнала Life, и они готовили статью о выборке выпускников средней школы этого года, и в тот день имя Уиттакер было выбрано случайным образом. Миссис Уиттакер, проглотив это, просияла. “Вы не хотите напечатать несколько его фотографий, когда он был младенцем? У нас их много”. Диана сказала, что это не совсем та идея. Миссис Уиттакер запротестовал: “Но Life всегда публикует детские фотографии каждого? Ты не хочешь посмотреть его детские фотографии?” Диана решила, что та не возражает; на самом деле, ей было любопытно посмотреть, как он выглядел даже в младенчестве, поэтому женщина достала семейный альбом и положила его Диане на колени. Она объяснила: “Он единственный ребенок, вот почему у нас их так много?” и Диана кивнула и пролистала страницы с его детскими фотографиями. Он выглядел как младенец. Вот и все. Так же похож на Уинстона Черчилля, как и на Дэниела Лайама Монтросса, и она никогда не видела детских фотографий последнего. Но снимки проходили от младенчества к детству; ребенок ползал, затем покачивался, затем ходил и стоял, щурясь на ярком солнце, а тень фотографа падала на его животик. Худощавый светловолосый мальчик, еще слишком несформировавшийся, чтобы походить на кого-то конкретного. Диана быстро пролистала альбом, и мальчик вырос, и вырос, и вырос. Он высокий, заметила Диана, и миссис Уиттакер сказала: “О, да, теперь в нем больше шести футов?” Диана постучала ногтем по одной из фотографий и спросила, была ли это довольно типичная недавняя фотография, то есть так ли он выглядел? и миссис Уиттакер сказал: “Ну, он выглядит намного лучше, но да, это недавняя фотография, только на прошлое Рождество?” Диана изучила ее.

Диана посмотрела на свои наручные часы и сказала: “Мне жаль, но я не могу задерживаться надолго....”

Миссис Уиттакер похлопала ее по плечу и сказала: “Теперь ты просто сиди здесь, а я приведу его сюда через минуту?” - и быстро вышла из комнаты. Диана услышала, как она звонит по телефону в коридоре. “Ты сказала, что будешь дома к девяти! Какого черта ты делаешь? Ха, тогда скажи ему, чтобы сам заканчивал перевязку, и отправляйся прямо домой! Здесь леди из журнала Life хочет тебя видеть! Ты слышишь меня! Я не шучу! Life! Отправляйся прямо домой!” Она повесила трубку и вернулась в гостиную, сказав Диане: “Ты не волнуешься, он войдет в эту дверь в два взмаха хвоста мертвого ягненка?” Диана поблагодарила ее. Пока они ждали, женщина рассказала о своем сыне, его оценках в школе, его характере, о том факте, что он был скаутом-орлом с сорока тысячами значков за заслуги и всевозможными наградами, также пел в церковном хоре и собирался стать одним из главных вожатых скаутского лагеря этим летом.

Миссис Уиттакер прислушалась, услышав шаги на дорожке перед домом, и встала, сказав: “А вот и он! Собственной персоной!” Она сделала драматический широкий жест рукой в сторону дверного проема, когда дверь открылась и в комнату вошел Дэй Уиттакер.

Диана тоже встала ему навстречу.

Он был одет не в форму скаута, а просто в белую футболку, выцветшие синие джинсы и мокасины без носков. Несмотря на высокий рост, он был очень худым, и его одежда висела на нем, как на проволочном каркасе. Его волосы не были длинными, за исключением пряди спереди, которая, казалось, пыталась скрыть то, что на самом деле было красивым лицом. Он неуверенно посмотрел на мать, затем коротко на Диану, а затем опустил взгляд на свои туфли; он повернул лодыжки в сторону, стоя по бокам ступней так, что мокасины частично слетели.

- Дэй, - сказала женщина, - это мисс... Она повернулась к Диане и спросила: “Я даже не узнала твоего имени?”

- Диана Стовинг, - представилась она и протянула Дэю руку.

Он быстро и вяло пожал ее руку, убрал руку и сунул ее в карман. “Рад познакомиться с вами”, - сказал он ковру.

“ Садитесь, садитесь, ” сказала миссис Уиттакер им обоим и подтолкнула их к отдельным стульям, на которые они и сели. Затем она сама села между ними и сказала Диане: “Теперь ты просто спрашиваешь его о чем хочешь?”

Диана размышляла, как бы вежливо отделаться от матери. Она порылась в сумочке в поисках карандаша или ручки и клочка бумаги, чтобы притвориться, что делает заметки во время интервью. Она нашла старую шариковую ручку, в которой, как она знала, высохли чернила, но не было бумаги, кроме конверта, который, однако, она достала и держала на ладони под бесполезной шариковой ручкой. “Итак, - сказала она и решила, что задаст несколько простых вопросов, а затем уберется восвояси, - что нас интересует в Life, так это мнение выпускников американских средних школ по нескольким темам, таким как Вьетнам. Какова ваша собственная позиция, мистер Уиттекер, по поводу войны?

“ Он еще не проходил медосмотр, - сказала миссис - но я могу сказать вам, что он будет гордиться тем, что служит, как и любой другой, - сказал Уиттакер.

Диана бросила на женщину раздраженный взгляд с вежливым вопросом: “Вы не возражаете?”

“ Против чего? ” спросила миссис Уиттакер.

- Я бы очень хотел получить его ответы.

“ О. Ладно. Не обращай на меня внимания. Скажи ей ты, Дэй. Открой рот, чтобы она могла тебя услышать.

“Я еще не проходил медосмотр, как она говорит”, - сказал молодой человек Диане. Громкость его голоса была такой низкой, что Диане пришлось наклониться ближе. “Если я сдам экзамен и меня введут в должность, я, вероятно, принесу себя в жертву”.

Миссис Уиттакер толкнула Диану локтем и сказала: “Я же говорила тебе, что он умный, не так ли? Использует все эти громкие слова!”

Диана уловила тень улыбки на лице сына и передала ему улыбку от себя. “Ваше жертвоприношение, мистер Уиттакер, - спросила она, - будет ли оно проходить в форме обычной пиротехники, то есть сжигания?”

“Пиротехническое в переносном смысле зрелище, - сказал он, - но не горение”.

“ Боже мой, боже мой, ” сказала миссис Уиттакер. - Держу пари, он будет офицером?

“Каково ваше мнение о студенческих волнениях в университетских городках?” спросила она, еще больше пародируя интервью.

“Я не придавал этому особого значения, - сказал он, - потому что я не собираюсь поступать в колледж”.

“Он тоже!” - воскликнула миссис Уиттакер. “Не печатайте это. Он слишком энергичный, но просто еще не решил, в какой колледж. Мы с его отцом намерены позаботиться о том, чтобы он уехал. Дэй, следи за тем, что говоришь ей! Слышишь меня? Это будет в журнале Life, и ты думаешь, я хочу, чтобы мои друзья знали, что ты бросил учебу или что-то в этом роде?”

Диану сильно раздражало присутствие этой женщины, и она хотела убраться отсюда как можно скорее. Но ее тянуло к сыну, и она все еще хотела поговорить с ним в каком-нибудь другом месте, без присутствия матери. На нее снизошло вдохновение: “Интересно, ” сказала она ему, - могу ли я взглянуть на ваше окружение — среднюю школу, места, где собираются ученики, и тому подобное. У меня есть машина.

“Здесь слишком темно, чтобы что-то разглядеть”, - сказала миссис Уиттакер, - “но мы можем показать вам все местные достопримечательности на фотографиях в школьном ежегоднике Дэя. Дэй, куда ты положила этот ежегодник?”

Диана вздохнула. Она отчаялась в дальнейших уловках; она не представляла, как можно было бы увести его от матери. Она даже подумывала о том, чтобы выболтать свою истинную причину пребывания здесь, но передумала.

Она потратила еще пятнадцать минут своего времени на разглядывание фотографий в школьном ежегоднике, задала несколько вежливых вопросов, отпустила несколько вежливых замечаний и подавила несколько зевков. Затем она сказала им, что была счастлива познакомиться с ними, и сказала Дэю Уиттекеру, что напишет ему, если ей нужно будет узнать что-нибудь еще.

Она встала, чтобы уйти.

“ Вы не собираетесь делать никаких снимков? - Спросила миссис Уиттакер.

“Этим занимается наш фотограф”, - сказала она. “Возможно, он придет позже”. Она пожала им обоим руки и сказала: “Большое вам спасибо и спокойной ночи”.

Она вышла из их дома и направилась к своей машине. Она обернулась и окинула их дом долгим взглядом, затем села в машину и завела двигатель. Она переключила передачу.

Дэй Уиттакер спрыгнул со ступенек своего дома, подбежал к ее машине, обогнул ее, подошел к открытому окну, оперся руками о крышу машины и заглянул в нее. “Моя мать - таблетка”, - сказал он. “Мне жаль. Если хочешь, я буду рад показать тебе среднюю школу и некоторые другие места, даже если они будут в темноте”.

“Все в порядке”, - сказала она, а потом добавила: “Меня не волнует средняя школа. На самом деле я не из журнала Life. Я просто хотел с тобой поговорить ”.

“ О? ” сказал он и убрал руки с крыши ее машины. - О чем?

- Ты меня знаешь? - спросила она.

“Должен ли я?” - спросил он.

“Я не знаю”, - сказала она. “Я кажусь тебе знакомой?”

Он внимательно посмотрел на нее. “ Ты напоминаешь мне одну кинозвездочку, не могу вспомнить ее имени. Он посмотрел на ее машину, на ее красноту, на плавность линий. “ Ты не она? ” спросил он. “Я имею в виду, ты не кинозвезда?”

“Нет”, - ответила она. А потом сказала ему. “Я внучка Дэниела Лайама Монтросса”.

OceanofPDF.com


Шесть

Диана Стовинг получает возможность задать вопрос по Теме

“Я не могу вспомнить, как, по ее словам, ее звали?” - сказала мне миссис Уиттакер весной следующего года: “Но похоже на то, Диана Стовинг? В любом случае, она сказала, что она из журнала Life, так что, может быть, она не та вечеринка, которую ты имел в виду? Но да, она была здесь всего за день или два до исчезновения бедняги Дэя, так что, может быть, здесь есть какая-то связь? Он выбежал из дома после того, как она ушла, и вернулся только где-то после полуночи, но когда я спросила его, где он был, он сказал, что должен был вернуться на собрание скаутов. Я поверил ему в то время? Я не думал, что это как-то связано с ее пребыванием здесь? Я больше ее не видел? Когда Дэй исчез, я подумал, что это просто еще один случай, когда сумасшедший ребенок сбежал из дома.? Я рассказала его отцу, я сказала ему: ‘Ты просто подожди, и Дэй вернется, когда закончится лагерь скаутов’? Но, может быть, если ты когда-нибудь найдешь ее, она сможет рассказать тебе, что с ним стало? Я не думаю, я определенно не думаю, что он причинил бы ей вред? Он был нежным мальчиком, таким добрым и порядочным мальчиком...?”


Было почти одиннадцать часов, когда Диана постучала в дверь мистера Седжли, не воспользовавшись дверным звонком, потому что это могло бы еще больше напугать его, если бы он спал, что казалось вероятным, поскольку все лампы были выключены, за исключением одной, которая могла быть в ванной. Пока она ждала, ответят ли на стук, она повернулась к Дэю и сказала: “Я бы предпочла, чтобы ты ему не говорила. Давайте просто представим, что я историк или что-то в этом роде, обладающий некоторыми знаниями о Монтроссе, и, если он сможет, я смогу задать вам вопросы, пока вы находитесь под водой. Просто кое-что проверить, понимаете. Она подождала и постучала снова. “Я чувствую себя глупо”, - призналась она. “Может быть, нам стоит вернуться завтра”.

В гостиной зажегся свет, и входная дверь открылась, на пороге появился мистер Седжли в халате. “Привет”, - сказал он, протирая глаза под очками; Диана поняла, насколько Дэй похож на него, как будто они были отцом и сыном. “Привет, Дэй”, - сказал он. “ И мисс Стовинг. Не говорите мне, позвольте угадать, зачем вы пришли. Он провел их внутрь и закрыл дверь.

Погрузить Дэя “под воду”, как обнаружила Диана, было быстро, почти без усилий, немногим больше, чем включить воображаемый выключатель. Мистер Седжли поправил ее: “Не под воду”, - сказал он шепотом. “Выше. Выше. За гранью”. Затем он сказал: “Не обманывайся быстротой этого. Вначале требуется десять-пятнадцать минут, чтобы ввести субъекта в глубокий транс. Но Дэй в этом деле опытный специалист”.

Дэй с закрытыми глазами безвольно развалился в мягком кресле, рядом с ним сидели Дайана и мистер Седжли.

Мистер Седжли обратился к Дэю медленным, ровным, сонным голосом: “Ты собираешься вернуться назад, далеко назад, за пределы своего рождения. На счет "три" ты вернешься на пятьдесят лет назад. Раз... возвращаюсь назад... Два... Возвращаюсь назад...три.

Диана не заметила никаких видимых изменений в выражении лица мальчика.

“Теперь, ” сказал ему мистер Седжли, “ здесь будет другой голос, вы услышите голос, отличный от моего собственного, этот другой голос будет задавать вам вопросы, и вы будете отвечать на эти вопросы”. Он повернулся к Диане и прошептал: “Хорошо. Продолжай”.

У Дианы был готов первый вопрос, но ее голос дрогнул, когда она начала его задавать. Она осторожно откашлялась и попробовала снова:

Где ты родился?

Немедленного ответа не последовало. Пробелы, которые Диана должна была заметить между своими вопросами и его ответами, заставили ее заподозрить, что он тянет время, чтобы сфабриковать ответ. Прошло несколько секунд, затем его голос, который, казалось, мало чем отличался от его собственного, произнес

Дадлитаун, Коннектикут.

В каком году?

--- Я не помню. Семьдесят девять, восемьдесят. Тысяча восемьсот восемьдесят.

Как долго вы жили в Дадлитауне?

- Пока мне не исполнилось пятнадцать.

Почему ты ушел?

---Хотел. Я. Я думаю. Возможности не было. И боролся. Джаред Стори и Ферренцо Аллин. Рензу нравится убивать меня.

В каком году вы поехали в Арканзас?

———

Хотя она подождала минуту или больше и повторила свой вопрос, ответа не последовало. Мистер Седжли наклонился к ней и прошептал: “Возможно, его еще нет. Я отправил его примерно в 1920 год. Если бы это было позже, он бы не знал. Я перенесу его. ” Сказал он сегодня. - Ты поднимаешься во времени на тридцать лет вперед, это будет тридцать лет спустя“. - А теперь спроси его еще раз, - обратился он к Диане.

В каком году вы поехали в Арканзас?

--- Восемнадцать или девятнадцать лет назад ....

В каком году это было?

--- Думаю, тридцать один. Его голос, казалось, изменился.

Где ты сейчас находишься? Как называется город?

--- Не живи в городе.

Нет? Тогда как называется округ?

---Айзек, это он.

Диана поняла, что начинает тяжело и хрипло дышать. Она приложила руку к груди и глубоко вздохнула, затем задала свой следующий вопрос:

Как называется ближайший город? Где вы делаете покупки?

--- Я не хожу по магазинам и не торгую.

Но как называется административный центр округа? Знаете ли вы, как называется административный центр округа Исаак?

-Это, должно быть, Джессап.

Диана пристально посмотрела на мистера Седжли и покачала головой. Она качала головой, не веря, что он должен знать это, но мистер Седжли подумал, что она отрицает точность ответов, которые получала, и развел руками и пожал плечами. Диана пыталась совладать со своим голосом, чтобы задать следующий вопрос

Как зовут вашу жену?

-У меня его нет.

Что? У тебя нет жены?

Нет.

Диана снова посмотрела на мистера Седжли, и он наклонился к ней и прошептал: “Может быть, он еще не женат. Я перееду...”

“Нет”, - сказала Диана. “У него должна быть жена. Если только...” Она задала другой вопрос:

Вы когда-нибудь были женаты?

Нет.

Но разве у вас никогда не было детей?

Она подождала целую минуту, а затем спросила снова:

У тебя когда-нибудь был ребенок?

--- Да, когда-то, может быть.

Как давно это было?

--- О, лет двадцать или больше назад, в Каролине.

Каролина?

ДА.

Кто это был, мальчик или девочка?

--- Это была девушка.

Где она сейчас?

- По правде говоря, сестра, я точно не знаю. Она бросила меня.

Диана наклонилась к мистеру Седжли и спросила: “Не могли бы вы снова поднять его наверх?”

- Как далеко? - поинтересовался мистер Седжли.

— Ну... - начала Диана, пытаясь подсчитать.

“ А как насчет дня его смерти? ” предложил мистер Седжли. - Так принято.

“ Ну— - она говорила неохотно и нервничала. - Хорошо.

Мистер Седжли сказал сегодня: “Теперь уже поздно, ты будешь продолжать, ты будешь продолжать до своего последнего дня на земле. Это твой последний день на земле. Диане он прошептал: “Спроси его, что тебе нравится”.

Она спросила:

Вы когда-нибудь нашли свою дочь?

Конечно, любил. И ее тоже.

Как зовут вашу дочь?

Энни.

Где она?

Там,снаружи.

Куда выйти?

Где-то. Я не знаю. Просто где-то там.

Что она делает?

Наверное, ищет меня.

Почему она ищет тебя?

Потому что у меня ее маленькая девочка.

Диана закрыла глаза и медленно вдохнула. Выдохнув и открыв глаза, она спросила:

Зачем она тебе?

Я намерен правильно воспитать ее.

Сколько ей лет?

Думаю, около трех или около того.

Она может говорить?

Некоторые.

Теперь Диана быстро сыпала вопросами.

Она сейчас там, с тобой?

ДА.

Спроси ее, как ее зовут.

Она говорит, что это “Дайна”.

Что она делает?

Просто сижу на камне.

Она напугана?

Ни капельки. Она смеется.

Что ты собираешься с ней делать?

Я уже говорил тебе. Я собираюсь правильно ее воспитать.

Что вы подразумеваете под “правильным”?

Дать ей возможность быть самой собой. Научить ее читать природу. Показать ей, как чувствовать и как не обращать внимания, когда это нежелательно. Чтобы защитить ее от...Слушайте!

Впервые на неподвижном лице мальчика отразилась эмоция, выражение глубокой сосредоточенности. Его глаза оставались закрытыми, но внезапно его брови изогнулись, рот искривился, и из него вырвался тихий стон.

Ай!

- сказал он и схватился рукой за плечо.

Окрылил меня!

“ Прекратите, ” сказала Диана мистеру Седжли. “ Хватит! Разбудите его!

“Я пока не могу, - сказал мистер Седжли, - но я сделаю вот что:

“Уже поздно, ты не чувствуешь боли, уже поздно, прошел час, а ты не чувствуешь боли”.

Тогда мистер Седжли спросил его:

Где ты?

Плавающий.

Ты видишь себя? Мистер Седжли спросил его. Где твое тело?

Распластаться на земле.

Твое тело что-нибудь чувствует?

Ничего.

Там есть люди?

Да. Офицеры, помощники шерифа, полицейские штата. Что они делают?

Просто стою и смотрю на свое тело.

Маленькая девочка все еще там?

Нет. Они забрали ее.

Что ты теперь собираешься делать?

Торчу здесь и смотрю, как они меня хоронят.

Что потом?

Я не знаю. Может быть, я хотел бы прийти снова.

“ Еще вопросы, мисс Стовинг? Вы хотели бы спросить что-нибудь еще?

“ Нет. Не сейчас.

“ Очень хорошо. Он повернулся к Дэю и сказал: “Тогда на счет три ты вернешься в настоящее время. Один...два...три.

Дэй открыл глаза, улыбнулся и сказал ей “Привет”, а затем посмотрел на мистера Седжли и спросил: “Который час?”

- Пятнадцать минут первого, - сказал мистер Седжли.

“Боже мой”, - сказал Дэй. “Мне нужно домой. Я получу нагоняй от своей матери”.

- Я отвезу тебя, - предложила Диана.

OceanofPDF.com


Семь

Завязывается разговор, который Диана находит интересным

“После этого я видел их только один раз”, - рассказал мистер Седжли, когда я допрашивал его в марте следующего года. “Это было на следующий день. Они пришли вместе, и она попросила меня научить ее гипнотизировать. Я, конечно, сказал ей, что научиться гипнозу нелегко, и, поскольку она казалась нетерпеливой, она определенно не могла научиться этому за один короткий урок. Но — и я уверяю вас, я сделал это, не имея ни малейшего представления о том, какую конечную пользу она могла извлечь из этого, — я сказал ей, что если бы дело было просто в том, чтобы ввести Дэя в транс, я мог бы с помощью постгипнотического внушения заставить его входить в транс в любое время, когда она просто скажет: "Иди спать, Дэй". Я убедился, что он сам согласился с этим, а затем я сделал ему постгипнотическое внушение и пригласил их поддерживать связь, но это был последний раз, когда я их видел. Должен признаться, сэр, что мне было очень любопытно, и я надеялся, что они будут держать меня в курсе своих дальнейших исследований. Представьте себе мое разочарование, когда я больше никогда не видел ни одного из них. Обвиняйте меня, если хотите, за то, что я заново открыл Монтросса в лице Дэя Уиттакера, но меня вряд ли можно винить за то, что двое порывистых молодых людей решили сделать со своей жизнью ”.


Диана, беспокойно проведя ночь в мотеле Пассаик, назначила встречу с Дэем Уиттекером на следующее утро — вдали от его дома, вдали от его матери, в парке с видом на реку Пассаик. Однако перед встречей с ним она посетила несколько станций технического обслуживания, пока не нашла дорожную карту Коннектикута. Но она не смогла найти на ней Дадлитаун. Затем она отправилась в публичную библиотеку Пассейка и попросила посмотреть несколько подробных атласов Коннектикута. И снова она не нашла Дадлитауна. После бессонной ночи она была не в состоянии принять без особого скептицизма информацию, которую узнала от Дэя во время его транса предыдущим вечером. Хотя он раскрыл факты, которые мог знать только ее дед, она была далека от легковерия.

Поэтому, когда позже тем утром она встретила Дэя в парке, первое, что она сказала ему, было: “В Коннектикуте нет Дадлитауна”, а второе, что она спросила, было: “Когда ты в последний раз был в Арканзасе?”

Он ответил на них в обратном порядке. “Я никогда не был западнее Вашингтона, округ Колумбия ... если это можно назвать западом”. Затем он спросил: “А что это за Дадлитаун?”

“ Ты не знаешь? ” спросила она. - Ты ничего не помнишь из того, что говорил прошлой ночью?

“ Я никогда не помню. Знаешь, я был в некотором смысле ”без сознания".

- Ты когда-нибудь...осознавал, я имею в виду, сознательно, что ты Дэниел Лайам Монтросс?

“О, иногда он разговаривает со мной”.

“Разговаривает с тобой?” - спросила она. “Как он может говорить с тобой, если предполагается, что он это ты?”

“Ну, я не знаю, я думаю, это как, знаете, кто-то разговаривает сам с собой, только с ним я больше похож на моего отца или кого-то еще, кто дает мне совет”.

- Что он говорит? - спросил я.

“Это’s...it’Это... Ну, многое из того, что он говорит, кажется банальностями. ‘Счастливы те, кто утратил свои ожидания, ибо они не будут разочарованы’ и ‘Несчастны те, кто хочет большего, чем у них есть, ибо одно никогда не равно другому’. Что-то в этом роде. Но иногда он как бы переходит на этот деревенский диалект и говорит что-то вроде: ‘Перкин - это не для джеркина, а для феркина’. Что это значит?

— Ну... - Диана заколебалась и хихикнула.

Дэй густо покраснел и сказал почти неслышно, извиняющимся тоном: “Э-э, я думал, что не знаю, что это значит, но, может быть...” Он быстро привел другой пример: “Когда я был на выпускном балу, несколько недель назад, он, казалось, был там со мной, и ему было противно, или, может быть, мне было противно, и я подумал, что это он, но в любом случае, когда я смотрел на всех девушек и пытался решить, кого из них пригласить на танец — я все равно не умею танцевать, — я услышал, как он сказал: "Топуотеры мелеют, но поблизости нет ни одного животного ’. Я тоже не знала, что это значит, но почему-то мне показалось, что он не считал ни одну из этих девушек достойной того, чтобы с ней танцевать.

“ Дэй, - спросила она, - ты действительно веришь во все это? Ты действительно думаешь, что ты... ну, одержимый?

Он раскрыл ладони и поднял их на уровень плеч, как будто поднимал тяжесть. “Я не знаю”, - сказал он. “Но иногда мне ужасно неловко из-за этого. Я не скажу, что напугана, но близка к этому - нет, даже не так, потому что он как будто защищает меня, понимаешь? И позвольте мне рассказать вам еще кое о чем: прошлой осенью у меня был вот этот маленький засос на пальце, — он показал ей кончик указательного пальца правой руки, - бородавка, я думаю, это была бородавка, и я носил ее несколько месяцев и не мог от нее избавиться, однажды я даже отрезал ее, но она вернулась. Так вот, однажды ночью прошлой осенью я лежал в постели ночью, перед сном — по крайней мере, я был уверен, что еще не заснул, хотя это действительно было похоже на сон, — но в любом случае у меня были открыты глаза, и я увидел…Я знаю, вам это покажется безумием, но я видела, как он, Дэниел Лайам Монтросс, как бы приподнялся из моего тела и сел на край кровати. Затем он поплевал на кончик пальца и стал растирать им мою бородавку круг за кругом, приговаривая: ‘То, что я вижу, увеличивается, то, что я тру, уменьшается", затем он снова лег на меня, и я заснул. На следующее утро бородавка исчезла. От нее не осталось и следа, даже шрама. Видишь?” Он сунул палец прямо ей под нос и посмотрел на нее так, словно бросал вызов, пытаясь найти хоть малейший след от бывшего нароста. “И это не все, что он для меня сделал”, - сказал Дэй.

“Но мне интересно”, - сказала Диана. “Если реинкарнация, или одержимость, или что бы это ни было, - реальный факт, почему он выбрал тебя?”

Дэй рассмеялся. “Это is странно, не так ли? я совсем на него не похож. Насколько я понял, Монтросс был крупным, драчливым человеком, всегда попадавшим в неприятности и выпутывавшимся из них. Мы обсуждали это в группе — группе мистера Седжли — и, возможно, это как-то связано с кармой. Вы знаете, что такое карма? Нет? Что ж, индийцы — индийцы Индии, то есть индуисты и буддисты, которые верят в реинкарнацию, как в простой факт жизни, — они думают, что то, что вы делаете в этой жизни, будет определять, какой жизнью вы будете жить в следующий раз. Все сводится к тому, что Монтросса наказывают, можно сказать, — Дэй снова застенчиво рассмеялся, — за проступок в его жизни, заставляя быть мной. У него не было выбора. Он не выбирал меня. Он был...приговорен быть мной, приговорен быть мной. Я - его проклятие!”

Диана тоже засмеялась. “Это так фантастично”, - сказала она. “Подумать только, что ты можешь быть моим дедушкой ....”

“ Вы хорошо его знали? - Спросил Дэй.

“ Едва ли. Мне было всего три года, когда ему исполнилось…когда он умер, у меня сохранились лишь смутные воспоминания о нем. Моя семья ни разу не упоминала о нем. Он всегда был для меня загадочной фигурой”.

“ Значит, теперь ты хочешь знать правду? - спросил он.

“Да. Это невероятно, но кое-что из того, что ты сказал прошлой ночью.…Я не понимаю, как ты мог это знать, если только ... если только ты не читал мои мысли. Я бы гораздо скорее поверил в телепатию, чем в реинкарнацию”.

“ Я тоже, ” признался он. - Но ты же не думаешь, что я намеренно разыгрываю тебя?..

“Нет, но...” - сказала она. “Другие вещи ... Например, в Коннектикуте нет Дадлитауна”.

“Каким должен быть Дадлитаун?”

— Там ты — или он- родился.

“ Откуда ты знаешь, что его не существует? - спросил он.

- Я проверил несколько карт.

“Старые карты или современные?” - спросил он. “Что, если когда-то она существовала, но больше не существует?”

“Я полагаю, это возможно....”

“Однажды он сказал мне вот что, - заявил Дэй, - ”Все мои города пали’. Это то, что он сказал, как жалобу, как будто хотел моего сочувствия. ”Все мои города пали".

OceanofPDF.com


Восемь

Два порывистых молодых человека Берут на Себя Смелость Что-то сделать

Дадлитаун, на самом деле, существует, хотя и пал. Он ждал их. Несмотря на то, что он не появлялся ни на одной карте в течение семидесяти лет, а затем появился только под последним из своих фрагментарных псевдонимов, Оулсбери, он все еще там.


Выезжая на северо-восток из Нью-Йорка по межштатной автомагистрали 95 на следующее утро, в воскресенье, в середине июня, Диана заметила, что ее пассажир грызет заусенец на одном пальце. - Нервничаешь? - спросила она его.

Он перестал жевать и опустил руку на колени. “ Не об этом, - сказал он. “Я просто подумал: как раз в это время я должен стоять в своей рясе в хоре методистской церкви Восточного Пассаика”. Превосходным тенором он проревел:

Какой друг у нас в Иисусе!

Все наши грехи и горести, которые мы должны понести...

“Меня, наверное, отлучат от церкви или что-то в этом роде”, - сказал он. “Если этого не произойдет, мои родители предпримут что-нибудь карательное, например, лишат меня карманных денег или запретят ездить в скаутский лагерь этим летом”. Он снова начал грызть заусенец. “Я никогда раньше не делал ничего подобного”.

Она видела, что он искренне нервничает. “ Иди спать, Дэй, ” сказала она. И он сразу же заснул.

Она оставляла его в таком состоянии до тех пор, пока они не пересекли границу штата Коннектикут. Притормозив у пункта взимания платы и бросив четвертак в корзину, затем снова набрав скорость, она сказала: “Ты вернешься назад, о, на восемьдесят лет, пока не станешь мальчиком, домой, в Дадлитаун, штат Коннектикут”. Она проверила его: “Ты здесь?”

Он кивнул.

“ Ну что ж, ” сказала она. “ Где находится Дадлитаун? В какой части Коннектикута это находится?

Он долго молчал, прежде чем ответить. “Сельская часть”. Голос был высокий, тонкий.

“ В какой части штата? ” спросила она. - На востоке, западе, юге?.. И снова ей пришлось ждать его ответа, который был таким: “Простите, учитель, пожалуйста, я не знаю”.

Она вздохнула. - Кстати, сколько тебе лет? - спросила она.

-Девять, мэм, - сказал он.

“О”, - сказала она. “Тогда ты станешь старше, ты уже старше, тебе ... пятнадцать. Тебе сейчас пятнадцать лет. В какой части Коннектикута находится Дадлитаун?

- Холмистая местность, мэм, - ответил он. Голос был более глубоким и старым. “Это, должно быть, западная часть, не так ли?” - спросила она.

- Да, мэм.

“Какой ближайший город?”

- Никогда там не был, мэм.

- Тогда в ближайшую деревню?

- Это, должно быть, Корнуоллский мост, мэм.

“ Хорошо. Она полезла в бардачок и достала дорожную карту. Ведя машину одной рукой, она развернула карту, сверилась с указателем городов и нашла Корнуоллский мост на шоссе США 7 в северо-западной части штата. - В какую сторону от Корнуоллского моста находится Дадлитаун? - спросила она.

Он на мгновение задумался, затем ответил: - На восток, мэм.

- Как далеко? - спросил я.

- Всего в нескольких фарлонгах вверх по саунд-энду горы Колтсфут, мэм.

- Ладно, Дэй, можешь просыпаться.

Он не проснулся.

“ Проснись, Дэй! ” громко позвала она его. Внезапно она поняла, что, хотя мистер Седжли дал ей такую простую формулу для введения Дэя в транс, он не потрудился рассказать ей, как вывести его из транса, а ей и в голову не пришло спросить. Она хлопнула себя по лбу. Вспомнив о слухах, которые она слышала об опасности того, что сильно загипнотизированный человек может уснуть навсегда, она вывела машину на обочину магистрали и остановилась. Она выключила зажигание. Она уставилась на Дэя. “ Проснись, Дэй, пожалуйста, - попросила она. Она легонько шлепнула его по щекам. Он не проснулся. Она приподняла одно из его век и посмотрела на глаз. Он невидяще уставился на нее; когда она отпустила веко, оно снова опустилось на глазное яблоко, прикрывая его. Она потрясла его за плечо. “ Проснись! Проснись! - взмолилась она.

Сзади подъехала патрульная машина, из нее вышел полицейский штата Коннектикут и подошел к ней. “Возникли проблемы?” - спросил он.

Она изо всех сил старалась говорить спокойно. - Нет, мы просто отдыхали.

“Для этого нет места”, - сказал он. “Останавливайтесь только в зонах отдыха”.

“ Хорошо, ” сказала она и включила зажигание. - Прости.

Офицер пристально посмотрел на Дэя. “С твоим другом все в порядке?” спросил он. “Да, он просто отсыпается”, - ответила она, стараясь говорить спокойно. Она уехала.

Она решила, что ей лучше остановиться у первого попавшегося телефона и попытаться дозвониться до мистера Седжли и спросить его, как разбудить Дэя. Однако она не хотела снова беспокоить мистера Седжли; а что, если мистер Седжли скажет ей, что ей придется привести Дэя обратно в его дом и позволить ему сделать это? Она не могла этого сделать; если бы она развернулась и прошла весь обратный путь, то никогда бы не начала снова. “О, Дэй, черт бы тебя побрал, очнись!” - сказала она.

Затем, пока она ломала голову над тем, что можно было бы сделать, ей пришло в голову, что она не перенесла его назад во времени, в настоящее, прежде чем пытаться разбудить. Она бросила его на мели в 1895 году.

“ Дэй— ” начала она, но потом поняла, что это тоже глупо: называть его Дэем. Он не был Дэем. “Дэниел, ” сказала она, “ ты собираешься переместиться во времени обратно в настоящее. Я досчитаю до трех, и тогда это снова будет настоящим, и ты снова станешь Днем, и ты проснешься. Один, - сказала она. Затем она сказала: “Два”. Она глубоко вздохнула и сказала: “Три”.

Его глаза распахнулись. “ Остановись, - сказал он. “ Повернись. Я хочу вернуться.

“ Почему? Что случилось?

“ Я волнуюсь, ” сказал он. “ Пожалуйста. Давай вернемся.

“Может быть, ты просто выбит из колеи, - сказала она, - потому что я плохо справилась с попытками вывести тебя из транса. Может быть, это была просто неудачная поездка”.

— Мне жаль, что я передумал, но...

- Давай остановимся пообедать, - предложила она.

Она съехала с автострады у первого же знака "Еда" и нашла закусочную в Дариене. Но когда они сели внутри, и она спросила его, что он хочет на обед, он сказал, что не голоден.

“О, держу пари, ты тоже”, - сказала она. “Я собираюсь съесть чизбургер. Ты тоже не хочешь? И молочный коктейль?

Очень тихо он объявил: “Я не взял с собой никаких денег”.

“Глупышка!” - сказала она. “Это за мой счет”.

“ У тебя есть деньги? - спросил он.

-Конечно.

Некоторое время он смотрел на нее, как ей показалось, нахмурившись. Она задавалась вопросом, серьезно ли его беспокоит то, что он зависит от нее. Наконец он криво улыбнулся и сказал: “В таком случае, поскольку сегодня воскресенье, я буду ужинать ростбифом”.

“ Конечно, ” сказала она. - Все, что пожелаешь.

Но во время еды он вообще не разговаривал.

Она подождала, пока он закончит, надеясь, что такая обильная трапеза успокоит его, затем мягко спросила: “Что тебя напугало?”

- Думаю, не я, ” ответил он. -Он.

- Мне кажется, он был не из тех людей, которых легко напугать.

Дэй казался рассеянным, словно слушал не ее. Потом он сказал: “Пути назад уже нет”, и “Все мосты сожжены”.

- Это то, что он говорит? - спросила она.

Дэй кивнул.

“ Тогда скажи ему— - начала она, но не закончила. Она чувствовала себя нелепо; она даже не была уверена, что сообщения можно передавать таким способом. “Поехали”, - сказала она. Она оплатила счет, они вышли и сели в "Порше". Прежде чем завести мотор, она сказала ему: “Это твое тело. Он не может указывать тебе, чего не следует делать. И ты такой же взволнованный и нетерпеливый, как и я, не так ли? Она подождала, затем спросила снова: “Не так ли?”

- О да, - признался он.

OceanofPDF.com


Девять

Найти Дадлитаун оказывается Непросто

Шоссе номер семь Соединенных Штатов одно время было основным маршрутом юг–север, на всем пути от Норуолка до Монреаля. С этой целью он был вытеснен Нью-йоркской межштатной автомагистралью 87, и его сувенирные магазины и мотели не так часто посещают, как это было когда-то. На большей части своей протяженности в северном Коннектикуте и южном Массачусетсе она следует вдоль реки Хаусатоник, то по левому берегу, то по правому; и она повторяет следы первоначального грунтового шоссе девятнадцатого века и раньше. Она проходит по очень красивой холмистой местности, густо поросшей лесом, над озером Кэндлвуд. Здесь живут художники; писатели, критики, поэты и танцоры - тоже.


Над Нью-Милфордом капли беспорядочно падали на лобовое стекло Porsche, собирались в бисеринки и уносились прочь. Вскоре Диане пришлось включить дворники. Это было начало того, что должно было стать одним из самых сильных дождей в году, почти на три дюйма раньше, чем закончился день, но в тот момент Диане это показалось мимолетным местным ливнем, и она надеялась, что они скоро закончат с этим.

Около трех часов дня того же дня, под проливным дождем, они увидели дорожный знак: “Корнуолл, город Оф. Инк. 1740”, и вскоре после этого въехали в район небольшого перекрестка Корнуолл-Бридж. Вокруг не было видно ни души; дождь загнал людей и животных в укрытия.

На Корнуолл-Бридж есть один универсальный магазин, Monroe's AG General Store с бензонасосом Mobil, но Диана обнаружила, что по воскресеньям он закрыт. От Корнуоллского моста она повернула на восток, на шоссе штата 4, и некоторое время медленно ехала, высматривая какой-нибудь указатель, указывающий на Дадлитаун. Проехав милю, она развернулась и медленно поехала обратно. “Видишь что-нибудь знакомое?” - спросила она Дэя.

Он покачал головой. - Я никогда здесь раньше не был.

Ей это понравилось. Он никогда раньше здесь не был. Она задавалась вопросом, поможет ли это снова ввести его в транс, но, помимо ее нежелания рисковать тем, что уже доставило ей несколько неприятных моментов, она знала, что он все равно ничего не сможет увидеть с закрытыми глазами.

На Корнуолл-Бридж есть одна станция технического обслуживания, Berkshire Garage, станция Esso, и она заехала на нее, но обнаружила, что она тоже закрыта по воскресеньям. Она все равно остановилась там, заглушив мотор и сказав: “Ну. И что теперь?”

Он спросил: “Ты что, даже не знаешь, в каком это направлении?”

-Ты сказал “на восток”, - напомнила она ему. “Он сказал на восток”. Она указала: “Это восток”. Кроме шоссе штата 4, по которому они только что проехали, на востоке не было ничего, кроме высокого лесистого холма.

Он предложил: “Я мог бы просто пойти и постучать в чью-нибудь дверь и спросить их”.

“ Ты промокнешь, ” заметила она. - Давай немного подождем.

Они подождали некоторое время, даже больше, пятнадцать, потом двадцать минут, полчаса, но сильный дождь не ослабевал. Во всяком случае, это стало еще труднее из-за того, что все окна машины были занавешены так плотно, что они не могли ничего разглядеть снаружи. Диане захотелось выкурить сигарету, но в душной атмосфере закрытого вагона ей не хотелось беспокоить Дэя, который, как она обнаружила, не курил. Затем, больше чем нуждаясь в сигарете, она поняла, что ей нужно найти туалет. Она подумала, заперты ли туалеты гаража Berkshire Garage. Она подождала еще десять минут, пока дождь утихнет. Этого не произошло. Она подождала, пока у нее больше не осталось сил ждать, затем сказала: “Я сейчас вернусь”, открыла свою дверь и бросилась вокруг здания в поисках двери с надписью “Дамы”. Она ничего не нашла. Она огляделась по сторонам и побежала за здание в заросли кустарника. Влажные ветки царапали ее и намочили. Она заползла на коленях как можно глубже в кусты, затем присела на корточки и стянула джинсы до лодыжек.

Когда она вернулась к машине, ее волосы и одежда промокли насквозь, а колени джинсов были покрыты грязью.

Дэй мгновение смотрел на нее, потом сказал: “Если ты можешь промокнуть, то и я могу”. Он вышел из машины, и она подумала, не нужно ли ему тоже пойти в кусты, но она смотрела, как он быстро перебежал шоссе к ближайшему дому, запрыгнул на крыльцо и начал стучать в дверь. Сквозь завесу дождя она не могла ясно разглядеть, какой ответ он получил.

Когда он вернулся, то был еще более мокрым, чем она. Рубашка прилипла к нему, волосы спутанной челкой упали на лоб, с ушей и носа стекали капли дождя. Он сказал: “Они никогда об этом не слышали”.

Она вздохнула.

“Вы уверены, - спросил он, - что это то самое место?”

“ Это были вы, ” запротестовала она. - Вы сказали “Корнуоллский мост". Это Корнуоллский мост. Затем она предложила: “Давай еще немного покатаемся”.

Она завела машину и медленно поехала обратно по шоссе №7, внимательно следя за левой стороной дороги в поисках какой-нибудь боковой. Там не было ничего, кроме нескольких подъездных дорожек. Деревня показалась вдали; она развернулась и снова медленно поехала обратно, а затем снова повернула на восток, к шоссе штата 4, решив на этот раз следовать по нему дальше.

Она проехала совсем немного, когда Дэй сказал: “Эй, смотри!” - и показал пальцем. Она сбавила скорость. Там, справа от шоссе, была небольшая асфальтированная дорога, которая, похоже, не была подъездной. На ней был указатель, обычный городской уличный знак, с надписью “Темная въездная дорога”. Она превратилась в него.

Но совсем недалеко от этой дороги асфальтовое покрытие заканчивалось, или, скорее, оно сворачивало к подъездной дорожке и гаражу большого нового дома в стиле ранчо с безукоризненно ухоженным газоном. Однако на повороте было продолжение дороги: она внезапно превратилась в неровную, изрытую колеями дорожку из грязи, превращенную дождем в слякоть. Рядом с ним была установлена небольшая табличка, написанная от руки, по-видимому, владельцами ранчо: “Парковка запрещена в радиусе 15 футов”.

Диана вырулила на неровную дорогу и продолжила движение. По всему лесу слева к деревьям были прибиты новые таблички, напечатанные на желтом металле:


НИКАКОЙ ОХОТЫ

ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН

Под страхом наказания по Закону

—Р. Уэнделл


Тропа была крутой, и задние колеса "Порше" начали буксовать в грязи; Диана поняла, что машина дальше не поедет. Она медленно съехала с тропинки, управляя рулем одной рукой и вытягивая шею, чтобы заглянуть в заднее стекло. Она доехала задом до широкой асфальтированной подъездной дорожки в стиле ранчо и там развернулась.

Дэй указал на дом и сказал: “Я пойду спрошу их, относится ли это к Дадлитауну”.

Диана заметила: “Если Уэнделлы живут там, очевидно, они все равно не хотят, чтобы кто-то пользовался их дорогой”.

Дальше по дороге, недалеко от шоссе, был еще один дом - старая солонка в колониальном стиле, прекрасно отреставрированная. “Я попробую”, - сказал Дэй, вышел из машины и умчался под дождем. На этот раз она увидела, что дверь дома была открыта для него, и он вошел и не появлялся много долгих минут.

Он торжествующе улыбался, когда вернулся к машине. “ Вот и все, - объявил он. “ Я поговорил с милой пожилой леди. Она даже предложила мне высушить одежду. Она говорит, что это первоначальная Темная въездная дорога, которая ведет вверх по холму в Дадлитаун. Но послушай, там ничего нет.” Он помолчал, чтобы до него дошло, потом сказал: “Она так и говорит, там наверху вообще ничего нет, и в любом случае ты не сможешь подъехать туда на машине, и она говорит, что ты даже не сможешь пойти пешком, потому что такой дождь размывает тропу”.

“Черт возьми”, - разочарованно прокомментировала Диана.

“Но подождите минутку”, - поспешил добавить Дэй. “Она сказала мне кое-что еще....”

OceanofPDF.com


Десять


OceanofPDF.com


Наконец-то обнаружен и частично исследован Дадлитаун

“Я сказала ему, что есть лучший способ попасть в Дадлитаун”, - рассказала мне мисс Мэри Элизабет Эванс тем пасмурным мартовским днем следующего года. Она подала чай. Я показал ей две фотографии. “Да, это был он”, - сказала она, указывая на одну из фотографий. “Он сказал мне, что он бойскаут из Нью-Джерси. Но я не видел ее. Возможно, это была другая женщина в машине. Он просто сказал мне, что они с другом слышали о Дадлитауне и хотели бы исследовать его. Я спросил: "Молодой человек, какие исследования вы можете проводить в такой дождь?" но он сказал, что они не торопятся прекращать дождь. Ну, в общем, я сказал ему, что лучший способ попасть в Дадлитаун - это вернуться по шоссе 7, тем путем, которым они приехали, примерно на милю, пока не свернут на шоссе 45 слева, и ехать по нему еще примерно милю, пока не свернут на первую дорогу слева. Видите ли, это настоящая Дадлитаун-роуд. Я знал, что они тоже не уедут далеко по ней, не в той спортивной машине с низкой посадкой, на которой они ехали, но, по крайней мере, идти пешком с этой стороны намного легче. Еще чаю?

Я покачал головой, и она продолжила: “Гораздо позже, летом, я услышала, что кто-то разбил там лагерь, но мне никогда не приходило в голову устанавливать с ними какую-либо связь. Я думал, этот бойскаут просто хотел провести пару часов, ковыряясь в старых подвальных ямах, знаете ли, и я подумал, что такой дождь, вероятно, прогонит их прочь. Он казался таким молодым человеком, что собирался в Дадлитаун, даже с компаньонкой, поэтому я сказала ему, не только из упрямства, но и потому, что беспокоилась о нем, он был милым молодым человеком, я сказала ему, что в Дадлитауне водятся привидения. Так оно и есть, это правда. Я сказал: ‘Подождите, молодой человек, позвольте мне рассказать вам о “Проклятии Дадлитауна”." Но он просто сказал: ‘Спасибо, леди, но я предпочел бы выяснить это сам’. И он вышел прямо за эту дверь”.


Поворот в Дадлитаун было легко найти, он был аккуратно заасфальтирован, с белой центральной линией на перекрестке. Диана вдавила педаль газа в пол и завела мотор; они проехали мимо нескольких домов, сначала старого, обшитого коричневой дранкой в колониальном стиле, затем деревенского, обшитого коричневой вагонкой шале в стиле швейцарского модерна, затем еще более современного дома из серой дранки. В них жили состоятельные люди; этот конец Дадлитауна, по крайней мере, был хорошо заселен.

Асфальтированная дорога продолжала подниматься, становясь шире и новее, вплоть до вершины холма, где заканчивалась широким поворотом. Хотя отсюда не было видно ни одного жилого дома, на этой улице были все признаки застройки. Диана заметила, что за поворотом продолжалась старая дорога - грубая тропа через лес, похожая на начало Дарк-Энтри-Роуд. Она въехала в нее, машина попала в яму и подпрыгнула, а ходовая часть с резким скрежетом задела камень или что-то еще. Она сбавила скорость до ползания и продолжила путь. Дорога здесь была ровной, но затем начала спускаться.

По крайней мере, здесь не было знаков “Посторонним вход воспрещен”; вообще никаких знаков. Когда спуск стал круче, и колеса машины начали скользить, Диана затормозила и вытянула голову вперед, чтобы заглянуть вниз, на склон. Она вовсе не была уверена, что Porsche справится с такой дорогой, и сказала Дэю об этом; затем дала задний ход — или попыталась дать задний ход -. После нескольких минут буксования задних колес в грязи ей удалось сдать машину задним ходом рядом с ровной поляной слева от дороги и свернуть на эту поляну, съехав с дороги, с минимальными царапинами на ходовой части. Дождь немного ослаб, но все еще лил не переставая. Отсюда они пойдут пешком; они оба уже так промокли, что это не имело значения.

Диана достала один из своих чемоданов с заднего сиденья машины и открыла его, но не для того, чтобы снять плащ — потому что она не хотела надевать плащ, если у Дэя его не было, — а чтобы достать пару туристических ботинок вместо сандалий. Зашнуровав их, она закрыла и заперла машину, и они продолжили спуск по неровной тропе пешком.

Лес по обе стороны от них образовал туннель над тропой и укрыл их от всей мощи дождя. Диана настроила все свои чувства на восприятие этого опыта; первым ощущением было обоняние: насыщенный древесный аромат леса, усиленный влажностью дождя.

Спуск по тропе был крутым и скользким из-за грязи. Несколько раз Диана спотыкалась, но Дэй ловил ее за руку. Казалось, он присматривал за ней. Теперь, по крайней мере, она зависела от него.

За исключением огромной каменной стены, окаймлявшей дорогу в лесу справа от них, не было вообще никаких признаков чего-либо, оставленного человеком. Лес был всего лишь второй порослью - но второй порослью, которая начала расти семьдесят или более лет назад. Лиственные породы были большими в обхвате, а промежутки между ними заполняли густые заросли болиголова и ели.

Почвенный покров, лесной ковер - вот что ей нравилось больше всего. Она спросила Дэя, знает ли он, из чего это состоит, и он с готовностью назвал названия, почти машинально проговаривая их на своем языке: семь различных видов папоротника, саженцы лосиного дерева или полосатого клена с большими зелеными листьями размером с ухо слоненка, и повсюду низкие светло-зеленые диадемы земляной сосны. Она наклонилась, сорвала один из них и поднесла к носу.

Каменная стена была массивной, это была работа огромных усилий и решимости; большие ее участки были разрушены морозами и ветрами, животными и подземными толчками — всем, что только не любит стену.

Они подошли к широкому пролому в стене, который, очевидно, был не обвалившейся секцией, а отверстием, которое когда-то было воротами. Они прошли по нему и поискали признаки дома, но ничего не нашли, поэтому вернулись на главную дорогу и продолжили путь по ней.

Дождь шел без грома и молний; если бы это была гроза, Дэй, как хороший Разведчик, не захотел бы выходить на улицу.

Пар низкими облаками висел среди деревьев.

В лесу было темно; Диана поняла, что все еще носит солнечные очки, и сдвинула их на макушку волос; в лесу все еще было темно.

Старая дорога уходила в лес справа, по аллее между массивными каменными стенами. Они не поехали по ней.

На тропе перед собой они мельком заметили маленькое животное, перебегавшее дорогу. Диана спросила Дэя, что это было, но он сказал, что видел не все, только хвост. Возможно, лиса.

В пять часов они подошли к первому отверстию в подвал.

Диана никогда раньше не видела дыру в подвале и не знала, что это такое. Дэй, указав на нее, рассказал ей. Над ним росла большая белая береза. Они пробрались через сорняки и кустарник, добрались до края и остановились на краю, глядя вниз. В сырой яме Диана разглядела завалы: упавшие камни, куски сгнившего дерева, куски основательно проржавевшего железа, осколки старой посуды. Диане хотелось спросить его, кто здесь жил. Чтобы получить ответ, ей пришлось бы ввести его в транс. Это не казалось важным отверстием в подвале. Она подождет, пока они не дойдут до чего-нибудь другого. Они пошли дальше.

Некоторое время спустя, сами того не подозревая, они миновали точный центр Дадлитауна: перекресток Дадлитаун-роуд с Дарк-Энтри-роуд. Они даже не заметили слева от себя, в кустах рядом с гигантским кленом, темный выход из Темного Входа. Они прошли мимо поворота тропы, прежде чем оказаться у другого подвального лаза. Этот был больше первого, но такой же пустынный; его почти полностью заполняла роща серо-зеленых тополей.

Они прошли еще четверть мили, не обнаружив ничего существенного, кроме еще одной дыры в подвал. Диана не знала, добрались ли они уже до Дадлитауна; она не знала, что они миновали его; но она уже начала немного уставать от пеших прогулок. Ее джинсы промокли и натирали бедра. Ей захотелось снять рубашку и отжать ее.

Укрытия не было. В Дадлитауне не осталось ни крыши, ни скального выступа, под которым можно было укрыться от дождя. Ближайший потолок, о котором она знала, был потолком ее машины — в миле? или больше позади них. Но потом дождь на некоторое время прекратился.

“ Ты дрожишь, ” сказал ей Дэй. - Я разведу небольшой костер, и мы отдохнем.

Она рассмеялась. “ Из чего? Из чего ты будешь разводить огонь?

“ У тебя есть спички? - спросил он.

Она вытащила из кармана джинсов мятой коробок спичек, показала ему, какие они мокрые, рассмеялась и выбросила.

Он подобрал их и вернул ей. “ Не сори, - сказал он. Затем порылся в собственном кармане и достал складной нож. Это был обычный перочинный нож бойскаутов, даже с официальным гербом на нем. “Я всегда ношу его с собой”, - сказал он.

- Полагаю, в него встроена зажигалка “Ронсон”, - сказала она.

- Подожди здесь минутку, - сказал он и оставил ее у отверстия в подвале, а сам нырнул в лес.

Его не было больше минуты, ближе к десяти минутам. Когда он вернулся из леса, он держал что-то в каждой руке: в одной что-то похожее на несколько палочек, в другой - небольшой комок какого-то пушистого материала, похожего на y, и камень.

“ Я полагаю, ты просто собираешься потереть пару палочек друг о друга, и вуаля! ” с сомнением произнесла она. “Где ты нашел сухие палочки?”

“Они не высохли”, - сказал он. Он присел на корточки рядом с большим плоским камнем и начал строгать куски дерева в кучу на камне. “Я нашел их на обгоревшей белой сосне”, - объяснил он. “В ней столько смолы, что она воспламенится под ливнем”.

- Воспламениться чем? - спросила она.

“Просто смотри”, - сказал он. Соорудив небольшую кучку сосновых щепок, он высыпал ее на небольшую массу пуха, которую нашел. Казалось, она была совершенно сухой.

“ Где ты нашел что-нибудь настолько сухое? - спросила она.

“В выдолбленном бревне”, — сказал он и добавил: “Конечно” - несколько самодовольно, как ей показалось.

Он положил камень (“кремень, конечно”, - объяснил он) рядом с небольшой кучкой пуха и начал отбивать его скользящими ударами тыльной стороной своего перочинного ножа. Затем он быстро опустился на колени и начал попыхивать трубкой. Вскоре она увидела, как от него поднимается крошечная струйка дыма, и, когда он продолжил дуть, сосновые стружки внезапно загорелись, выпустив столб густого черного дыма. - А теперь, - сказал он, вставая, - все, что ты наденешь, будет гореть, мокрое или нет. Он подобрал с земли несколько веток и палочек и сложил их стопкой.

Через несколько минут у него разгорелось потрескивающее пламя, и пока она вытиралась возле него, он побродил по лесу в поисках еще дров.

Когда он вернулся с охапкой палочек, она сказала ему: “Ты настоящий гений”.

Он поднял три пальца в знак бойскаута и сказал: “Мое доброе дело на сегодня”. Он подбросил еще дров в костер, затем подкатил небольшой валун поближе к огню и похлопал по нему рукой, сказав: “Присаживайся”. Она села на валун и почувствовала, что жар уже сушит джинсовую ткань у нее на ногах и коленях. “ Теперь удобно? ” спросил он. Она энергично кивнула и улыбнулась. - Добро пожаловать в Дадлитаун! - сказал он.

Она рассмеялась. - Где это? - спросила она.

Он описал руками широкую дугу. - Со всех сторон, я полагаю.

“Но откуда ты знаешь, что это то самое место?” - спросила она. “Если только... это не кажется тебе знакомым?”

“Очень смутно”, - сказал он. “Не сам вид, а просто... дух этого места”.

“Тебе нравится?” - поинтересовалась она.

“Это неплохо”, - сказал он. Он присел на корточки поближе к огню и поднял руки, сжимая края рубашки, чтобы оторвать ее от кожи. Вскоре это больше не мешало ему. “Здесь, наверху, очень спокойно”, - заметил он. Затем он спросил: “Ты что-нибудь слышишь?”

Она внимательно прислушалась, немного встревоженная его вопросом, но ничего не услышала, кроме стука капель с деревьев и далекого птичьего крика. “ Нет. Почему? ” спросила она. - Что ты слышишь?

I...it просто прозвучало как... ” сказал он и, увидев напряженное выражение ее лица, добавил: “ Ничего особенного. Ты знаешь шестую часть Бетховена? Пастораль? Часть ближе к концу, после бури, когда буря утихнет...?”

-Да?

“Это просто так звучит”, - сказал он.

“ О, ” сказала она. Она встала. Она подняла обе руки над головой. Она высоко подняла одну ногу. Он уставился на нее. Медленно она обвилась виноградной лозой, затем, согнувшись, переломилась в талии, раздвоилась, услышав, как гобой образует радугу, затем, под деревенский йодль кларнетов и валторн, она начала двигаться, кружась, дрейфуя, кружась вокруг старой ямы в подвале и вокруг костра. Он мог разжигать костры под дождем. Что она могла делать, кроме танца? Ее единственный талант в обмен на его: это то, что ты можешь делать, посмотри, что могу я. Она интерпретировала аллегретто после бури из пасторали: она сплела деревенскую джигу и хорнпайп благополучия: Хиртенгесанг, Фроэ и данкбаре "Начало штурма". Солончаковая пастушка.

Он зачарованно наблюдал за происходящим, но потом встал и отвесил ей пощечину, сильно, его ладонь хлопнула ее сбоку по шее.

Внезапно она прекратила свой танец.

Он показал ей свою ладонь с крошечным пятнышком ее крови вокруг раздавленных крыльев. - У тебя был комар, - сказал он.

Она потерла укушенное место. Волшебство момента было разрушено, ее танец раздавлен, как насекомое. Она шлепнула его по уху, затем показала ему свою руку, сказав: “Ты тоже”, но жук, которого она убила на нем, по крайней мере, еще не наелся; она убила его дочиста. Прихлопывали ли бетховенские пастухи, радостные и благодарные после грозы, комаров во время пения?

Они рассмеялись и пошли дальше, обхватив головы руками, чтобы отогнать насекомых. Снова начался дождь, чтобы погасить их костер.

- Ты хорошо танцуешь, - сказал он небрежно, безграмотно.

- Ты хорошо разводишь огонь, - ответила она.

Они нашли проселок, уходящий влево и исчезающий в лесу. Они ошибочно подумали, что это Темный вход, и свернули на него. Она спускалась к небольшому заболоченному ручью, одному из многочисленных узких ответвлений Бонни-Брук, его вода цвета индиго струилась сквозь папоротник и дикий голубой ирис. Они перешагнули через нее, дорога пошла вверх, и они поднялись по ней на холм до конца, на поляну.

Диана ахнула. Повсюду, по всей этой поляне на склоне холма, раскинувшись на холме за холмом, были тысячи белоснежных цветов, большие многоцветковые соцветия тянулись вверх со своих темно-зеленых кустов и поднимали свои чашечки навстречу каплям дождя. Вдохнув, Диана уловила аромат сладости, разлившийся в воздухе. Выдохнув, она тихонько пропела “О!” в зачарованном благоговении. Она никогда не видела столько цветов в одном месте, таких белых, таких пышных, таких сладких. Она бросилась к ним, крича: “Смотрите, смотрите, о, смотрите!”

“ Горный лавр, - как ни в чем не бывало произнес Дэй, а затем, словно преуменьшая их волшебство, добавил: “ цветок штата Коннектикут. И в Пенсильвании тоже”.

- Но их так много... - сказала она. “ Повсюду. Повсюду. Неужели никто их когда-нибудь не сажал?

“ Сомневаюсь, - сказал он. - Они растут в диком виде.

Диана развернулась, сделав пируэт среди кустов горного лавра. “Разве это не было бы прекрасным местом для дома?” - сказала она. Этот подъем был открытым, на поляне не было высоких деревьев; выше по склону лес болиголова снова становился темным и густым, но здесь, если бы светило солнце, они были бы освещены, и ослепительно белые цветы тоже были бы освещены.

“Может быть, там был дом”, - сказал Дэй. “Сюда вела дорога”. Он начал осматриваться в поисках лаза в подвал. Она присоединилась к нему, и они прошлись взад-вперед по всей поляне, но не нашли никаких остатков какого-либо жилища.

Они уходили все дальше и дальше от поляны горного лавра. Диана поняла, что они уже некоторое время бродили по лесу, не придерживаясь ни дороги, ни тропинки, потому что таковой не было. Она была удивлена тем, как легко было брести наугад по лесу, без всяких препятствий — ни шиповника, за которые можно было бы ухватиться, ни зыбучих песков, в которые можно было бы наступить, ни даже очень большого количества поваленных деревьев, под которыми можно было бы перелезть. Но потом она удивилась, зачем они это делают, и спросила его: “Куда мы идем?”

“Я не знаю”, - ответил он, пожав плечами. - Куда мы направляемся? - спросил я.

- Так мы можем заблудиться, - сказала она.

“Я никогда не терялся”, - сказал он.

- Это ты говоришь? - спросила она. “Или дедушка?”

“Только я”, - сказал он.

Что им нужно найти, решила она, так это кладбище, Дадлитаунское кладбище, где бы оно ни находилось, а что ей нужно найти, так это пару надгробий с выгравированными на них именами Монтроса, его родителей или родственников. Но кладбище посреди темного леса с привидениями выбило бы ее из колеи, на самом деле привело бы в ужас. Ей не нужно было кладбище.

Не понадобилось ей и следующее, что они нашли: след. Четко обозначенная тропа, петляющая по лесу, с деревьями по обе стороны от нее, была испещрена маленькими нарисованными белыми треугольниками.

“Ага”, - сказал Дэй.

- Что “Ага”? - спросила она. - Что это?

“Это, - сказал он, указывая на один из нарисованных белой краской треугольников на дереве, - огненный знак Аппалачской тропы”.

“ Черт возьми! ” воскликнула она. Аппалачская тропа! Главная транспортная артерия на всем пути от Мэна до Джорджии, проходящая прямо через центр их Дадлитауна! Она посмотрела в обе стороны, вверх и вниз по тропе, ожидая увидеть сафари, состоящее из туристов в альпийских костюмах, бодро бредущих по ней.

“Что ж, давайте пройдем немного по ней”, - предложил Дэй. “Вероятно, она выходит на одну из дорог Дадлитауна”.

Аппалачская тропа действительно в какой-то момент выходит на Темную Въездную дорогу, но не в том направлении, куда они повернули. Таким образом, они прошли по тропе значительное расстояние, не найдя дороги, в то время как в верхних слоях атмосферы высоко над их головами новые ветры превратили новые сочетания воздуха и облаков в статически заряженную массу. Они не увидели первой вспышки молнии за вершиной холма, но услышали отдаленный раскат грома.

“О-о-о!” Сказал Дэй. “Теперь мы влипли”. Он перешел на рысь.

- Подожди меня! - крикнула она, стараясь не отставать от него.

Тропа начала спускаться, и Диана понадеялась, что по какой-нибудь чудесной случайности она внезапно выйдет на Дадлитаунскую дорогу прямо рядом с ее машиной. Она не знала, что они бежали в противоположном направлении.

Лес на мгновение осветила более близкая вспышка молнии, и следующий раскат грома прозвучал как пушечная пальба.

“ Ну, есть старая поговорка, ” бросил Дэй ей через плечо, стараясь казаться легкомысленным, ‘ “Если ты услышала гром, значит, молния в тебя не попала. Если бы ты увидел молнию, она не попала в тебя. Если бы она и попала в тебя, ты бы этого не заметил”.

- Ты меня невероятно подбадриваешь, - сказала она.

Когда тропа взобралась на гребень небольшого холма, Дэй внезапно остановился и указал. - Смотри! - сказал он.

Огромный валун, размером с приземлившуюся яхту, казалось, возвышался на группе валунов поменьше на одном конце холма. На его нижней стороне виднелись темные расщелины: крошечная пещера, убежище. Дэй схватил ее за руку и побежал к ней.

Ниша, уютное логово, была достаточно большой, чтобы они вдвоем могли сидеть бок о бок, полулежа. Диана не чувствовала себя в полной безопасности, думая об огромном весе валуна, балансирующего над головой.

Дэй прочитал ее мысли. “Потребуется нечто большее, чем молния, чтобы расколоть этот камень”, - сказал он и одобрительно постучал по нему костяшками пальцев.

Значит, они были в безопасности. Если не считать того, что время от времени приходилось отмахиваться от комаров, в них было уютно. Приближался вечер, и Диана не хотела оставаться там после наступления темноты. Но это было хорошее временное убежище от шторма.

Гроза, раскаты грома, ливень были такими шумными, что затрудняли бы беседу, если бы они не располагались в тесноте берлоги так близко друг к другу, рот к уху. Они разговаривали.

Диана предположила, что такой большой валун, редкий для этой местности, должно быть, пролежал там очень давно. Она мало разбиралась в геологии, но, как она сказала Дэю, знала, что валун, должно быть, упал с утеса, хотя никаких утесов поблизости не было. Дело в том, сказала она, что валун, должно быть, стоял там, когда Дэниел Лайам Монтросс был молод, и если это так, то он, вероятно, признал бы его достопримечательностью.

Она попросила у него разрешения выяснить. Формальность.

Он с готовностью согласился, но напомнил ей, что с закрытыми глазами не может видеть валун, и попросил ее открыть глаза. По его словам, это можно сделать без труда. Он рассказал ей о том, как однажды наблюдал, как мистер Седжли открыл глаза девушке, чтобы она смогла увидеть найденный им ночной горшок восемнадцатого века и правильно определить, что это такое. Испытание.

“ Ну что ж, ” сказала Диана. - Иди спать, Дэй.

Он так и сделал, и она перенесла его на пятнадцатый год жизни своего дедушки и сказала ему, что он в Дадлитауне, штат Коннектикут, полулежит под огромным валуном в лесу. Затем она велела ему открыть глаза и увидеть валун над собой.

OceanofPDF.com


Одиннадцать

Под камнем под дождем происходит Обмен Репликами с молодым “Дэниелом”

Ты знаешь, где находишься?

--- Конечно. Похоже, это старый кит, не имеющий выхода к морю.

Ты так это называешь?

Как я это называю. Некоторые просто называют это Скалой.

Как далеко отсюда ваш дом?

Настолько близко, насколько это не имеет значения.

Насколько это близко?

Два возгласа и крик.

Ты смотришь на меня. Ты меня видишь?

Нет, я слеп на один глаз и не вижу другого.

Правда?

Конечно, я вижу тебя, нимски! Кто ты вообще такой?

Ты меня не знаешь?

Ты не нарушишь Закон, если не побелишь свои волосы.

Нарушать? Нарушать что?

Не важно что, но кто.

Кого же тогда нарушать?

Нарушать Parmenter.

Это имя?

Нет, это чайка! Ху.

Кто она?

Чайка Эфа Парментера. Кто ты?

Я просто... друг.

Друг - это чей?

Твой.

Скажи? Ты Торнбек?

Нет. Кто они такие?

Не они, а они. Это что.

Что такое торнбек?

Чайка-дева. Ты еще не вышла замуж?

Ну... может быть, по вашим стандартам так и есть.

Что, черт возьми, ты делаешь здесь, во чреве Кита, Не имеющего выхода к морю?

Жду, когда прекратится дождь. И я заблудился.

Где потерялся?

Дадлитаун.

А? Это не совсем рядом с холмом, эндер. Как ты мог заблудиться?

Я просто... свернул не туда way...in в лес. Хочешь, я покажу тебе дорогу?

Пожалуйста, спасибо вам.

Скоро дождь прекратится. В какой дом ты идешь? Ну…Я думаю, в доме Монтроссов.

Да? Это мой дом. Зачем ты туда идешь?

Я... я просто хотел бы познакомиться с твоим отцом.

Почему? Вы ему кто-нибудь из родственников?

Да... отдаленно... по материнской линии.

Мой отец умер. Разве ты этого не знал?

Нет. Прости. Мне жаль это слышать. Когда он умер?

Несколько месяцев назад. Упал в одну из угольных ям. По крайней мере, так думают люди. Я бы не удивлялся, если бы не то, на что он наседал.

Как ты думаешь, кто его толкнул?

Ферренцо Аллин, этот скунс.

Зачем ему было толкать его?

Чистая злоба. Однажды папа превзошел его.

Значит, ты просто живешь со своей матерью?

Да. Только я и она.

Нет братьев или сестер?

Они все взлетели с насеста.

Куда они подевались?

Огайо. Иллинойс. Последний раз, когда мы о нем слышали, Ник уехал в Монтану.

Почему ты остался здесь?

Да? Кто-то же должен присматривать за мамой, не так ли?

Ей нехорошо?

Не так, чтобы она справлялась сама. У нее часто бывают приступы. Хотя может приготовить и съесть несколько каш. Скажите, вы бы не стали искать подходящее место, не так ли?

Место?

Должность. Наймите на свое содержание. Просто подумал, случись что, кем бы ты ни был, мама была бы рада приютить тебя, и ... Я мог бы отлучиться на время и поискать себе хорошую работу. Но нет, я полагаю, ты слишком усердствуешь, чтобы колоть дрова и все такое, не так ли?

Ты хочешь уйти из дома?

Кто бы не захотел, будь хоть малейший шанс? В Дадлитауне все продумано до мелочей. Если бы меня не нарушали, я бы уже давным-давно вернулся за грань.

Это твоя девушка?

Известно, что некоторые так говорят.

Ты планируешь жениться на ней, когда вырастешь?

Повзрослеть? Дорогая моя Сьюз! Разве я еще недостаточно повзрослел для тебя? Нет, возможно, Эф Парментер этого не снизит. - Кроме того, Ренз Аллин уже проткнул ее колом.

Тот самый, который толкнул твоего отца...?

Да, это не сатана, а они.

Он больше тебя?

Не-а, но на вид старше.

Дождь ослабевает. Не могли бы мы сейчас пойти?

Да, поехали отсюда! Пошли, это недалеко, мама была бы горда познакомиться с тобой, если ты родственник отца. Оставь кусочек на тропинке, йендер....

———

В чем дело?

То дерево. Не рассчитывай, что оно там. И кто-то сбрасывал парализаторы со стены Дженнера. Ему это не понравится.

———

Теперь в чем дело?

Прямо странно. Я мог бы поклясться, что это наши ворота, но посмотрите на все эти сорняки! Я только что скосил эту чертову штуку на прошлой неделе.

———

Призрак Великого кизера! Не могли бы вы взглянуть на это! Если я не оступился, кусты горного лавра поглотили наш дом, будьте здоровы!

Ты уверен, что твой дом именно там?

Уверен? Ну, уверен, как Бог создал маленькие зеленые яблочки! Эти лавровые кусты поглотили весь дом! А где мама? Мама!

Хорошо, Дэниел, закрой глаза. Ты возвращаешься, ты возвращаешься в настоящее, и на счет "три" ты вернешься в настоящее время. Раз... два...

OceanofPDF.com


Двенадцать

Возникает Неловкая ситуация, а также Разочаровывающее Открытие

“Я думал, мы под большой скалой”, - сказал Дэй. “Как мы вернулись сюда?”

“ Ты привел меня сюда, - сказала она. - Или он привел. Он утверждает, что именно здесь находился его дом.

Странно, более чем странно, подумала Диана, что он привел ее обратно на ту самую поляну из горного лавра, где раньше она воскликнула: "Разве это не отличное место для дома?" Может быть, в своем подсознании (или даже сознании, если он только симулировал свой транс) он знал, что ей это нравится и она сочтет это место идеальным для дома? Скептик в Диане зашевелился. У нее был прекрасный и, казалось бы, искренний разговор с “Дэниелом”, но она не могла полностью исключить возможность того, что это был всего лишь продукт богатого воображения Дэя.

“ Становится ужасно поздно, ” заметил Дэй. - Не пора ли нам... Тебе не кажется, что нам пора убираться отсюда?

“Мне просто интересно, где этот лаз в подвал”, - сказала Диана, оглядываясь по сторонам.

“Может быть, не во всех домах были подвалы”, - сказал он.

“ Это случайное объяснение, ” сказала она. - И к тому же беспричинное.

“Сейчас слишком темно, чтобы продолжать поиски”, - сказал он. Затем, словно в утешение, он добавил: “Мы могли бы вернуться...”

- Когда? - поинтересовалась она.

- Ну... - он почесал комариный укус на затылке. - ... полагаю, когда захочешь.

Она повернулась к нему спиной, чтобы в последний раз взглянуть на прекрасный горный лавр. Не поворачиваясь к нему лицом, она спросила: “Ты хотел вернуться в Нью-Джерси сегодня вечером?” Возможно, она была одна и задавалась вопросом о лесе.

“ Ну... ” он запнулся, явно чувствуя себя неловко. - Я ... я не знал, что у тебя на уме. Думаю, да. Я думал, мы просто приехали сюда на денек, а теперь день почти закончился. Я...”

Она повернулась. “ Пойдем поищем что-нибудь поесть, а потом поговорим об этом. Я умираю с голоду.

Полная темнота опустилась на лес прежде, чем они добрались до ее машины. Идти обратно по Дадлитаун-роуд в темноте было трудно; она спотыкалась о камни и по щиколотку увязала в грязи. С дерева над головой ухнула сова, как адский рог, и на мгновение она окаменела. Дэй тоже подпрыгнул, но потом рассмеялся и рассказал ей, в чем дело.

Темная громада машины вырисовывалась на поляне, как желанный оазис. Она была так рада вернуться к работе, что, сев в машину, просто посидела немного, наслаждаясь комфортом мягкого ковшеобразного сиденья и позволяя прохладному вечернему воздуху высушить пот у нее на лбу. Она нашла пачку сигарет в отделении для перчаток и закурила, и никогда еще сигарета не казалась ей такой вкусной. Если бы только у нее был напиток. Она решила найти сигарету как можно скорее. Она завела машину и быстро выехала из Дадлитауна.

В деревне Корнуолл-Бридж все было темно и закрыто; в мотеле "Бонни Брук", похоже, не было ни одного ресторана. Ей стало интересно, где находится ближайшая забегаловка. Если бы она перешла мост, то нашла бы на противоположном берегу Хаусатоника "Ресторан вязов”, маленькое придорожное кафе типа Coca-Cola, где они могли бы если не выпить, то прилично поужинать, но она этого не знала, и ей пришлось бы искать какое-нибудь другое место. Она притормозила у уличной телефонной будки рядом с универсальным магазином Монро и сверилась с “желтыми страницами”, заглянув в раздел "Гостиницы". Первой записью было “Макдоно Мотор Лодж, Корнуолл Бридж”. Где это было? Они проезжали мимо по шоссе 7, въезжая в деревню? Она поверила, что они проехали, и поехала тем путем.

Это было в миле назад по шоссе 7. Она заехала на него и припарковалась. Гостиница была симпатичным, почти роскошным заведением, переоборудованным из дома в колониальном стиле, свежевыкрашенным в красный цвет и имевшим общий вид дорогого загородного ресторана.

“Мы не можем пойти в такое место в таком виде”, - сказал Дэй.

“О, почему бы и нет? Сегодня воскресный вечер, и никто не наряжается”, - сказала она.

“Они вышвырнут нас вон”, - сказал Дэй. “Вы когда-нибудь читали о том, что случилось с судьей Верховного суда Дугласом и его друзьями, когда они попытались остановиться в той гостинице в Мэриленде после прогулки под дождем?”

“ Мне все равно, черт возьми, ” сказала она. “ Я голодна и хочу пить. Сомневаюсь, что у них есть сервисное обслуживание бордюров, но, может быть, они могли бы установить что-нибудь для вывоза. Слушай, ты просто подожди здесь, а я пойду посмотрю, что смогу увидеть.

Диана вышла из машины. Она заметила, что номера мотеля "Инн" располагались в отдельном ряду красных зданий, увенчанных куполами, чтобы выглядеть так, как будто их переоборудовали из каретного сарая или конюшни. Она вошла в гостиницу и нашла одну комнату с надписью “Столовая”, другую с надписью “Бар”; она заняла последнюю. В зале, богато оформленном в колониальных мотивах с милитаристским акцентом, было всего несколько посетителей: ружья, барабаны и настенные украшения с изображением солдат и индейцев. Она увидела себя в зеркале: ее спутанные мокрые волосы: она была похожа на утонувшего ангорского котенка. Мужчина, сидевший за стойкой бара, уставился на нее. Бармена, или владельца, или хозяйки гостиницы нигде не было видно. Она ждала, стараясь оставаться незаметной, в конце стойки. Пока она ждала, она думала.

Голод и жажда часто вдохновляют человека на отчаянные и даже нехарактерные для него уловки. Когда наконец появился мужчина, которого она приняла за главного, она спросила его, есть ли у них какие-нибудь комнаты.

“ Да, хотим, ” любезно ответил он, глядя ей не в глаза, а на макушку ее мокрых волос. - Одноместный или двухместный?

Она сунула пальцы левой руки без колец в карман, чтобы их не было видно, и сказала: “Двойные”. На мгновение ей захотелось сказать: “Две разовые”, но это показалось бы довольно необычным.

Мужчина протянул ей карточку, которую она должна была заполнить и подписать. Повинуясь импульсу, она написала “Мистер и миссис Д.Л. Монтросс”. Она надеялась, что по соседству не осталось ни родственников, ни Монтроссов.

“Это твой "Порше” там?" спросил мужчина.

“Да, это так”, - сказала она.

“ Мило, ” сказал он. - Очень мило.

“ Возможно ли, - спросила она, “ поужинать в номере? Когда мужчина поднял на нее глаза, она сказала: “Видите ли, мы с мужем собирали горный лавр, попали под дождь, мой муж подвернул лодыжку и...”

“О, конечно. Конечно, - ответил мужчина, протянул ей ключ и сказал: ”Это будет номер 5. Прямо через дорогу“.

- Спасибо, - сказала она и повернулась, чтобы уйти.

Мужчина остановил ее. “Вот меню”, - сказал он. “Просто звони, когда захочешь”.

“ Спасибо, ” еще раз сказала она и вернулась к своей машине. Она села и выехала задним ходом с парковки.

“ Значит, у обочины нет сервиса? - Спросил Дэй.

- Нет, - сказала она и развернула машину, чтобы подъехать поближе к пятому блоку крыла мотеля на другой стороне стоянки.

“Ну, дальше по шоссе должна быть стоянка для грузовиков или что-то в этом роде”, - сказал Дэй.

“ Я бы предпочла поесть здесь, ” сказала она, останавливаясь перед дверью дома номер 5 и надеясь, что ей не придется сегодня ничего объяснять Дэю, и еще больше надеясь, что у него не возникнет никаких возражений, или каких-либо аргументов, или каких-либо угрызений совести, или чего-то еще. Если с ним станет трудно, сказала она себе с улыбкой, она всегда сможет просто усыпить его несколькими волшебными словами.

“ Что это? - Спросила Дэй, когда машина остановилась и она вышла.

“Наша личная столовая”, - сказала она. “Пойдем. И на всякий случай, если кто-нибудь смотрит, у тебя должно быть подвернута лодыжка, так что хромай, ладно?

Дэй послушно прихрамывала. Она вставила ключ в замок и открыла дверь. К сожалению, это помещение не очень походило на частную столовую. Это было похоже на спальню. По крайней мере, там стояли две односпальные кровати, достаточно разделенные. В целом, номер был очень приятным; он был просторным и выглядел одновременно удобным и дорогим, каковым он и был.

“ Ну-ну, - сказал Дэй, оглядываясь по сторонам. - Деньги решают все, не так ли?

“Это грубое замечание, сэр”, - сказала она. Затем она села на одну из кроватей и потянулась к телефону. “Первое, что я собираюсь сделать, ” сказала она ему, “ это выпить. Хочешь?”

“Конечно”, - сказал он. “Я так хочу пить, что могу выпить бочку”.

- О чем? - спросила она.

- Пепси-кола? - спросил он.

“ Я буду большой двойной ледяной джин с тоником, - сказала она. - Не хотите ли еще?

“Пепси-кола мне подойдет, если у них есть”, - сказал он.

Она сняла трубку и заказала джин с тоником и пепси-колу.

Затем возникла проблема с сухой одеждой. Будет ли честно с ее стороны переодеться, если он не сможет? Есть ли у нее что-нибудь, что он мог бы надеть? Он был по меньшей мере на пять дюймов выше нее и, хотя и худощав, по меньшей мере на пятнадцать-двадцать фунтов тяжелее. Подойдет ли ему что-нибудь? Хотя бы ее плащ?

“ Ты не мог бы занести мой багаж? - попросила она. “ Нет, извини, я забыла о твоей бедной лодыжке, дорогой. Я принесу их.

“Я принесу их”, - сказал он. “Что, по-твоему, не так с моей бедной лодыжкой, дорогая?”

“Ты подвернул его во время нашей прогулки под дождем”, - сказала она. “Вот почему мы должны есть в нашей комнате, а не в столовой”.

“ О-о-о! - сказал он, потирая лодыжку. Затем он снял ремень и начал аккуратно обматывать им лодыжку, как будто это был официальный бойскаутский бандаж от растяжения связок.

Она рассмеялась. - Это не та нога.

“Что?” - сказал он. “Тебе обязательно было уточнять, на какой ноге?” Он тоже рассмеялся и обернул ремень вокруг другой лодыжки. “Вот”, - сказал он. “Это продлится до тех пор, пока вы не сможете отвезти меня к врачу”. Затем без всякого легкомыслия он спросил: “Ты сказал им ... тебе обязательно было говорить, что я ... ну, знаешь, притвориться, что мы ... что...”

- Мистер и миссис Монтросс, - представилась она. - Сборщики горного лавра.

Раздался стук в дверь, и светловолосая официантка внесла поднос с напитками. Дэй отвернулся от нее и захромал в сторону туалета. Диана поискала в сумочке мелочь, чтобы дать чаевые официантке, но решила подождать и положить ее на более крупные чаевые за ужин.

Официантка поставила поднос и достала книгу заказов. “Вы готовы заказать ужин?” спросила она.

“ Мы только что приехали, ” сказала Диана. - Я позвоню.

“Конечно”, - сказала официантка и ушла.

Диана отхлебнула джин с тоником, закурила сигарету и принялась изучать меню. Она услышала, как в ванной спустили воду, и через минуту оттуда вышел Дэй и, все еще прихрамывая, вышел через парадную дверь. Он вернулся, неся оба ее чемодана. “ Ты хочешь, чтобы и все остальное барахло тоже принесли? - спросил он.

- Какой еще хлам? - спросила она.

- Там коробка с книгами, кое-какие картинки и прочее...

“О, это просто после уборки в моей комнате в колледже”, - сказала она. “Не обращай внимания”.

Дэй сел напротив нее, на другую кровать, и пока она изучала меню, он, казалось, изучал обратную сторону меню. Внезапно он сказал: “Ну и черт”.

Она оторвала взгляд от меню, удивленная, услышав его первое ругательство. - Что, черт возьми?

Он выхватил меню у нее из рук и перевернул, показывая обратную сторону. “ Посмотри, - сказал он. “Просто посмотри”.

На обратной стороне меню была карта, черно-белая паутина дорог, тропинок и ручьев. На карте было напечатано: “Дадлитаун, 1747-1920”. Под этим крупными буквами было написано:


ЛЕГЕНДА ДАДЛИТАУНА


далее следуют четыре абзаца текста с ошибочной пунктуацией и синтаксисом:

Предположительно обреченный с самого начала, Дадлитаун, расположенный в Корнуолле, сегодня состоит из фундаментов погребов, едва видимых сквозь заросли леса. В свое время Дадлитаун поставлял древесный уголь для металлургического завода в Солсбери, бурно развивающейся отрасли в начале 1800-х годов. Поселенцы были суровыми пуританами, которые неустанно трудились в своих угольных шахтах. С появлением усовершенствованных технологий производства железа дни Дадлитауна были сочтены, но, как было сказано, причиной гибели города были не только экономические факторы.

Дадли были семьей немалого значения в Англии. В начале 16 века у них были повторяющиеся периоды невезения, когда английские монархи обезглавливали их. В течение следующих 125 лет несчастья преследовали жителей обреченного города. Последний американец Дадли сошел с ума, а болезни и голод истощили население. Когда Хорасу Грили не удалось победить на президентских выборах, ходили слухи, что причиной стала его невеста из Дадлитауна.

В 1901 году город опустел, и жители Корнуолла назвали этот район Оулсбург из-за его навязчивых звуков. Дорога, ведущая к нему, называется Темный вход.

Сегодня дома окаймляют его границы, и туристы не сообщают, что внутри него нет ничего угрожающего. Исчезнет ли проклятие Дадли окончательно или оно вообще когда—либо существовало, остается под вопросом - некоторые люди отрицают разговоры о призраках и гибели Дадли, но факт в том, что пока никто этого не проверял. Человека, живущего на земле, по которой до него ступал Абиэль Дадли, могут ждать кое-какие сюрпризы.

“ Похоже на местную достопримечательность для туристов, не так ли? Заметил Дэй.

Диана кивнула. Для нее было шоком и откровением увидеть, что город, который они “открыли” после стольких хлопот, уже был открыт и доступен любому, кто заглядывал в меню местной гостиницы. Это охладило ее энтузиазм. Она могла вынести сырость дождя, но не это. Дэй тоже казалась разочарованной, и она поймала себя на том, что извиняется: “Но мы не видели никаких туристов”.

“Конечно, нет”, - сказал он. “Из-за дождя. Но в ясные дни вам, вероятно, придется стоять в очереди и покупать билет ”.

“О, я в этом сомневаюсь”, - сказала она. “Мы не видели никаких следов или каких-либо признаков того, что там кто-то был”.

“К тому же дождь, - сказал он, - смыл бы любые следы”.

“Ну, ” сказала она, чувствуя некоторое раздражение, - может, нам просто забыть обо всем этом?” Это был риторический вопрос, и он ничего не ответил. Она снова открыла меню и протянула его ему. “ Вот, - сказала она, “ мы могли бы также что-нибудь из этого приготовить. Что ты будешь есть?

Когда он изучал меню, его брови поползли вверх, вероятно, из-за цен. Наконец он сказал: “Думаю, я буду ростбиф”.

- У тебя на обед был ростбиф, - напомнила она ему.

“Ты права, я так и сделал, не так ли?’ - сказал он. “Ну, хммм. Пожалуй, я возьму гребешки из телятины.

“ Тогда я тоже, ” сказала она. “ Выпьем вина? Или ты предпочитаешь пепси-колу?

- Чай со льдом, - сказал он.

Она позвонила, чтобы оформить заказ. Для себя она заказала полбутылки "Антинори Классико", кьянти.

Затем она открыла один из своих чемоданов. - Я собираюсь принять душ и переодеться во что-нибудь сухое. - Объявила она.

Она быстро приняла душ и надела одно из своих лучших летних платьев. Для такого шикарного ужина, даже в своей комнате, тебе следует одеться. Особенно, если ваш собеседник за ужином - бедный трезвенник-бойскаут, которому не во что одеться. Выйдя из ванной, она включила фен и надела сетку на голову. Затем она протянула руку, достала из чемодана свой дождевик "Лондон Фог" и бросила ему. “ Вот, - сказала она. - Посмотри, подойдет ли это. Тебе следует снять эту мокрую одежду.

OceanofPDF.com


Тринадцать

Достигнуто своего Рода взаимопонимание

Это был превосходный ужин, хотя и необычный. Дэй не выходил из туалета, пока официантка со своей тележкой не ушла. Затем, когда он все-таки появился, Диана изо всех сил старалась не рассмеяться. Запястья на несколько дюймов высовывались из рукавов плаща, и ему пришлось задержать дыхание, чтобы не лопнули передние пуговицы. Потом ему пришлось быть осторожным с тем, как он сидел, потому что под ним ничего не было.

Они неторопливо ели, но почти не разговаривали. Диана заметила, что ее вино превосходно, и не хотел бы он попробовать хотя бы глоток? Он так и сделал, но, похоже, не очень высоко оценил это.

В какой-то момент он признался: “Однажды я выпил пива”.

“ Целую бутылку? - Спросила Диана с притворным благоговением. - Ты потерял сознание?

Он нахмурился. “ Мои родители пьют, - сказал он. “Но в Нью-Джерси, ты же знаешь, законный возраст - двадцать один год”.

“Понятно”, - сказала она. Бойскауты дают обет быть честными, заслуживающими доверия и все такое. И методисты дают Обет, точка. Вероятно, Дэниел Лайам Монтросс был пьяницей и расплачивался за это в своем нынешнем воплощении.

“Однажды я тоже немного разогнался”, - похвастался он.

“Правда?” спросила она. “Ну, это то, чего я никогда не пробовала”.

“Однако мне это не понравилось”, - сказал он.

“Я слышала, иногда это довольно неприятно”, - сказала она.

“ Да. Держу пари, ты курил травку, не так ли?

- При случае.

“Это очень весело?”

“ Я не уверен, что ‘весело’ - подходящее слово. Мне это не особенно понравилось, но, с другой стороны, мне это, похоже, мало что дало ”.

“Однажды мне предложили немного, - признался он, - но я не курю”.

- Сомневаюсь, что ты что-то пропустил, - сказала она.

Таков был тон их застольной беседы. Когда они закончили есть — вернее, после того, как Дэй доел свой десерт, клубничное печенье, которого у нее не было, — она спросила, не потрудится ли он узнать, нет ли чего интересного по телевизору. Он включил телевизор, и они посмотрели последние двадцать минут варьете — акробаты, говорящая собака, штангист и две певицы, — затем одиннадцатичасовые новости и прогноз погоды. Завтра расчистка.

Показывали последний фильм, но Диана выключила телевизор. “Давай просто поговорим”, - сказала она. Джин и вино, которые она выпила, помогли ей почувствовать себя очень общительной.

“Хорошо”, - сказал он. “О чем?”

Она сидела на своей кровати, прислонившись спиной к подушкам и изголовью. Она зажгла сигарету и, задув спичку, посмотрела на него и спросила: “Кто ты?”

“ Я? ” переспросил он. “ Я Дэй Уиттакер. Кто вы?

“Диана Стовинг”, - сказала она. “Я только что окончила школу Сары Лоуренс и не знаю, что делать. А мне почти двадцать два.

“Я только что окончил среднюю школу Восточного Пассейика, “ сказал он, - и я тоже не знаю, что делать, хотя есть много вещей, которые я мог бы делать и должен делать, но не буду, потому что не могу. Мне почти девятнадцать.

- Как поживаете? - спросил я.

“ Спасибо, пока все в порядке, я полагаю. А ты?

“Когда я была маленькой девочкой, “ сказала она, - мне было всего три года, мой дедушка, которого я никогда раньше не видела, похитил меня”. Диана поняла, что от джина и вина у нее просто немного закружилась голова. “Он никогда не причинял мне вреда”, - сказала она и поняла, что ее глаза увлажнились, - “но им пришлось убить его, чтобы вернуть меня”.

Дэй ничего не сказал, хотя его лицо было полно сострадания. Диана знала, что единственный способ не дать слезам хлынуть из глаз и потечь по щекам - это рассмеяться, поэтому она рассмеялась так сильно, как только могла, а затем сказала, все еще смеясь: “Итак, теперь я похитила его. Разве это не бесценно?”

Дэй, казалось, не нашел в этом ничего смешного. Он уставился на нее с озадаченным выражением лица, а затем нерешительно спросил: “Ты хочешь сказать ... ты не собираешься отвезти меня домой?”

“ О, конечно, - сказала она. - Я отвезу тебя домой прямо сейчас, если ты этого хочешь. Он ничего не сказал.

“ Ну? ” спросила она. - Ну что, пойдем?

“Это зависит от тебя”, - сказал он.

“Нет”, - сказала она. “Нет, это не так. Потому что, видишь ли, поскольку ты беспокоишься о законности, ты хороший бойскаут и все такое, ты все еще несовершеннолетний. Я - нет. Я не знаю, какие там законы, но...

“Мы не делаем ничего плохого”, - запротестовал он.

“Нет, - согласилась она, - это не так”.

“ Ладно, ” сказал он. - Если хочешь знать правду, я на самом деле не хочу возвращаться домой.

“Прекрасно, ” сказала она. “И если ты хочешь знать правду, я на самом деле не верю в реинкарнацию, ни на минуту, и я тоже не верю в гипноз, и я, конечно, не верю, что ты мой дедушка, и я не верю, что его дом был в той лавровой роще наверху. Я ничему из этого не верю. Но— ” она уточнила то, что говорила, — я хотела бы верить. Я хотела бы выяснить. Разве это не было бы чудесно - уметь верить?”

“Я думаю, что так и будет”, - сказал он.

“Моя беда в том, - сказала она, - что я ни во что не верю. Я хотела бы найти то, во что можно верить”.

“Я тоже”, - сказал он. “Я сам в некотором роде так себя чувствую”.

- Значит, ты со мной?

“ Я с тобой, ” сказал он. - До конца.

OceanofPDF.com


Четырнадцать

Они Несколько Лучше Знакомятся Друг с Другом

Диана Стовинг и Дэй Уиттакер в ту ночь не вступали в сексуальные отношения в своем номере мотеля. Несомненно, такая возможность приходила им в голову, но они целомудренно спали в своих разных постелях. Диана, со своей стороны, конечно, не забывала о том факте, что он был мужчиной, а она женщиной, и что они проводили ночь вместе. Все вопросы об инцесте в сторону, и это справедливо, по крайней мере, на данный момент, Диана предположила, что чистоплотный бойскаут, который не курил и не пил и был, хотя и совсем не дурнушкой, несколько робким и сдержанным молодым человеком, по всей вероятности, был девственником, и поэтому, даже если бы ей захотелось этого, чего у нее не было, это могло бы создать неловкие моменты для них обоих, если бы она внесла романтическую нотку или даже неромантическую сексуальную нотку в их отношения на данный момент.

Однако, прежде чем погасить свет и лечь спать, они проговорили больше часа, знакомясь. Вот, более или менее, что они узнали друг о друге:

Диана Рут Стовинг родилась двадцать один год назад в больнице Святого Винсента в Литл-Роке в семье Б.А. (Бертона Артура) Стовинга и Аннет М. Стовинг. Она была их единственным ребенком. Будучи Весами, она недолго интересовалась астрологией во время учебы в колледже, прочитав, что гороскопист из Harper's Bazaar правильно предсказал, что у нее, как у Весов, будет “неограниченное количество денег, которые вы сможете тратить, как вам заблагорассудится”, но после того, как позже в той же колонке “Взгляд в небо” ей сказали, что она должна тратить свои деньги на “идеалистические цели”, она не смогла придумать ни одной и не смогла поддерживать свой интерес к астрологии. Другими ее качествами как Весов, согласно гороскопам, были “большие творческие способности” и “склонность брать на себя инициативу в любом начинании”.

Ее отец познакомился с ее матерью во время армейских маневров в звании капитана в Озарке. Ее мать была деревенской девушкой; отец Дианы, демобилизовавшись из армии после войны, потратил некоторое время, пытаясь снова найти ее, и, преуспев, сбежал с ней. Ей было двадцать, когда он женился на ней на пышном венчании в церкви в Литл-Роке, которое соответствовало социальному происхождению Стовингов, но до смерти напугало бедную деревенскую девушку неясного происхождения. Однако Энн Стовинг, по-видимому, без труда приспособилась к своей новой жизни; Диана не узнала, что ее мать была деревенской девушкой, пока она, Диана, не была почти готова уехать в колледж, и ее мать, после нескольких рюмок, не призналась в своем сельском происхождении. Это помогло Диане впервые понять, почему у ее матери была привычка употреблять определенные причудливые слова и выражения, но в остальном это мало что значило для нее.

Эпизод с участием ее дедушки был смутным воспоминанием; ей пришлось восстановить его с помощью газетной вырезки, которую она обнаружила в коробке из-под обуви в шкафу своей матери (и украла из нее). Это было во время рождественских каникул, когда Диана вернулась домой после последнего года учебы в подготовительной школе. Ей никогда не говорили, что мужчина, похитивший ее, был ее дедушкой. Для нее в возрасте трех лет он был просто, как выразилась ее мать, “тем плохим стариком, который пришел и забрал тебя, но теперь он больше не будет тебя беспокоить”. Газетная вырезка сообщила ей, что плохой человек ранил трех помощников шерифа и двух полицейских штата; очевидно, огнестрельные ранения были нанесены со сверхъестественной точностью, чтобы вывести из строя, а не убить, но служители закона пришли к выводу, что единственный способ победить плохого человека - это убить, а не вывести из строя.

Диана помнила звук выстрела и вид падающего плохого человека; это встревожило ее, потому что она думала о нем не как о плохом, а как о Хорошем Человеке.

Хотя самое раннее воспоминание Дианы было о неделе, которую она прожила с ним в его желтом доме в лесах Озарк в возрасте трех лет, она мало что помнила из своего детства до восьми лет, когда ее перевели из начальной школы Форест-Парка (государственной) в дневную школу Святого Андрея (частной, приходской, епископальной). Она запомнила этот перевод, потому что ей пришлось расстаться с несколькими друзьями, которые были одноклассниками в государственной школе. Остаток своего обучения она провела в частных школах. С девятого по двенадцатый классы ее отправили в Маргарет Холл, эксклюзивную епископальную школу для девочек в Версале, штат Кентукки. Она закончила школу третьей из сорока двух человек и была принята в колледж Сары Лоуренс не столько на основании ее оценок и советов директоров колледжа, сколько по рекомендациям ее учителей, все из которых согласились, что Диана была “в высшей степени оригинальной и креативной, и придавала контраст и колорит любой группе”.

За годы обучения в подготовительной школе ее отец, Б.А. Стовинг, быстро продвинулся до своей нынешней должности председателя правления и президента Национальной общественной компании страхования жизни со штаб-квартирой в Литл-Роке и филиалами по всему югу и среднему западу. Он также входит в советы директоров двух банков, шести отраслей промышленности, трех колледжей и авиакомпании. Мать Дианы активно занимается социальной, культурной и благотворительной деятельностью.

Мистер и миссис Стовинг проводили нынешнее лето в Европе; их рейс в Париж вылетел на следующий день после того, как они посетили выпускной Дианы у Сары Лоуренс. Для Стовингов это должно было стать одновременно и грандиозным туром, и вторым медовым месяцем; следовательно, они не хотели приглашать Диану сопровождать их. В качестве замены или утешения мистер Стовинг предложил отправить ее в несколько других туров по Европе на ее выбор, а когда она отклонила это предложение, даже отправить ее в тур без гида, одну или в компании друзей, которых она пожелает пригласить с собой. Когда она отказалась и от этого, он подарил ей на выпускной автомобиль по ее выбору и непомерно большую сумму денег в дорожных чеках. Она выбрала Porsche по рекомендации нескольких своих друзей по колледжу. “Оставайся на связи”, - сказал ей отец на прощание и снабдил ее маршрутом - списком известных отелей во всех крупных европейских городах.

Когда Диана познакомилась с Сарой Лоуренс, у нее была общая идея стать кем-то вроде писательницы. На втором курсе и в младших классах она училась у Кайнана Харриса, этого чертенка черного юмора, который также был ее доном (консультантом), а также, очень ненадолго, ее любовником (она не сказала об этом Дэю; “Мы были близки”, как она выразилась), который, однако, высказал ей свое откровенное мнение о ее творчестве, которое заключалось в том, что оно было слишком условным. “Пешеход” было его словом, и это слово засело у нее в голове; пешеход в буквальном смысле - это тот, кто идет пешком, и она решила, что раз уж она идет пешком, то будет не ходить, а танцевать, и провела остаток своего младшего и весь выпускной год, занимаясь с танцовщицей Бесси Шенберг. Необычно большое количество учениц Сары Лоуренс, казалось, посещали занятия танцами на последнем курсе, и конкуренция была серьезной. Хотя мисс Шенберг, а также мистер Редлих и миссис Финч, другим преподавателям танцев, что она сможет танцевать профессионально после окончания школы (они посоветовали ей попробовать себя с Мерсом Каннингемом), она не была уверена, что у нее все так хорошо получается.

Вот интересы Дианы:

Марта Грэм, конечно, особенно ее Весна в Аппалачах. Она исполнила главную роль в постановке этого произведения Сарой Лоуренс.

Хосе Лаймон, Бетти Джонс, Дорис Хамфри и Рут Карриер, особенно в "Поисках ответа" последней, которую она также танцевала, к всеобщему одобрению, у Сары Лоуренс.

Ей не очень нравится классический балет, хотя фильм Фонтейн-Нуреева "Ромео и Джульетта" заставил ее плакать.

В музыке: среди современников никто не появился позже Чайковского, за исключением, возможно, Аарона Копленда и Чарльза Айвза. Среди древних - Телеман и анонимные композиторы английского кантри и танца Морриса, записанные Джоном Плейфордом в 1651-1728 годах. В качестве своего выпускного проекта она поставила современную адаптацию восьми плейфордских танцев.

В искусстве: ранняя венецианская школа и Джорджоне, особенно его “Буря”. Из современных только Кокошка.

В литературе: ей нравилось читать греческие трагедии в обязательном порядке, но она не стала бы читать их самостоятельно. Среди современных авторов она прочитала большинство романов тех, кого она называет своими “пятью Джонами”: Апдайка, Барта, Чивера, Фаулза и Хоукса; а также Кинана Харриса, Дональда Харингтона и своего особого любимца Набокова.

Другие разные интересы: фильмы Стэнли Донана. Хотя она не особенно любит рок-музыку из-за чрезмерного воздействия на нее граммофонов своих соседей по комнате, она не возражает против этого. Что касается спорта, она немного поиграла в теннис, который ей нравится, и в лакросс, который ей не нравится. Она посмотрела несколько футбольных матчей по телевизору. Политика ее вообще не интересует. Как и религия; хотя она выросла в епископальной церкви, с тех пор как окончила подготовительную школу, она посещала церковь всего несколько раз.

Если бы ее заставили выбрать карьеру, она, вероятно, сделала бы это — но ее никогда не заставили выбирать карьеру.

Чарльз Дэй Уиттакер родился почти девятнадцать лет назад в Сан-Диего, Калифорния, где служил его отец, Чарльз Дж. “Чак” Уиттакер, прежде чем его отправили в Корею. После Корейской войны Чак Уиттакер вернулся со своей женой Джейн Биллингс Уиттакер и их маленьким сыном в свой родной город Резерфорд, штат Нью-Джерси, где он нашел работу продавца в компании Lang Manufacturing Company, производящей асфальтобетонную кровлю и сайдинг. Янг Дэй, которого с рождения называли вторым именем, чтобы отличать от отца, посещал начальную школу Антонио Ф. Каликкио до третьего класса, когда его родители переехали в Вуд-Ридж, штат Нью-Джерси, после того, как Чак Уиттакер занял должность продавца в Hendrie Products, дистрибьюторе серы и минеральной смолы. Дэй закончил начальную школу в Вуд-Ридже и два года посещал среднюю школу на Хакенсак-авеню, пока его отец не переехал в Восточный Пассаик, став инженером по продажам в Rohn Refining Corporation, производящей разнообразную линейку растворителей. Дэй закончил там начальную среднюю школу и учился в средней школе Восточного Пассаика, которую окончил двадцать шестым в 456 классе.

Одна из немногих общих черт Дэя Уиттекера и Дианы Стовинг заключалась в том, что он был единственным ребенком в семье. У его матери были кисты яичников, требовавшие хирургического удаления.

Во время учебы в начальной школе в Вуд-Ридж Дэй присоединился к стае скаутов Cub 16. Он стал скаутом-Тендерфутом в 22-м отряде "Бивер", быстро продвинувшись до Второго класса, затем до скаута первого класса, затем до Сердца, затем до Жизни и, наконец, до Орла на втором курсе средней школы. В процессе он заработал значки за заслуги в стрельбе из лука, астрономии, пчеловодстве, изучении птиц, переплетном деле, ботанике, кемпинге, гребле на каноэ, гражданстве, кулинарии, оказании первой помощи, рыбной ловле, лесном хозяйстве, садоводстве, геологии, пешем туризме, знаниях индейцев, жизни насекомых, спасении жизней, природе, личной пригодности, первопроходчестве, радио, изучении рептилий, безопасности, стипендиях, сигнализации, плавании, погоде, работе по дереву и зоологии. Одним из очень немногих значков за заслуги, которые ему не удалось заработать после двух судебных разбирательств, был значок за публичные выступления.

В течение трех прошедших летних сезонов он работал вожатым в лагере Ванпу-тахк-ки недалеко от озера Хопатаконг на северо-западе штата Нью-Джерси. Он также посетил лагерь Вэлли Фордж и Международный скаутский лагерь в Новой Шотландии.

После длительных консультаций со своим профессиональным консультантом в средней школе Дэй решил, что хочет стать, по первому выбору, лесничим, а по второму выбору - смотрителем национального парка. Однако ни один из этих вариантов не соответствовал чаяниям мистера и миссис Уиттакер. Уиттакер надеялся, что мальчик поступит на подготовительные курсы в колледже, в то время как миссис Уиттакер Уиттакер цеплялась за давнее желание подготовиться к служению, даже после того, как узнала о его второй неудаче при сдаче экзамена на значок за ораторские заслуги. Дэй послушно подал заявление о приеме в Ратгерс, Монмут, штат Ньюарк и близлежащий Фарли Дикинсон; все трое последних приняли его, но он не предпринял никаких дальнейших шагов для поступления. Ни одна из трех предлагаемых программ в области лесного хозяйства.

Если не считать споров по поводу посещения колледжа, отношения Дэя с родителями были если не идеальными, то гармоничными и ненастными. Он стремился быть хорошим сыном. Возможно, из-за того, что он был единственным сыном, их критерии для его измерения были немного искажены. Мистер Уиттакер, в частности, проявлял большое разочарование во всем, что было ниже совершенства, и его строгая дисциплина привела к тому, что Дэй, в возрасте всего пяти лет, сбежал из дома (полиция нашла его в течение восьми часов). Любопытно, что в то самое время, когда мистер Уиттекер требовал совершенства, он был недоволен интеллектом Дэя. Сам мистер Уиттекер не отличался особым умом, но гордился тем, что обладал “лошадиным чутьем”, которого, как он часто напоминал Дэю, у его сына не было. В остальном между отцом и сыном тоже было мало сходства. Дэй был выше своего отца, но и близко не был таким мускулистым. Его отец любил “гулять с мальчиками”; Дэй этого не делал, за исключением скаутских мероприятий. Его отец разбирался в механике и мог починить что угодно, от стиральной машины до автомобиля; Дэй не имел особых способностей к механике.

Помимо своих скаутских достижений, Дэй не добился значительных успехов во внеклассной работе. На втором курсе по настоянию отца он попробовал себя в команде по легкой атлетике и был очень хорош в беге на короткие дистанции и с барьерами, но тренеру нужен был специалист по дистанциям.

П.Д. Седжли был учителем английского языка Дэя как в одиннадцатом, так и в двенадцатом классах, и Дэй посетил несколько дискуссионных собраний Клуба психических исследований, как называла себя небольшая группа студентов Седжли, работающих во внеурочное время. Сам он добровольно стал испытуемым только весной своего выпускного года. Он с большим подозрением относился к происходящему, но когда впервые прослушал воспроизведение своего голоса под гипнозом и с возрастной регрессией, он понял, что определил источник голоса, который “беспокоил” его в течение многих лет.

Его родители не были в курсе его отношений с Седжли и Клубом психических исследований. Он никогда ничего не скрывал от своих родителей. Его мать устроила ему беседу об этом с их священником. Он поговорил. Оказалось, что это была не столько беседа, сколько проповедь. Священник, преподобный Юджин Б. Доблер из Восточно-Пассейской церкви, поговорил с ним об обещании Христа о втором пришествии и страшном суде, но указал, что в Библии нигде ничего не говорится о реинкарнации.

Но Дэй прочитал все, что смог найти по этому вопросу. И все же он никогда не был готов отвергнуть возможность того, что Дэниел Лайам Монтросс был всего лишь плодом его собственного воображения или воображения его подсознания.

Затем он встретил Диану, которая сказала, что она внучка Дэниела Лайама Монтроса. Он поверил ей и тогда понял, что такой человек действительно существовал.

Вот интересы дня:

Разведка и походы, конечно, но ему больше нравится собирать вещи в дальних походах, чем в стационарном кемпинге.

Дерево. Ему нравится все, что связано с деревом и его использованием. Он знает научные названия так же хорошо, как знакомые названия каждого американского дерева; он знает их экологию, привычки, скорость роста, продолжительность жизни и экономическую ценность. Он знает, как хорошо или как плохо горит каждое дерево, как зеленое, так и приправленное. Хотя у него нет особой гражданской гордости за Нью-Джерси, он гордится тем, что Джойс Килмер была жительницей Нью-Джерси.

Он не считает, что “Деревья” - отличное стихотворение, но оно ему нравится. На самом деле, его вкус в поэзии связан с У.Х. Оденом и Э.Э. Каммингсом. Он может процитировать три или четыре стихотворения последнего по памяти.

Он мало читал художественной литературы. Тетя подарила ему на шестнадцатилетие полное собрание сочинений Джека Лондона, но он прочел только часть одного тома, и ему это не понравилось. В старших классах от него требовали прочитать Повелителя мух и "Над пропастью во ржи"; мальчики в первом были слишком малы, чтобы он мог их идентифицировать, в то время как мальчик во втором был слишком умным (он не сказал этого Диане; “слишком Гек-финский”, как он выразился, хотя никогда не читал Гека Финна). Его кандидатом на Нобелевскую премию по литературе является Уолт Келли; он прочитал все книги Пого и перечитывал их несколько раз.

В средней школе у него был курс оценки произведений искусства, но от него мало что осталось. Он помнит, что ему понравились “Аллея Миддельхарни" Хоббемы и офорт Рембрандта “Три дерева”. В современном искусстве ему нравятся кипарисы Ван Гога и джунгли Руссо, но Пикассо он считает шуткой.

Несмотря на близость его региона Нью-Джерси к Манхэттену, он никогда не видел театральных постановок, не говоря уже о танцевальных представлениях. Он бывал на Манхэттене всего несколько раз: один раз для продолжительной экскурсии по Музею естественной истории, один раз для участия в заседании Совета скаутов и один раз для просмотра фильма на Западной сорок второй улице. Фильм был “откровенным”, который он нашел одновременно возбуждающим и безвкусным.

У него было мало официальных свиданий с девушками. Он водил дочь своего священника, Лайлу, на школьный футбольный матч. Он сопровождал другую девушку из церкви на прогулку с сеном, спонсируемую методистской молодежной организацией, но после того, как фургон с сеном (на самом деле просто грузовик с платформой) уже выехал на улицу при лунном свете, он обнаружил, что она на несколько лет старше его. Он взял с собой на молодежный пикник коллегу по Клубу экстрасенсорных исследований Седжли, которая в прошлой жизни была эйгптианской рабыней. Для пикника для выпускников он выбрал девушку, которая жила в его собственном квартале и была герлскаутом, но он узнал, что большинство ее значков за заслуги, а также интересы были связаны не с прогулками на свежем воздухе, а с ведением домашнего хозяйства, уходом за больными и детьми.

Одним из его любимых предметов в средней школе была американская история, и он посетил почти все исторические места и поля сражений в Нью-Джерси.

В современной музыке ему нравятся фолк-исполнители, но не рок. Его вкус к классической музыке, особенно к Моцарту и Бетховену, является результатом прослушивания WQXR в течение нескольких лет на самодельном fm-радио, которое он неуклюже, но кропотливо сконструировал в соответствии с требованиями к его значку "За заслуги перед радио".

В целом, он считает себя достаточно средним и нормальным молодым человеком. Есть только две аномалии, о которых он знает: первая, конечно, связана с реинкарнацией; вторая заключается в том, что, сколько он себя помнит, у него было чувство одиночества, более сильное, как он думал, чем у большинства обычных людей.

OceanofPDF.com


Пятнадцать

Диана Ходит по магазинам, переживает Несколько Неприятных моментов, но берет верх

Диана плохо спала. Несколько раз, покачиваясь на внешней нити дремоты, она просыпалась и задавалась вопросом: что я здесь делаю? Каждый раз, чтобы вернуться на дно, ей приходилось терпеливо объяснять это самой себе, но каждый раз по-разному. Она никогда не могла удовлетворенно ответить, кого это беспокоило больше - ее саму или его. Она также не могла истолковать обрывки некоторых снов, которые упрямо преследовали ее, когда она пробуждалась ото сна, но все же они казались почему-то более реальными, чем реальность попыток заснуть в мотеле в Корнуолле, штат Коннектикут, в одной комнате с реанимированными останками ее дедушки. Со временем она уже не могла различить: проснулась ли она, чтобы заснуть? или заснула, чтобы проснуться?

Проснулась ли она на рассвете? Или это был еще один сон? Казалось, что она встала и сидит на краю своей кровати. Казалось, какой-то свет просачивался через их окно, аквамариновый свет раннего рассвета. Холмы были слишком высоки, чтобы солнце еще могло взойти. Казалось, она некоторое время сидела и смотрела на него. Казалось, он крепко спал, рот открыт, верхняя губа распухла, руки подбоченены, одна нога почти свешена с кровати, он лежал лицом вниз, прикрытый только простыней, только до пояса; должно быть, где-то ночью он снял ее плотный плащ, который был на нем. Казалось, он казался очень юным, ребенком, на его спящем лице не было ни вины, ни заботы, ни даже переживаний. Казалось, у него не было души, ни своей, ни чужой.

Казалось, она долго сидела, рассеянно глядя на него и ожидая, ожидая не того, что он проснется, а того, что проснется она сама. Проснулась ли она? Он не хотел, еще несколько часов; но хотела ли она? В этом сне, который казался бодрствованием, или в этом бодрствовании, которое казалось сном, она встала и оделась, понимая, что больше не может ни спать ... ни бодрствовать. Ей придется выйти. Казалось, она начала искать что-нибудь, чем можно было бы написать, оставить ему сообщение. Нашла ли она карандаш или шариковую ручку? Нет, похоже, она перебирала свои помады. Все они были слишком бледными, но, похоже, она нашла ту, которая была красновато-розовой, чем остальные. Писала бы она им на листке канцелярской бумаги мотеля или воспользовалась зеркалом в ванной? Похоже, она выбрала зеркало и, кажется, написала: “Собираюсь куда-нибудь. Иду по магазинам. Закажу завтрак. Скоро вернусь. Диана”.

Потом ей показалось, что она в своей машине на шоссе, и она решила: если это сон, то у меня никогда раньше не было ничего подобного. Она въехала на Корнуолл-Бридж и остановилась возле той же телефонной будки, по желтым страницам которой накануне вечером определила местонахождение их гостиницы. На этот раз она заглянула в раздел “Снаряжение для кемпинга”, но первой записью там был магазин в Новой Британии, до которого, как она обнаружила, сверившись со своей дорожной картой, было очень далеко. Вторая и единственная другая запись была для магазина спортивных товаров Ллевеллина по адресу: Улица Вязов, 521, Торрингтон. Она нашла Торрингтон на карте. Это тоже было не очень близко, но гораздо ближе, чем Новая Британия, и день, конечно, только начинался.

Добравшись до Торрингтона после тридцатимильной поездки по почти безлюдной сельской местности, она обнаружила, что для открытия магазинов было еще слишком рано, но она нашла магазин Dunkin’ Donuts на Саут-Мейн, который только что открылся, и позавтракала апельсиновым соком, французскими крекерами и кофе. Затем она выпила еще чашку кофе и выкурила сигарету. После второй чашки кофе она стала вполне уверена, что не спит и ей не снится сон.

“ Рано встаешь? ” заметил менеджер магазина спортивных товаров, отпирая дверь и впуская ее внутрь. Затем он спросил: “Что мы можем для вас сделать?”

- Мне нужно всего по две штуки, - сказала она.

“Конечно”, - сказал он. “Две рубашки, две пары джинсов, два ремня....”

Тогда она увидела, что большую часть товаров в магазине составляла одежда. “Меня заинтересовало туристическое снаряжение”, - сказала она.

- Это внизу, - сказал он, включил свет и повел ее в подвал.

Это было весело. Она выбрала пару спальных мешков с набивкой из клееного дакрона, пару надувных матрасов из ворсистой резины, пару газовых фонарей Coleman, пару фонарей на батарейках, пару алюминиевых столовых принадлежностей и пару складных походных стульев. Она выбрала большую палатку для зонтиков с алюминиевыми стойками и подвесом, размером двенадцать на двенадцать футов. “Что еще мне нужно?” - спросила она себя вслух.

“Походная печка?” - предложила продавщица, и она выбрала пропановую плиту Bernzomatic с двойной конфоркой.

- Ящик для льда? - спросил он, и она выбрала “Кронстром”, вмещающий девяносто фунтов льда.

“ Как насчет переносного туалета? - спросил он и показал ей несколько моделей. Она выбрала ту, в которой использовались химикаты.

- Тебе понадобится хорошая аптечка первой помощи, - предложил он, и она взяла одну.

“ Ручной насос для надувных матрасов? - Спросил он. “ Веревочный гамак? Запасные баллончики с пропаном? Шампуры для кебабов? Шейкеры для соли и перца? Спрей от насекомых? Крючки для одежды?”

Она добавила эти предметы к своему снаряжению и сказала: “Что ж, я думаю, этого достаточно”.

“ Надувная лодка? ” предположил торговец. “ Складной столик для пикника? Древесный уголь брикс? Бумажные тарелки? Набор для борьбы со змеиными укусами?”

“ Нет, спасибо, - сказала она. - Думаю, у меня достаточно.

“ Мухобойка? - Спросил он. “ Бинокль? Телескоп? Компас?

- Думаю, у меня есть все, что я могу унести, - сказала она.

“Нести?” он сказал. “Это твоя машина там? Ты никогда не поместишь в нее все это”.

- Ну... - сказала она.

“Что тебе нужно, так это багажник на крышу”, - сказал он.

“Где я могу достать такую?” - спросила она.

“Ну, у нас есть небольшая алюминиевая подставка, роскошная двухцветная багажная полка, а также держатель для штанги на присоске, который вам не нужен, потому что присоски оставят кольца на отделке”.

Она выбрала каркас для своей крыши, и менеджер предложил надеть его для нее и отрегулировать. Пока он делал это, с некоторыми трудностями из-за наклона крыши "Порше", она поняла, что ей следует выбрать какую-нибудь одежду на день. Но она не знала его размеров. Это могло подождать.

Она спросила продавца, примет ли он дорожные чеки. Он с радостью согласился. Он помог ей загрузить все оборудование на заднее сиденье машины и на багажник на крыше. - Приезжай еще, - сказал он и, стоя на тротуаре, помахал ей рукой, когда она отъезжала.

Было половина десятого, когда она вернулась в номер мотеля, и ей не терпелось увидеть лицо Дэя, когда она покажет ему все это. Но Дэй, как она обнаружила, исчез.

Горничная убиралась в их комнате. “Вы видели моего мужа?” Спросила ее Диана. Горничная, бросив на нее странный взгляд, покачала головой. Диана вошла в столовую гостиницы, но его там не было. Ей стало интересно, видел ли он сообщение, которое она оставила на зеркале в ванной. Она вернулась в свою комнату и посмотрелась в зеркало, но на нем не было никакого сообщения. “Вы стерли мое сообщение?” - позвала она горничную, но ответа не последовало. Она вышла из ванной. — Вы... - Начал было я, но горничная уже ушла.

Был ли Дэй когда-нибудь здесь? Кровать была заправлена, его одежда исчезла, от него не осталось и следа. Неужели ей это тоже приснилось?

Она снова села в машину и поехала по шоссе на юг по шоссе номер 7. В понедельник утром началось движение; впереди и сзади были машины. Она проехала недалеко, когда заметила его впереди, стоящего на обочине шоссе с поднятым вверх большим пальцем. Но прежде чем она смогла до него добраться, машина впереди нее остановилась, и он сел в нее. Видел он ее или нет, она не могла сказать. Она последовала за ним. Машина впереди набирала скорость, и ей приходилось ехать быстро, чтобы не отставать от него. Она следовала за ним больше мили, прежде чем выехала на прямой участок дороги, где смогла вырулить на другую полосу и поравняться с другой машиной. Она опустила стекло с той стороны; за рулем другой машины был молодой человек примерно того же возраста, что и Дэй; Дэй сидел рядом с ним. “ Дэй! ” крикнула она, и оба мальчика повернулись, чтобы посмотреть на нее. Она начала спрашивать его, не хочет ли он поехать домой, но машина, ехавшая с другой стороны, вынудила ее ударить по тормозам и вернуться на нужную полосу. Машина, в которой ехал Дэй, съехала на обочину и остановилась, и она остановилась позади нее. Дэй вышел, но машина не уехала. Он подошел к ее машине. Она вышла и пошла ему навстречу. “ Дэй, ” сказала она. - Ты идешь домой?

Его глаза все еще были опухшими ото сна; очевидно, он проснулся совсем недавно. - Я думал, ты уже ушла, - сказал он.

“Ты не видел мое сообщение?” - спросила она.

“Нет”.

“ Но мой багаж все еще в номере. Ты не заметил?

“Нет”.

- Ты же не думал, что я уйду без тебя, правда?

- Я не знал.

“ Ну, я этого не делал. Я бы не стал.

— Я просто увидел, что машина уехала, и ты ушел, и я подумал...

“Ну вот, я здесь”.

Дэй повернулся и пошел прочь. На мгновение ей показалось, что он собирается вернуться в другую машину, но он только высунул голову в окно другой машины и сказал: “В любом случае, большое спасибо. Это тот, кого я искал. Большое спасибо. Извините за беспокойство. ”Затем он помахал водителю, вернулся и сел в машину Дианы.

Она развернулась и поехала обратно к гостинице. Дэй спросил: “Куда ты ездил?”

“ За покупками, - сказала она и указала на крышу машины. “ Что это там такое? - спросил Дэй.

“Подожди, сам увидишь”, - сказала она. “У меня все есть”.

Она припарковалась рядом с их номером в мотеле. Она спросила, завтракал ли он. Он ответил, что нет. Она предложила поужинать в гостинице, но когда он, казалось, заколебался, она сказала, что они могут заказать что-нибудь с доставкой в номер.

Затем она показала ему свои покупки. Конечно, она не стала разворачивать палатку, но приподняла угол, чтобы он мог увидеть прочную строчку, москитную сетку и прочные алюминиевые шесты. Она открыла пропановую плиту и сняла крышку с холодильника. Она показала ему все.

Он ничего не сказал.

- Ну, что ты думаешь? - спросила она.

Он по-прежнему ничего не говорил. Казалось, он наполовину спал. Возможно, он думал, что видит сон. Или, может быть, он был разочарован, потому что она не спросила его совета при выборе вещей. Хотела бы она знать, что творилось у него в голове.

“Тебе это не нравится?” - спросила она.

“Все в порядке”, - сказал он. “Довольно хороший костюм. На самом деле, первый класс”. “Ну и что?” — спросила она.

Он робко спросил: “Это для нас?”

“Конечно”, - сказала она. “А ты как думал?”

“ Тогда пошли, - сказал он. “ Давай убираться отсюда. Завтрак может подождать, не так ли?

“ Конечно, ” сказала она. - В любом случае, я свое уже выпила.

“Я бы предпочел свой, - сказал он, - с добавлением древесного дыма”.

OceanofPDF.com


Шестнадцать

В Дадлитауне провели приятный день и Приятный вечер

Дэй позавтракал с добавлением древесного дыма. Отказавшись от ее походной печки Bernzomatic на пропане с двумя конфорками, он соорудил из камней, палок и небольшой выемки земли на поляне среди горного лавра Официальный универсальный костер бойскаутов и принялся жарить бекон и яйца, печь печенье и варить кофе. Она наблюдала за ним. Это выглядело так аппетитно, что к ней вернулся аппетит, и она съела второй завтрак.

Они запаслись продуктами в универсаме на Корнуолл-Бридж, их хватило по крайней мере на несколько дней, так что, даже если Дэй действительно был задет тем, что она выбрала оборудование без его совета, это, должно быть, помогло немного загладить вину. Во время первого перехода от места, где им пришлось оставить машину, как и накануне, к участку на поляне маунтин лорел, они взяли с собой только кухонные принадлежности и часть продуктов.

После завтрака они начали серию волочений, чтобы перенести остальное снаряжение из машины на поляну, расстояние примерно в милю. Каждый из них вместе совершил еще две поездки к машине и обратно, прежде чем они закончили; таким образом, их утренний поход покрыл в общей сложности около пяти миль. К полудню Диана почувствовала усталость и после легкого ланча надула один из надувных матрасов и прилегла вздремнуть. Пока она дремала, Дэй закончил обустройство их лагеря, и когда она проснулась около трех часов, то обнаружила, что он расчистил большую территорию от кустарника, сорняков и папоротников и установил палатку с тентом на шестах и дренажной траншеей, вырытой по периметру на склоне холма; походные стулья были разложены и расставлены по обе стороны от костра, посуда аккуратным рядом висела на подставке из палок. Все, несмотря на свою новизну, казалось, было устроено здесь уже давно. Диана удивленно рассмеялась, увидев, что Дэй добавил несколько “украшений”: очевидно, он совершил еще одну поездку к машине и привез стопку фотографий в рамках, которые были в ее комнате в отеле Sarah Lawrence, и которые он развесил на ветвях деревьев по периметру лагеря: репродукции “Невесты ветра” Кокошки и “Бури” Джорджоне; фотографии Марты Грэм в Аппалачской весне и ее саму в поисках ответа; и даже плакат “Занимайтесь любовью, а не ВОЙНОЙ”, который она разместила на стене лагеря. принадлежал Сьюзен Тромбли, а не ей.

“Нет места лучше дома, да?” Сказала Диана.

“Да, но мне не нравится эта палатка”, - сказал Дэй.

-А что в этом плохого? - спросил я

“Похоже, ему самое место в кемпинге "Shady Acres Kozy Kampground’, где живут толстый мясник и его жирная семейка во время их первой поездки за город. Я бы предпочел соорудить навес из палок и хвороста.

“И пусть комары кусают нас”, - сказала Диана. “И пусть дождь стекает нам по шеям. Нет, спасибо.

“ Ты мог бы, по крайней мере, купить зеленую. Или даже серую. Но, черт возьми, желтый! Туристы подумают, что мы киоск для продажи и захотят что-нибудь купить. Что мы можем им продать?”

“Букеты горного лавра”, - предложила Диана. Затем она спросила: “Какие туристы? Я до сих пор никого не видела в этих лесах”.

- Просто подожди.

Диана встала со своего надувного матраса и хорошенько потянулась. Надувной матрас оказался на удивление удобным, но на нем осталось несколько складок, которые ей пришлось расправить. Потягиваясь, она огляделась вокруг, не в силах найти то, что, как она поняла, ей было нужно сразу.

- Куда ты поставил унитаз? - спросила она его.

-В чем дело?

“ Сортир. Наша переносная уборная. Станция химического комфорта.

“ А, это. ” Он указал. - Это вон там.

“ Где? Я этого не вижу.

-Там.

Она посмотрела. Она посмотрела еще раз. Затем она поняла, почему не заметила его: он был почти полностью покрыт обилием полевых цветов, которые были собраны в искусный букет, торчащий из отверстия. “Прелестно”, - сказала она. “Но мне нужно использовать твою цветочную вазу для чего-то другого”.

“Используй лес”, - сказал он. Это было не предложение, а приказ, и тем же безапелляционным тоном он добавил: “Леди, я могу жить со всем этим вашим ненужным хламом, но я отказываюсь осквернять Божью землю неестественным химическим приспособлением. Используй лес”.

Она выбрала лес. Или, скорее, кусты, пробираясь сквозь густые заросли горного лавра, пока не скрылась из виду. Затем, когда она закончила, то поняла, что кое-что забыла. “Дэй!” - позвала она. “У нас есть папиросная бумага?”

Через мгновение к ней вернулся его голос. - Ты упаковываешь подарки?

“ Дэй? ” позвала она. - Мы что, туалетной бумаги не захватили?

Она ждала. Наконец раздался его крик: “Я ничего не могу найти”.

- Салфетки есть? - спросила она.

“Нет”.

- Ну что, - крикнула она, - у тебя есть две пятерки к десятке?

После его смеха голос Дэя проревел: “Бог создал листья не только для фотосинтеза!” Его шипящие эсэмэски разнеслись по лесу и отразились эхом, словно змеи, шуршащие по сухим листьям.

Вернувшись в лагерь, Диана бросила на Дэя короткий взгляд, улыбнуласьи сказала: “Я бы хотела, чтобы ты не вмешивала в это Бога. Он мне не нужен в качестве главного вожатого.

“Хорошо”, - сказал он. “Я буду главным консультантом”.

“Да, сэр”, - сказала она и отсалютовала, но не тремя пальцами скаута, а одним, средним. “Сэр, чем мы займемся сегодня днем? Вы запланировали занятия на вторую половину дня, сэр? Завязывание узлов? Плетение корзин? Гимнастика? Или спиритический сеанс?

- Хочешь посмотреть, сможем ли мы найти Дорогу Темного входа?

Остаток дня они провели, исследуя дорогу Дарк Энтри. Найти ее было нетрудно. Она оторвала маленькую карту с обратной стороны меню "Корнуолл Инн", и они использовали ее в качестве ориентира. Они пошли вдоль ответвления Бонни-Брук, которое протекало ниже их горной лавровой поляны, и оно пересеклось под Дарк-Энтри-роуд прямо рядом с отверстием в подвал того, что когда-то было самим домом Дадли. Ручей больше не просто протекал под дорогой, но проходил через нее, давным-давно смыв маленький мост; и он устремлялся вниз по узкому извилистому водопаду в своем диком стремлении встретиться и влиться в основное русло Бонни Брук, которое в этом месте протекало параллельно Темному Входу. Они прошли по Темному Входу, который действительно был темным, повсюду защищенным от солнца кронами деревьев, вдоль него, мимо фундамента старой мельницы, к плотине. Плотина представляла собой впечатляющее произведение сухой каменной кладки, ее центральную часть размыло ручьем, но два конца все еще стояли аккуратными рядами из огромных каменных плит: самое монументальное сооружение, сохранившееся в Дадлитауне.

Недалеко от плотины они обнаружили водопад, обозначенный на карте как водопад Марселла, названный, возможно, в честь дочери или жены какого-нибудь поселенца, впечатляющий каскад воды, низвергающийся с уступа на восемь или десять футов в пенящийся водоворот. Вчерашняя дождевая вода наполнила ручей и усилила напор водопада. Это было самое красивое место, которое Диана когда-либо видела в Дадлитауне, даже красивее, чем поляна маунтин лорел; на самом деле, это было самое красивое место, самоесвежее, которое она когда-либо видела., насколько она могла припомнить...........

Из этого получилась бы прекрасная естественная ванна для душа. Диана, обильно вспотевшая после похода по теплому лесу, хотела спуститься прямо к водопаду в одежде и всем остальном, если понадобится, но предпочтительно без нее. Она пожалела, что не взяла с собой в поход один из своих купальных костюмов. Она так долго стояла, с тоской глядя на водопад, что Дэй начал ерзать; он бросал камешки в заводь водопада; затем он посмотрел на нее и, словно прочитав ее мысли, сказал: “Я собираюсь пойти дальше по дороге и поискать место, где были угольные ямы. Ты мог бы подойти позже ... после... когда ... если захочешь, ну, знаешь, если захочешь искупаться нагишом или что-то в этом роде, знаешь, я пойду дальше по дороге, а ты можешь догнать меня позже.

“ Откуда ты узнал, о чем я думаю? - спросила она.

“ Ну, я просто подумал... ” начал он. “Я имею в виду, в конце концов, любой сделал бы это, не так ли? Это хорошее место для водопоя”.

На мгновение она была готова попытаться убедить его присоединиться к ней, но даже если его скромность рухнет, она не была уверена, что ее собственная рухнет. “Спасибо, дедуля”, - сказала она. “Думаю, я так и сделаю”. Дэй повернулся и продолжил идти по Темному Входу - или тому, что от него осталось, круто спускающейся тропе, пролегающей по выступам и валунам, с которыми не справился бы даже джип. Она подождала, пока он скроется из виду за поворотом дороги, затем спустилась по берегу к краю бассейна. По пояс утопая в папоротниках, она разделась. Она попробовала воду носком ботинка. Она была ледяной. Обхватив себя руками, она вошла в бассейн по икры и начала дрожать. Она не думала, что сможет отважиться ступить под водопад. Даже брызги, обдававшие ее, пробирали до костей. Она опустила ладони в бассейн и набрала несколько пригоршней воды, чтобы размазать по рукам и ребрам, и это было все, что она могла вынести. Она плеснула немного на лицо, затем вышла из бассейна и несколько минут стояла на солнце и ветерке, чтобы обсохнуть.

Приходили ли сюда когда-нибудь женщины и девушки из Дадлитауна купаться? Вероятно, нет, если в то время Темный вход был шоссе общего пользования, открывая доступ всем купающимся. Ни один закоренелый пуританин не был бы сочтен неприличным, но только закоренелый пуританин мог выдержать обжигающую ледяную воду.

У Дианы внезапно возникло предчувствие, что за ней наблюдают. Она оглядела лес вокруг в поисках чьих-нибудь глаз, но никого не увидела. “Кто там?” - спросила она, но ответа не получила. Быстро одевшись, она выбралась на дорогу и отправилась на поиски Дэя.

Ей потребовалось некоторое время, чтобы найти его. Он сказал, что собирается поискать угольные ямы, но она прошла мимо них, не заметив их, а его там не было. Она пошла дальше, следуя за Темным входом, почти до опушки леса, где он начинает соединяться с цивилизацией, прежде чем услышала позади себя “Эй!” и, обернувшись, увидела, что он следует за ней.

Догнав меня, он спросил: “Куда ты идешь?”

- Просто искала тебя, - сказала она.

- Ты недолго пробыла в воде, - сказал он.

- Откуда ты знаешь, что я этого не делал?

“Ну, я имею в виду, ты же здесь, не так ли? Ты бы не добрался до этого места, если бы все еще был в воде.

- Где ты был? - спросила она.

“ Я был... просто в лесу.…смотрел на вещи.

- Видишь что-нибудь, что тебя заинтересовало?

- Просто еще несколько ям в подвалах.

“Давай вернемся в лагерь”, - сказала она. “Я не привыкла ко всем этим прогулкам”. Они пошли обратно по Темному входу к дому. Когда они снова проезжали мимо водопада Марселла, Дэй спросил: “Как вода?”

“ Холодное, ” сказала она. - Ты должен как-нибудь попробовать.

“Я так и сделаю”, - сказал он.

Вернувшись в лагерь, когда стало прохладно ближе к вечеру, начали кусаться комары. Они по очереди опрыскивали друг друга аэрозольным баллончиком с репеллентом от насекомых. Пахло гниющими лимонами. Но это было эффективно; комары некоторое время парили над ними, а затем улетучились. Дэй начал готовить ужин. Он развел костер, затем выкопал в земле небольшую ямку и положил в нее две большие картофелины, затем засыпал картофель горячими углями. “Могу я помочь?” Спросила Диана. Он сказал ей приготовить салат, если она хочет. Она хотела. Она открыла морозильную камеру и достала листья салата, помидоры, перец и огурец. Пока она открывала морозилку, она достала банку пива. “ Хочешь? ” спросила она и подняла банку, когда он повернулся посмотреть. Он покачал головой. Затем он повернулся и ушел в лес.

Она вздохнула, подумав: "Ну, черт возьми, я не хотела тебя обидеть, просто предложив тебе одну. Она откупорила банку и сделала глоток. Бедняга не знал, чего ему не хватало - холодного пива летним днем в лесу. И все же она пожалела, что не захватила с собой немного "Швеппе" и бутылку джина.

Дэй вернулся из леса с кулаками, полными сорняков. Она подумала, не вырывал ли он сорняки в приступе ярости, или стыда, или гнева, или еще каких-то подростковых эмоций, которые он испытывал. Он сунул ей сорняки. “ Вот, ” сказал он. “Положи это в салат. И я передумал. Я выпью немного пива”. Он вывалил сорняки ей в руки, а затем достал себе банку пива из холодильника.

Она держала охапку сорняков так, словно в ней кишели насекомые, скорчила гримасу и спросила: “Что это?”

“ Кресс-салат, - сказал он. - И портулак, и лесной щавель, и рябину, и веточку дикого чеснока. Как ты открываешь эти чертовы штуки?

“Просто просунь палец в кольцо и потяни”, - сказала она.

Он отломил кольцо. - И что теперь?

- Попробуй еще, - предложила она.

“ Черт возьми, ” сказал он, достал перочинный нож и срезал оставшуюся часть крышки. Затем он протянул ей свою банку и сказал: “Вот!” Затем поднес банку ко рту и сделал большой глоток. Он причмокнул губами, сказал: “Вкусная штука”, затем некоторое время кашлял. Затем он сказал: “Я видел много грибов. Ты любишь грибы?”

- Если они не ядовитые, - сказала она.

“Это не так”, - сказал он. “Я знаю”.

“Честь бойскаута?”

“Честь бойскаута”. Он поднял три пальца.

Итак, они поужинали картофелем, запеченным на углях, полудиким салатом и стейком "Лондон бройл", приготовленным на гриле, с тушеными грибами. Требовалось хорошее бургундское, но вместо него у них было пиво. Она не забудет прихватить несколько вин в следующий поход по магазинам.

“ Вкусно, - прокомментировала она после первых нескольких кусочков. С набитым ртом он только кивнул.

После ужина они просто сидели, насытившись. “Это было ужасно мило”, - сказала она.

Пели птицы. На болоте квакали лягушки. Над ними пролетел реактивный авиалайнер, напомнив ей, что в мире есть и другие люди. Но первый день прошел без того, чтобы кто-нибудь зашел в их лес.

Они сидели неподвижно и тихо. Наступил вечер. В конце концов Дэй заговорил. “ Тебе скучно? - спросил он.

“Нет”, - ответила она. “Правда?”

“Вовсе нет”, - сказал он. “Я просто подумал, может, это ты”.

- Мне уже давно не было так нескучно.

“ Это хорошо. Делать нечего.

“Идти некуда”.

“ Ничего не происходит. Здесь этого нет.

Она рассмеялась. “Мне нравится, как ты это сформулировал. ”Вот здесь этого нет".

Затем, через некоторое время, она сказала: “Но ты ошибаешься, ты знаешь. Вот где это находится”.

“Да”, - сказал он. “Несомненно”.

- Иди спать, Дэй.

OceanofPDF.com


Первая часть


Пейзаж с двумя фигурами

Ибо у дерева, если его срубить, есть надежда, что оно снова прорастет и что нежная ветвь его не увянет. Хотя корень его стареет в земле, а побеги его отмирают в земле, все же от запаха воды он распускает почки и пускает ветви, подобные растению. Но человек умирает и уходит впустую; да, человек испускает дух, и где он?

Иов 14:7-10


OceanofPDF.com


1

Вот где это находится. Там, где я родился. То, что я родился, перепачканный и хнычущий, на соломенной жилке жизни, не является поводом для радости на лицах тех, кто наблюдает за мной. Мрачные взгляды моей аудитории - мое первое зрелище в этом новом мире. Я виноват. Увядший комочек меня - это результат последней неловкости моего отца. Его руки поражают тем, чем поражал его перкин. Ему следует научиться. Но я его последний. Я выскальзываю из его хватки, как рыба, как угорь, и подпрыгиваю на соломенном тике, подпрыгивающий младенец, неуклюже пойманный на отскоке, перевернутый, неуклюже отшлепанный, у него на руках одни большие пальцы. Я кричу: чья вина? чья вина?

Если бы я был собакой, я бы его укусил. Женщина плачет, но не от сожаления о моем положении. “Такая же жалость, - говорит мужчина, - видеть, как женщина плачет, когда гусь идет босиком”, - затем он неловко заключает меня в объятия. Ее улов хорош. Но у нее плохое дыхание и ухудшилось зрение. Каждая мать считает своего утенка лебедем. Моя мама никогда не видела лебедя. Она думает, что ее утенок - седая летучая мышь. Ее первое слово, обращенное ко мне: “Отбеливатель”. Мое первое слово, обращенное к ней: ПОЧЕМУ?

Прежде чем меня приложат к груди, мою наготу прикрывают белым платьем. Затем мне дают имя. Мой первый за пророка, он из львиного логова, мой второй за Лайма, отца моей матери. Рожденный в бедности, последний из многочисленного поколения детей, последний и ненужный, все, что у меня есть, - это платье димити и это связующее звено моего имени, три звука, соединенные на стыке конца и начала: Дэниел-Лайам-Монтросс. Да благословит Бог папу-папу и маму за хоть капельку материнского остроумия.

Прежде чем меня прикладывают к груди, подходят дети постарше, чтобы посмотреть на младшего брата. Итан, старший, стоит в ногах кровати, торжественно сложив руки и с таким серьезным выражением лица, как будто он рассматривает останки в гробу. Натан и Николас толкают друг друга, чтобы заставить другого посмотреть первым. Эммелин, старшая девочка, изучала в школе упражнение для губ для юных леди: чтобы выглядеть подобающим образом, войдя в комнату, сначала произнесите “Папа, чернослив и призмы”. Эммелин снова и снова повторяла про себя: “Папа, чернослив и призмы”, и губы у нее были такие, словно она ела чернослив. Черити, младшая девочка, малышка, но для меня, не знает никаких упражнений для губ; у нее отвисает челюсть. Всем им я кричу: почему? почему?

Прежде чем меня приложат к груди, мой отец возносит нам всем молитву. Благодарим Бога за то, что я цела. Мы обязаны Ему тем, что мои роды прошли без задержек. Ему предписано продолжать в том же духе. Его просят присматривать за мной. Его просят следить за тем, чтобы я выполнял свою долю работы. Он призван сделать меня сильным и даровать мне долгую жизнь. Ему говорят, что мое личное счастье ничего не значит, что моя жизнь - это исполнение Его приказа, и если Его приказ - наказывать меня, восхваляйте Его Имя. Мы все благодарны, аминь. Почему? Я рыдаю.

Прежде чем меня прикладывают к груди, мой отец говорит старшей девочке: “А теперь, Эм, скажи свое имя”. Эммелин открывает свой школьный учебник, шепчет себе под нос: “Папа, чернослив и призмы”, а затем, поджав губы, декламирует:


Наше рождение - всего лишь сон и забвение;

Душа, которая восходит вместе с нами, звезда нашей жизни,

У него было свое место действия в другом месте

И доносится издалека:

Не в полной забывчивости

И не в полной наготе

Но за нами тянутся облака славы

От Бога, который является нашим домом:

Небеса окружают нас в нашем младенчестве!


Моя сестра читает дальше, и дальше, и дальше, пока мой отец не говорит: “Не стоит удивляться, но теперь этого достаточно, Эм”, - и она закрывает книгу, еще раз поджимает губы, прежде чем выйти из комнаты. По правде говоря, этого достаточно. Моя сестра объяснила мне почему. Но я не успокоился. Я плачу, не столько от голода кишок, сколько от голода души. Ура! Я взываю. Легкость! Покой! Ест! Кормите!

Прежде чем меня прикладывают к груди, моя мать отсылает других детей из комнаты и моего отца тоже, сначала остановив его, чтобы заставить пообещать, что он никогда больше не ляжет с ней. Он жалуется: “Уол, тогда где в Галифаксе я буду жить?” “Ты понимаешь, что я имею в виду”, - говорит она. Моим родителям приходится долго грести на буксире, прежде чем меня прикладывают к груди.

Мой отец уходит. Теперь у меня коричневая соска, одна папочка за другой. Молока нет. Я слишком устал, чтобы беспокоиться.


Я - мертвый плевок моего отца. Это тоже стоит между мной и этой женщиной. Это так, несмотря на то, что она этого не знает. Она не знает, почему не души не чает во мне, за исключением того, что меня слишком много ... И, возможно, я кажусь не лебедем, а седой летучей мышью. Ее зовут Хоупстилл, в этом нет ее вины, хорошее добродетельное имя, которое дала ей мать. Но она не знает, на что ей все еще следует надеяться. Уж точно не я.

Но хотя я его копия, мертвая копия, мой отец тоже не души во мне. Впрочем, он знает больше, чем она. Он знает почему. Его зовут Клен, так его все знают, это вырезка из фильма "Кленденин". Его дедом был эмигрировавший из Англии Гленденнинг “Горный конь” Монтросс, сражавшийся вместе с генералом Хеманом Свифтом в Вэлли-Фордж в войне за независимость. Клен Монтросс не видел сражений, кроме сражений за постель и стол. Сама природа не ведет с ним сражений. Он зарабатывает на жизнь добычей древесины в лесу. Он всю свою жизнь прожил в Дадлитауне, как и его отец до него. Его дед был первым. А я последний.


Странствующий священник, разносчик Слова по имени Асенат Преннер, случайно наткнулся на Дадлитаун однажды в 1819 году, заблудившись на дороге между Личфилдом и Шароном. Горный Конь рассказал это своему сыну Мердоку, который рассказал это своему сыну Кленденину, который расскажет это своему сыну мне. Асенат Преннер переночевала у Элифалета Роджерса и, услышав от его хозяина хронику несчастий Дадлитауна и легендарное проклятие, якобы нависшее над деревней, решила немного подождать, если не ради спасения города, то ради его удовольствия. Помимо распространения Слова, Асенат Преннер также продавала книги и разные принадлежности для дома и фермы. Также он продемонстрировал чревовещание и леджерд-мейн. Также он продемонстрировал первый калейдоскоп, увиденный человеком в этих краях, который, как он утверждал, может открыть будущее.

Асенат Преннер неделю играла в Дадлитауне, уехав со значительной частью городских денег и оставив после себя нескольких недавно обретших духовный облик людей, фургон книг и мелочей, а также целый список различных прогнозов. Одно из них, купленное женой Горного Коня Софроникой за девять пенсов за сеанс игры в "калейдоскоп", гласило, что если у кого-нибудь из Монтроссов когда-нибудь родится до семи детей, седьмой ребенок будет последним. Последний Монтросс в Дадлитауне.

Сам Горный Конь не поверил в это, но Софроника поверила в это и остановилась на шести. Из них только двое, Мердок и Джаред, были мальчиками. Джаред родил только троих детей, в то время как Мердок родил пятерых, все сыновья, трое погибли во время войны с повстанцами, двое выжили, холостяк Уриэль и Кленденин.

Кленденин не склонен к суевериям, но старое пророчество Асенат Преннер сохранилось в семье так долго, что он достаточно уважал его, чтобы хранить в секрете. Хоупстилл этого не слышала; насколько она знает, ее это может нисколько не волновать.

Третий ребенок Кленденина и Хоупстилл, Пейшенс, девочка, умерла в младенчестве от молочницы. Если бы она выжила, нас было бы семеро. Я седьмой.


Я узнаю Свою метку, это клеймо. Младенец - невинная задница среди всех клейм, готовая метка из всех меток. Мать, твое молоко - это отвар всех твоих горьких напитков, сваренный в огне твоего гнева.

Мои пробуждения с коликами, мой сон беспокойный. Мне нужен каждый сон, чтобы прояснить все эти головоломки. Гложет изнутри, зная об их хмурых взглядах. Я изучаю их лица. Во снах я пытаюсь прочесть их значение. Злобное выражение лица во сне одновременно и неприятно, и чудовищно. Я всегда просыпаюсь в слезах.

Из тех, кто так близко окружает меня, моя родня, чье лицо мягкое? Подходящее имя - милая Чарити. Она не может быть старше меня на двадцать месяцев, но они позволили ей подержать меня. Они бы заставили ее подержать меня, но она вызвалась добровольно. Эммелин тоже обнимет меня, но ненадолго, ее лицо больше не такое мягкое, как у Черити, а осунувшееся. Слюна стекает с ее губ и забрызгивает меня, когда она готовит чернослив и призмы.

Черити думает, что я ее куколка. Есть у нее один недостаток. Черити слабоумна. Мать и отец еще не знают этого, она слишком молода. Я читаю это, написанное крупными буквами в ее глазах. Но любовь не нуждается в разуме, нет, ей он не нужен.

Она любуется горящим углем в камине, как драгоценным камнем, и вынимает этот рубин из огня, чтобы подарить мне и украсить меня. Влюбленный и любимая одинаково сгорают от игры с тем, что очаровывает сердце, но нуждается в разуме. Мать прогоняет ее от меня. Ее забинтованные пальцы больше не будут баюкать мою покрытую волдырями голову.

Я не плакал. Но я плачу, когда она подходит близко, подходит совсем близко и не может меня обнять. Она боится меня больше, чем огня.

Один, я учусь играть один. Мои десять пальцев, лорды и леди, резвятся, кривляются, кланяются и приседают, спотыкаются и кренятся. Вещи падают в мою колыбель, которую я сжимаю в руках: безделушка, манеж, рука от куклы, цветок, веточка горного лавра, лунные лучи, звездная пыль и пылинки. Все, к чему я могу прикоснуться, я могу пососать.

Или я учусь лежать тихо, наблюдая, как падает штукатурка, познаю силу тяжести и собственный вес, мое тело - это вещество, кусок плоти, этот комок: моя голова больше туловища, мои лучи - четыре изогнутые спицы, из которых с шумом вытекают соки, я слышу эти соки и пульсацию их насоса, мой мозг омыт и внимателен ко всем этим движениям и жужжанию, этим толчкам и ряби, этому бульканью и гудению, этим шевелениям и оседаниям, этим дрожаниям и дрейфам. Этот тон, мелодия и время: Я живу, я вдыхаю дыхание жизни.

Я пачкаю свои джинсы и долго жду, когда их поменяют. Я поняла, что слезы не помогают.

Однажды мой отец поднес меня к зеркалу в прихожей. Я знаю, что живу; Мне не нужны эти доказательства. Но мне нравятся твои глаза. Взгляд моих глаз более серьезен, чем у любого из них. Торжественный и безмолвный. Мне не хватает только речи. Но кто посмотрит мне в глаза?

В теплую погоду я выхожу на солнце. Во дворе цветет лавр. Я смотрю на солнце и зажмуриваюсь. Я слеп к роящимся мошкам и ярко-зеленым мухам. Мой свишер пошел к колодцу напиться. Крылья и щупальца касаются моей чувствительной кожи. Я покрыт мурашками. Эол налетает порывом ветра, чтобы прогнать моих вредителей. Стихии заботятся обо мне. Я нашел своих истинных сородичей. Я сплю своим первым настоящим сном.

Это все, что я знаю о своем первом годе на небесах.

OceanofPDF.com


2

И Диана с Дэем тоже не делали этого в ту ночь. В палатке двенадцать на двенадцать можно расположить надувные матрасы и спальные мешки таким образом, чтобы их разделяло пространство не менее шести футов, и это, поскольку палатка представляет собой уплотнение дома, позволяет вам чувствовать себя почти так, как будто у вас есть своя комната. В такой палатке можно было спокойно жить со свекровью. Или даже с дедушкой. Диана подождала, пока погаснет газовый фонарь, прежде чем надеть пижаму и залезть в спальный мешок. Она поплотнее застегнула сумку, потому что ночь была прохладной.

С его стороны палатки донесся голос Дэя: “Я сожалею о том, что сказал о палатке. Это хорошая палатка”.

Так оно и было. Полотно все еще пахло новизной, но его запах уже тонул в запахе леса, ночного воздуха и горного лавра.

Его голос сказал: “Завтра давайте займемся археологией и посмотрим, не удастся ли нам раскопать какие-нибудь остатки дома Монтроссов”.

“Это было бы весело”, - сказала она.

“ Что ж, спокойной ночи, Диана, ” сказал он. Он впервые назвал ее по имени.

- Спокойной ночи, Дэй, - ответила она.

Они спокойно проспали бы восемь часов. За исключением одного раза, в полночь, когда Диану будили какие-то странные звуки за пределами палатки, они спали крепким сном.


И пока они спали эти восемь часов в своей палатке в Дадлитауне, штат Коннектикут, той ночью 21 июня по всей стране родилось 3823 ребенка; 632 старика умерли естественной смертью; 721 умер от болезней сердца, 310 от рака, 202 от инсульта, 52 в автомобильных авариях, 27 от цирроза печени, 21 от самоубийств; из последних 11 были совершены от огнестрельного оружия, 5 - от отравления, 3 - от повешения, 2 - от снотворных; на огнестрельное оружие также приходилось 17 убийств и 3 смерти в результате несчастных случаев.

Семья из семи человек погибла при пожаре во сне в Небраске.

Две машины с подростками столкнулись лоб в лоб на пустынном шоссе в Аризоне, погибли девять человек.

На Манхэттене двое, в Бронксе трое, в Бруклине один и в Квинсе трое молодых наркоманов умерли от передозировки, зараженных игл или других сопутствующих причин.

В Сан-Франциско два человека, мужчина и женщина, скончались в результате травм, полученных в результате множественных изнасилований несколькими лицами.

В Беверли-Хиллз кумир кино умер от рака легких. В других местах еще шестьдесят один человек скончался от той же травмы.

Отец шестерых детей из чикагских трущоб бросил последний взгляд на роскошные апартаменты, возвышающиеся над парком, а затем отправил каждого члена своей семьи на тот свет путем удушения, а самого себя - через повешение.

Изобретатель вращающегося колеса скончался в Сандаски, штат Огайо.

Недалеко от Харлана, штат Кентукки, находившийся в отпуске солдат застрелил свою невесту и ее отца, мать и сестру.

По всей стране восемьдесят девять младенцев умерли при родах, двадцать два забрали с собой своих матерей.

У матерей, страдавших героиновой зависимостью, родилось двенадцать младенцев; один из них, к счастью, умер при рождении; у остальных одиннадцати младенцев сразу же началась болезненная ломка.

Женщина в Техасе родила четверню.

Для сравнения, в Пендлтоне, штат Орегон, у пятидесятивосьмилетней женщины родился сын, а в Бофорте, штат Южная Каролина, у одиннадцатилетней женщины родилась девочка.

Есть только один способ прийти в этот мир; слишком много способов покинуть его.


После завтрака, приготовленного и съеденного среди древесного дыма, утреннего тумана и обильной выпавшей росы, они начали тщательный обыск поляны маунтин-лорел в поисках любых реликвий дома Монтроссов, любых следов прежнего жилья. Все утро они рыскали по земле и обшаривали кусты, ничего не находя, пока Дэй не заявил, что ему понадобится какое-нибудь подобие лопаты.

Она пригласила его составить ей компанию в походе по магазинам, но Дэй отказался, сказав, что, поскольку он удалился от цивилизации, у него нет желания возвращаться к ней так скоро. Диана задавалась вопросом, была ли его настоящая причина в том, что ему было неудобно появляться с ней на публике. Она сказала ему, что хочет купить ему кое-какую одежду, и разве он не хотел выбрать ее? Нет, ему было все равно, как они выглядят. Пожав плечами, она попросила его назвать свои размеры.

Он действительно прошел с ней милю до машины, как будто она нуждалась в сопровождении средь бела дня. Прежде чем она ушла, он сказал: “Пока ты этим занимаешься, нам не помешал бы хороший топор. Подойдет топор-томагавк с короткой рукояткой. И если она у них есть, посмотри, сможешь ли ты раздобыть складную лопату, к которой прилагаются кирка и мотыга ”.

“ Хорошо, ” сказала она. “Хочешь, я возьму магнитофон, чтобы воспроизвести для тебя то, что он говорит?”

“Куда бы нам его подключить?”

- Есть модели с батарейками.

“Нет”, - сказал он. “Это показалось бы неуместным. Кроме того, я поверю тебе на слово в том, что он скажет.

Она приехала в Торрингтон вовремя и смогла сделать покупки и вернуться в Дадлитаун в течение пары часов. Продавец спортивных товаров Ллевеллин был рад снова увидеть ее и спросил, все ли в порядке в ее лагере. Потом он спросил ее, где она разбила лагерь, но она ответила только: “В лесу”.

Когда она вернулась в лагерь с пакетами в руках, Дэя там не было. Она позвала его и подождала, затем позвала снова, громче. Ей показалось, что она услышала какой-то ответ, но это было всего лишь отдаленное эхо ее собственного зова. Она рухнула в раскладное кресло и немного отдохнула, затем открыла пиво, выпила его и стала ждать. Она задавалась вопросом, не взяла ли снова верх подростковая неуравновешенность Дэя.

Но наконец он пришел. Она услышала, как он насвистывает, прежде чем увидела его. Он вышел на поляну, насвистывая какой-то отрывок из квартета Бетховена, обнаженный по пояс, рубашка болталась у него в руке. Увидев ее, он остановился и начал снова надевать рубашку.

“ Подожди, ” сказала она. Она открыла один из пакетов и достала рубашку, яркую хлопчатобумажную клетку желтого, лаймового и лазурно-голубого цветов. “Держи”, - сказала она и протянула его ему. Он попытался развернуть его, но оно было заколото булавками. Он повозился с булавками, но не смог найти нужных, и рубашка начала скручиваться. Должно быть, мать расстегнула для него все новые рубашки. “Позволь мне”, - сказала Диана и забрала рубашку обратно.

Когда он надел свою новую рубашку, она открыла остальные пакеты и показала ему, что еще купила для него: еще четыре рубашки, два свитера, две пары синих джинсов, пару слаксов, пару походных ботинок, пару сандалий, пару тапочек, халат, плавки и шорты, майки, носки, ремни, носовые платки. “Боже”, - сказал он. “Счастливого Рождества”.

Она дала ему новую походную лопату, в которую, как он и просил, были встроены кирка и мотыга, и он сразу же принялся за работу, копая вокруг груды камней, окруженной кустами горного лавра.

Остаток дня он провел в раскопках. Она не знала, чем может помочь, и, поскольку он, казалось, ничего не находил, ей надоело наблюдать за ним, и она пошла лечь в гамак и почитать книгу в мягкой обложке, которую нашла на полке в аптеке в Торрингтоне, "Перевоплощение для миллионов"Сюзи Смит.

Ближе к вечеру он позвал ее: “Эй, подойди и посмотри”.

Она нашла его по колено в яме, которую он сам выкопал, а вокруг его ног валялись какие-то предметы, ржавые металлические обломки. Он поднял что-то, в чем она узнала удила от лошадиной уздечки. Остальное она не знала.

“Что ж, это доказывает, что здесь что-то было”, - сказал он. “Возможно, сарай”.

“ Что все это значит? - спросила она.

“Я не знаю”, - сказал он и взял большой металлический предмет, похожий на полукруглое ведро, наполненное водой, которое гаражные механики используют для закатывания шин в поисках утечек воздуха. “Хотя мы могли бы это выяснить”, - сказал Дэй. “Держу пари, он знал бы”.

“Посмотрим”, - сказала она, уложила его спать и перенесла обратно в один из лет Дэниела Лайама Монтроса в Дадлитауне, затем велела ему открыть глаза. Затем она спросила: “Что ты держишь в руках?”

Он посмотрел вниз. - Это? - спросил он. “Это нефтяная яма, так и есть”.

Она спросила: “Для чего нужен масляный желоб?”

Он сказал, “Это все ни к чему. Слишком потрепанный непогодой и изъеденный ржавчиной.

“Для чего нужен хороший новый?” - спросила она.

- Для смазки колес, конечно, - сказал он.

“ Колеса от фургона? - спросила она. - Как ты им пользуешься?

“Просто прикрепите моток наперстка к чему-нибудь и опустите колесо, чтобы покрыть валяние, затем медленно раскатайте его”.

Ей показалось, что он сказал “парень”, и она подумала, что странно обращаться к парню “она”. Она спросила его об этом.

“Феллоу”, -сказал он. “Феллоу - это деревянный обод колеса. Не она и не он, а это”.

“Понятно”, - сказала она. Она указала на что-то рядом с носком его ботинка. “Что это?” - спросила она.

Он поднял его и осмотрел. - Клевис, - сказал он.

- А для чего нужен клевец?

“ Ты уверен, что не отличишь мел от сыра в отношении фургонов, не так ли? Клевис пристегивает упряжь к ветвистому дереву.

“Уифлетри”, - сказала она. “Какое красивое слово”.

- Так и есть, - согласился он, улыбаясь. “Уифлтри” - это то, что говорит фургон, когда он тащится по луговой траве".

“Это мило”, - сказала она и решила превратить это в игру. “Что еще написано в фургоне?" Какие еще части фургона?

- Ну что ж, - сказал он, увлекаясь ее игрой, - а вот и королевский болт. Это то, что говорит фургон, когда наезжает на кочку: "если на кочке нет настоящей благодарности, то фургон говорит: "ПРИВЕТ!" Конечно, есть передние лапы и есть задние лапы. "Задний лап" - это то, что написано на фургоне, если это багги. Если фургон - это сани, он не ударяется о кочку, а просто говорит: восторг!”

“Что такое рейв?”

“Часть а ”бегун на санях".

- У тебя есть санки? - спросил я.

“ Еще бы. Хороший парень.

- Где это? - спросила она и слишком поздно поняла, что это был неправильный вопрос.

Он обернулся, что-то ища. - Э-э... - сказал он. “Aw...it”с..." Он выглядел сбитым с толку и обиженным. “О, господи...”

“Не обращай внимания”, - сказала она. “Как зовут твою лошадь?”

“ У меня двое из "эм". Есть Кладбище, а есть хозяйка, она не на коне.

“Что такое снятая лошадь?”

“ А? Кстати, откуда ты родом? Ты что, ничего не знаешь о лошадях? Сбитая лошадь - это то, что нужно в один миг ”.

“О. Ваши лошади составляют упряжку, не так ли? Они не верховые лошади?”

“ Госпожа позволяет мне ездить на ней верхом, если я захочу. Костоломка слишком хрупкая. Пугает моих свидетелей.

“ Ваши свидетели? Кто они?

“О, черт возьми, мэм...” Он покраснел. - Ты и твои дурацкие вопросы.

“О”, - сказала она. Затем спросила: “Ты не пользуешься седлом?”

“ Не могу сбавить цену ни на грош. В любом случае, лучше не запрягать фургон.

- Ты все знаешь о фургонах, не так ли?

“Как в книге”, - сказал он. “Взад и вперед, и прямо до земли. Фургон сделан не так, чтобы сбить меня с толку”.

“Я верю тебе”, - сказала она ему. Затем она велела ему закрыть глаза, вернула его в настоящее и разбудила. “Что такое ветвистое дерево?” спросила она.

“Всхлип - что?” Спросил Дэй.

“ Ветвистое дерево. Подумай хорошенько и скажи мне, что такое ветвистое дерево.

Он задумался. “Может быть, какая-то вешалка для шляп?” - сказал он.

“ День, ” сказала она. - Посмотри мне в глаза и поклянись своей бойскаутской честью, что ты не знаешь, что такое ветвистое дерево.

“Я где-то слышал это название”, - сказал он. “Я просто не помню, что это такое. Я знаю, что это не какое-то там дерево. Во всяком случае, не дерево. Может быть, что-нибудь вроде обувного дерева.

- Ты когда-нибудь ездил в повозке? - спросила она.

“Ну, однажды я поехал кататься на сене ....”

- Ты сам мне сказал.

- Но на самом деле это был не фургон, а просто кузов грузовика.

Она взяла его за руку и вытащила из норы. “ Иди сюда, - сказала она. “ Я хочу тебе кое-что почитать. Она подвела его к гамаку, где оставила свою книгу в мягкой обложке, открыла ее и прочитала ему этот абзац:

Одна из достоверно известных вещей о гипнозе заключается в том, что некоторые испытуемые в состоянии транса будут делать все возможное, чтобы доставить удовольствие гипнотизеру, и часто выполняют то, чего от них ожидают. Собственные убеждения гипнотизера о том, что он делает, тон его голоса, манеры поведения и его режим или процедура заставляют субъекта добросовестно разыгрывать отведенную ему таким образом роль. Затем гипнотизер воспринимает это как доказательство, подтверждающее правильность его первоначального убеждения. Поскольку это правда, возрастная регрессия сложна, а регрессия прошлой жизни, мягко говоря, проблематична.

Дэй взял у нее книгу и с презрением посмотрел на обложку. - Где ты это взяла? - спросил он.

“Я нашла это в аптеке в Торрингтоне”, - сказала она.

“Реинкарнация для миллионов”, - невнятно процитировал он название. “Подходящее название. Для любителей. И посмотри на эту картинку на обложке. Похоже на летающую тарелку”.

“Я просто подумала, что хотела бы почитать что-нибудь на эту тему”, - запротестовала Диана.

“Я мог бы привести вам библиографию более солидных томов”, - сказал он. “Но то, что вы только что прочитали, на самом деле правда. Это главный недостаток гипноза. Загипнотизированный человек — не все из них, заметьте, но многие — скажет то, что, по его мнению, гипнотизер хочет от него услышать. Как собака Павлова. Если гипнотизер думает, что его объект - реинкарнация Джорджа Вашингтона, субъект сделает все возможное, чтобы угодить гипнотизеру и поддержать его в этой вере ”.

- Но как вы можете лгать под гипнозом?

“Это не совсем ложь. Вы когда-нибудь видели выступление сценического гипнотизера? Если вы загипнотизируете меня и скажете, что я величайший скрипач в мире, даже если у меня не будет обеих рук, я встану и исполню виртуозную пантомиму скрипача”.

“ Но ты не смог бы сделать то, чего не знал, как это делается. Если бы я дал тебе настоящую скрипку и велел играть на ней, ты бы не звучала как величайшая скрипка в мире”.

“ Наверное, нет. Или не для тебя. Но для себя я бы сделал это. Я тот, кто введен в заблуждение”.

“ Но я все равно не понимаю, как ты мог знать то, чего не знал. Я имею в виду, как только что, когда ты был загипнотизирован, ты упомянул все эти слова — ”уифлтри", "клевис" и "хоун", и я забыл, что такое "все части фургонов", — так откуда бы ты узнал эти слова, если бы ничего не знал о фургонах?"

Дэй пожал плечами. - Возможно, я читал твои мысли, - предположил он.

“Но я сам не знаю этих слов!”

“ Ну, ты когда-нибудь слышал о том, что они называют ‘генетической памятью’? - спросил он. “Может быть, в каждом из нас есть что-то, что знает все”.

Она нахмурилась. - Ты говоришь так, словно пытаешься устранить Дэниела Лайама Монтроса.

Он рассмеялся. “Если его можно устранить, значит, его не существует. Если он существует, то его нельзя устранить. Знаешь что? Я бы устранил его, если бы мог. Конечно, я бы так и сделал. Иногда мне хотелось убить его. Но я не думаю, что смогу ... Если, конечно, не покончу с собой.

OceanofPDF.com


3

О, это я, это я. Если бы это было не так, кем бы я тогда был? Был бы я другим, был бы я даже тобой, но выбирать не из чего. Я тот, кем я являюсь, и я буду тем, что я есть. Кем еще мог бы быть я?

Кто еще выбрал бы Кастролин, по четыре ложки в день после кормления? Эмульсия норвежского рыбьего жира? Кто еще выбрал бы сироп от глистов, выбрал бы моих глистов? Даже если однажды она одурачила меня пирогом с червями, сказав, что это конфеты. Парегорик? Настойка опия? И это притворство из притворств, Лактопрепарат? Кто бы выбрал селитряный спирт? Эти горькие настойки, которыми она меня поит, вместо молока.

Я пускаю слюни химикатами, когда пускаю слюни. В час меня отлучают от груди, как это делают они: внезапно и полностью, чтобы “выплакаться”. Несмотря на то, что до меня она таким образом сломала пятерых с половиной младенцев, моя мать страдает от того, как сильно я плачу. Все эти таблетки, которые я принимаю, отравляют не мои кишки, а ее чувство вины. Мое лекарство от глистов предназначено для ее больного сердца.

Рано я учусь ходить, как будто для того, чтобы уйти. Скоро я учусь бегать, как будто для того, чтобы уйти поскорее. Белое платье dimity, которое я носила на первом курсе, сменилось на бледно-голубое из шамбре, его легче чистить, а мне в нем легче бегать и падать.

Что-то странное есть в веточках и гальке на земле: если я иду по ним медленно, мои босые ноги болят, как от времени, но если я бегу, презирая их, колотя по ним, как подушечками кролика, они совсем не болят. Я бегу, я бегу.

Мои страхи невелики. Ни темнота, ни лес меня не пугают. Животные не пугают, за исключением тех, кого я воображаю, но это не так, которых я создаю только для того, чтобы напугать себя, потому что в этом есть необходимость. Почему это необходимость? Все, чего стоит бояться, - это судьбы, которую не видно. Судьба принимает видимую форму в том, что я воображаю: я обитаю на окраинах Дадлитауна с тиграми и львами, леопардами и крокодилами. Им никогда не добраться до меня, но я знаю, что они рядом. Судьба ждет, удача подстерегает, судьба подстерегает в засаде.

Одного я боюсь на самом деле: однажды, никем не замеченный, я последую за своим отцом на лесопилку. Я слышал этот крик раньше, но представлял себе, что это предсмертная агония тех чудовищ судьбы, которых убивают другие. Я нахожу, что это крик дерева, дерево кричит, когда огромная пила с жужжанием проносится сквозь него. Раньше я не знал, что деревья могут чувствовать. От жалости я рыдаю навзрыд. Теперь мой отец видит меня и кричит что-то другим мужчинам, и они останавливают пилу. Они смотрят на меня и смеются. Мой отец отправляет меня домой. Они не дожидаются, пока я уйду, и снова запускают пилу. По дороге домой я останавливаюсь, чтобы обнять дерево. О, дерево!

Сегодня ночью мне снятся плохие сны. Меня будит отец. Его большая тяжелая рука на моих волосах: “Боишься, малыш? Что с тобой случилось, парень?

“Пила разрезала меня”.

“Пилой никогда не режут людей. Просто пиломатериалы”.

“ Больно. Дерево болит.

“ Грома нет, парень. Брус ничего не чувствует.

- Слышал, как оно кричало.

“ Это была не древесина. Это была пила. Ничего, кроме металла и лезвия пилы, не сделало этого. Ну, если бы тимбер мог попытаться заговорить, он бы просто сказал, как это счастливо - быть сколоченным из хороших досок ”.

“ Как же так? Тогда оно мертво.

Чешет его волосы. Чешет мои. “ Вовсе нет, сынок. Просто все меняется к лучшему. Дерево, стоящее в лесу, не приносит пользы, кроме тени и птичьего гнезда. Долго не живут, даже если в них не ударил ветер или молния. Но ты берешь дерево и делаешь из него хороший уголь, и этот уголь помогает им делать железо в печи, а железо, парень, живет вечно ”.

“Не люблю железо”.

“ Ладно, не обращай внимания, продолжай. Ложись спать и перестань ворочаться. У твоей бедной матери диспепсия и вдобавок невралгия, а ты не даешь ей уснуть. А теперь закрой им глаза и опускай поглубже.

Его огромная тяжелая рука вдавливает мою голову в подушку и некоторое время удерживает ее, затем поднимает, мне становится легче, и он уходит.


Но деревья искупают, они искупают! Изо дня в неделю я наблюдаю, как они это делают. По своему собственному закону, неписаному предписанию природы replevin, они забирают то, что принадлежало им. Даже если их численность будет принесена в жертву производству железа, они переживут все железо. Мой отец ошибается. Деревья обманывают его. Они переждут и перехитрят своих пользователей. Ольхи уже отвоевали половину поляны Парментера; хотя он проклинает их и подстригает, скоро у них будет все. Ольхи размножаются быстрее кроликов. Я вижу мусор, которого вчера там не было.

Я слышу разговоры мужчин, я прислушиваюсь к их праздному ворчанию. Новость заключается в том, что металлургический завод Mount Riga в Солсбери, закрытый с 47-го, может никогда больше не открыться, а завод Sharon works вскоре может закрыться. В этом прекрасная ирония железа: печь горы Рига помогла создать железного коня, а железный конь заставил гору Рига вымереть. Собственная печь в Дадлитауне, у моста, где проходит железная дорога, может скоро выйти из строя. Мужчины говорят о продаже своего древесного угля в качестве обычного печного топлива, позор.

Мужчины говорят об “этом знаменитом британце Бессемере”, который нашел способ производить сталь из чугуна и при этом использовать более дешевую руду. У мужчин есть любимая фраза, которую они произносят, каждый из них, каждый день: "К чему катится мир?"


Для меня весь мир сводится к этим логовищам и гнездовьям, которые являются моим ареалом обитания: мои жилища в кустах и под домом, мои гнезда на определенных деревьях, которые позволяют мне лазить по ним. Это мои раскопки, мой отдых и ночлеги, мои театры и гимнастические залы, мои дворы и увеселения: я буду делать здесь то, что мне нравится. Или я вообще ничего не буду делать.

Или я вообще ничего не буду делать: я просто буду сидеть здесь в полутьме и тишине. И когда они позовут меня, если я не захочу, я не отвечу. И когда они подойдут близко и заговорят со мной, я сделаю вид, что меня здесь нет. Если кто-нибудь или все они скажут мне, что ужин готов, я не буду голоден. Я скажу, что они не могут, если они скажут, что могут меня видеть.

Я просто посижу здесь в полутьме и тишине. Когда мне скажут, что пора спать, я сделаю вид, что дремлю. Я ничего не скажу. Я скажу, что они неправы, если они скажут, что меня тошнит. Если они принесут ложки и бутылки, я крепко сжму губы. Если они заставят мои губы открыться, я не буду глотать, а позже выплюну. Поскольку я - это я, и никто другой мной не будет, я буду тем, кем захочу, потому что я должен. Я не буду есть ни свою репу, ни свою зелень. Если они скажут, что это сделает меня худым и чахлым, тогда я увяду и превращусь в ничто, превратившись в облачко, парящее в воздухе слишком высоко и далеко, чтобы они могли дотянуться.

Если я захочу, я просто ничего не буду делать. В полутьме и тишине я просто посижу здесь.


Мой отец зевает: “Ты бы слез с дерева, пока я на тебя не наткнулся, маленький придурок!”

Я взбираюсь на ветку повыше.

“Я дам тебе дозу масла для ремня!” - ревет он. “Пригнись там, дьявол!”

Я взбираюсь на ветку повыше.

“Опусти свой маленький хвостик обратно!” - орет он. “Я тебя хорошенько поколочу, сопляк!”

Я взбираюсь на ветку повыше.

“Хочешь, я поднимусь за тобой?” он кричит. “Не думай, что я не поднимусь! Если мне придется забраться туда, я действительно вытрясу из тебя весь соус!”

Я взбираюсь так высоко, как только могу. Это старый каштан, высокий, как само время, и я почти на вершине. Он даже не видит меня, хотя я вижу его: он прыгает к нижней ветке и хватается за нее, но не может подтянуться. Он извивается, болтается и произносит ужасные нехорошие слова. Он кричит: “Как ты вообще туда забрался?” Он спрыгивает на землю и направляется к сараю. Я думаю, что он сдался, и начинаю спускаться вниз, но тут он возвращается, неся лестницу. “Ну, а теперь, - говорит он, - просто дай мне дотронуться до тебя”. Он лезет и лезет.

Умею ли я летать? О, у меня были мечты о полетах! Я много раз мечтал подняться в воздух! Воздух брать легко: вы просто берете его на руки и перелезаете через него, дрыгая ногами. Он медленный и густой, но легче листа, вниз, легче пушинки семян, вверх. Вверх.

Он забрался так высоко, как только мог. Его рука нащупывает мою конечность и лодыжку.

Я хватаю ртом воздух.

О, я парю! О, прекрасно, я поднимаюсь в воздух и парю там одно прекрасное мгновение, паря свободно. Но потом я падаю. Воздух отвергает меня. Я ныряю вниз, сквозь ветви, меня ждет твердая земля.

Я прошу дерево спасти меня. И оно спасает. Свою нижнюю руку она подставляет под меня, и когда я касаюсь ее, она мягко сгибается вместе со мной и останавливает меня, и я держу ее. Она медленно опускает меня на землю.

Я мгновение стою, приходя в себя, а потом бегу, оставляя отца на дереве. Он кричит: “Уол, меня повесят!”

OceanofPDF.com


4

На третий день своего пребывания в Дадлитауне Диана начала вести что-то вроде дневника. В некоторых отношениях это был скорее дневник, в других - хроника, она была случайной; она не собиралась вести его добросовестно и регулярно. Это было чем-то, что можно было делать, когда ей хотелось. Она поняла, что это было нечто такое, что она могла бы перечитывать в старости, когда больше не будет никаких приключений.

Это ее первые записи:

23 Июня

Сегодня мы нашли тот каштан, на который он якобы взобрался и спрыгнул. Он был мертв, он был мертв уже давно (Дэй говорит, что “фитофтороз” уничтожил все каштаны в стране еще в начале века), но он все еще стоял.

Похоже, он простоит еще долго. У него почти нет конечностей, конечности, которая его поймала, нет, но крепкое туловище держится.

Давно мертв, но все еще здесь.

Сегодня мне пришлось объяснять значение дерева. Он поперхнулся. Есть что-то удивительно похожее между его любовью к деревьям и его любовью к деревьям. И подозрительной тоже. Они не должны быть похожи.

Большой вопрос: Дэй проецирует “другие” части себя, или, если это реально, “другой” каким-то образом формирует Дэя?

На ужин у нас был иду. Он начал готовить иду рано во второй половине дня и снизошел до того, чтобы объяснить мне это: он вырыл яму и обложил ее камнями, затем развел в яме костер и дал ему прогореть до горячих углей, затем выгреб угли, взял целого цыпленка, немного картофеля и моркови, завернул их во влажные листья и положил на подстилку из горячих камней в яме, засыпав угли обратно и засыпав яму землей.

Он оставил его, свой иду, в таком состоянии на 3-4 часа, пока мы ходили на разведку. Затем, во время ужина, он просто выкопал его, и мы съели. Я никогда не пробовала курицы вкуснее.

Я собираюсь научиться готовить все это сама. Он так много делает, что готовить должна я.

О, и чуть не забыла, яйца на завтрак, то, как он их готовил, пашот, или нянчился с ними, или что-то еще: после того, как мы съели наши апельсины половинками, он разбил по яйцу на каждую половинку апельсина в скорлупе и положил их прямо на угли примерно на 10 минут. Восхитительно! и с едва заметным привкусом апельсина.

Интересно, как много из всего этого он почерпнул из своих скаутских справочников и как многому научился у Дэниела.

Дэниел, в возрасте 4-5 лет, сбежал из дома после того, как слез с того каштана, и пропал почти на 24 часа. Конечно, когда они нашли его, то жестоко избили.

24 Июня

У нас примерно одинаковая температура. То есть мы оба больше склонны к охлаждению. У меня не так много энергии, и здесь, в лесу, с таким бездельем, я показался бы ленивым кому угодно, кроме Дэя, у которого температура такая же медленная и прохладная, как у меня.

С другой стороны, у Дэниела, кажется, самая высокая температура из возможных. Сегодня я пощупал его пульс и засек время, а потом, когда он снова был просто Дэем, я снова пощупал пульс Дэя и засек время. Результаты Дэниел, 110 лет; Дэй, 75. Но, может быть, это только потому, что Дэниел еще всего лишь ребенок, а у детей пульс выше.

И все же все, что он говорит, вызывает учащенный пульс. Слова Дэя просто сочатся. ИзвержениеДэниела. Это заставляет меня понять это старомодное слово, относящееся к речи, “эякуляция”. Раньше, читая старые романы, я приходил в замешательство, натыкаясь на “Он эякулировал” или, что еще хуже, “Она эякулировала”.

Сегодня мы выяснили местонахождение магазина Bardwell на Дарк-Энтер-роуд. Каждое воскресенье днем Дэниел получал от отца по пенни; каждая из его старших сестер получала по два пенни; его братья - по три. Они пошли в магазин Бардвелла, единственный магазин в Дадлитауне, и купили конфет. Это одно из любимых мест Дэниела. Он сожалеет обо всех вещах в магазине, которые он никогда не сможет позволить себе купить, но ему так весело стоять перед стеклянной витриной и пытаться решить, на какие конфеты он потратит свой пенни.

Сейчас от магазина не осталось и следа, кроме каменных ступеней, ведущих наверх.

Дикорастущая зелень на ужин и кебаб на вертеле: длинная зеленая палочка, на которую нанизаны куски баранины, лук, перец, помидоры и грибы, медленно поворачивается над ямой с углями. Потребовалось пиво второго дня, чтобы прикончить свою порцию. Он был почти немного навеселе.

25 Июня

Иногда, но не очень часто, мне приходится оправдывать все это для себя. Последние пару дней я ловил себя на мысли, а не занимаюсь ли я своим делом? Но меня это не беспокоит. Ответ всегда "да". Я могу быть ленивым, но я никогда не бываю нелюбопытным или безразличным.

Дэниел очаровывает меня. Я хочу узнать о нем как можно больше. Несмотря на слабые протесты Дэя, я купил магнитофон и записываю на пленку все, что он говорит, всю его жизнь от начала до ... сколько времени это займет? При таких темпах, может быть, месяцы. Но это увлекательная жизнь, по крайней мере, так, как он рассказывает о ней. Это жизнь, которую я никогда не мог себе представить, и иногда мне почти невозможно поверить, что Дэй тоже мог себе это представить.

Но это подозрение есть всегда. Прошлой ночью я немного понаблюдал за звездами. Оказавшись перед ними, ясной ночью, перед их миллионами, я просто долго смотрел на них, пока не пришло время ложиться спать. Я почувствовал то, что чувствую всегда, глядя в ночное небо: чувство личной незначительности. Звезды умирают. Даже звезды. Когда что-то умирает на ничтожной земле, оно мертво. Навсегда. Разве реинкарнация - это не абсурдно тщеславная и высокомерная мечта, эгоистичное глупое заблуждение?

Ну, разве нет?

Сегодня мы нашли место, где стоит школа, к югу от Дадлитаун-роуд, совсем рядом с тем местом, где я парковал машину. Разумеется, там ничего не было, хотя Дэй откопал забавную маленькую жестяную штуковину, похожую на телескоп, которую Дэниел позже определил как складную чашку для питья. Почему складную? Чтобы он поместился в коробку для завтрака ребенка.

Учительницу зовут Абигал Файф. Теперь это определенно звучит как выдуманное имя. Я притворилась мисс Файф и следовала за Дэниелом по его ежедневным школьным делам. Очевидно, он единственный ребенок в своем классе. Был ли он последним ребенком, родившимся в Дадлитауне, неизвестно; во всяком случае, он, по-видимому, был единственным ребенком, родившимся в том году, и единственным учеником первого класса.

На ужин - четыре маленькие форели-пашот, которых, по словам Дэя, он поймал в Бонни-Брук с личинками, насаженными на крючок, сделанный из куриных костей. Я не видел, как он это делал, но я верю ему, потому что как еще он мог их раздобыть? (Я подшутил над ним по поводу отсутствия лицензии на рыбалку в Коннектикуте.)

Поверхность для приготовления горячих роков покрыта тефлоном. Мы угостили рыбу домашним белым вином, Пино Шардоне из Калифорнии. Я объяснил Дэю тонкости белого вина к белому мясу и красного к красному. Я думаю, он начинает ценить вино.

26 Июня

Сегодня незваные гости! Я услышала их, пока Дэниел говорил, и мне пришлось вернуть Дэя обратно. Мы прислушались. Голоса из леса вдалеке. Они не подошли ближе, и мы не пошли выяснять; кто бы это ни был, я полагаю, он имеет такое же право находиться здесь, как и мы, но я не мог не возмущаться ими. Время от времени раздавался смех. Позже, через несколько часов, голоса стихли. Мы пошли и нашли их лагерь, или место для пикника, или как это еще можно назвать: рядом с погребом Калеба Джонса они развели небольшой неуклюжий костер и жарили хот-доги и зефир, оставив после себя изрядный запас салфеток и бумажных тарелок с рисунком под орех с одной стороны. Дэй продемонстрировал, что он действительно знает несколько сильных ругательств.

Но сегодня суббота, и это был первый раз, когда здесь был кто-то, кроме нас, и мы не видели ни их, ни они нас.

Я попросила Дэниела рассказать мне, как он выглядит в возрасте семи лет, но ему было трудно это сделать. Я снова притворилась мисс Файф, а его “заданием” было описать себя, не глядя в зеркало. У него длинные темные густые волосы (у Дэя короткие и светло-каштановые), вот и все, что меня заинтересовало. И он носит короткие брюки.

Я попросил его найти церковь или дом собраний, но, по-видимому, таковой нет и никогда не было. Это кажется странным, потому что это был город религиозных людей, вначале пуритан, позже конгрегационалистов. Дэниел не ходит в церковь. Но каждый вечер перед сном он произносит молитву “Теперь я кладу себя”, заканчивающуюся словами “И Да благословит Бог папу и маму, Черити и Эммелин”, а также всех своих братьев, родственников и друзей. “Друзья”. Забавно. У него их нет. Ни одного его возраста.

В меню на этот вечер: просто старые, заурядные стейки "портерхаус" высшего качества! Приготовленные на углях, которые он приготовил сам. Стейки черные снаружи, ярко-розовые внутри. С бутылкой Шатонеф-дю-Папе. На десерт: земляника. Сегодня утром нам потребовалось почти два часа, чтобы найти и сорвать их меньше кварты, но оно того стоило.

27 Июня

Больше посетителей. На этот раз не только услышали, но и увидели. Дадлитаун сегодня был неприятно перенаселен. Воскресное движение. Мужчина и его жена средних лет с рюкзаками за спиной, которые, очевидно, совершали пеший поход по Аппалачской тропе, этим утром проезжали через нашу поляну и остановились, чтобы поглазеть на нас. Мужчина нахмурился, словно не одобряя наш очевидный грех, и начал что-то говорить или спрашивать, но жена потянула его за собой. Сегодня днем подъехали двое парней на джипе, остановились, дали задний ход и из-за рева мотора джипа попытались завязать разговор, но я их не расслышал. Полагаю, они были дневного возраста. Они ухмылялись и плотоядно смотрели на меня, подталкивали друг друга локтями, а затем, смеясь, уехали. Дэй показал, что в какой-то момент своей жизни он, должно быть, подслушал, как ругались матросы. Или, может быть, Дэниел научил его этим словам.

Еще позже этим днем другая группа путешественников по аппалачской тропе, всего пятеро, разного возраста, но в одинаковых красно-бело-синих нейлоновых рюкзаках, прошла через нашу поляну. Один из них остановился, чтобы спросить меня, знаю ли я, что это город-призрак с привидениями, в котором мы разбили лагерь. Я сказал, что знаю, что это город-призрак, но мы были здесь почти неделю, и привидений не было. “Нервничаю”, - вот и все, что он сказал, прежде чем двинуться дальше.

Я начинал чувствовать себя параноиком из-за того, что все эти люди приходили на нашу поляну, поэтому мы пошли прогуляться, просто чтобы отвлечься. Но на дороге в Дадлитаун мы встретили целую семью на прогулке. Сначала мы увидели мальчишек, которые кидались камнями во что-то в лесу и вообще поднимали шум, маленькие жирные сорванцы. Затем толстый отец, похожий на сантехника, или повара, или что-то в этом роде, несущий толстого ребенка, и очень-очень толстая мать, пыхтящая. Мы вежливо поздоровались, когда они проходили мимо, но они только уставились на нас, как будто мы были диковинными представителями дикой природы и это была их первая прогулка в лес.

Сегодня вечером на ужин он согласился доверить мне готовить. Я приготовила единственное, в чем у меня есть некоторый опыт: спагетти. Я тоже приготовила это красиво, но почему-то еда казалась неуместной, не свойственной лесу.

Угадай что, дорогой дневник. Романтика! Сегодня вечером он держал меня за руку.

OceanofPDF.com


5

Девушка. Почему девочка? Я видел Черити и Эммелин. Почему голый пах? Там у обеих пусто. Врожденный дефект? Но Рубен Темпл говорит, что все они такие. Руб на год старше меня, но я вырвала это из него, когда он попытался рассказать мне, как я родилась. Я зашнуровала его куртку и отправила его рыдающего домой. Никто не может так говорить о моих матери и отце.

Но потом я все же изучил это и подумал: может быть, он был прав. Я никогда не видел аиста. Я наблюдал и однажды увидел птицу, но это был какой-то журавль, а не аист. Мы пришли от Бога, но как? Я тоже не верю в ангелов.

Наверное, я избил беднягу Рубена за то, что он сказал правду, которую я не хотел слышать. Как будто ты знаешь из-за грозовых туч, что надвигается буря, но все равно остаешься снаружи, и когда буря обрушивается на тебя, это кажется неожиданностью.

В школе меня дразнят, что у меня нет девочки. У всех остальных, у старших, есть девочки. Фелиция - девушка Джонатана. Альвина - девушка Гектора. Нарушать - девушка Ренца. Моя родная сестра Чарити - девушка Сета, даже если она этого не знает, потому что она ничего не знает. Что ты делаешь, чтобы завести девушку?

дэнни, дэнни, малыш мэнни

Розовые ушки и фиолетовая попка

УНикогда не было девушки, кроме бабушки

Он никогда не сможет, никогда, не так ли?

- это то, что скандируют мальчики, кружа вокруг меня, но держась на расстоянии, потому что, если они приблизятся, я их поколочу. Я не маленькая, мои уши и зад не розовые и не фиолетовые, и обе мои бабушки обратились в прах еще до моего рождения. Все насмешки фальшивы и несправедливы.

И у меня была бы девочка, если бы она была. Но все они старше и заняты.

Но теперь есть тот, кто, хотя и занятый, и хотя старше, кажется, решил стать моим. Конечно, все это из спортивного интереса, или кажется, что так оно и есть, например, сегодня днем, после уроков, она подходит и садится на мой стол, остальные вокруг нее, позади нее, и она ерошит мне волосы рукой, и улыбается, и говорит остальным: “Я буду девушкой Дэнни”.

Остальные хихикают; это наводит меня на мысль, что она просто подшучивает, но она говорит им: “Я серьезно. Я такой”.

Она, должно быть, на два с лишним года старше меня, хотя и не крупнее. Ее зовут Хэтти Роуз Перл Бардвелл, младшая дочь владельца магазина Бардвелла. Никто не называет ее просто Хэтти, потому что мисс Файф этого не делает. Мисс Файф всегда называет ее Хэтти Роуз Перл.

“ Хэтти Роуз Перл, ” говорю я, - оставь меня в покое. ” Она слишком взрослая, чтобы быть моей девушкой, по крайней мере, ей больше одиннадцати. Но, должен сказать, она симпатичная.

“О, Дэнни”, - говорит она и еще немного ерошит мне волосы, затем садится рядом со мной за стол и обнимает меня одной рукой. “Я хочу разделить с тобой стол”, - говорит она. Никто не делит мой стол; все остальные столы общие, по двое; не мой. У меня никогда не было соседа по парте.

- Ты девушка Зейдока, - напоминаю я ей.

“Хватит, я не такая”, - говорит она. Остальные все еще хихикают. - Мисс Файф не позволит тебе сидеть за моим столом, - говорю я.

- Она согласится, если я попрошу ее хорошенько.

Как бы она ни была близка, ее девичий аромат для меня в новинку, он насыщенный и сладкий, даже ее волосы похожи на косилку.

Девушка. Почему девушка? Ее рука вокруг меня сжимается, обнимает.

Мое лицо горячо, как время, а язык заледенел.

Когда остальные продолжают хихикать, она говорит им: “Брысь!” - и обнимает меня еще крепче, словно защищая. “Дэнни - мой мальчик. Проваливайте!” Они покидают нас. В здании школы никого, кроме нас. С ней еще тяжелее оставаться наедине. Я ерзаю.

“Обними меня, - говорит она, - и я буду твоей девушкой”.

- Мне нужно идти делать свои дела по дому.

- Пока ты этого не делаешь.

- Я верю.

- Я провожу тебя домой.

Снаружи, на школьном дворе, остальные все еще ждут, даже Зейдок, чья она девушка, которая кривит губы. Он достаточно большой, чтобы съесть меня. Он не присоединяется к остальным, которые берутся за руки и кружат вокруг нас, распевая

Дэнни, мэнни, маленькая белочка

Завел себе хорошенькую девушку

Роза и жемчуг Хэтти Дэнни

Закружи ее в танце, Дэнни.

Я не танцую с ней, а бегаю. По крайней мере, я самый быстрый бегун в школе. Я обгоняю их всех. Кроме нее. Она висит у меня на пятках, пока все остальные не отступают. Я почти дома. Я продолжаю бежать, пока не добираюсь до болотистой тропинки, ведущей к моему двору. Здесь я останавливаюсь, чтобы перевести дух, и тут она догоняет меня и, тяжело дыша, спрашивает: “Я тебе не нравлюсь?”

Я, задыхаясь, обвиняю ее: “Ты всего лишь пытаешься заставить Зейдока ревновать”.

“Нет”, - говорит она. “Я действительно хочу быть твоей девушкой”.

“Почему?” Я спрашиваю. “Почему я?”

- Потому что у тебя его нет.

- Тогда у Зейдока его не будет.

“ Да, он это сделает. Он охотится за Фелицией.

“Я не знаю, для чего мне нужна девушка”.

“Если я твоя девушка, я могу стащить тебе конфет из папиной лавки”.

Теперь это звучит честно. Зубастая приманка. Но какова моя часть сделки? Что требуется для того, чтобы завести девушку? Почему именно девушку? У меня никогда его не было. Мне всего девять.

Мое дыхание восстанавливается, я не задыхаюсь, а просто неуверенно говорю: “Ну, если ты хочешь”.

Мои дела по дому могут подождать. Мы вместе идем в магазин ее отца. Она спрашивает, какие мои любимые? Я отвечаю, что с мармеладом. Она просит меня подождать снаружи, пока она зайдет. Позже она возвращается с пустыми руками. Я разочарован. Мы идем обратно к моему дому. Но там, где дорога уходит в лес, она увлекает меня в лес, за завесу кедров. Она высоко поднимает подол своего платья, и я вижу длину ее ног в панталонах. Она достает из-под платья целый бумажный пакет мармеладок. Мы смеемся и делимся ими, одним за другим.

Она провожает меня домой. Наши раскачивающиеся руки соприкасаются, потом держатся. Меня пробирает дрожь. Держаться за руки - это чудо. Деревья держатся за руки. Я никогда так не делал, разве что в игре. Рука - приятная штука. У животных их нет. Подушечками своих ладоней обхватывает и посасывает подушечки моих. Рука предназначена для того, чтобы держаться.

У меня есть девушка.

OceanofPDF.com


6

Затем были некоторые моменты, которые она не записала в свой дневник.

Диана хорошо спала каждую ночь. За исключением нескольких случаев в самом начале, когда она не привыкла к обычным ночным лесным шумам и просыпалась в страхе от странных звуков (однажды, исследуя с фонариком, она обнаружила, что это всего лишь енот пытался вскрыть их ящик с едой), в целом она спала лучше, чем когда-либо. Сочетание свежего и ароматного ночного воздуха, комфорта надувного матраса и спального мешка, короче говоря, абсолютная расслабленность всей обстановки делали ее ночи глубоко спокойными.

Но Дэй, с другой стороны, спал беспокойно, каждую ночь ворочался на своем надувном матрасе, стонал во сне и иногда даже скрипел зубами. Она предположила, что это потому, что он был “одержим”. Однажды, после особенно тяжелой ночи, когда за завтраком он выглядел изможденным и бессонным, она спросила его об этом. Он сказал ей, что только что пережил “двойной кошмар”. Она спросила его, был ли в этом сне Дэниел Лайам Монтросс. Нет, ответил Дэй, это не имело к нему никакого отношения. Ну, тогда она спросила, кто был в нем? Его мать? Его отец? Кто-нибудь, кого он узнал? “Только ты”, - сказал он.

Несмотря на весь свой интеллект, Диана поразительно медленно приходила к пониманию или догадке о возможном источнике несчастий Дэя.

Однажды ночью, после того как она легко провалилась в сон, она снова проснулась - или, скорее, ее глаза резко открылись, но не от какого—либо звука или слышимого беспокойства - позже она задавалась вопросом, что же на самом деле разбудило ее — ее собственный сон? или телепатический призыв или что—то в этом роде? - она открыла глаза и увидела в тусклом свете, который полумесяц отбрасывал через одно из сетчатых окон палатки, Дэя, лежащего лицом вниз на своей сумке и матрасе, казалось, обнимающего их, сняв пижаму, его таз извивался. Он не издал ни звука, но был яростен. Она чуть не заговорила, но сдержалась. Наконец он остановился, вздохнул и, казалось, заснул. Она даже не была уверена, что он бодрствовал. На следующий день, пока он был на рыбалке, она из любопытства исследовала его спальный мешок и обнаружила на нем накрахмаленные места.

Вечером того же дня он держал ее за руку. По-видимому, это произошло спонтанно; они сидели на стульях бок о бок перед походным костром, в ранней темноте, через некоторое время после того, как она слушала рассказ Дэниела о его первой “девушке”, Хэтти Роуз Перл. Рука Дэя и рука Дианы были близко, на подлокотниках их кресел, и их руки внезапно соприкоснулись, а затем сжались; она не была уверена, кто из них спровоцировал это; возможно, это произошло одновременно; она думала об этом.

Они просто долго сидели молча, держась за руки. Несколько раз она была очень близка к тому, чтобы выпалить: “Дэй, ты хотел бы заняться любовью?” Она даже подумывала о том, чтобы быть более прозаичной или даже прямолинейной и сказать: “Ты можешь трахнуть меня, если хочешь”. Но она просто не могла. И даже если бы она могла, смог бы ли он?

Она попыталась найти рациональное объяснение своему поступку, подумав: Рано или поздно это должно было случиться. Но так ли это было?

Мы здесь не на свидании, напомнила она себе. Мы исследователи, а не любовники. И кроме того, в конце концов, он был на три года младше, больше похож на младшего брата.

И тут, конечно, самая большая загвоздка из всех: он мог бы быть ее дедушкой. Это было бы кровосмешением, не так ли?

Но все это были отговорки, поняла она. Тогда какова была ее настоящая причина?

Если бы он попросил меня, я бы сделал. Или если бы он даже сделал первый шаг. Вот. Вот и все. Был только один мужчина, с которым она была в постели, и она практически попросила его об этом; то есть она преследовала его, играла на его тщеславии как учителя и писателя, делала себя доступной, строила козни, а потом, когда это наконец произошло, она не думала, что это было особенно приятно. По крайней мере, не очень удовлетворяющий. Не такой, каким его описывают в книгах. Ее терзало подозрение, что было бы лучше, если бы она не была агрессивной, если бы подождала и позволила мужчине ухаживать за ней.

Спросит ли Дэй ее когда-нибудь? Или сделает правильный шаг? Она надеялась, что, когда они возьмутся за руки, это к чему-нибудь приведет. Но этого не произошло. Позже, когда они забирались в свои спальные мешки, она снова чуть не забыла о своем решении и решила пойти напролом и сделать первый шаг, залезть к нему в сумку. Но она этого не сделала. Она не могла.

И вот происходит один случай, который она никогда бы, никогда не смогла записать в свой дневник: на следующий день, во второй половине дня, однажды, когда он ушел “погулять в лесу”, она озорно и украдкой последовала за ним, чтобы шпионить за ним. Из простого любопытства? Или из-за каких-то невысказанных подозрений? Иногда казалось, что он слишком долго ходил в лес. На некотором расстоянии она спряталась за горным лавром и наблюдала. Она чуть не выдала себя, подавив смешок при виде того, как он мочится. Он выплюнул густую струю; должно быть, это было пиво, которое он пил на обед. Она подумала, что задохнется, пытаясь подавить смешок, когда он закончил и встряхнул ее. Затем он начал делать что-то, что заставило ее прикрыть глаза обеими руками. Но потом ей пришлось смотреть сквозь пальцы. Она ничего не могла с собой поделать. Она должна была наблюдать. Когда-то она пыталась представить, как это делают мальчики, но не смогла. Итак, вот оно: кулак, кулак как суррогат.

Вот что она никогда не смогла бы занести в свой дневник: это странная вещь: какое-то время, наблюдая за ним сквозь пальцы рук, закрывавших лицо, она была отчасти очарована, но в основном просто смущена и стыдилась самой себя за то, что наблюдала. Но затем внезапно она поняла, что становится очень возбужденной. Она тяжело дышала. Я не вуайерист, черт возьми! она пыталась убедить себя, пыталась бороться с этим. Но так оно и было: эта страсть накатывала на нее при виде его страсти.

“Прибереги это для меня!” - чуть не крикнула она, но удержалась. Если он увидит ее, он умрет. Если он увидит ее, она умрет. Она резко вдохнула, и пояс ее джинсов ослабел; она просунула руку внутрь и сделала то же, что делал он, но не его способом, а своим. Если он увидит меня, я умру.

Его глаза были закрыты; думал ли он о ней? Она закрыла глаза и подумала о нем. Но потом ей пришлось открыть глаза и снова посмотреть на него.

Это было бы прекрасно, если бы она смогла заставить себя записать это в своем дневнике: “У нас были одновременные оргазмы”.

Затем она убежала и продолжала бежать. Она чувствовала себя ужасно. Раньше у нее никогда не было никаких проблем, но это.... Когда ей было двенадцать, она прочитала в книге, что это делают все, поэтому ее это никогда не беспокоило. Но это.... Ей было одновременно стыдно снова встретиться с Дэем лицом к лицу и она злилась на него. Черт возьми, почему он тратил время на себя? Почему он не мог набраться смелости и спросить ее? Может быть, она ему даже не нравилась. Возможно, она не привлекала его. Теперь она чувствовала себя отвергнутой, а также пристыженной, и продолжала убегать.

Она бежала всю дорогу к своей машине. Возможно, когда она завела мотор и выехала задним ходом на дорогу, она была твердо намерена убраться отсюда навсегда и ехать дальше, и, конечно, то, как она изрядно поцарапала днище машины, двигаясь по неровной дороге, свидетельствовало бы об этой поспешности и решимости, но после того, как она выехала из Дадлитауна на шоссе, она немного остыла и поняла, что всего лишь хотела пополнить их запасы. Еда почти закончилась, пиво они допили за обедом, лед давно растаял.

Но все же, когда она снова вернулась в Дадлитаун, она не смогла встретить наступивший День. Совершенно самостоятельно она перенесла все новые продукты из машины в лагерь, не пытаясь найти его и попросить о помощи. Она даже протащила одну за другой две пятидесятифунтовые глыбы льда на большое расстояние до лагеря. Она изрядно попотела, делая это, и долго купалась в бассейне у водопада. На этот раз ледяная вода не беспокоила ее ни в малейшей степени.

Когда она наконец снова увидела Дэя, во время ужина, она не могла смотреть на него. Она была занята приготовлением ужина и не смотрела на него. Они поужинали, не глядя друг на друга.

Наконец он спросил: “Что-то не так?”

Она подняла голову и впервые посмотрела ему в глаза, но затем снова отвела взгляд.

Он продолжал смотреть на нее, и ей показалось, что она уловила в его глазах какой-то отблеск... чего-то. Не могло быть, чтобы он знал, что она наблюдает за ним.

Она не могла смотреть на него. И она не хотела, чтобы он смотрел на нее. - Иди спать, Дэй, - сказала она.

OceanofPDF.com


7

Ее имя - Нарушать. Без пренебрежения. Так называли ее люди. По звучанию красивее, чем Вайолет. В этом не было ни проступка, ни вреда. Мы немного родственники, ее мама - двоюродная сестра моей мамы, и я знаю ее с тех пор, как был достаточно взрослым, чтобы понимать. Но мне уже шел одиннадцатый год, прежде чем я смог хорошо узнать ее.

Старшие мальчики сплетничают о ней. Этим летом они пустили меня в свой клуб. Он называется “The Oatsowers”, они не сказали мне почему. Они снимут. Мне пришлось кое-что сделать, чтобы меня впустили. Затем тушью pokeberry они покрасили мой perkin в красновато-фиолетовый, и он до сих пор не сошел, и мне интересно, когда это произойдет. Потом мне сказали, что я должен буду забрать прядь волос у Хэтти Роуз Перл, и я это сделал, но они сказали мне, что речь шла не об этих волосах, и объяснили мне, что подразумевалось, а Зейдок, который тоже в клубе, сказал мне, что убьет меня, если я это сделаю, и я не знал, что делать. Но я хотела, чтобы меня впустили в клуб, поэтому однажды я спросила, есть ли у нее там волосы, и она ответила, что немного, но немного, и я спросила, можно ли мне взять локон, и она дала мне пощечину, но позже она сказала, что неправильно поняла меня и подумала, что я попросила посмотреть, а не прядь, и она подумала об этом и решила, что я могу посмотреть и локон, если сделаю то же самое для нее, но я не хотела, потому что я была покрашена тушью pokeberry.

Что бы она подумала? Но я хотел быть в клубе. Так я и сделал. И я отрезал прядь ее волос там, но когда она увидела мои, покрытые красновато-фиолетовыми чернилами pokeberry, она взвизгнула и убежала, и это больше не моя девушка, а потом, когда я отнес прядь в клуб, я подрался с Зейдоком, и он чуть не убил меня, но я тоже несколько раз грубо лизнул его, и он решил оставить меня в живых. Затем последнее, что мне нужно было сделать, это сбросить брюки, встать и держать стойку неподвижно, не прикасаясь к ней в течение получаса, пока Сет засекал время по своим карманным часам.

Теперь я в клубе. Клуб создан для секретов и загадок, а также для выяснения вещей. Для наблюдения за тем, как это делают быки и жеребцы, и даже петухи. Для демонстрации и измерения. У Ренца самый длинный, как минимум в два раза больше моего. Но я крупнее Рубена и Сета и, по крайней мере, вдвое крупнее Джонатана, хотя я самый младший.

Мы должны сплетничать о наших девочках. Поскольку Хэтти Роуз Перл снова девушка Зейдока, ему приходится сплетничать о ней, но мы не верим ему в то, что он, по его словам, делал с ней. Однажды она сказала мне, что знает, что дети появляются через пупок. Поскольку у меня теперь нет девочки, мне приходится сплетничать о своих сестрах. Я видел, как Черити обнимала дерево.

Это Ренц сплетничает на "Наруши". Он хвастается, что им было всего семеро, когда он впервые проехал на своем "перкине" через ее долину. У других бывают большие глаза и открытые рты, когда они слушают, как он рассказывает это, и они верят ему. В семь лет, говорит он. А потом в восемь, несколько раз. В девять, часто. Все это было сухим. Первый мокрый фуникулер был в десять, и, по его словам, это повергло его в шок, он весь обалдел, ему показалось, что у него лопнула вена или что-то в этом роде.

Что это мокрое? Хотел бы я знать. Когда-то я думал, что это всего лишь тинкл, и некоторые другие тоже так думали, Рубен хвастался, что у него с девушкой был секс с глазу на глаз. Но мы ошибаемся.

Влажность - это все и вся. Из клена, сорванного в марте, сочится сок. Из сосны сочится смола. Сама земля изливает свою воду через свои источники. Паук выбрасывает липкую нить. Схвати кузнечика, и он выпустит пузырек табачного сока. Ночная роса - это плач звезд. Мои глаза плачут. У меня течет из носа. У моих сестер месячные. Коровы доят. Снег тает. Рыба доится, или икра, во время нереста. Все - журчание и всплеск, струи и пена, крутизна и струя, растворение и течение.

Мои свидетели - это пара луж, и тяжелых, я это понимаю. Круглые водоемы. Влага в моих свидетелях. Но как их откачать? Я спрошу в клубе.

Мой шанс настал. “ Ренц, - говорю я, - отчего так мокро? Я имею в виду, когда вы занимаетесь сексом "он" и "она", как ты сказал, как так получается? Тебе нужно ворчать и давить на меня или что?”

Ренц подмигивает мне. Он хлопает меня по плечу и говорит: “Почему ты никогда не набирал воду насосом? Принцип тот же. Просто двигайте рукояткой насоса вверх и вниз. Вот так.” Он хватается, как за ручку насоса, поднимает и опускает ее.

Как только я остаюсь один, я пробую это. Это неловко - качать ручку самостоятельно, приходится поворачивать руку, иначе локоть мешает. Я качаю и жду, встревоженный, гадая, на что это будет похоже, когда начнется намокание. Но ничего не происходит. Я качаю немного сильнее. Она жесткая, и наклоняться тяжело; при спуске мне немного больно. Но я продолжаю. Почти час, прежде чем я сдаюсь.

На следующем собрании клуба я говорю: “Ренц, тебе нужно одно. Это не работает. Ты просто переигрывал меня”.

Он смеется и говорит: “А что, ты сама это испробовала?”

“Я так и сделал, - говорю я, - и из этого ничего не вышло”.

Некоторые остальные тоже смеются, и это заставляет меня думать, что Ренц делает из меня дурака.

“Разве вы не знаете, ” говорит Ренц, “ что насос не будет работать до тех пор, пока его не заправят? Ты еще не подготовился.

“ Как ты заряжаешься? - Спрашиваю я.

“Для этого и нужны девушки”, - говорит он.

Вот так я начинаю лезть не в свое дело с Нарушением.


Я думаю, они подговорили ее на это. Но я не могу быть полностью уверен. Как она узнала, что я был в кукурузе? Я в кукурузе, в разгар лета, просто лежу на спине и смотрю, как облака распадаются на белые клочья на синеве. Но в последнее время почти все, что я вижу, заставляет меня думать о нем и о ней, и то, как отрываются кусочки облаков, похоже на то, как влага в моих глазах хочет вырваться на свободу и выбраться наружу. И над моей головой расцвела кукуруза, и я расцвела, и расцвела пыльца на ожидающие меня шелковистые ткани. Я глажу шелк, и он напоминает мне локон от Хэтти Роуз Перл.

Кукуруза высокая, а я глубоко в ней увяз; я не знаю, как она меня нашла, даже если она меня искала. Это может быть случайностью. “О, привет, Дэнни!” - говорит она, чуть не спотыкаясь обо меня. “Боже мой, Сьюз, что ты здесь делаешь?”

“ Это папина кукурузная грядка, ” говорю я. - А можно я в нее посажу, если захочу? Что ты здесь делаешь?”

“О, я просто слоняюсь без дела”, - говорит она. “Такой прекрасный день”, - говорит она. Потом она опускается на колени и говорит: “Я просто посижу с тобой, я так и сделаю”.

Она знает. Я не отрицаю ее. Она моя двоюродная сестра, и она на два, может быть, на три года старше. Но она девушка.

Она оглядывает меня с ног до головы, как будто никогда раньше не видела. Может, в каком-то смысле и нет. “Ого, ты становишься все стройнее и больше”, - говорит она, как будто раньше этого не замечала. “И тебе еще нет даже двенадцати, не так ли?”

“Скоро будет”, - заявляю я.

“Я слышала, ты теперь в клубе”, - говорит она.

- Ага, - говорю я, не пытаясь казаться слишком гордой.

“У нас тоже есть клуб”, - заявляет она.

“ Я знаю это, ” говорю я, и я знаю. Девушки называют себя СС, что, по-моему, означает "Тайное общество". Значок - розовая лента для волос, и она носит свой.

“И, - говорит она с хитрой усмешкой, - Хэтти Роуз Перл рассказала, что ты сделал”.

“Меня выгнали”, - говорю я ей. “Клуб вынудил меня сделать это”.

“А еще, - говорит она, - Хэтти Роуз Перл сказала, что твой перкин фиолетовый, как слива”.

Черт бы побрал эту Хэтти Роуз Перл! Теперь мое лицо, должно быть, багровое, как слива. “ Это ... это тоже заслуга клуба, ” говорю я. “Они сделали это. Это не просто пятно от покеберри, вот и все”.

Она улыбается. Она говорит тихо: “Дай мне посмотреть”.

Будь я проклят, если сделаю это. Я уже отпугнул одну девушку, показав это, я не собираюсь пугать другую. “Это не годится для того, чтобы его видели”, - говорю я.

Она надувает губы. - Ты просто боишься показать мне.

“ Нет, я тоже. Я бы показал тебе, если бы пятно сошло.

- Держу пари, оно красивое, даже с пятном.

Я качаю головой.

“Я не такая щепетильная, как Хэтти Роуз Перл”, - говорит она. Она кладет руку мне на ногу, в верхнюю часть. У меня никогда не было женской руки на ноге. Хэтти Роуз Перл никогда этого не делала. Она как будто показывает мне, что она не такая, как Хэтти Роуз Перл. Теперь она говорит и кое-что еще: “Я сделаю все, что ты захочешь, если ты мне покажешь”.

Ты заправишь мой насос? Я чуть не спрашиваю, но она может подумать, что это слишком прямолинейно. Вместо этого я говорю: “Достаточно справедливо”. Тогда я показываю ей. Я внимательно смотрю на ее лицо. Она не бледнеет. Ее глаза блестят, а рот лучится. “Видишь?” Говорю я. “Она вся фиолетовая”.

“Нет”, - говорит она. “Вайолет. Мне нравится мое имя”. Она смеется. “Они сделали его вайолет для обозначения Нарушения!” Она обнимает меня. Мой фиалковый цвет начинает подниматься. Она снова смотрит на него. “Он не отвалится?” - спрашивает она. Она проводит кончиками пальцев по губам и прикладывает к моему фиалковому цвету, как будто хочет стереть его. Это не стирается, но от прикосновения ее пальцев я быстро выпрямляюсь. “ Боже мой! ” восклицает она и немного отскакивает назад, словно от змеи. Затем она спрашивает: “Это и для меня тоже?” А потом спрашивает: “Дэнни, ты когда-нибудь был возбужден?”

Вот тут-то я и начинаю ощущать запах гари из печи; вот тогда-то я и догадываюсь, что, возможно, они ее к чему-то подговорили. Но беда в том, что мне все равно. Я слишком взволнован. Я качаю головой.

“Ты хочешь, чтобы я тебя загрунтовала?” - спрашивает она.

Я киваю, я киваю.

“Хорошо”, - говорит она. “Просто ложись обратно”. Я ложусь на спину между рядами кукурузы, и она становится на колени у меня между ног. Она берется за ручку насоса и начинает опускать и поднимать его. Она хихикает и прикрывает смешок другой рукой. Смешок тоже подозрительный, но я сам его издаю, все это довольно глупо, эта девушка качает у меня ручку насоса. Она качает рукоятку вверх-вниз, удар сверху вниз еще более болезненный, чем когда я пробовала это сама, я боюсь, что она сломается. Она поднимает и опускает, опускает и поднимает. Но ничего не происходит. По моей коже бегут мурашки, а сердце колотится, как сломавшийся фургон, и я обливаюсь потом. Но все ее удары ничего не приносят мне.

Спустя долгое время она останавливается и говорит: “Ну-ну, я думаю, ты просто еще недостаточно мужчина”. Она произносит это так, словно отрепетировала, как будто кто-то сказал ей это сказать. Я сбит с толку и подавлен.

Но она не улыбается. Она смотрит на мой перкин, который стоит как прежде. Ее лицо пустое и отсутствующее, если не считать подергивания уголка рта.

Внезапно она набрасывается на меня, задирает подол платья и шепчет мне на ухо: “Дэнни, ты обещаешь никогда-никогда не рассказывать в клубе о том, что мы делали?” Я киваю, я киваю.

А потом внизу я чувствую, как шелковистые волосы ее долины касаются меня, и тогда я понимаю, почему это долина, долина, лощина, едущая вниз, вверх по долине, едущая верхом, моя перкин, моя вайолет перкин, пойманная и увезенная, едущая верхом по долине.

Я знал это, я говорю себе, что знал это с самого начала, что так и должно было быть на самом деле.

“Если ты расскажешь Ренцу, он убьет меня”, - говорит она. “Он убьет и тебя”.

“Я не буду, я не буду, - говорю я, - я никому не скажу”.

И она едет на мне, и я еду с ней, и она, тяжело дыша, говорит: “Я не должна была этого делать”, и говорит: “Но я собираюсь”, и говорит: “Мне пришлось”, и спрашивает: “Тебе это нравится?”, и я, тяжело дыша, говорю в ответ: “Очень хорошо”, а потом мы оба больше ничего не говорим, потому что не можем говорить.

И там, в кукурузе, когда ветерок колышет над нами кукурузные листья, в такт танцу нашей молотьбы, я начинаю становиться мужчиной, зная, что влага вот-вот поднимется и вырвется наружу, чувствуя, как ее вейл доит меня, ожидая, работая и дожидаясь этого.

Но потом она делает странную вещь: останавливается. Внезапно она перестает биться и наваливается на меня, сжимая меня, обнимая изо всех сил, как будто пытается вдавить меня прямо в землю. Я не могу пошевелиться под ней. Какое-то время только ее дойка и раздевание продолжаются, но затем она тоже затихает и сжимается в долгом неподвижном сжатии, которое продолжается до тех пор, пока я не начинаю задыхаться.

Наконец, когда я плачу, чтобы отдышаться, она расслабляется, скатывается с меня и лежит рядом, улыбаясь и глядя мечтательными глазами, так что я знаю, что на самом деле ей не было больно. Я испытываю облегчение, потому что думал, что сломал в ней что-то, но она совсем не пострадала.

Я задаю свой вопрос: “Почему ты остановился?”

“Почему—” - она задыхается в ответ, бросая на меня странный взгляд. “Почему, я закончила. А ты?”

“ Закончили? - Спрашиваю я.

Она смотрит на мою куртку. Она, как всегда, натянута. Она вся мокрая, но я думаю, что это ее, а не моя. Я рада видеть, что часть пятна от тыквы была оттерта. “Господи боже мой”, - говорит она. “Я думала, ты принес. Разве ты не принес?”

“ Принести что? Интересно.

Она приглядывается повнимательнее. “Ну, я полагаю, что в конце концов, я не заправлял тебя, не так ли? "Принести" - это когда ты закончил и твои деньги выплеснулись наружу. Может быть, у тебя их вообще нет.

“ Я тоже, ” протестую я. - Держу пари, что да. Это было в пути, ты просто не дал этому достаточно времени ”.

Она немного думает, и я надеюсь, что она подумывает о новой попытке. Но потом она, кажется, начинает нервничать и говорит: “Я не должна была этого делать. И теперь, если ты донесешь на меня, мне придется за это поплатиться”.

- Я же сказал тебе, что никогда не расскажу.

“Ты забудешь и будешь хвастаться”.

“Клянусь сердцем”, - я клянусь своим сердцем.

Но она встает и разглаживает платье. “Тебе лучше не делать этого”, - говорит она и поворачивается, чтобы уйти, но возвращается, чтобы сказать еще кое-что: “Они тебе не поверят, если ты это сделаешь”.

Затем она исчезает в кукурузе.

Я пытаюсь последовать за ней, но моим свидетелям так плохо, что я не могу идти. Я снова сажусь в кукурузу и думаю, не причинила ли она им какого-нибудь постоянного вреда. Может быть, я слишком молода. Я боюсь прикасаться к ним, опасаясь, что они отвалятся. Но я сижу и изучаю их жжение, и, наконец, до меня доходит, что это боль не от переутомления, а от незавершенности, как когда ты замахиваешься топором на молодое деревце и промахиваешься мимо него, и твои руки и плечи ноют и страдают от пустого промаха. Я промахнулся. Я бы хотел поймать Нарушительницу и сбросить ее с ног, я такой же большой, как она. Мне нужна долина. Я втягиваю воздух и представляю, но это бесполезно.

Теперь я снова открываю для себя свои руки. Я вытираю одну руку кукурузным шелком. Это жалкая выдумка, но это все, что у меня есть. Я в ярости и нетерпении. Я закрываю глаза, чтобы увидеть Насилие.

Я беру в одиночку, и когда, наконец, я делаю это и становлюсь мужчиной, это ударяет меня по подбородку. Я вытираю это и изучаю. Она назвала это фунтом, но это совсем не похоже на фунт. Как молоко в кукурузном зернышке, если проткнуть его ногтем большого пальца. Мой мужчина-ловкач. Я горжусь. Более того, я почувствовал облегчение, я счастлив, как початковый червь в кукурузной грядке.


На следующем собрании клуба Ренц хлопает меня по плечу и говорит: “Ну что, ты уже подготовился?” “Нет”, - отвечаю я. “Наверное, я недостаточно мужчина”.

OceanofPDF.com


8

Единственная запись в дневнике Дианы, датированная 31 июня, несколько длиннее, чем предыдущие:


Я перечитал то, что написал здесь до сих пор, и мне пришло в голову, что я придал чрезмерное значение тому, что мы ели, как будто все это - всего лишь один большой великолепный пикник, и меня больше всего интересует меню. Что ж, это правда, что иногда мне так весело во время еды, что я забываю, зачем мы здесь. И я немного прибавил в весе. И Дэй, которому это нужно больше, тоже прибавил. Но я не хочу, чтобы у вас создалось впечатление, что еда так уж важна. (Иногда я задавался вопросом, не является ли еда заменой — или замещением — секса.)

Если бы от меня потребовали формально перечислить мои (я бы сказал, наши) заботы, увлечения или увлечения, еда не стояла бы на первом месте в списке. Я полагаю, что список выглядел бы примерно так

1. Жизнь Дэниела Лайама Монтросса.

2. Смерть Дадлитауна, Коннектикут.

3. Возможность реальности перевоплощения.

4. Природа — лес и все, что в нем есть.

5. Любительская “археология” — изучение того, что осталось.

6. Дэй Уиттакер как личность (он растет во мне).

7. Свежий воздух и солнечный свет, тишина и покой.

8. Секс (некоторые подвиги Дэниела возбуждают меня).

9. Еда (о, будь честна, Диана, она стоит перед номером 8). [Нет, не стоит]

Но возьмем, к примеру, номер четыре. Я никогда раньше не проявлял особого интереса к "изучению природы”. Раньше я мог идентифицировать березы по тому, что они белые, но не более того. Теперь я получаю новое образование ... от Дэя, который, кажется, знает все. Он всегда указывает на вещи и объясняет их.

Например, сегодня утром он показал мне несколько коконов и прочитал небольшую лекцию. Конечно, я знал, что мотыльки и бабочки проходят стадию гусеницы, но чего я не знал, так это того, что сама личинка проходит через несколько последовательных изменений — сбрасывает кожу, — прежде чем превратиться в гусеницу. Дэй сделал небольшой намек на идею реинкарнации, или кармы, идею о том, что человек проходит через последовательные воплощения на пути к совершенству, к стадии бабочки. Греки, говорит он, отождествляли бабочку с богиней Психеей. Я помню ее фотографии и скульптуры, она прекрасна. Я хотел бы быть бабочкой.

Большая часть учения Дэя о природе, кажется, наполнена тонкими и не очень тонкими намеками. Пример последнего: на днях я любовался зеленым ковром лишайников, и Дэй объяснил мне, что лишайники - это не одно растение, а два: “симбиотический” союз двух совершенно разных растений, водоросли и гриба. Они (или это) не могли бы существовать друг без друга: гриб обеспечивает поддержку и воду, а водоросль обеспечивает пищу. В каком-то смысле они паразитируют друг на друге.

Я быстро уловил намек (или подумал, что уловил) и в шутку назвал его ником “Грибок”, а он меня - “Водоросль”.

“Грибок, ” скажу я, - ведро с водой опустело. Принеси еще”.

Или он скажет: “В свой следующий поход в магазин, Алга, купи нам еще мешок муки”.

Но это не просто вода и пища, не просто средства к существованию. Он дает мне образование (и, конечно, “дарит” мне Дэниела тоже), а я даю ему ... ну, я даю ему дружеское общение. И я купил ему радио. Или, я бы сказал, я купил нам радио. Но это была его идея. Портативный аккумулятор на четыре батареи, который ночью будет улавливать звук WQXR. В наших лесах теперь полно музыки.

Теперь я расскажу о нашем первом поцелуе. (Очевидно, все ухаживания проходят через три стадии: первая — держание за руки, вторая - поцелуи и третья - секс - и кажется странным, что Дэниел пропустил вторую стадию; доберемся ли мы когда-нибудь до третьей стадии или нет, еще предстоит выяснить, и я пообещала себе, что если он в ближайшее время не предпримет никаких шагов, мне придется начать что-то самой.) Что ж, сегодня вечером, после ужина, когда радио включили на полную мощность и слушали барочный музыкальный ансамбль (соседям не мешать, это лучше, чем стереосистема, это как находиться в концертном зале), Дэй попросил меня станцевать для него. Так что я достала свое черное трико и переоделась в него (я не пошла переодеваться в палатку, и мне было все равно, наблюдает он за мной или нет), а потом, пока по радио крутили что-то Телемана, я сымпровизировала танец, используя нашу лавровую поляну вместо сцены, наши фонари Коулмана вместо рампы, отбрасывая свою тень на деревья. Танец этой тени не был похож ни на что виденное ранее, и это вдохновило меня. Дэй тоже испытал благоговейный трепет.

Впоследствии он скромно попросил меня объяснить, что я сделал, истолковать это для него. Итак, настала моя очередь читать ему лекцию, и я пустился в пространные объяснения о том, что музыка Телемана, на мой взгляд, имеет нечто важное отношение к взаимоотношениям тела и разума, и как в своем танце я пытался вызвать конфликт и согласие между разумом и телом. Дэй некоторое время обдумывал это и, казалось, понял.

Барочный ансамбль закончил, и диктор сказал, что следующим после перерыва на радиостанции будет "Пасторальная симфония" Ральфа Воана Уильямса- я почти ожидал услышать, как он добавит: “по просьбе мисс Дианы Стовинг и мистера Дэя Уиттакера”, это было так правильно, так идеально. “Пойдем, потанцуем со мной”, - сказал я сегодня.

“Я не умею танцевать”, - сказал он. “Я никогда не пытался научиться”.

“ Забудь об этом, ” сказал я. “ Пойдем. ” Я взял его за руку и вытащил на открытое пространство поляны. Он неловко стоял, засунув руки в карманы. “А теперь, - сказал я с широкой улыбкой, - мы собираемся исполнить ”Симбиотическую связь одной водоросли и одного гриба в пасторальной обстановке, обставленной Воаном Уильямсом“. Он рассмеялся.

Когда началась вялая первая часть, молто модерато, я начал дрейфовать и раскачиваться, мои руки плавали. “Я - воздух”, - сказал я сегодня. “У меня есть воздух, я существую в воздухе”. Некоторое время я танцевал в воздухе. “Ты, ” сказал я, “ просто стоишь здесь, как шишка на бревне, символизируя опору ... корни ... инерцию”. Он перенес вес с одной ноги на другую. “Просто стой, ” сказал я, “ пока я танцую. Первая часть моя”. Я танцевал. “В воздухе есть еда и солнечный свет”, - сказал я и держал рот открытым, как будто хотел вдохнуть еду и солнечный свет из воздуха. “Куда бы я ни пошел, я могу без усилий найти это. Природа обеспечивает. Страна моя. Но я одинок”. Мой танец был поиском, ускользающим поиском. “К чему я стремлюсь? Я хочу пить и мне нужна вода. И я свободен, и мне нужны корни”. Я выполнил серию прыжков. “Я наслаждаюсь своей свободой!” Но эти прыжки ни к чему меня не привели. “Но я тоскую по точке опоры, по дому”. Я закончила свой танец. “Я - воздух, и пища, и тоска”.

Закончилась первая часть, и началась вторая, вялая, но гибкая, lento moderato. “Теперь все эти движения принадлежат тебе”, - сказал я ему. “Ты - вода. Ты текучий, но вялый”. Он начал медленно плавать брассом, размахивая руками. “О, нет, Дэй!” Я сказал. “Слишком буквально!” Он остановился, снова засунул руки в карманы и сердито посмотрел на меня. Он был слишком застенчив. “Повернись”, - сказал я. Он повернулся. “Посмотри на свою тень там, на деревьях”. Он посмотрел на свою гигантскую тень, отбрасываемую фонарями Коулмана на деревья. “Теперь просто слушай музыку, - сказал я, - и смотри, во что превращается эта тень”.

Он просто стоял там некоторое время, спиной ко мне, просто слушая музыку — и это было нормально, потому что он также символизировал поддержку и корни. Но затем он начал двигаться. И это было прекрасно. По-настоящему красиво. Я был поражен. Он наблюдал за своей тенью, и поначалу казалось, что он просто двигает своим телом, чтобы изобразить танец теней, но этот танец теней был сущностью воды, текущей и струящейся. Через некоторое время я сказал: “Но ты тоже тоскуешь. Хотя у тебя есть корни и вода, хотя твоя вода прекрасна и пасторальна, ты умираешь от голода. Тебе не хватает воздуха и пищи”. И поверь мне, дневник, что воде не хватало воздуха и пищи! Конечно, это была абстракция, в ней не было ничего буквального — Дэй двигался с нарочитой бесцельностью и в поисках, вокруг поляны и по кругу, его длинное тело было таким же гибким, как музыка, и почти в идеальный такт музыке.

В третьей части, moderato pesante, мы танцевали вместе. Это была счастливая встреча воды и воздуха, корней и пищи, о ... о, я не могу это описать. (Самое приятное в танце то, что он, как и музыка, настолько невербален — не поэтому ли я переключилась в колледже с письма на танцы?) Мне не пришлось давать Дэю слишком много инструкций. “Пока не прикасайся ко мне”. “Ты что-то слишком медленно двигаешься”. “А теперь подними меня!” “Я не слишком тяжелый?” Я не была, и он поднял меня, положив руки мне на талию, и я продолжила свой танец там, наверху, теперь уже действительно в воздухе, водоросль прикреплена к грибку, гриб прикреплен к земле и удерживает и посылает вверх “воду”, а водоросль дышит воздухом и своей пищей.

Мы так и не закончили. Этот странный вокальный спуск в четвертой части был просто великолепен. Эта бессловесная песня, похожая на эхо, доносящееся с далекого холма, это была песня любви воздуха, водорослей, воздуха, поющего сквозь водоросли, воспевающего свою любовь к грибку. Я не понимаю, как Дэй мог так долго удерживать меня там, подняв руки над головой, если только сама красота этой песни не придавала ему какой-то необычной силы. Он держал меня там, пока я заканчивала свой танец, который закончился, когда он медленно опустил меня к себе и поцеловал — или это я поцеловала его? — его лицо ждало там, и его рот был на пути моего рта, который встретился с ним, и в последнюю минуту или около того этого пробирающего до мурашек вокального спуска единственным движением, которое мы совершали, были наши рты вместе, водоросль и гриб, наконец, полностью соединившиеся.

Затем он опустил меня на землю, и мы просто стояли там некоторое время, глядя друг на друга. Он засунул руки обратно в карманы. “Я думаю, - сказал я неловко, - что я не знаю, как сделать все остальное. Но до конца осталась всего минута или около того”.

“Ты была прекрасна, - сказал он, - пока это продолжалось”.

- Ты тоже, - ответил я.

“Когда-нибудь нам придется придумать еще несколько танцев”, - сказал он.

“Ты хороша”, - сказал я. “Из тебя получился идеальный партнер”.

- Есть ли какие-нибудь из ваших книг о танце?

Итак, сейчас, пока я пишу это, он читает мой экземпляр "Танца жизни" Хэвлока Эллиса. Это ничего не скажет ему о современном танце, но это хорошее начало для знакомства с танцами в целом. Я надеюсь, что он замечает мои заметки и подчеркивания (у меня давняя привычка “отвечать” на свои книги), и я надеюсь, что он замечает те места, где Эллис обсуждает связь между танцем и сексом.

Вчера он согласился прослушать несколько кассет Дэниела. Раньше он сопротивлялся, говорил, что не хочет. Я не думаю, что это было потому, что он не интересовался Дэниелом. Я не уверен, что именно. Возможно, он боялся обнаружить, что жизнь Дэниела была такой захватывающей в отличие от его собственной. В любом случае, он слушал с полным вниманием, а я с полным вниманием наблюдала за ним. Румяна Дэя - это зрелище, на которое стоит посмотреть. Если, чего я никогда полностью не могу сбрасывать со счетов, Дэниел - всего лишь порождение воображения Дэя или его подсознания, то он прекрасный мечтатель. Но я не могу представить, как он мог выдумать что-то из этого языка. Например, эти слова сексуального характера — “перкин”, “вейл”, ”фуникулер" и все такое. Я читал много исторической литературы, и я также читал кое-что из так называемой порнографии, Фанни Хилл и Моя тайная жизнь и Жизнь и любовь Фрэнка Харриса и все такое, но я никогда раньше не видел ни одного из этих слов. Жаль, что я не могу найти какое-нибудь научное исследование разговорных выражений коннектикутских янки и попытаться проверить некоторые из его выражений.

“Рано начал, не так ли?” - было единственным комментарием Дэя по поводу кассет.

“Рано начинаешь, поздно заканчиваешь”, - всегда говорят, - сказал я.

Я уверен, что он завидует Дэниелу, в этом нет сомнений. Если поразмыслить, это может укрепить идею о том, что Дэниел - творение фантазии Дэя. Может быть, Дэниел в каком-то смысле и есть тот, кем Дэй хотел бы быть.

Вижу, я забыл упомянуть, что у нас было сегодня на ужин. Ну, просто для протокола, это было ....

Я должен остановиться, Дневник. Давно пора спать. Только что начался день. Прежде чем войти в палатку, он немного постоял за моим стулом, положив руки мне на плечи, и, обращаясь к моей спине, сказал низким и забавным голосом, несколько хрипловатым: “Диана, ты знаешь, что я хочу сделать?”

Я кивнул.

“ Все в порядке? - спросил он.

- Хорошо.

OceanofPDF.com


9

Она выключила фонари Коулмана. Затем она вошла в палатку. Она Задула свой фонарь. Теперь она входит в сарай. в темноте не было видно, лежал ли он на своем матрасе или на ее. Она Не может найти меня в темноте; она шепчет: “Дэнни, где ты, опустилась на колени у своего собственного матраса и осторожно дотронулась до него; его там не было. Она сделала это тебе?” - Сюда, - говорю я, и она ощупью пробирается сквозь сено, ей не нравится, что он ожидал, что она подойдет к нему, но это не имело значения. Медленно ко мне. Она говорит: “Я не знала, как ты на самом деле окажешься здесь, как то, что она сняла свое трико. Затем она опустилась на колени у другого матраса и произнесла: ”ты бы посмел". Теперь она задирает платье через голову. “Все ли ваши ее руки, которые касались его обнаженной груди и дрожали, как будто замерзшие, крепко спят?” - спрашивает она меня. “Давно”, - отвечаю я. Теперь она падает, хотя было жарко. Она растянулась рядом с ним, прижимая его к себе так, что опустилась и легла рядом со мной на сено. Мы обнимаем одного, чтобы она тоже могла лечь на надувной матрас, затем она обнимает его, но другого. Она дрожит. “Тебе холодно?” Я спрашиваю ее. “Нет, просто немного его дрожь усилилась. “Тебе холодно?” - спросила она его. Он покачал головой, скирт, ускользая из дома в такую темную ночь”, - говорит она. но продолжал дрожать. “Тогда в чем дело?” спросила она. Его ответ “Ничего страшного”, - говорю я, смелый и отважный, хотя и немного напуганный, был сдавленным шепотом, - “Просто немного нервничаю, вот и все, я думаю”. “Расслабься”, - сказала она мне. Теперь мне приходит в голову, что она, возможно, испугалась того, что ей сказали. Но он этого не сделал, и ее нежное поглаживание его спины, казалось, только усилило то, что должно было проникнуть в нее. “Разве у вас с Зейдоком не было хуже?" “Ты никогда не делал этого раньше?” спросила она. “О, ты уверен, что он никогда этого не делал?” Я спрашиваю ее. “Он никогда не пытался”, - говорит она. “Он никогда не говорил, но это звучало неубедительно. Она спросила: “Тогда почему ты спросил меня”. " Интересно, почему это так, но Зейдок в некотором роде скован, он так долго ждал, чтобы спросить меня?” Он ответил: “Я подумал, что ты, возможно, не в себе. парень. “Ты знаешь, что мы должны делать?” Я спрашиваю ее. “Неужели Я имею в виду, я не хотел испортить хорошую вещь, сделав неправильный шаг”. ты знаешь, как это делается?” Она говорит: “Все девушки в клубе знают, что от разговоров у него, казалось, поутихла дрожь. “Я подумала, может быть, Дэниел это. Он сказал нам об этом. В первый раз она сказала нам, что это немного больно, поэтому сдерживала тебя ”, - сказала она и озорно добавила: “Ты думаешь, он мне немного не по себе из-за этого, я думаю”. одобрили бы это?”

О, конечно, я одобряю. Давайте продолжим. Вся эта болтовня лишает funicle удовольствия.

“Забавно, что ты упомянул его”, - сказал Дэй. “Мне просто интересно, как ты воспринял идею лечь в постель со своим дедушкой”. “Не говори так!” - сказала она. “Ты тоже пытаешься заставить меня нервничать? В конце концов, это не его тело. Это твое тело.” И словно в подтверждение этих слов, она положила руку на его пенис. С некоторым удивлением она обнаружила, что оно было не в должном состоянии, и ее прикосновение, казалось, снова заставило его вздрогнуть.

Теперь в своей руке, руке, которая впервые взяла ее за руки, я обхватываю ее теплую долину и ласкаю ее. Рука Нарушителя, я думаю, намного больше. Прикосновение моей руки заставляет ее дрожать. Я нетерпелив и готов, почти лопаюсь от нетерпения. Я притягиваю ее к себе, где только что было Насилие.

“ Что ж, - вздохнула она, - похоже, ты не в настроении. Она нашла его рот и попыталась поцеловать. Она крепко прижала его к себе, прижалась губами к его рту и заерзала. Она просунула язык между его зубами. Я ненавижу себя за то, что делаю всю работу, сказала она себе. Но он начал реагировать. Он заполз на нее сверху.

Вот это идея. Быть на вершине. Больше шансов чего-то добиться. Странно, что я никогда об этом не думал. Путь Нарушителя казался естественным. Я снимаю ее с себя, спускаю вниз и теперь сажусь на нее верхом. Наб моего перкина рыщет по своей долине в поисках желоба. Но ничего не находит. Я бы хотел зажечь свет и взглянуть, но не могу его найти. Мои пальцы лучше чувствуют, и я нащупываю в темноте. Это оно? Нет, слишком далеко назад. Тогда это? Это то самое место?

Наконец-то ей пришлось вести его за руку. Теперь она была уверена, что он никогда раньше этого не делал, он понятия не имел, куда ее девать. Она отвела его домой. Он все еще дрожал, и как только он наконец оказался внутри, его дрожь стала сильнее, чем когда-либо. Она с усмешкой подумала, что это было новое ощущение, когда ее ласкал вибратор.

Она стонет и дрожит. “ Мне больно? - Спрашиваю я. “ Немного, - отвечает она. Я пытаюсь быть нежным, но нежность меня не заводит. Теперь я должен толкнуться, но когда я это делаю, она визжит. “ Ш-ш-ш, - говорю я. Надеюсь, она не разбудила весь дом. Теперь она плачет, а я все еще не добился успеха в ее жизни. “Прекрати”, - говорит она мне. “Я передумала. Я не хочу”.

Затем все было кончено. Ему даже не нужно было двигаться. Дрожь его конвульсий сливалась с нервной дрожью, но она могла разделить их и знала, что он добивается своего. Она вздохнула и получила небольшое удовольствие от давления его пульсации внутри нее.

“О, Хэтти Роуз Перл, - говорю я, - неужели все так плохо?” “Я хочу домой”, - говорит она. “О, ” протестую я, “ если бы ты только мог потерпеть это еще немного ...” Она толкает меня в плечи. “Слезь с меня”, - скулит она. “ Я проболтаюсь, ” говорю я. “Я расскажу тебе, а она расскажет остальным в клубе, что ты не мог этого сделать”. “Я не понимаю, - говорит она, - ты убиваешь меня таким образом”.

Но он продолжал трястись. Неужели ничто не могло его успокоить? “Ну, так в чем дело?” спросила она. Сначала он не ответил. Затем он сказал: “Я боюсь”. “Чего?” - спросила она. “Ты можешь забеременеть”, - сказал он. “О, не беспокойся об этом”, - сказала она ему. Но он продолжал что-то бормотать. “Ты могла бы, ты знаешь”, - сказал он. “Ты хочешь?” “Нет, все в порядке, не беспокойся об этом”.

“Ты боишься, что у тебя будет ребенок?” Я спрашиваю ее. “Нет, - отвечает она, - это меня не беспокоит. Нарушитель говорит, что нужно ждать подходящего времени месяц, и это именно то время, но я никогда не думала, что это будет так больно. Пожалуйста, отстань от меня. ”

Он, казалось, перестал беспокоиться об этом, но продолжал беспокоиться. Он лежал рядом с ней, все еще дрожа (возможно, подумала она, это надувной матрас усиливал его вибрации), и продолжал что-то бормотать. “О, тише”, - сказала она. “Нет, ” сказал он, “ я солгал тебе. Я никогда раньше этого не делал”. “Ладно, ” сказала она, “ забудь об этом”. “Я думаю, тебе это не очень понравилось, не так ли?” - спросил он. “Тише”, - сказала она. “Давай просто полежим спокойно и расслабимся”. “Но я не хочу, чтобы у тебя создалось впечатление, что ...” “О, иди спать, Дэй!” - сказала она и “Упс!” - сказала она, но он уже был под кайфом. Она начала приводить его обратно, но внезапно ее осенила дикая идея. Возможно, если бы она все еще не была так разгорячена и не осталась со своим незавершенным желанием, она бы не сделала этого, она не втянула бы в это Дэниела. Возможно, какое-то мучительное любопытство, большее, чем простое желание, заставило ее сделать это. Во всяком случае, она превратила его в Дэниела и своими руками перевоплотила его перкина.

Ну и почему же ты так балуешь его, если он тебе не нужен?

Что? Как ты думаешь, почему я этого не хочу?

Ты только что сказал, что не знал, ничтожество!

Это сделал я?

Хэтти Роуз Перл, ты снова меня разыгрываешь?

Я Хэтти Роуз Перл? О. Я подумала, что, возможно, я Развратница.

А? Что на тебя нашло, девочка?

Пока ничего.

Ha! Но разве ты не соус! Это из-за нарушения ты решил подшутить надо мной? Вы действительно чего-то добивались с какой-то целью?

Я что-то скрываю? Вот и я, Дэнни.

Теперь ты заговорил. Ну, вот и все. Я бы хотел, чтобы ты не растрачивал время попусту до сих пор. Как тебе это? Все еще больно?

Нет. Продолжай.

Что ж, будь я благословен! Ты действительно ужасно быстро расслабился.

Ты слишком много болтаешь, Дэнни.

Я не смогу вымолвить ни слова из-за мерцающего столбика кровати.

Тогда не надо. Поторопись.

И она, эта внезапно пожелавшая непостоянная фуникулерша, обнимает меня, руки и долина одинаково обхватывают меня, я обнимаю и поглощаю, ствол моей спины в равной степени сжимают ее руки и ноги, ствол моего ствола в равной степени сжимают сильные клапаны ее долины, и мы омываемся бальзамом от нашего пота и влажностью наших зажимов, росой с ее члена и каплями с моего кончика, мы скользим в потоке наших соков, и я счастлив, как лягушка. в его болоте или свинья в ее болоте, рыба в ее водовороте, змея в озере или плантация под дождем. Я хочу спросить ее, что она чувствует, но она велела мне молчать, и мне не нужно спрашивать, судя по тому, как она стонет и двигается.

Она вообще не думала о дедушках. Просто с точки зрения логики, Дэнни не мог быть ее дедушкой, по крайней мере, не в то время, потому что его не существовало, и не в то время тоже, потому что она тогда еще не родилась. О чем же тогда она думала? О, в том-то и дело, что она не думала вообще ни о чем. Вот что было в этом такого приятного - получать такое удовольствие без какого-либо вмешательства со стороны ума. Если какая-то мысль и приходила ей в голову в последующие минуты, то это было лишь краткое смущенное размышление о том, что тридцатилетняя хорошо известная писательница была посрамлена двенадцатилетним фермерским мальчиком из Коннектикута.

Она намного лучше, чем Насиловать, она есть, Хэтти Роуз Перл, она есть, о. И я знаю, что она снова будет моей девушкой, о. С приветом на сене и приветом, нонни, нет, о. Ее муки не пугают меня так, как мучения Нарушителя, потому что я знаю, что это такое. “Ты очаровательна”, - говорю я ей, шепчу на ухо. “Это называется соблазнением”.

О, замолчи и приведи себя в порядок. - Говорит она с глубоким вздохом.

Я стараюсь. О, я пытаюсь, и я быстр, как заяц во время лесного пожара, быстр, как хлопья пены, плывущие по реке, быстр, как музыка трубы, быстр, как молния, как ястреб, как тень, как мысль, как падающая звезда. Я быстр, как время.

Это захватывает его, размышляла она. Но это может быть просто вопросом химии тела. В конце концов, это былотело Дэй, и она знала по своему короткому роману со своим доном, что второй раз требует больше времени. Но Боже милостивый! как у него все шло! Теперь она снова поднималась. Она пыталась сдерживаться из страха, что он доберется туда раньше нее и оставит ее. Но он туда не добрался.

Для меня это новость, девушки могут приносить дважды. И мило. Нет, более чем мило. И да, более чем дважды. Но она говорит, что я собираюсь сделать ей больно. Скоро, скоро, говорю я. Да, больше, чем дважды: трижды, и трижды приятнее всего, ее муки так сильны, что наконец вырывают из меня все силы. Я думаю, что умру. Я умру прямо от себя. Приятно умирать, зная, что ты можешь прийти снова.

В его объятиях она уснула, забыв позвать Дэя.

Теперь я обнаружил, что она заснула на мне, а я даже не успел спросить ее, будет ли она снова моей девушкой. Но я думаю, что будет. Я бы разбудил ее, но мне самому ужасно хочется спать, а ее голова у меня на груди. До рассвета еще далеко.

OceanofPDF.com


10

Загипнотизированные субъекты, если их оставить в состоянии транса, в конечном итоге погрузятся в глубокий сон и в конечном итоге снова проснутся сами. Но Диана этого не знала. Таким образом, когда восход солнца разбудил ее, и она увидела, что находится рядом с Дэем, и начала медленно вспоминать, ей стало интересно, был ли он, все еще находясь в глубоком сне, все еще Дэниелом, и, если да, то что он будет делать, когда проснется и увидит, что она не Хэтти Роуз Перл. Она проснулась и удивилась этому праздному чуду в состоянии теплой и мечтательной эйфории. Ей было хорошо, счастливо и уютно, и она теснее прижалась к нему. При этом ее зад дернулся, и тупая боль там подсказала ей, что она будет болеть весь день, но ей было все равно.

Она снова засыпала и несколько раз просыпалась, один раз подумав или осознав: я влюблена в Дэниела.

Потом она закончила спать. Она лежала и смотрела на него. Он спал на спине. Дэй всегда спал на животе. Его пенис—его перкин- не был вялым; он изогнулся длинным жестким изгибом; если бы она могла это вытерпеть, она могла бы получить его снова. Но ей было слишком больно. Она могла только удержать это, что и сделала.

В нем даже чувствовался его пульс, который она могла нащупать кончиком указательного пальца в углублении между живыми дугами на нижней стороне коронки. Она попыталась засечь время без часов. Пульс казался медленным, не таким, как у Дэниела, но, конечно, во сне пульс замедляется. Однако под ее прикосновениями все ускорялось.

Затем он проснулся. Она не видела, как он проснулся, потому что ее голова лежала у него на животе, а глаза были прикованы к его перкину, который она полностью рассматривала. На свету, при дневном свете, она никогда раньше не видела ни одного так близко. Изучение природы, сказала она себе. Это часть моего образования. Но она не видела в природе ничего похожего. Не красный, как ревень, и не зеленый, как спаржа или бамия, и не серый, как у жеребца, и не розовый, как у кошки, и не алый, как у собаки. Самое близкое сходство было с определенным грибом, который она недавно видела, исследуя лес с Дэем. “Что это?” - спросила она, указывая, а затем пошутила: “Ты что-то уронил?” Он покраснел. “Мутинус”, - сказал он. “Просто никчемный гриб”. “Это значит, что это грибок, не так ли, грибок?” - поддразнила она его. О, ей не следовало так дразнить его. Кроме того, у мутина был довольно заостренный наконечник, телесный цвет которого делал его еще более грозным и наводящим на размышления. Его кончик был совсем не острым, просто приятно заостренным, достаточным для входа. Это было похоже на солдатскую каску, нет, на фуражку пожарного, с вмятиной наверху. Это было мило, как фруктовое мороженое, мило, как...

“ Я сделаю тебе подарок. Это твое.

Ее голова откинулась назад так внезапно, что она ударила его в подбородок. Она сказала: “О, мне очень жаль”, - и легонько погладила его по подбородку и сочувственно заглянула ему в глаза. Но ему не было больно; он улыбался. Она “прокрутила” его слова в голове и попыталась решить, принадлежали ли они Дэю или Дэниелу. Она не могла сказать. Выражение его лица не помогло бы ей; он просто выглядел мечтательным и немного похотливым, с немного похотливыми глазами.

Она не могла спросить напрямик: “Кто ты?”, Поэтому просто попыталась завязать разговор. - Ты хорошо спала?

“Как бревно”, - сказал он. Но Дэниел мог бы и так сказать.

- Чем бы ты хотел заняться сегодня? - спросила она.

Его взгляд стал еще более грустным, и он обнял ее. “Забавный”, - сказал он.

Значит, это был Дэниел! Она была одновременно восхищена и немного нервничала. Но он мог видеть ее ясно; разве он не мог видеть, что она не была ни Насильницей, ни Хэтти Роуз Перл?

Теперь он прижимал ее к себе и карабкался на нее. Она сопротивлялась. “ Нет, ” сказала она. “ Правда. Я не могу. Мне слишком больно. Ты действительно израсходовал меня прошлой ночью.

Он странно посмотрел на нее. - Ты саркастична, - сказал он.

Был ли это на самом деле Дэниел, в конце концов? Ну, может быть, он был Дэем. Или немного того и другого? “Если ты не привык к этому, ” сказала она, “ если ты давно этого не делал, тогда тебе придется привыкнуть к этому”. Она добавила в качестве утешения: “Я привыкну к этому. Но не сейчас.

Он свалился с нее и лег рядом, надув губы, как одиннадцатилетний мальчик. “Но посмотри, что ты наделал”, - сказал он, указывая на свой все еще жесткий "перкин". “Я видел, как ты играл с ним”.

“Он уже был включен”, - сказала она. “Я этого не заставляла”.

“Ну, ты не можешь уйти и оставить все в таком виде”.

Она знала, что он Дэй, и каким-то образом, из-за того, что он был Дэем, его член потерял свою привлекательность. Это был не член, а просто пенис. Ей хотелось, чтобы он прикрылся.

Она переползла через него, вставая с надувного матраса и ища свои трусики.

“ Куда ты идешь? - спросил он.

- Пора готовить завтрак, Грибок, - сказала она.

“ Пожалуйста, ” сказал он. - Не уходи.

“ Что ты хочешь, чтобы я сделала? Она пыталась говорить терпеливо, но ее слова прозвучали раздраженно. Она нашла свои трусики и натянула их, словно желая закрыть то, чего у него не могло быть.

“ Ты мог бы…ты мог бы прийти и... и поиграть с ним еще немного.

Она колебалась, наполовину желая, наполовину испытывая отвращение. Затем расстегнула москитную сетку на двери палатки и вышла. Она повернулась и сказала через дверь палатки: “Поиграй с этим сам”.

Затем она начала готовить завтрак. Склонившись над огнем для приготовления пищи, убирая с лица дым и волосы, она задавалась вопросом: Была ли я недоброй? И решила: да. А потом задумалась: Почему? и попыталась обдумать эту двойственность: что это было одно и то же тело, что это было тело Дэя, но что человек, в которого она влюбилась, не был Дэем, а в некотором смысле был заключен в теле Дэя. И, подумав о телах, она внезапно с некоторым удивлением осознала, что занимается приготовлением завтрака, по-прежнему одетая только в трусики, и больше ничего. Утро было теплым, и воздух приятно согревал ее тело, и светило солнце. Она почувствовала что-то вроде свободы, раскрепощения, но затем почувствовала укол неловкости. Смотрел ли Дэй на нее из палатки? Что ж, пусть.

Она покончила с беконом и разбивала яйца на сковородку, когда из палатки донесся его голос, притворно-зловещий, почти легкий: “Если ты не наденешь что-нибудь, я выйду и изнасилую тебя”.

Она рассмеялась. Потом сказала: “Ты не мог”.

-Хочешь поспорить?

“ Я занята. Ты не получишь завтрака, если изнасилуешь меня.

- Я бы предпочел съесть тебя, а не завтрак.

“Тогда иди и посмотри, что получится!” - бросила она ему вызов.

Он вышел из палатки, его глупый пенис показывал дорогу. Он сложил руки в виде когтей и предупредил: “Тебе лучше бежать”.

Она стояла на своем. Он подошел к ней и схватил за плечи. - Иди спать, Дэй, - сказала она.

Но как только он это сделал, она вернула его обратно и сказала: “Видишь? Ты беспомощен против моего оружия”:

- Это несправедливо! - запротестовал он.

“Моя единственная защита”, - сказала она. “Что может сделать бедная девушка, чтобы защитить себя в лесу наедине с таким развратником, как ты?” Она вернулась к своей готовке.

“ Ты злая, ” сказал он. “ Ты бессердечная. И я знаю почему.

Она посмотрела на него. - Почему?

- Ты не хочешь снова заниматься со мной любовью, потому что я разочаровал тебя прошлой ночью.

Теперь это может быть правдой. Но она покачала головой и сказала: “Нет, я не хочу заниматься с тобой любовью, потому что у меня все еще болит, и тебе просто придется подождать, пока боль пройдет”.

- Как долго? - спросил я.

- Я не знаю.

“ Час? День? Неделю?

Она вздохнула. - Может быть, сегодня вечером.

-Обещаешь?

Она подумала об этом. Это было ... о, это было похоже на измену Дэниелу. Но она решила, что это глупо, потому что Дэниел не знал, что это она. Что было еще глупее, так это то, что она ревновала его к Нарушителю и Хэтти Роуз Перл. Их отношения не были обычным “треугольником”. Все началось как простая диада, Дэй и она сама, а затем превратилось в треугольник, а затем в четырехугольник, в квинтэнгл, в секстангл, в...

“Почему ты считаешь на пальцах?” Спросил Дэй. - Ты прикидываешь, как долго мне придется ждать, или перечисляешь своих любовников?

“Я просто пыталась сосчитать наших действующих лиц”, - сказала она. - Это становится все сложнее.

“О”, - сказал Дэй. “Ты думаешь о нем”. Он сказал это с ревностью, как будто имел в виду другого ее любовника. Если подумать, так оно и было.

- Давай позавтракаем, - сказала она, - а потом продолжим рассказ.

OceanofPDF.com


11

Береза врезается в кровать, на которой я сижу, СНОК! Промахнулась на фут. “ЭТО ТЕБЯ НАУЧИТ, МРАЗЬ!” - кричит мой отец. Он снова поднимает березу. Он снова промахивается по мне. Он нарочно промахивается? Тихим голосом, прикрываясь рукой, он говорит: “Я сказал твоей маме, что накажу тебя. Кричи, почему ты этого не делаешь? Кричу я. “РАСПУТНИЦА НА ГЛАЗАХ У БОГА!” - орет он на меня и снова бьет березой по одеялу. “Ой! Прекрати! Не надо! Я кричу. Своим низким голосом он говорит: “Неужели у тебя не хватит ума вывести ее из сарая до пения петухов?” а потом орет: “ТЕБЕ САПОГИ СЛИШКОМ ВЕЛИКИ, ВИЛЮН!” - и бьет по кровати своей березой. “Прекрати! Помогите! Прекрати!” Кричу я. “Как тебе понравилось?” он спрашивает. “Эта чайка из Бардвелла - настоящая забава?” “О, достаточно справедливо”, - соглашаюсь я. “Я НАУЧУ ТЕБЯ ХОДИТЬ ВОКРУГ Да ОКОЛО В ТВОЕМ ВОЗРАСТЕ, ПАРШИВАЯ ОВЦА!” и хлопает по кровати. “Нет! Ой! Прекрати! Я больше никогда этого не сделаю! Он тихо говорит: “Держу пари, ты сделал из нее женщину. Было тяжело кататься на санках?” “Нет, я прекрасно провел время”, - говорю я ему. “КАК тебе НЕ СТЫДНО! ТЫ ГРЕШНЫЙ ДЬЯВОЛ! ТЬФУ НА ТЕБЯ!” Он несколько раз ударил по кровати, СНОК! БУМ! ТРИК! “Теперь запомни меня, Дэниел, ” говорит он низким голосом, “ ты хочешь заниматься тем, чем занимаешься. Ты мог бы поймать чайку с помощью "случайно попавшейся", разве ты не знаешь? В твоем возрасте тебе не было бы никакого смысла искать ”случайно попавшую". Я говорю ему: “Она говорила это не чаще двух раз в месяц”. “НУ, КАК ТВОЯ ШКУРА, А? ЭТО ПОМОЖЕТ ТЕБЕ ИСПРАВИТЬСЯ!” Он еще несколько раз ударяет по кровати. “Ну, хорошо”, - говорит он. “Ты осторожный парень. Но вот еще что. Ты же не хочешь, чтобы старина Бардвелл пронюхал об этом. Ты же знаешь, он мог бы лишить нас кредита.” Мой отец смеется и подмигивает. Потом он говорит: “Теперь намажь глаза слюной, чтобы они выглядели влажными, и выходи, держась за задницу”.

Проходя мимо матери в кладовку, я хнычу и жалуюсь: “Он выжал из меня всю сыворотку”.

“Ты прекрасен!” - восклицает она и хватается за себя, чтобы не упасть. “Моя душа и тело! Никогда больше не позволяй мне поймать тебя на этом!”

Я ухожу. Она сказала это. Я никогда не позволю ей поймать меня, и я никогда не буду пойман снова. Если то, что я делаю, неправильно, меня никогда не поймают на этом.

Но вскоре это становится известно всем как в "Оутсэуэрс", так и в СС; Хэтти Роуз Перл хвасталась там перед другими девочками, я хвастался здесь перед другими мальчиками.

Зейдок, похоже, не возражает.

Ренц насмехается над ним: “Ты собираешься так и стоять там и позволить Дэнни свалить все с рук?”

“Мне все равно”, - говорит Зейдок.

“Тебе все равно”, - говорит Ренц. “Ха. Почему тебе все равно? Разве ты не можешь сделать это с ней сам?”

Зейдок краснеет, но говорит: “В любом случае, это не имеет значения. Я ухожу. Папа говорит, что завтра утром мы уезжаем ярко и скоро.

“А?” - спрашивает Ренц. “Почему ты уезжаешь? Куда ты направляешься?”

Зейдок пожимает плечами. “Я думаю, на запад, где более плоская местность. Папа говорит, что пятьдесят акров могли бы прокормить семью на равнине, но не здесь, на этих холмах.

“Куда катится мир?” Говорит Ренц.

“Я больше никогда не увижу Хэтти Роуз Перл”, - говорит Зейдок. Он начинает плакать. “Поэтому мне все равно, что она делает”. Я никогда раньше не видел, чтобы большой четырнадцатилетний мальчик плакал. “Она может веселиться день и ночь напролет, потому что мне не все равно”.

“Куда катится мир?” Говорит Ренц.

Одна из моих первых оплачиваемых работ - разборка дома Зейдока. Думаю, больше никто не собирается въезжать, говорит мой отец, так что можно было бы спасти пиломатериалы и гвозди. Целыми днями, неделями, я вытаскиваю гвозди из досок, выпрямляю гвозди и сохраняю их. Мне платят восемь центов в час. Мои руки становятся слишком грубыми, чтобы держать Хэтти Роуз Перл.

“ Ты слышала, что Зейдока больше нет? Я спрашиваю ее.

- Я слышал.

“Куда катится мир?” Говорю я.

Моя работа занимает недели, и когда она закончена, в деревне осталось четыре ямы для погребов. Я сделал одну из них. Похоже, что копаю могилу. Призрак Зейдока лежит там, но не похоронен; могила не будет засыпана. Мы скучаем по нему, несмотря на то, что он был моим соперником. Я бы отдала Хэтти Роуз Перл, чтобы вернуть его.

Она тоже скучает по нему, и однажды, когда мой перкин затосковал по ее долине, она отказала мне, сказав, что не может не верить, что Зейдок ушел из-за того, что мы сделали. О, я протестую, это отец Зейдока ушел, а не он.

Она все еще отвергает меня. И это не имеет значения, надолго, потому что скоро, на исходе лета, она уйдет следующей. Бардвелл закрывает свой магазин. Никакого бизнеса, говорит он. Бардвелл - двоюродная сестра Мэри Чейни, которая уехала из Дадлитауна и вышла замуж за Горация Грили, который сказал, мол, поезжай на Запад. Бардвелл думает об этом.

Бардвелл отправляется на запад, забирая Хэтти Роуз Перл.

Она говорит, что напишет, а я говорю, что последую за ней. Но она не пишет, и я не пишу.

Сейчас в деревне нет магазина. Если нам что-то нужно, мы должны дойти пешком или доехать на машине до моста.

Нарушитель говорит мне: “Думаю, я - это все, что у тебя сейчас есть на пути к девушке”.

Я изучаю ее лицо, чтобы понять, шутит ли она. - Ты все еще девушка Ренца, - говорю я.

“Он не продержится так долго, как ты”, - говорит она.

“ Он тоже уезжает? - Спрашиваю я.

“Я не это имела в виду”, - говорит она.

То, что она имеет в виду, я нахожу в поле на вершине Дадлитаунского холма одним прекрасным бодрящим днем бабьего лета, в лощинке, недоступной для всех, кроме осенних птиц, на протяжении часа, а затем еще одного часа, и это то, как это воспринимает меня, как я остаюсь и как я могу вернуться.

Боже мой, говорит она, боже мой и она.

Просыпайся, - говорит она мне на ухо в меркнущем свете. Ты ведь не устал, правда?

Нет, просто отдыхает. У нее зеленые глаза; я думал, они карие. Она ерошит мои волосы и кладет мою руку себе на грудь под платьем; твердый сосок, как перкинс, скользит под моими пальцами.

Она снова притягивает меня к себе. Сколько, по ее словам, уже? Трое, я говорю, Ты? Она говорит, пять.

Но я, должно быть, потерял все, кажется, ничего не осталось, она забрала все, что было. Она говорит, шесть. Я продолжаю, но не могу туда добраться.

Мои бедра болят от их постоянной скорости. Я медлю, но когда я делаю это, она спешит.

Семь, - отвечает она и добавляет: - Тебе нравится целоваться?

Я никогда этого не делал.

Тогда поцелуй меня.

Я подчиняюсь, и ощущение ее мягкого влажного рта на моих губах дарит мне четвертый, вместе с ее восьмым, и этого более чем достаточно на сегодня.

Она говорит: "Я бы хотела ребенка". "Я бы хотела сотню".

Тебе лучше этого не делать, говорю я.

Тогда сможем ли мы когда-нибудь? спрашивает она. Красиво она это формулирует, тогда сможем ли мы когда-нибудь? Конечно, говорю я. Сто? говорит она. Я говорю, все, что ты хочешь.

Теперь снова начались школьные будни, хотя мисс Файф еще нет. Она тоже ушла, учеников недостаточно, чтобы удержать ее здесь. В первый школьный день мы встаем и поем школьную песню “Счастливая школа, ах, От Тебя никогда не отвернутся наши сердца”, красивую, но ведет нас не мисс Файф. Это мать. Матери по очереди занимаются в школе.

Расписание такое же, с двумя перерывами по четверть часа, один в десять тридцать и один в два сорок пять. Мы с Нарушителем ходим в лес на каждой перемене, хотя пятнадцати минут мало и мы торопимся.

Но однажды на перемене Ренц следует за нами и ловит нас за этим занятием.

“Я собираюсь убить тебя, Дэн”, - говорит он.

- Сначала тебе придется поймать меня, - говорю я.

А он не может. Я могу убежать от них всех.

OceanofPDF.com


12

Однажды июльским днем, возвращаясь домой из похода в винный магазин на Корнуолл-Бридж, Диана встретила старика, идущего по шоссе. Она остановилась, дала задний ход и спросила его: “Могу я тебя подвезти?”

Он поднял свое грубое морщинистое лицо и мгновение пристально смотрел на нее, затем сказал: “Прямо по дороге”. Имел ли он в виду, что она могла бы подвезти его прямо по дороге, или что в этом нет необходимости, потому что он живет совсем недалеко? Это был очень старый человек, возможно, ему было под восемьдесят или начало девяноста.

- Садись, - предложила она, - и я тебя подвезу. Она открыла дверь.

“ Спасибо, ” сказал он и сел в машину. - Жаркий денек, не правда ли?

“ Да, ” согласилась она. Она поехала дальше. Затем спросила: “Вы давно живете здесь?”

“Достаточно долго”, - сказал он. “По моим подсчетам, около девяноста лет”.

- Вы родились где-то здесь?

- Прямо в Кэлхун-Корнер, - сказал он.

- Где это? - спросил я.

- Просто вверх по дороге, туда, куда ты направляешься.

“ О. Где ответвляется 45-я трасса?

- Вот и все.

- Я не знал, что у этого есть название.

“ Не слишком приятное местечко, не так ли? Никогда не было. Но это Калхун-Корнер, и мы здесь. ” Он указал. - Второй дом налево, йендер.

Она съехала с дороги рядом с его домом и заглушила мотор. - Ты когда-нибудь бывал в Дадлитауне? - спросила она его.

“ Конечно, я там бывал. Хотя и не в последнее время. От того места не осталось ничего мучительного.

“Когда вы были молоды, - спросила она, - вы знали кого-нибудь из людей, которые там жили?”

- Несколько.

- Вы знали кого-нибудь по фамилии Монтросс? - спросила она.

“ Вы говорите, Монтросс? Он почесал затылок и долгое время сосредоточенно хмурил брови. “ Возможно, ” сказал он. “Я знал так много людей в своей жизни, что их имена вылетели у меня из головы”.

“Дэниел Монтросс был бы примерно твоего возраста, может быть, на несколько лет старше”, - сказала она.

- Дэниел Монтросс, - сказал он и снова ненадолго замолчал, прежде чем продолжить. - Это действительно что-то напоминает, но я просто не могу сказать.

Она попробовала назвать другие известные ей имена: “Ферренцо Аллин? Насиловать Парментера? Хэтти Роуз Перл Бардвелл? Зейдок Сэвидж? Рубен Темпл?”

“ Где ты услышала все эти имена? - спросил он.

“Я провожу генеалогическое исследование”, - сказала она.

“ Ну, я был всего лишь ребенком, когда этот город вымер, и это было очень давно. Но Бардвелл, теперь... Разве он не был?..

“ Владелец магазина? - предположила она.

“Да, может быть, ты прав. Я, кажется, припоминаю, что там был магазин, которым управлял человек по имени…ну, да, я думаю, это мог быть Бардвелл.

“ Вы помните какие-нибудь конкретные имена? - спросила она.

“Ну, я знал Дженнеров”, - заявил он.

“ Дженнеры? - спросила она и попыталась вспомнить, упоминал ли “Дэниел” когда-нибудь это имя, но не смогла.

- Когда я был ребенком, это была одна из самых больших семей, которые там жили“.

Она мысленно запомнила это название, а затем попробовала перейти к другому: “Ты знаешь, что такое ветвистое дерево?”

“ Уифлтри? Он посмотрел на нее. - Ты же не имеешь в виду деревоуиппла, не так ли?

“Как в повозке”, - сказала она.

“Конечно, это уипплетри, потому что оно мотается взад-вперед. Оно не шуршит”.

“ Никто здесь никогда не называл это деревом-уифлетом? - спросила она.

“Уол, может, жители восточного Коннектикута и называют это так, но я никогда не слышал этого нигде поблизости”.

Она храбро попробовала другое слово: “Что такое перкин?”

Заметила ли она нерешительность, легкое смущение? - О, отсюда до Личфилда много Перкинсов.

“ Нет, не фамилия, обычное имя. Ты не знаешь, что такое перкин?

“Нет, не хочу, извини”, - сказал он, и вид у него был усталый. Она его раздражала?

Она попробовала еще раз, напоследок: “Что значит ”funicle"?" - и внимательно посмотрела на него, ожидая хоть малейшего намека на румянец.

Но он был только раздосадован. “Ирод, все ручные пилы!” - воскликнул он. “Это что, какой-то конкурс детских викторин? Разрази меня Гром, нет, я никогда не слышал ни о каком фуникулере.

Она слышала это “Гром, нет” от Дэниела, но не слышала другого. - Что значит “Ирод-все пилы”? - спросила она.

“Это просто значит, что ты без конца ко мне пристаешь”, - сказал он.

“ Прости, ” сказала она. “ Я не хотела. Я просто интересуюсь Дадлитауном и пытаюсь кое-что выяснить”.

“ Ты когда-нибудь бывал там? - спросил он.

“Я только что оттуда”, - сказала она ему.

“А?” - сказал он. “Ты сделал?” Он начал качать головой взад-вперед. “Такое юное создание, как ты, совсем одно? Кримус, разве ты не знаешь, что на этом месте лежит могущественное проклятие? Разве ты не знаешь, что там водятся привидения?”

“Я что-то читала об этом, - призналась она, - но меня это не напугало”.

- Что ж, позволь мне сказать тебе— ” начал он и рассказал ей все, что знал о современных проявлениях Проклятия Дадлитауна. Когда-то в начале этого столетия там остался только один житель, поляк, который жил один в старом доме полковника Роджерса, но даже при том, что он был сильным человеком, крепким и флегматичным, его было нелегко напугать чем бы то ни было, постоянное подчинение странным звукам леса сломило его и вынудило искать человеческое общество в каком-нибудь другом месте. За ним последовал ирландский рабочий, который со своей женой и двумя сыновьями получил право собственности на одну из заброшенных ферм на Дарк-Энтри-роуд, потому что ему нравилось одиночество, и потому что, будучи ирландцем, он был не чужд сказочных существ, или маленьких человечков, или тех, кто населял это место и привиделся ему. Он пас овец на склонах холмов и продолжал терять ягнят, не выясняя, из-за чего или кого. Его сыновья стали вне закона, и местная полиция выгнала их из страны. Его жена взяла на себя работу сыновей, переутомилась и умерла от чахотки. Сам он упрямо цеплялся за это место, как одинокий Столб перед ним, укрепленный своей гордостью и мужеством своей расы, которых не могло сломить ужасное уханье сов-банши. Патрик, как его называли (но не жители Корнуолла, которые обходили его стороной, когда он изредка появлялся в деревне в своих лохмотьях), прожил от конца года до следующего, не видя в Дадлитауне ни одного живого человека, кроме своего собственного отражения в мельничном пруду. Чтобы вызволить его, волшебному народцу — или демонам, или кому бы то ни было — пришлось сжечь дотла его ветхий дом дикой августовской ночью. Он пытался спасти дом или, по крайней мере, свою одежду и скудные пожитки, но ему было отказано даже в этом. Никто не знает, куда он отправился.

И он не был последним. Было еще двое (до Дианы и Дэя); это были городские жители, профессор медицины из Нью-Йорка, доктор Уильям К. Кларк, и его жена, которые ничего не знали о Проклятии и были привлечены диким лесом. Профессор собственными руками вырубил в лесу участок для приусадебного участка, затем нарубил болиголова и срубил его, чтобы построить хижину. Он удивлялся, почему не может нанять людей из близлежащей деревни, чтобы они помогли ему. Когда совы заухали над ним, он понял, что это такое, и не испугался. Проклятие, должно быть, дремало, потому что оно позволяло профессору и его жене приезжать сюда каждое лето в течение нескольких лет и жить счастливо до осени. Но однажды летом его внезапно вызвали в Нью-Йорк по делам, и ему пришлось оставить жену на ночь, а когда он вернулся, то обнаружил, что его жена сошла с ума; вскоре она покончила с собой, и он переехал в другое место.

“Поймите, вы не смогли бы заплатить мне наличными, чтобы я отправился в это мучительное место”, - заключил старик.

Диана хотела сказать ему, что уже несколько недель живет в Дадлитауне без каких-либо проблем, но решила, что не стоит сообщать местным жителям, что они с Дэем разбили там лагерь. Поэтому она просто заметила: “Это очень красивое место”.

“Да, красивая, как огонь Ада”, - сказал он.

Диана медленно ехала домой, думая о старике и о том, что он сказал. Она не была уверена, что его раздраженный ответ на ее вопросы о таких словах, как "перкин" и "фуникулер", не был просто нежеланием обсуждать эту тему с женщиной.

Как только она вернулась в лагерь, она нашла Дэя, превратила его в Дэниела и спросила его: “Кто такие Дженнеры?”

Дженнеры?

Да, Дженнеры. Кто такие Дженнеры?

---О, это всего лишь некоторые из этих людей.

Какие люди?

--- Ну, вот Энос Дженнер и его жена Арвилла, и его братья Терон и Белдинг, и жена Белдинга Кейт, и их сыновья Гиршем и Гурдон.

Ты никогда раньше не упоминал о нем при мне.

Не слишком хорошо их знаю. Дженнеры - люди высокого класса, их можно назвать верхушкой общества. У них никогда не хватает времени на нас, Монтроссов.

Где они живут?

Большой дом на этой стороне ручья, на Дадлитаун-роуд.

Мне показалось, ты говорил, что это заведение Джонсов.

Ну, раньше так и было. Дженнеры купили это у них.

Позволь мне спросить тебя кое о чем еще, Дэнни. Почему ты называешь уиплтри уифлтри? Все остальные называют его уипплетри.

Да, я знаю. Наверное, потому, что дедушка Монтросс называл это так, потому что его родители называли это так. Старый “Горный конь” Монтросс, знаете ли, был жителем нижнего штата, а они говорят по-другому. И в любом случае, whiffle означает suffle, вы знаете, whiffletree вроде как задыхается и играет, вот откуда у него такое название.

- Хорошо, - сказала она и разбудила его.

Затем она сказала: “Я встретила старика”. Затем она рассказала Дэю все, что сказал старик.

Когда она закончила, Дэй сказала: “Ну, что касается Проклятия Дадлитауна, я была бы более склонна поверить во что-то столь фантастическое, как реинкарнация, прежде чем смогла бы заставить себя поверить, что в этих лесах обитают волшебные люди или призраки. Что касается незнания стариком таких слов, как ”перкин" и "фуникулер", ну, возможно, конечно, тот факт, что ты девушка...."

“ Но он не мог вспомнить никого из людей, которых упоминал Дэниел, за исключением Дженнеров, о которых Дэниел никогда не упоминал, пока я только что не спросила его — я спросила вас, — и вам, похоже, потребовалось много времени, чтобы вспомнить их, почти как if...as если бы ты их выдумал.

Дэй кивнул, затем опустил голову. “Я думал об этом”, - сказал он. “Много”. Он выглядел грустным. - Что, если, - нерешительно сказал он, - что, если все это не более чем мое воображение?

“Это то, что я до смерти хочу выяснить”, - сказала она. “Что мы собираемся делать, если сможем доказать, что Дэниел Лайам Монтросс никогда не жил в Дадлитауне?”

“Даже если так, - сказал он, - даже если мы когда-нибудь сможем это доказать, я хочу, чтобы ты помнила: я все еще люблю тебя”.

OceanofPDF.com


13

О, он любит тебя, правда любит. Вместо меня. Потому что я не могу. Хотя я бы сделал это, если бы мог, будь проклят инцест. Ты точная копия своей прекрасной бабушки, которую я любил больше, чем любую другую женщину в моей жизни, которая родила твою прекрасную мать, без которой тебя бы не было. Но сейчас я не могу говорить с тобой о любви, потому что ты еще не знаешь, что это значит, и ты не можешь сказать ему то, что он сказал тебе, что ты любишь его. Я тоже не уверена, что он знает, что такое любовь, хотя, возможно, он знает это лучше тебя. Но я намерен, чтобы вы двое выяснили, что это значит, точно так же, как я должен был выяснить, болезненно, если потребуется. Это мой подарок тебе взамен любви, которую я не могу тебе дать.


Иногда Дэй пел ей. Поначалу она ужасно стеснялась этого, и ей было трудно смотреть ему в глаза, когда он пел для нее. Но у него был превосходный теноровый голос, который разносился по лесу, и он хорошо держал свои высокие ноты, и высокие ноты звенели среди деревьев. Он пел ей песни о любви, такие как “Ich Liebe Dich” Бетховена, и со временем она преодолела свое смущение и была польщена его пением. Она тоже хотела что-нибудь спеть для него, но единственная песня о любви, к которой она знала все слова, была “Danny Boy”, и когда она спела это для него, имея в виду это для него, он не поверил, что она не имела в виду это для Дэниела, и его чувства были задеты.


Я никогда не умел пропеть ни единой ноты. За исключением той старой школьной песни “Счастливая школа, Ах, От Тебя Никогда Не отвернутся наши Сердца”, которую мы больше выкрикиваем, чем поем. Так что я завидую этому мальчику, правда, и хотел бы я, чтобы он знал это; это могло бы компенсировать всю его дурацкую зависть ко мне. Нет, я не умел петь. Но в конце концов я научился играть на настоящей приличной скрипке. И он тоже научится. Со временем, после вашего путешествия в какое-нибудь другое место, вы купите ему скрипку, и я сыграю на ней для него или научу его играть на ней самого.


Также он знал наизусть все любовные стихи Э.Э. каммингса, которые, должно быть, копил на то время, когда встретит свою первую настоящую любовь и получит шанс ими воспользоваться. Он пересказал ей все это несколько раз. Его особенно любимой была “Там, где я никогда не путешествовал, с радостью за ее пределами”, и после того, как он прочитал ее ей, он даже объяснил стихотворение, показывая ей, насколько хорошо оно подходит ей и ему, и насколько хорошо оно вписывается в ту ситуацию, в которой они оказались, почти так же, как если бы Каммингс написал это для нее, для них, точно так же, как Воан Уильямс написал Пасторальную симфонию для их грибов и водорослей. Диана была очень тронута, но в то же время чувствовала себя крайне виноватой, потому что не могла испытывать к нему таких глубоких эмоций. Ее очень беспокоило, что он так сильно любил ее. Но хотя она не могла подарить ему свою любовь взамен, в качестве замены она поставила танец на стихи Каммингса, танец радостного путешествия куда-то за пределы, и безмолвных глаз, хрупких жестов, открытий, смерти и вечности с каждым вздохом, и она танцевала этот танец с ним, и их тени отбрасывались на деревья, и это было почти так же хорошо, как быть влюбленной.


Почему призраки Дадлитауна никогда не беспокоят ваши прелестные танцы, ваши прелестные песни и декламации стихов, а также ваши прелестные фуникулеры? Почему Проклятие никогда не проклинает тебя? Хотел бы я похвастаться, что это потому, что у меня, здесь, на Другой Стороне, есть сила уберечь их от этого, заставить их позволить тебе любить и играть в мире. Но это было бы тщеславным утверждением, потому что у меня нет ни малейшей власти над ними. Возможно, вы развлекаете их, а они ждут, пока закончится ваш танец, прежде чем прогнать вас.


Диана поняла, что они с Дэем становились “старыми друзьями”, когда достигли точки, в которой больше не чувствовали необходимости “использовать вудс” для того, чтобы использовать вудс; то есть, в конце концов, они смогли “использовать вудс” в присутствии друг друга без особой скромности или смущения, хотя иногда, когда она смотрела, как Дэй мочится, тот факт, что она смотрела на него, вызывал у него эрекцию, которая не проходила, а иногда затрудняла мочеиспускание, и всегда делала обязательным немедленное мочеиспускание. Они много веселились. Иногда утром, днем, вечером, посреди ночи. Они вместе искупались в бассейне под водопадом Марселла и насладились несколькими интересными подводными фуникулерами.

К сожалению, он почти всегда приходил раньше нее, а иногда она вообще не могла прийти. Но лишь в редких случаях она чувствовала себя настолько взвинченной, что ей приходилось снова превращать его в Дэниела.

После нескольких рюмок Диана обнаружила, что Дэй был лучшим любовником, да и она сама тоже. Возможно, они действительно выпили больше, чем было необходимо, и Дэй произнес довольно неряшливое “Дэниел”, когда был пьян. Но сам Дэниел, как обнаружила Диана, начал употреблять домашнее пиво в относительно раннем возрасте и, реже, ром и крепкий сидр.

Был один период, в конце июля, когда погода, казалось, обернулась против них: череда сырых, промозглых дней, когда все, казалось, было мокрым и никак не просыхало, а комары становились все сильнее. В такие моменты ей требовалось много пива, вина и джина, просто чтобы прочувствовать атмосферу.

Ближе к концу того же месяца Дэй написал открытку своим родителям, которую Диана отправила из почтового ящика в Торрингтоне. В нем говорилось: “Дорогие мама и папа, со мной все в порядке, так что не беспокойтесь обо мне. На самом деле, я в порядке и провожу лучшее время в своей жизни. Но я не вернусь домой. И не пытайся найти меня, потому что ты не сможешь. Дэй.” Диана мельком подумала, не написать ли своим родителям в Рим, но решила этого не делать.

Они никогда не покупали газет. У них не было такого желания. Но они не могли не слышать время от времени передачи новостей в перерывах между музыкой по радио, так что они не были в неведении о лунной экспедиции астронавтов тем летом.

Сама луна, объяснил ей Дэй, является древним символом перевоплощения — ее появления, увеличения, убывания, исчезновения, за которым следует повторное появление после трех темных ночей.

Однажды он подошел к ней, весь взволнованный, и сказал: “Пойдем, посмотрим, что я узнал!” - взял ее за руку и повел к их лагерю. Она подумала, что, может быть, он наконец нашел часть фундамента дома Монтроссов, но то, что он нашел, как она со смехом обнаружила, заключалось в том, что их два спальных мешка можно было полностью расстегнуть, а затем застегнуть вместе, чтобы получился один двухместный спальный мешок. В честь этого знаменательного открытия они выпили бутылку шампанского, прежде чем опробовать свою новую кровать.

Той ночью они лежали вместе и слушали радиопередачу о ходе исследования Луны.

“ Подумай об этом, ” сказал Дэй, крепче обнимая ее. - Только они вдвоем там, на Луне. Только мы вдвоем здесь, на земле.

“Мило”, - сказала она, но затем поправила его. “Нет, их трое. Трое из них там, наверху. Не забудь о парне в командном модуле, который вращается вокруг них.

OceanofPDF.com


14

Все мои братья ушли. И одна из моих сестер тоже. Итан однажды написал из Цинциннати, штат Огайо, где он работает на фабрике и нашел невесту. Натан в Иллинойсе, где он работает продавцом в магазине. Мы пока не знаем, где Николас; Натан сказал, что Николас намеревался отправиться дальше на запад, в высокогорную страну. Эммелин последовала за Натаном в Иллинойс, но не в тот же город, она находится недалеко от большого города Чикаго и говорит, что собирается выйти замуж за мужчину, на которого работает в галантерейном магазине. Она хочет, чтобы мы приехали на свадьбу, и моя мама очень хочет поехать, но мой отец спрашивает, как? У нас нет денег на такой долгий путь.

Я думаю, он боится, что если уйдет, то никогда не вернется. И он продолжает говорить мне, что Дадлитаун - наш дом.

Какой город? Теперь здесь нет города.

Чарити - единственная, кто остался, кроме меня. И она никогда не уйдет. Она оставалась в первом классе три года, прежде чем они узнали, что она не сможет ходить в школу. Она может подоить корову, вот и все, и это медленно. Жаль, что теперь, когда она совсем взрослая, она такая хорошенькая. Любой мужчина захотел бы ее, если бы у нее было желание. В каком-то смысле она была девушкой Сета год или два, потому что Сет сам был не слишком умен. Но даже его сейчас нет.

Вот уже некоторое время моя мать связывает руки Черити за спиной носовым платком.

Почему? - Спросил я.

Чтобы она не могла навредить себе, сказала моя мать.

Моя мать развязывает руки пять раз в день, три раза для еды, дважды для дойки коровы.

Черити не может говорить, но она может издавать звуки, как это бывает ночью в своей постели со связанными руками. Удивительно, что она может так спать. Моя комната слишком близко к ее.

Я много думаю: может ли она думать? Вторгаются ли какие-либо мысли в ее разум, или она только чувствует? Можно ли испытывать эмоции без разума? И если можете, ваши эмоции сильнее, чем у умных людей? Я часто задаюсь вопросом: благотворительности живется лучше, чем нам?

Однажды я попытался урезонить свою мать: Но ты не можешь связывать ее всю жизнь, и свою тоже.

Я сделаю это, если придется, говорит она.

Но что, если она переживет тебя?

Дэниел, что за глупости ты говоришь! она упрекает меня.

Давненько я не был с тобой. Ренз донесла на нас своему отцу, и старина Эф высек ее до полусмерти и сказал, что заберет второй дюйм, если она когда-нибудь снова приблизится ко мне. Эф Парментер - подлый и ужасный случай.

Сейчас нет ни клубов, ни СС, ни "Овсяных хлопьев", да они и не нужны; здесь нет никого, кто не знал бы всех фактов жизни и даже больше. Кроме Чарити, которая ничего не знает.

Которая не знает ничего, кроме того, что ее долина обжигает ее и что руки, охлаждавшие ее, связаны носовым платком у нее за спиной. Именно столько я подсчитал.

Я пытался достучаться до нее, спросить, знает ли она, почему у нее связаны руки, но ее речь - это всего лишь звуки, несмотря на то, что она полногрудая шестнадцатилетняя женщина. Я часто задаюсь вопросом: может быть, она действительно умнее всех нас, но у нее нет времени на разговоры, или ей не нравится разговаривать в том шуме, который мы издаем?

Мать никогда не выпускает ее из виду, кроме как во время дойки, а потом она подсчитывает время, чтобы она не уходила надолго. Я прячусь в коровнике и разговариваю с ней по десять минут во время утренней и вечерней дойки.

Сколько ты можешь сказать за десять минут? Погода сегодня хорошая. Твои волосы красиво уложены. Босси сегодня утром выглядит хорошей и насытившейся, не так ли? Твои глаза стали больше, чем когда-либо. Ты слышал, что в школе нас осталось всего четверо? Ренц уволился на прошлой неделе. Я бы отдал руку, чтобы ты подумал. Обе руки. Слышу, как хнычет Босси. Как ты думаешь, она хотела бы теленка? Если бы что-нибудь могло тебя вылечить, я бы купил это с горой в руках. ’Папа Груши сломал еще один фургон неподалеку. Если бы ты только мог заговорить и сказать, что отсутствие разума удерживает тебя от мысли, что ты одинок, тогда я бы тоже пожалел, что у меня нет разума. Иногда мне становится так одиноко. Я бы хотел, чтобы мы поехали в Огайо, или Иллинойс, или еще куда-нибудь, где много людей. Не знаю, я уверен, что мы когда-нибудь поедем. Мы с тобой вместе сгнием на корню. Ты - все, что я знаю.

Однажды, однажды вечером в коровнике, я первым делом спрашиваю: хочешь, я подою для тебя корову? Я подою ее для тебя, если хочешь. Но она не понимает. Я беру у нее ведро, сажусь на табурет, чтобы она не могла на нем сидеть, и начинаю доить. Она просто стоит и смотрит. Она не знает, что делать со своими руками.

Но тогда она действительно знает.

- Правильно, - говорю я, стараясь не смотреть. Продолжай. Мама может думать, что это неправильно, но я нет. Думаю, все так делают, кроме мамы. Если бы ты не была моей сестрой, нам бы не пришлось пользоваться нашими руками.

Теперь я часто дою ее. По ночам в своей постели она уже не так сильно шумит.

Теперь я часто думаю, размышляю и задаюсь вопросом: почему это должно быть неправильно? Скоту и собакам все равно, кровные они или нет. Быки, кабаны и Билли развлекаются со своими сестрами, не задумываясь об этом. Потому что у них нет мыслей, которые можно было бы отдать. Как и у благотворительности. Она вообще знает, что я ее брат?

В клубе "Овсяные хлопья" говорили, что если бы у твоей сестры был твой ребенок, это было бы слабоумием. Но фуникулер нужен не только для того, чтобы рожать детей; фуникулер нужен для веселья и для того, чтобы не издавать звуков во сне по ночам.

Но у меня все равно не было бы шанса, разве что на дойке, и даже если бы мы оба доили вместе, мы бы никогда не успели вовремя.

И вот однажды ясным субботним утром, рано утром, мой отец запрягает повозку и говорит, что они с мамой едут в Корнуолл повидаться с маминой родней. Моя мать говорит мне: "Теперь послушай, как только она закончит доить, ты сразу же завязываешь ей руки этой тряпкой. Ты меня слышишь?

Я киваю.

Обещаешь? - спрашивает она.

Я обещаю. Они ушли.

Черити возвращается из сарая с ведром молока. Она ставит ведро в кладовку. Я держу в руках носовой платок. Она заводит обе руки за спину, скрещивая там запястья; она делала это так часто, что не думает. Она все равно не думает. Я держу платок. Но я обещал. Поэтому я привязываю ее. Она и глазом не моргнет.

Пойдем, говорю я и веду ее в комнату. Я сделаю это за тебя. Ложись. Она ложится, на бок, потому что ее руки за спиной. Я делаю со своими руками то, что, как я видел, она делает со своими. Она закрывает глаза, на ее губах появляется почти улыбка.

Для нее это что-то новое, чужие руки, лучше ее собственных. Ее страсть необузданна.

Теперь, когда она получила свое, я хочу, чтобы она отдала мне мое. Но она не может понять, потому что она не может понять. И ее руки связаны за спиной. Я не нарушу обещаний. Я ложусь позади нее и кладу свой перкин на ее ближнюю ладонь. Она хватается за эти руки, которые могут доить корову. Но доильный ход направлен вниз; мне тоже нужен восходящий. Через некоторое время я поворачиваюсь: мои ноги там, где была голова: теперь ее ход направлен вверх. Я обнимаю ее за бедра.

Слишком поздно, когда мой фунт начинает расти, я понимаю, что испачкаю ее покрывало или платье. Я оглядываюсь в поисках чего-нибудь еще. На ее запястьях нет ничего, кроме носового платка. Я снимаю его как раз вовремя.

Ей это все равно не нужно, я собираюсь присматривать за ней весь день. Это как обещание. Что я останусь с ней на весь день, буду наблюдать за ней и следить за тем, чтобы она никогда не прикасалась к себе. Я прикоснусь к ней ради нее.

Но рук не хватает, вот в чем загвоздка. Ближе к полудню, пока она доит меня в очередной раз, когда мы лежим лицом друг к другу, у нее, кажется, появляется первая настоящая мысль, она, кажется, думает: "Теперь, может быть, это должно было быть внутри меня", и она приближается, подталкивая свою долину ближе, и еще ближе, и выше, пока ее руки не перестают двигаться из-за того, что мешают, и она убирает их.

Я думаю: если бы я не проиграл, я бы этого не сделал.

Но я это делаю. И о! призрак великого Цезаря, как она держится, как будто это было все, для чего она когда-либо была предназначена, как будто всю свою жизнь она ждала этого, как будто все, что мог сделать ее разум, - это подготовить ее и созреть, как будто, раз уж ей пришлось жить, она жила ради этого.

Ближе к концу я спрашиваю ее, подходящее ли сейчас время месяца, и почему-то даже ожидаю ответа, поэтому немного расстраиваюсь, когда она не хочет или не может. Я не буду рисковать. Когда ее хватают за горло, и клапаны ее тела начинают выдаивать из меня мои, я отстраняюсь и снова пользуюсь ее носовым платком.

Затем наступает вторая половина дня, после того как мы поем, и снова в постель.

Когда наши мама и папа возвращаются к ужину, они, кажется, не замечают, что она повязана другим платком.

Сегодня поздно вечером я понимаю, что был неправ, надеясь, что смогу сделать достаточно, чтобы удержать ее на некоторое время.

Она падает на мою кровать, ее руки все еще связаны. Я шепчу: если нас поймают. Ее придется привязать к кровати? Наши родители крепко спят, но соломенная подстилка моей кровати шуршит и потрескивает от наших метаний.

Ты не можешь спать со мной, говорю я ей потом. Возвращайся к своей прелестнице. Но она не хочет. Я должен вести ее. Я укладываю ее. А теперь иди спать и больше не вставай. Я целую ее на ночь в губы.

Я люблю Чарити. Когда-то я была ее куколкой, теперь я ее любовь. Я понимаю этот первый факт о любви, что в ней должна быть какая-то доля жалости, что любовь - это не просто страсть, но и сострадание. Я люблю ее, потому что я оплакиваю ее, и я оплакиваю ее, потому что я - все, что у нее есть для любви.

Я мечтаю и планирую увезти ее отсюда.

Особенно я должен мечтать и строить планы, когда у нее начинает раздуваться живот. Я думал, что всегда успеваю вовремя; должно быть, что-то осталось с одного раза.

Весь день моя мать кричит на нее: "Кто это был?"

Я думаю, мой отец догадывается, но не говорит, а моя мать никогда бы так не подумала.

Ночь за ночью моя мать строит догадки: Ферренцо Аллин? Рубен Темпл? Может быть, Сет вернулся посреди ночи? Проходящий мимо незнакомец? Наемный работник Дженнерсов? И она продолжает злиться на Чарити: О, я бы хотела, чтобы ты умел говорить! Кто, во имя Сэма Хилла, это сделал?

Черити все время находится в своей комнате. Сейчас я дою, и пока дою, я думаю: я просто возьму ее, и мы уедем далеко, где нас никто не найдет, и никто нас не знает, мы просто сбежим в какое-нибудь другое место, где мы сможем жить и быть счастливыми вечно, и если ребенок окажется идиотом ....

Если ребенок идиот, мне придется позволить ему умереть.

Посреди ночи я оседлаю кобылу Госпожи и стащу кое-какие припасы из кладовой, а мы с Черити уедем и будем в Массачусетсе до утра.

Но я сплю всю ночь, измученный своими мыслями и захваченный своими мечтами, мечтами о полете, о полете. Меня будит только солнце, а потом становится поздно. В доме никого, кроме меня. Я жду. Вскоре возвращается повозка, в ней один мой отец. “ Ты уже позавтракал? он спрашивает меня. “ Думаю, тебе придется чинить свою собственную. Нам с тобой придется какое-то время самим о себе заботиться.

-А где мама и Черити? - спрашиваю я.

“ Я просто сажаю их в поезд, до Моста. Они едут в Иллиной, чтобы ненадолго погостить у Эммелин. Снял с моего имени все проклятые центы, которые у меня были, чтобы оплатить проезд. Угадай меня, и тебе придется поискать какую-нибудь работу или питаться одними бобами”.

Лесопилка некоторое время была закрыта, угольные шахты давно остыли, работы почти нет. Деревьям для производства древесного угля должно быть не менее двадцати пяти лет, и большинство из них уже исчезло.

Мой отец унижается и спрашивает Эноса Дженнера, нет ли у него для нас какой-нибудь работы. Дженнер сначала говорит "нет", но потом он торгуется с моим отцом и получает хорошую цену за новую черепичную крышу. Меня забирают из школы, чтобы я помогал. Сейчас в школе всего трое, и школа закрывается, троим оставшимся приходится идти пешком больше мили до школы у моста. Одна из них - Насилие, и я жалею, что все еще не хожу в школу, чтобы проводить ее туда и обратно.

Однажды, на крыше Дженнера, пока мы работали, ни с того ни с сего мой отец выплевывает гвозди и говорит мне: “Знаешь, если бы ты не был таким большим, как я, я бы тебе шкуру содрал”.


Но это все, что он когда-либо говорил о том, что я сделала с Чарити. Совместная жизнь вдвоем сближает нас. Мы хорошие друзья. Я - все, что у него осталось. Я всегда чувствовала себя ближе к своему отцу, чем к кому-либо другому, кроме Черити, мы так похожи. Как он говорит, я почти такого же роста, как он, и он большой.

Он много и часто разговаривает со мной, тот, кто не любит говорить, как будто в этом одиночестве, без придирчивой жены, которая сдерживала бы его язык, он должен сказать все, что осталось недосказанным. Хотя угольницы давно остыли, иногда он идет и разжигает одну из них, и делает небольшой кусочек угля, потому что это было все, что он когда-либо умел делать, и он не знает, как бросить это навсегда. Иногда я хожу с ним и слушаю его, и однажды он говорит: “Я бы научил тебя правильно хранить угольницу, как учил меня мой отец, но что толку? Лучше бы тебе научиться более своевременному ремеслу”.

Когда он говорит, что сомневается в том, что я останусь в Дадлитауне, я заявляю, что останусь столько же, сколько и он. Теперь он рассказывает мне о древнем предсказании Асенат Преннер, что седьмой ребенок в семье Монтроссов будет последним. Но нас было всего шестеро? Спрашиваю я. Нет, у тебя была другая сестра, которая умерла молодой. Но я не верю в эти суеверия, говорю я. Ну смотри, говорит он, ты уже последний.


Я уже последний. Я узнаю от него об этом городе, его прошлом и его Проклятии. Его дед, старый Горный Конь Монтросс, разговаривал с ним в его старческом слабоумии, когда в конце прошлого века он увидел и узнал Абиала Дадли, последнего из Дадли. “Старина Биал” в свои девяносто считал себя ”мэром Дадлитауна"; достоинство этого поста помогало ему скрывать тот факт, что у него не было ни гроша, что город поддерживал его жизнь, каждый год отдавая на откуп тому, кто предлагал самую низкую цену на аукционе для бедных. Позже некоторые говорили, что именно Старый Биал обрушил Проклятие на город за это унижение. Но Проклятие существовало с самого начала, когда отец и дядя Старого Байала основали город в 1747 году. Нет, Проклятие пришло с ними из Англии, через поколения злополучных Дадли, уходящих корнями в далекое средневековье, к самому первому, чье имя было дано ему “от доддер ли”. Лия - это луг. Повилика - растение-паразит. Старый Биал в свои последние дни был овощем-паразитом, притворявшимся мэром, ведущим город к величию, за что город был обязан ему своим существованием.

Лучшие сыны Дадлитауна всегда уезжали, а некоторые добивались известности в других местах, став солдатами, государственными деятелями, судьями, профессорами. Почему я не уезжаю? Потому что я не лучше. Те, кто остался, были теми, кто умеет обрабатывать землю. Как мой отец. Как я. О, у меня есть мысли стать солдатом, я хотел бы быть государственным деятелем или судьей, я мог бы даже стать профессором. Нет, я больше не хожу в школу. Я даже не могу закончить школу. Кем бы я хотел быть? Я бы хотел быть мэром Дадлитауна и не дать ему умереть.

Но его болезнь уже смертельна. Две эпидемии поразили город, в 1774 году и снова в 1813 году, и унесли жизни значительной части населения. Город должен расти, чтобы жить, а этот город не рос с момента своего рождения. На саму землю обрушился упадок: лиственные породы восстановили эти бывшие сосновые заросли. Маленькой сосны, которая еще осталась, слишком мало, а лиственные породы забирают солнце и воду.

Я размышляю о доддер ли: этот доддер ли, этот Дадли, сам этот Дадлитаун был паразитом на этой земле, и эта земля отвергла его с насилием. Мы здесь никому не нужны. Меня беспокоит, что мой отец так часто ходит размышлять над холодными угольными ямами и разжигает в них небольшие костры по воспоминаниям.

Тем немногим из нас, кто остался, следовало бы сплотиться в нашей изоляции и немощи. Но мы этого не делаем. Выжившие после кораблекрушения на тонущем плоту поют песни и держатся за руки. Но мы этого не делаем. Мы все здесь чужие. Эти несколько семей живут на своих островах и ни с кем не разговаривают или выражаются резко. Когда-то, по словам моего отца, мужчины работали вместе, готовя сидр осенью, а пиво - весной. Для приготовления великолепного пива один человек выращивал хмель, другой - грушанку, третий собирал корень и веточки сассафраса, третий - сосну принца, третий - березу и пряный куст, а весной они собирали все это вместе и варили свое замечательное пиво и устраивали грандиозные пивные гулянки. Я сам пробовал его не раз. Но теперь мужчины варят себе, каждый сам по себе, второсортную пену и пьют ее в одиночку.

И они пьют его быстрее, чем успевают приготовить. Поблизости нет ни одного трезвого мужчины. Это относится и к моему отцу. Чаще всего это относится и ко мне. Газ в пиве поднимает голову и удерживает от ужасов этой жизни.

Мой отец приходит домой с кровотечением из носа и выпивает пинту, чтобы остановить кровотечение. Я спрашиваю его, как он это получил. Ферренцо Аллин, говорит он.

“Ренц?” Говорю я. “Ренц ударил тебя? Где он? Я сравняю счет, и не только из-за кровотечения из носа!”

“Он где-то в углу”, - говорит мой отец. “Но тебе придется сразу его разбудить. Он замерз. Со мной все в порядке, я просто споткнулся на пути удачного удара.

- За что он тебя ударил?

“Ой, я его просто ударила. Он и его рот, обжаривающий меня. Позвони, может, он обиделся из-за того, что чайка нарушила его закон, и он все еще держит факел за тебя, сынок. Очень ехидно он мне говорит: ‘Жаль, что ваша семья становится все меньше, мистер Монтросс", - говорит он. И он говорит: ‘Почему бы вам с Дэном не убраться отсюда и не сделать его еще меньше?’ Тогда я говорю: ‘Чего вы так зациклились на предмете? Какое тебе до этого дело? А потом он говорит: "Я бы хотел, чтобы вы оба ушли. Дэн сейчас не хороший человек, а озорник, а ты не хороший человек, но ничего не умеешь.’ ‘А я нет, да?" - говорю я. "Ну, может быть, я все еще достаточно хорош, чтобы научиться у таких, как Ферренцо Аллин, уважать тех, кто лучше их!’ А он фыркает и говорит: ‘Ха. ’Если бы ты был рядом со старым чудаком, я бы заставил тебя съесть эту вуд!’ Тогда я сказал: "Я не такой старый, как ты думаешь’. И я ударил его. Сбил его с ног. Он быстро вскочил и несколько раз замахнулся на меня, но ни разу не промахнулся. Поэтому я снова сбил его с ног ”.

Отец наливает себе еще пинту. Я трепещу от его слов, горжусь им. Его нос перестал кровоточить; он легонько дотрагивается до него и говорит: “Он бы ни разу не смог хорошенько лизнуть меня, если бы я не споткнулся. Вроде как попал ему в кулак. Тогда я разозлился, как хмель. Так что я действительно уложил его. Думаю, он все еще лежит там и видит дурные сны.” Мой отец смеется, коротко и иронично. “Одна вещь в том, что этот городок такой маленький, ” говорит он, - что на дорогах стало меньше движения. Думаю, он пролежит там довольно долго, прежде чем кто-нибудь наткнется на него, чтобы поднять.

“Я бы хотел, - говорю я, - спуститься туда и подождать, пока он проснется, а потом снова выставить его”.

“Не-а”, - говорит мой отец. “Думаю, с бедняги на сегодня хватит. Выпей пива”.

Но я должен был. О, я должен был. Я должен был избить его, кроткого и беззащитного, в тот же день. Я должен был отправить его в соседний округ. Ренз Аллин - большой хулиган, который ни к чему хорошему не приведет, который станет городским хулиганом, который будет мучить маленьких животных, который будет мучить стариков, который будет мучить старух, который будет бить свою жену, который будет Подвергаться Насилию. Он забьет ее до смерти и будет отправлен в тюрьму, и тогда Дадлитаун опустеет. Но это еще на несколько лет вперед. Это не то, что я знаю, а то, о чем я мечтаю.

Но и это мне тоже снится: мой отец горит. Как мне это приснилось? Ужас сна будит меня. Я просыпаюсь, встаю и обыскиваю дом. Я зажигаю фонарь. Часы показывают половину первого. Кровать моего отца пуста. Теперь это не сон. Но ничего не горит. Я зову его. Возможно, он только вышел в уборную. Я иду туда, и огонь не горит, но его там нет. Я громко зову его, я зову его на восток и запад. Отвечает только сова. В черной ночи я не вижу ни дыма, ни огня, ни гари. В моем сне говорилось, что кругом камни. В моем сне говорилось, что ручей рядом. Это было в моем сне, яма, яма с углями. Я бегу, луна рядом и насмехается надо мной, что я не могу убежать от нее. Спускаюсь на ветку и прыгаю, фонарь летит в моей размахивающей руке, по ветке, рвется ткань, и я понимаю, что все еще в ночной рубашке, и мне все равно, вверх по дороге, и вниз по дороге до угла, и там на мельничную дорогу, на карьерную дорогу, и вниз по ней, подошвы моих ног презирают острую гальку. Впереди на дороге, вне досягаемости моего фонаря, фигура. “Папа!” Я зову фигуру, но она убегает в кусты и скрывается из виду. Может быть, только олень. Но на двух ногах? Я бегу дальше, на своих двух ногах, подпрыгивая. Мимо магазина Бардвелла, темного и заколоченного. Мимо падающего дома Бардвеллов. Мимо того места, где стоял дом Зейдока, пока я не вытащил из него гвозди. Дорога выравнивается, затем снова круто спускается. Мимо лесопилки, большой отвал которой сломан и прислонен к дереву. Потом я чувствую запах дыма. Дым, который не просто дым, не просто тлеющие угли. Горящая ткань, и волосы, и что-то еще, настолько отвратительное, что я замедляю шаг, останавливаюсь и почти останавливаюсь, и почти поворачиваюсь, чтобы бежать в другую сторону. Но я продолжаю. К яме. Съезжаю с дороги и ломлюсь к ней сквозь кустарник. Света нет, от него не исходит никакого света. Только дым. Я высоко поднимаю фонарь. Дым струится и клубится от длинного полена, лежащего на углях. У полена есть руки и ноги. Я ставлю фонарь на землю. Спуститься в яму невозможно. Рядом с ямой стоит старое дубовое ведро, из которого пили владельцы ямы. Пустое. Я наполняю его в ручье. Я выливаю его в яму. Я снова наполняю его и снова выливаю. Пар шипит, и клубы дыма усиливаются. Я снова наполняю ведро и выливаю его в яму. Я снова наполняю его и выливаю в яму. Пока угли не погаснут. От фигурки все еще поднимается пар, но угли потухли, достаточно, чтобы я могла ходить по ним босыми ногами, хотя они все еще горят. Я хватаю фигурку и переворачиваю ее. Он черный как смоль, но саму его форму я узнаю по своему собственному изображению. Совы говорят, Кто это. Я отвечаю им криками. Я слышу смех. Совы не смеются. Я бушую против темноты. Эти камни были здесь слишком долго. Кричи в темноту: я доберусь до тебя за это. Совы говорят, Кто. Вытащи фигурку из углей, на прохладную траву, прислушайся к биению сердца, приложи ухо к горячей обожженной груди. Слышу биение сердца, но это мое собственное. От жара тела меня бросает в озноб. Мне холодно. Мне холодно и совсем одиноко.

Где ты? Выйди, покажись и позволь мне убить тебя. Но только смех. Я бегу. Я догоню его до дома. Я опередлю его дома, а потом побью его. Я могу обогнать кого угодно. Я могу обогнать их всех. Его дом находится высоко в стороне от Дадлитаунского холма, но я могу бежать в гору быстрее, чем большинство бегут вниз. Но я запыхалась, когда добралась до него. Я колочу в дверь, пока его старая мать не приходит со своим фонарем, но я могу только тяжело дышать. Она смотрит на меня, произносит мое имя и спрашивает, почему я запыхался. Я могу только тяжело дышать, глядя на нее.

Наконец я хватаюсь за вздымающуюся грудь обеими руками и набираю достаточно воздуха, чтобы сказать, но слабо: “Где Ренц?”

“Крепко спит, как всякая порядочная душа в такой час”, - говорит она.

“ Я не могу в это поверить, ” выдыхаю я. - Его здесь нет.

- Чего тебе от него нужно в это время ночи, да еще в ночной рубашке, в это время года?

“ Я хочу его увидеть. Я не верю, что он здесь. Его здесь нет.

“Скажи мне, что тебе от него нужно, и я приведу его”, - говорит она.

- Я просто хочу посмотреть, здесь ли он, - задыхаюсь я.

“Тогда пойдем, - говорит она, - посмотрим”. Она со своим фонарем, а я со своим заходим в дом и через гостиную направляемся в комнату. В комнате есть кровать и кто-то под одеялом. Я откидываю одеяло. Это Ренц. Его глаза закрыты, он, кажется, крепко спит. Но лоб у него влажный. Это пот у него на лбу? И разве он не тяжело дышит? “Видишь?” - спрашивает миссис Аллин. “Теперь ты хочешь его разбудить?”

Я смотрю еще немного. Это пот у него на лбу? Он тяжело дышит? Плохой сон? Он мог бы обежать дом с тыла и тихонько войти через заднюю дверь, пока я, тяжело дыша, смотрела на его мать на крыльце.

“ Ну? ” спрашивает миссис Аллин. - Ты хочешь разбудить его или нет?

“ Нет, ” говорю я. - Я увижусь с ним позже.

Я иду домой. Я презираю себя. Но я ничего не могу сделать до рассвета. Пустой дом преследует меня. Отец, почему ты так часто ездил в боксы? А он не бил тебя дубинкой по голове, прежде чем столкнуть в бокс? Ты ведь не споткнулся и не упал? И у тебя не было инсульта? Или потерял сознание? Вы почувствовали, как чьи-то руки толкают вас внутрь, или вы почувствовали, как палка ломается о ваш затылок. Я надеюсь, что палка отключила вас, и вы не почувствовали жжения. Надеюсь, вы не почувствовали жжения.

Я разговариваю с ним до рассвета. Потом запрягаю фургон и еду за ним на яму. Я возвращаю лошадей и повозку туда, где он лежит в раннем свете, почерневший и холодный. Я поднимаю его, я поднимаю моего отца, поднимаю с земли и сажаю в повозку. Я отвожу его домой.

Затем я обыскиваю дом в поисках денег. У меня нет ни цента. В обгоревшем кармане его куртки я нахожу обгоревший кошелек с несколькими пенни. Недостаточно. Я обыскиваю их комнату, ящики бюро моей матери. Ничего. Я могла бы попросить у Дженнеров взаймы, но не делаю этого. Я отцепляю повозку, надеваю уздечку на кобылу Хозяйки и скачу на ней рысью обратно по дороге мимо ям, вниз с горы к мосту. На железнодорожной станции я говорю телеграфисту: “Мой отец умер, и я должен послать за матерью в Иллинойс, но у меня нет денег, кроме этого”. Я показываю ему пенни. “Других родственников нет?” он спрашивает. Я говорю ему, что они все тоже уехали. Но моя мать заплатит тебе, когда приедет. “Я не имею права отдавать должное”, - говорит он. “Закон о правительстве”. Он смотрит на мои монетки. “У тебя там достаточно денег на почтовые расходы, не так ли?” говорит он. Я хмуро смотрю на него. “Уол, вот что я тебе скажу”, - говорит он. “Ты мог бы с этим разобраться. Подмети станцию и вытри везде пыль. Хорошо? А теперь, что ты хочешь сказать в этом послании?”

ПРОШЛОЙ НОЧЬЮ ОТЕЦ СГОРЕЛ В УГОЛЬНЫХ ЯМАХ И УМЕР. ДЭНИЕЛ.

Утро я провожу за подметанием станции, пока не уберу всю грязь. Затем масляной тряпкой я начал вытирать пыль со скамеек и прилавков. Разносчик телеграмм останавливает меня перед полуднем. “Достаточно”, - говорит он. “Ты можешь идти”. Затем он спрашивает меня: “Ты умеешь читать?” Я киваю, и он протягивает мне листок желтой бумаги. “Только что зашел”, - говорит он.

ТЕЛО НЕ СОХРАНИТСЯ, ПОКА я НЕ ПРИЕДУ. ПРОСЛЕДИ, ЧТОБЫ ЕГО ПОХОРОНИЛИ ДОЛЖНЫМ ОБРАЗОМ. МАМА.

Я иду домой. Отец, тебе нужна шкатулка? Ты валил деревья, отец, и ты рубил их, и ты сжигал их, чтобы получить уголь для производства железа, и уголь обжег тебя. Тебе нужен деревянный ящик? Шкатулка сгниет, и ты тоже. Тебе ведь не нужен деревянный ящик, правда, отец? Я хороню его на холме за нашим домом, в яме такой глубокой, какую только смогу выкопать. Прежде чем засыпать землю, я приношу семейную Библию из его комнаты. На семейной странице, где написано "Кленденин Мердок Монтросс, родился 24 апреля 1843 года", я пишу: "Умер 30 марта 1895 года", а затем несу Библию к могиле на холме, открываю ее и пытаюсь найти в ней что-нибудь подходящее. Я плохо знаю Библию. Большинство вещей, которые я в ней читаю, вызывают у меня желание посмеяться. Мне требуется много времени, чтобы найти что-то подходящее. Но спешить некуда. Я продолжаю читать, пока не нахожу вот это, о чем сказал Иов:


Ибо у дерева, если его срубить, есть надежда, что оно снова прорастет и что нежная ветвь его не увянет. Хотя корень его стареет в земле, а побеги его отмирают в земле, все же от запаха воды он распускает почки и пускает ветви, подобные растению. Но человек умирает и пропадает даром; да, человек испускает дух, и где он? Как воды отступают от моря, и наводнение затихает и иссякает, так и человек ложится и не встает; доколе не исчезнут небеса, он не пробудится и не восстанет ото сна своего. О, если бы ты сокрыл меня в могиле, если бы ты хранил меня в тайне, пока не пройдет твой гнев, если бы ты назначил мне определенное время и вспомнил обо мне! Если человек умрет, будет ли он жить снова? Все дни назначенного мне срока я жду, пока не придет моя смена.


Я произношу эти слова над ним, затем разбрасываю над ним несколько кусочков его древесного угля, затем засыпаю его могилу землей. Я делаю его надгробие из дерева, из сосны, из того, кто жил с помощью дерева и умер с ним. Своим перочинным ножом я вырезаю его имя, даты и вот это: “Последний Монтросс в Дадлитауне, кроме одного”.

Теперь я иду искать Ренца. Но его нигде нет. Его старая мать говорит, что он уехал работать к мужчине в соседний город, Гошен. К какому мужчине? Она не знает его имени. Как долго его не будет? Кто знает? говорит она. Когда он вернется, говорю я, скажи ему, что я жду его.

Должен ли я встретиться с констеблем Корнуолла? Поможет ли это? Сможет ли он найти какие-либо улики или заставить признаться? Свидетелей нет. Бедный мужчина средних лет, напившись пива, падает в яму с углями и сгорает. Кого это волнует?

Моей матери требуется пять дней, чтобы приехать. Мальчик с Моста приносит мне сообщение: твоя мама приехала поездом, но не может вернуться домой. Приезжай за ней. Я снова запрягаю фургон и еду на железнодорожную станцию. Она лежит на скамейке с закрытыми глазами. Она не привезла Черити с собой. Я кладу руку ей на лицо и чувствую, что у нее жар. Она открывает глаза. “Я больна, Дэниел”, - говорит она. “Отвези меня домой умирать”.

Железнодорожники помогают мне затащить ее в вагон.

OceanofPDF.com


15

Однажды августовским днем, когда в воздухе уже чувствовался намек на осень, Диана повела Дэниела на холм в поисках могилы его отца. Она не ожидала найти надгробие — надгробие было сделано из дерева, которое должно было давным—давно сгнить, - но если бы она только смогла найти холмик земли, похожий на могилу, в нужном месте, это было бы чем-то можно было бы поверить.

Но даже земляной холмик оседает за столько лет, и лес никак не помог Дэниелу найти место захоронения. Они ничего не смогли найти. Диана услышала смех и на мгновение была уверена, что это Ферренцо Аллин смеется над ними, и она быстро вывела Дэя из транса. Дэй тоже прислушался и услышал смех. “Просто еще один незваный гость”, - сказал он.

Смех доносился со стороны их лагеря. Они спустились с холма, подальше от ненайденной могилы, чтобы посмотреть, кто смеется в их лагере.

Они обнаружили, что их лагерь занят группой из семи человек. Эти люди на первый взгляд были неразличимы по полу, поскольку у мужчин среди них были волосы до плеч. Все они были молоды; не старше Дианы, не моложе Дэя; несколькими годами раньше их назвали бы хиппи. Смеялся больше всех старший из мужчин, тоже бородатый, и когда он увидел Диану и Дэя, то снова рассмеялся и сказал: “От радости. Вы дети, и вы благословенны. Великолепное зрелище”.

Один из других сказал: “Смотри, место твоего обитания прекрасно”.

Одна из женщин сказала другой: “Потому что я убеждена, что здесь хорошие колокола, Ребекка. Ты слышишь хороший звон?” и та, к которой обращались как к Ребекке, сказала: “Великолепно”.

Смеющийся, первый говоривший, повернулся к Дэю. “В чем заключается твое паломничество, брат?” он спросил Дэя. Когда Дэй не ответила сразу, он продолжил: “Ты устроился? Или ты остаешься здесь только вечером?”

Дэй обменялся взглядами с Дианой, и она заявила: “Это не совсем паломничество”.

“Все люди совершают паломничество”, - сказал он. “Что принадлежит тебе?”

“Изучение природы”, - сказала Диана.

- Великолепно! - воскликнули сразу несколько из них.

“Но, - сказал смеющийся, - с помощью чего ты изучаешь природу?”

Диана озадаченно посмотрела на него и пожала плечами.

- Кислота? - переспросил он.

Она знала это слово. Она покачала головой.

“Значит, ты не голова”, - сказал он. “Так как же ты справляешься с природой? В чем твое зелье? Трава?”

- Нет, - сказала она.

“ "Бенни”? - спросил он. - Кристал?

- Нет, - сказала она.

“ Ты стреляешь в смэка? - Спросил он.

Она покачала головой.

Мальчик, который, казалось, был ближе всех к смеющемуся, всегда держался рядом с ним и время от времени хватал его за локоть, словно для того, чтобы удержаться, сказал ему: “Эти брат и сестра идут прямым путем, Зеф. Они фарисеи”.

“Истинно”, - сказал смеющийся.

Одна из девушек сказала: “Давай все равно переночуем здесь. У меня в этом заведении хорошо бьют куранты”.

“Истинно так”, - сказал смеющийся. Он спросил Диану: “Не могла бы ты накормить этих своих братьев каким-нибудь кусочком со своего стола?” В его голосе не было и следа просительности; он звучал так, словно предлагал ей оказать услугу.

“ Конечно, ” сказала она, подошла к ящику со льдом и открыла его. - Давай посмотрим, что у нас есть.

Диана нашла упаковку говяжьего фарша, но его было недостаточно. По крайней мере, для соуса для спагетти. “Как насчет спагетти?” - предложила она смеющемуся.

- Великолепно, - сказал он, и остальные вторили ему.

Дэй налил в самый большой котелок воды и развел костер, чтобы вскипятить ее. Затем он отправился в лес собирать зелень и грибы для салата. Казалось, его не слишком радовала перспектива появления на ужине гостей, особенно таких.

Не хватало ни тарелок, ни вилок, но это не мешало гостям, которые делились тарелками, а те, не имея вилок, ели пальцами. Диана пустила по кругу большую бутылку кьянти, и гости отпили из нее. Казалось, они были очень голодны и хотели пить, и всем им налили по второй порции, а некоторым - по третьей. Бутылка вскоре опустела, и Диана, за неимением другой, открыла домашнее бургундское и пустила его по кругу.

Гости были благодарны. Они часто говорили “Великолепно” во время трапезы, а после трапезы ложились на землю, держась за животы, и скандировали “Великолепно”, “Радуйся” и “Чрезвычайно рады”.

Смеющийся решил представиться сам и его друзья. Он сказал, что его зовут Софония. Слышали ли они когда-нибудь о Софании, ранее звавшейся Му, ранее входившей в рок-группу The Grape Group? Нет? Что ж, здесь, рядом с ним, был Исайя, тоже бывший член Grape Group, ранее называвшийся The Flake. Другой брат вон там, он не принадлежал к Grape Group, они подобрали его в Массачусетсе. Его звали Барнабас. Четырьмя “сестрами” были: более крупная блондинка Вирсавия; меньшая и более светлая блондинка Зереш; брюнетка Вашти; и рыжеволосая Ребекка.

Ребекка и Вашти были одеты в рубашки и джинсы; на двух блондинках были дайшики; все, как и мужчины, за исключением того, которого звали Барнабас, были босиком, и у всех были покрытые шрамами подошвы.

Диана спросила Софонию, как они случайно наткнулись на этот лагерь. Он объяснил, что до недавнего времени они были коммунарами в Братстве Живой плоти в Массачусетсе, где они открыли для себя своего спасителя Иисуса и его замечательные учения, но братство стало слишком переполненным, и их выселили за то, что они придерживались неортодоксальных толкований Божественного Послания. С тех пор они скитались и только на прошлой неделе обнаружили Аппалачскую тропу и решили пройти по ней.

“И вот, это привело нас сюда”, - сказал он. “Итак, как долго ты живешь здесь?”

“Около девяти недель”, - ответила она.

“Чудесно!” - воскликнула Софония. “Девять недель! Великолепно! Но почему?”

“Это долгая история”, - сказала она.

“ И что? - спросил он. - Времени много.

Диана уже спрашивала себя, должна ли она раскрыть этим людям истинную природу их “паломничества". Это могло бы произвести на них впечатление, особенно та часть, которая касается реинкарнации. Но она не знала, как Дэй отнесется к этому; он, вероятно, не захотел бы демонстрировать это перед ними. Ему было некомфортно с этими людьми, она могла это видеть. Что касается ее самой, она уважала "Детей цветов", или "Чудаков Иисуса", или кем бы они ни были, даже если она никогда не могла быть одной из них, и она была рада компании после такого долгого времени наедине с Дэем. По крайней мере, она так думала. Она сказала себе, что да. Но их “паломничество", ее и Дэя, было личным делом, и она не хотела рассказывать им все об этом. Поэтому она просто ответила: “Когда-то здесь был город, и мы исследуем его”.

Софония огляделся. Остальные оглянулись. “Где?” - спросили несколько из них. “Да, где?” - спросил Софония.

- С глаз долой, - сказала Диана.

Софония рассмеялся, но затем бросил на нее взгляд, в котором читался вопрос, не насмехается ли она. “Истинно так”, - сказал он. “Истинно”.

“ Вы не заметили ни одного отверстия в подвале? - спросила она.

“Что такое дыра в подвале?” Спросил Софония.

“ Пойдем, ” сказала она. - Я тебе покажу.

Все они медленно поднялись с земли и гуськом последовали за ней по тропинке к центру Дадлитауна. Софония догнала ее и пошла рядом. Дэй приблизил далекий тыл. Она провела для этих людей экскурсию по Дадлитауну, показав отверстия в подвалах домов Парментера, Джонс-Дженнера, Дадли, Бардвелла и Темпла, во дворах вокруг все еще росли давным-давно посаженные кусты саранчи, сирени, роз и пижмы.

“Воистину, покинутое место”, - сказал Софония. “Покинутое место. Почему они ушли?”

“По разным причинам”, - сказала Диана и вкратце рассказала группе историю Дадлитауна и его упадка.

“Чувак, им просто повезло!” - сказал тот, кого звали Барнабас, и Софония нахмурился.

Девушка по имени Вирсавия раскинула руки так далеко, как только могла, и воскликнула: “Эй! Разве это не было бы подходящим местом для коммуны!”

Та, которую звали Ребекка, согласилась. “Да! Давайте создадим коммуну. Я действительно слышу хороший звон в этом месте”.

Несколько других сказали: “Великолепно! Коммуна! Поистине! Давайте начнем нашу коммуну здесь!”

Дэй бросил на Диану самый страдальческий взгляд.

Софония навострил ухо и сказал: “Послушай. Это звук воды, который слышат мои уши?”

Диана указала. - Вон там, дальше по дороге, водопад.

“Великолепно! Пойдем туда!” Предложила Софония и затрусила по дороге в сторону водопада Марселла. Остальные потрусили за ним.

Дэй и Диана последовали за ней. Дэй сказал ей: “Похоже, у нас постоянные гости”.

“Нет”, - сказала она. “Они уйдут, если мы их попросим”.

“ А что, если они не захотят? - Спросил Дэй.

“ Они будут. Одна особенность этих людей - они внимательны к чувствам других. Это часть их кодекса”.

Как только группа достигла водопада Марселла и увидела бассейн под ним, все они начали раздеваться. “Давайте превозносить плоть”, - провозгласил Софония. “Пусть омовения в этой великолепной воде очистят наши жизненные тела и освежат наш дух”. Несколько других сказали “Аминь”. Вскоре все они были обнажены и прыгнули в бассейн под возгласы “Великолепно” и несколько визгов девушек из-за холодной воды.

“Присоединяйтесь к нам и очиститесь, брат и сестра!” Софония позвала Дэя и Диану.

Диана колебалась.

Дэй спросил ее: “Ты хочешь этого?”

“И да, и нет”, - сказала она. “Я расскажу, если ты согласишься”.

“Не вижу смысла”, - сказал он. “Мы принимали здесь ванну всего несколько часов назад”.

“С другой стороны, ” сказала она, - они подумают, что мы ужасные сквернословы, если мы не присоединимся к ним. Да ладно. Это очень невинно. И когда я стану старой леди, я смогу рассказать своим внукам о том единственном случае в моей жизни, когда я искупалась нагишом ”.

Дэй рассмеялся, но с некоторым дискомфортом. “Тогда иди, - сказал он, - но я расскажу нашим внукам, что дедушка был трусом и просто сидел на берегу и смотрел, как бабушка развлекается”.

“О, Дэй”, - сказала она, разочарование смешалось с восторгом при виде его фотографии, на которой они разговаривают со своими внуками. Она быстро поцеловала его. “Пойдем”, - сказала она. “Давай не будем ханжами с этими людьми”.

Остальные, казалось, были полностью довольны происходящим. Они устраивали водные бои, играли в пятнашки и вообще резвились и барахтались в воде без малейшего следа застенчивости или скромности. У девушки по имени Вашти была очень большая грудь, которая сильно подпрыгивала. Блондинка по имени Зереш определенно не была блондинкой с волосами на лобке, как Диана. Она заметила, что Варнава и Исайя были обрезаны, но Софония - нет. У Эсайаса была эрекция, но он не стеснялся этого, и никто из остальных, казалось, этого не замечал. Что ж, подумала Диана, по крайней мере, я могу рассказывать своим внукам, что наблюдала за общим купанием нагишом.

“ Продолжай, если хочешь, ” сказал Дэй. - Мне все равно.

“ Ты уверен? она бросила ему вызов.

“ Конечно, ” сказал он. - Наверное, я получу удовольствие, наблюдая за тобой.

“ Вуайерист! ” воскликнула она. Но тут обнаружила, что ее пальцы расстегивают рубашку.

“Если бы не мы, вуайеристы, - сказал он, - вы, эксгибиционисты, не получили бы никакого удовольствия”.

Она продолжала раздеваться. “Я передам нашим внукам, что ты это сказал!” - сказала она, смеясь, а затем, полностью обнаженная, повернулась к нему спиной и спустилась с берега, чтобы присоединиться к остальным.

“Добро пожаловать, сестра!” Софония воскликнула. “Ты обладаешь свободой, неведомой твоему малодушному другу”. И он взял ее за руки и закружил в вальсе в воде. Другие мальчики бросали на нее восхищенные взгляды, в то время как девочки бросали на нее зеленые взгляды. Она знала, что ее фигура не хуже любой другой у них.

Она присоединилась к их игре и брызгала в ответ, когда они брызгали на нее, и участвовала в их игре в водные пятнашки. Но спорт, как она заметила, становился не таким уж невинным. Тот, кого звали Эсайас, у которого была эрекция, очевидно, решил этим воспользоваться. Он схватил ту, которую звали Ребекка, затащил ее в воду и устроился у нее между ног. Ребекка взвизгнула от удовольствия и сказала: “Великолепно!” Диана внезапно смутилась и поняла, что краснеет; она быстро села в воду, закрывшись по шею.

Подошел Софония и сел рядом с ней. Указав кивком головы на то, что делали Исайя и Ревекка, он спросил ее: “Ты в ужасе? Разве ты не знаешь, что так повелевает наш спаситель?”

Она почувствовала его руку под водой на своем бедре. Она стряхнула ее. “ Твой спаситель, - сказала она. “ Не мой. Она оглянулась через плечо, чтобы посмотреть, смотрит ли Дэй. Его не было. Он разговаривал с незнакомцем, мужчиной средних лет в брюках цвета хаки.

“Ты не должна закрывать свой разум от этого послания”, - сказал Софония и снова положил руку ей на бедро.

“ У нас гости, ” сказала она и указала на незнакомца. Софония прищурился на мужчину, разговаривавшего с Дэем на берегу. - Свинья? - переспросил он.

“Может, егерь или что-то в этом роде”, - предположила Диана.

Девушка по имени Вирсавия подошла, схватила эрегированный пенис Софонии и сказала: “Эй, это мое, а не твое”, - и бросила на Диану взгляд, одновременно вызывающий и ехидный. Затем она села на колени к Софонии.

“Успокойся”, - сказал Софония девушке. “Мужчина смотрит. Если он не свинья, то может быть наркоманом”.

Но мужчина, обменявшись еще несколькими словами с Дэем, повернулся и ушел. Вирсавия начала подпрыгивать вверх-вниз на коленях Софонии, и Софония обхватил ее руками и застонал: “О, великолепно!”

Диана вышла из воды и выбралась на берег. Она спросила Дэя: “Чего он хотел?”

“Он просто какой-то местный землевладелец”, - сказал Дэй. “Он спросил меня, что мы здесь делаем, и почему я тоже не был в воде, и почему у меня не длинные волосы, как у других, а потом он сказал: "Мне кажется, что эти двое детей трахаются ", и я сказал: "Да, мне тоже так кажется ", а потом он сказал: "Ну, я не владею этой землей, но если бы я владел, я бы положил конец этому траханию ", и он снова спросил меня, что я делаю, и я сказал, что просто наблюдал, и он сказал: "Ты нравится смотреть на это траханье?" а потом он спросил: "Почему ты тоже там не трахаешься?" и я ответил: "Мне нравится трахаться наедине", и он ответил: "Я тоже", но потом он просто странно посмотрел на меня и ушел. Диана, что, если мы просто вернемся в палатку? Как ты думаешь, они последуют за нами?”

“ Может, и нет, - сказала Диана и быстро оделась. Она взяла Дэя за руку, и они пошли по дороге к дому. “Может быть, - сказала она, - они поймут намек”.

Вернувшись в палатку, Дэй спросил ее: “Ты находишь эту Софонию очень привлекательной?”

“Ну”, - сказала Диана и задумалась над вопросом. “В нем есть что-то вроде инстинкта, который, вероятно, привлекает к нему девушек. Что-то вроде животного магнетизма. Но нет, он не в моем вкусе.

“Я в твоем вкусе?” Спросил Дэй.

Она игриво поцеловала его. - Нет, но ты мне нравишься намного больше.

С наступлением сумерек начался дождь. Они взяли радио в палатку и включили его на WQXR. Диана и Дэй обыскали лагерь в поисках чего-нибудь еще, что нельзя оставлять под дождем, и обнаружили две гитары и семь различных рюкзаков, ранцев и рулонов одеял, принадлежащих Софании и его друзьям. Она попросила Дэя помочь ей перенести эти вещи в палатку, подальше от дождя. Дэй сказала: “Они обязательно вернутся за этими вещами”.

“Да, - сказала Диана со вздохом, - и они обязательно будут искать укрытия от дождя, и мы обязаны им это предоставить”.

Едва эти слова слетели с ее губ, как она увидела, что они приближаются, смеясь и прыгая под дождем. Софания горячо поблагодарил ее за то, что она предусмотрительно убрала его гитару и сумку с дождя, и в знак благодарности настроил свою гитару и сыграл для нее зажигательный рок-спиричуэл номер, сначала выключив Сибелиуса, который звучал из WQXR.

Все девять человек сели тесным кружком внутри палатки, и Исайя открыл свою сумку, достал трубку, набил ее марихуаной, раскурил и пустил по кругу. Диана знала, что у нее более или менее иммунитет к этому веществу, поэтому, когда подошла ее очередь, она взяла трубку и затянулась. К ее удивлению, Дэй не пропустил свой ход, но в первом раунде у него случился сильный приступ кашля. Во втором раунде он был более осторожен.

Эсайас присоединился к Софании со своей гитарой, и они вдвоем сыграли свой репертуар из спиричуэлов в стиле рок. Трубка с марихуаной была вновь наполнена и повторно использована. Некоторое время группа пыталась продолжать говорить на своем библейском языке, но в конце концов большинство из них, особенно девушки, вернулись к устаревшему хиплингву: “Отлично”. "Сделай номер”. “Далеко”. “На расстоянии”. “Поверни его голову”.

Все они, кроме самой Дианы, казалось, были под кайфом от марихуаны. День прошел с остекленевшими глазами, но беспокойный. Софония и Исайя перестали барабанить по своим гитарам. Разговор затих, но свирель продолжала свой обход.

Дэй встал. Он широко раскинул руки. Он объявил: “Я - дерево”.

- Иди спать, Дэй, - сказала Диана.

OceanofPDF.com


16

Поехали в Бангтаун! Изо дня в день моя мать лежит в постели, но она не умирает. Все ее разговоры сводятся к тому, какое красивое местечко есть у Эммелин в Иллинойсе. Однажды, разозлившись, я выпалил: “Почему ты не осталась там?” И она заплакала. И мне пришлось еще сильнее ожесточить свое сердце. Мое древо растет вокруг камня в его недрах.

Я не сказал ей, что это был Ренц. Я никому не сказал. Но я жду его. Перед началом апрельских дождей я вернулся к угольным ямам и обыскал всю землю вокруг; в грязи были отпечатки моих собственных ботинок и, по крайней мере, два отпечатка ботинок моего отца, но один отпечаток отличался. Я смешал пластырь, залил его и дал ему застыть, и теперь у меня есть этот слепок, этот отпечаток, и я жду, и если он подойдет к его ботинку, я гарантирую, что убью его.

Пора сажать горох, говорит моя мама. Если бы я только могла вставать достаточно долго, говорит она. Если ты не будешь ухаживать за садом, говорит она, мы точно умрем с голоду. Я никогда не занималась садом, но она рассказывает мне, как это делается, и смотрит из своего окна. Но что-то подсказывает мне, что нас здесь не будет, чтобы собрать его урожай.

Я умоляю Дженнеров подработать, но, хотя у них полно работы, они говорят, что им нечем мне заплатить. Со временем дело доходит до моей просьбы выполнить их работу за плату в пять фунтов муки и десять фунтов сухих бобов. Старый Эф Парментер платит мне фунт соленой свинины, чтобы я выгребал соус из стойл для коров и размазывал его по своим полям; у меня на это уходит два дня, и дважды я мельком вижу ее, но, по моим подсчетам, старый Эф дал ей понять, что она не может даже выйти из дома и поговорить со мной.

Я могу приготовить неплохую приманку из фасоли, но маме это надоедает, и мне тоже. Она говорит мне воспользоваться папиным ружьем. За три дня, проведенных в лесу, я принес домой куропатку, серую белку, рыжую белку и двух голубей, и я израсходовал все скорлупки, кроме одной. Одна. Тот, кого нужно спасти.

Большую часть дней я не могу найти работу. Иногда я ловлю рыбу в Бонни-Брук или хожу за горы к реке Хаусатоник, что на индийском языке означает “за горами”. Но в основном я просто брожу по лесам и дорогам, ожидая, когда Ренц снова появится. Я много планирую о том, как сбью его с ног, сниму с него ботинок и отнесу ботинок домой, чтобы посмотреть, подходит ли он к актерскому составу. Однажды, когда я гулял по лесу, пошел дождь, и я забрался под большой старый валун на заднем пастбище Парментера, и там была эта девушка, эта незнакомка, красивее, чем Нарушитель, со светлыми волосами, но старше, чем Нарушитель; Я думаю, она тоже просто прячется от дождя, и сразу же спрашивает меня, знаю ли я, где я.

Конечно, говорю я. Похоже, это старый кит, не имеющий выхода к морю.

Она спрашивает меня: "Ты так это называешь?"

Как я это называю, говорю я. Некоторые просто называют это Скалой.

Она очень разговорчива и спрашивает, далеко ли отсюда ваш дом?

Настолько близко, насколько это вообще возможно, говорю я, дурачась с ней.

Она продолжает. Насколько это близко? она спрашивает.

Два возгласа и крик, говорю я.

Затем она говорит что-то настолько странное, что я начинаю сомневаться, тронута ли она. Ты смотришь на меня, говорит она. Ты видишь меня?

Поэтому я говорю, нет, я слеп на один глаз и не вижу другим.

Правда? - спрашивает она.

Конечно, я вижу тебя, нимски! Кто ты вообще такой?

Затем она спрашивает: "Ты меня не знаешь?" как будто я должна знать.

Ну, я ей говорю, ты бы не нарушала, если бы не побелила волосы. Нарушаешь? она говорит. Что нарушаешь?

Не важно что, но кто, говорю я ей.

Тогда кого насиловать? - спрашивает она.

Нарушать Parmenter.

Тогда я понимаю, что она, должно быть, незнакомка издалека, потому что она спрашивает: "Это имя?"

Нет, это чайка! Говорю я и смеюсь.

Кто она?

Чайка Эфа Парментера, говорю я ей, а потом спрашиваю: "Кто ты?"

Но она не называет мне своего имени. Мы продолжаем разговаривать, и я спрашиваю ее, как она оказалась здесь, во чреве Кита, не имеющего выхода к морю, и она говорит, что ждет, когда прекратится дождь, и она заблудилась. Я спрашиваю ее, где она заблудилась, и она говорит, в Дадлитауне, а я отвечаю, что это не совсем так, а прямо под холмом, и предлагаю показать ей, как туда добраться, если она скажет, какой дом ей нужен, а потом она говорит, что ищет мой дом, и мне интересно, зачем она туда едет, а она говорит, что хочет познакомиться с моим отцом, она какая-то его дальняя родственница.

Мой отец умер, говорю я. Разве ты этого не знал?

Нет, говорит она. Мне жаль это знать. Когда он умер?

Несколько месяцев назад. Упал в одну из угольных ям. По крайней мере, так думают люди. Я бы не удивлялся, если бы не то, на что он наседал.

Теперь она спрашивает меня, как ты думаешь, кто его толкнул?

Я не рассказывал об этом ни единой живой душе, но по какой-то причине эта девушка заставляет меня рассказать ей, поэтому я говорю: Ферренцо Аллин, этот скунс.

“ Прекрати, Дэниел. Ты действительно под скалой с той девушкой?

Прекрати, Дэниел, - говорит она. Ты действительно под скалой с той девушкой. У меня в голове что-то странное.

“ Открой глаза, Дэниел. Теперь посмотри на меня. Я та самая девушка?

Открой глаза, Дэниел, говорит она. Я не знала, что они закрыты. Теперь посмотри на меня, говорит она. Я та самая девушка? - спрашивает она меня.

Да, ты та самая девушка. У меня от тебя голова болит.

-Скажи мне, что на мне надето.

Скажи мне, что на мне надето, просит она. Лучше бы я никогда не встречала тебя, Теперь и у меня от тебя болит. На вас мужские джинсовые брюки и женская талия с отрезанными рукавами.

- Другие женщины в Дадлитауне одеваются так же?

Другие женщины в Дадлитауне одеваются так же? она спрашивает меня. Как правило, нет.

“ Тогда как я могу оказаться в Дадлитауне в этом 1895 или 1896 году? Вы уверены, что встретили меня под скалой? Ты действительно помнишь меня?”

У меня так болит голова от твоих вопросов.

“Кто эти другие люди здесь?”

Кто эти другие люди здесь? она спрашивает меня. Я не знаю, я никогда не видел их раньше, кроме этих двоих, одного зовут Джаред Стори, а другого Ренз Аллин, и я собираюсь убить этого сукина сына.

Он? Он Ренз Аллин? Ты уверен? У Ренза Аллина борода и длинные волосы?”

Он легко мог отрастить их, пока отсутствовал в Гошене эти три месяца, и попытаться замаскироваться, чтобы я не смог узнать его, когда он тайком вернется в Дадлитаун.

“ Дэниел, посмотри на меня. Ты абсолютно уверен, что встретил меня под скалой под названием ”Кит, не имеющий выхода к морю", когда тебе было пятнадцать лет?

Я больше ни в чем не уверен на сто процентов.

“ Тогда иди. Забудь меня. Ты не встретил меня под скалой. Возможно, тебе это приснилось. Продолжай, пока не станет поздно, пока ты снова не встретишь Ренза Аллина. Он вернулся в Дадлитаун? Ты встречался с ним снова?”

Да, я встречаюсь с ним снова, хотя он замаскировался под бороду и длинные волосы.

“Нет, Дэниел. Это не Ренз Аллин. Закрой глаза и перестань смотреть на него. Это не Ренз Аллин, а кто-то, кого вы не знаете, по имени Софания.

Он слишком Ренз Аллин, или меня зовут не Дэн Монтросс. Его маскировка меня ни капельки не обманывает.

“ Закрой глаза, Дэниел. Теперь расскажи, что происходит. Что происходит, когда ты встречаешь Ренца? Где ты с ним встречаешься?

Где вы с ним познакомились? она спрашивает меня. Я вижу его здесь, во чреве кита, оказавшегося на суше.

“ Нет, ты что-то путаешь. Ты не видел его под той скалой, не так ли?

Нет, ты запутался, говорит она мне. Да, я запутался, но я знаю, я вижу его во чреве кита не имеющих выхода к морю, потому что он пришел сюда, чтобы лежать и ждать нарушать, чтобы улизнуть и встретиться с ним, наверное, но, вероятно, Еф Парментер не хочет отпускать ее из дома, и так Ренц уснул, пока он ждет ее, и я знаю, что это он, хотя он выпустил его волосы и борода расти, поэтому я срываю для дома так быстро, как я могу бежать, а я еще не бегала так быстро время я пытался бить его домой, но я не из страха перед ним, нет, но, чтобы получить свой состав гипса я налил в bootprint и сделать мой отец старый пистолет с одного снаряда осталось в нем, и затем я бегу так быстро, как я могу рвать в сторону выхода к морю китов, но когда я туда нарушить пришел и присоединился к нему, и два из них уже начали funicling так же быстро, как они могут жгутика усиков, как будто старый Еф только позволял ей выходить из дома в течение двух минут в уборную или что-то, и она должна покончить с этим и вернуться, так что я знаю, что я не могу убить его там, пока она рядом, потому что я не могу иметь каких-либо свидетелей, но, по крайней мере, я могу подкрасться и попытаться соответствовать печати с сапогом, его funicling ее, не сняв даже сапог или даже уронив брюки, но просто тыкать его Перкин через ширинку и к ней, они так заняты funicling с кряхтит и хрюкает и задыхается они даже не замечают меня подкрасться и соответствуют гипса с подошвы сапога, который соответствует, как ключ подходит к замку, не обольщайтесь, что, и я почти пошел вперед и положил пулю в обоих из них, но я все еще любил нарушать некоторые, кто был единственной вещью, хоть как-то подруга или девушка, или женщина-мне пришлось во всем мире, поэтому я подождал, пока она уйдет, и вернуться в дом, но, когда она вернулась в дом Ренц встал и пошел с ней, по крайней мере, пастбище ворот, и тогда он был слишком далеко для меня, чтобы сделать хороший снимок на него и слишком близко к дому во всяком случае так я срезать через лес, чтобы встретиться с ним на дороге, и надеемся, что он придет, и получить хороший взгляд на мне и знаю, кто там что собирался всадить пулю между глаз или в свою убогую сердцем и, может быть, даже слушать его мольбы о пощаде, прежде чем я застрелю его как собаку, но, когда он приходит, за поворотом дороги, я увидела, что он не один, но его старый приятель Джареда история и втирают себе в промежность, и похвастайся Джаред, мальчик, О, мальчик, я funicled, что чайки так сильно она была фартин отверстия в земле, и Джаред смеется истерики, до тех пор, пока двое из них заметили меня и остановить, и просто посмотрите на меня, стоящего там, держа винтовку, пока Джаред говорит, что вы ищите, Дэн? и мне следовало бы сказать что-нибудь вроде "куропатка" или "белка", чтобы не выдать себя, но я ничего не могу с собой поделать, говорю я, убийцы.

А Ренц все еще ничего не сказал; может быть, он надеется, что я все еще не узнаю его из-за этой бороды и длинных волос, но я смотрю ему прямо в глаза, и довольно скоро он понимает, что я знаю, кто он, и он говорит: "Ты бы не назвал оле Ренца Аллина убийцей, не так ли?" И я говорю, я бы назвал его намного хуже, чем просто так. Я бы назвал его подлым говноедом, трусливым убийцей. Я ужасно разозлилась и забыла, что у меня только одна пуля, и ее недостаточно, чтобы убить и Джареда, но я убью пулей того, кто сделает первый шаг, и убью другого голыми руками. Теперь Ренц бушует: "Что ж, если ты хочешь убить меня, тебе лучше сделать это прямо сейчас". И он достает сигару, чиркает от нее серной спичкой и стоит там, просто покуривая свою сигару, классную, как Рождество. Но Джаред Стори нервничает и как бы пятится назад, ожидая подходящего момента, чтобы развернуться и убежать. Ты, Джаред! Я кричу на него, просто держись. Я не хочу, чтобы он убежал и стал свидетелем того, что я застрелила Ренца. Но я не могу убить и его тоже, и он, кажется, знает это. Я не убивал ни души, говорит он, За что ты хочешь в меня выстрелить? И продолжает пятиться. Я навожу на него винтовку. Он у поворота дороги. Остановись, Джаред, говорю я. Но он бросается, пригибается и убегает. Я стреляю. Он падает. Но ударяется о землю, вскакивает и бежит дальше. Ренц все еще курит сигару, не двигается с места, говорит, круто, ты упустил его и потерял. Лучше зарядись еще раз, говорит он. Затем направляется ко мне. Мне нечем зарядить, даже если бы у меня было время. Он хватает винтовку за ствол, вырывает ее у меня из рук и швыряет на дорогу. Затем заносит кулак. Но прежде чем он успевает замахнуться, я бью его в челюсть, другой в живот. Он наклоняется, шатается, выпрямляется, наносит удар и попадает мне в ухо. Затем в нос. Я бью его по телу и лицу, не целясь ни в одно место, просто нанося удары везде, куда могу попасть. Он блокирует мои кулаки и наносит ответный удар. Я тоже кое-что блокирую и получаю хороший удар по его лицу, еще лучший - по плечу, который отбрасывает его назад. Для грязного убийцы чистой борьбы не бывает: я бью его коленом в промежность, хватаю за длинные волосы и швыряю на дорогу. Джаред! он кричит: "Вернись и помоги мне!" Я прыгаю на него и топчу, мои ноги, а затем и колени врезаются в него.

“Эй, дайг кэт пристрелить этого злодея!”

- Ш-ш-ш, не приставай к нему, чувак.

Теперь я ... теперь я лежу ... теперь я ложусь на него, обвиваю пальцами его шею и сжимаю изо всех сил. О, он багровеет, задыхается и умирает. Никакой борьбы. Мои ногти вонзаются в его кожу. Отец, вот он идет.

Эф Парментер приподнимает мой подбородок стволом винтовки и говорит: "Эй, Дэн, прекрати сейчас же", а Джаред отвечает: " Видишь, я говорил тебе, что он убивает его.

Вставай, Дэн, - говорит Эф, - или я стреляю.

“Вниз. О боже, какой облом!”

OceanofPDF.com


17

Из дневника Дианы

24 Августа

О, я хотел бы, я хотел бы, чтобы, когда он спросил: “Не мог бы ты накормить этих твоих братьев каким-нибудь кусочком со своего стола?” Я отвечал неправдой: “Мне очень жаль, но нам едва хватает на самих себя”, или даже давал ему немного денег и рассказывал, как найти универсальный магазин "Корнуолл Бридж". Я хочу, чтобы они были здесь, но я не хочу, чтобы они были здесь. Я хочу, чтобы они ушли, но я хочу, чтобы они остались. Я просил их уйти, сегодня я дважды просил их, но они этого не сделали и, возможно, не сделают. Я не могу винить их за то, что им так нравится это место, но если они действительно намерены основать здесь коммуну, то нам с Дэем придется уехать, иначе нам придется пересмотреть наш образ жизни, чтобы соответствовать их, а я не думаю, что Дэй смог бы это сделать. Я даже не уверен, что смог бы это сделать.

Они не такие тупые, как кажутся на первый взгляд. Девочки, по большей части, безмозглые, легкомысленные секс-машины, хотя та, которую зовут Вирсавия, бросила школу Вассара, а у мальчика по имени Барнабас была стипендия в M.I.T., а сам Софония (я чуть не написал “Сам” с заглавной буквы) продолжает хвастаться, что у него Iq 155. Большинство из них не понимали, что делал Дэй, когда я его гипнотизировал; я думаю, они думали, что он просто “сходил с ума” от всей той травки, которую выкурил. Я ничего не говорил им о реинкарнации. Я просто сказал им, что Дэй “верит”, что он жил здесь, в Дадлитауне, в 1890-х годах под именем Дэниэл Лайам Монтросс, и я немного посвятил их в историю Дэна. Некоторые из них были слишком накачаны травкой, чтобы по-настоящему беспокоиться или казаться заинтересованными, но некоторые из них, включая Софонию и Исайю (о, я ненавижу их фальшивые имена!), проявили пристальное внимание.

После того, как я вывел Дэя из транса, девушка по имени Вашти начала проявлять к нему новый интерес. Я предполагаю, что она была впечатлена его “выходкой из себя” или чувствовала, что его нужно утешить или направить через его плохое самочувствие или что-то в этом роде. Как бы то ни было, она стала довольно ласковой с ним, и где-то посреди ночи забралась к нему в спальный мешок, и мне показалось, что он занимался с ней любовью.

Причина, по которой я это знаю, заключается в том, что в тот момент я не спал. Да, все мы, девятеро, после того, как накурились травки, спали вместе, “вдвоем”, в нашей палатке. В конце концов, дождь все еще лил; я не смог бы заставить их уйти, даже если бы захотел. Наверное, я более восприимчив к марихуане, чем думал. Я был удивлен, что наша палатка оказалась достаточно большой для всех нас девятерых. Но там было довольно тесно. “Тесно”.

Дэй ни в чем не признался мне о том, что он делал с Вашти (возможно, он был слишком под кайфом, чтобы осознавать, что делает), но в каком-то смысле я надеюсь, что это правда, потому что тогда я сам не чувствовал бы себя таким виноватым. Потому что, когда Софония забрался в мой спальный мешок, меня уже не волновало, что он сделает. Может быть, это был просто эффект травки, но он был потрясающим любовником, и я могла понять, почему все эти девушки привязывались к нему, хотя в том, как он это делал, было что-то довольно бесстрастное, даже механическое.

Но теперь я бы хотел, чтобы они ушли, и это сложнее, потому что Софония знает, что мне это понравилось. Он сказал, что они не хотят быть халявщиками и просто поищут немного орехов и ягод, но я поехала на Корнуолл-Бридж и загрузилась продуктами, а другие девочки помогли мне приготовить ужин. Однако сегодня вечером, поскольку все прояснилось, я собираюсь настаивать на том, чтобы они не могли спать с нами в палатке.

И я не буду заставлять Дэя снова демонстрировать им Дэниела. Оглядываясь назад, я понимаю, что делал это просто для того, чтобы покрасоваться, развлечь их и, возможно, из любопытства посмотреть, какой эффект окажет марихуана на “Дэниела”. Я думаю, это был тревожный опыт для Дэя. История с “Дэниелом”, вспомнившим разговор, который у него был со мной, чего никак не могло случиться с настоящим Дэниелом, вновь пробудила мои подозрения относительно всего этого вопроса о реинкарнации и воображении Дэя. Тот факт, что он “думал”, что Зеф и Эсайас - это Ферренцо Аллин и Джаред Стори, что было очевидной проекцией его враждебности по отношению к этим двум мальчикам, давал еще больше оснований для подозрений. Я хочу прокрутить этот отрывок еще раз, чтобы Дэй послушал его и поделился с ним этими идеями, но он отказывается. Кажется, он избегал меня весь день, возможно, из-за своего чувства вины. Почувствует ли он себя лучше, если я скажу ему, что виновен не только он?

Теперь они с Софонией ссорятся, потому что Дэй хочет слушать WQXR по радио, а Зеф хочет послушать рок-станцию. Мне придется остановиться здесь и вмешаться.

25 августа

Они все еще здесь. Пять фунтов свиных отбивных на ужин. У тебя есть деньги, Диана. Но, детка, ты же не хочешь жениться на них вечно. Сегодня днем я даже немного поболтал наедине с Зефом, пытаясь объяснить ему, что наше с ним “путешествие” (или “паломничество” к нему) - это личное дело каждого, и я хотел, чтобы они, по крайней мере, ушли и разбили свой лагерь в одном из подвалов или в каком-нибудь другом месте, но Зеф просто прочитал мне “проповедь” о “блаженстве единения” и о том, как “великолепно” нам всем вместе; затем он воспользовался случаем, когда мы были наедине, чтобы попытаться соблазнить меня, и мне пришлось сказать ему, что я не хочу с ним связываться. , но он просто спросил: “Так кто же вмешивается?” - и еще усерднее пытался соблазнить меня, и я сдалась, потому что этим утром Дэй и Вашти вместе отправились в лес; он сказал, что хочет показать ей, как определять съедобные грибы, но я уверена, что это не все, что их интересовало. Я думаю, что он преодолел свое отвращение к этим людям даже быстрее, чем я, но он абсолютно ненавидит Зефа, и это чувство взаимно. Зеф продолжает говорить ему: “Отойди от меня, фарисей”.

Сегодня ближе к вечеру у нас были краткие, но очень неприятные посетители. Четверо мужчин на джипе с надписью “Служба эвакуации Билла” въехали в наш лагерь и пытались получить удовольствие от преследования нас. Они уговаривали нас позволить им “немного потрахаться”, а когда мы отказались, они, казалось, были на грани насилия, но, несмотря на то, что они были мускулистыми хулиганами, я думаю, они почувствовали, что мы превосходим их числом девять к четырем, поэтому, обозвав нас всеми нецензурными словами, какие только есть в книге, они уехали.

Сегодня вечером я настаиваю, чтобы палатка принадлежала только мне и Дэю. Если только не пойдет дождь или что-то еще. Ночи становятся очень прохладными, я ненавижу заставлять их спать на земле, но вы должны где-то остановиться.

26 Августа

Дождя не было, но после того, как трубка для травки прокрутилась достаточно долго, это уже не имело значения, поэтому мы все спали в палатке. Думаю, я спал со всеми ними. Однажды я потрогал его голову, чтобы посмотреть, смогу ли я определить, кто это был на мне, и он был с короткой стрижкой. Дэй. Вашти, должно быть, показывала ему какие-то трюки.

Признаюсь, я ей завидую. Она примерно того же возраста, что и Дэй, и она очень симпатичная брюнетка. Я почти ожидаю услышать, как Дэй объявит, что она - реинкарнация Violate, и тогда они вдвоем будут жить долго и счастливо.

Сегодня я пытался заинтересовать этих людей исполнением нескольких групповых танцев, которые я поставил хореографом, но без особого успеха. Как говорит Зеф, “Зачем раздувать воздух?”

Они обнаружили единственное уцелевшее здание в Дадлитауне, к западу отсюда, остатки того, что, вероятно, было скромной лачугой или хижиной той пары, которая была последними жильцами, доктора и его жены, которые сошли с ума. Это не столько стояние, сколько наклон под опасным углом. Вся крыша, двери и окна исчезли, но Вирсавия убедила мальчиков привести его в порядок и использовать в качестве первого здания для их коммуны. Они еще не начали работать над этим, но я думаю, что они настроены серьезно.

27 Августа

Софания ушла. По крайней мере, на некоторое время. Прошлой ночью мы израсходовали последний запас марихуаны. Сегодня они спросили меня, не знаю ли я, где мы могли бы раздобыть еще немного, и я сказал, что, боюсь, мне ничего не известно об источниках поставок. Зеф сказал, что знает парня в Стокбридже, штат Массачусетс, у которого было много денег. Он попросил одолжить мою машину. Он заверил меня, что он хороший водитель и что просто уедет на ночь и вернется утром. Хотя несколько девушек хотели поехать с ним, он настоял, чтобы они остались здесь в качестве “заложниц” для охраны машины. Он намеревался поехать один и никого не брать. Все это выглядело совершенно честно, но я все равно заключил “сделку”: я сказал Зефу, что он может одолжить мою машину при условии, что он и его друзья уедут, как только он вернется. Я сказал, что они могут отремонтировать старую лачугу, если захотят, поскольку она находится по меньшей мере в миле от нашей палатки, но что в любом случае они должны покинуть нашу палатку навсегда и оставить нас в покое. "Если ты так к этому относишься", - сказал он. "Обещай", - сказал я. "Хорошо, - сказал он, - я обещаю".

И вот теперь он уехал, ночью, в моей машине. Остальные кажутся совершенно вялыми и дезориентированными после его ухода. Они просто сидят без дела, как будто находятся в комнате ожидания и ждут его возвращения. Я подумываю о том, чтобы немного прогуляться с Дэем в каком-нибудь другом месте, чтобы мы могли провести еще один сеанс наедине, чтобы выяснить, что произошло между Дэниелом и Ренз Аллин. Хотя, черт возьми, я сомневаюсь, что смог бы оторвать его от Вашти.

Oh-oh. А вот и снова тот джип и те люди. Мне придется остановиться. Нет, два джипа! Три! Боже, помоги

OceanofPDF.com


18

Семь месяцев спустя, в марте, я нашел и взял интервью у 39-летнего Феликса Г. Споффорда из Западного Корнуолла, который работал водителем грузовика в городе Корнуолл и пожарным-волонтером.

Я показал ему две фотографии. - На нее, - сказал мистер Споффорд, указывая на фотографию Дианы Стовинг, “ я не обратил особого внимания. Девочек было намного больше, чем мальчиков, может быть, пять или шесть девочек, но только три мальчика, вот что сводило некоторых парней с ума, знаете, мысль о том, что эти три мальчика заполучат всех этих девочек себе, как, знаете, чертов гарем или что-то в этом роде. Но его, — мистер Споффорд ткнул пальцем в фотографию Дэя Уиттакера, - я помню отчетливо, во-первых, потому что у него были не девчачьи волосы, как у двух других парней, а во-вторых, потому что он устроил самую страшную драку, я имею в виду, черт возьми, он вывихнул плечо бедному Билли Эвансу и выбил несколько зубов Лу Посольски, а бедный Джим Берланд почти неделю пролежал в больнице с чертовым переломом черепа, а у меня, черт возьми, у меня самого до сих пор есть пара шрамов.

Здесь мистер Споффорд расстегнул рубашку, чтобы показать мне шрам, оставшийся от небольшой рваной раны на груди. “Мы его тоже так и не поймали. Я имею в виду, мы не могли его вычислить. Наконец, Сэм Ромпьелло достал из джипа свой дробовик, и я думаю, он действительно собирался использовать его против того парня, но я остановил его и сказал, что это было бы убийством, понимаете, и поэтому мы просто сказали ему — мы сказали им всем — убираться оттуда к чертовой матери, и если они все еще будут там, на следующий день мы отправим туда полицию штата и запрем их всех за непристойное поведение в общественном месте или что-то в этом роде, а потом мы болтались поблизости, понимаете, чтобы убедиться, что они не вернутся, а они разбежались во все стороны и больше не возвращались. Мы сохранили то, что стоило сохранить: ящик со льдом, фонари, складные стулья. Но Лу Посольски уже разорвал ту желтую палатку своим охотничьим ножом, так что мы сожгли то, что от нее осталось, и бросили в огонь кое-что из другого хлама, который они оставили после себя, стопку книг и одеяла, от которых так сильно пахло пиздой и спермой, что их едва можно было вынести, а когда они горели, пахло еще хуже. Святой Иисус.

“ Но не поймите меня неправильно. Я не был частью той группы парней, которые пошли туда исключительно для того, чтобы заставить этих детей трахаться прямо у них на глазах. Нет. Это был Джордж Зим и его компания. Конечно, мы были все вместе, на трех джипах, но, как я уже сказал, мы с Лу ехали туда только для того, чтобы прогнать их за публичное непристойное поведение, а не потому, что у нас на уме было что-то грязное, как у Джорджа и его шайки. Но когда Джордж и его компания начали пытаться заставить детей трахаться прямо у них на глазах, мы с Лу не хотели вмешиваться, я имею в виду, черт возьми, мистер, если бы они все же трахнулись, это было бы доказательством публичной непристойности, не так ли? и если понадобится, то мы могли бы засвидетельствовать против них, что видели, как они это делали. И, конечно же, когда Джордж и его компания продолжали давить на них, один из двух длинноволосых парней попросил девушку стать волонтером, и одна из этих сисястых блондинок вызвалась и сняла платье прямо там, на глазах у всех нас, и тоже легла на землю, но Святой Иисус, этот бедный мальчик, должно быть, был так напуган, что не смог возбудить его.

“Та девочка продолжала тереться об это и говорила тому парню, что, если они не смогут этого сделать, мы побьем их или еще хуже, и что, возможно, мы оставим их в покое, если они это сделают, но этот бедный мальчик никогда не сможет этого сделать. Так что тот другой длинноволосый парень пытался, но у него тоже не получилось возбудить его, ха-ха-ха! И тогда старина Джордж говорит, что, ей-богу, эти парни, наверное, в заднице, но Джордж говорит, что у него самого хорошая большая жесткая задница, и, да поможет мне бог, он выдернул ее и сам чуть не начал трахать ту девчонку, но именно тогда другой парень, вот этот коротко стриженный на твоей фотографии, разозлился или что-то в этом роде и начал драться. Ему следовало бы знать лучше, ему против двенадцати из нас. Но он был настоящим дьяволом, и, как я уже сказал, мы так и не смогли уложить его, хотя и выбили все дерьмо из тех двоих, длинноволосых. Может быть, это просто показывает, что если ты правильно подстригаешься, ты все еще можешь сохранить свои силы и драться, но если ты отпустишь волосы длинными, как у девушки, ты не сможешь драться лучше, чем девчонка, хотя, должен признать, эти девчонки и сами здорово потрепались, у меня вырвали с корнем пару прядей волос, а старине Джорджу чуть не оторвали член. Но мы уложили и пару таких девушек тоже. Я не имею в виду, ха-ха, уложилих, но разложил, понимаешь.

“В любом случае, это группа детей, которые, вероятно, дважды подумали, прежде чем снова пойти купаться без одежды на публике. Держу пари, они вернулись в Нью-Йорк, откуда приехали. Но в любом случае они больше никогда не появлялись в Дадлитауне. Знаешь, некоторые люди говорят, что на Дадлитауне лежит проклятие. Насколько я понимаю, эти дети и их аморальные поступки были проклятием, и мы уничтожили их. Но что касается них, ха-ха-ха, мы были их проклятием. И проклятые уничтожили их. Вы могли бы подняться туда сегодня и не найти от них и следа. Единственное, что осталось позади, и это забавно, несколько дней спустя мы с Лу снова поднялись наверх, просто чтобы убедиться, что они не вернулись, и увидели шикарную красную спортивную машину, припаркованную у дороги на другой стороне Бонни Брук. В то время мы думали, что он просто принадлежал кому-то из этих богатых артистов, которые живут поблизости, хотя на нем были нью-йоркские номера. Но три дня спустя он все еще был припаркован на том же месте. Прошла неделя, а он все еще был там, и мы вызвали полицию штата, чтобы проверить, возможно, он принадлежал кому-то, кто покончил с собой в лесу. Но они обыскали весь лес и так и не нашли никаких тел. Итак, они проверили регистрацию в Нью-Йорке и обнаружили, что он принадлежал какой-то девушке всего двадцати одного года, и тогда я решил, что это, должно быть, была одна из тех девушек-хиппи, но если это так, то почему она не уехала на нем? Если только, может быть, они все не были так напуганы и не побежали в другую сторону. Да, если подумать, наши джипы были припаркованы между их палаткой и той машиной, но можно подумать, что они могли попытаться обойти нас, чтобы забрать свою машину, или, может быть, вернуться посреди ночи или что-то в этом роде.

“Это был действительно дорогой спортивный автомобиль. В конце концов, его отбуксировали в городской гараж, и, собственно говоря, там он и находится до сих пор, и по прошествии двенадцати месяцев, если на него не заявят права, город может продать его с аукциона тому, кто предложит самую высокую цену. Некоторые ребята предполагают, что деньги, которые мы получаем от этого, должны быть использованы для организации патруля граждан, который регулярно проверял бы все леса, чтобы убедиться, что у нас больше не будет нежелательных типов-хиппи, разгуливающих без одежды и злоупотребляющих нашей собственностью. Что Касается меня, то я сам думаю, что это хорошая идея. Богу следовало бы вышибить оттуда этих детей ударом молнии или чем-то в этом роде, но в наши дни Бог, похоже, слишком занят в другом месте, поэтому граждане США должны выполнять часть Его работы за Него.

“ Мистер, а почему вы вообще заинтересовались этими двумя? Они более особенные или важные, чем остальные?

OceanofPDF.com


19

Диана и Дэй провели ночь, обнимая друг друга, в нише под скалой, называемой "Кит, не имеющий выхода к морю". Они не знали, где остальные. Вирсавия, Зереш и Ребекка, когда их видели в последний раз, тащили все еще находящегося без сознания Исайю в лес, в общем направлении старой лачуги, хотя Диана не знала, было ли это их целью. Барнабас и Вашти говорили о том, чтобы найти шоссе и добраться автостопом до Бостона. Кит, не имевший выхода к морю, находился достаточно далеко от их лагеря, чтобы люди не могли их найти, но в то же время достаточно близко, чтобы они могли слышать отдаленные голоса и звук моторов джипов, а также чувствовать запах горящей палатки и одеял. Диана и Дэй собрали все, что могли унести, прежде чем сбежать: свои спальные мешки, большую часть одежды, небольшой мешок с едой и единственное, что действительно имело значение для Дианы, кроме ее сумочки с таблетками и дорожных чеков: кассеты и магнитофон. У них не было свободной руки, чтобы нести фонарь, и поэтому им приходилось находить дорогу в темноте, и, когда они добрались до крошечной пещеры под Китом, не выходящим к морю, в темноте Диане пришлось разорвать одну из своих рубашек, чтобы сделать бинты, чтобы перевязать кровоточащие костяшки пальцев на обеих руках Дэя. Она все еще находилась в состоянии шока от пережитого ими испытания, но также и в состоянии благоговения и восхищения тем, как тот День провел битву с этими мужчинами. Она глубоко вздохнула и сказала ему: “Должно быть, это Дэниел боролся за тебя”.

Дэй только сказал: “Да. Должно быть.”

“Я думаю, ты чуть не убил двоих из них”, - сказала она.

“Если бы я мог добраться до них по одному, я бы убил их всех”, - сказал он.

До поздней ночи они все еще слышали отдаленные звуки мужских голосов и, наконец, измученные, уснули, крепко обнимая друг друга в своих спальных мешках в логове под скалой, называемой Кит, не имеющий выхода к морю.

На рассвете Дэй разбудил ее и сказал: “Я собираюсь осмотреться”.

“Не надо”, - сказала она. “Что, если они оставили охрану?”

- Я буду осторожен, - сказал он.

- Возвращайся немедленно, - крикнула она ему вслед.

Он отсутствовал всего полчаса и, вернувшись, доложил, что все мужчины ушли, но в их лагере ничего не осталось. “Ничего не осталось”, - сказал он. “Ни царапинки, ничего”. Потом он сказал, что идет через лес посмотреть, не в старой ли лачуге остальные.

“ Почему? ” спросила она. - А что, если это так?

“Может быть, им нужна помощь или что-то в этом роде”, - сказал он.

“Или, может быть, ты просто не хочешь терять Вашти или что-то в этом роде”, - сказала она, нахмурившись.

“Я просто хочу посмотреть, все ли с ними в порядке”, - настаивал он.

“Пожалуйста, не бери их с собой”, - попросила она.

“Я не буду”, - сказал он и снова ушел. На этот раз его не было дольше, почти час. Она была голодна и заглянула в маленький пакет с припасенной едой. Там лежали буханка хлеба и банка клубничного джема. Столовых приборов не было; она намазывала джем на ломтик хлеба пальцем. Пока она ела, она услышала звук мотора, похожий на шум джипа, и понадеялась, что этот День поскорее вернется. Что, если мужчины разослали поисковую группу по всему лесу, чтобы убедиться, что никого не осталось? Мотор, похоже, заглох неподалеку от их бывшего лагеря. Она скатала спальный мешок и запихнула его, другие их вещи и себя саму в самый дальний угол берлоги. Дэй почти не видел ее, когда вернулся. “Привет!” - сказал он. “Ты прячешься от меня?”

“ Ш-ш-ш! - сказала она. - По-моему, поблизости мужчины. Я слышала, как у нашего лагеря остановился мотор.

Он заполз в берлогу рядом с ней и сказал: “В этой старой лачуге никого нет. Нигде никого. Должно быть, они все окончательно покинули Дадлитаун.

“Я их не виню”, - сказала она. “Мы тоже должны уехать”.

“ Что подумает Софония, когда вернется и обнаружит, что все ушли? - Спросил Дэй. “Он увидит эту кучу пепла на том месте, где стояла палатка, и задумается, не сгорели ли мы сами, или, если он достаточно умен, сообразит, что на нас напали. И тогда он заберет твою машину.

“Или, может быть, - сказала она, - Эсайас подстерегает его где-нибудь в лесу на дороге в Дадлитаун, он перехватит его и расскажет, что произошло, а потом они убегут”.

- В твоей машине, - сказал Дэй.

“ Ну, что мы можем сделать? - Спросила Диана.

“Это хороший вопрос”, - сказал Дэй, и они провели большую часть утра, прижавшись друг к другу в кабинете, без умолку обсуждая, что можно было бы сделать, обо всех различных возможностях и случайностях, например, о том, что Софония придет в неподходящий момент и будет пойман кем-то из этих людей. В какой-то момент им пришлось замолчать, потому что они услышали приближающиеся голоса, и они в страхе ждали несколько долгих минут, прежде чем голоса стихли. “Я думаю, они ищут нас”, - сказал Дэй.

Утро тянулось медленно.

“Эй, у меня есть идея”, - сказал Дэй. “Давай внимательно послушаем, и если мы услышим звук мотора, похожий на звук твоей машины, я прокрадусь через лес и попытаюсь добраться до Зефа”.

Но прошло утро, и прошел день, а мотора машины Дианы не было слышно, хотя они внимательно прислушивались. Во всяком случае, мотор не был шумным; это было одним из недостатков дорогого Porsche. Дэй предположил, что место, где он должен был припарковать машину, было слишком далеко, чтобы они могли это услышать, и предложил им найти укромное местечко поближе к тому месту, где он припаркует машину, но Диана настояла, чтобы они подождали до темноты. И они стали ждать. На ужин у них были бутерброды с сыром, и это были последние кусочки хлеба.

Дэй провел некоторое время после ужина в раздумьях. Она научилась улавливать те моменты, когда он отдалялся от нее, хотя и находился совсем рядом. “В чем дело?” спросила она. “Ты скучаешь по Вашти?”

- Нет, - сказал он.

“ Правда? - спросила она, пытаясь разговорить его. - Совсем нет?

“Она ничего не значила для меня”, - сказал он.

- Тогда о чем ты думаешь?

- Ты, - сказал он.

“Это мило”, - сказала она. “Что ты обо мне думаешь?”

“ Мне просто интересно, ” сказал он. А потом повернул к ней лицо и сказал: “Послушай. Скажи мне правду”. И она приготовилась к тому, что ей придется признаться в своих различных грешках с Зефом, Исайей и, да, с Барнабасом тоже. Но он спросил: “У вас действительно был дедушка по имени Дэниел Лайам Монтросс?”

Она рассмеялась, отчасти от облегчения, что это был не тот вопрос, которого она ожидала. Затем она сказала, позаимствовав выражение, которым пользовались их недавние друзья: “Ого”.

- Ну, а ты? - настаивал он.

“Все это время я подозревал, что ты просто выдумываешь его из своего фантастического воображения, а теперь я узнаю, что ты подозреваешь, что его вообще никогда не существовало”.

“ Ответь на мой вопрос, Диана. Он начал дрожать; он был очень взволнован. “ Мне нужно знать. Так это было или не так?”

Она могла бы ответить ему достаточно легко, но ее беспокоило то, что он был таким настойчивым, таким неверующим. Неужели он думал, что она лгунья? Хуже того, подозревал ли он, что она была просто какой-то ищущей острых ощущений избалованной богатой девчонкой, у которой не было денег, которая все это лето разыгрывала сцену просто ради удовольствия? Хуже того, подозревал ли он вообще, что она, возможно, была в сговоре с Софонией и его друзьями или даже, если уж на то пошло, с мужчинами, которые вторглись к ним? Деньги способны на все, не так ли?

“ Иди спать, Дэй, ” сказала она. Он уснул, и она достала свой магнитофон, вставила в него новую кассету и включила его. Затем она сказала ему, что он Дэниел Лайам Монтросс, и попросила его открыть глаза. Он открыл, и она улыбнулась ему и ласково сказала: “Привет”.

- Привет, девочка, - сказал он, улыбаясь ей в ответ.

- Ты ведь знаешь, кто я, не так ли? - спросила она.

- Думаю, что да.

Произнеси мое имя.

Он произнес ее имя.

А какое отношение я имею к вам?

Девочка моей дочери.

А ты где?

Прямо сейчас? Снова в брюхе Кита, не имеющего выхода к морю.

Но какой сейчас год?

Он назвал текущий год.

Правда? Как это может быть, если ты умер почти двадцать лет назад?

Ничто никогда не умирает.

Ты знаешь, почему мы здесь, под этой скалой?

Конечно. Ты и этот безрассудный мальчишка ввязались в передрягу с местными мужланами, и мне потребовались почти все известные мне удары, чтобы вытащить вас живыми.

Значит, вы присматривали за нами.

Все время, довольно близко.

Ты умеешь читать будущее? Ты знаешь, что с нами сейчас произойдет?

Что означает “будущее”? Это просто одно из тех бессмысленных слов. Будущее - это прошлое.

Можете ли вы сказать мне, в какой день и что я буду делать сейчас? Что с нами будет?

Даже если предположить, что я могу вам сказать, я не буду. Это лишило бы вас всего удовольствия узнать это самим.

Ты думаешь, это “весело” - прятаться здесь, в этой дыре?

Если это заставит вас почувствовать себя лучше, то да, я хочу. Это волнующе и напряженно. Также давно пора, чтобы что-то начало происходить. На какое-то время там стало довольно уныло.

Ты забавный. Если ты так много знаешь, можешь ли ты сделать что-нибудь, чтобы доказать, что ты существуешь?

Святой Иосафат, это непростая задача, юная леди! Ты можешь сделать что-нибудь, чтобы доказать, что ты существуешь?

Ну вот, я здесь.

Я тоже. Я здесь столько же, сколько и ты. Может быть, даже больше.

Нет, ты просто Дэй. Ты просто набор синапсов в фантастическом мозгу Дэя.

Хорошо, если ты хочешь в это верить. Я не против быть кем угодно, только не этим. Чтобы выбирать между бытием и небытием, я бы выбрал это. Некоторым людям приходится еще хуже.

Не могли бы вы сказать мне, почему Дэй вдруг начал подозревать, что я просто выдумала вас, что на самом деле я не ваша внучка?

Ну, кто же его винит? Насколько я знаю, поскольку вы утверждаете, что меня все равно не существует, возможно, вы меня просто выдумали. Это ты, а не он, полон сомнений.

Думаю, я вообще никогда не смогу доказать, что ты настоящий, так что я могу лучше забыть об этом.

Поступай как знаешь, девочка. Но я был бы разочарован, если бы ты решила просто “забыть об этом”. Разве я недостаточно развлек тебя до сих пор? Разве история моей жизни в Дадлитауне не стоила вашего времени, не стоила вашего пребывания здесь, не стоила даже того испытания, которое выпало на вашу долю? В моей истории гораздо больше. У тебя есть на это всего пятнадцать лет. Если ты не хочешь, чтобы я существовал, тогда я буду продолжать быть всего лишь синапсами в мозгу Дэя, но это было бы ужасно грустно для меня ....

О, Дэниел, я так хочу, чтобы ты существовал!

Хорошо. Тогда позволь мне.

“ О, я позволю тебе! Тогда возвращайся туда, где мы были, в 1895 или 96-м. Ты рассказывал мне о себе и Ферренцо Аллине....

ДА.

- Ты убил его? - спросил я.

Я еще не сделал этого.

- Где ты сейчас? - спросил я.

В моем доме. Я разговариваю со своей матерью. И я помню свое младенчество, когда небесам было велено солгать обо мне, но они этого не сделали, что она не хотела и не нуждалась во мне, хотя сейчас я нужен ей как пиявка. Хоупстилл все еще надеется, иначе она бы умерла, но, возможно, смерть - это все, на что она все еще надеется. Снова и снова она рассказывает о том, какое красивое местечко у Эммелин в Иллинойсе: белый коттедж, цветущий сад, беседки, изящная карета, "Акме Ройял суррей", новейший салонный орган "Акме Куин", говорящий аппарат Gem graphophone и водопровод в доме! Мама, почему ты не хочешь вернуться? Эммелин написала и попросила тебя об этом. Там более чем достаточно места, говорит Эммелин в своем письме. "Потому что я хочу быть похороненной рядом с твоим отцом", - говорит она. Но, мама, ты проживешь еще целую вечность. Фургон прицеплен, тебе остается только упаковать свой багаж, я сделаю это за тебя, если ты не сможешь стоять, а потом мы поедем на станцию. Дэниел, ты пытаешься избавиться от своей бедной старой матери? Нет, но я хочу избавиться от бедного старого Дадлитауна, он уносит меня в могилу. Ветер скрипит досками в мертвом магазине Бардвелла. Мох растет на камнях погреба Темпла. Плесень покрывала всю нашу одежду. Весна в этом году так и не наступила. И я не могу оставить тебя, когда уезжаю искать счастья. Она говорит, ты мог бы поехать со мной в Иллинойс. Нет, это слишком далеко, и Эммелин говорит, что это почти вся равнина. "Мне не нравится равнина, ма", - думает моя мать и видит в сиянии своего разума белую сверкающую фаянсовую раковину для мытья посуды с сифонной ловушкой в шкафу, за которую потом можно потянуть за цепочку, вместо старого ведра с холодной водой, которое мне приходится выливать каждый день. И она говорит, где мы возьмем деньги, чтобы купить мой билет? Ты просто позволь мне позаботиться об этом, говорю я. И она еще немного думает, мечтая о беседках, и говорит: "Да, да, я бы не удивилась, если бы это было лучше всего". Поэтому я пакую для нее чемодан, сажаю ее в фургон, поднимаю чемодан и везу ее на станцию у моста, и говорю: жди здесь. Затем я отгоняю фургон и упряжку на ближайшую ферму и спрашиваю человека, сколько стоит эта прекрасная упряжка и фургон? Груша для лошадей очень старая, говорит фермер. Кладбищу всего девять, а Хозяйке только начало одиннадцатого, говорю я ему. Ну, он говорит, пятьдесят - это максимум, на что я мог надеяться, и мне все равно не нужна другая команда. Продано, говорю я. Билет стоит всего тридцать восемь, так что у меня останется двенадцать в качестве сбережения, чтобы выбраться отсюда. Прощай, мама. Прощай, Дэниел, ты обязательно должен навестить меня. Я постараюсь. И мама.…Я никогда не спрашивал тебя, но мне просто интересно, что стало с Чарити? Мы посадили ее, Дэниел. В приюте штата. Штат Иллинойс освободил нас от бремени. Что ж, я думаю, так будет лучше. Прощай, мама. Прощай, Дэниел, и не забывай, что, когда придет мое время, я все еще хочу преклонить голову рядом с твоим отцом.

Сейчас в магазине на Мосту я покупаю коробку патронов 38-го калибра для своей винтовки, всего сорок три цента за коробку по пятьдесят штук, больше, чем мне понадобится. Затем пешком я поднимаюсь в гору по направлению к дому. Сумерки опускаются на темную въездную дорогу. Кто бы мог подумать, что это город? Угольные ямы заросли сорняками. В школе я узнал, что в Перу есть затерянные города, затерянные королевства в море, пала римская империя. Здесь, в грязи, под этим сиреневым деревом, я когда-то строил деревни и стирал их с лица земли. Через эту лавровую рощу я проложил дороги и извилистые хайвеи и водил по ним свои игрушечные фургончики. А вот и деревья, на которые я взбирался. А вот и могила моего отца.

Кому достанется мой дом? Энос Дженнер, ты купишь мой дом? Почему, спрашивает он, куда ты идешь? Я ухожу. Он говорит, нет, я не думаю, что кому-нибудь понадобится это место. Но я дам тебе пять долларов за сено в твоем сарае.

Я закрываюсь в доме, ничего не беря, кроме одежды, которая на мне, и моего ружья. Теперь в темноте я ложусь в лесу напротив дома Ренца. Все будут знать, что это сделал я, но они никогда не поймают меня. Я знаю путь через леса на север, который выведет меня из города незамеченным.

В доме горит одна лампа, старая мать Ренца сидит одна, она породила дьявола, мне следовало бы пристрелить и ее. Но я подожду Ренца. Он, наверное, в каком-нибудь другом месте, развлекается с Нарушительницей. Я бы почти хотел попросить ее сбежать со мной. Сомневаюсь, что она бы это сделала.

Время близится к полуночи, когда он наконец приходит со своим фонарем, чтобы я мог его пристрелить.

Я стреляю дважды, попадаю в него обоими. Он падает и умирает. Я не жду, проснется ли его старая мать и придет ли она за ним. Я бегу в лес и поворачиваю на север, спотыкаясь в темноте, но оставляю ровные следы.

- Дэниел, ты действительно убил его?

О, я убил его мертвее дверного гвоздя!

“Но подожди минутку. Ты говорил раньше — дай мне посмотреть, смогу ли я это найти, я искал одну из своих кассет, и я думаю, что это она. Послушай это”:

... Следовало отправить его в соседний округ. Ренз Аллин - большой хулиган, который ни к чему хорошему не приведет, который станет городским хулиганом, который будет мучить маленьких животных, который будет мучить стариков, который будет мучить старух, который будет бить свою жену, который будет Подвергаться Насилию. Он забьет ее до смерти, и его отправят в тюрьму, и тогда Дадлитаун опустеет. Но это еще на несколько лет вперед ....

“ Это было несколько месяцев назад. Конечно, ты сказал, что важно не то, что ты знаешь, а то, о чем ты мечтаешь. И все же это противоречит...

Кто это говорит? Чей это голос я слышу?

“ Твой. Твой собственный. Когда тебе было пятнадцать.

Откуда это взялось?

“ Мой магнитофон. Разве ты не знаешь, что я пользуюсь магнитофоном? И я хочу знать : Ренз Аллин стал городским хулиганом и попал в тюрьму за убийство своей жены? Или это ты убил его?”

Какая разница? Я его больше никогда не видел.

- Вы уехали из Дадлитауна той ночью и больше не возвращались?

Именно так.

- Куда ты ходил? - спросил я.

На окраине. Горы побольше. Вермонт.

OceanofPDF.com


20

В первый день сентября Диана Стовинг и Дэй Уиттакер, голодные, уставшие и продрогшие, пешком покинули Дадлитаун, штат Коннектикут, потеряв надежду на возвращение Софонии на "Порше" и устав постоянно уворачиваться и прятаться от водителей джипов, которые периодически возвращались, чтобы убедиться, что их там нет. Они покинули Дадлитаун такими, какими нашли его, не оставив после себя никаких следов, кроме пепла от своей палатки. Горный лавр давно перестал цвести, но лесная подстилка все еще покрывалась коврами из измельченной сосны и папоротника, хотя некоторые папоротники выцвели из темно-зеленых до желто-коричневых. Диана бросила позднецветущую дикую розу в яму подвала, когда они проходили мимо. Вокруг них повисла тишина, и хотя они напрягли слух, они не уловили ни следа деревенской джиги и хорнпайпа пастухов и пастушатниц. Ранним утром ветра не было; над нижними деревьями висел утренний туман. Дорога поднималась перед ними в туннеле неподвижных деревьев, и они поднялись по ней, чтобы оставить мертвый город погруженным в свой беспокойный сон. Может быть, сказала Диана, когда-нибудь они покроют его асфальтом и сделают там торговый центр.

И все же, сказал Дэй, после всего сказанного и сделанного, это было лучшее лето в его жизни.

А теперь, спросила она, что ты собираешься делать?

Может быть, пришло время, сказал он, мне подумать о поступлении в колледж.

С таким воображением, как у тебя, сказала она, тебе следовало бы учиться на писателя.

Он рассмеялся. Мне нужно, чтобы ты была рядом, чтобы “завести меня”, - сказал он. И снова рассмеялся. Но она увидела, что его глаза были влажными, а затем что влага потекла по его щекам.

День, сказала она. О, день.

Она взяла его за руку и крепко держала, пока они шли.

Я слышала, сказала она, что осенью в Вермонте по-настоящему красиво. "Я не знаю", - сказал он. "Я там никогда не была".

Честь бойскаута? - спросила она.

Он поднял три пальца, затем вытер ими щеки.

Ну что, хочешь посмотреть? - спросила она.

Конечно, - сказал он. А ты?

Есть много вещей похуже, которые мы могли бы сделать, сказала она.

Если ты не против прогуляться, - сказал он.

Я не знаю, сказала она.

Туннель из деревьев открылся и выпустил их из Дадлитауна в какое-то другое место.

OceanofPDF.com


Вторая часть

(“незаконченное”)


Исчезнувшая жизнь среди холмов

Люди стремятся к любви. Они стремятся к любви. Немногие люди когда-либо достигают этого. Грубо говоря, уборная с двумя отверстиями - это стремление человека к любви. Так же мало людей по-настоящему используют две дырочки вместе, как никогда по-настоящему не достигают любви вместе.

—Генри Фокс

Почему влюбленные ссорятся? Это битва, в которой они опускаются до того уровня, с которого они могут снова начать любить.

—Генри Фокс

Когда я думаю о том, что ты значил для меня все эти годы, иногда я не могу удержаться, чтобы не сказать тебе об этом.

—Старый фермер из Вермонта своей жене


OceanofPDF.com


Еве было скучно? Поэтому она съела яблоко? Однажды, когда вообще ничего не происходило, я спросил Диану, скучно ли ей, и она ответила мне, что большинству женщин в целом все равно будет скучно на протяжении всей их жизни, и что, насколько она была обеспокоена, она предпочла бы скучать таким образом, чем любым другим, который она могла придумать. Я подумал, что это было очень мило с твоей стороны.

Я всегда хотел увидеть Вермонт, но мои родители обычно представляли себе отпуск в Атлантик-Сити или Кейп-Мэй. В Вермонте есть деревья, которые на самом деле являются деревьями. И есть дюжина или больше маленьких деревень-призраков и деревень-почти призраков, разбросанных по всему штату, спрятанных в лощинах с привидениями и затерянных лощинах. Наверное, я выбрал Five Corners, потому что это был единственный, о котором я действительно что—то читал - в старом номере Vermont Life, который я однажды нашел в библиотеке средней школы Восточного Пассейика. Дэниел Лайам Монтросс мог бы жить в Файв Корнерс, насколько я знаю. Насколько я знаю, он мог жить где угодно. Везде, где вы найдете нужное место, где когда-то была деревня, но ее больше нет, вероятно, найдется какой-нибудь след от него, который он оставил после себя. Во всяком случае, он рассказал нам, что прожил в Файв Корнерс около восьми лет, с 1896 по 1905 год. Но я не сказал Диане, что когда-то читал кое-что об этом месте и о золотых приисках, которые там были. Я тоже не говорил ей, что бывал в Дадлитауне раньше, но я был там во время похода, в который скаутмастер Пелтон водил ребят пару лет назад по Аппалачской тропе; мы просто случайно проезжали мимо этого места, и я потратил максимум полчаса, копаясь в ямах подвалов и размышляя о том, что это был за город. Но, клянусь, я никогда не читал на эту тему и, честно говоря, не знал, как найти его с Корнуоллского моста или с шоссе общего пользования, потому что, как я уже сказал, мы въехали туда по Аппалачской тропе. Я просто знал, что это было там.

Что, если, в конце концов, Дэниел Лайам Монтросс - всего лишь мое воображение? Но если это так, как бы вы объяснили это: когда на нас напал “плохой элемент”, эти иисусовы уроды, Софония и его компания, я подумал, что было бы хорошей идеей “провести параллель” между прошлым и настоящим, придумав или сфабриковав своего рода “вторжение” в Дадлитаун нежелательных элементов во времена Дэниела Лайама Монтроса — возможно, религиозных евангелистов или эквивалент "Иисусовых уродов" девятнадцатого века - и я на самом деле хотел, чтобы это произошло в его повествовании, но по какой-то причине он отказался включить это. Большую часть времени мне кажется, что я ни капельки не контролирую то, что он говорит.

Или что, если уж на то пошло, Диана просто сказала мне, что она внучка Дэниела Лайама Монтросса, просто для прикола или просто “подыграть” из любопытства? Я не могу сбрасывать это со счетов, но я ясно видела его в своем воображении, обычно когда я сплю, но иногда и когда бодрствую, и между ним и Дианой есть явное семейное сходство. И кроме того, я не думаю, что у Дианы есть талант хорошей лгуньи. Я знаю, какой талант для этого нужен. Во-первых, как она однажды сказала, чтобы быть хорошим лжецом, нужно обладать отличной памятью, чтобы ничего не перепутать.

Что, если тогда Дэниел Лайам Монтросс не только существовал на самом деле — и до сих пор существует, если уж на то пошло, — но и что у него есть такая власть, потому что он с “Другой стороны”, что он может делать такие вещи, как копать ямы на Гарден Стейт Паркуэй, чтобы машина Дианы попала в одну из этих ям и ее пришлось чинить в местной ремонтной мастерской, так что ей придется ждать, и пока она ждет, она обнаружит статью обо мне и Седжли в газете, а затем придет и найдет меня, чтобы Дэниел Лайам Монтросс мог вернуть то, что потерял восемнадцать лет назад? назад, когда им пришлось застрелить его, чтобы забрать ее у него? Как насчет этого? Это чертовски жутко, но я подвожу черту под тем, насколько можно ожидать, что вы поверите в “Другую сторону”.

Есть еще одно “что, если”, и это "что, если" - единственное, во что я мог бы поверить, потому что это единственное, что я не могу объяснить или доказать необоснованность или недоверчивость. А именно: что, если я тоже только что вообразил Диану? Если я настолько безумен, чтобы думать, что во мне “обитает” душа, или призрак, или дух, или сущность парня по имени Дэниел Лайам Монтросс, тогда, возможно, я достаточно безумен, чтобы мечтать наяву (или фантазировать наяву), что я встретил эту действительно красивую блондинку, у которой куча денег и шикарная машина (черт, лучше бы я не мечтал об этой машине; Я бы хотел, чтобы она все еще была у нас), и она хороша для меня в сексуальном плане, во всяком случае, лучше суккуба, и вот я брожу совсем один по этим городам-призракам, которые я хотел исследовать, и заставляю себя поверить, что у меня есть абсолютно первоклассный компаньон и девушка. На самом деле, она не первая девушка, которую я себе представлял. Кажется, что с тех пор, как я себя помню, с тех пор, как мне приснился первый сексуальный сон в возрасте одиннадцати или двенадцати лет, я убедительно притворялся перед самим собой, что у меня есть одна девушка за другой. И они всегда блондинки. Ну и что с того, что Диана - просто мое лучшее “творение” после многих лет практики?

В некотором смысле грустно так думать. Но какое это имеет значение, пока я в это верю? Существует ли “Диана” на самом деле или нет (и я задавалась вопросом о маленьком совпадении, что мое имя, и ее, и Дэниела начинаются на одну букву), я знаю одно:

“Она” поехала со мной в Вермонт.

Большую часть пути прошла пешком, хотя она легко могла бы позволить себе доехать на автобусе, или даже нанять такси, или даже, если уж на то пошло, купить другую машину. (Однажды, когда ее не было рядом, просто из любопытства я пересчитал дорожные чеки в ее сумочке. И у нее, должно быть, Бог знает сколько денег в трастовом фонде, который она унаследовала, когда ей исполнился двадцать один год, — унаследовала от своего деда по отцовской линии, а не от Дэниела Лайама Монтросса, который никогда не откладывал ни цента.) Что ж, если ты собираешься завести подружку, с таким же успехом ты мог бы сделать ее богатой. Но в любом случае, большую часть пути до Вермонта мы прошли пешком, потому что я так хотел.

Это не значит, что мы не тратили никаких денег. Мы остановились в магазине спортивных товаров в Грейт-Баррингтоне, Массачусетс, и Диана попросила моего совета выбрать два полных комплекта снаряжения для рюкзаков: рюкзаки, каркасы для рюкзаков, спальные мешки, легкую палатку, кухонные принадлежности и все остальное — я думаю, она заплатила за это больше, чем в первый раз за наше снаряжение для Дадлитауна, и большую часть первых двух недель сентября мы провели в походах в Файв-Корнерс, штат Вермонт, каждую ночь ставя нашу маленькую палатку в каком-нибудь другом месте. Мне нравится путешествовать именно так; так можно увидеть гораздо больше, и мы миновали всевозможные подвалы, несколько заброшенных домов и магазинов, а также два или три подлинных остатка деревень-призраков. Время от времени Диана превращала меня в Дэниела Лайама Монтросса, чтобы выяснить, каким маршрутом он воспользовался, эмигрировав из Коннектикута в Вермонт, и по большей части мы придерживались его первоначального маршрута. Нам пришлось остановиться на несколько дней в деревне-призраке под названием Гластенбери, штат Вермонт, потому что у Дианы были серьезные волдыри на ногах, и ей требовалось некоторое время, чтобы они зажили. Мне понравился Гластенбери, и я рассматривал возможность остаться там, но, очевидно, это никогда не было настоящей деревней, просто россыпью домов и лагерем лесозаготовителей. Итак, мы пошли дальше.

Последним крупным городом, через который мы проезжали, был Манчестер, штат Вермонт, и Диана остановилась там и сказала мне с таким задумчивым выражением лица, которое она носит половину времени: “Знаешь, в это время года я всегда выбираю осенний гардероб для возвращения в школу, но это первый год за шестнадцать лет, когда я не собираюсь возвращаться в школу. И все же, я думаю, нам все равно следует обзавестись осенним гардеробом, не так ли?

Итак, мы провели день, обходя магазины в Манчестере, и она потратила, я не знаю, сколько долларов, на столько вещей, сколько мы могли запихнуть в наши рюкзаки, а кое—что все равно приходилось носить в руках - в основном это то, что нам нужно для прохладных дней и ночей в лесу: шерстяные вещи, в основном из шерсти и фланели, клетчатые рубашки и свитера, новые ботинки и все остальное. Боже, когда я купил пару двадцатидолларовых рубашек "Пендлтон", я понял, что, должно быть, она мне приснилась.

Вермонт довольно сильно отличается от Коннектикута. Большинство людей не заметили бы особых различий, за исключением того, что горы Вермонта больше, но я заметил все виды различий. Во-первых, здесь более широкая цветовая гамма, и я имею в виду не осенний колорит, который на самом деле еще не начался — многие клены на более высоких склонах уже покраснели, но ничего похожего на настоящее буйство красок, которое наступит позже, — а просто зелень, например. Кому-нибудь (может быть, мне, в конце концов) следовало бы составить список из сорока семи различных оттенков зеленого, которые вы можете увидеть в Вермонте, в то время как в Коннектикуте их всего около двадцати шести. И даже самые дикие уголки Хаусатоник Кантри, такие как Дадлитаун, не идут ни в какое сравнение с действительно дикими зарослями, в которые вы можете попасть здесь, в Вермонте. Я видел несколько посадок деревьев, которые, я мог бы поклясться, представляют собой настоящую нетронутую древесину, а в Новой Англии вы вряд ли когда-нибудь найдете нетронутую древесину.

Мы хорошо провели время. Однажды поздним вечером, примерно в середине сентября, мы поднялись на крутой холм и въехали в одну из самых красивых маленьких деревушек, которые я когда-либо видел, под названием Плимут Нотч, которая, несомненно, превратилась бы в деревню-призрак, если бы не одно обстоятельство: здесь родился и похоронен президент. Мы узнали об этом, когда остановились там у маленького магазинчика, и у них были листовки, в которых рассказывалось, как Кэлвин Кулидж родился в доме через дорогу и был приведен к присяге в качестве президента в этом доме своим отцом, когда Хардинг умер, и где он похоронен на маленьком кладбище дальше по дороге. Мы с Дианой вернулись на кладбище и посмотрели на его могилу, очень простой и скромный кусок гранита, на котором были только его имя, президентская печать и даты: 1872-1933. Он был всего на восемь лет старше Дэниела Лайама Монтросса, и мы сразу же начали задаваться вопросом, не знал ли он его, потому что Дэниел Лайам Монтросс сказал Диане, что Файв Корнерс находится в том же городке Плимут, всего в нескольких милях от Плимут Нотча.

Плимут Нотч - это магазин, церковь, может быть, три или четыре дома, сыроварня, и это все, все это выкрашено в белый цвет и расположено, как игрушечная страна, в этой высокогорной долине, за которой все возвышаются и возвышаются гряды зеленых холмов, сине-зеленых гор и голубых пиков. Что—то в этом месте действительно тронуло меня, особенно когда я смотрел на скромную могилу старого Кэлвина Кулиджа и читал его слова, напечатанные в брошюре о нем - он рассказывал о Плимуте и сказал: “Именно здесь я впервые увидел дневной свет; здесь я принял свою невесту; здесь мои мертвые покоятся на любящей груди вечных холмов”. Я знаю, что он не был великим президентом, просто хорошим президентом; и все же мысль о том, что это был его дом, идея родины, где люди жили просто и честно, были преданы работе и долгу и верили в демократию ... Черт возьми, у меня от этого встал комок в горле. И я пожалел, что Плимут-Нотч не похож на Файв-Корнерс, даже если это не совсем деревня-призрак. Но я надеялся, что Файв-Корнерс, поскольку он находился в том же городке, будет выглядеть точно так же, как Плимут-Нотч ... только заброшенный.

Мы вернулись в магазин, чтобы спросить, как добраться до Файв Корнерс, но магазин был закрыт на весь день, так что нам пришлось постучать в дверь, и мужчина сказал нам идти по дороге, которая ведет через государственный парк Кэлвина Кулиджа, но он сказал, что мы никогда не доберемся пешком до темноты и почему бы нам просто не переночевать у него, если мы хотим, но мы спешили, поблагодарили его и пошли дальше.

Государственный парк раскинулся на гребне высокого и крутого холма и состоит из ряда платформ для палаток и ряда коричневых шалашей в деревенском стиле — его называют адирондакским шалашом везде, кроме Вермонта, а здесь его называют пристройкой в Зеленой горе: бревенчатая хижина без окон, одна сторона открыта для воздуха, пол площадью всего около двенадцати-четырнадцати квадратных футов. В такое позднее время года в парке никто не останавливался, поэтому мы просто решили, что хотели бы посмотреть, каково это - жить в бревенчатом навесе, и, поскольку день был поздний и шел небольшой дождь, мы просто выбрали один из них, с прекрасным видом на горы. У каждого из навесов было название местного дерева, и без всякой особой причины, кроме вида, мы выбрали то, что называется Граб, это дерево из рода Carpinus с гладкой серой корой и твердой беловатой древесиной - дерево, а не наш навес. Там был запас нарубленных дров, поэтому мы сразу же развели огонь в кирпичном гриле, который располагался напротив открытой части навеса. Как раз когда ужин разогревался, подъехал грузовик, и этот сварливый старый янки сказал, что он смотритель парка, а лагерь закрыт на сезон, и что мы думали, что разбивали лагерь без разрешения или не платя плату, которая составляла четыре доллара за ночь. Мы предложили заплатить пошлину, но он просто продолжал говорить, что парк закрыт на сезон. Он стоял там, и дождь стекал по его шее, и мы стояли там, и дождь стекал по нашим шеям, и Диана, она начала этот спектакль, довольно убедительный, как мне показалось, - не выдержала и заплакала. Должно быть, это тронуло его гранитное сердце, потому что в конце концов он сказал, что мы можем остаться, и взял наши четыре доллара, а потом, уходя, сказал: “Бьюсь об заклад, вы, дети, даже не женаты”.

Навес под дождем сильно отличается от палатки под дождем. С палаткой, если идет сильный дождь, вы просто несчастны. Вы можете только сидеть там и слушать, как капли шлепают по брезенту, и знать, что независимо от того, насколько хороша палатка, вы все равно немного промокнете, и в любом случае вы все равно заперты. Но с навесом вы можете сидеть там, прячась от дождя, и смотреть, как огонь ревет как сумасшедший, согревая вас, и при этом чувствовать, что вы находитесь на улице, совершенно не промокая. Это очень мило. И, возможно, именно тогда я решил, что, когда мы доберемся до Файв Корнерс, я построю нам пристройку для жилья. В любом случае, становилось слишком холодно для палатки.

В тот вечер в уютном шалаше Диана стала очень ласковой. Я могу отличить момент, когда она занимается любовью, потому что действительно этого хочет, от момента, когда она занимается любовью только потому, что этого хочу я, и та ночь была такой же разнообразной. Мы много играли, дразнили и смеялись, что всегда полезно для создания нужного настроения. Она запустила пальцы в мои волосы и дразнила меня, потому что мои волосы стали почти такими же длинными, как у хиппи, что было правдой; Я думаю, единственное, что передалось мне от этих чудаков с Иисусом, была идея, что длинные волосы подходят мальчикам, если ты так хочешь, и, кроме того, когда бы у меня была возможность сходить к парикмахеру? Но я сказал Диане, что она может подстричь его, если захочет. Она сказала, что на самом деле не хотела, даже если из-за длинных волос я выгляжу такой “не по-дневному”. Меня устраивает все, что делает меня “не по-дневному”.

Должно быть ясно, что на самом деле она не любит Дэя, и, вероятно, не может любить, и, вероятно, никогда не будет. Но я ей нравлюсь, и она терпит меня, и иногда, как той ночью в шалаше, она становится очень нежной, и тогда мы занимаемся любовью, и если я очень постараюсь и не позволю себе увлечься, я смогу продержаться для нее достаточно долго; тогда она будет счастлива, и какое-то время после этого, по крайней мере, пока она не заснет, я думаю, что она действительно любит меня, какое-то время.

Той ночью енот забрался в наши рюкзаки и съел всю нашу еду, даже пакеты с сушеными и обезвоженными продуктами, отчего у него, должно быть, сильно пересохло во рту, если только он не отнес ее к какому-нибудь ближайшему ручью.

Итак, на следующее утро, когда мы собрали вещи и отправились на последний отрезок пути к Файв Корнерс, я сказал Диане, что мы должны попытаться какое-то время пожить за счет земли. Я знаю, как это сделать. Мы могли бы питаться ягодами и орехами, топинамбурами, клубнями стрел, желудями и другими дикорастущими растениями, ловить рыбу и мелкую дичь.

Единственное, что оставил нам енот, был наш кофе, который, должно быть, был маркой, ему не понравившейся, поэтому мы по крайней мере пили кофе на завтрак, и я нашла достаточно дикой малины, чтобы наши желудки не урчали.

Старая дорога на Файв-Корнерс выходит из государственного парка и спускается, и поворачивает, и ныряет, и извивается ... И она тоже разветвляется, по крайней мере, три раза, и в третий раз мы свернули не туда и пошли по дороге до ее конца, к комплексу старых зданий с большой вывеской: “Роудз-Энд Лодж”. Там была припаркована старая машина, поэтому мы постучали в дверь, чтобы спросить дорогу, но дома никого не было. Мы осмотрели другие здания, в том числе одно с потолочным окном, похожее на студию или что-то в этом роде, но, похоже, там никто не жил. Однако вдалеке, на холме, мы могли видеть то, что выглядело как верхушки длинного ряда надгробий, поэтому Диана немедленно превратила меня в Дэниела Лайама Монтросса, и когда я проснулся, она сказала, что он сказал ей, что, действительно, то кладбище вдалеке, за широким лугом и на холме, было кладбищем Файв Корнерс. Итак, мы отправились туда, обнаружив остатки дороги в высокой траве, две колеи, которые не смог бы преодолеть даже джип.

Кладбище Файв Корнерс - это настоящая операция (или я должен сказать "установка“ вместо ”эксплуатация", потому что оно не "работало" по меньшей мере семьдесят лет). Это интересный контраст с Дадлитауном, где мы так и не смогли найти никаких признаков кладбища или даже частного семейного участка — я думаю, что они, должно быть, похоронили их без каменных надгробий, или же они перевезли их на одно из кладбищ в Корнуолле или в какое-то другое место. Кладбище Файв-Корнерс большое; я не утруждал себя подсчетом, но, по приблизительным подсчетам, я бы сказал, что на кладбище по меньшей мере триста надгробий, а также надгробий для ног, потому что у подножия каждой могилы тоже была маленькая табличка, я полагаю, для того, чтобы вы не отрубили кому-нибудь ноги, когда будете рыть могилу в следующем ряду. Я не хочу быть смешным, потому что кладбище Файв Корнерс меня очень расстроило. Никто не заботился о нем. Здесь были все эти триста человек, лежавших, как сказал Кулидж, “на любящей груди вечнозеленых холмов”, но эта грудь была вся покрыта ежевикой, сорняками и дикой бесполезной растительностью, которую я даже не мог идентифицировать, и деревья второго роста росли прямо из половины могил, их корни, вероятно, полностью запутались в скелетах, и мысль о том, что когда-то это было аккуратное место для отдыха на свежем воздухе в этой живописной чаше холма, приютившегося в этой чаше долины и посещаемого людьми по крайней мере в День памяти с цветами, и где они могли бы жить? когда-то проповедники взывали к Богу с просьбой упокоить души усопших, а теперь все покинуты и о них не заботятся. Некоторое время мы просто стояли с затуманенными глазами, а потом пообещали, что будем часто приходить сюда и пытаться убрать немного этого разросшегося кустарника и привести в порядок поваленные камни.

Но даже пока я стоял там в задумчивости, у меня хватило присутствия духа запомнить множество имен на надгробиях на случай, если Дэниелу Лайаму Монтроссу понадобится освежить память или что-то в этом роде. Было много обычных имен, которые не нужно было придумывать: Джонсоны, Батлеры, Брауны, Адамсы, Аллены и Смиты, но было и много немного необычных имен: Хедлз, Слэкс, Эрлз, Брэддокс, Клагхорны, Спунеры, МаКлоуэри и Рукс, а также много необычных имен: Алфей и Адельфия, Джоэл и Мелисса, Поти и Кермит, Джимс и Лавиния и так далее.

Тот факт, что кладбище было полностью запущенным и заброшенным, заранее подготовил меня к тому, что о самом городе, вероятно, не позаботились. Поскольку я наполовину надеялся, что Five Corners будет напоминать Plymouth Notch, хорошо, что я заранее был готов ожидать худшего.

Потому что в Пяти углах абсолютно ничего нет.

Я имею в виду, ничего. В этом отношении это даже хуже, чем Дадлитаун. Мы могли бы пройти прямо по нему, не заметив никаких следов, и, вероятно, так бы и сделали, за исключением того, что, когда мы достигли этого старого деревянного моста, пересекающего ревущий ручей в глубокой лощине, полностью окруженной и запертой окружающими его холмами, мы случайно остановились на маленькой поляне рядом с ручьем, где были пепел и обгоревшие бревна от костра какого-то туриста, охотника или рыбака, и там нам едва удалось обнаружить, что в ту сторону ответвляется еще одна заброшенная дорога, и еще одно ответвление от той дороги, и все же все же дорога была заброшена. слабейший след дороги, ответвляющейся в ту сторону. Пять. Пять дорог, считая две из тех, по которым мы въезжали и выезжали. Пять поворотов. Поэтому Диана немедленно снова уложила меня спать, а когда я проснулся, она сказала мне, что это действительно то самое место, Файв Корнерс. После того, как я оправился от разочарования, она повела меня по городу и показала места, которые Дэниел Лайам Монтросс только что закончил водить ее по городу и показывать ей. Здесь, где сходились пять дорог, когда-то находилась школа, которая называлась “Академия пяти углов”, где Дэниел Лайам Монтросс преподавал в течение двух лет. Но от него не осталось и следа, ни фундамента, ни ямы в подвал, ничего. А здесь, где ручей теперь был перекинут простым мостом из деревянных досок, раньше был крытый мост, сооружение “королевской фермы”, которое смыло наводнением к концу того времени, когда здесь жил Дэниел Лайам Монтросс. И здесь, рядом с крытым мостом, был очень большой подвал, настолько заросший сорняками и деревьями, что мы никогда бы не нашли его без помощи Дэниела Лайама Монтроса. Это был Глен-Хаус. Глен-Хаус когда-то был отелем. На втором этаже отеля "Глен Хаус" находился бальный зал, знаменитый на всю округу тем, что весь пол бального зала был укреплен на больших резиновых мячах, чтобы сделать его упругим для танцев, и более восьмидесяти пар могли танцевать там одновременно. Это потрясло мое воображение — меня, у которого, как предполагается, такое богатое воображение. А внизу была большая лесопилка. А вот мельничный пруд, за привилегию промывки и осушения которого Уильям Хэнкерсон заплатил 1000 долларов в надежде найти осадок золота, смытого с холмов, - азартная игра, которая окупилась на сумму 7000 долларов. А там, за лесопилкой, был завод по производству сидра. А вон там, на холме, почти в ряд стояли четыре аккуратных белых домика Эрлов, Хедлов, Спунеров и Маклоуэри. Теперь ничего.

Почему Дэниел Лайам Монтросс поселился здесь? Что его привлекло? Приехать из одного умирающего города и оказаться в другом .... Но, может быть, она еще не умирала, когда он пришел. У нас было достаточно времени, чтобы найти ответы на все вопросы. Сначала нам нужно было устроиться. Я подумал, что было бы уместно, если бы, как на той лавровой поляне в Дадлитауне, мы разбили наш лагерь на месте дома Дэниела Лайама Монтроса в Файв Корнерс. Но Диана, после того как снова усыпила меня и провела с ним долгий сеанс, перемещая его туда-сюда в разные месяцы, сезоны и годы, обнаружила, что у него никогда не было здесь собственного дома. Какое-то время, поначалу недолгое, он жил в номере отеля "Глен Хаус". Потом у него была убогая комнатка на втором этаже какой-то лачуги разнорабочего. Потом у него была комната на ферме высоко на юге деревни. Потом он жил в чем-то вроде сарая за домом Маклауэри в деревне.

“В конце концов, - сказала Диана, - я просто спросила его, какое из этих мест ему понравилось больше всего, и он сказал, что последнее, сарай за домом Маклауэри, и показал мне, где это находится”.

Она также сказала, что Дэниелу Лайаму Монтроссу было очень грустно, действительно ужасно грустно видеть, в “какое плачевное положение” попала деревня. “Да, все мои города пали, - сказал он, - но такого, как этот, нет”.

Мы начали строительство нашего навеса на том самом месте, где раньше стоял сарай Маклоуэри, что было совсем не плохим местом. Это было высоко, на склоне к западу от деревни, с прекрасным видом на деревню (или на то, что от деревни осталось, а именно, на ничто) и достаточно далеко от дороги, так что, если бы мимо прошли охотники, лесничие или кто-нибудь еще, они, вероятно, не заметили бы нас.

Но построить этот навес было не такой уж простой задачей. Прежде всего, мне пришлось пройти около шести миль на север по так называемой Хейл-Холлоу-роуд, а затем по шоссе штата в Бриджуотер, ближайшую деревню, где был продуктовый магазин, где продавались кое-какие скобяные изделия, так что я мог купить хороший топор, пилу, молоток, гвозди и другие вещи. (И пока я этим занимался, еще кое-какие продукты, потому что я не делал такой уж полной работы по демонстрации того, что мы можем найти достаточно еды в лесу, ручье и полях. До сих пор у нас была только пара маленьких бычков, одна тощая белка, которую я поймал в силок, ягоды и еще раз ягоды, пока мы не перегорели на ягодах, и большие порции вареной дикой зелени всех видов.) Затем нарубка достаточного количества деревьев на бревна, распиловка и обрезка бревен заняли у меня около двух недель работы от рассвета до заката, и я всегда так потел от этого, что мне никогда не нужно было подходить к огню до поздней ночи, когда становилось холодно, и Диана всегда критиковала меня за то, что я пренебрегаю огнем, потому что ей было холодно.

Бурундуки. Чуть не забыл упомянуть бурундуков. Они были повсюду. Маленькие, нервные, длиннохвостые пушистые создания с белыми полосками и веснушками на коричневых и подпалых спинках. Их бесполезно есть, даже если вы смогли бы заставить себя убить одну из этих милых зверюшек. Но они съедят все, что вы им бросите, и даже подойдут, поест у вас из рук и сядут к вам на колени после того, как познакомятся с вами поближе. Они садятся на задние лапы, чтобы поесть. Я предполагаю, что они пытались накопить достаточно для зимней спячки.

Я заметил одну вещь в движениях бурундуков. Пять углов. Схема их передвижения напоминает карту с пятью дорогами, ведущими в деревню. Они выбегают в наш лагерь, останавливаются, пробегают несколько прыжков в одну сторону, останавливаются, пробегают несколько прыжков в другую сторону, останавливаются и так далее, пока не совершат пять пробежек в разных направлениях. Я упоминаю об этом, потому что считаю это интересным.

Кроме того, повсюду были олени. Через две недели они перестали нас бояться, и целые семьи оленей подходили прямо к краю нашего лагеря.

Мы закончили навес примерно в то же время, когда деревья начали менять цвет, и этот цвет.... Диана ошибается, предполагая, что я должен быть писателем, потому что я никак не могу придумать, как описать осенний цвет листвы в наших лесах. Если вы этого не видели, вы просто этого не видели. Помню, в десятом или одиннадцатом классе мне нравилось это несколько банальное стихотворение Эдны Сент-Винсент Миллей, я забыл точное название, но первая строчка была “О Мир, я не могу обнять тебя достаточно близко”, и была еще одна строчка о “Твоих лесах, в этот осенний день, которые болят, прогибаются и чуть ли не плачут от красок!” Что ж, наши леса не просто плакали красками. Они пели.

Семена сахарного клена созревают осенью. Я указал Диане, что семена сахарного клена появляются парами, они крылатые и созревают осенью.

Но хватит о нас. В конце концов, предполагается, что я рассказываю историю этой части жизни Дэниела Лайама Монтросса, тех восьми лет в Файв Корнерс. Я не уверен, что смогу это сделать. Это “задание” сложное, я думаю, слишком сложное для меня, но я могу попробовать. У меня есть ограничения, и я осознаю их: во-первых, большую часть времени меня больше интересует то, что происходит со мной и Дианой, даже если это пустяки, чем то, что случилось с Дэниелом Лайамом Монтроссом; во-вторых, я даже не могу начать соревноваться с его голосом, и я не собираюсь пытаться. Диана тренировала свой магнитофон почти каждый день, и у нас неуклонно накапливалась очередная стопка кассет. Одна из вещей, которые мы уже обнаружили, вернувшись в Дадлитаун, это то, что я, по-видимому, могу, находясь в состоянии транса, не только “проигрывать” дословно все, что когда-либо говорил Дэниел Лайам Монтросс, со всеми его идиомами, сленгом или чем-то еще, но также я могу “воспроизвести” все, что кто-либо когда-либо говорил ему. Так что многие из этих кассет, которые мы делали в Five Corners, были записаны не тем потрясающим голосом Дэниела Лайама Монтросса, а другими людьми, которые разговаривали с ним, и что я хотел бы делать, как “редактор” этой истории, так это время от времени показывать (или “проигрывать”) некоторые из этих других кассет. Если Дэниел Лайам Монтросс думает, что я делаю это только для того, чтобы его собственный потрясающий голос прозвучал в эфире, он, вероятно, прав.

Ну, вот и его история. Когда он впервые приехал, тоже была почти осень. В 1896 году. Он не собирался специально приезжать в Файв Корнерс. Тем летом, после отъезда из Дадлитауна, после убийства Ферренцо Аллина или, во всяком случае, думая, что убил Ферренцо Аллина [какое это имеет значение? Аллин, должно быть, мертва] он просто бродил из одного места в другое, направляясь в основном на север, почти по тому же маршруту, по которому ехали мы с Дианой, останавливался в одном месте и рубил дрова для кого-то, чтобы получить бесплатную еду, останавливался в другом месте на неделю работы, пока, наконец, не оказался в маленьком промышленном городке к югу отсюда, под названием Ладлоу, и в поисках работы, по крайней мере временной, он обнаружил, что почтовому отделению нужен почтальон, чтобы каждый день возить почтовый фургон по новому сельскому маршруту № 6, который проходил через Тайсон, Плимут Юнион. , Плимут-Нотч, затем Файв-Корнерс и обратно через Рединг и Кавендиш. Ну, конечно, Дэниел умел водить фургон, но для этой работы требовалось минимум восемнадцать лет, а ему все еще не хватало семнадцати. Поэтому ему пришлось солгать о своем возрасте. Он, по крайней мере, выглядел на восемнадцать или старше. Ему дали работу, за которую не очень много платили, но он думал, что сможет обойтись. В первый день ему пришлось встать в половине шестого утра, пойти на почту и потратить два часа, разбирая почту и приводя ее в порядок, а затем погрузить в фургон шесть больших кожаных мешков и пару платных пассажиров, которые хотели поехать в Тайсон и Плимут, затем он щелкнул кнутом и тронулся в путь.

Когда он прибыл со своим почтовым фургоном в Файв-Корнерс, он был удивлен, обнаружив, что его ждет большой приветственный праздник, потому что, как оказалось, это был первый день, когда Файв-Корнерс стал сельским маршрутом доставки. Хотя это была деревня в течение многих лет, вплоть до 1830-х годов, людям всегда приходилось ездить в Плимут Нотч или Бриджуотер, чтобы получить свою почту, но теперь, очевидно, почтовое отделение посчитало, что деревня достаточно важна, чтобы осуществлять доставку по сельской местности. Как бы то ни было, все в городе собрались на встречу с Дэниелом Лайамом Монтроссом, и они даже развесили красно-бело-синие флажки поперек дороги, а перед отелем "Глен Хаус" были накрыты столы из белого дамаста, на них стояли кувшины с сидром, всевозможные домашние пирожные, печенье и тому подобное, и они представили всем Дэниела Лайама Монтросса, и несколько влиятельных людей города произнесли речи, и кто-то запустил несколько фейерверков, и деревенские собаки погнались за своими хвостами, и вы никогда не видели ничего подобного.

У Дианы есть эта ошибка - все психологизировать. Я думаю, она, должно быть, прослушала курс или два по психологии, когда училась в колледже. Ей было очень весело строить психологические теории по поводу этого эпизода. Дэниел Лайам Монтросс, по ее словам, был полным “никем” дома, в Дадлитауне. Он был последним ребенком, нежеланным ребенком в большой обедневшей семье. Его детство и юность, за исключением нескольких сексуальных похождений, были скучными и одинокими. Теперь, внезапно, после радушного приема, оказанного ему в Five Corners, даже если на самом деле эти люди были так рады видеть не его, а Почту США, он начал чувствовать себя “кем-то”, а не “никем”. Диана называет это одним из первых больших поворотных моментов в его жизни. Она называет это “счастливой травмой”.

Во всяком случае, это, должно быть, взбрело ему в голову, услышать, как он это рассказывает (или услышать, как магнитофон записывает то, что он велел мне передать Диане). Ему потребовалось почти три часа, чтобы сбежать с празднования, во время которого он познакомился с несколькими хорошенькими девушками, в том числе с одной, Рэйчел Маклауэри, которая действительно вскружила ему голову, любовь с первого взгляда и все такое. Рейчел была рыжеволосой, того же возраста, что и он, хотя, если кто-нибудь спрашивал, он отвечал, что ему восемнадцать, просто на всякий случай. Он сказал Рейчел, что, как только наступят выходные и он освободится от работы, он приедет навестить ее, и она сказала, что он может сводить ее на контрданс в Glen House, где они танцуют на полу, укрепленном на резиновых мячах. И он с трудом мог дождаться выходных. Но когда он вернулся в почтовое отделение Ладлоу с опозданием на три часа, они устроили ему взбучку за такое опоздание, и хотя он объяснил, что задержался из-за большого празднования в Файв-Корнерс, они сказали ему, что у него должно было хватить ума не торчать там три часа из-за какого-либо празднования, которое мешает оперативной доставке почты Соединенных Штатов, и они уволили его на месте.

И вот (или это то, что говорит Диана, снова психологизируя), будучи вот так внезапно уволенным с новой работы, он покинул Ладлоу и сразу же отправился пешком в Файв-Корнерс, стремясь (по словам Дианы) в единственное место в мире, где ему были рады, в нужное место. Когда он добрался туда (ему потребовалось два дня, чтобы пройти это расстояние пешком), он использовал свою дневную зарплату, которую ему выдало почтовое отделение, чтобы снять комнату на ночь в Глен-Хаусе. Люди, управляющие отелем, сожалели, что он потерял работу из-за празднования, устроенного ему Five Corners, но в остальном, как с ужасом обнаружил Дэниел Лайам Монтросс, теперь, когда он больше не был почтальоном, он не был для них важен. Он снова был никем.

Даже Рэйчел Маклауэри, когда узнала, что он больше не разносчик почты, отнеслась к нему прохладно, и хотя она сдержала свое обещание и позволила ему повести себя на контрданс на полу с резиновыми мячами в Glen House, с ней было не очень весело, особенно когда она обнаружила, что он плохо танцует. На самом деле, он ничего не знал о танцах и пытался постичь их на глаз и на слух, но с весьма ограниченным успехом. Рейчел сказала, что была занята, когда он попытался назначить ей другое свидание.

Был конец августа, он остался без работы, и ему очень нравился Файв Корнерс, даже если люди больше не считали его самым важным человеком в мире. Он все еще хотел остаться. Поэтому он начал расспрашивать окружающих о возможностях трудоустройства, говоря, что ему восемнадцать, он трудоспособен и потерял свою последнюю работу не по своей вине.

Миссис Пири, хозяйка дома в Глене, спросила его, закончил ли он учебу, и он солгал, сказав, что закончил. Она сказала ему, что Академия Файв Корнерс через дорогу от дома в Глене не нашла школьного учителя на этот год. Он думал, что достаточно умен, чтобы справиться с этим; даже если он сам не заканчивал школу, он умел читать, мог читать учебники и опережать учеников на уроке. Миссис Пири посоветовала ему обратиться к судье Брэддоку, который был председателем школьного округа.

Он встретился с судьей Брэддоком, который тут же нанял его (очевидно, из-за отсутствия других претендентов), а затем сказал встретиться с ним в школе в следующую субботу в два часа дня для “аукциона”.

Теперь вот мой первый пример кассет, на которых говорит не Дэниел Лайам Монтросс (фактически, в этом случае у него никогда не было возможности открыть рот), а кто-то другой, разговаривающий с ним. Это судья Брэддок, беседующий с ним в день “аукциона”:


Не постоим ли мы в тени этого почтенного клена, пока будем ждать? У этого дерева история такая же длинная, как у моего зимнего нижнего белья, но я не буду беспокоить вас этим прямо сейчас, молодой человек; она слишком длинная, и я вижу, как туда приближаются первые люди. Полагаю, у вас будет достаточно времени. Полагаю, в ближайшие дни вы будете видеть меня более чем достаточно. Я больше никого не осуждаю — миссис Пири всего лишь из вежливости назвала меня так - правда, однажды я был судьей и повесил человека на этом самом дереве — напомни мне рассказать тебе об этом. Нет, я больше не судья и даже не аукционист, разве что раз или два в год, но я здесь. Ты будешь видеть меня достаточно часто, время от времени.

Так вот, эти двое, запряженные вон там, у Глен-Хауса, это Джира и Ливия Аллен, у них ферма площадью в двести акров вверх по Голд-Брук, и скота достаточно, чтобы ваш стол был полон до краев. Они тоже не жалеют мяса. Но проблема в том, что у них есть сын, большой мальчик по имени Маршалл, который будет одним из ваших учеников, и он самый подлый негодяй, который когда-либо жил, и практически слабоумный, что доказывает, что не обязательно быть умным, чтобы быть подлым. Нет, я не думаю, что ты захочешь жить с ними. Тебе будет достаточно видеть его в школе каждый день.

О, разве сегодня не ясное и веселое утро? И посмотрите, среди кленовых листьев уже появилось красное пятнышко. Ты должен наслаждаться этим сезоном, мой мальчик, когда солнце все еще припекает: три или четыре недели, а здесь, в этих горах, становится чертовски холодно. Это напомнило мне, что мне нужно поговорить с Джейком Клагхорном о запасе дров для школы. Единственная часть этой работы, которая мне не нравится, будучи председателем школьного округа, - это просить Джейка Клагхорна семь или восемь раз, прежде чем он приступит к рубке дров. В последнее время он агитировал за то, чтобы это стало частью работы школьного учителя, но ты не беспокойся об этом. Нет, пока я все еще держу кнут.

А вот и Маклоуэри, Джоэл и Мелисса. Прекрасная команда и универсал, не правда ли? Можно сказать, соответствует их обстоятельствам. У них самое большое стадо овец в округе. Чистокровные мериносы, несколько чевиотов. Можете ли вы представить, что вашей единственной проблемой там будет переизбыток бараньих отбивных? Ha, ha! Но если подумать, у них есть дочь, которая будет одной из ваших учениц, и она... Ну, вы должны как—нибудь напомнить мне рассказать вам о ней.

А прямо за ними идут Тиндаллы, за рулем Адельфия, потому что Аарон упал с повозки и сломал оба запястья. Мне неприятно это говорить, потому что они мои кровные родственники — он троюродный брат, а она первая, — но они тебе не нужны. Скрестите пальцы. Аарон способен съесть полгаллона эпплджека за один день ... и он часто это делает. Я не понимаю, как он выполняет какую-либо работу ... А он часто этого не делает.

В позапрошлом году у них был школьный учитель, и будь я проклят, если у него самого не развился непреодолимый вкус к этим вещам. Надеюсь, вы сами умеренны, молодой человек. Я не говорил, что вы воздержанны. Просто умеренны. Мужчина не может пережить эти зимы без небольшого количества жидкого тепла. Но запомните, по моему опыту, вы, молодые люди, слишком легко поддаетесь излишествам, особенно в конце февраля или в марте. Я так понимаю, это ваша первая должность, не так ли? Так всегда бывает. Поэтому просто позволь мне сказать, что ты не можешь сделать ничего такого, что удивило бы меня. Я не собираюсь наблюдать за тобой каждую минуту, и я не хочу, чтобы ты чувствовала, что я это делаю, но если у тебя когда-нибудь возникнет желание сделать что-то, чтобы удивить меня, тогда выбрось это из головы, потому что ничто не заставит. Я думаю, единственное, что меня наверняка удивило бы, - это увидеть тебя стоящей здесь, рядом со мной, в это же время в следующем году.

Посмотрите в другую сторону, там, у плимутской развилки, идут пешком Мэтью и Софроника Эрл. Теперь у тебя есть прекрасная семья. Вы могли бы назвать их почти горожанами, если хотите назвать эту маленькую деревушку городом. Живите вон в том большом старом белом доме на холме. Мэтт сам когда-то был школьным учителем, много лет назад, так он познакомился с Софроникой, которая была одной из его учениц. Он единственный бывший школьный учитель, который когда-либо остался. Теперь он член городского совета. Двое их собственных детей будут вашими учениками, если вы не будете возражать, если они будут путаться под ногами дома. У вас наверху хорошая, большая, просторная комната. Я видел его, и из него открывается прекрасный вид. Недостаток в том, что вода не слишком хорошая. По-моему, колодец находится слишком близко к конюшне.

А вот и Джейк Клагхорн, черт бы побрал его кости! ТЫ, ДЖЕЙК! КОГДА ЭТИ ДРОВА БУДУТ РУБИТЬ? А? НУ ЧТО, ПОСПОРИМ? ТАК И БУДЕТ, ЛУЧШЕ БЫ ТАК И БЫЛО, ТЫ, ОТСТАЮЩИЙ! Сдается мне, он тоже собирается участвовать в торгах, но ты, конечно, не хочешь его, мой мальчик. Он холостяк. Живет в грязной трехкомнатной лачуге рядом с кузницей. Вероятно, заставит тебя готовить еду самому. Но ты просто предоставь это мне. Я манипулирую этими вещами годами. Некоторые люди убеждали меня стать профессионалом и путешествовать по штату. Но я не люблю путешествовать.

До меня дошли слухи, что некоторые города в долине отказываются от своих аукционов. Что ж, это мило, но никто не сказал мне, что они делают для замены. Законодательный орган принял какие-то новые законы, о которых мы не слышали? Мы получаем здесь окружную газету каждый четверг, и я читаю ее от корки до корки. Я пока ничего не читал о том, что законодательный орган принимает какие-либо новые законы. Я сам когда-то отсидел срок в государственной палате, и я не могу представить себе никакой хорошей замены. Это было традицией в этом городе со дня его основания. Ну, может быть, не полностью, но Сет и Хайрам Эрл заложили традицию в тот самый день, когда законодательный орган принял закон о том, что школьные округа должны оплачивать содержание своих учителей.

Набирает обороты, набирает обороты. А вот и Джонсоны и Хедлы, а вот и Спунеры, Макинтайры и Слаксы. Все хорошие люди. Не скряга. Особенно Headles. Да ведь они даже купят тебе новую пару обуви! Я вижу, Джоэл Маклауэри выглядит немного нетерпеливым, так что, полагаю, нам лучше всего начать.

Теперь, поскольку вы выросли на ферме в Коннектикуте, я думаю, вы знаете, что цены на фермы имеют дурную привычку к тому, что называется колебаниями. Какие-то годы хорошие, какие-то плохие, так что никогда не скажешь. Этот год, кажется, был довольно плохим, но никогда не скажешь. Я просто подумал, что стоит упомянуть об этом, потому что это, вероятно, будет отражено в торгах.

И еще кое-что. Я думаю, было бы целесообразно убрать эту улыбку с твоих губ. Теперь держись! Я не имею в виду, что вы должны хмуриться, но, видите ли, по моему опыту, если вы стоите здесь с улыбкой на лице, в то время как я плачу вам, это почему-то не слишком нравится толпе. Я знаю, что ты просто хочешь выглядеть приятно и представительно, как и все они, но по какой-то причине это, кажется, раздражает толпу. Так что мой совет: просто выглядите должным образом торжественно и серьезней.

И, наконец, я мог бы упомянуть, что этот аукцион, проводимый под официальной эгидой должным образом избранного школьного совета, является абсолютно честным. Если вы разбираетесь в своих аукционах, вы знаете о “воздушных заявках”, "глупых заявках“, ”ничтожных заявках" и всем подобном. Что ж, мы этого не потерпим. У нас нет зазывал, сигналов или зависаний. Все это настоящий голландский аукцион, честный.

Теперь, сэр, будьте добры, встаньте вот на этот маленький ящик, чтобы люди могли получше рассмотреть.

ЛАДНО, РЕБЯТА! ПОДОЙДИТЕ ПОБЛИЖЕ? СПРЯЧЬТЕСЬ С ПАЛЯЩЕГО СОЛНЦА И СОБЕРИТЕСЬ ВОКРУГ!

Вот и он, ребята! Большинство из вас встречали его раньше, когда он приносил почту. Бедняга потерял работу почтальона из-за того маленького праздника, который мы устроили. Но он молод, умен и полон энтузиазма! Я не читал его послужной список, ребята, но он выглядит потрясающе, не так ли? Если он достаточно хорош, чтобы разносить почту, он достаточно хорош, чтобы содержать школу. А такой большой парень, как он, вы знаете, может держать молодежь в узде! И размахивать жалящей линейкой! Но каким бы большим он ни был, он не похож на любителя поесть, не так ли? Нет! Сомневаюсь, что он когда-нибудь просит второе!

Так как насчет этого, ребята, и вы все готовы? Так как насчет этого, и поехали в город! Так как насчет этого, ребята, и поехали! Я собираюсь начать с трехсот, и как насчет этого, ребята, я скажу триста и посмотрю, есть ли рука, вижу ли я руку на трехстах, что с вами такое, никому не нравится, когда звучит триста, тогда как для вас звучит триста пятьдесят? Триста пятьдесят триста пятьдесят, я говорю триста пятьдесят, и ВОТ РАЗДАЧА! Теперь у меня триста пятьдесят, кто говорит триста триста, кто говорит триста? Ну же, покажи мне тройку! а вот и тройка! спасибо, Джоэл. Джоэл не скряга, он справится за троих. Кто хочет победить его? Кто сказал "двести семьдесят пять"? Слышу ли я двести семьдесят пять? Аарон говорит двести семьдесят пять, и кто его превзойдет? Где мои двести пятьдесят? Вижу ли я двести пятьдесят? Да ладно тебе, ты же знаешь, что мог бы прокормить целый район школьных учителей на двести пятьдесят! Вот мои двести пятьдесят, и спасибо тебе, Джира, и кто говорит, что два двадцать пять, и я чувствую, что это приближается, что два двадцать пять, и, конечно же, Джоэл говорит, что два двадцать пять, и кто превзойдет его? Кто говорит "два", кто говорит "два", кто говорит "кто", кто говорит "кто", И ВОТ МОЯ ДВОЙКА! А теперь давайте снижать ставку, ребята, мы должны снижать ставку все ниже и ниже, и кто говорит сто семьдесят пять, и вот мой сто семьдесят пять, но я говорю вам, что он собирается на сто пятьдесят, и где я вижу эти сто пятьдесят? Давай увидимся снова, Джоэл, он у тебя на сто пятьдесят. Тогда где Джира сейчас? Давай увидимся на сто пятьдесят, Джира. Ну же, парни, давайте посмотрим на сто пятьдесят. Вот она! Хедл говорит сто пятьдесят, и кто его превзойдет? Давайте перейдем к сто двадцати пяти. Час двадцать пять, и ты можешь забрать его домой. Час двадцать пять, и он в твоем распоряжении. У меня есть одна двадцатипятицентовик наличными прямо здесь, в кармане, чтобы отдать тебе, если ты покормишь его за это, и ты знаешь, что сможешь, немного сэкономив. Где моя двадцатипятицентовик? За сто пятьдесят вы могли бы кормить его жареной бараниной каждый вечер. Где эти сто двадцать пять? Я их не вижу. Вы все закончили, ребята? Заканчиваем в сто пятьдесят? Да я сам мог бы накормить двоих из них за этого. Кто сказал, что сто двадцать пять? Никто? Я обязан сбить его в час пятьдесят? Вы все закончили, ребята? Час пятьдесят? Ладно, гонг в час пятьдесят бьет дважды, дважды бьет сто пятьдесят, дважды бьет сто пятьдесят…И ТЕПЕРЬ я ВИЖУ ТЕБЯ, ДЖОЭЛ, ЭТО ОТЛИЧНЫЙ СПОРТ! Давайте, ребята, возьмем его за сто двадцать пять! Он у Джоэла, если только кто-нибудь из вас не скажет сто .... Кто-нибудь хочет сотню? Сто больших жирных долларов, кто вообще хочет сотню? Что ж, похоже, Джоэл его заполучил. Сто двадцать пять идет один раз, идет один раз, сто двадцать пять идет дважды, и идет трижды, и вот уже г-

Семьдесят пять? Какой идиот сказал семьдесят пять? Джейк Клагхорн! Ну, Джейк, ты же не всерьез! Ты пил? Ты не имеешь в виду семьдесят пять, мы еще не снизились до ста. Джоэл предложил цену в сто двадцать пять долларов, сейчас это низкая ставка, а я все еще ищу сотню. Кто-нибудь с хорошей фермой и хорошим садом мог бы содержать его в год за сотню, но ты, Джейк, за семьдесят пять не смог бы купить ему муки и соли. Итак, я все еще вижу ставку Джоэла на уровне сто двадцать пять, и если только не найдется ответственный человек, который скажет сто ....

Подожди минутку, Джейк. Я знаю, предложение есть предложение. Да, и я знаю, что правило гласит, что тот, кто предложит низкую цену, получит ее. Но ты не можешь ....

Послушайте меня, ребята. Я прав или нет? Верит ли кто-нибудь из вас, что Джейк Клагхорн мог честно разместить и прокормить этого прекрасного молодого школьного учителя за ничтожную сумму в семьдесят пять долларов в год?

Да, я знаю, что должен экономить деньги школьного округа, но у меня есть принципы, черт возьми!

Что ж, правило есть правило, если ты так к нему относишься.

Итак, хорошо, Джейк ставит семьдесят пять, и кто превзойдет его? Кто спасет бедного молодого человека? Кто говорит пятьдесят? Вижу ли я доброжелательный пятьдесят? Где твоя благотворительность? Кто говорит пятьдесят? Никто? Тогда шестьдесят, кто говорит шестьдесят? Кто скажет семьдесят, просто чтобы этот молодой человек не умер с голоду? Я нигде не вижу семидесяти? Семьдесят, семьдесят....

Вы разбиваете мне сердце, ребята, но мне придется сказать семьдесят пять один раз, семьдесят пять будет один раз, и мне придется сказать семьдесят пять дважды, это убивает меня, но семьдесят пять будет дважды, и не поможет ли кто-нибудь, пожалуйста ... но семьдесят пять дважды, и семьдесят пять трижды, и трижды семьдесят пять ... и это просто ужасно, ребята ... но семьдесят пять будет трижды ... и ПРОШЛО.

Поднялся на борт к Джейку Клагхорну в семьдесят пять.

OceanofPDF.com


Наша диета в Файв Корнерс была и близко не такой плохой, как у него, но хвастаться было нечем. Одна из наших первых серьезных ссор произошла из-за еды. Диана начала вспоминать о том, какой на вкус хороший стейк, пытаясь вызвать у меня тоже слюнки (и это получилось), а затем она попыталась урезонить меня, сказав, что первопроходцы и первобытные лесные жители, должно быть, пробовали стейк раз в жизни, и неужели я не могу заставить себя отправиться в Бриджуотер или какое-нибудь другое место, где есть мясная лавка? и купите всего фунт или два филейной части? или даже немного цыплят? Нет, я не возражал против долгого похода, просто таков был принцип: мы должны были доказать, что можем жить за счет земли. "Ну, тогда, - сказала она, - почему я просто не пошла и не нашла заблудшую корову или быка и не сделала эту работу сама?" "Это было бы незаконно", - сказала я. Вот тогда-то она и потеряла хладнокровие и начала кричать. Она называла меня “невозможным“, ”упрямым“, ”глупым“, ”легкомысленным“, ”подлым“, ”упрямым" и кучей других вещей. И когда она так накричала на меня, я поймал себя на том, что кричу на нее в ответ, называя ее “мягкой”, “избалованной”, “беспринципной”, “снисходительной", “жадной”, ”избалованной“ и всем остальным, что только приходило мне в голову. И мы не разговаривали и не смотрели друг на друга весь остаток дня. И перед сном, хотя ночь была очень прохладной, она расстегнула комбинированные спальные мешки, разделила их и передвинула свой в угол навеса.

Дэниелу Лайаму Монтроссу повезло, что раз в неделю он получал кусочек протухшего мяса в фасоли, когда его кормил этот прижимистый Джейк Клагхорн. Поэтому он делал почти то же, что и я: искал в лесах, ручьях и полях все, что можно было съесть. У нас было несколько отличных пирогов с орехами. И он научился делать крепкий яблочный сидр. И он показал нам, как это делается.

Алкоголь был чем-то другим. Конечно, мы не запасались выпивкой, как в Дадлитауне, и Диана тоже сетовала по этому поводу, но всякий раз, когда я отправлялся в Бриджуотер за продуктами, я обычно брал с собой пару упаковок пива по шесть штук на обратный путь, потому что, как я понял, пиво - это не то, что течет из лесных источников (позже Дэниел Лайам Монтросс тоже показал нам, как его варить). Я думаю, мы оба были зависимы от небольшого количества алкоголя просто для того, чтобы расслабиться во время еды, и хотя Диане этого небольшого количества никогда не было достаточно, она научилась обходиться без него. И еще: даже не задумываясь об этом, она постепенно отказалась от сигарет. Это не было чем-то таким, что она планировала, как сознательное усилие избавиться от привычки. Это просто произошло, можно сказать, спонтанно.

Однажды она просто сказала мне: “Забавно. Ты понимаешь, что с моей последней сигареты прошла почти неделя? И я даже не думал о том, чтобы захотеть его иметь”.

Если вы пытаетесь избавиться от этой привычки, я думаю, есть вещи похуже, чем жить в лесу в шести милях от ближайшего дилера.

Вот “рецепт” Дэниела Лайама Монтросса по приготовлению действительно замечательного крепкого яблочного сидра: сначала вы находите дикие яблоки, по-настоящему дикие яблоки. Во времена Дэниела Лайама Монтросса их было много на Пяти углах, и их все еще много сейчас, но вы должны быть осторожны, чтобы отличать заброшенные сады, ручные яблоки, которые закончились, от действительно диких яблок. Эти дикие яблоки действительно твердые, и вы не выбрасываете червивые яблоки, потому что несколько червей придают сидру своего рода “тело". (Поначалу Диана была немного брезглива по этому поводу.) Затем вы получаете сидр в нужное время, сразу после сбора. Дэниел Лайам Монтросс всегда брал свой в Five Corners cider mill холодной ночью в полнолуние. Мы тоже использовали полнолуние, но нам пришлось давить яблоки вручную с помощью какой-то самодельной штуковины, которую я собрала сама, и на это ушла вся ночь, пока не зашла полная луна. Дэниел перелил свой сидр в обугленную дубовую бочку объемом в пятьдесят галлонов. Таких сейчас не так уж много, но я видел бутылку поменьше, двадцатигаллонную, стоявшую на крыльце какого-то дома в Уэст-Бриджуотере, и он продал ее мне за пять долларов, и я пронес ее половину пути домой, а вторую половину свернул. Дэниел хранил свой сидр в прохладном погребе дома Джейка Клагхорна, погребе с земляным полом, который как раз подходит для поддержания надлежащей влажности, чтобы выдерживать сидр при земной температуре. У нас не было никакого погреба, только яма в подвал, которая оказалась вполне пригодной, если мы держали бочку в тени от солнца. Когда вы ставите бочку с сидром в погреб, вы должны дать сидру “отстояться” в бочке с открытой пробкой, пока он не перестанет “кипеть”. Затем наступает самая сложная часть. Вам нужно взять небольшую трубку — мы с Дэниелом сделали ее из дерева, но вы можете использовать пластик или резину — и просунуть ее через отверстие в бочке, чтобы она плотно прилегала, а затем опустить трубку в ведро с водой. А затем вы закупориваете бочку. Это позволяет газам выходить из сидра без поступления свежего воздуха — свежий воздух в мгновение ока превратит сидр в уксус. Когда вода перестанет пузыриться в ведре, нужно подождать еще неделю — Дэниел обычно ждал месяц или больше, но мы не могли ждать так долго, — и тогда она готова к употреблению.

Это вещество нигде не купишь в магазинах, но это едва ли не лучший алкогольный напиток, который вы когда-либо пробовали, и он гораздо более крепкий и сытный, чем пиво.

Как только наша первая порция сидра была готова к употреблению, мы с Дианой устроили “сидровый бум” — одно из наших действительно самых счастливых и необузданных времяпрепровождений. Это было что-то вроде древней Вакханалии, только с яблочным вином вместо виноградного. Это был один из самых теплых, солнечных осенних дней, когда осенний колорит был на пике, и, выпив много чего, мы сняли с себя всю одежду и бегали по лесу, прыгали, танцевали, гонялись друг за другом и по-настоящему веселились. Потом мы занимались любовью в падающих листьях, вернулись и выпили еще много чего, а потом побегали по лесу и снова занялись любовью — это был один из немногих случаев, когда мы делали это более одного раза в один и тот же день. Потом мы по-настоящему подружились, и Диана спросила, может ли она прочитать то, что я написал, и я сказал, что конечно, если она позволит мне прочитать ее дневник, и она ответила, что конечно. И мы провели остаток дня, сидя за чтением произведений друг друга и потягивая сидр, пока не одурели, и нам пришлось прекратить чтение и лечь в постель, где мы еще раз попытались заняться любовью, но зашли слишком далеко.

На следующий день, после того, как наше похмелье частично прошло, у нас произошла еще одна ссора, на этот раз настоящая, и я думаю, что на этот раз я был виноват в том, что начал ее. Кое-что из того, что она сказала обо мне в своем дневнике, повергло меня в ужасное настроение жалости к себе, я думаю, и я спрашивал ее о таких вещах, как, например, какого черта ей понадобилось идти и трахаться со всеми этими иисусовыми уродами? и она вернулась... Ну, разве я сам не отлично провел время с Вашти? и, может быть, я кричал, но это было только одно! и она закричала, какими вещами ты занимался с Вашти? и я не прокричал Ничего такого, чего бы ты не делал со всеми тремя этими парнями! и она закричала, О, да? и я крикнул "Да", и держу пари, ты подумал, что все трое были лучшими ублюдками, чем я! и она крикнула, Что, если бы они были? и тогда я заорал, какого черта ты просто не ушла с ними? Да! она заорала, Что в одном месте ты написала, что ты права! Я имею в виду — (она была так зла, что не могла говорить прямо) — Я имею в виду, что в одном месте ты прав в том, что написал! И именно там ты сказал, что считаешь меня всего лишь твоим воображением! Потому что я такая! Кем еще я могла быть??? Что такая милая девушка, как я, могла делать в таком месте, как это??? Ни одна девушка в здравом уме не застряла бы совсем одна с тобой в этих богом забытых местах!! Так что тебе пришлось выдумать меня! Почему бы тебе не выдумать меня??? Почему бы тебе не выкинуть меня из головы???

И она продолжала в том же духе некоторое время, пока я не почувствовал себя совершенно несчастным, но она не остановилась. Она обвинила меня в том, что я “хитрил” с ней, никогда не упоминая тот факт, что я раньше бывал в Дадлитауне. И ЧТО, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, ТЫ ИМЕЛ В ВИДУ, ГОВОРЯ, ЧТО “ВЫБРАЛ” ФАЙВ КОРНЕРС???? О боже, ей было действительно больно. Но худшее было еще впереди. После того, как у нее закончились поводы наорать на меня, она начала говорить о том, какой я паршивый писатель. Она сказала, что мой почерк был намеренно глупым, как будто я пытался скрыть свой интеллект. Она сказала, что это тоже было “коварно”. Она сказала, что я пытаюсь обмануть читателя, заставить его думать, что существует невозможная пропасть между “чувствительностью” Дэниела Лайама Монтросса и моим собственным “хамским, заурядным, слабо имитирующим стиль Холдена Колфилда”, и я крикнул ей в ответ, что никогда не читал Холдена Колфилда, черт возьми, а она заорала, ЧТО ЭТО ЕЩЕ ОДНА ТВОЯ ДЕРЬМОВАЯ ЛОЖЬ, ПОТОМУ ЧТО ТЫ СКАЗАЛ МНЕ, ЧТО ЧИТАЛ, РАЗВЕ ТЫ НЕ ПОМНИШЬ???? И я закричал: "ПОСЛУШАЙ, МАЛЫШ, ПРОЗА В ТВОЕМ ДНЕВНИКЕ НЕ САМАЯ ЛУЧШАЯ В МИРЕ!"!! И она закричала: "НУ, я НЕ ХОТЕЛА, ЧТОБЫ КТО-НИБУДЬ ЭТО ЧИТАЛ, И я, ДОЛЖНО БЫТЬ, БЫЛА НЕ В СВОЕМ ГРЕБАНОМ УМЕ, ЧТОБЫ ПОЗВОЛИТЬ ТЕБЕ ИЗ ВСЕХ ЛЮДЕЙ ЭТО ПРОЧИТАТЬ!"!! И я закричал, МОЖЕТ БЫТЬ, ТЫ ЗАБЫЛА ОДНУ ВЕЩЬ, МИЛАЯ, ЭТО ТО, ЧТО ЭТО БЫЛА ТВОЯ ИДЕЯ, ЧТО МЫ ЧИТАЕМ ВЕЩИ ДРУГ ДРУГА, И ЕЩЕ ОДНА ВЕЩЬ, КОТОРУЮ ТЫ ЗАБЫЛА, ЭТО ТО, ЧТО ЭТО БЫЛА ТВОЯ ИДЕЯ, ЧТО я ДОЛЖЕН ПОПЫТАТЬСЯ НАПИСАТЬ! ЛИЧНО мне ПОХУЙ НА ТО, ЧТО Я ПИШУ, И ЕСЛИ ВЫ СОБИРАЕТЕСЬ ОТПУСКАТЬ ШУТОЧКИ ПО ПОВОДУ МОЕГО ТВОРЧЕСТВА, ТО я

Я не собираюсь вмешиваться в ссору любовников, нет. Или в любую другую ссору, если уж на то пошло. На самом деле, я думаю, что вам с Дианой полезно время от времени “выплескивать все это наружу”, и я уверен, что вы так и сделаете. Но я должен остановить тебя здесь, Дэй, и напомнить, что ты занимаешь слишком много места, которое, как я чувствую, по праву принадлежит мне. Меня не волнует ваш стиль прозы; главное - рассказать историю. Ты не должен думать, что я хвастаюсь, но я искренне верю, что история моего пребывания в Файв Корнерс важнее, чем то, из-за чего вы с Дианой поссорились. И боюсь, что такими темпами вам никогда об этом не расскажут.

Ну, в общем, она зашагала в лес в одну сторону, а я зашагал в лес в другую, и я провел много времени, размышляя над тем, что она сказала, и решил, что попытаюсь немного “приукрасить” прозу, когда (и если) я когда-нибудь вернусь к рассказу о Дэниеле Лайаме Монтроссе. Диана обвинила меня в том, что в моем лексиконе есть только два прилагательных - ”очень“ и "по-настоящему”, поэтому я поклялся следить за ними.

Но мой почерк, по крайней мере, удобен и достаточно прост, и мне нравится думать, что в некотором смысле он похож на речь штата Вермонт. Я думаю, что коренной житель Вермонта намеренно преуменьшает свой язык, что он намеренно использует простые слова и грамматику, которые, как он знает, не считаются “правильными”, как бы показывая, что он не принадлежит к аристократии, а просто хороший простой народ. В каком-то смысле Диана была права, полагая, что использование мной простого письма, возможно, было отражением моего желания быть принятым. Если и есть что-то, чего я ужасно хочу, так это быть принятым.

Позже мы, конечно, это исправили. Мы больше не виделись до тех пор, пока не пришло время ложиться спать, и каждый из нас, очевидно, был полон решимости подождать и позволить другому лечь первым и заснуть до того, как другой придет. Так что мы пытались переждать друг друга, сидя в лесу по разные стороны навеса и дрожа от холода, пока не перевалило за полночь, когда ее раздраженный голос окликнул: “Ты разве не идешь спать?” и я строго ответил: “Не раньше, чем ты пойдешь”, а она сказала: “Ну, тогда ты можешь не спать всю ночь”, и я сказал: “Это меня вполне устраивает”, а она сказала: “Но холодно, черт возьми!” и сквозь ее слова послышался стук ее зубов, так что я подождал еще немного и сказал: потом я сказал: “Давай поцелуемся и помиримся”, и она сказала что-то похожее на “Блекч!”, так что я подождал, а потом

Черт бы тебя побрал, парень! Иди спать, чтобы продолжить мой рассказ!

Сначала я должен упомянуть, что, когда мы, наконец, помирились и легли спать, Диана прижалась ко мне и стала немного ласковой, и она сделала забавную вещь: она взяла мой средний палец, положила его в рот и как бы обвела его языком. Я не знаю, почему ей нравилось это делать, и сначала мне это показалось довольно инфантильным, но в каком-то смысле это было чувственно, и это навело меня на мысль, что она хотела заняться любовью, но когда я попытался, она не позволила мне, повернулась на другой бок и заснула.


Что ж, Дэниелу Лайаму Монтроссу было нелегко стать школьным учителем. Проблемы у него были не из-за уроков. Он хорошо умел читать, и поначалу каждый вечер допоздна засиживался за уроками следующего дня, пока Джейк Клагхорн не устроил ему взбучку за то, что он израсходовал керосин в фонаре, поэтому он использовал свечи, но Джейк Клагхорн устроил ему взбучку и за то, что он израсходовал свечи, так что все чтение ему приходилось делать ближе к вечеру, пока не стемнело. Но он не отставал от уроков и довольно хорошо умел разобрать стихотворение, хотя у него были небольшие проблемы с арифметикой, потому что он не знал никакой алгебры, а некоторые из более продвинутых учеников уже хорошо разбирались в алгебре. Но что действительно доставляло ему больше всего хлопот поначалу, так это то, что от него ожидали игры на школьном органе и пения перед учениками. В школе был старый самодельный орган, тростниковый орган, который качаешь ногами, на который несколько лет назад какой-то школьный комитет потратил двадцать долларов в момент несвойственной ему расточительности.

“Я забыл спросить, ” сказал ему судья Брэддок в первый день занятий в школе, - но я надеюсь, что ты сможешь сыграть на этой штуке”. Дэниел Лайам Монтросс сказал, что никогда раньше ничего подобного не видел, но постарается научиться. Поэтому каждый день, когда учеников отправляли на утренние и дневные перемены, Дэниел садился на табурет для органа и возился с ним, пытаясь подобрать мелодии на слух, потому что, конечно, он никогда раньше не видел нотных листов, не говоря уже о том, чтобы научиться их читать.

Дэниел Лайам Монтросс так и не смог выучить разные остановки; Diapason и Dulciana звучали для него совершенно одинаково, а остановка с надписью “Flute Forte” смутила его, потому что ее название и звук наводили на мысль о порывах ветра. Он нашел одну остановку, “Селеста”, которая, казалось, звучала немного лучше остальных, поэтому он сосредоточился на ней, и со временем смог разобрать что-то вроде фальшивого ларго в исполнении "Счастливой школы, ах, От тебя никогда не отвернутся наши сердца долгое время", его старой школьной песни.

Но после того, как он взял на себя труд освоить довольно грамотную и презентабельную версию этой песни и попытался научить своих девятерых учеников петь ее, он обнаружил, что они никогда раньше ее не слышали. Он спросил, нет ли у них школьной песни, и старшая ученица, которой, кстати, была та самая рыжеволосая Рэйчел Маклауэри, вызвалась спеть для него застенчивым шепчущим сопрано, раскачиваясь из стороны в сторону в такт медленной мелодии “Песни академии пяти углов”.

Послушайте, как поет Рэйчел:

Окон немного, и ни одно из них не новое

И крыша у него может протекать во время дождя

Скамейки жесткие, травы во дворе нет

А пользоваться туалетом - сплошная мука.

Остальные ученицы присоединились к ней и запели хором:

Внизу, в лощине, находится школа, которую мы очень любим

Где сходятся пять маленьких дорог

Это не украшение модной сельской школы

Но лучшего ты никогда не найдешь.

А Рейчел продолжала:

Плита раскаляется настолько, что ты обжигаешься, если ее разогреешь

Слишком близко, но и слишком далеко, и он замирает.

Иногда хозяин становится злым и назойливым

И дарит каждому из нас радость.

Внизу, в лощине, и так далее.

Обеды холодные, а вода старая

И на вкус как чьи-то пальцы

Воздух такой затхлый, когда мы становимся затхлыми,

Это тянется, и тянется, и тянется.

Внизу, в лощине, и так далее.

Но это наша школа, и мы говорим без обиняков

Академия Файв Корнерс, мы любим тебя!

Наша приверженность этому изданию

Мы передадим это и нашим детям.

Внизу, в лощине, и так далее.

Дэниел поблагодарил ее и их и заверил, что приложит все усилия, чтобы научиться играть на органе, а затем спросил их, кто написал эту песню. Они сказали, что это сделал Генри Фокс. Он спросил их, кто такой Генри Фокс, но они только переглянулись и ухмыльнулись, как будто знали что-то, чего не знал он. Возможно, это дало им чувство превосходства над ним, которое любой ученик хотел бы испытывать по отношению к учителю. Иногда детей не так легко одурачить, как взрослых, и Дэниел подозревал, что его ученики знали, что ему не все восемнадцать лет.

Хотя он научился пользоваться органом, он не научился пользоваться другим стандартным предметом школьного инвентаря: линейкой, которая предназначалась не для измерения, а для наказания. В углу классной комнаты, рядом со своим столом, он оставил нетронутыми длинную линейку и длинную березовую трость, предназначенные для более серьезных правонарушений. Он так и не научился “укрощать” непослушного ученика; он предпочитал словесное убеждение физической силе. Этот необычный подход привел к его первому конфликту с родителями.

Вот, судя по записям, Джира Аллен разговаривает с Дэниелом Лайамом Монтроссом однажды днем в здании школы, после окончания занятий, примерно через три недели после того, как Дэниел начал там преподавать. Если вы внимательно прислушаетесь, то сможете заметить небольшую, но отчетливую разницу между речью сельского Вермонта и речью сельского Коннектикута.


Привет, школьный учитель? Найдется минутка? Я думаю о моем мальчике Маршалле, хотел бы поговорить с тобой об этом. В первый день учебы Маршалл пришел домой со своей сестрой Флорианной, и она сказала: “Угадай что! Марш дернул Агнес Хедл за волосы, но новый школьный учитель никогда его не ругал!” На второй день в школе они приходят домой, и Флори говорит: “Черт возьми! Сегодня он его тоже не высек, а Марш был пойман, когда подглядывал в уборную ”чайки". И вот однажды в школе они приходят домой, и она говорит: “Я не думаю, что он когда-нибудь собирался устраивать ферулин Марш, а сегодня он сломал моталку и положил жабо-лягушку на учительский стол!” А позже она рассказала, как Маршалл мучил бедного маленького Айру Спунера, и бросал в твою спину мел, когда ты не смотрела, и мочился в ведро с водой, и он прикрепил гвоздь там, где его установила Агнес Хедл, и она наступила на него, и, кроме того, его благородная ругань чуть не разнесла здание школы!

Сказал Флори, что я и сделал: “Клянусь иудой! Этот новый школьный учитель ортер должен был выпороть его живьем! Он, должно быть, боится его”. И Флори говорит: “Нет, он его не боится. Не знаю, поскольку он ничего не боится. Но он бы пошутил, если бы не пользовался линейкой или березой. “Что? - спрашиваю я. - Может, он шутит, что никогда не видел, чтобы Маршалл делал что-нибудь подобное”. Флори говорит: “Нет, он его хорошо видел”. - Что? -спрашиваю я. “ Разве он не буйствует над ним? “Уол, - говорит она, - он разговаривает с ним”. “Разговаривает с ним?” - переспрашиваю я.

Да-а-а, - говорит она. Итак, сэр, вы школьный учитель, а не я, но я могу сказать вам, что разговаривать с этим несчастным щенком ни капельки не помогает. Его мозги работают так медленно, что он все равно не понимает разговоров, вот почему он уже шесть лет учится в первом классе. Единственный разговор, который его выводит из себя, - это то, что береза говорит ему в зад. И обычная доза тоже. Что касается меня, то я бью его два раза в неделю, по расписанию, хороший он или плохой, в шутку, чтобы держать его в узде.

Что скажешь? Он ведет себя в последнее время, да? Уол, не обманывайся, не позволяй себя одурачить. Затишье перед бурей. Лошадь тянет плуг и ждет удобного случая, чтобы лягнуть тебя.

Может быть, вся беда в том, что ты такой молодой, сам почти мальчик. Может быть, твоя собственная задница все еще помнит слишком много берчинов. Но позвольте мне сказать вам, что ни за что на свете нельзя содержать школу в надлежащем состоянии без березы, так что вам лучше научиться пользоваться ею, потому что, если вы этого не сделаете, вы пойдете против воспитания детей, против их собственных родителей, и мы этого не потерпим.


Но Дэниел Лайам Монтросс, похоже, так и не научился пользоваться ферулером или березой. Дело было не в том, что у него были какие-то современные представления о телесных наказаниях, и даже не в том, что он считал словесные рассуждения более эффективными, чем физическое наказание, но в том, что он никогда не применял порку и боялся начать, возможно, боялся, что если он начнет пороть людей, у него может развиться вкус к этому. Как он сказал себе: “Я не призываю начинать какие-либо новые желания. У меня их слишком много, и я не в состоянии удовлетворить”.

Один из них предназначался для крепкого сидра. Попробовав первую порцию по упомянутому мною рецепту, он обнаружил, что может практиковаться в игре на органе с меньшей неловкостью под воздействием алкоголя, и на какое-то время у него вошло в привычку идти домой после школы, наливать себе пару стаканчиков на скорую руку, затем возвращаться в школу и проводить остаток дня, барабаня по органу.

Однажды днем, когда он изо всех сил играл на органе и даже аккомпанировал себе вокально — хотя голос у него был ужасный, — он запрокинул голову на одной особенно высокой ноте и случайно увидел сидящую на одной из задних скамеек рыжеволосую Рейчел Маклауэри, свою самую старшую ученицу. Она слушала и улыбалась. Он тут же прекратил играть. Он подумал, не была ли ее улыбка насмешкой над жестокостью его пения и пылкостью игры. Он был бесконечно смущен, но сумел спросить ее, как долго она сидела здесь и слушала его.

Вот Рейчел, судя по записям, или, скорее, вот Дэниел, или, скорее, вот я повторяю то, что Дэниел сказал, что сказала Рейчел. Кстати, эти монологи с пленок, а их довольно много, могут показаться противоречащими общепринятому представлению о неразговорчивом, поджавшем губы янки из Вермонта. Судья Брэддок, безусловно, не был обычным немногословным жителем Вермонта, как и Джира Аллен, и уж точно не Рейчел. Могло ли случиться так, что эти люди из Файв-Корнерс были исключениями из правила молчания? Или это правило - миф? Возможно, часть правды заключается в том, что Дэниел Лайам Монтросс был человеком, который естественным образом притягивал людей, человеком, с которым хочется поговорить. Итак, вот Рейчел отвечает на его вопрос: “Как долго ты там сидишь?”


Ненадолго. Шучу, красавчик. Ваша игра становится все лучше и лучше, мистер Монтросс. Честно говоря, да. Несколько недель назад ты едва мог сыграть хоть ноту, а теперь послушай меня.

Но я не хотела подслушивать. Я пришла сюда не за этим. Мне нужна помощь с уроками. С географией все в порядке, с Китаем или Японией у меня не было ни малейших проблем. История тоже. И арифметика, ты же знаешь, я могу бегать вокруг тебя кругами, занимаясь алгеброй. Но гигиена. Гигиена опять ни при чем.

Даже если мы уделяем гигиене всего пятнадцать минут в день. Даже если мы только слушаем, пока вы читаете страницу или две. Даже если у нас нет домашней работы, кроме как размять кости, мышцы и тому подобное. Я сам все это делаю.

Но мне интересно, для чего нужна гигиена? В книге говорится, что табак замедлит твой рост, а алкоголь ослепит тебя, но все и так это знают. В книге говорится, что мы должны регулярно мыться и поддерживать чистоту, но мама все равно так говорит. В книге говорится, что нельзя плевать на грифельную доску, от нее разносятся микробы, поэтому мы держим маленькие бутылочки, наполненные водой. Это много для понимания, не так ли?

Но книге "суждено" быть о том, чтобы забрать тело, не так ли? Разве не соблюдается гигиена тела? Что ж, тогда, мои дорогие, почему в книге не рассказывается ’о теле", о том, как мыть его, убирать с него микробы и не давать ему ни табака, ни алкоголя? В книге говорится, что у нас есть четыре системы, одна забирает кир а кровь, которая течет через вас, другая забирает кир а нервы, которые проходят через вас, третья забирает кир а воздух, который поступает в вас, и третья забирает кир а пищу, которая проходит через вас. И это все? Со мной что-то не так, или это все? Дело не в том, что ты еще не дошел до нужного урока, потому что я взял эту книгу с твоего стола, когда ты не смотришь, и прочитал ее от корки до корки.

Почему в этой книге нет ни слова о том, как люди создаются и рождаются? Нет ли какой-нибудь системы для этого? Нет ли чего-нибудь, что проходит через тело для этого? Не смейся надо мной, шутка Агнес Хедл в данном случае такая же глупая, как и моя. Она говорит так же, как коровы, кобылы и овцы, куры, свиноматки и цыганки, но я знал этого парня, он сказал, что это животные, а все знают, что люди разные. Это то, что он сказал, все знают. Но я не знаю. И эта книга ничем не поможет.

Этот парень сказал мне, что у людей есть души, а у животных их нет. Почему в книге ничего нет о душах? Разве душе не нужна гигиена? Нет, тогда почему душа истекает кровью из женского бархата каждый месяц? В книге по гигиене об этом ни слова. Я думаю, что этот парень, должно быть, был прав насчет душ, потому что я наблюдал за коровами, кобылами и овцами, курами, свиноматками и цыганами, и я никогда не видел, чтобы кто-нибудь из них истекал кровью. Они не истекают кровью. Нет душ.

Ну, в книге говорится, что кровотечение - это плохо, и рассказывается, как остановить кровотечение, и как делать пластыри, и бинты, и репейники. В прошлый раз, когда у меня пошла кровь, я обвязал поясницу резинкой, но от нее у меня только разболелась спина. Тряпки не остановят кровотечение, а просто впитают его. Я знаю, что у Агнес Хедл тоже идет кровь, она сказала мне, что у нее это было. И почему в книге хотя бы не сказано, почему это происходит каждый месяц, регулярно, как луна? Это из-за луны? Ни слова в книге "О Луне".

Но что мне действительно хотелось бы знать, так это почему у парней тоже не течет кровь? Разве у них нет души, как у девочек? Или у тебя идет кровь, но она не красная, а белая? Но луна этого не вызывает. И почему в книге нет ни слова о белом сиропе? Это показало бы, как вы можете определить, есть в нем семена или нет. Таким образом, вы могли бы сказать, будет у вас ребенок или нет. Когда он у вас в животе. Или он всегда белый? У него был. Может быть, если бы оно было красным. Может быть, красное означает семена. Он не знал. В книге говорится об красных и белых клетках. Ни слова о белом сиропе. Это твой? Учитель, что вы знаете такого, о чем не говорится в книге?


Если Дэниел Лайам Монтросс и был смущен тем, что она подслушивала его игру на органе, то это было ничто по сравнению с его смущением из-за затронутой ею темы. Она, должно быть, приняла его нервный смех за насмешку над ее невежеством, но, похоже, не заметила, что его лицо было почти такого же цвета, как ее волосы, и что его дыхательная система была на взводе. Он чуть не выпалил: “Уол, черт возьми, мне самому всего семнадцать”, - что могло стоить ему, возможно, его работы, и уж точно ее уважения. Но, по правде говоря, то, что было тайной для нее, было в значительной степени тайной и для него. Он не знал, почему человеческая самка - единственное существо, у которого бывают менструации. И ее вопросы были ужасно важны для него, то есть они заставили его самого задуматься об этих вещах. Что, если, в конце концов, то вещество, которое он называл “жидкостью”, было всего лишь кровью с белыми клетками вместо красных? Наконец он признался, что не знает ничего такого, чего нет в книге, а если этого нет в книге, то это либо не важно, либо не предназначено для изучения.

Но характер этой темы пробудил в Дэниеле Лайаме Монтроссе новый интерес к Рейчел Маклауэри. При первой же возможности он разыскал судью Брэддока и напомнил ему, что просил Дэниела напомнить ему, чтобы тот рассказал ему что-нибудь о Рейчел.

Послушайте судью Брэддока еще раз:


Ах, да. Подозреваю, вы достаточно долго были рядом с этими рыжими волосами, чтобы захотеть увидеть их на следующей подушке, когда проснетесь. Школьные учителя и учительницы очень похожи, все до одной. Они всегда западают на своих старейших учеников. А она твоя старшая. И, я бы сказал, неплохо выглядит. У нас даже есть выражение. Ты его не слышал? Узнаешь. “Рыжий, как волосы Рейчел”. Да. Неделю назад клены были почти “красными, как волосы Рейчел”. Прошлым летом Аарон Тиндалл покрасил свой амбар, и это были “волосы Рэд Рейчел”. Мэтт Эрл порезал руку о борону, и из нее потекла кровь “волосы Рэд Рейчел”. Сядьте у камина в Глен-Хаусе, и вы обязательно услышите, как кто-нибудь скажет, что угли - это “волосы Рэд Рейчел”.

Но, мой мальчик, я думаю, ты должен знать о ней, и я удивлен, что ты до сих пор этого не сделал. Полагаю, Джейк Клагхорн не слишком разговорчив, не так ли? И вы были бы последним человеком, которому другие ученые проболтались бы о ней. Если у вас на душе жарко из-за нее, вы, вероятно, не отнесетесь ко мне доброжелательно из-за того, что это я вам рассказала. Но если я навлеку на себя твою немилость, это лучше, чем если бы ты не знал. Что, если бы ты сбежал с ней и узнал об этом позже?

Потому что она сбежала, вот историю, которую я пытаюсь вам рассказать. Пару лет назад. Тогда ей не было и четырнадцати, но она уже расцвела так, как сейчас, и эти локоны, словно огонь, обрамляли ее голову. Она привлекла внимание разносчика, мужчины из Ратленда. Я знал этого человека, по крайней мере, я перебросился с ним парой слов, я оценил его. Я бы сказал, бесстыдный развратник.

Теперь никто не знает наверняка, что она сбежала именно с ним. То есть никто не видел, как они уходили вместе, и я сомневаюсь, что Джоэлу Маклауэри удалось выбить из нее признание. Но однажды он был здесь, продавал свой товар, а на следующий день его не стало, и ее тоже. Не нужно быть гением, чтобы уловить связь.

Ну, ее не было почти три месяца. Мы отказались от нее, считая, что она исчезла навсегда, хотя ходили разговоры о том, чтобы собрать делегацию из нескольких человек, чтобы отправиться в Ратленд и поискать их. Хорошо, что мы не стали беспокоиться, потому что, когда она наконец вернулась, выяснилось, что она была не в Ратленде, а в Спрингфилде. Впрочем, это все, что удалось узнать. Джоэл не смог ни выбить из нее всю правду, ни даже выяснить, почему она вернулась.

Она просто рассказала, что все оказалось не так, как она ожидала, и навела нас на мысль, что она вернулась из-за разочарования. Джоэл вызвал доктора Бима из Бриджуотера, чтобы тот осмотрел ее, и доктор Бим заявил, что ее девственность, похоже, не пострадала, что заставило некоторых людей задуматься, как она ее сохранила — я просто упоминаю об этом вам, молодой человек, потому что некоторые парни строго относятся к состоянию девственности своей невесты — в любом случае, таково было заключение доктора Бима, и, по крайней мере, для Маклоуэри было некоторым утешением, что она не была беременна.

Но мне кажется важным то, что она действительно сбежала и провела три месяца с этим парнем, независимо от того, был ли его инструмент достаточного калибра, чтобы разорвать ее мембрану. Должен заметить, он не был очень привлекательным или даже презентабельным мужчиной. Он не был богат. Он не был умен. Насколько я могу судить, в его пользу не было ничего, кроме похоти Рейчел, которая могла быть страстью к путешествиям, но, вероятно, была простым жаром, смешанным, возможно, с любопытством, которое, как вы думаете, она могла бы удовлетворить с любым из здешних парней в Файв-Корнерс ... или даже с таким пожилым джентльменом, как я, ха-ха! Простите мое легкомыслие, я бы не стал рассматривать такую вещь.

Теперь, если мой рассказ об этой маленькой истории не застрял у вас в животе и не отвратил вас от нее, и вы намерены преследовать ее, возможно, со временем вы узнаете истинное положение дел. Если это произойдет, я был бы вам очень признателен, если бы вы передали мне все, что узнаете. Не то чтобы я был назойливым, и уж точно не разжигателем скандалов, но для собственного удовольствия мне нравится знать, что происходит в этом мире, а история с Рейчел - это скелет в шкафу, на котором я хотел бы увидеть если не плоть, то хотя бы одежду. Вы когда-нибудь слышали старую поговорку: “В этом городе мало что происходит, но то, что вы слышите, компенсирует это”?

Может быть, она никогда бы и словом не обмолвилась тебе о своем прошлом. Но если она это сделает. Если она это сделает. Я думаю, вам стоило бы потратить время на то, чтобы сделать меня своим репозиторием.

Ну, как дела у Джейка Клагхорна? Он достаточно хорошо тебя кормит?


Нет, Джейк Клагхорн недостаточно хорошо кормил Дэниела Лайама Монтросса, но, как я уже упоминал, Дэниелу удавалось не умереть с голоду, добывая себе все, что можно было найти в лесах, полях и ручьях ... хотя теперь, когда приближалась зима, это становилось все труднее. Клагхорн редко подавал мясо, хотя однажды какой-то родственник Клагхорна угостил его гусем, вернее, пожилым гусаком, и начиная с субботы мясо у них было регулярно: по воскресеньям холодная гусятина на завтрак, на ужин одна ножка гусака разогревалась, в понедельник другая и так далее, но к следующей субботе, когда гусак все еще держался, Дэниел решил, что лучше бы мяса на столе не было.

Рейчел Маклауэри заметила в школе во время обеда, что в тарелке Дэниела с обедом были только черствый хлеб и яблоки. После этого она начала, не спрашивая его, приносить ему обед из дома: продукты из удобной кладовой Маклоуэри, ломтики ветчины, свежую морковь, яйца вкрутую с небольшим количеством соли, завернутые в бумагу, и банку настоящего чая вместо болотного, который он пил. Дэниел сначала был смущен этой благотворительностью, но потом тронут ею и в конце концов весьма благодарен за нее. Рейчел следила за тем, чтобы другие ученики не обнаружили этого и не узнали, что она стала любимицей учителя.

Она действительно была его любимицей. Иногда он играл на органе, а она пела баллады, оставаясь вдвоем в здании школы в конце дня. Она подарила ему красивое маленькое зеркальце, которое украла из дома; в доме Джейка Клагхорна зеркала не было; у Дэниела была привычка останавливаться утром у мельничного пруда по дороге в школу и смотреть на свое отражение в спокойной воде, чтобы убедиться, причесан ли он и чисто ли у него лицо.

Они тоже много разговаривали, вернее, Рейчел много говорила, а Дэниел с удовольствием слушал. Она рассказала ему, кто такой таинственный Генри Фокс, имя которого он слышал несколько раз. Генри Фокс был пробирщиком из какой-то зарубежной страны — некоторые говорили, что Швейцарии, — который приехал в Файв-Корнерс еще в 1860-х годах, в разгар золотой лихорадки, охватившей все ручьи между Файв-Корнерс и Тайсоном. Фокс купил себе долю в крупнейшей горнодобывающей компании "Рукс Майнинг Компани" и стал суперинтендантом, а когда компания свернула свою деятельность, он выкупил ее всего за 12 500 долларов и по-прежнему жил в полном одиночестве, практически отшельником, в доме у входа в шахту. Рейчел предложила отвезти Дэниела и показать ему, где это, но она не хотела знакомить его с Генри Фоксом. Все знали, что Генри Фокс был сумасшедшим.

Дэниела Лайама Монтросса не слишком беспокоило то, что у его питомицы было прошлое, что она сбежала с мужчиной два года назад, но он хотел знать об этом. Он не торопился поднимать эту тему, тем временем откровенно разговаривая с ней — или слушая ее откровенные разговоры — на сексуальные темы. Он обнаружил, что она никогда не слышала таких слов, как “перкин”, “долина” и “фуникулер” — не из-за невинности или невежества, а потому, что это были местные идиомы Коннектикута или, по крайней мере, Дадлитауна. Здесь, в “Пяти углах”, как он узнал, эквивалентами были “пикет”, “бархат” и "фитиль", хотя последнее имело значение, по крайней мере для нее, которое не соответствовало его представлению.

Теперь ниже приводится часть, которую я очень не люблю переписывать с кассет, но без нее не было бы особого понимания истории, и Дэниел Лайам Монтросс не уважал бы меня, если бы я ее опустил. Так что, хотя мне это неприятно, я, можно сказать, задерживаю дыхание, закрываю глаза и погружаюсь. Слушай:


Перестань называть себя учителем, я так и сделаю, если ты не будешь осторожен. На всякий случай зови тебя Дэном, Дэн. Получается так, что половину времени я с тобой, а другую половину думаю о тебе. Папа начал дразниться. Говорит мне: “Не вздумай сбежать с этим”. Говорит мне: “Если ты сбежишь с этим, у нас не будет школьного учителя”.

О, не должен был тебе говорить, нет, не должен, не должен, но раз за разом я сбегаю из дома. И ты на меня не обижайся, я был глупоголовой бабочкой, смотрящей на другую сторону гор, я никогда не был так далеко, как в Вудстоке. Этот парень сказал мне, что покажет мне все большие города, но он показал мне только один, и я не слишком интересовался им, Спрингфилдом, где много больших фабрик и тому подобного. Я бы не улетела с ним с самого начала ", - вспоминал он, рассказывая, как у него был большой дом в Ратленде, в котором я могла бы жить и быть принцессой, но он сказал мне только позже, когда мы добрались не до Ратленда, а до другого городка Спрингфилд, что в том доме у него уже была принцесса, на которой он был женат. Вот тогда я быстро встала и ушла от него, вернувшись домой, но к тому времени он уже поступил со мной так, как принц поступает со своей принцессой каждую ночь. Это было больше двух месяцев назад.

Ты ведь не будешь держать это против меня, правда, Дэн? Я был глупым юнцом, я не знал самого главного ’обо всех вещах, которым я бы удивлялся и недоумевал", и он обещал научить меня. Он это сделал. Я бы до сих пор не знал всего этого, если бы не то, чему он учил.

Как будто это он рассказал мне, чем люди отличаются от животных, потому что у них есть душа. Когда животные, скажем, такие, как овцы, сливаются, чтобы произвести своих ягнят, барану приходится вдавливать свой стержень в бархат овцы, и таким образом его семя должно пройти через все ее внутренности, прежде чем достигнет ее живота, и все это получается таким грязным и неуклюжим. Но когда Бог создал людей и дал им души, он устроил это так, что мужчине не пришлось бы пользоваться уродливым бархатом женщины, но вместо этого он мог бы использовать ее прелестный ротик, и таким образом семя попадало бы прямо ей в живот по пищеводу.

Думая, что я его принцесса, какой бы юной я ни была, я подумала, как здорово иметь ребенка, поэтому я позволила ему сплавить меня, как он сказал. В прошлый раз мне было ужасно тяжело, но он говорит, что в прошлый раз все так и есть. Я чуть не подавилась. Но это не дало мне ребенка. Никогда не вздувай живот так, как тебе положено. Несмотря на то, что он делал это каждый вечер, и иногда, возвращаясь домой после дневной торговли, он в шутку доставал свой пикет, а я брал его и проглатывал.

Спросила его, почему мой живот не раздувается так, как раньше, но он в шутку сказал, что некоторые девушки от природы не могут делать детей, отчего мне стало ужасно грустно, но он все равно продолжал пытаться. Я задумался об этом, и однажды, однажды я не стал глотать, а подождал, пока он уйдет, а потом выплюнул его и посмотрел на него. Оно было белым, и я подумала, что, может быть, оно могло быть красным, а не белым, и это была его вина, а не моя, что я не смогла зачать ребенка. Но я никогда ничего не говорил ему об этом.

Однако больше всего меня беспокоило то, что ему, казалось, доставляло такое большое удовольствие стрелять, я имею в виду, он делал это так часто и все время подергивался и ворковал, когда сируп начинал стрелять, что для него, должно быть, это было зрелище, доставляющее удовольствие. Но не для меня. Как получилось, спрашиваю я его, что если Бог создал людей с душами, чтобы они могли сливаться таким образом, а не так, как это делают мерзкие животные, то почему только парень получает от этого все удовольствие, а чайка - нет? Ну, скажу я вам, это его несколько озадачило. И он спросил меня, разве мне не доставляло удовольствия проглатывать этот вкусный жирный пикет и чувствовать, как горячий сироп льется мне в горло? И я сказал ему, что не так уж и много. Он сказал, что, Уол, некоторые женщины такие, что они ни от чего не получают удовольствия. Мне тоже от этого стало ужасно грустно, но, как я ни старалась, я не могла получить от него никакого удовольствия и начала думать, что, возможно, в этом тоже была его вина.

Я начал думать, что это из-за того, что он не был очень нежным. Ты был бы нежен, Дэн? Он не хотел, он начинал с того, что у него появлялось такое выражение лица, такой взгляд прищуренных глаз с насмешкой на губах, и он вытаскивал свой пикет и говорил мне что-то вроде: “Давай, чайка, у меня для тебя горячий подарок”, или: “Открывай, милая, вот и твой ужин!” Ты бы не стал так говорить, правда, Дэн? А потом, пока я занимался им, он иногда ругался на меня и говорил, типа: “Следи за своими чертовыми зубами, пацан!” или типа: “Быстрее, маленькая сучка!” Ты же не будешь ругаться на меня, правда, Дэн? И он становился грубым, хватал меня сзади за волосы и вел себя так, будто хотел проделать дырку в моей шее. Ты же не будешь грубым, правда, Дэн? Правда?


Есть одна вещь, которой я, конечно, не могу особо восхищаться в Дэниеле Лайаме Монтроссе, и это то, что он прямо тогда и там пренебрег тем, чтобы избавить бедную девушку от ее отвратительных неправильных представлений о половом акте. Он мог бы так легко изложить ей истинные факты жизни, прямо на месте, но на мгновение он задумался, может быть, она была права, если, в конце концов, правильный способ слияния человека, “высшего животного”, был таким, как она описала, и более того, ее рассказ об этой отвратительной истории, вместо того, чтобы оттолкнуть его, как это должно было быть, на самом деле вызвал у него эрекцию и вызвал у него желание “слиться” с ней таким ужасно неправильным способом.

Мы с Дианой снова поссорились из-за этого. Временами кажется, что мы ссоримся каждый день, из-за чего угодно. Она проигрывала на своем магнитофоне эту часть записи, чтобы я мог ее прослушать, и мое потрясение, должно быть, позабавило ее. Затем, после монолога Рэйчел, последовала та часть ленты, где Дэниел Лайам Монтросс начал рассказывать о своем первом “слиянии” с Рэйчел.

“ Выключи это! - Сказал я Диане. - Я бы предпочел этого не слышать.

“ О, не будь ханжой, Дэй, ” сказала она. Кажется, я припоминаю, что она называла меня так несколько раз или даже раньше.

“Ханжа, черт возьми!” Сказал я. “Дело не в ханжестве. Это простой вопрос хорошего вкуса и сдержанности. Дэниел мог сколько угодно трахать свою идиотку сестру, там, в Дадлитауне, мне было все равно, но когда дело доходит до того, чтобы воспользоваться бедной, невежественной...

“Но разве ты не понимаешь?” Сказала Диана. “Дело было не в том, чтобы воспользоваться ею. Потому что он был нежным. Очень нежный. Он был всем, чем не был тот развратный коробейник. На самом деле, она даже впервые испытала оргазм...

“Заткнись! Заткнись!” Я наорал на нее. И до конца того дня я не мог позволить себе больше слушать записи. Я подумал: мне придется убить тебя, Дэн, если ты не будешь осторожен.

Новый набор эпитетов, которые она придумала, чтобы осыпать меня, включает в себя: “сдержанный”, “нетерпимый”, “узкий”, “местнический”, “маленький” и, что довольно интересно, “неинтересный”.

Я тоже назвал ее несколькими словами.

В следующий раз, когда мы были в постели, и она снова выкинула этот игривый трюк - засунула мой палец себе в рот, я выдернул его и обозвал ее еще несколькими словами.

Но Дэниел Лайам Монтросс, что бы ни говорили против него в связи с этим эпизодом, был, по крайней мере, достаточно добр и тактичен, чтобы, не теряя времени, впоследствииобъяснить Рейчел то немногое, что он знал об истинных фактах жизни, а это было не так уж много. Бедная девушка сначала была шокирована и отказывалась ему верить. Затем, когда он изложил это так логично, что она больше не могла ему не верить, она долго плакала.

Странная и ужасная вещь заключается в том, что она все еще думала, что естественное, истинное половое сношение было каким-то скотским, грязным и извращенным, и хотя в конце концов, после нескольких месяцев его попыток, она позволила ему овладеть собой естественным способом, можно сказать, сохранить свою естественную девственность, этот опыт так сильно расстроил ее, что ее действительно вырвало, и она несколько дней пролежала дома в постели с температурой, пропустив школу, что, по мнению Дэниела, было даже к лучшему, поскольку ему самому потребовалось несколько дней, чтобы оправиться от пережитого. В эти дни он совершил свое первое восхождение на гору, чтобы увидеть дом отшельника Генри Фокса и даже встретиться и поговорить с человеком, которого все считали сумасшедшим. Эта встреча была одной из важных вещей, которые произошли с ним в Five Corners. На самом деле, знакомство с Генри Фоксом было одним из самых значительных событий в его жизни.

Мне следовало бы быть осторожнее после моего предыдущего опыта с передозировкой крепкого сидра, что привело к нашей худшей ссоре, но мне нравился этот напиток больше, чем многим, и иногда было трудно понять, на чем остановиться. Как бы то ни было, погода теперь была слишком прохладной, чтобы мы могли больше купаться в ручье, даже в солнечные дни. Обычно мы нагревали воду в кастрюлях и чайниках на огне в нашем шалаше и вместо замачивания просто пользовались мочалкой, как это делают с пациентами больниц. Диана назвала это “купанием в слюне” — неэлегантное выражение, если я когда-либо его слышал. Ну, иногда я терла ей спину, а она терла мою, но на этот раз, поскольку мы набросились на бочонок с сидром, она не ограничилась только моей спиной. И позже, когда мы вытерлись полотенцами и вытерлись у огня, выпив еще сидра, я не возражал, когда она начала делать то, что делала, хотя это все еще казалось мне, даже когда я был навеселе, инфантильным, если не извращенным поступком.

О, это была история мальчика, который любит города-призраки, одинокого мальчика, который уходит в лес один или, если повезет, с милой девушкой, о, это была история города-призрака, где больше никто не живет, где когда-то жили, и любили, и пели, и смеялись, о, история потерянных вещей, которые больше никогда не вернутся, о людях, которые ушли, о построенных и исчезнувших зданиях, о мечтах, которые снились и поблекли, о, это была история маленьких радостей человека, о его слабостях и огорчениях, история о диких местах, пустынных лесах, огромных деревьях, обдуваемых легким бризом, о, и это была история о купающемся голом мальчике, мечтающем о хорошенькой девушке, стоящей на коленях.

Все оказалось не так плохо, как я думал.

OceanofPDF.com


Генри Фокс родился в 1849 году, что совпало с калифорнийской золотой лихорадкой, но не в Калифорнии, а в Цюрихе, Швейцария, в семье австрийского дантиста Хаймериха Вокса и швейцарской красавицы Лилибет Гольбейн. Его родители не были женаты; он никогда не встречался со своим отцом; мать увезла его в младенчестве в Англию, где переименовала его в Генри Фокса, а позже безуспешно пыталась записать его в одну из лучших государственных (то есть частных) школ. Возмущенная исключительной классовой системой Англии, она увезла его в Америку в поисках равенства и возможностей. Посчитав Нью-Йорк слишком большим на ее вкус, она поселилась в нем и отправила его в государственные школы последовательно в Брин-Мор, Пенсильвания, Терре-Хот, Индиана, и О-Клер, Висконсин.

Единственное, что объединяло Генри Фокса с Дэниелом Лайамом Монтроссом, - это не по годам развитая зрелость; в возрасте пятнадцати лет он сбежал из дома и отправился в Южную Америку искать счастья, заработав место стюарда на пароходе. Три года каторжного труда на золотых приисках Аргентины научили его всему, что он знал о золотодобыче, но не сделали богатым, и он вернулся в Америку в возрасте девятнадцати лет почти без гроша в кармане, работая сначала посудомойщиком в третьеразрядных ресторанах Манхэттена, а затем репортером на улицах Нью-Йорка. Однажды, когда никто не покупал его газет, он присел на тротуар, почитал одну из них и случайно наткнулся на небольшую заметку о том, что в Вермонте обнаружено золото.

Он прибыл в Файв Корнерс, представившись профессиональным "пробирщиком" и предложив бесплатно произвести оценку любого найденного золота. Он быстро предположил две важные вещи: во-первых, золото, которое вымывалось в ручьи вокруг Пяти Углов, вероятно, поступало из богатых материнских залежей в окрестных холмах, возможно, даже из жилы чистого золотого кварца; и, во-вторых, никто из людей, участвовавших в поисках золота, ничего не знал о добыче полезных ископаемых, кроме простого бурения ручья. Один из мужчин был местным фермером, другой - правительственным земельным агентом, вернувшимся с территории Индии, третий - владельцем обувного магазина из Нью-Йорка. Никто из этих людей никогда раньше не добывал золото.

Только у одного из них был капитал, у бывшего земельного агента Чарльза Рука, и из-за этого компания, которую Генри Фокс помог им организовать, называлась "Рукс Майнинг Компани", хотя все в Файв Корнерс называли ее "Фокс Майнинг компани", потому что Генри Фокс был суперинтендантом.

Чтобы придать драматичности или, по крайней мере, зрелищности своей работе, Генри Фокс смастерил странное приспособление из металлических стержней, которое он назвал своим “жезлом для предсказания”, и приступил к поискам материнской жилы. Хитроумное устройство ничего не стоило, но оно очаровывало его коллег и толпы местных жителей, которые каждый день приходили посмотреть, как он охотится. Что он действительно использовал, так это свое острое зрение, натренированное в Аргентине для обнаружения характерных выступов, указывающих на месторождения золота. В течение нескольких дней поисков он нашел золотоносную породу на холме в нескольких милях к югу от Файв-Корнерс и, прокричав “Эврика!”, заявил, что здесь находится обширная залежь золотого кварца.

Проблема Генри, возможно, связанная с его молодостью, заключалась в том, что он держался за свое оружие, даже если в нем заканчивались патроны. Хотя у него был талант определять возможные места раскопок, у него не было таланта, более того, у ни у кого не было таланта определять, насколько крупной может быть жила. С тех пор Генри Фокс отказывался верить, что выбранное им место было неподходящим, что большая часть золота, если таковое вообще имелось, была спрятана в каком-то другом месте.

Открытие Генри произвело на всех такое сильное впечатление, что от нетерпеливых инвесторов начал поступать бесконечный капитал для проведения операций. На этом месте был построен пансион, и большие бригады мужчин начали рыть шахту в соответствии с инструкциями Генри. Когда шахта была закончена, началось строительство большого комплекса зданий: большой кварцевой мельницы, шахтных домиков, нескольких жилых помещений для служащих в дополнение к пансиону и даже специальной резиденции для суперинтенданта Генри Фокса, двух с половиной этажного дома, который он назвал “Замок Голд Брук”.

Мы с Дианой поднялись на гору, чтобы найти это место. Все здания исчезли, за исключением одной обвалившейся стены "Замка Золотой ручей”. Вход в шахту обвалился, но к нему все еще ведут ржавые железные рельсы, а из него торчат замшелые бревна. У меня было какое-то странное чувство, что если бы вы покопались в шахте, то все еще могли бы найти много золота.

Но они этого не сделали, Генри Фокс и его партнеры. Шахта уходила на 365 футов обратно в гору, где соединялась с вертикальной шахтой, которая поднималась на 300 футов до вершины горы. Где-то там Генри нашел немного золота. 27 октября 1883 года на фоне пылающих осенних красок Генри Фокс с гордостью продемонстрировал посетителям и журналистам первый слиток золота, добытый на его предприятии. Он был размером 6 × 1 × 3/ 4 дюйма и весил пятьдесят одну унцию и один пенни. По его словам, штраф составлял 97/100 долларов и стоил 1021 доллар. Новость об этом распространилась даже в Сан-Франциско, где газеты с завистью сравнили золото Вермонта с золотом Калифорнии.

Поступили новые инвестиции, и бостонский банкир купил контроль над компанией, утвердился в качестве президента и назначил совет директоров для регистрации компании. Правление разработало планы по увеличению производственных мощностей в четыре раза, чтобы быстрее получать прибыль, и оборудование было демонтировано и упаковано, чтобы подготовиться к этому расширению. Генри Фокс мудро вернул все свои собственные доходы и жалованье в компанию и теперь владел акциями на несколько тысяч долларов. Но директора по необъяснимым причинам медлили с началом расширения, и Генри Фокс подозревал, что эта задержка была связана с визитом команды пробирщиков и геологов, нанятых директорами.

Прошло три года, на шахте больше ничего не происходило, и Генри Фокс в конце концов был вынужден подать в суд на директоров за невыплату зарплаты. Суд вынес решение в его пользу и обязал выставить все имущество шахты на продажу шерифу в Ладлоу. Директора предложили 12 000 долларов за возвращение своей собственности, но Генри Фокс поднял сумму на 500 долларов, и ему отказали.

В 1887 году, в возрасте тридцати восьми лет, Генри Фокс начал свою долгую жизнь в качестве владельца шахты-отшельника, прочесывая ручейки в поисках снежинок то тут, то там. Ему было сорок восемь, когда Дэниел Лайам Монтросс впервые встретил его десять лет спустя.

Какое отношение все это имеет к делу? Почему я посвятил так много времени знакомству с этим человеком, который даже не был коренным жителем Вермонта и, следовательно, не имеет ни капли "местного колорита”, который можно было бы добавить к нашей истории? Просто потому, что Генри Фокс оказал на Дэниела Лайама Монтросса больше влияния, хорошего или плохого, чем кто-либо другой, кого он когда-либо встречал за всю свою жизнь. А сам Дэниел Лайам Монтросс в старости (если мы когда-нибудь проживем так долго и зайдем так далеко) станет кем-то вроде отшельника, как Генри Фокс, в каком-нибудь другом месте.

Генри Фокс выглядел иностранцем; он не был похож на жителя Вермонта. Это был худой мужчина с острым костяком, с волосами, уже становившимися желто-белыми, и большими развевающимися усами, тоже желто-белыми. Его дом был желто-белым, а собака - желто-белой. Именно с этой собакой Дэниел Лайам Монтросс познакомился первым.

Собака была крупным мускулистым существом, какого-то неопределенного вида, в основном гончая и частично бульдог, хаски, овчарка и фокстерьер. Однажды, несколько лет назад, собака забрела во двор замка Голд-Брук, и Генри Фокс бросил в нее единственным твердым предметом, оказавшимся под рукой в тот момент, - черствым печеньем. Пес съел его одним глотком и на всю жизнь привязался к Генри Фоксу. Генри Фокс назвал его “Дворняжка”.

Когда Дэниел Лайам Монтросс подошел к замку Голд Брук, большой Дворняжка не рычал, не лаял и не огрызался, как большинство собак; вместо этого он “лаял” (слово Дэниела). Имитацию Дэниелом этого звука нелегко расшифровать по записям; собака как бы широко раскрыла пасть, как будто резко вдохнула; на вдохе он произнес что-то похожее на “Тявк”, на выдохе более громкое и настойчивое “ХМУРЫЙ”. Таким образом, хмурый! и снова, ты НАХМУРИЛСЯ! В третий раз, когда Дворняжка сказала "Ты НАХМУРИЛСЯ", Генри Фокс вышел из боковой двери замка Голд Брук с дробовиком.

Между лаем собаки и размахиванием дробовиком Фокса Дэниел изрядно занервничал, и когда Фокс спросил: “Зачем ты здесь?” - он не смог придумать, что ответить. Он не мог с полным правом сказать, что пришел из любопытства. Странно, но то, что он обнаружил, что делает, это внезапно срывается на песню и поет ”The Five Corners Academy Song" о протекающей крыше, горячей плите, старой воде, затхлом воздухе и всем остальном. Исполнение этой песни успокоило его нервы и в то же время дало ему возможность спросить Генри Фокса, написал ли он эту песню.

“А что, если бы я знал?” Ответил Фокс. Он был довольно угрюмым. Дворняжка сказала йоууРФРУР! еще несколько раз.

Дэниел объяснил, что он новый школьный учитель Five Corners, и сказал, что, по его мнению, эта песня - лучшее, что он когда-либо слышал.

- И что? - спросил Генри Фокс, и Пуч воскликнул: йоууРФРОУ!

Дэниел сказал, что он просто хотел сказать ему, как сильно ему понравилась эта песня и как сильно он восхищался словами, и что он слышал, как имя Фокса несколько раз упоминали разные люди, и просто подумал, что хотел бы встретиться с Фоксом и сказать ему, как сильно он восхищался этой песней и что он несколько раз слышал, как разные люди упоминали его имя.

- И что? - спросил Генри Фокс, и Пуч воскликнул: йоууРФРОУ!

Ну, Дэниел сказал, что было приятно познакомиться с ним, и он сожалеет, если побеспокоил его, помешал или что-то в этом роде, и что, если Фокс когда-нибудь будет проходить мимо школы, он должен зайти и поздороваться или что-то в этом роде, и в любом случае он рад с ним познакомиться.

“Я никогда не хожу в школу, - сказал Фокс, - или в деревню”, и Пуч поддержал его в этом.

Что ж, сказал Дэниел, это очень плохо, и ему жаль это слышать, но он решил, что у него должны быть на то свои причины, и что Дэниел не хотел создавать впечатление, что он лезет не в свое дело, сует нос не в свое дело или что-то в этом роде, и в любом случае он был рад с ним познакомиться, и до свидания, приятного вам дня, до свидания. Дэниел попятился от собаки, а затем повернулся и пошел прочь.

За своей спиной он услышал, как Пуч сказал “йоуур”, а Фокс сказал: “Подожди”, и Пуч сказал: "НАХМУРИЛСЯ", а Фокс сказал: "Подожди".

Дэниел обернулся.

- Ты не назвал мне своего имени, - сказал Фокс.

Дэниел назвал ему свое имя.

“ Сколько тебе лет? - Спросил Фокс.

Дэниел сказал ему, что ему всего семнадцать, и выразил надежду, что Фокс никому об этом не расскажет, потому что, если он это сделает, это может стоить ему работы, потому что школьным учителям должно быть не меньше восемнадцати, а кроме того, Дэниел сам еще не закончил школу, поэтому он надеется, повторил он, что Фокс никому не расскажет.

Фокс сказал: “Вы могли бы сойти за человека значительно старше семнадцати”, - а затем спросил: “О чем, вы сказали, вы приехали сюда, чтобы встретиться со мной?”

Дэниел сказал, что только что услышал, как имя Фокса несколько раз упоминали разные люди, и просто подумал, что хотел бы встретиться с Фоксом и сказать ему, как сильно он восхищался этой школьной песней.

“Спасибо”, - сказал Фокс и позволил себе слегка усмехнуться. “Я сам горжусь этой песней”. Затем он сказал: “Садись”, - и указал на чурбан для рубки пней. Дворняжка запрыгнула на чурбан и села. “Не ты, дорг”, - сказал Фокс собаке и отпихнул ее ногой.

Дэниел сел на разделочную доску, а Фокс присел на корточки рядом с ним. Фокс больше ничего не сказал, и Дэниел попытался придумать, что бы такое сказать или спросить у него, не проявляя любопытства. В тишине прошло почти десять минут, прежде чем Дэниел кое-что придумал, а именно спросить Фокса, зачем он написал эту песню.

- Слышали бы вы, что у них было раньше, - вот и все, что сказал Фокс.

Прошло еще десять минут, Дэниел сглотнул и спросил Фокса, действительно ли ему нравится жить одному.

“Ну, там есть Дворняжка”, - сказал Фокс.

Десять минут спустя Дэниел спросил его, многих ли он знает в Файв Корнерс.

- Знаю их всех, - сказал Фокс.

Прошло еще десять минут, и Дэниел спросил его, что он думает о судье Брэддоке.

“Вероломный”, - сказал Генри Фокс, и на этом интервью как бы иссякло. Дэниел Лайам Монтросс не знал, что значит “вероломный”, но он взял это на заметку в уме и, как только вернулся в школу, поискал в своем словаре. Это был всего лишь первый раз, когда Дэниелу пришлось обратиться к своему словарю относительно слова, используемого Генри Фоксом; таких случаев будет еще много и очень много; в конце концов Дэниел даже взял словарь с собой, когда отправился в гости к Фоксу. Ибо, хотя небрежная речь Генри Фокса была скупа на слова, и эти слова обычно произносились на вермонтском с легким иностранным акцентом (или смесью нескольких различных иностранных акцентов), по мере того, как Дэниел узнавал его поближе, этот человек проявлял все большую глубину дикции и сентенциальную мудрость. За шесть месяцев словарь Дэниела износился и вывалился из корешка. Но к тому времени Дэниел знал почти все слова, которые использовал Фокс. Он знал, что означает “плебей” по отношению к Джейку Клагхорну. Он знал, почему Аарон Тиндалл был "слюнтяем" и какой оттенок “светский” имел для Мэтью Эрла. Он понял приемы Фокса: как тот мог взять имя француза по имени де Сад и превратить его в слово “садист”, чтобы описать подлого простака Маршалла Аллена, который разгромил школу и отрывал крылья мухам. Он понимал, что и Джоэл Маклауэри, и погода могут быть “ненастными”. И он собрал целый гардероб нарядных последних словечек для Рэйчел Маклауэри: “женственная”, “рыжеватая”, “сиреничная”, “многобрюзглая”, “хойденишная”, “бесхитростная”, “устрашающая” и т.д.

Дэниелу нравилось дразнить Рейчел своим новообретенным произношением. Он называл ее “gamic gamine”, а она надувала губы и донимала его, требуя объяснить ей, что это значит, и отказывалась иметь с ним дальше что-либо общее, пока он не объяснит ей, что это значит, и, наконец, он объяснял, что gamine - это что-то вроде девчонки-сорванца с эльфийской привлекательностью, а gamic означает сексуальный, и она смеялась и давала ему пощечину и любила его еще больше, потому что он был таким умным и знал такие причудливые волшебные слова. Она знала, что он часто ходил повидаться с Генри Фоксом, зимой покупал пару снегоступов, на которые потратил всю свою первую зарплату, но она не знала, что Фокс был источником его риторики. Она также не подозревала, что Фокс был причиной того, что Дэниелу вдруг показалось, что он знает ответы на все загадки жизни и секса, которые раньше ускользали от него. Он смог заполнить для нее пробелы, зияющие в книге по гигиене. Ее утешило его объяснение того, почему у человеческих женщин бывают месячные. Она узнала, что вынашивание ребенка, хотя и начатое в момент самозабвения, представляет собой девятимесячный тяжелый труд, заканчивающийся агонией, и она решила, что это к лучшему, что тот разносчик не подарил ей ребенка, к лучшему, что она эмоционально не могла позволить пикету проникнуть в ее бархат, к лучшему, что, как заверил ее Дэниел, сироп мужского пола не может попасть в матку через желудок. Генри Фокс рассказал ему об этом. С помощью мела на куске грифельной доски Генри Фокс нарисовал схему пищевода, желудка и кишечника женщины и продемонстрировал, насколько они отделены от яичников, яйцеводов и матки. Затем, чтобы “нормализовать” или, по крайней мере, определить неправильное представление Рэйчел о слиянии, разъяснить такую устность, Генри Фокс сказал ему новое слово, образованное от латинского причастия прошедшего времени fellare. Дэниелу не понравилось новое слово, потому что оно рифмовалось с “коэффициентом”, который по какой-то причине (вероятно, связанной с его отвращением к математике) он терпеть не мог. Поэтому Дэниел придумал свою собственную замену, достаточно близкую как по звучанию, так и по смыслу: фелисити, и Генри Фокс согласился, что это великолепная притча во языцех.

Дэниела Лайама Монтросса немного беспокоил тот факт, что, хотя Рейчел исполняла с ним "фелисити" всякий раз, когда это соответствовало ее или его прихоти, он не мог повести ее на танцы на площадке с резиновыми мячами в Глен-Хаусе, потому что почему-то было бы неприлично, если бы молодой школьный учитель сопровождал одну из своих учениц на деревенские танцы. Рейчел регулярно ходила на танцы (как и все до единой в Five Corners ... кроме Генри Фокса), но всегда должна была выбирать в качестве партнера в квадратах или барабанах контрдансов мальчика, отличного от Дэниела, в то время как Дэниелу приходилось довольствоваться раскачивающимися дамами старого и среднего возраста, самой младшей из которых была мать Рейчел, Мелисса, несколько тяжеловесная замена дочери, хотя Мелисса Маклоуэри обладала таким же чудесным “Это”, как и ее дочь (“Это” - один из самых сложных синкопов Генри Фокса, syncope будучи одним из самых изощренных присловий Генри Фокса, присловье является одним из самых изощренных синтетических совокуплений Генри Фокса, синтетическое совокупление является одной из моих собственных менее изощренных попыток разобраться с терминологией Фокса, синтетической как в смысле “гибридизации”, так и в смысле “искусственного, созданного человеком”, а совокупление - в смысле “соединения”, и, поскольку у Генри не было женщин, с которыми можно было бы трахаться, он вставлял такие слова, как присловье, происходящее от того факта, что syncope происходит от латинского "резать, " и означает, по отношению к It, что Это сокращенная форма более длинного слова, а именно, Идентичность - подробнее об этом позже). Мелисса Маклауэри по-настоящему тянулась к Дэниелу Лайаму Монтроссу (Генри Фокс объясняет, что “иен” происходит от китайского "инь", что означает одновременно "зависимость" и луну, тень, женственность или пассивный женский космический элемент, дополняющий ян), но Дэниел не питал особой симпатии к Мелиссе; во-первых, она была матерью его девочки, а во-вторых, она была немного полновата, хотя лишний жир скапливался в основном в приятных женских местах, таких как ее грудь, бедра и рот. На танцах и в других местах Мелисса, казалось, всегда пыталась увести Дэниела с какого-нибудь другого места или, по крайней мере, делала финты в этом направлении. Ей все еще было около сорока, но волосы у нее были не рыжие, как у дочери, а скорее каштановые. Она любила танцевать и исполняла контрданс с большой живостью и размахом, и научила Дэниела всему, что он когда-либо знал о танцах, прыгая по надувному полу на резиновых мячах, он оглядывался через ее плечо, чтобы увидеть, чьей партнершей была Рейчел, и всегда желал, чтобы это был он, но знал, что этого никогда не будет, если он не перестанет быть школьным учителем, о чем он часто подумывал, особенно когда тянулась суровая зима, и его насест в передней части классной комнаты был слишком далеко от плиты, чтобы не замерзнуть, и его желудок не набивался достаточным количеством пищи согревать его до полудня, и вкусные обеды Рейчел, и образование, которое он получал у Генри Фокса, заставили его стремиться к чему-то более важному, чем школьное преподавание.

Случилось так, что Мелисса Маклауэри, у которой развилось такое лунное пристрастие к "солнцу Даниэля", и которая понятия не имела, что ее дочь уже довольно давно в некотором роде общалась с ним, заметила их за этим занятием. Несомненно, многие матери случайно натыкались на своих дочерей, ласкающих или даже трахающихся на диване в гостиной после свидания, или что-то в этом роде, но сколько матерей заходили в школу и обнаруживали своих дочерей, сидящих на корточках перед расстегнутой ширинкой учительницы? У Мелиссы Маклауэри, вероятно, возникло желание выпороть их обоих на месте, но она вышла на цыпочках, никем не замеченная, и Дэниел не знал, что его видели, до тех пор, пока несколько дней спустя его не пригласили “навестить” миссис Маклауэри у нее дома, “выпить чаю и поговорить”. Тем не менее, Дэниел решил, что она просто хотела поговорить об успехах Рейчел в школе или что-то в этом роде, и он отправился к ней домой, вооруженный стандартным “сертификатом”, на котором еще не высохли чернила: “Это удостоверяет, что Рейчел Маклауэри в течение прошлой недели не была замечена”. был пунктуален в школе, похвален в поведении и безупречен в декламации".

Теперь Мелисса, хотя и была всего лишь женой скотовода, считала себя одной из самых благовоспитанных леди Файв-Корнерса — собственно говоря, именно по этой причине она пригласила его на чай вместо того, чтобы послать за городским констеблем или сообщить о нем судье Брэддоку или своему мужу. Она даже подавала чай в гостиную, ту комнату, которой жители Вермонта пользуются так редко, обычно только для похорон или свадеб, комнату в ее случае, заполненную мебелью, к которой почти не прикасались, не говоря уже о потертости, и по большей части по последнему слову моды, купленной по почте: резной фарфоровый шкаф, журнальный столик с французским маркетри, изящный дамский письменный стол из золотистого дуба, зеркало в виде зеркала красного дерева, римский диван с глубоким ворсом (на котором сидела Мелисса), римское кресло для приема гостей в тон (на котором сидел Дэниел), стены увешаны цветными фотографиями. деревенские сцены и те же артографии в золоченых рамах с орнаментом, четыре угла комнаты с этажерками и их разнообразным содержимым, перекликающиеся с центральным этажеркой с ее четырьмя полками, уставленными редкими, любопытными безделушками из цветного стекла, дымчатого стекла, фарфора и серебра. Что касается "Файв Корнерс" — а "Файв Корнерс" располагался не так уж далеко — это был один из самых красивых салонов в городе.

Вот, если вы сможете это понять (Дэниел едва ли смог бы), Мелисса:


Подсластитель к чаю? Длинный или короткий? И попробуй один из этих тортов, он тебе понравится, я сам только что испек его сегодня утром, сомневаюсь, что Джейк Клагхорн когда-нибудь печет, не так ли, ти хи? И вот я начинаю проливать свет на то, что является трагедией, на то, что ты застряла с Джейком и все такое. Не знаю, насколько ты знала, но я была безумно зла, что Джоэл не перебил ему цену. Вы обращали внимание, вы, наверное, заметили, что Джоэл чуть не достал вас, он опустился до ста двадцати пяти, он опустился, и опустился бы еще ниже, если бы я сказал свое слово, но он меня не послушал, сто двадцать пять было наименьшим, на что он согласился, хотя я умолял и даже сказал ему, что компенсирую разницу из своих денег. Джоэл такой скупердяй, он такой. Ну, однажды Софроника Эрл одолжила у него пару дюжин яиц и сказала, что вернет ему их, как только ее подружки начнут откладывать, но Джоэл говорит: “Будет лучше, если ты заплатишь мне за них наличными. Не скажу, но цена может снизиться к тому времени, когда вы придете их возвращать ”. Просто это лишний раз подтверждает.

Но я открою тебе маленький секрет, молодой человек. И вот что: как ты думаешь, кто готовил для тебя эти обеды? Рейчел? О, прошу прощения, мне захотелось посмеяться. Вскоре начались занятия в школе, я сказал Рейчел, чтобы она присмотрела и посмотрела, что ты ешь на обед. Потом утром я вставал и, когда шел готовить обед для Рейчел, готовил все на двоих, но запихивал все это так, чтобы Джоэл даже не заметил. Если бы не я, ты была бы вся кожа да кости.

Похоже, ты немного добр к руке, которая тебя кормила. Мне и в голову не приходило, что ты влюбишься в Рейчел из-за этих обедов, иначе я бы дал ей указание сказать тебе, что это ее собственная мать, а не она сама все приготовила. А ей всего шестнадцать. А вы школьный учитель. Что вы можете сказать о себе, молодой человек?

Ну, кашляй и заикайся сколько хочешь, я знаю, чем ты там занимался. Нет, Рейчел и пикнуть не успела. Ты думаешь, она стала бы? Ты не можешь выбить язык из ее головы. Но я все равно узнал. Эта чайка и раньше попадала в переделку, и я не планирую видеть ее в ней снова. Во всяком случае, ни с каким школьным учителем. О, как хорошо я помню те времена, когда мы с Софроникой были школьными подругами, и какой красавицей она была и могла бы выйти замуж за губернатора или сенатора, если бы захотела, но она влюбилась в школьного учителя, которым был Мэтью Эрл, и он сразил ее наповал, а теперь посмотрите на нее. Во многих отношениях он хуже Джоэла.

Мои земли, даже не знаю, чего я хочу от тебя, молодой человек. Но вы, наверное, знаете, что на днях я пришел в академию, чтобы пригласить вас на чай, и когда я открыл дверь, то увидел то, во что мои бедные глаза до сих пор не могут поверить, и я закрыл дверь, и вернулся домой, и намочил пять или шесть носовых платков, прежде чем смог остановиться. Из всего, что я знаю, или из всего, что она когда-либо рассказывала мне, эта милая маленькая чайка еще не лишилась девственности, если не считать цветка ее розовых губ, ти хи. Разве я не ужасен, смеясь таким образом, когда мне хочется визжать и рвать на себе волосы.

Интересно. Я часто задаюсь вопросом, в последние пару дней, и часто потом, задаюсь вопросом, на что будет похож пикет между губами. Если тебе не нравятся мои дерзкие слова, я не понимаю, что еще можно сказать об этом, кроме как о жеманной жеманнице. Твой большой член между ее хорошеньких маленьких челюстей. Где ему не место. Ты не боишься, что она может стать рассеянной и откусить его? ти хи, о, моя душа и тело, послушай, как я смеюсь, когда я кричу.

Не стал бы сдавать тебя полиции, как тебя арестовали. Не стал бы упоминать об этом судье. Даже не решился бы обмолвиться об этом Джоэлу. Даже не стал бы объяснять Рейчел, что я видел. Шути, мы с тобой единственные, кто знает. Шутишь надо мной. А что ты можешь сказать о себе? Ничего. Держу пари, тебе слишком стыдно, чтобы открывать рот.

Так что, по-твоему, я должен делать? Не пускать Рейчел в школу? Запереть ее? Попытаться заставить ее пообещать, что она больше никогда не откроет рта? Ha. О боже.

Если бы у меня было чутье, данное Богом бурундуку, я бы встал, взял ружье Джоэла и пристрелил тебя. Но это не так. Так что прекрати пантин. Я все думал и думал. Не могу собраться с мыслями. Это сводит меня с ума.

Что мне интересно? Что мне интересно, так это то, что если ты настолько помешан на этой дерзкой фантазии, если ты так придираешься к тому, что тебя так дерзко обхаживают, почему бы тебе не использовать взрослую женщину вместо невинной юной чайки?

Молодой человек, вы заставляете меня гадать, на что будет похож пикет между губами. И я намерен выяснить. И у тебя тоже нет ни малейшего выбора. У тебя есть только выбор: или судья Брэддок тебя линчует, или Джоэл т'Трэш тебя убьет. Или, может быть, ты даже позволишь мне пристрелить тебя.

Хочешь выбрать что-нибудь из них? Тогда никто не узнает, кроме тебя и меня. Так что запри дверь на задвижку, мальчик, и иди сюда, к Мелиссе.


Если бы Мелиссе Маклауэри в ее шантаже-соблазнении Дэниела Лайама Монтросса было просто любопытно посмотреть, на что похож акт фелисити, она бы не была разочарована, но, как оказалось, она не была готова останавливаться на достигнутом; фелисити была, можно сказать, лишь первым блюдом. Она хотела сделать все, и до тех пор, пока она могла принуждать его угрозой наказания за его моральную распущенность по отношению к Рейчел, он выполнял ее приказы. Вскоре после того случая, когда она впервые поздравила его, она попросила и получила тот ужасный опыт, который Генри Фокс, отметив, что Дэниел не смог дать ему подходящего названия, заключался в том, чтобы приготовить коническую лакрицу, первая часть которой относится как к форме, так и к движениям языка, вторая часть - к вкусу. Генри Фокс был единственным человеком, которому Дэниел когда-либо рассказывал о Мелиссе Маклауэри. Генри Фокс сказал Дэниелу, что он давно знал о тяге Мелиссы к сексуальным приключениям (тогда он не сказал Дэниелу, что сам был ее любовником шестнадцать лет назад). Совет Фокс заключался в том, что если Дэниел не возражал против этого и не чувствовал, что она его “держит”, то tant mieux— французское выражение, означающее, по словам Фокса, "дареному коню в зубы не смотрят".

Зима с ее пятифутовым снегом и пятнадцатифутовыми заносами обычно изолировала жителей Пяти Углов как друг от друга, так и от внешнего мира. Там, в горах, остались люди, которых больше никто не увидит до первой мартовской или апрельской оттепели, хотя их детям удавалось добираться до школы пешком, в снегоступах или на бочкообразных лыжах. Взрослые, казалось, впали в своего рода зимнюю спячку: минимум часть каждого дня посвящалась хозяйству в сарае и по дому, остальную часть дня они проводили в своего рода отрешенной летаргии. Были люди, особенно среди старшего поколения, которые могли просидеть в кресле у плиты десять-двенадцать часов, полностью проснувшись, вообще ничего не делая, кроме как вставать, чтобы поесть или сходить в уборную. Но не Дэниел. На самом деле, беспомощное безделье и изоляция населения Пяти Углов делали его собственную деятельность еще более оживленной. У Джейка Клагхорна он никогда не оставался дома, кроме как когда спал, а иногда его приглашали переночевать в замок Генри Фокса "Золотой ручей", и он вставал рано, чтобы успеть в школу. Когда он не навещал Генри Фокса, не исследовал белоснежную сельскую местность на снегоступах и не расставлял капканы на дичь, он встречался с Рейчел в здании школы или с Мелиссой в ее гостиной. Не было необходимости ждать, пока Джоэл Маклауэри уйдет пасти свои отары овец; Джоэл никогда и ни при каких обстоятельствах не входил в гостиную Мелиссы, и, кроме того, он был довольно туговат на ухо. И только однажды Рейчел обнаружила Дэниела сидящим в гостиной, и тогда он сказал ей, что ее мать пригласила его обсудить успехи Рейчел в школе. Но иногда Мелисса проявляла беспокойство или нетерпение и уходила в школу в нерабочее время. Иногда Рейчел по дороге домой встречала свою мать по дороге в школу, и ее мать говорила, что собирается навестить кого-нибудь в Глен-Хаусе.

Пройдет зима и наступит весна, прежде чем Рейчел узнает об этом; было начало мая, прежде чем Рейчел обнаружила, что ее мать дурачится с ее парнем. Хотя Мелисса получала удовольствие и от фелисити, и от конической лакрицы, ее главным удовольствием, в отличие от дочери, был обычный старый фьюзинг, и она садилась на парту Дэниела в школьном здании, откидываясь назад на руки, закрыв глаза и стиснув зубы, а ее горло произносило ням-ням-ням-ням-ням в такт движениям бархата. О, Дэниел был настоящим жеребцом. Я ненавижу его до глубины души. А по ночам в своих снах он путал рыжие волосы Рейчел с ее красной месячной кровью и путал все отверстия, красные, розовые, каштановые и малиновые. Один из главных вопросов, на который он должен был заставить Генри Фокса убедительно ответить, заключался в том, не повредит ли такой избыток слияния и блаженства, не сократит ли это его жизнь, не подточит ли его силы, не сморщит ли его кожу, не позеленеет ли он или что-то в этом роде. Генри Фокс, много лет не имевший женщин, казалось, получал опосредованное удовольствие, слушая, как Дэниел рассказывает о своих увлечениях и счастье. “Бери все, что сможешь, пока ты молод, ” таков был его ответ на вопросы Дэниела, “ потому что, когда ты будешь в моем возрасте, у тебя, возможно, ничего не останется, кроме воспоминаний”. Теперь, когда Фокс рассказывает об этом, воспоминание может быть почти так же хорошо, как настоящая статья, если вы знаете, как запоминать — и Фокс, очевидно, умел, хотя он никогда не рассказывал Дэниелу о конкретных любовных похождениях в своем прошлом. Это была его теория о том, что, поскольку человечество было единственной породой животных, которые “спаривались чаще для удовольствия, чем для продолжения рода”, Бог, или Мать-природа, или Эволюция Вида сочли нужным гарантировать, что спаривание никогда не может быть вредным, независимо от того, как часто ему предавались. Это заставило Дэниела почувствовать себя немного лучше.

Существует так много десятков кассет со словами Генри Фокса, что мне, как “редактору”, трудно сделать хорошую выборку, но одна из моих первых любимых - эта, ответ Фокса на размышления Дэниела об особом качестве, которое привлекло его и в Рэйчел Маклауэри, и в ее матери. Послушай Генри:


Это их Это, Дэн. Футболка для глаз, Это. У каждого есть Это. Посмотри Это в своем словаре, что ты нашел? Это одно из слов без определения. Не поддается определению. Все, что они делают, это приводят примеры того, как оно используется. Без определения. Но это всего лишь слово, все верно. Короткое слово - обморок. Синкопа - от греческого, отсекать, сокращающее слово, означающее сокращение слова путем удаления букв, как моряки говорят ”бос-н“ вместо "боцман” или “фокасл” вместо “бак”. У моряков много синкопов, вероятно, потому, что, когда лодка попадает в шторм, у вас нет времени произнести все слово целиком. [Фокс произносит “whole” как “халл”, как и другие жители Вермонта, но я не пытаюсь воспроизвести интонации его речи. — Прим. Ред.“.] Что ж, это обморок для идентичности. А что в вашем словаре говорится об идентичности? Там говорится, что идентичность - это то, что у вас есть, что заставляет меня узнавать вас как личность. Но еще одна вещь, о которой там говорится, это то, что индивидуальность - это то, что у вас есть, что делает вас точно таким же, как все остальные мужчины. Звучит как противоречие, не так ли? Но это не так. У каждого человеческого существа есть "Это", которого нет у нечеловеческих существ, и "Это" у каждого человеческого существа такое же, как у любого другого человеческого существа, по крайней мере, в глубине души.

Но люди, поскольку у них есть Its, продолжают что-то делать со своим Its. Звучит странно, я знаю, но It что-то делает с It. Позвольте мне посмотреть, смогу ли я придумать аналогию. Ну, возьмем пьющего мужчину, это очевидный пример. Я не имею в виду такого парня, как ты, Дэн, который половину времени просто приятно маринуется на сидре. Я имею в виду настоящих серьезных алкоголиков, выпивающих по бутылке в день, таких нетрезвых, как Аарон Тиндалл, например. Накачиваться подобным образом - самоубийственно, и он это знает, но это его не останавливает. Но это всего лишь пьяницы. Все It по-разному ведут к саморазрушению. Оно меняется и видоизменяет Себя в худшую сторону от колыбели до могилы. И изменения, которые Оно производит Само по себе, - это то, что придает Ему Уникальность. Это то, что делает ваше Оно только вашим, в отличие от моего Оно или любого другого Оно. Так оно и есть. Простите, если я забрызгал вас слюной.

Теперь возьмем женщин, самок. Что является основным компонентом женского It? Найдите слово "женщина" в своем словаре, найдите слово "женщина". Wo-мужчина. Fe-мужчина. Женщина означает “жена мужчины”, означает “личность”, означает ”Это“, означает "Та, кто для мужчины”. Женщина, “Это кто для мужчины”. Кстати, вы знали, что латинский корень слова female означает “та, кто сосет”? Следите за моими губами, когда я начинаю говорить “женщина”, или когда я начинаю говорить “плодовитая”, или “плодовитая”, или ваше “счастье”. Мой рот принимает что-то вроде сосательной позы, не так ли? Что ж, все эти слова происходят от старого корня, означающего “сосать”. Итак, основной ингредиент самки - сосание, не обязательно ваше специфическое наслаждение, потому что бархат в некотором смысле сосет пикет, не так ли? И самка не только сосет, но и сосет грудь. Почему еще взрослого мужчину привлекает женская грудь? Все это, равно как сосание, составляет суть женского "Оно".

Ее Это, по какой-то причине, подобно пьянице, заставляющему ее прикрывать Это и держать при себе. Мода в наши дни диктует, что женщина даже не должна позволять своей одежде демонстрировать, что она бимаммиллированная, то есть что у нее их две. Мода, которая сама по себе является ее творением, предписывает ей носить болезненный корсет, который сдавливает ее бедный живот — вместилище ее матки - и превращает две ее груди в одну сплошную выпуклость без каких-либо признаков разделяющей их раздвоенной расщелины. Так было не всегда, но именно к этому пришла мода в наши дни.

Но в то время как ее Это требует, чтобы она прикрывала Это, ее Это также побуждает ее символизировать, нет, даже рекламировать Это. Наиболее очевидным является накрашивание губ. Всегда красного. Никогда зеленого, синего, желтого или какого-либо другого цвета. Менее заметны украшения на теле. Ожерелье, параболоидно свисающее с ее шеи, образует форму главного входа в ее "Оно". Если вместо этого она наденет бант, то у него будут две пряди, слегка разделенные пробором, как ее бархатные губы. Или ее модная накидка разделится посередине другим О-образным вырезом вокруг шеи, а края будут оторочены мехом, так как ее отверстие оторочено волосами. Почему, кстати, вы думаете, что у женщин, единственных из всех животных существ, волосы длиннее, чем у их самцов? Подумайте о львах-самцах, подумайте о павлине. Я не буду останавливаться, чтобы отвлечься на эту тему. Почему женщины украшают свои волосы причудливыми шляпками с перьями, в то время как простая мужская кепка или котелок напоминает кончик его пикета? А когда женщина-самец теряет своего самца из-за смерти, модную шляпку ливорно заменяют облегающей шляпкой с вуалью, которая прикрывает лицо и накрашенные губы.

Женственность делает всех женщин женственными, одна бархатистее другой, все, абсолютно все одинаковы. Таким образом, эта часть прикрыта и заменена индивидуальным "Это", которое позволяет женщине носить шляпу или капор по ее собственному выбору, прическу по ее собственному выбору, накидку, ожерелье или платье по ее собственному выбору, "Это" по ее собственному Усмотрению.

Я говорил только о взгляде на женщину и ее "Это". Есть также осязание, запах, вкус и звук. С одной стороны, Ит заботится о том, чтобы самые интимные части тела женщины, ее груди, губы и бархат, были наиболее приятными на ощупь, но с другой стороны, извращенное Ит способно, когда пожелает, превратить свой бархат в самое зловонное место во всем творении. Опять Же, это окатит ее прекрасным одеколоном и все равно оставит у нее во рту неприятный запах, похожий на запах тухлых яиц. Достаточно ли у вас опыта общения с женщинами, чтобы заметить, что существует какая-то извращенная корреляция между силой ее пыла и зловонностью ее дыхания? Или снова возьмем звук: голос женщины нежен и прекрасен, но в муках слияния ее рот издает хриплые вскрики, хрюканье, кваканье, бульканье, мяуканье и рев. А у вас когда-нибудь был тревожный опыт, когда ваша девушка срывала ветер, пока вы сплавляли ее?

Странны способы Этого. Оно знает, что Это такое, и пытается игнорировать Это, или отречься от Этого, или подчинить Это, или скрыть Это, или замаскировать Это. Следовательно, большинство женских "Оно" незаметны. Тем не менее, есть такие женщины, как Рейчел и ее мать. Насколько я могу судить, нет ничего необычного ни во взгляде, ни в запахе, ни в прикосновении, ни в звуке Мелиссы и Рейчел.

Значит ли это, что Бог, или Мать-Природа, или Эволюция Вида, наделив женщину таким вздорным и непостоянным "Оно", "Оно", способным к самоотречению, если не к саморазрушению, сочли нужным наделить "Оно" шестым качеством, неосязаемым качеством, с которым Оно не могло совладать? Качество, которое мы не можем ни увидеть, ни попробовать, ни понюхать, ни потрогать, ни услышать, но все равно качество, которое мы можем каким-то образом воспринять, качество, которое кричит: “Вот я, и я - Это, и я - вся Суть! Приди и получи это!” качество, которое выглядит незримо, как все, чего жаждал мужской взор, качество, которое звучит неслышно, как оргазмические мелодии великих композиторов, качество, которое пахнет, не поддаваясь определению, самыми экзотическими и манящими ароматами, качество, к которому можно прикоснуться, неосязаемое, как к прикосновению ко всему покалывающему гагачьему пуху, и качество, которое на вкус, как насыщенный амброзийный аромат, но качество, которое, прежде всего, воспринимается шестым чувством, а не зрением, звуком или обонянием. ни осязания, ни вкуса в такой степени, как то, что я мог бы назвать чувством иметь: желание обладать, как человек хочет прикоснуться или попробовать на вкус, но гораздо более сильное и неумолимое желание.

Чувство иметь объективирует "Это". "Это" - единственный фокус всего обладания. Как и другие чувства, значение иметь можно использовать метафорически. Как мы говорим: “Она выглядит как принцесса”, мы могли бы сказать: “She Она походила на нимфу”. Или, как мы говорим: “Она звучит как ангел”, мы могли бы сказать: “Она обладала как менада”. Мы никогда не должны говорить “Она была”, но всегда “Она обладала” — первое подразумевает, что обладать ею - значит брать Это, насиловать Этим. Ты следишь за мной?

Иметь - это не просто в матримониальном литургическом значении “иметь и удерживать”. Это подразумевает некоторую продолжительность, некоторое постоянство. Как и другие пять чувств, чувство обладания временно, часто мимолетно, поскольку ароматы исчезают, а достопримечательности исчезают. Но обладание тем более сладостно, что оно преходяще. Можете ли вы представить, как бы вы устали от жареной баранины, если бы она была у вас во рту все время, целую вечность? Ваши вкусовые рецепторы атрофируются, точно так же, как атрофировался бы ваш пикет, если бы вы оставили его в бархате более чем на час или около того. Эрекции временны, но также цикличны. Ты все еще со мной?

Оно, как женское, так и мужское, осознает, что подвержено циклическим, преходящим колебаниям. Его желание - иметь постоянно, но он не может. Так что же Он может сделать?

Она может, и делает это, как ни странно, намеренно менее привлекательной, делает себя вжелаемой в периодические повторяющиеся промежутки времени между обладанием или, в случае тех немногих мужчин и многих женщин, которым суждено никогда не иметь, постоянно, регулярно.

Почему влюбленные ссорятся? Это битва, в которой они опускаются до того уровня, с которого они могли бы подняться до того, чтобы снова обладать. Ты это видишь?

Таким образом, "Это" имеет две стадии, две формы. Правильное место для "Это" - в обладании. Но поскольку Оно не может постоянно иметь, оно должно периодически возвращаться в какое-то другое место, место небытия, даже антиимущества. Только у человечества есть Это, и оно должно постоянно курсировать между нужным местом и каким-то другим местом.

И проблема человечества в том, что, поскольку нужное место можно найти только в преходящие, циклические моменты, человечество всегда ищет и находит какое-то другое место.


Фух. Легко понять, почему Дэниел Лайам Монтросс иногда был почти склонен согласиться с жителями Файв Корнерс в том, что Генри Фокс сумасшедший. Он никогда не был в состоянии полностью постичь тонкости теорий Фокса, и все, чего он не мог понять, как он подозревал, было бессмысленным, если не безумным. Ему было всего семнадцать, когда он познакомился с Генри Фоксом, и ему было суждено знать Фокса, быть протеже Фокса почти восемь лет.

Диана утверждала, что идеи Фокса были ей совершенно ясны и что она точно знала, что он имел в виду. В наше безделье мы проводили много времени, слушая “записи Фокса” и обсуждая его идеи, можно сказать, философски, и она пыталась объяснить или интерпретировать их мне, потому что, честно говоря, многое из того, что он говорил, было выше моего понимания.

Я должен кое-что рассказать о Диане. Точно так же, как я чувствую себя виноватым и неадекватным из-за того, что так плохо продвигаю историю Дэниела Лайама Монтросса через период его жизни в "Пяти углах" (я израсходовал все это пространство и осветил меньше года из его восьми лет в "Пяти углах"), я также чувствую вину за то, что на самом деле не показал Диану как личность. Часто на этих страницах она кажется просто фигурой в пейзаже или размытым пятном бесформенной женщины, которая всегда либо спорит со мной, либо поздравляет меня, либо что-то в этом роде. Конечно, это могло бы подкрепить мои гложущие сомнения в том, что она действительно существует, а не просто плод моего воображения. Но — и это довольно странно — как раз в тот момент, когда я начал верить в нее, фактически начал почти принимать ее как должное, у нее самой началось то, что она называла “Ит-дрожью”, или кризисом идентичности.

Конечно, с "проповеди” Генри Фокса все и началось. Диана начала размышлять о том, действительно ли у нее было Это, женская Личность того типа, который описал Фокс, и она продолжала уговаривать меня успокоить ее. “Ты действительно думаешь, что у меня есть Это?” - спрашивала она. “Тебя действительно привлекает мое Это?” - спрашивала она. “Есть ли у тебя шестое чувство обладания, которое воспринимает мое "Это" и тянется к нему?” - спрашивала она. “Ты же на самом деле не думаешь, что у меня Это вообще есть, не так ли? Ты просто думаешь, что я удобный бархат, который ты придумал для собственного использования. На самом деле я для тебя просто разновидность мастурбации”.

Это привело к еще одной из наших ожесточенных ссор (я предполагаю, что, возможно, есть доля правды в том, что Фокс сказал о лишающей или антиимущей природе ссоры). Я сказал ей перестать так говорить. Я продолжал говорить ей, что для меня это очень реально и очень важно, и чтобы она перестала размышлять об этом. “Тогда почему, - спросила она, - если ты действительно думаешь, что у меня есть "Это" и тебя действительно привлекает мое "Это”, почему тебе нравится, когда я занимаюсь тобой, но ты не хочешь заниматься мной?" Я не понимал, о чем она говорит, и сказал ей об этом. Но потом она начала намекать, делать намеки и окольные намеки, и мне не нужно было быть гением, чтобы понять, что она имела в виду то, что Фокс назвал конической лакрицей. “Ты это имеешь в виду?” Я спросил. И она сказала, что ей нравится это выражение; что от него у нее мурашки по коже. Поэтому я сразу сказал, что, насколько мне известно, существует огромная разница между felicity и conic lacorice, я имею в виду, в конце концов, это вовсе не равнозначные предложения, потому что…ну, потому что первое, по крайней мере, в чем-то похоже на настоящий половой акт и, следовательно, естественно, в то время как второе, вероятно, скорее неестественно, чтобы не сказать неприятно, и в любом случае это не сделало бы ее для меня очень женственной, это не привлекло бы меня к ней, не то Это. Я рассуждал очень логично, но она разозлилась, и мы разразились очередной бурей оскорблений, насмешек и жалоб, и самое худшее, что она сказала, было то, что если я так восхищаюсь Дэниелом Лайамом Монтроссом и завидую ему, почему тогда я не могу сделать то, что он не только делал, но и любил делать? На что я ответил, что начинаю восхищаться им и завидовать ему все меньше и меньше, что я начинаю, по сути, возмущаться и презирать его.

Но, по крайней мере, одна вещь, которая была у меня общей с Дэниелом Лайамом Монтроссом в те дни в Five Corners, заключалась в том, что он никогда не мог выбросить идеи Фокса из головы, как и я. Он руководил учениками, декламируя “Барбару Фритчи” или “Сегодня вечером Комендантский час отменен”, когда внезапно осознавал, что не слушает учеников, а ломает голову над чем-то, что Фокс пытался ему объяснить. И я читал книгу или что—нибудь в этом роде — однажды я совершил пешую поездку в Вудсток, почти двенадцать миль, просто чтобы запастись стопкой книг в мягкой обложке, в основном детективов с убийствами и других легких развлечений - я читал какой-нибудь захватывающий триллер, когда внезапно терял интерес к сюжету, потому что мой разум размышлял над тем, что Фокс сказал Дэниелу Лайаму Монтроссу.

Даже в сексе. Раньше секс для Дэниела Лайама Монтросса был чисто эмоциональным переживанием, но теперь, прямо посреди слияния с Мелиссой или Фелисити из Rachel, он как бы останавливался и интеллектуализировал этот опыт в соответствии с теориями Фокса. Излишне говорить, что это лишило меня части удовольствия. Я знаю, потому что со мной случилось то же самое. Дело доходило до того, что мы с Дианой больше не занимались любовью, потому что каждый раз, когда я пытался, я начинал думать о теориях Генри Фокса, и тогда я не мог продержаться дольше нескольких секунд.

Однажды днем, проснувшись после одного из моих “сеансов” с магнитофоном, я обнаружил у себя на коленях листок бумаги. “Что это?” Я спросил Диану. “Прочти это”, - сказала она. Оно было озаглавлено “Знание”:

Я знал человека, который научил меня всему, что я знаю.

Мой разум подобен царству солнца.

Какой смысл знать, если сердце на буксире?

Наша награда - мудрость. Но с каким зрелищем!

Я наблюдаю, как мои мысли скачут в унисон.

Я знал человека, который научил меня всему, что я знаю.

Из всех его учений я так и не смог перерасти

Лучшие и худшие теперь сведены к одному:

Какая польза от знаний, если сердце на буксире?

Разум иссушает сердце; я думаю об этом с горечью:

Его жизнь закончилась там, где начался его разум,

Этот человек, которого я знал, научил меня всему, что я знаю.

Хорошая жизнь - это простая гребля мотыгой

Пока не прозвучит этот вопрос и не испортит все удовольствие:

Какой смысл знать, когда сердце на буксире?

Это безумие, подобное фурункулу, возникает мгновенно

Пока не загноится. Феномен.

Я знал человека, который научил меня всему, что я знаю:

Какой смысл знать, если сердце на буксире?

- Ну, - сказала Диана, - что ты об этом думаешь?

“Я узнаю эту форму”, - сказал я. “Это строгая классическая французская форма, называется ”ванильель" или "валлинель"...."

-Вилланель, ” поправила она меня. “ Не обращай внимания на форму. Что вы думаете о содержании?”

“Где ты это взял?” - Спросил я.

“Я написала это”, - сказала она.

“Очевидно”, - сказал я, потому что лист бумаги был явно написан ее рукой. “Но с чего ты это скопировал?”

“Я ‘скопировала’ это, “ сказала она, - из головы Дэниела Лайама Монтросса. Дэниел - автор этого стихотворения”.

Я ломал над этим голову. Честно говоря, я в это не верил. Приемлема ли идея о том, что Дэниел Лайам Монтросс - всего лишь порождение моего воображения или даже моего подсознания, или нет, я точно знаю: я не писал этого стихотворения. Я не был подготовлен, чтобы написать это. Я могу предположить, что все другие аспекты “личности” Дэниела Лайама Монтросса, возможно, возникли из моих неизвестных внутренних источников, но я знаю, что это стихотворение взялось не оттуда. Я начал подозревать нечто очень тревожащее меня: Диана сама была автором (или соавторшей) этого стихотворения, хотя я бы и не поверил в ее такой большой талант. Она размышляла о своей личности и, возможно, решила заявить о себе, написав стихи, которые она “приписала” Дэниелу Лайаму Монтроссу. Это подозрение усилилось, когда она рассказала мне кое-что, что, по ее утверждению, “Дэниел Лайам Монтросс” сказал ей во время недавнего "сеанса”: что он разочарован тем, как я рассказываю его историю, и что, если я не справлюсь с этим лучше, он собирается “взять верх” и сделать все сам. И все же, в стихах! Это заставило меня почувствовать себя ужасно, даже если я в это не верил. Это было так, как если бы Диана, чтобы утвердить и доказать свое собственное "Это", сначала должна была разрушить мое "Это". Разве два человека не могут иметь равные "Это", которые могут уживаться вместе в гармонии и сотрудничестве? Черт бы тебя побрал, Генри Фокс, есть вопрос к тебе!

18 октября был день рождения Дианы, ей исполнилось двадцать два года, и я решил, что если у нее такой кризис личности, то, возможно, это поможет или даже излечит ее “нервотрепку”, если я сделаю ее день рождения действительно особенным событием. Поэтому я использовала нашу отражательную печь, чтобы испечь для нее большой пирог с двадцатью двумя неправильной формы свечами, которые я вручную обмакнула ниткой в сало. Кроме того, я подстрелил жирную куропатку из своей рогатки, так что нашим основным блюдом на ужин была восхитительная куропатка, запеченная в ямке иду в земле. Кроме того, я потратила несколько дней на изготовление для нее красивого, красочного ожерелья, которое я кропотливо вылепила из ярких камешков, найденных вокруг ручья, в каждом камешке медленно просверливала дырочку, нагревая гвоздь докрасна; это заняло много времени, и я делала это тайно, проводя долгие часы в одиночестве в лесу, и готовым изделием можно было гордиться.

Но после ужина, после того, как она загадала желание и задула свечи на торте, хотя и сказала “О, спасибо!”, когда я подарил ей ожерелье в коробочке, выстланной темно-зеленым мхом, чтобы оттенить цвет камешков, она, казалось, была не очень довольна ни им самим, ни своей вечеринкой по случаю дня рождения в целом. Я задавался вопросом, ожидала ли она, что я возьму часть ее собственных денег, поеду в Вудсток и куплю ей что-нибудь модное и дорогое, но я не мог спросить ее, действительно ли это то, чего она ожидала, и даже если бы она ожидала, я не смог бы этого сделать, я имею в виду, я не смог бы потратить на нее ее собственные деньги. Я подумал, что будет уместнее подарить ей что-нибудь, что я приготовил сам, например, жареную куропатку, пирог и ожерелье. В общем, я спросил ее, почему она такая задумчивая. Был ли у нее все еще “мандраж”? Усугубил ли ее кризис идентичности тот факт, что она стала на год старше и у нее был день рождения? По ее словам, не совсем так. Ну, тогда я сказал, что мне интересно, не потому ли это, что все наши бурундуки впали в спячку. У нас дома практически жили шесть таких бурундуков, они ели у нас из рук и даже прыгали к нам на колени, и мы даже дали каждому из них индивидуальные имена, хотя их было довольно трудно отличить друг от друга, но теперь они исчезли, как будто ждали дня рождения Дианы, чтобы впасть в спячку. Да, сказала Диана, ей было грустно из-за этого, но это было не то, что было у нее на уме. Ну, а что тогда было? Я настаивал и приставал. Наконец она сказала, что это было желание, которое она загадала, когда задувала свечи. Что это было за желание? Я спросил. Она сказала, что не может сказать, что ты не должен говорить, в чем состоит твое желание, потому что тогда ты точно его не получишь. Ну, я сказал, вроде как играя с Двадцатью вопросами, имело ли это какое-то отношение ко мне? Да, сказала она. Ну, я спросил, было ли это связано с чем-то между мной и ней? Да, сказала она. Ну, я спросил, возможно, это каким-то образом связано с нашим предыдущим спором? Да, сказала она. Ну, я сказал, она действительно была так озабочена этим, что сделала это предметом своего желания на день рождения? Да, она сказала. Ладно, забудь об этом, я сказал.

И это, я думаю, испортило остаток ее дня рождения. Но я был раздражен, даже если пожелания на день рождения и все такое - детские штучки, что все, что она могла придумать для поздравления на день рождения, после того как я приложил столько усилий, чтобы сделать это ожерелье, и испечь пирог, и найти ту куропатку, и подстрелить ее из рогатки, и оборвать ее перья, и почистить, и готовить весь день в яме иду, - это какой-то пустяковый неестественный зуд.

Когда я проснулся, было, должно быть, уже за полночь, огонь в камине все еще ярко пылал, я сидел в одном из наших адирондакских кресел, а она - в другом. На ее лице была своего рода ироничная, но довольная улыбка. Я предположил, что у нее был очередной сеанс с Дэниелом Лайамом Монтроссом и что теперь она прокрутила бы мне запись, если бы я захотел ее прослушать. Но я чувствовал себя очень странно, и мне потребовалось некоторое время, чтобы определить источник своего беспокойства. Особые духи, которыми она иногда пользуется, Réplique, кажется, они так и называются, были очень сильными в моих ноздрях ... и во рту, вместе с ними, под ними или поверх них, или и то и другое, та особая возбуждающая пикантность, которая является плотским привкусом ее пола, не совсем как лакрица, но с такой же терпкостью. Я посидел там некоторое время, уставившись на ее улыбку, или ухмылку, или что бы это ни было, и размышляя об этих двух запахах в моем носу и рту, а потом я сказал:

- Будь ты проклят.

“ Это был не ты, ” сказала она. - Это был он. И он заставил меня на какое-то время почувствовать, что, в конце концов, у меня действительно может это получиться ”.

“Это мой рот, черт бы тебя побрал”, - сказал я. И я встал и выпил, по крайней мере, пинту сидра, пытаясь забыться. А потом я сказал: “Я думаю, что это просто отвратительно”, - и пошел спать. И попытался заснуть. Но мои сны были плохими и дикими.

Три дня спустя выпал наш первый снег. Это был не сильный снег, не похожий на те, что выпадут позже, но это был наш первый снег. Это началось ближе к вечеру, когда тяжелое небо покрылось хлопьями и осыпало наш лес белыми перьями, медленно падающими и бесшумными, как время. Мы передвинули адирондакские стулья в навес и долго сидели на них, завернувшись в наши одеяла, наблюдая за падающим снегом и говоря друг другу что-то вроде “О, разве это не прекрасно!” и “Ты когда-нибудь видел что-нибудь более красивое?” и “Как чудесно!” и всякую подобную чушь. И то, как он падал, так мягко, но намеренно, как будто у него была работа, которую он должен был выполнить, и он собирался не торопиться и проследить, чтобы работа была выполнена должным образом. Через час вся земля была белой, все деревья покрыты, и на некоторых деревьях еще оставалось несколько гроздьев алых листьев, теперь похожих на кровь на снегу, на волосы Рейчел на ее подушке. “Давай потанцуем в нем”, - внезапно предложила Диана, и мы сбросили одеяла и одежду и спонтанно исполнили приветственное Снежное Па-де-де под музыку ее напева и моего насвистывания, все очень медленное, белое и плывущее. Когда-то раньше мы были воздухом и водой, водорослями и грибами в том, что она придумала по произведению Воана Уильямса. Теперь под нашу собственную импровизированную музыку мы были землей и снегом, она - снегом, я - землей, и это тоже был симбиоз, когда один нуждался в другом. В счастье этого времени мы забыли наши маленькие обиды и предрассудки, мы превзошли самих себя, я думаю, вы могли бы сказать, или, я думаю, Генри Фокс сказал бы, что наши Its нашли правильное место и отказались от какого-то другого места, которое было против обладания или де-обладания, потому что то, что мы в конце концов сделали, не было, по крайней мере, для меня тогда, противоестественным, но было частью нашего танца, концом нашего танца, снег прекратился и лег на землю, снегопад закончился, земля покрылась белым покрывалом, и хотя ощущение снега было ледяным и покалывающим наши ноги. обнаженные кожи, это казалось недолгим, это казалось мимолетным и преходящим, это новое правильное место, но это действительно казалось правильным, клянусь, так оно и было, что снег лежал рядом с землей, мягкая головка снега касалась паха земли, головка земли была погребена под снежным покровом, все эти мягкие прикосновения и поглаживания.

О, это история о затерянном месте во время снегопада, о мальчике и девочке, симбиотичных, преданных и потерянных вместе, о, это история о мудром философе, который искал золото и потерял его, но нашел мудрость и поделился ею, о, это история о том, как он делился, как он делился своей мудростью с молодым школьным учителем с пустой головой, готовой к тому, что ее забьют (о, как у меня дела, Дэниел? разве так хоть немного лучше? Могли бы ваши стихи превзойти это?), о, это история о мальчике, который искал подходящее место, где люди жили просто и честно, были преданы работе и долгу, но вместо этого нашел какое-то другое место неестественного поведения, история о каком-то другом месте, которое стало для меня подходящим местом, потому что Оно есть, и у меня оно есть, и у нее тоже, даже если она так не думает, и у вас тоже.

О, это так.

OceanofPDF.com


Одной из немногих картин в замке Голд-Брук Генри Фокса была картина, или, скорее, хорошая копия картины, написанной не мастером, а почти неизвестным академиком конца девятнадцатого века по имени Адольф Уильям Бургеро. Хорошая копия, которая, возможно, превосходила оригинал своей первозданной четкостью и натурализмом, была подписана только инициалами D.H. Копия картины была довольно большой, более восьми футов в высоту и почти шести футов в ширину. Во время золотой лихорадки "Файв Корнерс", когда среди зданий на территории комплекса у входа в шахту располагался салун, эта большая картина висела над баром салуна, где любители выпить могли любоваться ею и получать от нее стимуляцию или, по крайней мере, развлечение. Когда деятельность рудника прекратилась, Генри Фокс снял картину и повесил ее в своей гостиной в замке Голд-Брук, чтобы она служила, как он объяснил Дэниелу Лайаму Монтроссу, “мнемоническим устройством”, помогающим ему вспомнить и заново пережить утраченные, страстные времена его юности, хотя Дэниел сомневался, что особый опыт, изображенный на картине, когда-либо случался с Генри Фоксом. Фокс сказал ему, что картина называется просто “Нимфы с сатиром”, и Фокс объяснил ему, что такое нимфа и что такое сатир. Дэниел подумал, что картину следовало бы назвать “Сатир поневоле”, поскольку в этом заключалась суть ее сюжета: мускулистый, загорелый сатир с козлиными ногами и ушами в густом лесу пытается оказать сильное сопротивление, когда его тащит квартет чрезвычайно соблазнительных и современно выглядящих обнаженных нимф, которые с огромной самоотдачей полны решимости увести его с собой в какое-нибудь другое место и удовлетворить их прихоти. Две вещи в картине произвели впечатление на Дэниела Лайама Монтросса, помимо абсолютной роскоши леса, солнечного света и покрытых яблоками чувственных тел: лицо сатира, за исключением, конечно, козлиных ушей, было удивительно похоже на его собственное лицо; и мысль о том, что четыре женщины, вместе, будут так жадно преследовать этого упрямого парня. Это была полная противоположность обычной роли, в которой мужчина - преследователь, а женщина - преследуемая. Это делало это одновременно комичным и льстило мужскому эго. Генри Фокс, рассказывая Дэниелу об этой картине, предположил, что это древнее пророчество, переведенное современником в 1873 году, о том, каким мог бы быть мир в том далеком двадцатом или двадцать первом веке, когда права мужчины и женщины стали равными, обладание было уравнено, и человек стал преследуемым так же, как и преследователь, и, следовательно, положил конец всем его войнам и другим проявлениям агрессии. Важность этого видения, столь важного для мысли Фокса, однако, была несколько упущена Дэниелом, потому что Дэниел уже пользовался редкой привилегией, которой лишено большинство мужчин: быть преследуемым женщинами, причем не одной. Иногда, глядя на картину, Дэниел видел в лице сатира не только свое собственное лицо, но и хорошее сходство Рейчел с нимфой, которая тянула его за левую руку и шею, и хорошее сходство Мелиссы с широкобедрой нимфой, которая тянула его за правую руку.

Дэниел был счастлив, самодовольен и немного самодовольно-самодовольным своей жизнью, так что, хотя Генри Фокс пророчески предупреждал его, что в конце концов ему придется научиться жить воспоминаниями об этой жизни, Дэниел не видел причин, по которым она когда-нибудь должна закончиться. Его успех как школьного учителя, в немалой степени благодаря ускоренному курсу расширения кругозора, который читал ему Генри Фокс, сделал его заметной фигурой в обществе. Судья Брэддок лично поздравил его, выразив удивление по поводу того, что у него так хорошо идут дела, и предложил ему небольшую прибавку к зарплате, чтобы продолжить работу еще на один год. Родители, которые выступали против него из-за его неспособности выпороть своих непослушных подопечных, в конце концов были покорены его успехом в том, что он справился с непослушными подопечными без использования линейки. Ученики любили его почти так же сильно, но не так, как любила его старшая ученица Рейчел. Он стал опытным органистом и благодаря своей дружбе с Генри Фоксом мог обучать своих учеников мирским вещам, не описанным в их учебниках. Единственное плохое время за весь год случилось в начале мая, когда Рейчел застала свою мать и своего школьного учителя / возлюбленного вместе празднующими весну в лесу. Рейчел ненавидела его неделями, даже месяцами (или годами?) после этого, а свою мать возненавидела еще больше. Дэниел рассуждал с ней и спорил, но безрезультатно, потому что самка Ит, как мог бы сказать ему Генри Фокс, полностью невосприимчива к доводам разума или логики. Основным аргументом Дэниела было то, что, поскольку Рэйчел была конституционально или эмоционально неспособна слиться с ним ”нормальным" образом, он был обязан сделать это с Мелиссой, и что, кроме того, поводов для этого было более чем достаточно, не так ли? Нет, Рейчел верила. Это оскверняло его и ее мать - делать такие грязные вещи, как это делают животные. И что беспокоило ее больше всего, так это то, что чем больше о себе он делился с ее матерью, тем меньше о себе ему приходилось делиться с ней. Она больше не приносила Дэниелу обеды. Казалось, она сошла с ума. Она начала вести себя странно в школе и смущала учительницу и других учеников тем, что часто шумно сосала большой палец. В конце семестра, в июне, она провалила все экзамены, причем с таким плачевным результатом, что, хотя Дэниел все равно хотел сдать ее, его совесть школьного учителя не позволила ему закрыть глаза на такую плохую успеваемость, так что ей было суждено повторить учебный год и быть его ученицей еще один год, если он решит принять предложение судьи Брэддока.

Дэниел был рад, когда наступило лето и учеба закончилась. В обмен на комнату, питание и крошечную зарплату он устроился батраком к Джире Аллен. Единственным недостатком этого соглашения было то, что ему приходилось делить комнату с мальчиком Маршаллом Алленом, тем же самым простым, но злобным хулиганом, который весь год устраивал беспорядки в школе. Будучи соседями по комнате, они не теряли любви друг к другу. У Маршалла было лишь немного больше ума, чем у бедной сестры Дэниела Чарити; по крайней мере, он мог общаться, но обычно отвечал только “Да-а-а“ или "Нет-а-а” на прямые вопросы. Как его соседу по комнате, Дэниелу пришлось страдать, будучи свидетелем садистской натуры мальчика, его пристрастия отрывать крылья насекомым и наблюдать за их беспомощной борьбой, его изощренных пыток собак, кошек и домашнего скота семьи Аллен, его отвратительной привычки связывать свою сестру Флориану и сливаться с ней в ее бархате, пупке, подмышечной впадине, рту и ухе. Дэниел подумывал сообщить о таком поведении отцу, Джире, но у отца уже вошло в привычку пороть мальчика каждый день, и Дэниел не видел смысла увеличивать количество ударов плетью. Вместо этого он убегал так часто, как только мог.

Большая ферма Алленов находилась в нескольких милях к югу от Файв-Корнерс, что делало его гораздо ближе к дому Генри Фокса, на самом деле всего в паре миль, так что, хотя рабочие часы на ферме Алленов были долгими и напряженными, от рассвета до заката, он мог по вечерам видеть и слышать о Генри Фоксе больше, чем за весь учебный год. И он нашел любимое место на полпути к деревне, поляну, окруженную густыми елями, где он часто встречался с Мелиссой, чтобы получить несколько минут удовольствия. Он не видел Рейчел все лето. Мелисса никогда не упоминала о ней, и он никогда не спрашивал о ней Мелиссу. Лично я думаю, что он был полным ублюдком, бросив Рейчел вот так.

В конце августа Дэниел впервые за то лето поехал в Файв-Корнерс-Виллидж, но не навестить Рейчел, а повидаться с двумя другими людьми: судьей Брэддоком и Джейком Клагхорном. Он сказал судье Брэддоку, что согласен проработать второй год школьным учителем. Затем он нашел Джейка Клагхорна и сказал ему, что, если Джейк сделает ставку на аукционе этого года, Дэниел убьет его голыми руками.

На аукционе, который снова проводил судья Брэддок (который должен был стать последним; постановление города Плимута отменит эту практику в следующем году), после того, как торги достигли беспрецедентно низкого уровня в пятьдесят долларов, что было самым выгодным предложением Алленов, Дэниел Лайам Монтросс был продан за сорок пять долларов ужасно хмурому Джоэлу и ужасно ликующей Мелиссе Маклауэри. Джоэл даже немного потерял лицо среди соседей из-за такого опрометчивого предложения, и соседи начали сплетничать, что Мелисса вынудила его к этому, однако, как они думали, не из желания заполучить его для себя, а из желания “пристроить его” для своей дочери Рейчел, на которой все предполагали (и надеялись), что красивый молодой школьный учитель в конце концов женится, потому что бедная девочка, казалось, все больше и больше нуждалась в “улаживании” со стороны сильного, решительного и умного молодого человека. Слухи о ее поведении прошлым летом распространились среди жителей деревни, и несколько ее младших товарищей по играм или подруг перестали с ней встречаться. Кто-то сказал, что ему показалось, будто он видел Рейчел при полной луне, бегущую обнаженной по дороге и через крытый мост. Кто-то еще утверждал, что Рейчел часто видели уходящей в здание школы в четыре часа дня и не появляющейся до ужина. Но поскольку Дэниела Лайама Монтросса летом в деревне никогда не видели, ни один из этих слухов не связывал его с ней.

Когда Маклоуэри отвезли Дэниела домой, он обнаружил, что его квартира будет располагаться не в довольно скромном доме Маклоуэри, а в одной из хозяйственных построек, просторном сарае, который Мелисса (с неохотной помощью Рейчел) со вкусом переделала в уютную спальню с собственной плитой, хорошим большим зеркалом и умывальником с керамическим кувшином и тазом. Этому дому предстояло стать его домом на большую часть следующих шести или семи лет ... И на месте нашего дома, как я упоминал ранее, наш навес был возведен на том же месте, почти с теми же внешними размерами, что и сарай Дэниела. Открыв навес, мы могли смотреть вниз с холма на то место, где когда-то стоял дом Маклауэри, вокруг его фундамента все еще росли спутанные заросли сирени, а сейчас, в ноябре, виднелись засохшие стебли многолетних пионов, которые Мелисса, должно быть, посадила давным-давно. Несколько огромных каменных плит фундамента сарая - единственные другие свидетельства, оставшиеся после него, хотя есть место, с другой стороны нашего навеса, где стояли ворота на пастбище, где земля все еще истоптана копытами овец Джоэла Маклауэри. Мне часто казалось, что я слышу мычание овец где-то на холме позади нас, и Диана клялась, что она тоже их слышит, но мы облазили весь холм и не нашли ни одной овцы, так что, должно быть, это был просто ветер. Это были чевиоты и мериносы, морщинистый тип с большей поверхностью шерсти, второстепенным мясом и более сильным стадным инстинктом, чем у большинства овец. У Джоэла их было несколько сотен, и во время стрижки требовалась помощь Дэниела. Хотя Джоэл продавал излишки ягнят весной, доход Маклоуэри был почти исключительно от продажи большого количества шерсти, закупаемой текстильными фабриками в Бриджуотере.

За исключением больших каменных плит, которые были частью фундамента сарая, единственный другой след, оставшийся от усадьбы Маклоуэри, - это небольшое углубление, траншея около пяти футов длиной и фута глубиной, в зарослях сумаха примерно в пятидесяти футах к северо-западу от нашего навеса. Хотя я не люблю упоминать о таких обыденных вещах, как рутинные функции организма, мы с Дианой уже использовали эту канаву в качестве отхожего места, прежде чем обнаружили, что на самом деле это фундамент того, что раньше было уборной Маклоуэри. Я упоминаю об этом сейчас только потому, что этот туалет сыграл важную роль в последующей истории Дэниела и Рейчел. Траншея тогда была намного глубже, чем сейчас, и над ней стояло небольшое сооружение из сосновых досок, вмещавшее полку высотой по колено или скамейку, вырезанную с двумя отверстиями, достаточно большими, но не слишком, чтобы вместить ягодицы взрослого человека. Мебели и декора было немного: хромолитографированная фотография маленькой девочки, катающей палкой обруч, свежий календарь (как будто тайный пользователь был склонен оставаться здесь дольше одного дня!), ведро с древесной золой в одном углу, чтобы засыпать отходы, в другом углу доска с отверстием поменьше, чтобы ребенок закрывал отверстия побольше — этим не пользовались с тех пор, как Рейчел исполнилось пять лет.

Почему этот туалет, как и большинство других в то время, был так называемым “двухстворчатым”, для меня остается загадкой. Возможно, в экстренных случаях, если уборная была занята, имелось "запасное” отверстие для нетерпеливых, но это, должно быть, случалось очень редко. Большинство пользователей уборной со временем выработали естественную склонность к тому или иному отверстию и никогда не чередовали их. И без какого-либо устного правила или принципа на этот счет, одно отверстие обычно использовали мужчины, другое - женщины. В данном случае северной дырой пользовались Рейчел и Мелисса, южной - Джоэл Мак-Лоури, Дэниел Лайам Монтросс и нанятый Маклоуэри человек.

Так вот, Дэниел Лайам Монтросс жил в сарае Маклоуэри уже несколько недель и никогда не видел Рейчел, кроме как в школе, где она всегда сидела тихо, опустив глаза, и почти никогда не реагировала, если он просил ее почитать, что он вскоре перестал делать. Из окна сарая Дэниела открывался вид на дорожку между домом и уборной, но он никогда не видел ее на дорожке и предположил, что, возможно, она использовала вместо этого "громовую кружку” внутри дома. Но однажды вечером в конце октября, после ужина, Дэниел Лайам Монтросс присутствовал на "зове природы" в уборной, долго размышляя над какой-то теорией, которую он недавно почерпнул у Генри Фокса, когда дверь уборной (на ней не было задвижки) медленно открылась, и Рейчел проскользнула внутрь и закрыла за собой дверь. Она не смотрела ему в глаза, и он задался вопросом, видит ли она его вообще в полумраке раннего вечера. Но когда она подняла платье до щиколоток, приспустила хлопчатобумажные панталоны в рубчик до икр и села на другое сиденье рядом с ним, ее рука коснулась его руки, он понял, что если она не знает, что он рядом, то это потому, что она была в трансе или что-то в этом роде. Он не знал, что сказать. Он не то чтобы возражал, я имею в виду, что у него не было особой скромности, и его смущение было не больше, чем удивление. На самом деле, одним из его праздных размышлений или фантазий, когда он сидел на одной лунке двухколесного тренажера, было размышление о том, на что было бы похоже, если бы два человека, предпочтительно противоположного пола, сидели там бок о бок - случайность, которая, насколько ему было известно, никогда не происходила. Он боялся, что если заговорит, если хотя бы тихо произнесет: “Привет, Рейчел?” - она может раствориться в воздухе. Поэтому он просто сидел, не глядя на нее. Он услышал слабое позвякивание воды. Затем они вдвоем просто сидели, медитируя некоторое время, прежде чем она, наконец, заговорила.

А это Рейчел, из уборной. Послушай ее:


Рейчел плохая, она такая, Рейчел плохая, плохая, она такая, она такая, о, да? она такая, да. Рейчел сделаешь, т. борьбе с creeter, она, она, я чувствую, т. борьбе с creeter, она пытается т. борьбе шалопай, какая она есть, а ее Дэн хочет, чтобы ее т борьбе, он делает, он делает, чтобы они могли бежать чет лесу и быть creeters и нравится creeters, дышать воздухом в лесу, что нет человека creeter бы дышать-это, воздух опавшие листья и еловые ветви и гнилой древесины, и воздух скунс и даже, да, скунс не плохо издалека, запахи леса, и норка тоже все мускусный, и ласки, и лисы, все мускусным, мускусный, лес по парфюма цветов, дикие creeter по парфюма цветов, пахнет дикий, древесные диких waftins и ветер-sythin чт шпатлевка Рейчел за волосы, ей weekit, weekit, диких и weekit созидатель Ромпин в мускусного парфюма свидетельствует а-waftin от нее Дэн-creeter, ему creeter-creeter пахнешь мускусом и weekit тоже с его creeter-розовый пикет, выглядывающих меж его ног запахнет г и соленый и острый Т'make шпатлевка Рейчел голова кружилась голова и пьянящий, кажется, в ’Хотя она распахнула руки и закрутили по кругу и по кругу, чтобы сделать ее голову шататься ее и бросить ее, но дикие creeters не может стоять и крутиться julluk головокружение шпатлевка чаек, так что ей потребовался запах его creetermusk Т'spin ее и брось ее, среди мертвых листьев и еловых лапок и гнилой древесины, где она оглянется и шевелить ждать, поворот и извиваться, и ее дикий creeter парфюма вниз, вниз, вниз, пока он не развернулся и упал тоже среди мертвых листьев и еловых лапок и гнилой древесины и пошевелила ее, а мускус с-разнесся их, и она будет плохо и weekit julluk он ни хотел, и принимать его в ее weekit бархат julluk он ни хотел вместо нее шпатлевка рот. Но сейчас я просто подержу его, я буду, вот так, в замазанных пальцах Рэйчел, и повисну немного, в шутку прикоснусь и подержу немного, так что, когда с наступлением темноты замазанная Рэйчел окажется в своей заброшенной постели вдали от мускусных лесов, она, родня дикого вейфтинга, положит свою недельную головокружительную голову на эти самые пальцы и увидит сны о лесах и критерсе, если сон когда-нибудь заберет ее, а если нет, то в бодрствующем сне она будет лежать, дыша своими пальцами, и все еще думать о своем Дэне-критере и его лесных запахах. . Я сердечно благодарю вас, сэр.


Тогда она убежала, и хотя он звал ее вслед, он не стал ее преследовать. Она не остановилась и не обернулась на его зов, а побежала по дорожке к своему дому, оставив его там, прикованного к месту ее словами и с раздражающей эрекцией от короткого прикосновения ее пальцев. Он был почти без сомнения убежден, что у нее “не в порядке с головой” (его слова; я не каламбурю), но ему отчаянно хотелось услышать более мудрое мнение, поэтому, хотя был вечер и на следующий день ему нужно было преподавать в школе, он взял свой фонарь и прошел пешком весь путь до замка Голд-Брук, чтобы рассказать Генри Фоксу, что сделала Рейчел и что она сказала. Генри Фокс, который редко смеялся, рассмеялся. Но затем он сказал Дэниелу, что этот инцидент, возможно, означал, что Рейчел, которая считала нормальное слияние животным, пыталась стать животным, чтобы стать “нормальной”. А также то, что она пыталась показать ему, разделяя с ним интимность туалета, что она хотела бы разделить с ним сокровенные места своего Ит.

“Очень жаль, ” сказала мне Диана после очередной своей психологизации, “ что этот австриец Генри Фокс, при всей его проницательности, не владел методами, которые в то же время разрабатывал его коллега-австриец для лечения психических и эмоциональных расстройств”. Я сказал ей взять Фрейда и засунуть его.

Очевидно, что девушке нужна была помощь (я имею в виду Рейчел, а не Диану, хотя, если подумать ...), но единственная помощь, которую Дэниел мог ей оказать, это быть настолько милым, насколько это возможно, и попытаться понять странные повороты ее блуждающего разума. Если она действительно хотела притвориться животным, он был более чем готов присоединиться к ней в игре. Но на самом деле она этого не делала; она просто хотела пофантазировать об этом. Непрошеный и неожиданный визит, который она нанесла Дэниелу в уборной, был не последним. Она начала регулярно наведываться туда, как будто наблюдала из дома, когда он войдет, а затем быстро присоединилась к нему. Он не возражал, хотя и не считал атмосферу особенно “полезной”, и ее разговор беспокоил его, и даже ее присутствия рядом с ним, даже если она не прикасалась к нему, было достаточно, чтобы вызвать у него такую эрекцию, которая затрудняла дело, ради которого он пришел. Все, что она когда-либо делала, - это разговаривала с ним и прикасалась к нему; она не была заинтересована ни в том, чтобы обладать им, ни в том, чтобы позволять ему обладать ею. День за днем она молча сидела в школе, опустив голову; вечер за вечером она сидела рядом с ним в двухместном номере и болтала без умолку. Однажды к ним ворвался Джоэл Маклауэри, явно нуждавшийся в быстрой помощи, но так же быстро ретировался, пробормотав “Извините”, и больше их никогда не беспокоил. Иногда она фантазировала вслух, что они король и королева, сидящие вместе на своем троне. Когда в ноябре становилось холодно, они сидели, обняв друг друга. Это картина, пусть и сумасшедшая, и я оставлю ее висеть в этой галерее некоторое время, пока не расскажу, что случилось с нами.

Одно я должен сказать в защиту Дианы: она не настаивала на том, чтобы мы вместе ходили в уборную. Во всяком случае, не тогда. Возможно, это зашло бы слишком далеко. Но все это время она продолжала хотеть “опробовать”, “разыграть” или “разыграть” различные вещи, которые произошли с Дэниелом Лайамом Монтроссом, поэтому я был немного удивлен, что она не присоединилась ко мне в нашем заведении, которое, однако, было довольно примитивным по сравнению с уборной Маклоуэри.

К первому ноября с деревьев опали все листья, и только лесной ковер еще сохранял какой-то цвет. Почти неделю в начале ноября у нас шло много дождей; это было очень дождливое время. Но тот, кто сказал, что ноябрь - уродливый месяц, не знал, о чем он говорит, или не видел Five Corners в то время. Хотя деревья были голыми, их обнаженность открывала замысловатую филигрань травления их ветвей. Ноябрь считается серым месяцем, но не так уж много его в Файв-Корнерс было серым; там была игра красок: черные деревья, еще более черные под промокшим дождем, белые деревья — березы - выделялись на их фоне и становились белее из-за промокшего дождя, зеленые деревья, темно-зеленые деревья, густые вечнозеленые растения и насыщенные теплые коричневые листья, все еще цепляющиеся за некоторые деревья. Ноябрь - более зрелое видение, чем другие месяцы, и более сочное, но не менее прекрасное, чем буйство красок октября.

И все же, несмотря на красоту, которую я так легко обнаружил в ноябре, я начал отчетливо осознавать, что мне не нравится Five Corners, что я предпочел бы быть в каком-нибудь другом месте. Почему это произошло? Спросила я себя. Устала ли я от этого места? Была ли я встревожена поведением Дэниела? Я не была уверена, что именно. Однажды днем я просто облокотился на низкую ветку дерева, глядя на омытую дождем красоту темно-черных и ярко-белых, зеленых и коричневых тонов в лесу, и пытался понять, почему я хотел уехать, когда у меня за ухом раздался голос Дианы: “Я полагаю, твой чувствительный взгляд означает, что ты думаешь, что лучше осознаешь красоту этих лесов, чем я”. Я обернулся, чтобы посмотреть, не подшучивает ли она надо мной, но, думаю, она говорила серьезно. Как бы то ни было, это привело к еще одной нашей ссоре, на этот раз я утверждал, что не считаю себя ни на йоту более чувствительным, чем она, а она утверждала, что с моей стороны было ужасно снисходительно так говорить, и вскоре мы снова осыпали друг друга эпитетами, что закончилось тем, что я сказал, что если она действительно хотела знать, о чем я думал в тот момент, она обвинила меня в том, что я выгляжу таким “чувствительным”, то это потому, что я думал, что лес прекрасен, темен и глубок, и все такое, но что мне нужно пройти много миль, прежде чем я усну, и все такое другими словами, я думал о том, что мы пробыли здесь слишком долго и что на этом месте, даже больше, чем на Дадлитауне, казалось, лежит какое-то проклятие, и что если мы продолжим оставаться здесь, что-то плохое случится с нами обоими. И все эти ссоры и препирательства, сказал я. Я сказал, что мне интересно, может быть, ей надоело так часто видеть меня и только меня, и что, возможно, ей нужно уехать в какое-нибудь другое место на некоторое время или даже навсегда.

Она на несколько мгновений положила руку мне на лоб и сказала: “Мне кажется, у тебя температура. И в последнее время ты часто сморкаешься. Я как раз собирался сказать, что у нас здесь есть кое-какая незаконченная работа. Например, мы собирались убрать кусты с кладбища. Помнишь?” Она укутала меня одеялами в адирондакском кресле у камина и приготовила мне горячий пунш с сидром, а затем дала мне блокнот, шариковую ручку и огромную стопку кассет для магнитофона, чтобы я мог послушать, и сказала мне посмотреть, какую часть рассказа Дэниела Лайама Монтросса я смогу записать как можно быстрее, не беспокоясь ни о каких “изысках стиля”. Затем она взяла мой топор и сказала, что пойдет на кладбище одна и начнет вырубать кусты. Она казалась более веселой оттого, что “брала командование на себя”. Я сидел здесь, слушал записи и пытался написать еще несколько страниц о том, что случилось с Дэниелом и Рейчел, но я перечитывал страницу после того, как она была написана, а затем вырывал ее из своего блокнота, комкал и бросал в огонь. Я не знаю, была ли моя проблема в том, что я был болен, или в том, что у меня был какой-то “Писательский тупик”, или в том, что я просто не мог смириться с “реальностью” того, что случилось с Дэниелом и Рейчел. Вероятно, последнее; например, я пять или шесть раз безуспешно пытался написать описание сцены, где этот идиот-садист Маршалл Аллен встречает Рейчел Маклауэри в лесу. Это записано безумными словами Рэйчел на пленках, и я просто не смог разобраться во всех деталях. Похоже, что Маршалл Аллен с его извращенным полушарием наблюдал за спариванием сельскохозяйственных животных и выработал установку, что бык, или баран, или жеребец всегда подходит сзади к корове, овце или кобыле, хватает ее сзади и входит в нее сзади в бархат. По Файв Корнерз ходили слухи и шутки о том, что случилось с тупицей Маршаллом, когда он попробовал свой подход к паре девушек. Но однажды он наткнулся в лесу на Рейчел. Должно быть, она притворялась животным, оленихой, судя по тому, что я могу судить по ее словам на пленках. Она наклонилась, поедая цветок, или делая вид, что ест цветок, я не мог сказать, что именно, когда Маршалл подкрался к ней сзади и ....

Я просто не мог этого написать. Когда некоторое время спустя Диана вернулась с кладбища, сказав, что работа по обрезке кустарника обескураживала ее и что пребывание в одиночестве на кладбище заставило ее очень нервничать, я попросил ее прочитать мою последнюю попытку рассказать о Маршалле и Рейчел. Она прочитала это и согласилась, что я не очень хорошо справляюсь с этим. Я полушутя предположил, что это могло бы помочь, если бы мы “разыграли” эту сцену, но она не сочла это смешным, и на самом деле секс ее вообще не интересовал, ни тогда, ни на следующий день, ни еще через день. Внезапно она просто перестала иметь какое-либо отношение к сексу. Я думал, что это может быть как-то связано с отталкивающим “романом” Маршалла с Рейчел, который со временем перерос в регулярные и дикие отношения, но не совсем это объясняло внезапную незаинтересованность Дианы. На самом деле, я думаю, что даже это грязное дело взволновало ее. Однажды днем она сидела в своем адирондакском кресле рядом со мной, слушая воспроизведение одной из ужасных кассет Рейчел, и ее ноги были скрещены, а ступня верхней ножки раскачивалась, раскачивалась так уверенно, что это заставляло двигаться ее бедра. Сначала я подумала, что это просто беспокойство, или тот вид нервозности, который вы видите, когда девушки делают это во время сдачи выпускных экзаменов или чего-то еще в школе, но в этом также было отчетливое сексуальное качество, которое заставило меня задуматься, могут ли некоторые девушки вообще мастурбировать, вот так покачивая ногой. Как бы то ни было, я спросил ее, бесцеремонно и небрежно, не хочет ли она заняться любовью, хотя моя температура, казалось, усилилась и на самом деле мне этого не хотелось. “О, не расстраивайся”, - сказала она. Мне потребовалось мгновение, чтобы каламбур дошел до меня, а когда до меня дошел, я попыталась рассмеяться, но не смогла. Но, как оказалось, на самом деле она не хотела заниматься любовью. В следующий раз, когда она отправилась на кладбище подстричь кустарник, я тайком заглянул в ее сумочку и выяснил почему. У нее закончилась таблетка. В упаковке было двадцать восемь маленьких пустых отверстий. Я удивился, почему она не хотела мне говорить.

20 ноября, в день легкого снегопада, мне исполнилось девятнадцать лет. Технически я все еще был “подростком”, но мне казалось, что в девятнадцатилетии есть что-то особенное; это последний год, самый важный год для подростков; я близок к двадцатилетию; это отделило меня всего на два года от возраста, в котором была Диана до своего недавнего дня рождения; это заставило меня почувствовать себя, по крайней мере, на один день, старше, мудрее и выше. Но Диана, после всех хлопот, которые я устроил по поводу ее дня рождения, казалось, забыла о моем, хотя она четко отметила его в нашем календаре. Я не хотел напоминать ей об этом. Я действительно был слишком болен, чтобы беспокоиться, очень сильно; Я начал задаваться вопросом, не пневмония ли у меня или что-то в этом роде. Но что меня поразило больше, чем то, что она забыла о моем дне рождения, так это то, что ее, казалось, даже не волновало, насколько я болен, и она заставила меня усердно “работать” в тот день, то есть она провела очень долгий сеанс, семь или восемь часов, с магнитофоном и Дэниелом Лайамом Монтроссом. Я подумал, как это иронично - проводить большую часть своего дня рождения в состоянии транса. Казалось, она торопилась вытянуть из него всю оставшуюся часть его истории, что, на мой взгляд, было хорошо, хотя я очень ревновал, чувствуя, что в мой день рождения она провела больше времени с ним, чем со мной. В ту ночь в постели я попытался прижаться к ней, но она повернулась ко мне спиной. Это задело меня, поэтому я сразу сказал ей, что у меня день рождения. Она напомнила мне, что я настоял на том, чтобы она мне ничего не покупала. Хорошо, сказал я, но не могла бы она просто быть ласковой, для разнообразия? Нет, сказала она. Почему бы и нет? "Я спросил". "Я просто не могу", - сказала она, а потом повернулась ко мне и сказала очень грубую вещь: "Ну, давай, и я отсосу тебе, если хочешь".

Я долго гулял. Без фонаря. Ночное небо было необычайно ясным, и самих звезд давало почти достаточно света, чтобы видеть, хотя однажды я наткнулся на семейство отдыхающих оленей и напугал их так же сильно, как они напугали меня, вскочив и умчавшись в кусты, - самца, двух самок и четырех или пяти оленят. Я крикнул им, чтобы они возвращались, и очень пожалел, что напугал их.

Я продолжал идти, иногда мои ботинки проваливались по щиколотку в свежевыпавший снег. Хотя я время от времени останавливался, чтобы изучить впечатляющие звездные узоры, мне казалось, что я иду в определенном направлении, что у меня на уме какой-то пункт назначения. Я довольно много изучал звезды, и меня никогда не переставала впечатлять колоссальная бесконечность космоса и мысль о бесконечности возможных галактик, созвездий, солнц и миров, но никогда до этой ночи зрелище неба не производило на меня такого ошеломляющего эффекта, не обязательно стирая мои собственные проблемы, но заставляя задуматься о том, насколько безграничны проблемы Вселенной, как гибнут и взрываются целые звезды, а мирам требуются миллиарды лет, чтобы достичь совершенства, прежде чем они гаснут, как свечи. В тот вечер я решил более тщательно изучить астрономию; хотя я мог узнать все звезды в созвездии Пегаса, Андромеды, Кассиопеи, Рыб, Овна, Водолея и многих других, у меня было очень смутное представление о том, насколько велика и как далеко от меня каждая звезда. Но я знал, что за то время, которое потребовалось свету от любой из этих звезд, чтобы достичь земли, все города Америки уже родились и исчезнут. Во всем этом пустом пространстве было более чем достаточно места, чтобы приютить преходящие души каждого существа, когда-либо жившего во всех пригодных для жизни мирах Вселенной.

Моя прогулка привела меня около полуночи к руинам замка Голд-Брук. Пока я не добрался туда, я не осознавал полностью, что это и есть моя цель. Но как только я добрался туда, я понял, что это было. И я сразу же начал кричать: “Генри! Генри! Генри??” Мой голос, возможно, напугал ночных существ. “Генри Фокс!” Я закричал. “Генри, где ты? Ты мне нужен!” Я подождал и крикнул громче: “Генри, мне нужно с тобой поговорить!” Ответа так и не последовало. Я не чувствовал никакого “присутствия”. Насколько я знал, Генри Фокс был всего лишь невежественным и даже неграмотным золотоискателем, о имени которого я прочитал в той статье о золотых приисках Файв-Корнерс, но я не чувствовал себя ни в малейшей степени глупо, призывая его. Я нуждался в нем так же сильно, как Дэниел Лайам Монтросс когда-либо нуждался в нем. Иногда я пытался поговорить с Богом, но я перерос это. Сейчас, когда мне было девятнадцать лет, мне было гораздо легче поверить в Генри Фокса, чем в Бога.

Но Генри Фокс, как и Бог, не отвечал. Поэтому я начал пытаться “достучаться” до Дэниела. Он так и сделал, он начал пытаться связаться со мной, хотя должен был знать, что я никогда не приду по его просьбе. В последнее время, когда я думала о Дэниеле, это было не так, как если бы он был чем-то внутри меня, внутри моей груди, головы, локтя или мизинца, скорее, он был чем-то вокруг меня, внешним по отношению ко мне, но всегда со мной, вокруг меня, может быть, всего в доле дюйма от моей кожи, как ... если вы когда—нибудь видели фотографии Земли, сделанные из космоса, вы знаете, насколько невероятно тонкий слой атмосферы вокруг земли — вот так, как очень тонкий слой чего-то вокруг меня. Теперь я думаю, что это самый лучший способ рассказать об этом. В любом случае, я знала, что не смогу загипнотизировать себя (я пробовала это; это не сработает; я пыталась сказать: “Иди спать, Дэй”, но только Диана может это сделать), и даже если бы я могла, мне не принесло бы особой пользы пытаться поговорить с Дэниелом, если бы я была в трансе. И все же мне нужно было связаться с ним, даже если он был всего лишь моим вымыслом. Когда я был моложе, служитель нашей церкви часто говорил мне, что причина, по которой Бог не хотел говорить со мной, заключалась в том, что я, возможно, не полностью верил в его существование, что, возможно, я не мог полностью “отдаться” вере в Него. Что ж, в этом была и моя проблема с Дэниелом: я была в запустении замка Голд Брук, пытаясь установить контакт с человеком, который был не чем иным, как порождением моей бессознательной фантазии. У тебя когда-нибудь был воображаемый товарищ по играм? Что ж, таким был Дэниел (и Диана, конечно, тоже), но я отчаянно нуждалась в этом воображаемом товарище по играм, который рассказал бы мне, что не так с другим воображаемым товарищем по играм, чтобы мы трое могли продолжать жить в мире и гармонии.

“ Поговори со мной, Дэниел, ” попросила я почти шепотом. “ Генри больше нет, Дэн. Он не хочет со мной разговаривать.

Затем он, казалось, я стоял, стоял там есть смотреть смотреть в В В В - прежнему остается из из Золото золото Брук Брук Шато Шато и и скорбью великою скорбью по по этой этой опустошать , опустошить о в момент времени.

Он был великим человеком.

“Он был великим человеком”, - казалось, сказал тогда Дэниел о Генри Фоксе, который не подчинился моей просьбе.

Всему, что я когда-либо знал, я научился у него. Но он тебе не нужен, сынок. Как я сказал в том стихотворении, все, чему я научился, сводится к пониманию того, что учиться бесполезно, если сердце на буксире.

“Что бы он тебе сказал, - спросил я, - если бы ты был на моем месте и у тебя были такие же проблемы, как у меня с Дианой?”

Мне пришлось рассмеяться.

В лесу было тихо, не доносилось ни звука ни от одного ночного существа, но потом я услышал смех, я отчетливо услышал смех, а затем понял, что это был я сам, что, по крайней мере, он исходил от меня. Почему я смеялся? Пытался отнестись к своим проблемам легкомысленно? Стеснялся себя за то, что стоял один далеко на этом пустынном горном склоне и пытался разговаривать с духами? Во всяком случае, я был там, смеялся, и это оказало на меня своего рода лечебный эффект, я имею в виду, это был первый раз, когда мне захотелось смеяться над чем-либо за долгое время, и это действительно заставило меня почувствовать себя намного лучше.

Дэй, есть две или три вещи, которые беспокоят эту девушку. Вас беспокоит то же самое: ей начинает не нравиться моя история, но, в отличие от вас, она чувствует себя обязанной продолжать ее. Еще ее беспокоит то, что вы, со всеми вашими разговорами о естественной жизни и питании за счет земли, отбили у нее желание пойти и пополнить свой рецепт на таблетки, но она разрывается между тем, чтобы позволить природе идти своим чередом или, как она это делала, воздержаться. И, наконец, снова ее “Это нервирует”; она много размышляет о том, что у нее нет личности, кроме как через тебя, кроме как через меня. Вот почему я позволил ей поверить, что она автор моего стихотворения ... и последующих. И, возможно, в каком-то смысле так оно и есть. Что касается тебя, тебе действительно следует узнать ее получше. Несмотря на все это время, которое вы провели вместе, много ли вы на самом деле знаете о ее истории, о ее детстве, о ее личности, о вещах, которые мешали ей почувствовать, что у нее есть Это? Я думаю, это так же важно, как и ваша попытка рассказать мою историю. Конец моей истории в "Пяти углах" трагичен, и ваше предчувствие верно, что конец вашей истории в "Пяти углах" тоже будет довольно плохим, если не трагичным. Так что можешь пропустить остальное и перейти к этим концовкам .... И Дэй. Еще кое-что. С днем рождения.

Итак, я покинул это место и направился обратно в лагерь. Но мне больше не хотелось смеяться, не знаю почему; у меня было ощущение, что я знаю что-то, чего не знал раньше, и это вызывало у меня смешанное чувство решимости и нервозности. Когда я вернулся в лагерь ранним утром, я обнаружил, что Диана проснулась, вернее, никогда не спала, и она устроила мне настоящий ад за то, что я ушел и оставил ее одну посреди ночи, и сказала, что она была напугана почти до безумия, и что мне, черт возьми, лучше дважды подумать, прежде чем я когда-либо снова о чем-то подобном подумаю, и вообще, какого черта я имел в виду, я пытался что-то доказать? Но я просто забрался к ней под одеяло и держал ее, пока она не успокоилась, а потом рассказал ей, где я был и чему “научился”. Она упрекнула меня, сказав, что у меня усилилась температура, что мне было очень жарко, что мне следовало бы проявить больше здравого смысла, чем совершать такую долгую прогулку холодной ночью в том состоянии, в котором я был. Но она поцеловала меня и сказала, как ей жаль, что она проигнорировала мой день рождения, и что она исправится, и что все наладится. Да, сказал я, все всегда становится лучше, прежде чем становится хуже. Что ты хочешь этим сказать? спросила она. Я сказал, что с нами что-то случится. "Конечно, с нами что-то должно случиться, - сказала она. - если бы этого не было, для чего бы нам жить?" Я решил больше ничего не говорить о своем предчувствии, но я все еще испытывал чувство срочности и знал, что никогда не смогу заснуть, даже несмотря на то, что близился рассвет.

Давай поговорим, предложил я. - Хорошо, - сказала она, сама не чувствуя сонливости, - О чем? - О тебе, - сказал я. - Я действительно тебя не знаю. - Расскажи мне о своей жизни. - Я не знаю, с чего начать, - сказала она. - Расскажи мне о своем отце, - предложил я. "Мой отец - ублюдок, - сказала она, - И это все, что я могу сказать о нем". Но я продолжал вытягивать ее из себя, задавать вопросы, и довольно скоро она рассказала мне все о своем отце, этом ублюдке, и о своей матери, этом кротком, потерянном создании, и о своем детстве, каким бы безоблачным оно ни было, и о своем школьном опыте, и о своих школьных учителях, и обо всем остальном. Я заставлял ее болтать до утра, когда она встала и принесла нам “завтрак” из изюма, орехов и яблок, пришла и забралась обратно в наш спальный мешок вместе со мной, и мы съели наш завтрак, пока она продолжала рассказывать мне историю своей жизни, которая заняла все утро, и заставила ее чувствовать себя одновременно счастливой от возможности рассказать об этом и грустной от того, насколько это было скучно и неинтересно. Затем, после обеда, она заявила: “Это вся моя история. Больше ничего нет. Это все, что здесь есть. ” И она взяла топор и снова пошла расчищать заросли на кладбище Пяти углов. Я действительно должен был восхищаться ее энергией и целеустремленностью в уборке того кладбища, и я лежал там, борясь со своим воспалением легких, и думал, каким замечательным человеком она была, и как сильно я ее любил, и я лежал там, вспоминая те части ее истории, которые она закончила мне рассказывать, я думал о ее отце и о том, каким ублюдком он был, о том, что он был так занят попытками сколотить свое чертово состояние, что никогда не проявлял особого интереса к своей единственной дочери, что он думал, что может выполнять свои обязанности отца в плане привязанности, иногда позволяя сидеть у него на коленях или обнимать его за шею — когда из конечно, это не доставило ему неудобств.

И я подумала кое о чем другом. Я вспомнила ее слова. “Когда мне было шесть, ” сказала она, - я сделала ему валентинку. Я не помню, как его готовила, но годы спустя он убирался в своем кабинете, и я нашла его в корзине для мусора. Это было не слишком художественно и довольно банально, с сердечками, цветами и всем прочим, вы знаете. Но в валентинке я сказала ему, что люблю его, а потом написала на ней вопрос: "Папа, как ты думаешь, почему я - это я?"

“Я все еще не уверена, - сказала она, - что именно я имела в виду, задавая этот вопрос. - Как ты думаешь, почему я - это я? Но что бы это ни значило, я задавался этим вопросом всю свою жизнь”.

И сколько бы времени это ни заняло, я решил, я помогу ей найти ответ.

О, это история о — Ты ведь знаешь это, не так ли?—история не о городах-призраках, а о затерянных местах в сердце, об исчезнувшей жизни в потаенных уголках души, о, это не история о реальных местах, где настоящие люди жили, мечтали и умирали, но история о потерянных жизнях, забытых мечтах и умирании детства, о, история о великих деревнях-призраках разума, история нерассказанных историй, о, о потерянных невыразимых историях, о мальчике, который любил девочку, чьи деревни были заброшены, о мальчике, который взял девочку на долгую прогулку в город забытых грез, о мальчике, который хотел жить в городе забытых грез. помоги ей найти То, что она спрятала, о,

история мальчика, который пытался, но потом потерял ее.

OceanofPDF.com


Но потом я потерял ее. Проклятые боги или судьбы получают все свое удовольствие, придумывая абсурдные иронии. Как раз в тот момент, когда я решил, что помогу ей выяснить, почему она такая, какая есть, я потерял ее. Она не вернулась с кладбища. Ближе к вечеру я с восхищением подумал, что у нее, должно быть, много упорства и преданности делу, раз она так долго оставалась там и работала одна на кладбище. Но потом мне стало не по себе. Я начал задаваться вопросом, может быть, она сильно порезалась топором. Или, возможно, ее страх перед кладбищем заставил ее упасть в обморок или что-то в этом роде. Когда на наш лес начали опускаться сумерки, я понял, что мне придется пойти поискать ее. Было ли это тем, о чем я предчувствовал? Я выбрался из спального мешка и оделся. Когда я встал, чтобы надеть брюки, у меня закружилась голова, и мне пришлось остановиться и некоторое время держаться за спинку стула, пока в голове не прояснилось. Затем я начал дрожать от сильного озноба, пока не смог надеть куртку, но даже в куртке я все еще дрожал, и не только от болезни. От нашего лагеря до кладбища меньше мили, но все это в гору, и мое дыхание было ужасным, мне приходилось останавливаться примерно через каждые пятьдесят ярдов и восстанавливать дыхание. Я пытался позвать ее, но у меня был слабый голос. Как ты думаешь, почему я - это я? "Да, - сказал я вслух, - я думаю, почему ты - это ты". "И я узнаю, почему ты - это ты", - сказал я вслух, чтобы придать мне достаточно сил, чтобы добраться туда, на кладбище.

Там, где я ее нашел. Она лежала в кустах, которые рубила, рядом с ней лежал топор, упавший в снег. Рядом с надгробиями семьи Аллен. Она лежала на боку, но лицом вниз. Моей первой, странной мыслью было: “Ты мне только приснилась, а теперь ты мне не снишься”. Потому что я знал, что она, должно быть, мертва. Она лежала так неподвижно. Я опустился на колени рядом с ней. На снегу вокруг нее была кровь. Я расстегнул ее шерстяную куртку и увидел кровь. У нее был весь бок. Я удивился, как она могла ударить себя топором так глубоко по телу. Но она не ударила себя. Кто-то застрелил ее. Почему? Чертовски глупый или пьяный охотник на оленей, который стрелял во все, что движется? Ни у кого не было причин стрелять в нее!

Я плакал, я всхлипывал, и при звуке моих рыданий ее глаза наполовину открылись, и она попыталась взглянуть на меня, но не смогла поднять головы. Она попыталась заговорить, но не смогла. Я пытался сказать ей, что все будет хорошо, но не знал как. Я должен был что-то сделать. Я видел слишком много фильмов, где кто-то умирает у кого-то на руках, и я не собирался просто стоять там на коленях и обнимать ее, пока она умирает. Что, если я оставлю ее там и побегу за помощью? Но я не мог убежать. А что, если бы она была мертва, когда я вернулся с помощью? Я должен был остаться с ней. И если я не могу убежать, я должен попытаться забрать ее с собой.

ЧЕРТ БЫ ПОБРАЛ ВСЕХ ВАС, ПАРШИВЫХ “СПОРТСМЕНОВ”!

Сначала я должен был выяснить, можно ли ее сдвинуть с места. Если пуля застряла рядом с позвоночником, я не мог рисковать каким-либо ее движением, которое могло повредить спинной мозг. Я промокнул немного крови и обнаружил отверстие, в которое вошла пуля, прямо под ее грудной клеткой с левой стороны. Я не смог найти места, где пуля вышла в спине. Но у нее по всей спине тоже была кровь, возможно, она вытекла или потекла из раны спереди. Я знал, что должен попытаться вытащить ее оттуда. У бойскаутов я научился “носить оружие пожарного”, но это не сработало; во-первых, из-за такого положения у нее вытекло бы еще больше крови. Поэтому мне пришлось посадить ее на себя в виде модифицированной переноски на спине: перекинув через спину, мои руки под ее коленями, мои ладони обхватывают ее руки у меня на груди, чтобы она не соскользнула. Это было трудно. Я не думал, что смогу это сделать. Но я попытался. Я предполагаю, что Дэниел Лайам Монтросс, должно быть, помогал мне, но я не думал о нем, я не звонил ему или что-то в этом роде. Единственное, о чем я думал, что могло бы мне помочь, был ужасно красивый вопрос: как ты думаешь, почему я - это я? Выйдя с кладбища и спустившись с холма, я пошел, пошатываясь, с ней на спине, спускаясь под гору и таким образом позволяя силе тяжести увести нас оттуда, но все же я пару раз поскользнулся на снегу, и мне пришлось быть осторожным при падении, чтобы она не ушиблась, когда я упаду. Я вышел с ней на дорогу и вскоре миновал наш лагерь. Мне хотелось выпить воды или сидра; во рту у меня было сухо, как кость, и жгло, но я не останавливался. Я спустился в Файв-Корнерс и пересек мост, мои ноги стучали по деревянным доскам моста, как далекие ружейные выстрелы. Я подумал, не пошел ли тот, кто в нее стрелял, чтобы выяснить, что он украл, а затем убежал так быстро, как только мог, когда обнаружил, что его жертвой была девушка. Смогу ли я когда-нибудь найти его и убить, если она умрет? Дышала ли она даже сейчас? Я не мог сказать. Ее тело было неподвижным и безжизненным рядом со мной. Я попытался вспомнить, в каком из ближайших домов на Хейл-Холлоу-роуд, ведущей в Бриджуотер, еще живут люди, у которых могут быть машины. Большинство из них, которые не были полностью заброшены, казалось, были всего лишь летними местами, без постоянных жителей. Но там был один, свежевыкрашенный в белый цвет, мимо которого я проходил всякий раз, когда ходил в Бриджуотер, и, насколько я помнил, в нем жили люди. Уже совсем стемнело; мне приходилось нащупывать дорогу ногами, чтобы твердо стоять в колее от колес, глядя прямо перед собой в поисках первого признака света. Казалось, я шел так целую вечность, вслепую увязая в колее, гадая, как скоро мне придется отпустить ее, потому что я больше не мог выносить ее тяжести на себе. Затем я завернул за поворот дороги, и там, далеко внизу, мелькнула точка света. Я остановился всего на минуту или две, чтобы сделать несколько глубоких вдохов и привести свои легкие в порядок, а затем немного ускорил шаг в сторону этого света. Но чем тяжелее я шел, тем дальше казался этот свет, и я задавался вопросом, не было ли это всего лишь звездой, за которой я следую. Если бы это было так, то я бы последовал за этой звездой в вечность. Я шел все дальше и дальше. Я начал думать, что, может быть, если я сейчас осторожно поставлю ее на землю, то смогу идти еще быстрее и добраться до того света, прежде чем тот погаснет. Но я не мог отпустить ее. Я должен был удержать ее. Поэтому я пошел дальше. Свет стал немного ярче? Он стал немного ближе? Теперь свет больше не был круглым и ясным, а расплылся в форме звезды с четырьмя пылающими поперечными лучами; я понял, что он был расплывчатым, потому что мои глаза были полны воды. Пятно становилось все больше и больше, и я знал, что смогу дотянуться до него. Но затем внезапно пятно света — или я сам — потемнело и погасло.

Я вспоминаю какой-то сон, который мне приснился: во сне я тоже нес ее, вот так, на спине, и за нами следовал мужчина, который следовал за нами все это время, но он улыбался нам, и она была живой и смеялась, и была не ночь, а средь бела дня, в каком-то другом месте, куда мы наконец попали, в Озарке, я думаю, это было, и не зимой, а весной, и она была не ранена, а цела, и цвели кизил и багульник, и ветер был теплый, и развевал ее волосы, и ее смех, как будто она была маленькой. Я нес ее на спине через этот странный и далекий, но волшебный лес, в какое-то другое место, которое во сне казалось правильным.

Когда я проснулась и очнулась от этого прекрасного сна, я обнаружила, что нахожусь в комнате одна. Комната была белой, стены до середины были выложены белой плиткой, повсюду лежали инструменты: я предположил, что это больница; я надеялся, что это была правильная больница, а не забавная ферма. Стены и приборы имели размытые очертания, и я понял, что они были размытыми, потому что я рассматривал их через волнистый пластик кислородной палатки. В своем бреду я вообразил, что где-то должна быть кнопка, на которую я могу нажать пальцем, нуждаясь в помощи, и я шарил в изголовье своей кровати, пока не вообразил, что нашел кнопку, на которую нужно нажать, и вообразил, что нажал ее, и вообразил, что из-за того, что я нажал на эту кнопку, в конце концов вошла женщина, медсестра. Я представил, как она сказала, я представил, как ее губы за пределами кислородной палатки произносят: “Привет. Как ты себя чувствуешь?” и ее воображаемая рука просунулась внутрь палатки и пощупала мой лоб, а затем нащупала пульс и пощупала его. Мне хотелось спросить ее: “Где я?” - но это воображение прозвучало бы банально, как в кино. Мне нужно было представить себе нечто гораздо более важное, поэтому я спросил ее:

- Где Диана? - спросил я.

“Девушка?” Я представила, как медсестра говорит. “Она в операционной”.

- С ней все будет в порядке?

“Мы, конечно, на это надеемся”, - образно ответила медсестра. “Но пока еще слишком рано говорить наверняка”. Затем она спросила меня, есть ли что-нибудь, что, по моему мнению, мне нужно. Я вообразил, что мне нужно что-нибудь поесть? Я сказал "нет", но я вообразил, что мне нужно выпить воды. Она достала для меня воображаемый стакан и несколько воображаемых таблеток и сказала мне притвориться, что я их принимаю. Затем она сказала, что, по ее мнению, скоро придет врач, чтобы осмотреть меня, а пока, если мне что-нибудь понадобится, просто нажмите кнопку. Затем она исчезла. Позже у изножья моей кровати, казалось, материализовался мужчина и представился. Я не расслышал его имени, но мне показалось, если я не ошибся, или не запутался, или и то, и другое, или не был в бреду, или все вместе, что он сказал, что его зовут доктор Генри Фокс. Как бы то ни было, этот доктор Фокс сказал мне, где я был, он сказал, что я был в больнице Вудстока, затем он рассказал мне, как я там оказался, он сказал, что я упал в обморок вместе с “девушкой” (как он ее называл) на пороге фермерского дома к югу от Бриджуотера, и что шум моего падения разбудил пассажиров от их телевизоров, и они отвезли нас, “девушку” на заднем сиденье их машины, меня на полу, в Вудсток. Теперь, сказал этот доктор Фокс, ему нужно задать мне несколько вопросов. Во-первых, как звали “девушку”? Мне показалось, что я ответил ему, сказав: "Диана Уиттакер". И тогда, кажется, он спросил, А как тебя зовут? Дэй Уиттакер, кажется, я ответил. Она твоя сестра? он, казалось, спросил. Я почти уверен, что сказал: "Она моя жена". Мне показалось, что он бросил на меня излишне долгий и скептический взгляд, но он просто сказал: "О. И тогда он спросил, носите ли вы Синий Крест -Blue Shield? Я успешно представил, что такое blue cross и shield, и сказал, вы имеете в виду страховку? Нет, но не беспокойтесь об этом. У нее — у нас — много денег. Потом я представила, что он сел на стул рядом с моей кроватью и дружелюбным голосом попросил меня рассказать ему о несчастном случае. И я поймал себя на том, что представляю, как это могло случиться: она пошла на кладбище подстричь кусты, а когда она не вернулась, я поднялся туда и нашел ее. Этот врач сказал, что, по его мнению, сейчас довольно поздно для того, чтобы вот так разбивать лагерь в лесу, но я просто сказал, что мы с женой воображаем себя страстными и преданными своему делу туристами и натуралистами. Казалось, он улыбался. Затем я сделал, как мне показалось, глубокий вдох и задумал вопрос, который, как мне показалось, я задал ему: “Послушай, скажи мне правду: она будет жить?”

“ Я полагаю, что да, - он изобразил подобие того, что хотел сказать, стараясь звучать мягко. Затем он ухитрился сказать мне, что она все еще находится в операционной, и что он, будучи моим врачом, а не ее, не может даже сказать мне, как долго она пробудет в операционной. В дополнение к тяжелой ране, по-видимому, был еще и шок, который задержал операцию. Все, что он мог позволить себе сказать в данный момент, это, по его словам, то, что ее состояние, по-видимому, было довольно серьезным.

Затем этот доктор Фокс, казалось, взмахнул рукой и материализовал другую женщину. Эта женщина, похоже, не была медсестрой, хотя, по-видимому, была одета как медсестра. "Теперь, - казалось, говорил доктор Фокс, - нам нужно будет заполнить документы на поступление для вас и вашей жены". Здесь миссис Маклауэри [мне показалось, он сказал] задаст вам несколько вопросов. Я свяжусь с вами позже. Я остановил его, когда казалось, что он исчезает, и спросил, когда я смогу встать с постели? Мы должны посмотреть, что можно увидеть, сказал он. Кажется, не скоро. Полагаю, не в ближайшие несколько дней, сказал он. Что, кажется, со мной не так? Я спросил. Он сказал, что у вас температура, по-видимому, 103 °. Очевидно, вы пострадали от переохлаждения, от того, что принято за обморок, от кажущегося перенапряжения и Бог знает от чего еще. Оба ваших легких, по-видимому, воспалены. Доктор, однако, выглядел так, словно улыбался. Я думаю, что, возможно, ваш мозг тоже воспален, сказал он. Он, казалось, легонько ударил меня кулаком по плечу. "Увидимся позже", - сказал он.

Женщина, которую, как я думал, представили как миссис Маклауэри, должна была заполнить какие-то формы и, похоже, хотела узнать наши полные имена, домашний адрес и много чего еще. Мне пришлось немного поразмыслить и задействовать свое воображение, чтобы сфабриковать большую часть этого: изменить дату своего рождения, чтобы я была старше Дианы, выдумать имена и адреса моих и ее родителей и так далее. Затем женщина сказала мне, что они, по-видимому, не смогли найти ничего, что могло бы идентифицировать личность, в моей одежде или одежде Дианы. Я сказал, что все, что у нас есть для опознания, предположительно вернется к нашим мнимым вещам в нашем мнимом лагере, и ей просто придется поверить мне на слово. Затем женщина сказала мне, что, поскольку Диана, по-видимому, не носила обручальных колец, она, женщина, искренне не верила, не принимала, не проглатывала и не допускала видимости того, что Диана была моей женой.

“Ты когда-нибудь пробовала пользоваться топором с кольцами на пальцах?” Я подумал спросить ее. “Нет? Что ж, я могу сказать вам, что вы должны снять свои кольца, прежде чем браться за топор, иначе у вас появятся волдыри, и именно это делала моя жена, когда в нее стреляли, - рубила топором кусты. ”Женщина, казалось, на мгновение растерялась или даже смутилась, и я сказал ей, что меня возмущает очевидный намек на то, что эта милая девушка, которая, возможно, умирает в эту самую минуту, если еще не умерла, на самом деле не была моей любимой женой. Итак, женщина извинилась, а затем закончила заполнять воображаемые документы о приеме. Прежде чем она исчезла, я подумал спросить ее: “Это будет в газетах?” Она сказала, что, по-видимому, в Вудстоке нет газеты, но эта история, возможно, появится в "Ратленд Геральд", и, возможно, ее даже увидят и подхватят телеграфные службы, и она лично надеется, что так и будет, потому что она считает позором, что всегда кого-то убивают неосторожные охотники на оленей, и чем больше людей узнают об этом, тем больше будет оказываться давления, чтобы что-то сделать с этими призрачными охотниками.

Затем она исчезла, и я изобразил, что лежу там в ужасе, представляя, что в любой момент кто-нибудь другой может появиться с плохими новостями о том, что Диана, похоже, не пережила операцию. Я знал, что не смог бы этого вынести, если бы кто-нибудь материализовался с сочувственно нахмуренным лицом и начал говорить. Я бы снова потерял сознание. Я бы отключился и не слушал. Я представлял, что я глухой. Казалось, я весь дрожу. Что, если они заставят меня принять тот факт, что Диана мертва? Что, если я не смогу продолжать убегать от реальности? Что мне тогда делать? Что я буду делать, когда мне скажут, что она мертва? Если она умрет, казалось, говорил я себе, я покончу с собой. Если она умрет, я вернусь в Файв-Корнерс и повешусь на клене.

То, что, казалось, прошло несколько часов — я погрузился в сон и увидел другие сны и вернулся снова, как мне показалось, — это появился доктор Фокс, или как там его, кажется, зовут. Доктор Фокс, казалось, не хмурился сочувственно, когда материализовался, но, с другой стороны, он, казалось, тоже не улыбался; я предположил, что годы, проведенные за тем, чтобы сообщать людям плохие новости, должно быть, научили его сохранять невыразительный вид. “Все кончено”, - сказал он. Я снова упала в обморок? Должно быть, так и было, потому что я, казалось, помнил другие сны, которые, казалось, продолжались некоторое время, прежде чем я вышел из них, в этот другой сон, и почувствовал что-то вроде того, что он тряс меня за плечо и говорил: “Я имею в виду операцию. Операция закончена. Похоже, она все еще без сознания, и ей требуется чертовски много переливаний, но я считаю, что операция прошла успешно с точки зрения залатывания повреждений ”. Затем он попытался подробно рассказать мне о том, какими казались повреждения; я не помню всего, что он сказал, но я представил себе этот внутренний вид правого бока Дианы крупным планом с разбросанными повсюду осколками металла и кровью. Затем он не исчез, а остался и некоторое время поболтал со мной, время от времени делая вид, что похлопывает меня по плечу. Оказалось, что он сам в некотором роде любитель активного отдыха, когда мог отвлечься от своей практики, и у нас, похоже, было несколько общих интересов, особенно деревья. Но он начал задавать больше вопросов, просто пытаясь завязать разговор, но доставляя мне некоторые неприятности, например, в какой школе я учился, чем зарабатывал на жизнь и как долго мы с Дианой провели этот “медовый месяц” в кемпинге. Я постарался ответить как можно лучше. Я никогда ничего не упоминал о Дэниеле Лайаме Монтроссе. Затем, когда он уже исчезал, я спросил его, где сейчас Диана. Он, казалось, колебался. Он сказал, что ему дали поверить, что она была в послеоперационной палате. Я спросил его, есть ли какая-либо очевидная возможность, что мы с Дианой могли бы жить в одной комнате, когда она выйдет из послеоперационной палаты. Он сказал, что посмотрит то, что можно увидеть.

Позже в тот же день (ночь? Я никогда точно не знал, который был час), после того как меня увезли, сделали несколько уколов и рентген грудной клетки, а затем отвезли обратно в мою палату, доктор Фокс, казалось, ждал меня вместе с двумя другими мужчинами, один из которых, судя по всему, был одет в форму полицейского штата с нашивками сержанта, другой якобы был заместителем шерифа. Сначала мне показалось, что я могу запаниковать, но доктор Фокс сказал мне, что они проводят расследование убийства, как того требует закон, и надеются найти какой-нибудь ключ к личности охотника, застрелившего Диану. "Они просто хотели задать мне несколько вопросов", - сказал он, но следующий час был для меня неприятной фантазией. Я думаю, они даже немного заподозрили, что я сам мог застрелить Диану, и в любом случае они хотели снять с меня отпечатки пальцев на случай, если оружие будет найдено, и я думаю, они это сделали, по крайней мере, позже я посмотрел на свои пальцы и увидел то, что выглядело как пятна чернил на кончиках. Затем они попросили разрешения обыскать наш лагерь. Я задумался об этом, пытаясь представить, не валяется ли где-нибудь что-нибудь, что могло бы быть компрометирующим или что могло бы выдать тот факт, что мы не были женаты. Были ли у Дианы водительские права или что-то еще в сумочке? Они увидели бы пустую упаковку от таблеток. И где была моя призывная карточка? В последнее время я даже не думал об этом; насколько я знал, это было в моих вещах, которые сгорели еще в Дадлитауне.

“Нам просто нужно твое разрешение, парень”, - сказал сержант полиции штата. “Если бы у нас не было вашего разрешения, мы бы все равно получили ордер на обыск, без проблем, но если вам нечего скрывать, почему бы и нет?”

- Хорошо, - сказал я, и они исчезли.

На следующий день (на следующую ночь? погода за моим окном была темная), на следующий день, на следующую ночь у меня было приятное видение, сладкий сон: дверь моей комнаты, казалось, открылась, и в мою комнату вкатили стол, а на столе лежало тело моей идеальной концепции девушки, но тело, казалось, было живым. Доктор Фокс, еще один врач и пара медсестер, также материализовались. Одна из медсестер надела на меня воображаемую маску для лица, чтобы я не смог передать Диане свои воображаемые микробы пневмококка, поэтому я не мог поцеловать ее. “Ну, кажется, она здесь, - сказал доктор Фокс, “ но мы не можем оставить ее с вами прямо сейчас. Так что взгляни и скажи несколько слов, а потом нам придется подождать, пока ты достаточно поправишься, чтобы она ничего от тебя не подхватила.

Они вчетвером исчезли на минуту, чтобы оставить нас одних.

“Привет”, - кажется, сказал я. “Как ты себя чувствуешь?”

Очевидно, она не могла поднять голову, но могла попытаться повернуть ее в мою сторону и изобразить подобие улыбки. “Привет, Дэй”, - казалось, сказала она. “ Ты спас мне жизнь, не так ли? Я собираюсь жить, не так ли?

“Ты будешь жить долго-долго”, - сказал я.

Казалось, она улыбнулась. - Ты думаешь, почему я такая?

- Я знаю почему ты такой, - сказал я.


“Боюсь, ее история немного расходится с вашей”, - сказал мне позже доктор Фокс. “Она утверждает, что вы двое женаты, это верно, но она говорит, что вы мистер и миссис Дэниел Л. Монтросс”. Он пожал плечами. “Ну, мне все равно, как вас зовут, но я не думаю, что вы на самом деле мистер и миссис, не так ли? Меня это тоже не волнует. Тем не менее, я просто хотел бы знать, для собственного удовлетворения, что вы себе представляете, что делаете. Двое детей не могут провести десять недель в таком месте, как Файв Корнерс, в это время года, независимо от того, насколько им нравится бывать на свежем воздухе. Ты не хочешь поговорить со мной об этом? И я рассказала ему. Опять же, я ничего не упомянул о Дэниеле Лайаме Монтроссе; такой классный врач, как Фокс, был бы последним человеком, который проглотил бы что-либо в этом роде. Я просто сказал ему, что мы с Дианой очень интересуемся американскими городами-призраками и сейчас проводим исследование в Five Corners. Он сказал: “Я не думаю, что потребуется так много времени, чтобы выяснить все, что можно знать о Файв-Корнерс. Вы разговаривали с миссис Пири в Бриджуотере?” Когда я сказал "нет", он рассказал мне об этой пожилой леди, миссис Пири, которая родилась и выросла в Файв-Корнерс и чья семья была одной из последних, покинувших это место. Он рассказал мне, как найти ее дом в Бриджуотере, на случай, если я захочу взять у нее интервью, когда достаточно поправлюсь, чтобы выписаться из больницы. Затем, на этот раз перед тем, как уйти, он дал мне экземпляр дневного выпуска "Ратленд Геральд", в котором была эта краткая история:

ОХОТНИК НА ОЛЕНЕЙ ЗАСТРЕЛИЛ ЖЕНЩИНУ В ПЛИМУТЕ

22-летняя миссис К. Дэй Уиттакер из Дадлитауна, штат Коннектикут, сегодня находится в критическом состоянии в Мемориальной больнице Вудстока после получения огнестрельного ранения на кладбище Файв Корнерс в Плимуте. Полиция штата не нашла никаких зацепок к личности ее возможного нападавшего.

Миссис Уиттакер, которая, как говорили, отдыхала в кемпинге со своим мужем в этом районе, очевидно, расчищала топором кусты на заброшенном кладбище, когда предполагалось, что она получила травму. Позже ее обнаружил там муж, который отнес ее на спине примерно на четыре мили к ближайшему дому мистера и миссис Рэймонд Тиндалл из Южного Бриджуотера, где супругов доставили в больницу Вудстока.

Мистер Уиттакер также находится в больнице Вудстока, где врачи говорят, что он восстанавливается после переохлаждения, бронхопневмонии и того, что, как говорят, связано с нервами.

Миссис Уиттакер была ранена в правый бок пулей калибра 30 на 30, выпущенной, по-видимому, со значительного расстояния.

Миссис Люсиль Джонсон из Помфрета, выступая от имени Общества по контролю за оружием округа Виндзор, отметила: “Это бессмысленное убийство должно послужить возобновлению наших усилий по тому, чтобы охотники в этом округе проходили более строгие проверки и процедуры лицензирования”.

Довольно часто доктор Фокс заходил навестить меня, не просто чтобы проверить мое состояние, но и потому, что ему, казалось, действительно нравилось разговаривать со мной. Мы стали хорошими приятелями и говорили обо всем на свете. Мне было почти жаль, что мне придется покинуть больницу и, возможно, я никогда больше его не увижу. Он казался чрезвычайно умным человеком и был кладезем информации по любому предмету. У меня не было сомнений в том, что я могу выразить ему все свои настоящие чувства, и я почти решила рассказать ему о Дэниеле Лайаме Монтроссе. Я чувствовала, что он, вероятно, понял бы и не стал бы надо мной смеяться. Но почему-то я все еще чувствовала, что Дэниел Лайам Монтросс был чем-то личным между Дианой и мной, и им не следует ни с кем делиться. Так что я никогда ничего не рассказывал ему на эту тему. Я рассказал ему о нашем пребывании в Дадлитауне и о том, как присутствие этих фанатиков Иисуса привело к тому, что нас выселили. И я сказал ему, что мы намеревались продолжить изучение других городов-призраков. Он сказал, что мне лучше выбрать один где-нибудь на юге, потому что приближается зима.

Однажды я спросил его, было ли у него когда-нибудь чувство, что он единственный человек в мире, то есть что он единственный “настоящий” человек, а все остальные - воображаемые. "Это была идея, которая меня очень беспокоила", - сказал я. Он рассмеялся и сказал, что, по его мнению, у каждого, должно быть, была такая идея в то или иное время, включая его самого. Затем он рассказал мне о философской теории под названием “солипсизм”, которая произошла от знаменитой идеи Декарта “Я мыслю, следовательно, я существую”, и которую можно было бы выразить как “Я мыслю, следовательно, я существую". Но поскольку я есть, все остальное - это только то, что я думаю или воображаю ”. В шутливом настроении доктор Фокс даже придумал воображаемую болезнь “солипсит", он знакомо потрепал меня по плечу и сказал: “Это твой настоящий недуг, Дэй. Солипсит. И мы не можем его вылечить”.

Но вскоре после этого доктор Фокс, очевидно, решил, что я достаточно здоров, чтобы не помещать меня в карантин у Дианы. “Я бы предположил, что солипсит не заразен”, - сказал он и распорядился, чтобы в мою комнату поставили еще одну кровать и чтобы она появилась на ней. Она все еще казалась очень слабой и из-за повреждения желудочно-кишечного тракта не могла принимать пищу, и ей приходилось вводить питание внутривенно. По иронии судьбы, это был День Благодарения, и нашей первой совместной трапезой был ужин в честь Дня благодарения, но ей оставалось только лежать и смотреть, как я ем индейку, потому что она не могла ничего съесть. Она все еще часто испытывала боли, и ей приходилось делать уколы, когда боль становилась невыносимой, и для того, чтобы уснуть. Но она сказала мне, что просто держать меня за руку было лучше, чем укол. В нашей комнате был телевизор, но мы никогда его не включали. Когда нам не хотелось разговаривать, мы просто лежали в наших кроватях, недалеко друг от друга, держась за руки. Я знал, что мы часто думали об одном и том же, но она была первой, кто облек это в слова:

“ Ты скучаешь по Дэниелу? Ты думала о нем?

Я сказал "конечно", и она спросила, не буду ли я возражать, если она усыпит меня, чтобы “восстановить контакт” с ним, и я подумал, что это было бы более веским доказательством того, что и он, и она существуют, если бы она могла сделать это при данных обстоятельствах. Поэтому я сказал, что все в порядке.


Когда она привела меня обратно, доктор Фокс стоял в комнате, бросив на меня довольно озадаченный взгляд, и сказал мне: “Так вот как ты просыпаешься”. Затем он сказал: “На телефоне мужчина, междугородний, из Нью-Джерси. Говорит, что его зовут Чак Уиттакер, и ему позвонил его друг по поводу статьи в газетах о стрельбе, и он хочет знать, не являетесь ли вы случайно его сыном, который сбежал из дома в начале прошлого лета. Говорит, что его сына зовут К. Дэй Уиттакер и ему должно быть девятнадцать лет. Говорит, что его сын высокий, худощавый и с каштановыми волосами. А у вас случайно нет родинки на левом бедре?” Доктор Фокс приподнял простыню, задрал мою ночную рубашку и посмотрел на мое левое бедро. “Хорошо”, - сказал он. - Так что же мне сказать этому человеку?

“Не могли бы вы сказать ему, - попросил я, - что я невысокий, толстый и блондинистый, и что родимое пятно у меня на правом плече?”

“Я ненавижу лгать людям”, - сказал доктор Фокс.

“ Но разве тебе не часто приходится это делать? - Спросила я, напоминая ему.

“Да”, - сказал он. - Я часто так делаю. - И он знакомо шутливо хлопнул меня по плечу и вышел из комнаты.

“Мой врач ничего не скажет”, - сказал я Диане. “Он хороший парень”. Но ее там не было, похоже, она, должно быть, заснула.


Когда я выписался из больницы, первое, что я сделал, хотя все еще был довольно слаб и мне не хотелось много ходить пешком, - это добрался автостопом обратно в Бриджуотер, чтобы найти дом миссис Пири, о которой упоминал доктор Фокс. Это был очень скромный зеленый каркасный дом на одном из холмов за деревней. Она жила там одна, но сказала мне, что у нее есть сын и дочь, а также множество внуков и правнуков, которые часто навещали ее, так что, по ее словам, она не была одинока. По ее словам, ей было восемьдесят восемь лет. Да, она родилась в Файв-Корнерс, сказала она, одна из дочерей Хедл. Была ли она родственницей по браку с миссис Пири, которая управляла Глен-Хаусом? Я спросил ее. Откуда ты узнал, что Глен-Хаусом управляет какая-то миссис Пири? спросила она. Я сказал, что в старые времена я довольно много знал о Файв-Корнерс. Что ж, сказала она, ей жаль сообщать мне об этом, но она никогда не слышала ни о какой миссис Пири, которая управляла Глен Хаусом. Глен Хаусом управляла пара по фамилии Джонсон, насколько она помнила, фар. Она училась в Академии Файв Корнерс? Я спросил. Да, но бросила школу в седьмом классе, чтобы помогать матери вести хозяйство. В каком году? Это было в девяносто пятом. Знала ли она нового школьного учителя, который пришел на следующий год? Нет, но она его видела. Как его звали? Она не помнила.

Она знала Генри Фокса? Я спросил. Ты имеешь в виду доктора из Вудстока? она сказала. Нет, я сказал, человека, который управлял золотым рудником Файв Корнерс. "О, этот Генри Фокс", - сказала она. Нет, она никогда его не знала, даже не видела, но слышала о нем достаточно. Он был просто одиноким старым отшельником, сумасшедшим, как лысуха. Что с ним стало? Они забрали его. Кто были “они”? Власти или кто там еще. Похоже, они, должно быть, отправили его в сумасшедший дом.

Слышала ли она когда-нибудь о Дэниеле Лайаме Монтроссе? Пожилая женщина некоторое время обдумывала это, признавая, что имя звучит знакомо, но говоря, что за те годы, что она жила в Файв Корнерс, приходило и уходило так много людей, что она просто не могла вспомнить всех их имен. Я рассказал ей, что Дэниел Лайам Монтросс прожил там по меньшей мере восемь лет и был плотником после того, как пару лет проработал школьным учителем в академии. Я сказал ей, что большую часть времени он жил с Маклоуэри. Джоэл и Мелисса? - что? - спросила пожилая женщина. Ну да, сказала она, она помнит Маклоуэри, у них всегда жил наемный работник или двое, но она не могла припомнить, чтобы знала имена кого-нибудь из них. Что случилось с дочерью Маклоуэри, Рейчел? - Спросила я. О, эта бедняжка, сказала старуха, она утопилась в мельничном пруду, но все знали, что она была “не в порядке” уже несколько лет.

Затем старуха достала древний альбом для вырезок, который одновременно был и фотоальбомом. У нее была одна фотография школьников академии Файв Корнерс, сделанная за пару лет до приезда Дэниела. "Это я", - сказала пожилая женщина, указывая на достигшую половой зрелости девочку в передничке, а "это Рейчел", указывая на другую достигшую половой зрелости девочку в белом платье. Сама фотография была небольшой, и на ней было втиснуто двадцать или больше детей, так что Рейчел занимала лишь очень маленький кусочек, но даже так, прищурившись, я мог сказать, что она была красивой девушкой. Я спросил старую женщину, не знает ли она что-нибудь о любовниках Рейчел, но она сказала, что у нее сложилось впечатление, что у Рейчел в последние годы жизни не было ничего, кроме “призрачных любовников” ... Хотя ходили слухи, что некий полоумный по имени Маршалл Аллен “дурачился” с ней. Что случилось с Маршаллом Алленом? Кто-то застрелил его. Она не знала, кто? Нет.

Она показала мне другую фотографию. “Это был первый день, когда пришла почта”, - сказала она. В городе был праздник, потому что в 1896 году почта была доставлена впервые; на фотографии вы можете увидеть Глен-хаус слева, часть академии Файв-Корнерс справа, несколько свежевыкрашенных домов на холме на заднем плане (“Это дом, где жили Маклоуэри”, - сказала она), толпу людей, лошадей и повозки на переднем плане, окружающую почтовый фургон. Возница почтового фургона стоит в своем фургоне и пожимает руку какому-то видному гражданину, но при этом его голова почти повернута, и все, что о нем можно сказать, это то, что у него густые черные волосы, он высокий и моложавый. Тем не менее, это, возможно, единственная существующая фотография Дэниела Лайама Монтросса. Я спросил женщину, кто это был. “О, это тот парень, который принес почту в тот день. Молодой парень из Ладлоу. Она не запомнила его имени. Возможно, она подумает о том, чтобы подарить мне — или продать мне — эту фотографию? Ну, она сказала, что хотела бы, но это было единственное, что у нее было, и она была как бы привязана к нему. Поэтому я еще раз внимательно посмотрел на фотографию, и пожилая женщина положила ее обратно в свой альбом для вырезок, и я очень поблагодарил ее за потраченное время и за то, что она помогла мне.

После беседы с миссис Пири я почувствовал себя довольно хорошо. Даже если бы это не доказывало определенно, что Дэниел Лайам Монтросс жил в Файв Корнерс, было так много других деталей, которые были просто идеальными, и это очень помогло облегчить боль моего “солипсита”. Вернувшись в Вудсток, я посетил библиотеку Исторического общества округа Виндзор, расположенную в старом кирпичном здании колониального стиля недалеко от площади. Я сказал очень милой даме, которая меня обслуживала, что хочу разузнать все, что смогу, о деревне Файв-Корнерс. Она долго рылась в своих картотеках, а потом принесла на мой стол несколько вещей: атлас с картой Файв-Корнерс, показывающей расположение всех зданий и лагеря золотодобытчиков с его различными постройками, копию статьи в журнале Vermont Life о золотом руднике, которую я уже видел дома в школьной библиотеке, и рассказ из несуществующего журнала 1928 года под названием “Исчезнувшая жизнь среди холмов” о деревне Файв-Корнерс. Также подборка газетных вырезок и городских историй Плимута. Я не слишком много узнал из этих материалов. Ни в одном из них не упоминался Дэниел Лайам Монтросс. Однако я узнал, что Генри Фокс в преклонном возрасте заболел болезнью Брайта, и его перевезли в местечко в Браттлборо, штат Вермонт, под названием Ретрит, где он и умер в 1919 году. Я спросил библиотекаршу, знает ли она, что это за Убежище. Да, она сказала, что это была - и остается — крупнейшая частная психиатрическая больница в стране. Вы имеете в виду приют для душевнобольных? Я спросил. - Если ты хочешь это так назвать, - сказала она. Мне стало интересно, как долго Генри Фокса держали там, прежде чем он умер; в 1919 году ему было около семидесяти лет, и это было примерно через четырнадцать или пятнадцать лет после того, как Дэниел Лайам Монтросс видел его в последний раз. Интересно, что бы подумал Дэниел Лайам Монтросс, если бы узнал, что его старый наставник, этот мудрый наставник, погиб на веселой ферме. Если я расскажу Диане, мне придется взять с нее обещание не рассказывать Дэниелу.

После ухода из исторического общества я пошел в публичную библиотеку Вудстока и попытался провести кое-какие исследования о городах-призраках в более теплом климате. Единственное, что было в карточном каталоге, касалось городов-призраков на западе, а образ западного города-призрака настолько стереотипен, что мне он просто не нравится. У меня никогда не было желания отправиться на запад. Я воспользовался Руководством для читателя и нашел статью о городе-призраке во Флориде, но когда я прочитал статью, то обнаружил, что вся местность вокруг этого конкретного места была очень плоской, а Дэниелу Лайаму Монтроссу нравились только горы, поэтому я очень сомневаюсь, что он когда-либо бывал в таком месте, как Флорида. Проблема заключалась в том, что почти все по-настоящему теплые районы юга, как на Атлантическом побережье, так и на побережье Мексиканского залива, очень плоские. Хотя, вероятно, в горах Джорджии есть несколько городов-призраков, но я ничего не смог найти в библиотеке Вудстока, хотя и просил библиотекаря помочь мне. Что нам, вероятно, придется сделать, если до этого дойдет, решил я, так это поехать в Джорджию, и я мог бы оставить Диану в нашем мотеле, а сам отправиться в местные библиотеки. Но перед тем, как покинуть библиотеку Вудстока, меня ждал сюрприз: библиотекарь показала мне книгу под названием "Города-призраки Новой Англии". Я сказал ей, что меня интересуют в основном города-призраки на юге, но поскольку мы не смогли найти ничего на эту тему, я подумал, что с таким же успехом могу полистать эту книгу. Парень, написавший это, просто поцарапал поверхность, но он нашел что-то вроде четырнадцати или пятнадцати настоящих городов-призраков во всех штатах Новой Англии, кроме Род-Айленда. "Пять углов" не были включены, но в "Дадлитауне" об этом была целая глава, которую я прочитал, не узнав ничего нового. В Нью-Гэмпшире было несколько мест, которые мне очень хотелось осмотреть, но мы действительно не могли продолжить изучение новых мест в Новой Англии до конца весны или лета.

После того, как библиотека Вудстока закрылась на весь день, я поужинал в кафе на углу, а затем просто убил время в Вудстоке, ожидая вечерних посещений в больнице. Я много думал о Джорджии, пытаясь представить ее себе, и мне было интересно, как выглядят там деревья. Я подумал, не возникнут ли у Дэниела Лайама Монтроса какие-нибудь проблемы с южным акцентом.

Как только начались вечерние часы посещений, я вернулся в больницу Вудстока. Но я не смог найти Диану. Я имею в виду, ее не было в комнате, где я ее оставил. Я нашел кабинет доктора Фокса, но мне пришлось подождать, пока он закончит разговаривать с кем-то еще. Потом, когда он увидел меня, он сказал: "О, это снова ты, Дэй. Я думал, мы тебя вылечили. Да, сказал я, но я только что пришел навестить Диану, и ее не было в ее комнате. Некоторое время он просто озадаченно смотрел на меня, как будто ничего не знал о том, куда они ее перевезли. В конце концов, он не был ее врачом. Но он был моим другом. Он встал и сказал: "Пойдем, и я помогу тебе найти ее". Он провел меня по нескольким коридорам, завернул за угол и оставил в приемной, сказав: "Подожди здесь секунду", а сам прошел через какие-то вращающиеся двери. В дверях были стекла, я видел, как он идет по коридору и разговаривает с медсестрой. Через некоторое время он вернулся и сказал, что да, ее перевели. Палата 128. Прямо по коридору, там, налево. Я поблагодарил его, но прежде чем я смог продолжить, он спросил, могу ли я заскочить к нему в офис по пути, чтобы немного поболтать. Конечно, сказал я.

Затем я пошел в палату Дианы. Медсестра остановила меня и попыталась сделать укол. Эй! Я сказал, что я больше не пациент, я просто посетитель. Да, сказала она, но ей пришлось отдать мне это, чтобы Диана ничего от меня не подхватила. Она сказала, что это то же самое, что давали раньше, когда я был с Дианой. Ладно, я не возражаю против иголок, сказал я. "Хороший мальчик", - сказала она, сделала мне укол и стала очень разговорчивой, желая узнать, чем я занимался с тех пор, как выписался из больницы, и думал ли я, что завтра пойдет снег? и так далее. Я поболтал с ней пару минут, но мне не терпелось зайти и повидать Диану.

Наконец медсестра открыла дверь и сказала: "Приятного визита" и разрешила мне войти. Диана, казалось, сидела, или, скорее, ее кровать, казалось, была поднята, чтобы она сидела. В руках у нее был какой-то предмет, в котором я узнала клубок шерсти и две вязальные спицы. Она сказала, что пытается научиться вязать. По ее словам, медсестра показала ей. Она пыталась связать мне свитер, но сомневалась, стоит ли довольствоваться только шарфом. Я подумала, что вязать, должно быть, еще скучнее, чем смотреть телевизор, но она сказала, что это дает ей какое-то занятие для рук. Она сказала, что умирает от желания выписаться из больницы, и врачи сказали ей, что она, возможно, сможет выписаться завтра или послезавтра. Куда мы поедем? Я спросил. - Пять углов, конечно, - сказала она. - У нас там остались кое-какие незаконченные дела, не так ли? Но разве тебе не неловко возвращаться в место, где тебя чуть не убили? Я спросил ее. Молния никогда не ударяет в одно и то же место дважды, не так ли? сказала она. Это старый миф, сказал я. Что ж, охотничий сезон закончился, не так ли? спросила она. Я не знаю, сказал я, может быть. Ну, чем бы ты предпочел заняться, Дэй? она спросила, ты не хочешь вернуться в Файв Корнерс? Не особенно, сказал я, я бы предпочел отправиться в какое-нибудь другое место, в следующее место, где жил Дэниел Лайам Монтросс после того, как покинул Файв Корнерс. И где это? она спросила. Джорджия, сказал я. Правда? она спросила, откуда ты знаешь? Я сказала ему, я сказала. Упс. Я имею в виду, он сказал мне. Диана улыбнулась своей улыбкой. До этого еще далеко, сказала она, но я полагаю, что там, вероятно, намного теплее, чем в Вермонте, и у нас будет ранняя весна. Поэтому я спрошу его. Иди спать, Дэй.

Довольно скоро она вернула меня обратно. Она улыбалась и качала головой, и сказала, что это не Джорджия. Это была Северная Каролина. Черт, я сказал, Северная Каролина? Держу пари, в Джорджии намного теплее. В какой части Северной Каролины? Я спросил ее. Она сказала, что, конечно, в горах. И название этого места - “Затерянная бухта”. Как тебе такое хорошее название для города-призрака? И это будет город-призрак, не так ли, Дэй? Да, я сказал, вероятно, так и будет. "Но послушай, - сказала она, - мы просто не можем бросить Файв Корнерс, прямо сейчас. Дэниел нам не позволит. Я думаю, он довольно разочарован тем, что вы хотите уехать в какое-то другое место, не приложив никаких усилий, чтобы закончить его историю. Он не считает, что вы должны рассказывать всю его историю, но он говорит, что вы должны, по крайней мере, посвятить ей последнюю главу. Я сказал Диане, что последняя глава, должно быть, очень печальная, даже трагическая, а затем я рассказал ей о пожилой женщине, которую я встретил, и о фотографии Рейчел, которую она мне показала, и о том, что, по ее словам, случилось с Рейчел, и я рассказал ей, что я узнал об окончательном конце Генри Фокса. Но Диана хотела знать, виноват ли Дэниел в том, что Рейчел утонула в мельничном пруду? Я не знаю, сказал я. Возможно. Но мы должны это выяснить, сказала Диана. Мы должны. Ты не представляешь? Мы просто ничего не можем с этим поделать, не так ли? И я покачал головой и сказал, что нет, похоже, мы просто ничего не можем с этим поделать.


Уходя, я зашел в кабинет доктора Фокса, как он и просил. Он предложил мне стул напротив своего стола. Это была очень милая комната, со всеми его различными дипломами и свидетельствами о стажировке на стене. Он раскурил трубку и откинулся на спинку своего вращающегося кресла, оглядывая меня с ног до головы, прежде чем спросить: “Ну, как ты себя чувствуешь с тех пор, как выписался из больницы?” Я сказал ему, что чувствую себя просто прекрасно, хотя иногда у меня начинала кружиться голова, если я слишком долго оставался на ногах. “Ты неплохо выглядишь”, - сказал он. “ Какое-то время вы все еще будете довольно слабы из-за пневмонии, и вам следует как можно больше не вставать на ноги в течение пары недель и, конечно же, не предпринимать никаких активных действий. Отсюда возникает мой вопрос: что ты собираешься делать теперь? Каковы твои планы? Очевидно, у тебя нет намерения возвращаться домой, в Нью-Джерси ”. Я сказал ему, что первое, что мне нужно сделать, это ненадолго вернуться в Файв-Корнерс, может быть, всего на пару дней или около того, а затем мы намеревались отправиться исследовать другой город-призрак в Северной Каролине, где будет теплее. Это было твое предложение, помнишь? - Сказал я ему. Ты сказал мне, что я должен выбрать более теплый город-призрак на зиму. “Да, ” сказал он, - но я не понимаю, зачем тебе возвращаться в Five Corners. На самом деле, я вообще не думаю, что это такая уж хорошая идея”. - Там есть кое-какие незаконченные дела, - сказал я ему. И, кроме того, мне нужно было вернуться, по крайней мере, чтобы забрать все наши вещи, всю нашу одежду, книги и дорогое туристическое снаряжение. “Хорошо”, - сказал он. “Как ты смотришь на то, чтобы я подвез тебя туда на своей машине?” Я начала протестовать, говоря, что это ужасно мило с его стороны, но я не хотела доставлять ему лишних хлопот. Затем я понял, что, когда Диану выпишут из больницы, она будет не в состоянии ходить пешком или даже добираться автостопом. Поэтому я сказал доктору Фоксу, что был бы очень признателен за это. “Хорошо”, - сказал он. “Тогда завтра утром? Около десяти часов?” Если Диана будет готова покинуть больницу в это время, сказал я. Он посмотрел на меня. “О, - сказал он, - ты должен взять ее с собой, не так ли?” Конечно, я сказал. “Ну что ж, - сказал он и еще раз притворно хлопнул меня по плечу, - завтра утром в десять”.

О, это история о каком-то незаконченном деле, незавершенная история о жизни и смерти в затерянном городе, о, это история о жизни, любви и смерти, которая никогда не заканчивалась, потому что она была доверена мне, который не мог ее рассказать, о, это могла бы быть сказочная, зловещая, захватывающая история, изобилующая прекрасными фигурами и странными поворотами, если бы только был кто-то другой, чтобы рассказать ее, о, если бы кто-то лучше меня рассказал ее, он мог бы рассказать всю историю жизни, любви и смерти, о, он мог бы положить ей конец. и в завершение, он мог бы завершить все это грандиозной кульминацией, от которой мурашки бегут по спине, но, о, некому, кроме меня, рассказать об этом, и нет мурашек по спине, потому что нет никого, нет никого, нет никого где-то в другом месте, кроме меня.

И я чертовски нервничаю.

OceanofPDF.com


Итак, мы вернулись на “Ранчо реальности”. И это заключительная глава. Какой-то великий писатель, я сейчас забыл, кто именно, однажды сказал, что “реальность” всегда должна быть заключена в кавычки, потому что такой вещи не существует. Как верно. Но я обнаружил, что рад вернуться в Файв Корнерс, и сразу заметил, что это место кажется гораздо более “реальным”, чем та больница в Вудстоке. Я чувствовал себя почти так, словно снова взял себя в руки после того, как меня втянули в “цивилизацию”, где я был дезориентирован, сбит с толку и даже иногда напуган. Я почувствовал, что вернулся “домой”, вернувшись в Файв Корнерс, а дом - это безопасное, правильное место. Вудсток был каким-то другим местом, которое теперь казалось кошмаром. Я обсудил это с Дианой, и она согласилась со мной. По ее словам, она и сама чувствовала себя примерно так же. Ее травма, операция и выздоровление казались ей очень "нереальными”. Были даже моменты, когда, по ее словам, смеясь, она начинала сомневаться, действительно ли она “живая”. Но сейчас, несмотря на то, что в лесу было очень холодно, и становилось все холоднее, она была рада вернуться. Мы не должны задерживаться надолго, сказала она, но пока давай наслаждаться этим. Это было милое место, даже заколдованное, вся земля была покрыта снегом.

Самому доктору Фоксу, казалось, не хотелось уходить. Я думаю, он втайне желал, чтобы он мог просто остаться здесь с нами и поделиться с нами настроением, атмосферой и впечатлениями от этого места. У него были некоторые трудности с управлением машиной на всем пути до Файв-Корнерс; это был крепкий "Мерседес", но по мере приближения к Файв-Корнерс снег на дороге постепенно становился глубже, и он боялся застрять. Затем, когда мы добрались сюда, я показал ему наш лагерь, гордясь им, хотя и был немного смущен, обнаружив, что навес, на строительство которого я потратил столько времени, был не таким уж замечательным произведением искусства; из-за веса снега на крыше он прогнулся и даже немного накренился набок. Но доктору Фоксу здесь так понравилось, что мне было трудно избавиться от него, и когда он наконец ушел, это было только потому, что я пообещал, что он скоро вернется и навестит меня. Он сказал, что сделает это.

Как только он ушел, я подошел к Диане и попытался обнять ее, но она погрозила пальцем мне в лицо и сказала: "Не прикасайся". Затем она напомнила мне, что все еще не в том состоянии, чтобы заводить “романтические отношения”, и нам лучше на некоторое время “расслабиться”. Поэтому она забралась в наш спальный мешок в пристройке, чтобы отдохнуть и согреться, пока я рубил дрова и готовил для нас обед. Я развел хороший костер, а затем бросил в него немного мусора, который скопился до того, как нам пришлось уехать, вместе с испорченной едой и несколькими предметами, которые были повреждены из-за того, что их оставили на снегу, пока нас не было. Большая часть наших вещей все еще была в хорошем состоянии, потому что они были оставлены под навесом, куда их не мог попасть снег. Сюда входили самые важные вещи: коллекция кассет и магнитофон. В первый день нашего возвращения в Five Corners Диана просто отдыхала в спальном мешке, прокручивая множество своих любимых кассет, чтобы она могла “собрать осколки”, которые мы как бы оставили разбросанными позади. Я решил, что вместо того, чтобы торопить ее вернуться к “роману”, я бы разработал довольно оригинальную “программу” для нашего медленного и постепенного, но систематического возвращения к занятиям любовью. Поскольку это была программа и она носила систематический характер, конечно, это было не очень спонтанно, но это было лучше, чем оставить все как есть, и это было, по крайней мере, на первых этапах, очень весело для нас обоих. Началом, или первым шагом, было то, что я назвал “слиянием глаз”, или то, что Диана в шутку называла “вытаращиванием глаз”. Мы просто смотрели друг на друга. Вот и все. Но это было не так просто, как кажется. Если вы пристально смотрите в чьи-то глаза в течение длительных периодов времени и просто даете волю своему разуму, у вас могут возникнуть всевозможные невероятные мысли и чувства. Это также хорошее лекарство от “солипсита”, если вы им страдаете. Лучший способ убедить себя в том, что кто-то еще существует, - это пристально смотреть ему в глаза в течение длительного времени. Как сказала Диана, снова став забавной (она часто была очень забавной, что является еще одним хорошим лекарством от солипсита), в ясный день можно видеть вечно. Ну, почти. Иногда мне казалось, что я могу уловить проблески всей ее жизни, прошлой и будущей, в глубине ее ярко-голубых глаз. Я думаю, что ее глаза - это та часть ее натуры, которая мне нравится больше всего; они гораздо более возбуждают меня, чем ее женские черты.

Этот долгий сеанс слияния глаз не обязательно проходил в тишине. Время от времени мы разговаривали, рассказывая друг другу о том, что могли “увидеть”, и примерно через полчаса, когда мы смотрели друг другу прямо в глаза, даже не моргая, я заговорил с ней. "Иди жить ко мне и будь моей любовью", - сказал я, - "и мы испытаем все удовольствия, докажи, что холмы и долины, долины и поля, и все скалистые горы приносят плоды". Там мы посидим на скалах и посмотрим, как пастухи пасут свои стада у мелководных рек, в водопадах которых мелодичные птицы поют мадригалы. И я сделаю тебе клумбы из роз с тысячью ароматных букетов, шапочку из цветов и юбку, расшитую листьями мирта; платье из тончайшей шерсти, которую мы получаем от наших милых ягнят; туфельки на тонкой подкладке для холода с пряжками из чистейшего золота; пояс из соломы и бутонов плюща с коралловыми застежками и янтарными запонками, и если эти удовольствия могут тебя тронуть, приходи жить ко мне и будь моей любовью. Поклонники пастухов будут танцевать и петь для твоего наслаждения каждое майское утро: если эти наслаждения могут тронуть твой разум, тогда живи со мной и будь моей любовью.

И когда я закончил, Диана улыбнулась мне и, по-прежнему глядя прямо в мои глаза, никогда не теряя их, сказала: "Если бы весь мир и любовь были молодыми, а истина звучала бы на языке каждого пастуха, эти прекрасные радости могли бы тронуть меня, заставить жить с тобой и быть твоей любовью". Время гонит стада с поля на пастбище, когда реки бушуют, и скалы холодеют, и Филомела немеет, остальные жалуются на грядущие заботы. Цветы действительно увядают, и распутные поля, по расчетам своенравной зимы, дают урожай, медовый язычок, желчное сердце - весна фантазии, но осень печали. Твои платья, твои туфли, твои клумбы с розами, твой чепец, твоя юбка и твои букеты скоро ломаются, скоро увядают, скоро забываются в зрелом безумии, в прогнившем разуме. Твой пояс из соломы и бутонов плюща, твои коралловые застежки и янтарные запонки - все это во мне ничто не может сдвинуть с места, чтобы прийти к тебе и быть твоей любовью. Но если бы молодость длилась, а любовь все еще зарождалась, если бы радости не имели даты, а возраст не требовал, тогда эти радости могли бы тронуть мой разум, чтобы жить с тобой и быть твоей любовью.

Тогда мы оба рассмеялись, сознавая себя неловко, и впервые нам пришлось оторвать взгляд. Это было все, что я мог сделать, чтобы не поцеловать ее, но это должно было подождать до более позднего этапа моей программы. Это был третий этап. Вторым этапом, на второй день нашего возвращения в Five Corners, после этапа слияния глаз, был сеанс воображаемых поцелуев. Как и на первом этапе, мы смотрели друг другу в глаза, но на этот раз очень близко, наклонив головы, чтобы не мешать носам друг друга, и наши губы были всего в доле дюйма друг от друга, почти, но не совсем соприкасаясь, и в этой позе мы притворялись, что проводим долгий сеанс поцелуев, и представляли, на что это похоже, даже не ощущая этого на самом деле. Сначала это немного расстраивало, и мы оба хотели перестать притворяться и начать делать, но через некоторое время, если дать волю своему разуму, это становится почти так же хорошо, как настоящее дело. На самом деле, в одном отношении это лучше, чем настоящие поцелуи, как мы обнаружили, перейдя на третий день к третьему этапу, этапу настоящих поцелуев, который казался довольно разочаровывающим после этапа воображаемых поцелуев. Если это происходит на самом деле, вы знаете, что это так, и склонны принимать это как должное. Но если вы только притворяетесь, что это происходит, вы получаете от этого больше заряда из-за дополнительных усилий, которые вам приходится прикладывать к притворству. Клянусь Богом, я научился этому не у Генри Фокса Дэниела, и не у моего Генри Фокса тоже. Я научился этому у себя .... И, конечно, от Дианы, которая согласилась со мной. На четвертый день она была готова к четвертому этапу, более интимному. Я тоже планировал это, но меня это нисколько не беспокоило, и я даже сожалел, что доставил ей столько хлопот по этому поводу раньше. Коническая лакрица, хотя я все еще не нахожу это выражение таким забавным, как она. Сначала я делал это очень медленно, пытаясь растянуть ее, а также потому, что не хотел, чтобы она начала извиваться, что могло усугубить ее травму; у нее все еще был бинт на боку. Но в конце она все равно начала извиваться и извиваться и попросила меня двигаться быстрее, что я и сделал, и у нее был очень мощный оргазм, который, как я с облегчением узнал, на самом деле не очень беспокоил ее рану. Это вселило в меня надежду, что она будет готова к шестому и заключительному этапу, который заключается в фактическом слиянии. Но нам все еще предстояло пройти пятую стадию, а именно фелисити, и на пятый день я обнаружил, что по какой-то причине она не захотела или не смогла этого сделать. Это беспокоило меня и привело к обострению моего солипсита. Ее единственным оправданием было то, что она устала от нашей ”игры“, потому что это была всего лишь "игра", и что она не собиралась “выступать по расписанию”. Это так разочаровало меня, что я ушел в лес один, использовал свою руку и попытался притвориться, что это ее рот, но это притворство просто не сработало, и после этого мне стало очень стыдно за себя, и я стал еще более солипсичным, чем когда-либо.

Я не хочу, чтобы у вас сложилось впечатление, что в течение тех первых пяти дней мы просто играли в игры. Это было всего лишь наше развлечение, или воссоздание, как я это видел. Это отвлекло нас от нашего основного дела, которое заключалось в продолжении записи на пленку истории жизни Дэниела Лайама Монтросса в Five Corners. Это было первой заботой Дианы ... и, должен сказать, моей тоже. Но в те дни я ужасно много спал, то есть она так долго держала меня в трансе, что я снова начал ревновать, потому что она проводила больше времени с Дэниелом Лайамом Монтроссом, чем со мной. Но ей тоже было тяжелее, потому что что-то пошло не так с ее магнитофоном, и вместо этого ей пришлось использовать что-то вроде стенографии своим собственным почерком. После нашего первого сеанса с диктофоном, в первый день возвращения в Five Corners, она вывела меня из транса и сказала: "Послушай это", - и нажала кнопку повтора. Я послушал некоторое время и сказал, что ничего не слышу. Вот что я имею в виду, сказала она. Ничего не возвращается. Это не будет повторяться. Итак, я разобрал магнитофон на части, то есть снял с него заднюю крышку, и внимательно осмотрел его, чтобы убедиться, что какие-либо соединения не ослабли или не распаяны, но я не смог найти ничего неправильного. Я сказал, что, возможно, она забыла нажать нужную кнопку, но она сказала, что у нее достаточно опыта обращения с диктофоном, чтобы знать, что она делает. Поэтому я включил его и сказал в микрофон: “Тестирую. Раз ... два ... три ... четыре”, а затем перемотал пленку и нажал кнопку воспроизведения, и диктофон сказал: “Проверка. Раз ... два ... три... четыре”. Вот, - сказал я. В этом нет ничего плохого. Вы просто, должно быть, забыли нажать на маленькую красную кнопку “Запись”. Но после нашего следующего сеанса с Дэниелом Лайамом Монтроссом она снова вывела меня из транса и была очень раздражена. По ее словам, по-прежнему ничего не возвращается. Это все равно не повторится. Это начало казаться мне довольно жутким, как будто Дэниела Лайама Монтроса на самом деле больше не было с нами, как будто он бросил нас, или как будто Диана больше не могла вызвать его. Но она утверждала, что его прекрасно слышит, только что-то было не так с этим чертовым магнитофоном, и он не воспроизводил его слова.

С тех пор она перестала пользоваться магнитофоном и вместо этого попыталась записать большую часть услышанного на бумаге, используя своего рода стенографию, которой она пользовалась. Несколько лет жизни Дэниела Лайама Монтросса в Five Corners были сведены в эти заметки. Вот, например, одна из них:

’01–’02. Первый религиозный фонд. возрождение. провел 2 недели 5 кукурузы. лето ’01 от itin. evang. использование ballroom Glen House приводит к тому, что некоторые “становятся религ.”, в том числе. Мелисса Макл. кто после получения религ. отказывается от дальнейших отношений с D.L.M., также кладет конец “греховному” общению. делит уборную с D.L.M. и Рейчел. “Запоздалое наказание". frm. Боже”, - говорит Мелисса Макл, когда зимой ’01–’02 все овцы Джоэла Макл. умирают от бешенства. Голодный год.

Я признаюсь, что у меня просто нет никакого энтузиазма пытаться сделать повествование из подобных вещей. Но чего бы это ни стоило (и чтобы убедить D.L.M., что я не все испортил), я вкратце подытожу важную информацию о его оставшихся годах в Five Corners. Мы знаем, что он оставался здесь до 1906 года. Мы также знаем, почему он в конце концов уехал. Было несколько раз, когда ему хотелось уехать. В какой-то момент, когда Соединенные Штаты находились в состоянии войны с Испанией за обладание территориями Кубы, Пуэрто-Рико, Гуама и Филиппин, а штат Вермонт набирал полк для отправки против испанцев, Дэниел Лайам Монтросс чуть было не вступил в армию, но несколько лет спустя пожалел, что не сделал этого. Генри Фокс отговорил его от этого, или, скорее, Генри Фокс прочитал ему монолог на тему дома, о доме как о правильном месте (Запись № 176b, если кому интересно), и Дэниел Лайам Монтросс почувствовал нежелание покидать то, что стало для него почти родным домом. Его жизнь в течение следующих нескольких лет была не очень интересной, но это само по себе было тем, что ему в ней нравилось, потому что, согласно другой теории Генри Фокса (вернемся к кассете № 153с), идеальная жизнь - это оседлая жизнь, спокойная жизнь, в которой ничего “не происходит” или в которой не происходит ничего такого, из чего стоило бы делать историю (так что не вини меня, Дэниел, если я не могу заставить никого усомниться в твоих последних годах здесь). В любом случае, большая часть его жизни здесь до самого конца была тем, что жители Вермонта назвали бы “примирением”. Даже его отношения с Рейчел стали примирением. Почему он не женился на ней? Что ж, в какой-то момент он попытался это сделать. Он даже отправил в магазин по почте кольцо с бриллиантом стоимостью 13,75 доллара, и она даже носила его какое-то время, на самом деле очень долго, не сказав определенно ни "да", ни "нет". Но потом случилось то дело с полоумным Маршаллом Алленом, и когда Дэниел узнал об этом, это почти свело его с ума так же, как Рейчел. Это определенно “испортило” его отношение к ней. И Рейчел начала пренебрегать своей внешностью, как будто это тоже сделало бы ее еще более похожей на животное. Затем Мелисса Маклауэри “обрела религию", и все, казалось, пошло под откос как для Дэниела, так и для городка Файв-Корнерс. Я не вижу никакой прямой связи между упадком Five Corners и упадком жизни Дэниела там, хотя Диана со мной в этом не согласна. Упадок Five Corners, с моей точки зрения, восходит к тому времени, когда в 1903 году Генри Фокс по какой-то собственной извращенной причине (Запись № 181a) решил обнародовать тот факт, что в Five Corners нет золота и никогда его не было. Плохая экономика голодного 01-02 года привела к созданию гражданского комитета во главе с судьей Брэддоком, который пытался убедить Генри Фокса вновь открыть золотые прииски и продолжить работу. И когда Генри Фокс раскрыл свой секрет, все просто начало разваливаться на части. Как будто единственное, что поддерживало существование города здесь, была возможность добычи золота, не сама его добыча, а просто эта возможность, эта мечта, и теперь, когда эта мечта исчезла, больше не было никаких оправданий существованию здесь города. Естественно, неразумное (или мудроезаявление Генри Фокса убедило людей в том, о чем они догадывались с самого начала: что Генри Фокс сумасшедший. Другая группа граждан объединилась с целью сжечь замок Голд-Брук и изгнать Генри Фокса, но когда они добрались туда, то обнаружили Дэниела Лайама Монтроса, стоящего со своей винтовкой на переднем крыльце и угрожающего убить любого из них или всех сразу. Они отступили, но этот инцидент не очень-то улучшил положение Дэниела в обществе.

Упадок сообщества был быстрым, как только он начался. Многие люди просто собрали вещи и уехали. Отель Glen House закрылся из-за нехватки посетителей, а также потому, что никто больше не приходил на субботние вечерние контрдансинги. Почтовое сообщение было прекращено, и большинству людей приходилось получать почту из Бриджуотера или Плимут Нотча. Несколько самоубийств произошло среди пожилых людей, которые не хотели уезжать. Джейк Клагхорн был одним из таких. Крытый мост сгорел дотла, или кто-то его поджег, а Дэниел Лайам Монтросс - городской плотник (я забыл упомянуть, что он занялся плотницким ремеслом после того, как бросил школьное преподавание?). хотел восстановить его в точности таким, каким он был раньше, но судья Брэддок велел ему построить самый дешевый и простой дощатый мост без какого-либо покрытия. Это, кстати, оказалось последней работой Дэниела Лайама Монтросса в Five Corners. Его отношения с Рейчел, как ни странно, начали меняться к лучшему, в то время как все остальное менялось к худшему. Она, очевидно, была достаточно вменяемой, чтобы понять, что моложе не становится, и она привела себя в порядок и разорвала свой безумный “роман" с этим полоумным Маршаллом Алленом, и у нее даже появились признаки того, что она снова становится нормальной, по крайней мере, в том смысле, что она может вести разумный разговор с Дэниелом Лайамом Монтроссом (Запись № 194c, последняя перед тем, как наш магнитофон перестал “работать”), в котором она сказала ему, что “пришла в себя”. Они обсуждали идею свадьбы. Но потом Дэниел Лайам Монтросс влюбился — или пытался влюбиться, пока неясно — в нее, и вскоре после этого Рейчел обнаружили утонувшей в мельничном пруду. Дэниел был уверен, что ее утопление - дело рук этого садиста-недоумка Маршалла Аллена. Вскоре после этого Дэниел Лайам Монтросс застрелил Маршалла Аллена и навсегда покинул Файв Корнерс.

Недавно (на самом деле, вчера днем) Диана вывела меня из транса, и я обнаружил, что она сидит в своем адирондакском кресле, держа на коленях лист бумаги, и очень печально смотрит на него, а по ее щекам катятся слезы. Некоторое время она просто смотрела на него, потом шмыгнула носом и, не говоря ни слова, протянула его мне, чтобы я прочел. Я сразу понял, что это стихотворение, хотя в нем не было рифмы и не было большого размера, и я не хотел его читать, потому что я уже мучился из-за того, что Диана утверждала свою индивидуальность, сочиняя стихи, которые, как она утверждала, принадлежат Дэниелу Лайаму Монтроссу. Но сейчас мне пришло в голову, что я очень хотел, чтобы Диана заявила о себе, мне нужно было, чтобы она сделала это, даже если для этого нужно было написать стихи для “Дэниела”. Итак, я прочел стихотворение. Оно называется “Посвящается Рейчел, Моему деревянному творению, погибшему в Мельничном пруду”.


Слушать:


Она приближается к мельничному пруду, тихая и тусклая, как серебро;

И ее глаза метаются, взгляд овечьего взгляда влево-вправо

Как будто, когда она привязывается к парням, правильная внешность может привлечь к ней любовь,

И любовь спасает ее в этот одиннадцатый час,

Гагара, ныряющая глубоко в пруд,

Ее смех сотрясает мертвую, но чистую воду.

Рыбы смеются вместе с ней!

Вода, ее рябь поднимаются со вздохом

Когда ее ноги выныривают на поверхность в последний раз.

Нет, здесь нет мальчиков, которые поймали бы ее последний брошенный взгляд и пришли бы ей на помощь;

Только любовник мог бы помочь ей:

Останавливает свой бег перед этим;

Слышу смысл этого смеха.

Ее возлюбленного там нет,

Цепляюсь за ее платье, хватаюсь за ее рыжие локоны.

Холодная вода не заменит ее

Когда он кончает, нащупывая ее волосы.

Если бы только он успел схватить ее вовремя

Когда хватка имела значение, когда жадные прикосновения

Мог бы, сделав правильный вдох, показать ей глубину своей любви,

Или, если нет возможности научить ее:

Найди ее, обними и дотянись до нее.

Я сам немного поперхнулся, читая это, и, наверное, даже смахнул пару слезинок, хотя меня это тоже сильно обеспокоило, и это привело к первому гневному спору или ссоре, которые у нас были с тех пор, как мы вернулись из Вудстока. Все мои чувства были действительно перепутаны. С одной стороны, это простое стихотворение почти в одиночку раз и навсегда покончило с моим солипсизмом. Я имею в виду, я знаю, что не писал этого стихотворения, я знаю, что не мог этого сделать. И я не думаю, что Дэниел Лайам Монтросс тоже мог бы. Потому что, в конце концов, он мое творение. Так что остается только Диана. И если останется только она, то она есть. Она должна быть. Но, с другой стороны, хотя я был так доволен этим доказательством ее личности, я не мог не возмущаться этим, я не мог не завидовать ее поэтическому стилю, и, прежде всего, я не мог не раздражаться из-за того, что она путалась в моей истории о Дэниеле Лайаме Монтроссе ... и даже не могла четко изложить факты.

Это и привело к нашему спору, нашей ссоре. “Это прекрасное стихотворение”, - согласился я. “Действительно красивое. И мне действительно неприятно говорить вам это, но, боюсь, вам придется переписать стихотворение. Потому что Рэйчел Маклауэри не прыгала в мельничный пруд. Ее толкнули. Маршалл Аллен. Ах да? - С вызовом спросила Диана. Кто этосказал? “Говорит мне”, - сказал я, и вот мы снова накричали друг на друга, впервые за долгое время. Я не мог прямо сказать и признать, что все это время придумывал историю Дэниела Лайама Монтросса, но я попытался урезонить ее, сказав (или закричав, потому что мы очень громко разговаривали друг с другом), КАКАЯ ЕЩЕ ПРИЧИНА МОГЛА БЫТЬ У ДЭНИЕЛА ДЛЯ УБИЙСТВА МАРШАЛЛА АЛЛЕНА? А? ЭТО ТЫ МНЕ ЭТО СКАЖИ! ЕСЛИ ТЫ ТАКОЙ УМНЫЙ, КАК ТЫ СОБИРАЕШЬСЯ ОПРАВДАТЬ ТО, ЧТО ОН ХЛАДНОКРОВНО ЗАСТРЕЛИЛ ЭТОГО ИДИОТА? и Диана ответила мне: "ПОТОМУ ЧТО ОН ОШИБАЛСЯ!" ПОТОМУ ЧТО ОН ПРОСТО ПРИШЕЛ К НЕПРАВИЛЬНЫМ ВЫВОДАМ! РЕЙЧЕЛ НЕ БЫЛА УБИТА, ОНА ПОКОНЧИЛА С СОБОЙ, И ИМЕННО ЭТО ДЕЛАЕТ СИТУАЦИЮ НАМНОГО ПЕЧАЛЬНЕЕ И ПРОНЗИТЕЛЬНЕЕ! и я крикнул в ответ Диане, О, ДА??? С КАКИХ ЭТО ПОР ПОКОНЧИТЬ С СОБОЙ ПЕЧАЛЬНЕЕ, ЧЕМ БЫТЬ УБИТЫМ ПОЛОУМНЫМ ХУЛИГАНОМ? ПОСЛУШАЙ, МИЛАЯ, ТЕБЕ ЛУЧШЕ ОСТАВАТЬСЯ РЕПОРТЕРОМ Или ДИКТОРОМ И ПЕРЕСТАТЬ ПЫТАТЬСЯ ВМЕШИВАТЬСЯ В СЮЖЕТ! и она крикнула мне в ответ: "ЧТО ЗАСТАВЛЯЕТ ТЕБЯ ДУМАТЬ, ЧТО ТЫ ЗНАЕШЬ БОЛЬШЕ меня?"?? ЧТО ЗАСТАВЛЯЕТ ТЕБЯ ДУМАТЬ, ЧТО ТВОЕ ВООБРАЖЕНИЕ ЛУЧШЕ МОЕГО??? и я ответил на этот вопрос, все в порядке. ПОТОМУ ЧТО, ДОРОГОЕ СЕРДЦЕ, я ПИГМАЛИОН, КОТОРЫЙ СОЗДАЛ ТЕБЯ И КОТОРЫЙ ЛЮБИТ ТЕБЯ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, НО ТЫ НЕ БОЛЬШЕ СПОСОБЕН СОЗДАТЬ МЕНЯ ЧЕМ ТЫ СПОСОБЕН ЛЮБИТЬ МЕНЯ!!!! И это заставило ее замолчать на некоторое время, я думаю, потому что, в конце концов, я был прав. Я не думаю, что она любит меня или когда-нибудь полюбит. Я думал, что после того, как я спас ей жизнь таким образом, она будет так благодарна, что у нее будет возможность любить меня, но вместо этого, я думаю, это просто заставляет ее чувствовать себя виноватой; она знает, что в каком-то долгу передо мной, но она не может любить меня, поэтому она ненавидит меня, потому что я заставляю ее чувствовать себя виноватой за то, что она не любит меня. Я был готов спорить сколько угодно, но она не захотела. Она усыпила меня. Она оставила меня надолго спящей, а сама ушла развлекаться с Дэниелом. Когда она привела меня обратно, я не знаю, сколько часов спустя, она “объявила”, что они с Дэниелом Лайамом Монтроссом обсуждали этот вопрос, и что Дэниел Лайам Монтросс согласился с ней в том, что он, должно быть, ошибся, придя к поспешному выводу, что Маршалл Аллен столкнул Рейчел Маклауэри в мельничный пруд и утопил ее. По ее словам, у него не было никаких реальных доказательств. Она сказала, что он был раскаивающимся и опечаленным, даже если Маршалл Аллен был никчемным подонком, который не заслуживал продолжения жизни, но он сожалел, что убил его, не зная, что Маршалл не несет ответственности за смерть Рейчел. Более того, по ее словам, они с Дэниелом Лайамом Монтроссом “договорились”, что, когда мы приедем в Лост-Коув, Северная Каролина, Дэниелу следует предоставить возможность рассказать историю своей жизни там в стихах, потому что он мог бы сделать это более эффективно в стихах, чем я в прозе. Я чувствовал, я чувствовал— Как бы это сказать? Я чувствовал себя просто ужасно.

Она любила его больше, чем меня, это было ясно. И это была не просто сыновняя любовь девочки к своему дедушке. В любом случае, я больше не верила в эту историю с “дедушкой”. Дэниел Лайам Монтросс был моим творением, а она всего лишь вцепилась в него ... и не только вцепилась, но и забрала его у меня. Я чувствовал себя исключенным, нежеланным и ненужным. Я почувствовал, что, возможно, я даже больше не люблю ее, и это заставило меня снова задуматься о том, что такое любовь на самом деле, и это напомнило мне, что Дэниел Лайам Монтросс, когда ему было столько же, сколько мне, девятнадцать, какое-то время был озабочен этой темой (слушайте записи с # 134a по # 139c). В то время он думал, что очень сильно любит Рейчел, и из-за того, что она не могла быть его женой, он любил ее еще больше. И то, что этот идиот Маршалл Аллен мог заполучить ее, чуть не свело его с ума от любви к ней. И он задался вопросом, была ли эта любовь всего лишь желанием? В конце концов, он задал этот вопрос Генри Фоксу. Однажды они с Фоксом просто сидели во дворе и смотрели, как Дворняжка грызет своих блох, когда Дэниел ни с того ни с сего спросил Генри Фокса: “Генри, ты веришь в любовь?” Но Генри Фокс, с болью отвернувшись от него, не ответил ему, и даже Дворняжка перестал грызть своих блох и бросил на Дэниела скорбный взгляд. Неделю или около того спустя он снова воспользовался возможностью обсудить эту тему с Генри Фоксом и спросил: “Существует ли такая вещь, Генри? Что такое любовь? Или есть только желание?” Но Генри Фокс снова не смог — или не захотел — заговорить. Убедившись, что ответа от Фокса он не получит, Дэниел начал искать в другом месте. Он спросил Мелиссу: Мелисса сказала, что любить - значит любить, как эпплджек любить сидр: любовь - это просто более сильная форма симпатии. Но для Дэниела этот ответ вызвал только два более серьезных вопроса: возможно ли любить, не испытывая симпатии? и действительно ли возможно любить, не любя? Поэтому при первой же возможности он задал свой вопрос Рейчел, думая, что, возможно, ее странный лесной разум знает ответы на непостижимые вопросы. Однажды вечером, когда они сидели вместе в уборной, он прямо спросил ее: “Ты знаешь, что такое любовь?” И через мгновение она ответила: "Да". “Тогда расскажи мне”, - сказал он. “Мне нужно знать”. И она дала ему такое определение любви: “Любовь - это когда ты хочешь, чтобы с тобой что-то случилось, и знаешь, что этого не произойдет, но хочешь этого, потому что этого не произойдет”. Дэниел довольно долго обдумывал это, пока ему не показалось, что он понял, что она имела в виду, и поэтому в следующий раз, когда он снова посетил Генри Фокса, он повторил ему определение Рейчел и спросил: “Она права, Генри? Это все? Неужели любовь ожидает только того, чего не будет?” Но Генри Фокс выглядел только еще более печальным, чем обычно, и сменил тему, спросив Дэниела, как у него продвигаются дела в его новом ремесле плотника. Наконец Дэниелу пришлось задать свой вопрос единственному человеку в Файв-Корнерс, от которого он мог ожидать четкого ответа: судье Брэддоку. С тех пор как Дэниел отказался от должности школьного учителя, они с Брэддоком больше не общались на постоянной основе, но время от времени пили кофе и немного болтали в вестибюле Глен-Хауса, и в один из таких случаев Дэниел перевел разговор на то, чтобы задать свой вопрос. Первой реакцией судьи Брэддока было подозрение, или уклонение, или, по крайней мере, беспокойство по поводу того, что эта серьезная тема была так небрежно затронута в мирском и светском разговоре, но затем Брэддок выпрямился и произнес довольно напыщенный монолог (запись № 138с) на эту тему, заявив, что любовь - это, среди прочего, возвышение низменных инстинктов, замена чистоты грубостью, торжество разума над телом, стремление к совершенству и понимание истинной красоты. Дэниел выслушал этот монолог и попрощался с судьей Брэддоком ничуть не мудрее, чем раньше. Он еще раз вернулся к Генри Фоксу и передал ему речь Брэддока, которую Фокс расценил как “много вздорного вздора”. Тогда Дэниел сказал: “Генри, если ты не хочешь рассказать мне, что такое любовь, по крайней мере, скажи мне, почему ты мне этого не говоришь”. И Фокс ответил: “Потому что ты слишком молод. Мужчина узнает ответ, если вообще когда-нибудь узнает, когда он пройдет через годы любви или попыток любить, и годы попыток быть любимым и не быть любимым. Забудь об этом сейчас. Любовь подобна привидению: все говорят о привидениях, но мало кто их когда-либо видел, а те, кто их видел, никогда не могли поверить в то, на что они смотрели. Приходи, когда тебе будет тридцать пять или сорок, и если ты все еще не научился этому, я тебе расскажу”.

Достаточно ли я сказал о тебе, Дэн, на данный момент? Могу я, пожалуйста, сказать немного о нас с Дианой? Согласно моей “программе", наш шестой день возвращения в Файв Корнерс должен был стать днем, когда мы, наконец, сможем снова заняться любовью, снова “слиться”. Но, конечно, она отвергла мою программу как “игру”. Все было в порядке; я начал понимать, насколько это было искусственно. Если она собиралась полюбить меня, это должно было быть спонтанно. Но все же я думал — и надеялся — что это может произойти на шестой день. Это был хороший день. Диана, казалось, интересовалась мной больше, чем обычно. После ужина она сказала, что хочет, чтобы я рассказал о себе. Она напомнила мне, что я заставил ее рассказать мне все о своем детстве, отношениях с отцом и так далее. Теперь, сказала она, моя очередь. Расскажи ей о моей жизни, сказала она. Поговорим о моем отце. Как я с ним ладил? Был ли он очень суровым или неодобрительным и т.д.? Мне не очень нравилось говорить о своем отце или даже думать о нем в такой момент, но я был польщен, что она проявляет ко мне интерес, и она продолжала задавать мне вопросы, чтобы вывести меня на чистую воду, точно так же, как я это делал с ней. Он наказал тебя? - спросила она. ДА. Как? Своим ремнем. Ты хочешь сказать, что он просто снял ремень и хлестнул тебя им? ДА. Где? Не на твоем лице? Нет, только по заднице. Иногда по спине. Он просто снял ее и ударил тебя? Он ничего не сказал? Нет. Он просто расстегивал его, снимал и начинал раскачиваться. В конце концов дошло до того, что даже когда он раздевался или переодевался, или даже, знаете, расстегивал ремень, чтобы снова заправить рубашку в брюки, мне казалось, что он готовится ударить меня, и я кричала и убегала. Как те собаки Павлова. Раньше это вызывало у него смех. Иногда он намеренно расстегивал ремень, просто чтобы вывести меня из себя.

“О, Дэй”, - сказала она и пожала мне руку. Почему он тебя пристегнул? Что ты такого плохого сделал, за что он тебя пристегнул? Ну, сказал я, самое худшее, что я могу вспомнить, это то, что когда мне было около девяти лет, у меня был игрушечный фургон, достаточно большой, чтобы в нем могла кататься собака, что-то вроде старого потрепанного игрушечного фургона, и я чинил его, я красил его в красный цвет пожарной части, на нашей аллее перед домом. Я расстелила газеты, чтобы краска не попала на дорожку или ступеньки, но, наверное, я была неосторожна, и несколько капель попали на цемент. Ну, он пришел домой с работы, и когда он увидел эту краску, он действительно пришел в ярость и снял ремень, пока я стояла на коленях и красила игрушечный фургон, и он начал хлестать меня изо всех сил, и я попыталась подняться по ступенькам и войти в дом, чтобы убежать от него, но он просто продолжал это делать; Я думаю, у него, должно быть, был плохой день в офисе, и он вымещал это на мне, но в любом случае он продолжал пристегивать меня ремнем всю дорогу вверх по ступенькам и через дверь, куда я проползла, и продолжала ползти по коридору на кухню, где, как я надеялась, мой была мама, которая могла бы заставить его остановиться, но ее там по какой-то причине не было, поэтому он просто продолжал избивать меня ремнем, а я лежал на кухонном полу, пока, я думаю, у него не устала рука и ему не пришлось бросить.

Диана была очень нежна в ту ночь, и я думаю, она могла бы даже заняться со мной любовью, если бы я продолжал говорить и рассказал ей историю о самом худшем, что когда-либо случалось со мной. Я настроил ее на жалостливый лад, но слишком рано остановился. Причина, по которой я остановился, заключалась в том, что я вдруг вспомнил, что сразу после того, как Диана рассказывала мне о своем детстве, в нее стреляли, и у меня возникло очень нервное чувство, не предчувствие, а просто чувство осторожности, что если я продолжу рассказывать ей о своем детстве, со мной может случиться что-то ужасное. Так что я остановился, едва не рассказав ей о самом худшем, что когда-либо случалось со мной, о чем я все равно не мог ей рассказать, потому что это слишком смутило бы меня: о том, как мне было двенадцать лет, и мой отец открыл дверь ванной и увидел, что я играю сам с собой, а я запер его и попытался повеситься на ремне, привязанном к стержню для занавески в душе, но стержень для занавески погнулся, и позже он избил меня ремнем за то, что я погнул стержень для занавески в душе, хотя он не мог избить меня за то, что я играл сам с собой. Возможно, если бы я смог рассказать об этом Диане, она, возможно, почувствовала бы себя достаточно нежной, чтобы заняться со мной любовью той ночью. Но поскольку я не мог, она этого не сделала. Мы держали друг друга в объятиях в спальном мешке и заснули, вот и все. Но однажды ранним утром, еще до рассвета, я проснулся и обнаружил, как это со мной часто бывает, что у меня эрекция. Что такого есть во снах, что вызывает это? Сон, который я видел в то конкретное время, похоже, не имел ничего общего с сексом. Это было что-то о лазании по деревьям. Лазание по деревьям - это сексуальное занятие? Как бы то ни было, у меня была очень жесткая и зудящая эрекция и очень тяжелый случай солипсита. Я решил: теперь я должен определить, настоящая ли она. Она спала на боку, спиной ко мне. Отворачивался от меня даже во сне. На ней была фланелевая ночная рубашка длиной до щиколоток, потому что ночь была холодной, очень холодной, градусов на десять ниже нуля. Очень осторожно я задрал ее ночную рубашку от лодыжек, пока она не обнажила ягодицы. На ней не было нижнего белья. Я нежно обнял ее в ответ и переместил свой пикет под ее ягодицы, к ее бархату. Она не пошевелилась, но складки ее бархата непроизвольно увлажнились от прикосновения моего пикета, и мне стало легче входить. И, о, тогда я понял, что она была настоящей. Возможно, только потому, что прошло так много времени с тех пор, как я был там раньше, было причиной того, что я продержался не очень долго, всего несколько нежных ударов, прежде чем все вышло из меня, и я почувствовал, как будто я взобрался на самое высокое дерево, на которое когда-либо взбирался, и спрыгнул с него, и умер более приятной смертью, чем была бы настоящая смерть, и был похоронен в земле вместе с ее телом, и покоился там с миром.

Позже тем же утром она проснулась, выглядя счастливой и невинной, как будто понятия не имела, что я натворил. Она выбралась из спального мешка и отправилась в уборную. Но очень скоро она прибежала обратно, протягивая пальцы и рассматривая что-то на них, и вдруг она начала кричать на меня, ДЭЙ, ТЫ ТРАХАЛ МЕНЯ НОЧЬЮ??!! ПРАВДА, ДЭЙ??!! ТЫ ЭТО СДЕЛАЛ, НЕ ТАК ЛИ, ДЭЙ!!?? О БОЖЕ!! О, О, БОЖЕ!!! и она показала мне свои пальцы, измазанные моей все еще влажной семенной жидкостью, а затем ударила меня этими пальцами по лицу и начала еще что-то кричать о том, что я забыл, что у нее закончились таблетки, и это было абсолютно самое худшее время месяца для нее, и она была почти уверена, что забеременеет. КАК ТЫ МОГ ТАК ПОСТУПИТЬ??!! КАК ТЫ МОГ БЫТЬ ТАКИМ ЛЕГКОМЫСЛЕННЫМ??!! ЭТО ПРОСТО ЕЩЕ ОДНО ДОКАЗАТЕЛЬСТВО, ЕСЛИ ТАКОВОЕ БЫЛО НЕОБХОДИМО, ЧТО ТЫ НЕ ДУМАЕШЬ ОБО МНЕ КАК О ЛИЧНОСТИ!! ТЫ ПРОСТО ИСПОЛЬЗУЕШЬ МЕНЯ ДЛЯ МАСТУРБАЦИИ!! ЭТО ВСЕ, ЧТО ТЫ ДЕЛАЛ, НЕ ТАК ЛИ??!! ПРОСТО МАСТУРБИРОВАЛ СВОИМ СПЯЩИМ ТЕЛОМ!!!! Я хотел умереть. Я хотел покончить со всей этой чертовой историей прямо сейчас. Жаль, что я этого не сделал. Зачем продлевать страдания?

Но позже Диана, казалось, пожалела о том, что ударила меня и наговорила мне таких ужасных вещей. Я просто не в себе, - сказала она. Нам нужно поскорее убираться отсюда. Мы почти закончили, не так ли? И она добавила: "Если я беременна, не беспокойтесь об этом; в Нью-Йорке очень легко сделать аборт".

Позже, во второй половине того же дня, мы были приятно удивлены визитом доктора Фокса. Возможно, мне не стоит говорить “приятно удивлен”, потому что я не уверен, что именно я почувствовал, когда увидел, что он приближается. Он был на снегоступах и нес дополнительную пару под мышкой. Он объяснил, что ему пришлось оставить машину в миле назад по дороге, когда снег стал слишком глубоким. Он спросил меня, как я себя чувствую, а затем сказал: “Тебе не кажется, что пора ехать? Тебе не кажется, что ты пробыл здесь достаточно долго? Не совсем, сказал я. Но скоро. Со дня на день. Я сказал, что мне еще нужно кое-что выяснить. Доктор Фокс остался ненадолго и поболтал, но в тот конкретный момент я не был настроен на разговорчивость. Я решил проводить его до машины на другой паре снегоступов. Я сказал Диане, что всегда хотел научиться ходить на снегоступах, поэтому надел их и проводил его обратно к машине. Ходить на снегоступах действительно довольно просто, стоит только освоиться. Держись, держись. У своей машины доктор Фокс очень серьезно сказал: “Пойдем со мной. Сейчас. ”Что? Я спросил. И оставишь Диану? Док, твой солипсит хуже моего. - Очень хорошо, - сказал он и велел мне оставить снегоступы. “ Но я вернусь через несколько дней, - сказал он, - и если ты все еще будешь здесь, я вытащу тебя отсюда. Телесно. Он сел в свою машину. Док, я сказал, есть кое-что, что я пытался выяснить. Может быть, ты мог бы рассказать мне. Что такое любовь? Ты знаешь, что такое любовь? Он просто посмотрел на меня. Думаю, на этот раз я поставила его в тупик. Он пробормотал что-то о том, что не придавал этому особого значения, по крайней мере, в последнее время, и всегда был склонен считать само собой разумеющимся, что предмет либо не нуждается в определении, либо вообще неспособен к нему. Затем он сказал: “Если это то, что ты пытаешься выяснить, я не уверен, что это подходящее место для этого”.

Итак, это следующий день, последний день, предпоследний день. Это было вчера, когда доктор Фокс был здесь. Док, ты был хорошим парнем, но ты не смог рассказать мне, что такое любовь. Хотя, может быть, ты был прав, что это неподходящее место для нее. Мне придется искать ее в каком-нибудь другом месте. Но я выяснил, в чем дело. Да, выяснил. Диана обнаружила, что с ее магнитофоном все в порядке. Может быть, она had забыла нажать маленькую красную кнопку записи. Прошлой ночью она записала "Последнюю ночь в пяти углах" Дэниела Лайама Монтроса. Это было после смерти Рейчел, но до того, как он убил Маршалла Аллена. Он в последний раз поехал в замок Голд-Брук, чтобы попрощаться с Генри Фоксом, а также потребовать, чтобы Генри Фокс наконец сказал ему, что такое любовь. Я хочу прокрутить эту кассету (Кассета № 199b) с последним монологом Генри Фокса Дэниелу. Время от времени слышно, как Фокс сморкается и шмыгает носом, но он не плакал.

Послушайте последнюю запись Фокса:

Она была моей дочерью. Ты этого не знал? Она сама этого не знала. Джоэл не знает. Мелисса вышла за него замуж, когда уже была беременна, но отказалась выйти за меня. Возможно, Рейчел унаследовала от меня мое безумие. Ты знаешь, все в Файв Корнерс думают, что я сумасшедший. Они думали об этом так долго, что я и сам так думаю. Я знаю, что мой отец был сумасшедшим, так что, если Рейчел не унаследовала это от меня, она получила это от него по наследству. Хаймерих Вокс был сумасшедшим австрийским дантистом, который загипнотизировал мою маму, чтобы пломбировать одну из ее полостей, одновременно пломбируя другую. Он тщательно поработал и над тем, и над другим, но больше она его никогда не видела.

Итак, вы хотите знать, что такое любовь. Ты действительно думаешь, что любил Рейчел, а не просто желал ее? Ты знаешь, почему ты ее не любил? Потому что для этого нужны двое. Чтобы заняться любовью, нужны двое. Нет, я не имею в виду, потому что она тебя не любила. Может быть, все было наоборот. Давайте начнем с тех дней, когда она постоянно ходила с вами в уборную. Как вы думаете, почему она это делала? Просто потому, что считала это порочным, скверным или животным? Возможно, но это только часть ответа. Кстати, что означает “тайный”? Это еще один из наших синкопов. “Обморок” означает "личное", а также, возможно, “обморок" означает ”приватность", это слово, которое вам не мешало бы выучить. Да, я знаю, ты устаешь от слов, но слова - это все, что у нас есть, чтобы достучаться друг до друга. “Конфиденциальность” означает то, что два человека знают друг о друге, общий секрет. Так почему, по-твоему, Рейчел захотела поделиться с тобой уборной? Потому что у нее был секрет, которым она хотела поделиться. Потому что у нее был миллион секретов, которыми она хотела поделиться. Она хотела поделиться всем своим "Это", чтобы оно стало и твоим "Это", а твое - ее.

Однако это еще не все. Все не так просто. Чтобы узнать все остальное, вам нужно было бы знать, почему это не сработало, почему вы не могли поделиться своим It так же, как вы делились туалетом. Почему вам на самом деле не нравилось делить туалет с ней? Потому что это было “неловко”, как вы сказали. Но что смущало вас больше, ее естественные призывы в вашем присутствии или ваши призывы в ее присутствии? Ваши собственные, если я не ошибаюсь. Поэтому вы запретили им. Происхождение слова “конфузия” означает ”препятствовать", сажать за решетку. Я хочу, чтобы вы поняли, что причина, по которой вы не могли по-настоящему уединиться с ней и, следовательно, по-настоящему полюбить ее, заключается в том, что вы отгородились от нее.

Причина, по которой она не позволила тебе полюбить ее, заключается именно в том, что ты отгораживаешься от нее, требуя, чтобы она запретила тебе единственное, что она могла запретить, потому что она не могла запретить ей Это от тебя. Почему она позволила Маршаллу Аллену овладеть ею? Может быть, потому, что он ничего ей не запрещал. Будучи слабоумным, возможно, ему нечего было запрещать. Может быть, нам всем следовало бы быть идиотами, чтобы нам нечего было запрещать. Кстати, знаете ли вы, что греческое происхождение слова “идиот” связано с приватностью, что idios означает ”частный“, означает ”свой"? Но тебе противно мое бесконечное происхождение. Большего я тебе не дам.

Я тебе более чем надоел. Теперь ты уходишь. Ты покидаешь Файв Корнерс. Но на этот раз ты пришел ко мне, потому что хотел узнать, что такое любовь, чтобы ты мог быть обременен знанием о ней, куда бы ты ни пошел отсюда. Вы узнали несколько других ответов, но так и не нашли правильного.

Почему они все двурушники, Дэн? Я продолжаю задавать вам вопросы и никогда не даю вам шанса ответить на них, и это мой самый главный вопрос: почему все они двурушники, каждый туалет, который вы когда-либо видели? Вы когда-нибудь видели одноколку? Или, лучше, видели ли вы когда-нибудь, или знали, или слышали о каких-либо двух людях, кроме вас и Рейчел, которые когда-либо пользовались двухколкой вместе? Нет. Тогда почему они делают их такими? Поскольку вы были плотником, я полагаю, вы сами соорудили несколько двойных отверстий, не так ли? Кто-нибудь из ваших клиентов когда-нибудь говорил вам сделать два отверстия? Вы когда-нибудь задумывались, зачем вы вырезали два отверстия? Почему не три? Или один?

Да, это просто “традиция”. Но почему? Большинство традиционных вещей - это изобретение по необходимости, но если люди не используют два отверстия вместе, в этом нет необходимости, не так ли?

Нет, я все еще не сказал тебе, что такое любовь. Все, о чем я могу говорить, - это о тайниках. Возможно, о тайнах говорить легче, чем о любви. Но вот к чему я веду: люди стремятся к любви. Их Its стремятся к любви. Немногие люди когда-либо достигают этого. Грубо говоря, уборная с двумя отверстиями - это стремление человека к любви. Так же мало людей когда-либо по-настоящему использовали два отверстия вместе, как и когда-либо действительно достигали любви вместе.

Ты так и не достиг этого с Рейчел из-за препятствия в виде твоего смущения. Не только из-за того, что ты подчиняешься зову природы. Но и из-за себя, своего "Оно", такого, какое оно есть на самом деле. Ты не мог позволить Рейчел разделить это. Ты не мог позволить ей увидеть тебя таким, какой ты есть на самом деле. Поэтому она не могла позволить тебе принять ее такой, какая она есть на самом деле. Вот оно, Дэн: вот твое долгожданное определение: Любовь - это состояние двух людей — двух личностей, двух "Оно" — способных видеть себя такими, какие они есть на самом деле.

Но это не совсем полно. Мне пришлось бы немного уточнить, если вы позволите. Любовь - это состояние двоих, когда они способны видеть и принимать себя и друг друга такими, какие они есть на самом деле. Любовь - это состояние способности сказать кому-то, что ты на самом деле имеешь в виду и чувствуешь. Любовь - это состояние отсутствия секретов. Любовь - это условие делиться Своим, делиться сокровенностью души.

Это звучит почти невозможно, я знаю. И это почти так и есть. Если ты когда-нибудь добьешься этого в каком-нибудь другом месте, пришли мне открытку.

Прощай, Дэн.

На следующий день Дэниел Лайам Монтросс нашел и убил Маршалла Аллена, а затем навсегда покинул Файв Корнерс и направился на юг. Дэниел вспомнил предыдущие годы и вспомнил, что сказала Рейчел, когда он спросил ее, что такое любовь. “Любовь - это когда ты хочешь, чтобы с тобой что-то случилось, и знаешь, что этого не произойдет, но хочешь этого, потому что этого не произойдет”. И он подумал: чего она хотела, так это чтобы я поделился с ней своим, как она пыталась поделиться со мной своим. И он понял: но она знала, что я этого не сделаю. И он знал: но она хотела, чтобы я это сделал, потому что знала, что я этого не сделаю.

Этим утром Диана показала мне еще одно стихотворение "Дэниела". Очевидно, в последнее время он пишет стихи как сумасшедший. Но она утверждает, что это последнее стихотворение, которое он напишет о Пяти углах. Остальные его стихи, по ее словам, будут о Лост-Коув, Северная Каролина. Это последнее стихотворение, называемое “О затерянном городе”, вероятно, его лучшее; на самом деле, оно настолько хорошо, что почти убеждает меня, что Диана не могла написать его сама. Она талантлива, это верно, но не настолько сильно. Прочитав это стихотворение, я почувствовал, что Дэниел Лайам Монтросс действительно существует. Но не во мне. Я отказываюсь включать это стихотворение сюда. Я отказываюсь! Я отказываюсь!

Этим утром Диана также напомнила мне о том времени, когда я пытался заставить ее "разыграть” сцену между Маршаллом Алленом и Рейчел, когда Маршалл подкрался и по-звериному растерзал ее, пока она, склонившись, ела (или притворялась, что ест) цветы. Диана сказала, что она готова, если я все еще хочу “разыграть” этот опыт. Она сказала, что это могло бы помочь мне понять, как Маршалл на самом деле заботился о Рейчел по-животному и, следовательно, не столкнул бы ее в мельничный пруд. Это положило начало очередному спору на тему того, прыгнула ли Рейчел в пруд на мельнице или ее столкнули в него, и я сказал ей, что ничто не убедит меня в том, что Рейчел не столкнул в пруд Маршалл Аллен. Я указал на то, насколько необходимо было Дэниелу иметь такое оправдание для убийства Маршалла Аллена; в противном случае Дэниел сам стал бы злодеем. Но я все еще был в некотором роде взволнован идеей разыграть эту конкретную ситуацию, и я сказал, что хорошо, конечно, хотя мне было интересно, не беспокоится ли она все еще о том, чтобы забеременеть. Она сказала, что была уверена, что уже беременна, так что это не имело никакого значения. Итак, мы разыграли эту сцену: Диана, притворяющаяся Рейчел, я, притворяющийся Маршаллом, мы оба, притворяющиеся животными без всякого человеческого интеллекта или чувств. Должен признать, мне это понравилось. Я также должен раскрыть тот факт, что я продержался дольше, чем когда-либо, что, поскольку у меня не было человеческого разума, чтобы беспокоиться о том, что я делаю, я выстоял, я вытерпел, я даже продержался дольше, чем она, в самый первый раз. И я надеялся, что в своем следующем воплощении смогу стать оленем или каким-нибудь другим видом животных.

Но это был не последний пример “отыгрывания”. У нее была еще одна идея в голове. Была еще одна, последняя вещь, которую она хотела сделать. И это была сцена последних мгновений Дэниела и Рейчел вместе. Диана заставила меня прослушать кассету № 197b. Рейчел снова зашла в уборную, пока Дэниел был там. Последнее совместное посещение туалета. Последнее уединение. Она снова вернулась к своей безумной манере говорить. Ее слова и ее присутствие возбудили его. В отчаянии он внезапно встал и поднял ее тело из ее норы и попытался насадить ее на свой пикет, а когда она яростно сопротивлялась, он попытался овладеть ею старым способом, который был ей знаком, чему она сопротивлялась еще более яростно, даже больно укусив его, на что он, так долго обходившийся без какого-либо слияния или блаженства, спросил ее, не возражает ли она, по крайней мере, утолить его страсть рукой, но она отказала ему и в этом, она отказала ему во всей себе, ожидая, возможно, что он превратится в животное. нравилась ему еще до того, как он смог овладеть ею. Похоже, все, что у него осталось, - это его собственная рука, и он был так напряжен и отчаялся, что всего несколько взмахов могли принести облегчение, и, возможно, он даже не возражал бы, что она была там с ним, потому что, если он не возражал, что она делила с ним уборную, почему он должен возражать против этого? Так он и сделал. Он должен был. И как только он приблизился к точке облегчения, она начала ворковать: “Дэниел плохой, он такой, Дэниел плохой, плохой, он такой, он такой, о, да? да, это так”, что заставило его остановиться, но слишком поздно. Я думаю, она, должно быть, пыталась сказать ему, что теперь он действительно делится с ней собой, но было уже слишком поздно.

Я бы хотел, я бы чертовски хотел, чтобы он никогда этого не делал. Или, по крайней мере, я бы хотел, чтобы Диана не заставляла меня слушать запись. Или я хотел бы, если не что иное, чтобы она не была так решительно настроена на то, чтобы мы вдвоем “разыграли” ту конкретную сцену. Что, конечно, мне бы и в голову не пришло делать. Я не мог дрочить себе, пока она смотрела. Я сказал ей, что скорее покончу с собой, чем смогу сделать что-то подобное. Однако она продолжала говорить о том, какая это была простая и невинная вещь, и я разозлился и потребовал объяснить, какое извращенное удовольствие это могло ей доставить, была ли она какой-то чертовой вуайеристкой или что-то в этом роде? и она напомнила мне о том времени в Коннектикуте, когда я сам был подглядывающим, наблюдая, как она плавает голышом, а потом она сказала, что этот конкретный опыт нужно было разыграть, чтобы помочь ей понять, что на уме у Рейчел в тот конкретный момент, и помочь ей понять, почему Рейчел покончила с собой. Я очень разозлился из-за того, что она упрямо отказывалась принять очевидный факт, что Рейчел покончила с собой не сама, а была подтолкнута Маршаллом Алленом. "Может быть, - сказала Диана с подобием ухмылки, - может быть, если бы ты смог заставить себя сделать эту очень простую и относительно невинную вещь, это помогло бы тебе лучше понять ситуацию". "Я представлю, что я Рейчел, - сказала она, - и расскажу тебе все, что происходит у меня в голове, пока буду наблюдать за тобой". Я сказал ей, что с таким же успехом она может выбросить все это из головы, потому что она может говорить до посинения, а я все равно покончу с собой, прежде чем смогу сделать что-то подобное. Затем она сказала, что я на самом деле не люблю ее, потому что, согласно представлению Генри Фокса о любви, это означало делиться нашей любовью, и я должен делиться с ней своей мастурбацией. Я не мастурбирую, сказал я. На ее лице появилось самодовольное выражение, и она сказала: "Я видела, как ты это делаешь". КОГДА!!?? Я накричал на нее. КОГДА, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, ЭТО БЫЛО ??!! Итак, она рассказала мне о том времени в Дадлитауне, еще до того, как мы стали любовниками и я сходил с ума, пытаясь жить с ней без всякого секса, и она рассказала мне о том, как вид того, как я это делаю, заставил ее сделать то же самое. Я так покраснела и смутилась, что едва могла дышать. И это еще не все, сказала она, я тоже видела, как ты это делаешь в последнее время. Она рассмеялась, выхватила из сумочки ручное зеркальце, поднесла его к моему лицу и сказала: "Боже, посмотри, какой ты красный! Рыжий, как волосы Рейчел!" и я выбил зеркало у нее из рук, повернулся к ней спиной и некоторое время кипел от злости, желая просто испариться, или провалиться сквозь землю, или умереть. ЧЕРТ ВОЗЬМИ, сказал я, ЕСЛИ ТЫ УЖЕ ВИДЕЛ, КАК Я ДЕЛАЮ ЭТО ТАК ЧЕРТОВСКИ МНОГО РАЗ, ПОЧЕМУ ТЫ ДОЛЖЕН ДЕЛАТЬ ЭТО СНОВА??!! и она сказала, что это имело бы большое значение, если бы я знал, что она наблюдает, точно так же, как Дэниел знал, что Рейчел наблюдает. Если бы я захотел, она бы сделала это и для меня, сказала она. Если мы собираемся поделиться нашим Its, сказала она, мы должны поделиться нашей мастурбацией. Я сказал, что это то, чем вы просто не делитесь. Мой солипсит начал проявлять что-то ужасное, и я начал задаваться вопросом, не был ли я все это время здесь, совсем один, в лесу, все время дрочил, и теперь моя совесть настигла меня. Мастурбация, в конце концов, это высший, абсолютный солипсизм. Пожалуйста, Дэй, сказала она. Нет! Я кричал. Ты не можешь перестать думать об этом?? Ты не можешь хотя бы перестать говорить об этом??

Затем она начала рыться в карманах кое-какой своей одежды, пока не нашла старую полупустую пачку сигарет. Она села в одно из адирондакских кресел и сунула в рот сигарету - впервые за долгое время. “Я думаю, ” сказала она и прикурила сигарету, - что я не только не люблю тебя“, - она глубоко затянулась и задержала дым во рту, затем выпустила его со словами: “Но, может быть, ты мне даже не очень нравишься. На самом деле, я не думаю, что смогу тебя вынести. На самом деле”, а затем она разразилась самым ужасным “психологизмом”, который я когда-либо слышал: она предположила, что настоящая причина, по которой она хотела посмотреть, как я мастурбирую, заключалась в том, что это оправдало бы презрение, которое она испытывала ко мне.

Это подействовало. Я изо всех сил пнул ее магнитофон, отбросив его подальше под навес. Затем я схватил моток веревки и выбежал из нашего лагеря к ближайшему большому клену. Я крепко обнял это дерево и начал взбираться на него. “Стой, Дэй! Пожалуйста, остановитесь! Диана кричала мне вслед. Я забрался так высоко, как только мог; вода начала литься у меня из глаз, так что я с трудом видел, как привязывать веревку. Хорошо, что я изучал завязывание узлов в бойскаутах. Диана орала изо всех сил и даже пыталась залезть на дерево, чего, я знал, она сделать не могла. Я завязал довольно хороший узел палача на одном конце веревки, а затем обвязал гвоздичную петлю вокруг сука, на котором был, а затем встал на сук, накинул петлю на голову и плотно затянул ее вокруг шеи. Я начал думать, что самоубийство было чем-то вроде мастурбации, что самоубийство для убийства - то же самое, что мастурбация для коитуса. Я сказал, что мастурбация - это окончательный абсолютный солипсизм? Тогда я исправляю это. Самоубийство - это. Если Диане доставляло большое удовольствие наблюдать, как я дрочу, то ей должно доставлять еще большее удовольствие наблюдать, как я дрочу всем телом на этом дереве. Может быть, она надела бы джинсы кремового цвета. Я знал, что сделаю себе крем, потому что вот что с тобой делает повешение, я читал об этом. Это заставило меня не только плакать, но и смеяться. И вдруг я понял, что когда я умру, Дэниел Лайам Монтросс тоже будет “мертв”, по крайней мере, в том, что касается его нынешнего жалкого воплощения, и что, вероятно, Диана будет оплакивать его потерю больше, чем потерю меня, но потом я понял, что Диана тоже будет мертва. Я позволил ей жить, точно так же, как я позволил жить Дэниелу Лайаму Монтроссу, и теперь я мог убить их обоих одним ударом. Диана все еще пыталась залезть на дерево и все еще орала изо всех сил, пытаясь взять свои слова обратно, пытаясь заявить, что на самом деле она не имела этого в виду, а просто разыгрывала их как часть “сценария”. Я не хотела ее слушать. Я не могла ждать. Поэтому я заорала на нее: “Надеюсь, ТЫ БУДЕШЬ СТРАДАТЬ ВСЮ ОСТАВШУЮСЯ ЖИЗНЬ, СУКА! ПОСМОТРИМ, КАК ТЕБЕ ПОНРАВИТСЯ, ЧТО ТЫ ПОЛНОСТЬЮ ПРЕДОСТАВЛЕН САМОМУ СЕБЕ!” а потом я прокричал еще одну вещь: “Я НАДЕЮСЬ, ТЫ НИКОГДА НЕ УЗНАЕШЬ, ПОЧЕМУ ТЫ - ЭТО ТЫ!” а затем я начал спускаться по ветке к ее концу. Она подняла руки в подобии молитвенного жеста и закричала: "Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, ДЭЙ!" Я ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ЛЮБЛЮ! ПОЖАЛУЙСТА, ПОВЕРЬ МНЕ! на что я ответил, сжав кулак и вытянув средний палец вверх, и ткнул им в ее сторону так злобно, как только мог, три или четыре раза, а затем на мгновение огляделся, чтобы оценить, насколько сильно мне придется подпрыгнуть, чтобы оторвать пару конечностей, которые были ниже той, на которой я стоял.

О, это была ужасная трагическая история мальчика, который очень любил девочку, но она совсем не была любима, о, это была история поиска правильного места, где могла бы быть любовь, о, история поиска и не нахождения, о, это была жалкая история совместного использования туалетов и дрочки, любви к себе за то, что тебя не любили, и самоубийства за то, что ты любил себя и не был любим, о, это

Я закрыл глаза и подпрыгнул.

OceanofPDF.com


Только в апреле следующего года, четыре месяца спустя, мне удалось определить, какую из нескольких деревень-призраков Вермонта пара выбрала для своего осеннего эпизода. После тех усилий, которые я приложил, чтобы найти Файв-Корнерс, я был разочарован тем, что не нашел их там, больше, чем тем, что не нашел их в Дадлитауне. Навес Дэя Уиттекера рухнул, возможно, придавленный тяжестью сильных снегопадов в январе и феврале. Я ничего не нашел в нем, хотя под ним я нашел магнитофон Дианы Стовинг с одной кассетой. Обыскивая окрестности их бывшего лагеря, я нашел могилу. На могиле не было ни надгробия, ни даже скромной надгробной плиты, если не считать единственного клочка бумаги, придавленного камнем. Бумага почти истлела, но карандашный почерк все еще был разборчив, и это стихотворение я прилагаю.

Я должен признаться, что у меня не хватило духу копаться в этой могиле, чтобы выяснить, кто из них там похоронен. Конечно, я искал Диану Стовинг, а не Дэя Уиттакера, и я знал, что не вынесу, если найду ее в той могиле. Но, проведя тщательное расследование в других местах поблизости от их лагеря, я смог заметить веревку, свисающую с клена, и позволил себе поверить, что только хороший бойскаут мог привязать к концу веревки идеальную петлю палача. Это было слабым утешением, но достаточным, чтобы заставить меня надеяться, что я все еще могу найти Диану в каком-нибудь другом месте.

В апреле, когда деревья голые, а во всех тенистых местах еще лежат участки глубокого, но грязного снега (а таких мест много, очень много), Файв-Корнерс - место не из приятных. Но я мог представить, как красиво это, должно быть, было осенью, и я мог представить, как красиво это, должно быть, обветшало в ноябре. Воображение - одновременно чудесная и ужасная вещь. Как сказал Чосер в своей “Сказке мельника”, люди могут умереть от простого воображения. Читая нижеследующее стихотворение, я начал представлять, что в этом месте, Пяти Углах, никогда не обитало ничего, кроме сильфов и, вкратце, меня самого. Такому чувству может способствовать тяжелый случай, если симулировать воображаемую болезнь, солипсит, и я недолго там пробыл. Но я знал, что кто-то, некая личность, достаточно телесная, чтобы держать в руках карандаш и бумагу, написал это стихотворение. И для меня, хорошего специалиста по почерку, эта личность была женской.

О затерянном городе мало что можно сказать.

Я проживал свои сезоны по их заклинанию приправы;

Я знал своих соседей по их популярным именам,

Друг всех, и дружелюбнее, чем они.

Я жил среди злых и добрых,

Пытался различить их, но редко удавалось.

Созданы ли города естественным образом из людей

Не согласны с самими собой? Конечно же.

На самом деле у меня никогда не было недостатка в достаточных доказательствах.

Я сам против своего "я" провоцирую

Превратился в Город с Одним населением. Или с несколькими.

Или несколько, но ни один из них не ты.

Город - это всего лишь турнир двоих!

Поединок без копий, безлошадный рыцарский поединок,

И оружие на проходе, арсеналы раскрыты!

Город - это всего лишь проход, проезжающий насквозь.

Гибель города - это конец битвы.

Наши руки не соприкасаются, проходя в бесконечной ночи.

Потерян, потерял это место, исчез так же, как и я сам.

Мой город, те немногие из меня, кто сражался,

Теперь все опустошено, кроме запоздалых мыслей:

Безжизненный город - это меньше человек, чем сильфида.

И все же сильфы менее эфемерны, чем человек.

Я буду лесной сильфидой, если смогу.

OceanofPDF.com


Третья Часть


Там и здесь

Там жаждут изобилия, в отличие от здешней пустоты; и все же участие без потери бытия ощущается невозможным, а также недостаточным, и поэтому индивидуум должен цепляться за свою изоляцию — свою отделенность без спонтанной, прямой взаимосвязи, — потому что, поступая так, он цепляется за свою идентичность. Его страстное желание - полное единение. Но именно этого стремления он боится, потому что это будет концом его "я".

—Р.Д. Лэйнг, Разделенное Я


OceanofPDF.com


Монтросс: Избранные стихотворения


OceanofPDF.com


Дэниел Лайам Монтросс


OceanofPDF.com


Авторские права принадлежат Диане Рут Стовинг как управляющей поместьем Дэниела Лайама Монтросса

Все права защищены

Напечатано в Соединенных Штатах Америки

Первое издание

OceanofPDF.com


Содержание

Один

Уууууу

Еду на юг в декабре

Зачем я туда пошел?

Сущность

Дороги нет

Как добраться

При Первом Осмотре Места

Теперь, когда мы здесь, где мы находимся?

Основание

Новоселье

Post Coitum Triste

Двое

Первый взгляд

О том , как быть Скорняком

Личность

Информационные материалы

Отверждение

1. “Я ”слег больным""

2. “Их помощь не увенчалась успехом”

3. “Как она была права!”

Изгой

Подружиться. Краткое окончание.

Три

Относительный

Разжигаю Хороший Костер

Дополнительный Бесплатный совет от миссис Флосси Фэй Солтер по использованию Ее Домашнего очага

Перекрыл Ей Воду

Гнев Призрака

Две причины

СТРАТЕГИИ

Экзорцизм

Приближается Рождество

Омела

Четыре

Гостеприимный

Подарки. Присутствие.

Добродетель

Входит

Ты меня не видишь, но я стою на коленях

Зловещий

Краткий обзор на данный момент

Пять

Множество удобств

Проблема

Элементы

Омела Вернулась Еще Раз

Переворачиваю Это

Ветер, Ветер

Что Вы дарите Призраку на Рождество?

Календарь: Январь

Идиллия

Разминка

Песня призрака и другие стихи

Один

Содержание

Содержание (продолжение)

Всеещеохотящийся

Неподвижныйогонь

Натюрморт с жеребцом

Напряжение в тишине

Кадры в стереоскопе

Перегоняем Липкий Осадок

Послание к Пестику

Еще Больше

Неподвижная девушка на Пьедестале

Упреждающий

Все еще в Тупике

Двое

Их танец

Исчезновение

Беда и горе

Сделайте двойной глоток

Возвращение

Слова

Место проведения (Вульгарное)

Три

Аудитория

Отрицательный

Мысль против Смысла

Эмуляция

Повестка

Четыре

Песня призрака

1. Открытие

2. Там и сям

3. Договоренность

4. Рождение

5. Дуэль

Последние слова старухи

Сновидение

OceanofPDF.com


МОНТРОСС:

Избранные стихотворения


OceanofPDF.com


Я


Уууууу

У меня это дебют.

Устраивается вечеринка.

Продолжительный улюлюканье,

С одолжениями для вас самих.

Часто перекусывайте.

Выпей это со мной.

Это не только развлечения и игры.

Следует произнести несколько речей,

Некоторые высокопарные заявления,

Стяжка, разглагольствование, тирада.

Тебе не будет скучно

Клянусь всеми напитками, которые ты припас.

Зачем нужна пьянка

Сопровождать праздник

Например, мой каминг-аут?

Потому что это может привести к отключению

Ужасы этого зрелища

Неутоленного аппетита.


Еду на юг в декабре

Перелетные птицы улетели

Впереди них. Они быстро следуют за мной

По пронумерованным шоссе рядом с

Невоспринимаемые дыхательные пути последнего.

Холод преследует их, но снег

Бросает их в Делавэре

После этого они проделывают весь путь

Небо чистое, погода хорошая.

Восходящее солнце над морем

Сияет слева от них. Их левые руки золотые.

Это самый дальний юг, где он был

Странствовал с незапамятных времен.

Иногда они пересекаются

Какая-нибудь тропа или дорога, по которой я ходил раньше.

Но они редко спрашивают о моем курсе.

Такое пренебрежение, как это, я не могу игнорировать.

Как можно достичь пункта назначения

Без совета? Кажется, они чувствуют

У этих перелетных птиц есть каждый

Их собственный своеобразный руль.


Зачем я туда пошел?

Из всех мест, где я побывал,

Этого было достаточно, чтобы порадовать:

Самые высокие горы, которые я когда-либо видел,

Самые высокие деревья.

Этого было достаточно, чтобы заставить меня остановиться?

Есть еще кое-что в другом месте.

И все же там у меня был избыточный урожай

Дополнительного пространства для дыхания.


Сущность

Невероятно, как часто он думает, что она всего лишь плод его фантазии

И скорбит, потому что никогда не узнает наверняка.

О, как ужасно чувствовать, что она всего лишь часть

О себе, который так глубоко неуверен в себе.

Он и не подозревает, что она такая же чокнутая, как и он,

И ловит себя на том, что не верит в него.

Она думает, что он такая же глупая девчонка, как и она

Бы сладко фантазировал по истерической прихоти.

Фавн и нимфа сидят в лесу так близко друг к другу

Они не видят леса из-за деревьев,

Ни личности сами по себе, и не знаю,

Их зрение - это расстройство или болезнь.

Если верно, что для леса достаточно одного дерева,

Возможно, один человек создает целое.

Поэтому возникает животрепещущий вопрос: кто из них мог бы устоять

Позволить видению другого рухнуть первым?


Дороги нет

О дети мои, какое огорчение вы испытали, когда попали туда

Или, скорее, не смог добраться туда на своей машине.

Здесь никогда и нигде не было дороги для машин

Есть способ проникнуть внутрь, кроме железнодорожного вагона.

Тебе пришлось оставить арендованную машину там, в Попларе,

И пройти четыре мили, чтобы добраться до самой Затерянной бухты.

В шестом часу, когда я впервые нашел Бухту,

Выезжая из Клинчфилда, поезд остановился в роще,

Первые несколько машин, на которых ездили люди

Были на рынке, но ни один из них никогда не нашел бы

Доступ к этому уголку человечества.


Как добраться

Ходьба по эстакаде напугала ее.

Высоко над рекой Тоу.

Нет поручней, за которые можно было бы держаться, и зазоров

Между шпалами. О! - ахнула она

И пошатнулась, и он, держась, пошатнулся.

Они вдвоем покачивались на холодном ветру.

Ночами, вслепую, я скакал вприпрыжку

Этот самый козел, да еще и пьяный в придачу;

Река в своем ущелье ревела

Такой же громкий, как я; почти такой же жидкий.

Забота спасает нас от смерти.

Спешка отвлекает нас от забот.

Эстакада ждет и дерзает.


При Первом Осмотре Места

Забвение не стало неожиданностью.

Эта опытная пара научилась ничего не ожидать.

И поэтому они не могли поверить своим глазам

Обнаружив, что большая часть Лав-Коув все еще стоит.

Ни один дом до сих пор не устоял со всеми целыми стеклами.

Но они все еще стояли. И они должны были стоять и смотреть

Восхищаюсь и поражаюсь этому факту:

Город существует без единого человека в нем.

Если бы можно было сказать “город”. У него никогда не было

Продуктовый магазин или такие концессионеры

Как аптека, бар, кафе; и это печально.

Но двадцать семей называли его своим.


Теперь, когда мы здесь, где мы находимся?

Клоуз, восточная граница Теннесси,

На самом деле меньше мили,

Или, может быть, еще короче,

Я никогда не отступал от этого.

Квартал округа Янси

Когда -то всего лишь корыто для воды

В первобытном беспорядке.

Крутые горы - его страж,

Его торжественный часовой безмолвствует.

Густые леса быстро разрастаются

Во всех уголках этой поляны,

Кладовая площадью в триста акров

Воздуха, солнца и тени.

Эти элементы переносят ее.

Неровный путь - подлый тормоз,

Извилистый альпинистский поход.

Доступ не может быть сложнее

В любой город на земле.

И как городской репортер,

Я говорю, чего бы это ни стоило:

Для этого нужен настоящий пыл.


Основание

Кто разрешил это? Кое-что было понятно

Когда Морган заболел , наступил год

Восемнадцати сорока, ищу

В каком-нибудь другом скрытом месте.

В течение многих лет он был альпинистом.

Он знал, что нашел здесь нужное место.

Но индейцы сделали остановку,

Вырубить лес, посадить урожай,

И называть это домом. Это беспокоило его

Всякий раз , когда он обнаруживал грима

Напоминания об их аренде.

Земля, его невеста, никогда не могла стать

Больше не незамужняя леди.

Вместо этого она, по его мнению, была шлюхой.

И поэтому он использовал ее. Все его сыновья,

Кроме самых маленьких

(Когда родилось двенадцать, он сбился со счета),

Взобрались бы на шлюху своего отца

И посадили их семя. Она взяла их каждого.

Они раздели ее, насколько смогли дотянуться.

Сегодня ее одежда выдает ложь,

Возвращаю ей девственность.


Новоселье

Гастролирую, но с трудом знаю, что выбрать,

Они выбрали дом в приличном состоянии.

Это было место, которое недавние вандалы пощадили,

Старинный деревянный дом Солтера в квадрате.

Вандалы, должно быть, привели с собой своих девушек,

Их резинки оставались скрученными завитками.

Стены были грубо исписаны мелками

“Лоретта сосет” и “Киска Этель лает”.

Удивленный всеми этими свидетельствами греха,

Наша пара согрела свой дом, присоединившись к нам.


Post Coitum Triste

Заряженные сердца бьются в унисон.

Учащенное дыхание разгибается.

Послеобеденный свет уходит.

Это охлаждает этих друзей.

Такая любовь к любящим притупляется,

Как при длительной засухе

Попадает в маленький городок и тянет

Люди на выход.

Лжива, лишенная плоти.

Прежде чем истечет срок действия всего остального,

Эта опустевшая пара должна подняться

Чтобы разжечь огонь.

OceanofPDF.com


II


Первый взгляд

Молодая зима там была не такой черной и унылой

Как в Вермонте или Коннектикуте.

Рододендрон, повсюду в изобилии

Из зелени, сохраняемой зимой свежей неделю за неделей.

Когда я приехал, первые несколько человек, которых я встретил,

Три молодые леди стирали одежду в

Воды ручья. Они все были мокрые

И холодный, но привыкший к этой дисциплине.

Самая младшая девушка из этой миловидной троицы,

Голубоглазая блондинка, очаровательный экземпляр,

Ей было суждено , когда она достигнет совершеннолетия , стать

Любовь моя. Жаль, что я не знал этого даже тогда.

Потому что, если бы я сказал ей об этом на месте,

Это, без сомнения, ошеломило бы ее меньше

Больше, чем просто мой приход. Я никогда не забывал

Ее ослепительная застенчивость с открытым ртом.

Вместо того, чтобы сказать, как это сделал я: “Как дела

Эй, чайки? Как мне найти Больное место?”

Я должен был сказать ей наедине: “Моя звезда,

Твой свет привел меня сюда; теперь давай обнимемся”.


О том , как быть Скорняком

Темный чужеземец редко появлялся там.

Быть незнакомцем требует определенного стиля,

Смесь безыскусственности и лукавства,

Иначе он “облажался”, как заявляют коренные жители.

Не было сделано ни единого шага, который заставил бы меня почувствовать себя обособленной

И не приветствую. Мне нравится погода, я

Было замечено, как они сканируют небо

Посмотреть, что за беды начнутся со стихией.

Они спрашивали не о том, что я делаю, а о том, что я могу.

Быть незнакомцем и плотником,

Дал им выбор, какое зло предпочесть,

Если только я не неправильно понял их заявления.

Но Джотам Айлинг оставил завещание

Указывая, как он хотел бы, чтобы был сделан его гроб.

Если я злоупотреблю своим скудным гостеприимством,

Они позволяют незнакомцу проявить полезный навык.


Личность

По имени и отчеству население называло

Мое присутствие среди близких родственников и когорты, которые затаили дыхание,

Когда я шел среди них под их жестким пустым взглядом, не привлекая внимания,

Как какой-нибудь бедный обреченный каторжник, идущий навстречу своей смерти.

“Янки” - так они сначала назвали меня, когда я приехал,

Или “Мунтрасс”, так звучало название моего клана,

Или потом “МОНТраст”, или потом “МинтРОСТ”, как дразнили их языки

мое имя.

Большинство говорили просто “Он”. Вряд ли кто-нибудь знал меня как “Дэна”.


Информационные материалы

Наши трудности резко подчеркивают:

Их манера говорить, а может быть, и моя.

Мне нравилась мелодичность, с которой пели их голоса.

Мой гнусавый говор резал им уши.

Моя дорога как “рудь”, моя четырехсложная “корова”

Это заставило бы их фыркать и смеяться, я не понимаю как.

“Интересно...” — я бы сказал с жестким акцентом,

В то время как эти люди пели бы: “Интересно, смогу ли я”.

“Как дела?” на моем языке было просто “Хварье?”.

“Хей-хо! Боже, как я горжусь тобой!” - пели они все.

Моя корова “мычала”; их корова теперь “мычала”.

Но “Босси” придало нашим языкам сходство.


Отверждение

ОДИН

Я “слег больным” на второй неделе.

Я так рано потерял репутацию.

Я потерял голос и не мог говорить

Чтобы похвастаться, что раньше я не болел.

Какая агония, что я был немым

И не смог устоять на пороге смерти.

Ближайший врач за много миль отсюда,

И никто не позаботился отвезти меня туда.

Если бы я знал , что это не так

Во всяком случае, это может быть их врач,

Это сильно облегчило мой несчастный разум.

Прошли дни, прежде чем они осознали это

Что я болен. Они, казалось, думали

Я бездельничаю. “Закон”, - сказала моя хозяйка,

- Он не собирается ни есть, ни пить,

Джист целыми днями лежит в этой постели.

“Лентяй”, - ответил ее мужчина,

“Патока не потечет по его логову”.

Интересно , умер бы я или нет

Если бы соседка не нашла:

- Я действительно верю, что у него чума.


ДВОЕ

Их старания не помогли.

Я был недосягаем для таких

Плохие лекарства, которыми они меня пичкали.

Дэниел Лайам Монтросс

Они покачали головами и заговорили о “ярбах”,

Их медицина для меня - миф.

- Я думаю, нам лучше пойти за

Тетя Билли Ледьярд немедленно уезжает.

У них хватило любезности объяснить

Что она могла бы “лечить” меня “ябедами”.

Я был слишком слаб, чтобы сомневаться в их здравомыслии.

Она пришла. Ее лицо рассеяло мои страхи

Женщина старше своих лет

Но, тем не менее, красивый и мудрый.

Она сразу же приступила к лечению моего случая.

Не было лихорадки, которую она не могла бы унять.

Она сказала, что я доживу до глубокой старости.


ТРИ

Насколько она была права! Я никогда не узнаю

Именно таким был мой диагноз.

Она не ответила. Возможно, я так и сделал

Какая-то болезнь, действительно, предсмертная агония.

Доза “ярбов” действует как по волшебству

Лечение. Травы, которые она использовала для меня

Были пеннироял, креозот,

Я думаю, и бальзам Галаадский,

И корень дурмана, и наперстянку голубую.

В течение нескольких дней моя голова гудела.

Мое сердце горело , потому что

Она заботилась обо мне и так усердно работала,

Эта женщина - хорошее противоядие.

Всем врачам следует дать паузу

В чудесной сельской аптеке.


Изгой

Хотя травы тети Билли были там желанными гостями,

Я узнал, что ее муж был не в хороших отношениях

С кем-нибудь из жителей Затерянной Бухты, кто был

Недоволен тем, что они считали его откровенным вредителем.

Кажется, он поджег лес, чтобы тот сгорел,

И не один раз, хотя это было много лет назад.

Он всего лишь хотел убрать кусты и папоротник

Пасти свой скот на лесной подстилке.

Горожане дважды предупреждали его, чтобы он оставил свои привычки.

Но Карлайл Ледьярд был упрямой душой.

Его третий ожог повалил мили деревьев на несколько дней.

Они бы не простили такого отсутствия самоконтроля.


Подружиться. Краткое окончание.

Если они отправят Карлайла Ледьярда на полку,

Мне самому грозило изгнание.

В лесу наверху есть скрытый смысл:

Чего нам обоим больше всего не хватало, так это любви.

Нежелание было грехом, который я преодолел,

Быть его другом, несмотря на поношение.

Но когда я поздоровался с ним, боюсь, он был

Вне досягаемости сочувствия или радости.

Потенциальные друзья изгоев, остерегайтесь:

Мои благие намерения привели меня в отчаяние.

OceanofPDF.com


III


Относительный

Оба “города”, где они жили раньше

Были поглощены лесом.

Это была перемена - иметь дверь

На открытой местности.

И все же эти расстояния отдаляют

С одиночеством разнообразным.

Они задавались вопросом, возможно ли такое одиночество

Было лучше или было хуже.


Разжигаю Хороший Костер

Вскоре пожары потребовали от них большого легкого труда, чтобы найти

Способ завести их, которого они еще не пробовали.

Жалко, как замкнут его разум лесника

Разводили костры с плохой тягой, которые шипели, затухали и гасли.

Слишком долго, чтобы научиться оставлять огонь в покое:

Не наблюдать за ним пристально, пока он слаб.

Все жители холмов знают факты, о которых никто не подозревал

Им, которые не дали мне возможности высказаться.

Мы, “Потусторонние”, не верим в привидения,

Но Флосси Солтер “заглянула” к ним, и они,

Услышав ее крик, которая стала их хозяйкой,

“А смотревшие далеко не сгорят!”, отвели глаза.


Дополнительный Бесплатный совет

от миссис Флосси Фэй Солтер

по использованию Ее Домашнего Очага

Не позволяй дальнему перегореть ночью

Или днем! Далекий, однажды освещенный, оставайся ярким

До тех пор, пока ты намерен оставаться!

Плохая примета, плохая примета оставлять все как есть

Неухоженный! Избегайте персикового дерева

И сассафрас! Фарс каждого

Это могло привести к смерти обеих ваших матерей!

И сатане на крыше лежать!

Если когда-то зажженный огонек трещал,

Это значит, что на снегу останутся твои следы!

А если фарш должен поджариться и запечься,

Вы обнаружите, что вы сами ссоритесь!


Перекрыл Ей Воду

Старая Флосси продолжала разглагольствовать.

Мальчик встал и убежал.

К ней повернулась Флосси: “Милая,

Склони ко мне свою голову:

“Личное слово, к которому следует прислушаться:

Если ежемесячно вам требуется

Какие-нибудь тряпки на случай, если у тебя пойдет кровь,

Не бросай их в мой фар!

“Это ужасное невезение!”

Девушка ответила: “Не бойся.

У меня не будет месячных

Пока я здесь.


Гнев Призрака

Она была баптисткой, Примитивной,

Самые замкнутые из живущих.

(Хотя сказать, что она все еще “жива”,

Приукрашивает то, как выживают души.)

То, как наша пара плохо себя ведет

Заставил ее бежать из могилы.

(Если вы не можете себе этого представить,

Тогда вы, как и они, должны притворяться.)

Печальный, как скорбящий голубь,

Она смотрела, как они занимаются неистовой любовью.

(Во всяком случае, я считаю их храбрыми

Выбрать место, где могли бы бредить призраки.)

Увы, если бы только он согласился

Чтобы показать ей, что он намерен жениться.

(Есть ли у мертвых много поводов для размышлений

О браке как императиве?)


Две причины

Да, я согласен, это довольно странно

В прошлых местах они не встречали призраков.

А Флосси, да, такая дрянь,

Она оставляет человека в оцепенении, если не в ужасе.

Моя теория - не шутка и не насмешка

Но я клянусь неоспоримым фактом:

Призрак желает иметь дом, в котором он мог бы жить,

И до сих пор у них не было дома.

Давайте снимем другую марлю:

Ваша летающая тарелка кажется “призраком”.

Вы “видите” это. Не потому ли, что

Вы видите это, когда вам это больше всего нужно?


СТРАТЕГИИ

О, она была нужна им!

Учить их деревенским обычаям,

Использование можжевельника,

Смысл дней.

Зоркий, как ястреб,

Она не была дурочкой.

И когда она заговаривала, она говорила

Задняя нога мула.

Ее вмешательство и ее болтовня

Вскоре они взобрались на стены.

Иногда им хотелось, чтобы она убралась восвояси,

По крайней мере, с наступлением ночи.

Они сочли план уникальным,

Настолько странно, что это заставило меня рассмеяться:

Они попросили, чтобы “я” “заговорил”

К ней от их имени.


Экзорцизм

- Флосси, - начал я, - это я, Дэн Монтросс.

Я бы хотел перекинуться с вами парой слов, умоляю.

“Око всевышнего! Dan! Поднимите шумиху!”

Кто бы мог подумать, что призрак будет прыгать только на одной ноге?

“ Как поживаешь, Флосс? Как поживает малышка?

“Все в порядке, все в порядке”, - сказала она, но затем нахмурилась.

“За исключением них, которые всегда находятся под крылом,

И мне будет трудно ходить вокруг да около ”.

Она продолжила: “Это что, какая-то шутка,

Что они живут здесь? Это не в рифму

Ни разуму! Нет, это мой собственный дом!” Я заговорил:

“Это твой дом, но сейчас не твое время”.

Тогда она загрустила. “Но вот что я тебе скажу”, - сказал я,

- Скоро Рождество, а потом мы с тобой

Можешь приходить сюда и делить с ними стол и хлеб”.

Она улыбнулась и нежно попрощалась с парой.


Приближается Рождество

Он попытался заставить ее согласиться:

Никаких подарков у их рождественской елки.

Иначе никаких подарков, купленных за наличные.

Гирлянда, гирлянда, домашние ясли

Не помешало бы немного скрасить обстановку.

Никаких расходов в его пользу.

Немного остролиста на каминной полке;

Он бы сам пошел собирать зелень,

И поймает индейку с помощью своей пращи.

Но, пожалуйста, не покупай ему ничего.

Она не купилась бы на этот аргумент,

И так всю дорогу до Бернсвилла

Ходить по магазинам для него и для нее.

О золото! и ладан! и смирна!

Отдавать - все равно что воровать, подумал он,

Относительно всех вещей, которые она купила.

Предоставление полученным переводам:

Ее щедрые подарки делают его принадлежащим ей.

И все же, подумал он, получив такое,

То, что вы получаете бесплатно, может стоить слишком дорого.


Омела

Высоко над головой виднелся дуб, на котором шелестела омела.

Он подумал, что найти это прямо у них во дворе было освежающе.

Он забрался высоко и получил немного; все было зацеплено

Чтобы превратить их Рождество в радостное и зрелищное шоу.

Но с волнением он понял, что это было не только для поцелуев.

В таких случаях отсутствует такая наука, как ботаника.

В какую-то темную холодную святочную ночь, когда камин был горячим и шипел,

Он читал ей лекцию об омеле-паразите.

OceanofPDF.com


IV


Гостеприимный

Мое постоянство сквозило во всеобщих ухмылках:

Я был чужаком, и они “приняли меня”.

И когда наступили Святки, а я все еще был для них незнакомцем,

Удивительно, что меня не заставили спать в яслях.


Подарки. Присутствие.

День, по мнению “молодых людей”, для подарков

Это двадцать пятое декабря.

Старики считают, что им следует смешаться

День шестого января.

Хотя я соблюдаю традиции,

Мне понравилось определение молодых.

И поэтому я работал с учетом этого.

В тот день дети поднялись , чтобы найти

Кто-то пришел и ушел

Разнообразные деревянные игрушки и прочее:

Кукольные домики, качалки Shoo-Fly, качели.

Молодежь зааплодировала; старики стояли, ухмыляясь

Потому что они догадались, кто занимался этой деревообработкой.


Добродетель

Подобен христу, плотнику, который разбрасывает свои дары,

Остается на улице всю ночь, гуляя по высоким снежным заносам,

Надеется снискать расположение своих соседей,

Этот момент такого красивого подобия Христу поражает воображение.


Входит

Теперь моя Магдалина приходит с босыми ногами и липкими ладонями,

И трибуны в центре сцены с видом, который растопил бы любое сердце,

Двенадцатилетняя девочка, “лэстун” Ледьярда, по имени Амми,

Тот, кого я упустил из виду, распространяя свои работы.

Неужели Ледьярд-плейс был слишком далеко, чтобы я мог идти пешком во время этого задания?

Правда, он, когда я искал его дружбы, отослал меня прочь.

Так ли это было? Или это был вопрос предвидения:

Я уже знал, что когда-нибудь она станет моей Магадалиной?


Ты меня не видишь, но я стою на коленях

Прости меня, Эмми, если бы я знал

Что ты еще не вырос

Но ты все еще ребенок, несмотря на свой рост,

Я бы быстро извинился.

Какое наказание или компенсация могли бы исправить это

Неправильность моей оплошности?

Видите ли, даритель был “неизвестен”.

Подтверждаете анонимность?

Итак, чтобы погасить мои долги,

Я посылаю анонимные сожаления.


Зловещий

Если до сих пор я давал обеленную картинку

О жителях Затерянной Бухты, так и не показавших своего убожества,

Это было не от слепоты или стриктуры.

Как и они, я пренебрегаю всемогущим долларом.

Там не было денег, кроме вещей для обмена,

И даже для этого есть драгоценные мелочи.

Типичный житель был мучеником

К бедности, которая не удержала бы и крысу.

Чтобы вынести его страдания, потребовался бы Атлас.

Зачем утруждать себя выбрасыванием мусора

Разве что во двор? Он не был озлоблен

У него было утешение в том, что крыс больше нет.


Краткий обзор на данный момент

Я вплыл, как омела:

Птицы высевают семена там, куда летят.

Незнакомец, похожий на волка, причитает

Фальшивое безразличие туземцев.

Я видел лицо Смерти, когда был болен.

Моя лихорадка была подсвечником.

Когда все будет хорошо, если позволит благодарность,

Подружитесь со своей медсестрой, но не с ее супругом.

Пожертвовано немного древесины и рабочей силы

На Рождество ты почувствуешь себя Христом.

Моими подарками были крючки, которые я обмакивал в воду.

Рыбу, которую я ценил больше всего, я пропустил.

OceanofPDF.com


V


Множество удобств

Старая Флосси была их хозяйкой, и теперь, когда она ушла,

Вечером они чувствовали облегчение, но утром чувствовали себя опустошенными.

Слишком легкомысленно они отнеслись к мудрости ее лет.

Жаль, что она так быстро появляется, а потом исчезает.

“Оглядываясь назад, я понимаю, что скучаю по этому”, - снова вздыхала девушка.

“Это было волнующе, когда она смотрела, как мы ложимся трахаться”.

Об их камине упоминалось, о других вещах - нет.

В повседневной жизни есть нечто большее, чем поддержание температуры тела.

В доме Солтеров было уютно, потому что он был таким маленьким:

Две спальни, кухня, гостиная, всего четыре комнаты.

Мебель, которую они собрали, “позаимствовав” где-нибудь

Из других пустых домов, из всего, что еще оставалось звуком.

Они спали на матрасе, который нашли в другом месте.

Он был наполнен пуховыми перьями, если не хватало воздушного пространства.

Они предприняли несколько поездок в город, чтобы запастись припасами,

Только для “скоропортящихся продуктов”; больше ничего не умирает.

А потом они закончили делать покупки, вернулись домой, и О!

Густые мокрые хлопья падали каскадом и обволакивали их снегом.

Неделю он потратил на рубку, чтобы собрать все свои дрова;

На седьмой день он отдохнул и увидел, что это хорошо.

Они провели свою зиму довольные, без лишних удобств,

За исключением, возможно, ванной комнаты, но таковой не существовало.

Там был туалет с двумя отверстиями, который они называли своим “загородным домом”.

Они часто ходили туда вместе, чтобы объединить тепло своих тел.

Я улыбаюсь, видя, что они сидят, как и я много лет назад.

Они разделяют свою изоляцию, свою приватность, свое сияние.


Проблема

Я поспешил заговорить о земных благах.

Я имел в виду те, что связаны с телом, а не с разумом.

У него было здоровое, превосходное телосложение,

Но чувствовал, что это обстоятельство было таким недобрым.

Каждую ночь или каждый день они занимались сексом,

Как любят делать любые двое таких людей.

Как бы то ни было, это вывело их из себя

За то, что взял у них торт и тоже его съел.

С его стороны осложнение приняло кривой оборот:

У него хватило сил приложить большие усилия, но

Он редко продержался для нее достаточно долго.

Вот в чем парадокс, недобрая вырезка:

Освобождение - это то, что в конечном итоге достигается усилиями.

Он использовал все свои усилия, чтобы повременить.


Элементы

Из леса бил родник, его воды били фонтаном

Который впадал в бассейн почти рядом с их дверью.

Они жили на северном склоне горы Плоская вершина,

Высота над уровнем моря - 4,954.

Разреженный Воздух и прозрачная холодная вода

Это были два основных элемента, которые было наиболее дорого знать.

Огонь - всего лишь знойная дочь Воздуха,

И вся Земля покрыта внуком Воды, Снегом.

Вода и Воздух - это врожденная симбиотическая пара.

Как и их лишайник, пара которых использует понемногу и то, и другое.

Поскольку атмосфера очищается за счет проветривания Воды,

Вода придает Воздуху облака, туманы, испарения, способствует его росту.


Омела Вернулась Еще Раз

Но в этом так много поэзии. И метафора больная.

Лишайник устарел, потертый и голый.

Однажды вечером, когда они закончили свой рождественский ужин,

Он выдернул веточку старой омелы из ее волос.

“Смотрите!” - воскликнул он, словно обнаружив паука,

И пьяно начал читать лекцию о том , как

Невинное дерево заводит в себя этого тунеядца,

Этот бесплатный гость, который зайдет перекусить.

Это пристрастие может быть злокачественным, а может и не быть.

Так почему же влюбленным разрешено целоваться?

А происхождение “омелы” вызывает негодование:

Оно происходит от латинского слова, означающего “мочиться”.


Переворачиваю Это

Она сказала: “Я думаю, по крайней мере, дерево

Имеет какую-то собственную идентичность,

И не возражает, если это увеличится

Когда придут тунеядцы и остепенятся.

- Ты все равно не тунеядец.

То, как ты сравниваешь, ложно.

Переверни свои драгоценные цифры, Дэй,

И увидеть, какие мы есть на самом деле.

“Дерево - это ты, тунеядец Я.

Ваши различные "я" - это могучие ветви

Чтобы сохранить свою незначительную индивидуальность.

У тунеядца нет земного дома”.


Ветер, Ветер

Часто они слышат ветер

Вой, вой под карнизом

И протыкают ими бревна.

С тонкой и нежной кожурой,

Они дрожат в рукавах

И долго слушать, чтобы услышать

Рожок, флейта, свирель: такие свирепые ветры.

Их домашний инструмент

Погода продолжает репетировать.

Волнистости - это трещины

Чтобы все бревна выходили наружу.

Окна с почти отсутствующими стеклами

Станьте трепещущим тростником

Нападает зимний ветер,

Как жалобная молитва

Это морочит им голову.

На санскрите “нирва”означает "дуть".

Таким образом, Нирвана - это то место, где

Человек теряет бдительность.

Эта музыка заводит их

Свободен, свободен в свистящем воздухе.


Что Вы дарите Призраку на Рождество?

Смотрите сейчас: в январе он использует всякие штуки

Она подарила ему на Рождество более чем достаточно

В те часы, когда погода плохая.

— Там, в углу, сидит Флосси и нюхает табак.

Она подарила ему скрипку, то есть скрипку,

Потому что я сказал, что был скрипачом.

Его ужасная практика производит такой шум

— Бедняжке Флосси нужен аспирин.

И пока он готовится к своему первому концерту,

На нем небрежно надета рубашка за пятьдесят долларов

Из французского велюра, довольно плюшевый, цвет верт.

— А вот и Флосси, плачущая в старой домотканой юбке.

Его щеки пощипывает от ароматного одеколона,

Какой-нибудь лосьон после бритья, известный плейбоям

В особых случаях, когда нужно сеять овес.

— А аромат Флосси полностью ее собственный?

Но подарок, который он ценит больше всего, - это любовь его девушки.

Более ценным, чем подарки, является факт ее близости.

И Флосси довольна тем, что кажется такой странностью:

— Что дар, который они ей преподнесли, был всего лишь ее еретичностью.


Календарь: Январь

Теперь, в этот свободный месяц, они становятся

Геодезисты своего путешествия. Месяцы

Прошли с тех пор, как они только начинали.

В конце концов, отважный

Впереди еще много дней, о которых можно поболтать.

В нашем своеобразном сознании год

Это как пейзаж, так и наши дни

Путешествие по географии.

В декабре пиковые значения увеличиваются

О топографии календаря.

Но в январе все на плато.

Они стоят и смотрят себе за спину, вниз

По крутым склонам они взбирались:

Труднопроходимая тропа, где все еще видны провалы,

Путь, по которому меньше ходили, чем преодолевали.

Вид перед ними неясный,

Долина затянута туманом.

И все же это не оставляет им страха.

Их успокаивает уверенность в себе

Что весь путь - это медленное понижение.


Идиллия

Дни становятся длиннее, но по-прежнему слишком неожиданно коротки.

Перед ужином наступает полная ночь; они едят в полутьме,

А потом придется провести долгие часы в какой-нибудь новой игре или виде спорта.

Моей поэзии недостаточно, чтобы сильно развлечь их, замечают они.

Я предлагаю им воспользоваться одним из старейших навыков Флосси:

Я помню, как в старые добрые времена, час за часом,

Она заставляла детей затаить дыхание страшными историями:

О призраках, привидениях и призраках, белых, как мука.

Достаточно удивительно, что эта молодая пара совершила такие путешествия,

Их идиллии, походы и вылазки на север и юг.

Но как чудесно: они могут слушать, как разворачивается длинная история,

История о привидениях, которая исходит прямо из уст лошади.


Разминка

Ночь за неземной ночью,

У нее в репертуаре:

Война на кладбище,

Вражда Древних Мертвецов,

И Как Сражаются Духи;

Скелет в Дереве,

Копна Пылающих волос,

И оттенки Прошлой ночи;

Собака Без Головы,

Призрачная вечеринка,

И Пятнистая Козявка,

Дикие животные;

Рожденный Плачущий Младенец

Слабоумному Ребенку;

Суккуб в кукурузе

Кто Ценит Девственного Парня,

И Что Сказал Отшельник,

И многое, многое другое.

Каждую ночь, пока они не лягут спать,

Она рассказала им все, что знала.

А потом она подмигнула мне

(Я думаю что она подмигнула, но он

Не заметил). В любом случае:

- А теперь слушайте, молодые люди, пока

Я разнесу эту сказку по всему миру!

Старая сказка,

Повесть о Дэне Монтросте”.

OceanofPDF.com


Песня призрака

и Другие Стихотворения


OceanofPDF.com


Я


Содержание

“Торчит-из-мешка!” - нараспев произнесла она свое заклинание

Начало каждой новой последовательности.

Они считали такое заклинание каким-то колдовством, но это было всего лишь

Само Очарование, личная шутка.

Эти волшебные палочки,

Палочки в мешке, ранце

Я повсюду таскал с собой,

Просто чтобы было чем его заполнить.

Ее руки с узловатыми пальцами сломали первую палку.

Их уши, если не глаза, уловили это.

Или это просто потрескивал огонь?

Сухая, она разлетелась на щепки.

Теперь эта палка, начала она, была плотником.

И пинтер! пинтер! пинтер! исчез в коридоре.

От плотников здесь особого проку нет.

Возможно, Сойерс. В этом не было ни малейшей необходимости

Для плотника.

Вот почему я так разозлился.

Затем она достала из мешка второй.


Всеещеохотящийся

Теперь это'ун хюр, сказала она о второй палке, это'ун

Его винтовка-ружье. Торчащий из мешка крекерджек!

Клянусь Джош-уэйем, он мог бы обжать хвост бритвы

На целый ярд или больше!

Или стрелять по мишени с двух ног

Шесть раз и не оставляй ничего, кроме одной лунки!

О том, как он поддерживал бодрость духа в течение всех этих зимних месяцев

Охотился этот хьюр с ружьем, за квадратом и перекладиной

И другие твари. Придет время спранга

Для стрельбы-матч, стрельба по говядине,

Никто не смог бы превзойти его, если бы Уолт заболел.

А я, я считаю, что Дэн джист - лучший стрелок, промычал Уолтер

Из вежливости

Потому что он по-прежнему оставался Незнакомцем.

Манера Дэна стрелять - вот что привлекло

Он связался с блокадниками.

Я пока не буду ломать эту палку, нет.

Но я собираюсь прощаться.


Неподвижныйогонь

Третья палка - хилый посох, не так ли?

Годен только на то, чтобы гореть,

Так что я оставлю это в дальнем углу.

Тоже немного горит, не так ли?

Тот, кто стоит вдали от того, что освещало тишину,

Еще свежая кукуруза,

Чтобы приготовить блокадное варево,

Вино для жареной ухи, оле маунтин дью.

Вот во что ввязался Дэн,

Светит луна.

Луна на экране из болиголова

Где спрятан натюрморт,

И Дэн всю ночь простоял на коленях,

Засовывай палочки под желатин,

Держу подальше крысу,

Простая крыса.


Натюрморт с жеребцом

Назовите эту палку, четвертую по счету, коновязью.

Саженец кислого дерева, к которому он привязывает свою лошадь.

О да, теперь у него есть лошадь.

Жеребец, черный, как вороной,

Он обменял больному Маку двадцатигаллон на,

Из его первой большой партии элитных вин.

Слышишь ржание жеребца?

Он не беспокойный и не злой.

Он едва переносит этот запах

Из прокисшего пойла-пюре, еще не остывшие помои.

Коровы и свиньи просто обожают эту дрянь

Но лошади это презирают.

Дэн этого еще не знает.

“Генри”, - говорит он (потому что он сам так его называет),

- Кстати, что с тобой? - спросил я.

Ноздри жеребца трепещут.


Напряжение в тишине

Она достала из мешка две палочки

И потерла одно о другое у себя под подбородком,

Ролли трудум, трудум, трудум, день ролли!

- Пропела она, топнув ногой.

Рэнг тан а-классный денек!

Пятая палка и шестая палка, одна за другой,

Сделай его скрипку и смычок.

Поменял галлон на Фило Инглиш ферэм.

Тихими ночами он слушает этих старинных скрипачей

И следит за их пальцами, пока не выучит наизусть

Мелодии, тимин и фингерин.

Остальные шесть вечеров недели,

Один на своей вахте у тишины,

Держась подальше, он учит его играть на скрипке.

Люди дразнят его из-за этого.

Скажи, что он выдаст себя.


Кадры в стереоскопе

Он выдал себя, он это сделал. Я имею в виду, что не одним способом.

Седьмую палочку она высунула из носа, вот так,

И сказал: Это хитроумное приспособление, что-то вроде штуковины,

Фергит, как он это назвал, “Кубок звезд” или что-то в этом роде.

В любом случае, смотрите, вы вставляете эти двойные фотографии в hyur,

А потом смотришь сквозь hyur, и это реально как божий день!

Заставляет думать, что ты можешь провести крысу через питчер!

Дэн выменял у разносчика полгаллона.

А потом он повел его по кругу и показал нам всем

Далекие места, какие-то другие места, дворцы и чудесные города;

Неужели никто даже не догадывался, что такие места когда-либо существовали.

Но теперь, молодые люди, обратите внимание на эту штуку, и я вам покажу

Питчеры, которые были недалеко, но рат хюр дома.


Перегоняем Липкий Осадок

Теперь, с этим волшебным средством просмотра,

Отображение в трех измерениях

Еще пять палочек, все, кроме последней:

Видишь этих парней в рубашках цвета хаки

Пробираетесь на холм? Это люди из правительства.

Длинная рука закона.

Наша восьмая палка хюр длинная, у нее длинная рука

Собираюсь совершить набег на ресторан Дэна и забрать его.

Но лошадь предупредила его, и он бросился прочь

Впереди закона. Я спрятал его.

Я, Флосси Фэй Солтер, я девятая палочка

Высокая, тонкая и уродливая палка.

Я спрятал его вместе с лошадью в сарае

До того, как закон остынет, оставалось почти две недели.

Теперь взгляните на этот питчер hyur:

Это мой старший дарт, Фрэнки

Отнеси Дэну съестное в сарай.

Он начал дразнить ее и обзывать

Его “палочка для исполнения желаний”. Она десятая палочка,

Может быть, терпкий, как ликвиш, но не такой черный.

Посмотрите на следующий питчер, одиннадцатую клюшку:

Початая трубка застряла во рту у Суинна Брашира.

Никогда не видел его без этого. Годы спустя,

После того, как Фрэнки вышла за него замуж, она часто говорила

Например, о том, как он часто брал трубку в постель.

Но Свинн, он был хорошим человеком и стал им

Лучший друг Дэна, тот, кто чуть не украл его девушку,

Его Фрэнки, мой Фрэнки.

Они подрались, Дэн и Суинн. Дэн выиграл бой,

Но Суинн все равно выиграл Фрэнки.

"Двенадцатая палка" была девизом Дэна, которому он научился у

Этот толстяк в этом кувшине, наш пресс-секретарь:

“Говори тихо и держи в руках большую палку”.

Там не осталось ни одной палочки.


Послание к Пестику

Некоторые говорят, что тринадцать - это несчастье, и, возможно, так оно и есть,

Может, и так. "Зависит от того, какой способ тебе нравится"

Тебе повезло в беге. Тринадцатая палка, последняя палка,

Толстая палка, толстый черенок палки.

Я не собираюсь рассказывать вам, в чем дело, нет.

Не мог вдохнуть это, чтобы спасти свою душу.

Но загадай ты, загадай ты: Что было бы

Мужская, Дэновская, самая лучшая палка мастера?

Доставлять ему половину всех неприятностей

И, по крайней мере, половину всего его удовольствия.

Теперь сумка пуста.


Еще Больше

Волшебный мешочек эякулировал

Все его палочки, стоящие

За несколько лет моей жизни

Пока мне не исполнилось почти тридцать,

И ухаживал за девушкой по имени Фрэнки,

Еще даже не зная об Амми

За исключением того , что я был ребенком, который все еще рос

С которым я иногда здоровался мимоходом

С улыбкой , потому что она была хорошенькой

Но так и не получил ни слова в ответ.

Кто может сказать о каких -либо пяти годах его жизни

Что совокупные образы его воспоминаний

Есть что-нибудь острее этих палочек?

И все же она знала, что оставила их в замешательстве

И бросали друг на друга косые взгляды

И гадал , была ли она тронута своим рассказом

Или если бы они были тронуты своей верой.

Поэтому она сказала: "Все в порядке, насмешники",

Я положу все палочки в миксер,

И у одного из вас закрылись веки

И выбери палку наугад,

И я приму это как свой текст.


Неподвижная девушка на Пьедестале

В тот день он закрыл глаза и ощупью подобрал палку

И Флосси воскликнула: "Эй, ло!" Ты получил его лук, шестой.

Трудно играть со смычком, поэтому отложите его в сторону

И пусть другие скрипачи играют, пока Дан

Поворачивается со сцены амбара, чтобы оглядеть толпу

И видит, обхватив коленями стойку, девушку,

Ледьярд меньше всего слушает, но не сводит глаз с Дэна.


Упреждающий

Колени стройные, как у гусей,

Руки, свисающие своей формой,

Целые пряди светлых волос торчат наружу,

Голубые глаза потрясающего размера,

Губы, мочки, босые пальцы ног,

Припухлости ужаленного, долго висящего

Обвитый самой собой,

Одинокая и замкнутая на себе

Только ее глаза были открыты

Где он мог бы их поймать

И воспринимать их как сигналы

Для ее скрытых рук

Которую он искал и нашел.


Все еще в Тупике

Я потанцую с вами, миледи, - склонился перед ней Дэн.

Ее реверанс был шагом, который она сделала, чтобы убежать.

Она споткнулась и чуть не упала в его объятия,

Который подхватил ее и, смеясь, привлек к себе

Среди других танцоров, которые остановились

И наблюдал за теми, кто пытался, но не смог

Запомни имя этой скромной девушки.

OceanofPDF.com


II


Их танец

Лунный свет в его дыхании

Вскоре поделился с ней своей лихорадкой

Словно дуновение смерти

Это охладило бы ее, но не огорчило бы.

Они кружились до самой луны

Пропал далеко из виду,

Остальные танцоры разбежались

Возвращаться домой при свете звезд.

Его рука обнимала ее за талию

Попытался бы притянуть ее поближе.

Она содрогнулась от такой поспешности

И не позволяла ему управлять ею.

Но он был всем, что у нее было

Во всем этом мире зла,

И поэтому она чувствовала себя по - настоящему счастливой

Повиснуть на его руке.


Исчезновение

В тот раз он провальсировал с ней до дома.

Этот тридцатилетний мокрец

С девушкой, которой чуть перевалило за шестнадцать,

Который никогда не разговаривал.

Ее губы, которые он попытался поцеловать

Пока она ничего не знала,

Но темнота заставила его промахнуться

И сделай ей прическу.

Он протянул руку , чтобы найти ее лицо

Но коснулся пустого воздуха.

Она поскользнулась в каком-то другом месте

Он не нашел где.


Беда и горе

Он познал это неизбежное одинокое возвращение домой,

Только с перекошенным ликом луны его попутчик,

Между деревьями, которые говорят: "Мы на якоре"

И мне не нужно двигаться вместе с тобой в твоем самонаведении

И не размахиваем конечностями, чтобы сохранить равновесие.

Наше опьянение, сок, который мы высасываем, извлекается

Из той же почвы, которая так крепко держит наши корни

И удерживает нас, в отличие от вас, от неловких движений.

Твое влияние принадлежит нам, твой пот принадлежит нам, твои клятвы принадлежат

Это мало чем отличается от шелеста наших веток

Но ты жалуешься на девушку, которая отправляет тебя домой

Хотя мы принадлежим к той расе людей, с которой делим землю

Которые ходят между нами без нашего желания остаться.


Сделайте двойной глоток

Он проклял деревья и остановился, чтобы выругаться.

Они заламывали руки и ноги в притворном испуге от его ругательств.

Но один из них, среди их самых низких наростов,

Не насмехался, а манил, и это было еще хуже.

Была ли она деревом? Или это дерево было ею?

Молодой кустарник или кустарник второго роста,

Силуэт на фоне холодной тишины луны,

Тонкая, как любое дерево, но более гибкая.

Ее конечности были вытянуты. И все пальцы растопырены.

Он не смог удержаться и бросился навстречу этим объятиям

И вскоре поняли , что у этого дерева было лицо

Чьи реплики принадлежали Эмми, но были ли они бесстрашными.


Возвращение

Почему она передумала?

Или она передумала?

Она по-прежнему молчала, а он

Было слишком поздно радоваться, чтобы обращать на это внимание.

Они вернулись рука об руку

По этому пути он шел в одиночку,

Отслеживаю его следы в обратном направлении

Она упорно следовала за ним.

Они добрались до ее дома,

Темно, и никто не встает,

И всем наплевать, где

Она взяла его или позволила себе

Быть захваченным. Двор, амбар, навес, дерево,

Любое место могло бы стать ее логовом.


Слова

Попытка заговорить. Светские прелюдии.

Последнее бесполезное эссе от имени людей

Которые говорят до или даже в процессе,

Кто считает нужным заплатить этими словами за допуск

Все равно что ласкать корову во время дойки.

О, услышь меня! О, ответь на мои утешения.

Она быстро поцеловала его, чтобы прекратить его бессвязный

И прижимал его к себе , чтобы развеять его расторопность

И быстро оделась, чтобы поцеловать его в лоб,

Скажи ему хоть слово! Любое слово! О бессловесное слово!


Место проведения (Вульгарное)

Пестик неуклюже пытается найти свою долину... бархатную...

Хранилище - вот слово, которым пестл называет свою мужественную грань,

Который ненасытно вибрировал в поисках дома.

В этом свете Веспер ему ничего не было видно

Но только чувствовать, в этих брюшных местах.

Мой стих покидает меня в этой недостающей версии.

Ее роли были расплывчатыми, и в его головокружении,

Его пестик выскользнул из ее весталок,

В ее пустоту, в этот альтернативный выход,

В каком-нибудь другом месте. Не в том месте.

OceanofPDF.com


III


Аудитория

Диана прошептала Дэю:

О, видите, это моя бабушка.

О, посмотри на нее! Всего шестнадцать,

Наконец-то я полюбила нашего Дэна,

Даже если не в том месте.

Дэй сказал, что я вижу ее. Теперь я

Хочу услышать ее. Она не

Не произнес ни слова, ни единого.


Отрицательный

Она не была немой. На самом деле,

Прекрасен был ее язык

Всякий раз, когда она решала заговорить.

Но теперь остался только один

Слово , которое ей нужно было использовать

На все мои вопросы: Так ли это

Больно? Мне остановиться? Это

Слишком быстро? Или далеко? Ты

Не возражаешь против такого способа?

Ко всему этому она прикусила язык

Ее верхние зубы сказали: "Нет".


Мысль против Смысла

Некоторое время я изучал странные новые впечатления.

Такого рода эротические встречи я никогда не пробовал.

Мне потребовалось некоторое время, потребовалось больше, чем просто взять,

Чтобы разобраться в чувствах, различите различия:

Извивается и покусывает

И внутренние сжатия.

Поглаживания, на которые способен вейл.

Но потом я бросил учебу,

И это было самое большое отличие:

Что мое изучение растворилось в чувстве.

Я был только чистым чувством.


Эмуляция

Яркие угольки в их костре,

Которые не издают потрескивающего звука,

Вообще ни звука, кроме ветра.

В тишине оглянись вокруг,

Взгляни теперь на их желание,

Они так и сделали. И теперь они ухмыльнулись.

Затем их глаза встретились.

Никакой пользы от речи.

О, они скопировали меня

Достаточно часто, и каждый

Часто хотел быть

Снова я или она.

Дэниел Лайам Монтросс

Даже в этом. Да, в этом.

Они стремились исследовать то, что доказывало

Или доказать , что зондирование могло бы

Копируй нас, имитируй наше сцепление.

Они скрепили это поцелуем,

Встали и взялись за руки.


Повестка

Они пошли и спрятались

(Или думали, что знают)

От Флосси, так что

Она бы не увидела.

Она долго ждала

Пока они не закончили.

Что-нибудь не так

Должно потребоваться время.

Когда они закончили

И появился снова

Она сказала, что я боялся

Ты бы уже совсем пропал.

Но теперь ты здесь,

У нас есть работа по дому,

Небольшое дело

Нынешние времена требуют.

Так что Дэй должен играть

Его скрипка. Ты

Должен станцевать свой танец.

Я спою свою песню.

Мы трое. И Дэн.

Дэн назовет свою историю.

Мы услышим, как он зовет,

Но мы будем заняты:

Ты в своем танце.

День в его руках.

Я своим голосом.

Под мелодию и сказку Дэна.

OceanofPDF.com


IV


Песня призрака

ПЕРВЫЙ. НАЧАЛО

Ло ли ло-о, ло ли-о!

Выслушайте мою печальную, очень печальную историю.

Ло о ли-о, ли о ли ло!

О любви и краткой славе.

О, ли, о, ло ли-о, ли, ло ли-о, ло!

О веселой девушке, которая была деревенской шлюхой.

И мужчина, которого она любила, наверняка пьяница.

Ли ло, о, ло ли, о, ло ли, о!

Кольцо из плоти, мышечное кольцо:

Этим кольцом я венчаю тебя,

Чтобы приютить меня и содержать

Даже когда я ослабеваю,

Притягивать меня, притягивать меня,

Раздуй меня, как летнюю тыкву.

Обведи рози по кругу.

Она любит меня, как медальон.

Запертый в ликерной бутылке,

Погрязший в еще большем простом веселье,

Я не знал,

Я не знал, что у нее есть цена.

Идея ее отца,

Печальный отец, бедный отец,

Бездарный жалкий сукин сын,

К тому же незаконнорожденный сын.

Ни у кого не было денег.

Но был и бартер.


Я человеческое предзнаменование, Эмми,

Цельтесь в домашние блюда и мамалыгу,

Омлеты с ветчиной, разнообразные закуски,

Гармония и сопереживание,

Образы невозможны.

В первый раз, когда ты спросил меня

За галлон моих походов по холмам,

Я думал , ты этого хочешь

Все для себя

И думал, что ты слишком молода.

Теперь “нет” означает "нет" или "ржать не близко".

Тот , кто знает , как косить сено, когда высоко

Может держать свою кепку и чашку закрытыми в курятнике,

Но болван, который опустится на такую глубину, всего лишь простофиля.


Аминь. О Аммиак, Омега мой,

Омфалос моего возвращения,

Порази меня своими янтарными волосами,

Поставь меня в неловкое положение среди своих эмблем,

Позабавь меня своим изрядным озорством,

Заключи меня в объятия своего кольца.

Но не проси меня о бартере.

Я думаю , что старый ублюдок

Сам учил ее,

Сказал ей,

Что этот путь был самым безопасным,

Это удержало бы ее от размаха.

И удерживай их от попрошайничества.

Держи его в подпитии,

Добавляйте их в пищу.

Лишить ее способности

О вынашивании ребенка.

Я выпил больше, чем он.

Только один раз, случайно,

Я достаточно протрезвел, чтобы научиться

Затерянная Бухта смеялась надо мной.

Слишком поздно.

Я был влюблен.


ДВА. ТАМ И ЗДЕСЬ

О, ли ло, о, ло ли, о!

О, видишь эту штуку с порами, они застывают

Совсем одна в яне мидере,

А-срывать лепестки маргаритки, один за другим,

Ло о ли-о, ло ли-о, ли ло ли о!

Он любит меня,

Он этого не делает.

Он заполучит меня,

Он этого не сделает.

Он бы сделал это, если бы мог,

Но он не может.

Он сказал для меня

Убежать

С ним и иди

В каком-нибудь другом месте.

Меня это так пугает

Подумать только,

О том, что находится за пределами

Эти горы, где

Никто не является родственником

И не моя кровь.

Что осталось от моей жизни

Здесь, как дома,

- Это все, что я знал или могу.

Это место - это я.

Я и есть это место.

Вот что я должен был сказать Дэну.

Если мой отец скажет,

Иди подои корову,

Для меня это все равно, что когда он говорит:

Иди подои этих мужчин.

Мы делаем то, что нам говорят, чтобы жить.

Но, о, есть же я

Это только его.

И он это знает.

Другой я

Это открывается перед ним.

Более одного открытия.

Он знает слово, которым называет это.

Это, - говорит он. Это то, как он это называет

Я называл это своим сердцем или своей душой.

Я, которого никто никогда не знал.

Я - Амми. Это я. Я есть

Я один.

О, за тех, других парней

И их быстрострельные пестики,

Я просто дыра

Где они тыкают и брызгают,

И заплати куском свинины,

Ощипанный цыпленок или порция еды,

Бушель кукурузы, по крайней мере,

Или хотя бы чмокнуть.

Задница, как они это называют,

У тебя такие косые глаза и текут слюни,

В твою сладкую попку, милая крошка!

Они длятся недолго, минуту.

Бушель кукурузы на минуту.

Но они есть,

И он, он здесь.

Влюбленная в него, я улыбаюсь

От уха до уха.

Он знает мое сердце,

Вот и все

И стремится найти

Его самая глубокая часть.

Я тоже его знаю.

Мы рассказываем, мы делимся

Мысли, которые мы вынашиваем

Пока нет стены

Остается между ними.

Он любит меня,

Он этого не делает.

Он заполучит меня,

Он этого не сделает.

Он бы сделал это, если бы мог,

Но он не может.


ТРЕТЬЕ. ДОГОВОРЕННОСТЬ

Ло о ли-о, ли о ло ли!

О, сколько лет прошло, сколько прошло,

И еще много раз, ло ли о!

Пьяница, он пил и не пробовал.

О, ло, о, ло, о, ло, о, ло, о, ло, ли-о!

Он отдал свою девушку другому мужчине

И ей было грустно, что это не Дэн.

О Господи, ло ли-о!

Уолт болен.

Его жена умерла у него на руках.

Скорее всего, работал до смерти.

Поэтому он заключил сделку с Карлайлом Ледьярдом:

Кукуруза и еще раз кукуруза, бесконечно:

Оторви эту девчонку от ее задницы:

Отведи ее в мой дом:

Забери ее у этого пьяницы:

Сделаю ее своей второй женой-женщиной, в некотором роде:

Обеспечу тебя достаточным количеством кукурузы, в котором ты нуждаешься,

Честная сделка?

И Карлайл Ледьярд нанес ей удар.

Она плакала.


Я обнял ее.

Ярость сковала меня.

Боже, помоги мне.

Бога нет.

Пожалуйста, Эмми,

Иди со мной,

Это хуже

Чем жить

С Больным?

Она сказала "нет".

Но собираюсь

Намного хуже

Чем остаться.

Она жила с ним. Но оставалась со мной. Странная политика.

Мы были женаты, как муж и жена. Я был рад, что

Болезнь забрала ее с “улиц”. (Улиц не было

Кроме тех, о ком думал ее отец.) Теперь она была женой,

Не шлюха. Хотя и не моя. От него шестеро детей,

От его первой жены, стал ее. Были ее каторжные работы.

Он не дал бы ей своего. Даже если бы мог.

На охоте белки издеваются надо мной:

Кто ты? Обрубок? Обрубок?

Не пень? Что за черт!

Лоук! рогоносец! Лоук пьяница!

Беги, беги, беги! Лоук, человек-козявка!

Он был “клиентом”, вот откуда он знал о ней.

И теперь ему нравилось получать удовольствие, когда ему заблагорассудится.

Она не возражала. Он был всего лишь один. Других не было.

Кроме того, кто был не одним из них, а мной.

Я остался ее любимым. Я сохранил эту часть ее

Этого Уолт Айлинг так и не узнал. Он так и не узнал.

До самого конца.

Амей, Амей, Амей

Моя милая, моя опрятная, ни то, ни другое.

О я, о боже, Аммиачка,

Другого тоже нет.


ЧЕТЫРЕ. РОЖДЕНИЕ

Ло ли ли ли! Ли ло ли-о, ло!

Та девчонка, которую она любила и родила,

Или пытался терпеть, понимаете.

Ло ли-о, о ло ли-о ли!

Ее собственная дорогая мать была акушеркой,

Но ее мужчина ушел, и ее любовь была пьяна,

И она умерла, чтобы родить эту девочку.

Ло ли-оо ло-оо, оо ло, бу-ху-бу-ху.


Она пыталась скрыть это от него. Этот вздувшийся живот без пояса.

Она сказала ему, что всего лишь толстеет. Он ей поверил.

Знали только ее мать и я. Ее мать, “доктор ярб”,

Позвали тетю Билли, чтобы она принесла сильную дозу острого перечного чая

Чтобы “разобраться с этой детской штучкой”. И прежде чем ночь закончилась,

Тетя Билли использовала все травы, которые когда-либо пробовала.

Ничего не помогало. (Деревенские остряки позже говорили, что пористее

Должно быть, пытался выбраться через черный ход.)

Кто-то пришел и рассказал мне, и я протрезвел от черного кофе

И проскакал оле Генри двадцать миль быстрым галопом

Позвать настоящего доктора и привезти его обратно.


Он спас ребенка,

Но не мать.

Она прожила достаточно долго

Увидеть это и дать ему название

Аннет, или Энни.

Я месяцами жил, пьяный, рядом с ее могилой.

И тогда я протрезвел навсегда.


ПЯТЬ. ДУЭЛЬ

Ло ли то-о, ло ли о!

Прошел год, и еще один год,

В то время как Уолту становилось все хуже и хуже,

Его обида гноилась в его сердце

Пока он не понял, что Дэн должен умереть.

Lo! Ли! Lo! О! О! Lo! Ли-о!

Он продолжал говорить своим друзьям, что это не его вина.

Он никогда не упускал случая рассказать об этом кому-нибудь, кто был готов слушать

Что он никогда не был внутри хранилища Эмми,

Что на самом деле он даже не знал, что он у нее есть.

О, он довольно легко нашел себе третью “жену-женщину”.

Но он продолжал размышлять. И бросал на меня суровые взгляды.

И он, и его новая жена-женщина - оба плохо обращались с ребенком.

Со временем дело дошло до этого:

Заблудись или будь готов умереть.

Все айлинги поддержали его.

Он бы не взял меня на работу

В бою мужчина на мужчину.

Но он все еще думал

Он мог бы переиграть меня.

Я провел час на могиле Амми, прежде чем доставить ему “удовлетворение”.

А потом я встретил его на железнодорожных путях Клинчфилда

На прямом участке: расстояние составляло триста ярдов.

Да, мы договорились: дистанция должна была составлять триста ярдов.

Нужен ужасно острый глаз, чтобы разглядеть что-либо так далеко.

Суинн Брэшир остановился на полпути и помахал своим красным носовым платком.


Мой первый выстрел не попал в него.

Впервые в жизни я промахнулся.

Но его первый выстрел промахнулся.

Просвистело у меня над ухом.

Его второй выстрел тоже промахнулся.

Попал в рукав моей рубашки.

Я звал Амми и целился

И попала ему в сердце.


Последние слова старухи

Захотеть перебраться в какое-нибудь другое место.

Я знаю это желание.

В последнее время февраль был осторожным, а зима закончилась.

Я думаю, когда, по-твоему, ты закуришь?

Они говорят, что скоро у них будет куча возможностей для начала.

Я хорошо помню их последнюю ночь:

Я рассказываю последнюю часть этой истории:

Как Дэн, после того как он убил Уолта из своего ружья,

Украл эту девочку-малышку Энни и поджег тряпку

В какие-нибудь другие горы, в какое-нибудь другое место.

Неужели никто никогда больше не видел их?

Тогда эта девушка, Диана, в отчаянии позвала меня:

Я не могу найти Дэя! Он потерялся! Или ушел! Или прячется!

А может быть, - говорю я, - его вообще здесь никогда не было.

Что заставляет ее плакать от отчаяния.

И поэтому я сказал: "Заткнись, чили, я просто пошутил над тобой".

Пойдемте, говорю я, я помогу вам оштрафовать его.

Мы смотрели и смотрели, высоко и низко, повсюду.

Но я нашел его далеко отсюда, сидящим под деревом кислого дерева.

Просто принимаю желаемое за действительное.

Мы позвали его домой на их последнюю ночь.

Он сказал, что просто думал о том, как у него все получилось

Просто отличная работа по пересказу истории Дэна

Вернуться туда, где они были до того, как пришли сюда.

Диана сказала, Ты сделал. Я приношу извинения, Дэй,

За то, что я подумал, что эти стихи могли бы сделать это лучше.

Дэн ошибается. Возможно, никто не может рассказать его историю,

Меньше всего он сам.

А потом, перед тем как они легли спать, я спросил, как

Я бы их не увидел, если бы не выходной, так что нам лучше попрощаться.

Я сказал, что получил массу удовольствия.

Они сказали то же самое.

Не думай о Дэне, говорю я. Раньше мы ничего не знали

Наверху, в этих горах ... За исключением того, что мы были живы.

Мы не город, а просто богом забытое место.

Дэн на какое-то время создал для нас город.

А теперь, молодые люди, спокойной ночи и всего хорошего. Живите долго.

Когда они легли спать, я взял вторую палку Дэна,

Его винтовка-ружье сломалась и разлетелась вдребезги.

Все его палочки я отправил в дальний угол.

Их последний дальний удар, в ту последнюю ночь, вспыхнул и лопнул

Ужасно громко и ужасно жарко. Посыпались искры

Из рук и осветил дом. Дом, мой дом

Начало гореть. Я плакала и пыталась

Разбудил их, но они крепко спали,

И никогда не мог меня услышать.

Им, должно быть, приснился сон,

Глубокие сны.


Сновидение

Мы видим сны о нашей жизни и переживаем крайности нашего сна.

Одно для другого не так реально.

Мы создаем наше будущее в наших мечтах.

Настоящий момент не такой, каким кажется.

Опыт - это только то, что мы чувствуем.

Наша жизнь - это сон. Во сне мы впадаем в крайности.

Прошлое - это пролог, как провозглашает Бард.

Это сделало нас теми, кто мы есть. Давайте изменим ситуацию

Создавая будущее в наших мечтах.

Наша ночь превратится в день от звуков криков.

Но так наш день будет тосковать по ночи, чтобы исцелиться.

Мы мечтаем о наших днях и переживаем крайности нашей ночи.

Будущее входит в нас обрывками и проблесками

Для того , чтобы его яркость могла раскрыть

Как мы можем научиться делать это в наших мечтах.

Прошлое принадлежит истории. Настоящее, схемы

Случайность или временность могут украсть.

Мы видели сны о нашей жизни и переживали крайности нашего сна.

Мы создадим наше будущее в наших мечтах.

OceanofPDF.com


Четвертая часть


Мечта о маленьком, но безлюдном городке

Счастливы те, кто счастлив, ибо нет никого, кто мог бы дать им то, чего у них нет.

— Вторая заповедь Блаженства Даниила


OceanofPDF.com


1

Я буду называть тебя “Джи”

Пусть это означает "Липучка", "Гид", "Гуру", "Садовник", "Обжора", "Галлиниппер", "что угодно". Я спешу; из вашего уважения к секретности и моего нежелания искать такую нелепую анаграмматизацию, как “Даниан Голдторн”, или “Хондио Грантленд”, или — в спешке, сказал я — “Торндолан Ганди”, я буду называть вас просто “Джи”.

Когда ты был маленьким, лет пяти или около того, ты смотрел фильм во время одной из еженедельных субботних дневных поездок, когда твой дядя брал тебя с собой в маленький районный центр “Джессап" (я должен затенить их все, не так ли?), фильм о поимке похитителей правительственными чиновниками, и по дороге домой ты объявил своему дяде, что отныне ты намерен стать “Джи-мэном", когда вырастешь. Всякий раз, когда твой дядя видел тебя после этого, он ухмылялся и называл тебя “Джи”. Это прозвище прижилось, заменив то аврорское уменьшительное, под которым они все тебя знали, хотя, когда тебе удалось повзрослеть, ты так и не стал кем-то, даже отдаленно напоминающим Джи-мэна.

Но, вполне возможно, что стремление к розыску все еще тлеет в воздухе, радуя вас, когда, например, вы обнаруживаете по тонким подсказкам, что жанровая картина, приписываемая Уильяму Сидни Маунту, на самом деле является работой Фрэнка Блэквелла Майера, даже если не более дюжины людей по-настоящему заинтересуются. Ваши рекомендации для той небольшой работы, которую я для вас приготовил, достаточно хороши: у вас умение видеть то, что упускается из виду, острый взгляд искусствоведа, жажда истины ... и косность души. Идеальный коварный адвокат дьявола. Кроме того, вы знаете страну почти наизусть.

Есть еще кое-что, Джи. [За этими нежными ямбами последней части трудно уследить; но, может быть, эта проза станет глотком свежего воздуха ... или глотком крепкого французского жареного кофе после слишком сладкого куантро или шартреза.] У того же твоего дяди — “Вика”, я буду называть его тенью — было другое вокальное употребление буквы “Г”, которое Вик использовал для произнесения буквы "Г": когда он пахал или ехал со своей упряжкой мулов, Вик говорил “Хоу”, чтобы заставить их остановиться, и, чтобы заставить их двигаться, “Джи”. Так что, хосс, ну и дела! Вперед!

OceanofPDF.com


2

Ты уйдешь. Твой глаз - это “Я”, мелькнувшее в увертюре, а затем услышавшее интервью Феликса Г. Споффорда ближе к концу Первой части. Но затем, за исключением вашего краткого печального появления в конце Второй части, вы, кажется, теряете след; по крайней мере, с тех пор мы больше не видели вас; хотя у нас почему-то было ощущение, что вы все еще преследуете нас, приближаетесь к нам, вот-вот поймаете. Это как будто вы намеренно отстаете, так сказать, мешкаете, давая мне шанс получить хорошую фору, тем более что вы драматизируете скорость, с которой вы меня поймаете. А теперь вот и ты.

Как все это произойдет: в январе, во время того, что они называют “перерывом” в небольшом колледже гуманитарных наук Новой Англии, где вы работаете, пока вы будете преподавать то, что вы любите называть “общением” [ты убиваешь меня, Джи], на небольшом семинаре “Джордж Калеб Бингхэм и другие художники фронтира”, секретарь президента сообщит, что он хотел бы, чтобы вы зашли к нему в офис при первой же возможности. Ты немедленно отправишься туда. Президент (поскольку первые три буквы его имени совпадают с первыми тремя буквами названия колледжа, это не простое совпадение, и если бы я назвал колледж “Уинфилд”, мог бы я тогда назвать его “Уинстон"?) Президент Уинстон - ваш друг; он лично нанял вас семь лет назад; хотя вы не собутыльники или что-то в этом роде, вы всегда говорите друг с другом откровенно, как мужчина с мужчиной, как будто, как давние друзья, вы полностью понимаете сердца друг друга, те сердца, которые холодны. Его было бы потому, что давление администрации сделало бы его в первую очередь бизнесменом, а академиком - во вторую. Ваше было бы потому, что…что ж, позже у нас будет достаточно времени для этого. Вы и президент Уинстон никогда не стесняетесь в выражениях и не утруждаете себя любезностями. Сейчас он попросит вас сесть в добрых двенадцати футах от него за его огромным столом в форме луны, что потребует от вас незначительных регулировок элементов управления вашим “помощником”, поскольку аудиологи и продавцы затеняют его.

Затем он скажет тем голосом, который вы сравниваете со скрежетом гравия в консервной банке — или это просто ваша помощь? - “Шесть лет назад, Джи, после окончания вашего первого курса у нас, вы попросили меня сказать вам, получал ли я какие-либо негативные отзывы от студентов о ваших успехах как преподавателя. Ты помнишь мой ответ?”

Вы скажете: “Вы сказали: ‘Не волнуйтесь, мистер. Я скажу тебе, как только что-нибудь услышу, тебе лучше в это поверить”.

“А я никогда этого не делал”, - скажет он.

“И ты никогда этого не делал”, - согласитесь вы, а затем спросите: “Почему?”

“Потому что я никогда ничего не слышал”, - скажет он с нетерпеливым терпением, как будто объясняя очевидное. Но потом добавит: “До недавнего времени”.

“О”, - скажете вы и под предлогом почесывания ребер слегка повернете регулятор громкости. “Что ты слышал?”

“Один, - скажет он и схватит большой палец своей растопыренной руки, - который вы еще не слышали. Студенты говорят, что ты их больше не слышишь. Или, второе, - он поднял указательный палец, - что ты не пытался. Потому что, возможно, три, — показал средний палец, — в последнее время вы не очень интересовались своими учениками. Что может быть результатом, четырех, — безымянный палец, — потери интереса к вашему предмету или даже к преподаванию. Из-за, я полагаю, пяти” — “какого-то разочарования в самом себе”. Он сожмет в кулак те перечисленные пальцы, которые так аккуратно заключили вас в себе, и слегка постучит кулаком по бумагам, лежащим на его столе. “Ты выбился из сил, Джи”

“Вы не можете меня уволить”, - напомните вы ему. “У меня есть контракт”.

Он рассмеется одним из тех дьявольских смешков, которыми он так хорошо известен, и устремит на вас сардонический взгляд, так удивительно похожий на взгляд актера Джорджа К. Скотта. “Ты знаешь меня намного лучше, чем это!” - скажет он и укажет длинным пальцем на дверь или на мир снаружи, на холод снаружи. “Я мог бы вытащить тебя отсюда так быстро и так чисто, что прокуратура не смогла бы найти и следа грязи, оставшейся после тебя! Ты это знаешь!”

Вы должны были это знать.

“Но, ” поспешит добавить он, - я не настолько тороплив. Я не собираюсь вышвыривать тебя навсегда. Ты существуешь столько же, сколько и я; ты стал чем-то вроде приспособления. Вот и все. Приспособления ничего не делают. Они просто закреплены там. Может быть, тебе нужен отдых, омоложение, и все? Какого черта ты вообще преподаешь в перерыве? Тебе нужны деньги?” Он сделает паузу, и когда вы ничего не скажете, он спросит: “Вы меня слышали? Эта штука включена?”

“Все кончено”, - признаете вы и говорите: “Да, мне нужны деньги. Моя жена и дети ... они уехали ... на некоторое время; они навещают мать моей жены в Арканзасе, и требуются дополнительные деньги, чтобы содержать их вдали от дома. Ты знаешь”.

Он должен был знать. Сам президент не так давно пережил неприятности, связанные с затянувшимся бракоразводным процессом. Бровь, которую он поднимет, будет выражать сочувствие. “Все в порядке на внутреннем фронте?” спросит он.

Ты пожмешь плечами. “Это ей решать. Мне придется подождать и посмотреть. Но она сказала, что больше не хочет со мной жить.

Президент поморщится, словно отгоняя дальнейшие новости о вещах одновременно до боли знакомых и не относящихся к делу. “Что ж, мне жаль”, - скажет он. “Может быть, тебе стоит обратиться к психологу или еще к кому-нибудь. Но не может ли это быть связано с чем-то другим? Ты усталый человек, Джи, ты слишком много куришь. Уборщики сказали мне, что ваши пепельницы переполнены. Они также сказали мне, что вы каждое утро завариваете кофе в своем офисе и большую часть выпиваете сами. Десять или двенадцать чашек в утро? Кстати, уборщики жаловались на беспорядок в туалете, когда чистишь кофеварку и оставляешь мокрую гущу в мусорных корзинах. Незначительная деталь, конечно, но я единственный, кто будет выслушивать их жалобы. И действовать в соответствии с ними. Судя по твоему виду, я рискну предположить, что тебе нужно столько кофе, чтобы протрезветь утром. Верно? Ладно, такие вещи лучше не становятся. Моя точка зрения такова: ваш бизнес - это ваш бизнес, но там, где он затрагивает этот колледж, он становится моим бизнесом. Мой совет: отдохните. Взгляните на вещи в перспективе. Уладьте свои семейные проблемы, если сможете. Обратитесь за помощью. Обратитесь к врачу. Сделайте рентген грудной клетки, пока вы этим занимаетесь. Займитесь физическими упражнениями. Займитесь беговыми лыжами. Или, что еще лучше, уберитесь на время из этого снега. Отправляйтесь на пляж Багамских островов. Но сделай что-нибудь, парень!”

Он встанет, давая понять, что ему больше нечего сказать, кроме условий: “Ты в официальном отпуске. На весь весенний семестр. За полную плату”. Он хлопнет вас по спине и выпроводит за дверь.

OceanofPDF.com


3

Итак, вас оторвут от земли и бросят на произвол судьбы посреди зимы. Те же самые холодные ночи, когда мы живем в великолепном уединении в Лост-Коув, бесконечно развлекаясь неземной болтовней ведьмака по имени Флосси, те же самые ночи застанут вас в одиночестве, на свободе, взаперти в пустоте вашего большого дома из белого кирпича в колониальном стиле Новой Англии. Вы не могли бы оставить его; это дом; дом - это правильное место, хотя вы с иронией вспомните определение Фроста о доме как “месте, где, когда вам придется туда пойти, вас должны будут принять”, и там не будет никого, кроме вас, кто мог бы вас принять. Вы не начнете разговаривать с самим собой ... пока; это придет позже. В основном вы будете просто пить и читать книги, пытаясь разобраться во всех непрочитанных томах в вашей показушной библиотеке. Вы будете пить и читать книги. Вы будете пить книги и читать этикетки на своих бутылках. Вы будете пить свои этикетки и читать свои бутылки. Со временем, будь то от скуки или опьянения, вы обнаружите, что страница за страницей прочитанного вами не оставили ни строчки, отпечатавшейся в вашем сознании. Вы попробуете читать более легкие романы, один за другим “более легкие”, пока не дойдете до Гарольда Роббинса, и когда вы даже не сможете следовать за ним, вы решите бросить. Вам никогда не удастся придерживаться своих решений, но вы будете придерживаться этого. Вы еще долго не прочтете ни одной книги.

В качестве развлечения, чтобы отвлечься от пагубной привычки читать книги или, по крайней мере, чтобы не держать книгу в руках, вы будете бить палками по стулу. Этому трудно научиться, но после овладения он становится относительно легким и автоматическим. Ваша жена несколькими годами ранее приобрела набор из шести обеденных стульев из гнутого дерева Тонет, старых и подержанных, со всеми проколотыми, разорванными или оторванными плетеными сиденьями. Если бы вы переставили все эти сиденья, разве она не могла бы вернуться домой? Нет, но это было бы чем заняться. Это заполнит часы. Несколько дней упорного труда, чтобы сдвинуть одно кресло с места. Профессиональная терапия - это называется? Ваши пальцы будут достаточно ловкими, по крайней мере, до шестой или седьмой порции "бурбона и ветки". Но со временем, как мнемоническое устройство, помогающее вам в бесконечном плетении трости, напоминающее вашим пальцам перебирать эту прядь и проходить под той, непроизвольный граммофон вашего разума начнет проигрывать старую рекламу сигарет: “Конец! Под! Вокруг! И сквозь! Дым от Pall Mall направляется к вам! ” Вы не сможете его выключить. В ударе палкой по любому стулу есть несколько тысяч "за" и "против", и эта песенка поможет вам сойти с ума. Даже несмотря на то, что, в конце концов, вы попытаетесь для разнообразия воспользоваться переводом на немецкий (Супер! Unten! Rundherum! Und Durch! Pall Mall reisen zu Ihnen der Rauch!), the monotony will be enervating. День за днем целостность песенки будет распадаться на чушь (Зависать! Мешать! Преследовать! И правда! Вонючий дым Пелл Мелли синего цвета!), пока любой обычный смертный не испортился бы от любой сигареты, не говоря уже о Pall Malls, навсегда. И все же ты будешь курить больше, чем когда-либо, по три пачки в день (да, Pall Malls), и продолжать бить палками. Любовник! Грабь! Раскрутился! И Туд-у-у! Лапочка разгадывает последнюю зацепку своей шутки!

Наконец-то вы вспомните предложение президента Уинстона заняться беговыми лыжами. Вы потратите восемьдесят долларов на набор лыж и палок, книги, воск, фонарик и инструкцию и уйдете из своего дома на задний двор. Позорная катастрофа. Вы будете винить в этом погоду (будет всего 10 ° выше нуля), но настоящая причина, по которой небольшие уклоны на ваших задних участках внезапно превращаются в крутые горные склоны, заключается в том, что вы окажетесь в таком ужасном состоянии: двадцать или более фунтов лишнего веса, слабые легкие, слабее коленных суставов, бронхитический и астматический синдром и, возможно, эмфизематозный. Менее чем через двадцать минут после того, как вы отправитесь в путь, на ваши крики о помощи придет соседка на снегоступах, которая притащит вас домой с ослепшими от выделений глазами, запекшимися от выделений из носа и рта бородой и усами, обмороженными всеми пятью конечностями. Вас положат на пол вашей старинной угольной печи, чтобы вы могли оттаять.

Вы немедленно запишитесь на прием к доктору Рикардо Барто из Браттлборо [автор: Я убираю тень, но оставляю ее стоять] и, тоскуя по летнему бальзаму и покою вашего пышного огородного участка, начнете преждевременную посадку в комнатных горшочках различных семян: помидоров, латука, даже кукурузы, даже мускусных дынь (!), даже бамии (!!) и черноглазого горошка (!!!).

Со временем сочетание холода, вашего безрассудства и дыма, вырывающегося из вашей старинной угольной печи, убьет все, кроме листьев салата, которые будут слабо гореть.

Доктор Барто проверит ваши различные отверстия, отправит вас в лабораторию на девять рентгеновских снимков головы и грудной клетки и четыре анализа крови, отправит вас к специалисту по аллергии за сорок миль отсюда, в другой штат, для проведения полной серии анализов, а затем отправит вас в постель на неделю в ожидании результатов. Ваш постельный режим будет неполным обманом: вам придется вставать трижды в день, чтобы растопить старинную угольную печь, и, поскольку вам некому будет прислуживать, и поэтому вы поставили свою кровать на кухне между холодильником и плитой, одну для кубиков льда и ужинов по телевизору, другую для разогрева последней, вам все равно придется вставать, чтобы дотянуться до кранов в раковине, не говоря уже о ванной.

Одиночество и постельный режим играют злую шутку с мировоззрением человека: вы принесете в свою страну покрывал маленькие холмики семейных реликвий: альбомы вырезок, фотоальбомы, старые письма и тому подобное; изучая их, вы будете систематически обманывать себя, полагая, что ваша жена на самом деле никогда не придиралась к вам, а если и придиралась, то вы это заслужили; вы забудете все недобрые вещи, которые она вам говорила; вы забудете, что она была равнодушна к вашим нуждам; вы даже забудете, что она ушла от вас по собственной воле. Вы начнете очень сильно скучать по ней. Тогда вы начнете писать ей день за днем длинные красноречивые, ласковые письма, показывая ей, как было бы мудро и здраво, если бы она сразу же вернулась домой. Она никогда не ответит.

OceanofPDF.com


4

“Сколько вам сейчас лет?” - спросит добрый доктор Барто в начале вашего повторного приема. - Тридцать шесть, должно быть?

“Тридцать пять”, - поправишь ты его поминутно.

“А”, - скажет он и притворится, что сверяется с вашей папкой, одновременно обдумывая свои следующие слова. Вы, наверное, знали, что он будет прямолинеен; вы восхищаетесь им за его прямоту, как восхищаетесь ею в президенте Уинстоне и других. И он будет откровенен: “Доктор Джи, ” скажет он, медленно покачивая головой взад-вперед, “ в ближайшем будущем у вас случится сердечный приступ. Если это не убьет вас, убьет что-нибудь другое. Возможно, пневмония. Рак горла. Я не буду сбрасывать со счетов туберкулез. Вам нужна операция на носовых пазухах. Вам также нужно удалить два сильно увеличенных носовых полипа, таких больших, как этот— - он показывает мясистую подушечку большого пальца. - Кроме того, аллерголог сообщает, что вы, я цитирую его, “сорвали куш”.

“Джекпот отрицательный или джекпот положительный?” спросите вы.

“Положительно”, - ответит врач. “У вас аллергия практически на все. Пыль. Плесень. Сорняки. Даже деревья. Собаки и кошки. Брюнетки. Бумага для книг. Бананы. Младенцы....”

Вы спросите: “У меня аллергия на бурбон?”

Он сверится со своей папкой. “К сожалению, нет”, - скажет он. “Но вы должны сократить. Вы должны. Я говорил это раньше, а вы были глухи ко мне. Говоря о глухоте, ваш слух постоянно ухудшается. Аудиометр показывает, что надежды нет. Я тоже говорил это раньше: тебе придется начать брать уроки чтения по губам ”.

“Простите, - скажете вы, - я этого не расслышал”.

Медленно и терпеливо, с преувеличенными движениями губ, врач повторит свои слова. Затем он продолжит: “Вы должны приучить себя к интенсивной программе, программе для массовогообучения. Вы должны брать уроки. Вы должны отказаться от деструктивных вкусов и привычек. Вы должны защитить свой дом от пыли, особенно свою спальню. Вы должны высушить и удалить плесень из своего сырого подвала ”.

“Что, черт возьми, мое?” - скажете вы. - Мой чертов салат?

“Сырая камера-обр.”, - скажет он. “О твоем доме. О твоем сыром подвале. Ты как-то сказал мне, что у вас там есть лягушки. Они тоже должны исчезнуть. Ты должен отказаться от выращивания грибов. Избегай всех спор ”.

“Спорт? Но ты сказал, что мне нужны упражнения....”

“Спо-ерссс”, - произнесет он. “Как в грибах. Но нет, вы не должны избегать спорта. Вы должны найти спорт, напряженный спорт, и вы должны развивать его. Вы должны отказаться от выпивки и курения. Я серьезно”. Тогда он станет молчаливым и суровым.

Через некоторое время вы спросите: “И это все?”

Он поднимет указательный палец. “Тебе нужно сесть на диету”.

“Я знаю это”, - скажете вы. “Я знаю, что должен умереть. Вот почему я пью, курю и вообще разрушаю себя”.

“Сдохни”, - поправит он тебя. “Избавься от своего—” но затем он остановится и долгое время вопросительно изучает тебя. Затем тихо и нежно спросит: “Ты хочешь умереть?”

“Почему бы и нет?” вы скажете. “Рано или поздно это случается с лучшими из людей”.

“Не могли бы вы, возможно, рассмотреть возможность, - спросит он, - провести, возможно, пару небольших бесед с доктором Сандерсоном или доктором Фоссетом во время Ретрита?”

“Психиатры?” вы скажете. “Я не мог себе этого позволить”.

“Размер их гонорара соизмерим с вашей платежеспособностью”.

Вы покачаете головой. “Мне не нужен психиатр”.

Он мягко спросит: “Что вам нужно, доктор Джи?”

Вы едва не ляпнете одно слово, которое является единственным ответом на такой вопрос, но это стоило бы вам некоторого замешательства; в конце концов, он всего лишь врач, и вам не нужно ничего, что он мог бы выписать по рецепту, поэтому вместо этого слова вы замените другое из того же количества букв “Отдых”, а затем скажете ему, что ваш колледж отправил вас в отпуск и что вы надеетесь поправиться.

Затем он скажет, что надеется, что вы сочтете энергичные физические упражнения формой отдыха, и выпишет вам два рецепта: несколько зеленых таблеток для носа, несколько желтых для легких, а у своей двери скажет: “Не забудьте про пыль”.

Вы неправильно поймете даже это небрежное замечание, но кивнете и отправитесь домой, лениво размышляя, почему вам не следует забывать о тосте. Было ли это в его списке того, чего следует избегать? Это не имеет значения. Вы могли бы так же легко отказаться от тостов, как от “выпивки и курева”, то есть вы не могли бы отказаться ни от чего. Чердак вашего дома забит вещами, от которых вы не можете отказаться. Чердак вашего разума переполнен концепциями, фиксированными идеями, заблуждениями, от которых вы не можете отказаться. Ваша жизнь - это совокупность привычек, рутины, вкусов, недостатков и безумств, от которых вы не можете отказаться. Кажется, единственное, от чего вы будете готовы отказаться, - это просто от самой вашей жизни.

Короче говоря, Джи, ты будешь похож — я ищу подходящую метафору, я пресмыкаюсь - ты будешь похож на город, который вот—вот превратится в город-призрак.

OceanofPDF.com


5

К концу февраля, после снежной бури, которая навалит три фута нового снега поверх четырех футов старого, с тебя хватит: хватит о себе, если не совсем достаточно, чтобы набраться смелости завязать узел на веревке на балке на чердаке; хватит об этом доме, хватит о холостяцкой жизни, хватит слушать и разговаривать с таким скучным, тщеславным, несносным дураком, как ты. Ваша жена не вернется домой. Очень хорошо. Но вам будет не хватать ваших детей, вам будет не хватать этих трех прелестных маленьких леди, старшей из которых в свои десять лет будет казаться, что она единственный человек в мире, который ответит на ваши письма. Нельзя ли убедить их мать разрешить вам, возможно, провести краткий приятный момент или два в их обществе? Вы должны увидеть. Вы должны пойти. В Арканзас.

Покидая укоренившийся дом, нужно иметь не только сердце, но и голову, чтобы заняться практическими делами: вам нужно будет проверить свой Volvo, смазать его для долгой поездки; вам нужно будет дать секретарям колледжа адрес для пересылки; вам нужно будет уведомить почтовое отделение и молочника, чтобы они прекратили доставку; вам нужно будет отвезти кучу мусора на городскую свалку; а затем потребуется целый день труда, чтобы закрыть сам дом: отключить электричество, перекрыть дымоходы, прочистить трубы, залить антифриз в туалеты и сливные люки, запереть двери. окна. Выключите печь.

К концу дня вы будете уставшими, покрытыми паутиной и пылью, испытывая одновременно удовлетворение от того, что дом погрузился в спячку, и легкое уныние оттого, что вы отключили его жизнедеятельность, когда услышите стук и зададитесь вопросом, не проглядели ли вы одну из труб или сам дом лает в знак протеста против такого заброшенности. Вы прибегнете к помощи и попытаетесь определить источник стука. Вам придет в голову, что он может исходить от двери. Дверь? Кто мог постучать в дверь? Никто не стучится в твою дверь.

Ты откроешь дверь. Там будет стоять ваша ученица, или, скорее, ваша бывшая ученица, Кассандра Лейгл, с самой любезной улыбкой на лице.

“Извините за беспокойство, доктор Джи”, - скажет она. “Но, я думаю, вы могли слышать, что вчера сгорел Желтый дом”.

“Нет”, - скажете вы. “Я не слышал. Не зайдете ли вы?”

Она впервые войдет в ваш дом (редко, если вообще когда-либо, вы снизойдете до приглашения студентов к себе домой) и осмотрит обстановку гостиной: открытые потолочные балки, ваши произведения искусства, ваш огромный книжный шкаф, хотя при отключенном электричестве эти вещи волей-неволей будут освещены только бледным светом сумерек, который, возможно, усилит их. “Прекрасно”, - скажет она. Вы не предложите ей стул; у вас не будет времени на общение в данный момент. “Ты действительно живешь здесь совсем один?” - спросит она.

“Я был”, - скажете вы.

“Ну, причина, по которой я спросила, “ скажет она, ” заключалась в том, что мне негде было остановиться. Все общежития заполнены, а Желтый дом - всего лишь оболочка, вы должны это видеть, я думаю, они просто собираются снести его бульдозером. Я хотел спросить, не могли бы вы, знаете, поскольку у вас есть вся эта комната и здесь нет никого, кроме вас, рассмотреть возможность того, чтобы позволить мне…Я имею в виду, я бы заплатил вам, если это не слишком много, и со мной не было бы никаких проблем, просто разместите меня, где вам заблагорассудится....”

Так получилось, что Кассандра Лейгл вовсе не дурнушка, на самом деле довольно хорошенькая, грудь, возможно, слишком маленькая, но в остальном очень стройная, и не раз в прошлом, Джи, ты желал ее в своих фантазиях. И перспектива, которую она сейчас предложит, фантастическая. Ты человек без чувства юмора, Джи, ты даже редко улыбаешься, но сейчас ты будешь громко смеяться.

Сначала она будет выглядеть озадаченной, а затем обиженной. “Ну, мне просто интересно”, - возразит она. “Я имею в виду, я не знал, что ты подумаешь об этой идее, и я, конечно, не хотел навязываться тебе или что-то в этом роде”.

“Без помех”, - скажете вы, сдерживая смех. “Прости меня. Видишь ли, Касс, в этом просто ирония судьбы. Весь день я работал над тем, чтобы закрыть это место, чтобы я мог уехать отсюда. Если бы вы пришли ко мне вчера или даже сегодня утром, я был бы более чем счастлив рассмотреть это. Но теперь...

“О”, - скажет она. “Ты уезжаешь? Ну, может быть…ты не мог бы подумать о том, чтобы позволить мне присмотреть за твоим домом, пока тебя не будет?

“Дом мог бы содержать тебя, но ты не смог бы содержать дом. Печь невозможна; я не могу справиться с ней сам. Это одна из причин, по которой я ухожу”.

“О”, - скажет она, выглядя несчастной и потерянной. Ты почти сдашься, Джи, ты очень, очень близок к тому, чтобы решить остаться и позволить ей жить с тобой. Переберется ли она со временем в твою постель? С ней наверняка было бы о чем поговорить долгими ночами. Кассандра - умная девушка; на твоих уроках истории искусств она не ниже B +; и она выпускница, ей по меньшей мере двадцать один. О, Джи, ты мог бы написать книгу о ее жизни с тобой! “Извините”, - скажете вы. “Почему бы вам не обратиться к Хадлсонам? Я думаю, у них есть пара свободных комнат”.

“Что ж, - скажет она, - хорошо”, но будет ясно, что она разочарована; что она действительно желает остаться с вами. Ты дурак, Джи! Может быть, Желтый дом даже не сгорел дотла. Может быть, она просто ищет предлог, чтобы переехать к тебе и избавиться от твоего одиночества. Может быть, она была тайно влюблена в тебя все эти годы. Может быть... “Куда ты идешь?” она спросит.

“Арканзас”, - скажете вы.

“О”, - скажет она и улыбнется. “Ты собираешься написать об этом еще одну книгу?”

Вы улыбнетесь; вы почувствуете себя польщенным; вы вспомните, что Кассандра была одной из очень немногих студенток, которые приносили вам экземпляры ваших книг для автографов. “Может быть”, - скажете вы.

“Что ж, желаю хорошо провести время”, - скажет она.

- И тебе того же, Кэсс. И я надеюсь, ты найдешь, где остановиться. Попробуй к Хадлсонам. Она повернется, чтобы уйти. “О, подождите”, - скажете вы и, когда она замолчит, спросите: “Не хотите ли немного салата?”

“Салат-латук?” спросит она.

“Да, я выращиваю салат-латук в горшочках у себя на подоконнике, и мне очень не хочется оставлять его. Если вы будете постоянно поливать его, еще через несколько недель у вас могут получиться большие хрустящие кочаны ”.

“У меня нет подоконника ... пока”, - скажет она почти извиняющимся тоном, и вы снова поколеблетесь в своей решимости, но оправитесь. “И нет кухонь, чтобы готовить салаты”, - добавит она, глядя мимо вас в сторону вашей кухни. “И я бы не очень хотела есть это просто так. Все равно спасибо.

Вы оставите листья салата вянуть на окне.

Выезжая той ночью из города, вы, конечно же, заметите, что Желтый дом объят пламенем.

OceanofPDF.com


6

Нет, Кассандра, все равно спасибо, но он едет домой не для того, чтобы писать книгу; он едет домой не для этого; у него больше не будет форзацев, на которых он будет писать шариковой ручкой “Моей дорогой ученице Кассандре, с наилучшими пожеланиями, Джи”. Он едет домой умирать. Ты не могла спасти его, Кассандра; ты никогда не должна винить себя, девочка. Лосось в море, когда чувствует, что пришло время, пробивается вглубь материка к месту своего рождения, чтобы там нереститься и умереть. Но нет, дорогая, он не выпустит еще одну книгу.

Вопрос лишь в том, сможет ли он подождать достаточно долго, чтобы позволить природе идти своим чередом, или ему придется немного подстегнуть природу, скажем, выбрав острую замену своему хроническому самоубийству: он может утопиться в озере Момель, как это сделал Джеймс Ройял Слейтер, или в реке Арканзас, как пыталась сделать Маргарет Остин, или он может снискать долгожданную известность, первым прыгнув с одного из новых банковских небоскребов Литл-Рока. Пророк, лишенный чести в своей собственной стране, вместо этого выбирает бесчестие.

Однажды, по дороге домой, на супермагистрали в западном Теннесси, так близко к границе штата, что он уже чувствует запах грязной Миссисипи, он почувствует такую внезапную и необычную дрожь в груди, странную фибрилляцию, что ему придется быстро прижать "Вольво" к обочине и остановиться, и задумается, не будет ли последней иронией то, что он умрет здесь, в этом чужом штате, прежде чем ему разрешат пересечь границу штата и попасть на свою родину. Но это пройдет, и он поедет дальше и пересечет черту. Даже убогое уродство равнинного восточного Арканзаса покажется ему прекрасным, прелестным.

Вы задавались вопросом, Касс, почему человек, настолько увлеченный довольно отсталым и малонаселенным штатом, который находится слишком далеко на севере, чтобы быть по-настоящему южным, слишком далеко на юге, чтобы быть по-настоящему среднезападным, и слишком далеко на востоке, чтобы быть по-настоящему юго-западным, предпочел вместо этого жить, так сказать, в изгнании, в штате Новая Англия, столь удаленном от его родины. Я не могу дать вам вразумительного ответа, но я, проживший в четырех разных сообществах в четырех разных штатах по долгому времени в каждом и гораздо дольше вашего доктора Дж. размышлявший над вопросом о чувстве дома, о чувстве правильного места, могу сказать вам вот что, хотя мне бы не хотелось растоптать ваши нежные юные чувства: единственное правильное место, единственный дом для любого из нас - это то место, откуда мы произошли: нигде, а именно небытии, а именно смерти. Возможно, это то, к чему он направляется домой. Человек никогда не разочаровывается, отправляясь туда; он никогда не испытывает там разочарования или, если уж на то пошло, вообще ничего не чувствует. Я могу сказать тебе, Касс. Я был там. Единственная альтернатива этому правильному месту - оставаться в другом месте, пока ты хочешь. А какое-то другое место никогда не бывает домом. Это ответ на твой вопрос, дитя? И, пожалуйста, скажите мне, объясняет ли это, почему так много представителей вашего поколения покончили с собой с помощью наркотиков?

Джи, вероятно, не оценил ни того, что я обращаюсь к вам с этими замечаниями, ни того, что, более того, я раскрыл вам глубину его комка в горле, вызванного этим скромным состоянием, увлечением, которое больше, чем что-либо другое, отдалит последний момент его безвременной кончины. После краткого и полного слез воссоединения со своими тремя дочерьми он снимет для себя на один месяц комнату со встроенным шкафом-кухней на десятом этаже отеля "Альберт Пайк", который во времена его детства был самой элегантной гостиницей в Литл-Роке, но теперь, как свидетельствуют гроши, которые он заплатит за свою комнату, превратился в полудикую роскошь. И все же для него это будет иметь свои преимущества: в огромной столовой с высокими потолками по-прежнему подают превосходные блюда южной кухни, и он будет пользоваться ими практически в полном одиночестве; лифт не работает на самообслуживание, но за ним по-прежнему терпеливо следят чернокожие в ливреях, проходящие обучение в колледже и читающие учебники по алгебре во время долгого-долгого ожидания пассажиров, дружелюбный и чрезвычайно любезный помощник менеджера мистер Рашмир, машина для приготовления льда прямо у его двери, полное обслуживание горничной, утренние Arkansas Gazette и вечерние Arkansas Democrat доставляются ему прямо в номер. дверь, удобное расстояние до лучших мест олд-Литл-Рока, той части города, которая упрямо отказывается следовать за пригородами к расположенным в шести милях от них торговым центрам и площадям вест-энда. Главная публичная библиотека находится всего в двух кварталах отсюда, если он когда-нибудь решит снова почитать книгу или поискать вдохновения для ее написания. Из своего окна он может видеть через дорогу огромный греческий храм Древнего и признанного шотландского обряда масонства, посвященный памяти того же человека, в честь которого назван отель, великого генерала Конфедерации и гуманиста, который является одним из личных героев Дж.

Он проживет там месяц, месяц, за который заплатит. Десятый этаж - подходящая высота для прыжка, если такой момент когда-нибудь настанет. Он упредит этот момент, внимательно прочитав утренние и вечерние газеты в поисках чего-нибудь интересного, если не вдохновляющего. Он будет проводить со своими дочерьми столько времени, сколько позволит их мать, водить их в зоопарк и совершать длительные поездки за город. Весна там наступает в марте, в то время как его город в Новой Англии все еще погребен под поздними снегами. Он даже поведет свою жену в кино, но это будет фильм Джона Кассаветиса, который наскучит им обоим до безумия своей уродливой документальностью супружеских трудностей. Он пригласит свою жену в "Альберт Пайк" на стаканчик перед сном, но ей придется рано лечь в постель, чтобы утром встать и отвести девочек на прием к дантисту.

В дни и вечера этого месяца он будет много гулять в одиночестве по старым улицам и обратно и много размышлять о смертности. Но большую часть времени он остается в своей комнате, иногда смотрит местные программы и новости по телевизору, но обычно с большим интересом читает утренние и вечерние газеты от корки до корки, поскольку самая незначительная заметка из новостей Арканзаса никогда не переставала удовлетворять его своей актуальностью, ощущением того, что он принадлежит своему народу, своему собственному народу и для него, хотя иногда он с удивлением осознает, как мало, как прискорбно мало из этих людей он когда-либо знал лично.

Я рассказываю тебе все это, Кэсс, чтобы помочь тебе понять, почему он отверг совершенно прекрасное предложение разделить с тобой его очаг и сердце, чтобы он мог вернуться домой. Я надеюсь, что вы нашли подходящее жилье в доме Хаддлсонов. Если вам там когда-нибудь будет одиноко или неспокойно, я пришлю вам эту вырезку из одной из газет, которые Джи, вероятно, читал, чтобы составить вам компанию и разжечь ваше любопытство, пока у вас не появятся его чернила на другом форзаце.

ДЕЛО О ПЛИТКЕ ЗАКРЫТО, ОТЧЕТ ПОЛИЦИИ НЬЮ-ЙОРКА

Как стало известно сегодня семье Стовингов, сотрудники полиции Нью-Йорка прекратили поиски 22-летней Дианы Стовинг, дочери известного руководителя страховой компании Little Rock Б.А. Стовинга.

Мисс Стовинг, которая исчезла вскоре после окончания колледжа Сары Лоуренс в июне прошлого года, с тех пор не общалась со своей семьей или друзьями.

Полиции Нью-Йорка было предложено заняться этим делом в сентябре прошлого года на основании предположения, что мисс Стовинг могла проживать там.

Семья также наняла частных детективов в окрестностях Нью-Йорка, но безуспешно. По их словам, в последний раз ее видела соседка по комнате в колледже в Гарфилде, штат Нью-Джерси. Оттуда они не смогли ее выследить.

Мисс Стовинг, выросшая в Литл-Роке, была единственным ребенком президента и председателя правления Национальной общественной компании страхования жизни, штаб-квартира которой находится в здании Юнион Бэнк.

Оставайся на связи, Кассандра.

OceanofPDF.com


7

Это было бы оправданием, Джи, для того, чтобы подняться на лифте в новейший небоскреб Литл-Рока, но теперь, сидя и ожидая в плюшевом футуристическом кресле в роскошном зале ожидания (мистер Стовинг на совещании, скажет его секретарша; вам следовало позвонить, чтобы договориться о встрече; но вы не умеете пользоваться телефоном), вы начнете испытывать дурные предчувствия. Выставил бы он тебя со смеху из своего кабинета? Или позвонил бы в государственную психиатрическую лечебницу, чтобы за тобой приехали? Вы никогда не имели дела с джентльменами его положения, за исключением, возможно, пары отцов, с которыми коротко поздоровались в Родительский день в колледже. Вы будете чувствовать себя совершенно не в своей тарелке в этой комнате, в этом здании, в деловом мире. Вы тщательно надели свой единственный хороший костюм, но это большой твидовый костюм в синюю с желтыми полосками, который вы купили в Ирландии и который совершенно не подходит для делового мира. Его секретарша обратит внимание на ваш костюм, ваши длинные волосы, бороду, очки в золотой оправе, пуговицу, торчащую у вас в ухе, и неловко спросит: “По какому поводу вы хотели видеть мистера Стовинга?”, на что вы загадочно пробормочете: “Это касается его дочери”.

Вам придется подождать почти тридцать минут, но даже этого будет недостаточно для того, чтобы вы сочинили и отрепетировали свою небольшую подачу. Когда большие внутренние двери наконец откроются и из них выйдет с полдюжины очень дорого одетых и ухоженных бизнесменов, а мисс секретарша скажет: “Теперь вы можете входить, мистер Джи”, вам захочется сказать: “Я передумала. Отмените встречу”.

Но вы войдете в роскошное святилище, большое, как танцевальный зал, откуда открывается прекрасный вид на весь Литл-Рок и окрестности, и когда мужчина подаст вам руку, а затем той же рукой безмолвно пригласит вас сесть в кресло, вы присядете и на мгновение окинете его оценивающим взглядом. Он является грозным воплощением Большого Бизнеса; даже симпатия, которую вы будете испытывать к нему, не сможет полностью избавиться от запаха Мамоны. Он сядет в свое собственное огромное кресло космического корабля и скажет: “Что я могу для вас сделать, мистер Джи? или наоборот?”

Ты откашляешься. — Я знаю, что вы бизнесмен - я имею в виду занятого человека, мистер Стовинг, - поэтому сразу перейду к делу. Я видел статью в сегодняшнем утреннем выпуске "Газетт" о пропаже вашей дочери. Я сам отец, мистер Стовинг, трех прелестных маленьких девочек, и я спросил себя: ‘Что бы вы чувствовали, если бы, когда ваши дочери выросли, одна из них вот так исчезла?’ И ответ был таков: я чувствовал бы себя довольно несчастным. Так что я понимаю, что вы должны чувствовать, мистер Стовинг. Я пришел предложить вам найти вашу дочь.

“Да”, - скажет мистер Стовинг и начнет медленно, искусственно кивать головой. Он возьмет сигарету "Бенсон энд Хеджес" из пачки на своем столе, постучит ее концом по своим наручным часам, сунет в рот, затем предложит вам сигарету, но у вас между пальцами уже будет гореть "Пэлл Мэлл". “Да”, - скажет он снова и медленно поднесет настольную зажигалку к сигарете. “Понятно”. Он сделает несколько затяжек, вдохнет и выдохнет: “Сколько вы предлагаете с меня взять?”

“Меня не интересуют деньги, мистер Стовинг”, - скажете вы. Это серьезная ошибка, Джи; если вы не принимаете во внимание мотив наживы, вы говорите не на его языке; вы вызываете у него подозрения.

“Чем ты интересуешься?” он спросит.

— Я же сказал тебе, у меня самого есть дочери, и...

- Да, ты сказал, что их трое. Улучшение. У последнего парня, который предложил мне найти мою дочь, их было всего две.” Мистер Стовинг посмеется над его остроумием и скажет: “Вот если бы я только мог найти кого-нибудь, у кого есть, скажем, шесть дочерей, я мог бы позволить себе немного оптимизма. Ha! Да, вы это сказали, мистер Джи, я занятой человек, очень занятой человек, и я уже потратил неисчислимые часы своего времени, пытаясь найти эту девушку. Так что теперь быстро выкладывайте карты на стол, сэр: кто вы? Из какого вы агентства? Какой контракт вы предлагаете?”

“Мистер Стовинг, ” скажете вы несколько извиняющимся тоном, - я знаю, вам это покажется в высшей степени необычным, но я не из какого-либо агентства или чего-то еще. Можно сказать, я свободный агент. Я даже не обычный детектив как таковой, но я хотел бы попробовать. Думаю, я мог бы найти ее. Я не прошу никаких денег, потому что на самом деле они мне не нужны. Я нахожусь в отпуске на весь семестр в своем колледже с полной оплатой, и, знаете, у меня вроде как были свободные концы. Мне нужно чем-то заняться. Мне нужно во что-то вовлечься. Можно сказать, что мне нужна причина.

“Вы подумывали о Корпусе мира?” - спросит он. “Или о волонтерах из больницы?” В ваших глазах появится вздох. “В каком колледже?” он спросит вас. Вы скажете ему название колледжа, его местоположение, что это за школа, предмет, который вы преподаете. “Как случилось, что вы оказались в Литл-Роке?” он спросит. Вы и это объясните. Вы укажете, что и вы, и ваша жена - уроженцы Литл-Рока. Затем вы будете хвастаться,

“Я написал три книги об Арканзасе. Может быть, вы слышали о них”. И вы назовете свои книги.

“Моя жена читает”, - скажет он, как будто это что-то объясняет или оправдывает. И тогда он скажет: “Честно говоря, я не думаю, что вы понимаете, во что ввязываетесь, сэр. И вы кажетесь мне довольно самонадеянным, если можно так выразиться. По сути, вы говорите: "Полиция Нью-Йорка не может ее найти, и лучшее детективное агентство на восточном побережье не может ее найти, но я могу ее найти’. А у тебя даже спаржи нет.

“Спаржа?” - скажете вы.

Он посмотрит на тебя странно. “Опыт, я сказал”.

“О”, - скажете вы и откинете волосы назад, чтобы показать пуговицу у себя в ухе. “Я плохо слышу”, - скажете вы.

Плечи мистера Стовинга поникнут. Ты должен понимать, Джи, хотя он никогда тебе об этом не говорил, что к этому времени он убедил себя в том, что ты являешься частью дьявольского заговора. Что, поскольку вы приехали с востока, из Новой Англии, вам кое-что известно о местонахождении его дочери, которое вы намерены держать в секрете до подходящего момента, когда сможете получить свою большую награду. Он решит, что, возможно, его единственной надеждой снова увидеть свою дочь было бы “подыграть” вашему маленькому обману насчет того, чтобы стать частным детективом.

Поэтому он скажет: “Очень хорошо. Мне ведь нечего терять, не так ли? Если ты хочешь развлечься, играя в ”Я шпион", и если, как ты говоришь, ты даже не собираешься ничего с меня брать...

Ты просветлеешь. - Значит, ты позволишь мне это сделать?..

- А что, если ты все-таки найдешь ее? Тогда за сколько ты собираешься меня взять?

“Что ж, - скажете вы, немного поразмыслив, - если бы вы потрудились просто возместить мои расходы или что-то в этом роде, если у меня возникнут какие-то необычные расходы, или командировочные, или что-то в этом роде ...”

Мистер Стовинг схватится за стол и резко наклонится к вам. “Послушайте. Я бизнесмен. Давайте не будем ходить вокруг да около. Давайте говорить круглыми цифрами, сэр. Сколько вы хотите? Давайте запишем это на бумаге. Пятьдесят? Сто? Двести?

- Ну, я полагаю, примерно двести должны покрыть расходы на газ и нефть.

- Я говорил о тысячахлюдей, мистер Джи.

“О”, - скажете вы. “О, боже мой, пожалуйста, я же сказал вам, мне не нужна никакая прибыль ....”

Мистер Стовинг нажмет кнопку на своем интеркоме и скажет в него: “Луиза. Принеси свой блокнот”. Затем он повернется к вам и скажет: “Теперь я хочу, чтобы мой секретарь составил небольшой документ, который вы подпишете, и я подпишу, и она подпишет в качестве свидетеля, и я хочу, чтобы в этом маленьком документе была точно указана общая сумма наличных денег, которая будет передана из моих рук в ваши после успешного завершения вашего маленького приключения”.

“Живой или мертвый?” - спросите вы. Вам не понравится быть таким прямолинейным, но это небольшая техническая деталь, которая навела вас на некоторые размышления.

Он будет пристально смотреть на тебя. “Если она мертва, - холодно скажет он, - забудь об этом”.

“ Конечно. Позвольте мне сказать, мистер Стовинг, что я очень надеюсь найти ее живой и в добром здравии. Я просто спросил.

Войдет секретарь и сядет рядом с ним. Мистер Стовинг начнет диктовать ряд юридически звучащих фраз, за которыми вы не сможете уследить, уловив только случайные “участник первой части”, “добросовестно”, "после чего”, “несмотря на это”, “вследствие чего”, а затем он сделает паузу в своей диктовке. - А теперь помолчите, мистер Джи.

“Простите?” - спросите вы.

“Как много?” он скажет. “Назови свою цифру”.

“Ну ...” ваш разум, вероятно, пытался быстро подсчитать количество миль, количество обедов, количество мотелей, которые вам, возможно, понадобятся. - Две тысячи вас устроят?

Он рассмеется и хлопнет секретаршу по плечу. “Выгодный подвал, не так ли, Луиза?” Затем он предложит вам: “Давайте назовем это тридцатью”.

“Боже мой, нет”, - возразите вы. “А как насчет пяти?”

“Двадцать”, - скажет он.

“Десять”, - скажете вы.

“Пятнадцать”, - скажет он.

“Это не имеет значения”, - скажете вы. “Мне действительно все равно”.

Луизе он скажет: “Пусть будет пятнадцать”.

Когда Луиза вернется к своему столу, чтобы напечатать документ, вы укажете: “Есть некоторые вещи, которые мне нужно знать. Могу я задать вам несколько вопросов?

“Увольняйся”, - скажет он. Но потом взглянет на часы и скажет: “Нет, подожди. У меня встреча через пять минут. Почему бы тебе не прийти сегодня на ужин? Я уверен, что маленькая леди тоже была бы рада познакомиться с тобой.

OceanofPDF.com


8

Ты встретишься с ней той ночью, Джи; ты познакомишься с моей Энни ... Хотя она не будет в восторге от встречи с тобой, или, по крайней мере, ее сдержанность не позволит ей выразить тот восторг, который она могла бы испытывать при встрече с человеком, который собирается найти ее пропавшую дочь. Я подозреваю, что она отнесется к вам с большим подозрением, чем мистер Стейвинг. Так бывает с бывшими сельскими девушками: они посвятили столько своей энергии адаптации к нормальному городскому обществу, что перестарались, стали еще менее терпимыми, чем обычные горожане, ко всему, что хотя бы отдаленно нетрадиционно или выходит за рамки их обычной компетенции, и ты, Джи, несомненно, будешь самым нетрадиционным гостем на ужине, который она когда-либо принимала в своем доме.

Ее дом. Он находится на Эджхилл-роуд, которая получила свое название из-за того, что является гребнем Высот, верхним гребнем высот Пуласки, когда поднимаешься по крутому ветру Кантрелл-роуд. Это старая часть Хайтс, гораздо ближе к городу, чем шикарные новые пригороды, но по-прежнему самый фешенебельный район в городе, и он достаточно старый, чтобы здесь росли огромные деревья и пышные кустарники, были теплицы и садовники. Сам дом представляет собой со вкусом подобранную аутентичную копию довоенного дома на южной плантации, с высокими колоннами, верандами и всем прочим. Вы удивитесь, зачем семье, в которой есть только один ребенок, понадобилось столько спален — всего восемь. Я тоже задавался этим вопросом и испытывал серьезные неудобства, пытаясь посреди ночи выяснить, в какой из восьми комнат спит маленькая девочка.

Миссис Стовинг, как вы обнаружите, does читает книги, но она не читала ваших и не слышала о вас, и вы усомнитесь в том, что она действительно верит, что вы писатель, потому что, как она скажет, она никогда раньше не принимала у себя автора, фактически никогда с ним не встречалась, если не считать Агнес Раундтри Маццарелли, хорошо известной поэтессы из Арканзаса, и вы не считаете Агнес Раундтри Маццарелли. Миссис Стовинг попросит вас рассказать ей, о чем ваши книги, но вам будет трудно их описать. Узнав, что вы и ваша жена коренные жители Литл-Рокки, она захочет узнать, чем занимаются. Ваш отец на пенсии; отец вашей жены в могиле.

Тем не менее вы найдете ее довольно очаровательной женщиной. В ней была бы хрупкость, которая показалась бы вам удивительно милой; вы почувствуете, что ее скорлупа настолько тонка, что вы могли бы расколоть ее ногтем. И она милая женщина для своих лет: очень светлые волосы, только начинающие седеть, высокие скулы, заостренный подбородок, глубоко посаженные карие глаза, которые постоянно кажутся задумчивыми и сбитыми с толку, как будто она совсем не уверена, где она находится, или как она здесь оказалась, или что из этого сейчас или когда-либо получится.

С самого начала вы поймете, что она игрушка мистера Стовинга, его домашнее животное, его рабыня. Он полностью доминирует над ней. Во время разговора за обеденным столом он будет перебивать ее так часто и грубо, что у вас возникнет искушение закричать в знак протеста: “Пожалуйста, дайте ей шанс закончить!” Вы почувствуете, что могли бы узнать больше о том, каким человеком была Диана Стовинг, если бы получили анализ миссис Стовинг. Но у вас никогда не будет такой возможности. Как только ужин закончится, мистер Стовинг буквально прогонит ее и отведет вас одних в свой кабинет, где дворецкий подаст вам коньяк и кубинские сигары, а мистер Стовинг скажет: “Ну, что еще тебе нужно знать, Шерлок?” Перед ужином он выпил четыре стакана виски, за ужином выпил много вина, а теперь еще и коньяк, который он будет продолжать наливать. Но ты и сам не отличался особой воздержанностью, старый Обжора.

— У вас случайно нет лишнего гротофаффа — ее фотографии, - который я мог бы оставить?

“Конечно”, - скажет он и возьмет со стола конверт из плотной бумаги. Он даст вам фотографию размером 5 × 7. “Это ее последняя фотография из колледжа”.

Вы будете восхищенно изучать ее. “Она прекрасна”, - вздохнете вы.

“Еще бы”, - согласится он.

“ Могу я спросить, если это не слишком личное, почему у нее не было братьев или сестер? Если вы не хотите...

“ Ничего страшного. Ничего особенного. Зачем перенаселять страну? Я не думаю, что Энн — моей жене — нужно было тратить лучшие годы своей жизни на воспитание детей. Одного достаточно. Ничего личного; если вы с женой хотели троих, это ваше дело ”.

“Что ж, тогда мой следующий личный вопрос: знали ли вы, принимала ли ваша дочь какие-либо наркотики?”

“Все они спрашивают меня об этом”, - скажет он, пожимая плечами. “Это первое, что они хотят знать. Все, что я могу сказать, насколько я знаю, она никогда ничего не принимала, когда была здесь, дома. И она иногда надолго приезжала сюда. Я имею в виду, если ты подсел, ты не можешь долго обходиться без этого, не так ли?”

Вы еще раз посмотрите на фотографию. Ее волосы не были необычно длинными. “Вы бы сказали, что она когда-нибудь была склонна к хиппи, или вы не знаете, общалась ли она когда-нибудь с хиппи?”

“Только не Диана”, - скажет он. “Только не в Литл-Роке. И не в Бронксвилле, штат Нью-Йорк”. Когда вы не будете развивать тему, он спросит: “Еще есть вопросы?” У вас возникнет ощущение, что, возможно, ему не терпится избавиться от вас.

- Не могли бы вы посвятить меня в какую-нибудь информацию, какой бы незначительной она ни была, которую удалось раскопать другим детективам?

Мистер Стовинг вздохнет и нальет себе еще рюмку коньяка. Затем скучающим и деловым тоном расскажет вам все, что знает. Вы будете делать аккуратные пометки своим неразборчивым почерком на карточках размером 3 на 5. В заключение он скажет: “... так вот где заканчивается след. Гарфилд, Нью-Джерси. Менеджер сервисной службы, который ремонтировал там ее машину, сказал, что она спросила его, как найти Пассаик, или Западный Пассаик, он не мог вспомнить, какой именно, и он сказал ей, как его найти, и это последний раз, когда ее видели. Это like...it как будто летающая тарелка спикировала вниз, подобрала ее в Пассаике или Западном Пассаике и стерла с лица земли. Но вы ведь не верите в летающие тарелки, не так ли, профессор?

“Нет”, - скажете вы.

“Что ж, удачи”, - скажет он и начнет с трудом подниматься со своего глубокого кожаного кресла.

Вы попросите его остаться. “Есть только еще один вопрос”, - скажете вы ему. “Если вы не возражаете. Возможно, это мой самый важный вопрос.

“Ну—?” - спросит он, так и не успев снова устроиться в кресле. “Спроси это”.

“Мистер Стовинг, можете ли вы назвать какую-либо причину или обоснования, по которым ваша дочь, возможно, отказывалась общаться с вами, если она где-то жива?”

Он откинется на спинку стула, проведет рукой по глазам и снова потянется за бутылкой коньяка. Он будет наливать, пить и начинать говорить, но он не будет разговаривать с вами; он будет бормотать или ворчать про себя. Тот небольшой талант, которым вы обладаете к чтению по губам, позволит уловить фрагменты словообразований на его бормочущих губах: “хватит с вас этого дерьма ...”, “больше, чем мужчина может ...”, “как долго я ...”, “сопливая маленькая сучка ...”. Затем он надолго замолчит и, наконец, поднимет на вас остекленевшие глаза и скажет: “Об этом они меня не спрашивали”. Затем он немного расправит плечи и ответит на ваш вопрос.

“Кто знает?” скажет он. “Спроси ее об этом, когда найдешь ее, ладно? Я хотел бы знать. Я действительно хотел бы. Может быть, она думает, что она слишком хороша для нас. Может быть, образование за тридцать тысяч долларов, которое она получила у Сары Лоуренс, навело ее на определенные мысли. Это была идея ее матери - отправить туда-сюда. Лично я не понимаю, какого черта она не могла поступить в U.A., или в Hendrix, или даже в чертову U.A.L.R. Избалованная девчонка! Но, черт возьми, дело не только в ней! Нет, сэр! Не только моя Диана! Это все ее гребаное поколение! Клянусь Богом, в наши дни мужчина не может даже взять в руки газету, чтобы не прочитать о какой-нибудь новой глупой сукиной выходке, которую натворили эти дети. Они убивают людей ради удовольствия, и им наплевать на общество и институты, на попытки заработать на жизнь или что-то в этом роде! Нет, я могу сказать вам, мистер, Диана была уверена, что это та девушка, которой не нужно было зарабатывать на жизнь! О боже, она была обеспечена на всю жизнь! Итак, что же я теперь читаю в газетах из того, что говорят нам эти гребаные психиатры? Они говорят нам, что проблемы молодого поколения - это наша вина! Они говорят, что мы были недостаточно строги, мы были недостаточно тверды, мы не уделяли нашим детям достаточно серьезного внимания! Ты веришь в эту чушь? Правда? Не я, брат! Я ни на минуту не куплюсь на это дерьмо. Не пытайся свалить это на меня! Я был хорошим отцом, черт возьми! Хорошим отцом! Все, о чем может просить девушка ....”Плечи мистера Стовинга будут трястись, глаза увлажнятся, он, кажется, вот-вот сломается. Он снова начнет что-то бормотать себе под нос. Вы сейчас с ним распрощаетесь, Г. Вы поблагодарите его за ужин и скажете, что очень надеетесь вернуть ему его дочь в ближайшем будущем. Но когда вы будете уходить, вы будете думать: на самом деле я не испытываю к нему особой симпатии. Какую бы симпатию вы ни испытывали, она будет полностью адресована Диане. И вы внезапно поймете, что у вас нет намерения, если вам действительно удастся найти ее, возвращать ее в этот мир, из которого она пришла.

OceanofPDF.com


9

Я хотел бы обогатить комедийность твоей доблестной погони, Джи, похлопав тебя по плечу и легонько указав тебе, что в тот же день, когда ты с ревом вылетишь из Арканзаса, чтобы начать свою великую охоту, в тот же день мы переправимся в Арканзас по пути в наш последний город. Но даты не совпадут; между ними будет промежуток в неделю или около того; мы уже поселимся в Арканзасе, прежде чем вы впервые услышите о Диане. В качестве небольшого утешения я сыграю на своей скрипке это убедительное исполнение “Увертюры к Вильгельму Теллю” в качестве фоновой музыки для вашего бесстрашного отъезда в неизвестные места. Тиддл-комок, тиддл-комок, тиддл-комок, КОМОК-КОМОК!

Первая остановка: Филадельфия, Пенсильвания. Вы найдете мисс Сьюзан Тромбли, работающую в группе стенографистов крупной юридической фирмы. Вы предложите пригласить ее на ленч, но мисс Тромбли, хорошенькая рыжеволосая девушка, поначалу неохотно примет ваше приглашение. “Послушайте, ” скажет она, - я рассказала вам, ребята, все, что знаю. На самом деле я ничего не скрываю. Мне просто больше нечего сказать о Диане”.

“Это другое дело”, - загадочно скажете вы. “Я другой. Я не один из тех парней”. И вы пригласите ее на ланч в тихую и уединенную кофейню на Федерал-стрит. Во время еды вы будете говорить не о Диане, а о себе. Узнав, что она специализировалась на гравюре у Сары Лоуренс, вы расскажете, что являетесь адъюнкт-профессором истории искусств в Уинфилде и сами занимались гравюрой. Вы обнаружите, что вы оба поклонники творчества Антонио Фраскони; она пригласит вас как-нибудь прийти и посмотреть ее гравюры на дереве. Затем, за чашечкой кофе после ужина, вы небрежно представите свое дело: “Я так понимаю, вы были одним из последних, кто видел Диану перед тем, как она исчезла”.

Ну, она скажет, что да, она была последней из подруг Дианы, кто видел ее после окончания школы. Они были на пути домой к родителям Сьюзен в Ардмор, штат Пенсильвания, когда в новой машине Дианы возникла проблема с амортизатором, и им пришлось остановиться в Гарфилде. Сьюзен беспокоилась, что опоздает на ужин и свидание в театре, которое она назначила себе и Диане с двумя мужчинами из Принстона, поэтому Диана убедила ее поехать домой одну на автобусе, пока она будет ждать ремонта своей машины.

Она сказала мне, что может вернуться домой, имея в виду Литл-Рок, или отправиться в Нью-Йорк на прослушивание в танцевальную группу. Но я просто знаю, что на самом деле она не хотела делать ни того, ни другого. Бедная Диана. Может быть, она действительно поехала в Нью-Йорк, а может быть, связалась с какими-нибудь хиппи и была убита, насколько я знаю. Она всегда была странной. В прошлом году мы были соседями по комнате в "Саре Лоуренс", и она всегда вытворяла забавные штучки, например, выходила на лужайку посреди ночи, чтобы посидеть под деревом и "пообщаться с ночью", как она выражалась. Причина, по которой я знаю, что на самом деле она не хотела ехать в Нью-Йорк и присоединяться к танцевальной группе, заключается в том, что однажды, когда мы говорили о том, чем бы мы действительно хотели заниматься после окончания школы, если бы мы могли делать все, что захотим, она высказала мне очень странную мысль, что ей пришлось провести год или больше, просто разъезжая по старым дорогам, которыми больше почти не пользовались. Она взяла в библиотеке Сары Лоуренс книгу Дж. Р. Хамфриса, кажется, она называлась ”Затерянные дороги Америки", и она сказала, что хотела бы сделать что-нибудь подобное "путешествуя старыми дорогами".

Вы сообщите Сьюзен Тромбли, что отец Дианы упомянул вам, что Сьюзен упомянула о книге детективам из агентства, которое он нанял, и, несмотря на значительные расходы, агентство исследовало весь маршрут, описанный в книге Хамфриса, от Нью-Джерси до Калифорнии, не найдя никого, кто видел Диану или ее машину.

“О”, - скажет Сьюзан. “Ну, я могла бы сказать им, чтобы они не беспокоились. Диана была слишком... ну, она была слишком оригинальной, чтобы просто повторить то, что уже сделал кто-то другой. Ей пришлось бы искать свои собственные дороги.

Вы вздохнете, гадая, по какой из 132 796 дорог Америки могла путешествовать Диана. Но это зацепка, слабая зацепка, и до сих пор у вас вообще не было зацепок.

“Мисс Тромбли, - скажете вы, “ я бы хотел пройтись с вами, как бы восстановить, если сможете, тот последний день, когда вы были с Дианой. Она намеревалась поехать с вами в ваш дом в Ардморе, но в какой-то момент в тот день она передумала. У вас есть какие-нибудь предположения, почему она передумала?”

“ Ну, я думаю, что починить свою машину было для нее важнее. Она очень гордилась этой машиной, и потребовалось некоторое время, чтобы достать необходимую деталь и установить ее, а мне не терпелось поскорее вернуться домой ”.

- Вы были с ней постоянно весь день?

- Да, был, пока она не оставила меня на автобусной станции.

“ Вы не видели, чтобы она с кем-нибудь разговаривала или что-нибудь делала, пока вы были с ней? Я имею в виду, она ни с кем не встречалась и не видела ничего такого, о чем вы не знали? Я имею в виду — я начинаю немного путаться, — но что я пытаюсь выяснить, так это, например, может быть, пока вы стояли к ней спиной, или, простите, вам, возможно, пришлось пойти в дамскую комнату или что-то в этом роде, может быть, она встретила кого-то, кто, скажем, пригласил ее на свидание или что-то в этом роде ”.

“Нет, я так не думаю. Был ... Да, теперь, когда я думаю об этом, был очень короткий промежуток времени, минут десять или около того, пока я оставлял ее в приемной, чтобы пойти и воспользоваться телефоном. Я хотел позвонить своему другу Ларри, чтобы сказать ему, что мы опаздываем. Но я не думаю, что Диана с кем-то встречалась. Она просто сидела в приемной и читала ”.

-Что она читала, мисс Тромбли?

Мисс Тромбли на мгновение задумается и скажет: “О, просто журнал или что-то в этом роде. Нет, это было не так; я думаю, это была газета.

“Пожалуйста, постарайтесь вспомнить”, - скажете вы. “Это может быть важно”.

- Ну да, я почти уверен, что это была газета.

- Вы не знаете, в какой газете?

“Нет”. Сьюзан Тромбли покачает головой, но потом ее глаза загореются, она щелкнет пальцем и направит его на тебя. “Подожди сейчас! Я не знаю, какую газету она читала, но я просто вспомнил — может быть, это важно — я просто вспомнил, что какую бы газету она ни читала, она, должно быть, увидела что—то, что поразило ее, или расстроило, или, я имею в виду, действительно схватило ее, потому что, когда я вернулся после телефонного разговора, она сидела там, держа в руках эту газету, и ее лицо, ее лицо выглядело вот так... ”Мисс Тромбли изобразит изумление“, — и я помню, как спросил ее, что она читала, и сказал ей, что она выглядела так, словно увидела привидение, но она просто оттолкнул меня, сказав, что это просто история о несчастном случае или что-то в этом роде. Эй! Знаешь, может, это и есть подсказка. Почему я не подумал упомянуть об этом тем другим детективам? Как тебе удалось вытянуть это из меня?

“Я другой”, - скажете вы и потянетесь за чеком.

Вторая остановка: Гарфилд, Нью-Джерси. В агентстве Gillihan Porsche вы представитесь, назовете свое дело и скажете, что у вас есть только один вопрос: не знают ли они случайно, какая газета была в их приемной 16 июня прошлого года? Дилеры проконсультируются друг с другом, со своим секретарем и кассиром и придут к выводу, что, если только какой-то покупатель не забыл какую-то другую газету, это была либо New York Times, либо Passaic Herald-Star, либо и то, и другое. Вы будете внутренне стонать от перспективы просмотреть толстый номер "Нью-Йорк Таймс" в поисках какой-нибудь зацепки, но кассирша, девушка с ясными глазами, которая, вероятно, никогда не теряет ни цента, спасет вас от этого испытания, вспомнив в последний момент, что их подписка на "Таймс" истекла на три недели в течение этого месяца.

Затем вы поедете в редакцию Passaic Herald-Star и попросите посмотреть последний номер за 16 июня прошлого года. Вы потратите почти час, изучая его тонкой расческой для глаз.

ЛОСИ НА ПРАЗДНИК ЖЕН С КУРИНЫМ БАРБЕКЮ. Возможно, Диане внезапно захотелось куриного барбекю и она столкнулась с Лосем? Маловероятно.

ПАРА ПАССАИК ПРАЗДНУЕТ ПЯТИДЕСЯТИЛЕТИЕ. Хотела бы она помочь мистеру и миссис Доминик Пасторелло отпраздновать их золотую годовщину и была бы похищена обратно на Родину одним из их сыновей? Нет.

“ДОРОГАЯ ЭББИ, Вот тебе новинка. Каждое лето мы с мужем берем наших детей в двухнедельный поход. Мое представление о кемпинге - просто бездельничать, наслаждаясь воздухом и солнцем, но идея моего мужа - совершать длительные походы. Дети любят ходить с ним, и я чувствую себя брошенной, но, как я ни стараюсь, у меня не получается воспылать энтузиазмом к пешим прогулкам. Подпиши меня, ОЗАДАЧЕННЫЙ.” “Дорогой ОЗАДАЧЕННЫЙ, ты меня тоже ”озадачил", потому что я такой же".

Возможно, у Дианы возникло внезапное желание отправиться в поход? Возможно, но ты помнишь, Джи, что Сьюзен Тромбли сказала, что все, что Диана читала, оставляло выражение изумления на ее лице.

"ЯНКС" ОСТАНАВЛИВАЮТ "СОКС" На ШЕСТОМ МЕСТЕ. НИКЛАУС ОБЫГРЫВАЕТ "ТРЕВИНО" ВО ВТОРОЙ ДЕНЬ. МОТОЦИКЛЕТНЫЙ УИК-ЭНД ПРОШЕЛ СПОКОЙНО. ПРОГНОЗИСТЫ ГОВОРЯТ, ЧТО ВПЕРЕДИ ДОЖДЛИВАЯ НЕДЕЛЯ. 457 ВЫПУСКНИКОВ СРЕДНЕЙ ШКОЛЫ ВОСТОЧНОГО ПАССАИКА. СОВЕТ ПРЕДЪЯВЛЯЕТ ОБВИНЕНИЯ, МЭР БЕРЕТ ОТКАТЫ. РОТАРИАНЦЫ ГОТОВЯТ КЛУБНИЧНЫЙ УЖИН.

Боже мой, подумаете вы. Нью-Джерси! Из всех мест, где можно застрять...

ЧЕЛОВЕК Э. ПАССАИК РАСКРЫВАЕТ ЭКСПЕРИМЕНТЫ По ВОЗРАСТНОЙ РЕГРЕССИИ.

OceanofPDF.com


10

“Я бросил это дело”, - скажет вам П.Д. Седжли. “Это отнимало у меня слишком много времени; это мешало моей работе. Я школьный учитель, простой школьный учитель, первый и последний. Настал день, когда я понял, что не могу продолжать, так сказать, дурачиться с ‘оккультизмом’, бесконечно следуя по путям, которые никуда не вели. Я устал от попыток доказать, что кто-либо из моих подданных действительно существовал в предыдущих воплощениях. На какое-то время я стал больше интересоваться телепортацией — способностью разума "путешествовать" в отдаленные места, — но это тоже было хобби, отнимающее много времени. Я бросил все это, сэр. Я стер все свои записи. Я продал свой магнитофон. Я простой школьный учитель”.

Ты покажешь ему фотографию. - Ты когда-нибудь встречал эту девушку?

Он изучит фотографию. Он не ответит на ваш вопрос. Он задаст вам вопрос: “Вы ее родственник?”

“Нет”, - скажете вы. Вы улыбнетесь. “Как и вы, я простая школьная учительница. Эта девушка пропала с июня прошлого года. Я сказал ее отцу, что найду ее. Я пытаюсь. Вы случайно не встречались с ней в июне прошлого года?”

Человек будет поражен вашими новостями, а затем пробормочет себе под нос: “Дэй Уиттакер ...”

“Прошу прощения”, - скажете вы и постучите по наушнику вашего помощника. “Я плохо слышу. Возможно, вы произнесли ругательство ”Ну и дела" или что-то в этом роде?

“Нет”, - скажет он. Затем: “Да, ” скажет он, “ я просто хотел сказать, Джи Уиттакер, я имею в виду, мне жаль слышать, что пропала какая-то бедная девушка. Но нет, к сожалению, я никогда с ней не встречался.

“Понятно”, - скажете вы. “Я просто проверял различные версии, определенные идеи, которые пришли мне в голову. Извините, что побеспокоил вас. Известно, что эта девушка, мисс Диана Стовинг, в день своего исчезновения читала номер Passaic Herald-Star от 16 июня, в котором, как вы, возможно, помните, была статья о вас. Мне просто пришло в голову, что она, возможно, прочитала эту заметку и заинтересовалась вами. Она была девушкой с самыми разнообразными интересами, особенно в необычном ритме и, возможно, также в оккультизме. Из всех статей в том номере газеты, которые могли бы привлечь ее внимание, статья о вас показалась мне наиболее многообещающей. Мне жаль, если я вывел вас из себя”.

“Все в порядке”, - скажет он. “Я понимаю. Вы говорите, бедняжка пропала с тех пор, как оказалась здесь? Я имею в виду, с того самого июньского дня прошлого года?

“ Да. Ее семья, ее бедные отец и мать, ничего не слышали, с тех пор бедняжку и в глаза не видели.

“Очень жаль”, - скажет он. “Вы не смогли найти никаких ее следов?”

“ Я простой школьный учитель, как и вы. Я не профессиональный детектив. Власти прекратили поиски. Я - единственная надежда. Вы произнесете эти последние слова с драматическим ударением, а затем, с еще более драматическим ударением, добавите: “А вы, мистер Седжли, моя единственная надежда”.

Очевидно, вы поставите его в тупик. “Но я сказал—” Он начнет протестовать, но, возможно, он, как вы уже догадались, человек совести. “Вы не зайдете?” он пригласит.

“С удовольствием”, - скажете вы.


Да, он признается, Диана приходила к нему. Он расскажет вам все, что сможет вспомнить о ее встречах с ним, но только со значительной неохотой, после долгих расспросов с вашей стороны, он раскроет фигуру, личность Дэй Уиттакер, которая, в конце концов, не является ругательством.

Возможно, из-за того, что ты будешь до конца играть “простого школьного учителя”, Джи, ты откроешь его запертые шкафы. Но все, что он может вспомнить, чтобы рассказать об этом “Дэниеле Лайаме Монтроссе”, это то, что он родился в коннектикутской деревне Хэдлитаун, или Бодлитаун, или Дадлитаун — да, это был, как он думает, городокДадли, — и что он встретил жестокий конец примерно семьдесят с лишним лет спустя в каком-то западном штате, Оклахоме, или Миссури, или в одном из этих, он не может вспомнить, в каком именно. Но его записи стерты. Его магнитофон продан. Он не может воспроизвести для вас запись, которую он сделал, когда Дэй Уиттекер в роли этого “Монтросса” допрашивается Дианой Стовинг. Он сожалеет, что вообще ввязался в это дело. Еще больше он сожалеет о том, что дал Диане Стовинг возможность ввести Дэя Уиттекера в гипнотический транс, просто сказав ему идти спать. Он был разочарован и даже слегка обижен тем, что они были настолько неблагодарны по отношению к нему, что исчезли без какого-либо дальнейшего общения. Они могли бы, по крайней мере, время от времени посылать ему открытки, не так ли? Но нет, он не чувствует никакой вины. “Обвиняйте меня, если хотите, - завершит он, - за то, что я заново открыл Монтросса в лице Дэя Уиттакера, но меня вряд ли можно винить за то, что двое порывистых молодых людей взялись делать со своей жизнью”.

Ты посмотришь на свои наручные часы. Время будет приближаться к ужину. “Могу я пригласить тебя на ужин?” ты попросишь его. Он был бы в восторге. Вы пригласите его на ужин в хороший ресторан Passaic и скажете ему: “Расскажи мне все, что ты знаешь о реинкарнации”.

Ты по натуре сомневающийся человек, Джи, склонный к отстраненности и недоверию; настоящий интеллектуал, ты придерживаешься мнения Еврипида о том, что самая ценная черта человека - это здравое понимание того, во что не следует верить. Но хотя вы такой отъявленный скептик, вы не узколобый и не нетерпимый. Вашей первой реакцией на ошеломляющую возможность моего метемпсихического отражения в костях и мозгу Дэя Уиттакера будет не недоверие, а беспристрастное любопытство и нежелание сразу отмахнуться от самой возможности всего этого. Это будет похоже на то, как если бы вы, годами слыша о летающих тарелках, наконец-то сами увидели одну из них; вместо того чтобы спешить проверить свои глаза, вы начнете делать заметки и рисовать диаграммы. Подход скромно сомневающегося ученого.

Что встревожит вас гораздо больше, чем предположение о моем переселении душ, так это внезапное вторжение этого парнишки, Уиттакера, в то, что вы, должно быть, начинаете воспринимать как личное дело мисс Стовинг и вас самих. Уже несколько дней у вас будет ее фотография; это будет последнее, на что вы взглянете, прежде чем выключить свет в различных мотелях между Арканзасом и Нью-Джерси; вы, в некотором смысле, скажете вы себе, влюбитесь в нее и увидите себя ее Белым Рыцарем, спешащим на помощь. Теперь, внезапно, вам придется считаться с этим выскочкой-подростком.

Хотя вы с П.Д. Седжли так хорошо поладите друг с другом, прекрасно поладите, как подобает братьям-учителям простой школы, которыми вы и являетесь, вы вообще не будете очень хорошо ладить с мистером и миссис Чарльз Дж. Уиттакер. Ваша твидовая, потрепанная внешность убедила Седжли, что вы действительно простой школьный учитель, такой же, как и он сам. Ваша твидовая, потрепанная внешность придаст мистеру и миссис Уиттакер считает тебя каким-то чокнутым. Последнее, с чем они могли бы смириться, это с тем, что вы детектив, но вы, похоже, намекнете, что, возможно, вам удастся что-то разузнать о местонахождении их мальчика и миссис Уиттекер, по крайней мере, заинтересуется; мистеру Уиттекеру, похоже, наплевать; он убедил себя, что мальчик - никчемный неблагодарный бродяга или, того хуже, уклонившийся от призыва, и практически списал его со счетов.

Миссис Уиттакер заинтересуется еще больше, когда вы покажете ей фотографию Дианы, потому что тогда она вспомнит, что Диана под видом репортера Life появлялась в их доме всего за день или два до исчезновения бедняжки Дэя, хотя ей и в голову не приходило искать какую-либо связь. Если бы эта девушка, которая, в конце концов, была “взрослой” (“Я имею в виду, что она была выпускницей колледжа?” миссис Уиттакер скажет / спросит), заманила своего бедного мальчика в греховную жизнь или что-то в этом роде? Ее бедный мальчик, конечно же, не причинил бы никакого вреда девочке? Он был добрым и нежным мальчиком....

Миссис Уиттакер покажет вам единственное сообщение, которое они получили от Дэя после его исчезновения, - открытку с июльским штемпелем из Торрингтона, штат Коннектикут. Уиттэкеры связались с начальником полиции Торрингтона, но он ничего не смог найти, поэтому они предположили, что Дэй просто отправил открытку туда по дороге в какое-то другое место. Кроме того, миссис Уиттакер сообщит вам, что их друг прислал им вырезку из Herald в ноябре из Ратленда, штат Вермонт, о женщине, назвавшейся миссис К. Дэй Уиттакер, которая была застрелена в лесу и находилась в больнице Вудстока, и “Чак, мой муж, позвонил им туда, в больницу, чтобы попытаться выяснить, может ли муж этой женщины быть нашим Днем, но врач, с которым он разговаривал, сказал, что это не так?”

Мистер Уиттакер прервет вас с отвращением: “Джейн, зачем ты тратишь свое время на этого парня? Ему наплевать на Дэя. Его интересует только эта девушка ”. И он выйдет из комнаты, чтобы взять себе пива на кухне.

Оставшись с ней наедине, вы скажете извиняющимся тоном: “Извините, если я отнимаю у вас время, миссис Уиттакер, но...”

“О, все в порядке?” - устало скажет она.

Вы попросите ее рассказать вам о Дэе, каким человеком он был. Вы получите довольно яркую картину того, каким милым, добрым и талантливым мальчиком он был. Принимал ли он когда-нибудь наркотики? Конечно, нет. У него когда-нибудь были неприятности? Нет. Никогда не арестовывали? Нет. Когда-либо были какие-либо эмоциональные проблемы? Нет, ну, был только один раз, когда ему было двенадцать лет, когда он пытался повеситься в ванной. Повесился в ванной? Почему? Разберитесь сами. Его отец ворвался к нему, и он вытолкал отца, запер дверь и попытался повеситься на карнизе для занавески в душе с помощью ремня, но карниз сломался, и его отец выбил дверь и недвусмысленно дал этому мальчику понять, что ему лучше дважды подумать, прежде чем снова выкидывать подобный трюк. И у них больше никогда не было с ним проблем по этому поводу. На самом деле Дэй был таким хорошим мальчиком, что заплатил за новый карниз для занавески для душа из собственного заработка, подрабатывая у соседей.

“Миссис Уиттекер, ничего страшного, если я попрошу взглянуть на вещи Дэя?

“Его вещи?” - спросит она.

- Да, его комната, его вещи, его записные книжки или что-то еще....

“Ну—” - она будет колебаться. Будет ясно, что она не хочет позволять этому взрослому персонажу-битнику рыться в вещах ее мальчика, и она пожалеет, что ее муж вот так ушел и бросил ее, чтобы заставить ее самой отказать вам в просьбе. “У него не так уж много денег?” она предложит что-нибудь в качестве оправдания, но когда вы заверите ее, что все, что угодно, она смягчится и отведет вас обратно в комнату, которая принадлежала Дэю. Она не оставит вас с этим наедине, но встанет в дверях, как бы охраняя, чтобы вы не украли ничего из этого скромного барахла или иным образом не осквернили его.

Быстро, подобно искусствоведу, роющемуся в библиотеке Фогга в поисках единственного существенного факта, вы изучите его вещи: ежегодники средней школы, альбом для вырезок, его небольшую библиотеку, его одежду и скаутское снаряжение, всякую всячину, его разнообразные памятные вещи. Поначалу вы подумаете, что это типичный подросток из Нью-Джерси, вы, кто годами обучал их на своих уроках в Уинфилде. Но тогда вы начнете собирать воедино образ ребенка, который, в конце концов, не такой типичный; молодого человека с необычными интересами, более сильными желаниями, другой химией, возможно, более глубоким одиночеством.

Вы не найдете ничего, связанного с реинкарнацией, никаких следов “Дэниела Лайама Монтроса”, ничего о гипнозе. Почти все его вещи ориентированы на отдых на свежем воздухе: походы, упаковка рюкзаков и поделки из дерева. И о деревьях: о его коллекции образцов коры, альбомах с вырезками из листьев, книгах по лесному хозяйству.

Есть только одна вещь, которая действительно привлечет ваше внимание: в номере его школьного литературного журнала "Размышления“ есть статья, написанная им в десятом или одиннадцатом классе: "Посещение города-призрака в Нью-Джерси”, которая начинается так: “Большинство детей думают о городах-призраках как о старых салунах с фальшивыми фасадами и тому подобном в шахтерских районах Широкого Запада, но знаете ли вы, что у нас есть по крайней мере три настоящих города-призрака прямо здесь, в Нью-Джерси? В прошлые выходные у меня был очень интересный ночной лагерь, совсем один, в одном из них, деревне Тависток, которая на самом деле не полностью является городом-призраком, потому что, согласно последней переписи, где-то в пределах инкорпорированного городка проживает в общей сложности десять (10) человек (хотя я никого из них не видел). История этого городка, который-больше-не-является-городом, интересна....” Далее в статье дается краткая история Тавистока, за которой следует ежечасный отчет о коротком пребывании Дэя там, его интересы сосредоточены в основном на выявлении старых деревьев, а не старых зданий, и делается вывод: “Провести ночь в городе-призраке не так страшно, как провести ночь на кладбище (а я делал и то, и другое). Город-призрак на самом деле не мертв. Он просто на какое-то время переместился в другое место ”.

Ну-ну, вы подумаете. Если богатая девушка, интересующаяся старыми дорогами, встречает бойскаута, интересующегося старыми городами, то у вас получается настоящее сочетание ... даже если она на три года старше.

Но почему, вам будет интересно, ее так заинтересовал этот “Дэниел Лайам Монтросс”? Был ли он просто “транспортным средством”?

OceanofPDF.com


11

Посмотрите, как наш Жевачка с ястребиными глазами крадется на цыпочках (да, Джи, ты будешь в ботинках на креповой подошве) по лесу, по старой Темной Подъездной дороге, его единственное здоровое ухо напряжено, его помощник поднялся так высоко, что, если бы на него села муха и пукнула, это прозвучало бы, поистине, как раскат грома. В конце марта в лесах еще будут заметены участки снега в тенистых местах; еще ничего не зацветет, и птицы не вернутся с юга. В Дадлитауне будет тихо, как в смерти.

Вашим намерением будет застать их врасплох, не дать им шанса на побег, схватить, по крайней мере, девочку и отбиться от мальчика, если понадобится. Теперь у вас тоже будет его фотография; вы будете знать, что он высокий, но не такой высокий, как вы; в рукопашном бою, если дойдет до этого, ваши слабые легкие и поврежденное сердце могли бы продержаться достаточно долго, чтобы подчинить его, а если нет ... что ж, вы бы попытались.

Вы порыскаете в различных ямах-подвалах, посетите старую плотину, на краях мельничного пруда еще сохранился тонкий лед, обойдете старую покосившуюся лачугу, единственное уцелевшее здание в Дадлитауне, пройдете по Аппалачской тропе до скалы, которую я назвал "Кит, не выходящий к морю", пройдете вдоль Дадлитаун-роуд, осматривая лес, стены и старые ямы-подвалы. Доктор Барто восхитился бы вами за все те упражнения, которые вы получите, исследуя каждую тропинку и прогалину. .

Ты не увидишь ни души.

И все, что вы найдете в качестве доказательства того, что здесь когда-либо былотело, за исключением дыр в подвале, каменных стен и лачуги, - это на поляне, заросшей каким-то вечнозеленым кустарником (лавр еще долго не зацветет белым цветом, Джи, и ты все равно ничего не смыслишь в идентификации растений), что кажется темными остатками какого-то лагерного костра или еще какого-то костра. Вы порыскаете среди пепла и найдете небольшой фрагмент чего-то похожего на сгоревшую ткань какого-то желтого цвета, возможно, какой-то желтый холст или утку, возможно, кто-то сжег свой рюкзак или что-то в этом роде. Судя по всему, огонь не разжигали уже много месяцев.

И ты выберешься отсюда быстро, до наступления сумерек, потому что, как ты скажешь себе, от этого места “мурашки бегут по коже”. Жительница деревни в Корнуолл-Бридж, у которой вы брали интервью, мисс Мэри Элизабет Эванс, старая дева, которая ненадолго познакомилась с Дэем, когда он пытался найти Дадлитаун, рассказала вам все о печально известном “Проклятии Дадлитауна”, и у вас не будет желания задерживаться дольше, чем необходимо, искушать или тревожить каких-либо призраков, или присутствие, или что-то еще, чтобы навлечь на себя дальнейшее несчастье. Как только вы убедитесь, что в Дадлитауне никого нет, вы вернетесь к своему Volvo и уедете.

Могилу моего отца вы тоже не нашли.

Но вы будете более скрупулезны, чем Дэй или Диана, в попытке задокументировать существование моей семьи в Дадлитауне. Вы посетите городского клерка Корнуолла и библиотеку Корнуолла, где библиотекарь будет только рада предоставить вам доступ ко всем своим материалам. Вы покажетесь ей настоящим ученым, каковым вы и являетесь. Увы, вы не найдете упоминаний ни о каких Монтроссах. Будет пара "Макро-кроссов", но не в самом Дадлитауне. Вы найдете записи о семье, именуемой “Монти Россо”, но, судя по различным фамилиям, все они были средиземноморского происхождения. То же самое касается Монтерацци. Мантеруссели, по-видимому, были фламандцами по происхождению. Монтруши были немцами. Наконец, с возгласом восторга, который заставит библиотекаршу приложить указательный палец к губам, вы обнаружите “Даниэлу Лэтем Маунтроуз”, но при дальнейшем исследовании обнаружите, что она была всего лишь старой ткачихой, которая жила в Западном Корнуолле, а не в Дадлитауне, и умерла в 1834 году в возрасте восьмидесяти лет. Тем не менее, вы подумаете, что, возможно, потомки этого “Маунтроуза” изменили написание фамилии, как это часто бывает, и переехали в Дадлитаун. Вы не сможете сбрасывать со счетов такую возможность. Но и вы не сможете это доказать. Нет никаких записей о каких-либо Монтроссах или Маунтроузах в Дадлитауне.

А теперь у вас останется вопрос посерьезнее: почему Диана и Дэй покинули Дадлитаун? И куда они направились? Вы будете наводить случайные справки в окрестностях деревни Корнуолл-Бридж, спрашивая, не видел ли их кто-нибудь. Так вы познакомитесь с Феликсом Г. Споффордом, человеком, который участвовал в выселении “иисусовых уродов” из Дадлитауна и о котором вам доложат. Но нет, у него не будет ни малейшего представления, куда они могли подеваться. Он надеется, что в ад.

Здесь мы в последний раз увидим взгляд твоего “Я", Джи. Хотел бы ты вернуть свой глаз, свое “Я” обратно, Джи? Использовали бы вы это должным образом? Более того, использовали бы вы это честно? Я боюсь, Джи, что если бы я вернул тебе твое “Я”, ты вполне мог бы совершить что-нибудь подлое, например, убить Дэя или сделать его инвалидом во время беспорядков и выселения "Иисусовых уродов" из Дадлитауна, чтобы Диана была полностью в твоем распоряжении. Так не пойдет. Так вообще не пойдет.

Итак, вы продолжаете. Вы продолжите поиски, следуя своей “догадке”, которая будет основана, хотя и слабо, на этой информации миссис Уиттакер сообщил вам о ложной зацепке с огнестрельным ранением “миссис К. Дэй Уиттакер” в больнице Вудстока. На данный момент вы предположите, что Диана могла стать этой жертвой, и вы предположите, что пара выбрала или наткнулась на город-призрак в Вермонте, где-то поблизости от Вудстока. Должен признать, вы неплохо знакомы со штатом Вермонт. Вы знаете, что здесь множество деревень-призраков, если не городов-призраков, и теперь перед вами встанет относительно простая задача составить их карту, чтобы определить, какая из них находится ближе всего к Вудстоку. Сами их названия - поэзия для вас: Грин-Ривер, Галифакс-центр, Конкорд-Корнер, Гуз-Грин, Гринбэнк-Холлоу, Уэйтсфилд-Коммон... и Файв-Корнерс. Когда ваше исследование будет завершено, вы обнаружите, что Five Corners находится гораздо ближе к Вудстоку, чем любой другой.

Наконец-то начало апреля застанет вас за рулем вашего Volvo, весело едущего по Хейл-Холлоу-роуд к месту, где сходятся пять маленьких дорог, отмечающих место ушедшего в прошлое сообщества. Но в начале апреля, если сойдет снег (а он сойдет не весь), проселочные дороги Вермонта превратятся в трясину, и вы безнадежно увязнете на своем Volvo в центре того, что когда-то было главной улицей Файв Корнерс, прямо перед тем местом, где раньше стоял отель Glen House. Неустрашимый, ты бросишь свою машину и отправишься пешком на поиски нашей пары. Твое разочарование от того, что ты не найдешь их там, почему-то будет больше, чем твое разочарование от того, что ты не нашел их в Дадлитауне. Это будет выглядеть так, как будто все ваши знания о деревнях-призраках Вермонта пропали даром. Вы найдете навес Дэя, разрушенный вчерашним снегом, на склоне заднего двора Маклоуэри. Вы найдете другие свидетельства того, что они, или кто-то, действительно были там и ушли: их походный костер (из его пепла вы не извлекете ничего ценного), траншея в их уборной, веревка для белья, все еще натянутая между двумя деревьями. Вы обратите внимание на их экологическую сознательность: они не мусорили, они не оставляли после себя никакого мусора. Вы встанете на колени и заглянете под рухнувший навес. Там темно. Ты зажжешь спичку. В дальнем углу ты что-нибудь увидишь. Ты возьмешь длинную палку и разгребешь ее. Это будет портативный кассетный магнитофон с одной кассетой внутри. Пол навеса защитил его от зимних снегопадов, а батареи в нем все еще свежие. Вы нажмете кнопку и будете слушать, возясь с кнопками управления своего слухового аппарата; но без возможности читать по губам вы не сможете разобрать значение слов. Но это будет мужской голос, вы можете сказать. Не мальчишеский. Голос мужчины постарше.

А затем, продолжая поиски вокруг лагеря, вы найдете холмик земли. Очевидно, судя по его форме, это могила. Судя по грязи, очевидно, что она была свежевырыта. У вас не будет с собой никаких инструментов для копания. Даже если бы у вас была лопата, вы не смогли бы выкопать эту могилу. У тебя не хватит духу. Если бы ваш "Вольво" не застрял в грязи, вы могли бы сразу же вернуться в Вудсток, уведомить власти и попросить одного из них раскопать эту могилу. Но даже если бы ваш Volvo не застрял, вы не сможете этого сделать. Вы будете бояться. Вы не сможете взглянуть правде в глаза, если выяснится, что тело, похороненное в этой могиле, принадлежит вашей возлюбленной Диане.

Шатаясь дальше по лагерю, почти в панике и отчаянии, вы наткнетесь на длинную веревку, свисающую с клена, один ее конец привязан к самым верхним ветвям, другой конец аккуратно затянут в петлю палача. Только хороший бойскаут мог завязать такой узел. И если только он не завязал его с маловероятной целью повесить на нем ее, он, должно быть, использовал его на себе. Однажды он уже пытался повеситься, помнишь? Почти извращенно, Джи, ты обрадуешься этой мысли. Дэй мертв и похоронен, и Диана твоя. Если только ты сможешь найти ее.

Вы оставите магнитофон у себя и отнесете его обратно в машину, желая выбраться оттуда и найти кого-нибудь, кто прослушает кассету за вас и расскажет вам, что на ней написано, в надежде найти дальнейшие зацепки. Написанное карандашом на бумаге стихотворение, которое вы нашли покоящимся на могиле, интересно, но не дает никакой подсказки. Я буду сильфидой, если смогу. Хорошо, но где? Куда подевалась твоя сильванская сильфида?

Вы будете наваливаться всем телом на крыло автомобиля, вращая колеса, пытаясь вытащить его из грязи. Вы принесете большие плоские камни и подложите их под шины автомобиля, и вам удастся сдвинуть машину примерно на фут назад, но, несмотря на это, вы начнете понимать, что это безнадежно. В последнем отчаянном порыве энергии вы сделаете глубокий вдох, прижметесь спиной к передней решетке автомобиля и будете тужиться изо всех сил. Внезапно что-то произойдет give...in ваша спина: острая боль в позвоночнике. Вы идиот, Джи; почему вы всегда должны браться за задачи, которые вам не по силам? Теперь вы останетесь не только без машины, но и без позвоночника. Вам будет больно двигаться. Приближается ночь; вы не сможете пройти три-четыре мили до ближайшего дома. Вам придется провести ночь в Файв Корнерс.

Ужасная ночь. Ужасная ночь. Вы откинете сиденье вашего Volvo настолько, насколько оно могло бы откинуться, но не совсем горизонтально, и расслабите свою поврежденную спину. Ты будешь лежать там, курить "Пэлл Мэлл" и отхлебывать из своей фляжки "Олд Дед", пока фляжка, пинта пива, не опустеет, но тебе не дадут достаточно наркотика, чтобы уснуть или даже облегчить боль в спине. Вы убедитесь, что все двери автомобиля заперты изнутри. Вы оставите свою систему помощи включенной на такой мощности, что она иногда будет свистеть в ответ и вырывать вас из долгих раздумий. Вам станет холодно, и вам придется включить двигатель, чтобы прогреть машину, принося извинения Ночным Тварям за шум. А когда вы выключите двигатель, шум в ушах у вас будет продолжать реветь.

Ты вообще будешь спать этой ночью, Джи? Вы должны, потому что сны, которые вам приснятся, слишком странные, чтобы быть снами без фазы быстрого сна ... Странные перемешанные образы: школьная печь, уборная с двумя отверстиями, Отшельник на Шахте, Рыжие волосы в воде пруда. С первыми проблесками рассвета ваш раздутый мочевой пузырь вынудит вас выйти из машины.

За ночь грязь замерзнет, трясина затвердеет, и вы обнаружите, что относительно легко вывести свой Volvo из нее и сбежать из этого забытого богом места. Вашим первым неотложным делом будет пролечить спину. Вы вернетесь в Вудсток и после завтрака будете ждать открытия клиники Вудстока на весь день. Там вас будет лечить добрый доктор Генри Фокс [редактор: опять тень скользит, но врачей трудно оклеветать], который сделает вам рентген, изучит рентгеновский снимок и объявит, что у вас скользящая тень - я имею в виду , скользящий диск. Он спросит вас, как вы умудрились ускользнуть. Вы скажете ему. Вы скажете ему, что пытались найти пару потерявшихся детей в Файв Корнерс. Он улыбнется. Природа его улыбки заставит вас спросить его, знаком ли он с Файв Корнерс. О да, он ответит, что знает об этом месте. “Вы случайно ничего не знаете об этих детях?” вы спросите и покажете ему две фотографии. Врач будет колебаться достаточно долго, чтобы вы догадались, что он действительно что-то знает о детях, но все, что он скажет, это уклончиво: “Ну, возможно, я с ними встречался”. Вы будете давить на него дальше, но он скажет: “Я бы предпочел не говорить об этом”. “Хорошо, - скажете вы, - просто скажите мне, есть ли у вас какие-либо предположения, вообще какие-либо, о том, куда кто-либо из них мог отправиться: на север, запад, восток, юг”. “На юг”, - скажет он. Вы будете настаивать на нем. “Я точно не помню”, - скажет он. “Было время, когда мальчик подумывал о том, чтобы отправиться на юг в холодную погоду. Вирджиния, возможно, или Каролинские острова. Но это было до—” “До?” вы спросите: “До чего?” Он сменит тему. “Ваш соскользнувший диск, мистер Джи, требует внимания. Вы должны позаботиться о нем. Ты должен как можно дольше держаться подальше от своих ног, пока они не заживут и не перестанут болеть ”.

Поскольку, как вам хорошо известно, ваш собственный дом находится всего в двух часах езды от Вудстока, вы решите, хотя и неохотно, просто “заскочить и проверить, как там дела”. Итак, вы отправитесь домой. Дом будет таким, каким вы его оставили, в прекрасном беспорядке, погруженный в уютную, но холодную спячку. Несмотря на боль в спине, вы обнаружите, что разжигаете огонь в камине. Вы обнаружите, что таскаете ведро с водой из бачка в подвале, потому что водопровод отключен. Вы не будете подключать водопровод снова. Но вы останетесь.

“Я просто хожу по кругу”, - скажете вы себе. “Я вернулся туда, откуда начал”.

OceanofPDF.com


12

Мой словарь старый и изрядно потрепанный; это была одна из трех книг, которые были у меня в последние годы жизни в моем последнем городе; там было несколько слов, которым я никогда не учился у Генри Фокса (не у вашего вудстокского врача, Дж.; должно быть, это распространенное имя; и, как вы скоро обнаружите, у меня был свой Генри Фокс), и есть слово, которое я никогда не слышал, не говоря уже о том, что узнал от него:


звон в ушах/te-nīt-es/n [L. звон, шум в ушах, фр. tinnitus, от tinnireзвенеть, подражать. происхождение]: ощущение шума (в виде звона или рева), которое является чисто субъективным.


Чисто субъективно, да, Джи, но, тем не менее, слышно, отчетливо, постоянно и сводит с ума. Ваш начался, когда менингококковый менингит, подхваченный от немытого персика, сжег ваши слуховые нервы в возрасте двенадцати лет, но тогда шум в ушах был не таким уж неприятным хором сверчков, цикад, кузнечиков, древесных лягушек, а иногда и далеким коровьим колокольчиком; они все еще остаются, но теперь их какофонией перекрывает дикая контрапунктическая синкопа пульсирующих инструментов, не имеющих земного сравнения, которые, по мере усиления поисков Дианы Стовинг, стали быстрее, громче и настойчивее, сводя с ума. хор и духовой оркестр devils, каждый из которых играет или поет в своем собственном лихорадочном темпе, чтобы оторвать вас от реальности ... или довести вас до конца ваших долгих-предолгих поисков.

Для меня удивительно, что тебе удалось сохранить хладнокровие и оставаться на протяжении стольких недель, в течение всего апреля, снова одной в этом доме. Вы не будете возобновлять избиение палками от стула, чтобы передать дьяволам слова рекламного ролика в сопровождении их музыки. Одна из первых мелочей, которую вы сделаете, - это взвеситесь на весах в ванной и улыбнетесь, увидев, что вы уже сбросили шесть фунтов, снизившись до 219, чего не было уже много лет. Следующее, что вы сделаете, это сделаете три копии письма: “Джентльмены: В рамках подготовки к расследованию, которое я провожу относительно местонахождения некоторых американских городов-призраков и деревень-призраков, я был бы очень признателен, если бы меня проинформировали, есть ли какие-либо из них в вашем штате”. Вы отправите эти три копии по почте в Департаменты охраны природы и развития Содружества Виргиния, штата Северная Каролина и штата Южная Каролина.

Ваша поврежденная спина постепенно заживет. Вы будете вести своего рода примитивный образ жизни, но не в подражание Диане и Дэю, а из-за вашего нежелания заново разжигать свою старинную печь, заново подключать водопровод и электричество и возвращать дому его прежние функции. На какое-то время у вас возникнет искушение узнать, живет ли Кассандра Лейгл у Хаддлсонов, и пригласить ее переехать к вам, если она пожелает, или, по крайней мере, попросить ее прослушать для вас вашу магнитофонную запись и рассказать, что там написано. Но вы не сможете ни с кем делиться ни своим домом, ни своей магнитофонной записью.

В конце концов вы получите ответы на два из трех ваших писем. Южная Каролина не ответит. Возможно, у них нет городов-призраков. Содружество Виргинии покажется вам странным, если вы подумаете, что в таком прогрессивном штате могут быть города-призраки, но они сообщат вам об одном — “не говоря, конечно, о самом Джеймстауне” — старом городе Уорик на реке Джеймс, когда-то соперничавшем с Ричмондом как крупнейшим городом Виргинии, но теперь полностью канувшем в лету. Вам покажется, что это интересное место, но, очевидно, это был приливно-отливной городок, то есть город на равниннойместности, и вы заподозрите, что этот “Дэниел Лайам Монтросс", или, по крайней мере, кто бы из них двоих ни следовал за ним повсюду, был любителем холмов и поэтому избегал равнин. Насколько вы правы, Г. Итак, перейдем к другой, последней букве.

Который родом из штата Северная Каролина. “Уважаемый доктор Дж.: В ответ на ваше письмо от 9 апреля я прилагаю материал с описанием Затерянной Бухты, горного поселения недалеко от Бернсвилла, Северная Каролина, которое в настоящее время безлюдно. Я не знаю других подобных сообществ в этом штате, которые подходили бы для вашего расследования. Большинство жилищ в Затерянной Бухте все еще стоят, хотя только на прошлой неделе я узнал, что одно из этих жилищ недавно сгорело, возможно, от удара молнии или рук вандалов. Спасибо за ваш интерес к Северной Каролине ”. Прилагаю ксерокопии различных газетных вырезок о моем любимом горном гнезде.

Как странно, Джи, что ты никогда туда не поедешь! Я думаю, тебе бы там понравилось. Я уверен, что четырехмильный пеший переход вдоль железнодорожной линии Клинчфилд, чтобы добраться до места, был бы для вас хорошей тренировкой, хотя в вашем физическом состоянии последняя миля подъема в гору могла привести к сильному запыханию и, вероятно, к сердечному приступу.

Поэтому ты туда не пойдешь? Есть ли у тебя предчувствие, что огромные усилия, прилагаемые при попытке добраться до этого места, убьют тебя?

Или твое “оправдание” - это просто признание того, что Затерянная Бухта, если бы ты не смог найти там никого из нашей пары, стала бы твоим третьим ударом? Три страйка - и ты выбываешь, не так ли? Или вам удалось увидеть “закономерность”, проявляющуюся в том, что на самом деле является всего лишь совпадением: сезонной миграции нашей пары: лето в Дадлитауне, осень в Файв-Корнерсе, зима в Лост-Коув, а теперь весна в—? Сейчас будет весна; Затерянная Бухта опустеет; после всех усилий, которые вам пришлось бы приложить, чтобы добраться до этого места, даже если бы это не привело к смертельному сердечному приступу, вы были бы побеждены, не найдя там никого.

Или вы решите, что не хотите, чтобы Затерянная Бухта была местом, где вы найдете Диану, что это неподходящее место, что вы должны искать ее в каком-то другом месте? Я не знаю, почему вы не поедете в Затерянную Бухту; в конце концов, я не просто ваш кукловод (хотя, признаюсь, я спешу теперь, когда вы так близки к тому, чтобы найти меня).

Возможно, настоящая причина, по которой вы не поедете в Затерянную Бухту, будет основана на другом вашем “предчувствии”: вы почувствуете, что сгоревший дом, упомянутый в том письме, мог быть домом, в котором она жила, и вы подумаете: если бы у нее хватило смелости отправиться в одиночку в Затерянную Бухту, и ее дом сгорел бы у нее на глазах, куда бы она пошла? Разве она не устала бы к этому времени от всех этих хлопот и путешествий? Разве ей не было бы одиноко? Разве она не пришла бы в себя и, возможно, даже вернулась бы домой, в Арканзас? Насколько тебе известно, Джи, в течение этих недель, которые ты искал и мучился, она, возможно, уже вернулась в Арканзас, в целости, если не невредимой, в гостеприимных объятиях своих родителей.

В Арканзас?

Да, Джи, в Арканзасе тоже есть города-призраки. И, как вы помните, мистер Седжли упомянул что-то о том, что я в конечном итоге встретил свой насильственный конец в “Оклахоме, или Миссури, или в одном из этих мест”. Могло ли одно из этих мест быть Арканзасом? В Арканзасе полно городов-призраков, если это то, что искал “Дэниел Лайам Монтросс” (или Диана). Вам не нужно будет писать в Департамент охраны природы и развития штата Арканзас, чтобы узнать их названия. Вы могли бы взять с полок своей библиотеки различные книги, в которых они описываются; вы могли бы свериться со своими картами, старыми картами штатов и топографическими картами. Но вам даже не нужно будет этого делать; вы уже знаете большинство названий наизусть, начиная с самого Арканзас—Поста, первого поселения штата, ныне исчезнувшего, и проходящего через те места, звуки которых звучат для ваших ушей не совсем поэтически, но все же романтично: Абердин, Кают-Крик, Фэйр-Плей, Джорджтаун, Харрингтон, Хикс-Ферри, Джексонпорт, Айселедо, Норристон, Наполеон, Параклифта, Плам-Орчард, Рим, Раф-энд-Риди, Раш и Сент-но да, у вас будет эта потребность, эта насущная потребность. , для секретности.

Я поиграл с несколькими возможными псевдонимами для вашего города, моего города, нашего последнего города: мне нравится аллитеративное “Задержись подольше”, хотя у него громоздкий звон, как у коровьих колокольчиков. “Bide Awhile” звучит четче, но звучит как коттедж летнего туриста. В “Задержись еще” есть приятное мурлыканье, но звучит слишком похоже на мужское имя. И ни один из них не имеет надлежащего озаркианского рустикального оформления. Итак, чтобы сохранить призывный тон настоящего имени, того имени, которое манит не уходить, а остаться подольше, даже если оно звучит не столько умоляюще, сколько требовательно, я назову наш город, наш последний город, “Останься” ... последняя палочка из моего мешка.

Тебе нравится, Джи?

OceanofPDF.com


13

Дирижер, не могли бы мы включить немного фоновой музыки, пожалуйста? Конечно, это будет всего лишь звон в ушах Джи, но дьяволы будут изгнаны, и на их месте появятся сладкие струны, скрипки, скрипки, если хотите (я сам сыграю на одной из них; я прекрасно исполняю зажигательные танцы Джона Плейфорда, хотя у меня могут возникнуть небольшие проблемы с пасторалями Бетховена и Воана Уильямса). И вот мы, друзья, в Озаркадии; прекрасное майское утро; повсюду полевые цветы; птицы угрожают заглушить мою скрипку.

Тебе нравится, Джи? Разве ты не приятно, даже блаженно, удивлен? Теперь ты понимаешь, почему я выбрал тебя для этой работы? Ты простишь меня за то, что я заставил тебя так беспокоиться и мучиться, прежде чем преподнести тебе свой счастливый сюрприз. Польстило бы тебе, укрепило бы твое рушащееся эго, твое разбитое вдребезги, если бы я сказал тебе, что причина, по которой я в конечном итоге решил Остаться, заключалась в том, что это было подходящее место для того, чтобы в конце концов встретиться с тобой? Верьте в это, если хотите; это так же хорошо, так же правдоподобно, как и настоящая причина, которая заключалась просто в том, что я забрел сюда, точно так же, как я забрел в Five Corners и в Lost Cove, без плана или назначения, и мне это понравилось, и я хотел остаться, хотел остаться. В 1932 году, когда я впервые приехал сюда, это была шумная, даже процветающая деревня, в отличие от предыдущих мест, где я жил. Здесь было несколько магазинов, банк, небольшая гостиница, врач, аптекарь, дантист, две церкви, даже промышленность, фабрика по консервированию томатов “Орвил Блэкшир”; это место казалось практически мегаполисом по сравнению с Дадлитауном, Файв-Корнерсом и Лост-Коувом: но теперь посмотрите на это. Сельская местность вокруг него не сильно изменилась; тогда, как и сейчас, это была самая отдаленная и дикая часть Озарка, истоков прекрасной реки Баффало, с ответвлением Литл-Баффало, протекающим прямо через центр Стик-Аунда. Пожалуй, единственное, что привлекло меня в этой стране, - это то, что она, казалось, повторяет разнообразную топографию Дадлитауна, Файв-Корнерса и Затерянной Бухты, немного походя на каждую из них, достаточно, мои “холмы Воклюза”, чтобы напомнить мне о моем прошлом.

Вы съедете с шоссе штата с твердым покрытием в городке “Джессап”, административном центре округа “Айзек”, и проедете около десяти миль по грунтовой дороге с гравием, чтобы добраться до Stick Around. Вы достаточно часто ездили по этой дороге, но никогда раньше не садились за руль самостоятельно, и вам придется несколько раз переключать Volvo с “Высокой скорости” на “Низкую”, чтобы подняться на эти холмы. Проехав через деревню “Акрополис” (я ненавижу затушевывать это название, его настоящее название намного красивее), к югу от Джессапа, дорога на несколько миль круто взбирается на гору Блэкшир, прежде чем спуститься в высокогорную долину Стик-Аунд. В отличие от греческого Акрополя, чей парфенон является самым высоким местом в городе, деревня Акрополь на самом деле намного ниже по высоте, чем Stick Around; поэтому всегда звучало немного странно, когда люди Stick Around говорили о том, чтобы “подняться” на Акрополь; “вверх” означало только север, что на карте Акрополь будет к северу от Stick Around. Сегодня, как вы можете заметить, сам Акрополь практически превратился в город-призрак, хотя в нем все еще есть свое почтовое отделение, которое было утрачено тридцать лет назад.

Приготовься к другому сюрпризу, Джи: "Останься здесь" - это не город-призрак. Пока нет. И, возможно, никогда; Я не думаю, что он когда-нибудь умрет. Хотя сама деревня опустела, в городке, на окраине деревни, все еще живет много семей. Когда вы войдете на Акрополис-роуд, некоторые из этих людей увидят вас и помашут вам рукой, хотя они не знают (или не помнят) вас по Адаму. Это наша дружеская привычка, которая никогда не умрет: мы машем как друзьям, так и незнакомцам. Вы помашете им в ответ. Но потом, когда вы подъедете ближе к самой деревне, вы больше не увидите людей.

Хотя вдоль Акрополис-роуд к северу от Stick Around все еще есть несколько жилых домов, а к западу, в сторону “Рокси”, все еще работают несколько продуктивных ферм, а Рокси-роуд находится в довольно хорошем состоянии, дорога на юг, к “Сквайру“ и ”Хэнкстауну", много лет назад была отдана под лес и по ней нельзя проехать даже на джипе, в то время как по дороге на восток, к “Дрейтону”, можно проехать только на лесовозах. Таким образом, есть только один путь в Стик-Аунд, по широкой грунтовой дороге с гравием из Акрополиса, и один путь из Стик-Аунда, по узкой грунтовой дороге в Рокси.

За пределами деревни вы ненадолго остановитесь у белой церкви и заедете на церковный двор и парк. Вы войдете в скромное деревянное каркасное здание, дверь которого не заперта. Интерьер не изменился, трибуна по-прежнему на месте, двенадцать длинных деревянных скамеек по-прежнему выстроены аккуратными рядами ... но покрыты толстым слоем пыли. На толстой деревянной двери церкви поколения детей и подростков писали или вырезали свои имена, включая ваше собственное, а недавно кто-то [не я, Джи, клянусь; но нас здесь больше, чем один] написал

ДЖИК

подсказка

слово

Для

я!!!

1519–1972


Я живу и продолжаю жить

&

вкл

&

вкл

;

Вы поразмыслите над этим и отложите в памяти слово “Джик” на случай, если вам когда-нибудь придется использовать его в качестве ключевого слова (вам никогда не придется; и со временем вы зададитесь вопросом, не вторгся ли какой-нибудь другой писатель на вашу территорию), затем вы спуститесь по ступенькам и выйдете на церковное кладбище. Имена на надгробиях вам знакомы: “Бьюкенен”, “Бридлав”, “Макартор”, “Труэтт”, “Рейми”, “Мэдуэлл”, “Прудден”, “Маккинстри”, "Блэкшир” и “Ханселл”. Вы не найдете никакого “Монтросса”. Это священное место захоронения предназначалось только для добрых христиан.

Церковь - не единственное неиспользуемое, но все еще стоящее здание в Stick Around. В самой деревне, где вы в следующий раз остановите свою машину, есть особенное для вас здание: вы знаете, что оно будет заброшено, и так оно и есть: окна разбиты и заколочены, вывески сняты, за исключением двух-трех выцветших жестяных реклам “Royal Crown Cola”, “Vicks VapoRub” и “Camels”. Когда-то здесь также висела вывеска “Пейте Coca-Cola” с информацией: “Почтовое ОТДЕЛЕНИЕ США, оставайтесь здесь, Ковчег”. Эта вывеска исчезла. Вы найдете его внутри магазина, прислоненным к стене, покрытым пылью. Внутри магазина больше почти ничего нет: разбитая витрина, пустые канистры из-под гвоздей, коллаж из рекламы "Булл Дарем", "Дэй Ворк", "Гаррет Снафф", "Лидия Пинкхэм Ремеди", "Патнэм Дайнс", официальная белая печатная табличкаПРОСЬБА НЕ ОТХАРКИВАТЬ НА ПОЛ, покрытый пятнами табачного сока, а под этой вывеской стойка с почтовыми ящиками, у каждого стеклянная дверца, и фрагмент плаката "разыскивается" с фотографией какого-то головореза, разыскиваемого за похищение много лет назад. Маленькие стеклянные дверцы почтовых ящиков все покрыты пылью. Все, кроме двух из них: вы заметите, что пыль была стерта с номеров 47 и 28, и вы справедливо зададитесь вопросом, почему.

Этот магазин ипочтовое отделение, которые также были домом "Лары Бернс”, очень важны для вас, но это не пункт вашего назначения. Ваш пункт назначения и ваша судьба находятся на отрезке пути, фактически больше мили, вдоль дороги “Бэннер-Крик", дороги, которая раньше была одним из ответвлений от главной дороги на Дрейтон, но теперь превратилась в тупик. Сам дом стоит в стороне от дороги, в сотне футов вверх по западному склону горы “Лингерфелт”, вокруг него зеленые леса, оттеняющие желтый цвет, которым я его выкрасил. Что привело вас сюда? Вы, наверное, подумаете: если бы мне пришлось выбирать дом из всех заброшенных домов в Округе, я бы, более чем вероятно, выбрал этот.

Но прежде чем вы на цыпочках подниметесь по ступенькам в этих ботинках на креповой подошве, пожалуйста, остановитесь на мгновение, чтобы полюбоваться или, по крайней мере, отметить, с вашим знанием американской домашней архитектуры, работу моего последнего столярного изделия: сам дом. Желтая краска выцвела со всех досок, кроме тех, что на фасаде дома, защищенного крышей веранды от проливных дождей; но обратите внимание на мелкие штрихи, на мягкую “плотницкую готику”, как некоторые называют это: веселые балясины перил на крыльце; мозаичная работа оконных ставен; отделка карнизов, баржевые доски: я гордился этим сооружением, которое, как мне кажется, является единственным физическим свидетельством меня, которому удалось уцелеть. Ни в коем случае не большой дом, и все же один из трех или четырех двухэтажных домов во всем городке; я хотел сделать второй этаж, чтобы разместить две спальни, одну для себя, другую для юной Энни; там мы ловили ночной бриз. То окно слева было моим; я стояла там по утрам, встречая новый день; как часто я...

Но я тебе скоро надоем, Джи, и сейчас, в кульминации твоих долгих поисков, когда на одометре твоего Volvo прибавилось 5691 миля, у тебя не будет времени разглядывать архитектуру моего дома. Ладно, в конце концов, этот момент будет твоим; ты его заслужил. Я исчезну; Я сниму с тебя “око” моего "Я" на некоторое время, но я вернусь. Особенно я вернусь в мгновение ока, если ты попробуешь что-нибудь хитрое.

OceanofPDF.com


14

Ты не будешь стучать. Вы попробуете открыть дверь и, обнаружив, что она не заперта, ворветесь в дом с ликующим восклицанием: “Доктор Ливингстон, я полагаю!” Но твое жалкое остроумие будет брошено тебе в лицо. Доктора Ливингстона там не будет. И Дианы тоже.

Сейчас вас могло охватить крайнее отчаяние. Вы вполне могли подумать, как я мог надеяться найти ее здесь? Какое тщеславие - думать, что это было подходящее место. Но вскоре вы обнаружите, что кто-то действительно использует дом для проживания. В вазах свежие полевые цветы. С кухни доносятся запахи готовки. Вы будете кричать вверх по лестнице: “ЧЕРТ ВОЗЬМИ!” - и прибегнете к помощи, чтобы услышать ответ, но вы его не получите. Неужели она увидела, что вы приближаетесь, и спряталась?

Ты выйдешь через кухонную дверь и спустишься на задний двор. Вокруг никого. Лесные заросли подступают со всех сторон, но вы заметите, что здесь есть небольшая свинарня с маленькими, но живыми поросятами, и что значительный участок земли ухожен под огород, и вы, старый Садовод, не сможете удержаться, чтобы не прогуляться между рядами, чтобы осмотреть и оценить это садоводство. Хороший сад, пышный огород ... Но кочанный салат посажен слишком близко друг к другу, подумаете вы; хорошие кочаны не сформируются, если они будут расположены так близко. А зелень капусты следует собирать до того, как листья станут очень крупными. Сбор урожая гороха завершен, и его следует вырвать для второй посадки салата-латука или грядки стручковой фасоли. Кукуруза — это...

Ты ее не увидишь. Она подойдет к тебе сзади и, возможно, похлопает по плечу, прежде чем ты поймешь, что она с тобой. Вы выпрямитесь, наклонившись, чтобы осмотреть кукурузу, и вот она, там наяву, смотрит вам в глаза своими прекрасными голубыми глазами, которые, как вы поймете, так похожи на глаза ее матери, с тем же смутно задумчивым или озадаченным видом, как будто она совсем не уверена, где она находится, или как она здесь оказалась, или что из этого сейчас или когда-либо получится. Теперь приветствие доктора Ливингстон будет пресной шуткой на вашем языке, и вашими первыми словами, обращенными к ней, будут: “Тебе следует заняться выращиванием кукурузы”.

“В гору?” - будет ее приветствием.

“ Да, сейчас она достаточно высока, и, если вы не подбросите мотыгой немного земли у основания стеблей, хороший сильный ветер может сорвать кукурузу. И еще: ” Тогда вы будете поражены абсурдностью ваших вступительных слов, таких обыденных в силу важности этого события.

“Это ваша машина у входа?” - спросит она. Когда вы кивнете, она скажет: “Номера штата Вермонт. До этого еще далеко”.

“Да”, - согласитесь вы. “Я прошел долгий путь”.

О, она прекрасна. За эти месяцы жизни рядом с природой ее кожа загорела и приобрела насыщенный цвет. Фотография не отдает ей должного ... хотя, как вы, вероятно, с тревогой заметите, у нее, по-семейному, вздутый живот, примерно на четвертом или пятом месяце беременности. Неважно. Она все еще прекраснее, чем ты когда-либо мечтал. И ты будешь знать, что никогда, никогда не сможешь вернуть ее отцу.

Что? Она только что сказала что-то, что вы пропустили. Вам не захочется раскрывать ей, что вы нечто меньшее, чем цельный и совершенный мужчина, сказав ей, что у вас проблемы со слухом. Но что она только что сказала? “Я подорвал дрова”? “Я хорошо тебя бросил”? “Это правда, что ты должен”? Ты неправильно понял. “Прости”, - скажешь ты и неохотно откидываешь волосы назад, чтобы показать наушник. “Я не очень хорошо слышу. Что ты сказал?”

“Я сказал, - ответит она, - что ты так и сделаешь”.

“ Что? Знал, что я сделаю что?

“Проделай долгий путь”, - скажет она.

Вы будете пристально смотреть на нее. Как она узнала об этом? Она, наконец, связалась со своим отцом, и он предупредил ее, что вы ее ищете? Или она просто ожидала, что кто-нибудь, кто угодно, наконец-то догонит ее? Ваши номера в Вермонте предупредили ее? Неужели она что—то сделала в Вермонте - нарушила закон или похоронила тело— и ожидала, что кто-нибудь из Вермонта догонит ее? “Ты знаешь, кто я?” - спросишь ты ее.

Она кивнет, улыбаясь своей замечательной, прелестной улыбкой.

“Но как?..” — будете умолять вы.

“Я читала ваши книги”, - заявит она. “Все. Я узнала вас по фотографиям на куртке. Я прочитал "Вишневый камень", когда был первокурсником в колледже, и, видите ли, поскольку сам был из Литл-Рока, мне показалось, что это чудесное воспоминание о том сумасшедшем старом городе. И совсем недавно, когда я случайно оказался в Северной Каролине, в публичной библиотеке Бернсвилла я наткнулся на экземпляр Firefly, и мне это просто понравилось. Это так заинтересовало меня в этой части Озарков” что... — Она замолкает. Заметив изумленное выражение вашего лица, она спросит: “Вы - это он, не так ли?" Я имею в виду, разве вы не автор?”

Вам удастся кивнуть головой и начать оглядываться в поисках места, куда можно присесть. Вам не захочется рухнуть на ее кукурузные стебли.

“В чем дело?” она спросит заботливо. Вы бессознательно потянетесь и схватите ее за руку, чтобы не упасть. “Давай посидим на крыльце”, - предложит она и проведет тебя вокруг дома в тень переднего крыльца. Она усадит вас в кресло-качалку, а сама сядет рядом в плетеное кресло с прямой спинкой. “Тебе нравится?” - спросит она, указывая на веранду и ее мебель. “Я думаю, это передает настроение веранды магазина Лары в Firefly. Ты так не думаешь? По крайней мере, стулья. Я нашла их в антикварном магазине в Харрисоне. И посмотрите на эти качели на веранде. Извините, вы заболели? Могу я предложить вам что-нибудь? Стакан воды? Или чего-нибудь покрепче? Есть вино из одуванчиков, и домашнее пиво, и ... да! угадайте, что, мистер Джи, у меня есть кувшин вашего настоящего самогона old Stick Around moonshine! Не хотите попробовать? Это ‘чистое перо’, как ты выразился. Я купил его у одного из сыновей Лотара Чисхолма, там, на горе. Она вскочит, пойдет в дом и вернется с двумя стаканами и настоящим старинным керамическим кувшином и нальет щедрую порцию бесцветной жидкости в оба стакана. “ Извините, что нет льда. Вы предпочитаете ‘чистое’, мистер Джи? Или принести вам воды? Вы покачаете головой, а она чокнется своим бокалом о ваш и скажет: “Что ж, выпьем за ваше счастливое ‘возвращение домой’, мистер Джи!” Она сделает глоток, а затем продолжит: “Я почти ожидала, что вы в конце концов появитесь. То есть я сказал себе, что ты уже давно не возвращался в Озарки, и тебе, вероятно, не терпелось вернуться снова, и что я нисколько не удивлюсь, если однажды ты просто приедешь сюда на машине. А теперь смотри, вот и ты!” Но затем ее восторг омрачится, и она обеспокоенно спросит: “Что-то не так? Что это?”

“Ничего особенного”, - скажете вы. “Я несколько ошарашен, вот и все. За исключением нескольких моих студентов в колледже, никто никогда не упоминает при мне о моих книгах. Я никогда не встречал в Литл-Роке никого, кто хотя бы слышал о них”. [Здесь ты чуть не поскользнешься, Джи, ты чуть не добавишь: “Даже свою собственную мать, которая так много читает”.]

Она рассмеется. “Держу пари, тебе интересно, что я здесь делаю. Вы, должно быть, поняли, когда впервые увидели меня, что я не уроженец Озарков, несмотря на этот дом и эту одежду. Она укажет на свой наряд - простое летнее платье с цветочным принтом, похожее на те, что носили девушки Озарка в тридцатые и сороковые годы ... за исключением того, что это платье для беременных. “Несмотря на то, что я уроженец Арканзаса, я никогда особо не интересовался Озарками, пока не прочитал "Светлячок", и пока ... О, это долгая, долгая история, мистер Джи, и я очень сомневаюсь, что даже вы в нее поверите. Иногда я подумывал о том, чтобы попытаться написать историю самому, но сомневаюсь, что мне кто-нибудь поверит. Вы ищете материал для рассказа, мистер Джи? Разве это не одна из причин, по которой вы вернулись, чтобы остаться здесь? Хотели бы вы услышать самую чудесную историю? Возможно, вы могли бы написать ее так, чтобы в нее поверили....”

И она начнет рассказывать вам самую удивительную историю, которая началась июньским днем прошлого года в приемной дилера Porsche в Гарфилде, штат Нью-Джерси. Вы будете слушать внимательно и с большим интересом, мягко прерывая ее в те моменты, когда вы ее не слышите или когда вы неправильно понимаете, что она говорит. Да, вы начнете думать, что это история для книги. Книга-сказка, возможно, но все же....

“Подождите!” - прервете вы ее в начале повествования. “Теперь подождите минутку, и позвольте мне прояснить ситуацию. У меня есть один важный вопрос: почему вас так заинтересовал этот ”Дэниел Лайам Монтросс"?

“Я как раз к этому и подбиралась, - возразит она немного раздраженно, - я просто пыталась ”подстроить“ свой рассказ так же, как это делаете вы, мистер Г. Ну, вот оно: видите ли, Дэниел Лайам Монтросс был моим дедушкой”.

“Что?!” - воскликнете вы. “Нет! О, перестаньте, мисс Стовинг, вы же не можете ожидать, что кто-нибудь в это!

Теперь это она будет выглядеть изумленной. Ее рот приоткроется, а затем тоненьким голоском она произнесет: “Мистер Джи...?”

“Да?” - скажете вы.

“Мистер Джи, ” скажет она почти хриплым шепотом, “ вы только что назвали меня ‘мисс Стовинг’. Почему вы меня так назвали? Откуда ты знаешь, как меня зовут?”

“Ну...” - будешь импровизировать ты. “Кое-кто в будущем. Я спрашивал их, кто сейчас живет в этом доме, и они назвали мне твое имя.

- Но я никому здесь не говорил, как меня зовут на самом деле.

“ Ты не слышал? Ты уверен?

- Я очень уверена, мистер Дж. Пожалуйста, пожалуйста, скажите мне, откуда вы узнали мое имя.

“ Ну, Диана, могу я называть тебя Дианой?— У меня есть своя маленькая история, которую я должен тебе рассказать. ” К этому времени, Джи, самое последнее, о чем ты захочешь упомянуть при ней, - это о ее отце. Вы не скажете ей, что вы, так сказать, работаете на ее отца; вы просто скажете ей, что случайно увидели в "Арканзас газетт" заметку о том, что она исчезла, и что, поскольку вы были в затруднительном положении и вам нужно было чем-то заняться, вы решили испытать свои сыскные способности, попытавшись найти ее. Она будет очень польщена; она будет в полном восторге от того, как мастерски вам удалось проследить ее путь от Сьюзен Тромбли до полицейского участка Седжли, оттуда до Дадлитауна, а оттуда до Файв-Корнерс. Вы даже признаетесь, какую глубокую привязанность к ней вы почувствовали. Ты не скажешь ей, что влюбился при одной мысли о ней; по крайней мере, пока; это может прийти позже. Но вы скажете ей, рассказав, как вы выследили ее до Файв-Корнерс: “Ты не можешь себе представить, какое облегчение я испытал, когда по различным признакам смог сделать вывод, что в той могиле похоронены не ты, а он”.

И снова у нее отвиснет челюсть, когда она с благоговением посмотрит на вас. “Похоронен?” - спросит она. “Могила?” - спросит она. И пройдет долгое мгновение, прежде чем она рассмеется (нервно, не так ли, Джи?) и произнесет следующие слова: “О, это”.

“Да”, - скажете вы. “Это". Но поймите меня правильно. Мне тоже было жаль. Я не испытал полного облегчения. Во мне смешались восторг и печаль. Я почувствовал, что вы с мальчиком, должно быть, провели вместе достаточно времени, чтобы, ну, скажем так, привязаться друг к другу, и поэтому его самоубийство, должно быть, стало для вас шоком, независимо от его...

“Мистер Джи”, - перебьет она и задаст вам будничный вопрос. - “Как долго вы можете остаться?”

“ Простите? вы, должно быть, не совсем поняли ее вопрос.

“Как долго ты можешь оставаться? Как долго ты планируешь оставаться в Stick Around? Теперь, когда ты нашел меня, после стольких неприятностей, ты ведь не собирался сразу же бросаться прочь, не так ли?

“О, нет”, - скажете вы. “Я могу оставаться столько, сколько вы пожелаете. Я могу остаться здесь навсегда, если ты этого хочешь.

“Хорошо”, - скажет она. “Не навсегда, но достаточно долго, чтобы услышать всю мою историю, узнать всю историю Дэя и узнать как можно больше об истории Дэниела Лайама Монтросса. Это может занять некоторое время. Наверху есть еще одна спальня. На самом деле, это была собственная спальня Дэниела Лайама Монтросса, и я думаю, он был бы очень счастлив узнать, что вы пришли и остались в ней, и что вы могли бы даже подарить ему бессмертие, которого он заслуживает, написав когда-нибудь о нем книгу. Так ты останешься?”

“Я бы с удовольствием”, - скажете вы, не находя лучших слов, чтобы выразить свой полный восторг и предвкушение.

“Отлично”, - скажет она. “Может быть, даже, если ты останешься достаточно надолго, тебе удастся встретиться с Дэем. Он уехал ... в другое место ... на некоторое время. Видите ли — и я бы предпочел подождать и рассказать об этом в соответствующее время истории, — но недавно мы подошли к той части жизни Дэниела Лайама Монтросса, когда он на две недели покидает Stick Around, чтобы поехать в Литл—Рок и ... нет, я пока не буду рассказывать вам, зачем он поехал в Литл-Рок; все, что я могу вам сказать, это то, что это касается меня, когда я была маленькой девочкой. Ну, в общем, Дэй решил уехать один на эти две недели, пока Дэниел уезжает в Литл-Рок, отчасти потому, что Дэниел не хочет, чтобы я знала об этом. Но есть и другая причина, которая принадлежит самому Дэю: возможно, мы устали друг от друга, так часто видясь друг с другом в течение многих месяцев. Итак, просто в качестве небольшого “эксперимента” мы расстались на две недели, чтобы посмотреть, ‘делает ли разлука сердца более любящими’. Я думаю, Дэй построил себе маленькую хижину в лесу, где—то в горах - он не говорит мне, где это; понимаете, это часть эксперимента. Но он вернется. О да, он вернется! И мы каждый день пишем друг другу письма, разве это не мило?”

Вы будете сосредоточены на ее словах, как будто пытаетесь обнаружить любой признак того, что она действительно может быть такой сумасшедшей, какой вы начинаете ее считать. Ее слова будут звучать совершенно рационально и даже правдиво. Но вы не сможете принять это. Вы не можете присоединиться к ней в ее иллюзиях. Один из вас должен крепко держаться за реальность, иначе все потеряно. Единственный ответ, который вы можете дать на ее “объяснение”, - это сказать: “Вы пишете письма?”

“ Да, и мы тоже ‘отправляем" их по почте. Мы относим их в магазин, в то пустое здание, которое раньше было почтовым отделением, вы знаете, и просто оставляем их друг другу в старых коробках. Мой номер почтового ящика 47, а его номер почтового ящика 28. Мы пишем друг другу каждый день! Жаль, что я не могу дать тебе прочитать его письма! Тогда ты бы мне поверил! Но, знаете, его письма довольно личные, и, кроме того, я не думаю, что он захотел бы, чтобы я вам их показывала.

“Но могила, ” возразите вы, “ могила о пяти углах..." Кто там похоронен?”

Она улыбнется и скажет: “Мы оба”.

На мгновение у тебя закружится голова, Джи, и ты начнешь чувствовать, что твой обострившийся случай солипсизма оторвал тебя от того подобия реальности, которое еще осталось от этого “мира”.

Но потом она посмеется над твоим замешательством и скажет: “Ты делаешь это сам, Джи. В своих собственных выдумках ты иногда разыгрываешь сводящие с ума трюки с реальностью. Чтобы усилить напряженность, не так ли? Все в порядке, вы отстранены? Хотите услышать нашу историю? Мне продолжать? Очень хорошо. Было воскресное июньское утро, когда мы выехали из Нью-Джерси и поехали на северо-восток, в сторону Дадлитауна. Прежде чем мы добрались туда, начался очень сильный дождь....”

OceanofPDF.com


15

Будет уже далеко за полдень, прежде чем вам удастся отделаться под предлогом, что вам нужно купить упаковку "Пэлл Мэллз", и заехать на площадь небольшого административного центра округа Джессап; вы припаркуетесь перед хозяйственным магазином Buford's и зайдете внутрь. Старый Кловис Бьюфорд по-прежнему сам управляет заведением, тебе будет приятно это видеть. Он не узнает и не помнит тебя. Ты не скажешь ему своего имени. Вы спросите его: “Не могли бы вы послать за мной телеграмму?”

“Это не Western Union, мистер”, - скажет он. “Но за двадцать центов наличными я позволю тебе воспользоваться моим телефоном, чтобы позвонить на Харрисон Уэй и отправить телеграм”.

Вы объясните, что у вас слабый слух и вы не можете пользоваться телефоном. Вы дадите ему двадцать центов и попросите, не будет ли он любезен позвонить вместо вас. Он позвонит оператору в Харрисоне, и вы продиктуете свое сообщение:

Б.А. СТОВИНГ

ЗДАНИЕ ЮНИОН БЭНК

ЛИТЛ - РОК

ПОЖАЛУЙСТА, ПОСОВЕТУЙТЕ НАЗВАТЬ ДЕДУШКУ ДИАНЫ

КАК МОЖНО СКОРЕЕ ВАЖНАЯ ОСТАНОВКА

G

C/O ОБОРУДОВАНИЕ BUFORD

Магазин

ДЖЕССАП, АРКАНЗАС

И тогда ничего не останется, как слоняться без дела и ждать ответа. “Жаркий денек, не правда ли?” Скажет Кловис Буфорд. “В это время в мае ужасно жарко. Дождя тоже не жди”. Он будет слоняться поблизости, складывая свой товар. “Что за машина у вас там, мистер?” Вы скажете ему, что это "Вольво" шведского производства. “Никогда раньше я не слышал, чтобы кто-нибудь говорил что-то подобное”, - скажет он. “У тебя хороший пробег на ней?” Ты скажешь ему, что пробег довольно хороший. Он неторопливо подойдет к своему окну, чтобы получше рассмотреть его и посмотреть, разглядит ли он ваши номерные знаки. Он вернется и скажет: “Вермонт! Где, черт возьми, находится Вермонт?” Вы объясните, что Вер-монт - штат Новой Англии, расположенный к востоку от верхней части штата Нью-Йорк. “Холодновато там, зимой?” спросит он. Довольно холодно, вы скажете ему. Много снега. Он внимательно вглядится в ваше странное бородатое лицо и скажет: “Я не видел вас здесь раньше, не так ли? У вас есть родственники в этой части страны?” И вам очень захочется сказать: “Мистер Бьюфорд, вы помните маленького мальчика, который однажды пришел сюда, о-о, около тридцати лет назад, и спросил вас, нет ли у вас запасных язычков для игрушечных тележек? Что ж, это был я ”. Но вы не скажете ему этого. Вы скажете: “Нет, к сожалению, но у меня здесь нет родственников. Больше нет.

Наконец зазвонит телефон, и мистер Бьюфорд нацарапает на клочке оберточной бумаги ваш ответ:

G

ХОЗЯЙСТВЕННЫЙ МАГАЗИН БУФОРДА

ДЖЕССАП, АРКАНЗАС

НАЗОВИТЕ ДЕДУШКУ ДИАНЫ РИЧАРДОМ АРТУРОМ

ГОТОВЛЮ ТРЕТИЙ

ПРЕКРАТИТЬ ЗАПРОС, ЗАЧЕМ ОСТАНАВЛИВАТЬСЯ

Б.А. СТОВИНГ

“Не могли бы вы дать мне еще одну телеграмму?” спросите мистера Бьюфорда.

“У тебя есть деньги, у меня есть время, хе-хе”, - скажет он.

Вы взглянете на часы. До пяти остается десять минут. “Давайте поторопимся”, - скажете вы.

На этот раз мистеру Бьюфорду будет немного трудно дозвониться до оператора в Харрисоне, но ваша телеграмма будет отправлена незадолго до пяти.

Б.А. СТОВИНГ

ЗДАНИЕ ЮНИОН БЭНК

ЛИТЛ - РОК

ЕЕ ДРУГОЙ ПОВТОРЯЮЩИЙ ДРУГОЙ ДЕДУШКИН СТОП

ЭТО ЗАПЯТАЯ ЕЕ

ДЕДУШКА По МАТЕРИНСКОЙ ЛИНИИ ЕЕ МАТЕРИ

ОТЕЦ, ПЕРЕСТАНЬ ПРОИЗНОСИТЬ ЕГО ИМЯ, ПОЖАЛУЙСТА, ПЕРЕСТАНЬ

G

“Оператор говорит, что вы должны мне три доллара двадцать два цента за эти два грамма”, - скажет мистер Бьюфорд. Вы заплатите ему и из благодарности за то, что он звонил вам, поинтересуетесь, нет ли в его магазине чего-нибудь, что вы могли бы у него купить. Какие-нибудь скобяные изделия? Возможно, подарок для Дианы? Что ей может понадобиться? Как насчет этого электрического миксера? Но у нее нет электричества. Тебечто-нибудьнужно, Джи? Нож? Удочка? Возможно, ружье? Да, возможно, вы захотите поохотиться на перепелов. Возможно, хорошее, но недорогое ружье. Мистер Бьюфорд покажет вам свой приклад 22-го калибра. Длинноствольный двенадцатизарядный автоматический пистолет. Подходит для охоты на птиц. Мистер Бьюфорд рад продать вам ружье. В этот день у него было не так уж много продаж.

“Кто этот йерский ”дедушка“, которым вы так интересуетесь?” - спросит мистер Бьюфорд, а затем извинится: "Не хотел быть любопытным, нет".

О, просто парень, которого вы пытались разыскать, скажете вы. И тогда вы решите спросить его: “Мистер Буфорд, ты когда-нибудь слышал о ком-нибудь по имени Дэниел Лайам Монтросс?

Он будет чесать затылок, хмыкать и охать. “Звучит немного знакомо. Но не могу сказать, как у меня”, - скажет он. - Где он живет?

“Раньше он жил выше, чем когда-либо”, - скажете вы.

“Хммм, сейчас. Чем он занимается?”

“Он мертв”, - скажете вы, но добавите: “Я думаю”.

“ Дэниел Лайам Монтросс, да? Жаль, что Ферн все еще была здесь. У нее в именах разбиралась лучше, чем у меня. Но прошлым летом она скончалась. Какое-то время у нее были жалобы на грудь, и ее положили в санаторий в Бунвилле. Привезли ее домой, и она, казалось, воспрянула духом, но затем ей снова стало хуже. Пришлось срочно доставить ее в Харрисон посреди ночи. Врачи сказали...

Мистер Бьюфорд подробно расскажет вам о болезнях своей покойной жены, а затем начнет обсуждать некоторые из своих собственных недугов. Он подробно опишет симптомы одного из недавних заболеваний и спросит вас, что бы вы ему прописали. Вы скажете ему, что не имеете ни малейшего представления, и обнаружите, что он принял вас за врача. Возможно, из-за вашей внешности. Вы почувствуете себя немного польщенным и укажете ему, что вы are врач, но не медик. Вы попытаетесь объяснить ему, что такое степень доктора философии. Он сделает вид, что понимает, но тогда ему будет очень трудно понять, что такое история искусств. На самом деле, он вообще не сможет понять, что такое история искусства.

Пройдет час, а на вашу вторую телеграмму не придет ответа. Вероятно, вы поймете, что она не дошла до Стовинга до закрытия его офиса. Вы зададитесь вопросом, не следует ли вам отправить дубликат письма на его домашний адрес. Но вы уже доставили мистеру Бьюфорду столько хлопот, делая за вас телефонные звонки, и теперь он будет вести себя немного беспокойно и скажет вам: “Вообще-то, мне нужно надолго закрыть магазин и пойти поужинать”. Уже больше шести часов. Вы больше не будете просить его держать магазин открытым. Это дело может подождать. Спешить некуда. У тебя будет все время в мире.

Все время в мире, Джи, и по возвращении, чтобы задержаться здесь в тот вечер, вы будете ехать медленно, любуясь красотой сельской местности и размышляя о том, что в этом мире Озаркадии нет места искусствоведу. Почему я вообще ушел? вы будете задаваться вопросом, забывая, почему вы ушли. И теперь, когда я здесь, почему бы мне просто не остаться?

Вы позволите себе приятно помечтать о своем будущем, построить свою будущую жизнь в Stick Around, с прекрасной Дианой в центре этой жизни ... если только вы осторожно и успешно сможете помочь ей пережить серьезный кризис, отказавшись от иллюзии, что Дэй Уиттакер все еще существует. И вашей первой важной задачей будет доказать это самому себе.

Вы снова остановитесь у старого заброшенного почтового отделения, всего на несколько минут, ровно столько, чтобы устроить “ловушку”: из бардачка вашей машины вы возьмете маленький веник для взбивания, а затем зайдете в почтовое отделение. Вы будете подметать пыль с пола, пока она не соберется толстым слоем перед почтовыми ящиками. Теперь вот. Любой, кто подойдет к почтовым ящикам, оставит свои следы в этой пыли.

Затем вы отправитесь “домой”, на превосходный ужин из сома, обжаренного в кукурузной муке. Диана будет утверждать, что она сама поймала рыбу в Бэннер-Крик.

После еды она продолжит рассказывать историю своего приключения в Дадлитауне. Сначала она предложит вам стакан самогона после приема пищи. Но ты сам принесешь из "Вольво" полгаллона Старого дедушкиного пива.

“Какое подходящее имя!” - рассмеется она и поделится им с вами.

OceanofPDF.com


16

На следующее утро ты проснешься поздно в постели в комнате, которая раньше была моей, и поначалу не сможешь вспомнить, где ты находишься и как сюда попала. Вы будете полчаса лежать в постели, борясь со своим жутким похмельем и пытаясь собрать воедино события вчерашнего вечера. По мере того как вечер продвигался и вы слушали все больше и больше ее рассказов о Дадлитауне, вы выпили более чем достаточно бурбона, больше, чем даже вы, старый Обжора, обычно выпиваете. Возможно, причина, по которой мы потеряли зрение вашего “Я” в Первой части, заключалась в том, что это зрение было затуманено выпивкой. Во всяком случае, вы не сможете вспомнить большую часть ее истории, и после того, как она начнет рассказывать об их переезде в Вермонт, вы полностью потеряете след. Все, что вы услышите, - это странный новый звон в ушах: звук скрипки, исполняющей один из восьми танцев Джона Плейфорда, такой реальный, такой слышимый, что вам покажется, будто он доносится прямо из окна моего дома.

Все еще полностью одетый (за исключением обуви, которую она снимет), вам не нужно вставать и одеваться; вам просто нужно будет встать. Ты встанешь, наденешь туфли и, пошатываясь, спустишься по лестнице на кухню, где найдешь ее лущащей горошек в миску. “Доброе утро”, - скажешь ты. “Где я могу помыться?” Она укажет на раковину на кухне и ведро с водой рядом с ней. Она спросит, какие вы любите яйца, и вы ответите: Омлет.

Пока вы завтракаете, она вежливо скажет: “Надеюсь, вы хорошо выспались”.

“Как бревно”, - скажете вы. “Глубоко и без единого сновидения. Сколько я выпил прошлой ночью?”

- О, примерно половина твоей бутылки.

“ В моей бутылке полгаллона. Это значит кварта. Надеюсь, я вел себя прилично.

“Ну...” - она будет колебаться. - Ближе к концу ты стал немного... ну, резвым, скажем так.

- Надеюсь, я не...приставал к тебе или что-нибудь в этом роде.

“Нет. Ну, ты просто поцеловал меня, один раз. И ты попросил меня переспать с тобой. Но ты потерял сознание, как только твоя голова коснулась подушки. Я сам был не совсем трезв. Но я помню, ближе к концу я спросил тебя, почему ты так много пил, и ты ответил, что это потому, что моя история такая грустная. Но я не думаю, что это очень грустно, Джи, на самом деле; я думаю, что это очень счастливая история с очень счастливым концом. Почему ты решил, что это грустно?”

“Не обращай внимания на то, что я говорю, когда я под кайфом, Диана. Когда я под кайфом, я принижаю себя в собственных глазах до ничтожества, и поэтому все, что я говорю, не имеет значения. Но скажи мне, ты сказал, что у твоей истории "счастливый конец". Ты хочешь сказать, что твоя история уже закончилась?

“ Ну, в некотором смысле, да. Я имею в виду, что мы нашли подходящее место и теперь устроились, и почти пришло время для того, что вы могли бы назвать самой последней главой в жизни Дэниела Лайама Монтроса. Как только наступит День...

- И когда, могу я спросить, это произойдет?

“ Я же сказал тебе, я не знаю. Это зависит от него. Послушай, не хочешь сходить со мной на почту и посмотреть, пришло ли сегодняшнее письмо от него? Может быть, там будет сказано, когда он приедет.

“Я отвезу тебя на своей машине”, - предложишь ты.

“Нет”, - скажет она. “Это всего лишь миля. И тебе нужно размяться, не так ли? Прошлой ночью, когда ты был уже довольно далеко, ты начал рассказывать мне о том, что сказали твои врачи. Ты действительно умираешь, Джи? Тебе не кажется, что если ты будешь много тренироваться, и немного похудеешь, и перестанешь так много пить и курить, и...

“Пожалуйста, Диана”, - запротестуете вы. “Я знаю это. Это выжжено кислотой на моем сердце. Но ладно, я не против прогуляться с тобой до твоего "почтового отделения".” Итак, этим прекрасным майским утром вы вдвоем отправитесь на прогулку к почтовому отделению, по пути усыпанному полевыми цветами, под пение птиц, которого ты не слышишь из-за шума скрипок, реальных или воображаемых, исполняющих один из восьми танцев Джона Плейфорда. Вы заметите письмо, которое она носит с собой, ее ответ на “письмо”, которое она якобы получила от него накануне, и вы скажете: “Я думаю, что двум людям, которые виделись так же часто, как вы с Дэем, в конечном итоге нечего было бы сказать друг другу”.

“О нет!” - запротестует она. “Это совсем неправда! Я бы хотела дать вам прочитать одно из его писем; тогда вы бы поняли, что я имею в виду. Одна из вещей, которой Дэниел Лайам Монтросс научился, когда был молодым человеком, у того Генри Фокса, о котором я рассказывал вам, когда вы были так одурманены прошлой ночью — может быть, вы не помните, но одна из характеристик любви заключается в том, что двое людей полностью делятся друг с другом, и поэтому им никогда не бывает нечего сказать. Джи, у тебя когда-нибудь заканчиваются темы для размышлений? Нет, я не думал, что это возможно. Дэй рассказывает мне все, что у него на уме, и это всегда интересно”.

“А ты?” - спросите вы. “Ты говоришь ”ему" все, что у тебя на уме?"

“Ну, я не думаю — и я не просто пытаюсь быть скромным, — но я не думаю, что мой ум хоть сколько-нибудь так же интересен, как его. Но да, я стараюсь рассказывать ему все. По крайней мере, я никогда ничего от него не скрываю”.

“Другими словами, - попытаетесь вы уточнить, - вы считаете себя искренне влюбленной в ”него“, согласно определению Генри Фокса?”

“Конечно!” - скажет она, как будто вам даже не нужно было заявлять о чем-то столь очевидном. Вы не можете избавиться от чувства безумной ревности, и вы почувствуете, что еще хуже так ревновать к кому-то, кого не существует. И вы поймете, что выбросить “его” из ее головы будет не так просто, как вы думали.

Вы придете на почту и войдете вместе с ней в здание, наблюдая, как она опускает письмо в ящик 28. Первое, что вы заметите, - это то, что в пыли нет никаких следов, кроме ее собственных, маленьких отпечатков парусиновых кроссовок. Но сейчас она откроет коробку 47 и найдет там "письмо”, которое, как вы заметите, вложено в конверт, идентичный тому, который она положила в другую коробку. Вы вытянете шею, чтобы рассмотреть почерк на конверте, который покажется вам очень похожим на почерк на другом конверте. “Назойливый!” - скажет она, смеясь, и отойдет от вас, чтобы открыть свое “письмо" и “прочитать” его. Несколько отрывков из “письма" вызовут у нее смех, но она не будет притворяться, что делится ими с вами. На мгновение вы даже снова почувствуете ревность к “нему” за то, что он заставил ее смеяться. У вас возникнет искушение выхватить у нее письмо и взглянуть на него самому, но вы боитесь, что не будете точно знать, что ей сказать, если бумага окажется пустой.

“Ну, - наконец сообщит она, - он не говорит, когда определенно вернется, но говорит, что не думает, что сможет так долго скучать по мне. И он почти закончил засевать гору”.

- Что делаю, простите?

“Засев горы". Он продолжает работу, которую начал Дэниел, но не смог закончить перед смертью. Ты видишь, или, может быть, ты знаешь, не так ли?— что лесорубы в тридцатые и сороковые годы жестоко вырубали древесину в здешних лесах и никогда не утруждали себя посадкой саженцев взамен, так что леса поглотило много кустарниковой древесины. Первое, что заметил Дэй, когда мы приехали сюда, - насколько уродливы эти леса по сравнению с великолепными лесами Северной Каролины. Он пожалел, что мы уехали из Лост-Коув. Но Дэниел чувствовал то же самое, и вместо того, чтобы размышлять об этом, он занялся делом и начал вырубать кустарник, пересаживать саженцы сосны и тому подобное. Почти все тридцатилетние сосны, которые вы найдете на горе Лингерфелт, посажены им самим. Но был участок площадью около сорока акров, который он так и не закончил до того, как был убит, так что Дэй заканчивал этот участок за него ”.

“Хороший мальчик”, - прокомментируете вы, но снова позеленеете от ревности, а также от осознания абсурдности зависти к тому, кого не существует. “Мне не терпится с ним познакомиться. Ты случайно не знаешь, когда он обычно приносит свои письма на почту?”

“Ты думаешь попытаться подстеречь его?” - спросит она с улыбкой. “Я не знаю, на самом деле. Каждое утро я прихожу сюда примерно в это же время, и его письмо всегда ждет меня там. Но я не знаю, приходит ли он раньше меня утром или после меня днем. Или ночью, если уж на то пошло.

Диана достанет письмо, которое она отправила в “его” почтовый ящик, и попросит у вас карандаш. Вы дадите ей свою шариковую ручку. Конверт запечатан, но она напишет что-нибудь на обратной стороне конверта, а затем покажет его тебе, чтобы ты прочитала: “P.S. Он говорит, что "очень хочет’ познакомиться с тобой. Так что поторопись, дорогая, пожалуйста. И не забудь таблетки”. Она вернет его в ячейку 28.

“Он принимает лекарства?” Вы спросите. “Что это за ”таблетки"?"

“О, это его письменные принадлежности, записные книжки, которые он вел, когда мы жили в Файв-Корнерс, штат Вермонт. В письме я сказала ему, что мы должны дать тебе это прочитать. Написано гораздо лучше, чем в моем дневнике ”.

“Вы вели дневник?” спросите вы.

“Да, и с тех пор, как вы вчера приехали, я все время спорил сам с собой, должен ли я дать вам это прочитать. Если вы действительно серьезно настроены написать книгу обо мне — я имею в виду, о нас, — тогда вам следует ее прочитать. Конечно, кое-что из этого очень личное. Но это может помочь вам понять мою точку зрения. Тебе интересно?”

“А мне интересно?” - воскликнете вы. “Я умираю от интереса!”

“О, правда?” она скажет скептически. “Но прошлой ночью, когда я пытался рассказать тебе свою историю, ты напился, и я не думаю, что ты вообще слушал или пытался слушать большую часть времени”.

“Мне очень жаль. Но не кажется ли вам, что, рассказывая эту историю, вы были склонны, скажем так, немного подвергнутьцензуре? Я имею в виду, в конце концов, мальчик и девочка наедине в лесу...”

Диана будет смеяться. “О, я понимаю!” - скажет она. “Я не упомянул секс, это все? Что ж, боюсь, в моем дневнике не все сказано. Дневные блокноты ‘сексуальнее’, чем мой дневник. Но если вы хотите узнать о Дэниеле по-настоящему, вам придется послушать записи и стихи ”.

“Кассеты и стихи!” - воскликнете вы. “Боже милостивый, у нас в руках целый архив, не так ли? Кстати, если у вас пропала одна из ваших кассет, я возвращаю ее вам. Я нашел ее под вашим навесом в ”Пяти углах".

“ Да благословит господь ваше сердце! Должно быть, это кассета Генри Фокса "love". Вы ее слушали?

“К сожалению, я недостаточно хорошо слышу, чтобы слушать магнитофон. Я надеялся, что вы могли бы стать моими ”ушами" для меня".

“ Обязательно! О, я так рада, что ты нашел эту запись. Это наша самая важная запись, последняя запись Генри Фокса, и я задавался вопросом, что с ней случилось. Это была одна из наших последних кассет в ”Пяти углах", прежде чем...

“Да, раньше?” ты будешь подталкивать. - До чего?

- До того, как нам пришлось уехать.

- Почему тебе пришлось уехать?

Что ж, эта часть истории все равно была закончена. Сам Дэниел Лайам Монтросс покинул Five Corners сразу после того, как услышал последний монолог Генри Фокса. Достань кассету. Я прочту это тебе”.

Ты принесешь из машины кассетный магнитофон с вставленной в него кассетой, и она будет проигрывать ее, останавливая после каждого предложения, чтобы повторить тебе мою версию последней великой проповеди Генри Фокса в "Определении любви". Как совместное пользование туалетом приводит к любви. Джи, ты годами хотел узнать, что такое любовь, чтобы лучше понять, почему у тебя ее никогда не было. Если это все, что вы хотели знать, то ваши поиски на этом заканчиваются.

“Прекрасно”, - скажете вы, когда она закончит. “Эта сокровенная метафора Фокса просто очаровательна. Но скажи мне, если вы с Дэем действительно достигли состояния любви, которое соответствует определению Генри Фокса, почему бы тебе не поделиться своим сокровенным?”

- Откуда ты знаешь, что мы этого не делаем?

- Прости меня, но я не мог не заметить, что в твоем туалете, Диана, только одно отверстие.

Она рассмеется и скажет: “О боже”. Она вздохнет и скажет: “Вы действительно are детектив, не так ли? Что же мне делать? Такими темпами ты довольно скоро узнаешь все мои секреты ”.

“Чем скорее, тем лучше”, - скажете вы.

“Это все равно займет некоторое время”, - заявит она.

OceanofPDF.com


17

Это займет некоторое время, хорошо, Джи, больше, чем некоторое время, прежде чем ты узнаешь всю историю. Сам размер ее архивов ошеломит вас: ее толстые дневники, дневные записи, мое собрание стихотворений, не говоря уже об объемистой звуковой документации, ее коллекции из более чем тысячи часов кассетных записей. Она предложит выбрать наиболее важные из них, и, поскольку вы не можете их услышать, она предложит прослушать их сама, а затем медленно заговорит с вами, чтобы вы могли понять ее, повторяя мои слова, записанные на кассеты, начиная с моего детства в Дадлитауне. Эти записи действительно будут достаточно “пикантными” для вас, и новизна от того, что вы услышите мои непристойные слова из прелестных уст этой девушки, станет таким эротическим развлечением, какого вы никогда раньше не испытывали. Какой восхитительный вечер вас ждет! Моя первая “затравка” с Рили Парментер возбудит вас настолько, что у вас возникнет соблазн спросить Диану, не хочет ли она воспроизвести эту сцену вместе с вами, но, поскольку вы пообещали ей, что не будете так много пить этим вечером, чтобы быть более внимательным к истории, у вас не хватит смелости, которую придал бы вам напиток. И у вас, когда придет время ложиться спать, не хватит ни смелости пригласить ее присоединиться к вам в постели, ни достаточной сонливости, чтобы вы могли заснуть. Твой вечерний распорядок, старина Грув, уже давно сложился по такой схеме: никакой выпивки, никакого секса; никакого секса, никакого сна; никакого сна, много выпивки; много выпивки, никакого секса. Когда она зевнет и объявит, что ей давно пора спать, все, что вы могли бы сделать, это объяснить, что не можете заснуть, не выпив еще одну-две рюмки. Вы, конечно, будете надеяться, что она предложит альтернативное снотворное, но она этого не сделает. Все, что она скажет, это: “Ну, раз уж ты не спишь, то мог бы и почитать что-нибудь”. И она отдаст тебе первый том своего дневника. И чмокну тебя быстрым влажным поцелуем в лоб, прежде чем убегу спать.

Следующие два часа Старушка Гуллет будет составлять компанию старому дедушке и молодым "признаниям". В ее дневнике, как она и сказала, не так много секса. Казалось, ее часто больше интересовало, что она ест. Очевидно, что на последних этапах эпизода “Дадлитаун” у нее и этого Дэя Уиттакера были частые сексуальные отношения, и, как она призналась в дневнике, она делилась собой с хиппи, или иисусовыми фриками, или кем бы они ни были, что вас сильно беспокоило, старая обида, но, предоставив вам фотографию девушки, которая была достаточно "запутанной", чтобы заниматься подобными вещами, заранее подготовила вас к гораздо более запутанным событиям в Five Corners, оральным штучкам, вуайеристским штучкам, кульминацией которых является эта странная и дезориентирующая запись:

4 Декабря

Почему он должен был пойти и сделать это?? О, каким ужасным ребенком я была! Но каким незрелым и импульсивным был он! Я не знаю, что было хуже, моя постыдная эгоцентричная порочность, которая довела его до этого, или его вызывающая жалость к себе мелодраматическая чрезмерная реакция на мою плохость. Было ли это такой ужасной просьбой с моей стороны? Просто посмотреть, как он играет сам с собой? Неужели это так отвратительно? Я так запутался, что в последнее время у меня нет никаких ценностей; я не могу судить, насколько что-то неправильно или невинно. Я думаю, возможно, он действительно хотел убить Дэниела; это то, что он пытался сделать. Но самое смешное, что он не мог убить Дэниела и не стал этого делать. Дэниел все еще очень жив, и со мной, и у меня был долгий-предолгий разговор с ним, в котором я сказал ему, что хотел бы написать для него стихи в "Затерянной бухте". Я хочу попасть в Затерянную Бухту как можно скорее. Это место сводит меня с ума. Я пробыл здесь слишком долго. Пора отправиться в какое-нибудь другое место.


Тогда ты закроешь дневник и на мгновение закроешь глаза, борясь с непроизвольной дрожью, и с помощью другого дедушкиного ремня сформулируешь свою Великую догадку: бедный, жалеющий себя Дэй Уиттакер действительно повесился, не в силах справиться с богатыми клубками расцветающей личности Дианы, а она, бедняжка, была совершенно неспособна принять факт его смерти и, несмотря на то, что похоронила его в Файв Корнерс, продолжала верить, что он все еще существует. Она отправилась одна в Затерянную Бухту, само место, символизирующее ее потерянное и обманутое состояние, и теперь осталась здесь, все еще одна, но ожидающая, ожидающая воскресения Дэя. Возможно, со временем она поймет, что такого воскрешения никогда не произойдет, и тогда, Джи, ты мог бы занять его место, сделать ее своей и помочь ей найти выход из всех затерянных уголков ее разума.

Как иронично, что вы больше не будете стремиться доказать, существовал ли когда-либо я, а вместо этого полны решимости помочь ей осознать, что Дэя Уиттакера больше не существует.

Уже поздно, и эта скрипичная музыка в ваших ушах будет доставлять вам неприятности. Будет слишком поздно слушать еще один из восьми плейфордских танцев. Прежде чем лечь спать, вы немного постоят в дверях комнаты Дианы, вглядываясь сквозь темноту в очертания ее тела, свернувшегося калачиком во сне. Вам очень захочется подойти и потрогать ее живот, чтобы выяснить, действительно ли там есть твердая выпуклость, действительно ли она беременна, или же она просто не носила под платьем подушку или что-то еще. Но вы будете знать, что даже солидная выпуклость плоти не обязательно что-либо доказывает; вы знаете о феномене, называемом “ложная или мнимая беременность”, при котором женщины на самом деле психосоматически раздуваются в своей уверенности в том, что они беременны. Так что ты не прикоснешься к ней сейчас. Но ты почувствуешь огромную волну сострадания к этому бедному, одинокому, сбитому с толку существу, и это будет все, что ты сможешь сделать, чтобы заставить себя лечь в свою постель. “Я позабочусь о тебе”, - пробормочешь ты вслух перед тем, как заснуть.

Будет, как обычно, поздно, когда вы проснетесь и обнаружите, что дом пуст. Ее также не будет ни в саду, ни во дворе. Вам будет приятно заметить на кухне, что она оставила для вас на разогревающейся полке старой железной плиты тарелку с яичницей-болтуньей и беконом с ломтиком тоста, а на плите стоит кофейник с кофе. Пока вы завтракаете, вы будете с тревогой размышлять о том, что этот завтрак мог быть ее прощальным подарком для вас, что она, возможно, сбежала, что у нее могли быть опасения по поводу того, что она позволит вам прочитать ее компрометирующий дневник, или что она, возможно, боится, что вы выведаете у нее все ее секреты.

После завтрака вы отправитесь пешком на почту. В любом случае, это будет вашим намерением, вашим пунктом назначения - убедиться, что на пыли возле ящиков нет новых следов, и увидеть, и, возможно, вскрыть, какое-нибудь новое “письмо” от “него”. Тогда вы будете немного удивлены, встретив ее на дороге, идущей с той стороны.

“Где ты была?” ты спросишь ее.

Она покажет вам букет в своей руке. “О, просто собирала полевые цветы вдоль дороги”, - скажет она.

-Вы не были на почте? - спросил я.

“Пока нет”, - ответит она, но что-то в тоне ее голоса заставит вас поверить, что она лжет. Тогда она спросит вас: “Куда ты идешь?”

“О, я как раз искал тебя”, - скажете вы и подумаете: "Вот мы и нагло обманываем друг друга".

“Ну что, пойдем пешком на почту?” спросит она. “ Сначала мне нужно заехать домой за письмом и поставить эти цветы в вазу. Но ты иди дальше, а я тебя догоню.

Итак, вы быстро пойдете дальше, но она, юное создание, скоро догонит вас и, показывая вам свой конверт, который еще не запечатан, скажет: “Я решила, что если я могу позволить вам прочитать мой дневник, то с таким же успехом могу позволить вам прочитать мои письма ... если хотите”.

И ты позаботишься об этом.


Самый дорогой, прелестный Денек-О,

Парень, тебе лучше вернуться, полицейский. Я скучаю по тебе, правда, правда. Наш маленький "эксперимент” длится уже достаточно долго, тебе не кажется? Ты скучаешь по мне, я скучаю по тебе, мы скучаем по нам, мы скучаем по нам, так что давай покончим со всем этим, эй, любимая? Кроме того, я начинаю подозревать, что Джи думает, что тебя вообще не существует.

Ты это делаешь, не так ли? Иногда я задаюсь вопросом. Твое вчерашнее письмо было замечательным, и я безумно рада услышать о еноте, которого ты нашел, но иногда кажется, что твои письма приходят из другого мира. Иногда я ловлю себя на том, что не верю, что ты на самом деле просто где-то здесь, в лесу. Где ты, Дэй? Пожалуйста, по крайней мере, скажи мне это, просто чтобы я мог думать, когда я думаю о тебе (а я делаю это постоянно, ты это знаешь, Любимая), просто чтобы я мог думать о том, где ты сейчас. Гора Лингерфелт? Гора Хардскрэппл? Южная скамейка? Баттерчернский Холлер? Я обещаю, что не буду пытаться найти тебя, если ты не захочешь.

Поцелуй за меня этого очаровательного енота. Как ты собираешься назвать его, или ее, или это?

люблю, люблю, люблю, О бесконечная любовь,

Диана

P.S. Мой новый друг Джи - очень одинокий человек, очень грустный. Вы знаете, что Даниил говорит нам в своей Седьмой Заповеди Блаженства, что истинные миротворцы - это те, кто никогда не закрывается от своих сородичей. И Джи- наш родственник. Я думаю, что на самом деле он ищет любви. И ты ведь не будешь возражать, правда? Помните о Пятой и Шестой заповедях Блаженства.


Чтение этого письма, старина Граспер, вызовет у тебя смешанные чувства: сначала ты почувствуешь жадность к тем ласковым словам, с которыми она обращается к “нему”, но затем ты постепенно убедишься, что это письмо на самом деле адресовано не “ему”, а тебе (в конце концов, как она говорит, она “решила” дать тебе его прочесть), и это ее косвенный способ дать тебе понять, что она сама готова признать возможность несуществования Дэя, и что, более того, она готовится принять тебя как своего возлюбленного, но должна будет “очистить” его от всех неприятностей. " сначала с ее совестью в виде этого самого дорогого Дня-О.

“Что это за Заповеди блаженства?” вы спросите ее.

“Ты не обратил внимания на стены своей комнаты?” - спросит она тебя. Когда вы покачаете головой, она скажет вам: “Что ж, в следующий раз, когда будете там, внимательно посмотрите на стены. Это была его комната, как я уже говорил вам, комната Дэниела Лайама Монтросса, и в свои последние дни он написал на... ” Она сделает паузу и продолжит “, подумав, не смотрите на стены. Во всяком случае, пока. Сначала вы должны услышать остальную часть истории и прочитать — О, смотрите, что у нас тут есть!”

Вы придете на почту, и она сейчас “найдет”, запихнет в свой ящик так, чтобы его дверца не закрывалась, рулон тетрадей, тетрадей в мягкой обложке на спирали, вроде тех, которыми пользуются студенты вашего колледжа. “Это таблетки Дэя”, - воскликнет она. “В конце концов, это он их прислал! Я не думала, что он это сделает!”

Вы снова заметите, что в пыли нет никаких следов, кроме ее собственных. Так что, скажете вы себе, это объясняет ее отсутствие в доме сегодня утром. Ей пришлось спуститься сюда, чтобы “подбросить” записные книжки Дэя, а также, вероятно, еще одно “письмо” от “него”.

“Вот”, - скажет она, протягивая вам блокноты. “Это для вас. А это для меня”, — она укажет на "письмо”, которое, как вы снова заметили, находится в таком же конверте, как те, в которых она отправляет свои письма. Она начнет “читать” его про себя, держась на расстоянии от вас, чтобы вы не могли подглядывать, и время от времени хихикая (довольно фальшиво, как вы заметите) над “содержанием” “письма”.

Когда она закончит, сложит письмо и вложит его обратно в конверт, вы возразите: “Почему вы не даете мне читать его письма, если вы позволяете мне читать ваши?”

“Я не могу поделиться с тобой всем”, - скажет она, смеясь. “Есть некоторые вещи, которые просто слишком личные. Но я могу пересказать вам большую часть того, что он сказал. Он сказал, что рад, что вы здесь; он думает, что это как раз то, что ищет Дэниел Лайам Монтросс, то есть ваш приезд сюда - это как раз то, что нам нужно. И поэтому Дэй рад любой помощи, и он посылает вам свои таблички со своими комплиментами, своим наилучшими пожеланиями и своими сомнениями в том, что ”такой великий писатель", как он вас называет, нашел бы его стиль очень привлекательным, но он добавляет предостережение, что при чтении его табличек вам следует воздерживаться от слишком резких оценок его или меня, пока вы не услышите всю остальную часть рассказа, и, хотя он был бы рад встретиться с вами, он не собирается возвращаться, пока вы не услышите всю историю, и готовы признать две вещи , во-первых, что мы с ним, по вашему мнению, не сделали ничего "плохого", и, во-вторых, что вы всем сердцем верите в Дэниела Лайама Монтроса.

Умная и изобретательная девочка! вы будете размышлять, восхищаясь быстротой ее ума, который может выдумывать ad libitum такие причудливые, но правдоподобные непредвиденные обстоятельства. Но твой собственный быстрый ум, старый Игрок, разгадает хитрый маневр королевы, направленный на то, чтобы поставить тебя под уздцы, и заставит твоего Коня опередить ее.

“Это звучит почти как своего рода шантаж”, - заметите вы. “По сути, вы хотите сказать, что он никогда не появится, если я не выполню эти два условия. А что, если я не смогу?”

“Не будь таким пессимистом”, - скажет она. “И вот, у тебя есть его записные книжки. Так что займитесь делом и прочтите их, и, как он говорит, не спешите судить кого-либо из нас ”.


Вы читаете не очень быстро, и на чтение записных книжек у вас уйдет большая часть дня. Вы намеренно будете читать медленнее, чем обычно, пытаясь понять все обстоятельства, приведшие к повешению. Для тенистого места для чтения вы выберете уединенную чащу через дорогу от почтового отделения, место, где стоял банк Сквайрс-Крик и Трастовая компания до того, как его разобрали, чтобы сложить камни вдоль края дороги, чтобы сдерживать воды иногда разливающегося Сквайрс-Крик. Из этой тенистой чащи вы можете шпионить за почтовым отделением на случай, если Диана придет снова, чтобы “подбросить” еще одно письмо или забрать свое собственное. Но, отсутствуя в Озарке так долго, вы, вероятно, забыли, что заросли, подобные той, в которой вы прячетесь, скорее всего, кишат клещами. Когда вы начнете чесаться ближе к вечеру, вы подумаете, что это нервное почесывание, вызванное рассказом Дэя об их несчастливой жизни в Файв Корнерс.

Ваши чувства к Дэю Уиттекеру, когда вы будете читать его рассказ, будут, мягко говоря, двойственными. Вы почувствуете, что Дэй не смог очень хорошо понять Диану, что часто разница в возрасте между ними становилась возрастной пропастью. Ты пожалеешь, что это не ты жил с ней в Файв Корнерс. Но потом вы поймете, что в основе такого желания лежал тот факт, что вы с Дэем Уиттекером очень похожи. Вы вспомните себя в возрасте девятнадцати лет. Будут моменты, когда вы поймаете себя на том, что не только почесываетесь, но и смахиваете слезинку-другую со своих глаз. Когда вы в последний раз могли плакать, читая что-либо? Продолжайте. Это пойдет тебе на пользу. Это поможет тебе поверить.

Со временем, хотя вы и поймете, что ваши слезы настоящие, вы осознаете, что ваши царапины вызваны другим источником; вы вспомните, что существуют такие вещи, как клещи и пощипывания, и вы быстро, хотя и с опозданием, выберетесь из этой уединенной чащи. Прежде чем вернуться в дом Дианы, вы зайдете в почтовое отделение и обнаружите, что ее письмо ”Дэю" пропало. Пользовалась ли она задней дверью почтового отделения, чтобы забрать его? Следы в пыли те же, только ее. Но она, как вам будет приятно заметить, не “подкладывала” еще одно “письмо” от “него". Хорошее предзнаменование? Она что, собирается от него отказаться?

Когда вы увидите ее снова, за ужином, вы скажете: “Ну, я закончила его записные книжки. И, естественно, у меня осталось несколько вопросов, если вы не возражаете.

Она не будет возражать.

“Мой самый важный вопрос, ” укажете вы, - если предположить, что от меня ожидают, что я напишу всю эту историю и сделаю ее правдоподобной, заключается просто в следующем: Если Дэй Уиттакер повесился в Файв-Корнерс, то почему, ради Бога, почему вы должны продолжать притворяться, что он все еще существует?

“Это просто”, - скажет она. “Я ненавижу разрушать те иллюзии, которые ты хотел бы иметь, Джи, но факт в том, что ему это не удалось. Должно быть, он забыл о ‘Законе Фокса", одной из самых важных вещей, которым Генри Фокс когда-либо учил Дэниела. Я включу вам кассету, если хотите послушать. В любом случае, суть Закона Фокса заключается в том, что существует обратное соотношение между тем, насколько сильно человек хочет или ожидает, что что-то произойдет, и насколько вероятно, что это to произойдет. Другими словами, если вы чего-то ожидаете, вы этого не получите. Если вы что-то получаете, вы этого не ожидали. Наверное, я сама об этом забыла, потому что я должна была знать это до тех пор, пока я действительно ожидала, что он ... что он ... ну, ты же знаешь, почему он пытался повеситься, не так ли? потому что у меня... у меня была эгоистичная прихоть посмотреть, как он играет ... Ну, ты читал эту ужасную роль, не так ли? Я должен был знать, что, поскольку я хотел и ожидал, что он это сделает, он никогда, никогда этого не сделает. И когда он залез на то дерево, я ожидал, что он этого не сделает, не прыгнет. И поскольку я ожидал, что он этого не сделает, он сделал. Да, он прыгнул. Но, разве вы не видите, Закон Фокса действовал и на него. Он был полностью готов покончить с собой. Он был совершенно уверен, что сможет это сделать. Уверенность порождает ожидания. Он знал, что довольно искусен в лазании по деревьям. Еще более искусен он был в завязывании узлов. Он полностью рассчитывал на успех. И по этой причине он потерпел неудачу. Разве ты не понимаешь?”

Нет, Джи, ты этого не увидишь. Умная работа с подложкой и начинкой, да, но, очевидно, еще одна выдумкаad libitum. “Что вы имеете в виду, говоря, что он ‘потерпел неудачу’?” вы спросите. “Что случилось?”

“О, это было жалко. Когда он прыгал, то вроде как споткнулся и упал всего футов на восемь-десять, на другую ветку, и запутался в своей веревке. Мне потребовался почти час, чтобы взобраться туда и помочь ему освободиться. И даже тогда он был в состоянии шока и не мог или нехотел со мной разговаривать. Но Дэниел все равно говорил со мной. В чем дело? Ты мне не веришь?”

“Остается еще пара вопросов. Об одном из них я уже спрашивал вас раньше: ктотогда похоронен в этой могиле?”

- И ты помнишь, что я ответил, когда ты спрашивал об этом в прошлый раз, что мы такие. Это конец твоей истории. Я умер от огнестрельного ранения в больнице Вудстока, и Дэй похоронил меня в Файв-Корнерс, а потом повесился, а доктор Фокс вернулся и похоронил Дэя в одной могиле со мной. Разве это не прекрасно?”

- Ты ужасно усугубляешь мой солипсизм.

“ Так вот почему ты так часто чешешься? Тебя мучает твой солипсизм, или ты чешешься просто для того, чтобы доказать, что твоя плоть все еще существует?

- Нет, это укусы клещей.

“ Но ведь ‘Я испытываю зуд, следовательно, я существую’, верно? Пока тебе хочется, ты знаешь, что ты есть. Но ты должен позволить мне, и Дэю, и Дэниелу тоже существовать. Потому что мы такие. Та ‘могила’, которую вы нашли, была ничем иным, как траншеей, вырытой Дэем для захоронения наших вещей. Доктор Фокс оставил нам только одну пару снегоступов, и, чтобы выбраться из этого места, Дэю пришлось нести меня. Как сказал ему в шутку доктор Фокс, если он смог пронести меня четыре мили, когда в меня стреляли, то сможет пронести одну или две мили, когда я поправлюсь. Но в любом случае мы не могли унести все наши вещи с собой — вы не представляете, сколько мусора накопится за несколько месяцев, — поэтому Дэй, который, знаете ли, такой эколог, решил закопать их. Назовите это, если хотите, символическим погребением самих себя, тех ужасных личностей, которыми мы были в Пяти Углах, прежде чем избавиться от своего ‘Нервотрепки’. Вот почему я положил копию стихотворения Дэниела ‘О затерянном городе’ поверх этой ‘могилы’. Я подумал, что это соответствует символике ”.

“Но есть еще одна маленькая деталь”, - укажете вы. “Это стихотворение, очевидно, написано вашей рукой. Я узнал его в тот момент. Но ответьте мне вот на что: почему последние страницы записной книжки Дэя, та часть о его повешении, которую он, очевидно, не мог написать сам, если повесился, почему эти страницы написаны тем же почерком, то есть вашим?”

“Ну, разве ты не понимаешь?” - скажет она с некоторым отчаянием, и ты заметишь: “Я должна была закончить это сама. Неужели ты не понимаешь? Бедный Дэй был ... Ну, я имею в виду, в конце концов, в то конкретное время он был не в том состоянии, чтобы самому продолжать писать ...”

Этим “состоянием”, теперь вы будете уверены, была смерть.

OceanofPDF.com


18

- Вы готовы к чтению стихов? - Спросил я. она спросит об этом после ужина, и за этим последует уютная домашняя сцена: вы двое за столом по обе стороны от старой керосиновой лампы, вы держите на коленях переплетенное в три кольца собрание моих сочинений “каденции” и "доггерел", Диана держит на коленях свое вязание; она будет вязать, в ожидании осенних холодов (до них еще четыре месяца, но это подчеркивает ее оптимизм и предусмотрительность), свитер для "Дэя", свитер, который, как вы будете рады заметить, достаточно велик для вашей фигуры, при условии, что вам удастся сбросить остатки одежды. излишки авоирдупуа.

Хотя случится так, что вы услышите музыку скрипки, доносящуюся, кажется, прямо из-за окна, музыку скрипки, звучащую в ваших ушах, исполняющую один из восьми плейфордских танцев на мотив ямба, чтобы помочь вам вчитаться в мои стихи, вы не будете читать мои рифмы и песни, чтобы оценить их ритмы и фигуры; вы будете читать их в поисках дальнейших подсказок о том, что Дэй мертв, и вы найдете множество таких подсказок, начиная с того факта, что нигде не упоминается о его “выздоровлении”. Стихи, кажется, принимают как должное, что он “существует”, не утруждая себя объяснением, как он внезапно вышел из состояния смерти или предполагаемого шока. Он повесился в конце "записных книжек", и теперь внезапно мы обнаруживаем, что он занимается любовью с Дианой на полу заброшенного дома Солтеров. Но, конечно же! Поскольку он всего лишь плод ее воображения, или, как сказано в раннем стихотворении под названием “Сущность”, “Она думает, что он - то, что такая глупая девушка, как она, Могла бы сладко пофантазировать по истерической прихоти”, она не чувствовала необходимости оправдывать его “выздоровление”, тратя другие стихи на тему его существования, хотя это стихотворение под названием “Исцеление”, в котором подробно описывается мое собственное выздоровление с помощью трав тетушки Билли, покажется вам намеком на выздоровление Дэя.

А что насчет этой “Флосси”? Этот призрак? Неоспоримых доказательств, если таковые и были нужны, в тот День не существовало. Один человек, один очень заблуждающийся человек, вполне мог вообразить, что видит привидение, и Диана в своей жалкой изоляции и одиночестве, несомненно, была бы склонна к таким иллюзиям. Но два человека? Нет, два человека вместе не согласились бы увидеть привидение.

Ты упомянешь об этом Диане. Хотя на самом деле вас не интересует нить преемственности, которой обладают стихи, вы не можете удержаться от смеха над выходками Флосси и бросаете вызов Диане: “О, да ладно тебе! Ты действительно видел это привидение?”

Диана, вспомнив Флосси, тоже рассмеется и скажет: “Вот старушка! Я хотел бы послать ей открытку или что-нибудь еще, просто чтобы сообщить, что у нас все в порядке, но, ради всего святого, куда я мог бы отправить это?…Боже мой, Джи, эти укусы клещей действительно становятся все сильнее, не так ли? Ты расцарапываешь себя на кусочки. Может быть, тебе лучше позволить мне намазать их чем-нибудь?

- Но призрак, Диана, призрак...

“Что за город-призрак без призрака?” - скажет она, отложит вязание и принесет что-нибудь, чтобы смазать ваши укусы. “ Сначала давайте попробуем это — ” ватный тампон, смоченный в керосине “, — а потом это — ” тюбик какой-нибудь мази".

Вам будет несколько неохотно показывать все места ваших укусов клещами; кем бы вы ни были, старина Грандстэндер, вы не эксгибиционист. Но она будет настойчивой и обстоятельной. “Они там тоже укусили Дэя”, - скажет она.

Ее забота возбудит вас, но вы останетесь достаточно хладнокровной, чтобы сказать: “Диана, боюсь, что никто не поверит в эту героиню Флосси. Переписывая стихи, вы должны дать понять, что она была всего лишь вашим воображением, или — что, возможно, лучше — она была реальным, живым старым персонажем, какой-нибудь старой отшельницей, жившей в Затерянной Бухте ”.

“Ты говоришь, как преподаватель литературы в колледже”, - скажет она, смазывая мазью нижнюю часть твоего тела. - Кстати, ты знаешь Кайнана Харриса или читал его работы?

“Невыносимый шут”, - заметите вы. “Его романы бессмысленны”.

“Ну, в общем, он был моим преподавателем литературы в школе Сары Лоуренс, и он сказал мне, что все мои рассказы были ‘банальными’. Думаю, так оно и было. Но что вы думаете об этих стихах? Они банальны?”

- Вовсе нет.

“Как ты думаешь, их можно опубликовать?” - спросит она, и мазь, которую она намазывает на твои укусы, убедительна.

“ Большинство из них. Как я уже сказал, с некоторыми изменениями, чтобы сделать персонажей более правдоподобными ....

“Но я не могу их пересмотреть!” - возразит она. “Потому что я их не писала”.

“Весь этот почерк, очевидно, ваш”, - укажете вы.

“Конечно!” - скажет она и слегка ущипнет один из ваших кусочков. “Неужели ты не можешь вбить себе в голову, что я был единственным, кто мог взять карандаш и бумагу и записать эти слова?”

“Где был Дэй?” - ты выстрелишь в нее.

Она перестанет мазать твои укусы. “ Он был... ну, разве ты не понимаешь? его пришлось усыпить.

- Да, “усыпить” - подходящий эвфемизм.

Она будет пристально смотреть на тебя. “О, черт бы тебя побрал”, - скажет она, но возобновит поиск укусов клещей и нанесет на них мазь.

Ее внимание будет преднамеренным и интимным. Чтобы не терять связи с темой, вы скажете: “В конце концов, Сильвии Плат было примерно столько же, сколько вам, когда она написала несколько своих лучших работ”.

Диана вздохнет. “Ты мне чрезвычайно льстишь, Джи, но, клянусь, у меня нет ни малейшего таланта к стихосложению”. И ее пальцы не остановятся на маленьких припухлостях от ваших укусов клещей; они обнаружат припухлость побольше.

“Посмотри, что ты наделала”, - подразнишь ты ее, но она не покраснеет.

“Ну что, они все еще чешутся?” - спросит она.

“Не они”, - скажете вы. “Это”. Она рассмеется, но вы, все еще цепляясь за тему, продолжите: “Может быть, вы думаете, что у вас нет таланта к стихосложению, но вы когда-нибудь слышали об ‘автоматическом письме’? Открытие врат в бессознательное? Если вы захотите опубликовать эти стихи, я был бы рад порекомендовать их своему агенту. Но, конечно, вам просто придется смириться с необходимостью пересмотра, убрать этого ”призрака"..."

“Черт бы тебя побрал!” - скажет она. “Черт бы тебя побрал!” И она убежит спать, оставив тебя наедине с твоей бутылкой выпивки и твоим желанием, твоим Зудом от Этого. Я испытываю зуд, следовательно, я существую. И, очевидно, вы решите, что она намерена заставить вас заплатить определенную цену за облегчение этого зуда. Цена вашей веры. Вера важнее облегчения.

Вы перелистаете стихи еще раз, не пролистывая их бегло в поисках подсказок, как вы делали во время первого чтения, и вы, ради своего зуда, в конце концов убедите себя, что Диана не могла написать эти стихи, что даже если она и написала их, благодаря какому-то автоматическому письму они вдохновлены, пропитаны присутствием, которое находится за пределами Дианы. Я ценю это, Джи. Я вознагражден за то, что ты прилагаешь такие усилия, даже из скрытых побуждений. Чтобы выразить свою благодарность, я позволю тебе удовлетворить, по крайней мере частично, эти скрытые побуждения. Но не сегодня. Эта ночь - твоя предпоследняя, и Диана уже крепко спит, рисуя в своих мечтах великолепное будущее. После этой у тебя будет еще одна ночь, чтобы побыть здесь.

OceanofPDF.com


19

И еще два дня. Вы проснетесь поздно, в предпоследний день, с последним похмельем, и обнаружите Диану в бедственном положении. Она уже побывала на почте, не дожидаясь, пока вы проснетесь, и сообщит, что письма от “Дэя” нет. “Я этого не понимаю”, - скажет она. “До сих пор он не пропустил ни одного дня”.

“Возможно, — предположите вы, - ваше последнее письмо оборвало ”его“. Возможно, вы задели его чувства, попросив у него разрешения для вас и меня...”

“Я не спрашивала его разрешения”, - поправит она вас. “Как обычно, вы не понимаете. Дэй еще более твердо, чем я, верит в Заповеди Блаженства Даниила, и если вы действительно верите в них, вы не сможете испытывать таких мелочных эмоций, как ревность или зависть, или иметь какие-либо общепринятые представления о ‘морали’. Так что я знаю, что причина не в этом. Должно быть что-то еще ”. Она вдруг бросит на вас прищуренный взгляд и скажет: “Вы же не могли украсть его письмо, не так ли?” Ты будешь клясться, что никогда бы этого не сделал. Ты бы этого не сделал, бы ты? Нет. Теперь вы убедитесь, что настоящая причина, по которой сегодня нет “письма” от “него”, заключается в том, что она находится на грани отказа от притворства; сегодня - переходная фаза: она готовится встретиться лицом к лицу с реальностью, принять тот факт, что больше никогда не будет “писем” от “него”. И вы решите, что пришло время помочь ей полностью избавиться от иллюзии.


Как вы можете доказать, что Дэй Уиттакер существует?

“ Ну, вот кое-что из его одежды. Она откроет комод, чтобы показать вам груду рубашек, свитеров, носков, носовых платков и т.д., Которые ровным счетом ничего не значат. Она могла бы сохранить его одежду после того, как похоронила его.

Как вы можете доказать, что Дэй Уиттакер существует?

“Ну, вот некоторые из его книг”. В книжном шкафу несколько книг по лесному хозяйству, управлению лесами, патологии растений и астрономии. Кроме того, она могла бы сохранить его книги после того, как похоронила его.

Как вы можете доказать, что Дэй Уиттакер существует?

“Ну, вот его сад и свинарник, а вот его куры на свободном выгуле. Я просто забочусь о них, пока его нет. Он посадил сад. Это была одна из первых вещей, которые он сделал. Он посадил некоторые растения слишком рано, и третьего апреля у нас были поздние заморозки, которые погубили их, и поэтому ему пришлось посадить их снова. Я ничего не смыслю в садоводстве. Он просто научил меня распознавать сорняки, чтобы я могла их не выпалывать. И мне нравятся эти польско-китайские поросята, которых он купил у фермера на Рокси-роуд, но я не умею разводить свиней ”. Вам понравится этот намек на смерть и воскрешение в уничтожении “его” сада морозами и его “пересадке”, но существование сада и свиней вовсе не является доказательством “его” существования.

Как вы можете доказать, что Дэй Уиттакер существует?

“Ну, вот его голос на моих записях. Послушай. Разве ты не слышишь достаточно хорошо, чтобы сказать, что это его голос? Ну, не совсем его.... Я имею в виду, это говорит Дэниел Лайам Монтросс. Ты не слышишь, что он говорит? Но ты слышишь тон голоса, не так ли? Он совсем не похож на мой голос, не так ли?” Но вы, наверное, заметили, что временами ее голос становится довольно хриплым, и она могла бы легко имитировать мужской голос, особенно в своем стремлении продолжать верить, что этот мужчина все еще существует.

Как вы можете доказать, что Дэй Уиттакер существует?

“ Ну, почему бы тебе не подняться на гору и не посмотреть, сможешь ли ты найти сосновые саженцы, которые он посадил? Я не знаю, где они, но они где-то там, их тысячи. Возможно, вы даже встретите самого Дэя. Но если ты это сделаешь, не приставай к нему. Я имею в виду, как он говорит, он даже не хочет тебя видеть, пока ты не поверишь в Дэниела Лайама Монтросса, а это для него важно. Но если вы увидите его, не могли бы вы спросить его, почему он не написал — Нет, я думаю, что самое лучшее, если вы его увидите, это просто помахать ему рукой или что-то в этом роде и уйти в другую сторону, не разговаривая ....”


Сегодня днем ты отправишься на охоту, старый Стрелок. Да, вы бы искали “его" сосновые саженцы, вы бы даже искали “его”, но вашим главным предлогом для похода в горы будет охота на перепелов. Блюда, которые подавала Диана, стали немного однообразными, основным блюдом была не что иное, как рыба, которую она ловит в Бэннер-Крик, и вы, старый гурман, наверняка подумаете, что несколько блюд из птицы могли бы скрасить однообразие. Она не пойдет с тобой. У нее отвращение к огнестрельному оружию. Понятно. Кроме того, ей нужно написать длинное письмо. Так что ты пойдешь один.

Ты знаешь эти леса горы Лингерфелт. Ты заблудился в них в возрасте пяти лет. Сейчас ты в них не заблудишься. Кедры, которые были маленькими, когда вы были маленькими, теперь достаточно большие, чтобы их можно было нарезать для шкафов с одеждой. Папайя и чавыча по-прежнему многочисленны, но кто-то, очевидно, вырубал низкорослые деревья и лиственные “сорняки” и, конечно же, засаживал лесную подстилку сосновыми саженцами. Но это мог сделать кто угодно. Эта часть Stick Around находится прямо на краю Национального леса Озарк, и, вероятно, правительство предприняло эту программу пересева, которая, как вы заметите, поднимаясь все дальше и дальше в гору, довольно обширна и, конечно, не рассчитана на одного человека.

Вы пойдете по старой лесовозной тропе, которая вам знакома; именно по этой дороге вы выбирались из леса, когда заблудились в возрасте пяти лет. Он заканчивается в заросшей папоротником долине, где есть водопад и свидетельства проживания древних индейцев: крошечные курганы и скальные убежища с осколками старой керамики в них. Эта долина у водопада была местом, где ты встретил того странного старого отшельника, человека, который рассказал тебе, как найти выход из этих лесов. Теперь ты не потерян.

Вы не промоете ни одной перепелки. И не промоете никогда. Ты выстрелишь из своего 22-го калибра несколько раз в дерево, просто для тренировки стрельбы по мишеням, а затем отправишься обратно вниз с горы.

OceanofPDF.com


20

“Что ж, мы могли бы продолжить рассказ, если больше заняться нечем”, - скажете вы ей в тот вечер.

“Больше ничего нет”, - скажет она.

“Что?” - воскликнете вы.

- В любом случае, немного. Осталось совсем немного, и это будет у нас, когда наступит День.

Вы будете уставляться на нее, не веря, что она, пронесшая жизнь Дэниела Лайама Монтросса через все “его стихи”, через весь путь от Дадлитауна до Файв-Корнерса и Лост-Коува, чтобы оставаться рядом, вдруг бросила попытки. “Но, - возразите вы, - я полагаю, что ”он“ действительно пришел, чтобы остаться здесь, не так ли? И прожил здесь двадцать лет или больше, не так ли?

Она кивнет. “О, да”, - скажет она.

- Но здесь с ним ничего не случилось? вы будете требовать.

Она снова кивнет. “ Ничего, кроме его возможной смерти. Но в этом-то и прелесть. Вот почему это было самое подходящее место для него, разве ты не понимаешь? Могу вам сказать, что это было далеко не такое красивое место, как Лост-Коув, или даже Файв-Корнерс, если уж на то пошло, но это было место, где он мог жить и быть счастливым, и с ним ничего не случалось ”. Ваше недоверие с открытым ртом, старые Выпученные глаза заставят ее рассмеяться и сказать: “Вы, романисты”. Она снова рассмеется и продолжит: “У вас, романистов, должно быть много инцидентов, хеппенингов и эпизодов, чтобы оставаться в бизнесе. Но разве вы не знаете, что все эти события, переживания или приключения обычно связаны с некоторой болью, раздором или мучением? Это отклонения- любой конфликт есть отклонение, а у Дэниела Лайама Монтросса больше не было конфликтов до самого конца его жизни. Но без конфликтов у вас нет истории, не так ли?”

“Послушайте, юная леди”, - возразите вы. “Я не позволю сделать из себя дурака. Ты же не собираешься сидеть здесь и просить меня поверить...

“Ты все равно не веришь!” - заявит она. “Правда? Ты не веришь в Дэниела Лайама Монтроса. Ты думаешь, что он просто что-то такое, что я выдумала, как предлог для всех этих путешествий. Когда вы не ответите ей положительно или отрицательно, она продолжит, кивая головой: “Да, ты такой же, какой была я, когда впервые ввязалась во все это дело. Поначалу я ни на что из этого не "купился". Я рассказал Дэю, что сразу же сказал ему: ‘На самом деле я не верю в реинкарнацию, ни на минуту, и в гипноз я тоже не верю, и я, конечно, не верю, что ты мой дедушка’. Я сказал ему об этом и позволил этому осмыслиться, а затем сказал: ‘Но я хотел бы верить. Я хотел бы выяснить. Разве это не было бы чудесно - уметь верить”?"

“А теперь, - цинично спросите вы, - вы верите?”

“Всем сердцем”, - скажет она. “И ты такой же, какой была я, Джи, ты ни во что не веришь. Это твоя духовная мертвенность. Тебе нужно во что-то верить. И я предлагаю это тебе. Разве тебе не хотелось бы иметь что-то, во что можно верить?”

- Да, но вы не помогаете делу, пытаясь убедить меня, что его жизнь внезапно перестала быть насыщенной событиями после того, как он стал здесь жить.

Она возьмет тебя за руку. “Пойдем со мной”, - скажет она. Она отведет тебя в комнату, где она хранит свой магнитофон и кассеты. Она укажет на стопку примерно из трехсот кассет. “Это, ” скажет она, - были кассеты из Дадлитауна и "Файв Корнерз", а также несколько кассет из Затерянной бухты. А эти, — она указывает на гораздо большее количество кассет, семьсот или восемьсот, —эти кассеты предназначены для хранения”.

“Но почему так много?” вы спросите: “если с ним ничего не случилось...”

“О, несколько из этих лент посвящены ему, и нам все еще нужно записать нашу последнюю ленту. Но большинство этих записей не о том, что с ним случилось, а о том, что случилось с ним. Это почти полная хроника истории этой деревни и всех ее жителей с 1932 года до его смерти в 1953 году, когда деревня тоже была почти мертва. Здесь есть несколько сказочных историй, все происшествия, хеппенинги, эпизоды и приключения, на которые вы когда-либо могли надеяться, но это не то, что случилось с ним ”.

“Боже мой!” - воскликнете вы, потому что внезапно поймете, что писатель мог бы сделать с таким сокровищем. - Ты, случайно, не шутишь?

“Послушай”, - скажет она, включая магнитофон. “Или послушай меня, пока я повторяю то, что написано на пленках. Всего несколько сэмплов. Во-первых, вот типичная запись о Дэниеле Лайаме Монтроссе, когда я пытался выяснить, что с ним здесь произошло, и когда я обнаружил, что практически ничего не произошло. Я просто выбирала даты наугад и спрашивала его. Послушай — ”


Сегодня 15 июня 1934 года. Случилось ли с вами сегодня что-нибудь интересное?

Я прочитал замечательное стихотворение Джона Донна ....

Сегодня 15 апреля 1938 года. Что ты делал сегодня?

Я научил Энни отличать дубы от ясеня....

Сегодня 15 марта 1933 года. Чего вы достигли сегодня?

Я размышлял о разнице в звучании и значении между “ручьем” в Коннектикуте и Вермонте и “заводью” в Северной Каролине и Арканзасе.

15 ноября 1944 года. Чего вам стоил сегодняшний день?

Я слышал, как Руп Блэкшир рассказывал интересную историю об охоте на енота.

Сейчас 15 июля 1950 года. Что произошло сегодня?

Я размышлял на тему зависти и решил, что зависть - самая презренная из всех эмоций.

Сегодня 15 февраля 1937 года. Что-нибудь сегодня?

У меня остались приятные воспоминания об Амми.

Сегодня 15 августа 1939 года. Что ты делал сегодня?

Я помог найти потерянного—

Диана нажмет кнопку перемотки. “Так продолжается еще час”, - скажет она. “И нет ни одного свидания, на котором с ним случилось бы что-нибудь, заслуживающее упоминания в романе”. Она удалит пленку и поставит другую кассету. “Но послушай, как я перескажу тебе это. Это пример его ”Хроник пребывания рядом", его пересказов того, что он слышал от других людей ".

И Диана начнет повторять для вас интереснейшую историю об охотнике на диких свиней. Ты не осознаешь этого в данный момент, Джи, но в конечном итоге ты используешь эту самую историю как центральную часть будущего романа, который будет называться Razorback.

“Или послушайте это”, - скажет Диана, ставя другую кассету, и снова, хотя вы сейчас и не осознаете этого, вы услышите историю, которая когда-нибудь послужит вам источником для вашего шестого романа "Архитектура арканзасского Озарка".

“Или это. И там, в книге Бытия, будут возмутительные очертания того, что станет Алой Птицей. “Или вот этим. Или этот. Или этот. И по мере того, как вечер пройдет, перед вами откроется изобильный склад зарождающихся выдумок.

“Святой Моисей!” вы будете плакать, качая головой от всего этого изобилия. “Чего бы я только не отдал, чтобы заполучить эти пленки!”

“Да?” Скажет Диана, придвигаясь к вам ближе и становясь серьезной. “Что бы ты не отдал? Ты бы отдал что-нибудь?” Хочешь поторговаться? Я ‘продам’ тебе эти кассеты, Джи, но не за наличные. Одной вещи, которой я научился у своего старого глупого отца, было то, как заключать сделки. И я заключу с тобой сделку.

Ты будешь сопротивляться, Джи, из страха, что это будет какой-то ценой или неустойкой, которую ты не сможешь заплатить. Но ты будешь хотеть эти пленки. Отчаянно. “Хорошо”, - скажете вы. “Тогда в чем же дело?”

“Твоя душа”.

Вы усмехнетесь, но нервно, и скажете: “Мефистофель!”

“Я знала, что ты это скажешь, - скажет она, - но, как обычно, ты слишком поспешен в выводах. Мефистофель счел бы твою душу плохой сделкой. Твоя душа, Джи, умирает и склонна к самоубийству. Мои записи тебе не принесут никакой пользы, потому что ты не проживешь достаточно долго, чтобы ими воспользоваться ”.

“Как вы правы!” - скажете вы с сарказмом. “Значит, это все равно бессмысленный обмен, не так ли?”

“Нет”, - скажет она. “Нет, если ты оставишь эту грязную душу. То, что я имею в виду, - это не столько обмен, сколько взаимозачет. Не мои кассеты для твоей старой души. Но мои кассеты для новой души, которая проживет достаточно долго, чтобы использовать кассеты и заставить их тоже жить ”.

“Как мне обрести эту ”новую душу"?"

“Сначала ты должен захотеть. Вы должны быть готовы поверить в Дэниела Лайама Монтросса”.

“О, я верю!” - признаетесь вы. “Я верю. В конце концов, вы же не могли ”вообразить" или "изобрести" все эти байки в одиночку ".

Она предложит тебе руку. - Значит, договорились, Джи?

“Договорились”, - скажете вы.

Она пожмет вам руку, но после того, как вы обменяетесь рукопожатием, она не уберет свою руку от вашей. Она крепко возьмет тебя за руку и скажет: “Теперь мы начинаем торговать этой старой душой. Скажи мне: как ты это чувствуешь?”

“Как что чувствуешь?”

- Я держу тебя за руку.

“О да, я понимаю”, - скажете вы, глядя на то, как она крепко сжимает вашу руку в своих объятиях.

“Что ж, это мило”, - бесцеремонно заметите вы.

“Правда?” она будет сомневаться в тебе. “Когда ты в последний раз испытывал настоящее удовольствие от прикосновения чьей-то руки?”

- Навскидку, я не помню.

“Ты бы не стал”, - скажет она. Она встанет, все еще держа тебя за руку, и потянет за эту руку. “Пойдем”, - скажет она, а другой рукой возьмет со стола керосиновую лампу и поведет тебя вверх по лестнице. Вам будет интересно, что у нее на уме.

Вы, наверное, подумаете: Что ж, похоже, она наконец-то устранила Дэя Уиттакера.

Она отведет вас в вашу спальню, не выпуская вашей руки, и будет держать фонарь высоко у стены. “Ты ведь еще не удосужился прочитать эти стены, не так ли?” - спросит она, и когда ты покачаешь головой, она скажет: “Тогда посмотри туда. Посмотри туда и посмотри, что там написано”.

Она будет держать фонарь высоко у стены; до этого места мог дотянуться только высокий мужчина (или девушка, стоящая на стуле, мельком подумаете вы, но быстро выбросите эту мысль из головы, потому что вам очень захочется верить). Почерк, написанный старым, почти выцветшим карандашом на белой штукатурке стены, не похож на почерк, которому могла бы подражать девушка. И там написано:

Повелительны только благородные. Поэтому я не могу и не буду приказывать тебе. Так что это не моя высшая заповедь, но мой высший и единственный рецепт: обнимай: цепляйся: прикасайся: обнимай: обволакивай: прижимайся: сжимай: держись! Держись!

“Ну, - скажет она вам, - ты веришь в это?” Затем она задует свой фонарь и отложит его в сторону. Затем она обнимет тебя. Ты обнимешь ее. Она прильнет к тебе. Ты прикоснешься к ней. Она обнимет тебя. Ты обнимешь ее. Она обнимет тебя. Ты прижмешь ее к себе. По моему рецепту. Потом ты ляжешь в постель, но не будешь “заниматься любовью”. Да, это будет великая, чудесная любовь, которой вы займетесь, но вы не будете “заниматься любовью”. Это казалось бы, почему-то, излишним. Именно это я и имел в виду. Окончательное лекарство от солипсизма, G, - это не оргазм, который, в конце концов, не требует партнера, а ласка. Все кончено. Последнее слово из моего словаря [прощай, Генри; мы закончили, старый друг]: полиморфный. Все тело. Ты никогда не догадывался, не так ли, Джи, что существует так много разных способов просто обнять кого-то?

В тесноте ваших объятий твердый металлический уголок вашего слухового аппарата упрется ей в грудь, и она спросит вас, почему вы его не снимаете. Вы скажете, что хотите иметь возможность слышать ее.

“Но пока мне больше нечего сказать”, - скажет она.

“Но есть одна вещь, о которой я задумался”, - скажете вы. “Твой Дэниел Лайам Монтросс начинает казаться мне очень реальным, и я думаю, что действительно верю в него. Но, вы знаете, раньше я сам жил в Stick Around; когда я был маленьким мальчиком, каждое лето я приезжал сюда и жил со своими тетей и дядей все лето напролет. Это было в конце тридцатых. Если Дэниел Лайам Монтросс жил здесь в то время, почему я никогда с ним не встречался?”

Она усилит давление своих объятий, и ее губы, такие близкие к твоим, скажут: “Ты сделал это”.

А потом она скажет еще кое-что: “Иди спать, Джи”

OceanofPDF.com


21

Была ли это сила внушения? Отождествляли ли вы себя настолько близко с Дэй Уиттакер в тех эпизодах, когда она использовала свои “волшебные слова” по отношению к нему, что теперь, когда она использовала их по отношению к вам, они “сработали”? Или вам действительно хотелось спать? Или вы жаждали хоть ненадолго вернуться в те счастливые дни? Как бы то ни было, когда вы проснетесь, утро будет полноценным, впервые за долгое время без похмелья, и вы вспомните свой сон:

Крыльцо магазина Лары Бернс, Толпа вокруг почтового отделения, жарким июльским утром: ежедневные толпы горожан, приходящих получить почту, обменяться сплетнями, купить безделушки в магазине и бездельничать, спасаясь от палящего солнца. Все стулья на веранде заняты, а перевернутые бочонки из-под гвоздей служат дополнительными сидячими местами. Дети и подростки сидят на перилах крыльца или стоят во дворе, но твое традиционное место для сидения, малыш, - качели на крыльце, хотя этим утром тебе придется делить его с двумя женщинами, одна из которых - твоя тетя Джози.

Несмотря на жаркое утро, со стороны Сквайрс-Крик дует легкий ветерок, принося с собой слабый шум оборудования консервной фабрики и кисловатый запах варящихся помидоров. Старый Герман Блэкшир поддерживает бойлер в рабочем состоянии; его бесит, что ему приходится пропускать утреннее собрание в магазине Лары.

Остальные пользуются его отсутствием, чтобы рассказывать о нем небылицы. Квент Бьюкенен рассказывает, как старина Герман на днях был в Джессапе и хвастался, что пил виски каждый день в течение семидесяти лет и это ему ни разу не повредило, когда один из тех парней из трезвости перебил его и спросил: “Да, но сколько тебе лет?” а когда старина Герман сказал, что ему восемьдесят пять, этот парень из трезвости сказал: “Ну, если бы ты не выпил столько спиртного, тебе могло бы быть сто к этому времени”. И бедняга Герман забеспокоился, думая об этом, и не смог придумать никакого ответа.

Док Сквайрс, один из лучших рассказчиков историй, знает о старом Германе кое-что получше. Док говорит, что на днях он видел старину Германа за рулем своей повозки, запряженной одной лошадью, когда он немного перебрал с выпивкой. Старая кобыла поскользнулась на “дорожном яблоке” и упала прямо в оглобли. Старый Герман встал в фургоне и начал проклинать кобылу, но кобыла не хотела вставать. Старый Герман ударил ее веревкой и заорал: “Ты проклятая старая дура! Если ты не встанешь, я перееду тебя!”

У них заканчиваются истории о старом Германе, и они начинают оглядываться по сторонам, чтобы посмотреть, не пропал ли еще кто-нибудь, о ком они могли бы рассказать.

Твоя тетя Джози говорит тебе: “Покажи доку Сквайрсу свой палец, мальчик”. И она говорит доку Сквайрсу: “Посмотри сюда на палец этого мальчика, Док. От той бородавки, что была на ней вчера, не осталось и следа”.

Док Сквайрс осматривает ваш палец и говорит: “Конечно, нет, он чист как стеклышко”. И тогда все они начинают говорить о том бородатом старике, который приходил сюда вчера в это время и который, когда Лара упомянула ему о твоей бородавке, которую, по их словам, ты получил от обращения с лягушками-поганками, одолжил у одного из мужчин пачку табака и, разжевав ее, сплюнул каплю на твою бородавку, и втер ее, и сказал: “То, что я вижу, увеличивается, то, что я втираю, уменьшается”, и довольно скоро ушел своей дорогой. Вы видели его раз или два раньше; его одежда была такой же, как у всех остальных: синий джинсовый комбинезон и хлопчатобумажная рубашка; но на нем была широкополая черная шляпа, которая казалась больше, чем шляпы большинства людей, а его черные с проседью волосы доходили почти до плеч, и у него была борода, хотя борода была недлинной и аккуратно подстриженной. Твоя бородавка полностью исчезла, когда ты проснулась сегодня утром.

“Он, по-моему, не колдун и не ведьма, - говорит кто-то, - но я готов поклясться, что он не лучший удалитель бородавок в этом округе”.

“ Я много раз видел, как он это делает. У него еще ни разу не получалось.

- Я не придаю значения тем заклинаниям, которые он использует, но должен признать, что он, должно быть, делает что-то правильно.

“ Интересно, чем он зарабатывает на жизнь. Он ведь никогда не работал над фактами, не так ли?

“Он? О, он шутит, что держит несколько цыплят, свиней и грядку для гьярдена в своем шикарном маленьком домике.

“ Должно быть, прошло восемь-девять лет с тех пор, как он построил этот дом. Кстати, откуда он взялся?

“ Он не говорит. Он не из тех, кто говорит о себе. Однако я слышал, что он родом из восточного Теннесси или еще откуда-то.

“ Ну, до меня дошли слухи, что он был сбежавшим преступником, скрывавшимся от закона. Некоторые люди говорят, что он, должно быть, там кого-то убил.

- Уол, некоторое время назад я также слышал, что он был беглым банковским растратчиком и где-то спрятал кучу денег.

“ Да, это было три-четыре года назад. Я и еще несколько парней из Бьюкенена пробрались в тот дом йаллера, когда его не было поблизости, и перевернули все вверх дном, но не смогли найти ни цента. У него нет денег”.

“Разве он никогда ничего не покупает в магазине?”

- Не-а, и писем он тоже не отправляет, и я никогда не видел, чтобы он получал письма от кого бы то ни было.

“ Но его нельзя назвать настоящим отшельником. Он не избегает людей. Я сам много и подолгу беседовал с ним”.

“ Я тоже. Но обычно он позволяет мне говорить. Он мало что говорит.

“ Ты когда-нибудь видел эту его девчонку? Он зовет ее Энни. Думаю, она его дочь, ей всего около десяти лет, но она очень хорошенькая.

“ Она не ходит в школу. Спросите его, почему он не отправляет ее в школу, и он утверждает, что сам издевается над ней.

- Некоторые люди говорят, что у него, должно быть, какая-то особая религия, совершенно своя, и, возможно, он не хочет, чтобы эта девчонка переняла какие-то неправильные представления от остального мира.

“ Ты когда-нибудь слышал, как он играет на скрипке? Да этот парень может вытащить кочерыжку из кувшина! Они пытались уговорить его поиграть на скрипке на площадных танцах в "Акрополе", но он отказался. Говорит, что мерзавцы затевали слишком много драк на школьных танцах, а он провел столько драк, что их хватило бы ему на всю оставшуюся жизнь. Но я знаю, что он играл на одной-двух свадьбах.

“ Держу пари, он умеет играть на скрипке почти так же хорошо, как на стрелковом оружии. Однажды я натыкаюсь на него возле Баттерчернского Холлера, стреляющего в скварла, и заявляю, что никогда в жизни не видел такого выстрела. Да ведь он мог попасть в квадрат с расстояния в полмили.

“Тот факт, что у него нет женщины, заставляет некоторых людей говорить, что он, должно быть, разочаровался в любви. Или же маму этой девчонки убили, или она умерла, или что-то в этом роде.

“Очень странный парень. Но я не слышал, чтобы кто-нибудь сказал о нем хоть одно плохое слово. И не рассказывай о нем смешных историй.

-Я тоже.

Когда все люди уйдут с крыльца магазина, и ты снова останешься наедине со своей Ларой, ты покажешь ей место на своем пальце, где была бородавка, которой больше нет, и спросишь ее: “Лара, как зовут этого парня?”

OceanofPDF.com


22

Ты будешь хотеть, чтобы твоя мечта сбылась, ты будешь надеяться, что воспоминание о ярком одиноком прошлом продлится дольше, совсем ненадолго, достаточно долго, чтобы ты смог снова поговорить со своей любимой светлячком Ларой, но этот сон, как и все сны, пройдет, и ты останешься лежать в постели, вспоминая то, что, даже больше, будет казаться сном: давление и прикосновения рук Дианы, то, как она обхватила твою шею сзади сгибом ее локтя, то, как кончики ее пальцев сжимали твою поясницу, то, как она сжимала твою спину. о ее подмышках на твоем плече и ребрах, о том, как она сжимает ключицу на твоем горле....

Ты вскочишь с постели, полный энтузиазма по отношению к новому дню (не зная, прости, что это будет твой последний день), и сначала ты обыщешь стену, чтобы убедиться, что мое высшее предписание не было сном. Да, оно все еще там, при дневном свете, эта старомодная рука, нацарапавшая предписание обнимать, цепляться, прикасаться, обнимать, обнимать, сжимать и не отпускать. Тогда ты заметишь (почему тебе потребовалось так много времени, чтобы заметить мои стены, старый Буравчик?) что все четыре белые оштукатуренные стены покрыты карандашными рисунками: афоризмы, эпиграммы, поучительные граффити: наблюдения над природой и о природе человека, девизы, напоминания, списки: старик, разговаривающий сам с собой на своих стенах.

Я не уверен, что вы будете вполне готовы к этому прямо сейчас, но поскольку это ваш последний день, вы познакомитесь с моими девятью заповедями блаженства:


Монтросс, Его Благословения

1. Счастливы те, кто не нуждается ни в каком боге, кроме самих себя, ибо Он принадлежит им.

2. Счастливы те, кто счастлив, ибо нет никого, кто мог бы дать им то, чего у них нет.

3. Счастливы те, кто не стесняется, кто открыто, честно не скромничает; ибо только они могут выдержать опеку Земли.

4. Счастливы те, кто утратил свои ожидания, ибо они не будут разочарованы.

5. Счастливы те, кто проявляет нежную любовь к другому, ибо подношение не ожидает возврата.

6. Счастливы те, кто знает, что их сердца не чисты; ибо они увидят Это.

7. Счастливы те, кто никогда не закрывается от других, ибо они истинные миротворцы.

8. Счастливы те, кто никогда не причиняет чужой вины; ибо их Its примирились со своими собственными.

9. Счастливы прежде всего те, кто может отвлечь свой разум от забот тела, ибо их награда - полнота чувств.

Пара рук поднимется из-за твоей спины и прикроет тебе глаза, и голос, которого ты не слышишь, скажет: “Угадай, кто?”, и ты улыбнешься и скажешь: “Диана?”, и руки откроют тебе глаза, и ты обернешься, и там будет она; ее губы будут шевелиться, но ты глух. Вы достанете свой слуховой аппарат, подключитесь к нему и услышите, что она говорит: что вы еще “не готовы” читать то, что следует за этими заповедями блаженства. Но она будет улыбаться только наполовину серьезно и не попытается снова прикрыть вам глаза, когда вы снова отвернетесь к стене, чтобы дочитать до конца. Первоначальный сторонник Блаженства остановился на своих девяти, но я добавил еще девять:


Монтросс, Его Проклятия

1. Несчастны те, кто гонится за красотой; ибо конец погони - это конец красоты.

2. Несчастны те, кто работает за плату, ибо одно никогда не равно другому.

3. Несчастны пассивные; ибо те, кто ждет, получат только свое ожидание.

4. Несчастны те, кто мертв при жизни; ибо одно никогда не равно другому.

5. Несчастны завистники, ибо равенство невозможно.

6. Несчастны те, кто считает себя только мужчиной или только женщиной; ибо одно не равно другому.

7. Несчастны те, с кем поступили несправедливо или кто думает, что поступили так, ибо у них нет чувства справедливости.

8. Несчастны те, кто хочет большего, чем имеют; ибо одно никогда не равно другому.

9. Несчастны те, кто считает себя несчастными, ибо мысль - это все, что у них есть.

“Старина впал в маразм, не так ли?” вы заметите.

“Кислый?” - скажет она. “Я вообще не думаю, что это подходящее слово. В этих записях нет ничего циничного или горького. Прагматичный, может быть, но не пессимистичный. Если вы думаете, что они кислые, именно это я имел в виду, когда сказал, что вы к ним не готовы. Потому что они адресованы вам.

“О, я понимаю”, - скажете вы с некоторым сарказмом. “Я полагаю, он знал, что я собираюсь когда-нибудь приехать и повидаться с ними”.

“Не издевайся”, - скажет она. “По крайней мере, он знал, что я когда-нибудь приду и увижу их, и они тоже адресованы мне”.

“Что заставляет тебя думать, что он знал, что ты придешь и увидишь их? Я имею в виду, в то время, когда он их писал?”

“В то время, когда он писал их, - скажет она вам, - я была здесь”.

“Что?” Вы будете регулировать громкость с помощью колесика.

“Я была здесь”, - будет повторять она. “Я не рассказывал тебе этого, Джи, потому что приберегал это на потом, для нашей последней главы, после того, как ты услышишь историю о том, как его дочь Энни ушла от него и оставила Стика, или, скорее, ее увезли, или сбежали, или — я хочу, чтобы ты поскорее услышал эту историю, — но в любом случае, видишь ли, его дочь Энни, которая была моей матерью, была обнаружена Бертоном Стовингом, который был армейским капитаном на маневрах в Озарке во время войны, и он, мой отец, увез ее и женился на ней. Но Дэниел Лайам Монтросс сдержал свое обещание...” Диана покачает головой и пожалуется: “О, я бы хотела, чтобы ты услышала всю историю, но, как бы то ни было, случилось вот что: когда мне было три года, Дэниел Лайам Монтросс приехал в Литл—Рок и ”одолжил“ меня —похитил меня, так они это назвали — он намеревался вернуть меня, когда я вырасту, но они этого не знали ... в общем, он привез меня сюда, чтобы я осталась, и я прожила с ним в этом доме неделю, прежде чем они приехали и..." Диана делает жест рукой. имитируя рванье на себе волос из—за тщетности попыток рассказать об этом, а потом она вздохнет и скажет: "Вот почему Дэй ушел, разве ты не понимаешь? Две недели, которые его нет, представляют собой две недели, в течение которых Дэниела не было в Stick Around, когда он поехал в Литл-Рок, чтобы ‘одолжить’ меня. Он отказывается рассказывать мне об этой части. Как бы то ни было, суть в том, что эти надписи на стене, эти его благословения и проклятия были последними вещами, которые он написал. И он сказал мне — мне было всего три года, конечно, и я не могла вспомнить, но мы с Дэем уже ”восстановили“ эту конкретную часть — он сказал мне, что когда—нибудь я вернусь снова и увижу эти записи, и что эти записи в двух словах выражают ту жизнь, которую он хотел, чтобы у меня была, полную этого счастья и лишенную этого несчастья, и - " Вы, очевидно, будете смотреть на нее с таким недоверием, что она бессознательно повысит громкость своего голоса, как будто хочет достучаться до вас ", Не так ли ВИДИШЬ? ОН ХОТЕЛ, ПОХИТИВ МЕНЯ, ПРАВИЛЬНО ВОСПИТАТЬ МЕНЯ И УБЕРЕЧЬ ОТ ТОГО УЖАСНОГО ИЗВРАЩЕННОГО ХАРАКТЕРА, КОТОРЫЙ У меня ЕСТЬ! ОН ХОТЕЛ, ЧТОБЫ Я БЫЛА СЧАСТЛИВА! ОН ХОТЕЛ НАУЧИТЬ МЕНЯ БЫТЬ НЕПОХОЖЕЙ НА ДРУГИХ ЛЮДЕЙ! И ОН НЕ СМОГ! ПОТОМУ ЧТО ОНИ УБИЛИ ЕГО!”

Тогда она прижмется к вам, и вы будете крепко обнимать ее, и пока вы будете обнимать ее, испытывая к ней неподдельную жалость и сострадание, вы начнете, наконец, видеть то, что, по вашему мнению, является “Истинной картиной”, “настоящим” оправданием всей этой длинной и странной истории. Были времена, когда вам, пытаясь оправдать причины, по которым она придумала меня, приходилось играть с теорией Избалованной Богатой девчонки, Ищущей Кайфа, но теперь вы поймете, что все гораздо серьезнее и печальнее. Деньги были фактором, но лишь второстепенным. Учитывая, какие у нее были родители и окружение, она вполне могла бы вырасти несчастной, на самом деле могла бы вырасти еще несчастнее, если бы они жили в бедности. Благословленная (или проклятая) незаурядным интеллектом, но лишенная чувства идентичности (вы, наверное, помните это прекрасное, но пронзительное “Как вы думаете, почему я - это я?”), она должна была изобрести своего личного спасителя: заменяющего отца или, в данном случае, великого отца, мудрого и доброго старика с большим опытом, много путешествовавшего, чьи собственные грехи заставили бы его быстро прощать тех, в ком она чувствовала вину, чья могущественная личность компенсировала бы ее отсутствие, чей врожденный интеллект, материнское остроумие и приобретенная интеллектуальность могли бы оказаться такими удобными, нравоучительные заповеди блаженства, которые дадут ей то, чем она будет жить по и для Это великолепное творение, потрясающая смесь, но вам будет жаль осознать, что даже вы, старый Гений, не смогли бы написать об этом историю.

И ты поймешь, что не должен слишком торопиться, пытаясь развеять ее странные иллюзии. Тебе придется набраться терпения и подыграть ее маленькой игре, и со временем ... Что ж, очевидно, она уже приближается к тому моменту в своей истории, когда ее дедушку убивают, и тогда, возможно, она позволила бы ему “остаться мертвым”, и тогда у нее не было бы никого, кроме тебя.

Я ценю это, старина Добросердечный, правда ценю. Я рад, что ты решишь не “уничтожать” меня в ее чувствительном, деликатном сознании. Ты позволишь мне остаться, пока ты сосредоточишься на устранении другого ее жалкого заблуждения, этого девятнадцатилетнего придурка из Джерси, который был недостоин ее и, будучи недостоин, в отчаянии покончил с собой.

“Не сходить ли нам на почту?” Вы мягко предложите.

Она покачает головой и обнимет тебя крепче.

Вы мягко оттолкнете ее от себя и спросите: “Разве ты не хочешь посмотреть, пришло ли тебе сегодня ”письмо"?"

Она снова покачает головой. “Я боюсь смотреть”, - скажет она. “Я боюсь ничего там не найти”.

Понятно. Но она должна быть храброй. “Ты должна”, - скажете вы. “Ты должна смотреть правде в глаза”.

Она будет смотреть на вас нерешительными, но умоляющими глазами, глазами, которые, кажется, просят вас позволить ей еще немного побороть свое заблуждение, и в то же время, кажется, просят вас побыстрее избавить ее от него. “Пошли”, - скажете вы. “Это займет всего минуту. Мы поедем в моей машине”.

Она позволит вам вывести ее, не сопротивляясь, из дома и усадить в ваш "Вольво". Но тогда вы не сможете найти ключ зажигания. Вы оставили его в других брюках? Но на вас те же самые, что были вчера. “Я не могу найти свой ключ”, - скажете вы ей. “Я пойду посмотрю в своей комнате”.

Ты заглянешь в свою комнату. Ты обыщешь лестницу, весь дом. Ты вернешься к машине и обыщешь пол в машине. “Черт возьми”, - скажете вы. “Я собирался сегодня заехать в Джессап, чтобы купить еще сигарет и бурбона”. А также узнать, пришла ли тебе телеграмма. “У вас случайно нет сигарет?” - спросите вы. Она покачает головой. “Вы случайно не видели ключи от моей машины, не так ли?” - спросите вы. Она покачает головой и отведет от вас глаза. “Ну, я думаю, нам просто придется пройтись пешком. Я имею в виду, на почту. Если ключ не обнаружится, мне просто придется добираться автостопом или дойти пешком до Джессапа позже.

На почте она будет сдерживаться, все еще не желая смотреть в лицо реальности. Она не пойдет в это заброшенное старое здание. Поэтому ты пойдешь вместо нее. Первым делом вы заметите, что в пыли до сих пор нет никаких следов, кроме ваших и ее собственных. Но потом вы будете очень огорчены, заметив, что в ее почтовом ящике лежит конверт. Как долго ей еще продолжать этот самообман? Вам захочется вскрыть конверт и предстать перед ней с пустым содержимым. Но, в конце концов, у тебя есть какие-то принципы, так что ты достанешь его и отдашь ей нераспечатанным.

Ее лицо просияет, и она с готовностью возьмет у вас конверт, слегка взвизгнув от удовольствия, вскроет его и начнет “читать” про себя с явным удовольствием. Я сделал что-то не так? вы будете спрашивать себя. Я сказал или сделал что-то не так, что она решила продолжать верить в “него” после того, как была так близка к тому, чтобы преодолеть это?

“О, он возвращается!” - воскликнет она. “Он не говорит, когда, но он возвращается!”

“Дай мне взглянуть на ”письмо", Диана", - будешь настаивать ты.

“О, нет!” - возразит она. - Только не этот. Я даже не могу тебе сказать...

Ты выхватишь у нее письмо и убежишь. Ты побежишь по дороге к Сквайрс-Крик.

“Ты ублюдок!” - заорет она, бросаясь за тобой. “Отдай это!”

Ты побежишь дальше, полный решимости обогнать ее и найти какое-нибудь тайное место, где сможешь остановиться достаточно надолго, чтобы взглянуть на это “письмо” и доказать, что оно пустое. Но, к сожалению, старина Гаспер, ты не в том состоянии, чтобы бегать, а она преследует тебя по пятам, царапая твою спину. Вам следовало бы подумать получше, прежде чем пытаться увеличить темп своего бега.

Вы резко остановитесь и упадете в обморок при первом же сердечном приступе.

Какая ирония: я создал тебя с целью сохранить жизнь Диане, той, которая так плохо справлялась с задачей поддержания собственной жизни. Я думал, ты сможешь сохранить ей жизнь, если не навсегда, то, по крайней мере, достаточно долго, чтобы рассказать мою историю. Я должен был выбрать кого-то, чье сердце в лучшем состоянии, чем твое, но ты - мой единственный логичный выбор. А теперь, ты сам умрешь у нас на глазах?

Когда ты упадешь, она схватит письмо в твоей руке и вырвет его у тебя, оставив тебя сжимать лишь обрывок уголка. Ты прижмешь это к своему сердцу и застонашь: “Мое сердце...”

“Так тебе и надо, Хапуга!” - скажет она, но тон ее не будет полностью враждебным; она проявит заботу о твоем состоянии и опустится рядом с тобой на колени. Твое покрасневшее лицо и вздымающаяся грудь встревожат ее. “Я возьму твою машину и отвезу тебя к врачу”, - предложит она.

“Ключа нет”, - ахнете вы.

“Я—” она будет колебаться. “Может быть, я смогу найти это. Сохраняй спокойствие. Я сейчас вернусь”. Она убежит по направлению к дому.

Ты бы предпочел, чтобы она оставалась с тобой, держала тебя за руку, пока ты умирал. Умереть в одиночестве посреди этой грязной дороги в этом умирающем старом городе.... Что ж, если подумать, в этом есть определенная уместность. За исключением того, что вы на самом деле не будете умирать. Когда она вернется, меньше чем через десять минут, за рулем вашей машины, вы будете сидеть, ваше дыхание и пульс будут почти в норме, и у вас будет время изучить вырванный вами фрагмент письма, в котором написано только: “Помнишь бассейн в водопаде Марселла?” Почерк не идентичен ее, но, как вы с облегчением заметите, он очень похож на ее собственный: буквы “е” и “о” образуются так же, как у нее.

Ты вернешь ей этот фрагмент. “Прости”, - извинишься ты. “Мне не следовало вот так красть твое письмо. Но любопытство убивало меня. И это почти did, можно сказать, убило меня”.

“С тобой все в порядке?” - спросит она. “Я очень волновалась....”

“Мне следовало начать тренироваться для этой пробежки”, - небрежно заметите вы. “Я просто в отвратительной форме. Где ты нашел ключи от моей машины?”

“О, это было на—” - она делает паузу и решает не лгать. “Это было спрятано в "гнилом состоянии". Я спрятала это. Если ты собираешься в Джессап за сигаретами и виски, тебе придется идти пешком. Никто за тобой не заедет ”. И она вынет ключ из замка зажигания и убежит с ним. Но далеко она не убежит. Она остановится и будет ждать, как бы бросая вам вызов поймать ее. Вы оставите свою машину брошенной там, на дороге Сквайрс-Крик, и отправитесь за ней. Некоторое время вы будете бегать трусцой, затем немного пройдетесь пешком.

“Начинаю прямо сейчас!” - крикнет она вам, отступая, когда вы окажетесь рядом с ней. “Начиная прямо сейчас, мы приведем вас в хорошее состояние!”

OceanofPDF.com


23

Бег, пробежка трусцой, рысью, ходьба - с этого дня вы начнете приводить себя в форму. Это одновременно и ваш конец, и ваше начало. Финишная черта на гоночной трассе находится там же, где и линия старта, не так ли? Тогда вы этого не знаете, но это ваш последний день в Stick Around. И тогда вы тоже этого не знали, но этот забег станет началом вашего долгого, предлинного забега. Ты никогда не остановишься, старая Борзая, но я с удовольствием представляю тебя освобожденным от этого пуза, стройных конечностей, длинной походки, полной ветра. Беги дальше, старина!

Сколько миль вы преодолеете в этот день? С ней рядом или впереди вас, в качестве иноходца, вы преодолеете все дороги и тропинки, ведущие в город, из него и пересекающие его. Вы бы не выкурили сигарету, если бы она у вас была. Совершая пешие прогулки, торопясь и тяжело дыша, вы будете спешить охватить все мелочи, которые все еще крутятся у вас в голове.

Почему “День” решил снова начать писать вам, пропустив вчерашний день?

Вчера его “не было в городе”. Ему пришлось проделать весь путь до Расселвилля, чтобы пройти собеседование в Национальной службе лесного хозяйства. И знаете что, он получил работу! Со следующего месяца он будет лесничим в Национальном лесу Озарк.

И тогда “он” отправится жить один в какую-нибудь лесную башню?

Возможно, но я надеюсь, что он сможет просто остаться здесь и никуда не деваться.

Ты собираешься остаться здесь, в Stick Around?

Конечно!

Навсегда?

Ну, я не могу этого сказать. Но я могу сказать вам, что с меня хватит путешествий; я обнаружил, как в конце концов обнаружил Дэниел Лайам Монтросс, что путешествия создают нестабильность и незащищенность, и что даже если оставаться здесь не так приятно, как в некоторых других местах, где я побывал, это дом, а дом создает стабильность и защищенность.

Но тебе никогда не будет одиноко?

Нет, если ты здесь.

Простите? Я не расслышал.

Я же сказал, не в течение года. Видите ли, у меня был большой опыт в том, чтобы быть одиноким, но я решил, что просто не буду одинок, по крайней мере, в течение года. То есть я подожду год, и если в конце этого года я захочу этого, то почувствую себя одиноким. Знаешь, "Остаться здесь" - это не полностью город-призрак. Там, на холмах и в долинах за городом, все еще живет несколько семей, и мы с Дэем уже завели нескольких друзей.

Скажи мне, если не возражаешь, почему в твоем туалете только одно отверстие.

Ну, разве ты не понимаешь? после того, как дочь Дэниела Лайама Монтросса бросила его, он остался один, и когда его первоначальный туалет немного устарел, он построил новый, а поскольку, кроме него, никого не было, ему не нужно было больше одной дырки. Но ваш “Дэй” не почувствовал необходимости исправить эту ситуацию? В конце концов, в вашей истории так много внимания было уделено обмену информацией ....

У тебя скатологический склад ума, Джи. Но, если хочешь знать, никто из нас никогда не пользовался этим флигелем. Если вы живете в лесу так долго, как мы, вы предпочитаете лес.

Ты выйдешь за меня замуж?

Нет. Скажите мне, что означает упоминание бассейна в водопаде Марселла в “его”последнем“письме”. Я не смогла удержаться и прочла тот отрывок, конец его письма, в котором говорилось: “Помнишь бассейн в водопаде Марселла?”

О, это всего лишь намек на тему вуайеризма. Если бы я сказал вам, что это на самом деле означает, вы бы поняли, почему я не могу позволить вам прочитать его письмо, и это именно причина, по которой я не могу позволить вам. Но, как вы уже заметили, в разных разделах нашего рассказа встречаются разные виды вуайеризма. В первой части был бассейн в Марселла Фоллс, где Дэй подглядывал за мной, когда я сам в первый раз принимал там ванну, а позже наблюдал за мной, когда я купался нагишом с этими иисусовыми уродцами. Затем, конечно, во втором разделе была эта ужасная история о вуайеризме в связи с мастурбацией, которая косвенно была ответственна за попытку Дэя повеситься. В третьем разделе была ситуация, когда Флосси иногда наблюдала за нами, когда мы занимались любовью. Теперь, в четвертом разделе, есть еще один вид вуайеризма. Именно это имел в виду Дэй, потому что это восходит к бассейну в водопаде Марселла.

Четвертый раздел? Что это за четвертый раздел?

Это четвертый раздел. Прямо сейчас. Мы в нем.

О. Вы предполагаете, что за нами наблюдают? Вуайерист? Кто за нами наблюдает?

Дэниел, конечно, наблюдает за нами. В конце концов, он в ответе за то, что мы здесь. Он отвечает за все шоу. Я не знаю, получает ли он от этого какое-то вуайеристское удовольствие, но я точно знаю, что он смотрит.

Ты заставляешь меня смущаться. Ты намекаешь, что он создал нас?

Конечно, он это сделал! Ни один из нас не был бы сейчас здесь, если бы не он, не так ли? Он не только создал нас, но и воссоздает: дает нам то, ради чего стоит жить. Но он не позволит мне жениться на тебе?

Нет.

Тогда зачем он создал меня?

Рассказать свою историю, когда все остальные пытались и потерпели неудачу. И рассказать нашу историю.

Но, похоже, он рассказывает все сам.

В нашем "солипсизме”, как вы это называете, все мы изобретаем друг друга по разным причинам, для удовлетворения различных потребностей. Дэй, если хотите, выдумал Дэниела Лайама Монтросса в качестве замены отца, доброго защитника, и он выдумал меня ради моего общения и любви, если не ради моих денег, точно так же, как я выдумал его из-за его практических знаний о жизни в лесу. Дэниел Лайам Монтросс придумал Дэя как переодетую реинкарнацию для самого себя, и он придумал меня как катализатора, чтобы возить Дэя по этим разным городам, в заключение сказав "Останься рядом", и он придумал тебя, чтобы рассказать об этом. Но, видите ли, очень важно то, что, хотя мы в нашем солипсизме все выдумали друг друга по разным причинам, никто не выдумал Дэниела Лайама Монтроса, кроме него самого. Он существовал задолго до любого из нас.

И нет никакой надежды, что его удастся убедить позволить мне выйти за тебя замуж?

К сожалению, нет.

Пожалуйста, перечислите тома из библиотеки Дэниела Лайама Монтроса.

Он не был интеллектуалом, не тем, кого можно было бы назвать читающим человеком. Там было всего три книги: Святая Библия, антология елизаветинской поэзии и полный словарь. Первую он прочитал из-за юмора, вторую - из-за музыки, а третью - из-за драмы.

И ему никогда не было скучно? Или одиноко? Как насчет его сексуальной жизни? Неужели он внезапно дал обет безбрачия в течение тех двадцати с лишним лет, что провел здесь, в Stick Around?

Секс в разделах, как вы заметили, был последовательным: первый - коитальный; второй - оральный; третий - анальный. Это четвертый раздел. Пол секций был последовательным, а четвертая изолирована.

Изолированный? Ты имеешь в виду уединенный? Мастурбирующий?

Нет. Не обязательно. Изолированный в смысле отделенный, изолированный, изъятый. Вы помните его девятую заповедь блаженства, которая подразумевает, что высшее счастье приходит от возможности исключить разум из дел тела, как, например, в сексе. Это исключение, или уединение, и есть изоляция. Кстати, именно так Дэниел “вылечил” нашу сексуальную дезадаптацию: отвлекая нас от этого во время акта, Дэй смог продержаться дольше, в то время как я — Но я не могу зацикливаться на этом, потому что он изолирован, разве вы не понимаете? Вашему и моему разуму не позволено воспринимать это.

Мы с тобой когда-нибудь займемся любовью?

Нет, если это может быть воспринято любым разумом.

Что?

Ни один из нас не был бы счастлив, делая это, если бы наш разум или чей-либо еще разум увидел, как мы это делаем.

Кто?

Кто угодно. За нами наблюдают, как я вам уже говорил.

Почему?

Чтобы увидеть, в каком месте мы окажемся, в каком-нибудь другом или нужном месте.

Где?

В нужном месте.

Как?

Через несчастье к счастью, через проклятие к блаженству.

Когда?

Скоро.

У меня заканчиваются вопросы, и мои ноги убивают меня. Но остался только один вопрос. Все эти дни и месяцы, почему ты ни разу не написал своим отцу и матери?

Откуда ты знаешь, что я этого не делал?

OceanofPDF.com


24

Естественно, я не могу позволить тебе жениться на ней, старый Грум, даже если ты еще не был женат. Я также не могу допустить, чтобы последовательность секса в этих разделах была нарушена какой-либо неразделенной любовью на данный момент. Но точно так же, как я позволил вам насладиться той единственной обновляющей душу ночью объятий, я рад подарить вам в этот ваш последний день в Stick Around то невинное, но распутное событие, о котором вы всегда мечтали: освежающий опыт совместного купания, когда вы вдвоем смываете пот после бега и пеших прогулок, быстро нырнув голышом в уединенный бассейн Баннер-Крик, известный как Олд Бездонный. Картина не совсем пасторальная, потому что у вас обеих полнота, у нее ребенок, а у тебя, старина Кишка, кишка тонка, но я должен заметить, что без платья она почему-то выглядит еще менее распухшей, чем обычно, в то время как твоя энергичная гонка уже уменьшила, возможно, на дюйм твою талию, и ты можешь, выпятив грудь и задержав дыхание, уменьшить остальные дюймы. Случай, как я уже сказал, одновременно невинный и распутный, целомудренный, но игривый: вам бы понравилось, не так ли? чтобы это переросло во что-то изолированное, но пока я наблюдаю за вами, и пока я решаю наблюдать за вами, вы не изолированы. Так что пока наслаждайтесь. И хорошенько промойте ноги. Потому что по истечении этого получаса вам придется еще немного пройтись.

OceanofPDF.com


25

Это был глупый вопрос; ты поймешь это слишком поздно. Большинство твоих вопросов были резкими, даже умными, но этот покажет твою силу. Как вы могли знать, что она не переписывалась со своими родителями, если вы сами не поддерживали с ними связь? Если только вас, как она быстро догадается, не нанял ее отец, чтобы найти ее?

“Сколько мой отец предлагал вам заплатить?” - спросит она.

Ты скажешь ей.

Она скажет: “Я дам тебе вдвое больше, если ты пообещаешь не говорить ему, где я. Я дам тебе в три раза больше.

Ты покачаешь головой. Во-первых, ты скажешь ей, что тебя никогда не интересовали деньги.

“Ты собираешься сказать ему, где я?” - спросит она.

“Я не знаю”, - уклончиво ответите вы. “Ты так и не ответил на мой вопрос. Почему ты не написал своим родителям? Даже для того, чтобы сообщить им, что ты все еще жив.

“Я не буду писать своему отцу, потому что ненавижу его”, - скажет она. “Знаете ли вы, за все те годы, что я училась в школе, в Маргарет Холл, а затем в школе Сары Лоуренс, я получила от него в общей сложности шесть или семь писем, и все они были коротенькими, продиктованными его секретарше. ‘Будь хорошей девочкой и усердно работай’. ‘Будь хорошей девочкой и держись подальше от неприятностей’. Казалось, его никогда не волновали какие-либо конкретные проблемы, которые могли у меня возникнуть. Он думал, что деньги решат любую проблему.

- Но не могли бы вы вместо этого написать своей матери?

“Нет. Я хочу, чтобы она поняла, каково это - когда твоя единственная дочь бросает тебя. Потому что именно это она и сделала. Она бросила Дэниела Лайама Монтросса после того, как он потратил столько лет, пытаясь воспитать из нее личность, иметь Это и уметь это видеть. Почему она не могла остаться здесь, в Stick Around, и выйти замуж за одного из местных парней? Почему она должна была уехать и выйти замуж за этого абсолютного мерзавца Бертона Стовинга и стать светской дамой? Почему нельзя было...


Теперь, старый Добрый друг, если это хоть немного укрепит твою веру и понимание, я посвящу тебя в свои тайны и расскажу о некоторых вещах, о которых не рассказывали даже самой Диане, и на то есть веские причины. Она, как вы уже видели, умная девушка, и, кажется, в последнее время она решила большую часть своих проблем, но есть некоторые вещи, которые она все еще слишком молода и слишком чувствительна, чтобы знать. Одна из них - история, включающая интригу и скрытность, о том, как я “похитил” ее. Я отклонил ее просьбу ”воссоздать" эту историю. Это захватывающе, но несущественно, даже неуместно. По сути, она хотела “постареть” до третьего курса и притвориться, что учится в Литл-Роке, а я приду и похитю ее. Мне пришлось отказаться. Весь этот двухнедельный эпизод скрыт от нее. Повторением эпизода ничего не добьешься. Ребенок, конечно, сначала испугался. Она не знала, кто я такой и что собираюсь с ней делать. А поскольку ей было всего три года, мне было трудно заставить ее понять. Возможно, мне следовало подождать, пока она подрастет. Но к тому времени было бы слишком поздно. Возможно, уже было слишком поздно....

Точно так же, как в случае с самой Энни, было уже слишком поздно. Когда я забрал ее у Уолта Айлинга и сбежал из Затерянной Бухты в поисках какого-нибудь другого места, где я мог бы ее растить, ее характер уже был определен ее ранними годами в качестве ребенка Уолта Айлинга; Я не мог стереть то несчастье, от которого она страдала в те годы; я не мог устранить то, что уже сформировалось до того, как я связался с ней. Например, я ничего не мог поделать с ее кротостью, самым укоренившимся и ужасным из ее качеств. Она выросла такой же кроткой, как всегда. Я думаю, что жизнь, которую она прожила в Stick Around, была намного счастливее, чем жизнь большинства девушек ее возраста, но мой эксперимент, если вы хотите это так назвать, не увенчался полным успехом.

Знаете, моя собственная жизнь в Stick Around не была уединенной; я никогда не считал себя отшельником, и в любом случае мой отшельничество, или уход в себя, или изоляция были не внезапными, а постепенными; они шли в ногу с упадком старой сельской жизни, упадком не только Stick Around, но и всей Озаркадии, продвижением и наступлением так называемого прогресса этого столетия. Мне так и не удалось убедить Энни в том, что существуют определенные аспекты нашей сельской жизни, которые необходимо оберегать от посягательств “цивилизации”. Бертон Стовинг, когда он появился, был для меня символом самого худшего элемента этого вторжения: он был Военным, в то время армейским капитаном; он был Городской жизнью, членом общества большого города; он был Деньгами, он был Прогрессом, он был Цивилизацией. Но именно те качества, которые делали его отвратительным для меня, сделали его желанным для Энни.

Это само по себе говорит больше о моей неудаче в ее воспитании, чем что-либо еще. Так что я потерял Энни из-за него. Я не пытался остановить ее. Я подумала, если все, чему я помогла тебе научиться, не заставляет тебя понять, в какую передрягу ты попадешь, если выйдешь замуж за этого парня, тогда я ничего не могу сказать сейчас, чтобы остановить тебя. В то время ей было почти двадцать, и она уже была беременна.

Но я сказал ей, что, когда родится этот ребенок, я хотел бы “одолжить” его. Я хотел получить эту последнюю возможность “поэкспериментировать”, если вы хотите продолжать называть это так. Я был стариком, мне было почти семьдесят, но я знал, что проживу достаточно долго, чтобы закончить эту работу, достаточно долго, чтобы взять одно человеческое существо и показать ему или ей все возможности человеческого Ит, защитить его или ее от всех ограничений, извращений и разочарований общества, раскрыть ему или ей грандиозный мир природы и то, как он или она к нему принадлежит. Такова была моя сделка с Энни.

Но она отказалась. Ребенок родился, и я ждал три года, что, возможно, было слишком долго. Если бы я действовал раньше ... но вопрос в любом случае умозрительный, поскольку мой конец мог быть таким же в любом случае. К концу этих трех лет я был не готов больше ждать, и я действовал. Я, конечно, знал, что Энни догадается, кто похитил ребенка. Но если они последуют за нами и найдут нас, у меня было тщательно продумано множество путей отступления, и я знал неприступность этих лесов лучше, чем кто-либо из живущих ... Или, по крайней мере, лучше, чем все, кроме одного человека. Он - совсем другая история.

Ты останешься послушать это, Джи? или мне отослать тебя сейчас? Рассказав вам, что только после того, как я “одолжил” ребенка и привез ее сюда, чтобы она оставалась со мной, я, наконец, узнал причину, по которой ее мать не отдавала ее мне: что Диана была ее единственным ребенком, что она не могла позволить мне иметь своего единственного ребенка, что у нее больше не могло быть детей. Потому что Бертон Стовинг был бесплоден.

Диана не такая, как вы думаете? Неполноценная. Несколько странная, да, в совершенно очаровательном смысле. Но вы же не подумаете, что с ее генами что-то не так.

Я бы предпочел говорить шепотом, Джи, но ты меня не услышишь. Так что включи эту помощь и слушай меня очень, очень внимательно, потому что я не собираюсь повторяться; и если ты повторишь меня хоть одной живой душе, не говоря уже о Диане, я вернусь еще раз и буду преследовать тебя до самой могилы.

Она была моей дочерью.

OceanofPDF.com


26

Но история об этом, как и конец твоего сладкого часа в обнаженном виде в прохладной воде Old Bottomless, скрыта.

OceanofPDF.com


27

А теперь давайте поторопимся с разделением. Дирижер, не могли бы мы включить фоновую музыку в крещендо? Скрипки, распиленные на всю катушку, в нарастающей кульминации звука. Спасибо.

Ты услышишь это по звону в ушах, Джи, но когда ты вылезешь из бассейна, наденешь одежду и снова подключишь слуховой аппарат, тебе покажется, что это не просто звон в ушах, этот грандиозный финал игры на скрипке звучит так, словно все восемь плейфордских танцев смешались вместе. Нет, это не шум в ушах. Когда Диана выйдет из бассейна, вы спросите ее, не кажется ли ей, что она слышит эту бурную игру на скрипке, и она улыбнется и скажет, что да, она тоже это слышит.

Сейчас ты оглянешься вокруг и найдешь скрипача. Он сидит на камне на виду у того, что ты считал своим уединенным местом для купания. Местный юноша? Подсматривающий за фермером? Это долговязый, загорелый парень лет двадцати пяти, одетый в выцветший синий комбинезон, рабочую рубашку из шамбре, соломенную шляпу и - для полноты картины деревенской жизни - стебелек травы Джонсон, зажатый в оскаленных зубах.

Когда он увидит, что вы заметили его, он перестанет играть на скрипке, но в ваших ушах продолжится грандиозное крещендо-кульминационный аккорд струнных. “Привет”, - сердечно скажет он. Поля его соломенной шляпы отбрасывают тень на верхнюю часть лица, но в нем будет что-то тревожно знакомое. Может быть, вы где-нибудь видели его фотографию?

Диана тоже увидит его. Она закричит: “Дэй! Ты вернулся!” - и побежит к нему. Он встанет и выйдет ей навстречу, и они обнимутся. И они поцелуются. И тебе захочется исчезнуть с лица земли. Диана вырвется из его объятий и радостно скажет ему: “Ну что, старый вуайерист, теперь мы квиты?” Он кивнет, и тогда она приведет его к вам.

“Дэй, ” скажет она, - я хочу познакомить тебя с Джи Джи, это Дэй. Дэй, Джи Джи, Ну и дела, Дэй!”

Он протянет вам руку, и вы примете ее. “Очень горжусь знакомством с вами”, - скажет он. - Я слышал о тебе очень много интересного, парень.

“Я тоже слышал о тебе много хорошего, парень”, - скажешь ты ему.

Диана объяснит вам: “Дэй пытался выучить озаркский диалект. Как вы думаете, его голос звучит аутентично?”

“Я бы сказал, очень хорошо, ” скажете вы в той же поговорке, “ для меховика из Джерси. Я познакомлю тебя с местным парнем в фусте.

“О, черт возьми, чувак, я еще не настолько хорош”, - возразит он. Тогда он спросит вас: “Уол, ты собираешься сразу же выключить свет?”

“ Да. Думаю, мне лучше продолжить. К сожалению.

“ Пойдем с нами домой. Налегке. Произнеси заклинание.

“Не могу долго останавливаться”.

“ Останься еще и поужинай с нами. Нет смысла торопиться. Вы трое, мы вчетвером отправимся домой.

Диана скажет ему: “Мы бегали весь день, Джи и я, как ты и предлагал. Но теперь мои ноги не слушаются. Неси меня, Дэй. Неси меня!”

И она заберется ему на спину, и он понесет ее по дороге к дому. Ты последуешь за ней. С улыбкой вы вспомните тот раз, когда он выносил ее из Файв-Корнерс, когда в нее стреляли, и вы вспомните сон, который ему приснился, когда он потерял сознание после того, как пронес ее четыре мили в безопасное место

... во сне я тоже нес ее, вот так, на спине, и за нами следовал мужчина, который следовал за нами все это время, но он улыбался нам, и она была живой и смеялась, и была не ночь, а ясный день, в каком-то другом месте, куда мы наконец попали, и не зима, а весна, и она была цела, и кизил и багульник цвели, и ветер был теплым и развевал ее волосы и ее смех, когда я нес ее на спине через этот странный и далекий, но волшебный лес , какое-то другое место, которое во сне казалось подходящим...

Итак, вы поймете, что я имел в виду: мы создаем свое будущее в своих мечтах. Но у наших мечтаний есть приятная привычка часто сбываться. И ты ведь не будешь совсем грустить, Джи? Я тебе не позволю.

Когда вы доберетесь до моего желтого дома, ближе к вечеру, перед ужином, вы посидите на веранде, в креслах, которые так похожи на те, что стоят на веранде магазина Лары. Диана будет взволнована. Это будет момент, которого она так долго ждала. Она едва может дождаться. Как только вы устроитесь в креслах, она посмотрит на Дэя и спросит его:

“Сейчас? Хорошо?” Он улыбнется и кивнет головой. “Иди спать, Дэй”, - скажет она.

Наконец-то мы встретимся снова, Джи

“ Наконец-то мы встретились снова, Джи, ” говорю я. - Наша третья встреча, не так ли?

Ты выглядишь озадаченным. - Когда был второй раз?

“Ты не помнишь?” Спрашиваю я. “Конечно, ты помнишь”.

Ты помнишь. “Да, я забыл об этом”, - говоришь ты. “Возможно, я держал это подальше от своих мыслей, потому что на самом деле не хочу в тебя верить”.

- Я могу это понять, - говорю я.

“В тот раз, ” говорите вы, “ вы сказали мне уйти. Вы отправили меня в мир иной. И теперь я снова попытался вернуться. И ты собираешься снова заставить меня уйти, не так ли?

“ Не сейчас, ” говорю я. “ Останься здесь ненадолго. Я не собираюсь умирать почти до сумерек. Ты знаешь, что это последний день, не так ли? Они охотятся за нами, Джи. Они придут, чтобы забрать нас. Но у нас осталось немного времени.” Я поворачиваюсь к Диане и спрашиваю ее: “Как ты думаешь, ты достаточно погоняла его сегодня, чтобы он захотел спать? Как ты думаешь, ты достаточно его утомил, чтобы мы могли ненадолго усыпить его?

- Сначала я возьму свой магнитофон, - говорит она.

OceanofPDF.com


28

Я нашел тебя, малыш, в темной долине у водопада. Пес был с тобой, но он казался таким же потерянным, как и ты. Вы оба лежали на земле, хандря, рядом с водопадом. Собака залаяла на меня, когда я приблизился, и ты подняла голову, в твоих глазах был страх.

“ Привет, сынок, ” сказал я как можно дружелюбнее. Твоя собака зарычала, но я протянул ей ладонь, чтобы понюхать, и она узнала мой запах.

“ Привет, - сказала ты и села, уже не так испуганная, как вначале. Ты узнала меня. “Разве ты не тот волшебник, который вылечил мою бородавку?”

Я кивнул. “ Это так, - сказал я, - но я никакой не волшебник. Как там бородавка?

“Он исчез”, - сказал ты и показал мне. “Когда я проснулся на следующий день, я не смог найти никаких следов этого”.

“Хорошо”, - сказал я. “Я действительно рад это слышать”.

“Как ты это сделал?” ты спросил. “Что заставило это сработать?" Ты просто плеснул на него табачным соком?

“Ну, нет”, - сказал я. “Это был просто трюк. Сработало то, что ты верил, что это сработает. И если ты веришь во что-то достаточно сильно, это обязательно произойдет”.

Ты подумал об этом, прокручивая эту мысль в своей почти шестилетней голове, и покачал головой. “Это неправда. Потому что я потерян, прямо сейчас. И даже если бы я верил, что не потерян, это бы не помогло. Я все равно был бы потерян ”.

“Ты не потерялся”, - указал я тебе. “Потому что я нашел тебя, не так ли?”

Ты подумал об этом и решил, что я, должно быть, прав. Еще одно маленькое чудо этого старого волшебника. Но потом ты подумал о чем-то другом и нахмурился. - Ты хочешь сказать, что отвезешь меня домой?

- Если ты этого хочешь, - сказал я.

“Я тебя оближу”, - запротестовал ты. “На этот раз они меня действительно поколотят”.

“Возможно”, - сказал я, вспоминая свое собственное детство, а потом рассказал вам об этом. “Когда мне было примерно столько же, сколько тебе, пять или около того, я залез на дерево на заднем дворе, чтобы спрятаться от своих родителей, но мой отец нашел меня и полез за мной по дереву. У меня была дурацкая идея, что я могу просто взмахнуть руками вот так — ” Я взмахнул руками для тебя, и ты захихикала“ — и просто улететь по воздуху, чтобы убраться восвояси. Но, естественно, я довольно быстро обнаружил, что люди не умеют летать, и я упал с того дерева почти на землю, но это старое дерево спасло меня; оно вытянуло одну из своих ветвей и не дало мне упасть на землю. Потом я встал и убежал, и точно так же, как ты, всю ночь прятался в лесу. Но они нашли меня на следующий день и избили до синяков”.

Вы понимающе кивнули и сказали: “Итак, что я могу сделать? Я не хочу возвращаться и получать взбучку”.

“ Я тебя не виню, ” сказал я. “Я думаю, что взрослый человек, ударивший маленького ребенка, который не мог дать сдачи, - это довольно низко”.

“Ты когда-нибудь бил детей?” ты спросил.

- Нет, с тех пор как я вырос.

- Неужели ты даже ни разу не отшлепал свою дочь?

“ Откуда ты узнал, что у меня есть дочь? - Спросила я.

- Я слышал, как люди в магазине Лары говорили о тебе.

“Ну, нет, я ее никогда не наказывал. В любом случае, какой смысл наказывать других людей?”

- Разве она никогда не делала ничего плохого?

- Что значит “плохой”?

- Разве она никогда не лгала и не делала чего-то, чего ты ей запрещал?

- Что хорошего собирается сделать спэнкин, если она это сделала?

“Предполагается, что это удержит ее от повторения”, - объяснил ты, как мне показалось, немного педантично; этот маленький спэджер, объясняющий факты человеческой природы этому старику, который так ничему и не научился.

“Понятно”, - сказал я. “Ну, рассказывай. За что тебя наказали?”

“Я солгал”, - сказал ты. “Я хотел провести ночь с Ларой, но единственный способ, которым я мог это сделать, это сказать моей тете Джози, что Лара устраивает вечеринку для нас, детей, и когда моя тетя Джози узнала, что вечеринки не было, она действительно избила меня, но я все равно не сказал ей, что я сделал, и она продолжала избивать меня. Поэтому я убегаю”.

“Ну, ты понимаешь, что я имею в виду”, - сказал я. “Ее наказание не заставит тебя сказать правду. Никакие побои не помогут установить правду. Так в чем же смысл наказания?”

Вы немного подумали об этом и решили, что я, должно быть, прав. Внезапно ты спросил меня: “Могу я переехать и жить с тобой?”

Прости, что я рассмеялся. Еще больше мне жаль, что я не подумал об этом; но я не думаю, что это сработало бы. От моего смеха твое лицо обиженно нахмурилось, поэтому я сказал: “Я был бы очень рад заполучить тебя, сынок. Но было бы очень трудно спрятать тебя. Люди довольно скоро нашли бы тебя и притащили домой. И они, вероятно, были бы настроены против меня за то, что я пытался удержать тебя.

Ты подперла подбородок руками и вздохнула. “Но я не могу вернуться”, - сказала ты. “Даже если бы они меня не избили. Потому что у Лары теперь есть этот парень, Эверетт Дал, и она его любит, и, вероятно, ей даже все равно, потерялся я или нет ”.

“Расскажи мне об этом”, - попросил я, и ты рассказала мне ту историю, которую однажды попытаешься рассказать снова, в книге под названием "Светлячок", историю одинокой, тоскующей, милой женщины, которая была старой девой-почтальоншей в "Останься рядом", и единственной любовью которой был этот маленький выскочка с взъерошенными волосами, пяти-шести лет, который все время составлял ей компанию ... пока совсем недавно к ней не вернулся мужчина из ее прошлого.

“Значит, ты потерял ее”, - сказал я, когда ты закончил, и сочувственно положил руку тебе на плечо. “Я понимаю, что ты должен чувствовать, сынок. Я сам потерял нескольких человек. И в обмен на твой рассказ я рассказал тебе несколько своих историй о брюнетке из местечка под названием Дадлитаун, и рыжеволосой из местечка под названием Файв Корнерс, и блондинке из местечка под названием Затерянная Бухта.

Ты слушал, захваченный; ты думал, что я почти такой же хороший рассказчик, как твоя возлюбленная Лара. И когда я закончил, ты спросил меня: “Будет ли моя жизнь такой же, когда я вырасту?”

“ Не просто так, - сказал я. “ Надеюсь, счастливее. Но вам, как и мне, придется много поискать ”.

“Что я должен искать?”

“Любовь”, - сказал я тебе.

- Найду ли я когда-нибудь это?

“ Я не знаю. Хотел бы я сказать тебе, что ты поймешь. Но я просто не знаю. Тогда я встал и взял тебя за руку. “Давай, сынок. Пора идти”. Я вывел тебя из долины водопада и повел вниз по горе к месту, где начинаются лесовозные тропы. “Если ты когда-нибудь найдешь это, ” сказал я, “ возвращайся и расскажи мне об этом. Или пришли мне открытку”.

А потом я показал вам разделение тропы, расходящиеся тропинки. “Эта развилка, - сказал я, указывая, - ведет в обход”. Я указал на другую тропинку. “ А эта развилка, ” сказал я, - ведет в какое-то другое место. Это тоже неподходящее место, и это долгая, очень долгая дорога.

“Спасибо, мистер”, - сказал ты. “Хотя я все равно хотел бы просто остаться с тобой. Но я вернусь и скажу тебе, если когда-нибудь найду это”. Ты повернулся, чтобы уйти. Но потом ты на мгновение обернулся и сказал: “Я даже не выучил твоего имени”.

OceanofPDF.com


29

Время сказать еще несколько слов, прежде чем мы уйдем. Эта долина у водопада послужит нам, Джи, еще для одного выступления. И время почти пришло. Я не могу выстоять в этом доме против этих блюстителей закона. Шериф вернулся в Джессап, вероятно, чтобы позвонить в полицию штата за дополнительной помощью. Скоро мне придется взять эту девушку и отправиться в горы. Эта долина у водопада, о которой я, возможно, никогда бы не узнал, если бы не искал тебя там много лет назад, станет идеальным местом, чтобы спрятаться на ночь.

Я жму вам руку, старый джентльмен, и благодарю вас за те усилия, которые вы приложили. Это стоило ваших усилий, не так ли? У тебя есть история, не так ли? Даже если ты так и не нашел того, что на самом деле искал, а именно любви. Ты нашел это, но это было не твое. И если ты найдешь это, не имея возможности получить, это заставит тебя искать это в каком-нибудь другом месте. Я рад этому, Джи; ты хороший искатель; ты продолжишь поиски. Я снова оставляю вас с моим Первым Проклятием: конец поиска - это конец красоты.

Теперь мне нужно идти. Но ты останавливаешь меня достаточно надолго, чтобы сказать: “Я надеюсь, Дэн, что на этот раз ты планируешь ”остаться мертвым", что ты оставишь этих детей в покое".

Я не могу удержаться от смеха над вашим беспокойством и спешу успокоить вас на этот счет. “О да, это часть плана. Кроме того, я устал. Я получил все, что хотел. Я собираюсь долго спать.

“Хорошо”, - говорите вы. “Тогда есть только один вопрос. Ничего важного. Просто несущественный болтающийся конец, который я хотел бы зашить. В моих заметках у меня есть различные региональные вариации ваших пословиц к сексуальным терминам. Например, пенис в Дадлитауне назывался “перкин”, в Файв-Корнерс - “пикет”, в Лост-Коув - “пестл”. Что это было в ”Останься здесь"?

Старина, до конца! Я смеюсь и хлопаю тебя по плечу. “ "Рядовой", - говорю я. “Изолирован”.

“И, - продолжаете вы, - долина...бархатный... склеп...?”

“Тоже изолирован”, - говорю я. “Вуаль”.


Теперь, Джи, когда Дэй “вернется”, ты тоже пожми ему руку и скажи, что сожалеешь, что не можешь остаться подольше, и скажи, как сильно ты ему завидуешь. Он напоминает вам о моем Пятом Проклятии, о том, что зависть - худшая из эмоций. В таком случае, спросите его, не завидует ли он вам за час, проведенный в бассейне с Дианой, или не возмущается? “Конечно, нет", - говорит он и добавляет: "Это было частью сценария”.

И в заключение вы говорите ему так же, как сказали мне: “Есть только один вопрос. Ничего особо важного. Просто несущественный болтающийся конец, который я хотел бы зашить. Но не могли бы вы, пожалуйста, объяснить мне, как вы положили письма в коробку Дианы, не оставив никаких следов? Видите ли, я установил эту маленькую "ловушку", насыпав немного пыли перед коробками...

“Перед коробками, да”, - говорит он. “Но разве вы не знали, что у коробок есть обратная сторона, за прилавком?" Ты что, никогда не был по Другую сторону прилавка?


Пока не уходи. Нужно попрощаться с Дианой и выслушать ее просьбу. Как бы ты хотел, Джи, присоединиться к ним в их последнем “маскараде”, в их последнем разыгрывании? Они могут использовать тебя, даже если тебе не совсем нравится та “роль”, которую они для тебя приготовили, - роль полицейского штата, который стрелял в меня. Но у вас есть винтовка, которая придаст подобие “реальности” их “маске”.

Диана показывает вам старую газетную вырезку, предположительно взятую из местного еженедельника "Джессап Рекорд" за 1953 год; вы на одно короткое мгновение задумываетесь о возможности того, что она могла напечатать эту газетную вырезку за свой счет на листе старой и пожелтевшей газетной бумаги. Но вы выбрасываете из головы такую мелочную мысль и читаете вырезку:

СОЛДАТ ВЫИГРЫВАЕТ ПЕРЕСТРЕЛКУ Со СТАРЫМ ПОХИТИТЕЛЕМ; РЕБЕНОК В БЕЗОПАСНОСТИ


Государственная полицейская корпорация . Сугру “Sog” Эллен приписывают сегодня обнаружение убежища “Отшельницы”, которая на прошлой неделе похитила трехлетнюю девочку Дайан Стейвинг, дочь известной семьи Литл-Рок.

Корпорация . Эллен, или “Сог”, как его называют приятели в Stick Around, где он родился и вырос, знаком с лесами горы Лингерфелт, и сказал, что у него есть “догадка”, где искать. Обнаружив похитителя-отшельника у водопада в одном из горных ущелий, Корпорация. Эллен потребовала, чтобы он сложил оружие и сдался. Когда мужчина отказался, Корпорация. Эллен, убедившись, что ребенок не находится на линии огня, выстрелила и убила мужчину.

Девочку быстро вернули ее счастливым родителям, и оказалось, что она невредима.

По их словам, погибший мужчина, около 70 лет, известный среди друзей только как “Дэн”, прожил в этом районе около двадцати лет. Обыск в его жилище, расположенном недалеко от деревни Стик-Аут, не позволил установить дальнейшую личность.

Его мотив похищения ребенка был неизвестен. Предполагалось, что мужчина, будучи без гроша в кармане, надеялся получить выкуп.

Штаб-квартира полиции штата в Расселвилле, Саид Корпорейшн. Эллен, вероятно, будет награждена.

“Это ложь”, - говорит вам Диана. “Тот солдат не просил Дэниела сдаваться. Дэниел даже не видел его. Но тот полицейский не хотел рисковать. Дэниел уже ранил трех помощников шерифа и двух полицейских штата, убегая со мной из этого дома. Он не пытался убить их; он был таким хорошим стрелком, что мог попасть именно туда, куда хотел, ровно настолько, чтобы вывести их из строя, чтобы мы могли сбежать из этого дома и спрятаться на горе. Но капрал Эллен не хотела рисковать. Всем офицерам было приказано попытаться взять Дэниела живым, если возможно, или просто ранить его, но не убивать. Но капрал Эллен подкрался к нам в долине водопада и без всякого предупреждения дважды выстрелил в Дэниела. К тому же это была плохая стрельба, которая не убила его мгновенно. Ему потребовалось некоторое время, чтобы умереть.

На горе за моим домом, в кедровой роще, Диана показывает вам еще одну вещь, последнюю вещь: мою могилу. Она с готовностью признает, что надгробие не является “подлинным", то есть неоригинальным; она сама недавно приобрела его и заказала камнерезу из арканзасского гранита в Харрисоне. Они похоронили меня здесь, на моей собственной территории, в моем собственном лесу, без особых надгробий, просто временный металлический кол. Диана сочла нужным оставить что-то более постоянное:


ДЭНИЕЛ ЛАЙАМ МОНТРОСС

17 июня 1880– 26 мая 1953

Последний Монтросс в Дадлитауне

Единственный способ Остаться Здесь

“Мы видим сны о нашей жизни и переживаем крайности нашего сна”.


Теперь пришло время отвести ее в долину водопада. У нее в магнитофоне готова последняя свежая кассета. Ты должен следовать за ней со своей винтовкой. Ты должен прокрасться в долину водопада и дважды “выстрелить” в меня, а затем, как это сделала Сугрю Эллен, повернуться и уйти, не сказав ни слова. Он повернулся и ушел, даже не потрудившись взять на руки или утешить ребенка, чтобы позвать своих коллег-офицеров. Ты повернешься и уйдешь, оставишь нас наедине в эти наши последние мгновения.

“Но ты вернешься?” Говорит тебе Диана и целует тебя. “Когда-нибудь ты вернешься?”

“Я вернусь”, - говоришь ты.

OceanofPDF.com


30

Это все, что я знаю о моем последнем часе в каком-то другом месте.

Я засну своим первым настоящим сном. Мы нашли наших настоящих сородичей; стихии заботятся о нас. Эол налетает порывом ветра, и листья кружатся у нас над головами. Я ранен. Кровь и сущее стекают с моей кожи. Мой убийца спустился с холма за помощью. Я слеп ко всему лесу и миру, кроме ее лица. Я смотрю в ее глаза и чувствую ее изящество. Рев водопада перекрывает рев смерти. Прежде чем все закончится, я ускользну и лягу спать.

Посмотри, дитя, мне в глаза. Мне не хватает только речи. Торжественной и безмолвной. Но в моих серьезных глазах ты увидишь отблеск времени и узнаешь обо мне доказательство, которое утихомирит твою дрожь. Ты не должен бояться; ты знаешь, что я буду жить. В зеркале моих глаз ты увидишь творение.

Слезы не помогают. Ты поймешь, что слезы предназначены только для тебя. Положи голову мне на грудь, дитя, и слушай:

Я живу, я вдыхаю дыхание жизни. Услышь этот тон, эту мелодию, это время. Услышьте эти колебания и дрожь, эти оседания и шевеления, это гудение и бульканье, эту рябь и постукивание, это жужжание и пульсации: эти соки в этом комке, в этом куске плоти, в этом теле, ощущающем вес и притяжение, спокойно лежащем и ждущем.

Теперь убери голову, дитя. Подними подбородок и улыбнись мне. Не будет слышно ни звука. В смерти не слышно звуков, не шелестит ветер в листьях, не гуморирует плоть. Рев водопада прекратится. Смерть - тихая женщина.

Прежде чем она прижмет меня к груди, я покажу вам индейские убежища и их маленькие курганчики в этой долине у водопада. Когда-то здесь жили люди. Когда-то я был индейцем, и ты тоже; наш народ жил здесь. Возможно, мы будем жить здесь снова. Время - всего лишь тень мира, отбрасываемая на экран вечности; эта тень проходит над нами и уходит дальше, но кружит и возвращается. И пока его нет, мы видим свет.

Смерть - безмолвная женщина, но не темная: вся украшенная вневременным сиянием, она ослепляет мои глаза, прежде чем прижать меня к своей груди. И в моих ослепленных глазах ты мельком увидишь тень времени, которая надвигается на тебя, чтобы дать тебе жизнь, ты увидишь достаточно той жизни, которая у тебя будет, чтобы помочь тебе мечтать о ее будущем. Я хотел помочь тебе увидеть это во сне, но, как и во всем остальном, что я пытался сделать, у меня снова ничего не вышло.

Яркая Смерть отталкивает меня своим светом только потому, что я знаю, что прожил неудачную жизнь. Но это будет моим единственным успехом: позволить ей прижать меня к своей груди.

Я знал ее раньше, без слепящего света; я знал ее треть своей жизни, во сне. Мы проводим треть нашей жизни в ее объятиях, мечтая об отдыхе, который наступит перед нашим последним упокоением.

Я не боюсь ее, когда она тянется, чтобы прижать меня к своей груди. Но, может быть, я боюсь этой боли, этого взрыва, этой оргазмической кульминации. Это страх перед самим собой, а не перед ней. Я продержусь некоторое время, прежде чем кончу.

Жизнь - это длительность, прохождение тени времени над нами. Смерть - это вневременная вечность. Оргазм длится мгновение.

И с этого момента она будет обладать всеми моими привычками и желаниями, удовольствиями и невзгодами. Но не мои идеи, которые будут блуждать во времени в поисках какого-то другого места.

Прежде чем она прижимает меня к груди, я вспоминаю чтение, которое получила при рождении от своей сестры: Наше рождение - всего лишь сон и забвение. И наша смерть - это всего лишь пробуждение и воспоминание. Я вспомню все это в момент кульминации.

Дитя, если я закрою глаза, не пугайся. Я закрываю глаза, чтобы увидеть, как дотянуться до ее ослепительной груди.

И если ты услышишь мой крик, не пугайся. Я пою короткую песню о моем последнем мгновении экстаза.

OceanofPDF.com


Финал


OceanofPDF.com


Патни, штат Вашингтон,

5 июня

Мистер Б.А. Стовинг

Здание Юнион Бэнк

Литл-Рок, арканзас


Дорогой мистер Стовинг

После трехмесячного расследования, включавшего в себя около 6000 миль пути, я смог найти вашу дочь. Вы будете счастливы узнать, что она жива, здорова и вполне довольна.

После того, как я нашел ее и услышал ее историю, я некоторое время спорил сам с собой, прежде чем пришел к выводу, что мне следует уважать ее желания и не разглашать вам ее нынешнее местонахождение.

Однако я могу рассказать вам о ней вот что: она по уши влюблена в самого замечательного молодого человека, которому позавидовала бы любая девушка, ищущая сильного, практичного и интересного мужчину, подающего большие надежды в качестве спутника жизни. Тот факт, что он делает свою карьеру в лесном хозяйстве и не имеет высшего образования, не умаляет его статуса одного из самых интересных молодых людей, которых я когда-либо встречал.

Она рассчитывает родить от него ребенка в августе. Я надеюсь, что после рождения ребенка она, наконец, захочет связаться с вами, чтобы прислать вам фотографии вашего внука. Если она этого не сделает, то только потому, что считает, что у нее есть свои веские причины не писать вам.

Возможно, вы почувствуете, что постоянно пропавшая дочь ничем не лучше мертвой. Но я пишу вам, потому что подумала, что для вас будет некоторым утешением узнать, что после долгих поисков она нашла правильное место в жизни.

Искренне ваш,

Г.

P.S. Пожалуйста, не считайте себя обязанным мне каким-либо образом, финансовым или иным, за эту информацию.

Оставайся здесь, Арк.

Адрес: Акрополь, Арк.

30 августа

Дорогой Джи,

Всего несколько слов для объявления о рождении и прилагаю этот полароидный снимок нас троих.

Мы назвали его Дэниел Г. (в честь тебя, старого Крестного отца) Стовинг-Уиттекер.

Если вы такой великий историк искусства, узнаете ли вы "позу” на этой фотографии? Сдавайтесь? Это “Буря” Джорджоне! “Солдат” слева - Дэй, а “цыганка” справа, кормящая ребенка грудью, - это я (и маленький Дэн).

Угадайте, кто был по другую сторону камеры? Кто сделал снимок? Я знаю, что это подарит тебе бессонную ночь, и ответ даже не важен, но ты оценишь мою хитроумную уловку в том, чтобы сделать из этого тайну, так же, как ты делаешь тайну из всего.

Здесь все замечательно, и все мы блаженно счастливы. В августе здесь может быть ужасно жарко, но, как вы знаете, Дэниел построил этот дом с чем-то вроде естественного кондиционирования воздуха, и в спальнях на втором этаже всегда прохладно.

Нам с Дэем было очень приятно услышать о прогрессе в работе над вашей книгой, хотя у нас есть несколько оговорок по поводу этого названия, Было еще одно место, которое подходило. Зачем обременять книгу чем-то таким громоздким и незапоминающимся? Почему бы просто не назвать это как-нибудь по-другому. Подходящее место.?

Я был рад узнать, что ваши жена и дочери вернулись домой и что ваш сад в этом году такой урожайный. И я был просто поражен, услышав, что вы похудели на двадцать фунтов. Это то, что я начал в тот день?

Кстати, вы знали, что ушли и оставили свою винтовку? Если вы простите этот последний пример моего “психологизма”, всякий раз, когда кто-то уходит и оставляет что-то позади, это означает, что он хочет остаться или вернуться снова. Так что, пожалуйста, сделай это.

С

Диана

OceanofPDF.com


OceanofPDF.com


OceanofPDF.com


Памяти моего отца (1905-1977)

и моей матери (1905-1983)

OceanofPDF.com


Содержание

Глава Первая

Глава Вторая

Глава Третья

Глава Четвертая

Глава Пятая

Глава Шестая

Глава Седьмая

Глава Восьмая

Глава Девятая

Глава Десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава Семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава Девятнадцатая

Глава Двадцатая

Благодарность

OceanofPDF.com


Истинная основа любого серьезного изучения архитектурного искусства по-прежнему лежит в тех местных, более скромных зданиях, которые повсюду являются для архитектуры тем же, чем фольклор для литературы или народная песня для музыки, и которыми академические архитекторы редко интересовались.

... Эти многочисленные народные сооружения созданы на почве, естественны. Несмотря на то, что они часто незначительны, их достоинства тесно связаны с окружающей средой и сердечной жизнью людей. Функции обычно продуманы правдиво и неизменно выполняются с естественным чувством. Результаты часто бывают прекрасными и всегда поучительными.

ФРЭНК ЛЛОЙД РАЙТ

из "Суверенитета личности "

OceanofPDF.com


OceanofPDF.com


Глава первая

Мыначнем с окончания: последняя дугообразная архитектура в арканзасском Озарке. Много лет спустя, проснувшись однажды утром в своей спальне в губернаторском особняке в Литл-Роке, Джейкоб Инглдью вспомнил дом — жилище, улей, лачугу, мы не должны называть это просто “хижиной” - Фэншоу. В нем явно не было ни прямой линии, ни угла, ни ребра, и Джейкоб Инглдью должен был однажды утром проснуться и, уставившись на четырехугольный потолок своей спальни в губернаторском особняке, подумать: коробка! Он немедленно тыкал локтем в ребра своей жены Сары, будя ее, и заявлял: “В том-то и беда, Сари! Мы все-таки взяли и загнали себя в угол!”

“Что?” - должна была ответить она, очнувшись от крепкого сна. “Ты думаешь о тех делегатах из Вашингтона, милый?” Нет, он не стал бы думать о делегатах в Вашингтон, но при упоминании о них он должен был снова провалиться в сон, пытаясь не думать о них, и он должен был забыть дом Фэншоу, забыть чувство загнанности и продолжать вечно жить в коробках самых разных форм и размеров.

Дом Фэншоу — наша иллюстрация носит чисто гипотетический характер, основанный в основном на описаниях из уст в уста; как и строений на некоторых других иллюстрациях в этом исследовании, его больше не существует; Джейкоб Инглдью перенес его после ухода Фэншоу на свой задний двор, где несколько лет использовал в качестве кукурузной грядки, пока он логично не стал жертвой гнили и термитов и не развалился - выглядит обманчиво маленьким; на самом деле оба загона (это был бигеминал, или, используя термин, к которому мы будем часто прибегать, был архитектурным сооружением) выглядели обманчиво маленькими. “duple”) были почти десяти футов в высоту и почти тринадцати футов в диаметре; Фэншоу, который был необычайно высок для своей расы, более шести футов, должен был лишь слегка наклониться, чтобы выйти из своей двери, в то время как его жене не нужно было сутулиться вообще.

Фэншоу уже наклонился, чтобы выйти из своей двери, когда Джейкоб Инглдью впервые увидел его. Джейкоб Инглдью со своим братом Ноем приехали на двух мулах с седельными сумками примерно в шестистах милях от округа Уоррен, штат Теннесси, где они родились и выросли; в опасном путешествии в неизвестную дикую местность два брата успокаивали свою нервозность, практически непрерывно куря трубки, в результате чего их запас табака иссяк почти за неделю, прежде чем они наткнулись на деревню — или лагерь — Фэншоу. Он был расположен на поляне на берегу Суэйнс-Крик, примерно там, где позже будет расположен дом Дока Плаурайта, в узкой извилистой долине, которая змеилась между пятью горами, каждая на тысячу футов выше долины. При первом же взгляде на это Ноа Инглдью отступил, отказываясь подходить ближе. Из леса на склоне холма Джейкоб Инглдью наблюдал за лагерем в течение трех с половиной часов, прежде чем Фэншоу, сутулясь, вышел из своего дома. Джейкоб решил, что деревня, состоящая из двенадцати других жилищ, похожих на то, что изображено на нашем рисунке, должно быть, покинута, за исключением Фэншоу. Поле на одной стороне деревни было отведено под выращивание кукурузы, тыквы, бобов и, как с удовлетворением отметил Джейкоб, табака. Хотя Джейкоб, как и все мужчины Инглдью, был необычайно застенчив, его тяга к табаку была так велика, что, пару раз дернув своим выдающимся кадыком, он направился к Фэншоу. Фэншоу мгновенно заметил его и не сводил с него глаз все время, пока тот приближался. Джейкоб Инглдью шел медленно, показывая, что настроен дружелюбно.

Фэншоу разглядел мужчину своего роста, высокого, одетого в куртку и брюки из оленьей кожи, с головным убором из шкуры и хвоста енота, худого, голубоглазого, с каштановыми волосами, длинноносого и держащего не винтовку, а полгаллоновый кувшин с пробкой из кукурузного початка.

Джейкоб Инглдью увидел мужчину своего роста, высокого, одетого в мокасины из оленьей кожи и гетры, прикрывавшие только ноги, промежуток между которыми был затянут набедренной повязкой, в головном уборе (фактически просто бандо) из бобровой шкуры, с орлиными отцами в густых волосах, мускулистого, темноглазого, бронзовокожего, длинноносого и обнаженного выше пояса, если не считать ожерелья из нескольких десятков медвежьих когтей.

Джейкоб Инглдью заговорил довольно шумно от нервозности: “Как? Ты знаешь ’бакси"? Я поменяю "огненную воду" на "бакси". Саббе?”

“ Вполне, ” сказал Фэншоу. Джейкоб Инглдью неверно истолковал это как “Тишину” и начал оглядываться по сторонам, гадая, спят ли остальные, хотя было далеко за полдень. На самом деле Фэншоу говорил в манере своего тезки Джорджа У. Физерстоунхоф, британский геолог, который исследовал Озарк несколько лет назад и был принят Ва Ти Ан Кахом, как он был известен до того, как его соплеменники в шутку прозвали его в честь своего гостя, потому что он проводил так много времени в диалоге с посетителем, что даже прилагал усилия, чтобы овладеть его языком.

Жилище Фэншоу, как и другие, было построено из длинных тонких жердей, вырезанных, что вполне уместно, из дерева буа д'Арк, или Осейджоранж (я в свое время расскажу о значении названия буа д'Арк, которое до сих пор называется “бодарк”, и которое так идеально сочетается со всеми другими громоздкими ковчегами, о которых идет речь в нашем исследовании). Оба конца этих шестов были заострены, а затем шесты были согнуты наподобие лука и концы воткнуты в землю, образуя большую арку, которая на самом деле была параболой - и большинство историков архитектуры сходятся во мнении, что параболическая форма - самая изящная, если не сказать прочная, из всех арочных форм. Как видно на нашем рисунке, эти изогнутые шесты были переплетены, когда они пересекались в дымовом отверстии наверху; в результате получился буквально параболоид, перевернутый плетеный параболоид. Изумительно! Поверх этого каркаса были вплетены камыш, рогоза и другие соломенные материалы; в качестве укрытия он был защищен от непогоды; незначительное количество воды выливалось через дымовое отверстие во время сильного ливня, но впитывалось ткаными циновками, покрывавшими земляной пол, которые вывешивали сушиться на прекрасном солнечном свете, который часто бывает в Озарке.

Портативный? Да, “вполне переносимый”, - объяснил Фэншоу позже в тот же день, когда оба мужчины согревались firewater, Tennessee sour mash, почти сравнимым или, возможно, даже превосходящим в некоторых отношениях "Джек Дэниэлс" нашего времени ... и сушеный табак Fanshaw's сам по себе был не таким уж плохим продуктом. Джейкоб Инглдью набивал третью трубку. (Ноа Инглдью все еще не хотел выходить из леса. Ноа Инглдью никогда бы не набрался смелости подойти и поговорить с Фэншоу, хотя Джейкоб позже сказал ему: “Да ведь этот индеец говорит ничуть не хуже тебя или меня. Лучше, может быть.”)

“Джентльмен и его скво, - объяснял Фэншоу, глотая огненную воду, - могут поднять и перевезти свое жилище на большие расстояния, где нет леса, или, если лес есть, разобрать и собрать заново. Если бы Вахконтах — тот, к кому вы обращаетесь ‘Бог’, — хотел, чтобы джентльмены оставались на одном месте, он заставил бы мир остановиться; но он в своей бесконечной мудрости сделал так, чтобы он всегда менялся, чтобы птицы и животные могли двигаться, и у них всегда были зеленая трава и спелые ягоды, солнечный свет для работы и игр, и ночь для сна, всегда меняющаяся, все к лучшему, земля и небесные тела, во веки веков...” В этот момент в дверях дома Фэншоу ненадолго появилась хорошенькая индианка и мягко заговорила с Фэншоу на языке, которого Джейкоб Инглдью никогда не слышал, затем удалилась, предположительно во вторую из двух квартир в доме. Фэншоу усмехнулся и сказал Джейкобу Инглдью: “Леди считает, что я слишком много болтаю”. Он встал и протянул Джейкобу руку, сказав: “Приходи еще, брат”.

Но прошло много времени, прежде чем Джейкоб Инглдью навестил его снова, и это было уже после того, как к нему пришел Фэншоу. “Джист слишком упрекал тарда в нежелании общаться”, - объяснил Джейкоб, указывая на работу, которой занимались он и его брат, - строительство их хижины (смотрите Нашу иллюстрацию к следующей главе). Между братьями произошел какой-то спор по поводу поселения здесь. Ноа Инглдью не хотел строить поблизости от индейцев. Джейкобу Инглдью понравился пейзаж, и, кроме того, эти индейцы были дружелюбны, и, кроме того, их было всего двое, поскольку Фэншоу сказал ему, что другие члены племени ушли на охоту более года назад и не вернулись. В результате того, что Фезерстоунхоф слишком обильно выпил огненную воду, Фэншоу сломал ногу, упав с лошади в начале охоты, и был вынужден остаться. Он скептически относился к тому, что остальные вернутся. Он, конечно, надеялся, что они это сделают, но прошло так много времени с тех пор, как они охотились, и у него было достаточно свободного времени, чтобы представить худшее: они встретились со своими врагами чероки и потерпели поражение, или встретились с правительственными чиновниками в синих мундирах, которые загнали их на запад в резервации. Он не знал. Он все еще прихрамывал.

Джейкоб и Ноа Инглдью работали от рассвета до заката в течение двух недель, строя свою хижину. Для обсуждения их методов мы должны дождаться следующей главы, но здесь достаточно сказать, что эта работа была тяжелой, хотя и продолжалась всего две недели. По истечении этого времени Фэншоу разыскал Джейкоба (Ной убежал в лес при приближении аборигена и не возвращался, пока тот не ушел, пару часов спустя). Джейкоб Инглдью передал свой кувшин Фэншоу, понимая, что теперь, когда его хижина почти достроена, он может заняться посадкой кукурузы, но даже в этом случае лето будет засушливым, “сухим”, прежде чем он сможет произвести новую партию виски. Он сказал Фэншоу, что просто слишком устает в конце каждого дня, когда строит свой домик, чтобы навестить его снова.

Фэншоу изучал хижину Инглдью, почесывая подбородок. Он просто долго смотрел на него, обходя вокруг, как птица, изучающая чужое странное гнездо. Он заметил, что оно не переносное. Но что еще хуже, с его точки зрения, вся она была квадратной, четырехугольной, четырехгранной формы, у нее не было ни одного изогнутого края, ни одного. Некоторое время передавая кувшин взад-вперед, они затеяли долгий спор об архитектуре. Я повторю здесь только конец спора, точку, на которой он прекратился. Хотя мы можем быть уверены, что в словаре Фэншоу не было слова “органический”, не говоря уже о том, чтобы понимать, что подразумевается под органической архитектурой, у него было ощущение принадлежности жилища к ландшафту и его соответствия ему, и он пытался похвастаться тем, что его собственное жилище выражало это чувство так, как не выражал коттедж Инглдью. Он посмотрел на холмы и указал на мягко закругленную двойную вершину того, что позже местные жители назовут горой Больших Сисек. “Мой дом, - похвастался он, - такой же формы”.

“ Да? ” сказал Джейкоб Инглдью и указал на вершину того, что позже будет названо горой Инглдью. “ Уол, как насчет вон той? Вершина горы Инглдью образует треугольный пик почти с теми же геометрическими углами, что и двускатная крыша хижины Инглдью. Фэншоу просто посмотрел на него и ухмыльнулся.

Фэншоу сменил тему, поинтересовавшись, “дома” ли “леди” Джейкоба. Джейкоб Инглдью покраснел, замялся и сказал, что у него никогда не было ари, потому что дело в том, что мужчина из Инглдью, достаточно храбрый, чтобы приблизиться к дикому индейцу, никогда, ни за что не смог бы приблизиться к женщине, по крайней мере, не старше, скажем, одиннадцати лет. Джейкоб Инглдью сменил тему, сказав, что здесь нет никого, кроме него и его брата, а его брата сейчас здесь нет, потому что он до смерти боится индейцев, хотя во многих других отношениях его брат был храбрым и бесстрашным и недавно убил пантеру, ударив ее кулаком в горло, хотя у него было несколько уродливых шрамов на руке, чтобы показать это.

После пары часов выпивки и разговоров Фэншоу встал, чтобы уйти. “Останься еще”, - пригласил его Джейкоб. “Черт возьми, ты все-таки добрался сюда”. Но Фэншоу вежливо объяснил, что его дама будет недовольна, если он задержится еще, и он должен вернуться к ней. Схема этого расставания повторялась в ряде последующих случаев, и всегда Джейкоб приглашал его “остаться подольше” — это было не обязательно потому, что Джейкоб Инглдью жаждал его общества, хотя на самом деле ему очень нравились визиты Фэншоу, а просто формальность, скажем, обычай его народа. Уезжающего гостя всегда уговаривают остаться. И все же Фэншоу не мог не упомянуть об этом обычае своей жене, потому что среди его собственного народа дело обстоит с точностью до наоборот: когда гость остается столько, сколько хочет, хозяин чувствует это и отправляет его восвояси с индийским выражением, которое, если перевести на современный идиоматический язык, буквально означало бы “Тащи задницу” или, возможно, даже “Отвали”. Жену Фэншоу позабавил термин “оставайся дольше” в индийском эквиваленте, на который он перевел его для нее. Со временем дошло до того, что всякий раз, когда Фэншоу выходил из дома, чтобы навестить Джейкоба Инглдью, он говорил своей жене, что собирается задержаться подольше. Некоторые люди даже сегодня думают, что именно Джейкоб и / или Ной Инглдью дали городу его название, хотя на самом деле это были аборигены, и значение этого названия, в его деревенской амбивалентности, будет иметь, как мы обнаружим, множество последствий, некоторые из них острые. Мы не должны позволять себе думать, что это совершенно счастливая история.

Но я должен говорить о доме Фэншоу. Почему это был bigeminal, то есть двойной? На нашем рисунке не видна другая дверь, с другой стороны — западная дверь в другой блок. Могла быть, а могла и не быть, и внутренняя соединительная дверь; к сожалению, информацию по этому вопросу получить было невозможно. Логично было бы предположить, что там была внутренняя соединительная дверь, во всяком случае, хотелось бы в это верить, но Джейкоб Инглдью, который по крайней мере несколько раз бывал внутри жилища, просто забыл упомянуть, была ли там внутренняя соединительная дверь. В первый раз, когда он спросил Фэншоу, почему его дом такой большой (он использовал не это слово; он сказал “разделенный”, хотя это и неточно, поскольку, как можно видеть, две части здания вообще не разделены, а очень прочно соединены), Фэншоу просто ответил, что это “традиция”. Позже, когда Джейкоб Инглдью снова поднял этот вопрос, Фэншоу смог только объяснить: “Это ее, это мое”. Естественно, Джейкоб Инглдью был бы слишком смущен, чтобы спросить Фэншоу, означает ли это, что они спали раздельно.

Стало известно, что Фэншоу сам не строил свой дом. Он помогал строить ряд других, но не этот. Он объяснил. Среди его народа самые желанные и завидные молодые джентльмены активно разыскиваются девушками с целью— он не мог вспомнить, как это называется по-английски, но это состояние мужчины и скво. Девушка выражает свое желание молодому джентльмену по своему выбору, давая ему кусок маисового хлеба. Конечно, молодой джентльмен имеет право отклонить ее предложение, вернув ей маисовый хлеб. Но если он хочет ее, он оставляет хлеб себе. Вместе они планируют публичный праздник, на котором объявят о своем желании войти в состояние мужчины и скво. Затем вся деревня в знак радости строит жилище для молодоженов за один день. Вот и вся церемония.

“Это просто”, - заметил Фэншоу. “Не нужно произносить никаких слов, кроме многочисленных радостных восклицаний людей, когда они строят дом. Создание ложи - самый шумный праздник, но это не передать словами. Едят много мяса. Благословенная пара после этого слишком объедается мясом, чтобы делать это — я так и не выучил, как это называется по—английски, - когда в темноте, один-сверху-вместе-скрепленный-между ними. Ты знаешь это? Нет? Жаль. Это с большой радостью. Среди его народа ходила легенда, что из-за этой шалости у девушки через девять лун родился младенец. Но леди Фэншоу так и не произвела на свет младенца, хотя, поскольку им больше нечего было делать, кроме ухода за своим садовым участком и случайной охоты на дикую индейку, они проводили большую часть времени в доме "один-на-вершине-вместе-в-промежутке".

Это могло быть суеверием, которых существовало множество, и хотя Фэншоу придерживался мнения, что эффективность суеверий прямо пропорциональна вере человека в их действенность, нельзя было отрицать, что многие суеверия были полезны и никогда не подводили. Со временем он поделился некоторыми из них с Джейкобом Инглдью. Измельченный и брошенный в заводь корень бакайского дерева - быстрый способ поймать рыбу, отравив ее. Во время голода, когда другого мяса не хватает, не брезгуйте обыкновенной грязевой черепахой; ее мясо состоит из семи видов мяса: свинины, говядины, баранины, оленины, курицы, утки и рыбы. Фэншоу научил его множеству натуральных растительных средств от тысячи болезней, которым подвержена плоть, хотя большинство из них оказались идентичными тем, которые Джейкоб Инглдью уже знал, которым научился у своих предков. Они также обнаружили, что у них были общие убеждения в важности выполнения определенных действий, таких как посадка растений, в темное время суток или при свете луны.

Одно из их немногих разногласий, которое дало много масла в огонь их дебатов, касалось существования Бога, или Вахконта, как называл его Фэншоу (это переводится как “Таинственный Дух”, а не более распространенный ”Великий Дух" других племен). Джейкоб Инглдью считал, что Бога не существует, а если и существует, то он был дряхлым бездельником, который создал мир во время своей энергичной юности, но теперь был слишком стар, чтобы заботиться о нем. Эта идея сильно разозлила Фэншоу, и в пылу своих дебатов они чуть не подрались. Но они никогда не дрались физически; мне всегда было любопытно, кто из них победил бы, если бы они это сделали; это был бы очень равный поединок.

Но Фэншоу был человеком молитвы. Дверь его дома, то есть дверь его половины дома, выходила на восток, откуда, как верили его соплеменники, приходили все хорошие вещи (особенно жестокая ирония, учитывая тот факт, что переселяющиеся белые поселенцы пришли именно с этого направления). Каждое утро, на рассвете, он вставал и совершал свою утреннюю службу лицом к востоку. На нашей иллюстрации предпринята попытка показать его дом освещенным долгим светом этого раннего момента; воображение должно представить Фэншоу, стоящего за дверью лицом на восток. В первое утро, проведенное Джейкобом Инглдью в Стэй Море, когда он спал на земле рядом со своим мулом, привязанным в полумиле вверх по ручью от дома Фэншоу, он проснулся от звуков утренней молитвы Фэншоу и, никогда в жизни не слыша ничего подобного, отправился на разведку, спрятавшись в лесу недалеко от лагеря Фэншоу и наблюдая за ним. Самый близкий звук, который это напоминало, был звук визжащей пантеры, который Джейкоб слышал много раз, самый последний был как раз перед тем, как Ной ударил кого-то кулаком в горло. Джейкоб был поражен, обнаружив, что звук издавался голосовым аппаратом его нового друга Фэншоу (и, возможно, в глубине души, после того, как он прослушал "Утреннее пение" Фэншоу до конца, он почувствовал, что Фэншоу сошел с ума, и это, возможно, было настоящей причиной, а не усталостью, почему он вскоре не вернулся в дом Фэншоу). Много лет спустя Джейкоб Инглдью смог разумно имитировать песнопение Рассвета, чтобы внушить благоговейный трепет своим потомкам, пугая младших, и от одного из его потомков я, в свою очередь, слышал это; я не в силах передать словами; Я могу только сказать, что оно началось на самой высокой ноте, какой только мог достичь голос, и после нескольких долгих минут путешествия вверх и вниз по шкале в немузыкальной, но невербальной манере, которое вызывало абстрактные мольбы и прошения всех видов, внезапно закончилось на ноте, которую можно назвать только мелодией. всхлип разочарования. Именно последнее больше всего озадачило Джейкоба Инглдью, но прошло немало времени, прежде чем он набрался смелости спросить Фэншоу, что это значит. Джейкоб вернулся на место своей хижины и увидел, что его брат Ной седлает одного из мулов. “Черт возьми, - сказал Ной, - я возвращаюсь в Теннесси, Джейк”. Джейкоб объяснил, что это был всего лишь абориген, поющий какую-то утреннюю песню, но Джейкобу удалось убедить своего брата остаться только после долгих уговоров.

Это было в разгар одного из их споров о Боге, гораздо позже, когда Джейкоб сказал Фэншоу: “Если ты так чертовски сильно веришь в него, почему, когда ты переходишь к части "аминь" в своих молитвах, ты издаешь этот звук, который звучит так, будто ты чувствуешь, что молиться совсем не полезно?” Фэншоу долго смотрел на него, прежде чем сказать: “О? Ты слышишь мои ‘молитвы”?" Джейкоб сказал: “Адские колокола, никто не может помочь, слушая их”. “Тогда радуйся, ” парировал Фэншоу, “ что здесь есть только я. Если бы здесь были мои соплеменники, мы бы вас оглушили ”. Но он смягчился и объяснил Джейкобу, что рыдание разочарования не означало, что он считал свои молитвы тщетными, скорее, в тот момент ему дали понять, что Вахконтах по Своим собственным причинам решил отклонить просьбы Фэншоу. Мы все хотим. Мы всегда должны продолжать хотеть, вожделеть, даже если наши желания не удовлетворены. Чего хотел Фэншоу? Он не мог сказать Джейкобу; сказать другому смертному, чего ты хочешь, значительно снижает твои шансы получить это — нет, это гарантия того, что ты этого не получишь.

Но Джейкоб Инглдью, несмотря на все свои грубые манеры жителя приграничья, был человеком здравого ума, и он мог догадаться, в чем причина разочарования Фэншоу: наверняка это было связано с тем, что остальные члены его племени не вернулись. Ему было жаль Фэншоу, но, конечно, если остальная часть племени действительно вернется, в чем он сомневался, ему самому придется двигаться дальше. Перед отъездом из Теннесси ему сказали, что через несколько коротких лет, когда Арканзас обрел государственность и больше не является территорией, каждому индейцу придется покинуть штат.


Осенью, когда они пробовали первую партию виски Jacob's Arkansas sour mash (Фэншоу помогал ему собирать кукурузу и показал, как измельчать ее по-индейски, помещая в выдолбленный камень, которых много в ручьях Озарка, и растирая каменным пестиком), Фэншоу случайно задал вопрос:

“Почему мы пьем эту гадость?”

“ Тебе это не нравится? - Спросил Джейкоб. “Я понимаю, что это далеко не так хорошо, как то, что я привез из Теннесси, но ...”

“О, это прекрасно. Потрясающая штука, старина. Я просто задаю философский вопрос: зачем мы это пьем?”

Джейкоб задумался. “Ну, мне самому больше нравится этот вкус”.

“ Йо. Но разве мы не наслаждаемся больше тем, что это делает с нами?

“Я не сторонник пьянства. Я знаю, когда остановиться”.

“Йоу. Но в промежутке? Между пьянством и трезвостью лежит обширная страна, и как называется эта Страна?”

-Радость?

“Нет. Нет, если под радостью вы подразумеваете ту, которая, хотя вы никогда ее не испытывали и поэтому не можете понять, приходит к джентльмену, когда он с леди один-на-один-вместе-пристегнут-посередине. Ни капельки из этого, старина.

- Вэл, тогда как ты называешь эту Страну?

-Важность, - произнес Фэншоу, и позволил слову зависнуть в воздухе между ними, как колибри, прежде чем продолжить. “Мы знаем, что мы ничто, ты и я. И это правда, мы ничто в глазах Вахконтаха. Мы всего лишь мухи, которых он прихлопывает в спорте. Но пе-ца-ни— огненная вода — позволяет нам на некоторое время забыть об этом. Огонь сжигает нашу личную незначительность и оставляет нам на некоторое время огромное чувство важности”.

- Но разве это не радость?

— Не так, как... - начал Фэншоу, но остановился и на мгновение задумчиво посмотрел на Джейкоба, прежде чем заявить: - Друг мой, когда-нибудь ты должен испытать чувство “один-сверху-вместе-скрепленный-между-ними”.

Джейкоб некоторое время пинал небольшой камешек по земле, а затем нарисовал палкой какие-то каракули в грязи и, наконец, сказал: “О, блин”, - и, сменив тему, предложил им тему для обсуждения в тот день: кто больше наслаждается жизнью, короткохвостая собака или длиннохвостая? (И у Фэншоу, и у Джейкоба Инглдью были собаки. Собака Фэншоу была короткохвостой, у Инглдью - длиннохвостой гончей; сначала эти животные дрались друг с другом, но позже, казалось, были в дружеских отношениях.) Фэншоу согласился с этой темой дебатов, и в течение следующего часа двое мужчин соревновались в ораторском искусстве, но, поскольку судьи не было, победитель не мог быть определен, и каждый чувствовал, что победил он сам.

Эти дебаты между Фэншоу и Инглдью были одновременно спортом и развлечением: они давали двум мужчинам пищу для разговора, потому что часто после исчерпания обычного набора тем: погоды, урожая и существования Бога - говорить было не о чем. Несколько лет спустя в каждом маленьком поселении Озаркса появились свои дискуссионные общества, и считается, что их репертуар тем для дебатов зародился у Джейкоба Инглдью и Фэншоу. Что хуже, простуда или похмелье? Какое дерево лучше, дуб или сосна? Что хуже, слепота или глухота? Из чего делают лучший виски, из родниковой или дождевой воды? Земля круглая или плоская? И так далее. Это была последняя названная тема, которая, после их дебатов о существовании Бога, вызвала самый оживленный спор.

Люди Фэншоу долгое время верили, что земля круглая и медленно вращается вокруг Солнца. Эта идея показалась Джейкобу фантастической и невероятной. “Если бы это было так, все бы отказались от этого!” - была его первая реакция на эту абсурдную концепцию. Джейкоб начал верить, что такая безумная концепция была результатом жизни в круглом доме, и он сказал об этом Фэншоу. Но Фэншоу умело аргументировал свою позицию, и Джейкоб сдавал позиции дюйм за дюймом, пока у него не осталась только одна линия защиты: “Уол, если земля круглая, то мы должны быть на ее верхней стороне, а все эти пористые чертики внизу отвалились”.

В ответ на это Фэншоу предложил оригинальное объяснение силы тяжести, которое я хотел бы удостоить названия “Закон всемирного тяготения” Фэншоу, поскольку, если оно верно, он идет намного дальше Ньютона в объяснении этой таинственной силы, а именно того, что все объекты, вся материя на самом деле весят вдвое больше их кажущегося веса; другая половина их фактического веса создает противодействующее "притяжение", которое является силой тяжести для объектов на противоположной стороне земного шара. Таким образом, вся материя оказывает равномерное притяжение наружу от центра земли, которому соответствует внутреннее притяжение, которое мы обычно называем гравитацией. Эта концепция была почти за пределами понимания Джейкоба, но Фэншоу разъяснил ее ясно и просто, сказав: “Другими словами, все удерживает все остальное вместе”.

После того, как Фэншоу ушел в тот день, а брат Джейкоба Ной вернулся оттуда, где он прятался в лесу во время визита индейца, Джейкоб сказал ему, что индеец думал, что земля круглая.

“Говнюк, почему бы тебе не перестать тратить на него время?” Сказал Ной. Джейкоб подробно повторил аргументы Фэншоу в пользу того, что земля круглая, включая его теорию тяготения. Ноя, однако, это не убедило. Каждыйразумный человек знал, что земля плоская. (И действительно, дискуссионные общества каждого маленького поселения в Озарке продолжали год за годом включать эту тему в свой репертуар, пока, наконец, годы спустя, кто-то не привез из Сент-Луиса один из тех тревожных томов, известных как “учебник”.)


Ранняя зима застала двух друзей на охоте вместе: Джейкоб - со своим кремневым ружьем, Фэншоу - со своим луком. Опять же, было бы трудно решить, кто из этих двоих был лучшим стрелком; они оба были смертельно точны. Оружие Джейкоба казалось более эффективным при убийстве медведя, чем при простом ранении, но по крайней мере в одном случае жизнь Джейкоба была спасена, когда он упал под натиском раненого медведя или пантеры, у которых все еще было достаточно жизни, чтобы кусаться и царапаться, и был бы искалечен, если бы не быстрые и точные стрелы Фэншоу.

Лук Фэншоу был большим, сделанным из хорошо выдержанного дерева из буа д'Арк, по совпадению того же дерева, из которого был сделан его дом. На этом этапе необходимо небольшое, но поучительное отступление от языка, чтобы помочь нам собрать все наши ковчеги воедино. Буа д'арк, конечно, французское и может быть переведено как древесина Лука, что является одним из его названий, остальные - железное дерево, желтое дерево, живая изгородь, псевдо-апельсин и Осейдж-апельсин, последние два относятся к фрукту, представляющему собой большой желтый шар, отдаленно напоминающий апельсин, но который, как обнаружил любой школьник, когда-либо откусывавший кусочек, довольно горький. “Осейдж-апельсин” называется так потому, что Осейджи использовали его для изготовления своих луков, а также для своих домов.

Arc, а также ark происходят от индоевропейского корня слова, arkw, что означает лук или стрелы (неизвестно, что именно; возможно, оба вместе как единое целое, поскольку одно бесполезно без другого). Древнескандинавское arw обозначает стрелу. Почти во всех индоевропейских языках arkw является корнем таких слов, как дуга, аркада, арка, архитектура, лучник (пускающий стрелы), дугообразный, дугообразный и т.д. Арка также является устаревшей формой слова "ковчег", которое первоначально означало сундук, шкатулку, сундучок и, следовательно, место убежища, как в библейском корабле Ноя и как во всей этой книге. И Чосер, и Мильтон имели обыкновение произносить дугу как curve или выгиб, как ковчег. Считается, что название нашего штата, Арканзас, по-индийски означает реку в форме дымчатого лука, поскольку Канзас означает реку смоки, а арк - лук (хотя мы все должны знать, что Арканзас не рифмуется с Канзасом и ударение ставится на первом слоге). Один из ранних авторитетов (Скулкрафт, которому следовало бы знать) утверждает, что название нашего региона, Озарки, образовано от “Осейдж” (снова наш индеец) и “Арканзас”, что имеет такой же смысл, как и обычная идея о том, что оно происходит от французского, Aux Arc. Следовательно, когда мы говорим о “буа д'Арк в дугообразной архитектуре арканзасского Озарка”, каждая единица в этом предложении может быть сведена к одному корню.

Каково это - жить в доме Фэншоу? Чтобы решить этот вопрос раз и навсегда, я предлагаю предприимчивой группе студентов воссоздать пример этого в холмистом лесу и провести там ночь. А на следующее утро записать свои сны. Многие другие племена индейцев жили в Озарке на протяжении всей истории, и многие из них жили в углублениях под обрывами, пещерах, если хотите, и они тоже были округлыми и криволинейными. Вероятно, трудно приспособить прямолинейную мебель к криволинейному жилищу, но у Фэншоу ее не было.

Еще один круглый момент, и затем мы должны поискать конец этой главы. В саду Фэншоу росло растение, которого Джейкоб Инглдью раньше не видел. Пышные зеленые кусты давали округлые зеленые плоды, которые при созревании становились красными, но имели вкус, который был не сладким, как у других фруктов, а острым, почти едким, и вызывал ощущение сладострастия. На вопрос Джейкоба Фэншоу сказал, что это растение называется Тах Май Тох, что можно перевести как “яблоко любви”. Даже сейчас, в начале зимы, у Фэншоу был запас зеленых, которые еще только созревали. Но его попытки уговорить Джейкоба попробовать одно из них потерпели неудачу. Джейкоб, возможно, из растущего чувства, что все круглые предметы, все концепции округлости и сама предположительно круглая земля были ему каким-то образом чужды, заподозрил, что Тах Май Тох ядовиты, и он никогда их не ел. (Последующие поколения Ingledews научились любить их, и фактически единственной “отраслью”, которая когда-либо сохранилась, если только вы не хотите называть промышленностью завод по переработке ветчины Вернона Инглдью, была фабрика по консервированию этих любимых яблок.)


“Для меня не имеет значения, круглая земля или плоская”, - сказал Джейкоб Фэншоу однажды вечером в конце зимы. “Я ни в коем случае не собираюсь переходить на другую сторону”.

- Куда ты собираешься направиться, старина?

“А? Я добился своего”.

“Теперь пришло время, когда мы должны, наконец, обсудить тему, которой до сих пор избегали: почему вы пришли сюда и строите на этой земле?”

“Там, в Теннесси, было чертовски многолюдно”, - сказал Джейкоб. “Я почти не мог поднять локоть, чтобы кого-нибудь ударить, а проповедники были такими тупыми, что парень не мог сказать ”черт возьми", не прочитав об этом проповедь".

“Но вы даже не просили разрешения строить здесь. ”Останься еще" - это земля моих дедов".

- “Остаться подольше”?

Фэншоу усмехнулся. “Йоу. Именно так я стал это называть”.

Джейкоб Инглдью пару раз повторил это имя и сам усмехнулся. “Я думаю, это подойдет так же хорошо, как и любое другое имя”.

“Но ты не можешь”, - сказал Фэншоу.

- Что“Немогу”?

“Останься подольше”.

“Кто сказал?” Требовательно спросил Джейкоб. “Ты собираешься попытаться прогнать меня?”

- Здесь похоронены мои деды.

“Здесь будут похоронены мои внуки”.

“ Хо. Где их бабушка? - спросил я.

- Со временем я найду кого-нибудь.

“Хо”.

Затем Фэншоу рассказал ему историю происхождения своего народа. Давным-давно улитку унесло далеко вниз по реке во время наводнения. Он был хорошей улиткой, но он был одинок. Вахконтах, в знак признательности за его доброту и из жалости к его одиночеству, погрузил улитку в долгий-долгий сон. Во время сна все тело улитки изменилось. Проснувшись, она попыталась вернуться в свою раковину, но она была слишком маленькой. Затем он посмотрел на себя и, увидев, что у него длинные ноги, встал и прошелся. Пока он шел, он продолжал расти. На голове у него выросли волосы, а с плеч выросли длинные, сильные руки. Это новое существо вспомнило свой прежний дом и ушло далеко вверх по реке, к жилищу улиток, но оно не могло жить с ними и отправилось на поиски какого-нибудь места, которое могло бы назвать домом. Когда он проголодался, Вахконтах дал ему лук и стрелы и научил добывать пищу. День за днем он уходил в поисках дома. Наконец человек, ибо таким он стал, пришел к хижине бобра. Старый бобр вышел и спросил: “Кто ты и чего тебе нужно?” Мужчина рассказал свою историю и сказал, что ищет дом. Молодой человек и бобр собирались подраться, когда вышла дочь бобра и сказала, что научит мужчину строить дом, чтобы ему не приходилось вторгаться в чужие владения. В конце концов старый бобр согласился. Дочь бобра и молодой человек ушли вместе, и она научила его строить дом из гнутых жердей буа д'Арк и покрывать его соломой. Из-за ее доброты Вахконтах превратил дочь бобра в девушку, и она стала женой этого человека -скво. Эти двое были первыми из людей, и именно поэтому они носят украшения из бобровой шкуры.

“Каково происхождение вашего народа?” Затем Фэншоу спросил его. Джейкоб, хотя и был нечестивым человеком, знал историю Адама и Евы. Он рассказал это Фэншоу, который внимательно слушал. Когда он закончил, Фэншоу сказал: “Теперь я предлагаю тему для наших следующих дебатов: что важнее, история улитки и бобра или история Адама и Евы?”

Двое мужчин долго обсуждали эту тему. Фэншоу отметил, что, хотя есть четкая ссылка на параболоидный дом мужчины и женщины, которые были улиткой и бобром, нет упоминания о каком-либо доме для Адама и Евы ни до, ни после их грехопадения. В чем они жили? Джейкоб пошел и принес Библию своего брата Ноя, и прочитал вторую и третью Книгу Бытия, но не смог найти никаких упоминаний о доме, поэтому ему пришлось уступить в этом пункте Фэншоу. Его собственная главная мысль заключалась в том, что Бог создал Адама по своему образу и подобию, тогда как улитки довольно медлительные и скользкие, а бобры толстые и с острыми зубами. Они спорили по этому поводу до тех пор, пока Фэншоу не уступил.

Так продолжался их спор, и оба мужчины поняли, что то, что они на самом деле обсуждали, было началом их Великого спора: кто имеет право оставаться Дольше, индеец или белый человек? хотя они никогда не говорили об этом иначе, как в метафорических терминах. Когда пришло обычное время Фэншоу возвращаться к своей даме, и Джейкоб произнес свое ритуальное “Останься еще”, Фэншоу ответил: “Спасибо, я думаю, что так и сделаю”, и он оставался еще долго. Джейкоб положил ему большой ломоть тушеной оленины и взял один себе, и оба мужчины запили мясо большими глотками арканзасского кислого пюре и впервые начали напиваться вместе, но продолжали свой великий спор до тех пор, пока ни один из них не протрезвел настолько, чтобы рассуждать логически, и в этот момент Фэншоу высказал идею, странную идею, точный мотив которой я так и не смог до конца определить:

“Пришло время, старина, чтобы ты ощутил, что такое ”один-сверху-вместе-скрепленный-между-ними".

“ А? Как? Кто? - заикаясь, пробормотал Джейкоб, который, будь он трезв, не смог бы произнести ни звука в ответ на такое предложение.

- Миледи, - ответил Фэншоу.

Джейкоб был все еще достаточно трезв, чтобы покраснеть и сказать: “О, черт возьми. Это было бы прелюбодеянием”.

- Что такое “супружеская измена”?

“Это когда парень ведет дела один на один с женой другого парня”.

- Твой народ запрещает это?

“ Ну, Библия подтверждает это. Бог наказывает прелюбодеев.

- Но ты не веришь в Бога.

“Да, но я не побоялся спросить твою женщину”.

“ Нет нужды спрашивать. Она часто упоминала об этой мысли. Мне остается только сказать ей, что ты согласишься.

Джейкоб задрожал. - Но если она хотя бы посмотрит на меня, я не посмею.

“Если она посмотрит на тебя, ты ее не увидишь. Будет очень темно”.

Джейкоб оказался в затруднительном положении. Он понял, что отказ может быть воспринят индейцем как оскорбление. Но для того, чтобы впервые сделать то, чего он никогда раньше не делал, даже после большого количества выпитого, мог потребоваться талант, которым он не обладал.

- В этом много радости, - подсказал Фэншоу.

“Я думаю”, - согласился Джейкоб, но он боялся, что если в этом будет столько радости, то у него может развиться страстное желание сделать это снова когда-нибудь. Он вспомнил, как впервые пригубил виски. С другой стороны, возможно, это единственная возможность в его жизни заполучить женщину, не проходя через все эти долгие хлопоты по ухаживанию за ней, не играя в игры, не испытывая смущения и, наконец, набравшись смелости сделать ей предложение, а затем еще больше смелости продолжать преследовать ее, если она отвергнет вас в первый раз, а затем и окончательной неуверенности в том, понравится ей это или нет. - Хорошо, - хрипло прошептал Джейкоб.

Фэншоу похлопал его по плечу. “ Хорошо. Я пойду скажу ей. Она будет очень довольна. Вы войдете в наше жилище через западную дверь, ее дверь, и она будет там. Есть только одно соображение. Деликатный вопрос. Заранее приношу свои извинения. Вам должно быть открыто, что для нашего народа, особенно для женщин, тело белого человека имеет запах, который ... не совсем приятен. Вот что я предлагаю. Сначала вы должны вымыться в трех водах. Вымойтесь в дождевой воде, затем в воде ручья, затем в родниковой воде. После этого не меняйте свои оленьи шкуры, от которых исходит тот же запах. Приходи без украшений. Она будет ждать. Фэншоу встал и ушел.

Джейкоб выпил еще, пока разводил огонь в камине и вешал туда чайник, наполненный водой из дождевой бочки. Он нашел кусок щелочного мыла. Он снял куртку, брюки и мокасины из оленьей кожи, и когда вода стала горячей, он допил свой напиток, намочил мыло и начал тереть им себя. Пока он делал это, Ной вернулся в хижину.

“ Дерьмо, ” сказал Ной. - Я думал, ты никогда от него не избавишься. Он задержался на берегу дольше обычного, и я сильно замерз там, в темноте.

“ Ты напрасно его так боишься. Он хороший индеец.

“Единственный хороший индеец - это мертвый индеец”, - ответил Ной. Затем он спросил: “Зачем ты принимаешь ванну в это время ночи?”

Но Джейкоб только ухмыльнулся и закончил мыться, смыв все мыло горячей дождевой водой. Затем он открыл дверь и голышом направился через свои поля к ручью. Он потрогал воду в ручье носком ботинка. В это время поздней зимы она была ледяной, но он сделал глубокий вдох и нырнул. Он с ног до головы обмылся водой из ручья, потом у него застучали зубы, он вылез и побежал вверх по склону к своему роднику. Даже напряжение от бега не спасло его от того, что он покрылся гусиной кожей размером с оспу. Но он обнаружил, что родниковая вода была гораздо более высокой температуры, чем вода в ручье, и по сравнению с ней казалась почти теплой. Он снова вымылся с головы до пят. Воздействие всей этой холодной воды отрезвило его, поэтому после последнего купания ему пришлось вернуться в каюту, чтобы еще раз напиться. Ной спал. Джейкоб отпил прямо из кувшина, сделал несколько жадных глотков, сказал “А!” и причмокнул губами, затем направился к дому индейца.

Было совсем темно, луны не было, и он не мог определить, какое из жилищ в лагере принадлежало Фэншоу. Он попробовал открыть западные двери нескольких домов, ползая на четвереньках внутри, но не обнаружил ни одной женщины. Он начал думать, что Фэншоу просто подшутил над ним. Но он попробовал открыть еще одну западную дверь, и там была она. Его рука коснулась ее мехового покрывала, а затем обнаженной ноги. Она лежала на спине. Она ничего не сказала, и он, конечно, тоже. Он просто забрался на нее сверху. Она обняла его руками и ногами одинаково. Скоро, очень скоро они оказались сцепленными между собой. Фэншоу был прав: было много радости. Женщина что-то бормотала и радостно вздыхала, и Джейкоб понял, что сам был довольно шумным. Он хотел бы, чтобы это веселье длилось всю ночь, но всему есть конец, и, наконец, ноги женщины разжали объятия на его спине и выпрямились, а затем все тело женщины выгнулось длинной дрожащей дугой: ковчегом: луком: мягкой, но натянутой дугой, которая долгое время удерживала его в воздухе над землей, пока он не выстрелил: взрыв: был ударом молнии, раскатом грома и последующими хлопками, медленно отдающимися вдали.

Когда он проснулся, было светло, и он все еще был там, но женщины уже не было.


“ Говнюк, где ты побывал в проклятии, да еще и трахнутый матерью в придачу? - спросил его брат Ной, когда Джейкоб, наконец, вернулся в свою постель.

Джейкоб решил не скрывать этого. - Прошлой ночью я переспал с индианкой.

“ Что я буду делать дальше? - Невинно спросил Ной.

“ А? Я имею в виду, что я все-таки пошел и вошел в нее.

-Вошел нее?

“ Ты придурок. Мы трахались.

“О”, - сказал Ной. “На что это было похоже?”

“Молния и гром”.

- Ну и дела, - сказал Ной.

- Ты мог бы как-нибудь попробовать, - предложил Джейкоб.

“ Я? Черт возьми, я бы и близко не подошел к индейцу, даже чтобы трахнуть его.

Весь тот день Джейкоб замечал в себе какую-то нерегулярность, возможно, последствие его неудач: ему не хотелось ничего делать. Это была первая “нехватка энергии” у белого человека в Озарке. Джейкоб провел целый день, сидя у своего костра. Отсюда и возникла совершенно ошибочная концепция "неуклюжей деревенщины”. Обычно Джейкоб был трудолюбив, ибо тяжелая жизнь жителя приграничья не допускает праздности. Он не мог до конца понять, почему ему не хотелось сегодня делать какую-либо работу, если только это не было как-то связано с прошлой ночью, хотя на самом деле это не требовало особых усилий, чтобы выполнять работу "один-на-один-вместе-скрепленные-промежутки", и он тем временем хорошо выспался ночью. Но внезапно Джейкоб понял, что Фэншоу ужасно ленив, даже для индейца. Казалось, он никогда особо ничего не делал: еще летом он возился в своем саду, может быть, по полчаса каждый день, и все. Даже на охоте он всегда не торопился, никогда не работал до седьмого пота и был готов уйти, как только одно животное было загнано в угол. Джейкобу пришло в голову, что должна быть какая-то прямая корреляция между ленью Фэншоу и количеством времени, которое он тратил на выполнение "один-сверху-вместе-скрепленный-между". До этого момента Джейкоб никогда по-настоящему не чувствовал превосходства над индейцем, но теперь он почувствовал. И еще Джейкоба осенило, что в этом и заключалась реальная разница между их жилищами. Дом Фэншоу, несмотря на всю его сложность, выглядел как нечто, созданное группой людей за один день, в то время как дом Джейкоба выглядел как нечто, над постройкой чего двое мужчин работали от рассвета до заката в течение двух недель.

Когда Фэншоу пришел в свое обычное время в тот день, Джейкоб, разлив напитки, предложил это различие в качестве темы для обсуждения, вероятно, чтобы отвлечь их внимание от событий предыдущей ночи. Так они целый час препирались друг с другом на тему: кто выглядит более трудолюбивым - краснокожий или белый? “Сравните птичье гнездо с муравейником”, - предложил Фэншоу. Они оба избегали упоминать событие предыдущей ночи, пока не выпили по нескольку рюмок и не закончили (или, по крайней мере, не устали) обсуждать, чей дом выглядит более трудолюбивым, и важность или неважность трудолюбия, но, наконец, Фэншоу затронул тему события предыдущей ночи, спросив: “Ну. Как это было?”

“ Это? ” переспросил Джейкоб, хотя и знал, что имел в виду Фэншоу. “ Да. Это было классно.

“ Красавчик? - Спросил Фэншоу.

“Скрамдудл”, - уточнил Джейкоб. “Галантный. Великолепный. Хамдингер. Слопергобный. Дерзкий. Ням-ням. Шикарно. Аппетитно. Дандеру. Супербангамусно.

- Но тебе понравилось? Фэншоу настаивал.

“ Держу пари, что это ботинки, - сказал Джейкоб. “ Шор тханг. Что я имею в виду. Я не шучу. Поверь моему слову. Поверь мне. Я надеюсь рассказать тебе. Действительно. Ты чертовски крут.

Фэншоу нахмурился. - Скажите “да” или "нет", пожалуйста.

- Ага, - сказал Джейкоб.

“ Хорошо, ” сказал Фэншоу. “ Я говорил, что ты согласишься. Теперь мы можем обсудить темы, которые раньше тебя не касались. Я предлагаю наше первое: что бы ты выбрал, если бы был вынужден отказаться от другого: виски или женщину?”

Это была интересная тема, которая занимала их еще целый час. Как ни странно, Джейкоб встал на сторону женщины, а Фэншоу - виски. Первые утверждали, что женщина является более эффективной панацеей, снотворным, смягчающим, паллиативным, общеукрепляющим, успокаивающим и потогонным средством. Последний утверждал, что лучше чувствовать свою значимость, чем радость. В конце их дебатов, в которых, опять же, из-за отсутствия рефери, ни один из них не победил, Фэншоу намекнул, что Джейкоб может повторить сегодня вечером тот же опыт, что и предыдущей ночью, и Джейкоб был очень признателен. Он еще раз искупался в трех водах и снова пошел ощущать удары молний и грома на вершине длинной мягкой, но натянутой дуги.


Весной, ранней весной, Ной сам вспахал землю, потому что Джейкоб был слишком обессилен, чтобы помогать. Однажды Джейкоб и Фэншоу смотрели, как Ной пашет, и Фэншоу спросил: “Что это за животное, которое тянет плуг?”

- Это мул, - объяснил Джейкоб.

“Что такое мул?”

“Если осел обслуживает кобылу, жеребенок становится мулом и бесплоден”.

“ Скажите мне, ” попросил Фэншоу. - Для чего нужен мул?

- Ну, - заметил Джейкоб, - мул работает усерднее лошади, и он не так легко устает.

- Потому что он бесплоден?

“ Может быть. Я никогда не думал об этом с такой точки зрения, но, возможно, ты прав.


Вскоре после этого, еще весной, Джейкоб заметил странность: язык Фэншоу начал ухудшаться. Прямо посреди одного из их споров (что лучше, дверь с круглым верхом или дверь с плоским верхом?) по поводу того, что Джейкоб никак не мог понять, Фэншоу сказал: “Хо! К чему направит свои стопы мой народ? это было сказано в доме. Они направят свои стопы к небольшой долине. Воистину, речь идет не о маленькой долине. Они направят свои стопы к излучине реки. Воистину, речь идет не об излучине реки. Именно к маленькому домику они направят свои стопы”. Джейкоб подумал, не было ли это какой-то загадкой, но решил, что это просто болтовня, и, возможно, индеец терял рассудок. И все же с того дня Фэншоу больше никогда не говорил на хорошем чистом английском. “Сад белого человека очень большой”, - так он начал говорить. “Индийский сад, маленький лентяй”. Джейкоб никогда не спрашивал его, что происходит с его речью; возможно, Джейкоб боялся этого.

Однажды в начале лета пришел Фэншоу, просто сказал “Пойдем” и повел Джейкоба обратно в параболоидный дом Фэншоу. Перед ним стояла его женщина. Это был первый раз, когда Джейкоб смог хорошенько рассмотреть ее при дневном свете, и он был смущен. Ему было трудно продолжать смотреть на нее, но он посмотрел и увидел, что она очень хорошенькая. Еще он заметил, что у нее выпирал живот. Фэншоу указал на выпуклость, а затем на себя. “ Я мул, - заявил он. “ Бесплоден. Ты, осел. Она кобыла. Осел, подай кобылу, приготовь еще мула”.

Джейкоб не знал, что сказать. “ Уол, мне жаль. Ты сам сказал мне.

“Йоу. Хорошо? Нехорошо?”

“Все зависит от того, как ты на это смотришь”, - предположил Джейкоб.

“Йоу. Хорошо? Нехорошо?”

Джейкоб задумался и, наконец, ответил: “Хорошо. Каждая женщина имеет право иметь ребенка”.

“Йоу. Она счастлива”. Фэншоу что-то сказал своей скво, и она улыбнулась. “Я говорю ей "улыбнись", она улыбается. Теперь мы уходим.” Фэншоу поднял ладонь над головой в индийской манере “как”. Джейкоб не знал, что еще сделать, поэтому он поднял руку таким же образом. Когда он это сделал, Фэншоу сжал его поднятую руку и держал ее там длинным крепким захватом, который заставил Джейкоба подумать, что, возможно, он пытается бороться с индейцами. Джейкоб был готов сломать себе руку, если бы это было так, но индеец просто сложил их руки над головой и сказал ему: “Прощай”.

“ О, тебе не обязательно уходить, ” запротестовал Джейкоб. - Оставайся подольше, и у нас будут настоящие вкусные дибаты.

Но индеец просто сказал, по своему обычаю: “Отвали”, а затем он и его скво, завернув свои немногочисленные пожитки в одеяло, зашагали на запад. Джейкоб больше никогда их не видел. Некоторое время спустя, как мы увидим, он перенес их жилище на свой задний двор, где превратил его в кукурузную грядку. Ной сжег другие индейские дома на поляне и превратил поляну в кукурузную плантацию.

Если это была тихая, одинокая глава, я думаю, я, должно быть, так и задумал: луна иногда час за часом висит в ночном небе, иногда ветер робко шелестит листьями, летом жуки-молнии (даже тогда) лениво исчезают, как и всю ночь, или зимним утром струйки древесного дыма поднимаются и уносятся вместе с утренним туманом. По ходу дела все наладится.

“Забавно”, - заметил однажды Джейкоб своему брату Ною. “Я даже не выучил имени этого индейца”.

“ Который? - спросил Ной. - Он или она?

“Ни один из них не благословляет”.

OceanofPDF.com


OceanofPDF.com


Глава вторая

L давайте сначала рассмотрим моменты сходства между местом жительства Фэншоу и первым домом Инглдью, какими бы непохожими они ни казались. В обоих не было окон. В обоих был только земляной пол. И хотя Инглдью плейс имеет квадратную форму, он построен из оцилиндрованных бревен. Более поздние дома в Стэй Мор строились из плоско обтесанных бревен, но в спешке расчистить клочок земли и соорудить крышу над головой братья Инглдью не стали тратить время на обтесывание бревен. (Один из ранних авторитетов проводит различие между жилищами из оцилиндрованного бревна и жилищами из тесаного бревна, называя первое “хижиной”, второе - "домом“, и мы поступим точно так же.) Фэншоу и Джейкоб Инглдью оба были выше шести футов ростом, но Джейкобу не пришлось даже слегка сутулиться, чтобы пройти в дверь, что на несколько дюймов прояснило его голову.

Здесь не было (прошедшее время намеренно; хижины Джейкоба, как и жилища Фэншоу, сейчас нет; ее смыло наводнением) окон по нескольким причинам. Во-первых, трудность прорезания отверстий в больших, тяжелых бревнах твердой древесины; во-вторых, невозможность достать стекло для оконных проемов; в-третьих, необходимость обеспечить максимальную изоляцию зимой и летом; и в-четвертых, возможно, самое важное, что было своего рода психологической изоляцией от дикой природы, возможно, враждебного нового мира, индейцев, если они когда-нибудь вернутся, и т.д. Точно так же, как в Дирфилде, штат Массачусетс, и в гарнизонных домах по всей колониальной Новой Англии, первые хижины в арканзасском Озарке были физическим проявлением желания поселенцев защитить себя от неизвестных опасностей. Таким образом, мы можем думать об Инглдью плейс как о “застенчивом” жилище. И это средневековье; тем не менее, вся лучшая архитектура Озарка остается по сути средневековой, в традициях народной архитектуры Англии и пресвитерианской Ирландии, откуда пришли предки поселенцев; классицистические тенденции периодов Возрождения, барокко и рококо никогда не влияли на более скромную архитектуру этих районов и никогда не повлияют, или лишь незначительно повлияют, на архитектуру высокогорья Озарк.

Смотрите, как эта кабина отрывается от земли! В три восходящих этапа сначала основание: основание из полевого камня, в основном песчаника, но также из камней, из земли, из грунта, цепляющегося за него. Следующая часть состоит из бревен, их промежутки между ними забиты грязью, не столько землей, сколько камнями, но все же, особенно потому, что бревна не обтесаны, а оставлены круглыми, и потому, что грязь была влажной, все еще от земли. И, наконец, крыша, сколоченная из толстых досок, на самом деле не черепицы, самая дальняя от земли, последняя в восходящем переходе от земли к небу, с хмурым видом сколоченная из дубовых бревен, сработала: большая часть труда братьев ушла на крышу, которую они укладывали в лунную ночь, чтобы доски не коробились и не трескались — суеверие, но оно работает. Обратите внимание, как возрастает труд братьев по мере того, как поднимается дом, за исключением дымохода (“дымоходный”, как они все это называют), сужающийся внутрь, который сам по себе является частью восходящего перехода от земли к небу, от камня к воздуху.

Для этого потребовались только топор, тесло и бур. И пот. Причин, по которым их больше не делают такими, две: трудно достать хорошую натуральную древесину, а в век мощных машин хороший пот кажется ненужным. Если, как подозревал Джейкоб, лень может быть связана с сексуальной активностью, то хижина Ингледью была результатом многолетнего накопления энергии. Как мы видели, два брата построили его за две недели, потея от рассвета до заката. Однако они убили двух зайцев одним выстрелом: деревья, которые они срубили для строительства дома, расчистили поле для посадки.

Есть еще одна общая черта салона с заведением Фэншоу: в нем нет ни капли металла. Удивительно. Гвоздей нет: доски крыши прикреплены к стропилам. Дверные петли сделаны из дерева. Железа нет. Где Ингледьюс могли найти железо? Даже механизм их часов был полностью деревянным.


Первым "посетителем”, остановившимся подольше, был молодой торговец часами из Коннектикута по имени Эли Уиллард. Однажды вечером он появился в хижине Инглдью, вскоре после того, как Фэншоу навсегда уехал, и собака Инглдью залаяла на него. Эта собака, на которую у нас было мало причин обращать внимание в предыдущей главе, была гончей по кличке, несмотря на ее пол, Тиге или Tyge. Одной из основных функций собаки было лаять на незнакомцев и таким образом оповещать дом. Но до сих пор Тиге не лаяла, и Джейкоб подумал, умеет ли она еще это делать. Иногда он лаял на нее, пытаясь стимулировать ее лай, но она просто смотрела на него с тем, что можно было бы назвать собачьим замешательством. И вот теперь, когда появился торговец часами и Тиге начал лаять, братья, которые ужинали в хижине, сначала были озадачены.

“ Это оле Тиге? - спросил я. Ной поинтересовался вслух.

“Может быть”, - согласился Джейкоб, но отправился на разведку и увидел продавца часов, Эли Уилларда, сидящего на своей лошади. К седельной сумке были привязаны одни (1) напольные часы.

- Добрый вечер, сэр, - поздоровался Эли Уиллард с Джейкобом.

“ Привет, незнакомец, ” ответил Джейкоб. “ Садись налегке и прицепляй. Поскольку в хижине Инглдью не было коновязи, это приглашение, должно быть, было простой формальностью, вроде “останься подольше”. Тем не менее Эли Уиллард спешился и нашел большой камень, которым можно было утяжелить концы поводьев своей лошади. Затем он заметил: “Кажется, дорога здесь заканчивается”.

“ Какой дорогой? Джейкобу было любопытно узнать.

Мужчина указал на север. “ Ну, на дорогу, по которой я приехал сюда. Всю дорогу из Коннектикута.

Джейкоб никогда не слышал о Коннектикуте. Это звучало как какое-то индейское название, поэтому он решил, что, возможно, оно находится на территории Индии. Для него было новостью, что дорога вела из Стэй Мора прямо туда. Джейкоб посмотрел в другую сторону, на юг, за свой дом, и заметил: “Ну, я думаю, дальше это не пойдет”.

“Совпадение, и удачное, - заявил Эли Уиллард, - потому что у меня остались только одни часы”. Он достал из седельной сумки одинокие напольные часы и показал их Джейкобу, медленно поворачивая, чтобы тот мог полюбоваться деревянной работой, а затем завел их (даже ключ был деревянным) и показал Джейкобу, что они работают исправно. Поскольку все детали были деревянными, никакого перезвона или гонга быть не могло, но у этих часов было что-то вроде дребезжащего механизма, так что они могли “отбивать” время, издавая звук, похожий на стук дятла вблизи. Джейкоб был очень впечатлен этим. “Мои последние часы”, - повторил Эли Уиллард. “Я собирался оставить их себе из сентиментальных соображений. Но в знак уважения к вашему статусу моего последнего контакта, я могу позволить вам взять их. Вот. И он передал часы в руки Джейкоба.

“Ну, черт возьми, чувак, это ужасно мило с твоей стороны”, - сказал Джейкоб. “Могу я дать тебе ари тханг взамен?”

- Двадцать долларов, - сказал Эли Уиллард.

“ Ха? Да это же деньги! Воскликнул Джейкоб.

“Законное платежное средство, наличные, валюта, национальная монета, пальмовое масло”, - сказал Эли Уиллард. - Два обреза на головке ствола.

Джейкоб вывернул карманы своих кожаных штанов наизнанку. “У меня за душой нет ни цента”, - заявил он. “И он тоже”, — указывая на Ноя, который вышел из хижины, чтобы засвидетельствовать сделку. Ной также вывернул карманы своих кожаных штанов наизнанку.

Эли Уиллард перевел взгляд с одного брата на другого и сочувственно покачал головой. “ Да, трудно зарабатывать на жизнь на этой каменистой почве, не так ли? Как бы то ни было, позвольте мне все равно подарить эти часы вашей жене. Он направился к двери каюты.

- Э-э, у нас нет денег, - заметил Джейкоб.

“ Тогда позвольте мне поставить его на вашу каминную доску, ” сказал Эли Уиллард и продолжил входить в каюту. На самом деле это была уловка, которую он и десятки других коннектикутских торговцев часами, кишащих в Озарке, использовали, чтобы проникнуть внутрь дома и посмотреть, нет ли внутри чего-нибудь ценного, что можно было бы обменять на часы. Эли Уиллард обнаружил, что над камином нет каминной полки. В доме не было гвоздей, он нашел в стене колышек и повесил на него часы. “Вот!” - сказал он. “Прекрасное дополнение к вашему скромному жилищу”. Затем он начал осматривать содержимое комнаты.

Хижина Инглдью, конечно, состояла всего из одной комнаты, в отличие от многих других зданий в нашем исследовании. Здесь представлены объекты, которые ели Уиллард видел: две кровати, “встроенные” в углах кабины образуя две из четырех сторон, матрасы тикают, привезенные из Теннесси, фаршированные cornshucks который произрастает в штате Арканзас, опершись на грубо ламели и покрыты лоскутными одеялами (реликвии, привезенные из Теннесси); две стремянки-стулья, которые Ной вырезанный из клена и сидит с тканым Хикори шины; простой стол, он также вырезанный из клена; две лампы, топливом которых был нести масло; разное посуда для приготовления пищи (которая, если задуматься, были сделаны из железа, и кажется, противоречит тому, что я говорил ранее о том, что тут нет металла в доме); Ной по Библии (где он не мог читать; после его отъезда из Теннесси мать принуждала его, отказавшись от всех надежд на Иакова); на стенах висят вещи: их два кремневых ружьях и порошок рога подпирали на стойках из оленьих рогов; два больших оленя зашивали, чтобы стать судов, для медведя масла, другой-для мед диких пчел (эти, кстати, были единственными вещами, Эли Уиллард видел, что его заинтересовало, но они были слишком велики, чтобы выпроваживать на коня); ведро для воды homefashioned из красного кедра с ковшом, сделанным из тыквы в нем; от балки потолка были нанизаны сушеные вещи, табак, нарезанная тыква, красный перец; и, наконец, несколько бутыли Арканзаса кислом сусле (но Илай Уиллард был трезвенником).

“Что ж, ” заключил Эли Уиллард, “ я не прочь принять аккредитив”. Затем он объяснил, что вернется через шесть месяцев, и, если джентльмены будут довольны своими часами, они могут заплатить ему в это время. Если они не будут удовлетворены, они могли бы вернуть свои часы, или, что еще лучше, Эли Уиллард заменил бы их на более удовлетворительные. Итак, он получил подпись Джейкоба на расписке за двадцать долларов, пожал руки обоим мужчинам и начал исчезать.

“Останься еще!” Пригласил Джейкоб. “Тебе не стоит торопиться в это вечернее время. Скоро стемнеет как смоль. Останься на ночь.

“ Занят, занят, - вот и все, что ответил Эли Уиллард и ускакал на лошади в сгущающиеся сумерки. Братья гадали, где он проведет ночь. Может быть, он не ночевал здесь. Может быть, он просто уснул на своей лошади и продолжил путь. Во всяком случае, братья не увидят его снова в течение шести месяцев, когда он вернется за своими деньгами, и они знали, что им лучше взяться за работу и сделать что-нибудь, чтобы заработать двадцать долларов наличными. Итак, они приступили к работе.


Теперь, когда краснокожей скво больше не было рядом, чтобы искушать его, Джейкоб обнаружил, что у него снова много энергии. Оба брата вставали на рассвете и после быстрого завтрака (кофе не было, даже зеленого; вместо него готовили довольно вкусный заменитель из обжаренной кукурузной муки и патоки) они принимались за работу: расчищали землю и еще раз землю, валили деревья и сжигали их, выкапывали пни, запрягая мула (теперь был только один; другой пантера загрызла) к пню, чтобы вытащить его: на расчистку всего лишь акра уходили недели такого труда. Каждый вечер сразу после ужина братья падали в свои постели, измученные, но довольные.

Хотя хижина Инглдью была средневековой, мы можем отметить несколько общих черт с классическими колониальными зданиями: концы бревен с зазубринами накладываются друг на друга точно так же, как и бревна, но в то время как бревна в большинстве американских колониальных домов были фальшивыми бревнами, сделанными из плоских досок, бревна в бревенчатой хижине - настоящие бревна, скрепляющие не только одно бревно с другим, но и одну стену с другой: они скрепляют весь дом. В классической греческой архитектуре считается, что канавки в триглифе фриза являются переводом в мрамор канавок, выбитых в деревянных потолочных балках первоначальных храмов, которые были сделаны из дерева, а не из мрамора. Это не имеет прямого отношения к хижине Ингледью, за исключением указания на то, что даже самые сложные классические детали берут свое начало в таких скромных постройках, как домики из бревенчатого бруса.

Размеры хижины Инглдью и пространства в целом в “Stay More” можно измерить в "шляпах" — одна шляпа соответствует расстоянию, на которое Джейкоб Инглдью мог подбросить свой головной убор из енотовой шкуры: примерно 16,5 футов. Хижина Ингледью почти равна одной шляпе в длину и одной шляпе в ширину, или, попросту, одной шляпе квадратной формы, а также одной шляпе высотой от основания до козырька. Когда братья измеряли размер срубленного дерева, или участка расчищенной ими площади, или расстояние от их заднего двора до родника, Джейкоб находил хорошее применение своей енотовой шапке. Это была удовлетворяющая их обоих жизнь: строить, рубить, расчищать и вышагивать, шляпа за шляпой.

Однако, чтобы у нас не получилось слишком пасторальной картины их жизни и деятельности, следует кратко упомянуть об их бедствиях, язвах и вредителях. В дополнение к вышеупомянутой пантере, которая в темноте ночи кричала на своих мулов, превращая их в камень, затем напала и убила одного из них, утащила его в лес и сожрала, Инглдью постоянно подвергались нападениям естественных врагов, как растительных, так и животных: ядовитого плюща, ядовитого дуба, ядовитого сумаха, жгучей крапивы, гремучих змей, медноголовых, хлопкозубов, пиявок, жалящих скорпионов, смертоносных пауков, ос, пчел, желторотых, шершней. Можно было бы почти поверить, что Природа не хотела Инглдьюз. Может быть, и нет.

Что было хуже с точки зрения чистой муки, так это клещи, пощипывания и фрей. Поскольку эти недуги известны не всем, но особенно серьезны в Озарках, возможно, будет уместно кратко описать их. Все заражаются комарами, тараканами, вшами, блохами, комнатными мухами, муравьями, мошками, молью и т.д., и у Инглдьюсов их тоже было больше, чем у них, но особенно их донимали клещи, клещетраки и фраки. Клещи (отряд Acarina, подотряд Mesostigmata) - паукообразные от среднего до мельчайшего размера, бывают разных форм и цветов; под увеличительным стеклом они выглядят отвратительно, особенно их рты, которыми они прикрепляются к телу и сосут кровь до тех пор, пока не набухнут, а иногда и после этого; некоторые из них также являются переносчиками ужасных лихорадок. Клещи (подотряд Prostigmata, семейство Thrombidiidae) - крошечные красные клещи, почти невидимые невооруженным глазом, которые также прикрепляются к телу с помощью отвратительного рта и вызывают отек и сильный зуд. Фрейкс (всегда во множественном числе; в то время как мужчина может сказать, что он имеет на клеща или на клеща, он всегда имеет в Фрейкс), как и многие вирусы, не полностью поняты медицинской науке; большинство медицинских экспертов считают это доброкачественным грибком, но другие убеждены, что это одна из разновидностей герпеса; все это имеет общего с клещей и клещей-это пристрастие к области половых органов; в самом деле, в то время как клещи и клещи могут поражать любую часть тела, в Фрейкс ограничивается зоной половых органов, где образуется сыпь из мелких пузырьков, которые со временем прорываются разряда. В отличие от клещей, которые появляются только в теплую погоду, клещи могут поражать в любое время года. Эксперты сходятся во мнении, что единственной известной предрасполагающей причиной клещей является тяжелая работа. Раньше считалось, что причиной является переутомление, но теперь известно, что любая длительная, непрерывная работа, любой тяжелый и плодотворный труд может вызвать недомогание, как если бы Природа наказывала человека за его ничтожные усилия достичь чего-либо. Это подтверждается тем фактом, что, хотя клещи поражают многих животных, помимо человека, единственными животными, которые заражаются клещами, являются лошади, мулы, ездовые собаки, вьючные животные и т.д., то есть рабочие животные. Зуд не такой сильный, как от клещей, но наихудший эффект - это последствия: в течение недель, месяцев, возможно, лет после того, как состояние улучшилось, у страдальца остается ощущение, что ничего не стоит делать, что весь труд напрасен, что жизнь - плохая и бессмысленная шутка. Братьям Инглдью было суждено получить взбучку несколько раз. Жаль, что так и не нашлось никого, кто сказал бы им, что стало причиной этого.


Часы, которые привезли из Коннектикута, были, надо сказать, не очень хорошими. Однажды ночью в полночь они пробили двадцать шесть раз. “Вставай, Джейк!” - Нет! - заорал Ной. “ Черт возьми, уже так поздно, как я и не предполагал! Джейкоб подозревал, что что-то во внутренних механизмах было не так, потому что при той скорости, с которой шли часы, по его подсчетам, ему должно было быть сто сорок три года, когда вернулся торговец часами. Мафусаил и другие библейские старики-долгожители, должно быть, получили свои часы из Коннектикута. Тем не менее, Джейкоб послушно заводил часы каждый вечер перед отходом ко сну. “Если у тебя это есть, используй это”, должно быть, было его философией. Однако от него потребовали отключить ударный механизм после того, как новизна его прошла и он стал раздражать. После трех недель тщательных исследований Джейкоб нашел способ открыть заднюю крышку часов и засунул в ударный механизм скомканное осиное гнездо, заставив его замолчать. Джейкоб продолжал отсчитывать время по солнцу, луне и звездам, но наблюдать за тем, как минутная стрелка его часов бегает по кругу в тихой каюте, было развлечением.

Не вся их земля была покрыта лесом; та часть, которая граничила с ручьем, представляла собой плоскую, богатую почву, которая была “донной” землей. Но, за исключением поляны, где раньше располагался лагерь индейцев, вся она была покрыта густыми зарослями тростника, бамбука, кожевенного дерева, орешника, виноградной лозы и большого шиповника, которые приходилось выкорчевывать и сжигать - работа, по сравнению с которой расчистка леса казалась легкой. На этой хорошей нижней земле можно было бы вырастить пятьдесят бушелей кукурузы с акра, но ее расчистка была худшей работой, которую братья когда-либо выполняли, и после трех недель расчистки нижней земли Ной Инглдью был “совершенно выбит” и пал при первой атаке фрейков. Он не знал, что это было, и Иаков тоже. Ной снял свои шкуры оленя и помазал их медвежьим жиром, но это не помогло. Он приготовил мазь, отварив листья коровяка в сале, и прикладывал ее к своим ранам с незначительным результатом. Тогда он прибегнул к более решительным средствам, приготовив припарку, основным ингредиентом которой была моча пантеры, которую было трудно достать. Найти пантер было достаточно легко, но уговорить кого-нибудь помочиться в контейнер - совсем другое дело, и поскольку Ной был слишком ослаблен своими фрейками, чтобы выполнить эту работу, Джейкобу пришлось сделать это за него. И все же, даже после всех неприятностей, которым подвергся Джейкоб, получившаяся в результате припарка из мочи пантеры никак не повлияла на нервы Ноя. Джейкоб предложил запрячь мула в повозку и отвезти Ноя обратно на восток в поисках врача, но Ной возразил, что он того не стоит, потому что на него уже начало влиять острое чувство никчемности, которое приходит после нападения фрейков. Он лег в свою постель и просто лежал там день за днем. Со временем трещины прорезались, а затем начали заживать, но Ной все больше и больше чувствовал, что работа бессмысленна, тяжелый труд напрасен, жизнь бессмысленна, и он не хотел вставать со своей постели. В каком-то смысле он непреднамеренно сравнял счет с Джейкобом, чью работу Ной выполнил еще в то время, когда Джейкобу не хотелось работать из-за того, что он дурачился с той индейской скво. Теперь Иаков должен был выполнять всю работу, но Ной насмехался над ним.

“Бить бесполезно”, - сказал бы Ной. “Говнюк, ты просто отрабатываешь свою задницу ни для чего. Початковые черви или что похуже пожрут всю вашу кукурузу, подождите и увидите, пожрут ли они или что похуже ”.

И все же, несмотря на все свое ощущение тщетности, Ной испытал одно спасительное чувство, которое можно назвать только чувством уюта. Лежа там день за днем, почти не думая, не имея никаких мечтаний или стремлений, он осознавал только стены и крышу своей каюты и осознавал, как он защищен, как его ковчег был убежищем, уютным, успокаивающим. Это был дом. На нашей иллюстрации не может быть изображено место, где находилась хижина Инглдьюз, но это место создавало ощущение уюта, потому что хижина находилась в холлере — по местному определению, “немного шумном месте у подножия горы”. В то время как земля, на которой стояла хижина, была достаточно ровной для сада и одной из их кукурузных плантаций, земля по обе стороны от хижины круто поднималась вверх по склону горы, в то время как за хижиной холл простирался примерно на триста футов до источника Инглдьюз, где начинался крутой подъем в гору. Итак, в своей уютной хижине в этой уютной лощине Ной оживал. Наступила зима, и он впал в спячку. Джейкоб никогда не ругал его за бездействие. Он знал, что это может случиться с ним в любой момент ... И так и будет.

Осенью Джейкоб отправился на поиски города, где он мог бы продать свои шкуры. Он ничего не знал о географии региона. Он знал лишь несколько грубых азов: что цивилизация располагалась в основном на востоке, что территория Индии находилась в основном на западе, что на севере становилось холоднее, а на юге теплее. Он понятия не имел, в каком направлении, скорее всего, найдет город. Его сельскохозяйственные работы в этом сезоне не принесли товарного урожая, но в свободное время от ловли бобров, енотов, выдр и норок он добыл несколько дюжин шкурок, которых должно было хватить, чтобы расплатиться с круглосуточным торговцем, а оставшихся денег хватило бы на осуществление мечты Джейкоба: покупку коровы. После виски молоко было любимым напитком Джейкоба, но прошло полтора года с тех пор, как он в последний раз пил молоко. Кроме того, приобретение коровы было первым шагом к созданию мясного стада.

Но Джейкоб не знал, где находятся какие-либо города. Последний, который они миновали, направляясь из Теннесси, был, должно быть, в сотне миль назад по Уайт-Ривер. И все же, если бы ему удалось найти небольшое поселение, где он мог бы разгрузить свои шкуры и купить корову, он был бы доволен. Он взял камень размером с яйцо и со всей силы швырнул его прямо в воздух. В какую бы сторону он ни упал, туда полетит Джейкоб. Камень долго оставался в воздухе, но мало-помалу Джейкоб услышал, как он падает. Он не мог разглядеть его из-за леса, но слышал, как он ломится сквозь деревья, и шум доносился с юга. Там вообще не было ни одной дороги или тропы, ведущей на юг, так что Джейкоб не мог взять мула. Он привязал к спине столько шкур, сколько смог унести, и, взяв свое длинное ружье, отправился в путь пешком.

Он шел пять дней и четыре ночи вверх по горам и вниз, не находя поселения, и, наконец, был остановлен большой рекой, слишком широкой, чтобы ее можно было переплыть. Он предположил, что это, должно быть, Арканзас. Он плыл по нему вниз по течению всего полдня и добрался до довольно большого городка. Он узнал, что это место называлось Спадра (сегодня его больше не существует или это практически город-призрак к югу от Кларксвилля). Вдоль набережной располагались магазины, и один из них принадлежал торговцу мехами. Торговец мехами был рад купить шкурки Джейкоба Инглдью и похвалил его за их качество. Шкурки бобра стоили по два доллара за штуку, в то время как шкурки норки и выдры приносили по доллару каждая, а шкурки енота - по две штуки. Джейкоб получил в общей сложности почти сто долларов. У него никогда в жизни не было столько денег. Но в Спадре было полно заведений, предназначенных для того, чтобы лишить человека его денег: салуны, публичные дома, игорные дома. Джейкоб сопротивлялся этому изо всех сил, хотя его стараний было недостаточно: он потерял половину своих ста долларов, прежде чем выйти на свободу.

Тем не менее, у него было более чем достаточно денег, чтобы расплатиться с круглосуточным разносчиком и купить корову. Последнее стало его следующей непосредственной целью. Оглядевшись, он увидел большое здание с вывеской на фасаде: Фондовая биржа Спадры. Он вошел внутрь. Вокруг столов стояло множество мужчин, они держали в руках листки бумаги и что-то быстро говорили все одновременно. Джейкоб не увидел ни коров, ни какого-либо другого скота. К нему подошел мужчина и спросил, не может ли он чем-нибудь помочь. Джейкоб сказал ему, что он на рынке за коровами. “Хорошо”, - сказал мужчина. “Свиньи готовы, говядина готова. Сколько?” "Только один", - сказал Джейкоб. Мужчина посмотрел на него, затем сказал: “Подожди здесь”, - и отошел посовещаться с группой других мужчин, стоявших вокруг одного из столов. Другие мужчины бросали взгляды на Джейкоба, и у Джейкоба начало складываться впечатление, что они, возможно, смеются над ним. Но, наконец, его человек вернулся и сказал: “Хорошо. Пусть будет одна корова. Сколько вы предлагаете? Джейкоб сказал, что понятия не имеет, сколько предлагать. Сколько обычно? “Шесть и три восьмерки”, - сказал мужчина. “Могу я пойти к семи?” Конечно, сказал ему Джейкоб, и мужчина снова ушел. Вскоре он вернулся, сияя. “Получил в шесть и пять восьмерок”, - заявил он. Джейкоб заплатил ему шесть долларов шестьдесят три цента плюс десять процентов брокерской комиссии, и мужчина собрался уходить, но Джейкоб сказал: "Эй!" Где моя корова? “В Канзас-Сити”, - ответил мужчина. Джейкоб не хотел показывать свое незнание географии, спрашивая, как туда добраться, поэтому он вышел с фондовой биржи, остановил первого встречного на улице и спросил, в какой стороне находится Канзас-Сити? Мужчина указал на северо-запад.

Джейкоб покинул Спадру и остаток дня шел на северо-запад, но так и не добрался до Канзас-Сити. Он встретил другого мужчину и снова спросил, в какой стороне находится Канзас-Сити? и человек указал на северо-запад. Он шел еще два дня, не находя никакого города, встретил старика и еще раз спросил, в какой стороне находится Канзас-Сити? и когда старик указал на северо-запад, Джейкоб спросил его, далеко ли это. “Какая разница?” - сказал старик. “Ты все равно там, не так ли?” И Джейкоб пошел дальше.

Еще через несколько дней он, наконец, спустился с гор в долину, где был город, или поселение большого размера. Перед зданием суда сидело несколько бездельников, и он спросил их, не из Канзас-Сити ли это. “Шор тханг”, - ответил один из них, и Джейкоб сказал, что купил корову и хочет найти скотный двор. Бездельники предложили сопровождать его на скотный двор; он был очень признателен им за любезность. Они проводили его на приличное расстояние до другого конца города, и там были скотные дворы, полные коров, быков и телят. “Просто выбери сам”, - сказал один из бездельников, и Джейкоб выбрал телку из Джерси хорошего размера. Один из бездельников принес моток веревки и обвязал ее вокруг шеи телки, а затем они открыли ворота, и Джейкоб вывел ее наружу. Он проводил ее обратно через город.

Оглянувшись в какой-то момент, он увидел, что за ним следуют не только бездельники, но и целая толпа людей. Когда он добрался до здания суда, то увидел, что мужчина с серебряной звездой на груди привязывал веревку к большому клену во дворе здания суда, а на конце веревки была петля палача. Затем человек со звездой подошел к Джейкобу и сказал: “Ты знаешь, что мы делаем с угонщиками скота в этом городе?” Нет, сказал Джейкоб, он не знал. Мужчина указал на веревку и сказал: “Мы их повесим”. К этому времени городская площадь была полна людей. Человек со звездой взял Джейкоба за руку и повел его к виселице. Я не угонял никакой скот! Запротестовал Джейкоб. “Где ты взял эту телку?” - потребовал мужчина. Джейкоб объяснил, что купил его за шесть долларов шестьдесят три цента плюс комиссионные на фондовой бирже Спадры, и тамошний продавец посоветовал ему приехать за ним сюда, в Канзас-Сити. “Это не Канзас-Сити”, - сказал мужчина. “Это Фейетвилл, штат Арканзас. Пошли”, - и мужчина подвел его к петле.

Джейкоб чувствовал себя просто ужасно. Неужели они, по крайней мере, не устроили парню достойный суд, прежде чем повесить его? Заберите телку обратно! Джейкоб умолял. Но мужчина пошел дальше и накинул петлю на голову Джейкоба. В этот момент мужчина в толпе, почтенного вида пожилой джентльмен с седыми волосами, одетый в костюм, подошел и сказал: “Хорошо, Брэдшоу. Это зашло достаточно далеко”. Затем он сказал Джейкобу: “Я судья Уокер, и так уж случилось, что я также являюсь владельцем скотного двора. Эти люди сыграли с тобой свою шутку. Те люди в Спадре тоже сыграли с тобой свою шутку. Но хватит. Забирай телку. Ты, Брэдшоу, будь добр, проводи этого джентльмена из города и проследи, чтобы он больше не встретил по пути дураков. Итак, Джейкобу и его телке было позволено уйти.

Он не знал, как добраться домой, но у него было общее представление, что это где-то на востоке, поэтому он повел телку в том направлении. Хотя Джейкоб не разбирался в географии, у него было шестое чувство направления, которое привело его после недели прогулок и руководства телкой обратно, чтобы погостить еще. Усилия и унижения, которым он подвергся, чтобы заполучить свою корову, оставили его недовольным городскими жителями на всю оставшуюся жизнь, и в течение многих лет после этого случая он предпочитал больше оставаться в Городе, чем выходить в мир. На самом деле, тридцать лет спустя, когда ему практически на блюдечке предложили пост губернатора всего штата, он сначала отказался из-за нежелания иметь какие-либо дальнейшие дела с горожанами. Таким образом, мы можем рассмотреть еще одно качество его коттеджа: это изоляция не только от непогоды и дикой природы, но и от любого вторжения из более утонченного городского мира, крепость против космополитов. Если хижина Джейкоба выглядела бы нелепо на углу городской улицы, то не менее нелепо выглядел бы и горожанин, стоящий здесь перед своей хижиной.


Джейкоб нашел своего брата Ноя практически мертвым от холода и голода во время его долгого отсутствия. Очевидно, Ною не хватило простой воли или побуждения встать, поддерживать огонь и съесть еду, которую оставил для него Джейкоб. Теперь Джейкобу пришлось заставить его что-нибудь съесть. Даже после еды Ной был слишком слаб, чтобы говорить. Джейкоб жаждал услышать, как он скажет "дерьмо собачье", но Ной не мог. Так что Джейкоб вел весь разговор, рассказывая ему о своих недавних приключениях в Спадре и Фейетвилле и по пути. К тому времени, как он закончил рассказывать, Ной набрался достаточно сил, чтобы сказать "дерьмо собачье". И затем он добавил: “Все эти хлопоты и неприятности ни к чему. Тебе следовало встать в постели, как мне”.

“Но вспомни, как мы теперь раздобыли корову”, - ответил Джейкоб.

“Вау”, - сказал Ной. “Так давай выпьем немного молока”.

Но Джейкоб понял, что телку нужно будет обслужить и родить теленка, прежде чем она начнет давать молоко. Где они найдут быка? Время от времени по долине бродило небольшое стадо буйволов; Джейкоб задавался вопросом, сможет ли бык-бизон обслужить джерсийскую телку. Если осел может обслужить кобылу и произвести потомство, почему бы и нет? Джейкоб надеялся, что, возможно, его суку Тиге приручит волк или койот и у нее появятся собаки, хорошо приспособленные для жизни в дикой природе. Тиге теперь вся распухла посередине, но, насколько Джейкоб знал, она не встречалась ни с какими подходящими волками или койотами; вероятно, отцом был тот короткохвостый пес Фэншоу. Да, несколько недель спустя, когда у Тиге появился помет, Джейкоб заметил, что щенки, казалось, напоминали собаку Фэншоу. "Что ж, в каком-то смысле мы теперь квиты", - размышлял Джейкоб: "Я обслужил его скво, его собака обслужила мою суку".

Но где и как найти быка? Наступила зима, но стада бизонов больше не забредали в долину. Вероятно, индейцы истребили всех бизонов. У джерсийской телки Джейкоба, которую из-за недостатка воображения он назвал “Джерси”, началась течка, и она все ревела и ревела, но облегчения не было.

Затем Эли Уиллард, торговец часами, вернулся, пробыв в отлучке шесть месяцев (или 143 года по его часам). И снова у него были только одни часы, привязанные к седельной сумке. Он заметил: “Это все еще конец пути. Но ты выжил. Знаешь, многим это не удается. Затем он спросил: “Как дела с часами?”

“Совершенно пустое место”, - ответил Джейкоб. “Офигенно. Уволен с поста. Без учета. Тинхорн. Панк. Ужасно. Адский. С одним желобом. Маккельдидун. Не стоит пороха, чтобы взорвать его ”.

- Но он работает? - Спросил Эли Уиллард.

“Он работает на полную катушку”, - сказал Джейкоб. “Все идет так, словно ад был всего в миле отсюда, и все заборы опущены”.

“Ну-ну”, - сказал Эли Уиллард и кашлянул. “Я всегда настаиваю на удовлетворении потребностей моих клиентов. Я заменю ваши неисправные часы на эту улучшенную модель. Механизмы сделаны не из дерева, а из латуни. Недавно в Коннектикуте все часовщики перешли с дерева на латунь”.

“Я не настолько сартин, чтобы нам не нужны были какие-то часы, даже если бы они были сделаны из золота”.

“Каждому нужны часы”, - заявил Эли Уиллард. “У всех остальных людей в округе есть часы”.

“ Какие еще люди? Есть только я и Ной.

“Озарк заполняется людьми”.

“ Я никого из них не видел. Ты случайно не заметил, у кого-нибудь из них был бык?

-Бык?-спросиля.

“Да, у меня есть телка, которой около двух лет, и ей ужасно нужно что-нибудь съесть”.

“Я не проверяю домашний скот своих клиентов”, - сказал Эли Уиллард. “Прошу прощения”.

- Слушай, а что это за люди, о которых ты говоришь?

“ Туда, - сказал Эли Уиллард и указал туда, откуда пришел, на север. Джейкоб понял, что они с Ноем пришли с востока, а он отправился на юг и вернулся с запада, но они никогда не были на севере. Быки должны были быть на севере.

Эли Уиллард предъявил удостоверение личности, которое Джейкоб подписал шестью месяцами ранее. “Если вы оплатите свой счет, сэр, я буду счастлив оставить вам эти новые часы полностью латунной работы”. Джейкоб понял, что его главной целью при продаже меховых шкурок было расплатиться с торговцем часами, и у него действительно были двадцать долларов, поэтому он отдал деньги Эли Уилларду, который поблагодарил его, но добавил: “Конечно, латунь более точна, чем дерево, и в других отношениях более желанна, она также дороже дерева, и, к сожалению, нам приходится брать немного больше за ...”

“ Сколько? - Спросил Джейкоб.

- Двадцать долларов, - объявил Эли Уиллард.

“Увидимся через шесть месяцев”, - сказал Джейкоб. Поэтому он подписал еще одну долговую расписку, и Уиллард уехал тем же путем, каким приехал, на север.

Новые часы компенсировали старые тем, что были такими же медленными, какими старые были быстрыми, и Джейкоб подсчитал, что он восстанавливал все годы, потерянные из-за старых часов. Кроме того, новые часы имели металлический перезвон для отбивания ударов вместо жесткого деревянного клюва старых часов. Новый звонок означал "ПРОНГ", и поскольку он бил только во второй вторник каждого месяца, это нисколько не раздражало — на самом деле, повода ждать стоило с нетерпением. Со временем братья превратили это мероприятие в ритуал: во второй вторник каждого месяца, в тот момент, когда по расписанию должны были пробить часы, они бросали все свои дела (или это делал Джейкоб; Ной просто вставал со своей кровати) и вставал рядом с часами. Ной отдавал честь, когда приближался подходящий момент; Джейкоб держал свою винтовку заряженной и наготове. Часы показывали "пронг", и братья разражались гиканьем, и Джейкоб стрелял из своего ружья (через дверь, единственное отверстие в доме, чтобы не попасть ни во что в хижине), и сука Тиге и все восемь ее щенков начинали лаять, тявкать и гоняться за своими хвостами, и телка Джерсе орала во всю мощь своих похотливых легких, и солнце на мгновение останавливалось. Так возник обычай в наше время, когда львы, ротарианцы и киванцы встречаются за обедом во второй вторник каждого месяца.

Однажды в полдень ранней весны братья Инглдью ужинали. До этого момента мало что было сказано об их рационе; здесь мы могли бы связать это с архитектурой их хижины, заметив, что, хотя внешне он выглядит простым, на самом деле он был довольно разнообразным, и причина, по которой еда выглядела простой, заключалась в приготовлении Джейкобом; по внешнему виду приготовленного блюда было бы почти невозможно определить, рыба это или птица, свинина или картофель; но факт оставался фактом: с точки зрения разнообразия говядина была единственным мясом, которого у братьев не было.

“Мясо”, конечно, для Озаркера означало только свинину: бекон, или ветчину, или соленую свинину, или гарнир, и этого было в избытке у диких свиней — “бритвоспинок”, которые бродили по лесам и питались желудевыми кормами, что, в свою очередь, обеспечивало кормом пантер, рысей и медведей, а также морских свинок. И Джейкоб, и Ной, казалось, предпочитали свинину другим видам мяса, хотя они не были такими уж привередливыми и обнаружили, что даже мясо пантеры, которого избегает большинство охотников, по вкусу напоминает нежную телятину. У медвежатины был более крепкий вкус.

Поначалу братья не держали домашней птицы, так как в лесах было полно голубей и диких индеек, одних из самых простых охотничьих животных — Джейкоб даже не тратил порох и дробь на них, потому что он мог убить их так же легко, бросая в них камни. Точно так же он не утруждал себя тратой наживки для ловли рыбы, а использовал вместо нее гичку, один из немногих кусков железа, привезенных с собой из Теннесси, а ручей, который назывался Суэйнс-Крик или Литл-Норт-Форк реки Литл-Буффало, кишел окунями, подлещиками, краппи и сомами, так что его рыбалка никогда не длилась больше двух с половиной минут.

Джейкоб и Ноа также любили “салит”, то, что мы бы назвали зеленью, но дикой, нежные листья горчицы, бараньи ножки, перечную траву, тыкву, щавель, чертополох и листья дикого салата, которые Джейкоб смешивал и долго варил в своем котелке с кусочком кожуры бекона, а затем добавлял немного лука, поливал горячим медвежьим жиром и готовил, помешивая, пока они не приобретали такой же коричневый цвет, как основное блюдо, и не становились неотличимыми от него на тарелке ... и на вкус.

Поскольку молока — пока — не было, братья запивали свою еду простой родниковой водой, иногда разбавленной небольшим количеством виски, или заменителем кофе, приготовленным из обжаренной кукурузной муки и патоки. На десерт, по сезону, могли быть арбуз или дыня, охлажденные весной, или просто кукурузный маффин с диким медом, или Джейкоб мог попробовать свои силы в приготовлении жареных пирогов с начинкой из лесных ягод, которые были такого же коричневого цвета, как и все остальные блюда.


На чем мы остановились? Да: однажды в полдень ранней весной братья Инглдью ужинали (и понятно, что “ужин” всегда означает полдник; вечерний прием пищи - это всегда “ужин”), когда внезапно численность населения Стэй Мора резко возросла с двух до семнадцати человек. Сука Тиге и ее восемь щенят начали лаять, и это был еще даже не второй вторник месяца, и Инглдью схватили ружья и вышли на улицу, и там, по тропе, шел караван: крытый фургон в авангарде, запряженный лошадьми, а не мулами, за которым следовали пешеходы, служившие погонщиками зверинца, который, возможно, сошел с библейского Ноева ковчега: пара, самец и самка, от каждого: две овцы, две козы, две коровы (один бык!), две собаки, две свиньи, две домашние кошки — и двое мужчин. петух с целым гаремом кур. Повозкой управляла женщина средних лет, и Инглдьюз заметили, что остальные, числом четырнадцать, были все молодые люди или дети. Взрослого мужчины не было.

“ Привет, ” сказала женщина, останавливая свою упряжку. - Груши на этой дороге дальше не ходят.

- Я думаю, что нет, - заметил Джейкоб.

“ Думаю, нам все-таки придется повернуть назад. Берег - прекрасная местность далеко отсюда. Вы здесь единственные в округе?

“Мех, насколько я знаю, кажется лакским”, - признался Джейкоб.

“Я Лиззи Суэйн”, - представилась женщина. “Приехала из Кулоухи, Северная Каролина. Это мой младший брат, Гилберт, — она указала на маленького мальчика, сидящего рядом с ней, — а вон ту зовут Эстер. Вон ту зовут Фрэнк, а рядом с ним стоит Нетти. Это Бойд. Рядом с ним Элберта и Октавия. Кто такой Вирджил? ТЫ, ВИРДЖ! Выходи, чтобы эти ребята могли тебя увидеть. Вот он кто! Это Вирджил. А вон там Лео, пасущий овец. Рядом с ним Зенобия. Тот, кто пасет коз, - Орвилл. Аврора здесь, в фургоне, лежит с болью в животе. Вон тот, с коровой и попугаем, - Мюррей, он мой старший сын. А это моя старшая дочь, Сара, ей перевалило за двадцать. Все вы, дети, поздоровайтесь с этими ребятами ”.

- ПРИВЕТ! - сказали они все разом с дружелюбными, восторженными улыбками.

“ Привет, ” ответил Джейкоб, а Ной вообще не ответил. Из-за своей застенчивости перед всеми этими женщинами им и в голову не пришло представиться.

“Сколько дальше по дороге лежит ваша земля?” спросила женщина.

“Я точно не знаю”, - сказал Джейкоб. “Я всегда был не очень взволнован. Я слышал, что там, наверху, много людей, но я не вижу ни одного ”.

- Что ж, я думаю, нам лучше вернуться назад, - заявила Лиззи Суэйн и начала разворачивать упряжку лошадей.

В своем замешательстве Джейкоб даже не подумал предложить ритуальное приглашение: “Останься еще”. Он просто стоял и смотрел, как караван возвращается обратно по тропе. Но едва они скрылись из виду, как он начал слышать шум: стук, безошибочно узнаваемый звук, производимый топором, ударяющим по дереву. За ним быстро последовал идентичный звук, затем еще один, а затем череда ударов, произведенных другим топором, а затем началась серия ударов еще одним топором, за которыми последовали несколько ударов еще четвертым топором, и, наконец, к припеву присоединился пятый топор, который произнес "густой", пока воздух не наполнился постоянной канонадой "тук-тук-тук-тук густой".

“Дерьмовый пожар”, - заметил Ной. “Они, должно быть, рубят лес ко всем чертям”.

Джейкоб отправился на разведку и обнаружил, что семья решила поселиться менее чем в полумиле от его собственного дома. Четверо старших мальчиков и Лиззи Суэйн были заняты рубкой дубов - началом сооружения, которое мы рассмотрим в следующей главе. Джейкоб подошел к Лиззи Суэйн и взял топор у нее из рук.

Когда он это сделал, она испуганно посмотрела на него и спросила: “Мы подошли к тебе слишком близко?” и мальчики подняли свои топоры, чтобы защитить ее, но Джейкоб просто взял топор и начал размахивать им по дереву, которое рубила Лиззи Суэйн. Он задавал темп другим мальчикам, но его дерево срубили задолго до них. “Это по-соседски с твоей стороны”, - сказала ему Лиззи Суэйн. Он принялся за другое дерево.

Миссис Элизабет Ханселл Суэйн была настоящей мужественной матерью—первопроходцем - первой белой женщиной в городе Stay More. Ее муж умер годом ранее в Кулоухи, штат Северная Каролина, и она решила перевезти своих четырнадцать детей на запад, чтобы, как она позже объяснит Джейкобу, “они могли расти вместе с деревней”. Все дети всей душой поддержали эту идею, и хотя они пережили ряд неприятностей и лишений во время долгого путешествия (они покинули Северную Каролину более двух месяцев назад, в разгар зимы), они не были обескуражены, а были вне себя от радости, что наконец добрались до своего нового дома. Пока старшие мальчики рубили девственные дубы, старшие девочки и их мать занимались разведением костра и приготовлением первого ужина, который должен был стать пиршеством в честь прибытия. Джейкоб валил свое восьмое дерево, когда услышал, как протрубил обеденный рожок, и, подняв голову, увидел, как Лиззи Суэйн трубит в него, приглашая его к ужину. У Джейкоба был первый жареный цыпленок и первое молоко, которое он ел и пил в "Stay More", и это было началом любимого блюда народа. Ему это так понравилось, что после ужина, когда на лес опустились сумерки, детям не потребовалось особых уговоров, чтобы заставить его открыться и рассказать о своих приключениях, и все они сели вокруг и слушали, как он рассказывает об индейце Фэншоу и его странных верованиях и обычаях, таких как девушки, делающие предложение храбрецам, угощая их кукурузным хлебом, и он исполнил для них леденящую кровь имитацию утреннего пения, и дети слушали, благоговея и зачарованные. Годы спустя они рассказывали об этом своим собственным детям, так что таково было происхождение “устной традиции”, которая была так сильна в Озарках более ста лет и, возможно, даже сегодня не вымерла полностью.

Ной Инглдью не помогал Суэйнам строить их хижину. Джейкоб извинился за своего брата, объяснив, что недавно перенес ужасный недуг, от которого все еще не оправился. Лиззи Суэйн настаивала на подробностях этого недуга, потому что она была экспертом в домашних средствах и траволечении, но Джейкоб покраснел и сказал, что описывать это “неприлично”. Джейкоб также был сильно смущен своим планом заставить быка Суэйнса обслуживать свою телку. (В Озарке мужчина скорее отрезал бы себе язык, чем произнес слово “бык” в присутствии женщины. Было много околичностей: “самец”, “верховая корова”, “коровья тварь”, “угрюмый”, “корова-джентльмен”, “скотина”, “корова-скотина” или просто “он-корова”, но Джейкоб не мог использовать эти эвфемизмы, если его целью было попросить Лиззи прислуживать ее быку. Сначала он попытался обойти проблему, обратившись к старшему сыну Лиззи, Мюррею, но Мюррей просто сказал: “Спроси Мау”.) Но Джейкоб просто не смог. Он все откладывал это, пока, наконец, у телки Джерс снова не началась течка и она не подняла такой громкий рев, что все Мужчины могли слышать ее за полмили. “Похоже, чья-то телка хочет теленка”, - заметила Лиззи Суэйн. Джейкоб ничего не сказал. “Интересно, чей это”, - продолжила она. Он не мог ей сказать. “ Ты сказал, что ты и твой брат были единственными людьми поблизости, ” заметила Лиззи. Джейкоб мог только кивнуть. “Ты случайно не заметил, у нас есть чистокровная корова”, - сообщила ему Лиззи. Джейкоб сглотнул и снова кивнул. “Учитывая всю ту помощь, которую ты оказываешь нам в строительстве нашего дома, меньшее, что мы могли бы сделать, это одолжить тебе нашу кукурузу”. Джейкоб пытался найти слова, чтобы поблагодарить ее, но не мог найти их. “Мюррей, - обратилась она к своему старшему сыну, - ты, Орвилл и Лео, отведите старину Хорнса вон туда, где ревет эта телка, и посмотрите, сможет ли он заставить ее замолчать”.

Джейкоб пошел с ними, помог им, затем вернулся к своей работе, к строительству их дома, и работал с новой силой, которая исходила как от благодарности, так и от его неспособности выразить себя. Вскоре дом Суэйнов был закончен. “Общественные усилия” более дюжины человек, занятых возведением дома (даже самые маленькие дети помогали заделывать щели между бревнами глиной и соломой), напомнили Джейкобу описание Фэншоу индейского ритуала возведения дома, и он рассказал об этом детям Суэйнов: как после того, как девушка сделала предложение молодому храбрецу, предложив ему кусок кукурузного хлеба, вся община объединилась на фестиваль строительства домика для пары. Однажды Джейкоб привел детей Суэйнов к себе домой и показал им свою кукурузную грядку, которая была сделана из двух половинок дома Фэншоу, наложенных друг на друга, образуя большое яйцевидное сооружение, покоящееся на каменной колыбели. Он объяснил, как выглядел дом в его первоначальном виде. Дети постарше потрогали его и заглянули внутрь, но младшие дети боялись даже прикоснуться к нему.


Наша первая глава закончилась уходом; эта заканчивается приходом — соответственно, ранней весной. Дом Суэйнов будет закончен через две недели, и они смогут обратить свое внимание на землю: выдергивать пни из срубленных дубов, вспахивать землю и сажать ее. Я думаю об улыбающихся лицах детей, и Лиззи, довольной своим новым домом, и запахе свежевспаханной земли, и распускающихся кизилах и красных бутонах, и тогда почему-то мысль обо всех этих вредителях, эпидемиях и паразитах становится терпимой.

Проходили недели и прежде, чем в один прекрасный день Сара Суэйн, старшая девушка, которой перевалило за двадцать, с темными как смоль волосами, появлялась в дверях хижины Джейкоба с куском свежеиспеченного кукурузного хлеба, который она протягивала в его изумленные руки.

OceanofPDF.com


OceanofPDF.com


Глава третья

Напервый взгляд это похоже на хижину Инглдью, но в Озарке, в отличие от других районов страны, где готовые дома выглядят однообразно, не было двух совершенно одинаковых жилищ. На нас произвели впечатление два наиболее заметных отличия: в доме Суэйнов есть крыльцо, а его бревна обтесаны, а не оставлены круглыми. Есть и другие отличия, едва заметные или не видимые на нашей иллюстрации: внутри перфорированный пол, в то время как в хижине Инглдью пола не было, кроме земли. (Перфораторы - это просто расколотые бревна плоской стороной вверх, очень прочные, и с годами босые ноги многих детей становятся гладкими и блестящими.) Дымоход Swain немного выше дымохода Ingledew, что снижает опасность возгорания крыши. Двускатные концы в доме Суэйнов покрыты дранкой, довольно причудливо, а крыша покрыта настоящей расколотой дранкой, а не досками. Щели в промежутках между бревнами - это не просто глина, а более прочная глина, покрытая слоем белой известковой штукатурки. Существует, так сказать, второй этаж, который служил спальней для семерых мальчиков Суэйнов: чердак под фронтонами, куда можно попасть по лестнице через люк. И там есть окно! Если мы внимательно посмотрим, то сможем найти его, как раз сбоку от дымохода. Поскольку стекла не было, окно было “застеклено” шкурой рыси, прокипяченной в щелоке, выскобленной и смазанной маслом, а затем прибитой к ней гвоздями. Шкура рыси была полупрозрачной, но не прозрачной, пропускала свет, но не привлекала посторонних глаз.

Обратите внимание, что углы, концы бревен, имеют не зазубрины, а "ласточкин хвост". Это обеспечивает более плотную посадку и делает здание более прочным. Самой тяжелой работой при строительстве этой хижины, которая выпала исключительно на плечи Джейкоба Инглдью и старшего сына Суэйнов, Мюррея, была распиловка этих бревен. По длине бревна была протянута меловая линия и надломлена, отмечая ее вдоль закругленного края; затем в эту линию с интервалами вонзал рубящий топор, а затем широким топором (с изогнутой рукоятью, чтобы не ударять по лодыжкам) отрубали закругленные стороны бревна. Это была кропотливая, изнурительная работа — и Мюррей Суэйн, как мы увидим, в конце концов потерпел фиаско. Но результатом этой работы стал дом, который не только выглядит гораздо “современнее”, чем коттедж Ingledew, но и более долговечен. Дом Суэйнов - первое жилище в нашем исследовании, которое все еще существует сегодня, хотя, будучи незанятым, его крыльцо обвалилось, а с крыши сорвало большую часть черепицы, и им пользуются только маленькие мальчики, ищущие место, где можно тайком покурить, или мальчики постарше со своими девочками, ищущие место, где можно тайком повеселиться. Однако примерно двадцать пять лет назад в нем непрерывно проживали пять поколений Суэйнов.

Сходство между домом Суэйнов и хижиной Инглдью очевидно: в обоих всего по одной двери и оба имеют площадь примерно шестнадцать футов (или одна шляпа). Архитектора Суэйн-хауса установить нелегко; сходство между ним и коттеджем Инглдью побудило бы некоторых ученых приписать его Джейкобу Инглдью, но поскольку Суэйн-хаус по сути был домом Лиззи Суэйн, мы можем предположить, что она приложила большую, если не исключительную, руку к его дизайну, особенно к крыльцу, которое похоже на женскую шляпку для загара, закрывающую ее лицо, и которое обеспечивало дополнительное пространство в умеренную погоду для многолюдной семьи. Несомненно, Джейкоб Инглдью и Лиззи Суэйн, возможно, обсуждали или даже спорили по нескольким моментам проектирования и строительства дома, точно так же, как позже, после того, как она стала его тещей, он, как всегда делают мужчины со своими тещами, спорил: они спорили о религии, они спорили о народной медицине и суевериях, они спорили об употреблении алкогольных напитков, и, прежде всего, они больше спорили о названиях вещей и мест во время пребывания. Именно Лиззи назвала Суэйнс-Крик и Бантам (Банти) Крик (в честь одной из ее маленьких птичек, которая там утонула) и Прыгающую скалу (в честь одного из ее детей, который прыгнул с нее), в то время как Джейкоб назвал гору Инглдью и ее уступы (“Западный берег, Северный берег” и т.д.) и различные отдельные водоемы в ручьях, которые назвала Лиззи: Оле Бездонный в Банти-Крик, Оле Бивер, Оле Краппи и Оле Стабтоу в Суэйнс-Крик. Лиззи также хотела назвать сам город — Кулоухи в честь ее родного города, — но Джейкоб указал ей, что он уже получил название Stay More и поэтому останется.


Джейкоб принял этот кукурузный хлеб? Начнем с того, что идея принадлежала Лиззи. Она знала, что Сара уже вышла замуж, а где еще ей было найти мужчину? Джейкоб, может, и был на десять лет старше Сары, но он был на десять лет моложе Лиззи, и, кроме того, у Лиззи уже были все дети, которых она хотела. Хотя Саре было трудно убедить ее в этом. Как и все дети Суэйнов, она боготворила Джейкоба Инглдью, и именно по этой причине мысль о браке с ним пугала ее, почти так же, как если бы ей предложили уйти и жить с Богом в качестве Его жены. Для меня было бы честью быть миссис Бог, но разве это не было бы также ужасной ответственностью? Когда ни один из этих аргументов не убедил ее мать отнести немного кукурузного хлеба Джейкобу, Сара возразила, что мужчина возраста Джейкоба, который не был женат, вероятно, вообще не интересуется женщинами и просто посмеется над ней, если она даст ему немного кукурузного хлеба, и тогда она просто умрет от унижения.

Тем не менее Лиззи Суэйн продолжала приставать к Саре по этому поводу с такой настойчивостью, что Сара подумала, что сойдет с ума, если не уступит. Но даже после того, как она уступила, ей было неохота. Ее мать испекла кукурузный хлеб, а затем распределила двенадцать других детей (Мюррей был в постели с фрейками) по пути к хижине Джейкоба через стратегические интервалы в порядке убывания возраста. Затем она вложила кукурузный хлеб в руки Сары и вытолкнула ее за дверь с такой силой, что Сара пробежала до того места, где стояла Аврора, а Аврора толкнула ее, отчего она побежала к Орвиллу, который подтолкнул ее к Зенобии, и так далее, вдоль очереди, по дороге к хижине Джейкоба, где ждал маленький Гилберт, последний в очереди, последний, кто проталкивался. Ему было всего четыре, и подталкивать было трудным делом для его маленького возраста, но его мать терпеливо объяснила ему, как это необходимо для того, чтобы у него был “шурин”, в устах шурин звучал как нечто замечательное, поэтому, когда Сара подбежала рысцой, ее черные волосы развевались за спиной, он прикусил свой маленький язычок между зубами, положил руки ей на ягодицы и толкнул изо всех сил, оттолкнув ее прямо к двери Джейкоба, в которую она ударилась, заставив Джейкоба открыть ее, и ее инерция была такой сильной, что она уперлась в нее. что, несмотря на то, что ее тело перестало двигаться, ее руки продолжали двигаться и сунули кукурузный хлеб в руки Джейкоба.

Потом она просто стояла, заложив руки за спину, смотрела себе под ноги и начала сильно краснеть. Джейкоб в точности повторил ее позу и цвет лица, за исключением того, что он не мог заложить руки за спину, потому что в них был кукурузный хлеб. Он просто стоял и смотрел на то, что было у него в руках, и покраснел еще сильнее, чем Сара. Долгое время они просто стояли неподвижно и пылали, как пара клеймящих утюгов. Наконец брат Джейкоба, Ной, встал со своей кровати и подошел посмотреть, в чем дело. Он стоял там и смотрел на них обоих. Вероятно, он не понимал значения кукурузного хлеба, потому что, поскольку он не просто боялся индейцев, но и не интересовался ими, ему никогда не рассказывали об обычаях народа Фэншоу. Но он был очень обеспокоен, увидев этих двух человеческих существ, стоящих друг перед другом с опущенными, но разгоряченными лицами. “С—пожар!” - воскликнул он, схватил со стены кедровое ведро с водой и, сначала вынув кукурузный хлеб из рук Джейкоба, чтобы на него не попала вода, облил головы им обоим. С мокрой головой очень трудно покраснеть, поэтому, поскольку они больше не могли краснеть, они рассмеялись, что тоже является нервным рефлексом. Они смеялись до тех пор, пока к воде на их лицах не присоединились слезы, а Ной смотрел на них так, как будто они оба были сумасшедшими, и продолжал бормотать свое любимое ругательство, которое, однако, было несколько исправлено ради Сары, так что оно звучало скорее как “стрелять честно” или “далеко простреливать”.

И это было все. Это было все, что нужно было сделать. Джейкоб никогда не говорил “да”, или “я буду”, или даже “Спасибо за кукурузный хлеб”, или даже “Ого, классный чувак”. Даже сегодня на некоторых больших свадьбах в Озарке жениха и невесту поливают не рисом, а водой. В то время, конечно, поблизости от “Стэй Мор” не было ни церкви, ни даже объездчика или "проповедника с седельной сумкой", а даже если бы и были, он не смог бы законно жениться на такой неверующей, как Джейкоб Инглдью. Итак, рука об руку, Джейкоб и Сара просто вернулись в дом Лиззи, по пути Джейкоб собирал невесток и шуринов направо и налево. В доме Лиззи Сара объявила своей матери: “Мама, мы срослись”.

Месяц, если подумать, был июнь.

“ Уже? - Воскликнула Лиззи Суэйн. - Что вы сделали, вы вместе перепрыгивали через метлу?

“ Нет. Ноа, Ноа... Он вылил на нас ведро воды.

“Уол, благослови ваши сердца, я так счастлива за вас”, - сказала Лиззи, обняла и поцеловала их обоих и начала шмыгать носом. Справившись со своими эмоциями, она обратилась к Джейкобу: “Но если вас это не слишком затруднит, не могли бы вы почитать нам немного из Библии по этому случаю?”

Элизабет Суэйн, как и все ее дети, как, собственно, и все в "Стэй Мор" в течение многих лет, кроме Джейкоба, не умела читать. (Никогда не следует говорить “неграмотный“, поскольку его так легко спутать с ”незаконнорожденным", боевым словом.) В более поздние годы, когда Джейкоб начал преподавать в школе, он задавался вопросом, не была ли его уникальная особенность, его способность читать, возможно, проклятием для него, и, по крайней мере, в течение всего срока его пребывания на посту школьного учителя, чтение не входило в учебную программу. Однако у Лиззи была Библия, старинная семейная реликвия, к которой она часто прикасалась и иллюстрации к которой, сделанные на дереве, она часто “читала”, потому что была очень богобоязненным человеком. Джейкоб, хотя и был нечестивцем, не возражал почитать Библию по случаю их свадьбы; это было наименьшее, что он мог сделать вместо того, чтобы преодолевать сотни миль в поисках проповедника и, возможно, платить ему наличными.

Но беда была в том, что он не знал, где искать в Библии подходящий отрывок. Он позволил книге раскрыться наугад и начал читать вслух наугад Книгу Вторых Царств: “Но Рабсак сказал им: мой господин послал меня к твоему господину и к тебе, чтобы сказать эти слова? разве он не послал меня к людям, которые сидят на стене, чтобы они ели свой собственный навоз и пили свою собственную мочу вместе с вами?” Джейкоб захлопнул Библию, ворча: “Мерзкая книга. Я не знаю, как ею пользоваться”.

Но затем он вспомнил отрывок из Книги Бытия, который прочитал, когда спорил с Фэншоу о происхождении человека и имел отношение к браку Адама и Евы. Он прочитал это. “И сказал Господь Бог: нехорошо, чтобы человек был один; я создам ему помощницу, которая встретит его”, и “И сказал Адам: теперь это кость от костей моих и плоть от плоти моей: она будет называться Женщиной, потому что она была взята от Мужчины. Посему оставит человек отца своего и мать свою и прилепится к жене своей; и будут они одной плотью” — он хотел было прочесть еще, но Лиззи, Сарра и все поклонницы хныкали и улюлюкали так громко, что заглушили его. Он вернул Библию Лиззи, взял свою невесту за руку и повел ее обратно к себе.

Палкой он проделал канавку на земляном полу своей хижины прямо посередине, разделив комнату на две половины. “Это твой дом”, - сказал он Ною. “Это наш дом”. Но Ной занялся делом и соорудил небольшой чердак под фронтонами и перенес туда свою кровать. Это было его первое занятие с тех пор, как год назад он заболел фрейками, и это было началом его возвращения к нормальной жизни.

Джейкоб и Сара Инглдью не завершили свой брак в первую брачную ночь. Как только стемнело, их хижину окружил ужасающий шум: стрельба из винтовок, бой барабанов, вой кошек, стук сковородок, звон коровьих колокольчиков, хлопки в ладоши, свист губ, рев рогов, лай собак - все это превратилось в ад, и крыша приподнялась на дюйм или два. Исследуя со своим фонарем, Джейкоб обнаружил, что это были все люди и животные из "Стэй Мор", поющие серенаду молодоженам.

Это был первый прием шивари, или чаривари, как назвали бы его французы, от латинского слова, означающего “головная боль”. Как вообще зародился этот обычай? Какие психологические мотивы есть у людей, преследующих бедную пару в их первую совместную ночь? Если бы мы прервали молодого Вирджила Суэйна, когда он дергал кошку за хвост, чтобы заставить ее завыть и внести свой вклад в общий шум, и взяли у него интервью на эту тему, он бы ответил: “Ну, я думаю, все знают, что такое на самом люди, которые на тебе женятся, и поэтому мы их дразним из-за этого. Ого, боже мой!” Возможно, он был бы прав в том, что даже самые юные из них (и, возможно, некоторые животные тоже) почувствовали истинную причину того, что мужчина и женщина станут “одной плотью", и из зависти, а также из ощущения непристойности этой причины, они похотливо перебивают и пристают к супружеской паре. Я не могу не отметить контраст между этим поведением и поведением людей Фэншоу в день свадьбы: “хрюканье и возгласы радости” осейджей становятся хрюканьем и возгласами непристойного веселья белого человека. Шивари заканчивается, когда жених “угощает”: Джейкоб пригласил всех (кроме животных) в свою хижину, где угостил их прохладительными напитками: сарспариллой для младших, чем-нибудь покрепче для старших и пирогом Сары из кукурузного хлеба, намазанным диким медом и разделенным на всех. Вечеринка продолжалась до глубокой ночи, и когда она закончилась, Джейкоб был слишком пьян, чтобы найти свою постель. Он целился в нее, но промахнулся и провел ночь, спя на полу (или, скорее, на грязи, поскольку пола там не было). На следующий день все гости вернулись снова, на инфаре (или “infair”, или “enfare”, как пишут большинство авторов с ошибками). Лиззи Суэйн и ее девочки принесли еду, и снова это было потрясающее блюдо с жареной курицей и всем прочим.

Только Мюррея Суэйна там не было ни на "шивари", ни на "инфаре". Как уже упоминалось, будучи самым старшим из сыновей Суэйнов, он усерднее всех трудился на строительстве их дома, обтесывая бревна своим широким топором и устанавливая их на место, а Джейкоб поднимал другой конец бревна, и после трех недель этой тяжелой работы он спустился вместе с фрейками. Его мать перепробовала несколько своих лучших домашних средств, но безрезультатно. Джейкоб хотел предложить припарку, приготовленную из мочи пантеры, но не смог заставить себя затронуть перед ней такую деликатную тему. Лиззи прибегла к собственному радикальному лечению, используя теплую кровь черной курицы. Она уложила Мюррея на землю (за домом, чтобы другие дети не видели), затем отрубила курице голову топором и позволила крови капнуть на его высыпания и остаться на них после того, как она высохла. Это лечение, казалось, было немного более эффективным, чем лекарство Ноя, но ненамного, так что теперь, даже несмотря на то, что прошли недели шивари и инфаре и его язвы зажили, он все еще лежал в постели с сильным чувством тщетности и никчемности. Возможно, было уместно, что он один отсутствовал на свадебных торжествах своей сестры, потому что именно он, больше, чем кто-либо другой, был ответственен за то, что Сара Суэйн не была обременена девственностью во время своего замужества.

Но Джейкоб этого не знал и никогда не узнает. Несмотря на свое невежество в отношении женщин и их обычаев и имея опыт общения только с индейской скво, которая далеко не была девицей, Джейкоб подошел к раскрытию чар своей невесты, не ожидая трудностей и, следовательно, не испытывая разочарования или гнева из-за того, что не столкнулся с ними. Когда пожар закончился и все гости разошлись, а Джейкоб был достаточно навеселе, чтобы набраться храбрости, он выгнал Ноя из каюты и закрыл дверь, затемнив интерьер, затем уложил Сару на кровать. Вот и все, он просто переспал с ней, без всяких приветствий или церемоний, как на самой свадьбе. Однако он был удивлен, что ее реакции во время процесса были совсем не сравнимы с реакциями индийской скво; а именно, она не издала ни малейшего вздоха, она не пошевелилась, она не обхватила его одинаково руками и ногами и, прежде всего, она не описала в конце длинную тугую, но плавную дугу: арк: лук. Она была четырехугольной, плоской; даже ее фронтоны не имели остроконечных выступов. Так что для него это были не молнии и гром, а, может быть, просто облачность и ветер, вероятность ливня. Потом ему захотелось спросить ее, получила ли она от этого хоть какую-то радость, но он не мог спрашивать ее о подобных вещах. Они никогда не говорили о сексе... до самого последнего дня жизни Джейкоба.

И это были дети Иакова и Сарры: Вениамин, первенец; Исаак, родившийся двумя годами позже; Рахиль, родившаяся двумя годами позже; Христофор Колумб, родившийся двумя годами позже; и Люсинда, последняя, родившаяся двумя годами позже.

Почему, часто задавался вопросом Джейкоб, когда он действительно, по-настоящему, честный перед Богом, достаточно уверенный, прямолинейный хотел свою женщину, она не испытывала особого желания, тогда как он получал ее только тогда, когда ему этого не хотелось? Это был адский трюк, который Природа сыграла с мужчиной ... и женщиной. Однажды, когда он оказался на ней, она прошептала ему на ухо: “Джейк, если я лягу спать до того, как ты закончишь, ты стянешь с меня ночную рубашку?” Следует, однако, отметить, что именно чрезмерная сексуальная неудовлетворенность, без сомнения, побудила Иакова в одиночку за пару недель построить внушительное сооружение, которое мы рассмотрим в следующей главе, оставив свою хижину Ною. Должно быть, он знал о присутствии Ноя, который там, наверху, на чердаке, прислушивался, но не услышал ничего, кроме случайного негромкого ворчания Джейкоба, и вообще никаких звуков от женщины.

Если это повод для жалости к Ною, то был и похуже. Младшая сестра Сары, Аврора, воодушевленная успехом презентации Джейкобом кукурузного хлеба своей старшей сестрой, начала подумывать о том, чтобы испечь немного кукурузного хлеба для Ноя, и ее мать одобрила этот план. Ной, конечно, не был таким желанным, как Джейкоб, но Аврора привыкла быть второй после своей старшей сестры, получать от нее подачки и быть следующей в очереди во всем. В конце концов она испекла кукурузный хлеб и отнесла его в хижину Инглдью, но Ноя там не было; Джейкоб сказал, что ушел доить корову. Аврора достала кукурузный хлеб из духовки и предложила его Ною. К этому времени Ной понял значение подношения и нетерпеливо потянулся, чтобы взять кукурузный хлеб, но уронил его и, наклонившись, чтобы поднять, споткнулся и упал на землю. Аврора не смогла удержаться от хихиканья. Поднимаясь с земли, сильно взволнованный, он схватил кукурузный хлеб, и тот разломился надвое. Все еще желая показать свое согласие с этим, он схватил оба куска и прижал их к груди, после чего они распались на множество осколков, которые осыпались к его ногам. Он был так растерян, что повернулся и убежал в лес, чтобы надолго спрятаться. Аврора решила, что ей все равно не нужен муж, который был бы таким неуклюжим, и предпочла бы подождать, пока среди населения "Стэй Мор" не появится какой-нибудь другой подходящий холостяк. Бедному Ною было суждено оставаться неженатым до самой своей смерти.

В начале их брака у жены Джейкоба Сары появилась приводящая в замешательство привычка, которую Джейкоб сначала приписал рассеянности: всякий раз, когда она выходила из хижины, работая в саду, или кормя цыплят, или что-то еще, она потом не возвращалась в хижину, а вместо этого брела по дороге к дому своей матери, входила в него и оставалась там, пока Джейкоб не приходил за ней домой. Несомненно, психиатр истолковал бы это как признак ее неудовлетворенности своим браком, но на самом деле, мне кажется (как со временем до Джейкоба дошло), что это был признак ее неудовлетворенности хижиной Джейкоба, ее, возможно, бессознательного признания того, что дом ее матери был лучше этого, более удобный, менее примитивный. Когда Джейкоб понял это, он начал строить свой следующий дом, который был настолько же лучше дома Суэйнов, насколько последний был лучше его первой хижины.

У постороннего, посетившего хижину Джейкоба, создалось бы впечатление, что Сара была неряшливой экономкой, но факт был в том, что дом с земляным полом было очень трудно содержать в чистоте, и это отбивало у Сары охоту прилагать усилия. Как только она забеременела в первый раз, Сара прекратила дальнейшие отношения с Джейкобом до тех пор, пока он не завершил строительство их нового дома, в котором, как мы увидим, был не земляной пол, а перфорированный, который Джейкоб потрудился начистить чертежным ножом, чтобы Сара никогда не получила занозу в ногу.


Лиззи Суэйн и ее выводок всегда присоединялись к Ingledews в полдень второго вторника каждого месяца, чтобы послушать бой часов Джейкоба, и они стали совмещать это мероприятие с угощением жареным цыпленком; это было главным светским событием в Stay More на протяжении многих лет. Тем не менее, Джейкоб так и не сказал Лиззи, откуда у него часы, поэтому однажды, когда Эли Уиллард появился в доме Суэйнов, Лиззи не знала, кто он такой. Он был просто “меховщиком” верхом на лошади с оттопыренными седельными сумками.

“ Ага, ” заметил мистер Уиллард. “ Еще один дом, и к тому же красивый. Пусть лары и пенаты благословят вас и ваш счастливый дом, мадам.

Он очень забавно разговаривает, подумала Лиззи. “Откуда ты, незнакомец?” она спросила его.

“Коннектикут”, - ответил он. “Меня зовут Уиллард. Эли Уиллард. В прошлом торговец часами. Теперь поставщик всевозможных твердых товаров. Он похлопал по своим седельным сумкам. - Мадам, у меня есть для вас кое-какие приятные вещи!

К этому времени все ее дети (кроме Мюррея, который спал с фрейками) собрались вокруг и наблюдали, как Эли Уиллард спешился и открыл свои седельные сумки. Каждому из мальчиков Эли Уиллард подарил палку из розового дерева, утыканную маленькими болтиками, в которую, как он продемонстрировал, был вложен раскладывающийся нож! Чтобы его можно было носить в кармане, не засовывая, объяснил Эли Уиллард. Мальчики были в восторге. Каждой из девушек он подарил пару скрещенных ножей с болтами на кресте и кольцами на одном конце, благодаря чему, как он продемонстрировал, продев большой и указательный пальцы в кольца, ножи можно было двигать друг против друга, разрезая, так что можно было сделать прямой ровный разрез на ткани, в качестве предмета он использовал подол своего собственного пальто. Девочки были поражены, а их мать воскликнула: “Я заявляю! Разве это не самые красивые вещи, которые я когда-либо видела!” Прежде чем мать успела их остановить, девочки собрали всю ткань, которая была у них в доме, а именно две муслиновые тряпки для мытья посуды и немного льняной шерсти, и быстро разорвали этот материал в клочья. Лиззи Суэйн Эли Уиллард подарил пару ножниц еще большего размера, которые могли разрезать оленью кожу - материал, в который были одеты все Суэйны, а также Инглдью.

- Благослови тебя господь, - сказала Лиззи Суэйн. “Мы просто не знаем, как вас отблагодарить”. Эли Уиллард объяснил, что на самом деле былспособ, которым они могли бы отблагодарить его. Его предложение озадачило Лиззи, но, немного поразмыслив, она поняла это и возразила, что ни у кого из них нет таких денег, на что он заверил ее, что у нее хороший кредит, и он получит их, когда приедет снова через год или около того. Затем он спросил, занята ли еще хижина Инглдью, и, получив ответ, что занята, он снова сел на лошадь и приготовился ускакать в том направлении, но Лиззи положила руку на уздечку лошади и сказала: “Незнакомец, прежде чем ты уйдешь, не мог бы ты сказать нам, есть ли там какие-нибудь новости”. Другой рукой она указала на север, восток, на отдаленно восточные точки, где находился мир.

- Новости? - переспросил Эли Уиллард.

“Да, в Коннектикуте, должно быть, живут все благородные люди, которые создали эти вещи, которые вы нам даете. В Стране нет никаких новостей?”

“Все это плохо”, - сообщил ей Эли Уиллард. “Зачем ты хочешь это услышать?”

“ Ну, знаешь, мы все прячемся здесь в лесу. Времена, когда одиночество становится добрее. Кто-то хотел бы услышать, что происходит где-то далеко”.

Эли Уиллард просто долго смотрел на нее, а затем объявил: “Владычица озера столкнулась с айсбергом посреди Атлантики; 215 человек утонули. Пожар в Нью-Йорке разрушает 700 зданий. Землетрясение в Японии унесло жизни 12 000 человек. Всемирная эпидемия холеры уносит жизни миллионов. Зарплаты растут, но цены растут быстрее. Финансовый крах происходит на 36-й день пребывания Ван Бюрена у власти. В стране начинается первая великая депрессия. Банкротства и закрытия банков распространяются подобно чуме. 200 000 безработных. Бизнес обанкротился; процветают только ростовщики. Ван Бюрен объявляет десятичасовой рабочий день на всех федеральных рабочих местах. Там. Тебе от этого становится лучше?

Лиззи Суэйн улыбнулась, и все ее дети тоже улыбнулись, и Лиззи сказала: “Доберитесь до берега. Мы искренне благодарим вас”.

Качая головой и что-то бормоча себе под нос, Эли Уиллард продолжил свой путь. Он подошел к хижине Инглдью, его окликнула сука Тиге и ее теперь уже полностью выросший выводок из восьми человек, которые окружили его лошадь и продолжали лаять, пока не появился Джейкоб и не сказал: “О! Это ты. Уже вернулся? Затем он заметил: “На этот раз ты, Шор, отсутствовал недолго. Согласно моим часам, тебя не было всего один день, три часа и сорок пять минут.

Эли Уиллард достал из кармана конверт, развернул его и прочитал Джейкобу Инглдью. “Руководство глубоко сожалеет о том, что ему стало известно о предполагаемой неисправности прибора, добросовестно проданного клиенту, и при обычных обстоятельствах заменило бы предположительно неисправный прибор другим, приемлемого качества, но руководство должно с сожалением сообщить клиенту, что, поскольку руководство в настоящее время больше не занимается продажей инструментов такого рода, мы волей—неволей не можем предоставить клиенту альтернативную замену, поэтому...”

“Да”, - сказал Джейкоб. Затем: “Как там погода в той стороне?”

“Достаточно холодно, чтобы отморозить хвост у медной обезьяны”, - сообщил Эли Уиллард. “ Метели здесь— - он указал подбородком, все еще сидя на лошади. - А как насчет тебя?

- У меня был один хороший снимок перед Рождеством, - сказал ему Джейкоб.

Некоторое время двое мужчин обсуждали погоду - одна восьмая секунды по часам Джейкоба, - затем Эли Уиллард открыл свою седельную сумку и достал палку из слоновой кости с лезвием, гораздо более острым, чем те, что он подарил мальчикам Суэйнов. Он развернул его и протянул Джейкобу.

“ Для чего это? - Спросил Джейкоб, осторожно держа его.

“Для бритья, ” объяснил Эли Уиллард. - Возможно, если бы ты обрезал свои бакенбарды, тебе было бы легче найти жену.

“Я нашел жену”, - сообщил ему Джейкоб, затем крикнул в каюту: “О, САРИ! ВЫХОДИ, ЧТОБЫ ЭТОТ РАЗНОСЧИК СМОГ ТЕБЯ УВИДЕТЬ!”

“ Поздравляю, ” сказал Илай Уиллард Джейкобу, а когда появилась Сара, добавил: “ Комплименты и поздравления. Красавица. Рад познакомиться с вами, мадам, и подарить вам это. Он подарил ей пару ножниц, похожих на те, что он подарил Лиззи Суэйн, и объяснил, как ими пользоваться. У нее не было ткани для резки, но она взяла одну из бобровых шкурок Джейкоба и разрезала ее на кусочки, выражая свое удивление и восторг, затем она предложила подарить ему ведерко варенья из дикой малины, которое приготовила сама, но Джейкоб объяснил, что этот парень слеп к любому обмену, за исключением того, что выдается федеральным правительством, немного которого Джейкоб все еще прятал за расшатанным камнем в своем камине. Поэтому он достал свои наличные и заплатил за ножницы Сары.

- Вам не кажется, мадам, - спросил Эли Уиллард, - что ваш муж выглядел бы более привлекательно без бороды и усов?

Сара щелкнула ножницами и уставилась на них. - А эти тоже подходят для этого?

“До определенного момента”, - ответил Эли Уиллард. “Но для завершения операции ему понадобится вот это”. Он снова поднял опасную бритву.

“Заплати ему, Джейк”, - сказала Сара своему мужу. Пока Джейкоб пополнял свой счет, Эли Уиллард измерил толщину пачки и продал Джейкобу перочинный нож, еще один для Ноя, ручную пилу, регулируемый рубанок, скобу, долото и молоток. Прежде чем он закончил, Эли Уиллард также продал ему косу и вилы для сена, заметив, что теперь, когда у Джейкоба есть домашний скот, ему понадобятся хорошие инструменты для заготовки кормов. Тем временем Сара не вернулась в свою хижину, а, как это было свойственно ее особому нраву, отправилась в дом своей матери. Джейкоб воспользовался ее отсутствием, чтобы отвести Эли Уилларда в сторону и тихо спросить: “Как ты думаешь, ты мог бы раздобыть немного стекла, чтобы привезти мне в следующую поездку?”

- Стекло? - приглушенно переспросил Эли Уиллард.

“ Да, ” прошептал Джейкоб. “Я собираюсь построить себе новый дом, и я собираюсь установить в нем пару моталок, так что мне понадобятся несколько моталок”.

- Стекло, - хрипло пробормотал Эли Уиллард, - ужасно трудно достать и, конечно, трудно транспортировать, а следовательно, ужасно дорого.

- Я думаю, что да, - вздохнул Джейкоб и тихо спросил: - Сколько?

Эли Уиллард прошептал ему на ухо абсурдно непомерную цифру. “Я остолбенею!” Джейкоб тихо прохрипел, но затем выпрямился и заявил: “Уол, ты получишь это, а мы все как-нибудь найдем деньги”.


Окно в доме Суэйнов, как мы уже видели, закрытое вареной и выскобленной шкурой дикой кошки, было полупрозрачным, но не прозрачным. Оно пропускало свет, но не позволяло видеть ни внутри, ни снаружи, если только ночью между окном и светом не стояла фигура (ночное освещение в доме Суэйнов исходило либо от камина, либо от “ламп”, которые состояли из шариков сикоморы, плавающих в блюдцах с медвежьим жиром, а ножка служила фитилем). В ту ночь между светом и окном стоял силуэт фигуры; это фигура Сарры. Джейкоб не потрудился прийти за ней. Он нашел замечательное применение перочинному ножу, который купил у Эли Уилларда. Он может обстругать им палку.

Он обстругивает палку в стружку. Ни палка, ни стружки не имеют никакой ценности, но сам акт опускания ножа вдоль палки имеет определенную терапевтическую ценность, успокаивает, дает ему какое-то занятие для рук, не дает ему казаться совершенно праздным, когда на самом деле он полностью празден. Отныне поколения мужчин и мальчиков из Стэй Мора будут строгать на стружку миллионы связок палок; некоторые из них действительно будут вырезать из палок тотемные фигурки или полезные предметы, рукоятки топоров и тому подобное, но большинство мужчин и мальчиков просто продолжат обтесывать палку в стружку, а затем начнут делать другую, как будто, когда все их дома построены и закончены, они должны продолжать работать с деревом.

Сегодня вечером Джейкоб без конца сидит у костра и строгает, и Ной вскоре подхватывает эту заразную привычку и присоединяется к нему. Это Сара, чей силуэт мы видим мелькающим между светом и окном дома ее матери. Все остальные легли спать: мальчики на чердаке, девочки и их мать внизу. Но силуэт Сары пересекает поле нашего зрения и выходит из него, направляясь к лестнице, ведущей через люк на чердак. Теперь мы больше не можем видеть ее в окно, но можем представить, как она поднимается по лестнице в покои своих братьев. Нам нелегко представить ее мотив, пока мы не вспомним, что Мюррей все еще страдает от последствий фрейков. У него нет воли к жизни. Иногда он спит, чаще нет. Лежит в постели, не думая ни о каких видениях, не вынашивая никаких планов. Испытывает только то же самое чувство, если вообще испытывает, что и Ной: ощущение уюта, ощущение того, что он заключен в рамки этого маленького домика, что у него нет желания когда-либо снова покидать его. Зачем Сара лезет к нему? Мы этого не узнаем.

Но мы должны знать вот что: обо всех тех ранних домах в Stay More, в отличие от всех домов, в которых мы живем сегодня: сама архитектура домов "гарнизонного” типа, какой бы герметичной она ни была, изолирующая жителей от экстремальных температур жары и холода, возможно, враждебной дикой природы и т.д., Способствовала созданию атмосферы семейного “единения”, более интенсивной, чем любая из когда-либо существовавших с тех пор. Замкнув семью на саму себя, архитектура вынудила членов этих семей к счастливой близости, которую мы не можем постичь, потому что никогда не знали об этом. В этих семьях было мало секретов или их вообще не было.

В случае с Суэйнами атмосфера единения была настолько напряженной, что они думали о себе не как об отдельных личностях, а как о частях одного человека. Мы уже видели пример того, как они сотрудничали как команда, чтобы продвинуть Сару по пути к хижине и сердцу Джейкоба. Но это было ерундой. Чтобы понаблюдать за степенью их поглощенности друг другом, нам пришлось бы присоединиться к ним за столом, где никому не нужно было просить что-то передать, потому что все знали, кто чего хочет, когда и сколько. Они зналиСуэйнов, всех их, и никому никогда не приходилось просить, чтобы им что-нибудь передали. Когда один из них был в высшей степени счастлив, все они были в высшей степени счастливы, а когда одному из них было грустно, все они были печальны. Единственным исключением из этого, как ни странно, был фрейкс Мюррея, который, по-видимому, является единственным состоянием, настроение которого не заразительно, единственным состоянием, которое нужно переносить в одиночку, без сочувствия со стороны тех, кто так близко тебя окружает. Что бы это ни было, не сочувствие заставило Сару забраться на кровать Мюррея.

Но Мюррею не становилось лучше. В дополнение к его обычному чувству никчемности, у него появилось странное ощущение, которое можно назвать только разновидностью стационарной акрофобии. Чердак, на котором спали мальчики, был не так уж высок, всего около девяти футов над полом; и действительно, это был не тот чердак, с которого он боялся свалиться. Ни его кровать, которая была всего в два фута высотой. Он просто боялся выпасть из... из... ну, он просто боялся упасть. В своих снах, когда ему удавалось заснуть, он всегда падал. Не от чего-либо и не к чему-либо, а падая. Он просыпался с криком от этих снов, и, поскольку в этих семьях, в этих домах не было секретов, он рассказывал свой сон своим братьям, а они - своей матери и сестрам, так что, когда глубокой ночью после этого кто-нибудь просыпался от криков Мюррея, они просто понимали: “Мюррей падает”, поворачивались на другой бок и снова засыпали.

Лиззи посоветовалась с Ноем Инглдью, который пользовался некоторым уважением как первый человек, поймавший фрейков, перенесший их страдания и выживший, но Ной не мог припомнить, чтобы у него было какое-либо ощущение падения, и поэтому не смог дать никакого совета. Затем Лиззи проконсультировалась с Джейкобом, который, хотя еще не сталкивался с фрейками, считался деревенским мудрецом. Джейкоб согласился изучить проблему. Он взял палку, сел с ней и принялся строгать ее своим новым перочинным ножом. Он учился и учился, строгая палку за палкой. Ему хотелось, чтобы Фэншоу все еще был рядом; Фэншоу, возможно, знал какие-то ответы на то, что может помочь при акрофобии (хотя Джейкоб, конечно, не знал и не использовал это слово); каким бы ни было это состояние, оно должно было быть связано с гравитацией, а Фэншоу был экспертом по гравитации.

Джейкоб строгал свои палочки и размышлял о том, как и почему падают предметы. Наконец, он сформулировал две важные предпосылки: (1) объект должен падать откуда-то и (2) объект должен перестать падать, когда он куда-то попадает. Он продемонстрировал и доказал эти концепции, изо всех сил подбросив камень прямо в воздух. Камень поднимался и поднимался, но мало-помалу Джейкоб услышал, как он падает, ломаясь сквозь деревья, а затем с глухим стуком ударился о землю. Теперь вопрос заключался в следующем: откуда упал камень? От руки Джейкоба, который бросил его, или из какой-то неустановленной точки, в которой камень больше не мог подняться? Он поверил в последнее и внезапно осознал, что Мюррей Суэйн падает с того места, откуда, как он знает, он больше не сможет подняться.

Он многое понял о фрейках. Следующий вопрос был: когда он перестанет падать? Когда он ударится о землю? Или кто-нибудь сможет его поймать? Как? Джейкоб попробовал провести другой эксперимент: он вышел на свое открытое пастбище, где не было деревьев, и подбросил еще один камень прямо в воздух, и поискал его, когда он падал, и подбежал под ним, и сложил ладони рупором, и попытался поймать его. Первые несколько раз, когда он пытался это сделать, он промахивался, и камень либо падал на землю, либо больно бил его по голове или плечам. Вскоре Сара, Ноа и все Суэйны, кроме Мюррея, собрались вокруг, чтобы посмотреть, как Джейкоб пытается ловить камни. “Вот это да”, - сказал Ной Саре. “ Ты напрасно выпустила его из дома, Сари. Но в конце концов Джейкобу удалось поймать камень, затем другой, и еще один — и косвенным образом положил начало легендарному мастерству Инглдью в этом виде спорта, который, по невероятному совпадению, был изобретен в тот же день, в тот же момент Эбнером Даблдеем в Куперс-тауне, штат Нью-Йорк .

Однако Джейкобу и в голову не приходило заниматься спортом; он был предельно серьезен, и после того, как ему удалось поймать несколько камней подряд, он перестал их бросать, подошел и сказал остальным: “Кажется, я попал”. Затем он сказал Лиззи, что они должны присматривать за Мюрреем, когда он спит, и если он начнет метаться и вести себя так, будто вот-вот закричит, они должны обнять его и прошептать на ухо: “Я тебя поймал!” В ту же ночь Лиззи взяла одну из ламп, сделанных из платанового шарика, плавающего в блюдце с медвежьим жиром, зажгла ее и оставила возле кровати Мюррея, а затем по очереди они с детьми присматривали за Мюрреем, пока, конечно же, он не начал ворочаться и вести себя так, словно вот-вот заплачет, когда Орвилл, который в тот момент был на смене, наклонился, обнял его и прошептал ему на ухо: “Я тебя поймал!” после чего Мюррей улыбнулся во сне и перестал ворочаться, очевидно, перестал падать, перестал кричать. видеть какие угодно, только не приятные сны: о высокой пшенице, колышущейся в поле, о ручье, журчащем по отмелям, о прохладном ковше ключевой воды в жаркий день, о жареном цыпленке, о тепле, глубине и сырости его сестры Сары. Суэйны повторяли это волшебное заклинание всякий раз, когда Мюррею снилось падение, пока, в конце концов, он, казалось, не выздоровел. Затем Лиззи Суэйн подошла к Джейкобу и объявила: “Мы провели выборы, и все проголосовали за то, чтобы провозгласить вас мэром города Стэй Мор”, титул, который Джейкоб сохранит за собой до конца своей жизни, даже одновременно с гораздо более грандиозным титулом губернатора всего штата Арканзас, много лет спустя.

Но Мюррей не был вылечен. Излечился от снов о падении, да, но не от сердцевины своей акрофобии, которая гноилась до тех пор, пока не прорвалась наружу: однажды он встал с постели, оделся, вышел из дома и взобрался на гору позади него, пока не подошел к высокому выступу утеса, который выступал со стороны горной вершины примерно на триста футов (или, точнее, на девятнадцать шляп) над горным склоном внизу. Юный Гилберт, младший брат Свейна, последовал за Мюрреем, чтобы посмотреть, куда он направляется, и именно он побежал домой, чтобы сообщить об этом своей матери, которая, в свою очередь, позвала Джейкоба, который заверил ее: “Я поймаю его”, и побежал вверх по склону горы, полный решимости попытаться предотвратить падение Мюррея собственными руками или телом, опрометчивое решение, которое, если бы он был в состоянии осуществить, убило бы его или искалечило на всю жизнь. Но когда он добрался до того участка горного склона, прямо под обрывом, выступающим из вершины горы, Мюррей уже падал, падал, и хотя Джейкоб кричал: “Я поймаю тебя!” и “Я поймал тебя!”, он не мог, не хотел. Ветви деревьев отклоняли падение тела от его хватки, но не смягчали спуск настолько, чтобы уберечь Мюррея от столкновения с тем, что ожидает падения всех. Джейкоб никогда не забудет этот звук, все части этого звука: звук сильно ушибленной плоти, звук выбрасываемых легких, треск ломающихся костей, хлещущую кровь. Несколько месяцев спустя, когда он сам лежал в постели со страхом не упасть, а заразиться страхом падения, он заряжал свое ружье и приказывал Саре стрелять в него, если он когда-нибудь выйдет из дома, кроме как справить нужду на заднем дворе.

Мюррей Суэйн был основателем кладбища Stay More. Существует старая история о том, что, когда в Stay More прибыла следующая волна поселенцев, шесть семей из разных частей восточного Теннесси и северной Джорджии, мужчины собрались в доме мэра — Джейкоба — для формального запроса у него разрешения на поселение. Один мужчина заявил, что хотел бы открыть кузницу. Другой сказал, что намеревается открыть овцеводческое ранчо. Другой заявил о своем намерении открыть факторию. Еще один собирался открыть хрящевую мельницу. Каждый из мужчин намеревался внести свой вклад в основание деревни, за исключением одного очень старого мужчины, который перенес долгое путешествие из Джорджии и был болен. “А что насчет него?” Джейкоб спросил остальных, и они ответили: “О.". Он. Думаю, он намеревается основать кладбище”. Джейкоб подумал, что, возможно, они пытаются пошутить, но он не засмеялся. Он просто смерил их взглядом и сообщил: “У нас уже есть один”. И в самом деле, когда старик умер через несколько дней и был должным образом похоронен, на поляне неподалеку от Суэйнс-Крик уже стояло другое надгробие, надгробие, добытое из сланца и испещренное именем и слишком краткими датами, последняя из которых была самой ранней в "Останься больше“, и надписью ”Больше не падать". Именно сама Лиззи Суэйн, без иронии, одобрения или печали, а просто наблюдая, назвала высокий выступ утеса “Прыгающей скалой” и запретила всем своим потомкам приближаться к нему. На протяжении всей истории Stay More любому человеку всегда было трудно не увидеть эту достопримечательность, возвышающуюся к западу от деревни как безмолвное напоминание о том, что есть место, с которого можно упасть, безмолвное искушение для тех, кто хочет перестать падать.


Этими шестью семьями были Плоурайты, Коу, Динсморы, Чисмы, Дакворты и Уиттеры. Все вместе они увеличили население Стайма Мора на тридцать три человека, как бы компенсируя сокращение на одного. Они строили хижины или дома, очень похожие, но старательно не идентичные хижинам Инглдью и Суэйнов. Захария Динсмор действительно построил примитивную хрящевую мельницу на Суэйнс-Крик, а Леви Уиттер возвел еще более примитивное здание, которое стало первым в деревне универсальным магазином или факторией, к большому презрению Эли Уилларда, когда он приехал в следующий раз.

Следует отметить, что нынешние товары Уилларда, ножи, ножницы и бритвы, работали чуть более удовлетворительно, чем его часы: складные ножи можно было открыть только плоскогубцами, а закрыть - только молотком; шурупы выпали из ножниц Лиззи и Сары тоже (хотя в результате они обнаружили, что у каждой из них по два ножа), а бритва Джейкоба доставляла ему много утра настоящей агонии и кровопролития, пока он не обнаружил, что работает намного лучше, если сначала намылить щеки мылом. Но даже безбородый и свежевыбритый он обнаружил, что Сара ценит его ничуть не лучше, чем раньше, по крайней мере, не в постели. Однажды, вдохновленный напитком, он снова попробовал ванну в трех водах: дождевой, ручьевой, весенней, надеясь, что это вызовет у Сары какой-нибудь волшебный отклик, но это привело лишь к стиранию его обонятельной идентичности. “ Это не ты, ” сказала Сара в темноте, отказываясь пускать его в постель. “Кем бы ты ни был, ты - это не ты”. Он спал со своими собаками, чьи острые нюхи могли распознать хотя бы след того, что осталось от него.

В конце концов Джейкоб понял, что единственный раз, когда ему повезло с Сарой, был после неумеренного употребления его арканзасского кислого пюре, но, естественно, это осознание никак не повлияло на его пристрастие к напитку, скорее наоборот. И Сара, и ее мать начали придираться к Джейкобу по поводу того, что он использует дистиллированную кукурузу. Он предложил им назвать одну вескую причину, почему с ней что-то не так. Они не могли; они могли только ответить, что все знают, что это “неправильно”, но они не могли объяснить, почему кто-то знает, что это неправильно, они могли только пилить его за это.

Другой пример, мало чем отличающийся от ситуации с алкоголем, касался религии. Ни для Сары, ни для Лиззи Суэйн не было секретом, что Джейкоб Инглдью считал религию бесполезной тратой времени и мыслей. Он не был на самом деле богохульником и поминал имя Господа всуе только по серьезному принуждению, как, например, когда обнаружил, что бритвенные копытца сосут соски его коровы, но он не верил, как почти все остальные, что наши слова и поступки на этой земле будут определять наш уровень жизни в будущей жизни. На самом деле, он не верил ни в какую загробную жизнь. Более ста лет, вплоть до наших дней, женщины Озарка придирались к своим мужчинам по этим двум темам: виски и религии, внушая Бог знает какую ткань чувства вины и уклонения от ответа; и мало кто из этих мужчин мог утешиться знанием, которое было у Джейкоба, что, поскольку нет никакой логической земной причины не пить и нет никакой логической земной причины быть религиозным, придирки были недействительными и, следовательно, будут проигнорированы.

... Но не совсем. Как бы Джейкоб ни старался, он не мог полностью игнорировать придирки Сары и ее матери. Он знал, что ему нечего сказать, чтобы прекратить это. Если бы он вышел на улицу, они последовали бы за ним. Итак, он сделал больше, чем просто вышел на улицу: он покинул город. Придиркам Сарры и ее матери можно приписать открытие Джейкобом того, что на севере действительно был народ.


Он прошел на север от Стэйм-Мора менее шести миль, вниз по реке Литтл-Буффало, прежде чем наткнулся на поселение, которое было даже больше, чем Стэйм-Мор. Больше, по крайней мере, на один дом, поскольку их было девять, начиная от хижин без крыльца и окон, более примитивных, чем Инглдью-плейс, и заканчивая бревенчатыми домами с квадратными срубами, более продвинутыми, чем Суэйн-плейс. Джейкоб подошел к самому изысканному из этих последних, был окликнут его собаками, а затем поприветствован его владельцем, Джоном Беллахом, который, как узнал Джейкоб, приехал в Озарк еще до него самого. Поселение называлось Маунт-Парфенон, данное ему соседом Томасом К. Мэем, “библейским человеком”, и в то время небольшой бревенчатый торговый пункт, которым управлял Джон Белла, также был "зданием суда” округа.

- Округ? - спросил Джейкоб Инглдью Джона Беллаха.

“Да, мы действительно были объявлены округом”, - заявил Джон Белла. “Они отрезали всю юго-восточную часть округа Кэрролл и отдали ее нам”.

“ Как называется этот округ? - Поинтересовался Джейкоб.

“ Ньютон, - сообщил ему Белла. Джейкоб знал, что это сокращенная форма “нового города”, и ему было жаль, что новый город, по-видимому, принадлежал не ему. Но Белла объяснил, что он был назван в честь Томаса Уиллоуби Ньютона, который был маршалом Соединенных Штатов от штата Арканзас.

- Никогда о нем не слышал, - сказал Джейкоб.

“ Откуда ты, незнакомец? - Поинтересовался Джон Белла.

Джейкоб Инглдью был очень огорчен, озадачен и встревожен. Во-первых, обнаружить, что он живет в чужом графстве, а во-вторых, быть названным “чужаком” всего в шести милях от его собственного двора, было унизительным оскорблением. Его первым побуждением было сразить Джона Беллаха наповал, но затем он подумал, что более мудрым ходом действий могло бы быть отделение Стэйт Мора от остальной части округа или, возможно, еще лучше, если приедет больше поселенцев и сделает Стэйт Больше, чем Маунт Парфенон, объявить Стэй Мор центром округа.

“Я мэр города Стэй Мор”, - сообщил он Джону Беллаху.

“Никогда об этом не слышал”, - заявил Беллах.

- Второй по величине город в округе Ньютон, и ты ничего об этом не слышал? - Спросил Джейкоб. Внезапно ему в голову пришла мысль: возможно, в Маунт-Парфенон домов на один больше, чем в Стэй-Мор, но это не обязательно означало, что в этих домах было больше людей. “ Каково население этого городка, не будете ли вы так любезны сказать мне? - спросил он.

Джон Белла прикинул: “Ну, вот мы с Бербери и наша четверка, и Роланды со своими тремя, и Сиболты, детей нет, но у Айзека Арчера и Луизы пятеро, а у Джима Арчера и Мэри Энн по двое, у Боэнов двое, а у Джесси Кейси, кузнеца, их десять, у Сиберна Макферсона и Бесс по трое, у Билла Боуэна и Нэнси по четверо, и у Куперов, в общем, у Айка и Сары Энн, его матери Нэнси и их детей". дети, их шестеро. Итого пятьдесят семь.

“Ха!” - воскликнул Джейкоб и мысленно поблагодарил Лиззи Суэйн за то, что она была такой многоплодной. “Останься еще” набрал пятьдесятдевять!"

Джон Белла горестно уставился на него. “ Что это за город ваш? - спросил он.

Джейкоб указал на юг.

Джон Белла взял охотничий рог и трижды протрубил в него. Вскоре во дворе Беллаха со всех сторон собрались пятьдесят шесть других мужчин, женщин и детей, которые окружили Джона Беллаха и Джейкоба Инглдью.

“Ребята, - обратился Джон Белла к собранию, - этот парень утверждает, что в их городке чуть выше по ручью живет больше людей, чем у нас”.

“Мои звезды и тело!” - взвизгнула какая-то женщина.

“Будь я проклят!” - взревел какой-то мужчина.

- Боже мой, Мозес фишхукс! - заорал какой-то мальчишка.

“Это лучше, чем у моей бабушки!” - взвизгнула какая-то девочка.

Джон Белла спросил: “Когда мы собираемся это отложить?”

- Никакого сэрри боба! - взвизгнула какая-то женщина.

- Ни за что на свете! - рявкнул какой-то мужчина.

“Пусть меня повесят, если!” - прорычал какой-то мальчик.

- Ни за что на свете! - заблеяла какая-то девушка.

“Нет, ни за что”, - запричитал ребенок.

Джон Белла поднял руку и предложил: “Тогда пошли!”

- Сматывайся! - крикнула какая-то женщина.

-Тяни ногу! - рявкнул какой-то мальчик.

-Высокохвостый! - взвыла какая-то девушка.

-Убери копыта! - мяукнул ребенок.

Все население горы Парфенон быстрым шагом двинулось вверх по тропе в направлении Стэй Мор. Джейкоб Инглдью мог только следовать за ними, обеспокоенный и озадаченный. Никто из этих людей не был вооружен, так что, если бы они собирались сражаться, они сражались бы голыми руками.

На самом северном конце долины Стэй Мор было поле, расчищенное Леви Уиттером под пастбище для коров, и теперь это поле густо заросло сладким клевером. Его всегда будут называть Полем Клевера в честь противостояния, которое произошло там между жителями Стэй Мора и жителями горы Парфенон.

Один из детей Суэйнов увидел приближающихся парфенонцев и побежал предупредить остальных жителей деревни. Все оставшиеся дебилы (и будьте любезны, поверьте мне, что мое использование этого имени не является ни уничижительным, ни шутливым; если вы хотите острить, следует иметь в виду, что, строго говоря, дебил относится к возрастной группе умственного развития от семи до двенадцати лет, период жизни, который, как может сказать вам любой, кто пережил это, просто замечательный) покинули свои дома и пришли, чтобы остановить продвижение парфенонцев на клеверном пастбище Леви Уиттера. Две общины стояли лицом друг к другу на этом поле, соблюдая расстояние в несколько сотен футов (или шесть шляп) между собой.

“ Это все, сосед? Джон Белла спросил Джейкоба Инглдью.

- Думаю, да, сосед, - ответил Джейкоб.

Джон Белла начал согнутым пальцем пересчитывать Оставшихся идиотов. Закончив, он сказал: “Пятьдесят восемь”. Затем он сосчитал парфенонцев и объявил: “Пятьдесят восемь”.

“А?” Сказал Джейкоб. “Вот, сосед, дай я попробую”. Также используя свой палец в качестве счетчика, Джейкоб подсчитал количество людей, стоявших по ту сторону поля, и, конечно же, их было пятьдесят восемь. Затем он сосчитал число на этой стороне поля, и его тоже оказалось пятьдесят восемь. Что-то было не так, что Стэй Мор потерял, а гора Парфенон обрела человека.

Вскоре все парфеноняне, которые умели считать, тоже стали считать Оставшихся Идиотов, и последние, от нечего делать, начали считать первых. Все, кто умел считать, согласились, что в этих двух группах было одинаковое количество людей.

“ Послушай, сосед, ” сказал Джон Белла Джейкобу Инглдью, - учитывая, что мы квиты... Затем он спросил: “Сколько домов в вашей деревне?”

- Восемь, - ответил Джейкоб.

“Учитывая, что мы равны по численности населения, сосед, ” заметил Джон Белла, “ я считаю, что мы выигрываем, поскольку у нас девять домов”. Обращаясь к другим парфенонянам, он объявил: “Мы победили!”, и все они разразились радостными криками "ху ро" и "ура", а затем отправились восвояси.

Джейкобу пришлось объяснять своим людям, что гора Парфенон стала административным центром этого округа, и что, хотя он оспаривал это право на основании численного превосходства Стэй Мора, оказалось, что он, должно быть, просчитался.

С тех пор соперничество между Stay More и Mount Parthenon (или просто Парфеноном, как его позже сократили) всегда будет напряженным и чувствительным, если не сказать жестоким. Конкуренция между ними, возможно, была фактором их роста и развития, и если сегодня Stay More практически превратился в город-призрак, то Парфенону не намного лучше.

Таким образом, мы понимаем еще один мотив, побудивший Джейкоба Инглдью построить внушительный дом, о котором пойдет речь в нашей следующей главе: он хотел сравняться по количеству зданий с Парфеноном. Это такая же веская причина, как и любая другая, для строительства дома, для пота, для тяжелого труда, для того, чтобы двигаться дальше.

Некоторое время спустя именно Ной Инглдью, отнюдь не дурак, первым осознал ошибку при переписи населения, допущенную Джейкобом. “Черт возьми!” - воскликнул он своему брату. “Ты считал себя не на той стороне!”

OceanofPDF.com


OceanofPDF.com


Глава четвертая

He построил все это сам, почти тайно. Он хотел удивить этим Сару, возможно, это было причиной, или, может быть, он просто хотел получить удовлетворение от того, что несет за это единоличную ответственность. Мы знаем, какова была истинная причина, хотя он не знал, не мог догадаться, покраснел бы и усмехнулся, если бы мы сказали ему. Но требуется очень много сдерживаемой страсти, чтобы построить здание такого масштаба в одиночку и всего чуть более чем за две недели. Второй дом Джейкоба - это его эрекция. Хотя это не то, почему, подобно сперматозоидам, он бигеминальный. Сознательно он, возможно, вспоминал жилище Фэншоу; бессознательно, без сомнения, он вспоминал один из нескольких снов, которые приснились ему в первую ночь, когда он спал с скво Фэншоу: сон, в котором он увидел это самое строение почти в точности таким, каким он изобразил его здесь: два загона и проход, двойной дом, разделенный (или соединенный) открытым переходом.

Дом находился (и до сих пор находится) в другом холлере, к югу от горы Инглдью, от его первого жилища. Он обнаружил, что это был лучший крик, у него была более сильная пружина, и он был всего в двух "ууу" и "улюлю" (то есть не "гулко", а "аллу") от своего первого места. До сих пор никто точно не знал, где это находится, кроме него и его своры собак. Несомненно, соседи, особенно Суэйны, были бы рады присоединиться к нему и помочь в быстром наведении порядка в доме, но он предпочел действовать в одиночку, работая от рассвета до рассвета, а иногда и сверхсвета день за днем более двух недель. Его свора собак пошла с ним, сидела вокруг и смотрела; только когда он почти закончил, они оживились и проявили особый интерес к “бризуэй”, обнаружив, что это место, где они могут укрыться от дождя и побегать рысью в тени и на ветерке, почти что конура для собак или, по крайней мере, "собачья тропа", как назвал это Джейкоб и которое, в более широком смысле, является наиболее распространенным общим названием для такого типа домов в целом, хотя есть варианты: "рысь опоссума", "собачья пробежка", "бризуэй", "два крыла" и другие. открытый вход и т.д.

Джейкоб Инглдью ни в коем случае не был изобретателем этого типа, который ученые проследили вплоть до средневековой Швеции, где он назывался “парный коттедж”, и "догтрот" Джейкоба не был первым в Озарке: в Норфорке есть великолепный двухэтажный догтрот, построенный агентом по делам индейцев Джейкобом Вулфом в первые годы прошлого века. Но догтрот Инглдью был первым поселением белого человека большого размера в округе Ньютон, первым двупартийным поселением, первым спряжением, первым раздвоением, первым дублем.

Джейкоб надеялся вставить стекла в окна, прежде чем показывать дом красавице Саре, но Эли Уиллард больше не возвращался, а все остальное было закончено, и Джейкоб был измотан своими трудами (и уже, хотя он еще не знал этого, заражен фрейками). Итак, однажды днем он вбил последний гвоздь в последнюю дранку на крыше (гвозди были первым изделием кузницы Авессалома Коу в Стэй Мор), а затем вернулся на свое первое место и сказал: “Сари, у меня к тебе небольшое подозрение. Пойдем. - И он повел ее через лес к поляне в холлере, где был возведен их новый дом.

Она хлопала в ладоши, охала, ахала, обнимала его за шею и продолжала в том же духе еще долго, восклицая: "Ты когда-нибудь!" и Пока я живу и дышу! и представь себе! а ну-ка, заткни мне рот! Джейкоб просто покраснел и сказал: "А, черт возьми", но было ясно, что он очень гордился собой. Затем Сара была несколько озадачена раздвоенностью их нового дома, то есть она задалась вопросом, почему их было два. Она спросила Джейкоба: “Это там, за Ноем?”

“Нет, - объяснил он, - это для тебя”.

“ Я? Она озадаченно уставилась на него, а затем с тревогой спросила: “Мы собираемся разделиться?”

Он рассмеялся. “О нет, дорогая. Половина предназначена для кухни и для еды. Так что это твоя. Другая половина - это то, куда пойдут кровати, так что она моя.

- Я тоже могу там спать? - спросила она.

“Берегите свою родню”, - сказал он. “Но разве вы не понимаете? Это как если бы, уол, как сказано в Библии о том, что мужчина и женщина стали одной плотью, но они все равно остались двумя людьми. Это всего лишь один дом, но он состоит из двух частей, и одна часть - это ты, а другая - я.

Сара, похоже, все еще не совсем понимала суть происходящего, но она обратила внимание на открытый проход между ними, где валялись девять собак Джейкоба, пуская слюни и колотя хвостами по полу. “А эта часть, - спросила она, - касается собак?”

“ Я не это имел в виду, ” сказал он. “Это означает, что мы, родственники, можем вечером поприветствовать друг друга и отдохнуть, или, может быть, поесть, когда жарко, или когда вы, родственники, принимаетесь лущить горох и стручковую фасоль, взбивать масло и все такое”. Он добавил: “Это вроде как наше крыльцо. Это не ты, и это не я. Это мы, оба вместе”.

Сара считала, что ее мужчина немного сумасшедший, но она ужасно гордилась им за то, что он построил этот дом, который был более чем в два раза больше любого другого жилья в Stay More. Разве Перилла Дакворт и Дестини Уиттер, не говоря уже об этой заносчивой Малинде Плоурайт, просто не умерли бы от зависти, когда они приехали в гости? “И посмотрите на этих уиндеров!” - Воскликнула Сара, впервые обратив внимание на большие окна в каждом крыле здания, даже несмотря на то, что в створках еще не были установлены стекла. Она поднялась по нескольким ступенькам на крыльцо, открыла дверь в “свое” крыло и вошла внутрь, чтобы посмотреть, насколько светло внутри из-за окна. Только оказавшись внутри, она заметила, что в комнате не было мебели. Комната была пуста! В ней не было ничего, кроме камина. Ей стало очень неловко, и она быстро вышла, сказав Джейкобу: “Если это я, то я вся голая и кричу”.

“Мы быстро тебя наполним”, - заверил он ее и вернулся с ней в их первый дом, где сказал Ною: “Ну, брат, теперь все твое”, а затем заключил сделку с Ноем, по которой Джейкоб и Сара получали более половины всей переносной мебели (Ноа терпеть не мог смотреть, как идут часы), а также согласие Ноя изготовить в ближайшем будущем определенное количество стульев, столов и кроватей в обмен на половину доли Джейкоба в хижине. Ной также помог Джейкобу и Саре перенести их пожитки и мебель в новый дом, где Ной тоже разразился возгласами удивления и восхищения, завершив: “Шетфэр, это самый великолепный дом, который я когда-либо видел!”


Той ночью Джейкоб и Сара расстелили свой матрас на полу в панчеоне, поскольку кровати еще не было, в крыле дома, которое принадлежало Джейкобу, где он лежал на спине и смотрел в потолок своей комнаты, довольный, как Панч, проделанной работой, но измученный ею, слишком уставший, чтобы спать. Сара тоже не спала. “Хит такой милый”, - вздыхала она. “Хит-шор - прекрасное место. Пахнет такой чистотой и новизной. Ты хороший человек, Джейк”. Какое—то время она продолжала любоваться домом и им самим, а потом вдруг повернулась к нему, превратилась в него, повернулась к нему со словами: “Вот, Джейк, дай—ка я посмотрю, смогу ли я завести эту штуку для тебя”. А потом — было слишком темно, чтобы он мог ее разглядеть. Он закрыл окно медвежьей шкурой, чтобы уберечь от насекомых, так что даже лунный свет не проникал внутрь, чтобы осветить ее - хотя у них не было никаких отношений в течение восьми месяцев, а ее беременность была настолько близка к сроку, что она все равно не хотела бы сейчас - она использовала одно или несколько своих различных средств. мягкие расщелины, или застежки, или расщелины, или повороты, или углубления, или укромные уголки, имитирующие ее движения и стимулирующие его, пока, конечно же, старые тучи не собрались и не столкнулись, вызвав вспышку молнии и раскат грома, а затем последовавший за ней грохот.

После этого он погрузился в глубокий и очень спокойный сон. Сара тоже спала и видела сны, зная и веря в многовековую традицию, что мечта, приснившаяся в первую ночь в новом доме, обязательно сбудется. Она была взволнована так же, как ее правнучка была бы взволнована своим первым посещением кинотеатра ... Но она была так же озадачена этим сном, как была бы озадачена ее правнучка, если бы случайно наткнулась на фильм Луиса Бунюэля.

Она (Сара) находилась в большой комнате, намного больше любой, в которой она когда-либо бывала раньше, где было много людей, женщины, одетые в фантастические шелковые платья с юбками размером с стог сена, мужчины в черных шерстяных пальто с фалдами, похожими на ласточкины, и Саре было стыдно за свое пыльное платье из оленьей кожи, пока она не посмотрела на себя и не увидела, что она тоже была одета в шелковое платье с юбкой размером с стог сена, воздух свободно циркулировал вокруг ее ног и чресел. Она увидела Джейкоба, который был одет в лучшее черное шерстяное пальто с ласточкиным хвостом и курил очень большую сигару, окруженный другими мужчинами, которые слушали, как он все говорит и говорит. Он заметил ее и послал воздушный поцелуй. Затем жестом пригласил ее подойти. Она так и сделала, и он назвал ей имена каждого из окружавших его джентльменов, а затем назвал им ее имя, и один за другим они взяли ее за руку, резко наклонились в талии и прижались губами к тыльной стороне ее ладони. Она ничего не сказала. Она не знала, что сказать. Затем другие мужчины проигнорировали ее и возобновили разговор с Джейкобом. Каждый из них называл его “Ваше превосходительство”. Некоторые женщины подошли и попытались заговорить с Сарой, но она не знала, что сказать, и не была уверена, что понимает, о чем говорят женщины, задавали ли они вопросы или просто делали заявления. Она была очень смущена.

Но потом женщины замолчали, потому что снаружи доносилась громкая музыка. Джейкоб подошел, взял ее за руку и вывел на крыльцо, и это крыльцо было очень высоким, должно быть, под ним был еще один дом, и с этого крыльца она могла видеть, что двор и дорога были заполнены людьми, некоторые из них в униформе били в барабаны, дули в горны, флейты и всевозможные странные медные гудки и рожки. Джейкоб помахал всем людям, и они закричали “Ура!” Он толкнул ее локтем, и она тоже помахала, и снова они закричали “Ура!” Музыканты заиграли громче, толпа зааплодировала громче, а затем, громче всех, кто-то выстрелил из пушки, и от этого звука Сару затрясло.

Проснувшись рано утром, она обнаружила, что крепко зажала уши обеими руками. Она вспомнила свой сон и попыталась разобраться в нем, но все, что она могла извлечь из него, если ему суждено было сбыться, это то, что когда-нибудь они с Джейкобом станут лучше. Качественные люди. Она встала и сняла медвежью шкуру с окна, чтобы впустить утренний свет. Джейкоб все еще спал. Одеяло с него было снято. Его шкуры были сложены на полу рядом с матрасом. Щеки Сары запылали, когда она увидела его обнаженную гордость, но потом она заметила, что его гордость тоже казалась очень горячей, и, наклонившись, чтобы рассмотреть поближе, увидела, что они и кожа его паха вокруг них были покрыты красной сыпью, тысячами крошечных алых волдырей, почти как при ветрянке, но хуже. Сначала она подумала, не могло ли это быть вызвано тем, что она сделала прошлой ночью. Она знала, что то, что она сделала, было неестественным, неправильным, возможно, грехом в глазах Бога. Но потом она вспомнила о своем брате Мюррее и поняла, что ее муж страдает таким же ужасным недугом.

Она встряхнула его, чтобы разбудить. “Фрейк, смотри, у тебя все в порядке!” - воскликнула она, но тут же поправила себя: “Джейк, смотри, у тебя все в порядке!” Он зевнул и приподнялся достаточно, чтобы взглянуть, затем вернулся в свое первоначальное положение, где ему предстояло оставаться месяцами подряд.


Болезнь Джейка стала проблемой всего сообщества; были предложены и испробованы надуманные средства правовой защиты, но безрезультатно. Лиззи Суэйн порекомендовала Саре попробовать кровь черной курицы, но на Джейкоба это подействовало не лучше, чем на Мюррея. Появился Ной, исцарапанный и окровавленный, с большим количеством мочи пантеры, которую он превратил в припарку, но на Джейкоба это подействовало не лучше, чем на Ноя. Перилла Дакворт рекомендовала слабительное из отвара очищенной коры белого грецкого ореха, а затем рвотное из отвара очищенной коры белого грецкого ореха, но это только усугубило состояние Джейкоба. Дестини Уиттер была уверена, что фрейкс - это всего лишь разновидность erypsipelas, или “Огня Святого Антония”, который, как всем было известно, можно легко вылечить кровью черной кошки. Все черные кошки из Stay More были пойманы, всего девять, и, поскольку убить кошку, особенно черную, - ужасная примета, ни одна не была убита, но у каждой было отрезано ухо и на дюйм оторван хвост, и было собрано достаточно крови черной кошки, чтобы покрыть фраки Джейкоба тремя слоями после того, как она смыла все остальное, что было нанесено, запеклось и засохло.

Это смелое лечение, само собой разумеется, не возымело абсолютно никакого эффекта, и со временем язвы Джейкоба прорезались и зажили, но он оставался в постели с чувством полной никчемности, в такой меланхолии, что даже случившееся тогда рождение его первенца Бенджамина не смогло вывести его из Трясины уныния. Не получал он никакого утешения и в тесноте своего нового дома, которому недоставало определенной уютности первой хижины Инглдью и дома Суэйнов, и который был постоянным напоминанием ему о тщетности человеческих усилий. Он больше не мог ни понять, ни вспомнить, что побудило его построить этот дом. Постепенно он наполнился мебелью, изготовленной Ноем; и Сара, которая в последние месяцы своей беременности занялась прядением льна и ткачеством, сшила льняные занавески на окна и другие тканевые украшения, так что это действительно был самый элегантный дом во всем округе Ньютон, но отчаявшемуся Джейкобу это нисколько не обрадовало.

Как будто сама природа согласилась с его унылым настроением, на Стэй Мор обрушилась первая сильная засуха. В начале июля, еще до сбора урожая, кроме гороха и шпината, выпал шестидесятый день без осадков, и с тех пор до конца лета не выпало ни капли дождя. Ручьи начали пересыхать, сначала Банти-Крик, а затем и сам Суэйнс-Крик, глубокие ямы с водой оставались напоследок в виде уменьшающихся луж, наполненных рыбой. Если бы Джейкобу было не все равно, если бы он не потерял всякое ощущение смысла жизни, он бы призвал людей собрать эту рыбу и высушить ее в качестве страховки от грядущего голода, но он этого не сделал, и лужи высохли, пока не превратились в груды дохлой рыбы. Источники на склонах гор продолжали давать достаточно воды для людей и скота еще несколько недель после того, как ручьи пересохли, но затем источники начали иссякать, пока не осталась вода, вообще никаких следов воды. К этому времени стебли кукурузы превратились в уродливые побеги, и ни одна из других культур, даже теплолюбивая Тах Мэй Тох, не приносила никаких плодов. Огромные стаи кузнечиков и саранчи, по-видимому, не нуждавшиеся в воде, чтобы выжить, прилетели с горячим ветром и пожрали всю оставшуюся растительность. Домашний скот начал гибнуть. Коровам удалось найти несколько маленьких пучков бурой травы и превратить ее в жидкость, отдаленно напоминающую молоко, которое выдавалось по норме: пол-блюдца на человека в день. Но вскоре этот рацион сократился до четверти блюдца, затем до одной восьмой, а затем измерялся каплями: десять, девять, восемь, семь, шесть, пять, четыре, три, два, один, ни одного, ни одного.

Коровы опустились на колени и умерли. Люди, которым захотелось этого (а к этому времени Джейкоб был не единственным человеком, чувствующим себя бесполезным и беспомощным), погрузили свои дубовые бочки, бадьи, ведра и тазы в свои фургоны и поехали вниз по пересохшему ручью в поисках воды. Несколько дней спустя они вернулись с небольшим количеством мутной речной воды. Они сообщили, что жители горы Парфенон пересохли и тоже страдают; река Литтл-Буффало пересохла на всем своем протяжении; они прошли по ней до Большого Буффало, который тоже пересох, а затем до реки Уайт, на которой кое-где все еще оставались лужи, но каждую из этих луж день и ночь охраняли свирепые люди с дробовиками; они шли по Уайт на протяжении многих миль, прежде чем нашли лужу, которая не охранялась, и там они наполнили свои контейнеры из дубовых досок этой мутной жижей. Они оттащили ее обратно, чтобы она подольше оставалась, процедили и обнаружили, что после удаления всей рыбы, пескарей, головастиков, раков, черепах, водяных мокасин и нескольких бобров у них осталось воды вдвое меньше, чем было вначале, а затем эту воду пришлось кипятить так долго для ее очистки, что половина снова выпарилась, так что у них осталась только четверть от того, что они нашли, и это должно было быть строго по норме: пол-блюдца в день на человека. А потом четверть блюдца, восьмую и так далее, вниз, вниз.

Эти люди из Стэй Мор были родом из восточного Теннесси, западной Северной Каролины и северной Джорджии, района страны, в котором ежегодно выпадает больше осадков, чем в любом другом, и ни один из этих людей, даже самый пожилой, никогда раньше не сталкивался с засухой. Поскольку засуха так точно совпала с нашествием фрейков Джейкоба, люди, естественно, начали задаваться вопросом, нет ли здесь какой-либо связи. Если Джейкоб Инглдью, который был их очень уважаемым управляющим, пастухом, вождем или, по крайней мере, официальным мэром, не имел никакой надежды и ему было все равно, пойдет дождь или нет, то вполне возможно, что именно по этой причине его и не было. Многие из оставшихся Идиотов, которые совершали суеверные действия, чтобы вызвать дождь, но безуспешно, или молились Богу о дожде, но с меньшей удачей, начали задаваться вопросом, не лучше ли им было направить свое внимание на Джейкоба Инглдью с большей пользой, а не на Бога. Была назначена делегация мужчин, и они появились со шляпами в руках у кровати Джейкоба.

Элайджа Дакворт, их представитель, сказал: “Сквайр Инглдью, сэр, мы все очень обеспокоены отсутствием дождя, и, видя, как все ваши несчастья обрушиваются одновременно, мы должны задаться вопросом, могут ли они быть каким-то образом связаны друг с другом”.

Джейкоб некоторое время смотрел на Элайджу Дакворта, обдумывая идею. “Я об этом не подумал, Лидж”, - заявил он. - В последнее время я не очень-то задумываюсь, так или иначе.

“ Ты хочешь, чтобы пошел дождь, или нет? - Спросил Элайджа.

“Сказать по правде, я, честно говоря, не знаю”, - ответил Джейкоб.

- Но ты на берегу умрешь от жажды вместе со всеми нами.

- Думаю, да, - признал Джейкоб.

“ Ты хочешь, чтобы твоя жена и этот прекрасный юноша тоже умерли? - Спросил Элайджа. (Сара в то время была одним из немногих живых существ в "Стэй Мор", все еще производящих жидкость, и кормила младенца Бенджамина грудью благодаря усилиям своей матери и многочисленных братьев и сестер, которые запасали для нее часть своего ежедневного рациона воды.)

“Что мне делать?” Джейкоб сокрушался угрюмо и риторически. “Что делать родственникам? Какой в этом смысл, ни в коем случае?”

“ Не возражаете, если мы присядем? - Спросил Элайджа Дакворт. Джейкоб слабым жестом указал на новые кресла с мушиными ушками, сделанные Ноем, и мужчины подтащили их к кровати Джейкоба и сели в них.

Затем, один за другим, каждый мужчина рассказал самую смешную шутку, которую только мог вспомнить. Элайджа рассказал о старике, пытавшемся обменять мулов и предложившем другому лесорубу сильного, резвого мула, который, однако, во время осмотра врезался лоб в лоб в большое дерево. “Да ведь эта тварь, должно быть, слепая", - говорит парень, с которым старик пытался поторговаться. ‘Нет, - говорит старик, ‘ он не слепой. Ему просто наплевать”.

Все мужчины рассмеялись, хлопнули себя по бедрам и пихнули друг друга локтями, но Джейкоб не пошевелился. Они внимательно оглядели его в поисках каких-либо признаков, возможно, подергивания уголка рта или даже легкого блеска в глазах, но ничего подобного не было. Возможно, он принял это слишком близко к сердцу, решили они. Итак, Леви Уиттер рассказал одному из них о своем старшем сыне Тиме, который, как все знали, был не слишком сообразительным, как Леви возил коровий навоз на свое поле, когда Тим спросил его, что он собирается с ним делать, и Леви ответил: “Я собираюсь намазать им свою клубнику”, а Тим фыркнул и сказал: “Я намазал свою клубнику медом и сливками, и все говорят, что я чертов дурак!”

Джейкобу, похоже, это тоже не очень понравилось, поэтому Захария Динсмор решил сыграть на презрении Джейкоба к религии, рассказав о проповеднике, который зашел посмотреть на фермерские угодья и сказал: “Что ж, вы с Господом вырастили отличную кукурузу”. Затем, когда он увидел свиней, он сказал: “С Божьей помощью у вас получилось много хорошей свинины”. Наконец, они посмотрели на сад рядом с сараем, и проповедник сказал: “Вы с Богом, несомненно, вырастили несколько прекрасных овощей”. Фермер терял терпение и сказал: “Послушай, проповедник, ты бы видел эту ферму, когда Бог управлял всем этим Сам!”

Но и это не вызвало ни малейшего проблеска веселья у Джейкоба Инглдью. Мужчины начали сначала и рассказали серию вторых по смешности шуток, которые они смогли вспомнить, а затем серию третьих по смешности и так далее, и к тому времени, когда они добрались до своих девятых по смешности шуток, им даже самим стало не до смеха, поэтому они сдались и разошлись по домам.

Засуха затянулась, горячие ветры иссушили плоть, леса загорелись, и акры девственной древесины сгорели безудержно, оставив огромные черные струпья выгоревшего леса на том, что когда-то было прекрасной сельской местностью. Возможно, к счастью, пожары истребили всех лесных обитателей, которые умирали от жажды. Во время надвигающегося голода не на кого будет охотиться.

Делегация женщин подошла к Джейкобу и встала вокруг его кровати, распевая счастливые и приятные вдохновляющие песни в гармонии сопрано-контральто. Они спели ”Оставайся на солнечной стороне жизни“, и "Дом, милый дом”, и “Бремя - это благословение“, и "Все время улыбайся“, и "Радуйся из года в год”, и “О, счастливый день”, и “Веселые времена”, и “Ах, Счастливое сердце, Озари долгие часы Так же весело и незаметно”. И все же, несмотря на то, что этот последний номер был блестящим колоратурным, настроение Джейкоба практически не изменилось. На самом деле, его настроение оставалось настолько стойким, что заразило женщин, которые начали петь грустные песни, пока Сара не прогнала их.

Затем грудь Сарры начала пересыхать, и малыш Бенджамин проводил долгие часы, умоляя о молоке, которого ему не удавалось получить. Был ли Джейкоб хотя бы поражен криками своего маленького сына? Если так, то трудно было сказать.

Делегация молодых людей подошла к постели Джейкоба, где они показывали трюки, ужимки, стойку на голове, подзатыльники и лепет, хулиганство и гимнастику, шум, интрижки и веселье, чтобы растопить сердце у всех, кроме самых безнадежных пациентов ... каковым Джейкоб, к сожалению, был и остался. Лето прошло, и хотя в сентябре температура впервые за несколько недель опустилась чуть ниже 100°, дождей по-прежнему не было. Никому, кроме женщин, было нечем заняться. Женщинам все еще приходилось готовить, сколько кукурузы и муки оставалось с прошлого года, сколько солонины, сколько рептилий, которые не погибли. Женщины пытались найти занятие для мужчин и мальчиков, заставляя их чесать и прясть шерсть, срезанную с мертвых овец, трепать и мотать лен для превращения в льняную нить и даже заниматься самим ткачеством. Производство сухих товаров с ироничной символикой стало оживленной отраслью во время засухи. Наступит зима, даже если не будет еды, у каждого будет вдоволь одежды, и он сможет сбросить свои оленьи шкуры. Если бы все умерли, их можно было бы, по крайней мере, похоронить в красивых одеждах.

Следующей делегацией, пришедшей к постели Джейкоба, последней делегацией (ибо они одни остались, чтобы попытаться), были дети. Пришли дети, их было семнадцать, и встали вокруг его кровати. У них не было ни шуток, ни песен, которые можно было бы спеть, ни трюков. Они были неописуемо грязными, потому что уже три месяца никто не мылся и не плавал, а детям, естественно, все равно нужно мыться чаще. Они тоже были худыми, еще не умирали с голоду, но близки к этому. Среди этих детей были младшие сыновья и дочери Лиззи Суэйн, те самые дети, на лице которых были такие широкие улыбки, когда Джейкоб впервые увидел их, те самые, которые были так счастливы и взволнованы, обретя новый дом в красивой, изобильной дикой местности. Теперь никто из них не улыбался. Они просто стояли вокруг с осунувшимися перепачканными лицами, уставившись на Джейкоба в постели. Он, наконец, заметил их.

“ Чего вы, маленькие выскочки, хотите? - спросил он.

Выступила девятилетняя Октавия Суэйн, их пресс-секретарь. “ Дядя Джейк, ” сказала она, “ тебе нечего делать, и нам тоже. Так что давай откроем школу, и ты будешь учителем”.

“ Черт возьми, весь болиголов, - простонал Джейкоб. - Какой от него был бы прок?

“Чтобы мы все были такими же умными, как ты”, - объяснила она.

“Какой смысл быть умным?” - требовательно спросил он. “Класс, покажите мне руку! Кто первый ответит? Какой смысл быть умным?”

И, сам того не осознавая, Джейкоб уже основал первую начальную школу Stay More. Ученики сидели по двое на полу вокруг кровати Джейкоба, и он даже сел в своей постели впервые за несколько месяцев. Один маленький мальчик робко поднял руку, и Джейкоб позвал его.

“Если ты будешь умным, то легко разбогатеешь”, - предложил мальчик.

“Это не ответ”, - ответил Джейкоб. “Какой смысл быть богатым? Давай, посмотрим, знает ли кто-нибудь ответ. Покажи мне другую руку.

Никто из детей не поднял руки, пока, наконец, Октавия Суэйн не подняла свою.

- Ты, Тави, - сказал Джейкоб.

“Что ж, сэр, - предложила она, вставая, - если бы я была умной, я могла бы использовать свой мозг, чтобы отвечать на сложные вопросы типа:”Какой смысл быть умной?“ - Она села.

Джейкоб на мгновение задумался об этом, а затем сделал то, чего не делал с детства: он рассмеялся. Ну, это было не совсем тотальное хохотание хавр-де-хавра хорсло, но, по крайней мере, это было респектабельное непринужденное хихиканье, и когда он это сделал, студенты тоже засмеялись. “ Тэви, ” восхищенно сказал он, - я уверен, что это такой же хороший ответ, как и любой другой. Ладно. Теперь твоя очередь. Задай мне вопрос”.

Октавия снова встала. - Сэр, откуда у нас вода?

Джейкоб нахмурился. “Это сложная задача”, - сказал он. “Дай мне подумать над этим минутку”. Его первым побуждением было сказать им, что единственный способ раздобыть воду - это уехать, отказаться от дальнейшего проживания, вернуться туда, откуда они все пришли, где всегда было вдоволь воды, даже если людей было слишком много. Но он не предлагал этого. Вместо этого он размышлял о значении осадков, круговороте вод и уверенности в их повторении. Человек мог быть уверен только в одном: засуха всегда заканчивается дождем. Но куда девается вся вода во время засухи? Он знал, что воды текут к рекам, а реки текут к морю, но море никуда не текло. Если Суэйнс-Крик и река Буффало были пусты, было ли море затоплено? Он вспомнил теорию тяготения Фэншоу и представление о том, что земля круглая. Если все ручьи и реки были пусты на этой стороне земли, а моря не были затоплены, то вся вода, должно быть, закончилась на другой стороне земли. Но если бы это было так, и земля действительно вращалась вокруг солнца, как сказал Фэншоу, тогда она бы раскачивалась, и вы бы почувствовали ее раскачивание. Нет, вода должна быть где-то в другом месте. Она не могла вся испариться в небо, потому что если бы это было так, то небо было бы полно облаков, из-за которых скоро пойдет дождь. Так что, если моря получили свою долю и больше не могли вместить, реки опустели, а небо было чистым, единственное другое место, где могла быть вода, - это прямо под землей.

“Копай, ” наконец ответил он. - Скажи им, чтобы они взяли свои лопаты и нашли самую низкую горку в “Стэй Мор", вышли на середину и начали копать прямо вниз. Не позволяй им останавливаться, пока они не найдут воду. Занятие окончено”.

После этого школа собиралась каждый день, дети приносили свои обеды в маленьких матерчатых мешочках, которые готовили для них матери, обеды из кукурузных хлопьев или лепешек, скромные, но сытные, и вскоре дети приходили в школу чистыми, если не безупречными, потому что их отцы копали на глубине пятидесяти футов в Клеверном поле Леви Уиттера и наткнулись на огромный подземный бассейн с чудесной чистой водой. Ее было так много, что, когда Джейкобу рассказали об этом, он приказал поделиться ею со своими соседями, парфенонянами, и, по крайней мере, на какое-то время всякое соперничество между двумя деревнями прекратилось, поскольку парфеноняне с благодарностью приходили за водой домой. По крайней мере, на какое-то время, очень короткое, "Стэй Мор" был объявлен административным центром округа Ньютон, и внушительный "догтрот" Джейкоба с двумя ручками некоторое время служил одновременно школой и зданием суда, пока Сара не пожаловалась, что не может приготовить ужин, не смахнув со стола толпу юристов и не смыв судебного пристава из корзины для картошки.

Джейкоб не проявлял никакого интереса ко двору, хотя ему там предлагали высокую должность. Он остался в своем собственном крыле здания, все еще прикованный к постели, все еще потерявший надежду, но полный решимости дать образование этим детям, которые попросили его об этом. Они любили школу; у него никогда не было с ними никаких проблем; ему никогда не приходилось вставать с постели, чтобы наказать непослушного ученика. Если кто-нибудь из детей из-за беспокойства, или скуки, или просто из чистой сквернословности решал попытаться нарушить порядок в классе, другие дети набрасывались на него, связывали, затыкали рот кляпом, поднимали с потолка и оставляли подвешенным там, пока он не подавал сигнал неистовыми движениями глазных яблок, что готов вести себя прилично ... все это происходило так быстро, что не прерывало урок, который проводил Джейкоб.

Джейкоб никогда не учил своих учеников читать. Как мы видели, он был единственным грамотным человеком в Стэй Мор в течение многих лет и временами не мог не чувствовать, что его грамотность была проклятием для него или, по крайней мере, чем-то, чем он не должен был заражать своих подопечных. Затем он намеренно исключил чтение и письмо из учебной программы, и школа от этого упущения ничуть не пострадала.

Но что же тогда они изучали? Конечно, арифметика, и поскольку все ученики всегда приходили в школу босиком, можно было выполнять упражнения по счету до двадцати цифр включительно ... или даже до сорока, потому что, как и в большинстве других сельских школ повсюду с незапамятных времен, здесь существовала своего рода система товарищей, спаривание, раздвоение, все они сидели и работали по двое вместе. Учебная программа также включала практические вопросы, такие как как контролировать свои лицевые мышцы, чтобы сохранять “невозмутимость” во время стресса, вызова, оскорбления, упрека и т.д. Но в основном учебная программа была посвящена обсуждению чисто философских концепций в искусстве и науке. Почему дует ветер? Из-за чего идет дождь? Почему клещи должны кусаться? Почему мы царапаемся? Зачем нам жить? Программа целого дня может быть построена вокруг любого из этих вопросов. Например, такой вопрос, как “Почему человек не может пощекотать себя?” это привело бы не только к обсуждению вовлеченных психологических факторов, но и к анатомии и физиологии щекотки, к сравнению подмышечной впадины с подмышечной впадиной, с экскурсами даже в солипсистское исследование: я существую, потому что я думаю, а ты существуешь, потому что я не могу пощекотать себя без тебя. До семей дошли слухи о сильном интеллектуальном стимулировании школьной комнаты Джейкоба, и многие взрослые просили Джейкоба разрешить им посещать занятия, но это прошение не было удовлетворено.


Единственным взрослым, кроме Джейкоба, кто когда-либо заходил в его классную комнату, был Эли Уиллард.

Однажды в школе была сессия, когда странствующий из Коннектикута снова появился после долгого отсутствия, неся оконное стекло Джейкоба и другие товары. Джейкоб схватил его и представил классу. “Мальчики и девочки, этот экземпляр - Коробейник. Их нечасто увидишь. Они мигрируют, как пролетающие гуси. Этот прилетает, может быть, раз в год, например, на Рождество. Но на него нельзя положиться, как на Рождество. На него можно положиться, как на дождь. Коробейник - это парень, у которого есть вещи, которых у вас нет, и он отдаст их вам, а потом, после того как вы порадуетесь, что они у вас есть, он скажет вам, сколько наличных вы ему должны за них. Если у вас нет наличных денег, он предоставит кредит и заберет их в следующий раз, когда придет в себя, а тем временем вы усердно работаете, чтобы как-нибудь раздобыть деньги, чтобы ваши родственники расплатились с ним. Посмотрите на его глаза. Обратите внимание, какие они добрые, словно бегающие. Теперь, класс, первый вопрос: почему у этого парня бегающие глаза?”

Несколько учеников подняли руки. Джейкоб обратился к одному из них, который предположил, что это был врожденный дефект; другой предположил, что у него в глазу мог быть инородный предмет; третий поинтересовался, не могло ли быть так, что у него были враги, которые следили за ним, и он присматривал за ними. Джейкобу пришлось обратиться к своей лучшей ученице Октавии Суэйн в надежде получить правильный ответ.

- Он просто осматривает заведение, - заметила Октавия, - чтобы посмотреть, нет ли у тебя чего-нибудь, на что он мог бы тебя обменять.

“Ки-рек”, - похвалил ее Джейкоб. “Так вот, эти здешние разносчики еще и ловкие болтуны. Они говорят такие вещи, как...

“ Прошу прощения... Перебил Эли Уиллард.

— Они говорят что-то вроде “Прошу прощения”, - продолжал Джейкоб, - и “Добрый вечер, сэр”, и "Доброе утро, мадам", и "Позвольте мне обслужить вас всем, чем я могу", и "Это в высшей степени неожиданное удовольствие", и "Прошу вас принять мою самую сердечную благодарность за то, что вы оказали мне честь узнать, буду ли я иметь возможность самым сердечным образом оценить ваш чрезвычайно радушный ответ на мою благодарность за вашу доброту, выражающую мою надежду, что вы предвосхищаете мои пожелания относительно ..."

“ Тебе нужно твое чертово оконное стекло или нет? Потребовал ответа Эли Уиллард.

“Внесите это”, - сказал ему Джейкоб, и пока Эли Уиллард выгружал стекло из своих седельных сумок, Джейкоб сказал своим ученикам: “Теперь у нас будет возможность посмотреть, как работает настоящий Коробейник. Я хочу, чтобы вы все смотрели и слушали очень внимательно. Он привезет те стеклопакеты, которые обходятся мне в один цент с моим именем, а потом скажет что-нибудь вроде: "С прискорбием вынужден сообщить, что текущие расценки на оконное стекло еще более чудовищно дороги, чем я себе представлял ..." и тогда он взыщет с меня все, что я смогу собрать за время до его следующего появления, а потом отдаст мне стекло, но окажется, что оно не подходит к моим стеклопакетам, оно слишком большое, и его придется вырезать бог знает из чего, и он изобразит на лице эту широкую улыбку, достанет из кармана эту маленькую штуковину, поднимет ее и скажет: "Вуаля! Волшебный стеклорез Acme Damascus Coal с карбоновым диском! В ограниченном количестве и только на короткое время, по десять долларов за штуку. И пропади я пропадом, если не заплачу. Вот он идет. Смотрите внимательно, класс.

Вернулся Эли Уиллард, неся пачку стеклянных листов разного размера, упакованных в "эксельсиор". Он откашлялся и начал: “С прискорбием вынужден сообщить...”

Все семнадцать учеников Джейкоба подхватили: “... ЧТО НЫНЕШНЯЯ ЦИТАТА На ”ОКОННОМ СТЕКЛЕ" ЕЩЕ БОЛЕЕ УЖАСАЮЩЕ ДОРОГАЯ, ЧЕМ я СЕБЕ ПРЕДСТАВЛЯЛ".

Эли Уиллард уставился на мальчиков и девочек, затем взмолился Джейкобу: “Отзови своих собак”, - и прошептал Джейкобу на ухо новую измененную непомерную цифру, сказав ему: “Соглашайся или оставь это”.

“У меня нет особого выбора”, - заметил Джейкоб. “Но посмотри. Эти осколки стекла слишком большие, чтобы поместиться в моих окнах”.

Эли Уиллард улыбнулся, полез в карман и достал маленькую штуковину, которую держал в руках. — Вуаля... - начал он.

“О, СМОТРИТЕ!” - хором воскликнул класс. “ВОЛШЕБНЫЙ СТЕКЛОРЕЗ ИЗ ДАМАССКОГО УГЛЯ ACME!”

“В ограниченном количестве”

— ПОСТАВЛЯЙТЕ ТОЛЬКО НА КОРОТКОЕ ВРЕМЯ, ПО ДЕСЯТЬ ЦЕНТОВ ЗА ШТУКУ!

- Десять долларов, - поправил их Эли Уиллард.

“ДЕСЯТЬ ЦЕНТОВ”, - повторили они.

“Долларов”.

“ЦЕНТЫ”.

“Мои поздравления вашей хорошо обученной академии”, - сказал Эли Уиллард Джейкобу. “Они заключают жесткую сделку. Очень хорошо, она ваша за ничтожную сумму в десять центов. А теперь не могу ли я заинтересовать вас или кого-нибудь из ваших ученых моей последней линейкой товаров?”

Оказалось, что в этот конкретный визит Эли Уиллард продавал шелковые зонтики для леди и джентльменов, зонтики для детей и непромокаемые плащи для всех, а также карнизы для вешалок и металлические краны для дождевиков. Когда ни Джейкоб, ни его ученики не проявили никакого интереса к товарам подобного рода, Эли Уиллард не выдержал и признался, что нигде в Озарке ему не удалось продать ни одного предмета этой линейки и теперь он на грани нищеты. Авторитетные метеорологи на Востоке заверили его, что следующие весна и лето обещают быть очень дождливыми, но пока ему совершенно не везло с выбором дождевого сезона и принадлежностей для него.

“Приободрись, парень”, - попытался утешить его Джейкоб, а затем объяснил своему классу: “По большому счету, коробейники обычно не плачут. Это всего лишь исключение ”. Затем Джейкоб встал с постели и повел Эли Уилларда через подворотню в другое крыло своего дома и сказал Саре, чтобы она попыталась раздобыть что-нибудь, чтобы накормить беднягу. Они накормили его, и Джейкоб заплатил ему за стакан и напомнил о том, сколько денег он все еще ему должен, что немного подбодрило Эли Уилларда, когда он продолжал свой невезучий путь.

Бесполезно рассуждать о том, допустили ли the Stay Morons серьезную ошибку, не оказав покровительства Эли Уилларду в его последней линейке товаров, поскольку дожди, которые прошли следующей весной и летом, сделали зонты и дождевики практически бесполезными. Это было почти так, как если бы Природа, неуклюже и опрометчиво искупая свою скупость на влагу годом ранее, переборщила, зашла слишком далеко. Затопило. Затопило. Это было ужасно. Если бы не пресловутые сорок дней и ночей, дождь лил почти каждый день в течение месяца, никто не измерял и не вел учет, но, должно быть, выпало больше дюймов, чем когда-либо выпадало за любой другой месяц в истории Озарков.


Дожди начались, по иронии судьбы, во второй вторник месяца, как раз в разгар праздничного банкета, который парфенонцы устроили в честь отдыхающих Дебилов за гостеприимство их источника.

Бергу - это разновидность рагу, состоящего из пятисот белков, должным образом очищенных и сваренных до консистенции супа в железном котле объемом двадцать галлонов. Бергу "Парфенонец" был почти готов, пока недоумки стояли вокруг с салфетками, заткнутыми за воротники, и ножами и ложками, зажатыми в руках, когда упали первые капли дождя, а затем начался ливень, и в спешке, чтобы отнести бергу в дом, парфенонцы уронили чайник и вылили пятьсот тушеных белок в сухое русло Магазинного ручья, которое вскоре начало наполняться водой. Придурки из "Пребывания" вернулись домой голодными и сидели и смотрели, как день за днем Суэйнс-Крик поднимается все выше и выше, выходит из берегов и разливается по полям, а Банти-Крик с ревом несется по ущельям, наполняя их. Если дебилы из "Стэй" злились на парфенонцев за то, что они разлили и испортили бергу, то парфенонцы разозлились на дебилов из "Стэй", потому что, находясь ниже по течению от "Стэй Мор", у них уже было больше воды в Литтл Буффало, чем они могли выдержать, но "Стэй Мор" все равно продолжал направлять свои ручьи к Парфенону. “Ты душишь нас!” Джон Белла из Парфенона запротестовал Джейкобу Инглдью. “Пошли своих криков куда-нибудь еще!” Но больше посылать криков было некуда.

Парфеноняне поговаривали о том, чтобы подать иск о прекращении действия закона против Отстраненных Идиотов в окружной суд, но все адвокаты сбежали на более высокие должности. Затем река Литтл-Буффало затопила крики у подножия горы Рейнольдс и закрыла Парфенон от дальнейшего пребывания на время потопа, и больше о них ничего не было слышно.

Пока наводнение не стало действительно невозможным, "Остающимся идиотами" удавалось сохранять хорошее чувство юмора и даже отпускать шутки по этому поводу. Их любимые шутки касались Ноя Инглдью, из-за его имени. “Присматривай за ним, - говорили они, “ и когда он достанет пилу и молоток, начинай собирать свое барахло”. Шутники ловили по паре змей, самца и самку каждой, упаковывали их в ящики и преподносили Ною как “путешественников”. Ной не мог даже заняться своим любимым занятием, строганием, без того, чтобы кто-нибудь не спросил его что-нибудь вроде: “Это фок-мачта или бизань-мачта?” и его спрашивали что-нибудь вроде: “Ты бы узнал оливковую ветвь, если бы увидел ее?” и никто даже не проходил мимо его каюты, не пнув ее хорошенько и не сказав: “Думаешь, она всплывет?” Ной молча терпел всю эту травлю, пока не решил, что все зашло достаточно далеко, и вот однажды, когда лил сильный дождь и почти все поля были затоплены, он вышел на улицу и заорал: “ЯКОРЯ ПЕРЕВЕШИВАЮТ!” - так громко, как только мог, что, возможно, кажется жестоким поступком, все равно что кричать “Пожар!” в переполненном театре, и, как мы увидим, вскоре он будет наказан за это, но это возымело свое действие: все придурки из "Stay" прибежали, прихватив все мелкие пожитки, которые смогли собрать, и столпились вокруг его каюты. Оказавшись внутри, он запер дверь на засов, но время от времени кричал: “ПОДНИМАЙ РУЛЬ!”, или “ОБРУШЬСЯ На ПАЛУБУ!”, или “ТЯНИ РЕЮ!”, или “ЛОЖИСЬ С ПОДВЕТРЕННОЙ СТОРОНЫ!”, пока его брат Джейкоб не забарабанил в дверь и не пригрозил протащить его под килем, если он не прекратит эту глупость и не отрубит кливер.

Но после этого Ноя никто не беспокоил. На самом деле, у них не было бы шанса сделать это, даже если бы они захотели, потому что в ту же ночь, посреди ночи, все бобровые плотины на всех холмах вокруг Стэйм Мора прорвало и размыло, а все пруды разлились в уже затопленные ручьи, и Ной, проснувшись, обнаружил, что его хижина, которая была самым низким жилищем в Стэйм Мор, не плавает, а ее днище затоплено водой. Он подплыл к двери, поднял засов, и волна холодной воды распахнула дверь и унесла Ноя из нее вниз по ставшей широкой реке, которая когда-то была нежным ручьем Суэйнс. Несомый по бурлящему гребню, он хватался то за правую, то за левую ветку, за которую можно было ухватиться, но его пронесло почти полпути к Парфенону, прежде чем его пальцы наконец ухватились за ветку и остановили движение. Он ухватился обеими руками за ветку и подтянулся. Судя по ощущению коры, это был платан. Он сел на сук и немного отдохнул, выплевывая воду и отдуваясь, но вода все еще прибывала; он взобрался на сук повыше, а затем снова на еще более высокий, где устроился в развилке между суком и стволом и провел остаток ночи. Он начал беспокоиться о том, что заснет и упадет в поднимающуюся воду.

Пошарив ощупью в темноте, он обнаружил, что ползучие лианы блэкджека вьются по ветвям платана. Он оторвал несколько из них и использовал их вместо веревки, чтобы крепко привязать себя к дереву, чтобы не свалиться с него, если заснет. На самом деле, он привязал себя так крепко, что не смог бы освободиться, даже если бы захотел. И все же он не заснул; рев и бульканье водопада под ним не давали ему уснуть до рассвета. Ранние лучи солнца обнажили всю долину под желто-коричневой водой. Учитывая размеры большого платана, на котором он находился, он рассудил, что находится примерно в тридцати футах (или двух шляпах) над землей, и все же вода была менее чем в десяти футах под ним, а это означало, что земля была покрыта двадцатифутовым слоем воды. “ЭЙ!” - крикнул он несколько раз, но ответа не последовало.

Тем временем дом догтрота Джейкоба, расположенный на более высоком месте, чем любое другое жилище, стал ковчегом-убежищем для всех остальных Оставшихся Идиотов. Они сосчитали головы и обнаружили, что Ной пропал, и начали горевать о нем, и сожалеть, что дразнили его, и даже радоваться маленькой шутке, которую он сыграл с ними, потому что они собрали свои пожитки, когда он скомандовал “Якоря перевесьте!”, так что все их пожитки были готовы к отправке, когда посреди ночи разразился настоящий потоп. Самые религиозные из них молились о безопасности Ноя. У Джейкоба сложилось мнение, что, возможно, Ной сидит на коньке своей хижины, а утром они могли бы соорудить плот, спустить его туда и спасти его. Что касается остальной части ночи, все были слишком взволнованы, чтобы уснуть, даже если в двух переполненных загонах было достаточно места, чтобы прилечь, поэтому они не спали, разговаривая и рассказывая анекдоты в попытке отвлечь свои мысли от подъема воды и опустошения их полей, скота и домов.

Но затем члены Дискуссионного общества "Держись больше" предложили новую тему: что хуже, засуха или наводнение? Стороны разделились, и ораторское искусство и опровержения заняли их до рассвета. Но Джейкоб, судья, постановил, что матч завершился вничью, даже Стивен, и кувшин виски, который должен был достаться победителям, был разделен между всеми. На рассвете мужчины начали сооружать плот, которым управлял Джейкоб, впервые с тех пор, как он попал к фрейкам, покинув свой дом и территорию и начав возвращаться к нормальной жизни.

С Элайджей Даквортом и Леви Уиттером в качестве первого помощника и боцмана Джейкоб направил плот по широкой желто-коричневой реке к холлеру, где находилась его первая хижина; но ее больше не было. Ощупав шестом крышу или дымоход, Джейкоб неохотно пришел к выводу, что, должно быть, смыло всю хижину. “ НЕТ! ” позвал он, но в ответ ему раздался только рев реки. Он позволил плоту бесцельно дрейфовать вниз по течению, продолжая звать своего брата, пока Дакворт и Уиттер не предложили, что они тоже хотели бы осмотреть свои усадьбы. Они, как оказалось, все еще стояли, хотя домашний скот утонул, за исключением стада цыплят на гребне у Даквортс-плейс и пары коз на гребне Уиттерс-риджпол. Другие здания "Стэй Мор" тоже уцелели, за исключением грубого торгового поста, крыша которого плавала в водовороте у ручья Банти. Что было лучше, отметили мужчины, так это то, что уровень воды, казалось, быстро падал, дождь прекратился, и солнце чудесно светило на почти безоблачном небе. Еще до конца дня люди могли вернуться в свои дома и вытащить мокрые постельные принадлежности, чтобы развесить их на солнышке, и начать счищать грязь с полов и мебели, и приступить к долгому и тяжелому восстановлению своей жизни.

Но даже после того, как воды паводка отступили, Ной все еще был на том дереве. Не по своей воле; он беспомощно запутался в лианах блэкджека, которыми раньше привязывал себя к стволу. Какое-то время он собирался с силами, а затем дергал за лианы, но безрезультатно. Всякий раз, когда он не чувствовал себя полностью измотанным, он набирал воздух в легкие и кричал “ЭЙ!”, но если кто-нибудь слышал его издалека, они, вероятно, принимали это за эхо своих собственных голосов, зовущих “НОА!” или “НОЙ!”

Это было верно в случае Джейкоба; поскольку его собственный дом не требовал сушки и уборки, как другие, он мог тратить все свое время на поиски своего брата ... или тела своего брата ... но всякий раз, когда он заходил достаточно далеко вниз по течению, чтобы услышать далекое, слабое “эй!”, он воспринимал это всего лишь как эхо своего собственного голоса, зовущего “НЕТ!”

Со временем Ной стал слишком слаб, чтобы громко кричать. Удивительно, как он выжил, но он выжил. Останавливаться на некоторых деталях его техники выживания неприятно, но можно упомянуть несколько менее неприятных: солнечный свет высушил его холодные мокрые штаны из оленьей кожи (хотя также высушил и затянул лианы блэкджека, которыми он был привязан к дереву); в ветке дерева возле его головы было небольшое углубление в форме блюдца, в котором была дождевая вода, или, как они ее называют, сточная вода, и в которое он, вытягивая шею, мог время от времени опускать язык и утолять жажду; его руки все еще были свободны, и он мог использовать их, чтобы пить. : (1) срывать листья с дерева, чтобы пожевать; (2) расстегивать штаны, чтобы облегчиться; (3) хватать и выщипывать перья у голубей, сырое мясо которых было лучше, чем ничего. Таким образом, ему удалось продержаться почти неделю, пока его не нашли. Он спал спокойно, не опасаясь упасть в воду — или, теперь, когда наводнение закончилось, в землю, находящуюся в тридцати футах под ним. Время от времени его беспокоили боли в спине, а в течение двух дней - запор, но это были незначительные неприятности. Его беспокоили мысли о том, какое неведомое опустошение могло принести наводнение в Стай Мор. Однажды голубь принес ему оливковую ветвь, но он не знал, что это такое, и съел голубку.

Его нашел Джейкоб. Джейкобу нечем было заняться, кроме как искать, и он продолжал это делать. Жители Стэй Мора начали очень жалеть Джейкоба. Каждый день они слышали его голос где-нибудь выше или ниже по течению ручья, зовущий “НЕТ!”, и они качали головами, бросали друг на друга печальные взгляды и снова вспоминали, как жестоко они поступили с Ноем до потопа. Одна из наиболее суеверно религиозных женщин, возможно, из чувства вины, попыталась оправдать или хотя бы объяснить потерю Ноя: “Это новое Божье знамение. Во время последнего потопа погибли все, кроме Ноя. В этом потопе выжили все, кроме Ноя”.

На самом деле, Иаков сам отказался от поисков, и то, что привело его в окрестности ноева платана, было не поиском Ноя, ныне заброшенного, а желанием спуститься в Парфенон, чтобы посмотреть, пережили ли там потоп его соседи. Вот как случилось, что он проходил под деревом Ноя и не заметил бы Ноя, если бы тот не заметил его первым. Сначала Ной подумал, что Джейкоб был просто видением, но, возможно, в качестве простого рефлекторного действия, он сказал еще раз, в последний раз: “Эй!” и Джейкоб поднял глаза и увидел его высоко над головой.

“Хей-хо!” Воскликнул Джейкоб. “Ура! Ура-ура! Мальчик, о мальчик! Хороший гусак! Ура! Хай-де-хо! Человек жив! Чертовски круто! Толдероллол! Джейкоб вскочил и дважды стукнул каблуками, прежде чем спуститься. Затем он стал заботливым. “С тобой все в порядке, брат? Ты не утонул? Как твое сердцебиение? Дыхание нормальное? Ты видишь обоими глазами? Слышите обоими ушами? Регулярно опорожняете кишечник? Бьюсь об заклад, вы бы не отказались от капельки хорошей кукурузы. Спускайтесь.

“Я совсем зациклился”, - заметил Ной. “Этот блэкджек вайн здорово меня зацепил”.

“Я тебя освобожу”, - заявил Джейкоб и приготовился взобраться на дерево, но увидел, что первая ветка слишком высока, чтобы он мог дотянуться. “Мне нужно принести веревку или лестницу”, - сказал он Ною. “Успокойся. Я сейчас вернусь. Не приставай к нарвусу. Успокойся. Полегче. Будь мужчиной. Не сдавайся. Выше голову. Джейкоб развернулся и побежал домой. Расстояние было неблизким, а он не привык бегать. Довольно скоро ему пришлось остановиться, чтобы перевести дух, и он сказал себе, что спешить особо некуда, потому что, если Ной провел на этом дереве уже семь дней и шесть ночей, он сможет продержаться еще час или около того.

Джейкоб вернулся домой и обнаружил, что Сара кричит, что Малыш Бен открыл ворота на пастбище и выпустил всех коров, а бык преследует его. Джейкоб отогнал быка от Бена, отшлепал последнего и отправил в дом, затем согнал своих коров и погнал их обратно на пастбище. Не успел он закончить это, как пришло известие, что Дакворты, пытаясь высушить свои отсыревшие вещи, развели в камине слишком большой огонь, крыша загорелась от искр, и дом загорелся. Джейкоб схватил все свои пустые ведра и тазики и отправился в дом Дакуортов, где провел следующий час, помогая им тушить пожар. Часть крыши обрушилась, но остальная часть помещения была спасена. Затем один из сыновей Леви Уиттера, который помогал тушить пожар, прибежал сказать Леви, что его жена Дестини упала в колодец, и у них не было достаточно длинной веревки, чтобы дотянуться до нее. Джейкоб побежал домой за веревкой, а затем спустился на Поле с Клевером, чтобы помочь вытащить Дестини из колодца. К тому времени, как они вытащили ее, обсушили и привели в чувство виски, все были совершенно измотаны и голодны, поэтому Джейкоб велел Саре приготовить обильный ужин для спасательных бригад, и поскольку заведение Джейкоба избежало наводнения, а их кладовая все еще была неповрежденной, если не совсем переполненной, Сара приготовила то, что в такие неурожайные времена можно было бы считать роскошным пиршеством, а после мужчины сидели вокруг в подворотне Джейкоба, ковыряя в зубах и рыгая от глубокого удовлетворения. Наступила темнота. Один из мужчин философски заметил: “Ну, ребята, я думаю, мы видели самое худшее”. Остальные мужчины глубокомысленно кивнули, достали перочинные ножи и начали строгать. Кувшин с кукурузой свободно распространялся среди них, пока они один за другим не встали, не поблагодарили за прекрасный ужин и не сказали, что им лучше идти домой. Тот, кто ушел последним, похлопал Джейкоба по спине и сказал: “Да, Джейк, я думаю, мы видели худшее. Ты потерял Ноя, но...”

“ Призрак великого Цезаря! - Воскликнул Джейкоб. “ Я все о нем знаю! Где лестница? Быстро! Джейкоб собрал веревку, лестницу и топор, чтобы срубить лианы черного джека, и, прихватив факел из тряпок, смоченных медвежьим жиром, чтобы освещать себе путь, так быстро, как только мог, направился обратно к платану, где Ной тем временем, убедив себя, что это действительно было всего лишь привидение, которое он принял за своего брата, поужинал сырым голубем, справил нужду и лег спать. Как только Джейкоб забрался на платан, ему с трудом удалось разбудить Ноя, и все еще сонный Ной пробормотал, что с таким же успехом он мог бы остаться здесь. Но Джейкоб спустил его вниз и отвел домой, или, вернее, поскольку хижину Ноя смыло водой, в его собственный дом, где ему устроили постель на чердаке кухни.


В этой главе мы попытались приблизиться к исследованию двойственности, особенно проявленной в двухчастном разделении или сопряжении "догтрот хауса" Джейкоба Инглдью, которое он в своей упрощенной перспективе считал проявлением двухчастного разделения или сопряжения полов, но которое, хотя он был почти прав в этой ограниченной интерпретации, имеет намеки на расширение в гораздо более масштабные двойственности: засухи и наводнения, жары и холода, дня и ночи, жизни и неживания, посева и жатвы, разрушения и созидания. Мы формируем наши здания, а затем они формируют нас.

“Знаешь что?” Однажды Ной заметил своему брату. “Удар был не таким сильным, как ты думаешь, там, на том дереве. Не-а. Ну, это было веселее. Не могли бы вы одолжить мне старую пилу и молоток ...?”

OceanofPDF.com


OceanofPDF.com


Глава пятая

Ят был аномалией, причудой Озарков, так сказать, но таким же, так сказать, был и Ной Инглдью. И все же, кто мы такие, чтобы оценивать этого человека и объявлять его ненормальным? В каждом из нас есть ребенок, который жаждет построить домики на деревьях, вернуться в древесное гнездо первобытного человека. Мы не знаем Ноя и никогда не узнаем; человеку, чей словарный запас ругательств ограничивался единственной нелогичной комбинацией фекалий и пламени, может показаться, что ему не хватает воображения, чтобы спроектировать и построить оригинальный пентхаус, показанный на нашей иллюстрации; и все же он не только did построил его, но и внес пару новшеств в архитектуру, а именно: это первое двухуровневое жилище в Озарке (и большое, клянусь Богом!) и, возможно, отчасти из—за сложности возведения каменной трубы такой высоты (две шляпы, или более тридцати футов). над землей), это было первое жилище в Озарке, отапливаемое металлической печью с жестяным дымоходом - хотя где Ной раздобыл металл и как он превратил его в печь, и как на самом деле выглядела печь, я не могу сказать.

Дом Ноя и его массивный платан (не то дерево, на котором он застрял несколько страниц назад) были расположены недалеко от центра Stay More, на берегу ручья Суэйнс, за крутым изгибом ручья, который извилисто течет по долине. Дом оставался упрямо привязанным к платану в течение многих лет после смерти Ноя — незанятый даже во времена нехватки жилья, не обязательно из уважения к памяти Ноя, скорее из суеверия — до тех пор, пока в двадцатом веке разношерстная толпа “современных” молодых людей, для которых имя “Ноа Инглдью” означало всего лишь безликого соучредителя Stay More, не забралась в него с целью сексуального развлечения (цель, для которой сам Ной поставил домик на дереве только один раз, мимолетно), и с помощью комбинации методов, которые помогли ему выжить. из-за азарта их игры и веса их численности (там было четыре мальчика и четыре девочки) домик на дереве вместе с обоими загонами отделился от дерева и рухнул на землю. Все восемь молодых людей были ранены, ни один серьезно, но их самой большой проблемой было объяснить своим старшим природу несчастного случая — правда выплыла наружу, и некоторые из старших старейшин утверждали, что видели призрак Ноя Инглдью, который каждую ночь осматривал руины домика на дереве.

Первоначальная реакция общественности на строительство Ноем домика на дереве была неоднозначной; половина "Остающихся идиотов“ заявили, что это подтвердило их подозрения, что Ноа ”не слишком умен", в то время как другая половина возразила, сказав: "Хорошо, что я живу и дышу!" и что ты об этом знаешь! и если это не самая лучшая вещь, которую я когда-либо видел! Эти люди выманили у Ноя приглашение взобраться наверх и осмотреть внутренности; он мог впускать их только по одному; остальные выстроились в очередь у подножия дерева, и даже некоторые из тех, кто счел Ноя “не слишком умным”, присоединились к очереди и ждали своей очереди, чтобы взобраться наверх и заглянуть внутрь его домика на дереве. Слух быстро распространился, и вскоре люди из Парфенона и даже Джаспера присоединились к очереди, которая становилась все длиннее и длиннее. Странствующий евангелист, или бродячий “проповедник с седельной сумкой”, оказался в конце очереди, которая к тому моменту растянулась вне поля зрения домика на дереве за поворотом Суэйнс-Крик.

В конце очереди раздалась какая-то нецензурная брань, сопровождавшаяся выкриками типа “Хватит пихаться!”, “Встань в очередь!” и “Держись подальше от моих пальцев!”, и ненормативная лексика привлекла внимание проповедника больше, чем сама очередь. “Братья и сестры, ” обратился он к ним, - как получилось, что вы произносите Имя Господа всуе?” Люди просто смотрели на него, пока один из них не сказал: “Почаще останавливай свою чертову лошадь и занимай свое место в очереди, как все остальные”. Это привело проповедника в ярость, но он слез, привязал свою лошадь к дереву и занял свое место в очереди. Очередь двигалась медленно, и мало-помалу проповедник похлопал по плечу идущего впереди него человека и спросил: “Какого эфира мы все-таки ждем?” Мужчина, которым оказался Джейкоб Инглдью, посмотрел на него. Джейкоб рассудил по одежде проповедника и по его замечанию о поминании имени Господа всуе, что это мог быть невежественный проповедник, который только что проходил мимо, и спросил его: “Вы проповедник, преподобный?”

“Известно, что некоторые говорили именно так”, - ответил проповедник.

“ Ну, преподобный, ” сказал Джейкоб, “ вы как раз вовремя. Сегодня День Джеджа, и там, наверху, Бог устроил Себе будку на дереве, и мы все ждем, когда нас джедают”.

Проповедник начал потеть и, продолжая терпеливо ждать в очереди, погрузился в безмолвную молитву. Через некоторое время его место в очереди переместилось за излучину Суэйнс-Крик, и он увидел большой платан с домиком Ноя на высоте тридцати футов над землей и людей, взбирающихся к нему по лестнице. Его колени задрожали, и он наткнулся на Джейкоба, который сказал: “Перестаньте пихаться, преподобный. У Бога есть целый день”. Джейкоб тем временем тихо передал остальным новость о шутке, которую сыграли над бедным проповедником, и остальные одарили его удивленными взглядами и изо всех сил старались не рассмеяться. Одна женщина сказала проповеднику: “Вы не скайртитесь, преподобный? Разве Господь не ставит проповедников по правую руку от Себя?” “Да, - ответил проповедник, - но в моем прошлом было несколько грехов, которые все еще беспокоят меня”.

К тому времени, когда проповедник добрался до начала очереди у подножия большого платана, он был весь в поту и дрожал, словно разбитый параличом. Джейкоб в свою очередь забрался наверх, чтобы осмотреть интерьер домика на дереве своего брата, но решил не говорить Ною, что его следующим посетителем будет тупой проповедник, ожидающий встречи с Богом. Когда Джейкоб спустился вниз, ему пришлось помочь проповеднику взобраться по грубым перекладинам на дерево и напоследок подтолкнуть его, чтобы протолкнуть через дверь домика на дереве, где проповедник упал на колени перед изумленным Ноем, восклицая: “ГОСПОДИ, я НИ КАПЕЛЬКИ НЕ РАСКАИВАЮСЬ В ЭТОМ!” Ной, сидевший в своем кресле, приветствовал каждого посетителя одними и теми же мягкими словами: “Привет. Сделай себе приятное” (то есть “Чувствуй себя как дома”) и, повторив это уже столько раз, что это стало автоматическим, теперь сказал распростертому проповеднику: “Привет. Сделай себе приятное. Проповедник огляделся и увидел, что в комнате есть пустой стул, и ему удалось забраться на него, где он сидел, зажав руки между коленями, и с благоговением смотрел на Ноя. Ною в то время было около тридцати четырех лет, и он определенно не походил ни на чье общепринятое представление о Боге, но проповедник никогда раньше не видел Бога, и никогда нельзя было сказать наверняка. Может быть, он был просто святым Петром, подумал проповедник, но в любом случае проповедника ждали трудные времена из-за его прошлых грехов. “Отпусти нам долги наши, - умолял он, - как и мы прощаем должникам нашим”.

Ной, со своей стороны, был более чем немного смущен. Хотя каждому посетителю он говорил: “Привет. Сделай себе приятное”, - это была простая формальность, и ни один из присутствующих не поверил ему на слово и не сел на другой стул, пока не появился этот парень. Парень, казалось, был чем-то не в себе. Одет он тоже был довольно забавно, в черный костюм, шляпу и галстук. И теперь он просил прощения за вторжение на чужую территорию. “ Это не незаконное проникновение, ” заверил его Ной. - Если все эти люди могли подняться сюда, считай, что у тебя столько же прав, сколько у любого другого.

Бог - или святой Петр - говорил довольно забавно, подумал проповедник. Он говорил так же, как и выглядел: обычные люди. Ну, конечно, понял проповедник, Бог захотел бы выглядеть как один из Своего народа. “Значит, ты меня понимаешь?” - робко спросил он.

“Ну, шор”, - заявил Ной. “Приходи как-нибудь снова”.

“Вы хотите сказать, что это все?” - спросил проповедник. “Это все, что нужно? Теперь я могу попасть на небеса?”

Ноя немного раздражала глупость этого парня, но он хотел отнестись к этому легкомысленно. “Говнюк, - заметил он, - ты можешь идти к черту, мне все равно”.

Проповедник упал в обморок. Когда он пришел в себя, он был уже не в Божьем домике на дереве, а распростертый на песчаной отмели у реки, окруженный огромной толпой воющих демонов, которые показывали на него пальцами и гоготали, готовые лопнуть. Он снова потерял сознание при виде этих обитателей ада, а когда пришел в себя во второй раз, их было не так уж много, и они не кудахтали, а просто хихикали, и женщина среди них, которая пожалела его, взяла на себя труд объяснить, какую шутку с ним сыграли.

Он пришел в крайнюю ярость и был унижен. Как ни странно, основная тяжесть его гнева была сосредоточена на Ное, как будто Ной был ответственен за этот трюк, и проповедник преисполнился решимости “как-нибудь поквитаться”. Он начал проповедовать против людей, живущих на деревьях. Его собрания были небольшими, потому что большинство людей все еще слишком много смеялись над ним, чтобы иметь возможность сидеть и слушать его серьезно. Но на любом собрании, которое он мог собрать, во имя Бога, в кустарниковых беседках, построенных в Стэй Мор, Парфеноне и Джаспере, он разглагольствовал против неестественности людей, живущих на деревьях.

Только по чистейшему совпадению это произошло всего через два года после того, как Дарвин опубликовал результаты своего путешествия на "Бигле", и мы можем быть уверены, что проповедник никогда не слышал о Дарвине, и в любом случае конфликт между религией и теорией эволюции был еще впереди, но проповедник обвинил Ноя Инглдью в том, что он обезьяна. “Какая еще причина могла быть у существа, живущего на дереве?” он требовал от своих слушателей и цитировал Священное Писание, чтобы доказать, что человек создан ходить по земле и обитать на ней, а человек, живущий на дереве, неизбежно навлечет гнев Божий на всех людей.

Мало-помалу проповедник обратил нескольких людей на свою позицию против Ноя, но он не смог убедить никого из них присоединиться к его плану, который состоял в том, чтобы взять топор и срубить платан, так что в конце концов ему пришлось действовать в одиночку. Но как только он начал замахиваться топором на дерево, однажды ночью, при свете луны, Ной подошел к краю своей собачьей тропы (или, скорее, птичьей тропы, потому что туда никогда не забирались собаки) и помочился проповеднику на голову. Проповедник отступил, крича: “Я вас еще убью!” - и он ушел и проповедовал людям еще несколько дней и ночей, так и не сумев убедить кого-либо из них помочь ему срубить дерево. Он снова пошел со своим топором поздно ночью, когда был уверен, что Ной уже спит, но при первом же ударе топора Ной проснулся и присел на корточки на краю своей птичьей тропы. Разъяренный проповедник швырнул в Ноя свой топор. Топор не попал в Ноя, но вонзился в стену домика на дереве, где Ной позволил ему остаться в качестве украшения и где его можно детально разглядеть на нашей иллюстрации. Его брат Джейкоб, посетивший его на следующий день, заметил это и спросил Ноя об этом, а затем заявил: “Уол, этот проповедник зашел слишком далеко”. Итак, Джейкоб собрал мужчин из "Стэй Мор", и они сняли расщепленную перекладину с забора и отнесли ее проповеднику, и Джейкоб сказал: “Взбирайся наверх. Или тебе нужно седло?” и, используя выражение, которое будет использоваться всякий раз, когда эта церемония будет повторяться в будущем, они “вывезли его из города на рельсах”. Он запротестовал: “Если бы это не было для меня честью, я бы предпочел пойти пешком”. Больше его никогда не видели. И, если уж на то пошло, никаких других проповедников, как седельных, так и иных, в "Стэй Мор" не видели в последующие годы.


За исключением одного случая, который будет рассмотрен более подробно позже, Ной вел жизнь безбрачного холостяка. Но он не был отшельником. На протяжении многих лет люди навещали его в домике на дереве, и не только из любопытства, и он был особенно популярен среди своих племянников и племянниц; говорили, что каждый из пятерых детей Джейкоба Инглдью “достиг совершеннолетия”, когда он или она стали достаточно взрослыми, чтобы без посторонней помощи взобраться по лестнице в домик Ноя на дереве. Маленький Бенджамин совершил первое восхождение в возрасте четырех лет, Айзек превзошел его, поднявшись в три с половиной, Рейчел было почти пять, прежде чем она поднялась, и ни Лам, ни Люсинда не смогли сделать это намного лучше Бенджамина. Ной научился делать леденцовые яблоки (у него был собственный фруктовый сад, разбитый с помощью проезжавшего мимо “скорняка” по имени Джон Чепмен, более известного как Джонни Эпплсид), и эти леденцовые яблоки были наградой его племянникам и племянниц за то, что они поднялись в домик на дереве. Но это была не причина, по которой они забрались наверх, чтобы навестить его; они забрались, потому что он им нравился.

Мы не знаем точно почему. Мы так прискорбно мало знаем об истинной работе ума и сердца Ноя. Единственная зацепка, которая у нас есть, если таковая вообще была, заключалась в том, что у Ноя были широко раскрытые глаза от удивления, которое, возможно, было детским или которому дети сопереживали. Все либо очаровывало его, либо (как индейцы) приводило в ужас. Он постоянно чувствовал, что сталкивается с неизвестным. Иногда он праздно сидел в своем домике на дереве, просто прислушиваясь к биению своего сердца или к медленному втеканию воздуха в ноздри и из них, и все это - кровообращение, дыхание - восхищало его. Он никогда ничего не принимал как должное. Солнце могло бы так легко отказаться взойти однажды утром, и Ной не был бы удивлен, он был бы так же очарован тем фактом, что солнце всходит и заходит каждый день.

Ной ничего не понимал; он только был свидетелем этого. Сложный рост, формирование кистей и опыление кукурузного стебля бесконечно увлекали его, но сексуальность растений он понимал ничуть не лучше, чем сексуальность животных. Как и любой сельский житель, он ежедневно был свидетелем разнообразного зрелища, когда одно животное прикреплялось к другому животному с целью сохранения своего вида и получения удовольствия в придачу. Ной зачарованно наблюдал за этим зрелищем. Мы не можем знать, до какой степени он чувствовал себя исключенным из великих сатурналий Природы, и мы не собираемся узнавать, насколько сильным или насколько незначительным аппетитом обладал лично он, не говоря уже о том, как он его удовлетворял, если вообще когда-либо удовлетворял, но мы можем различить многое: что Ной, ничего не зная и понимая еще меньше, знал, по крайней мере, фундаментальную разницу между человеком и другими животными в отношении ритуала спаривания: что для всех животных это требовало просто случайного обмена взглядами или запахами, или, возможно, небольшого принятия позы, прихорашивания и хождения по кругу, тогда как для человека это длительный процесс спаривания. галантность, ухаживание, уговоры и ласка, предложение, продвижение и подготовка - все это стоит буквально миллионов слов, на которые животные не способны. Как и Ной.

Почему же тогда его домик на дереве был большим? Просто в подражание собачьему ритму его брата? Если, как мы убедительно продемонстрировали, бигеминализм символизирует разделение полов, была ли вторая половина дома Ноя просто принятием желаемого за действительное или подсознательным стремлением? Символ его отсутствующей “лучшей половины"? Возможно. Вполне возможно, что он никогда не терял надежды, что какая-нибудь девушка снова принесет ему кусок кукурузного хлеба, который он сможет принять без неловкости. Но если бы кто-нибудь из посетителей его домика на дереве заметил, что он большой, Ной просто указал бы, что в одной половине он спал, а в другой - готовил, ел и сидел, не обязательно в таком порядке. Это всего лишь чистейшее совпадение, не имеющее никакого значения, что первые два года Ноя в его доме на дереве были теми же двумя годами, что Торо прожил в Уолдене, но, как и у Торо, у Ноя был один стул для одиночества, два для дружбы и три для общества - хотя это общество обычно состояло только из его племянников и племянниц.

В нашем жалком невежестве об этом человеке мы даже не знаем, как ему удалось развлечь их, не считая того, что он подарил им сладкие яблоки. Рассказывал ли он им истории, или они просто сидели и молча грызли яблоки? Маленький Бенджамин, по крайней мере, должно быть, молчал, потому что о нем рассказывают, что ему было восемь лет, прежде чем он произнес свои первые слова, которые были: “Осторожно, Лапа!” в тот момент, когда на него сзади на пастбище собирался напасть бык, после чего Джейкоб, отпрыгнув с пути быка, воскликнул Бенджамину: “Почему ты до сих пор не сказал ни слова?” на что Бенджамин ответил: “Я никогда не мог сказать ничего важного”.

Если эта легенда правдива (а у меня нет причин сомневаться в этом), то Бенджамин, должно быть, молча сидел и жевал свое сладкое яблоко, пока Ной говорил, но что сказал Ной? Он не похож на рассказчика историй, еще меньше на шутника. Выражал ли он словами свое удивление тайне опыления кукурузы или появлению солнца в суточный период? Вполне возможно, что он вообще не разговаривал, но тревожно представлять, как они вдвоем сидели там молча, в этом жутком гнездышке, более четырех лет, пока Ной не заметил: “Твой отец говорил мне, что вы, родственники, легко разговариваете”, и Бенджамин согласился: “Да”, а Ной сочувственно покачал головой и сказал: “Чертовски жаль”. После этого Бенджамин почувствовал себя обязанным что-то сказать, поэтому с девяти лет начал задавать Ною вопросы. Никогда не имело значения, что Ной не мог ответить ни на один из вопросов Бенджамина или, по крайней мере, ответить точно на один; Бенджамин продолжал задавать их, а Ной продолжал пытаться и терпел неудачу ответить на них. Были вещи, которые Бенджамин не мог обсуждать со своими родителями. Мы знаем, что до двенадцати лет он спал на “тележке”, или раскладушке, в ногах кровати своих родителей, и что в этой близости ему разрешалось подслушивать их случайный (нечастый; в среднем раз в месяц, обычно в ночь на второй вторник месяца) обмен словами, которые для него ничего не значили. (Может быть, он никогда не разговаривал, потому что слова ассоциировались у него с пустотой или, что еще хуже, с темными непостижимыми делами, связанными со словами, которые его отец и мать говорили друг другу ночью в постели?)

“Ну и как?” Бенджамин слышал, как один из них говорил другому в темноте в своей постели.

“Ну, я думаю”, - слышал он другой ответ. Он не мог различить их голоса; голос его матери в такие моменты был низким и хрипловатым. Бенджамин не мог сказать, были ли это его отец или мать:

“У тебя холодный нос”.

-Воттак.

“Двигайся вниз”.

“Твое колено в моей обезьянке”.

“Кажется, мы можем довести дело до конца”.

“Я иду”.

-Не делай этого.

- Почему бы и нет?

-Я же сказал.

“Сейчас”.

-Где? -спросиля.

“Святые жабы!”

-Закончили?

“Um.”

Его родители никогда не разговаривали подобным образом днем, и это озадачивало Бенджамина до такой степени, что, когда ему было девять лет и он начал задавать Ною вопросы, он повторял Ною то, что сказали его родители в постели, и спрашивал Ноя, что это значит. Даже если предположить, что Ной действительно знал значение различных высказываний, несомненно, он не смог бы обсудить это с простым девятилетним мальчиком. Таким образом, его “ответы” были неточными. Он, например, интерпретировал бы фразу “Кажется, мы можем довести дело до конца” как означающую, что Сара пыталась помочь Джейкобу надеть штаны и не могла просунуть в них одну ногу. “Обезьяна”, - определял он, - это основание позвоночника, куда должен заходить хвост обезьяны, так что “Твое колено у моей обезьяны”.…Бенджамина, казалось, удовлетворили эти объяснения, но к тому времени, когда ему самому исполнилось двенадцать лет и он достиг половой зрелости и стал свидетелем того, как достаточное количество диких и домашних животных спаривались со странной смесью явной боли и сильного удовольствия, до него дошло, что голоса, которые он слышал ночью в среднем раз в месяц, имели какую-то связь с тем, что у одного животного есть нора, которую другое животное хотело бы пощупать своими каракулями, и хотя Бенджамин не хотел подозревать, что его собственная дорогая мать когда-либо занималась подобными вещами с его отцом, в конце концов он убедил себя, что это неизбежно, поэтому что пришло время, когда ночью он услышал, как один из его родителей говорит другому:

- Похоже, нам больше не следует скреплять наши объятия.

Бенджамин был тронут и громко предложил: “Попробуй веревку”.

После чего его отец выкатил раскладушку за дверь, через коридор в другое крыло, где Бенджамин спал до тех пор, пока ему не исполнилось пятнадцать, когда он ушел из дома.


Ноя обвинили, как мне кажется, несправедливо, в том, что он частично ответственен за уход Бенджамина из дома. Бенджамин, как и любой житель Стэй Мора, мужчина или женщина, был обязан с семи лет работать так усердно, как только мог, начиная с восхода солнца и продолжая до заката, круглый год, не исключая воскресенья. Поскольку Бенджамин был старшим сыном Джейкоба, и поскольку в пятнадцать лет он был уже взрослым, он был вынужден выполнять мужскую работу несколько преждевременно, с предсказуемым результатом - он заболел лихорадкой, которая держала его в постели большую часть его пятнадцатилетия и оставила у него не столько чувство тщетности или тщетности труда, сколько убеждение, что если мужчине (или мальчику) приходится работать, то где-то должна быть какая-то работа, которая не была бы такой тяжелой. Но когда он спросил своего отца об этом, когда он спросил своего отца, есть ли где-нибудь в мире места, где людям не приходилось бы трудиться от рассвета до заката, его отец просто прочитал ему лекцию о том, что Пребывание в Море - это, так сказать, центр вселенной, и о необходимости для мужчины (или мальчика) выполнять большую часть работы, на которую он был способен, “делать все, что в его силах”, как выразился Джейкоб. Итак, Бенджамин отправился к Ною. “Дядя Ной, - спросил он, - я тут подумал: есть ли где-нибудь в мире место, где человеку не приходилось бы работать весь день напролет, чтобы делать то, что от него ожидают?”

Ной не мог рассказать ему о городах, поскольку сам никогда их не видел, если не считать Мемфиса, который в то время, когда Ной ненадолго проезжал через него по пути в Озарк, был едва ли больше большого города. Ной мог бы рассказать ему о некоторых бездельниках, которым удавалось добывать пропитание с минимальными усилиями, но Ной благоразумно предпочел не рассказывать ему об этих типах. Все, что Ной мог ему рассказать, - это то немногое, что он сам слышал о далекой Земле Обетованной далеко на западе, которая по-испански называется “Горячая печь”, или Калифорния, где недавно было обнаружено золото и где, как говорили, человек мог потратить несколько часов на поиски золота, а затем взять отпуск на всю оставшуюся неделю. Бенджамин попросил Ноя объяснить, что такое “золото” и почему оно такое ценное, и Ной сделал все, что мог.

“ Почему ты никогда не хотел туда поехать? - Спросил его Бенджамин. Ной объяснил, что это далеко, и, кроме того, чтобы добраться туда, нужно пройти через много индейских земель, и Ной был бы так же счастлив, если бы никогда в жизни не увидел другого индейца. Но Бенджамин, никогда не видевший индейцев и не испытывавший иррационального страха перед ними своего дяди, начал все более серьезно подумывать о поездке в Калифорнию, чтобы если не разбогатеть, то избежать каторжной жизни. Он ни от кого не держал свое намерение в секрете, но никто не воспринимал его всерьез. Человек никогда не покидал Стай Мор, кроме как для того, чтобы съездить в центр округа или отдохнуть на кладбище Стай Мор.


Однажды летним субботним днем, когда все Инглдью наслаждались одной из своих ежегодных поездок за покупками или по обмену в Джаспер, Бенджамин увидел небольшую толпу, собравшуюся на углу площади перед зданием суда, и, присоединившись к ним, увидел, что они сгрудились вокруг человека, которого мы могли бы назвать первым и единственным заезжим “турагентом” округа Ньютон. Этот человек, Чарли Фанчер, предлагал за довольно щедрую сумму в 50 долларов “забронировать билет” на поезд, который вскоре отправлялся в Калифорнию. Он нарисовал более яркую картину Калифорнии, чем дядя Ной, превознося ее превосходный климат, живописные горы и вид на океан. Никто в округе Ньютон никогда не видел океана и даже представить себе не мог, что увидит столько воды в одном месте. Они с благоговением слушали турагента, но когда он назвал цену в 50 долларов, они начали один за другим расходиться, пока рядом с турагентом не остался только Бенджамин.

“Дерьмовый городок”, - проворчал агент, не обязательно обращаясь к Бенджамину. “Я должен был знать лучше, чем тот мерзавец, который заблудился здесь, в этих холмах”. Потом он заметил Бенджамина и сказал: “Малыш, у тебя случайно не завалялось где-нибудь пятьдесят долларов, не так ли?”

“ Сэр, ” объявил Бенджамин. “ Пятнадцать-двадцать - это максимум, на что я когда-либо мог надеяться. Но я был бы рад отработать это. Я мог бы водить фургон и помогать ухаживать за упряжками.

“Хммм”, - сказал агент и смерил его взглядом. “Ты хорошо обращаешься с винтовкой?”

“Я могу сбить белку с ветки дерева из десяти снятых шляп”.

- Шляпы? - переспросил агент.

Бенджамин объяснил эту единицу измерения агенту, который подсчитал ее, а затем сказал: “Ну, ладно, парень. Ты в деле. Поехали. Давай убираться из этого дерьмового городка”.

- Позволь мне попрощаться с моими родителями, - попросил Бенджамин.

- Давайте покороче, - сказал агент.

Родители Бенджамина были разбросаны по всей деревне. Ему пришлось разыскивать их по отдельности и объяснять каждому из них, что он собирается делать, и заглушать себя их протестами и слезами. Его младший брат Исаак умолял пойти с ним, но Бенджамин сказал ему, что пришлет за ним через пару лет, когда Исаак подрастет. Его младшие сестры Рейчел и Люсинда схватили его за руки и сказали, что они его не отпустят, и ему пришлось порвать на себе рубашку, освобождаясь от них. Его мать напомнила ему, что скоро его шестнадцатый день рождения, и она хотела сделать его особенным для него. Он сказал, что ему очень жаль. Его отец Джейкоб сказал: “А что, если бы я сказал, что ты не можешь идти?” “Тебе пришлось бы связать меня”, - заявил Бенджамин. Джейкоб занес кулак, словно собираясь ударить Бенджамина, но Бенджамин не съежился и не дрогнул. Джейкоб опустил руку. “По, ” запротестовал Бенджамин, - я вернусь домой, как только разбогатею”. Джейкоб фыркнул и сказал: “В этой стране нет места богатому человеку”. Но когда Иаков увидел, что ему не переубедить Вениамина, он отдал Вениамину своего коня, а затем пожал ему руку и пожелал удачи.

Ной был последним из своих родных, кого Бенджамин смог найти, и когда Бенджамин рассказал ему, что он делает, Ной застонал и обвинил себя в том, что вообще упомянул при нем Калифорнию. Бенджамин отметил, что даже если бы Ной не упомянул об этом, он все равно услышал бы об этом от Чарли Фанчера, с которым он собирался пойти. “Говнюк, дай Фанчеру показать себя”, - заявил Ноа. “Я разорву его на куски голыми руками”. Но Бенджамин похлопал своего дядю по плечу и сказал: “До свидания, дядя Ной. И спасибо за все эти сладкие яблоки”, - а затем он вскочил на лошадь, которую подарил ему отец, и поехал к Чарли Фанчеру. Они поехали на север, в город Харрисон, а оттуда на запад, в город Берривилл, где был собран обоз, и люди, которых Фанчер “завербовал” со всего Озарка, а их было более 140, сели в фургоны. Чарли Фанчер повел обоз на запад, Бенджамин вел один из головных фургонов с восемью людьми в нем, на запад от Арканзаса и через национальную границу на индейскую территорию, где время от времени они видели отряды или даже лагеря индейцев, но ни с кем из них не конфликтовали, пока несколько недель спустя в долине под названием Маунтин Мидоуз, в местечке под названием Юта, они внезапно не были окружены большим отрядом конных индейцев в боевой раскраске, которые начали стрелять в них, но не из луков и стрел, а из винтовок.

Чарли Фанчер приказал фургонам построиться в круг, и все встали за фургонами, а Бенджамин и все остальные мужчины, которые умели обращаться с винтовкой, отвечали на огонь индейцев, убив многих из них и сдерживая их в течение нескольких часов до поздней ночи, затем весь следующий день и еще один после этого, всего три дня, пока у врага не появился белый флаг, флаг перемирия, под которым приближалась группа людей. Это были не индейцы, а белые люди, чей предводитель представился Джоном Д. Ли и сказал Чарли Фанчеру, что его обоз должен повернуть назад и что он и его товарищи-белые люди будут защищать их отступление от индейцев до самого Сидар-Сити. Но этот человек настаивал на том, что Фанчер и вся его группа должны идти пешком и без оружия, чтобы рассеять подозрения индейцев, условие, которое Фанчер не хотел принимать, но у которого не было альтернативы, кроме как остаться и сражаться, что хотели сделать немногие из группы Фанчера, среди тех немногих Бенджаминов, которые почуяли что-то подозрительное во всем этом деле, но не имели права ослушаться своего лидера, Фанчера. Наконец Фанчер приказал своему отряду подчиниться приказу об отступлении, оставить свои фургоны и оружие и начать марш в сторону Сидар-Сити. Они так и не добрались туда, потому что, как только они скрылись из виду из своих фургонов, индейцы пришли снова вместе с этими вероломными белыми людьми и перебили их всех до единого, пощадив только самых маленьких детей.

Бенджамин, чувствуя, как обжигающая пуля вырывает жизнь из его груди, пожалел, что вообще покинул дом.


Никто не выжил, чтобы передать новость в Арканзас, но некоторое время спустя Эли Уиллард из Коннектикута, на этот раз торговавший музыкальными инструментами, случайно захватил с собой экземпляр нью-йоркской газеты, чтобы уехать с Лиззи Суэйн и ее семьей, которые так жаждали время от времени получать новости из внешнего мира, хотя они не умели читать, и никто не умел читать, кроме Джейкоба, который был не прочь почитать Лиззи и ее выводку газету, которую оставил Эли Уиллард (и на этот раз его дела шли довольно хорошо; для населения "Стэй Мор" он был не прочь почитать). продал три банджо, пианино, салонный орган и другие инструменты, включая скрипку, которую Джейкоб купил своему сыну Исааку, и еврейскую арфу, которую Ной купил для себя). Лиззи и ее дети собрались в "догтроте Джейкоба", и он начал читать им газету. Однако он не успел дочитать до конца, как наткнулся на большой заголовок “РЕЗНЯ в МАУНТИН-МИДОУЗ” с подзаголовком “140 арканзасцев убиты в долине Юта” и подзаголовком “Подозреваемый в заговоре мормонов”. Голос Джейкоба дрожал, когда он читал текст статьи, и его голос сорвался, когда он дошел до имени Чарльз Фанчер, потому что так звали человека, с которым, как сказал ему Бенджамин, он поедет. Джейкоб вообще остановился, когда дошел до слов: “... ни один выживший, за исключением нескольких детей в возрасте до семи лет, которые, как было обнаружено, находятся под опекой мормонов в Солт-Лейк-Сити”. Он молча прочитал остальную часть статьи, пока Лиззи и ее дети смотрели на него. Было предъявлено обвинение в том, что мормоны спровоцировали и направили нападение, чтобы не допустить группу Фанчеров в Юту, хотя обоз просто проезжал через Юту по пути в Калифорнию. Расследование продолжалось (но мы знаем, что ровно через десять лет Джона Д. Ли, фанатичного мормонского поселенца, будут судить, признают виновным, отлучат от Церкви и казнят на месте резни).

“Кто такой мормон?” Джейкоб спросил Лиззи.

Но Лиззи смогла только покачать головой и спросить: “Новости очень плохие?”

Джейкоб заявил: “Мой мальчик Бенджамин мертв”.

Все в Stay More собрались во дворе дома Джейкоба догтрота, чтобы выразить свои соболезнования Джейкобу и Саре и обсудить новости о зверстве. Джейкоб спросил их, знает ли кто-нибудь из них, что такое мормон, но никто из них никогда не слышал о таком существе. В заключение Джейкоб кратко обратился к собравшимся, выразив свою скорбь по поводу потери своего старшего сына, и более конкретно - по поводу того, что его сына ввели в заблуждение и вынудили покинуть дом. Джейкоб повысил голос. “Но только позволь мне сказать вот что. Для всех вас, ребята, и для всех предыдущих поколений после вас, с этого дня и впредь, я, Джейкоб Инглдью, настоящим торжественно налагаю проклятие на любого человека, который оставит Стэй Мор и отправится на запад. Аминь”.


Так получилось, что Исаак занял место своего брата как старший сын, точно так же, как раньше он занимал место своего брата, спавшего в изножье родительской кровати, где он оставался до совершеннолетия, мудро держа рот на замке, когда раз в месяц слышал, как его отец или мать произносят в темноте непонятные слова. Айзек Инглдью все равно никогда не был склонен к разговорам, и о нем говорят, что он заслужил свое прозвище “Енот”, потому что, подобно еноту, он никогда не открывал рта, кроме как для того, чтобы поесть или выругаться.

Чтобы оценить его прозвище, нам нужно было бы услышать, как ругается енот, а многие из нас этого не слышали. Айзек, как мы увидим (или услышим), был величайшим ругателем из всех Инглдью. В отличие от Бенджамина, который якобы не разговаривал до восьми лет, Исаак произнес свое первое слово в одиннадцать месяцев, и это было слово “дерьмовый огонь”, которое он, должно быть, узнал от кого-то из своих родственников, но к шести годам он расширил свой запас клятв, включив все, что было известно (и некоторые неизвестные), в "Stay More". Когда его отец купил ему скрипку у Эли Уилларда, он быстро научился играть на ней и в конце концов стал чемпионом по игре на скрипке, который при случае был способен заставить скрипку ругаться. Мы собираемся много увидеть и услышать об Айзеке “Куне” Инглдью, потому что именно он сражался бок о бок со своим отцом на Войне.


Война. Впервые кто-либо (кроме Джейкоба Инглдью, который держал это при себе) услышал о войне, услышал, что вся нация раскололась надвое и воюет сама с собой, когда кофе, чай, перец и тому подобное, которые всегда импортировались, сначала стали дефицитными, а затем их стало невозможно достать, и в этот момент Эли Уиллард, который поставлял эти товары, признался, что больше не может их достать. Затем он поднял над головой предмет, который продавал в этом году: винтовку Sharps.

“ Остановитесь! - Воскликнул Джейкоб Инглдью. - Поворачивайте свой фургон и убирайтесь к черту туда, откуда пришли!

Люди уставились на Джейкоба, недоумевая, почему он вдруг стал враждебно относиться к своему старому другу из Коннектикута.

“ Но они тебе понадобятся, ” запротестовал Эли Уиллард, все еще держа винтовку Sharps наготове. “ Ни один мужчина не должен ходить без нее. Как оружие оно значительно превосходит ваши старые заряжатели с казенной части и кремневые замки.

“ Ты имеешь в виду, чтобы стрелять в людей, - сказал Джейкоб. - Я говорю, возвращайся на дорогу.

Но другим мужчинам из "Стэй Мор" было любопытно осмотреть новое оружие (у Эли Уилларда тоже была линейка ручного оружия), и они протестовали Джейкобу настолько уважительно, насколько могли, едва не приказав ему заткнуться, но ясно дав понять, что они не понимают, почему им не следует покупать новое стрелковое оружие, если им так хочется.

- Да, - вмешался Ной, - говнюк, дай-ка я посмотрю, как это работает, - и он взял винтовку Sharps у Эли Уилларда и начал оценивающе ее рассматривать.

Джейкоб вздохнул. Это был тихий вздох, как принято вздыхать, но мы должны попытаться понять его: двумя годами ранее жителей округа Ньютон попросили направить делегата на специальный съезд штата в столице штата Литл-Рок. Им сказали, что делегату не обязательно быть политиком, юристом или окружным чиновником; есть только два требования: первое - быть мудрым и второе - быть типичным. Люди вспоминали всех мудрецов округа Ньютон, но ни один из них не был типичным. Затем они подумали обо всех типичных мужчинах округа Ньютон, но единственным мудрым среди них был Джейкоб Инглдью, поэтому люди уговорили его стать их делегатом. Джейкоб не хотел иметь ничего общего ни с каким городом, даже с большим. Но люди указали, что съезд должен был продлиться всего несколько дней. Джейкоб возразил, что у него не было ни малейшего представления о том, что он должен был делать, когда попал туда, и никто из людей тоже не знал, но они сказали ему, что он был единственным из них, кто был одновременно типичным и мудрым.

Гордыня не входила в число грехов Джейкоба, но он не мог не почувствовать себя польщенным, когда ему сказали об этом, поэтому согласился и в назначенное время, в середине марта, оседлал свою лошадь, надел прекрасный орехово-коричневый костюм, который Сара соткала специально для этого случая, и поехал в Литл-Рок, расположенный примерно в 150 милях. Он явился на дежурство в капитолий, большое здание, полностью выполненное из белого мрамора; это было самое большое здание, которое он когда-либо видел. Ему отвели место за письменным столом в большой комнате, самой большой комнате, в которой он когда-либо бывал, с десятками других столов. Мужчины, сидевшие за другими столами, выглядели вполне собранными, и большинство из них курили сигары. Джейкоб решил, что будет держать рот на замке, а уши открытыми и не позволит никому навязывать ему что-либо. Поэтому, когда в комнату вошел самый подтянутый мужчина из них всех, и все мужчины встали, Джейкоб остался на своем месте. Кто-то объявил: “Его превосходительство губернатор ректор!” - и все, кроме Джейкоба, захлопали в ладоши, а самый подтянутый мужчина поднялся на возвышение в передней части зала и произнес длинную речь. Джейкоб внимательно слушал.

Губернатор начал со слов: “Джентльмены, большинство полагает, что этот съезд был созван в ответ на избрание в прошлом месяце Джефферсона Дэвиса временным президентом Конфедерации. Президенту Линкольну, который не получил ни одного голоса в Арканзасе на недавних выборах, очевидно, нравится думать о нас как о безопасном Пограничном штате наряду с Миссури. Но, джентльмены, Арканзас находится южнее Миссури! Джейкоб понял, что, по крайней мере, ему предстоит узнать кое-что о географии. Губернатор продолжал говорить: “Многие из вас, джентльмены, являются пионерами. Я - пионер. Многие из вас, джентльмены, также являются рабовладельцами. Я рабовладелец. Конфедерация состоит из первопроходцев и рабовладельцев. Примкнем мы к ним или нет? В этом суть этой конвенции!”

Речь губернатора длилась больше часа, и Джейкобу пришлось признать, что этот человек был самым замечательным оратором, которого он когда-либо слушал. Затем несколько других, менее модных ораторов по очереди произнесли часовые речи. Не все они звучали одинаково. Те, кто говорил так же, как люди у себя дома, были теми, кто не хотел вступать в Конфедерацию. Те, кто хотел вступить в Конфедерацию, как губернатор, говорили очень медленно и лениво. Сначала Джейкоб не имел ни малейшего представления, что такое Конфедерация, но постепенно у него сложилось представление об этом, и все же он все еще не мог понять, что единственная причина, по которой они объединились, заключалась в том, что они не хотели отдавать своих рабов.

Джейкоб видел рабов еще в Теннесси, где практически у любого человека с большим участком земли, который не был слишком холмистым, было бы несколько ниггеров поблизости. И была даже одна семья, о которой он знал, в округе Ньютон, недалеко от Стэй Мора, которая держала пару негров. Джейкоб встречался с ними. Он сам никогда не задумывался о том, чтобы завести раба, потому что, по его мнению, у мужчины не должно быть больше земли, чем он и его сыновья могли бы о ней позаботиться. И он никогда не мог понять, почему все рабы должны быть темнокожими. Он никогда не слышал о рабах со светлым телосложением. Но, очевидно, то, что он должен был делать на этом съезде, - это слушать, как все эти люди говорят о вступлении в Конфедерацию, а затем голосовать за это. Черт возьми, если бы какой-нибудь из этих штатов захотел объединиться, лично у него не было бы никаких возражений, но если бы Арканзас присоединился к ним, это означало бы, что все жители Арканзаса поддерживают рабство. Джейкоб на самом деле не поддерживал рабство, но, с другой стороны, он не видел в этом ничего плохого, за исключением того, что все рабы были темнокожими, и само собой разумеется, что должно быть равенство и иметь столько же светлокожих рабов.

Кроме того, в этих речах говорилось много такого, чего Джейкоб вообще не понимал. Он не знал, кто такой “Джон Браун”. Он не знал, что подразумевается под "эмансипацией”, и “отделением”, и “государственным суверенитетом”, и “Законом о беглых рабах”. Наконец кто-то сказал: “Сегодняшнее заседание закрывается. Вы, джентльмены, пожалуйста, получите свое вознаграждение у двери. ” Джейкоб тоже не знал, что такое “вознаграждение”, но он встал в очередь вместе с остальными ребятами, и когда подошла его очередь, человек у двери дал ему три доллара наличными, что было приятным сюрпризом и означало, что ему не придется спать со своей лошадью в платной конюшне, а он сможет устроиться на ночлег где-нибудь в доме. Но за пределами капитолия стоял причудливо одетый чернокожий мужчина, кричавший: “Сюда, господа!” - и указывающий вниз по улице на большое здание с вывеской "Энтони Хаус". Все остальные делегаты направлялись в ту сторону, так что Джейкоб последовал за ними, и когда он добрался туда, то обнаружил, что они даже не собираются брать с него ничего за номер, и он получил большую комнату в полное свое распоряжение, и они накрыли отличный обильный ужин внизу, а потом большинство делегатов расселись вокруг, покуривая сигары, и кто-то дал Джейкобу пригоршню сигар, и они налили себе чистого виски, и выпили, и обменялись историями, и прокляли Линкольна, и не спали почти всю ночь.

Джейкоб обнаружил, что председательствующий делегат Дэвид Уокер был сыном судьи Уокера, который много лет назад “помиловал” Джейкоба, когда тот “украл” его телку в Фейетвилле. Джейкоб рассказал эту историю Уокеру, от себя, и они оба от души посмеялись над ней. Затем Джейкоб подружился с пожилым седовласым джентльменом респектабельного вида, который был делегатом от округа Эшли в юго-восточной части штата и владел домом из двадцати комнат и 340 рабами. Джейкоб признался, что он не кто иной, как невежественный деревенщина, и заставил старого джентльмена объяснить ему, что означают “отделение”, "эмансипация”, "государственный суверенитет”, "Закон о беглых рабах” и кто такой “Джон Браун”. Старый джентльмен по праву гордился тем, что дразнил Джейкоба почти до рассвета, и Джейкоб лег спать с мыслью, что у сепаратистов наверняка есть веские аргументы в свою пользу.

Вернувшись в капитолий на следующий день, он весь день слушал речи, а вечером в отеле попросил пожилого джентльмена из округа Эшли объяснить все, чего тот не понял. Это продолжалось три дня, и на третий день главный делегат Дэвид Уокер встал и сказал: “Не желает ли делегат от округа Ньютон высказать свое мнение?” Джейкобу стало интересно, кто такой делегат от округа Ньютон, и после минуты молчания он заметил, что несколько мужчин уставились на него, а затем он вспомнил, кто такой делегат от округа Ньютон, кашлянул, дернул кадыком и пробормотал: “Думаю, что нет”. “Значит, мы готовы голосовать?” - спросил главный делегат. “ДА!” - закричали все, и Дэвид Уокер сказал: “Те, кто за отделение, пожалуйста, встаньте”. Тридцать пять человек встали. “Те, кто против?” Джейкоб обнаружил, что поднимается со стула, а его приятель, пожилой джентльмен из округа Эшли, свирепо смотрит на него. Но тридцать восемь других мужчин тоже стояли. А снаружи, на берегу реки, тридцать девять федеральных орудий дали залп в честь тех, кто сохранил Арканзас в составе Союза. Джейкоб собрал свое последнее вознаграждение и вернулся домой, чтобы остаться подольше. Когда кто-нибудь из Оставшихся идиотов спросил его: “Что все это значит?” он качал головой и говорил: “Будь я проклят, если знаю”.

Прошел март, затем апрель, а когда наступил май, посыльный принес Джейкобу весть о том, что съезд вновь собирается в Литл-Роке. На этот раз он рассказал Саре, как выглядели костюмы других мужчин, и она не спала всю ночь, шила ему такой же, как у них, а на следующий день он надел его и снова уехал в Литл-Рок. Там губернатор Ректор произнес еще одну роскошную часовую речь, рассказав о бомбардировке форта Самтер и призыве Линкольна к семидесяти пяти тысячам добровольцев. “Я сказал ему, ” сказал ректор, “ что войска из Арканзаса не будут предоставлены. Его требование только добавляет оскорблений к оскорблениям. Народ этого содружества - свободные люди, а не рабы, и он будет защищать до последней крайности нашу честь, жизни и собственность от лжи и узурпации северян!” Зал и галерея наверху были битком набиты зрителями, почти все они кричали “ОТДЕЛЯЙТЕСЬ!” каждый раз, когда губернатор останавливался, чтобы перевести дух. Бывший приятель Джейкоба, старый джентльмен из округа Эшли, передал ему записку, в которой говорилось: “У тебя хватает наглости соваться сюда. Сомневаюсь, что ты уйдешь отсюда живым”.

После выступления губернатора почти все остальные выступления были категорически за отделение. Единственным, кто высказался против этого, был главный делегат Дэвид Уокер из Фейетвилля, и его речь была извиняющейся и нерешительной. Закончив, он сказал: “Ну что, мы готовы голосовать, или на этот раз делегат от округа Ньютон потрудится высказать свое мнение?” Джейкоб кашлянул и дернул кадыком, а затем обнаружил, что стоит. Он попытался сесть обратно, но не смог. Он засунул руки в карманы, затем вынул их и засунул обратно. Все уставились на него. Затем он услышал, как он задает вопрос: “Сколько из вас, ребята, когда-либо были в округе Ньютон?” Только четверо или пятеро из них подняли руки. “Уол, ты же знаешь, что в горах округа Ньютон так пустынно, что нам приходится вытирать совиное дерьмо с часов, чтобы определить, который час”. Все делегаты засмеялись, и Джейкоб услышал какое-то хихиканье на галерее; подняв глаза, он заметил, что там были женщины, сильно покраснел и пробормотал: “Извините, дамы”. Затем он продолжил. “Но люди там, наверху, выбрали меня представлять их на этом съезде. Я думаю, они выбрали меня из-за того, что я отношусь так же ко всему, что они делают. И вот что я чувствую. Если вы, парни, владеющие рабами, хотите отделиться, это ваше право и ваша привилегия, но я мог бы пересчитать всех рабов округа Ньютон на одной руке, и у меня все еще осталась пара пальцев, и округ Ньютон остается в Союзе! ” Несколько делегатов и кто-то на галерее зааплодировали. Джейкоб попытался продолжить, но слова не шли с языка, и он сел.

Губернатор встал и сказал: “Могу я прокомментировать это? Если округ Ньютон останется в составе Союза после отделения Арканзаса, на ваших часах будет что-то похуже совиного помета!” Делегаты рассмеялись, и губернатор сказал: “Давайте проголосуем!”

Голосование было проведено, и, кроме Джейкоба, только четверо мужчин встали, чтобы проголосовать “Нет”, и эти четверо тоже были из Озарков. Один из них, Дэвид Уокер из Фейетвилля, сказал: “Если отделение Арканзаса неизбежно, пусть телеграфы разнесут новость по всему миру о том, что Арканзас остается единым целым! Можем ли мы попросить вас, джентльмены, отозвать свои голоса, чтобы результат был единогласным? Я заберу свои. Хорошо, мы проведем голосование снова. Все за отделение, пожалуйста, встаньте ”. Все встали ... кроме Джейкоба. - Все были против? Джейкоб встал и стоял там один, в неловком молчании, в то время как делегаты вокруг него проклинали его, а женщина на галерее бросила букет цветов, который упал к ногам Джейкоба, и он поднял глаза и улыбнулся ей, а она послала ему воздушный поцелуй. Главный делегат сказал ему: “В последний раз спрашиваю, сэр, не отзовете ли вы свой голос, чтобы результат был единогласным?” “Я не буду”, - сказал Джейкоб, все еще вставая, и главный делегат сказал: “Очень хорошо. Окончательный подсчет: шестьдесят девять "за", один "против". Заседание съезда откладывается до завтра, после чего мы приступим к разработке проекта новой Конституции. Могу ли я предложить, чтобы делегат от округа Ньютон с честью покинул свое кресло до этого ”.


Но Джейкоб не отказался от своего поста. Когда в тот день он покидал капитолий, женщина, бросившая букет цветов к его ногам, ждала его. Эта женщина, имени которой мы не можем знать, потому что она была членом одной из лучших семей Литл-Рока, семьи, все еще известной в обществе и политике сегодня, привела Джейкоба к себе домой, в свой очень красивый дом, в котором не было рабов, и накормила его ужином, и напоила, и уложила в постель. Утром она накормила его завтраком и отправила в капитолий, где он заявил о своем месте и праве голосовать за округ Ньютон и принял участие в дневной сессии. Он поддерживал конвенцию в ее работе и голосовал “Против” только по тем вопросам, которые касались рабства и отделения.

Съезд продолжал заседать до конца месяца, и каждый вечер Джейкоб приходил в дом этой женщины поужинать, лечь в постель и получить удовольствие. Однажды она сказала ему, что, по ее мнению, настоящей причиной войны было не само рабство, а неудовлетворенные сексуальные аппетиты вовлеченных в него мужчин. Войну всегда развязывали мужчины. Джейкоб не испытывал желания ни с кем воевать, но он продолжал голосовать “Нет" на съезде; он проголосовал “Нет" против создания “Армии Арканзаса”, он проголосовал “Нет” против “Военного займа Арканзаса” в два миллиона долларов, он проголосовал “Нет” против конфискации всех общественных земель и денег в штате и, наконец, он проголосовал “Нет” против предложения повесить Джейкоба Инглдью за государственную измену и подстрекательство к мятежу. Однако ходатайство едва не было удовлетворено и могло бы быть приведено в исполнение, если бы они смогли найти его, не зная, что он остановился в доме этой женщины. Той ночью он переспал с ней в последний раз, затем снял брюки со столбика кровати и объявил, что ему лучше уехать из города. Ей не хотелось отпускать его, но она знала, что это к лучшему. “Мой дорогой житель лесной глуши”, - сказала она на прощание, целуя его и позволяя ему уехать домой, в его лесную глушь, где он никому не говорил, что Арканзас вышел из состава Союза, что Союз распался и что люди убивают друг друга.


Это было, как я уже сказал, за два года до того, как Эли Уиллард появился снова с линейкой винтовок Sharps и огнестрельного оружия, и все еще никто, кроме Джейкоба, не знал, что страна два года находилась в состоянии войны, за исключением нехватки кофе, чая, черного перца и прочего, нехватки, которую, как и любой дефицит, было трудно, если не невозможно, понять, и поэтому не предпринималось никаких попыток понять это, скорее только обойти это, используя заменители: высушенные семена бамии и цикория для кофе, обычный сассафрас для чая и молотый садовый перец для перца.

Теперь Эли Уиллард продавал огнестрельное оружие направо и налево, наперекор Джейкобу, который был в ярости и готов был уничтожить Эли Уилларда и его фургон. Его собственный брат Ной был первым, кто купил винтовку Sharps, и уже демонстрировал, как он может выбить глаз белке, сняв восемь шляп.

Джейкоб не выдержал. В конце концов он спросил у Эли Уилларда: “Разве ты не знаешь, что идет война?”

“Тем более”, - парировал Эли Уиллард.

“ Война? - Спросил Ной. - Какая война?

- Да, на какой войне? - подхватили остальные мужчины.

Джейкоб задумался, как это объяснить и даже стоит ли пытаться. То, чего они не знали, не причиняло им вреда; такова была его политика в течение двух лет. Но как долго еще он сможет защищать свой народ от национальной розни?

“Почему бы тебе им не рассказать?” - обратился он к Эли Уилларду. - Ты янки.

“ Ты мятежник? - Спросил его Эли Уиллард.

“Черт возьми, нет, - заявил Джейкоб, - но я тоже не совсем янки”.

“Ну, тогда, - начал Эли Уиллард, - видите ли, джентльмены, дело вот в чем...”

Той ночью Ной сидел в своем домике на дереве, поглаживая свою новую винтовку Sharps и ломая голову над тем, что сказал Эли Уиллард. Из того, что мы знаем о Ное на данный момент, мы можем предположить, что он был поражен, нет, что он был положительно ошарашен мыслью о том, что вся страна раскололась надвое и люди убивают друг друга. Мы не будем заходить слишком далеко, чтобы представить, что его взгляд упал на противоположное крыло его домика на дереве, и его разум на мгновение остановился на другом виде бигеминальности: разъединении, сепарации, разобщенности.

Джейкоб тоже в своем dogtrot обращал внимание на грандиозность своего жилища и думал о том, что даже страны могут быть разделены. Его беда заключалась в том, что он оказался не в том крыле дома. И, как и Ной, он ласкал новую винтовку Sharps.

OceanofPDF.com


OceanofPDF.com


Глава шестая

Tшхуна прерий, или фургон conestoga, которым наш пример явно не является, была прототипом дома на колесах, хотя для тех, кто им пользовался, это был скорее прототип транспортного средства, а все они направлялись на запад. Фургоны Conestoga, возможно, были построены в Озарке, но там ими не пользовались, разве что мимоходом. Первый настоящий дом на колесах в Озарке, в современном смысле этого термина, т.е.транспортное средство, чаще неподвижное, чем мобильное, хотя и способное к последнему, показано слева. Мы не знаем, кто его построил и был ли он на самом деле построен в самом Озарке, хотя именно там он путешествовал.

За рулем сидел незрелый юноша по имени Мун Саттерфилд. Он был молчалив и лишен чувства юмора; мы очень мало знаем о нем, за исключением того, что ему больше не нравилось Оставаться и он стремился двигаться дальше. Фургон был припаркован в отеле Stay More менее чем на две недели.

Обитательницей другой из двух внутренних комнат этого передвижного дома (да, она тоже, по-видимому, была bigeminal) была девушка, едва достигшая подросткового возраста, по имени Виридиана Боутрайт, по прозвищу “Вирди”.

Мы знаем о ней гораздо больше, чем о Мун Саттерфилд, но все же мы точно не знаем, кто были ее работодатели. Когда она впервые приехала в Stay More, по городу “разнесся слух”, что фургон для перевозки кошек остановился недалеко от деревни, но вскоре были отмечены две особенности этого фургона для перевозки кошек: (1) в нем была только одна кошка, и (2) она ничего не брала с себя. Она оказывала свои сладострастные услуги всем желающим и способным Остаться мужчинам, и большинство горячих парней города тоже хотели поступить, но она не брала никого моложе восемнадцати, хотя некоторые из более смелых парней лгали о своем возрасте, чтобы поступить. Причина, по которой Вирди не брала никого моложе восемнадцати, была неизвестна, но в настоящее время ходили слухи, что она вербовала или пыталась вербовать солдат на благо Конфедеративных штатов Америки. Когда Джейкоб Инглдью услышал этот слух, он сразу же направился к ней, подождал минуту, пока ее нынешний потенциальный клиент выйдет из фургона, а затем ворвался к ней. “ А теперь взгляните сюда, юная леди... ” начал он, погрозив пальцем ей в лицо, но она обвила его шею своими мягкими руками и прижалась пухлыми губами к мочке его уха. Он попытался отстраниться от нее, но она завертела бедрами напротив его бедер, прижимаясь, поглаживая и трепеща, и скользнула языком ему в ухо, отчего у него подкосились ноги, так что она довольно легко повалила его на свою кровать.

Закончив с ним, она спросила: “Ну разве это не было очень весело?” Джейкобу пришлось признать, что так оно и было, что по его трем меркам - скво Фэншоу, Саре, его жене, и леди из Литл-Рока, Вирди Боутрайт была лучшей из них всех. “Да, но я не собираюсь заодно с Повстанцами, и я не хочу, чтобы мужчины этого города тоже заодно, так что тебе лучше просто вернуться туда, откуда ты родом”. Вирди рассмеялся. Джейкоб вынужден был признать, что у нее по-настоящему приятный и женственный смех.

“Кто ты такой, ” спросила она, “ чтобы так много говорить?” “Я мэр этого города”, - проинформировал ее Джейкоб, “и то, что я говорю, в общем, так и есть”. “Ты сейчас проветриваешься?” Джейкоб вынужден был признать, что Вирди воскликнула, и ее лицо засияло. “Мэр! Уол, я заявляю! У меня никогда раньше не было мэра. В таком случае, давай сделаем это снова!” и прежде чем Джейкоб успел запротестовать, она уложила его на свою кровать и применила весь свой запас новых методов лечения, чтобы оживить и закалить его корни, после чего забралась на него верхом. На нем никогда раньше не было женщины, и поначалу он возмущался, что она узурпировала его законное положение, как будто, взяв власть у него, она символизировала свое намерение отнять у него город. Но пока она извивалась, мягко поднимаясь и опускаясь, затем менее мягко, а затем гораздо менее мягко, Джейкоб подумал, что, в конце концов, это не такая уж плохая идея, что нет никакой земной причины, по которой мужчина и женщина не должны работать по очереди, время от времени меняться местами и уравнивать работу, если, как в данном случае, женщине это доставляет такое же удовольствие, как и мужчине. Вирди вскрикнула, издав долгий низкий стон, но она не остановилась, и Джейкоб понял, что если она продолжит в том же духе, он вполне может сам закричать. Но в этот момент голос снаружи фургона позвал: “ДЖЕЙК! ТЫ ПРОВЕТРИЛСЯ?” и он понял, что это Сара. “ОТВЕТЬ МНЕ!” - попросила она, и он ответил. “Да, я здесь, но я сейчас выйду”. Он выгибался под весом Вирди, пытаясь закончить. “ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ В ТАРЕ, ДЖЕЙК?” Сара хотела знать. “Я хочу поговорить— ” задыхался он“ - с этим вот врагом-повстанцем”. Он был почти на месте, хотя понимал, что фургон, должно быть, заметно трясется. Вирди внезапно засунула платье в рот, но этого было недостаточно, чтобы сдержать еще один из ее протяжных стонов. “ ДЖЕЙК! - Закричала Сара. “ТЫ НЕ... ДЕЛАЕШЬ ЕЙ БОЛЬНО, ЭЙР?” “Задержусь ненадолго, - ответил он, - чтобы преподать ей урок”. И тогда он пришел туда, восторженно размышляя: Боже всемогущий, если бы я мог придерживаться этого распорядка, может быть, я бы все-таки присоединился к Повстанцам. Вирди слезла с него, улыбаясь, и пока он застегивал брюки, она продолжала обнимать его и целовать губами его лицо и шею. Он отошел от нее к двери, открыл ее и, обернувшись, сказал ей так, чтобы Сара могла слышать: “И запомни, что я сказал: ни один мужчина из ”Stay More air" не будет сражаться на стороне повстанцев!" Он тоже это имел в виду.

Но вскоре до него дошел слух, что большинство мужчин в Известняковой долине, к югу от Стэй Мор, где Вирди Боутрайт до приезда в Стэй Мор занимал предыдущую “позицию”, присоединились к армии Конфедерации или, по крайней мере, готовились сражаться в качестве партизан на Южной стороне. Услышав это, он издал приказ о сборе для всех мужчин Стэй Мора, которые послушно собрались в назначенное время во дворе догтрота Джейкоба. Некоторые мужчины привели с собой своих жен и детей, но он отослал их, заявив, что собрание предназначено только для мужчин. Затем он обратился к ним со словами: “Почти все вы, ребята, купили новые охотничьи ружья у Эли Уилларда, и я тоже. Вы слышали, что он сказал о том, что вся остальная страна расходится, чтобы воевать. Теперь в город приехала эта распутная женщина, Вирди Боутрайт, пытающаяся заставить вас, ребята, присоединиться к повстанцам. Большинство из вас, ребята, попробовали то, что она раздает бесплатно...” Тут его прервал общий шум хлопанья в ладоши, по бедрам, причмокивания губами, щелканья пальцами, свиста и хрюканья от удовольствия.

“Может быть, вы слышали, ” продолжал он, “ что ее пертикулярная кампания, или как бы вы ее ни назвали, превратила Известняковую долину в руки повстанцев. Это означает, что численность врага у нас прямо над той горой— ” Он указал на юг. “ Если только— ” и его глаза медленно перемещались от человека к человеку, — если только некоторые из вас, ребята, больше не считают повстанцев врагами. Он помолчал, затем потребовал: “ Уол? Скольких из вас она завербовала? К его удивлению, все до единого подняли руки, включая, к его ужасу и неверию, его собственного брата Ноя. “Нет?!” воскликнул он, поворачиваясь к нему. “Боже Всемогущий, ты же не будешь надо мной смеяться, правда? Не надо мне этого! Кто это говорит? Расскажи мне еще. Хуи! Ты можешь это завязать? Не смеши меня! Я не родилась йестичкой. Иди с тобой. Моя нога. Что ты вообще имеешь в виду? Я на это не куплюсь. Черта с два ты это сделал. Где ты это берешь? Ты полный идиот. Нет, если громко кричать, скажи, что ты на берегу, ты правильно расслышал мой вопрос?”

“ Что значит ‘завербовать’? - Спросил Ной.

- Это значит, что она заставила тебя поклясться присоединиться к армии повстанцев.

“О, нет!” запротестовал Ной. “Она никогда так со мной не поступала”.

- Я тоже, - хором отозвались несколько других.

“Итак, ” спросил Джейкоб, “ скольким из вас она дала клятву присоединиться к армии повстанцев?” Ни один мужчина не поднял руку. - Уол, разрази вас гром, что вы все думали, что я имел в виду под ‘новобранцем’? Он адресовал этот вопрос остальным мужчинам, но его взгляд был прикован к Ною, а Ной только краснел, мялся и хохотал. Джейкоб повернулся к Гилберту Суэйну. - Как ты думаешь, что я имел в виду?

“О, черт возьми, - сказал Гилберт, - как ты только что сказал, большинство из нас, парней, попробовали то, что она раздает бесплатно. Боже, как здорово, она уже четыре раза вербовала меня!”

“ Но разве она ничего не говорит об армии повстанцев? - Поинтересовался Джейкоб.

“Мне ни слова”, - заявил Гилберт.

- И я тоже, - хором подхватили остальные.

“Хм”, - пробормотал Джейкоб, качая головой. “Ну, предположим, что да. Кто-нибудь из вас, ребята, хочет сражаться за повстанцев?

Все они покачали головами, заявив: “Только не я!” и “И я тоже!”

“Ну, тогда вопрос в следующем: хотим ли мы оставаться нейтральными или хотим сражаться за Профсоюз, если эти парни в Лаймонстонской долине попытаются что-то затеять?” Были организованы оживленные и официальные дебаты, которые продолжались до конца дня. В конце было проведено голосование, и большинство высказалось за нейтралитет. Джейкоб распустил собравшихся, но отвел Ноя в сторонку и сказал ему: “Нет, честный индеец, никаких ”но", берегиня, правда-правда, без обиняков, скажи мне чистую правду: эта Вирди Лодочница действительно посадила тебя в свой фургон?"

- Не-а, - сказал Ной.

“ Я так не думал. Но ты сказал, что она ”завербовала" тебя...

“Я так и не забрался в ее фургон, - заявил Ной, - но она забралась в мой дом”.

- А сейчас она это сделала? - Спросил Джейкоб. - И что потом?

“ Уол... Ной поколебался. - Она назвала мне свое имя, а я ей свое.

“Это так?” Спросил Джейкоб. “И что потом?”

“Она спросила меня, живу ли я совсем один на дереве”.

“ Расскажешь? - Спросил Джейкоб. - И что потом?

“Она спросила меня, хотел ли я получить немного любви”.

“Боже мой, Мозес”, - сказал Джейкоб. “И что потом?”

- Я сказал ей, что у меня их раньше не было.

“Действительно”, - сказал Джейкоб. “И что потом?”

“О...” Ной запротестовал. “Ты знаешь”.

“ Нет, я слабо представляю, ” заявил Джейкоб. - Расскажи мне.

Итак, Ной рассказал ему, с некоторыми неуверенными подробностями, которые мы можем здесь опустить, о том, как Вирди Боутрайт преуспела в предприятии, которое любая другая женщина, кроме нее, никогда бы не смогла осуществить. Это было нелегко и небыстро. Но Полувековая девственность Ноя была принесена в жертву, или, если это не то слово, экспроприирована, или, если это не то слово, ее лишили; в любом случае, по крайней мере, один раз в его жизни у него ее больше не было.

“ На что это было похоже? - Поинтересовался Джейкоб.

- Дерьмо, - сказал Ной.

“Уол?” Джейкоб настаивал. “На что было это похоже?”

“Вот и все”, - сказал Ной. “Дерьмо. Это было похоже на дерьмо”.

“О”, - сказал Джейкоб.

В последующие дни в "Стэй Мор" просачивались обрывки военных новостей: армия Конфедерации Арканзаса смело вторглась в Миссури и нанесла поражение Федеральной армии при Уилсонс-Крик, но отступила обратно в Арканзас, где на холмах и долинах Пи-Ридж на северо-западе Арканзаса она снова встретилась с перегруппированной и более многочисленной федеральной армией и после нескольких дней ожесточенных боев потерпела поражение, хотя ходили слухи, что повстанцы все еще считали, что полностью контролируют Арканзас. Несколько человек из Лаймстоун-Вэлли заявили, что были на стороне повстанцев в Пи-Ридж. Насколько мог судить Джейкоб, никто из мужчин из "Стэй Мор" не проявлял никаких признаков присоединения к повстанцам. Во всяком случае, не тогда. Но они были явно неспокойны, особенно молодые люди. Джейкоб сам чувствовал себя довольно неспокойно и задавался вопросом, не слишком ли он стар, чтобы записываться в армию.

Мужчины из "Стэй Мор", включая Джейкоба, начали проявлять открытые признаки своего беспокойства: их можно было видеть пинающими столбы забора, собак и даже иногда маленького ребенка. У каждого из них развился нервный тик, когда они ударяли кулаком о ладонь другой руки. Они ругались чаще, чем обычно. Строгание больше не было достаточным средством для лечения, хотя своей строгкой они обнажали леса. Вскоре молодые люди начали драться друг с другом руками и зубами. Чувство ответственности перед обществом никогда не покидало Джейкоба, и он пытался организовать энергичные игры с базовым мячом, чтобы направить агрессивную энергию игроков в нужное русло, но, будучи судьей игр, он часто терял самообладание и пинал кого-нибудь. Если бы только, подумал Джейкоб, если бы только он мог поговорить с Сарой и заставить ее понять, что если бы она позволяла ему овладевать собой чаще, то с ним все было бы в порядке. А еще лучше, если бы он смог убедить Сару поговорить с женщинами из "Останься еще" и убедить их быть более уступчивыми своим мужьям, тогда со всеми мужчинами из "Останься еще" было бы все в порядке. Но Джейкоб никогда не мог поговорить с Сарой о сексе и никогда не заговорит до последнего дня своей жизни. Он мельком подумал, не поговорить ли вместо этого с Лиззи Суэйн, которой сейчас было за шестьдесят, и она фактически была матриархом деревни. Лиззи легко могла бы созвать собрание всех женщин и, возможно, убедить их почаще раздвигать бедра перед своими мужьями.

Но Джейкоб понял, что не может обсуждать эту тему с Лиззи, как не мог бы попросить ее много лет назад, чтобы ее бык обслуживал его корову. Поэтому вместо этого он организовал проект общественных работ: все мужчины должны были взять свои кувалды и разбить валуны в щебень, а также вымостить дорогу от Стэй Мор до Джаспера дробленым гравием. Этот проект на некоторое время отвлек их, но когда они посыпали гравием дорогу до Джаспера, то обнаружили, что фургон Вирди Боутрайта припаркован у здания суда. Когда они попытались проникнуть внутрь, она не позволила им, даже Джейкобу. В Джаспере было слишком много мужчин, сказала она ему. Она больше не могла “приспосабливаться”.

Придурки из "Stay" выругались, ударили кулаками по ладоням и отправились обратно в "Stay More", где с удвоенной силой возобновили пинать столбы и собак, и Джейкоб напряг свои мозги, чтобы придумать для них что-нибудь еще, но потом он разозлился на себя за то, что потратил столько хороших мыслей на этих никчемных болванов, и, разозлившись на себя, пнул столб с такой силой, что сломал ногу. Нога заживала медленно, и он вообще не мог ходить, но в любом случае это не имело значения, потому что он, как и все остальные, кто так усердно трудился, дробя камни на дороге в Джаспер, внезапно заболел фрейками. Все трудоспособное мужское население Stay More (насчитывавшее в тот год примерно сорок шесть человек) заболело фрейками!

Большинство из них придерживались мнения, что это была венерическая болезнь, заразившаяся от Вирди Боутрайт, и в некоторых частях Озарка даже сегодня есть люди, которые упрямо продолжают верить, что фрейкс - это венерическая болезнь, но Ной Инглдью, у которого фрейкс был раньше, когда он был еще девственником, знал, что это не так, и пытался убедить своих товарищей, что это не так, но большинство из них продолжали верить (или, скорее, лежали прикованные к постели, убежденные), что виноват Вирди Боутрайт. В Озарках обычно, пусть и жестоко, верили, что единственное лекарство от венерической болезни - это передать ее лицу противоположного пола, и мужчины Стэйма Больше отчаянно жаждали этого лекарства, которого нельзя было получить по двум причинам: (1) ни одна женщина не желала лечь с мужчиной, зараженным фрейками, и (2) ни один мужчина, зараженный фрейками, не был силен, пока у него были фрейки.

Можно было бы подумать — хотелось бы думать, — что крайняя усталость и чувство полной бесполезности, которые наступают как последствия фрейков, освободили бы этих людей от их агрессивности, от их беспокойного зарождающегося воинственного настроя. Но этого не произошло. Правда, все мужчины чувствовали себя слабыми и бесполезными, но они по-прежнему чувствовали беспокойство и воинственность. Опасное сочетание. Поскольку все они были прикованы к постели и больше не могли пинать столбы и собак (хотя они все еще могли бить одним кулаком по ладони другой руки, что часто и делали), они были сведены к таким действиям, как срывание покрывал на своих кроватях и скрежет столбиков. Естественно, женщины были встревожены, и, хотя паника прошла, а мужчины снова были сильны, все женщины отказывались спать с мужчинами, что заставляло мужчин еще сильнее рвать покрывала на своих кроватях и еще яростнее грызть столбики кроватей, и этот порочный круг продолжался до тех пор, пока не осталось ни одного целого одеяла, ни один уцелевший столбик кровати.

Наконец настал день, когда мужчины смогли встать со своих постелей и передвигаться, после чего, хотя они все еще чувствовали себя слабыми и беспомощными, они возобновили пинать столбы, собак, а иногда и детей, и драться друг с другом руками и зубами. Женщины надулись и устроили множество стеганок, во время которых они постоянно жаловались друг другу на то, какими чудовищами были их мужья, и дали коллективную клятву больше не иметь отношений со своими мужьями, пока мужчины не перестанут быть такими подлыми, что сделало их еще более подлыми, и так далее.

Из Джаспера, куда Вирди Боутрайт отправился после ухода из "Стэй Мор", пришло известие, что сам шериф, Джон Сесил, один из самых популярных и почитаемых людей в округе, присоединился к конфедератам и был назначен капитаном, отвечающим за округ Ньютон. Когда Джейкоб Инглдью услышал это, он почувствовал себя более слабым и бесполезным, чем когда-либо; он также почувствовал себя более беспокойным и воинственным, чем когда-либо, и он поймал свою жену Сару и изнасиловал ее. Это был единственный раз в его жизни, когда он изнасиловал ее, и некоторое время после этого он раскаивался и просил у нее прощения, в котором она отказала, забрав своих младших детей и вернувшись в дом своей матери, и рассказав своему старшему сыну Исааку, что его отец сделал с ней. Исаак, который в то время был двадцатилетним молодым человеком и уже значительно превысил шесть футов роста (и который, конечно, вместе со всеми другими мужчинами "Стэй Мор“ был заражен фрейками и разделял их страдания, слабость, тщетность, беспокойство и воинственность), отложил скрипку, которую он распиливал на куски, разыскал своего отца и коротко сказал: ”Выпорю тебя, Лапа". Джейкоб презрительно фыркнул, засучил рукава и приготовился расправиться со своим сыном. Несомненно, Айзек, который был на несколько дюймов выше и на много фунтов тяжелее своего отца, не говоря уже о том, что был на тридцать с лишним лет моложе и проворнее, легко выиграл бы соревнование, возможно, даже убил бы своего отца, если бы их не прервал Гилберт Суэйн, принесший известие от Джаспера о том, что один из Оставшихся Идиотов присоединился к капитану. Мятежники Джона Сесила.

“НЕТ!” Джейкоб прогремел. “Не может быть. Кто был тем парнем?”

- Мне неприятно тебе говорить, - возразил Гилберт.

Джейкоб схватил Гилберта Суэйна за воротник, приблизил его лицо к своему и сердито прошипел: “Ты просто разыгрываешь меня, парень, и это не так уж смешно”.

“ Ч-ч-честное слово, - запротестовал Гилберт. - Я сам его видел.

Джейкоб усилил хватку и выкрутил ее, затем заорал прямо в лицо Гилберту: “ТОГДА СКАЖИ МНЕ, КТО ЭТО БЫЛ!”

“ Не обвиняй меня, дядя Джейк, пожалуйста, ” взмолился Гилберт. - Это не моя вина.

- Сынок, - сказал Джейкоб так спокойно, как только мог, - если ты сейчас же не скажешь мне, кто это был, я собираюсь воткнуть твоему хейду в глотку.

“Отпусти меня, и я уйду”, - сказал Гилберт.

Джейкоб отпустил его. Гилберт отступил назад, полуобернувшись, словно собираясь бежать, и почти прошептал. - Это был Ноуи.

“А?” Сказал Джейкоб. “Нои кто?”

“ Дядя Нои, ” представился Гилберт. “ Твой брат. Ноа Инглдью.


Мы оставим Джейкоба стоять там, ошеломленного, в безмолвной неподвижности, на очень долгое мгновение, пока мы будем размышлять над этой ситуацией. Следует помнить, что Ной Инглдью был холостяком, разочарованным девственником, пока Вирди Боутрайт ненадолго не вошла в его жизнь и его дом на дереве. Следует учитывать, что ее стратегия, или терапия, или primum mobile, или как бы мы это ни называли, если бы это вообще сработало, скорее всего, сработала бы и с таким человеком, как Ной. Мы не знаем, сколько часов он провел в своем одиноком домике на дереве, предаваясь воспоминаниям о мимолетном удовлетворении, которое подарила ему Вирди Боутрайт, и с какими сильными желаниями он остался. Мы точно знаем, что он пнул столько столбов и собак, сколько любой другой мужчина в "Стэй Мор", и что он раздробил больше камней, чем большинство, и что его схватка с фрейками была тяжелой и усугублялась тем, что рядом с ним не было женщины, которая присутствовала бы при его постели. Следовательно, разумно заключить, что, хотя его слабость и тщетность были больше, чем у любого другого человека, такими же были его беспокойство и воинственность. По общему признанию, трудно представить мягкого, застенчивого, вкрадчивого Ноя Инглдью воинственным; еще труднее представить его в военной форме; еще труднее, почти невозможно, представить его в военной форме, стреляющим в своих ближних. Но саму войну, я думаю, понять сложнее.


Джейкоб сразу же направился к домику Ноя на дереве и позвал его: “О, дорогой брат. Выходи”. Но ответа не последовало, поэтому он забрался в домик на дереве и обнаружил, что оба крыла пусты. Он вернулся в свой дом, оседлал лошадь и быстрым галопом поскакал в Джаспер, где справился в здании суда о Джоне Сесиле, но ему ответили, что Сесил больше не был шерифом с тех пор, как стал капитаном конфедератов округа. Он спросил, где можно найти Сесила, и ему ответили, что у повстанцев нет постоянной штаб-квартиры, но они свободно разгуливают по графству, да и вообще по всему Озарку. Джейкоб спросил, где находится штаб-квартира Профсоюза, и ему ответили, что ближайшая постоянная федеральная штаб-квартира находится в Спрингфилде, штат Миссури.

Вместо того, чтобы вернуться и погостить еще, Джейкоб погнал свою лошадь на север, в сторону Спрингфилда. Путешествие заняло у него всего два дня, настолько он был нетерпелив. В Спрингфилде он нашел штаб-квартиру Профсоюза и сказал сержанту-вербовщику, что хочет зачислить сорок пять человек в Армию Профсоюза. Сержант-вербовщик имел опыт работы только с отдельными людьми, а не с массами людей, поэтому сержант передал его лейтенанту, который отправил его к капитану, который направил его к майору, который представил его полковнику, который передал его генералу. Джеймс А. Мелтон, командующий армией Союза в Спрингфилде.

Генерал Мелтон был скрупулезным автором дневников, записи которого сохранились. Вот выдержка из записи в его дневнике за тот день:

Сегодня я имел честь принимать некоего Джейкоба Энгледью, который родом из чрезмерно буколической глуши округа Ньютон в Арканзасе. Хотя Арканзас является одним из Конфедеративных штатов, округ Ньютон, насколько я знаю, по доброму сообщению моего брата, майора Джона Мелтона, до сих пор сопротивлялся присоединению к Конфедерации, хотя там действуют разрозненные банды повстанцев и несколько грубая и наглая вербовка, проводимая наемной распутницей по имени Верди Баутрит. Таким образом, я приветствовал появление мистера (ныне капитана). Энгледье, тем более что я уже знал о его дурной славе как единственного делегата на съезде по отделению Арканзаса, который упорно отказывался голосовать за большинство (хотя в начале нашего интервью я воздержался от того, чтобы сказать капитану. Энгледье, что я уже знал, что он был героем Союза).

Капитан. Энгледью высокий, худощавый, но жилистый, и у него такие голубые глаза, что, кажется, они постоянно слезятся. Он человек земли и леса и не претендует на аристократизм или утонченность ни в речи, ни в манерах, ни во внешности. Но я убежден, что он остроумен, прирожденный лидер мужчин и, как и все его коллеги-озаркеры, скорее всего, беспощадный стрелок. Каждый из этих парней может попасть белке в глаз с восьмидесяти ярдов. Его первый вопрос ко мне был о том, слишком ли стар мужчина его лет (58), чтобы идти добровольцем в армию. Я спросил, был ли у него предыдущий военный опыт, на что он ответил отрицательно. Я сказал, что не думаю, что мужчина его лет был бы счастлив в роли простого пехотинца. На что он ответил, что у него очень хороший конь, и, подведя меня к окну, указал на животное, привязанное снаружи; действительно, прекрасный конь, но я сказал, что также сомневаюсь, будет ли он счастлив в качестве простого рядового кавалерии. Именно в этот момент он сообщил мне, что, если я приму его предложение, он выделит еще 45 человек из своего поселения Стеймор в вышеупомянутом округе, у каждого из которых также есть лошадь или верховое животное (хотя и не такое великолепное, как у него, как он намекнул). В таком случае, сказал я, я мог бы назначить его лейтенантом, командующим кавалерийским взводом. Своей ухмылкой он дал мне понять, что это доставило ему удовольствие, а затем сказал, что также намерен нанять как можно больше людей из общин Парфенон, Джаспер и Элсвир в округе. В таком случае, ответил я, я мог бы назначить его командующим кавалерийским отрядом, что я и сделал на месте, а затем, поскольку он совершенно не разбирался в военной структуре, я объяснил ему, что взвод делится на четыре отделения, и четыре взвода плюс штабное отделение составляют отряд или роту, и столько-то рот составляют батальон, а столько-то батальонов - полк, и так далее. Я также кратко проинструктировал его о ведении войны, и я считаю, что он был хорошим слушателем.

Завершая беседу, я сказал ему собрать своих людей, провести с ними длительную муштру, затем, если они пройдут проверку, которую проведет мой брат, майор Мелтон, я начну регулярно отдавать приказы их подразделению. Капитан . Энгледье отдал мне честь, но, поскольку его приветствие было несколько нерегулярным, я демонстрировал надлежащую форму, пока он не освоил ее, и откланялся, снабдив интенданта реквизицией на три дюжины черных кавалерийских шляп и кавалерийских сабель. Я был полон оптимизма по поводу того, что он будет полезен в борьбе с набегами повстанцев в этом квартале.

Вернувшись погостить подольше, Джейкоб обнаружил, что мужчины все еще пинают собак и столбы и бьют кулаками по ладоням, и впервые это ему понравилось. Он зашел в свой дом и крикнул: “Сари! Сделай мне форму!” Но Сары там не было, и он вспомнил, почему ее там не было. Он пошел в каюту Лиззи Суэйн и попросил разрешения поговорить с Сарой, но Лиззи ему не позволила. Отличный парень: он капитан кавалерии армии Соединенных Штатов, и у него нет возможности раздобыть форму. Что ж, в городе было еще сорок или больше женщин, которые могли бы сшить ему форму. Он приказал собрать всех мужчин, раздал им кавалерийские шляпы и сабли и предложил звание лейтенанта первому мужчине, жена которого сошьет форму для Джейкоба. Женщины из Стэй Мора были заняты, ткали шерсть и красили ее в синий цвет с добавлением индиго, а также кроили и шили из нее федеральную форму. Сара быстро узнала об этом занятии и, чтобы не отстать, прокралась обратно к своей прялке и ткацкому станку и работала всю ночь при масляной лампе в течение двух ночей и двух дней, выиграв конкурс на право первой снабдить капитана Инглдью униформой.

Как он ни старался, Джейкоб не мог назначить себя лейтенантом, поскольку он уже был капитаном, поэтому в конце концов он отдал звание лейтенанта своему сыну Исааку и назначил четырех сержантов и восемь капралов, а затем сорок шесть из них надели свою новую форму и сели на своих лошадей, или мулов, или любых других верховых животных, которые у них были (один осел, два быка, большой баран и ручной олень), и Джейкоб начал обучать их.

Они подняли много пыли. Женщины и дети прикрывали лица мокрыми носовыми платками, и вся зеленая листва стала коричневой, а крыльца и крыши покрылись слоем пыли толщиной в дюйм. Налетел попутный ветер и поднял пыль в огромное пылевое облако, которое зависло высоко в небе над Стэй Мор, видимое на многие мили, и люди съезжались со всего округа Ньютон, чтобы посмотреть, что вызвало облако пыли, и полюбоваться кавалерией Джейкоба Инглдью, которая маршировала, садилась на коня, спешивалась, стреляла по мишеням на полном скаку и вообще поднимала пыль. Когда собралась значительная аудитория, Джейкоб остановил своих людей в строю и, сев на своего коня впереди них, произнес речь, приглашая всех мужчин в зале присоединиться к его кавалерии, а всех женщин сшить форму для мужчин. Женщины, казалось, были столь же нетерпеливы, как и мужчины, если не больше, и через несколько дней кавалерия Джейкоба увеличилась до чуть более сотни человек. Облако пыли накрыло весь округ, и люди из соседних округов, Мэдисона, Сирси и Буна, пришли посмотреть на кавалерию Джейкоба, и некоторые из этих людей тоже присоединились.

Когда майор Мелтон, брат генерала, в конце концов прибыл, чтобы проинспектировать войска Джейкоба и оценить их боеспособность, он обнаружил, что первое, что ему нужно будет сделать, это повысить Джейкоба Инглдью с капитана до майора из-за численности его кавалерии. Затем майор Инглдью провел парад своих людей перед майором Мелтоном. Единственной серьезной критикой последнего были некоторые нерегулярные животные, на которых ездили верхом; он не чувствовал, что в кавалерии Соединенных Штатов есть место для быков, ослов, баранов или самцов, и он предложил партию лошадей из Спрингфилда, чтобы заменить их. В остальном он был очень впечатлен искусством верховой езды и меткостью людей Джейкоба и передал ему от генерала Мелтона его первые приказы: преследовать и уничтожить капитана Джона Сесила и его повстанцев.

Это было то, чего ждал Джейкоб, но как только майор Мелтон ушел, он обратился к своим людям со словами: “Ребята, теперь слушайте меня внимательно. Я не хочу, чтобы здесь никого не убивали. Вы понимаете, что я имею в виду? Ладно, пошли! ” - и он повел своих людей на поиски повстанцев Джона Сесила. В течение трех месяцев кавалерия Джейкоба рыскала по дикой местности округа Ньютон, выслеживая мятежников. Их меткость была такова, что они могли выстрелить в Мятежника и выбить у него из рук оружие, или расколоть валун возле его головы, чтобы поранить его, или сломать ветку дерева, чтобы упасть на него, или брызнуть грязью ему в лицо, или выбить из-под него лошадь, или различными другими способами досадить, измотать и слегка ранить его. Конечно, повстанцы сами были столь же хорошими стрелками, и у них тоже не было желания убивать, а только шуметь и раздражать, беспокоить и слегка ранить федералов.

В течение трех месяцев противоборствующие силы сражались друг с другом по всему округу Ньютон, и только один человек был убит - когда он по глупости попытался вырвать оружие у своего противника из рук, в результате чего оно случайно разрядилось. Почти все эти люди, повстанцы и федералы, были двоюродными братьями, родственниками мужа или даже, как Джейкоб и Ной, братьями. Один из сержантов Джейкоба, Сэм Сесил, был младшим братом самого лидера повстанцев. Сэм Сесил был заинтересован в убийстве Джона Сесила не больше, чем Джейкоб в убийстве Ноя. Но когда генерал Мелтон в Спрингфилде узнал, что за три месяца боев был убит только один человек со смертельным исходом, он был крайне недоволен и отправил своего брата майора Мелтона с партией тяжелой артиллерии. Майор Мелтон оставался с людьми Джейкоба достаточно долго, чтобы проинструктировать их о размещении пушек, и оставил Джейкоба с суровым приказом генерала: стрелять на поражение.

Трудно стрелять из пушки, не убив или тяжело не ранив врага, но артиллеристы Джейкоба усердно тренировались и со временем научились стрелять из пушки так, чтобы на врага упала ветка дерева или забрызгала его грязью, или, по крайней мере, он обмочил штаны от страха. Лучшим в пушках был производимый ими шум, и это был шум войны, а не убийства, которым наслаждались мужчины и который избавлял их от необходимости пинать столбы или собак или бить кулаками по ладоням. Было много мужчин и юношей, которые хотели присоединиться к армии Иакова, но у них не было лошади или подходящего животного для верховой езды, поэтому Иаков создал полк добровольцев-пехотинцев, повысил своего сына Исаака до капитана и поставил его во главе пехоты. Располагая как кавалерией, так и пехотой, Джейкоб мог вступить с врагом в серьезное сражение, а не просто в набеги и стычки, и единственным сражением в округе Ньютон, вошедшим в учебники истории, была битва при Уайтли-Милл, недалеко от Боксли в западной части округа.

Капитан . Шпионы Сесила узнали о планируемом нападении заранее, и его повстанцы были подкреплены другими партизанскими отрядами из соседних графств, так что численность конфедерации составляла почти 250 человек, столько же, сколько было под командованием Джейкоба. Артиллеристы Джейкоба выкатили свою пушку на гребень холма, возвышающийся над долиной, в которой конфедераты сформировали свою боевую линию, и по сигналу Джейкоба начали стрелять из своих пушек таким образом, чтобы забрызгать врага грязью и заставить его намочить штаны от страха. Затем Иаков атаковал линию фронта своей кавалерией с одной стороны, в то время как Исаак подвел свой пехотный полк с другой. Более двух часов бушевала битва, не на жизнь, а на смерть. Артиллеристы Джейкоба взорвали каждое дерево в долине, и битва продолжалась бы дольше, если бы долину не затянуло темной пеленой пороха и дыма, которые заслонили солнце, и люди задыхались от его тяжелого запаха. Джейкоб оценил ситуацию и потери: у одного из его людей лошадь была выбита из-под ног, он сломал ногу и попал в плен; один из капитанов. Партизаны Сесила были случайно ранены, когда пытались снять с него мокрые штаны. Джейкоб приказал отступать; его боеприпасы были израсходованы. На протяжении всей битвы он повсюду искал своего брата Ноя, но не мог его обнаружить, пока, когда он и его люди отступали, он не увидел Ноя, стоящего среди толпы повстанцев, которые выкрикивали свой пресловутый “Клич мятежника”, леденящий кровь победный клич, который чем-то напомнил Джейкобу утреннюю песнь Фэншоу. Ной выкрикивал это так же громко, как и остальные, и Джейкоб почувствовал себя оскорбленным, отступая.

Как и ожидалось от него, он составил отчет о сражении и отправил его в штаб, получив от генерала Мелтона такой ответ:

Майор: Вы имеете честь сообщить, что количество людей, находящихся сейчас под вашим командованием, позволяет вам получить звание полковника. Но вы просите меня поверить, что ваши полки атаковали силы повстанцев в ожесточенном сражении, длившемся более двух часов, все это время неуклонно используя тяжелые полевые орудия, недавно доставленные вам, без единой потери в бою с обеих сторон. Сэр, это не война. Это братание с врагом! Братание с врагом - серьезное нарушение долга, караемое смертью. Но я не хочу, чтобы вас и всю вашу команду повесили. Поэтому я понижаю вас в звании до капитана и назначаю моего брата, майора Мелтона, командовать вашими полками с инструкциями улучшить их способность проливать кровь, калечить и, я надеюсь, лишать врага жизни. Вы будете отчитываться перед ним и, я надеюсь, окажете ему всяческую помощь в рассредоточении и уничтожении войск Конфедерации в округе Ньютон.

Отправителем этого письма был сам майор Мелтон, который сказал Джейкобу: “Просто из любопытства, не могли бы вы рассказать мне, как пятьсот человек могли мобилизоваться и сражаться более двух часов, не убив ни одного?”

“Это было нелегко”, - признал Джейкоб.

“ Разве ваши люди не направляют оружие в сторону противника? - Поинтересовался майор Мелтон.

“Берег, - ответил Джейкоб, - мы стреляем поним”.

- И враг, я полагаю, будет стрелять в вас. Могу я спросить, сколько боеприпасов было израсходовано на заводе Уайтли?

Джейкоб подсчитал. “Ну, мы начали с тысячи пушечных выстрелов и десяти тысяч винтовочных, а когда все закончилось, у нас почти не осталось патронов. Это главная причина, по которой мне пришлось отступить”.

-И ни одна из этих пуль ни в кого не попала?

“Ну, там был один ребе, который пытался снять свои испачканные штаны, и он споткнулся, и...”

“ Я слышал об этом, ” нетерпеливо перебил майор Мелтон. - Сэр, вы превращаете войну в шутку.

“Война - это довольно жалкая шутка”, - высказал мнение Джейкоб.

“Я боюсь, что вы и ваши люди, так же как и враг, в конечном итоге убедите себя, что весь этот конфликт - сплошная глупость, и просто прекратите его, не посоветовавшись с высшими эшелонами”.

“Это твой страх, - сказал Джейкоб, - и моя надежда”.

“Вы бы предпочли, - спросил майор Мелтон, - чтобы ваши полки были переброшены на театр военных действий, где противник не является двоюродным братом?”

“Я бы намного предпочел это этому”, - заявил Джейкоб.

“Хорошо. Я порекомендую это в Штаб-квартиру. Но сначала, - майор Мелтон поднял указательный палец, - нам нужно выполнить одну работу.

Майор Мелтон принял командование кавалерийским и пехотным полками Джейкоба, а Джейкоб был понижен в звании до капитана роты А кавалерийского полка; эта рота состояла в основном из первоначальных бойцов. Майор Мелтон собрал всех солдат и обратился к ним с длинной речью, объясняя необходимость убийства и указывая, что отказ убивать приравнивается к братанию с врагом, невыполнению долга, караемого смертью. Солдаты слушали угрюмо и подозрительно, и когда майор Мелтон закончил с ними, они вернулись к своим старым привычкам бить кулаками о ладони, и, поскольку передвижения армий повалили все столбы, а пинать их было некому, и все собаки в округе научились прятаться при виде человека, они пинали друг друга. Джейкоб задавался вопросом, вернется ли когда-нибудь Вирди Боутрайт. Даже если вернется, она может не иметь ничего общего с солдатом, одетым в синее. Или не сможет? Даже если бы она могла, она не смогла бы справиться с целым полком из них. Или не могла? Даже если бы она могла, преимущества были бы лишь временными. Или не стали бы? Даже если бы это было не так ... Но Джейкоб начал понимать, что сделанного не воротишь. Некоторое время он серьезно подумывал о том, чтобы тайно отправить гонца к капитану. Сесил предупреждает его, что майор Мелтон теперь намерен стрелять на поражение. Но это было бы государственной изменой. Или, по крайней мере, братанием с врагом. Лучшее, на что мог надеяться Джейкоб, - это то, что если майор Мелтон начнет убивать, он может быть убит в ответ, и тогда на какое-то время федералы и конфедераты округа Ньютон смогут вернуться к своему старому безопасному способу ведения боя. Эти мысли были прерваны видом майора Мелтона, скачущего взад и вперед по рядам, размахивая саблей и крича: “Вперед, эй!”

Неделями они искали капитана. Сесила, но не нашли ни одного повстанца. Их рационы были скудными, и Джейкобу не понравилась идея майора Мелтона “экспроприировать” пайки у гражданского населения округа. Даже в мирное время этим людям было достаточно трудно перебиваться с рук на руки. Теперь они становились жертвами не только федеральных войск, но и бродячих банд бушвакеров и джейхоккеров.

Люди всегда испытывают на себе основную тяжесть войны, понял Джейкоб, и ему захотелось ускользнуть, чтобы остаться подольше и посмотреть, переносит ли его собственный народ эти трудности. Он предложил майор Мелтон, что капитан Войска Сесила, возможно, покинула пределы страны, чтобы присоединиться к Конфедерации обязательств в другом месте. Но майор Мелтон был полон решимости продолжать поиски до тех пор, пока не будет исследован каждый уголок округа Ньютон. Наконец майор Мелтон спросил Джейкоба: “Кто из ваших людей лучше всего знает Сесила?” и Джейкоб ответил, что это сержант Сэм Сесил, его родной брат. Вызвали Сэма Сесила, и майор Мелтон спросил его, не знает ли он, где может скрываться его брат. Сэм знал, но не хотел говорить. Майор Мелтон вышел из себя и произвел Сэма в рядовые, затем собрал всех солдат и прочитал им длинную лекцию о превосходстве патриотизма над братством, завершив риторически: “Если бы ваш брат направил на вас оружие и приготовился стрелять, вы бы не открыли ответный огонь?” После этого Сэм Сесил пришел к Джейкобу и сказал, что решил пойти дальше и сказать майору, где, по его мнению, прячется его брат, но, спросил он Джейкоба, можно ли будет послать тайного посыльного к Джону Сесилу, предупредив его, что майор Мелтон теперь намерен стрелять на поражение? Джейкобу пришлось объяснить Сэму, что это было бы государственной изменой или, по крайней мере, братанием с врагом, и Джейкоб с чистой совестью не мог дать Сэму разрешения на это. Даже если бы он предупредил своего брата, указал Джейкоб, какая от этого была бы польза? Это просто означало бы, что повстанцы будут ждать и готовы стрелять на поражение сами. Да, признал Сэм, если кто-то и собирается надеть килт, то лучше бы это были они, а не мы. Поэтому он пошел к майору Мелтону и сказал ему, что его брат, вероятно, скрывается в Лаймонстонской долине, этом рассаднике сторонников Конфедерации. Майор Мелтон восстановил Сэма в звании сержанта и назначил его главным разведчиком экспедиции по вторжению в Известняковую долину.

Атака была тщательно спланирована и держалась в секрете от всех, кроме высших офицеров, но все же, когда федералы ни свет ни заря ворвались в Известняковую долину, они обнаружили, что Джон Сесил был предупрежден и уже обратился в бегство со своим отрядом численностью около 180 человек. Майор Мелтон приказал кавалерии броситься в погоню и сам поехал во главе ее, и первым настиг и убил одного из убегающих повстанцев. В дальнем конце Известняковой долины капитан. Джон Сесил остановил свое бегство и попытался сплотить своих людей, чтобы сформировать линию обороны, но когда повстанцы увидели, что федералы стреляют на поражение, увидели, как падают десятки их товарищей, они бросились бежать, спасая свои жизни, рассеявшись по всей горе. Майор Мелтон все еще преследовал их, многих убив и нескольких взяв в плен. Джейкоб послушно последовал за ним, но все еще не мог заставить себя никого убить, хотя, когда его заставляли, он стрелял, чтобы ранить, а не убивать, и он ранил нескольких.

Преследующая кавалерия была так же рассеяна, как и их добыча, и Джейкоб оказался отделенным от остальных, один в лощине Биг Пайни Крик, где он преследовал солдата-повстанца. Солдат шел пешком, и Джейкоб вскоре догнал его. Солдат повернулся к нему лицом и выстрелил в него, и Джейкоб обнаружил, что это был Ной.

Прежде чем Ной успел выстрелить, Джейкоб крикнул: “Эй, Нои! Это я, Джейк!”

Ной не опустил винтовку. - Черт, - сказал он, - стреляй.

Инстинктивно Джейкоб вскинул винтовку и прицелился, чтобы защититься, но он продолжал говорить: “Это глупо, Ной. Это безумие”.

- Черт, - снова сказал Ной, - стреляй! - и нажал на спусковой крючок.

В то же мгновение Джейкоб открыл ответный огонь. Эти братья, как и все жители гор Озарк, были меткими стрелками. Каждый целился точно в левый глаз другого, в глаз прицела. Таким образом, их пули встретились на полпути между ними, столкнулись, сплавились в кусок свинца и упали на землю. Они выстрелили снова, и снова их пули столкнулись между собой.

“ ЧЕРТ! ” заорал Ной. - ПОЖАР!

Его голос напугал лошадь Джейкоба, и внезапное движение лошади помешало ему прицелиться. Их третьи пули, вместо того чтобы столкнуться в воздухе, разминулись. Пуля Ноя попала Джейкобу в плечо. Пуля Джейкоба попала Ною в сердце.


Майор Мелтон предоставил Джейкобу недельный отпуск, чтобы он мог вернуться и подольше побыть на похоронах своего брата. Ной был похоронен рядом с Мюрреем Суэйном на кладбище в Суэйнс-Крик. На его надгробии, которое даже сегодня кто-нибудь всегда покрывает цветами в годовщину его смерти, написано просто “Корпорация. Ной Л. Инглдью, К.С.А.”, за которым следовали даты его рождения и смерти и простая надпись: “Кто был прав”. Несомненно, бесспорно, после этих слов должен был следовать вопросительный знак, но, возможно, резчик по камню не знал, как его вырезать, и возникшая в результате двусмысленность наводит на мысль, что Ной, возможно, был прав. Или, возможно, так оно и было; я просто предполагаю.

Жители Стэй Мора испытывали такую сильную скорбь по Джейкобу Инглдью, что не могли придумать ни единого адекватного слова соболезнования, которое можно было бы сказать ему; следовательно, никто не заговорил с Джейкобом, и он ошибочно истолковал это как знак их презрения, которое, по его мнению, он справедливо заслуживал. Даже его собственная жена Сара не могла подобрать слов, достаточных, чтобы выразить свою печаль и жалость к нему. Все, что она могла сделать в качестве утешения, - это свободно расположиться в постели, но Джейкоб не считал, что совокупление уместно во время тяжелой утраты, поэтому отверг ее предложение. Большую часть времени он проводил, стоя у ручья Суэйнс под платаном, на котором примостился домик Ноя, и разглядывая его. Снова и снова он мысленно переживал последние моменты жизни Ноя, пытаясь понять, что творилось в голове Ноя. Он понял, что Ной, должно быть, видел многих своих сослуживцев, убитых войсками майора Мелтона (всего в перестрелке в Лаймонстонской долине тридцать повстанцев были убиты, сорок три ранены и восемь взяты в плен), и что Ной внезапно понял, что игра в войну больше не игра, что теперь это так: убивай или будешь убит. Но его собственный брат? Действительно ли Ной верил, что Джейкоб убьет его? Но Джейкоб знал, что он сам думал в том же духе в те напряженные моменты.

Со временем он достиг той точки, когда понял, что думать бесполезно, и дал обет перестать думать. Тогда он всерьез подумывал застрелиться, но понял, что для этого ему придется хорошенько подумать, и если бы он дал обет перестать думать, то не смог бы этого сделать. Поэтому он этого не сделал. До конца своего отпуска он не думал ни о чем, и поэтому, когда его отпуск закончился, он не знал об этом. Майор Мелтон должен был приехать и забрать его. Майор Мелтон был впечатлен тем, что его речь о превосходстве патриотизма над братством произвела такой драматический эффект в случае Джейкоба, и он благосклонно доложил об этом своему собственному брату, генералу Мелтону, в Штаб, который отправил приказ о восстановлении Джейкоба в звании майора и передаче его и его кавалерийских полков под командование генерала Фредерика Стила, который находился в восточном Арканзасе, готовясь к походу на Литл-Рок. Джейкоб все еще ничего не соображал, но один из его помощников помог ему надеть сапоги, оседлать лошадь и взобраться на нее, затем адъютант направил лошадь на восток, сказал ей “Головокружение” и пнул ее, затем подозвал остальную кавалерию Джейкоба следовать за ним, и они начали свой долгий путь к Хелене на реке Миссисипи, где их приветствовал федеральный гарнизон.

Сам генерал Стил приветствовал Джейкоба и был особенно рад иметь под своим командованием человека, который считался не только единственным делегатом от Арканзаса, выступавшим против отделения на съезде штата, но и одиноким солдатом, убившим собственного брата. Все газеты имели обыкновение называть войну великим столкновением “брата против брата”, но до сих пор генерал Стил никогда не слышал ни о ком, кто на самом деле убил его брата, поэтому он был несказанно рад встретиться с Джейкобом и пригласить его со своей кавалерией присоединиться к штурму Литл-Рока, и на месте произвел Джейкоба в полковники. Джейкоб не придал этому значения, потому что он все еще ни о чем не думал. Но вскоре, когда он застрелил своего первого повстанца в восточном Арканзасе, он был вынужден задуматься: он думал, что этот человек, которого он убил, был южным рабовладельцем того типа, который разжигал восстание и заслуживал смерти. Поразмыслив, Джейкоб понял, что нет ничего плохого в убийстве такого типа людей. Фактически, этот тип людей был косвенно ответственен за развязывание войны, которая привела к смерти его брата Ноя. Убить их было бы местью, и Джейкоб отомстил, убивая их везде, где находил.

К тому времени, когда армия генерала Стила достигла Литл-Рока, меткость и гнев Джейкоба стали легендой среди войск обеих сторон, и говорят, что настоящей причиной, по которой конфедераты сдали город без какого-либо сопротивления, был их страх быть перерезанными Джейкобом Инглдью, как собаки. Как бы то ни было, генерал Стил занял столицу, не потеряв ни одного человека, и назначил Джейкоба бригадным генералом и отправил его преследовать отступающих повстанцев к югу и западу от города. Тех, кого он не уничтожил, загнали так далеко, что они никогда не возвращались. Джейкоб вернулся в Литл-Рок и отправился в дом леди, которую мы видели раньше, леди, которая должна оставаться безымянной, потому что ее фамилия сегодня почитаема в обществе Литл-Рока. Он снял ботинки и повесил брюки на столбик кровати, а потом они с леди долго лежали рядом и разговаривали о войне, и смерти, и долге, и, да, любви, или как там это можно назвать.

Это было в сентябре. В январе следующего года делегаты из двадцати трех лоялистских округов собрались в Литл-Роке и проголосовали за избрание генерала Джейкоба Инглдью временным губернатором. В марте следующего года жители штата избрали его губернатором, а в апреле состоялась его инаугурация. Арканзас был первым из отделившихся штатов, вышедшим из Сецессии.

OceanofPDF.com


OceanofPDF.com


Глава седьмая

No, на этот раз нашей иллюстрацией будет не особняк губернатора в Литл-Роке. Этот город, в конце концов, находится не в Озарке, удаленном по меньшей мере на восемь миль, так что жилище, которое там занимал Джейкоб, по праву не входит в список объектов изучения архитектуры Озарка. В качестве иллюстрации мы приводим дом, который Джейкоб построил в Стэй Мор, после того, как он вернулся после четырехлетнего пребывания на посту губернатора; таким образом, нам придется подождать до конца этой главы, чтобы узнать, почему он трехгранный, а не бигеминальный, фактически одно из немногих трехгранных сооружений в Озарке, а также единственное самое впечатляющее здание в Стэй Мор. Это был третий и последний дом, который Джейкоб Инглдью построил в Stay More, хотя то, что он был третьим, не является причиной того, что он был трехэтажным. Мы можем догадываться или предвосхищать истинную причину, но нам лучше подождать до конца главы.

Хотя этот дом был (и остается) самым впечатляющим жилищем Stay More, он относительно скромен по сравнению с домом Джейкоба в Литл-Роке, который мы не можем здесь проиллюстрировать. Губернатор Конфедерации Фланагин быстро покинул его перед лицом наступления армии генерала Стила, взяв с собой лишь несколько личных вещей и сувениров, а также часть лучшего серебра своей жены. Так что дом был полностью и довольно богато обставлен, когда Джейкоб въехал в него. Пока он был всего лишь временным губернатором, он не посылал за своей женой Сарой и детьми. Он подумал о том, чтобы написать им и сообщить, что его выбрали временным губернатором, но, вспомнив, что никто в Стэй Мор не умеет читать, отправил вместо этого гонца передать новость устно. Недалеко от Литл-Рока этот посланец попал в засаду лесных разбойников и был убит. Жителям Стэй Мора придется подождать некоторое время, чтобы узнать о высоком положении, которого достиг один из их соплеменников. Тем временем леди из Литл-Рока (имени которой мы не можем назвать) каждую ночь тайно приходила в губернаторский особняк, чтобы составить Джейкобу компанию в постели и разделить с ним бремя кормчего государственного корабля.

Это бремя, пока он был всего лишь временным губернатором, не было тяжелым. Наиболее важные вопросы, как военные, так и гражданские, оставались на попечении военного губернатора генерала Стила, и Джейкоб, казалось, не возражал против того, что все послания президента Линкольна в этот период были адресованы не ему, а Стилу. Леди объяснила Джейкобу, что такое “номинальный руководитель”, в отличие от “марионетки", которой он не был. Его больше интересовал надзор за разработкой новой конституции штата. Он произнес несколько речей, и они были тщательно скорректированы и заранее отрепетированы с помощью его подруги. Он избегал грубых выражений, особенно в присутствии женщин. Репортер из нью-йоркской Tribune брал у него интервью в то время и написал длинную статью, в которой одновременно снисходительно отзывался о его внешности и поведении в глубинке и горячо одобрял его платформу, выраженную, как его цитировали, “вернуть этот штат обратно в Союз и держать там, пока ад не замерзнет”.

Долгое время его подруга предпринимала робкие, нерешительные попытки улучшить его дикцию и, по крайней мере, преуспела до такой степени, что его речь больше не выдавала его истинного интеллекта, но все же в штате было много лояльных профсоюзных активистов, которых смущал его образ, и действительно, причина, по которой имя Джейкоба так спорадически появляется в историях Арканзаса, заключается в том, что историки все еще несколько смущены, если не сказать смущены, его образом. Однако не нашлось ни одного человека, желающего баллотироваться против него на выборах. Выборы предложили только две альтернативы: ратифицировать новую конституцию или нет; и Джейкоб Инглдью на пост губернатора или нет. На самих выборах Джейкоб набрал больше голосов, чем конституция, и это обстоятельство не понравилось президенту Линкольну, хотя Линкольн в конце концов написал прямо ему, чтобы поздравить, короткое письмо, которое впоследствии всегда было одним из немногих ценных достояний Джейкоба: “Губернатор Энглдью: Я очень рад, что вы получили такое большое количество голосов, почти все правильно, на последних выборах; и не менее рад, что правительство вашего штата, включая законодательный орган, организовано и находится в хорошем рабочем состоянии. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы защитить вас; тем временем вы должны сделать все возможное, чтобы защитить себя. А. Линкольн”.

Предостерегающий вывод Линкольна был оправдан; многие районы Арканзаса, особенно юго-запад, все еще находились под контролем Конфедерации, и банды грабителей бродили по всему штату, вплоть до ворот Литл-Рока; ни один гражданин или солдат этого города не осмеливался выходить за его пределы больше чем на милю без надежной охраны. Когда он был избран, Джейкоб отправил другого посыльного задержаться подольше, чтобы попросить свою семью приехать в Литл-Рок к инаугурации, но этот посыльный тоже попал в засаду и был убит грабителями леса, прежде чем добрался до места назначения. Нервозность, которую Джейкоб проявил во время своей инаугурационной речи, была вызвана не столько выступлением перед большой толпой людей, сколько беспокойством за свою семью. Если не считать этой нервозности, его речь была откровенной, если не красноречивой, торжественной, если не тяжеловесной, и исполненной достоинства, если не величественной. “Арканзасская газета " прокомментировала: "Для человека, столь мало сведущего в искусстве публичного форума, губернатор . Инглдью ловко оправдал себя. Его личные взгляды против института рабства были неоспоримы. Он внушал уверенность в богатом будущем Арканзаса ”. Подруга Джейкоба, конечно, написала обращение, хотя чувства, выраженные в нем, были его собственными.

Мы можем с полным основанием задаться вопросом: почему, если Джейкоб занял пост в результате всенародных выборов, никто в округе Ньютон не знал об этом? Разве в округе Ньютон не проводили выборы? Вероятно, нет, потому что уход кавалерии Джейкоба вывел повстанцев Сесила из укрытия, и округ Ньютон на момент выборов временно находился под контролем Конфедерации. Но, конечно, мы могли бы спросить, разве ни один из кавалеристов Джейкоба не был уволен в отставку после того, как Литл-Рок пал под их натиском, и не вернулся домой, в округ Ньютон, чтобы распространить весть об успехе Джейкоба? Очевидно, нет, поскольку генерал Стил намеревался оставить на дежурстве в Литл-Роке как можно больше сил. И все же, мы могли бы резонно возразить, округ Ньютон не был настолько изолирован, чтобы туда не просочились новости о губернаторстве Джейкоба. Но, очевидно, так и должно было быть. Потому что прошел почти месяц после инаугурации Джейкоба, прежде чем Эли Уиллард сообщил новость. Он прочитал об этом в газете Коннектикута. Теперь, продавая линию эликсиров, бальзамов и мазей, на покупку которых мало у кого были деньги, он приехал снова, чтобы погостить подольше, и был несколько удивлен, обнаружив, что Сара Инглдью и ее младшие дети все еще живут или пытаются жить в "олд догтрот".

“ Мои поздравления, мадам, ” сказал он ей. “ Или я должен выразить свои соболезнования? Ваши пути с мужем разошлись?

“Нет, он отстраняет кого-то от участия в этой адской войне”, - сообщила она Эли Уилларду.

Эли Уиллард поинтересовался, может ли быть какой-то другой Джейкоб Инглдью, но это имя не было распространенным, а в газетной заметке явно подразумевалось, что новый губернатор родом из изолированного поселения в Озарке.

— Ты не разводишься... - начал было он спрашивать ее, но передумал: - Ты все еще замужем?

“Ну, берег”, - ответила она.

Внезапно Эли Уиллард понял и был тронут. Если бы Джейкоб Инглдью, несмотря на свое скромное происхождение, стал губернатором штата, он не захотел бы выставлять напоказ свою разношерстную семью в мраморных залах капитолия, поэтому он намеренно воздержался от посылки за ними.

“Я сочувствую тебе”, - сказал Эли Уиллард Саре.

Она отстранилась. - Тебе лучше этого не делать, Эли Уиллард.

— Я имею в виду, - сказал он, - что я понимаю, что вы, должно быть, чувствуете, и я тронут.

Он определенно говорил так, словно был тронут, решила Сара. Что она должна чувствовать? интересно, подумала она.

“Но если посмотреть на это с более позитивной стороны, - заметил Эли Уиллард, - я полагаю, что гораздо комфортнее пребывать в спокойствии этих покрытых лесом гор, чем справляться с бесчисленными заботами и отвлекающими факторами городской суеты”.

Сара решила, что он, должно быть, придумывает какую-то новую рекламную кампанию, и сказала: “Что бы вы ни продавали на этот раз, мистер Уиллард, мне жаль вам это говорить, но мы не смогли бы найти здесь ни гроша, даже если бы это был выкуп за нашу жизнь”.

“Ты же знаешь, что у меня всегда хороший кредит”, - напомнил он ей. “Но он что, даже не присылает тебе ничего из своей зарплаты?”

-Кто?-спросиля.

“Губернатор”.

Теперь Сара была уверена, что Эли Уиллард застегнул не все пуговицы. Вероятно, это было результатом того, что он весь день провел на палящем солнце. Бедняга был поражен солнцем. Она пригласила его в тень прохода, пока несла ему ковш холодной воды. Если это не поможет, ей придется заварить ему чай из листьев дурмана.

Эли Уиллард, пока пил воду, начал задаваться вопросом, не решил ли Джейкоб Инглдью не только оставить свою семью дома, но и утаить от них новость о своем назначении губернатором. Если это было правдой, то Джейкоб Инглдью был бессердечным человеком, а Эли Уиллард никогда не считал его бессердечным.

Он прямо спросил ее: “Вы не знаете, где ваш муж?”

“Последнее, что я слышала, - ответила она, - что он направлялся к реке Миссиппи, чтобы сразиться с генералом Стилом”.

“ Ах-ха-ха, - растроганно пробормотал Эли Уиллард, поражаясь сложности связи в Арканзасе. “Мадам, я имею честь быть первым информатором, сообщившим вам замечательную новость о том, что ваш уважаемый муж избран губернатором штата Арканзас”.

Сара пошла на кухню и начала готовить настой из листьев дурмана. Если это не поможет, ей, возможно, придется попробовать слабительное из коры скользкого вяза.

Наркотик, содержащийся в дурмане, аналогичен наркотику белладонны, но дозы, добавленной в напиток Эли Уилларда, было достаточно лишь для того, чтобы вызвать у него легкое опьянение. Продав Саре в кредит несколько своих бальзамов и мазей и потерпев дальнейшую неудачу в своих попытках убедить ее, что ее муж - губернатор, он продолжил свой путь, посетив другие дома Стэйма Мора, каждый по очереди, и по деревне широко разнеслась новость о том, что Эли Уиллард, которого все всегда считали трезвенником, явился пьяным и в пьяном виде рассказывал всем, что Джейкоб Инглдью - губернатор Арканзаса. Сара кипятила кору скользкого вяза так быстро, как только могла, но все равно должно было пройти несколько часов, прежде чем она будет готова к употреблению, и к тому времени случай солнечного удара Эли Уилларда, возможно, достигнет окончательной комы.

Капитан Федеральной пехоты Айзек Инглдью, остановившийся в Стэй Мор, чтобы отдохнуть от своего постоянного преследования Джона Сесила, узнал о последнем визите Эли Уилларда. Он был большим поклонником Эли Уилларда, проведя годы своего “взросления” с нетерпением ожидая каждого нового появления разносчика, который обычно угощал его конфетой. Он знал, что Эли Уиллард никогда не пил. Теперь он не хотел верить, что такой приятный человек, как Эли Уиллард, был пьян и говорил безумные вещи о своем отце, поэтому он сам разыскал Эли Уилларда. Будучи, как мы уже заметили, самым молчаливым из всех Инглдью (откуда и пошло его прозвище “Енот”), а также самым сквернословящим, Айзек сказал ему просто: “Дерьмо. Губернатор?”

“Да, конечно”, - ответил Эли Уиллард. “И вас тоже поздравляю с назначением капитаном. Без сомнения, твой отец произведет тебя в майоры или даже полковники.

“ Где ты это взял? - Поинтересовался Айзек.

-Который?

“Эта Лапа - губернатор”.

“Я прочитал это в газете”, - заявил Эли Уиллард.

“Лак ад”.

“ Я так и сделал, поверь мне. Я подумал, что, возможно, это была ошибка, но сколько мужчин в маленьких деревнях Озарка носят имя Джейкоб Инглдью?”

- Ни одного, черт возьми.

“ Тогда ваш отец, без сомнения, губернатор, и еще раз мои поздравления вам. А теперь, могу я заинтересовать вас этой бутылкой нового, беспроигрышного, универсального...”

После долгих размышлений Айзек решил, что Эли Уиллард, возможно, прав, даже если он был явно пьян в первый раз. Айзек хотел поверить ему. Тем не менее, он не протестовал, когда его мать и группа Остолопов схватили Эли Уилларда, прижали его к земле и заставили принять большую дозу скользкой коры вяза. Это сильнодействующее слабительное привело к тому, что у бедного разносчика начался такой тяжелый случай галопа (более тяжелый, чем рысь, но менее тяжелый, чем галоп), что он не мог выходить из дома больше трех дней. Сара предоставила ему кровать, с которой, однако, ему часто приходилось передвигаться галопом. На третий день, после того как легкий галоп перешел в рысь, а рысь перешла в шаг, Сара спросила его: “Итак, как, ты сказал, зовут губернатора?”

- Джон Джонсон, - ответил Эли Уиллард, и Сара позволила ему идти своей дорогой.

Айзек Инглдью понял, что единственный способ выяснить, действительно ли его отец был губернатором, - это пойти и найти своего отца и заставить его отрицать это или признать. Айзеку — как и любому другому мужчине —следовало бы неохотно отправляться в одиночку через дикую местность, но он не боялся. Однако он решил сменить форму на гражданское платье и носить не винтовку, а только пистолет, спрятанный за поясом. Это показало его мудрость, поскольку в течение двух недель, которые ему потребовались, чтобы дойти до Литл-Рока (все верховые животные были захвачены кавалерией Джейкоба), он семнадцать раз попадал в засады лесных грабителей.

Айзек, как мы могли заметить, был крупным мужчиной, можно сказать, гигантом, ростом шесть футов семь дюймов, весом 230 фунтов, четырнадцатым размером обуви. Одетый как фермер, он должен был бы суметь выбраться из нескольких засад, но, будучи неразговорчивым, он не смог выбраться ни из одной из них. Из девяти он пробился голыми руками, и ему пришлось использовать свой пистолет в оставшихся восьми засадах, в которых он убил тринадцать лесных грабителей и столько же ранил. В начале каждой засады он произносил одно нецензурное ругательство, каждый раз используя другое, в общей сложности получилось семнадцать различных нецензурных ругательств. Он был несколько утомлен, когда однажды поздно вечером добрался до Литл-Рока, но сразу же отправился на поиски губернаторского особняка.

Будучи неразговорчивым, он не хотел ни у кого спрашивать дорогу, но Литл-Рок в те дни был не очень большим городом, и он знал, что если просто продолжит поиски, то найдет дом губернатора. Ему этотоже каким-то образом удалось, но когда он нашел это, то понял, что почувствовал бы себя чертовым дураком, если бы выяснилось, что обитатель особняка не был его отцом. Он не мог просто подняться, заорать на весь этот чертов дом и исчезнуть, если этот человек не был его отцом. Дома вам не нужно было орать на весь дом, потому что у всех были собаки, и собаки орали на весь дом за вас. Но здесь, в городе, губернатор, кем бы он ни был, похоже, не держал поблизости ни одной чертовой собаки, и Айзеку пришлось бы орать на весь дом, и если бы этот человек не был его отцом, он был бы чертовски смущен или, возможно, даже посажен в чертову тюрьму. Нет, он не мог этого сделать. Он ушел и бродил по городу, размышляя. Он не мог просто остановить кого-то на улице и спросить, кто такой губернатор. Если бы он умел читать, то мог бы купить любую из трех ежедневных газет Литл-Рока и найти в ней упоминание о губернаторе, но он не умел читать.

После долгих раздумий он решил, что лучше всего было бы дождаться темноты и прокрасться вокруг дома губернатора, заглядывая в окна, и если он увидит, что этот человек действительно его отец, то без колебаний оповестит весь дом. И он так и сделал: дождался полной темноты и вернулся в дом губернатора, в котором горело много огней. Но на крыльце у двери стоял на страже солдат. Айзек прокрался к задней двери, но там был еще один солдат, охранявший заднюю дверь. По крайней мере, две стороны дома не охранялись, а кусты по бокам были довольно густыми. Ползая на животе, Айзек пробрался через боковой двор и кусты к боковой стене дома, где поднял голову на подоконник и заглянул в комнату. В ней никого не было. Но Иисус, прыгающий через Христа, сказал себе Исаак, какая причудливая мебель и прочее! Он не мог представить, чтобы его отец жил в подобном месте, и снова, в тысячный раз, задался вопросом, действительно ли Эли Уиллард был чертовым пьяным лжецом. Он прокрался вдоль стены дома и заглянул в другое окно, в другую комнату. Там тоже никого, только еще больше причудливой мебели.

Подождите минутку. Вон в ту дверь входит женщина. На ней шелковое платье до пола. Она смеется и мотает головой. Жена губернатора, надо полагать. Значит, Эли Уиллард, в конце концов, пьяный лжец. Подождите минутку. Вон в ту дверь входит мужчина. Он одет в модный костюм с жилетом и галстуком, но это не обманывает Айзека. Айзек узнал бы это лицо где угодно. Губернатор тоже смеется и держит в каждой руке по причудливому бокалу в форме тюльпана с янтарной жидкостью. Зачем ему два из них? Нет, он протягивает один женщине. Затем он и женщина чокаются бокалами, и каждый делает глоток, и женщина крепко целует губернатора в щеку, и они садятся очень близко друг к другу на один из этих модных диванов, и губернатор кладет свою руку...

Айзек почувствовал укол в плечо и прихлопнул его. Его удар коснулся холодной стали, и, обернувшись, он увидел, что это штык одного из солдат-охранников.

“Что, по-твоему, ты делаешь?” потребовал ответа охранник.

Даже если бы Айзек не был самым молчаливым из всех Инглдью, он бы не знал, что сказать.

Они увели его и заперли. Другими заключенными были солдаты-повстанцы из южного Арканзаса, и Айзеку не нравилось, как они разговаривали, но он мало что мог с этим поделать, потому что они превосходили его численностью в десятки раз. Он мог бы избежать тюрьмы, если бы попытался убедить солдат, что он сын губернатора, но он не хотел ставить губернатора в неловкое положение, и сам уже был глубоко смущен, если не унижен, обнаружив, что у его отца была возлюбленная. Так это и было причиной, по которой никому в Стэй Мор не сказали, что он губернатор! Айзек решил просто держать рот на замке, что было для него легким решением, поскольку он редко открывал его, кроме как поесть и поругаться, а когда он выйдет из тюрьмы, он просто вернется домой, чтобы побыть подольше и там тоже держать рот на замке, быть милым со своей матерью и никогда ей не рассказывать.

Но из тюрьмы он не вышел. Рано утром следующего дня он предстал перед военным трибуналом и предстал перед судом как шпион Конфедерации. Он представился как “Джон Джонсон”. Охранник, который схватил его, вышел для дачи показаний. Затем выступил Айзек, и прокурор спросил его, что он делал, заглядывая в окно губернаторского особняка. Айзек ответил: “Ничего”. Прокурор с большим сарказмом высказал предположение о нескольких шутливых мотивах, которые могли быть у Джона Джонсона, затем заявил, каков был истинный мотив: что Джон Джонсон шпионил за губернатором. “Вы отрицаете это?” - потребовал прокурор. Нет, Айзек признался. “Тогда каков был мотив вашего шпионажа? Намеревались ли вы убить губернатора?” Здесь прокурор показал вещественное доказательство А: пистолет Айзека. “Нет”, - сказал Айзек. Обвинитель в течение нескольких часов, с одним коротким перерывом, пытался выяснить мотив Джона Джонсона и, наконец, выступил с речью перед должностными лицами трибунала, в которой утверждалось, что мотивом было убийство. Офицеры согласились и приговорили Исаака к повешению на рассвете следующего дня. Вернувшись в свою камеру, ожидая своего конца, Исаак попытался пожалеть себя, но это было чувство, которому он был незнаком.

На рассвете его отвели к общественной виселице, и он ехал к ней верхом на собственном гробу, хладнокровно глядя на насмехавшихся над ним зрителей. Виселица была окружена войсками; он не смог бы убежать, даже если бы захотел. Его втолкнули по ступенькам на виселицу, накинули петлю, как аркан, ему на голову и затянули туже. Начальник полиции приготовил повязку на глаза, но подождал. Он долго ждал, держа повязку на глазах.

Айзеку стало скучно, и он спросил: “Чего ты ждешь?”

“Губернатор”, - ответил мужчина. “Он еще не завтракал”.

“Завяжите #@%*@* повязку на глаза!” Айзек настаивал.

- Нет, пока губернатор не увидит твою предательскую рожу.

Прошло еще полчаса, прежде чем, наконец, прибыла карета с губернатором. Губернатор был не в духе и жаловался, что вынужден оставить свой кофе и наблюдать, как вешают шпионов. Затем он поднял взгляд на шпиона. Глаза шпиона были закрыты. Напуган до смерти, без сомнения, подумал губернатор. Но потом губернатор решил, что на самом деле он не выглядит испуганным, если не считать закрытых глаз. Он стоял высокий и гордый, мужественно ожидая своей ужасной участи. Крупный и красивый мужчина. Почему у него были закрыты глаза? “Скажи ему, чтобы он открыл свои гляделки”, - приказал губернатор помощнику. Эта команда была передана шпиону, который подчинился. Глаза у него были голубые. "Точно такой же, как у меня", - подумал губернатор, а потом узнал шпиона.

-Айзек?? - прохрипел он.

- Привет, Поу, - мягко ответил Айзек.

-Какого, во имя всего святого, воздуха ты там стоишь, парень?

- Они собираются повесить меня, Поу, - сказал Айзек.

Джейкоб схватил ближайшего генерала за воротник и потребовал: “В чем тебя обвиняют, бастер?”

- Попытка покушения, сэр, - ответил генерал.

“ Кого он хотел ’соблазнить’? - Спросил Джейкоб.

- Вы, сэр, - ответил генерал.

Джейкоб поднял глаза на Исаака. - Это правда, сынок?

- О, нет, Поу, - сказал Айзек.

“Его поймали, когда он заглядывал в окно вашего дома, сэр, - сказал генерал, - с пистолетом при себе. Он был должным образом судим военным трибуналом и признан виновным”.

“Это ужасно”, - заявил Джейкоб. “Мой собственный мальчик. Генерал, это моя плоть и кровь. Я знаю его со дня его рождения. Он - обломок старой закалки. Айзек Инглдью - мой сын, сэр.

“Это ужасно”, - согласился генерал.

“Я не собираюсь просто стоять здесь и смотреть, как его повесят”, - заявил Джейкоб.

“Я не думаю, что по закону вы обязаны наблюдать, сэр”, - несколько неуверенно предположил генерал.

“Но разве закон не дает мне права помиловать его?” Спросил Джейкоб.

- Полагаю, что да, сэр.

“Хорошо. Мальчик Айзек, настоящим ты прощен, согласно указу президента. Пойдем со мной домой, я тебя чем-нибудь накормлю”. Джейкоб спустил своего сына с эшафота, отвел его в особняк губернатора и накормил обильным завтраком, во время которого расспрашивал Исаака о мотивах, побудивших его заглянуть в окно с пистолетом при себе. Исаак был так же неразговорчив со своим отцом, как и с кем-либо другим, но он мог кивнуть или покачать головой в ответ на простые вопросы типа "да" или "нет", и таким образом Джейкоб смог определить, что его сын не собирался его убивать, а также что его сын видел Джейкоба в компании его подруги, которая, как Джейкоб неубедительно пытался убедить Исаака, была государственным секретарем. Иаков узнал, что гонцы, которых он отправил, чтобы задержать Мора, так и не прибыли. Исаак сказал ему, что лесные разбойники гуще мух, не упомянув, что он сам семнадцать раз попадал в засаду. После завтрака Джейкоб отвел Айзека к портному на Мэйн-стрит и сшил ему хороший костюм, который был сшит на месте и переделан так, чтобы соответствовать росту Айзека в шесть футов семь дюймов, затем Джейкоб провел Айзеку экскурсию по зданию капитолия штата и показал ему свой собственный большой и роскошный офис, где он угостил Айзека сигарой, его первой в жизни, и стаканом чистого виски, тоже первым в жизни, и спросил его, не хотел бы он жить здесь, в Литл-Роке. Исаак покачал головой, и Джейкоб понял. В таком случае, сказал Джейкоб, он подарит Исааку догтрота Инглдью в "Останься еще" и восемьдесят акров земли. Айзек задохнулся от благодарности и не знал, что сказать, даже если бы он все равно не был в состоянии ничего сказать. Джейкоб сказал ему, что собирается послать кавалерийский взвод для сопровождения Исаака обратно Наверх, чтобы тот остался подольше и сопроводил Сару и других детей обратно в Литл-Рок. Затем он довольно подробно расспросил Айзека о ходе боевых действий в округе Ньютон, произвел его в полковники, пожал руку и отпустил восвояси.

Джейкоб беспокоился о том, какое "соглашение” заключить со своей подругой, когда Сара приедет в Литл-Рок. Он и его подруга уже обсудили неизбежное. Для подружки никогда не было секретом, что Джейкоб женат. Сама подружка когда-то была замужем за одним из самых известных граждан Литл-Рока. Джейкоб пытался разобраться в своих чувствах. Не используя слово “любовь”, которое является крайне неловким термином для всех мужчин Озарка или просто обозначает секс ради секса, Джейкоб понял, что Сара по-прежнему занимает первостепенное положение в его сердце, и действительно, поскольку разлука усиливает любовь, а он не видел ее почти год, он очень хотел, чтобы она снова была с ним, и знал, что когда она приедет в Литл-Рок, она будет “Первой леди” во многих отношениях.

Вернувшись в Стэй Мор, Айзек приступил к трудной задаче убедить свою мать в том, что она первая леди Арканзаса и что Первый джентльмен Арканзаса желает, чтобы она присоединилась к нему в Литл-Роке. Будучи неразговорчивым, Айзек не смог уговорить ее поверить в это. Она хотела накачать его корой скользкого вяза, но он сказал ей, что если она это сделает, ей также придется накачать весь кавалерийский взвод, который сопровождал его из Литл-Рока и ждал, чтобы сопроводить ее в Литл-Рок, и пока она этим занимается, она могла бы также накачать и их лошадей, и тогда, возможно, вид всех этих лошадей, скачущих рысью, кантором и галопом, убедит ее, что она первая леди Арканзаса, но это отложит поездку в Литл-Рок. Это была самая длинная речь, которую он когда-либо произносил в своей жизни, и она вымотала его, но убедила его мать, первой реакцией которой, однако, было: “Но у меня нет ничего роскошного, что можно было бы надеть”. Айзек, который был одет в новый костюм, сшитый для него отцом, указал на это и сказал ей, что его отец, скорее всего, “приведет ее в порядок”, когда она приедет туда. Поэтому она надела свое лучшее черное платье, а девочек Рейчел и Люсинду нарядила в единственные платья, которые у них были, и велела Ламу надеть свои лучшие штаны и хорошенько вымыть за ушами, но Лам заявил, что не пойдет. Он сказал, что ему все равно, будет ли его отец избран королем Англии, он не хочет иметь ничего общего ни с какими городами. Айзек сказал ему, что его отец подарил Айзеку дом и восемьдесят акров, и Лам может остаться и вести хозяйство, пока Айзек присоединится к своей федеральной пехоте, преследующей повстанцев Сесила. Сара запихнула кое-какие пожитки в оружейный мешок, они с дочерьми помахали на прощание Айзеку и Ламу и уехали со взводом кавалерии в Литл-Рок.

Сон Сары, который приснился ей много лет назад во время их первой ночи в "догтроте", в точности сбылся. Сон был о, возможно, чересчур пышном приеме, который Джейкоб устроил в ее честь после того, как отвел ее и их дочерей к лучшей портнихе города и сшил им пяльцы. Большинство младших девочек того времени не носили обручи, но Джейкоб был полон решимости надеть обручи на всех трех своих “девочек”, включая Сару. Рейчел было почти двадцать, и она выглядела в своем платье вполне леди, но Люсинде было всего пятнадцать, и она выглядела неуютно, и чувствовала себя неуютно, и не могла ни передвигаться в своих обручах, ни сидеть, поэтому во время приема она оставалась внутри своих обручей в углу, где с ней никто не разговаривал, хотя я сомневаюсь, что этот опыт был достаточно травмирующим, чтобы объяснить тот факт, что много лет спустя она сошла с ума.

Та часть приема, которая совсем не понравилась Саре, заключалась в том, что другие дамы пытались заговорить с ней, а она не могла их понять, не могла сказать, задавали ли они вопросы или просто делали заявления. “Это так празднично?” - спросила бы ее какая-нибудь женщина, и она не поняла, был ли это вопрос или нет. “Цена на кринолин возмутительна?” - спросила бы другая женщина. “Я жена сенатора Фишбека?” - спросила бы другая. “Ополчение помогает чувствовать себя в большей безопасности?” “Цена на кофе смехотворна?” “Скоро заиграет оркестр?” “ Ваши дочери восхитительны? Некоторые из этих слов, например “изысканный”, Сара даже не поняла, и даме, задавшей именно этот вопрос, если это был вопрос, она пробормотала в ответ: “Пока не такой меховой, насколько я знаю”.

Она была очень рада, когда подошел Джейкоб, взял ее за руку и увел подальше от дам на балкон, чтобы посмотреть на игру оркестра, увидеть, как толпа машет и подбадривает их, и услышать залпы пушек, отдающих салют. Светский редактор "Арканзасскойгазеты" прокомментировал это на следующий день: “Для женщины, столь мало знакомой с удобствами гостиной, леди губернатора держалась молодцом”. Джейкоб прочитал ей этот пункт, но от него потребовали объяснить, как можно лучше, ”удобства“, "гостиную" и “оправдан”. И все же Сара задавалась вопросом, не подшучивают ли они над ней, и ее следующими словами Джейкобу были: “Джейк, сколько тебе осталось быть губернатором?” Когда он назвал ей четыре года, она вздохнула.

За эти четыре года ей пришлось много вздыхать. Она вздыхала, когда Газета писала, ссылаясь на привычку Джейкоба: “Для человека, который предпочитает принимать высокопоставленных гостей в енотовой шапке на голове, губернатор прекрасно справился с этой задачей”. Когда The Little Rock National Democrat, комментируя ужин (“ланч”, как они его назвали), который Сара устроила для жен законодателей, написала: “Для женщины, кулинарные достижения которой ограничиваются блюдами из свинины, леди губернатора прекрасно справилась со своей ролью”, Сара вздохнула. Сара вздохнула, когда газета Arkansas Advocate, комментируя примирение Джейкобом вражды между законодательным собранием и министерским альянсом Литл-Рока, написала: “Для заведомо невозрожденного неверующего губернатор легко оправдал себя”. Наконец, “Нью-Йоркская Трибюн” в длинном "очерке" о губернаторе Арканзаса и его семье прокомментировала Сару: “Для леди с таким высоким положением и удобствами, миссис Инглдью облегченно вздыхает.

Джейкоб Инглдью не был великим губернатором, но он был хорошим. Его администрация началась без единого доллара в казне, однако к концу его срока полномочий каждый цент расходов был оплачен, и в хранилищах образовался профицит в размере 270 000 долларов. Его сильной стороной было почти гениальное умение увеличивать доходы. Он обложил налогом все, что можно было обложить, и многое из того, что нельзя. Он был изобретателем дорожных налогов: для содержания улиц и проезжих частей начальнику полиции было приказано взимать дорожный налог в размере двухнедельного рабочего дня, или пятидесяти долларов, с каждого гражданина в возрасте от восемнадцати до пятидесяти лет, за исключением государственных служащих. Большинство людей предпочитали работать на правительство за низкую заработную плату, чтобы получить это освобождение, и недостатка в дешевой государственной рабочей силе не было. Когда-то только в губернаторском особняке Джейкоба работали три мажордома, шесть дворецких, семь кучеров, девять горничных, одиннадцать поваров, тринадцать камердинеров и тридцать два дворника. Территория была безукоризненно ухожена, но дворники начали драться между собой ножницами и лопатами, и Сара вздохнула.

Джейкоб также руководил, адекватно, если не искусно, управлением тремя отдельными ветвями власти. Было указано (или, если это не так, то было сделано сейчас), что три ветви власти можно сравнить с тремя уровнями личности, рассматриваемыми Фрейдом: законодательный орган - это ид, исполнительный орган - эго, а судебный орган - суперэго. Джейкоб прекрасно ладил со своими законодателями, которые по большей части были простыми деревенскими жителями, такими же, как и он сам, некоторые из них были неотесанными, многие неграмотными, все они шумели, сильно пили и жевали табак. Daily Republican из Литл-Рока высокомерно заметила, что законодательный орган Джейкоба состоит “по крайней мере из нескольких достойных людей, которые, мы можем заверить наших читателей, способны подписывать свои имена, не распуская при этом языки и не кривя при этом лица, и, таким образом, успешно справляются со своими обязанностями”. Судебная ветвь власти, с другой стороны, состояла в основном из городских жителей, степенных, серьезных и неодобрительных. Они не одобряли большинство налогов Джейкоба, объявив их неконституционными.

Джейкоб вообще не очень ладил со своим верховным судом. Как мы видели, ему с самого начала не нравились горожане. Городские жители, которые также были судьями, были для него так же невыносимы, как наше суперэго для нашего эго. Но суперэго, я думаю, легковерно, и Джейкоб обманул своих судей. Он приглашал их в свой кабинет, доставал галлоновый каменный кувшин из бочки, набитой соломой, и предлагал им “виски такого вкусного, что можно почувствовать запах ног парней, которые пахали кукурузу”. Судьи шмыгали носами и поначалу отказывались, но он навязывал им свою настоящую "маунтин дью" и, пока они все больше опьяневали, рассказывал им небылицы, дикие истории, байки о рыбе, которым они верили. Он рассказывал им о том, как поймал четырехсотфунтового сома, которого не смог вытащить из воды. “Да, ” замечал один из судей, “ я полагаю, что посадить таких больших игроков непросто”. Джейкоб рассказывал, как он щекотал усы сома и гладил его по голове, заставляя его выпрыгивать из воды и повсюду следовать за ним, как собаку. Судьи кивали, заявляя, что они слышали, что сома легко приручить. Джейкоб говорил: “Я просто накинул на нее уздечку и отвез ее домой”. Когда никто из судей не выражал по этому поводу никакого недоверия, он повышал голос и заявлял: “Я привязал ее к своему стогу соломы и всю зиму держал в постели со скотом”. Судьи торжественно кивали. Наконец, Джейкоб в отчаянии заявлял, что он скрестил сома с мулом и породил двух жеребят! В этот момент один из судей замечал: “Я не верю в эту часть этого. Всем известно, что мулы не способны к оплодотворению”.

Тогда Джейкоб знал бы, что они у него именно там, где он хотел, и он мог бы продолжить объяснять им, почему, например, воздух Арканзаса, будучи, как всем известно, самым сладким и чистым воздухом, которым можно дышать где бы то ни было, следовательно, облагается налогом, и совершенно оправданно вводить налог на дыхание. В конце концов судьи уступили, но были так пьяны, что их пришлось выносить из кабинета Джейкоба. Поскольку государственная рабочая сила была дешевой, Джейкоб нанял двенадцать человек для того, чтобы выносить пьяных судей из его кабинета.

Последовательные успехи Джейкоба на посту губернатора ничего не значили для Сары; он не обсуждал с ней государственные дела; для нее он был все тем же старым Джейком, и она подчинялась ему не больше, чем “дома”. Очевидно, она скучала по “возвращению домой”, и именно Саре Инглдью приписывают появление прилагательного “старомодная” применительно к утраченному прошлому. Все чаще, до конца того столетия и на протяжении нашего собственного столетия, массовая ностальгия будет использовать это выражение, которое изобрела Сара ... Хотя ностальгия уже не та, что раньше. Сегодня мы даже говорим о “старомодном“ телевидении, а завтра мы будем говорить о ”старомодном" бензине и электричестве, но именно Сара Инглдью первой сказала: “Джейк, я действительно скучаю по тем старым временам дома”. И у самого губернатора глаза немного затуманились (хотя это было трудно сказать, потому что из-за голубизны его глаз они казались постоянно слезящимися), и он ответил: “Да, Сари, то были дни”. (Это выражение, исправленное с грамматической точки зрения, также вошло в наш язык.)

И это не было просто мимолетным настроением с их обеих сторон. Это затянулось и заразило окружающих, которые, в свою очередь, заразили окружающих их людей, пока все люди не оказались во власти эпидемии ностальгии. Хотя французы выявили эту болезнь в начале того столетия, ностальгия в то время не была идентифицирована или названа в Америке, и пройдет еще несколько лет, прежде чем миссуриец Сидни Смит, обнаруживший ее распространение от Арканзаса до Миссури, напишет свою основополагающую статью “Какая ужасная болезнь - ностальгия на берегах Миссури!” и еще больше лет, прежде чем первый словарь английского языка даст ей определение. Но все началось с небрежного замечания Сары Джейкобу, и вскоре оно появилось у всех, а поскольку у него еще не было названия и никто не мог его назвать, они просто называли его этои отмечали, что в те дни этого было много. Люди останавливали друг друга и спрашивали: “У вас это уже есть?” и признавались: “Да, кажется, я поймал это прошлой ночью”, и все газеты Литл-Рока публиковали передовицы с заголовками типа “Это не оправдывает себя”.

Война еще не закончилась, бродяги и джейхокеры все еще бродили и грабили, но люди устали от всего этого. Все тосковали по старым довоенным дням, но все знали, что старые довоенные дни никогда — нет, никогда — не вернутся, и поскольку они больше не вернутся, люди могли только желать их, и поскольку желать чего-то, чего никогда нельзя получить, - это выдавать желаемое за действительное, а поскольку принятие желаемого за действительное - это ошибочное отождествление своих желаний с реальностью, тогда реальность превращается в меланхолический сон. В этом сне, который был жизнью, у всех людей появились овечьи глаза, которые улучшали их внешний вид за счет ухудшения зрения.


В Литл-Роке был только один человек, который не уловил “этого”, и это была подружка Джейкоба (имени которой мы не можем назвать). Вероятно, причина, по которой она не испытывала ностальгии, заключалась в том, что в старые довоенные дни было мало или вообще ничего такого, чем она наслаждалась; она жила будущим, а не томилась тоской по прошлому. Все окружающие ее люди, включая ее возлюбленного, особенно ее возлюбленного, страдали от тоски по прошлому, но она оставалась ориентированной на будущее. Несомненно, она выглядела бы еще красивее с овечьими глазами (я видел ее дагерротип), но они ей не достались. Мы не знаем ее; даже ее имени; из всех многочисленных персонажей нашей истории она останется самой загадочной; но мы знаем о ней вот что: она единственная была охвачена тоской по будущему и что она дошла до того, что не могла представить себе будущего без Джейкоба, и все же она знала, что по истечении срока его полномочий он покинет Литл-Рок. Он мог бы, если бы захотел, баллотироваться на следующий срок, но его глубоко терзала ностальгия, и люди, также пораженные, тосковали по губернаторам прошлого, таким людям, как Изард, Конвей и Йелл, все аристократы по сравнению с Джейкобом Инглдью (и человек, которого они изберут ему на смену, Пауэлл Клейтон, был бы самым аристократичным из них всех). Так что, если подружка Джейкоба захочет зацепиться за него, ей придется действовать хитро.

И она начала строить планы. Она сказала Джейкобу, что хочет стать социальным секретарем Сары. Джейкоб указал, что, поскольку государственная рабочая сила дешева, у Сары уже есть восемь социальных секретарей. Которую мы не можем назвать, отреагировала на это, указав, что так было бы гораздо проще “пристроить ее” к остальным. Джейкоб поинтересовался, зачем ей зарплата, которая была небольшой, один доллар в день. Она сказала, что ей, конечно, не нужны деньги; она только хотела быть “ближе” к Джейкобу. Джейкоб отметил, что что касается “близости”, то им не принесло бы никакой пользы быть “близкими” в особняке губернатора, потому что каждая комната была так полна людей, слуг, секретарей и тому подобного, что у них никогда не было ни минуты уединения. Но подружка Джейкоба настояла на своем, и он нанял ее девятым секретарем Сары по социальным вопросам. Вскоре она обнаружила, что другие секретарши, в отличие от нее, не были продуктами высшего общества Литл-Рока, и она быстро научилась доминировать над ними.

Сара имела очень мало общего со своими светскими секретаршами; она ходила туда, куда они ей говорили, когда они ей говорили, но Сара не отдавала им приказов, не проводила с ними времени в праздных разговорах и не искала их совета. Они также не добивались ее расположения. Но, как обнаружила Сара, ее новый девятый секретарь по социальным вопросам чем-то отличался от остальных. Очень дружелюбный человек. К тому же утонченная леди, и все же эта женщина не смотрела на Сару свысока и не заставляла ее чувствовать себя неловко. И вдобавок ко всему, эта женщина была очень привлекательной особой, которая стала прекрасным украшением губернаторского особняка. Вскоре Сара обнаружила, что она и ее девятый социальный секретарь стали хорошими подругами. Когда Сару пригласили выступить с речью в Клубе изящных искусств Литл-Рока, женщина предложила написать ее за нее. К этому времени Сара была настолько близка с этой женщиной, что смогла доверить ей хорошо хранимый секрет, который та не могла прочесть. Женщина не смотрела на нее за это свысока. Вместо этого женщина предложила помочь ей отрепетировать речь в течение нескольких дней, и женщина также произнесла много слов ободрения, так что, когда Сара наконец произнесла речь в Клубе изящных искусств, адвокат Арканзаса прокомментировал: “Для леди с несколько ограниченными ораторскими способностями жена губернатора прекрасно справилась”.

Однажды Сара заметила своему девятому секретарю по социальным вопросам: “Дорогой, я просто не знаю, что бы я без тебя делала”. Сара хвасталась Джейкобу, каким замечательным человеком был ее девятый секретарь по социальным вопросам, но Джейкоб притворился, что ему это безразлично. Сара пыталась уговорить Джейкоба встретиться с ней, но Джейкоб сказал, что он слишком занят. Но Сара продолжала преследовать его, следуя за ним по пятам, пока, наконец, не поймала его в коридоре особняка и не представила ему своего девятого секретаря по социальным вопросам. “Это она, Джейк”, - сказала Сара. “ Об этом я вам и говорил. Это леди, которая держит мир вместе для меня. Джейкоб сказал: “Здравствуйте, мэм”, - и протянул руку. Женщина взяла его и, улыбаясь, сказала: “Рада познакомиться с вами, ваше превосходительство”. Якоб извинился и пошел дальше. Сара извинилась перед женщиной, сказав: “Если бы вы узнали его поближе, то увидели бы, что он действительно прекрасный человек”. “Я уверен, что это так”, - сказал девятый секретарь по социальным вопросам.

Когда Джейкоб пришел в ее дом и в ее постель той ночью, они с Джейкобом нежно посмеялись над этим. Но Джейкоб чувствовал себя виноватым, и часто у него возникало искушение признаться Сарре. Иногда он подумывал о том, чтобы сказать что-нибудь Саре, формируя слова в уме, но останавливался, не договорив, после чего Сара, сбитая с толку, спрашивала: “Что?” Это продолжалось бы до конца их жизни, временами нервируя его. Он знал, что на самом деле ничего не говорил, что только думал о том, чтобы заговорить, но все равно Сара спрашивала: “Что?” Неужели она читает его мысли? Как бы то ни было, на самом деле он никогда с ней не разговаривал, но всю оставшуюся жизнь он продолжал думать о том, чтобы поговорить с ней, и каждый раз, когда он думал об этом, она спрашивала: “Что?” Гораздо раньше мы видели, как когда-то юная Сарра почитала Иакова, как будто он был Богом, и по этой причине не хотела выходить за него замуж, и мне кажется, что мы всю оставшуюся жизнь находимся в таком же отношении к Богу, всегда задавая этот вопрос “Что?”, на который нет ответа. Возможно, нам не следует испытывать к Саре большей жалости, чем к самим себе.


Единственное из прошлого, по которому жители Арканзаса в своей мучительной ностальгии тосковали больше всего, было возвращение к государственности. Ибо, хотя Арканзас был первым штатом, покинувшим Конфедерацию, она еще не была повторно принята в Союз. Конгресс Соединенных Штатов не позволил ей вернуться домой. Ностальгия в ее глубочайшем смысле - это тоска по дому. Но Конгресс, в котором доминировали Таддеус Стивенс и его радикальные республиканцы, не только отказался разрешить любому из отделившихся штатов вернуться в Союз, но и принял ужасающий закон о реконструкции, который ввергнет Юг в семь долгих и скудных лет безделья. Джейкоб не любил саквояжников даже больше, чем конфедератов, но он был зажат между ними и ничего не мог поделать. Обе стороны начали обвинять его в неспособности Арканзаса вернуться в Союз. Они начали называть его “Старым идиотом” и открыто высмеивать его деревенские обычаи. Он уступил им контроль над своим законодательным органом. Он больше не мог общаться с судьями верховного суда, которые перестали приходить в его офис, чтобы выпить "маунтин дью" и послушать его небылицы. Верховный суд признал неконституционным его закон о том, что арканзасцы, выступившие с оружием в руках против Соединенных Штатов, не имели права голоса, и это позволило бывшим конфедератам вернуться в правительство. Но "Саквояжники", или республиканцы, как они себя называли, получили контроль и выдвинули одного из своих, Пауэлла Клейтона, бывшего уроженца Пенсильвании, баллотироваться на пост губернатора. Джейкоб не смог бы победить его, даже если бы не был заражен безнадежной ностальгией и желанием Остаться подольше. Вскоре после выборов, на которых Клейтон занял пост губернатора, Конгресс вернул Арканзас в состав Союза.

Одно из немногих высказываний Джейкоба Инглдью, вошедшее в письменную историю, было сделано благодаря мемуарам Пауэлла Клейтона, написанным в восьмидесятые годы после выдающейся карьеры губернатора, а затем сенатора США от штата Арканзас. Клейтон вспоминал день своей инаугурации в середине лета, ожидая ее в своем экипаже, сидя рядом с уходящим губернатором. Он описал уходящего губернатора: мягкие голубые глаза, спутанная борода, длинные волнистые локоны горца, одетого в костюм из простой домотканой ткани. Клейтон, напротив, был одет в костюм из плотного сукна с сюртуком и широким воротником-стойкой; на руках у него были прекрасные лайковые перчатки. Когда уходящий губернатор садился в карету, он долго рассматривал перчатки, а затем, по воспоминаниям Клейтона, Джейкоб Инглдью заметил: “Ну, по-моему, я никогда не видел, чтобы кто-нибудь, кроме вас, носил перчатки в июле! Только чуваки так делают!” На что Клейтон, по его словам, возразил: “Губернатор, человека отличает не одежда, но из уважения к вам и особенно с учетом характера работы, к которой я собираюсь приступить сегодня и которая потребует работы без перчаток, я сейчас сниму свои”. Клейтон также написал о том, что был приглашен в офис Джейкоба после инаугурации, где экс-губернатор выудил галлоновый каменный кувшин из соломенной бочки и предложил Клейтону выпить "маунтин дью". У Клейтона были веские причины вспомнить этот инцидент, потому что это было единственное проявление доброй воли, которое когда-либо оказывали ему альпинисты.

Джейкоб нанял экипаж, чтобы отвезти его домой и побыть там подольше. Когда он сел в него, то обнаружил Сарру и своих дочерей уже там. Он также нашел там свою подружку, одетую для путешествия и держащую на коленях шляпную коробку.

“ Как ты думаешь, куда ты направляешься? - спросил он ее.

“ Она поедет с нами, Джейк! - Воскликнула Сара. “ Я попросила ее, и она согласилась! Я просто никогда не смог бы жить без нее!”

Джейкоб занял свое место. Было тесно, их было пятеро в вагоне, рассчитанном на четверых, и ехать дольше было далеко. “Хммм”, - он был тронут комментарием. Но когда карета отъехала от губернаторского особняка и двинулась на север от города Литл-Рок, он начал хихикать, а потом и вовсе расхохотался.

“ Что тут смешного, Джейк? Спросила Сара.

Он взял себя в руки и ответил: “Ничего. Я просто рад убраться из этого города”.

- Я тоже, - сказала Сара.

“Я тоже”, - хором ответили их дочери.

И: “Я тоже”, - сказала подружка. Это одна из немногих вещей, которые мы слышали от нее; это все, что мы хотим.


Наша иллюстрация к этой главе - дом, который, следовательно, скорее тройной, чем бигеминальный, тройной, а не двойной, хотя я сомневаюсь, что кто-нибудь когда-либо сознательно задумывался над его символикой: левая дверь, если смотреть на дом, принадлежит Сарре, центральная дверь - Джейкобу, правая дверь - Тому, кого мы не можем назвать. Между центром и обеими сторонами были внутренние соединительные двери. Более поздний жилец, в нашем столетии, убрал перегородку между левой и центральной комнатами, образовав одну большую гостиную, и именно такой ее можно увидеть сегодня. Джейкоб, в знак уступки удобствам прежнего окружения своей подруги, построил первый "флигель” или уборную в доме Stay More. До сих пор все в Stay More просто “выходили на улицу” и пользовались лесом, кустарником или открытым пространством, и детей учили не пачкать дорогу, чтобы они не испачкали задницу в хлеву или не стали причиной смерти своих сестер. Выражение “выйти на улицу” было понято настолько ясно, что можно было даже сказать о страдающем недержанием мочи ребенке или пьяном мужчине: “Он вышел в одних штанах”. Но теперь, на небольшом холме за своим домом, Джейкоб построил первую уборную Стэй Мора, которая в некотором смысле тоже была тройничного типа: в ней было три отверстия, возможное значение которых я должен оставить на усмотрение моих студентов. Жители Стэй Мора думали, что Джейкоб “важничает”, сооружая уборную, но они не подумали ничего неприличного о его подруге. Для всех них она навсегда осталась всего лишь “подругой Сари”, или “подругой тети Сари”, или “подругой бабушки Сари”, или “подругой прабабушки Сари”. Действительно, единственные слова на ее надгробии - “Подруга Сары”. Но ей суждено было умереть только в нашем веке. Сам Джейкоб прожил до первого года нашего столетия, и Сарра пережила его на один день. Слова на надгробии Джейкоба гласят: “Он сделал все, что было в его силах”. Гарри Трумэн, единственный Озаркер, когда-либо доживший до президентства, любил цитировать эти слова и просил, чтобы их высекли на его собственном надгробии, хотя по какой-то причине этого не было.

Здания в нашем исследовании до сих пор были средневековыми, с двускатными крышами; Дом Джейкоба в тройничном стиле - это викторианский образец “пароходной готики” с шатровой крышей. Он выходит окнами на главную дорогу в самом центре даунтауна. Оставайтесь подробнее, это ...

Но на данный момент с нас достаточно поколения Иакова; если поколения порождают, мы должны двигаться дальше.

OceanofPDF.com


OceanofPDF.com


Глава восьмая

Бмолчаливый Айзек Инглдью (которого до конца жизни никогда не называли в лицо “полковник Кун”) стал мельником, и здесь мы видим его мельницу. Мельник не обязан был говорить, если ему не хотелось, хотя большинство мельников так и поступали. Клиенты Айзека свободно болтали и сплетничали друг с другом, пока он молол их зерно и муку в тишине. Всякий раз, когда что-то выходило из строя с оборудованием на его фабрике, он обильно и непристойно ругался, но в остальном держал рот на замке. Люди приезжали на Айзекс-Милл со всех сторон, но все знали, что полковник Кун не любил говорить, и никто не пытался его переубедить. И все же они не могли не задаваться вопросом, разговаривал ли он когда-нибудь хотя бы со своей женой. В некотором роде чудо, что у Айзека Инглдью была жена. Но у него была. Ее звали Салина Дентон, естественно произносилось “Слини”, и она была настоящей ”красоткой", как о ней говорили. Айзек Инглдью наткнулся на нее, или случайно наткнулся на нее, или случайно вошел в ее жизнь ближе к концу войны, когда он и его люди (или, скорее, мэн, майор-одиночка, который оставался последним пехотинцем под командованием полковника Куна на том позднем этапе) преследовали остатки армии Конфедерации в округе Ньютон, банду из трех лесных разбойников.

Несмотря на небольшую численность, эта банда все еще сеяла хаос от одного конца графства до другого, терроризируя беспомощных женщин, детей и стариков, и Айзек и его армия из одного человека были полны решимости, хотя и в меньшинстве, уничтожить их. Они поймали и убили одного из троих после того, как банда совершила налет на хижину Дентонов, тем самым уравняв силы двух армий, и пока его майор отправился в погоню за двумя другими, Айзек осмотрел повреждения в хижине Дентонов и обнаружил Салину Дентон, съежившуюся там в одиночестве и бьющуюся в истерике. Он хотел успокоить ее, но, будучи неразговорчивым, не знал, что сказать. Он попытался похлопать ее по спине, но когда он это сделал, она начала взбираться на него. Он осторожно опустил ее, но она снова взобралась на него. Он снова опустил ее, но она снова взобралась на него, и к этому времени он, мягко говоря, возбудился. Поэтому, когда она взобралась на него в третий раз, он не опустил ее на землю, хотя она продолжала бредить. Мы должны помнить, что он был настоящим гигантом, и хотя в Салине Дентон не было ничего особенного, он легко поддерживал ее. Очевидно, это действие привело ее в чувство, потому что потом она спокойно спросила: “Кто я?” а затем посмотрела на него и спросила: “Кто ты?" И в чем дело? Он поспешно застегнулся и убежал.

Он и его майор провели следующий год, выслеживая и убивая два остатка армии Конфедерации, а затем объявили войну выигранной и отправились домой. Исаак засеял большую часть из восьмидесяти акров, подаренных ему отцом, пшеницей и кукурузой и начал строительство своей мельницы, которому помогали его брат Лам и дяди-свейны. Он уже закончил с одной дверью мельницы, когда появилась девушка, пешая, босая, с младенцем на руках. Ему потребовалось мгновение, чтобы узнать и вспомнить ее, но он по-прежнему даже не сказал “Привет”. Однако она так и сделала, а затем протянула ему младенца и спросила: “Хочешь взглянуть на своего сына?” Айзек взглянул на малыша и даже потрепал его за подбородок; он попытался пробормотать “Кутчикку”, но слова не шли с языка. И тогда он сказал Салине единственную вещь, которую кто-либо когда-либо слышал, чтобы он говорил ей публично. Указывая через долину на далекий холм, где находился дом догтротов, подаренный ему отцом, он заявил: “Это мой дом там, наверху”. Салина и ее ребенок переехали туда. Новорожденного мальчика назвали Дентон Инглдью, в честь фамилии его матери. Возвращаясь к своей работе, Исаак построил еще одну дверь на мельнице, и, таким образом, мы могли бы думать, что мельница также имеет большое значение в символике нового союза, но в данном конкретном случае мы знаем, что большое значение было строго функциональным: одна дверь предназначалась для людей, входящих на мельницу, другая - для людей, выходящих.

Айзек работал в тот день до глубокой темноты, намеренно откладывая возвращение домой к своей женщине, которой он не знал, что еще сказать. Но ему неизбежно пришлось вернуться домой, где Салина ждала с приготовленным ею прекрасным ужином. Пока Айзек ел, он не мог придумать, что бы такое сказать, но это было нормально, потому что Салина, в отличие от своего мужа, была едва ли не самым разговорчивым человеком, который когда-либо жил в Стай Мор. В ту ночь она начала: “меня зовут Sleeny Дентон, и мне семнадцать лет, и у меня есть два старших брата и три старшие сестры, которые все сделали летал на насест, и мы жили прямо Зубец кричать всю нашу жизнь, мои папа и мама ушли гостите у родственников в бутыль в тот день Вы пришли, вот почему вы не отвечали им, и я бы просто имел everlastin ум skeered о’ мне их bushwhackers, что горит далеко в дом, ’пока ты не придешь и выполнить их, и затем сделал то, что вы сделали, что я должен сказать, что я не против, это было самое забавное, скажу я вам, и я не волнует, если вы сделали это снова, как только вы мерзавец сделал ем, хотя не в одной комнате с ребенком, потому что я строго о том, что вы найдете, но не он самый симпатичный маленький спэдж никогда не видели, выглядит просто лак Йе, Те же глаза и все, - хотя я думаю, что его нос добрее выступает мой папа, а он у мамы уши, а ты, Кин ТЭК сказать, смотрю на него, что он скоро вырастет и станет большим и сильным лак вы, почему, я никогда не семя Ары мужчина в моей жизни, как большой и сильный, как ты, грех Моисея, как большой и сильный, и я сказал папе, что некогда единый посмотрел лак и АСТ мой папа зачем решетки на былых времен воротник означает, и мой папа сказал, что их бары предназначается вы были полковником! и ради меня живой! если бы я всегда не хотела, чтобы ты женил меня на полковнике! когда я была маленькой цыпочкой, я говорила своим товарищам по играм, что собираюсь выйти замуж за полковника, когда вырасту, а теперь только посмотри на меня! Я взял и сделал это!”

После того, как Айзек закончил есть, он встал, рыгнул в знак своего удовлетворения едой и начал потягиваться. Пока он потягивался, Салина, сначала поместив ребенка в другой дом собачьей упряжки, взобралась на него. Теперь у нее не было истерики, но она продолжала говорить, как ни в чем не бывало, все время, пока он занимался с ней сексом, хотя ее слова перемежались воркованием и бульканьем и обрывались визгом. Так был зачат их второй ребенок, Монро Инглдью. Фактически, одна из немногих отличительных черт Джона Инглдью, их третьего сына, помимо того, что он был отцом следующей большой волны Инглдью в нашей продолжающейся саге, заключалась в том, что он был первым из детей Айзека и Салины, зачатых, когда его родители находились в горизонтальном, а не вертикальном положении, поскольку им потребовалось так много времени, чтобы обнаружить, пусть и случайно, что это возможно сделать лежа. Можно мимоходом отметить, что Айзек Инглдью был единственным мужчиной Инглдью, у которого больше никогда не было фрейков. Он усердно работал, но недостаточно усердно, чтобы заполучить фрейков, а если и работал достаточно усердно, чтобы заполучить фрейков, то искренняя, освежающая чувственность Салины дала ему иммунитет.


Он был, как я уже сказал, мельником. Он был не первым; возможно, мы уже видели несколько глав назад грубую хрящевую мельницу Захарии Динсмора, которая представляла собой примитивную мельницу с ”бочкообразным колесом" на Суэйнс-Крик. Мельница Айзека находилась на ручье Банти, недалеко от его устья, где он впадает в Суэйнс-Крик, где она была самой быстрой, достаточно быстрой, чтобы приводить в действие большое малозарядное колесо, приводившее в действие точильный камень. Но вскоре после того, как он построил мельницу, ручей Банти пересох. Вместо того чтобы развернуть всю конструкцию мельницы так, чтобы ее колесо находилось в ручье Суэйнс (что все равно не сработало бы — или, скорее, колесо повернулось бы в противоположном направлении и, как понял Исаак, размололо бы муку), он решил перейти на паровую энергию. Котел, двигатель и необходимое оборудование обошлись бы ему в тысячу долларов, которых у него не было. Он сдержанно попросил взаймы у своего отца, недавно ушедшего в отставку с поста губернатора, но Джейкоб заявил, что потратил все свои деньги на строительство своего дома в тройничном стиле, что было неубедительным оправданием, но Айзек, будучи неразговорчивым, спорить не стал.

Узнав, что города испытывают нехватку бекона, Айзек взял ружье в лес и зарезал пятьсот острых свиней, разделал их с помощью своей жены и брата и перевез в Спрингфилд, штат Миссури, где он легко продал их за сумму, более чем достаточную для покупки котла, двигателя и другого оборудования, которое он приобрел там и перевез обратно, чтобы остаться подольше и установить в меньшем здании, которое можно увидеть сзади на нашей иллюстрации. Это был первый двигатель в округе Ньютон, один из первых двигателей во всех Озарках штата Арканзас. Он привез с собой из Спрингфилда пожарного по имени Толивер Коул, или Коул Толивер (точно не известно, кого именно), чтобы тот управлял двигателем. В ручье Банти все еще было достаточно воды, чтобы заправить котел топливом.

Все жители Stay More и половина населения Парфенона и Джаспера собрались в Ingledew Grist Co., чтобы посмотреть на первый запуск двигателя. Толивер Коул (или Cole Toliver) был впечатлен количеством своей аудитории, и по этому случаю он надел цилиндр с вырезом и гетры, хотя вместо галстука на нем была его обычная красная бандана. В него влюбились пятнадцать девушек, так что он мог сделать свой выбор, а потом остановил свой выбор на Рейчел Инглдью, младшей сестре Айзека, которая стала миссис Коул, или миссис Толивер. Но церемония увольнения была потрясающей, ужасающей, она стоила поездки тем, кто приехал издалека. Лам Инглдью, брат Исаака, получил концессию и занялся оживленным бизнесом по производству сассафразада, мармелада и складных вееров. Когда двигатель заводился, женщины обмахивались веерами, молились или падали в обморок. Взрослые мужчины дрожали и вытирали вспотевшие ладони о рубашку. Закричали дети, завыли собаки, улетели птицы. Был второй вторник месяца, и на холме у Инглдью догтрот старинные часы Эли Уилларда пробили, незамеченные, неслышимые.

Как ни странно, бизнес Айзека пришел в упадок. Люди вернулись к кропотливому растиранию зерна в каменных ступках на индийский манер. Будучи неразговорчивым, Айзек не мог ходить и спрашивать людей, почему они не будут покровительствовать его фабрике. Они действительно боялись его двигателя? Во всяком случае, ему пришлось уволить своего нового шурина, который вернулся в Спрингфилд, забрав с собой Рейчел. Днями, неделями Айзек сидел в своем капитанском кресле на крыльце своей фабрики, ожидая покупателей. Он возвращался домой поздно вечером, и Салина взбиралась на него, чтобы на мгновение поднять ему настроение, но она никогда не спрашивала его: “Как идут дела?” - А даже если бы и спросила, он не смог бы ей сказать. Он поддерживал огонь под бойлером и время от времени проверял манометр, но никогда не нажимал на выключатель, чтобы завести двигатель.

Постепенно люди, хотя они и не хотели покровительствовать его мельнице, начали скучать по болтовне и сплетням, которым они предавались, ожидая, пока полковник Кун намолотит им зерно, и один за другим, без мешков или с пустыми ружейными сумками, они начали возвращаться на его мельницу и садиться на крыльцо, болтая и сплетничая друг с другом. Айзек сидел среди них, слушал, страстно желая открыть рот и спросить их, почему они больше не покровительствуют его фабрике. Боялись ли они его двигателя? Привезут ли они ему зерно, если он выключит двигатель и передвинет мельницу так, чтобы ее колесо находилось в Суэйнс-Крик? А как насчет затычек для ушей? Или что, если бы он предложил забрать и доставить их зерно, чтобы им не пришлось видеть, не говоря уже о том, чтобы слышать двигатель? Но он не мог просить об этом. И поскольку он никогда не говорил, люди начали воспринимать его присутствие как должное, они начали чувствовать, что он был всего лишь неодушевленным предметом, и они начали говорить о нем так, как будто его здесь не было.

Удивительно, как много человек может узнать о себе таким образом. Исаак узнал, что они все его очень любили. Он узнал, как сильно мужчины завидовали ему из-за его красивой жены Салины, и как сильно женщины завидовали Салине, потому что она “поймала” такого большого, сильного, красивого мужчину, как Исаак. Он узнал, что в округе Ньютон нет ни одного человека, который был бы готов сразиться с ним на спор или за любую сумму денег. Он узнал, что всем мужчинам почти каждую ночь снились сны, связанные с любовными играми с Салиной, и что женщинам снилось то же самое с Исааком. Но он так и не узнал, почему ни мужчины, ни женщины, ни дети не приносили свое зерно для помола на его мельницу.

Со временем его собственные поля пшеницы и кукурузы созрели для жатвы, и он собрал их, и отвез зерно на свою мельницу, и развел огонь под своим котлом, и подключил свой двигатель, и перемолол зерно и муку. Люди покинули крыльцо мельницы и разбрелись кто куда, и не возвращались до тех пор, пока он не заглушил двигатель. Птицы, крысы и мыши наводнили его мельницу, прогрызали мешки с порохом, пожирали его зерно, муку и крупу, но разбегались, когда он снова заводил двигатель. Это был выбор: нет вредителей, но нет и людей, или люди и вредители. Он выбрал последнее и отдал свое зерно птицам, крысам и мышам. Мало-помалу он стал почти доволен, сидя среди людей, слушая, как они говорят о нем. Проходили сезоны, время посева, сбора зерна. Но после очередного сбора урожая люди начали жаловаться между собой на непосильную работу по измельчению зерна в каменных ступках на индийский манер. Исаак слушал их ворчание так долго, как только мог это вынести, а затем перебрал в уме свой запас отборных ругательств, пока не выбрал то, которое показалось ему самым отборным и непристойным. Он встал и громко произнес это. Затем он спросил,

“Почему вы все не приносите свое #@%&*# зерно на мою #@%&* # мельницу?”

Люди замолчали, уставившись друг на друга и на Исаака. Все они внезапно осознали, что он был там, где они совсем забыли, что он был. Это их сильно смутило, и они вспомнили все, что говорили о нем, и все они начали сильно краснеть, и съеживаться на своих стульях, и один за другим поджимали хвосты и уползали прочь. Вскоре каждый из них вернулся, неся на своих спинах или спинах своих мулов мешки с зерном. Айзек запускал свой двигатель и молол им зерно, и с годами стал процветать, управляя мельницей днем и ночью; ему пришлось нанять двух помощников и обучить нового кочегара. Только в старости, в нашем веке, после того, как Стэйм Мор увидел появление более нового и распространенного вида самодвижущегося двигателя, Айзек Инглдью наконец понял причину, по которой люди вообще неохотно приходили на его фабрику: не то чтобы они боялись вида или звука его двигателя, скорее, как однажды выразилась его дочь средних лет Друсси: “Я думаю, что в те старые времена люди просто не могли выносить никакого ПРОГРЕССА”.

Действительно, она была права, и не только в отношении этого случая сопротивления прогрессу, но и во всей истории Стэйма, более того, во всей истории Озарков. Все новое, все прогрессивное или устремленное в будущее было анафемой для этих людей, и кто мы такие, чтобы винить их за это? “Оставайся подольше” является синонимом “Статус-кво”; на самом деле, есть люди, которые верят или которым нравится верить, что название города было задумано как мольба, умоляющая прошлое остаться настоящим. Сегодня новомодный двигатель полковника Куна - это антиквариат; после его смерти его передали на фабрику по производству томатов Орена Дакворта, где он приводил в движение конвейерную ленту в течение целого поколения, но половину моей жизни им не пользовались и он ржавел.


Также именно в "поколении Исаака" "Stay More" и "Озаркс" испытали первую серьезную нехватку топлива, получившую название "Первое заклинание тьмы". Все лампы, как мы видели, заправлялись медвежьим жиром, но по мере увеличения численности людей популяция медведей уменьшалась. Айзек сам подстрелил последнего медведя из "Стэй Мор", и когда сало этого зверюги было израсходовано, люди впервые потеряли сознание. Было очень темно, и луна должна была появиться только через две недели, а это была самая жаркая часть лета, так что свет от камина доставлял неудобства. Большинство людей просто легли спать, но это косвенно вызвало демографический взрыв, который, в свою очередь, привел бы к будущему истощению запасов топлива. Старшие сыновья Айзека, Дентон и Монро, бегали по темному двору догтрота, ловили жуков-молний и сажали их в стеклянную банку, но такая лампа была слабой и временной, поскольку мальчики не знали, чем питаются жуки, и не кормили их, и они умерли. В экстренной ситуации кто-нибудь всегда мог смастерить факел из сосны, богатой соком, но в остальном большинство людей просто ложились спать ... за исключением Айзека Инглдью, двух его помощников и кочегара, которому приходилось ложиться спать до темноты, чтобы закончить перемалывание дневного запаса муки. Оставив дверь котельной открытой, на мельницу проникало немного света, едва достаточного для работы, но достаточного, чтобы люди не ослепли полностью, и время от времени они зажигали сосновые факелы для выполнения деликатных операций.

Именно во время этого первого Периода Тьмы беззаконие впервые стало Длиться Дольше (если не считать, как следовало бы, беззакония Войны); и обратите внимание, что я говорю, что оно пришло, чтобы оставаться дольше; оно возникло не там. Мельница Исаака работала день и ночь в течение нескольких недель, и ходили слухи, что он хранил на мельнице крупную сумму денег. Это было неправдой; он оставил себе ровно столько, чтобы внести мелочь; остальное его небольшое состояние хранилось в месте, которое даже я не знаю. Но с наступлением темноты люди, работающие на фабрике, заперли двери на засов, как это делают на любом предприятии, когда оно закрыто для публики, но все еще работает.

Однажды ночью, после того как двери были заперты на засовы, Айзек стоял возле одной из больших дубовых дверей главного входа, пытаясь при свете соснового фонарика наладить неисправный лифт, когда раздался стук в дверь. Айзек колебался всего мгновение, решив, что это, должно быть, какой-то клиент, пришедший поздно, возможно, после поломки, а затем открыл дверь. Мужчина проскользнул внутрь, тяжело дыша. Айзек окинул его беглым взглядом и догадался, что этот человек ехал долго и упорно. Благодаря собственному опыту верховой езды, Айзек мог даже предположить, как долго этот человек находился в седле, с какой скоростью он ехал и, следовательно, как далеко он проехал и с какой стороны…Миссури. В тусклом свете были отчетливо видны только глазные яблоки мужчины: его глаза вбирали в себя все. Мужчина смерил Айзека взглядом, который был на добрый фут выше его, и спросил: “Вы владелец этой мельницы?” Айзек кивнул. Мужчина начал ходить вокруг, осматривая оборудование. Не зная, что Айзек неразговорчивый, он начал задавать Айзеку много вопросов о его бизнесе. Какую территорию округа обслуживала фабрика? Откуда приезжали покупатели? Сколько сотрудников было у Айзека? Айзек ответил, если он вообще ответил, односложно. Тем временем кочегар вышел из машинного отделения с железным прутом, которым он разжигал огонь, незаметно подобрался к мужчине сзади и занес железный прут над его затылком. Двое помощников снова заперли двери и боковую дверь, ведущую в машинное отделение. Айзек не испытывал страха: даже если бы он был наедине с этим человеком, он бы не почувствовал страха, хотя темная тень выпуклости пистолета была очевидна под рубашкой мужчины. Через несколько минут мужчина спросил цену на кукурузный крахмал. Айзек сказал ему. Мужчина сказал: “Я возьму два бушеля. Со мной там еще восемь парней, и их лошади не накормлены. Айзек дал ему два бушеля кукурузных хлопьев, и мужчина достал большую пачку банкнот, отделил одну из них и отдал Айзеку. Затем они отодвинули засов на двери, и он исчез в темноте. Они не могли разглядеть там ни других людей, ни лошадей, но было очень темно.

Как только дверь снова закрылась на засов, пожарный взволнованно воскликнул: “Вы что, не знаете, кто это был?” Айзек покачал головой. “Пострадал сам Джесси Джеймс!” - воскликнул пожарный. “Он вернется, не сомневайся, и ограбит тебя! Или попытается это сделать”. Айзек ухмыльнулся. В тот вечер у него действительно было немного денег, но для таких, как Джесси Джеймс, это была бы небольшая добыча. Пожарный и двое помощников смотрели на Айзека так, словно ждали его указаний или разрешения вернуться в безопасность своих домов. Будучи неразговорчивым, Айзек не знал, что сказать даже своим собственным работникам. В ту ночь на фабрике еще предстояла работа, но Айзек решил, что это может подождать до утра. “Тушите”, - сказал он, что было его традиционной ночной лаконичностью, сигнализирующей о том, что двигатель можно заглушить и люди могут идти по домам (и что для наших современных ушей прозвучало бы как “Далеко”, возможно, комментарий к ситуации). Они, не теряя времени, закрыли лавочку. Но Исаак остался один, после того как каждый из них сказал ему: “Спокойной ночи, полковник. Забирайте кира”.

Погасив одинокий сосновый факел, который освещал мельницу, Айзек снова запер двери на засов, а затем из-под высокого письменного стола, где он вел бухгалтерию, достал футляр для скрипки, открыл его, прижал скрипку к подбородку и начал играть.

Как мы уже отмечали и будем продолжать отмечать, Айзек, возможно, был неразговорчив в словах, но не в музыкальных нотах, и были некоторые люди, особенно старожилы, которые утверждали, что они прекрасно понимали, что говорит скрипка Айзека. Нет, они не могли до конца выразить это словами, но они все еще могли это понять. Детям, особенно девочкам, никогда не разрешалось слушать, как Исаак играет на скрипке. Ни один из домов престарелых не находился достаточно близко к мельнице, чтобы звуки этой игры доносились до них сегодня вечером. Если бы Джейкоб Инглдью вышел на свое крыльцо и напряг слух ... Но нет, в последние годы жизни слух экс-губернатора начал ухудшаться. Так что скрипку Исаака некому было слушать, кроме него самого ... И группы из девяти человек, сидевших на своих лошадях в лесу за мельницей. Мы можем только представить, какие мысли могли быть у них в голове или какие слова они говорили друг другу, слушая игру на скрипке.

Большинство биографов Джесси Джеймса воздерживаются от упоминания эпизода "Останься еще", а у других он сводится к простой сноске или концовке абзаца. Но сама банда Джеймса состояла в основном из озаркеров, хотя и озаркских головорезов, которые явно были полны решимости сегодня вечером разлучить Айзека с его небольшим состоянием. Так что эти Озаркеры из банды Джеймса, должно быть, поняли часть того, что говорила им скрипка Исаака, и по большей части они знали, что она проклинала их до небес и подзадоривала войти на его мельницу на свой страх и риск. Мы можем даже предположить, что если Фрэнк Джеймс был там в ту ночь, а он был, то он изо всех сил пытался отговорить Джесси от продолжения. Несомненно, кто-то или несколько членов банды Джеймса, должно быть, заметили своему главарю, что лесопилка в глуши вряд ли стоит в одном ряду с банком или поездом, и, несомненно, сам Джесси не мог избавиться от впечатления о том, каким гигантом был Айзек. Но банда Джеймса никогда не отступала от предприятия, поэтому они этого не сделали. Джесси сам поднялся на крыльцо мельницы и забарабанил в дверь, крича: “Откройте! Кончай играть на скрипке и открой дверь ”Годберна"! Но Айзек продолжал играть на скрипке, если уж на то пошло, быстрее, громче, непристойнее. Кто-то из банды начал наваливаться плечами на дверь, пытаясь выломать ее.

Как мы видели, особенность Isaac's mill заключалась в том, что одна дверь предназначалась для входа, другая - для выхода, чтобы создать транспортный поток и избежать путаницы. Теперь эти гангстеры в своем невежестве пытались войти в выходную дверь, и это еще больше разозлило Айзека, и его скрипичная музыка стала действительно оживленной и непристойной. Но гангстерам удалось сорвать дверь с петель и войти, после чего музыка скрипки резко оборвалась. “ Ты, Люк, ” приказал главарь одному из своих людей, “ охраняй эту дверь. Боб и Коул охраняют другие двери. Затем он крикнул в темноту: “О'кей, мистер Миллерман, сдавайтесь или умрите!”

Теперь Айзек-милл, высотой в три с половиной этажа, представлял собой лабиринт укромных уголков, переходов, лестниц, мостков, ловушек, бункеров, колыбелей, ниш, чердаков, галерей и ступеньками. Айзек мог быть внутри или на любой из них; он знал их все наизусть, в кромешной темноте. Одно из преимуществ темных времен, даже несмотря на то, что они привлекают отчаянных преступников, заключается в том, что они затрудняют им зрение. “ Зажги свет, ” приказал главарь банды, и один из мужчин зажег факел. Прижавшись друг к другу, со взведенными револьверами, направленными во все стороны, мужчины рыскали по мельнице в поисках Айзека. Они исследовали весь первый уровень, затем поднялись на второй, а затем и на третий. На третьем с половиной уровне они медленно продвигались по мосткам, когда внезапно двое из них споткнулись — или их толкнули — и полетели обратно на первый уровень, где сломали несколько костей и начали выть от боли. Оставшиеся четверо мужчин решили, что Айзека нельзя найти на потолке мельницы, и начали спускаться; к тому времени, как они добрались до первого уровня, они обнаружили, что их не четверо, а двое: только Джесси и Фрэнк. Они позвали своих товарищей, но ответа не получили. “ Люк? Боб? Коул? Джесси позвал людей, которых оставил на посту у дверей, но ответа не получил.

Можно себе представить, что в этот момент бесстрашный Джесси Джеймс почувствовал непроизвольную дрожь; ни в одной из биографий об этом не упоминается, хотя в неблагоприятной биографии Фрэнка Джеймса говорится, что в этот момент Фрэнк “самопроизвольно испражнился в штанину своих брюк”. “Давай убираться отсюда”, - предложил Фрэнк своему брату, и тот мудро согласился. Двое мужчин быстро покинули мельницу, снова сели на лошадей и ускакали. Однако они отъехали недалеко, когда Джесси сказал: “Фрэнк, я думаю, может, нам просто уехать и оставить их вот так. Фрэнк? Фрэнк??” Он обнаружил, что лошадь рядом с ним была без всадника, и изо всех сил пришпорил свою собственную лошадь и даже не сбавлял скорости, пока не оказался за пределами округа Ньютон. Пройдут недели, прежде чем вся его банда воссоединится с ним; никто из них не будет убит, но у каждого будут переломаны различные кости, и пройдут годы, прежде чем банда Джеймса вернется к преступной деятельности ... Никогда больше в штате Арканзас. На следующий день, работая на мельнице, один из помощников Айзека спросил его: “Были какие-нибудь неприятности прошлой ночью, полковник?” “Некоторые”, - ответил Айзек, но, будучи неразговорчивым, не стал вдаваться в подробности.


На самом деле не было особой необходимости в свете после наступления темноты во время Первого Периода Темноты, поскольку никто не умел читать, кроме Джейкоба (а теперь и его подруги - и они пользовались свечами). Свет после наступления темноты был нужен только для того, чтобы найти способ “выйти на улицу”. Темной ночью это было проблемой. Но проблема была решена, когда Эли Уиллард, как обычно, появившийся вовремя, привез целую телегу ночных горшков, которые он в шутку назвал “громовержцами”, а жители Стэй Мора в конце концов прозвали “банками для помоев”. Владение ночным горшком, по их мнению, не было “важничанием”, как строительство уборной, и не обязательно было ПРОГРЕССОМ; это был просто удобный способ оставаться дома, выходя на улицу, или выходить, не выходя наружу. Детям было поручено каждое утро опорожнять и чистить ночные горшки, и их предупредили, чтобы они не выливались на дорожку, иначе горшки навсегда прилипнут к пальцам ребенка. Никто никогда не знал ни одного ребенка, у которого горшок прилипал к пальцам, но не было известно ни одного ребенка, который выливал бы воду из горшка на дорогу, так что это суеверие было таким же действенным, как и все остальные их суеверия.

Эли Уиллард, продавая ночные горшки в каждый дом, случайно услышал о нехватке медвежьего жира, вызвавшей нехватку света, что вызвало бум ночных горшков, и, продав свой последний ночной горшок, он пообещал компенсировать нехватку топлива в своей следующей поездке. Верный своему слову, когда он приехал снова, год спустя, он вел большую повозку, заполненную бочками. В бочках, по его словам, был “китовый” жир. Поскольку никто в Stay More никогда не видел океана и даже не мог себе его представить, Эли Уилларду пришлось объяснить им, что “кит” - это разновидность крупной рыбы, обитающей в океане. Неужели они никогда не читали об Ионе в Библии? Очевидно, нет, потому что они не читали. Они с подозрением относились к рыбьему жиру; они думали, что он будет пахнуть рыбой. Это понравилось, но не понравилось ни одной рыбе из Stay More. Эли Уиллард использовал свое мастерство подачи для продвижения своего продукта и заработал на этом. Он также предлагал линейку специальных новых ламп для сжигания китового жира и совершил с их помощью еще одно убийство. Поистине, Эли Уиллард заработал столько денег, продавая китовый жир и лампы, что ушел из игры, и его больше не видели в "Stay More" в течение десяти лет.

Эти десять лет назывались Десятилетием Света. После них наступит еще одно Время Тьмы, но в течение десяти лет было много света. Последние из детей Исаака, Перлина и Друззи, были зачаты, когда Салина взобралась на него в темноте Первого Периода Темноты. В течение Десятилетия Света она больше не взбиралась на него, потому что, как мы могли заметить, она слишком заботилась о том, чтобы ее не видели ее дети, и это было в начале Десятилетия Света, когда Джон, ее третий сын, случайно увидел, как его мать взбирается на его отца при свете китового жира. В то время ему было около пяти лет. Далекий от того, чтобы страдать от какой-либо травмы “первобытной сцены” из-за пережитого, он подумал, что это похоже на какую-то замечательную игру, и как только его мать закончила, он взобрался на отца и сказал: “Сделай это со мной”. Салина была потрясена и больше никогда не взбиралась на Айзека в течение Десятилетия Света. Но маленький Джон часто взбирался на Исаака и говорил: “Сделай мне”, на что Исаак, будучи неразговорчивым, мог только ответить: “Не сейчас, сынок”, что не помешало Джону позже взобраться на своего отца и снова сказать “Сделай мне". Именно так Джон получил свое прозвище “Думи”, которое ему было так трудно пережить в дальнейшей жизни. Большинство людей всегда думали, что это прозвище произошло от атмосферы обреченности, которая, казалось, окружала Джона на протяжении всей его взрослой жизни, но это не так.

Поскольку Салина не хотела взбираться на Айзека в течение Десятилетия света, он стал беспокойным. Однажды он заговорил сам с собой. Будучи неразговорчивым, Айзек не любил разговаривать даже с самим собой. Но теперь он объявил самому себе: “Я куплю себе новый кувшин и буду пить, пока этот чертов мир не станет казаться маленьким”. Исаак, как и многие молчаливые люди, был ценителем изысканных напитков. Его отец Джейкоб однажды сказал о “виски, таком вкусном, что ты чувствуешь запах ног мальчиков, которые пахали кукурузу”. Айзек не только чувствовал запах их ног, но и мог опознать их и сказать, что они ели на завтрак. Он мог различать кукурузный виски по регионам так же умело, как любой дегустатор французских вин может различать виноградники Франции. Способнее. А в случае с метеглином, который по—разному произносится как “матиглум” или “мотиглум”, разновидностью медовухи с пряностями, он смог не только отличить мед, приготовленный из меда, от меда, приготовленного из сорго, но и идентифицировать каждую из специй. Итак, решив пить до тех пор, пока мир не станет казаться пустым, он решил делать это стильно и, поразмыслив, выбрал "Кислое пюре Сета Чисма", которое, возможно, можно было бы назвать "Шато Лафит Ротшильд" из округа Ньютон.

Сет Чисм молол зерно на мельнице Айзека, и Айзек молол его с особой тщательностью, потому что знал, с какой тщательностью Сет Чисм будет его перегонять. Будучи неразговорчивым, Айзек не мог попросить у Сета Чисма кувшин этого напитка, но Сет понял единственно возможное значение ладони, полной монет, и молча совершил продажу. Исаак отнес свой кувшин на мельницу, запер дверь на засов и начал уменьшать размеры мира. Поскольку он был таким крупным человеком, потребовалась половина кувшина, чтобы уменьшить мир вдвое. Он хотел продолжить, но понял, что если он выпьет весь кувшин, мир превратится в ничто, поэтому он остановился и начал тестировать полумир. На мельнице стояла бочка с мукой, которая, как он знал, весила двести фунтов; он поднял ее, а затем поднял над головой, убедившись, что она весит всего сто фунтов. Затем он вышел на крыльцо своей мельницы и огляделся. Деревья были вдвое ниже, ручей - наполовину таким же полноводным и широким, голубой купол небес - наполовину таким же далеким. Он начал спускаться с высокого крыльца, но верхняя ступенька показалась ему вдвое короче, чем была, и, пройдя только половину пути, он сделал сальто и приземлился плашмя на спину на твердую землю внизу. Падение убило бы человека вдвое меньше его или сломало половину костей, но все, что оно сделало с Айзеком, - это выбило из него половину дыхания. Некоторое время он лежал так, приходя в себя, и пока он лежал там, подъехал всадник, незнакомец, мужчина ростом не более трех футов на жеребце ростом не более восьми ладоней. Маленький человечек на крошечном жеребце не знал, что Исаак неразговорчив, и задал ему вопрос:

“ Привет. Где находится ваше почтовое отделение?

Единственным кабинетом, о котором Айзек когда-либо слышал, был кабинет его отца Джейкоба, где экс-губернатор утверждал, что пишет свои мемуары, но это было не так. Исаак промолчал, но наконец поднялся с земли, отряхнулся и посмотрел сверху вниз на маленького всадника. “Что такое почта?” - спросил он.

“Где ты обычно получаешь почту?”

Почти у каждого фермера в стэй-мор-вэлли поблизости был один или несколько самцов, если этот парень имел в виду топкоутов, но поскольку он ехал на жеребце, не было никакого смысла искать самца коровьего животного. Айзек хранил молчание.

Незнакомец повернулся к своим седельным сумкам, открыл их и достал маленькую карточку, которую протянул Исааку. “ Эта открытка адресована "Добрым людям из "Останься еще’, Арканзас. Я думаю, это ”Останься еще", не так ли?

Айзек кивнул.

“Тогда возьми это”, - попросил незнакомец, и Исаак взял это. Таким образом, в начале Десятилетия Света, в том же, по совпадению, году, когда были изобретены почтовые открытки, Stay More стал почтовым отделением.

Незнакомец повернул коня и приготовился уехать, но остановился. Мгновение он пристально смотрел на Айзека, а затем спросил: “Просто из любопытства, что за войну ты устроил на земле, когда я подъехал?”

Айзек изучил открытку, которую не мог прочесть, затем бросил на незнакомца взгляд, который был не то чтобы враждебным, но и не сердечным. “Затаился за кротами”, - ответил он, и всадник смотрел на него еще лишь мгновение, прежде чем пришпорить своего коня и ускакать. Айзек решил отнести открытку своему отцу, который смог бы ее прочесть. Дом его отца был всего вдвое дальше, чем раньше, и Айзек добрался до него вдвое быстрее. Он обнаружил, что его отец тоже уменьшился вдвое, сидя в своем крошечном кабинете и делая вид, что пишет свои незаконченные мемуары. Айзек дал ему маленькую карточку. Джейкоб взял карточку и, прочитав ее с обеих сторон, сначала был озадачен, потом усмехнулся.

“Это от оле Эли Уилларда”, - сказал Джейкоб своему сыну. “Он, должно быть, так разбогател на продаже своего китового жира, что отправился в кругосветное путешествие. Прислал это сюда из какого-то заведения под названием "Каменный шарнир" в Старой Англии, прямо за морем. Написано: ‘Чудесно провожу время. Жаль, что тебя здесь нет. Завтра отправляюсь в Лондон. Мои наилучшие пожелания всем вам. Эли Уиллард.’Джейкоб снова усмехнулся и заметил: “Очень предусмотрительно с его стороны, не так ли?” Он сунул открытку в ящик своего стола и продолжил делать вид, что пишет мемуары, не замечая или никак не комментируя тот факт, что от его сына Айзека положительно разило "живой водой" Сета Чисма. Айзек ушел, смутно обеспокоенный мыслью о том, что Эли Уиллард расширяет мир, который Айзек пытался сжать. В течение нескольких последующих лет, на протяжении Десятилетия света, открытки продолжали приходить от Эли Уилларда из Парижа, Женевы, Венеции, Рима, Неаполя, Афин, Стамбула, Севастополя, Тегерана, Бомбея, Рангуна, Сингапура, Шанхая, Осаки, Гонолулу и, наконец, из Сан-Франциско.

Каждый день Айзек выпивал полкружки кукурузного виски, чтобы мир уменьшился вдвое, но никто, казалось, не замечал, что он постоянно находится наполовину в море, даже его лучшая половина, Салина, которая, однако, продолжала не подниматься на него. Сет Чисм поднял цену до половины доллара за кувшин, но это не сказалось на финансах Айзека, потому что он продолжал управлять своей мельницей, производя наполовину кукурузу, наполовину пшеницу, обеспокоенный только тем, что приходилось удваивать каждую меру, чтобы сделать все правильно, и смутно обеспокоенный открытками, которые приходили со всего мира. Компания Stay More была официально объявлена Почтовым отделением Соединенных Штатов, и должность почтальона была назначена младшему брату Исаака, Христофору Колумбу “Ламу” Инглдью, который, однако, как и все остальные, кроме Джейкоба и его подруги, не умел ни читать, ни писать, что было значительным препятствием для почтмейстера. Было решено открыть школу, первую после маленькой академии Джейкоба много лет назад, и все вложились в строительство здания школы, которое мы рассмотрим в следующей главе. Джейкоб отказался от должности школьного учителя на том основании, что уже достиг пенсионного возраста. Была оформлена подписка, и молодой человек из Харрисона в соседнем округе Бун по имени Бун Харрисон был нанят за 75 долларов в семестр плюс комната и питание преподавать в школе. Бун Харрисон сам был едва грамотен, но он мог и учил людей читать и писать, и таким образом получилось, что в течение Десятилетия Света жители Стэй Мора обзавелись не только почтовым отделением, но и средством покровительства обоим его концам, отправке и получению, и как только они стали грамотными, они тратили все свое свободное время на написание писем, бесполезное занятие.

Почтовое отделение в первые годы своего существования не было отдельной структурой, а занимало небольшой уголок Айзекс-милл, где дважды в неделю Лам Инглдью сортировал и распределял почту, ту малую, что там была, пока люди не научились списывать для каталогов и рассылать письма счастья. Одним из первых каталогов, поступивших в "Стэй Мор", был каталог семян, и получатели, к своему изумлению, обнаружили, что Тах Мэй Тох, который в диком виде произрастал на пятнадцатифутовых виноградных лозах по всему "Стэй Мор" и который они всегда считали ядовитым, считается съедобным, поэтому все немедленно начали собирать и есть "мэтрс", как они их называли, и не испытывали никаких последствий, кроме пьянящего (и телесного) ощущения сладострастия, которое дало “мэтрс” его прозвище "яблоко любви". Это не совсем афродизиак, потому что ни фригидная женщина, ни мужчина-импотент никогда не излечивались от его употребления, но в случае людей, уже здоровых по отношению к сексу, он обогащает их. Следовательно, число людей, составлявших максимальное население Stay More в последней части того столетия, было зачато и родилось в течение Десятилетия Света. Но жена Исаака Салина, несмотря на то, что она приобрела такой же нежный вкус к матери, как и все остальные, все равно не стала бы подниматься на Исаак в течение Десятилетия Света. После того, как мама съела что-нибудь, она могла бы сказать ему: “Я бы хотела залезть на дерево”, но она не стала бы лазить на него. Со временем она заговорила о “лазании по стенам”, но больше никогда не взбиралась на Айзека, пока не закончилось Десятилетие Света. И он продолжал пить, так что она казалась ему слишком маленькой, меньше трех футов ростом, чтобы взобраться на него в любом случае.

Как ни странно, вся энергия, или сладострастие, или либидо, или смазливость, генерируемые яблоком любви, не могут быть высвобождены только через секс. Остается щедрый остаток, который ищет других выходов, поэтому на пике материнства женщины начали безумно стегать пчел, а мужчины посвящали все свое свободное время игре, которую они назвали Бейсбол, придуманной Джейкобом Инглдью много лет назад. Оборудование оставалось нерафинированным: кол из ореха гикори вместо биты, круглый кусок песчаника вместо мяча, ружейные мешки вместо базы; но мужчины проводили в нем так много времени во время сбора команды, что усовершенствовали его во многих отношениях: некоторые игроки были настолько сильны, что могли выбить камень за пределы поля, что представляло собой “свободный забег домой”, в то время как питчеры, чтобы помешать этому типу отбивающих, научились делать камень фактически “кривым” вместо того, чтобы двигаться по прямой линии, а некоторые питчеры, применяя их табачный сок, приправленный корицей, действительно может сбить с толку и измотать отбивающего. Айзеку Инглдью, некогда величайшему отбивающему и питчеру из всех, было еще за тридцать, и он пытался играть, но не мог: он замахивался на камень прежде, чем тот оказывался на полпути к нему.

Каждые пять лет в течение Десятилетия Света, то есть дважды, в Stay More проводилась торжественная встреча членов G.A.R., ветеранов, которые сражались вместе с Джейкобом и Исааком во время Войны. Эти люди приезжали со своими семьями со всего Ньютона и прилегающих округов, и сотни примитивных палаток были разбиты на Поле Клевера, и все прекрасно проводили время. Женщины Стэй Мора проводили дни на своих кухнях, готовя банкеты. Мужчины поддерживали работу перегонных кубов днем и ночью и перестреляли всю дичь во всех лесах. Встреча выпускников началась во второй вторник месяца и длилась всего три дня, но этого было достаточно, чтобы съесть всю еду, выпить все спиртное и послушать речь Джейкоба Инглдью. Первое воссоединение имело такой большой успех, что, когда пять лет спустя пришло время для второго, даже некоторые из повстанцев Джона Сесила попытались проникнуть туда со своими семьями, но их заметили и прогнали. Второе воссоединение произошло случайно, в самый разгар сбора матерей. Женщины не только подавали множество свежих цельных матер, охлажденных в родниковой воде, но также готовили и подавали запеченную фаршированную матер, жареную матер, тушеную матер, пассерованную матер с мякишем, а также матер сок, матер гаспачо, матер компот, матер заливное, кетчуп, пюре, приправу, матер салат, матер джем и матер пирог, последний, однако, готовится из зеленых матер, в состав которых не входят сила красных. Большинство приезжих воссоединяющихся скептически относились к "мэтрс", пока "Остающиеся придурки" не заверили их, что они ели их уже несколько лет, не будучи отравленными, после чего они, как и все остальные, засунули салфетки за воротнички и выполнили свой долг.

Банкет снова был запланирован на три дня, но в первую ночь никто не спал, ни издавая звуки, ни прислушиваясь к ним. Палаточный лагерь на Клеверном поле был полон любовных звуков, и в различных жилых домах города тоже царила не совсем тишина, за исключением дома Айзека Инглдью. Айзек встал с кровати, решив, что ему лучше пойти и посмотреть, что можно сделать, чтобы все уладить. По темной дороге к Клеверному полю он поднимался восемь раз, поэтому, когда он добрался до палаточного лагеря, то с благодарностью принял предложенный кем-то напиток и немного отдохнул. Когда он возвращался домой, на него поднимались всего дважды, поэтому он решил, что все начинает успокаиваться. Заснув глубоким-преглубоким сном, он не заметил звуков, доносившихся всю ночь. Утром было абсолютно тихо, пока не раздался скрип первого колеса телеги, когда один за другим приехавшие из города участники воссоединения начали возвращаться домой. К полудню палаточный лагерь был заброшен, и жители Стэй Мора весь этот день не выходили из своих домов. Еще через пять лет состоится еще одно воссоединение G.A.R., но оно будет запланировано на другое время года, не связанное с "матер-пикином". И этот год был бы за пределами Десятилетия Света.

Десятилетие Света, как и большинство десятилетий, длилось всего десять лет. А потом все закончилось. Бочки с китовым жиром иссякли, опустели. Наступило второе время темноты. При свете дня люди сидели на своих верандах, наблюдая за дорогой в ожидании повторного появления Эли Уилларда. Ночью, неутомимые, они легли спать и долго лежали без сна от бессонницы. Ночные горшки вытащили из-под кроватей и вытерли пыль, а новое поколение детей предупредили, что горшки прилипнут к их пальцам, если они выльют их на дорожку. Понимая, что их бессонница безнадежна, люди сидели в темноте, рассказывая друг другу ужасающие истории о привидениях, которые ничего не помогали от их бессонницы, но давали им занятие в темноте. Женщины и дети были более внушаемыми, более восприимчивыми и зависимыми от дрожи, вызываемой этими рассказами о “козявках“ и ”призраках". Одна предприимчивая группа женщин, стремясь избавиться от этой привычки, попыталась создать стеганую пчелку в темноте, но продукт, который кто-то назвал “сумасшедшим стеганым одеялом”, стал источником веселья для всех остальных. Мужчины пытались строгать в темноте, и несколько пальцев были потеряны, прежде чем от этой практики отказались. Когда все истории о привидениях, которые все знали, были рассказаны и пересказаны по нескольку раз, более одаренные воображением (и страдающие бессонницей) Недоумки начали создавать новые истории, фантастические сказки, которые безгранично распространяли легковерие. Но от нечего делать люди начали верить этим историям, и Второй период Тьмы, последовавший за Десятилетием Света, не был реальным, то есть по большей части он был вымышленным или иллюзорным, все в уме. Айзек Инглдью протрезвел, потому что теперь, когда снова стемнело, Салина все время взбиралась на него, каждый раз, когда заставала его стоящим, а иногда даже когда он сидел, но, будучи трезвым, он верил, что ему это только почудилось, что это было ненастоящим. Мир снова был для него в натуральную величину, ничто не делилось пополам, но мир в натуральную величину был темным и причудливым.

Со временем, среди всех других темных химер и фантазмов, которые были созданы в этом мире, появился безошибочно узнаваемый призрак Эли Уилларда, управляющего другой большой повозкой, груженной бочками. Он был старше, и его кругосветное путешествие расширило его примерно до середины, но, без сомнения, это был Эли Уиллард. По его словам, в бочках, которые у него были на этот раз, содержалось топливо, не имеющее рыбного запаха. Оно пахло очень сильно, все верно, но рыбой не пахло. Его делали из угля, разновидности горной породы, черной как смоль, залегающей глубоко в земле. Он сказал, что это называлось керосин. В Стэй Мор были взрослые люди, которые были слишком молоды во время предыдущего визита Эли Уилларда, чтобы помнить его, хотя они много раз слышали его имя, но этот парень, пытающийся обманом заставить их поверить, что нефть можно выжать из камня, мог быть не Эли Уиллардом, а самозванцем. Всем известно, что камни - самое сухое, что есть на свете. Нет, китового жира им хватало в любое время. Но этот человек, выдававший себя за Эли Уилларда, утверждал, что все киты были убиты; китового жира больше не было. Ничего, кроме керосина. Придурки из "Стэй", особенно те, что помоложе, относились к нему с подозрением. Солнце зашло, наступила темнота, и Эли Уиллард зажег одну из своих керосиновых ламп в качестве демонстрации. Его терпение было на исходе. “Прими это или оставь”, - сказал он. Итак, они оставили это. Независимо от того, верили они или нет, что нефть можно выжать из черной породы, они приравнивали такой искусственный продукт к ПРОГРЕССУ и не хотели ничего подобного.

ПРОГРЕСС всегда достигается за счет боли, жертв и затрат, и даже если последние Идиоты не знали о людях, которые трудились и умирали, добывая уголь и производя нефть, они правильно догадались, что керосин - это продукт боли, жертв и затрат. Темнота могла затенять и даже сбивать с толку мир, но в темноте было мало боли, жертв или затрат. Эли Уиллард не продал в Озарке ни капли керосина, во всяком случае, в тот год, и потерял рубашку. Теперь, в магазине Stay More, он был еще более подавлен, чем много лет назад, когда ему не удалось продать плащи и зонтики во время засухи. Он выключил свою демонстрационную лампу и сидел в темноте, обхватив голову руками. Он надеялся, что кто-нибудь предложит ему постель на ночь, но никто этого не сделал, потому что из-за бессонницы они больше не ложились спать, а не ложились спать, рассказывая дикие и причудливые истории.

Эли Уиллард слушал эти истории и был поражен. Он думал, что понимает разум и сердце Озарка так же хорошо, как и любой посторонний, но эти истории ошеломили его. Они были либо невероятно сказочными, либо невероятно непостижимыми. Во всяком случае, он был очарован, так что, когда рассвело и люди перестали рассказывать истории и разошлись по своим делам, он решил остаться еще на одну ночь, чтобы послушать еще больше историй. Но в течение всего долгого дня, когда ему нечего было делать, потому что никто не покупал керосин, он чувствовал растущую скуку, которая к вечеру сделала его совершенно усталым и несчастным. Салина Инглдью застала его в таком состоянии и спросила, что его беспокоит. Он просто ответил: “Мне скучно”.

Теперь для любого Остающегося Идиота, любого Озарителя слово “скучающий” не имело ничего общего со скукой, а означало униженный или огорченный. Салина рассказала об этом своим соседям, и все предположили, что Эли Уиллард был унижен из-за того, что не смог продать керосин, но это не изменило их отношения к покупке мазута. Если бы они знали, что он на самом деле имел в виду под “скукой”, они были бы озадачены, потому что в то время никому в Озарке никогда не было скучно в том смысле, который имел в виду Эли Уиллард. “Скука” была словом и эмоцией, подобной “ностальгии”, которую нужно было выучить и усвоить, и, к счастью, скука Эли Уилларда еще не была заразной, хотя он был серьезно ею поражен. Любой, кто сталкивался с острой скукой, знает, что от нее нелегко избавиться; поэтому, когда после наступления темноты люди снова начали рассказывать свои истории, Эли Уиллард слушал их, но больше не удивлялся. Ему было скучно. То, что в рассказах казалось сказочным и фантастичным, теперь поражало его просто многословием. То, что раньше казалось умным и изобретательным, теперь казалось всего лишь глупостью. В середине исключительно длинной и глупой истории он покинул город, освещая себе путь керосиновыми лампами.

И почта, и школа оставались закрытыми во время Второго Периода Темноты, но, казалось, никто не скучал ни по одному из них. Большая часть того, что приходило через почтовое отделение, было тем, что мы бы сегодня назвали “нежелательной почтой”, и было облегчением не получать ничего подобного. Что касается школы, люди начали понимать, что у Джейкоба Инглдью были веские причины исключить чтение и письмо из своей старой академии. Чем больше человек читает или пишет, тем меньше разговаривает. Как бы то ни было, школьный учитель Бун Харрисон вернулся домой, в округ и город, в честь которых он был назван, и здание школы было переоборудовано, как мы вскоре увидим, для других целей. Когда все рассказали или услышали все возможные истории и вымыслы, которые только можно было рассказать или услышать, и самые изобретательные из прядильщиц пряжи исчерпали свое воображение, оставшиеся Идиоты обратились для развлечения к пению песен. Современные фольклористы составили таблицу и записали 2349 различных “народных песен”, услышанных в Озарках, все, кроме 847, из которых восходят к древней Англии, Шотландии, Уэльсу или Ирландии; 176 из последних были придуманы и сочинены в Стэй Мор в то или иное время, но все 2349 песен были известны наизусть одному или нескольким дебилам из Стэй Мор, поэтому темные и беззвездные ночи были наполнены песнями, и Айзек Инглдью аккомпанировал им на своей скрипке, по крайней мере, после того, как дети ложились спать.

Песня - это в некотором роде поэзия, а ночь - самое поэтическое время, поэтому жителей Стэй Мора больше не угнетала темнота, и почти все они смогли снова заснуть после ночи пения. То есть почти все из них, за исключением Айзека Инглдью, который за месяцы бессонницы обнаружил, что сон - экстравагантное и бесполезное времяпрепровождение, и который больше никогда не спал до конца своих дней. Мы не знаем и едва ли можем представить, как он проводил те долгие часы жизни, которые другие посвящают сну, но он никогда не сидел сложа руки, за исключением тех случаев, когда Салина взбиралась на него, что она продолжала делать при каждом удобном случае, пока ... Но это уже другая история, другая глава, другое здание.

OceanofPDF.com


OceanofPDF.com


Глава девятая

It был построен как здание школы, и таким оно оставалось в течение Десятилетия Света, когда Бун Харрисон пользовался авторитетом в качестве преподавателя грамотности молодым и старым в Stay More, многие из которых были готовы пройти три-четыре мили в любую погоду только для того, чтобы “немного поучиться”. Здание школы было одновременно домом обучения и общественным центром. Его бигеминальность (мы часто недвусмысленно намекали, что архитектурная бигеминальность сексуальна) была определенно и открыто сексистской: левая дверь предназначалась для женщин, правая - для мужчин, без исключения (хотя случайные "сорванцы” среди девочек смело пользовались правой дверью ... но ни один мальчик никогда не пользовался левой дверью, потому что нигде в Озарке не было эквивалента “куин”, "нэнси”, “молли" или “бетти"). Поскольку обе двери вели в одну и ту же комнату, мы можем предположить, что причиной использования двух из них было облегчение выхода на перемене, обеде и увольнении, что, по указанию Буна Харрисона, позволило очистить помещение за 3,6 секунды. Любая дверь, конечно, предназначена как для входа, так и для выхода. В некоторые двери приятнее входить, в то время как из других приятнее выходить, но в любом случае обычно всегда нужно войти, прежде чем выходить. Изучение архитектуры - прекрасное дело.

Бун Харрисон никогда не обсуждал двери со своими учениками; молчаливо они понимали, для чего предназначены двери и какими пользоваться в зависимости от пола. Сигналом к входу послужил звон колокольчика, установленного в маленьком куполе на вершине конька; сигналом к выходу послужило то, что Бун Харрисон сел. Когда он садился, то доставал свой перочинный нож и вырезал из гусиных перьев гусиные ручки, которыми его ученики могли писать. Он изготовил свои собственные чернила из "чернильных шариков”, которые растут на дубах, прокипятив их в небольшом количестве воды и залив жидкость медью. Ученики всегда облизывали свои ручки, чтобы лучше сосредоточиться, прежде чем начать писать, и это приводило к тому, что их губы окрашивались в сине-зеленый цвет чернил. Грамотных было легко отличить от неграмотных Дебилов: у последних не было сине-зеленых губ. В течение Десятилетия Света возникла почти кастовая система, основанная на цвете губ, с темно-сине-зелеными губами в верхней касте и с натуральными губами в нижней. Можно было пересечь кастовые границы, целуясь, и поцелуи стали очень популярны, пока со временем цвет губ не утратил значения, и кастовая система не развалилась, и Десятилетие Света подошло к концу, и Бун Харрисон в последний раз присел, затем встал и отправился домой, в округ и город, в честь которых он был назван, а те, кто умел читать и писать, забыли, как это делается.

Здание школы пустовало в первые годы Второго Периода Тьмы. Вандалы разбили его окна одно за другим, и кто-то украл портрет Джорджа Вашингтона, который был единственным украшением интерьера. Страницы the Mcguffey's Readers, Ray's Arithmetics и the Blue Back Spellers использовались как “придурки”, пока не были израсходованы. Летучие мыши и совы гнездились под потолком школьного здания и вели ночной образ жизни. Все было ночным. Было темно и часто беззвездно, и даже луна часто отсутствовала. Поскольку все женщины прекрасны в темноте, все девушки и жительницы Stay More были восхитительны и были изнасилованы. И поскольку темнота делает человека невидимым для своих врагов, врагов ни у кого не было. Это было темное, мирное и распущенное время.

Затем, однажды днем (или ночью), впервые с тех пор, как появился “проповедник с седельной сумкой”, который приставал к Ною Инглдью из-за его домика на дереве и которого увезли из города по железной дороге, в городе появился странствующий евангелист. Он обнаружил здание школы пустым и неиспользуемым и решил переоборудовать его в церковь. Час его первой службы был объявлен по всей деревне, но когда этот час настал, никто не появился, кроме старого Элайджи Дакворта, который сел на переднюю скамью и стал ждать. Проповедник тоже ждал, и когда больше никто не появился, он спросил Лиджа, не думает ли он, что ему следует продолжить служение. “Послушайте, преподобный, ” заметил Лидж, “ если я кладу немного сена в повозку и везу его на пастбище, чтобы накормить коров, а появляется только одна корова, я ее кормлю”. Итак, проповедник выступил вперед и произнес свою воодушевляющую проповедь во всю длину. Позже он спросил Лиджа, что тот об этом думает. “Ну, преподобный, я вам скажу”, - сказал Лидж. “Если я кладу немного сена в повозку и еду на пастбище покормить коров, а появляется только одна корова, я не отдаю ей весь чертов груз”.

Позже Лайдж распространил среди других оставшихся идиотов слух, что проповедник был "пресвитерианином”. У старожилов были смутные воспоминания о проповеднике с седельной сумкой времен Ноя, и у них были смутные неприятные ассоциации с ним. Новички никогда не слышали о проповеднике, и этот “пресвитерианин” показался им очень подозрительным. Поэтому они держались подальше от его служений. Не сумев добиться дальнейших аудиенций, он начал пасторствовать с ними индивидуально, от двери к двери. Пресвитериане, объяснил он им, твердо верят в предопределение, но последние идиоты понимают предопределение ничуть не лучше, чем пресвитерианство. Пытаясь упростить ситуацию, министр кричал: “Чему быть, того не миновать!” “Ну, шор, - были склонны отвечать его слушатели, - любой дурак это знает”.

Пресвитерианин начал утверждать, что в доказательство его послания миру было предопределено погрузиться во тьму при дневном свете в определенный день, который вскоре приближался. Никто ему не верил; никто не хотел ему верить, потому что мир и так был достаточно темным. Но в назначенный день (о котором пресвитериане заранее узнали от астрономов с Востока) произошло полное солнечное затмение, которое на некоторое время затемнило землю, достаточное для того, чтобы проповедник обратил в пресвитерианство всех, кроме инглдью. С тех пор ему удавалось заполнять здание школы (ныне здание церкви) каждое воскресное утро, пока однажды другой проповедник, называвший себя “методистом”, не вошел в здание церкви и не вызвал пресвитерианина на дебаты на тему предопределения, против чего методисты были категорически против. Дебаты длились три дня, затем методисты бросили вызов пресвитерианину, требуя доказать предопределение, чего пресвитерианин сделать не мог, поскольку на ближайшее будущее не было запланировано никаких других затмений. Конгрегации было разрешено вынести этот вопрос на голосование, и поскольку большинству из них идея свободного спасения нравилась больше, чем предопределение, они передали пасторство методисту, который некоторое время после этого проводил службы, пока не пришел другой проповедник, называющий себя “баптистом”, и вызвал методистов на дебаты по вопросу о крещении окроплением или погружением.

Большинство оставшихся идиотов с готовностью согласились, что погружение в воду, безусловно, намного веселее и, вероятно, чище, чем окропление, и они стали баптистами по деноминации, пока не появился служитель-“кэмпбеллит” и не выступил против деноминационализма, указав, что в Библии нет ничего, разрешающего кому-либо называть себя баптистами, методистами, пресвитерианами или как-то еще. Если, сказал он, над дверью церкви должно быть название, то пусть это будет просто “Церковь Христа”. Это имело огромное значение для всех, и они уволили баптистского проповедника и назначили кэмпбеллита, но он был не очень интересной, не говоря уже о захватывающей личности. Динсморы, которые предоставили ему место для ночлега в его первую субботу в городе, сказали, что он не будет ужинать. Они сказали, что он заметил: “Вы, ребята, конечно, накрываете хороший стол, но я никогда не ем много, когда собираюсь подать сармон”. Затем, воскресным утром, Динсморы подали прекрасный завтрак из яичницы с ветчиной, но проповедник не притронулся к нему. “Земная пища, кажется, мешает истинному пиршеству духа”, - сказал он. “Все мои лучшие сармоны были прочитаны на пустой желудок”. Поэтому он выпил всего одну чашку кофе и отправился в церковь. Выслушав его проповедь, один из Динсморов заметил: “Да ведь тот проповедник с таким же успехом мог бы иметь и другое”.

Кэмпбеллитов сменил колоритный проповедник веры “Святости”, который поражал Остающихся идиотами тем, что держал в руках ядовитых змей, не будучи укушенным, и пропускал руку через огонь, не обжигаясь. В течение нескольких месяцев церковь Stay More была церковью Святости, пока новизна змей и огня не прошла. Впоследствии другие служители преобразовали церковь в Ассамблею Божью, Евангельскую скинию, адвентистов седьмого дня и пятидесятников. Однажды в воскресенье даже римско-католический священник забрел в Stay More, и ему разрешили отслужить мессу в церкви, но после этого пристальные взгляды, которыми он награждал придурков из Stay, выбили его из колеи, и он побрел дальше из города. Компания Stay More изучила всю гамму языческих религий, не остановившись ни на одной из них.

Затем вернулся Эли Уиллард. Теперь его волосы были почти полностью седыми, и он был одет в другой костюм. У него не было ни китового жира, ни керосина; у него ничего не было. Каждый, кто видел его, замечал это и спрашивал его: “Что ты продаешь на этот раз?” но Эли Уиллард только улыбнулся. Он привязал свою лошадь к столбу у Айзекс-милл, затем сел в кресло на крыльце. Айзек, будучи неразговорчивым, не задавал ему никаких вопросов. После того, как большая часть населения Stay More собралась на крыльце, Эли Уиллард встал, откашлялся и сказал: “Друзья и добрые люди. Я не торгую товарами, не продаю их. Высшее призвание привело меня к вам, и я бесплатно предлагаю вам это замечательное послание. Другие скажут вам, что Бог разделен на троих: Отца, Сына и Святого Духа. Я с этим не согласен. Я верю, что есть, самое большее, один Бог. Поэтому сейчас мне приятно называть себя унитарщиком. Унитарианцы не верят ни в рай, ни в ад, кроме как в дух, в настоящее, а не в будущую жизнь. Унитарианцы верят...”

Его прервал и заглушил хор протестов. Нет рая? Нет ада? Ерунда! Если нет загробной жизни, зачем жить? Если и было что-то, с чем соглашались все остальные проповедники, так это то, что мы должны вести свою жизнь таким образом, чтобы получить награду после смерти и избежать наказания в загробной жизни. Мужчины начали грозить кулаками Эли Уилларду, женщины плевали в него, а молодежь начала бросать в него камни. Ему пришлось нырнуть внутрь мельницы для защиты. Он оставался там, пока все не ушли, кроме Исаака. На прощание он сказал Исааку: “Что ж, я пытался”. Исаак, который не верил в загробную жизнь, но и не пользовался унитаризмом, никак это не прокомментировал.

Никто из Инглдью мужского пола никогда не был обращен в какую-либо религию, возможно, это наследие Джейкоба, который изначально уехал из Теннесси, потому что, как он сказал Фэншоу, “проповедники были такими тупыми, что не могли сказать ”черт возьми", не прочитав об этом проповеди". Исаак, если уж на то пошло, был еще менее верующим, чем его отец, и его сыновья будут меньше, чем он, а их сыновья меньше, чем они, и так далее, до последнего Инглдью, который ... но он - последняя глава, а мы прошли только половину пути. вот так. Тот небольшой свет, который был во время Второго периода Темноты, пришел в виде молнии; Исаак грозил молнии кулаком и молча бросал вызов Богу, чтобы тот поразил его. Бог никогда этого не делал. Бог убил много животных молнией, повалил много деревьев и время от времени уничтожал человека или двух, но Бог никогда не поражал Исаака.

Жена Исаака Салина “заразилась религией”, когда пресвитериане вызвали солнечное затмение, и хотя она была наиболее неравнодушна к баптистам, она чаще посещала все церковные службы, и Исаак иногда сопровождал ее из любопытства, которое является нижней ступенькой на лестнице мотивов посещения церкви, остальные ступени в восходящей иерархии: 2. будучи слишком робкой, чтобы отказаться, 3. чувство долга, 4. желание общаться с другими, 5. желание узнать средства спасения, 6. желание спастись, 7. жажда рая в загробной жизни, 8, потребность шизофреника нуждаться, 9, безумие и 10, святость. Было очень мало Оставшихся идиотов, которые поднялись на вершину этой лестницы. Айзек остался на нижней ступени, а Салина добралась примерно до шестой. Насколько можно было судить, она никогда не спрашивала его, что он думает о проповедях, и никогда ничего не спрашивала его о религии, хотя она свободно разговаривала с ним часами напролет, выражая свои собственные взгляды. Один из проповедников зашел так далеко, что намекнул, что половой акт, даже между законно состоящими в браке мужем и женой, не отвечает наилучшим интересам достижения небес, и снова Салина перестала взбираться на Исаака, хотя было темно и никто не мог их видеть, и снова Исаак обратился к крепким напиткам в поисках утешения.

Почти все проповедники, в частности методисты, ненавидели алкоголь и часто выступали против него, и, следовательно, Сет Чисм “увлекся религией” и отказался от приготовления своего превосходного кислого пюре, так что Айзеку пришлось покровительствовать низкому сорту протухшей гнили Калеба Дакворта. Этот материал был точно так же способен уменьшить мир вдвое, но он также сокращал время вдвое, что ужасно сбивало с толку Айзека, который в качестве компенсации за это начал удваивать все: каждый день длился сорок восемь часов, или, скорее, понедельник приходился два раза в неделю, а второй вторник месяца был также третьим; весна и лето приходили дважды в год, как и осень, что было не так уж плохо, но две зимы в одном году - это ужасно.


На самом деле, год, когда Зима приходила дважды, воспринимался не только Айзеком, но и всеми в Stay More. Это была самая холодная и продолжительная зима, которую кто-либо когда-либо знал. Айзек мог бы предупредить их о его приближении, потому что он знал, что первые заморозки всегда наступают через шесть недель после первого чириканья кузнечика, а он услышал чириканье первого кузнечика за двенадцать недель до этого, что, даже по его двойным подсчетам, означало, что с минуты на минуту надвигаются сильные морозы, но, будучи неразговорчивым, он никого не предупредил, и, конечно же, наступила ужасная зима и застала их врасплох. Все птицы улетели на юг, но большая стая крякв, пролетавших над ними, была подхвачена причудливыми потоками замерзшего воздуха и, замерзнув, как камни, рухнула на землю, пробив крыши по всему Стэйм Мор или приземлившись на случайное сельскохозяйственное животное, собаку или кошку, которые были убиты. Люди собрали всех замороженных уток и сложили их в кучу, где они оставались замороженными всю зиму. Всякий раз, когда кому-нибудь хотелось мяса из утятины, они просто хватали одно из них из кучи и бросали в огонь.

Но той зимой было так холодно, что поддерживать огонь днем и ночью было непросто. От молодежи требовалось поддерживать огонь ночью, и, как сказал мне один из выживших в ту зиму в преклонном возрасте: “Нам приходилось всю ночь подбрасывать дрова в огонь одной рукой, а другой спать!” Возможно, это преувеличение, но мы можем представить, что он имел в виду. Чтобы заготовить достаточно древесины для разведения костров, Остающиеся Идиоты практически полностью вырубили леса в течение Дважды наступавшей зимы, вырубив всю древесину второго роста, которая начала расти после большого пожара, произошедшего во время великой засухи. Перед Рождеством в Стэй Мор пошел сильный снег; в Озарке снег выпадал редко, а перед Рождеством - никогда, но сейчас были метели. К Рождеству, как выразился мой информатор, процитированный выше, “снег был таким глубоким, что нам приходилось гадить стоя!” Опять же, возможно, он преувеличивает, но мы можем представить себе эту практику.

Сараи той эпохи были довольно ветхими и плохо защищали домашний скот, который замерзал; куры спасались, устраиваясь на выступах дымохода и впитывая немного тепла от камней. Кожаные ремни и шкивы на мельнице Исаака не работали, потому что были заморожены, и даже если бы он их разморозил, то не смог бы развести огонь, достаточно горячий, чтобы вскипятить замерзшую воду в своем котле. В любом случае, было слишком холодно, чтобы работать на фабрике, а его помощники и кочегар уже уволились, так что в середине зимы, или, скорее, между двумя зимами, которые наступили в том году, он уволился и пошел домой посидеть у огня, чем уже занимались все остальные. Поскольку коровы замерзли, не нужно было даже доить, и ни для кого, кроме женщин, не было никакой работы, кроме рубки дров для костров. У всех были насморк, у некоторых - насморк под глазами, некоторые сильно кашляли, у нескольких появились жалобы на грудную клетку, а некоторые, несмотря на растительные средства, умерли, но их нельзя было похоронить, пока весной земля не растает, поэтому их оставили замерзать на неиспользуемой мельнице Исаака. Семье Исаака повезло больше, чем большинству других; у сына Джона был сильный кашель, но только Салина была достаточно больна, чтобы лечь в постель, а девочки Перлина и Друзси были достаточно взрослыми, чтобы выполнять свои материнские обязанности.

Хотя с архитектурной точки зрения дома того времени строились хорошо, камины не отличались оптимальной эффективностью: большая часть тепла уходила в дымоход. И простого сидения у огня было недостаточно, чтобы согреться в самые холодные дни той зимы. Но больше ничего не оставалось делать, и поэтому Оставшиеся Идиоты случайно обнаружили то состояние, которое мы называем скукой, которое раньше было им незнакомо. Поскольку слово “скучающий” означало для них “униженный”, им было бы трудно подобрать название для своего состояния. Именно Дентон Инглдью, старший сын Айзека, первым определил это заболевание и попытался дать ему название. Он уже вышел из брачного возраста, как и второй по старшинству мальчик, Монро, но они, как и многие Инглдью, были слишком застенчивы, чтобы приближаться к женщинам с романтическими намерениями или даже с мыслями о браке, поэтому по-прежнему жили дома, в доме Айзека догтрота. Однажды, в самую холодную пору зимы, все инглдью из дома Айзека столпились у камина, пытаясь согреться. Они просидели так пять часов, почти не двигаясь, за исключением того, что подбросили еще одно полено в огонь. Дентон зевнул и сказал: “Я чувствую себя так, словно ...” но ему не пришло в голову ни слова. Он не мог назвать свое состояние. Полчаса спустя Монро тоже зевнул и сказал: “Да, я понимаю, что ты имеешь в виду”. Но он тоже не мог назвать это. Некоторое время спустя Джон, третий мальчик, зевнул и заметил: “Я тоже”, - но не смог развить эту тему. Через некоторое время Уиллис, последний сын, заметил: “Здесь то же самое”, но он тоже затруднился вспомнить имена.

Состояние, каким бы оно ни было, к этому времени затронуло и девочек; хотя они не зевали, слезы медленно текли по их щекам. “У меня усталость”, - заметила Перлина, и Друсси некоторое время спустя вставила: “Это просто так, тиджус”, но ни одно из этих слов не совсем подходило. После дальнейших размышлений Дентон прокомментировал свое состояние так: “Меня это ни черта не интересует. Все выглядит так же, как после того, как я съел the frakes”. Монро, у которого тоже были “фрейки”, сказал: "Да, это уже перебор", а Джон, тоже ветеран "фрейков“, добавил: ”Я думаю". Девочки, у которых, как и у всех женщин, не было нервотрепки, не совсем понимали. Исаак, их отец, не знал, о чем говорят его дети, потому что ему не было скучно и никогда не будет. Человек, который может бодрствовать всю ночь напролет, ни разу не заснув на всю оставшуюся жизнь, с наименьшей вероятностью заскучает. Уиллис, у которого тоже были фрейки, заметил: “Нет, когда парень балуется фрейками, ему просто наплевать на все, но то, что мы поймали, это нечто другое. Я чувствую, что хотел бы наплевать на что-нибудь, но в данный момент вокруг нет ничего, за что можно было бы зацепиться ”. “Да”, - подхватили его сестры. “Это уже больше похоже на правду”. Некоторое время спустя Дентон заметил: “Но у нас по-прежнему нет ни слова по этому поводу”. Шли часы, и то один, то другой из них делал предложение. Перлина снова предложила “утомленный”. Они обсудили это, придя к выводу, что это не совсем правильно. “Teejusments”, - предположила Друсси. “Хандрит”, - предположил Уиллис. “Хо-хумс”, - предположил Джон. Монро придумал “timesick”. Эта песня им понравилась, но они подумали, что она немного высокопарная.

Наконец Дентон щелкнул пальцами и сказал: “Кислые часы”. То, как он произносил это, было почти идентично тому, как они произносят “печаль”, что означает не печаль, а сожаление, и сходство с предположением, что кислые часы вызывают печаль, завоевало голоса его братьев и сестер. Они были так взволнованы тем, что нашли слово для своего состояния, что его больше не находили, и им не терпелось распространить эту новость по деревне, что они быстро и сделали, обнаружив десятки людей, сидящих у своих каминов, страдающих от "кислых часов". Как только им сказали это новое слово для обозначения их состояния, они быстро заинтересовались им, и вскоре ни у кого больше не было кислых часов, по крайней мере, еще час или два. Произношение существительного sourhour и пассивного глагола sourhoured, если оно достаточно громкое, также напоминает лай собаки определенной породы, и в течение следующего часа или двух все в Stay More ходили вокруг и лаяли друг на друга, а их собаки склонили головы набок и озадаченно смотрели на своих хозяев. Но через час или два людям надоело лаять друг на друга, и они бросили это занятие и продолжили проводить унылые часы у огня, день за днем, дрожа от холода, зевая, потирая руки, ни о чем не думая, совсем ни о чем.

Таким образом, они были обнаружены там поздней зимой первым проповедником, приехавшим погостить подольше с начала зимы. Большинство проповедников, казалось, испытывали такую любовь к адскому огню, что холодная погода была для них отвратительной, и ни одного из них не видели с лета, пока не наступил этот. Это был крупный мужчина, почти такого же роста, как Айзек Инглдью, и он был одет в меха, медвежьи, енотовые и бобровые шкуры, что делало его еще крупнее, прямо мамонт, а лошадь, на которой он ехал, была самой большой лошадью, которую кто-либо когда-либо видел, достаточно большой, чтобы выдержать не только проповедника-мамонта, но и девушку или молодую женщину, ехавшую позади него, также одетую с ног до головы в звериные шкуры. Одного вида этой пары и их лошади было достаточно, чтобы прогнать дурноту на весь остаток дня. Из-под шляпы проповедника из шкуры выдры выбивались густые пучки рыжих волос, обрамлявших розовое веснушчатое лицо, покрасневшее от холода, с больших рыжих усов свисали сосульки: это было чрезвычайно нежное лицо, не веселое, но способное на сострадание и одушевление. На вид ему было около сорока, но не больше, в то время как его спутница была всего лишь подростком. Ее волосы были того же цвета, что и у него, что заставляло людей предполагать, что она его дочь. Он ходил по деревне от двери к двери, говоря тихим, почти неслышным голосом, приглашая всех присоединиться к нему в доме собраний на следующее утро, которое было в воскресенье. Ему и девушке, или молодой женщине, предоставили кровати на ночь у Динсморов, которые поднялись на борт "ненасытного Кэмпбеллита", и они отметили, что у него, в отличие от первого, был потрясающий аппетит. Они предложили ему вторую порцию, а затем третью, четвертую и пятую; они верили, что он принял бы шестую, если бы они предложили ее, чего они не могли. Они узнали, что его звали Длинный Джек Стэплтон. Брат Длинный Джек Стэплтон, сказал он, хотя никто так и не узнал, к какой деноминации он принадлежал, если таковая вообще была. Нет, молодая женщина не была его дочерью; она была его “младшей сестрой” по имени Сирена.

После ужина Динсморам продемонстрировали его талант повествования, когда он рассказал им историю о Самсоне и Далиле, создав такие мощные словесные образы, что его аудитория действительно могла “увидеть” всю драматическую историю любви, разворачивающуюся у них на глазах. Если современный дом на колесах можно проследить до "кошачьего фургона” Виридианы Боутрайт, если ежемесячный обед Львов и ротарианцев можно проследить до церемонии перевода часов Джейкобом и Ноем Инглдью во второй вторник месяца, если устную традицию можно проследить до того, как Джейкоб развлекал Лиззи Суэйн и ее многочисленный выводок рассказами об индейцах, то, конечно, не будет преувеличением проследить происхождение кинофильма, а следовательно, и телевидения, от брата Лонга Джека Стэплтона. Перед его служением в воскресенье утром Динсморы распространили весть о его силах по всей деревне, и все мужчины и мальчики столпились в правой двери, а все женщины и девочки - в левой, и дом собраний был забит до отказа, так что одного тепла тел было достаточно, чтобы согреть комнату, в которой несколько минут назад было ниже нуля. Брат Стэплтон взошел на кафедру; без всех своих мехов он выглядел не так внушительно, но все же он был самой поразительной фигурой, когда-либо стоявшей на этой платформе. Он обвел взглядом “уголок аминь”, где сидели самые выдающиеся люди церкви, заметил среди них своего хозяина Клайда Динсмора и спросил: “Брат Динсмор, не могли бы вы спеть с нами пару гимнов?”

Брат Динсмор поднялся со своей скамьи, переложил табачную жвачку за одну щеку в другую и повернулся лицом к собравшимся. “ Брат и сестра, давайте споем что—нибудь из тех старых песен, которые мы все знаем, - ‘Война в крови’. Затем он громко откашлялся и произнес тональность: “ДО МИ СОЛЬ ДО! ДО СОЛЬ МИ ДО!” - и начал энергично размахивать руками, пока все голоса пели во всю мощь ... то есть все голоса, кроме голоса брата Длинного Джека Стэплтона. Возможно, он не знал слов. Затем брат Динсмор попросил их спеть "Веди, добрый свет”, за которым последовала “Пребудь со Мной”. После этого брат Стэплтон попросил добровольца вести их в молитве, а Сет Чисм встал и поблагодарил Бога за то, что он послал им священника в самую холодную зиму, когда-либо известную человеку и животным, и попросил Бога даровать священнику силу изгонять их скуку и спасать их души, во Имя Иисуса Христа, аминь. Затем он сел, и брат Стэплтон начал свою проповедь.

“Братья и сестры, - обратился он к ним своим мягким голосом, который едва был слышен в глубине комнаты, - сегодня утром я беру в качестве текста одиннадцатый и двенадцатый стихи второй главы песни песней Соломона: ”Ибо вот, зима прошла, снег сошел, на земле появляются цветы; пришло время пения птиц, и голос черепахи слышен в нашей земле“.

“ Держись, пастор! ” сказал брат Чисм, поднимаясь на ноги. - У черепах нет голосов!

“Это означаетгорлица”, - объяснил брат Стэплтон, описал одного из них и протянул руку, и настоящая, или кажущаяся настоящей, горлица слетела вниз и села ему на руку, и у всех разинули рты ... У всех, кроме его сестры Сирены, которая много раз видела, как он проделывал этот трюк раньше. Затем мягкий голос проповедника повысился и ускорился, и он ударил кулаком по своей Библии и сказал: “Вот что здесь сказано, друзья: "Ибовот", там говорится: "зимапрошла", там говорится: "снегзакончился и сошел’, там говорится!” Ритмы его голоса убаюкивали слушателей, гипнотизировали их, их глаза остекленевали, когда он рисовал картины весны, цветения и обновления зеленой земли.

Главное различие между магией брата Стэплтона и магией кино и телевидения заключается в том, что, хотя последние являются только визуальными, первое было не только визуальным, но и тактильным, обонятельным и вкусовым. Его слушатели чувствовали, как весенний ветерок развевает их волосы, ощущали запах цветущего кизила, пробовали на вкус первые побеги воробьиной травы. К моменту его проповеди, которая длилась два с половиной часа, зима действительно закончилась. Основную часть своей проповеди он посвятил истории Соломона, подробно остановившись на легендарной любви между мудрым царем и Темноволосой девушкой из Песни Песней. Он не употребил слово “любовь”, что вызвало смущение, но все точно знали, о чем он говорил, и все могли видеть ярко запечатленные на “экране” разума точные черты ослепительного Соломона во всей его красе и изысканную экзотическую красоту девушки, и они могли видеть так ясно, как если бы находились там, ореховые и фруктовые сады и пастушьи палатки, где встретились влюбленные. Мы можем оценить правильность выбора темы Стэплтоном, поскольку сам Соломон (или тот, кто написал его Песню) был мастером описания, который дал нам яркий образ своей возлюбленной, шаг за шагом, от ее глаз до кончиков пальцев ног. “Проекция”, или “показ”, или “экранизация” брата Стэплтона завершилась через два с половиной часа словами: “Итак, друзья мои, мы можем думать, что Бог заботится о каждом из нас, как царь Соломон заботился об этой прелестной девушке, и это нас утешает”. Затем он замолчал.

Его аудитория, как зрители в кинотеатре, когда после захватывающего фильма зажигается свет, несколько минут сидела неподвижно и ничего не видела. Затем большинство из них улыбнулись и выглядели очень довольными, но некоторые из них выглядели озадаченными, и один из них, Сет Чисм, встал и спросил: “Разве не будет вызова на скамью скорбящих?”

Брат Стэплтон на мгновение уставился на переднюю скамью, пустую, предназначенную для грешников, ищущих спасения. Он покачал головой.

Клайд Динсмор встал и спросил: “Разве причастия не будет? Мы сварили виноградный сок и натерли крекеры.

Брат Стэплтон ответил: “Нет, брат Динсмор, но не могли бы вы провести нас в заключительной молитве?”

Брат Динсмор произнес короткую молитву, поблагодарив Бога за “шоу” и извинившись перед Ним за отсутствие призыва к грешникам и причастию, во Имя Иисуса, аминь. Все склонили головы, кроме инглдьюз мужского пола, которые заметили, что брат Стэплтон скрестил пальцы в тот момент, когда произносилось имя Иисуса.

На этом служба закончилась.

Салина Инглдью пригласила брата Стэплтона и его сестру Сирену на воскресный ужин, и все разошлись по домам, удивляясь друг другу тому, насколько реальным было это “шоу”, то есть все, кроме дьяконов “уголка аминь”, братьев Чисма, Динсмора, Плоурайта, Коу и Уиттера, которые остались в доме собраний, чтобы обсудить своего нового служителя и его неортодоксальные способы проведения служения. Они признали, что он произнес действительно сильную проповедь, они даже признали, что видели эти образы ясно как день, но некоторые из этих образов показались им немного чересчур смелыми; например, в той части ближе к концу, что король и его подружка делали там, в том саду, когда надвигалась ночь? Дьяконы могли ошибаться, но им определенно показалось, что Кинг и его девушка на самом деле занимались прелюбодеянием! Прямо там, на виду у всех, даже у женщин и детей. Остальная часть шоу была в порядке вещей, на самом деле очень красивая, но эта часть была скандальной! Дьяконы согласились, что им следует поговорить с братом Стэплтоном и выяснить, действительно ли король и его девушка делали то, на что это было похоже, и, если да, то почему брат Стэплтон позволил показать это прямо там, перед женщинами и детьми?

Тем временем новый министр развлекался за столом Ingledew's, где ему подали шесть порций кряквы, запеченной на вертеле, со всеми гарнирами. Салина и ее дочери испытывали к брату Стэплтону абсолютный трепет не только из-за его потрясающей проповеди, но и из-за его аппетита. Тогда и в течение многих лет после этого у женщин и девочек был обычай ждать, пока мужчины и мальчики закончат есть, прежде чем подавать самим, но Салина и ее дочери не могли удержаться, чтобы не слоняться вокруг стола и не смотреть, как ест брат Стэплтон. Сирена Стэплтон, которая обычно старалась не смотреть, как ест ее брат, тоже околачивалась поблизости, потому что она влюбилась во всех четверых братьев Инглдью. За столом брат Стэплтон попытался вовлечь Айзека в разговор, но быстро обнаружил, что Айзек неразговорчив, поэтому вместо этого заговорил с “мальчиками” (несмотря на то, что мальчики были такими взрослыми, какими они когда-либо будут, братьев Инглдью всегда будут называть “мальчиками”, даже в их преклонном возрасте). Мальчики не испытывали к брату Стэплтону такого благоговения, как их мать и сестры, но все же, по их словам, им определенно понравилось смотреть это шоу, и они надеялись, что он поставит для них еще несколько шоу. Он ответил, что не очень-то спешит двигаться дальше. Дентон Инглдью, старший брат, набрался смелости спросить: “Почему во время молитвы ты скрестил пальцы в конце?”

Брат Стэплтон подавился крылышком кряквы, но взял себя в руки и холодно посмотрел на Дентона. - Откуда ты знаешь, что я скрестил пальцы?

“Я наблюдал”, - заявил Дентон. Он посмотрел на своих братьев, которые утвердительно кивнули. - Мы все тебя видели.

“Почему прежние гайдзы не склонились во время молитвы?” Спросил брат Стэплтон.

“Мы не склоняем головы”, - сказал Дентон. “Никто из нас не верит в Бога, кроме Мамы и тех девчонок”.

“Очень жаль”, - сказал брат Стэплтон. “Как ты можешь верить в Иисуса, если ты не веришь в Бога?”

“Я думаю, мы тоже в Него не верим”, - сказал Дентон.

“Я тоже”, - сказал брат Стэплтон. “Вот почему я скрестил пальцы, когда произносили Его имя”.

Салина Инглдью не смогла удержаться и не поделиться этой новостью с другими дамами Стэй Мора, а ее дочери передали ее своим друзьям, и вскоре в городе заговорили об неортодоксальных верованиях брата Стэплтона. Дьяконы молитвенного дома решили, что он, должно быть, еврей и должен быть повешен или, еще лучше, сожжен. Тем временем Сирена Стэплтон безуспешно пыталась привлечь внимание четырех братьев Инглдью; ни один из них даже не взглянул на нее. Их сестра Перлина отвела ее в сторону и объяснила: “Это бесполезно. Инглдьюз всегда стесняется девушек”.

Салина Инглдью чувствовала себя немного неловко, имея в своем доме служителя, который не верил в Иисуса, но, поскольку всегда было принято уговаривать прощающегося гостя остаться, когда Салина сказала брату Стэплтону: “Останься еще. Останься и поужинай с нами, - ответил он. - Что ж, спасибо. - и остался, чтобы съесть шесть порций яичницы-болтуньи. И снова, после ужина, Салине пришлось сказать: “Останься еще. Лучше просто переночуй у нас”, и брат Стэплтон ответил: “Что ж, спасибо”. Свободных кроватей не было, но Салина приготовила для него тюфяк на полу спальни мальчиков и еще один тюфяк на полу спальни девочек для его сестры Сирены. Посреди ночи Сирена, не выспавшаяся на тонком тюфяке и очень замерзшая, несмотря на кучу одеял, укрывавших ее, и, несомненно, расстроенная тем, что ей не удалось привлечь внимание кого-либо из мальчиков Инглдью, спустилась с чердака для девочек и поднялась на чердак для мальчиков, где все четверо мальчиков спали в одной кровати. Ей удалось улечься рядом с ними, не разбудив их, она согрелась и уснула, поднявшись до рассвета, чтобы вернуться на свой тюфяк.

После этого брат Стэплтон и его сестра остались с Инглдьюз, потому что было неслыханно, чтобы кто-нибудь не сказал “Останься еще”, и Салина продолжала это повторять. Каждую ночь Сирена забиралась в постель к мальчикам Инглдью, не будя их; каждый день они продолжали игнорировать ее существование. Хотя дьяконы говорили о сожжении брата Стэплтона, всем остальным не терпелось посмотреть еще один из его фильмов, и их нетерпение делало их настроение еще более мрачным, так что в конце концов они одержали верх и уговорили брата Стэплтона в следующую субботу устроить им еще одно киносеансное представление. На этот раз он рассказал им страстную и трогательную историю пророка Осии и его женитьбы на проститутке Гомер, которую он продолжал любить, несмотря на ее измены, и которую он продал в рабство, а затем выкупил из рабства и увез в пустыню, чтобы избавить ее от искушения и завладеть ею как своей собственностью. Дьяконы были убеждены, что ближе к концу была одна сцена, где Осия и Гомер лежали вместе за песчаной дюной в пустыне, когда половой акт был настолько откровенным, что можно было даже увидеть их гениталии, но дьяконы были настолько очарованы, что не протестовали, пока проповедь не закончилась и остальная часть собрания не разошлась, когда они подошли к брату Стэплтону, и один из дьяконов, Сет Чисм, сказал ему: “Пастор, мне просто показалось, или там Осия не был?” действительно начал трахать свою жену в той части, ближе к концу, в пустыне?

“Человек видит то, что он хочет видеть”, - ответил брат Стэплтон.

“Мужчина, да, ” сказал брат Чисм, “ но как насчет всех женщин и детей? Не подобает показывать подобные вещи их невинным глазам”.

“Ни один глаз не бывает невинным”, - ответил министр.

Весь остаток той пронзительно холодной зимы жители Стэй Мора жили от одного воскресенья до следующего, терпя невыносимые часы тоски в промежутках только для того, чтобы сходить в кинотеатр брата Стэплтона. Он показал романтические истории Авраама и Сарры, Давида и Вирсавии, Иакова и Рахили, Руфи и Вооза, даже кровосмесительную историю Амнона и его сводной сестры Фамари. Каждый из братьев Инглдью был возбужден этими шоу, и у каждого из них были тайные мечты о том, чтобы сделать это с хорошенькой рыжеволосой Сиреной, но каждый из них знал, что это невозможно, потому что у них не хватало духу даже взглянуть на нее. Сирена продолжала, сама того не ведая, спать с ними. Однажды утром она проснулась до рассвета и обнаружила, что у брата рядом с ней появился шиповник, хотя он все еще спал и слегка похрапывал. Она подумала, что это потрясающе: получать исправный "Дингер" во сне. Она также подумала, что это возбуждающе. Она сняла его ночную рубашку и свою ночнушку и забралась на борт. Он так и не проснулся. Ей стало интересно, кто из четырех братьев это был; она ничего не могла разглядеть. Ей стало интересно, что бы он подумал, если бы проснулся. Ей стало интересно, насколько энергичной она могла быть, не будя его. Она была очень энергична и в конце концов засунула кулак в рот, чтобы заглушить звук. Прежде чем выйти из комнаты, она легонько потрясла его за плечо и прошептала на ухо: “Кто из вас такой? Как тебя зовут? “Нмптх”, - ответил он. “Как тебя зовут?” - повторила она. “Джон”, - сказал он, так и не проснувшись полностью.

Перед началом каждого выступления брата Стэплтона один из дьяконов просил: “Покажи нам кувшин рая, проповедник!” или один из других дьяконов просил: “Покажи нам кувшины ада!” но брат Стэплтон не мог показать им ни рая, ни ада, потому что он не верил в них. Однако Он мог показать им рай и рассказал изысканную супружескую историю Адама и Евы, изобразив Эдем как место действия их драматического романа, искушения и грехопадения. Прихожане с восторгом смотрели на чарующие пейзажи Эдема, пока один из них не заметил этого и не воскликнул: “Да ведь это ничем не отличается от того, чтобы подольше оставаться в середине лета в хороший год!”

Все остальные закивали головами и подхватили: “Это факт!” “Это евангельская истина!” - “Конечно!”

Брат Стэплтон улыбнулся и продолжил представление. На экране появился Адам, обнаженный, как сойка, и все женщины покраснели и прикрыли глаза. Затем появилась Ева, и на ней тоже не было шитья; некоторые мужчины свистели, тяжело дышали или хлопали в ладоши. Дьяконы как один поднялись из-за угла "аминь" и гордо вышли из молитвенного дома, но позже можно было увидеть, как большинство из них выглядывают в окна. Когда Адам и Ева смотрели друг на друга, они, казалось, не возражали против того, что на них нет одежды; на самом деле, они, казалось, не замечали, и довольно скоро прихожане тоже восприняли это как должное, потому что, хотя Адам и Ева были голыми, они не дурачились друг с другом или что-то в этом роде, они просто говорили о фрукте, который Ева хотела съесть, а потом они ели его, как вдруг им стало неловко из-за отсутствия одежды, поэтому они сшили несколько юбок из фиговых листьев, которыми они и довольствовались, пока Бог не дал им немного одежды из оленьей кожи. Адам и Ева никогда не спали друг с другом, пока были в Саду, но как только их изгнали из Эдема, они начали делать это постоянно, обычно за кустами и большими камнями, но в конце концов они так отчаянно захотели спариться, что им было все равно, видят их или нет, и они делали это так часто, что всем женщинам и детям пришлось покинуть дом собраний, и даже мужчины в конце концов были вынуждены последовать за женщинами из-за их возбуждения. Один из дьяконов взял кусок угля и нацарапал большую букву “X” на фасаде дома собраний, и дьяконы постановили, что люди больше не смогут смотреть эти шоу.

Инглдьюз почувствовали некоторое облегчение, но не потому, что им не понравилось смотреть передачи, а потому, что брат Стэплтон и его сестра продолжали жить и обедать в доме Исаака и Салины, и проповедник чуть не съел их вне дома. Он также, без их ведома, изгонял скуку Перлины и Друзси, устраивая девушкам частные показы некоторых своих короткометражек и анонсы предстоящих аттракционов, хотя все они были “приличными”, то есть презентабельными. Перлина и Друзси обе безумно любили его, и они ушли с шоу "Адам и Ева" не потому, что были оскорблены, а потому, что все другие женщины и девушки уходили, и они поняли, что от них этого ожидали. По правде говоря, они были очарованы, но не могли признаться в этом даже друг другу. Каждый из них хотел наедине попросить брата Стэплтона показать им ту часть, которую они пропустили после ухода, но ни у одного из них не хватило духу. Девочки Инглдью никогда не страдали мужской застенчивостью в той степени, в какой все мальчики Инглдью были подвержены женской, но все равно были пределы тому, о чем девушка могла попросить проповедника.

И все же, когда они услышали, что дьяконы постановили больше не проводить концертов в доме собраний, они испугались, что брат Стэплтон оставит их навсегда и уедет куда-нибудь еще, и тогда снова вернутся мрачные часы и погубят их навсегда. Перлина, по крайней мере, старшая из двух сестер, сделала бы все, чтобы избежать этого. Поэтому она вымыла голову шампунем из коры сассафраса и выпила кварту чая, приготовленного из травы баттерфляй, оба они полезны для нервов, затем она разыскала брата Стэплтона, когда он был один, и попросила: “Покажи мне остальную часть этого шоу”.

“ Где ты уехала? - поинтересовался он.

-Та часть, где она родила Каина, а они собирались создать Авеля.

- Там все ужасно свободно и быстро, - предупредил он ее.

“ Мне не интересно. Я хочу это увидеть, - настаивала она.

Длинный Джек Стэплтон подключил свой проектор и позволил Перлине просмотреть повторный показ конца истории об Адаме и Еве, когда влюбленная пара отдавалась своим желаниям с такой частотой, силой и шумом, что даже их животные наблюдали за ними с большим любопытством. Это было почти больше, чем Перлина могла вынести, но она досмотрела все это до конца и поняла, что если этот мужчина не овладеет ею прямо здесь и сейчас, она начнет выть, как телка во время течки. И все же, когда она обняла его, он мягко отстранился от нее. “Ради всего Святого!” - взмолилась она, безуспешно пытаясь прижаться к нему. “Я вся горю!”

“Я теряю сознание”, - сказал он печально. “Я не в состоянии”.

- Ты же мужчина, не так ли? - запротестовала она.

Он покачал головой. - Не совсем.

“ А? ” спросила она. - Что это значит?

- Не могу вам сказать, - сказал он и попрощался с ней.

Но Перлина не могла сдаться. В следующий раз, когда она увидела сестру Длинного Джека, Сирену, она спросила ее, почему, или как, или где ее брат не мужчина. Сирена покраснела и прошептала на ухо Перлине подробности “несчастного случая”, который произошел с Длинным Джеком в юности, несчастного случая, связанного с его прозвищем, в обратном смысле. Перлина была опечалена этой новостью, но также почувствовала такую сильную волну сострадания к Длинному Джеку, а также желание сохранить его и его шоу подольше, что пошла к нему и сказала, что хочет выйти за него замуж, несмотря на его “недостаток”. Ее предложение растрогало его до слез. В лесу раскрылась первая весенняя почка, когда температура впервые за несколько месяцев поднялась выше нуля.


Тем временем на кухне дома Инглдью Сирена Стэплтон смело подошла к столу, за которым сидели четверо братьев, и смело спросила: “Кого из вас зовут Джон?” Все четверо избегали смотреть ей в глаза, но тот, кого звали Джон, ухитрился дотронуться указательным пальцем до своего Адамова яблока.

- Мне нужно с тобой поговорить, - сказала она ему.

“Я теряю сознание”, - сказал он печально. “Я не в состоянии”.

- Ты же мужчина, не так ли? - запротестовала она.

“Вот почему я падаю в обморок”, - заметил он.

Она схватила его за руку, рывком подняла на ноги и потащила из кухни через коридор в уединение другого крыла dogtrot, где сообщила ему: “Я придерживаюсь семейного уклада”.

- Да, но ты ведь уезжаешь, не так ли?

- Я имею в виду, что я беременна.

-Что?-спросиля.

- Я жду ребенка, - сказала она, похлопывая себя по животу.

“Расскажешь? Уол, я одолжу свой дробовик твоему брату, и он заставит парня жениться на тебе, если ты захочешь.

- Тем парнем был ты.

“А? Почему, я никогда!”

Она объяснила. Джон сильно покраснел, и когда она описала, что произошло, он чуть не лопнул от смущения. Как она могла говорить ему такие вещи? Хуже того, как девушка могла так поступить с ним? Конечно, хорошо, что он спал, иначе он был бы ужасно унижен. Он все время мечтал о том, как переспит с этой хорошенькой рыжеволосой Сиреной, но мысль о том, что он действительно сделал это, или что она сделала это с ним без его ведома, вызывала у него желание пойти и выкопать глубокую яму, прыгнуть в нее и прикрыться. Ему хотелось, чтобы она замолчала. Он хотел, чтобы она оставила его в покое и даже не смотрела на него больше, но он знал, что мужчина должен выполнять свои обязанности, и если он был отцом ребенка, то он просто должен был быть отцом ребенка.

Это была двойная свадьба. Брат Стэплтон отдал руку своей сестры Джону Инглдью, затем попросил у Айзека Инглдью руки Перлины. Айзек, будучи неразговорчивым, сумел кивнуть. Поскольку в Резиденции не было других министров, кроме него самого, он присутствовал на собственной свадьбе, а также на свадьбах своей сестры и шурин. День свадьбы был в разгаре весны; холодов не будет еще целый год. На свадьбах должным образом присутствовали все остальные инглдью, но больше никто, потому что дьяконы запретили это. Дьяконов ожидал сюрприз.

Перлина никогда никому не рассказывала о недостатке своего мужа, который был не настолько коротким, чтобы за эти годы она не зачала и не родила большую семью. Поскольку Длинный Джек Стэплтон теперь жил своей собственной историей любви, он не чувствовал никакой необходимости проповедовать истории любви из Библии, хотя у него все еще была способность говорить словами, изображая их более наглядно, чем фильмы, и когда он пообещал дьяконам никогда больше не показывать никаких “непристойных” картинок, они неохотно позволили ему снова использовать дом собраний, и он начал показывать истории о великих битвах в Библии, сценах кровопролития и запекшейся крови, сверкающих мечах и обезглавливании, пытках и грабежах, бичевании и нанесении увечий. Он собрал людей, и даже сами дьяконы вернулись к его служению, где они сидели на своей избранной скамье, не отрывая глаз от изображений, и то один, то другой из них призывал к действию словами “Хвала Господу!”, “Аминь!” и “Господи, помоги им!”. Когда лето смыло последние следы долгой суровой зимы, люди съехались со всего округа Ньютон, чтобы посмотреть представления брата Стэплтона; дом собраний не вмещал их всех, поэтому ему приходилось давать дневные спектакли днем и представления при свечах вечером. Он даже начал практиковать раздачу тарелок в качестве добровольного подношения и собрал достаточно монет, чтобы содержать Перлину и себя в довольно хорошем состоянии.

С тех пор они жили долго и счастливо.

OceanofPDF.com


OceanofPDF.com


Глава десятая

Tпервый магазин товаров широкого потребления в Стэй Мор был создан младшим братом Исаака, христофором Колумбом “Ламом” инглдью. Мы видели его лишь мельком — его отказ поехать с матерью в Литл-Рок, его помощь Айзеку в строительстве мельницы, а затем управление концессией во время церемонии запуска двигателя, его служба почтмейстером в течение Десятилетия Света — он не был заметен, возможно, потому, что не был отмечен какими-либо особыми чертами, сравнимыми с молчаливостью Айзека; Лам был не очень разговорчив, но и не был скрытным: он говорил то, что должно было быть сказано, и делал то, что должно было быть сделано, и единственное, что нужно было сделать, - это построить и эксплуатировать магазин обычных товаров, потому что население Stay More стремительно росло. Во время Второго периода Тьмы любовь к матери и скрывающая темнота были мощным сочетанием факторов, способствующих зачатию. Старый Джейкоб Инглдью издал указ, согласно которому поселенцам больше не разрешалось иммигрировать в Stay More, потому что там и так было многолюдно, и его указ оставался законом, но даже без дальнейшей иммиграции население продолжало стремительно расти. Высокая частота инбридинга естественным образом привела к рождению более чем обычного числа дефективных детей, обычно идиотов. Жители Стэй Мора не знали, что происхождение слова идиот, произносимого как “идиот” или “недотрога”, является греческим идиос, что означает "частный". Идиоты из Stay More не были частными; они были очень публичными; им разрешалось приходить и уходить, когда им заблагорассудится.

Магазин обычных товаров Лама Инглдью был построен на главной дороге, недалеко от мельницы, напротив мельницы (показано сзади на нашем рисунке), но даже после того, как он закончил его, люди продолжали использовать мельницу как место общего сбора, по привычке и из уважения к Исааку, хотя крыльцо и двор мельницы теперь были настолько переполнены, что человек не мог присесть. Итак, поскольку идиоты обычно предпочитают сидеть, или на корточках, или на коленях, или полулежа в различных позах, и поскольку на фабрике для них не было места, они начали пользоваться верандой магазина Лама. На нашей иллюстрации они там не показаны, но именно там они и находились. Лам не возражал, пока они не забрели в магазин и не испортили товар. Они потеряли дар речи и не разговаривали, чтобы отвлечь его, пока он обслуживал клиентов. Хотя они были безмолвны и не могли полностью контролировать свои лица и конечности, они, тем не менее, обладали любопытством и любили бездельничать на крыльце магазина, наблюдая за окружающим миром. У Лама был бочонок черных грецких орехов, и когда он не был занят обслуживанием клиентов, он раскалывал грецкие орехи, выбирал мякоть и раздавал ее идиотам, потому что в народе считалось, что черный грецкий орех, скорлупа которого напоминает человеческий череп, а мякоть напоминает человеческий мозг, является хорошим лекарством от умственной отсталости. В течение многих лет Лам кормил черными грецкими орехами идиотов, завсегдатаев его магазина, но, похоже, это никогда не приносило никакой пользы.

Спортсмены из больших городов, Сент-Луиса, Канзас-Сити и даже Чикаго, стали приезжать в Стэй Мор, чтобы поохотиться и порыбачить (никто не знает, кто выдал городам секрет, что воды Стэй Мор изобилуют легкой добычей рыбы, а воздух полон прекрасной дичи, но, во всяком случае, спортсмены приезжали), и они посещали магазин Лама Инглдью, покупая у него снасти и амуницию, а также банки сардин и венских сосисок, которые они ели с крекерами на обед; он также продавал им виски. Спортсмены не могли не заметить идиотов на крыльце, и, не подозревая, что нормальное население собралось на фабрике за магазином, они ошибочно предположили, что идиоты были типичными, и они принесли в свои города грубое искажение информации о народе Озарк, что, несомненно, является источником всего фальшивого юмора, не говоря уже о насмешках, которые увековечиваются с тех пор. На самом деле идиоты составляли лишь очень небольшой процент населения. Спортсмены также истощили запасы рыбы и дичи, но никто не протестовал, либо потому, что они не знали, что происходит, либо потому, что, как и Лам, они нуждались в деньгах, которые спортсмены приносили с собой и тратили. Случайный спортсмен приглашал одного или двух идиотов составить ему компанию на рыбалке или охоте, хотя вскоре обнаруживал, что идиоты практически ни на что не годны.

Идиоты из Стэй Мора никогда не получали "кислых часов"; они иногда посещали, но не могли понять, Волшебные библейские представления брата Стэплтона; но они никогда не страдали от "кислых часов", как, впрочем, и от каких-либо эмоций или чувств: они не скорбели о смертях и не ликовали от удовольствий. Было ли им особенно приятно есть, сказать было невозможно. Они спали, потому что это было для них естественно. Единственное, что они, по-видимому, хотели сделать и что делали постоянно, - это развалиться на корточках на крыльце магазина Лама. Так они слонялись там однажды днем, когда Эли Уиллард в следующий раз вернулся, чтобы погостить подольше.

Эли Уиллард был огорчен по двум причинам: 1. ему было жаль видеть, что у Стэйма Мора теперь есть полноценный универсальный магазин, способный конкурировать с его торговлей вразнос; и 2. ему было жаль видеть, что молодое поколение дебилов из Стэйма были такими жалкими экземплярами; некоторые из них были похожи на монголов, которых он видел во время своего кругосветного путешествия. Может быть, подумал он, это те же самые неотесанные юнцы, которые бросали в него камни, когда он нес свою отвергнутую идею унитаризма. Сейчас он не нес этого послания; он вернулся к торговле материальными благами, особенно, на этот раз, средствами по уходу за собой, которым эти молодые люди на крыльце магазина, очевидно, могли бы найти хорошее применение. В дополнение к линейке зубных щеток, средств для чистки ушей, тоников для волос, подтяжек для тела и других средств по уходу за собой, он закупорил (и надушил) свой непроданный керосин и теперь продавал его как “Универсальное средство для рук Willard's Miracle и смазку для рук”.

Он начал с демонстрации этого последнего. Он окунул руки в дорожную пыль и тщательно покрыл ладони грязью, растирая и размазывая грязь по ладоням. Идиоты пристально наблюдали за ним. Затем он достал из контейнера в своем фургоне пригоршню сажи и вымазал руки сажей. “А теперь смотри”, - сказал он, в чем не было необходимости, поскольку все взгляды были прикованы к каждому его движению. Он откупорил флакон своего чудо-универсального средства для мытья рук, налил немного на ладонь и потер руки друг о друга. Presto! Вся грязь и сажа были удалены, и он вытер их полотенцем. “По две монеты за бутылку”, - сказал он и, держа по три бутылки в каждой руке, предложил их, но желающих не нашлось. Возможно, размышлял он, у керосина вообще нет будущего, насколько это касается "Стэй Мор".

Затем он продемонстрировал зубную щетку. Идиоты уставились на него. Затем он продемонстрировал средство для чистки ушей, у которого на одном конце был крошечный совочек, а на другом - губка с украшенной ручкой из слоновой кости. Идиоты уставились не только на него, но и друг на друга. Затем он продемонстрировал тоник для волос. Поскольку его собственных волос почти не осталось, он выбрал из зрителей мальчика с лохматой головой. Когда он брызнул тоником на волосы мальчика, тот начал хныкать и брыкаться.

“Но разве это мгновенно не улучшает состояние кожи головы?” Спросил Эли Уиллард. Мальчик продолжал хныкать; остальные начали отодвигаться от него; все они поспешно юркнули в магазин. Лам Инглдью оторвался от своей бухгалтерской книги и был озадачен, увидев, что все эти идиоты врываются в его магазин. Он вышел, чтобы разобраться.

“Что это за а-горн?” - спросил он Эли Уилларда, но потом узнал его и воскликнул: “Почему, если это не старина Эли Уиллард!” Он заметил товары и сказал: “Проповедь не принесла вам никаких денег, не так ли?”

“Боюсь, что этого не произошло”, - признал Эли Уиллард.

“ Тогда считай, что мы с тобой вроде как соперники, - заметил Лам. “ Я владелец этого магазина. Что - все, что у тебя есть? Эли Уиллард показал ему различные средства по уходу. “Я ничего из них не ношу с собой, - заметил Лам, - так что, может быть, мы и не соперники вовсе”.

“Удача ко мне не повернулась”, - заметил Эли Уиллард. “Несмотря на то, что все это дешево, мне не удалось продать ни одного из них этим молодым людям”.

Лам Инглдью рассмеялся. “Эти молодые люди - идиоты. Собери все их мозги в одну кучу, и у тебя, может быть, получилась бы целая чашка”.

Эли Уиллард задумался над этим любопытным обстоятельством. “Во всем остальном мире, - заявил он, - идиотов помещают в специальные учреждения”.

“Это подделка? Ну, я думаю, местные жители не могли себе этого позволить”.

“ За это платит правительство. Я уверен, что в добром штате Арканзас где-нибудь есть приют, который примет их бесплатно.

“Черт возьми, они не причинили никому вреда”, - сказал Лам в их защиту. “Мы просто оставляем их в покое, и они держатся особняком и ни одной живой душе не мешают. Если ты захочешь кого-нибудь обнять, он обнимет тебя в ответ”.

Эли Уиллард содрогнулся при этой мысли. Идиоты столпились в дверях магазина, уставившись на него.

Мы можем отметить, что, хотя универсальный магазин Ingledew не был большим в строгом смысле этого слова из-за наличия двух отдельных частей или дверей, в нем было три двойные двери, что почти одно и то же, за исключением того, что не было различия относительно того, с какой стороны двойной дверью пользовался тот или иной пол: мужчины и женщины одинаково пользовались любой стороной. Прижавшись друг к другу, все идиоты из Stay More могли столпиться в центральном дверном проеме и смотреть на Эли Уилларда. Поскольку он больше не втирал грязь в руки, не совал что-то в уши и не угрожал вылить жидкость им на головы, они перестали бояться его и постепенно вернулись на крыльцо, где снова сели, или присели на корточки, или преклонили колени, или откинулись назад, и продолжали смотреть на него. Он был сбит с толку и поехал на своей повозке на фабрику, где жили люди с умом, и продал им зубные щетки, жидкие и порошкообразные средства для чистки зубов, средства для чистки ушей, жгуты и другие средства по уходу, включая много-много бутылочек его Чудо-универсального средства для мытья рук. Год спустя Сирена Инглдью, случайно раскурив свою трубку сразу после использования средства для чистки рук, обнаружила, что жидкость легко воспламеняется, и, произнеся секретную поговорку, чтобы потушить огонь из своих ожогов, она вылила немного средства для чистки рук в старую лампу и сделала еще одно открытие, что оно может служить топливом. Второе заклинание Темноты закончилось.


Но в то время как Чары Тьмы закончились, а школа и почта были восстановлены, демографический взрыв продолжался. Леса на самых крутых склонах холмов были опоясаны и превращены в пастбища, а на лесную подстилку намеренно было вылито большое количество Чудо-универсального средства для мытья рук Willard's, чтобы воспламенить его, сжечь лес и создать больше пастбищ и полей. Любой участок земли, который можно было возделывать, был вспахан. Возделываемые участки становились все круче, поднимаясь по отвесным склонам гор, пока фермеры не начали покидать свои поля, но это их не остановило; их сыновья продолжали идти дальше. Мельница Айзека работала двадцать четыре часа в сутки; поскольку он никогда не спал, то работал постоянно, останавливаясь только для того, чтобы поесть. Лам Инглдью нанял Джона и Уиллиса клерками на полный рабочий день в свой магазин, но бизнес все равно был настолько оживленным, что на другом конце того, что теперь стало Мэйн-стрит, был открыт еще один магазин товаров общего назначения, а между ними были открыты кабинеты врачей и дантистов.

До этого момента все болезни лечились травяными снадобьями или заклинаниями, а зубную боль можно было просто извлечь, но теперь амбициозные молодые люди из семей Плаурайт, Суэйн, Чисм и Уиттер, которых Бун Харрисон в детстве научил читать и которые до сих пор помнят, как их отправили в Сент-Луис на заочные курсы медицины и стоматологии, усердно изучали свои уроки, практиковались на идиотах, пока не устранили недостатки в своей практике, а затем вывесили свою черепицу на маленьких новых зданиях, выкрашенных в белый цвет, вверх и вниз по Мейн-стрит. . Другая проблема идиотов заключалась в том, что из-за демографического взрыва они были вытеснены с крыльца магазина Лама и потеряли свое любимое место сбора. Неугомонные, они бродили, нашли фруктовый сад, поели зеленых яблок, и их пришлось снова отвезти к врачам.

В Stay More было так много людей, что никто не мог уследить за ними всеми. Несколько человек заблудились, и никто этого не заметил. Джон Инглдью, если бы на него надавили, не смог бы сказать, сколько у него братьев и сестер, да и вообще, сколько у него детей. (Всего у него было десять детей, каждый из которых был зачат во сне, за исключением одного, который, как мы узнаем, был зачат во сне его братом Уиллисом.) Были времена, когда он не мог найти даже свою жену Сирену. Он слышал, как она в какой-нибудь другой комнате напевает себе под нос, или чихает, или просто дышит, но он не мог ее найти. Это способствовало его постоянному выражению дурных предчувствий, которые люди ассоциировали с детским прозвищем, которое он так и не перерос, “Думи”. Как сказала его сестра Перлина своему мужу, брату Стэплтону, “Doomy allus выглядит так, будто конец света наступит в любую минуту”. Этот вид делал его менее эффектным из двух братьев, которые работали продавцами в магазине их дяди Лама; на самом деле, любой, кто приходил в магазин, всегда предпочитал, чтобы ему прислуживал Уиллис, и обращался к Джону, только если Уиллис и Лам оба были очень заняты. Джон был чувствителен к этому, и это еще больше повлияло на выражение его лица. Без сомнения, у Джона было доброе сердце, и он был хорошим мужем (когда ему удавалось ее найти), и достаточно хорошим отцом, но внешне, хотя он был таким же красивым, как и любой другой инглдью, он был самым неприятным из них всех, и по этой причине я отношусь и всегда относился к нему с предубеждением.

Когда Лам Инглдью умер, он завещал свой магазин Уиллису, даже не упомянув Джона, и это еще больше повлияло на выражение лица Джона. Лам Инглдью умер во время эпидемии брюшного тифа - первой корректирующей меры, которую Природа предприняла против перенаселения. Это не означает, что Природа выделила Ламберта Инглдью, но что он, к несчастью, был одним из многих случайных людей, которых поместили под землю, чтобы освободить больше места на ее поверхности. До того, как в Stay More появились врачи, самыми тяжелыми заболеваниями, которыми кто-либо болел, были пневмония и фрейкс, ни то, ни другое не было заразным, и от последнего никто никогда не умирал. Но после того, как врачи наложили опоясывающий лишай, последовали эпидемии брюшного тифа, опоясывающего лишая, туберкулеза, гриппа, менингита, полиомиелита и желтой лихорадки. Врачи смогли идентифицировать каждое из них, но они не смогли вылечить ни одно из них. Они прописывали и продавали эзотерическую фармакопею, которая не имела никакой земной пользы. Счастливчиками были те, чьи бабушки настаивали на применении старинных средств: тонизирующего средства из коры вяза скользкого, куриной и кошачьей крови, измельченных корней и трав. Те, кому не повезло, или те, у кого не было бабушек, как Лам Инглдью, погибли. Погибли даже те, у кого были бабушки. Джон и Сирена Инглдью потеряли двоих своих детей. Перлина и Длинный Джек Стэплтон потеряли троих своих. Дентон и Монро Инглдью бросили фермерство и занялись могильными работами, и работали так стабильно, что оба заработали долги. Врачи тоже работали так усердно, что оба подхватили приступы и безуспешно лечили друг друга. Один за другим идиоты умирали и не могли оплакивать друг друга, пока не остался только один, и он, в свои последние часы, казалось, внезапно осознал, что все его товарищи ушли из этой жизни раньше него, но вместо того, чтобы плакать, он смеялся и подбадривал.


А затем Столетие умерло. Все Столетие, которое длилось ровно сто лет, было мертво. Его больше не будет. Те, кто родился во время нее, как и все они, скорбели о ее уходе. Особенно старый Джейкоб Инглдью, который пережил это больше, чем кто-либо другой, оплакивал его безвозвратную кончину и слег в постель, чтобы больше никогда не подняться. Небольшим утешением для него было то, что в первый год нового столетия жители Арканзаса избрали другого альпиниста из Озарка, Джеффа Дэвиса, своим губернатором, но даже этой хорошей новости было недостаточно, чтобы дать ему повод для жизни, и он скончался. Он сказал своей жене, сидевшей у его постели: “Сари, пощупай мой пульс”. Она пощупала его, ничего не нашла и сказала ему об этом: “У тебя нет пульса, Джейк”. Затем он сказал: “Я так и думал. Ну, прежде чем я уйду, Сари, пообещай мне кое-что рассказать”. Она пообещала. “ Скажи мне, Сари, как получилось, что за всю нашу жизнь, с тех пор как мы с тобой поженились, мы никогда... не собирались вместе чаще, чем самое большее раз в месяц. Сара покраснела, сглотнула и, поскольку она обещала, а также потому, что в комнате присутствовала ее “подруга”, которая также была подружкой Джейкоба, она наклонилась и прошептала несколько пространный ответ Джейкобу на ухо, после чего он улыбнулся, закрыл глаза и умер. Пока он лежал в таком состоянии, на следующий день Сара легла рядом с ним и последовала за ним, исчезнув из жизни.

Все остальные, кто не умер, пришли на их совместные похороны, которые были самыми грандиозными похоронами, когда-либо проводившимися в Stay More, несмотря на постоянный ливень. Брат Длинного Джек Стэплтон произнес надгробную речь: пятичасовое шоу о всей жизни Джейкоба, сжатое и подвергнутое значительной цензуре. Все присутствующие понимали, что другой такой жизни никогда не будет, и поскольку они уже поняли, что никогда не будет другого столетия, подобного тому, о котором оплакивали покойные, они были безутешны и плаксивы. В течение нескольких недель после похорон никто ничего не мог сделать. Это было так, как будто все временно оправлялись от фрейков. В частности, Джон Инглдью, у которого уже был такой обреченный вид, был погружен в уныние из-за потери своих бабушки и дедушки и потери Столетия. Нам тоже следует остановиться здесь на минуту безмолвного размышления.


Смерть снижает ценность жизни. По мере того, как умирание становится обычным явлением, скорбь становится все реже. В Stay More погибло так много людей, что никого больше не волновало, кто жив, а кто нет. Смерть была фактом жизни. Некоторые люди вообще не болели, но чувствовали себя виноватыми и совершали самоубийство, прыгая с Прыгающей скалы. Были случаи отравления, поджогов, стрельбы, линчевания, все это было неслыханно раньше. Еще более неслыханными были случаи безудержного хулиганства. Почти все недоумки из "Пребывания" были известны своей простой мягкостью, но теперь некоторые из них стали злыми и буйными. Если и было какое-то отличительное различие между горцем из Озарка и его сородичами, горцами из Кентукки и Теннесси, так это то, что последние были известны кровавой враждой, в то время как первый, хотя и столь же импульсивный, не был склочным. Но теперь мужчины начали избивать и стрелять друг в друга всерьез. Возьмем, к примеру, Айка Уиттера, который, возможно, был худшим дебоширом в Stay More. Это был крепкий шестифутовый мужчина с бочкообразной грудью, мускулистый, твердый как гвоздь. Когда трезвый, он был просто в дурном настроении; когда пьяный, как это бывало каждую субботу, он становился свирепым. Любой человек, достаточно смелый, чтобы сразиться с ним, должен был согласиться с его правилом, согласно которому изъятие глазных яблок было разрешено. Каждому троим мужчинам выбили глаз, прежде чем все признали, что Айк Уиттер был самым крутым посетителем в деревне ... После, конечно, Айзека Инглдью, о силе которого ходили легенды, что Айк Уиттер даже не подумал бросить ему вызов, хотя Айзеку было уже почти шестьдесят. Люди всегда знали, что есть один мужчина, который всегда может облизать Айка Уиттера, поэтому они позволяли Айку развлекаться и даже наслаждались зрелищем того, как он тут и там выколачивает глазное яблоко. Но никто не хотел приглашать Айка Уиттера куда-либо; его никогда не приглашали в "Хаус-изюм", "барн-изюм", на матчи по стрельбе, в "корнхускинз", на игры в бейсбол, кадрильные танцы или на шоу брата Стейплтона "Волшебная Библия". Он был возмущен этим пренебрежением, но не возражал до тех пор, пока его даже не пригласили на свадьбу его собственной сестры, а когда это случилось, он все равно появился, затеял драку с женихом и убил его. Они послали в Джаспер за шерифом. Шериф Баркер явился с выданным под присягой ордером и двумя револьверами, которые он одновременно взвел и направил на Айка Уиттера.

“ Айк Уиттер, ” представился шериф. “ Вы заключенный по подозрению в убийстве. Идите с миром.

“Ха”, - фыркнул Айк Уиттер. “Что за дьявола ты говоришь. Вам лучше убраться отсюда подальше, шериф, потому что я могу стать опасным по отношению к человеку, который направит на меня пистолеты.

“Я всего лишь выполняю свой долг”, - сказал шериф несколько извиняющимся тоном. “Жители этого округа назначили меня следить за порядком. Вы совершили преступление. Вырвать глазное яблоко здесь и там - это одно, но убийство - это совсем другое дело. Мой прямой долг - отправить вас в окружную тюрьму.

Айк Уиттер ухмыльнулся. “ Уол, думаю, ты меня раскусил. ” Он протянул запястья. - Надень наручники.

Шерифу, чтобы выудить наручники, пришлось вернуть один из двух своих револьверов в кобуру, и в этот момент Айк Уиттер выбил другой револьвер у него из руки, затем нанес шерифу такой удар по уху, что тот потерял сознание, а затем вырвал одно из его глазных яблок. Шериф с криком “О, Айк, господи, не убивай меня!” поспешно ретировался. Когда шериф вернулся к Джасперу и сообщил о случившемся с ним, это вызвало такой большой интерес и было сочтено настолько заслуживающим освещения в печати, что из Харрисона был доставлен печатный станок, и была основана первая газета округа Ньютон "Джасперская катастрофа", с заголовком в первом номере: "ШЕРИФ НАПОЛОВИНУ ОСЛЕПЛЕН ЗЛОУМЫШЛЕННИКОМ".

Среди других сообщений были разрозненные инциденты с отравлениями, поджогами, стрельбой, линчеванием, проституцией и безумием, а также несколько объявлений о свадьбах и днях рождения и собрание the Grange. Копии первого номера разошлись по "Стэй Мор", и один из немногих приятелей Айка Уиттера прочитал первую полосу Айку, который не умел читать, и Айк был сильно впечатлен тем, что существует такая вещь, как газета, и еще больше впечатлен и безмерно польщен тем, что он доминировал в первом выпуске. Он взял первую полосу и прикрепил ее к фасаду универсального магазина Ingledew, чтобы все видели, но эти глаза не видели этого, потому что сидели дома из страха перед ним. Город был в его полном распоряжении. Уиллис Инглдью передал магазин Джону и отправился смотреть Всемирную выставку в Сент-Луисе. Джон Инглдью руководил магазином всего несколько дней, пока не пришел Айк Уиттер и не начал угощаться венскими сосисками, крекерами и всем остальным, что ему заблагорассудится. Джон пошел к своему отцу Айзеку и пожаловался: “По, с Айком Уиттером нужно что-то делать”.

Айзек, в свои пятьдесят с небольшим такой же молчаливый, каким он был всегда, лаконично предложил: “Линчевать его”.

Джон обошел деревню, разговаривая со всеми мужчинами. Большинство из них не желали связываться с Айком Уиттером, но Джону удалось завербовать, в дополнение к своим старшим братьям Дентону и Монро, одного Динсмора, одного Чисма, одного Коу, одного Плаурайта и одного Суэйна. Эти восемь человек взяли свои винтовки и мотки веревки и направились к универсальному магазину "Инглдью", где обнаружили Айка Уиттера и двух его дружков, сидящих на крыльце и уплетающих банку за банкой конфискованные сардины. У Айка Уиттера на коленях лежала винтовка, и при приближении толпы линчевателей он поднял ее и начал стрелять в них, ранив одного Коу и одного Динсмора. Единственным местом, где могла укрыться толпа линчевателей, был дом Джейкоба Инглдью, где подруга Джейкоба теперь жила одна, сильно напуганная звуками стрельбы. Они велели ей укрыться в задней комнате; затем они выставили людей у окон трех передних комнат, выбили стекла и открыли огонь через дорогу по трем дверям Универсального магазина, где Айк и двое его дружков притаились и открыли ответный огонь. В течение часа они обстреливали друг друга, без какого-либо видимого эффекта с обеих сторон, если не считать того, что разбились все окна в доме Инглдью и в магазине Инглдью. В те дни стекло было намного дешевле, чем когда Джейкоб Инглдью устанавливал первые стекла Stay More, но все же оно было не настолько дешевым, чтобы это не было ужасной тратой, и, по крайней мере, был один человек, который помнил об этом.

Пока Джон и его толпа линчевателей наблюдали, один из дружков Айка Уиттера, тот, что стоял в левой двери, вывалился из магазина, скатился по ступенькам и рухнул в дорожную грязь, где и остался лежать, скрюченный и неподвижный. Джон и его толпа линчевателей прекратили стрельбу. Еще через мгновение другой закадычный друг в правой двери повторил движения первого. Затем, после более продолжительной паузы, сам Айк Уиттер вывалился через центральную дверь и рухнул на дорогу. Джон и его толпа линчевателей бросились на разведку, обнаружили, что Айк Уиттер дышит, но еле-еле, и вошли в магазин как раз вовремя, чтобы увидеть, как Айзек Инглдью закрывает за собой заднюю дверь.

“ Боже мой, ” тихо произнес каждый из восьмерых. Затем они пришли в себя, связали Айка Уиттера и его дружков и линчевали их. "Новая Джасперская катастрофа" стала хедлайнером мероприятия: "ОСТАВАЙТЕСЬ БДИТЕЛЬНЕЕ, НАДЕВАЙТЕ ПЕТЛЮ На ЗЛОДЕЕВ". В "Стэй Мор" больше не будет хулиганов в течение многих лет.

Но шериф, Одноглазый Баркер, явился с ордером на арест Джона Инглдью и других линчевателей.

- За что, во имя всего святого, проклятие? - Спросил Джон.

“Нарушение закона линча”, - сказал Одноглазый Зазывала. “Это противоречит закону - брать закон в свои руки”.

Джон и его толпа линчевателей сдались, были заключены в тюрьму в Джаспере и предстали перед судьей и присяжными в здании окружного суда. Их представлял Джим Том Дакворт, полный Придурок, который несколькими месяцами ранее отправил письмо в Сент-Луис, чтобы приобрести двенадцатитомник "Простая юриспруденция и судебная медицина" Уайтстоуна-самоучителя. Джим Том утверждал в суде, что Айк Уиттер и его дружки были уже наполовину мертвы, когда Айзек Инглдью расправился с ними, и, следовательно, его клиенты не убивали их, а только наполовину убили. Айзека Инглдью вызвали в суд для дачи показаний. Поскольку судья, как и присяжные, и все остальные, знали, что Айзек Инглдью слишком неразговорчив, чтобы давать показания, судья проводил Айзека в его кабинет вместе с прокурором и Джимом Томом Даквортом, и там он объяснил, что допрос и перекрестный допрос должны быть организованы таким образом, чтобы Айзек мог дать показания, просто кивнув или покачав головой в ответ на вопросы типа "да" или "нет". Затем судебный процесс продолжился. Входил ли Исаак Инглдью в помещение магазина "Инглдью Дженерал Мерчендайзинг" в Стэй Мор, округ Ньютон, штат Арканзас, в момент описанного выше инцидента, проникнув внутрь через заднюю дверь указанного помещения? Айзек кивнул. Был ли единственным мотивом или намерением Айзека Инглдью прекращение военных действий, вооруженного конфликта, стычки или соперничества, которые тогда происходили? Он кивнул. Подходил ли Айзек Инглдью к каждому из противников, комбатантов или жертв, к каждому по очереди, к каждому по отдельности с тыла, заставая каждого врасплох? Айзек покачал головой. Тогда, если ни один из них не был застигнут врасплох, был ли застигнут врасплох первый? Кивок. Первый из них, а также два последующих, были замечены обвиняемыми в том, что они появлялись, выходили или вылетали из своих соответствующих дверных проемов чрезвычайно быстро, не по своей собственной воле; можно ли предположить, что Айзек Инглдью вышвырнул, отбросил в сторону, вздернул или отбросил кусками тела каждого человека через их соответствующие дверные проемы? Он кивнул. И все же, мы можем предположить, что даже то, что каждый из трех противников, комбатантов или жертв был выброшен через соответствующие дверные проемы, а затем спущен с высокого крыльца на дорогу, не объясняет предполагаемую потерю сознания или предполагаемую полусмерть каждого из трех противников, комбатантов или жертв; так можно ли предположить, что Айзек Инглдью, прежде чем швырнуть каждого или нескольких из вышеупомянутых противников, комбатантов или жертв, сначала ударил их по головам?

“ Протестую! ” вскричал Джим Том Дакворт, вскакивая на ноги. - Обвинитель задает свидетелю наводящий вопрос.

“Отклоняется”, - постановил судья. “Обвинение просто пытается оштрафовать оле Куна-мистера Инглдью—на самом деле расправился с этими шалунами, прежде чем вышвырнул их вон. Свидетель должен ответить ”.

Айзек кивнул.

Делал ли Айзек Инглдью что-нибудь еще с противниками, комбатантами или жертвами, кроме как просто бил их по головам? Айзек кивнул. Возможно, Айзек ломал им руки? Айзек кивнул. Более того, возможно, Айзек наступал им на пятки? Айзек кивнул. Более того, не наносил ли Айзек, случайно, удар кулаком, носком, плашмя или в живот таким образом, чтобы сдуть легкие и, возможно, вызвать повреждение внутренних органов? Айзек кивнул. Был ли мотив этой последовательности избиений, топтания, ломания и избиений направлен на то, чтобы лишить противников, комбатантов или жертв жизни, или просто вывести их из строя?

“Протестую!” - заявил Джим Том Дакворт. “Обвинитель задает два отдельных вопроса”.

“Поддерживаю”, - сказал судья. “Обвинение будет задавать по одному вопросу за раз”.

Это было для того, чтобы лишить их жизни? Айзек покачал головой. Это было для того, чтобы просто вывести их из строя? Айзек кивнул.

- Ваш свидетель, - обратился прокурор к Джим Тому, и Джим Том встал перед Айзеком и спросил: “Вы ожидали, что эти парни одумаются и будут вести нормальную жизнь после всего, что вы с ними сделали?” Айзек покачал головой. “ Уол, а ты ожидал, что они со временем придут в себя или, по крайней мере, будут отправлены в постель, чтобы выздороветь, или благополучно расстанутся, а потом, возможно, будут вести своего рода нормальную жизнь, возможно, ходить на костылях или с тростью в руках до конца своих дней? Айзек кивнул. “ И как долго, по-твоему, они проживут? Черт возьми, я не думаю, что мне следует задавать вопросы, на которые нельзя ответить "да" или "нет". Уол, ты ожидал, что они доживут до ста? Айзек покачал головой. “Восемьдесят?” Айзек покачал головой. “По крайней мере, пятьдесят?” Айзек кивнул. Джим Том повернулся к судье. “Ваша честь, как всем известно, пятьдесят - это всего лишь половина от сотни, поэтому я доказал свою точку зрения, а именно, что мои клиенты лишили жизни только половину тех парней, а этот старый джентльмен забрал другую половину”. Джим Том повернулся к присяжным. “Уважаемые господа присяжные”, - обратился он к ним. “Половина есть половина, как вы можете ясно видеть. Вы можете либо наполовину наказать моих клиентов и Айзека Инглдью, либо наказать только половину моих клиентов, а поскольку их восемь, вам придется решить, каких четверых. Защита отдыхает”.

Присяжные совещались три недели и один день. Они вынесли вердикт о том, что закон линча неконституционен и, следовательно, недействителен. Судья проинструктировал их, что такое решение должны принимать не они и, во всяком случае, это не их обязанность. Их задача состояла в том, чтобы определить, были ли подсудимые невиновны, виновны или наполовину виновны, и, если последнее, были ли все восемь из них виновны или наполовину виновны, или же четверо из них были виновны, а четверо невиновны, и если да, то какие четверо. Присяжные снова удалились. Больше их никто не видел. Некоторые люди утверждали, что троих из них видели рыбачащими на реке Буффало, а еще один, как считалось, жил один в изолированной хижине на горе Шерман, но это были только слухи, и они неприемлемы. Судья объявил судебное разбирательство незаконным, и все разошлись по домам.


После этого повсюду воцарился мир. Уиллис Инглдью вернулся домой со всемирной выставки в Сент-Луисе и возобновил управление своим универсальным магазином. Любому, кто был готов слушать, Уиллис мог часами без умолку хвастаться чудесами, которые он видел на ярмарке: самими зданиями, огромными дворцами из белого мрамора, любое из которых было больше всех зданий Стэй Мора, вместе взятых. Никто этому не поверил. Уиллис настаивал, что там была тысяча беломраморных статуй людей и животных в десять раз больше натуральной величины. Придурки из "Стэй" покачали головами и посмотрели на Уиллиса краешком глаза. Уиллис утверждал, что в один из дней ярмарки на территории собралось более миллиона человек. Все знали, что во всем мире не так уж много людей, и они задавались вопросом, не пристрастился ли Уиллис к крепким напиткам или, возможно, даже стал наркоманом. Уиллис пытался убедить их, что там была огромная птичья клетка площадью более акра, в которой содержались экзотические птицы всех размеров и расцветок, но люди говорили друг другу, что это для птиц, и недоумевали, зачем Уиллис отпиливает такие громадины. Бизнес Уиллиса начал приходить в упадок; большинство людей предпочитали посещать один из других универсальных магазинов, а не слушать, как Уиллис рассказывает небылицы о Всемирной выставке в Сент-Луисе. Даже после того, как несколько недель спустя он перестал обсуждать эту тему, его дела по-прежнему шли плохо, и ему пришлось уволить своего клерка и брата Джона.

Уволенному Джону не оставалось ничего лучшего, как взять своих детей и отправиться самому посмотреть, как выглядит Всемирная выставка в Сент-Луисе. Он погрузил свою жену и восьмерых детей в фургон и поехал в Спрингфилд, а оттуда они сели на поезд. Они никогда раньше не видели поезда. Округ Ньютон - единственный из семидесяти пяти округов Арканзаса, в котором никогда не было проложено ни одной мили железнодорожного полотна, что, возможно, больше, чем любая другая статистика, дает хорошее представление о том, насколько изолированным он всегда был. При виде поезда у детей отвисла челюсть, и так продолжалось до конца поездки, которая становилась все более впечатляющей.

Всемирная выставка, конечно же, была всем и даже больше, чем говорил Уиллис. “Дядя Уиллис и половины не рассказал”, - заметил один из мальчиков. Но Джон Инглдью, какими бы недостатками он ни обладал, был умен. “А теперь послушайте меня, молодые люди”, - сказал он своим детям на обратном пути домой. “Никому ни слова об этом месте, или я вытрясу из тебя всю сыворотку”. Им пришлось подождать в Джаспере несколько дней, пока дети не смогут сомкнуть челюсти, прежде чем они отправились домой, чтобы погостить подольше. Всякий раз, когда кто-нибудь спрашивал Джона о Сент-Луисе, он отвечал, что это все равно что Оставаться подольше, только там этого было больше. Люди жили в таких же домах, сказал он, но у них была пара небольших универсальных магазинов и мост через ручей. Джон завоевал уважение города своей правдивостью, в то время как Уиллис был практически опозорен.

Это не совсем изменило выражение обреченности, которое постоянно было на лице Джона, но впервые заставило его почувствовать превосходство над своим младшим братом, и, почувствовав превосходство, он основал первую братскую организацию Стэй Мора , Инглдевилльскую ложу № 642 Свободного и признанного масонского ордена. Он не смог убедить своего отца присоединиться, но записал всех своих братьев, а также нескольких Пахарей, Суэйнов, Гоузов, Динсморов, Чисмов, Даквортов и Уиттеров, всего двадцать восемь человек. Никто из них не возражал против того, что ложа называлась Инглдьювилл Лодж, потому что так было принято. Все, связанное с масонством, было обычным, и некоторые обычаи восходили к рыцарям Темных веков.

Главный обычай масонства - хранить все в тайне, и это им нравилось в нем больше всего. Атрибуты каменной кладки, возможно, и не представляли для них особой ценности, но они были секретными, и тайное знание о них ставило человека выше его соседей. Только лучшие люди Стой Мора принадлежали к масонам; вот почему их было всего двадцать восемь. Сначала Джон даже не хотел приглашать Уиллиса присоединиться, потому что Уиллис был настолько ниже его, но им нужна была большая отдельная комната для их Ложи, и единственной доступной была задняя комната магазина Уиллиса, а также им нужен был “плиточник”, который является офицером, стоящим за дверью во время собраний, чтобы охранять секретность собраний, поэтому Джон назначил Уиллиса плиточником. Он назначил себя Почтенным Мастером. Остальные должности были назначены на основе выборов: Дентон Инглдью был старшим надзирателем, Монро Инглдью был младшим надзирателем, Длинный Джек Стэплтон был капелланом, Джим Том Дакворт был старшим стюардом и так далее. У каждого мужчины была своя должность — например, у заместителя младшего дьякона и адъюнкт—помощника заместителя младшего стюарда, - и у каждого мужчины был служебный значок, который он с гордостью носил на ленте на шее. Они не так уж гордились своими маленькими передничками из овечьей кожи, но это было неотъемлемой и священной одеждой масонства, и, кроме того, они надевали свои маленькие переднички только во время собраний, и собрания были строго секретными, поэтому никто из женщин или детей не мог увидеть их в их маленьких передничках и посмеяться над ними или указать на них пальцем. Во время собраний Уиллис стоял за дверью задней комнаты своего магазина и размахивал своей церемониальной булавой. Никто никогда не пытался ворваться ни на одно из собраний, но если бы они это сделали, Уиллис должен был размозжить им голову своей церемониальной булавой.

Как только Ложа была основана, Джон написал письмо в национальную штаб-квартиру в Вашингтоне с просьбой снабдить их достаточным количеством секретов, чтобы они были заняты в течение года или около того. В ответ он получил просьбу о десятине взносов. Он не знал, что такое десятина, и никто из других членов клуба тоже не знал. Они решили, что это одно из секретных слов. Он ответил в штаб-квартиру протестом, заявив, что не сможет отправить десятину, если они сначала не отправят ему секреты, чтобы он мог выяснить, что такое десятина, и отправить ее им. Это вызвало довольно саркастический ответ, намекающий на то, что если Джон и его братья по Ложе не знали значения десятины, то, возможно, они были недостаточно умны, чтобы быть масонами. Уязвленный этим, Джон поехал в Джаспер и спросил окружного судью, что такое десятина. Судья направил его к секретарю округа, который посоветовал ему спросить у шерифа. Одноглазый Баркер направил его к окружному землемеру, который порекомендовал коронера. Коронер округа не знал, но был почти уверен, что казначей должен знать, и, конечно же, Кургус Янг, казначей округа, рассказал ему, что такое десятина. Он вернулся домой и передал эту информацию своим братьям по Ложе. “Мужчины, - заявил он, “ мы решили половину проблемы. Теперь, если мы только сможем выяснить, что такое "взносы’”. Конечно, он всего лишь шутил, потому что уже знал, что такое взносы, но не знал, в какую сумму ему следует их начислять. Казалось разумным, что если национальная штаб-квартира получает десять процентов от своих взносов, то взносы должны составлять десять процентов от доходов членов организации. Но ни один член клуба, кроме Уиллиса Инглдью, никогда не садился и не подсчитывал свой доход, и даже цифры Уиллиса были основаны на валовом, а не чистом доходе. Поэтому Джон просто снял свою шляпу и передал ее членам клуба, подсчитал выручку, разделил ее на десять и отправил десять процентов, что составило 2,15 доллара, в Вашингтон. Взамен он получил протест против своей скупости, но также получил официальный набор, полный секретных слов для игры.

Однако ни одно из этих слов не было "скупостью", так что он все еще не знал, что это значит. Слова были расположены в алфавитном порядке: тесаный камень, бронзовый пилар, обход, дискальцинация, эзотерик, половая тряпка, рукавица, хеле, кисточка с зазубринами, соединенные руки, двенадцать нижних, северо-восточный угол, всемогущий, пектораль, кворум, обряд, символ, совок, неаффилированный, ручающийся, винтовая лестница, ксенофоб и зевгма.

Были вызваны братья Ложи, Уиллис был выставлен за дверью со своей булавой и отсутствующим взглядом, они надели свои маленькие фартуки из овечьей кожи, вымылись, расстелили половую тряпку с зазубренной кисточкой, поручились друг за друга, держа в одной руке совок, а другую положив на грудь, взялись за руки и начали обходить дом с северо-восточного угла. Все это было очень эзотерично и продолжалось до двенадцати утра.

Они делали это во второй вторник каждого месяца больше года, пока новшество не начало надоедать, и Джон Инглдью еще раз передал шляпу. Год был засушливый, поэтому десятина от сбора составила всего 1,68 доллара, которые он отправил в штаб-квартиру с просьбой о новой поставке секретов. Взамен он получил другой набор с сопроводительным письмом, осуждающим его скупость, но в наборе не было ни “скупости”, ни “проклятия”; фактически, этот набор содержал не секретные слова, а секретные сокращения, и штаб-квартира забыла включить какие-либо определения или пояснения к ним. Братья Ложи собрались и развлекались до полуночи, пытаясь разгадать смысл сказанного.

“F.& A. M.” было простым: “Свободные и признанные масоны”. Таким же было “Н.Э." для обозначения года Господня и “В.М.” для обозначения Почитаемого Учителя. Они разгадали “S.T.M.”, второй вторник месяца, и они даже разгадали “M.O.V.P.E.R.”, Мистический орден Скрытых пророков Зачарованного царства, но их поставил в тупик “T.G.A.O.T.U.”. Часами они рассматривали несколько возможностей: Чертов Альянс слезоточивых, Ассоциация джентльменов, выступающая против ростовщичества, Жирная, как масло, тонизирующая мазь, Пугливые гуси всегда открывают зонтики, Козел Тома съел репу Оливера, Союз ухмыляющихся и глазеющих пьяниц - и так до глубокой ночи. стойкие братья трудились, настолько одержимые своей целью, что даже когда они разговаривали между собой, их предложения могли быть сокращены одними и теми же буквами. “Они сбили нас с толку”, - пожаловался один. “Чтобы угадать аббревиатуры, часто требуется понимание”, - заметил другой. “Попробуй распутать еще одну”, - попросил другой.

На следующий день Джон Инглдью написал в штаб-квартиру, жалуясь, что сокращения появились без каких-либо объяснений, и он, со своей стороны, наверняка хотел бы знать, что, черт возьми, означает T.G.A.O.T.U. Ответ был кратким и состоял только из самих слов: "Великий Архитектор Вселенной". Это поразило братьев Ложи как разочаровывающее отступление от некоторых наиболее причудливых значений, которые они себе представляли; им намного больше понравился Ухмыляющийся и глазеющий Союз выпивох. Некоторые из них жалели, что Джон не потрудился выяснить значение этого слова, и теперь, когда он это сделал, какой от этого был прок?

Кем был Великий Архитектор Вселенной? Что такое “архитектор”? Впервые за всю историю нашего изучения архитектуры Озарка дебилы из "Stay" начали обсуждать архитекторов. Один из масонов был уверен, что архитектор - это группа музыкантов. Другой был так же убежден, что архитектор - это место, где хранятся оружие и боеприпасы. Третий мужчина посмеялся над ними и сказал, что быть архитектором - значит говорить ясно и выразительно. Четвертый считал, что архитектор - это яд. Другой был уверен, что архитектор - это просто модное слово для обозначения математики. Другой, который хорошо успевал по географии в школе, объяснил, что Архитектор - это название региона вокруг северного полюса; регион вокруг южного полюса - это Антархитект. Уиллис Инглдью вспоминал, что видел архитектора в гигантской птичьей клетке на Всемирной выставке в Сент-Луисе; он описывал ее расцветку, оперение и размах крыльев, но его никто не слушал, потому что никто больше не верил Уиллису.

Джон Инглдью снова отправился в Джаспер за ответом, но казначей округа подумал, что архитектор - это просто член архитократии или высшего класса; коронер округа деликатно объяснил, что архитектор - это часть прямой кишки, которая соскользнула с места; землемер округа был уверен, что Архитектор - это город в округе Мэдисон, но он не смог найти его на карте; шерифу хватило честности признать, что он не знает, хотя звучало так, будто он, вероятно, оторвался от машины для тюкования сена; окружной землемер был уверен, что Архитектор - это город в округе Мэдисон, но он не смог найти его на карте; шерифу хватило честности признать, что он не знает, хотя звучало так, будто он, вероятно, оторвался от машины для тюкования сена. клерк заявил, что архитектор - это место, где хранятся архивы, и он показал Джону архитектора в подвале здания суда; окружной судья знал, что “арка” - это указание на высший ранг, как у эрцгерцога или архиепископа, поэтому архитектор был итектом самого высокого ранга, а итект - это разновидность чесоточного клеща, вызывающего чесотку.

Джон мог сделать только одно. Несмотря на свою неохоту, он вернулся, чтобы погостить подольше, и постучал в дверь дома своего деда, где женщина, имени которой мы сейчас не можем назвать, жила одна, по наследству Джейкоба, которое легко покрыло расходы на замену всех окон, разбитых хулиганами и толпой линчевателей. Джон знал эту женщину только как “Бабушкину подругу”, но никогда прежде не разговаривал с ней. Было известно, что она была горожанкой и получила образование, но уже одно это делало ее странной и далекой для Джона. Теперь она подошла к двери и открыла ее. Ей было за восемьдесят, но она все еще была хорошенькой. Джон спросил ее, кто такой архитектор. Она рассказала ему. Он поблагодарил ее и ушел.

“Ребята, - сказал Джон на следующем собрании Ложи, - это просто человек, который составляет планы зданий”. Они уставились на него и друг на друга. Джон поднял глаза к потолку над их головами. “Кто составлял планы этого здания?” Он открыл дверь и обратился к Уиллису, который охранял собрание со своей булавой. “Уиллис, дядя Лам составлял планы для этого магазина?” Уиллис задумался об этом, но не смог вспомнить, чтобы видел какие-либо планы. “Он был хорош в фигурном катании, ” сказал Уиллис, “ но он ни черта не умел рисовать. Я думаю, он просто построил это”. “В этом нет никакого плана”, - заметил Джон. Мы можем возразить, что это не совсем так. Но есть вопрос: кто на самом деле планировал любое из зданий в этой книге? Кто решил, что дверь находится здесь, а окно - там? Как был определен наклон крыши? Было ли строительство полностью спонтанным? Если нет, то, возможно, существует Великий Архитектор Вселенной. Джон решил, что именно это подразумевалось под именем, или человеком, или что бы это ни было. Он объяснил это своим коллегам-масонам, но они неодобрительно фыркнули и сказали, что им гораздо больше нравится Ухмыляющийся и глазеющий Союз пьяниц.

Однажды из штаб-квартиры масонства пришла почтовая открытка. В ней просто спрашивалось: “Верите ли вы в Великого Архитектора Вселенной?”

Джон ответил открыткой: “Кто это?”

В ответ последовал ответ: “Бог, или как ты там предпочитаешь Его называть”.

Джон собрал Ложу. “Ребята, думаю, нам придется провести голосование. Я не верю в Бога, и я знаю, что Дентон и Монро тоже не верят, как и Уиллис, так что нас четверо. Сколько из вас верят?” Голосование было проведено, и 11 голосов было отдано "За", 17 - "Против". Джон передал эту таблицу в штаб-квартиру.

Штаб-квартира ответила: “Тогда вы больше не можете называть себя масонами”.

Члены ложи № 642 F. & A. M. сначала были возмущены, затем опечалены и, наконец, повели себя вызывающе: они не отказались от своих маленьких передничков из овечьей кожи и других церемониальных регалий; они продолжали встречаться; они продолжали хранить тайну и играть с секретами; они не называли себя масонами.

У меня есть групповая фотография, на которой все двадцать восемь человек расположены в два ряда: первый ряд на коленях, задний ряд стоит. Отличить их друг от друга практически невозможно: у каждого мужчины, кроме Джона, усы в виде руля; все они, включая Джона, носят одинаковые широкополые шляпы с плоским верхом; на каждом мужчине также надет его маленький фартук из овечьей кожи. На обороте фотографии написаны дата и легенда: “Союз пьяниц, ухмыляющихся и строящих глазки”, хотя ни один из мужчин на фотографии не ухмыляется и не строит глазки; все они абсолютно невозмутимы. На обратной стороне фотографии также написано имя фотографа: “Willard Studios”.

Когда Эли Уиллард приехал в Stay More в сотый раз, привезя с собой большую камеру и портативную лабораторию, все заметили в его фургоне нечто очень необычное, но им потребовалось некоторое время, чтобы понять, в чем дело: никаких лошадей, тянувших фургон, не было.

OceanofPDF.com


OceanofPDF.com


Глава одиннадцатая

Мнепри виде Эли Уилларда, подъезжающего в первой безлошадной повозке, появившейся в "Останься больше", внезапно приходит в голову, что наше исследование было по сути пастушеским, и все же мы не останавливались на очень многих пастбищах, не говоря уже об архитектуре для хранения пастбищ, а именно о сарае. Следовательно, чтобы исправить эту оплошность, приведем иллюстрацию слева. В прошлом столетии в Стэй Мор было много амбаров, но они были довольно непрочными. Амбар Дентона и Монро Инглдью принадлежит нашему веку, хотя его дизайн, возможно, древний. Дентон и Монро не были архитекторами; они были только строителями. Кто дал им этот дизайн?

Этот сарай стоял (и стоит до сих пор) на сложном конструктивном принципе, известном как консольный; он укреплен со всех сторон, спереди, сзади, по бокам. Это такой же ”современный“ дом, как ”Падающая вода" Фрэнка Ллойда Райта, но в то время как консольное крепление последнего в основном для внешнего вида, консольное крепление этого скромного сарая чисто функционально: оно обеспечивает дополнительную защиту домашнего скота от дождя и солнца. Кто объяснил принцип работы кантилевера Дентону и Монро? В то время ни в Стэй Мор, ни в округе Ньютон не было других консольных конструкций.

Издалека этот амбар имеет некоторое сходство с Ingledew dogtrot, что, возможно, и вдохновило его на создание, но это здание не было консольным. “Собачий рысак” здесь - это конский рысак, или, скорее, конная дорожка, достаточно высокая, чтобы в нее можно было втащить воз сена и перенести на чердаки двух хлевов, да, двух, бигеминалов, не обязательно самцов и самок, хотя не было простым совпадением, что все коровы, содержавшиеся в левом хлеву, оказались самками, в то время как все лошади, содержавшиеся в правом хлеву, были самцами. Согласно семейному преданию, вполне возможно, апокрифическому, когда-то давным-давно у одной из лошадей был продолжительный роман с одной из коров. Кто рассказал Дентону и Монро о бигеминализме? Их дедушка, Джейкоб? Я сомневаюсь в этом. Человек от природы знает, как строить хорошие и верные здания, честные и не стесняющиеся себя. Или, возможно, в конце концов, существует Великий Архитектор Вселенной.

Но какое отношение этот сарай имеет к безлошадному экипажу Эли Уилларда? Ну, на более практическом уровне, это было место, где он припарковал экипаж во время внезапного сильного ливня, потому что у экипажа, раннего "Олдсмобиля", не было верха — и, таким образом, сарай временно превратился в первый гараж Стэй Мора. На тяжеловесном символическом уровне амбар является самым пасторальным сооружением, а появление автомобиля ознаменовало закат пасторальной эпохи. Действительно, когда Эли Уиллард въехал в хлев между двумя стойлами для лошадей и коров, лошади встали на дыбы, ржа и фыркая, и сломали ворота своих стойл, а коровы потом неделю давали кислое молоко. Но эта реакция была ничем по сравнению с первым появлением его автомобиля в центре города, где привязанные лошади оборвали поводья и убежали, лошади и мулы, запряженные в фургоны, обратились в паническое бегство, все собаки Стэй Мора выли до хрипоты, дети кричали, женщины падали в обморок, а латунные часы, которые Эли Уиллард продал шестьдесят с лишним лет назад, сказал ПРОНГ.


Сейчас Эли Уилларду, должно быть, было за восемьдесят; человеку такого возраста сегодня отказали бы в водительских правах, но у него по-прежнему были два зорких глаза, два зорких слуха и пара сильных рук, которыми он управлял машиной. Он остановился перед универсальным магазином Ingledew, и все, кто не упал в обморок или не ухаживал за теми, кто упал, столпились на дороге, держась на безопасном расстоянии от машины, за исключением самых храбрых Инглдью, Суэйнов, Плоурайтов, Коу, Динсморов, Чисмов, Даквортов и Уиттеров, по одному человеку от каждого, которые осторожно приблизились к машине после того, как Эли Уиллард заглушил ее двигатель, и которые опустились на колени и просунули под нее головы, чтобы посмотреть, как она собрана. Эли Уиллард сжал большой резиновый шарик, прикрепленный к латунному рожку, направленному вниз, и в результате раздался звук, вызванный ушибом восьми голов, по одной у Инглдью, Суэйна, Плаурайта, Коу, Динсмора, Чисма, Дакворта и Уиттера. Каждый из них встал и выкрикнул свой любимый эпитет в адрес Эли Уилларда.

“Извините, джентльмены”, - сказал восьмидесятилетний старик из Коннектикута. “Я не смог удержаться. Там, откуда я родом, считается верхом грубости исследовать механизмы чужого автомобиля”.

“Боже Всемогущий! - воскликнул какой-то парень. - Бей не человека и не животное, бей тварь!”

“Куда, черт возьми, катится этот мир?” - спросил некий Динсмор.

“На него даже уздечки нет!” - заметил Коу.

“И это все?” - поинтересовался один из Плотников. - А больше ничего нет?

“Посмотри на них, тар тар”, - сказал Чисм и пнул одного из них ногой. -Резиновые смолы! Что у них внутри? Солома?

- Воздух, - сказал Эли Уиллард.

“Воздух!” - недоверчиво воскликнули все восемь, а один спросил: “Откуда в них воздух?”

Эли Уиллард продемонстрировал свой шинный насос.

“Если это не лучшая вещь, которую я когда-либо видел!” - воскликнул один, и каждый должен был попробовать это сам, втягивая воздух в глаза, рот и уши.

Инглдью приложил ухо к капоту. “ Она гремела и убегала. Но сейчас она тиха, как рассвет. Она мертва?”

Эли Уиллард снял пальто, погасил искру, вставил рукоятку и крутанул ее. Двигатель ожил. Мужчины попятились, и кольцо толпы, сохранявшей дистанцию, расширилось еще больше. Усилие по вращению рукоятки утомило старика, и он присел на подножку, чтобы несколько минут отдохнуть. Затем он медленно встал и обратился к толпе, произнося речь о том, чтобы сфотографировать их. “Пятьдесят центов за одного человека или пару, доллар за группу. Ступай прямо сюда”.

Никто не наступил. Он достал из задней части своего автомобиля большую камеру и штатив и начал их устанавливать. Он еще раз обратился к толпе: “Неужели ни у кого нет пятидесяти центов, чтобы сфотографироваться?” Никто не ответил. “Четкие снимки, смонтированные на карточке”, - сказал он. “Ни одного из твоих нечетких оттенков. Проявлено на месте”. Он указал на свою портативную проявочную лабораторию. Но никто не вышел вперед. “Хорошо, ” сказал он, “ двадцать пять центов. Две монеты. Я не получаю никакой прибыли по такой цене, но я не собираюсь просто так их отдавать”. По-прежнему никто не двигался, пока, пробираясь сквозь толпу, не появилась фигура пожилой, но симпатичной женщины. Она подошла к Эли Уилларду и вложила ему в руку полдоллара.

“ А, ” сказал Эли Уиллард, улыбаясь и узнавая ее. “ Подруга Сары. Подойди сюда. Он расположил ее, затем просунул голову под колпак фотоаппарата, внес коррективы и сфотографировал ее. Проявляя снимок, он спросил ее: “А как Сара?” Она не ответила, но по выражению ее глаз он понял, что Сара не ответила. “ И Джейкоб тоже? Женщина едва заметно кивнула. Эли Уиллард смахнул слезу, пока проявлял фотографию. Он прикрепил ее на плотную карточку и показал ей. Она осталась довольна. Когда она возвращалась к себе домой, толпа окружила ее и настояла на том, чтобы увидеть фотографию. Она отдала его им, и они передавали его из рук в руки, размазывая пальцами, так что к тому времени, когда он распространился среди всех них и вернулся к ней, он был испорчен. Она вернула его Эли Уилларду. “Позвольте мне приготовить вам еще одно, бесплатно”, - предложил он, и пока он готовил его, он заметил, что остальные больше не собирались в толпу, а становились в очередь; многие из них бросились по домам, чтобы надеть свою лучшую одежду, и сразу же вернулись обратно.

Масоны — или, теперь, Союз Ухмыляющихся и глазеющих алкоголиков — уже были одеты для своего ежемесячного собрания, поэтому, снова сфотографировав подругу Сары, он сделал групповой снимок T.G.A.O.T.U., о котором я упоминал, по их просьбе передвинув свой штатив в заднюю часть магазина Ingledew, где они могли надеть свои маленькие фартуки из овечьей кожи в относительном уединении. “Масон!” - Воскликнул Эли Уиллард, но Джон Инглдью объяснил ему, что они были масонами-негодяями, которые теперь называют себя другим именем. Это имя не было раскрыто Эли Уилларду, но даже в этом случае он испробовал все свои уловки, чтобы заставить их улыбаться или глазеть в тот момент, когда он их фотографировал. Он корчил им смешные рожи, рассказал пару веселых шуток и даже пересказал то, что дочь фермера сказала коммивояжеру, но все безрезультатно: двадцать восемь мужчин на этой фотографии ничего не выражают.

Весь день он делал фотографии. Он предложил на выбор поддельные задники, нарисованные на холсте: на одном был изображен Ниагарский водопад с настоящей бочкой перед ним, в которой субъект мог сидеть и создавалось впечатление, что он перебрался через водопад; на другом было изображено паническое бегство буйволов, надвигающихся на субъекта сзади; на третьем был изображен автомобиль, за рулем которого, по—видимому, находился субъект; на третьем были изображены роскошный особняк и акры садового участка, владельцем которых субъект мог казаться; на последнем - не очень популярном в "Stay More" — был интерьер офиса президента Соединенных Штатов в Белом доме. Эли Уиллард сфотографировал всех Инглдьюз, за исключением Айзека, который не захотел, поэтому мы не знаем, как выглядел этот патриарх; мы можем только догадываться, вычтя внешность Салины, которая была сфотографирована, из внешности всех их детей, все из которых были сфотографированы, Перлина на двойном снимке с Длинным Джеком Стэплтоном и Джон на групповом снимке с Сиреной и всеми их детьми. Поскольку камера Эли Уилларда была портативной, он смог, по их просьбе, сфотографировать Женское общество квилтинговых пчел за работой над одним из их впечатляющих стеганых одеял с рисунком в виде звезд, двух дантистов за работой с пациентами в их креслах, двух врачей за работой с пациентами на их столах, Уиллиса за работой почтмейстера и другие “откровенные” снимки, которые составляют ценный документальный отчет о жизни в начале нашего столетия.

Фотосессия была прервана поздно вечером того же дня из-за внезапного сильного ливня. Очередь покупателей распалась и они побежали искать укрытия на крыльцах магазина или фабрики. Старый Эли Уиллард, работая так быстро, как только мог, пытался задрапировать свое оборудование и автомобиль холстами, которые он использовал в качестве фонов для своих фотографий, как вдруг его взгляд привлек необычный сарай Дентона и Монро в соседнем поле. “Чей это сарай?” - спросил он людей, укрывшихся от дождя на крыльце магазина. “Мой и Дентона”, - сказал Монро, который был там. “Могу я попросить разрешения припарковаться там, чтобы укрыться от дождя?” - спросил Эли Уиллард. “Припарковаться?” - переспросил Монро, который никогда раньше не слышал этого слова. “Я бы хотел оставить там свой автомобиль”, - быстро сказал Эли Уиллард, потому что дождь теперь лил как из ведра. Монро, конечно, слышал о слове “снять”, то есть снять шляпу, но, в то время как шляпа довольно легкая и ее легко снять, потребовался бы могучий крепыш, чтобы снять целый автомобиль. unless...it внезапно Монро пришло в голову, что, возможно, Оле Эли Уиллард хотел подъехать на автомобиле к сараю и въехать в проход, или, может быть, если он хотел убрать его туда, это означало, что он хотел загнать его туда и убрать, разобрать на части или что-то еще. “ Уол— ” начал Монро, но запнулся. Ему самому было все равно, так или иначе, но, может быть, ему следует пойти и найти Дентона и обсудить это с его братом, чтобы узнать, не возражает ли Дентон.

“Мне нужно спрятать машину от дождя!” Взмолился Эли Уиллард. “О, да, шор”, - сказал Монро. “Езжай прямо вперед”. Эли Уиллард завел двигатель, запрыгнул внутрь и быстро поехал к сараю Инглдью. Ему пришлось выйти и отпереть ворота скотного двора, проехать через них, снова выйти и снова запереть ворота, и к тому времени, когда он укрылся в проходе, пугая коров и лошадей, он с таким же успехом мог оставаться на улице под дождем, потому что он и его машина промокли насквозь. Он достал из ящика с инструментами жестяную банку и начал вычерпывать воду из машины.

Дентон Инглдью тем временем находился в коровнике и доил одну из коров. Когда "Олдсмобиль" въехал в коридор, корова Демона наступила задней ногой на ведро с молоком и опрокинула его, хлестнула его хвостом по морде, начала мычать вместе со своими сестрами и полностью развернулась, впечатав Дентона в стену. Он выбрался живым и начал проклинать Эли Уилларда, который запротестовал: “Твой брат сказал, что я могу припарковаться здесь”. - Парк? - переспросил Дентон, который никогда раньше не слышал этого слова.

“Дождь льет как из ведра”, - заметил Эли Уиллард. “Мне нужно было спрятать машину от дождя”.

Дентон заметил, насколько промокли Эли Уиллард и его автомобиль, и заметил: “Это не принесло вам особой пользы, не так ли? У моей коровы истерика. И посмотрите на этих лошадей в Таре, разоряющих свои стойла. Вы зашли слишком далеко, мистер Уиллард. Я горн, что должен подать на тебя в суд.

- Подать на меня в суд? - переспросил Эли Уиллард.

“Подавайте на вас в суд”, - объяснил Дентон и отправился совещаться со своим адвокатом Джимом Томом Даквортом, который посоветовал ему, что вполне логично, даже если этого нет в бухгалтерских книгах, что ущерб и неудобства, вызванные реакцией животных на вид и звук самодвижущихся транспортных средств, должны быть обжалованы в судебном порядке, и Джим Том немедленно передал дело в суд в Джаспере.

Был вызван Эли Уиллард, который должен был появиться, как только прекратится дождь. Но дождь продолжался несколько дней, прежде чем прекратился, и к тому времени грунтовая дорога превратилась в болото. Автомобиль безнадежно увяз, не отъехав и пятидесяти футов от сарая. Смеясь, Монро Инглдью предложил за небольшое вознаграждение запрячь упряжку его лошадей в автомобиль и вывезти его. Лошади выполнили эту задачу пренебрежительно, но успешно. Эли Уиллард уделил Монро небольшое внимание и поехал дальше. Однако он не успел отъехать далеко, как снова застрял, по самые ступицы. Один из мужчин Суэйна прицепил к нему упряжку и вытащил его оттуда за небольшую плату. Перед домом Плоурайтов другая команда вытащила его из ила в обмен на добровольное пожертвование. Динсморы согласились на незначительную премию. Чисмы потребовали лишь незначительной компенсации. Счет Даквортов был незначительным. Но Эли Уиллард понимал, что при его нынешней скорости передвижения ему потребуются недели, чтобы добраться до Джаспера, поэтому он убедил Уиттеров, после того как они за гроши вытащили его автомобиль из грязи, принять солидное вознаграждение в обмен на то, что они довезут его до здания суда Джаспера, что они и сделали, а люди показывали на него пальцами и смеялись на протяжении всего пути. Эли Уиллард нанял одного из адвокатов, околачивающихся в здании суда, чтобы тот представлял его интересы.

Присяжных не было; дело слушал только судья. “Ваша честь, ” начал Джим Том, “ мой клиент, присутствующий здесь истец, с помощью своего брата, сидящего над ним, построил отличный сарай, чтобы оставаться дольше, с чем-то вроде открытого прохода прямо посередине, чтобы можно было под прикрытием загнать упряжку и фургон в сарай, чтобы выгрузить сено и сложить его на двух чердаках по обе стороны от прохода. Ответчик тар в указанную дату незаконно управлял самодвижущимся ви-хиклом, или керриджем без лошадей, вот он, вон там, выехал прямо через моталку таким образом, чтобы въехать в вышеупомянутый проход, с намерением или с целью укрыться от дождя, и тем самым спугнул коров и лошадей истца, из-за чего первые с тех пор давали кислое молоко, а вторые разбежались и ударили в ворота их фермы. глохнет таким образом, что разбивается вдребезги, не говоря уже о том, что недавно было обнаружено, что у одного из них хромает локоть. Мы требуем возмещения реального ущерба в размере ста ударов плюс штрафных санкций в размере ста”.

Адвокат Эли Уилларда сказал: “Если это доставит удовольствие Суду, я хотел бы попросить вашу честь найти, что там написано, где-либо в статуях, что по закону хит запрещает загонять кэрриджа без лошади в сарай”.

Судья прервал заседание, сверяясь с бухгалтерскими книгами, в которых ровным счетом ничего не говорилось о хосслессе керриджесе. Он вновь созвал суд, проинформировал истца и ответчика об этом факте и заявил: “Поскольку я могу вынести решение ipso jure, полагаю, мне просто придется вынести решение ipso facto. Продолжайте, джентльмены.

Адвокат Эли Уилларда утверждал, что ответчик получил разрешение от брата истца, состроителя амбара, поместить туда свою ви хикл. Ответчик не знал, что в сарае в тот момент находились коровы и лошади, и у ответчика не было намерения причинять какой-либо ущерб, и, кроме того, ответчик, как вы можете ясно видеть, очень стар и, вероятно, впал в маразм и, вероятно, даже не осознавал, что делал.

Как бы то ни было, утверждал Джим Том Дакворт, дряхлому старику незачем управлять опасной машиной. “Ваша честь, - обратился он к судье, - вы знаете, из-за чего этот бездельник керридж уехал?”

“Суд совершенствует невежество”, - ответил судья.

- Адское горение! ” провозгласил Джим Том. “Этот старый маразматик подсудимый сгорает по всему миру, и это все, что сгорает, пугает коров и лошадей и, как правило, создает ад”.

Эли Уиллард неважно себя чувствовал. Ему не нравилось слышать упоминания о своем преклонном возрасте, и ему не нравилась мысль, что он впал в маразм. Он сказал своему адвокату: “Отложите наше дело, и давайте покончим с этим”.

“Ваша честь, ” начал адвокат свое подведение итогов, “ просто позвольте мне сказать вот что. Мой клиент невиновен. Как вы хорошо знаете, все мои клиенты невиновны, но этот клиент, я вам говорю, совершенно невиновен, что означает, что он, возможно, не виновен сейчас. Да ведь он самый загнанный и невинный парень из всех, какими они когда-либо были. Если посмотреть на это с другой стороны, он ни в чем не виноват. Вина, если таковая когда-либо и была, не его. Да будет угодно Суду, настоящим я объявляю этого старого маразматика-разносчика янки феллером, чьи руки чисты, как зубы гончей собаки, чист от преступлений и находится вне подозрений! Защита отдыхает”.

“Ваша честь, ” возразил Джим Том Дакворт, “ я бы на вашем месте не проглотил эту реплику. Руки подсудимого не чистые, они красные! Посмотрите на них! Да ведь этот парень виновен. Он самый виноватый подсудимый, которого я когда-либо видел; на самом деле, он самый виноватый подсудимый, которого я когда-либо видел. Это все его вина, даже крупица, вплоть до конца. Он преступил! Он преступил границы! Он оскорбил! Он нанес ущерб! Судья, послушайте меня, если он невиновен, я дядя обезьяны. Если он невиновен, черное - это белое, верх - это низ, горячее - это холодное, сухое - это мокрое и Бог знает что еще! Я клянусь вдоль и поперек и повсюду, что он виновен. Он не знает, что такое невинность. Он поступил неправильно и должен за это заплатить. Я стою здесь с обнаженным гордым лицом перед судебной коллегией, указываю пальцем на этого негодяя и заявляю, что он, без малейшего сомнения, виноват. Он ТАКОЙ ОФИГЕННЫЙ ДВОЙНИК, ПОЧЕМУ!”

Судья вдумчиво выслушал оба этих заключения и решил, что заключение Джима Тома было более красноречивым из двух, и, таким образом, вынес решение не в пользу подсудимого. Эли Уиллард расплатился и уехал из города.

В "Джасперской катастрофе" кратко упоминался случай под заголовком "АВТОМОБИЛИСТ, ОСУЖДЕННЫЙ ЗА ПУГАНИЕ ДОМАШНЕГО СКОТА". Годы шли один за другим, а Эли Уиллард так и не вернулся, чтобы остаться подольше. Люди гадали, то ли он просто дуется, то ли он умер. В любом случае, им было очень жаль, что он ушел, или, скорее, очень жаль, что он не вернулся. Дентон Инглдью сам хотел написать письмо Эли Уилларду, извиниться и пригласить его вернуться, но он не знал, куда его адресовать. Во всяком случае, в течение нескольких лет в Стэй Мор больше не видели керриджей без лошадей, и амбар Инглдью оставался пасторальным.


Это были дети Инглдью, сыновья Джона, зачатые ночью, пока он спал, и его предполагаемая дочь: Элхэннон Харви, который никогда не мог выговорить свое собственное имя и звался “Э.Х.”; у него был избыток желчи, и он обычно был вспыльчивым. Оделл Хьюстон, которого по-разному звали “Ода”, “Делл“ и ”Одд", страдал избытком черной желчи и, таким образом, был сыном, больше всего похожим на своего отца: мрачным и обреченным. Бевис Хэнди, которого называли “Биф” или иногда “Бевис”, которому суждено было стать отцом следующей (и предпоследней) волны Ingledews, имел избыток крови и был, в зависимости от того, как вы это интерпретируете, возбудимым, страстным или маниакальным. Тирл Харли, которого всегда называли “Тирл”, что произносится как “Талл”, много потел и был трудолюбив, даже слишком, что сделало его склонным к фрекенсу, так что в свои тридцать с небольшим он употребил избыток алкоголя, что сделало его добродушным и остроумным, потому что алкоголь - самый веселый из всех видов юмора. Лола Ханна, которую звали “Лола”, произносилось “Лоули”, единственная дочь, которая на самом деле была дочерью не Джона, а Уиллиса, хотя никто из них этого не знал, даже ее мать, которая ходила во сне, когда вошла в комнату Уиллиса, и не Уиллис, которая все это время спала; У Лолы были чрезмерные месячные, и она была неприкосновенна. Стэнфилда Генри звали, по какой-то причине, “Останься”, как в "Оставайся больше“, или иногда ”Флем", потому что у него был избыток мокроты и он был вялым или самообладающим. И последний из них, Рэймонд Хью, по кличке “Рэй”, у которого был избыток спермы и который был похотлив. Рэймонд только достиг половой зрелости, когда его старшие братья и сводная сестра превратили сеновал амбара в здание клуба, но он мог рассказать такую же непристойную шутку, как и все остальные.

Мальчики пытались исключить Лолу из этих сборищ на сеновале, но она настояла на посещении и пригрозила донести на них, если они ей не позволят, хотя она никогда не участвовала в их мероприятиях, но оставалась заинтересованной кибицеркой. Они говорили и делали в ее присутствии вещи, которые им никогда бы и в голову не пришло сказать или сделать в присутствии любой другой женщины, но, в конце концов, она была их сестрой; если бы они знали, что она была только их сводной сестрой, они бы сказали и сделали только половину из того, что было. Лола всю свою жизнь оставалась старой девой, и нельзя не задаться вопросом, имел ли к этому какое-то отношение тот факт, что она была единственной девочкой среди шести братьев, или же то, что она наблюдала и слушала происходящее в клубе "Сеновал", сформировало у нее негативное отношение к противоположному полу.

В эпоху пасторали, символом которой является наш амбар, произошел приток новых поселенцев, но не фермеров, а людей из городов, в основном одиноких женщин. Умный земельный юрист из Джаспера разбогател, оспорив в суде указ Джейкоба Инглдью о запрете дальнейшей иммиграции на том основании, что это нарушало Закон о приусадебных участках, выиграв дело и продавая свои услуги людям, страдающим ”городской лихорадкой", которые хотели вернуться на землю. Эти люди всю свою жизнь провели в городах, работая в бизнесе и промышленности, экономя свои гроши и мечтая о лучшей жизни. В газетных киосках городов появилось множество новых журналов: "Кантри лайф в Америке", "Америка на природе", "Сельский вестник", "Аркадиан таймс", "Хилл энд Дейл", "Сильван Уикли", "Дамский буколический компаньон", "Бэк-кантри джорнэл", "Пасторальные картинки", восхвалявших полезные свойства возделывания почвы.

Единственное возможное реальное возвращение на землю - в могилу, но журналы в это не верили. Они разослали своих репортеров по всей стране. Одна из них, молодая женщина из журнала Arcadian Times, издававшегося в Чикаго, заблудилась в глуши и наткнулась на "Stay More". Она медленно шла по Главной улице со своим блокнотом в руке, время от времени останавливаясь, чтобы записать “впечатления”. Оставшиеся идиоты наблюдали за ней. На ней была юбка, доходившая до пары высоких туфель на пуговицах, и блузка с оборками, открывавшая большую часть ее плеч; под этой одеждой на ней был корсет, который сужал ее талию, как выразился один наблюдатель, “не толще моего бедра”. Она вошла в универсальный магазин Уиллиса Инглдью и осмотрелась, время от времени бормоча: “Как необычно”, - и останавливалась, чтобы записать впечатления в блокнот.

“ Могу я быть вам чем-нибудь полезен, мэм? - Спросил Уиллис.

Она уставилась на него, затем радостно улыбнулась и попросила: “Скажи это еще раз, пожалуйста”.

- Могу я быть вам чем-нибудь полезен, мэм? - терпеливо повторил он.

Она записала эти слова в свой блокнот, затем спросила: “Как называется это место?” Уиллис указал на почтовое отделение в углу магазина, где на вывеске было четко написано: “Почтовое отделение США, оставайся подольше, Арк”. Она записала это, затем сказала: “О! Это ваше почтовое отделение?

- Ном, - сказал Уиллис, - это похоронное бюро.

Молодая женщина была тронута и заметила: “Ха-ха”. Затем она записала это в свой блокнот.

“ Вы хотели что-нибудь купить, леди? - Спросил Уиллис.

Записав это, женщина сказала: “Нет, спасибо. Я просто собираю информацию. Как вас зовут?”

- Уиллис Инглдью, мэм, - ответил он.

“Как оригинально”, - сказала она, записала это и вышла из магазина. Она направилась к хрящевой мельнице и обошла ее до самого ручья. Машина работала вовсю, но, перекрывая шум механизмов, она подошла к Айзеку Инглдью и спросила его: “Она действительно работает?” Айзек медленно покачал головой. “Кстати, какого ты роста?” - спросила она. Айзек вытянул руку на уровне макушки, чтобы показать, какого он роста. Эта тактика спровоцировала ее на комментарий: “Хи, хи”. Затем она что-то нацарапала в своем блокноте. Она спросила его: “А как вас зовут, сэр?”

Один из мужчин на фабрике сказал ей: “Это Айзек Инглдью, леди, и он не любит разговаривать, так что вам лучше не задавать ему вопросов”.

“ Как странно. Вы родственник Уиллиса Инглдью? ” спросила она Айзека. Он покачал головой. “Ты выглядишь так, словно мог бы быть его отцом”, - заметила она. “Почему ты не любишь разговаривать?” Он не ответил. “Возможно, у вас врожденный дефект речи, который медицинская наука могла бы вылечить? Или, возможно, это психологическое заболевание. Вы разбираетесь в психологии?” Он ничего не ответил. “Возможно, когда вы были ребенком, что-то напугало вас, и вы потеряли дар речи, и с тех пор вы никогда не могли говорить”.

“Леди, ” сказал один из других мужчин, “ он никогда в жизни не боялся ни человека, ни зверя, так что вы просто зря тратите свое время. Он не любит разговаривать, потому что...

“Не так быстро”, - сказала молодая женщина, делая записи так быстро, как только могла. “Я не успеваю за вами”.

“Он не любит разговаривать, потому что ему не нравится разговаривать. А теперь почему бы тебе не спросить меня кое о чем и не оставить его в покое?

“ Очень хорошо. Как вас зовут, сэр?

“Пудинг ручной”, - ответил он.

- Как пишется эта фамилия? - спросил я.

- Я не умею произносить по буквам, мэм.

“ Как необычно. Вы прожили здесь всю свою жизнь?

Он пощупал его пульс. “ Нет. Пока нет.

“Привет, привет”, - прокомментировала она. “Какой работой ты занимаешься?”

- Я держу скитеров подальше от мельницы.

“ Комары? Как вы от них отгоняете?

- Из моего дробовика.

“Боже... они такие большие?”

“ Ты еще не видел ни одного скитальца? Ладно, если увидишь, не прихлопывай ни одного. Это сводит с ума. Бросайте в него камни так быстро, как только сможете.

“ Мне кажется, вы разыгрываете меня, сэр, ” сказала она, закрывая блокнот и покидая фабрику. Но, прогуливаясь дальше по деревне, она держала глаза открытыми и в какой-то момент наклонилась и подняла камень, который держала в руке. Она заметила необычный сарай Инглдью и обошла его вокруг, отметив, что в нем не было окон и он был сильно консольным. Она вошла в проходную, которая проходила через него, где услышала голоса, доносившиеся с чердака наверху. Она прислушалась и услышала непристойную шутку. Затем она с трудом взобралась на верх лестницы из-за своего платья до щиколоток. Молодые Инглдью были удивлены, увидев эту элегантную молодую леди, держащую в одной руке блокнот, а в другой камень. Они поспешно застегнулись. “Как необычно”, - была тронута комментарием элегантная молодая леди. “Что это?” Никто из них не ответил. “Это ваш дом?” Они посмотрели друг на друга, а затем кивнули в унисон. “Для чего вся эта сухая трава?” - спросила она. “О, на ней можно спать?” Они кивнули. Она посмотрела на Лолу. “ Вы хозяйка дома? Лола кивнула. “ Который из них ваш муж? “ Все, ” торжественно объявила Лола. “Как необычно. Даже он?” - сказала она, указывая на тринадцатилетнего Реймонда. Лола кивнула. “Как вас зовут?” “Инглдью”. “Вы все?” Они кивнули. Элегантная молодая леди спустилась по лестнице.

Она заметила два хлева, которые были пусты; лошади и коровы были выведены на пастбище. Она заметила, что одна из лошадей была верхом на одной из коров. Про себя она отметила: “Как необычно”. Потом каким-то образом она нашла дорогу в Джаспер. Когда она шла по ней, с дерева в ее сторону слетел канюк. Она закричала и швырнула в него камнем, который несла. Камень пролетел мимо, но канюк не приблизился и не ужалил ее. В Джаспере она села в автобус, который доставил ее в Харрисон, где она села на поезд обратно в Чикаго. Вскоре после этого в номере Arcadian Times появилась ее статья “Самая причудливая деревня в глубине Озарка” с гравюрами на дереве, выполненными штатным художником, изображающими типичный дом, наполненный сухой травой, гигантским комаром и семифутовым обитателем, который никогда не разговаривал. Всех обитателей, говорилось в статье, звали Хинклдью, за исключением некоего мистера Тейма, который рассказал ей, как бороться с гигантскими комарами. Регион был совершенно очаровательным. Люди сами мололи муку на огромной мельнице, приводимой в действие паровым двигателем. Почтовое отделение находилось в универсальном магазине. Единственными раскрашенными зданиями в городе были маленькие кабинеты двух врачей и двух дантистов. Люди были полиандрическими, у одной женщины было целых шесть мужей; вероятно, женщин не хватало. Их игры были чувственными. Чувственными были игры лошадей и коров. Все, за исключением гигантских комаров, было совершенно очаровательным.

Как прямой или косвенный результат этой статьи, люди из городов, особенно женщины, которые работали клерками, секретаршами и фабричными рабочими, копили свои деньги и мечтали о лучшей жизни, сняли свои депозиты, собрали чемоданы и сели на поезд до Харрисона, откуда дилижанс доставил их в Джаспер, где они наняли земельного юриста, который отвез их погостить подольше, и обустроили каждый участок земли, на который никто не претендовал. Мужчин из Стэй Мора наняли, чтобы они построили для них дома; сначала женщины настаивали на доме, похожем на амбар Инглдью, но, будучи уверенными, что амбар это сарай, они согласились на бревенчатые хижины. За пятьдесят долларов наличными какой-нибудь Придурок построил бы им простую и вполне пригодную для жилья бревенчатую хижину. Эти хижины здесь не показаны, потому что они были анахронизмами. Они выглядели как первая хижина Джейкоба Инглдью, но дверь находилась в торце фронтона, а окна - по бокам. Сегодня руины и скелеты этих хижин ошибочно принимают за дома первых поселенцев.

Женщины-поселянки кокетничали со своими строителями, и строительство шло медленно, прерываемое многочисленными перекатами в кустах. Несмотря на то, что эти женщины наслаждались этим свиданием и, несомненно, были благодарны им, они снисходительно относились к Оставшимся Идиотам, открыто называя их “голубоглазыми обезьянами”. Как только хижины были построены, эти женщины привлекли побольше мужчин к делу своего сельского образования: как разводить сад, как отличить большого комара от канюка. Во время походов по лесу для “изучения природы” они часто останавливались для дальнейшего удовлетворения плоти. Женщина из "Стэй Мор", подозрительная из-за того, что ее муж больше не предъявлял к ней никаких требований, однажды последовала за ним в лес и поймала его за этим, а затем рассказала об этом другим женщинам из "Стэй Мор", которые также внезапно поняли, что их мужья больше не предъявляют к ним требований, и были возмущены смелостью этих городских женщин; женщины из "Стэй Мор" были полны решимости больше не пускать своих мужей в свои постели, пока их мужья не перестанут развратничать с городскими женщинами; эта уловка имела обратный ожидаемому эффект. Долгое время женщины из Стэй Мора были несчастны и ревновали. Но все остальные были счастливы. Новоприбывшие были полезны для экономики. Деньги, которые они тратили на строительство своих хижин, оседали в карманах местных жителей. Они покупали продукты в Уиллисе Инглдью или в другом универсальном магазине, а муку - на мельнице. Они не были хороши в садоводстве, во всяком случае, не первый год, и были вынуждены покупать свою продукцию у местных жителей. В первый год они тоже не приобрели иммунитета к двадцати трем Другим вирусам, и им часто покровительствовали два местных врача. Все, кроме жен "Останься больше", согласились, что городские женщины - лучшее, что когда-либо случалось с "Останься больше".

Однажды одна из горожанок предложила своему любовнику: “Почему бы тебе не оставить свою жену другим мужьям и не приехать и не стать моей?” Ее любовник рассмеялся и сказал: “Откуда ты взяла, что у моей старухи был другой мужчина?” И тогда ужасная правда выплыла наружу. Одна за другой городские женщины узнавали, что Постоянные Идиотки, в конце концов, не были полиандрическими, что на самом деле в населении был небольшой избыток женщин, который городские женщины увеличили. Но было слишком поздно. Они вложили все свои сбережения, чтобы построить домики и пустить корни в зачарованной глубинке. Они любили свежий воздух и солнечный свет, запах полевых цветов, сорняков и воды ручья. Они любили своих голубоглазых любовников-обезьян, даже если никогда не могли жениться на них. Они не могли вернуться в города. Поэтому они старались, как могли, приспособиться, чтобы прожить больше жизни. Множество змей и рептилий на острове Стэй еще больше напугало их, а общая нервозность заставила всех выкурить много сигарет в уединении своих кают. С их появлением все больше влюбленных обнаружили, что сигареты доставляют не столько хлопот, сколько трубка, и их тоже можно затягивать, и с их появлением все больше мужчин стали курить сигареты, как на публике, так и в частном порядке, и были недовольны женщинами, которые предупреждали их, что сигареты, не меньше, чем городских женщин, их погубят.

Однажды ночью все небо, казалось, взорвалось гигантскими искрами, что стало одним из редких повторных появлений кометы, известной как комета Галлея, но неизвестной слабоумным, которые истолковали это как космическое предостережение оставить свои греховные пути. Хотя они не бросили курить сигареты, они перестали флиртовать с городскими женщинами. От городских женщин требовали обратить свое внимание на неженатых мужчин. Но все неженатые мужчины были Инглдью, которые, как с ужасом обнаружили горожанки, были слишком застенчивы, чтобы даже замечать их, за исключением Уиллиса Инглдью, который обслуживал их в своем магазине обычных товаров, но который, если вообще разговаривал, бесконечно рассказывал о своем опыте на Всемирной выставке в Сент-Луисе несколько лет назад, что наскучило горожанкам, поскольку все они были на ярмарке.

В поисках мужчин городские женщины начали посещать игры в бейсбол и матчи по стрельбе, где мужчины и мальчики из Стэй Мора, сняв с дверей своих домов дедушкины заряжатели, соревновались за теленка, стреляя с расстояния четырех шляп в листок бумаги, прикрепленный к дереву. Женщины были поражены меткостью, особенно Инглдью, которые всегда побеждали, но женщинам совершенно не удалось привлечь внимание ни одного из Инглдью ... за исключением самого младшего, Рэймонда, которому было всего четырнадцать лет. Рэймонд, имея в своем организме избыток юмора, связанного с семенем, не мог дождаться, когда станет достаточно взрослым, чтобы флиртовать с одной из городских женщин, не понимая, что когда он станет достаточно взрослым, чтобы ухаживать за одной из них, они будут слишком взрослыми для него. Всякий раз, когда они смотрели игры с базовым мячом или матчи по стрельбе, Рэймонд всегда делал что-то, чтобы привлечь к себе внимание, ныряя за мячом, стреляя от бедра из дульнозарядного пистолета Джейкоба. “Какой милый мальчик”, - восклицали городские женщины, но не заигрывали с ним. На собраниях клуба "Сеновал" Раймонд хвастался своим старшим братьям тем, что он намеревался сделать с городскими женщинами, но его старшие братья, хотя они сами постоянно говорили о том, что именно они хотели бы сделать с городскими женщинами, если бы только те не были слишком застенчивы, чтобы подойти к ним, смеялись над Раймондом и говорили ему, что он слишком молод, и дважды заставляли его найти дырку для своего шеста.

Это стало постоянной навязчивой идеей для Рэймонда. Он останавливался у домика городской женщины и говорил ей: “Я шел в магазин и просто подумал, не могу ли я принести вам что-нибудь”. “Да благословит тебя господь”, - отвечала она. “Мне нужна катушка белых ниток”. Он приносил это ей и околачивался поблизости, ожидая, будет ли она флиртовать с ним, но она этого не делала. Он обращался к другой женщине, предлагая подстричь сорняки вокруг ее хижины, и когда он заканчивал, женщина спрашивала: “Что я могу тебе дать?” “О, ” говорил Реймонд, - ... ты знаешь...” - “Двадцати пяти центов достаточно?” она спрашивала и приносила ему четвертак. Была одна очень красивая женщина, которая завела корову, но не знала, как ее доить. Раймонд предложил показать ей. После того, как она освоила эту практику и крепко поглаживала соски коровы, Раймонд смело спросил ее: “О чем это наводит тебя на мысль?” После минутного раздумья женщина ответила: “Масло. Я собираюсь купить маслобойку и сама делать масло”. Была еще одна женщина, которая была известна своей преданностью изучению природы и, как было известно, совершала прогулки по лесу с несколькими разными мужчинами, прежде чем взрывающееся ночное небо заставило их отказаться от этой практики. “Ей-богу, ” сказал ей Раймонд, - я знаю о лесах столько, сколько ни один живой человек”. “Ты милый мальчик”, - ответила женщина. “Посмотрим, знаешь ли ты”. Они отправились в лес, и Раймонд продемонстрировал, что может назвать каждое дерево и каждый цветок. Но женщина не выказала ни малейшего намерения флиртовать с ним. “ Мы не собираемся прилечь? - спросил он ее. “Я не устала”, - ответила она, поблагодарила его за экскурсию и вернулась в свою каюту, оставив его менее довольным, чем когда-либо.

Рэймонд решил, что ему придется совершить изнасилование. Была одна женщина, чья хижина находилась далеко на горе Ледбеттер, слишком далеко, чтобы ближайшая соседка услышала ее, если бы она закричала. Рэймонд замаскировался под наволочку с двумя прорезями для глаз и пошел в каюту. Женщина закричала. “Тебе это не поможет”, - сказал он ей. “ Никто из родственников тебя не услышит. Ты знаешь, чего я добиваюсь, и я стремлюсь добиться этого ”. Она спросила: “Разве ты не тот милый мальчик Рэймонд Инглдью, который хвастается на бейсбольной базе и матчах по стрельбе?” “Ном, я один из его старших братьев”, - ответил он. Она упрекнула его: “Я никогда не думала, что Инглдью может быть грабителем”. “Я не грабитель, мэм, я насильник”. Женщина разразилась смехом; она не могла остановиться. Рэймонд попытался удержать ее неподвижно, чтобы изнасиловать, но у него ничего не вышло; она продолжала раскачиваться от смеха. Рэймонд вернулся домой, спрятал свою маскировку и решил, что подождет, пока ему не исполнится пятнадцать, и посмотрит, что из этого выйдет.

OceanofPDF.com


OceanofPDF.com


Глава двенадцатая

Уиллис инглдью заработал так много денег на работе своего магазина обычных товаров, особенно после того, как его покупательницами стали женщины из сити, что не знал, что с ними делать. У него не было семьи, которую нужно было содержать, и он нервничал из-за того, что у него было так много денег, которые он хранил в запертом ящике почтового отделения, но он знал, что это было неправильное использование государственной собственности США. Он решил, что ему нужно что-нибудь купить. Какой самый дорогой предмет, который он мог бы использовать?

После долгих раздумий он решил, что "кэрридж без лошадей", вероятно, стоит приличных денег, поэтому он сбежал в Спрингфилд, штат Миссури, где находилось ближайшее агентство Ford, купил себе "Форд модель Т" и привез домой, но жители "Стэй Мор", давно научившиеся не верить Уиллису Инглдью, не поверили, что у него "кэрридж без лошадей", и проигнорировали это. Он разъезжал взад и вперед по всем сухим дорогам в деревне, сигналил в клаксон и махал руками, но никто ему не верил и никто не махал в ответ. Он предложил подвезти своих племянников и племянницу Лолу, которая была его тайной дочерью, но все они сказали: “О, ты просто разыгрываешь нас” и “Хватит издеваться, дядя Уилл”.

Однако в городе был один человек, который действительно верил, что Уиллис приобрел Ford Model T, и который не мог игнорировать его, и это был его брат Джон. Как мы уже видели, для Джона было очень важно чувствовать свое превосходство над Уиллисом. Несмотря на то, что Уиллис владел Универсальным магазином, Джон был уважаемым лидером толпы линчевателей и Почитаемым мастером масонов, или Главным выпивохой T.G.A.O.T.U., но у него не было и вряд ли он мог позволить себе иметь "керридж" без лошади.

Снедаемый завистью, он начал систематическую кампанию по убеждению других недоумков из "Стэйм Мор", что Уиллис злодей, потому что керриджи без лошадей были худшей формой ПРОГРЕССИРОВАНИЯ и опасны, они распугивали домашний скот и загрязняли воздух, и их следует навсегда изгнать из "Стэйм Мор", но Джона никто не слушал, потому что никто не верил, что Уиллис действительно был таким. Джону было очень неприятно пытаться убедить людей в том, что Уиллис действительно владел автомобилем, чтобы убедить их в том, что его владение автомобилем было вредным. “Не веди себя так, Думи”, - сказали ему его старшие братья Дентон и Монро. “Не о чем беспокоиться. Все хиты только в yore haid. Забей на это. Нам это неинтересно”.

Он обратился к брату Длинному Джеку Стэплтону с просьбой показать автомобиль Уиллиса, чтобы люди могли его увидеть, но Длинный Джек только уставился на него и спросил: “Какой автомобиль?”

Со временем зависть Джона к Ford Model T Уиллиса открылась ему в том, чем она была на самом деле: завистью. Он понял, что никогда не будет доволен, пока у него не будет собственного Ford Model T, или, еще лучше, Model U, V, W, X, Y или Z. Но у него не было денег. Он попросил у своего отца взаймы, но Исаак не ответил. Единственным человеком, у которого были деньги, был Уиллис, и Джон не мог попросить Уиллиса взаймы, чтобы пойти и купить машину, которая бы ему понравилась. Как и все мы, кому в тот или иной момент не хватало наличных, он мечтал ограбить банк. Он вынашивал тщательно продуманные планы замаскированного ограбления банка. Он рассмотрел множество различных видов маскировки и даже опробовал несколько. Затем он внезапно понял, что никакого банка не существует. У "Стэй Мор" его не было. В таком случае, решил он, кому-то лучше начать, и это вполне может быть он.

Он составил подробные мысленные планы относительно своего банка и его здания, которое украшает эту главу. Во-первых, он решил, что здание банка должно быть крепостью, чтобы его нельзя было ограбить. Он знал, что должен построить свой банк из тяжелых камней и цемента. Вокруг валялось множество тяжелых камней, но ему нужно было купить цемент, а у него не было денег. “Уиллис, - обратился он к брату, - тебя не пугает, что что-то может случиться со всеми деньгами, которые ты когда-то припрятал?”

“Если ты пытаешься заставить меня рассказать, где это спрятано, это тебе ничего не даст”, - сказал Уиллис.

“ Нет, нет, меня не интересует, где это спрятано. Мне просто стало интересно, задумывались ли вы когда-нибудь о том, что кто-нибудь может найти это и забрать у вас?

“Это будет тот самый день”.

“Меховщик, или незнакомец, или турист может проходить мимо, и когда он увидит эту модель Т, он поймет, что у тебя где-то припрятана куча денег, и он может начать тайком искать их”.

-Какая модель Т?

Джон фыркнул. “О, меня не проведешь. Это то, что находится там, ясно как день, даже если никто другой в это не верит. А теперь послушайте, вот что у меня на уме: я собираюсь открыть свой банк. Все, что мне нужно, - это наличные, чтобы заплатить за осмотр, если вы будете так любезны одолжить их мне и вычтете из моей зарплаты.

“Хммм”, - сказал Уиллис и задумался над затеей своего брата. “Зачем вы хотите найти стальную дверь с кодовым замком в вашем хранилище?”

“ Об этом я не подумал, ” признался Джон. - Как ты думаешь, Сирс, Робак понесет эти вещи?

“ Я сомневаюсь в этом, ” сказал Уиллис. “Но у меня есть каталоги оборудования, в которых они могут быть”. Он вытащил свои каталоги, и братья принялись листать их, пока не нашли стальную дверь с кодовым замком, изготовленную в Сент-Луисе. Джон с ужасом узнал, что цены за это было почти достаточно, чтобы заплатить за автомобиль. Но в то время как он не мог попросить Уиллиса ссуду на покупку машины, он мог попросить Уиллиса помочь ему открыть свой банк, что он и сделал, указав на преимущество Уиллиса, их отца, их братьев и сестер и всех остальных в том, что у них есть безопасное место для хранения денег. Уиллис думал, что банк был бы просто дополнительным искушением ограбить его, но Джон сказал, что собирается построить свой банк из тяжелого камня и повесить решетки на окна, а с этой стальной дверью с кодовым замком для хранилища единственный способ для любого грабителя получить деньги - это задержать Джона, и, как все знали, Джон был самым быстрым спусковым крючком к востоку от Территории Индии, которая больше не была Территорией Индии, потому что Оклахома получила статус штата, а Арканзас больше не был западной границей.

После долгих уговоров Уиллис принял во внимание тот факт, что если Джон оставит свою работу и займется бизнесом самостоятельно, Уиллис избавится от клерка, которого многие клиенты не любили из-за его мрачного, обреченного выражения лица, и он также понял, что, хотя мрачно-обреченное выражение лица не является достоинством для клерка магазина, оно было бы просто идеальным для банкира. Поэтому он одолжил Джону денег на цемент и отправился в Сент-Луис за стальной дверью с кодовым замком. Было лето, ручьи пересохли, и русло Суэйнс-Крик было завалено множеством крупных камней; Джон выбрал один из них, перетащил по Мейн-стрит к северному концу и начал строить свой банк на восточной стороне улицы. Он назвал его "Банк и трастовая компания Суэйнс-Крик", что вполне соответствовало названию, поскольку ручей поставлял строительные материалы. Пока он строил его, он вызвал большое любопытство, особенно среди молодого поколения, которое хотело знать, что за магазин он строит. Когда он сказал им, что это банк, они спросили, что он собирается продавать, и когда он сказал им, что ничего не собирается продавать, а просто возьмет деньги, они пошли домой и рассказали своим родителям, что Джон Инглдью играл с камнями и некоторые из них попали ему в голову. Но все шестеро сыновей Джона помогали ему с кладкой, и время от времени брат-квартирант из T.G.A.O.T.U. заезжал, чтобы помочь, и строительство было закончено как раз вовремя, чтобы установить стальную дверь с кодовым замком, доставленную из Сент-Луиса. Хранилище было построено из той же каменной кладки, что и само здание, и было соединено с ним; потребовалось шесть человек, чтобы поднять стальную дверь и удерживать ее на месте, пока она была прикручена к хранилищу болтами. Затем Джон отправился в Джаспер, где после катастрофыв Джаспере работала типография job, и заказал печать своих депозитных квитанций, чеков, сберегательных книжек и других бланков.

Печатник также был редактором "Катастрофы", и он взял интервью у Джона и опубликовал статью на первой полосе под заголовком "НОВЫЙ ФИНАНСОВЫЙ ТОРГОВЫЙ ЦЕНТР, ДЕБЮТИРУЮЩИЙ В " STAY MORE". В статье упоминалось, что во время торжественного перерезания ленточки и открытия всем желающим будут предложены угощения за счет заведения. Джон проделал весь путь до Харрисона только для того, чтобы раздобыть лимоны для приготовления лимонада, чтобы угостить женщин и детей; мужчинам, конечно, он подавал самую лучшую кукурузу, которую только можно было найти. Сирена и ее дочь Лола целую неделю были заняты выпечкой пирогов и тортов.

Празднества длились весь день во Второй вторник месяца, и всем присутствующим в downtown Stay More понравилось. Джону хотелось, чтобы Эли Уиллард был там и сфотографировал всю эту заварушку. Он подождал до позднего вечера, когда большинство мужчин были приятно накачаны, чтобы произнести свою речь. Затем он встал на крыльце своего банка и обратился к горожанам с видом гражданской гордости, сказав им, как он рад, что смог внести свой вклад в создание этого красивого каменного здания на горизонте Мэйн-стрит, прочного здания, которое простоит вечно, которым все мы, собравшиеся здесь вместе, можем похвастаться перед нашими пра-пра-внуками, что мы присутствовали в день его первого открытия, здания, торжественно посвященного сохранению и обереганию наших с трудом заработанных пенни и никелей, чтобы мы могли лучше спать по ночам, уверенные в том, что наши богатства запечатаны в хранилище за стеной. дверь, на подъем которой ушло шесть человек, посвященная утверждению, что наша великая страна - это общество свободного предпринимательства, в котором человек может работать, чтобы заработать капитал, и владеть своим капиталом в виде наличных денег и монет, и поместить свой капитал на надежное хранение в Swains Creek Bank and Trust Company и высоко держать голову перед всеми другими людьми, очередь выстраивается прямо здесь.

Очередь не выстраивалась. Мужчины и женщины смотрели друг на друга, ожидая, кто пойдет первым, но никто не пошел. Все городские женщины привезли с собой свои сбережения на хранение, но они не собирались переезжать, пока этого не сделают местные жители. Джон Инглдью подслушал, как женщина из Свейна говорила своему мужу: “Гомер, как ты думаешь, лучше всего хранить этот камень в каминной полке?” “ Ш-ш-ш, тише, старушка, ” ответил он, но было слишком поздно; люди вокруг услышали ее. В другой части толпы женщина-Пахарь заметила своему мужу: “От этого под матрасом становится мягче”, в то время как женщина из Чисма сказала своему мужу: “Крысы могут его погрызть, если ты продолжишь оставлять его под сараем”, в то время как женщина из Дакворта сказала своему мужу: “Я не возражаю, если ты спрячешь его в туалет, но это мешает некоторым нотам звучать”. Вскоре почти у всех появилось представление о том, где все остальные хранят свои деньги, поэтому они все пошли домой и подняли камни и матрасы, залезли под сараи и в пианино, и внесли свои деньги на депозит в банк Джона Инглдью, а городские женщины положили туда свои сбережения.

Джон собрал почти пять тысяч долларов. Его руки дрожали только от прикосновения к такому количеству денег, но он собрал их все и отнес в свое хранилище. Стальная дверь хранилища, однако, не открывалась. В нее был встроен маленький циферблат с бегущими по нему цифрами от o до 9. Он знал, что это кодовый замок, но не знал комбинации. Он некоторое время возился с ним, поворачивая то так, то сяк, но понял, что это безнадежно. Он очень нервничал и решил, что ему лучше вернуть деньги вкладчикам до тех пор, пока он не выяснит, что это за комбинация цифр. Он ходил от дома к дому, пытаясь вернуть деньги, но у каждой двери получал отказ; люди раскрыли свои тайники с деньгами и доверили их банку Джона; Джон должен был выполнить свою часть сделки. Он отнес деньги домой и поужинал, держа их на коленях; он положил их под подушку перед тем, как лечь спать; он держал револьвер заряженным и держал его в руке, пока пытался заснуть, но заснуть не мог. Он вспомнил, что его отец никогда не спал, поэтому отнес деньги на мельницу и спросил Айзека, не будет ли он возражать, если он присмотрит за деньгами для него. Айзек кивнул. Джон поразмыслил и решил, что поскольку он спросил отца, не будет ли тот возражать, и отец кивнул, это означало, что он будет возражать. “Ты хочешь сказать, что не будешь?” сказал Джон. Айзек кивнул. Джон снова отнес деньги домой и всю ночь пролежал без сна, положив их под подушку. Рано утром следующего дня он разыскал своего брата Уиллиса и попросил его подъехать на его модели Т в Сент-Луис, найти производителя дверей хранилища и узнать, какая у них комбинация. Уиллис отказался, предложив Джону отправить письмо со специальной доставкой первого класса; как почтмейстер, он продавал марки Джону.

Джон отправил свое письмо по почте и четыре ночи не спал в ожидании ответа, в котором говорилось: “Прежде чем мы сможем предоставить вам эту информацию, вы должны представить доказательства того, что вы действительно являетесь владельцем банка”. Как он мог представить доказательства? Он составил петицию, в которой говорилось: “Мы, нижеподписавшиеся, граждане города Стэй Мор, округ Ньютон, штат Арканзас, торжественно клянусь, что Джон Инглдью хорошо известен нам как Джон Инглдью и является владельцем банка Swains Creek Bank and Trust Company”. Он раздал эту петицию всем, кого смог найти; большинство из них подписали ее, хотя многие из них не умели писать и были вынуждены подписать букву “X”. Петиция была испещрена множеством крестиков. Но он отправил письмо по почте и еще четыре ночи не спал, ожидая ответа, в котором говорилось: “Вы найдете комбинацию, выгравированную маленькими цифрами в нижнем левом углу на обратной стороне двери”. Джон немного подумал над этим, затем отправил еще одно письмо. “Черт бы все побрал, как я могу увидеть обратную сторону этой чертовой двери, если она заперта?” Он ждал ответа еще четыре дня: “Пожалуйста, не употребляйте ненормативную лексику. Если вы сообщите нам серийный номер вашей двери, мы можем предоставить комбинацию из наших файлов”. Джон не смог найти никакого серийного номера и написал им, чтобы сообщить об этом. Они ответили: “Серийный номер расположен в правом верхнем углу на обратной стороне двери”. Если бы Джон не провел так много ночей без сна, он бы вышел из себя самым ужасным образом, но у него не осталось самообладания, которое можно было бы потерять. Он попытался выругаться, но у него получилось: “Ghdfm”.

Он написал еще одно письмо. “Дражайшие сэры. Я, конечно, ненавижу продолжать беспокоить вас, хороших людей, подобным образом, и я просто знаю, что у всех вас, ребята, есть гораздо более важные дела, чем тратить свое время на такую тупую старую деревенщину, как я, но я должен обратить ваше внимание на тот факт, что я никак не могу отправить вам серийный номер моей двери, если серийный номер указан на обратной стороне, а дверь заперта. Стоя на коленях, я умоляю вас, добрые джентльмены, почешите затылки и подумайте о чем-нибудь другом”. Он отправил это, пошел домой, уснул и проспал четыре дня и ночи с деньгами под подушкой и револьвером в руке. Пришел ответ, в котором был указан кодовый номер, который был обнаружен путем сопоставления номера накладной на доставку со списком серийных номеров. Джон пробежал всю дорогу по Мейн-стрит до банка со своими деньгами и набрал комбинацию на двери хранилища; тумблеры щелкнули, но ничего не произошло. Джон заметил, что на двери есть ручка, и он обнаружил, что ручка поворачивается, и когда она поворачивалась, дверь открывалась; он всегда потом задавался вопросом, открылась бы она вообще, если бы он просто повернул ручку. Он положил деньги в сейф и запер его. Затем сел за свой стол и спрятал кодовую комбинацию в нижний ящик.

Он занимался бизнесом. Бизнес банка заключается в том, чтобы брать деньги людей, хранить их в безопасности и выплачивать проценты по ним, ссужая их другим людям по более высокой процентной ставке. Кого знал Джон, кто хотел бы занять немного денег? Ну, был парень, который очень хотел взять кредит на покупку автомобиля, чтобы купить модель Т или лучше. Парня звали Джон Инглдью. “Джон, сколько тебе нужно для получения этого кредита?” Джон спросил его. Джон ответил ему. “Это довольно много. Вы уважаемый гражданин общества и хороший семьянин? Джон спросил его. “Известно, что некоторые так говорят”, - скромно ответил Джон. “Чем вы занимаетесь?” Джон хотел знать. “Ну, я пресс-секретарь и подбадриватель правления банка и трастовой компании ”Суэйнс Крик"", - ответил Джон. “Скажите? Сэр, для меня большая честь вести бизнес с таким магнатом. Ваш кредит у нас всегда высокий. Но я должен указать, сэр, что модель "Т" - это визитная карточка простого человека, и джентльмену вашего положения следовало бы приобрести себе машину получше.” “Это так? Что ж, мне, безусловно, придется подумать над этим. Спасибо вам за совет. И спасибо за ссуду. “Не за что. Приходите еще, сэр”. Джон открыл сейф и достал деньги для автокредита Джона, а Джон положил их в карман, закрыл банк, поехал в Спрингфилд и купил себе шестицилиндровый седан "Оверленд", взял час уроков вождения и поехал на нем домой.

Жители Стэй Мора поверили в это, когда увидели, и были очень впечатлены. Уиллис не был впечатлен. Джон надеялся, что Уиллис позеленеет от зависти, поскольку Overland был намного лучшим автомобилем, чем Ford Model T. Но поскольку никто не верил, что у Уиллиса была модель Т, он чувствовал, что нет никакого смысла завидовать автомобилю, который был лучше того, которого не существовало. Дентон Инглдью спросил своего брата Монро: “Интересно, откуда у старого Думи деньги?” Монро ответил: “О, все банкиры богаты, разве ты этого не знаешь?” Джон припарковал свой "Оверленд" перед банком, где он оставался символом достатка и объектом восхищения. Врачи и дантисты из Стэй Мора посчитали, что им тоже нужны "Оверлендз", и обратились в банк за автокредитами, но Джон не одолжил им достаточно денег на “Оверлендз", и им пришлось довольствоваться машинами поменьше, финансирование которых опустошило хранилище Джона, так что, когда Уиллис пришел в банк и сказал Джону: "Как насчет того, чтобы вернуть мне деньги, которые я одолжил тебе на стальную дверь и шкаф?” Джону пришлось отложить разговор до другого дня.

Джон решил, что ему лучше уйти в горы и поработать над кем-нибудь из "скряг". У "Стэй Мор" было несколько таких. Они не прятали свои деньги ни в пианино, ни под матрасом; они закопали их. Джон подъехал на своем "Оверленде" прямо к их дворам, если до них можно было добраться; если нет, он старался оставить машину в пределах видимости издалека, чтобы ее вид произвел впечатление на скряг. Он намекнул, что если скряги положат свои деньги в его банк и позволят им накапливать проценты, то когда-нибудь тоже смогут позволить себе автомобиль. Но скрягам не нравилась мысль о том, что их монеты и банкноты будут смешаны со всеми остальными; им не нравилась мысль об обмене своих сбережений на клочок исписанной бумаги. Только они знали, где зарыты их деньги, даже их жены и дети, так что это было безопасно.

“Может быть, это и безопасно, да”, - согласился Джон. “Но разве ты не знаешь, что стоимость всего растет, а когда цены растут, ценность денег падает. Так что вы можете подумать, что у вас зарыта сотня долларов вон там, за кукурузными початками, но когда вы пойдете их выкопать и потратить, то можете обнаружить, что это всего лишь пятьдесят долларов. Некоторые скряги не могли устоять перед этой логикой и уступили, схватив свои лопаты, ушли и вернулись с покрытыми коркой земли бочонками и ржавыми железными сундуками, в которых лежали серебряные и золотые монеты и несколько зеленых. Они отдали свои деньги Джону в обмен на листок бумаги; они никогда не сомневались в его честности; в конце концов, он был Инглдью, не так ли? и все Инглдьюз всегда были честными.

Другие скряги, те, кто продолжал сопротивляться, сделали это на основании заявления, что не имеет значения, выросли цены или нет, потому что они все равно никогда не собирались тратить свои деньги. “Ты что, собираешься оставить его лежать в земле после того, как проветришь?” Джон недоверчиво спрашивал. “Поскольку ты единственный, кто знает, где они спрятаны, ты унесешь тайну с собой в могилу”. Ну, нет, сказали они; на смертном одре они скажут своим женам или детям, где зарыты деньги. “Но что, если в тебя ударит молния, или на тебя упадет дерево, или твое сердце внезапно откажет?” Джон настаивал, и один за другим скряги сдавались, пока он не заполучил их всех.

Но, как ни странно, общение Джона со всеми этими скрягами превратило его самого в нечто вроде скряги. К счастью, все его дети достигли совершеннолетия до того, как он превратился в скрягу, так что они могли прокормить себя без какой-либо помощи с его стороны, хотя его первенец Э.Х., поступив учеником к городскому дантисту, хотел открыть собственную практику, но получил отказ в помощи от отца и был вынужден искать ее в другом месте. Его предполагаемая дочь Лола, которая тайно принадлежала Уиллису, устроилась продавцом в магазин Уиллиса. Оделл, Бевис и Тирл были успешными фермерами, но их отец постоянно приставал к ним, требуя экономить каждый пенни и класть его в его банк. Джона страшила мысль о том, что где-нибудь в "Стэй Мор" валяется без дела хоть одна монета; еще больше он страшился мысли о том, что хоть одна монета будет потрачена без крайней необходимости. Другие мужчины продолжали болтать о погоде, урожае и бейсболе, но Джон никогда не говорил ни о чем, кроме бережливости и сберегательных счетов, и он был ужасным занудой. Ему приходилось одалживать деньги, чтобы покрыть проценты по сберегательным счетам, но он терпеть этого не мог и подвергал каждого заемщика безжалостному и неловкому перекрестному допросу, а затем, в тех редких случаях, когда ссуда выдавалась, взимал самые высокие проценты, которые допускал закон. Было известно немало суровых фермеров, которые не выдерживали и плакали, как младенцы, по другую сторону его стола.

Но Джон приберегал свою истинную подлость для городских женщин, которые одна за другой из-за инфляции тратили все свои сбережения. Один за другим они садились или вставали с солнечными шляпками в руках перед его столом, теребя свои солнечные шляпки и умоляя о небольшой ссуде. Один за другим Джон отказывал им на том основании, что у них не было работы и никаких перспектив на получение дохода. Один за другим они рассказывали о своих жалких планах: один намеревался разводить кур-несушек и продавать яйца, другой - плести корзины, третий - выучиться на медсестру в кабинете Дока Плоурайта, третий - выучиться на ассистента стоматолога в кабинете Э. Х. Инглдью, третий ожидал наследства от богатой тети из Канзас-Сити, которая находилась при смерти. Один даже попросил работу кассира в банке Джона, сославшись на предыдущий опыт работы в чикагском банке. Но Джон состроил мрачные глаза и обреченную челюсть и всем им отказал. Один за другим они некоторое время голодали, затем собрали вещи и вернулись в свои города, бросив свои скромные деревенские хижины на растерзание сорнякам и змеям. Женщины из Stay More не скучали по ним.

Единственным человеком, которого Джон боялся, был агент в черном костюме из недавно созданного Федерального налогового бюро. Недавно эти политики в Вашингтоне, вероятно, та же кучка ублюдков, что руководили штаб-квартирой масонов, собрались вместе и решили, что самый простой способ собрать деньги для правительства - это обложить налогом заработок каждого человека. Это было неконституционно, нарушением свободы предпринимательства, но агент в черном костюме сказал Джону, что он отправится в тюрьму, если не подчинится. Джон позвонил своему адвокату, Джиму Тому Дакворту, и спросил его, правда ли, что он отправится в тюрьму, если не раскошелится. Джим Том, у которого тоже были проблемы с заполнением годовой налоговой декларации, признал, что это правда. Джон попросил его помочь в заполнении формуляров, и Джим Том согласился помочь, как только он закончит свои собственные формы, примерно через пару месяцев. Когда Джон, наконец, заполнил свои формы и отправил их, агент в черном костюме вернулся снова и сказал Джону готовиться к аудиту. Джон не знал, что означает “проверенный”, хотя это звучало как “обвиняемый” или “объявленный вне закона”. Он спросил, следует ли ему собирать чемодан.

“Мы никуда не уходим. Я сделаю это прямо здесь”, - ответил агент.

Джон потянулся за своим револьвером, но агент, похоже, был безоружен. “Чем ты собираешься это сделать с помощью?” Спросил Джон.

“Ну, моими ушами, конечно”, - сказал агент, сел за стол Джона и начал задавать ему целую кучу вопросов. На мрачном лице Джона выступили капли пота; вскоре его воротник насквозь промок, но агент продолжал задавать вопросы, а Джон продолжал потеть, а затем начал ерзать на своем сиденье. “Одитинг, - размышлял он, - был не так плох, как фрейки, но хуже, чем клещи. Наконец агент перестал задавать вопросы и начал записывать какие-то цифры в своем блокноте. Наконец агент сообщил Джону, что он недоплатил налоги на 756,00 долларов плюс 8 фунтов процентов и неустойки. Джон открыл хранилище, достал деньги и отдал их агенту, который даже не поблагодарил его за это. С каждым годом после этого Джон все больше боялся появления агента, который всегда приходил, всегда без предупреждения, за исключением общего предупреждения о том, что он всегда приходит. Год за годом люди в Вашингтоне собирали столько денег, что не знали, что с ними делать. Подобно Уиллису Инглдью, который собрал столько денег, что не знал, что с ними делать, и поэтому купил автомобиль, которого никто не заметил, правительство в более широком масштабе начало покупать линкоры, танки и подводные лодки, на которые никто не обратил внимания.

Джон Инглдью был не единственной крупной жертвой Федерального налогового бюро. Агент в черном костюме также ”достал“ Уиллиса, и ”достал" Джима Тома Дакворта, и Дока Плаурайта, и даже Уильяма Дилла, производителя фургонов, который не получал большой прибыли теперь, когда каждый, кто мог себе это позволить, покупал автомобиль.


У агента в черном костюме был младший брат, который носил коричневую рубашку и коричневые брюки и работал в другом отделении Налоговой службы, которое претендовало на право взимать налог с дистилляции кукурузы. Это зашло слишком далеко. Если они позволят правительству обложить налогом их право перерабатывать кукурузу в напитки, правительство с таким же успехом могло бы обложить налогом их право заставлять своих коров перерабатывать траву в молоко. Следующее, что вы узнаете, это то, что правительство введет налог на право коров перерабатывать бычье семя в телячье. Джон Инглдью созвал экстренное заседание T.G.A.O.T.U., чтобы оценить ситуацию. Лучший дистиллятор Stay More, Уэймон Чисм, был членом клуба, и он мог потерять больше всех, если человек в коричневой рубашке обнаружит его перегонный куб, который не был спрятан, а находился на самом виду на Правой Пронг-роуд, с табличкой над дверью: “Chism's Dew, 35 центов за тыкву, W. Chism Prop”.

Участники группы предположили, что первое, что ему лучше сделать, это вычеркнуть “dew” и написать что-нибудь еще. Чтобы соответствовать пространству, это должно было быть слово из трех букв, а таких было немного. Были предложены “Глоток”, “sup”, “lap” и “nip”, но они были сочтены рискованными. Лучше полностью замаскировать это словами “горшочек”, "кругляш”, ”масло“ или ”гниль". Еще лучше называть это “чаем”. Уэймон Чисм вычеркнул “роса” и написал “чай”, но мужчина в коричневой рубашке все равно подошел, уставился на его вывеску, понюхал воздух и спросил Уэймона, какой чай стоит 35 центов за тыкву. Уэймон предложил продать ему тыкву, но мужчина заявил, что он агент правительства Соединенных Штатов и не обязан за это платить. Они немного поспорили, и, наконец, Уэймон подал ему тыквенный кувшин, в котором был настоящий чай, который старуха Уэймона заварила из корней сассафраса, золотарника, дикой вишни, майского яблока, коры пряного куста, шиповника, цветов красного клевера, кровохлебки, фиолетовой хвои, листьев персика, горькой настойки дикой вишни, шафрана, овечьего навоза и щедрой порции шиповниковой росы, превосходный вкус которой был замаскирован другими ингредиентами. Мужчине в коричневой рубашке пришлось признать, что это был самый вкусный чай, который он когда-либо пробовал, и он осушил тыквенную бутылку несколькими жадными глотками. Было известно, что все ингредиенты, включая последний, разжижают и очищают кровь, и кровь мужчины в коричневой рубашке стала настолько разжиженной и чистой, что у него было абсолютно беззаботное настроение и эйфория. “Отлично!” - воскликнул он и заплатил 35 центов Уэймону, а затем пошел своей дорогой, время от времени восклицая: “Живчик!”, “Диггетти!” и “Мммм, мама!”

У него не хватило духу продолжать поиски самогонщиков, по крайней мере, в течение нескольких дней, поэтому он зарегистрировался в отеле в Джаспере, где несколько дней спустя "Джасперская катастрофа" отметила этот факт под заголовком "МАНЬЯК НА СВОБОДЕ В ГОРОДЕ". Люди заперли свои двери, и шериф собрал отряд. Мужчина в коричневой рубашке был сбит с ног на лужайке перед зданием суда. Он сверкнул своим значком IRS. Шериф спросил его, что он пил, и он ответил: “Чай от Чисма”. "Уол, ты выпил его еще?” - поинтересовался шериф. “Зачем?” - спросил доходяга. “Этот чай - лучшее, что я когда-либо пил”. Шериф и его команда посмотрели друг на друга, ухмыльнулись и подмигнули. “Я тебя отпускаю, ” сказал шериф, “ но в следующий раз не пей целую тыкву”, - мздоимец продолжил свой путь, разбивая перегонные кубы по всему Озарку, но после нескольких недель такой тяжелой работы у него появилась непреодолимая жажда выпить еще чаю, поэтому он вернулся, чтобы остаться еще, и поднялся по Кольцевой дороге к Уэймону Чисму. Он спросил, может ли он купить только половину тыквенной бутылки, объяснив, что окружной шериф приказал ему не выпивать целую тыквенную бутылку. Уэймон сказал, что ему очень жаль, но тыква - это наименьшее количество, которое он может продать. Посетитель спросил, не одолжит ли Уэймон ему каменную банку, чтобы налить туда половину; У Уэймона не было каменных банок, но он перелил половину тыквы в каменный кувшин, заткнутый кукурузным початком, и отдал посетителю, который выпил вторую половину и ушел, размахивая кувшином в руке. Он обнаружил, что небольшой глоток из кувшина непосредственно перед набегом на а все еще придавал ему сил, и он продолжал разбрасывать перегонные кубы по всему Озарку и периодически возвращался, чтобы подольше наполнить свой кувшин чаем Chism's tea, и с тех пор он жил бы долго и счастливо, но он был холостяком без иждивенцев, и из-за этого его призвали в армию и отправили за границу, где он погиб под Верденом.


Холостяки без иждивенцев составляли всю армию Соединенных Штатов, и почти все Инглдью были холостяками без иждивенцев, но никто из них не был призван в армию, а если бы и был, то не служил бы, потому что они не видели никакого смысла плыть за море, чтобы сражаться за них в битвах других стран. Когда катастрофа в Джаспере вышла под заголовком "АМЕРИКА ВСТУПАЕТ В ВОЙНУ", жители Стэй Мора собрались на Айзек-милл и три с половиной минуты обсуждали ситуацию, а затем выбросили ее из головы. У них не было ничего личного против немцев. Оставшиеся идиоты были изоляционистами не из-за своей изоляции, а из-за своего патриотизма, который они считали любовью и защитой своей страны, и они не могли видеть, какое отношение боевые действия во Франции имеют к их стране. Во Франции во время той войны воевали только два оставшихся Идиота, и они были не призваны в армию, а вызвались добровольцами. Одним из них был Рэймонд Инглдью, с которым мы познакомились в предыдущей главе, человек с либидозными побуждениями, которые не были удовлетворены ни в пятнадцатилетнем возрасте, ни когда-либо еще городскими женщинами. Однако в возрасте шестнадцати лет, после кадриля, на котором была израсходована большая часть Chism's Dew, он успешно заманил довольно невзрачную девушку из Динсмора в кусты и лишил их обеих девственности. В семнадцать лет он присутствовал на ужине с пирогами и получил самую высокую цену за пирог, который испекла одна из девушек Уиттер, не такая невзрачная, как девушка Динсмор, но все же не "красавица”; она легко поддалась его разврату. В восемнадцать лет он перешел к девушке из Дакворта, которая была почти хорошенькой. В двадцать ему удалось соблазнить девушку из Коу, которая действительно обладала определенной привлекательностью. В двадцать один год он достиг совершеннолетия и посеял смуту между парой довольно симпатичных девушек из Swain и Chism. Он чувствовал, что готов сразиться с красивой девушкой.

В Stay More была только одна девушка, которая безоговорочно соответствовала этому стандарту, и я не могу произнести здесь ее имя, потому что произнесение ее имени наполняет меня тоской и печалью, но я произносил его в другом месте. Отцы города Джаспер построили среднюю школу, и эта красивая Девушка, хотя и из очень скромной семьи, была первой выпускницей начальной школы Stay More, получившей право на поступление в среднюю школу, и только для того, чтобы быть рядом с ней, Рэймонд Инглдью вызвался работать водителем школьного автобуса, или, скорее, школьного фургона, запрягая одноконную коляску пять утра в неделю и отвозя ее в Джаспер, где, поскольку ему нечем было заняться, пока он ждал, чтобы отвезти ее домой, он сам поступил в среднюю школу, двадцатиоднолетний первокурсник среди пятнадцатилетних учеников. старые первокурсники. Рэймонд, достойный похвалы, не делал попыток соблазнить Красивую Девушку, когда она была пятнадцатилетней первокурсницей. Он ждал, пока она не станет шестнадцатилетней второкурсницей.

Но она оттолкнула его, заявив, что у нее уже есть парень. Она так и сделала; его звали ... но у меня есть привычка произносить его имя только как магическое заклинание, чтобы отогнать безумие; Я могу использовать здесь только его инициалы, которые были Э.Д. Э.Д. был парнем Красивой Девушки с тех пор, как ей исполнилось одиннадцать лет, но это стало дополнительным вызовом для Рэймонда, который знал, что он намного красивее Э. Д. и, безусловно, из гораздо лучшей семьи. Он продолжал, пока они учились в младших и старших классах, пытаться соблазнить ее, и, поскольку ее собственная мать постоянно напоминала ей, что Рэймонд был сыном банкира, в то время как Э.Д. был всего лишь сыном извозчика, который не мог ходить в среднюю школу, Рэймонд, наконец, пообещав жениться, соблазнил ее, обнаружив, что ее пылкость в этом поступке под стать ее красоте. Но эта победа не удовлетворила его. Хотя они были официально помолвлены, он продолжал расточать свой овес среди всех своих предыдущих завоеваний, и он не мог долго держать это в секрете от Красивой Девушки, которая, когда узнала, что он водил компанию с Вандой Динсмор, снова отдалась Э.Д. и позже похвасталась этим Реймонду, чьи строгие двойные стандарты разрывали ему сердце и вынудили к опрометчивому поступку - затеять драку с Э.Д., чьи кулаки избили его до потери сознания.

Когда Рэймонд выздоровел, он совершил более дерзкий поступок - сбежал в Джаспер и записался в армию. Старшие братья Рэймонда, все пятеро, ополчились на Э.Д. и пригрозили убить его, если он тоже не пойдет в армию. Так что это были единственные двое мужчин, которые остались воевать во Франции, где они оказались в одном взводе и даже стали друзьями, или, по крайней мере, дружественными соперниками, или, по крайней мере, товарищами по оружию. Э.Д. был произведен в сержанты и получил Военный крест; Раймон был произведен в капралы и был схвачен немцами в Аргоннском лесу, привязан к дереву и оставлен там в качестве приманки, чтобы заманить других янки на линию пулеметного огня, но лейтенант эскадрильи почувствовал ловушку и запретил своим людям спасать Раймонда. Э.Д. не подчинился команде; лейтенант попытался остановить его; он оглушил лейтенанта и прополз на животе пятьдесят футов до дерева, к которому был привязан Рэймонд, и начал развязывать его; Рэймонд убеждал его убираться, потому что это была ловушка, но Э. Д. продолжал развязывать его, пока пулеметы не открыли огонь: обе ноги Э. Д. были подбиты, он рухнул на землю и погиб бы, если бы его люди не открыли массированный огонь по пулеметному гнезду и не сумели вытащить Э. Д. оттуда. В Раймонда не попали, но он, должно быть, умер в немецком лагере для военнопленных, или же, когда его освободили, он, должно быть, встретил какую-нибудь сладострастную француженку, женился на ней и остался там, потому что больше никогда не возвращался. Э.Д. предстал перед военным трибуналом за неподчинение приказам и нанесение ударов лейтенанту и был отправлен в тюрьму Форт Ливенворт.

Джон Инглдью устроил Красивую Девушку кассиром в Swains Creek Bank and Trust Co. и продолжал заверять ее, что Рэймонд вернется домой со дня на день, но он так и не вернулся. Старший брат Раймонда Бевис, человек с сангвиническим юмором, сумел жениться и увековечить фамилию Инглдью, как мы увидим; он был единственным из шести братьев, кто женился.


В тот же год, когда началась и закончилась война, в тот же год, когда Бевис женился, в тот же год, когда Рэймонд не вернулся домой, старый Айзек Инглдью бросил работать на своей мельнице. Он никому не сказал, почему увольняется, но предполагалось, что он уходит на пенсию по старости, поскольку ему было семьдесят пять лет. Он передал управление мельницей Дентону и Монро, но сам продолжал сидеть в своем капитанском кресле на крыльце мельницы, слушая, как люди болтают и сплетничают, пока перемалывают муку. Он продолжал, как и в течение многих лет, обходиться без сна. Смышленый молодой репортер из "Джасперской катастрофы“, недавно окончивший так называемую "школу журналистики”, услышал, что в "Стэй Мор" живет старик, который никогда не спит, и он приехал в "Стэй Мор" и попытался взять интервью у Айзека, но безуспешно, потому что среди всего прочего, что Айзек продолжал делать, была его неразговорчивость. Айзек никогда не раскрывал секрета, если таковой имелся, почему и как он никогда не спал, но репортер уединялся в кустах по крайней мере три ночи подряд, чтобы шпионить за Айзеком и убедиться, что он никогда не спит; к сожалению, было слишком темно, чтобы репортер мог разглядеть, открыты глаза Айзека или закрыты, но все остальные, у кого брал интервью репортер, сказали, что никто не находил Айзека спящим с начала Второго Периода Темноты, что было довольно давно.

Репортер, наконец, взял интервью у жены Исаака Салины, которая была более чем готова поговорить; главной проблемой репортера было уйти от нее; она продержала его четырнадцать часов и рассказала историю своей собственной жизни, историю всей жизни Исаака, истории жизней своих детей, и она призналась, что никогда не видела, чтобы ее муж ложился спать с начала Второго Периода Тьмы, но она не знала, почему, или как, или что. Репортер хотел спросить ее, какое влияние это обстоятельство оказало на их сексуальную жизнь, но не знал, как сформулировать вопрос, и пропустил его мимо ушей. Даже если бы он спросил, он не смог бы напечатать информацию о том, что Салина все еще регулярно взбиралась на Айзек в свои семьдесят с лишним лет. Даже если бы он это напечатал, люди бы не захотели знать, что у таких пожилых людей вообще больше была сексуальная жизнь. Даже если бы люди захотели это знать, они бы не захотели представлять Айзека и Салину в этой конкретной позе. Статья репортера в "Катастрофе" была длинной, но в ней не было сказано ничего такого, что уже не было бы общеизвестно.

Поскольку Исаак сидел на крыльце мельницы, не произнося ни слова, слушая людские сплетни и болтовню, люди постепенно начали забывать, что он был среди них. Точно так же, как когда-то их родители, бабушки и дедушки, они начали говорить об Исааке так, как будто его там не было, более того, они начали говорить о нем так, как будто его больше не было в живых, как будто он уже превратился в легенду, и они начали вспоминать о его делах и подвигах, раздувая их до невероятности: это было почти так, как если бы они пытались превзойти друг друга в создании из него мифического героя.

Он сидел там незамеченный, слушая, с каким изумлением мы можем только представить, как Невероятная эпопея полковника Куна Инглдью приукрашивалась, усиливалась и приукрашивалась. Возможно, он понял, что такой жизни больше никогда не будет, и, возможно, это опечалило его, и, возможно, из-за печали он тихо умер. Или, возможно, как некоторые предположили позже, он ждал достаточно долго, чтобы быть уверенным, что по крайней мере один из его многочисленных внуков женится и продолжит фамилию Инглдью, и теперь, когда Бевис женился, он мог уйти из жизни. Как бы то ни было, он испустил дух. Поскольку никто не заметил его, никто не заметил и этого, и они продолжали разговаривать, рассказывая о его сказочных подвигах и героических приключениях. Хотя они и не заметили его, они не могли вовремя не заметить запах. Дентон был первым, кто почувствовал некроз, и, взглянув на своего отца, заявил: “Я думаю, Лапа прикончил хозяина”. “Откуда ты знаешь?” - спросил Монро. “Встряхни его и увидишь”, - сказал Дентон. “Черт возьми, ты встряхни его”, - сказал Монро. “Ты ближе к нему”, - отметил Дентон. “Ты старше меня”, - возразил Монро. После дальнейших споров братья согласились встряхнуть его одновременно, что они и сделали, осторожно. Их отец не ответил. Трупное окоченение достигло такой степени, что им пришлось похоронить его, все еще сидя в капитанском кресле, вцепившись руками в подлокотники, и хотя они использовали серебряные доллары, чтобы попытаться закрыть ему веки, они не смогли их закрыть и были вынуждены оставить открытыми. Все население округа Ньютон, более десяти тысяч человек, присутствовало на похоронах и стояло под дождем на кладбище Стэй Мор, зачарованно наблюдая, как брат Стэплтон произносил надгробную речь в четырехчасовом шоу “Невероятная эпопея полковника Куна Инглдью”, а затем десять тысяч голосов запели траурную песню:

Искушенные и испытанные, мы часто заставляем себя задуматься

Почему так должно быть весь день

Пока вокруг нас живут другие

Никогда не приставал, хотя и неправильно.

и великолепный, скорбный припев:

Дальше мы все узнаем об этом,

Дальше мы поймем, почему;

Не унывай, брат мой, живи на солнышке,

Со временем мы это поймем.

Члены семьи, вместо того чтобы бросать в могилу пригоршни земли, заменили ее мукой и кукурузной мукой. На надгробии была надпись: “Теперь он спит”, но некоторые люди не были в этом слишком уверены. Салина Инглдью, хорошо осведомленная о том факте, что жена Джейкоба Сара последовала за ним и ушла из жизни на следующий день после его смерти, почувствовала себя обязанной продолжить традицию и легла в постель, изо всех сил пытаясь испустить дух, но призрак не поддавался. Она чувствовала себя опозоренной этой неудачей и оставалась в уединении до конца своей жизни, которая длилась и длилась.

Однажды Красивая девушка работала кассиром в банке, когда Э.Д. вернулся, чтобы подольше побыть, сбежав из военной тюрьмы. Он пытался уговорить ее сбежать с ним, но она не хотела больше уезжать. Он пытался остаться подольше и убедить ее выйти за него замуж, но пятеро братьев Раймонда ополчились на него и во второй раз выгнали из города.

Джасперская катастрофа объявила о внесении поправки в Конституцию Соединенных Штатов, запрещающей производство, продажу или хранение алкогольных напитков. Ложа "Останься больше" из T.G.A.O.T.U. поклялась сопротивляться до смерти. Но Вэймон Чисм, на всякий случай, перенес свою операцию выше по горе, в отдаленную пещеру, скрытую водопадом.

Время шло. Однажды вечером после ужина Красивая Девушка кормила своих свиней, когда Э.Д. появился снова, в очередной раз сбежав из форта Ливенворт. Он снова попытался убедить ее сбежать с ним: она снова запротестовала, сказав, что ее дом - это "Останься еще". Спор был тщетным; из тщетности он изнасиловал ее. Затем, из-за дальнейшей бесполезности, на следующий день, когда она одна работала в банке во время обеденного перерыва Джона Инглдью, он появился переодетый, наставил на нее револьвер и ограбил банк на восемь тысяч долларов, после чего его больше не видели в течение восемнадцати лет.

Начался упадок "Стэй Мор".

OceanofPDF.com


OceanofPDF.com


Глава тринадцатая

Bэвис инглдью повезло. Хотя его отец отказался разрешить ему снять свои сбережения, чтобы построить дом для своей молодой жены, однажды Бевис пошел в банк, когда там была только Красивая Девушка, выписал квитанцию о снятии средств и сказал ей: “Черт возьми, мне тридцать лет, и я имею право получить свои собственные деньги, если захочу”. Красивая девушка не стала спорить, а отдала ему деньги, хотя позже Джон Инглдью отругал ее за это. Красивая Девушка тогда, возможно, и не знала этого, но она помогала Бевису добыть деньги на строительство дома, в котором должен был родиться первенец Бевиса, Джон Генри, и что этот самый Джон Генри вырастет и женится на собственной дочери Красивой Девушки, зачатой, когда Э.Д. изнасиловал ее. У всех нас есть способ делать вещи, которые так или иначе оказываются важными. Итак, когда отец этой дочери ограбил банк, все Инглдью потеряли свои деньги, за исключением Бевиса, который вложил свои деньги в строительные материалы и построил довольно скромное бунгало, показанное выше. Если это и близко не так интересно, как большинство наших более ранних структур, возможно, Bevis был не так интересен, как большинство наших более ранних Ingledews. Кто-то может возразить, что его дом - символ начала упадка Стэй Мора.

Невесту Бевиса звали Эмельда Дакворт; она была правнучкой Элайджи Дакворта, одного из первых поселенцев Стэй Мора, и племянницей адвоката Джима Тома Дакворта. Она потеряла девственность с братом Бевиса, Рэймондом, и когда Рэймонд обручился с Красивой Девушкой, Эмельда Дакворт обратила свое внимание на пятерых братьев Рэймонда, но вскоре обнаружила, что все они были слишком застенчивы, чтобы даже смотреть на нее, не говоря уже о том, чтобы говорить с ней или слушать ее. Бевис, хотя из-за избытка крови был жизнерадостным, беззаботным, даже игривым, был таким же застенчивым по отношению к женщинам, как и его братья. Кроме того, он был, пожалуй, самым разговорчивым из всех Инглдью, но не умел разговаривать с девушками. Он знал Эмельду Дакворт всю ее жизнь, но никогда не разговаривал с ней до того Незабываемого Пикника, и фактически он даже не разговаривал с ней там.

Незабываемый пикник получил свое название из-за того факта, что люди все еще говорили о нем много лет спустя (хотя сегодня об этом никто не помнит), а молодые поколения всегда приставали к старшим с просьбами провести еще один Незабываемый пикник, который старшим приходилось терпеливо объяснять им, что это невозможно, и поэтому Незабываемый пикник приобрел еще большую легендарную запоминаемость как одно из тех событий прошлого, которые никогда не повторятся. Незабываемый пикник был проведен в последний год войны, не обязательно как развлечение, потому что очень немногие из участников были даже озабочены войной, но потому что это был единственный год, когда Четвертое июля приходилось на второй вторник месяца, особое совпадение, ставшее еще более запоминающимся, поскольку совпало с пиком сбора матерей и Золотой (50-й) встречей членов Правительства, Когда новость о пикнике разнеслась по округе из-за катастрофы в Джаспере, все планировали приехать, но пребывание на пикнике было приостановлено. More T.G.A.O.T.U., спонсоры пикника, заявили в последующем выпуске the Disaster, что пикник был ограничен только жителями Stay More и ветеранами G.A.R. Несмотря на это, это была довольно большая толпа. Местом проведения снова было выбрано поле клевера; на поле были вынесены десятки столов, сотни стульев. Женщины постарше вспомнили прискорбно похотливый пикник, устроенный во время сбора матерей в течение Десятилетия Света, и они предупредили своих дочерей, чтобы они были полегче с матерями, готовящими блюда для праздника.

Дочери не родились в течение Десятилетия Света, и они проигнорировали это предостережение, но мать почему-то была не такой могущественной, как раньше; это заставляло чувствовать тело довольно приятным, но не обязательно похотливым. Все хорошо провели время. Было много кадрильных танцев, матчей по стрельбе, игры в бейсбол, а также несколько стендов и аттракционов. В самой популярной из кабинок был подвешен брезентовый чехол для фургона с прорезью в нем; люди по очереди просовывали голову в отверстие с одной стороны, в то время как с другой стороны, на расстоянии четырех шляп, другие люди бросали тухлые (или, по крайней мере, несвежие) яйца, по цене от трех яиц за десять центов или тому, кто предложит самую высокую цену; люди с радостью заплатили бы больше за привилегию бросать яйца в людей, которые им не нравятся, и было понятно, что каждый человек должен в свою очередь просунуть голову в отверстие в брезенте. Когда подошла очередь Джона Инглдью, мужчина предложил пять долларов за три яйца и ударил Джона всеми тремя ими по голове. Когда старушке, имя которой мы не можем назвать, пришлось занять свою очередь, никто не заплатил даже десяти центов за три яйца и даже не взял их бесплатно, поэтому ни одно из них не было брошено. Когда подошла очередь Красивой Девушки, Тирл Инглдью купил яйца, но намеренно промахнулся. Когда настала очередь Бевиса Инглдью, он воспринял это весело, потому что всегда был беззаботен, хотя и надеялся, что у него нет метких врагов. Он просунул голову в отверстие и, подняв глаза, с удивлением увидел Эмельду Дакворт, покупавшую яйца. Почему она на него разозлилась? Потому что он был слишком застенчив, чтобы ответить ей взаимностью? Но он был не более застенчив, чем Э.Х., Оделл, Тирл и Стэнфилд, и они тоже не отвечали ей взаимностью. Почему она не набросилась на них? Зачем придираться ко мне? - безмолвно спросил он.

Внезапно он услышал ее ответ: Я набрасываюсь на тебя, потому что ты мне нравишься больше всех. Но она ничего не сказала, и, кроме того, она стояла в четырех шляпах от него, и он не мог услышать ее, если бы она заговорила. Как он ее услышал? Это было жутковато, и по телу Бевиса поползли мурашки, но, поскольку у него было беззаботное сердце, он сумел улыбнуться ей, когда она приготовилась к броску, и мысленно ответил ей: Если это так, почему бы тебе не пропустить мой хайд начисто? Хорошо, он отчетливо слышал ее голос у себя в голове, и одно за другим она бросала яйца, и каждое из них сильно промахивалось. Спасибо, девочка, сказал он ей беззвучно, и она ответила: Добро пожаловать на берег. Позже, когда была подана сытная еда и все наполнили свои тарелки жареным цыпленком, домашними блюдами и пирогом и уселись, скрестив ноги, на траве, чтобы поесть, Бевис заметил Эмельду, сидящую недалеко, в двух-трех шляпах от него, и он решил в качестве эксперимента спросить ее про себя: Ты честно сказала то, что сказала? Или мне просто показалось? Ее немой ответ последовал незамедлительно: Ты услышал меня, не так ли? И, кроме того, я испекла пирог, кусочек которого ты сейчас съешь. Бевис опустил взгляд на кусок пирога в своих пальцах, как будто это был призрак, и его рука начала дрожать, поэтому он запихнул весь кусок в рот и, будучи не в состоянии говорить, беззвучно заметил ей: Мне немного не по себе от того, что мы вот так разговариваем, хотя, должен признать, если бы мы действительно разговаривали, вслух, я имею в виду, я не смог бы произнести ни слова. Она ответила, сжав губы: я знаю. Вот почему я решил, что никогда не позволял тебе открывать рот, так что, если бы я когда-нибудь собирался поговорить с тобой, нам пришлось бы сделать это прямо сейчас. И все же Бевису было трудно поверить, что он может слышать ее так отчетливо, тем более что она сидела на приличном расстоянии. В качестве дальнейшего теста он попытался посмотреть, подействует ли эта странная телепатия на кого-нибудь еще. Заметив своего брата Тирла, он тихо спросил: Эй, Талл, у тебя есть время? но Тирл не ответил. Он увидел своего отца и безмолвно заорал на него: Лапа, ты полон дерьма! но Джон Инглдью ничем не выдал, что услышал, хотя в голове Бевиса прозвучал голос Эмельды: Как вам не стыдно. Так не разговаривают со своим отцом! Он решил, что только Эмельда может слышать его, а он ее.

Кин, ты читаешь мои мысли? он отправил ей телеграмму, не зная, как еще выразить этот оккультный феномен. Берег, ответила она, и это снова заставило его почувствовать себя неловко, пока он не понял, что ничего не может с этим поделать, так что ему лучше привыкнуть к этому, поскольку он был жизнерадостным, беззаботным оптимистом. Какого цвета на мне нижнее белье? он проверил ее. Красная, последовал ее быстрый ответ. Хотя Бевис вспотел сильнее обычного, он старался оставаться бодрым. Он проверил ее несколькими другими вопросами. Сколько у него денег в банке? Как его второе имя? Сколько оладий он съел на завтрак? Она правильно ответила на все эти вопросы, а затем задала ему вопрос: Ты считаешь меня красивой? Бевис начал было уверять ее, что так оно и есть, но обнаружил, что не может; к своему великому изумлению, он обнаружил, что отвечает: ’Нет, не совсем так. Вокруг полно девушек, которые намного красивее тебя, но, с другой стороны, ты не так уж плох. Я видел много хуже. Бевис с удивлением осознал, что в чтении мыслей не может быть ни лести, ни лицемерия, ни лжи. Он заметил, что Эмельда Дакворт улыбалась, хотя и не смотрела на него, так что, возможно, она не была недовольна его честным ответом. Осмелев, он сказал ей: Я бы подошел и сел рядом с тобой, но я слишком застенчив для этого. Она ответила, я знаю, и предложила, Будет ли какая-нибудь разница, если я подойду вон туда и сяду рядом с тобой? Он ответил: Уол, я бы сильно покраснел, если бы ты это сделал, но, думаю, я смог бы это вынести, если бы ты никогда ничего не говорил вслух. Она сказала, Хорошо, я иду, но даже до этого последнего момента он не верил, что она действительно сделает это, и когда он увидел, что она поднялась с земли и пошла в его сторону, у него возникло сильное желание убежать, и он начал подниматься, но услышал внутри себя ее голос, сказавший: Не вставай. Я сейчас буду.

Участники дневных мероприятий на Незабываемом пикнике не могли не заметить, что время от времени в течение всего дня Бевис Инглдью и Эмельда Дакворт сидели бок о бок, одни на Клеверном поле, никогда не разговаривая, не прикасаясь и даже не глядя друг на друга. Но оставшиеся Придурки сочли большим достижением со стороны Эмельды даже то, что она так близко подобралась к застенчивой Инглдью, хотя и сомневались, что она когда-нибудь станет еще ближе. Они жалели и Бевиса, и Эмельду, потому что те пропустили так много развлечений Незабываемого Пикника, но если два человека могли развлечься, сидя бок о бок, не разговаривая весь долгий день, то это было их дело, поэтому никто не заговорил с Бевисом или Эмельдой и не пытался поднять их с земли, даже ради одного из главных развлечений, когда меховщик из другого штата установил говорящую машину и за пять центов с головы давал своим клиентам привилегию в течение пяти минут слушать точную запись того, как негр сгорает заживо в огне. самосуд - один из самых незабываемых звуков Незабываемого Пикника. Годы спустя кто-нибудь всегда комментировал тот факт, что Бевис Инглдью никогда не разговаривал со своей женой, тогда как даже старый безмолвный Енот Инглдью, по крайней мере, был услышан, как он указывал своей жене дорогу к его дому, когда она впервые приехала погостить подольше.

Эмельда вежливо подождала, пока лицо Бевиса Инглдью перестанет гореть, прежде чем снова "заговорить” с ним. А потом она “сказала”, я знаю, тебе было бы обидно, если бы мы взялись за руки, так что давай просто поиграем, как будто мы держимся за руки. Вот так, и она продемонстрировала, как, держа свои руки на коленях, а его - по бокам, они могли притворяться, что на самом деле берутся за руки и даже переплетают пальцы. Каково это? - спросила она его. Очень мило, ответил он. Затем она предложила, Давай поиграем, как будто мы прогуливаемся у ручья, чтобы убраться подальше от всех этих людей. Поэтому они притворились, что встали с земли, снова взялись за руки и небрежно прошлись по Клеверному полю к деревьям, окаймляющим Суэйнс-Крик. Они притворились, что прогуливаются по берегу ручья, пока не оказались вне пределов слышимости участников Пикника; Эмельда напевала старые песни, пока Бевис бросал камешки по поверхности ручья, и они продолжили прогулку и пришли в уединенное место, где сели на камень и поболтали ногами в воде. Было прохладно и тихо.

Эмельда сказала ему, что если она может читать его мысли, то и он может читать ее мысли. Он возразил, что не хочет подглядывать. Продолжай, пригласила она его. Это весело. Поэтому он вторгся в ее мысли и обнаружил, что она думает о поцелуе. Он подумал о том факте, что никогда не целовался с девушкой и был слишком застенчив, чтобы начать, но она вторглась в его мысли и подумала, что на самом деле в этом нет ничего особенного, все, что им нужно было сделать, это придвинуть головы достаточно близко друг к другу, чтобы их губы могли соприкоснуться, и они оба подумали об этом, а затем притворились, что делают это, в течение долгой минуты. Каково это было? она спросила его, и он ответил, Очень хорошо. Поцелуи пробудили в нем инстинкт продолжения рода. Боже мой! - воскликнула она. Твой джеммисон как железо. Могу ли я притвориться, что прикасаюсь к нему? Бевис попытался притвориться, что покраснел, но не смог. Эмельда поторговалась, Вы, родня, притворяетесь, что сжимаете мои сиськи. Так они мысленно ласкали друг друга. Эти ласки были прерваны воображаемыми приближающимися шагами и голосами. Давайте превратим это в темноту ночи, предложил Бевис, и они были скрыты исчезновением солнца. Воображаемые шаги и голоса затихли вдали, проклиная темноту. В свете звезд Бевис и Эмельда едва могли притворяться, что видят друг друга, поэтому они вообразили, что притворяются, что ощупывают друг друга руками. Я никогда не слышала, как это называется, произнес голос Эмельды в его голове, но как бы это ни называлось, давай все равно это сделаем. Или, я имею в виду, давайте играть так, как будто мы это делаем. Бевис знал, как это называется; на самом деле, он знал около сотни разных названий для этого, ни одно из них не было красивым или даже деликатным, поэтому он не мог сказать ей, но поскольку она могла читать его мысли, она все равно обнаружила их и была впечатлена их количеством и их агрессивной энергией, и она воскликнула Оооо! как будто они уже занимались этим. Постанывая и бормоча, она притворилась, что ложится на землю, и притворилась, что раздвигает для него руки, а также ноги. Он не нуждался в притворном поощрении; его разум рвался вперед, и он отпустил его, и оно ушло.

Если бы кто-нибудь из посетителей Незабываемого Пикника случайно взглянул на пару, молча сидевшую бок о бок в траве Клеверного поля, посетитель заметил бы и удивился тому факту, что оба они одновременно на долгое мгновение закрыли глаза и улыбнулись, словно испытывая восторг. Но ни один посетитель не смотрел на них в этот момент.

Когда пара притворилась, что отдохнула от своих любовных трудов, и вернулась к Клеверному полю и Незабываемому Пикнику, Бевис был несколько озадачен, услышав заявление Эмельды: Теперь ты должен жениться на мне. Он запротестовал: О, черт возьми, мы просто играли. Мы никогда по-настоящему этого не делали. Я тебя не разрушал. Она предложила: Тогда давай поиграем так, будто мы женаты. Он указал, что это было бы незаконно. Она все думала и думала об этом, и он прочитал ее мысли, и их мысли перепутались и стали взаимозаменяемыми. Подожди здесь минутку, сказала она ему, а затем действительно поднялась с земли и отправилась на поиски брата Долговязого Джека Стэплтона; найти его было нетрудно, поскольку его палатка с библейскими сказками была главной достопримечательностью; ей пришлось подождать окончания шоу, прежде чем она смогла поговорить с ним, а затем она рассказала ему о Бевисе Инглдью и о себе, и о том, что с ними случилось, или о том, во что они позволили себе поверить.

Брат Стэплтон, конечно, очень уважал воображение, иллюзии, понарошку, и он сочувствовал ее положению. Он сказал ей, чтобы она просто предоставила все ему, и он позаботится об этом. Завершением Незабываемого пикника, состоявшегося ближе к вечеру, стало трехсерийное шоу брата Стэплтона: “Бракосочетание Пресвятой Девы” с Марией и Джозефом, одетыми в костюмы прошлого века “Останься в море”, "Бракосочетание в Кане" с более сложными костюмами и оркестровым сопровождением и “Бракосочетание в ”Останься в море"", на котором была изображена свадьба Бевиса Инглдью и Эмельды Дакворт. Жених и невеста присутствовали скорее как зрители, чем участники, и Эмельда расплакалась, увидев, как она выходит замуж, а Бевис ужасно покраснел, увидев, как сильно он краснел во время церемонии. Он мучился от неизвестности, гадая, сможет ли, когда придет время, человек, которым был Бевис, набраться смелости, чтобы сказать “да” вслух. Остальные зрители, среди которых были все присутствующие на Пикнике, были захвачены зрелищем и подбадривали молодоженов; среди мужчин заключались пари; женщины, которые не плакали, громко восклицали о красоте платья невесты, которое брат Стэплтон действительно сделал элегантным. Наконец наступил важный момент, когда жениха попросили открыть рот, но он не смог. Бевис ненавидел наблюдать за этой частью. Ему захотелось закрыть лицо руками; в последний момент он подавил свое унижение и заорал на жениха: “Говори громче, ты, чертов дурак!” и в ответ на этот призыв жених прохрипел: “Я согласен”, и толпа обезумела.

Брат Стэплтон довел шоу до драматического завершения, возможно, даже несколько переусердствовав, заставив двенадцать органов играть вместе, когда жених и невеста уходили. Шивари, которое они устроили в ту ночь для Бевиса и Эмельды, не было воображаемым; это было, как заметил один участник, “самое шиваристское шивари, которое когда-либо вызывало дрожь”, с невероятным количеством шума и приставаний к молодоженам, которым не было предоставлено ни минуты наедине, чтобы обдумать какие-либо мысли, прочитать друг друга или даже притвориться, что они передают слово в голову другому. Хорошо, что в ту ночь им не дали возможности поспать, потому что Бевис был бы слишком застенчив, чтобы делить постель со своей невестой. Вторую ночь их брака они спали в разных кроватях, хотя перед сном мысленно наслаждались страстным совокуплением, а когда они заснули, все их сны смешались и поменялись местами; утром его разбудил “звук” Эмельды, идеально имитирующей утреннее кукареканье петуха. Потребовалось еще несколько недель сна, чтобы разобраться в снах и должным образом распределить их так, чтобы у каждого была своя изрядная доля кошмаров. После года совместной жизни Эмельда молча заявила, что, хотя она получила огромное удовольствие от 365 случаев воображаемого, хотя и почти изнурительно реалистичного полового акта, было очевидно, что она никогда не зачнет ничего, кроме воображаемого ребенка таким образом. В конце концов, биология есть биология и не имеет ничего общего с выдумкой.

Год воображаемой близости сделал Бевиса не таким застенчивым со своей невестой, так что ему не составило особого труда позволить ей однажды ночью проскользнуть в его постель. Однако впоследствии оба согласились, что действительность - слабая сводная сестра воображения, хотя ей удалось зачать их первенца, Джона Генри. Как только Эмельда познакомилась с ним, они с Бевисом с радостью вернулись к своему старому способу общения, сексуальному и вербальному, и когда Бевис снял свои сбережения из банка и построил свой дом, его женственность была направлена буквально на то, чтобы сделать отдельные комнаты для них двоих, где они продолжали спать порознь и собираться вместе в своих мыслях, и смешивать свои сны и кошмары в достаточной пропорции. Должно быть, после этого было по крайней мере три случая, когда кто-то из них физически проходил через внутреннюю дверь, соединявшую комнаты, потому что у них родилось еще трое сыновей: Джексон, Уильям Роберт (“Билли Боб”) и Трейси. Вместе с Джоном Генри каждый из этих четырех мальчиков, повзрослев, заметил, что их мать и отец спали в разных комнатах и никогда не разговаривали друг с другом; поскольку мальчики не разговаривали друг с другом только тогда, когда были сердиты, они предположили, что их мать и отец всегда злились друг на друга и, следовательно, никогда не разговаривали. У мальчиков были товарищи по играм, чьи родители часто разговаривали друг с другом, и некоторые из товарищей по играм утверждали, что их матери и отцы действительно спали в одной постели, а некоторые из товарищей по играм зашли так далеко, что рассказали, что их матери и отцы делали друг с другом, когда они были в постели.

Мальчики Инглдью не верили в это, но они все еще чувствовали себя изолированными; они считали, что их собственные родители были эксцентричными; они знали, что их отец был полон крови и всегда весел и оживлен; они не могли понять, почему их мать не любила его настолько, чтобы даже сказать ему “привет”. С другой стороны, их мать сама была добродушной и, кроме того, хорошо готовила; они не могли понять, почему она не понравилась их отцу настолько, что он даже сказал: “Те бисквиты были вкусными, мама”. Их отец свободно и весело разговаривал со всеми остальными, но никогда с их матерью.

Один за другим каждый из сыновей становился достаточно взрослым, чтобы понять значение и тайну секса; один за другим каждый был вынужден принять неприятную правду о том, что для того, чтобы они родились, их счастливый отец должен был переспать с их матерью, и что, поскольку их мать и отец никогда не спали вместе и даже не разговаривали, они никак не могли родиться и, следовательно, только воображали, что они существуют.

Воображение порождает воображение. Можно себе представить, какой длительный психологический эффект все это оказало на четырех мальчиков. Население Стэй Мора сокращалось, и один за другим мальчики Инглдью мысленно вычеркивали себя из него.


Численность населения Стэй Мора сократилась по нескольким причинам. Люди, потерявшие свои деньги при ограблении банка, работали в два раза усерднее, чтобы вернуть деньги, и, работая в два раза усерднее, были поражены фрейками, а после выздоровления от долгой летаргии и чувства бесполезности, которые следуют за схваткой с фрейками, они уходили из "Стэй Мор", и их больше никто не видел. Те, кто остался, больше никогда по-настоящему усердно не работали.

Например, Тирл Инглдью, который был самым трудолюбивым из всех Инглдью, потому что у него было избыток пота, так усердно трудился, чтобы восполнить потерянные сбережения, что заболел, возможно, самым тяжелым случаем дерматита, который кто-либо когда-либо видел: сыпь не ограничивалась областью гениталий, а распространилась по всему телу; он был помазан всеми традиционными средствами, но традиционное отсутствие эффекта; те небольшие деньги, которые он заработал таким усердным трудом, он полностью потратил на большое количество Chism's Dew и на постоянное пребывание в клинике. состояние опьянения удалось смягчить, если не игнорировать, его недуг, и в свое время его волдыри нагноились и зажили, и у него осталось характерное ощущение, что жизнь - это шутка. Странным было то, что шутка показалась ему не такой уж плохой и бессмысленной, но веселой. Всю оставшуюся свою долгую жизнь он работал достаточно усердно, чтобы оплатить обильное потребление Chism's Dew, был полон хорошего настроения и мог рассказывать отличные анекдоты. Он никогда не переставал верить, что жизнь тщетна, но над ее тщетностью всегда было приятно посмеяться, и он всегда смеялся и заставлял смеяться других, и я думаю, что Тирл Инглдью нравится мне больше, чем кто-либо другой, даже если не учитывать его многочисленную доброту ко мне, когда я был молод.

Если он не занимает большого места в этой конкретной саге, то только потому, что с Тирлом Инглдью на самом деле никогда ничего особенного не случалось, как и должно быть у людей, умеющих смеяться над тщетностью жизни. Он сидел на крыльце магазина или мельницы, в зависимости от того, где было меньше народу, рассказывал анекдоты и обменивался небылицами, пока не начинал чувствовать себя трезвым, затем он шел к Уэймону Чисму и покупал полную тыквенную бутылку, чтобы выпить в помещении, а затем возвращался в деревню. “Меандр” - единственное слово, описывающее стиль ходьбы Тирла, и оно раскрывается как символ всего Озарка, где все извилистое. Все реки, ручейки, заводи и ответвления извиваются. Извиваются ветви деревьев, особенно платанов. Извиваются змеи. Тирл Инглдью блуждал не столько из-за алкоголя в мозгу, сколько из-за того, что ему некуда было деться и уйма времени, чтобы туда добраться. Когда ручьи, змеи, ветви деревьев и люди молоды, они текут почти по прямой линии. Когда они становятся старше, они извиваются. Стремительный ручей становится рекой и извивается. Мальчик становится мужчиной и запутывается. История становится книгой и запутывается. Конец есть всегда, но не стоит торопиться попасть туда; на самом деле, есть почти сильное желание не попадать туда. Поэтому пусть меандр Тирла станет символом как самого Озарка, так и этого нашего исследования его архитектуры.

С Тирлом никогда ничего не случалось, даже смерти, хотя он, возможно, умирает в тот момент, когда вы читаете это; хотелось бы надеяться, что нет, если только он не смеялся над тщетностью жизни так долго, что наконец осознал, что сама эта юмористичность тщетности жизни как раз и является причиной того, что жизнь драгоценна, и, ценя ее, теряет. Тирл, как и все его братья, за исключением Бевиса, никогда не был женат, и у него нет потомков, и когда он умрет, он не будет последним из Инглдью, но он будет последним из Инглдью, родившимся в том столетии, и его смерть запечатает последний след того Столетия, поэтому у нас есть много оснований надеяться, что он не при последнем издыхании и что его печень выдержит.


Однако другие продолжали умирать. Однажды бездельники на крыльце магазина снова принялись вспоминать разных людей, которых они давно не видели, и было упомянуто имя Эли Уилларда, и они задались вопросом, умер ли он и вернется ли когда-нибудь. Тема была хороша для нескольких минут размышлений, а затем они попытались вспомнить кого-нибудь еще, кого они давно не видели, и кто-то вдруг понял, что женщину, Имени которой Мы не можем назвать, никто не видел со дня того Незабываемого Пикника. Бездельники встали со своих бочонков с гвоздями, перешли дорогу к ее дому и несколько минут вежливо стучали в дверь, прежде чем открыть ее. Они зашли в ее комнату, но ее там не было. Они вошли через внутреннюю дверь в комнату Джейкоба и обнаружили ее на кровати Джейкоба, одетую в свое лучшее платье, со сложенными на талии руками. Они удивились, почему она выбрала для смерти постель Джейкоба, и решили, что на старости лет она, должно быть, пришла в некоторое замешательство. Как бы то ни было, она была мертва, и они отвезли ее на кладбище и похоронили рядом с Сарой. Брат Стэплтон извинился, что не смог произнести надгробную речь, потому что утверждал, что ничего не знал об этой женщине, но он предложил пятиминутный короткий сюжет, показывающий сцену, в которой экипаж Джейкоба покидает Литл-Рок, чтобы он вернулся погостить подольше, и он обнаруживает, что его жена Сара забирает с собой домой своего секретаря по социальным вопросам. Затем несколько человек, присутствовавших на похоронах, хором спели:

Дальше мы все узнаем об этом,

Дальше мы поймем, почему;

Не унывай, брат мой, живи на солнышке,

Со временем мы это поймем.

Женщина не оставила завещания. Мы проконсультировались с адвокатом Джимом Томом Даквортом, и он сообщил, что дом и его содержимое должны перейти наследнице Исаака, его жене Салине. Салина не хотела этот дом; она отказалась покидать догтрот, где оставалась в уединении. Следующим на очереди был старший сын, Дентон, но он тоже не хотел этот дом. Джон очень хотел этот дом, но ему пришлось ждать своей очереди, потому что Монро был следующим на очереди; Монро думал об этом, намеренно не торопясь, потому что знал, как сильно Джон жаждал заполучить этот дом; в конце концов, это был самый большой дом в городе, одно из старейших и самых впечатляющих зданий в Stay More. Дом, в котором жил Джон и в котором воспитывалась его большая семья, даже не проиллюстрирован в этом исследовании, не обязательно из-за моего личного предубеждения против Джона, но потому, что дом не заслуживает упоминания во всех отношениях, по крайней мере, на мой взгляд. Джон совершил бы большой скачок в мире, если бы мог унаследовать дом своего деда. И именно по этой причине Монро сохранил его ... или, скорее, он принял его в наследство, хотя жить там ему хотелось не больше, чем Дентону; они с Дентоном всю жизнь спали в одной постели и не видели причин отказываться от этой привычки в свои пятьдесят, хотя это ни в коем случае не означает, что происходило что-то забавное; для братьев и сестер-холостяков или старых дев было обычной практикой всю жизнь делить постель: так что, хотя Монро и не отказался от своей привычной кровати, он передал дом своему младшему брату Уиллису и Джону, сделав его удобно для магазина Уиллиса, и Уиллис переехал в него со своей младшей сестрой Друсси, которая, заметив трехуровневость дома и посчитав на пальцах, поняла, что они с Уиллисом зарабатывают два, тогда как в доме было три, поэтому она переоборудовала дом в ОТЕЛЬ и повесила над крыльцом небольшую вывеску с простой надписью “отель”. Она хорошенько прибралась в доме, заказала новое постельное белье, фарфор и столовые приборы от Sears, Roebuck, украсила уборную с тремя отверстиями на заднем дворе кружевами и хромолитографиями, изображающими детей, катающих обручи, и заказала коробку дорогой туалетной бумаги Nippon crepe; затем она день за днем сидела в кресле-качалке на крыльце, с нетерпением ожидая своего первого гостя, но единственными людьми, которые приходили в ее отель, были различные соседи, друзья и родственники, которые не собирались оставаться здесь ночевать, а только хотели опробовать новинку в использовании туалетной бумаги Nippon crepe и узнать, насколько она превосходна. это были кукурузные початки, палочки, листья, каталоги почтовых заказов и старые песенники. Друсси пришлось заказать еще один ящик булочек.

Но по-прежнему никто из платных гостей не приезжал, чтобы переночевать в ее отеле.

Экономика была в плохом состоянии, по крайней мере, на местном уровне. В "Джасперской катастрофе" параллельно шли истории о том, как округ Ньютон катился ко всем чертям, в то время как по всей стране горожане богатели и тратили свои деньги на контрабандную выпивку, модные автомобили и странную музыку под названием джаз. В адрес редактора посыпались Письма с просьбой, пожалуйста, прекратить упоминать о Катастрофе. Друсси написала, указав, что подобные истории о местной бедности могут отпугнуть потенциальных постояльцев ее отеля. Жители "Стэй Мор" могли бы даже не знать, что они бедны, если бы им об этом не сообщила эта чертова газета.

Джон Инглдью попросил Джима Тома Дакворта подать иск против газеты, но было слишком поздно: клиенты банка Джона один за другим снимали свои сбережения, чтобы внести первоначальный взнос за заводные фонографы и пластинки, проигрыватели пианино, кремоотделители, модные чугунные кухонные плиты, матрасы с внутренними пружинами, наручные часы и новые радиаторы для своих Ford. После того как все их сбережения были потрачены, они попытались получить ссуду у Джона, но ему нечем было их одолжить, и банк обанкротился. В банке не было необходимости; каждый заработанный пенни тратился на оплату рассроченных платежей за покупки в кредит. И заработано было не так уж много пенни, потому что сама земля с годами была израсходована из-за выращивания одной культуры: год от года средний размер кукурузного початка становился все меньше и меньше, пока комочки не стали слишком крошечными, чтобы их можно было очищать от шелухи, а у Дентона и Монро не осталось зерна, которое можно было бы молоть на мельнице, и мельница закрылась. У Дентона и Монро не было выбора, кроме как вернуться к фермерству на полную ставку, но земля была слишком бедной, чтобы заниматься сельским хозяйством, и они говорили о том, чтобы уехать в город и найти работу, хотя им эта идея была ненавистна, и они не хотели уезжать из Стэй Мора, или, по крайней мере, округа Ньютон, или, по крайней мере, Озарков, но поскольку в Озарке еще не было городов, по крайней мере, в Арканзасе, и поскольку единственным городом в Арканзасе был Литл-Рок, Дентон и Монро поехали туда, нашли работу и жили в пансионате, и их больше не видели в Стэй Мор в течение нескольких лет.


Бевису Инглдью, у которого были жена и четверо сыновей, которых нужно было содержать, повезло в ведении сельского хозяйства не больше, чем Дентону и Монро, но он не захотел переезжать в Литл-Рок и продолжал заниматься сельским хозяйством, отказываясь признавать тот факт, что это не приносило прибыли. Как только его четверо сыновей подросли, он поднял их с постели до рассвета и заставил работать до заката, и Эмельда плакала, потому что не могла раздобыть достаточно еды, чтобы прокормить их для всей этой работы. По ночам Эмельда делилась своими мечтами с Бевисом, но чаще всего их сны были кошмарами, пока единственный сон, который остался у Эмельды, не состоял из куклы, сделанной из кукурузных хлопьев. Когда они проснулись, Эмельда молча “обсудила” с Бевисом возможное значение этой куклы из кукурузных хлопьев, но он, который видел этот образ в их оставшемся общем сне, знал его значение ничуть не лучше, чем она. Эмельда очень дорожила скромной куклой из кукурузных хлопьев, потому что это был единственный приятный сон, который все еще приходил к ней по ночам, и он неизменно появлялся каждую ночь. Со временем, когда у Эмельды выдалась свободная минутка, она смастерила настоящую куклу из кукурузных хлопьев и надела на нее маму-хаббард и шляпку для загара, сшитую из ситца из мешка для муки. Ее сыновья восхищались ею и хотели, чтобы их отец высказался и тоже восхитился ею, не зная, что он уже это сделал. Создав женскую куклу cornhusk, Эмельда затем создала мужскую куклу, одетую в рабочий комбинезон. Создав таким образом пару самку и самца, она не могла остановиться и продолжала делать кукол из кукурузных хлопьев, пока дом не наполнился ими, самками в ее комнате, самцами в комнате Бевиса.

Бевис был смущен этим бесполезным занятием и боялся, что кто-нибудь может прийти и увидеть это и разнести по деревне весть о том, что Эмельда Инглдью поскользнулась. Однако он понял, поскольку мог читать ее мысли, что она не может остановиться. Он также знал, что она дала индивидуальное имя каждой кукле, от Абеллы до Зоны для самок и от Аарона до Зуриэля для самцов. Более того, каждая из кукол обладала ярко выраженной индивидуальностью, и в ночных снах, которыми они делились, у этих кукол завязывались межличностные отношения, обычно счастливые, которым удавалось вытеснить многие из их неприятных кошмаров. Кукол было так много, что Бевису и Эмельде, возможно, вообще не снились бы кошмары, если бы не тот факт, что год был засушливый, и урожай был неурожайный, и у Джона Инглдью не было денег, чтобы одолжить им, даже если бы он захотел, чего у него не было, и дядя Уиллис не мог предоставить им кредит в магазине, а тетя Друсси не могла обеспечить их бесплатным ужином в своем отеле, и единственный способ, которым они вообще могли прокормиться, - это чтобы их сыновья каждый вечер ходили на берег ручья Суэйнс с фонарем и ловили рыбу из сома, чтобы приготовить жаркое. которых всегда было легко поймать после наступления темноты, пока инглдью не поймали и не съели их всех. Они голодали четыре дня, а потом мальчики попросили разрешения у матери съесть пару ее кукол из кукурузных хлопьев, но Эмельда была потрясена мыслью о том, что для нее это было бы равносильно каннибализму, и не могла этого допустить. Поскольку все они бросили работу, большую часть дня они просиживали на крыльце магазина, слегка утешаясь, слушая шутки дяди Тирла о тщетности жизни. Из сострадания дядя Уиллис дал им банку венских сосисок; они съели по одной, а остальное оставили на завтрак. Конечно, иначе они умерли бы с голоду.

Однажды шикарный автомобиль, на самом деле четырехместный спортивный фаэтон Cadillac с опущенным верхом, заехал в Stay More и разъезжал по округе. Пассажирами были туристы, две дамы и два джентльмена, все в мешковатых панталонах, гольфах и галстуках-бабочках. Они не остановились и не вышли. Они посмотрели на здания, указали на людей и поехали дальше. Когда они проезжали мимо дома Бевиса Инглдью, одна из женщин крикнула “Стой!” мужчине за рулем, и он нажал на тормоза. “Посмотрите на это”, - сказала женщина своим спутникам, указывая на Эмельдю Инглдью, которая сидела на крыльце в своем кресле-качалке и мастерила куклу из кукурузной шелухи по имени Ромола. Она наносила последний штрих: клетчатую шляпку для загара. “Я хочу такую же, Гарри”, - сказала женщина своему спутнику, и Гарри послушно открыл дверцу спортивного фаэтона и вышел, доставая бумажник.

“ Сколько? - спросил он Эмельду, указывая на куклу из кукурузных хлопьев.

“А?” - ответила она, никогда не подозревая, что кто-то придаст кукле из кукурузных хлопьев денежную ценность не больше, чем человеческой жизни.

-Это,” сказал он, явно нацеливая указательный палец на куклу. “ Это. Что угодно. Ты продаешь? Я плачу”.

“Я никогда раньше их не продавала”, - сообщила она ему.

“ Пятьдесят центов? Доллар? он торговался.

- На моих землях, - сказала Эмельда, - всего лишь кукурузные хлопья и обрезки мешков из-под муки.

“ Гарри! ” позвала женщина из машины. - Луиза говорит, что она тоже хочет!

“ У тебя есть еще такие? - Спросил Гарри у Эмельды.

“ О, шор, ” призналась Эмельда. “ В доме их полно. Тебе нужна кукла-мужчина или кукла-женщина?

- Луиза, - крикнул Гарри в машину, - ты хочешь мальчика долли или девочку?

“О, возьми по одной каждому, Гарри!” - Сказала Луиза, и другая женщина добавила: “Мне тоже!”

Гарри показал Эмельде четыре пальца; она пошла в комнату Бевиса и взяла двух кукол мужского пола, затем в свою комнату за другой куклой женского пола.

“ Сколько? он спросил ее снова.

“Сколько, по-твоему, они стоят”, - скромно ответила она.

“ По четыре монеты за штуку? предложил он и вложил ей в руку две однодолларовые купюры.

- Большое вам спасибо, - сказала она, и Гарри отнес кукол в Спортивный фаэтон и подарил по паре каждой из дам.

Дамы осмотрели своих кукол, и одна спросила: “Разве это не кошачье мяуканье?”, а другая: “Разве это не коленки пчелы?” Затем оба сказали Гарри, что ничего не поделаешь, но что они также должны купить по паре в подарок своим друзьям Макси, Лайле, Айседоре, Никки, Мэйзи, Лидии и Стейсии, и, возможно, им не стоит забывать о Винни и Дейзи.

Гарри вернулся на крыльцо и сказал Эмельде: “Сделай мне оптовое предложение. Сколько, скажем, три доллара за доллар? Дай мне восемнадцать”. Она принесла ему кукол, нагрузила ими его руки. Он уложил их в багажник спортивного фаэтона, затем дал Эмельде еще шесть долларов, и туристы уехали. Когда они проезжали обратно через город, было видно, как женщины вместе указывали на вывеску отеля на стене отеля Друсси. Друсси наблюдала, как машина замедляет ход. Женщины, казалось, умоляли мужчин остановиться в отеле, и Друсси надеялась, что мужчины согласятся остановиться, но, очевидно, они этого не сделали, потому что Спортивный фаэтон выехал из города, и больше его не видели.

Однако у Эмельды Инглдью было восемь долларов - больше ее собственных денег, чем она когда-либо прежде держала в руках. Она бежала всю дорогу до магазина Уиллиса, где бездельничали Бевис и мальчики, и, забывшись, впервые публично обратилась к Бевису, показав ему деньги и сказав: “Смотри, сколько эти туристы заплатили мне за партию кукол из кукурузной стружки!” Бевис был крайне смущен по нескольким причинам: он был смущен тем, что с ним разговаривала женщина, потому что она публично демонстрировала деньги, потому что она признавалась, что делает кукол из кукурузной шелухи, и прежде всего потому, что он не верил, что туристы будут платить восемь долларов за любое количество кукол из кукурузной шелухи, хотя, поскольку он мог читать ее мысли, он знал, что она ему не лжет. Вместе и с помощью своих четырех сыновей они зашли в магазин Уиллиса и купили на восемь долларов кукурузных хлопьев, овсяных хлопьев "Квакер", венских сосисок, сардин, крекеров "соди", кофе, муки и пригоршни батончиков "Херши", "О Генри" и "Беби Рутс". Последние продукты были вредны для их зубов, и у всех у них появились кариесы, которые дантист, старший брат Бевиса Э.Х., отказался лечить дешевле, чем за наличные. Они смирились с тем, что их зубы будут гнить до тех пор, пока они не выпадут, но их спасло от этой участи прибытие на почту письма, адресованного просто: Кукольник, останься еще, Арк. К тому времени все знали, что Эмельда делает кукол из кукурузных хлопьев, и не смели смеяться над ней, поскольку она продала их на восемь долларов.

Почтмейстер дядя Уиллис доставил ей письмо. Оно было подписано жительницей Сент-Луиса по имени Айседора Любичи и гласило: “Дорогая мадам, Моя хорошая подруга Луиза Гольдштейн недавно вернулась из восхитительного тура по лесистым горам и подарила мне пару кукол, которые она приобрела у вас, если вы тот человек, о котором идет речь, который производит эти изделия, состоящие из какого-то высушенного растительного материала, покрытого кусочками ткани по моде женских длинных платьев и мужских рабочих халатов. Если вы тот человек, о котором идет речь, который производит эти очаровательные безделушки, я был бы рад сообщить вам, что я являюсь посредником в торговле предметами искусства, и я могу предложить вам 36,00 долларов (тридцать шесть долларов) брутто за любое количество таких предметов, которое вы можете поставить. Пожалуйста, отправьте их бандеролью по указанному выше адресу ”. Эмельда была ошарашена. Она не знала, что значит “грубый”, если только женщина из Сент-Луиса не считала своих кукол из кукурузных хлопьев грубыми, вульгарными или непристойными. Эмельда телепатически спросила Бевиса, что значит “грубый”, но он услышал это слово только тогда, когда Джим Том Дакворт говорил о “вопиющей несправедливости” в суде. Поэтому они спросили дядю Джим Тома, что это значит, и он сказал, что это означает что-то настолько ужасное или дурно совершенное, что это нельзя простить. Эмельда показала ему одну из своих кукол и спросила его мнения, но он высказал мнение, что, на его вкус, кукла может выглядеть довольно ужасно, но она не настолько отвратительна, чтобы ее нельзя было простить. Он, со своей стороны, был готов простить это. Эмельда показала ему письмо от жительницы Сент-Луиса. Он прочитал его и обратил ее внимание на структуру фразы “per gross”. “Это a мерзко”, - сказал он. “Это означает "сколько чего-то", но я не помню цифру. Почему бы тебе не спросить дядю Уиллиса. Он может знать.

Им не хотелось спрашивать дядю Уиллиса, потому что никто никогда не верил ничему, что говорил дядя Уиллис, но им больше некуда было обратиться, поэтому они спросили дядю Уиллиса, и он сказал им, что брутто - это дюжина дюжин. Им это показалось невероятным, но они сели на крыльцо магазина и сосчитали на пальцах, пытаясь сообразить, что такое дюжина дюжин. Поскольку у каждого из них было всего по десять пальцев, было трудно сосчитать до дюжины и набрать вдобавок еще дюжину. Дядя Уиллис наблюдал за ними столько, сколько мог выдержать, а это было довольно долго, а потом он достал из своей кладовки картонную коробку с надписью “Одна грубая белая нитка”, раздал ее им и велел пересчитать катушки, что они и сделали, обнаружив, что их было 144. Эмельда и Бевис пошли домой, пересчитали кукол и обнаружили, что там было 432 куклы мужского пола и 432 куклы женского пола. Они разделили их на стопки по 144 штуки в каждой и обнаружили, что у них осталось ровно шесть штук кукол. Эмельде было неприятно видеть, как они расходуются, но она всегда могла сделать еще. Они отправили шесть брутто в Сент-Луис и получили взамен женский чек на 216 долларов. Хотя банк Джона обанкротился и он не мог обналичить для них чек, он решил снова открыть банк и позволить им внести свой чек и пользоваться им по мере необходимости. Джон никогда не терял надежды вновь открыть свой банк; он по-прежнему подписывался и добросовестно читал Еженедельник для банкиров и инвесторов; Я сомневаюсь, что его совесть вообще была обеспокоена тем фактом, что он смог вновь открыть свой банк благодаря вкладу того же сына, которому он много лет назад отказал в разрешении забрать свои сбережения.

Бевис Инглдью сел в свой фургон и объехал все фермы в Стэй Мор, покупая кукурузную шелуху по 5 центов за бушель. Никто не считал его сумасшедшим, потому что молва о таланте Эмельды превращать кукурузную шелуху в деньги быстро распространилась, и большинство других женщин умирали от желания узнать ее секрет, но Эмельда опустила все шторы на всех окнах и устроила своих четырех сыновей на сборочную линию, и вместе с Бевисом, охранявшим дом снаружи от посторонних глаз, они тысячами изготавливали кукол из кукурузной шелухи и отправляли их в Сент-Луис, и заработали фантастическую кучу денег, больше, чем они знали, что с ними делать, настолько больше, что их легко было купить. Джон, банком которого они теперь практически владели, убедил их вложить деньги. Джон добросовестно читал The Bankers’ and Investors’ Weekly, и годами мечтал заняться анализом ценных бумаг или стать "Специалистом по работе с клиентами”, но у него не было потенциальных клиентов, пока у его собственного сына Бевиса не оказалось денег, с которыми он не знал, что делать. Он взял излишки денег Бевиса, отправил их в брокерскую контору в Литл-Роке и вложил их в те выпуски, которые Еженедельник для банкиров и инвесторов рекомендовал в качестве растущих акций, и, конечно же, они росли и росли. Не имело никакого значения, что их самой растущей акцией была General Electric, хотя они никогда не видели электричества и не верили в него. Они заработали так много денег на фондовой бирже, что комиссионных Джону от этого единственного клиента хватило на полную зарплату, и Джон подумывал о ремонте своего банка, в то время как Эмельда телепатически приставала к Бевису с просьбой построить для них дом побольше и получше. Джон начал обращать внимание на те вопросы, которые Еженедельник банкиров и инвесторов классифицировал как “высокорискованные спекулятивные предприятия”, инвестиции в которые были практически азартной игрой, но Джон начал играть и выигрывать. Одна акция, в частности, Poupée Industries Inc. из Сент-Луиса, была особенно привлекательной, и Джон покупал все больше и больше ее акций, и она продолжала расти, пока не стала одной из самых дорогих на внебиржевом рынке, а Бевис и Эмельда владели практически всеми. Им по почте был отправлен роскошно отпечатанный годовой отчет акционеров, и они обнаружили, что Poupée Industries Inc. была всего лишь дистрибьютором причудливых кукол, “которые состоят из какого-то высушенного растительного материала, покрытого кусочками ткани, по образцу женских длинных платьев и мужских рабочих халатов, и производятся в секретном месте в зачарованном Озарке”.


Затем фондовый рынок рухнул. Джон Д. Инглдью был виноват в этом не больше, чем Джон Д. Рокфеллер, но последний выжил, в то время как первый - нет. Небольшой заголовок в “Джасперской катастрофе” отмечал этот факт: “Еще больше акционеров были уничтожены в панике на Уолл-стрит”, а небольшая редакционная статья гласила просто: "Мы надеемся, что из всего этого был извлечен какой-то урок".

Бевис Инглдью всегда был жизнерадостен и полон сил, и он воспринял плохие новости с хорошей стороны, но Джон Д. Инглдью лег в постель и остался там, выглядя еще более мрачным и обреченным, чем когда-либо, если это было возможно. Был вызван док Колвин Суэйн. Док Суэйн был не только лучшим из врачей Стэйна Мора, но и седьмым сыном седьмого сына (которым был Гилберт Суэйн, седьмой сын Лиззи), а седьмой сын седьмого сына обладает способностью излечивать любую известную человеку болезнь, кроме фрейков. Но даже обладая этой силой, Док Суэйн не смог вылечить Джона Д. Инглдью, и Джон Д. умер. Док Суэйн был настолько озадачен причиной смерти, что попросил разрешения провести вскрытие, ожидая, возможно, обнаружить разбитое сердце, но сердце Джона Д., когда доку Суэйну наконец удалось его найти, было не разбито, а лишь сильно атрофировано.

На похоронах брат Лонг Джек Стэплтон обнаружил, что не может произнести надгробную речь. Что-то пошло не так с его силой; она не работала. Шоу не продолжалось. Он все пытался и пытался включить его, но ни одно изображение не появлялось. Итак, он произнес короткую молитву, и они спели несколько припевов песни “Дальше мы все узнаем”, и брат Стэплтон отправился домой, задаваясь вопросом, поймет ли он когда-нибудь, почему потерял свою силу проявлять себя. Он так и не смог этого сделать, и он так и не вернул себе это, и некоторые люди говорили, что потеря его силы была причиной того, что он сам вскоре умер, оставив Stay More без постоянного пастора на всю оставшуюся жизнь.

OceanofPDF.com


OceanofPDF.com


Глава четырнадцатая

Схэром, когда Джону Генри “Хэнку” Инглдью было десять лет, он сбежал из дома, чтобы поступить в цирк. За год до этого ему ужасно надоело мастерить кукол из кукурузных хлопьев. Изготовление кукол из кукурузных лузг в течение всего дня оставляет ум праздным, и хотя Хэнк был довольно хорош в том, чтобы вообще не думать ни о чем, он не мог не продолжать размышлять о том факте, что его, вероятно, не существовало, потому что он не мог бы родиться, если бы его мать и отец не спали вместе и даже не разговаривали друг с другом, хотя, похоже, они сотрудничали, по крайней мере, в изготовлении кукол из кукурузных лузг. Другим мальчикам его возраста не приходилось мастерить кукол из кукурузных хлопьев, и это была еще одна причина чувствовать, что он на самом деле не существует, а всего лишь фантазирует. Его рассуждения состояли в том, что если бы он не существовал, то с таким же успехом мог бы не существовать где-то еще, а не здесь, в Stay More. Беда была в том, что он не мог представить себе другого места, пока однажды в конце лета его десятого года жизни рекламщик в галстуке-бабочке и соломенной канотье, сидящий за рулем грузовика Ford, не приехал в город и не получил разрешение приклеить огромную афишу цирка на стену сарая, построенного Дентоном и Монро и расположенного на видном месте в центре города. Хэнк Инглдью вместе со всеми другими детьми из Stay More с благоговением смотрел на плакат, на котором яркими красками были изображены свирепые тропические животные, женщины в облегающей одежде, стоящие на спинах гарцующих лошадей, прыгающие в воздухе акробаты, и объявлялось, что Foogle Bros. Концерты на трех рингах пройдут в Джаспере, штат Арканзас, всего три дня, 24-27 августа, с грандиозным концертом Midway.

Хэнку пришло в голову, что цирк - это какое-то другое место, которое выбило бы из колеи несуществование в Stay More, даже несмотря на то, что ему больше не требовалось делать кукол из кукурузной шелухи, поскольку фондовый рынок рухнул, и люди по всему миру тратили свои деньги на яблоки и карандаши вместо кукол из кукурузной шелухи. Хэнк начал вынашивать план: он ускользнет в Джаспер как раз вовремя, чтобы быть там, когда приедет цирк, и устроится на работу в цирк, так что, когда его родители придут в цирк, они увидят, что у него уже есть работа, и, возможно, даже будут гордиться им, и они не будут поднимать большого шума, когда цирк уедет и заберет его с собой. Поэтому накануне 24-гоавгуста, когда никто не видел, он “одолжил” одного из мулов своего отца, никому ничего не сказав, и поехал на нем без седла в Джаспер, где, к своему ужасу, обнаружил, что цирк уже прибыл в город и возводится при свете гирлянд ярко горящих стеклянных лампочек. В Джаспер еще не было электричества, но у цирка был свой собственный портативный генератор.

Сначала Хэнк ничего не мог поделать, только зачарованно смотрел на все эти лампочки, пока один из рабочих не сказал ему: “Покажи, что еще не открылось, парень. Приходи завтра.” Хэнк сказал мужчине, что надеется найти ему работу. “Посмотри на толкача панков”, - ответил мужчина и направил его к крепко выглядящему мужчине в футболке, который руководил группой местных мальчишек, многих из которых Хэнк узнал. “Без наличных. Только бесплатный билет”, - сказал ему мужчина. “Иди помоги этим панкам подержать веревку”. Хэнк сказал, что хочет навсегда присоединиться к цирку и делать что-то важное, например, невозможные трюки. Мужчина рассмеялся над ним и спросил, какой невозможный трюк он может показать. Ну, Хэнк сказал, что он может соединить локти за спиной. Он продемонстрировал. “Эй, это очень хорошо, малыш”, - искренне заметил мужчина. “Пойдем со мной”. Мужчина отвел его в трейлер, где другой мужчина в футболке просто сидел в парусиновом кресле, ничего не делая, только покуривая сигарету. “Эй, Чолли, попробуй это”, - сказал первый мужчина и велел Хэнку повторить свой невозможный трюк с соединением локтей за спиной. Хэнк так и сделал. Чолли поджал губы и уставился на Хэнка из-под прищуренных век. “Он подойдет”, - сказал Чолли, взял Хэнка, надел ему костюм клоуна и показал, как привязывать резиновый мяч к носу и наносить белую и фиолетовую краску на лицо. Затем Чолли отвел его к другому мужчине в футболке и сказал: “Фил, присмотри за ребенком”, и пока Фил наблюдал, Хэнк несколько раз быстро соединил локти за спиной. “Что еще он может делать?” Фил хотел знать. Хэнк сказал, что он также может похлопывать себя по животу, вращая другой рукой над головой, и наоборот. “Отлично”, - сказал Фил. “Ты умеешь жонглировать?” Хэнк не умел, поэтому Фил взял три апельсина и начал показывать ему, как это делается. Хэнку хотелось спать, но он продолжал тренироваться, пока не научился не только жонглировать тремя мячами, но и подбрасывать их все в воздух, трижды касаться локтями за спиной и ловить их, когда они падали.

Установка цирка была закончена, и всех остальных местных мальчишек выгнали с территории, но Хэнку разрешили остаться. Должно быть, было около полуночи, но никому из циркачей, казалось, не хотелось спать. Они сидели вокруг, играли в карты, курили сигареты и рассказывали непристойные анекдоты. Фил сказал ему: “Что ж, давай познакомимся с некоторыми финкерами и гиками”, - и он повел его по кругу и представил как “нового Джоуи” нескольким циркачам: другим клоунам, акробатам, наездникам и даже артистам, которые вызывали у него беспокойство: бородатой даме, очень толстой даме, карлику, мужчине, покрытому татуировками, еще одному мужчине, который казался нормальным, но Фил прошептал на ухо Хэнку, что этот человек откусывал головы цыплятам, и мужчине, который был очень, очень старый, которого, по словам Фила, объявили “старейшим человеком в мире”. Никто из этих людей не проявил особого интереса к встрече с Хэнком, но мужчина, который был Старейшим человеком в мире, казалось, пристально изучал его из-под своих морщинистых век. Глаза старика, казалось, все еще работали, хотя все остальное в нем, похоже, не работало; Хэнк сомневался, что старик может говорить, поэтому он был удивлен и на мгновение не поверил, когда старик задал ему вопрос: “Откуда ты, Джоуи?” После того, как Хэнк убедил себя, что губы старика действительно двигались и что он заговорил, Хэнк ответил, сказав ему, что он из Стэй Мора, маленького городка примерно в десяти милях к югу отсюда. Ему пришлось громко повторить, потому что старик был почти глух. Затем старик почти незаметно кивнул головой и заговорил снова: “Вы инглдью, не так ли? Я бы узнал Инглдью где угодно, даже за этим резиновым носом и гримом”.

Хэнк ушел, недоумевая, откуда старик узнал, что он инглдью, но решил, что любой человек такого возраста, как этот человек, вероятно, знает все, что следует знать. А потом волшебные электрические лампочки начали гаснуть, и Фил сказал Хэнку, что ему придется выступить со звездной подачей. Когда Хэнк выглядел озадаченным и спросил, что такое звездная подача, Фил рассмеялся, хлопнул его по плечу и сказал: “Тебе придется выучить цирковой жаргон, малыш. Звездное поле спит под открытым небом, на траве”.

Хэнк спал на траве, спал урывками, ему снились сны о том, как он исполняет свои трюки в костюме клоуна перед целой толпой людей, многие из которых могли бы узнать его по резиновому носу и гриму, как это делал старик. Когда он проснулся и поднялся с травы, то обнаружил, что больше никто в лагере не проснулся, хотя солнце стояло высоко в небе. Он предположил, что люди, которые так поздно ложатся спать, вероятно, поздно ложатся утром. Он почувствовал запах готовящегося где-то кофе и, проследив за ним, обнаружил трейлер с открытой задней частью и мужчиной внутри, готовящим оладьи.

Это был первый раз, когда Хэнк видел или слышал о мужчине, готовящем еду; возможно, этот мужчина тоже был одним из уродов. Но Хэнк был голоден и жадно смотрел на оладьи, облизывая губы, пока повар не заметил его и не сказал: “Новенький, да? Добро пожаловать в замок крамбов”. Повар положил на тарелку оладьи и подал их ему вместе с кружкой кофе. Хэнк сел за соседний столик, чтобы поесть, но повар объяснил ему, что это “длинный конец”, отведенный для цирковых рабочих; артисты должны есть в “коротком конце”. Хэнк пошевелился и съел свой завтрак, к нему постепенно присоединились другие клоуны и акробаты. Он узнал, что "Мидуэй" откроется только в полдень, а первое представление под "Биг Топ" запланировано не раньше двух часов.

Напоив своего мула, Хэнк побродил по территории, побаловав себя бесплатным просмотром животных. Там был лев в железной клетке на колесах, и он зарычал на него, заставив его слегка вздрогнуть. Там был слон, привязанный за огромную лодыжку к столбу; он никогда раньше не видел слона, но знал, что это такое, потому что изучал географию Африки в четвертом классе. Оно не рычало на него; оно казалось очень медленным, спокойным и нежным, время от времени слегка приподнимая огромную ступню. Он похлопал его по невероятно длинной морде; внезапно слон свернул свою морду и размотал ее с такой силой, что Хэнка подбросило по воздуху на расстояние почти в две шляпы, и он с болью приземлился на спину. Он осторожно встал, решив не подходить ближе к слону; он ощупал себя в поисках сломанных костей; ничего подобного не было, но его верхняя губа начала распухать, и к тому времени, когда Большой Колпак откроется, его губа распухнет настолько, что у него будет самое комичное лицо из всех клоунов. Он злобно посмотрел на слона и сказал ему: “Если Бог Всемогущий создал тебя, Он может сделать еще одного и уйти”. Он побрел дальше и нашел обезьянку в клетке; обезьянка была такой маленькой и робкой на вид, что вряд ли могла причинить Хэнку какой-либо вред, но когда Хэнк попытался пожать ему руку, обезьянка поцарапала его, оставив кровоточащие полосы посередине руки. Хэнк решил оставить животных в покое и побрел туда, где в лучах утреннего солнца бездельничали участники шоу. Прибыл репортер из "Джасперской катастрофы" и брал интервью у толстой леди, задавая ей вопросы о ее диете и о том, сколько она весит, и были ли у нее какие-либо проблемы с переворачиванием во сне по ночам? Затем репортер взял интервью у карлика, бородатой дамы, самого сильного человека в мире, и он попытался взять интервью у человека, который откусывал головы цыплятам, но тот не отвечал ни на какие вопросы, поэтому репортер перешел к самому Старому мужчине в мире и спросил его: “Сколько тебе лет?” Ответа не последовало.

Хэнк сказал репортеру: “Он близок к смерти. Говорите громче”. Репортер громко повторил вопрос.

“Я не могу быть уверен, - ответил Старейший человек в мире, - но могу вас заверить, что ему перевалило за сотню”.

“Как вам удалось прожить так долго?” - спросил репортер. “Вы воздерживаетесь?”

“Я никогда не пробовал алкоголь, нет, - ответил старик, - но не думаю, что это имело какое-то отношение к делу”.

— Ну?.. - репортер подождал, затем продолжил. - Чему вы приписываете свое долголетие?

Старик помолчал, словно раздумывая, потом тихо сказал: “Я продолжал двигаться. Я никогда не замедлялся достаточно надолго, чтобы смерть настигла меня”.

Репортер восхитился этим ответом и прокомментировал: “Кажется, у вас все в порядке с головой”.

“Спасибо”, - ответил старик. “Да”.

Репортер продолжил вопрос. “Но почему вы продолжали двигаться?”

Старик снова замолчал, словно размышляя и впервые находя ответ, и когда он произнес его, в голосе его звучало удивление самому себе. “Я чувствовал, что должен был что-то сделать. Должен был сделать. Было предопределено сделать”.

“Без шуток?” спросил репортер. “И что это было за ”что-то"?"

“Все, что я сделал”, - сказал старик и не стал вдаваться в подробности.

“Как долго вы работаете в этом цирке?” - спросил репортер.

“ О, это трудно вспомнить. Может быть, лет двадцать.

- А чем вы занимались до этого?

“Я путешествовал. Я участвовал в различных рекламных кампаниях”.

- Откуда вы родом? - спросил я.

“Коннектикут”.

Репортер поблагодарил старика за интервью и перешел к интервью с татуированным мужчиной. Хэнк побрел обратно в "замок крамбов", или "фургон чака", или что там еще было, чтобы посмотреть, готов ли еще ужин. Поев, он увидел, что проходная открыта, и прошелся по ней, высматривая кого-нибудь из своих родных, которых он не хотел видеть, пока не наденет свой клоунский костюм и грим. Но на Полпути было не так уж много людей. У него в кармане было два доллара семьдесят пять центов - все его сбережения после краха фондовой биржи, поэтому он потратил часть этих денег на то, чтобы прокатиться на Колесе Обозрения и получить рожок сахарной ваты. Потом он понял, что ему лучше пойти попрактиковаться в жонглировании, пока не открылся Большой Колпак. Выходя с проезжей части, он прошел мимо продавца арахиса и был удивлен, обнаружив, что продавцом арахиса был Старейший человек в мире, который продавал арахис с лотка, подвешенного к его шее на веревочке. Не очень громко пожилой продавец арахиса кричал: “Свежий жареный арахис! По пятицентовику за пакет!” Хэнк подошел к нему и дал пятицентовик. Старик посмотрел на него и дал пакетик арахиса, но отказался от пятицентовика.

“Ты Инглдью”, - сказал старик. “Я ничего не могу взять с Инглдью”.

Хэнк громко прокомментировал: “Должно быть, в этом цирке тебе не очень хорошо платят, раз ты вынужден продавать губки на стороне”.

Старик покачал головой. “Нет, мальчик, мне не нужно продавать арахис. Я продавал вещи всю свою жизнь, и я просто не могу отказаться от этой проклятой привычки ”. И он заковылял прочь по дорожке, прохрипев: “Свежеобжаренный арахис! По пятицентовику за пакетик!” Хэнк снова задумался о том, почему старик был таким старым, что знал все и, следовательно, знал, что Хэнк был Инглдью, хотя это не объясняло, почему он бесплатно раздавал пакетик арахиса любому Инглдью.

Хэнк пошел в трейлер Фила и с помощью Фила надел свой костюм клоуна, резиновый нос и грим. Он признался Филу, что немного нервничал из-за появления перед всеми этими людьми. Фил фыркнул. “Как называется это место? Джаспер? Ну, на цирковом жаргоне "джаспер" - это местный житель, который покупает билет. В Джаспере не так уж много джасперов.

Фил был прав: когда Хэнк впервые попал в the Big Top, он обнаружил, что в аудитории было не более пятидесяти человек, и ни один из них не был Полным идиотом. Хотя в цирке было три кольца, использовалось только одно из них. Вместе с другими клоунами Хэнк обошел круг, касаясь локтями друг друга и жонглируя. Никто не засмеялся, хотя молодые зрители хихикали и показывали пальцами. Хэнк был разочарован; особого волнения это не вызвало. Он страдал от бессонницы в ожидании вечернего представления. Посещаемость ночного шоу была не намного лучше, и снова не было никого из Stay More. Хэнк знал, что лето выдалось засушливым, и у людей было мало денег, а у его собственных родителей вообще не было денег. Но ему хотелось, чтобы хотя бы один из его дядей или братьев появился в зале и узнал его. Может быть, завтра. Но когда вечернее представление закончилось, Фил собрал всех циркачей и сказал им: “Хорошо, давайте взорвем этот морг. Всем встать на рассвете и сорвать тряпки”. Хэнк был удивлен, обнаружив, что его друг Фил, очевидно, был боссом всего цирка, и он спросил его, имел ли он в виду, что они уезжают утром, и Фил сказал: “Да, парень, в этом городе совершенно никого нет”, поэтому Хэнк спросил его, может ли он поехать с ними в любой следующий город, в который они собирались, и Фил сказал: “Конечно, парень, но платят паршиво”. Хэнк понял, что до сих пор ему ничего не заплатили за два выступления, но у него было вдоволь бесплатной еды. Он рано лег спать на траве и мечтал о том, чтобы выступить перед большими толпами в городах.

Незадолго до рассвета его разбудила чья-то рука на плече. Это был Старейший человек в мире. “Вставай, Инглдью”, - сказал он. Хэнк быстро поднялся на ноги. “ Пойдем домой, ” сказал старик. - Цирк окончен.

“ Но я согласен с ними. Фил сказал, что я могу, ” запротестовал Хэнк, но потом вспомнил, что ему придется говорить громко, чтобы старик его услышал. Он начал громко повторять свои слова, но старик прошипел “Ш-ш-ш!” и приложил палец к губам, а другой рукой зажал рот Хэнка. “Подожди, пока мы не выйдем отсюда”, - сказал старик, взял его за руку и повел со стоянки цирка. Хэнк не мог понять, почему старик намеревался пойти с ним. Или, может быть, старик просто намеревался выпроводить его из цирка. Если старик был настолько стар, что знал все, даже фамилию Хэнка, то, возможно, старик знал какую-то причину, по которой Хэнку не следовало навсегда присоединяться к цирку и уезжать с ними в следующий город. Внезапно Хэнк вспомнил о своем муле и с помощью языка немых жестов или пантомимы попытался донести это до старика, и в конце концов ему пришлось громко прошептать старику на ухо: “Мой мул”, - и старик позволил ему пойти и забрать его. Затем старик проскользнул в палатку, достал пятидесятифунтовый мешок арахиса и взвалил его на спину мула. Хэнк повел мула за собой, и они покинули территорию цирка. Когда они оказались вне пределов слышимости кого бы то ни было в цирке, Хэнк повысил голос и сказал старику: “Я собирался поменять содержание цирка. Фил сказал, что я могу. Разве он не босс?”

- Да, Филип Фугл и его брат Чарльз владеют цирком, - сказал старик. “Но он не босс, и Чарльз тоже”.

- Кто это? - спросил я.

“ Да. Или, скорее, я агент босса.

“Почему ты не разрешаешь мне посещать цирк? Я не хочу возвращаться и оставаться здесь подольше”.

- А ты нет? Это ужасно. Тебе вообще не следовало оставлять это. Тебе никто никогда не рассказывал историю твоего пра-пра-дяди Бенджамина Инглдью?

Хэнк слышал историю о старшем брате своего прадеда Бенджамине, который отправился в Калифорнию на охоту за золотом и погиб во время резни в Маунтин Мидоуз, но он не понимал, какое это имело отношение к его приходу в цирк, и ему было интересно, откуда старик узнал о Бенджамине Инглдью, но понял, что старик был настолько стар, что знал все. К этому времени они были уже далеко от Джаспера, на полпути к Парфенону, а старик все еще ковылял рядом с ним. Он действительно проделал весь этот путь, чтобы подольше побыть с ним? Это наверняка измотало бы его.

“ Хочешь прокатиться на муле? Предложил Хэнк.

“ Спасибо, ” сказал старик. “ Я был бы очень признателен. Хэнк помог ему взобраться на спину мула, и они поехали дальше. Всходило солнце.

Хэнк указал на пятидесятифунтовый мешок арахиса, висевший на плечах мула, и спросил: “Ты собираешься продавать им губерс в ”Стэй Мор"?"

“Если смогу”, - сказал старик.

Они пошли дальше и прошли через Парфенон. Они почти не разговаривали, потому что старик заговорил бы только в том случае, если бы Хэнк задал ему вопрос, и хотя было много вопросов, которые Хэнк мог бы задать ему, Хэнк не знал, с какого из них начать, поэтому промолчал. Хэнку стало интересно, уходит ли старик из цирка навсегда, или, может быть, он просто намеревался продать свои орешки в магазине Stay More, а потом встретиться с цирком позже. Может быть, за это время Хэнку удалось бы убедить его присоединиться к цирку, если бы он действительно был боссом.

Был почти полдень, когда они добрались до "Останься еще". Хэнк начал беспокоиться, не устроят ли ему взбучку родители за то, что он улизнул из дома и прихватил с собой мула. У него было предчувствие, что, возможно, старик сможет защитить его, поэтому, когда старик попросил слезть с мула в магазине Уиллиса, Хэнк спросил его, не возражает ли он побыть с ним, пока он не отведет мула домой, и старик слегка улыбнулся и кивнул головой. Таким образом, старик не слезал с мула, пока они не добрались до дома Хэнка, где отец и братья Хэнка сидели на крыльце в ожидании ужина, а мать Хэнка выбежала из кухни, как только Бевис Инглдью телепатически сообщил ей, что их заблудший сын вернулся с мулом и что на муле сидит невероятно старый мужчина.

“ Мальчик, какого черта ты... — начал было требовать Бевис Инглдью от Хэнка, но затем пристально посмотрел на старика и воскликнул: “Разрази меня гром! Если это не Оле Эли Уиллард! Но этого не может быть! Я не видел тебя с тех пор, как мне было около двадцати, а сейчас мне уже за сорок, и тогда ты уже был дряхлым стариком.

“Он старейший человек в мире”, - гордо заявил Хэнк, как будто это он его изобрел или, по крайней мере, открыл. Но он слышал истории об Эли Уилларде и знал, что тот уже бывал в Stay More снова, и снова, и снова задолго до рождения Хэнка.

“ Как раз к обеду, - заметила Эмельда и пригласила Эли Уилларда к себе на кухню, где подала ему, Бевису и мальчикам скромный, но сытный обед. Во время ужина Эли Уилларду рассказали о текущем состоянии "Стэй Мор": кто умер, кто родился, открытие и закрытие банка, закрытие мельницы, приезд и отъезд городских женщин-поселянок, Незабываемый пикник, изготовление и продажа кукол из кукурузной шелухи, неурожай и так далее.

Эли Уиллард не проявил особого интереса или эмоций ни к одной из этих новостей, хотя и заметил, что был рад заметить, что теперь на дороге рядом с магазином Уиллиса стоит бензоколонка, а это означает, что по соседству появилось множество безлошадных экипажей. Он спросил, были ли еще какие-нибудь судебные иски против незадачливых автомобилистов, чьи автомобили пугали домашний скот. Инглдью были смущены тем, что он затронул эту тему, и они извинились от имени покойного дяди Дентона и сказали, что в семье Инглдью ходила легенда о том, что дядя Дентон обладал своеобразным чувством юмора и задумал судебный процесс только как шутку. Эли Уиллард слабо улыбнулся. Затем он поблагодарил их за ужин и попросил Хэнка отвезти его обратно в универсальный магазин. Возвращение Эли Уилларда вызвало такое волнение у Бевиса и Эмельды, что они забыли сделать выговор Хэнку за то, что он сбежал из дома, или даже спросить, где он был. Хэнк снова помог Эли Уилларду взобраться на спину мула и отвез его и его пятидесятифунтовый мешок арахиса в магазин Уиллиса, где Эли Уиллард попытался купить у Уиллиса сотню маленьких бумажных пакетиков, который был так удивлен и обрадован, обнаружив разносчика из Коннектикута среди живых, что отказался принимать плату за крошечные мешочки, но, когда Эли Уиллард с помощью Хэнка переложил содержимое пятидесятифунтового мешка арахиса в сто полфунтовых мешочков, Уиллис принял подарок в виде одного мешка бесплатно. бесплатно. Затем Эли Уиллард сел на крыльцо магазина и попытался продать арахис по пять центов за пакет.

Дела шли не очень оживленно. Уиллис тактично указал Эли Уилларду, что слово “мешок” в Озарке означает мошонку, и что вместо слов “Свежеобжаренный арахис! По пятицентовику за пакет!” Эли Уилларду следовало бы сказать “Свежеобжаренный арахис! По пятицентовику за порцию!” Поэтому разносчик арахиса изменил свою подачу, но бизнес не улучшился. Уиллис высказал дальнейшее мнение, что само слово “арахис” вызывает подозрение, поскольку оно указывает не только на яички, но и на мочеиспускание. “Губерс” также намекал на мужские гениталии, но не был таким наводящим на размышления, как арахис. Итак, Эли Уиллард начал говорить: “Свежеобжаренные губерс! По пятицентовику за пачку!” всякий раз, когда кто-нибудь появлялся, что случалось нечасто. Он продал несколько карточек. Хэнк решил, что, возможно, Эли Уиллард намеревался вернуться в цирк, как только продаст весь арахис. Чтобы проверить это предположение, он небрежно спросил старика, знает ли тот, куда направился цирк после того, как покинул Джаспер. Эли Уиллард кивнул. Хэнк вышел из магазина и обошел дом за домом в "Stay More", рассказывая всем, что старина Эли Уиллард вернулся в город, и предлагая целых полфунта губерса всего за пять центов. Вскоре крыльцо магазина было заполнено людьми, которые грызли и ели арахис, и вскоре они были по щиколотку в арахисовой скорлупе. Когда день клонился к вечеру, Эли Уиллард продал свою последнюю порцию арахиса. Уиллис Инглдью смел арахисовую скорлупу с крыльца магазина, закрыл свой магазин и пошел домой ужинать. Эли Уиллард и Хэнк были одни. Прибыль от продажи арахиса составила ровно пять долларов, которые Илай Уиллард отдал Хэнку, сказав, что это плата за поездку из Джаспера в "Stay More".

“ Как ты собираешься вернуться? - Поинтересовался Хэнк.

-Я несобираюсь.

“ А? Ты не откажешься от цирка окончательно, эйр?

Эли Уиллард кивнул.

- Уол, ты не скажешь мне, куда они поехали, чтобы я мог их оштрафовать?

Эли Уиллард покачал головой. Затем спросил: “Как тебя зовут, Инглдью?”

“ Джон Генри. Все зовут меня Хэнком.

Эли Уиллард, казалось, думал только об этом, без комментариев. Затем он расстегнул левый рукав и снял с запястья сверкающие золотые часы; даже ремешок был золотым. Он протянул их Хэнку. “Это хронометр”, - объяснил он. “Держит точное время. Никогда не теряет ни секунды. Ни доли секунды. Но это не для тебя, разве что в знак доверия. Сохрани это для своего сына”.

“ Мой сын? - Переспросил Хэнк. - Черт возьми, мне всего десять лет.

- Да, но когда-нибудь у тебя будет сын.

Хэнк задумался над этим. Он понял, что для того, чтобы иметь сына, сначала нужно найти девушку и сладко уговорить ее выйти за тебя замуж, а затем тебе пришлось убедить ее лечь с тобой в постель и позволить тебе сделать это с ней, и не один раз, если это было неподходящее время месяца. Хэнк никогда не смог бы сделать ничего подобного и сказал об этом Эли Уилларду, но старик только рассмеялся и заверил его, что он действительно в конце концов сделает все это и даже больше.

- Но что, если это будет не сын, а дочь?

“ Попробуй еще. И еще. А когда твой сын станет достаточно взрослым, чтобы оценить это, подари ему этот хронометр и расскажи мою историю.

- А что у тебя за история?

“ Двадцать четыре и десять лет назад я продал часы твоему пра-пра-прадеду, который, как ты, вероятно, знаешь, был первым белым поселенцем Стэй Мора. Должен признаться, это были не очень хорошие часы... Эли Уиллард продолжил и рассказал Хэнку всю длинную историю о своих многочисленных возвращениях в Stay More, о том, какие товары он предлагал, если не продавал, о пережитом опыте, не исключая унижения и скуку. Он проговорил до самого ужина, и Хэнк страшно проголодался, но решил, что самое меньшее, что он может сделать в обмен на такие прекрасные золотые часы, даже если он не сможет носить их сам, а оставит только для своего сына, - это внимательно выслушать историю старика и попытаться запомнить ее, чтобы он мог рассказать ее своему сыну в тот день, когда подарит ему прекрасные золотые часы, и, возможно, его сын сумеет извлечь из этой истории какой-то смысл, даже если Хэнк не сможет.

Это была очень интересная история, подумал Хэнк, хотя он не видел в ней никакого особого значения, если только речь не шла просто о времени в целом, о том, что время проходит, время приходит, остается ненадолго и уходит навсегда, чтобы больше никогда не возвращаться. "Это было немного грустно", - подумал он. Это было почти как не знать, существуешь ты на самом деле или нет, потому что для того, чтобы ты родился, твои мать и отец должны были разговаривать друг с другом и ложиться вместе в постель, а насколько он знал, его мать и отец никогда этого не делали. Эли Уиллард казался очень мудрым стариком, и Хэнк решил, что, когда старик закончит рассказывать свою историю, Хэнк спросит его мнение о том, мог ли бы существовать человек, если бы его родители никогда не разговаривали друг с другом и не ложились вместе в постель.

Казалось, становилось поздно. Все жуки-молнии вылетели наружу и наполнили воздух. Голос старика становился слабым и хриплым, но, казалось, он был близок к финишу. Он был в той части, где впервые въехал в безлошадный экипаж в "Стэй Мор", и дядя Дентон подал на него в суд за это, и он ушел, поступил в цирк и не возвращался двадцать лет.

Он почти закончил, понял Хэнк, и тогда Хэнк мог бы задать ему несколько вопросов. Ему пришлось напрячь слух, чтобы расслышать, что старик говорил своим слабым, хриплым голосом. А потом он вообще перестал его слышать. Губы старика все еще шевелились, но Хэнк не мог разобрать ни слова. Хэнк приложил ухо вплотную ко рту старика и сумел уловить одно слабое слово, похожее на ”арахис", но больше ничего не смог расслышать. Губы Эли Уилларда продолжали шевелиться. “ Я тебя едва слышу! Хэнк что-то прокричал ему в ухо, но Эли Уиллард просто закрыл глаза, и его губы некоторое время продолжали шевелиться, а потом перестали двигаться, и подбородок опустился на грудь. Хэнк тряхнул его за плечо, и Эли Уиллард упал.

Хэнк побежал по дороге к дому Дока Суэйна и привел Дока Суэйна, который приехал, осмотрел Эли Уилларда и заявил, что все выглядит так, как будто он мертв уже много лет. Док Суэйн взял его за плечи, а Хэнк - за ноги, и они отнесли его в стоматологическую мастерскую Э.Х. Инглдью, где Э.Х., который был не только дантистом, но и гробовщиком, тщательно забальзамировал его. На следующий день люди из "Стэй Мор" собрались и обсудили ситуацию. Они не знали, куда отправить тело, а даже если бы и знали, то не могли себе этого позволить. При обыске карманов покойного обнаружилась лишь крошечная сумма наличных, которой не хватило даже на ящик для гроба. Хэнк Инглдью никому не рассказал о золотых наручных часах, которые по праву принадлежали его будущему сыну; он завернул часы во фланель, положил в жестяное ведерко для сала и закопал в месте, которое не знаю даже я. Эли Уиллард не был похоронен. Кладбище Stay More, в конце концов, предназначалось для остающихся идиотов, а Эли Уиллард не был Остающимся идиотом. Уиллис Инглдью предложил вместо гроба неиспользуемую стеклянную витрину в задней части своего универсального магазина, и хорошо сохранившееся тело Эли Уилларда было предано земле в этой витрине, и все Инглдью, по крайней мере, собрались вокруг нее и спели:

Дальше мы все узнаем об этом,

Дальше мы поймем, почему;

Не унывай, брат мой, живи на солнышке,

Со временем мы это поймем.

Однажды Хэнк Инглдью старательно вывел от руки надпись “WURL'S OLDISS MAN", принес ее в магазин и, с разрешения Уиллиса, поместил на витрину. Иногда Хэнк размышлял, потому что Эли Уиллард прожил недостаточно долго, чтобы Хэнк мог задать ему вопрос о том, мог ли бы Хэнк существовать, если бы его родители никогда не разговаривали друг с другом и не спали вместе. Иногда, когда Уиллис сидел на крыльце магазина, Хэнк проскальзывал в заднюю часть магазина, садился рядом с витриной и притворялся, что разговаривает с Эли Уиллардом и задает ему вопросы. Таким образом, со временем он пришел к пониманию силы притворства, и это было для него утешением.

Эли Уиллард несколько лет покоился с миром в витрине, и люди приезжали со всего округа Ньютон, чтобы увидеть его, и, находясь в магазине, они обычно покупали шоколадный батончик, или пачку жевательного табака, или что-то в этом роде, и этот бизнес помог Уиллису Инглдью пережить неурожайные годы Великой депрессии и даже давать скромные ссуды всем остальным Инглдью, чтобы помочь им выжить.

Уиллису были полностью прощены те ошибки легковерия, которые он совершил давным-давно; люди начали верить ему; они верили всему, что он говорил; они даже поверили, внезапно в один прекрасный день, что у него действительно есть автомобиль. В тот день, когда они поверили, что у него есть автомобиль, он ехал на нем в Джаспер на ремонт, когда потерял управление на крутом повороте и съехал с крутой насыпи, полностью разбив машину. Он умер мгновенно, и они похоронили его, спев “Far Along” над его могилой. Он был последним мужчиной в своем роду.

Его племянница Лола, о том, что никто не подозревал, что она тайно была его дочерью, унаследовала универсальный магазин, и ее первым поступком как владелицы было настоять, чтобы другие Инглдьюз любезно убрали стеклянную витрину с телом Эли Уилларда. Она сказала, что ноги ее не будет в магазине, пока они этого не сделают. Поэтому она не заходила в магазин, что устраивало практически всех, потому что ни у кого не было денег, чтобы тратить их там, хотя, к сожалению, почтовое отделение тоже находилось внутри магазина. Но Лола не унаследовала постмастерства, потому что должности в правительстве США не передаются по наследству. Когда Уиллис Инглдью умер, Красивая Девушка, вернувшаяся погостить в Мор после долгого и загадочного отсутствия и купившая маленький универсальный магазинчик Боба Клули на другом конце Мэйн-стрит, купившая его на деньги, которые никто не знал, как, где и почему она раздобыла, подала заявление в правительство США на должность почтальонши и получила ее, к большому огорчению Лолы, которая могла только беспомощно наблюдать, как Тирл Инглдью загружает ящик с почтовыми ящиками в фургон и везет его по Мэйн-стрит к дому Красивой Девушки. универсальный магазин. У Лолы и Красивой Девушки было то общее, что они были старыми девами и владелицами универсального магазина, но больше у них не было абсолютно ничего общего.

"Джасперская катастрофа" опубликовала статью о трупе Эли Уилларда под заголовком “Странствующий из Коннектикута не имеет последнего пристанища даже после смерти”. Одна из национальных телеграфных служб подхватила эту историю, и вскоре она появилась в газетах по всей стране. Семья Уиллардов из Род-Айленда написала коронеру округа Ньютон, утверждая, что Эли Уиллард был их давно умершим прадедушкой, но коронер ответил, что Эли Уиллард всю жизнь был холостяком, у которого не было ни родственников, ни потомков. Студенты Йельского университета собрали коллекцию для отправки в Йельскую часовню Дуайта, но администрация университета наложила вето на эту идею. Губернатор Коннектикута написал губернатору Арканзаса, предложив что-то предпринять, и последний ответил, что его сотрудники проводят расследование, при этом основная проблема заключается в том, чтобы определить местонахождение округа Ньютон в целом и остановиться подробнее в частности. Тем временем к магазину Лолы подъехал мужчина, представился Филипом Фуглом и попросил разрешения осмотреть останки. Лола сказала, что ноги ее не будет в магазине, но она откроет ему дверь, что она и сделала, и мужчина вошел, а позже вернулся и сказал, что, когда покойного видели в последний раз, на нем были чрезвычайно дорогие золотые наручные часы с хронометром, которых сейчас при покойном не было. Фугл утверждал, что он одолжил значительную сумму денег покойному, который потратил ее на наручные часы. Короче говоря, он, Фугл, хотел эти наручные часы. Лола сказала, что ничего не знает ни о каких наручных часах. Фугл спросил, кто был с покойным во время его кончины, и Лола назвала ему Хэнка Инглдью и дала указания, как добраться до дома Хэнка, и Фугл отправился туда и был слегка удивлен, обнаружив, что Хэнк Инглдью был повзрослевшей версией того же десятилетнего мальчика, которого он почти превратил в постоянного клоуна несколько лет назад.

“Ага!” - сказал Фугл, а затем: “Ладно, парень, признавайся. Что ты сделал с наручными часами?”

- Какие наручные часы? - спросил Хэнк, наученный в школе жизни сохранять невозмутимость и невинный тон.

Фугл, на мгновение забыв, что он больше не имеет дела с десятилетним цирковым панком, начал выкручивать Хэнку руку, после чего повзрослевший Хэнк отшвырнул Фугла обратно к своей машине. Фугл поехал обратно в магазин Лолы, думая, что он мог бы, по крайней мере, спасти что-нибудь, если бы смог предъявить права на витрину и содержимое и выставить это на своей выставке. Лола была более чем счастлива отдать его ему, если он увезет его. Он не поместился бы в его машину. Он поехал в Джаспер, чтобы нанять грузовик, а Лола злорадно похвасталась Ingledews, что выполнила свою волю и скоро переступит порог своего магазина.

Но прежде чем Фугл смог вернуться с грузовиком, Хэнк собрал трех своих младших братьев, и они вчетвером проникли в магазин через заднюю дверь и перенесли витрину и содержимое на заброшенную мельницу, где спрятали их внутри валковой машины для производства пшеницы, где они оставались много лет. Братья Инглдью пообещали друг другу хранить тайну. Лола переступила порог своего магазина. Она понятия не имела, сказала она Фуглу, куда могла подеваться витрина. Она была просто рада, что он исчез.


Какое отношение все это имеет к иллюстрации в начале этой главы? Этот любопытный дом в стиле “карпентер готик”, расположенный в миле вверх по ручью Банти от центра города Стэй Мор, был построен человеком, который, как и Эли Уиллард, не был придурком из "Стэй Мор", но это само по себе не является причиной для того, чтобы сделать его дом главной темой всей этой главы. Этот человек тоже был уроженцем Коннектикута и тоже, как и Эли Уиллард, был странником, но и это не является какой-либо причиной. Я приведу достаточно вескую причину всего через несколько минут, но на данный момент мне нужно только указать, что хронологически дом был построен в один из тех лет, когда Эли Уиллард был выставлен на всеобщее обозрение в магазине Уиллиса, в том же году, когда Боб Клули продал свой маленький универсальный магазин the Beautiful Girl (хотя здесь нет никакой связи), так что этот дом в готическом стиле карпентера олицетворяет те годы и тот год не только хронологически, но и символически, потому что ретардантский готизм дома связан с Эли Уиллардом и его смертью. Никто хорошо не знал человека, который его построил, но все знали, что он, должно быть, был плотником, не только из-за всех столярных готических деталей, но и потому, что он был хорошо построен и все еще стоит, хотя и пустовал около двадцати лет после насильственной смерти строителя.

Этот мужчина был известен только как “Дэн”. Ему было уже за пятьдесят, когда он впервые приехал погостить, и хотя у него не было жены, у него был маленький ребенок, девочка, такая же затворница, как и ее отец. Ни одного из них не видели в деревне чаще, чем во второй вторник месяца. Люди сидели на крыльце магазина Лолы и строили догадки, что этот человек - беглый каторжник. Затем один за другим люди перебрались на крыльцо магазина "Красивая девушка" не только потому, что он превратился в почтовое отделение, но и потому, что она нравилась им больше, чем Лола, и на этом крыльце они рассуждали о том, что Дэн был беглым банковским растратчиком и у него была куча денег, припрятанных где-то в его шикарном доме в стиле карпентер готик. Время от времени кто-нибудь натыкался на этого человека в лесу на охоте и восхищался его меткостью, экстраординарной даже по стандартам Staymore. Нескольким счастливчикам несколько раз посчастливилось оказаться в пределах слышимости, когда этот человек играл на своей скрипке, и они согласились, что лучшего скрипача, чем Кун Инглдью, никогда не было, даже у легендарного полковника Куна Инглдью.

В годы Великой депрессии the Stay Morons внезапно возродили свой интерес к старинной музыке и старомодным обычаям, и как the Stay Morons, так и the Parthenonians пытались убедить Дэна играть на скрипке на публичных мероприятиях, но он не захотел, не из застенчивости, а потому, что знал, что кадриль способствует пьяным дракам, и, как он сказал, драк у него было столько, что хватило бы на всю оставшуюся жизнь. Таким образом, по сути, в отличие от Эли Уилларда, который на протяжении многих лет продолжал вносить свой вклад в Stay More, странный почти отшельник по имени Дэн ничего не внес в Stay More, а скорее взял от этого, в форме скрупулезного наблюдения за его историей и культурой, что привело, косвенно, к средствам, которые я обсуждал в другом месте, в настоящем томе. Если самому Дэну нет места в настоящем томе, он был ответственен за это, и его дому есть в нем место, потому что именно в его доме, после того как Дэн был убит и дом был заброшен, Ingledews поместили стеклянную витрину с останками Эли Уилларда, после того как наводнение подорвало фундамент заброшенной мельницы. Даже после смерти Эли Уиллард продолжал путешествовать, но как только его поселили в заброшенном доме почти отшельника Дэна, его оставили в относительном покое еще на двадцать лет.

Мимоходом мы могли бы отметить, что дом был и до сих пор немного остается желтым. Это был один из немногих окрашенных домов Stay More. Нам не нужно вдаваться в архитектурное значение окрашенных и неокрашенных домов, но мы должны учитывать символику цвета, как это видел Дэн. Это не имело ничего общего с трусостью, потому что Дэн был одним из самых храбрых людей, которые когда-либо жили. Если бы он был Инглдью, а он им не был, его легенда была бы равна чему угодно в этой книге. Желтый цвет также не имел никакого отношения к желтухе, лимонам, фузариозному увяданию, восточным растениям или яичным желткам. Индоевропейский корень желтого - ghel, образование, которое также производит золото, отблеск, бледность, проблеск, отблеск, отблескивать, глянец, отблескивать, бойкий и сумрачный. Все это относится к Дэну, но он покрасил свой дом в желтый цвет как символ светловолосых женщин и восходящего солнца.

OceanofPDF.com


OceanofPDF.com


Глава пятнадцатая

Rраспознаешь это? Опытный студент-архитектор должен уметь осмотреть измененное здание и определить форму оригинала — так сказать, “прочитать” его в переводе. Здесь мы видим несколько творческий, хотя и архитектурно некрасивый результат попытки Орена Дакворта превратить неиспользуемый сарай, который Дентон и Монро Инглдью построили четыре главы назад, в индустрию, в частности, в консервный завод, или “Cannon Fact'ry”, как они это произносили. Если не считать современное предприятие по переработке ветчины Вернона Инглдью отраслью промышленности, то Cannon Fact'ry было единственной современной отраслью, которая когда-либо существовала в Stay More. Редко встречался Придурок, которому нравилось работать на кого-то другого за зарплату. Ни на одной ферме в Стэй Мор никогда не было наемных работников. Точно так же, как Джейкоб Инглдью никогда даже не рассматривал возможность владения рабами, потому что считал, что мужчина не должен владеть большим количеством земли, чем он и его сыновья способны обработать, последующие поколения Остающихся Идиотов считали, что им не следует нанимать прислугу; если им требовались дополнительные руки во время сенокоса или молотьбы, они обменивались помощью друг с другом. Но во время Великой депрессии фермы Stay More превратились в предприятия, ведущие натуральное хозяйство, в результате чего семьи остались со скудной кладовой и ничем больше. Чтобы заработать хотя бы столько, чтобы купить основные продукты питания, такие как соль, перец и жевательный табак, необходимо было найти работу, а единственными работами, которые можно было найти в Stay More, были сезонные рабочие в Cannon Fact'ry Орена Дакворта. Позже WPA, C.C.C., A.A.A. и остальной алфавитный бульон Нового Курса принесли некоторым облегчение, но большинство Остающихся идиотами считали эти правительственные агентства формой социального обеспечения или даже благотворительностью, что было хуже, чем работать на кого-то другого.

Орен Дакворт открыл свою консервную фабрику не для того, чтобы обеспечить работой своих соседей, а потому, что со смертью Джона Инглдью у Стэй Мора не было ведущего гражданина, а Орен Дакворт хотел стать ведущим гражданином. Он был старшим сыном Джима Тома Дакворта, а от сыновей адвокатов всегда ожидали, что они чего-то добьются, хотя Орену было уже за сорок, когда ему пришла в голову идея вытащить старый двигатель из-за заброшенной мельницы и поставить его рядом с заброшенным сараем, чтобы превратить его в фабрику. Я всегда удивлялся, почему он просто не превратил заброшенную мельницу в фабрику; возможно, Э. Х. Инглдью, старейший в его роду и, следовательно, наследник мельницы, не продал бы ее ему. Во всяком случае, когда старый Джим Том Дакворт отправился за своей наградой, он оставил после себя скромную сумму из накопленных гонораров юриста, которую Орен использовал для приобретения простого оборудования для своей фабрики: конвейеров, корытца для чистки, консервной банки и плиты.

Несомненно, бессознательно, планируя свою фабрику, Орен Дакворт сохранил бигеминальность первоначального сарая: в левом хлеву женщины чистили и готовили шнапс и матерс и раскладывали их по банкам; в правом хлеву мужчины закупоривали банки и готовили их, и разделение труда мужчин и женщин всегда было ясно в сознании тех, кто там работал. Единственной продукцией фабрики были шнапс и матерс; первые консервировались в июне, а вторые - в июле и августе; оба овоща в изобилии росли повсюду. Сборщикам была предоставлена дополнительная работа. Фермеры нанимали женщин, подростков и даже детей собирать урожай, платя им обычно по нескольку пенни за бушель, и отвозили бушели на фургоне на фабрику Орена Дакворта, где полная девушка выгружала их в корыто, вокруг которого сидела дюжина женщин, которые чистили, защелкивали крышки или очищали от кожуры мате, прессуяли их в жестяные банки, которые загружались по желобу на чердаке другим человеком, тоже женщиной, и помещали их на ленту конвейера, которая переносила их в другое помещение, где группа мужчин обслуживала машину, которая закрывала каждую банку крышкой. а затем разложил их по большим железным тюкам, которые опустил в чан с кипящей водой; после того, как банки приготовились и остыли, их отнесли на чердак этой кроватки, где другой человек, тоже мужчина, упаковал их в картонные коробки.

В первые дни существования компании на банках красовались фирменные этикетки Орена Дакворта с яркой хромолитографией и надписями “Duckworth's Finust Snaps” и “Duckworth's Finust Maters”, но, хотя на первых была четко изображена горка сочной зеленой фасоли, а на вторых - огромный красный помидор, никто в городах, куда поставлялись банки, похоже, не знал, что “snap” означает зеленую фасоль, а “mater” - помидор, и банки не продавались. В конце концов Орен Дакворт связался с крупным и хорошо известным кухонным комбайном в Канзас-Сити, компанией, юристы которой не разрешают мне упоминать ее название, и после этого Finust snaps и maters от Duckworth были отправлены в немаркированных банках в Канзас-Сити, где Известный кухонный комбайн прикрепил свою собственную этикетку, и мы с вами, сами того не подозревая, ели их, когда были детьми, хотя Cannon Fact'ry закрылся еще до того, как мы выросли.

Матер “Останься еще”, конечно, не сохранил в полной мере своих афродизиакальных свойств, хотя матер того времени, несомненно, был гораздо более эрогенным, чем гибридизованные объекты, которые сегодня продаются как "помидоры".

Что бы ни говорили против материалистических мотивов Орена Дакворта при создании консервного завода, следует признать, что операция дала "Стэй Мор" скорее отсрочку, чтобы еще немного пожить как город. Без консервного завода люди были бы вынуждены чаще уезжать и искать работу в более крупных городах. На консервный завод создали не только рабочие места, но и потому, что большая motortruck, которые пришли к вам в банках и брать их в Канзас-Сити приходилось переходить вброд банты Крик, где она пересекает главную дорогу и потому, что банты-Крик вышла из берегов шесть раз в течение первого лета консервный завод был в эксплуатации, что делает невозможным проход не только для больших motortruck а также за любые вагоны перевозки защелками и помидоры растут с северной стороны ручья, и ведь Орен Дакворта экипажи должны были построить плот и с трудом пускают в ход не только сырья, но и готовой продукции назад и вперед через ручей, когда он был затоплен, что вызвало Орен Дакворт не только проклятие, но и стонать, и потому он заметил, ругань и стоны не только его сотрудников и семьи, но и федеральный агент правительства, “наводчик” от работ администрации, кто носил не только бинокль, но и телескоп подвешены кожаные ремни вокруг его шеи, и кто замечен не только банты Ручей в половодье, но и Орен Дакворт проклятия и стоны, и кто сказал остановиться дебилы, что не только он мог сделать что-то об этом, но еще бы он что-то сделать, и сделал: он принес в инженера, который не только обследованных банты крик и составил план цементного моста над ним, а также наняли некоторых из местных мальчишек для оказания помощи в трудовом строительства моста, который ушло все лето. Орен Дакворт был полностью за бридж, как и местные парни, получившие работу от WPA, но больше никто не был за, потому что бридж был худшей формой ПРОГРЕССА и шел вразрез со всеми традициями.

Мост WPA здесь не проиллюстрирован, отчасти по этой причине. Ни одна архитектурная история Соединенных Штатов не будет полной без иллюстрации Бруклинского моста, и из этого следует, что наша история не должна обходить стороной мост WPA, но он едва ли сравним, поскольку имеет длину всего в три шляпки, примерно в трех футах над естественным уровнем воды в ручье и состоит из залитого цемента, по бокам которого расположены ряды зубчатых опор, по пятнадцать в сторону. Год за годом разливы Банти-Крик смывали бревна и прочий мусор к этим зубчатым опорам, где они заклинивались, и, чтобы устранить затор, придурки-домоседы разбивали кувалдами эти зубцы, пока, в конце концов, не осталась только проезжая часть самого моста, с выбитой, как надгробная плита, надписью “Построен WPA”. Бевис Инглдью часто замечал, что с таким же успехом он мог бы достать немного динамита и разрушить весь мост, но по той или иной причине он так и не добрался до него. вокруг него, и то, что от него осталось, все еще там.


Большинство детей Джона Генри “Хэнка” Инглдью даже не знают, что означает “WPA”, и они немного повеселились, прикидывая возможности: Хорошо накачанные алкоголики, Ассоциация по предотвращению вымывания, Путь за гранью абсурда, Какой возможен несчастный случай, Анонимные промокшие люди и т.д. Тот факт, что буква “П” в WPA на самом деле означала ПРОГРЕСС, не ускользнул от тогдашних остолопов, которые беспомощно смотрели, как заливают мост, и задавались вопросом, к чему катится мир.

После работы банда WPA ввязалась в драку с местными мальчишками, но они дрались не столько из-за идеологических разногласий, сколько ради развлечения и с целью покрасоваться перед очень хорошенькой рыжеволосой девочкой-подростком по имени Сонора Твичелл, которая предположительно была племянницей Красавицы и проводила лето с ней, как она делала в течение нескольких летних периодов, возвращаясь домой каждый август к своей предполагаемой матери в Литл-Рок. Джон Генри “Хэнк” Инглдью был одним из местных парней, которые дрались с бандой WPA с целью покрасоваться перед Сонорой, хотя ему и не нужно было, потому что она смотрела только на него, хотя он этого не знал; потому что он так же стеснялся женщин, как и любой Инглдью, хотя он никогда не забывал о наручных часах с хронометром Эли Уилларда, которые он закопал; потому что он знал, что когда-нибудь у него будет сын, которому он сможет подарить часы, хотя он не мог представить, как он когда-нибудь подойдет к девушке и получит их. набраться смелости попросить ее выйти за него замуж, чтобы у них мог родиться сын; потому что это было выше сил инглдью, хотя он знал, что для того, чтобы он существовал, его собственный отец каким-то образом должен был сблизиться с его матерью. Очень хорошенькая рыжеволосая Сонора считала, что Хэнк Инглдью - самый красивый мальчик, которого она когда-либо видела, и с тринадцати лет, когда она впервые начала проводить лето с женщиной, которую считала своей тетей, но предполагала, что это ее мать, она решила, что когда-нибудь выйдет замуж за Хэнка. Но каждый раз, когда она хотя бы смотрела на него, не говоря уже о том, чтобы заговаривать с ним, он краснел и отворачивался. Ее мать, которую она считала своей тетей, рассказала ей о легендарной женской застенчивости всех Инглдью, уходящей корнями в историю. Красивая девушка знала всю историю Stay More и рассказала Соноре о кукурузном хлебе, который Сара испекла для Джейкоба Инглдью, поэтому Сонора испекла немного кукурузного хлеба для Хэнка в то лето, когда ей исполнилось шестнадцать, отнесла его Хэнку и подарила ему, но никто (кроме Эли Уилларда) никогда не удосуживался рассказать Хэнку что-либо о его прапрадедушке (а Эли Уиллард не упоминал о кукурузном хлебе), так что Хэнк не знал значения кукурузного хлеба, кроме как как закуски, и он съел его, но не стал есть. думаю, это было так же вкусно, как кукурузный хлеб, который пекла его мать, хотя он и не сказал этого Соноре, потому что не был способен ничего сказать ей.

Когда Сонора вернулась домой в Литл-Рок в тот год после окончания лета, она набралась смелости написать письмо Хэнку, сказав то, что она не осмеливалась сказать ему в лицо, то, что он не осмеливался слушать, прямо ему в лицо. Она сказала ему, что, хотя ей всего шестнадцать лет, она уже чувствует себя взрослой и что ни один мальчик в Литл-Роке не нравится ей так сильно, как он, и ей очень жаль, что он не может с ней поговорить, и она надеется, что, хотя он и не может с ней поговорить, он, возможно, сможет написать ей, и она подписала письмо “Твой друг, Сонора”.

Просто держа это письмо в руках, Хэнк сильно покраснел, особенно потому, что Сонора была самой красивой девушкой, которую он когда-либо видел, и от этого ему было еще труднее представить, что он когда-либо сможет ей что-то сказать. Но он вдруг понял, что сказать что-то ей в письме - это совсем не то же самое, что сказать что-то ей в лицо. Она не смотрела на него, когда он это говорил; она даже не могла его видеть. Поэтому он сел, достал лист писчей бумаги, взял карандаш, лизнул его, некоторое время грыз и сумел написать: “Дорогая Сонора!” Это было все, что он смог сделать. Он ждал лучшего дня, но этот день так и не наступил, поэтому он взял листок бумаги с надписью “Дорогая Сонора”, вложил его в конверт и отправил ей по почте.

Она была в восторге и ответила ему письмом, в котором изливала ему свое сердце, рассказывая, что ей нравится Здесь гораздо больше, чем в Литл-Роке, и как бы она хотела жить там круглый год, а не только летом. Она даже рассказала ему, кто ее любимые киноактеры и актрисы.

Эти имена ничего не значили для Хэнка, потому что он никогда не смотрел фильмов, и все же, как по волшебству, на той же неделе, когда Хэнк получил это письмо, какой-то человек приехал на грузовике в “Останься больше", повесил темные шторы на окна школы, установил экран и проектор и разрешил всем прийти и заплатить десять центов, чтобы посмотреть настоящие шоу, которые были почти такими же хорошими, как шоу, которые показывал брат Длинный Джек Стэплтон до того, как он потерял электричество, и на экране были реальные люди, о которых Сонора упомянула Хэнку в своем письме, так что после того, как он посмотрел десять о шоу он смог написать Соноре: "Дорогая Сонора, я тоже видел некоторые из них, и мои любимые - Барбара Стэнвик и Джеймс Стюарт. Твой друг, Хэнк.

Это было самое большее, что он когда-либо говорил какой-либо женщине, кроме своей матери, и Сонора поняла это и была очень польщена. Она ответила очень пространно, сказав, что надеется, что следующим летом, когда она приедет погостить у своей тети, они с Хэнком смогут вместе пойти посмотреть киносеанс. Если бы шоу было романтическим, предположила она, они могли бы оказаться держащимися за руки. Хэнк перечитал это письмо несколько раз и тщательно обдумал его. Фильмы, как он обнаружил, показывали в темноте, а в темноте ему было бы не так уж трудно держаться за руки с девушкой, особенно с Сонорой, поскольку они уже растопили лед по почте. В своем следующем письме он сообщил ей об этом, и она была так взволнована, что в ответ предположила, что если фильм будет достаточно романтичным и они будут держаться за руки, то, возможно, когда он отвезет ее домой, им захочется немного посидеть вместе на качелях на веранде, и если они это сделают, то, возможно, поцелуются. Хэнк запомнил это письмо, но не был уверен, сможет ли он когда-нибудь набраться смелости поцеловать Сонору, уж точно не средь бела дня, и поделился этими сомнениями с ней в своем следующем письме. Она ответила: “Глупо. Сейчас была бы ночь”. Все фильмы, которые видел Хэнк, показывали средь бела дня при темных шторах на окнах школы, но, подумав об этом, он решил, что, возможно, ему удастся убедить киношника, если он когда-нибудь приедет погостить подольше следующим летом, показать некоторые шоу ночью. Когда он упомянул об этом в своем следующем письме Соноре, она была так возбуждена, что написала ему в ответ, сказав, что если бы они посмотрели много фильмов и много держались за руки, а потом посидели на качелях на веранде, целуясь достаточно долго, то, возможно, захотели бы улизнуть в "кукурузную гряду", где могли бы прилечь вместе. Джон Генри “Хэнк” Инглдью потерял девственность по почте.

Когда в июне следующего года Сонора вернулась, чтобы провести лето со своей тетей / матерью, они с Хэнком были такими старыми друзьями, что даже не утруждали себя предварительными походами в кино, рукопожатиями и поцелуями. Как только стемнело в первую ночь, когда Сонора вернулась в Stay More, они встретились в чаще на берегу Суэйнс-Крик, обнялись и занялись любовью, которая затмила все, что пишут в "Почте США". Хэнк был поражен тем, насколько реальность превосходит слова. Он понял, что пережить подобное было доказательством того, что он существовал, даже если его родители никогда этого не делали. И он знал, что теперь, когда он сделал это, он создал сына, который будет носить хронометр Эли Уилларда.

Но он ошибся. Он не понимал, что каждый акт любви не приводит к появлению потомства; он не знал, что в каждом месяце есть много дней, когда девушка бесплодна. Он предложил жениться на Соноре и был смущен, когда она рассмеялась и сказала, что слишком молода, хотя была бы счастлива выйти за него замуж через год после окончания средней школы. Средняя школа, которую Хэнк закончил в Джаспере, не разрешала посещать беременным девушкам, но, возможно, как он понял, средняя школа большого города в Литл-Роке была более широкой. Он был еще больше сбит с толку, когда на следующую ночь она захотела сделать это снова. Он задавался вопросом, произведет ли это на свет близнецов, но он сделал это. К концу недели он беспокоился о том, чтобы поддержать пятерых, но ему это очень нравилось, и он продолжал это делать, пока Сонора не сказал, что им нужно остановиться на некоторое время, потому что сейчас “неподходящее” время. Он не знал, что с ним не так, но послушно остановился. “Но мы можем погладить”, - сказала она ему. Он не знал этого слова, но она показала ему, что оно означает.

Это было замечательное лето. Я был там. Хотя я был всего лишь ребенком, я знал, что задумали Хэнк и Сонора. Несколько раз я шпионил за ними и завидовал их удовольствию. Но единственным человеком, который знал, а не просто догадывался, что они задумали, была Красивая Девушка, которой Сонора признался. Как почтальонша Stay More, Красивая Девушка знала, что ее дочь, которую все остальные считали ее племянницей, вела длительную переписку с Хэнком Инглдью, и она была рада за Сонору, потому что Хэнк был одним из лучших в длинной череде прекрасных Инглдью. Он был высоким, сильным и симпатичным. Поэтому красивая Девушка, за которой когда-то давно ухаживал и уложил в постель дядя Хэнка Рэймонд, нисколько не удивилась, когда Сонора призналась, что потеряла девственность с Хэнком и что они почти ежедневно предавались наслаждению своими телами. Сонора заверил ее, что они были “осторожны”. Прекрасная Девушка считала, что это прекрасно, и она жила опосредованно в Соноре, наслаждаясь описаниями Соноры о множестве способов, которыми они с Хэнком воспользовались тем фактом, что они чудесным образом были созданы женщиной и мужчиной.

Также было чудом, что Сонора не забеременела тем летом. Хэнк был озадачен. Он знал, что некоторые женщины бесплодны. Он спросил Сонору, переболела ли она когда-нибудь свинкой в тяжелой форме, но она не переболела. Затем он начал задаваться вопросом, может ли он сам быть стерильным. Возможно, в конце концов, он только воображал, что он существует. Или, может быть, предположил он, он существовал только в воображении Соноры; она создала его с целью доставить себе удовольствие. Ему не очень понравилась эта мысль, но так оно и было.

Размышления могут быть потрясающим опытом. Сонора, со своей стороны, не думала ни о чем, кроме как вспоминала, когда было неподходящее время месяца; она просто наслаждалась собой. Хэнк не мог сказать ей, что гложет его мозг, и все же, как ни в чем не бывало, он продолжал. Он очень любил ’мэтрс", но это не имело к ней никакого отношения. В Соноре просто было что-то такое: то, как она выглядела, ее фигура, ее рыжие волосы, которые чудесно пахли во всех местах своего расположения, даже ее глаза, ее голос тоже, движения ее рук и ног, форма и объем ее рук, и, прежде всего, форма и объем ее основных отверстий, которые никогда не переставали воодушевлять его и его отзывчивую часть. Размышляя об этом, как он часто делал, он пришел к выводу, что ее отверстия были, в конце концов, впадинами, пустотами, и поэтому, если и возможно, что кого-то не существовало, то скорее всего это была она, а не он, и он пришел к важной истине, что женщина - всего лишь творение мужчины, его фантазия и наслаждение. Он мог жить с этим, и он жил: решив проблему, он терпел это.


После того, как стало известно об истинном материнстве и отцовстве Соноры, ей не пришлось возвращаться в Литл-Рок к своей приемной матери, которая на самом деле была ее тетей, но она осталась в Гостях, закончив свое образование в средней школе Джаспера. Ее отец, Э.Д., увлекся религией, и когда он узнал от ее матери о романе Соноры с Хэнком Инглдью, он попытался положить этому конец. Ему это удалось лишь отчасти. Сонора не принимала Хэнка на школьные вечера, ограничивая его выходными. Поскольку выходные часто приходились на неподходящее время, она также приобрела у школьной подруги, работавшей продавцом в аптеке "Джаспер", упаковку профилактических средств, которые, по ее настоянию, использовал Хэнк. “Для чего нужна эта дурацкая штуковина?” - хотел знать он. “Черт возьми, это будет совсем не весело”, - запротестовал он. “Давайте попробуем и посмотрим”, - предложила она, и они попробовали.

Но после выпуска, в июне, она отказалась от профилактических средств, и они с Хэнком сбежали в лес средь бела дня, утром, днем, вечером и вели глупую переписку, даже в неподходящее время, пока Сонора не забеременела, после чего они покорно поженились, и в первую брачную ночь, после того как на вечеринке шивари подали прохладительные напитки и они разошлись, Хэнк рассказал Соноре о золотых наручных часах с хронометром, которые подарил ему Эли Уиллард и которые он закопал, чтобы дождаться подходящего времени, когда Хэнк сможет вернуться. отдай это его сыну. Сонора подумала, что это самое чудесное, что она когда-либо слышала, и сказала, что они должны назвать своего сына Эли Уиллард Инглдью, и Хэнк согласился, что это было бы очень уместно. В течение девяти месяцев они каждый день говорили об Эли Уилларде Инглдью; они даже могли представить его взрослым, носящим волшебные часы, которые показывали точное время и никогда не теряли ни секунды. Они знали, что он станет кем-то очень важным в мире, может быть, даже президентом Соединенных Штатов или, по крайней мере, вице-президентом. Когда Сонора почувствовала, как ребенок зашевелился в ее утробе, она начала представлять его, и они с Хэнком поняли, что Эли Уиллард будет самым красивым из всех Инглдью.

Сонора занялась шитьем и сшила всю одежду Эли Уилларда Инглдью до того возраста, когда он получит наручные часы, то есть до шестнадцати лет. Они говорили об Эли Уилларде Инглдью не только друг с другом, но и со всей своей семьей и друзьями, так что вся деревня начала с нетерпением ждать его рождения, почти так, как если бы ребенок был настоящей реинкарнацией разносчика из Коннектикута. Когда у Соноры начались схватки, вместо того, чтобы отвезти Дока Суэйна и родить дома, как это всегда делали все остальные, ее отвезли аж в Харрисон, где находилась ближайшая больница, и за машиной, в которой она ехала, следовали все доступные транспортные средства в Stay More, при этом перевозили все население, в том году их было всего около сотни. Комната ожидания в больнице не вместила бы и части из них, но они толпились в коридорах и на лужайке снаружи. Роды у Соноры были долгими, но, казалось, никто не возражал. Весть о пришествии, или рождестве, или просто родах распространилась по городу Харрисон, и участники оркестра точного марширования средней школы Харрисона надели свою новую форму и выстроились на лужайке больницы, где сыграли “Младенец на руках у матери”, “Ребенок на коленях у матери”, “Мальчик взрослеет”, “Звезды и полосы навсегда” и "Альма-матер средней школы Харрисона".

Наконец акушер поднял ребенка за лодыжки, похлопал по попке, чтобы вызвать плач, и Сонора обнаружила, что у Эли Уилларда Инглдью нет пениса. “Очень красивая девушка”, - сказал акушер, и Сонора попросила его осторожно сообщить эту новость ее мужу. Хэнк Инглдью еще немного задержался, но все остальные разошлись по домам, и в выпуске "Джасперской катастрофы" на следующей неделе внизу последней страницы было напечатано о событии в семнадцати словах: “В прошлую пятницу у мистера и миссис Дж.Х. Инглдью из ”Стэй Мор" родилась дочь, имя которой не называется". Хэнк и Сонора собрались с мыслями и подумали о том, чтобы назвать малышку Эла Уилла, или Элиза Уилма, или Элеонора Уиллардайн, но в конце концов Сонора назвала ее просто Латой, в честь ее матери. Затем, как только Сонора смогла, они снова взялись за работу утром, днем и вечером и попытались создать Эли Уилларда на втором шансе.

Зачатие Соноры произошло быстро; новорожденный должен был родиться менее чем через десять месяцев после первого. Тем летом Сонора пошла работать на консервную фабрику, чтобы заработать денег на вторую закладку. Сонора положила своего ребенка в “кормушку” на консервной фабрике, которая представляла собой одну из бывших коровьих яслей, отведенных для младенцев женщин, которые сидели вокруг корыта для уборки, щелкая щелчками и снимая кожуру. Несколько младенцев мало общались; в основном они лежали или сидели, наблюдая, как их матери щелкают шнапсами или снимают кожуру, и гадали, что, во имя всего святого, происходит в течение всего дня. Ночью Сонора возразила Хэнку, что она просто слишком устала, чтобы заниматься любовью, как бы ей ни хотелось, и ее воздержание от этого перегрузило Хэнка новыми запасами жизни, так что он был вынужден работать усерднее и даже начал расчищать какую-то новую землю, впервые за многие века это было сделано в Stay More. В результате этих схваток он попал в засаду с тяжелым заболеванием фрейками. Его мать, Эмельда, пыталась применять старые, но непроверенные средства, но он не позволил ей, потому что, хотя его не интересовали суеверия, фольклор или старинные обычаи в целом, он, по крайней мере, слышал, что на самом деле земного лекарства от фрейков не существует. Старый школьный приятель Соноры, продавец в аптеке Джаспера, купил мазь, содержащую актг, и она, хотя и не излечивала язвы Хэнка, была по крайней мере такой же эффективной, как мазь из мочи пантеры столетием раньше, то есть ничего не стоила. Хэнк лег в постель и в агонии стал ждать, когда прекратится зуд, а затем отдался глубокому чувству полной бесполезности, которое пришло позже. Когда известие о рождении его второго ребенка дошло до его постели, он заметил: “Мне насрать, что это такое”.

Это была другая девочка. Сонора попросила его помочь дать ей имя, но он сказал, что она может назвать ее Элали Вильгельмина, ему все равно. Сонора назвала ее просто Евой. Она указала Хэнку, что, хотя все его братья и сестры были мужчинами, и все его многочисленные дяди были мужчинами, это не было гарантией того, что его дети будут мужчинами, потому что, в конце концов, братья и сестры ее матери были женщинами, а в роду ее отца было много женщин. Хэнк сказал, что ему все равно. На самом деле ему было все равно. У него с таким же успехом могли быть девочки, как и мальчики, или ни то, ни другое. С таким же успехом у него ничего не было. Ему было наплевать. Ему было все равно, так или иначе. Он мог перелезть через забор и оставить все в покое. На самом деле, он мог оставить все как есть, и ему даже не хотелось прилагать усилий, чтобы перелезть через ограду. Ничто не имело значения. Для него это не имело никакого значения.

Случай Хэнка с фрейками был одним из худших. Зимой, под их тяжелыми одеялами, Сонора прижималась к нему и пыталась согреть, но он не мог согреться. Она была напугана, потому что выросла в городе и никогда раньше не видела, чтобы кто-нибудь заболевал фрэйками. Она сказала ему, что любит его и, следовательно, любит и его фрейков, но он даже не потрудился ответить. Ему было все равно. Мать посоветовала Соноре просто подождать и набраться терпения. “Как долго? О, мама, как долго?” Сонора заплакала. Но ее мать могла только сказать, что никто никогда не знал.


Затем мир снова погрузился в войну. На этот раз городская встреча "Оставайся больше" длилась немного дольше, чем трех с половиной минутное обсуждение предыдущей войны, но ненамного: общее мнение было таково, что если этот парень Гитлер хотел Европу, почему бы ему ее не получить? Но он также пытался заполучить Англию, а именно оттуда происходили наши предки, и мы не должны были позволить ему заполучить это, так что мы должны, по крайней мере, помочь британцам удержать свои земли. Несколько парней из "Stay More" ушли со службы. Сонора надеялся, что, возможно, война выведет Хэнка из летаргии и уныния. Этого не произошло.

Но потом какие-то желтые люди, жившие на другом конце света, послали свои корабли и самолеты в место под названием Перл, которое было частью Америки, хотя и находилось посреди океана, и разбомбили его к чертям собачьим. Это зашло слишком далеко. Хэнк встал с постели, оделся, поцеловал на прощание жену и детей, пожелал родителям, братьям и дядям "Всего хорошего" и отправился на службу. Он не знал, к какому подразделению службы присоединиться. Армия предложила обучить его какому-нибудь ремеслу, а морская пехота предложила сделать из него настоящего мужчину, но он продолжал думать о Перле, который находился далеко в океане, и решил, что лучший способ добраться до него - это Военно-морской флот. Так что он присоединился к ним, и после базовой подготовки они разрешили ему ненадолго вернуться домой, чтобы похвастаться своей формой и сфотографироваться в "Катастрофе" и снова оплодотворить Сонору. Затем они отправили его в школу, где научили разбирать, ремонтировать и собирать радиооборудование. От его фраков почти не осталось и следа, поэтому он усердно учился, и к тому времени, когда его отправили в море, он смог написать Соноре и сказать ей, что он “Первоклассный семен", на что она ответила: “Ты уверена в этом, милая”.

Он был первым Бездельником, когда-либо увидевшим море. Его корабль пересек весь океан, но не дошел до Перла. Поскольку враг начал обстреливать и пытаться разбомбить его корабль, ему повысили жалованье, и ему не на что было его потратить, поэтому он отправил почти все деньги домой, и Сонора и ее дети смогли зажить хорошей жизнью. Хэнк был настолько хорош в починке и эксплуатации радиоприемников, что его перевели на более крупный корабль и повысили до старшины. Он пережил потопление двух эсминцев, линкора и авианосца и к тому времени был старшим старшиной (а также отцом третьей дочери, Дженис). В конце концов они отправили его обратно в Штаты для увольнения на берег, и он снова вернулся домой, чтобы похвастаться своей формой и еще раз попытаться создать Эли Уилларда Инглдью.

Джасперовская катастрофа сделала его портрет и напечатала на первой странице, отметив, что он имеет право на получение звания прапорщика. Хэнк был опечален, узнав, что некоторые из его друзей детства были убиты во Франции и на пляжах Тихого океана. Его братья Джексон и Трейси были призваны в армию и воевали в Европе, а его младший брат Уильям Роберт (“Билли Боб”) был бы призван, если бы не то, что он был последним сыном в семье, и это запрещалось законом.

В "Стэй Мор" было очень мало молодых людей; в предыдущую войну из "Стэй Мор" вышло очень мало молодых людей. Консервный завод больше не работал из-за нехватки олова, но женщины, мальчики и старики продолжали собирать урожай ранних и зрелых сортов и консервировать его в использованных стеклянных банках. Война была хороша для Stay More в том смысле, что все молодые люди, воевавшие за границей, отправляли большую часть своей зарплаты домой, и от них было так много почты, что почтовому отделению разрешили вновь открыться на время войны, и, конечно, оба универсальных магазина вели честный бизнес. Оделл Инглдью даже подумывал о том, чтобы вновь открыть банк своего отца, но Тирл отговорил его от этого, сказав, что война была лишь временным явлением и, вероятно, закончится прежде, чем Оделл успеет установить новый пол и заменить вышедшие из строя фонари, не говоря уже о двери хранилища, которая была сорвана и пропала бог знает куда.

Хэнк вернулся в Тихий океан в звании энсина, и его корабли начали захватывать острова и атоллы повсюду. Сам он никогда не стрелял из пистолета и не убивал врага, но его опыт работы с радио помог победить врага, и ко времени вторжения на Иводзиму его звание было капитанским, отвечающим за все операции по радиосвязи всего его флота. Офицеры и рядовые под его командованием по-прежнему называли его за глаза “Деревенщиной" и плохо имитировали его деревенский акцент, но они уважали его и никогда не доставляли ему никаких хлопот. Во время вторжения на Иводзиму другой мальчик из "Stay More", Джеральд Коу, который был другом детства Хэнка, героически атаковал пулеметное гнездо, что сыграло важную роль во взятии острова, но был убит в процессе и посмертно награжден Почетной медалью Конгресса. В коридоре средней школы Джаспера установлена бронзовая мемориальная доска в память о нем. Когда война закончилась после капитуляции врага, Хэнка повысили до коммодора и предложили офисную работу в штатах, но его это не заинтересовало, и он вернулся домой, чтобы погостить подольше, как раз к рождению своей четвертой дочери Патриции.

Он не держал на Сонору зла, но почему-то чувствовал, что то, что он не смог произвести на свет сына, бросает тень на его мужественность. Ему было трудно высоко держать голову в Stay More. Кроме того, в Stay More не было особой пользы от высококвалифицированного специалиста по электронике. В Stay More еще даже не было электричества. Кроме того, в Суэйнс-Крик и Банти-Крик, вместе взятых, было не так уж много воды по сравнению с океаном. Хэнку почти каждую ночь снился этот океан. Наконец он не выдержал и сказал Соноре:

- Давай поедем в Калифорнию.

“В любое время”, - ответила она, думая, что он всего лишь хотел показать ей это место. Она не знала истории Бенджамина Инглдью, который пытался уехать в Калифорнию и добрался до Маунтин-Мидоуз. Не знала она и о проклятии, которое Джейкоб Инглдью наложил на любого Слабоумного, осмелившегося попробовать это снова.

Когда они уезжали в Калифорнию, Хэнк забыл о золотых наручных часах с хронометром. Возможно, он даже забыл, где их закопал.

OceanofPDF.com


OceanofPDF.com


Глава шестнадцатая

Dво время войны повзрослели две сестры-близнецы, Елена и Дорис динсмор, которым было суждено косвенно вмешаться в сагу об Инглдью. Именно Бевис Инглдью впервые назвал их “сиамскими близнецами”. Те, кто слушал его, не знали, что это значит, но он помнил, как в детстве его водили на Всемирную выставку в Сент-Луисе, где он увидел пару сиамских близнецов в интермедии. Поэтому, когда Бевис начал шутить в своей жизнерадостной манере о Елене и Дорис Динсмор как о сиамских близнецах, остальные придурки из "Пребывания" переняли эту привычку.

Елена и Дорис (их полные имена были Елена Клорис и Хелена Дорис, но это смущало их мать, когда она кричала на них) были неразлучны, не физически, но во всех других отношениях. Одного никогда не видели без другого. Никогда. Мужчины, бездельничавшие и шутившие на крыльце магазина, были готовы посмеяться над неразлучностью сестер Динсмор, предположив, например, что две девушки, вероятно, тоже “вышли на задний двор” вместе, поскольку было известно, что пристройка Динсмор, хотя и примитивная и просторная, была двухместной. Хотя они были близнецами, разница между ними была очень незначительной, что породило слухи о том, что их отцами не были Джейк Динсмор, который, когда сестрам было по пять лет, уехал в Калифорнию в поисках работы и так и не вернулся, оставив семью из четырнадцати детей матери, которая делала все возможное, чтобы прокормить их.

Мать звали Селена — отец назвал ее так, потому что был поклонником Салины Инглдью, но не знал, как пишется. Селена Динсмор впервые заметила близость Елены и Дорис, когда они были младенцами: у нее была только одна кроватка, и две девочки очень рано начали практиковать то, что им предстояло продолжать всю оставшуюся жизнь: спать в одной кровати. Их мать прижимала их всех по одному к груди, что было не очень сложным актом балансирования для тех, кто видел, как она это делала. Как только они становились достаточно взрослыми, чтобы сидеть и есть за столом вместе с другими детьми, они всегда следили за тем, чтобы их стулья стояли рядом, а в их одинаковых щербатых мисках было одинаковое количество каши. С первого по восьмой и последний классы две сестры сидели за одной партой, и учительница тех лет, Эстали Джеррам, с трудом отличала их друг от друга и всегда обращалась к одной из них по имени другой. Трудность усугублялась тем, что Елена и Дорис настояли на том, чтобы их мать сшила им одежду по одинаковым лекалам из ситца и бязи из мешков для муки. Если одну из них наказывали в школе за какое-то нарушение правил, другая настаивала, чтобы мисс Джеррам назначила ей такое же наказание. Если одному из них было больно и он плакал, слезы другого были не менее глубокими. У них было мало друзей, и, казалось, они ни в ком не нуждались.

Мужчины, которые бездельничали на крыльце магазина и отпускали шутливые намеки на “сиамских близнецов”, начали в шутку рассуждать о том, что произойдет теперь, когда сестры выросли и пополнели. Насколько кому-либо было известно, в округе не было двух братьев, которые сами были бы в достаточной степени близнецами, чтобы составить подходящую партию Джелене и Дорис. Но, похоже, это было совсем не то, что имели в виду Елена и Дорис. То, что у них было на уме, стало очевидным на первой игровой вечеринке, которую они посетили, на праздновании дня рождения Этты Уиттер, где разыгрывались такие игры, как “Марш вокруг дамбы”, “Построй мост”, “Почта” и “Щелчок". Все это были игры с поцелуями, и тот мальчик, который поцеловал Елену, должен был поцеловать и Дорис. Некоторые из этих игр включали в себя роль “этого”, и всякий раз, когда Елена была “этим”, Дорис тоже была “этим" одновременно, что, по мнению некоторых других, было несправедливо в играх с бегом и ловлей, потому что это заставляло сестер ловить вдвойне быстрее, когда они были “этим”. Обычно, когда их ловил парень, который был “этим”, они обе целовали его одновременно, Джелену в правую щеку, Дорис - в левую. Мужчины на крыльце магазина, услышав о вечеринке после, отпускали шуточки по поводу того, что произойдет, когда Джелена и Дорис станут достаточно взрослыми, чтобы начать ходить на кадриль. На самом деле, сестры чуть не сорвали первый кадриль, на который они пришли. Звонившему Тобе Чисму пришлось остановить музыку, отвести девушек в сторону и попытаться объяснить им, что просто невозможно, чтобы две девушки танцевали кадриль с одним и тем же партнером одновременно. Когда он не смог убедить их танцевать по очереди, одну исполняя один танец, а другую следующий, он, по крайней мере, сделал так, чтобы они обе не двигались вместе с партнером одновременно, хотя это сработало не слишком хорошо, потому что Елена или Дорис, или обе они были склонны забывать стоять спокойно и позволять двигаться другой. Люди смеялись над ними, так что в конце концов они вместе пошли домой и больше не ходили ни на какие подобные вечеринки.

Они решили обратиться к религии, потому что религия считала греховными любые танцы и даже неодобрительно относилась к игровым вечеринкам, потому что в них были задействованы поцелуи. В следующее редкое воскресенье, когда проходящий мимо евангелист приехал погостить Еще, чтобы провести собрание и крещение, сестры предложили себя ради спасения, но когда прихожане собрались у ручья для крещения, активистка движения возрождения обнаружила, что сестры хотят креститься одновременно. Он утверждал, что их следует крестить в порядке их рождения, причем Елена должна быть первой, но они отказались. Он возразил, что, по его мнению, недостаточно крепок, чтобы погрузить их обоих в воду одновременно.

“ У тебя ведь две руки, не так ли? Заметила Елена.

“Да, - сказал священник, - но обычно я зажимаю одну из них на вашем лице, чтобы вода не попала вам в нос и рот”.

“Мы родственники себе на лицо”, - заявила Дорис.

Итак, баптист, после некоторого изучения и пантомимы возможных вариантов, стоя с широко расставленными ногами по пояс в воде, заставил девочек повернуться лицом друг к другу, положил одну руку каждой на спину и опустил Елену справа от себя, а Дорис слева в воду. Но чтобы полностью погрузить их обеих в это положение, требовалось, чтобы он тоже погрузился, и долгое время ни от кого из них не было никаких признаков жизни; затем показалась голова мужчины со слипшимися волосами и мокрыми очками, который изо всех сил пытался вытащить обеих девушек обратно из воды.

Мужчины на крыльце магазина прониклись этой историей и начали отпускать шутки по поводу того, что произойдет, когда Елена и Дорис станут достаточно взрослыми, чтобы принять своего первого посетителя.

Хотя большинство старинных способов были забыты или не использовались, ухаживание по-прежнему оставалось формальным и старомодным. Пары, особенно те, кто исповедовал религию, не ходили на "свидания”; респектабельная девушка никогда не оказалась бы наедине с молодым человеком до замужества, вот почему добрачные отношения Соноры Твичелл с Хэнком Инглдью шокировали небольшую часть населения. Для приличных людей жених или поклонница, если у него намечалась женитьба, заходил в дом девушки, получал приглашение провести ночь и имел привилегию не ложиться спать допоздна и разговаривать со своей суженой после того, как остальные ложились спать — в той же комнате, обычно в пределах слышимости тех, кто не мог или не хотел спать.

Лачуга Динсмора (другого названия у нее нет), показанная на нашей иллюстрации, возможно, типична для жилищ низшего класса, построенных в годы правления Гувера, когда “дела были настолько плохи, что мы просто стояли вокруг, смотрели друг на друга и гадали, кого съесть следующим”. На самом деле, она была построена во времена администрации Рузвельта, но она по-прежнему отражает упадок архитектуры в Озарке. В доме было всего две комнаты, и когда Монт Дакворт, сын владельца консервной фабрики, приехал ухаживать за Еленой, он спал в одной комнате, в одной кровати с тремя ее братьями, Уиллардом (названным в честь какого-то разносчика), Тилбертом и Малышом Джимом. В другой комнате он будет ухаживать за миссис Динсмор, пока она спит с Эллой Джин, Нормой и — как надеялся Монт — Дорис. Но Дорис, да и Джелена тоже, не могли себе представить, что кто-то будет ухаживать за одной из них без другой. Таким образом, когда остальные легли спать, Монт обнаружил, что сидит перед дровяной печью, Джелена с одной стороны, Дорис с другой.

“ Ну, э-э... ” начал Монт. Он слышал некоторые шутки, которые отпускали мужчины на крыльце магазина. Если бы он слушал достаточно хорошо, то мог бы вспомнить, что они предлагали ему сказать или сделать в подобной ситуации, но он не смог. Чтобы унять нервозность, он откусил кусочек табака и начал жевать. Время от времени он заводил какую-нибудь праздную болтовню, например: “Сегодня не слишком воздушно, не так ли?” - и время от времени аккуратно плевал в открытую дверцу плиты. Дорис и Джелена обе улыбались и строили ему голубиные глазки. После полуночи, когда огонь в плите почти погас, а никаких действий по его разжиганию предпринято не было, Монт объявил: “Ну, э-э, думаю, мне лучше лечь спать”, - и пошел спать к их братьям, а на рассвете рано ушел.

Мужчины на крыльце магазина отпускали шуточки в адрес Монта, а также Дорис и Джелены. Но один из них помоложе, Боден Уиттер, заявил: “Клянусь Богом, у оле Монта не хватило духу зажечь этих девчонок как следует, но я хочу попробовать”. Боден Уиттер не стал сообщать мужчинам на крыльце магазина о результатах своей попытки, но слух все равно распространился, и Боден стал не меньшей жертвой мужских шуток, чем Монт. Кажется, в какой-то момент вечером он предложил Джелене: “Ну что, милая, хочешь прогуляться, посмотреть на луну или еще что-нибудь?” и Джелена сказала, что не возражает, встала и вышла, но Дорис следовала за ней по пятам. Боден последовал за ними, пытаясь вежливо уговорить их идти по очереди, но Елена сказала: “Это такая же ее луна, как и моя”. Боден сел на большой камень, а сестры сели по обе стороны от него; мало-помалу он обнял каждую из них, а чуть позже начал целовать Елену, но потом ему пришлось поцеловать и Дорис. Поцелуи становились все длиннее и крепче, и Боден начал думать, что сможет уговорить Елену лечь, но потом он понял, что Дорис будет наблюдать или, что еще хуже, ляжет рядом с Еленой, и он начал сомневаться, сможет ли он что-нибудь сделать, если за ним наблюдают, и в любом случае от него могли ожидать, что он сделает то же самое и с Дорис, а он совсем не был уверен, что сможет. Чем больше он думал обо всем этом, тем менее уверенным и нервным становился, и в конце концов сдался.

Мужчины на крыльце магазина бесконечно рассуждали об альтернативных результатах опыта Бодена и получили массу удовольствия.

Прошел год или около того, и Монт, и Боден женились на других девушках, а Елена и Дорис уже подходили к концу брачного возраста, а потом пришла война и забрала почти всех молодых холостяков из Стай Мора. Когда пришло известие о первой из нескольких смертей Оставшихся Идиотов на войне, люди устроили праздничный ужин на консервной фабрике с целью сбора средств на какой-нибудь Военный мемориал. Якобы ужин с пирогом проводится с целью сбора средств, но это также средство поощрения дружеских отношений между мужчинами и женщинами. Все женщины и девочки пекут пирог, его заворачивают, запечатывают и продают с аукциона один за другим тем, кто предложит самую высокую цену среди мужчин и мальчиков. Предполагается, что самцы не должны знать, кто какой пирог испек, и поэтому обязаны сидеть рядом, есть и разговаривать с самкой, испекшей пирог, на который они делают ставку. Организаторы ужина с пирогами нанесли визит миссис Динсмор и сказали, что она должна убедиться, что и Дорис, и Джелена испекли по отдельному пирогу, не будет ли глупостью, если обе будут готовить один и тот же пирог, а миссис Динсмор сказала, что проследит за тем, чтобы каждая девушка испекла свой отдельный пирог, и, конечно же, Джелена и Дорис пришли на ужин с двумя разными пирогами.

Мужчинам на крыльце магазина, которые пропустили ужин с пирогами, эту историю рассказал дядя Тирл Инглдью, рассказав ее о своем собственном племяннике Уильяме Роберте Инглдью. “Билли Боб”, как мы видели, был младшим братом Хэнка, и его не призвали на службу, потому что все трое его братьев уже служили. Хотя он был таким же высоким, сильным и красивым, как и его старший брат, он был, пожалуй, даже более застенчивым по отношению к женщинам, самым застенчивым из своего поколения застенчивых инглдью, но он каким-то образом убедил себя, что нет никакой связи между покупкой пирога, который он необычайно любил, и ухаживанием за девушкой. “Итак, он предложил ему хорошую цену, ” рассказывал дядя Тирл мужчинам на крыльце магазина, “ и он купил этот пирог, который приготовила Елена, снял обертку и увидел, что это сладкий пирог, к которому он не слишком хорошо относится, поэтому решил, что воспользуется еще одним шансом и сделает ставку на следующий пирог, и будь он проклят, если не получит тот, который приготовила Дорис! Это был кокосовый крем. Ребята там извратились и сказали, что ты должен был предлагать цену только на один пирог, но старина Билли Боб, он говорит, что, ей-богу, любит кокосовый крем, и, если уж на то пошло, он не слишком неравнодушени к сладкому пертатеру, и он считает, что просто съест их оба. Что он и сделал. Елена и Дорис сидели по обе стороны от него, пока он ел их пироги, но он не возражал. Они никогда особо его не беспокоили, и он давал им по кусочку-другому своих пирогов. После того, как они поели, он был вполне сыт и доволен и даже не возражал, когда обе эти девчонки принялись болтать ему на ухо ”. Странно, мужчины на крыльце магазина не стали шутить по поводу этой новости. Они серьезно кивали головами, сплевывали табачный сок, строгали палочки, потягивались в креслах. Наконец один из них заметил: “Ну, если они действительно едины, то, может быть, старина Билли Боб и есть тот самый”.

Так и было. Следующим летом Билли Боб, более или менее плотник по профессии, построил себе скромный каркасный дом на южном склоне горы Инглдью. Он слишком напоминал простое, скромное жилище, которое является главной темой этой главы и которое олицетворяет дальнейший архитектурный упадок Озарков. Единственное различие между домом Билли Боба и тем, что проиллюстрировано здесь, заключается в том, что в то время как последний является большим, первый - тройничным. Когда Хэнк Инглдью вернулся домой в очередной отпуск на берег, он нанес визит в дом своего младшего брата и сообщил the village новость о том, что у Билли Боба были две домработницы, которые были сестрами, девочками Динсмор, и все знали, кого он имел в виду, но один из них сказал Хэнку: “Да, но они не совсем домработницы”.

В следующий раз, когда возрожденец, который возродил сестер Динсмор, случайно оказался снова проездом через Stay More, он узнал о ситуации, нанес визит сестрам и указал им, что их “мужчина” даже не был членом церкви; на самом деле, как и все Инглдьюз, он был атеистом; но даже если бы он был членом церкви, они все равно жили бы во грехе, и им лучше согласиться на то, чтобы одна из них вступила в законный брак с Билли Бобом. Когда это не возымело эффекта, священник пошел к их матери и стал рассуждать с ней, но Селена сказала ему: “Ну, преподобный, эти девочки счастливее, чем я когда-либо видела за всю их жизнь, и я не собираюсь становиться на пути их счастья”. Проповедник сдался. Но мужчины на крыльце магазина этого не сделали. Всякий раз, когда Билли Боб приходил в магазин, что случалось редко, они приставали к нему с вопросами, от которых он краснел еще сильнее и, наконец, умудрялся, заикаясь, выдавить: “Ой, ребята, вы все мокрые”.

Но были ли они? Их острым глазам стало казаться все более очевидным, что Билли Боб, который никогда не отличался большой энергией, становится почти ленивым. Он двигался с медленной, неизученной бесцельностью, не совсем отвлеченно, но уголки его рта были слегка приподняты в том, что было не столько усмешкой, сколько выражением блаженства. Если предположения продавцов были верны, они не могли не испытывать к мужчине глубокой зависти, которую никогда не осмеливались выразить друг другу. И все же единственным вопросом, на который Билли Боб соизволил ответить, был вопрос, заданный одним из мужчин на крыльце магазина в самых общих чертах и в качестве своего рода наблюдения через двенадцать месяцев после того, как сестры переехали к нему жить: “Прошел уже целый год, Билли Боб. Как тебе это нравится?”

А Билли Боб задумчиво почесал под шляпой и с таким выражением в уголках рта признал: “Ну, они, как правило, говорят немного больше, чем я хочу слушать”.

Вскоре после этого Тилберт Динсмор распространил сообщение о том, что не у одной, а у обеих его сестер, как он заметил во время недавнего визита к Билли Бобу, казалось, опухла середина живота. Теперь он не знает, что думают другие, сказал он, но что касается его самого, то ему не нравится идея иметь чертову пару вудсколтов для племянников или племянниц или по одному для каждой из них. В следующий раз, когда проповеднику случилось проезжать через Stay More, многочисленные дяди Билли Боба во главе с Тирлом ополчились на него и “убедили” его присоединиться к Уильяму Роберту Инглдью в священном браке с Еленой Клорис Динсмор и Хеленой Дорис Динсмор. Их больше не называли “сиамскими близнецами”, а скорее “Мизз Инглдью”.

Несколько месяцев спустя, что самое странное, родился только один ребенок. По словам того, кто слышал это от Билли Боба, который сам этого не понимал, Елена и Дорис, у которых приближались месячные, спустились к ручью искупаться, а когда они вернулись, Елена несла ребенка, завернутого в полотенце.

Что случилось с другим ребенком? Или был еще один? Он родился мертвым и его похоронили? Или он утонул в ручье? Но как могли две сестры, даже если они зачали с разницей в несколько минут друг от друга, умудриться родить в одно и то же мгновение?

Нет, думали люди, только одна из девушек была беременна, а у другой девушки была ложная беременность, вызывающая симпатию, или же она просто засунула под платье подушку все увеличивающегося размера. Но сам Билли Боб не знал, какая это была сестра, и вскоре, в последний год войны, его брат Джексон был ранен во Франции и отправлен домой, а поскольку Билли Боб больше не был единственным братом дома, его призвали на службу и почти сразу же отправили самолетом в Германию.


Ребенок оказался девочкой, и звали его Елена. Эта новость повергла мужчин на крыльце магазина и всю деревню в бесконечные размышления. Вскоре все Оставшиеся Идиоты разделились почти поровну на две фракции: (1) еленисты, которые считали, что Елена, должно быть, была матерью, потому что она назвала младенца в свою честь, как своего рода “Елена Младшая”, и (2) доризиты, которые считали, что Дорис, должно быть, была матерью, потому что она назвала его в честь своей сестры из любви. Эти две фракции бесконечно спорили, время от времени ссорились и приводили к некоторому нарушению семейных уз. Мужчины, в общем и целом, были более склонны присоединяться к еленистам, в то время как больше женщин, чем мужчин, склонялись к доризитскому убеждению.

Миссис Динсмор, мать сестер, была приглашена стать лидером дориситок, но не хотела проявлять фаворитизм, поэтому, прежде чем присоединиться к какой-либо из фракций, она выбрала простой способ решить, к какой секте присоединиться: она спросила своих дочерей, кто из них мать. Она так и сделала. Позже, обмахиваясь веером и вытирая пот со лба в гостиной “Архидоризит”, она объявила другим присутствующим дамам: "Клянусь, если бы эти девчонки не посмотрели на меня обеими глазами и не сказали одно и то же слово в одно и то же время: "Мы обе такие".

Итак, дебаты продолжались до тех пор, пока каждый Оставшийся Идиот не объявил себя убежденным еленистом или набожной доризиткой. То есть всем, кроме самих Елены и Дорис, и никому никогда не приходила в голову мысль попросить их присоединиться. Однажды Елена сказала своей матери, что хотела бы присоединиться к доризитам, и доризиты восприняли это как неоспоримое доказательство их положения. Но Елена сказала, что не может присоединиться к доризитам, потому что Дорис хотела присоединиться к еленистам, что, по мнению еленистов, было неоспоримым доказательством их позиции. Ни одна из сестер не могла присоединиться к своим сектам, потому что это повлекло бы за собой их разлуку, а они никогда не разлучались с момента рождения Дорис. Ни одна из них этого не сделала, но их соответствующие секты продолжали утверждать, что, поскольку сестры хотели присоединиться, это было неоспоримым доказательством их позиции.

Еленисты, по большому счету, индивидуалисты, считающие, что человек сам отвечает за себя, что если он будет вести свою жизнь с должной ответственностью, то все будет хорошо. Джеленизм учит нас быть бдительными, наблюдать за тем, что происходит в повседневной жизни, внимательно наблюдать за тем, что поступает от наших органов чувств. Джеленизм дает нам ощущение нашей собственной уникальности. Двух одинаковых людей не бывает; если мы встречаем кого-то, похожего на нас самих, это только доказательство нашей уникальности. Истинный еленист, который также верит в Бога, может спокойно поверить, что Бог действительно создал человека по Своему образу и подобию. Но еленисту не обязательно верить в Бога. Еленист-атеист может верить, что человек создал Бога по своему собственному образу и подобию, в то время как еленист-солипсист может верить, что он сам создал все и вся по своему вкусу. Все джеленисты обладают сильным чувством личной идентичности и, как правило, ощущением личной цели, наличия чего-то, что нужно сделать и что лучше всего можно сделать самому. Еленисты могут быть шовинистами, и это правда, что они более склонны к обращению в свою веру, чем доризиты, но это происходит из-за их веры в то, что сильное чувство идентичности и цели также требует сильного чувства убежденности. Очень трудно доказать неправоту елениста по какому-либо вопросу.

Доризиты, с другой стороны, альтруистичны, склонны к сотрудничеству, снисходительны и настолько уважают мнение других, что терпят еленистов гораздо больше, чем наоборот. Еленист не может понять, почему кто-то хочет быть доризитом, в то время как доризит не только понимает, почему еленисты такие, какие они есть, но и ценит это или, по крайней мере, сочувствует этому. Доризиты очень хороши в эмпатии и сочувствии. Для доризит самый замечательный факт существования - это то, что есть кто-то еще, кроме них самих. Истинный доризит, который к тому же верит в Бога, обычно верит, что Бог действительно любит его или ее и всех остальных. Атеистичный Доризит верит, что, хотя Бога нет, если бы Бог существовал, с ним было бы легко разговаривать, в то время как солипсистский доризит, что является почти противоречием в терминах, верит, что он создал всех остальных, потому что ему нужно с кем-то поиграть. Из доризит выходят отличные матери, а также, хотя и реже, отличные отцы. Прежде всего, из доризит получаются отличные любовники. Даже в самом физическом акте доризит всегда осознает взаимность. Вне таких интимных отношений доризиты общительны до стадности. У каждой доризит много друзей, и она всегда ищет новых. Было бы легко представить себе елениста-отшельника; доризит-отшельница немыслима.

Человеческая природа несовершенна, и как у еленистов, так и у доризитов есть свои недостатки. Еленисты склонны к скрытности, в то время как доризиты настолько неспособны хранить секреты, что им нельзя доверять. Доризиты могут быть чрезмерно заботливыми, в то время как желенисты могут быть склонны к беззаботности. Некоторые желенисты признаны напыщенными, в то время как столько же доризитов - увядающие фиалки. В области извращений джеленисты - садисты, а доризиты - мазохисты. Есть джеленисты, известные своей навязчивой ложью или навязчивым воровством, в то время как доризитизм породил свою долю проституток и плохих политиков. Со времен Елены и Дорис сменилось шесть президентов США; из этих шести трое были доризитами, в то время как остальные трое были еленистами.

Но именно о Других фракциях мы должны говорить. Еленисты больше не разговаривали с доризитами, и последние, хотя и были совершенно готовы поговорить с первыми, понимали чувства первых, уважали их и ничего не предпринимали. В семьях, в которых были члены обеих фракций, возникали трудности. Бевис Инглдью, например, был одним из лидеров еленистов, в то время как его жена Эмельда была честной доризиткой. То, что он больше не разговаривал с ней, не было проблемой, поскольку он все равно никогда с ней не разговаривал, но существовала проблема в том, чтобы выкинуть ее из своих мыслей. Время от времени он “слышал”, как она говорит что-то вроде: Доризитизм учит нас быть милосердными. Почему бы тебе не отнести эту оставшуюся ветчину к "пор Коус"? и он был бы склонен возразить, что еленизм учит нас быть самодостаточными, но он вспомнил бы, что еленисты не разговаривали с доризитами, а затем понял бы, что, просто подумав об этих мыслях, он передал их ей. Начинался “спор”, их мысли яростно спорили о благотворительности и самодостаточности. Она не могла доказать, что он неправ, потому что еленисту никогда нельзя доказать, что он неправ, но в конце концов он отнес бы остатки ветчины беднякам Коу, где обнаружил бы, что в то время как Эд Херб Коу был доризитом и благодарен за ветчину, Виола Коу была еленисткой и не позволила бы ему принять ее. “Как тебе не стыдно, Бевис! Такой хороший джеленист, как ты! У меня есть что рассказать о тебе другим участникам!”

Здание школы, которое когда-то было церковью, было экспроприировано еленистами под их святилище, которое еленисты называют местом своих собраний. Будучи сговорчивыми, Доризиты не возражали: вместо этого они провели свою встречу, которую доризиты называют местом своих встреч, на неиспользуемом консервном заводе. Еленисты также экспроприировали Второй вторник месяца для своих собраний; доризиты учредили Третий вторник месяца. Встречи Доризит были не более чем дружескими мероприятиями, где все здоровались друг с другом, обменивались секретами, пели веселые песни, вынашивали благотворительные планы и признавались в любви Дорис Инглдью, ее дочери Елене и всем остальным, включая the Jelenists. Собрания еленистов были более мрачными или более степенными; без пения они торжественно повторяли свой список из 101 причины, по которым Елена Инглдью никак не могла быть дочерью Дорис, а затем свой более сложный список из 1001 недостатка доризит, затем каждый член собрания по очереди вставал, чтобы заявить, что он или она индивидуальны, не похожи ни на кого из присутствующих, и на них можно положиться в том, что они вносят свою лепту в поддержание мира на плаву и ни от кого не нуждаются в помощи.

Эта фракционность сохранялась до тех пор , пока Военное министерство не прислало известие о том , что Pfc . Уильям Роберт Инглдью был убит в бою при осаде Берлина.

Еленисты и доризиты объединились на поминальную службу в честь Билли Боба, и все вместе спели:

Дальше мы все узнаем об этом,

Дальше мы поймем, почему;

Не унывай, брат мой, живи на солнышке,

Со временем мы это поймем.

Доризиты похвалили еленистов, и последние неохотно признали, что, хотя они и не могли понять, почему кто-то хочет быть доризитами, было совершенно очевидно, что не все доризиты плохие, на самом деле доризитам было что порекомендовать им, и они предложили еленистам и доризитам зарыть топор войны и объединиться. Доризиты одобрительно взвизгнули, одобряя это предложение, и все обнялись.

Ближе к концу службы все были удивлены появлением самих Елены и Дорис, которые несли на руках или по очереди малышку Елену. Воцарилась абсолютная тишина, когда они прошли по проходу и заняли места: Елена села со стороны доризит, Дорис - со стороны еленистки, а ребенку разрешили ползать по проходу между ними. В каком-то смысле это был первый раз, когда Дорис и Джелена были разлучены, но никто не думал о них как о разлученных. Спонтанно девочки запели “Far Along”, а остальные прихожане быстро подхватили ее и были достаточно внимательны, чтобы заметить небольшое изменение, внесенное девушками в строчку: “Не унывай, моя сестра, живи на солнышке...”

Затем пришло время произнести надгробную речь, но никто не смог придумать, что сказать о Билли Бобе. Орен Дакворт отметил, что он погиб на службе своей стране, но это было почти все. Док Суэйн, который исполнял обязанности церемониймейстера, хотя и был еленистом, пригласил Елену и Дорис выступить с заключительными замечаниями, если они пожелают. Они вместе поднялись, повернулись лицом к собравшимся и, как один, заявили: “Он был нашим обоими”.

Док Суэйн объявил перерыв в заседании. К сожалению, несколько дней спустя ему предстояло выполнить еще один долг : стоять с ручкой в одной руке и сертификатами в другой, глядя вниз на покрасневшую землю, где в сотнях футов под Прыгающей Скалой лежали сестры, крепко держась за руки, хотя и безжизненные. На каждом свидетельстве, где на бланке было написано “Причина смерти”, Док Суэйн написал: “Разбитое сердце”.”

А на похоронах, когда они попытались спеть “Дальше”, Док Суэйн прервал их, сказав: “Дальше, черт возьми! Мы уже поняли это”.

Даже после этого были люди, которые все еще считали себя еленистами или доризитами, или, по крайней мере, помнили, что когда-то были ими. Но фракции больше никогда не встречались как отдельные группы.

Малышку Елену забрали жить к Соноре Инглдью и ее четырем дочерям, но когда Хэнк вернулся домой с войны и решил уехать в Калифорнию, они с Сонорой обсудили это и согласились, что у них и так слишком много девочек, поэтому они спросили брата Хэнка Джексона, который был холостяком, не возражает ли он воспитать ребенка, и Джексон сказал, что это меньшее, что он может сделать. Когда маленькая девочка стала достаточно взрослой, чтобы ходить в детский сад, Джексон переехал с ней в Харрисон, где она выросла и стала красивой женщиной, и собирается вновь появиться в конце этой саги. Как и многие из Ingledews, Джексон был неразговорчив, и если он никогда не рассказывал ей об этом, в чем я сомневаюсь, она никогда не слышала эту историю.

OceanofPDF.com


OceanofPDF.com


Глава семнадцатая

Квостоку от Лос-Анджелеса, в соседнем округе Ориндж, Калифорния, находится город Анахайм; основанный немцами в середине прошлого века, он был открыт в начале нынешнего столетия бродячим придурком, которого поразила новизна - иметь апельсиновое дерево у себя во дворе, с которого можно угощаться, когда апельсины созреют. Он поселился там и время от времени писал своим двоюродным братьям домой в "Stay More", чтобы рассказать им об отличном климате без зимы, высокой зарплате и о том, что можно сорвать апельсин у себя во дворе, а в некоторых случаях и на заднем дворе тоже, и к концу Второй войны в Анахайме жила дюжина придурков из "Stay", а также несколько сотен человек из других мест Озарка, так что атмосфера Анахайма была отчетливо озаркийской, хотя не было никакого топографического, климатического или архитектурного сходства. (На иллюстрации слева изображен дом не в Анахайме, а в Stay More, который не был построен до конца этой ужасной главы.)

Люди из Озаркса, переселенные в Анахайм, по-прежнему приветствовали друг друга “Привет” и произносили букву “г”, и периодически они отмечали “Старые добрые дни”, особенно во Второй вторник месяца, и некоторые мужчины строгали, а некоторые женщины держали в руках стегальных пчел, хотя все старые суеверия и средства были забыты, и ПРОГРЕСС не осуждался, потому что ПРОГРЕСС происходил повсюду: Анахайм рос феноменальными темпами, все процветали. Когда Джон Генри Инглдью приехал с Сонорой и четырьмя своими дочерьми, другие придурки из "Stay Morons" устроили им большую приветственную вечеринку, потому что они были рады, что среди них наконец появился настоящий Инглдью, поскольку у них уже были Динсмор, Уиттер, Дакворт, Коу, Чисм, Плаурайт, Суэйн и Стэплтон.

Джон Генри “Хэнк” Инглдью быстро нашел высокооплачиваемую работу в качестве техника-электронщика на огромной консервной фабрике, на фоне которой консервная фабрика snap and ’mater Орена Дакворта выглядела так, будто в ней нет ничего особенного. (Фабрика Дакворта действительно вновь открылась на несколько летних периодов после войны, но конкуренция, в основном из Калифорнии, уничтожила ее, и Дакворт тоже переехал в Анахайм.) Фабрика, на которой работал Хэнк Инглдью, была автоматизированной, и его работой было обслуживание электронного оборудования, которое ее автоматизировало. Также он “подрабатывал” в нерабочее время ремонтником телевизоров и зарабатывал столько денег, что он и его семья могли позволить себе жить в роскошном двенадцатикомнатном доме в “испанском колониальном” стиле (который никогда не будет проиллюстрирован ни в одной истории архитектуры). Сонора вступила в женский клуб, а дочери ходили в хорошие детские сады и школы. Каждые выходные, если чей-то телевизор не нуждался в срочном ремонте, они все ходили на пляж, где Хэнк мог любоваться своим океаном, или, скорее, Джон Генри мог, потому что, как только он приехал в Калифорнию, он дал понять, что предпочел бы, чтобы к нему не обращались по прозвищу, хотя Соноре потребовалось целых два года, чтобы отвыкнуть от привычки называть его Хэнком, и даже спустя два года она иногда забывалась, особенно когда была милой, как это часто бывало, не беспокоясь с тех пор, как калифорнийский гинеколог обратился к нему по имени Хэнк. снабдил ее диафрагмой.

Но когда ее младшая дочь Патриция стала достаточно взрослой, чтобы уйти из дома и пойти в детский сад, Сонора обнаружила, что ее дни были пусты. Она подумывала устроиться на работу, но Джон Генри указал ей, что у них и так больше денег, чем они знают, что с ними делать. Сонора пристрастилась к дневным мыльным операм и викторинам по телевидению, и ее дни были долгими, одинокими и однообразными. Когда она просто не могла больше смотреть телевизор, она начала писать длинные письма своей матери и нескольким другим приятелям, оставшимся дома в Stay More. Она рассказала им обо всем, что делала, и обо всех вещах, которыми обладала, и о том, как счастливы были ее дочери, и о том, как занят был Джон Генри. Они ответили теми немногими новостями, которые нам удалось узнать: в основном о смертях, смене времен года (которую Сонора пропустила), засухе, наводнении, редкой свадьбе и Дне украшения на кладбище.

Не обсуждая это с Джоном Генри, из страха, что он скажет "нет", Сонора решила оставить свою диафрагму в футляре. В конце концов, ей было всего двадцать семь, и они, в конце концов, вполне могли позволить себе большую семью, и, в конце концов, всегда был шанс, что у них родится сын. В течение трех месяцев Сонора обходилась без диафрагмы и принимала мужа к себе по крайней мере каждый раз перед сном, а часто и после пробуждения, так что Джон Генри больше не испытывал энтузиазма к подработке и бросил подрабатывать ремонтом телевизоров с некоторой потерей дохода, компенсируемой автоматической щедрой прибавкой к зарплате на автоматизированной консервной фабрике.

В середине четвертого месяца это сработало: Сонора знала, в какую ночь она зачала, и ее последующие дни все еще были скучными из-за телевизора и случайных встреч в женском клубе, но она больше не чувствовала себя бесцельной. Она была на пятом месяце беременности, прежде чем Джон Генри даже заметил это, и это произошло потому, что она сказала “Ой”, когда его живот слишком сильно надавил ей на живот, после чего он посмотрел вниз между ними и заметил: “Эй, у тебя тоже появляется пузо”. Она просто улыбнулась, и он продолжил: “Если только...” Он закончил то, что они делали, а затем лег рядом с ней и спросил: “Разве ты не носила эту штуку?” Она покачала головой. Он спросил: “Уол, тогда какой смысл было покупать это?” Она пожала плечами. Джон Генри не рассердился. В заключение он сказал: “Что ж, на этот раз чертовски лучше, чтобы это был мальчик”. Он не только прекрасно осознавал, какую тяжелую ответственность несет за увековечение имени Инглдью, но и его дочери были избалованы, и они были повсюду. Он постоянно спотыкался об их игрушки и постоянно приносил домой новые игрушки, чтобы они оставили их ему, чтобы он споткнулся. И когда все четыре девочки собрались вокруг своей матери, сплетничая, как на каком-нибудь веселом девичнике, Джон Генри почувствовал себя исключенным из своей семьи.

Он скучал по мужчинам. Он скучал по своим дядям, отцу и брату. В среднем два раза в год приезжие Дебилы из Анахайма собирались вместе с другими Жителями Анахайма на День старины, где женщины уставляли столы блюдами с жареной курицей и другими блюдами для матери, а также всевозможными пирогами и кексами, а мужчины собирались вместе, чтобы обменяться памятными историями об охоте и рыбалке или попытаться вспомнить и пересказать старые анекдоты, хотя это ни у кого не получалось. Эти разговоры всегда заканчивались тем, что каждый из мужчин горячо заявлял, что, хотя, да, он, Шор, скучал по ним, Оле Озаркс, и шор намеревался вернуться в гости в один из ближайших дней, было откровенно очевидно, что после всего сказанного и сделанного, в наши дни Калифорния - это то место, где можно пользоваться благами этого мира, чувствовать, что наши усилия вознаграждены, и тешить себя большими надеждами насладиться лучшей стороной жизни или даже купаться в роскоши, или, по крайней мере, жить размеренной жизнью в свое удовольствие.

Джон Генри подумал, что эти люди кажутся немного жидковатыми по краям. Он вырос вместе с некоторыми из них, и они, казалось, изменились. Может быть, понял он, у него самого был насморк, но он не знал об этом. Он потрогал свой живот и заметил, что у других мужчин тоже были животы. Ему следовало бы больше ходить пешком, решил он, но в Анахайме было не так уж много тротуаров за пределами центра города, и водители смотрели на пешеходов на дорогах так, словно они попали в беду. Однажды Джон Генри отправился на долгую прогулку, и семнадцать машин остановились и предложили его подвезти. Собаки лаяли и выли на него. Дети глазели и показывали пальцами. Домохозяйка вышла из своего дома и предложила ему воспользоваться ее телефоном, и когда он сказал, что просто прогуливается, чтобы размяться, она пригласила его к себе домой выпить пива, а после того, как он допил его, она распахнула свой домашний халат, под которым ничего не было видно, и бросилась на него, и он восхитился новизной секса с абсолютно незнакомой женщиной, но с тех пор больше не ходил гулять.

Он сказал себе, что наверстает упущенное, когда они вернутся, чтобы погостить подольше. Он пообещал себе, что, если они вернутся, чтобы погостить еще, он обойдет пешком все дороги округа Ньютон. Но каждый год, когда наступал его двухнедельный отпуск, они ездили в Йосемити, или в Гранд-Каньон, или в Сан-Франциско, или в Мексику. В Анахайме было несколько придурков из "Стэйм Мор", которые поехали погостить, а вернувшись, сообщили, что "Стэйм Мор" умирает и его почти нет, и это опечалило Джона Генри и Сонору, которые говорили себе и друг другу, что именно по этой причине они не хотят возвращаться, но они оба знали, не говоря друг другу, что настоящая причина в том, что если они когда-нибудь вернутся в "Стэйм Мор", то не смогут оттуда уехать. Мало кто, если вообще кто-либо из оставшихся дебилов в Анахайме, помнил проклятие, которое Джейкоб Инглдью наложил на любого оставшегося Дебила, который покинул бы его и отправился на запад, но один за другим оставшиеся дебилы в Анахайме начали испытывать бедствия и невзгоды: один погиб в автостраде, другой умер от рака легких, один был уничтожен за столом для игры в покер в Лас-Вегасе, один был искалечен в оборудовании фабрики, один утонул в прибое Тихого океана, один был убит ревнивым мужем, один подавился апельсином и так далее. С Джоном Генри никогда ничего не случалось, но он продолжал гадать, случится ли что-нибудь.

Во время своей пятой беременности Сонора набрала исключительное количество лишнего веса, так что к концу беременности она почувствовала себя толстой, грубой и уродливой и не могла понять, почему Джон Генри хотел продолжать заниматься с ней любовью, поэтому она запретила ему это. Это было неподходящее время для подобных действий, потому что на фабрике, где работал Джон Генри, была девушка, одна из секретарш, которая долгое время флиртовала с Джоном Генри, хотя тоже была замужем. Иногда они вместе пили коктейль после работы в баре рядом с фабрикой, и во время одной из таких встреч он признался секретарше, что его жена больше не разрешает ему поддерживать с ней отношения. “Позвони ей и скажи, что тебе придется работать допоздна”, - предложила секретарша. Он так и сделал, и секретарша тоже позвонила своему мужу и сказала ему, что босс оставляет ее на сверхурочную работу, а потом они сели в машину секретарши с откидным верхом и поехали в горы, зашли в густую апельсиновую рощу, легли на землю и провели час, делая это и переделывая с вариациями, и это было началом их романа.

Секретарша сказала Джону Генри, что он показал ей, каким на самом деле может быть секс. Она всегда льстила ему. Иногда они лежали уставшие после этого, и она брала его роль в свои руки и восхищалась ею, делая оригинальные комплиментарные замечания по этому поводу. По выходным муж секретарши, который был ярым поклонником спорта, часто уходил на бейсбольный матч, оставляя свою жену одну или, как сейчас, наедине с Джоном Генри, так что им приходилось лежать не на твердой земле, а на мягкой кровати, мягком ковре, мягком диване или вместе принимать душ.

В одну из таких суббот у Соноры начались схватки. Она не знала, как найти Джона Генри; он сказал ей, что идет на какой-то бейсбольный матч. Она вызвала такси, чтобы отвезти ее в больницу, и решила, что ее старшая дочь Лата, которой было почти десять, могла бы посидеть с ребенком. Джон Генри вернулся домой со своего свидания и застал Лату, пытающуюся разнять драку между своими младшими сестрами, которые крушили дом. Он нашел для них четверых няню-подростка и отправился в больницу, где Сонора дремала в своей палате после родов. Он не стал будить ее, а подошел к стеклянной стене, чтобы посмотреть на ребенка. Их было много. Он спросил проходившую мимо медсестру: “Который из них мой? Меня зовут Инглдью”. Медсестра указала на второй ряд. Джон Генри не мог разглядеть ребенка очень отчетливо, но он заметил, что к каждой люльке прикреплена карточка, некоторые карточки были отделаны синим, некоторые - розовым, а к люльке, на которую указывала медсестра, была прикреплена карточка с розовым обрезом. “Черт”, - сказал Джон Генри. “О, черт”. Медсестра бросила на него неприязненный взгляд и ушла. Он нашел другую медсестру и сказал ей, что, когда его жена проснется, должен сказать ей, что он пришел посмотреть на ребенка и вернется завтра. Затем он позвонил домой секретарше, но трубку снял ее муж, поэтому он повесил трубку, пошел в коктейль-бар и напился, а вернувшись домой ранним утром, обнаружил, что разгневанные родители няни занимают ее место и спрашивают его, неужели он понятия не имеет, который час, и неужели у него не хватит здравого смысла сообщить няне, где с ним можно связаться. Избавившись от них, он рухнул в постель и не видел снов до рассвета, когда ему стали сниться сны о том, чтобы Остаться подольше, чередуясь с мечтами о побеге в Мексику с секретаршей.

Был почти полдень, когда он проснулся и обнаружил, что его дочери пытались приготовить ему завтрак, но кофе подгорел, а яйца пережарились. “Девочки! Девочки! Девочки! Девочки! Девочки! Девочки! ” сказал он, и те, что поменьше, заплакали. “О, хватит об этом, давайте все пойдем завтракать к Говарду Джонсону”, - предложил он. Они сказали ему, что позавтракали во время завтрака, а сейчас почти обеденное время. Поэтому он повел их куда-нибудь пообедать, пока сам завтракал, а потом, поскольку детям запрещено находиться в родильных отделениях, он велел им оставаться в машине и читать комиксы, пока он ехал в больницу. Он поцеловал Сонору в лоб, и она взяла его за руку, сжала ее и сказала: “Бедный Хэнк”, затем посмотрела на него извиняющимся взглядом.

“Что ж, - философски заметил он, - не похоже, что инглдьюсов больше не будет”.

“Эта самая красивая из всех”, - заявила Сонора. “Подожди, пока не увидишь ее”.

Они назвали пятую дочь Шарон, и она действительно выросла самой красивой из них, хотя все они были хорошенькими. Джон Генри решил, что ему лучше вернуться к ремонту телевизоров на стороне и сэкономить свои деньги, чтобы в конечном итоге иметь возможность оплатить пять шикарных свадеб. Когда он встретил секретаршу в коктейль-баре после работы в понедельник, он заметил без всякой шутки: “Может быть, если бы я был женат на тебе, у меня был бы мальчик”. Секретарша покачала головой, сказав, что не хочет иметь детей. Это показалось Джону Генри странным; он никогда не слышал о женщине, которая не хотела бы иметь детей. “Как же так?” - спросил он. Она объяснила, что ей так нравится секс, что она не хочет портить его рождением детей. Джону Генри это показалось ироничным: воздерживаться от деторождения ради того, чтобы наслаждаться процессом деторождения. Секретарша спросила: “Вы хотите выйти за меня замуж?” Он сказал, что пару раз задумывался над этим. Она засмеялась, взяла его за руку и сказала, чтобы он поторопился допить свой напиток, чтобы они могли отправиться в горы, но он сказал, что не этим вечером, потому что решил вернуться к ночному ремонту телевизоров в качестве дополнительного источника дохода, чтобы финансировать возможные свадьбы своих многочисленных дочерей. “Я не знала, что ты умеешь чинить телевизоры”, - сказала она. “Приезжай и почини наш. Ты можешь познакомиться с моим мужем”. Итак, в тот вечер, совершая обход, он остановился у дома секретарши под видом ремонтника и познакомился с ее мужем. Он был высоким парнем, но не таким высоким, как Джон Генри. Конечно же, телевизору понадобилась новая трубка.

Муж не обращал особого внимания, пока Джон Генри вставлял трубку на место, а когда все было закончено, муж просто достал бумажник и спросил: “Сколько?” Секретарша сказала: “Я думаю, у того, другого, наверху, в спальне что-то не так с переключателем каналов. Пойдем, я тебе покажу.” Она отвела его в спальню, закрыла дверь, хихикнула, расстегнула молнию на его брюках и опустилась перед ним на колени. Вскоре они уже исполняли шестьдесят девятый танец на кровати, с Джоном Генри внизу, когда дверь открылась, вошел муж и сказал: “Ну-ну, это интересно. Но не позволяйте мне вас перебивать.” Джон Генри попытался встать, но он был внизу, и секретарша прошептала ему: “Я думаю, он говорит серьезно”, и она продолжала заниматься им, пока не прикончила его. Джон Генри не беспокоился о том, что его потом избьет этот парень, но, возможно, у парня где-то был пистолет. Когда секретарша прикончила его, муж заметил: “Прелестно. Разве у нее не чудесная голова?”, а затем вышел и спустился обратно вниз.

Джон Генри спросил секретаршу, есть ли у ее мужа оружие, и она ответила, что не знает об этом. Он проверил телевизор в спальне; с ним все было в порядке. Он спустился вниз, где обнаружил, что муж смешивает напитки и предлагает ему бокал. Джон Генри пил скотч, тогда как сам предпочитал бурбон, но не придирался. Они пригубили напитки, и секретарша представила их, сказав: “Это Джон Генри Инглдью. Он отвечает на заводе за электронику, но телевизоры ремонтирует самостоятельно”. “Рад познакомиться с тобой, Джек”, - сказал муж. “Как поживает твоя жена?” “С ней все в порядке”, - ответил Джон Генри. “Только что родила ребенка”. “Я имею в виду, ” сказал муж, “ как у нее с головой?” “О, я думаю, довольно неплохо”, - неловко сказал Джон Генри, чувствуя, что в его личную жизнь вторглись дважды. “Отдала бы она его мне?” - спросил муж. “Послушай сюда...” Джон Генри рассердился. Ему не обязательно было это слушать. Он бы с таким же успехом набил парню морду за него. “Развернуться - это честная игра”, - настаивал муж, - “тебе так не кажется?” “Ты даже не знаешь мою жену”, - заметил Джон Генри. “Нет, но разве не было бы легко познакомиться с ней поближе? Давай устроим вечеринку”. “Нет, спасибо. Я слишком занят, ” сказал Джон Генри, поставил недопитый бокал, вышел за дверь, сел в свой фургон и поехал к следующему дому, где требовался ремонт телевизора. Единственным обитателем этого дома была женщина, которая сказала, что ее муж ушел играть в карты, и сказала ему, что телевизор в спальне также нуждается в ремонте. “Нет, спасибо, леди”, - сказал он и ушел оттуда.

С тех пор он избегал секретарши, но после того, как он избегал ее в течение нескольких недель, она пришла в цех электроники на заводе в конце рабочего дня и сказала: “Не могли бы мы выпить и немного поговорить, как в старые добрые времена?” Он сдался и снова повел ее в коктейль-бар. Когда перед ними поставили напитки, секретарша начала: “В конце концов, мы живем в новое время”, - и она продолжила приводить доводы в пользу свободной любви. По ее словам, ей нравилось заниматься с ним сексом, и последние несколько недель ей этого ужасно не хватало, и она была ужасно рада узнать, что ее муж на самом деле ничуть не возражал. “Но он хочет, чтобы я отплатил ему тем же”, - сказал Джон Генри. “И вы действительно не можете?” - поинтересовалась секретарша. “Я так не думаю”, - сказал он. “По крайней мере, я чертовски уверен, что не хотел бы смотреть”.

Он пытался представить, каково это - наблюдать, как Сонора набрасывается на мужа секретарши, но у него даже не получалось сфокусировать картинку. “Он бы не стал настаивать на этом”, - заверила его секретарша. “Мне просто не нравится вся эта идея!” Джон Генри сказал это так громко, что несколько других посетителей бара повернулись и уставились на него. “Что ж, ” заключила секретарша, “ в субботу вечером мы устраиваем вечеринку. Не могли бы вы прийти на нее? Мы будем не только вчетвером. Там будет много других пар”. “Я подумаю об этом”, - сказал ей Джон Генри и думал об этом всю оставшуюся неделю. Ему не хотелось идти, и он задавался вопросом, что это будет за вечеринка, будут ли они играть в игры или даже начнут дурачиться. Но в последнее время Сонора была подавлена, как всегда, через несколько недель после рождения ребенка, и он подумал, что ей было бы полезно выбраться из дома, познакомиться с людьми и немного повеселиться в чистоте или даже в чем-то нечистом, если все дело было в этом. "Мы живем в новое время", - продолжал вспоминать он снова и снова. Поэтому он спросил Сонору, не хотела бы ты пойти на вечеринку? и когда она спросила, на чью? он сказал, что его давали какие-то люди на фабрике. Ей было нечего надеть, потому что она все еще страдала избыточным весом и не восстановила свою фигуру, но он предложил купить ей новое платье, а ей до смерти хотелось выбраться из дома на вечер, поэтому она сдалась, и они отправились на вечеринку в дом секретарши и ее мужа.

Это не было бурной вечеринкой. Было много выпивки, но без дураков. Муж секретарши сделал Джону Генри комплимент по поводу красоты своей жены, но не стал заигрывать с ней. Сонора, казалось, наслаждалась происходящим. Несколько мужчин вели с ней светскую беседу, а один мужчина флиртовал с ней, но никто не поднял на нее руку. Время от времени какая-нибудь пара ненадолго исчезала наверху, но в целом это было теплое и дружеское мероприятие, и Джон Генри поблагодарил мужа секретарши за приглашение. По дороге домой Сонора, которая была навеселе, болтала о том, как хорошо провела время, и о том, что в ту ночь в постели она была исключительно страстной и предприимчивой. Всего два дня спустя один из мужчин, с которыми они познакомились на вечеринке, позвонил и пригласил их на другую вечеринку в следующие выходные. Секретарша и ее муж тоже были на второй вечеринке, но там было много людей, которых не было на первой, и Инглдьюз расширили круг своих знакомств. Ближе к концу вечеринки Сонора была увлечена разговором с двумя мужчинами на диване и не заметила, как подошла секретарша, взяла Джона Генри за руку и увела его в спальню.

Когда в тот вечер Инглдьюз вернулись домой и легли спать, Джон Генри был не в настроении, и Сонора обвинила его в том, что он слишком много выпил. Когда они переодевались для третьей вечеринки в следующую субботу, она взяла с него обещание не пить так много. На вечеринке он сказал секретарше: “Послушайте, давайте сделаем это пораньше, чтобы у меня было время восстановить силы перед сном”. Сонора потеряла интерес к мужчине, с которым разговаривала, и заметила отсутствие Джона Генри. Когда он появился снова, она спросила: “Куда ты ходил?” Он ответил: “Я был на кухне, разговаривал с несколькими ребятами”.

Позже вечером Сонора разговорилась с мужем секретарши, который продолжал подливать ей виски до тех пор, пока она не захмелела слишком рано. Она взяла с Джона Генри обещание не пить так много, и вот теперь она сама пьет слишком много. Ей нравился муж секретарши, и она считала его остроумным. Каждый раз, когда он заканчивал шутку, он наклонялся и целовал ее за ушком. Однажды, когда он сделал это, он прошептал ей на ухо: “Давай подышим свежим воздухом”. В комнате было душно от сигаретного дыма и к тому же жарко, и она подумала, что они могли бы продолжить разговор на крыльце, поэтому вышла с ним на улицу. На крыльце не было никаких стульев. “Давай посидим в моей машине”, - предложил мужчина. Они сели в машину. Мужчина обнял ее, но она отмахнулась. Он снова накинул их на нее, но она была слишком пьяна, чтобы снова их смахнуть. Ей было все равно. Через некоторое время он взял одну из ее рук и положил себе на пах, и она почувствовала, как он набухает; она попыталась убрать руку, но он не отпускал ее. “Отпусти меня”, - запротестовала она. Он прошептал ей на ухо: “Я отпущу тебя, если ты поцелуешь его ненадолго”. Она сильно ударила его, вышла из машины и вернулась на вечеринку, где нашла Хэнка, извинилась перед ним за то, что так много выпила, и попросилась домой.

На следующей вечеринке она избегала мужа секретарши. Но поздно вечером все начали раздеваться, заявляя, что собираются устроить оргию. Джон Генри и Сонора поссорились; она хотела уйти, он хотел остаться. Она ушла, сказав, что он может попросить кого-нибудь другого отвезти его домой. После оргии, которая Джону Генри не особенно понравилась, секретарша и ее муж отвезли его домой. “Тебе следует поговорить с этой девушкой”, - сказал ему муж секретарши. Сонора была в постели, но она включила свет, когда он вошел, и они поговорили. Это был настоящий разговор. Сонора начала с того, что потребовала узнать, занимался ли он сексом во время оргии, и когда он сказал ей, что в этом весь смысл всего этого, она пришла в ярость. “Ты думаешь, я когда-нибудь поступлю подобным образом?” - требовательно спросила она. “Тебе придется привыкать к этому постепенно”, - сказал он. “Ты думаешь, я бы так поступила?” сказала она. - А ты бы хотела, чтобы я это сделал? “Я не знаю”, - признался он, но разрешил: “Я думаю, если бы я делал это, я не смог бы возражать, если бы это делала ты”. “О-хо-хо!” - сказала она. “Знаете ли вы, что этот мужчина, этот ... как там его зовут ... Муж одной из секретарш на вашем заводе ... Когда мы были на последней вечеринке, он каким-то образом уговорил меня сесть с ним в его машину, а потом попытался заставить меня сделать ему минет! Ты бы позволила мне сделать ему минет? Джон Генри не ответил, потому что он все еще не решил этот вопрос для себя. Чтобы решить этот вопрос, ему пришлось бы позволить себе визуализировать действие, а он не смог сфокусировать картинку. Трубка перегорела. “Ты бы смог?” - настаивала она. Наконец он признался: “Честно говоря, я не знаю. Его жена сделала это со мной. При нем наблюдая”.

Сонора начала бить его кулаками, крича: “Убирайся! Убирайся отсюда! Убирайся отсюда и никогда не возвращайся!” Он сопротивлялся, но ее кулаки выгнали его из спальни, и по коридору, и вниз по лестнице, и через парадную дверь, и вниз по ступенькам. Он провел ночь в мотеле и вернулся к себе домой на следующий день. Она не впустила его. Он возразил, что вся его одежда и прочие вещи остались в доме. Она начала выбрасывать его одежду и прочее в окно. “Сонора, ради всего святого!” - пожаловался он, но она продолжала выбрасывать его вещи из дома, пока от него ничего не осталось, двор перед домом не был захламлен, а соседи стояли на своих крыльцах, наблюдая и перешептываясь, пока Джон Генри загружал все свои пожитки в свой фургон и ехал в мотель.

Через неделю он вернулся к себе домой и позвонил в дверь, а затем заколотил в дверь и закричал: “Сонора, позволь мне хотя бы попрощаться с девочками!” Но она не открыла дверь. Он прожил в мотеле еще две недели и звонил ей каждый день по телефону, но как только она узнавала его голос, она вешала трубку. Он попытался написать ей письмо, но дошел только до “Дорогая Сонора”, что заставило его вспомнить первое письмо, которое он ей отправил, и опечалило его, но он все равно отправил ей эти два слова с обратным адресом своего мотеля; ответа не последовало.

Конечно, он больше не ходил на вечеринки, и когда секретарша зашла в его магазин электроники, чтобы узнать, почему он избегает ее, прежде чем она успела вымолвить хоть слово, он сказал: “Просто забудь об этом. Просто убирайся отсюда к черту и не приставай ко мне больше”, - и тон, которым он произнес эти слова, был таким, что она оставила его в покое, и он больше никогда ее не видел. В пятницу после работы он получил зарплату, обналичил ее, выписался из мотеля и написал Соноре еще одну записку: “Дорогая Сонора, я еду домой. Еду домой. С любовью, Хэнк”. Он отправил это по почте, направил свой фургон на восток и всю ночь ехал через пустыню, в горы и дальше. Пару раз он останавливался и дремал у дороги, а потом продолжал двигаться; утром третьего дня он добрался до Форт-Смита, штат Арканзас, и повернул на северо-восток, к дому.


По дороге из Джаспера в Стай Мор он заметил заброшенный дом. А затем еще один. Парфенон был полностью разрушен. У церкви / школы на улице Стэй Мор он остановился, вышел и немного походил среди надгробий на кладбище: дюжина Инглдью, множество Суэйнов, Плаурайтов, Коу, Динсморов, Чисмов, Даквортов и Стэплтонов. Он поехал дальше, в деревню. Деревни не было. Небольшой универсальный магазин его тещи, казалось, все еще работал; по крайней мере, входная дверь была открыта, но он не остановился, чтобы поговорить с ней. Банк представлял собой каменную раковину. Кабинеты дантистов и докторов были пусты или их вообще не было. Фабрика прогнивала и, казалось, могла рухнуть в любой момент. Большой универсальный магазин тети Лолы был заколочен, бензонасос покрыт ржавчиной. Консервная фабрика была забита тюками сена. Казалось, кто-то все еще жил в старом отеле, но он не остановился. Он поехал к дому своих родителей и был почти удивлен, обнаружив, что в нем живут. Его мать и отец уставились на его фургон так, словно он прилетел с Луны, и прочитали надпись на дверце: “Ingledew Television Service, Анахайм, Калифорния. 433-8991”. Своему отцу и матери он просто сказал, что Сонора выгнала его из дома, и это была исключительно его собственная вина, потому что он дурачился, но он был ужасно рад вернуться и погостить подольше, потому что Калифорния его все равно никогда особо не интересовала.

После того, как мать накормила его ужином, он оставил свой фургон у их дома и отправился на долгую прогулку, чтобы начать избавляться от своего пуза. Прогулка привела его еще ко многим заброшенным домам; он попытался вспомнить имена людей, которые когда-то в них жили. Все те, кого он мог вспомнить, жили, если они еще были живы, в Анахайме, Фуллертоне или других городах Калифорнии. Но в то время как человеческие жилища были заброшены, природа - нет, и природа приветствовала возвращение Хэнка, чтобы он остался здесь подольше: воздух был приятным и имел аромат, которого он никогда не встречал нигде на западе. Запах сорняков, который он всю жизнь считал само собой разумеющимся, стал для него новым ароматом. Рядом с ним остановилась машина, и ее водитель сказал: “Если это не оле Хэнк! Садись, Хэнк. Нет смысла ходить пешком”, и Хэнку пришлось объяснить, что он ходил пешком для разминки, а затем предложить какое-нибудь разумное объяснение, почему он вернулся из Калифорнии.

Во время его долгой прогулки, длившейся большую часть дня, семнадцать машин остановились и предложили его подвезти, и каждый раз ему приходилось объяснять, почему он вернулся из Калифорнии. Один из водителей сказал: “Я слышал, что Снори и девчонки не поехали с вами”, и Хэнк, вспомнив, что новости быстро разносятся по зарослям, сказал: “Не-а, но они скоро приедут”. “Вы со Снори подрались?” - спросил другой водитель, и Хэнк ответил: “Всего лишь небольшое заклинание”. Прогулка привела его кружным путем почти к Джасперу, и, возвращаясь из Джаспера по главной дороге, он вспомнил, что в последний раз, когда он ходил по этой дороге пешком, ему было всего десять лет, и его сопровождал Старейший мужчина в мире, который умер после того, как подарил Хэнку золотые наручные часы с хронометром для своего сына и рассказал ему всю историю своих многочисленных визитов погостить подольше. Хэнк все еще помнил большую часть истории, но будь он проклят, если мог вспомнить, где закопал те наручные часы. Это не имело значения. У него не было сына, которому он мог бы это отдать.

Хэнк надеялся избежать объяснений со своей тещей, но, когда он зашел в магазин Stay More, она сидела в кресле-качалке на крыльце своего магазина, и он не мог просто пройти мимо нее. Поэтому он остановился, сел на стул на веранде и сказал ей, что ее дочь выселила его, потому что он по глупости “был с” другой женщиной, но он надеялся, что время залечит все раны, и что Сонора привезет девочек и вернется, чтобы остаться еще пожить, потому что, насколько он понимал, он никогда больше не собирался уезжать из "Останься еще". Его свекровь сказала, что очень рада это слышать и надеется, что Сонора простит его и тоже вернется домой. Они еще немного поболтали о других вещах, а затем зашла речь о сожалении Хэнка о том, что у него не было сына. Его свекровь рассмеялась, и она, которая, вероятно, знала о старинных обычаях больше, чем кто-либо другой в Стэйме, рассказала ему о старом испытанном суеверии, которое, как известно, никогда не подводило: если муж просидит на крыше своего дома у камина семь часов, его следующий ребенок будет мальчиком. Хэнк усмехнулся, но его теща назвала всех мужчин из Стэй Мора, которые родились мужчинами в результате того, что их отцы семь часов просидели на крышах своих домов. Хэнк был впечатлен, но заметил: “Черт возьми, у меня даже нет крыши над головой”.

Это заставило его задуматься, и на следующий день он приступил к строительству дома в стиле ранчо, который является иллюстрацией к этой главе. Он расположен на более высокой вершине горы Ингледью, чем любое из других зданий Ингледью, и из него открывается прекрасный вид на то, что осталось от Stay More, а также на окружающие горы. Архитектура этого города может показаться калифорнийской, но, хотя в Калифорнии есть много домов, похожих на него, есть также много домов, похожих на него в других частях Озарка. Хэнк ничего не смыслил в плотницком деле, поскольку никогда раньше им не занимался, но он хорошо владел руками и мог научиться. В доме Stay More Still не было электричества, поэтому он не мог пользоваться электроинструментами, но он пошел к Харрисону и убедил электрическую компанию провести линию от Джаспера, и таким образом, можно сказать, что строительство этого дома было косвенно ответственно за приток электричества в дом Stay More. Дяди Хэнка время от времени заглядывали к нему, чтобы дать совет и распилить доску.

Когда фундамент был заложен, он написал письмо Соноре, в котором рассказал ей, что он делает. Она ответила, но он пожалел, что она этого не сделала: это было очень классное письмо, в котором упоминался тот факт, что она столкнулась с мужем секретарши в супермаркете, пошла с ним к его машине средь бела дня, встала на колени на половицы и отсосала ему. Чистая злоба. У Хэнка возникло искушение изменить свой план строительства дома, исключив все дополнительные спальни для своих дочерей, но он был убежден, что даже если Сонора никогда не вернется, чтобы погостить подольше, его дочери приедут, по крайней мере, в гости. Поэтому он пошел дальше и построил в доме пять спален: одну для себя (и Соноры, если она когда-нибудь вернется), три для своих дочерей, и одну, наконец, для сына, которого он никогда не переставал надеяться иметь.

OceanofPDF.com


OceanofPDF.com


Глава восемнадцатая

Джонон Генри “Хэнк” Инглдью так усердно работал над своим домом, что, как и ожидалось (хотя он и забыл ожидать этого), когда закончил с этим, у него начались проблемы с фрейками. Конечно, вполне возможно заразиться фраками более одного раза; наличие их не приводит к выработке иммунитета, как в случае со многими другими страшными заболеваниями. Его второй приступ чесотки был, однако, не таким неприятным, как первый, потому что опыт первого научил его, что зуд будет ужасным и что впоследствии он погрузится в бесповоротное отчаяние, и он ничего не мог с этим поделать, поэтому он смирился с этим, и его смирение уберегло его от столь сильных страданий. Тем не менее, он был прикован к постели и умер бы с голоду, если бы его мать, принеся ему испеченный ею пирог, не обнаружила, что ему нужно гораздо больше, чем пирог. После того, как она приготовила ужин и заставила его съесть, она рассказала матери Соноры о его состоянии, и его теща попросила тестя отвезти ее в Джаспер, где был телефон. Она позвонила по междугородному в Калифорнию и сказала Соноре, что у Хэнка фрей, и Сонора немедленно забронировала билеты на самолет для себя и своих пятерых дочерей, и ее отец забрал ее из аэропорта Форт-Смит и отвез в “Stay More”, где она ворвалась в спальню Хэнка с криком: "Почему ты мне не сказал?" Он ответил: “Какая разница?”

Она бросилась к нему, рыдая, а пять дочерей робко столпились в дверях, уставившись на своего отца. “Он мертв?” - спросила одна из младших у старшей. “Нет, - заверила ее старшая, - он просто хотел бы, чтобы это было так”. Затем девочки отправились на экскурсию по своему новому дому и подрались, чья спальня будет чьей и кто получит комнату в свое полное распоряжение. Было решено, что эта привилегия достанется самой старшей. Ни в одной из комнат не было мебели, кроме кровати в спальне Хэнка, поэтому девочки провели ночь у бабушки с дедушкой. Сонора спала с Хэнком и даже пыталась заинтересовать его сексом, но он не был заинтересован. Она извинилась за отвратительное письмо, которое отправила, и за ту ужасную вещь, которую она сделала с мужем секретарши, но Хэнк, честно говоря, не испытывал никакой враждебности, да и вообще ничего такого, если уж на то пошло. Неужели он ни капельки не рад, что она вернулась домой? - Настаивала Сонора. Что ж, заметил он, это было бы удобно, потому что он не мог готовить сам, при условии, что ему было интересно поесть, но поскольку ему было наплевать на еду, это было неудобно, так что она могла бы с таким же успехом вернуться в Калифорнию. Нет, сказала она, было слишком поздно: перед отъездом она выставила их дом на продажу и поручила грузчику упаковать всю мебель и прочее и перевезти это на более длительный срок. Так что видишь? - сказала она. Хэнк пожал плечами. Она вздохнула и отправилась спать. Хэнк знал, что цель сна - восстановить разум и тело для испытаний наступающего дня, и поскольку наступающий день не нес для него никаких испытаний, ему было все равно, спал он или нет, но Природа, которая руководит этим шоу, все равно усыпила его.

Поскольку в Stay More больше не было школы, отец Соноры, работавший механиком в агентстве Джаспера Форда, каждый день отвозил дочерей школьного возраста в Джаспер. Дочери каждый день приходили домой с жалобами на недостатки школы по сравнению со школами, которые они посещали в Анахайме. Сонора была опечалена этим, хотя для Хэнка это ничего не значило. Она пыталась заверить девочек, что они привыкнут к этому. Она пыталась внушить им уважение, если не любовь, к их родному штату, напоминая им, что все они, кроме ребенка, родились в Озарке. И на самом деле, один за другим, в конце концов, они перестали жаловаться на свою школу, но даже рассказали о более положительных ее аспектах. Они начали жаловаться, что их отец был равнодушен к ним. Несмотря на то, что он больше не был прикован к постели и мог передвигаться так же легко, как и все остальные, его ничто не интересовало, и его дочери не могли с ним поговорить, хотя и пытались.

Постепенно к нему вернулся интерес к еде, если вообще ни к чему другому, и однажды вечером, за ужином, когда Сонора подала ему подогретую фасоль из банки, он даже заворчал. “Это все, что мы можем себе позволить”, - парировала Сонора. “Мы потратили все наши сбережения на строительство этого дома, перевезли сюда свои вещи и жили неделями без всякого дохода. Ты хочешь, чтобы я искал работу? Ты останешься дома и позаботишься о ребенке, пока я работаю? Я собираюсь следующей весной разбить грядку в саду и завести несколько цыплят, но что мы будем делать до тех пор?”

“Черт возьми”, - ответил Хэнк, и на следующий день он закрасил буквы “Анахайм, Калифорния” на боку своего фургона и добавил буквы “Джаспер, Арк”. и поехал в Джаспер и арендовал одно из пустующих зданий на площади, маленький кирпично-белый магазинчик, иллюстрация которого озаглавлена этой главой. Это единственное здание, проиллюстрированное в этой книге, которого нет в "Stay More", но в "Stay More" больше не будет зданий, кроме одного, и это наша последняя глава.

Хотя Джаспер был подключен к электричеству, телевизоров в нем не было, и Хэнка осенило, что, прежде чем он сможет обслуживать телевизоры, сначала должны были быть телевизоры, и не только это, но они также должны были простоять достаточно долго, по крайней мере неделю, чтобы с ними что-то пошло не так. Поэтому он снова достал кисть и написал ”и продажи“ после "Обслуживания" по бокам своего фургона и на фасаде магазина. General Electric великодушно поставила ему дюжину комплектов в кредит, и он выставил их в своих витринах и стал ждать покупателей. Каждый, кто приходил в Джаспер, особенно по субботам, бродил по площади к магазину Хэнка и рассматривал в витринах его телевизоры, но в магазин никто не заходил.

Хэнку пришло в голову, что если он включит телевизоры, люди смогут увидеть, как выглядит настоящая картинка. Поэтому он подключил телевизоры и включил их, но прием был ужасным. Он понял, что ему понадобится не только высокая антенна на крыше его магазина, но и "усилитель”. Он послал в Литл-Рок за этими товарами. Когда они прибыли, Хэнк наконец приступил к делу. Толпы людей собирались у его окон и часами стояли, наблюдая за целыми играми с базовым мячом, которые приезжали из Сент-Луиса, Чикаго, Канзас-Сити и отовсюду еще. Шериф пожаловался, что толпа загораживает движение на улице, и попросил Хэнка вынести некоторые декорации на площадь, но Хэнк объяснил, что телевидению требуется приглушенный свет, чтобы картинка была отчетливо видна. Он предположил шерифу, что шериф мог бы помочь делу, приказав собравшимся зайти внутрь и купить одну из этих чертовых штуковин, чтобы они могли посмотреть ее, не выходя из собственной гостиной.

Шериф вышел перед толпой и крикнул: “О'кей, РЕБЯТА! ВЫ ПЕРЕКРЫВАЕТЕ ДВИЖЕНИЕ! ПОЧЕМУ БЫ ТЕБЕ НЕ ЗАЙТИ ВНУТРЬ И НЕ КУПИТЬ ЧТО-НИБУДЬ ИЗ ЭТИХ ЧЕРТОВЫХ ШТУКОВИН, ЧТОБЫ ПОСМОТРЕТЬ На НИХ, НЕ ВЫХОДЯ Из СОБСТВЕННОЙ ГОСТИНОЙ? Толпа хлынула в дверь, и Хэнк был распродан в течение пяти минут и забронировал билеты на месяц, чтобы установить антенны и усилители у них дома. Когда он приехал в некоторые из их домов, чтобы установить антенны и усилители, он обнаружил, что эти дома находились так далеко в глуши, что в них не было электричества; он сыграл важную роль в прокладке линий электропередачи в самых отдаленных уголках округа Ньютон. Стремление к телевидению принесло с собой средства для эксплуатации стиральных машин, сушилок, морозильных камер, плит, граммофонов, блендеров, электрических часов, пылесосов, радиальных пил, зубных щеток, средств для чистки обуви, бритв, пишущих машинок, не говоря уже о лампах, люстрах, светильниках на крыльце и всевозможных потолочных светильниках. Труд был настолько сохранен, что в округе Ньютон больше не было ни одного случая заболевания фрейками — нет, был один случай, но он - наша последняя глава.

Мы можем справедливо усомниться в том, был ли вклад Хэнка Инглдью в образ жизни грубым нарушением устоявшихся ограничений в отношении программного обеспечения, и нельзя отрицать, что компания, производившая продаваемые им телевизоры, а также все другие вышеупомянутые электроприборы, имела (и имеет до сих пор) своим девизом фразу “ПРОГРАММНОЕ обеспечение - наш самый важный продукт”, но я серьезно сомневаюсь, что Хэнк Инглдью когда-либо задумывался над этим вопросом. Продажа телевизоров была хорошим способом заработать на жизнь, и он преуспел. Тогда же телевидение избавило его от бесчисленных неприятных моментов. Существует одна точка зрения, которая утверждает, что если грамотность испортила Озарков, умалив устную традицию, то телевидение что—то восстановило, не требуя грамотности, но что именно это за что-то такое, было бы трудно определить.

Когда деньги начали поступать, Хэнк решил, что пришло время попытаться еще раз, в последний раз, завести сына. Он никогда не забывал суеверия, о котором рассказала ему его теща, и хотя он совершенно не верил в суеверия, он не мог отрицать доказательства эффективности этого конкретного суеверия, что так много мужчин, родившихся в Стэйм Мор, были мужчинами, потому что их отцы сидели на крышах своих домов в течение семи часов, и когда Хэнк строил дом, в котором он сейчас жил, он сделал ему низкую крышу не только потому, что низкие крыши модны для домов в стиле ранчо, но и для того, чтобы облегчить ему в конечном итоге восхождение на конек крыши. Однажды вечером, когда Хэнк и Сонора разговаривали в постели перед сном, он спросил ее:

- Снори, ты хочешь завести еще одного ребенка?

“О, не беспокойся об этом”, - ответила она. “Я ходила к гинекологу в Гаррисон и заказала себе новую диафрагму”.

“Я не это имел в виду”, - сказал он. “Я имею в виду, не могли бы вы? Не могли бы вы выпить еще?”

Она помолчала, размышляя. Потом сказала: “Скорее всего, это тоже будет не мальчик. Ты все еще хочешь мальчика. Ты никогда не сдашься”.

- Однажды твоя мать кое-что мне рассказала, - сказал он. “Я знаю, это звучит глупо, но существует старое-престарое суеверие, согласно которому, если мужчина семь часов просидит на крыше у камина, его следующим ребенком будет мальчик”.

Сонора громко расхохоталась. - Моя мать никогда не говорила мне об этом.

“ Но это работает, - сказала она. Многие мужчины родились мужчинами, потому что их отцы сидели на крышах. Ее собственный отец. Отец твоего отца. Твой отец. И она тоже рассказала мне, хотя и не нарочно: однажды мой отец прибивал гвоздями черепицу на своей крыше и пробыл там наверху семь часов. По крайней мере, так сказала твоя мать.

- Когда ты успел так подружиться с моей матерью?

- Это было в тот день, когда я вернулся домой из Калифорнии.

“ Да? Как только ты вернулась, ты побежала к моей матери жаловаться, потому что я не рожу тебе сына?

“ Не совсем так. Я просто разговаривал с ней, и эта тема всплыла.

- Ты собираешься просидеть на крыше семь часов?

- Я думал об этом.

-В самом деле, Хэнк! Что, если кто-нибудь пройдет мимо и увидит тебя?

“Ну, я мог бы просто сказать им, что настраиваю телевизионную антенну или что-то в этом роде”.

“ О, конечно. Когда ты должен сидеть на крыше? Прямо перед тем, как обрюхатить меня, или прямо перед рождением ребенка?”

“ Я об этом не подумал. Твоя мать не сказала.

- Почему бы тебе не спросить ее?

- Черт возьми, я не мог спросить ее об этом .”

Сонора больше ничего не сказала. Но перед самым сном она сонно пробормотала: “Может быть, я спрошу ее”. И она спросила. В следующий раз, когда она увидела свою мать, она небрежно упомянула эту тему, поскольку у нее никогда не было никаких трудностей с обсуждением секса со своей матерью, и сказала ей: “Хэнк хочет посидеть на крыше семь часов. Когда он должен это сделать? До зачатия или до родов?” Ее мать сказала ей, что это должно было произойти непосредственно перед зачатием. Сонора передал эту информацию Хэнку, который заявил:

- Что ж, я готов в любое время, когда ты будешь готов.

Сонора подсчитала лучшее время в своем месяце и ответила: “В любое время в эти выходные”, поэтому в следующее воскресенье, после обеда, когда не было ни одного телевизора, нуждающегося в срочном ремонте, Хэнк наполнил квартовую банку из-под чая льдом и водой (день был жаркий), прислонил лестницу к карнизу своего дома, поцеловал Сонору на удачу и забрался на крышу, ступил на нее, затем взобрался по крыше до конька. Он поставил стакан с водой со льдом на верхнюю часть дымохода, единственную ровную поверхность наверху. Он сел на выступ, зажег сигарету, выкурил ее и бросил окурок в дымоход. Его дочери вышли из дома и уставились на него, показывая на него пальцем и хихикая между собой так, что готовы были лопнуть. Через час им надоело хихикать, и они вернулись в дом.

День выдался чертовски жарким, и солнце, отражаясь от крыши, делало его еще жарче. Хэнк взмок от пота; он откупорил стеклянную банку и сделал большой глоток ледяной воды. Лед быстро таял. Давление гребня на ягодицы было неприятным. Он крикнул в трубу: “Эй, Снори!” Его жена вышла из дома, и он позвал ее: “Не могла бы ты подбросить мне диванную подушку или еще что-нибудь?” Она засмеялась, вернулась в дом и принесла диванную подушку; она бросила ее; она не долетела до него; ему пришлось дотащить ее до середины крыши. Он положил ее на конек крыши и сел на нее. Так было гораздо удобнее. На подъездную дорожку подъехал пикап, а в нем были его отец и все четверо дядей. “Привет, Хэнк!” Дядя Тирл окликнул его. “Игра в бейсбол в "Дир". Поехали”. “Я должен починить эту чертову антенну”, - ответил Хэнк, берясь за антенну и делая вид, что поворачивает ее. “Мы можем подождать”, - сказал Бевис, вылез из грузовика и начал взбираться по лестнице. Наверху лестницы он спросил: “Нужна помощь?” “Все в порядке, папа”, - сказал Хэнк. “Я могу это сделать, но нужно время, чтобы все получилось правильно. Вы, мальчики, идите играть в бейсбол”. Бевис возразил, что они могут подождать, и Хэнку потребовалось несколько минут споров, чтобы убедить их уйти. Едва они скрылись из виду, как на подъездную дорожку к нему заехал другой пикап, и Билл Чисм выскочил и окликнул его: “Привет, Хэнк. Мой ти-Ви просто не хочет продолжать. Я не знаю, что с ним не так.” “Ну, Билл, извини”, - ответил Хэнк. “Я возился с этой антенной и, вероятно, пробуду здесь весь день”. “Черт возьми, - сказал Билл, - я собирался посмотреть ”Кардиналс“”.

“Ты проверил, подключен ли он к сети?” Спросил Хэнк. “Об этом я не подумал”, - сказал Билл, сел обратно в свой пикап и уехал. Полчаса спустя он вернулся. “Да, он подключен, все в порядке, и я могу получить какой-то звук, но изображения нет”. Хэнк ответил: “Попробуй отрегулировать яркость и контрастность. Возможно, ты отключил яркость в лампе”. Билл снова ушел и вернулся еще через полчаса. “Думаю, я уже пропустил эту игру "Кардинал". Но моя старуха устраивает мне разнос из-за того, что ей приходится смотреть "Я люблю Люси’. Ты, конечно, долго возишься с этой антенной. Что с ней вообще не так?” “Может, мерзавец, все отрегулировал как надо”, - сказал Хэнк, но он не знал, как избавиться от Билла Чисма. Он мог бы продолжать отсылать его обратно, чтобы тот повозился с различными ручками и винтиками на его телевизоре, но старина Билл просто продолжал бы возвращаться, пока Хэнк не починил бы его. Теперь Билл не выказывал ни малейшего желания уходить, а просто слонялся без дела, наблюдая, как Хэнк делает вид, что крутит телевизионную антенну. Хэнк продолжал притворяться, пока не понял, что ему не обмануть Билла, и тогда он спросил: “Билл, ты умеешь хранить секреты? Я скажу тебе правду. Я знаю, это совершенно нелепо, но то, что я делаю здесь, на крыше, понимаете, старое суеверие. Научился этому у матери Снори. Мне приходится сидеть здесь, на крыше, семь часов, а я пробыл здесь всего около трех.

“ Без дураков? - Спросил Билл с плохо скрываемой усмешкой. - И что это должно вылечить? “Это точно ничего не лечит, ” ответил Хэнк, “ это просто приносит определенную удачу”. “Это факт?” Сказал Билл. “Что ж, я заявляю. Надеюсь, у тебя все получится. Но ты не мог бы прийти и починить мою футболку, как только уснешь? Билл взглянул на свои наручные часы и добавил: “Это будет около восьми часов. Если ты поторопишься, может быть, моя старуха успеет посмотреть свою программу.” “Мне очень жаль, Билл”, - сказал Хэнк. “Но как только я спущусь вниз, мне нужно будет заняться чем-нибудь другим”.

- Что это? - спросил я.

- Не могу тебе сказать, Билл, но это тоже часть суеверия.

Билл еще немного побыл рядом, удрученный, а потом пожаловался: “А что, если бы ты был врачом, а моя старуха умирала? Держу пари, ты бы тогда спустился.

“Да, Билл, я бы, конечно, так и сделал, но я не врач, и твоя старуха не умирает, и я уже привык к этому здешнему суеверию, и тебе пришлось бы сжечь мой дом дотла, чтобы вытащить меня отсюда”. Билл ушел.

Банка воды у Хэнка опустела; он крикнул в трубу, чтобы ему принесли еще, и Сонора взобрался по стремянке, взял свою банку, снова наполнил ее и принес наверх вместе с сэндвичем с ветчиной. Он съел свой бутерброд и выпил воды со льдом, затем понял, что ему нужно помочиться. Он спустился по заднему склону крыши, встал на краю крыши и помочился. Внутри дома одна из его дочерей заметила: “Мамочка, идет дождь, хотя выглянуло солнце. Держу пари, что будет радуга”. Все девочки выбежали из дома в поисках радуги. Затем они вернулись в дом. Ближе к вечеру на подъездную дорожку въехала машина, полная придурков, которые пялились на него, а затем уехали. “Черт бы побрал этого Билла Чисма”, - сказал Хэнк вслух. Прибыла еще одна машина с недоумками. Затем еще одна. Население Стэй Мора в то время сократилось всего до шестидесяти человек, но еще до конца дня у каждого из них была возможность увидеть Хэнка Инглдью, сидящего на крыше своего дома. Большинство из них, отъезжая, кричали: “Удачи, Хэнк”, но многие отпускали шутливые замечания. Последним посетителем был репортер с места катастрофы в Джаспере, с камерой Graphlex. - Только направь на меня эту штуку, - предупредил Хэнк, - и я разнесу ее в щепки.

“ Могу я задать несколько вопросов? - спросил репортер.

“Как только ты этого не сделал”, - сказал Хэнк.

“Не каждый день мне выпадает такой шанс”, - настаивал репортер. - Представьте себе заголовок: “ЗАДЕРЖИТЕСЬ ЕЩЕ НА СЕМЬ ЧАСОВ, ЧЕЛОВЕК СИДИТ НА КРЫШЕ”.

Хэнк поморщился и сказал: “Лучше бы об этом не было ни слова в вашей газете. У человека есть право делать все, что он хочет, пока он никому не причиняет вреда. Я нахожусь на своей территории, а вы вторгаетесь на чужую. Я подам на вас в суд, если вы это опубликуете ”. Репортер ретировался, и больше никто не пришел. Ему оставалось уйти всего пару часов. Он устал. У него ныли кости. Он чувствовал себя глупо. Но он верил, что это сработает. Вера укрепляет.

Когда его семь часов истекли, Сонора забрался на самый верх лестницы, улыбнулся ему и спросил: “Может, мне забраться туда, и мы сделаем это на крыше?” Хэнк не знал, серьезно она говорит или нет, но заметил: “Еще светло. Я спущусь”. Он спустился с крыши. Она указала, что девочки лягут спать только через час. “Предполагается, что мы должны сделать это прямо сейчас?” Хэнк задумался. “Наверное”, - сказала она. “Что ж, пойдем немного прогуляемся”, - предложил он. Сонора зашла в дом, чтобы сказать старшей девочке, что они пошли прогуляться и скоро вернутся. Затем Сонора и Хэнк отправились в лес за своим домом; через несколько шляп они скрылись из виду. Сонора села на толстое одеяло из старых листьев и сняла брюки и трусики; Хэнк снял свои брюки и шорты. Некоторое время они обнимались и целовались, но Хэнк обнаружил, что его роль не только не стояла, но даже не вставала. Хэнк не мог этого объяснить. Он попытался: “Наверное, я просто очень устал от долгого сидения на крыше”.

“Но как насчет всех тех других мужчин, у которых это сработало, которые сидели на крышах, а потом родили сыновей?” Спросила Сонора. “Они тоже устали?" Как они пронесли это внутрь?”

“Я не знаю”, - сказал Хэнк, забрался на нее сверху, положил член ей между ног и проделал все движения полового акта, но его часть тела отказывалась напрягаться. Сонора энергично прижалась бедрами к его бедрам, но это не помогло. Однако после продолжительного движения он излил свое семя, которое Сонора собрала кончиками пальцев и ввела в себя. Именно это оплодотворило ее.

Девять месяцев спустя она, конечно же, родила сына. Она была в восторге, и нет такого слова, которое можно было бы применить к Хэнку, который выставил себя дураком от гордости и счастья. Но после того, как празднование закончилось, он нахмурился и спросил Сонору: “Как звали того парня, в честь которого мы собирались назвать его? Знаете, Старейший человек в мире, тот разносчик из Коннектикута? “Да, я знаю, кого вы имеете в виду”, - сказал Сонора, нахмурившись. “Его имя вертится у меня на кончике языка…Э... Э... Элмер? Нет. Что это было? Она не могла вспомнить. Хэнк спросил своего отца. - Это было одно из забавных имен янки, Исав или что-то в этом роде, - сказал Бевис. Дядя Хэнка Тирл думал, что первое имя было “Эзра”, но никто из его дядей не смог ему помочь.

Это имя нигде не было записано? Возможно, оно было написано на стеклянной витрине, которая служила мужчине гробом. Хэнк зашел на старую мельницу; ее бревна насквозь прогнили; он боялся, что мельница рухнет ему на голову, но нашел стеклянную витрину и вытер с нее пыль. Старик ничуть не изменился, но его вид не освежил в памяти Хэнка того, как его звали. - Как тебя звали, старина? - спросил я. - Сказал Хэнк вслух и не удивился бы, если бы получил ответ, но он этого не сделал. Он внимательно осмотрел стеклянную витрину, но на ней не было написано ничего, кроме названия производителя “Acme Display Fixtures, Inc.”. Он сказал Sonora, что они могли бы с таким же успехом назвать своего сына Acme Display Fixtures Ingledew, но Sonora отвергла это из-за сходства между ”Acme“ и ”Acne". Сонора предложила найти самого пожилого человека в Стэй Мор и спросить его или ее, может ли он или она вспомнить имя разносчика из Коннектикута. Это оказалась Друсси Инглдью, младшая сестра дедушки Думы, ей было чуть за восемьдесят, она все еще жила в отеле Stay More, фактически все еще им управляла, хотя последний клиент, который там ночевал, вернулся во время Второй мировой войны.

“ Тетя Друсси, ” сказал Хэнк, - как звали того старого разносчика, который приезжал сюда снова и снова и в конце концов умер здесь, когда я был ребенком? “О, Шор, ” ответил Друсси, “ все знают его имя. Мне стыдно за тебя, что ты его забыл. Почему, когда я была совсем маленькой девочкой, я помню тот год, когда он принес китовый жир, когда ушел хозяин bar oil, а потом снова, когда ушел хозяин whale oil, он принес каменноугольное масло. Потом было время...” “Тетя Друсси, — перебил ее Хэнк, - как его звали?” “Он обычно угощал меня конфетами, ” вспоминала Друзси, - и спрашивал, была ли я хорошей девочкой и старалась ли я быть такой хорошей девочкой, как только могла. Я никогда не забуду его, до самой смерти. “ Но ты не помнишь его имени? - Спросил Хэнк. “ Эллис Уилкинс? - Спросила Друзси. “Эллери Уилкс? Эфриам Уилсон? Элтон Уоллес? Эннис Уиллоуби? Кто-нибудь из них тебе подходит?” Хэнк покачал головой. “ Уол, я тебе скажу, ” предложила Друсси, - было время, когда он решил подольше пожить в "ферст хосслесс Керридж", и мой старший брат Дентон подал на него в суд за то, что тот распугал его скот в здании, где раньше был консервный завод, одно время это был амбар Дентона и Монро, и газета "Джаспер" напечатала репортаж о судебном процессе. Может быть, если бы ты нашел ту старую газету, там было бы его имя.”“Какой это был год?” Спросил Хэнк. “Год?” - переспросила Друзси. “Ну, я думаю, это было в том же году или через год после того, как Думи организовал масонов”. “Какой это был год? Вы знаете номер года?” “Номер года? Закон, парень, у лет нет чисел!” “Разве ты не знаешь номер этого года?” - “Нет. А ты?” Хэнк попрощался со своей двоюродной бабушкой и поехал в Джаспер, чтобы просмотреть файлы о старых катастрофах, но парень, дежуривший в по, был тем же человеком, которому Хэнк отказал в разрешении сфотографировать его на крыше своего дома или даже взять у него интервью, и этот парень был раздражительным и не давал Хэнку разрешения просматривать старые выпуски. Это не имело значения; Хэнк даже не знал, какой это был год. Даже если бы он знал точный год, он, вероятно, не смог бы найти предмет. Он вернулся домой в Сонору и сказал: “Давай просто назовем его Хэнк-младший, а ты можешь называть меня Большой Хэнк, а его - Маленький Хэнк”.

Нет, Сонора на это не купилась. Во-первых, она знала, что мальчик рано или поздно вырастет крупнее своего отца, и поэтому название “Маленький Хэнк” было бы таким же абсурдным, как "Малыш Эбнер". С другой стороны, она думала, что имена должны что-тозначить. Ее собственное имя, Сонора, дала ей мать, потому что оно означало “песенка”, и ее новорожденные крики были похожи на песенки. “Джон Генри” ничего не значило. В буквальном смысле это означало “Бог милостив и является правителем ограды или частной собственности”, что, даже если не учитывать тот факт, что Инглдьюз даже не верили в Бога, противоречило друг другу: милостивый Джон не может быть прижимистым Генри. Сонора хотела иметь значимое имя. Была весна; все росло; она хотела, чтобы ее ребенок рос и процветал. Поэтому она назвала его Верноном. Хэнку это не очень нравилось, но он мало что мог поделать. Он надеялся, что еще до того, как высохнут чернила на свидетельстве о рождении, имя коннектикутского разносчика внезапно вспомнится ему, но этого так и не произошло. Вернон Инглдью как был, так и остался.


Теперь мы подходим к сложному вопросу. Какой психологический эффект оказало бы на растущего мальчика наличие пяти старших сестер? Разве он не был бы ужасно избалован? Стал бы он женоподобным? Или его врожденная женская застенчивость Ингледью не усилилась бы во сто крат? Это правда, что его сестры души в нем не чаяли - и летом их было, в некотором смысле, не пятеро, а шестеро: его двоюродная сестра Елена, которую его дядя Джексон воспитывал в Харрисоне в течение учебного года, проводила все лето, каждое лето, в гостях у More и была настолько близкой подругой его сестер, особенно Патриции, которая была того же возраста, что для Вернона она была еще одной сестрой. Ей и Патриции было по восемь лет, когда родился Вернон, и в этом возрасте им особенно интересно наблюдать, как Сонора меняет Вернону подгузники. Вскоре Патрисия и Елена вызвались менять Вернону подгузники.

Спустя годы Елена утверждала, что влюбилась в него с первого взгляда. Знал ли он о ней в младенчестве? Сомнительно; для него ее лицо было всего лишь одним из семи женских лиц, которые постоянно появлялись в поле его зрения и исчезали из него. Но ему было четыре года, прежде чем он понял, что он чем-то отличается от этих семи человек. К четырем годам он начал плохо себя вести, и его отец, чтобы добиться хорошего поведения, пригрозил уволить его, если он не будет хорошо себя вести. Он не мог не заметить, что у остальных семерых человек не было талливакеров, и предположил, что все они вопиюще плохо вели себя и были обречены всю жизнь жить без талливакеров, носить платья и садиться пописать.

Он не хотел ни надевать платье, ни садиться пописать, поэтому изо всех сил старался вести себя прилично. В годы своего взросления Вернон был озабочен тем, как вести себя прилично. Ему было жаль семерых человек, потерявших своих талливхэкеров, но он старался избегать их всех, кроме той, которая была его матерью, к которой он испытывал эмоцию, которая была не жалостью, состраданием или удивлением, а глубоким чувством, которое он не мог понять и которое пугало его своей интенсивностью, заставляя изо всех сил подавлять это чувство, чтобы оно не привело его к плохому поведению и потере его талливхэкера.

С мальчиком, у которого есть пять (или шесть) старших сестер и мать, в которую он, сам того не подозревая, глубоко влюблен, могут случиться две вещи: с одной стороны, он может потерять все свое мужество и уверенность в себе и всю оставшуюся жизнь быть избалованным эмоциональным калекой, или, наоборот, с другой стороны, выросший мужчиной в женском доме, яростно настроенный сохранить свой рекорд, он может быть вынужден самостоятельно добиваться больших успехов. Вернон Инглдью заставил себя добиться больших успехов.

Однако его первое великое достижение было почти случайным и произошло в возрасте шестнадцати лет. Во время одной из своих многочисленных одиноких прогулок по твердыням горы Инглдью он обнаружил острозубого кабана. Считалось, что бритвенный вепрь, если он вообще когда-либо существовал вне легенд, давно вымер в Озарке, но для Вернона, который видел их фотографии, не было никаких сомнений в том, что это действительно был бритвенный вепрь. В конце следующей, предпоследней главы нам предстоит стать свидетелями борьбы Вернона за поимку кабана. И в последней главе мы узнаем, что он с этим сделал.

OceanofPDF.com


OceanofPDF.com


Глава девятнадцатая

Джейэксон инглдью был уборщиком в системе государственных школ харрисона. Он получил работу в тот же год, когда Елена, ставшая его подопечной, стала достаточно взрослой, чтобы пойти в школу. В летние месяцы, когда в школе не было занятий, он был безработным, и они вдвоем вернулись, чтобы остаться еще на все лето. Это одна из причин, по которой он купил “дом на колесах”, показанный здесь; другая причина заключалась в том, что он считал, что дом на колесах выглядит “современно”. Озарк заполнялся домами на колесах, и Джексон купил последнюю модель. В "Stay More" было полно заброшенных домов, которые принадлежали ему по первому требованию, но он выбрал современность и удобство дома на колесах. Девять месяцев в году, пока в школе были занятия, передвижной дом Джексона был припаркован в “трейлерном лагере” в маленьком городке Харрисон; остальные три месяца он был припаркован у ручья Суэйнс в Стэй Мор, на полпути между старой консервной фабрикой и платаном, на котором стоял домик Ноя Инглдью.

Во многих отношениях Джексон Инглдью напоминал Ноя Инглдью, или, по крайней мере, Ноа - единственный Инглдью, с которым Джексона можно сравнить в каком-либо отношении. Любимым (но не исключительным) ругательством Джексона также было “shitfire”, но он всегда произносил его как протяжное “sheeeut far”, и он никогда не произносил его в присутствии своей племянницы и подопечной Елены. Он чрезвычайно добросовестно относился к своим обязанностям замещающего отца; эта должность нелегко легла на его плечи, но он старался изо всех сил: например, когда Елена выросла и стала красивой и очень желанной девушкой, Джексон очень желал ее, и потребовалось высочайшее проявление самоконтроля, чтобы удержаться от того, чтобы соблазнить ее, но он так и не соблазнил ее, что больше, чем любой другой факт, говорит нам о том, каким мужчиной он был. Когда ей был всего год, она забралась к нему на колени и произнесла свое первое слово: “Да-да”. Он поставил ее на землю, возможно, как в прямом, так и в переносном смысле, и сказал: “Не папа. Дядя. Она странно посмотрела на него и попыталась произнести “дядя”, но получилось “угол”, и для нее он по сей день остается Углой Джексоном.

Хотя он не мог подарить ей отцовскую привязанность, он, по крайней мере, был внимателен к ней; всякий раз, когда она просила, он читал ей сборники рассказов, так часто, что она уже умела читать самостоятельно еще до того, как пошла в школу. Каждый день, когда занятия заканчивались, Джексон должна была на пару часов подметать коридоры и комнаты, поэтому на эти два часа он оставлял ее в школьной библиотеке, где она читала и перечитывала все книги за эти годы. Она любила читать, но это был скучный способ взросления, и она всегда с нетерпением ждала лета, когда Джексон прицепит дом на колесах к своему пикапу и отвезет его обратно, чтобы побыть с ним подольше. Джелене стало еще веселее, когда Хэнк и Сонора Инглдью вернулись из Калифорнии со своими пятью дочерьми, и Джелена обнаружила, что у нее есть двоюродная сестра Патрисия, того же возраста, что и она. Елена никогда не читала книг летом.

Однажды летом, когда Елене было восемь лет, она приехала в Stay More и обнаружила, что у нее есть еще один двоюродный брат, недавно родившийся, и что у этого двоюродного брата был хвост, или, скорее, хвост, который был загнут назад, или, скорее, спереди, хвост спереди, всего на дюйм или меньше длиной. Когда она посмотрела на его лицо, то влюбилась в него. Хотя она никогда раньше не видела ни одного из этих хвостов, она знала, что весь мир разделен на мальчиков и девочек, и что когда мальчики и девочки вырастают, они женятся и становятся матерями и отцами, хотя у нее самой по какой-то причине не было матери и отца, и она тут же решила, что, когда Вернон Инглдью вырастет, она выйдет за него замуж. Она не могла дождаться, когда он вырастет, но ему потребовалось так много времени, чтобы сделать это, и к тому времени, когда она сама уже выросла, он был всего лишь маленьким ребенком, идущим в первый класс школы. Что было еще хуже, он не хотел иметь с ней ничего общего. Он игнорировал ее. Они с его сестрами часто играли в “хаус”, но Вернон отказывался присоединиться к ним. Они также играли в “дом на колесах”, но он даже не вызвался сесть за руль “грузовика”. Они играли в “школу”, ”магазин“ и "банк" и изо всех сил старались завербовать его в качестве ”ученика“ или "клиента”, но он ничего этого не желал. Они сыграли “church” и сказали ему, что он попадет в ад, если не присоединится к ним, но он выбрал ад.

Однажды летом умер старый Док Суэйн, и его маленькая клиника на Мэйн-стрит была заброшена, как и кабинеты других заброшенных врачей и дантистов, как и заброшенный банк, мельница и универсальный магазин — фактически, все на Мэйн-стрит было заброшено, кроме старого отеля, который больше не был отелем, а просто резиденцией Друсси и ее племянницы Лолы, обеих пожилых дам, которые все лето сидели на крыльце, уставившись на заколоченный универсальный магазин. Когда кабинет Дока Суэйна опустел, все его содержимое осталось в нем, и сестры Вернона и Елена решили поиграть в “доктора” и снова попытались убедить Вернона присоединиться к ним, сказав ему, что он может быть врачом, а они будут медсестрами и пациентами. На этот раз шестилетний Вернон, по крайней мере, обдумал этот вопрос, не отвергая его категорически, и в конце концов решил, что он не против быть врачом, поэтому в самый первый раз присоединился к ним в их игре. Клиника была оборудована так же хорошо, как когда-либо были оборудованы клиники сельских врачей; они одели Вернона в докторский халат, закатав рукава так, чтобы они были ему впору; на шею повесили стетоскоп, а на лоб - круглое зеркальце. Шэрон была медсестрой, Ева - секретаршей в приемной, а остальные были пациентами. Вернона в возрасте шести лет достаточно часто водили к врачу с коклюшем, корью, свинкой и ветряной оспой, чтобы он знал, как должен вести себя врач, и он показал себя достаточно хорошо. Он пощупал пульс каждого пациента, приложил свой стетоскоп к их груди и с некоторым благоговением прислушался к биению их сердец. Грудь Елены в четырнадцать лет была хорошо развита, и она пришла в восторг, когда рука Вернона приложила стетоскоп к ее груди. “На что ты жалуешься?” шестилетний мальчик сказал ей так низко, как только мог. Это был первый раз, когда он заговорил с ней. “У меня будет ребенок”, - сказала она ему. “Хммм”, - сказал он и дал ей пузырек с желтыми таблетками. “Хорошо, принимай по две таблетки в день и приходи снова, если это не пройдет”. Девушки засмеялись, смутив его, и "Медсестра” Шэрон сказала ему: “Вы должны осмотреть ее. Она должна лечь на этот стол и попросить вас взглянуть на нее.”Елена была неохотно, но в то же время взволнована этой идеей, и она забралась на смотровой стол, задрала юбку и сняла трусики. Вернон подошел и взглянул, но не стал подходить близко. “С тобой все в порядке, - сказал он, - если не считать того, что они отрезали твоего толливхакера, чтобы тот не был плохим”. Девушки громко рассмеялись, а Вернон сбросил халат и стетоскоп и вышел, заявив: “Я не хочу играть в дурацкие игры”. Он больше никогда не участвовал ни в одной из их игр, а потом они были слишком взрослыми, чтобы играть в игры.

Когда Вернону было шесть лет, он впервые заметил, что у его отца тоже был жулик, о чем он уже догадался, поскольку его отец носил брюки и у него были короткие волосы, поэтому, когда он увидел своего дедушку в следующий раз, он спросил Бевиса: “Дедушка, папа всегда был хорошим мальчиком?” Бевис ответил, рассказав ему о том, как Хэнк “украл” одного из мулов и сбежал, чтобы присоединиться к цирку. “Но вы не отрезали ему за это голову?” Вернон хотел знать. “Разве он никогда не делал ничего такого, что было бы достаточно плохо, чтобы ты отключил его ”талливхакер"?" “А?” - сказал Бевис, и Вернон рассказал своему дедушке, что его отец несколько раз угрожал отрезать ему горло и превратить в девочку, если он не будет хорошо себя вести. “О, он просто прикалывался над тобой”, - сказал ему Бевис. “Он никогда бы не сделал ничего подобного, и даже если бы сделал, это не сделало бы из тебя девчонку. Девочки такими рождаются. “ Почему? - Поинтересовался Вернон. “ Уол, ” увильнул от ответа Бевис, - ты слишком молод, чтобы понимать подобные вещи. Почему бы тебе просто не выбросить это из головы, пока ты не станешь старше?”

Но Вернон никогда не мог выбросить это из головы и не мог полностью избавиться от страха, что отец может отрезать ему счет, если он не будет вести себя прилично, поэтому он продолжал вести себя прилично и продолжал быть одержимым темой секса, хотя и продолжал противостоять попыткам своих сестер вовлечь его в свои занятия и попыткам своей кузины Елены заставить его обратить на нее внимание. В "Стэйме" не было мальчиков его возраста, хотя у него было несколько друзей в школе Джаспера, с которыми он играл в мальчишеские игры на переменах. Он преуспевал в спорте. Но с таким же успехом он мог бы остаться дома один или помочь своей матери; он всегда стремился что-то сделать для своей матери, которую любил. Она тоже любила его, возможно, даже слишком сильно, потому что ее муж так и не восстановил полностью свою потенцию после семи часов сидения на крыше; он страдал от повторяющихся приступов импотенции и отправился к специалисту в Литл-Рок, который осмотрел его и сказал о “явно низком уровне тестостерона” и прописал лекарство, которое не очень помогло; позже он поехал в Сент-Луис к другому специалисту, который осмотрел его и рассказал об “оценке выделения 17-кетостероидов с мочой” и прописал другое лекарство, которое было лишь немного лучше, но не излечило проблему; так, во время национального опроса съезд продавцов телевизоров в Чикаго, он ускользнул на прием к психиатру, который проследил проблему до эпизода с сидением на крыше в течение семи часов, но не смог помочь Хэнку понять, как сидение на крыше в течение семи часов сделает его импотентом, поэтому он проследил проблему дальше, до детства Хэнка, когда Хэнк часто задавался вопросом, существует ли он на самом деле, потому что для того, чтобы существовать, его мать и отец должны были лечь в постель вместе, чего они никогда не делали.

“Откуда вы знаете, что они этого не делали?” - спросил психиатр. Хэнк сказал ему, что у них были разные кровати, и они никогда не спали вместе. “Но, - сказал психиатр, - это не значит, что они не могли вступить в половую связь где-нибудь в какое-то время”. Ну, в любом случае, сказал Хэнк, эта проблема его больше не беспокоила, так что он не думал, что это как-то связано с его импотенцией. “Ага!” - сказал психиатр. “Корни наших проблем лежат там, где мы меньше всего их ожидаем”, - и он предложил Хэнку заняться психоанализом, но Хэнк сказал ему, что он просто временно приехал в Чикаго на съезд, и он вернулся, чтобы остаться подольше. Из-за того, что он нечасто занимался любовью с Сонорой, она была несколько разочарована, но она твердо решила никогда больше не “изменять” ему, поэтому оставалась верной женой, но компенсировала свое разочарование чрезмерной привязанностью к Вернону, который отвечал ей взаимностью. Они часто спали вместе, пока ему не исполнилось девять лет, когда его растущая мужественность соблазнила ее и заставила устыдиться своих искушений, так что с тех пор она никогда не спала с ним, чего он не мог понять. Было так много вещей, которые он не мог понять, хотя в своей фантазии он придумывал им сложные и даже возмутительные объяснения. Когда ему было десять лет, его мать обнаружила, что у нее необратимый рак молочной железы. На ее похоронах Вернон слушал, как они поют:

Дальше мы все узнаем об этом,

Дальше мы поймем, почему;

Не унывай, брат мой, живи на солнышке,

Со временем мы это поймем.

Он не понимал этого. Он не понимал, что под “мало-помалу” подразумевалось “сладкое мало-помалу” будущей жизни. Даже если он верил в загробную жизнь, чего он не делал, он понимал песню как означающую, что на этой земле наступит время, когда мы, наконец, познаем смысл жизни, и времени, и смерти, и с этого момента он был полон решимости узнать этот смысл, даже если на это уйдет вся его жизнь.

Дождь, который шел во время похорон Соноры, был самым сильным из тех, что обрушились на Озаркса со времен потопа Ноя Инглдью, и из-за него все ручьи вышли из берегов. Хэнку, каким бы скорбящим он ни был, хватило присутствия духа осознать, что старую мельницу и, вероятно, магазин тоже снесет наводнением, поэтому после похорон он и его брат Джексон подогнали пикап по самые колпаки в бурлящей мутной воде к крыльцу старой мельницы, и они зашли на мельницу, чувствуя, как дрожит пол, и подняли стеклянную витрину с телом старого разносчика из Коннектикута, как бы его ни звали, погрузили его в пикап и увезли как раз в самый последний момент: с оглушительным грохотом. с грохотом старая мельница рухнула и была унесена вниз по ручью. Они перенесли витрину на возвышенность, в заброшенный желтый дом старого почти отшельника Дэна, где оставили ее в спальне наверху, а затем вернулись в деревню и с помощью других мужчин из Стэй Мора использовали кувалды, чтобы снести старое заброшенное здание банка и сложить его камни у обочины дороги, чтобы не дать разлившемуся ручью размыть дорогу. Попытка не увенчалась успехом; дорогу размыло; но после того, как ручей вернулся к своему нормальному уровню, дорогу частично восстановили.


Елена окончила среднюю школу Харрисона в возрасте восемнадцати лет; она была выпускницей своего класса и, несомненно, могла бы получить стипендию колледжа, если бы подала заявление на нее, но после смерти матери Вернона Елена была достаточно взрослой и умной, чтобы понять, что с ее стороны было глупо всю свою жизнь планировать выйти замуж за Вернона, когда он вырастет. Когда он вырастет, ей будет по меньшей мере двадцать шесть, и она выйдет за брачный возраст. Даже если это и не было брачным возрастом, он был ее двоюродным братом, а в наши дни двоюродные братья не женятся. Даже если бы двоюродные братья могли пожениться, она никогда не смогла бы заставить его обратить на себя внимание, за исключением того единственного раза, когда они играли в “доктора”. На похоронах его матери, когда Елена попыталась обнять его и сказать что-нибудь утешительное, он, казалось, не подозревал о ее существовании. Так что, если она не могла быть его женой, возможно, по крайней мере, она могла бы стать его матерью или мачехой. Дождавшись подходящего момента через несколько месяцев после похорон, она спросила Хэнка: “Ты хотел бы выйти за меня замуж?” “Это очень мило с твоей стороны, Джелена, ” ответил Хэнк, “ но я твой дядя и не могу жениться на тебе”. “Вернону нужна мать”, - настаивала Джелена. “Я не уверен в этом”, - заметил Хэнк. “Я думаю, он уже достаточно взрослый, чтобы позаботиться о себе. И у него много сестер, которые заботятся о нем.” “Ты не выйдешь за меня замуж?” Елена попыталась в последний раз. “Я должен тебе кое-что сказать, милая”, - ответил Хэнк. “ Я не знаю, как это сказать, но даже несмотря на то, что я на двадцать четыре года старше тебя, я не в состоянии ... Ну, ты же знаешь, что мужчина должен делать со своей женщиной, что ж, я не в состоянии. “Мне все равно, ” ответила Елена, “ мы не обязаны этого делать”. “Разве ты не хочешь детей?” Спросил Хэнк. “Нет, ” сказала она, “ Вернон может быть моим ребенком”. “Сказать тебе чистую правду, Джелена, - сказал Хэнк, - ничего не имею против тебя лично, но я искренне не верю, что Вернон хотел бы быть твоим ребенком”.

Удрученная, Елена отказалась от этой идеи. Марк Дакворт, сын Монта, сына Орена, бывшего оператора консервной фабрики, и дважды троюродный брат Елены, пригласил Елену на свидание, повел ее в кинотеатр "Харрисон", поцеловал ее во время антракта, повел ее туда снова в следующую субботу, немного погладил ее, получил ответные ласки на третьем свидании, а после пятого свидания убедил ее сесть с ним на заднее сиденье. Фильмы наскучили Елене, но больше заняться было нечем, и вскоре она обнаружила, что ей действительно нравится то, что они с Марком могут делать со своими телами. Когда он сделал ей предложение руки и сердца, она отказала ему, сказав, что ждет, когда Вернон Инглдью повзрослеет. Он рассмеялся над этим и продолжил делать предложение, указав, что его куриное ранчо - едва ли не лучшее в округе Ньютон и что он намерен сделать его еще больше. (Пока мы видим Елену и Марка в его машине в фильмах “Драйв-ин”, мы могли бы заметить, что машина тоже бигеминальная, обычно с двумя дверями, с его и ее стороны, и что автомобили традиционно использовались для "поцелуев", в чем, по сути, и заключается суть бигеминальности.)

Марк был симпатичным птицеводом двадцати двух лет от роду; Елена была красивой брюнеткой лет девятнадцати. Мы еще не достигли той точки, когда могли бы, так сказать, похлопать ее по плечу и указать ей, что у нее никогда не могло быть счастливого брака с Марком Даквортом из-за несовпадения их интеллекта. Он ни в коем случае не был гантелью, но Джелена Инглдью была едва ли не самой умной женщиной в истории Stay More. Если бы она захотела уйти из "Стай Мор", она могла бы найти безграничные возможности в другом месте и бесконечно более привлекательные перспективы для мужей, но она не хотела уходить из "Стай Мор". Поэтому она вышла замуж за Марка Дакворта. Старую заброшенную школу / церковь хорошенько вычистили, из Джаспера пригласили священника, и все (в том году было всего двадцать девять Оставшихся Идиотов) пришли на свадьбу. Елена даже удивилась, обнаружив там Вернона, одетого в свой первый костюм и первый галстук. Когда дядя Джексон вел ее к алтарю, она остановилась, наклонилась и прошептала на ухо Вернону: “Я собиралась подождать и выйти за тебя замуж, когда ты вырастешь. Ты выйдешь за меня замуж, когда вырастешь? Если ты скажешь ‘да’, я отменю эту свадьбу. Вернон посмотрел ей в глаза, чтобы понять, не дразнит ли она его, и, поняв, что она говорит серьезно, покачал головой и заявил: “Я никогда не женюсь”. И он был прав. Он никогда не женится. Он последний из всех Инглдью. Больше их не будет.


Мы так близки к концу этой эпопеи, что, будь это змея, она бы нас укусила, как говорили люди в "Оставайся больше, но больше не делай", потому что людей осталось так мало. И все же концовки заставляют меня нервничать, не потому, что я не знаю, чего ожидать, а просто потому, что это концовки, и за ними ничего нет, как нет ничего за пределами смерти и ничего за пределами вселенной. За этим финалом будет что-то еще, но не сейчас. У нас нет времени сопровождать Вернона в одной из его многочисленных одиноких прогулок по лесу, когда он как можно пристальнее изучал природу, пытаясь понять ее. У нас нет времени слушать одну из жарких ссор между Еленой и ее мужем Марком, которые очень быстро обнаружили, что брак кое-что отнимает у романтики. Елена родила Марку двоих детей, обоих сыновей, и с его разрешения сама подверглась стерилизации после рождения второго сына. Она была хорошей матерью, но в конце концов решила, что терпеть не может своего мужа; это был брак без любви, а обязанности жены птицевода по дому были бесконечно скучными. Иногда у нее были фантазии о том, как она покончит с собой, и однажды она даже поднялась на гору к Прыгающей скале и встала на ее краю, глядя вниз. Вернон во время одной из своих лесных прогулок заметил ее. Ему тогда было четырнадцать, и он был такого же роста, как она, и он подкрался к ней сзади, обнял и оттащил от пропасти. “Я просто наслаждалась видом”, - сказала она ему. “О, ” сказал он, висельник, - “Я думала, ты собираешься прыгать”. “Почему я должна прыгать?” - сказала она. Он изучал ее глаза, пытаясь понять, собиралась ли она прыгнуть, и понял, что собиралась, и сказал ей: “Ты несчастлива”. “Почему я должен быть несчастлив?” - потребовала она, но потом не выдержала, не заплакала, а просто потеряла контроль над собой, и рассказала ему обо всех своих проблемах. Он был смущен не только потому, что она была женщиной, разговаривающей с ним, а он стеснялся женщин, но и, что еще важнее, потому, что он не достиг того уровня понимания, чтобы сказать ей, что она должна делать, или даже предложить ей слова утешения. “Что ж, - заметила она наконец, - мне было приятно поговорить с вами”, - и она вернулась домой.

Во время одной из своих выходных прогулок по лесу, в возрасте шестнадцати лет, Вернон обнаружил заброшенный желтый дом старого почти отшельника Дэна, который был похоронен на холме позади него. Исследуя интерьер дома, он нашел наверху пуховый матрас и лег на него; он никогда раньше не лежал на пуховом матрасе и был удивлен, насколько это было удобно, настолько удобно, что он заснул и проспал несколько часов. Встав, он прошел в другую из двух спален дома и был поражен, обнаружив старую стеклянную витрину с телом старого-престарого мужчины. Какое-то время он смотрел на это, пытаясь понять, потом всю дорогу домой бежал и сказал: “Папа, в витрине старого желтого дома, примерно в миле вверх по Банти-Крик, лежит мертвое тело”.

- Садись, сынок, - сказал Хэнк. - Можешь уделить мне часок-другой? - попросил он. Это заняло больше часа или двух, скорее, трех, но Хэнк рассказал Вернону историю старого коробейника из Коннектикута. Вернон был в восторге. Еще больше, чем история старого коробейника, его восхитило прошлое Стэй Мора; он знал, что у Стэй Мора было прошлое, и он исследовал все его заброшенные здания, но он никогда не интересовался этим прошлым. “Мы даже собирались назвать тебя в его честь, ” сообщил Хэнк своему сыну, “ но мы не знали, как его звали, и никто не мог этого вспомнить. Причина, по которой мы вообще собирались назвать тебя в его честь, заключалась в том, что он оставил тебе кое-что, дай-ка я посмотрю, могу ли я вспомнить, где я это закопал ”. Хэнк взял лопату, пошел к дому Бевиса и спросил своего отца, может ли он выкопать что-нибудь на заднем дворе. Бевису было семьдесят восемь лет, и его разум начал подводить его, но он все еще мог пользоваться разумом Эмельды, что он и сделал, и она согласилась. Хэнк выкопал свою яму, но это было не то место. Он выкопал еще одну яму, потом еще. Наступила темнота, и ему пришлось прекратить копать на весь день, но на следующее утро он встал рано и возобновил копание, пока задний двор родительского дома не стал выглядеть так, словно его разбомбили. Репортер из "Джасперской катастрофы", который был простым репортером, когда Хэнк семь часов просидел на крыше своего дома, теперь стал редактором, появился и начал фотографировать, прежде чем Хэнк успел его остановить. “Что вы ищете?” - поинтересовался редактор. “Нефть? Золото?” “Не ваше дело”, - ответил Хэнк. Редактор умолял: “В этом округе больше ничего не происходит. Дайте мне статью”. Хэнк отказался.

The Катастрофа закончилась выпуском на следующей неделе, который состоял только из рекламы продуктов и фотографии Хэнка, разрушающего задний двор своих родителей, с подписью: “Оставайтесь больше гражданином, Дж. Х. Инглдью, 48 лет, изображенный с лопатой на левом заднем плане, таинственным образом ведет раскопки на заднем дворе дома своих родителей, мистера и миссис Б. Х. Инглдью, также из "Оставайтесь больше", этот округ. Мы не смогли определить его мотив, и, поразмыслив, перестали интересоваться. Это последний номер ”. В округе Ньютон больше не было газет.

Но Хэнк нашел часы. Ведерко для сала так проржавело, что рассыпалось у него в руках, но тяжелый комок фланели внутри ведерка для сала был все еще цел, а в самом центре комочка фланели лежали золотые наручные часы с хронометром, в идеальном состоянии.


Когда Хэнк заводит часы, время меняется на настоящее. Сейчас. Часы идут. Хэнк извиняется перед своими родителями за то, что разгромил их двор, и обещает привести его в порядок и засеять заново, как только у него появится такая возможность. “У тебя получается лучше”, - говорит Бевис, у которого отказал разум, но который пользуется разумом Эмельды. Хэнк забирает часы домой и отдает их Вернону. Он говорит: “Вот они. Это то, что оставил тебе тот старый торговец. Он заставил меня пообещать сохранить это для тебя.

“Боже мой, чувак”, - восклицает Вернон, ослепленный видом дорогого золотого хронометра, ремешок которого тоже золотой. Он берет его и внимательно рассматривает, снова и снова вертя в руке. Он обнаруживает на обратной стороне золотого футляра, который сделан не из золота, а из какого-то полированного серебристого сплава, выгравированную на металле надпись: “Вернону Инглдью от Эли Уилларда. Tempus fugit. Жди своей смерти. И т.д. ” Он обращает на это внимание своего отца, который читает это и восклицает: “Это он! Это его имя! Эли Уиллард. Это твое имя, мальчик! Это то, как мы собирались тебя назвать ”. “Нет, ” указывает Вернон, его зовут “Вернон", как ясно видно из надписи. В этом обстоятельстве есть что-то загадочное для Хэнка. Он перечитывает надпись. “Хммм”, - говорит он. “Для чего здесь это ‘эст.”?" - Не эст, - говорит Вернон, - аи так далее. Et cetera. Это означает все остальное ”. Он снова говорит: “Все”, он так гордится тем, что у него есть эти часы. Он подносит часы к уху и слушает их точное, твердое, уверенное тиканье. Затем он надевает часы на руку и надевает их на запястье.

Когда Вернон надевает часы на запястье, он замечает нас.

Он смотрит на нас. Мы смотрим на него в ответ. Мы замечаем, что в шестнадцать лет он уже взрослый Инглдью, ростом более шести футов, с глазами такими же голубыми, как у его пра-пра-прадеда.

“Кто эти люди?” Вернон спрашивает своего отца.

“Какие люди?” - спрашивает его отец.

Вернон понимает, что знает о нашем присутствии, потому что носит часы. Мы заставляем его чувствовать себя неловко, а женщины среди нас заставляют его чрезвычайно стесняться женщин. Он снимает наручные часы и кладет их в карман, забыв о нашем присутствии.

“Ты не собираешься это надеть?” спрашивает его отец.

“Пока нет”, - говорит Вернон. “Я к этому не готов. Но я буду носить это с собой”.

Он повсюду носит его с собой в кармане, а ночью оставляет на своем бюро вместе с мелочью, кроличьей лапкой и так Далее. Иногда посреди ночи он просыпается в кромешной темноте, берет часы и надевает их, чтобы посмотреть, здесь ли мы еще. Мы все еще здесь.

Ближе к концу своего шестнадцатилетия он покидает дом и уходит в лес горы Инглдью, в глубокую темную пещеру, где прячется и снова надевает свои часы. Мы все еще здесь. “ Ребята, чего вы от меня хотите? - спрашивает он.

Как наш представитель, я отвечаю: “Послушай, Вернон, у нас на тебя большие планы”.

- Кто ты? - хочет знать он.

“Мы изучаем архитектуру арканзасского Озарка, которые стали больше интересоваться Пребыванием, особенно в Ingledews. Ты, Вернон, мог бы стать величайшим Инглдью из них всех. Ты уже знаешь, что ты последний Инглдью, потому что не собираешься жениться или заводить детей”.

“Это верно, ” признает он, “ но я не уверен, что хотел бы быть величайшим Инглдью из всех, и даже если бы хотел, я не хочу, чтобы вы, ребята, повсюду ходили за мной по пятам. Черт возьми, вон та леди смеется надо мной, и если вы, ребята, такие знатоки Инглдьюз, то знаете, как Инглдьюз стесняется женщин. Заставь ее остановиться.

Мадам, пожалуйста.

“Послушай, Вернон, ” продолжаю я, “ мы уже знаем практически все о тебе и обо всех твоих предках. Наше исследование почти завершено, и мы хотим завершить его чем-то важным. Здание, возглавляющее эту главу, если его можно назвать ‘зданием’, - это просто банальный дом на колесах, как банальные дома на колесах по всему Озарку и в других местах. С архитектурной точки зрения это шифр, даже если он бигеминальный, двойной, что означает, что он делится на два: две комнаты, две двери, два отсека, что угодно, символизирующее разделение существ на мужчин и женщин и сексуальность, хотя в случае с этим конкретным передвижным домом, который принадлежал вашему дяде Джексону и в котором Елена представляла женскую сторону, секса между ними не было. Но, говоря о Елене, разве у тебя никогда не было сексуальных фантазий о ней?

“Это не твое дело!” - говорит он и хватается за часы, как будто собирается снять их с запястья.

“Да, действительно, это наш бизнес,” я заявляю“, но пусть это пойти, на данный момент. Наша ближайшая задача состоит в том, чтобы построить здание следующей главы, последней главы. Ты сделаешь это сам”.

“Что я должен делать? Достать пилу и молоток?”

“Нет. Сначала ты должен сделать что-то, что принесет много денег, потому что твой дом будет дорогим. Тебе будет двадцать два, когда ты его построишь, а сейчас тебе всего шестнадцать, а это значит, что у тебя есть шесть лет, чтобы собрать деньги ”.

“ Каким образом? Рабочих мест здесь довольно мало.

“Создайте свою собственную работу”.

-Чемзанимаюсь?

“Выращивать и продавать что-нибудь”.

“Муж Елены Марк Дакворт выращивает и продает цыплят, но он не богат”.

“ Не цыплята. Свиньи. Вернон, разве ты не ужасно любишь ветчину?

- Совершенно верно.

- Но разве ты не подозревал, что никто больше не готовит по-настоящему вкусную ветчину?

“ Конечно. Это меня беспокоит.

- Тогда сделай что-нибудь с этим.

“ Хорошо. С чего мне начать?

“Найди бритву”.

- Бритвенных ножей больше нет.

- Ты, кажется, слишком много знаешь для мальчика твоего возраста.

“О, черт возьми. Все знают, что нет никаких обратных лезвий”.

- Встань и выйди из этой пещеры.

Вернон повинуется. Снаружи пещеры, на желудевой мачте, добывает пищу острый кабан. Он тихо присвистывает, узнав его. “Скажите спасибо”, - говорит он нам, снимает наручные часы и кладет их в карман. Очень жаль, что он не может положить и нас в свой карман, чтобы избавить нас от зрелища ужасного состязания, которое вот-вот произойдет.

Вернон мастерит недоуздок из лиан блэкджека и подкрадывается к кабану. У него не было опыта в поимке razorbacks, потому что не было никаких razorbacks для поимки, он не понимает, что razorbacks будут яростно защищаться. Когда кабан видит Вернона, он не убегает, а стоит на месте до тех пор, пока Вернон не окажется рядом с ним, затем он нападает на него, выбивая у него из-под ног раны глубиной в дюйм. Бритвоспинки и близко не такие крупные, как домашние свиньи, но по этой причине они намного быстрее и злобнее. Вернон с трудом встает, и как только он встает на ноги, кабан снова бросается на него, но он отступает в сторону, как матадор, и набрасывает недоуздок на голову кабана, когда тот проносится мимо, крепко держась за другой конец веревки. Его сбивают с ног и волочат по земле, а наручные часы в его кармане сломаны.

OceanofPDF.com


OceanofPDF.com


Глава двадцатая

Oваша последняя иллюстрация, к сожалению, смазана и неясна. Вернон Инглдью отклоняет нашу просьбу подробнее ознакомиться с окончательным жильем. Мы с трудом можем определить, что у него есть определенные общие черты с первым жилищем в нашем исследовании, что, возможно, наводит на мысль о цикличности времени и архитектуры: мы начали с конца, мы заканчиваем началом. Но я сам не видел этого здания; Вернон отказывается разглашать его точное местоположение в лесных крепостях Стай Мора; наша иллюстрация, или то, что от нее осталось, основана на снимке полароидом, сделанном молодой парой, моими друзьями, и последними “аутсайдерами”, иммигрировавшими в Стай Мор. Но Вернон построит это сооружение только на двадцать втором году жизни, а ему все еще всего шестнадцать.

Да, ему наконец-то удается поймать этого острозубого кабана, привязать его к дереву, пока он ковыляет домой перевязывать раны, затем одалживает полноприводный грузовик своего отца, на котором он едет по старым лесозаготовительным тропам к месту, где поймал кабана. Он сбрасывает пандус с кузова грузовика, загоняет кабана по пандусу в грузовик, отвозит его домой и помещает в загон. Быстро распространяется слух, что Вернон Инглдью запечатлел настоящую живую бритву. Это настолько фантастично, что редактор несуществующей Катастрофы испытывает искушение начать все сначала, но он уже продал свой печатный станок. Газета Харрисона публикует эту историю, и студенты Университета Арканзаса, талисманом которого является razorback, собирают две тысячи долларов для покупки razorback Вернона, но двух тысяч долларов недостаточно, чтобы оплатить строительство дома из этой главы, поэтому он отклоняет предложение.

Вернон приступает к разведению кабана до трех польско-фарфоровых свинок. Кабан высокомерен, но свинка в течке для него чересчур. Вернону исполняется семнадцать, и через три с половиной месяца польско-китайская свиноматка опорошает в общей сложности двадцать шесть поросят. Вместо черно-белых, как у польско-китайских свиней, они красно-коричневые, и у них щетинистые, как бритвы, шипы. Вернон откармливает их; вместо того чтобы кормить кукурузой, как кормят домашних свиней, он кормит их рационом бритвоспинок: желудевой коркой и дикорастущими фруктами - всем, что они могут съесть. Один из парней Чисма на горе все еще перегоняет Chism's Dew, и Вернон просит разрешения забрать кукурузное пюре, которое используется в процессе дистилляции, и скармливает его также своим свиньям; в нем достаточно алкоголя, чтобы его свиньи были постоянно довольны. В жаркую погоду, когда большинство свиней страдают и валяются в грязи, чтобы облегчить свои страдания, Вернон регулярно поливает своих свиней холодной водой из шланга, что заставляет их улыбаться и хрюкать от удовольствия. Все это способствует получению превосходного типа свиней. Когда свинки становятся достаточно взрослыми, чтобы у них началась течка, Вернон скрещивает их с отцом, производя поросят, у которых еще более острая спина, чем у них самих. Обычно дикие бритвенные свиноматки опорошают только четыре-шесть поросят, но свиньи Вернона стали настолько довольными и одомашненными, что опорошают по восемь-двенадцать поросят каждая.

Прапрабабушка Вернона, девяностовосьмилетняя Друсси Инглдью, находится на смертном одре, но перед смертью она рассказывает Вернону, как люди готовили ветчину в старые времена, когда на свободе еще были бритвенники, но Вернон отказывается делиться с нами своими секретами. Он не расскажет ни об особом времени года, когда он забивает своих свиней, ни о тайном, но гуманном методе, который он использует для их забоя. Он коптит мясо в течение определенного времени, которое не раскрывает, используя дым от горящих предметов, состав которых тщательно охраняется. Многие шпионы пытаются выведать его секреты, но у них ничего не получается.

“Ветчина Инглдью” - лучшее блюдо в истории производства ветчины. Ни с чем другим это не сравнимо; оно практически тает во рту и намного слаще обычной ветчины. Сначала Вернон продает всю свою продукцию в супермаркетах Jasper и Harrison, но спрос на нее продолжает повышать цену, пока местные супермаркеты не перестают ее продавать, и она становится товаром, заказываемым по почте, доступным только богатым. Пять сестер Вернона, которые замужем, соответственно, за Уиттером, Чисмом, Коу, Плаурайтом и Стэплтоном, помогают ему выращивать и обрабатывать окорока, как и их мужья; это становится все более масштабной операцией. От Вернона получается копченая колбаса, покрытая кукурузной шелухой по старинке и намного превосходящая товарную. Затем он переходит к вяленому в сахаре и копченому бекону, а также к ребрышкам и головке сыра, ничего не пропуская даром.

Однажды он относит свои часы в ремонт Харрисону. Мастер осматривает их и заявляет, что никогда не видел ничего подобного. Ремонтник осторожно открывает корпус и качает головой; он говорит, что ему потребуются месяцы, а может быть, и годы, чтобы найти замену поврежденным деталям и собрать часы обратно. “Не торопись”, - уверяет его Вернон. Ему всего восемнадцать лет. (С этими часами действительно очень плохо. Я планировал рассказать Вернону, каким был мой следующий шаг: он должен был уехать в колледж, в Университет Арканзаса, где он будет играть в футбол, сам станет “Разорбэком”, выйдет в первую линию на втором курсе в качестве защитника и станет лучшим защитником в истории "Разорбэков", выиграв All-American на последнем курсе. Из этого получилась бы отличная спортивная история, которую мы могли бы назвать просто Razorback, но часы сломаны, и мы не можем дозвониться до него, чтобы рассказать ему об этом. Значит, он не ходит в колледж. Но он учится.)

Во время той же поездки в Харрисон, чтобы сдать в ремонт свои часы, он обнаруживает магазин, в котором продаются книги в мягких обложках под названием “мягкая обложка”. Книга в мягкой обложке больше, чем бритва в мягкой обложке, - важное открытие для Вернона. Он покупает горсть книг в мягких обложках по астрономии, геологии, генетике, антропологии, лингвистике и архитектуре, которые берет домой и читает в свободное время, когда не руководит своим свиноводством. Периодически он возвращается к Харрисону, чтобы посмотреть, починили ли его часы, и, обнаружив, что это не так, покупает новые книги в мягкой обложке по химии, геометрии, зоологии, истории, философии, музыковедению и литературе.

Его сестры, да и отец тоже, в меньшей степени, дразнят его за то, что он стал “книжным червем”. Единственный человек в "Стай Мор", который читает книги, - это его двоюродная сестра Елена. Когда Вернон заканчивает свои книги в мягкой обложке, он относит их Елене и обменивает их у нее на ее книги в мягкой обложке по физике, биологии, истории искусств, театру, социологии и эсхатологии, которые интересуют его больше всего, потому что он все еще пытается понять, почему умерла его мать. Однажды Елена подменяет его книгой по сексологии. Он не был совсем уж несведущ в этом предмете, поскольку, в конце концов, он лично отвечал за разведение своего остроконечного кабана со многими позолоченными польскими фарфоровыми свинками и их потомством, вид которых вызывал у него трепет. И да, хотя он отказывается это признавать, у него были сексуальные фантазии с участием его двоюродной сестры Елены. Когда он обменивается с ней книгами, он старается не подходить к ней слишком близко, потому что у нее определенный венерический запах, который сводит его с ума.

В следующий раз, когда он идет обменяться с ней книгами, он застает ее одну, ее дети в школе, а муж ушел куда-то на целый день продавать своих цыплят. Она дает ему кока-колу и спрашивает, что он думает о книге по сексологии. Он признает, что это было “интересно”. Она спрашивает его, есть ли что-то, чего он не понимает. Он понимает практически все, он допускает, но он не совсем понимает, почему животные “спариваются” только в определенное время, в то время как люди, по-видимому, делают это постоянно. “Присядь, Вернон, - предлагает она, - и мы поговорим об этом”. Он садится, стараясь не садиться слишком близко к ней. Она говорит: “Тебе девятнадцать. Ты все еще девственница? Это не ее дело, говорит он ей. “Я просто пытаюсь выяснить, знаешь ли ты, на что похож секс”, - говорит она. "Я могу себе представить", - говорит он. “Тогда у вас богатое воображение”, - комментирует она и начинает свою мини-лекцию: “Если секс доставляет удовольствие всем существам, почему у животных он ограничен только временем гона или ‘течки’? Кстати, знаете ли вы, что по сравнению с животными для женщин более исключительным, чем для мужчин, является возможность заниматься сексом в любое время года?” Вернон признается, что об этом он не подумал. “Это правда, ” продолжает она, - и поскольку очевидно, что целью человеческого секса чаще всего является не продолжение рода, а получение удовольствия, то это удовольствие и его отсутствие, а также сильные эмоции, вызванные как желанием, так и нереализованностью желания, являются, с одной стороны, источником искусства, литературы, музыки, религии и науки, а с другой стороны, жадности, эгоизма, злобы, зависти и войны. Мы отличаемся от животных тем, что у нас есть ум, воображение и способность рассуждать, и эти качества проистекают из наших стремлений к сексу. Для тебя это имеет какой-нибудь смысл?

Вернон обдумывает это и соглашается, что так оно и есть. “Но наша сексуальность также ведет нас к ‘цивилизации’, ” указывает Елена, - а цивилизация накладывает ограничения на нашу сексуальность. Цивилизация создает институт брака и стандарты ‘морали’. Брак - это ловушка. Но мне нет нужды предупреждать тебя об этом, потому что ты никогда не выйдешь замуж, не так ли?

Вернон подтверждает намерение, о котором он впервые заявил ей в день ее свадьбы. “Ты, - спрашивает она, - как и многие твои дяди, прадедушки и пра-пра-прабабушки, собираешься соблюдать целибат всю свою жизнь?” Вернон не отвечает. “Мы одни, ты же знаешь”, - указывает она. “Марк не вернется домой до ужина”. Вернон ничего не отвечает. “Ты не хочешь меня, Вернон?” - спрашивает она с легким отчаянием. “Я слишком стара для тебя?” Вернон не может заставить себя ни кивнуть, ни покачать головой. Елена встает. “Я иду в спальню, “ объявляет она, - собираюсь снять всю одежду и лечь на кровать”. Она выходит из комнаты. Вернон просто сидит там. Жаль, что у него нет этих наручных часов, чтобы мы могли наорать на него. Но, возможно, ему это и не нужно; мы видим, как он наконец встает и медленно идет в спальню Елены, где находит ее полулежащей на кровати и улыбающейся ему. Это самое прекрасное зрелище, которое он когда-либо видел, и он понимает это. Он понимает, что должен быстро раздеться, и делает это. Он понимает, что должен забраться на кровать и нависнуть над ней, что и делает. Она обнимает его и направляет в себя; вход захватывает его; Вернон запомнит этот первый вход на всю оставшуюся жизнь: он не может понять, как что-то может быть настолько неподвластным пониманию, как ощущение ее теплого влажного нутра. Он громко вздыхает от удивления, и она тоже. И как только он впитывает в себя это чудо, они оба начинают настойчиво двигать бедрами, как будто, открыв это чудо, они горят желанием узнать, как много из него можно найти. Вернон держится недолго; его парализует дрожь, но она прижимает его к себе и не отпускает, шепча вопрос ему на ухо: “Как это было?”

Вернон изучает эвристический запрос и отвечает: “Это felt...it было такое чувство, что меня вывернули наизнанку”. Она смеется и говорит: “Это прекрасно”, и ее смех заставляет ее тело дрожать, и дрожь ее тела пробуждает Вернона, и он снова начинает двигаться, они оба снова, на этот раз дольше, попеременно быстро и медленно, как будто ищут правильный темп и находят его, что заставляет Елену начать дрожать, сначала медленно, затем неудержимо, яростно, удивляя Вернона, которого больше поражает звук, исходящий из глубины ее горла, но он стремится понять его, и понимает, и в понимании этого достигает своего собственного понимания. второй кризис, взрыв и освобождение.

Затем они лежат бок о бок, обнимая друг друга и глубоко дыша, и Елена поддразнивает: “Видишь, чего тебе не хватало все эти годы”. Он соглашается, но беспокоится: “Что, если ты забеременеешь?” “Я не могу”, - отвечает она. “Когда родился Монти, я попросила доктора перевязать мне трубы”. “О, ” говорит Вернон, “ значит, ты можешь делать это все время?” “Все время”, - говорит она, обнимая его крепче.

"Роман” между Верноном и Еленой, ибо так оно и есть, продолжается; это редкий день, когда ее мужа Марка нет дома на весь день, но Елена находит предлоги, чтобы выйти из дома, и они с Верноном начинают встречаться в лесу, где они раздеваются и резвятся, как животные. Однажды она говорит ему, что хочет развестись с Марком и выйти замуж за Вернона. В Stay More разводы неслыханны; по крайней мере, мы пока ни о одном не слышали. Вернон снова говорит ей, что любит ее, но напоминает о своем заявлении, что он никогда не женится. Она этого не понимает, но ей хотелось бы жить с ним все время и не встречаться с ним тайно. Если они будут продолжать в том же духе достаточно долго, их обнаружат.

И действительно, их обнаруживают: Люк Дакворт, брат Марка, охотящийся в лесу на белок, случайно замечает эту пару и сообщает об этом Марку, который не верит этому, но противостоит Елене и говорит: “Кто-то сказал мне, что видел вас с Верноном в лесу вместе без одежды. Скажи мне, что это неправда”. Она знает, что не может продолжать скрывать это. “Это правда”, - говорит она. Он дает ей пощечину, опрокидывает на пол, пинает ногами, затем берет свою винтовку, идет на завод по переработке свиней Вернона, направляет винтовку на Вернона и говорит: “Если ты еще раз хотя бы посмотришь на Елену, я убью тебя”.

Вскоре все в “Stay More” (в этом году их всего двадцать один человек) знают о романе между Верноном и Джеленой, и несколько сестер Вернона замечают ему, что ему должно быть стыдно за себя, а его отец говорит ему: "Ты слишком взрослый для меня, чтобы отрезать тебе хвостовик, но я все равно собираюсь это сделать". Вернон идет к Харрисону, чтобы узнать, починили ли его часы; их нет, поэтому он покупает книги в мягкой обложке по праву, психологии, археологии и разнообразной порнографии, и уединяется со своими книгами, пока однажды он не обнаруживает, что в "Останься больше" есть мальчик его возраста, впервые с тех пор, как он родился. Мальчика зовут Дэй Уиттакер, и его сопровождает девушка, которая не называет своего имени, но которая может быть, а может и не быть женой мальчика, потому что она на нескольких месяцах беременности. Мальчик, которому, как и Вернону, девятнадцать лет, говорит, что они бродили по разным городам-призракам, и им больше нравится оставаться, даже если это не совсем город-призрак, и они хотели бы воспользоваться старым желтым домом, если он больше никому не нужен, но в одной из спален наверху есть стеклянная витрина с мертвым телом очень старого мужчины, и они не могут жить в одном доме с мертвым телом. Вернон объясняет им историческое значение мертвого тела и говорит, что если они действительно хотят жить в желтом доме, он попросит своего отца, могут ли они перенести тело в какое-нибудь другое место. Затем Вернон вспоминает, что его отец сердит на него из-за его романа с Еленой, поэтому он говорит Дэю Уиттекеру: “Если подумать, давай мы с тобой сами все уладим. Я возьму свой грузовик ”. Он забирает свой грузовик, и с помощью Дэя они перевозят витрину обратно на прежнее место, в заброшенный универсальный магазин Ingledew.


Дэй Уиттакер и Вернон Инглдью становятся хорошими друзьями; их объединяет не только возраст, но и безграничное любопытство к природе. Дэй Уиттакер - эксперт в лесном хозяйстве и знает о древесине все. Я частично рассмотрел историю его визита в "Стэй Мор" в другом томе; его значение в настоящем томе заключается лишь в том, что он провел с Верноном Инглдью много часов дружеского общения и, если уж на то пошло, останется лучшим другом Вернона до конца их жизни.

Сейчас, в частности, он и его жена, или подруга, или кто бы она ни была, помогают отвлечь внимание Вернона от Елены. Вернон рассказывает им все, что ему известно об истории Stay More, а они рассказывают ему о своих приключениях и подвигах, исследуя города-призраки в Коннектикуте, Вермонте и Северной Каролине. Они “выслеживают” старого Дэна, почти отшельника, который жил во всех этих местах и который умер или был убит здесь, в Стай Мор. Вернон проявляет интерес к истории Дэна, особенно к месту Дэна в истории Stay More.

Вернону показывают то, чего он раньше не замечал, думая, что это всего лишь обои: оштукатуренные стены спальни Дэна покрыты надписями карандашом: афоризмы, эпиграммы, девизы, наблюдения о природе и о характере человека, включая ссылки на различные Ingledews. Вернон узнает, например, то, чего ни он, ни его отец никогда не знали: что причина, по которой его дедушка Бевис Инглдью никогда не разговаривал с его бабушкой Эмельдой, заключалась не в том, что они не разговаривали, а в том, что они могли общаться телепатически. Бевис и Эмельда теперь оба мертвы. Вернон также узнает, что его двоюродный дед Тирл, который не умер, знает несколько секретов о его прадедушке Джоне “Думи” Инглдью. Вернон копирует все надписи на стенах в журнал в кожаном переплете. Он становится одержимым историей "Стэй Мор" и даже забывает о Елене. Он обыскивает чердаки. На чердаке двухстворчатого дома Бевиса и Эмельды, ныне заброшенного, он находит коробку с десятками фотографий, сделанных в начале этого столетия Эли Уиллардом и запечатлевших практически всех, кто жил в Стэйм Мор, когда его население составляло более четырехсот человек. На чердаке старого отеля, который первоначально был построен как "тройничный дом Джейкоба Инглдью", Вернон находит незаконченную, но почти полную рукопись Мемуаров бывшего губернатора Арканзаса Джейкоба Инглдью. Он также находит там, в сундуке со старой женской одеждой, спрятанные под одеждой восемьдесят девять маленьких дневников, ежедневников, ежедневных записей о существовании Женщины, Имя Которой Мы не можем назвать, с четырнадцати лет до дня ее смерти. Он взламывает ржавый сейф в задней комнате заброшенного универсального магазина и находит учетные книги, которые раскрывают всю деятельность: (1) магазина, (2) почтового отделения и (3) братской организации, которая сначала была Свободными и Признанными масонами, а позже Ухмыляющимся и глазеющим Союзом выпивох. Все это есть; хроника рождения, роста и упадка Stay More завершена. Наша история, по сути, закончена.


Но эти золотые наручные часы с хронометром все еще нуждаются в ремонте. Вернон снова возвращается к Харрисону и, купив книги в мягкой обложке по генеалогии, космологии, восточной философии, фольклору и трем моим предыдущим романам, он робко отваживается зайти в мастерскую часового мастера и обнаруживает, что тот, склонившись над золотым хронометром, аккуратно что-то настраивает. Мастер по ремонту часов поднимает голову и говорит: “Еще несколько минут, и я закончу с этим. Но я не могу отдать это вам. Я дам вам за это тысячу долларов. ”Извините, - говорит Вернон. “Две тысячи”, - предлагает мастер по ремонту часов. Это не продается, говорит ему Вернон. “Ради бога, три тысячи”, - предлагает мастер по ремонту часов. Это что-то вроде семейной реликвии, указывает Вернон, и ей нет цены. “Четыре тысячи? Пять? Шесть? Назовите сумму, - говорит мастер по ремонту часов. Можно мне мои часы, пожалуйста? Просит Вернон. “Ну, черт возьми, минутку”, - говорит мастер по ремонту часов, заканчивает настройку и закрывает корпус.

Мастер по ремонту часов заведет часы, и когда он это сделает, время изменится на будущее. Мастер по ремонту часов скажет: “Мне придется взять с вас триста сорок семь долларов пятьдесят центов за запчасти и ремонт”. Вернон выпишет ему чек, затем заберет часы и отправится домой. Однажды он покажет часы своим друзьям, Дэю Уиттекеру и его жене, или подруге, или кем бы она ни была. Он объяснит им, что если он наденет часы, то узнает о нас. Тогда он наденет часы. “Привет”, - скажет он нам. Он укажет на пару рядом с собой и спросит нас: “Есть ли что-нибудь, что вы хотели бы им сказать?”

“Просто передайте им наш привет”, - отвечу я. И Вернон передаст им привет от нас и от себя лично и отправится домой, где найдет ожидающую его Елену. При виде нее он мгновенно закроет глаза. Она спросит: “Почему у тебя закрыты глаза, Вернон?” Он ответит: “Марк сказал, что убьет меня, если я когда-нибудь снова увижу тебя”. “Ты его боишься?” - спросит она. “Я не хочу, чтобы меня подстрелили, - заявит он, - но как мужчина мужчине без оружия, я его не боюсь”. “Открой глаза, Вернон, - попросит она, - я хочу тебе кое-что сказать”. Он скажет: “Я слышу не глазами”. “Открой глаза, Вернон, или я уйду”, - говорит она ему. Это будет то, чего он захочет от нее, и он будет держать глаза закрытыми, и она уйдет. “Ты, болван, ” скажу я ему после того, как она уйдет, - она хотела сообщить тебе, что ее муж Марк забрал их двух сыновей и переехал в Калифорнию”. “О”, - скажет он и побежит за ней, но не сможет ее найти. Ее не будет в своем доме, на фасаде которого висит табличка “Продается” (но никто никогда его не купит). “Где она?” - спросит он нас, и мы могли бы, если бы захотели, сказать ему, но мы должны позволить ему найти ее самому. Он изучит всю книгу, изучая ее страницу за страницей, картинку за картинкой; он обратит наше внимание, как будто мы не знаем, на архитектуру самой книги: она будет архитектурной, и он проанализирует ее архитектуру, показывая, насколько основание тяжелее, верхняя часть легче, и насколько скатная крыша, и мы окажемся над коньком, на спуске крыши. Он обратит наше внимание на что-то еще, чего мы не заметили: на странице 393 допущена типографская ошибка, на странице 144 - орфографическая ошибка, на странице 84 - грамматическая ошибка и на странице 84 - историческая ошибка. Он также продемонстрирует кое-что еще, о чем мы, возможно, не знали: что инициалы названия книги “Архитектура арканзасского Озарка” образуют аббревиатуру TAOTAO, которая, как он объяснит, означает “двойное Дао”, или бигеминальное Дао, а для тех из нас, кто не знал, он укажет, что “Дао” означает “путь” или "Тропинка" и относится к философии жизни, которая может быть загадочной или парадоксальной, но стремится понять базовый порядок и креативность, лежащие в основе всей архитектуры, личности и жизни.

Мы сочтем все это очень поучительным, но нас больше заинтересует, найдет ли он Елену, и мы будем настаивать на этом. Он вернется к моменту ее зачатия, на страницу 354, и определит, что на самом деле ее матерью была Дорис, так что Доризиты были правы с самого начала, и Вернон, который является еленистом, перестанет быть таковым и станет доризитом, а будучи доризитом, он будет все усерднее искать Елену, прослеживая страницу за страницей по этой книге; он прольет слезу над ее одиноким детством и проклянет себя за то, что игнорировал ее, когда они росли, и он попросит разрешения изменить страницу 400, чтобы на ее свадьбе она не была Еленой. в тот день, когда она спросит его, женится ли он на ней, когда она вырастет, он сможет ответить, что женится, но мы не сможем дать ему такого разрешения, потому что то, что должно было быть сделано, уже было сделано, поэтому он пойдет дальше, переворачивая страницу, и когда он дойдет до страницы 401, он найдет ее стоящей на краю Прыгучей Скалы, и тогда он побежит, побежит так быстро, как никогда раньше не бегал, пока не дойдет до страницы 419 и снова не достигнет Прыгучей Скалы. Она увидит его и скажет: “Не подходи ко мне, Вернон. Я собираюсь прыгнуть, и ты не сможешь меня остановить. Если ты подойдешь ко мне поближе, я прыгну.

“Если ты прыгнешь, - скажет он ей, - я тоже прыгну”.

“Ты сделаешь это?” - спросит она.

Он кивнет.

“Какая причина заставила бы тебя прыгнуть?” - захочет узнать она. “У меня есть самые разные причины. Марк забрал мальчиков и бросил меня, и ты никогда не выйдешь за меня замуж.

Он попросит нашего разрешения сообщить ей, что женится на ней, но мы будем вынуждены указать, что он твердо заявил, что никогда не женится.

“Разве у парня нет права менять свое мнение?” он спросит нас.

“Ты хочешь сказать, что сделаешь?” - спросит она.

“Я не совсем с тобой разговаривал, Елена”, - скажет он.

Ее лицо вытянется. Но потом он скажет: “Мы могли бы жить вместе, не так ли? Нам не обязательно жениться”. И ее лицо снова просветлеет, и она отойдет от пропасти и обнимет его, и они займутся отчаянной любовью прямо там, на вершине Прыгучей Скалы. Прыгающий рок - это тяжелый рок, но они, похоже, этого не заметят.

Спускаясь с горы, держась за руки, она спросит его: “Как ты узнал, что я там, наверху?”

“Это долгая, долгая история, Елена”, - ответит он, но начнет рассказывать ее ей, и когда он дойдет до третьей строчки на странице 420, она заметит: “Разве это не замечательно?” а затем предложит: “Вернон, давай сбежим. У тебя ведь куча денег, не так ли? Давай сбежим и объедем весь мир, чтобы понять, насколько сильно мы хотим оставаться здесь подольше”.

Приключения Вернона и Елены в их кругосветном путешествии, возможно, послужат материалом для другого тома, но здесь мы могли бы заметить, что Вернон найдет в старом книжном магазине в подвале в Риме древний том, латинское название которого примерно переводится как "Архаичная архитектура Аркадии"; это будет дорого, но у него, как заметила Елена, будет куча денег, и он его купит.

Когда они вернутся, чтобы погостить подольше после своего кругосветного путешествия, он будет изучать латынь, чтобы иметь возможность расшифровывать ее; затем он прочтет книгу, в которой будет рассказано об архитектуре горной деревни в древней Аркадии. Автор книги, вероятно, был римлянином, писавшим во времена упадка Римской империи, и писал из ностальгии из-за контраста между своей жизнью и жизнью древней Аркадии. Вернон будет поражен, обнаружив, что книга, хотя и носит якобы архитектурный характер, на самом деле будет о жизни шести поколений крестьянской семьи по имени Анквалду, первый из которых, Якобус, несмотря на то, что он крестьянин, станет провинциальным епископом Аркадии, а последний из них, Вернеалос, который будет последним в своем роду, потому что женщина, которую он полюбит, не сможет рожать детей, обнаружит древнеперсидский манускрипт, который проследит весь этот процесс вплоть до месопотамского цикла цилиндров, а оттуда - до пачки египетских свитков. папирусы и далее, к началу языка.

Мы мало меняемся, размышляет Вернон и еще больше удивляется, обнаружив, что персонажем Вернеалоса будет он сам и что книга предсказывает все, что с ним произойдет на всю оставшуюся жизнь. Когда он поймет это, он перестанет читать как раз на странице, описывающей одно из его эпических любовных марафонов с Еленой, закроет книгу, завернет ее и отправит по почте в Библиотеку Конгресса с сопроводительным письмом, в котором говорится, что книга принадлежит им при условии, что они никогда не позволят ему ее увидеть. Вернон никогда не узнает, что с ним в конце концов случится. Он будет знать только, что он будет последним из Инглдью, что их больше не будет, пока в каком-нибудь отдаленном будущем столетии весь этот цикл не повторится еще раз.


Будучи последним из Инглдью, он захочет остаться, насколько сможет. Он не захочет заканчивать. Во время своего кругосветного путешествия он мало-помалу обнаружит и будет потрясен тем, как мало на самом деле понимают в науке. Он был бы поражен тем, как человечество использует — и не по назначению — ресурсы этой земли, высасывая их досуха и лишая ископаемого топлива, в то же время позволяя энергии солнца тратиться впустую, энергии ветра тратиться впустую, энергии приливов и отливов тратиться впустую. На неясной иллюстрации к этой последней главе мы, по крайней мере, сможем различить то, что кажется ветряной мельницей, и предположим, что часть энергии для последнего жилища Вернона вырабатывается ветром, и мы далее предположим, что крыши или купола этого жилища будут подключены к солнечной энергии. На самом деле, Вернон будет так усердно работать только над планированием этого дома, что само планирование приведет к тяжелому заболеванию фрейков, которое станет последним заболеванием фрейков в округе Ньютон. Никому и никогда больше не придется так усердно работать, чтобы заразиться фрэйками. Фрэйки, такие как чума, оспа и брюшной тиф, выйдут из употребления. Но у Вернона будет последнее дело, связанное с его трудами по планированию своего дома. Пытаясь вылечить его, он снова будет искать по всей этой книге множество подобных случаев и обнаружит, что ни один из них так и не был вылечен. Борясь с ужасным зудом и отчаянием, которое, как он знает, последует за ним, Вернон внезапно обнаруживает лекарство от фрейков.

Елене он объявит: “У меня нет фрейков”. “Но у тебя они есть”, - укажет она. “Да, но я предпочитаю игнорировать их”, - скажет Вернон. И, игнорируя их, они уйдут. Их больше не будет. Никогда больше человек не будет наказан за свои усилия чего-либо достичь.

И Вернон чего-нибудь добьется: не обращая внимания на свои слабости, он построит этот дом. Хотя она будет смазанной и неясной для нас, она будет очень реальной для него и для Елены, которые будут жить в ней и любить ее до конца своих дней. Хотя они будут наслаждаться уединением, они не будут совсем затворниками, поскольку они пригласят своих друзей, Дэя Уиттакера и его жену или подругу (чье имя, как мы теперь знаем, Диана Стовинг), навестить их. Сестры Вернона и их мужья никогда не навестят его, потому что его сестрам будет стыдно за то, что Вернон будет “жить” и “бегать повсюду” со своим собственным двоюродным братом, и потому что, фактически, все его сестры, кроме одной, оставят Пребывание Здесь и переедут в Калифорнию, Сент-Луис, Канзас-Сити и Эврика-Спрингс соответственно. (Население Stay More составит всего девять человек.) Единственной сестрой, которая останется подольше, будет Патриция, которая будет ровесницей Елены и будет ее лучшей подругой в детстве, и которая, по крайней мере, будет говорить с Еленой всякий раз, когда увидит ее, но которая не будет навещать ее дома. Отец Вернона будет время от времени навещать его, потому что, как заметит Хэнк, “Если парень настолько безумен, чтобы построить такой дом, я думаю, что и я достаточно безумен, чтобы приходить и смотреть на него время от времени”. Кроме того, двоюродный дедушка Вернона Тирл, последний оставшийся в живых из своего поколения Инглдьюсов, будет время от времени навещать их, жалуясь: “У него нет крыльца. Никто больше не строит крыльцо, на котором можно сидеть ”. Но у Елены будет прекрасный сад, граничащий с прохладным источником, который бьет ключом из участка, и в этом саду будет садовая мебель, на которой можно посидеть.

Я буду надеяться, что в мой следующий приезд Погостить подольше меня пригласят посидеть с ними в этом саду. Я также надеюсь, что Вернон захочет обсудить архитектуру своего дома. Я ожидаю, что он позволит мне взглянуть на некоторые из тех документов, которые он найдет. Я с нетерпением буду ждать возможности попробовать эту легендарную ветчину Инглдью. Универсальный магазин Олд Инглдью будет разрушаться, и я попытаюсь убедить Вернона и его отца разрешить мне помочь им убрать стеклянную витрину с телом Эли Уилларда и должным образом похоронить его на кладбище "Стэйм Мор", потому что, даже если Эли Уиллард не был идиотом "Стэйм Мор", у него должно быть постоянное место упокоения с постоянным надгробием, надпись на котором я буду рад предоставить.

Я уверен, что Вернон поймет.

OceanofPDF.com


Благодарность

TАрхитектура арканзасского Озарка - это не просто произведение воображения. На протяжении многих лет я пытался прочитать все, что было написано об Озарке, в качестве небольшого утешения за то, что не могу поехать туда и жить там так долго, как хотелось бы. Мои родовые корни уходят глубоко в Озарк, и я досконально знаю его жителей, архитектуру и традиции, но я пытался написать эту книгу с добровольной отстраненностью, которая требовала и географической отстраненности. За время написания этой книги мне удалось посетить Озарк только один раз, продолжительностью в один день, и пленка, которую я отснял в тот день, не проявилась. Но здесь, в моей маленькой комнате, я окружен книгами и журналами об Озарке, стопками фотографий, сделанных ранее, сувенирами моего детства, письмами от друзей и родственников Озарка и горным пейзажем с заметками, которые я одержимо пишу для себя. Из моего окна открывается вид на платан, точь-в-точь как у Ноя Инглдью, окруженный лугом и горой.

Некоторые из наиболее невероятных ситуаций и людей в этом романе основаны на “реальности"; действительно, чем более неправдоподобным или невероятным может показаться эпизод или личность, тем больше вероятность того, что имитируется подлинная история. Например, Джон Сесил был реальным человеком, а битва при Уайтли-Милл была реальной битвой, которая велась так, как описано здесь. Губернатором Арканзаса во время реконструкции на самом деле был голубоглазый альпинист из Озарка. Женщины-поселенцы из больших городов на самом деле построили дом в округе Ньютон. Конечно, в приведенном фактическом местоположении Озаркса есть настоящий округ Ньютон с центром округа под названием Джаспер, и еще один город под названием Парфенон, и, насколько нам с вами известно, еще один город под названием Стэй Мор. Я был бы рад показать его вам, но чувствую, что у меня есть.

"История округа Ньютон, штат Арканзас" Уолтера Ф. Лэки была основным источником для этой книги, но на меня также оказали влияние работы об Озарке Вэнса Рэндольфа, Отто Эрнеста Рейберна, Уэймона Хога, Чарльза Морроу Уилсона, Джона Гулда Флетчера и многих других, а также такие периодические издания, как "Озаркский альпинист".

Перед написанием романа я переписывался со многими людьми в Озарке. Миссис Оливер Ховард, справочный библиотекарь Государственного исторического общества Миссури в Колумбии, была особенно полезна, а ее коллега Линн М. Робертс, секретарь редакции Missouri Historical Review, предоставила мне ксерокопии нескольких иллюстраций из их коллекции зданий Миссури-Озарк, которые поразительно похожи на здания Арканзаса-Озарк. Аманда Сарр из библиотеки Университета Арканзаса предоставила мне полную библиографию книг и статей по архитектуре Арканзаса, а Марта Макк. Блюм, аспирант-ассистент библиотеки Университета Миссури, сделал то же самое для архитектуры Миссури. Я обменялся несколькими письмами с профессором Сайрусом Сазерлендом с кафедры архитектуры Университета Арканзаса и благодарен ему за помощь. Я также обменялся несколькими письмами с Томом Батлером, жителем округа Ньютон, и с Дэем Уиттакером и Дианой Стовинг, также жителями этого зачарованного округа. Мои письма были щедро отмечены Дороти Деринг из библиотеки Колледжа Друри, Кристофером Даррузетом из библиотеки штата Миссури, Джоном Л. Фергюсоном из Комиссии по истории Арканзаса, Робертом Э. Андерсоном из библиотеки Школы Озаркса, Чарльзом Макрейвеном, также из Школы Озаркса, и анонимным библиотекарем Arkansas Gazette.

В своем первоначальном виде этот роман был гораздо более откровенно сексуальным, чем сейчас, изобилуя такими выражениями, как “балка“, ”брус“, ”шпилька“, "брус”, “столб”, “эрекция”, "задний выступ”, "дверь”, “фронтон”, "подоконник”, “перила“ и "косяк". Я очень благодарен моему редактору Ллевеллину Хауленду iii за то, что убедил меня предоставить подобные вещи воображению читателя, и я верю, что воображение читателя преуспело. Мой редактор был первым, кто услышал об этом проекте, первым, кто поддержал его, и первым, кто увидел его, когда он был завершен. В дополнение к удалению некоторых отрывков, он внес еще два радикальных изменения важного характера.

Его преданная секретарша Розмари Гаффни не только потратила много часов, чтобы сделать его письма ко мне разборчивыми и связными, но и потратила дни на поиски важной, но неуловимой докторской диссертации в архивах Гарвардского университета. Она просто замечательный человек.

Полезными в том смысле, о котором они не подозревали, были те несколько человек, которые написали благодарственные письма за мои предыдущие книги, и я хотел бы перечислить их здесь: Джордж Идз, Кэтрин Берри, Сэнди Джо Джой, Род Рэпп, Уэлд Хеншоу, Хуанита Мелчерт, Сью Андерсон, миссис Джон Ингл, Гретхен Кайзер, Линда Грей, Алекс Хьюмез, Шарон Карпински, Джоанна Ноэ, Вилли Аллен, Джон Брейден, Кэрол Кросс, Элеонора Джейкобсон, две мои “поклонницы” из Соединенного Королевства, капитан Дж. Арчибальд А.Дж. Динсмор и Гейл Харрисон ... и Диона, где бы вы ни были. Без поддержки этих замечательных людей эта книга не появилась бы.

Я в долгу перед моими студентами на занятиях по архитектуре в Виндхэм-колледже за то, что на протяжении многих лет они энергично давали мне советы, которые многому научили меня в архитектуре, и я приношу им извинения за то, что никогда не обсуждали архитектуру, рассматриваемую в настоящем томе.

Что касается иллюстраций в начале главы, нет смысла утверждать, что какое-либо сходство между этими зданиями и реальными зданиями, живыми или мертвыми, является чисто случайным. Большинства этих сооружений больше нет, но этот факт не делает их менее “реальными”. Они стояли, и это, как и для всех нас, важно.

OceanofPDF.com


OceanofPDF.com


Моим дочерям: Дженнифер, Калико и Кэти, а также

моему пасынку Микелю, который никогда

не слышал подобной сказки на ночь.

OceanofPDF.com


Автор очень благодарен Джеку Батлеру за внимательное прочтение рукописи. Он нашел то, что было хорошим, и сказал об этом; он увидел, чего не хватало, и написал это сам.

OceanofPDF.com


Содержание

ВОЗРАСТ ПЕРВЫЙ:Дева

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

ВОЗРАСТ ВТОРОЙ:Девы больше нет

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

СТАДИЯ ТРЕТЬЯ:Ралли

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцатьпервая

Глава двадцать вторая

Глава двадцатьтретья

Глава двадцать четвертая

СТАДИЯ ЧЕТВЕРТАЯ:Последствия

Глава двадцать пятая

Глава двадцатьшестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

ВОЗРАСТ ПЯТЫЙ:Женщина Платит

Глава тридцатьпервая

Глава тридцатьвторая

Глава тридцатьтретья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцатьпятая

ВОЗРАСТ ШЕСТОЙ:Обращенный

Глава тридцатьшестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

ИМАГО:Песня Псевдотаракана

OceanofPDF.com


ВОЗРАСТ ПЕРВЫЙ:

Девица


OceanofPDF.com


Глава первая

One time не так давно, в начале ночи во второй половине мая, джентльмен средних лет возвращался домой по лесной тропинке от Роамин-роуд к деревне Карлотт, расположенной за Холи-Хаусом в долине Стейнмур, или Останься еще. Шесть гиталонгов, которые несли его, были шаткими, и в его походке была какая-то извилистость, которая придавала совершенно новое значение слову Periplaneta. Этот странник энергично кивнул, словно соглашаясь с приказом, хотя с ним еще никто не заговаривал. Его крылья не были аккуратно сложены за спиной и были не опрятными и не черными, а струящимися и коричневатыми. Вскоре его встретил пухлый пастор с очень черными, длинными и аккуратными крыльями, похожими на фалды сюртука, и который напевал гимн “Старая блестящая булавка”.

- Кусочек, преподобный, - сказал развязный джентльмен и сплюнул, отмечая место.

- Приятного аппетита, сквайр Джон, - сказал пухлый священник и тоже сплюнул.

- Итак, сэр, прошу прощения, - сказал странник, снова сплевывая, - но в прошлый раз мы столкнулись друг с другом на этой тропинке примерно в это же время, и я сказал “Лакомый кусочек”, как и сейчас, а вы ответили мне: “Лакомый кусочек тебе, сквайр Джон”, как и сейчас, не так ли?"

- Скорее всего, да, - сказал священник и сплюнул.

- И, кажется, один раз до этого, может быть, в пятницу.

- Я могбы, раз уж ты упомянул об этом.

- Послушайте, преподобный, тогда, пожалуйста, скажите мне, почему вы назвали меня “Квадратным Джоном”, если я, как всем известно, просто старый Джек Динглтон?

Толстый священник приблизился на шесть или двенадцать шагов. Их пространства смешались и наложились друг на друга.

“Мне просто захотелось это сделать”, - сказал он. Огромные глаза министра заблестели, а в голосе прозвучала озорная серьезность. “Разве вы не знаете, я изучал народные родословные по всему Штейнджингу, если настанет день, когда Человек попросит меня составить список и отчитаться за то, что когда-либо благословлял кого-либо из вас ". Я познакомился с эвер крук и городской няней и поговорил со всеми об их предках, насколько они могут вспомнить. И ты удивишься, сквайр, когда узнаешь, что ты вовсе не Придурок. Носсир, ”Дингл-тун" - это всего лишь способ, которым один из твоих предков давным-давно неправильно произнес "Инглдью".

Джек Динглтон задумался над этим. “Не-а!” - заметил он. “Ты же не хочешь мне сказать!”

“Раз уж я здесь стою, берегись”, - сказал священник и попросил: “Отодвинь свою челюсть подальше, сквайр, и дай мне взглянуть на твое лицо. Да, это "Инглдью тачерс" и "сниффхипс", я бы поспорил на них, немного фальсифицированные, можно сказать, без вреда для здоровья, пожалуйста, сэр. Да ведь ты потомок самого старого сквайра Джейкоба Инглдью, первого петуха, который поселил гиталонг в этой долине.

“ Как и все остальные, не так ли? Заметил Джек.

“Вэл, не эдзакли”, - заявил брат Тичборн, ибо таково было его имя, и он был потомком не самого Джейкоба Инглдью, а его родственников, пришедших поколениями позже, которые были мужественными крестьянами без каких-либо записей об инцесте. “ Насколько я понимаю, Динглтоуны были ветвью, отколовшейся от Инглдьюз задолго до того, как появился сам Джошуа Краст. Вы знаете, Лорд Джошуа не был родственником Инглдью, и, по сути, Он пророчествовал, что Инглдью исчезнут с лица земли на западе, хотя они и были на западе. Однако не из-за греха кровосмешения, а из-за греха гордыни.

Джек Динглтон усмехнулся. “Уол, мы все равно не могли не быть родственниками Инглдью. Нам никогда не было, чем гордиться”.

Брат Тичборн улыбнулся в знак согласия. “ Ты ошибаешься. Но, может быть, у Динглтонов такое же право, как и у Инглдью, жить в Партини.

Джек фыркнул, но все шесть его гиталонгов зазвенели. “ Ха! Это был бы тот самый день, когда мы переехали бы в другие части или даже в Святой Дом. Это был бы тот самый день!” Он придвинулся ближе и понизил голос, хотя никто не подслушивал, кроме квартета певчих кузнечиков и нескольких пасущихся ванькиных. “ Проповедник, как давно стали известны эти новости обо мне? Инглдью скверс сказали, что я их родственник?

“Нет, сэр, - сказал пастор, - ни одна живая душа, кроме меня и вас, этого не знает”. Он объяснил, что получил эту информацию, беседуя со старой бабушкой Стэплтон, практически глухой, лишенной обоих нюхательных резинок и ближнего Востока из-за артрита, но все еще обладающей исключительной памятью. Брат Тичборн обладал большим талантом отделять историю от легенд и небылиц и смог определить по информации бабушки, что Динглтоны действительно были давними отпрысками Инглдью. “Сначала, когда я услышал это, я подумал, что все равно не было бы смысла передавать это вам”, - сказал пастор. “Знание об этом само по себе не обладает достаточной силой, чтобы осыпать вас кусочками. Но я подумал, что вам не повредит, если вы узнаете об этом. Может быть, это могло бы поднять ваш дух и вернуть прежний горб ”.

Джек Динглтон непроизвольно выпрямил переднеспинку, приподняв плечи и даже голову. Его большие глаза в форме почек, казалось, увлажнились, а кончики крыльев задрожали. “Проповедник, ” торжественно провозгласил он, - это лучшая новость, которую я когда-либо узнавал за все дни своего рождения. Подожди, пока я не скажу Джози! У нее глаза не вылезут из орбит! Но сначала давай мы с тобой отпразднуем это с небольшим глотком пива. Думаешь, они позволили бы мне войти в кухню, если бы знали, что я инглдью?

“Спасибо вам за то же самое, сквайр Джон, но, думаю, мне лучше воздержаться”, - отказался священник, не из каких-либо угрызений совести по отношению к алкогольным напиткам, а из нежелания общаться с завсегдатаями пивных банок "cookroom", среди которых вряд ли был крестианин. - Я, пожалуй, вернусь к Платью.

- А ты не думаешь, что они позволят мне засунуть их в банку из-под пива, если я скажу им’ что я инглдью? - Повторил Джек Динглтон уже менее уверенно.

“ Ты мог бы попытаться, ” разрешил брат Тичборн. “ Но, скорее всего, они тебе не поверят. Лучше не позволяй тебе узнать о своем собственном имени между твоими владыками. Ты когда-нибудь раньше пытался войти в Святой Дом?”

“Конечно, нет”, - заявил Джек. - Но если ты пойдешь со мной...

“ Благодарю вас, не сегодня, сквайр Джон, ” сказал брат Тичборн и повернулся, чтобы продолжить свой путь. “ Передайте привет Джози от меня. И вам долгой спокойной ночи. Тучный пастор подобрал гиталонги и скрылся в темноте.

Джек прошел еще шесть, девять или восемнадцать шагов в глубокой задумчивости, прежде чем опуститься на грунт, под несколько высоких трав, силуэтами вырисовывавшихся на фоне луны, и погрузился в размышления о том, как важно быть Инглдью, а не простым Динглтоном. Весь мир изменился. Ночь теперь была двенадцати оттенков синего и тринадцати оттенков ультрафиолета, и воздух начал наполняться молниеносными насекомыми. В пределах досягаемости обнюхивающих хлыстов и глаз Джека на конце травинки примостилась жучка-леди-молния, проверяя и настраивая свой фонарь. Джек не обратил на нее внимания, хотя его глазки подергивались при каждой неоновой вспышке ее призыва. Хоровые группы кузнечиков исполняли серенаду в гармонии из четырех частей; то тут, то там было слышно, как сверчок разогревает свой вызывающий инструмент, а вдалеке фоном звучали бесчисленные скрипки.

Гляделки были разновидностью лягушек, смертельных хищников, набрасывавшихся на любого таракана, который приближался к ним. Музыка ночи имела свои зловещие обертоны, а также диссонирующие звуки: где-то поблизости огромный ночной червь шумно карабкался в гору со множеством переключений передач, проворотов и неисправного урчания в трансмиссии. Он посылал сигналы: “ВЫКЛЮЧАТЕЛЬ ОДИН О. ТЫ СЛЫШИШЬ? КАК ДЕЛА, БОЛЬШАЯ МАМА? НА ЭТОМ ГОРБУ ОХОТИШЬСЯ НА БОБРА, ИЩЕШЬ ЛОВУШКУ для СНА И ДОЛЖЕН ЗАПИСАТЬ НЕСКОЛЬКО БУКВ "З". ОТКЛЕИВАТЬСЯ? ДЕСЯТЬ ДВАДЦАТЬ? КРИКНУТЬ.” Погруженный в свои мысли, Джек проигнорировал червяка, язык которого, в любом случае, был ему незнаком. С какого-то далекого возвышения ответил другой червяк: “ДЕСЯТЬ ЧЕТЫРЕ И БОДРЫЙ, ДРУЖИЩЕ. КАК У ТЕБЯ ДЕЛА, БАФФАЛО? РОДЖЕР КАТАЕТСЯ На РОЛИКОВЫХ КОНЬКАХ. ОДНА НОГА НА ПОЛУ, ДРУГАЯ ТОРЧИТ ЗА ДВЕРЬЮ, И НА БОЛЬШЕЕ ОНА ПРОСТО НЕ СПОСОБНА. ШЕСТЬДЕСЯТ ДЕВЯТЬ? СЛОЖИТЕ ИХ ВОСЬМЕРКАМИ. МЫ УШЛИ.

Джек опустил свои нюхательные хлысты и хвостовые оперения, поджав их под себя, чтобы его больше не смущала цветущая какофония звуков и ароматов, резкий расцвет ищущих запахов, томительный рев расцветающих ароматов, благоухающий смрад страстных волнений, пурпурный запах неистовых желаний, похотливые эссенции раскрывающихся тонов, грубые голоса и ароматы нарастающей похоти.

Хотя он отключился от звуков и запахов, он не смог избежать зрелища двух кузнечиков, спаривающихся прямо на дороге рядом с ним, - вилохвостых скаддерий, копошащихся в пыли под продолжающееся лавандовое пение самца: “Цит, детка! Цек, детка! О, цук, детка, да, да!”

Джек уже выпил, начиная с наступлением сумерек, неумеренную дозу Chism's Dew, ферментированной эссенции из медвяной росы, которую серьезные любители выпить презирают как не что иное, как гниль. Всю свою жизнь он жаждал попробовать настоящего пива, которое было неотъемлемой частью жизни в Holy House, за пределами его досягаемости и положения, но он никогда даже не пытался войти в Holy House, не говоря уже о пивных банках в поварне, хотя в поварне было полно дырок, и он мог пролезть через любую из них. Теперь, с помощью самообладания, данного ему Chism's Dew, он мог бы пройти через одно из этих отверстий и, если бы к нему подошли и бросили вызов, заявить: “Ребята, у меня для вас новости! Я не Динглтон, а Инглдью!” Разве они не вздрогнули бы, если бы поверили ему? Если бы они поверили ему ....

Совокупляющиеся кузнечики дружно понеслись вниз по тропе, скрывшись из виду, и их сменил молодой суэйн-таракан, пробегавший мимо и насвистывавший “Down in the Arkansas”.

Джек Динглтон поднял свои хлысты, хлестнул ими взад-вперед и крикнул: “Эй, сынок, иди сюда”.

Парень остановился, повернул голову, дернул хвостом, щелкнул своими нюхательными кнутами со значительно большей готовностью, чем Джек мог изобразить, и ответил: “Уол, посмотри, кто пытается мной командовать! Зачем ты пришел сюда, старина Джек?

Джек не сдвинулся с места. “ Я прошу тебя, парень. И не называй меня ‘старина Джек’. Я сквайр Джон Инглдью, мальчик, и я не прошу тебя приходить сюда, яговорю тебе это.

“Ты и кто еще, Джек Орв Динглтон?” - усмехнулся юноша, сплюнул и тряхнул головой. “Пьян, как обычно, я вижу. Кем, ты говоришь, ты был?”

Джек выпрямился и на короткое мгновение встал на задние лапы в угрожающей походке богомола на ходулях, заставив подростка-имаго съежиться и повернуться, как будто собираясь бежать. “Теперь ты меня ругаешь, Фредди Коу! Если ты знаешь, что для тебя хорошо, ты уделишь мне немного внимания и не будешь больше так нахальничать. Я Инглдью, мальчик, и Повелитель Космоса! Я двоюродный брат сквайра Сэма Инглдью или, может быть, даже его сводный дядя! Разве ты не знаешь, что у меня есть сила?” Джек провел хлыстами друг по другу, надеясь, что произойдет какое-нибудь явление, подтверждающее его силу. Он надеялся, что темно-синее небо внезапно наполнится молнией. Или что в поле зрения появится Большая Белая Мышь. Или что, по крайней мере, все звуки весенней ночи соединятся, чтобы сыграть Пурпурную симфонию. Но вместо этого, как назло, внезапно появилась многоножка, щипцы для скутигерии, стремительно несущаяся вверх по тропе в поисках добычи. У этой сороконожки, или Санта-Фе, как называют ее в Озарке, было всего двадцать восемь гиталонгов, а не сто, но с ее клыков уже капал смертельный яд, который убивает тараканов в одно мгновение.

Бедный Фредди Коу был настолько парализован страхом, что его шесть гиталонгов потеряли автоматическую реакцию на побег, и он стоял там, дрожа и крича. Я пропащий петух, сказал себе Джек Динглтон, думая о том, как недолго ему было позволено наслаждаться счастьем быть Инглдью, прежде чем его жалкую жизнь оборвал этот дракон из Санта-Фе. Он чувствовал, что многогубые хлысты монстра уже выделяют его из толпы, требующей особого внимания. Что бы сделал сквайр Хэнк Инглдью в такой ситуации? Помолитесь? Нет, все знали, что сквайр Хэнк и все Инглдью не боялись и не боготворили Человека. Мой номер закончился, понял Джек, готовясь к роковому выпаду "Санта-Фе". Инстинктивно он снова встал в позу богомола - жалкая подделка, которая не обманула бы Санта-Фе, даже если бы многоножки боялись богомолов. Этот Санта просто ухмыльнулся со злорадством и широко раскрыл свои щипцы. Прощай, жестокий мир, - сказал Джек жестокому миру и приготовился к поездке на запад.

Но в то мгновение, когда многоножка сделала выпад, сквайр Джон Орвал Инглдью, не останавливаясь, чтобы вспомнить, как разгибать и махать передними крыльями, не говоря уже о задних (прескутальный отросток сбоку выступает близко к тегуле, которая лежит медиальнее основания ремигиума крыльев), взмыл в воздух! Словно в благоговейном страхе (или это было только хлопанье его крыльев?) воздух был наполнен звуками "Пурпурной симфонии" в триумфальной прелюдии, почти не вязавшейся с неуклюжестью его взлета.

Он знал, что не сможет поддерживать полет очень долго, в лучшем случае две секунды, но он был вне досягаемости смертоносных клыков многоножки, которая даже не остановилась, чтобы выразить разочарование, прежде чем переключить свое внимание на Фредди Коу, все еще дрожащего и воющего от жалкой трусости и ужаса. Радость Джека по поводу собственного спасения была приправлена жалостью к бедному Фредди, у которого еще не было крыльев и он не мог ни летать, ни убегать. Но у Миз Коу в выводке было еще одиннадцать таких же, как он, и она могла даже не заметить его отсутствия. Он был сопливым ребенком, который ни для кого не был потерей.

Затем — должно быть, он услышал голоса своих храбрых предков Инглдью, осуждавших его, — Джек внезапно почувствовал себя подлым и эгоистичным, пристыженным и униженным, и он использовал последнюю унцию энергии своего полета, чтобы нырнуть в перешеек Санта-Фе, где он хорошенько ухватился и откусил хороший кусок, а затем освободился от бешено бьющихся гиталонгов. На самом деле он не причинил вреда "Санта-Фе", но напугал его до смерти, и он быстро ретировался, оставляя за собой фонтан фекалий. Он исчез в зарослях высокой травы.

“Вот это, - сказал он Фредди, - то, как настоящий инглдьюортерец справляется с ситуацией”.

Фредди на долгое мгновение потерял дар речи, прежде чем смог сказать: “Святая Саранча! Сквайр Джон, ты волшебник! Я полагаю, ты действительно инглдью, не так ли?

OceanofPDF.com


Глава вторая

Но, подумал брат Тичборн, приближаясь к отверстию, проделанному в деревянной стене Святого Дома, за которым он больше не мог слышать и обонять сцену с Джеком, Фредди и Санта-Фе, этот парень не больше Инглдью, чем я, так почему я должен был пойти и сказать ему, что он Инглдью?

Он хотел заставить Джека Динглтуна войти в Парфенон, вот почему, заставить его проникнуть в эту цитадель нерелигиозных инглдьюсов, которые даже не преклонялись и не боготворили Женщину, которая там жила. Преподобный Тичборн видел Ее не раз, издалека или не ближе, чем со двора Ее дома, на крыльце которого Она иногда сидела в сумерках после ужина, остатки которого, если таковые и были, достались только тем двум счастливчикам Инглдью, которые были оруженосцами Стэй Мора, точно так же, как Инглдью всегда были оруженосцами с незапамятных времен, хотя, согласно пророчеству лорда Джошуа Краста, теперь они быстро исчезали, и оставались только двое: сквайр Хэнк и его сын, сквайр Краст. Сэм.

Было просто несправедливо, что Парфенон принадлежал только этим двоим, как будто это был королевский замок. Все остальные дома Стэй Мора были покинуты Человеком, за исключением, конечно, Холи Хауса, где брат Тичборн поселился вместе с большинством других качественных тараканов Стэй Мора, которые были вынуждены драться друг с другом за остатки Человеческого стола (а также за Его кровать, Его "веселую компанию" или где еще Он предпочитал сидеть и есть). Брат Тичборн счел ужасной иронией тот факт, что Инглдью имели исключительное право на любые кусочки, оставленные Женщиной в Парфеноне, хотя они никогда не молились Ей. Инглдью были не только атеистами, но также было широко известно, что наш Господь Джошуа Краст был олицетворен человеком по имени Инглдью, человеческой личностью. Мы все берем свои имена от Человека.

Мы берем свои имена от Человека, который является нашей скалой и нашим спасением, хотя Его гнев велик и непрестанен. У человека была привычка регулярно брать револьвер и стрелять в петухов, обитавших в Его доме, с западной точностью, в зависимости от того, сколько Он выпил. Другие служители до брата Тичборна определили, что этот отстрел и отправка на запад избранных петухов были одновременно формой наказания и выражением человеческой любви, и поэтому отстрел, или сам акт отстрела, назывался не отправлением на запад, а Восхищением.

Добрые христиане верят, что есть две формы Восторга: есть мгновенный восторг от пули, выпущенной Человеком, что является гарантией того, что человек будет жить по правую руку от Человека в сладостных небесах загробной жизни; но есть также обещание Восторга после Взрыва бомбы, когда Человек поднимет праведников с пола и даст им вечную жизнь. Добрые христиане будут восхищены, но неверующие погибнут в этом холокосте и попадут в Ад. Ад, как все знают и боятся, - это место работы. Если мы не будем праведны и не будем повиноваться заповедям Господа, мы окажемся в Аду, во власти Псевдотаракана, усердно трудящегося.

Пули, которые Человек выпускал, чтобы восхитить избранных христиан, всегда пробивали также пол, стену, потолок, дверь или оконное стекло дома, который из-за всех этих отверстий назывался Святым Домом. Каждая новая дыра создавала новый вход для новых петухов, но ни одному “пушистому” петуху-таракану не разрешалось входить в Святой Дом. Из-за каждой дыры также возникали сквозняки, и прошедшая зима была ужасной, из-за чего даже сам Человек пристрастился к напиткам покрепче пива.

Если и было какое-то утешение для брата Тичборна в вопиющей несправедливости перенаселения Святого Дома и недостаточной заселенности Парфенона, так это то, что Женщина была такой привередливой хозяйкой Своей кухни и стола, что редко хоть корочка или крошка падали с ее стола, коленей, тарелки, сковородки, столешницы или уголка рта. Наш Служитель Святого Дома, напротив, устроил для толпы грандиозный непрерывный пир из корок и крошек, не говоря уже о бесчисленных остатках пива, которые опьяняли большинство Обитателей Святого Дома почти так же, как и Самого Человека. Брат Тичборн был достаточно взрослым, чтобы заметить, что этот Человек все чаще употребляет пиво и более ядовитый бурбон.

Пути человека неисповедимы. Человек дает и Человек забирает. Да будет благословенно Имя Человека (хотя брат Чидиок Тичборн, у которого самого было прекрасное старое имя, вынужден был признать, что он не знал имени ни своего Мужчины, ни Женщины).

Такими были его мысли, когда он взбирался по опоре из местного полевого камня, уложенного в виде куба, который поддерживал один угол, юго-восточный, заброшенной комнаты Святого Дома, комнаты, содержащей мешанину реликвий, хлама, ненужных вещей поколений Людей, населявших этот дом. Среди этого хлама был тяжелый и мятый однобортный сюртук из черной альпаки с узкими лацканами, тремя карманами, который все еще хранил следы священного аромата пота какого-то Мужчины, носившего его целую вечность назад, возможно, еще до времен Джошуа Краста. Чидиок Тичборн и его пятнадцать братьев и сестер родились в складках этого платья. Он провел свой первый возраст, исследуя гладкую подкладку итальянской ткани, играя в прятки со своими братьями и сестрами в туннелях рукавов и навещая других детей, которые жили в карманах и под фалдами, потому что этот сюртук был домом и родиной не только нескольких поколений Тичборнов, но и Муррисонов, Чисмов, Даквортов, Плаурайтов и других знатных семей Стэй Мора, которые, поскольку жили ближе всего к кухне - гораздо ближе, чем обитающие в чулане петухи, жившие в старом доме. халат, а не сюртук - были высшими слоями общества в деревне, самыми зажиточными и, да будет вам известно, брат Тичборн, самыми набожными, Твердолобыми, мужественными и преданными.

Во всем Stay More был только один служитель, и это был брат Тичборн.

Брат Тичборн вернулся домой после своей “мрачной конституции”, как он это называл, и обнаружил, что его жена Айла Фрэнсис встала и приготовила завтрак для себя и их детей.

“ Кусочек, сестра Тичборн, ” поприветствовал священник свою жену, к которой он имел обыкновение обращаться официально. Он хотел бы, чтобы она сделала то же самое, но:

“ Прости, малыш, - сказала она. - Что, все новости в мире на слуху?

“Удар получился довольно приятным, приближается ночь”, - заметил он. “Шесть миллионов звезд на небе”.

“ Всего шесть? ” переспросила она. - Прошлой ночью их было семеро.

- Пау, родич, пойдем сегодня вечером на вечеринку, мы, молодые люди? - спросил Арчи, один из их сыновей, проходя мимо своего имаго и указывая на себя и своих братьев и сестер, в основном однояйцевых.

“Нет, Арчибальд”, - сказал священник. “Они, вероятно, будут танцевать на той вечеринке”.

“О, мы, родня, просто смотрим”, - заявил Арчи.

Миссис Тичборн предположила: “Они оберегают своих сестер от неприятностей”.

“ Берег, я полагаю, ” сказал Арчи. - Мы, родственники, должны присматривать за нашими сестрами.

“ Никаких танцев, ” устало сказал брат Тичборн. - Никто из вас не танцует.

Дюжина с лишним отпрысков Тичборнов бросились прочь от завтрака - мальчики разбежались, в то время как девочки порхали прочь.

Оставшись наедине, брат и сестра Тичборн обсудили свои планы на ночь. Сестра Тичборн хотела навестить свою сестру, которая была замужем за Халатным Тараканом. Брат Тичборн подумывал о том, чтобы пойти с ней; это была бы возможность обратить в свою веру нескольких Смокачей. Его честолюбивым замыслом, если он проживет достаточно долго, если человеческие пули не поразят его и не отправят на запад, было обратить всех в христиан ... даже Инглдью, чей дом, Парфенон, он хотел посвятить христианству.

Но сегодня вечером была более неотложная работа: Чиду Тичборну нужно было спланировать и отрепетировать свое следующее воскресное молитвенное собрание и богослужение, которые он впервые намеревался провести прямо в присутствии Человека, так сказать, у его ног. Этот смелый шаг, несомненно, обратил бы в свою веру некоторых неверующих.

И когда он закончит эти приготовления, ему лучше будет заглянуть на эту игровую вечеринку, просто чтобы убедиться, что молодые люди ведут себя прилично ....

OceanofPDF.com


Глава третья

С эм Инглдью предпочитал корочки крошкам, особенно когда это была корочка бри, камамбера или бурсена; когда это была корочка кренделя, или вафли, или эклера; когда это была корочка брауни, или макаруна, или ледифингера; его любимым блюдом были яблочные оладьи. Корочка beignet aux pommes была показателем его качества: он не мог представить себе хорошего бинье без хрустящей корочки.

Но он не был христианином, по крайней мере, в религиозном смысле. Конечно, он верил, что в древности существовал некий таракан по имени Джошуа, которого называли Коростой, и Сэм был даже готов допустить возможность того, что этот Джошуа Коростель был наколот на булавку Мужчиной или Мужским ребенком, носившим почтенную фамилию Инглдью. Но Сэм не мог принять общепринятое мнение о том, что таракан Джошуа был сыном Человека, так же как он не мог принять идею о том, что тараканы Инглдью произошли от людей. Достаточно того, что мы перенимаем имена и обычаи Человека; слишком много того, что мы претендуем на биологическое происхождение.

Как по темпераменту, так и по месту жительства Сэм чувствовал себя удаленным от битв между крестианами и не-крестианцами, Фраками и Халатными Тараканами. Холи Хаус находился на расстоянии целого мира, хотя два здания находились всего в паре фарлонгов друг от друга, на противоположных концах Бродячей дороги, которая была главной улицей деревни Стэй Мор, когда "Стэй Мор" все еще населяли Инглдью, как люди, так и тараканы. Отец Сэма, сквайр Хэнк Инглдью, любил рассказывать о старых временах, хотя сам сквайр Хэнк никогда их не знал, равно как и ближайшие деды или прадедушки Хэнка, вплоть до Исаака Инглдью, который привел петухов в изгнание в те поколения, когда Стаймор был полностью покинут Человеком.

Инглдьюз всегда были лидерами, задолго до времен Иисуса Навина, и если Сэм не чувствовал склонности руководить кем-либо, то это потому, что у него было еще меньше вкуса к политике, чем к религии. Философ, гастроном, натуралист и бонвиван, он чувствовал себя чужаком в обычаях своих сородичей. Он был космополитом в деревенском мире.

И если он не займется делом, не преодолеет свою застенчивость и не найдет девушку, он будет последним из Инглдьюз. Его отец, сквайр Хэнк, хотя и оставался физически сильным, был психологически импотентом и больше никогда не имел потомства. У Сэма не было братьев и сестер. Когда его мать положила оотеку, которая была его капсулой до рождения, своим истереггом, она ускользнула от его отца и взобралась на каминную полку над неиспользуемым камином в спальне Женщины. Она вошла в эти самые Часы и осторожно поставила свое пасхальное яйцо в угол, подальше от медленного скрежета часовых механизмов и раскачивания маятника, в безопасности от любых пауков или скорпионов. Это был ее третий пасхальный отросток в сезоне; двум другим так и не удалось вылупиться.

Оотека вылупляется в результате одновременного и спонтанного вдоха и выдоха четырнадцати-шестнадцати ее обитателей. Сэм вспомнил — это было его первое воспоминание — ужасное усилие втянуть и выпятить брюшко, которое не смогло расколоть корку утеки, не помогло вылупиться яйцеклетке, и панику, когда он понял, что остальные пятнадцать “пассажиров” в утеке не помогали, потому что они были на западе, или, скорее, им не удалось повернуть на восток. Все они родились мертвыми, и Сэм тоже, несмотря на свои неистовые и отчаянные усилия, был бы мертворожденным, если бы Часы не воскликнули “КОНФЕТКА!” и не начали бить семь раз с таким шумом и вибрацией, что один только звук, казалось, разорвал футляр оотеки и выпустил его, визжащего от страха и торжествующе поющего на одном дыхании, в эту жизнь.

Мать не называла его “Сэм”; это не было его “настоящим” именем. Не было ни одного Инглдьюса ни в одном поколении, ни в человеческом, ни в тараканьем, с таким именем, ни с именем, которое на самом деле дала ему его мать, которое было забыто даже им самим (она была уэст, ло, с тех пор, как Сэм был в четвертом возрасте и заражение тараканьим клещом, Pimeliaphilus podapolipophagus, унесло ее). Она дала ему особое имя, символизирующее время года, в которое он родился.

“Когда ты, мерзавец, подрастешь, - объяснила она, - когда ты достигнешь своего имаго, ты сможешь называть себя как угодно. Имена - это что-то вроде хлыстов на передней части вашего лица. Ты можешь размахивать ими, и использовать их, чтобы ориентироваться в этом мире, и постоянно содержать их в чистоте, и ты можешь прикасаться ими к вещам, и разговаривать с ними с другими людьми, и все такое прочее, но данное имя - это всего лишь кнут.

Итак, достигнув зрелости — он был уже немолод, но совершил полный оборот земли вокруг солнца — он отказался от своего крестианского имени и предпочел называть себя Грегором Замсой Инглдью, полное значение которого было известно или оценено только им самим. Как он узнал о значении этого - одна из тех загадок, которые так же озадачивают, как и тот факт, что каждый таракан рождается со всеми знаниями, необходимыми ему для продвижения на запад.

Когда Часы сговорились с его могучими усилиями взломать корпус его easteregg, и он оказался один с пятнадцатью мертворожденными братьями и сестрами на полу Часов, у него не было матери, которая заботилась бы о нем. Она была где-то внизу или в другой части Парфенона, где его детские крики не могли долететь до нее. Ни одна мать-тараканиха не может знать, в какой момент вылупится ее пасхальное яйцо, если она не будет постоянно следить за ним. Немногие знают.

Он обнаружил, что одинок, голоден и ничего не знает о своем странном окружении: вращающихся шестеренках, зацепляющихся шестеренках, раскачивающемся маятнике, щелкающей стойке, подпрыгивающем взводе и тикающем бездельничающем спусковом механизме. Он думал, что Часы - это его мать, но ее механизмы не совсем соответствовали его запечатленной генетической памяти, и когда он попытался заговорить с ней на ее родном языке — быстрыми щелкающими глаголами, щелкающими прилагательными, дребезжащими существительными, со звенящими запятыми, звенящими точками и звонкими восклицательными знаками, она ему не ответила. Когда она сказала “ФОНДЮ!”, он в точности повторил ее слова, но она проигнорировала его. Три дня он голодал. Абсолютная белизна его первой ночи, которая пугала его, как будто он был призраком самого себя, сменилась янтарным цветом, а затем загаром. Он прошелся вдоль каминной полки, сильно напуганный высотой. Он подумывал съесть одного из своих мертворожденных братьев и сестер, потому что для таракана нет ничего вкуснее, чем эмбрион, выращенный на западе, но каким-то образом понял, что рассматриваемое зубастое лакомство - его сестра.

Однажды ночью (он старался держаться самого темного угла Часов всякий раз, когда появлялось немного света) он увидел эту Женщину. Она стояла у каминной полки, достаточно близко, чтобы его нюхачи с жадностью распознали, что она держит в руках— в одной руке стакан молока, в другой - Орео, это легендарное лакомство с шоколадной крошкой. Он знал, что она, должно быть, его мать, хотя она была похожа на мать-петуха еще меньше, чем Часы. Он испытывал всепоглощающую сыновнюю любовь к Ней, любовь не только к еде, которую Она приносила ему, но и к Ее необычайной красоте; к золотым волнам волос, рассыпавшихся по Ее плечам, таким же белым, каким недавно было его собственное тело, к необыкновенной нежности Ее лица, к грации, с которой Она двигалась, к нежным интонациям, которыми она произносила слова— “Сегодня пятница? Или сегодня суббота? Ну да, я действительно верю, что сегодня суббота ”.

Малыш Сэм ответил: “Ну да, я действительно верю, что сегодня суббота”. Но она, как и Часы, проигнорировала его. Она даже не заметила его. Она также не дала ему ничего из еды, которую несла с собой. Она поставила стакан с молоком на каминную полку и резко открыла стеклянную дверцу на циферблате Часов, заставив его отступить еще дальше в тень. Той рукой, которая держала молоко, она выровняла Часы, а другой рукой, той, что держала Орео, она вставила ключ в циферблат Часов и начала заводить их. Часы издавали новые звуки, которых Сэм раньше не слышал: скрежет ключа, щелчок натягиваемой пружины.

Она все поворачивала и поворачивала ключ, и в ходе долгой работы крошечный уголок печенья Oreo, которое она держала в руках, откололся и упал на пол Часов.

Этот крошечный кусочек Орео поддерживал юного Сэма больше недели, пока не появилась его настоящая мать, которая вывела его из Часов в мир и начала объяснять ему все то, чего он не понимал.

Она объяснила ему, что некоторые вещи “нехороши”. Например, нехорошо блевать своей едой, когда другие смотрят. “Ешь старую еду, но блевай в одиночестве”, - был один из ее многочисленных принципов. Хотя допустимо называть выделения из передней части тела "блевотиной”, недопустимо называть выделения из задней части тела каким-либо из многочисленных скатологических слов, которые многие тараканы, особенно самцы, используют ежедневно. Лучше говорить о "приготовлении воды”, или “выходе на улицу”, или “выходе посмотреть, насколько высока луна”, или даже “направляюсь в туалет, чтобы сделать номер два”.

Прежде всего, объяснила его мать, некрасиво когда-либо употреблять слово “таракан”. Простая причина в том, что “член” - это одно из неприличных слов, обозначающих либо мужской половой орган, либо женское вместилище того же самого, в зависимости от того, кто использует либо это слово, либо орган. Его мать назвала его орган толливакером, и он понял, что она имела в виду, и хотел, чтобы она сменила тему, настолько это его смутило. В шестом возрасте, незадолго до появления имаго, Сэм узнал об испанском слове cucaracha, которое происходит от английского “таракан” и не имеет никакого отношения к мужскому члену или даже к цыплятам-самцам, но в “Stay More” никто из приличных людей никогда не произнес бы "таракан", равно как и о петухе в любой форме, такой как косоглазый, самоуверенный, нахальный, не говоря уже о павлине, и лучше всего было избегать любых слов "клюв", "член", "питер", "джеммисон", "залупа". корень, дюси, дингер, дуд, иньян, тул, губка, рожок, ревень, бамия или даже пенис.

Откуда такая чопорность? Уже обладая незаурядной мудростью Инглдью, которую он усовершенствовал в ходе бесчисленных часов медитации, Сэм Инглдью вовремя понял, что основная причина любой сексуальной скромности заключается в придании сексу таинственности, без которой он был бы скучным, банальным, обязательным и непривлекательным. Скромность делает секс труднодоступным и, следовательно, вызывающим, а значит, достойным всех навязчивых идей человека наяву и половины его мечтаний. Если бы это было иначе, поколения не рождались бы.

“Таракан” казалось Сэму нелепым, когда его применяли к самке его вида, но, как он полагал, не более нелепым, чем само слово “таракан”. Женщина - “Петух”, он научился с детства товарищи, называли дурой, пизда, киска, twitchet, moosey, обезьяна, или просто пизда, а слово, которое его мать, сначала делая его откусить от прогорклый кусок мыла после того, как он произнес это, сказал ему следует всегда быть заменен на “gillyclicker,” женский эквивалент tallywhacker. “Gillyclicker” звучало для Сэма устрашающе и механически, но все же было лучше, чем gonapophyses, которое непроизносимо.

Сэму приходилось жевать мыло всякий раз, когда он произносил неправильное слово. Когда он просто неправильно употреблял слово, его отшлепывали. Под страхом серьезной порки ему было сказано никогда не использовать сокращенное “плотва” вместо “петух”, как это делает человек, потому что, собственно говоря, плотва — это маленькая серебристая пресноводная рыбка, Rutilus rutilus, и в некоторых сленг-ассоциациях это означает такие вещи, как пучок волос, или порез на краю паруса лодки, или окурок сигареты с марихуаной - разновидность “плотвы”, на которую мать Сэма однажды взяла его с собой на длительную прогулку к краю океана. Задержитесь подольше, чтобы рассмотреть с безопасного расстояния: он все еще тлел на земле, и его слабый дымок, если позволить ему проникнуть в дыхало, опьянил бы человека сильнее, чем Роса Чисма. “Так вот, сынок, это "плотва", - сказала его мать. - Если только ты когда-нибудь не видел такую рыбу, как плотва, которая съест тебя быстрее, чем ты успеешь сказать Человеку хоть слово. Так что никогда не говори мне "таракан", когда имеешь в виду нас. ”Мы" - это всегда "тараканы".

Когда мать Сэма уехала на запад, он по-настоящему горевал два дня, не спал все светлое время суток, чтобы оплакать ее, а потом у него больше не было материнских наставлений, которые нужно было переварить, или предписаний, которым нужно было подчиняться. Его одиночество иногда заставляло его покидать свои Часы, откуда он вернулся, чтобы жить в одиночестве в пятом возрасте, и отправляться в Стэй Мор, чтобы попытаться воспитывать других мальчиков своего возраста, но поскольку он был Инглдью и ему суждено было стать оруженосцем, и поскольку он жил в Парфеноне в двух фарлонгах от всей остальной молодежи Стэй Мора, и поскольку он по своей природе “отличался” от других имаго-тараканов своего возраста, ему не удалось найти лучшего друга, и степень его принятия сверстниками молодежной культуры была низкой. он выучил несколько непристойных шуток и кусочков сплетен о разных девушках, а также освоил практику, которую мальчики называли “дрочкой”, которая включала в себя сложные манипуляции с фаллоимитатором задним гиталонгом.

“Дрочка”, заменяющая акт спаривания с самкой, вызывала выброс сперматофора из эндофаллуса с высокой степенью физического и эмоционального удовольствия. Любимая игра горячих самцов имаго из Стайла - использование эякулированных сперматофоров в виде маленьких маневренных шариков в соревновании на ловкость нюхательного кнута внутри круга, нарисованного в грязи; чей-то собственный сперматофор был его “стрелком”, и цель игры состояла в том, чтобы стрелять и захватывать другие сперматофоры. Игра была известна как “шарики”.

Достигнув возраста имаго, Сэм увлекался игрой в шарики всякий раз, когда мог найти группу, играющую в нее, а иногда играл в нее один, в одиночку, добывая мрамор за мрамором, и презирал тех крестоносцев, которые утверждали, что эта игра греховна, порочна и может привести к тому, что человек потеряет все шарики, или оглохнет, или ослепнет, или у него вырастут волосы по бокам носа.

Когда он начал терять слух, он подумал, что был неправ, а крустианцы правы, но он узнал, что никто из других игроков в шарики не терял слуха. Возможно, другие игроки никогда не играли в одиночку, как это делал он. Может быть, играть с самим собой действительно было греховно, и это беспокоило его до такой степени, что он перестал играть в эту игру в одиночку, а затем и с другими. Но слух его все равно ухудшался.

Хотя он никому не говорил, было очень трудно скрыть тот факт, что он почти оглох. Все больше и больше он замыкался в себе и в своих Часах. Со временем у него не осталось друзей ни среди Смокканов, ни среди Фраковых Тараканов. Он был Часовым Тараном, и он все еще мог слышать бой Часов. Но ему не хватало, ему очень не хватало возможности услышать эту Женщину. Все месяцы своего взросления он слушал Ее. Она разговаривала сама с Собой. Многое из того, что Она говорила Себе, он не мог понять, но большую часть из этого он был в состоянии осмыслить, и Сэм чувствовал, что, вероятно, знает Ее лучше, чем любое другое существо, и уж точно лучше, чем Ее знает Человек.

Время от времени она разговаривала не сама с Собой, а с черным твердым пластиковым устройством в форме огромного муравья, которое обычно покоилось на спине другого черного твердого пластикового устройства в форме огромного жука. Каким-то образом голос человека, другой Женщины или, что очень редко, Мужчины, обращался к Ней через это устройство. Обычно она отвечала на это, и Сэм, прежде чем потерять слух, мог слышать разговор.

Но часто Она просто крутила диск на "жуке", а потом молча слушала. До того, как его начал подводить слух, Сэм прослушал несколько таких лекций, или чем они там были. Голос говорил: “Вы набрали номер программы Tel-Med 147, ‘Одинокая леди’. По собственному выбору или необходимости многие женщины предпочитают жить самостоятельно. Это может привести как к медицинским, так и к социальным проблемам. Мы хотим поговорить с вами о них ”.

Частью обучения Сэма, до того как он начал терять слух, было прослушивание программ Tel-Med. Не раз он слышал номер 42: “Я просто устала, доктор”; номер 693: “Контролируйте вес при отказе от курения”; номер 694: “Почему женщина должна бросить курить”; Номер 6: “Рак молочной железы”; номер 323: “Вы боитесь стоматолога?”; Номер 35: “Понимание головных болей”; и номер 728: “Когда мне следует обратиться к психиатру?”

Последней программой, которую Сэм отчетливо слышал примерно за месяц до слушания, был номер 945 “Так ты любишь алкоголика?”

OceanofPDF.com


Глава четвертая

As для Карлотт это было ... ну, самое милосердное, что можно сказать о Карлотт, это то, что это была самая естественная среда обитания, но даже это можно оспорить, если мы согласимся, что истинная родная среда обитания таракана - это дом Человека, в пределах Человеческого провидения, щедрости и благодати. Это был действительно редкий день, когда Карлоттер пробовал пищу, приготовленную Человеком.

Все тараканы - падальщики в лучшем смысле этого слова, питающиеся не западными или разлагающимися органическими веществами, а убирающие остатки, которыми небрежно пренебрегают другие существа, и Человек среди них в первую очередь. Но за триста пятьдесят миллионов лет до того, как человек слез с деревьев и научился готовить, петухи уже находили что-нибудь съедобное.,,

Жители Карлотта, хотя большинство из них были крестоносцами и верили в Человека, жили тем, что удавалось найти в лесах, полях и во дворе за Святым домом и рядом с ним. Они никогда не входили в Святой Дом иначе, как по приглашению своих родственников из числа Ряженых. Община Карлотт получила свое название из-за того обстоятельства, что ее жилища — гнилые бревна, впадины в деревьях и сучьях, впадины под старыми досками и металлическим хламом — были сосредоточены вокруг ржавеющего остова неисправного автомобиля, Ford Fairlane старинного образца, который, как говорили, доставил Человека в Holy House, но больше не использовался, и все еще исправного Ford Torino более позднего производства, на котором Man иногда уезжал и возвращался, паркуя его рядом со старой машиной в маленьком дворике позади Holy House. В шасси старого автомобиля также находилось большое гнездо Polistes annularis, бумажной осы, которая вела исключительно дневной образ жизни и никогда не беспокоила тараканов.

Семейство Динглтунов, отцом семейства которых был Джек, занимало дупло упавшей ветки клена на заросшей сорняками стороне Карлотта, в пределах видимости от огромных руин здания, известного как Уборная с тремя отверстиями, давным-давно полностью заброшенного человеком, и точное назначение которого остается загадкой для современных петухов-тараканов, хотя ходит множество легенд, особенно о древних запасах провизии, поставляемых там. Джек Динглтон вспомнил, как в детстве слышал, как Грэмп Динглтон рассказывал удивительные истории о том, как поколение за поколением Динглтонов поддерживалось и даже питалось съестными припасами из подвалов Уборной.

Но Тиш Динглтун, старшей дочери Джека, все еще остававшейся дома, было наплевать на эти истории о еде в Уборной; истории, которые она подхватила от своих подруг, касались яств, доступных в Святом доме, и слухов о невероятно вкусных угощениях, которые ели в Парфеноне, или Партини, как его произносили. Тиш никогда не пробовала Твинки и с трудом могла себе это представить. Ее замучили описаниями бисмарков, оладий, блинчиков, саратоги, датского печенья и пончиков в глазури, с начинкой и желе. Ближе всего к тому, чтобы попробовать что-либо из этого, она подошла к кусочку белого пуха, который дал ей любитель Халатов, Джим Том Динсмор, который сказал, что это “Чудо-хлеб”. Тиш подозревала, что Джим Том просто готовил ее в качестве закуски, чтобы побудить ее попробовать аромат его тергал-гланды, запрещенного и опасного зелья.

Мать всегда учила ее не поддаваться искушению слизать "аффи-диззи", как назывался экссудат мужской тергальной железы. Некоторые из ее подружек пробовали его, но Тиш - нет. Чтобы добраться до него, вам практически пришлось взобраться мальчику на спину, под его крылья, и если вы это сделали, он доставил вас туда, куда хотел, и, возможно, заставил бы вас взять один из его шариков. Предполагалось, что брать шарик - это настоящее развлечение, но это также означало, что вскоре вам придется несколько дней таскать с собой большой пасхальный окорок, торчащий из вашей задницы, прежде чем вы сможете его где-нибудь уронить.

Сегодня вечером будут танцы. Теперь, когда ближние леса, дальние поля и даже невообразимо далекие горные склоны начали наполняться эхом как звука, так и запаха Пурпурной Симфонии, из каждой укромной щели и укромного уголка Карлотт, а также из нор Святого Дома, выползли десятки молодых петухов-тараканов, которые собрались в две длинные параллельные извивающиеся линии, принюхиваясь друг к другу хвостовыми остриями, из конца в конец, по двое, бок о бок, и начали прогуливаться по долинам и прогалинам Стай Мор, ступая, почти гарцуя, в разных направлениях. настройтесь как на запахи, так и на звуки симфонии.

Некоторые девушки в этой двойной процессии прижимались животом к земле, чтобы остальные могли маршировать в такт; все они высоко держали головы и ритмично размахивали хлыстами взад-вперед в воздухе, а хвосты раскачивались из стороны в сторону. Их многочисленность превращала их в одну гигантскую сороконожку, нет, многоножку, и власть, возвышающаяся над численностью, отпугивала любого хищника, а также любое безобидное существо, которое могло встать на пути этой великой волнистой цепи женственности. Сверчки и кузнечные кузнечики отчаянно отпрыгивали с их пути, а ночные краулеры съезжали с дороги на разделительную полосу с криками “MAYDAY!” и “THIRTY? ТРИ!” и “ЯЩИК С КРОВЬЮ!” Огромная бородавчатая жаба, Bufo americanus, которая при обычных обстоятельствах съела бы сразу нескольких из этих девушек, скончалась от сердечной недостаточности. Некоторые девушки захихикали при виде его задранных в воздух ног, все еще дрыгающих ногами в направлении уэста.

Ночь, и воздух, и музыка, не говоря уже о календаре, сговорились, чтобы каждая из этих девственных тараканих источала свой личный аромат, пока падающая роса не стала насквозь пропитана феромонами, непреодолимо чувственными, и смесь этих вампирских испарений не проникла в каждое логово Карлотт и нору Холи-Хауса, и даже так далеко, как Парфенон, и все самцы тараканих бились головами о стены своих укрытий, пытаясь придать себе силы воли сохранить свое присутствие. тергальные железы от утечки всей своей жидкости - кружится голова. Ибо эти девушки всего лишь дразнили своими мощными феромонами; они не имели серьезных намерений; они не были готовы к спариванию ... пока. Длинная двойная цепь все вилась и вилась по лощинам и кочкам маленькой деревушки.

В некоторых изолированных бухтах гор Озарк, вплоть до самых недавних времен, народ (как люди, так и тараканы) все еще праздновал, особенно в мае, когда земля начала расти, то, что можно назвать только Cerealia, обряды в честь Церелы, божества, стоящего выше бога римского человека, или, скорее, богини: самой Матери-Земли, покровительницы всех плодов земли и от которой происходит священное слово “злак”. Молодые люди часто устраивали свои “игровые вечеринки” в виде Cerealia, и петухи, следуя за Человеком во всем, поступали точно так же.

Эта двойная вереница прогуливающихся женщин неспешно прогуливалась взад и вперед по Бродячей Дороге почти до самого Парфенона, почти в пределах видимости Женщины, заменявшей Цереру, которая сидела на крыльце Парфенона, раскачиваясь от радости, не Мать-Земля, но что-то вроде Земной Матери, хотя у нее самой никогда не было детей. Изнутри Парфенона, через открытую сетчатую дверь позади Нее, доносились звуки Ее стереосистемы, но это не было источником Пурпурной симфонии, и действительно, она, вероятно, не могла слышать последнюю, даже при выключенном стереосистеме. Она также не могла видеть, как сотни петухов разворачивают свою вереницу во дворе Ее дома.

Когда двойная вереница дев, гарцуя, возвращалась по Бродячей Дороге, одна из женщин воскликнула: “Лорд-а-Джошувей! Да что ты, Тиш Динглтун, если это не твой папа пытается поймать холта в конце нашего поезда!”

Тиш Динглтон повернула голову при этом восклицании и взмахнула нюхательными хлыстами, пытаясь разглядеть далекий хвост тараканоногого, за которым, пошатываясь, брел Джек Динглтон, пытаясь имитировать взмахи нюхательных хлыстов девочек своими собственными и проделывая ужасную работу по копированию их гарцовки и позы.

Голова Джека была запрокинута назад, и он пел в такт маршу: “Привет, юп! Я больше не Динглтон! Ей-богу, я теперь чистокровный ди Инглдью, и оруженосец в придачу!”

Все девушки хихикали и показывали пальцами, кроме Тиш, в которой медленно разгорался жар.

- Он выпил слишком много “Росы Чисмы”, это все, что у него есть, - поспешно сказала она, - и он не понимает, что говорит.

Одна из ее спутниц хихикнула и сказала: “Держу пари, у него нет члена Инглдью! Ха-ха!”

“ А теперь смотри сюда: я больше ни на дюйм не продвинусь с тобой, если ты будешь говорить о нем какие-нибудь шуточки! - воскликнула Тиш и опустила глаза и свои нюхательные кнуты, боясь поднять их и посмотреть, действительно ли по какой-то ужасной случайности талливакер ее отца вытянулся или из его тергал-железы потекла кровь - кружится голова. Она была бы безнадежно унижена, если бы он даже невольно обнажился или выпустил из себя аффи-диззи в присутствии всех этих женщин. Тиш не могла ни смотреть, ни нюхать, и она сосредоточилась на шагах своих шести гиталонгов, чтобы кто-нибудь из них не задел ветку или не оступился, и таким образом, игнорируя то зрелище, которое устраивал из себя ее отец (со временем она больше не могла слышать его голоса), ей удалось продолжить двойное шествие до его завершения на Платформе, как они называли единственную дверь Ford Fairlane, которую Мужчина снял с петель и спрятал в сорняках, где она служила павильоном для танцев, а также политических митингов и иногда кафедрой для брата Ферлейна. Тичборн.

Тиш Динглтун в этот период своей жизни еще не была красавицей, все еще сохраняя некоторую неуклюжесть своей девичества до имаго: иногда можно было увидеть пятый румянец на ее щеках или третий румянец, искрящийся в глазах, и даже второй румянец время от времени пробегал по изгибам ее нижних челюстей. Она считала себя всего лишь еще одной динглтонской женщиной, не больше и не меньше: привлекательной, даже “милой” деревенской девушкой, но не “красавицей”.

Больше никто не видел, не слышал и не нюхал Джека Динглтуна во время его спортивного поведения в конце поезда, и когда парад вступил на поляну между вагонами, отведенное ему волшебное пространство (у всех существ есть свое собственное пространство, где они защищены от вреда или приставаний), начались танцы. Девушки поднялись на Платформу и построились в “квадраты” по четыре и восемь человек для танцевальной игры без партнеров или с девушками-партнершами, по крайней мере, в начале. Позже, когда испарения феромонов улеглись и мог появиться мужественный мужчина, не вызывающий головокружения, более смелые и самообладающие юноши из числа бездельников и прохожих могли рискнуть присоединиться к девушкам.

Существовала старая история, почти годичной давности, о том, что однажды ночью в Карлотте появился Мужчина, когда шла игровая вечеринка, нарушил волшебное пространство петухов, споткнулся о Платформу, сбив при падении нескольких петухов, а затем, снова встав, помочился на Платформу и окрестности, сбив еще нескольких. Но это было давно, почти целый год назад, и ни одна девочка из этого поколения тогда еще не родилась. Их матери рассказывали им об этом как предостережение всегда бояться Человека, повиноваться Его заповедям, жить праведно, благоговея перед Его гневом. Поскольку скромные карлоттеры не могли войти в Святой Дом и подвергнуть себя риску быть убитыми пулями, это воспоминание о человеческом нарушении Платформы дало некоторым Карлоттерам надежду и ожидание Восхищения мочой.

Несколько фрагментов игрового вечера девочки протанцевали в одиночку, в том числе “Свинью в гостиной”, ”Лягушку на пне" и “Рысь опоссума", прежде чем появились первые мужчины в качестве зрителей. Среди этих первых отважных наблюдателей были несколько сыновей проповедника в Рясе, брата Тичборна, и один из них, отважный парень по имени Арчи, был первым мужчиной, поднявшимся на Платформу.

- Что ты собираешься делать, Арчи? - спросил один из его братьев.

“Мне очень хочется танцевать”, - заявил Арчи.

“Ты уже не тот дурак, хейд”, - сказал брат. “А что, если Поу узнает?”

“ Ты собираешься рассказать ему? С вызовом спросил Арчи. “ Пошли, Феликс, и остальные тоже. Давайте немного повеселимся”.

Но никто из братьев Арчи не захотел присоединиться к нему. Он повернулся, чтобы выбрать партнершу. Девушки, затаив дыхание, ждали, кого из них он выберет. Тиш Динглтон обратила на него внимание, прекрасного сильного красивого мальчика, и сказала себе, что ее шансы быть выбранной в качестве его партнерши невелики, и поэтому она не стала, как это делали некоторые другие девушки, прихорашиваться, позировать и прихорашиваться.

Конечно же, он, казалось, даже не заметил Тиш, но выбрал Пикантную Борн, еще одну Карлоттер, как и ее сестры, дерзкую красавицу и, как и ее сестры, довольно тщеславную и самодовольную, но при этом энергичную танцовщицу.

Появление Арчи придало смелости нескольким другим мужчинам, которые поднялись на Платформу и присоединились к сниффхипсу на ринге, чтобы спеть и станцевать “Skip to My Lou”:

Мухи в пахте, по двое,

Мухи в пахте, кыш-кыш, кыш-кыш,

Мухи в пахте, по двое,

Переходи к моей Лу, моя дорогая.

Это был не столько "квадрат”, сколько круг, все кружили вокруг танцующей пары, которая одного за другим втягивала других в центр круга. Тиш надеялась, что Арчи привлечет ее внимание, но она могла только стоять на своем месте на ринге, выжидательно постукивая всеми шестью гиталонгами в такт танцу, и неотрывно смотреть на него, пока он танцевал со Спайси Борном. Как и большинство мужчин, он не уделял своего внимания своей партнерше; на самом деле, он, казалось, игнорировал Спайси своими глазами и нюхачами, которые продолжали бродить по кругу в поисках другой девушки, но девушкой, которую он выбрал, была не Тиш, а Роза Фэй Дакворт. Тиш оставалось только ждать, пока он снова не закончит со своей партнершей и не выберет новую.

Игровая вечеринка задумана как невинное развлечение. По сравнению с более взрослыми и более захватывающими кадрильными танцами, игровая вечеринка считается целомудренным сборищем, одобренным самыми закоснелыми крестоносцами, но все же время от времени случаются случаи безудержной похоти в “кустах”, зарослях сорняков на окраине Карлотт. Пара, покидающая Платформу и уступающая своим желаниям, не появляется снова в течение всей ночи, поскольку акт полового акта представляет собой сложное нагромождение анатомических соединений, сквозных сращиваний и взаимосвязей, из которых пара не может выпутаться, пока мужской шарик не будет полностью водружен на трон в женской спальне, процесс, который в буквальном смысле занимает час за часом.

Таким образом, сегодня вечером, пока Тиш все еще ждала, когда Арчи обратит на нее внимание, а репертуар игр расширился от “Скачи к моей Лу” до “Подстрели буйвола”, “Трахни Санта-Фе” и “Покрути паука”, вечеринка внезапно смолкла из-за внезапного появления брата Чидиока Тичборна, который вытаскивал на свет все еще сросшихся тел юноши и девушки, которых он обнаружил “делающими зверя с двумя головами” в кустах.

Несчастная пара была смущена до предела, не только из-за того, что была застигнута врасплох священником, но и из-за своей неспособности расстегнуть все различные защелки, зажимы и сфинктеры, которые соединяли их вместе, хвост к хвосту в противоположных направлениях. Девочка жалобно плакала, а мальчик рычал в бессильной ярости, их лица были так опущены, что их было не узнать.

“ Смотрите сюда! ” крикнул брат Тичборн таким голосом, что его наверняка разнесло по всему Святому Дому. “ Грешники! Пред очами Господа! Все вы преклоняете свои колени!”

Собравшаяся толпа молодых людей, или, по крайней мере, все крестиане среди них, опустились на колени или скорчились в позах страха и покорности. Поначалу некоторые демонстративно не кланялись, но голос брата Тичборна и его хлесткие удары хлыстов вскоре повергли их в прострацию.

“Эти вот спектакли и танцы должны прекратиться!” - прогремел министр. Он подробно рассказывал об искушениях плоти, ловушках танцев и учении нашего Господа Джошуа Краста, который категорически запретил любую деятельность, которая могла бы доставить физическое удовольствие. Но свое окончательное порицание он высказал в конце своей проповеди:

“ И кто это у нас здесь? - прогремел он и ударил провинившегося мальчика ногой в подбородок, а затем двинулся вдоль их тела, чтобы пнуть и девочку. “Поднимите ваши головы!” - заорал он на них. “Поднимите ваши лица, и пусть весь мир и Люди увидят, кого вы изображаете!” Он снова пнул их, и мальчик и девочка медленно подняли глаза, чтобы горестно посмотреть на прихожан, которые, однако, не нуждались в этом доказательстве своей личности, уже опознав их по запаху с помощью дрожащих нюхательных бичиков. Мальчиком явно был Ишем Уиттер, Карлоттер, а девочкой, столь же очевидно, была Люси Уиттер, его сестра.

“ ИН-ЦЕСТ! ” заорал брат Тичборн. “ Тот, кто ляжет со своей собственной сестрой, обречен на вечный позор! Та, что ляжет со своим собственным братом, родит чудовищ в детстве! Да будут прокляты они оба! Нет греха ужаснее в глазах Человека!” - запинаясь, начал брат Тичборн. - “Небезопасный инцест— Кровосмесительное насекомое - это самый низкий, недостойный мужчины, достойнейший пинка грешник в мире!” И он снова пнул парочку ногой.

Священник мог бы использовать ужасный пример Иша и Люси Уиттер, чтобы разглагольствовать и увещевать толпу до конца вечера, но вот! внезапный ослепительный свет озарил сцену из открытой задней двери Holy House, и там возник возвышающийся силуэт Самого Человека!

Если бы собрание еще не было ошеломлено братом Тичборном, они окаменели бы при виде Человека, и все они пригнулись так низко, как только могли. Затем, когда Он двинулся, все они нашли свои гиталонги и бросились врассыпную, пока не скрылись из виду Человека либо под Платформой, либо в самом глубоком лесу травы и сорняков.

Один брат Тичборн, или, скорее, наедине с оскорбительной кровосмесительной парой, которые все еще не могли разъединиться и убежать, или пытались убежать в противоположных направлениях и таким образом сводили на нет попытки друг друга, остался на Платформе. Священник преклонил колени в самой благочестивой молитве и богослужении.

Тысяча — нет, две тысячи, потому что у каждого есть по два нюхательных кнута, — и четыре тысячи глаз настороженно наблюдали, как Человек, спотыкаясь, спустился по ступенькам черного хода Святого Дома и, пошатываясь, направился в сторону Карлотт. У Мужчины не было при себе Его ужасного револьвера swift. Его руки были пусты и могли свободно размахивать в воздухе, хвататься за него, чтобы сохранить равновесие, нащупать выход в темноту.

Приблизившись к Помосту, брат Тичборн поднял голову и сжал пальцы рук и передние лапы в смиренной мольбе. “Господи, если на то будет Твоя воля, - молился он, - помолись на меня!”

Но Человек не достиг Платформы. Он остановился и воздел Свои огромные руки к небу. “ШАРОН!” Он крикнул самым оглушительным голосом, и две тысячи хвостовых оперений были опущены в сторону от этого звука. Еще громче Он позвал снова: “ШЕЙ-РОНННН!”

Затем Он повалился вперед и ничком рухнул в траву Карлотта, где пролежал неподвижно и, казалось, безжизненно остаток ночи.

Брат Тичборн объявил: “Господь всего лишь спит. Давайте помолимся”. Он произнес с ними без энтузиазма молитву, а затем сделал несколько обычных объявлений: братство молодежи Круста проведет субботний вечер с исполнением гимна от заката до восхода солнца. А на воскресном вечернем богослужении и молитвенном собрании, впервые открытом для карлоттеров, которые на время службы могли свободно входить в Святой Дом, прозвучит особый призыв к Восхищению, прямо перед глазами Самого Господа. Всем добро пожаловать!

“Я поверю в это, когда увижу”, - раздался голос рядом с Тиш, и она, обернувшись, увидела, что таракан, стоящий рядом с ней и прижимающийся к ее телу своим, был Арчи Тичборном. Он обворожительно улыбнулся ей, впервые в жизни заметив ее, но она была слишком застенчива, чтобы даже улыбнуться в ответ.

OceanofPDF.com


Глава пятая

Еслибы задние лапы Грега Сэма Инглдью не были давно оглушены непрерывным тиканьем его Часов, он мог бы слышать всю дорогу до Парфенона зовущий голос Мужчины, который дважды выкрикнул имя Женщины. Она услышала это через те два фарлонга пустого города.

Хотя Сэм слышал только воображаемый звук запирающегося замка в своем маленьком замке, его зрение и обоняние были значительно обострены в качестве компенсации, и он мог улавливать малейшие изменения в Женщине, когда Она Сама слышала далекий зов Своего имени. Она сидела в Своем непринужденном кресле, чудесном предмете мебели с высокой спинкой и мягкими подушками для поддержки позвоночника, другими подушками для поддержки ягодиц, другими подушками для поддержки рук, которые заканчивались прекрасными ручками, держащими книгу, в тусклом свете керосиновой лампы, стоявшей на круглом столике рядом с Ее непринужденным креслом. Сэм оценил то, что Она предпочитала, хотя электричество было у Нее в наличии, освещать Парфенон только комфортным светом керосиновых ламп. Это было легко для всех его четырех глаз; его глазки, или звездочеты, не выбивали из него дух беджошуа каждый раз, когда Она зажигала лампу.

Когда далекий вопль “Шэрон” донесся из-за открытой сетчатой двери Ее комнаты, Женщина уронила книгу на колени, непроизвольно испустив три разных запаха страха, раздражения и возбуждения, которые нюхательные чутья Сэма тщательно уловили и классифицировали, затем произнесла вслух после второго звука Своего имени: “О, черт возьми! Ларри, почему бы тебе просто не упасть замертво?”

Сэм этого не слышал, но он мог ясно определить, что Она услышала что-то издалека, что ее это встревожило и что она высказалась против этого. Она не сразу возобновила чтение Своей книги.

Мать Сэма, когда он был во втором или третьем возрасте, объяснила ему обстоятельства, унаследованные от дедушки Инглдью, при которых женщины населяли Парфенон, который в древности был одним из магазинов обычных товаров для всего населения, состоящего из Мужчин, а также женщин и детей. Предок этой Женщины, женщины Сэма, был владелицей этого магазина товаров, который занимал центральную комнату ее жилища, а ее спальня и гостиная занимали одну сторону Парфенона. Женщина-прародительница, легендарная полубогиня по имени Лата, позже покинула Парфенон, и он оставался незанятым на протяжении бесчисленных поколений тараканов, точно так же, как все остальные здания Стэй Мора были необитаемы, и большинство из них исчезло из-за гнили, запущенности, бурь и ливней, пожаров и вандализма. Поколение назад (поколение петуха с востока на запад составляет около целых двух лет) эта Женщина, Шарон, внезапно вернулась, чтобы остаться подольше, и вновь заняла жилую часть Парфенона, но не складскую. Шэрон, как обнаружил Сэм до того, как потерял слух, на самом деле была внучкой Латы, и две Женщины до сих пор общались с помощью прибора, который постоянно стоял на том же круглом столике, на котором стояла керосиновая лампа.

Сэм даже не раз видел древнюю полубогиню Лату, когда та приходила навестить Свою внучку, и они вдвоем сидели на крыльце в сумерках, раскачиваясь под радостные возгласы, хотя обычно, когда приходила Лата, было светло, а Сэм крепко спал. Но в тот единственный раз, когда Лата пришла ночью, и Сэм смело забрался под ее раскачивающийся стул, чтобы послушать разговор двух Женщин, его слух был превосходным, и он смог уловить достаточно из разговора, чтобы сделать вывод, что его Женщина, Шэрон, хотя и прошла путь от раннего детства до взрослой жизни в Stay More, уехала и много лет жила в городе, затем в городе, затем снова в городе, прежде чем вернуться в Stay More, чтобы убрать и отремонтировать старый Парфенон и жить в нем одна. Бабушка, Лата, была обеспокоена тем, что Шэрон может стать очень одиноко в мертвой деревне, но Шэрон возразила, что ей не будет так одиноко. Это было до того, как пришел Этот Человек.

Из-за того, что всю жизнь прожил в спальне Женщины, Грегор Замза Инглдью знал несколько вещей, которые ни один другой таракан из "Пребывания" не понимал так хорошо, и одной из них было имя Этого Мужчины, то есть Ларри. Поскольку единственными тараканами, которые теперь обитали в Парфеноне, были Сэм и его отец, сквайр Хэнк Инглдью, и поскольку сквайр Хэнк большую часть времени бодрствования проводил у Дока Суэйна, только Сэм присутствовал в том единственном случае, когда Ларри действительно пришел в Парфенон, однажды ночью, и долго разговаривал с Женщиной, спорил с Ней, и примерно в то время, когда Часы пробили “ТУТТИ-ФРУТТИ”, снял одежду, прикрывавшую Ее тело, снял одежду, прикрывавшую Его тело, и забрался вместе с Ларри на крышу. Ее уложили в постель, где под одеялом, которого требовала осенняя прохлада, Он и Она совершали движения, о которых Сэм могла только догадываться. Потом они уснули. Сэм не спал до рассвета, ожидая, когда Они проснутся, но в конце концов погрузился в сон и, проснувшись, обнаружил, что Мужчина ушел, а Женщина громко жаловалась Сама Себе на Свою глупость, похмелье и потребность в сигарете.

Теперь Сэм наблюдал за Шэрон, которая слышала, как ее дважды окликнули по имени, после чего наступило долгое молчание. Нюхательные щупальца Сэма уловили безошибочный запах тоски. Щетинки на нижнем ярусе сегментов нюхательного хлыста особенно чувствительны к запахам тоски, желания, невыразимой тоски как у своих собратьев-тараканов, так и у Человека, и считается удачей уловить на своих нюхательных хлыстах такой тоскливый запах. Есть популярная поговорка: “Запах тоски встречается реже, чем запах сосны”, что действительно редкость, поскольку в этой части Озарка сосен немного.

Шэрон тосковала. И поскольку он ясно это почувствовал, Сэм разволновался, зная, что с ним случится удача. Обычно он не был суеверен, конечно, не так, как подавляющее большинство петухов, которые не могли даже обернуться, не соблюдая некоторые из самых нелепых верований и обычаев, но Сэм считал, что суеверия - это более надежные правила поведения, чем религия, в которой он совершенно не нуждался: он знал достаточно, чтобы прийти к выводу, что его создала не Женщина; и уж точно не Шарон. Он не верил, что Джошуа Краст был сыном Шарон, или Ларри, или кого-либо из их предков. Он не верил, что Шэрон продолжит кормить его только в том случае, если он будет петь Ей дифирамбы ... Хотя ему все равно хотелось петь Ей дифирамбы. Он не верил, что, уйдя на запад, навсегда останется жить по правую руку от Нее. Она не хотела бы, чтобы он был по правую или левую руку от Нее. А что касается истории с Вознесением, которую проповедовал и превозносил этот шарлатан Чидиок Тичборн, Сэм хотел бы быть вознесенным Женщиной, но не в западном смысле этого слова, и уж точно не огнестрельным оружием, которого у Женщины не было.

Но он действительно верил, что аромат тоски приносит удачу, и самой лучшей удачей, о которой он мог только мечтать и которая иногда снилась ему во сне, было бы какое-нибудь волшебство, которое либо превратило бы Женщину в таракана, либо, что еще лучше, превратило бы Сэма в Мужчину. И все же, желая этого всем сердцем, он понимал, что подобная метаморфоза была чистой воды выдумкой.

Сэм отошел от своих Часов и подкрался к краю каминной полки. Женщина взяла в руки черный переговорный прибор и прижала его к уху, в то время как один ее палец все крутил и крутил другую половину инструмента. Сэм подумал, не звонит ли она просто в "Тель-Мед", возможно, ради программы с названием вроде “Что делать, когда твой бывший любовник пьяно выкрикивает твое имя посреди ночи”. Но она начала говорить в эту штуковину, а с Тел-Медом никогда не разговаривают. Конечно, Сэм не мог слышать, что она говорила, и на этот раз он даже представить себе этого не мог. Сможет ли он услышать ее, если подойдет ближе? Совсем близко? Скажем, прямо в непринужденной обстановке? Осмелится ли он?

Сначала он хотел убедиться, что безупречно чист, хотя уже принял вечернюю ванну и было слишком рано для утреннего. Он энергично потер голову, затем вымыл обе свои салфетки, считая каждый сегмент, когда они проходили между его губами, всего 356 сегментов, каждый из которых отвечает за усвоение некоторой информации об окружающем мире. Затем он вымыл и почистил задние зубцы хвоста задними житалонгами и проверил каждый зубец, пошевелив его и поставив прямо, потому что, хотя его задние зубцы больше не были чувствительны к звуку, они все еще были способны к полной эрекции. Он также мог использовать их, если того требовал случай, чтобы нащупать путь назад; так сказать, обратные хлысты.

Как привередливый благородный таракан узнает, когда его вечернее (или трехразовое) омовение закончено? Из 178 сегментов на каждой понюшке две последние, на самом кончике, выполняют единственную функцию оценки собственной чистоты, опрятности и аромата. Сэм не меньше, чем любой другой петух, предпочел бы потерять оба своих хвостовых оперения и полностью оглохнуть, чем потерять кончики своих нюхательных хлыстов. Всякий раз, когда человек теряет их в результате несчастного случая, битвы или несоблюдения чистоты, он почти наверняка остается грязным, вонючим и потекшим ... пока не восстановит кончики.

При всем отвращении человека к нему, таракан - самое непорочное из насекомых, не допускающее, чтобы на его теле оставалось ни пятнышка грязи или болезней. А Грегор Замза Инглдью был самым безупречным из тараканов. Не только в его личности, но и в его окружении: он содержал внутреннюю часть Часов, да и большую часть их внешнего вида, в безупречном состоянии. Женщина, которая Сама была привередливой экономкой, гордилась бы Сэмом, если бы знала о его существовании. Она не знала. Неужели она никогда не задумывалась, вытирая пыль в Своей комнате, почему с Часов и каминной полки никогда не нужно было вытирать пыль?

Сэм спустился с каминной полки и выбрался на площадку. Он собирался подойти ближе к женщине, кроме своей матери, любого биологического вида, чем когда-либо с начала своей жизни. Несмотря на всю его превосходную ухоженность, которая наряду с его умом, добродушием и положением в семье делала его самым привлекательным и завидным холостяком в Стэй Мор, у Сэма был врожденный недостаток, более пагубный, чем глухота: он чрезвычайно и болезненно стеснялся женщин. Все Инглдьюз были такими, сколько кто-либо себя помнил. Это была семейная легенда, нет, давняя семейная шутка: если каждый Инглдью мужского пола был предметом какой-нибудь великой истории о героических подвигах, то он также был объектом какого-нибудь веселого анекдота, связанного с его застенчивостью по отношению к женщинам и экстраординарными обстоятельствами судьбы или женской интриги, которые позволили по крайней мере одному Инглдью мужского пола в каждом поколении жениться и продолжить род name...as а также врожденный страх перед женщинами.

Но его ужасная застенчивость по отношению к любому представителю противоположного пола теперь не помешала бы Сэму приблизиться к Шарон, потому что он не собирался позволять Ей себя видеть. Она была поглощена разговором по черному переговорному устройству. Он выбрал наилучший маршрут, чтобы подобраться как можно ближе к Ее голосу, оставаясь незамеченным, и вскарабкался на самую заднюю часть высокого непринужденного кресла, легко переползая по гиталонгу через ворс ткани. Достигнув вершины, он спустился с другой стороны, прямо за Ее головой. Он был очень осторожен, чтобы не коснуться ее волос, и очень старался держать в поле зрения путь к отступлению, чтобы мгновенно исчезнуть в том маловероятном случае, если Она начнет поворачивать голову в его сторону.

Из-за такой близости ее голос звучал почти гулко, хотя говорила она тихо. Он мог слышать, если не каждое слово, то хотя бы часть.

“...и мне так жаль его, но я не вижу, что есть что-то благословенное, что я или кто-либо другой мог бы сделать ...” Она говорила. Сэм предположил, что она разговаривает со Своей бабушкой. Он предполагал, что Она, возможно, звонит Самому Мужчине, но в "Святом доме" не было переговорного устройства. Сэм с удивлением обнаружила, что он рад, что она разговаривает не с Ларри, который заставил бы Сэма ревновать. Ревнуешь? удивленно спросил он себя. Я завидую мужчине? Ну, почему бы и нет?

“... если бы он мог просто сдаться и уехать”, - говорила она. “Вернон предложил выселить его, если я только прикажу ему. Вернон действительно ненавидит то, что он делает с этим домом, превращая его в руины и простреливая в нем дыры. Нет, нет, ба, я не волнуюсь, что он застрелит меня. Я никогда не подхожу близко к дому. Я думаю, он стреляет только поздно ночью, когда он в ударе, и, возможно, его демоны преследуют его. Да, возможно, он стреляет в своих демонов ....”

Сэм улыбнулся. Он хотел бы сказать своим сородичам, Святым Хаузерам, что Она назвала их “демонами”. Женщина внезапно протянула руку назад, и Сэму показалось, что она собирается ударить его, но она всего лишь хотела почесать затылок. У нее были красивые пальцы. Если и был какой-то способ, в котором человеческое существо действительно превосходило таракана по дизайну, размышлял Сэм, так это в пальцах. У петухов не было ничего подобного; по сравнению с ними щупальца петуха были неуклюжими обрубками. На одном пальце Шэрон была повязана ослепительная металлическая лента, более желтая, чем ее волосы; свет, отражавшийся от керосиновой лампы, почти ослепил Сэма.

“...ты так не думаешь? Должно быть, это был по меньшей мере сотый случай, я их даже не считаю. Что? О, конечно, я их храню, у меня их целая коробка из-под обуви. Я бы не подумал о том, чтобы выбросить их, они так красиво написаны, таким элегантным языком. Я едва могу удержаться от желания ответить на одно из них, написать ему ответ, по крайней мере, сказать ему, что он никогда не закончит свою работу, пока тратит все свое время на написание писем мне ....”

Женщина повернула голову набок, недостаточно для того, чтобы увидеть Сэма даже боковым зрением, но достаточно для того, чтобы он увидел радужную оболочку Ее глаза. Глаза у нее были голубые, светлее любого из оттенков вечернего воздуха, голубые, как яйца малиновок, чье гнездо во время мартовской бури упало во двор Парфенона, где Сэм и наткнулся на него. Тараканы не обладают цветовым зрением, позволяющим различать большинство оттенков синего. Их цветовое зрение наиболее остро в ультрафиолетовом диапазоне, который человек даже не может видеть (одна из причин, по которой Сэм был убежден, что Человек не является всеведущим правителем видимого мира). Но Сэм мог ясно различить, что радужная оболочка глаз Шэрон имела лазурный оттенок яйца малиновки. Глаза всех тараканов имеют радужные оттенки зеленого. Сэм обожал глаза Шэрон.

“...по крайней мере, он должен писать длинное критическое эссе о Дэниеле Лайаме Монтроссе, вот почему он говорит, что должен остаться здесь. Нет, он сам уже много лет не писал стихов. По крайней мере, он ничего из этого не пишет мне, а если и пишет, то не показывает мне. Он сказал, что у него возникли проблемы с началом дела Монтросса, но, по крайней мере, он начал это ...”

В тех метаморфозных снах, которые ему иногда снились, когда он становился Ее любовником, Сэм предпочитал не опускать Ее до своего уровня и дарить Ей феромоны, а вместо этого поднимался до Мужественности, сохраняя, однако, головокружение от любви и соблазняя Ее этим, заползая к Ней в постель и — нет, “заползая” было неправильным словом. Ему было не совсем ясно, что бы он сделал с мужским телом, если бы оно у него было.

Он был так заворожен ее красотой и мечтой заняться с ней любовью наяву, что не заметил, как голос совсем умолк, голос сказал: “Спокойной ночи, бабушка, спи крепко”, и Женщина вернула переговорное устройство на столик рядом со Своим прибором для непринужденного общения. Теперь она встала. Теперь она поворачивалась....

Гиталонги Сэма пришли в действие, и он прыгнул в щель между подушками кресла для непринужденного времяпрепровождения. Но он опоздал всего на долю секунды. Она увидела его. Он услышал, как она ахнула.

За все то время, что Инглдью пользовались привилегией жить в Парфеноне, они ни разу не позволили Ей взглянуть на себя. Сэм нарушил эту традицию и чувствовал себя просто отвратительно. Его отец оттолкнул бы его.

OceanofPDF.com


Глава шестая

Д. ок. Колвин Суэйн был седьмым сыном седьмого сына, и традиция Озарка так же безошибочно, как ежедневный заход солнца, указывает на то, что ему было суждено стать врачом, даже вопреки ему самому. Он родился от Суэйна (это старое-престарое семейное имя, не путать с “суэйн”, именем незрелого самца петуха-имаго, мужского эквивалента “нимфы”), который был последним, или седьмым, суэйном, появившимся на свет от истерегга своей матери, а сам Колвин произошел от истерегга своей матери последним в очереди после Ирвина, Гэвина, Элвина, Марвина, Стивена и Винсента.

Если бы быть седьмым было недостаточно, чтобы обречь его на медицинскую практику, имя Колвина Суэйна и само это имя, которое он никогда не имел желания менять, помешали бы ему стать “нормальным” тараканом, потому что человек Колвин Суэйн был очень любимым врачом деревни Стэйм Мор в последние годы ее существования как общины, эры назад. Мало того, и даже не говоря о том, что Док Суэйн-петух перенял личность Дока Суэйна, давно переехавшего на запад, его речь, его характер и даже его привычку “выезжать на дом", Док Суэйн занимал руины старой клиники Суэйна на Роамин-роуд, на полпути между Холи-Хаусом и Парфеноном, то есть по фарлонгу от каждой. В разрушающейся клинике Суэйна не было обитателей, кроме Дока (вдовца) и семьи Папочек-длинноногих, которые считали Дока слишком большим, чтобы его есть, и нескольких семейств Theridon tepidariorum, обычного домашнего паука, чья паутина покрывала каждый уголок внутри клиники, но которые, подобно летучим мышам, питались только летающими насекомыми, чего Док не делал со времени своего последнего побега от Большой Белой Мыши. Действительно, ходили слухи, что Док практиковал медицину на различных своих соседях-пауках; в любом случае, он был в хороших отношениях с пауками и руководил клиникой ... или, скорее, ее частью, поскольку у него не хватало трех невозрожденных гиталонгов, двух с одной стороны, одного с другой, потерянных из-за укуса его заклятого врага, Большой Белой Мыши, которая подстерегла его во время одного из его милосердных поручений в зарослях ... по крайней мере, так он утверждал, хотя очевидец намекнул, что таинственная мышь-монстр возможно, это была провокация, так как Док был замечен пытающимся откусить себе хвост, чтобы использовать его в одном из коктейлей или ноздрей, которые он иногда готовил. Говорили, что кончик хвоста мыши-альбиноса является важным ингредиентом в средстве от подагры, от которой страдали несколько пациентов мужского пола Дока. Но Док клялся, что нападение Большой Белой Мыши на него было совершенно неспровоцированным, и он постоянно замышлял месть.

“Исцели себя сам”, - никто никогда не говорил ему, но следовало бы, потому что он сам был жалким экземпляром. В дополнение к трем отсутствующим невозобновленным гиталонгам, его сердце работало нерегулярно, пищеварение было нарушено, его глазки, или звездочеты, были почти слепы ... и, похоже, у него была подагра. Но ум у него был здравый, и после сквайра Хэнка Инглдью он считался мудрейшим мудрецом в мире.

На самом деле, рядом со сквайром Инглдью было то, где он хотел быть, два старых чудака предпочитали общество друг друга обществу простых смертных, и их часто можно было застать вместе по вечерам, когда они бездельничали на крыльце клиники Дока, наблюдали за происходящим в мире, комментировали его и ухаживали за разными другими бездельниками, в основном пожилыми самцами-петухами, которые любили там собираться, поскольку сквайр Хэнк запретил им собираться на крыльце Парфенона и оставлять крыльцо Святого Дома другим людям.

В любой конкретный вечер, после завтрака, пару дюжин или больше членов этого Суда Бездельников можно было застать бездельничающими вокруг Дока Суэйна и сквайра Хэнка, слушающими, как они излагают древние истории о "Стэй Мор", обмениваются небылицами и изрекают пророчества об их любимой теме, которой была Бомба, особенно о нерелигиозном, анти-восторженном взгляде на нее, которого придерживались многие, которые не верили, что Человек спасет праведников от этого великого взрыва, а скорее, что сам Человек погибнет в холокосте, и тараканам придется нести бремя ответственности. ответственность за наследование земли, чего они не особенно желали. Никто не мог представить себе взрыва громче и страшнее Человеческих пуль, и многие думали, что стрельба Человека сама по себе была Бомбой, но Настоящие Бомбисты говорили Анабомберам, что по сравнению с Бомбой взрывы пуль, выпущенных из Его револьвера, покажутся простым откашливанием.

Сегодня вечером Док Суэйн, сквайр Хэнк и Придворные Бездельника наблюдали за парадом девиц, неспешно прогуливающихся по Роумин-роуд до Парфенона и обратно, видели пьяного Джека Динглтона, бредущего в погоне, и отпускали комментарии, шутки и инсинуации о разных девушках, о Джеке, друг о друге и обо всем, что находится в пределах видимого или обоняемого мира.

Когда показался конец поезда и комичный Джек Динглтон крикнул: “Привет, юп! Я больше не Придурок! Ей-богу, я теперь чистокровный Инглдью ди чистокровный и сквайр в придачу!” члены Суда Бездельников бросали взгляды и фыркали на сквайра Хэнка, чтобы увидеть его реакцию, и один из них, О.Д. Ледбеттер, заметил: “Как вы думаете, что придумал этот дурак, хозяин?”

“Аллюс росы Чисма заставляет человека чувствовать себя крупнее, чем он есть на самом деле”, - заметил Элберт Кимбер. “Это то, что он должен делать, не так ли?”

Сквайр Хэнк ничего не сказал, но сплюнул и задумчиво потер щеки. Никто не мог вспомнить, когда он раньше молчал.

“ Нет, ” заметил Док Суэйн, “ дело не в этом. Может быть, он просто не в себе, потому что я недавно сказал ему, что ему недолго осталось жить в этом мире, прежде чем он отправится на запад. Он попросил меня осмотреть его и обвинил в том, что его старые мальпигиевы трубы не сплошь покрыты жировыми отложениями.

Бездельники уставились на Дока и друг на друга. “Это подделка?” - спросили некоторые, и “Вы же не всерьез хотите это сказать”, - возразили другие, а один даже спросил: “Что такое трубка мальпигеона?” Каждый из них сплюнул, каждый в свою очередь. У большинства из них были веские причины для плевка, не для того, чтобы пометить какую-либо территорию (ибо вся эта территория принадлежала Доку), а потому, что среди многих других благословений, дарованных им Человеком, Он оставил окурки, разбросанные по всему Святому Дому, откуда большинство самцов петухов из Stay More собрали и пережевали множество жевательных листьев. Табак действительно давал приятное головокружение и легкость, но его жевание и выплевывание было, по сути, ритуальным способом утверждения своей идентичности и мужественности, а также слияния своей идентичности с идентичностью мужской группы.

“ Мальпигиевы трубы, - объяснил Док, - это часть пищеварительной системы, они как бы обвиты вокруг вашего кишечника, как маленькие проволочки. Человек называет их ”почками".

- О, шор, - сказал Толберт Дакворт, - я бы все-таки выпил немного за здоровье почек моей жены.

Остальные бездельники засмеялись, но Док сказал: “Не С такими почками. Этот сорт - что-то среднее между вашим желудком и вашей анальной дыркой. Он как бы выжимает все соки, которые проходят через вашу систему ”.

Несколько человек из компании понимающе закивали головами, сплюнули, а Лам Плоурайт заметил: “Значит, сито старого Джека работает?”

“Уол, у ”жирных тел" шора заболели мальпигиевы трубы", - заявил Док, чувствуя себя немного виноватым за то, что нарушил Лицемерную Клятву, открыто обсуждая проблемы пациента.

“У его жены настоящее жирное тело”, - заметил Фент Чисм, и собравшиеся захохотали, представив Джози Динглтон, которая по-прежнему сохраняет стройность, несмотря на то, что в нее часто кладут пасхальные яйца.

- Она скоро станет настоящей вдовой, шор, - заметил Док.

Этот комментарий заставил каждого бездельника задуматься, как и положено бездельникам, о своей смертности, о вдове, которую он оставил бы после себя, если бы уже не овдовел, о детях, которые выживут и будут оплакивать его или нет, а также о природе запада и жизни, если таковая вообще будет, после запада. Такие размышления, естественно, затрагивали ту или иную из двух их самых популярных тем - "Лицо Януса": славную историю компании Stay More, которая сейчас почти на западе, и появление бомбы в любой день (или в любую ночь).

Сегодня вечером суд обсуждал каждый вопрос до тех пор, пока он не был исчерпан. Возможно, несправедливо называть это собрание “бездельниками”, потому что все петухи по своей природе являются праздными джентльменами, неработающими, даже бродягами, как следует из названия Periplaneta. Особенно контрастируя с занятой пчелой, гиперактивным муравьем, трудолюбивым термитом, различными строителями гнезд, малярами, гончарами, бурильщиками и кусачками, чье дневное или ночное существование состоит из непрерывной деятельности, петух, как только он нашел свою ночную порцию кусочков, корочки или мякиша, ничего не делает, валяет дурака, слоняется без дела, ковыряет клюшкой, мусолит, расслабляется без какой-либо ответственности, кроме тяжелой рутинной работы по поиску способов заполнить время между утренним завтраком и утренним ужином.

Неудивительно, что тараканы любят сплетни, философию, розыгрыши, анекдоты, истории, небылицы, легенды, суеверия и непродуманную религию. В этой природной склонности тараканы идеально подходят для подражания Человеку из Озарка, или, по крайней мере, Человеку из Озарка, каким Он был в легендарные дни прошлого Стэй Мора, когда Человек, хотя и был фермером, и способным, посвящал работе на своей ферме ровно столько, чтобы прокормить Свою семью и Своих преданных петухов, и большую часть Своей жизни проводил в неторопливом безделье.

Хотя в "Стэй Мор" остался только один Человек, на которого эти тараканы могли положиться и перед которым они преклонялись, и хотя он был далеко не так интересен, как легендарные "Стэй Мор" прошлого, он, по крайней мере, как и они, был предан досугу. У него ничего не вышло. Он не занимался сельским хозяйством, хотя ходили слухи, что Он проводил крошечную часть Своего дневного времени, ближе к вечеру, еще до того, как просыпался таракан, возясь в крошечном огороде через Роумин-роуд от Холи-Хауса. Однажды вечером делегация петухов отправилась туда и осмотрела Его хилый салат-латук. Последние из человеческих инглдью были садовниками, если не чем иным, прославившимися своей способностью выращивать лук величиной с яблоко, но также произносящими его как “ингурны”, как первый слог их имени. Этот Человек произносил их не так ... или, возможно, так оно и было. Трудно сказать, потому что Он никогда не разговаривал. Ему не к кому было обратиться.

Бездельники, если мы должны их так называть, восхищались своим Мужчиной, потому что Он тоже был законченным бездельником, но жалели Его, потому что ему не с кем было бездельничать with. Никто из ныне живущих петухов не мог припомнить, чтобы когда-нибудь было больше одного Человека, и действительно, большинство фундаменталистов-крестоносцев верили, что во всем мире есть только один Человек, но старые истории, которые бездельники рассказывали и пересказывали на крыльце дома Дока Суэйна, всегда касались Проживания Большего количества Людей, а мужчины (а также женщины и дети) жили вместе и бездельничали в идиллическом Золотом веке.

Золотой век "Останься еще" оставался бы лишь предметом бесконечных легенд и приукрашенных домыслов среди тараканов-сказочников до тех пор, пока не взорвалась бомба, когда, согласно вере Круста, Сам Джошуа Краст возродится с запада и приведет всех в Восторг, чтобы жить по правую руку от Человека в совершенном Золотом веке Озарка прошлого. Даже те тараканы, которые были такими неверующими, что не могли принять идею Джошуа Краста и Его воскресения, все еще верили, что жизнь после взрыва Бомбы станет новым Золотым веком.

Один Док Суэйн в это не верил. Несмотря на то, что он был жизнерадостным философом, в вопросе о бомбе он был крайним пессимистом. Взрыв бомбы, по его мнению, был неизбежен. Какую бы катастрофическую форму это ни приняло — удушье, землетрясение, голод или, что самое ужасное для теплолюбивых тараканов, сильный мороз, - это было бы ужасно.

Тараканы всеядны, но это не принесло бы им никакой пользы, если бы им было нечего есть. “Ребята, если уж на то пошло, - задал вопрос бездельник, - можем ли мы есть гусеничное дерьмо?”

- После взрыва бомбы, - заметил Док, - гусеницы первыми двинулись бы на запад.

Единственным недостатком стойкости, долговечности, приспособляемости и нетленности таракана было то, что, будучи последним существом, оставшимся в живых после холокоста, возникала большая проблема: кого или что будет есть таракан?

- Мне бы очень не хотелось оказаться последним петухом на востоке, - заметил Док собравшимся бездельникам.

- И я тоже, - сказали несколько других бездельников и сплюнули, задумчиво, но решительно, каждый по очереди.

“Послушай, Док, - заговорил сквайр Хэнк Инглдью, - если бы ты был последним, тебе пришлось бы сначала выпороть меня, прежде чем ты смог бы начать есть, а как только ты бы меня съел, то твоей самой большой проблемой было бы решить, какую часть себя съесть в первую очередь”.

Бездельники расхохотались, а О.Д. Ледбеттер предложил: “Что касается меня, то я бы сначала съел свою заднюю часть”.

“Ха, ” сказал Элберт Кимбер, - тогда у тебя не было бы дырки в заднице, чтобы объяснить, что ты натворил!” Все бездельники фыркнули или захихикали.

“Думаю, я бы сначала съел свои нюхательные плети, - сказал Толберт Дакворт, - поскольку они мне все равно больше не понадобятся, потому что больше некого нюхать”.

- Тогда ты никогда не узнаешь, как сильно от тебя воняет, - заметил сквайр Хэнк.

“ Это все равно ничего бы не изменило, ” вставил Лам Плоурайт. “Но что бы я сделал, если бы это была моя последняя трапеза на земле, я бы получил удовольствие и сначала съел свой желудок!” Несколько других кивнули в знак согласия и сплюнули.

“Это сразу же вывело бы вас из себя”, - сказал Док Суэйн. - А теперь я говорю вам, ребята, предположи я, что мог бы выпороть сквайра Хэнка и стать его последним преемником, и предположи, что я уже имел удовольствие наблюдать, как эта Белая Мышь медленно, мучительно движется на запад, я думаю, что я бы ничего от себя не съел, а медленно умер с голоду на западе и совершил последнюю прогулку до Банти-Крик и обратно.

- С таким же успехом можно прыгнуть в нее и утонуть, - сказал сквайр Хэнк и сплюнул.

“ Не-а, - сказал Док Суэйн. “Я бы просто посмотрел вокруг себя, на все живое, что ушло на запад, включая эту разлагающуюся Белую Мышь, и я бы понял, что я был самым последним живым существом на земле. Разве это не было бы удовлетворением? Разве это не было бы наградой за все, что мне пришлось пережить? Просто хочу это знать? Просто сказать себе: ”Я последнее проклятое живое существо на земле"?"

Поскольку это были в основном эвристические вопросы, или риторические, или и то и другое вместе, никто не ответил. Компания бездельников погрузилась в медитацию, представляя себе сценарий, который нарисовал Док. Наконец, Толберт Дакворт, который был хорошим христианином и старейшиной церкви, заметил: “Удара о берег достаточно, чтобы все обрадовались, что наш Господь Джошуа Краст вознесет нас и спасет от всей этой беды, если сам Человек не вознесет нас первым”.

Еще несколько человек кивнули и сплюнули. Ни сквайр Хэнк, ни Док Суэйн не кивнули, но сплюнули.

OceanofPDF.com


Глава седьмая

ТИш Динглтун еще долго оставался под Платформой после того, как брат Тичборн разогнал вечеринку и все разошлись по домам или еще куда-нибудь. Она задавалась вопросом, будет ли у нее когда-нибудь снова шанс привлечь к себе Арчи Тичборна, когда он окажется в пределах досягаемости ее феромонов, когда она будет готова их использовать. Нет, вероятно, Судьба предназначила ей выйти замуж за Карлоттера. Как тщеславно с ее стороны добиваться внимания Святого Домашнего таракана. Конечно, Джим Том Динсмор был бы рад заполучить ее и взял бы к себе жить в Халат, если бы она вышла за него замуж, но он был тщедушным и некрасивым экземпляром по сравнению с Арчи Тичборном.

С таким же успехом можно было бы вернуться обратно, сказала себе Тиш, выползла из-под Платформы и печально направилась домой. Но когда она искала тропинку к полому бревну, которое было домом Динглтонов, она наткнулась на кончики пальцев Человека, который лежал ничком, раскинув руки в траве Карлотт. Его близость ошеломила ее даже больше, чем Его огромные размеры. Тиш медленно провела своими нюхательными палочками по кончику Его ногтя и попыталась определить множество следов всего, к чему Мужчина прикасался, царапал, щекотал или постукивал в течение последних нескольких часов. Это было самое близкое, что она когда-либо испытывала к Мужчине, и она никогда не приближалась ни к одной из вещей, к которым Он прикасался, царапал, щекотал или постукивал, поэтому она не могла легко распознать эти странные новые ощущения на своих нюхательных щелчках. Она была в полном благоговении, но не в страхе. Побойся Господа, твоего Мужа, - слышала она снова и снова, и все же не боялась Его. Когда она приблизилась к высокой траве, в которую было вжато Его лицо, а затем придвинулась так близко, что кончики ее хлыстов могли коснуться кончиков Его бороды, какой бы страх или преклонение она ни должна была испытывать к Нему, оно сменилось внезапным состраданием, чем-то, чего она не испытывала, как будто она была лучше Него, или удачливее Его, или, по крайней мере, намного трезвее Его, или вовсе не меньше Его, а Его собственного роста. Это было бы равносильно почти кощунственному снисхождению, если бы не было чистым порывом сочувствия, без всякого тщеславия за ним.

“ Любитель пор, ” сказала она вслух, зная, что он ее не слышит. “ Ты такое же создание, как и я. Что бы тебя ни беспокоило, это не сильно отличается от тех неприятностей, которые были у меня. Ты ведь тоже проголодался, не так ли? И тебе тоже грустно, держу пари. И самое главное, Чувак, ты все время чувствуешь себя одиноким.

Неважно, что если бы Он проснулся и у него был пистолет, Он восхитил бы ее быстрее, чем моргание звездочета. В этот момент Тиш любила Его, и это была не та любовь, о которой говорили все крестиане, когда говорили: Возлюби Господа, своего Мужчину.

Тиш знала, что Существо-Судьба было могущественнее Его, что Он находился под властью Существа-Судьбы так же сильно, как и она. Было ли у Существа-Судьбы имя получше? Его звали “Шэрон”? Взывал ли он к Существу-Судьбе, Шэрон? Если Шарон - это имя Существа-Судьбы, то Тиш должна была бы обращаться со своими молитвами не к Человеку, а к Шарон.

В порядке эксперимента Тиш позвала, как это делал Он: “ШЭРОН!” - Снова позвала она, громче, но вопросительно: “ШЕЙ-РОНН?” Но если это было имя Существа-Судьбы, оно — или Она — не откликнулось, так же как оно— или Она — не откликнулось на Самого Господа.

Размышляя по дороге домой, Тиш поняла, что, возможно, “Шарон” - это имя не какой-то там Судьбы, а, скорее, Женщины, жившей в Парфеноне. Или, возможно, эта Женщина была Воплощением Судьбы. Впервые Тиш увидела эту Женщину сегодня вечером, когда процессия дев развернула свой шлейф во дворе Парфенона, того легендарного дома, который был личным замком сквайров Инглдью. Хотя Тиш часто видела сквайра Хэнка в деревне, она никогда не видела красивого сквайра Сэма, который, как говорили ей друзья, не подходил друг другу. Подружкам Тиш всегда снились ночные сны, в которых сквайр Сэм бесконечно замечал их и ухаживал за ними, как за простолюдинкой за принцем, и, возможно, он женился на них, превратил в принцесс и забрал жить в свои сказочные Часы. Тиш даже представить себе не могла, как выглядят Часы, хотя каждый час отдаленно слышала их, и каким-то образом у нее ассоциировался издаваемый ими звук, перезвон “БУЛОЧКА”, “ТАРТАЛЕТКА” и т.д., со сквайром Сэмом, как будто сладким звенящим голосом он называл для нее время ночи.

Вот какие мысли наполняли ее юную голову, когда она медленно возвращалась домой. Приблизившись к Динглтонскому логу, она услышала определенные ритмичные звуки, в которых узнала напев своей матери, обращенный к маленьким братьям и сестрам Тиш:

“ Благослови Джошуа твои смолянистые глаза! И твои восковые щеки! И твои вишневые ротики! И твои тощие ножки! И когда-нибудь крохотные кусочки ваших благословенных тел!”

Их было так много в нескольких выводках Джека и Джози Динглтон, включая только что вылупившийся выводок из пятнадцати особей, едва вышедших из молочно-белого младенческого возраста, с расстегнутыми, как огромная сумочка на молнии, пасхальными ножками в центре комнаты для бездельников. В дополнение к этим детенышам, которые безумно носились повсюду в поисках любого кусочка, который можно было бы жевать, там был еще один выводок из дюжины пекарей в третьем возрасте и еще третий выводок в пятом возрасте, что составляло довольно большую семью. Конечно, старшие дети в этой семье могли бы с таким же успехом устроить свой собственный дом и жизнь, но Динглтоны всегда были ориентированы на семью и обладали сильным стадным инстинктом, как и многие бедные семьи Карлотт - тараканы из "Оставайся больше". Тиш была единственной из своего поколения братьев и сестер, кто остался в доме, и поэтому доля присмотра за младшими легла на нее.

Мать их всех и ветеран многих ночей, проведенных за тасканием пасхальных ягодиц на животе, Джози Динглтон все еще сохраняла большую часть свежести и даже пухлой привлекательности своей юности, и было ясно, что вся привлекательность, которой обладала Тиш, была унаследована от ее матери.

- Я немного потанцую с ними для тебя, мамочка, - предложила Тиш, пытаясь снять с матери ответственность за то, чтобы развлекать детей.

Но Джози, всегда беспечная, сегодня казалась еще более жизнерадостной. “Мы все будем танцевать!” - воскликнула она. “Я рад, что ты пришла, милая Летиция, но не для того, чтобы очаровать меня этими молодыми людьми. У всех нас есть повод повеселиться и потанцевать! Просто подожди, я тебе скажу!”

- Мама... - сказал юный Джубал, робко прикасаясь к ней своим нюхательным хлыстом, но его проигнорировали.

“ Это как-то связано с тем, что папа сегодня вечером выставил себя на посмешище? - Спросила Тиш. “ Ты слышал об этом? Я был так подавлен, что хотел провалиться сквозь землю и исчезнуть или быть сожранным лягушкой!”

“Так вот, доченька, это просто заставило его отпраздновать новость. Было доказано, что мы, люди, занимающиеся качеством воздуха, и у вашего отца есть веские основания для гордости! У всех нас есть повод для гордости, как у Панча! Мы принадлежим к великой семье, которая уходит корнями во времена самого Джошуа Краста, во времена легендарных язычников Инглдьюз из прошлого!”

- Мама... - мальчик Джубал снова попытался привлечь ее внимание, но снова получил отпор.

“ О чем, черт возьми, ты говоришь, мама? - Спросила Тиш.

“Послушай меня, Тиши, милая!” - воскликнула Джози, почти вне себя от волнения. “Эти новости заставят твою грудь набухнуть! Клянусь, если мы не все Инглдьюз! Твой отец вовсе не кривил душой, когда говорил это! Это была не надуманная ветреная сказка, которую он подхватил! Он законный потомок всех знатных сквайров Инглдью!

“Мау!” - настаивал малыш Джубал и потребовал ее внимания. - Теперь мы все будем оруженосцами?

Джози опустила глаза и фыркнула на своего сына. “Нет, ты дурак”, - сказала она ему. “Поддержи меня и свою Лапу”.

- Я очень рада это слышать, мама, если это правда, - сказала Тиш, - но принесет ли это нам какую-нибудь пользу?

“Ну, естественно, Чили”, - заявила Джози. “Мы всей семьей переезжаем жить в Партини!” Она сделала паузу, чтобы позволить этим словам проникнуть в каждую слушающую ее пару задних лап. Старшие братья и сестры драматично зашептались между собой: Партини! и средние братья и сестры начали объяснять младшим братьям и сестрам, что и где находится Партини.

Тиш не могла поверить в эту невероятную вероятность и начала шарить по сторонам своими нюхательными хлыстами в поисках своего отца, чтобы он подтвердил эту возможность. - Где папа? - спросила она у матери.

Джози приняла взволнованный вид. “Только не злись на своего старого папашу, девчонку Тишию, но он был так взволнован этой новостью, что пошел посмотреть, не пустят ли его в кухню в Holy House”.

-Что? - Воскликнула Тиш. “ Да он совсем рехнулся! Как ты мог позволить ему сделать такое?

Джози опустила голову. “ Ну, ему просто захотелось настоящего пива, и кто я такая, чтобы ему отказывать? Но, думаю, мне лучше сходить за ним, пока Господь не пристрелил его дурака.

“Сегодня вечером Господь никого не восхищает”, - сказала Тиш. “Он потерял сознание прямо посреди Карлотт. Я сама прикасалась к Нему.

“Ты сделал что?” Ошеломленно спросила Джози.

“Не своими тачерами, а только нюхательными палочками, я прикасалась к Нему, пока Он лежал, просто чтобы проверить, настоящий ли Он на ощупь”, - заявила Тиш с немалой гордостью.

Во всем зале воцарилась тишина. Никто из средних братьев и сестер, не говоря уже о младших, никогда даже мельком не видел Его, хотя каждое утро они молились Ему перед сном. Подумать только, что их собственная старшая сестра, сестренка Тиш, на самом деле не только видела Его, но и по-настоящему прикоснулась к Нему! Они все собрались вокруг нее и попытались прикоснуться к ней, как будто часть магии могла передаться и им. Они все одновременно начали возбужденно лепетать.

“ Тише, девчонки! Потребовала Джози, затем повернулась к Тиш. “Доченька, я не знаю, что о тебе думать! Разве я никогда не учил тебя уму-разуму? Разве ты не знаешь, что ты никогда, никогда не должен прикасаться к Господу?”

- Но он без сознания, напился до чертиков, как папочка мерзавцев иногда, - попыталась объяснить Тиш.

Джози дала ей пощечину. Мать обеими хлыстами хлестнула Тиш по щекам, вызвав у нее слезы. “У тебя гнусный рот!” - воскликнула она. “Это богохульство! Лорд, вероятно, просто спит в это время ночи, и ты, возможно, нарушил Его покой.

“ Но он пьян, как проснувшаяся сова! Тиш завыла, говоря правду, хотя, по правде говоря, ни одна из сов, которых она видела, а их было несколько в лесах Стай Мор, не была ни вареной, ни пьяной.

Джози ахнула, хмыкнула и изобразила знак булавки своими нюхательными кнутами. “Мне лучше пойти посмотреть самой”, - сказала она себе, а затем сказала своей старшей дочери: “Мне лучше пойти посмотреть на твоего отца”. Она начала тщательно приводить себя в порядок, готовясь к отъезду.

“ Мама, ты ведь тоже не собираешься на кухню? Спросила Тиш.

“Если придется”, - сказала Джози, почти вне себя от нервного возбуждения: даже если ей не удастся прикоснуться к Господу самой, она может найти своего мужа в поварне, где никогда раньше не бывала, и попробовать там сказочные блюда. И, может быть, ей даже разрешат войти в одну из этих банок пива. “ Теперь помоги мне, Тиш, ” давала она указания, - если я не вернусь до рассвета, сделай так, чтобы никто из младших не наблюдал за утренней звездой, и пусть они помолятся, и не пускай Джубала в убежище сестер, и не позволяй никому из них залезать в кладовку, где Поу хранит грибы-сморчки, и будь уверена, что ни одна из них не увидит восхода солнца. Ты помнишь все это?” Тиш кивнула, хотя список предписаний был длинным, и оставалось еще одно, формальность: “И остерегайся барсуков, летучих мышей и мерзких насекомых!”

“ Будь осторожна, мама, ” сказала Тиш, когда Джози отошла от журнала, и Тиш обнаружила, что отвечает за всю семью. Около дюжины человек подошли к ней и попросили рассказать сказку, но она оттолкнула их, сказав, что расскажет им сказку перед сном. Она присматривала за ними, как могла, пока они покидали бревно, чтобы поискать кусочки водорослей и грибов - съедобный, но малоприятный корм. Ее хвостовые лапы улавливали звуки, издаваемые их желудками, урчащими, как у стаи голодных муравьев. Почти рассеянно Тиш протянула руку и взяла в рот одну из своих понюшек и начала одновременно мыть, пробовать на вкус, нюхать и “считать бусинки” на ней. Этот процесс предоставил ей информацию об окружающей среде: температуру (73 ° и ниже), прогноз погоды на завтра (переменная облачность, местами пройдут грозовые дожди), местонахождение каждого из ее братьев и сестер в настоящее время, что они едят, у кого из них проблемы с кишечником или психикой, у кого запор или диарея, и сколько червей, сверчков и кузнечных кузнечиков поблизости. Таким образом, она следила за ходом ночи.

Она больше не могла найти свою мать в пределах досягаемости своих нюхалок, поэтому предположила, что та добралась до Холи-Хауса и, возможно, действительно вошла в кухню. Увидит ли она когда-нибудь своих родителей снова? Она настроилась на район Карлотта, где Он лежал, и обнаружила, что Он все еще лежит. Ночь продолжалась.

Постоянно проявляя бдительность по отношению к своим братьям и сестрам, она вела счет и обнаружила пропажу одного из них. Она подозвала к себе Джубала и сказала: “Джубал, я не могу найти Джо Дона”.

Джубал ответил: “Что-то с ним случилось”.

Это были печальные слова. Это была печальная новость, когда, если ребенок уезжал на запад, причина объявлялась как “Что-то, что он сделал”. Было еще печальнее, если последние два слова были перенесены. Тиш настроила свои нюхательные кнуты и уловила запах зеленой лягушки, Hyla cinerea, но она снова взобралась на то дерево, с которого спустилась, чтобы полакомиться Джо Доном. Тиш позвала остальных братьев и сестер со двора и рассказала тем, кто еще не знал, что их брат Джо Дон отправился на запад, в урожай зеленой лягушки. Несколько минут все вместе горевали, и несколько детей постарше заявили: “Такова воля Господа”, но Тиш знала, что в этот момент, находясь под воздействием алкоголя, воли Господа не было.

“Теперь расскажи нам сказку на ночь, Сестренка”, - попросил Джубал, зная, что им нужно что-нибудь, чтобы отвлечься от вестеринга Джо Дона, и брат с сестрой хором ответили: “Да, сказку, да, сказку, Сестренка”.

Она прижала их к себе и начала: “Однажды...” Она научилась так начинать все свои рассказы. Такое начало наводило на мысль не только о том, что рассказываемая история произошла когда-то давным-давно, но и о том, что это произошло только один раз, уникальное событие, характерное только для одного раза. Она поискала в своем хранилище любимых историй и решила рассказать им одну из них о Псевдотаракане. “Однажды там был маленький таракан. Он ослушался своих папу и маму, которые велели ему обязательно ложиться спать с первыми лучами солнца и спать весь день. Он хотел бодрствовать днем, чтобы видеть, что происходит в мире, пока тараканы спят ”.

И она рассказала, как безрассудный петух совершил вылазку на дневной свет и оказался среди дневных существ, которые охотятся и едят при свете, птиц всех видов, которые летают днем, змей и ящериц, которые бродят днем, и четвероногих животных, таких как белки, которые рыщут днем. Все эти монстры съели бы таракана, но его защитил Псевдотаракан, у которого для него было испытание.

Псевдотаракан защищал петуха, чтобы тот мог оставаться на востоке при дневном свете достаточно долго, чтобы решить, действительно ли он хочет быть дневным жуком или продолжать оставаться ночным жуком, каким его задумал сделать Человек.

Мир дневного света был прекрасен. Он был полон не только Мужчин, их Женщин и Детей, которые бегали, работали и играли на солнышке, но и открытых цветов, которые закрываются на ночь, и музыки птиц, которые поют только днем, не такой сладкой, как соловьиная, но их было больше, и повсюду были цвета, не только сотни серых и голубых ночных тонов, но и желтые, зеленые и красные!

Таракану все казалось прекрасным, но Мнимый таракан сказал ему, что если он хочет остаться дневным жуком, ему придется решить, превратиться ли ему в дневного жука, который ест траву, или в дневного жука, который ест других насекомых: травоядного или плотоядного.

Конечно, ни один таракан никогда не ел траву или другого жука, по крайней мере, живого. Псевдотаракан заставил его попробовать по образцу каждого. Таракан все жевал и жевал травинку, но не мог ее проглотить и выплюнул. Псевдотаракан дал ему на съедение мухиную головку, и он жевал ее, и жевал, и проглотил, но его затошнило, и его вырвало.

Псевдотаракан сказал петуху, что если он научится есть траву, то сможет стать кузнечиком и танцевать и петь на лугах и пастбищах весь день напролет, все лето напролет, ведя счастливую пасторальную жизнь. Он мог бы прыгать на большие расстояния и летать с ярко-желтыми крыльями, и это было бы легкое, идиллическое существование.

И если бы таракан научился питаться другими насекомыми, он мог бы превратиться в богомола с длинными мощными передними лапами, способного хватать любую мелочь, которая пролетит у него на пути. Он мог оставаться на месте, и ему не нужно было бегать вокруг, и он мог есть все, что поймает, любое насекомое, которое летало или ползало, и даже ящериц, лягушек и маленьких птиц! Богомол мог съесть кузнечика, но кузнечик не мог съесть богомола.

Тиш сделала паузу и оглядела своих сорок двух братьев и сестер, которые ловили каждое ее слово, разинув рты от изумления, а в их маленьких мозгах почти заметно бурлило. “Дети, - спросила она их, - кем бы вы выбрали быть?”

“ Кузнечик! ” сказал Джубал, но его слова заглушили почти все остальные, которые кричали: “Богомол! Богомол! Богомол!”

Тиш дала бы своей истории другой конец, если бы они проголосовали за "кузнечика". Она бы рассказала, как таракан превратился в кузнечика и наслаждался поистине аркадской жизнью, которая, однако, закончилась, когда его съел луговой жаворонок. Но поскольку они хотели заполучить богомола, она сказала: “Хорошо. Псевдотаракан превратил петуха в богомола и велел ему помолиться ему, затем запрыгнул ему на спину и сказал: ‘Голова кружится! Ты должен быть моим конем!’ и бедному богомолу пришлось вечно таскать с собой Псевдотаракана, куда бы он ни пошел. Вот почему Человек называет богомола ”конем дьявола".

Дети были разочарованы судьбой богомола, но Тиш была уверена, что, укладывая их спать, они дважды подумают, прежде чем захотят, чтобы их во что-нибудь превратили.

Она сама, если бы ее можно было изменить, предпочла бы стать кекропийской ночной бабочкой и вести ночной образ жизни. У кекропии был размах крыльев почти семь дюймов, и это было самое красивое насекомое, которое Тиш когда-либо видела. Но она подождет, пока дети подрастут, чтобы рассказать им историю о кекропии. Лучшим в этом было то, что, когда кекропия подросла, ей не пришлось выбирать между употреблением овощей или хищничеством. Взрослая кекропия ничего не ела. Его единственной целью была любовь.

OceanofPDF.com


ВОЗРАСТ ВТОРОЙ:

Девы больше нет


OceanofPDF.com


Глава восьмая

Яждал в сорняках у крыльца клиники Дока Суэйна, когда "Суд бездельников" разойдется. Ему были бы рады присоединиться к ним — ни один Инглдью не стеснялся своих собратьев—мужчин так, как он стеснялся женщин, - но Сэм не хотел, чтобы стало известно, что он постепенно глохнет. Ему не хотелось даже самому сообщать Доку об этом, но теперь это было неизбежно. Сэм подождет, пока остальные, включая его отца, уйдут.

Его отец ушел последним, на рассвете, далеко за полночь. Казалось, он никогда не уйдет. Сквайр Хэнк и Док Суэйн могли проговорить всю ночь, что часто и делали, причем часто одновременно, не слушая друг друга, но и не нуждаясь в этом, поскольку они соглашались почти во всем и никогда не спорили. Однажды сквайр Хэнк заметил своему сыну, объясняя свое ежевечернее посещение Дока Суэйна: “Попасть на берег лучше, чем слушать, как я разговариваю сам с собой”.

В своем пятом и шестом возрасте Сэм иногда следовал за отцом на крыльцо клиники Дока Суэйна и слушал их разговор, проявляя поразившую Сэма сверхъестественную способность делать вид, что прислушивается к словам другого, произнося при этом свои собственные. На этих встречах Сэм узнал все, что можно было знать о славном прошлом Stay More, и почти все, что можно было знать о возможном появлении Бомбы. Сэм подозревал, что Док Суэйн знал о Бомбе кое-что, чем не стал бы делиться даже со сквайром Хэнком.

Сэм не расслышал последних слов, которые его отец сказал доку Суэйну:

“ Лучше возвращайся обратно. Пойдем со мной домой.

Не расслышал он и ответа Дока Суэйна:

“ Думаю, не сегодня. Останься еще и проведи день со мной.

Но Сэм слышал этот обмен репликами бесчисленное количество раз, когда у него еще был слух, и знал, что они обменивались вежливыми прощаниями, не имея в виду искренне сказанные им формальности. Сквайр Хэнк даже не подумал бы о том, чтобы пригласить своего лучшего друга в "Парфенон", а Док Суэйн на самом деле не был заинтересован в том, чтобы сквайр Хэнк ночевал у него весь день. Но все же старые тараканы продолжались по меньшей мере пятнадцать минут:

“ Думаю, я не смогу этого сделать. Почему бы тебе просто не пойти ко мне?

“ Лучше не надо. Сделай себе приятное и останься на весь день.

“ Пора отправляться домой. Пойдем, составишь мне компанию.

“ Не сегодня, Сквар. Ты просто переезжай сюда и получишь немного еды.

“ Спасибо, Док, но я собираюсь домой. Ты пойдешь со мной.

Ни один из петухов не желал уступать последнее слово другому, и поэтому эти приглашения, отказы и контрпризывы продолжались в бесконечных вариациях, пока, наконец, Док Суэйн не внес небольшое изменение:

- Тогда, Уол, приезжай еще раз и договорись остаться на неделю.

“ Если ты сначала поживешь у меня недельку. Поехали.

“ Думаю, сегодня этого не будет, Хэнк. Ты присматривай за Белой мышью для меня.

“ Я присмотрю за ним. Увидимся завтра вечером.

Последнее слово осталось за сквайром Хэнком, и Док из вежливости предоставил это ему, после чего сквайр Хэнк подобрал свои гиталонги и зашаркал домой. Сэм подождал немного, пока его отец полностью скроется из виду и принюхается. Док Суэйн теперь был один, скорчившись на крыльце, его нюхательные палочки покоились рядом с телом, его мудрые старые глаза смотрели в темноту с печальным выражением, как будто он все еще думал о бомбе.

Нюхательные кнуты Дока вытянулись по стойке смирно, когда Сэм приблизился. Ему потребовалась целая секунда, чтобы узнать Сэма, а потом он сплюнул и сказал: “Уол, если это не Сэмюэль! Я не видел тебя в век саранчи, мой мальчик.

Сэм не мог этого слышать, но сказал: “Привет, док. Как у тебя дела, малыш?”

“Все в порядке”, - сказал Док. “Я такой же, как обычно, но как насчет тебя? Я решил, что Часы уже ушли, и все тут”.

Сэм решил больше не притворяться, что слышит, и сказал доброму врачу: “Док, я почти оглох”.

“А? Уол, это неудивительно, может быть, эти старые Часы сделали тебе хвостовик. Хочешь, я посмотрю их для тебя?

Сэм тоже этого не слышал. Док повторил свои слова громче, и Сэм увидел, как шевелятся его губы, и даже почувствовал дуновение его голоса по носовым щупальцам, но его хвостовые лапы не издали ни звука. “Я старею, док?” - спросил он.

“ Дело не в этом. Вот, позвольте мне взглянуть на ваши зубцы, - настаивал Док, ходил вокруг, поднимал и опускал каждый из черчей Сэма, пересчитывая предметы на каждом. “ Девятнадцать - это максимум, на что можно надеяться, ” заверил его Док, затем внимательно осмотрел нити на каждом изделии. “Они все чистые, как новые булавки”, - заметил он. “ Я не имел в виду богохульство. Он резко прикусил один зубец.

“ Ой! - воскликнул Сэм.

“ Что бы это ни было, ” заявил Док, - скорее всего, не органическое, а функциональное. Знаешь, что я думаю? Сэмюэль, мой юный друг, боюсь, что эти Часы сделали свое дело и вышибли из строя все ваши зубцы, которые невозможно починить. Почти всю свою жизнь вы слышали, как часы бьют слишком близко. Это свело бы с ума любого”.

Сэм ничего этого не слышал, но в отчаянии спросил: “Что я могу сделать?”

“ Боюсь, вам не пойдет на пользу, если вы сейчас отойдете от Работы, - сказал Док. “Ущерб нанесен”.

- Я вас плохо слышу, Док, - сказал Сэм.

“ Я СКАЗАЛ, УЩЕРБ НАНЕСЕН! Док крикнул. “ЧТО, я ДУМАЮ, ТЕБЕ НУЖНО, ТАК ЭТО ЖЕНА, КОТОРАЯ ЗАБОТИЛАСЬ БЫ О ТЕБЕ!”

Сэм услышал это и покраснел. “О, док...”

“ Я фергот, ” извинился Док. - Ни у кого из вас, инглдьюз, никогда не хватало наглости, когда дело касалось ухаживания за женщинами. Как мы найдем тебе жену?” Поскольку Сэм не мог этого слышать, Док говорил больше сам с собой, чем с Сэмом, но у него это хорошо получалось, и он продолжил: “Конечно, любая девушка в Stay More отдала бы свою левую руку, чтобы стать твоей женой, но тебе придется смириться, и ты скорее уйдешь на запад, чем посмотришь девушке в глаза, не так ли? ПОДОЖДИТЕ МИНУТКУ, ” он повысил голос, поднял взыскание и исчез в своей клинике. Прошло больше минуты, прежде чем он появился снова, волоча за собой что-то, что было слишком тяжелым для него. Это была своего рода таблетка. Он протянул ее Сэму. “ СЮДА, ” громко сказал он. - А теперь ни единой живой душе не говори, что я дал тебе это, но тащи это с собой домой и храни, и когда бы ты ни встретил девушку, которая тебе приглянется, просто откуси кусочек-другой от этой таблетки, и это придаст тебе смелости сказать ей “привет”.

Сэм ничего из этого не услышал, кроме “здесь”. “ Что это? ” спросил он. “ХИТ СПЕТ”, - объяснил Док Суэйн. “Корень женьшеня, и мощный, которого так мало найти”. Озадаченность Сэма была очевидна, и Доку пришлось кричать и повторяться, а затем кричать и повторять сложное объяснение того, как действует корень женьшеня, и какой у него вкус, и каковы показания и противопоказания к его применению. Когда после долгих криков и жестикуляции Док убедился, что Сэм его понял, Док спросил: “Ну?”

“Док, - заявил Сэм, - я пришел к вам по поводу моей глухоты, а вы дали мне средство от импотенции”.

Док расхохотался, а затем объяснил, громко и со многими повторениями, что корень женьшеня косвенно поможет Сэму избавиться от глухоты, придав ему смелости добиться и жениться на жене, которая станет его суррогатной опорой и будет слушать его вместо него.

“Но нельзя ли что-нибудь сделать непосредственно для моих хвостовых упоров?” Спросил Сэм.

“ Уол... - Сказал Док и, поколебавшись, попытался перебрать в уме все случаи глухоты, о которых он слышал или которые лечил. Затем Док предъявил требование о лишении права выкупа. “Есть только одно вещество, и оно не научное, как женьшень. Оно даже не медицинское, но оно никогда не подводит. Я сам никогда раньше не видел, как это работает, но мое образование было в некотором роде классическим, ты же знаешь. Скорее всего, вы назвали бы это всего лишь одним из древних суеверий, и, возможно, так оно и есть, но это работает ”.

“ Говорите громче, Док, ” сказал Сэм. “ В чем дело? Тебе обязательно смазывать мои зубцы соком мандрагоры или еще чем-нибудь?”

“Хуже того”, - сказал Док. “Я мог бы пойти сегодня вечером и найти столько сока мандрагоры, сколько вам только захочется, но это не все. Что вам нужно, так это смазка для крепления церковного колокола, и это должен быть церковный колокол, в который недавно звонили”.

Сэм уставился на Дока и покачал головой, а Док повторил свои слова так громко, что летучие мыши в воздухе сложили уши и прикрыли их крыльями. Когда рецепт, наконец, зарегистрировали, Сэм воскликнул: “Джошуа Х. Краст!” - без богохульства в адрес Дока, поскольку Док тоже не был крестоцианином. Сэм попытался представить мысленным взором церковный колокол. Единственным колоколом, который он когда-либо видел, был колокол в здании школы Стэй Мор, которое давным-давно Люди изредка использовали как церковь.

“ Смазка, ” сказал Сэм и подождал несколько секунд, прежде чем добавить: “из креплений”, и последовало долгое молчание перед его следующими словами: “из церковного колокола”, за которым последовала бесконечная пауза, предшествующая повторению слов: “недавно звонили”. Затем он громко вздохнул и сказал Доку: “История гласит, что в тот звонок в здании школы "Стэй Мор" звонили только в школу ... или на похороны. Больше нет учеников-Мужчин ... или Женщин. И чтобы были похороны, одному из них пришлось бы уехать на запад. Кто это будет? Что ж, большое спасибо, Док, ” сказал Сэм с немалым сарказмом. “Это приносит мне много пользы. Дайте мне знать, если услышите какую-нибудь причину, по которой Им следует позвонить. Или дай мне знать, если услышишь звонок. Сэм собрался уходить.

Док не стал утруждать себя ритуалом “останься подольше”. Все, что он громко сказал, было: “НЕ ЗАБУДЬ ОБ ЭТОМ САНГ РУТЕ”.

Сэм лениво уставился на “таблетку” женьшеня, вспомнил, для чего она нужна, и лениво потащил ее домой, где спрятал в углу своих Часов среди других консервов и предметов коллекционирования.

OceanofPDF.com


Глава девятая

Нарассвете, в то светлое время, когда мир становится по-западному тихим и неподвижным как для ночных, так и для дневных существ, сквайр Джон Инглдью, он же Джек Динглтон, обнаружил, что лежит брюхом кверху в жидкой среде. Состояние или поза “брюхом вверх” настолько характерна для запада, что некоторые люди, стремящиеся избежать неприятных ассоциаций, связанных со словом “запад”, используют эвфемизм “брюхом вверх”. Ни одно насекомое не стало бы сознательно ложиться на спину, если бы оно не было западом ... а если бы это был запад, оно не было бы сознательным. Любое насекомое, случайно оказавшееся в положении брюшком вверх, будет, как черепаха на спине, брыкаться и изо всех сил пытаться выпрямиться. Но Джек не брыкался и не сопротивлялся. Он был счастлив. Он чувствовал себя лучше, чем когда-либо чувствовал, хотя его смутно беспокоила неспособность ясно вспомнить, как он достиг этого состояния или позиции.

Он был поражен тем приемом, который ему оказали в поварне Святого дома. Он ожидал, что ему откажут в приеме или, по крайней мере, бросят вызов, и был готов отстаивать авторитет своего происхождения. Он не мог знать, что сам сквайр Хэнк потихоньку распространил по всему Стим Мору слух о том, что к Джеку Динглтоуну следует относиться с уважением и сердечностью, что если Джек действительно Инглдью, то ему подобает такая вежливость, и если он только заблуждается, думая, что он Инглдью, ему следует “потакать”.

Джек был готов ворваться в кухню, размахивая своими хлыстами направо и налево и заявляя: “Прочь с дороги, ребята! Я Ингледью, клянусь крэки, и я стремлюсь получить свою долю!” Но едва у него появилась возможность заговорить, как его приветствовали громкими возгласами “Привет, скворец Джон!”, “Горжусь видеть тебя, скворец Джон!” и “Приглуши свет, скворец Джон!”, и не успел он опомниться, как его подвели к лужице пива на линолеуме приличных размеров. Между прихлебыванием варева и паузой, чтобы пожевать кусочек картофельных чипсов или еще чего-нибудь, что ему подсовывали, у него так и не было возможности вымолвить ни слова.

Поздно ночью, или, скорее, ранним утром, он был удивлен, увидев женщину, неторопливо вошедшую в кухню, и, несмотря на свое опьянение или из-за того, что говорили о ней его приятели, Джек узнал, что эта женщина была его собственной женой Джози. Кухня была исключительно мужской, со строгими правилами посещения и без участия всех женщин, но, как ни странно, самцы-тараканы проявили к Джози ту же вежливость и радушие, что и к Джеку, и это ударило Джози в голову, вскружив ей голову сильнее, чем пиво, которым ей разрешили наливаться.

Плавая кверху брюхом, Джек лениво гадал, что теперь стало с его женой. Последнее, на что он обратил внимание, это то, что она флиртовала с Троем Динсмором, Тараканом в Халате, но все это было всего лишь невинным пустяком, а старина Трой все равно был слишком пьян, чтобы говорить серьезно. Джек повернул голову набок, погрузил пальцы в жидкость и поднес их к губам. Это было более свежее варево, чем то, что было на линолеуме. В нем все еще было немного шипучки. Джек пошевелил хвостовыми лепестками и немного вспенил его.

Затем он заметил другого таракана, тоже плавающего брюхом кверху. Это была не Джози. Оказалось, это был Джейберд Коу, Фраер, который, как понял Джек, за последние несколько часов стал его лучшим другом.

“Разве это не жизнь?” - Сказал Джек Сойке и продемонстрировал, как он может грести своими хвостовыми оперениями и фактически носиться по поверхности пива, круг за кругом внутри металлического резервуара. Хвостовые выступы обычно торчат над головой или, скорее, сзади, но если человек лежит на спине, брюхом кверху в пиве, то они уходят вниз, в жидкость. Джек надеялся, что его пример вдохновит Сойку тоже поплавать, но Сойку этого не делал. Он просто лежал, плавая на спине. Джек окунул понюшку в варево и плеснул ею Сойеру прямо в лицо, но Сойерд, казалось, не возражал. “Пьян в стельку”, - заметил Джек, хотя единственная тачка, которую он видел через дорогу на участке в Саду Лорда, принадлежала трезвеннику.

Джек изучал потолок. В нем было отверстие в форме щели, через которое лился первый рассветный свет. Джека это не беспокоило, но его смутно беспокоило воспоминание о том, как он проскочил через эту щель, чтобы добраться туда, где он был. Это каким-то образом подразумевало проблему, хотя в данный момент он не мог понять, в чем именно заключалась проблема. Он толкнул Сойку локтем. “Привет, Сойка,” сказал он. Но Сойка не ответила. Джек пощекотал ему лицо хлыстом. “Давай, Джей, перестань”, - призвал он и с силой налетел на Джей Берда, но его друг лежал так же неподвижно, как и уэст. Запад? Подумал Джек и почувствовал нарастающую панику.

Он услышал далекий голос, зовущий его по имени. Или зовущий его тем именем, которое у него было раньше, Джек. Теперь он был сквайром Джоном, но этот голос, казалось, не знал этого. Это был высокий женский голос, и Джек попытался определить его обладательницу с помощью своих нюхательных трубок, но все, что он смог уловить с помощью своих нюхательных трубок, был запах пива вокруг него, наряду с постоянно растущим запахом запада, запада парня, лежащего брюхом вверх рядом с ним, Сойки.

“Джек, ты где?” - раздавался голос снова и снова, и Джек понял, что это Джози.

Он крикнул в ответ: “Джози? Я здесь, внутри этой банки из-под пива!” Вскоре он увидел ее лицо, смотрящее на него из прорези над головой. Как она забралась туда, на крышку контейнера? У нее не было крыльев. Кто-то помог ей подняться? “Держись подальше от помощи!” - предупредил он ее. “Ты тоже упадешь”.

- Что ты там делаешь, Джек? - спросила она.

“Просто лежу здесь, плаваю и чувствую себя прекрасно”, - заявил он.

- Ты не утонул, эйр?

“Не-а, но похоже, что это старая Сойка”.

- Как тебе удалось спуститься вниз, Джек?

“Точно так же ты можешь оказаться здесь, если не отойдешь”, - предупредил ее Джек, но не успели слова слететь с его губ, как он увидел, что она кубарем летит в контейнер. С тихим всплеском она приземлилась рядом с ним и набрала полную грудь пива.

“Ммм-ммм”, - промурлыкала она, облизывая жвала. “Это настоящая штука!”

“Теперь посмотри, что ты натворила”, - указал он. “Теперь мы оба здесь в ловушке”. Он разобрался в проблеме.

Она заметила перевернутого сойка. “Он действительно улетел на запад?” - спросила она. - Это, или он пьянее жареной лысухи, - сказал Джек.

Джози никогда не видела жареную лысуху. Но она почувствовала отчетливый запах запада, исходивший от трупа Сойки, и почувствовала одновременно смесь скорби о тех, кто жил на западе, и чувства ответственности: ей стало интересно, какие из немногих съестных припасов, хранящихся в ее кладовой, она могла бы отнести Саманте Коу на похороны, если таковые вообще есть. У Джози нигде в журнале не было ни кусочка сладостей, из-за ее большой семьи, но другие дамы обязательно приносили Саманте кусочек пирога или хотя бы печенья на похороны, и Джози, как обычно, выглядела бы дешевкой. Она пожаловалась своему мужу: “У меня нет ничего вкусненького, чтобы взять с собой на похороны”.

“ Лоргамерси, мама, неужели в такой момент ты думаешь только об этом? - Спросил Джек. “Нас интересуют не похороны Сойки. Это наши собственные, если мы сможем убраться отсюда”.

Джози сделала еще один глоток пива, стоявшего вокруг нее, и задумалась, сколько времени ей потребуется с помощью Джека, чтобы выпить все это. “Насколько это глубоко, милый?” - спросила она.

“Я не пытался достичь дна”, - заявил он. “И я не настолько уверен, что захочу попробовать”.

Джози попыталась объяснить свой план. Если они выпьют все пиво, то не смогут в нем утонуть.

“Вот это по-настоящему, по-настоящему умно”, - с сарказмом прокомментировал Джек, постукивая себя по лбу тушью. “Но просто подумай об этом минутку. Куда пропадет?

Джози на минуту задумалась. “ О, ” сказала она затем. Она погрузилась в озабоченное молчание и лениво похлопывала хвостом, но удовольствие от этого быстро надоело. - Джек, - спросила она, - можешь повернуться правой стороной вверх?

- Мама, я бы хотела, чтобы ты перестала называть меня “Джек”. Тебе не обязательно называть меня "Квадратный Джон", но, по крайней мере, "Джон" было бы намного лучше.

- Уол Джон, если ты будешь достаточно осторожен, то сможешь повернуться правым боком, расправить крылья и улететь отсюда.

У Джека осталось смутное, но приятное воспоминание о том, как он недавно сбежал из Санта-Фе, используя свои крылья. Попробовать стоило. Он перекатился на бок и пнул все шесть своих гиталонгов, но не смог перевернуться на живот. “Подтолкни меня”, - сказал он жене.

Джози попыталась толкнуть его, перевернуть, но ей удалось только переправить его через бассейн. Она прижала его к металлической стенке резервуара, и там, продолжая толкать и его собственные усилия, она смогла перевернуть его правым боком вверх. Он попытался расправить крылья, но они промокли от пива, и он быстро обнаружил, что в этом положении у него нет плавучести. Он мог плавать только в том случае, если лежал кверху брюхом.

- Хэлп! - крикнул он и пошел ко дну.

“О, Господи, спаси нас!” Джози взывала к Мэну, который все еще крепко (или без сознания) спал на заднем дворе. “Залезай на стену, Джек!” - умоляла она мужа и сильно толкала его к алюминиевой стене, а он скребся передними лапами, царапался задними когтями, хватался лапами, бил хвостом и хлестал нюхательными кнутами, но никак не мог зацепиться за гладкий металл. Все его отчаянные усилия привели лишь к тому, что Джози перевернулась на живот, так что у нее тоже больше не было никакой плавучести.

Они тонули вместе. Как и за мгновение до того, как "Санта-Фе" попытался схватить его, Джек размышлял о кратком моменте славы в своей жизни: как мимолетно ему было позволено наслаждаться привилегиями Инглдевидности, как преходяще удовольствие от славы. Но на этот раз у него не было ни крыльев, ни мужества, чтобы спасти его.

Джози подумала о своей дочери Тиш. Знала бы Тиш, как должным образом принять всех гостей, которые пришли с похоронными кормами? Будет ли Тиш уверена, что каждому ребенку досталась надлежащая доля пирога, кекса или печенья? Проследит ли она за тем, чтобы бревно было чисто вымыто и чтобы каждый ребенок был тщательно вымыт и принаряжен? Затем, когда похоронная программа закончится, сможет ли она, как Джози просила Джубала передать ей, явиться в Парфенон и заявить, что она родственница Инглдью?

- Тиш должна заявить, что она родственница Инглдью, - сказала Джози Джеку, когда они оба барахтались и тонули.

“ Что? Джеку стало интересно, какую чушь несет его жена в момент, когда она на западе. “ Какое это имеет отношение к нам, а-вестерин? Все, о чем я могу думать, это о том, что когда я попаду в Ад, мне придется идти на работу.

OceanofPDF.com


Глава десятая

“Яесли птица достанется мне, я заслужу это, о Господь”, - громко сказал брат Тичборн, когда занялся рассвет. Было еще недостаточно светло, чтобы птица могла увидеть его, и самая ранняя птица съела бы червяка, а не его, но он знал, что если продолжит идти в том направлении, в котором направлялся, то никогда не вернется в безопасность Святого Дома, прежде чем станет видимым для всех дневных существ, а запад в лапах птицы или рептилии вообще не принесет Восторга.

Да, Господь все еще лежал. В Своем глубоком ступоре Он слегка пошевелился, больше не лежа навзничь на траве Карлотта, а повернувшись набок, подтянув одно колено к груди, и Его зад приподнялся, как одна из горных вершин, обрамляющих долину Стэйм Мор.

Именно на эту вершину смело взобрался брат Тичборн, без труда достигнув ее вершины, но чувствуя себя потрясенным собственной дерзостью, с которой он взобрался на Задницу Господа. На гребне покрытого синими джинсами холма прат он сидел или присел на корточки и обозревал мир внизу и вокруг, медленно светлеющий в предрассветных сумерках. Он изучал профиль Лорда: лицо, которое никогда раньше не видели так близко и так освещенным. Скольким из его собратьев-петухов когда-либо открывался такой вид? Были некоторые нечестивые язычники, особенно среди тараканов в чуланах, которые утверждали, что ползали по особе Господа, когда Тот был в Своей постели; но Чид Тичборн сомневался, что кто-либо из них видел Его лицо в таком ярком свете.

Это было великолепное лицо, хотя сильные, крепкие щеки были скрыты под жидкой, тронутой сединой бородой. Брат Тичборн почему-то предпочел бы, чтобы борода была полностью белой, что больше соответствовало его представлению о божестве, но нескольких седых волосков или бакенбардов среди более темных было достаточно, чтобы придать Господу ученый вид. Некоторые люди утверждали, что в мире есть и другие Люди; хотя Чид Тичборн проповедовал против такого политеизма, он признавал для себя, что это возможно, даже если он никогда не видел ни одного из других Людей. Но, конечно, ни один другой Мужчина не был таким умным, сильным и всемогущим, как наш Мужчина.

... Если только, с ужасом подумал Чид Тичборн, Господь не отправился на запад. Шевелился ли Он вообще? Заметно ли поднималась и опускалась Его грудь при поверхностном дыхании? На коленях брата Тичборна, как и на коленях всех тараканов, были специальные датчики, которые могли улавливать малейшую вибрацию в субстрате, но лоскут джинсов, на котором сидел Чид, был абсолютно инертен.

Если бы Господь был на западе, что стало бы с Его петухами-таракашками? Конечно, они не умрут с голоду, но они сильно проголодаются, и им придется покинуть Святой Дом. Немногие из них могли добывать пищу в лесу, как обычные карлоттеры, питаясь сырыми водорослями и грибами. Большинство из них захотело бы вторгнуться в Парфенон, что именно и планировал Чид, хотя инглдьюсов все боялись почти так же сильно, как Господа. Глупо с их стороны, потому что двое Инглдью были значительно в меньшинстве, независимо от того, какими легендарными боевыми способностями они якобы обладали.

Если петухи Святого Дома победят инглдьюсов и захватят Парфенон, понял Чид, ему придется внести изменения в свою религию. Он больше не мог проповедовать Царство Мужчины, но должен был говорить о Царстве Женщины, а он не был уверен, что сможет это сделать. Он ничего не имел против матриархата как такового; он просто не испытывал особого интереса к женщинам. С женщиной, будь то Женщина или таракан, все было в порядке в том, что касалось ее функций: вынашивание и воспитывание детей, ведение домашнего хозяйства и все такое, но вы не могли бы очень легко основать целую систему теологии вокруг одной из них. Чид попытался представить себя начинающим молитву “Матерь наша, сущая в Парфеноне...” и почувствовал себя нелепо.

Шмыганье носом Чида заставило его перевести взгляд с красивого, но, возможно, западного лица Лорда на траву Карлотт, окружающую Лорда, где начинала бурлить дневная жизнь. Ночной краулер остановился возле носа “Лорда" и вещал: "РАЗРУШИТЕЛЬ ОДИН О.О.". КАК ДЕЛА, ДРУЖИЩЕ? ПО ПРАВОМУ БОРТУ МЕРТВЫЙ КИТ. ШЕСТНАДЦАТЫЙ ТУННЕЛЬ ЗАБЛОКИРОВАН ”. За этим последовал гул статических помех, а затем далекий ночной краулер с другой стороны “Лорда" ответил: "ПОНЯЛ, ЧЕТЫРЕ. ДЕРНИ К ТУННЕЛЮ ДВАДЦАТЬ СЕМЬ И ОБОГНИ МАТЬ. На ДВАДЦАТЬ СЕДЬМОЙ НЕТ КВАРТАЛА. ТЫ СЛЫШИШЬ?”

Ночной краулер переключил передачу и изменил направление, пролетев вдоль земли рядом с телом Господа в поисках другой дыры в земле, но он не успел уйти далеко, как с неба спикировала малиновка, одним прыжком схватила всего ночного краулера и подняла его вместе с извивающейся оснасткой и всем прочим в небо, его жалкое последнее сообщение быстро исчезало: “МЫ ВЗЛЕТАЕМ И УЛЕТАЕМ В СТРАНУ СЛАВЫ, ТРОЙКАМИ И ВОСЬМЕРКАМИ ...”

Брат Тичборн нервно оглядел небо в поисках других птиц. В траве рядом с задом Лорда Чид увидел ящерицу, страшную, как дракон, и более быструю, чем змея, ее высунутый язык служил зазубренным хлыстом, она уже учуяла запах Чида и приближалась.

“Господи, услышь этого грешника”, - громко взмолился Чид, также про себя молясь, чтобы Господь не был слишком отстранен от запада, чтобы услышать его молитву. “Я поступил неправильно, я знаю, Господи, и я исповедуюсь. Я свел счеты со своей собственной сестрой, Господь, и достал ее шариками и пасхальными пряниками, и женился на ней. Я вступал в прелюбодеяние с другими дамами, Господи, среди них Джози Динглтон, перед которой вряд ли кто-нибудь мог устоять, но она никогда не искушала меня, это была моя собственная греховность. Теперь Ты позволишь полевым и воздушным зверям поглотить меня вместо Твоего божественного Восторга? Господи, я молюсь, чтобы я был спасен, остался на востоке и проповедовал Твою славу всему роду петухов, или, если на то будет Твоя воля, был восхищен Твоей рукой и Твоим священным оружием для стрельбы. Но если мне суждено быть уведенным с запада полевым зверем или воздушным созданием, пусть это будет быстро, о Господь, быстро, как Твой восторг, и забери меня, чтобы я жил одесную Тебя на Небесах Пребывания Более Вечно. Во Имя Благословенного Джошуа Навина я молюсь, аминь”.

И вот, Господь открыл один глаз.

Несмотря на то, что Господь открыл Его единственный глаз всего на несколько мгновений, а затем снова плотно закрыл его, Чид Тичборн воспринял это как знак того, что Господь услышал его и намеревался пощадить, что Господь простил ему его прегрешения. Холодная дрожь пробежала по телу Чида; нет, он понял, что это была не его собственная холодная дрожь, а дрожь, пробежавшая по Самому Господу, дрожь во всем теле Господа. Чид увидел птицу, пикирующую вниз, нацеленную прямо на него, но он не боялся зла, потому что Господь был с ним, и Господь дернул локтем, из-за чего птица вильнула, промахнулась и снова скрылась из виду. Точно так же отступила ящерица в траве.

Господь начал подниматься. Он подтянул колени под Себя, уперся ладонями в землю и выгнул спину. Чид не хотел падать в траву, где ящерицы, змеи, птицы или Бог знает что еще - все могло до него добраться. Он вцепился в джинсы Лорда и попытался заползти в его задний карман, но там было слишком тесно. Когда Лорд поднялся на колени, Чид забрался выше Его пояса на заднюю часть рубашки, а когда Лорд продолжил подниматься в стоячее положение, Чид заполз под ворот рубашки Лорда сзади. Там, вне поля зрения любого существа, даже Господа, он спрятался и держался, пока Господь некоторое время шатался по двору Карлотт, пиная обломки автомобильного хлама, а затем, пошатываясь, направился к заднему крыльцу Холи Хауса.

Хотя от этой высоты и собственной смелости у него трепетали нервы, Чид чувствовал себя возвышенным над своим прежним положением в жизни и почти освященным, почти обладателем самого бога. Разве эти неверные тараканы не были бы поражены до благочестия, если бы увидели его? Но все тараканы на этот день погрузились в глубокий сон, и никого не было поблизости, чтобы стать свидетелем дерзкой скачки священника на загривке Господа.

Господь, шаркая, прошел через Святой Дом в Свою кухню. Он распахнул огромную дверцу Сказочного Холодильника, и порыв холодного воздуха пронзил Чида, заставив его жвалы застучать. Лорд просто долго смотрел на внутренности Холодильника, словно пытаясь решить, что взять, или, возможно, просто проверяя, ничего ли не пропало (ни одному таракану никогда не удавалось пробраться в запечатанное нутро). Затем Господь закрыл дверцу Холодильника, ничего не вынимая. Он низко склонился над фарфоровой раковиной с двойной ванной, местом частых прогулок тараканов, сунул голову прямо под Фантастический кран и включил воду, отчего мощная струя забрызгала Ему волосы и даже воротничок сзади, где Чид скорчился, лишь частично прикрываясь от брызг. Казалось, целую минуту Господь держал голову под струями воды, затем поднял ее и энергично потряс, словно желая высушить.

Лорд споткнулся о кухонный стол и при этом задел стопку книг, сложенных на столе рядом с открытой банкой пива. Несколько книг упали на пол, но банка из-под пива только пошатнулась; Лорд схватил ее и поднес к губам. Лорд сделал большой глоток. Лорд подавился, закашлялся, открыл дверь, ведущую из кухни на передний двор, отвел руку назад и швырнул банку из-под пива и все, что там оставалось, через двор, на запад, через заросшую сорняками Бродячую дорогу, на край Лордова сада и Кучи мусора.

Затем Господь сварил Себе кофе. Аромат оскорбил Чида, который однажды попытался съесть молотый кофе, и его затошнило. Лорд налил себе большую чашку этого напитка, затем достал из шкафа коробку и достал из нее овсяное печенье. Крошки посыпались на пол, и Чид поборол сильное искушение спрыгнуть с ошейника Лорда и взять себе еду, разложенную на полу, но сейчас было совсем светло, а ни один таракан никогда не ужинает после рассвета.

Со Своим печеньем и кофе Лорд покинул кухню, пересек столовую и комнату для бездельничания и вошел в комнату для размышлений. Обычно все, что Господь делал в этой комнате, - это сидел во вращающемся кресле за Своим письменным столом, смотрел в окно и размышлял. Было известно, что иногда Господь, ночью, когда за Ним могли наблюдать тараканы, брал одну или несколько книг из множества, выстроившихся вдоль стен комнаты для размышлений, садился в комнате для безделья и читал. Один из первых уроков, который преподали тараканам во втором или третьем возрасте, состоял в том, чтобы оставить в покое соблазнительный клей в переплетах этих книг. Как бы съедобно это ни было, как бы питательно ни было, как бы вкусно ни было, потребление переплетного клея было бы серьезным оскорблением Господа, непростительным грехом, и никакие тараканы не трогали книги.

Но этим утром Господь не размышлял и не читал книгу. Он сидел за Своим столом, за машиной, которая называлась, судя по расшифрованной Чидом надписи на ней, Selec Trick, возможно, имея в виду трюки, которые Господь заставлял ее выполнять, обычно постукивая по пятидесяти глазам зверя, что заставляло танцующий шар выкладывать слова на листах желтой бумаги. Но сегодня утром он выбрал белую бумагу и вставил ее в фокус Выбора.

Сопротивляясь сильному желанию сбегать вниз и принести одну из нескольких крошек овсяного печенья, которые продолжали падать из рук Лорда, и стараясь не вдыхать пары кофе, которые оскорбляли его нюхательные резинки, преподобный Чидиок Тичборн сидел на плече Лорда и наблюдал, как Тот выполняет свой фокус Selec.

Первыми буквами были день недели, суббота, и священнику не составило труда их расшифровать. За ними следовали месяц, май, число и год. Лорд толкал и тыкал глазами в фокус Selec, который заставлял его танцующий шар бегать и подпрыгивать. И Господь напечатал: “Дорогая Шарон”, - и сделал паузу, но лишь на самое короткое мгновение, а затем показывал фокусы все утро и большую часть дня.

OceanofPDF.com


Глава одиннадцатая

SКонечно, подумала Тиш, проснувшись с первыми проблесками сумерек и обнаружив, что родители еще не вернулись, они вернутся домой с минуты на минуту после захода солнца. Она заставила всех детей подождать, прежде чем приступить к первому ужину на ночь, чтобы поприветствовать возвращение папы и мамы. Но наступила полная темнота, все были достаточно голодны, чтобы есть грязь, а родителей по-прежнему не было видно. Старшие дети держали свои нюхательные кнуты точно настроенными в поисках первого намека на присутствие Джека и / или Джози Динглтон, а нетерпеливый Джубал получил разрешение от Тиш покинуть журнал и пройти через Карлотт в направлении Святого Дома, чтобы разведать ожидаемое возвращение. Когда Джубал не вернулся домой через час, Тиш отправилась на его поиски и обнаружила его сидящим на опустевшей Платформе, смотрящим в сторону Святого Дома и медленно, но неуклонно размахивающим хлыстом во всех направлениях.

“ Думаю, тебе лучше вернуться домой, Джубал, мальчик, ” сказала ему старшая сестра. - Не похоже, что они придут сегодня вечером.

Мальчик поднялся и огляделся. “Где лежал Господь?” спросил он.

“ Вон там, - Тиш указала хлыстом. Отпечаток тела Лорда все еще был виден в траве. “Его голова была там, а ноги были далеко там, и вот там я дотронулся до Его пальца”.

Мальчик спустился с Платформы и медленно побрел домой рядом со своей сестрой, возвращаясь по их стопам. Через некоторое время он поднял свою склоненную голову и, запрокинув лицо, как у звездочета, большими глазами уставился на звезды, чьи холодные пульсы бились в черных впадинах над головой, безмятежно удаленные от этих двух огоньков тараканьей жизни. Джубал спросил Тиш, как далеко находятся эти мерцающие существа и является ли Человек Повелителем всех этих миров так же, как этого.

“ Тиш, ты говорила мне, что звезды - это миры? - Спросил он ее.

-Да.

-Все как у нас, только с тараканами повсюду?

- Думаю, да, Джубал.

“Неужели им всем придется ехать на запад, куда угодно, как и нам?”

“Рано или поздно все уходит на запад. Даже эти целые звезды, все до единой, гаснут, темнеют, холодеют и уходят на запад”.

Джубал погрузился в размышления. - И в нашем мире когда-нибудь станет холодно?

Тиш поняла, что Джубал был слишком мал, чтобы помнить прошлую зиму. Она сама была еще слишком мала в худшую ее часть, чтобы осознавать ее суровость. “Да”, - сказала она. “Станет очень холодно”.

“Когда мы переедем жить в Партини, сможем ли мы все время оставаться в тепле?”

- Почему, Джубал, с чего ты взял, что мы когда-нибудь сможем поселиться в Партини?

- Если бы ты вышла замуж за Чистокровного еврея, мы могли бы!

Тиш не смогла сдержать громкий смех. “ Я не собираюсь выходить замуж ни за какого Сквар Инглдью! - заявила она. - Что навело тебя на такую мысль?

- Мама сказала.

“ А? Что-все, что сказала мама?

- Она сказала, что если с ней и папой когда-нибудь что-нибудь случится, ты должен помнить, что Динглтоуны на самом деле Инглдьюсы, и что ты можешь пойти навестить сквайров и заявить права на родню.

“Заявлять о родстве - это одно”, - сказала Тиш Джубалу. “Жениться на одной из них - это серая бабочка другого цвета. Кроме того, если бы мы были родственниками, женитьба на одной из них была бы кровосмешением. А брат Тичборн говорит, что нет ничего хуже кровосмешения.

“ Когда ты заявишь о своих правах на родню? он хотел знать.

Она была сбита с толку, нет, ошеломлена такой перспективой. Из леса со всех сторон доносились вступительные такты "Пурпурной симфонии", но она ошибочно приняла эти звуки за звуки своего собственного сердца: кто-то сказал ей, что когда ты слышишь "Пурпурную симфонию", это заставляет тебя тосковать по чему-то. Нижние щетинки ее нюхательных хлыстов покалывало от запаха тоски, и хотя она понимала, что запах исходит от нее самой, это все равно означало удачу. Повезет ли ей, если она попытается заявить о своем родстве с Инглдьюсами?

“ Когда ты заявишь о своих правах на родню? Джубал снова вторгся в ее грезы, и Тиш обнаружила себя дома, в лачуге ротлогов, в окружении своих братьев и сестер, все они подхватывали вопрос Джубала и вдалбливали его ей: "Когда ты заявишь права на родню?" Когда ты заявишь о своих правах на семью? Когда ты заявишь о своих правах на семью?

Тиш внезапно почувствовала себя подавленной своей ответственностью, своим долгом и бременем осознания того, что они Инглдьюз. Почему это знание пришло так внезапно, почти как предзнаменование трагедии? Если бы ее отец в ту же ночь своего отъезда на запад не обнаружил, что он инглдью, его дети встречали бы превратности своей судьбы с той же покорностью и тем же принятием реальности, что и все тараканы. Они были бы довольны, продолжая жить как Динглтоуны. Где-то, каким-то образом, пути Тиш могли снова пересечься с Арчи Тичборном, с которым она так мимолетно столкнулась на вечеринке. “Подумать только, ” угрюмо сказала она себе, “ только вчера вечером я танцевала и смеялась!” Теперь, как старейшая выжившая из детей Динглтунов, она должна была взять на себя домашнее хозяйство ... или найти способ переехать в Парфенон.

“ Лучше позвать родственников сегодня вечером, ” подтолкнул Джубал. “ Хватай время за хвост, как говорила мама аллус. Ранний червь обманывает птицу”.

“ Просто оставь меня в покое! Тиш взвыла и выбежала из дома. Она взобралась на Большую Скалу к северу от Карлотт, валун почти такой же высоты, как сам Святой Дом, который находился в его тени. На вершине этой Огромной Скалы было небольшое ровное место, которое сам Человек никогда не посещал и до которого едва мог добраться, где была сложена группа небольших камней, похожих на колонны, некоторые из которых были плоскими, со столбами и перемычками, венчающими и охватывающими другие в виде круга. Согласно легенде, могучие тараканы-петухи за много лет до времен Джошуа Краста поместили камни в этот круг, хотя было немыслимо, чтобы какой-нибудь петух, даже команда могучих Инглдьюсов, могли сдвинуть с места или толкнуть локтем какой-либо из этих камней. И все же этот круг камней был особым местом, языческим, нехристианским и, возможно, колдовским, куда мало кто из тараканов когда-либо заходил. Чтобы добраться до него, нужно было пройти по глубоким мхам. Давным-давно он назывался Хинглерокс, и Тиш знала это название, но никогда не слышала, чтобы кто-то еще говорил о нем или бывал там. Для нее Хинглерокс был частным разрушенным храмом, куда она могла пойти, чтобы отвлечься от загадок и жизненных невзгод, или, сейчас, чтобы оплакать уход своих родителей на запад и попытаться набраться смелости заявить о своем родстве с Инглдью. Поскольку там не росло ничего, кроме мха, что могло бы соблазнить любое существо в поисках пищи, к ней никогда не приставали, за исключением тех случаев, когда по пути она могла наткнуться на враждебного сверчка, Санта-Фе или скорпиона, или встретиться с каким-нибудь толстым ночным краулером, жаргон которого она не могла понять.

Из Хинглерокса Тиш могла видеть весь путь до Парфенона, на расстоянии двух фарлонгов; дом-давным-давно-превращенный-в-универсальный-склад, а-теперь-снова-в-жилой дом, вырисовывался в лунном свете на фоне холла, в котором он примостился, в одной комнате слева горел единственный огонек, керосиновая лампочка, бледная, как далекая звезда. К нему вела заросшая сорняками Бродячая дорога; ближе всего к Парфенону Тиш когда-либо была на опушке этого леса на Бродячей дороге накануне вечером, когда там маршировал парад девиц. Господь больше никогда не ездил на Своем автомобиле по этой дороге и даже не ходил по ней пешком, за исключением того, что опускал конверты в почтовый ящик Женщины.

Должно быть, час или больше Тиш сидела в Хинглероксе, глядя на Парфенон и собираясь с духом, чтобы отважиться туда заглянуть. Наконец она решила, по крайней мере, приблизиться к этому месту и обнюхать его.

Еще один час был потрачен на ее путешествие: когда она приблизилась к зарослям сорняков, которые маячили между ней и пунктом назначения, она почти надеялась, что какое-нибудь лесное существо избежит ее прибытия: забвение глотки землеройки было бы предпочтительнее суровых бесед с Инглдьюз. Она предпочла бы встретиться с барсуком, опоссумом, даже со странным редким броненосцем, чем с Инглдью. Потом она вспомнила, что ее собственный дорогой покойный отец был инглдью, и в нем не было ничего устрашающего. Если уж на то пошло, она была ингледью! Внезапно ей стало очень неловко, и, войдя в заросли сорняков, она осмотрела себя. Не были ли ее бедра слишком длинными и толстыми? Все шесть или, по крайней мере, четыре из них? Были ли ее жевательные резинки слишком маленькими? Была ли ее грудная клетка достаточно полной?

Прежде чем пересечь передний двор Парфенона, она сделала паузу, чтобы тщательно вымыться, дважды вымыв хлысты для нюхания каждого и почистив каждый выступ на своих гиталонгах; она чувствовала, что это было самое важное омовение, которое она когда-либо принимала, и она была тщательной и педантичной. Она медленно провела нюхательными палочками по всему телу и изучила результат. Обнаружила ли она малейший след ароматного феромона? Если так, то это было от возбуждения, а не от похоти.

Она пересекла двор. Среди случайных пятен травы бесцеремонное пространство гладкой земли было усыпано памятными статуэтками: здесь медный пенни, там комок фольги; здесь шуруп с резьбой и шайба, там хлопушка от банки из-под напитков; здесь стеклянная бусина, там перламутровая пуговица. Тиш остановилась, чтобы рассмотреть круглый стеклянный шарик, игрушку Мужчины-ребенка, испещренную разноцветными прожилками, прозрачную, чудесную. Она подумала о контрасте этого двора Парфенона с двором Карлотт, который был завален роликовыми подшипниками, ржавеющими шплинтами, промасленными муфтами, погнутыми клапанами, свечами зажигания и прочим хламом автомобильных запчастей. Тиш могла бы провести всю ночь, осматривая чудесный двор Парфенона, но перед ней было крыльцо самого Парфенона.

Каменные опоры поддерживали крыльцо, и она взобралась на ближайший к окну, свет которого увидела издалека. Она взобралась по деревянной стене на выступ этого окна и посмотрела сквозь сетку. Там, непринужденно улыбаясь, сидела Женщина. Тиш слышала много легенд, отчетов, историй, описаний и слухов об этой Женщине, но никогда раньше не видела Ее так близко, большую, как жизнь, больше, чем сама жизнь, почти такую же большую, как Мужчина. Но Мужчина, когда Тиш увидела Его прошлой ночью и даже прикоснулась к Нему, крепко спал, если не пьянее крысолова. Эта Женщина не спала, ее глаза были открыты. Она читала. В руках у нее было несколько листов белой бумаги, и она читала один из них. Ее волосы были желтыми, как крылья кометной бабочки, а уголки гладких губ были приподняты в улыбке. У нее было очень доброе и нежное выражение лица. Тиш хотела бы забраться к Ней на колени и поговорить с Ней, но Тиш была достаточно взрослой, чтобы знать, что Женщина не потерпит прикосновения таракана так же, как и Мужчина.

Высоко на одной из стен комнаты, над заколоченным камином, висела каминная полка, а на каминной полке стояли часы, те самые Часы, о которых Тиш так много слышала и чей бой она слышала всю свою жизнь. Но эти перезвоны с расстояния Карлотт звучали всего лишь как множество маленьких звоночков. И вот, пока Тиш ждала и смотрела, Часы начали отбивать час, и они сказали “БУЛОЧКА!”, чуть не спугнув Тиш с ее насеста. Затем они сказали: “ПИРОЖНОЕ!” Раздался третий удар: “ТРАЙФЛ!” Тиш сосчитала четвертый: “ФАДЖ!” И пятый: “ПОМАДКА!” Часы пробили шесть: “БУЛОЧКА!” И часы пробили семь: “СЛАДКОЕ!” Тиш спорила сама с собой, действительно ли они сказали все это, когда сказали "ЯЙЦО”! В девять часов Часы сказали “НОУ-ГАТ!” Затем пробило десять: “БОЖЕСТВЕННОСТЬ!” - с эхом, от которого, казалось, задрожал сам выступ, на котором сидела Тиш. Последнее, что сказали часы, было “ЭКЛЕР!” Тиш дождалась двенадцатого удара и приготовилась считать, но его так и не последовало.

Женщина зевнула и подняла свои длинные руки над головой. Она снова улыбнулась. Затем снова зевнула. Затем она сложила листы бумаги и вложила их в конверт, который вложила в книгу, и закрыла книгу. Она встала после своего непринужденного веселья, задула керосиновую лампу, возвращая миру его нормальную интенсивность и краски, а затем забралась в Свою постель.

OceanofPDF.com


Глава двенадцатая

Г.регор Замза инглдью был так поражен, обнаружив всей длиной своих нюхательных щупалец приближение запаха не кого иного, как своего собственного отца, что инстинктивно приготовился к бою, что от него требовалось сделать только один раз в жизни в "Часах", когда скорпион попытался проникнуть внутрь. Скорпион, смертельный враг всех тараканов, - это паукообразное, похожее на паука, но переросшее, с крабьими клешнями и хвостом, похожим на журавлиный, со смертоносным жалом. Подобно петуху, он бродит по ночам, но петух рыщет в поисках мусора, а скорпион - в поисках тараканов. Любимая насмешка или ругательство детей-петухов - это говорить друг другу: “Черт бы тебя побрал!” Сэм полагал, что его Часы - надежное убежище как от скорпионов, так и от всех других существ, но однажды ночью, заводя Часы, Женщина оставила стеклянную входную дверь приоткрытой, и скорпион прокрался внутрь. Сэму часто снились сны, или, скорее, кошмары наяву, о нападении скорпиона, и он думал, что спит, когда впервые увидел приближающегося к нему скорпиона, втрое большего, чем он сам. Он надеялся, что проснется, но обнаружил, что уже очень сильно проснулся. Если бы он had заснул, это был бы его последний сон. Проснувшись, он смог мобилизовать нереализованные резервы новой силы, хитрости и боевого искусства.

На самом деле скорпион был ему не ровня. Прежде чем он успел подумать, что делает, он столкнулся с ним, атаковал, боролся, изувечил. Ловко уклонившись от вонзающегося ядовитого жала, он откусил одну из клешней скорпиона, одновременно схватив другую и скрутив, опрокинув скорпиона на спину, сделав хвост неэффективным, и вгрызся в нижнюю часть грудной клетки скорпиона. Скорпион кричал от боли и испуга и молил о пощаде на языке, совершенно незнакомом Сэму, но с таким душераздирающим звуком жалобной мольбы, что Сэму захотелось отпустить его. Но вместо этого он быстро убил его, вырвал сердце и мозг, оттащил тушу к краю каминной полки и пинком сбросил с нее, чтобы Женщина нашла ее и избавилась от нее. Только гораздо позже он начал дрожать от мучительного страха.

Теперь он снова столкнулся лицом к лицу, но не со скорпионом, а с, возможно, еще более незваным гостем, сквайром Хэнком Инглдью, который никогда раньше не посещал Часы за все то время, что Сэм жил там, а именно за всю свою жизнь. “Папа?” - В великом изумлении переспросил Сэм, еще не успев увидеть своего отца.

В поле зрения появился сквайр Хэнк. “Кусочек, сынок”, - сказал он и немедленно начал оглядываться вокруг себя и над собой, на огромные замысловатые внутренности часового механизма, принадлежности и препятствия квартиры Сэма. - А у вас тут шикарное местечко, - заметил сквайр Хэнк.

Сэм не слышал ни слова. “Кусочек, папа”, - сказал он и вежливо спросил: “Чему я обязан удовольствием посетить тебя?”

Сквайр Хэнк рассмеялся. “ Странно, не так ли? Я никогда раньше не был здесь неуклюжим. Глаза Инглдью-старшего затуманились, и он напомнил: “Все то время, пока ты рос, твое мнение о твоем изюме было за твоей мамой, и я почти никогда тебя не видел. С тех пор как она ушла и уехала на запад, я собирался подойти к тебе, сказать "Привет" и все такое, но, думаю, у меня просто не было веской причины. До сих пор нет.

Сэм, ничего этого не слышавший, предположил, что его отец неловко пытается завести разговор о погоде. “Да, - сказал он, - я думаю, что теперь в любой момент может начаться гроза”.

“Я думаю, что хуже, чем это”, - сказал его отец. “Это девочка. Женщина”.

“Но я полагаю, что цветы нуждаются в этом”, - сказал Сэм. “Было ужасно сухо”.

- Я не уверен, что она нам нужна,” сказал Хэнк. “Она пришла заявить о своих правах на нашу родню и, возможно, переехать к нам. Одна из дочерей старого Джека Динглтона, того, кто думает, что обнаружил, что он Инглдью. Теперь она говорит, что он, вероятно, Уэст, и Джози тоже, и это ее долг, как главы семьи и всего остального, заявить о своем родстве с нами. Так что же мне ей сказать?”

Люди с нарушениями слуха хорошо улавливают, когда им задают вопрос, даже если они не понимают слов. Сэм расслышал возрастающую интонацию вопросительного знака и предположил, что отец перевел тему разговора с погоды на личное самочувствие Сэма, поэтому ответил: “У меня нет жалоб”.

“ Ты хочешь сказать, тебе все равно, переедет она к нам или нет? Сквайр Хэнк не поверил своим ушам. “Ты хочешь, чтобы она тоже привела с собой всю свою компанию братьев и сестер?”

Два вопросительных знака. “ У меня все хорошо, спасибо, и я нахожу много еды. ” Сэм указал на аккуратный набор кусочков еды, которыми он гордился. Десятки блюд были разложены по полочкам и занесены в каталог, по крайней мере, в его воображении, и у него были образцы всего, что когда-либо ела эта Женщина.

Сквайр Хэнк осмотрел кладовую. - Черт возьми, они съедят все это быстрее, чем ты успеешь сосчитать.

“Спасибо”, - сказал Сэм. “Да, вот это с редким кусочком лимонного безе. А этому кусочку почти год, это демиселевый круассан. Вот, попробуйте этот, марципановый с ирисками”.

Сквайр Хэнк лениво прожевал подношение. Он спросил: “Ты хочешь, чтобы куча этих гнилых динглтонских болванов растоптала все эти вкусности?”

Вопросительный знак навел Сэма на мысль, что его отец просил образцы других образцов. Он предложил попробовать арахисовый ломтик. Затем он предложил попробовать...“Нет, я не думаю, что ты захочешь это. Это гранула корня женьшеня, недавно приобретенная у Дока Суэйна, которая, как он утверждает, полезна для...

Сквайр Хэнк хихикнул. “ Да, он дал мне дозу этой дряни, вунст. Говорю тебе, это работает. Но какой от этого прок парню моего возраста? Если подумать, тебе это может понадобиться, если тебе нужно поговорить с девушкой, о которой я тебе рассказываю, Летицией Динглтон, так ее зовут. Ты хочешь поговорить с ней?

Его отец был ужасно любопытен. О чем он спрашивал сейчас? Пробовал ли Сэм сам женьшень? - Конечно, - сказал он.

Отец удивленно уставился на него. “Тогда тебе лучше откусить большой кусок прямо сейчас”, - сказал Инглдью-старший и протянул лепешку женьшеня. “Вот”, - сказал он. “Ешь. ЕШЬ!”

Сэм услышал слово, первое слово, которое он услышал от своего отца. Команда: есть. Хотя Сэм не понимал, почему его отец настаивал на этом, он знал, что прошлой ночью, когда он попробовал женьшень, он придал ему своего рода праздничный настрой, для чего, возможно, и был предназначен. “Я съем, если ты не против”, - сказал он отцу, откусывая кусочек и передавая его обратно.

“Может быть, мне это тоже понадобится”, - сказал его отец и откусил небольшой кусочек, - “если мне придется вернуться в тар и поговорить с этой девушкой и объяснить ей, что она должна приехать сюда и заявить, что ты ее родственник”.

Сэму хотелось услышать своего отца. Возможно, его отец намеревался, чтобы они вдвоем разделили женьшень и выработали в паре дружеский настрой, который позволил бы им быть хорошими друзьями, а не просто отцом и сыном. Сэм был на грани того, чтобы признаться отцу, что его подвел слух, но если бы он это сделал, в любом случае не было бы смысла продолжать разговор с отцом. Надеясь на быстрое опьянение, он откусил еще один, побольше женьшеня. “У него довольно странный вкус”, - заметил он. “Тебе не кажется? Не как еда, а как наркотик”.

Этот комментарий не привел к дальнейшему сближению. Его отец, казалось, собирался уходить. “Что ж, это твои Часы, ” сказал сквайр Хэнк своему сыну, - и я не собираюсь учить тебя, как жить дальше. Но если бы это был я, я бы отговорил эту девчонку от любых мыслей, которые у нее могут возникнуть насчет того, чтобы переехать к тебе. Сквайр Хэнк дал Сэму пощечину сбоку и сказал: “Ладно, я отправлю ее наверх. Не делай ничего такого, чего бы я не стал делать, слышишь? Хавр-хавр.

Нет, он не слышал. Сквайр Хэнк вышел. “Пока, папа”, - крикнул Сэм ему вслед, немного разочарованный тем, что визит был таким коротким и так не способствовал дальнейшему сближению двух Инглдью. "Когда-нибудь, - сказал себе Сэм, - мне просто придется сказать ему, что я глухой".

OceanofPDF.com


Глава тринадцатая

КакНи странно, ее нервозность была готова заставить ее непроизвольно выпустить молекулу феромона. Подобно попытке подавить отрыжку или чихание, тревога ослабляла усилия, и ароматный феромон улетучивался, предшествуя ей, как трубный глашатай в Часы.

Из трех возможных злоумышленников в Часы — скорпиона, отца и незнакомой девушки — последнего Сэм боялся больше всего, даже с помощью женьшеня, третий и самый большой кусочек которого он откусил в тот момент, когда молекула начала танцевать по всей длине его хлыста.

Интерьер ошеломил ее. Части Часов двигались, некоторые быстро, некоторые незаметно, но все они двигались, в то время как различные шестеренки, усеивавшие Карлотт, были инертны, безжизненны. Она не могла отделить мелкую дрожь главной пружины от трепета своего главного сердца.

Сэм, после того как первоначальный шок от скачущей молекулы феромона парализовал его нюхательный кнут, воспользовался своими глазами, чтобы разглядеть вблизи, слишком близко, самку своего вида: полностью развитую девушку с длинными и сильными ногами, все шесть которых на берцовых костях украшены красивыми шипами, мероны мускулистые, вертела стройные, аролии маленькие и изящные, унгии с аккуратным маникюром. Ее лицо, хотя в данный момент на нем застыл испуг, было лицом миловидной деревенской девушки с пасторальной красотой и самым тонким намеком на дерзость: черешок хлыста был слегка утоплен в глазнице и соединялся с цветоножкой твердо и напористо, но с оттенком озорства. У ее рта были полные параглоссы, наводящие на размышления, покрытые гладкими складками, в то время как широкая нижняя губа дерзко и властно поднималась к клипеусу. Сэму показалось, что он вот-вот упадет в обморок - либо от ее вида, либо от передозировки женьшеня, либо от того и другого.

Тиш почувствовала тошноту в животе. Она ничего не ела сегодня вечером, но чувствовала, что ее вот-вот вырвет, но не от тошноты, а от нервов. Ничуть не помогало и то, что сквайр Сэм Инглдью — а это явно был он, каким бы красивым ни был, как сплетничали все ее подружки, — смотрел на нее так, словно она была чем-то, выползшим из норы в земле. Ей стоило немалых усилий взобраться по каминной полке и дотянуться до Часов, но она вошла так достойно, как только могла.

Прошло несколько мгновений. Не зная, что сказать лучше, она спросила: “Вы сквайр Сэм Инглдью?”, что показалось ей глупым, почти как спрашивать у мужчины: “Вы мужчина?”

Это был первый раз, когда с ним заговорила женщина, не являющаяся его матерью, и даже если бы он услышал ее, чего не было, он не знал бы, что сказать.

“ Я встретила твоего папочку внизу, ” продолжала она, гадая, не бредит ли она, - который сказал, что он сквайр Хэнк Инглдью и, возможно, твой папочка, если ты сквайр Сэм Инглдью, а я думаю, ты должен быть, если это твои Часы. Я имею в виду, ты похож на сквайра Сэма Инглдью, хотя я никогда раньше тебя не видел, но ты выглядишь именно так, как я и предполагал! Она выбежала, запыхавшись, и ей пришлось остановиться.

Сэм выдавил из себя два слова: “Прошу прощения?”

Тиш сделала глубокий вдох, очень глубокий, насколько могли втянуться ее шестнадцать дыхалец, и повторила свои слова слово в слово. Но сквайр Сэм только продолжал смотреть на нее, как на что-то на кончике палки.

Женьшень подействовал? Сэму удалось произнести целых пять слов: “Я не очень хорошо слышу”. Он пошевелил каждой из своих задних лап, как бы демонстрируя, что они физически функционируют, хотя и с нарушениями чувствительности.

“О”, - сказала она, наблюдая, как он шевелит хвостовыми пальцами. Они были милыми. Она придвинулась ближе к одной из них, поднесла пальцы ко рту и крикнула: “ПРИВЕТ! Я ТИШ!”

Сэм подпрыгнул. “Я не настолько глухой”, - сказал он. Затем он подумал спросить: “Разве ты не знаешь, что в Парфеноне запрещено заводить тараканов ... За исключением нас, инглдью, конечно?”

Тиш опустила голову и пробормотала: “Да, я знаю”. Затем она повысила голос и попыталась объяснить.

Сэм пыталась слушать. Что-то о своем отце. Что-то о своей матери. Что-то о своих сорока трех братьях и сестрах. Что-то о том, что она претендует на родство. Он понял, что, должно быть, выглядит любознательным, а не гостеприимным. Он протянул руку, выбрал кусочек одного из своих предметов коллекционирования и предложил ей. - Ванильно-яичный заварной крем? - спросил он.

Те, кто прикасался к ней, сказали, что это съедобно, и она проглотила это с жадностью, найдя это более чем съедобным: самое вкусное, что она когда-либо ела. Но почти сразу же она испугалась, что это могла быть порция аффидизита из его собственной тергал-железы, предназначенная для того, чтобы соблазнить ее. И все же она одобрительно заметила: “Ням-ням”.

“ Ломкий арахис? - предложил он. Она попробовала. Он предложил ей попробовать несколько своих любимых маленьких закусок. В частности, крошка темного Орео, казалось, увлекла ее.

“У меня никогда раньше ничего подобного не было”, - сказала она, вздыхая от удовольствия.

Он провел ее по рядам с аккуратно расставленными продуктами, указывая и описывая каждый и предлагая попробовать. Она была так благодарна. Он был удивлен самому себе, говорливости собственного голоса, разговаривающего с женщиной. Увы, если бы только он мог услышать ее случайные одобрительные комментарии, ее вздохи удовольствия, ее мурлыканье восторга, но просто увидеть выражение ее лица было достаточной наградой.

Часы возвестили двенадцатый и последний час: “ТУТТИФРУТТИ!” Затем наступила тишина. “Полночь”, - объявил Сэм, чувствуя себя глупо, в растерянности.

Ей хотелось поговорить с ним. Сквайр Сэм, поняла она, хотя и был смертным созданием не более великим, чем она, имел нечто общее с этой Штукой Судьбы: оба были глухими. Существо-Судьба не могло слышать ее просьб; оно было совершенно безразлично к ее нуждам. Возможно, поняла она, сквайр Сэм на самом деле не был глухим, а всего лишь безразличным, как Существо-Судьба. Ей хотелось хотя бы спросить его, верит ли он во что-нибудь вроде Предсказания Судьбы.

За неимением других слов он предложил: “Хочешь посмотреть часовой механизм?” - и, не дожидаясь кивка ее головы, скомандовал: “Сюда, забирайся”, - и повел ее вверх по запутанным внутренностям Часов, предупредив, чтобы она не зацепилась своими гиталонгами ни за одну из шестеренок. “Это, ” указал он, - Большое Колесо, храповики которого регулируются главной пружиной вон там, которую заводит каждый восьмой день Женщина из Парфенона. Ты ее знаешь? Теперь здесь у нас есть шестерня, которая вращается вместе с Большим Колесом и проходит через циферблат вон там, чтобы присоединиться к длинной, или минутной, стрелке циферблата, которая каждый час совершает оборот по циферблату и таким образом отмеряет шестьдесят минут в часе. У этой шестерни всего на одну двенадцатую больше зубьев, чем у Большого Колеса, видишь? Ты знаешь дроби?” Он попытался объяснить ей математические соотношения различных шестерен и колесиков, хотя математика была явно выше ее понимания, как и шестерни и колеса. Когда они поднимались вверх по Часам, он сказал: “Теперь это называется ‘мертвый спуск", или ‘бездельничающий спуск’. Вы знаете слово "мертвый’? Люди используют это как эвфемизм для обозначения "запада". Конечно, эта штуковина не является ни востоком, ни западом, но ее истинная функция заключается в преобразовании энергии пружины в раскачивание маятника внизу и в том, чтобы "падать замертво" после каждого рывка — то есть после каждого рывка идти на запад — смотри внимательно туда, видишь? — щелк, щелк, мертв, щелк, щелк, запад — ты уловил идею?” Как я на самом деле могу так много разговаривать с женщиной? "что это?" - спросил он себя, поражаясь самому себе, и понял, что это, должно быть, действие женьшеня.

Зачем он мне все это рассказывает? подумала она, польщенная тем, что красивый парень, такой болезненно застенчивый, действительно открылся ей. "Может быть, - поняла она, - он знакомит меня с этим местом, чтобы я могла здесь жить! Он действительно попросил бы ее жить здесь?" Но действительно ли она хотела бы жить в таком шумном месте?

“Идея бегства бездельника, - сказал он, - это почти поэтическая метафора, наводящая на мысль о спасении через смерть или бегстве на запад, что втягивает нас в эсхатологию и опасно приближает к концепции Восторга, поддерживаемой вашим священником-крестоносцем, преподобным Тичборном. Но ты не знакома с эсхатологией, не так ли, Тиш? Мне придется рассказать тебе об этом, но не сегодня вечером. Поднимитесь туда, еще немного, и мы почти добрались до начала Отсчета Времени. Да, этот кронштейн, на котором мы здесь стоим — посмотрите, как он нависает вон там, — прикреплен к пластине, чтобы поддерживать самый кончик конца маятника. Эта скобка называется ”... член". Он внимательно изучал ее в поисках румянца или укола, но ничего подобного не было, поэтому он храбро спросил: “Ты когда-нибудь раньше слышала слово ‘член”?" Но ее лицо оставалось непроницаемым, как будто ”эсхатология“ и ”член" были для нее одним и тем же. Он хотел объяснить, как петух парит над аварийным спуском, и как петух символизирует бомбу или является метафорой, наводящей на мысль о ней. Разве она не знала о бомбе? “Ты что, никогда не слышала о бомбе?” - спросил он. Но снова пустой, невыразительный, невинный взгляд. “Знаешь, ты мог бы как бы утвердительно кивнуть головой или покачать головой ”нет", когда я тебя о чем-то спрашиваю".

Она кивнула головой. Но потом покачала головой: нет, она никогда не слышала ни о Бомбе, ни о Члене, ни о чем-либо подобном.

Он повел ее вниз от часового механизма, обратно в свое место для бездельничания, где предложил попробовать хрустящие яблочные оладьи, свое любимое блюдо. Ее глаза блестели от восторга, когда она поглощала его. Восторг? сказал он себе и подумал, что нужно попытаться объяснить ей сложное различие между искусственной концепцией Восторга, какой ее видели крестоносцы, и действительностью взрыва Бомбы. Ей было трудно уловить объяснение, особенно ту часть, где говорилось о том, почему Человек вообще это сделал, почему Человек привел в действие бомбу, которая, как она, по крайней мере, понимала, была в миллионы раз мощнее человеческих пуль, которые были достаточно ужасны.

Она рискнула спросить: “Почему?”

- Ты что-нибудь говорила? - удивленно спросил он.

Она снова кивнула головой и спросила, глядя прямо ему в хвост: “ПОЧЕМУ?”

“У меня есть идея”, - предложил он, имея прекрасную идею: он и она могли бы разработать своего рода язык жестов между собой, систему жестов, сигналов, используя свои нюхательные кнуты, щупальца, даже хвосты. “Например, если ты хочешь спросить "Почему?", ты прикладываешь понюшку ко лбу, а затем разводишь понюшки, чтобы получилась буква "Y", вот так”. Он продемонстрировал, затем подождал, сможет ли она это сделать. Она обнаружила, что это было гораздо проще, чем просто кивать или качать головой.

Она показала: “Почему?” Во второй раз она показала: “Почему?” Это было почти как игра.

“Это хорошо”, - сказал он. “Твое первое слово. Теперь давай придумаем остальную часть алфавита. Как бы ты поставил букву ”В"?

Она держала свои нюхательные хлысты близко друг к другу, но при этом вытянула их в виде буквы V.

“Очень хорошо!” - воскликнул он. Он соприкоснул кончики своих нюхательных палочек и медленно развел их в виде буквы V, сказав: “Это медленное разведение моих нюхательных палочек, медленное разведение их в стороны могло бы обозначать ‘very’ как наше первое букву V. Для ”пользы" просто поднеси свой нюхательный кнут ко рту, а затем положи его поверх другого нюхательного кнута.

“Очень хорошо”, - подписала она.

“Очень хорошо!” - показал он и сказал. “Это весело”. Он щелкнул по основанию одного нюхательного кнута кончиком другого. “Весело”.

“Весело”, - подписала она. “Очень весело”, - подписала она.

Он рассмеялся. “Это проще, чем я думал”. Он несколько раз подряд провел хлыстом вверх по другому. “Полегче”.

“Полегче”, - показала она жестом.

“Твоя очередь придумать табличку для слова”, - предложил он. “Как бы вы написали ”я", имея в виду себя, но также и букву "Я"?"

Ей потребовалось всего мгновение, чтобы придумать, как поднести кончик хлыста к ее лицу и держать его в вертикальном положении, как маленькое "я". Он подписал его за ней.

“ А ‘ты’? - спросил он.

“Еще проще”, - показала она и просто указала на него тем же хлыстом вместо “ты”.

Он скрестил свои нюхательные палочки и прижал их к груди, словно в объятиях. Она увлеклась яблочными оладьями, он - женьшенем. “Это знак ”любовь"", - сказал он. Быстро, не задумываясь, она изобразила знак “любовь”. Он сделал знак “я”, он сделал знак “любовь”, он сделал знак “ты”.

“Я”, - подписала она. “Люблю”, - подписала она. Она поколебалась. “Не очень легко”, - подписала она.

Он покраснел, пристыженный своей дерзостью. Они придумали новые слова, новые буквы, опробовали их, составили типовые предложения из более безопасных заявлений и вопросов. Поставить вопросительный знак несложно: изогнутым кончиком хлыста для обозначения фигуры вопросительного знака или обоими хлыстами для придания выразительности: “??” Поставить восклицательный знак еще проще, напрягая и выпрямляя нюхательный кнут высоко над головой: “!” Двойные нюхательные кнуты в два раза более восклицательны: “Осторожно, у тебя за спиной скорпион!!” Он всего лишь пошутил и напугал ее, но она простила его и, войдя в себя, стала изобретателем комбинированного вопроса и восклицания: “Ну и зачем ты меня так напугал?!”

Их общение становилось четким, жестикуляция - продолжительной и все более сложной. Они даже достигли того момента, когда она смогла рассказать ему о своей вере в Судьбу. Знак, придуманный для обозначения “вещи”, представлял собой простое перемещение и опускание одного вытянутого нюхательного кнута, но “судьба” была настолько сложной, что, как и многие другие их слова, требовала не только нюхательных кнутов и прикосновений, но и одного-двух гиталонгов, перемещения корпуса, семафорирования хвостовыми оперениями.

Тиш “говорила”. Сэм “слушал”. Прошла ночь. Их разговор замедлялся из-за необходимости время от времени останавливаться, чтобы придумать новый знак для слова. Они были так увлечены своим диалогом, что ни один из них не заметил, как Часы пробили “БУЛОЧКУ“ или даже ”ТАРТАЛЕТКУ". Когда они почти исчерпали тему о Судьбе, она снова задала ему свой первоначальный вопрос: “Почему бомба?” и он попытался, как мог, объяснить ей это знаками. Он даже ухватился за ее концепцию Судьбы, чтобы поддержать свою собственную теорию: кто-то или что-то, возможно, сама Судьба, помешает Человеку уничтожить землю Бомбой.

“МЕЛОЧЬ”, - сказали Часы.

Сэм и Тиш так много “разговаривали”, что у них заболели нюхательные кнуты, что является редким явлением для их вида, которые все равно держат свои нюхательные кнуты в движении всю долгую ночь и даже, часто, днем, во сне.

Тиш поняла, что она “поговорила” с Сэмом больше, чем с кем-либо за всю свою жизнь, и когда Часы показали “ФАДЖ”, Тиш использовала свой новый язык жестов, чтобы выразить удивление и тревогу и показать: “Желтый огненный шар поднимется в воздух с минуты на минуту”.

“Желтый огненный шар”, - Сэм повторил знак за ней. Он понял, что не произносил ни слова уже несколько часов; хотя она легко могла слышать его, он говорил только на том языке, который они изобрели для того, чтобы он “слышал” ее.

- Я должна идти, - жестом показала Тиш, - или меня поймают при свете дня.

“ Тебя все равно поймают при свете дня, если ты попытаешься уйти сейчас, ” указал он ей. “Оставайся подольше и проведи с нами весь день”.

Она подумала, что он произносит вежливую, но неискреннюю формальность, традиционный ритуал диалога, переведенный на язык знаков, и она ответила на эти знаки: “Лучше возвращайся назад. Пойдем со мной домой.” Она понимала, насколько нелепым было приглашение пригласить сквайра Инглдью в ее "гнилое бревно", но она знала, что он знает, что она не имела в виду приглашение.

“Лучше не надо”, - жестом показал он. “Просто веди себя прилично и останься на весь день”.

“Пора отправляться домой”, - показала она. “Пойдем, составишь мне компанию”.

“ Не сегодня утром, спасибо, Тиш. Почему бы тебе просто не перебраться сюда и не перекусить?

О, если бы только он имел это в виду! “Я полагаю, что не могу этого сделать”, - неохотно официально подписала она. “Я собираюсь вернуться домой”.

“Нет, это не так”, - показал он. Он нарушал ритм! Он вставлял! “Ты хочешь остаться подольше, и ты собираешься это сделать”.

“А?” - спросила она жестом, удивленная тем, что он импровизирует с формальностями. “Что?!”

“Вы меня слышали”, - показал он жестом.

“Но”, - подписала она. Она задумалась, что подписывать дальше. Она попыталась подписать “но” еще раз, и еще. Ей казалось, что она заикается на языке жестов. “Но мои сорок три брата и сестры будут бояться, что меня унесла птица, цыпленок или другая домашняя птица”.

“Если вы сейчас уйдете, - указал он, - вам на запад прилетит птица, цыпленок или другая домашняя птица”.

Желтый огненный шар поднялся над горой Динсмор, не желтый, а оранжевый, огромный и горячий. Через сетчатую дверь спальни Женщины донесся шум поднявшегося утреннего ветерка, а затем пение птиц, цыплят и других домашних птиц, читающих утреннюю молитву. Сквозь стеклянный циферблат Часов Тиш могла видеть, как Сама Женщина перевернулась в постели и проснулась, затем медленно спустила ноги с кровати на пол.

“Смотрите”, - подписала Тиш. “Женщина, богиня Парфенона, пробуждается и восходит”.

“Да”, - показал Сэм. “Обратите внимание, как она сначала касается левой рукой плоской поверхности под кроватью”.

- Зачем она это делает? - спросил я.

“Может быть, - показал Сэм, улыбаясь, “ это суеверное умилостивление— ” громкие слова доставили ему неприятности“ — перед Судьбой”. Затем он вывел пальцем по буквам, или, скорее, по буквам нюхай-кнут-и-туш, имя Женщины. “Ее зовут Шэрон. С-Х-А-Р-О-Н.”

“ Шарон, ” повторила Тиш. - Я слышала, как Мужчина звал Ее. Она наблюдала, как Женщина сняла ночную рубашку и надела красную рубашку с цветочным принтом и синие джинсы, которые она наденет в этот день. “Она такая красивая”, - подписала Тиш.

“И одинокий”, - подписал Сэм. Знак, обозначающий “одиночество”, заключается в том, чтобы провести самым кончиком правого шмыгка вниз по губам, почти так же, как при произнесении знака “Шшш", означающего тишину, подразумевая “молчаливый и одинокий”. - Хочешь, я расскажу тебе историю о Шарон? - предложил Сэм. Их вывеска для обозначения “истории” началась с того, что они несколько раз быстро соединяли и раздвигали кончики нюхательных кнутов, но теперь, когда они несколько раз использовали это слово между собой, они обнаружили, что бессознательно соединяли кончики нюхательных кнутов друг друга, чтобы подписать его.

“ О, пожалуйста, расскажи мне сказку! Попросила Тиш, хватаясь за кончики его хлыстов своими.

Шарон, объяснил Сэм, была внучкой полубогини по имени Лата, которая когда-то жила здесь, но теперь живет к востоку от Стай Мор. Лата была очень стара, но даже красивее Шарон, и в то время своей жизни, когда она жила в Парфеноне, эоны назад, она тоже жила одна, и была одинока, и тосковала, и Парфенон был наполнен приносящими удачу ароматами тоски. Мужчина из ее прошлого, которого звали Эвери, как и в "Каждом без исключения", другой Мужчина, не имеющий отношения к нынешнему мужчине из "Стэй Мор", которого зовут Ларри, вернулся в город и стал участником самой невероятной истории, о которой Тиш должна напомнить Сэм, чтобы та рассказала ей, но не сейчас.

Это история Шарон, которая решила вернуться, чтобы подольше оставаться там, где Она провела большую часть своих юношеских лет, и не только вернуться, но и поселиться в самом Парфеноне. Ожидала ли Шэрон, что к Ней придет Мужчина из Ее прошлого? Если да, то был ли этот Мужчина тем же, кто сейчас живет здесь, Ларри? Если это было правдой, то почему Шэрон отказалась иметь дальше какое-либо дело с Ларри?

“ Да? Да? - переспросила Тиш. “ Продолжай. Продолжай!?

“Это все, что мы знаем на данный момент”, - показал Сэм. “История продолжается. Как история о нас с тобой”.

Если Тиш и уловила намек в этой серии жестов, то виду не подала. Казалось, она сделала знак самой себе: “Значит, ‘Ларри’ - это имя нашего Человека?” То, что для Него было придумано настоящее имя, казалось, каким-то образом принижало Его, хотя думать об этой Женщине как о Шарон не принижало Ее. Тиш наблюдала за Шерон, которая вошла в маленькую комнату, примыкавшую к Ее спальне, и села на табурет из сверкающего белого фарфора.

“ Чем она занимается? Тиш подписала вопрос.

“Она сидит на том, что называется унитазом”, - объяснил Сэм знаками, с некоторой нерешительностью, как будто этот процесс его беспокоил. “Послушай”, - сказал он ей. Хотя он был глухим, он помнил времена, когда у него был хороший слух и он мог слышать звук. Тиш прислушалась и услышала это: звон, похожий на шум дождя. Она озадаченно посмотрела на Сэма, и Сэм показал: “Она варит воду”.

“ О, вода!? Тиш воскликнула знаками. Затем Тиш подписала вопрос: “Она когда-нибудь пила ”рок-бай"?"

Сэм обдумал такую возможность. Хотя он когда-то думал о Шэрон как о своей матери, он давно отказался от возможности того, что вылупился из отложенного Ею оотеки. “Я так не думаю”, - ответил он. “Если у нее и были друзья, то никто из них никогда не приезжал в Парфенон”.

- Как, - вслух поинтересовалась Тиш, рассеянно жестикулируя, - Мужчина и Женщина крутятся и бьют камнями друг о друга?

Сэм был очарован ее вопросом и простодушными жестами, которые она использовала, чтобы задать его. Как, на самом деле, люди делают детей? Он вспомнил ту единственную ночь, или, скорее, раннее утро, когда он увидел Женщину с Ларри в Ее постели. Они занимались изготовлением ребенка? Если это так, то в результате этого у Женщины не было ребенка. “Я полагаю, — показал он, — это не так уж сильно отличается... ” - он скрестил и разогнул свои нюхательные трубки, чтобы отличаться “... от того, как это делают тараканы”.

Она оглушительно расхохоталась. Возможно, ее смущение способствовало чрезмерности ее смеха, подумал он.

-Что тут смешного? - спросил я. - спросил он, впервые за несколько часов произнеся это вслух, но затем подписал: “Что тут смешного?”

Она подписалась: “Точно так же, как вы подписываете ‘петух’. Я узнала этот знак, хотя мы им раньше не пользовались. Я никогда раньше не думал о тараканах в таком ключе. Я думаю, вам нужно увидеть все на другом языке, чтобы понять это ”.

Настала его очередь рассмеяться. Он повторял за ней знаки: Ты должна видеть все на другом языке, чтобы понять это. Затем он показал: “Мне это нравится”. Он любил эту девушку. Он любил ее так сильно, что из его тергальной железы начала вытекать капля спермы. Он попятился от нее, но недостаточно быстро, недостаточно далеко. Она вдохнула пьянящий мужской аромат. Ни ванильный крем, ни яблочный блинчик на земле не сравнятся с этим по привлекательности. Она была раздосадована и невольно сделала шаг в его сторону, заставив его отступить в угол Часов.

Женщина вышла из туалетной комнаты, пересекла спальню и подошла к другой двери. Из другой комнаты доносился грохот кастрюль и сковородок.

Сэм осознал, что его спина, вся нижняя сторона крыльев, была в мыльной пене от аэрозоли.

Неужели прошло несколько часов с тех пор, как Тиш наелась оладий? Она почувствовала, что к ней стремительно возвращается аппетит, и робко прошептала (если знаки могут шептать): “Только попробуй”.

Так вот, нет такого понятия, как “просто попробовать” неотразимый нектар любви, который называется affy-dizzy. Подобно пчеле, слетевшейся на цветок, самка удерживается им, ее соблазняют взобраться на спину самца, чтобы она могла добраться до источника страсти и жадно лакать его, вкус которого, в отличие даже от самой вкусной крошки, упавшей со стола Мужчины (или Женщины), является самым восхитительным веществом, когда-либо достигавшим ее прикосновений и губ, и это стимулирует ее аппетит поглощать его весь, каждую капельку, и каждый его вкус возбуждает ее еще больше.

Поскольку ни одна самка никогда раньше не ласкала его пенис-диззи, но поскольку он представлял себе эту процедуру во сне, а также в ночных фантазиях, Сэм был удивлен, когда покинул свое тело, или, скорее, увидел, как его тело покидает его: как только самку переместили в положение, позволяющее дотянуться до пениса и попробовать его на вкус, один из трех специальных зажимов на гениталиях самца поднимается и захватывает один из трех специальных фиксаторов на гениталиях самки. Этот зажим будет оставаться прочно прикрепленным к защелке не менее двух часов.

Когда зажим и защелка были надежно закреплены, Сэм тут же попытался изобразить “Упс!”, но смог произнести это только по буквам, а Тиш была слишком отвлечена, чтобы заметить.

Сложная анатомия механизмов размножения поражает: фалломеров не один, а два, и именно правильный первым исследует самку.

- Сэм! - воскликнула она, а затем попыталась произнести это по буквам: “С-А0М!” - но он не мог ее видеть; их тела уже поворачивались в противоположное положение, конец к концу, на 180 градусов.

Второй зажим, функция которого заключается не только в соединении, но и в пощекотке, защелкнул вторую защелку и начал щекотать, и его пощекотали в ответ. Третий зажим захватил третью защелку.

Солнечный свет, проникавший в комнату и падавший на циферблат Часов, ослепил их обоих, как клампера, так и латчера. Над ними вращался древний, безостановочный механизм Часов; внутри них вращался классический механизм их пола, в котором сложность движения была не менее эвольвентной, извилистой и революционной. Часы кричали “БУЛОЧКА!”, а потом стонали “САХАРНИЦА!” еще до того, как Тиш и Сэм заканчивали. Тиш хотела знать простой ответ на простой вопрос о том, как Мужчина и Женщина крутят и колотят своих детей. Действительно, для людей это сравнительно просто; для таких видов, как Сэм и Тиш, это заняло часы, а внутренние конструкции превзошли всякое воображение.

OceanofPDF.com


ВОЗРАСТ ТРЕТИЙ:

Митинг


OceanofPDF.com


Глава четырнадцатая

Когдахен Тиш проснулась не от каких-то внутренних биологических часов, а от странных звуков, было уже совсем темно. Ей потребовалось больше минуты, чтобы определить не только источник звуков, но и само ее местоположение: над ее головой были не знакомые гниющие кусочки дерева из ее спальной щели в бревне, уютное зрелище, которое ее глаза видели каждый вечер наяву в ее жизни, а вместо этого гладкие деревянные зубчатые грани шестеренок и колесиков, похожие на увеличенный дневной свет внутренностей пищевода и желудка какого-то существа, которые терзали ее, проглоченную целиком. Она попыталась подавить крик, но сдавленный писк вырвался у нее, не потревожив глубокого сна ее спутника, который, как она внезапно вспомнила, был глух. Она уставилась на него, взмахнула над ним обоими хлыстами, чтобы ощутить глубину его дремоты, и решила, что он действительно далеко, в стране грез. В уголках его красивого рта играла улыбка. Но звуки, которые он издавал! Он храпел. Она слышала, как храпит ее покойный отец, особенно в те дни, когда он употреблял слишком много "Чисмс Дью", но ничего подобного - храп парня, который не слышал собственного храпа! Это было бы терпимо, если бы не то, что каждое из его двадцати дыхалец храпело на разной высоте, так что эффект напомнил ей стайку цикад, стрекочущих вразнобой.

Она подскочила, не просто услышав скрежещущий звук, но и внезапно вспомнив о деятельности, которая отняла у нее большую часть утра. Она почувствовала наполненность в животе , которая was...it было довольно приятно, даже чудесно, совсем не похоже на боль в животе, но странно и как-то окончательно, окончательно, как будто говорило ей: вот и все. Ее чувство неизмеримого удовлетворения и пресыщенности было окрашено определенной грустью, чувством потери, не просто потери своей невинности, но потери всей своей жизни, которая привела к этому событию, как будто взрослая кекропия, созданная только для любви, обнаруживает после акта, что любовь не стоила всех этих хлопот и метаморфоз. Ее ожидания не были полностью обмануты, если не считать мучительного осознания того, что это может иметь последствия в виде шестнадцати пассажиров в easteregg. Она облизнула губы и все еще чувствовала слабый привкус аффи-диззи. Стоило ли все это того, чтобы попробовать?

И теперь она снова была голодна! Не из-за еще большего головокружения, а из-за твердой пищи, на завтрак. Она исследовала кладовую Сэма, ряды за аккуратными рядами корок и крошек всех мыслимых продуктов, скорее кладовку, чем кладовую. Ее касатели рассказали ей, что все эти продукты были разложены по полочкам и каталогизированы не только по сорту и содержанию сахара, но и по возрасту, а также по хрусткости и рассыпчатости, и многие из них были старше ее, даже старше его! Она выбрала кусочек хорошо созревшего Твинки, с аппетитом съела его, а вслед за ним добавила кусочки пудинга, кусочки конфет, вкрапления глазури и кусочки безе. Она заметила, что одна стенка Часов была увешана шестью сброшенными линьками владельца, сквайра Сэма: линьки варьировались по размеру от особи первого возраста, едва ли превышавшей ее голову, до особи шестого возраста, такой же крупной, как она, которая почти все еще была ему впору. Зачем он их сохранил? Не для еды, конечно. Сувениры из детства?

Тиш отошла от Часов, чтобы принять ванну, и тщательно вымылась, сидя на краю каминной полки, одновременно осматривая комнату, спальню-гостиную Женщины, в которой в данный момент не было Шарон. Все выглядело уютно и комфортабельно, как и заметила Тиш накануне вечером — неужели это было всего одну ночь назад? Казалось, прошла целая вечность.

Ужасный шум чуть не сбил Тиш с каминной полки. Это были не часы. Несколько минут назад Часы сказали почти вежливо: “НУГА”, и Тиш начала привыкать к тому, что говорили Часы. Это был пронзительный звук, исходивший от гигантского черного насекомого, сидевшего на маленьком столике рядом с кроватью Женщины. Настойчивый звон продолжался целую секунду, прежде чем резко оборваться, но Тиш едва успела отступить в безопасное место за Часами, как раздался еще один долгий взрыв того же пронзительного крика. Она стояла, как вкопанная, уставившись на существо, подобного которому она никогда не видела, если только это не были два существа: огромный муравей-плотник верхом на спине огромного жука-носорога. Да, возможно, муравей убивал жука, и это были жалобные завывания жука, распространяющиеся на запад, которые издавали такой настойчивый, ужасный звон. Вопли не разбудили Сэма, но, конечно, он был глух. Тиш испытала искушение встряхнуть его, чтобы разбудить. И вот в третий раз большой жук взмолился о пощаде, и женщина Шарон Сама вошла в комнату, схватила огромного муравья и сорвала его со спины жука. Но затем, вместо того, чтобы утешить раненого жука, она нежно прижала муравья к своей щеке и заговорила с ним, сказав: “Привет, бабушка”. Муравей был бабушкой Шэрон?!? Муравей заговорил с Шарон, но Тиш не могла расслышать слов муравья. Шэрон присела на край Своей кровати, все еще прижимая муравья к щеке, и долго слушала это, потом сказала: “О, по радио тоже это говорили, но у нас пока не было никаких признаков этого, не так ли?” Затем она прислушалась к словам муравья и сказала: “Я пробовала смазывать его маслом, но он все равно прилипает”.

У муравья, как заметила Тиш, не было ни хлыстов, ни гиталонгов. У него была голова, грудная клетка и брюшко, а также длинный-предлинный хвост, который, по сути, был прикреплен к жуку! Он еще немного поговорил с Женщиной, которая ответила: “Нет, но вчера я получила от него еще одно письмо, и у меня перехватило дыхание. Он никогда не писал так красиво, и если ему нужно напиться, чтобы писать так, он может с таким же успехом оставаться пьяным! Это было все, что я могла сделать, чтобы не броситься прямо туда и не обнять его!”

Муравей долго разговаривал с Шарон, которая лишь изредка отвечала: “Да, ба”, или “Я знаю это, ба”, или “Ты права, ба”. Затем Шэрон сказала: “По крайней мере, я сделала то, чего не делала раньше. Я написала ответ. Нет, я не отправляла его по почте. Куда мне его отправить? О? Но сегодня воскресенье, не так ли? Где? О. Это его почтовый ящик, эта штука? Ну, я думаю, я мог бы просто сунуть это туда, но найдет ли он это? Я чувствую, что должен ему что-то сказать, и, возможно, это единственный способ. Я думаю, он ожидает ответа. Я сказал ему в письме, что, если бы он мог продержаться целую неделю без выпивки, я бы пришел и поговорил с ним. Я не знаю. Что? Думаю, мне просто придется поверить ему на слово. Он думает, что я могла бы позволить ему переехать сюда. При нынешнем положении дел об этом не может быть и речи”.

Шерон слушала еще некоторое время, затем сказала: “Что ж, спасибо, бабушка, я ценю это. Как у тебя дела?” Последовала еще минута слушания, а затем Шэрон сказала: “Береги и себя, бабушка. О, подожди, кстати, я хотела спросить. Прошлой ночью я увидела таракана. У тебя когда-нибудь были такие, когда ты жила здесь? Прислушавшись, Тиш подумала: петухтаракан? и задумалась, правильно ли она расслышала. Женщина не сказала бы "Халатный таракан" или "Фрекен-Таракан"; все они жили в Холи-Хаусе, и им никогда не разрешалось приходить сюда. Может быть, она сказала “Часовой таракан” и имела в виду Сэма? Но позволил бы сквайр Сэм, чтобы его увидела эта Женщина?

“... Итак, я позвонил по бесплатному номеру в Harrison, вы знаете, по тому, что называется Tel-Med, спонсируемому Региональной медицинской программой Арканзаса, которая проигрывает эти записи с советами по любому поводу. Я включил кассету под названием "Тараканы — угроза или досада" и получил пять минут материала об их истории, о том, что они самые старые насекомые на земле, не менялись триста пятьдесят миллионов лет, и в Соединенных Штатах их насчитывается пятьдесят пять различных видов. Там говорилось, что у них все ноги и тела в грязи, потому что им нравится жить в грязи, и они будут размазывать эту грязь по всей вашей еде, и их тоже будет тошнить и гадить в вашу еду. Там говорилось, что нужно следить за их яйцами, представляющими собой что-то вроде кожистых мешочков, похожих на крошечные бобы пинто, и если вы увидите яйцо, уничтожьте его, потому что внутри него находится дюжина или больше детенышей тараканов. На записи говорилось, что тараканы - признак плохого ведения домашнего хозяйства, и что если вы содержите свой дом в чистоте и санитарных условиях, они вас не побеспокоят. Мне было так стыдно, когда я это услышала! Этот дом не грязный, бабушка, ты же знаешь...

Слушаю. Слушаю. Давала ли бабушка шерон советы, как избавиться от тараканов? Тиш хотела бы она услышать голос, доносящийся сквозь муравья, и она напрягла слух, но не смогла.

Наконец Шарон сказала: “Ну что ж. Запись предупреждала, что от этих отвратительных маленьких жуков вы заразитесь сальмонеллой, поносом, тошнотой, дизентерией и даже полиомиелитом и туберкулезом, так что, если я не отвечу, когда вы позвоните в следующий раз, знайте, я серьезно болен! ” Шэрон засмеялась, и Тиш услышала смех муравья, а затем Шэрон сказала: “Ну, я думаю, мне лучше отправить свое письмо, прежде чем я умру! Спокойной ночи, бабушка. Спи крепко”.

Женщина вернула муравья на макушку жука, но жук больше не кричал; должно быть, муравей действительно отогнал его. Затем Женщина сунула руку под кровать и достала блестящую серебристую палочку с одним большим глазом на конце. Женщина сжала его, и он засветился, как миллион молний, вспыхивающих одновременно, только остался гореть и не погас. Женщина взяла конверт и вынесла его из комнаты на крыльцо.

Тиш быстро спустилась с каминной полки и последовала за ней, протиснувшись под сетчатой дверью, когда пружина захлопнула ее. Женщина спускалась по ступенькам крыльца, когда Тиш поднялась на крыльцо. Тиш заметила, что Женщина указывала перед Собой огромной осветительной палкой, которая отбрасывала круг света во двор, и Женщина вошла в этот круг. Темное небо над головой было затянуто тяжелыми облаками, полными воды. Тиш карабкалась за Женщиной так быстро, как только могли нести ее шесть гиталонгов.

OceanofPDF.com


Глава пятнадцатая

У Придворных Бездельника, собравшихся вокруг Дока Суэйна и сквайра Хэнка на крыльце Дока, был неожиданный посетитель, который прибыл как раз в тот момент, когда О.Д. Ледбеттер рассказывал действительно хорошую историю, похабную, как все мерзавцы, об этом парне, который утверждал, что у него не два члена, а три. “Он собирался жениться на этой девчонке с Банти-Крик, - рассказывал старый О.Д., - но однажды ночью она случайно увидела, как он мочится за стеной, и начала орать, что свадьба отменяется. ‘Этот твой член просто слишком велик для такой маленькой девочки, как я!’ - сказала она ему. Но он просто смеется и говорит ей: ‘Милая, у меня их три. Одна размером с щекотку, другая - с пробу, а самая большая - это размер вкладчика. Я всегда использую размер отсека, чтобы пописать.

“Итак, они пошли дальше и поженились, - рассказывал О.Д., “ и в первую ночь он попробовал размер щекоталки, и все было просто замечательно. Итак, на вторую ночь она выбрала подходящий размер, и он примерил его и на нее, и это было просто великолепно. Господа, на третью ночь она попросила увеличить размер депозита, и это было лучше всего. Он и она провели вместе самые прекрасные часы, какие только можно себе представить, и казалось, что после этого они будут жить долго и счастливо.

“ Но примерно через три недели после свадьбы девушка проснулась однажды вечером и говорит ему: ‘Милый, как ты думаешь, ты не мог бы где-нибудь найти резинку?’ И он говорит, что да, это несколько резинок в письменном столе Мужчины в Холи Хаусе, но зачем ей одна из них? ‘ Уол, я тут кое-что придумала, ’ сказала она ему. ”Если мы сможем связать всех троих твоих придурков вместе, я, возможно, для разнообразия получу приличный трах!"

Каждый бездельник хохотал так, что можно было надорваться, и похвалил О.Д., сказав, что это лучшее, что они когда-либо слышали, и попросил сквайра Хэнка рассказать что-нибудь получше, и Сквайр как раз собирался с силами, чтобы сделать это, когда они заметили, что один из бездельников, который не смеялся, сильно кашляет. Они посмотрели на бездельника и обнаружили, что он, в конце концов, никакой не бездельник, по крайней мере, не обычный, а сам проповедник! Брат Чид Тичборн незамеченным поднялся на крыльцо и встал среди них.

О.Д. извинился: “Черт возьми, проповедник, я бы никогда не рассказал такую дерзкую историю, если бы знал, что ты слушаешь”.

- Да, проповедник, - вставил Толберт Дакворт, - и я, Шор, тоже не хотел смеяться. Я-то думал, что это самаямерзкая история, которую я когда-либо слышал. Фух!”

- Да, и это День Господень, - вставил Фент Чисм, - и все такое. Нам должно быть стыдно рассказывать грязные истории в День Господень”.

“ Ну, ребята, ” сказал брат Чид. “Надеюсь, я никогда не услышу о том, что вы не крадете резинки Господа”.

“Удар был всего лишь историей-сказкой”, - запротестовал О.Д. “Во всяком случае, с тех пор никогда ничего по-настоящему не происходило”.

“Не-а”, - сказал Элберт Кимбер. “Если бы ее трахнули размером со щекотун, это было все, что она могла вынести!”

Все снова рассмеялись, кроме проповедника, который нахмурился, услышав слова Элберта. Все резко перестали смеяться, посмотрели на нахмурившегося проповедника и стали ждать, что он скажет что-нибудь еще. Но брат Тичборн выглядел всего лишь должным образом набожным и неодобрительным.

Наконец Док Суэйн сам набрался смелости спросить: “Уол, преподобный, что привело вас ко мне сегодня вечером?” Это был хороший вопрос, потому что он напомнил проповеднику, что он не был постоянным членом Суда Бездельников.

По крайней мере, половина бездельников, мысленно подсчитал Чид, были крестианами и членами его общины. Толберт Дакворт даже был старейшиной в церкви, а Фент Чисм - дьяконом. Именно этим добрым крестьянам, а не Доку, Чид адресовал свои следующие слова: “Братья, пути Господа неисповедимы. Хотя Он и дает тебе хлеб жизни, Он также планирует отнять его у тебя”.

- Аминь, - сказал Толберт Дакворт.

“Восславьте Его имя”, - сказал Фент Чисм.

“И, как вы, возможно, знаете, - объявил Чид, - сегодня вечером мы проводим молитвенное собрание и богослужение прямо в гиталонге Господа, когда Он бодрствует и все такое, и готов осудить нас”.

“Аминь”, - сказал Фент Чисм, и “Хвала Его имени”, - сказал Толберт Дакворт.

“Без сомнения, Он будет восхищать направо и налево”, - заметил Чид. “Без сомнения, многие из нас познают Восхищение. Аминь. Восхваляйте Его имя. И так далее. Но, ребята, — Чид сделал драматическую паузу, меняя тон и мелодию, — я здесь, чтобы сообщить вам новость о том, что Господь собирается попытаться вторгнуться в Партини! Чид взглянул на сквайра Хэнка, чтобы увидеть его реакцию, но сквайр оставался бесстрастным. Остальные, однако, уставились с открытыми ртами на священника, затем друг на друга, а затем на сквайра Хэнка, ожидая, что он скажет.

Сквайр Хэнк покосился на Чида и спросил: “Откуда ты знаешь?”

Как мог Чид рассказать им? Он проповедовал у них каждое воскресенье, а иногда и на вечерних молитвенных собраниях по средам, никогда не прикасаясь к Господу, даже не думая о том, чтобы приблизиться к Нему Лично, а здесь он сам залез под воротник рубашки Господа, и именно так он узнал, что Господь написал письмо Женщине из Парфенона, в котором Он намекал или фактически просил — ну, если честно, умолял — позволить ему перенести Его “вещи”, включая Его самого, в Парфенон.

“Я действительно видел письмо”, - признался Чид. “Я не могу процитировать вам Его точные слова, но Он более или менее сообщил Ей, что намеревался покинуть Святой дом и переехать в Партини”.

Снова все бездельники посмотрели на сквайра Хэнка, ожидая его комментария, и, наконец, сквайр заявил: “Я сомневаюсь, что Она когда-нибудь подумает о том, чтобы позволить Ему приблизиться к Ней”.

“Может быть, она пригласила Его, кто знает?” - предположил Толберт Дакворт.

“ Да, ” согласился Чид. “ Так или иначе, он все равно может это сделать, и что тогда будем делать мы? Может быть, нам лучше быть готовыми к отъезду самим.

“Или, может быть, - сказал сквайр Хэнк, - всем вам следовало бы молиться своему Господу, чтобы он оставался на месте”.

“ Отличная идея, Сквар! - сказал Фент Чисм. “Да, брат Тичборн, может быть, сегодня вечером на молитвенном собрании, когда мы все соберемся прямо там, на гиталонге Господа, может быть, у нас был орт, чтобы помолиться Ему и умолять Его не покидать Святой Дом”.

“Именно это мы и делаем!” - согласился старейшина Дакворт.

Но Чид сказал: “Не-а. Не было бы ничего хорошего в том, чтобы умолять Господа таким образом. Может быть, тот, к кому мы должны обратиться, - это сквайр Хэнк, прямо здесь. Может быть, нам стоит спросить сквайра Хэнка, позволит ли он когда-нибудь всем до единого из нас перебраться в Партини, когда это сделает Господь.

Все взгляды и нюхательные кнуты были устремлены на сквайра Хэнка. Он задумался. Он сплюнул. Он слегка нахмурился. Он еще немного поразмыслил. Затем тень улыбки появилась в уголках его лица, и он сказал: “Почему бы тебе не спросить об этом ее?”

“ Кстати, о Псевдотаракане! ” воскликнул Монт Динсмор, сидевший с северного края толпы, ближе всего к тому направлению, и внезапно замахал своими нюхательными кнутами. Он воскликнул: “Эй, ребята, смотрите, кто там идет!”

Все обернулись, настроили свои хлысты и увидели приближение не кого иного, как предмета обсуждения, Самой Женщины. Огромный круглый луч Ее фонарика двигался впереди Нее, но лишь на мгновение осветил фасад клиники Дока Суэйна и не упал на пол крыльца, где притаилась толпа бездельников. Женщина медленно брела по одной из колей Бродячей дороги. Никто не мог припомнить, чтобы видел Ее на этой части Дороги раньше, когда она приближалась к Святому Дому. Едва она скрылась из виду, как все тараканы принялись оживленно болтать между собой.

“ Разрази меня гром! - Воскликнул Толберт Дакворт. — Если это не...!

“Может быть, она собирается навестить Его!” - высказал Фент Чисм мысли нескольких человек.

“ Чего мы ждем? - Спросил Чид Тичборн. - Пойдем посмотрим!

В этот момент по Дороге выбежала девочка-петух, следуя по стопам Женщины, но карабкаясь так быстро, как только позволяли ее гиталонги. Оказавшись в пределах видимости "Двора бездельников", она остановилась, чтобы перевести дух и бросить тревожный взгляд на всех бездельников.

“ Кусочек, девочка, ” позвал Док Суэйн. - Что за спешка?

Девушка переводила взгляд с одного мокасинщика на другого. Она тяжело дышала. - Привет, сэры, и вам гостинцев, - робко сказала она в перерывах между вздохами.

“ Вас что-то преследует? - Спросил Док Суэйн. - Вы видели Белую мышь?

Девушка оглянулась через плечо и, казалось, засомневалась. “Да, сэр, я думаю, что за мной следит какая-то козявка”, - заявила она.

Бездельники засмеялись, и один из них поддразнил: “Оно было белое? Какого оно было цвета?”

Но девушка не ответила. Глубоко вздохнув, она продолжила свой путь так быстро, как только могла.

“Итак, кто-все-таки был этим?” - спросил бездельник.

“Я уверен, что это была маленькая Тиш Динглтон, самая большая подружка Джека Динглтона”, - заявил другой.

Другой бездельник спросил: “Вы слышали, что старина Джек взял и уехал на запад?”

“Да, он и Джози, обе, вместе”, - сказал другой.

“Может быть, она просто ищет их”, - предположил еще один.

“Ну, ребята, это печальная новость, ” прокомментировал брат Чид Тичборн, “ и я не знаю, как все вы, но я собираюсь вернуться в Святой дом и посмотреть, в чем дело”. Он поправил свои гиталонги и поднялся с пола веранды. Он остановился, чтобы посмотреть, сдвинется ли с места еще кто-нибудь из бездельников, но остальные остались сидеть на корточках. “Уол?” - спросил он. “Неужели никто из вас не хочет пойти со мной?”

Толберт Дакворт спросил Дока Суэйна: “Эй, док, что ты собираешься делать?”

“ Я? - Переспросил Док. “ Ну, я точно не знаю. А как насчет вас, сквайр Хэнк?

“ Уол... ” начал сквайр Хэнк, но не выказал ни малейшего желания сдвинуться с места. Все внимательно наблюдали за ним, ожидая, что он сдвинется с места, а затем они наблюдали за Доком Суэйном, ожидая, что тот сдвинется с места. Сквайр Хэнк сплюнул и сказал: “Я подумал, что, может быть, тот козявка, которого она боялась, на самом деле мой мальчик Сэм, но не похоже, что он за ней следит. Не похож на какого-нибудь козявку, преследующего ее.

Чид Тичборн сказал: “Уол, не знаю, как остальные из вас, козявки, но я намерен последовать за ней”. Он сделал еще пару шагов к краю крыльца, но никто из остальных не сдвинулся с места.

Наконец Док Суэйн заметил: “Вы только подумайте, ребята. Возможно, это наш единственный шанс в жизни увидеть, как Она разговаривает с Ним, или наоборот ”. Док со скрипом поднялся с корточек, встал на свои все еще оставшиеся три гиталонга, неуверенно пошатываясь, и подошел к Чиду.

Сквайр Хэнк сказал: “Может быть, Она просто собирается сказать Ему держаться от Нее подальше”. Он тоже встал, потянулся и приготовился уходить. Под предводительством Сквайра все собравшиеся бездельники сбежали с крыльца Дока и неторопливо зашагали по Роумин-роуд в направлении фонарика Женщины, который теперь был всего лишь точкой света почти в фарлонге от них, быстро сливаясь со светом, исходящим из окна Холи-Хауса.

OceanofPDF.com


Глава шестнадцатая

Бно Женщина не поднималась на крыльцо Святого Дома. Дорога Роамин проходила на расстоянии вытянутой руки от крыльца, но Женщина оставалась на Дороге, а Тиш следовала за Ней по пятам или почти вплотную, почти до края ручья Банти, где небольшая грунтовая дорога вела от Карлотт к старому маловодному цементному мосту через ручей и обеспечивала колеснице Господа доступ к внешнему миру. Это также позволило почтовой машине из внешнего мира остановиться у почтового ящика Лорда, который представлял собой кусок металлического хлама, гильзу от патрона времен Второй мировой войны, установленную на шесте, воткнутом в землю среди ежевики и кустарника. Здесь почтальон, выезжающий из Джаспера, центра округа в восьмидесяти фарлонгах к северу, останавливался каждое утро, чтобы оставить экземпляр “Арканзасской газеты” (ежедневно), "Times (Thursdays), the New York Review of Books (biweekly), Arkansas Times (monthly), Audubon (bimonthly), and Поэзии, "Южного обозрения", "поэзии Северо-запада" и "PMLA" (все ежеквартально), а также различные циркуляры, листовки, раздаточные материалы и другие рекламные материалы и обращения от покупателей списков рассылки для "грамотных, любящих природу, читающих книги белых мужчин сороковых годов". Известно, что единственным упражнением, которое когда-либо предпринимал Господь, если не считать вечернего осмотра сорняков в Своем Саду, было прохождение пешком от Святого Дома до Своего Святого Почтового ящика расстояния примерно в половину фарлонга. Он очень редко получал письма.

Женщина с помощью фонарика нашла гильзу, открыла крышку и опустила в нее письмо. “Ну вот, - услышала Тиш, как Она сказала себе: ”Надеюсь, почтальон не подумает, что это исходящее письмо”. Тиш задумалась, что такое исходящее письмо: дружелюбное и общительное?

Женщина не остановилась, прежде чем обернуться, и Тиш пришлось подпрыгнуть, чтобы убраться с пути Ее шагов, когда Женщина начала возвращаться обратно. На обратном пути она пошла быстрее, и Тиш даже не пыталась за Ней угнаться.

Бездельники видели, как Она возвращалась. Они почти поравнялись с Холи-Хаусом, где их семьи делали все возможное, чтобы развлечься ночью, когда один из бездельников крикнул: “Вон Она снова возвращается!”, а другой проревел: “Давайте уберемся с дороги!” - и все они бросились убираться с Ее пути. Один из них, Люк Уиттер, опоздал на шаг, и женская туфля втоптала его в землю. Док Суэйн бросился осмотреть его, но Люк был довольно основательно раздавлен и издавал последние стоны. Док ничего не мог поделать.

“Господь дает, и Господь же забирает”, - сказал Чид Тичборн. “Наш Джошуа Краст говорит:”Будь верен Уэсту, и Я дам тебе венец жизни". И он сделал мысленную пометку не забыть включить имя Люка Уиттера в число нескольких некрологов, которые ему придется произнести сегодня вечером на службе.

“Аминь”, - сказали крестианские бездельники и перевернули тело Люка брюхом вверх и прикрыли его травинками.

- Ну, - заметил Док, - не похоже, что Женщина все-таки собиралась посетить Святой Дом.

- Вон та девчонка снова идет, - объявил Монт Динсмор.

Тиш хотела войти в заросли сорняков, чтобы не натыкаться на толпу бездельников, но запах веста, исходивший от трупа Люка, напугал ее, и она пошла дальше, среди петухов.

“ Этот козявка все еще охотится за тобой? Спросил ее Док Суэйн.

- Носсир, - сказала она, улыбаясь, - я думаю, он утонул в ручье Банти.

“ Ты не следишь за этой женщиной, Эйр? спросил он. Тиш кивнула головой. “ Куда она делась? Что она задумала?”

“Она просто пошла отправить письмо”, - сказала Тиш. “Она отправила письмо Лорду и положила его в Его ящик”.

Брат Чид Тичборн торжественно заявил: “Я бы очень хотел, чтобы мы каким-нибудь образом узнали, что... что говорится в этом письме”.

Но даже у самых непочтительных из них не было настроения подходить к Святому Почтовому ящику Господа и пытаться вскрыть Его почту. Большинство из них все еще помнили историю семьи Ледбеттеров, которые однажды вечером отправились в "патронташ", поужинали серой овсянкой, набивавшей подкладку почтовой сумки "Джиффи", и крепко спали, когда на следующий день Господь застал их там врасплох и отправил на запад свернутой в рулон Газетт.

Вместо того, чтобы рискнуть направиться к почтовому ящику, толпа бездельников вошла в Холи Хаус, но не через одно отверстие, а через несколько. На почтительном расстоянии Тиш последовала за ними. По крайней мере, она могла бы удовлетворить свое любопытство относительно интерьера Святого дома. Возможно, она даже получит какую-то информацию о своих пропавших родителях. Она держалась как можно ближе к сквайру Хэнку, как будто могла нуждаться в его защите, и действительно, как только она вошла в комнату для бездельничающих, к ней подошла крупная леди-петух, которая оспаривала ее территориальные права.

- Да кого ты, по-твоему, изображаешь? - требовательно спросила миссис Кимбер.

Сквайр Хэнк встал между двумя женщинами и сказал миссис Кимбер: “Она со мной”.

- О, прошу прощения, Сквар, я не знала, - извинилась миссис Кимбер и отошла в сторону.

В комнате для бездельничающих было темно, за исключением одного угла, и никто из них не подходил к нему близко, потому что там находился бодрствующий Человек. Одинокая лампа отбрасывала свой заостренный луч на страницы книги, лежащей на коленях Господа. Весь воздух вокруг и над Его головой был пропитан дымом от сигареты, горящей у Него в пальцах. На столе рядом с Его Великолепным Источником Непринужденного Настроения стояла Его Огромная Священная хрустальная пепельница, чудесный стеклянный куб с заостренными углами, переходящими в четыре вогнутых углубления для удержания горящей сигареты, когда Он решал положить ее, а внутренняя часть куба была заполнена потушенными окурками. С одной стороны от Большой пепельницы из Священного Хрусталя лежала пара карандашей, длинных желтых поленьев с резиновыми наконечниками и заостренными грифельными концами, а за ними - высокий стакан с кубиками льда и янтарной жидкостью. А рядом со стаканом для питья лежал Его Ужасный, Быстро Стреляющий револьвер.

Один из бездельников объявил: “Он сегодня пива не пьет. У них не было ни единой банки для блиссита, открытой в кухне.

Другой бездельник заметил с выражением отвращения: “Это чертовски тяжелая штука. Старый дедушка. Западный, как моча скорпиона”.

- На полу в кухне есть пара фритосов, - объявил другой бездельник. Лучше поторопиться. Несколько дюжин бездельников сбежались из хлебопекарной в сторону кухни.

- Жаль, что нет никакого способа сказать Ему, что Он получил от Нее письмо, - прошептала Тиш сквайру Хэнку.

Сквайр Хэнк не ответил, но продолжал наблюдать за Лордом. Был ли он таким же глухим, как его сын?

OceanofPDF.com


Глава семнадцатая

TГлухой сын поднялся задолго до того, как село глухое солнце. Часы пробили в новостях “БОЖЕСТВЕННОСТЬ!”, отсылая не к какому-либо Божеству или Мужчиноголовому, а к божественно вкусному кондитерскому изделию, белому, как новорожденная нимфа, фаршированному рублеными орехами. Сэм чувствовал себя так, словно его нафаршировали рублеными орехами. Ему потребовалась долгая минута, чтобы осознать поздний час и тот факт, что он совершил нечто невообразимое, нечто, совершенно выходящее за рамки его обычных сил, нечто чудесное, но ужасное: он подложил шарик! Но где была девушка? Он лихорадочно посмотрел на часы. Как ее звали? Да: Тиш. “ТИШ!” - позвал он и понял, что одновременно произносит это слово как "нюхательный кнут", и вспомнил восхитительные средства общения, которые они изобрели. Более того, он с ужасом вспомнил, что был влюблен в нее. Ошибки не было. Это была не просто похоть, не просто желание подарить ей шарик и даже не желание даровать ей материнство для следующего и, возможно, последнего поколения Инглдьюз. Он любил ее!

Но ее не было ни на месте, ни круглосуточно, и его нюхалки не смогли обнаружить никаких ее следов, кроме слабого привкуса феромона, которым она опрыскалась накануне утром. Он слез с Часов и был смутно встревожен необычной ситуацией: женщина не была в Своей непринужденной позе, какой обычно бывала в час Богослужения; Ее стереофонограф не играл; Все керосиновые лампы не горели; Ее присутствие в Парфеноне было незаметно. Ее не было дома.

Сэм ворвался в кухню с криком: “Папа! Ты не видел девушку?” но его отца там не было. Вполне вероятно, что его отец, как обычно, болтался у Дока Суэйна. Сэм выбрался из "Парфенона", выбрался на Роумин-роуд и направился к дому Дока.

Там не было никакоготела! Суд ночных Бездельников не собирался. Никто из пациентов не ждал приема у врача. Сэм ощутил неземное чувство покинутости. Где все были? Сэма охватили метафизические сомнения: неужели мир его окружения покинул его из-за того, что он согрешил с Тиш? Но было ли это грехом? Добрачный блуд, да, но соблазнил ли он ее? Нет, это было полностью взаимно; на самом деле, ее феромон вырвался раньше, вырвалась его аффидизи-диззи.,,

Он решил отправиться в Холи-Хаус на поиски своих собратьев. В спешке, почти в панике, он наткнулся на сверчка. Любому человеку с хорошим слухом практически невозможно наткнуться на сверчка, потому что это самые хриплые из производящих звуки насекомых, их так называемое “чириканье" слышно на большом расстоянии, в восемь или девять фарлонгов. На самом деле “чириканье" - это монотонный повторяющийся вызов самца своим собратьям-самцам, выражение “Шай, парень, вставай”, означающее “Вы, сэр, отойдите от меня”. В отличие от криков других жуков-самцов, которые предназначены для привлечения самок, это призвано отпугнуть конкурентов, во многом так же, как борьба рогачей и жуков-оленей - это просто устранение более слабого. Выигрывает самый громкий крикет. Когда встречаются два самца сверчков, они будут настойчиво кричать друг другу “Стесняйся, парень!” до тех пор, пока один из них не уступит дорогу и не отступит.

Даже если бы он не так спешил, Сэм Инглдью, не услышав крикета, налетел бы на него. Он дал сверчку неудачный старт, потому что ни один другой жук никогда раньше на него не натыкался.

Придя в себя, сверчок сказал: “Слушай, стесняйся валять дурака”.

“Прошу прощения, - ответил Сэм, извиняясь как за то, что столкнулся с ним, так и за то, что не смог его расслышать. Как правило, он терпеть не мог сверчков, но не отличался особой вежливостью.

“СТЕСНЯЙСЯ, ПАРЕНЬ!” - повторил сверчок так громко, что Сэм не мог его не услышать.

“ Извини, ” сказал Сэм и попытался обойти сверчка, но враждебно настроенный сверчок изменил свое положение, преграждая Сэму путь. Сверчок был ненамного крупнее Сэма, хотя у него были длинные толстые бедра и геталонги спортсмена; его хлысты были намного длиннее, чем у Сэма, и на лице у него было воинственное выражение. “Послушай, приятель, ” сказал Сэм, “ если ты просто отойдешь в сторону, я не доставлю тебе никаких хлопот”. Он снова попытался обойти сверчка, но тот продолжал преграждать ему путь и повторять свое бессмысленное предупреждение.

Один факт из жизни, который заставил Сэма усомниться в непогрешимости и мудрости Человека — не особенно Члена Святого Дома, но всех Людей, - заключался в том, что Человек почитал или, по крайней мере, лелеял сверчка, но презирал таракана. Сверчки для Человека были милыми, очаровательными и обаятельными, и считалось, что убить одного из них - очень плохая примета. Сэм никогда не слышал, чтобы сверчка убил мужчина ... или Женщина. Но тараканы, в основном того же размера, формы, цвета и конфигурации, на самом деле более гладкие и обтекаемые, чем сверчки, просто потому, что у них не хватало глупости тереться крыльями друг о друга и издавать “музыку”, поэтому были не “милыми”, а объектами отвращения и вражды. Это было нечестно, это был не крикет.

“ Послушай, дружище, ” сказал Сэм сверчку, - мне не нужна твоя старуха. Она меня нисколько не привлекает. Толстые бедра хорошо смотрятся на парне, но на девушке они паршивые. Отойди в сторону.

Если сверчок и понял, что Сэм ему сказал (а Сэм тоже сомневался в их разумности), он никак этого не показал, а только продолжал повторять: “Стесняйся, парень”.

Сэм решил, что единственное, что можно сделать, - это опуститься до уровня сверчка и общаться на его родном языке. - Стесняйся, ты сам валяешь дурака, - сказал он сверчку.

Это была ошибка. На мгновение это заставило сверчка замолчать, но затем он продолжил громче, чем когда-либо: “СТЕСНЯЙСЯ, ПАРЕНЬ!”

“О, черт возьми”, - сказал Сэм и попытался оттолкнуть сверчка в сторону. Но сверчок поднялся на свои длинные задние лапы и нанес Сэму такой удар по голове, что у него зазвенел колокольчик. Сэм ударил его в ответ. Сверчок ударил Сэма кулаком прямо в лицо. Сэм ударил сверчка по отбивным.

Эта потасовка отвлекла дерущихся с Разбитой дороги в заросли сорняков, и поэтому Сэм не знал, что Женщина по имени Шарон, возвращавшаяся со своего почтового поручения, прошла мимо, направляясь домой.

Сэм и сверчок осторожно кружили друг вокруг друга, подняв головы. Сверчок прыгнул и больно укусил Сэма в живот. Сэм вспомнил, что сверчки, хотя обычно и являются вегетарианцами, способны быть плотоядными. Сверчок теперь кричал во все горло своими крыльями: “ЗАСТЕНЧИВЫЙ ТЫ, ЗАСТЕНЧИВЫЙ ТЫ, ПОДНИМАЙСЯ, ПОДНИМАЙСЯ, ЗАСТЕНЧИВЫЙ ТЫ, ЗАСТЕНЧИВЫЙ ТЫ, ЗАСТЕНЧИВЫЙ ТЫ!!!” Сэм хлестнул его обоими хлыстами, нанес серию из одного-двух ударов руками по лицу, затем опрокинул его на спину, прыгнул ему на грудь и нанес несколько хороших ударов по мягкому заду.

Неустрашимый сверчок выгнул спину, перевернулся и сбросил Сэма с себя, затем вонзил зубы в грудную клетку Сэма и удержался. Сэм яростно вцепился в сверчка, нанося ему раны по всему телу, пока сверчок не выпустил свой укус на Сэма.

Сэм заметил, что несколько других самцов сверчков образовали кольцо зрителей вокруг бойцов. Даже если Сэму суждено победить этого сверчка, не подвергнется ли он нападению сородичей сверчка? На мгновение эта перспектива ослабила его, и он получил два сильных удара от своего противника.

Он упал. Помни, что ты инглдью, сказал он себе, а все инглдью обладают властью. Он с трудом дотянулся до своих гиталонгов, выпрямился и понял, что другие сверчки подбадривают его! “Поднимайся, парень!” - подбадривал один из сверчков. “Ударь его, парень, по голове!” - сказал другой.

Сэм ударил ногой и сбросил своего противника с гиталонгов, и когда сверчок упал, Сэм хорошенько врезал ему по голове, затем нанес сильный удар по макушке, от которого сверчок ткнулся носом в землю. Сверчок попытался подняться и сделал две хорошие попытки подняться, после чего рухнул всей кучей.

Другие сверчки захлопали крыльями в знак аплодисментов. Они хлопали, улыбались и подбадривали, а Сэм слегка поклонился и пошел своей дорогой. Небо, как он заметил, было полностью затянуто облаками, а погодные сегменты его сниффхипов увеличили вероятность грозовых дождей с 30? до 85?.

Его опасения, что его полностью бросили, вскоре рассеялись при виде интерьера Holy House, который кишел тараканами. Кухня, которую Сэм посетил первой, была переполнена тараканами, сражавшимися друг с другом из-за кусочков фрито на полу, а на столе была сцена толпы на арене бумажной тарелки с остатками мужского ужина: цыпленок по-королевски на тосте. Хотя Сэм был голоден, он не присоединился к ним. Он двигался незамеченным среди тараканов Святого Дома. Он вышел из кухни и вошел в комнату для бездельничания, где вокруг брата Чидиока Тичборна, который проповедовал, собралась толпа. Сэм понял, что был воскресный вечер, время обычного субботнего богослужения, но в этом было что-то особенное: они собирались прямо в присутствии Господа, Который, однако, казалось, не замечал сотен людей, собравшихся во Имя Его на полу вокруг Его непринужденного заведения, в котором Он сидел, пил и читал.

“Грешники! Загляните в свои сердца!” - призывал священник прихожан, которые в основном были христианами и не включали в себя тех, кого священник считал истинными грешниками. “Кто из нас может заглянуть в свое сердце и сказать: ‘Господи, я свободен от греха’? Вон Там восседает Сам наш Господь, и истинно говорю Я вам, хотя у Него может быть книга на коленях, Его взор устремлен на вас, Его всевидящее око заглядывает в ваше сердце, и Он знает, кто из вас соблюдал Его заповеди, а кто из вас грешил! Покайтесь, ибо Его ужасный гнев скоро обрушится на вас!”

Конечно, Сэм ничего этого слышать не мог, но он был впечатлен способностью священника удержать аудиторию, среди которой, как с удивлением заметил Сэм, был и его собственный отец, сквайр Хэнк, присевший на корточки с краю толпы, почти незамеченный, если не считать девушки, что-то шептавшей ему на ухо. Девушка, к еще большему удивлению Сэма, была Тиш, его собственная возлюбленная. Почему его отец был здесь? Почему она была здесь?

“О, какая это благословенная привилегия, ” продолжал служитель, - для нас, грешных, собраться сегодня вечером вместе прямо в Могущественном Присутствии Самого Господа, где мало кто из нас бывал раньше, обнажить перед Ним свои сердца и призвать Его суд. Покайтесь, говорю я, ибо час расплаты близок! Никто из вас не свободен от греха! Кто из вас пробовал мякиш, когда подошла бы корочка? Кто из вас предавался похоти и греху со своими сородичами по кровосмешению? Кто из вас прелюбодействовал? И кто из вас прелюбодействовал?”

Хотя Сэм не мог слышать, он мог видеть, и он увидел, что Тиш дрожит. Была ли она крестианкой? Он вспомнил ее веру в Судьбу, такую наивную, но страстную убежденность, и ему стало интересно, есть ли в ее сердце место для веры в бредни о Кресте, распространяемые Чидом Тичборном.

“О да, друзья мои, не сомневайтесь ни на минуту, что Он не восстанет против грешников среди вас и не поразит их! Он поразит тебя своими пулями! Его Священный Револьвер заряжен и готов! Хит вон там, рядом с Его Огромной Священной Хрустальной пепельницей, и он готов к использованию! Загляни в свое сердце, говорю я тебе, и спроси: это я, о Господь? Я тот, кто заслуживает Твоего наказания? Мои грехи оскорбили Тебя, о Господи?”

Сэму захотелось присоединиться к отцу и его возлюбленной. Он заметил, что его отец был единственным членом аудитории, на которого ораторское искусство проповедника не повлияло. Остальные, включая Тиш, казалось, были на грани истерического исступления. Некоторые склонили головы к полу в униженном умилостивлении. Другие, в основном самцы, поднимались и в отчаянии сжимали свои нюхательные кнуты. Третьи, в основном самки, в мольбе поднимали и кнуты, и нюхательные кнуты в направлении Мужчины. Все они пали ниц, когда министр крикнул:

“Помолимся! Всемогущий Человек, наш Отец, Который является Господом всего мира, мы умоляем Тебя внять нашей торжественной молитве”. Голос Чида, обращенного лицом вверх к Человеку, был таким громким, что можно было подумать, что этот Человек, если не Сэм, мог бы его услышать. Действительно, Сэм мог уловить одно-два слова тут и там. “Все мы виновны в нечестии! И преступлении! И беззаконии! И неправедности! И зло! О Господь, наш Человек, если на то будет Твоя воля, восстань против этих грешников и порази их Своим Святым Оружием!”

И воистину, Господь восстал. Он отложил книгу и встал. Но Он не поднял Свой револьвер. Он поднял Свой пустой стакан и отнес его в кухню, чтобы налить еще. Казалось, он даже не заметил молитвенного собрания на полу Своей комнаты для бездельников. Многие из них вскочили и поспешили в ближайшее укрытие в тот момент, когда коленные шарниры Лорда подняли Его вверх. Но большинство из них оставались на своих местах, усиливая пыл своей молитвы.

Тиш, как заметил Сэм, была среди тех, кто оставался на месте и молился почти вслух. Он увидел, что отец Сэм смотрит на нее с жалостью.

OceanofPDF.com


Глава восемнадцатая

Сихид был разочарован. Это была одна из его лучших проповедей и одна из его самых красноречивых молитв, вдохновленная не только их первой встречей на гиталонгах Лорда, но и тем, что сам сквайр Хэнк присутствовал в аудитории, хотя и на периферии, а не в первых рядах старейших старейшин и дьяконов, где он мог по праву присесть на корточки, если бы захотел. Что сквайр, этот неверный, вообще здесь делал? Надеялся увидеть, как Чид выставит себя дураком? Что ж, сквайр был бы удивлен. Даже если бы Господь не поднялся со Своим револьвером, в чем Чид был почти уверен, что Он это сделает, ночь еще только начиналась, богослужение только начиналось, Господь выпил не больше полпинты от кварты, которую Он обычно выпивал, и Чид, если бы использовал свои лучшие приемы, все еще мог бы вывести Его из себя.

“Брат и сестра, ” обратился он к толпе, пытаясь вернуть тех, кто бежал, “ Господь уходит, да, Он идет в Свою кухню, чтобы открыть Свой Сказочный холодильник и взять еще кубиков льда, но Он придет снова! Будьте верны и бдительны со мной, друзья, пока Господь не вернулся. А пока несколько объявлений”.

Следующее собрание "Женской помощи" состоится в четверг вечером. На субботнем молитвенном завтраке для мужчин будет приглашенный оратор. Во вторник вечером Молодежное братство Крестоносцев отправится на прогулку в Банти-Крик.

- Брат Дакворт, - попросил Чид, - не будете ли вы так любезны ознакомиться со списками членов клуба?

Чид предоставил слово старейшине Дакворту, и Толберт встал, чтобы объявить: “Брат и сестра, старейшины и дьяконы этой церкви с гордостью объявляют, что шестьдесят три молодых человека достигли возраста имаго и состарились; семь петухов раскаялись в своих прошлых грехах, искупили свое исключение и попросили принять их обратно в лоно церкви. Дьяконы и старейшины с глубокой скорбью объявляют о следующих исключениях из церкви: Брата Терона Коу, который был признан виновным в кровосмешении с семью своими дочерьми, больше нет с нами. Брат Джесси Кленденен-младший был признан виновным в чрезмерной ненормативной лексике и исключен. Брат Гектор Дакворт, который, как я рад сообщить, мне не брат, признался в кровосмешении с пятью своими сестрами и исключен из списков. Сестра Нэнси Уиттер совершила инцест с восемью своими сыновьями и ее больше нет среди нас....”

Чид лениво выслушал это перечисление проступков, отступничества, изгнаний и выговоров и отметил, что оно было не хуже обычного. Его взгляд и нюхательный кнут блуждали по собравшимся, отмечая их реакцию на это перечисление проступков, и все они выглядели должным образом серьезными и раскаивающимися ... Все, кроме одного, который ухмылялся. Кто был этот незнакомец? Да, похоже, это был сын сквайра Хэнка по имени Сэмюэль. Что сквайр Сэм здесь делал? Хуже того, почему на его лице была такая идиотская ухмылка во время этого публичного признания в ужасном грехе? Думал ли он, что это забавно, что так много членов церкви были изгнаны и подвергнуты бичеванию?

Глаз Чида и нюхач двинулись дальше, останавливаясь то тут, то там, пока он не заметил свою собственную семью, свою жену Айлу Фрэнсис и нескольких их детей — но где же был Арчибальд? О, да, там был Арчибальд, на другой стороне собрания, рядом со сквайром Хэнком, но разговаривавший с какой-то девушкой, той самой женщиной, которая была там на Бродячей Дороге ранее этим вечером, которая видела, как Женщина отправила Свое письмо Господу. Чид поняла, что она дочь Джози Динглтон, и, вероятно, потому, что она была результатом того мраморного шарика, который Чид подарил Джози в момент (или два часа) слабости и искушения, она тоже была родной дочерью Чида, следовательно, сводной сестрой Арчи. Чиду следовало бы не забыть прочитать Арчи небольшую лекцию о том, что он так подружился со своей сводной сестрой. По крайней мере, Чид пришлось бы сказать мальчику, чтобы он не разговаривал с ней во время богослужения.

Но Чид вспомнил, что Тиш, вероятно, в трауре по своим родителям, и это напомнило служителю, что он должен провести похороны, поэтому, когда брат Дакворт закончил объявлять об исключении и снова присел на корточки, Чид снова поднялся и сказал: “Что ж, брат и сестра, может быть, у нас есть время до того, как Господь вернется, чтобы позаботиться о похоронах на этой неделе. За последнее время, прошедшее с нашей последней встречи, ушли на запад следующие люди, и настоящим мы вверяем их души Господу: Мальвина Суэйн Меррисон скончалась от старости на двадцать седьмом месяце; Джеймс Т. Борн, любимый сын Милларда и Глэдис Борн, всего в третьем возрасте, был съеден саламандрой; ребенок Нолана и Берты Коу, шестнадцать человек, в третьем возрасте, были загрызены клещами; девять детей четвертого возраста Фреда и Глэдис Борн были съедены саламандрой. Флорентийский чисмайрз был поглощен писмайрами.

“ А теперь давайте посмотрим, ” продолжал Чид, порывшись в памяти. - Брата Родни Стэплтона съел соловей. И, о да, вся семья Кларенса и Беатрис Уиттер и их шестнадцать детей-имаго, пятнадцать детей четвертого возраста, шестнадцать детей второго возраста и тринадцать новорожденных нимф и юношей - все были поглощены противоположностью, пусть Наш Господь и Спаситель Джошуа Краст заберет их всех и каждого, чтобы они жили вечно по Правую Руку от Человека! Теперь давайте посмотрим, да, также маленький Джозеф Дональд Динглтон, съеденный зеленой лягушкой, умер раньше своих родителей, Джона или Джека Орвилла Динглтона и жены Джозефины, логдвеллеров из Карлотта, которых в последний раз видели в пивной на кухне Лорда, где им вообще нечего было делать.

И последнее, но не менее важное: всего несколько минут назад там, на Бродячей Дороге, на моих собственных глазах брат Люк Уиттер был раздавлен подошвой Женщины из Парфенона! Теперь, друзья мои, я хотел бы сказать вам, что она сделала это с определенной целью, что она увидела его и наступила на него, чтобы наказать или восхитить, но я действительно верю, что это было чистой случайностью. Но кто может сказать? Может быть, Люку было все равно, или, может быть, он думал, что заслужил это из-за своей жены Нэнси ....”

Чид уловил пробежавший по толпе ропот, но это было не из-за его слов. Те, кто сидел в задних рядах аудитории, услышали шаги возвращающегося Господа! И снова многие прихожане юркнули под ковер или предметы мебели, но и снова большинство из них остались стоять как вкопанные и с обожанием смотрели, как Господь возвращается к Своему непринужденному отдыху и погружается в него. Малыш был рад, что Лорд вернулся. Почему Он так долго ждал? Возможно, он перекусил в кухне, а это означало, что на полу могло быть еще больше корок и крошек. Да, некоторые из верующих стали изменять друг другу и отошли в сторону кухни.

“Подождите там!” Крикнул Чид, останавливая их на полпути. “Эта служба еще не закончена! Ну, нет, друзья мои, мы только начали! У меня для вас действительно важное сообщение сегодня вечером! Но сначала, брат Чисм, не споешь ли ты нам пару гимнов?

Дьякон Фент Чисм встал и, используя оба своих хлыста, чтобы задать темп, исполнил собравшимся гармонизацию из четырех частей песни “Я встречу вас утром на этом Великолепном берегу Сладкого Бай-энд-Бай Прямо по верхней стороне Его Благословенной Руки”. После четырех куплетов и припева Фент Чисм провел их через “Старую блестящую булавку, Где Истекал кровью Мой Спаситель, Я Оперусь на Эти Вечные Руки и буду готов Покинуть Этот мир и отправиться в Страну Славы”.

Теперь самое интересное, сказал себе Чид, когда смолк последний припев и он взял последнее слово, чтобы начать свою возобновленную проповедь: “Слава земле! Как сладок этот звук! Да, братство и сестра, мы все встретимся в Стране Славы! Но кто будет ждать нас там? Конечно, тех, кого я только что похоронил, тех, кого съели лягушки, саламандры, опоссумы, клещи и все такое прочее, и тех, кто скончался от глубокой старости или просто исчез, но больше всего, друзья мои, я говорю вам, те, кто будет ждать, чтобы спасти нам место, будут теми, кто уже был убит Его Священным Оружием!

“ Ты же знаешь, что я не упомянул никого из них в своих похоронах на этой неделе. Ты знаешь, почему я не упомянул о них, потому что им не нужны похороны! Носсири, их души уже в Стране Славы! На прошлой неделе нижеследующие не вышли на естественный запад и не были съедены тварями, но были восхищены и разнесены в пух и прах Святыми Пулями Господа! Брат Джон Томас Меррисон! Брат Карл Генри Дакворт! Брат Арнольд Джастин Чисм! Сестра Джессамин Сью Плоурайт! Сестра Софрония Марабель Коу! И брат Оскар Роберт Уиттер! Это святые, которые были восхищены и освящены в огне Его Костра!”

Этот момент понравился Чиду больше всего, и он сделал паузу, чтобы перевести дух и настроиться на следующие слова: “Кто будет писать их сегодня вечером? Кто из вас уже избран для Священного Огня? Кто будет храбро стоять с поднятой головой и спрашивать: ‘Это я, Господь?’ Загляните в свои сердца, я говорю, и спросите себя: ‘Готов ли я?” Чид не чувствовал вины за это противоречие. Он знал, что лучший способ удержать их - сбить с толку. Пусть они не будут уверены, было ли бегство на запад под обстрелом наказанием за грех или восхищением и наградой за веру, следует ли избегать превращения в пух и прах за счет чистой жизни или искать окончательного спасения. Ни одна теологическая школа не привила Чидиоку Тичборну этого фундаментального урока евангелизма: растерянность - основа веры. Живем ли мы на восток для того, чтобы стремиться на запад или избегать его?

Более восприимчивые уже были доведены до исступления позами и молитвами, некоторые из них громко кричали: “Это я, Господь?” и “Я готов?”, в то время как другие напрягали все свои тела в направлении Мужчины и заявляли: “Это я, Господь!” и “Я готов!” "Конечно, - подумал Чид, - сам Господь мог слышать их". Он с удовлетворением заметил, что сквайр Сэм Инглдью перестал улыбаться своей глупой ухмылкой и с удивлением оглядывается вокруг. А затем, словно молодой сквайр не мог вынести вида такой веры и рвения, он выскользнул из толпы и исчез в темноте. "Скатертью дорога", - подумал Чид.

Мне бы точно пошло на пользу,подумал Чид, если бы Господь пристрелил кого-нибудь из этих инглдьюз. Это не только укрепило бы власть Чида над неверующими и отступниками-крестоносцами, но и уменьшило бы на одно препятствие для захвата Парфенона крестоносцами.

“Еще немного шума, - сказал себе Чид, - и Сам Господь, возможно, услышит нас”. Он крикнул толпе: “КТО ГОТОВ?!?” и приказал им: “ХВАЛИТЕ ЕГО! ХВАЛИТЕ ЕГО СВЯТОЕ ИМЯ!”

Среди собравшихся поднялся шум, смешанный с криками: “Я ГОТОВ!”, “ВЫБЕРИ МЕНЯ, ГОСПОДЬ!” и “ДА БУДЕТ БЛАГОСЛОВЕННО ИМЯ ГОСПОДА!” А дикону Фенту Чисму удалось заставить несколько десятков из них спеть громкий припев “Готовлюсь покинуть этот мир скорби, чтобы возглавить Свои гиталонги и отправиться в Страну Славы Вон Там”.

Даже Арчибальд, с удовлетворением отметил Чид, перестал дурачиться с этой динглтонской девчонкой и начал проникаться духом происходящего. Но Чид молча молился Господу пощадить Арчибальда и всех остальных членов его собственной семьи, включая особенно его самого, хотя он быстро добавил: “Но если на то будет Твоя воля, Господь, и я Тебе больше не нужен, чтобы присматривать за Твоей паствой, тогда просто Вознеси и меня”.

Затем, каким-то образом, шум всех этих молитв и песен, сама громкость этих сотен голосов, вознесенных в поклонении и мольбе, должно быть, достигла Его. Он закрыл книгу, которую читал, и, казалось, на мгновение уставился в пространство, как будто размышляя о том, что только что прочитал, но затем протянул руку и повернул Свою настольную лампу так, чтобы она полностью освещала все собрание. Лорд вышел из состояния непринужденности.

“ Черт! ” выругался Лорд и схватил Свой револьвер. “БАХ!” - произнесла Святая Пушка и отправила дьякона Фента Чисма в Страну Славы, о которой он пел. Так много верующих было так близко к гиталонгам Господа, что Господь начал топать ногами одновременно с тем, как стрелял, и пронесся под его ботинками по нескольку человек за раз, едва не задев самого Чида. “КЕР-БАХ!” - снова произнесло Священное Ружье и уничтожило Айлу Фрэнсис Тичборн, жену Чида. “О, возьми меня следующей!” - Воскликнул Чид со странной смесью горя по жене и восторга от собственного неминуемого Восторга.

Но Господь целился не в него. Господь целился в одного из трех человек: Арчибальда Тичборна, Тиш Динглтон и сквайра Хэнка Инглдью. “О, пусть это будет сквайр!” Чид закричал.

“ПЛЮ!” - произнесло Священное Ружье, и Чид оглянулся, чтобы посмотреть, кто из троих попал, но ни в кого из них не попал. Господь промахнулся? Чид поднял глаза и увидел, что веко Лорда, крышка Его наблюдательного глаза, была закрыта прилипшим тараканом! Какой-то богохульный петух вскарабкался на персону Господа и свалился с Его макушки в момент выстрела, схватив Его за веко прицельного глаза! Господу было суждено промахнуться!

“ААААГГХХ!” - воскликнул Лорд и выронил Свой револьвер, который раздробил Стэплтоны, и ударил Себя по лицу, отшвырнув обидевшегося петуха-таракана, затем поднял и схватил Свой гиталонг. Господь застрелился в Своем собственном гиталонге!

OceanofPDF.com


Глава девятнадцатая

Когдахен Тиш услышала четвертый взрыв, она подумала, что это еще один разряд Святых Пуль Господа, но как это могло быть? Священный Револьвер валялся на полу, поверх бедных мистера и миссис Гораций Стэплтон с запада, а Сам Господь растянулся на Своем продавленном диване, в агонии сжимая Свой гиталонг, стеная и проклиная. Нет, четвертый взрыв, должно быть, был произведен кем-то другим, стрелявшим из пистолета, но кем?

Тиш обнаружила, что в один из ее гиталонгов попал кончик хлыста Арчи Тичборна, который тянул ее и говорил: “Давай, девчонка, сматываемся отсюда!” Он провел ее через старое пулевое отверстие в стене в пространство за стенами, в пустынный коридор, где они были прижаты друг к другу в своем укрытии. Прятались от чего? Тиш задумалась. Затем раздался пятый взрыв, и она подпрыгнула, прижавшись к Арчи, который обхватил ее своими хлыстами и сказал: “Полегче, милая, он может застать нас здесь”.

“ Он не пытается добраться до нас, ” сказала Тиш. “ В него стреляли. Кто-то стреляет в него.

“ Это больше не стрельба, ” со знанием дела заявил Арчи. “ Это гром. Собирается дождь”.

“ Никто в Него не стреляет? - Спросила Тиш.

“Он застрелился”, - сказал Арчи. “Он целился прямо в меня, но промахнулся и застрелился”.

“ Это Уэст? Тиш с благоговением спросила.

- Нет, он просто проделал большую дыру в своем гиталонге и упал на свой раскладной диван.

- Но Он с запада, - обеспокоенно заявила Тиш.

“ Я сомневаюсь в этом, ” сказал Арчи. - Просто он не будет много разгуливать.

“ Тогда почему мы прячемся? - спросила она.

- Там все еще опасно, - сказал Арчи.

Прозвучал шестой взрыв, заставивший Тиш и Арчи снова подпрыгнуть и крепче обнять друг друга. Хотя они знали, что это был гром, а не стрельба, он был так близко, так громко и так сотрясал, что казалось, стены Святого Дома вот-вот рухнут. Ничто так не способствует сближению, как опасность, и Тиш была удивлена, обнаружив, что они с Арчи уже стали такими близкими друзьями, как будто она знала его всю свою жизнь. Неужели только позавчера вечером она впервые увидела его на вечеринке у Карлотт, восхитилась им и пожелала, чтобы он обратил на нее внимание? Теперь он определенно обратил на нее внимание. Близость их тел напомнила ей и о той ночи, когда они вдвоем спрятались от Господа. Была ли здесь космическая параллель, что они снова прятались от Господа? Или они прятались только от грома? Или от чего?

Раскаты грома усилились, как будто он выслеживал их, и даже стена, за которой они прятались, не защищала от вспышек молний. Теперь она слышала ровный барабанный стук дождя высоко над крышей и даже по стенам дома и оконным стеклам.

Спустя долгое время Тиш спросила: “Разве мы не должны пойти посмотреть?”

“ Что видишь? - Спросил Арчи.

“ Если с мужчиной все в порядке, - сказала она. - Если он не... западный.

“ Мы, Дарсен, никуда не пойдем, ” сказал Арчи. Затем он слегка поцеловал ее. “ Давай останемся здесь на всю ночь. Он поцеловал ее еще крепче.

Тиш была в восторге. Чего сквайр Сэм никогда не делал, хотя и дарил ей шарик, так это поцеловать ее. Она подумала о сквайре Сэме, о прошлой ночи и сегодняшнем утре. Но она не хотела думать о сквайре Сэме в такой момент. Ее мысли уже разрывались между Арчи, который был так близко от нее и становился все более интимным, и Мужчиной, который мог быть в опасности, а был, по крайней мере, в агонии. У Арчи были такие красивые большие глаза. И такие спокойные манеры. Для сына священника он казался почти равнодушным к страданиям и ранам Господа. Или, может быть, будучи сыном священника, он знал о Господе то, чего не знала она. Возможно, он знал, что Господь бессмертен и не может уйти на запад.

“Если Он не сможет ходить, как Он сможет раздобыть что-нибудь поесть?” - спросила она.

-Кто?-спросиля.

“Господь”.

-О, Он. Это все, о чем ты можешь думать в такой момент?

-Какие,например?

- Вот так, здесь и сейчас, вот так: я обхватил тебя обеими руками, детка. Арчи снова поцеловал ее, прямо в губы.

Тиш поверила бабушкиной сказке о том, что, как только девушка оплодотворяется шариком мальчика, она больше не может испускать феромоны. Таким образом, она была удивлена, обнаружив, что от нее исходит чуть-чуть ее особых духов, которыми в замкнутом пространстве этого коридора-в-стене она не могла удержаться от того, чтобы осторожно не опрыскать Арчи.

“Ммм”, - сказал он, шевеля нюхательными трубочками, узнавая ее запах. “Ух ты, лапочка, если ты не будешь осторожна, у меня может начаться легкое головокружение”.

Однако была одна бабушкина сказка, в которой не было ни малейшей ошибки: как только девочка взяла шарик у мальчика, она уже не сможет взять другой. Таким образом, когда крылья Арчи поднялись, обнажив спину, покрытую пеной от аффи-диззи, она смогла устоять перед искушением, несмотря на свой голод.

- Ну же, милая, попробуй, - настаивал он.

- Спасибо, я сегодня уже поела, - солгала она.

“ Что? Он странно посмотрел на нее. “Ни одна девушка не может пройти мимо affy-dizzy, независимо от того, сколько она сделала”, - объяснил он, как будто она не знала.

За стеной было так уютно и романтично. За стеной продолжались раскаты грома и ровный стук дождя. За всю свою жизнь Тиш никогда не слышала, не видела, не нюхала и не ощущала такой грозы, как эта, и она начала задаваться вопросом, не было ли это не просто сильным дождем, а чем-то большим. Господь застрелился. Мир менялся. Возможно, наступал конец света. Возможно, все эти ужасные звуки снаружи были не просто раскатами грома, а взрывом бомбы.

Почти рассеянно она протянула руку, приложила мазок к "аффидизити" и поднесла его ко рту.

OceanofPDF.com


Глава двадцатая

Ми черт бы побрал этого проповедника ко всем чертям, выругался про себя Док, ковыляя среди тел раненых и тех, кто бежал с запада. Затем он невольно усмехнулся ужасной иронии своей собственной клятвы: это сделал Мандамнинг. К сожалению, Мандамнинг не наказал сукиного сына проповедника, но, несомненно, лишил восток нескольких хороших людей: там лежали разрозненные останки Фент Чисма, и Док не мог им ничем помочь. Здесь было несколько человек, раздавленных до неузнаваемости, хотя от одного из тел пахло стариной Джонсом Ледбеттером, а на краю свежего пулевого отверстия Док подобрал сломанный нюхательный кнут, хорошенько его понюхал и опознал, что это все, что осталось от Айлы Фрэнсис Тичборн, собственной жены проповедника. Где был проповедник? Неужели ему было все равно? Может быть, подумал Док, тот последний выстрел поразил самого проповедника. Но нет, было ясно, что последний выстрел пришелся прямо в брюшную полость Человека, между предплюсневой и плюсневой костями; пуля прошла сквозь ботинок, вышла через подошву и оставила еще одну дыру, кровавую, в полу. “Извините, мистер, я ничего не могу для вас сделать”, - непочтительно сказал Док мужчине, который с явным страданием лежал на Своей кушетке. “Но если бы я был на твоем месте, я бы взял себя в руки и наклеил на тан что-то большее, чем Пластырь”. Док переключил свое внимание с истекающего кровью Человека на истекающих кровью петухов, тех, в ком еще оставалась искра востока и кто мог воспользоваться его помощью. Хорасу Стэплтону всю кишку раздавило в лепешку из упавшего револьвера, и он уже был на западе, но его жена Марта все еще находилась немного восточнее, ее грудная клетка прогнулась, но живот почти не пострадал. Док успокаивал ее. “ С тобой все будет в порядке, Марти. Просто лежи спокойно и не пытайся двигаться.

Когда прозвучал четвертый взрыв, Док не дернулся, распознав, что это было: гром. Высоко в небе. Снаружи. Великие боги, подумал Док, который верил в великих богов, стреляют из своих пистолетов. Его звездочеты были слишком слепы, чтобы заметить далекую вспышку света, предвещающую пятый взрыв, но его основные глаза уловили ее, убедившись, что это действительно молния, и когда раздался грохот, он решил, что приближаются грозовые тучи. Нам, на берегу, нужно хорошенько побрызгаться, подумал он. Как любой таракан, он любил дождь, но ненавидел молнии, не из-за шума, а из-за света.

Между раскатами грома он услышал еще один звук: стон, исходивший не от Человека, а от таракана. Еще один выживший после Человеческого гнева или провокации проповедника, или того и другого, был где-то вне поля зрения. Док настроил свои нюхательные кнуты и попытался определить местонахождение жертвы по запаху. Его привлекала близость непринужденного мужского веселья; запахи и звуки доносились откуда-то сверху, из подушек приветствия, высоко вверху. “Кто там, наверху?” Док позвал, затем повторил свои слова, но ответа не получил. Либо жертва была настолько ранена, что не могла отвечать ... либо была глухой. Более вероятно последнее, подумал Док. Ему нужен был толчок, чтобы поднять настроение. Он огляделся в поисках кого-нибудь, кто поддержал бы его. Шестеро сыновей Марты Стэплтон, Дик, Вик, Рик, Мик, Ник и Джик, собрались вокруг нее, и несколько других выживших бродили вокруг в оцепенении, но большинство тараканов разбежались по своим платьям или стоянкам автомобилей.

Доку просто придется поднимать шумиху, насколько это в его силах, без посторонней помощи. Он подтянулся своим единственным хорошим гиталонгом с левой стороны, ухватился за ткань чехла и подтянулся, затем ухватился двумя руками с правой стороны своей покупки-треноги и медленно подтянулся, переваливаясь через гиталонг, вверх по краю чехла, пока не достиг края подушки сиденья и не смог прекратить подъем. Запыхавшийся, с колотящимся сердцем, он шарил по краям подушки сиденья, пока в расщелине на самой спинке не обнаружил распоротого брюхом кверху таракана, которого и предполагал найти. Мальчик все еще был на востоке, дышал и все еще был цел, ни гиталонг, ни сниффвхип не пропали, но он был в оцепенении, оглушен до бесчувствия. Серьезных травм или видимых повреждений не было, но изо рта и вокруг ножки одного нюхача вытекал ихор. Док пощупал его пульс, который был слабым и неровным. “Удивительно, ” сказал он, “ что удар не заставил твои задние лапы снова стать пригодными”. Но бедняга его не слышал. Он повысил голос. “ЭТО БЫЛ СМЕЛЫЙ И УМНЫЙ ПОСТУПОК, КОТОРЫЙ ТЫ СОВЕРШИЛ!” - крикнул он одному из хвостоколов. “НИКТО НА ЗЕМЛЕ, КРОМЕ ТЕБЯ, НЕ СМОГ БЫ ЭТОГО СДЕЛАТЬ”.

Мальчик сфокусировал взгляд и уставился на Дока, попытался улыбнуться, затем попытался заговорить, но Док шикнул на него. О перемещении его не могло быть и речи; ему пришлось бы оставаться абсолютно неподвижным в течение нескольких часов, что было бы критично. “МОЖЕТ БЫТЬ, ТЫ ОСТАНЕШЬСЯ НА ВОСТОКЕ”, - сказал Док, даже если это была ложь во спасение, - “НО ТЫ ДОЛЖЕН ПРОСТО ЛЕЖАТЬ СПОКОЙНО И СТАРАТЬСЯ НЕ ДВИГАТЬСЯ”. Мальчик позволил своим глазам расфокусироваться, и Док присел рядом на корточки, откуда мог следить за сердцебиением и дыханием. Он вытер ихор, стекавший с губ, и с удовлетворением увидел, что он больше не течет. Он вернул нюхательные плети в расслабленное горизонтальное положение вдоль тела и легонько похлопал по ним, чтобы они снова не вскакивали.

Теперь дождь можно было не только обонять, но и слышать. Гром продолжался и продолжался, и периодические вспышки молний освещали интерьер комнаты бездельников, но вездесущим звуком был шум льющего дождя. Со своего места, по прошествии нескольких минут, Док мог видеть Человека, но не пол; он не мог сказать, что происходило среди жертв и выживших внизу, но он мог видеть, что Человек перевернулся на спину, на кушетке, и, возможно, потерял сознание от боли или потери крови. “ТЕБЕ ЛУЧШЕ НЕ СПАТЬ!” Док прикрикнул на Него, и его пациент снова насторожился, а Док извинился: “Я НЕ ИМЕЛ В ВИДУ ТЕБЯ. Я КРИЧАЛ НА ГОСПОДА. НО ЕСЛИ ПОДУМАТЬ, ТЫ ТОЖЕ НЕ СПИШЬ.

- Спасибо, док, - пробормотал пациент.

“ НЕ РАЗГОВАРИВАЙТЕ! ” заорал Док. - ДАЖЕ НЕ ДУМАЙТЕ О ТОМ, ЧТОБЫ ПЫТАТЬСЯ ЗАГОВОРИТЬ. Ты просто позволишь мне говорить. Мужчина лежит кверху брюхом на своей кушетке, с ужаснейшей раной в брюшной полости. Ты заставил Его выстрелить Себе в затылок, ты знал об этом? Заткнись, не отвечай. Я думаю, ты сделал это ненамеренно. Когда ты взобрался на Его голову и заставил Его скучать по твоему отцу и твоей возлюбленной, ты не знал, что если бы Он промахнулся, То ударил бы Себя по собственному желудку, не так ли? Тише. Он знал Себя лучше, играя со Своим пистолетом, чем обычно. Он знал, Что застрелится, если не будет осторожен. Но, возможно, ты оказал Ему услугу. Да, возможно, он бы сделал что-нибудь похуже, если бы ты не преподал ему урок. Все, что у него есть, это, возможно, перелом одной или двух плюсневых костей и, без сомнения, раздробленная часть второй и третьей клиновидных костей предплюсны, но он больше не сможет ходить, пока не произнесет нужное заклинание.

Словно для того, чтобы опровергнуть прогноз Дока, Человек внезапно принял сидячее положение, встал на одну ногу и запрыгал, потом заковылял, потом снова запрыгал, возвращаясь к Своему непринужденному настроению! Док испугался, что Господь шлепнет Своей задницей прямо по нему и его пациенту, и он съежился, и стал спорить сам с собой, стоит ли пытаться запихнуть себя и своего пациента поглубже в щель между подушками. Но Лорд просто подошел, чтобы взять Свой бокал с бурбоном со стола рядом с "ура", поднес его ко рту и осушил в пару глотков, затем повернулся, запрыгал и заковылял, но не обратно к дивану, а в сторону кухни. Он оставлял кровавый след по всему ковру и линолеуму. “ТЫ ПРИДУРОК!” Док заорал, к черту богохульство: “УБЕРИ ЭТИ ГИТАЛОНГИ! ПРИВЯЖИ РЕПУ К ЭТОМУ ТАНГУ!”

Как будто Господь услышал его, когда Он вернулся, Он нес в одной руке нераспечатанную новую бутылку бурбона, а в другой - льняную скатерть. Снова плюхнувшись на диван, он первым делом открыл бутылку и отпил прямо из нее. Док крикнул: “ПРИЛОЖИТЕ НЕМНОГО К РАНЕ, ДЛЯ ПРОФИЛАКТИКИ!” но его проигнорировали или не услышали. Затем мужчина принялся рвать скатерть в клочья. Одной полоской ткани он неуклюже завязал пьяный жгут вокруг лодыжки и затянул его. Затем Он снял и выбросил Свой ботинок, в котором зияло кровавое пулевое отверстие на подъеме, еще одно - на подошве, и снял носок, пропитанный кровью. Док мельком увидел уродливую рану, прежде чем Мужчина начал обматывать Свой гиталонг полосками скатерти. Док поморщился при виде и раны, и повязки - нестерильных лоскутков льна, которые, вероятно, привели бы к появлению колонии стафилококков вокруг раны и внутри нее, не говоря уже о столбняке.

Любительская перевязка закончилась, Мужчина сделал еще несколько жадных глотков из бутылки, причмокнул губами, вздохнул, затем снова лег на диван и снова закрыл глаза. Молнии и гром продолжались, но шум дождя был громче всего. Душащий жаб ливень, подумал Док. Он надеялся на это. Он не утратил любви к жабам. Он протянул руку и проверил дыхание и пульс своего пациента; дыхание было глубже, пульс ровнее, но слабее. Мальчик все еще был в сознании. Почему я продолжаю называть его мальчиком? Спросил себя Док. Он взрослый парень, толстый, как какашка. “Да, может быть, ты оказал Господу услугу”, - повторил Док, хотя понимал, что говорит недостаточно громко, чтобы его услышали оглушенные хвостовые оперения. “Может быть, ты оказал нам всем услугу, если Господь усвоил Свой урок - больше не баловаться с этим огнестрельным оружием”. Док усмехнулся. “Может быть, ты разорил проповедника с его Вознесением и всем прочим. И, может быть, - Док сделал паузу и задумался о масштабности этой идеи, - просто, может быть, бомбы никогда не будет.” Он был удивлен самому себе за то, что ему пришла в голову такая мысль, которая противоречила его обычному пессимизму в этом вопросе, его непоколебимой вере в катаклизм, который уничтожит мир, каким мы его знаем.

Если только ... И это была другая, непохожая мысль ... Если только это событие сейчас, сегодня вечером, не было Бомбой. Возможно, Бомба была всего лишь одним выстрелом из пистолета в сердце Человека, который заставил бы Его отправиться на запад, если не отбросить Его окончательно, раз и навсегда, так что Он больше не был бы здесь, чтобы обеспечивать Своих тараканов, которым пришлось бы искать спасения в другом месте или умирать с голоду на западе.

“Теология действительно сложная штука”, - сказал Док Суэйн своему пациенту, снова вспоминая, но не заботясь о том, что его пациент был слишком глух, чтобы слышать его, и по мере того, как проходили ночные часы, он продолжал говорить. Пациент не сводил глаз с лица Дока Суэйна, как будто читал по его губам, держал свои бесполезные задние лапы выпрямленными и создавал видимость того, что слушает. Док Суэйн больше рассказывал о прежнем Пребывании, о котором он никогда не знал, а только изучал и о котором до сих пор ежедневно мечтал, о Пребывании, Более населенном почти таким же количеством мужчин, женщин и Детей, сколько сейчас петухов осталось у одного Человека. Этот Человек, наш Человек, не был даже в родстве с древним народом Стэй Мора; Он был скорняком из далеких краев, чужаком, пришельцем, даже если Он прожил в Святом Доме дольше, чем могли припомнить все, кроме самых старых петухов. Док Суэйн был одним из таких: он помнил, как в детстве, почти два года назад, наблюдал, как Человек переезжает в старый отель Stay More, который когда-то был домом для молодых людей, прежде чем стать отелем, и был заброшен много лет назад, прежде чем Человек переехал в него и установил Потрясающий холодильник, кладовую, хлебницу, пакет с продуктами и другие хорошие вещи. Хотя Этот Человек не одевался, как древние Люди Стэй Мора, и не говорил, как Они, и не практиковал Их обычаи, Он все равно был Мужчиной, и единственным Мужчиной, который у нас был. Может, Он и не был таким Всемогущим, каким Его считали крестоносцы, но Он был Господом.

“ГОСПОДИ, ТОЛЬКО НЕ ПАДАЙ В ОБМОРОК!” - Крикнул Док Суэйн, потому что было очевидно, что Он намеревался заглушить Свою боль бурбоном. Дока так и подмывало подойти к Нему, взобраться на Него, пощекотать, попытаться удержать Его в сознании или, если это не удастся, убедить других присоединиться к его усилиям. Для этого ему пришлось бы оставить своего пациента, и, насколько он был обеспокоен, даже помимо чувства преданности своему виду, если бы Доку пришлось выбирать между Человеком и Сэмом, он выбрал бы Сэма в любое время.

Наступил день. Дождь прекратился, но лишь на мгновение, как будто остановился, чтобы перевести дыхание, прежде чем напасть сильнее.

OceanofPDF.com


Глава двадцатьпервая

“Чльет на вилы, кошек и собак!” Заметил Джек, вздрагивая от проливного дождя. Он не возражал против влаги, которая не могла проникнуть в вырез, но сила тяжелых капель сбивала его с ног, а капли были холодными.

Подумала Джози, что отвлекло ее от мыслей о долгом походе. “Некоторые люди думают, что кошки и собаки падают от дождя?” - спросила она и рыгнула.

“А?” - сказал Джек. “Не-а, это просто одна из тех старых поговорок, поливающих кошек и собак. Ты когда-нибудь видел, как собака падает с неба?

- Я никогда не видела собак, - сказала Джози, споткнулась о камешек из песчаника и упала.

“Ты все еще пьяна, как сучка скрипача?” Спросил Джек, помогая ей надеть гиталонги. Он и сам был не совсем трезв, но они никогда не добрались бы до дома, если бы его старушка не перестала падать духом, задавать дурацкие вопросы и рыгать, как кузнечик.

- Что такое “сучка скрипача”? - Спросила Джози.

“О, это всего лишь порода собак”, - сказал он. “А теперь заткнись, Мау, и смотри, куда идешь”. Он поднял ветку травы, чтобы очистить ее от хлыстов, затем подсунул под себя. Идти было тяжело. С прошлой ночи, за исключением ярких дневных часов, которые вынудили их искать темноты в заброшенной муравьиной норе, они медленно пробирались домой из Сада Лорда и Мусорной Кучи, где они заблудились на все то время, которое потребовалось им, чтобы протрезветь настолько, чтобы идти. Джек никогда не забудет ужас тех невероятно долгих мгновений, когда он был в воздухе, внутри пивной банки, мчащейся в неизвестность, остатки пива кружились вокруг них и попадали в рот и дыхало, и невесомость, которая продолжалась и продолжалась, пока с ужасным толчком и грохотом банка не приземлилась среди груды других банок, не только пустых пивных, но и банок из-под пустой свинины и фасоли, банок из-под пустых ананасов, банок из-под пустых равиоли, банок из-под разлитого моторного масла мощностью 30 вт. Если бы я не был инглдью, сказал себе Джек, меня бы выбросило на западный берег в качестве стрелка. Они потратили несколько часов, приходя в себя после аварии, питаясь только остатками пива в банке, причем довольно большим количеством, а затем нашли выход через открытую крышку банки, которая, к счастью, лежала на боку, и оказались среди всех этих других банок, исследование которых и побег из которых заняли у них весь остаток ночи.

Мусорная куча Лорда была сказочным местом, и Джек был полон решимости вернуться туда со всей своей семьей на прогулку и пикник как-нибудь вечером, когда погода будет хорошей. Сегодня вечером погода была ужасно несправедливой, и вспышки молний напугали Джози и привели Джека не к полной трезвости, а к частичному избавлению от похмелья. Было так много света от небесного электрического табло, что Джек испугался, что станет легкой добычей для любого ночного существа, пока не понял две вещи: ночные хищные существа были так же встревожены молнией, как и он, и все они промокли и искали укрытия. Если бы у меня было столько здравого смысла, сколько у Человека в отношении блохи, сказал себе Джек, я бы тоже искал укрытия, но он знал, что если дождь будет продолжаться так же, как сейчас, его выпадет так много, что землю изрежут новые ручейки, и они никогда не доберутся до дома. Удерживаться на относительно высокой поверхности уже было непросто. Конечно, Джек был хорошим пловцом, как и Джози, но плавание продвигалось медленно и утомительно.

Тропинки, по которым Человек шел от Карлотт к Своей Мусорной куче или наоборот, были немногочисленны и нечасты, и поэтому заросли травы и сорняков препятствовали их долгому путешествию. Расстояние не могло составлять и половины фарлонга, но казалось, что это мили, и было почти утро, когда Джек и Джози завернули за угол Холи-Хауса и снова увидели свою родную Карлотт со смесью ликования и усталости.

Последняя миля любого путешествия - самая трудная, и казалось, что они никогда не доберутся домой до рассвета. Кошки и собаки перестали падать, как только переступили порог знакомого лога. Все их дети уже самостоятельно забрались в свои спальные уголки ... Все, кроме одного, мальчика Джубала, скорчившегося в центре главного зала среди груды крошечных свертков с едой, частью из которых он пытался набить себя. Когда два взрослых таракана, пошатываясь, мокрые и усталые, вошли в комнату, у Джубала отвисла челюсть, и он пришел в полную боевую готовность. Но его нюхачи узнали в этих двоих своих родителей.

-Мау?!” переспросил Джубал. “Лапой?!” Он бросился к ним, провел по ним своими нюхательными хлыстами и ощупал их своими пальцами. “Ты все еще летишь на восток?!”

“ Привет, милая, ” поздоровалась Джози. - Как поживает малыш тханг?

“ Но, но, ” сказал Джубал. - Но, но, но, но, но.

- Что такое Тиш? - спросил Джек.

- Но, но, - сказал Джубал, - но когда-нибудь кто-нибудь говорил, что вы все взяли и ушли на запад! Он указал на груду остатков еды. “Фолксес уже начал приносить еду для похорон”.

“ Боже мой, боже мой, ” сказала Джози и протянула руку, чтобы попробовать крошку шоколадного кекса "Хозяйка", ее самый первый вкус шоколада, о котором так много говорилось, ходило слухов и сплетен. Затем она попробовала щепотку персикового жареного пирога, кусочек овсяного печенья, кусочек цвибека и капельку леденца от кашля. “Я никогда за все время своего рождения не мечтала, что we'uns будет таким популярным!” - заметила она. Она спросила Джубала: “Ты не забыл, кто-что-все принес?" Салли Динсмор принесла нам что-нибудь?”

Джубал опустил голову. “Да, она принесла какую-то белесую дрянь, но я ее съел”.

“ Маршмеллер! ” воскликнула Джози. “ Как ты смеешь? Она замахнулась хлыстом, словно собираясь влепить юнцу пощечину.

Джек остановил ее. - Где твоя старшая сестра Тиш? - спросил он мальчика.

“Она сделала то, что ты сказала, мама, Тиш сделала. Она встала и отправилась в Партини, чтобы заявить о своем родстве с Инглдьюсами.

“ Не-а! - хором воскликнули Джек и Джози и посмотрели друг на друга, а затем снова посмотрели на Джубала. “Неужели она действительносейчас?” Спросила Джози. “Да благослови ее господь! Мы не пробыли на западе и двух ночей, а она уже взяла и сделала это!”

“ Мы не на западе, Мау, ” заметил Джек. - Когда ты видел ее в последний раз? - обратился он к Джубалу. Откуда ты знаешь, что она училась в Партини? Что-все остальное тебе известно?

Джубал рассказал им все, что знал или слышал. Он не покидал бунгало Динглтонов, потому что Тиш взяла с него обещание присматривать за его братьями и сестрами во время ее отсутствия. Позавчера вечером, когда она ушла за пределы досягаемости его нюхательных хлыстов, она направлялась в Хинглерокс, но она все равно делала это постоянно и не вернулась домой, поэтому Джубал решил, что, если ее что-то не остановило, она отправилась в Парфенон.

“ Боже мой, боже мой, ” сказала Джози Джеку. - Как ты думаешь, наша Летиция сейчас живет в Партини?

- Если ее не съела какая-нибудь тварь по пути, - сказал Джек.

“ Ну, если она все-таки уехала в Партини, то, вероятно, ожидает, что мы приедем в гости и останемся на ночь или даже навсегда! - Спросила Джози.

“Она думает, что вы оба на западе”, - заявил Джубал.

“ Пойдем, задержим ее! Джози подбадривала Джека.

“ Не сегодня, мама, ” сказал Джек, потягиваясь и зевая. “ Мы никуда не пойдем при дневном свете. Я собираюсь немного поспать. Он взял кусочек какой-то кремообразной массы из кучи похоронных кормов и сказал: “Джубал, ты сейчас же ложись и оставь эту еду в покое”.

Джек и Джози тоже легли спать и проспали весь день, глубоко и крепко, приходя в себя после долгого путешествия и перенесенных испытаний, и проснулись с наступлением сумерек почти совершенно трезвыми, чтобы поприветствовать собравшихся отпрысков, разделить с ними часть траурного корма, предупредить их, чтобы они ни словом не обмолвились другим посетителям, приносящим траурный корм, о том, что их родители не были торжественно отправлены на запад, а затем объявить, что они намерены тайком отправиться в Парфенон проведать Летицию и посмотреть, не подготовила ли она дорогу для всех них. они должны переехать в Парфенон.

В перерывах между трапезами дети радостно кричали, обнимали друг друга, благодарили свою счастливую звезду и желали своим родителям всего наилучшего.

Джубал все еще пытался заставить их замолчать, когда Джек и Джози исчезли под все еще льющим дождем, направляясь к Парфенону. Джубал только что потерял запах своих родителей, когда уловил другой запах: его сестра Тиш возвращалась домой с другой стороны.

OceanofPDF.com


Глава двадцать вторая

Сона не позволила ему сопровождать ее всю дорогу домой. Она не хотела, чтобы ее братья и сестры увидели его и получили неверное представление о том, чем она занималась весь день. Ее терзало чувство вины по нескольким пунктам, наименьшим из которых было то, что она не имела права так долго отсутствовать дома. Но она не сделала ничего плохого ... по крайней мере, с Арчи. Это было забавно. Они провели вместе весь остаток ночи и даже проспали вместе весь день, почти бок о бок, но на самом деле он так и не подарил ей шарик. Не то чтобы он не пытался, и не то чтобы она не позволила бы ему хотя бы попытаться, но процесс соединения, как она уже выяснила со сквайром Сэмом, был настолько сложной процедурой закрепления правильных защелок и зацепления правильных зажимов и помещения одной штуки рядом с другой, а затем другой внутри круглой штуки, что в процессе всех маневров и напряжения Арчи потерял свой шарик. Что ж, он не был полностью потерян, он все еще был там, катался по полу, и в конце концов они даже придумали что-то вроде игры, играя с ним, перекатывая его и подпрыгивая.

Арчи пытался придать всему этому видимость того, что все в порядке, заявив, что он рад, что не смог лишить ее девственности, что он надеется, что она останется девственницей до тех пор, пока они не поженятся. Он не пришел прямо к ней и не сделал предложения. Он не попросил ее: “Давай мы с тобой поженимся” или что-нибудь в этом роде. Он просто сказал, что хочет, чтобы она оставалась девственницей, пока они не смогут сделать это должным образом с одобрения церкви. Конечно, она не сказала ему, что внутри нее уже есть шарик, шарик сквайра Сэма. Она даже не упомянула сквайра Сэма.

Вместо часов, которые они могли бы провести вместе, слившись воедино, Арчи рассказал ей практически всю историю своей жизни, прошлого, настоящего и будущего: свои мечты о приключениях, свои планы по исследованию мира, свое желание путешествовать в поисках сказочных домов далеко отсюда, даже за пределами Stay More. Он говорил без обиняков, никогда не выказывая никакого беспокойства по поводу инцидента с самострелом Человека и ни разу не выразив скорби по поводу ухода на запад своей матери. Разве он не заметил? Тиш задалась вопросом, не спрашивая его, видел ли он, слышал или почувствовал запах уничтожения Айлы Фрэнсис Тичборн второй пулей Господа. Может быть, он был рад ее Восторгу, а может быть, ему было все равно; было бесчисленное множество петухов, особенно самцов, которые не испытывали привязанности к своим матерям.

Мать сквайра Сэма умерла, когда он был в четвертом возрасте, но Сэм мало говорил о ней с Тиш: одна из немногих общих черт, которые были у Сэма и Арчи, - нежелание упоминать своих матерей. Тиш хотела, чтобы они это сделали, чтобы она могла поговорить о своей, так недавно уехавшей с Запада. Ей действительно нужно было сказать кому-нибудь, как сильно она любила свою мать и как сильно уже скучает по ней. Ее отец, конечно, тоже, но Джек Динглтон не был примерным семьянином; он был беспечным пьяницей, и Тиш никогда не чувствовала к нему такой близости, какой была к своей матери, даже если ее мать временами была довольно легкомысленной и даже глуповатой.

Бывали моменты, когда Тиш чуть не выпалила Арчи: “Ты что, даже не заботишься о своей маме?” но она держала рот на замке и позволяла ему говорить самому. Он много говорил о своем отце, брате Чидиоке Тичборне, который был для него идеалом Мужественности и мужественности, хотя Арчи оставался глух к попыткам отца уговорить Арчи последовать за ним в “проповедническом бизнесе”. Двое братьев Арчи готовились к служению, но Арчи решил этого не делать. Конечно, всегда существовала вероятность, что если он окажется в какой-нибудь чужой стране, где людям нужен проповедник, но его нет, то Арчи может передумать. Тиш не хотела быть женой проповедника, не так ли? Нет, не хотела.

Коридор, в котором они затаились на несколько часов беседы, какое-то время был уютным, но в конце концов стал душным и промозглым. Здесь сильно пахло мышиными экскрементами, слизью улиток, слюной мух, термитниками и муравьиными следами; поколения тварей использовали этот коридор как проход, и отвратительные запахи разрушали феромоны Тиш и усиливались из-за повышения влажности из-за дождя: да, мир за пределами Святого Дома был затоплен, как сообщила ей метеостанция ее нюхательного кнута: настоящая лягушачья удавка. Она любила дождь и ненавидела лягушек.

Ей хотелось, чтобы Арчи повел ее на веранду, такое очаровательное архитектурное чудо, где она никогда не была, чтобы они вдвоем могли наблюдать за дождем, но она не предложила ему этого. Она подумала, не мог бы он привести ее к себе домой, в этом платье, в какую-нибудь дальнюю комнату Святого Дома, и представить ее своим братьям и сестрам. Может быть, у него были сестры, которые нуждались в утешении из-за потери своей матери. Может быть, если Тиш утешит их из-за их потери, они утешат ее из-за своей. При этой мысли она начала тихо плакать, и в конце концов Арчи замолчал достаточно надолго, чтобы спросить ее, почему она плачет; заставил ли ее плакать его рассказ о своем детстве и изложение своих мечтаний о светлом будущем? Она не могла объяснить, что думала о том, что некому утешить ее тем, что ее мать была из Уэста, некому утешить ее тем, что она по глупости отказалась от своей девственности, некому помочь ей в это время потерь, стресса и замешательства, некому, кроме Арчи, который мог только говорить без умолку об огромном мире, который он планировал завоевать.

Она заснула. Все равно наступал день, или, если не день, потому что грозовые тучи никогда не позволяли солнцу появиться, время сна, почти автоматическое для петухов, но не совсем для Арчи, который продолжал говорить еще некоторое время, прежде чем заметил, что она заснула, а потом заснул и он сам.

Проснувшись вечером, она сказала ему, что должна вернуться в Карлотт, в семейный журнал, чтобы узнать о своих братьях и сестрах. Он настоял на том, чтобы пойти с ней, потому что дождь все еще лил как из ведра. Они обнаружили, что вокруг и через Карлотт протекают три реки, там, где раньше не было ни одной, и, без сомнения, Тиш никогда бы не смогла перейти эти реки вброд без помощи Арчи, который помогал ей переплывать или, в случае более сильного течения, смастерил плот из стеблей водорослей и переплыл их вдвоем. Вода доходила почти до уровня Платформы, и большая часть автомобильных штуковин и думахиччи, разбросанных по земле, были затоплены. Вода доходила до колесных дисков автомобиля Господа, Его "Форда Торино". Некоторые жилища Карлотт оказались под водой или их смыло, и беженцы, соседи Тиш, в смятении и страхе толпились на возвышенностях над деревней. Вдалеке она могла видеть свой дом: бревно не было затоплено, но волны плескались у его двери.

- Тебе лучше повернуть назад и ехать домой, пока дождь не усилился, - сказала она Арчи.

“Но я был бы горд познакомиться с твоей мамой”, - настаивал Арчи.

“Моя мама уехала на запад, как и твоя”, - заявила Тиш.

“ Моя? - спросил он. - Откуда у тебя идея, что моя мама ушла на запад?

-Ты не видел? - Спросила Тиш и слишком поздно поняла, что на самом деле он не наблюдал за убийством Илы Фрэнсис Тичборн и все это время понятия не имел, что его мать из Уэста. Должна ли она сказать ему? Да, ей было лучше: “Прошлой ночью, разве ты не заметил, вторая пуля Господа попала в твою маму и вознесла ее”.

“ Нет! - Воскликнул Арчи. - Не говори мне этого! Когда ты это услышал?

“Я этого не слышала”, - сказала она. “Я имею в виду, я не только слышала это. Я тоже это видел.

“ Ты уверена, что это была она? - Спросил он. - Откуда ты знаешь?

“Все знают жену проповедника”, - заявила она.

Арчи продолжал казаться недоверчивым, потом стал доверчивым, затем разозлился. - Почему ты не сказала мне? - спросил он.

- Я думала, ты знаешь, - сказала она.

- Ты хочешь сказать, что все это время я был так мил с тобой, все это время я любил тебя, так мило разговаривал с тобой и все такое, все это время ты знал, что у меня нет матери?

Тиш смогла только кивнуть. Затем она тихо добавила: “У меня тоже нет матери”.

Арчи глухо рассмеялся. “Я собирался попросить тебя прийти завтра вечером познакомиться с моей мамой и позавтракать с нами”, - заявил он. “Но не похоже, что я смогу это сделать?” Когда она не ответила на этот риторический вопрос, он сказал: “Что ж, рано или поздно мы где-нибудь увидимся”, - и, развернув свои шесть гиталонгов, удалился.

- Арчи! - крикнула она ему вслед, но он не обернулся.

С грустью она вошла в свой дом и обнаружила, что он затоплен водой, но все ее братья и сестры не только в безопасности, но и обезумели от радости, прыгая вверх-вниз, обнимая друг друга и бормоча что-то о “Партини”. Самым высоким прыгуном вверх-вниз был Джубал, который воскликнул: “Уол, смотри, кто здесь!”

“Привет, Джубал, как дела? спросила она.

“Я тебе скажу, как обстоят дела!” - воскликнул он. “Лапа не на западе! И Мама тоже! Они оба такие же восточные, как мы с тобой!”

-Что?!?” воскликнула Тиш и принялась обыскивать его своими нюхательными хлыстами. “Где они?”

- Они уже отправились в Партини искать тебя.

“ Я? Но я здесь.

“ Но ты не был в ПАРТИНИ? Разве ты не утверждал, что состоишь в родстве с Инглдью?

- Ну, вроде того, - призналась она.

“ А мы не собираемся все переехать в Партини? - спросил он, и вопрос был подхвачен собравшимися братьями и сестрами, которые продолжали скандировать: “Разве мы не все?” и “Мы не собираемся?” и “Переезжаем?” и “Партини?”

“Позвольте мне сесть и попытаться объяснить”, - запротестовала Тиш, опустилась на деревянный пол и вздохнула. “Я измотана до предела”, и спросила: “Не могли бы вы припугнуть меня кусочком грибка?”

“Грибок, черт возьми!” Сказал Джубал. “Смотрите-ка, что у нас есть на съедение!” - и отогнал в сторону толпу братьев и сестер, чтобы показать груду похоронных кормов. Тиш узнала их такими, какие они есть; это мечта и ужас каждого молодого петуха - испытать смесь горя и восторга, которые приносит похоронный корм.

- Это называется “арахисовый бриклет”, - со знанием дела объяснила она Джубалу, накладывая себе кусочек.

Чтобы не выдавать своих знаний, он сказал: “Это называется маршмеллер”, - и показал ей то, что он копил.

Разношерстные отпрыски Динглтунов окружили поминальную трапезу и принялись ужинать, в то время как Тиш в перерывах между приемами пищи пыталась рассказать им историю своего визита в Парфенон, опустив, конечно, свою неосторожность со сквайром Сэмом. Когда она закончила, все дети заголосили: “Когда Эйр, мы собираемся переехать в Партини?” и “Когда Эйр?” и “Переехать в?” и “Партини?” и “Мы собираемся?” Тиш попыталась объяснить, что Парфенон - исключительное владение сквайров Инглдью, и даже если Динглтоны были Инглдью, они не могли просто так ворваться всей кучей в этот чудесный дом.

Когда она закончила рассказ о Парфеноне, ее братья и сестры попросили: “Расскажи нам еще что-нибудь, сестренка!” - и она рассказала историю о последней стрельбе на церковном собрании в Святом Доме, одним выстрелом из которой был ранен Сам Господь. Они не могли поверить в эту часть. Они сказали, что человек пуленепробиваемо; Человек пробиваемо, Он дыропробиваемо. Это не так, настаивала Тиш; она видела Святую Кровь. Она описала это. Оно было красным. Оно было гуще сукровицы.

Она рассказала о ложе, на котором возлежал Господь, и подробно описала характер коридоров внутри стен и ужасные запахи от следов тварей, которые ползали в этих пространствах. В ее устах Святой дом звучал одновременно как чудесное и ужасное место, и дети слушали, разинув рты и подергивая хвостиками.

Они бы съели всю похоронную еду, если бы она не заставила их провести черту, буквальную черту, которую им не разрешалось пересекать. Она объяснила, что предполагаемые участники похорон, их мать и отец, должны получить часть еды для себя, и что все, что осталось, должно быть сохранено и использовано в качестве траурных кормов для оставшихся в живых тех, кто был изгнан накануне вечером в Святом доме, включая Нэнси Уиттер, вдову Люка и изгнанницу, и детей, включая Арчи, из Ila Фрэнсис Тичборн. Она сама отдаст Арчи последний кусочек арахисового брикета.

Ближе к рассвету Тиш разговаривала и развлекала своих братьев и сестер, а затем отправила их всех спать. Ей нужно было подумать. Ей нужно было вспомнить, что с ней происходило, и предположить, что теперь из этого выйдет. У Существа-Судьбы были планы на нее, но она также должна была составить свои собственные. Существо-Судьба может строить ваши планы, но вы должны их выполнять ... если только вы не попытаетесь осуществить планы, которые у Существа-Судьбы нет для вас: тогда Существо-Судьба остановит вас.

В ее яичнике был пойман и удерживался шарик сквайра Сэма. Как именно он там оказался? Тиш мечтательно размышляла о настроении долгих часов соединения, о приятном перемещении взад-вперед между сопротивлением связыванию и уступкой ему, с сопутствующим необходимым напряжением, достигающим пика. Она размышляла о форме всех инструментов бондажа, естественных анатомических кандалах Сэм, манжетах, воротничках, пряжках, фермах, которые захватывали и зажимали естественные анатомические защелки, засовы, сцепки и крючки Тиш, удерживая ее быстро и крепко.

Откуда такая потребность в рабстве? Женщину нужно было сдерживать или она хотела этого? Ни разу во время этого процесса Тиш не испытывала настоящего желания отделиться и сбежать, так зачем же Мужчина создал ее тело и тело Сэма со всеми этими застежками? Почему было так приятно, когда тебя хватали, тискали, прижимали к себе?

Обнимать - это все. Все: обнимать - значит желать, чтобы тебя обнимали. Обниматься - значит удерживать. Обнимать - значит очаровывать. Рассказчица Тиш поняла, что заниматься любовью - это все равно что сочинять истории. История, которая очаровывает, также обнимает. Рассказчик хочет, чтобы его обняли, как влюбленный хочет, чтобы его любили. Генитальная застежка захватывает так же, как захватывает история. История ожидает сопротивления, и сопротивляющийся не верит, чтобы быть побежденным. Сдерживание, сопротивление, подчинение и соблазнение....

Тиш поняла, что ее истерэгг растет внутри нее, начиная с нуля, как история начинается с нуля, и нуждается в оплодотворении прикосновением другого: Шарик Сэма выпустил первую из множества копий самого себя, которые в нем содержались, малыш Инглдьюз воссоединился семьей со своими давно потерянными кузенами Динглтунами. Даже если она никогда не смогла бы жить в Парфеноне, теперь Парфенон жил в ней.

И начал выпячиваться.

Ее мысли были прерваны странным ощущением в теле, покачиванием, ощущением беспокойства в шести чувствительных коленных суставах, которое подсказало ей, что субстрат находится в состоянии потрясения. Вот на что похожа беременность? она задумалась. Из-за выступания ножки пол накренился?

“ Тиш! ” воскликнул Джубал, врываясь в ее комнату и погружая в свои грезы. - Наш дом уплывает!

OceanofPDF.com


Глава двадцатьтретья

- Большаяголова над моим Мужчиной, ты все еще там? Шид что-то прошептал и прислушался, но ничего не услышал, кроме бесконечного монотонного барабанного боя дождя по черепице крыши. Этот звук был таким громким, потому что он был совсем рядом с ним, там, наверху, у стропил, в месте, которое он считал своим личным убежищем, тайным и безопасным. Если бы он знал о любви Тиш к Хинглерокам, он бы понял это, потому что это заброшенное гнездо грязного доббера выполняло для него ту же функцию: тихое и волшебное место для медитации и попыток прийти к согласию с великими тайнами жизни. Для Чида центральной загадкой жизни было то, может ли существовать некая сила, более великая, чем Человек, некий Абсолютный Двигатель, более Бесконечный и Всемогущий, чем Человек, некое Вечное Существо, которое не пьет бурбон или кофе, не курит сигареты, не падает в обморок, не стреляет из пистолетов, не пишет любовных писем и не мочится. Эта Высшая Душа, по представлениям Чида, обитала где-то высоко над головой, где-то, куда не мог добраться даже Человек. Таким образом, заброшенное гнездо грязного добытчика под крышей Святого Дома было ближе к Существу, которого Чид был склонен называть, за неимением лучшего имени, именем, которое Чид слышал от Самого Человека, когда совсем недавно Он лежал на Своем ложе страданий, боли и крови и кричал: “О, Боже”.

Чид в течение нескольких долгих мгновений отказывался принять возможность того, что Человек мог застрелиться, что Он не только смертен, но и может быть ранен, истечь кровью. И как только эта возможность утвердилась в сознании Чида, заслонив даже ужасное событие распыления на атомы его жены Айлы Фрэнсис, он сбежал наверх, сломя голову, все выше и выше в это убежище, в это убежище покоя и созерцания.

Грязелопка, также называемая грязелопкой (Sceliphron coementarium), - это оса, которая строит не бумажное гнездо полиста или шершня, а группу ячеек из глины, или, в таких местах, как Stay More, где мало естественной глины, просто грязь и пыль с земли, увлажненные в грязь и забитые в коричневые трубочки. Там самка откладывает яйца вместе с телами пойманных и парализованных пауков для питания личинок. Грязевые добытчики избавили Священный Дом от пауков, и, хотя они были не прочь полакомиться тараканом, когда могли, они вели строго дневной образ жизни и убивали только случайных тараканов, которых находили бродящими после рассвета. После того, как гнездо отслужило свою функцию в течение одного поколения ос, его больше никогда не использовали, а стропила Holy House были покрыты заброшенными гнездами. Чидиок Тичборн мог легко забраться в одно из них и чувствовать себя уютно, безопасно и погруженным в размышления.

По правде говоря, его скорбь по своей жене Айле Фрэнсис была не так велика, как его скорбь по бедной Джози Динглтон, которая была, пусть и ненадолго, настоящей любовью всей его жизни, по крайней мере, с точки зрения совместимой сексуальности. В конце концов, Айла Фрэнсис была его родной сестрой, хотя никто, кроме них двоих, этого не знал.

Иногда Чид задавался вопросом, действительно ли мужчину волнует, что Чид был инцестуальным. Даже Джошуа Краст, насколько Чид мог вспомнить, никогда не высказывался против инцеста. Почему же тогда Чид осудил это? Потому что популяция тараканов в Стэй Мор сократилась бы до уровня термитов, если бы они продолжали размножаться кровосмесительным путем.

Нет, Человеку было все равно, но существовало божество, более могущественное, чем Человек, некая Космическая Непреложная Сила, Которая спланировала весь мир более искусно, чем это мог сделать Человек, и Которая решила, что инцест вреден для вас. Эта Сила не была восприимчива ни к пистолетным пулям, ни даже к Бомбе. Эта Сила хотела, чтобы тараканы из Святого Дома переехали в Парфенон, если понадобится, после того, как тщедушный уедет на запад, или, даже если Он не уедет, а встретится с Женщиной, или, даже если Женщина переедет в Святой Дом вместо Того, чтобы Он переехал в Парфенон ... что бы там ни было, Сила явно хотела, чтобы Чид и его последователи остались в Парфеноне.

Но брат Тичборн должен быть готов к непредвиденным обстоятельствам; он должен знать свои возможности и быть готовым к тому времени, когда ему придется посоветовать своей пастве перестать поклоняться Мужчине и вместо этого начать поклоняться Женщине.

Что касается его самого, то что мешало ему поклоняться Силе, называть ее Богом и обращаться только к Ней одной почетным словом “Господь”? Ему не нужно было никому больше рассказывать о Боге. В самом деле, было бы лучше, если бы он сохранил Бога как свое личное божество, точно так же, как Тиш Динглтун сделала личное божество из Существа-Судьбы. Образ Бога в воображении Чида был вовсе не образом Человека, а скорее аморфным членистоногим с шестью могучими брюшными раковинами, бесконечно огромной головой, грудной клеткой и брюшком и всезнающими нюхательными хлыстами.

Было бы лицемерием со стороны Ребенка на словах служить Человеку, а втайне обращаться с мольбами к Богу? Всю ночь и весь следующий день Чид лежал в уютных пределах гнезда грязевого доббера и размышлял об этом вопросе. Следующей ночью он покинул свое убежище: ему предстояло утешить выживших, организовать дальнейшие похороны и причислить к лику святых тех, кого ранили пули на западе. Ему также нужно было найти что-нибудь перекусить.

Последнее доставляло ему больше всего трудностей. Зайдя в кухню, он обнаружил, что там никого нет, хотя несколько человек суетились, пытаясь раздобыть какие-нибудь съестные припасы.

“ Угощайтесь, ребята, ” поприветствовал их Чид. - Слим пикинс сегодня вечером?

“ Сам себе кусочек, преподобный, - сказал Толберт Дакворт. “ Никаких пикинеров. Нигде больше нельзя найти ни грамма съестного. Если бы дождь был сиропом, мы бы все наелись, но этого ужина недостаточно, чтобы заставить комнатную муху захлюпать носом ”.

“ Лорд что, совсем не ужинал? Спросил Чид.

“ Господь совсем не риз, ” ответил Толберт. - Он просто лежит дальше, к западу от мира.

“ Я бы лучше посмотрел, ” заявил Чид и направился в комнату для бездельничающих, где лампа для чтения, все еще горевшая с прошлой ночи, рассеянно отбрасывала свой луч на место вчерашней бойни. Теперь пол был пуст, если не считать трех новых пулевых отверстий. Чид заглянул в один из них и воткнул в него одну из своих понюшек, но смог обнаружить лишь слабейший след тех молекул, в которые превратилась Айла Фрэнсис. Он сделал знак булавкой над отверстием, а затем поднял нюхательный кнут как раз вовремя, чтобы заметить петуха, взбирающегося по бортику "веселого веселья". Таракан заподозрил, что кто-то прикасается к еде! Малыш узнал в нем Дока Суэйна, медленно пробиравшегося когтями по ткани на трех гиталонгах. Чид хотел крикнуть: “Эй, Док, где ты раздобыл им поесть?” - но придержал язык и решил вместо этого незаметно последовать за Доком и посмотреть, куда он несет продукты.

Чид взобрался на подлокотник шезлонга и посмотрел вниз, на подушку, где Док навязывал еду - засохший кусок пресного белого хлеба - раненому лежащему петуху, в котором Чид узнал сквайра Сэма Инглдью. Сквайр Сэм вообще едва мог пошевелиться, но сумел поднять голову, откусить кусочек от соуса и проглотить.

Чид понял, что раненый сквайр Сэм, должно быть, был преступником, который взобрался на особу Лорда, заставив его застрелиться в собственном гиталонге. Конечно! Сквайр Сэм, должно быть, сделал это с определенной целью, а не случайно: его отец был на линии огня, возможно, намеченной Лордом целью. Хм, сказал себе Чид, мне следовало бы знать; никто, кроме ингледью, не был бы одновременно достаточно глуп и силен, чтобы проделать подобный трюк. Хм,промычал Малыш, пытаясь издалека определить степень травм сквайра Сэма. Похоже, его довольно сильно потрепало. Хм. Не похоже, что он мог встать и вернуться в Парфенон и помочь своему отцу удержать любого, кто хотел, от вторжения и захвата этого места. Хм. Я мог бы собрать дьяконов и старейшин церкви, и мы могли бы просто войти в Парфенон и прогнать старого сквайра Хэнка. ХМММ.

Чид напевал так громко, что привлек внимание Дока Суэйна, который обернулся и мельком увидел его, прежде чем Чид успел скрыться из виду за кулисами. Что ж, это была не кожа с кнута Чида; Док ничего не мог поделать; Док был не намного в лучшей форме, чем его пациент.

Чид даже не остановился, чтобы осмотреть Лорда или бросить на Него больше одного взгляда, достаточно, чтобы увидеть, что Он лежит без сознания на Своем диване, раскинувшись подбоченясь и разинув рот, сжимая горлышко пустой бутылки из-под бурбона пальцами руки, упавшей на пол. Впервые в жизни Чид почувствовал что-то вроде презрения к Лорду, пьяному дураку.

“ Ну, брат Дакворт, - сказал Чид, вернувшись в кухню, - я действительно верю, что ты прав. Господь находится на западе от мира, и никто не говорит, кроме того, что Он мог бы на самом деле и полностью уйти на запад”.

“О, нет!” - воскликнул Толберт Дакворт. “У него не было шансов сделать это. Господь полностью ушел на запад ?!? Да ведь весь мир ушел бы на запад раньше, чем Это сделал бы Сам Господь! Нет, преподобный, он просто отсыпается еще раз, как обычно.

Остальные парни в поварне, в основном добропорядочные крестиане, кивнули в знак согласия, но с неуверенной убежденностью, как будто ожидая, убедит ли их проповедник в обратном.

“Братство, - торжественно произнес Чид, - наш Господь всемогущ, Он могущественен, Он - наша скала и наш щит, Господь - наша крепость и наша сила, да, Человек пребывает, хотя трясутся горы и ревут воды”, — Слова проповедника были подчеркнуты возобновившимся ливнем за окном дома. “Наш Человек - наше прибежище и наш ковчег, Он наш избавитель, наш кормилец и восстановитель, восхваляйте Его Святое Имя!”

“Хвала ЕМУ!” - воскликнули братья, и “Аминь!”, и “Хвала Господу!”, и “Да будет благословенно Имя Господне!”

“Но ...” — Чид прервал их осанну, - “хотя Он обеспечивает нас навечно, все же, не может ли быть так, что с Его правым гиталонгом, простреленным почти отвесно, у них нет способа, которым Он мог бы подняться и прокормить Себя, не говоря уже о том, что Он мог бы прокормить остальных из нас?” Чид позволил своему вопросительному знаку зависнуть и затрепетать, бросая тень неуверенности на их лица. Одним махом Чид превращал бессмертного Человека в смертного, и пути назад не было. “Этот человек - худший пьяница, чем любой другой парень среди нас!” Честно заметил Чид. “ Да просто за последние двадцать четыре часа, с тех пор как Он застрелился в гиталонге, Он выпил уже столько крепкого бурбонского виски, что каждый таракан в "Останься больше" перепугался бы! Никто не скажет, когда Он проснется! Не знаю, проснется ли Он! Может быть, он никогда не проснется! Тогда что мы будем делать? А? Тогда где мы будем? А? Я спрашиваю тебя, брат, что бы мы были без этого Человека?!?”

Петухи молча уставились на него, а затем друг на друга с выражением тревоги и страха и, возможно, с немалым удивлением или тревогой по поводу отступничества Чида. Один из молодых, Джим Боб Меррисон, робко предложил: “Но мы все будем жить по правую руку от Него, когда отправимся на запад ...”

“ Какая нам польза от его правой руки, если она направлена на запад? - Спросил Чид. Никто не ответил на этот риторический вопрос, и он продолжил: “Ребята, я говорю, что нам лучше начать думать о переезде в Парфенон!”

По толпе пронесся ропот: “Партини!”

“Здесь полно места и еды в изобилии!” - крикнул один из них.

“ Верно! ” сказал Малыш. - Так чего же мы ждем?

“Мы ждем, когда прекратится дождь, преподобный”, - сказал Толберт Дакворт. - Мы ни за что не смогли бы добраться до Партини в такой дождь.

Чид вздохнул. “ Это факт, Тол. Но я бы предпочел, если бы вы собрали всех остальных старейшин и дьяконов вместе, чтобы провести специальную встречу со мной прямо сейчас, сегодня вечером ”.

Группа ищущих пищу петухов распалась, чтобы вернуться по домам в другие комнаты Святого Дома, в Халатах. Их жены и дети были сильно разочарованы тем, что они вернулись ни с чем, без всякой еды. Приятели рассказали своим женам о шокирующем поступке брата Тичборна, но жены, когда услышали о его плане переехать в Парфенон, поняли, что это было не столько отступничество, сколько новое понимание Евангелия, ставшее необходимым в связи с перспективой великого голода в это время. Со своей стороны, Чид выразил надежду, что вскоре он сможет произнести воодушевляющую проповедь для всех без исключения, в которой расскажет о недостатках, неадекватности и никчемности Господа и объяснит необходимость поклонения Женщине вместо этого. Да: Чид с нетерпением ждал возможности подготовить по-настоящему сногсшибательное высказывание на эту тему.

OceanofPDF.com


Глава двадцать четвертая

- Диок, ты знаешь, что я ничего не слышу, так что просто ответь мне на несколько вопросов “да" или "нет", хорошо? Просто кивни или покачай головой. Первый вопрос: собираюсь ли я остаться на востоке? Кивок, запоздалый и неуверенный. “Сколько мне еще здесь лежать?" Нет, это не вопрос типа "да" или "нет". Мне обязательно оставаться здесь всю ночь?” Кивок. “И всю завтрашнюю ночь тоже?” Еще один кивок. “И всю ночь после этого тоже?” Пожатие плечами, покачание головой, кивок головой и еще одно пожатие плечами. “Ну, есть ли у меня какие-нибудь постоянные травмы или нарушения?” Кивок. “Что? Где?” Прикосновение хлыста к каждому хвостовому выступу. “О. Мои зубцы. Они уже были повреждены. Больше ничего?” Встряска. “Док, это из-за меня Мужчина промахнулся? Он попал в моего отца?” Встряска. “Он ударил Тиш?” Встряска. “Почему Он больше не садится во время этого приветствия? Почему я остаюсь здесь, когда Он может прийти, сесть на меня и раздавить? Это не значит "да" или "нет", не так ли?” Встряска. “Он покинул Святой дом?” Встряска. “Он на кухне?” Встряска. “Он в своей комнате для размышлений?” Встряска.

“СЭМ...” Док прикрикнул на свой хвостовой выступ, затем изобразил пантомимой то, что он хотел, чтобы Сэм сделал: пошевелил передними гиталонгами. Хорошо. Пошевели его средними жабрами. Хорошо. Пошевели его задними жабрами. Хорошо. Все шесть его жабр могли шевелиться. “ТЕПЕРЬ ОТОДВИНЬ ЭТО ПОДАЛЬШЕ, ОЧЕНЬ ЛЕГКО И МЕДЛЕННО”, - приказал ему Док и очень медленно и осторожно подвел Сэма к краю подушки, на расстояние нескольких дюймов, дюймов агонии и боли. Затем Док указал пальцем. С этого удобного места Сэм мог видеть противоположный конец комнаты, он мог видеть кушетку Мужчины, на которой лежал Мужчина, подбоченившись и разинув рот.

“ Он просто пьян по-западному? - Спросил Сэм. Док покачал головой. “Он ведь не Уэст, не так ли?” Спросил Сэм. Док покачал головой, затем свел два нюхательных хлыста близко друг к другу, что означало “немного”, или “почти“. Док указал на свой собственный гиталонг, затем указал на Мужчину. Сэм посмотрел. Гиталонг Мужчины, снятый с ботинка, был обернут полосками ткани, пропитанными кровью. Сэм понял. “Последняя пуля...” - сказал он. “Последняя пуля не попала в папу или Тиш, но попала Ему в Его собственный гиталонг?” Док кивнул, он кивал и кивал. И слегка улыбнулся. Сэм и сам не смог сдержать легкой улыбки. “Понятно”, - сказал Сэм.

В мгновение ока перед ним всплыла сцена прошлой ночи, импульсивность его собственного поступка, ненадежность, мучительный момент: быстрое стремительное восхождение прямо по спине Мужчины, через воротник, по волосам к макушке, затем хватание за чуб до нужного момента, когда он наклоняется под нужным углом, чтобы ухватиться за ресницу, а затем за веко, надеясь, что правый глаз - это правый, наблюдающий глаз, а не левый, как иногда бывает с другими людьми. стрелки с биноклем, а затем ужасная, ошеломляющая боль от того, что Мужчина ударил Сэма тыльной стороной ладони, сбив его с ног, подбросив по воздуху в "чир", где он и лежал с тех пор. Этот Человек был и остается его противником, и Сэму не следовало испытывать к нему никакой жалости, но все равно это было: эта волна товарищеских чувств.

- А не опасно ли для Него находиться в коме от выпивки, когда он так тяжело ранен? - Спросил Сэм Дока, и Док энергично кивнул. “Вы можете что-нибудь для него сделать?” Док печально покачал головой. “Не могли бы вы пойти и рассказать другим о ситуации и, возможно, попросить кого-нибудь помочь попытаться разбудить Его?” Док медленно кивнул головой. “Где мой папа?” Спросил Сэм. “Найди моего папу и попроси его тоже помочь”. Док кивнул, а затем тяжело опустил свои понюшки на руку Сэма, показывая, что ему следует отдохнуть и не шевелиться. Затем Док ушел.

Только после ухода Дока Сэму пришла в голову бесконечная череда дополнительных вопросов, которые он хотел задать. Кто-нибудь еще знал, что Сэм выздоравливает здесь, наверху? Где была Тиш? Что с ней стало после инцидента? Она была с Арчи Тичборном; сбежала ли она с ним? Что стало с отцом Тичборна, Чидом, который спровоцировал катастрофу? Возможно, “спровоцировали” было неправильным словом; и все же у Сэма, который мог только наблюдать, но не слышать разглагольствований министра в адрес толпы, сложилось впечатление, что Чид самустроил стрельбу.,

Сэму стало жаль себя, не столько потому, что он был слаб и не мог выбраться наружу и узнать, что происходит в мире, сколько потому, что он был глух и не имел права пытаться что-либо узнавать, не говоря уже о том, чтобы контролировать ситуацию. Он должен оставаться наблюдателем, а не участником. Но если бы он не действовал, когда он это сделал, либо его отец, либо Тиш могли бы быть на западе в этот самый момент. Как он узнал, что третья пуля была направлена в одного из них? Как он угадал момент, когда ему нужно было сбить прицел Этого Человека? Может быть, сказал он себе, существует Существо-Судьба, и он действовал как агент этого Существа-Судьбы.

Если так, то Существо-Судьба защищало не его отца, а Тиш. У Существа-Судьбы были большие планы на нее. По крайней мере, ей было суждено стать матерью следующего поколения Инглдьюз, возможно, поколения Инглдьюз, которое проведет Stay More через послевоенный период и проложит путь к новому Золотому веку. Возможно, его работа, весь смысл его существования состоял просто в том, чтобы засадить в нее этот шарик. Возможно, все бесчисленные блюда, которые он находил и съедал, были просто средством к существованию, чтобы сохранить ему жизнь для выполнения этой обязанности по размножению.

Теперь он понял, что цель его жизни - защитить Тиш от человеческих пуль или от любых других опасностей, поджидающих ее. Он был лейтенантом и адъютантом Роковой Твари. Но где же Тиш? Почему она попрощалась с ним и с его Часами, не сказав ему больше ни слова (или не подав знака)? Возможно, их сексуальная связь, какой бы чудесной она ни была, произошла слишком рано, слишком внезапно. Многочасовые "разговоры” на языке жестов сделали их настолько знакомыми друг с другом, насколько они когда-либо были знакомы с кем бы то ни было, но все же, разве это не неправильно - трахаться на первом свидании?

В течение бесконечных часов, пока Сэм лежал неподвижный, выздоравливающий, беспомощный, его разум размышлял обо всех этих вещах снова и снова. Это воспроизводило для него те часы того единственного акта занятий любовью, когда их тела были соединены впритык друг к другу, и попеременно медленные и быстрые трения всех точек соприкосновения, каждое в своем темпе, контрапункте и синкопе, медленно нарастающие до почти невыносимой высоты .... Размышляя таким образом, Сэм начал понимать кое-что важное о Ларри и Шэрон. Ларри знал Шэрон в каком-то отдаленном месте, испытал с Ней одну или несколько сексуальных связей, и, когда Она вернулась, чтобы остаться подольше, в мир Своей юности, Он последовал за Ней, потому что любил Ее и хотел снова испытать акт Их занятий любовью или даже, если ему не представится такой возможности, присмотреть за Ней, защитить Ее. Ларри, как понял Сэм, был лейтенантом и адъютантом Шэрон в ее Судьбе.

Но теперь, когда Он был ранен, Она должна помочь Ему. О ком я говорю? - Спросил себя Сэм. Он говорил о них всех четверых: Ларри, Сэме, Шэрон и Тиш вместе взятых. Он знал, что Шэрон должна помочь Ларри. И он знал, что ему определенно не помешала бы некоторая помощь Тиш, хотя бы для того, чтобы помочь ему понять, что происходит в мире, стать его суррогатной опорой, “переводить” на язык жестов то, что говорят другие. Но где же Тиш? И где же Шэрон, которая так странно отсутствовала в своей комнате, когда он был там в последний раз?

Сэм держал свои нюхательные трубки настроенными на комнату, в которой находился. Появление и исчезновение тараканов внизу слабо отражалось на его обонянии. Он потерял счет времени. Он спал даже ночью, чего никогда раньше не делал. Он, конечно, проспал все светлое время суток. Ему приснился сон, который, он не знал, был ли это сон наяву или ночная грезы, о Тиш в роли капитана корабля. Проснувшись, он попытался осмыслить это: он ясно видел ее на квартердеке бригантины или чего-то в этом роде, отдающей приказы боцману. Судно швыряло на волнах, и ему грозила опасность разбиться о скалы. Возможно, судно называлось "Вещь судьбы", хотя во сне Сэм не смог ясно прочитать это название на носу. Корабль кишел матросами, пытавшимися выполнять приказы боцмана, переданные капитаном Тиш. Это был боцман Арчи Тичборн? Нет, он был моложе. Сэм снова заснул и попытался проследить за концом сна, но его унесло течением прочь от него.

Он проснулся от сцены, которая еще больше походила на сон, - еще одна толпа матросов, но они сновали не по снастям корабля, а по снастям тела, Человеческого. Капитаном был не Тиш, а сквайр Хэнк, а боцманом - Док Суэйн. Матросы, как понял Сэм, все до единого не были крестоносцами, и поэтому им не мешал тот нечестивый поступок, который они совершали: пытались разбудить Человека. Они ползали по Его лицу, пробирались сквозь заросли Его бороды, щекотали веки, забирались в Его разинутый рот и вылезали из Него, заползали в ноздри и вылезали из ушей. Конечно, он не был нечувствителен к такой невыносимой щекотке. Сквайр Хэнк выкрикивал приказы, подгоняя их, хотя его голос не заставлял Сэма сдвинуться с места. Но на Человека это никак не подействовало, за исключением малейшего непроизвольного подергивания лицевых мышц. Человек еще не был полностью западным. Побуждая их к новым усилиям, сквайр Хэнк сам присоединился к акции, взобравшись по губе Ларри и исчезнув у него во рту.

Сэм обнаружил, что теперь он стоит, хотя его гиталонги были слабыми. Он стоял и аплодировал, болея за своего отца.

Внезапно челюсти Мужчины сомкнулись.

OceanofPDF.com


ВОЗРАСТ ЧЕТВЕРТЫЙ:

Следствие


OceanofPDF.com


Глава двадцать пятая

Doc был в растерянности. Кожа пациентки была влажной, липкой, прохладной и при падении на нее света от настольной лампы имела отчетливо болезненный сероватый оттенок. Пульс пациента был слабым, почти незаметным, но довольно учащенным, настолько учащенным, что паузы между ударами едва можно было уловить: скорее гул, чем пульс. Дыхание пациента было едва различимо. Все симптомы шока присутствовали, но Док был первым, кто признался себе, что у него не было опыта обращения с шоком у людей, а шок у тараканов проявляется несколько иными последствиями. Вполне возможно, что признаки здесь были вызваны шоком, усугубленным опьянением, или наоборот. Каким бы ни было точное состояние и его прогноз, у Пациента, в дополнение к другим травмам и патологии, теперь была перипланета, застрявшая в полости рта где-то между небным сосочком, или небной щелью, и конечной языковой бороздой. Непосредственная проблема, по мнению Дока, заключалась в том, что пациент мог непроизвольно проглотить с неблагоприятными последствиями как для Пациента, так и для Перипланеты, которая могла застрять в пищеводе или, что еще хуже, в трахее ... или, что еще хуже, что касается Перипланеты, она могла оказаться в желудке. Даже если Перипланета оставалась в передней полости рта, прогноз был особенно осложнен возможностью того, что бацилла столбняка попала в огнестрельную рану пациента и могла в течение сорока восьми часов выделять токсины тетаноспазмина, что приводило к ригидности мускулатуры вокруг челюсти, или фиксированной челюсти. Док проверил, нет ли каких-либо признаков risus sardonicus, сардонической улыбки, которую иногда можно увидеть на ранних стадиях заболевания, но особый изгиб рта пациента мог быть результатом естественной сардонической улыбки, а не появления сведенной челюсти.

Изучив вблизи форму улыбки, Док подумал крикнуть: “ЭЙ, ХЭНК, ТЫ В ПОРЯДКЕ?” - но зубы и губы Пациента были так крепко сжаты, что из-за них не мог вырваться ни один звук. Нюхательные щупальца Дока также не могли уловить никакого запаха Сквайра, несмотря на то, что его заглушали запахи бурбона, непричесанных зубов, никотина и общего запаха запада.

Следует ли продолжать попытки разбудить Пациента? До сих пор все терпело неудачу, включая попытку самого сквайра возбудить внутреннюю часть рта Пациента. “ Ребята, мы могли бы немного отдохнуть, ” крикнул Док своим помощникам, которые все еще карабкались по лицу Мужчины. Если Пациент проснется слишком внезапно, Он может задохнуться, втягивая воздух, который проглотит сквайра Хэнка. Лучше просто следить за происходящим и думать, сказал себе Док.

Шли часы. Док гадал, что делает его друг сквайр. "Если бы это был я, - сказал себе Док, - я бы брыкался, прыгал, несся дальше и даже делал сальто назад". Но, зная сквайра Хэнка, он, вероятно, просто залег на дно, стараясь держаться как можно тише, не желая делать никаких движений, которые заставили бы Человека сглотнуть. Это, или он уже был в желудке Человека, медленно разлагаясь тамошними соками. Даже если бы он не был проглочен, тело сквайра Хэнка было бы разбавлено выделениями слюны и, возможно, даже разложилось бы под действием фермента птиалина.

В конце концов Доку пришла в голову одна возможность: возможно, у Человека отсутствовал один или несколько зубов. Если это так и удастся определить, где находится отсутствующий зуб, губы, прикрывающие это место, можно было бы раздвинуть совместными усилиями всех его помощников настолько, чтобы сквайр Хэнк смог протиснуться внутрь. В конце концов, тараканы устроены так, чтобы их тело было сплющенным для прохождения через самые узкие отверстия; сквайр мог легко пройти через пространство без зуба. Но не хватало ли зуба?

Док послал своих помощников распространить эту новость по всему Святому Дому и Карлотт и спросить, может ли кто-нибудь вспомнить, видел ли кто-нибудь лицо Господа достаточно близко, чтобы определить, не хватает ли у него зуба. Несколько человек сообщили в ответ, что да, они видели лицо Господа совсем недавно, когда он лежал в траве Карлотта, но у него не было оскаленных зубов. Был обнаружен человек, который утверждал, что однажды утром все еще бодрствовал в комнате для умывания Господа, когда Тот чистил зубы, но он не смог разглядеть зубы, потому что все они были покрыты белой пенящейся зубной пастой.

Кто-то сообщил, что на стене в комнате для размышлений висело изображение Господа, и зубы были обнажены в улыбке. Док сам отправился на разведку, проинструктировав своих помощников внимательно следить за Адамовым яблоком Человека на случай, если у Человека появятся какие-либо признаки глотания. Док никогда раньше не бывал в комнате размышлений, и это произвело на него впечатление. Стены были уставлены книгами, несколько картотечных шкафов поднимались до середины стены, огромный дубовый письменный стол Мужчины был увенчан черным существом с пятьюдесятью глазами, смотрящими вверх, “пишущей машинкой”, как это называлось. На одной стене, конечно же, было несколько покрытых стеклом изображений, икон, изображавших Мужчину в одиночестве и Мужчину с другими Мужчинами и Женщинами, Мужчину с рядами других Мужчин, Мужчину с младенцем на руках, Мужчину, читающего лекцию на какой-то арене. Только на этом снимке рот Человека был открыт, но зубов не было видно. Но там был один портрет, единственная фотография Одного Человека, на которой Человек улыбался, и были видны его зубы, по крайней мере, передние. Это была не совсем та сардоническая улыбка, которая свойственна Человеку от природы; это была скорее натянутая, искусственная, обязательная улыбка; были видны края первых коренных зубов, все двустворчатые, клыки и резцы, ни один из них не отсутствовал. Док вздохнул.

Находясь в комнате размышлений, Док не смог удержаться, взобрался на стену, чтобы поближе взглянуть на картину, затем прошел дальше вдоль стены к книжным полкам и изучил библиотеку Человека, которая, судя по тому немногому, что Док знал о литературе, была почти исключительно посвящена поэзии: полные собрания полных произведений полных поэтов, неполные собрания незавершенных произведений незавершенных поэтов; поэты всех веков, великие поэты и второстепенные, биографии поэтов, критические исследования и интерпретации поэтов. Даже среди немногих прозаиков были те, кто писал поэтически. На почетном месте рядом со столом Мужчины лежали двойные или тройные копии четырех названий: "Куда стучат настежь: жизнь и творчество Кристофера Смарта" Лоуренса Брейса; "Но кто я такой, кого это волнует: жизнь и творчество Джона Клэра" Лоуренса Брейса; "Сердце без истории: своего рода жизнь и творчество Ричарда Джеффриса" Лоуренса Брейса; и "Жизнь - чья песня?".: "Неправильная жизнь и правильная работа Джона Гулда Флетчера", автор Лоуренс Брейс. Последнего было шесть экземпляров, и Док пришел к выводу, что это все, что было напечатано.

Сам рабочий стол был в беспорядке, вокруг стояла пишущая машинка - черное существо с пятьюдесятью глазами, которые, как обнаружил Док при ближайшем рассмотрении, были не глазами, а, скорее, узелками, испещренными буквами алфавита, цифрами и закорючками. Из машины донеслось странное ровное мурлыканье. Док заметил, что на одном из удлиненных бугорков с обоих концов имелись две противоречивые надписи: “Включено” на вдавленном верхнем конце и на приподнятом нижнем: “Выключено”. Рядом с пишущей машинкой лежали стопки белых карточек для заметок, маленькие листки бумаги, некоторые из них были чистыми, другие исписаны неразборчивым почерком, и стопка книг: Словарь английского языка американского наследия, Международный тезаурус Роже и Полный словарь рифм Клемента Вуда.

Вокруг валика пишущей машинки был обернут лист бумаги, на котором в верхнем углу было напечатано: “Останься еще, Арканзас”, а под ним: “Лоуренс Брейс”, а в центре страницы: “Миф, значение и повествование в стихотворениях Дэниела Лайама Монтроса”, а затем начало предложения: “Что нам делать с”. Остальная часть предложения была неполной ... или, по крайней мере, Док, потеряв опору на бумаге и соскользнув с валика во внутренности пишущей машинки, не смог позже прочитать. вспомните, что вы читали больше этого. Он вылез из тренажера и вернулся в комнату для бездельничания, где Лоуренс Брейс не менял позы на диване, не двигался, не шевелился, и на его лице отчетливо проступало подобие сардонической улыбки, при этом были видны части двух верхних двустворчатых пальцев. Ни один зуб, увы, не отсутствовал. Но между ними была небольшая щель, и Док смог прижаться к этой щели и крикнуть: “ЭЙ, сквайр ХЭНК, ПРОВЕТРИТЕ ГДЕ-НИБУДЬ ПОБЛИЗОСТИ?” Док быстро просунул в щель хвостовик и услышал, как его слова жутким эхом отдаются в полости рта.

Затем раздался голос, приглушенный, ликующий, раздраженный, но спокойный: “Там еще не рассвело? Можно мне уже пойти поспать?”

“ Нет, сквайр, еще ночь, но скоро рассвет, ” непринужденно крикнул в ответ Док. “С тобой все в порядке?”

“ Ну, тут довольно сыро и все такое, ” согласился сквайр Хэнк. - Я бы сказал, слишком сыро, чтобы пахать.

Док рассмеялся. “ Ты видел Белую мышь? - крикнул он.

- Здесь есть что-то по-настоящему пушистое, - сказал сквайр Хэнк, - но я думаю, что это Его язык.

Док снова рассмеялся, но заботливо спросил: “Как у тебя дела снаружи? Нет ли зуда или раздражения? Есть что-нибудь, что, по ощущениям, может отслоиться?

“ Трудно сказать, док, ” ответил сквайр Хэнк. “Хит такой промозглый и пасмурный, что я не могу отличить, что мое, а что Его”.

“Ты только успокойся, - крикнул Док, - и мы придумаем какой-нибудь способ вытащить тебя отсюда”. Затем он спросил: “Не могли бы вы как-нибудь пощупать вокруг и посмотреть, не хватает ли каких-нибудь зубов?”

Последовало долгое молчание, а затем сквайр Хэнк ответил: “Ну, верх у меня немного шаткий, но все на месте”.

- Только не твои зубы, сквайр, ” сказал Док. - Его зубы. Посмотри, не хватает ли одного из них, достаточно большого, чтобы ты смог пролезть.

Еще одно долгое молчание, затем сквайр Хэнк ответил: “Да, один из них исчез, но он далеко сзади”.

“Третий нижний коренной зуб, - сказал себе Док, - зуб мудрости”. Он крикнул своим помощникам: “О'кей, ребята, вот что мы должны попытаться сделать”. Он объяснил им план, а затем объяснил его сквайру Хэнку. Дюжина самых сильных парней одновременно надавливали на нижнюю губу в уголке, оттягивая ее вниз настолько, чтобы оруженосец смог протиснуться сквозь отсутствующий коренной зуб. Это должно было быть сделано вовремя, потому что они могли приложить столько усилий лишь на долю секунды. Док отобрал, исходя из своих знаний историй болезни, двенадцать самых сильных парней, расставил их по местам и сказал: “Теперь, когда я подам сигнал, толкайтесь изо всех сил!”

Док подал сигнал, и все подались вперед с громким кряхтением и оханьем, и им удалось сдвинуть уголок нижней губы на крошечную долю миллиметра, даже недостаточно, чтобы показать край какой-либо щели отсутствующего коренного зуба.

“ Эй! ” раздался изнутри голос сквайра Хэнка. - С какой стороны рта вы, ребята?

- Слева, - крикнул в ответ Док Суэйн.

“ Которая левая? Ответил сквайр Хэнк. - Твоей левой или Его левой?

Доку потребовалось больше минуты, чтобы понять это, пошевелив левой рукой, а затем правой, и он понял, что имел в виду, конечно, с научной точки зрения, левую сторону Пациента, то есть левую сторону Ларри Брейса, которая должна была быть правой стороной Дока, когда Док стоял к Нему лицом. Это также должно было быть слева от сквайра Хэнка, если предположить, что сквайр Хэнк стоял лицом в эту сторону.

“ Уол, зуб, которого не хватает, находится с правой стороны, ” сообщил им сквайр Хэнк. -Его правая сторона.

Док приказал этим Придуркам переместиться с левого бока на правый, и снова он подал сигнал и скомандовал “ТОЛКАЙТЕСЬ!”, и снова они напряглись, крякнули и завизжали, и им удалось сдвинуть правый нижний уголок рта назад и вниз на большую долю миллиметра, ровно настолько, чтобы открыть вид вдалеке на отсутствующий коренной зуб, за которым выжидающе маячило лицо сквайра Хэнка.

Но этого было недостаточно. Банда рухнула, тяжело дыша, и уголок рта снова приподнялся в своей первоначальной сардонической улыбке. Док понял, что ему нужны тараканы покрепче. Кто был самым сильным тараканом в "Stay More"? Конечно, сквайр Хэнк, но он был не на той стороне. Кто был вторым по силе тараканом в "Останься больше"? Несомненно, это был единственный сын сквайра Хэнка, сквайр Сэм, но он...

Док с уколом совести осознал, что был так занят лечением этого пациента, Ларри Брейса, а затем пытался спасти сквайра Хэнка, что, к сожалению, пренебрег своим первым пациентом, сквайром Сэмом. Еще раз извинившись перед компанией и напомнив им внимательно следить за Адамовым яблоком на предмет любых признаков глотания, Док спустился с Ларри Брейса к дивану для непринужденного времяпрепровождения и поднялся по нему на подушку сиденья, где сквайр Сэм, как и прежде, лежал с краю, наблюдая за суетой на диване напротив.

“ Как дела? Док спросил, но не получил ответа, потому что Сэм его не слышал. Он осмотрел Сэма. Дыхание в норме. Пульс в норме. Он проверил рефлексы Сэма. Рефлексы в норме. Глаза в порядке. Зубы глухие. Нюх прямой и острый. Он потыкал Сэма в грудную клетку и живот, чтобы проверить, нет ли внутренних повреждений, но Сэм не дрогнул и не поморщился. Он обратился вплотную к одному зубцу: “КАК ТЫ СЕБЯ ЧУВСТВУЕШЬ?”

- Проголодался, - признался Сэм.

Это было вкусно, но Доку Суэйну больше нечем было его накормить, и все в Святом Доме ворчали от голода. Может быть, Доку удалось бы убедить кого-нибудь из ребят отказаться от похоронных кормов ради достойного дела - кормления выздоравливающего Сэма. Док задумался, как объяснить глухому мальчику задачу, которая от него ожидалась. “ДУМАЕШЬ, ТЫ СМОЖЕШЬ ИДТИ?” Док громко спросил у одного зубца.

Сэм кивнул и сказал: “Я наблюдал. Ты хочешь, чтобы я поехал туда и помог, не так ли? Я просто ждал разрешения врача.

“ У ТЕБЯ ПОЛУЧИЛОСЬ, ” сказал Док. - ТЫ МОЖЕШЬ ВСТАТЬ?

Сквайр Сэм встал. Его шесть гиталонгов были шаткими и немного шатались. Сэм медленно ходил кругами по подушке сиденья, затем расширил круг более жесткими гиталонгами. Док понимал, что ему действительно не следовало бы перенапрягаться, но для его отца это был вопрос жизни и смерти. Он жестом пригласил Сэма следовать за ним и направился к выходу из зала.

Это было медленно - спускать сквайра Сэма с "ура-непринужденности" на пол. Они могли бы полететь, но приземление было бы неприятным для обоих. Сэм судорожно вцепился в ткань борта "ура" и опустился хвостом вперед - необычный и неуклюжий способ спуска. Они прошли к дивану и приготовились взобраться на ногу Ларри Брейса, но были встречены толпой крестианцев, преградившей путь, во главе с проповедником Чидом.

- Кусочек, малыш, - сказал Док и настороженно посмотрел на него.

Чид не ответил на приветствие, но торжественно произнес: “Господь на западе”.

“Пока нет”, - ответил Док, но подумал, не прекратились ли в его отсутствие жизненно важные функции Лоуренса Брейса. Он двинулся, чтобы рассмотреть поближе, но Чид преградил ему путь.

“Да, истинно говорю я вам, ” Чид повысил голос, обращаясь не только к Доку, но и ко всей толпе как крестоносцев, так и не-крестоносцев, “ наш Господь ушел на запад и покинул нас. Я не собираюсь проповедовать на Его похоронах. Но старейшины и дьяконы моей церкви решили, и я согласен, что нам придется покинуть Святой Дом и искать спасения в другом месте ”. Из толпы донесся одобрительный гул, люди кричали: “Еще бы!” и “Берегись!" и “Да, сэр Рибоб!” и “Ты чертовски хорош” и “Скажи это, проповедник!” и “Аминь” и “Давайте есть!” Малыш взмахнул хлыстом, призывая к тишине, и продолжил, глядя прямо на Дока Суэйна: “И есть только одно место для нашего спасения, и это Парфенон”.

“ И что? - спросил Док Суэйн. “ Какое это имеет отношение ко мне? У меня здесь есть несколько пациентов, которых нужно осмотреть, включая одного, у которого все тело покрыто мужским ртом.

“ Ну, насколько нам известно, этот парень тоже на западе, ” сказал Малыш. “ Ты никак не сможешь его вытащить. Он указал на сквайра Сэма. - И этот человек никоим образом не сможет помешать нам захватить Парфенон.

“ Малыш, тебе повезло, что он тебя не слышит, ” сказал Док. “ Он заставил бы тебя проглотить эти слова, если бы мог тебя слышать. А теперь отойди с моей дороги, чтобы мы могли подняться наверх и осмотреть двух других пациентов.

“ Диф, не так ли? - спросил я. Малыш с любопытством посмотрел на Сэма, а затем обратился к нему: “Тебе повредили зубы в наказание за то, что ты сделал с Господом?”

Сквайр Сэм, конечно, не мог слышать этого вопроса, но Док ответил за него: “Это сделал не он. И он, может быть, и глухой, но он все еще достаточно силен, чтобы держать тебя подальше от Партини.

- Уберечь нас от Партини? - Спросил Чид и презрительно рассмеялся. “ Черт возьми, Док, вы не понимаете. У вас все наоборот. Мы держать его подальше от Партини, как только он туда попадет. Когда он доберется туда, мы уже будем полностью в нашем распоряжении. Верно, ребята?” Толпа голодных последователей Chid хором воскликнула: “Да, брат!” и “Я имею в виду!” и “Держу пари, сапоги!” и “Поверь мне на слово!” и “Давай поедим!” Малыш сделал шесть или двенадцать драматических шагов в направлении выходного отверстия из Святого Дома и крикнул: “Чего мы ждем? Пошли!”

Толберт Дакворт воскликнул: “Подожди, проповедник! Половина страны отсюда до Партини под водой!”

“И еще больше спускается”, - сказал кто-то.

“Вилы, кошки и собаки”, - добавил третий.

“ МЫ ВЕДЬ УМЕЕМ ПЛАВАТЬ, КЕЙН? Чидиок Тичборн закричал.

Словно в ответ на этот вопрос, словно Сам Господь, обращенный на запад ко всему миру, произнес последнее слово, слово протеста против того, что Его народ покинул Его, внезапно почти сверкнула молния, за которой немедленно последовал самый оглушительный раскат грома, который кто-либо когда-либо слышал. Это буквально сбило толпу с ног. Погасла лампа для чтения, единственное освещение в огромной гостиной. Электричество по всему дому отключилось. Часы остановились. Сказочный холодильник отъехал на запад. Зазвенела пишущая машинка.

В дополнение к трем пациентам, которые у него уже были, Доку пришлось ухаживать за несколькими женщинами и одним или двумя мужчинами, которые упали в обморок. Остальные, те, кто смог снова взяться за гиталонги, разошлись либо по своим любимым укрытиям, либо по местам, где они могли помолиться своему Господу, который, как с радостью и тревогой заметил Док, проявлял признаки выхода из комы, как будто Его разбудил удар грома. Нельзя было терять ни минуты: Док схватил Сэма за гиталонг, и они вдвоем взобрались по телу Лоуренса Брейса к его лицу, которое подергивалось в неминуемой угрозе подготовки к одному большому глотку. Они пробивались сквозь заросли волос в Его бороде.

Чид, придя в себя после удара грома, храбро заявил: “Что ж, я могу доплыть до Парфенона сам, если понадобится. Кто-нибудь пойдет со мной?”

Только полдюжины крестианских дьяконов вызвались сопровождать своего священника в его отважной вылазке, и они вышли через дыру в фасаде Святого дома.

Док изобразил жестом силу, которую, по его мнению, Сэм должен был приложить к уголку рта Ларри, и Сэм приложил к этому всю свою силу, которая все еще была значительной, несмотря на слабость его выздоровления. Имея в запасе доли миллисекунды, Сэм навалился всем телом на правый уголок губ Ларри и отодвинул плоть ровно настолько, чтобы обнажить отсутствующий зуб, образовав щель, в которую сквайр Хэнк мгновенно протиснулся с возгласом избавления.

Мужчина сглотнул.

Сквайр Хэнк сделал то, чего никогда не делал раньше и, возможно, никогда не сделает снова: он обнял своего сына.

OceanofPDF.com


Глава двадцатьшестая

- Яскажу, что если ты не закроешь свой рот, Мау, - предупредил Джек, - то в него может попасть мошка. ” Долгое время, с того момента, как они впервые вошли в Парфенон, Джози даже во сне разевала рот, как нимфа, разинувшая рот на бабочку с ласточкиным хвостом. В Парфеноне не было бабочек, но предметы, на которые Джози продолжала таращиться, были не менее потрясающими, хотя и неподвижными: мебель из латуни! столы из тикового дерева! механизмы из красного дерева! а еще полки, бортики, скамейки, кронштейны, блоки, козырьки, ручки, колыбельки, закутки, занавески и одежда! Стены были увешаны изображениями! Узоры, картинки, прелести повсюду! Ни Джек, ни Джози никогда, даже в своих мечтах о домах Человека, не представляли себе ничего подобного. Сам Джек, у которого хватило ума не разевать рот, как это делала его жена, все еще задавался вопросом, не улетели ли они в конце концов на запад и теперь находятся на небесах. Но если бы это были небеса, они не собирались сидеть по правую руку от Мужчины ... или Женщины, которая явно хозяйничала в этом месте и не выглядела так, как будто у нее было какое-либо намерение наклониться и посадить Джека, Джози или кого-либо еще по правую руку от Себя.

Их лучшие инстинкты подсказывали Джеку и Джози держаться подальше от Нее, что они и сделали. Они подождали, пока она уснет, прежде чем исследовать дом, и тогда, казалось, все было в их полном распоряжении. Не было никаких признаков или запаха их дочери Тиш. Что было еще более странно, здесь не было ни следа сквайров Инглдью, которые, как всем было известно, были хозяевами поместья. Долгое время Джек, не высказывая Джози своих сомнений, боялся, что они, возможно, зашли не в тот дом, что это был не Парфенон, что в "Останься еще" был третий населенный дом ... Но были определенные подсказки, что это то самое место. Например, в кухне (сказочной стране чудес, которая посрамила кухню Холи-Хауса, нет, совершенно опозорила) они обнаружили потайную комнату, которая, очевидно, была личным жилищем сквайра Хэнка, но сквайра Хэнка в ней не было.

Может быть, решил Джек, прождав несколько часов в кухне возвращения сквайров или Тиш, сквайры увели Тиш на экскурсию по остальной части сказочного замка. Он решил поискать их в другом месте Парфенона, но сначала им с Джози нужно было отдохнуть после долгого похода - и заплыва — из Карлотта, более опасного путешествия, чем их недавняя попытка добраться домой от Кучи Отбросов Господних. Джек понял, что находится не в самой лучшей форме — разве Док не говорил что—то о том, что его голубиные трубы забиты жирными телами? - и за последние три ночи он путешествовал больше, чем за всю остальную свою жизнь, вместе взятую.

В свой первый вечер в "Парфеноне" Джек и Джози обильно поужинали в кухне, отведав различных отходов, которые нашли под одной из печей (их было две: старая дровяная плита и современная электрическая плита), и провели остаток ночи, ограничиваясь исследованиями только кухни. Поскольку сквайр Хэнк, по-видимому, был предоставлен сам себе, если не считать редких заказов от сына сквайра, а оба сквайра не могли надеяться съесть даже малую толику объедков, которые не замечала привередливая Женщина, то тут и там, в трещинах, расселинах и под вещами, все еще оставалось нетронутым изобилие съестного. Не только на полу под плитами, но и на столешницах их нюхательные бичики постоянно привлекали их к новым находкам кусочков еды.

- Закрой рот и ешь, - приказал Джек жене, но она была слишком поражена благоговейным страхом, чтобы даже говорить, не говоря уже о том, чтобы есть, и Джек не мог припомнить, чтобы Джози когда-нибудь теряла дар речи.

Это продолжалось всю вторую ночь, прежде чем возникла ситуация, которая, наконец, побудила Джози закрыть рот и заговорить. Этой ночью, после того как Женщина забралась в свою огромную сказочную латунную кровать и по комнате разнесся ее сонный аромат, Джек и Джози начали исследовать эту комнату и примыкающую к ней маленькую комнатку. Рот Джози открылся еще шире при виде таких вещей, как большой овальный ковер, сплетенный из полосок цветной шерсти, и Джози целый час просто бегала по бороздкам косичек, как скаковая лошадь по овальной дорожке.

В соседней комнате, Женской умывальной, стоял великолепный комод, на который Джек и Джози забрались, чтобы осмотреть такие вещи, как женская щетка для волос, гребень и флакончики с экзотическими ароматами. Из угла комода открывался вид на бассейн с водой, заключенный в белую фарфоровую чашу, обрамленную деревянным овалом, что вызвало у них много удивления и разговоров. Это было похоже на частный бассейн, но слишком маленький для Женщины. Была ли у нее домашняя рыбка? Или, возможно, это была купальня для птиц — но внутри Парфенона птиц не было. Джози закрыла рот, испугавшись воды.

Они возобновили осмотр дома, но когда Часы щегольским голосом произнесли “ТУТТИ-ФРУТТИ”, Джози снова открыла рот. С тех пор как они вошли в Парфенон, они слышали бой Часов, хотя и недостаточно близко, чтобы отличить “НУГУ” от “ЭКЛЕРА”. Но теперь Джози воскликнула, обращаясь к Джеку: “Ты слышал, как это существо назвало меня?”

“ О, он не обращался к тебе лично, Мама, ” заверил ее Джек. - Он, наверное, всех так называет.

Ничего не оставалось, как взобраться на каминную полку и самим исследовать Часы, находя их такими же очаровательными, как у их дочери несколькими ночами ранее, и обнаруживая даже намек на запах их дочери. Джек был достаточно умен, чтобы сообразить, что интерьер "Часов" с его библиотекой съестных припасов и маленьким гардеробом "линьков Сэма" был квартирой Сэма, и в ней, по крайней мере, в течение дня, жила его дочь. Но где была она? Где был Сэм?

Они вышли из квартиры Сэма и исследовали остальную часть Парфенона. Рядом с комнатой Женщины было большое пустое помещение, которое когда-то было универсальным магазином и почтовым отделением людей из "Стэй Мор", но теперь им не пользовались, оно было пыльным, заплесневелым, затянутым паутиной, и в нем было всего несколько предметов мебели, свидетельствующих о его прежнем использовании: старинные почтовые ящики из дерева и стекла и почтовый прилавок, пустые полки, пара стеклянных витрин, шкафчики для катушек, а на стенах - множество старых рекламных объявлений Garrett's Snuff, Brown Mule Chewing Tobacco, Carter's Little Liver Pills, Putnam Dyings и других. Средства от Лидии Пинкхэм. Эта комната, затерянная во времени, была так же чужда самой Шэрон, как и Джеку и Джози Динглтон. Здесь почти не было ничего съедобного, что было бы упущено из виду предыдущими поколениями тараканов Инглдью или другими падальщиками. Действительно, в этой комнате не было никаких признаков присутствия других живых существ; даже пауки Кобба давно отказались от нее.

На третью ночь в Парфеноне Джек и Джози убедили себя, что это место в их полном распоряжении, за исключением Женщины, у которой был постоянный распорядок дня: она заканчивала ужинать и мыть посуду каждый вечер, когда Джек и Джози просыпались, а затем, пока они завтракали, Она сидела на крыльце в своей качалке cheer до темноты, наблюдая за жучками-молниями, затем остаток вечера, перед сном, сидела в Своей непринужденной обстановке с книгой и слушала музыку, совсем не похожую на Purple Symphony, музыку множества инструментов и голосов. это донеслось из двух отдельных больших коробок, стоявших на полу в Ее уголке для прослушивания. На третью ночь Джек оставил Джози на кухне и отправился в комнату Женщины, пока та еще не спала и слушала музыку. Он держался подальше от посторонних глаз вдоль края стены, затем заполз под Ее непринужденное настроение, где смог понять причину, по которой там стояли два ящика, из которых доносилась музыка. Расположив свое тело так, чтобы каждая из его задних лап получала одинаковое количество звука от каждой из отдельных коробок, он обнаружил, что музыка окружала его, казалось, она исходила не просто из коробок, а от четырех стен и потолка комнаты, и она пленила его задние лапы. Долгое время он слушал музыку, которую, как только наступала долгая тишина, Женщина заводила снова, переворачивая большие круглые черные тарелки.

Но однажды Женщина остановила музыку до того, как наступила тишина; Она прервала ее, заставила остановиться, потому что гигантский черный муравей, взгромоздившийся на гигантского черного жука, который дал Тиш такой повод для удивления, теперь выводил диссонирующую музыку громче, чем музыка из коробок. Но Джек, или сквайр Джон, как его действительно следовало называть, когда он был трезв (а он уже почти четыре ночи не пил ни капли), понимал, что это не насекомоподобные существа, а механические металлические штуковины.

В течение трех ночей он слышал, как Женщина бормотала вслух, разговаривала сама с Собой, неразборчиво, целыми абзацами, но теперь она говорила вслух, отчетливо, в один конец этой штуковины.

Привет, ба. Просто отлично. Нет, пока нет. Да, я знаю. Угу. Ты бы так не подумала? Да. Ну, я бы не смог. Это верно. Если бы я это делал. Иногда. У тебя есть я. Конечно. Скоро, я надеюсь. Ты шутишь. Ну, возможно. Да ладно. Нет, ба. Никогда. Не говори так. А? Ах, я. Так что ты сказал? Настолько плохо, да? Ты не. И что она сказала? О, нет. Ну, я буду. Угу. Не-хм. Поохотиться. Может быть. Кто знает. Завтра утром. Но не прошлой ночью. Если мы выпьем еще одну каплю, я сойду с ума. Правда? Ну, никогда не знаешь наверняка. Если я этого не сделаю, это сделает он. Да. То, что я тебе говорю. Может быть. В любое время. Хорошо. Пока-пока. Спи крепко.

Сквайр Джон долго сидел, ломая голову над значением того, что он услышал. В растерянности он вернулся в кухню, где оставил Джози уплетать кусочек клубничного пирога, оставшийся от приготовленного Женщиной на ужин десерта, и слово в слово повторил Джози то, что сказала Женщина. Затем он спросил: “Что ты об этом думаешь?”

“Подожди, придурок, и дай мне разобраться”, - сказала Джози. - Что она сказала сразу после “Но не прошлой ночью”?

- Она сказала: “Если мы выпьем еще хоть каплю, я сойду с ума”.

“Мне показалось, ты говорил, что она сказала именно это”, - сказала Джози и продолжила жевать клубничное печенье.

Сквайр Джон ждал. Наконец он спросил: “Уол?" Что ты об этом думаешь?

“Я думаю, что это клубничное печенье - лучшее, что я когда-либо ела”, - заявила Джози.

- Я имею в виду, - сказал сквайр Джон, - что вы думаете о Ее словах? Ты женщина, как и Она. Что - все женские разговоры - это все?

“ Ну, - сказала наконец Джози, доедая еду и очищая отбивные, - по твоему лицу ясно, как божий день, что она разговаривала со Своей бабушкой. Как выглядела Другая Леди?

Сквайр Джон попытался объяснить, что на этой штуковине нет картинок, только слова. Джози засомневалась, но объяснила сквайру Джону: “Бабушка спросила Ее, как у Нее дела, и она сказала, что у нее все в порядке. Потом бабушка спрашивает: ‘Ты ведь еще не легла спать, правда?" а Женщина отвечает: "Нет, еще нет’. Бабушка говорит: ”В десятичасовых новостях сказали, что шериф Тейт потерпел поражение во втором туре", и Женщина отвечает: "Да, я знаю". И бабушка спрашивает: "Вы голосовали за него?" и Женщина отвечает: "Угу". Затем бабушка спрашивает...

У сквайра Джона отвисла челюсть; он в изумлении слушал, как его жена с недоступной ему женской интуицией слово в слово пересказала ему разговор между Женщиной по имени Шарон и бабушкой по имени Лата. В дополнение к вышеупомянутым выборам в округе были затронуты следующие темы: использование ротенона в качестве опрыскивателя для овощных культур, рост урожая клубники у Шарон, приближающийся визит сестры Шарон из местечка под названием Калифорния, развод Сестры с мужем, более ранний телефонный разговор между бабушкой и женой брата Шарон Вернона, текущая продолжительность, количество и возможное будущее осадков и, наконец, текущее состояние текущих отношений или их отсутствие между Шарон и Человеком, Нашим Господином из Святого Дома.

Его жена, решил сквайр Джон, обладала некоторым умом, в который он ей не верил.

УДжози был встревоженный вид. “Не похоже, что ни у одной из этих Женщин нет никаких идей о том, что Мужчина застрелился в Своем гиталонге”.

Но тут нюхательные щупальца сквайра Джона уловили запах тараканов, и он резко обернулся, ожидая увидеть сквайров Инглдью и Тиш.

Вместо этого он увидел, как в кухню, словно хозяева, входят трое дьяконов Святого Дома во главе с проповедником, братом Чидиоком Тичборном.

- Кусочек, преподобный, - сказал сквайр Джон и добавил: “Кусочек, ребята”, - и сплюнул, отмечая место.

“ Приятного аппетита, сквайр Джон, - сказал священник и тоже сплюнул. Каждый из его сообщников тоже сплюнул.

OceanofPDF.com


Глава двадцать седьмая

Когдаэтот ненужный дождь когда-нибудь прекратится? Всю свою жизнь, или, по крайней мере, с тех пор, как прошел первый холодный дождь, который она могла вспомнить, с самого детства, в ноябре, Тиш любила дождь, его способность усиливать все ароматы мира, его способность утолять жажду просто за счет испарений, которые он оставлял в воздухе, которые можно было выжать из ноздрей. Без этой влаги она бы не выросла, как и миллионы растений, корни которых постоянно питались водой. Но этого было достаточно: дождь лил не переставая в течение пяти дней, причем непрерывно с тех пор, как бревенчатый дом ковчега Тиш остановился на вершине песчаной косы под названием Арарат, во многих фарлонгах вниз по Суэйнс-Крик от Стэй Мор.

Найдет ли она когда-нибудь снова дорогу домой? Хотела ли она вообще want показать всему миру это истерическое яйцо, которое продолжало выползать из низа ее живота? Возможно, Судьбе было угодно, чтобы дождь смыл ее и ее дом до тех пор, пока истерегг не отвалится от края ее живота и не будет где-нибудь спрятан, или брошен, или, по крайней мере, не оставит на ее теле никаких следов.

Джубал был первым, кто заметил это, и во время плавания вниз по течению, когда стало ясно, что ему нечем заняться, кроме как отвлечься от бурлящего течения и понаблюдать за состоянием пассажиров на судне, как ни в чем не бывало заметил ей: “Похоже, кто-то все-таки пошел и обрюхатил тебя”. Она вздрогнула и не смогла ничего сказать или отвлечь свое внимание от направления течения, которое несло бревно вниз по теперь уже бушующему ручью. Другие ее братья и сестры замечали: “Тиш ведет себя по-семейному”, или “Тиш - это п.г.”, или “У Тиш в духовке пирог”, или “Тиш проглотила семечко репы”, или они говорили, что она была кем-то из следующих: пышущей, тяжелой, набухшей, тягучей, отлично ждущей ребенка, предвкушающей, пружинистой, поджаристой или появляющейся свежей. Но в основном они говорили, что она “беременна”, и Тиш думала, что сойдет с ума, услышав, как они спрашивают: “Ты беременна, Тиш?” и “Как ты стала такой беременной, Тиш?” и “Насколько ты беременна, Тиш?” и просто: “Беременна, о, Тиш?”

Но если бы не их интерес к ее истереггу, они, возможно, были бы еще больше напуганы своим бедственным положением - бесцельным блуждающим падением ковчега вниз по течению. Во время путешествия почти у всех из них началась морская болезнь, и, несмотря на все наставления матери о необходимости блюсти в одиночестве, их вырвало в присутствии друг друга, открыто и беззастенчиво, и теперь никто не мог даже приблизиться к оставшейся куче похоронного корма. Аппетита ни у кого не было.

Несмотря на все ее усилия управлять кораблем и обеспечивать безопасность всех, Тиш потеряла нескольких пассажиров. Это была не ее вина. Она убеждала их всех держаться подальше от верхушки бревна, держаться внутри него, и они это делали, но бревно продолжало врезаться в камни, или в берег, или в ветви деревьев, или в корни, и каждый раз, когда это случалось, Тиш потом пересчитывала головы и обнаруживала, что одного или нескольких пассажиров выбросило с судна и они упали в прилив, и больше их никто не видел. Число ее братьев и сестер сократилось с сорока двух до тридцати одного, и Тиш задумалась, сможет ли брат Тичборн хотя бы запомнить их имена на своих следующих похоронах.

Тиш поняла, что следующие похороны продлятся всю ночь и, возможно, состоятся на дневном представлении. Не только для тараканов, но и для всех видов живых существ: ручей был полон трупов всех мыслимых насекомых. Не только насекомые всевозможных конфигураций с мокрыми хлыстами и промокшими крыльями, но и мохнатые и пернатые существа: когда братья и сестры не были заняты замечаниями по поводу беременности Тиш, они наблюдали и комментировали проплывающую мимо дикую природу запада. Они видели утонувших птиц, они видели утонувших грызунов, они видели утонувшую свинью, утонувшего опоссума, даже утонувшую рыбу. Там были утонувшие лягушки, утонувшие змеи и утонувшие черепахи, а потом, когда ковчег причалил к песчаной отмели, появилась утонувшая мышь.

Это было не просто , а мыши, которые выбросило рядом с их войти. Это был сам Большой Белый Мышонок ... Или, может быть, она сама, ни у кого не хватило духу подойти достаточно близко, чтобы проверить, даже если она явно утонула. Берег песчаной отмели был усеян другими трупами, утонувшими жуками и пауками, утонувшими слизнями, пиявками и улитками, утонувшими муравьями, мотыльками и мухами, но единственным утонувшим млекопитающим на этом участке берега была Большая Белая Мышь. Хотя Тиш никогда не видела его раньше, она сразу узнала его, потому что слышала много историй о нем и, в свою очередь, рассказывала много историй о нем своим братьям и сестрам, так что простое ее приглушенное восклицание “Большая белая мышь!” при виде этого заставило тридцать из них поспешить в самые сокровенные уголки своего ковчега.

- Мне кажется, он смотрит на запад, - заявил Джубал, который единственный, кроме Тиш, не спрятался.

“Ты же не хочешь подойти и узнать, не так ли?” - спросила она.

“ Я? Я не настолько тупой. Давай просто подождем и посмотрим, сдвинется ли он с места.

Тиш и Джубал долго наблюдали за Большой Белой Мышью. Он (они начали предполагать, что это самец) лежал на боку, одна жилка согнута под странным углом, глаза плотно закрыты, мех альбиноса насквозь промокший, грязный и спутанный.

“ Ты чувствуешь запах запада? Тиш спросила Джубала.

Он медленно взмахнул нюхательными хлыстами, поворачивая их и тщательно настраивая. “ Только все остальные западные твари. Пью”.

Она не смогла обнаружить никаких признаков того, что млекопитающие направились на запад, но, возможно, было еще слишком рано; возможно, сердце Большой Белой Мыши перестало биться только в течение последнего часа, а труп еще не начал разлагаться. Тиш спустилась со входа в ковчег на песок и сделала несколько шагов ближе к Мыши.

- Что ты делаешь?! - Воскликнул Джубал. “Не приближайся к этому тангу!”

- Похоже, он сильно пострадал, - заметила Тиш.

- Ты все еще надеешься, что он ранен, Уэст? - Спросил Джубал. “Я шор надеюсь, что он ранен настолько, насколько вы можете двигаться на запад! А теперь возвращайся сюда!”

Но до тех пор, пока возобновившийся ливень не загнал ее обратно в лог, Тиш стояла и смотрела на Большую Белую Мышь, и даже из укрытия под бревном она продолжала наблюдать за Мышью, поскольку ей давно надоело смотреть на дождь. В конце концов ее бдительность была вознаграждена.

Стоявший рядом с ней Джубал подпрыгнул на дюйм и воскликнул: “Ты видела это!? У него немного высунут язык!”

И действительно, язычок Мыши, такой же розовый, как внутренняя поверхность его ушей и уголки закрытых глаз, высунулся из уголка его рта. Затем, что было более безошибочно, кончик длинного чешуйчатого хвоста слегка дернулся.

“ Он все еще на востоке! - Воскликнула Тиш и поняла, что говорит шепотом, как будто Мышка могла ее услышать.

Затем они начали слышать звук, исходящий от Мыши: пронзительное носовое поскуливание, что-то вроде писклявого гула, исходящего из горла, гортани и носовых проходов, все вместе взятое. Единственная интонация этого гудения поднялась до более высокой ноты, а затем переросла в гудящую, немелодичную мелодию, слегка жидковатую и булькающую из-за того, что животное впитало в себя всю воду.

Большая Белая Мышь слегка приоткрыла один глаз, который, казалось, пытался сфокусироваться на Тиш и Джубале. Глаз был весь розовый и злобно загнут кверху, как у змеи. Мышь промурлыкала слабое слово, которое звучало как “Маврис?” Тиш и Джубал обменялись взглядами и вопросительно пробормотали это слово друг другу. Затем Мышка промурлыкала: “Маурис, сочный да лим?”

“ Что? - Спросила Тиш вслух, хотя Джубал отчаянно пытался утихомирить ее. - Что ты сказал?

Глаз попытался взглянуть на нее. Огромная голова попыталась подняться с песка. Жужжащий голос бубнил: “Джуси да лим, что меня задело?” Затем голос дрогнул, снова пробормотав: “Маврис?”, голова поднялась, затем опустилась, и голос простонал: “Ты не Маврис. Кто ты такой?”

Тиш поняла этот вопрос и ответила: “Летиция Динглтон”.

“ Проклятый таракан, ” промурлыкала Мышка. - Как там Маурис?

- Маурис кто?

“Моя брадда”, - промурлыкала Мышка. Затем дождь прекратился. Мышка промурлыкала: “Приходи алидда клоза, малышка. Я тебя не вижу”.

Хотя Джубал схватил ее, чтобы остановить, Тиш стряхнула его и придвинулась ближе к Мышонку, но недостаточно близко, чтобы он мог дотянуться до нее, если только он просто не притворялся раненым. “ Ты ушибся? - спросила она его.

“ Дерево ударило меня по голове, - сказал он. - Сочно?

“Нет”, - сказала она. “Могу я что-нибудь для вас сделать?”

“ А как насчет sum teet? Мышка зажужжала.

Тиш не могла его понять. Он говорил на очень странном иностранном языке. Ей пришлось попросить его повторить, и тогда она повторила это Джубалу: “Как насчет sum teet?” и Джубал сначала подумал, что Мышь имеет в виду синицу или соски, которые есть у млекопитающих. Но дело было не в этом.

Наконец Тиш спросила: “Ты хочешь чего-нибудь поесть?”

“ То, что я уже сказала, ” промурлыкала Мышка. “ Что у тебя? Давай, алидда укусила клозу, малышка.

- Он хочет съесть тебя, Тиш, - прошептал Джубал у нее за спиной. Не подходи ближе!”

Тиш вернулась к бревну, но только для того, чтобы поискать в куче похоронного корма кусочек чего-нибудь, который она храбро несла в своих лапищах на расстоянии жевания от Мыши, которая могла бы проглотить ее целиком, но не сделала этого. Вместо этого он взял подношение зубами. “Сыр, я знаю”, - сказал он. “Вельвета”? Он проглотил его. “Послушай, это просто объедение, снукс. Если ты позволишь себе спрессоваться”.

Она принесла ему еще кусочек, кусочек кекса. Потом еще. Она даже угостила его тем, что приберегала для себя: последним кусочком арахисового брикета.

“Этого я не знаю”, - сказал он, одобрительно напевая. “Но для этого нужно немного времени. Если ты позволишь себе спрессоваться”.

Она отнесла Мышке все до последней корочки, оставшиеся в куче похоронных кормов, а затем объявила: “Это все. Больше ничего нет.

“Ослик Шэй, ангел. Как ты достал все это?”

Тиш попыталась объяснить Мышке обычай кормления на похоронах, а также объяснить, что, хотя поминальное кормление было задумано в честь отъезда ее матери и отца на запад, на самом деле они не были на западе, а только предполагались, и что она и ее сорок два - нет, теперь уже только тридцать один — брата и сестры до сих пор несколько ночей плыли по течению в своем бревенчатом доме и были слишком укачиваемы, чтобы есть что-либо еще, поэтому Мышке были рады, и оставалось надеяться, что у него было достаточно еды, чтобы больше не есть. не хочется есть ничего из них.

- Эй, правильно, баранья отбивная, ” прокомментировала Мышка. “Так почему я должен хотеть съесть своих благодетелей, черт возьми, если ты уже понюхаешь стресс?” Он успешно поднялся в сидячее положение.

Тиш не знала слова “благодетель”, но предположила, что это еще одно из странных слов этого иностранца. - Ты очень забавно говоришь, - заметила она.

“Боже, чик, ты сама по себе круче, чем я”, - сказал он.

“Фарин”, - повторила она за ним, а потом поняла и произнесла по-своему, как бы поправляя его: “фуррин”. Она повторила это снова: “Фуррин”.

“ Все в порядке, феррин, ” сказал он. - Напомни, как, говоришь, тебя зовут?

“ Летиция. Все зовут меня Тиш. А у тебя как?

“Хоймин. Пожалуйста, познакомься”. Он протянул когтистую лапу, словно для рукопожатия, но, конечно, она не смогла ее принять.

“ Как пишется ‘Хоймин”? спросила она.

- Леди, я не пишу по буквам, и точка.

Снова начался дождь. Тиш хотела пригласить Большую Мышь в укрытие под бревном, но не решалась. “Вы обычно не едите тараканов?” - спросила она.

“Делать что? Нет, я обычно ем джиггеры, клопов, вшей и все такое. Тараканов я не люблю. Они подзаправят меня, если ты не против.

Она все еще колебалась, но пригласила его войти, укрывшись от проливного дождя. Было тесно; он занимал почти всю их комнату для бездельничания, не оставляя места для ее братьев и сестер, которые все равно не выходили из укрытия, за исключением Джубала, который продолжал нервно прыгать от одной гиталонги к другой, как будто ему нужно было на горшок.

Хоймин действительно любил поговорить. Лежа там, уютно устроившись в сухих пределах главной камеры бревенчатого дома, он рассказал Тиш, а заодно и прыгающему Джубалу, свою историю. Он проговорил большую часть ночи. Джубал прокрался прочь, чтобы найти своих братьев и сестер и заставить их выйти из их укрытий. “Его зовут Хоймин, потому что он всегда напевает, ” взволнованно объяснил им Джубал, “ а сейчас он напевает самую потрясающую историю, которую вы когда-либо слышали!” Один за другим братья и сестры подползали на расстояние слышимости — или, скорее, на расстояние выстрела — к Большой Белой Мыши и слушали ее рассказ.

Он родился и вырос в большом городе, далеко на востоке — и “восток” для него означало не “живой“, а просто направление, которое он называл ”Дейтауэй". Восточный Дейтауэй был городом миллиардов человеческих существ, которые жили в домах, поставленных один на другой, пока они не достигали небес. Хоймин родился в клетке высоко в одной из этих сказочных башен Восточного Дейтуэя, и вместе со своими братьями и сестрами он прожил жизнь человека по имени Райли, которого хорошо кормили и о котором заботились, но как только Хоймин достиг совершеннолетия, он ежедневно подвергался определенным унижениям, и он описывал каждое из них для своих слушателей, сопровождая это вопросом: “Как тебе это нравится?” Он был утыкан иглами; Люди подняли его, воткнули иглы в его “задницу” и ввели в него какую-то жидкость. “Ходда, тебе это нравится?” Его поместили в коробки с лабиринтообразными проходами, из которых он должен был найти выход. “Ходда, тебе это нравится?”

Тиш не была уверена, как ответить на его повторный вопрос. Ей это понравилось, в том смысле, что ей понравилось рассказывать историю, но ей не понравилось это, в смысле всех странных вещей, которые были проделаны с Хоймином. Поэтому каждый раз, когда он спрашивал: “Ходда, тебе это нравится?” Тиш обычно отвечала: “Мне это не нравится”.

В конце концов Хоймин задумал сбежать от Людей, которые творили с ним безумные вещи. Был Человек, который каждый день приносил в комнату Хоймина плоскую коробку под названием “бриф-кез”. Этот Человек, которого, по-видимому, звали А. Сан Подди, как называл его Хоймин, иногда оставлял портфель открытым, и однажды Хоймин увидел свой шанс, когда А. Сан Подди повернулся к нему спиной, полностью выбрался из лабиринта, в котором он был пойман, и уютно устроился среди стопки бумаг в портфеле А. Сан Подди. Позже в тот же день А. Сан Подди закрыл кейс, и он оставался закрытым в течение нескольких дней, в течение которых Хоймин испытывал ощущения, что его несут, а затем полета, и снова несут, а затем снова полета, почти невесомости, в оглушительном реве мощных двигателей, а затем снова несут, пока, наконец, кейс не был открыт на столе, и Хоймин, выйдя, увидел множество людей, стоящих вокруг него, включая А. Сан Подди, который воскликнул: “Что за дерьмо?!”

Люди попытались схватить Хоймина, но он спрыгнул со стола, поднялся на этаж и выбрался через дверь в длинный коридор, спустился по нескольким ступенькам и оказался на обочине улицы, по которой сновало множество четырехколесных транспортных средств. Один из них остановился у обочины, задняя дверца открылась, из нее вышел Человек, и Хоймин запрыгнул внутрь. Он спрятался под сиденьем в машине и ехал две ночи и день, пока машина не остановилась, он выпрыгнул и оказался на грунтовой дороге, которая вела в Стай Мор, самую странную страну, которую он когда-либо представлял.

Вот уже больше года Хоймин пытался приспособиться к жизни в лесах и полях Стэй Мора, встречаясь со всевозможными существами и имея бесчисленные близкие контакты с уэстом, пережив достаточно приключений, чтобы развлекать своих слушателей целый месяц по воскресеньям. Но теперь небо на востоке светлело, датавэй, и скоро взойдет солнце, и Хоймин намеревался выспаться.

Тиш зевнула и поняла, что ей самой, а также всем ее братьям и сестрам пора спать; и она поняла кое-что еще — дождь прекратился навсегда или, по крайней мере, надолго. Но прежде чем она смогла подумать о том, чтобы спать на одном бревне с грызуном, который питался насекомыми, она должна была задать ему вопрос. Она вспомнила все истории о встречах Дока Суэйна с Большой Белой Мышью и предположила, что это был Хоймин.

“Ты никогда не пробовал есть таракана?” - спросила она Хоймина.

“Да, может быть, однажды”, - признал он. “Солнечный зайчик, который пытался откусить кончик моего хвоста”.

“Это был не А. Сан Подди!” Сказала Тиш. “Это был Док Суэйн”.

“А? Послушай, лютик, это был солнечный зайчик, который укусил меня за хвост! Тебе это нравится? Но я не стал пробовать teet da bug, я просто хотел сбить его с толку. Если ты поймешь, что такое стресс.

Тиш снова зевнула и сказала: “Ну что ж”. Она отправила всех своих братьев и сестер спать. “Сегодня нам предстоит долгий путь. Мы не можем сплавить это бревно обратно вверх по течению, так что нам придется идти пешком. ” Она сказала эти слова своим братьям и сестрам, но достаточно громко, чтобы услышал Хоймин, а затем сказала Хоймину: “Если нас здесь не будет, когда ты проснешься, ты можешь жить в нашем доме. Он нам больше не понадобится.

“Что иззи, тудлум? Может, тебе не нравится, как я выгляжу? Давай-ка я поухаживаю за тобой, ты готов, а? Только дай мне сначала перекусить, ладно? Потом поговорим. Дай мне передохнуть. Так что я человек того типа, что, может быть, и полезно знать, но просто дай мне шанс, эй, лидда росинка ...?”

Все еще бормоча, Мышонок отправился в страну снов.

OceanofPDF.com


Глава двадцать восьмая

Pартенон превзошел самые смелые фантазии чида, подумал он, и до сих пор он видел только кухню. Когда Джози предложит ему попробовать клубничное печенье? (Если она не пригласит его попробовать в ближайшее время, ему, возможно, придется подойти прямо к ней и попросить.) Парфенон был раем на земле; нет, он даже не был земным, это было грядущее царство, земля обетованная, небесный мир. Это превзошло его самые яркие проповеди. Это был небесный особняк, потусторонний мир, пришедший сюда.

Малыш понял, что у него текут слюнки. Он взглянул на своих дьяконов, и у них тоже потекли слюнки. Этот пеший переход от Святого Дома до Парфенона вызвал бы у любого аппетит, достаточный, чтобы съесть буханку хлеба. И Парфенон был чистым и опрятным по сравнению со Святым Домом; здесь не было грязи, никакого беспорядка, никакой копоти или мерзости, которые требовали бы, чтобы кто-то без необходимости умывался. Чид понял, что, живя здесь, он, вероятно, мог бы обойтись всего двумя ваннами в день.

Три пускающих слюни дьякона, братья Сайзмор, Ледбеттер и Стэплтон, представляли лишь половину отряда, отправившегося из Святого Дома в экспедицию к Парфенону; остальные три дьякона утонули во время опасного путешествия. Бывали моменты, когда сам Чид сомневался в своей способности удержаться на плаву, моменты, когда он молился не бесполезному Мужчине и даже не ожидавшей его Женщине, а Богу, личному утешению и спасению Чида. Тот факт, что Чид выжил и теперь стоял на востоке, в целости и сохранности, в Раю Парфенон, казалось, указывал ему на то, что был Бог, который заботился о его благополучии.

- Джози, - сказал он тем же обольстительным голосом, которым почти год назад уговаривал ее попробовать его “аффи-диззи”, - как ты думаешь, не могла бы ты предложить нам, ребятам, попробовать парочку клубничных бисквитов?

“ Да ты только посмотри на меня! - Воскликнула Джози, хлеща себя по лицу хлыстом. “ Разве я не ужасна? Ну вот, я и пошел следить за своими манерами! Оставайтесь собой, преподобный, и берите все, что хотите.

Чид набросился на клубничное печенье и с помощью трех дьяконов мгновенно превратил его в ничто. Его желудок перестал урчать. Он был так благодарен Джози, что решил пощадить ее, когда казнил ее мужа.

Он повернулся к последнему и заметил: “Ну, сквайр Джон, похоже, вы вообще не собирались уходить на запад, не так ли? Как это произошло? Я уже проводил похороны, о которых проповедовал раньше ”.

“Что ж, премного благодарен, преподобный, я ценю это”, - ответил сквайр Джон, - “но случилось то, что эта пивная банка ни разу не утопила меня и не отбросила на запад, когда разбилась, как я думал”.

- Рад это слышать, - солгал Чид, а затем поинтересовался: - Кто-нибудь еще знает, что ты все еще на востоке?

- Только Джози, - сказал сквайр Джон.

Чид рассказал Джеку и Джози историю недавних событий в Святом Доме, вплоть до того, как Человек проглотил сквайра Хэнка.

“Уол, разрази меня гром тремя оттенками розового, если это не самая обалденная фраза, которую я когда-либо слышал!” Заявил Джек, когда Чид закончил рассказ. “Меня подменили!”

- Итак, похоже, что Инглдью больше не хозяева Парфенона, а вы, сквайр Джон, теперь хозяин поместья.

“ Это подделка? - спросил я. - С удивлением воскликнул сквайр Джон и бросил тщеславный взгляд на свою жену, которая благоговела перед своим мужем.

“И наш благословенный Спаситель и Искупитель больше не Мужчина, чьи гиталонги были из глины, которого взвесили на весах и нашли нуждающимся, и который к тому же был пьяницей и жестянщиком, а Женщина, самая прекрасная, самая могущественная, самая грациозная, самая милосердная и самая совершенная!” Чид наслаждался этими новыми интонациями, исходившими из его уст. Он повернулся к сквайру Джону и спросил: “Где она?”

- Думаю, она крепко спит вон там, в своей спальне, - сказал сквайр Джон.

“Покажи мне, чтобы я мог помолиться Ей”, - попросил Чид. Сквайр Джон повел его в спальню. Остальные двинулись было за ним, но Чид обернулся и сказал: “Джози, почему бы тебе не устроить нашему брату экскурсию по кухне?” Ему хотелось побыть наедине со сквайром Джоном.

Чид еще не определился с наилучшим способом совершить убийство сквайра Джона. Предположительно, он мог бы просто прокусить грудную клетку сквайра Джона и добраться до жизненно важных органов, но это могло бы привести к беспорядку. И это могло бы не выглядеть как несчастный случай. Нет, лучше подождать, выждать время, действовать осторожно.

Они обнаружили, что Женщина не спала. На Ее ночном столике горела керосиновая лампа, и Она лежала, откинувшись на подушки, держа в руках листы бумаги, в которых Чид узнал листы, на которых Мужчина писал Ей письма. Сквайр Джон предложил Чиду взобраться по каминной полке на каминную полку, откуда им было хорошо видно Женщину, и они наблюдали за Ней: она читала несколько листов бумаги, затем снова складывала их, вкладывала в конверт, возвращала в коробку, доставала из коробки другой конверт и разворачивала листы бумаги. Она часто улыбалась. Иногда она громко смеялась, заставляя Чида подпрыгивать. Он понял, что Она не получила нового письма от Мана, а просто перечитывала Его старые. Чид никогда раньше не слышал человеческого смеха. Человек никогда не смеялся и редко даже улыбался.

Если негромкие взрывы смеха Женщины застали его врасплох, то его ждал взрыв посерьезнее. Прямо за его спиной раздался громовой голос: “ЭКЛЕР!” - отчего Ребенок подпрыгнул на несколько дюймов в воздух, а затем упал с каминной полки на пол. Всю дорогу вниз он издавал громкий вопль “ХХХЕЛПППП!”. Но громкости его крика было недостаточно, чтобы донести его до Женщины, которая даже не заметила бы его, если бы не смотрела в ту сторону, чтобы подтвердить, что стрелки часов подтвердили звуковое оповещение о часе.

Она взглянула на Часы и увидела, как упал черный таракан, и Ее смех над чтением был прерван звуками испуга и отвращения. Она вскочила с кровати, завернула Свои гиталонги в покрывала, а затем начала пытаться этими покрывалами наступить на брата Чидиока Тичборна. Падение с каминной полки никак не повредило ему, лишь на мгновение оглушило, но теперь он был вынужден искать способ сбежать от Ее топающих гиталонгов. Это напомнило ему о последнем Восхищении Мужчины, чьи гиталонги в ботинках были более устрашающими, чем гиталонги в женских туфлях. Возможно, было бы большим Наслаждением быть растоптанным женской туфлей, чем мужским ботинком. Он почти испытывал искушение сдаться, поддаться переживанию Восторга, увидеть, на что это похоже. Но Чид не мог поддаться Восторгу так скоро после переезда в Парфенон, не испытав других радостей, которые мог предложить большой дом.

Увидев свой шанс, он перестал метаться туда-сюда и прямиком направился к нижней части кровати Женщины. Там она не могла его растоптать. Она опустилась на колени и попыталась разглядеть его, где он скорчился, тяжело дыша и хрипя, но было слишком темно, чтобы она могла разглядеть его, хотя он мог разглядеть каждую гримасу гнева и отвращения на Ее прекрасном лице, что задело его чувства. Он был жестоко оскорблен ее поведением. Он намеревался молиться Ей, боготворить Ее, бесконечно служить Ей на словах, но теперь он нахмурился и сказал: “Женщина, ты ничуть не лучше меня. Твое дерьмо воняет так же, как мое. В один прекрасный день Бог тебя отправит на запад ”.

Словно услышав его, Она встала и исчезла. Она полностью вышла из зоны досягаемости его хлыстов. Ее больше не было в комнате. Ребенок некоторое время прятался под кроватью, затем вылез из-под нее, схватился за покрывало, взобрался на кровать, прошелся по простыням, как по простыням, так и по почтовым листам; он был достаточно близко, чтобы прочитать почтовые листы, цветистые чувства, которые изливал Ей пьяный Мужчина, Его красноречивые выражения тоски, Его надежды на их совместную жизнь, Его экстравагантные сравнения, сравнивающие ее с пасторальной весной, разворачивающейся вокруг Них. Чид плюнул на простыни. Он плюнул не только на простыни, но и на письма.

Он забрался на подушку Женщины, присел на корточки, сжал свои бедра и высыпал на Ее подушку черную крошку фекалий. Он уже собирался выдавить вторую, когда Она вернулась в комнату, держа в руке банку. Чид юркнул под подушку и наблюдал за Ней. Это была банка, похожая на банки с пивом, которые пил Мужчина, но сверху у нее было какое-то устройство, похожее на кнопку, на которую Она начала нажимать большим пальцем, создавая очень ядовитые брызги. Она снова опустилась на четвереньки и опрыскала нижнюю сторону кровати. Ядовитые пары поднялись и ударили в носовые щупальца Чида, и он забрался поглубже под подушку и оставался там, защищенный от самого сильного воздействия газа, но все равно он чувствовал его запах и знал, что он смертельен.

Наконец Женщина прекратила опрыскивание и села на край кровати, громко сказав: “Ну вот, паразиты, надеюсь, это превратит вас в слизь”.

Чид не растворился в слизи, но пары от аэрозоля были настолько сильными, что некоторые из их молекул проникли в его укрытие и вырубили его. Когда он проснулся гораздо позже, то не знал, где находится. Он почувствовал, как на него навалилось огромное давление, почти, но не совсем раздавившее его, почти, но не совсем так, как он представлял себе разрыв Восторга. Он вывернулся из-под нее и высвободился из-под подушки. Как он обнаружил, давление исходило от головы Женщины, которая лежала на подушке. Все еще испытывая головокружение и дезориентацию от ядовитых паров и страдая от ужасного похмелья, он сначала не мог определить, каким должно быть его отношение к Ней: должен ли он ненавидеть Ее за попытку отравить его газом? Или газ унес его на запад и теперь он был в обетованном раю своей загробной жизни? Он взобрался ей на правую руку. Мышцы на руке дернулись, но она не проснулась. Чид долго сидел там, ожидая, когда к нему вернется рассудок, ожидая, когда пройдет похмелье, ожидая увидеть, есть ли что-то действительно приятное в том, чтобы сидеть по правую руку от Женщины, но в конце концов он решил, что это не доставляет удовольствия; на самом деле, это было ужасно скучно. Он не мог себе представить, что проведет вечность по правую руку от Женщины.

Взошло солнце. Чид смотрел, как страшные лучи проникают в комнату. Он уставился на каминную полку, где машинка, из-за которой он так испугался, что свалился с каминной полки, то урчала, то откашливалась, то кричала: “БУЛОЧКА!”

“Лепешку, сам”, - сказал в ответ Чид. Его взгляд скользнул по каминной полке в поисках каких-либо признаков присутствия сквайра Джона, но таковых не было. Скорее всего, сквайр Джон погиб от смертоносных паров женского аэрозоля, но где же его труп?

Позже каминный автомат промурлыкал: “САХАРНИЦА!”, но Чид не был очарован. Он проигнорировал это. Женщина, однако, зашевелилась и начала подниматься. Ребенок спрыгнул с ее правой руки и юркнул под простыни. Женщина не встала с кровати, она просто сидела там, подтянув колени к подбородку и уставившись в никуда в каком-то углу. Затем ее размышления — и наблюдение Чида — были прерваны пронзительным ревом гигантского черного жука с гигантским черным муравьем на макушке. Чид с благоговением наблюдал, как Она подняла муравья и поднесла к лицу.

- Доброе утро, бабушка, - услышал он, как Она обратилась к муравью.

Но эта муравьиная бабушка была немой, или же она общалась экстрасенсорно, продолжая говорить как бы в ответ ей. “Нет, все в порядке”, - сказала Женщина. Затем она сказала, как бы отвечая на вопрос: “Только сегодня утром”. Чид слушал с растущим интересом, пока она продолжала: “Я решила, что мое письмо, вероятно, разозлило его, он не хочет, чтобы его придирались, ему не нужно, чтобы я комментировала его пристрастие к алкоголю. Он, вероятно, думает, что это прозвучало как взятка: я поговорю с ним, если он бросит пить. Если подумать, я предполагаю, что это is взятка. И, конечно, он не намерен останавливаться. И вместо того, чтобы ответить на мое письмо, он просто молчит. Что ж, пусть. Я пробыл здесь дольше, чем он, и я намерен остаться здесь после его ухода, если он вообще когда-нибудь уйдет. Иногда мне хочется, чтобы он это сделал. Но, возможно, сначала он собирается написать книгу о Монтроссе. Да, я думаю, возможно, одна из причин, по которой он не ответил на мое письмо, заключается в том, что он возвращается к работе над статьей о Монтроссе, которую планировал написать для The Southern Review. Возможно, он достаточно протрезвел, чтобы написать это. По крайней мере, я уже несколько дней не слышал, как он стреляет из пистолета. Это должно означать, что он не слишком много пьет. Что? Угу. Не-угу. Ну да. Может, ты и права, но я не думал об этом с такой точки зрения. Может быть. Что ж, вот что я тебе скажу, ба. Я думаю, что подожду до конца этой недели, просто чтобы посмотреть, сможет ли он ответить на мое письмо, хорошо? Я не хочу показаться назойливой или встревоженной. Я подожду до конца этой недели, и если он все еще не ответил на мое письмо, я напишу ему другое. Как это звучит? Я напишу ему снова и как бы извинюсь, если я его обидела. ДА. Угу. Это верно. Что ж, спасибо тебе, бабушка, я действительно ценю это, конечно.

И послушай, еще кое-что. Кажется, у меня действительно проблемы с тараканами. Я видел еще одну. Она карабкалась по моей каминной полке и упала или спрыгнула. Я попытался раздавить ее ногами, но эти твари действительно могут убегать, понимаешь? Он залез под мою кровать. Я пыталась найти спрей от насекомых, но у меня его нет. Все, что я смогла найти, это лак для волос. Я не знаю, сработало это или нет, но больше я этого не видел.

“ Не смейся. В любом случае, после того, как я побрызгала лаком для волос, я налила себе выпить, чтобы успокоить нервы. Крепкий напиток. Это первая порция, которую я выпил с тех пор, как он был здесь в последний раз. Я также хотел, и вам лучше не смеяться над этим, посмотреть, не смогу ли я выяснить, выпив, почему он так любит выпить. Нет, я не нашел никаких ответов. Но я, возможно, попробую еще раз. Не хочешь зайти ко мне сегодня днем и выпить джин-тоник со мной? О? Ну, тогда завтра?..”

OceanofPDF.com


Глава двадцать девятая

Яхотел бы, чтобы только ты была со мной, Тиш, моим переводчиком. Если бы только ты была здесь и рассказала мне, что говорят эти ребята. Они все говорят одновременно и занимаются этим уже несколько ночей подряд. Одна из больших трудностей, с которой сталкиваемся мы, глухие души, Тиш, заключается в том, что мы теряем избирательный слух: мы не можем выделить конкретный голос или звук, на котором нужно сосредоточиться, а вместо этого слышим только общий гул всех звуков, сливающийся в один сбивающий с толку шум. Ваши милые задние лапы способны сосредоточиться на выбранном вами голосе и заглушить все остальные фоновым шумом, но мои бедные лапы не могут различить голоса: Дока Суэйна, моего отца, Арчи и других молодых людей, назойливых крестьян и назойливых приставал. Все говорят одновременно. Где ты, Тиш, любовь моя?

Все обсуждают, что можно сделать, чтобы помочь беспомощному Человеку. Ибо действительно Он беспомощен, если не без всякой помощи, не только от нас, но и от Своих собратьев в этом мире, если таковые есть, а я уверен, что они должны быть, кроме Шарон. Он все еще на востоке. Иногда Он даже открывает глаза. Его рот, эта темница, из которой мой отец сбежал с моей помощью, сухой, пересохший и потрескавшийся. Но Он неподвижен, прикован к Своей кушетке, приходит в сознание и теряет его, в основном без сознания, ужасно хочет пить, и Док Суэйн продолжает качать головой, про себя, при одном только виде Его.

Атмосфера явно неприятная, воздух комнаты бездельников пропитан затхлостью запада, запахами гнили, гангрены и болезней, а также отвратительным запахом мужского недержания мочи, пропитавшим Его постель. Если у Него когда-то были поклонники, они больше не находят в Нем ничего достойного поклонения. Никто не молится Ему, не почитает Его и не умилостивляет Его. Преподобный, Его Святейшество Тичборн, уже покинул Его и не вернулся, я полагаю, из Парфенона, где он замышляет бог знает какие пакости — я чуть было не сказал “Бог знает какие пакости”, но “Господь” ничего не знает. В последнее время Господь подвергся нашествию клопов, маленьких кровожадных созданий, тупых и решительных. Мы ищем и уничтожаем их, но недостаточно быстро, чтобы помешать им насытиться кровью беспомощного Человека.

Поскольку я не слышу, я могу только говорить. Еще один голос, и громкий, среди общего шума. Но все меня слушают. Они слушают так, как будто я один знаю выход из этого затруднительного положения, и, возможно, я так и делаю, но если и делаю, то сам еще не совсем понял это. Я внес ряд предложений. Они рассматривались, и исследовались, и обсуждались, и аргументировались, но ни один из них не был судим....

... за исключением моего предложения, что, прежде чем начать есть друг друга, мы попытаемся порыться в картонных коробках в шкафчиках кухни. Мы были вынуждены есть мыло из мыльницы для раковины в кухне и из мыльницы для душа в ванной. Ты когда-нибудь ела мыло, Тиш? В зависимости от марки, оно съедобно и даже приемлемо на вкус, и, конечно же, в нем содержатся необходимые питательные вещества и минералы: жиры, щелочь, калий, глицериды, что угодно, и есть еще легенды о тараканах, которые пережили древнее исчезновение населения деревни, обнаружив старые куски щелочного мыла, ужасно едкого, но вкуснее, чем современные ароматизированные продукты.

Мы с Доком Суэйном оба гордимся нашими запасами продуктов питания, но я уверен, что ни он, ни я не хотим делиться своими кладовыми со всеми односельчанами, разве что в самом крайнем случае. Док сам был с нами как-то вечером, когда мы собрались вокруг мыльницы в поварне, устраивая что-то вроде ужина, у нас на губах была нелепая пена, и все ребята отпускали шутки (которых я не мог слышать) о вкусе еды и нашем внешнем виде, или о чем они там шутили.

Я рассказал остальным о своем плане: залезть в шкафчики над кухонными стойками и посмотреть, нельзя ли прогрызть себе путь в какие-нибудь картонные коробки, скрепки, картонную упаковку, что угодно, и найти что-нибудь съедобное и повкуснее мыла.

Мы так и сделали, и обнаружили, что коробок с печеньем, крекерами, вафлями, чипсами, крендельками, тостами "Мельба", солеными крекерами и т.д. И т.п. Достаточно, чтобы прокормить население Холи Хауса, а также Карлотт, до конца света, а возможно, и после него. У этих людей никогда не будет никакой необходимости вторгаться в Парфенон в поисках спасения для своих желудков или душ. Док Суэйн выкрикнул моим хвостовым оперениям информацию о том, что тараканы из "Стэй Мор“ были так обрадованы открытием, сделанным по моему предложению, что назвали это огромное сокровище продуктов питания ”самфудом". Мое собственное удовлетворение от своей находчивости и моя гордость омрачаются только при мысли, что тебя здесь нет с нами, Тиш, чтобы разделить этот бесконечный пир. Где ты, моя дорогая? Твои соседи из Карлотта, которые все до единого переехали в Холи Хаус, сообщают, что больше ни тебя, ни кого-либо из твоей семьи никто не видел. Твой новый “бойфренд”, Арчибальд Тичборн, почти так же тоскует по тебе, как и я; каждую ночь он уходит в поисках Того, чтобы побыть с тобой еще дольше. Он возвращается домой, медленно качая головой, опустив носовые плети, изнывающий от тоски. Меня почти подмывает посочувствовать ему, но, в конце концов, мы соперники.

Всеобщее ликование по поводу открытия samfood грозит сделать нас покладистыми, пресыщенными и безразличными к бедственному положению Лоуренса Брейса, который медленно идет на запад. Но Док Суэйн, и мой отец, и я, по крайней мере, и еще несколько человек, даже Арчи, когда он не вынюхивает вас, продолжаем обсуждать и разрабатывать способы получения помощи для Человека.

Я предложил, чтобы мы попытались связаться с Женщиной, с Шарон. Я предложил, чтобы мы попытались написать Ей. Всю свою жизнь я хотел написать любовное письмо Шэрон, но не было никакой возможности подобрать нужные слова. Даже с помощью самых сильных тараканов, включая моего могучего отца, мы не смогли бы даже поднять громоздкий стержень карандаша, не говоря уже о том, чтобы манипулировать им.

“ Может быть, чернила, ” предположил Док. “Старинный сорт, который выпускается в бутылке, и люди привыкли макать в него гусиное перо”.

Рыская по письменному столу Лоуренса Брейса в поисках несуществующих чернил, мы обнаружили — или, скорее, я должен отдать должное Арчи, поскольку именно он первым взобрался на машину и призвал всех нас понаблюдать за ней — IBM Selectric, кнопка включения которой все еще была включена, а ее жизненно важные органы гудели. Док рассказал остальным кое-что, чего я не мог слышать, касающееся его предыдущих исследований машины и его собственных теорий о ее использовании и функциях. Мы вдвоем облазили его весь, перепрыгивая с буквенной кнопки на буквенную, читая находящиеся там буквы и цифры. Именно Арчи понял, что если надавить на кнопки достаточно сильно, это заставит машину напечатать на листе бумаги букву, содержащую только уже отпечатанные слова: “Останься еще, Арканзас”, и “Лоуренс Брейс”, и “Миф, значение и нарратив в стихотворениях Дэниела Лайама Монтроса”, а затем фрагмент предложения “Что нам делать”.

Арчи начал подпрыгивать на клавише “I”, крича: “ЭТОТ ОРТЕР СДЕЛАЕТ СВОЕ ДЕЛО!” Но, несмотря на все его усилия, ничего не произошло. Машина продолжала гудеть, но оставалась бездействующей. Твой юный приятель Арчи силен, крепок и проворен, Тиш, но, несмотря на всю его акробатику - прыжки, сальто назад, кувырки, — его веса было недостаточно, чтобы сдвинуть с места клавишу “I”. Я сам пытался, и, при всей скромности, я самый сильный из всех нас. Я тоже высоко подпрыгнул и тяжело приземлился, и, хотя я не мог делать сальто назад и кувырки, как Арчи, я мог сильнее нажимать на клавишу вниз. Но безрезультатно. Мой отец, второй по силе петух во всем "Stay More", попытался взобраться наверх и присоединиться ко мне, но ключ едва вмещал наши тела, и то один, то другой постоянно соскальзывал. Однако мы смогли надавить на его края, и, пока Арчи прыгал вверх-вниз наверху, а Док тоже тянул вниз с одной стороны, нам удалось, с большой решимостью и сверхфизическими усилиями, нажать на клавишу!

Печатный шарик дернулся, зазвенел и ударился о страницу. Мы упали, тяжело дыша, вздыхая, но победоносные. Вот оно, дело наших рук на странице.

Что мы должны думать обо мне

“Теперь запятую, быстро!” - Воскликнул я, ликуя.

“ ЧТО ТАКОЕ ЗАПЯТАЯ? - Спросил Арчи.

-Там,внизу!- крикнул я. Я указал, и он нажал на клавишу запятой, за ним последовали мы, трое других, и мы опустили ее вниз, вниз, вниз:

Что мы должны думать обо мне,

- А где буква "W”? - Спросила я, суетясь, и мы все принялись за охоту.

- ВЫШЕ ГОЛОВУ! - крикнул мой отец, и мы присоединились к нему двумя рядами выше и использовали все наши силы, чтобы составить слово из трех букв: “КТО”. Написание этой буквы “О” почти вымотало меня, и мы нажали на нижнюю клавишу, которая была вовсе не клавишей, а пробелом, на который легко нажимать, но для удобства чтения он необходим.

Ни у кого из них не хватило сил прислушаться к моей команде: “Теперь давайте найдем ключ ‘А’!” Они присели на корточки и оперлись на клавишу пробела, а потом мой отец предложил всем нам перекусить, чтобы восстановить силы. После посещения кулинарии, чтобы плотно перекусить, все мы вернулись к пишущей машине и продолжили нашу работу еще в течение часа, пока вся наша компания не выбилась из сил. Я начал задаваться вопросом, действительно ли это загробная жизнь, предсказанный Ад, в котором нам, не крестианам, верным предсказаниям, приходилось работать. Мы все работали в первый и единственный раз в нашей жизни, и это было неприятно.

Серьезная трудность возникла, когда набранные слова достигли крайнего правого края страницы, и мы были в недоумении, как переместить ручку ввода обратно. Мы не могли сдвинуть его с места. И снова умный Арчи сообразил, что очень большая клавиша с надписью RETURN может иметь какое-то отношение к перемещению печатающего шарика. Но даже когда мы вшестером столпились на нем и в унисон подпрыгивали вверх-вниз, мы не могли его подавить. Арчи протиснулся между клавишами и обнаружил, что нижняя сторона возвратной клавиши прикреплена к перекладине, которая, если бы дюжина сильных тараканов потянула за нее, в то же время дюжина других навалились бы поверх клавиши, заставила бы ее опуститься достаточно низко, чтобы активировать возвратный челнок type-ball.

После нескольких часов этого ада мы наблюдали за нашим творением, и это было хорошо:


Что нам делать с тем, ЧТО я, ТЯЖЕЛО РАНЕННЫЙ, ЗАСТРЕЛИЛСЯ В ГИТАЛОНГЕ, НЕ МОГУ ДВИГАТЬСЯ, ПОЖАЛУЙСТА, ПОМОГИТЕ, ПРИШЛИТЕ ПОМОЩЬ НЕМЕДЛЕННО


Я изучил это и подумал, не следовало ли нам, с точки зрения грамматики, расставить еще немного знаков препинания, но решил, что в этом нет необходимости. Несколько из нас, после еще одной плотной трапезы и отдыха, а также привлечения дополнительной помощи от других мужчин из Holy House и Carlott (нам пришлось пригрозить отказаться от их самфуда, если они не помогут), приступили к трудоемкой работе по пережевыванию оставшегося листа бумаги и извлечению написанного из пишущей машинки.

Затем наступила самая сложная часть. Мы должны были взять послание, теперь освобожденное от аппарата, нести его, как огромный лист, сорок или пятьдесят человек, держа его за края, вниз от аппарата, вниз от стола на пол, через пол, из комнаты для размышлений, через комнату для бездельников к входной двери, которая была плотно закрыта; но, как и все двери, с узким промежутком между нижней частью двери и верхней частью подоконника. Путем осторожных манипуляций — пара дюжин или около того вылетели через пулевое отверстие и были вытащены с противоположной стороны — мы смогли задвинуть простыню под крыльцо и вытащить ее на крыльцо.

Я рухнул. Сочетание облегчения и усталости ослабило меня. Я все еще не полностью оправился от тяжелого испытания, пережитого несколькими предыдущими ночами, когда меня ударил Человек, тот самый Человек, которого я теперь был так полон решимости спасти. Док Суэйн, прихрамывая, подошел ко мне и сказал, чтобы я некоторое время оставался на месте. Я перенапрягся, составляя послание и контролируя его вынос из Холи Хауса. Теперь, сказал Док, они с моим отцом проследят за доставкой послания в Парфенон и оставят его там, где Женщина сможет его увидеть, при условии, конечно, что они не столкнутся с большим противодействием со стороны Шида и дьяконов, которые, как предполагалось, претендовали на Парфенон. Док сказал, что я должен остаться и отдохнуть. До рассвета оставался всего час или около того, и “гонцы”, человек пятьдесят, должны были доставить сообщение в Парфенон до рассвета. Дождь прекратился, Бродячая дорога теперь была относительно сухой, и пятьдесят отважных петухов перенесли на нее лист бумаги и направились к Парфенону.

Я мог только наблюдать. Я хотел помочь или, по крайней мере, пойти с ними, но на самом деле я устал до предела. Поэтому я остался на крыльце и наблюдал за процессией с посланием. Белая простыня сияла в лунном свете, медленно двигаясь по Извилистой Дороге.

Затем поднялся утренний ветер, и я почувствовал его силу по всей длине своих нюхательных кнутовищ, что также подсказало мне, что это был сухой ветер, а не дождевой. Приближалась хорошая погода ... Но для наших целей подходила плохая погода, потому что сам ветер, нежный, но сильный бриз, пронесся под листом с посланием и вырвал его из рук носителей — или у большинства из них; некоторые, около дюжины, отчаянно цеплялись за него, и их унесло ввысь. Большинство из них оторвались и благополучно упали на землю, но некоторые, включая моего отца, продолжали цепляться за простыню, когда ветер поднял ее высоко, как воздушного змея, в ночное небо, на запад, через так называемый “Сад Лорда и мусорную кучу”, через невозделанное поле, к линии деревьев, окаймляющих Суэйнс-Крик, затем вниз, через ручей, в ночь, с глаз долой. Упал ли драгоценный лист бумаги в ручей или уплыл за его пределы, я не мог сказать. Как автор этого послания, я мог испытывать только разочарование из-за того, что у меня не было окончательного читателя.

В конце концов, удрученные посланцы вернулись в Святой Дом. Док Суэйн, прихрамывая, подошел к тому месту, где я скорчился, и устало опустился рядом со мной, качая головой и почти беззвучно вздыхая. Я не мог заговорить с ним из-за своего разочарования, а он долгое время не мог заговорить со мной.

Наступил рассвет. Док пошел присматривать за своим “пациентом”, у которого, как мы были убеждены, наступал последний день в жизни. Я спал. Около полудня и позже мне снились ты, Тиш, и мой отец, и небоскребы, и потрясающая еда, и все то, о чем я когда-либо мечтал, но главным образом ты: вы с моим отцом встречались на берегу ручья, и ты спасала его, или он спасал тебя. Мне приснился ангелоподобный белоснежный грызун. Наконец, мне приснилась Женщина по имени Шэрон и человек, который был одновременно мной и Лоуренсом Брейсом.

Яркость сна разбудила меня. Было еще светло, но я обнаружил, что Док и Арчи тоже уже проснулись, не в силах уснуть или обеспокоенные своими сновидениями. Несмотря на полный рассвет, мы начали будить остальных и собираться в шуме жалоб и обсуждений. Арчи пришла в голову блестящая идея поджечь дом в надежде, что пожар привлечет Ее внимание. Когда Док усмехнулся и сказал, что огонь может сжечь Мужчину и большинство из нас прежде, чем его заметят, Арчи предложил вместо этого поджечь старую уборную с тремя отверстиями за Карлотт. Хорошо, но как? Были кухонные спички, и их можно было с трудом донести, по два таракана на каждом конце, до уборной, где мы могли попытаться создать достаточное трение об одну из них, чтобы она воспламенилась, возможно, за счет воспламенения того, кто приложил усилия. Но что, если бы мы просто не смогли поджечь уборную?

Я устал слушать все это. “ Ладно, ребята, хватит, - твердо сказал я. “ Теперь послушайте меня. Я хочу, чтобы все трудоспособные гости Stay More — исключая, конечно, тех, кто уже находится в Парфеноне, — немедленно собрались здесь, в комнате для бездельничания. Это понятно? Разбудите всех, кто еще спит”.

Мой приказ был быстро выполнен. Через несколько минут у меня была тысячная аудитория.

“Соседи, друзья и хорошие люди из "Stay More”, все вы", - начал я. “Крестоносцы и не-крестоносцы, халатники и фракошники, и Карлоттеры, будущее Stay More в ваших руках, или, скорее, в ваших гиталонгах, которые нужны сегодня, как никогда раньше, не для того, чтобы убегать и прятаться, а для того, чтобы идти, целеустремленно и решительно, чтобы спасти жизнь Человека, Который основал этот дом и Который кормил почти всех вас с младенчества. Вы, крестоносцы, когда-то обожали Его, восхваляли и просили у Него милостей, а вы, не-крестоносцы, которые были равнодушны к Нему, все еще питались крошками, падавшими с Его стола. Никто из вас не был бы на востоке, если бы не Он!”

Я сделал паузу, как для драматического акцента, так и для того, чтобы оценить их реакцию. Многие из них кивали головами в знак согласия, но все они с нетерпением ждали сути моего послания. Я продолжил. “У нас разные верования, разные религии, разные обычаи и разные мнения, но у всех нас есть одна общая черта: мы делим Мужской стол! Его привычки всегда таковы, что у Него остаются объедки, а мы убираем объедки. Даже вы, карлоттеры, вы, несчастные с этой земли, которые до недавнего времени не могли питаться продуктами Человека, а вместо этого копались в мусоре на Его заднем дворе, вы выбрали свою близость к Нему! Почему бы не пожить в глухом лесу, вдали от Людей? Потому что все в тебе жаждет этой близости к Нему, этого случайного видения Его, несмотря на оскорбления, которыми Он время от времени обрушивался на тебя.

“Давайте посмотрим правде в глаза, мы любим Его! Почти вопреки себе и, конечно, вопреки Ему, мы любим Его. И все же сейчас Он лежит на западе, а мы ничего не предпринимаем. О, самые храбрые из нас пытались помочь и потерпели неудачу, но есть еще кое-что, что каждый из нас может сделать.

“И вот что это такое. Женщина из Парфенона, которая одна может призвать Ему помощь и оказать Ему то, чего не можем мы, не знает, что Он отправляется на запад. Мы должны сообщить Ей. Как? Вот что я предлагаю: всем нам следует немедленно отправиться по Бродячей Дороге в Парфенон, где Она всегда сидит на Своем крыльце в час наступления сумерек, пока не стало слишком темно, чтобы Она могла нас увидеть. Мы построимся, все наши ряды, в стрелу, которая будет указывать в направлении Святого Дома, и начнем медленно, но неуклонно двигаться обратно в этом направлении, привлекая таким образом ее внимание”.

Мои слова были прерваны громким ропотом протестов. Я ничего не мог расслышать, но видел, что все они говорили одновременно, друг с другом и в моем направлении. Некоторые из них выкрикивали мне вопросы, некоторые из которых я мог расслышать. Как мы осмелились отправиться в Парфенон, когда еще было светло? Дневные существа — птицы, рептилии и млекопитающие - сожрали бы нас всех! Нас бы всех съели!

Я взмахнул хлыстом, призывая к тишине. “ Нет, если нас так много! - Воскликнул я. “ В нашей численности наша сила! В нашей численности - наша безопасность! Мои глаза обшаривали толпу в поисках признака храбрости и упали на группу юных девушек. При других обстоятельствах я бы окаменел от застенчивости в их присутствии, но это была исключительная ситуация. “Девочки, ” сказал я, - разве вы не помните свой ‘поезд’ в ночь театральной вечеринки, совсем недавно? Cerealia? Разве вы не помните, как вид стольких из вас отпугнул всех остальных существ с вашего пути? И вызвал сердечный приступ у лягушки-поганки?”

Девушки из "Останься еще" при этом напоминании гордо подняли головы, затем подняли свои хлысты, призывая всех до единого стать добровольцами. Над их поднятыми кнутами из окон комнаты бездельников открывался вид на заходящее солнце.

“Мы не можем терять ни минуты!” - Воскликнул я. Мои помощники по моему сигналу начали раздавать крошки шоколадного печенья с высоким содержанием калорий. Все рано позавтракали, и я заключил: “Парни в авангарде, дамы в поезде, дети последними! Нашим криком будет: ”СПАСИТЕ ЕГО!" Ладно, поехали!"

“СПАСИТЕ ЕГО!” - закричала толпа и, закончив завтрак, направилась к выходным отверстиям Святого Дома.

По Извилистой дороге к Парфенону мы еще не выстроились в какую-либо фигуру, цепочку или очертания, а всем скопом, я впереди, устремились к дому, находившемуся в двух фарлонгах от нас. Над нами кружили птицы, и некоторые из них пикировали, чтобы рассмотреть поближе, но ни одна не осмелилась напасть. Змеи убрались с нашего пути. Опоссум не мог поверить в свою удачу, но потом испугался и убежал. Тарантул отчаянно прыгнул, чтобы убраться с нашего пути. Богомол молился, но не о добыче. Мы достигли Парфенона, не потеряв ни одного таракана.

Как я и ожидал, Шэрон сидела на крыльце Своего дома в кресле-качалке, держа в одной руке бокал, который она поднесла к губам. Она слушала музыку, доносившуюся из Ее дома, и Ее взгляд переместился в сторону Holy House.

Я быстро приказал своим лейтенантам, среди которых был Арчи чиф, привести всех в порядок:


Я сам занял позицию в крайней передней точке стрелки, Арчи - в нижней точке справа от меня, а Док Суэйн, прихрамывая, шел в верхней точке слева. Я сосчитал частоту вращения педалей: “Оп, два, шесть, двенадцать! Оп, два, шесть, двенадцать!” Толпа непрерывно кричала “СПАСИТЕ ЕГО!”. Мы неуклонно, но не медленно продвигались в направлении Святого Дома, пока я не убедился, что мы скрылись из виду, затем мы сломали строй и бросились обратно во двор Парфенона, перестроились и повторили весь процесс. Когда стрела была сформирована в третий раз, я уступил свою позицию Арчи и бросился к крыльцу Парфенона, чтобы понаблюдать за стрелой с выгодной позиции Шэрон и, что более важно, понаблюдать за Шэрон, посмотреть, что она делает.

Она ничего не делала. Я не мог сказать, видела ли она стрелу. Ее взгляд был направлен не вниз, во двор, на дорогу, на огромную толпу демонстрантов, а скорее наружу, на Святой Дом. Я подумал о том, чтобы броситься к Ней на колени, чтобы привлечь Ее внимание, отвлечь Ее взгляд от фиксации на Святом Доме и опустить его вниз, но решил, что это не сработает; возможно, это только напугает Ее и заставит броситься в Свой дом.

Быстро сгущались сумерки. Скоро станет слишком темно, чтобы Она могла разглядеть стрелу, даже если посмотрит в том направлении. Я был в растерянности и безнадежно подавлен.

Внезапно вся толпа, составлявшая "стрелу", бросилась обратно к Парфенону. Сначала я подумал, что они возвращаются, чтобы еще раз перестроиться. Но они в страхе убегали от существа, которое не испугалось их численности или формы стрелы. Большая белая мышь. Большая Белая Мышь. А за мышью следовала самка петуха, которая, как подсказали мне мои глаза, а затем и нюхательные клыки, была тобой.

OceanofPDF.com


Глава тридцатая

Doc не последовал за ним. Он оставил свою позицию лидера левого фланга, сломал строй и встал в стороне на своих трех уставших ногах, наблюдая за отчаянным отступлением. Он чувствовал ярость и беспомощность, тщетность. Эти люди не испугались змеи, тарантула, богомола, птиц и опоссума, которые были на пути к Парфенону, и все же теперь они убегали от Большой Белой Мыши. Он не винил их, но Док сказал себе, что больше никогда не будет убегать от этого. Во все свои свободные часы он строил планы, что будет делать, когда снова столкнется с этим, и теперь он был готов. “Лоб в лоб я встречаю тебя в третий раз, Белая Мышь!” - крикнул он ей и устоял на своем, хотя и выдержал всего три гиталонга, проиграв остальные три вышеупомянутой Мыши в вышеупомянутом случае.

- Не пугай всех этих людей, Хоймин! - раздался женский голос, и Док увидел, что прямо за Белой Мышью стоит девушка. Девочкой была Тиш Динглтон, сообщалось, что она утонула несколько дней назад; дочь Джека и Джози (сообщалось, что она попала в аварию на западе несколько дней назад); сообщалось, что она была возлюбленной сквайра Сэма, который теперь бежал к ней с севера, также не боясь Белой Мыши; та самая Тиш, которая, как вспомнил Док, также была заявленной возлюбленной Арчи Тичборна, который теперь бежал к ней с юга, также не боясь Белой Мыши.

- ТИШ! - одновременно воскликнули сквайр Сэм и Арчи и бросились обнимать ее.

Бедная девочка не могла смотреть в обе стороны одновременно, но она направила один нюхательный кнут на Сэма, а другой - на Арчи. Док уставился обоими глазами на Белую Мышь, которая, однако, не обращала на него никакого внимания.

Затем Тиш сделала очень странную вещь. Она представила Мышонка Доку. “ Хоймин, - сказала она Мышонку, - я хочу познакомить тебя с Доком Суэйном. Ты должен трижды извиниться перед ним.

Мышка заговорила с Доком! “Надменный”, - сказала она. “Если позволите, проявите терпение. Пожалуйста, познакомьтесь. Голубь лидда говорит мне, что я должен тебя поддеть, потому что я откусил тебе ножки. Это была ошибочная личность, поверь мне. Я учил тебя, что это съедобный жук, помнишь?”

Тиш и сквайр Сэм исполняли какой-то танец со своими нюхательными хлыстами. Мышонок продолжал разговаривать с Доком. Док подумал, что ему снится сон. Внезапно с Разбитой Дороги появился прогуливающийся сквайр Хэнк Инглдью. Док знал, что ему это снится.

“ Бьюсь об заклад, ты хотел бы сбить с толку еще трех гиталонгов! - Сказал сквайр Хэнк Доку. “ Это не какая-нибудь тварь? Зовут Хоймин, это просто из-за того, что он неправильно произносит Германа. У него история длиной с мой правый нюхательный кнут, но он не может хорошо говорить по-английски. Спасибо ему!”

В судебном запрете вряд ли была необходимость, потому что Док не мог не слушать его; мышь не переставала говорить. Каждое второе высказывание, казалось, было “ты знаешь?” или “если ты поймешь выражение лица”, и Мышка продолжала спрашивать Дока: “Тебе это нравится?”

- Где ты нашел это? - Спросил Док у сквайра Хэнка и протянул руку, чтобы дотронуться до белого меха.

“ Тиш нашла его неподалеку от ручья, - сказал сквайр Хэнк. “ Док, у меня самого есть длинная история. Но при чем здесь эй-горн? Что все эти люди делают? Пытаются передать еще одно сообщение?”

Когда сквайра Хэнка ввели в курс событий, он прокомментировал: “Это самая идиотская мысль, которую я когда-либо слышал!” и, повернувшись к сыну, сказал: “Сэм, мальчик, почему, черт возьми, ты просто не попытался написать еще одно сообщение на машинке?”

Сквайр Сэм непонимающе смотрел на своего отца, не слушая его. Затем младший сквайр повернулся к своей девушке и спросил: “Что он сказал, Тиш?” и Тиш замахала руками и принялахрюкать во всевозможных странных позах, и Сэм сказал: “О,” затем он сказал своему отцу: “Не было времени, папа. И не было никакой гарантии, что ветер не унес бы и второе сообщение. Мы должны привлечь ее внимание до наступления темноты!”

“ Уол, почему бы тебе просто не подбежать к ней и не запрыгнуть к ней на колени? - Спросил сквайр Хэнк.

Тиш, казалось, воспринимала слова старшего оруженосца и переводила их на какой-то язык жестов для младшего оруженосца.

“Что хорошего это даст?” - Спросил Сэм у своего отца. “Ты сказал мне никогда не раскрываться перед Ней, и если бы я это сделал, это бы просто напугало Ее”.

Тиш заговорила робко, но убежденно. “ У меня есть идея, господа. Что, если Хоймин пойдет впереди "стрелы"? Женщина увидит Хоймина, потому что он белый”. Говоря, она выразила это на своем языке жестов для Сэма.

Два оруженосца посмотрели друг на друга, затем на Дока, а Док посмотрел на них, а затем на Тиш, на Арчи и на Хоймина, которые по очереди смотрели на каждого из остальных и говорили: “Эй, ты знаешь самтина? Папаша лидда свити - настоящий керспанг на папиной кнопке, ты в курсе? Молодец, беби!”

Если это был сон, Док не хотел просыпаться. Причина, по которой он знал, что видит сон, заключалась в том, что человек, перенесший все, через что ему пришлось пройти за последние несколько дней, не мог даже надеяться остаться бодрствующим. Он, должно быть, спал. Он не спал как следует со дня, предшествовавшего той ночи, когда Лоуренс Брейс застрелился в гиталонге. Доку было немного стыдно за себя за то, что он заснул прямо посреди самой драматичной и важной части спасательной операции, но с этим ничего нельзя было поделать. Он спал, и вот появилась эта нелепая дневная кошечка его великого врага, Белой Мышки, которая вдруг заговорила как лабораторная крыса с бруклинским акцентом и которая вот-вот должна была стать героем всего этого дела.

Самое приятное в мечтах то, что вам на самом деле не нужно напрягаться и быть активным. Вы можете сидеть сложа руки и просто наблюдать, как все эти вещи происходят с вами и с другими, и вам даже не нужно реагировать, если вам этого не хочется. Доку даже не потребовалось возвращаться на свою позицию на левом фланге "стрелы". Сквайр Хэнк занял это место, а Док просто стоял в стороне — или, если ему это снилось, просто присел на корточки сбоку — и наблюдал.

Стая сотен петухов из "Стэй Мор" под руководством сквайра Хэнка, сквайра Сэма и Тиш, причем последняя практически сидела верхом на длинном розовом чешуйчатом хвосте Хоймина, перестроилась во дворе Парфенона, прямо под крыльцом, на котором сидела Женщина, любуясь Святым Домом. Стрела начала двигаться через двор, с Хоймином во главе, или острием. “Эй, посмотри на меня!” Хоймин напевал. Стрела последовала за Хоймином. “Ну же, леди, посмотри на меня!” Хойминь взвизгнул через плечо. “Февинз просыпается уже, леди, не хотите ли взглянуть на меня?!?!”

И Дама посмотрела на него. Когда ее взгляд переместился вниз, пойманный прыгающим, подпрыгивающим и танцующим меховым комочком, кто—то — по-видимому, сквайр Сэм - отступил и выстроил последние несколько сотен петухов в новый строй:


Великим философским вопросом, который часто занимал Дока Суэйна в его случайных размышлениях, была возможность того, что во сне видит сны не только сновидящий, но и каждый участник сновидения. Если мне снится, что ты там, тебе, в свою очередь, снится, что я здесь. Следовательно, размышлял Док, наблюдая за этой процессией, каждому из этих тараканов только снится, что он (или она) делает это, и, конечно же, Большой Белой Мыши тоже снится.

... и еще, конечно, Женщина видела сон. Конечно, она Сама должна была думать, что видит сон, видя это странное зрелище. (Я думаю, что вижу сон, следовательно, мне снится, что я думаю, что я есть. Et cetera. Док понял, что философия - штука сложная.)

Итак, Женщина продолжала думать, что ей это снится, пока процессия медленно двигалась по Извилистой Дороге к Святому Дому. Но затем Женщина неуверенно встала и поставила стакан с тем, что было причиной ее сновидения. Затем, вместо того чтобы выйти во двор и следовать по стрелке к Святому Дому, Она повернулась и вошла в Парфенон. Она на мгновение отлучилась, а затем вернулась, громко бормоча себе под нос: “Чертова телефонная компания округа Ньютон!” Она подняла одну руку, чтобы прикрыть лоб козырьком, и вгляделась через Разбитую дорогу в сгущающиеся сумерки, где стрелка исчезала в направлении Святого Дома. Она сделала шаг вниз по ступенькам крыльца. “ Бабуля, я выпила всего четыре джина с тоником, ” сказала она в воздух. “ Ну, может, было пять. Но я не пьян. Клянусь. Я знаю, что вижу. Если только это не сон.

Она спустилась по оставшимся ступенькам во двор и пошла в направлении стрелки. “Ну, не помешало бы просто пойти посмотреть, не так ли?” Спросила она.

“Нет, мэм, это не так”, - сказал Док. “Вы были бы очень удивлены тем, что обнаружили бы. Поторопитесь!”

Женщина зашагала быстро, так быстро, как только могла. Док последовал за ней. Хромая изо всех сил, он не мог поспевать за Ней. Процессия со стрелой почти достигла Святого Дома. Когда Женщина догнала его, он был уже на ступеньках Холи-Хауса, где, когда Женщина добралась до него, петухи распустились и разбежались. Женщина поднялась на крыльцо Холи-Хауса, постучала в одну из трех парадных дверей, постучала еще раз и исчезла внутри. Док едва добрался до своей клиники, расположенной на полпути между Парфеноном и Святым Домом, когда увидел Женщину, входящую в последний.

Он продолжал идти, но до Святого Дома оставалось еще сотня ярдов, когда из него снова вышла Женщина. Она посмотрела вверх и вниз по Извилистой дороге, как будто искала кого-то еще, но никого не увидела. Затем Она бросилась бежать. Не к Парфенону, а в противоположном направлении, к почтовому ящику Мужчины. Но она не остановилась у почтового ящика. Она продолжала выбегать на окружную дорогу и пересекать низководный мост WPA.

Она исчезла в направлении старой консервной фабрики. Док не мог понять, зачем Ей понадобилось идти на заброшенную консервную фабрику. Но, возможно, она собиралась выйти за ее пределы. Что было за ним? Далеко за ним, на вершине горы, жили другие люди, по крайней мере, так рассказывали старые легенды. Но они были далеко. Нет, ближе к консервному заводу находилось здание старой школы. Но зачем Она шла в здание старой школы?

Прежде чем он успел сообразить, что это такое, Док услышал звук. Он никогда не слышал этого раньше, но слышал от старожилов, которые, в свою очередь, слышали от своих предков, на что был похож этот звук. “БОМ-БОМ-БОМ!” - гласило оно. Звук разносился повсюду и, казалось, стекал с деревьев. Был мгновенный перерыв, чтобы звук загрохотал и прокатился по всей долине, а затем раздался немного другой звук. “ДУМММ!” - сказало оно. Док заметил, что не он один, а все тараканы в поле зрения застыли, их хвосты были выпрямлены и покалывали от этих звуков.

“БОМ-БОМ-БОМ!!” - снова раздался оглушительный звук. “ДУМММ!!” Док понимал, что вызывает этот звук, кто его вызывает и даже как.

“БОМБА!” - “ГИБЕЛЬ!” Док решил, что ему это все-таки не снится, потому что во сне вы не слышите таких звуков. Во сне вы не слышите звуков, которых никогда раньше не слышали.

“БОМБА!”

“ГИБЕЛЬ!”

, Подумал Док, в значении слов, произнесенных колоколом, была своего рода ирония. “Бомба” наводила на мысль, что появление Бомбы действительно было близко, или что, как и подозревал Док, Бомба состояла всего лишь из Человека, застрелившегося в гиталонге. “Doom” предполагал, что теперь мы были уверены в этом. Но взрывы и Рокот были звуками, которые означали помощь и надежду, а также решение проблемы Человека. Док понял, почему Женщина звонила в звонок.

“БОМБА!”

“ГИБЕЛЬ!”

Не устала ли рука Женщины, дергающей за веревку звонка? Это продолжалось и продолжалось. Затем хвостовые оперения Дока начали улавливать другой звук: двигатели автомобилей и пикапов, приближающиеся со всех сторон.

OceanofPDF.com


ВОЗРАСТ ПЯТЫЙ:

Женщина Платит


OceanofPDF.com


Глава тридцатьпервая

SКвайр Джон Динглтон/Инглдью, временный лорд поместья Парфенон, начал подозревать, что его гость, преподобный Чидиок Тичборн, готовит убийство. Поведение министра было таково, что сквайр Джон поверил, что он замышляет совершить инсектицид, возможно, лично против сквайра Джона. Сквайр Джон этим утром даже высказал свои подозрения хозяйке поместья Джози, но Джози ответила: “А? Итак, ради чего брат Чид захотел бы совершить нечто подобное?”

“ Чтобы избавиться от меня, ” терпеливо объяснил сквайр Джон. “Чтобы он мог быть главным оруженосцем Партини и иметь все эти вкусности в своем распоряжении”.

“ Ну, у нас их более чем достаточно, милая, ” заметила Джози. “ Ему не нужно никого приглашать, чтобы получить столько, сколько он может съесть. Ему даже не нужно спрашивать. Я всегда говорю им: ‘Просто будьте здоровы”. Джози зевнула. - А теперь нам давно пора спать, сквайр Джон.

Сквайр Джон не верил, что сможет заснуть. Еще долго после того, как взошло солнце и Джози погрузилась в объятия дремоты, он проснулся, скорчившись на корточках, подняв свои нюхательные хлысты и размеренно размахивая ими взад-вперед. Он задавался вопросом, но сомневался, спят ли Чид и дьяконы. Чид, которого в последний раз видели и обоняли незадолго до полуночи, в час Тутти-Фрутти, испражнялся на подушку Женщины. Сквайр Джон был оскорблен и разгневан грубостью Чида и начал спускаться с каминной полки к кровати, полностью намереваясь сначала удалить комочки фекалий с подушки Женщины, а затем убрать Чида с кровати и, если понадобится, с самого Парфенона. Но потом Женщина вернулась в комнату и что-то сделала с воздухом. Банка пива, которую она держала, шипела, но шипение было не похоже ни на одно пиво, которое сквайр Джон когда-либо нюхал раньше. Она была шарообразной и липкой, и сквайр Джон знал, что задохнется. Он бежал так быстро, как только могли его гиталонги, но недостаточно быстро. Он полностью покинул комнату, но пары шипучки уже если не задушили, то опьянили его. Он стал пьянее любого англичанина, кем бы ни был один из них. Остаток ночи он провел в заброшенной части магазина Парфенона, в старом почтовом отделении, бродя вокруг в своего рода галлюцинации, в которых ему представлялось, что Чид преследует его с различными орудиями убийства: подсвечником, ножом, свинцовой трубой, гаечным ключом, револьвером, веревкой и ядом. Когда действие паров в конце концов выветрилось и галлюцинации прекратились, сквайр Джон вернулся к Джози в квартиру, которую они соорудили для себя в шкафчике под кухонной раковиной. Пришла Женщина, приготовила завтрак, оставила за собой несколько следов и вышла из кухни.

Как и большинство Карлоттеров, сквайр Джон не умел читать и поэтому не смог разобрать этикетки на контейнерах, с которыми они с Джози делили кухонный шкафчик под раковиной: Drano, Lysol, Oxydol, Ajax, Electrasol, Dawn, Drench, Pledge, See, Future, Glory, Windex, Fantastik, Spic and Span, 409, Mop & Glo и Mr. Clean. Ни одно из них, как мог определить сквайр Джон, только понюхав, не годилось для питья или съедобно. Чистый инстинкт побудил его сейчас, в муках бессонницы, спрятаться за банкой Лизола и подсмотреть за будуаром, где Джози, скорчившись, дремала.

Вскоре Чид Тичборн крадучись проник в шкаф через щель и приблизился к хозяйской кровати. У него был гаечный ключ. Нет, поправил себя сквайр Джон, свинцовая труба, во всяком случае, какой-то инструмент, с помощью которого он намеревался убить спящего сквайра Джона. Но сквайр Джон не спал, и он вышел из-за Лизола и сказал: “Кусочек, преподобный, ты когда-нибудь сбивался с дороги домой?”

Каким бы ни было орудие убийства, оно исчезло. Малыш повернулся лицом к сквайру Джону, закашлялся, сглотнул и, заикаясь, пробормотал: “Эй, хиди, сквайр Джон, я думал, вы уже спите”.

- Я - нет, - заметил сквайр Джон.

“ Уол, я просто проверял, как ты, - заявил Чид. “Я хотел позаботиться о том, чтобы вам обоим было комфортно, и все такое, ты знаешь. Жаркий денек, не так ли?”

- По-настоящему горячо, - согласился сквайр Джон.

- Я сам не мог сомкнуть глаз. Мне стало интересно, удобно ли вам с Джози и все такое, учитывая всю эту жару, ты знаешь. Похоже, слишком жарко для тараканов или других зверей”.

“ Правда? Сквайр Джон согласился.

“ Думаю, ты видел, как меня чуть не растоптала вон та Женщина, ” сказал Чид. - И с тех пор я так и не смог нормально выспаться.

“ Так вот почему ты нагадил ей на кровать, пиллер? - Спросил сквайр Джон. Он понял, что звук его голоса грозит разбудить Джози, которая начала что-то бормотать во сне. - Давай выйдем наружу, - предложил сквайр Джон.

Они возобновили разговор в кухне. Джози была вне пределов досягаемости, но Чид по-прежнему говорил заговорщицки тихо. “ Сквайр Джон, у меня для всех нас ужасные новости. В конце концов, Эта Женщина не святая и не божественная. Она не Лорд и даже не Леди. Может быть, она Ведьма. Как бы то ни было, она в сговоре с гигантским муравьем, который, вероятно, Ее бабушка, и она разговаривает с ним.

“Это розыгрыш?” Спросил сквайр Джон. “Вы уверены, что это муравей?”

“ Я бы тебе показал, ” предложил Чид, - но я туда больше не вернусь. Говорю вам, этого почти достаточно, чтобы навсегда испортить отношения парня к религии. Сначала наш Мужчина оказывается ненадежным и никчемным, а теперь Женщина оказывается Ведьмой”.

“Похоже, вы можете оказаться не у дел, преподобный, если вам не будет некому поклоняться или проповедовать”, - размышлял вслух сквайр Джон. Затем он спросил: “Вы заметили, это слово ”муравей" было с чем-нибудь связано?"

“Связан? Да, теперь, когда ты упомянул об этом, у муравья был какой-то по-настоящему длинный хвост, который тянулся до самого жука, а хвост жука спускался до пола и выходил через дыру ”.

“ Это были не хвосты, преподобный. Их называют ‘проволоками’. Как и все электрические провода в Святом Доме, только они не настолько наэлектризованы.

Сквайр Джон собирался объяснить министру механику устройства этой штуковины, но разговор был прерван дрожанием грунта, которое предупредило о приближении Самой Женщины. У двух тараканов было как раз достаточно времени, чтобы юркнуть под доску шкафа, прежде чем Женщина вошла в кухню. Они наблюдали, как Она достала из холодильника две бутылки вместе с каким-то маленьким зеленым фруктом, а затем поднос с кубиками льда из морозилки. Стоя на столешнице, она начала смешивать первый из напитков, которые Ей предстояло выпить в этот день. Она взяла Свой бокал, в который была добавлена долька зеленого фрукта, вернулась в свою комнату, а оттуда вышла на крыльцо Парфенона.

Оба таракана помахали своими нюхательными хлыстами и уловили отдаленный аромат жидкостей, которые она смешивала. Брат Тичборн предложил: “Как насчет образца, сквайр?” - и они вдвоем подвинули шкафчик к прилавку. Одинокая домашняя муха уже была там. Ни один из петухов не имел большого опыта общения с дневной домашней мухой и не мог понять ее странный диалект. Среди многих других общих черт, которые есть у тараканов с людьми, - это их взаимное презрение к комнатным мухам, у которых отсутствует присущее другим насекомым чувство личной гигиены и которые являются неосторожными распространителями вредных микробов, не говоря уже об их явном уродстве: свиноподобная морда, огромные выпученные глаза, пухлое щетинистое тело. “Кыш, лети”, - сказал ему сквайр Джон и прыгнул на него. Муха, вероятно, встревоженная встречей с незнакомым ночным существом, улетела.

Сквайр Джон и Чид попробовали сок зеленых фруктов, разрезанных на разделочной доске, и нашли его острый цитрусовый вкус интересным, но не возбуждающим. Они взяли капельку одной из двух прозрачных жидкостей, которые священник, исходя из своего опыта работы на кухне Святого Дома, идентифицировал как хинин, считающийся хорошим средством от укусов комаров, хотя его самого комары никогда не кусали. Наконец они приблизились к пролитой капле другой прозрачной жидкости.

“ Это здесь называется ‘джин”, - объяснил Чид. - Я сам не из тех, кто пьет, сквайр, или, во всяком случае, не обычно, так что мне придется отказаться от этого и предоставить все вам самим.

Сквайр Джон попробовал его и подпрыгнул на дюйм. Это была мощная штука. Такого эффекта Сквайр Джон никогда не пробовал. Chism's Dew по сравнению с ним походил на Kool-Aid, хотя он никогда не пробовал Kool-Aid. От малейшего вкуса джина у него по спине пробежали мурашки. “Отличный прыгун, Иосафат!” - воскликнул он. “Целая порция этой дряни свела бы с ума парня!”

“ О, я не знаю, ” сказал Чид. - Попробуй и увидишь.

Сквайр Джон начал подозревать, что Чид пытается отравить его, но не смог устоять перед напитком и его обжигающим вкусом. Не успел он опомниться, как волшебным образом уменьшил проповедника до размеров таракана третьего возраста. “Бывшийпроповедник”, - поправил он себя, поскольку было очевидно, что у Чида Тичборна больше не было уважаемого божества, которому можно было бы поклоняться. Если бы Чид бросил проповедовать и стал обычным парнем, возможно, он был бы не таким уж плохим, в конце концов. Он был бы ничуть не лучше сквайра Джона. Он и вполовину не был таким крупным, как сквайр Джон. Они со сквайром Джоном могли бы стать хорошими приятелями, если бы попытались.

- Ну-ка, подойди сюда, - невнятно произнося слова, уговаривал сквайр Джон съежившегося бывшего проповедника, - и попробуй сам понюхать вот этого джина.

“Это все по-вашему”, - отказался Чид. “Берите все”.

“ Не возражаю, если я выпью, ” заметил сквайр Джон и выпил всю каплю джина. Проповедник съежился, превратившись в ничто.

Среди бела дня наступила ночь. Как ужасно, что парень, сильно нуждающийся во сне и думающий, что сейчас середина дня, вдруг обнаруживает, что, в конце концов, уже ночь. Но сквайру Джону было все равно. Он просто погрузился в страну грез. Его окружала темнота. Даже с его хорошим ночным зрением сквайр Джон не мог разглядеть никаких следов бывшего проповедника. Джек Орвилл Динглтон был главным оруженосцем Парфенона, и у него было все это в полном распоряжении, и он мог мечтать всю свою жизнь там, о тараканах в Стране Кокейн, о полах, вымощенных сдобой, о стенах из ячменного сахара, о тортах и пирогах.

Когда он проснулся и обнаружил, что его старая голова болит так, словно его нюхательные кнуты вытащили не той стороной наружу, действительно была ночь или, по крайней мере, вокруг него было совершенно темно. Его сверхчувствительное ночное зрение ничего не могло разглядеть, даже его хлысты перед лицом. Он мог только пытаться нащупать дорогу, и это было трудно, ужасно. У него было смутное воспоминание о том, что он лежал на столешнице в кухне Парфенона, но сейчас он находился не там. Его окружали вещества. Липкая дрянь, клейкая дрянь, грубая дрянь, слизь, навозная жижа, гарь и глоп: мусор, да, это была какая-то мешанина из чистого мусора, которая окружала сквайра Джона. Парень должен уметь находить рай в мусоре, но сквайр Джон думал, что попал в ад. На самом деле все это было несъедобно: кофейная гуща, черная, влажная, мутная, дурно пахнущая. Скорлупа куриных яиц. Выжатая мякоть и кожура фрукта, которые, как он определил, были зеленым веществом, которое Женщина добавила в свой напиток. Несколько прядей волос Женщины. Подметание пола от пыли, копоти, слякоти и только одной-двух частичек съестных припасов. С помощью своих щупалец и нюхательных хлыстов сквайр Джон исследовал дальше и обнаружил неузнаваемые грязные вещества и жидкости, а также тело комнатной мухи, с которой столкнулся ранее. Он был раздавлен мухобойкой и вонял до небес. Повсюду в этой тюрьме валялись пустые картонные коробки, контейнеры и скомканные листки бумаги. Стены этой тюрьмы были сделаны из какого-то упругого блестящего гладкого материала, черного как смоль, который сквайр Джон не мог прокусить. Он навалился на нее, и она поддалась под его весом, но лишь слегка, и отскочила назад, насмехаясь над ним. Он исследовал ее во всех направлениях, но из блестящего гладкого черного материала не было выхода. Единственное место, где она сморщивалась и сужалась до видимого выхода, было туго перевязано снаружи.

“ Джози?! Сквайр Джон позвал, жалобно, тщетно. “ Ребенок?! - завопил он. “ Кто-нибудь?! ” попытался он. Он был один, и у него было худшее похмелье, которое он когда-либо мог себе представить, и хотя он не был уэстом, с тем же успехом мог им быть, потому что не было выхода, никакого бегства, никакого возвращения в мир людей и любви.

“Что я сделал, чтобы заслужить это?” - громко воскликнул он. Ответа не последовало. Пока нет. А потом появился еще один. Когда он скорчился в полном отчаянии, уверенный, что попал в Ад, звук подтвердил его уверенность. “БОМБА”, - сказал он ему. “ГИБЕЛЬ”, - добавил он.

Он повторял одно и то же снова и снова.

OceanofPDF.com


Глава тридцатьвторая

Сон знал, что Арчи хотел увезти ее подальше. Его вера в то, что в мире есть легендарные дома, гораздо лучшие, чем Святой Дом или Парфенон, была подтверждена внезапным присутствием в Святом Доме и вокруг него стольких человеческих существ. Дюжина или больше, она не могла сосчитать их всех. Большие и маленькие, мужчины и женщины, худые и толстые, молодые и старые. Тиш выросла, когда ее учили, что есть один Человек, и только один, который стоит выше всех созданий. Она любила этого Человека как своего Господа, молилась Ему и ожидала, что, отправившись на запад, она будет жить по правую руку от Него вечно. Потом она поняла, что этот Мужчина - всего лишь мужчина, большой, пьяный, распростертый на траве Карлотт, одинокий, ранимый и каким-то образом привлекательный, но по-другому. Но теперь Мужчина был на западе, и его выносили из Святого Дома другие Мужчины, Которые выглядели более красивыми и величественными, чем наш Мужчина, и Которые подняли Его, вынесли Его тело из Святого Дома и отнесли в автомобиль, который полностью увез Его из "Стэй Мор", точно так же, как это время от времени делала Его собственная машина, но с Ним за рулем. Теперь он не был за рулем, а лежал, распростершись, на заднем сиденье чужой машины, и дверца за Ним была закрыта, и Его увезли. Женщина села в одну из других машин, за рулем которой был другой Мужчина, и она тоже выехала на окружную дорогу и исчезла. Один за другим другие Люди, задержавшиеся в Святом Доме, чтобы осмотреть его, а затем запереть, вернулись к своим машинам и уехали. Тараканы из "Stay More" и один грызун из "Stay More" наблюдали за всем этим до самого конца.

Знак “нюхательный хлыст” для обозначения “веста” такой же, как и для обозначения "брюхом вверх": переворачивание двух нюхательных хлыстов для обозначения переворачивания тела в положение брюхом вверх. Тиш подошла к сквайру Сэму, который разговаривал с Доком Суэйном и его отцом, и на языке жестов спросила Сэма: “Он вест?”

Жестами нюхательного кнута Сэм ответил ей: “Мы не знаем. У Доктора не было возможности проверить Его пульс, прежде чем Они забрали Его. Док был слишком занят, помогая нам искать для Него помощь.

“ О чем вы двое говорите, тэтэуэй? Спросил ее Док.

- Я спросила его, Уэст ли Ман, - сказала Тиш Доку, - и он сказал мне, что у вас не было возможности выяснить это до того, как Его забрали.

“Но ты заметила, ” обратился Док к окружавшим его людям, а также к ней, - у одного из тех Мужчин, которые вынесли Его из дома с наркотиками, на шее была такая штуковина, кажется, это называется стереоскоп или что-то в этом роде, которая прослушивает сердцебиение. Один из них висит на стене в моей клинике, покрытый пылью. Как бы то ни было, он приставил рабочий конец стереоскопа к груди Мужчины и утвердительно кивнул головой, как бы говоря ”да", он слышал, что у Этого Человека все еще бьется сердце ".

Эта информация передавалась из уст в уста по всей толпе, пока все в Stay More не поняли ее.

“ Как ты думаешь, что они собираются с Ним делать? Сквайр Хэнк спросил Дока.

“ Куда Они Его везут? - Спросила Тиш. Она все еще была занята “переводом” слов Дока в понятные Сэму знаки и медленно произносила по буквам s-t-e-r-e-o-s-c-o-p-e.

“ Уол, - сказал Док, - я тебе скажу. Раньше я слышал, как рассказывали, что далеко-далеко, за горами, есть большой старый дом, не дом, в котором живут Люди, а большой дом, где Люди ухаживают за Своими больными, хромыми и обездоленными, и этот дом называется Дом Питтля. Я думаю, Они отвезли Мужчину в Дом Питтла, чтобы подержать Там, пока ему не станет лучше.

Тиш чувствовала, что Арчи стоит в стороне, наблюдая за ней пристально, с любопытством и некоторой ревностью.

Сэм тоже знал об Арчи и сделал ей знак: “Я уверен, что тебе тоже есть что обсудить с ним”, — он незаметно указал хлыстом в сторону Арчи, — “так почему бы нам позже не встретиться наедине?" Нам так о многом нужно поговорить”.

“ Да, ” согласилась Тиш. - Я должна рассказать тебе, как Хоймин помог мне спрятать мой пасхальный орех.

“Спрячь свое пасхальное яйцо???” Сэм продублировал знаки с ударением, но добавил три вопросительных знака ритмичными взмахами кончиков своего нюхательного кнута.

На языке жестов “Увидимся позже" - это комбинация обычного “увидимся” с обращением “ты" и наклоном одной руки над другой в прямом направлении, обозначающем “позже”. Она отдала это ему.

Затем она подошла к Арчи и спросила: “Ты хочешь поговорить?” Последние отблески дня уже прошли; ночь, стихия тараканов, снова воцарилась в полной мере, и они были в ней.

“Я не могу шевелить своими нюхательными хлыстами, как он”, - сказал Арчи.

“ Тебе и не нужно, ” сказала она. - Потому что у тебя хороший слух, я полагаю.

“Но в последнее время я здесь никого не вижу из-за всего этого волнения”, - заметил он. - Твой оруженосец руководил всем этим представлением.

“ С твоей помощью, Арчи, ” поправила она, пытаясь подбодрить. - Он не смог бы сделать это без твоей помощи.

“ И твоей, и большой мыши, ” указал Арчи. Он улыбнулся. “ Ты знаешь, что ты теперь самая известная девушка во всем городе? Ты настоящий придурок. У всех остальных девчонок зеленеют глаза от зависти ”.

Тиш покраснела и запротестовала: “О, Арчи, они все равно все зеленоглазые”. Что было правдой, потому что у всех тараканов глаза такого цвета. Но она должна была признаться себе, что ей нравилось быть в центре внимания; ей нравилось, что эти два самца соревнуются друг с другом за ее благосклонность. Другие девушки из "Стэй Мор" повсюду перешептывались между собой и бросали жадные взгляды на Тиш. Разве ее родители не гордились бы ею! Но где же ее родители? “ Ты видел моих родителей? - спросила она Арчи.

“Нет, и у меня тоже”, - сказал он с оттенком упрека, потому что с болью вспомнил, как именно она рассказала ему о том, что его мать уехала на запад, а она вспомнила, что при последней встрече сказала ему, что у нее тоже нет матери.

“Я слышала, они отправились в Парфенон, искать меня”, - сказала она.

“Что ж, это совпадение”, - заявил Арчи. “Мой отец тоже ходил в Парфенон. Почему бы нам не позвать Мози наверх и не посмотреть, что к чему?

Итак, Тиш и Арчи отправились в небольшое путешествие в Парфенон, и по пути он сказал Тиш, что хочет отвезти ее не просто в Парфенон, а далеко-далеко.

“Я не думаю, что этот Человек когда-нибудь вернется”, - сказал Арчи. “Даже если Он не на западе, Они будут держать Его в этой Домашней Яме до конца Его жизни на востоке. Даже если Они Его отпустят, Он сюда не вернется. Святой Дом должен быть заброшен, как и другие дома Пребывания, и тогда где бы мы были? Нет, я думаю, что каждый будет сам за себя, а Мокрозуб возьмет верх, и я не собираюсь слоняться без дела и ждать, вернется ли Человек когда-нибудь ”.

“ И в какую сторону ты собираешься идти? - Спросила его Тиш.

“ Я думал об этом. ” Он указал одним из своих нюхательных кнутовищ в сторону горы на западе, которую некоторые люди называли Маунт Стеймор. “Я бы хотел отправиться туда. Я слышал, что там, наверху, люди живут в прекрасных домах”.

- Я слышала, - сказала она, - что ближайший дом в той стороне, в дюжине фарлонгов отсюда, и нужно пересечь несколько ручьев.

“Ну и что из этого?” - спросил он. “Никто никогда ничего не получал в этом мире без небольшого усилия. Возможно, нам потребуется неделя или больше, чтобы добраться туда, но для нас это будет хорошая поездка ”.

- Мы? - переспросила она.

“ Я и ты, ” мягко сказал он. Он остановился. Он почти игриво переплел ее понюшки со своими. “ Тиш, милая, я бы даже не стал думать о том, чтобы отправиться туда одному, без тебя. Я бы предпочел остаться здесь подольше, если бы ты не поехала со мной. - Он внимательно посмотрел ей в глаза и добавил: - Ты пойдешь со мной, не так ли?, не так ли?

- Как же так, Арчибальд Тичборн, ты еще даже не сделал мне предложения, - сказала она.

“Как ты думаешь, чем я сейчас занимаюсь?” - спросил он.

- Я не слышу, чтобы ты это говорил, - сказала она.

“Не заставляй меня выражать это словами”, - запротестовал он. - Я могу просто взять и заговорить о браке.

- Почему бы и нет?

“Wal...it - это not...it - это не по-мужски.

-Мужчинали? Ей стало интересно, имел ли он в виду мужественность в манере Лоуренса Брейса.

“Черт возьми, черт возьми”, - пожаловался он и пнул камешки цевьем. “Ты знаешь, что я имею в виду”, - запротестовал он. - Мне не подобает становиться на колени и умолять тебя, как это делали люди в старые добрые времена.

- Как люди делают это в наши дни? - поинтересовалась она вслух.

“Они просто поймали попутку”, - сказал он.

- И как они это делают? - невинно спросила она.

- Ну, они находят проповедника, и он подготавливает церемонию.

“Единственный проповедник - это твой отец”, - указала она.

“Правильно”, - сказал он. “А вон и он!”

Их прогулка привела их во двор Парфенона, прямо к тому месту, откуда началось шествие стрелы, но теперь вместо Женщины, сидевшей в своем кресле-качалке на крыльце, на крыльце восседал брат Тичборн, который присел на краешек, как будто оно принадлежало ему, а рядом с ним на корточках сидела родная мать Тиш! Позади них, держась в тени, стояли три дьякона церкви - братья Сайзмор, Ледбеттер и Стэплтон.

“ Мама! Тиш взвизгнула и взбежала по ступенькам, чтобы поприветствовать ее.

“ Папа! - Позвал Арчи и побежал прямо за Тиш, догнал ее и первым обнял своего родителя. “Я не знал, утонул ли ты или что-то еще!” - сказал Арчи своему отцу.

“Я не знала, утонула ли ты или что-то еще”, - сказала Тиш своей матери.

“Я не знала, где оказалась на берегу - ведь ты могла сама утонуть”, - сказала Джози своей дочери. Затем она спросила: “А где все твои братья и сестры?”

Тиш опустила голову. “ Джубал и остальные внизу, в Святом доме, ” сообщила она. -Некоторые из них. Сейчас их осталось всего тридцать один, мама. Наш дом смыло наводнением, и мы потеряли Джули, Иафета, Дженни, Джика, Джун, Джея, Джилл, Джока, Джарвиса, Джуэл, Джейн, Джуниора...”

“ Неважно, ” перебила ее Джози и торжественно объявила. - Есть новости и похуже. Мы все потеряли твоего отца.

“ Нет! Тиш вскрикнула и вгляделась в лицо матери, пытаясь понять, правда ли это, но та опустила глаза. Тиш посмотрела на проповедника, который торжественно кивал.

“Эта Женщина уничтожила его”, - объявил брат Тичборн. “Она направила его на запад и выбросила вместе с мусором. Я видел, как она это делала собственными глазами. Давайте помолимся”, - автоматически добавил он и склонил голову в молитве, но тут же снова поднял ее. “Подождите минутку. Здесь не кому молиться. Человек - это запад, не так ли?” Он взглянул на своего сына.

“Они не знают”, - сказал Арчи и рассказал отцу о недавних событиях в Святом Доме. “Ты что, не видел стрелу? Разве вы никогда не видели Большую Белую Мышь? - Спросил он своего отца, дьяконов и Джози.

“Стрела?” - спросили они. “Мышь?” - спросили они. Арчи объяснил. Отец Арчи, казалось, был огорчен известием о том, что сквайр Хэнк все еще на востоке.

Арчи заключил: “Папа, ты что, не слышал, как прозвенел звонок? Когда зазвонил колокол, он собрал Людей со всех гор в Святой Дом, чтобы забрать Этого Человека и отвести Его в Дом Питтла. Я же тебе говорил, пап, что есть не один Человек, а их много. Мир полон ими!”

“ Знаю, знаю, ” торжественно произнес брат Тичборн. “ И женщины тоже. А Женщина хуже всего. До того, как Он напился до бесчувствия и застрелился в собственном гиталонге, Мужчина был великим, Мужчина был хорошим, Мужчина был нашим Королем. Но Женщина ...” Глаза проповедника злобно сверкнули, а из его горла вырвался убийственный рык. “Женщина мерзка, порочна и недостойна мужчины; Она не королева, а Ведьма. Я никогда не буду поклоняться Ей”.

“ Значит, ты больше не проповедник? - Спросил Арчи у своего отца.

“ Боюсь, что нет, ” сказал Чид. “ Я собираюсь остаться здесь, в Парфеноне, но я никогда не преклоню колено в поклонении Женщине! Я никогда не вернусь в Святой дом! Теперь я главный оруженосец Парфенона, и я не собираюсь позволять Инглдьюз вернуть его обратно! Я буду...”

Проповедник продолжал разглагольствовать, но Тиш не могла слушать. Все, о чем она могла думать, - это о своем отце с Запада. Она обнаружила, что плачет.

Когда бывший проповедник сделал паузу, чтобы перевести дыхание, Арчи перебил: “Папа, если ты больше не проповедник, я не думаю, что ты сможешь женить меня и Тиш. Если ты не проповедник, то кто же? Как мы собираемся пожениться?”

OceanofPDF.com


Глава тридцатьтретья

Сихид был поставлен в тупик. Не из-за вопроса о том, что он, так сказать, больше не является священником, и не из-за вопроса о том, кто еще может быть священником — Ребенок предположил, что где-то в мире есть и другие священники, хотя и разных религий, индуистских и тому подобных, и ни один из них не является христианином. В Stay More Чид был единственным священником, единственным прямым духовным потомком самого Джошуа Краста. Если он отрицал Человека, разве он не отрицал и Краста? Это был каверзный вопрос, но не он поставил Чида в тупик. Вопрос, поставивший Чида в тупик, заключался в том, как его сын мог жениться на Тиш Динглтон, которая, совершенно без его ведома, была его сестрой или, по крайней мере, сводной сестрой, отпрыском того давнего союза между Чидом и Джози.

Но что в этом плохого? Почему-то инцест не беспокоил Чида так, как это было, когда он все еще был священником и слугой Человека. Теперь, когда у него не было никаких евангелических обязанностей, Чиду казалось, что инцест - это просто прекрасно. Сестры и братья, отцы и дочери, секс есть секс и куча развлечений. Думая об этом, ему не терпелось воспользоваться своими правами и привилегиями главного оруженосца Парфенона, включая право переехать в будуар Джози и разыграть тот сексуальный рай, который он постоянно представлял в своих страстных фантазиях. Он, конечно, хотел бы подарить Джози шарик. Если уж на то пошло, поскольку он собирался пользоваться правом сеньора, или Правом первой ночи, среди прочих своих прав как хозяина поместья, он был бы не прочь подарить шарик и Тиш, которая была намного моложе, свежее и симпатичнее Джози. Чид облизал свои отбивные, оценивающе разглядывая ее.

А потом он сказал своему сыну: “Ну, Арчи, не думаю, что я забыл, как устраивать свадьбы. В конце концов, за последний год или около того я женился на ком угодно, даже больше, чем когда-либо женился. Если вы с ней намерены пожениться, я могу скрепить вас узами брака прямо здесь и сейчас. Только это не будет священный брак. Можно даже сказать, что это нечестивый брак.

- Все, что законно, - ответил Арчи.

“Сынок, с этого момента все, что я делаю, является законным”, - торжественно заявил Чид. “Ладно. Нежно любимые, мы собрались здесь сегодня вечером не для того, чтобы увидеть Мужчину, который на западе или, по крайней мере, где—то пропал, и не для того, чтобы увидеть Женщину, которая...

“Подожди!” Сказала Тиш. “Я даже не сказала, что приду”.

“ Это будет позже, ” терпеливо заметил Чид. - Сначала я должен спросить его. Берешь ли ты, Арчибальд, эту девушку, Тиш, в свои законные жены, чтобы иметь и обнимать ее в болезни и здравии, пока вы не расстанетесь?

- Я верю, - сказал Арчи.

“Хорошо. Теперь тогда, Тиш, берешь ли ты, Летиция, этого замечательного парня, Арчи, в законные мужья, чтобы любить, почитать, лелеять и повиноваться, в болезни и здравии, пока вы не расстанетесь?

- Нет, не хочу, - ответила Тиш.

Чид задумался, не нужно ли почистить его хвостовые оперения. На всех свадьбах, которые он проводил — четыреста или больше, он сбился со счета, — невеста ни разу не сказала ничего, кроме скромного “Ах, до” на этом этапе церемонии. Он с любопытством рассматривал Тиш. Возможно, как он понял, она чувствовала себя осиротевшей из-за своего отца и была в трауре, но не совсем в себе. “Ты не понимаешь?” - спросил он.

Она кивнула. Но потом покачала головой. Она, очевидно, была сбита с толку, и он попытался обучить ее: “Когда я задаю этот вопрос, ты должна опустить голову, очень мило улыбнуться и сказать: ‘Да’. Хорошо? Давай попробуем еще раз. Не могли бы вы, Летиция, отвезти этого парня, Арчибальда, в...

“ Нет, ” сказала Тиш. “ Нет. Остановка. Это не свадьба!”

Малышка посмотрела на Джози в поисках помощи, как будто Джози могла вложить хоть какой-то смысл в голову бедной девочки.

“ Милая, ” обратилась Джози к дочери, “ следи за своими манерами. Ты меня смущаешь.

“ Мама, я не хочу выходить замуж сегодня вечером, ” запротестовала Тиш. “Как мы вообще можем играть свадьбу, когда должны быть похороны папы?”

- У твоего отца были похороны неделю назад, - напомнила Джози.

- Но тогда он еще не был уэстом, - сказала Тиш.

В словах девушки был смысл, признал Чид, но это было чисто теоретически, и, кроме того, он был не в настроении читать еще какие-то похоронные проповеди. Если уж на то пошло, он был не в настроении проповедовать до конца этой свадьбы. Ему не нужно было заставлять девушку говорить “да”. Как главный оруженосец и хозяин Поместья, Чид имел право, помимо всех прочих своих прав, просто объявить о браке без согласия какой-либо из сторон. “Что ж, моя Дорогая Возлюбленная, ” объявил он, “ поскольку мы не можем полностью сотрудничать в этом вопросе, похоже, мне просто придется покончить со всем этим. Объявляю вас мужем и женой. - Можешь поцеловать невесту, - добавил он, обращаясь к Арчи.

Арчи пытался выполнить свой долг, но Тиш оттолкнула его. “ Ты не можешь этого сделать! - запротестовала она. “ Я не замужем! Я не хочу быть ‘Тиш Тичборн’. Звучит так, будто кто-то кудахчет!”

Девочке, вероятно, требовался хороший мрамор, решил Чид, но это могло подождать до ноктиса. Между тем, девушке, вероятно, не помешала бы хорошая еда. Традиционно в Озарке семья жениха должна спонсировать анфас, или свадебное угощение, которое проводится на ночь после первой брачной ночи, но семья невесты несет ответственность за угощения сразу после свадьбы. Чид произвел кое-какие мысленные подсчеты и пришел к выводу, что он был одновременно семьей жениха и семьей невесты, поскольку он был настоящим отцом невесты, поэтому он должен быть хозяином всех угощений. - Народ, давайте приготовим свадебное угощение, - объявил Чид и повел нас в Парфенон, в сторону кухни.

Но проблема заключалась в том, что Женщина, черт бы побрал Ее ведьмовские кости, пропустила ужин. Может быть, потому, что из-за всех этих джин-тоников, которые она потягивала весь день, у нее не было никакого аппетита. Как бы то ни было, на ужин она не ела ничего вкусненького, и на полу в кухне не было ни малейшего следа корочки или крошек, а на столешницах не было ничего, кроме смертоносных капель джина и недопитого тоника с лаймом. Когда вернется Женщина? Не похоже, что она вернется сегодня вечером.

ЧутьеЧида подсказало ему, что где-то в Парфеноне есть тайник с корочками и крошками, но всякий раз, когда он пытался точно настроить направление сигнала, ему казалось, что он исходит только от той самой каминной полки, с которой он упал, когда автомат так грубо сказал ему “ЭКЛЕР!”. Возможно, машина питалась корками и крошками, и у нее был их запас, но Чид не собирался снова забираться туда и возиться с ней.

“Брат Сайзмор, ” обратился он к одному из своих дьяконов, - может быть, вы подниметесь вон туда, к каминной полке в спальне Женщины, и посмотрите, не можете ли вы определить, откуда исходит запах всех этих вкусностей?” Чид понял, что ему придется придумать для оле Лероя Сайзмора имя получше, чем “Брат”, потому что без религии они больше не были братьями и сестрами.

Лерой Сайзмор взобрался на каминную полку, размахивая во все стороны понюшками, и направился к источнику запаха "ням-ням". Когда он подошел к Часам, они громко поприветствовали его восклицанием “НУГА!”, и он в точности повторил прыжок, который Чид совершил накануне вечером, с полки на пол. Поднявшись на ноги, он застенчиво заявил: “Потерял равновесие”, а затем сказал: “Берегись, там, внутри машины, полно съестных припасов”.

Они подождали, пока автомат прозвенит девять гудков, затем Чид отправил братьев Ледбеттер и Стэплтона наверх на разведку, и они вернулись с полными ртами экзотических продуктов.

“ Прекрати! Тиш сердито закричала. “ Это бланманже от Сэма! И она попыталась отобрать у брата Стэплтона кусок во рту. “Это шифон "Маммон" от Сэма!” - воскликнула она. Любой таракан, столкнувшийся с другим насекомым, пытающимся помешать его кормлению, быстро проглотит все, что у него во рту, и брат Ледбеттер чуть не подавился, проглатывая свой кусок. “О нет!” - Воскликнула Тиш. - Ты съел “бразо демерседес” Сэма!

Ребенку стало интересно, что беспокоит девочку, но прежде чем он успел выразить свое беспокойство словами, его опередил сын. “ Тиш! ” воскликнул Арчи. “Откуда ты так много знаешь о вещах Сэма ?!” Вопрос, казалось, ошеломил девушку, заставив осознать, что она выдала какой-то секрет; она опустила голову и не могла ответить. “Ты раньше проверяла Часы?” Спросил ее Арчи. Она продолжала молчать, но слабо кивнула головой. “Когда?!”он спросил, но она не ответила. “Может быть, - сказал он, - нам с тобой лучше немного поговорить”. Он взял ее за гиталонг и сказал: “Извините нас, ребята”, - и увел ее в другую комнату.

- Так это, - заметил Чид, глядя вверх, - знаменитые Часы сквайра Сэма?

“Ага, и он просто под завязку набит вкусностями!” Заявил брат Стэплтон.

“Что ж, мы могли бы с таким же успехом начать свадебную трансляцию без главных героев”, - заявил Чид. “Джин и Стэн, — ибо так он решил начать называть Стэплтона и Ледбеттера, — вы, ребята, бегите наверх, достаньте всю еду и сбросьте ее с каминной полки, а мы сложим ее прямо здесь”.

Вскоре на полу под каминной полкой образовалась внушительная кучка разнообразных лакомых кусочков, и Чид пытался попробовать их все, помня, конечно, о своих манерах, и предлагая Джози попробовать каждый из них.

“Боже мой”, - прокомментировала Джози, поедая. “Ты когда-нибудь ела? Если это не то. Я лебедь. Подумать только! Господи помилуй. Ммм-ммм. Горячая собачка! О, милый папа”.

Чид был слегка обеспокоен тем, что перенос продовольственного арсенала с Часов на пол спальни Женщины может увеличить опасность того, что Женщина, вернувшись, сметет все это. Но он отбросил эту мысль по нескольким причинам: во-первых, Женщина не выглядела так, будто собиралась возвращаться, во всяком случае, не сегодня вечером; во-вторых, свадебная вечеринка, вероятно, все равно съест всю кучу до утра; и в-третьих, он ни капельки не боялся этой Женщины, которая нисколько его не пугала. Но просто на всякий случай он сказал брату Сайзмору: “Лерой, поешь досыта, а потом выйди на крыльцо и смотри в оба на случай, если Женщина вернется”. Лерой наелся досыта и сделал, как ему было сказано.

Остальные принялись за серьезную трапезу, решительно набрасываясь на груду свадебных угощений. "Арчи и Тиш лучше бы им поскорее вернуться к себе, - усмехнулся Чид, - иначе они не получат ни кусочка!" Чид был полон решимости, впервые в жизни, заняться обжорством. Бог, сотворивший его, предназначил ему быть едоком. Бог дал петуху стройное, обтекаемое, подтянутое тело только для того, чтобы он мог протискиваться в труднодоступные места с целью побега. У Чида больше не было намерения убегать от чего-либо или от кого-либо; ему не нужно было быть худым; наконец-то он мог позволить себе набрать полный обхват.

И Джози, его новая супруга, всегда приятно пухленькая, теперь могла позволить себе принять размеры Королевы Колонии. Точно так же, как королева термитов, их дальних родственниц, была тучной великаншей по сравнению со своими подданными, было правильно, что королева Чидов больше перевешивала всех остальных самок Стайла. Ей не обязательно было выглядеть как неваляшка, не говоря уже о гротескно раздутой Королеве термитов, но это придало бы Джози определенный статус в глазах других Остающихся Идиотов, если бы ее объем соответствовал объему— да, Чид позволил себе употребить это слово, Короля. - Король, - произнес он вслух, пробуя, как это звучит.

“ Что ты сказала, милая? Поинтересовалась Джози.

Малышке понравилось небольшое ласковое обращение, которое она вложила в конец своего вопроса. Они собирались отлично поладить. “Мммммм, гм”, - ответил он и передал ей еще одну деталь "мерседеса", или как там Тиш его называла.

И все же, размышлял Чид, по мере того как его воображение позволяло ему все глубже и глубже погружаться в воды монархии, он будет упускать некоторые аспекты служения. Как король, смог бы он когда-нибудь найти время для продолжения своего хобби - местной истории и генеалогии? Нет, ему придется отказаться от интервью с маленькими старушками и изучения родословных всех Оставшихся в живых людей. Он был бы не прочь отказаться от нудных проповедей о похоронах, свадьбах, крещениях и молитвенных собраниях по средам вечером, и он, конечно, не стал бы скучать по чаепитиям Женского общества помощи и выступлениям с ободряющими речами и проповедями в Братстве молодежи Круста.

Но он будет скучать — да, он должен был признать это — он будет скучать по своим особым отношениям с Господом. Не важно, что Господь оказался небытием: пьяным бездельником, недостойным простой любви, не говоря уже о почитании. Всю свою жизнь Чид посвящал свое время, свою энергию и свои мысли служению этому Человеку; он стал отождествлять себя с этим Человеком; он верил, что этот Человек создал его, Чида, если не по Своему образу и подобию, то, по крайней мере, по образу того, кого Он, Человек, считал самым умным и лучше всего устроенным из всех насекомых. Несмотря на все Его слабости и изъяны, мне все равно было грустно терять Его.

“БОЖЕСТВО!” - воскликнули Часы, и Чид понял, что на этот раз, без сомнения, Часы или какая-то Космическая Сила, управляющая ими, обращались непосредственно к нему. Он выплюнул набитый бланманже рот.

“В чем дело, милая?” Спросила Джози. “Ты нашла рыбью косточку в своей еде, ти хи?”

- Божественность, - сказал Чид с большим чувством.

- Не-а, ничего подобного, ” заметила Джози. - Тиш сказала, что это “брусничное пюре" или что-то в этом роде. Что есть божественность. Она протянула руку, взяла из кучи что-то белое и предложила ему.

Чид отверг это. “Божественность”, - повторил он. “Часы сказали мне ‘божественность’. Я потерял божественность”.

“О, он не обращался к тебе лично”, - сказала Джози. “Он всех так называет”.

Но Чид пал ниц и помолился. Его молитву прервало возвращение сына. С Арчи не было Тиш, и он выглядел ужасно. Он ворчал и бормотал ругательства. Джози предложила ему белое, но он с проклятием отказался.

Чида встревожили нескромные высказывания сына. “Что тебя гложет, мальчик?” спросил он.

Арчи поднял поникшую голову и посмотрел на отца большими глазами, в которых читалось страдание. - Ты не девственница, - заявил он.

“ Откуда ты знаешь? - Спросила Джози.

“ Она рассказала мне. Она призналась. Они со сквайром Сэмом пошли и сделали это. Прямо там, в этих Часах. Думаю, тебе придется развести нас, папа.

“ Развестись не так-то просто, парень, ” сказал Чид. “Вы должны подать это в суд и получить одобрение мирового судьи”.

“ Кто мировой судья? - Спросил Арчи.

- Это, должно быть, старина Док Суэйн, - объявил Чид.

Арчи снова опустил голову и пробормотал: “Ну, тогда я, пожалуй, спущусь к нему”.

“ Где Тиш? - Спросила Джози.

“ Я не верю, ” сказал Арчи. - Честно говоря, я не верю. Она могла бы оказаться в Аду, насколько мне известно.

“ Сынок, не принимай это так близко к сердцу, ” попытался утешить своего мальчика Чид. “Может быть, тебе стало бы легче, узнав, что Тиш была твоей сводной сестрой, так что это все равно было бы кровосмешением”.

-Что?!- потребовал ответа Арчи.

“ Разве не так, Джози? - Спросил Малыш.

-Что?!- Спросила Джози.

“Почему, Джози, ты не помнишь?” Чид спросил мягко и нежно. - Разве ты не помнишь ту ночь, когда мы с тобой валялись на траве после моей встречи в кустарниковой беседке прошлой осенью?

“ А? - Спросила Джози и, казалось, попыталась вспомнить. - Это был ты? Кто бы это ни был, я не мог его видеть, потому что мы были соединены впритык, как это и должно быть, ты же знаешь. Это были вы, преподобный?

Это был первый раз, когда кто-то назвал его “Преподобным” с тех пор, как покойный оплакиваемый Джек Динглтон использовал этот титул, и Чид понял, что ему этого не хватало. - Ну, конечно, это было так, Джози, и я подарил тебе шарик, из которого вылезла Тиш.

- Вы не могли этого сделать, преподобный, - ответила Джози, - потому что я встретилась с красавчиком Джеком Динглтоном, и он уговорил меня взять его шарик, а, как всем известно, взяв один шарик, леди не может взять другой.

-Что?!- Потребовал ответа Чид.

Эта интересная дискуссия была прервана внезапным появлением Лероя Сайзмора, наблюдателя, который вбежал в комнату, выкрикивая: “Малыш! Малыш! Он идет!”

-Он? ” переспросил Чид. “Это была она, на которую я просил тебя обратить внимание”.

Лерой совсем запыхался, и ему пришлось шумно вдохнуть через все дыхальца, прежде чем он смог продолжить: “Нет, я не о Нем. Я имею в виду его.

-Кого?- Спросил Чид.

“ Сквайр Хэнк! Он идет сюда, по Бродячей дороге. Он возвращается домой!”

“ Кто с ним? - Спросил Чид. - Сэм с ним? - спросил я.

- Носсир, он один.

“ Тогда о чем мы беспокоимся? - Спросил Чид.

OceanofPDF.com


Глава тридцать четвертая

С утра вышел прогуляться. Было уже за полночь, воздух был прозрачным, небо - черным и усыпанным миллионами звезд. Может быть, я и один из всего лишь двух оруженосцев в "Останься еще", размышлял Сэм, но в одном только Арканзасе есть миллион-миллион других оруженосцев, и это лишь малая часть этого мира, который является лишь одним из миллиона-миллионамиров, вращающихся во вселенной. Разве недостаточно изучить свой собственный сад? Сэм заметил, что проливные дожди способствовали росту растений, и особенно сорняков, - тараканов растительного царства, поедающих свободные участки почвы, не занятые культурными растениями. Одуванчик, подорожник, щавель, хвощ, жабий лен, чертополох: их названия, по мнению Сэма, наводили на мысль о нежелательных, ползучих, упрямых, но процветающих существах, вроде тараканов, презираемых человеком, но полезных, у каждого из которых есть свое предназначение в великом плане. Когда Сэм был ребенком, он часто лазал по амброзии высокой, красивому, раскидистому, густому и сочному растению с большими лопастями, высотой до дюжины футов или больше над землей; он почувствовал к ней привязанность еще до того, как узнал, что это такой же вредитель, как и он сам.

Сэм знал, что надвигается засуха. Единственное, в чем можно быть уверенным относительно слишком большого количества осадков, так это в том, что за ними последует слишком мало осадков или их вообще не будет. Тем временем сорняки прижились, расцвели и наполнили ночной воздух ароматами своих растительных голосов. Сэм надеялся, что проживет достаточно долго, чтобы понять своеобразную коммуникацию одного растения с другим ночью, с помощью одного только аромата. Ему не нужны были хвостовые наконечники, чтобы изучать голоса растений. Но размышления о хвостовых выступах заставили его подумать о том, о чем он намеренно избегал думать, со всеми этими размышлениями о звездах и сорняках: о Тиш и ее способности мягко разговаривать с ним знаками. Теперь были только два человека, которых он мог “слышать”: Хоймин с его рокочущим бум-бум и Тиш с ее мягкими жестами. Как он мог надеяться больше выполнять свои обязанности оруженосца Стэя, если не мог слышать своих горожан? Даже с помощью Хоймина, да и Тиш тоже, он не мог слушать свой народ ... или служить им, и он понял, что теперь, когда Чид Тичборн отрекся от веры, ему придется заменить его, но не как приверженца религии Крустиана, а как своего рода пастора в растерянном пасторальном населении. Если не пастор, то, возможно, что-то вроде школьного учителя....

Его взгляд упал на маленькую башенку школьного здания вдалеке. Сэм обнаружил, что остановился посреди Роумин-роуд, и ему предстояло повернуть в двух направлениях, сделать выбор: на север, к Парфенону, чтобы вернуть свои Часы и свою девушку, или на юг, к зданию школы, чтобы вернуть свой слух. Если бы он выбрал последнее, то не вернулся бы до рассвета. И у него не было никакой гарантии, что экспедиция увенчается успехом, и он мало верил в эффективность лекарства.

Он никак не мог решиться. Пока он неподвижно стоял на Роумин-роуд, сначала повернувшись на север и с тоской глядя на крышу Парфенона, а затем повернувшись на юг и пытаясь разглядеть колокольню древнего школьного здания, к нему приблизился еще один петух, и его нюхательный запах подсказал ему, что это его отец. - Кусочек, папа, - сказал он.

Его отец сказал что-то, чего он не расслышал; он предположил, что это было просто ответное приветствие. Но затем его отец заговорил, и Сэм мог сказать по выражению лица отца и жестам его хлыстов, что он не просто вел праздную беседу; он серьезно разговаривал со своим сыном. Сэм тщетно напрягал хвостовые упоры, чтобы расслышать.

Тон отца свидетельствовал о том, что теперь отец задает ему вопрос, и Сэму пришлось напомнить ему: “Папа, ты же знаешь, я не очень хорошо слышу”.

Его отец выглядел раздраженным, а затем совершил ошибку, которую многие люди с нормальным слухом совершают по отношению к слабослышащим: он начал произносить каждое слово медленно, бесцветно, в искусственном ритме, который не позволял Сэму воссоздать связное предложение из звуков. “Как”, - ему показалось, что он услышал, как сказал его отец, “приходи”, казалось, было следующим словом, “ее” произносилось не совсем правильно, “to”, казалось, открывало один конец бесконечного инфинитива, за которым следовала восходящая интонация вопросительного знака после “этого”.

“Прости, папа, я просто не понимаю, о чем ты говоришь”, - заявил Сэм.

Выражение лица его отца сменилось отвращением, а затем он попытался использовать свой собственный грубый язык жестов: сквайр Хэнк указал на себя, он указал на дорогу, он указал в направлении Парфенона, он сделал вид, что идет, и произнес одно слово, которое Сэм мог ясно расслышать: “домой”.

Сэму удалось определить, что его отец заявлял о своем намерении вернуться в Парфенон. Решение, которое Сэму было так трудно принять, было принято за него: он должен был пойти со своим отцом, чтобы помочь своему отцу преодолеть любое сопротивление со стороны Чида и дьяконов. Но Сэм был вынужден также противостоять своему нежеланию, не ссориться с Чидом, а обнаружить, что Арчи, возможно, сделал предложение Тиш. Он понял, что не хочет видеть Тиш до тех пор, пока она успешно не сбежит от Арчи, если захочет, и не вернется к нему.

Его отец произнес еще одно невразумительное заявление, затем повернулся, чтобы уйти. “ Папа, я пойду с тобой, ” предложил Сэм и пошел рядом. Но его отец остановился, покачал головой, сказал что-то еще и жестом велел Сэму возвращаться в Холи Хаус. “Нет, папа, у тебя могут быть проблемы с Ребенком, и я тебе понадоблюсь”, - запротестовал Сэм. Его отец снова покачал головой, топнул гиталонгом и указал на Святой Дом, затем оставил сына стоять там, а сам быстрым шагом направился к Парфенону.

Сэму стало стыдно как за собственную нерешительность, так и за неспособность услышать отца. Он пробормотал в удаляющуюся спину своего отца: “В следующий раз, когда ты увидишь меня, я услышу тебя”.

Затем он повернулся и решительно зашагал в сторону школы.

Дорога в школу заняла остаток ночи. На недавней памяти ни один таракан не совершал этого путешествия, и нигде вдоль тропы не чувствовалось запаха чьей-либо слюны ... или по пути, потому что тропы не было. Следы Женщины местами примяли траву и сорняки, но недостаточно, чтобы расчистить путь для Сэма, который шел под густыми зарослями травы и через них. Он столкнулся с враждебными сверчками, и от него потребовали убрать нескольких из них со своего пути. Он столкнулся с устрашающим Санта-Фе и должен был пролететь над ним. Он попал в сети паука-воронкообразной паутины, и ему пришлось сражаться и убить паука, прежде чем он смог с трудом освободиться от липких веревок. Затем, в пределах досягаемости здания школы, если бы там кто-нибудь услышал его крик, на него набросился тарантул, который наверняка раздавил бы его своими челюстями, если бы он не станцевал дикую тарантеллу, кружась вне досягаемости существа.

Он был измотан, и первые лучи рассвета уже занимали далекий горный хребет, когда он добрался до ступеней здания школы и рухнул на них отдохнуть. Отдыхал он недолго. Вскоре он вошел в здание и нашел дорогу к веревке звонка, так недавно отполированной руками Шэрон и поэтому все еще сильно пахнущей Ею. Он выбрался за пределы Ее запаха.

Веревка звонка была грубой, за нее легко было цепляться, но казалось, что она будет подниматься вечно. Он преодолел только половину пути, слишком далеко, чтобы упасть, но все еще слишком далеко, чтобы уйти, когда почувствовал, но не смог услышать, отскакивающее от его зубцов и самой кожи пронзительное эхо, которое излучает злобная веспертилионидус, большая коричневая летучая мышь, в поисках своей добычи по эхолокации. Сэм увидел летучую мышь в тот самый момент, когда летучая мышь обнаружила Сэма — не только с помощью отраженного звука, но и зрением — и приготовилась нанести удар. Рефлексы Сэма были слишком медленными, чтобы увернуться от летящего млекопитающего. Острые, как иглы, зубы летучей мыши были открыты для удара, а злые глаза и уши были сосредоточены на нем. У Сэма даже не было времени, чтобы вся его жизнь промелькнула в памяти.

В тот момент, когда Сэм приготовился к смертельному насаживанию на зубы летучей мыши, вмешалось огромное насекомое! Ширококрылый петух, выкрикнув проклятие, заглушившее эхо-сигнал летучей мыши, влетел в пространство между зубами летучей мыши, предназначенное для Сэма, и укусил летучую мышь в губы! Затем снова укусил биту! И еще раз! Крылья летучей мыши были в беспорядке, когда она пыталась остановить свой полет и изменить курс, а большекрылый таракан продолжал нападать на нее. Турбулентность бьющихся крыльев чуть не сбросила Сэма с веревки, за которую он отчаянно цеплялся. Теперь злобная летучая мышь была совершенно напугана и припала к неистовому отступлению, но когда она попыталась улететь, таракан продолжал наносить удары и кусаться, пока летучая мышь не убежала. Затем таракан подлетел обратно к Сэму и завис перед ним, как колибри.

Таракан был, мягко говоря, незнакомцем; по крайней мере, Сэм никогда раньше не видел его поблизости, или, по крайней мере, не в сознательной “реальности"; возможно, Сэм видел его во снах или в рассказах. Он был самым сильным на вид, если не сказать, что самым красивым петухом, которого Сэм когда-либо видел, мечтал или воображал, но взгляда, которым он одарил Сэма, было достаточно, чтобы кровь застыла в его венах. Он заговорил. “Вы можете продолжать”. Он жестом показал Сэму продолжать взбираться по веревке звонка. Сэм был ошеломлен, осознав, что отчетливо слышит эти слова, хотя незнакомец и не повышал голоса. Потребовалось мгновение, прежде чем Сэму удалось поднять один гиталонг над другим и продолжить восхождение по веревке звонка, а таракан полетел рядом с ним, совершенно наперекор известному факту, что полет таракана никогда не может длиться больше нескольких секунд.

Сэм не был уверен, что он был петухом, но Сэм продолжал карабкаться, пока не добрался до колокола и ненадежно встал на железный рычаг, где заканчивалась веревка. Незнакомец приземлился и встал перед ним. С распущенными крыльями незнакомец не казался таким уж большим; все же он был намного крупнее Сэма.

“ Кто вы? - спросил Сэм.

Незнакомец рассмеялся. Это был первый смех, который Сэм смог уловить на своих ослабевших задних лапах за долгое время; это было почти тонизирующее средство - снова услышать смех. Затем незнакомец представился, сказав: “Большинство твоих сородичей называют меня Пересмешником, но это не мое имя”.

“ Ты... ты сатана? - Спросил Сэм.

Снова смех. “Старый Скретч. Старый Кривоногий. Старина Гарри. У меня много имен”.

- Ты не похож на Дьявола, - заметил Сэм.

Снова сердечный хохот, который заставил Сэма понять, почему существо назвали Псевдотараканом. Смех был насмешливым? “Как выглядит Дьявол?” - спросил Псевдотаракан.

“ Ну... дьявольская, ” рискнул предположить Сэм. “ Зловещая. Дьявольская. Ты почти мог бы сойти за хорошего парня.

Незнакомец едва сдерживал смех. - Мне хотелось бы думать, что мои намерения благожелательны, а не порочны.

- Ты спас меня, - сказал Сэм.

“Какое-то время у тебя все шло просто отлично, ты справлялся со всем, что попадалось тебе под руку. Но та бита была совсем другим предложением”.

“ Значит, ты присматривал за мной? Сэм в последний момент превратил замечание в вопрос. “Ты знаешь все, что происходит?”

Псевдотаракан поклонился и улыбнулся, но ничего не сказал.

“Я не могу поверить, что ты настоящий”, - заявил Сэм. “Но ты здесь, не так ли? Когда я был маленьким, я слышал о тебе самые дикие истории. Полагаю, все это правда. Я им не поверил, но никто не поверит мне, если я расскажу, как ты спугнул летучую мышь. Псевдотаракан продолжал почти насмешливо улыбаться. “Можете ли вы сказать мне, - попросил Сэм, - жив ли еще Человек?”

“Человечество все еще живет”, - сказал Псевдотаракан.

- Но Лоуренс Брейс... Он жив?

Псевдотаракан не ответил. Вместо этого он сказал: “Смотри на колокол”, - и указал на него, на огромную бронзовую черную фигуру рядом с ними, ее форму можно было сравнить только с формой некоторых цветов, которые Сэм видел в цвету, кентербери и лилий, но твердую, непроницаемую и бесконечно большую, чем любой цветок. - Прочти это, - приказал ему Псевдотаракан.

По одному краю обода колокола были отлиты буквы, и Сэм прочитал их вслух: “Завод Сэмюэлса, Сент-Луис”.

“ Не те, - сказал Псевдотаракан. - Выше.

Выше по краю была надпись на латыни, которую Сэм не мог даже произнести, не говоря уже о том, чтобы понять:

Nunquam aedepol temere tinnit tintinnabulum

Nisi quis illud tractat aut movet, mutum est

“ И что это значит? - Спросил Сэм.

- Ты узнаешь до того, как эта история будет закончена.

“ История? Это всего лишь история?

“Все, во что я ввязываюсь, - сказал Псевдотаракан, - это всего лишь история. Послушать, как они это рассказывают.” Он снова рассмеялся, на этот раз над своей собственной шуткой, а затем напомнил Сэму: “Не забывай, зачем ты сюда пришел”, и в тот момент, когда Сэм вспомнил, Псевдотаракан улетел так же быстро, как и появился.

Долгое время, прежде чем он смог продолжить выполнение поручения, которое привело его сюда, Сэм размышлял, был ли Псевдотаракан “настоящим”. Но, конечно, эта летучая мышь была настоящей, и Сэм сам больше не был бы “настоящим”, если бы летучая мышь съела его.

Основная конструкция колокола и его корпуса была гораздо менее сложной, чем у его Часов: в верхней части колокола был отлит большой болт, который покоился и балансировал на кронштейнах в креплениях по бокам колокола, от одного из которых отходил металлический рычаг, прикрепленный к концу колокольной веревки, при натяжении которого колокол раскачивался взад-вперед. Его движения были смазаны жиром в подставках: этот жир был очень старым, засохшим и запекшимся, но трение при недавнем использовании разбавило жир настолько, что Сэм мог слегка намазать его пальцами и попробовать на вкус; должно быть, его приготовили из свиного сала; оно было прогорклым и горьким. Но он отгрыз достаточно, чтобы размазать его по всей длине своих хвостовых пальцев. Он тщательно намазал свои зубцы. Ничего не произошло. Он чувствовал себя глупо. Одна из историй старых жен Дока о домашнем средстве, которое, скорее всего, рассасывало его хвостовые выступы, чем лечило их. Сэм задавался вопросом, как долго он должен ждать и требует ли лечение повторных аппликаций с определенными интервалами; он стал нетерпеливым и нервным. Дневной Свет сейчас был в полном разгаре; где-то петухи, к которым он не чувствовал никакого отношения даже к части своего родового имени, прокукарекали объявление, которого он не мог расслышать: РАСПРАВЬТЕСЬ СО СТАДОМ ПРИТАИВШИХСЯ ГРЯЗНЫХ ПТИЦ!

Долгое испытание, связанное с его путешествием в здание школы и восхождением на колокольню, встреча с Псевдотараканами, а теперь и неопределенность, взяли свое, и он понял, сколько часов прошло с тех пор, как он поел, но сейчас у него не было ничего, кроме марочного свиного сала. Он был голоден, устал, нетерпелив и нервничал и чувствовал себя глупо.

Наконец он заснул, прислонившись к каркасу колокола, и голубь слетел вниз, посмотрел на него и сказал ему: “Ты! Ты! Ты!” но Сэм не услышал и не проснулся. Голубь решил, что он несъедобен, и не стал его есть ... или, возможно, Псевдотаракан все еще защищал его.

Он проспал весь день, а когда проснулся вечером, то только потому, что его разбудила музыка кузнечных кузнечиков, и стрекот цикад, и, да, да, сладкие трели сверчков, и, да, да, чудесные трели лягушек, и да, да, да, даже далекая-далекая ария его собственных Часов, зовущих “EGG” — последнюю песню, которую они когда-либо пели.

OceanofPDF.com


Глава тридцатьпятая

В час ночи Док думает лениво, или даже бессознательно, или осознает только тот факт, что в это время Двор Бездельника обычно начинает собираться на его крыльце, но сейчас крыльцо в его полном распоряжении. Имеет? “ Правильно ли это ‘имел’? ” спрашивает он вслух, пытаясь правильно подобрать время. Нет, крыльцо в его полном распоряжении, и это настоящее. Восьмой час и ночь после ухода Мужчины и Женщины. Ни один из них не вернулся, и Женщины не было дома, чтобы ухаживать за Парфеноном, заводить Часы, которые занимали восемь дней и которые в последний раз заводились девять дней назад, а теперь, с ударом “ЯЙЦА”, испустили дух.

Для Часов и тараканов больше нет времени в смысле счета, и Док Суэйн сидит или приседает на крыльце своей клиники, оторванный от времени, осознавая, что Суд Бездельников не собирается в обычное время — или, подождите минутку, дни стали длиннее, а ночи короче, и в восемь часов вечера в начале июня все еще светло, и Суд Бездельников может появиться позже, а может и не появиться. Фента Чисма там не будет, потому что он на западе, а сквайра Хэнка, возможно, и не будет, потому что сквайр Хэнк, дурак, отправился домой в Парфенон и, вероятно, был изгнан проповедником и его бандой на запад.

Никого, кроме меня и пауков, замечает Док, и хотя в восемь часов еще светло, пауки отправились спать на ночь. Именно так все и должно быть, размышляет он. Именно таким и должен быть "Stay More" все время: никакого волнения, ничего не происходит, полный желудок и вечерняя прохлада (но немного суховато, и не похоже, что дождь собирается снова в ближайшее время), а старые знакомые звуки во дворе, на дороге и в траве сливаются в Фиолетовую симфонию. Док Суэйн мог бы просто сидеть здесь вечно и даже не дышать. Может быть, сплевывать время от времени, не для того, чтобы обозначить свое место, и не потому, что он жует табак или что-то в этом роде, а просто сплевывать ради того, чтобы сплюнуть.

Теперь, когда Часы остановились, Время остановилось. Это не вина Женщины - ни в том, что она не смогла хорошенько завести Часы перед уходом, ни в том, что Она не вернулась и не завела их снова. В наступившей тишине Док размышляет о том, что Женщина должна была вернуться сегодня, если не поздно вечером, после того, как убедилась, что Мужчина в безопасности в Доме Питтла. Она тоже обязана оставаться в доме Питтла? Делает ли Она переливание крови? Подключено ли сердце Мужчины к ее сердцу? Или, избавься от этой мысли, если Мужчина уехал на запад или уже был на западе до того, как Его забрали из "Стэй Мор", женщина просто занята приготовлениями к похоронам или приготовлениями к отправке тела в то место, откуда Мужчина приехал раньше? Док не может понять, почему Женщина не возвращается. Он не может обнаружить никаких признаков жизни в Парфеноне ... Хотя он знает, что там есть какие-то тараканьи жизни, Чид и его банда резвятся вокруг и устраивают пакости.

Доку приходит в голову еще одна возможность объяснить невозвращение Женщины: она так любит Мужчину, что остается рядом с Ним. Да, наверное, так оно и есть, говорит себе Док, и ему хочется, чтобы рядом были другие, кто-нибудь из старых бездельников, кому можно было бы это сказать.

Словно в ответ на его желание, появляется один из старых бездельников, но он явно скорее пациент, чем бездельник. У Лероя Сайзмора не хватает двух гиталонгов, и он тащит еще два за теми двумя, которые все еще работают; один из его нюхательных хлыстов расколот надвое, и половина бесполезно болтается у него на лице. Остатки его крыльев превратились в лохмотья. Он даже не может подняться на крыльцо, где сидит на корточках Док, но останавливается во дворе, едва в силах поднять голову и простонать: “Док, у меня есть несколько жалоб”.

- Похоже на то, брат Сайзмор, - замечает Док.

“Я больше не ‘Брат’ Сайзмор”, - заявляет Лерой. - Никакой я тебе не брат. - Он делает еще три шага в направлении Дока и рушится в пыль, не хватает только положения животом вверх, чтобы казаться совершенно западным.

Док, прихрамывая, спускается с крыльца и щупает пульс Лероя, который все еще слабо бьется. “Что с тобой случилось, сынок?” - Спрашивает Док.

Не поднимая головы от пыли, Лерой рассказывает: “На нас напал сквайр Хэнк. Он пришел в Партини и убил нас всех”.

“ Вы все семеро? - Спрашивает Док.

“Нас было всего четверо”, - протестует Лерой, как будто уменьшение числа делает эту историю более правдоподобной. “ Я имею в виду, не считая сына Чида, Арчи. Только мы трое, бывшие дьяконы, и Чид. Остальные трое бывших дьяконов - бывшие дьяконы, и точка. Я думаю, они ушли на запад во время потопа. Но только я, Стэн и Джин, которые больше не являются дьяконами из-за того, что натворил Чид, пошли и покончили с религией, и мы уже собирались выйти из того братства, которое Чид задумал для нас, когда сквайр Хэнк вернулся домой в Партини и вышвырнул нас всех вон ”.

-Вышвырнул тебя? Спрашивает Док.

“Да, вроде того. Он выставил оле Джина прямо за дверь, схватил оле Стэна и столкнул его с крыльца, потом набросился на меня, а я был настолько глуп, что попытался дать отпор, и посмотри, что он со мной сделал!”

“ Что он сделал с Чидом? Спрашивает Док.

“Господь знает”, - говорит Лерой. “Нет, Господь не знает, не так ли? Где бы Он ни был. Арчи говорит, что пришли какие-то человеческие бобы и забрали Его тело. Его больше нет в Святом Доме, не так ли? Док качает головой, и Лерой спрашивает: “Как ты думаешь, я продержусь на пасхе достаточно долго, чтобы снова увидеть Холи Хаус, свою жену и детей?”

“Ты должен быть в Домашнем Питтле”, - заявляет Док.

-Чтосказать?

“Давай посмотрим, сможем ли мы затащить тебя внутрь, чтобы ты мог полежать спокойно и хорошенько отдохнуть”, - говорит Док и помогает Лерою подняться на крыльцо и войти в лазарет. Над кроватью Лероя возвышается балдахин из паутины, но пауки уже легли спать и в любом случае не будут беспокоить Лероя. На самом деле, эти обычные домашние пауки помогут, потому что липкие нити их паутины хороши для перевязки ран Лероя.

Прежде чем ночь закончится, у Дока в доме питтл появятся еще два пациента, бывшие дьяконы Джин Стэплтон и Стэн Ледбеттер. Первый впадает в бессознательное состояние и, возможно, кому, но второй способен говорить достаточно, чтобы подтвердить рассказ Лероя о выселении их троих из Парфенона сквайром Хэнком, и, хотя он не был свидетелем этого, о предполагаемом изгнании Ребенка тоже.

“ А как же Арчи и Тиш? Спрашивает Док.

“Он и она поженились, - заявляет Стэн, - так что сквайр сказал им, что они могут с таким же успехом провести медовый месяц в Партини”.

Док делает все, что в его силах, для своих пациентов, хотя, похоже, Джину Стэплтону конец. Док хотел бы, чтобы у него была пара медсестер на подмогу. Что за домашний питомец без медсестры? У доктора даже нет секретарши в приемной. Мысленным взором он видит дом Питтл, где лежит Лоуренс Брейс, за которым ухаживают секретарша, дипломированная медсестра, практическая медицинская сестра, помощница медсестры, респираторный терапевт, диетолог и сотрудник медицинской страховки, не говоря уже о двенадцати различных врачах и санитаре. Человеческая раса значительно продвинулась вперед по сравнению с расой петухов, размышляет Док и позволяет себе мимолетный момент жалости к себе.

Но в его домашнем питтле не так уж много дел, и он это знает. После того, как с отсутствующих жевательных резинок будут взяты мазки, очищены и обернуты паутиной для регенерации (или, как у собственных нерегенерированных ног Дока, появятся здоровые обрубки), а пациенту будет удобно и время от времени проверять температуру и пульс, делать особо нечего. Часто Док может вернуться на свое крыльцо и понаблюдать за тем, как мир проходит мимо, или за тем немногим, что происходит в этот унылый, тихий, типичный ленивый вечер. Юноша, Фредди Коу, неторопливо идет по дороге и останавливается ровно настолько, чтобы помахать хлыстом и сказать: “Кусочек, док”.

- Кусочек, Фредди, - отвечает Док.

Мальчишка останавливается и взмахивает кнутом. - У вас в таре есть больные, пахнет как?

“Ага, купил мне обычный домашний питтл”, - говорит Док с немалой гордостью. Ему в голову приходит мысль. - Как тебе нравится работа санитаром?

“ Работа? ” спрашивает Фредди. - Санитар?

“Это не займет много времени”, - уверяет его Док. - У меня трое парней довольно сильно пострадали, и мне нужен кто-нибудь, кто помог бы мне присмотреть за ними.

“Мама говорит, что я прав, нарушаяпорядок”, - признается Фредди.

“А ты бы не хотел стать врачом, когда вырастешь?” Предлагает Док. “Я мог бы научить тебя этому”.

“Повзрослеть?” Фредди обиженно переспрашивает. “Док, на прошлой неделе я создал свое имаго, ты не заметил?”

Конечно, мальчик уже взрослый, в имаго, но Доку трудно осознать, что дети вроде Фредди, которые приходили к Доку на лечение с тех пор, как Фредди был в первом возрасте, имеют привычку взрослеть. “Тем больше причин, по которым я могу использовать тебя”, - говорит Док.

- Ну, я думаю, есть дела и похуже, - соглашается Фредди и поднимается по ступенькам.

И Фредди прав. Есть дела и похуже. Таким образом, бездетный Док Суэйн, не имеющий собственных сыновей, которые пошли бы по его стопам, обзаводится протеже, учеником и стажером. В свою первую ночь на работе Фредди зелен и плохо учится. Он задается вопросом, не следует ли ему убрать паутину с домашней питтли, и его нужно проинструктировать по ее использованию. Ему сообщают имена спящих пауков, но он не горит желанием знакомиться с ними, когда они проснутся. Ему показывают склад съестных припасов и дают график питания для трех пациентов, или, скорее, для тех двоих, которые могут есть, но он не может удержаться и сам съедает часть еды. Но пациентам он нравится, и они просят его выполнить для них одно поручение: сходить в Святой дом и позвать своих жен и детей прийти в дом питтла в часы посещений.

Фредди спрашивает Дока: “Как, вы сказали, называется это предприятие?”

- Домашний питтл, - повторяет Док в третий или четвертый раз.

“ Хорошо. Когда часы посещений?

Док еще не решил, и он пытается решить, но вспоминает, что Время останавливается, с нами настоящее время, и мы застряли здесь и сейчас, без всяких часов. “О, просто когда угодно”, - говорит он Фредди, и Фредди получает разрешение выполнить свое поручение.

Альмеда Сайзмор приезжает из Холи-Хауса со своими двадцатью тремя детьми навестить Лероя, Клодин Ледбеттер приводит своих семнадцать детей навестить Стэна, но бедный Джин Стэплтон-покойник тоже холост, и у него нет посетителей, кроме его старой матери Эстер. Даже у злодеев есть матери, не говоря уже о женах и детях. Вы когда-нибудь думали об этом?

- Что? - спрашивает Фредди.

“В любой истории, - говорит Док своему ученику, - у плохого парня, каким бы плохим он ни был, все равно есть матери, возлюбленные и жены, как и у всех нас, такие же, как и у хорошего парня, если не больше”.

Фредди размышляет над этой философией. Сейчас, когда дом питтла полон посетителей, он с таким же успехом мог бы сидеть здесь, на крыльце, с Доком, наблюдая за окружающим миром и предаваясь философским размышлениям. “Возможно, ты прав”, - соглашается он со своим учителем.

Мир проходит мимо. Величественный, сильный на вид таракан идет по дороге с высоко поднятой головой. - Кусочек, док, - говорит он и поднимается на крыльцо.

“ КУСОЧЕК, СЭМ, ” говорит Док, так повышая голос, что Фредди подпрыгивает. Своему ученику он объясняет: “Сквайр Сэм силен, как столб”.

“Что такое почта?” Фредди хочет знать.

“Фигура речи”, - говорит Док. Он спрашивает сквайра Сэма: “КАК ДЕЛА У ЭВЕРТАНГА В СВЯТОМ ДОМЕ?”

“ Я не был там со вчерашнего вечера, ” говорит Сэм. “Я думал, может быть, вы могли бы рассказать мне, но я вижу, вы вернулись в свою клинику”.

“ТЕПЕРЬ ЭТО ДОМАШНИЙ ПИТТЛ”, - заявляет Док и пытается изобразить уход, лечение и кормление пациентов. Фредди присоединяется к пантомиме, особенно во время кормления, но переигрывает пантомиму на грани клоунады. “Он просто крутой, Фредди”, - предупреждает Док. “Он не глупый”. Сэму он приглашает: “ИДИ ПОСМОТРИ, КТО У НАС ЕСТЬ”. Он ведет Сэма в дом питтла и показывает ему трех злодеев.

“ Что с ними случилось? Сэм шепчет:

Док не шепчет. “ТВОЙ ОТЕЦ ВЫЛИЛ На НИХ СУП”.

“ О, ” говорит Сэм, и ему удается все понять без дальнейших криков Дока или пантомимы. Дамы обвиняюще смотрят на Сэма, как будто это он напал на их близких. Сэм возвращается на крыльцо и приседает. Он смотрит в сторону Парфенона.

“Его возлюбленная там, в Партини”, - объясняет Док Фредди. “ Сквайр Сэм этого не знает, но его возлюбленная вышла замуж за другого парня, Арчи Тичборна, сына проповедника, и они проводят медовый месяц вон в том доме. Док повышает голос и спрашивает Сэма: “ТЫ СОБИРАЕШЬСЯ ИДТИ ДОМОЙ?” Сэм некоторое время не отвечает. Док говорит Фредди: “Я не знаю, должен ли я предупредить его или нет”. Фредди качает головой.

“ Может, и нет, ” наконец говорит Сэм. “Может быть, мне стоит просто переехать жить в Холи Хаус и больше следить за тем, что творится в этом уголке города”.

“ХОРОШАЯ ИДЕЯ”, - говорит Док. “ВАШИ ЧАСЫ ВСЕ РАВНО ОСТАНОВИЛИСЬ”.

“ Да, ” говорит Сэм. “ Я знаю. Док недоумевает, откуда он знает. Ему кто-нибудь сказал? Он не слышит боя Часов, или, скорее, он не слышит, как Часы не бьют, что услышать еще труднее, чем бой Часов. Сэм добавляет: “Мы застряли в настоящем времени”.

“Я так и думал”, - соглашается Док. “Но, возможно, не навсегда. Может быть, Мужчина и Женщина вернутся”. Он понимает, что не повышает голос, что зря тратит слова. Он начинает повторяться: “ЭТО ТО, ЧТО я?” но Сэм перебивает.

Настоящее время нельзя вылечить, запустив Часы заново или восстановив то, что было утрачено. Настоящее время всегда создает настроение ожидания. Но, может быть, ожидание иногда длится вечно ”.

“Фредди, ты слушаешь?” Док спрашивает своего протеже. “Это настоящая философия чистокровных ди, и сквайр Сэм будет нашим философом. С нас хватит проповедников и религии. Теперь у нас будет немного философии!” Док хотел бы добровольно стать дьяконом в церкви, которую Сэм собирается основать.

“Человек вернется?” Фредди спрашивает нового философа.

“Тебе придется спрашивать громче”, - говорит Док Фредди. “Говори громче, чтобы он тебя услышал”.

“ Да, Человек всегда вернется, - говорит Сэм, не дожидаясь, пока Фредди повторится. “ Но это будущее время. Затем, видя, что Док выглядит пораженным тем, что он слышит, он добавляет: “Док, ты знаешь, смазка с креплений недавно прозвеневшего звонка действительно работает”.

OceanofPDF.com


ВОЗРАСТ ШЕСТОЙ:

Обращенный


OceanofPDF.com


Глава тридцатьшестая

Tхотя они не совсем спят вместе, Тиш и Арчи уединяются на дневные часы в компании друг друга внутри туалетного столика в ванной шэрон, где прячутся от гнева сквайра хэнка, который изгнал трех дьяконов из парфенона, гонялся за чидиоком Тичборном из одного конца дома в другой, так и не поймав его, и сказал Арчи, что он и его “невеста” могут провести день, но должны покинуть помещение на закате. Тиш пыталась возразить сквайру, что они с Арчи на самом деле не женаты; она хотела вернуться в Холи-Хаус в поисках Сэма и своего хорошего друга Хоймина, но сквайр Хэнк, находясь в отвратительном настроении, не выслушал ни слова из того, что она сказала. Теперь они с Арчи, незадолго до ссоры молодоженов, которая фактически отдалила их друг от друга и оставила ее в обильных слезах, пытаются уснуть в этом туалетном столике, и Арчи, по крайней мере, смог погрузиться в прерывистый сон. Арчи заявил о своем намерении развести их, как только сможет представить дело мировому судье, которым является Док Суэйн. Как только они поженятся, Арчи намеревается отправиться в одиночку на гору Стеймор или в другой мир. Его самым заветным желанием было взять Тиш с собой, но он не хочет не-девочку даже в качестве попутчицы. Теперь он не испытывает к ней любви. “Я бы не дал тебе мраморного шарика, даже если бы ты умолял об этом!” - заявил он.

Допустила ли она ошибку, рассказав ему о своем коротком романе со сквайром Сэмом? Он потребовал рассказать всю правду; у нее не было выбора, но она воздержалась от того, чтобы сказать ему, что родила истерегга. Ей пришлось объяснять, откуда она знает названия всех предметов коллекционирования в продуктовой сокровищнице Сэма. Арчи уже догадался, что между Сэмом и Тиш что-то происходит, учитывая то, как Сэм спас ей жизнь, не дав Мужчине прицелиться в нее пулей, последствия чего и вызвали всю эту суматоху в "Стэй Мор". Арчи даже подружился с Сэмом во время тех ночей, когда они пытались что-то сделать для Man, и, хотя Сэм ничего не говорил Арчи о своих чувствах к Тиш, Арчи догадался, что они были “влюбленными”. Тиш просто должна была признаться в том, что Арчи уже подозревал, а Тиш никогда в жизни не лгала.

Она может понять горечь Арчи, и это причиняет ей боль, потому что Арчи ей действительно нравится. Если бы Сэм не появился в ее жизни, она была бы в восторге от перспективы выйти замуж за Арчи. Любая девушка в Stay More отдала бы все, чтобы стать женой Арчи. По сравнению с Сэмом, Арчи такой прозаичный, приземленный, здравомыслящий, не говоря уже о том, что гораздо красивее. Сэм выглядит совсем неплохо, но у него просто нет больших глаз Арчи, твердых жвал и гладких крыльев. И почему-то Тиш чувствует себя гораздо комфортнее с Арчи. Сэм, даже если не учитывать его глухоту, кажется каким-то далеким, неестественным, не от мира сего. Он не “просто люди”, как Арчи. Он слишком другой, хотя маловероятно, что он когда-нибудь захочет снова жить в той своеобразной квартире внутри Часов, теперь, когда Часы остановились.

Вернется ли Шэрон когда-нибудь домой и заведет часы? Какой была бы жизнь для Тиш, если бы она осталась здесь, в Парфеноне, когда вернется Шэрон? Даже если Шэрон вернется, а Тиш сомневается в этом так же сильно, как и Арчи, Тиш не уверена, что захотела бы жить с Сэмом в Парфеноне (при условии, конечно, что он когда-нибудь попросит ее об этом). Ей будет очень одиноко по родне из Карлотт и Холи—Хауса, по своим братьям и сестрам, по матери и ф.... Тиш снова думает о своем отце, живущем на Западе, и проливает еще одну слезу.

Не в силах заснуть, она взбирается на туалетный столик и исследует его, полуослепленная дневным светом и спотыкаясь среди принадлежностей, которыми Женщина прихорашивается, хотя поначалу Тиш не может определить назначение каждого из предметов: щетка и расческа явно предназначены для волос, но для чего все эти пластиковые бигуди? А доска с прилипшими к ней тысячами песчинок? Это для чистки зубов? Разнообразные флаконы и баночки, тюбики и цилиндрики, флаконы и компакты заинтриговали ее, и, хотя она умеет читать, об их содержимом и использовании может только догадываться.

Она не одинока. Она оборачивается и видит, что Арчи неуклюже приближается к ней, его гиталонги странно двигаются по столешнице, и, что еще более странно, ее нюхательные щупальца улавливают безошибочный запах его спящего тела. Он спит, но все еще ходит! Его глаза пусты. Направляясь к ней, он бормочет печальным, полным отчаяния голосом: “Запад! запад! запад!”

Она так поражена, что не может говорить, но она не боится его. Она ждет. Он подходит к ней и поднимает ее своими сильными руками с помощью передних жвал. Он несет ее.

“Моя жена — вест, вест!” - говорит он.

Он несет ее к краю столешницы. Собирается ли он сбросить ее? Или во сне он воображает, что может улететь с ней? Является ли “запад”, который он продолжает повторять, западом его предполагаемого направления, или это запад небытия? Что он с ней делает? У края столешницы он останавливается, на мгновение поднимает ее еще выше над своей головой, и ей открывается панорамный вид на овальный пруд с водой, заключенный в блестящую белую фарфоровую чашу, возвышающуюся над полом, бассейн с кристально чистой водой, обрамленный деревянным берегом.

Она пытается заговорить, но он заставляет ее замолчать поцелуем, глубоким, страстным и в то же время мучительным поцелуем. Затем он поднимает ее в воздух! И она неумолимо дрейфует вниз, к ожидающим ее водам. Она бьет ее несуществующие крылья бьются в судорогах, и в кайф с ней gitalongs и успевает кричать: “Ах, Арчи, как могли вы?”, а последний слог и вопросительный знак задыхаются в воде.

Тиш не паникует и не тонет. Она топчет воду своими гиталонгами и держит свои нюхательные кнуты сухими. Берег слишком высок, но стенка фарфоровой чаши, блестящая в лучах послеполуденного солнца, недалеко, и она медленно плывет к ней, достигает ее и ищет опору кончиками своих гиталонгов, но стенка гладкая и непроницаемая; она нигде не может ухватиться. Она карабкается, она царапается, она делает выпады и ползет, но не может ухватиться за стену. Повсюду одно и то же - сплошной берег издевательски белой и чистой эмали. “Арчи!” - зовет она наверх, надеясь разбудить его и позвать на помощь, хотя и представить себе не может, какую помощь он мог бы ей оказать. Но он исчез, он вернулся туда, где начал свой сон, чтобы закончить его, или он забрел, как лунатик, в какую-то другую часть Парфенона.

Она плывет. Она пока не устает и старается сохранять спокойствие, насколько это возможно, говоря себе, что малейшая мысль об отчаянии может ослабить ее или выбить из колеи и позволить утонуть. Проходит время, или, поскольку время перестало существовать и осталось только настоящее время, напряженное присутствие остается определенным, приостановленным и бесконечным. Проходит дневной свет. Тиш чувствует голод и знает, что пришло время завтрака. Если бы Часы все еще работали, на них было бы написано “ЯЙЦО”, но Часы показывают запад. Тиш думает об Эгге, она думает об Истерегге, она задается вопросом, как продвигаются ее шестнадцать малышей, которые неуклонно растут в своей капсуле в том месте, где они с Хоймином спрятали ее. Пройдет еще один долгий месяц или около того, прежде чем капсула вылупится, расколется и выпустит шестнадцать человек в этот жестокий мир. Найдет ли кто—нибудь из них дорогу обратно, чтобы остаться подольше, и расскажет ли кто—нибудь в "Останься подольше" им об их матери, утонувшей и изгнанной на запад в ..., в...? Тиш так долго находилась в этой воде, что постепенно поняла ее назначение: это не резервуар с питьевой водой или водой для мытья, а вода, которая была добыта из какого-то подземного источника, такого как родник, и вернется в подземное место, чтобы унести отходы жизнедеятельности Женщины. Следовательно, это горшок с водой. Кто-нибудь скажет этим шестнадцати бедным малышам, что их бедная мать ходила на запад в горшке с водой?

Когда Шэрон вернется и обнаружит черного жука, возможно, все еще живого, плавающего в Ее горшке с водой, и заставит воду смыть жука? Ибо, похоже, это единственная судьба Тиш. Думая о судьбе, она вспоминает свою фею-крестную, Существо-Судьбу, и задается вопросом, почему эта добрая покровительница хочет вести себя с ней подобным образом. Возможно, размышляет Тиш с наступлением ночи, Существо-Судьба знает, что все рано или поздно должны отправиться на запад, и Существо-Судьба выбрало для Тиш этот драматический, исключительный, экстраординарный запад.

Время от времени, или, поскольку Времени нет, а есть только ощущение необходимости повторения, Тиш зовет: “ПОМОГИТЕ!” Она не может знать, что ее отец, предположительно сам Уэст, тоже иногда, между откусыванием кожуры лайма и яичной скорлупы, собирается с силами, чтобы крикнуть: “ПОМОГИТЕ!” В этом же доме их крики остаются неуслышанными: крики отца, потому что он закрыт и приглушен толстым пластиковым пакетом, крики дочери, потому что ее крики заключены в прочные стенки фарфоровой чаши, которая действительно служит рупором, направляя крики “ПОМОГИТЕ” наверх, если бы только там был кто-нибудь, кто ее услышал ....

Там есть кто-то, кто ее услышит. Он появляется, примостившись, как ангел-хранитель, на краешке круглого деревянного сиденья, и смотрит на нее сверху вниз. Это не Арчи. Тиш пытается жестами показать “Помоги мне”, но у нее не получается управлять своими жестами в воде. Она пытается шмыгнуть носом, произнося “H-E-L-P”, но ее шмыгающие носы слишком мокрые, чтобы произнести по буквам. Она может только стонать от раздражения и облегчения: “О, Сэм!”

“ Тиш, ” говорит он. “ Миссис Тиш Тичборн. Знаешь, это звучит так, как будто кто-то кудахчет.

“ Я ЗНАЮ! Я ЗНАЮ! - кричит она, надеясь, что он ее слышит. “ НО я НЕ ТАКАЯ! ЧЕСТНОЕ СЛОВО, Я НЕ ТАКАЯ! Она рыдает и, израсходовав всю силу своего голоса, может только вздохнуть: “Если бы ты мог вытащить меня отсюда, я бы объяснила тебе это”. Она разговаривает сама с собой.

-Объясни мне это сейчас, - говорит он, как будто услышал ее.

“Ты меня не слышишь, - заявляет она, - а я слишком устала, чтобы кричать или пытаться писать своими нюхательными кнутами”.

“Я тебя слышу”, - заявляет он.

- Ты сможешь?

“Да, Док прописал что-то для моих зубов, и это, по-видимому, помогает. Я слышу все, что вы хотите сказать”.

“О, это замечательно!” - восклицает она. “Так что слушай внимательно”. И она начинает говорить так быстро, как только может. Она рассказывает Сэму всю историю своих недавних отношений с Арчи и о бессознательной попытке лунатика Арчи сбить ее с толку, бросив в горшок с водой. Она тщательно объясняет, что свадьба состоялась без ее согласия или активного участия, что брак был фактически оформлен поуказу отца жениха. Она также осторожно выражает свое мнение о том, что Арчи не собирался намеренно сбивать ее с толку, а действовал лишь бессознательно из-за какого-то глубоко укоренившегося разочарования. Она завершает всю историю замечанием: “Я на самом деле не думаю, что мы женаты. А ты?”

“Нет, если исполнитель церемонии был, так сказать, лишенным сана Фраком”, - говорит Сэм. “У Ребенка не было полномочий совершать бракосочетание”. Сэм рассказывает Тиш, что его отец, сквайр Хэнк, в этот момент ищет Ребенка по всему городу. Ребенок не осмеливается вернуться в Святой Дом, потому что тамошние тараканы чувствуют, что Ребенок бросил их, и они настроены прогнать его, если он когда-нибудь снова там появится. - Но что касается Арчи...

“Я думаю, Арчи уехал на запад”, - заявляет Тиш. “Я имею в виду на запад, я имею в виду тот путь”. Она пытается жестикулировать. “В любом случае, мне все равно, даже если я никогда его больше не увижу”.

И теперь, сказав это, Тиш с удивлением обнаруживает, что сквайр Грегор Замза Инглдью делает ей предложение. “ Тиш, ты выйдешь за меня замуж? он спросил. Она правильно его расслышала?

Как он может делать ей предложение в таком неромантичном месте, как туалет? “Тебе придется вытащить меня отсюда”, - отвечает она. “А ты не можешь”.

“Я вытащу тебя оттуда”, - говорит он и на мгновение исчезает за деревянным краем сиденья, но снова появляется под сиденьем, на краю фарфоровой чаши, которую он скребет гиталонгами.

“ Не пытайся слезть! ” предостерегает она его. - Ты сам застрянешь, и мы оба утонем.

“Тогда я утону вместе с тобой, потому что я не хочу жить без тебя”, - говорит он. “Послушай. Я собираюсь кое-что попробовать. Я не знаю, сработает ли это, но мы можем попробовать. Я собираюсь слетать туда, видишь ли, а потом ты возьмешься за мои задние гиталонги, и я унесу тебя оттуда!”

“Но ты не можешь лететь так долго!” - протестует она. “Ни один таракан никогда не летал дольше трех полных секунд”.

“Время остановилось”, - говорит он. “Секунд нет. Но предположим, что они есть: одна секунда в запасе, одна секунда тебе, чтобы ухватиться, одна секунда, чтобы вытащить тебя. Хорошо? Давай попробуем. Поехали!”

И прежде чем она успевает продолжить протестовать, дорогой Сэм спрыгивает с края чаши, его крылья отчаянно трепещут, неуклюже, как у петухов, использующих свои бесполезные крылья в редких случаях, и он неуклонно приближается к ней по воздуху, пока он не кричит: “Держись!” - и она впивается зубами в один из его задних жаброносцев, достаточно крепко, чтобы повиснуть, но не настолько крепко, чтобы откусить его жаброносец, и тогда она действительно слышит хлопанье его крыльев! Он взмахивает крыльями, и она чувствует, как ее медленно поднимают из воды! Но так медленно! Наверняка прошло уже три секунды. Он поднимается ввысь, хлопая крыльями до тех пор, пока, казалось, его сердце вот-вот не выдержит, и она сама чувствует, что три секунды истекли. Время вышло, Время вышло, Время закончилось, и если она продолжит цепляться за него, она уведет его на запад. И как раз за мгновение до того, как его сердце может остановиться, она отпускает свой укус в его брюшко и падает, падает обратно в воду, и у него хватает сил только на последний сильный взмах крыльев, который приземляет его обратно на край деревянного сиденья.

Там он падает в обморок. Она падает в воду, потрясенная, и у нее остается достаточно ума, чтобы не забывать держаться на плаву. Она слышит, как Сэм тяжело дышит, и, кажется, прошла целая вечность, прежде чем он обрел дар речи и спросил ее: “Почему ты отпустила меня?”

“Если бы я этого не сделала, у тебя бы ничего не вышло”, - говорит она. “Ты это знаешь”.

Кажется, он это знает. “Что ж, давай попробуем еще раз”, - предлагает он.

“ Нет, ” твердо говорит она. “ Ты уже израсходовал все свои силы. Со второй попытки у тебя вряд ли получится.

“Что ж, - говорит он, - полагаю, я могу просто сидеть здесь и пытаться удержать Шэрон от того, чтобы она не прогнала тебя, когда вернется”.

Тиш не сразу понимает, что Сэм пытается полусерьезно пошутить. Она не смеется. “Как ты думаешь, когда она вернется?” - спрашивает она.

“Вопрос не в том, когда, а в том, если”, - говорит Сэм. “Есть некоторые сомнения в том, что она вообще вернется. Но я, например, знаю, что рано или поздно Она это сделает.

- И когда она это сделает, То спустит меня в унитаз.

- Нет, если я смогу сдержаться.

“Сэм, Сэм, послушай, на случай, если она меня раскритикует, я хочу сказать тебе, где спрятан мой пасхальный огурец —наш пасхальный огурец, потому что он и твой тоже — я хочу, чтобы ты нашел его и убедился, что наши малыши вернутся домой подольше, и тогда когда-нибудь ты сможешь рассказать им обо мне”. Пафос этого заявления заставляет Тиш расплакаться.

“ Хоймин уже рассказал мне, как его найти, ” говорит Сэм. “ Мы найдем его. Мы с тобой найдем его, и когда наши детеныши вылупятся, мы устроим вечеринку”.

Перспектива этого почти утешает Тиш; она хнычет и пытается призвать Судьбу составить ей компанию в ближайшие часы.

OceanofPDF.com


Глава тридцать седьмая

Sam всегда будет помнить сиденье унитаза как место, где он обрел религию. Она из золотистого дуба, с хромированными петлями, крепящимися к задней стенке чаши, и он проводил на ней часы за часами, либо сидя на краю, разговаривая с Тиш, либо нетерпеливо, встревоженно, нервно расхаживая вокруг нее, круг за кругом, как на ипподроме. Он должен продолжать разговаривать с Тиш, чтобы она не заснула, потому что если она заснет, то утонет.

“Забавно, ” однажды заметила она ему, стараясь говорить беззаботно, “ все это время мой дом плыл по течению, и так много моих братьев и сестер тонуло, что мне никогда не приходило в голову, что я когда-нибудь смогу добраться до запада по воде. А теперь...”

Он в отчаянии от беспокойства, и именно такие состояния толкают некоторых людей в религию, хотя это не значит, что мало глубоко и по-настоящему религиозных людей, которые никогда не волновались, не сходили с ума и не чувствовали себя настолько беспомощными. Сэму ни разу не пришло в голову помолиться — ни Мужчине, ни Женщине, ни даже Богу, хотя он хорошо осведомлен о предполагаемом факте существования Бога, факте, который все поколения Инглдьюз упорно отрицали. И Сэм не собирается становиться религиозным в том смысле, чтобы принять этот факт, не говоря уже о молитве Богу. Нет, Сэм вот-вот станет религиозным в том смысле, что поверит, что есть не один Мужчина или одна Женщина, а многие из них, и Они не исчезли с этой земли и никогда не исчезнут, и если мы продолжим поклоняться Им, и чтить Их, и любить Их, у Них есть сила поддерживать всех нас в дальнейшем, во веки веков, аминь. Назовите эту религию политеизмом или мириотеизмом; назовите ее даже светским гуманизмом; Сэм вот-вот станет страстным новообращенным и, в конечном итоге, ее проповедником, и он всегда будет помнить (и рассказывать своей аудитории), что его обращение произошло на сиденье унитаза, где плавала его настоящая любовь, рискуя утонуть или быть смытым.

Чтобы скоротать время, пока они ждут неизвестного исхода, невообразимой судьбы, Сэм даже рассказывает Тиш о своем обращении, своей новой вере и своем плане проповедовать ее. Тиш смеется, возможно, при мысли о его проповеди. Приятно, по крайней мере, слышать ее смех.

Но теперь его задние лапы улавливают звук, которого он не слышал с тех пор, как впервые начал терять слух: двигатель автомобиля. Он выбегает на крыльцо и видит машину, въезжающую во двор. С пассажирского сиденья появляется Шэрон и, прежде чем закрыть дверцу, долго разговаривает с водителем, ее голос звучит слишком далеко, чтобы Сэм мог его расслышать. Водителя он тоже не видит. Шэрон закрывает дверцу. Автомобиль уезжает. Шэрон поворачивается и приближается к своему дому. Она начинает подниматься по ступенькам. Сквайр Сэм бросается обратно в Ее спальню, уговаривая себя сохранять спокойствие любой ценой. Не паникуй, не раз повторял он себе. Но подумай, говорит он себе. Думай. Думай! Должен же быть какой-то способ удержать Женщину подальше от Ее ванной или не дать Ей спустить воду в унитазе.

Женщина входит в Свою спальню. Она бросается поперек кровати и просто лежит там лицом вниз. Сэм с такого низкого ракурса не может видеть Ее лица. Ее глаза закрыты? Он долго машет своими нюхательными хлыстами, пытаясь обнаружить Ее дремлющий намек. Его нет. Женщина тихо плачет? Неужели Мужчина все-таки ушел на запад? Неужели Шэрон одна в этом мире? Долгое время, точнее, с тех пор, как Время остановилось и Часы безмолвно стоят на каминной полке, от Женщины не доносится ни движения, ни звука.

Сэм начинает взбираться по покрывалу. Он не позволяет Ей увидеть себя, но хочет подойти к Ней как можно ближе. Он хочет увидеть Ее прекрасное лицо, чтобы сказать, если сможет, скорбит ли Она, оплакивает ли Она запад Человечества. Да, ее глаза открыты, но она смотрит не на него и вообще ни на что, а в сторону каминной полки, не на нее, а просто в ее сторону. Сэм не может сказать, есть ли на ее лице печаль. Она выглядит просто усталой, очень усталой. “Спи”, - говорит он Ей. - Почему ты не спишь? - спросил я.

Если бы только она уснула, у него был бы отсроченный период, в течение которого он мог бы предпринять последнюю попытку спасти Тиш. Сэм решил, что если он не сможет помешать Тиш смыться, он пойдет с ней. Даже если это будет путь на запад и в забвение, в подземный отстойник, он присоединится к ней в этом последнем путешествии. Если в этом мире есть хоть какой-то шанс, что труба ведет не к закрытому отстойнику, а к дренажному полю или даже к ручью, всегда есть шанс, что Тиш сможет выжить, если он будет с ней, помогать ей и направлять ее. Но его многочисленные прогулки по окрестностям Парфенона ни разу не показали ему ни одного отверстия, которое могло бы быть выходом из канализации, так что, вероятно, его выход находится внутри резервуара. Вероятно, они с Тиш оба утонут, не добравшись до водоема. Но какова бы ни была ее судьба, она постигнет и его тоже.

Женщина очень долго лежит ничком, бессмысленно уставившись в пространство. Если Она останется здесь еще дольше, ей неизбежно придется встать и сходить в ванную. Пока он обдумывает эту мысль, Шарон шевелится. Она переворачивается, приподнимает верхнюю часть тела и садится. Но она не встает. Сидя на краю кровати, Она тянется к телефону, подносит его к уху и долго слушает, затем тычет пальцем в циферблат и поворачивает его, затем еще несколько раз.

“ Бабушка, ” говорит Шэрон, “ я дома. ДА. Вернон поехал в аэропорт и забрал меня. С тобой все в порядке? Как долго меня не было? Я бы позвонила тебе из Литл-Рока, но Вернон сказал, что разговаривал с тобой. Все верно. ДА. Хм-хм. Да. Не-а. Нет, он этого не делал. Это было раньше. Они сказали, что, вероятно, в пятницу днем. Я надеюсь. Какой сегодня день? Это is? Боже, бабуля, ты уверена? Кажется, время остановилось. Просто полностью остановилось. Я посмотрю. Да, здесь написано восемь часов, разве это не смешно? Я заведу. Мне показалось кое-что забавным, потому что это ни разу не прозвучало с тех пор, как я вернулся домой. Я не знаю. Ты уверен, что не хочешь, чтобы я ... Что ж, спасибо, думаю, да. Конечно, я оплатил все его расходы, счета врачей тоже и все такое. Меньшее, что я мог сделать. Что ж, я дам вам знать. Еще раз спасибо. Спокойной ночи, бабушка. Спи крепко.

Шэрон кладет телефон на место. Теперь она встает. Сэм спрыгивает с кровати и направляется в ванную, намереваясь встать между ней и дверью ванной. Но она не идет в ванную. Она подходит к каминной полке. Она открывает циферблат, поднимает ключ, вставляет его в Часы и начинает заводить. Сэм слышит старые знакомые поскрипывания внутренних органов Часов. Шэрон продолжает заводить. Скоро часы снова будут на востоке. Скоро Часы пойдут. Скоро Время будет...

OceanofPDF.com


Глава тридцать восьмая

...Sполностью переместитесь в будущее время, потому что Шарон заводит Часы слишком туго, слишком далеко, слишком на восток, слишком сильно: главная пружина выйдет из строя, второстепенная шестерня соскользнет с третичной, что-то щелкнет, и Часы начнут показывать исключительное Время, Время слишком быстрое и все будущее: это будет Время, которое еще не произошло, но всегда будет иметь возможность произойти.В

Шарон воскликнет совсем не по-женски: “О, черт”. Затем она вздохнет и скажет: “Ну что ж, я просто куплю новую, электрическую, которую не нужно заводить. Может быть, я просто куплю радиочасы для прикроватной тумбочки.

Затем, наконец, она направится в ванную. Она увидит таракана, стоящего на ее пути в ванную. Она ахнет, а потом топнет ногой, но таракан просто будет стоять там, как будто он ее не боится, как будто он пытается преградить ей путь в ванную.

“С дороги, Альфонс, - скажет она, - или как там тебя зовут”.

Будет ли это просто ее усталость, которая заставит ее думать, что таракан заговорит ей в ответ? Неужели ей просто вообразится, что жук попытается заговорить с ней?

Поскольку он не сдвинется с места, она перешагнет через него, сопротивляясь импульсу наступить на него, и в своей ванной обнаружит еще одного таракана, плавающего в унитазе, живого и брыкающегося. “Вы, маленькие засранцы, действительно думаете, что сможете прибрать к рукам мой дом, пока меня не будет?” - скажет она. “Что вы пытаетесь сделать?” Она будет смотреть вниз на жука в воде, который будет смотреть на нее в ответ. Она импульсивно потянется к ручке, спускающей воду в унитазе. Первый таракан, которого она назовет Альфонсом, взлетит в воздух и будет парить над ее рукой, не касаясь ее, и она отдернет руку, восклицая: “Господи! Я и не знал, что тараканы могут летать! Она будет наблюдать, как Альфонс слетает вниз и приземляется в воде аквариума, где будет другая плотва. Теперь в ее унитазе будут два таракана.

“Вы все пытаетесь совершить самоубийство или что-то в этом роде?” она спросит их. “Или это просто твое представление о купании нагишом, а, Гастон?” Она, должно быть, решила обращаться к другому как к Гастону, меньшему из двух; у него нет крыльев, как у Альфонса. Но потом она скажет: “О, я поняла. Ты женщина, да, Гастон? Тогда я буду звать тебя…Я буду звать тебя Летицией, что означает счастье”. Шэрон улыбнется про себя и посмотрит на себя в зеркало на туалетном столике, на темные круги под глазами от недосыпа, на растрепанные волосы. Она будет говорить своему изображению: “Я веду себя так глупо”.

На самое короткое мгновение она снова потянется к ручке, которая заставляет воду кружиться, опускаться и исчезать на дне унитаза. Но она этого не сделает. Вместо этого она скомкает горсть туалетной бумаги и поднесет комок поближе к воде, достаточно близко, чтобы дотронуться до насекомых или быть ими тронутой, и предложит им: “Хорошо, Альфонс и Летиция, забирайтесь на борт”. Два таракана этого не сделают; они, по-видимому, будут совещаться друг с другом о значении ее жеста; они, по-видимому, будут пытаться отступить от предложенного комочка ткани.

Но, наконец, тот, кого она будет называть Альфонсом, действительно подтолкнет Летицию, подталкивая ее к свертку, а тот, кого Шэрон будет называть Летицией, заберется на комок салфеток, а Шэрон вытащит комок, поднесет его поближе к полу и встряхнет, и Летиция окажется на полу. Затем Шэрон вернет комок в миску и поднесет его поближе к другому, сказав: “А теперь, Альфонс, ты тоже залезай”. И он это сделает. А потом она опустит его на пол рядом с Летицией.

Два жука, похоже, не захотят убегать. Будет казаться, что они почти обсуждают, убегать или нет.

Но потом они выйдут вместе, бок о бок, за дверь, и Шэрон останется одна.

Перед тем как лечь спать, она поставит блюдце с небольшим количеством молока, а на край положит печенье. Некоторое время она изучает блюдце, как будто ждет, не подползут ли к нему ее тараканы. Они не подползут.

Утром она посмотрит, не пропало ли молоко. Его не будет. И не будет похоже, что печенье пробовали. Она выльет молоко в раковину и развяжет пакет для мусора, чтобы выбросить печенье в мусорное ведро. Когда она развяжет пакет для мусора, из него выскочит таракан, напугав ее. “Альфонс?!” она будет плакать. Но таракан, которого она назовет Альфонсом, ни за что не смог бы забраться в этот завязанный мешок для мусора.

Освобожденный из мешка для мусора таракан направится прямиком к входной двери и крыльцу, а она последует за ним, наблюдая, как таракан сбежит с крыльца в направлении дома Ларри. В том же направлении, куда, казалось, указывала целая орда тараканов в тот вечер, о, так много вечеров назад.

У нее возникнет искушение последовать за ним, потому что она все равно скоро намеревается отправиться в том направлении. Но сначала она позавтракает и выпьет дополнительную чашку кофе, чтобы развеять остатки вероятности того, что ей все это почудилось.

Тем не менее, она будет раздражена и нервничать, когда наконец дойдет до дома Ларри, а вид его машины, припаркованной за домом, заставит ее споткнуться и ухватиться за дерево для опоры, пока она не вспомнит, что машину так и не сдвинули с места. Или так и будет?

В Stay More будет прекрасное утро, великолепное утро, один из тех солнечных весенних (или ранних летних) дней, которые встречаются реже, чем июнь, и ей будет почти неохота идти в дом. Она захочет остаться здесь, на солнышке, вдыхая приятный воздух. В доме будет неприятно.

Ей будет неприятно внутри дома: неприятно будет и на крыльце, когда она будет подниматься по нему. Поднимаясь по ступенькам, она увидит странную вещицу: прямо на пути, наверху ступенек, воткнутый в деревянный пол крыльца, будет таракан, насаженный на прямую булавку. Это будет жирный таракан, гораздо жирнее, чем ее Альфонс. То, как булавка протыкает тело таракана и вонзается в пол, напомнит ей о коллекции насекомых, которую ее брат Вернон хранил в коробке из-под сигар. Но Вернон этого не делал. Ларри не мог этого сделать ... если только...

Таракан, толстый и глупо выглядящий, каким-то образом вызовет у Шарон мимолетную жалость, жалость, которую она бы не почувствовала, если бы не жалость, которую она испытала к Альфонсу и Летиции, пощадив их. Этот мертвый, насаженный на кол таракан, через которого она перешагнет, как перешагнула Альфонса накануне, заставит ее процитировать вслух какой-нибудь старый отрывок из элегии, которую она читала в школе: “И теперь я живу, и теперь моя жизнь окончена”.

Шэрон не будет знать, почему она произносит это вслух, но, думая о стихах, она не будет совершенно не готова к тому, что найдет в доме, в кабинете Ларри, на его пишущей машинке: стихотворение. Она, конечно, знала, что он иногда пробовал писать стихи, когда не анализировал их, и она предположит, еще до прочтения, что это будет его собственное творение. Его черный IBM Selectric все еще будет работать, все еще будет включен. Она протянет руку, чтобы почувствовать, насколько он теплый, и при этом заставит взлететь огромного таракана. Это не будет, не может быть Альфонсом, ни тем, которого она освободила из мешка для мусора, ни каким-либо другим тараканом, которого она когда-либо видела; он будет слишком большим, и хотя она только вчера обнаружила, что тараканы могут летать, этот будет летать повсюду, как птица, как летучая мышь, и она будет бояться его гораздо больше, чем любого насекомого, которого она когда-либо видела. Но в конце концов он вылетит за дверь и улетит прочь, и она никогда больше его не увидит.

Она еще раз испугается, прежде чем сможет прочитать стихотворение. Она увидит мышь. Если бы это была черная или серая мышь, это заставило бы ее вскрикнуть и подпрыгнуть, но это будет белая мышь, и она не будет совсем чужой, потому что это будет та же самая мышь, которая возглавила орду тараканов в их директивном послании.

Белая мышь будет сидеть на полу возле стола Ларри и смотреть на нее, подергивая усами и поводя носиком. И тогда он тоже, как крупная плотва, сбежит.

Шарон снова посмотрит на стихотворение, прочтет его название и начнет читать.

Мы увидим, как она стоит за столом Ларри и читает. Это будет почти как картина Вермеера. Прекрасная леди, чудесный утренний солнечный свет, который, кажется, ласкает ее лицо и руки, и белая-белая простыня. Она будет читать. Она будет улыбаться.

А когда чтение будет закончено, она поднимет глаза от напечатанного на машинке стихотворения и обратится ко всем присутствующим: “Ларри?”

OceanofPDF.com


IMAGO:

Песня Псевдотаракана


OceanofPDF.com


Если бы роуч был человеком, а человек - роучем,

испытуемые оба продолжали размышлять

- это любовь, зависимость, выживание.

Мы доверяем вам в вашем возвращении

прочитать эту басню наоборот

и не дать миру стать хуже.

Мы - суета твоих уродливых

презренные мотивы —скромные, неуклюжие,

но не так уж плохо, что нам должен быть капут.

Ты прострелил себе ногу,

ушли почти на запад. Мы сохранили вам Пасху.

Прежде чем ты взорвешь свой собственный кейстер,

наберись мудрости, оставайся подольше, узнавай своих сородичей.

Мы знаем тебя снаружи, мы знаем тебя внутри.

Мы пьем твой нектар, едим твое дерьмо.

Нам этого еще недостаточно.

Ты думаешь, что изнываешь от любви и горя?

Но подумайте, как это жалко и недолго

мы, ваши маленькие, нелюбимые фамильяры:

наши сердца перекинут мост через пустоту. А ваши?

Некоторые говорят, что ваш мир погибнет в огне

и наши выживают. Это не так. Никакого хора

может петь или напевать нечеловечески.

Мы нужны тебе. Ты нужен нам.

Повзрослей, заслужи Любовь, как мы зачинаем

бог, которому можно молиться и в которого можно верить.

Провозглашайте обреченность бомбы и говорите нам правду.

Ты живешь, мы существуем, ты умираешь, мы существуем.

Динь-дон, чертов тупица, не ходит в беззвучный ад.

В пурпурном сочувствии мы вдвоем будем пребывать.

OceanofPDF.com


OceanofPDF.com


Ллевеллину Хауленду III,

Некогда великому редактору; до сих пор большой друг

OceanofPDF.com


Tон, романист, хотел бы поблагодарить Боба Рейзера, библиотекаря, своего постоянного защитника среди читателей Арканзаса, который когда-то давно пригласил романиста стать судьей конкурса эссе Исторической ассоциации округа Пуласки, одной из заявок на участие в котором была биография отважной женщины из Арканзаса, пытавшейся спасти альпиниста из Озарка, приговоренного к электрическому стулу. Автором этой статьи (которая, увы, не выиграла конкурс, несмотря на восхищение ею романиста) была Марсия Кэмп, которая в дальнейшем помогла ему, предоставив оригинальную рукопись мемуаров этой женщины из Арканзаса и предложив ему превратить женщину из романиста, которой она была, в художницу, которой она здесь является.

Некоторые люди в этом художественном произведении столь же “реальны”, как и сами места. Губернатором Арканзаса в 1913-1917 годах был Джордж Вашингтон Хейс, который, возможно, на самом деле был таким плохим или таким хорошим, каким кажется здесь, и его сменил в 1917 году Чарльз Хиллман Броу, который был лучше. Государственная тюрьма в Литл-Роке называлась "Стены", и условия там были такими же ужасными, как попытался изобразить их здесь писатель.

Стив Чисм предоставил романисту доступ к многочисленным материалам, которые позволили ему придерживаться достаточно точных фактов, чтобы придать этой истории видимость жизни и правды. А редактор Дуглас Вудьярд взял слова писателя и придал им синтаксис, стиль и смысл.

OceanofPDF.com


Содержание

Вкл

ВЫКЛ

Вкл

ВЫКЛ

Вкл

ВЫКЛ

Вкл

ВЫКЛ

Вкл

ВЫКЛ

Вкл

ВЫКЛ

Вкл

ВЫКЛ

Вкл

ВЫКЛ

Вкл

ВЫКЛ

Вкл

Далеко

OceanofPDF.com


Разум, тот океан, где каждый вид

Неужели прям свое собственное сходство находит;

И все же оно творит, превосходя их,

Далекие другие миры и другие моря,

Уничтожая все, что создано

К зеленой мысли в зеленом оттенке.

—Эндрю Марвелл “Сад”, строфа 6

Констебль сказал, что превосходство зелени, которую он использует для своих пейзажей, проистекает из того факта, что она состоит из множества различных видов зелени. Что вызывает недостаток интенсивности и жизни в зелени, как ее рисуют обычные пейзажисты, так это то, что они обычно делают это с однородным оттенком. То, что он сказал о зелени лугов, можно применить и ко всем другим оттенкам.

—Эжен Делакруа Дневники

OceanofPDF.com


Вкл

AНа закате, когда его подвели к креслу, Нейл Чисм начал понимать значение названия своего родного города, Оставайся еще. На протяжении многих лет граждане строили теории о происхождении названия, но нейл-чизмизм всегда принимал это как должное: это было просто название, как вы называете дерево сосной: вы не задаетесь вопросом, является ли название дерева тоже приказом, призывающим вас тосковать, или тосковать, или что-то в этом роде. Но теперь Найла внезапно осенило, что название деревни, в которой он родился и вырос, могло содержать какое-то послание, призывающее его не садиться на стул, а немного побыть поблизости и посмотреть, к чему катится мир.

Как он мог это сделать за последние несколько ярдов оставшегося ему пешеходного пространства? Теперь они пытались сдвинуть с места ржавую железную дверь, которая вела в комнату Олд Спарки. Петли нуждались в смазке, и дверь не открывали с тех пор, как они зажарили того цветного мальчика, Скипа, на Хэллоуин. Толстый Гейб сказал: “Чисм, прислонись к ней плечом. Это билет, она идет”. Железная дверь со скрипом отворилась. Гости уже вошли в комнату Олд Спарки через указанную им дверь.

Но их было не двенадцать. Нейл Чисм перестал думать о значении названия Stay More ровно настолько, чтобы, прищурившись, вглядеться в темную комнату и сосчитать людей. Их было всего девять, включая Толстяка Гейба и Коротконогого, его охранников и Бобо на коммутаторе. По закону от вас требовалось двенадцать свидетелей. Самого Нейла вызвали в качестве свидетеля по делу цветного мальчика Скипа, а до него - по делу этого матереубийцы Кларенса Смида, у которого, конечно же, было по меньшей мере одиннадцать других свидетелей, кроме Нейла.

Могло ли это быть знаком? Могло ли быть так, что присутствие всего девяти свидетелей указывало на то, что этого не произойдет, что Нейл останется подольше? Или, может быть, они просто еще не все прибыли? Или, может быть, в темных углах он пропустил одного или двух? Возможно, им придется немного подождать, пока появятся остальные, и этого будет достаточно, чтобы Нейл понял, действительно ли они намерены пройти через это, прежде чем он примет решение сделать то, что должен, если станет ясно, что он не собирается оставаться здесь дольше.

Что ему нужно было сделать в последнюю минуту, если бы стало ясно, что они намерены заставить его сесть и попытаются завязать ремни, так это взять с собой как можно больше людей. Под его грязной серой курткой, на веревочке вокруг шеи, скрытое застегнутым воротником куртки, было лезвие: обычный стальной столовый нож, украденный две недели назад из столовой, а затем медленно затачиваемый о бетонный пол, час за часом, бесшумно, пока не стал заостренным, как кинжал, и с обеих сторон острым, как бритва. Сначала он собирался прикончить Толстяка Гейба, потом Короткую Ногу, а потом вынуть их пистолеты из кобур и пристрелить остальных свидетелей. Он собирался оставить Бобо напоследок, сразу после того, как застрелит начальника тюрьмы. Он хотел посмотреть, как Бобо потеет. Он хотел быть уверенным, что Бобо достаточно трезв, чтобы понять, что с ним происходит, а затем он заставит Бобо сесть в кресло и сделать несколько низковольтных уколов его собственного лекарства. Он заставит Бобо кое-чему научиться перед смертью.

Джимми Мак, проповедник, подошел к нему и спросил: “Брат Чисм, тебе удалось произнести какие-нибудь молитвы?” Дыхание Джимми Мака застывало в холодном воздухе, как дым. Нейл покачал головой и задумался, в каком порядке ему придется убить Джимми Мака. Может быть, прямо перед начальником тюрьмы. Сразу после того, как он разделался с дамой.

Леди, закутанной в двубортное пальто "мелтон", но в простой шляпе без перьев или чего-либо необычного, там не должно было быть. По закону у вас должно быть двенадцать свидетелей, и все двенадцать должны быть мужчинами. Вы не могли пригласить свою мать, сестру или девушку. Было неприлично заставлять женщину проходить через все это, заставлять ее слышать крики и шипение, заставлять ее наблюдать за изгибами и подергиваниями, заставлять ее вдыхать ужасную вонь жарящегося мяса. От этого ее наверняка стошнило бы, или она упала бы в обморок, или и то, и другое вместе.

Но эта дама работала в газете. Она сидела рядом с Наилем, когда они смотрели, как Скип достает его, и когда сам Наил закричал на Бобо: “Черт бы тебя побрал, Бобо, прибавь сок и оставь включенным!” - она мягко положила руку ему на плечо, чтобы успокоить. В руке, которую она держала на его руке, была палочка для рисования, угольный карандаш, которым она делала набросок чернокожего мальчика, и, положив свою руку на его руку, она случайно оставила угольный след на тыльной стороне его ладони, и он носил этот след много дней, прежде чем смыть его, как напоминание о том, что он наблюдал и что она сделала. Она была классной покупательницей. Возможно, она даже не была леди. Вероятно, она ругалась матом, пила и даже курила сигареты, когда никто не видел. Ее рыжие волосы были не такими длинными, какими должны быть у леди. Она рисовала хорошие картины, а Нейл никогда даже не слышал о женщинах-художницах. Может быть, он снимет ее между начальником тюрьмы и Бобо.

Начальник тюрьмы, мистер Берделл, подошел к Джимми Маку и сказал: “Хорошо, Макфи, ты можешь прочитать короткую молитву за него”.

“Он не раскаялся”, - сказал Джимми Мак начальнику тюрьмы.

“Тогда пропустим молитву”, - сказал мистер Берделл и повернулся к Нейлу. “Чисм, у тебя есть какие-нибудь последние слова?”

“Да, сэр, верю”, - сказал Нейл. “Почему свидетелей всего девять?”

Мистер Берделл оглядел комнату, шевеля губами и указательным пальцем, пока считал. Последние два он произнес вслух: “... восемь... девять...” Он поколебался, затем ухмыльнулся. “Десять, считая тебя, Чисм. Разве ты не собираешься засвидетельствовать это сам? И если ты хочешь посчитать Старину Спарки сам, то получается одиннадцать ”. Толстый Гейб и Короткая Нога рассмеялись остроумию своего босса.

- Все равно не хватает одного, - запротестовал Нейл.

Мистер Берделл перестал ухмыляться и выглядел усталым и раздраженным. Он сказал: “Это не имеет никакого значения”.

“Это незаконно”, - сказал Нейл. “Кроме того, нелегально содержать там эту леди”.

Начальник тюрьмы повернулся к женщине и улыбнулся. “Мисс Манди”, - сказал он. “Вы законны?”

Она не ответила на его улыбку. Она покачала головой.

Надзиратель свирепо посмотрел на Наиля и сказал ему: “Ладно, Чисм, здесь холодно, солнце вот-вот сядет, и становится по-настоящему холодно. Давай покончим с этим. Ты хочешь сказать что-нибудь важное? Ты вел себя так, словно просто вышел прогуляться на пикник или что-то в этом роде. Ты будешь по-настоящему хорошим мальчиком и отнесешься к этому спокойно, да? Или ты хочешь немного поорать и выбросить это из головы?”

Нейл опустил взгляд на свои руки. Деревья пели: "Останься еще, останься еще". Его руки все еще были связаны наручниками. Им придется расстегнуть наручники, чтобы привязать его руки к стулу. В промежутке между ними он потянется за острым, как бритва, кинжалом. Он осознал, что женщина делает набросок его портрета в своем альбоме для рисования. С гладко выбритой, как яйцо, головой он не представлял собой особого зрелища. На картинке, которую она нарисовала Скипу, он выглядел старым и до смерти напуганным, хотя ему было всего шестнадцать, и для цветного мальчика он был очень храбрым. Нейл задумался, была ли правдива картина, которую она нарисовала о нем.

“ Есть последняя просьба? ” спросил его мистер Берделл. - У вас нет времени на сигарету.

Нейл наклонил голову в сторону женщины. “ Могу я взглянуть на подающий, который она тянет? Это все.

Мистер Берделл подошел, наклонился и заговорил с мисс Манди. Она что-то сказала начальнице тюрьмы. Он вернулся и обратился к Нейлу: “Она еще не закончила с этим”.

“ Не могли бы мы немного подождать, пока она закончит? - Спросил Нейл.

Мистер Берделл что-то проворчал, достал карманные часы и открыл их золотую крышку. Некоторое время он смотрел на них. Он взглянул на мисс Манди, а затем на Нейла. “Закон гласит, что ты должен быть мертв до захода солнца”, - сказал он. Он вернулся туда, где сидела мисс Манди, и встал за ее стулом, наблюдая, как она рисует. Он переводил взгляд с ее рисунка на лицо Нейла, как будто сравнивал их. Нейл старался выглядеть любезным. Он пристально смотрел на мисс Манди, и время от времени она поднимала голову от своей работы и подолгу смотрела ему прямо в глаза. Она была симпатичной девушкой, даже если была холодной как лед. У нее были какие-то глаза. greenish...it при таком освещении трудно было сказать. Ее кожа была самой бледной, самой белой плотью, которую он когда-либо видел. Рыжие волосы, зеленые глаза, белая кожа - она сама была настоящей картинкой.

Позируя в последние минуты своей жизни, он планировал каждое свое движение, пытаясь точно угадать, что они будут делать, пока еще в состоянии, прежде чем он возьмет верх. Толстый Гейб снимал наручники. Короткая нога вдавливала его в кресло. Толстый Гейб начинал перевязывать свою левую руку, в то время как Коротконогий тянулся к ремню, чтобы перевязать правую, и в этот момент Нейл выхватывал лезвие и полосовал им по горлу Толстяка Гейба одним движением слева направо, которое, продолжая, приводило острие кинжала на одну линию с сердцем Коротконога, откуда Нейл выставлял его вперед, в то же мгновение дотягиваясь до кобуры Коротконога ...

О, останься еще! пели деревья, и Нейл пел в ответ: Я делаю все, что в моих силах! И, кроме пения, единственным звуком в холодной, темнеющей комнате был скрип-скрип угольного карандаша женщины, которая рисовала все дальше и дальше.

OceanofPDF.com


ВЫКЛ

Up на певучей горе, высоко над деревней, находится ферма, такая старая, что деревья до сих пор поют о ней, но больше никто не поет. Деревья, толстый клен и долговязый грецкий орех, оставленные расти в тени сто лет назад, когда они были уже старыми, примерно в то время, когда родился Нейл Чисм, на самом деле не говорят на языке друг друга, но они вместе поют мелодию, что-то вроде шелестящей баллады, песенку, может быть, просто об ароматах, запахах листьев в солнечном свете, которые понижаются на октаву в лунном свете, которую внимательно слышат или обоняют совы, которые устраиваются там на ночлег, и соловей, удивляющийся древесной песне о людях по имени Чисм, чья ферма была, когда овцы еще были живы. паслись садовая трава, тысячелистник и душистый вешняк, теперь превратившийся в кустарник, опутанный изумрудными лозами и бирюзовой крапивой. В покосившемся доме за покосившимися воротами из белого палисадника совсем недавно несколько лет жили молодые люди из другого штата, которые разводили коз и марихуану, отдаленные отголоски овец, которые когда-то здесь паслись, и кукурузное виски, подрабатывающее в лощине внизу.

Нейл Чисм помогал своему старшему брату Уэймону и младшему брату Лютеру в приготовлении чисмовой росы, когда луна была в норме, но ни один из братьев не помогал Нейлу в содержании овец, которые принадлежали только ему, или даже в стрижке их, когда луна была в норме, в период ее прибывания. На Чизм Плейс было сто шестьдесят акров: восемьдесят на склонах холмов распаханы под кукурузу для производства местного бурбона, восемьдесят на возвышенностях засеяны тимофеем, луговым лисохвостом, белым клевером и овсяницей, с хорошим количеством петрушки, смешанной с тысячелистником и душистым вешняком, чтобы прокормить стадо Нейла, которое редко насчитывало меньше сотни или больше двухсот особей, включая трех-четырех баранов для обслуживания.

Цвета пастбищных трав изменились с темно-нефритового и келли на светло-нильский и весенне-зеленый, и каждое лето Нейл засевал голые участки полей бушелем семян горчицы, горчица добавляла серу в рацион овец и придавала желто-зеленый оттенок пастбищам, усиливая их в соответствии с солнечным теплом и сохранностью Нейла. Рапс был посеян в июле и августе для осенней подкормки.

Рапс, первобытная капуста, двоюродная сестра горчицы, у основания имеет пурпурный оттенок зеленого, но листья насыщенного фталозеленого цвета (произносится без ph, что напоминает мне историю, которую рассказывали о Найле в школьные годы: новая учительница избегала вопросов, которые могли вызвать у него спор, и она не стала протестовать, когда он сразу сказал ей, что не собирается писать “taters” через p, независимо от того, что говорится в книге). Достаточно двух фунтов рапса, посеянного на акр; слишком много рапса приведет к раздуванию овец. Некоторые люди, которым не нравилось слово “изнасилование”, называли это "рапсом", но остальные из нас никогда не понимали, о чем они говорили.

Но в основе этой истории лежит другой вид изнасилования, поэтому не стоит запутывать проблему, описывая все эти изнасилования на пастбищах Найла. Он также выращивал много репы, потому что его овцам нравились как ботва на корм, так и измельченные коренья в качестве основного лакомства зимой, а из-за репы никого никогда не сажали в тюрьму. Верхушка репы светло-беловато-зеленая, не очень насыщенного, прохладного, нежного оттенка, который противоречит ее острому вкусу. Конечно, Нейл никогда не распространял семена репы, а выращивал их отдельно в огороженном саду.

Он выращивал разные сорта репы для своей матери, чтобы та готовила их на зелень с соубелли, или делала пюре, как из теста, или запекала в пирог (да, с подсластителем из сорго пирог с репой - лучший из всех). В горах Озарк садовничать - это, как правило, женская работа, и некоторые люди удивленно подняли брови, увидев Нейла Чисма вон там, под его фетровой шляпой, на грядке в саду - он выпалывает сорняки из инжира или лука, но большинство людей просто сказали, что это наименьшая из его особенностей, и лучше оставить это в покое.

Овцы были его главной особенностью. Не то чтобы овцы были такой уж редкостью в Озарке (в те дни их вообще не было), но то, что настоящий пастух был именно таким. Если бы мужчина хотел каждый апрель зарабатывать доллар или два на продаже шерсти, он держал бы овцу (любой, у кого она была, произносил бы ее “йо”) за домом, где собаки не могли бы до нее добраться. Ему и в голову не придет есть это; в Озарке никто не ел баранину, не говоря уже о баранине, где “мясо” означало только свинину, ничего больше. (Свинину можно солить, вялить и консервировать, а баранину - нет.) Когда овца становилась слишком старой, чтобы ее можно было стричь, лет четырнадцати или около того, и не умирала от естественной старости, ее владелец просто оставлял ее гнить или ржаветь из-за небрежности и закапывал или сносил забор, отделяющий ее от собак.

Нейл Чисм был единственным человеком, которого все знали, о котором даже слышали или читали в газетах, у которого было целое пастбище овец, и он проводил большую часть своего времени, когда не ухаживал за огородом или не помогал своим братьям с виски, живя с овцами и присматривая за ними. Мы слышали, как он кричал за милю: “Овцы! овцы! овчарка!” Он знал об овцах все, что только можно было знать. Он знал, как правильно взбить желток — для любого другого это означало желтую часть яйца, но Нейл объяснил бы, что дело в мыльной или жирной массе шерсти: слишком мало желтка, и овце не достанется нужной смеси зелени, или же ее породил некачественный баран, и шерсть будет сухой и грубой; слишком много желтка, и двадцать фунтов стриженой шерсти будут весить всего четыре фунта после первой стирки.

Каждый апрель Нейл Чисм брал напрокат в конторе Уиллиса Инглдью фургон, который он загружал шерстью до небес или, по крайней мере, до самых нижних ветвей деревьев, и ехал в Харрисон, неделя пути туда и обратно, где получал лучший доллар за свой “урожай". Некоторые люди задавались вопросом, зачем Найлу Чисму вообще понадобилось присоединяться к своим братьям в производстве нелегального местного бурбона (у них для обозначения этого напитка были другие слова), если он год за годом неплохо зарабатывал на том, что получал в Harrison за свою руно. Ответ, если вы потрудитесь спросить его, был прост: Чисмы делали лучший виски в Озарке с тех пор, как дедушка Нейла приехал из Теннесси в 18-39 годах.

Это была семейная традиция, которую Сет Чисм возвел едва ли не на вершину качества и репутации и привил своим сыновьям с самого раннего возраста, когда они научились пахать кукурузу или разводить костер. Нейл, средний сын Сета, был назначен управляющим билером в возрасте четырнадцати лет и стал профессиональным самогонщиком задолго до того дня, когда стал невольным зрителем бродячего разносчика по имени Эли Уиллард, который пытался выгрузить пару котсуолдских ягнят, на которых его выменяли где-то в Кентукки.

В те дни деревня достигла своих максимальных размеров, the Stay More когда-либо был ближе всего к настоящему городу, где Ingledews владел большим трехэтажным универсальным магазином, а также почтой и гристмиллом, и получал конкуренцию не менее чем от трех других универсальных магазинов; была почти настоящая Главная улица, похожая на ту, что ассоциируется с фильмом "Вестерн " (хотя окружающая местность совсем не походила на голые бесплодные земли из вестернов: она была слишком зеленой, в ней было слишком много оттенков зеленого, она была слишком пышной и возвышенной, холмы поднимались крутыми и заросшими пастбищами). поросший лесом и окруженный обрывами), и вдоль этой Главной улицы были кабинеты двух врачей и двух дантистов, а также юридическая контора Джима Тома Дакворта и, по крайней мере, три кузнеца с новейшими быстроразъемными кузницами с треножным приводом, и даже, к тому времени, когда эта история действительно наберет обороты, добросовестный банк, ожидающий ограбления, а за углом вы найдете такие объекты, как лесопилка Меррисона и вагонный завод Уильяма Дилла, производящие одни из лучших конных повозок, которые все еще конкурируют с только что появившимися автомобилями.

Эли Уиллард еще не открыл для себя автомобиль, когда прибыл в процветающую деревню с двумя "Котсуолдами" в кузове своего фургона (модель с пружинной платформой William Dill, которую он купил на заводе во время своей последней поездки в город и, по слухам, проехал до Коннектикута и обратно без единого сломанного колеса).). У всех в Озарке, у кого были овцы, была порода под названием американский меринос, но котсуолд, без ведома Нейла, который в то время ничего не знал об овцах, превосходит мериноса по производству шерсти.

Разносчик Эли Уиллард не занимался торговлей домашним скотом; ему просто случайно попались два ягненка в эту поездку, которая на самом деле была посвящена продаже музыкальных инструментов, всего, от салонных органов до еврейских арф. За тридцать пять центов Нейл также купил у него губную гармошку - подходящий аккомпанемент к занятиям овцеводством. Это было тремоло Echo группы M. Hohner Marine Band, и Нейл сам научился заставлять его дрожать и отдавать эхо, когда не был слишком занят, обучая себя тому, как сохранить Котсуолдс счастливым, здоровым и репродуктивным. Испытания и ошибки этой операции, будь они известны другим жителям Стэйма, послужили бы поводом для всех шуток, которые кто-либо когда-либо захочет рассказать о нейл-чизме, но он занимался самообразованием в абсолютном уединении, и он практиковал “Fisher's Hornpipe", и “Billy in the Low Ground”, и “Sook Pied, Sook Pied, Приди и возьми свои комочки”, в полном уединении от любых ушей, за исключением ушей его овец, которые, казалось, ценили его и иногда болтали вместе.

Как он выглядел? Он был очень высоким, самым величественным из братьев Чисм, шести футов трех дюймов роста, мускулистым, но не казавшимся сильным, с копной очень светло-каштановых волос, не совсем светлых, как описывали газеты, торчащих в том, что люди предпочитали называть его овчинной шапкой. У него были голубые глаза. РисунокArkansas Gazette, на котором он изображен в декабре 1914 года их штатным художником Виридис Мандей, опубликованный в декабре 1914 года, не совсем точно отражает его с выбритой головой и преждевременно поседевшими локонами (ему еще не было двадцати восьми), а это великолепное телосложение выглядит хрупким под тюремной одеждой. Только глаза на рисунке, сделанном в понедельник, кажутся такими, какими большинство из нас их запомнило: бледными, нежными, комичными, пытливыми и ярче, чем вам хотелось бы думать: конечно, не глаза человека, идущего на электрический стул. Нейл Чисм не был дураком. И все же были те, кому нравилось думать, что он всеобщий дурак.

Одним из них был его шурин Сьюэлл Джеррам из Джаспера, центра округа, примерно в десяти милях к северу от Стэй Мор. Сьюэлл, или Салл, как произносили это имя все, кроме его матери, родился в Стэй Мор, но считал себя городским парнем, хотя Джаспер тогда уже был тем, чем является до сих пор: самым маленьким округом штата Арканзас, с населением всего в несколько сотен человек, и то, что Салл Джеррам был городским парнем в маленькой деревне, не делало его заметно отличающимся от деревенского парня; посторонний, скажем, из Литл-Рока, не смог бы отличить их друг от друга. Но Сулл Джеррам ничего не смыслил в сельском хозяйстве, и трое братьев Ирен Чисм, когда Сулл ухаживал за ней, немало позабавились, наблюдая за незнанием Суллом деревенских обычаев.

Ирен Чисм была всего лишь сводной сестрой Найлу и двум его братьям. Ее матерью, старше всего на пятнадцать лет, была Нэнси Нейл Коу, чей отец Джетро Нейл, один из первых поселенцев округа Ньютон, женился на индианке из племени Чокто, что сделало Нэнси Нейл полукровкой, и, таким образом, Ирен и ее братья Уэймон, Нейл и Лютер были индианками на четверть породы, хотя единственное, что в портрете Нейла Виридис Мандей указывает на такое индийское происхождение, - это его несколько длинноватый нос и проницательные, но голубые глаза под густыми, нависающими бровями.

Нэнси Нейл была взята в жены в возрасте всего четырнадцати лет придурком по имени Коламбус Коу, но она овдовела в шестнадцать лет, когда Айрин была младенцем, и унаследовала усадьбу площадью восемьдесят акров к северо-востоку от Стэй Мор, с которой она была полна решимости справиться самостоятельно и преуспевала в ведении хозяйства — кукурузной грядки, свинарника, коровника и фруктового сада — почти год, прежде чем попросить своего соседа Сета Чисма немного помочь с тяжелой работой. Сет жаждал заполучить эту кукурузную грядку - несколько акров в дополнение к своим собственным, которые все шли на производство виски, - и он предложил руку и сердце молодой вдове Нэнси Нейл Коу не столько из желания обладать ею, сколько нуждаясь в ее кукурузной грядке и помощи в содержании перегонного куба.

Уэймон Чисм родился чуть менее чем через два года после Айрин, и они росли вместе, пока к ним не присоединился Нейл. Все трое были подростками, и к ним присоединился последний ребенок Сета и Нэнси, маленький Лютер, прежде чем их родители объяснили им, как получилось, что Айрин была всего лишь сводной, а не полнородной сестрой. Для Уэймона это не имело никакого значения, и единственное, что это изменило для Нейла, - это объяснить ему, чем Ирен сексуально отличалась от трех братьев: у нее была только половина, или меньше половины, того оборудования между ног, которым обладали мальчики. Но затем Ирен начала приобретать более чем в два раза больше снаряжения выше пояса, и Нейл начал наблюдать, как за его сестрой ухаживал городской парень Салл Джеррам.

Нейл был любимым сводным братом Айрин, тому, кому она уделяла большую часть своего внимания и заботы в его воспитании, тому, кому она (за неимением сестры или подруги) доверяла свои секреты, и того, кого она выбрала сопровождать ее всякий раз, когда Сулл Джеррам приходил на зов. В те дни девочка никогда никуда не ходила одна с мальчиком, даже не ходила вместе из школы домой, даже не ходила вместе из магазина Уиллиса Инглдью в магазин Джеррама (принадлежащий брату Салла) по соседству. Этого просто не было сделано. С девушкой должен был быть кто-то еще, даже (при отсутствии сестры или подруги) ее младший брат.

Деревенские парни понимали это, и никто не ожидал застать девушку наедине с собой или найти девушку наедине с собой, а тем более, найдя такую, заговорить с ней. Приходилось довольствоваться тем, что кто-то подслушивал, или, по крайней мере, ее сестрой, или еще кем-то в той же комнате, или сидящим на соседнем бревне, или идущим в нескольких шагах позади. Может быть, в конце концов, после того, как вы сделаете ей предложение, и она примет его, и будет назначена дата свадьбы, у вас появится шанс посидеть с ней на крыльце или в собачьей упряжке часок-другой без посторонних глаз, потому что остальные вежливо останутся за дверью.

Возможно, городские парни этого не понимали. Салл Джеррам всегда казался раздраженным, когда Нейл появлялся на том, что считалось свиданиями Салла и Ирэн. Конечно, Салл был намного старше: по их словам, ему было уже двадцать пять, когда он впервые приехал погостить к Ирен, которой было всего шестнадцать, и, по-видимому, у него был некоторый опыт общения с некоторыми городскими девушками, которым не хватало ума не оставаться с ним наедине. Одному богу известно, что натворили эти городские девчонки. Историй было достаточно, чтобы у тебя порозовели уши. Очень сомнительно, что человек из Литл-Рока мог увидеть хоть какую-то разницу между девушкой из Джаспера и девушкой из "Stay More", за исключением того, что первая могла носить обувь, но, скорее всего, нет. Люди удивлялись, почему Сулл Джеррам просто не остался в Джаспере.

Но Ирен Чисм была очень хорошенькой девушкой, и ее фигура выше талии была полной, высокой и упругой, и, как сказал бы вам Нейл первым, у нее был голос, который мог бы соблазнить самого дьявола: сладкий, музыкальный и колоритный. Ее голос звучал почти так же, как если бы она прикасалась к тебе, похлопывала тебя, гладила тебя и скользила по тебе всем телом. Возможно, Саллу Джерраму было наплевать на ее голос, но он определенно достаточно заботился обо всем остальном в ней, чтобы тратить каждую минуту своего свободного времени, пытаясь уговорить Нейла уйти и оставить их наедине на полчаса.

И у Салла Джеррама, казалось, было ужасно много свободного времени. Никто точно не знал, чем он зарабатывает на жизнь. Его никто не спрашивал. Люди, которые время от времени навещали Джаспера, сообщали, что “он всего лишь один из тех парней, которые околачиваются в здании суда”: не старики, которые целыми днями сидят на скамейках в тени двора здания суда и рассказывают неправду, и не адвокаты, которые, кажется, спешат из комнаты в комнату, рассказывая еще большую ложь, а мужчины, которые просто слоняются без дела в вестибюле или коридорах, прислонившись к стене и разговаривая друг с другом приглушенными голосами, как будто они готовят ложь, которая может быть переведена в деньги.

“Да, я думаю, можно сказать, что Салл готовит пакости”, - сказал Джим Том Дакворт Сету Чисму, когда Джим Том зашел, чтобы снова наполнить свой демиджон. Джим Том был коренным адвокатом Staymore, нашим представителем в здании суда, нашим представителем и защитником перед коллегией правосудия. - Но в чем дело- во всех пакостях, которые он затевает, я не могу тебе рассказать. Я точно знаю, что он хочет посмотреть, сможет ли он сам стать избранным ассессором, и я говорю вам, как только человек становится ассессором, следующее, что вы знаете, это то, что он баллотируется в казначеи, и тогда смотрите, как бы он не баллотировался в шерфы или даже джеджи.

За что бы ни баллотировался Сулл Джеррам, это не требовало того внимания, которое он уделял преследованию Ирен Чисм или попыткам заставить Нейла ненадолго оставить их в покое. Нейла нельзя было подкупить. Ему нельзя было угрожать. Его можно было бы уговорить, то есть он вежливо выслушал бы уговоры, но не обязательно ответил бы на них.

Первыми словами, которые Салл Джеррам когда-либо сказал Нейлу Чисму, были: “Пойди скажи своей маме, что она смотрит на тебя”.

И молодой, зеленый Ноготь действительно сделал несколько шагов в направлении выполнения этой просьбы, прежде чем до него дошло, что это был трюк, словесная игра; Сулл и Ирен смеялись над ним. Некоторое время спустя Нейл насторожился, когда Сулл сказал ему, что видел мужчину, который чуть дальше по дороге раздавал щенков. “Поторопись, и ты поймаешь его”, - посоветовал Салл, и на этот раз Нейл почти скрылся из виду, прежде чем понял, что это просто еще один трюк.

Однажды, в конце концов, Сулл Джеррам сказал Нейлу, что они с Ирэн и Нейлом, только втроем, собираются прогуляться до поляны на склоне горы Ледбеттер, где было много бекасов. Бекас - это разновидность птиц, объяснил Салл, хотя Нейл удивился, почему городской парень утверждает, что разбирается в орнитологии лучше, чем он сам, а он знал, что в окрестностях Ледбеттер-Маунтин нет бекасов, во всяком случае, кулика. Сулл объяснил, что эти бекасы мигрируют сюда только в определенное время года, и вон там была поляна, куда любили наведываться бекасы. Сулл подарил Найлу рюкзак, сделанный из мешковины. “Теперь, что мы собираемся сделать, - объяснил Сулл, когда они добрались до поляны, - так это то, что мы с Ирэн пройдемся по тару в этом бреши и, размахивая руками, выгоним их оттуда, а ты встанешь над ними с этим мешком, и когда они сбегутся, ты загоняешь их в мешок. Видишь?”

“ Птицы не бегают, ” сказал Нейл. - Они летают.

“Только не эти ваши снайпсы, ” сказал Сулл. - А теперь делай, как я тебе говорю, и сегодня на ужин у нас будет вкусная каша.

Нейл наблюдал, как они исчезли, или почти исчезли. Очень плохая примета - наблюдать, как кто-то уходит, полностью скрывшись из виду. Он никогда не видел, чтобы кто-то уходил из поля зрения, и меньше всего - его сестра Ирэн, которая раньше редко исчезала из поля его зрения, за исключением тех случаев, когда она уходила в кусты по зову природы. "Может быть, - подумал он, выжидая и отворачиваясь в сторону, чтобы не смотреть, как они исчезают, - у нее что-то вроде очередного зова природы".

Они не вернулись, не было также ни бекасов, ни других птиц, за исключением пары протонотарийских славок. Через полчаса Нейл начал искать Ирэн и Салла, а затем позвал свою сестру, но ответа не получил. В ту ночь она извинилась за шутку, которую Салл сыграл с ним.

“ Куда вы все ходили? - Спросил Нейл. - Что я сделал?

“О, милый, - сказала она своим мелодичным голосом, - иногда мне просто нужно уйти от тебя”. Она попросила его никому больше не рассказывать о случившемся.

Он был осторожен, чтобы снова не выпускать ее из виду, и был в пределах слышимости, когда услышал, как его мать начала обвинять Ирэн в том, что она “залетела”, что бы это ни значило. Он прислушался. Его мать начала кричать. Потом она позвала его, и он пришел, и она сказала: “Наиль, чили, тебе было поручено присматривать за ней и Саллом, присматривать за ними, собирать крыжовник и присматривать за ней”.

- Я так и сделал, - солгал Нейл.

Мать дала ему пощечину. Это был первый раз, когда она ударила его по лицу. Его папочка часто бил его, но никогда раньше она не била его по лицу. Айрин со слезами на глазах протестовала, что это не вина Наиля, что Салл напал на него, что не было никакого повода бить Наиля за то, что сделал Салл. Но Нейл не стал задерживаться поблизости, чтобы дослушать до конца. Он сбежал по склону горы в пещеру у водопада и остался там, размышляя о несправедливости жизни в этом мире.

Он не пошел на свадьбу. В любом случае, это было не так уж и важно, хотя братья рассказали ему обо всех блюдах, которые он пропустил, о пирогах, о которых ты никогда раньше не слышал. Не присоединился он и к шивари, которое устроили, чтобы подразнить молодоженов. Он не мог выносить вида Салла Джеррама, и любой человек, обладающий хоть каплей здравого смысла, мог бы сказать по глазам Наиля, что тот не мог выносить его вида и хотел, чтобы он убрался с этой земли, но Салл был городским парнем, и все, что он видел в глазах Наиля, было тупым, угрюмым ребенком.

У Ирен Чисм Джеррам случился выкидыш, и после этого у нее больше не было детей. Шли годы. Салл был избран асессором, и люди говорили, что единственное, что удерживало его от выдвижения на пост шерифа, - это то, что он был слишком взвинчен. Айрин жила в Джаспере, но примерно два раза в год приезжала домой с длительным визитом, пока за ней не приезжал Салл. Один из случаев, когда он приехал за ней или попытался это сделать, был в автомобиле, первом автомобиле, забравшемся так далеко. Эли Уиллард был за рулем первого автомобиля, появившегося в " Stay More", но он не смог проехать по Правому Пронгу, потому что там не было никакой дороги, только тропинка; когда Сулл Джеррам попробовал это сделать, дороги тоже не было, но он был безумен, желая вернуть Ирэн, и он наехал на несколько валунов и повалил несколько саженцев, чтобы добраться до Chism place, и напугал домашний скот, и, по словам Сета Чисма, испортил целую партию пива sour mash, которое варили на самогонном заводе. Ирэн не пошла бы с ним. Он остался на несколько дней, споря с ней, пытаясь убедить Нэнси или Сета вразумить ее и, наконец, взывая к Найлу самому.

“Ты единственный, к кому она прислушивается”, - сказал Салл Нейлу. “Она не слушает ни меня, ни кого-либо еще. Скажи ей, что она не может провести остаток своей жизни здесь, на этой горе.

“ Зачем ей падать в обморок? - Спросил Нейл. Он уже не был ребенком, был на полголовы выше Сулла Джеррама и все еще помнил, как будто это было вчера, фокусы, которые Сулл проделывал с ним.

“Почему, потому что она, разве ты не понимаешь? она моя жена, и если она хочет быть моей женой, она должна жить в Джаспере”. Сулл сделал паузу и внимательно посмотрел в глаза Нейлу. “Разве для тебя это не лишено смысла? Ты хочешь, чтобы я повторил это снова?”

“На твоем месте, - сказал Нейл, - я бы спустил этот механизм обратно с горы, пока он еще может катиться. Приходите завтра, возможно, вы не найдете на нем ни одного колеса”.

Но Сулл Джеррам не вернулся к Джасперу. Кто-то сказал, что он провел ночь в доме Уиттеров, и люди засмеялись и сказали, что Уиттеры, вероятно, были единственными, кто дал бы ему ночлег, он был таким низким, они были такими низкими, Уиттеры. Несколькими годами ранее, вскоре после начала века, единственный преступник, который когда-либо был у Stay More за всю его мирную историю, происходил из этой семьи. Айк Уиттер убил человека и терроризировал самого шерифа, прежде чем толпа линчевателей во главе с Джоном Инглдью набросилась на него, остановила и линчевала. Но отец Айка Саймон Уиттер по-прежнему управлял фермой, высоко держал голову и ни перед кем не извинялся за то, что произвел на свет единственного хулигана, уголовника и головореза в истории деревни, и некоторые из младших братьев Айка угрожали стать такими же своенравными, как он, в то время как его младшая сестра Доринда росла горлицей, которая, как говорили, доводила мужчин до опрометчивых поступков и ранней могилы.

После нескольких ночей, проведенных в "Уиттер плейс", Салл погрузил всех мальчиков Уиттер в свою машину и отвез их в Джаспер осматривать достопримечательности. Доринда тоже поехала бы, какой бы юной она ни была, если бы захотела, но даже Уиттеры, какими бы низкими они ни были, не стали бы мириться с тем, что молодая девушка отправляется в центр графства с женатым мужчиной, и некому ее сопровождать, кроме ее братьев.

Доринда закатила истерику, которая чуть не стоила ей дружбы ее лучшей подруги, которой была я. Южные склоны Ледбеттер-Маунтин - это все, что отделяло Уиттер-плейс от Борн-плейс, а мой отец Салтус Борн - это все, что отделяло Саймона Уиттера от того, чтобы быть беднейшим фермером в Стэй-Море. Это не моя история, и я не собираюсь больше ничего говорить о моем отце, за исключением того, что он и Саймон Уиттер были друзьями только потому, что никто другой не хотел иметь с ними ничего общего, точно так же, как люди привыкли говорить обо мне, что я был единственным другом Доринды, потому что ни она, ни я не смогли найти никого другого, такого же дешевого, или плохого, или — они тоже это говорили — такого же красивого, как мы.

О, она была прекрасна, с этим спору нет, и те, кто задавался вопросом, как у такого отвратительного человека, как Айк Уиттер, могла быть такая великолепная младшая сестра, как Доринда, были теми же, кто сказал, что Салтус и Фанни Борн, должно быть, удочерили меня. Но я не собираюсь больше ничего рассказывать о себе, кроме того, что я была лучшей подругой Доринды, время от времени, на протяжении всех лет, пока происходила эта история. В школе мы всегда сидели вместе за одной партой, даже когда мисс Бланкиншип продолжала отстранять Доринду на одну оценку после моего повышения, потому что Доринда просто не хотела учиться читать или не умела, и мы всегда обнимали друг друга на переменах и не отпускали, и в дни нашего взросления и поступления мы всегда сравнивали себя в каждой мелочи и говорили друг другу, что ты красивее меня.

Так вот, в тот день, когда Салл Джеррам отвела своих братьев в Джаспер, а ее не взяла, у нее был припадок, она ругалась и кое-что сломала в нашем театре. Задняя стенка сорокапятилетнего дома ее отца соприкасалась с задней стенкой сорокапятилетнего дома моего отца у дуба бассо профундо, высоко на гребне горы Ледбеттер, и под этим дубом мы давным-давно притащили несколько досок из обрезков древесины от Murrison's, сложили и прибили их друг к другу, чтобы укрыться от ветра, дождя и зимнего холода, и внутри этого небольшого помещения у нас был наш тайный дом с несколькими осколками фарфора и в основном керамики, несколькими разбитыми стаканами и тряпичными салфетками, куклами, которых мы уже переросли, и выброшенными календарями за 1908 год. в 1911 год, когда мы все еще были детьми. Доринда не была девственницей. Конечно, я слышал шутку о том, что по определению в здешних краях пятилетняя девочка может обогнать своих братьев, а Доринде было далеко за пять, и у нее было шестеро братьев. По иронии судьбы, это был единственный из шести братьев, кто был младше ее. Мы пригласили его в театр, Льюис, когда ему было всего десять, мне было почти двенадцать, а Доринде было уже двенадцать. Хотя она была старше меня, я “добился” того, чего не добилась она: я потерял свою девственность, причем без помощи каких-либо братьев, потому что у меня их не было. Он был двоюродным братом, причем дважды родным, по имени Эвери Дилл, на год старше меня, на год опережал меня в школе и сам был девственником. Это было почти случайно, а не преднамеренно, однажды ночью, когда я осталась одна в домике его родителей, в то время как они, мои родители, сестры и все остальные отправились на похороны. Я бы не хотел вдаваться здесь ни во что, кроме как сказать, что Доринда знала об этом и завидовала мне, а теперь была полна решимости потерять и свое, пусть даже из-за своего собственного брата Льюиса. Он был первым мальчиком, когда-либо вошедшим в наш секретный дом, и Доринда предложила мне сделать это с ним, так как у меня уже был опыт, и я приняла вызов, но потеряла самообладание, когда он пытался расположиться на мне сверху, и она сказала, когда я струсила, что сделает это сама, а Льюису было все равно, кто из нас двоих это сделает, лишь бы у него была дыра, в которую он мог войти. Конечно, он был недостаточно взрослым, чтобы делать детей, но он был уверен, что достаточно взрослым, чтобы делать это, в смысле того, что они на самом деле помещали внутрь чего-либо, и как они двигались, и как долго это продолжалось, и какие звуки они издавали. Я наблюдал, но они, казалось, забыли о моем присутствии. Наблюдая за тем, как они это делают, я задавалась вопросом, выглядела ли я так же, так же звучала и так же пахла, когда делала это со своим двоюродным братом Каждый раз.

Позже я узнал, что была одна большая разница. В тот раз я дурачился со своим двоюродным братом Исключительно из любопытства, удовольствия и, возможно, даже чего-то похожего на любовь. Но Ринди сделал это из мести. Она была в крови, и она показала кровь своей матери и рассказала своим родителям, кто это сделал, а Саймон Уиттер избил беднягу Льюиса почти до смерти, а позже Ринди рассказала мне, рассмеялась и сказала, что это был ее способ поквитаться с Льюисом, потому что он был любимцем своей матери и получал дополнительный десерт, когда она этого не делала.

Поэтому, когда много позже Доринда сказала мне, что хотела Салла Джеррама, хотела его по-настоящему сильно, моей первой реакцией было спросить: “Что он тебе такого сделал, что ты хочешь ему отомстить?”

Она рассмеялась и сказала, что нет, она хочет его, потому что он большой взрослый мужчина и действительно знает, как это сделать, чтобы ей было хорошо. “Ринди, ” сказал я раздраженно, “ он женат на Ирэн Чисм, и был женат много-много лет, и, кроме того, он достаточно взрослый, чтобы годиться тебе в отцы”. Ей было все равно, и долгое время я думал, что она вожделеет только его машину, точно так же, годы спустя, когда автомобили стали обычным явлением, большинство глупых девчонок (когда-то и я в том числе) не могли отличить парня от его машины.

Для чего бы Сулл Джеррам ни привела своих братьев в Джаспер, они начали проводить там большую часть своего времени, тусуясь, если не в настоящих коридорах здания суда, то где-нибудь поблизости, где готовились неприятности. Салл Джеррам баллотировался на должность окружного судьи в 1913 году, а Ирен вернулась в Джаспер и жила с ним во время предвыборной кампании. Так вот, я не знаю, как в других штатах, но в Арканзасе окружной судья - это просто своего рода администратор, а не магистрат, нет, ни в коем случае не юридический арбитр; все, что он решает, - это нужно ли ремонтировать дорогу или ставить новую крышу над тюрьмой. Но он самый влиятельный политик. Братья Доринды прочесали округ от имени Сулла, и некоторые люди говорили, что они использовали принуждение, подкуп и вбросы бюллетеней. Большинство из Stay More проголосовали за оппонента Сулла, и Салл не любил нас за это, и он никогда не позволял нам забыть об этом после того, как был избран.

Эти выборы сделали его "Судьей” Саллом Джеррамом и в то же время дали ему возможность разбогатеть. Это были те же самые всеобщие выборы, когда большинство округов Арканзаса проголосовали всухую, за шесть лет до введения общенационального сухого закона. Округ Ньютон всегда был засушливым и всегда будет таким, так что на местном рынке Chism's Dew всегда был хороший спрос, и он есть до сих пор. Когда в 1839 году из Теннесси приехал первый Чисм, он не собирался нарушать какие-либо законы или зарабатывать много денег, он просто хотел заниматься тем, что умел делать: готовить хорошее кислое пюре-виски. Было время, когда в 1870-х годах у Сета Чисма были некоторые проблемы с правительством из-за производства, владения и продажи, но в остальном Чисмы на протяжении четырех поколений занимались самогоноварением безнаказанно, со свободными руками и честностью. Ни один шериф округа Ньютон и близко не подошел бы к “Чисм Плейс”, пока продукт продавался в помещении, как это было всегда, или, по крайней мере, не дальше от помещения, чем "даунтаун", где осенью мужчина мог купить тыкву в литтл-Лютер-Чисм в субботу днем и найти внутри нее наполненную банку или кувшин.

У Chism's Dew была репутация за пределами округа Ньютон, и были даже политики, юристы и банкиры из Литл-Рока, которые приобретали его в больших количествах для личного использования и развлечения гостей, но Чисмы никогда не предпринимали никаких попыток продать свой товар за пределами Стэй Мор ... до тех пор, пока “засуха” в штате 1913 года не вызвала спрос, и политики в Джаспере увидели способ разбогатеть на этом. В то же время, когда Салл Джеррам стал окружным судьей, его друга избрали новым шерифом, парня откуда-то из восточного округа Ньютон по имени Дастер Сноу, который прошел путь от асессора и землемера, пару лет проработав заместителем налогового инспектора, так что торговлю спиртным он знал вдоль и поперек. У нас появились новый окружной клерк и новый окружной казначей, а судья Салл Джеррам оказался во главе банды судебных лжецов, негодяев и проказников, которые, не теряя времени, разработали верный способ разбогатеть: продать Chism's Dew внешнему миру.

Судья Джеррам по-прежнему был зятем Сета Чисма, что не давало ему права на лучшую цену, чем у кого-либо другого, — он платил те же два доллара за галлон, — но он начал скупать все до последней капли, что могли произвести Сет и его ребята, так быстро, как только могли, и Салл приказал отвезти это в Джаспер, где погрузили на большой новомодный автомобиль под названием motortruck и отвезли в Харрисон. Чизмы закончились в контейнерах; каждый кувшин и галлон демиджона в Stay More был промыт, снова наполнен и продан Саллу Джерраму, и все кувшины и демиджоны, которые он смог привезти из Джаспера, Парфенона, Спанкуотера, Суэйна, Нейла, Дир — в любой общине, где их могло быть несколько, — он собрал, наполнил Чизмами, и они отправились к Харрисону. Когда все кувшины и демиджоны в округе Ньютон исчезли, они начали использовать горшочки для фасоли, кувшинчики для сливок, каменные кувшины, кувшинчики для мытья посуды, фонтанчики для цыплят, супницы, пунши, компоты, соусники и даже банки для помоев.

У Чисмов кончилась кукуруза. Или, скорее, хрящевая мельница Инглдьюз не могла больше поставлять кукурузную муку, поскольку Чисмы перемололи все, что вырастили. Мой отец даже заработал немного денег, продавая твердую кукурузу из своих кукурузных початков, и так делали все остальные, пока все это не кончилось, и в ту зиму было много голодных свиней и цыплят. Салл Джеррам договорился с тем, кто покупал готовый продукт в Харрисоне, чтобы тот начал поставлять сырье, и грузовик, который перевозил груз контейнеров в Харрисон, возвращался с грузом кукурузы или маисовой муки.

Чего чета Чисмов тогда не знала, так это того, что Салл Джеррам и его банда в здании суда покупали виски Чизмов по два доллара за галлон и отправляли его Харрисону, где получали по четыре, пять, а затем и по шесть долларов за галлон.

Но однажды ночью весной 1914 года шериф округа Бун и его помощники остановили этот грузовик на границе округа Бун и конфисковали целую партию виски, арестовали и посадили в тюрьму водителя, а грузовик оставили себе. Вся бутлегерская деятельность Салла Джеррама прекратилась. Наш новый шериф Дастер Сноу поговорил с шерифом округа Бун, но последний оказался неподкупен. Судья Джеррам пытался заключить сделку с судьей округа Бун, но последний, хотя и не был неподкупен, не согласился с условиями Сулла.

Сет Чисм, посетивший свою дочь Айрин и ее мужа судью в их новом доме в Джаспере, был впечатлен улучшением уровня их жизни. Он сам построил новый сарай, перекрыл свой перегонный куб новой крышей, заменил тридцатипятигаллоновый котел на стогаллоновый медный перегонный куб и заменил старую каменную печь на печь из панциря улитки, и все это на прибыль от увеличения производства. А его жена Нэнси стала ходить в церковь в платьях от Sears, Roebuck. Сет оценил эти улучшения и отнесся с сочувствием, когда услышал о конфискации грузовика, и сказал, что поговорит со своим помощником Нейлом, когда судья Джеррам предположит, что Нейл, возможно, согласится перевезти груз виски в своем фургоне с овечьей шерстью, который в любом случае направлялся в Харрисон.

Нейл сказал, что у него нет места, что его фургон с шерстью доверху набит шерстью и оси сломаются, если он возьмет груз спрятанного виски. Он просто говорил правду. На самом деле он не возражал против бутлегерства своего шурина, хотя его возмущало дополнительное время, которое ему приходилось проводить на перегоне, время, проведенное вдали от своих овец, которые нуждались в нем, особенно теперь, когда пришло время стрижки. Нейлу нравилось делать виски, и ему нравилось его пить, и ему нравилось продавать его, или ему нравилось видеть, как его отец продает его в таком количестве, что ферма получает некоторые улучшения. Но он просто не мог понять, как можно рисковать сломанной осью или двумя, неся груз виски внутри груза шерсти.

- Ты просто боишься, что тебя поймают, - поддразнил его Сулл Джеррам.

“Нет, я этого не боюсь”, - запротестовал Нейл. “Кто бы меня остановил в любом случае?”

- А что плохого в том, чтобы совершить две поездки? - Поинтересовался Салл. - Или двадцать, если придется?

“Да, - сказал Сет своему сыну, - тебе не обязательно брать все сразу, и ты мог бы привезти нам еще кучу кукурузы”.

Итак, Нейл согласился отвезти Харрисону груз шерсти внутри его груза, хотя он доставил бы только половину того количества шерсти, которое ожидал агент по продаже шерсти, и ему пришлось бы объяснить это агенту по продаже шерсти, и ему пришлось бы заранее доставить и разгрузить виски. Он брал своего младшего брата Лютера для компании и любой помощи, которая могла ему понадобиться, и они вдвоем ехали бок о бок в повозке всю долгую поездку, Нейл рассказывал мальчику сказки или развлекал их обоих игрой на губной гармошке, играя “Red Wing”, “Turkey in the Straw” и “Paddy on the Turnpike”.

По дороге в Харрисон у них не возникло никаких проблем; но когда они возвращались домой, у фургона, доверху нагруженного мешками с кукурузной мукой, сломалось колесо, и пока они пытались его починить, подъехал помощник шерифа и предложил помощь, а затем заметил: “На берег везут очень тяжелый груз кукурузы, который вы все везете. Куда ты направляешься со всеми такими, как они?”

Пятнадцатилетний Лютер вежливо ответил: “Останься еще”, прежде чем брат успел заставить его замолчать.

Помощник шерифа рассмеялся и сказал: “Я слышал, в округе Телль-Ньютон совсем не осталось кукурузы. То есть той, которая пригодна в пищу”. Помощник шерифа помог им починить колесо, а затем сказал: “Я просто надеюсь, что вы, ребята, не собираетесь привозить эту кукурузу обратно в округ Бун в другом виде. Шерф по-своему настоящий придурок, и он засадит тебя в тюрьму так крепко, что ты никогда оттуда не выйдешь.

Они проехали дальше и вернулись в округ Ньютон. На последнем участке дороги между Парфеноном и Стэй Мор они встретили судью Салла Джеррама в его автомобиле. Салл не остановился. Он только помахал рукой, и с ним была девушка. Девушку звали Доринда Уиттер, она наконец-то направлялась к Джасперу. Облако густой пыли поднялось из задней части модели Т и скрыло исчезновение пары.

“Ринди, ” сказал я ей позже, “ ты просто сошла с ума от своей дурацкой выходки. Разве ты не знаешь, что все в Stay More говорят о тебе?” Думаю, я знала лучше, чем кто-либо другой, кроме мисс Бланкиншип, насколько тупой может быть Доринда.

“Видели бы вы этих парней из ”Джаспера", - сказала она. “Они разинули рты, как будто никогда раньше не видели пары сисек! И я просто покрутила своей грудью перед ними! А судья Салл, он просто принимал меня везде так, словно город принадлежал ему, и я действительно верю, что так оно и есть!”

Позже нашлись люди, которые предположили, что Нейл Чисм долгое время был влюблен в Доринду. Если это было правдой, он определенно держал это при себе. Насколько я знаю, он никогда не разговаривал с ней до того июня. Некоторые люди были склонны задаваться вопросом, не “следил” ли он за ней или, по крайней мере, жаждал ее. Тот факт, что в свои двадцать семь лет он все еще оставался холостяком, сам по себе не вызывал удивления; у нас было много одиноких мужчин в "Останься еще". Это было даже в семьях: все сыновья банкира Джона Инглдью были неженаты, шестеро самых завидных и красивых холостяков в городе, и ни один из них не мог набраться смелости ухаживать за девушкой, не говоря уже о том, чтобы сделать ей предложение, и все шестеро были уже в брачном возрасте, за исключением, может быть, Реймонда, самого младшего, а я положила на него глаз и придумывала способы заставить его заговорить со мной или хотя бы обратить на меня внимание. Нейл Чисм не был похож на братьев Инглдью, которые от рождения были настолько застенчивы перед любой женщиной, что не могли заговорить со своей родной сестрой Лолой; по крайней мере, Нейл смог поговорить с Айрин ... и он действительно заговорил с ней и спросил, знает ли она, что Сулл Джеррам дурачился с Дориндой Уиттер, а Доринде всего тринадцать. Ирен сказала своему брату, что все, что она знает, - это то, о чем, похоже, говорят все остальные.

Нейл нашел Салла в здании суда, и прямо там, в вестибюле, в пределах слышимости адвоката Джима Тома Дакворта, шерифа Дастера Сноу и тех, кто еще обращал на них внимание, Нейл сказал Саллу: “Я больше не продаю для вас товар”.

“Это так?” Сказал Салл. “скирту плохо досталось в этой пробежке, да?”

“Не-а, но мы с Лютером действительно немного поговорили с одним полицейским из округа Бун”.

Джим Том и шериф придвинулись немного ближе, чтобы лучше слышать, но Нейл не стал вдаваться в подробности своего разговора с помощником шерифа. Салл сказал: “Ну, Наиль, сынок, мне жаль тебе это говорить, но у тебя нет выбора. Все зависят от тебя в управлении этим делом”.

- Найди кого-нибудь другого, на кого можно положиться, - спокойно сказал Нейл, но он начинал злиться.

“Больше ни у кого нет фургона, полного шерсти”, - сказал Сулл.

“Я хочу, чтобы ты перестал зажигать Доринду”, - сказал Нейл.

Салл рассмеялся. - Ты влюблен в нее?

- Нет, но я влюблен в Ирэн и не хочу, чтобы ты так с ней обращался.

“Добро пожаловать к Ирен”, - сказал Салл. “Она больше никому не нужна”.

Гвоздь попал в Сулла. По словам Джима Тома, который позже рассказал об этом в "Stay More", Нейл просто сжал кулак и поднял его быстрее, чем кто-либо мог наблюдать, и ударил им Салла под подбородок, оторвал его примерно на фут от пола и прижал к стене. Всего один удар, и Салл как бы слетел со стены и грудой рухнул на пол. Нейл повернулся и ушел, а Джим Том и Дастер Сноу усадили Салла в кресло и принялись растирать его, чтобы он проснулся, и, чтобы успокоить его, шериф Сноу сказал Саллу: “Я немного поговорю со стариной Сетом за тебя”. И в ту ночь шериф впервые приехал погостить у Мора и поехал на своей лошади в дом Чисмов там, на горе, и сидел на крыльце с Сетом Чисмом до глубокой темноты и даже остался там ночевать по приглашению Сета.

На следующее утро, когда шериф седлал свою лошадь, Нейл Чисм спустился с пастбища, где он провел ночь со своими овцами, подошел прямо к Дастеру Сноу и сказал: “Шериф, вы с Саллом больше не заставите меня возить для вас товары”.

- Это мы еще посмотрим, сынок, - сказал Дастер Сноу.

“ Да, ” сказал Сет Чисм Найлу, “ тебе лучше послушать, что я тебе скажу, парень. Мы не хотим злить мистера Сноу. Ты же знаешь, он может разбить наш перегонный куб”.

Нейл очень разозлился. “Давай, смети это, Бастер!” - рявкнул он на шерифа, но поправил себя: “Давай, смети это, Тряпье!" Ты разобьешь наш перегонный куб, и я сообщу федеральному закону имена всех, кто поставлял спиртное Харрисону.

“ Думаю, ты арестован, парень, ” сообщил ему Дастер. Шериф арестовал Нейла по обвинению в нападении и нанесении побоев окружному судье Саллу, отвез Нейла в Джаспер и поместил его в ту большую каменную тюрьму, которая до сих пор стоит там, недалеко от площади. Джим Том пытался внести за него залог, но не смог заставить Нейла выполнить условие: отказаться от своей угрозы привлечь бутлегеров к ответственности по федеральному закону. Поэтому шериф позволил Нейлу неделю томиться в тюрьме. Джим Том сказал, что судебные политики, к которым он сам не принадлежал, боялись Нейла. Политики, особенно сам окружной судья, испугались, что Нейл может привести угрозу в исполнение, он может попытаться связаться с заместителем коллектора по рейдерским захватам Джоном Т. Баррисом из Налоговой службы США или (они надеялись, что Нейл был слишком невежествен, чтобы знать о существовании легендарного Барриса), он мог бы, по крайней мере, побеседовать с Исааком Стэплтоном, бывшим заместителем коллектора компании Staymore и бывшим помощником Барриса, недавно вышедшим на пенсию после долгой карьеры по уничтожению перегонных кубов в округах Перри и Скотт. Если Стэплтон расскажет Нейлу, как связаться с Баррисом, это может сорвать крышечку с бутлегерской операции.

Нейл сказал, что он был бы не против остаться в Джасперской тюрьме, какой бы ужасной она ни была, за исключением того, что там некому было позаботиться о его овцах. Его братья Уэймон и Лютер навестили его, и он попытался объяснить им, как выполнять множество мелких работ, с которыми пастух должен справляться в мае месяце, но было ясно, что Уэймон и Лютер ничего не смыслят в овцах. Закон не мог вечно держать Нейла в тюрьме Джаспера, и Джим Том убедил в этом Салла и банду политиков из здания суда, поэтому они “освободили его под подписку о невыезде”, что бы это ни значило, но сначала вся банда из здания суда отвела его в комнату присяжных, усадила с ним за стол и проговорила с ним полночи, а потом Салл Джеррам сказал ему, что они отпустят его, если он будет держать рот на замке.

Но Нейл отказался давать какие-либо обещания.


- О, Лата, он любит меня! - Воскликнула Доринда однажды июньским утром по дороге в школу. Для нас это была последняя неделя седьмого класса, после этого мисс Бланкиншип увольнялась, и на следующий год нам предстояло найти новую учительницу, и мы с трудом могли дождаться, когда она уйдет, а тем временем погода стояла прекрасная и прохладная для этого времени года, хотя было очень сухо, и дождя не было с 4мая, и до конца лета дождя не будет.

- А кто знает? - Спросил я. Я не был уверен, но, возможно, она слышала какие-то сплетни о том, что Нейл Чисм был влюблен в нее, что послужило мотивом для убийства Сулла Джеррама.

“ Салл! - воскликнула она. - Судья! Он мне так и сказал! Ну, он не стал прямо говорить это слово, но он сказал мне: "Ринди, сладкая крошка, ты заставишь мое старое сердце биться быстрее!’ и знаешь что? Он планирует бросить эту Айрин навсегда!”

“Милая сестричка, сладкая моя, - сказал я так вежливо, как только мог, - ты просто должна быть осторожна, я нутром чую, что такой парень, как Салл Джеррам, просто хочет залезть тебе под платье.”

“ И что? - спросила она. “ Я не скирт. Он бы сделал это очень мило, и я бы даже сам получил от этого удовольствие, держу пари.

- И ты обнаружишь, что распух от удара деревяшкой!

- Тогда ему не пришлось бы жениться на мне!

- Он уже женат, дурочка!

Но пытаться вразумить Доринду Уиттер было все равно что учить котенка есть яблоки. Ей было наплевать, что о ней думает мир, и я сомневаюсь, что ее волновало и мое мнение. Когда мы были еще детьми, она сказала мне: “Ты намного умнее меня, и поэтому я тебя так люблю, но ты никогда не пытайся указывать мне, что делать”. Бесполезно пытаться убедить ее, что она достаточно хорошенькая, чтобы заполучить лучшего мужа в стране, если бы только не торопилась и вела себя прилично, вместо того чтобы гоняться за первым мужчиной на машине, который приедет в город. Конечно, Салл Джеррам был красив и проницателен, умен и обходителен, а теперь вдобавок разбогател, но я бы не пошла с ним в кусты, даже если бы у него было три серебряных яйца!

Несколько дней спустя, после окончания занятий в школе, мы с Дориндой срезали путь через лес к нашему игровому домику на южном склоне горы Ледбеттер. Через рощу поющих грецких орехов проходит старая коровья тропинка, и мы как раз брели друг за другом по этой коровьей тропинке, когда появился Нейл Чисм, чуть не задавив нас, только он не бежал, а просто шел своей обычной дорогой, длинными, неуклюжими шагами.

- Привет, девочки, - вот и все, что он сказал, и застенчиво улыбнулся той женской застенчивостью, которая свойственна холостякам.

Мы с Ринди были так удивлены, обнаружив кого-то на той старой коровьей тропинке в лесу, что ничего не сказали, и он обошел нас и пошел своей дорогой, а мы пошли своей, но Ринди все время оглядывалась через плечо, как будто он мог обернуться, и однажды, когда она это сделала, я бросил ей вызов: “Ты думаешь, он следит за нами?”

“Ш-ш-ш”, - успокоила она меня и прошептала: “Я знаю, что он следит за нами!”

- Зачем ему это делать? - спросил я.

“ ТССС! Почему ты так думаешь, глупышка?! она прошептала: “Вперед!” - и бросилась бежать. Мы пробежали весь путь вверх по холму, вышли из леса на луг и продолжали бежать, пока не достигли нашего домика для игр. Мы забрались внутрь, и Ринди опустилась на колени у единственного маленького окошка и выглянула наружу, тяжело дыша и наблюдая, тяжело дыша и наблюдая. Я огляделся вокруг, на бедный интерьер нашего старого игрового домика, и понял, что мы его переросли и скоро нам придется от него отказаться.

“Нейл-чизмизм за нами не последовал бы”, - заявил я.

“ Вы так не думаете? ” требовательно спросила она. “ Тогда скажите мне, кто это, мисс Смарти! Святой Клаус? Она указала, и там, на опушке леса, на краю луга, вдалеке, стоял мужчина. Он просто смотрел на склон холма в сторону нашего игрового домика. Мое сердце пропустило пару ударов. Это был Нейл? Он был недостаточно близко, чтобы сказать наверняка, и вы не могли определить это по его одежде: все мужчины были одеты одинаково: в синие джинсовые комбинезоны, рубашки из магазина и фетровую шляпу. Так одевались даже те политики, которые заседали в суде. Он просто стоял там, глядя в нашу сторону. Мы ждали. Я сказал ей, что, кто бы это ни был, он не придет в наш театр и не побеспокоит нас, потому что нас было двое, и мы могли бы с ним справиться, но я думаю, что я просто разговаривал сам с собой, а не с ней.

Наконец он снова исчез в лесу. Мы оставались в театре долгое время, но мы были слишком взрослыми для игр, и когда мы покидали его, мы покидали его навсегда. Доринда спросила меня, не проведу ли я с ней ночь. Конечно, сказал я. “Пойди спроси свою маму”, - сказала она. Я сказал, что она может пойти со мной, пока я спрошу свою маму. Она сказала, что нет, она пойдет домой и займется своими делами, и скажет своей матери, чтобы она накрыла еще одну тарелку к ужину, а я просто приходил, когда смогу.

Я пошел домой и сказал маме, что хочу переночевать у Доринды. Мама не возражала, но перед уходом мне нужно было помыть свиней и подоить корову. Я так и сделала, а потом пошла к Доринде.

"Уиттер плейс" располагался в лощине на западном склоне горы Ледбеттер: обычная бревенчатая хижина из двух комнат, с парой спальных чердаков и сараем за кухней, который служил комнатой Доринды. Во дворе перед домом было привязано к кедровым столбам несколько лошадей, и я предположил, что это просто верховые животные Уиттеров, но потом вспомнил, что Уиттеры были слишком бедны, чтобы владеть более чем одной лошадью.

Одна из этих лошадей принадлежала Доку Плаурайту, и он был внутри. Другой принадлежал Хою Меррисону, который был заместителем шерифа, а третий принадлежал Алонзо Суэйну, нашему мировому судье. Пока я был там, прибыли еще несколько лошадей с людьми на них.

Когда я сказал миссис Уиттер: “Ринди сказала тебе, что я приехала переночевать?” она посмотрела на меня так, как будто я сказала, что улетаю на Луну, и она проигнорировала меня, сказав вновь прибывшим: “Док и Хой с ней в том доме”. И вновь прибывшие поднялись на крыльцо и вошли в дом. Затем она снова посмотрела на меня, но не так, как если бы я сказал, что улетаю на Луну, а так, как будто я вернулся оттуда, и она, казалось, узнала меня, и сказала: “Лата, дорогая, моего ребенка растерзали”.

Потом она заплакала.


Шериф Сноу сидел со мной на краю крыльца. Он попросил меня сказать ему, во сколько я видел ее в последний раз, и я сказал, что мне остается только догадываться, может быть, было 4:30 вечера. Он попросил меня рассказать ему, чем мы занимались, и я сказал ему, что мы были в нашем театре. Он спросил, где находится театр. Мы с Дориндой поклялись друг другу хранить вечную тайну, что никогда и никому больше не расскажем о местонахождении нашего театра, а я не могла рассказать шерифу Сноу. Кажется, я сказал ему: “Вон там”, - и неопределенно махнул рукой на восток.

“ Вы видели кого-нибудь еще поблизости? - спросил он, произнося ви-синици. Там был мужчина, сказал я. Он был довольно далеко, и я не мог его хорошо разглядеть, и я не знал, кто он. “Что он делал?” - спросил шериф. Просто стоял там, внизу, на приличном расстоянии, глядя в сторону нашего игрового домика. А потом он ушел. “ Вы недостаточно хорошо его разглядели, чтобы сказать, кто он такой? ” настаивал шериф. Я покачал головой и покачал еще раз. - Ты не думал, что это, возможно, нейл-чизмизм? - предположил он.

“Почему ты думаешь, что это был нейл-чизмизм?” Я хотел знать.

“ Позволь мне отвечать на вопросы, девочка, - строго сказал он. - Ты думала, это мог быть он?

Это могло быть, допускал я.

Он попросил меня назвать ему мое полное имя и точно указать, где я живу, а потом сказал мне: “Ты понимаешь, какая ужасная вещь была сделана с той девушкой из поры?” Я неуверенно кивнула, потому что не знала, имел ли он в виду, знала ли я, что такое изнасилование, или понимала, насколько это было ужасно. Шериф Сноу сказал: “Если бы я был на вашем месте, и любой другой на моем месте, кто это сделал, я бы сказал им, что это Чизм”. Я начал протестовать, но шериф убежденно сказал: “Он был тем, кто это сделал, без сомнения. Никаких сомнений. Он уже признался. Теперь ты просто скажешь им, что видел его, если кто-нибудь тебя спросит. Слышишь меня?

Они не позволили мне увидеть ее. Док Плоурайт дал ей что-то успокаивающее и усыпляющее, и она проспала долго. Мне удалось увидеть ее только несколько дней спустя, когда Джим Том Дакворт отвез меня в своей коляске (с моими старшими сестрами Барб и Мэнди в качестве компаньонок) в Джаспер, к зданию суда. “Девочки, вы знаете, что такое большое жюри?” Джим Том спросил нас. Мы ответили, что не знаем, хотя Барб часто была готова заявить, что знает все. Джим Том объяснил: “Насколько я понимаю, это большое жюри никого не признает виновным или даже невиновным. Таких парней двадцать три, и они будут сидеть и слушать столько, сколько потребуется, и на самом деле это не судебное разбирательство, а своего рода предварительное разбирательство, чтобы выяснить, нужно ли нам устраивать настоящее судебное разбирательство. Сказать вам по правде, я не знаю, почему их называют великими. В них нет ничего особенного, они просто сидят и слушают, и некоторые из них засыпают, а некоторые из них для начала немного пьяны, и они вообще не присяжные, имеющие право решать судьбу пор Нейла, они просто посмотрят, нужно ли, по их мнению, привлекать его к ответственности. ‘Обвиняемый’ означает, что вы ни в чем не виноваты, вас просто обвинили в чем-то, чего, возможно, вы не совершали. Так что, Лата, девочка, я бы предпочел, чтобы ты сказала этим парням именно то, что сказала мне: что ты не можешь сказать, был это Нейл или нет.

Меня вызвали только ближе к вечеру, и, как и сказал Джим Том, к тому времени многие из так называемых больших присяжных уже спали, были пьяны или просто не обращали на меня особого внимания. Прежде чем подошла моя очередь, я успел досмотреть все до конца. Я с удивлением наблюдала, как мою лучшую подругу ввели в комнату, одетую в свое единственное хорошее воскресное платье, но идущую так, словно ей больно двигаться, и морщащуюся при каждом шаге. Я с удивлением слушал, как она рассказывает о том, что произошло. И я начал сомневаться, способна ли она устроить представление, каким оно казалось. Мне показалось, что ее устами говорит кто-то другой.

Она указала на меня, когда сказала: “Я оставила Лату вон там и направилась к нашему месту, держась как можно дальше от леса, где мы раньше видели Нейла диста. Но чтобы добраться до нашего места, мне пришлось продраться сквозь заросли молодых деревьев, и там был он! Он выскочил прямо на меня и говорит: ‘А теперь не ори, или я тресну тебя по голове вот этим камнем’. И я увидел, что в одной из его рук был заостренный камень примерно вот такой величины. Он говорит: "Теперь я скажу тебе, чего я хочу от тебя, и тебе лучше это сделать, или я размозжу тебе голову вот этим камнем’. И он сунул руку в штаны и вытащил свою штуку, которая была вот такой длины, и сунул ее мне прямо в лицо и сказал: "Теперь, Ринди, тебе лучше пососать это, и не останавливайся, пока я тебе не скажу, или я врежу тебе по голове". И я сказал: "Нейл Чисм, ты не смог бы заставить меня пососать эту штуку, даже если бы дал мне миллион долларов", и он сказал, говорит, я думаю, он сказал: "Тебе лучше уйти, если ты знаешь, что для тебя лучше", и он схватил меня за волосы и дернул за руку. прижался головой к своей штуковине и попытался заставить меня открыть рот, но я не стала, поэтому он взял камень и очень сильно стукнул меня прямо по голове, у меня все еще здесь шишка, видишь? и это чуть не вырубило меня, и я сказала ”О!", и когда я сказала "О!", мой рот открылся вот так, и он засунул эту штуку прямо мне в рот, а затем начал водить ею по моему рту, и у меня так закружилась голова от того, что я надавила на член, что я не подумала укусить его, и он продолжал запихивать ее мне в рот, снова и снова, пока вся эта горячая влажная жидкость не потекла по моей попке ... "

Все так называемые большие присяжные не спали и были очень внимательны, и некоторые из них ерзали на своих стульях, а у одного из них, я клянусь, по подбородку стекала слюна. Мистер Терл Бин, прокурор, спросил: “Это было все, что он сделал?” - как будто этого было недостаточно.

“О, нет!” Сказала Доринда. “Это было с самого начала. Он с самого начала. Он говорит мне, говорит: ‘Теперь моя очередь заняться тобой’, - и он заставил меня лечь, задрал мне платье, прижался ртом прямо к моим ногам и начал вылизывать меня вверх-вниз и повсюду, прямо здесь. Он делал это довольно долго, пока не был удовлетворен, а потом взял свою штуку и положил туда, где раньше был рот, и по-настоящему сильно надавил, но ... ” (Доринда, казалось, изо всех сил пыталась заплакать, но делала это неубедительно) “... но со мной никогда раньше так не поступали, и ему это давалось нелегко. Он продолжал и продолжал, толкая и пихая эту штуку, и прижал меня спиной к этому эллуму саплину, и он глубоко вздохнул и тяжело хрюкнул, и что-то сломалось, и пошла кровь, и он засунул эту штуку, вот такую длинную, по самую макушку в меня, изо всех сил, насколько смог...”

Когда пришло время Джиму Тому Дакворту задавать ей вопросы, Джим Том хотел знать только две вещи: во-первых, сказал он, действительно ли она на сто процентов уверена в том деле с sharp rock? потому что Джиму Тому показалось: “и вы, уважаемые джентльмены присяжных, должны согласиться, что такому большому, крепкому, сильному парню, как Нейл Чисм, не понадобился бы никакой острый камень, чтобы угрожать ей, он мог бы справиться с ней голыми руками или, по крайней мере, вон тем охотничьим ножом, который он всегда носил на поясе, так что объясните, что это за дела с камнями?” И Доринда поклялась, что это был острый, тяжелый камень, вот такого размера. Ну, а во-вторых, была ли Доринда абсолютно уверена, что с ней “никогда раньше так не поступали”, потому что, в конце концов, вот она, что? тринадцать лет: “и, как всем известно, это довольно старый возраст, чтобы не иметь никакого опыта в бизнесе потери девственности, по крайней мере, там, откуда я родом, то есть оставаться там же, откуда родом она, и у нее шестеро братьев ...”

“Протестую!” - заорал мистер Терл Бин и начал разглагольствовать о том, что говорить такие вещи - преступление, и адвокату защиты лучше следить за своим языком, иначе он попадет под суд за публичное непристойное поведение, и мистер Бин не знал о "Оставайся больше", но там, откуда он родом, на горе Иудея к востоку отсюда, где люди богобоязненны, нравственны и законопослушны, не было ничего необычного в том, чтобы встретить четырнадцатилетних или даже пятнадцатилетних девственниц.

Для дачи показаний был вызван док Дж.М. Плоурайт из Стэй Мора. Он был одним из двух наших врачей, сколько я себя помню, с тех пор, как ассистировал при моих родах и осматривал меня, когда я болела корью, дифтерией и импетиго. Он, по его словам, осмотрел молодую леди сразу после предполагаемого несчастья, то есть, как только Саймон Уиттер приехал и забрал его, менее чем через час после того, как произошло указанное нарушение, и он нашел ее в состоянии, близком к шоку, в результате вменяемого нападения, и обнаружил, что “у нее все еще, без сомнения, сперма какого-то парня стекала по ее ноге, и у нее была достаточно заметная шишка на затылке, как от удара камнем по ней, и да, это действительно выглядело так”. как будто у нее отняли девственность, она точно больше не была девственницей, и кровь все еще была свежей по всей ране ".

“ Гэш? ” переспросил мистер Терл Бин и возмутился. “Ты хочешь сказать, что тот монстр пошел и нанес порез порочной девчонке?”

“ Не-а, - сказал Док Плаурайт, багровея. “Я просто имел в виду ее щель, я имею в виду, ее, ну, вы знаете, ее естественное отверстие”.

Когда меня вызвали, я должен был положить руку на Библию и принести клятву, назвать свое имя, возраст и адрес и, пожалуйста, сообщить суду, как долго я был знаком с жертвой. Затем мистер Терл Бин попросил меня рассказать, что произошло в тот день, моими собственными словами, насколько это было в моих силах и насколько я помнил, и я рассказал все, что знал, за исключением точного местоположения нашего театра. Когда я закончила, мистер Терл Бин сказал: “Послушай, девочка, этот твой мужчина, которого ты видела у окна твоего кукольного домика, он сидит где-нибудь в этой комнате?”

Я огляделся. - Возможно, - сказал я.

- Кто это? - спросил мистер Бин.

Я указал на Джима Тома Дакворта. “Это мог быть он”. Я указал на Нейла Чисма. “Или это мог быть он”. Затем я указал на судью Салла Джеррама, который сидел в зале, и ткнул пальцем в его сторону. “Но, насколько я знаю, это был, скорее всего, он.”

Он задал мне еще несколько вопросов, пытаясь заставить меня с уверенностью сказать, что это был Нейл, и заставляя меня снова повторять, что это был Нейл, которого мы видели в лесу незадолго до этого. Но он не смог заставить меня поклясться, что это Нейл смотрел на наш театр, и когда я покидал трибуну, чтобы вернуться на свое место, шериф Дастер Сноу сказал мне уголком рта: “Ты забыл, что тебе говорили”. Он выглядел свирепым.

Наконец Nail Chism был поставлен на подставку. Его запястья были скованы наручниками, и никто не потрудился расчесать ему волосы, так что они торчали несколькими пучками. Он казался очень грустным, и сначала я подумала, что, возможно, он сам это сделал и чувствует себя виноватым из-за этого.

Но он все отрицал. По его словам, этой коровьей тропинкой он пользовался каждый день после полудня, чтобы спуститься со своих овечьих пастбищ на горе Ледбеттер в деревню. Каждый день в это время года, когда стояла хорошая погода, он спускался в магазин "Инглдью" и сидел на крыльце с другими ребятами, строгая и вертя, просто проводя время, знаете ли, и наблюдая за окружающим миром, и обмениваясь собаками, ножами и байками, они делали это в "Стэй Мор" с тех пор, как появился магазин. Он отправился прямо со своего овечьего пастбища к Инглдью и был уверен, что видел двух девушек, Доринду Уиттер и Лату Борн, на той коровьей тропинке, и, насколько он помнил, поздоровался с ними и пошел дальше. Он точно не отступал и не ждал, чтобы изнасиловать Доринду. Это была наглая ложь, и он не понимал, зачем такой милой молодой девушке, как она, выдумывать такую историю, а если она ее не выдумывала, то почему пыталась свалить вину на него. Она ведь ничего не имела против него, сейчас, не так ли?

“Не раньше”, - сказал мистер Терл Бин, а затем добавил: “Мистер Чисм, позволь мне задать тебе вопрос: тебе нравятся женщины?”

“ Что это вообще за вопрос? - Поинтересовался Нейл.

“ Отвечай. Хочешь или нет?

“Ну, шор, то же, что и следующий парень”, - ответил Нейл.

“ Может быть, больше, чем у любого другого парня, - вставил мистер Бин. “ Ты холостяк, неженатый и все такое. Можете ли вы сказать, что у вас есть нормальное желание к прекрасному полу? Неужели ты никогда раньше не испытывал какой-нибудь страсти? Нейл просто уставился на него, не зная, что ответить. “Или это правда, - сказал мистер Бин, - что вы время от времени получали плотское удовлетворение от одной из своих овец?”

“Протестую!” - сказал Джим Том Дакворт и начал орать, что прокурору лучше следить за своим языком и не выдвигать обвинений против своего клиента, которые не подтверждены достоверными фактами, и что, возможно, те люди в окрестностях горы Иудея получали удовольствие, трахаясь с овцами, но у побольше людей было больше здравого смысла, не говоря уже о вкусе.

Судье или магистрату (он был не судьей Виллинсом, нашим окружным судьей, а всего лишь мировым судьей) пришлось стукнуть молотком для порядка, а затем он поддержал возражение Джима Тома и поручил прокурору приложить усилия, чтобы придерживаться фактов.

Мистер Терл Бин в конце концов отказался от попыток доказать, что Нейл Чисм был сексуальным маньяком, и спросил Нейла, неправда ли, что он публично приставал к судье Сьюэллу Джерраму прямо здесь, в залах этого места отправления правосудия, и сказал упомянутому судье Джерраму оставить в покое его упомянутую подругу Доринду.

“Я никогда не называл ее своей девушкой”, - сказал Нейл.

- Но ты же сказал судье Джерраму, чтобы он оставил ее в покое.

- Да, потому что он женат на моей сестре и не имел права якшаться с Дориндой.

“А может быть, вы просто ревновали”, - сказал мистер Бин и, не дав Нейлу возможности отрицать это, повернулся и сказал: “Что ж, господа присяжные, вот ваш мотив: Нейл Чисм был влюблен в эту девчонку, он позеленел, как тыква, от ревности, и дал это понять, а потом пошел и сотворил с ней эту мерзость”.

Джим Том Дакворт вызвал в качестве свидетелей мужчин, которые каждый день собирались на крыльце магазина Инглдью, один из которых, Фентрик Буллен, свидетельствовал: “Я мог бы посчитать свои часы по минутам, когда оле Нейл спускался в магазин вечером, и он приходил точно вовремя. У него никогда не было никаких интрижек.

Один за другим сидельцы магазина, всего пятнадцать человек, засвидетельствовали, что Нейл Чисм пришел в магазин точно в свое обычное время. Но большое жюри проголосовало десятью против девяти при четырех воздержавшихся (двое пьяных, двое спящих) за предъявление Нейлу Чисму обвинения в содомии, извращениях, нападении, побоях и сексуальном насилии над женщиной, не достигшей брачного возраста, и против ее воли. Суд был назначен на август.


В следующий раз я увидел Доринду не в нашем театре (больше мы туда не ходили, по крайней мере, не вместе), а на крыльце моего дома, однажды днем, когда она пришла, принеся с собой "Путеводитель для потребителей от Sears, Roebuck and Company" 1914 года выпуска, который ей одолжил кто-то в Джаспере. Она сказала, что ей нужна моя помощь в выборе пары платьев и пары туфель. Выбор тоже не был похож на игру, не то желание, которое я испытывала всякий раз, когда могла увидеть один из этих каталогов. У нее было десять долларов наличными. Я никогда в жизни не видел столько настоящих денег.

“ Где ты это взял, Ринди? - Спросил я.

“Они дали это мне”, - сказала она.

“Угу”, - сказал я и долго ждал, пока она уточнит. Она начала листать страницы каталога, вздыхая и воркуя над картинками платьев, а иногда прося меня прочитать ей, что написано под картинкой. Проделав это некоторое время, я спросил: “Они кто?”

- Мистер Сноу и все остальные, - сказала она.

“Шериф дал тебе десять долларов?” - Спросил я. - За что?“

“Чтобы заплатить за мои платья и туфли, глупышка”, - сказала она. “Разве ты не знаешь, что в августе я должна пойти на суд? Что написано под этим вашим письмом?

- “Сшито из белого газона высшего качества”. Как тебе узел на голове?

Она подняла руку и пощупала макушку. “ Думаю, она исчезла. Что такое ”лужайка"?

“ Чистое белье. Тебя действительно изнасиловали, Ринди?

“Да, я так и сделал. Что здесь написано?”

“Красивая белая газонная обертка "Индия"". Тебе не нужна эта, для августа будет слишком жарко. Это действительно был Нейл?”

“Тогда как насчет этого?”

“ Это шелковая тафта, в ней ты будешь выглядеть как шлюха. Скажи честно, Нейл действительно изнасиловал тебя?

“Лата, леденец божьей коровки, мы поклялись, что никогда не будем рассказывать друг другу сказки. Не так ли? Так что не проси меня рассказывать тебе сказку”.

В июле большая часть овец Нейла Чисма заболела и начала умирать. Он был в той каменной тюрьме в Джаспере, и хотя Уэймон и Лютер навестили его и описали ему симптомы овец, их диарею или насморк, удушье и катар, их тоску и шатание, Нейл был бессилен что-либо сделать, кроме как проинструктировать Уэймона и Лютера об удобствах и утешениях, которые даже не излечили овец от того, чем они болели, а для утешения нужен пастух. Но самый лучший пастух не может вызвать дождь, в чем мы отчаянно нуждались. Овцы умирали от жажды, как и трава.

В августе люди, сидевшие на веранде магазина Уиллиса Инглдью, жаловались на засуху и жару, и они провели некоторое время, размышляя о предстоящем судебном процессе, и лишь немного поговорили о том, что происходило далеко за морем: в Австрии был убит какой-то герцог, и русские с немцами затевали драку, и англичане с французами тоже в нее ввязывались. В газете "Джаспер" было очень мало национальных новостей, не говоря уже о международных, и в течение всего августа, когда немцы вторглись в Бельгию, а французы - в Лотарингию, никто в стране не знал, что весь мир начинает Великую войну, которая положит конец всем войнам.

В августовский понедельник мужчины с крыльца магазина Инглдью ехали верхом на лошадях или мулах, или на рессорных фургонах, если они у них были, иногда с семьями в них, в Джаспер на суд, чтобы посмотреть, если не принять участия. Джим Том объяснил им, что толпе на крыльце магазина бесполезно повторять одно и то же снова и снова, что Нейл был там в свое обычное время; три или четыре повторения этих показаний - это все, что суд мог допустить.


Я снова поехал с Джимом Томом, и на этот раз мои отец и мать тоже поехали, хотя оказалось, что они не смогли попасть в здание суда, там было так многолюдно. Мой отец был впечатлен тем, что накануне вечером нас посетил сам окружной шериф. Дастер Сноу даже поужинал с нами, неожиданно, потому что он пришел во время ужина, а маме приходилось быть вежливой. После того, как мой отец и Дастер поели (в те дни всегда был обычай, что женщины и девушки ждали, пока мужчины закончат, прежде чем ужинать сами), шериф сказал, что хочет поговорить со мной, пока я ем; возможно, он решил, что я не смогу возражать ему с набитым ртом.

Перед тем, как меня разлучили с родителями в здании суда, мой отец очень сильно сжал мою руку и сказал: “Девочка, не уходи и не ставь нас в неловкое положение. Делай то, что тебе велит шериф, слышишь меня?

Я знал, что буду наказан за это (и был наказан позже), но я ослушался своего отца и шерифа: я отказался сказать суду, что Нейл Чисм был тем человеком, которого я видел смотрящим на наш театр. Судья Виллинс сам начал задавать мне вопросы, помогая прокурору, но я поклялся, что человек, которого я видел смотрящим на наш театр, не был Нейлом Чисмом.

Много хорошего это принесло. Доринда Уиттер сидела там в своем белоснежном газонном платье от Sears, Робак и снова рассказывала свою историю, как будто она репетировала ее каждую свободную минуту июля, а кто-то помогал ей репетировать; как будто она практиковалась в том, как плакать, и у нее действительно хорошо получалось плакать. Когда она плакала, в зале было много плача. И много задыхающихся. И не у одного из присяжных по подбородку стекала слюна. На этот раз было всего двенадцать человек, и никто из них не спал и не был пьян, по крайней мере, во время дачи показаний и подведения итогов, и все это за один день. В те дни присяжных никогда не изолировали на ночь, и ходил слух, что Салл Дж. устроил в тот вечер тихую маленькую вечеринку в своем доме, в двух кварталах от здания суда, с большим количеством Chism's Dew, по иронии судьбы, подумал я, и что некоторые из присяжных присутствовали, свободно выпили и приняли решение прямо там, прежде чем вернуться на следующее утро, и им потребовалось всего сорок пять минут обсуждения, чтобы признать Нейла Чисма виновным.

Когда судья Виллинс спросил Найла, хочет ли он что-нибудь сказать до вынесения ему приговора, он сказал: “Я просто хочу задать один вопрос: есть ли в этом зале суда хоть один мужчина, женщина или ребенок, которые искренне верят, что я изнасиловал ту девушку? Если так, встань и посмотри мне в глаза”.

Целую минуту ни один человек не стоял, кроме Нейла, который уже стоял, возвышаясь над каждым мужчиной. Затем, наконец, прокурор и Сулл Джеррам кивнули друг другу и, казалось, согласились подняться вместе, и эти двое встали. Затем встал старшина присяжных. Поднялись еще трое присяжных, вот и все. Через несколько мгновений встал и сам судья Виллинес.

Может быть, она была слишком глупа, но самой Доринде и в голову не пришло встать.

Судья Виллинс, все еще стоявший вместе с полудюжиной других, сказал: “Нейл Чисм, приговором вашего суда вы должны быть помещены под стражу в тюрьму штата Арканзас в Литл-Роке и там приговорены к смертной казни в соответствии с законом. Да смилуется Господь над твоей душой”.

На веранде магазина Ingledew's в последующие дни мужчины говорили о засухе и волнениях в Европе, и не столько о виновности или невиновности нейл-чизма, сколько об исключительной скорости судебного процесса (“Как будто эти придурки из здания суда приняли решение заранее”, - сказал один из них) и исключительной суровости приговора. Никто из жителей округа Ньютон никогда не сидел на электрическом стуле. Это была удивительная судьба, до конца не понятая, поскольку в округе Ньютон не было электричества — до первых примитивных попыток электрификации самого Джаспера оставалось еще несколько лет. Самое близкое, что кто-либо мог придумать, чтобы объяснить это, - это удар молнии, как у старого Хаскинса Дакворта, который не мог двигать одной стороной лица и был лысым с этой стороны, но все еще был жив, как они думали. Единственный раз, когда кого-то осудили за изнасилование, не при моей жизни, а еще в прошлом столетии, ему просто отрезали яички и позволили выбирать: петь сопрано или перестать ходить в церковь, и он выбрал последнее.

Август - ужасный месяц даже в лучшие годы, но в тот август деревья перестали петь или бормотали панихиды. Росли только сорняки и полевые цветы: чихалка, хвоя и золотарник все еще были желтыми, пенстемон и коровяк все еще высоко держали свои головки, а дикий бергамот и вербена, должно быть, нашли влагу в воздухе, но зелени было мало, только пыльные оттенки оливкового, тусклые оттенки терреверте, блеклые оттенки зеленой охры.

Но в тот день, когда они отвезли Нейла Чисма в Литл-Рок, шел дождь. Не настоящая жабья похлебка, но достаточно, чтобы осела пыль и присыпались грязью спины свиней. Недостаточно, чтобы спасти овец Найла, которые все умерли раньше, чем он планировал. В сильную засуху, когда людям достаточно трудно прокормить себя, они, как правило, перестают кормить своих питомцев, и все собаки Стай Мор, проголодавшись, начали загонять последних ягнят Нейла и драться за останки.

До конца лета, пока не начались занятия в школе, я был заперт дома за непослушание (“наказан” в те дни означало только то, что случилось с тобой, когда ты принял передозировку Chism's Dew). Я больше не видел Доринду, пока не начались занятия в школе, и у нас не появился новый учитель, мистер Перри, который настоял, чтобы мы рассаживались по классам, а не по дружбе, и я бы тоже не сел с ней рядом.

Однажды на перемене она попыталась заговорить со мной. “Лата, почему все ведут себя так, будто я сделала что-то не так? Почему это я виновата что меня изнасиловали?”

Я просто некоторое время смотрел ей в глаза, прежде чем спросить: “Тебя изнасиловали?”

“Да!” - крикнула она, и другие ученики прекратили играть, чтобы посмотреть на нас. “Честное слово! Я сделала! Это больно! Мне было очень больно! Она разрыдалась. Независимо от того, притворялась она плачущей в зале суда или нет, сейчас она не притворялась.

“В чем тут проблема?” - спросил мистер Перри. Он был новичком, и ему никто никогда не рассказывал.

- Ей больно, - сказал я, и это все, что я сказал.

OceanofPDF.com


Вкл

- Яади, теперь достаточно, - сказал начальник тюрьмы Берделл и протянул ей руку, словно приглашая на следующий танец. Она уставилась на его руку - пухлую, узловатую и волосатую лапу с грязью под каждым ногтем. Ей потребовалось мгновение, чтобы понять, что он протягивает руку, чтобы получить лист бумаги, на котором она делала свой рисунок, но она не спешила отдавать его ему. Она наслаждалась этими минутами передышки, дарованными ее искусством. Не то чтобы у нее было какое-то желание откладывать казнь осужденного насильника, особенно того, кто жестоко надругался над ребенком, но последняя просьба этого человека - показать ее рисунок - была признанием существования ее искусства. Никто не прокомментировал ее творчество — ну, почти никто, кроме ее сестры и мистера Флетчера, главного редактора, который давал ей эти задания и, несомненно, считал своим долгом высказать несколько замечаний о ее работе: “Хорошее сходство”, “Умные линии”, “Необычно”, “Демонстрирует чувство” или “Сойдет”.

Она хотела в последний раз взглянуть на свой рисунок Нейл-чизма, прежде чем передать его начальнику тюрьмы Харрису Берделлу. Что-то было не так. Возможно, уши; они действительно так сильно торчали, но бритая голова, казалось, преувеличивала оттопыренность ушей, превращая их почти в карикатуру, и она не хотела показаться какой-либо насмешкой. На самом деле Нейл Чисм был исключительно красивым мужчиной, когда она впервые увидела его, сидевшим рядом с ней на казни негра-шкипера Томаса. У Чисма тогда была пышная шевелюра, хотя местами она уже преждевременно поседела, а на щеках и висках виднелись красные синяки, как будто он побывал в драке ... или был избит.

Кроме того, его густые брови, более темные, чем его волосы, становились гуще, когда сходились друг с другом над переносицей, и это, казалось, придавало ему грубый вид и подчеркивало эффект бритой головы. Она была особенно осторожна с черепом, чтобы не подчеркивать его выпуклости и общую форму, потому что это был прекрасный череп, почти греческий. Но какое значение имела такая тонкая штриховка? Фотография, напечатанная на странице 5 или 6 завтрашней газеты, не сохранит тонкости ее светотени.

Она вырвала листок из блокнота и передала его начальнику тюрьмы Берделлу. Он взял ее и уставился на нее, нахмурившись, как будто впервые увидел Сезанна. Затем он ухмыльнулся своей тюремной ухмылкой и сказал: “Эй, Чисм, я могу показать тебе это. У тебя голова пойдет кругом”. Но он перевернул рисунок и держал его за уголки так, чтобы Найл Чисм мог его разглядеть, держал так, как будто у мистера Чисма могло быть плохое зрение. “Как насчет этого?” - спросил начальник тюрьмы. “Разве это не заставляет вас выглядеть так, будто мисс Манди взяла и влюбилась в вас?” Обреченный прищурил глаза, как будто у него действительно было плохое зрение, и сосредоточился на рисунке, и в уголках его рта появилось подобие сфумато. Однако он ничего не сказал. “Вы удовлетворены?” - спросил начальник тюрьмы, ожидая ответа, и подождал.

“По-моему, я выгляжу довольно ужасно”, - сказал заключенный. “Я уже месяц не видел зеркала. Но, по крайней мере, мне не нужно беспокоиться о том, что мои волосы будут торчать в разные стороны, как это обычно делается. Он ухмыльнулся.

- Что вы скажете этой даме? - подсказал надзиратель.

“ Спасибо, мэм, ” сказал Нейл Чисм, снова глядя ей прямо в глаза, как делал это все время, пока сидел, вернее, стоял. Это сбило ее с толку и, возможно, даже замедлило ход рисования, неподвижность его взгляда, его глаз, пытающихся рассказать ей историю всей своей жизни в эти последние минуты. - Я вам очень обязан, - сказал он.

Она впервые заговорила, не зная точно, что сказать: “Не за что”.

На этом обмен репликами должен был закончиться, но Нейл Чисм продолжил: “Вы подарили мне еще несколько минут жизни, мэм. Надеюсь, вы это запомните. Я надеюсь, это послужит тебе некоторым утешением”.

Что она могла сказать? Казалось, он ожидал от нее какого-то ответа. Начальник тюрьмы тоже смотрел на нее, ожидая ее замечания по этому поводу. Она не нашлась, что сказать. “Я просто делаю свою работу”, - скромно сказала она.

“ ХА! Я ПРОСТО ДЕЛАЮ СВОЮ РАБОТУ!” - сказал Ирвин Бобо, палач, и, в своем плохом представлении о шутках, пару раз потренировался, щелкнув выключателем, отчего погасла единственная лампа под зеленым абажуром и все, кроме Бобо, подпрыгнули.

“Прекрати нести чушь, Бобо!” Сказал начальник тюрьмы Берделл. Затем он извинился перед Виридис: “Простите меня, мэм. Он пьян, как обычно. Думаю, я бы тоже напился, если бы мне пришлось переключить рубильник на парня. Но Бобо нетерпелив, и я его не виню, мы все стоим вокруг и разговариваем, как будто это чертово чаепитие. Давайте, ребята, усадим его”.

На секунду Виридис показалось, что он имеет в виду Ирвина Бобо, как того, кто будет сидеть. Но затем двое охранников, стоявших по бокам Нейла Чисма, Габриэль “Толстый Гейб” Маккристиан и Джеймс “Короткая нога” Фанчер, взяли заключенного за руки, подвели его к электрическому стулу, поставили спиной к нему и усадили на него. С того момента, как он впервые вошел в комнату, заключенный поразил Виридиса Понедельника своим хладнокровием и уравновешенностью, и теперь, в свои последние минуты, он вообще не сопротивлялся. Мистер Маккристиан снял маленький ключ с цепочки на поясе и вставил его в наручники, которыми были скованы запястья заключенного, а затем отпер и снял наручники.

Только тогда заключенный начал сопротивляться. Казалось, он потянулся к своему сердцу, чтобы успокоить его, казалось, он пытался засунуть руку под пиджак, но мистер Франчер схватил его за руку, ударил ею по подлокотнику электрического стула и начал пристегивать ремнями. Мистер Маккристиан быстро привязал другую руку. Затем они привязали его лодыжки к нижней части стула. Нейл Чисм продолжал извиваться и бороться еще мгновение, прежде чем, казалось, понял, что он в ловушке и не может освободиться, а затем он оставался абсолютно неподвижным, с закрытыми глазами, пока они опускали металлический колпак ему на макушку.

Это был третий раз, когда Виридис проходила через это испытание, и она спрашивала себя, какой из многих долгих моментов в процессе казни был худшим. Кто-то другой, несомненно, выбрал бы момент первого разряда электричества. Кто-то с воображением мог бы выбрать момент, когда осужденный впервые замечает стул ожидания. Но для Виридис, пытающейся посочувствовать, это был момент, когда черная полусфера металлического колпака, холодная, несмотря на то, что в комнате было ужасно холодно, коснулась голой кожи головы мужчины. Она заметила, что Нейл Чисм вздрогнул.

“Отче наш, Иже Еси на Небесах”, - начал нараспев преподобный Джеймс С. Макфи. “Джимми Мак”, как они его называли, на самом деле был не служителем какой-то конкретной церкви и вообще не рукоположенным священником, а железнодорожным кондуктором, который вместе со своей женой Эстель сделал хобби “приносить религию” в Стены. Виридис не раз тайком рисовала его портрет, но не потому, что собиралась опубликовать его, а потому, что Макфи был образцом благочестивого аскетизма.

Они так и не позволили Эстель Макфи присоединиться к мужу и стать свидетельницей этих казней, как бы она ни настаивала на том, чтобы ей разрешили быть свидетельницей. Она была женщиной, а женщинам не разрешалось. О, она кричала, что они позволят Виридис присутствовать, но не позволят ей, которая была как сестра этим бедным обреченным грешникам. У них возникли некоторые трудности с объяснением Эстель, что Виридис была “журналисткой” и, следовательно, освобождена от этого ограничения.

На самом деле, именно Том Флетчер, главный редактор, организовал присутствие Виридис. Надзиратель Берделл был в долгу у мистера Флетчера за несколько услуг, касающихся конфиденциальности информации, и Том воспользовался этой привилегией, чтобы вывести "Виридис" из-под запрета и, следовательно, получить несколько эксклюзивных фотографий приговоренных в их последние минуты. Фотографировать было строго запрещено, обойти это было невозможно.

Виридис на самом деле не была "журналисткой”. Ее репортаж был графическим, а не словесным, хотя иногда, как, например, сейчас, она выполняла двойные обязанности репортера и иллюстратора, следя за тем, чтобы получить правильные имена всех свидетелей и записать такие вещи, как точное время, и то, что сказал заключенный, и так далее. Для важной казни такого убийцы, как этот отвратительный Кларенс Смид, который зарезал своих родителей, Gazette послала настоящего репортера вместе с Виридис (и ее рисунок Смида, плачущего, как младенец, в свои последние минуты попал на первую полосу), но по какой-то причине, известной только мужчинам, чье братство освятила новая наука “журналистика”, изнасилование считалось меньшим преступлением, возможно, простительным, даже если оно было совершено над тринадцатилетней девочкой-деревенщиной с ненормальным интеллектом высоким мужчиной. , жестокий самогонщик. “Он весь твой, Очень”, - сказал ей Том Флетчер, сообщив, что Gazette не отправит обычного репортера на казнь на электрическом стуле в Nail Chism.

Двое охранников, Маккристиан и Фанчер, отошли в ту сторону комнаты, где сидели свидетели. Надзиратель Берделл подошел к стене, где у выключателя стоял Ирвин Бобо. Заключенный сидел один в своем кресле в маленькой комнате, которая внезапно показалась намного больше из-за его изоляции, как будто стены и потолок расширились, чтобы сделать его меньше и одиноче. Виридис сломала свой угольный карандаш надвое, зажав его между сжатых пальцев, и внезапно поняла, что это был единственный звук в тишине, и смутилась, как будто у нее перехватило дыхание.

- Готов, Бобо? - спросил начальник тюрьмы и поднял руку.

Бобо кивнул.

“...ибо Твоя есть Сила и Слава во веки веков...” - нараспев произнес Джимми Мак едва ли громче шепота, но это был гул.

У Виридис Понедельник возникло сверхъестественное ощущение, что она слышит что-то вроде пения, хор голосов, но это не были человеческие голоса. Звук, казалось, был — и, вспоминая об этом позже, она не могла объяснить странную мысль — звук, казалось, будто сами деревья (но там не было деревьев!) пели. Позже она вспоминала, что в тот момент у нее возникли два вопроса: могут ли деревья петь? и какие деревья?

Она не могла ответить ни на один из вопросов.

Нарастающий звук песни, или кантаты, перемежался барабанной дробью, и в тот момент, когда рука надзирателя опустилась, она поняла, что барабанная дробь - это кто-то стучит в дверь, и надзиратель опустил руку не для того, чтобы дать Бобо сигнал нажать на выключатель, а чтобы указать на дверь и сказать: “Кто-нибудь, достаньте это!”

Габриэль Маккристиан открыл дверь, которая была заперта на задвижку. В дверях стоял Майкл О. Шоптоу, надзиратель, который сказал: “Извините меня, начальник тюрьмы, сэр, но по телефону звонит губернатор Хейз”.

“ Кто? ” спросил мистер Берделл. - Какой телефон?

“ Губернатор, сэр. Телефон в вашем кабинете.

“Разве он не знает, что мы проводим казнь?” - спросил мистер Берделл. “Что ему нужно в такое время?”

- Хочет поговорить с вами, вот и все, что я знаю, сэр, - сказал мистер Шоптоу.

- А это не может подождать, пока мы закончим?

“Сэр, я просто говорю вам, что Уильямс пришел и сказал мне. Он говорит, что в вашем офисе звонит телефон, и он отвечает на звонок так, как ему положено, не так ли? и это секретарь губернатора, и он говорит, что губернатор хочет поговорить с вами прямо сейчас”.

“ Прямо сейчас, да? ” сказал мистер Берделл и, казалось, задумался. “ Сам губернатор Хейз, да? Он оглядел остальных в комнате, ожидая, что кто-нибудь даст ему совет. Никто не произнес ни слова. “Ну, я думаю, мне лучше пойти посмотреть, чего он хочет”. Никто не возражал. Начальник тюрьмы повернулся к Бобо. “Бобо, ты просто готовь его очень медленно, пока я не вернусь, и убедись, что он не прожарился до моего прихода”. Нескольким людям не удалось посмеяться над остроумием начальника тюрьмы, и он понял, что его шутка не удалась, и отказался от нее. “О, я просто шучу над тобой, Бобо. Отойди от выключателя, пока я тебе не скажу. Я сейчас вернусь.

Надзиратель вышел из комнаты. Тюремщик последовал за ним. Осужденный открыл глаза, которые до этого были закрыты, как будто в раздумье. Он уставился прямо на нее, на Виридис. Она не знала, что делать или говорить. Она слегка улыбнулась и хотела сказать: "Видишь, ты получаешь еще несколько минут жизни, и не только от меня. Деревья, которые, как она слышала, пели, возможно, только в ее голове, изменили свою мелодию: это был не скорбный гимн, а гимн радости. Если бы это были деревья. Если бы это было только в ее голове. Она хотела, чтобы Нейл Чисм перестал смотреть на нее. Собирался ли он смотреть на нее все время, пока они ждали возвращения начальника тюрьмы?

Остальные, казалось, не знали, что делать. Габриэль Маккристиан и Коротконогий Фанчер болтали слишком тихо, чтобы она могла их услышать. Джимми Мак потирал руки так, словно в них был кусок мыла и он мыл их. Ирвин Бобо сунул руку под пальто и достал плоскую стеклянную бутылку, открутил крышку и поднес к губам.

“Теперь мне интересно, ” сказал Джимми Мак, “ что... все это значит. Может быть, что-то важное. Может быть, даже, - он посмотрел сверху вниз на осужденного и озвучил ему оставшуюся часть приговора, - может быть, губернатор предоставил вам отсрочку или что-то в этом роде”.

Нейл Чисм, казалось, не слышал его. Он продолжал смотреть на Виридис, как будто видел ее впервые. Она поняла, что его глаза не такие темные, какими она их нарисовала. Она положила рисунок обратно на блокнот и размятой резинкой осветлила зрачки его глаз. Его глаза были светло-голубыми с ореховым оттенком. Она не испытывала особого дискомфорта, глядя в них, пока изучала их для своего рисунка.

Внезапно его глаза стали невероятно большими, он подпрыгнул всем телом, и верхний свет с зеленым абажуром потускнел. Бобо щелкнул выключателем! Она услышала отчаянный визг и поняла, что это была она сама. Она отбросила альбом для рисования, вскочила со стула и бросилась к Бобо и выключателю, и обнаружила, что цепляется за Бобо и выключатель и протестует так быстро, как только может говорить, слишком быстро, чтобы ее можно было понять.

Маккристиан и Фанчер удерживали ее. “Успокойтесь, леди”, - говорил ей тучный Маккристиан. “Выключатель не включен. Он не включен. Бобо просто дурачился! Он просто дал этому крошечную искорку, просто пошутил ”. Обращаясь к палачу, Маккристиан сказал: “Ладно, Бобо, хватит, тебе лучше дождаться начальника тюрьмы и не валять дурака”.

Виридис вырвалась из рук Маккристиана и Фанчера и с негодованием посмотрела на них обоих, затем одарила Бобо своим самым презрительным взглядом и спросила: “Что ты за монстр?”

“Эй, леди, я просто дал ему небольшой образец”, - сказал Бобо. “Он почти ничего не почувствовал. Но если оле Бурделл в ближайшее время не вернется сюда, я, возможно, просто опущу руку и вколю ему полную дозу. Бобо выудил свою бутылку и сделал еще глоток, затем предложил ее Виридис. “ Держи. Ты ведешь себя как мужчина, так и будь мужчиной. Ты единственный несчастныймужчина, который когда-либо наблюдал за мной. Для этого нужно иметь мужество, которое не выдержит даже глотка этой дряни. Выпей это.

Виридис покачала головой и вернулась на свое место, подняв с пола альбом для рисования. Рисунок был смазан. Ей придется снова нарисовать одну сторону лица. Ее угольный карандаш был сломан пополам; у нее в сумочке был другой, но ей не разрешили принести сумочку в камеру казни. Она использовала половину карандаша как могла, затачивая его ногтями. Но сначала она достала из кармана клочок газетной бумаги и аккуратно записала все, что сделал и сказал Ирвин Бобо. Она намеревалась включить это в рассказ, если Том Флетчер позволит ей написать его.

Объект все еще смотрел на нее, но на этот раз, когда их глаза встретились, Нейл Чисм улыбнулся и сказал: “Спасибо”. Затем он сказал: “Ты очень храбрая. Ты мог пораниться.

“Есть некоторые вещи, которые я терпеть не могу”, - сказала она. Это было первое почти непринужденное замечание, которое она сделала за долгое время.

Вернулся надзиратель Харрис Берделл и, забыв о присутствии женщины, начал грубо выражаться ненормативной лексикой. Он непристойно выругался, а затем объявил: “Чертов губернатор все-таки ушел и предоставил Чизму отсрочку. Поднимите этого ублюдка со стула, парни, и бросьте его обратно в его гребаную камеру. Он обернулся и увидел ее. - О, ши-это, мисс Манди, я и забыл, что вы здесь.

OceanofPDF.com


ВЫКЛ

TКогда я в последний раз был в Литл-Роке всего несколько лет назад, на похоронах моей сестры Мэнди, я взял небольшой отпуск, чтобы прогуляться по Арч-стрит и поискать дом, где Виридис Манди провела все свое детство и юность. Моя внучка Шэрон отвезла меня по моей просьбе; она поймет почему, когда прочтет это. Дом все еще стоит там, и нынешние владельцы с любовью вернули ему то, что, должно быть, было его первоначальным видом, когда архитектор Чарльз Л. Томпсон спроектировал его для вице-президента банка Сирила Дж. Манди. Я бы предположил, что первоначальными двумя цветами дома были разновидность эстрагона с примесью шалфея, и нынешние владельцы постарались в точности воспроизвести эти цвета, придав дому викторианскую элегантность, смягченную причудливостью и игривостью. Это дом-сборник рассказов. Шестнадцать комнат, семь веранд, две башенки (одна с куполообразным куполом), шпиль, множество кованого железа и мозаичных украшений, черепица из рыбьей чешуи, мили точеных балясин и стержней и, возможно (я не считал), две дюжины скосов крыши, среди которых нет двух одинаковых. Я узнал, что это называется "Королева Анна" — неуместно, потому что это не имело никакого отношения к эпохе или личности королевы Анны — и что его доминирующей характеристикой является избегание симметрии. Комнаты уходят вдаль во всех направлениях, и одна из них там, наверху’ была обителью Виридис: ее студия и ее беседка.

Большинство таких городских домов на огромных участках с усыпанными листвой лужайками предназначались для больших семей в то время, когда большие семьи были желательны, но у Сирила и Элси Мандей было всего пятеро детей; у них было бы больше, но здоровье Элси пошатнулось после рождения Виридис, которая была первой девочкой, четвертым ребенком. Последняя из них, тоже девочка, Сирилла, была хрупкой с младенчества, хотя и пережила их всех.

Дом находится в нескольких минутах быстрой ходьбы от центра города Литл-Рок, недалеко от особняка губернатора. Все его соседи - это отчетливо индивидуальные, но большие и беспорядочно построенные дома 1890-х и начала 1900-х годов. Хотя в "Понедельниках" были слуги, чернокожая пара, которая работала во дворе и на кухне, Виридис рассказала мне много лет спустя, когда она заполняла для меня фрагменты своей жизни: “Я помню, как в раннем возрасте меня назначили ответственной за них, за домашнее хозяйство, поскольку моя мать была либо слишком больна, либо слишком нездорова, чтобы отдавать приказы слугам. Чернокожая пара, мужчина по имени Сэмюэл и его жена Руби, называли меня Мисси Ви, и они, похоже, были не против подчиняться моим приказам, а я старался никогда не отдавать приказы в требовательной или высокомерной манере ”.

Сирил Манди, как и Элси, был родом из Малверна, штат Арканзас. Малверн находился в равнинных лесных массивах к юго-западу от столицы, и Сирил, хотя и любил заявлять, что он “добился всего сам”, был сыном преуспевающего лесозаготовителя, который, однако, настоял, чтобы каждый из его сыновей посещал “Колледж крепких орешков”. Итак, Сирил в семнадцать лет стал водителем дилижанса, который курсировал от депо до курортного спа-центра в Хот-Спрингс. Одним из его постоянных пассажиров был банкир из Литл-Рока Генри Т. Уортен, который взял юного Сирила под свое крыло, убедил его переехать в Литл-Рок и дал ему работу в своем банке. За пять лет Сирил прошел путь от клерка до кассира и вице-президента. “Но не более того”, - сказала мне Виридис. “Все годы моего взросления мне приходилось выслушивать жалобы моего отца на то, что он никогда не сможет реализовать свое честолюбивое намерение стать президентом банка. Он был очень расстроенным человеком”.

Сирил Манди, возможно, и оставался всего лишь разочарованным вице-президентом на протяжении всей своей трудовой жизни, но он был очень богатым, и ему и его семье было “комфортно” — это слово тогда означало отсутствие забот в этом мире, за исключением того, что у Элси часто было слабое здоровье, и когда она не проводила долгие периоды в Хот-Спрингс, принимая то одно, то другое “лекарство”, иногда от пристрастия к алкоголю, она выздоравливала дома, не прикованная к постели, но проводя большую часть времени в своем саду, который занимал почти пол-акра за особняком Манди. “В хорошую погоду, если я хотела поговорить с мамой, ” сказала мне Виридис, “ я сначала ходила в сад. Если моей мамы там не было, она была в Хот-Спрингсе. Мне было семнадцать, и я училась в колледже, прежде чем до меня внезапно дошло, что у моей матери никогда не было друзей ”.

Генри Уортен однажды предположил Сирилу Манди, что он никогда не станет президентом банка или какой-либо другой гражданской и братской организации, к которой он принадлежал, до тех пор, пока его жена Элси не начнет “развлекаться”. Сирил Манди не извинился за Элси. Он чувствовал, что некоторые женщины не созданы для развлечений, и сам он не любил большие званые обеды, на которых целое состояние тратилось на еду, которая оставалась недооцененной, потому что едок был слишком занят либо попытками смыть пятна со своей одежды, либо поддержанием беседы, чтобы обращать какое-либо внимание на то, что едят.

Также девочки, Виридис и Сирилла, не устраивали никаких развлечений в виде приглашения друзей прийти в особняк Понедельника поесть, поиграть или просто поболтать. Сирилла была почти такой же хрупкой, как ее мать, и на самом деле она начала в возрасте двенадцати лет регулярно сопровождать свою мать на лечение в Горячие источники. Единственная общественная жизнь, которая вообще существовала в доме королевы Анны, была жизнью трех сыновей Мэтью, Далласа и Генри, которые часто приглашали своих одноклассников в гости, чтобы исследовать бесчисленные шкафы и закоулки бесконечного дома, поиграть в крокет или бадминтон на лужайках, поиграть в бильярд на третьем этаже, подняться еще выше на пятый этаж куполообразной башни и пострелять голубей на крыше.

“Я помню, что дом был наводнен мужчинами”, - сказала мне Виридис. “Когда моя мать и сестра надолго уезжали в Хот-Спрингс, а у трех моих братьев оставались на ночь или дольше трое или более друзей, мне не с кем было поговорить, кроме моего отца, и у него было очень мало времени, чтобы выслушать меня, хотя мы действительно проводили много времени вместе, особенно по вечерам”.

(Мне трудно избавиться от привычки думать о “вечере” как о ”дне", как это всегда было в "Стэй Мор" и "Озарках". Вечер был временем перед ужином, ночь была временем после ужина, но сказать, что Виридис и ее отец проводили свои ночи вместе, значит ввести в заблуждение ... несколько.)

В те дни, когда у нее было свободное время от ведения домашнего хозяйства, от встреч с репетиторами, которые регулярно приходили давать частные уроки вокала, фортепиано, французского и испанского для нее и ее сестры, от планирования обедов для братьев и их друзей, от вытирания пыли с мест, которые пропустила Руби, от покупок на рынках вдоль лоуэр-Мэйн, Виридис взбиралась на меньшую северную башенку, а не на южную, которую мальчики использовали как голубятню, в комнату, которая была ее студией, которую она создала в возрасте одиннадцати лет, когда одна из книг, которые она получила от бабушки в понедельник в Рождество стало для Молодых людей кратким знакомством с изобразительным искусством, где она узнала, что такое мольберт, палитра, махровик и названия таких цветов, как марена, ализарин, охра, умбра, сиена и - ее восхитительное открытие - виридиан. “Ни мой отец, ни моя мать, которые сами этого не знали, никогда не рассказывали мне о значении моего имени, которым меня наградили, - сказала моя мать, - потому что она ‘нашла его в романе" и подумала, что оно "красивое и необычное". Моя мать не могла вспомнить, какой именно роман, и однажды я порылся в их библиотеке, не найдя его. Мой отец даже не мог произнести это имя, а если бы и мог, то предпочел произнести его неправильно, чтобы зарифмовать с ”парадайз ". " Ей было суждено терпеть от других людей его неправильное произношение и написание (Виридас, Виредес, Вирадис, Вередис и т.д.) всю свою жизнь.

Она произнесла это слово по буквам и сказала, что оно правильно произносится Vera Dis, хотя ее не смутило, что я произносил его Verdus, именно так произносил его Нейл Чисм.

“У меня слишком много глаз”, - мне показалось, сказала она, но она имела в виду, что в ее имени избыток буквы i, целых трех, и я в шутку называл ее Трехглазкой, когда злился на нее, что случалось нечасто: она была на четырнадцать лет старше меня, и я ее очень любил.

Иногда я задавался вопросом, не смогла ли бы она рассказать всю эту историю о своем взрослении и становлении женщиной намного лучше, чем это смог бы сделать я. То, что следует за этим, я вложил в ее слова, притворяясь, что это то, что она говорила мне, но это было не тогда, в тот год, когда я впервые встретил ее, и даже не в течение многих последующих лет, когда я знал ее, и мы бесконечно часами сидели вместе, раскачиваясь на крыльце, пока она рассказывала мне всю историю своей жизни. Нет, то, что следует далее, представляет собой своего рода комбинацию обрывков, которые она рассказывала мне на протяжении многих лет, и некоторых других вещей, которые я узнал от других людей, которые знали ее, и части этого, возможно, лучшие части этого, не из того, что она или они сказали, а из того, что она написала в своих личных дневниках, которые попали в мои руки после ее смерти много лет спустя. Так что да, я позволю ей рассказать вот что:


Эта студия, вон там, на вершине башни, за большим северным сиянием. Никому (кроме моего отца) никогда не разрешалось входить в него, и он стал моим монастырем, моей обителью из слоновой кости, а также моей самоучкой. Это неправда, как писали некоторые газеты, что я был самоучкой. Но средняя школа Литл-Рок, расположенная в семи кварталах к востоку от моего дома, не предлагала курсов по искусству, точно так же, как она ничего не предлагала по испанскому, французскому, вокалу или фортепиано. Я умоляла разрешить мне поступить в Аркадия-колледж, урсулинскую академию для юных леди в Аркадии, штат Миссури; я ничего не знала о нем, кроме того, что он предлагал занятия по искусству и имел замечательное пасторальное название; но мой отец не позволил мне уехать из Литл-Рока. Так что большую часть своей юности мне приходилось изучать искусство методом проб и ошибок и выбирать книги, которые я мог найти или заказать. В возрасте одиннадцати лет и до тех пор, пока мне не исполнилось ... ну, пока я навсегда не уехал из этого дома, я использовал эту маленькую студию в башенке как личное место для отработки своих идей о создании картин.

Мой отец не был скрягой, но и не разбрасывался своими деньгами, и когда его дети чего-то хотели, нам приходилось выпрашивать это, оправдывать и напоминать ему несколько раз, а затем обещать сделать что-то взамен. Мне всегда удавалось достать то, что мне было нужно для моей студии: мольберт, палитру, махровую палочку, все тюбики с красками, ярды холста и бесконечные листы бумаги для рисования. Папа не одобрял эти расходы; он не хотел, чтобы я становился художником; если уж на то пошло, он не хотел, чтобы я “становился” кем-то, кроме взрослого ... и он не был уверен, что хочет, чтобы я вырос. Но у мамы был свой сад, и она не позволяла мне помогать ей в нем. Мой отец винил ее за это и даже кричал на нее по этому поводу, но мать не приняла бы помощи даже от негра Сэмюэля с нежными растениями, которые она считала своими настоящими детками, в саду. Так что студия в северной башне была моим садом, и единственной зеленью в нем было то, что я рисовала. Папа надеялся, что я это перерасту.

Моим единственным приятным воспоминанием о средней школе Литл-Рок было то, что я добилась популярности среди других девочек, нарисовав для каждой из них превосходную копию девушки Гибсон, как разумное подобие их самих. Я был единственным “художником”, о котором кто-либо из них когда-либо даже слышал.

Когда я сказал отцу, что хочу поступить в Чикагский художественный институт изучать искусство, он пришел в ужас. Или, скорее, сначала он был очень озадачен, потому что не знал, что существует такая вещь, как художественный колледж, куда принимают женщин, а потом, когда я показала ему брошюру, он отнесся к этому презрительно, и только позже, после того, как я набралась смелости сказать ему, что определенно намерена поступить, он пришел в ужас. Он бушевал и кричал. Он ругался и разглагольствовал. Он дулся. Он замыслил заговор: он рассказал моим старшим братьям о моем намерении, и они, все в то время учившиеся в колледже (Мэтью поступил в Вандербильт, Даллас - в Южный методистский, а Генри остановился на Университете Арканзаса), наполнили мои уши рассказами о студенческой жизни, о том, как это трудно, как невозможно для “прекрасного пола”, на которых всегда, если их вообще можно было допустить, смотрели как на украшения, чудаков или одалисок.

“Что такое одалиска?” Папа спросил моего брата Мэтью.

- Наложница, - объяснил Мэтью.

“Это то, кем ты хочешь быть?” - спросил меня отец.

“Если бы я мог быть одним из тех, кого писал Энгр”, - сказал я ему.

-Кто?-спросиля.

Когда я отказался от своей мечты о Чикагском художественном институте и вместо этого начал строить планы подать заявление о поступлении в Университет Арканзаса, и мне нужна была подпись моего отца на заявлении, он наотрез отказался и сказал, что предпочел бы видеть, как я разгуливаю по улицам. В любом случае, мне не особенно хотелось ехать в Фейетвилл; в том 1904 году университет предлагал только два курса по искусству, оба преподавала женщина, специализировавшаяся на чистописании. В последнюю минуту перед началом осеннего семестра я подала заявление, и меня приняли в Центральный колледж и консерваторию изящных искусств Конвея, женскую школу в университетском городке Конвей, менее чем в двух часах езды на поезде от Литл-Рока. Каким-то образом я уговорил отца подписать бумаги, возможно, пообещав приезжать домой каждые выходные. И я так и сделал: я ловил поезд в 4:15 каждую пятницу днем и возвращался обратно в 6:45 каждое воскресенье вечером. В течение недели дом катился ко всем чертям. Я пыталась убедить Сириллу взять на себя мои обязанности управляющей домом, но Сирилла, хотя и хотела этого, не была достаточно сильной по конституции и не могла отдавать приказы Сэмюэлю и Руби. Папа продолжал жаловаться, что дом катится ко всем чертям.

В 4-c F.A. (как это называлось, произносилось Фурси Эффи) была одна преподавательница, мисс Опалин Дирасо, которая была достаточно талантлива в рисовании и могла передать зачатки акварельной техники, так что мое время там не было потрачено впустую. Но я подумал, что часы, которые я провожу в путешествиях, приезжая домой каждые выходные, можно было бы лучше потратить на выполнение домашней работы и доработку рисунков или, на худой конец, на принятие одного из частых приглашений, которые я получал от молодых людей из Хендрикса, методистского колледжа в Конвее. Большинство девушек из Fourcie Effie были зачислены туда из-за близости к Хендриксу, где они надеялись найти подходящего кавалера. Мне не потребовалось много времени, чтобы обнаружить, что мои одноклассницы интересовались изобразительным искусством меньше, чем мужчинами, и что все девочки действительно были украшениями, чудачками или одалисками.

Нашим первым заданием на уроке мисс Диразо было написать автопортрет, и я показала вам пастель, которую я нарисовала в зеркале и сохранила, и которую вы назвали, благодарю вас, прекрасной. Я не слишком гордилась своими чертами лица, но мужчины — или мальчики - казалось, быстро замечали меня ... хотя и не спешили что-либо предпринимать по этому поводу. Студент медицинского факультета Хендрикса по имени Джейсон Сэмпл остановил меня на тротуаре в центре Конвея, представился, извинился за свою дерзость и попросил меня позволить ему сопровождать меня на Рождественском котильоне Хендрикса. Я мило улыбнулась, поблагодарила его и отказалась, не на том основании, что я его не знала и не была должным образом представлена ответственной стороной, а на том, что я не умела танцевать…что было правдой. Он обаятельно улыбнулся и сказал мне, что он тоже этого не делал, что мы вдвоем могли бы понаблюдать за остальными и использовать это событие как предлог для знакомства, потому что все, что он хотел сделать, это узнать историю моей жизни. Я снова улыбнулся и сказал, что в моей жизни нет истории. “Тогда я хотел бы начать рассказ”, - предложил он, и мне понравилось, как он это сказал, и я хотел сказать, о да, я бы с удовольствием пошел с вами на рождественский котильон (любой из моих одноклассников-фурси отдал бы руку за приглашение), но я сказал, что, поскольку котильон был субботним вечером и мое присутствие требовалось в Литл-Роке каждые выходные, мне придется отказаться от любезного приглашения. Любой другой молодой человек после получасовых попыток такого убеждения отказался бы от своих усилий, но Джейсон Сэмпл настаивал, и в конце концов я признал, что для меня вполне возможно отказаться от поездки в Литл-Рок, и на следующий день я написал отцу (я мог бы подождать до выходных и поговорить с ним об этом, но подумал, что письмо было бы более эффективным) и сообщил ему, что иду на рождественский котильон Хендрикса. Мой отец не ответил и не упомянул об этом, когда мы виделись в те выходные, и я подумала, получил ли он письмо. Я ждала, и прошло еще два выходных, а о письме не упоминалось. Уезжая из Литл-Рока за выходные до котильона, я просто сказал: “В следующие выходные меня не будет дома”.

“Нет, ты будешь”, - сказал мой отец.

“Нет, не буду”, - сказала я, и это было не так. Я ходила на котильон с Джейсоном сэмплом, и мне это понравилось. Но на следующий день папа пришел в Конвей и сказал, что забирает меня из школы. И он забрал.

В последующие месяцы Джейсон Сэмпл несколько раз писал мне и спрашивал, может ли он приехать в Литл-Рок повидаться со мной. Я попыталась отговорить его и сказала, что маловероятно, что мы сможем продолжать встречаться. Он хотел знать причины, он требовал объяснений, и все, что я могла сделать, в конце концов, это игнорировать его. Оставшись одна в своей студии-башенке, я узнала об искусстве больше, чем на уроках мисс Дирсо, и совсем не скучала по Конвею; это была такая провинциальная деревушка по сравнению с Литл-Роком.

Случайно, в разговоре, папин босс Генри Уортен узнал, что я интересуюсь искусством, и устроил мне встречу со своим “кузеном-малевателем” Спотисводом Уортеном, который был легендарным эксцентриком из Литл-Рока, странным стариком лет семидесяти и практически отшельником. Очевидно, Генри Уортен отвечал за финансовые дела Спотисвуда, и он подумал, что было бы “полезно”, если бы его “безработный” двоюродный брат согласился давать ”уроки" дочери его вице-президента. Спотисвод Уортен не давал уроков в течение предыдущих двадцати лет и не поддерживал никаких социальных контактов, и я помню, каким ужасно хриплым звучал его голос при нашей первой встрече. Он не был недобрым человеком и много знал обо всей истории западной живописи вплоть до времен импрессионистов, но не включая их, которые, по его мнению, деморализовывали визуальную культуру цивилизации. Ты знаком с импрессионистами, Лата? Нет? Ну, они произвели революцию в искусстве того времени, но Спотисводу Уортену они были ни к чему. Последним великим художником, по его мнению, был Фантен-Латур — посредственный академический халтурщик, — но Бугро — несколько более талантливый халтурщик — оставался “многообещающим”, хотя был на последнем году своей жизни (Бугро, а не Уортен, которому предстояло прожить еще два года).

Спотисвод Уортен был первым “настоящим” художником, которого я когда-либо знал, хотя те немногие его картины, которые мне разрешили посмотреть, не произвели на меня впечатления, за исключением их технической оснащенности. Его стиль был ... о, как я могу это назвать, если вы не разбираетесь в искусстве? Его стиль вызывал запор. Он был твердым, темным и фекальным. И все же он был гладким и скользким. Но я говорю вам, “Пятно” Уортен умел рисовать! Он умел больше, чем рисовать. Его картины на самом деле были просто цветными рисунками, цвета сдержанные и тусклые. На своем первом уроке он заставил меня три часа сидеть и рисовать, используя только свинцовый карандаш, одно яйцо. На втором уроке он переложил яйцо со стола на подоконник, под прямые солнечные лучи, и заставил меня провести с ним еще три часа. Иногда мне казалось, что я, должно быть, кудахчу во сне.

Итак, я провел два года, три раза в неделю получая задания и критические замечания от Спота Уортена. Я никогда не спрашивал своего отца или Генри Уортена, сколько платят за обучение этому человеку, который всегда одевался и пахнул так, словно у него не было ни пенни. Я самостоятельно нарисовал яркими акварелями парки Литл-Рока, городской пейзаж Литл-Рока и вид на реку из студии Спотисвода Уортена, но моему учителю это не понравилось; он пренебрежительно относился к “видам”. Его студия и жилые помещения находились в довоенном складе с видом на реку Арканзас, на Маркхэм-стрит, в получасе ходьбы от моего дома. Из северных окон открывался прекрасный вид на мутную реку и живописную деревушку Арджента на противоположном берегу, но это никогда не интересовало его. Человеческая фигура, сказал он мне, заключала в себе небесные горизонты, более возвышенные, чем любой пейзаж. Он поставил меня перед бесконечными гипсовыми слепками туловищ и локтей, носов и коленей, лодыжек и пупков.

Однажды я попросила свою сестру Сириллу позировать мне без одежды, и она согласилась, но ее фигура была такой тощей и вялой, что в результате, когда я показала ее своему учителю, он презрительно скривил губы. “Воспользуйся зеркалом”, - посоветовал он, и я последовала его совету, проводя в теплую погоду много долгих часов у туалетного столика, изучая и зарисовывая полное изображение своего обнаженного тела спереди. Когда я показал рисунки Споту Уортену, я был удивлен (и, возможно, немного рад), увидев, что его постаревшие, бледные щеки действительно покраснели.

“ Хорошо, ” сказал он. - Конечно, хорошо. Продолжайте. Но обратите внимание...” и он указал на различные мышцы, которые я упустил или которыми пренебрег.

Он не давал мне уроков истории искусств как таковых, то есть не учил ценить великих художников прошлого, но иногда рассказывал о теории и о великих мастерах (Б.Ф.Л., я стал называть их: “до Фантен-Латура”). “ Ты знаешь, почему все великие художники были мужчинами? однажды он спросил меня и, не дав мне возможности указать, что Артемизия Джентилески, Мариетта Тинторетто и Джудит Лейстер, если назвать только троих, были женщинами, ответил: “Потому что только у мужчин есть тело, заряженное божественным возбуждением”. Скромность помешала мне сделать саркастический комментарий по этому поводу, и я промолчал, пока он продолжал объяснять, что женское тело - прекрасный и грациозный предмет, аналогичный мягкой, медленной музыке, но только мужское тело было по-настоящему героическим, способным на величественные морденты и каденции. У великого Микеланджело были веские причины придать даже своим обнаженным женщинам мужественный вид.

Однажды, ближе к концу моего второго года обучения у Спотисвода Уортена, он порывисто провел рукой по гипсовому слепку, который я рисовал, сбил его на пол, разбил, крикнул: “Тейт!” - и позвал чернокожего юношу, который иногда приходил на склад, чтобы почистить его. Это был молодой человек, возможно, не такой старый, как я (мне было двадцать), высокий, не темно-черный, а светло-каштановый, и испуганный или явно испытывающий неловкость в моем присутствии. Здесь, в Озарке, где практически нет негров, вы никогда не поймете, насколько деликатными должны быть отношения между чернокожими мужчинами и белыми женщинами. Он снял шляпу и, держа ее в руке, склонил голову, чтобы заметить Уортена, и стал ждать приказаний.

“ У тебя есть с собой доллар? - Спросил меня Спот Уортен.

- Думаю, у меня найдется доллар, - заявил я.

“Отдай это ему, и он тебе попозирует”.

“Я не уверена, что хочу, чтобы он мне позировал”, - сказала я.

“Потому что он ниггер? Из них получаются хорошие модели. Веласкес, Копли, Жерико, все они использовали ниггеров. Твоя Эдмония Льюис нарисовала много негров, хотя из-за нее они выглядели как белоголовые репейники, но что ты можешь сделать из белого мрамора? Дай ему доллар”.

Этот эпитет не заставил меня вздрогнуть; в те дни в Литл-Роке все называли их ниггерами; я сам иногда называл Сэмюэля “наш ниггер”. Но, за исключением Сэмюэля, верного старого семейного слуги, я никогда раньше не был в комнате с чернокожим мужчиной, тем более с одним из них, поскольку этот человек сейчас по команде Уортена снимал с себя одежду. Однако, прежде чем Тейт снял брюки, Уортен что-то прошептал ему на ухо и протянул тряпку, длинную полосу простыни, и указал на ту часть студии, которая была жилыми помещениями Уортена. Тейт пошел туда и вернулся через минуту, одетый только в полоску ткани, неуклюже обернутую вокруг бедер. Уортен подогнал его так, чтобы как можно больше таза было открыто без ущерба для приличий, затем скомандовал мне: “Тяни”.

Я рисовал. За доллар чернокожий юноша позировал три часа, казалось, совершенно не уставая. Он был чрезвычайно мускулистым, и его натянутая кожа блестела от пота. Я сделал вид спереди, вид сбоку, вид сзади и позу “действия”, в которой он держал метлу над головой, как будто это был меч. В следующий раз, когда я пришел к Уортену, я подробно прорабатывал широчайшие мышцы спины, прямые мышцы живота, большие ягодичные мышцы. Однажды я посвятил целый день его рукам, приводя в порядок запястные связки. Я нарисовал его спящим или притворяющимся спящим. Я нарисовал, как он потягивается, сгибается, крутится и бросает. Я притянул его или попытался поймать, падая, подпрыгивая, бегая, подпрыгивая и брыкаясь. Я потратил на негра почти сорок долларов, и однажды, когда случайно набедренная повязка сползла без его ведома или внимания Уортена (старый художник во время этих сеансов имел обыкновение спать), я нарисовал также то, что она скрывала, очарованный структурой, хотя мое лицо так горело, что глаза слезились, так что я почти ничего не видел.

Этот рисунок меня погубил. Я хранил его в своем портфолио в домашней студии вместе с сотнями других набросков негра. Время от времени мой отец забирался ко мне в студию, и он был единственным человеком, кому это было разрешено. Однажды, когда он пришел ко мне в гости, я разложил на полу несколько рисунков и рассматривал их.

“ Господи Иисусе, Виридис, кто этот негр? - спросил он.

- Его зовут Тейт Коулман, и он уборщик в Спотисвуде Уортене, а иногда и модель.

“ Модель? Ты хочешь сказать, что он стоит вот так, без одежды?

- Когда его об этом попросят.

- Когда ты наблюдаешь за ним?

“Вот как я делала эти рисунки, папа”.

-Ты нарисовал эти картинки? Он начал подбирать их, одну за другой, а затем ронять, как будто они были заражены. Он взял мое портфолио, открыл его и воскликнул: “Сколько раз ты делал это?” Я на мгновение забыл об одном неподобающем рисунке, иначе попытался бы помешать отцу рыться в моем портфолио. Когда я вспомнил, было уже слишком поздно. Он держал оскорбительный рисунок на расстоянии вытянутой руки и протяжно присвистнул поджатыми губами. Затем он сказал, обращаясь не ко мне, а к самому себе: “Да, они длинные, все в порядке”. Потом он спросил меня: “Тебе обязательно было тереть их, чтобы они стали такими длинными?”

“ Папа! - Позвал я.

Он разорвал рисунок надвое. Затем разорвал его на четыре части. Затем на восемь, и на мелкие фрагменты. Он подбросил в воздух охапки разорванной бумаги, и они упали вниз, как снежинки. “Почему бы тебе не бросить эту художественную глупость и не заняться каким-нибудь приятным хобби? Ты когда-нибудь думал о верховой езде? Хотел бы ты иметь лошадь? Я покачал головой. - Я куплю тебе мерина, - сказал он и вышел.

Чтобы сохранить все работы, которые я закончил к тому моменту, — несколько портфолио и несколько холстов, — я спрятал их на чердаке. Мой отец забрал все остальное содержимое моей мастерской, запер ее и купил за высокую цену арабского мерина гнедой масти, которого я назвала Жерико в честь известного художника, рисовавшего лошадей, хотя конюх, слуги и все остальные звали его Джерико. Спотисводу Уортену пришлось лечь в больницу. Я улизнула с урока верховой езды, чтобы навестить его там. Старый художник был очень болен и едва мог говорить. Я сказал, что сожалею, что мне пришлось прервать свои занятия с ним. Я многому научился, сказал я. Я был очень благодарен. Для меня это был значимый опыт. Ничто из того, что я когда-либо рисовал, не было таким интересным, как тело Тейта Коулмана.

- Это тело, - с трудом выговорил Спотисвуд Уортен, - было найдено с большим камнем, привязанным к шее, в реке, немного ниже по течению.

Я пыталась забыться в верховой езде: со всем рвением, которое я отдавала живописи, я изучала и практиковалась в манеже, причудливом слове, обозначающем причудливое искусство верховой езды. В то время, когда большинство женщин все еще ездили в дамских седлах в своих длинных платьях, я удивленно смотрела на свои бриджи и английское седло для прыжков. Я брал Жерико на длительные прогулки в Пуласки-Хайтс, к западу от Литл-Рока; я доехал до горы Пиннакл и возвращался обратно так быстро и яростно, что прохожие думали, что меня преследуют. Иногда конные полицейские действительно преследовали меня, чтобы узнать, не нужна ли мне помощь, или выяснить, почему женщина была в брюках в черте города Литл-Рок, но они никогда не могли поймать меня или остановить. Я перепрыгивал все более высокие заборы и стены, поваленные стволы деревьев, все, что попадалось на моем пути. Удивительно, что я не сломал себе шею. Я брал уроки падений, и у меня было несколько падений, и не раз я был порезан и ушиблен, но никогда ничего не ломал ... за исключением, в конце концов, одной ноги Жерико, сломанной так сильно, что его пришлось застрелить.

На следующий день после того, как Жерико был застрелен, в августе 1908 года, я упаковал чемодан и сел на поезд до Чикаго. Меня не было несколько дней, прежде чем моя мать, или сестра, или единственный оставшийся дома брат, Генри, заметили мое отсутствие, и Сирилла написала мне, как они выразили удивление по поводу того, что папа не только разрешил мне уехать, но и перевел в чикагский банк сумму, достаточную для содержания меня там в течение года. Смягчился ли он в зрелом возрасте? Чувствовал ли он вину за то, что лишил меня творчества? Он ведь не просто позволил мне покинуть гнездо? Что бы они все делали без меня? Как бы папа обошелся без меня? Он говорил, что надеется, что Сирилла сможет научиться заменять меня, и тогда еще никто точно не знал, что он имел в виду, но Сирилла знала, и она спросила меня в письме, правда ли, что от нее ожидают, что она заменит меня и в этом отношении. Я сказал ей, что не позволю ему так с ней поступить.

Два бронзовых льва стояли по бокам от входа в Чикагский институт искусств, огромное новое здание в популярном стиле итальянского Возрождения. Проходя между львами, я чувствовал то же самое, что древние хетты и микенцы чувствовали у своих львиных ворот — что я приобретаю силу и энергичность животных, что я могу делать все, что захочу, что ничто меня не остановит. Таким образом, я был готов к шоку от картин, которые увидел в музее. Вспомните, я никогда раньше не видел произведений искусства в оригинале, за исключением нескольких его собственных картин, которые показал мне Спотисвод. В Арканзасе не было музеев. Плохие черно-белые репродукции в дешевых книгах по искусству, которые у меня были или которые я мог одолжить, не подготовили меня к встрече с оригиналами. Теперь я понял, почему Спотисвод ненавидел импрессионистов: они нарушали все правила, которые он вбивал в меня. А современные художники, более поздние, чем импрессионисты, были еще более экстравагантными. Я долго стоял перед огромной, похожей на гобелен парковой сценой, выполненной крошечными точками художником по имени Жорж Сера. Но даже цвет его лица был мягким по сравнению с цветом лица другого француза по имени Поль Гоген, который, как мне было грустно узнать, умер пять лет назад. Если бы только я мог заниматься с ним, а не со Спотисводом! Я очень долго стоял перед картинами Гогена.

Наконец я оторвался от музея и посетил классные комнаты и студии. Осенний семестр еще не начался, но комнаты были готовы, ряды мольбертов стояли как на какой-нибудь фабрике, а на стенах висели примеры студенческих работ предыдущего года. Я изучил их, найдя рисунки и картины степенными, нудными и дилетантскими по сравнению с произведениями искусства, которые я только что видел в музее. Я заметил, что у каждой картины или рисунка была дата и обведенный кружком номер: 1, или 2, или 3, и я предположил, как оказалось, правильно, что эти цифры были ежемесячным рейтингом работ каждого студента в соответствии с французской академической системой преподавания. Добьюсь ли я когда-нибудь 1-го или даже 2-го места? На доске объявлений я нашел список имен и численного рейтинга студентов. Девятьсот тридцать семь начинающих художников! Я отметила имя № 937, Мэрибелл Кертис, и подумала, что бедняжка, должно быть, ужасно себя чувствует. Что, если я сама стану № 938? Нет, я был слишком хорош, я был слишком уверен в себе, но мне не нравилась мысль обо всем этом соревновании.

Чикаго был таким огромным местом. Я был готов к тому, что он окажется в сто раз больше Литл-Рока, но я не знал, что он будет таким плотным, таким темным, таким вертикальным и таким плоским, и таким ветреным, и таким многолюдным, и таким дымным, и таким темным, и таким шумным. Мне было трудно понимать, как люди разговаривают, и они, казалось, совершенно не понимали, о чем я говорю и спрашиваю. После особенно раздражающей попытки пообщаться с кондуктором трамвая я сказал вслух: “С таким же успехом я мог бы быть во Франции!”

Это небрежное замечание заставило меня надолго задуматься.

Те смелые художники, чьи работы висели в Институте, Сера и Гоген, были французами. Спотисвод Уортен рассказывал мне, что все великие художники последних ста лет без исключения были французами (только до Фантен-Латура, конечно). Я прочитал статью в одном из художественных журналов Спотисвуда об американке с французским именем мисс Мэри Кассат, которая жила в Париже, ей было за шестьдесят, после того как она много лет училась у импрессионистов, особенно у того, кто умел рисовать лучше всех, человека по имени Эдгар Дега, ныне слепого, которому перевалило за семьдесят. Мисс Кассат, как и я, была дочерью богатого американского банкира. Отнеслась бы она с пониманием к моей истории и ситуации, если бы я мог встретиться с ней и поговорить? Не могла бы она представить меня месье Дега?

Я никогда не поступал в Чикагский художественный институт. Я никогда не познакомился бы с Мэри Кассат, не говоря уже об Эдгаре Дега, но я положил свой сундук обратно в поезд, предварительно сняв все деньги, которые мой отец отправил в чикагский банк. Я отправила отцу телеграмму следующего содержания: "ПЕРЕДУМАЛА, ПЕРЕСТАНЬ ЕХАТЬ В ПАРИЖ, ОСТАНОВИСЬ, ДА, ПРОДОЛЖАЙ, ВОЗМОЖНО, ТЫ ЗАСТАВИШЬ СИРИЛЛУ ПЕРЕСТАТЬ ЛЮБИТЬ ВИРИДИС".

Ужасная вина, которую я должен был испытывать за эти слова, была стерта волнением от того, что я собирался сделать.

В Нью-Йорке я обнаружил, что мне понадобится паспорт и ждать его придется несколько дней, и я воспользовался возможностью посетить тамошние музеи, где я видел все больше и больше импрессионистов и модернистов. На некоторых картинах были надписи: " ПРИОБРЕТЕНО БЛАГОДАРЯ ЩЕДРОСТИ МИСС МЭРИ КАССАТ", и я постоянно фантазировал о том, что щедрость мисс Мэри Кассат изменит мою жизнь.

Эта фантазия поддерживала меня во время ужасного перехода через океан. Ты можешь представить себе океан, Лата? Ты можешь представить воду во всех направлениях, с волнами, поднимающимися на пятьдесят или шестьдесят футов? Лодка, на которой я плыл, пароход под названием "Лузитания", тот самый, который был потоплен подводной лодкой семь лет спустя во время Первой мировой войны, был огромным судном водоизмещением более тридцати тысяч тонн, но даже при таких огромных размерах его подбрасывало на волнах, как игрушку. Море было таким неспокойным, что экипаж сам испугался и убедился, что мы утонем. Все пассажиры были больны или напуганы до смерти, или и то и другое вместе. Я начал верить, что смерть в море станет моим наказанием за то, что я отдал Сириллу моему отцу.

Но само путешествие казалось достаточным наказанием и длилось почти неделю. Когда Нейл в первый раз избежал электрического стула, я уже познал чувство выживания, когда мне дали еще один шанс. И восторг от того, что я выжил, не покидал меня во время некоторых разочарований, которые последовали вскоре после этого: когда я прибыл в Париж, горя желанием встретиться с мисс Мэри Кассат, я обнаружил, что американская леди вернулась в Филадельфию с продолжительным визитом. Я попытался самостоятельно навестить Эдгара Дега, но мне сказали, что он не принимает посетителей.

Париж называют Городом Света, но мне с самого начала показалось, что это Город Грязи: грязные улицы, заполненные чумазыми людьми, безумно спешащими неизвестно куда. Если Чикаго напугал меня, то Париж поверг меня в ужас. Вы не можете себе этого представить. С момента моего приезда в Чикаго мне было неудобно гулять одному по городу; это чувство усилилось в Нью-Йорке, а теперь, в Париже, стало почти невыносимым. Мужчины и женщины пялились на меня, или я думал, что они пялились, и обменивались замечаниями между собой, или я думал, что они пялились, понимая некоторые их слова, поскольку не забыл мои домашние уроки французского. Когда я услышал, как мужчина воскликнул своему спутнику: “Ты как вурдалак?” Я знала, что он имел в виду только цвет моих глаз, но мне было неловко.

В первые дни в Париже я старался держаться подальше от улиц, посещая великие музеи, Лувр и Люксембург, но великолепие их шедевров, мой первый взгляд на такие невероятные картины Боттичелли, Тициана и Пуссена дали мне твердое убеждение, что я никогда не смогу написать ничего, достойного холста, на котором это будет написано.

Каким бы странным, огромным и грязным ни был Париж, я бы не осталась там, если бы в октябре случайно не встретилась с другой американской девушкой моего возраста по имени Маргарет Томпсон, которая была из Фресно, Калифорния, и гостила у своей тети в Париже. Как и я, Маргарита хотела изучать искусство и намеревалась поступить в Школу изящных искусств. Мы с ней обнаружили, что у нас есть общее прошлое: мы выросли в маленьких американских городах с состоятельными отцами, которые нанимали частных репетиторов по французскому, и мы оба делали копии Gibson girls для друзей в старших классах. Но Маргарита никогда не рисовала с обнаженной натуры, даже с обнаженной женщины, даже с самой себя наедине, и когда вступительные экзамены в Школу изящных искусств потребовали, чтобы мы рисовали с обнаженного мужчины (разумеется, в набедренной повязке), Маргарита едва могла твердо держать карандаш и была близка к обмороку. Я сдал экзамен без труда, но вместо этого Маргарите пришлось поступить в Школу Большого Шомьера, и мы с ней отдалились друг от друга. Но не раньше, чем мы отправились вместе, чтобы тетя Маргариты представила нас американке по имени мисс Гертруда Стайн, которая жила на улице Флерюс в чудесном доме со своей подругой, мисс Элис Токлас. Тетя Маргариты, мисс Аделаида Харрис, сама художница, вместе с мисс Стайн посещала воскресную школу христианских наук в Сан-Франциско, и они были старыми подругами. Во время моей короткой беседы с мисс Стайн, которая произвела на меня впечатление самой эмансипированной женщины, которую я когда-либо встречал, я узнал, что она невысокого мнения об Школе изящных искусств, и я сам начал задаваться вопросом, чем она лучше Чикагского института искусств. Пробыв там несколько недель, я перевелся в Академию Жюльена, где был намного счастливее. Я оставался там почти три года. Некоторым моим одноклассникам, таким же малоизвестным тогда, как и я, было суждено стать знаменитыми.

В ноябре я провел всю субботу и воскресенье на выставке Осеннего салона, где впервые увидел картины группы пока еще малоизвестных художников, которых насмешливо называли фовистами, что означает “дикие”. На этой выставке я узнал о трех качествах, которые хотел привить своему искусству: цвете, простоте и спонтанности. В то воскресенье, когда я открыла для себя фовистов, я также познакомилась с девушкой по имени Коко, которая стала моей лучшей подругой на следующие несколько лет, француженкой на два года старше меня, но выглядевшей моложе. Недавно она стала очень известной, но вы бы не узнали ее имени. В те годы она была таким же никем, как и я, хотя знала нескольких художников, которые уже были на пути к репутации и деньгам.

Коко не была зачислена в Академию Джулиана, но посещала Академию Гумберта и теперь зарабатывала на жизнь рисованием рисунков на фарфоре. Ее происхождение было совсем не похоже на мое; Коко никогда не знала своего отца и даже не знала, кто он такой, и до недавнего времени жила со своей матерью, странной затворницей, которая зарабатывала на жизнь вышиванием рисунков, нарисованных для нее Коко. Но Коко поссорилась со своей матерью и недавно переехала в собственную квартиру в Отей, в западной части Парижа. Ей нужна была соседка по комнате, чтобы помочь с арендной платой, а мне нужен был компаньон в одиноком мире большого города. Так что, возможно, мы были созданы друг для друга.

Мы с Коко, несмотря на наши различия в происхождении, языке (но я переняла французский сленг от Коко так же быстро, как она его произнесла) и темпераменте (я считала себя более серьезной и сдержанной, чем моя взбалмошная подруга-француженка), очень полюбили друг друга. Коко, несмотря на все ее беззаботные, капризные, даже легкомысленные манеры, была предана “современному” искусству и стремилась стать хорошей художницей в своем собственном стиле, и мы с ней много говорили об искусстве. Отей находится на окраине Булонского леса, большого лесного парка, и там мы подолгу гуляли вместе и говорили о различиях между фовистами и более поздними художниками-геометрами, называемыми кубистами. Я был рад узнать, что в Отее есть знаменитый бег с препятствиями, где я мог наблюдать, как лошади преодолевают барьеры так же высоко, как это делал Жерико, и мы с Коко вместе ходили на скачки, хотя не могли позволить себе заключать пари.

УКоко было несколько друзей, с которыми она хотела меня познакомить: в частности, испанский художник по имени Пабло и его любовница по имени Фернанда, которая помогала ему содержать. Я никогда не встречал “любовницу”, и эта идея меня взволновала.

Но сама Коко была на пути к тому, чтобы стать любовницей темноволосого поляка по имени Вилли, которое она произносила как Ви—ли, и ей очень хотелось, чтобы я, чье имя она произносила как Ви—ри-ди, познакомилась с ним после того, как он вернется из путешествия по Голландии. Вилли было двадцать восемь (столько же, сколько было Нейлу Чисму, когда я впервые встретил его), и Коко сказала, что он “знал всех” и писал совершенно невероятные дикие стихи. Коко был представлен ему их общим другом Пабло.

Коко была худощавой и высокой, с необычным овалом лица и темными волосами, но я никогда не считал ее особенно хорошенькой, и на самом деле она считала себя довольно невзрачной. Но она вызвала у меня зависть, потому что у нее был такой парень, которым она никогда не уставала хвастаться, и потому что она только что продала свою первую картину! Я никогда не продавал картин и пока не мог себе этого представить. Но Коко это сделала и попросила меня помочь ей доставить картину, и я узнал адрес, потому что бывал там раньше: улица Флерюс, 27. “ Мадемуазель Гертруда Стайн, ” представился я. “ Вы ее знаете? ” спросила Коко. “Мы встречались”, - сказал я, и действительно, моя соотечественница мисс Стайн сердечно приняла меня, когда я сопровождал Коко, чтобы доставить картину, на которой был изображен Вилли в центре в окружении Коко и их друзей Пабло и Фернанды. Оказалось, мисс Стайн была заинтересована в покупке картины Коко прежде всего потому, что на ней был изображен Пабло, к которому она питала экстравагантное уважение, и она показала мне ее брутальный портрет, написанный Пабло. Позже Коко повела меня посмотреть убогую, захламленную студию испанца в здании под названием "Стиральная машина" на вершине холма Монмартр, чтобы показать мне возмутительную картину, которую испанец недавно закончил. На нем была изображена группа из пяти уродливых проституток, и Коко утверждала, что она позировала или, по крайней мере, вдохновляла вторую “леди” слева, и я должен был признать, что, по крайней мере, у этой леди были лучшие лицо и фигура, чем у остальных четырех, которые были гротескными. Я считал себя непредубежденным - или пытался быть таким, — но я думал, что Пабло был не просто фовистом а фу, и что это была худшая картина, которую я когда—либо видел.

Картина, над которой Коко работала в течение некоторого времени (и один из важных уроков, которые я усвоила от Коко, заключается в том, что совершенно нормально тратить месяцы на одну картину, даже если в итоге она выглядит так, как будто ее нарисовали за одно утро), была дополнением к той, которую она продала Гертруде Стайн: это было гораздо большее полотно, и на нем были изображены восемь или девять человек, собравшихся вокруг Вилли. Двумя из этих людей были Гертруда Стайн и ее брат Лео. Коко нарисовала мисс Стайн гораздо более лестно, чем Пабло, — возможно, в надежде, что мисс Стайн захочет купить картину, когда она будет закончена, и заплатит достаточно, чтобы обеспечить ее одеждой и едой на следующий год. Картина уже включала портреты Вилли и нелестный автопортрет Коко, а также Пабло и Фернанду. Теперь Коко хотела, чтобы я позировала, чтобы она могла включить меня в групповую сцену, и она продолжила изображать меня на картине, третьей фигурой слева, под одной из экстравагантных шляп с цветами, в которые Коко любила меня наряжать. Это своего рода парафраз, не копия, а повторение — конечно, без гротеска — картины Пабло "Пять проституток". На заднем плане даже есть пасторальный пейзаж с Пон-де-Пасси, мостом, который мы любили рисовать. На картине я выгляжу красивее, чем я есть на самом деле. Недавно я увидела его фотографию в художественном журнале. Эта картина выполнена в том же стиле, который позже создал репутацию Коко: соблазнительные и чарующие цвета, в основном пастельные, бледно-голубые и фиолетовые, несравненные розовые, но по сути несколько наивные, декоративные, модные, преходящие, лишенные содержания или глубины. Но эта картина, возможно, моя единственная маленькая претензия на бессмертие. У каждого человека огромные радужки, которые стали визитной карточкой Коко, и хотя мои радужки ярко-зеленые, они не передают моей индивидуальности. Люди Коко, казалось, никогда не обладали душой.

Коко наконец-то представила своего Ви-ли своему Ви-ри-ди, и его первыми словами, обращенными ко мне (после того, как он низко наклонился, чтобы впервые в моей жизни поцеловать мне руку), были “Мы уже встречались”. Когда я выглядела озадаченной, пытаясь вспомнить, где мы встречались, он указал на теперь уже законченную картину Коко и сказал: “Это ты там, наверху, моя сладкая”. Я был удивлен, увидев, что Коко несколько польстила ему за его центральное положение в ансамбле: на самом деле он был толстым — или, ну, не сильно толстым, а мясистым, тем, что люди здесь назвали бы пухлым, и не таким броским, как заставила меня ожидать Коко или ее портрет. И следующее, что он сказал мне, первый из многих вопросов, которые он задавал мне, не давая возможности ответить на них, был “Ты девственница? Нет, ты не девственница. И откуда я знаю? Из-за формы твоего лба, вот здесь, и из-за твоего аромата. Спроси мадонну, ошибался ли я когда-нибудь. А, Мадонна? Нет, твой лоб и твой аромат говорят мне, что ты давным-давно потеряла девственность. Я ошибаюсь?”

Мне пришлось покачать головой, не потому, что он был неправ, и не для того, чтобы сказать ему, что он не ошибался, а из удивления, что он должен это знать. С тех пор часто, глядя на себя в зеркало, я обращал особое внимание на свой лоб, но не мог сказать, что в нем было такого, что выдавало мой секрет.

Вилли остался у нас на ночь. Хотя у меня была отдельная комната в квартире, я могла слышать их и долго лежала без сна, стыдясь себя за то, что подслушивала, шокированная Коко, испытывающая отвращение к Вилли, очарованная, увлеченная, восхищенная, озадаченная, встревоженная, оскорбленная и, должна вам сказать, возбужденная, похотливая, жгучая.

На следующий день, после ухода Вилли, у меня возникло смелое желание спросить Коко: “Сколько раз вы с ним ... совокуплялись?”

“Совокупляться? ” переспросила Коко и рассмеялась. “О, теперь, Вириди, ты имеешь в виду то, что Вилли называет "игрой в пупки", или ты имеешь в виду "полуночный перекус", или "поездку", или "зверя с двумя спинами", или "срывание розы", или "вязание крыльев", или "битву’, или "закапывание сосновой шишки’, или "пение йодлем’, или что-то еще? Есть так много способов. Мы используем их все. Я не веду подсчет. Ты говоришь, что ты не девственница. Как ты это делаешь?”

“Осторожно”, - сказал я, вспомнив анекдот, который я слышал о дикобразах. Коко рассмеялась, и мы, две подружки, которым было неловко говорить о сексуальных вопросах, сменили тему.

Но если девушкам неловко обсуждать секс, как мне сейчас с вами, то мужчины в своей стихии, и я всегда была шокирована или притворялась, что шокирована, когда Вилли, Пабло и их друг Макс рассказывали грязные истории или отпускали сексуальные комментарии в нашем присутствии. Коко сказала мне, что была рада за них, когда они становились непристойными, потому что это удерживало их от насилия, что происходило всякий раз, когда они говорили об искусстве.

Макс не был художником, просто продавцом в универмаге, который время от времени писал странные стихи. Макс был безумно влюблен в Пабло, хотя и не был гомосексуалистом. Пабло продолжал уговаривать Макса сводить меня в оперу. Макс сказал, что взял бы, если бы у него была свободная одежда, но его одежда была ужасной, поношенной и грязной. Пабло спросил его, почему он не украл какую-нибудь приличную одежду из универмага, в котором работал. Потому что в его отделе не продавалась мужская одежда. Почему он просто не взял меня покататься на лодке? Или на воскресную дневную прогулку в La Grande Jatte? Потому что он не любил гулять на свежем воздухе. Почему он просто не затащил меня в постель?

Никто не спрашивал меня, что бы я сказала, если бы Макс, наконец, попросил отвезти меня куда-нибудь. Я не думала, что согласилась бы. Макс был, помимо своего ужасного наряда, почти лысым, в очках и ниже меня ростом, что было не так уж плохо, но у него также была грудь, покрытая густыми вьющимися черными волосами, которые он выставлял напоказ так часто, как только мог, особенно когда исполнял свою сценку, изображая “босоногую танцующую девушку”, что было веселым, но скандальным. Он тоже был евреем. Я никогда раньше не знал и не видел евреев (немногие в Литл-Роке были владельцами таверн или торговцами, с которыми я никогда не торговал), но если все евреи были такими, как Макс, я боялся, что они все мне разонравятся. Он был крикливым, клоунским и сумасшедшим, со злобной жилкой. Когда Вилли, Пабло и Макс сидели вокруг да около, распаляя своих врагов и споря об искусстве, Макс мог стать вокально более злобным, чем двое других. На этих посиделках, которые обычно проходили в "Стиралке" или иногда в "Остинз", баре на улице Амстердам, который они любили посещать, трое мужчин становились шумными и неистовыми, в то время как мы, три женщины, смотрели и слушали, или мы с Коко болтали, не обращая внимания на Фернанду, которая не нравилась ни одной из нас, и это чувство было взаимным.

Я полюбил абсент, любимый французский ликер, зеленый и горький, по вкусу напоминающий лакрицу. Но я должен был быть осторожен. Я знал, что моя мать была алкоголичкой, и не хотел быть похожим на нее. Вилли и Коко не были заядлыми алкоголиками. За едой у каждого была бутылка вина, и мне тоже приходилось быть осторожной, потому что я искренне полюбила и белое, и красное, но никто из них сильно не пил, за исключением того, что примерно раз в месяц Вилли, Пабло и Макс решали устроить одну из своих попоек, что, как ни странно, не делало их более буйными или непослушными, а, скорее, делало чрезмерно вежливыми друг с другом и с нами, девочками.

Вилли ночевал в квартире Коко примерно три раза в неделю; Коко ходила к Вилли примерно раз в неделю. Коко сказала мне, что ей не нравилось у него дома — им всегда приходилось заниматься любовью в кресле, потому что его кровать была “священной”. У Вилли было много странных идей, которые Коко подробно изложила мне.

Всякий раз, когда Коко оставалась ночевать у Вилли, а я оставался один, я начинал страдать от тоски по дому: не то чтобы мои одинокие ночи в Литл-Роке были немного приятнее или даже комфортнее, чем мои одинокие ночи в Париже, но то, что одиночество в Арканзасе было само собой разумеющимся, естественным состоянием, тогда как одиночество в Париже было неестественным и его трудно было вынести. У меня даже возникло искушение подбодрить Макса. Спать с Максом, возможно, лучше, чем провести ночь, представляя, что делают в этот момент Коко и Вилли.

Однажды субботним вечером летом 1909 года я, как обычно, предавался мечтам о Коко и Вилли, когда раздался стук в дверь, и я, гадая, может быть, это наконец Макс, открыл ее и увидел Вилли. “ Боже, Вилли! - Воскликнул я. - Я думал, Коко у тебя дома.

“ Так и есть, ” сказал он. “ Могу я войти? Не дожидаясь ответа, он вошел в квартиру, и как только я закрыла дверь, он страстно обнял меня и попытался поцеловать.

Я повернула голову набок, чтобы избежать его поцелуя, и прижалась к его большой груди. “ Вилли! Что ты делаешь?!

“Ô combien je t’aime!” он дышал прямо мне в ухо. “Я обожаю тебя! Я должен обладать тобой! Встреться моими губами с твоими!”

Я уставилась в его глаза, которые были карими и большими, как у Коко, и казались еще больше по сравнению с его ртом, который был крошечным, как пименто. Я позволила пименто немного размяться у меня во рту, прежде чем снова прижаться к нему и спросить: “Вы с Коко снова поссорились?”

“Я не видел Мадонну сегодня вечером”, - объяснил он. “Я оставил ей записку, в которой сказал, что мне пришлось ненадолго отлучиться и я скоро вернусь, и попросил ее подождать меня. Я сделал это, чтобы улизнуть в это место и быть с тобой”.

“ Это был подлый трюк, ” сказал я. - Коко будет в ярости на тебя.

“ Ты ей не скажешь, - сказал он. “ Пойдем, я прочту тебе стихотворение, которое вдохновило тебя. Он достал из одного из своих карманов листок бумаги и прочитал его мне. Стихотворение называлось “Ланди после обеда ланди”, пьеса о моем имени Понедельник, и написано оно было так, как будто он сочинил его в следующий понедельник после того, как в эти выходные мы занимались любовью. Он описывал наши занятия любовью так, как будто это был свершившийся факт, и вспоминал это в мельчайших подробностях, но с лестными чувствами: Эта женщина была такой прекрасной, что я чувствовал себя прекрасно (Эта женщина была так красива, что напугала меня), и Elle balla имитировала ритм существования (Танцуя, она имитировала ритм существования), и Qu'elle les dresse ses mains énamourées devant mon sexe (Пусть она поднимет голову). томящиеся от любви руки перед моим сексом), и так далее. Я попытался вспомнить, слышал ли я что-нибудь из этих строк раньше. Я был тронут тем, что такой великий поэт — Пабло называл его величайшим поэтом эпохи — написал для меня оригинальное стихотворение ... если оно было оригинальным — даже если стихотворение касалось не столько моей специфической идентичности как личности, сколько сексуальных актов, которые мы еще не совершали. Закончив стихотворение, он с тоской посмотрел своими карими глазами мне в глаза и сказал: “Давай сделаем это побыстрее!”

Я произнес французские слова, которые грубо, но честно означают: “Ты просто пришел сюда потрахаться”.

Вилли был ошеломлен. Но он был готов к этому: “Нет, конечно, нет”, - сказал он. “Я пришел сюда, потому что мне нужно узнать ваше мнение о последних картинах Пабло, но я думаю, мы сможем поговорить более свободно после того, как посадим соловья в клетку”.

Я был готов к этому: “Я бы лучше сначала послушал, как поет соловей”.

“ Пока он немой. Ему нужна только клетка. Клетка новая, и он никогда не был там раньше, но он знает, что она сделана из красивого теплого красного золота ”.

Вилли пробыл у меня два часа, дольше, чем Коко должна была ждать его, и когда он увидел, что его лучшие уговоры не подействовали, он даже попытался воззвать к моему интеллекту, что стоило ему огромных усилий: “Что ж, если ты не можешь раздвинуть ноги, открой свой разум и скажи мне, что ты думаешь о картинах Пабло”.

Я был в игре. “Я не видел его последних работ, того, что вы называете научным кубизмом. Мне не понравились демуазель.”

“ Ха! Я тоже. Чего вы нашли в нем недостающего, мадемуазель Манди? Преображение негритянской скульптуры? Неправильно расположенные физиономии?”

“Я думаю, ” заявил я, - что Природа восхищается геометрией, но совершенствует ее во всех Своих творениях. Художник не должен возвращаться к геометрии”.

Вилли уставился на меня, как будто он не слушал, но теперь был готов. “Не могли бы вы повторить это?”

Затем я развил эту идею — мое довольно твердое убеждение в то время и с тех пор — что геометрия не должна подчеркиваться в ущерб реальному внешнему виду. Это было больше, чем рассчитывал бедный, развратный Вилли; когда он, казалось, задремал, я привел пример, который немного разбудил его: “Это как если бы я нарисовал твой скелет и назвал его твоим портретом. Не то чтобы ты не выглядела бы лучше, будь ты более костлявой. Я поддразнивающе рассмеялась.

Но он только раздраженно ответил: “Ты хочешь сказать, что я страдаю ожирением”.

“Нет, я просто высказываю свою точку зрения”.

“Если бы я был худым, ты занялся бы со мной сексом?”

“ Нет. Ты принадлежишь Коко.

“Я не принадлежу ей! Ни кому-либо еще! Я свой! Я не принадлежу ни ей, ни мне не принадлежу она. Мы даже не женаты.

- Она сказала, что ты сказал ей, что “мы женаты практически”, - сказал я.

Он попробовал зайти с другой стороны. “ Вы американка, ” сказал он с презрением. “Вы, американцы, все ханжи, и вы, вероятно, фригидны”.

Я никогда не слышал этого слова в его сексуальном значении; я интерпретировал glaciale как бесчувственный, которым я не был, или сдержанный, которым, к моему смущению, я, к сожалению, был. “Вы, французы, - сказал я без обиняков, забыв, что он не француз, а славянин, - все распутники, а вы развратны”.

“Мы ценим секс так же, как вино. Жизнь без него немыслима”.

- Но не при каждом приеме пищи.

“ Почему бы и нет? Ты говоришь, что ты не девственница, моя Виридис, и я верю тебе, но ты когда-нибудь предавалась наслаждению до пресыщения? Ты когда-нибудь делал это дважды за одну ночь? Нет, я думаю, что нет. Секс - это жажда и аппетит. Ты когда-нибудь был удовлетворен? Твои оргазмы мощные?”

Я не слышал об оргазмах и не мог догадаться, что он имел в виду…что за выражение ты использовал? “Перебраться через гору”? Да, я не знал, что он имел в виду перебраться через гору. Я не девственница, нет, отнюдь нет, но Йе Н'avais не забывай joui, как это, я никогда не был satisfaite, у меня никогда не было перебраться через гору. Вилли, казалось, ждал ответа — этот человек, который никогда не хотел ответов на свои вопросы, на которые сам отвечал. Я ничего не сказал.

Он пошел другим путем. “Покажите мне свои картины. Позвольте мне взглянуть на ваше искусство. Если я не могу восхищаться красотой твоего ничем не украшенного тела, позволь мне увидеть твои самые интимные ягодицы.”

“Все мои картины, - сказал я ему, - находятся в моем кабинете в Академии Жюлиана. Здесь у меня ничего нет”.

Он вздохнул и, казалось, собирался сдаться, но попробовал еще раз, последнюю уловку. “ У тебя овуляция и ты боишься забеременеть? Очень хорошо, позвольте мне попробовать ”Новый порт"."

“ Моя девятая дверь? Что это?

“Не будь наивной. Посчитай свои дебюты. Который девятый и последний?” Когда я казался озадаченным, он направлял меня: “Начни со своих ушей, два, глаз, два, ноздрей, два, рта, один, вниз”.

“О”, - сказал я. “Нет”, - сказал я.

“Та дус роуз. Ты там все еще девственница, нет? Я буду нежен. Я возьму твою розу очень медленно и с самыми восхитительными ощущениями. Тебе это понравится. Ты станешь зависимым от нее, так что, когда бы я ни попросил снова, она будет моей, единственной. Ты даже будешь умолять меня взять его, когда я смогу укрепить свой памятник”.

Я рассмеялся, чтобы избавиться от смущения. Я рассмеялся над этими словами, faire raidir mon monument, такое тщеславное самомнение. Я нарисовала в своем воображении картину его пениса в виде памятника, приближающегося к моей девятой двери, и нашла это забавным, не в силах удержаться от смеха. Лицо Вилли начало сильно краснеть, он бросил на меня презрительный взгляд и исчез.

Я, конечно, не стал рассказывать Коко об этом визите. Всякий раз, когда я видела Вилли после этого, всегда в компании Коко, я не могла подавить короткое тихое хихиканье, похожее на спонтанную отрыжку, или короткую прогулку на полпути в гору, и он очень старался притвориться, что меня не существует. Но в моменты уединения я ловил себя на том, что представляю, на что было бы похоже, если бы я позволил памятнику Вилли войти в мою девятую дверь.

У меня закончились деньги. Средств, которых, по расчетам моего отца, хватило бы мне на год в Чикаго, не хватило бы и на год в Париже. Я откладывал письмо домой, чтобы попросить о большем. Теперь я должен был это сделать. Это было трудное письмо с извинениями. Я описал Академию Жюльена и моих тамошних учителей, особенно месье Леви, который был ответственен за то, что я получил оценку № 3 в школе, и который поощрял меня сопротивляться искушению стать более фовистом. Я объяснил или попытался объяснить, что такое фовизм, но потом понял, что эти страницы не произведут на моего отца никакого впечатления, поэтому я быстро довел свое письмо до конца: что я самореализовываюсь, что я очень хочу остаться еще на год или около того в Париже, что я надеюсь, что он поймет, и что я надеюсь, что он пришлет деньги как можно быстрее.

Я отправил письмо по почте, но понял, что может пройти месяц или больше, прежде чем оно дойдет до него и вернет мне его ответ, и я не мог занимать у своих друзей, которые были не лучше меня. Я сказал месье Леви, что мне придется бросить Академию Жюльена, потому что я не смогу оплатить обучение. Он предложил мне попробовать продать несколько моих картин и договорился со своим другом, директором небольшой галереи, устроить для меня выставку. С помощью Коко и по совету Пабло и Макса (Вилли воздержался) я отобрал пятнадцать своих лучших картин, включая портреты моих друзей, виды Булонского леса, но в основном интерьеры интимных комнат, обычно без фигур, и Пабло одолжил мне несколько подходящих рамок на время выставки. Галерея смогла уделить мне только одну неделю, и это был не самый лучший сезон, и я продал только одну картину, мой портрет Пабло, человеку, который, как я подозревал, был просто его покровителем.

Прибыли от этой продажи хватило едва ли на две недели, и я не смог помочь Коко оплатить месячную арендную плату за наши апартаменты в Отей. В тот день, когда я сняла свою выставку, в галерею в последнюю минуту пришла посетительница, моя богатая подруга Маргарет Томпсон. Маргарите понравились картины, хотя она и не хотела их покупать. Мы вдвоем выпили по бокалу перно в соседнем кафе, и я узнал, что Маргарита бросила Школу Большого Шомьера, которая была слишком консервативной для нее, и теперь учится в Школе ла Палетт, где она быстро становилась немного фовисткой. Маргарет также вела еженедельную колонку для газеты своего родного города, Fresno Morning Republican, своего рода “Американка в Париже”, описывающую ее опыт учебы в художественной школе, и она хотела использовать меня и мое шоу в качестве темы колонки на этой неделе, в которой она намеревалась упомянуть моих “знаменитых” друзей: Вилли, Коко и особенно Пабло.

“Я и не знал, что они такие знаменитые”, - сказал я.

“Близкие друзья никогда не бывают знаменитыми”, - сказала Маргарет, достала свой блокнот и начала задавать мне вопросы о них.

“Тебе платят за ведение колонки?” - Спросил я.

“ Конечно, ” сказала Маргарет. - Десять долларов за бросок.

Не дожидаясь ответа отца на мое письмо, я написала редактору Arkansas Gazette, приложив образец одной из колонок Маргарет и спросив, не заинтересует ли Gazette, чтобы я писала для них нечто подобное еженедельно или даже ежедневно, если они этого захотят.

Ожидание ответа от Gazette помогло мне пережить мрачный период нищеты, кульминацией которого стало получение этого письма из дома:

Дорогая Виридис—

Рад наконец получить от тебя весточку. Хотел бы знать, что с тобой стало. Похоже, у тебя все в порядке. Всегда хотел сам увидеть Гей-Пэри, но так и не смог. Похоже, там есть на что посмотреть и чем заняться. Рад знать, что учителя считают, что у тебя все хорошо.

Хотелось бы сказать то же самое, но дела здесь идут неважно. Проблемы с твоей сестрой. У мальчиков все в порядке, Мэтью женился в июне, не знал, куда отправить тебе приглашение. Твоя мама почти все время гостит в Хот-Спрингсе. Врачи, похоже, не знают, что делать, просто делают ее счастливой и разумно трезвой.

Виридис, я не диктую это своему секретарю, а пишу сам. Ты должна была знать, что Сирилла никогда не сможет сравниться с тобой. Не знаю, почему я позволил тебе так думать. Она просто не могла этого вынести, а я не знал, что делать. Наверное, я был в отчаянии и слишком старался, и она не смогла этого вынести и попыталась покончить с собой. Ты не хочешь слышать подробности, это заставило бы тебя чувствовать себя так же ужасно, как и меня. Теперь я разоряюсь, оплачивая ее модные процедуры в дополнение к лечению твоей матери.

Так что, если ты думаешь, что у меня валяется куча денег, чтобы поддерживать тебя в высоком стиле в гей-паре, у тебя есть еще пара предположений, девочка. Я думаю, тебе лучше просто сесть на ближайший пароход и отправиться домой. Я серьезно. Делай, что я тебе говорю, и возвращайся прямо домой. Прилагаемый чек на Credet Lyonnaize (sp) предназначен для оплаты вашего билета на пароход и вашего билета на поезд из Нью-Йорка в LR, и ни на что другое, слышите меня?

Твой бедный старый отец действительно любит тебя и ужасно скучает по тебе, и ему не терпится снова обнять тебя и сказать тебе много-много приятных вещей. До скорой встречи.

СиДжейЭм

Дни после того, как пришло это письмо, все еще остаются сном, или, по крайней мере, я помню их не лучше, чем мы помним свои сны. Коко сказала, что я провела много недель, просто сидя в своей комнате и ничего не делая, только уставившись на свои бесполезные руки.

Что меня в конце концов спасло или восстановило силы, так это мое первое настоящее воспоминание о тех днях: я посмотрел на свои бесполезные руки и обнаружил, что в них письмо, которое, как я отчетливо помню, читал так, словно это было моим спасением, письмо от Томаса Флетчера, главного редактора Arkansas Gazette, который сказал, что да, им было бы интересно увидеть колонку, которую я, возможно, захочу написать, с перспективой регулярной публикации (в лучшем случае еженедельной, а не ежедневной). Я очнулся от своей фуги, или фанка, или какой-то другой депрессии, в которой пребывал, и написал колонку, которую озаглавил “Арканзасец в Париже", пытаясь запечатлеть для домашних виды, звуки и запахи Парижа. Моя первая колонка была посвящена уличной жизни: набережной Сены с ее многочисленными книжными киосками, где можно было очень дешево купить книги и гравюры; уличным музыкантам; шарманке, запряженной ослом; сильным серым упряжным лошадям с их тяжелыми повозками; цветастым, живописным чепцам, которые носили женщины, и неспособности чепцов скрыть печаль в их глазах. В течение нескольких недель после того, как я отправил ее Томасу Флетчеру, я опасался, что моя колонка передала меланхолию и страдания Парижа, но не его веселье. И все же, в конце концов, Томас Флетчер написал в ответ, что Gazette была бы счастлива использовать эту статью и последующие колонки на регулярной основе, хотя стиль или использование потребовали изменить название на “Арканзасец в Париже”, а от Томаса Флетчера потребовали закрасить синим карандашом мои упоминания о богемной свободной любви, выпивке и “абстрактном” искусстве. "Газетт" начала вести мою колонку еженедельно, и в Париже в те дни было возможно, хотя и трудно, прожить на 8,50 доллара в неделю, которые "Газетт" платила мне.

Маргарет Томпсон снова вошла в мою жизнь, спросив, не хочу ли я вступить в Американскую женскую художественную ассоциацию Парижа и показать свои работы на ежегодной выставке Американского клуба студентов-искусствоведов. Я сказал "да" и воспользовался случаем, чтобы поблагодарить ее за то, что она предложила мне то, что теперь было моим единственным средством к существованию, - вести колонку для Gazette. Мы, два обозревателя, обменялись заметками и впечатлениями. Маргарет вскоре покидала Париж, чтобы отправиться в путешествие по Бордо и, возможно, Испании. Хотел бы я поехать с ней? Я не мог себе этого позволить. Маргарита великодушно предложила оплатить мои расходы. Почему? “Потому что ты мне нравишься”, - ответила Маргарита. “Мне нравятся твои работы. Тебе нужно больше путешествовать, расширить свое представление о природе, побывать на солнечном Юге. Или ты боишься оставить своих знаменитых друзей?”

Нет, я слишком стремилась сбежать от своих знаменитых друзей, особенно от Вилли, который никогда не принимал отказов и по-прежнему пытался при любой возможности соблазнить меня, а если это не удавалось, оскорблять. Что касается Коко, наша дружба становилась натянутой не из-за ее подозрений (она подозревала, что Вилли изменял ей со всеми женщинами, которых знал ... кроме меня), а из-за наших художественных различий: картины Коко становились все более очаровательными, милыми, модными и, да, женственными; ей нравилась их женская утонченность, и она стремилась извлечь из этого выгоду; я думал, что ее картины становятся все более поверхностными и теряют содержательность как в сюжете, так и в форме, и я не мог удержаться, чтобы не высказать ей свои сомнения. В отместку за мои критические замечания по поводу ее женственного стиля Коко назвала меня дизайнером интерьера, у которого одни глаза, а ума нет. На самом деле, ее картины и мои в то конкретное время были похожи больше, чем можно было бы предположить по нашим аргументам, но мы разошлись идеологически и, наконец, географически. Я ездил с Маргаритой в Бордо.

Я никогда не возвращался в Париж, разве что проездом. С Маргерит я ездил в Бургос и Мадрид в мае и обратно на юг Франции в июне; в июле мы путешествовали по Швейцарии и Германии (Нюрнберг, Страсбург, Гейдельберг и Мюнхен). В августе мы арендовали студию на шесть недель в Брюгге. Затем мы ненадолго поехали в Лондон. Мне понравилось снова слышать английскую речь, и я решил изменить название своей колонки на “Арканзасец в Лондоне", которое в руках Тома Флетчера, конечно же, превратилось в “Арканзасца в Лондоне”. У Тома там жил двоюродный брат, маленький рок-музыкант по имени Джон Гулд Флетчер, который становился известным поэтом или пытался им стать, и когда Маргарита решила вернуться в Париж (учиться в La Palette, где она познакомилась со своим будущим мужем, художником Уильямом Зорахом), Джон Гулд Флетчер помог мне найти комнату на Сент-Мартин-лейн, а Том Флетчер повысил мою “зарплату” до десяти долларов за колонку. Я оставался в Лондоне всю ту зиму.

Прежде чем Маргарита вернулась в Соединенные Штаты и вышла замуж за Зораха, она пригласила меня присоединиться к ней весной и летом 1911 года, и мы вместе рисовали в Авиньоне, Сен-Реми, Арле, Ле-Бо, Мартиге и Марселе. Мы с ней разделяли огромную любовь к творчеству Винсента ван Гога и жалели, что не были знакомы с ним, и мы попытались найти места, которые он нарисовал в Арле, и каждый из нас нарисовал свои собственные версии маленького кафе в Арле, которое любил ван Гог; никто из нас не подражал ван Гогу, но мы были вдохновлены им и немного прониклись его страстью. В те дни еще мало что было известно или написано о жизни ван Гога, который сейчас очень знаменит, но я знал, что он был очень религиозным человеком, который оставался законченным скептиком, и я знал, что он долгое время балансировал на грани безумия. Я также знал, что за всю свою жизнь он продал только одну картину, и хотя он получил за нее немного больше, чем я получил за портрет Пабло, он жил в ужасном забвении и бедности. Картина, которой я больше всего горжусь, написанная в тот период, которая сейчас висит в офисе Gazette, называется "Оливковые деревья в Арле", и на ней изображен квартет низких, изогнутых деревьев, которые извиваются и поют под южным солнцем на фоне гор, больше похожих на картины Сезанна, чем ван Гога. На картинке я использовала не оливково-зеленый, а несколько оттенков зеленого, которые создают общий эффект оливкового: здесь сочетаются яблочно-зеленый, горохово-зеленый, морской зеленый, берилл, резеда, Кендал и дартмутский зеленый. Картина пронизана чувством надежды, радости и молодости, хотя я плакала все время, пока рисовала ее. Маргарита не могла понять, почему я плакал навзрыд, рисуя такую счастливую картину.

В октябре Маргарита, ее тетя и еще один друг готовились отправиться в путешествие, которое продлится семь месяцев и приведет их в Сан-Франциско через Восток. Маргарита пригласила меня приехать и заверила, что я смогу добраться по железной дороге из Фресно в Литл-Рок — после того, как, как она надеется, буду подружкой невесты на ее свадьбе. Я скучал по дому и сказал "да". Мы отплыли из Венеции, и я начал писать для Тома Флетчера статьи, озаглавленные “Арканзасец в Каире”, “Арканзасец в Александрии”, “Арканзасец в Палестине”, “Арканзасец в Порт-Саиде”, “Арканзасец в Калькутте”, “Арканзасец в Мандалае”, “Арканзасец в Гонконге” и “Арканзасец в Иокогаме”. Излишне добавлять, что Том Флетчер каждый раз настаивал на том, чтобы превратить меня в “Арканзасца”. до того, как колонки увидели свет, но в остальном он напечатал большинство из них так, как я их написал. Он лично встретил мой поезд, когда тот прибыл в Литл-Рок, потому что только ему телеграфировали из Фресно, что я возвращаюсь домой.

Мой отец не знал, пока однажды не поднял глаза от письменного стола в своем личном кабинете в банке и не сказал: “Ну, смотрите, кто здесь! Ты, конечно, объездил весь мир, не так ли? Ты дома, чтобы остаться?”

Я достала из сумочки “дерринджер” с курносым носиком, подаренный мне арт-дилером из Лос-Анджелеса, позволила отцу заглянуть в дуло и сказала: "Я останусь дома, папочка, но если ты еще раз попытаешься меня трахнуть, я тебя убью".

OceanofPDF.com


Вкл

He не знал, что сказать. Его глаза наполнились слезами. Нельзя было ни с чем спутать пение деревьев, когда их зеленые ветви раскачивались, ветви танцевали, листья шелестели, трепетали и трепетали в такт их голосам. Песня жизни.

“Ну, Чисм, сукин ты сын, что ты можешь сказать?” - потребовал ответа начальник тюрьмы.

“Я”, - сказал Гвоздь. Это было все, что он смог выдавить на мгновение, как будто он сказал “да”. И, наконец, он сказал остальное: “Я очень рад этому”.

“ Тебе лучше "по-настоящему обрадоваться", ублюдок, ” прокомментировал начальник тюрьмы. “ Гейб, надень на него наручники. Забери его вещи из камеры смертников и брось его вместе с остальными за частокол. Дай мне знать, как ему это понравится.

Двое охранников снова взяли его под руки и начали выводить из комнаты Олд Спарки. Толстяк Гейб был готов сыграть вничью, он был так разочарован, что у Нейла ничего не вышло. У Нейла были настоящие проблемы с толстяком Гейбом.

“Подождите, мистер Берделл”, - сказала дама из газеты, та, которую звали мисс Манди. - Могу ли я побеседовать с заключенным, прежде чем вы вернете его в камеру?

“ Допросить его? ” переспросил начальник тюрьмы. - Зачем?

“Что ж, - сказала она, - я просто хотела бы написать, каково это - избежать смерти”.

Начальник тюрьмы фыркнул. “ Ты ведь слышал, как он сказал, что "очень рад", не так ли? Что еще мог сказать любой мужчина?”

“ Могу я просто задать ему несколько вопросов? - спросила она.

Надзиратель переводил взгляд с леди на Гвоздя и обратно. “Хорошо”, - сказал надзиратель. “Вот он. Спроси его.

“Ты не возражаешь?” спросила она. “Он не будет чувствовать себя свободно, разговаривая со всеми, кто стоит вот так”.

“Ну, я не собираюсь разрешать вам пользоваться комнатой для свиданий”, - сказал ей Берделл. “Мы не разрешаем осужденным пользоваться комнатой для свиданий”.

- Он больше не осужден, не так ли?

“ Он не был помилован, мисс Манди. Ему всего лишь дали отсрочку.

Дама указала на стулья для свидетелей, два ряда деревянных складных стульев с одной стороны комнаты Олд Спарки. “Не могли бы мы просто посидеть здесь несколько минут?” - спросила она.

И снова начальнику тюрьмы потребовалось время, чтобы принять решение. "Его мозги работают очень медленно", - подумал Нейл. “Ну, ладно, я думаю”, - сказал он наконец. “Мне придется оставить Гейба здесь со всеми вами, и позвольте мне напомнить вам, мэм, что этот человек - осужденный насильник и опасен. Мне тоже следовало бы задержаться, но, черт возьми, я уже опаздываю на ужин.

“Мистер Маккристиан справится с этим”, - сказала леди, назвав толстяка Гейба его настоящим именем.

“Мистер Маккристиан, да?” - спросил начальник тюрьмы, как будто никогда раньше не слышал, чтобы кто-то так называл старину Гейба. “Что ж, мистер Маккристиан, вы следите за ним, и если он выкинет какую—нибудь забавную штуку, вы выбьете из него всю дурь”.

Надзиратель и остальные вышли из комнаты. Нейл сел в то же кресло, в котором он сидел, наблюдая, как Скипа убивают электрическим током, а мисс Манди села в то же кресло, где сидела она сама. Толстый Гейб наблюдал за ними так, словно они готовились выкинуть что-то забавное. Внезапное озарение пришло в голову Найлу: он мог бы залезть под куртку, достать свой клинок, убить им Толстяка Гейба, затем взять женщину в заложницы и сбежать отсюда. Ему придется действовать осторожно: прямо сейчас Толстяк Гейб был достаточно далеко, чтобы заранее вытащить пистолет. Гвоздю придется подвести его поближе. Но с этими наручниками на запястьях он не был уверен, что сможет справиться с этим, даже если подпустит Толстяка Гейба достаточно близко и будет двигаться достаточно быстро. У него даже не было шанса дотянуться до своего клинка, когда Толстый Гейб и Короткая Нога усадили его в кресло. Они даже не дали ему достаточно времени, чтобы...

-Привет.

Дама заговорила с ним. Он понял, что не обращает на нее особого внимания. Он посмотрел на нее. Она достала свой блокнот и сломанный кусочек угольного карандаша, которым ей больше нечего было писать, тем же карандашом, которым она раньше делала пометки на его руке, тем же карандашом, которым она рисовала его портрет, из-за которого он выглядел так ужасно, карандаш теперь сломан. - Привет, - сказал он.

- Как ты себя чувствуешь? - спросила она. “ Или это глупый вопрос? Вы все были готовы умереть?”

“ Нет, мэм, ” ответил он ей. “Я никогда не буду готов умереть, пока не состарюсь по-настоящему и мне больше не для чего будет жить”.

Она записала это, или попыталась, тусклым угольным карандашом, выводя большие неуклюжие буквы, всего несколько на листе, прежде чем ей пришлось перевернуть страницу. Затем она спросила: “Вы действительно думали, что это произойдет? Я имею в виду казнь. Вы все еще надеялись, что сможете получить отсрочку в последнюю минуту?”

- Наверное, да, - признал он.

“ Не могли бы вы рассказать мне, что происходило у вас в голове в те последние минуты? - Спросила она и добавила: - Если это не слишком сложно.

“ Что ж, ” сказал он. Он подумал. Они оба смотрели не друг на друга, а на Олд Спарки, сидевшего там несчастного и обманутого, но мстительного. Он не знал, как это сказать, и даже пытаться ли сказать ей. Подумает ли она, что он сошел с ума? Или просто неправильно понял? “Я на самом деле не думал”, - сказал он. “Я просто слушал, как поют деревья”.

У нее отвисла челюсть. "Она думает, что я сумасшедший", - сказал он себе и проклял себя за то, что попытался сказать ей об этом. Она спросила очень тихо, почти шепотом: “Что ты сказал?”

- Неважно, - сказал он.

“ Нет, скажи мне. Ты сказал—?

“Забудь об этом”, - сказал он. “Я не знал, что говорил”.

“ Ты сказал, - сказала она, - не так ли? что слушал пение деревьев? Ты это сказал?

“Может быть”, - признал он. “Я чувствовал себя ужасно, сказать по правде, я не знаю, что я говорил”.

Она положила руку ему на плечо. — Это странно, потому что...

“Не прикасайтесь к заключенному!” Толстый Гейб заорал. “Прикосновение запрещено!”

Она убрала руку и продолжила фразу: “Потому что я слышала то же самое. Деревья. Я слышала пение деревьев. Клянусь.” Она рассмеялась и заметила: “Я даже не знала, что деревья могут петь”.

Странная леди. Он улыбнулся ей и подождал, пока она спросит что-нибудь еще.

- А они могут? - спросила она.

“Кто что может?” - спросил он.

“Деревья. Поют”.

-Это были.

“Что это за песня?”

- Хочешь, я сыграю тебе это на своей губной гармошке?

“ Да! А ты бы стал?

“ Толстый Гейб, принеси, пожалуйста, мою губную гармошку? он попросил, ухмыляясь, чтобы Толстый Гейб понял, что он просто шутит.

Толстый Гейб зарычал: “Я бы с удовольствием засунул эту губную гармошку тебе в... Слушай, Чисм, почему бы вам всем не заткнуть эту любовную песню и не закончить свою чертову болтовню?”

“У вас действительно есть губная гармошка?” леди спросила Гвоздя.

“Да, хочу”, - сказал он.

“Я надеюсь—” - сказала она. “Я надеюсь, что когда-нибудь у меня будет шанс послушать, как ты играешь это”. Затем она протянула руку. “ Меня зовут Виридис Манди. Он не взял ее за руку, и тогда она, должно быть, вспомнила, что Толстый Гейб запретил им прикасаться, потому что отдернула руку.

“ Полагаю, вам известно мое имя, ” сказал он. “ Рад познакомиться. И вы знаете, не так ли? что меня бы в эту минуту не было в живых, если бы ты не вытащил тот кувшин.

Она улыбнулась. У нее была такая милая, симпатичная, чистая улыбка, зубы действительно хорошие, ровные и белые. Она также не пользовалась большим количеством румян для губ, как это делает большинство женщин в наши дни. Она сказала: “Мистер Чисм, я бы хотела вам помочь. Я бы хотела провести кое-какое расследование. Я на самом деле не репортер, полагаю, вы знаете. Я всего лишь иллюстратор. Но я знаю, как делать то, что делают репортеры, например, проверять факты. Есть один факт, который я хотел бы установить: действительно ли вы сделали то, о чем они говорили, с той тринадцатилетней девочкой.…

Долгое время никто не упоминал о Ринди, и при упоминании о ней Нейл стиснул зубы, прищурил глаза и непроизвольно глубоко вздохнул. “Леди, ” сказал он, - на этой земле есть только три человека, которые искренне верят, что я невиновен. Один из них - я, конечно. Другой - моя мать. А третья... — он сделал паузу и стиснул зубы, чтобы произнести ее имя. - мисс Доринда Уиттер, так называемая жертва.

“ Я бы хотела, ” объявила мисс Манди, “ поговорить со всеми вами троими. Прямо сейчас я обращаюсь к вам. Как ты думаешь, почему девушка могла ложно обвинить тебя?

“Это действительно долгая история”, - сказал он. “Толстый Гейб тоже не ест свой ужин, и он не захочет болтаться поблизости и позволить мне рассказать тебе это. Верно, толстый Гейб?”

- Парень, - прорычал толстый Гейб, - я тебе уже говорил: ты никогда не задаешь мне вопросов. Я спрашиваю, ты меня слышишь?”

“Да, босс”, - сказал Нейл, зная, что Толстяк Гейб будет очень жесток с ним, как только эта леди уйдет. И снова у него мелькнула мысль убить Толстяка Гейба прямо сейчас и взять в заложницы эту леди, но он решил, что эта леди слишком хороша, чтобы подвергаться чему-то подобному.

“Первое, что я собираюсь сделать, ” заявила мисс Манди, - это выяснить статус вашей отсрочки. Если губернатор Хейз сделал это сам, по собственному желанию, у этого, вероятно, есть какие-то политические мотивы и оно очень временное. Если Верховный суд заставил его сделать это, это может быть навсегда ”. Она встала и сунула блокнот в карман пальто, затем плотнее запахнулась в пальто. Солнце зашло; в комнате стало очень холодно. Но Нейл, несмотря на тонкую хлопчатобумажную куртку, не страдал от холода. Доброта этой женщины согрела его.

Он тоже встал. “ Леди— ” начал он, но решил, что это недостаточно вежливо. “Мисс Манди, почему вы делаете это для меня?”

Снова эта милая улыбка. “Я не знаю, какую песню пели деревья”, - сказала она. “Но каким-то образом это подсказало мне, что деревья были бы очень опечалены, если бы тебя убили за то, чего ты не совершал”.

“Спасибо”, - сказал он. “Сердечно благодарю вас”. И он протянул наручники и пожал ей руку.

“ Я сказал не трогать, черт возьми! Толстый Гейб заорал и придвинулся ближе.

Они разняли руки. - Я бы хотела познакомиться с деревьями, - сказала она с последней из своих улыбок.

“В это время года, - заметил он, - они настолько голые, насколько это вообще возможно”.

OceanofPDF.com


ВЫКЛ

Накинулсяна Гейба, и Короткая Нога избил его. Ему не следовало им перечить. Они отвели его из комнаты смерти на первом этаже в камеру, то темное, сырое, холодное, похожее на могилу маленькое помещение, которое было его домом в течение нескольких месяцев, с того августовского дня, когда они привели его к Стенам. Камера находилась в чем-то вроде подвала здания электрического освещения и энергетики, в котором находилась не только комната Олд Спарки, но и трансформаторы, динамо-машины, генераторы и все остальное, что заряжало Олд Спарки, и все светильники в стенах, и даже часть района свободного мира на юго-западе Литл-Рока, вдоль шоссе Хот-Спрингс. Толстый Гейб и Короткая Нога отвели его обратно в ту дыру, и Толстый Гейб сказал: “Собирай свои вещи”.

Ему особо нечего было взять: смену белья, расческу (она ему не понадобится) и зубную щетку, губную гармошку, календарь на 1914 год, почти весь исписанный, осталось всего двадцать девять дней без пометок, Библию, которую одолжил ему Джимми Мак и которую он читал для развлечения: остросюжетные истории о том, как древние израильтяне сражались с моавитянами, мадианитянами, аммонитянами и филистимлянами, и “Песнь песней” Старого царя Соломона, в которой не было особого восторга, но было очень мило: “что сказал царь той даме”, это и многое другое. его экземпляр книги доктора Худа “Простые беседы и здравый смысл”, которую кто-то оставил в камере смертников, содержал восемьсот девяносто семь страниц, которые он прочитал уже три раза, никаких историй, кроме интересных тем, таких как “Сексуальная изоляция”, “Проституция”, "Предотвращение зачатия", "Женские болезни" и "Несчастливые браки", и сотни картинок, которые он теперь знал наизусть: жизненно важные органы, анатомия мужчин и женщин, болезни уха, глаза и горла. Он подумывал оставить его, но никогда нельзя было сказать, когда ему захочется использовать эти страницы для изготовления сигарет, не то чтобы у него совсем остался табак, но никогда нельзя было сказать наверняка.

“ Мне здесь нравится, ” заметил Нейл. - Почему я должен переезжать в частокол?

Толстый Гейб сильно ударил его тыльной стороной ладони по лицу. - Уже дважды за этот вечер ты задаешь мне вопрос, Чисм.

Коротконогий, который был не так плох, как Толстый Гейб, был так любезен, что объяснил: “Ты больше не осужден, по крайней мере, не сейчас. Ты не можешь оставаться в этой дыре смерти, пока тебе не назначат еще одно свидание со Олд Спарки.

Нейл вытер кровь со рта и повернулся, чтобы попрощаться и пожелать удачи Рэмси, тихому убийце, которого поместили в камеру Скипа, когда тот был убит. Рэмси не ответил. Затем двое охранников вывели Найла из здания электроснабжения, пересекли двор и вошли в главное здание, к частоколу, который представлял собой всего лишь одну огромную комнату, казарму с несколькими окнами, закрытыми проволочной сеткой и толстыми прутьями, в которой столпились триста человек. Кровати были двухъярусными, и, как обнаружил Нейл, в каждой кровати вместе спали по четверо мужчин. Он спал в одной постели со своими братьями Уэймоном и Лютером; он знал, как спать с другими мужчинами, но это были его собственные родственники, а не незнакомцы. Черные и белые были разделены: все трое мужчин, с которыми ему предстояло переспать, были, более или менее, того же цвета, что и он. Эти трое сидели на краю своей двуспальной койки или стояли вокруг нее, ожидая увидеть, кем будет новый человек, и они оценивали его; он был выше любого из них.

“Разве я не ужинаю перед сном?” - Спросил Найл у своих охранников, прежде чем они оставили его там.

Толстый Гейб встал на цыпочки, чтобы ударить его еще раз, по лицу, затем ударил его в живот, чтобы пригнуть к своему уровню, и еще раз ударил наотмашь по лицу, чтобы сбить с ног. “Это три вопроса, которые ты задал мне, Чисм. Когда ты узнаешь лучше?”

Коротконогий снял наручники. Гвоздю захотелось выхватить кинжал и зарезать их обоих, особенно Толстяка Гейба, но подходящий момент еще не наступил. Он терпел побои и похуже этого. Он остался сидеть на полу, обхватив руками колени.

“ Новенький, как тебя зовут? - спросил один из троих мужчин, сидевших на его двуспальной койке. Это был молодой человек, почти такой же тучный, как Толстый Гейб, но не такой мускулистый. Нейл Чисм назвал им свое имя. Он узнал их, или, скорее, их прозвища, потому что каждый человек в тюрьме был известен только по своему прозвищу и своему приговору, или “сроку”. Толстяка звали Той, и он отсидел два года за кражу велосипеда. Там был худой человек по имени Стардаст, который не смотрел на Наиля, когда его представляли, который ни на что не смотрел, который, казалось, уставился на что-то невероятно далекое. Он выписал фальшивые чеки и должен был выплатить три. Третий, получавший пятерку за взлом сейфов, был сердитым, уродливым мужчиной со шрамом на лице, не таким высоким, как Наиль, но более крепкого телосложения, которого звали, по причине, о которой Наиль так и не узнал, Тринадцатым.

Соседи по койке поняли, что его зовут Гвоздь, и с тех пор все называли его так; это сослужило ему хорошую службу, потому что предполагало, что он крепкий, как гвоздь, подлый, как гвоздь, достаточно голодный, чтобы есть гвозди. В ту первую ночь у него был шанс заслужить свое прозвище: Тринадцатый попытался убедить Наиля позволить ему засунуть свой пенис в рот Наиля; Наиль грубо отказался, а позже, когда они легли спать и Тринадцатый спал позади Наиля, Тринадцатый попытался силой войти в задний проход Наиля; Наиль развернулся и ударил его, а Тринадцатый яростно отбивался. Двое мужчин били друг друга кулаками по всей казарме, прежде чем вошли ночные охранники с деревянными дубинками и оглушили их обоих.

Когда Наиль пришел в сознание в короткие утренние часы, он обнаружил, что лежит на цементном полу между койками. Пол вонял мочой, табачными плевками и дерьмом, и он был тверже гвоздей, но, по крайней мере, он был в его полном распоряжении. Он перекатился на другой бок, положил голову на руку и приготовился ко сну, но тут до него донеслись звуки: общий ровный, скрежещущий гул множества храпящих в унисон и контрапунктом носов, перемежаемый голосами, бормочущими в ночных кошмарах или тяжелых снах; время от времени хрюканье, фырканье, скрип спинок кровати; и, напомнивший ему кваканье лягушек-быков на берегу ручья, хор пукающих птиц. Он долго слушал эту смесь звуков, пока она не стала почти монотонной, перестала быть новой и интересной. Он перевернулся на другой бок, чтобы подпереть голову другой рукой. Он поймал себя на том, что некоторое время думает о мисс Манди. Как, по ее словам, ее звали? Чего-то такого, чего он никогда раньше не слышал. Марис, или Бердис, или Вернис. Она была настоящей красавицей, приятной для глаз, стильной и язвительной, изящной и опрятной. На самом деле она была самым изящным созданием, которое он когда-либо видел. К тому же она была дружелюбной. И милая! Да что там, в его жизни было мало женщин, таких же милых, как его сестра Ирэн, например. Неужели Бердис Манди действительно имела в виду деревья? Или она просто говорила это, чтобы подшутить над ним? Какой звонок у нее был, чтобы доставить ему удовольствие? Как бы то ни было, ему действительно было хорошо, когда он думал о ней, и это помогло ему наконец заснуть.

Ее лицо было первым, что он увидел во сне, та очаровательная улыбка, только на этот раз она была не улыбающейся, а грустной, потому что он сидел в Олд Спарки и ждал, когда Бобо нажмет на выключатель. Только на самом деле это был не он, это не мог быть он, потому что он сидел рядом с Вернис Мандей, это был совершенно точно он. Тогда кто же этот он, сидящий здесь, на электрическом стуле? Он посмотрел на свои перевязанные руки и увидел, что они почернели. Он понял, что этот вечер был не вечером предыдущего, 2nd, его дня, а вечером егодня, когда время вернулось к Хэллоуину, более месяца назад, и он был чернокожим парнем по имени Шкипер Томас, которого обвинили в убийстве своей белой леди, на которую он работал, хотя никто никогда не видел, как он это делал, и у него не было никаких доказательств, и он проработал на нее достаточно долго, чтобы знать, что это сделал ее собственный племянник, чтобы получить деньги, которые она оставила, но это было не так. было уже слишком поздно, там был мистер Берделл, начальник тюрьмы, с занесенной рукой, а теперь он опускает ее, и я это чувствую! Я чувствую ток, поднимающийся по моим ногам и спускающийся от головы, и встречающийся в моих внутренностях, и вот мистер Бобо с его тупым, ничего не выражающим взглядом, как будто он только что по рассеянности отломил ветку от куста, только это не ветка, а рукоятка выключателя, рукоятка выключателя опущена, ток нарастает, мое тело грохочет, как товарный поезд, моя голова ужасно трясется, я прикусываю язык почти пополам и пытаюсь сказать деревьям: "Спасите меня, деревья!" О деревья, спасите меня! Я не готов умирать-ие-ие-ие! и я изо всех сил стараюсь, чтобы мое сердце все еще билось, мое сердце колотится, чтобы никогда не остановиться, мое сердце будет биться все сильнее, хотя моя голова начинает болеть так, как никогда не болела головная боль, которую я когда-либо испытывал, мои ноги пронзает болью в виде тысячи игл, моя кожа вся в огне, мой желудок кипит и вот-вот выйдет через пищевод в рот, мне ужасно больно! и мистер Бобо отламывает сломанную веточку, он поднимает рукоятку выключателя обратно на то место, где она была, и я знаю, что я жил! Ток не убил меня, мое сердце бьется сильно, я все еще жив, но боль! Добрый Бог никогда не хотел, чтобы кто-либо из Его смертных созданий испытывал такую ужасную боль, как эта, чтобы он так горел. Я смотрю на мисс Марис Манди, и ее лицо искажено тем, что, как она знает, должно быть, причиняет мне боль, и я смотрю на мистера Нейла Чисма, сидящего рядом с ней, и он тоже стиснул челюсти, и его глаза полны боли не потому, что он знает, что это то, что ему тоже придется пережить в декабре, а потому, что он знает, что ни одно человеческое существо, даже такой никчемный черный негр, как я, которому вообще не следовало рождаться, не должно выносить такой отвратительной агонии, как эта смерть, которая сжигает, рвет и лишает всей моей плоти и души, кроме моего сердца, которое все еще бьется. сильный и хочет жить! и глаза мистера Нейла Чисма увлажняются, и он кричит: “Черт бы тебя побрал, Бобо, прибавь сок и оставь его включенным!” и миловидная леди мисс Бердис Манди кладет руку ему на плечо, чтобы успокоить. Мистер Бобо смотрит на мистера Берделла, начальника тюрьмы, и мистер Берделл один раз кивает головой, и мистер Бобо снова нажимает на ручку выключателя, и я снова это чувствую! Я снова чувствую божественный всемогущий ток, подобный тысяче лошадей, бегущих по моим венам, и яростный огонь сжигает мою боль на долгое время, навсегда, хотя мои зубы один за другим расшатываются во рту, а глазные яблоки закатываются обратно в голову, так что я слепну и больше не вижу милого, но ошеломленного лица мисс Вернис Манди и сочувственного хмурого взгляда мистера Нейла Чисма, и я ничего не вижу, только ярость лошадей, которые топчут мое сердце, но все еще не могут заставить его остановиться. Лошади сдаются. Течение прекращается. Мои глаза ослепли, мой нос заткнуло от вони моей горящей кожи, только мои уши слышат голос, это не ангел, пришедший забрать меня домой, а надзиратель мистер Берделл: “Он мертв?” Нет, я не умер, но сейчас я покинул Бога прежде, чем у Него когда-либо был шанс покинуть меня: я действительно ушел и оставил Его навечно, потому что ни один Бог, каким бы могущественным или гневным он ни был, не мог создать такую боль, которая терзает меня сейчас: такая боль могла быть делом рук сатаны; только Сам дьявол мог быть достаточно злым, чтобы сотворить такую невыразимую пытку и наказание, как эта жгучая боль.

Я выплевываю выпавшие зубы, чтобы освободить язык, и кричу: “Мо джус! Во имя Деббила, мой сок!”

Чья-то рука потрясла Найла за плечо, и он поднял голову от бетонного пола. Первые лучи рассвета проникали в казарму, и лицо, вглядывавшееся в его собственное, принадлежало немому Стардасту, который теперь не был немым: “Ты просишь апельсиновый сок? У нас их нет”.

Нейл сел и тряхнул головой, чтобы прояснить ее. - Что? - спросил он.

“ Ты требовал сока, ” сказал Стардаст. - У нас даже воды нет, чтобы попить. Если ты очень хочешь пить, я пописаю за тебя”.

- Оставь меня в покое, - сказал Нейл, отвернулся и попытался снова заснуть.

Позже в тот же день он обнаружил, что единственным преимуществом пребывания в "частоколе" вместо "дыры смерти" было то, что в "частоколе" иногда разрешалось заходить в комнату для свиданий, деревянную лачугу, пристроенную к высокой кирпичной стене, в которой была одна дверь, ведущая в прихожую, за которой находился внешний мир. Комната для свиданий была разделена посередине сеткой из толстой проволоки, сквозь которую не могло пройти ничего крупнее гвоздя. Комнату охранял надежный охранник с дробовиком и парой шестизарядных пистолетов в кобурах. Раз в месяц вам разрешалось заходить в комнату свиданий не более чем на пятнадцать минут…если у вас был кто-то, кто хотел подойти и поговорить с вами. У многих мужчин никогда не было посетителей. Если вы находились в "дыре смерти", вам не разрешалось заходить в комнату для свиданий; единственным посетителем, который мог прийти в "дыру смерти", был Джимми Мак, проповедник, или ваш адвокат, если он у вас был хороший, или, за день до вашей смерти, ваша мать, жена или возлюбленная. Мать Нейла не смогла совершить долгое путешествие из Стэй Мора.

Но у Гвоздя был посетитель в его первый день после выхода из ямы смерти. Коротконогий пришел, забрал его и проводил в комнату для свиданий. Прошло так много времени с тех пор, как он в последний раз видел своего старшего брата, что он почти не знал его.

“ Уэймон! - Воскликнул Нейл, и ему захотелось просунуть свои скованные руки сквозь проволочную сетку, чтобы пожать руку старине Уэймону. - Что ты здесь делаешь? - спросил я

Уэймон ухмыльнулся. “Пришел забрать твое тело домой”, - сказал он. “ Ты помнишь тех двух старых мулов, Спиффа и Грини, которых ты нанимал у Инглдью, чтобы они возили шерсть в Харрисон? Уол, они у меня прямо там, прицеплены к повозке с гробом внутри, самым прекрасным изделием плотницкой работы, которое ты когда-либо видел. Мне потребовалось десять дней, чтобы добраться до Литл-Рока, каким бы холодным он ни был.

Нейл не смог удержаться от смеха, и когда он засмеялся, то засмеялся и Уэймон. Охранник посмотрел на них так, словно они сошли с ума. - Мне бы очень не хотелось разочаровывать тебя, - сказал Нейл, - и заставлять возвращаться домой с пустыми руками.

“Что они с тобой сделали?” Спросил Уэймон. “Брат, ты смотри, не подсыпал ли чего-нибудь кошачьего наркотика. У тебя на лысой голове шишка размером с бейсбольный мяч. И все эти синяки! За что они тебя избили?”

“ Задаешь слишком много вопросов, ” сказал Нейл. - По крайней мере, я жив.

“Черт, все равно мне никогда не нравилось торчать на похоронах”, - сказал Уэймон. “И это обошлось бы нам в сорок долларов за твое надгробие. Пау потратил последний цент, который у нас был, на этого нового адвоката, Кобба.

Нейлу это не показалось смешным. “Это верно? Ему не следовало этого делать”.

- И вдобавок заложил ферму.

-Заложенный? Нейл был возмущен. “Кто оформил на нас ипотеку?”

“Джон Инглдью”, - сказал Уэймон. “Джаспер бэнк" даже не стал говорить об этом. Но банку Инглдью, я думаю, нужен был бизнес, и он дал Лапе триста долларов за все заведение, включая старые восемьдесят бабушкиных.

Руки Найла вцепились в цепь наручников, как будто он пытался разорвать ее. - Я убью этого сукина сына.

“ Нет, Нейл, ” сказал Уэймон. “ Инглдью оказывает нам услугу. Все эти ребята из Джаспера на стороне Салла, Дастера Сноу и прочих. Если бы не Джон Инглдью, мы бы никогда не заполучили для вас этого нового адвоката ”.

“ Как Лапа? - Поинтересовался Гвоздь.

“ Порили, ” сказал Уэймон. “ Но не из-за этого дела. Ты знаешь, что у него уже несколько лет водянка сердца. Док Плаурайт говорит, что ему нужно поехать в больницу к Харрисону.

“Почему он этого не делает? - Спросил Наиль, и когда Уэймон не ответил, а просто опустил голову, Наиль спросил: “Разве у него не осталось ни одного из этих трехсот долларов?”

Уэймон попытался объяснить. Это было сложно. Тот новый юрист, которого они наняли, Фаррел Кобб из Литл-Рока, не взял с них целых триста долларов за свою апелляцию в Верховный суд. Частично это был “аванс”, который, как попытался объяснить Уэймон, состоял в том, чтобы убедиться, что мистер Кобб будет делать все, что в его силах, столько времени, сколько потребуется, чтобы вызволить Нейла. Соглашение с Коббом предусматривало, что в случае гибели Нейла на электрическом стуле Сет Чисм получит частичное возмещение.

“Черт”, - прокомментировал Гвоздь. “В конце концов, Лапе было бы лучше, если бы я поджарился”.

“ Не говори так, Наиль, ” взмолился Уэймон. “Твоя жизнь стоит намного больше, чем триста долларов”.

“Это стоит не больше, чем вся наша чертова ферма!” Сказал Гвоздь. Затем он спросил: “Как поживает моя овца?”

Уэймон снова опустил голову. “Нейл, мне неприятно тебе говорить. Ты знаешь, я ненавижу тебе говорить. Тех немногих овец, которых не унесла засуха, добыли собаки”.

“ Когда-нибудь последний из них? - Спросил Нейл. - Разве они не оставили мне пару ягнят?

Уэймон покачал головой.

“Ну”, - сказал Нейл и представил себе свои пастбища, пустые от их стад. Прямо сейчас травы не было бы: последняя осенняя трава исчезла бы, а весенняя еще не пробилась. Он спросил: “Как мама?”

“Все в порядке”, - сказал Уэймон. “Она хотела пойти со мной, но Поу ей не позволил. Она наверняка будет рада увидеть, что я приношу домой пустую коробку”.

“ Ирэн? Как она? - Спросил Нейл у их сестры.

Уэймон наклонил голову. “Одиноко, разве ты не знаешь? Но она очень помогает Мау, и, я думаю, они составят друг другу компанию.

- Она больше не встречается с Саллом?

Уэймон покачал головой. - Она ни разу не возвращалась к Джасперу со времени вашего суда.

Они разговаривали до тех пор, пока не истекли отведенные им пятнадцать минут. Уэймон рассказал ему, что он пристал к Суллу Джерраму на площади в Джаспере и сказал ему, что он, Уэймон, намеревался свести его в могилу, если Нейл умрет в кресле. Прощальные слова Уэймона своему брату были: “Ну, ты не умер в кресле, но я все равно собираюсь похоронить Салла за то, что он с тобой сделал”.

Уэймон был не единственным посетителем, который был у него в тот день. Еще двое посетителей пришли до наступления темноты. Предполагалось, что вас будут посещать только один раз в месяц, но эти двое не считались, потому что они были проповедником и адвокатом. Проповедником был Джимми Мак, который сказал, что он просто хотел сказать, что он действительно счастлив, что Нейл все еще жив, и он задавался вопросом, было ли у Нейла еще время принять решение, что Сам добрый Господь счел нужным пощадить его, и разве этого не было достаточно, чтобы убедить его, что добрый Господь действительно существует и заботится о нем? Джимми Мак был разочарован, узнав, что Нейл не последовал его совету и провел свои последние часы в молитве, но он мог понять, как у парня могли быть на уме другие вещи в такое время. Но теперь, когда казнь была отложена, не думал ли Нейл, что у него есть немного времени, чтобы обратиться к Господу, вознести это к Нему в молитве и попросить у Него прощения, благословения и обещания спасения во веки веков? Разве Наиль не знал, что Бог любит его? Разве Наиль не понимал, что пути Бога неисповедимы, и мы должны подвергать сомнению не Его мудрость, а славу Его деяний? Читал ли Нейл Послание к Евреям двенадцатую главу и стихи с третьего по тринадцатый, особенно шестой стих: “Ибо кого Господь любит, того он наказывает, и бьет всякого сына, которого принимает”? Разве Наиль не хотел быть сыном Господа и претерпеть Отцовское наказание? Неужели Нейл не мог понять, каким испытанием было быть наказанным, выжить целым и непорочным в глазах Бога и пожинать плоды вечной жизни и праведности?

“Нет”, - ответил Нейл.

- Без чего? - спросил Джимми Мак.

“Нет, мне не очень нужен этот Господин”, - сказал он.

Адвокат пришел незадолго до ужина, и от него не потребовали пользоваться комнатой для свиданий, но разрешили посидеть с Наилем прямо в столовой. Адвокат чувствовал себя здесь, в Этих Стенах, как дома и бывал здесь уже много раз. “Хозяйка скоро ждет меня, иначе я бы преломил с вами хлеб”, - извинился он, втискиваясь между Наилем и толстым заключенным по имени Той на длинной скамье. В столовой было всего два стола, но каждый из них занимал всю длину комнаты; все белые мужчины сидели за одним столом, все чернокожие - за другим. “ Как вы понимаете, это никак не отражается на качестве еды, ” заметил Фаррелл Кобб, заговорщически понизив голос. Еда была та же, что у Нейла на обед и на завтрак, та же, что подавали ему, когда он был в "дыре смерти", та же, что всем давали три раза в день, семь дней в неделю: один кусок холодного кукурузного хлеба, один маленький кусочек в основном жирного, вероятно, говяжьего, но трудно сказать, одна чашка чего-то теплого, что Нейл так и не смог определить, полагалось употреблять в качестве кофе или супа, но это могло быть и то, и другое, или ни то, ни другое. Мясные лавки Литл-Рока очищались от остатков в конце рабочего дня, а жирные объедки подавались в тюрьму штата Арканзас.

Фаррелл Кобб уставился на пластину Нейла, и его губы сложились в гримасу тошноты. “В Миссисипи, ” прошептал он, “ у них вообще нет мяса”. Он огляделся, не подслушивает ли кто-нибудь из других мужчин, столпившихся вдоль скамеек, но никто из них не обращал на него никакого внимания, они уже заметили его костюм с галстуком, тяжелое пальто, защищавшее его от этого пронизывающего холода, и либо узнали его, либо перестали задаваться вопросом, что он здесь делает; или им с самого начала было все равно. “Только фасоль или коровий горох”, - добавил Кобб и добавил к этому: “Ну, я думаю, вы бы тоже не отказались от порции фасоли или каких-нибудь других овощей, но мой опыт показывает, что заключенные, которым предоставлен выбор, всегда предпочитают немного жирного мяса, а не немного фасоли”. Нейл поел. “ Итак, мы обсуждаем меню, в то время как нам следовало бы заняться более важными делами, такими как те ушибы и припадки, которые ты недавно получил. Ты меня слышишь? Фаррелл Кобб говорил тихо, приблизив губы к уху Нейла. “Если ваши избиения были спровоцированы, все, что я могу посоветовать, - это быть очень осторожным, следовать всем правилам, проявлять должное уважение к вашим надзирателям и начальству, всегда стремиться соответствовать системе и не делать ничего, что могло бы быть истолковано как бунтарство или раздражение. С другой стороны, если вас избили без повода, это действительно прискорбное положение дел, и я протестовал против него снова и снова, боюсь, без особого эффекта, поскольку, как вы могли заметить, это, похоже, обычная рутина в этом учреждении, как и везде. Я полагаю, мы должны потворствовать небольшим телесным наказаниям в наших усилиях по отмене смертной казни. Но я знаю, что это причиняет боль. Позвольте мне сказать вам, что я не одобряю ремень. Взгляд Кобба блуждал вверх и вниз по столу, выискивая мужчин, которые, очевидно, стали жертвами ремня и у которых были недавние порезы, рубцы, нашивки или шрамы, свидетельствующие об этом. Нейл продолжал жевать и проследил за взглядом Кобба. Сам он пока не получал никаких ремней, только по тыльной и передней сторонам рук и деревянным дубинкам, которые были достаточно опасны. Им лучше не пытаться использовать к нему какой-либо ремень. “Ну вот, теперь мы говорим о жестоком обращении с заключенными, как будто с этим можно что-то сделать, хотя на самом деле это совсем не то, о чем я здесь собираюсь говорить. Что я пришел сказать, так это дать вам небольшой отчет о наших небольших усилиях вытащить вас из этой маленькой старой горячей передряги. Смешок Кобба был слышен другим мужчинам, которые подняли глаза от своих тарелок, чтобы посмотреть, что за юмор был причиной этого. Кобб заметил свою аудиторию и, казалось, был готов повторить свой остроумный термин для Олд Спарки, чтобы позабавить их. Но он этого не сделал. Вместо этого он спросил Нейла: “Ну, что ты на это скажешь?”

“ Что я должен сказать? - Спросил Нейл.

- Да, что ты хочешь сказать?

“ Думаю, я в порядке. А как насчет тебя?

“Нет, я имею в виду, ты не собираешься ничего сказать мне за то, что я сделал, чтобы отсрочить твою казнь?”

“ О, ” сказал Нейл. “ Спасибо. Я ценю это.

“Не за что. Позвольте мне сказать вам, это было нелегко. Я разговаривал по телефону весь вечер вторника и большую часть вчерашнего дня. Слава Богу и Александру Грэму Беллу. Да будет вам известно, я даже позвонил в Форт-Смит, чтобы связаться с судьей Бурлендом, и это что? сто пятьдесят миль телефонного провода. Если бы там не было этого провода, тебя бы сейчас здесь не было. Именно судья Бурланд убедил Верховный суд согласиться рассмотреть вашу апелляцию, и именно его письмо специальной доставкой, доставленное губернатору Хейсу вчера в 16: 50, всего за десять минут до того, как губернатор должен был уйти в отставку на сегодня, убедило его использовать свои полномочия, чтобы остановить казнь ”.

Прозвенел гонг, возвещая окончание ужина. Мужчины встали как один, сделали правильное лицо — за исключением Фаррелла Кобба, который повернул не в ту сторону — и вышли вровень. Мистер Кобб встал в очередь и попытался последовать за Нейлом вровень, продолжая говорить ему на ухо сзади, но для этого ему пришлось вытянуть шею: “Судья Бурланд сказал, и я цитирую его, что ваша защита была "зарублена". Не называя имен, он чуть ли не назвал вашего Джеймса Томаса Дакворта болваном и неуклюжим идиотом, которого следовало бы лишить лицензии. Я знаю, что если мы доведем дело до суда полного состава, когда он соберется снова в январе, мы сможем убедить их, что Дакворт не предпринял надлежащих шагов для подачи апелляции, не говоря уже о том, что он устроил полный беспорядок в самом судебном процессе ”. У двери в казарму, в которую Фаррелл Кобб не мог войти, он быстро спросил: “Я могу что-нибудь для вас сделать? Вам что-нибудь нужно?”

- Ты обещал забрать меня домой на Рождество, - напомнил ему Нейл.

“Что ж, я всегда был оптимистом”, - сказал Кобб. “В этой профессии нужно постоянно надеяться и быть уверенным в себе. Что скажете, давайте снимем самое позднее ко Дню Святого Валентина?”

Позже к нему на койку пришел Толстяк Гейб с Коротконогой и двумя надежными неграми, чья работа, как он обнаружил, заключалась в сдержанности больше, чем в чем-либо другом. “О-о”, - сказал Той, и Звездная Пыль перевел взгляд в следующее столетие, а Тринадцатый притворился, что его не существует.

- Кто сказал тебе поговорить с этим человеком? - спросил толстяк Гейб у Гвоздя.

- Говорил в основном он, - ответил Нейл.

“Ты считаешь себя каким-то привилегированным человеком? Ты думаешь, что только потому, что ты победил стул, к тебе могут относиться по-особому? Как думаешь, у тебя может быть компания за ужином?

“ Я его не приглашал, ” заметил Нейл. - Он юрист.

“ Ты мне отвечаешь? Заорал толстый Гейб.

“Нет, я просто рассказываю вам, кто есть кто и кто есть что”.

- Этим адвокатом был Фаррел Кобб, самый большой лизоблюд в округе Пуласки, - сказал толстый Гейб.

- Возможно, ты прав, - сказал Нейл.

“ Ты хочешь сказать, что я не прав? - Спросил толстый Гейб.

- Нет, я сказал, что, возможно, ты прав.

“ Мне показалось, ты так и сказал, Чисм. Ты считаешь себя кем-то важным, не так ли, только потому, что победил кресло? Стул тебя не убьет, но у меня есть идея, как это сделать. Сними штаны.

“Что?” Сказал Нейл. “Слишком холодно”.

“ СНИМИ ШТАНЫ! ” заорал ему в лицо толстый Гейб. Нейл ничего не сделал. Толстый Гейб посмотрел на двух негритянских доверенных лиц, на каждого по очереди. “Чего вы, еноты, просто стоите там? Снимите с него штаны”.

Пока один из негров с Короткой Ногой держал его, другой негр стянул с него штаны, а затем сорвал нижнее белье. “Поверните его”, - сказал толстый Гейб, и они повернули его лицом к койке и положили его руки на верхнюю койку. Гвоздь не мог видеть орудие наказания, но как только был нанесен первый удар, он смог представить его в точности: ремень из сбруи длиной в два с половиной фута и шириной в два с половиной дюйма, прикрепленный к деревянной ручке длиной в шестнадцать дюймов, которую Толстый Гейб держал в руке и откидывал назад, насколько мог дотянуться. Другие заключенные расступились, давая Толстяку Гейбу место для раскачивания. Отец Найла, Сет, в последний раз дубил его шкуру обрывком плужной упряжи, когда Найлу было одиннадцать лет, и он отказался вставать посреди ночи, чтобы затопить котел в перегонном кубе. Нейл до сих пор помнил это, и он помнил, как считал удары: всего их было десять, чего было достаточно, чтобы убедить его послушаться отца в следующий раз, когда Сет попросит его что-нибудь сделать. "Я никого не ослушивался, - подумал теперь Нейл, - за исключением того, что я не стал снимать штаны, как он меня просил, и у меня была на то веская причина: здесь холодно. Но он уже чувствовал тепло своих ноющих ягодиц, согревающее все его тело. Ему больше не было холодно, просто нестерпимо болело, и он сосчитал, что количество облизываний перевалило за десять: одиннадцать, двенадцать и тринадцать. Можно было подумать, что рука Толстяка Гейба устанет, но этого не произошло. Что-то мокрое стекало по задней части его ног, и он надеялся, что это дерьмо, но знал, что это кровь. Четырнадцать, и пятнадцать, и шестнадцать. Пока удары сыпались на его кожу, их можно было переносить, но теперь каждый удар врезался в израненную плоть и обжигал кожу снизу. Семнадцать лет были ужасны сами по себе. Восемнадцать были невыносимы. Девятнадцать заставили его почувствовать слабость. Двадцать ...

Он услышал, как чей-то голос сказал: “Поверните его”, и двое чернокожих, которые не давали ему дотянуться до кинжала и убить толстяка Гейба, повернули его лицом к нападавшему, у которого был такой вид, словно он не устал, а наслаждался происходящим, и который взмахнул ремнем, намереваясь хлестнуть Нейла по гениталиям.

Впервые в жизни он взмолился. - Нет! - воскликнул я.

Но Толстый Гейб ударил его туда, и это было гораздо хуже, чем если бы его ударили по ягодицам. Даже палач, казалось, сохранил толику сочувствия, чтобы понять, насколько отвратительным, должно быть, было бичевание, и он не вкладывал в удары всю силу своего замаха, а сдерживал их так, чтобы они ударяли по гениталиям Найла, не нанося порезов, только причиняя жжение и синяки. Нейл потерял сознание.

Сколько спустя он пришел в себя, он не мог сказать, за исключением того, что было темно и рядом с его собственным лицом кто-то разговаривал с ним. Голос принадлежал Тому, а у Того были очень плохие зубы, из-за чего его дыхание издавало прогорклый запах, особенно так близко: они лежали бок о бок на нижней койке. “Они сделали это со мной на прошлой неделе”, - сказал Той. “Это помогает, если ты подтягиваешь колени к груди. Здесь у тебя будет мое пространство, чтобы подтянуть колени. Вот так. Это удерживает твои яйца от того, чтобы убить тебя. Не так ли? Ты чувствуешь себя немного лучше от этого?”

“ Тише, ” сказал Нейл. “ Дай мне поспать. Спасибо.

“ Ты знаешь, за что они меня привязали? Той продолжал: “Однажды за ужином Стардаст отказался есть свой хлеб, иногда он вообще ничего не ест, и однажды, когда он вот так оставил свой хлеб, я был очень голоден, поэтому взял его и съел. Ты знаешь, что мы не должны прикасаться ни к чьей еде, кроме нашей собственной?”

“Да, таково правило”, - сказал Нейл. “Давай теперь помолчим и ляжем спать”.

“Один из этих черномазых официантов видел, как я схватил его, и донес на меня, за что я получил двадцать ударов плетью сзади и десять спереди”. Той вздохнул, и в его вздохе послышался полный взрыв аромата.

“ Толстый Гейб - самый подлый парень на этой земле, ” заметил Нейл. “ А теперь тише. ТСС. Дай мне поспать.

“ Это не толстяк Гейб пристегнул меня ремнем. Это был начальник тюрьмы, ” сказал Той. “ Мистер Берделл. А Той продолжал говорить. Казалось, он вот-вот расскажет Нейлу историю всей своей жизни, и Нейлу захотелось немного проветриться. Той родился в Лоноке, штат Арканзас, и проделал весь путь до Мемфиса, большого города. Однажды он зашел в публичный дом в Мемфисе. Он скопил деньги, собирая клубнику, и хотел узнать, каково это - иметь двух женщин одновременно. Он выбрал светловолосую и темноволосую. Нейл сказал себе, что в те дни у Той, должно быть, зубы были получше, иначе ни одна женщина не подошла бы к нему близко. Той начал рассказывать, что каждая из женщин сделала с ним или позволила ему сделать с ними.

“ Прошу прощения, ” внезапно перебил его Нейл. “ Мне очень нужно отлучиться. ” Он выбрался из койки и с трудом встал, схватившись за пах. Он, конечно, никуда не собирался, но ему нужно было найти горшок, а не просто сбежать от Той; у него внезапно сильно заболел кишечник. Если он в ближайшее время не доберется до горшка, то испачкает штаны. В казармах была пара таких эмалированных жестяных помойных ведер: белое эмалированное для белых мужчин и черное эмалированное для чернокожих. В темноте их было трудно различить, но Нейлу было все равно. По крайней мере, у него хватило порядочности пользоваться горшком; большинство мужчин считали, что пользоваться помойными ведрами - это щегольство, претенциозность, женственность: они предпочитали ходить по полу, и нужно было быть осторожным, когда ходишь, особенно если ты босиком, поскольку многие из них не могли позволить себе обувь. Нейл так и не снял свои броганы, но все же время от времени ощущал хлюпанье под ногами, когда, спотыкаясь, пробирался между рядами коек, ощупывая дорогу руками, прикасаясь то к одной, то к другой ноге и невольно будя одного-двух человек, которые ругались. Он добрался до одного из горшков, черного или белого, как раз вовремя. Горшок пах гораздо хуже, чем изо рта Той, и Наиль излил в него обжигающий поток страдания из своих внутренностей. Он продолжал сидеть там на корточках еще долго после того, как удары и толчки прекратились внутри него. Он надеялся, что если подождет достаточно долго, Той будет спать, когда он вернется на койку.

Но Той страдал от бессонницы, приветствовал его возвращение и возобновил свой долгий рассказ о мемфисском борделе. Затем он придумал историю еще лучше: о том, как он нашел ту нимфоманку на земляничной грядке. Ему пришлось дважды прерывать рассказ, чтобы позволить Нейлу, спотыкаясь, уйти в темноту к туалетному столику. Той все еще рассказывал свою мерзкую историю, когда Нейлу наконец удалось задремать.

Его разбудил пятичасовой удар гонга. Той все еще говорил, но перекатился на спину и рассказывал свою историю потолку, историю о каких-то девочках из Де Вальс Блафф, которые группой изнасиловали двенадцатилетнего мальчика из Лонока, но не Той, а его двоюродного брата Вирджила. При пятом ударе гонга охранник крикнул: “Встаньте и пойте им, стройтесь и прыгайте”. Когда Нейл попытался встать с постели, он знал, что не сможет ни встать, ни сиять, ни привести себя в порядок, ни даже поесть, не говоря уже о прыжке. Ему было хуже, чем собаке, и причиной тому была не какая-либо еда, которую он съел.

Когда Той, Стардаст и Тринадцатый выстроились в линию и приготовились идти в ногу друг с другом, Нейл сказал им: “Скажите им, что мне нужен врач”.

Гораздо позже тем же утром пришли двое надежных негров, не те двое, которые держали его, когда толстый Гейб пристегнул его ремнем, схватили и потащили наверх, на чердак. Это был не пустой чердак, а нечто вроде комнаты. В нем было два окна, оба почти непроницаемые из-за мух. На стропилах были гнезда землероек. Чернокожие положили его на одну из двух раскладушек и оставили там. Он был слишком болен, чтобы встать и осмотреть окрестности, но с того места, где он лежал, он мог видеть размытые очертания черных полос сквозь каждое заиндевевшее от мух оконное стекло. Вся комната провоняла какой-то новой мерзостью, которая была почти облегчением от запаха изо рта Той и помойного ведра, потому что это было по-другому: запах болезни и разложения и, да, чего-то, чего, как понял Нейл, он никогда раньше не ощущал: смерти. На койке, на которой лежал Нейл, были серые простыни, которые были порваны и в пятнах, но, похоже, их недавно стирали, в то время как на другой койке были простыни и одеяла, покрытые толстым слоем засохшей крови и других выделений. В помещении было ужасно холодно, но не совсем; Нейл понял, что, поскольку оно находилось на чердаке здания, оно получало некоторое тепло, поднимающееся из казарм внизу, то небольшое количество тепла, которое выделяли тела трехсот человек. Обычно сильный холод в комнате не беспокоил бы его, но сейчас, из-за этой болезни, он был слаб и начал неудержимо дрожать. У Гвоздя хватило сил дотянуться до другой койки, снять с нее окровавленное одеяло и завернуться в него.

В конце концов вошел мужчина в сопровождении еще двух черных доверенных лиц. Он был одет, как они, одет, как Нейл, в одежду в широкую серую полоску. Он носил очки с толстыми стеклами и не был похож на преступника. Он посмотрел на Нейла сверху вниз не с любопытством или добротой, а с какой-то скукой и спросил: “Что тебе нужно?”

- Думаю, мне нужен врач, - сказал Нейл.

“Ты его не получишь”, - сказал мужчина. “Я когда-то был им. Я самый близкий к нему человек, которого ты найдешь. Меня зовут Год. Теперь что тебе нужно?”

“ Что-нибудь для моего желудка, ” сказал Нейл. - Или для кишечника. Или и то, и другое.

- Одетый или рысью?

“Рысью”.

- Что-нибудь помыл?

“Пи-пи-пи?”

Док Год изобразил пантомиму рвоты. “Вырвало”.

Нейл покачал головой и указал на свой рот. - Не с этого конца.

Мужчина уставился на свою бритую макушку. “ Ты был в яме смерти? У тебя ободрана голова.

Нейл кивнул. - Я надул старого крутого сквота, - сказал он и улыбнулся.

Док Год не улыбнулся в ответ. Он сунул руку в карман и достал ключ. На стене комнаты с мухобойками висел деревянный шкаф с двумя дверцами, запертыми на засов. Мужчина отпер и открыл шкаф. На двух полках внутри стояли синяя бутылка, коричневая бутылка и две бутылки зеленых оттенков, а также рулон марли и несколько других предметов. С того места, где он лежал, Нейл мог прочитать только этикетку на коричневой бутылке: КАРБОЛОВАЯ КИСЛОТА. Бывший врач взял одну из зеленых бутылок, откупорил ее и протянул Нейлу. - Сделай всего два глотка, - приказал он.

На этикетке было написано: "ПАРЕГОРИК". Название звучало зловеще. “Что это делает?” Спросил Нейл.

“Это облегчит твой желудок”, - сказал мужчина. “Давай. Сделай два глотка и отдай обратно”.

Напиток оказался не таким уж плохим на вкус. После второго глотка Нейл вернул зеленую бутылку, и Док Год вернул ее в шкаф. Прежде чем он успел закрыть шкафчик, Нейл попросил: “Не могли бы вы взглянуть на мой зад? Думаю, мне понадобится повязка там сзади”.

Мужчина жестом велел ему перевернуться, затем приспустил штаны сзади, осмотрел их и сказал черным доверенным лицам: “Держите его, ребята”. Двое негров схватили Наиля за руки и крепко сжали, и вскоре Наиль почувствовал жжение в заднице сильнее, чем от лизания, и закричал.

Когда к нему вернулся голос и он смог видеть сквозь слезы на глазах, он увидел Дока Годе, держащего в руках непотушенную коричневую бутылку КАРБОЛОВОЙ КИСЛОТЫ, и сказал: “О боги! Для чего это было?”

“ Немного дезинфицирующего средства, ” сказал Док Год. “ Оно защитит от микробов. Но я не могу тратить на это бинты. Просто не сиди на нем целую неделю”.

На лестнице поднялась суматоха, дверь с грохотом распахнулась, и в комнату вошли еще двое чернокожих доверенных лиц, неся обмякшее тело белого каторжника средних лет, обнаженного, со всего его тела была содрана кожа: лоскуты плоти болтались, двухдюймовые полоски кожи свисали из ран, которые выглядели так, словно их выжгли раскаленным железом, и он был весь в крови.

Чернокожие переложили тело на другую койку. Один из них сказал: “Масса Гейб действительно возложил это на него”. В его голосе было почти восхищение, а также благоговейный трепет. “Старина Масса Гейб выбил весь дневной свет из колеи из-за бакры”.

Док Год поднял свисающие руки мужчины и сложил их на груди. Он приоткрыл одно веко мужчины и внимательно посмотрел в невидящий глаз. Он пощупал пульс мужчины. Он повернул голову, посмотрел на Наиля и презрительно спросил: “Теперь ты понимаешь, почему я не мог тратить на тебя бинты?” Док Год достал из шкафчика рулон марли и пузырек с карболовой кислотой. Он еще раз взглянул на Нейла. - Ты не захочешь на это смотреть.

Нейл отвернул голову. Он прислушался, но не услышал никаких звуков, исходящих от жертвы, и некоторое время спустя, когда он украдкой взглянул в том направлении, он увидел, что худшие раны жертвы были перевязаны и заклеены скотчем, но многие участки его тела все еще были сырыми и окровавленными.

В комнату вошел мистер Берделл. “ Что здесь происходит? - спросил он. - У вас тут вечеринка? - спросил он требовательно. “ Вы все устраиваете вечеринку? Он увидел Нейла и спросил: “Что ты здесь делаешь, Чисм? Отыгрываешься?”

“Док Год лечил меня от того, что меня беспокоит”, - сказал Нейл.

Начальник тюрьмы посмотрел на бывшего врача. - Что не так с Чисмом?

- Дизентерия, - сказал Док Год.

“Ни хрена себе?” - спросил начальник тюрьмы.

“Слишком много дерьма”, - сказал Док Год.

Нейл не смог удержаться от смеха, хотя, если Док Год говорил правду, это был серьезный вопрос: Нейл вспомнил, что читал об этом в книге доктора Худа "Простые беседы и здравый смысл" медицинского консультанта. Но Док Год тоже слегка посмеивался, и, возможно, он говорил несерьезно.

“Что тут смешного?” - потребовал ответа начальник тюрьмы, но затем, похоже, он стал достаточно умен, чтобы уловить шутку, ухмыльнулся и сказал: “Ну, если в тебе еще осталось хоть капля дерьма, Чисм, мы это выбьем”. Надзиратель потерял интерес к Нейлу и начал изучать другого пациента. “Он не слишком хорошо выглядит, не так ли?” Сказал Берделл.

“Очень слабый пульс”, - сказал Док Год.

Другой парень выглядел обреченным, заметил Нейл. Он не мог припомнить, чтобы когда-либо видел этого человека раньше; он был всего лишь еще одним заключенным среди сотен; но Нейл внезапно обнаружил, что выдумывает жизнь этого человека: у него была жена где-то за городом и целая куча детей; у него все еще была жива мать и несколько сестер и братьев; он всю свою жизнь усердно трудился на солнце, пока не попал в беду и не был отправлен в тюрьму. Вероятно, он надеялся, что сможет получить рождественское помилование и оказаться дома со своей семьей.

“ Мистер Берделл, сэр, могу я кое-что сказать? Нейл обнаружил, что спрашивает, прежде чем у него хватило ума остановиться. Надзиратель отвернулся от умирающего и посмотрел на Нейла. Берделл не сказал “Да, продолжайте", но и не сказал "Нет, держите язык за зубами", поэтому Нейл пошел дальше и сказал то, что должен был сказать: "Сэр, я знаю, что Жирный... я знаю, что мистер Гэбриэл Маккристиан просто выполняет свою работу, и я знаю, что это тоже нелегкая работа. Но иногда я просто задаюсь вопросом, знаете ли вы, сэр, какой он злой. Злой. Этот мир полон проклятого зла и жестокости, но когда парень получает безумное удовольствие, причиняя ужасную боль другому человеческому существу, он не просто злой или безжалостный, он злой, он преступник, он сумасшедший на голову. Вас это ничуть не беспокоит, сэр?

Начальник тюрьмы просто уставился на него. Затем начальник тюрьмы и Док Год обменялись взглядами. Чернокожие доверенные лица обменялись взглядами, и один из них закатил глаза. Наконец надзиратель предварил любой ответ, который он собирался произнести, сурово сказав: “Чисм —” но затем, казалось, передумал и перешел на более мягкий тон, хотя это было для него напряжением. “Нейл, я знаю, что мы не идеальны, никто из нас”, - сказал он. “И оле Гейб, вероятно, наименее совершенный среди нас, скажем так? Но злой? Зло, вы сказали? Начальник тюрьмы оставил попытки быть вежливым. “Кто, блядь, ты такой, чтобы рассказывать мне о зле? Ты изнасиловал ребенка, Чисм. Ты схватил маленькую девочку, сбил ее с ног и вонзил свой горячий член в ее крошечную щелку! Ты рассказываешь мне о зле! Она умоляла тебя о пощаде, и ты ее пощадил? Не смей говорить со мной о зле, ты, жалкий сукин сын! Я покажу тебе, что такое зло на самом деле, прежде чем ты поджаришь свою задницу!” Начальник тюрьмы резко обернулся и заорал на доверенных лиц: “Выведите этого ублюдка во двор!” Когда охранники стаскивали Нейла с его койки к двери, Берделл заговорил ему прямо в лицо, погрозив длинным дрожащим пальцем умирающему на другой койке мужчине. “Ты знаешь, почему его избили? А? Потому что он пытался сбежать! Клянусь, Чисм, когда мы разберемся с тобой, ты очень постараешься сбежать.

Они вывели Нейла из комнаты с мухами, из здания, во двор. Это был большой двор, акры пустой земли между зданием и стеной. Они подняли Гвоздя и сказали ему идти. Но он не мог идти. Они снова подняли его, пинали, били и сказали идти. Он немного прошел. Пошел снег. Сначала просто перья, но потом обильные хлопья. Его непокрытая голова и плечи покрылись хлопьями. И спина, когда он упал. Весь остаток дня они продолжали поднимать его и заставлять ходить. Чернокожие жаловались друг другу на тщетность этого занятия, на его тупость, на его монотонность, но они продолжали свою работу.

Мужчина в комнате с мухами умер. Прежде чем его увезли для похорон, они положили его тело на пол в одном конце барака. Начальник тюрьмы Берделл произнес короткую речь, предостерегающую от попыток побега, а Толстяк Гейб и Короткая Нога прошлись среди мужчин, избивая дубинками одного, который протестовал, что мертвец никогда не пытался сбежать. Когда речь Берделла была закончена, все триста человек выстроились медленным шагом, и каждый мужчина, черный и белый, должен был наклониться, пожать руку трупу и попрощаться. Все, кроме Нейла, который не мог поднять головы со своей койки.

Толстый Гейб подошел к своей койке. “ Эй, не можешь пошевелить пальцем? - Спросил толстый Гейб, но Нейл не мог даже говорить. Толстый Гейб придвинул свое лицо так близко, что его слова забрызгали Нейла брызгами слюны: “Я подумываю пошевелить для тебя несколькими пальцами, парень. Но не сегодня вечером. Я спасу тебя. Я буду спасать тебя, пока ты не станешь достаточно сильной, чтобы оценить то, что я собираюсь с тобой сделать. Ты должна быть в состоянии двигаться, чтобы оценить то, что я собираюсь сделать. Собираюсь позволить тебе узнать, что такое зло. Заставлю тебя узнать, что такое "больная на голову". Собираюсь совершить над тобой преступления, которые объясняют, что такое преступник. Толстяк Гейб дважды откашлялся, откашлялся и плюнул Наилю в лицо мокротой.

Нейл потерял счет времени. Он не мог вспомнить, чтобы что-нибудь ел, он не мог вспомнить, чтобы когда-нибудь мог встать и пойти с остальными в столовую, но он не помнил, чтобы кто-нибудь приносил ему что-нибудь поесть. Вероятно, он вообще не ел неделю или около того. Но он не помнил, чтобы ему приходилось вставать и ходить за помойным ведром. Или мыть пол. Странно, он даже не знал жажды. Его соседи по койке начали изо всех сил притворяться, что его там не было. Той однажды с удивлением спросил его: “Ты действительно изнасиловал маленькую девочку?” Все, что Нейл смог выдавить из себя, это пробормотать: “Она не была маленькой”. И когда ему пришло в голову добавить: “И я ее тоже не насиловал”, Той исчезла и после этого больше с ним не разговаривала. В другой раз, ночью, кто—то - он прикинул, что их было Тринадцать — попытался засунуть пенис ему в рот. У Найла едва хватило сил поднять руку, чтобы остановить это действие. Владелец пениса сказал, и это прозвучало как Тринадцатый: “Ты сделал это с той маленькой девочкой, не так ли?”

Нейл обнаружил, что если он достаточно постарается, то сможет полностью закрыть тюрьму штата Арканзас в суровый декабрь и превратить ее в холм, где можно побыть Дольше в середине июня, окруженный своими овцами. Он мог делать с этими овцами все, что хотел. Они пускались в пляс, когда он наигрывал нужные мелодии на губной гармошке. Овсяница после выпаса приобрела бронзово-зеленый оттенок, но трава в саду все еще была изумрудной, а за зеленым лугом возвышалась бирюзовая гора, а за ней сине-зеленые холмы, а за ними - легкая дымчатая синева далекой горы Рейнольдс. Когда овцы заканчивали свой танец, они заползали, усыпанные листьями, в зеленую тень больших дубов на краю луга, опускались на колени и дремали, и Нейл дремал вместе с ними долгим летним днем, слушая, как чистый родник журчит по осыпи. Когда они просыпались после дневного сна, они были целыми, здоровыми и вменяемыми и готовы сыграть еще немного, а Нейл играл для них на своей губной гармошке и чувствовал себя почти хорошо.

Его постельное белье часто было влажным от крови и гноя, и он не мог понять почему, потому что его раны, казалось, затянулись достаточно, чтобы не кровоточить. В конце концов он смог определить, что кровь и гной исходили от его соседа по кровати, который теперь был Стардастом, и он не знал, было ли это из-за того, что они тоже пороли Стардаста; он старался не слушать, когда они кого-то пороли и бедняга орал во все горло. Во всяком случае, Стардаст был не из тех, кто любит болтать. Но затем Стардаст начал заметно терять рассудок, как будто он и не покидал его давным-давно: можно было наблюдать, как он стоит рядом с койкой, двигая руками в воздухе, словно выстраивая воображаемые деревья, корень к суку, веточку к стволу. Это все, что он делал, когда не напевал. Он мог часами стоять и мастерить деревья, пока не приходил толстый Гейб, не срубал его и не бросал рядом с Гвоздем, где он истекал кровью. Наконец Звездную пыль и его немногочисленные пожитки собрали и отвезли в государственную больницу для душевнобольных ... которая, у меня есть веские основания полагать, была не лучшим местом.

Как только место Стардаста опустело, они заполнили его новым мужчиной или, скорее, ребенком, мальчиком лет пятнадцати-шестнадцати, максимум, чьи волосы напомнили Нейлу волосы той женщины, как звали ее милую леди, которая пришла, и что это у той милой девушки были волосы такого же рыжеватого оттенка, пятница, суббота, воскресенье, понедельник, да, ее звали Понедельник, та леди, у этого мальчика волосы такие же, как у нее, рыжие, он мог бы сойти за ее младшего брата, только она была слишком милой леди, чтобы иметь младшего брата, чтобы влезть в это дело неприятности и брошен в загон. Этот мальчик украл лошадь. Нейл слушал, и это было все, что он делал в эти дни и ночи, когда не убегал в эти заросшие овцами холмы в "Стэй Мор". Мальчика звали Эрнест как-там его, но они называли его Тимбо Рэд, потому что он был родом из Тимбо, штат Арканзас, на холмах округа Стоун. Тимбо Ред говорил более или менее так же, как говорили люди дома. Большинство здешних парней говорили как из восточного Арканзаса или откуда-то с севера штата, или, возможно, как чужаки из какого-нибудь другого штата, но Тимбо Ред говорил почти так же, как младший брат Найла, Лютер, и Найлу было интересно то, что он делал и говорил, и он проявил особый интерес в ту первую ночь, когда Тринадцатый попытался соблазнить парня. Наиль все еще не мог говорить как следует, но у него хватило сил подняться и сказать Тимбо Реду: “Парень, не позволяй этому парню показывать тебе свой джеммисон, иначе тебе это не понравится”.

Тринадцатый повернулся к Нейлу. “Мой что?” - спросил он.

- Держи свой член в штанах, Тринадцатый, - сказал Гвоздь.

“Черт, мой лучше твоего”, - прорычал Тринадцатый. “Ты хочешь забрать его себе? Я заявил на него права первым. Он хороший спелый вишневый панк, и я заполучил его, и я не позволю ни одному мужчине связываться с моей невестой ”. Он положил свою полную ладонь на лицо Наиля, сильно надавил и вдавил голову Наиля в койку. Затем он возобновил свое соблазнение Тимбо Ред, сказав парню, что это будет совсем не больно, совсем не так, как пострадает парнишка, если он чертовски быстро не вытащит свою сладкую задницу из этих штанов.

Нейл прислушался. Он пытался понять, напуган ли парень, нетерпелив или что-то в этом роде. Некоторым мальчикам нравились подобные вещи; через несколько коек от них был большой старик, который, казалось, никак не мог насытиться этим и спускал штаны с любого парня, который просил, а иногда даже ходил вокруг да около и просил их. Нейл прислушался, и ему показалось, что он слышит, как Тимбо Ред просит оставить его в покое. Из-за того, что разум Наиля в эти дни убегал от него и возвращался к тому Пребыванию на лугу быстрее, чем он мог подумать, его разум теперь начинал верить, что Тимбо Ред - это мисс Пятница или сама мисс Понедельник, просящая Тринадцатилетнюю оставить ее в покое. Нейл не мог просто лежать здесь и позволить, чтобы эту милую леди взяли вопреки ее желанию, или даже взяли вместе с ее желаниями кем-то таким мерзавцем, как Тринадцатый. Теперь она, казалось, визжала. Это был не очень радостный визг. Пальцы Наиля рассеянно возились с воротником его куртки, а затем скользнули внутрь куртки и принялись возиться с завязкой на шее. И затем его пальцы коснулись этой стали. Она все еще была там; он почти забыл о ней за что? недели, или дни, или месяцы, или сколько угодно времени прошло с тех пор, как он намеревался ею воспользоваться. Он все еще должен был помнить, что ночью нельзя переворачиваться на живот, а если и переворачивался, то делать это осторожно, чтобы острый как бритва кинжал не порезал ему грудь.

Он глубоко вздохнул и каким-то образом поднял ноги и поджал под себя, чтобы присесть и использовать ту энергию, которая у него осталась, чтобы протянуть руку и упасть на Тринадцатого, прижать его к земле и поднести кинжал к его глазам, чтобы он мог хорошенько рассмотреть его, и тогда Гвоздь сказал ему: “Тринадцатый, не хочешь попробовать лезвие этого и посмотреть, насколько оно острое? Или ты просто поверишь мне на слово? — это оставит глубокую рану от одного твоего уха до другого всего одним ударом.

Тринадцатый отполз подальше от пацана и от Гвоздя. “ Где ты взял эту заточку? - Спросил тринадцатый.

“ Приберегал это для тебя, ” сказал Нейл. - И я использую это на тебе, если ты еще раз прикоснешься к ней.

“ ‘Она’? - Спросил Тринадцатый. - Ты хочешь “ее” для себя, да?

-Он, ” взволнованно сказал Нейл. “ Он попросил вас оставить его в покое. Я прошу вас оставить его в покое. Или умереть. Выбирайте сами.

“Если охранники поймают тебя с этим свинарником, они заставят тебя умереть”, - проворчал Тринадцатый, но он не беспокоил парня остаток той ночи, и, возможно, не беспокоил и следующие несколько ночей, Нейл не мог сказать, сколько ночей прошло, одна за другой, без того, чтобы ребенка никто не беспокоил.

Однажды вечером Тимбо Ред просто похлопал Гвоздя по плечу и сказал: “Благодарю вас, мистер”.

Тимбо Ред не потерял девственность перед Рождеством, но он получил дозу страпона, которую Толстый Гейб отмерил, чтобы любой новичок знал, кто здесь главный. Нейл, прислушиваясь, не смог определить, что это было спровоцировано. Вероятно, нет. Тимбо Ред, казалось, изо всех сил старался ладить с людьми; его решительный шаг всегда шел в ногу со временем, и он старался быть хорошо воспитанным и незаметным. Где-то он раздобыл кусок белого мела, такого же, каким пишут на классной доске, и он сидел на бетонном полу и рисовал на нем картинки. Он мог рисовать довольно неплохо. На самом деле, более чем неплохо. Он мог нарисовать орла, похожего на орла, и черное ореховое дерево, похожее на черный грецкий орех. То, как он сидел и рисовал, также напомнило Нейлу мисс Манди. На рисунки Тимбо Реда наступали, но ему было все равно, и кто-нибудь всегда мочился на рисунки ночью и стирал их таким образом, но Тимбо Ред просто начинал рисовать заново на следующее утро. Если Тимбо Ред когда-либо и делал что-то, что могло спровоцировать Толстяка Гейба, то это должно было быть как-то связано с тем, как он украшал зал.

Но, скорее всего, Толстый Гейб просто почувствовал, что пришло время показать парню, на что похож ремень. Выходец с грязной фермы в округе Стоун, Тимбо Ред, вероятно, знал на ощупь кожу сбруи на своей шкуре так же, как и Нейл, и первые десять ударов он принял, даже не поморщившись. Толстый Гейб прошел половину второго десятка и задыхался, как лошадь, прежде чем Тимбо Ред подал какой-либо знак, что он вообще заметил, что происходит с его задницей. Но примерно на четырнадцатом облизывании мальчик начал слабеть. Он захныкал. На девятнадцатом облизывании он был сломлен и рыдал. Толстый Гейб не остановился и на двадцати. Обычно двадцать взмахов ремня - это все, на что был способен Толстый Гейб за один раз, но он разозлился, потому что мальчик пытался вот так надавить на него, и он продолжал. Мальчик продолжал всхлипывать, как ребенок.

Нейл не стал доставать кинжал, хотя соблазн был велик. Вместо этого он достал губную гармошку. Он никогда раньше не играл на ней там, где его могли услышать. Он играл в нее все время, когда был один в "дыре смерти", но с тех пор ни разу, и он скучал по ней. Теперь он даже не был уверен, что сможет правильно подобрать мелодию, но с первой же ноты, которую он в нее выдул, он понял, что справится с работой честно. Он сыграл “О, маленький городок Вифлеем”. Он сыграл это громко, он сыграл это живо, он сыграл это своим языком, легкими и сердцем. Он включил ее достаточно громко, чтобы заглушить плач Тимбо Реда. Он включил ее громче, чем треск ремня Толстяка Гейба.

Все прислушались. Несколько мужчин пытались напевать в такт. С нескольких коек от нас хороший теноровый голос подхватил: “...над твоим глубоким сном без сновидений проплывают безмолвные звезды...”

“ Собирайся, Чисм! - крикнул я. Толстый Гейб заорал, перестал бить Тимбо Реда и начал замахиваться на Гвоздя, который отодвинулся к дальнему краю койки, чтобы Толстый Гейб не мог дотянуться до него, не обойдя. Нейл закончил гимн и заиграл “Укрась залы”.

Один за другим или группами по несколько человек мужчины в зале подпевали этим словам, а чернокожие присоединились к припеву: “Deck de haws with baws ob holly!” Один мужчина в конце барака забрался на верхнюю койку, встал и начал дирижировать хором, размахивая руками, как будто он когда-то был руководителем школьного оркестра. Все пели.

Толстый Гейб перестал бить по Тимбо Реду и робко попытался пропеть: “Фа-ла-ла? La la? La la LAH LAH!”

Нейл Чисм сыграл “Доброго короля Вацлава”. Он сыграл “Это случилось в ясную полночь”. Триста голосов, поющих или пытающихся петь, донеслись из-за стены и достигли дома надзирателя, большого двухэтажного здания в викторианском стиле, стоявшего на спуске к шоссе. Когда начальник тюрьмы прибыл в казарму, Нейл играл “Тихую ночь”, которая была последней, которую он знал. Мистер Берделл прибыл вовремя, чтобы дважды внести свой вклад в “Сон в небесном покое”.

Затем он улыбнулся. Никто раньше не видел, чтобы мистер Берделл улыбался. Он сказал: “Что ж, джентльмены, похоже, вы уже вошли в моду сезона”. Он достал из кармана письмо, которое развернул. “В этом году губернатор Хейз счел нужным помиловать на Рождество в общей сложности тридцать человек. Следующим образом”. Начальник тюрьмы одно за другим зачитывал имена, делая паузу после каждого, чтобы дать мужчинам время поприветствовать их, закричать, хлопнуть в ответ и продолжить. Конечно, двести семьдесят человек, которые не были помилованы, чувствовали себя подавленными, и в их число входил Нейл, хотя он и не ожидал услышать свое имя в списке.

Но его Рождество не прошло незамеченным. Фаррелл Кобб пришел навестить Найла, постоял немного у койки и вручил ему подарок. “Миссис приготовила его”, - объяснил Кобб. “Надеюсь, вы любите фруктовый пирог, хотя он такой крошечный”. Нейл попробовал несколько кусочков, впервые в жизни. Прежде чем адвокат ушел, сказав, что надеется привезти хорошие новости из Верховного суда штата, когда снова приедет в январе, он внимательно огляделся по сторонам, чтобы убедиться, что за ними никто не наблюдает. Никого не было. Никому не было дела до того, что Кобб там делал и с кем разговаривал. Ближайшие чернокожие доверенные лица играли в кости у стены. “ Ты умеешь читать, не так ли? - Спросил Кобб, и когда Нейл кивнул, адвокат полез во внутренний карман пальто, достал конверт и протянул ему. Адвокат приложил палец к губам и сказал “Ш-ш-ш”, а затем подмигнул и удалился.

Нейл попытался сесть на своей койке, чтобы открыть конверт. В нем было несколько листов бумаги и что-то очень маленькое, завернутое в салфетку. Нейл первым прочитал подпись и, взволнованный, отступил назад и прочел каждое слово с нарочитой медлительностью.

22 декабря 1914г.

Дорогой мистер Чисм,

Они не позволили вам просмотреть ни одно из моих предыдущих писем, не так ли? Я спросил вашего адвоката, мистера Т. Фаррелла Кобба, может ли быть так, что “власти” не разрешают вам получать вашу почту. Он сказал, что для начальника тюрьмы и его помощников является обычной практикой вскрывать и читать письма, чтобы проверить их на наличие контрабанды, подстрекательских заявлений, непристойностей или информации, наносящей ущерб морали и благополучию заключенных. Ни в одном из моих предыдущих писем к тебе не содержалось ничего из этого.

Вскоре после того, как я видел вас в последний раз, я попытался навестить вас в исправительном учреждении, но мне сказали, что вам разрешено только одно посещение в месяц, и что вы уже побывали в декабре, поэтому мне придется подождать до января. Я поехал прямо домой (я живу здесь, в Литл-Роке) и написал тебе.

Неужели вы, спросил я себя, решили не отвечать на мои письма? Это возможно, и вы, конечно же, не обязаны отвечать. Я не спрашивал вас ни о чем, что требовало бы ответа, за исключением моего запроса о местонахождении вашего родного города Стеймор. Я без всякого тщеславия несколько раз перечитал первые наброски моих писем к вам, чтобы выяснить, что в них могло содержаться такого, что могло бы объяснить ваше молчание. Я не смог определить в них ничего, возможно, предосудительного или неприятного. Таким образом, мне нравится думать, и в то же время мне не нравится думать: они не позволили бы вам получить мои письма.

Поэтому я прибегаю к этому средству и прошу мистера Кобба “переправить” вам это письмо контрабандой. Он сказал, что сделает это. Он кажется добрым и исполненным благих намерений человеком, и я говорю это не для того, чтобы польстить ему на случай, если он тоже это читает (мистер Кобб, если вы это читаете, пожалуйста, соблюдите наше соглашение и доставьте это, как обещали), а потому, что в этом мире так мало порядочных, гуманных, сострадательных людей. Ты сам такой, Нейл Чисм, и ты редкость, и именно по этой причине я решил обременить тебя своим вниманием и преданностью. Если у меня мало других качеств для существования, то у меня есть способность — некоторые назвали бы это талантом — рисовать по человеческому подобию и в процессе “читать” ... называйте как хотите: душу, психея, дух, сущность субъекта, натурщика, жертвы, позера, личности. Я не хвастаюсь, и я не хвастаюсь тем, что законченное произведение искусства передает внутренний характер человека (или даже тем, что это “произведение искусства”, что бы это ни значило), но я уверен в своем умении видеть это, и когда я увидел твой дух в те ужасные моменты, которые считались твоими последними, там, в той ужасной комнате с этим отвратительным креслом, я узнал тебя, и я понял тебя, и я интуитивно понял тебя, и я оценил тебя так, как мне не было позволено испытывать по отношению к другому человеку. бытие.

Да, я знаю, вы, возможно, говорите себе: вот еще одна из тех многочисленных одиноких дам, которым нравится общаться с заключенными, и которые навещают заключенных или переписываются с ними, особенно с приговоренными к смерти, и играют на отчаянной потребности мужчин в сочувствии, чтобы удовлетворить их собственное желание творческих отношений, безопасных от запутанности, безопасных от физического контакта и, прежде всего, безопасных от постоянства. Некоторые из этих женщин считают себя суррогатными матерями, медсестрами или сестрами, и они думают, что они чисто альтруистичны, и они гордятся своей благотворительностью, в то время как другие женщины — вдовы, старые девы, брошенные и разочарованные, — у которых был неприятный опыт общения с мужчинами, которые могли свободно прикасаться к ним и причинять им боль, жаждут связи, которая теперь позволяет им одерживать верх, свободно говорить "нет", свободно управлять каждым аспектом общения и планировать его в любой момент.

Пожалуйста, поверьте, что я никогда раньше не писал заключенным ... и, если уж на то пошло, никому не писал такого длинного письма, как это. И, пожалуйста, поверь, что мой единственный интерес к тебе - это глубокая уверенность в твоей невиновности и всепоглощающее желание доказать это.

Когда я впервые узнал тебя, я был склонен возненавидеть. Ты помнишь нашу первую встречу? Мы оба были “зрителями” на казни. Прежде чем мне разрешили войти в эту комнату, мистер Харрис Берделл, начальник тюрьмы, прочитал мне лекцию, которая лишь с большой неохотой удовлетворила просьбу моего работодателя, мистера Томаса Флетчера, главного редактора Arkansas Gazette, о том, чтобы мне разрешили нарисовать осужденного, молодого негра. Мистер Берделл предупредил меня, что я буду сидеть рядом с вами, и рассказал мне о преступлениях, в которых вы были обвинены и осуждены и за которые вы были приговорены к смертной казни. Я полагаю, что мистер Берделл просто пытался напугать меня, не сумев отговорить от переживания ужасов самой казни. Но я не боялся тебя, потому что я так сильно презирал тебя. В Газетт был опубликован репортаж о вашем первоначальном судебном процессе, и хотя подробности поразили меня как нелепая ошибка правосудия сельской глуши, ошибиться в характере самого преступления было невозможно: над девочкой всего тринадцати лет жестоко надругались. мистер Берделл лично проверил мои волосы, чтобы убедиться, что я не ношу длинную шляпную булавку, которой я могла проткнуть вам сердце или выколоть глаза. Но я даже не видел тебя! Когда вас привели в комнату и усадили рядом со мной, я собрался с духом, увидев в ваших глазах разврат и дикость, которые позволили бы вам совершить такую мерзость, и поэтому я был очень удивлен, обнаружив такую мягкость, такую доброту и такое сострадание, которые помешали бы вам причинить вред кому бы то ни было, не говоря уже о тринадцатилетней девочке.

И вы, я уверен, помните, как вы обрушились с бранью на этого мясника-палача мистера Ирвина Бобо, когда первый заряд электричества не смог удалить бедного негра из этого мира. Вы призвали Бога проклясть мистера Бобо, и хотя у меня было ощущение, что вы спонтанно взывали к Богу без какой-либо реальной веры в Него, вы передали именно те слова, которые я бы произнес сам, если бы временно не отгородился от всех чувств.

Часто по ночам, когда я пытаюсь заснуть, я слышу твой голос, выкрикивающий эти слова. И когда вы сами сели в кресло, и начальник тюрьмы поднял руку, а мистер Бобо положил ее на выключатель, я громко сказал: “Черт бы тебя побрал, Бобо, прибавь газу и оставь включенным!”

Но вас пощадили! Хотя вы не были помилованы или ваш приговор смягчен, вы не были убиты. Я узнал все, что мог, об отсрочке приговора: я разговаривал с мистером Коббом (еще раз привет, Фаррелл!), я разговаривал с судьей Дж.В. Бурландом и судьей Джесси Хартом; у меня даже была короткая аудиенция с самим Его превосходительством Джорджем У. Хейзом (хотя губернатор, к сожалению, похоже, даже не знает, кто вы такой), и я знаю, что вам все еще грозит новая дата казни на электрическом стуле. Я намерен сделать все, что в моих силах, чтобы предотвратить это.

Я получил разрешение от моего работодателя, Томаса Флетчера (еще одного представителя редкой породы мягких и добрых людей), провести полное расследование этого дела. Как я уже говорил вам, я не являюсь одним из постоянных репортеровGazette, всего лишь сотрудником отдела верстки и дизайна, где меня обычно можно застать за попытками оживить поля внутренних страниц своими маленькими набросками. Но я писал для Gazette в прошлом — самой длинной вещью, которую я когда-либо писал до этого письма, была статья “Арканзасец в Калькутте”, месте, где я увидел самых недобрых и бесстрастных людей в этом мире. Мистер Флетчер пообещал освободить меня от моих обычных обязанностей на время, достаточное для того, чтобы я смог закончить свое расследование.

Только эти сильные зимние штормы, которые нам пришлось пережить, помешали мне попытаться найти Стеймор и посетить его. Но когда в январе наступит оттепель, я собираюсь найти его ... даже если смогу добраться туда только верхом! (Мне следовало бы сказать, что у меня есть два таланта: второй заключается в том, что я “пастушка”.)

У меня есть три просьбы, если вы будете так добры:

1. Где находится Стеймор? У меня есть карта округа Ньютон, но я не могу найти ваш город. Это к северу от Джаспера? Какие дороги ведут к нему?

2. С какими людьми мне следует поговорить? Можете ли вы дать мне имена каких-либо свидетелей, которые могут рассказать о вашем местонахождении во время преступления? Также любые свидетели, характеризующие личность. Кто был твоим лучшим другом?

3. Прежде чем я уйду, могу ли я что-нибудь сделать для вас? Вам что-нибудь нужно? Разрешат ли мне прислать вам корзину фруктов и немного печенья? Могу я тайком передать вам пару книг? Вам нравится читать? Какие-нибудь любимые авторы? Вы хорошо одеты? Вам нужны какие-либо статьи личного характера? Пожалуйста, не стесняйтесь отвечать на эти запросы и не думайте о расходах. А пока, пожалуйста, примите прилагаемую безделушку в качестве знака внимания, талисмана, сувенира на память, заменителя настоящих Святок. Счастливого Рождества и многого другого.

С уважением,

Виридис Понедельник

Нейл Чисм прочитал это во второй раз, прежде чем открыть свой подарок. Со временем он выучит его наизусть. Он разворачивал ее и читал, когда никто другой не смотрел (а больше никто никогда не смотрел), снова и снова, пока на ней не распадались складки и она не начинала становиться грязной и истрепанной. Но пока он прочитал его только дважды, а затем развернул крошечный комочек папиросной бумаги.

Внутри был мужской амулет, вроде того, что цепляют на один конец цепочки от часов, если у вас есть часы, но у Нейла их не было. Он был сделан из золота и, должно быть, обошелся ей в несколько долларов. Но, должно быть, она заказала его специально - у какого-нибудь ювелира, потому что он не был похож на мужской амулет, купленный в магазине. Он был в форме дерева. Не рождественская сосна или кедр, и не лиственная древесина, которую вы смогли бы узнать, а просто дерево, безошибочно. Нейл перевернул его. На стволе с обратной стороны елки было выгравировано крошечными буквами: "Северной Каролине от В.М. на РОЖДЕСТВО 14".

Даже если бы у него были часы и кармашек для хранения часов, он не стал бы носить их на цепочке на виду у всего мира. Вместо этого он прикрепил его к шнурку на шее, на котором висел кинжал, и носил их спрятанными под рубашкой и пиджаком. Это был самый приятный рождественский подарок, который он когда-либо получал. Он слышал, как это маленькое деревце поет ему.

А в рождественский день Армии спасения разрешили войти в здание и подать суп, в котором действительно было немного курицы, и к тому же с настоящим печеньем. Мужчинам пришлось выслушать длинную проповедь, прежде чем им разрешили выпить суп, который к тому времени остыл, но Нейл смог впервые за несколько недель дойти до столовой на собственных ногах и выпить свой суп.

Позже, когда мужчины ожидали выхода из столовой, от них требовалось удерживать ступеньки на месте, пока очередь снова не сможет двигаться, Нейл обнаружил, что поднимает и ставит ноги прямо рядом со стоящей фигурой мистера Харриса Берделла, который наблюдал за рождественскими празднествами.

“ Начальник Берделл, сэр, ” сумел произнести Нейл, хотя его слова почти потонули в топоте мужчин по полу. “Я, конечно, ценю, что ты позволяешь нам, мужчинам, устроить такой хороший рождественский ужин. Я знаю, что не заслуживаю этого, и я знаю, что я ничего не заслуживаю из-за своего плохого поведения. Но я просто хочу поблагодарить вас, сэр. Это очень любезно с вашей стороны. И счастливого Рождества вам, мистер Берделл.

- И тебе того же, Чисм, - сказал Берделл без улыбки, но и без всякой злобы в голосе.

“Сэр, мой брат сказал мне, что наша старая мама умирает, и он спросил меня, не могу ли я передать ей несколько напоследок. Сэр, не мог бы я каким-нибудь образом раздобыть себе бумагу для письма и карандаш? Сэр, я бы сделал все, что угодно, если бы у меня было что-нибудь, чтобы написать письмо моей умирающей матери ”.

Очередь начала приходить в движение. Нейл умоляюще посмотрел через плечо на мистера Берделла, который, казалось, его не слышал. Но несколько дней спустя один из чернокожих, прислуживавших за столом во время ужина, молча положил рядом с тарелкой Нейла свинцовый карандаш и десятицентовик из линованной бумаги, в котором, по подсчетам Нейла, было двадцать листов. Он послушно воспользовался листом, чтобы написать письмо мистеру Берделлу для просмотра, цензуры и отправки:

Дорогая мамочка,

Уэймон рассказал мне о тебе. Я надеюсь, тебе лучше. Ты знаешь, что мы снова встретимся на Небесах, где для тебя приготовлено особое место. Мне жаль, что тебе не удалось увидеть меня снова. Уэймон сказал, что ты не смогла поехать с ним в Литл-Рок, и я понимаю. Ты должна постараться лучше заботиться о себе. Хотел бы я сказать что-нибудь, чтобы тебе стало лучше, но все, что я могу сказать, это то, что я люблю тебя и не беспокойся обо мне. То, что происходит со мной, находится в руках того, кто намного лучше меня. И я намерен увидеться с тобой, до свидания, и ты можешь на это рассчитывать. Пожалуйста, будь счастлив.

Твоему сыну с вечной любовью,

Нейл

Его мать, возможно, немного озадачится этим —если она это поймет, — но он знал, что Уэймон поможет ей понять все, чего она не сможет, а остальное он объяснит ей, когда увидит ее, не на Небесах, которые были для него чужой страной, а в "Останься еще", в один прекрасный день.

Затем он использовал несколько листов из блокнота "Пенни", чтобы написать следующее, которое не дал мистеру Берделлу, чтобы тот посмотрел, подвергнул цензуре и не отправил по почте.

29-31 декабря 1914г.

Дорогая мисс Манди,

Как я могу надеяться на ответ? Ты пишешь, как утренний ветерок, шелестящий в кедрах, как улей, полный меда, как солнце, поднимающееся на гребень холма, ты пишешь легко, как дыхание, как вздох ангела, а я нем.

Как я могу надеяться отблагодарить вас? Ты даешь мне больше, чем подарок, гораздо больше, чем этот крошечный трофей из дерева, который я сейчас ношу рядом со своими легкими, гораздо больше, чем любую корзину с фруктами или книгу, которые ты хочешь мне подарить, даже гораздо больше, чем те многие часы, которые ты уже потратил на разговоры с людьми от моего имени. Ты даешь мне надежду, настоящую надежду, но это не самый большой дар. Ты даришь мне свое “внимание и преданность", хотя называешь их бременем, и это не так, но и это не самый большой дар. Ты даешь мне слова, приятные, как музыкальное пение, в котором скрываются мои заслуги, но это не тот дар, который меня очень радует.

Дар, который безмерно унижает меня, помимо всяких слов благодарности, заключается в том, что в этом мире не так уж много женщин, способных любить себя настолько, чтобы у них оставалось так много, что они могли бы отдать немного мужчине, и ты одна из таких, ты даешь мне немного того самоуважения или симпатии к себе, которые у тебя остаются после того, как ты закончила помогать себе в этом.

Я бы умолял вас, пожалуйста, не поймите меня неправильно, если бы я не думал, что вы понимаете, что я имею в виду, без каких-либо оскорблений или обвинений в гордыне, высокомерии или тщеславии, чего я вовсе не имел в виду. Ты не просто необыкновенно добрая женщина, Виридис Манди, но женщина еще более необыкновенная: умная добрая женщина. Не женщина, которая добра, потому что она слишком глупа, чтобы понимать что-то лучше, и ходит, доверяя всем подряд, и быть милой, глупой и доброжелательной, потому что в ее голове нет ни одной мысли, которая удержала бы ее от мысли, что она должна доверять и быть милой. Нет, вы все это продумали. Вы даже подумали о том, сколько из этого доверия и нежности вам следовало бы потратить на себя, прежде чем разбрасываться ими с другими, менее заслуживающими этого.

А потом ты обнаружил, что у тебя достаточно свободного времени, и поделился им со мной. Я могу принять это от вас с радостью и благодарностью, потому что я знаю, что вы можете позволить себе потратить их, чего, возможно, вы не можете позволить себе на корзину фруктов или книгу, не говоря уже об этом мужском талисмане из чистого золота, который вы мне подарили. Вы также не поймете это неправильно: я, конечно, ценю мужской шарм, и я точно знаю, почему это дерево, и почему вы попросили их сделать его таким, и я все равно буду носить его до могилы или старости, что наступит раньше, но меня немного беспокоит, что это стоило вам денег, которые, возможно, вы не могли себе позволить, так же, как вы можете позволить мне сохранить остатки самоуважения.

Ты меня не знаешь. Я верю, что вы наделены какой-то способностью смотреть человеку в глаза, прежде чем фотографировать его, и определять, хорош этот человек, плох или не стоит того, чтобы его снимать. У тебя получаются картины лучше, чем я когда-либо мечтал нарисовать. Я тоже тебя не знаю, но знаю, что ты, должно быть, видел самые разные глаза. Ясный, прищуренный, острый, похожий на бусинку, яркий, тусклый, улыбающийся, розовый, скрещенный, ястребиный, обнесенный стеной, тусклый, ехидный, выпученный, выскочивший, жук, уставившийся, моргнувший, прищурившийся, катарактизированный. Достаточно разного рода, чтобы иметь возможность заглянуть им в глаза и сказать, какие демоны следуют за ними или какие ангелы предупреждают их.

Но ты не знаешь ни меня, ни что-либо из моей жизни, кроме того, что, по их словам, я сделал с той девушкой, чего, как ты знаешь, я не делал. Ты даже не представляешь, как меня воспитали и что я хочу делать со своей жизнью, было таково, что я никогда даже подумать не мог о том, чтобы поступить так с ней. Вы не знаете холмов Стэйма Больше, и вы не знаете Инглдью, Даквортов, Борнов, Уиттеров, Плоурайтов, Коу, Булленов, Меррисонов, Динсморов, Кимберсов и Суэйнсов, и только одного Чисма, меня, и не так уж много от меня. Даже если бы вы знали последнего из них, у вас были бы только начальные предпосылки для знакомства с кем-то вроде Салла Джеррама, который ждет окончания вашего расследования, как жаба, сидящая на камне весь день напролет и ожидающая, когда бабочка окажется на расстоянии выстрела от его языка.

Но Сулл Джеррам - ненастоящий гость, хотя и родился там. Ближе всего к тому, чтобы стать судьей Джеррамом, чем кто-либо другой, было то, что он каким-то образом убедил мою милую, но не очень умную сестру Ирэн выйти за него замуж. Вообще-то, она моя сводная сестра. Но я даже не собираюсь начинать рассказывать вам обо всех этих людях. Если вы хотите начать с нуля и попытаться узнать побольше, в разгар зимы или в любое другое время, вам, вероятно, это понравится, даже если вы так и не нашли ни малейших доказательств того, что я не насиловал Доринду Уиттер.

Она не та, с кого тебе следует начинать. Она так называемая жертва, и много раз я говорил себе, что она не могла просто так разыгрывать сцену, что кто-то действительно должен был сделать это с ней. И я думаю, может быть, тот, кто сделал это с ней, сделал это только для того, чтобы закон поверил ей, когда она встанет и скажет то, что он велел ей сказать.

Есть еще одна девушка, с которой тебе следует сначала поговорить, если ты действительно хочешь навестить Ее Подольше. Ее зовут Лата Борн, и она примерно того же возраста, что и Доринда, и я думаю, можно сказать, что когда-то они были лучшими подругами, а может быть, и до сих пор. Но она еще одна из тех женщин, которые, как и вы, способны быть достаточно честными с собой, чтобы у них оставалось немного времени, чтобы быть честными, добрыми и умными с другими людьми. Если вы хотите заглянуть в пару глаз, начните с ее.

Что касается свидетелей, то любой мужчина, женщина или ребенок в Stay More, которые когда-либо знали меня или просто видели меня там, на пастбище, с моими овцами, скорее всего, расскажут вам все, что вам нужно знать. Но вы должны быть уверены и поговорить с парнями, которые сидят на крыльце магазина Инглдью, за исключением того, что в это время года их не будет на крыльце, они будут внутри, сидя вокруг его буржуйки. И сам Уиллис Инглдью может сказать вам, что я был там, на крыльце, в тот раз, когда они сказали, что она утверждала, что это сделали с ней. Однако мне жаль говорить, что среди этих людей нет никого, кто позволил бы мне называть себя лучшим другом.

Сказать вам по правде, я не совсем уверен, что это такое. Мои братья оба по-настоящему хорошие друзья, но они братья, так что, возможно, это не в счет.

Прямо сейчас я чувствую, что ты мой лучший друг.

На обратной стороне этого листа я нарисовал что-то вроде карты, которая должна помочь вам уйти из Джаспера, чтобы остаться подольше (именно так оно всегда пишется, а не "Оставайся" всего одним словом, как это делали вы). Все дороги в округе - сущий ад для автомобилей. Но я должен сказать тебе, Виридис Манди, я не могу представить леди верхом на лошади в Стэй Мор. Никто там никогда не слышал рассказов о наезднице, и у них наверняка отвиснут языки.

Но если подумать, пусть они покачиваются. В это время года им все равно не о чем поговорить. Просто одари каждого из этих людей, которые Останавливаются Побольше, своей улыбкой, которая, клянусь, самая приятная улыбка, которую я когда-либо видел у какого-либо существа, за исключением одной из моих покойных оплакиваемых овец. Передавай всем привет от меня и передавай им всю мою любовь.

А для вас, добрая леди, нет слов, кроме:

Твой друг,

Гвоздь

P.S. Я действительно не могу использовать ничего, чего у меня еще нет, но если вы захотите принести что-нибудь в следующий раз, когда придете, или пришлите с этим мистера Кобба, здесь есть мальчик, мой друг, он очень хорошо рисует, как вы, и даже у него волосы, как у вас, но ему нечем рисовать, кроме куска мела. Если бы вы могли пронести контрабандой один из тех карандашей для рисования, которыми пользуетесь вы, и блокнот такого же типа. Мы были бы вам очень признательны.

Тогда ему оставалось только дождаться удобного случая, чтобы отправить ей письмо через Фаррелла Кобба. Конверта у него не было, но он хранил страницы, сложенные втрое и вложенные в свой экземпляр "Простых бесед и здравого смысла" доктора Худа, "Медицинского консультанта", чтобы он мог вынуть письмо и передать его Коббу, когда тот появится в следующий раз.

Наступил январь, новый 1915 год, без какого-либо празднования или уведомления. Те немногие мужчины, у кого были старые календари, порвали их, а те немногие, у кого были новые календари, достали их и начали отмечать дни. В приемном покое всегда был список пациентов, получивших обморожения после отправки на работу на лесопилку, кирпичный завод или на железную дорогу Рок-Айленда. Нейл мог довольно хорошо ходить, хотя похудел на сорок фунтов и не узнал бы себя, если бы у него было зеркало, чтобы посмотреть на себя в него, чего у него не было, но его не могли отправить на работу, даже если бы это было разрешено, чего не было. Осужденных, приговоренных к смертной казни, согласно закону, нельзя было заставить работать или даже добровольно идти на работу, и он все еще был приговорен к смертной казни, хотя носил нашивки, как и другие мужчины (осужденных, по тому же закону, нельзя было заставить носить нашивки, поскольку предполагалось, что они никогда не сбегут). Он мог сказать на ощупь, что его волосы снова отрастают; хорошо, что он не мог видеть, что они снова становятся неровными белыми пятнами и его обычным старым каштаново-русым цветом.

У него не было календаря, но он был достаточно здоров и вменяем, чтобы вести счет дням и знать, что прошло две недели января, прежде чем у него появилась возможность “отправить” свое письмо через своего адвоката. Эти две недели были беспокойными. Другие мужчины с ним не разговаривали. Если его гармоника на Рождество на время растопила холод их ненависти к растлителю малолетних, то это было так же временно, как оттаяла холодная кровь Толстяка Гейба. С Нейлом никто не разговаривал, кроме Тимбо Реда.

Мальчик почувствовал, что Наиль - такой же альпинист, даже не узнав этого по его голосу. Однажды утром, когда Наиль наблюдал за ним, размечая мелом пол, Тимбо Ред поднял глаза и сказал: “Ты понимаешь, как выглядит бар?”

“Ну, шор”, - сказал Нейл, немного удивленный тем, что кто-то заговорил с ним.

- Не могли бы вы нарисовать что-нибудь для меня?

Нейл рассмеялся. Он мог видеть медведя так же ясно, как если бы человек сидел на краю койки, но он не мог нарисовать ни медведя, ни что-либо еще. “Сынок, я едва могу нарисовать свое имя”, - сказал он. “Но почему бы тебе не попробовать, и я скажу тебе, что правильно, а что нет”.

Итак, Тимбо Ред начал пытаться нарисовать медведя по памяти или воображению, и Наиль указывал, что уши у него немного отодвинуты, или нос слишком плоский, а глаза выглядят немного нежнее, и так далее. Вскоре, между разговорами Нейла и рисованием Тимбо, у них получился довольно симпатичный медведь.

Нейл хотел рассказать Тимбо Реду о мисс Манди. Он хотел сказать мальчику, что надеется купить ему одну из тех палочек для рисования углем, которыми пользуются настоящие художники, и что-нибудь более стойкое, чем обоссанный пол, на чем можно рисовать. Но он не хотел пересчитывать своих цыплят до того, как они вылупятся, и он даже не смог отправить запрос хозяйке.

Нейл и Тимбо Ред поговорили о других вещах. Они говорили об охоте и рыбалке, о том, какое ружье лучше для белки, а какая приманка лучше для окуня. Тимбо Ред никогда не видел пантер вблизи, и Нейл описал одну из них, их повадки и то, как подстрелить ее, если понадобится.

Иногда, когда они не говорили о дикой природе, Наиль рассказывал мальчику какие-нибудь старые небылицы, которые он слышал от старожилов: сказки о королях, принцессах и чудовищах, истории об обмане и дерзком побеге. Нейл никогда раньше не был рассказчиком, просто слушателем, и он был немного удивлен, обнаружив, что у него есть к этому талант. У мальчика была восторженная аудитория, особенно для историй о смелом побеге, и это помогло.

Как-то вечером Тимбо Ред ни с того ни с сего спросил его: “Девушка, которую ты взял, была доброй, или тебе действительно пришлось заставить ее?”

Нейл долго смотрел на мальчика, не понимая вопроса. Затем он просто сказал: “Не было никакой девочки”.

Тимбо Ред, например, поверил ему. Он попросил Нейла рассказать ему историю, рассказать о Доринде Уиттер, судье Салле Джерраме, окружном шерифе, самогонном бизнесе и всем таком прочем. Когда Нейл закончил свой длинный рассказ, Тимбо Ред заявил: “Я знал девушку лак тет вунст”. Тимбо Ред рассказывал об одной старой девчонке из округа Стоун, которая была вырезана из того же куска ткани, что и Ринди, и из-за которой у невинного человека были серьезные неприятности, хотя он уехал из страны до того, как они смогли отправить его на скамью подсудимых. “На что похоже это приветствие?” Поинтересовался Тимбо Ред и попросил Наиля дать ему полное описание Олд Спарки. На полу Тимбо Ред нарисовал мелом Олд Спарки, что было потрясающе, учитывая, что он сам никогда не видел этого кресла. По какой-то причине этому рисунку было позволено оставаться в течение нескольких дней, прежде чем он испарился.

Однажды Нейл рассказывал Тимбо Реду историю о короле и его дочери Ронде, которой отец отрубил голову за то, что она не позволила ему соблазнить себя. Кульминационный момент этой ужасной истории был прерван появлением Фаррелла Кобба. Нейл только что оторвал взгляд от наблюдения за реакцией слушателя на свой рассказ и увидел, что там стоит адвокат, не улыбаясь. Сам Фаррелл Кобб выглядел как человек, от которого только что потребовали обезглавить собственную дочь. Он был похож на проповедника на похоронах. Сердце Нейла подпрыгнуло и застряло у него в горле.

“ Плохие новости, да? - Спросил Нейл.

Кобб кивнул. “Я с сожалением вынужден сообщить, - он явно сожалел об этом, - что Верховный суд штата не хочет рассматривать вашу апелляцию”.

“Что ты имеешь в виду?” Спросил Нейл. “Они закрыли за тобой дверь?”

“ Фигурально, да. Буквально мне разрешили изложить свою просьбу, чтобы ее выслушали. Они дали мне целый час. Большинство из них выслушали. Судья Бурланд также говорил с ними от вашего имени. Судья Харт задал несколько разумных вопросов и, казалось, искренне заинтересовался нашим делом, но остальные ... Фаррел Кобб поднял руки, словно пытаясь сбросить с плеч непосильный груз. “Мне очень жаль. Общее мнение, по-видимому, таково, что, если окружной судья Виллинс не порекомендует смягчить его первоначальный приговор, этот приговор должен быть приведен в исполнение ”.

“ Но Виллинес в сговоре с теми парнями, которые это сделали! Нейл запротестовал.

“ Что сделал? - Спросил Кобб.

“Изнасиловал девушку и пытался повесить это на меня!”

- Зачем судье Виллинесу понадобилось это делать?

- Это долгая история, и я удивлен, что ты ее не слышал.

Но, как всегда, Фаррелл Кобб не был расположен болтать без умолку или рассказывать сложные истории. Он вытащил из кармана листок бумаги и сказал: “Подпишите это, пожалуйста. Это попытка наугад, шанс сто к одному, но это все, что мы можем сделать. Вы понимаете, что такое хабеас корпус? Когда Нейл покачал головой, адвокат объяснил: “Судебный приказ может вывести вас отсюда и доставить в зал суда на слушание. Но, как я уже сказал, вероятно, нет. А если нет, то ваша казнь перенесена на 20апреля.

Прежде чем Кобб успел уйти, Нейл вспомнил о докторе Худе, достал из-под койки книгу и письмо для мисс Манди. Он огляделся. Никто не смотрел и не обращал внимания, кроме Тимбо Реда, а он был моим другом. “Мистер Кобб, не могли бы вы доставить это для меня?” Нейл попросил своего адвоката. “Или как-нибудь передать это ей?" Это мой ответ на то, что она написала”.

Кобб ухмыльнулся, заговорщически подмигнул, взял письмо и сунул его во внутренний карман пальто. “Я чувствую себя Купидоном”, - заметил он.

“Послушай, ” сказал Нейл, “ если они собираются избрать меня в апреле, я не думаю, что она сможет что-то сделать, чтобы остановить их. Так скажи ей это, ладно?

“ Она уже знает, ” сказал Кобб. “ Но я думаю, что она все еще полна решимости спасти тебя. Как, я не знаю.

Когда Кобб ушел, Тимбо Ред сказал Гвоздю: “Теперь, кажется, я знаю, почему ты носишь этот клинок на своей шее. Ты намереваешься использовать это, если они попытаются тебя убить. Просто ранить тебя недостаточно, но если они попытаются тебя убить, ты заберешь с собой в ад нескольких человек.

Остаток января Нейл ждал, не придет ли Кобб снова с новыми новостями или очередным письмом от Виридис в понедельник. Он не пришел. Точно так же, как Виридис Манди перечитала свои предыдущие письма Найлу, чтобы определить, почему он на них не ответил (хотя на самом деле он их не получал), Найл начала вспоминать слова, которые он написал ей, и задаваться вопросом, не сказал ли он чего-нибудь, что могло обидеть ее или оттолкнуть. Все, что он смог найти в своем воспоминании о своем письме, - это фразу о том, что у его овцы улыбка лучше, чем у нее. Возможно, это оскорбило ее. Но, возможно, она планировала приехать повидаться с ним, а не писать ему снова. В этом месяце Нейлу причиталась пятнадцатиминутная поездка в комнату свиданий, и он продолжал надеяться, что Коротконогий придет и отведет его туда, но Коротконогий этого не сделал.

Большинство мужчин, которых не выводили каждый день на работу, были переведены на новую тюремную ферму в Такере, на юге штата, где условия должны были быть еще хуже, чем здесь, и были дни, когда Найл был практически в полном распоряжении Найла, потому что даже Тимбо Ред где-то работал. Единственными, кроме Нейла, кого не отправили на работу, были те, кто был слишком болен, или слишком обморожен, или слишком травмирован поркой, чтобы иметь возможность двигаться. Нейл больше не болел, но они не хотели его выгонять из-за закона.

Он так и не покинул здание, пока поздно вечером 30 января-го января Короткая Нога не пришел и не забрал его. Подавленное настроение Наиля резко возросло, и он зашагал так быстро, что Коротконогому пришлось схватить его в какой-то момент, когда он направлялся в комнату для свиданий, и сказать: “Не туда, Чисм. Сюда”, а затем повел его в здание энергетики и света, где находился Олд Спарки. На одно ужасное мгновение Нейл подумал, что, возможно, он неправильно понял адвоката и что Фаррелл Кобб сказал не о -м 20 апреля, а о 30-мянваря, или, может быть, уже было 20-е апреля, а Нейл не обратил на это должного внимания............... . . . . . . . . . . ....

Но просто от него требовалось снова стать свидетелем. Пришло время для Рэмси. Нейл был первым свидетелем, который сел, и, прежде чем пришли остальные, ему пришлось долго сидеть, ожидая и надеясь, что в любую минуту дверь откроется и войдет мисс Манди, чтобы нарисовать Рэмси. Нейл посмотрел в окно и прикинул, что до захода солнца, возможно, еще полчаса, и, может быть, Виридис Манди могла бы прийти и сесть рядом с ним, и они могли бы немного поговорить, и, если бы никто не смотрел, он даже украдкой показал бы ей свой "мужской шарм" в форме дерева. Он бы снова поблагодарил ее так, как не мог бы сделать в письменной форме, потому что не мог так выразить себя. Он был бы ей очень благодарен за то, что она захотела остаться подольше, познакомиться с родными и попытаться найти кого-то, кто мог бы помочь ему переехать на работу. Он скажет ей, что было у него на уме в последние несколько дней: что, когда наступит 20-е апреля, он был бы признателен, если бы она осталась дома. Он не хотел, чтобы она приходила на его казнь, даже для того, чтобы кричать на Бобо.

На этот раз ему не пришлось кричать на Бобо. Пришли другие свидетели, но Виридис Понедельник среди них не было. Пришел Берделл. Пришел Толстый Гейб и привел Рэмси, который извивался и кричал во всю глотку, умоляя Иисуса спасти его. На минуту Нейл не мог поверить, что это был Рэмси, который был таким тихим и замкнутым. Но это был он, превратившийся в дикого сумасшедшего. В какой-то момент он вырвался из рук Толстяка Гейба и упал к ногам мистера Берделла, и обхватил ноги начальника тюрьмы руками, и умолял, и умолял, и говорил все, что мог придумать, что могло бы его тронуть, но мистер Берделл просто жестом велел Толстяку Гейбу и Коротконогому усадить его обратно на стул, что они и сделали. Джимми Мак попытался произнести последнюю молитву, но его слова были заглушены Рэмси, пытавшимся заставить людей поверить, что если бы у него был еще один шанс, он был бы лучшим человеком, которого когда-либо знал мир, со времен Самого Иисуса.

Бобо, казалось, почувствовал облегчение, отключив этот шум; казалось, он нажимал на рычаг, который отключал все эти крики и мольбы, и он оставил этот рычаг опущенным. Он оставил его лежать слишком долго, и комната наполнилась удушливыми испарениями почерневшей плоти. Один из свидетелей потерял сознание и, падая, сбил с ног другого. Другого свидетеля вырвало прямо на себя и еще на кого-то из присутствующих.

Хорошо, что мисс Манди там не было.


Наступил февраль. Он представил, как набухают почки. Деревья не собирались петь еще месяц или больше, но почки набухли, как будто деревья гудели на тренировке. Закопченные окна казармы, казалось, пропускали больше солнечного света. Тимбо Ред стал рисовать нарциссы на полу, не просто фигурки из палочек с прилепленными к ним шариковыми цветами, а настоящие убедительные нарциссы, которые можно было почти потрогать, которые выглядели ярко-желтыми, хотя на самом деле были черно-белыми, которые пахли нарциссами, хотя на самом деле пахли мочой.

Мужчины, у которых были “возлюбленные” среди других мужчин, панков и гомиков, устроили вечеринку в честь дня Святого Валентина и обменялись скромными подарками или чувствами. Нескольким счастливчикам удалось побывать в комнате для свиданий, чтобы увидеть своих настоящих возлюбленных женского пола.

Наблюдательность заключенных развивается в одном из двух направлений: либо они перестают обращать внимание на все, кроме самых ярких зрелищ вокруг, либо у них развивается способность замечать самые незначительные и незаметные мелочи. Однажды Нейл заметил, что на ремне Толстяка Гейба по верхнему краю прорезаны маленькие зарубки, и сосчитал их - восемнадцать, а через день после смерти очередного избитого заключенного Нейл пересчитал еще раз, и оказалось девятнадцать зарубок.

Однажды ночью в постели Тимбо Ред прошептал на ухо Гвоздю: “Иногда я становлюсь таким чопорным и зудящим, что мне хочется пойти дальше и позволить Тринадцатому овладеть мной. Если только ты не хочешь меня. Я уверен, что это был ты. ” Наиль не мог ответить на это, или отреагировать, но позже ночью, когда стало ясно, что мальчик не сможет заснуть, Наиль использовал свою руку, чтобы перевалить мальчика через гору.

Часто Нейл спрашивал себя, почему его до сих пор не вернули в яму смерти. Если была назначена другая дата для его отложенной казни, 20апреля, и он был еще раз осужден, то почему он не вернулся в свою старую камеру в подвале "силы и света"? Ему там больше нравилось. Там было темно, одиноко и даже страшно, но ему не приходилось мириться ни с кем, кроме тех, кто сидел в другой камере, например, Рэмси или Скипа, которые были в порядке вещей для пары убийц. Иногда у него возникало искушение потребовать, чтобы мистер Берделл вернул его в "дыру смерти". Только две вещи удерживали его от этого: первая заключалась в том, что он искренне любил Тимбо Реда и хотел присматривать за мальчиком и помогать ему всем, чем мог, даже если это означало то, что он сделал той ночью, что не было странным поступком, а просто удобным и милосердным; и вторая причина заключалась в том, что в "дыре смерти" он никогда не сможет попасть в комнату для свиданий.

Не то чтобы его когда-либо вызывали в комнату для свиданий. Когда февраль подошел к концу, он сознательно не позволил мыслям о комнате для свиданий снова мучить его. Некоторые заключенные способны на такой самоконтроль своего разума; они способны усыплять себя ночью или возобновлять сон после пробуждения посреди кошмара, не давая своему разуму думать слишком много или о неправильных вещах. Комната для свиданий была неправильной мыслью, и Нейлу наконец удалось полностью выкинуть ее из своего сознания.

Таким образом, однажды утром в конце февраля он был совершенно удивлен, когда Коротконогий подошел к его койке, пнул его по ноге, чтобы привлечь его внимание, и протянул наручники. “ Комната для свиданий, Чисм. Тебя ждет дама.

OceanofPDF.com


Вкл

Онвыглядел ужасно. Его волосы отросли неровными прядями, которые были как белыми, так и светлыми, напомнив ей о снежной пыли на склонах холмов Стай Мор под темными ветвями деревьев. Но его голова все еще была великолепна по сравнению с телом, которое выглядело истощенным. Он улыбался ей так, как будто никогда в жизни не был так счастлив, но его тело выглядело так, словно оно уже умерло. Она протянула руки к разделявшему их экрану, такому тонкому, что она не могла даже просунуть сквозь него кончики пальцев, чтобы прикоснуться к нему. Он поднес свои руки к ее, и хотя их руки не соприкасались, это было почти так, как если бы они соприкасались. Охранник указал концом ствола своего дробовика, чтобы они убрали руки с экрана. Опустив руки, она обрела дар речи: “Привет, Наиль”. Ей не доставляло никакого дискомфорта фамильярное обращение к нему; она чувствовала, что знает его очень хорошо; более того, теперь она знала о нем многое, чего он, вероятно, не знал сам.

“ Здравствуйте, мисс М— - Он начал обращаться к ней официально, но затем спросил вежливо, как будто обращался с важной просьбой: “ Как я могу вас называть? А затем предложил ответ: “Ты хочешь, чтобы я называл тебя Виридис?” Она кивнула. - Я искал тебя, - сказал он таким тоном, что она поняла: он считал часы, ожидая ее.

“Я немного попутешествовала”, - сказала она. “Я чаще бывала у вас в гостях и обратно. Мне потребовалось некоторое время.

“ На лошади? - спросил он, ухмыляясь.

Она кивнула. “ Вообще-то, кобылу. По имени Розабоун.

- Ты ехал на Розабоне всю дорогу, чтобы остаться подольше?

- Нет, мы доехали поездом до Кларксвилла.

“ ‘Мы’? О, ты имеешь в виду тебя и кобылу?

Она кивнула. Он рассмеялся. Она заявила: “Останься еще". Прекрасное место.

- В это время года? Он приподнял густые брови, которые были единственным хорошим волосом, оставшимся у него на голове. - Суэйнс-Крик, должно быть, замерз.

“Ручей Банти покрыт льдом, но не ручей Суэйнс”.

- Ты ходил вверх по ручью Банти?

- Я везде побывал.

— Даже мое... даже заведение Чисмов?

- Особенно в заведении Чисмов.

- Ты познакомился с моей мамой?

- У меня было несколько долгих бесед с твоей матерью.

— А Поу - как он? - спросил я.

“От среднего к прекрасному”.

Нейл усмехнулся. “ ‘Середнячок’, да? Кто тебя этому научил?

“На кого это похоже?”

-Он. Лапа. Ты сказал это так, словно он стоял прямо здесь.

“Он хотел бы, чтобы это было так. Он просил передать тебе: ”Парень, никогда не нервничай, ты чисм, а Чисмы никогда не сдаются".

Нейл удивленно покачал головой. “Как будто ты принес его голос с собой”.

“ Я принесла все их голоса с собой. ” Она пристально посмотрела ему в глаза, насколько позволял экран. “ И голоса деревьев тоже. На вашем переднем дворе, откуда открывается вид на всю долину и на соседнюю долину, растут два огромных дерева. Невероятно старые деревья!”

“ ‘Сокодавец’... - усмехнулся Гвоздь. - Ты слышал это не от Лапы.

“ Нет, от Уиллиса Инглдью. Но он говорил не о ваших деревьях. Никто не называл так ваши деревья, кроме самих деревьев.

Нейл пристально прищурился. - Они с тобой разговаривали?

Она улыбнулась. “ В некотором смысле. Они, конечно, используют не наш язык. А мы с тобой оба еще безумнее простаков.

Смеясь, он сказал: “Эти деревья - грецкий орех и клен. Я обычно взбирался на этот ореховый отвес почти до вершины, и мне было видно всю дорогу до Джаспера. А тот старый клен, пекервуды окружали его и поднимали ужаснейший шум, пока я пытался проложить игровые дорожки вокруг корней ”.

Она снова увидела его в возрасте девяти лет, одинокого, строящего игровые дорожки под кленом. Одинокий, потому что, как сказала ей Нэнси Нейл Чисм, ближайший к нему ребенок его возраста, Э.Х. Инглдью (которого всегда называли Э.Х.), ныне деревенский дантист (который усадил Виридис в свое кресло, пока отвечал на ее вопросы, потому что это был единственный способ поговорить с кем-либо), жил далеко и был из лучшей семьи, которая не “смешивалась” с Чисмами.

Драгоценная минута из отведенных им пятнадцати ускользнула, пока Нейл вспоминал деревья в своем дворе, и Виридис снова представила его там. Она надеялась, что он не станет спрашивать о своем брате Уэймоне, чтобы ей не пришлось рассказывать ему.

- Ну, - сказал он наконец, - удалось ли мне поговорить с Латой Борн?

“О, да!” Виридис воскликнула. “Однажды ты сказала мне, что только три человека действительно знают, что ты невиновен: ты сама, твоя мать и Доринда. Это очень консервативная оценка. Все в Stay More верят, что ты невиновен, но Лата Борн знает, что ты невиновен. Она замечательная молодая леди. Она, как вы мне сказали, честная, умная и добрая. Я очень люблю Лату Борн.

Нейл покачал головой. “Чего я никогда не мог понять, так это как получилось, что такая милая девушка, как она, вообще подружилась с Ринди Уиттером”.

Она посмотрела на него. Она не знала, как сказать это, но попыталась: “Доринда Уиттер не совсем плохая. Она не очень умна, и то немногое, что у нее есть здравого смысла, испорчено ее жадностью и эгоизмом, но она не безнадежно зловредна ”.

- О, так ты с ней тоже разговаривал?

- Я поговорил со всеми, Нейл.

“ Все? Это ужасно много людей.

Отведенное им время истекало. Она открыла сумочку, достала пачку страниц и оторвала верхний лист. “Позвольте мне прочесть начало”, - сказала она и прочла: “‘Его Превосходительству губернатору Джорджу У. Хейзу. Мы, нижеподписавшиеся, жители и избиратели округа Ньютон, штат Арканзас, настоящим торжественно обращаемся к Вашему превосходительству с просьбой рассмотреть смертный приговор, вынесенный нашему другу Нейлу Чисму, как нам кажется, ошибочно. Мы все в отдельности считаем его невиновным в преступлении, в котором его обвиняли, и смиренно умоляем Ваше превосходительство воспользоваться вашими полномочиями, чтобы помиловать его или, по крайней мере, смягчить смертный приговор”.

Виридис подняла множество листов так, чтобы Нейл мог видеть подписи. “Всего здесь 2806 имен”, - сказала она. “Конечно, многие из них - это просто крестики, но в каждом случае, когда человек не мог написать свое имя, я вписывал его рядом с Крестиком, понимаете?” Она поднимала страницу за страницей, чтобы он внимательно ее изучил.

Нейл вгляделся в листы так внимательно, как только позволял экран. “Я заявляю, что у вас там есть все!” - воскликнул он. И она это сделала, и она знала это: люди со всего округа Ньютон, но особенно Остающиеся Идиотами: все Инглдью, Дакворты, Плаурайты, Суэйны, Коусы, Чисмы, Буллены, Борны, Меррисоны, Клули, Динсморы, Кимберсы ... Да, даже Уиттеры. Конечно, все имена были мужскими; имя женщины, не имеющей права голоса, не имело никакого значения для губернатора. Но там было одно женское имя, и Виридис провела по нему указательным пальцем и сказала: “Итак, вот Крестик, но рядом с ним есть попытка написать это имя по буквам. Ты можешь разобрать буквы?

Нейл медленно читал и проговаривал каждую букву. “Д”, - сказал он. “О, и Р, и я, и Н, и...” Он остановился, посмотрел на Виридис, и в его глазах был вопрос, так что то, что он сказал дальше, прозвучало почти как вопрос, но на самом деле было утверждением, просто прошептал: “Это она.”

Виридис кивнула. “ Теперь слушай, Нейл. Наше время почти вышло. Я собираюсь поехать домой и попытаться написать тебе кое-что из того, что у меня нет времени сказать тебе, и я попрошу Фаррелла Кобба принести тебе письмо в течение недели. Мне так много нужно рассказать вам о своей поездке, чтобы остаться здесь подольше. Я должен рассказать вам о судье Джерраме...”

- Только не говори мне, что ты тоже с ним встречалась?

“У меня было несколько очень неприятных встреч с судьей Саллом Джеррамом. Я расскажу вам об этом. Мне так много нужно тебе сказать, но сейчас наше время истекло”.

“Черт возьми”, - сказал Нейл. “Они должны были дать нам тридцать минут, учитывая, что в январе у меня не было времени на посещение. Мне причитается вдвое больше, не так ли?

“Ты, конечно, молодец”, - сказала она. “Но я могу взять только половину. Я разговаривала с мистером Фанчером — тем, кого вы называете Коротконогим, — и он говорит, что вы можете уделить еще пятнадцать минут тому времени, которого у вас не было в январе. Она улыбнулась. “Но не со мной. Здесь еще кое-кто хочет тебя увидеть. Мне нужно идти. Я буду твоим первым посетителем в марте. Пока прощай, Наиль. Береги себя и пообещай мне, что постараешься есть все, что тебе дадут.

“ Кто? Что? Эй! Нейл запротестовал, но прежде чем он успел сказать что-нибудь еще, она вышла оттуда. В приемной она вздохнула одновременно с облегчением оттого, что вышла вовремя, через пятнадцать минут, и от разочарования из-за того, что не смогла поговорить с ним подольше.

Затем она повернулась к скамейке, на которой сидела девушка. “ Хорошо, Доринда, ” сказала она. - Будь хорошей девочкой и приведи себя в порядок.

OceanofPDF.com


ВЫКЛ

Oесли бы она уехала погостить подольше, в середине зимы, и мы встретились. Поначалу она была для меня просто незнакомкой, о которой все уже так много говорили, что сплетни дошли до меня раньше, чем до нее. В понедельник я впервые услышала о Виридис, когда Берта Кимбер сказала моей матери: “Привет, Фанни, эта женщина остановилась в большом доме Инглдью и увезла свою кобылу отвес из Литл-Рока!”

Но Виридис не ехала на кобыле всю дорогу от Литл-Рока, которая заняла бы целую вечность, даже если бы она и лошадь обе не замерзли насмерть. Нет, она посадила кобылу в поезд, и большую часть пути они ехали на поезде, а она ехала на кобыле только последние шестьдесят миль или около того ... Но это уже забегает вперед.

Том Флетчер не хотел, чтобы она это делала. Главный редактор газеты пытался не один, а несколько раз в течение декабря и января отговорить Виридис от поездки. Когда ему стало очевидно, что ее не обескуражат сводки погоды, не отпугнут ужасающие описания местности и дорог округа Ньютон (или их отсутствия), не обескуражит очевидная тщетность миссии (сам Флетчер, как он позже признался ей, провел некоторую проверку и отправил пару опытных репортеров из палаты представителей штата, чтобы собрать факты и определить, что Нейл Чисм виновен, и что до тех пор, пока Арканзас не присоединится к другим штатам, отменившим смертную казнь за изнасилование, не будет никакого способа смягчить приговор), он не стал настаивать. отвлекшись на более интересное задание (он предложил позволить ей освещать дебаты в законодательном органе о том, останется ли Арканзас полностью сухим), — только тогда он попытался отстранить ее от “миссии”, представив ее приключением в terra incognita: по его словам, ей нужно будет нанять нескольких гидов, переводчика и группу носильщиков. Ей понадобятся англо-озаркийский словарь и разговорник. Ей придется обзавестись енотовой шубой и шапкой из енотовой шкуры и иметь при себе слоновье ружье. В шутку Том Флетчер попросил ребят из отдела печати напечатать шуточную статью “Слоны в Озарке”, которую он оставил на ее столе.

Когда ему стало ясно (а он был не только мудрым человеком, но и большим шутником), что ничто не помешает ей остаться здесь подольше, он позвал ее к своему столу, усадил и извинился за то, что принижал значение ее плана, и объявил, что он серьезно подумал и решил не только отпустить ее, но и забрать ее сам. Если бы она могла просто подождать до начала марта, когда немного потеплеет, он смог бы взять несколько выходных и одолжить туристическую машину Columbia, которая доставила бы их двоих туда и обратно в Литл-Рок в кратчайшие сроки. Он проверил маршрут до Джаспера, где, как он знал, был приличный отель под названием "Бакхорн", в котором они могли бы остановиться. - Отдельные комнаты, конечно, - добавил он и подмигнул.

Виридис очень нравился Том Флетчер, но ей не нравилась идея ждать до марта или поручать ее собственное расследование своему боссу. Если бы ему было все равно, сказала она, она была бы признательна за свою полную независимость.

Когда подошло время ее увольнения из "Газетт", он снова позвал ее к своему столу и разложил перед ней расписание движения железных дорог. Она могла бы сесть на поезд “Сент-Луис” и Айрон Маунтин в западном направлении до Ван Бюрена, пересесть там (после ночной остановки в отеле fair hotel) на поезд "Сент-Луис" и Сан-Франциско (или "Фриско"), который доставил бы ее на север, в Фейетвилл, или, скорее, на Файет-Джанкшн, конечную станцию отрога Фриско на восток, до Петтигрю, где после ночи (в отеле fair hotel) она могла бы нанять водителя и багги, которые перевезли бы ее через горы на день езды (или, наоборот, на "Фриско"). максимум на полтора дня), чтобы остаться подольше. Она должна быть в состоянии совершить всю поездку туда и обратно за неделю.

Виридис поблагодарила Тома Флетчера за его заботу и помощь, но она уже спланировала свой маршрут и способ действия. Она намеревалась посадить свою арабскую кобылу на поезд "Айрон Маунтин", на котором доедет только до Кларксвилла, затем сойдет там и два дня будет скакать на кобыле на север, пока не доберется до Стай Мора.

Том Флетчер сверился со своими картами и таблицами. “Но в этой глуши нет ни одного приличного отеля”, - сказал он. - И ты не собираешься разбивать лагерь под звездами в такую погоду.

Она улыбнулась и сказала ему, что справится безо всякого кемпинга. Она не брала с собой ни спального мешка, ни какого-либо другого снаряжения, кроме запасного одеяла для дополнительного тепла, если оно ей понадобится, и тяжелой попоны для своей кобылы. В ее седельных сумках — а она пользовалась американским седлом вестерн, а не английским для верховой езды - должны были находиться только ее смены одежды, одно аккуратно сложенное платье, запасные бриджи для верховой езды, запасные туфли, блокноты для письма, карандаши, альбомы для рисования и принадлежности для рисования.

“ Разве ты не собираешься быть вооружен? - Спросил Том Флетчер, и когда она показала ему "дерринджер", который носила в сумочке, он рассмеялся и сказал, что он может отпугнуть растлителей людей, но не сработает против слона ... Или, ладно, там не было ничего подобного, но были настоящие волки, медведи и пантеры. Он убедил ее взять взаймы револьвер Smith & Wesson, который, по его словам, не убьет волков, медведей или пантер, но наверняка устрашит их. Поскольку, предупредил он, навык обращения с револьвером приобретается нелегко, он предложил дать ей несколько уроков. - Давай заберемся в мой “Форд”, поедем в Биг-Рок и постреляем по бутылкам.

Это было их первое "свидание”. Ободрившись, днем позже он пригласил ее на ужин. Том Флетчер был тридцатидвухлетним холостяком, обладавшим волевым, красивым лицом, несмотря на чрезмерно выпученные глаза, и, как мы уже отмечали, мудростью и чувством юмора. Он был двоюродным братом литтл-рокского литературного светила, жившего тогда в Англии, по имени Джон Гулд Флетчер, который позже приобрел репутацию одного из поэтов-имажинистов. За ужином в ресторане отеля “Кэпитал” Том предпринял последнюю попытку отговорить Виридис от ее "донкихотских поисков". Потерпев неудачу, он заявил: “Я ужасно люблю тебя, очень, и если с тобой что-нибудь случится, я покончу с собой”.

На самом деле с ней ничего не случилось, если не считать пары страхов. Она провела лучшее время в своей жизни. Даже ее лошадь, казалось, воодушевилась приключением. Кобыла, которой она владела уже почти год, приходилась внучатой племянницей Жерико, ее старой прыгучей лошади, и хотя Виридис не часто прыгала на ней, она была способна на это. Виридис назвала ее в честь известной французской художницы прошлого века, которая специализировалась на лошадях, Розы Бонер, но Виридис сократила это имя до игривого “Розабон”, на что кобыла и откликнулась. До своего внезапного интереса к Нейилдизму Виридис разговаривала только с Розабоун. Том Флетчер указал ей на сходство между “Розабоной” и “Росинантом”, несчастным конем Дон Кихота.

Розабон не стала возражать, когда ее погрузили в вагон для перевозки скота поезда "Айрон Маунтин"; это был закрытый вагон, хотя и неотапливаемый, и Виридис щедро укрыла ее толстой попоной. Затем Виридис устроилась в пассажирском вагоне, чтобы понаблюдать, как поезд маневрирует по мосту Бэринг-Кросс через реку Арканзас в Ардженту. Станции, мимо которых они проезжали или на которых ненадолго забирали почту или случайных пассажиров по пути в Конвей — Эмбой, Марче, Уайлдер, Паларм, Мэйфлауэр, Голд-Крик, — были теми же самыми маленькими бараками и уистлстоп, через которые она проезжала дважды в выходные во время семестрового обучения в Центральном колледже Конвей и Консерватории изящных искусств, и вид этих знакомых, почти идентичных скоплений деревянных магазинчиков с фальшивыми фасадами и маленьких железнодорожных депо напомнил ей о скудости ее университетского опыта. С тех пор она так далеко продвинулась, и все же, возвращаясь сейчас, особенно когда поезд подъехал и ненадолго остановился в Конвее, в пределах видимости ее старого кампуса, она чувствовала, что возвращает что-то, что потеряла, или получает еще одну возможность сделать что-то, чем пренебрегла в первый раз.

Конвей действительно был пределом ее проникновения во внутренние районы Арканзаса, и теперь, когда поезд покинул его и набрал скорость в направлении северо-запада и нагорья, которое она уже могла видеть вдалеке, она почувствовала, что собирается исследовать некоторые уголки своего родного штата, о которых раньше не знала. Поезд следовал в основном курсом на запад, параллельно реке Арканзас, и проезжал через города, некоторые из которых были приличных размеров, которые, казалось, были созданы железной дорогой, и у них были проспекты, идущие вдоль путей, и новые деловые здания: аптеки, хозяйственные магазины, мебельные лавки, даже пара небольших театров. Проезжая через Аткинс, она ясно увидела новый кирпичный фасад компании J.M. Maus, двухэтажного здания, которое больше походило на универмаг Little Rock, чем на захолустный general emporium. Сбоку от магазина фургоны трапперов выгружали свое содержимое - меха, шкуры лисиц и опоссумов, чтобы обменять их на товар. Люди, особенно мужчины, не проявляли никакого притворства или образованности в своей внешности; они были предвосхищением грубых йоменов, с которыми она столкнется в округе Ньютон.

Она ехала навстречу закату в Расселвилле, и после этого маленькие станции, мимо которых проезжал поезд, были освещены только одинокими лампочками над указателями депо: Уита, Милл-Крик, Лондон, Шотландия, Пайни. "Там так много маленьких городков, - размышляла она, - и так много маленьких жизней, и все они мне незнакомы". Есть два аспекта путешествия по железной дороге, которые она остро осознавала: первый - это ощущение “внешнего”, всего, что лежит по обе стороны этого прохода; а другой - самого этого прохода, этого канала, этой протяженной трубы, по которой едешь, с началом и концом.

Она вырвалась на свободу посередине. На полпути между Конвеем и Форт-Смитом, в Кларксвилле, она покинула эту трубу и вошла во внешнее пространство. Проведя ночь в отеле "Сент-Джеймс", где она приютила Розабоун в конюшне отеля, и плотно позавтракав овсянкой для кобылы и овсянкой для всадника, они направились на север по извилистой дороге, ведущей в горы. Утро было очень холодным, но ясным, воздух бодрящим. Виридис позволила Розабоне самой устанавливать темп, время от времени совершая пробежки по склонам холмов. Лошадь и всадник проехали не более нескольких миль, доехав до Людвига, прежде чем заметили первые признаки удивления у прохожих или других всадников. Все остальные всадники были мужчинами, и им пришлось дважды оглянуться, чтобы убедиться, что это не она, а затем, если их было двое или больше, им пришлось много разговаривать между собой об этом исключительном обстоятельстве - одинокой женщине в брюках, едущей верхом. Дворовые собаки, которые обычно некоторое время гнались бы за проходящей мимо лошадью, выбежали, принюхались и посмотрели на нее, склонив голову набок. Женщины стояли, уперев руки в бедра и открыв рты.

Но людей было не так уж много. К северу от Хармони, куда она добралась в середине утра (и остановилась, чтобы полюбоваться тамошней причудливой каменной церковью), поля сменялись в основном лесами, и лишь изредка попадались фермы, прежде чем она добралась до деревни Озон. Откуда она узнала, а позже рассказала мне, названия этих городов — Людвиг, Хармони, Озон? (В те дни не было дорожных указателей.) Потому что в каждой деревне, мимо которой она проезжала, она останавливалась, чтобы спросить кого-нибудь, просто чтобы убедиться, что она на правильной дороге в округ Ньютон. В случае с последним местом она сказала: “Озон? Необычное название. Это из-за качества воздуха? Воздух здесь, как и везде в Озарке, был сладким, чистым и пьянящим. “Не могу точно сказать вам, мэм”, - сказал мужчина. “Хит просто назывался ”тет, мех назад", насколько я помню.

Когда вскоре после наступления темноты, на вершине крутого подъема на гору Мун Халл, она добралась до деревни, в которой был отель или что-то похожее на него, хотя на простой вывеске было написано "только ОТЕЛЬ", и спросила название деревни, мужчина сказал ей, что это называется "Слава бездельника". Именно так оно и называлось (я был там однажды со своей матерью, у которой там жила тетя; это было самое дальнее место, где я когда-либо был от дома), но официально, что касается Почтового ведомства Соединенных Штатов, учреждения, которое часто допускало грубые ошибки, как я, к своему сожалению, узнал позже, это место называлось Фоллсвилл, как оно до сих пор называется на картах, по крайней мере, на тех немногих картах, на которых это обозначено. В “Фоллсвилле” нет ничего плохого, и, как обнаружила Виридис на следующее утро, там был красивый водопад в верховьях Малберри-Ривер, но Loafer's Glory - прекрасное название для города, почти такое же красивое, как Stay More. Диксоны, Боуэны, Хаббарды, Райкеры, Коуэны, Даремсы и Сазерленды бездельничали в своей деревне так же, как и жители нашей, оставаясь там, то есть до тех пор, пока ни бездельничать, ни оставаться больше не было возможности или славы.

"Слава Бездельника" находится в юго-западном углу округа Ньютон, но Виридис не понимала, что она уже добралась до округа своего назначения. Ей все еще предстоял тяжелый день езды до "Стэй Мор". Ей и Розабоун требовался хороший ночной отдых, который им обеспечил “Отель” Сазерлендз. Этот отель не был похож ни на один из тех, в которых она бывала раньше: две гостевые комнаты наверху с общим умывальником, ее комната была достаточно просторной, чтобы в ней поместилась старомодная железная кровать с матрасом из кукурузной лозы и парой легких пуховых одеял поверх него. Обитателем другой комнаты был странствующий “барабанщик”, или продавец, оптовой бакалейной лавки в Фейетвилле. Он попытался подружиться. Он предложил Виридис согреться небольшим количеством персикового бренди, которое у него было с собой, но она отказалась, сказав, что у нее была тяжелая поездка сегодня и она ожидает еще более тяжелой поездки завтра. Утром она встала раньше него, опередила его в умывальнике и закончила завтракать до того, как он спустился вниз.

На главной дороге в Loafer's Glory есть развилка Y, и левая развилка привела бы ее в округ Мэдисон и в сторону Петтигрю, который Том Флетчер предложил в качестве конечной точки ее поездки по железной дороге, но она свернула на правую развилку на восток, к Суэйну и Нейлу, деревне, названной в честь дедушки по материнской линии "одержимости Виридис". Тогда она этого не знала, но добралась до него в середине дня и, поинтересовавшись расстоянием и направлением, в котором ей следует остановиться подольше (потому что именно здесь ей снова придется повернуть на север), получила ответ, что это всего шесть миль, но шесть неровных, извилистых, в гору, и она не сможет добраться туда до темноты.

Ей следовало провести ночь в Нейле. Хотя в деревне не было гостиницы или чего-либо похожего на нее, любой сельский житель проявил бы к ней гостеприимство и, вероятно, смог бы угостить ее историями о Джетро Нейле, дедушке по материнской линии, от которого герой этой истории унаследовал большую часть своего чувства юмора, а также чувство несправедливости. Но Виридис была так близко к месту назначения, что ей не терпелось продолжить путь.

Она обнаружила, что в "Стэй Мор" нет отеля или чего-то похожего на него.…когда она добралась туда. Добраться было нелегко. Из всего путешествия из Кларксвилля, из всего ее опыта общения с дорожками, проложенными с уздечкой, эти последние шесть миль были самыми тяжелыми. Действительно, этой дороги от Найла до Стэй Мор сегодня больше не существует; это была первая дорога, которая была возвращена лесу, когда был создан Национальный лес Озарк; южный вход в Стэй Мор или выезд из него с тех пор закрыт. Можно почти сказать, что Виридис нашла место, куда ты больше не можешь попасть. Или, по крайней мере, что она использовала путь, по которому больше нельзя пройти. Или даже то, что и место, и тропинка существовали только в ее воображении в тот конкретный момент времени.

Были участки, где ей приходилось спускаться и вести Розабоун. Места, где Розабоун спотыкалась в снегу. Места, где Виридис спускалась и шла, спотыкаясь в снегу. Розабоун очень устала. Становилось темно, лесной покров заслонял свет с неба, и Розабон не могла понять, почему они не останавливаются, если уже стемнело. Виридис пыталась заговорить с ней, но она разговаривала сама с собой, испуганно насвистывая в темноте. Однажды, когда они с Розабоун стояли, тяжело дыша, на вершине какого-то ущелья, по которому они взобрались, окруженного огромными валунами и раскидистыми деревьями, она услышала шум, похожий на треск ветвей, что заставило ее взять револьвер, который одолжил ей Том Флетчер, и убедиться, что он заряжен, а затем немного прогуляться с револьвером в одной руке и поводьями кобылы в другой. Она вышла на поляну, тускло освещенную, но все же достаточно светлую, чтобы она могла наблюдать внезапное зрелище: огромная птица спикировала вниз и схватила кролика. Она не могла сказать, что это была за птица — орел, ястреб, сокол, — но она могла ясно опознать большого белого кролика, который, как ей показалось, странно не протестовал и не издавал никаких звуков, когда когти хищника оторвали его от земли и понесли все выше над верхушками деревьев и над долиной.

Она двигалась дальше, пока не увидела ту долину, затем очень долго стояла, глядя на нее, отдыхая, позволяя Розабоун отдохнуть. Последние полоски залитого солнцем неба опустились за горы на западе. Взошла полная луна, и на ней были видны все звезды. Северные склоны холмов, перед которыми она стояла, все еще были покрыты снегом, на фоне которого черные стволы и ветви деревьев образовывали обширный и замысловатый узор. Снег в этом свете казался скорее голубым, чем белым, и все было тихо и неподвижно. Один за другим, далеко внизу, люди тут и там зажигали свои керосиновые фонари, и точки света, разбросанные по долине, предупреждали Виридис о количестве людей, с которыми она должна столкнуться, прежде чем ее миссия будет выполнена. Вся эта сцена напомнила ей ночной деревенский пейзаж, нарисованный ван Гогом, хотя он видел луну и звезды гораздо более страстно, чем она могла сейчас почувствовать. - Что ж, Розабона, - сказала Виридис, снова садясь на кобылу, -это конец нашего путешествия.

С этого момента все пошло под откос. Когда она добралась до деревни, было совсем темно, но большая луна и несколько керосиновых фонарей в окнах немного освещали здания вдоль главной улицы Стэй Мора. Через несколько недель после того, как она уехала из "Останься еще", в следующее полнолуние я как-то ночью прогуливался по деревне, пытаясь увидеть ее такой, какой она увидела впервые. Конечно, я знал каждое здание, каждый дом и каждый магазин так, как не знала она: я узнал темные, неясные очертания гристмилла Айзека Инглдью, закрытого тогда из-за того, что на самогоноварении в Чисме была израсходована вся кукурузная мука; я знал, что одной из моих целей будет другое большое здание, треугольный фронтон которого поднимался на три этажа вверх, выдавая себя за "Виридис": универсальный магазин Уиллиса Инглдью, где люди, которые будут свидетельствовать в пользу "Нейл Чисм", собирались почти каждый день, зимой или летом; делая вид, что еду верхом на моей лошади вверх по улице. Как и она, я прошел между двумя клиниками: слева от меня была деревянная лачуга старого дощатого доктора Плаурайта с фальшивым фасадом, того, кто осматривал Ринди Уиттер, а справа через улицу - новая клиника единственного конкурента Плаурайта, молодого дока Колвина Суэйна, парня, который только что закончил обучение в Сент-Луисе. Следующим зданием после Doc Swain's было здание нашего основного бизнеса - ashlar stone Swains Creek Bank and Trust Company. Я постоял там, где Виридис остановила свою лошадь, чтобы посмотреть на него, а затем, как и она, перевел взгляд на север, через Правую Зубцевую дорогу (по которой она добиралась до моего дома, а также до Чисм Плейс), к единственному универсальному магазину на этом участке главной дороги, T.L. Jerram's, которым управляет брат Салла, Тилберт. Должно быть, я смотрел на него немного дольше, чем она, хотя тогда я даже предположить не мог, что однажды он станет моим, и я буду там жить, и в нем будет почтовое отделение, и что даже в настоящее время моя внучка Шэрон все еще будет жить там.

Виридис посмотрела на то, что не стало Универсальным магазином и почтовым отделением Латы Борн до июня 1932 года; в двух крыльях магазина, которые были жилыми помещениями, горели керосиновые фонари, и у нее возникло искушение сначала остановиться там, просто спросить дорогу. Было бы иронией попросить Тилберта Джеррама о помощи в начале того, что впоследствии стало ее борьбой против его брата. Но она этого не сделала. Она развернула Розабоун и медленно поехала обратно по Мейн-стрит. У Дока Плаурайт горел свет, но я не виню ее за то, что даже тогда у нее было предчувствие, что он будет не очень общительным. Через дорогу она могла видеть через окно "Дока Суэйна", где Колвин сидел за столом, вглядываясь в микроскоп, и что-то в этом — и в залитой лунным светом вывеске перед входом: К.У. СУЭЙН, доктор медицины, ДОКТОР МЕДИЦИНЫ ЧЕЛОВЕКА — убедило ее, что он очень занятой молодой человек, которому не понравится, если его отвлекут. Она только хотела спросить дорогу.

Разве собаки не лаяли на нее? Когда несколько недель спустя я попыталась проследить за ее передвижениями по деревне и окрестностям при лунном свете, выдавая себя за нее, некоторые собаки тоже приняли меня за нее, и, хотя они знали меня, они залаяли на меня. Огромный старый пес Дока Суэйна Гален чуть не напал на меня, и Док Суэйн поднял голову от микроскопа, вышел наружу и сказал: “Тише, Гален! Пригнись, ты, тупой скандалист! О, это ты, Лата. Что ты делаешь вне дома в это время ночи?”

“Просто играю, как будто я она,” - сказала я, и он понял, кого я имею в виду. “И мне просто интересно, собаки лаяли на нее в ту первую ночь? Должно быть, Гален.”

“Я думаю, что да, но я никогда не обращал внимания”, - сказал Док Суэйн.

Если и был кто-то, кто услышал, как на нее лают деревенские собаки, и решил пойти посмотреть, на кого или на что лают собаки, то, вероятно, это была та пожилая леди, которая жила через два дома от Дока Суэйна, в большом красивом двухэтажном доме прямо через дорогу от магазина Уиллиса Инглдью. Этот дом был построен еще во времена войны между Штатами старым Джейкобом Инглдью, который умер за год до моего рождения. Он был основателем компании Stay More, он и его брат Ноа, и сразу после той войны некоторое время занимал пост губернатора всего штата Арканзас. По сравнению с губернатором Хейсом, который не простил бы Нейл-чизма, он ... Но я отвлекся. Эта леди была подругой его жены, когда они жили в Литл-Роке в губернаторском особняке, и когда Сара Инглдью вернулась погостить подольше, она привела с собой свою подругу. В этом 1915 году и Джейкоб, и Сара уже пятнадцать лет находились на кладбище Стэй Мор, но эта леди, унаследовавшая дом, все еще жила там и продолжала жить где-то до начала двадцатых годов (я не жил в Стэй Мор в год ее смерти, поэтому не помню). Честно говоря, я никогда не знал ее имени. Пожилые люди, знавшие Сару Инглдью, просто называли ее Подругой Сары, и фактически это все, что вы найдете на ее надгробии. Если она когда-либо называла Виридис свое имя, а она должна была это сделать, это не записано.

Но она вышла на крыльцо своего дома, закутавшись в толстую афганскую шаль, чтобы посмотреть, на что лают собаки ... предполагая, что собаки лают. Это крыльцо тянется по всей длине большого дома, и по его краю идут причудливые балясины в готическом стиле, едва ли более чем на расстоянии вытянутой руки от дороги, и леди стояла, прислонившись к перилам крыльца, и смотрела на залитую лунным светом фигуру верхом на лошади. Виридис остановилась, повернула Розабоун лицом к леди и сказала своим благородным рок-н-ролльным голосом: “Добрый вечер, мадам. Это "Останься еще", не так ли? Я только что прибыл в город и хотел бы узнать, как найти нужную дорогу, ведущую к ферме Чисм.

Леди улыбнулась. - Из какой части Литл-Рока вы родом? - спросила она.

Виридис, мягко говоря, была ошеломлена, и ее первой мыслью было о каком-то заговоре: кто-то, возможно, сам Найл, сообщил этим людям, что Виридис приезжает. Но эта женщина спрашивала ее, из какой части Литл—Рока она родом, как будто там были какие—то разделения или отличия, и - Виридис не могла не заметить - эта женщина задавала вопрос не тем выражением лица или голосом, которого она ожидала бы от уроженки этих мест.

“Почему, центральная часть”, - ответила Виридис. “Почему?”

- Луизиана-стрит, Центр, Спринг или Бродвей? - спросила пожилая женщина.

“ К западу от этого, ” сказала Виридис. - Арч-стрит.

“ Я так и предполагал. Это не совсем центр. Что ж, как говорится в здешних краях, налегай и запрягай, отдохни в седле. Заходи, я съем тебе что-нибудь на ужин.

“Я просто пытаюсь найти место Чисма”, - сказала Виридис.

“ Ты не найдешь его в темноте или даже при таком прекрасном лунном свете. Они ждут тебя? Они не смогут предоставить тебе приличную кровать.

“Я не хочу навязываться тебе”, - сказала Виридис.

“ Не говори глупостей. У меня найдется место для всей твоей семьи, если ты привезешь их с собой. Ну, может быть, одному из твоих братьев пришлось бы спать на полу.

Виридис была в восторге. Она приняла предложение гостеприимства и обнаружила, что в распоряжении женщины был целый большой дом, одиннадцать комнат, обставленных просто, но со вкусом. За домом находилась небольшая конюшня, где Розабоун с комфортом разместили на ночь.

Когда пришла Виридис, женщина как раз начала готовить себе ужин, и ей не составило труда приготовить двойную порцию всего: жареной свинины, отварного картофеля в мундире с рубленой петрушкой, свежей огородной капусты (она выдерживает январские заморозки), приготовленной как шпинат, и легкого пшеничного рулета, запеченного по рецепту Parker House. Виридис смотрела, как все это достается из огромной чугунной плиты с белой эмалью, от которой исходил дополнительный аромат горящих кедровых поленьев и пирога со сладким картофелем, который у них будет на десерт.

“А теперь, ” сказала пожилая леди, - если бы я только могла вспомнить, где губернатор оставил бутылку эльзасского вина. Прошу прощения. Она исчезла наверху, поднимаясь по лестнице с проворством, которое противоречило ее годам, а их было больше восьмидесяти, прикинула Виридис, и через минуту вернулась, вытирая пыль с, конечно же, высокой узкой бутылки Гевюрцтраминера.

Во время трапезы Виридис заметила: “Вы упомянули губернатора. Вы говорили в привычном смысле о чьем-либо муже, отце, начальнике или работодателе?”

Пожилая женщина весело улыбнулась. “Он не был моим мужем, но он был моим "отцом’, можно сказать. Он определенно был моим начальником и, конечно же, моим работодателем”. - Она сделала паузу, чтобы пригубить вино, затем добавила: - Но Джейкоб Инглдью был еще и губернатором.

“ Из Арканзаса? - Спросила Виридис.

- Разве в школах Литл-Рока больше не преподают историю Арканзаса? - спросила женщина.

Виридис вообще-то изучала обязательную историю Арканзаса в восьмом и девятом классах, но там было так много губернаторов, что она не могла вспомнить их имена. - Из какой части Литл-Рока вы родом? - спросила она с улыбкой.

“ К востоку от Мэйн, - ответила женщина. - Вы знаете особняк Пайков?

“Конечно!” Ответила Виридис. Двоюродные братья ее босса, Флетчеры, владели особняком, построенным Альбертом Пайком. - Вы там жили? - спросил я.

- Нет, - ответила женщина, улыбаясь, словно извиняясь за то, что ввела гостя в заблуждение, - но по соседству, всего в нескольких домах к востоку.

Разговор затих на несколько мгновений, прежде чем Виридис решилась спросить: “Что ты делаешь в Stay More?”

“Я буду счастлива рассказать вам”, - сказала женщина. “Но сначала ты должен сказать мне: что ты делаешь в ”Стэй Мор"?"

Эти две леди из Литл-Рока, одной восемьдесят шесть, другой на шестьдесят лет моложе, разговаривали до самого сна и даже после, рассказывая друг другу свои истории и причины, очень веские, для того, чтобы остаться здесь подольше. Пожилая женщина, безусловно, знала о судебном процессе и осуждении Нейла Чисма, хотя она не знала достаточно фактов по этому делу, чтобы иметь какое-либо мнение о виновности или невиновности Нейла. Летом она сидела на крыльце своего дома и наблюдала за мужчинами, сидевшими на крыльце магазина через дорогу, и она знала, кто из них Нейл, потому что он был выше остальных, моложе большинства из них, более тихий, менее склонный к шуткам, хотя и охотный слушатель чужих шуток, но, конечно, она была не в том положении, чтобы сказать, был ли он там в свое обычное время в тот конкретный день, который был всего лишь еще одним июньским днем в череде редких. Да, она знала об Уиттерах; они были “отбросами” общества Stay More, а старший брат Доринды Айк был городским хулиганом до того дня, когда толпа линчевателей расправилась с ним. Женщина показала Виридис несколько заделанных пулевых отверстий в стенах ее парадных комнат - сувениры о яростной перестрелке, в которой Айк Уиттер и его дружки сражались с толпой линчевателей, которые захватили ее дом и заставили ее съежиться в задней комнате, перепуганной до полусмерти, в то время как все стекла в ее доме были разбиты вдребезги. Это случилось десять лет назад, но старуха до сих пор иногда вздрагивала, вспоминая об этом.

На следующее утро за завтраком (Виридис чудесно и тепло выспалась на толстом матрасе, набитом гусиным пухом, под несколькими фамильными одеялами, в большом кресле с балдахином из орехового дерева под балдахином в одной из трех комнат, которые раньше принадлежали Саре Инглдью) любезная пожилая женщина, настаивая на второй порции яичницы с беконом для Виридис, спросила: “Ты ведь не собираешься надеть это сегодня?” - и указала на бриджи для верховой езды Виридис.

“Я рассчитываю хорошо покататься верхом”, - объяснила Виридис.

Женщина покачала головой. “Ты можешь немного покататься верхом, но ты не будешь ходить в гости, если наденешь это”. А когда с завтраком было покончено, она предложила им выпить третью чашку кофе обратно в комнату Сары. Виридис, как заметила женщина, была того же размера, что и Сара. Женщина открыла шкаф орехового дерева, затем достала платье и на мгновение прижала его к Виридис, поставила на место и сняла другое, пока у нее не появилось то, которое она сочла “не слишком нарядным, но достаточно хорошим”. Виридис запротестовала, сказав, что не может ездить верхом на Розабоне в этом платье. “Ты не собираешься кататься на Розабоне”, - сказала женщина, а затем выбрала туфли, которые двадцать лет назад вышли из моды и не походили ни на какие, которые Виридис когда-либо носила. А потом шляпу, вернее, капор. И шаль. “А теперь последний штрих, то, что Сара назвала ”спасибо-пок"", - сказала женщина, вручая Виридис сумочку для переноски, сумочку побольше и наряднее, чем любая, которую она когда-либо осмелилась бы держать в Литл-Роке. Женщина повернула Виридис к себе в зеркало и прокомментировала: “Заявляю, если бы не твои рыжие волосы, ты была Сара”. Виридис почувствовала себя немного неловко, не из-за покроя одежды или того, что она двадцать лет назад вышла из моды, а потому, что чувствовала, что не имеет права носить одежду бывшей первой леди Арканзаса. Она ожидала, что сегодня ей предстоит много путешествовать по местным местам и брать интервью, и она не хотела подвергать одежду воздействию грязи, снега и слякоти.

Пожилая женщина переоделась в одежду, которая тоже была из более ранней эпохи, 1890-х годов, а затем вывела Виридис из дома, спустилась по ступенькам и перешла дорогу к универсальному магазину Уиллиса Инглдью. Кладовщик (который в том году также был почтмейстером Stay More) сидел в своем обычном капитанском кресле лицом к большой пузатой плите, дымоход которой поднимался на три этажа прямо до крыши, являясь центральным элементом, окруженным балконом второго этажа, где находились отделы одежды и обуви. В радиусе действия тепла печки на стульях или на раздутых деревянных бочонках сидела еще дюжина мужчин. Двое из этих мужчин смотрели друг на друга через бочку из-под крекеров, на которой была установлена шахматная доска, но мужчины, как сразу заметила Виридис, играли в шахматы, а не в шашки.

Один за другим мужчины отвели взгляд от плиты или от шахматистов и обратили внимание на двух вошедших в магазин дам. У мужчин одного за другим отвисали челюсти.

“ Как поживаете, мальчики? - спросила пожилая женщина. Реакция, как она позже с легким смешком объяснила Виридис, была исключительной: обычно мужчина, приветствуя женщину, просто прикасался к полям своей шляпы, или, возможно, просто поднимал руку в направлении полей, или, самое большее, брался за тулью шляпы и осторожно приподнимал ее, прежде чем опустить обратно. Каждый из этих мужчин полностью сорвал с головы шляпу и прижал ее к сердцу, а некоторые из них даже встали. Держа таким образом свои шляпы, они хором, каждый по отдельности, произнесли: “Здравствуйте, леди” и “Прекрасное утро, мэм”.

Лавочник Уиллис, вставший, был ростом почти с Нейлла. “Будь я проклят!” - воскликнул он, глядя на Виридис. “ Теперь ты будешь моим хозяином. Я на секунду подумала, что ты бабушка. Разве она не напоминает тебе о Бабушке, Поу? - обратился он к одному из сидящих мужчин, очень старому мужчине, который просто кивнул и не сводил с нее глаз.

“Эта девушка - мисс Вердус Манди”, - сказала пожилая женщина на грубом подобии местного наречия. “ Она родом из Литл-Рока и проделала весь этот путь только для того, чтобы узнать, что ей известно о беде Нейла Чисма. Она думает, что он ни в чем не виноват. Не так ли, девочка?”

Виридис никогда прежде в жизни не приходилось выступать перед группой, особенно перед анклавом бездельников, состоящим только из мужчин. Сначала она смогла только кивнуть в ответ на вопрос, но затем обрела достаточно голоса, чтобы добавить: “Да, и я надеюсь, что все вы тоже”. Она обвела их взглядом, одного за другим. Каждый мужчина кивал головой.

“Уиллис, у тебя все еще есть тот фаэтон, к которому был так неравнодушен твой дедушка?” - спросила пожилая женщина продавца, и когда он кивнул, она сказала: “Мы были бы благодарны тебе, если бы ты запряг ее, чтобы эта девчонка могла добраться до магазина Чисмов”.

- Я сам отнесу вас, мэм, - предложил Уиллис.

Но старуха сказала: “В этом нет необходимости, Уиллис. Просто прицепи его к двум твоим лучшим лошадям и привези сюда.

Когда Уиллис вышел через заднюю часть магазина в сторону своей конюшни, одна из продавщиц сказала женщинам: “Не торопитесь, девчонки. Оставайся подольше и разразись несколькими приветствиями или кайгами ”.

“Ага, - пригласил другой мужчина, - снимайте шляпы и поправляйте накидки”.

“ Я думаю, она сейчас вернется, - сказала пожилая женщина. - Правда, девочка?

“Я бы хотела поговорить с каждым из вас о Нейле”, - сказала Виридис.

“Шор тханг”, - говорили они или бурчали в знак согласия: “В любое старое время”. “Еще бы”. “Возвращайся, когда сможешь навещать чаще”.

Выйдя на улицу, пожилая женщина указала на фаэтон, который Уиллис вывел на дорогу, и спросила Виридис: “Ты когда-нибудь ездила на таком? Я бы поехал с тобой, но, думаю, тебе было бы удобнее одному, не так ли? Послушай, ты поворачиваешь направо на Джеррамз-корнер, и ты на правой Зубцовой дороге. Двигайтесь по ней на восток, не сворачивая ни влево, ни вправо, пока не достигнете вершины вон той горы. Вы увидите дом Чисмов на расчищенном холме, немного в стороне от дороги, слева от вас. Нэнси Чисм будет рада вас видеть. Они все тоже будут рады. Если я не увижу тебя перед сном, я буду знать, что они уговорили тебя остаться. Но приходи, когда сможешь.

“Я не знаю, как тебя благодарить”, - призналась Виридис.

“Вы будете достаточно благодарны мне за удовольствие составить вам компанию”, - сказала леди.

Виридис управляла фаэтоном, запряженным двумя лошадьми, без каких-либо проблем, хотя никогда раньше не водила ни одной. Она поехала в том направлении, в котором накануне вечером ехала на Розабоне, между клиниками двух докторов, мимо каменного здания банка, прямо к магазину Джеррама, который впоследствии станет моим, прямо по дороге, на которой я живу, но не сворачивая налево на тропу Борнов. В то утро меня все равно там не было. Я был в школе, через ручей, в другой стороне. Совершенно не обращая внимания на то, что она проехала в прекрасном фаэтоне губернатора Инглдью прямо мимо моего поворота, я стоял за своим столом и декламировал мистеру Перри стихотворение нашего читателя Уильяма Вордсворта “Люси Грей, или Одиночество”. Это история об одинокой молодой девушке, которую отправляют с поручением во время зимнего шторма и которая исчезает, и у меня всегда наворачивались слезы на глаза, особенно когда они прослеживали ее следы на снегу до середины моста, и не более.

— И все же некоторые утверждают, что по сей день

Она - живой ребенок;

Чтобы ты мог увидеть милую Люси Грей

В одинокой дикой природе.

На неровностях и гладкости она спотыкается,

И никогда не оглядывается назад;

И поет одинокую песню

Который свистит на ветру.

Я никогда не думала, что “позади" может рифмоваться с “ветром”; вам пришлось бы изменить то, как вы произносите то или иное, и я этого не сделала, когда читала это, и мистер Перри не поправил меня, и то, как я произносила “ветер”, все равно затерялось за всхлипом Доринды, которая затем снова разразилась плачем, который у нее был постоянно в эти дни. Как я уже говорил, она больше не сидела за моей партой; ее перевели, сначала туда, где сидели третьеклассники, но потом мистер Перри окончательно потерял терпение и усадил ее сбоку от первоклассников, достаточно большую, чтобы быть их матерью, но слишком большую, чтобы делить парту с кем-либо из них, так что она просто сидела на табурете, который мистер Перри иногда использовал как уголок для дурачков, и ему приходилось занимать у нее, когда ему нужно было заставить кого-нибудь сесть на него там, и, конечно, ходили шутки о том, что она наша постоянная дурочка, с углом или без . Была ли она настолько глупа, чтобы быть с первоклассниками, было сомнительно, но она определенно плакала больше, чем кто-либо из них когда-либо. Малейшая мелочь могла вывести ее из себя, и я должен был знать, когда читал “Люси Грей”, что это вызовет у нее настоящий приступ рыданий. Если бы только она знала, что леди, которая собиралась спасти ее душу, уже на пути в Чисм Плейс!

Высоко на певучей горе, высоко над деревней, находится ферма, такая старая, что деревья до сих пор поют о ней. От деревни Стэй Мор к ферме ведет красивая тропа; тропа извивается по всему творению, прежде чем подняться туда, и с мест вдоль нее можно бесконечно видеть лощины и холмы. Деревья, распевающие свои дурацкие песни, были толстым кленом, название которого я хотел бы знать, и долговязым грецким орехом, который мне пришлось бы называть женским именем, если бы я назвал его, ни на одном из них не осталось даже коричневых листьев с прошлой осени, хотя их почки набухли, и единственной зеленью в поле зрения, кроме кедровой рощицы и первых признаков молодой травы, были гнезда омелы на верхних ветвях клена, омела зеленого оттенка, который вы видите только зимой, winter's green, у которой своя особая песня. Хотел бы я, чтобы Виридис услышала, как эти деревья поют йодлем, как сумасшедшие, когда она подъезжала к ним, и, возможно, она так и сделала, насколько я знаю. Я не знаю всего об этой истории.

Я знаю, как незадолго до этого Нэнси Нейл Чисм прислушивалась не к трелям деревьев, а к дребезжанию кофейника на плите: верный признак того, что собирается компания. Пока она вытирала посуду после завтрака, она уронила полотенце, а это значит, что незнакомец придет очень скоро; она наблюдала, не уронит ли она его во второй раз, а это значит, что незнакомец будет голоден и ему понадобится что-нибудь поесть, но она этого не сделала. Сет Чисм уронил свой нож-футляр, когда ел: это было доказательством того, что пришедший незнакомец был женщиной; если бы он уронил вилку, это был бы мужчина, поднимающийся на гору. “Сет!” - сказала она ему, когда он налил себе еще немного бузинного джема, хотя у него уже было немного на тарелке; "если ты по рассеянности наливаешь себе что-то, что у тебя уже есть на тарелке, это означает, что пришедший незнакомец захочет того же самого". Допивая свой кофе, Нэнси внимательно посмотрела на чашку и заметила, что кофейная гуща прилипла к ее краям, что было признаком того, что посетитель принесет хорошие новости. Кроме того, у нее чесался левый глаз; если бы у нее начал чесаться правый глаз, это означало бы, что у посетительницы плохие новости.

Итак, еще до того, как показалась Виридис, Нэнси знала о ней следующее: она женщина, и она приедет в гости, и ей захочется варенья из бузины, и она принесет хорошие новости. Таким образом, единственное, что удивило Виридис, когда она подъехала ко двору Чисмов, было то, что она сидела за рулем фаэтона старого Джейка Инглдью и была одета в костюм старого Сэри Инглдью для гостей. Первой мыслью Нэнси было, что леди ошиблась домом, но все эти знаки не могли быть настолько ошибочными. Поэтому Нэнси пошла вперед и объявила: “Привет. Мы тебя искали”.

Сообщил ли им Нейл? Виридис задумалась. Она сразу увидела, как Нейл похож на свою мать: Нэнси передала ему не только глаза, но и брови, длинный нос с резко очерченным концом и пухлый рот. Нэнси была в добром здравии, и это было почти то же самое, что видеть Нейла таким, каким он должен быть.

“Я Виридис Чисм”, - сказала она, но затем прижала руку ко рту и поправилась. “Я имею в виду, я Виридис Понедельник. Вы, должно быть, Нэнси Чисм.

- Да, это я, - подтвердила Нэнси.

- Я приехал из Литл-Рока, чтобы поговорить с вами о вашем сыне Нейле.

Как позже рассказала Нэнси, хорошей новостью, которую она научилась ожидать, увидев кофейную гущу на краю своей чашки, было просто то, что "Виридис Понедельник" здесь. Не то чтобы она принесла известие о помиловании какого-то губернатора или побеге Нейла, или даже о том, что Нейл в добром здравии, но Виридис Манди была здесь, чтобы рассказать то, что она знала, выяснить то, что хотела выяснить, сделать то, что хотела: узнать все о Нейле; убедить себя в том, во что она уже верила: Нейл никак не мог совершить то, за что его осудили; а затем сделать то, что она намеревалась сделать: заставить всех подписать петицию, которая будет направлена губернатору.

Виридис провела весь день с Чисмами, не только с Нэнси, но и с отцом Нейла Сетом, его младшим братом Лютером и старшей сестрой Нейла Айрин, которая когда-то была женой Сулла Джеррама и, фактически, все еще была замужем за ним. Позже Виридис возвращалась снова, несколько раз, но в этот первый день она разговаривала с Чисмами весь день или до окончания занятий в школе, когда она приходила искать меня. Виридис выслушала, как Нэнси рассказала всю историю жизни Нейла, такой, какой она была, не очень захватывающей, не богатой событиями или чем-то таким, чем можно было бы похвастаться. Во всем доме у нее была всего пара фотографий Нейла, которые она могла показать Виридис, одна сделана Эли Уиллардом в тот год, когда он впервые взял с собой фотоаппарат, чтобы остаться еще, и еще одна, которую Нейл сделал в Эврика-Спрингс, самом дальнем месте, где он когда-либо был от дома, пока его не увезли в Литл-Рок. Фотография "Эврики" была одной из тех трюковых фотографий с реквизитом, где вы позируете перед фальшивой сценой, и на ней был изображен Нейл, одетый в какой-то костюм Дикого Запада, с дубленками, десятигаллоновой шляпой и парой шестизарядных пистолетов, стоящий перед Версальским дворцом - несоответствие, которое было упущено из виду объектом съемки и фотографом. Но это была хорошая фотография Нейла в возрасте девятнадцати лет, красивого и подтянутого. Виридис спросила, может ли она позаимствовать фотографию и попросить свою газету сделать с нее копию, а оригинал она вернет.

Намазывая бузинный джем на бисквит, Виридис спросила: “У Нейла когда-нибудь была девушка?”

Нэнси Чисм слегка рассмеялась. “Я должна рассказать тебе небольшую историю”, - сказала она и рассказала вроде как о самой первой девушке Нейла. Когда Маккои жили в соседнем доме дальше по дороге, там, где сейчас живет Уэймон Чисм со своей женой, была маленькая девочка по имени Доротея Леа Маккой, примерно того же возраста, что и Нейл, трехлетняя, и иногда, когда миссис Маккой приезжала навестить Нэнси, она выпускала “Дортли", как все ее называли, во двор поиграть с маленьким Нейлом, под тем кленом, который он считал своим собственным. Иногда Дортли получала разрешение прогуляться по дороге от своего дома, чтобы поиграть с Нейлом под кленом, даже когда ее мать не навещала Нэнси. Однажды Дортли вбежала в дом Чисмов с криком: “Миссис Чисм, Нейл собирает ваши цветы!” а Нэнси, выйдя, обнаружила, что Нейл собирает бархатцы, делая букет. “Конечно, мне пришлось выпороть его за это, потому что он знал лучше”, - объяснила Нэнси Виридис. В другой раз, позже, тем же летом, Дортли снова вбежала в дом со словами: “Миссис Чисм, в ваших фонарях ковыряются гвозди!” И снова Нэнси застала своего сына в цветнике за составлением букета цинний. И снова ей пришлось провести расческой по его заднице.

Отец Дортли решил переехать в Оклахому, где некоторые из хороших индейских земель были открыты для заселения, и Маккои уехали погостить еще. “После этого не очень-то ладилось, - сказала Нэнси Виридис. - По-моему, это было в августе, я случайно выглянула из окна и снова увидела маленького Гвоздя вон там, в моем саду. Я подкралась к нему сзади и застала врасплох.”Нэнси сделала паузу, на ее лице была широкая улыбка, полная нежных воспоминаний и удивления, а затем она закончила: “И Нейл посмотрел на меня, держа в руках ваш букет фларс, и он сказал: ”Мисс Чисм, Нейл собирает ваши фларс".

Виридис рассмеялась, хотя слеза тронула уголок ее глаза, и спросила: “И тебе было так щекотно, что ты не наказала его в тот раз?”

“ Совершенно верно. Я просто расхохотался. Самое смешное было в том, как он это сказал. Его голос звучал точь-в-точь как у лака Дортли!”

Сет Чисм тоже рассказал несколько историй о своем опыте работы с the young Nail. Одна из этих историй, по его словам, была известна по всему округу Ньютон: когда Нейлу было всего семь или восемь лет, и он еще не начал помогать в закусочной, но знал, где она находится, однажды он играл под своим кленом — он почти все свое время проводил, возясь под этим старым кленом во дворе перед домом, — когда подъехал незнакомец, мужчина на большой лошади. Другие, видевшие этого человека, позже сказали, что они не могли сказать, был ли этот человек правительственным агентом или нет, но это точно была правительственная лошадь. Как бы то ни было, он спросил Наиля, где его папа, и Наиль сразу же вышел и сказал: “О, Лапа внизу, варит виски”. И мужчина спросил: “Ну, а где твоя мама?”, и Наиль ответил: “Мама там, внизу, держит его”. "Сынок, - сказал мужчина, - я дам тебе пятьдесят центов, если ты скажешь мне, как добраться туда, где твои отец и мать”. Молодой Наиль просто протянул руку за пятьюдесятью центами, но мужчина сказал: “Нет. Нет. Я отдам тебе деньги, когда вернусь”. Наиль покачал головой и продолжал протягивать руку. - Ты не...вернешься, - сказал он.

В полдень Нэнси Чисм вышла на крыльцо, чтобы подать сигнал к обеду, и на его звон из дома внизу поднялись Уэймон Чисм и его жена Фэй, и они все вместе поужинали. Старший брат Наиля, как заметила Виридис, был не очень похож на него; он не был таким высоким или жилистым, и его глаза не обладали тем качеством, которое было у Наиля, - казалось, что он понимает все с первого взгляда, проявляя не просто интеллект, но терпимость и спокойное понимание. Как и его родители, Ирен и Лютер, Уэймону не терпелось поговорить о Нейле. Пройдет еще несколько часов, прежде чем я сам пойму, что такого было в Виридис Понедельник, что могло заставить Уэймона Чисма открыться и заговорить так, как он не стал бы разговаривать с незнакомцами, не говоря уже о женщинах: не только то, что он чувствовал, что она была там, чтобы помочь, или честно намеревалась сделать все, что в ее силах, чтобы помочь; возможно, у нее даже была сила помочь. В этом отношении она произвела на Уэймона такое впечатление, какого не было на Фаррелла Кобба.

Но присутствие Виридис в доме Чисмов едва не привело к семейной ссоре. Если и было у Найла только одно качество, которым обладал его брат Уэймон, так это чувство возмущения, вспыльчивый характер, обуздывающий несправедливость. Чисмы, возможно, и были нарушителями закона, поскольку самогоноварение было незаконным, но Сет Чисм с детства прививал своим сыновьям принципы честности и справедливости. Сет учил своих мальчиков никогда не затевать драку, но, если ее затеял другой парень, быстро заканчивать ее, к его огорчению. Уэймон Чисм сказал стольким людям, что он намеревался убить Сулла Джеррама, если случится что-нибудь, чтобы прижать его к ногтю, что слух об этой угрозе дошел до Сулла, и теперь Сулл угрожал убить Уэймона первым. Это было понятно, но кое-чего никто из знавших Салла не мог понять, так это того, что Уэймон намеревался совершить убийство голыми руками.

Пока Виридис разговаривала с Нэнси Чисм за обеденным столом, она постоянно слышала упоминания об оружии в разговоре Уэймона, Сета и Ирэн. Она попыталась подслушать повнимательнее, но каждый раз, когда они с Нэнси замолкали, остальные замолкали.

Заговорила Нэнси: “Что это здесь за история со стрельбой?”

Ирэн начала что-то говорить, но Уэймон шикнул на нее. “ Нет, Уэймон, - выпалила Ирен, - мама должна была это знать. Салл купил ему один из этих вот автоматических пистолетов, кольт 45-го калибра, и он повсюду носит его с собой. Если Уэймон не будет держаться от него подальше, Салл может просто использовать это против него.

“Сначала ему придется вытащить его”, - сказал Уэймон. “Он не носит его в набедренной кобуре, как шерф. Если бы он начал приставать ко мне с этой штукой, я бы задушил его прежде, чем он успел бы дотронуться пальцем до нужного места на ней.

“Сынок, тебе бы лучше стать арном”, - сказал Сет Уэймону, и спор возобновился, как будто Виридис его не слушала. Она сидела, слушала и пыталась понять это. Уэймон отказывался носить какое-либо оружие, кроме перочинного ножа, который каждый мужчина носил не как оружие, а как инструмент, посуду. Уэймон не планировал прибегать к насилию, чтобы опорочить Джеррама, если только с Нейлом что-нибудь не случится, и теперь казалось, что, возможно, эта леди мисс Манди сможет помешать им убить Нейла.

Но родители Уэймона и Ирен были убеждены, что Сулл Джеррам намеревался убить Уэймона, не столько в целях реальной самообороны, сколько для того, чтобы Уэймон никогда не поставил его в положение вынужденного защищаться. Они пытались заставить Уэймона вспомнить, что шериф был на стороне Салла, и фактически то, что Салл был окружным судьей, делало его боссом шерифа, даже если они не были такими хорошими приятелями. Но Уэймон настаивал, что он тоже не боится никакого шерифа.

После того, как Уэймон и Фэй ушли домой, Нэнси и Айрин надели зимние накидки и повели Виридис посмотреть дом. После плотного полуденного ужина им захотелось прогуляться, и они прошли весь путь до холлера, где большой Чисм все еще сидел рядом с весенней веткой на выступе под обрывом. В то время он еще не работал, но Нэнси объяснила Виридис, как он работает, и Виридис захотела знать, за какую часть процедуры отвечал Нейл, и они показали ей. Затем Виридис захотела посмотреть на овечьи пастбища Найла, и они повели ее туда, хотя на них не было ни овец, ни даже почти никакой травы, только участки снега, тающего под полуденным солнцем на склонах холмов. Вернувшись в дом, они показали Виридис клен в углу переднего двора, его ветви изо всех сил махали ей, потому что она не могла расслышать его нежного пения. Виридис стояла у подножия дерева и смотрела на корни, по которым Нейл проложил шоссе для своих игрушечных фургонов, и она почти видела, как его оловянные солдатики сражаются на парапетах у колен корней.

Затем Виридис, испытывая неловкость, впервые столкнулась с тем, что мы все считаем само собой разумеющимся: традиционным ритуалом прощания и обмена вежливыми, общепринятыми приглашениями и контрпризывами.

Виридис сказала, что ей нужно найти дом Борнов и поговорить с юной Латой, как и предлагал Нейл.

Нэнси выглядела по-настоящему пораженной и сказала: “Не торопись уходить! Лучше поужинай с нами и останься на всю ночь”.

Предполагалось, что Виридис в ответ попросит Нэнси пойти с ней домой, но Виридис этого не знала. Она просто сказала, что вернется на следующий день или скоро, и поблагодарила Нэнси за гостеприимство и щедрую порцию Гвоздей, которые она подала. Нэнси объяснила ей, какие повороты нужно делать, чтобы добраться до дома Борнов.

И вот она появилась! Я как раз возвращался домой из школы и занимался своими делами, подкрашивая крыльцо метлой, когда фаэтон Инглдью (хотя я не знал, что это такое; в последний раз губернатор ездил на нем еще до меня) въехал в наш двор. Ты мог бы смахнуть меня с крыльца одним движением перышка. Позже, спустя много времени после того, как она ушла, я смотрела на себя в зеркало с отвисшей нижней челюстью, просто чтобы понять, как ужасно я при этом выглядела: она, вероятно, могла видеть плохие зубы, которые Э. Х. Инглдью еще не удалил. Удивительно, что у меня наконец хватило здравого смысла закрыть рот и ответить ей, спустя некоторое время после того, как она сказала: “Ты, должно быть, Лата”.

Неужели у меня не хватило ума хотя бы кивнуть головой, прежде чем я смог обрести дар речи? Может, и нет. Возможно, я даже не смог обрести дар речи, потому что она продолжила и сказала: “Меня зовут Виридис Манди, и я из Литл-Рока. Я работаю в газете. Мы снимаем историю о Нейле Чисме из Stay More, который был приговорен к смерти на электрическом стуле, и мне сказали, что вы могли бы дать мне некоторую информацию, которая помогла бы нам ”.

Я все еще не мог найти свой голос, кроме как сказать Раузеру, нашей собаке: “Тише, Раузер! Ты просто молчи!” Его лай вскоре вывел моих отца, мать и сестер Барб и Мэнди из дома. Лапа пинком сбросил старину Раузера с крыльца, и это заставило его замолчать. Мама сказала, и я чуть не умерла от стыда: “Сегодня мы ничего не сможем купить, спасибо”.

Дама улыбнулась. Она была самой красивой леди, которую я когда-либо видел, даже на фотографии, и у нее была самая приятная улыбка, которая, как я когда-либо думал, может быть у тела, и с тех пор я практикую ее. “Я ничего не продаю”, - сказала она, а затем повторила слово в слово то, что только что сказала мне, и добавила: “Нейл Чисм предположил, что я могла бы поговорить с вашей дочерью Латой об обстоятельствах дела. Он чувствует, что она может сказать мне правду”.

“Уол, заходи и садись у дальней стены”, - пригласила ее мама, и мы все вошли в дом, в переднюю комнату, которая была спальней моих родителей, но также служила нам, так сказать, гостиной, потому что сидеть можно было не только на кровати, но и на диване, а диван стоял у камина. Они дали Лапе стул, и Лапе пришлось сесть на диван рядом с мамой, а мы все трое, девочки, сидели рядышком на краю кровати, со мной посередине, пока мама не сказала: “Лата, почему бы тебе не сварить нам по кофейнику того кофе, который я приберегаю для проповедника?”

И я вскочил и направился на кухню, но леди сказала: “Нет, спасибо, пожалуйста, я весь день пил кофе у Чизмов”.

“О”, - сказала мама. “Ты уже поговорил с ними, не так ли?”

“Да”, - сказала Виридис, и ей стало интересно, как бы ей вежливо оставить меня наедине с собой, поэтому она добавила: “и я пытаюсь поговорить с как можно большим количеством людей, пока я в " Stay More". Я хотел бы поговорить с каждым из вас, но я хотел бы поговорить с вами по очереди, если вы не против, и я хочу начать с Латы.

Лапа ткнул маму локтем под ребра и сурово посмотрел на нее. Мэнди и Барб посмотрели друг на друга так, словно только что вспомнили, что сегодня пятница и им нужно кое-что сделать, чтобы подготовиться к завтрашней поездке в Джаспер. Мама вышла из комнаты последней и сказала: “Но не торопитесь уходить, мэм. Лучше просто поужинайте с нами и останьтесь на всю ночь”. К этому времени Виридис начала понимать, что именно это все и говорили постоянно, хотели они того или нет.

Дама действительно осталась ужинать, но только потому, что все уже остыло на столе до того, как она закончила разговор со мной, и она не могла уйти и оставить все остывать еще больше после того, как они подождали нас. Мы проговорили с того самого момента, когда мои родители и сестры вышли из гостиной и оставили нас одних, до ужина, а потом еще какое-то время, прежде чем Виридис наконец нашла, что сказать, когда моя мать в третий или четвертый раз попросила ее переночевать, и даже тогда она не знала, что на это нужно возразить, сказав: "Пойдем со мной домой", поэтому она просто сказала, наконец, что ее ждет пожилая женщина, живущая в доме Джейкоба Инглдью, где она оставила свою лошадь, и должна вернуть упряжку и багги Уиллису Инглдью. ливрея. Я думаю, мы вздохнули с облегчением, потому что у нас не было бы места для ночлега леди, хотя я был бы более чем рад постелить себе тюфяк на полу и уступить ей мое место в постели с Мэнди и Барб. Вот как сильно я любил ее к тому времени.

Но все это произошло только после наступления темноты. У нас еще оставался час или около того дневного света. После того, как остальные оставили нас одних в гостиной, Виридис посмотрела на меня, снова одарила той же дерзкой улыбкой и попыталась удержать меня взглядом. Сначала я все еще был слишком застенчив, чтобы посмотреть ей в глаза, и, наверное, продолжал шарить по ковру ногами и пытаться найти какое-нибудь занятие для своих рук, кроме как сидеть на них. Я по-прежнему не произнес ни слова.

“Нейл думает, что ты веришь в его невиновность”, - сказала она.

Наконец мне пришлось посмотреть ей в глаза, чтобы дать понять, что я имел в виду следующее: “Я просто не могу в это поверить. Я знаю это ”. Это было первое, что я сказал Виридис в понедельник, я хочу, чтобы это было записано здесь.

“ У тебя красивые глаза, ” заметила она. - Он так сказал.

Наверное, я сильно покраснела. - У тебя есть лучшие друзья, - заявила я.

Снова эта улыбка, и я, должно быть, попытался изобразить ее так, чтобы она снова не увидела мои плохие зубы. Она потянулась и легонько положила ладонь мне на плечо. “Ты знаешь, я здесь, чтобы спасти его”, - сказала она.

- Здесь? - это было все, что я смог сказать, как будто именно здесь, в этом доме, ему грозил электрический стул.

“Здесь, на земле”, - сказала она.

Я был храбр и сказал: “Я расскажу тебе все, что ты захочешь знать”.

- Не могли бы вы показать мне домик для игр? - попросила она.

К сожалению, мне пришлось подумать об этом. Оглядываясь назад, я должен был просто нетерпеливо кивнуть головой и сказать: “Давай!” Но я пока не мог заставить себя так легко нарушить торжественную клятву, даже если мне было наплевать на человека, которому я давал клятву. Так что мне пришлось надолго задуматься об этом, слушая, как тикают часы на каминной доске. Наконец я сказал: “Мы поклялись, что никогда никому не скажем, где это”.

“Я понимаю”, - сказала она. И прошла еще одна долгая минута, прежде чем она сказала: “Ну, может быть, вы могли бы просто описать мне это”.

Я встал. “ Нет, я отвезу тебя. То, в чем я поклялся, больше не имеет значения. Не для меня, это не имеет значения. Я принесла свою накидку и сказала маме, что мы вернемся к ужину.

Нас там не было. В любое время года можно совершить быструю прогулку по склону горы к тому месту, где старый игровой домик прислонен к старому дубу бассо профундо. В тот поздний зимний день нам предстояло прогуляться по заснеженным местам, и она была очень осторожна, чтобы не испачкать подол своего маскарадного платья в грязи. Она много говорила, рассказывая мне во всех мельчайших подробностях о том, как она приехала погостить к старухе у Джейкоба Инглдью и как старуха позволила ей надеть костюм Сары двадцатилетней давности.

Казалось, этот дуб произвел на нее большее впечатление, чем домик для игр, который все равно был просто кучей досок. Она долго стояла и смотрела на дерево. Я сказал ей, что это был белый дуб. Он был более ста футов в высоту (однажды я забрался на него так далеко, как только мог, и измерил его с помощью мотка бечевки), и, должно быть, на это не обратили внимания, когда срубили почти весь белый дуб в округе, чтобы сделать опоры для бочек из-под виски ... не для Chism's Dew, а отправляли крупным государственным производителям спиртных напитков в далекие места, такие как Кентукки. Я даже не уверен, что это дерево росло на земле, принадлежавшей моему отцу, но я знал, что это дерево принадлежит мне так же, как и всем остальным.

- Ты знал, - тихо спросила она, глядя на огромное дерево, - что Нейл считает, что деревья могут петь?

Я был удивлен, что она сказала это таким тоном, как будто сама не совсем в это верила. Только позже я узнал, что она верила в это так же яростно, как и он. Я также был удивлен тем, что сказал тогда сам: “Нас двое”.

“О, ты тоже в это веришь?” - спросила она, глядя на меня с восторгом, как будто вся эта история с поющими деревьями каким-то образом была важнее вопроса о невиновности Нейла. А потом она спросила: “Это дерево прямо сейчас поет?”

Честно говоря, я не мог бы сказать, что это было, по крайней мере, я ничего не слышал, но я посмотрел на нее так, как будто она была глухой, и сказал: “Ты что, не слышишь?” Я просто шутил, вроде как поддразнивал, но она выглядела испуганной, а затем начала слушать. Когда она вот так навострила уши, я сделал то же самое.

Мы это слышали.

Да, дерево напевало что-то печальное, глубокое, духовное, и нет никакой ошибки в том, что то, что мы слышали, было деревом, но там был и другой звук. Мы прислушались, и даже если пение дерева было плодом нашего воображения, потому что мы хотели, чтобы дерево запело, это был не главный звук, который мы услышали. Потому что дерево было, я продолжаю повторять, basso profundo, а этот звук был скорее меццо-сопрано, и исходил он не от дерева, а изнутри театра.

Я отодвинула в сторону старое стеганое одеяло, которое служило дверью в игровой домик, и заглянула внутрь. Там была Ринди, стоявшая на коленях, опустив голову, прижимая к груди одну из наших самых старых выброшенных кукол. Она медленно раскачивалась взад-вперед, укачивая обезглавленную и разлагающуюся куклу-младенца и напевая ей что-то вроде колыбельной. На ней было старое тряпичное пальто, поношенная вещь, которая не могла согреть ее. Виридис последовала за мной в домик для игр.

- Мисс Манди, - сказал я, представляя их друг другу, - это Доринда Джун Уиттер.


Виридис Понедельник пробыла в отеле Stay More целую неделю. Каждую ночь, иногда до наступления темноты, если ей удавалось это сделать, она возвращала упряжку и багги в ливрею Инглдью, а затем переходила дорогу к дому Джейкоба Инглдью и сидела до самого сна, разговаривая со старухой. Эта древняя вдова подавала крепленое вино из испанского городка под названием Херес. Обычно Виридис подробно отчитывалась перед женщиной о том, чего она достигла за день, и иногда женщина давала ей совет или, по крайней мере, комментировала события и достижения этого дня. Именно пожилая женщина (исходя из ее опыта работы секретарем по социальным вопросам при первой леди штата) составила текст петиции губернатору, которую Виридис должна была брать с собой на собеседования с жителями Стэй Мора и некоторых других мест в округе Ньютон на предмет их подписей или крестиков. Конечно, подумала я, сама женщина первой подписала бы петицию, но она этого не сделала, потому что, вы должны помнить, до избирательного права оставалось еще четыре года, четыре года до того июньского дня, когда Конгресс предоставит женщинам право голосовать или даже подписывать эффективные петиции. За исключением подписи Доринды, все подписи и крестики на петиции Виридис принадлежали мужчинам ... Включая девять из первоначальных двенадцати присяжных, которые признали Нейла виновным. Если бы она могла их найти, у нее были бы все двенадцать.

Виридис пригласила нас с Дориндой прокатиться с ней в фаэтоне, когда она отправилась в Джаспер, чтобы разыскать кое-кого из присяжных. Было воскресенье, солнечно, первый по-настоящему теплый день за этот год, когда последние снежинки таяли на земле; хороший день для поездки, дорога еще не слишком раскисла. Мы с Ринди обе надели наше лучшее; на ней было то самое белое платье от Sears lawn, которое она надевала на суд, которое было не по сезону для февраля, но все, что у нее было, хорошо смотрелось бы для воскресной поездки в центр округа. Она была весела. Я не видел ее такой счастливой с тех пор, как все это началось в июне прошлого года. Какое бы бремя вины ни давило на нее, оно было снято признанием, которое она с готовностью сделала Виридис, признавшись во всем начистоту, полностью оправдав беднягу Нейла. Она пока не стала посвящать Виридис в подробности того, как Сулл Джеррам подговорил ее на это, но она была готова поклясться, что Нейл никогда даже не прикасался к ней. Ей было ужасно жаль. Она вообще понятия не имела, что они арестуют его, посадят на электрический стул и попытаются убить. Ведь ее заставили поверить, что самое большее, что они когда-либо с ним сделают, - это заставят его извиниться за то, что он угрожал отменить федеральный закон в отношении Салла и его приятелей из суда.

Первым, кто поставил своего большого Джона Хэнкока под петицией Виридис, был Джим Том Дакворт, который был адвокатом Нейла до того, как от него избавились в пользу этого Фаррелла Кобба, и он не испытывал никакой горечи из-за того, что его уволили, и вел себя как настоящий джентльмен: он не только подписал петицию, но и написал ее точную копию, надел шляпу и пальто и отправился сам собирать целую кучу подписей или крестиков. Именно он дал Виридис имена и общие адреса двенадцати присяжных. В одиночку ей потребовалась бы целая неделя, чтобы найти только этих двенадцать, какими бы рассеянными они ни были, но большинство из них жили в Джаспере или поблизости от него, и мы потратили то воскресенье на их поиски. К тому времени, как Виридис закончила беседовать с двумя или тремя из них, слух быстро распространился и опередил нас, и некоторые из присяжных, которых мы посетили, казалось, ожидали нас. Некоторые из них утверждали, что с самого начала ошибались и уже давным-давно изменили свое мнение, а те немногие, кто этого не сделал, сказали, что все, что им нужно, это услышать, как Ринди скажет, что это не так, и вот она здесь, чтобы сказать это, если понадобится.

Мы заблудились, пытаясь найти бригадира присяжных, который жил на реке Литтл-Буффало, на северной окраине Джаспера, и пока мы колесили в поисках его дома, наткнулись на "Олдсмобиль", припаркованный у обочины, перегородившей дорогу. За рулем сидел шериф Дастер Сноу с тремя своими помощниками, находившимися вместе с ним в машине, у всех четверых были серебряные звезды, приколотые к верхней части их пальто. Шериф спросил Виридис, кого она ищет, и она рассказала ему, а он ответил, что этот человек недоступен. Это были его слова. Затем он спросил, не возражает ли она, если он взглянет на тот листок бумаги, который она повсюду носила с собой. Она показала ему петицию, и он изучил ее с таким видом, словно хотел прожевать и проглотить. Он продолжал бросать свирепые взгляды на нас с Ринди. Ринди наблюдала за мной, чтобы увидеть, какой свирепый взгляд я бросаю на него в ответ, и она честно подражала моему. Наконец он вернул петицию Виридис, несколько раз дернул кадыком и сказал: “Послушайте, мэм, мы не можем допустить, чтобы скорняки приезжали к вам и создавали проблемы”. Виридис сказала, что она не иностранка, а гражданка АМЕРИКИ, уроженка Арканзаса. “Вы не из округа Ньютон, ” сказал шериф Сноу, - и это вас не касается, и это снова закон, чтобы таким образом будоражить присяжных, и я не собираюсь этого терпеть. А теперь тебе лучше вернуться туда, откуда ты пришел, и держаться подальше от этой страны, если ты знаешь, что для тебя хорошо”.

Виридис просто достала свою авторучку Eagle, отвинтила колпачок, протянула ручку в сторону автомобиля и сказала: “Кто-нибудь из вас, джентльмены, хотел бы подписать эту петицию?” и один из помощников шерифа протянул руку, чтобы сделать это, прежде чем шериф Сноу шлепнул его по руке.

Позже, когда мы нашли того пропавшего старшину присяжных на "Литл Буффало", мы поняли, почему шериф не хотел, чтобы мы его нашли: он не только был готов подписать петицию, но и хотел сделать собственное признание, что он никогда не был убежден в виновности Нейла, что он пытался повесить присяжных, но проголосовал вместе с ними только после того, как шериф пригрозил выдворить его из страны, если он этого не сделает. Теперь, если бы Виридис позволила ему сделать копию этой петиции, он знал бы немало людей, чьи подписи он мог бы получить. Он все еще боялся шерифа, но ему лучше было бы уехать из страны, чем всю оставшуюся жизнь испытывать угрызения совести из-за того, что он отправил невиновного человека на электрический стул.

К тому времени, когда мы оставили попытки разыскать еще одного члена жюри, который уехал навестить родственников в Вестерн-Гроув, уже так клонилось к вечеру, что мы знали, что не успеем вернуться до темноты. И мы бы наверняка замерзли, если бы попытались. Поэтому Виридис решила провести ночь в отеле "Бакхорн", старинной достопримечательности Джаспера. Нам с Ринди пришлось бы пропустить школу в понедельник, но нас это не волновало; раньше мы даже не мечтали остановиться в "Оленьем роге" и были так взволнованы, что не могли уснуть. Виридис пришлось развлекать нас перед сном. Она нарисовала наши фотографии (моя фотография до сих пор хранится у меня в рамке, это одна из моих ценных вещей) и рассказала нам истории и описания Парижа и своего кругосветного путешествия.

Уже давно пора было ложиться спать, когда раздался стук в дверь, Виридис открыла ее и увидела судью Салла Джеррама. С ним не было никого из его приспешников или дружков. Он просто указал мимо Viridis...at Ринди, которая сидела на кровати, сказала: “Я хочу с ней поговорить”. Виридис сказала, что ей жаль, но у него даже не хватило вежливости представиться, а она была не в настроении развлекать незнакомцев в такой поздний час. Салл выглядела так, будто она плюнула ему в лицо, и он сказал: “Леди, мне сказали, что вы из Литл-Рока. Ладно, так вот где этот сумасшедший дом, не так ли? Вот где ее место. Ринди окончательно запуталась в своей голове, и любая глупость, которую она тебе скажет, будет не чем иным, как выдумкой, которую она просто вообразила. А теперь пришлите ее сюда, пока я не вошел и не забрал ее. Но Виридис встала в дверях и сказала ему, что если Доринда психически нездорова, то с ее стороны было бы неразумно разговаривать с человеком, который одновременно умственно неполноценен и вспыльчив. С того места, где я сидел, я мог сказать, что Саллу потребовалось некоторое время, чтобы осмыслить эти слова, а затем он стал еще более вспыльчивым. “Клянусь Богом, леди, я заставлю вас пожалеть, что вы никогда не рождались! Вы не знаете, с кем говорите. Может, ты и большой человек в Литл-Роке, но это ты из Джаспера, округ Ньютон, клянусь Богом, а я, клянусь Богом, судья округа! Так вот, мне нужно сказать несколько слов Ринди, совсем не похожей на тебя, и я собираюсь сказать их ей! Ринди! Теперь ты, Ринди! Давай спрячемся, дорогая! Бедняжка Доринда ужасно дрожала и делала небольшие движения, как будто пыталась повиноваться ему, вставая с кровати, но на самом деле она не могла пошевелиться. Виридис сказала ему уйти, или она позвонит менеджеру. “Позвони ему, черт возьми!” Сулл заорал во весь голос. “Он мой хороший друг, как и все остальные в этом городе! Позвони ему и посмотри, что он с тобой сделает! Сука, назойливая шпионка!” Виридис положила руки ему на грудь и толкнула так, что он оттолкнулся в другой конец коридора, а затем захлопнула дверь и заперла ее на засов. Она жестом велела нам вернуться в кровать, а сама сделала шаг в нашу сторону как раз вовремя, чтобы избежать пуль, которые влетели в дверь. Салл очень быстро сделал три выстрела, которые оставили три большие дыры в дверной панели и разбили зеркало на комоде. Ринди закричала, и, наверное, я тоже закричал. Виридис перевернула всю кровать набок и усадила нас за ней, так что она частично заслонила нас от двери. Она поползла на животе, чтобы дотянуться до того места, где оставила свою сумочку, открыла ее, достала свой большой шестизарядный револьвер, взвела курок и держала ствол направленным на дверь. Но Сулл больше не стрелял. Какие-то другие люди в отеле дальше по коридору, должно быть, вышли посмотреть, что происходит, и кричали на него, а затем мужчина, должно быть, владелец, заорал на него: “Джедж! Джедж, ты совсем спятил? Я не мог расслышать всех слов там, в коридоре, но, наконец, мужчина сказал: “Убирайся отсюда, Джедж!” и повторил это несколько раз. Салл отступил к двери, и его голос донесся сквозь дыры от пуль: “Ринди, теперь ты меня отвергаешь, девчонка! Ты должна держать свою ловушку на замке, слышишь меня? Держи эту ловушку на замке, или я получу пулю с твоим именем, написанным на ней! ” Затем стало тихо. Через некоторое время раздался стук, и менеджер спросил, все ли в порядке. Виридис не открыла дверь. Она попросила менеджера вызвать констебля. Менеджер сказал, что никакого констебля нет, только шериф. “Сноу?” - спросила она, и менеджер крикнул в ответ через дверь: “Да, мэм. Хочешь, я позову его?” “Неважно”, - сказала она, поправила постель и выключила лампу, и мы изо всех сил постарались заснуть.

Но, конечно, никто из нас не мог уснуть. В конце концов Виридис спросила: “Ты знаешь какие-нибудь хорошие истории, которые ты мог бы рассказать?” и я рассказал лучшую историю о привидениях, которую смог вспомнить, и на это ушло некоторое время. “Ринди?” - Спросила Виридис. - Ты знаешь какие-нибудь истории?

На минуту я подумал, что она, возможно, уже заснула, но это было не так. “Могу я рассказать настоящую историю?” - наконец спросила она. “Не сказка, нет, не "винди”, а чистый фейк?" Мы не сказали ей, что она не может, и она сделала это. - Я расскажу тебе, как получилось, что Сулл Джеррам погубил меня.

С той ночи мы с Дориндой снова стали лучшими подругами. Однако у нас едва хватило времени насладиться этим, прежде чем Виридис увезла ее в Литл-Рок. Большинство людей думали, что Виридис забрала Доринду в Литл-Рок в качестве своего рода “живой подписи” под петицией губернатору. Всем казалось, что все, что нужно губернатору для полного помилования Нейла, - это полное признание Доринды лично. Но большая часть причин, по которым Виридис отвезла ее в Литл-Рок, заключалась в том, чтобы спасти ее от Сулла: Виридис была убеждена, что Сулл убил бы Доринду, чтобы заставить ее замолчать, если бы у него был шанс.

Когда разнесся слух, что мы провели ночь в "Оленьем роге" и были обстреляны Суллом, некоторые люди сочли, что Виридис следовало бы подумать получше, прежде чем проводить ночь в Джаспере, можно сказать, прямо в осином гнезде. Некоторые люди говорили, что если бы это были они, то они бы пробирались ощупью в темноте на четвереньках, чтобы вернуться и остаться подольше, а не проводить ночь в Джаспере. Но Чисмы, по крайней мере, возразили, что Виридис понятия не имела, во что ввязывается, и поступила умно, спрятавшись в Оленьем Роге вместо того, чтобы рисковать своей и нашей шеей на дороге после наступления темноты.

Уэймона Чисма можно было связать, и это то, что они должны были с ним сделать. Как только он услышал, что произошло, он исчез. Его жена Фэй искала его повсюду, и мы услышали от нее, как он был зол. У Уэймона не было ни лошади, ни другого транспортного средства; помните, ему пришлось взять напрокат этих мулов и повозку у Уиллиса Инглдью, чтобы отправиться в Литл-Рок за телом Нейла, которого еще не было в наличии. На этот раз Уиллис сказал, что не брал напрокат ни мула, ни лошадь. Он просто исчез, а позже стало известно, что его видели пешим, идущим в Джаспер. Это прогулка на целый день, если вы отправитесь рано утром. Должно быть, он слишком устал, когда добрался туда, чтобы сделать что-то, что потребовало бы физической силы, например, свернуть Саллу шею. Что, по-видимому, он и намеревался сделать. У него не было оружия. Двоюродный брат в Джаспере, который приютил его на ночь, сказал, что пытался убедить Уэймона одолжить его пистолет. Уэймон отказался и сразу после завтрака вышел из дома кузена, чтобы пройти несколько кварталов до дома Салла. Кузен преследовал его на расстоянии, чтобы посмотреть, в чем дело. Это было хуже, чем лезть в осиное гнездо, за исключением одного: шершень был один. С ним больше не спала сестра Уэймона, у него не было детей, у него не было старой матери, которая боролась бы за своего своенравного сына, и, что лучше всего, у него не было шерифа Дастера Сноу и его заместителей, которые были бы его телохранителями и помощниками, по крайней мере, в такую рань. Все, что у него было, - это пистолет. И Уэймон добрался до него прежде, чем он успел вспомнить, в каком кармане он его оставил, в одежде, которую снял прошлой ночью. Уэймон добрался до него прежде, чем он успел одеться. Уэймон добрался до него прежде, чем он смог передать слово Богу. Двоюродный брат описал это так: “Оле Вэймон джист вышиб дверь ногой и вошел прямо в комнату. Довольно скоро у него был наркотик, который вытащил джеджа на переднее крыльцо, где он начал швырять его среди мебели и превращать ее в щепки. Берег, оле Сулль ударил его в ответ, или попытался ударить. Салл нанес пару ударов, один из которых удачным круговым взмахом руки сбил Уэймона с крыльца, но Уэймон быстро протянул руку назад, схватил Салла за лапу и вышвырнул его во двор, где он действительно принялся колотить этого парня до полусмерти. Клянусь, я не понимаю, как Салл вообще смог снова оторваться от земли. Он просто лежал без сознания, почти заболоченный и полумертвый, в то время как Уэймон стоял рядом и читал ему небольшую лекцию, проповедь, которую я не мог слышать из-за того, что стоял слишком далеко за деревом, но Уэймон орал на него изо всех сил, и Салл джисту пришлось лежать и слушать это. Наконец Уэймон повернулся и потопал прочь. Он направлялся в противоположную от меня сторону, вот почему он не услышал меня, когда я закричал. Он уже слишком разозлился, и шеф улучил время, чтобы вскочить и броситься в дом за своим охотничьим ружьем, а потом вернуться и подбежать прямо к пору Уэймону, когда я закричал так громко, как только мог, но он был слишком далеко от меня, чтобы услышать. Я думаю, он услышал меня, но к тому времени, как начал оборачиваться, Сулл уже выстрелил ему в спину.

Пуля вошла Вэймону низко в позвоночник. Второй выстрел Салла промахнулся, и к тому времени Уэймон повернулся, схватил автомат за ствол и выдернул его прямо из руки Салла, а затем ударил его рукоятью по голове, едва не проломив Саллу череп. К тому времени, как двоюродный брат добрался до них, они оба были без сознания. Он побежал за врачом. Врач вызвал другого врача. Они склонялись к Саллу в первую очередь, потому что он был окружным судьей, видным гражданином Джаспера, хорошо известным им обоим. После того, как они привели Салла в чувство, и Салл был занят рассказом своему другу шерифу Сноу о том, как он застрелил Уэймона в целях явной самообороны, врачи решили отнести Уэймона в один из домов врачей, где они прооперировали. Вдвоем, после нескольких часов резания и выдалбливания, им удалось извлечь свинцовую пулю, не повредив полностью позвоночник Уэймона. Но им пришлось продержать Уэймона в Джаспере до конца недели и даже больше.

Люди из Stay More были почти готовы объявить войну Джасперу. Сами Инглдью были в ярости, и прежде чем выводить Инглдью из себя, вам лучше иметь родственников за два округа от вас, которые смогут вас ненадолго задержать. Джон Инглдью, наш видный гражданин, тот самый человек, который десять лет назад собрал толпу линчевателей, расправившуюся с этим отчаянным Айком Уиттером, и которому принадлежал один из двух автомобилей "Стэй Мор" (другой принадлежал его брату Уиллису), был сторонником организации людей из "Стэй Мор" в армию, похода в Джаспер и взятия под контроль правительства округа и правоохранительных органов в результате государственного переворота. Это было время года, когда большинству мужчин все равно нечего было делать: пахать еще рано, растить нечего, кроме Каина, а шахматисты у плиты в лавке Уиллиса воображали, что знают способ схватить шерифа и поставить мат окружному судье.

Однажды утром, когда Виридис оставалось всего день до целой недели в округе Ньютон, и она почти закончила собирать все подписи, которые смогла собрать для своей петиции, она стояла на крыльце дома пожилой женщины с альбомом для рисования в одной руке и карандашом для рисования в другой, рисуя картину активности на складе через дорогу: мужчины из Стэй Мора собирались, каждый со своим лучшим огнестрельным оружием, винтовкой или дробовиком, и даже кремневым ружьем или двумя, и магазин заполнялся мужчинами. , их фургоны, припаркованные на дороге и во дворе, или лошади и мулы, привязанные к деревьям и столбам крыльца. Я наблюдал, как Виридис делает свой рисунок, пораженный тем, что она смогла “заморозить” это суетливое движение всех людей и животных. Доринда и пожилая женщина были со мной, мы втроем молча любовались рисунком, который делала Виридис. Виридис перестала рисовать, когда услышала шум; мы перестали смотреть на ее рисунок и повернули уши к северу, и мужчины вокруг магазина тоже остановились как вкопанные и прислушались. Шум перерос в рев, и мы увидели облако февральской пыли еще до того, как увидели машины, приближающиеся по дороге с севера, за которыми гнались все городские собаки: первой машиной был "Олдсмобиль" шерифа Сноу с помощниками шерифа, стоявшими плечом к плечу на подножке, за ним следовал "Форд" Салла Джеррама, загруженный настолько, что ноги свисали из дверей, за ним следовала третья машина, привезшая окружного судью Линкольна Виллинса, который приговорил Нейла к тюремному заключению. Как только первая машина остановилась посреди дороги перед магазином Уиллиса Инглдью, все помощники шерифа спрыгнули на землю и направили свои винтовки и дробовики на мужчин из "Стэй Мор", которых, как нам сказали позже, удерживало от стрельбы по злоумышленникам только присутствие нас, четырех женщин, на линии огня через дорогу.

Мужчинам из Стэй Мора пришлось сложить оружие. Затем два судьи округа и округа, сопровождаемые шерифом и его людьми, поднялись на крыльцо магазина и заняли командную позицию в его центре. Голова Салла была так замотана бинтами, что шляпа едва держалась на нем. Мы, четыре женщины, стояли на крыльце дома старухи, смотрели и ждали. Салл огляделся по сторонам, как будто ему принадлежал не только магазин, но и весь город, а затем поднял руки, призывая к тишине, и начал говорить.

“ Джентльмены, ” сказал судья Джеррам, “ выслушайте меня. Для меня большое удовольствие вернуться домой, чтобы подольше побыть в это прекрасное утро и еще раз увидеть всех вас. Звучит неуместно, что я начинаю одну из своих предвыборных проповедей, не так ли? Хотя это не так. Нет, друзья, выборы состоятся не раньше ноября, и я думаю, что вернусь сюда еще до этого, но я очень надеюсь, что мне никогда не придется возвращаться до начала осенней кампании. ” Судья Джеррам сделал паузу и огляделся, чтобы убедиться, все ли поняли, что он имел в виду: только две вещи могут заставить его остаться здесь надолго: во-первых, кампания за переизбрание, и, во-вторых, восстановление закона и порядка. “Я ясно выражаюсь? Ты там, Джон Инглдью, ты меня понимаешь? Все вы, Инглдью! Так вот, я испытываю к Инглдью столько же уважения, сколько и к любому мужчине, и мне нет равных, когда дело доходит до почтения к Инглдью, но я стою здесь, чтобы напомнить вам, что ”Стэй Мор" по-прежнему является частью округа Ньютон, и я по-прежнему отвечаю за округ Ньютон! " Краем глаза я заметил, что Виридис снова рисует, и я перестал наблюдать за тем, как Сулл изображает из себя большого, и начал наблюдать, как она делает его набросок: она изображала его в его самой высокопарной ораторской позе, с одной рукой, направленной к небу, а другой - на газон Stay More, и его лицо исказилось в елейной пародии на деревенского политика. Он продолжал: “Я действительно ясно выражаюсь? Вы можете проголосовать против меня осенью, если пожелаете, и через год я окажусь на морозе, но тем временем я был избран управлять этим округом йере, и я намерен управлять этим округом йере, и эти люди ...” (его рука указала на шерифа, его заместителей и даже окружного судью) “... эти люди - мои должным образом приведенные к присяге сообщники и партнеры, и мы все должны работать вместе, стоять плечом к плечу и быть в одной когорте! Я не потерплю никакого мятежа! Слышишь меня? Если какой-нибудь человек хотя бы пальцем пошевелит, чтобы встать у меня на пути, я не оставлю камня на камне, чтобы прогнать его! В том плачевном положении, в котором оказалась эта ваша долина слез, я гордо стою здесь перед вами и торжественно говорю вам: идите прямым и узким путем, или я запру дверь! Итак, кто-нибудь из вас, кто не понимает, о чем я говорю?

Судья Джеррам долгую минуту ждал, пока кто-нибудь ответит на его риторический вопрос, но никто этого не сделал. Все Оставшиеся Идиоты просто выглядели грустными и избитыми, или грустными и угрюмыми, как один. Позже люди, стоявшие у плиты в магазине Уиллиса, заметили, что Салл Джеррам мог бы процитировать Геттисбергскую речь, и все было бы по-другому; важно было не то, что он сказал, и даже не то, как он это сказал, а тот факт, что он пришел сюда, чтобы подольше побыть со всеми этими людьми за его спиной, просто сказать что-нибудь и дать нам понять, что он по-прежнему босс.

Когда речь закончилась, Салл Джеррам и шериф Сноу направились прямо в толпу, сквозь нее и через дорогу к тому месту, где мы стояли, и шериф Сноу сказал Ринди: “А теперь, маленькая леди, тебе лучше пойти с нами”. Они с Саллом и помощником шерифа поднялись на крыльцо дома Джейкоба Инглдью.

Бедняжка Ринди спряталась за спину Виридис и старухи, как будто они могли защитить ее, и Виридис попыталась. “ Вы ее арестовываете? ” спросила она. “В чем вас обвиняют?”

Шериф Сноу попытался улыбнуться. “Нет, мэм, я бы не назвал это арестом в точном смысле этого слова. Мы хотели бы попросить лака немного побеседовать с ней”.

“Если она не арестована, она не обязана идти с вами, если не хочет”, - сказала Виридис.

Шериф обменялся взглядами с Суллом, и Сулл сказал: “Мэм, от вас требуется ответить на один вопрос: как долго вы пробудете в этом городе?”

- Я не обязана ни на что отвечать за вас, мистер, - сказала она Саллу.

“ Нет? ” переспросил он. “ Я дам тебе второй шанс. Вы можете ответить на этот вопрос или столкнуться с последствиями: как долго вы планируете оставаться?” Виридис просто холодно посмотрела ему в глаза и ничего не ответила. “Хорошо, - сказал он шерифу Сноу, - вы можете арестовать ее”.

- Вы арестованы, мэм, - обратился шериф к Виридис.

“Вы не можете этого сделать”, - сказала она. “За что вы меня арестовываете?”

“Препятствую правосудию”, - сказал он, взял ее за руку и попытался увести с крыльца.

Пожилая женщина встала перед шерифом и дала ему пощечину. - Вам бы лучше арестовать и меня, мистер Сноу, - сказала она ему, когда он пришел в себя.

Он держался за больную челюсть. - Кто ты, черт возьми, такой? - спросил он.

“Если отказ отвечать на вопросы препятствует правосудию, тогда арестуйте и меня”, - сказала пожилая женщина.

“Я просто могу”, - сказал шериф. “Вы не можете разгуливать по хай-шерфу округа Ньютон!”

“Я не могу?” - спросила пожилая женщина. Она ударила его снова, сильнее, по другой щеке.

На секунду показалось, что Дастер Сноу вот-вот сорвется с места и ударит ее в ответ, но он взял свои эмоции под контроль, за счет свекольно-красного лица, и сказал: “Хорошо, черт возьми, ты тоже арестована”. Но судья Линкольн Виллинс поднялся на крыльцо и что-то прошептал на ухо шерифу Сноу. Шериф посмотрел на старуху, потом на потолок веранды у себя над головой и заговорил, словно обращаясь к нему: “Так вы живете здесь, в доме губернатора Инглдью?”

Виридис все еще держала свой альбом для рисования открытым и делала три быстрых портрета: Салла, шерифа и судью Виллинес, сгруппированных вместе, как стая крыс, каждый из которых изображен нелестно, почти карикатурно. Когда мне не удалось подавить смешок, Салл обошла вокруг, чтобы посмотреть, что она делает.

Она изобразила его первой, в нескольких быстрых строчках, которые идеально передали грубое бахвальство и задиристость этого человека, с этими повязками на голове, делающими его похожим на клоуна, но, возможно, он был слишком глуп, чтобы понять, насколько нелестной была интерпретация, и его первый ответ был дерзким: “Эй! Это я! Но затем он сменил тон и потребовал: “Что ты мне рисуешь?” Виридис проигнорировала его вопрос и продолжила заканчивать свои быстрые наброски шерифа и судьи. Судья Виллинс казался растерянным; казалось, он знал, что пишут его портрет, но не мог решить, протестовать ему или позировать, хотя и склонялся к последнему, стараясь придать своему профилю наилучшее положение и должным образом вздернуть нос. У шерифа Сноу отвисла челюсть, и Виридис решила, что так он выглядит более характерно, и быстро перерисовала его лицо с отвисшей челюстью.

“ Эй, вы арестованы, мэм, ” напомнил ей шериф. “Ты не можешь делать из людей кувшины, когда тебя арестовывают”.

“ В самом деле, что вы делаете? - Робко осведомился судья Виллинс. А затем попросил: “Могу я взглянуть?” Она повернула альбом так, чтобы он мог его видеть. “Уол, я обожаю собачки!” - воскликнул он. “Это потрясающее сходство с оле Дастером! Выглядит совсем как он. Не правда ли, парни? И я бы хотел, чтобы Мэри Джейн увидела это, ты один из меня.”Он умоляюще посмотрел на Виридис и сказал: “Я не думаю, что тебя можно убедить расстаться с этим?”

“Нет, ” сказала она. - Это для первой полосы “Газетт”.

- Из “Газетт”?! - “Arkansas Gazette”? - Хором спросили мужчины, и судья Виллинс потребовал разъяснений.

Виридис кивнула и продолжила наносить последние штрихи на судью Виллинса, который был занят тем, что что-то шептал на ухо судье Джерраму.

Салл бросил на Виллинса недовольный взгляд, как будто окружной судья сделал неприятное предложение, а затем сердито посмотрел на Виридис и изобразил вежливость: “Вы потрудились записать мою речь, мэм, вы, вероятно, записали, что я ни слова не сказал о существовании Числа. Я просто пришел сюда с миром, чтобы попрощаться со своими друзьями и унять шумиху. Я не имею никакого личного отношения к существованию Chism”.

Виридис издала что-то вроде смешка и перестала рисовать. Она посмотрела Саллу в глаза. “Тогда, может быть, ты объяснишь, почему выстрелил Вэймону Чисму в спину”.

Все мужчины попытались заговорить одновременно, но громче всех прозвучал голос шерифа: “Черт возьми, это была самозащита!”ди!"

Виридис проигнорировала его и продолжала смотреть Саллу в глаза. - Уэймон Чисм был убит выстрелом в спину,- повторила она, - из того же пистолета, из которого в меня произвели четыре выстрела в отеле “Бакхорн”.

“ Это было подделано, - запинаясь, сказал шериф. “Я имею в виду, нет, ты его не будил, и это не было оправданием для плохого поведения Бакхорна, но Уэймон Чисм был достаточно раззадорен и агрессивен и навлек это на себя”.

Виридис повернулась и холодно посмотрела на шерифа, но указала пальцем на Салла. “Почему этот подлый трус не в тюрьме?” - требовательно спросила она.

“ Мэм! ” воскликнул шериф. “ Смотрите, о ком говорите! Он судья округа! Мы не собираемся сажать его ни в какую тюрьму!”

Салл сказал: “Дастер, почему бы нам не посадить ее в тюрьму, как мы собирались?”

“ Ну-ну, ребята, ” сказал судья Виллинс. Он произносил “мальчики” так же, как и все в этой части страны, имея в виду любого мужчину, даже восьмидесятилетнего или девяностолетнего, но я не мог отделаться от ощущения, что эти “мальчики” были ничуть не старше меня; они определенно вели себя ничуть не лучше хулиганистых детей. “Давайте не будем грубить представителю Arkansas Gazette. Разве мы не хотим показать себя в лучшем свете и предстать в выгодном свете перед остальным миром? Мы не можем арестовывать джентльменов и леди из прессы”.

- Мы просто зашли к тебе, Джедж, - сказал шериф Сноу, - чтобы поговорить с Ринди Уиттером. Это все, к чему мы пришли, но потом эта ваша леди начала создавать проблемы.

Судья Виллинс спросил Виридис: “Не могли бы эти люди просто перекинуться парой слов с маленькой мисс Уиттер, мэм?”

- Не он. - Виридис снова указала на Сулла.

-Почему, как так получилось, мэм? У него тоже есть личный интерес в этом деле.

“Конечно, любит!” Сказала Виридис. У меня было чувство, что она теряет самообладание, и, конечно же, она его потеряла. “Он жестоко обманом заставил Доринду Уиттер подвергнуться сексуальному насилию, которое он совершил над ней сам, и причинил ей невыразимую боль, а затем заставил ее обвинить ни в чем не повинного Нейл Чисма в том, что он сделал!” Никто не произнес ни слова в ответ на эти слова, ни обвиняемый, ни сообщники обвиняемого. Единственным звуком, нарушившим тишину, наконец, был тихий сдавленный всхлип Ринди.

Наконец заговорил судья Виллинс. “Это очень серьезное обвинение, мэм, и оно абсолютно бездоказательно, и это пустые слухи, и я был бы очень осторожен, прежде чем говорить подобные вещи”.

- Об этом будет сказано на страницах “Арканзасской газеты”, как только я вернусь в Литл-Рок.

“Дастер, тебе лучше отправить ее в тюрьму!” - сказал Салл. “Слишком поздно затыкать Ринди. Нам лучше оставить эту сучку в тюрьме и не выпускать ее оттуда!”

Судья Виллинс, такой мягкий человек, тогда вышел из себя. “Заткни свой дурацкий рот, Салл! Разве ты уже не натворил достаточно неприятностей? Лучше заткнись, пока не пошел и не сделал еще хуже!”

“Да”, - сказал шериф Дастер Сноу. “Да, Салл, ты слышал предупреждение. Давайте немного успокоимся и замнем это дело”.

Послышалось шарканье ног - мужчины ждали, кто из них сделает первый шаг, чтобы уйти. Последнее слово осталось за старухой: “Будет так приятно, когда все вы, ублюдки, уберетесь с моего крыльца”.

Все ублюдки сбежали с крыльца.


Виридис и Ринди уехали из "Стим Мор" пораньше на следующее утро. Я был там, чтобы проводить их. Я ненавидел это. Мой лучший друг, время от времени, ужасно долго отсутствовал, но теперь снова вернулся, уезжая в большой город, куда я хотел бы поехать когда-нибудь, в любой день. Мы плакали. “Разве ты не пойдешь со мной?” Спросила Ринди. “Кейнт”, - сказал я. “Пожалуйста, мисс Понедельник, родная тебе”, - предложила она. “Нет, там ни за что не хватит места”, - сказал я. И не было той бедной кобылы Розабоун, на которую можно было бы навьючить их двоих. Много-много позже, когда я узнал все об этой поездке, я знал, что они слезли с Розабоун на холмах и ездили на ней только под гору и по ровным местам, и все же она была храброй старой кобылой, которая довезла их обоих прямо до Кларксвилля. На Ринди были штаны одного из ее братьев, чтобы она могла ехать верхом позади Виридис, а Виридис снова надела те бриджи для верховой езды, которые у нее никогда не было возможности показать кому-либо, кроме нас.

Виридис поговорила со старухой, пока мы с Ринди прощались. После того, как я сказал все, что мог, Ринди, что я надеюсь, что она хорошо проведет время в Литл-Роке, и как сильно я ею восхищаюсь, и все такое, больше сказать было нечего, поэтому я послушал Виридис и старуху. Пожилая женщина сказала, что ей жаль, что у Виридис не сложилось более благоприятного впечатления о "Стэй Мор". Виридис заверила ее, что с жителями "Стэй Мор" все в порядке. Пожилая женщина сказала, что надеется, что Виридис захочет вернуться. Виридис сказала, что нет никаких сомнений в том, что она вернется. Она хотела вернуться весной и летом, когда все оттенки зеленого будут во всей своей красе и она сможет раскрасить их. Пожилая женщина сказала, что в любое время, когда Виридис захочет вернуться, она будет очень рада остаться здесь, в этом доме.

Затем Виридис повернулась, чтобы попрощаться со мной. Она пожала мне руку. Думаю, слезы текли по моему лицу. И плакала я нелегко. “Лата, я буду скучать по тебе”, - сказала она, и я знала, что она не просто из вежливости. “Ты мне очень помогла, и я никогда этого не забуду. Будь добр к себе, и я снова увижу тебя весной”.

— Мисс Манди... - попыталась сказать я, но поперхнулась.

“О, пожалуйста, зовите меня просто Виридис или Очень”, - попросила она.

“Очень... Виридис...” Я попыталась, но это прозвучало неестественно или манерно. - Ты самая милая леди, которую я когда-либо знал.

OceanofPDF.com


Вкл

Ов ту минуту, когда он смотрит на лучшую девушку на этой земле, в следующую минуту он оказывается лицом к лицу с худшей. Нейл не мог смотреть на нее. Он посмотрел на охранника в поисках помощи или какого-нибудь признака товарищеских чувств, но охранник, белый верный человек по имени Берд, просто выглядел скучающим и глупым и понятия не имел, что посетительницей Найла была не кто иная, как та самая маленькая шлюшка, чья ложь загнала Найла в этот ад.

Она тоже не смотрела на него. Она бросила на него всего лишь взгляд, а затем посмотрела на дверь позади него, как будто все еще ожидала увидеть человека, который, как она ожидала, войдет в эту дверь. Она даже не знала, что это был он. "Она даже не осознает, что сделала со мной", - понял он. Она просто стояла там с неуверенным и испуганным видом, ожидая кого-нибудь, кто выглядел бы так, как, по ее воспоминаниям, выглядел Нейл Чисм, но этот парень так и не появился, так что через некоторое время ее взгляд остановился на нем долго и внимательно, а затем она произнесла только одно слово, почти шепотом: “Нейл?” Он не кивнул головой и ничего ей не сказал. Но в конце концов, должно быть, до ее глупой головы дошло, что это действительно он, потому что следующее, что она сделала, это упала на колени и сложила руки вместе, как будто молилась ему. “О, Нейл!” - причитала она так, как некоторые дамы на богослужении кричат: “О Боже!”

Он не сказал ни слова. Он просто посмотрел на нее, стоящую на коленях. Кто-то потратил еще немного денег на одежду для нее. На ней не было той белой вещи, в которой она была на суде, которая делала ее похожей на ее собственное представление об ангеле. Теперь на ней было очень красивое шерстяное пальто темно-зеленого цвета, и даже маленькая шляпка на голове, какую она надевала в воскресную школу, и маленькая сумочка в руке, и модные туфли, которые подходили к ее ногам. Она даже выглядела старше, чем была на самом деле. Что ж, возможно, с того лета, которое, казалось, было так много лет назад, ей исполнилось четырнадцать. Нейл понял, что Виридис привела ее сюда и что она подписала это прошение своим именем, что означало, что она была готова признать, что ошибочно обвинила его.

“Нейл, о Нейл, Нейл, Нейл”, - сказала она. “Пожалуйста, прости меня. Скажи, что бросишь меня, пожалуйста, пожалуйста, о пожалуйста.Слезы текли по ее лицу и пачкали пудру и румяна, которые кто-то нанес ей на лицо.

Он, честно говоря, не знал, что сказать, поэтому промолчал. Берд бросил на него любопытный взгляд, как будто он сделал что-то ужасное с бедной девочкой, заставив ее опуститься на колени и вот так выплакивать глаза. Он хотел сказать Берду: "Эта маленькая старушка — причина, по которой я нахожусь в Стенах - теперь смотри и слушай, как она говорит мне, что сожалеет о том, что сделала это". Но он, честно говоря, не знал, что сказать.

- О, что я тебе сделала? ” взвизгнула она. И поскольку он никак не отреагировал ни на одно из ее слов, она, казалось, оставила попытки заговорить с ним и начала разговаривать сама с собой: “О, посмотри, что ты с ним сделала, плохая, скверная девчонка! О, посмотри на его пор-хейд! Тебя самого придется убить, ты, большой придурок! Тебе лучше просто поменяться с ним местами!”

Она продолжала что-то бормотать себе под нос, пока, наконец, Нейл не сказал: “Вставай, Ринди”. Звук его голоса, наконец, казалось, вернул ее в реальный мир, и она посмотрела на него так, словно он сказал ей что-то замечательное и приятное, подобрала под себя одну из своих модных туфель и начала подниматься.

Она встала, хотя и не выпрямилась. Ее спина была согнута, как будто у нее больше не было права высоко держать голову. Она стояла вот так, согнувшись, и сказала: “Я сделала почти все так, как это было на самом деле, что это сделал Салл, а не ты”.

- Что сделал Сулл? - спросил он.

“Последнее, что я сказал в суде о том, что вы сделали, просто я сказал, что вы ударили его, а не вас”.

- Но ты позволил ему, - сказал Нейл.

Она покачала головой. “ Нет. Он подоткнул мне одеяло. Он предложил мне поиграть - как будто ты был им, чтобы я знал, каково это”.

Нейл ударил рукой по разделяющей их перегородке, как будто мог сбить ее. - Сукин сын! - сказал он.

Берд махнул стволом дробовика. - Эй, осторожнее, здоровяк.

Нейл повернулся спиной к Берду и Ринди, чтобы они не видели его гнева. Он направился к двери, ведущей из комнаты для свиданий, но, дойдя до нее, повернулся, вернулся к экрану и спросил ее: “Он причинил тебе боль?”

“Ага, много”, - сказала она. “Очень много”.

“ Тогда как же ты пришел к ... как ты мог…Ринди, ради всего святого, почему ты сделала ему одолжение?

Она опустила голову. “Они заплатили мне”, - сказала она.

“ Они? ” переспросил он. - Кто “Они”?

- Шерф и все остальные, - сказала она.

- Сколько? - спросил я.

“ Они должны были заплатить мне тридцать долларов, но дали мне только десять, а остальное сказали отдать, когда ты получишь…когда они убивают тебя в таком зажигательном настроении ... Но я сказал, что не хочу, чтобы они этого делали. Нейл, я всей душой верил, что единственное, что они когда-либо сделают с тобой, - это заставят тебя перестать надоедать им в том виде, в каком ты был, с федеральным законом и всем прочим. У меня и в мыслях не было, что они оставят тебя в тюрьме, не говоря уже о том, чтобы попытаться поднять тебе настроение”.

- Ты сидела там, в зале суда, - напомнил он ей, - и слышала, как оле Линк Виллинес приговорил меня к смертной казни.

“Когда он это сказал, я поняла, что все кончено”, - сказала она. “У меня было все так плохо, что я даже не мог нормально думать, не говоря уже о том, чтобы ничего не говорить”.

- Ты мог бы сказать что-нибудь раньше.

“Сулл убил бы меня”, - сказала она. “Он пытался. Он тоже пытался убить Вери”.

-Что?”

Она потратила добрую часть своих пятнадцати минут, чтобы рассказать ему историю о том, как Виридис провела ночь в отеле “Бакхорн” в Джаспере, когда пыталась найти всех присяжных, чтобы они подписали ее "позицию", и как Салл пришел посреди ночи в отель "Бакхорн", столкнулся с ней лицом к лицу и выстрелил в нее через дверь, а затем как Виридис не дала Саллу, шерифу и остальным добраться до Ринди в то утро, когда люди из "Стэй Мор" собирались вторгнуться в Джаспер. Ринди говорила так быстро, что Нейл не мог уследить за ней и разобраться во всем сразу. Теперь Ринди рассказывал о том, как Салл пытался догнать их, когда они выезжали из округа Ньютон, и следовал за ними на своей машине вокруг Лоаферс Глори, и им пришлось уехать на кобыле Вири в лес, чтобы скрыться от него, и он бросил свою машину и пошел за ними пешком, и в какой-то момент оказался достаточно близко, чтобы расстрелять все патроны, которые были в его автомате, и Вири выстрелила в него в ответ из шестизарядного револьвера, который у нее был, и, возможно, попала в него, они не могли сказать, но они убежали от него, глубже в лес, и потеряли его из виду. , а когда они вернулись на главную дорогу в Кларксвилл, то больше его никогда не видели.

Затем она замолчала. - Продолжай свое вязание, - сказал он ей.

“ Вот и все, ” сказала она. “ Это было за день до йестидди. Потом мы поехали дальше, в Литл-Рок. Разве это не большое место? Разве этот город не достопримечательность эйрта?

“Я точно не знаю”, - признался он. “Я почти ничего не видел”.

“ Ты должен увидеть свой большой дом, в котором живет Вери, ” сказала она и высоко подняла руки над головой. “Это самый шикарный дом, который я когда-либо видел. Именно поэтому я остаюсь. Сегодня мы собираемся отправиться в здание капитолия штата и встретиться с губернатором! Мы собираемся назначить этого губернатора Вери на должность со всеми этими именами! Ринди впервые за все время улыбнулся. “Я собираюсь встать прямо перед губернатором, проглотить зубы и сказать ему, что все это было большой ошибкой. Тогда тебе придется подождать и посмотреть, не свалишь ли ты отсюда в два счета, держу пари!

“Я надеюсь, что губернатор вам верит”, - сказал он.

- О, очень надеюсь, что он должен мне поверить! Я собираюсь рассказать ему правду, так, как это было на самом деле”.

Впервые он смог смягчить тон. “ Отличная речь. Я ценю это, Ринди. Я должен это сделать”.

“ И когда ты выйдешь и вернешься домой, я надеюсь, ты больше не будешь на меня сердиться. Я сделаю все, что ты захочешь, если ты согласишься”.

“ Все, чего я хочу, это чтобы ты держалась подальше от этого Салла. Он ни капельки не годится для тебя.

“ Разве я этого не знаю? Я усвоил свой урок. Он самый подлый парень в этом районе. То, что он сделал с Уэймоном... — Ринди зажала рот обеими руками.

Нейл положил обе руки на экран, наперекор Берду. “ Да? Что ты хотел сказать?

- Я не должен был упоминать Уэймона.

“ Ринди. Посмотри на меня. Что Салл сделал с Уэймоном? Скажи мне.

- Он выстрелил ему в спину, - прошептала она.

- Не-а! Когда это было? Он ведь не умер, правда?

Птица сказала: “Большой мальчик, убери руки с экрана. В любом случае, твое время вышло. Лучше возвращайся на свой насест. А вот и Короткая Нога”.

“ Послушай, ” сказал Нейл Берду и поднял свои скованные запястья, указывая на прихожую. - Не мог бы ты попросить эту леди вернуться сюда всего на секунду? Я должен ей кое-что сказать.

“ Извини. Ты дважды пережевываешь табак. Вот короткая нога.

“ Ринди! Уэймон ведь не килт, правда? Только не говори мне, что он килт!

“Нет, Нейл, он все еще жив”, - сказала она.

“ Черт возьми! Просто выпусти меня отсюда! Коротконогий взял его за руку и повел к двери. “Ринди, ты заставишь этого губернатора выпустить меня отсюда!” - крикнул он ей от двери.

- Я так и сделаю, - сказала она.

OceanofPDF.com


ВЫКЛ

Fили самое долгое время он ничего не слышал из внешнего мира. Он с болью осознал этот факт тюремной жизни: если ты ничего не ожидаешь, ты будешь удовлетворен, но если ты чего-то ждешь, даже смерти, время будет тянуться, каждый день будет тянуться неделю, и если ты уделишь минуту размышлениям о том, когда ты получишь то, что ожидаешь, минута превратится в час.

Возможно ли, как подсказывал ему календарь, что сейчас уже март и прошли недели с тех пор, как Виридис и Ринди нанесли свои визиты ему и губернатору? Или он просто вообразил обеих этих женщин и их визиты? Нет, у него было, по крайней мере, какое-то доказательство этого в виде альбома для зарисовок, который Тимбо Ред сейчас заполнял рисунками: Виридис принесла его для него, не совсем контрабандой, как он предполагал, но открыто передала мистеру Берделлу и сказала ему, что это подарок от сотрудников Arkansas Gazette, для Тимбо Реда, талантливого молодого художника, и Берделл отдал его мальчику, и Тимбо Ред был вне себя от радости. Нейл тоже был бы очень рад за ребенка, если бы не то, что было действительно трудно радоваться чьей-то удаче, когда твоя собственная была так плоха. Он не мог этого понять. Он проводил все свое время, ожидая появления Фаррелла Кобба и ожидаемого письма от Виридис. Через несколько недель он даже собрался с духом и спросил начальника тюрьмы: “Мистер Берделл, сэр, вы случайно ничего не слышали о том, что, возможно, мистер Кобб болен или что-то в этом роде?” а мистер Берделл только посмотрел на него, ухмыльнулся и пожал плечами.

Этого было достаточно, чтобы свести человека с ума, если он еще не сошел с ума. У Найла были две вещи, которые удерживали его от того, чтобы перейти грань: его амулет в виде дерева, который он трогал в моменты сильного беспокойства, и единственное декабрьское письмо от Виридис, к настоящему времени разорванное почти в клочья; но независимо от того, рассыплется ли оно в конце концов, он знал его наизусть. Он почти наизусть знал, что будет в следующем письме, если оно когда—нибудь придет - или, по крайней мере, что он хотел бы в нем сказать, и именно так, как он хотел бы, чтобы она это сказала: что она освобождает его.

В своем беспокойстве он начал делать первые физические упражнения с тех пор, как его бросили в Стену. Он начал расхаживать взад-вперед. Иногда он не мог просто лежать на своей кровати или сидеть на ее краю, разговаривая с Тимбо Редом и наблюдая, как тот заполняет свой альбом для рисования. Часто было трудно смотреть на эскизы Тимбо Реда, потому что мальчик начал все чаще рисовать по памяти приятные сцены своей юности: ручьи, леса и пастбища округа Стоун— лесные пейзажи и луга, оленей у сумрачных, спокойных озер, высокие скалы и закаты на горных хребтах. Парень определенно умел рисовать. Вы почти могли находиться там, сцены были такими реальными, но они только усилили желание Найла поскорее вернуться домой, и, понаблюдав некоторое время за рисованием Тимбо Реда, ему пришлось встать и начать ходить. Он несколько раз прошелся взад и вперед вдоль рядов коек по всей длине казармы и обратно. В начале своих походов он совершил ошибку, забредя в ряды коек, где жили чернокожие, и они перестали что-либо делать или говорить и смотрели, как он проходит мимо, и один из них протянул руку, остановил его и сказал: “Уот боу, ты знаешь, как у тебя дела?” и он признался: “Думаю, что нет”, - и покинул этот район и вернулся к белым, которые обратили на него не больше внимания, чем на нескольких других навязчивых амбулаторщиков.

Вся эта ходьба усилила его аппетит, и он начал делать то, что посоветовала ему Виридис: есть все, что ему давали. Он съедал все, что было у него на тарелке, и высматривал возможность стащить крошки кукурузного хлеба с чьей-нибудь тарелки. Он даже поправился на пару фунтов, рискуя быть пойманным на нарушении главного правила: никогда не ешь чужую еду. Он начал сидеть рядом с людьми, чьи аппетиты, как он знал, были неважными: старыми, больными, апатичными. Он стал искусно просовывать руку под край стола и переваливаться через него, чтобы схватить любой оставшийся кусочек.

Он ходил, ел и немного поправил свое здоровье. Потом толстый Гейб поймал его на краже еды. Не сам Толстый Гейб, а один из черных доверенных лиц, в чьи обязанности входило подлизываться к нему. Но вместо того, чтобы угостить Найла ремнем, Толстый Гейб сделал странную вещь: на следующий завтрак он принес ему яйцо, первое яйцо, которое Найл видел с тех пор, как попал в The Walls, и первый белок с Рождества. Оно было сварено вкрутую, а не обжарено на сковороде, как его мать готовила ему по полдюжины штук каждое утро, но это было настоящее яйцо. Он знал, что Толстяку Гейбу лучше не задавать вопросов, поэтому не стал спрашивать, для чего это было, или что он сделал, чтобы заслужить это. Он просто съел это. За ужином Толстяк Гейб принес ему еще одну тарелку кукурузного хлеба с говяжьим жиром. Он съел это. И за ужином Толстяк Гейб сделал то же самое, или, скорее, он начал поручать своему помощнику, который прислуживал за столом, следить за тем, чтобы Нейл получил вторую порцию. Так продолжалось каждый день.

Нейлу стало интересно, не размяк ли Толстяк Гейб. Или набожен. Или просто устал быть подлым и злобным. Но нет, если уж на то пошло, толстяк Гейб становился еще более жестоким в своем обращении с другими мужчинами: теперь у него на ремне была двадцать одна зарубка, и он, казалось, получал столько упражнений и мускульного развития от ежедневных порк, что мог нанести до сорока ударов плетью, прежде чем начинал уставать. Двое надежных людей, от которых требовалось садиться жертве на голову и ноги и удерживать ее, часто выбивались из сил еще до того, как Толстый Гейб начинал уставать. А Толстый Гейб всегда стремился усовершенствовать свои методы: теперь у него был длинный кожаный ремень, в наконечник которого были вделаны латунные бляшки, чтобы усилить боль и нанести рваные раны. Затем Толстяк Гейб обнаружил, что просверлив в ремешке несколько круглых отверстий размером с пенни, можно не только уменьшить сопротивление воздуха и сделать ремень более быстрым и жестким, но и оставить волдыри и рубцы. Нет, толстый Гейб становился каким угодно, только не мягкотелым. Чтобы окончательно причинить боль, которая наверняка наполнит казарму бесконечными криками, он промыл раны губкой с соленой водой. В конце концов Толстяк Гейб потребовал, чтобы док Год сидел и измерял пульс жертвы, а также информировал палача о частоте сердечных сокращений флогги, чтобы определить максимальное количество ударов плетью — тридцать пять или сорок, — которое можно вынести за один день. После сорока ударов плетью, облитых соленой водой, большинство мужчин сталкивались с перспективой провести три недели наверху, в комнате от мух, выздоравливая или умирая под наблюдением Дока Годе. Каждую неделю Толстяк Гейб делал еще одну зарубку на своем поясе.

Нейл рассматривал возможность того, что Толстый Гейб давал ему дополнительную пищу только потому, что получил приказ сверху — возможно, сам губернатор находился под влиянием Виридис (и Ринди тоже). Но Нейл обычно съедал свою дополнительную порцию, не задумываясь об этом: дареному коню в зубы не смотрят.

Большинство других мужчин не обижались на Нейла за его дополнительную еду. Как выразился один из них, “Двойная порция дерьма все равно остается дерьмовой”. Но некоторые, особенно те, кого на весь день отправляли за Стены выполнять тяжелую работу на лесоповале, или у печи для обжига кирпича, или на железной дороге, и по возвращении у них был зверский аппетит, завидовали двойной порции еды Найла, потому что его даже никогда не отправляли за Стены на работу. Один из них заметил за столом на глазах у всех, кто наблюдал, как Нэйл приступает ко второй тарелке, включая табурет Толстяка Гейба: “Нэйлса просто откармливают на убой”. И мужчины кивали головами и хихикали или ухмылялись.

Тимбо Ред тоже начал подозревать, что Толстый Гейб подкармливает Нейла только потому, что “он пытается вернуть тебе форму, чтобы уничтожить тебя”. Нейл обдумал это и вспомнил угрозу, которую Толстый Гейб высказал ему перед Рождеством: “Я буду спасать тебя, пока ты не окрепнешь настолько, чтобы оценить, что я собираюсь с тобой сделать”. Было замечено, что Толстый Гейб никогда не применял ремень или какие-либо другие пытки к больным мужчинам, слабым мужчинам, мужчинам, слишком хрупким, чтобы сопротивляться. Казалось, он питал пристрастие к порке людей, которые были намного сильнее, чем он сам мог когда-либо стремиться быть. Нейл заметил, что самыми последними смертями от плетей с латунными накладками и губки, пропитанной рассолом, были мужчины, отличавшиеся поразительной мускулатурой, крепостью и, по крайней мере, до наказания, неукротимостью. Нейл решил, что ему лучше не подавать вида, что он становится слишком здоровым.

Еще несколько человек пытались сбежать. Приход весны всегда вызывает у заключенных желание выйти на свободу, вернуться домой и заняться пахотой и севом, или, по крайней мере, выбраться оттуда, где они могут наблюдать, как мир пробуждается к новому сезону. Поднявшийся уровень сока, вероятно, также объяснял возросшую энергию Толстяка Гейба, а тяжесть его бича была еще одним мотивом для попыток побега. За несколько лет, прошедших с тех пор, как старую тюрьму штата снесли, чтобы отдать ее холм новому капитолию штата, а высокий и толстый кирпичный барьер на холме за городом возвели в прямоугольник, называемый Стенами, было совершено всего два или три успешных побега, и из них только один все еще находился на свободе, убийца по имени Маккейб, способ побега которого держался в секрете как от общественности, так и от заключенных. Каждый человек, находившийся внутри, хотел стать вторым беглецом, оказавшимся на свободе. Они строили козни и интриги, строили догадки о возможном способе действий Маккейба, пытались раздобыть отрезки веревки, или смастерить веревку из разорванного постельного белья, или смастерить примитивные лестницы. Те немногие, кому удалось взобраться на стену, не попав под пули надежных людей, охранявших четыре башни по углам Стен, добрались до болотистых зарослей на юге, где, самое большее, в течение нескольких часов ищейки выследили и поймали их. В сарае прямо за домом начальника тюрьмы Берделла были загнаны и готовы к бою шесть ищеек. Согласно слухам, единственный человек, который ускользнул от ищеек, замаскировал свой запах, намазав ноги горчичным маслом. Но ни один из слухов не рассказывал, как он вообще приобрел горчичное масло.

Сильные мужчины, пытавшиеся сбежать в марте того года, были особыми объектами бичеваний Толстяка Гейба. Ему не нужно было выдумывать предлог, чтобы выпороть их; попытка побега считалась уголовным преступлением, и, чтобы отбить охоту у других предпринимать подобные попытки, порка была сделана настолько видимой и слышимой, насколько это было возможно: все должны были собраться плотным кольцом вокруг перевернутой тачки, над которой трое надежных держали тело мужчины, пока Док Годе щупал ему пульс, а пятый надежный промывал соленой водой раны, которые Толстяк Гейб постоянно наносил, в общей сложности до ста шестидесяти, если жертва могла выносить максимум сорок в день и пережить четыре дня мучений. это. Ни один заключенный, вынужденный стоять и наблюдать за этим представлением в течение четырех дней, не стал бы много раздумывать о том, чтобы попытаться сбежать самому, но это все равно было предпочтительнее смерти в комнате для мух.

Толстый Гейб не только продолжал кормить Нейла всем, что тот мог съесть, но и начал выпускать его за пределы здания. Теплая погода привела к необходимости открыть окна и впустить в казарму как можно больше воздуха, а также вывести как можно больше солдат во двор. Двор был всего лишь двором: всего лишь пустое пространство между кирпичными зданиями и кирпичными стенами, несколько акров того, что когда-то было травой, но теперь представляло собой в основном грязь и песок, лишь кое-где виднелись зеленые пятна. Пятидесяти мужчинам одновременно под охраной надежного охранника с дробовиком разрешалось выходить во Двор на час и ходить, прыгать, бегать, переваливаться или ползти — делать что угодно, кроме как стоять, собираться вместе и разговаривать. Нейл воспользовался тем, что его выпустили во Двор, чтобы очень внимательно изучить стены, запомнить длину и высоту и даже кирпичные узоры каждой секции. Он заметил, что кирпичное здание машинного отделения, в котором также находились "Олд Спарки" и камеры смертников, находилось гораздо ближе к стене, чем основные казармы. Он заметил, что в одном месте вдоль стены угол крыши машинного отделения закрывал вид с башни. Зачем, спросил он себя, он делал все эти наблюдения, если Виридис и Ринди собирались заставить губернатора отпустить его? Ответ, сказал он себе, заключался в том, что с каждой неделей его шансы на помилование становились все меньше и меньше.

Март шел своим чередом, а у него не было привычного мартовского похода в комнату для свиданий. Наверняка Виридис, по крайней мере, пыталась навестить его. Однажды, когда Толстый Гейб и Короткая Нога совершали свой обход, Нейл забыл, что ему никогда не полагалось задавать им вопросы. - Короткая Нога, - спросил он, - ты же не думаешь, что ко мне в комнату для свиданий приходил кто-нибудь, о ком ты мне не рассказывал?

Коротконогий обменялся взглядами с Толстяком Гейбом, они оба были поражены тем, что опытный заключенный нарушил главное правило, запрещающее задавать им вопросы. Коротконогий не знал, бить Наиля или нет, но когда он поднял руку, Толстый Гейб сказал: “Он еще не готов”, а потом даже улыбнулся почти дружелюбно - как Наилю - и сказал: “Мы оставим это дело, Чисм. Просто смотри на это”.

После того, как два сержанта-охранника ушли, Тимбо Рэд воскликнул, обращаясь к Найлу: “Я говорил тебе, не так ли? Они просто ждут, пока ты станешь выглядеть как настоящий грубиян, прежде чем набросятся на тебя.

Но всего через день, как будто вопрос Найла дал какой-то результат, Короткая Нога вызвал его в комнату для свиданий.

Это была не Виридис. Это был Фаррел Кобб. Нейл пожаловался: “Я думал, вы обычно заходите в казарму, чтобы повидаться со мной. Теперь ты тратишь время в моей комнате для свиданий.

- Они вытряхивают всех, кого допускают в лагерь, ” прошептал Кобб. Он похлопал себя по груди. “Я не хотел, чтобы они нашли то, что я несу”.

“ Пистолет? - Спросил Нейл.

Кобб рассмеялся. Нейл никогда не слышал, чтобы он смеялся, и не подозревал, что он на это способен. “Нет. Очень толстое письмо. Страницы и страницы”.

Нейл почувствовал удушающее разочарование. Он выругался. Он окинул взглядом все края ширмы, отделявшей его от Кобба, как будто там могло быть какое-то отверстие, через которое можно было просунуть письмо. Он изучал надежного Берда, который просто стоял там со скучающим и отсутствующим видом. Он наклонил голову в сторону Берда и прошептал Коббу: “Я не думаю, что вы могли бы подкупить его, чтобы он отдал это мне”.

Кобб покачал головой. - Я бы не хотел и пытаться.

“Вот дерьмо”, - пробормотал Нейл. Затем он спросил: “Ты это читал? Я думаю, ты мог бы просто рассказать мне большую часть этого.

Кобб прочистил горло. Конечно, он не хотел признаваться, что читал письмо. “Я просмотрел большую часть”, - сказал он. “Есть не так уж много новостей, о которых я не мог бы рассказать тебе сам. Там очень длинный отчет о ее поездке в ваш родной город и ее встречах с различными фигурантами, замешанными в этом деле, такими как судья Сьюэлл Джеррам, шериф и так далее. Есть длинный отчет о ее попытках увидеться с губернатором. Неудачное дело. Поистине плачевное положение дел. Она и ее дочь, Доринда Уиттер, целую неделю пытались добиться аудиенции у губернатора Хейса. Они просидели в его приемной целых три дня. Да, три дня, и я был там с ними часть третьего дня, когда, наконец, потребовал от помощника губернатора, чтобы нас пропустили в его личный кабинет. К большому сожалению, Виридис Мандей к тому времени была очень зла, и ее настроение мешало ей эффективно изложить свое дело губернатору, к которому она относилась открыто враждебно. В этом письме ... (Кобб снова похлопал себя по груди, где Нейл мог видеть выпуклость под пиджаком) “... она приводит причины своего гнева на губернатора, которые, я думаю, неоправданны. Она даже зашла так далеко, что сказала губернатору, что он несет ответственность за Доринду Уиттер, что ему придется взять ребенка под свою опеку, абсурдное предложение, если можно так выразиться, и я действительно так сказал.

“Продолжай”, - сказал Нейл. “То есть ты хочешь сказать, что губернатор ни на что из этого не купился? Никакого прощения, да?”

“ Не обязательно из-за грубости мисс Манди. Губернатор твердо убежден в том, что все дело должно пройти по строго законным каналам, дело должно быть передано обратно в суд низшей инстанции, вам нужно будет провести повторное разбирательство, если это вообще может быть признано судом приемлемым, вам нужно будет следовать установленным процедурам, вы не могли бы просто воспользоваться благотворительностью губернатора ”.

- Неужели этот губернатор не поверил тому, что сказал ему Ринди?

“ Боюсь, у девочки не было возможности рассказать ему свою историю. Губернатор настоял, чтобы она рассказала об этом суду, а не ему.

“Но разве он даже не взглянул на петицию со всеми этими именами, которую Виридис подписала за него?”

Он сказал, что ему было бы очень любопытно узнать, указаны ли в петиции имена прокурора Терла Б. Бина и окружного судьи Линкольна Виллайнса. Разумеется, это не так. Губернатор придерживается мнения, что судья Виллинес должен рекомендовать ему снисхождение или, по крайней мере, рекомендовать повторное судебное разбирательство, а судья Виллинес этого не сделает. Я мог бы добавить, что судья Виллинс, по-видимому, старый друг губернатора.

“ Похоже на то, ” эхом отозвался Нейл. Он спросил риторически и тщетно: “Что же все-таки за губернатор этот человек?”

“Увы, на данный момент это единственное, что у нас есть”, - сказал Фаррелл Кобб, максимально приблизившись к выражению каких-либо чувств против губернатора.

“Итак, каков следующий шаг?” Спросил Нейл.

-Следующий шаг?

“Да, сколько времени нужно, чтобы получить еще одно судебное разбирательство или что-то в этом роде?”

Фаррелл Кобб покачал головой. “Вы не понимаете”, - сказал он. “Губернатор был нашим последним прибежищем”.

- Но разве вы не говорили что-то о том, что сам губернатор сказал, что дело должно быть возвращено в суд низшей инстанции и рассмотрено повторно?

- Только если судья Виллайнс порекомендует это, а он этого не сделает.

“Ну, к черту Линка Виллайнса! Если судья делает что-то не так, он вряд ли попросит кого-то другого прийти и рассказать ему, как плохо он поступил. Конечно, он не хочет повторного разбирательства!”

“Так работает закон”, - сказал Фаррелл Кобб.

Нейл уставился на него, не веря своим ушам. “Если так работает закон, вам должно быть стыдно называть себя юристом”.

Фаррелл Кобб покраснел. Он раздраженно сказал: “Оскорбления со мной не пройдут”.

- Тогда что, черт возьми, с тобой будет работать? Скажи мне это! Что я должен сделать или сказать, чтобы получить от тебя помощь?”

“Мистер Чисм, я оказал вам большую помощь”, - холодно сказал адвокат. “Я пошел на некоторые экстраординарные меры, чтобы обжаловать ваше дело. На самом деле, я думаю, можно с уверенностью сказать, что я работал над этим делом усерднее, чем над любым другим в моей карьере ”.

“Но я все равно собираюсь сесть на стул”, - сказал Нейл.

Фаррелл Кобб не отрицал этого. Но он не совсем признал это. Через некоторое время он просто медленно покачал головой и сказал: “Вполне возможно”.

Нейл указал на грудь Кобба, где лежало драгоценное толстое письмо. “ Она давала мне какую-нибудь надежду? - спросил он.

Кобб потянулся к конверту, словно желая проверить ответ, но передумал и вместо этого сунул руку в наружный карман пальто. “Насколько я, кажется, припоминаю ее слова, она сказала, что вы не должны сдаваться. Она сказала что-то о попытке привлечь внимание к вашему делу на национальном уровне”.

“ Что это значит? - Поинтересовался Нейл.

- Крупные газеты и журналы на Востоке могут заинтересоваться вами, и если это получит достаточную огласку по всей стране, это может заставить губернатора пересмотреть свое решение“.

Нейл задумался над этим. Берд объявил, что пятнадцать минут истекли. Нейл сказал: “Только еще один вопрос. Общенациональная огласка должна была произойти до 20апреля, верно?”

“Хотелось бы надеяться”, - сказал Фаррелл Кобб.


Наступил апрель. Нейл работал над своим письмом Виридис. Он писал его и переписывал, стараясь довести каждое предложение до совершенства в уме, прежде чем перенести его на бумагу. Бумаги было мало; у него осталось всего несколько листов из блокнота, который начальник тюрьмы Бурделл подарил ему на Рождество. В качестве последнего одолжения Фаррелл Кобб согласился вернуться в тюрьму, когда сможет безопасно зайти в казарму и забрать письмо. Нейл надеялся, что Виридис придет в комнату для свиданий еще до этого, но, как он сказал ей в письме, он не винил ее за то, что она не пришла: им обоим было слишком больно осознавать, что они не смогут ничего сказать всего за пятнадцать минут. Он сказал Виридис, что хотел бы запомнить ее такой, какой видел в последний раз: счастливой, сияющей, воодушевленной поездкой, чтобы остаться надолго, оптимистичной, скрывающей секрет того, что привела своего обвинителя для извинений. Он сказал, как глубоко он благодарен Виридис за все, что она сделала, чтобы убедить Доринду не только признать свой проступок, но и прийти к нему и сказать ему об этом в лицо. Даже если бы его казнили, он знал бы, что нет большего доказательства его невиновности, чем признание самой Ринди. Он сказал, что сожалеет, что губернатор не слышал, как Ринди говорила это. Он сказал, что единственный раз за последнее время, когда он по-настоящему злился, настолько, что готов был сам подраться с Толстяком Гейбом, это когда он думал о несправедливости того губернатора, который заставил Виридис три дня сидеть в приемной, прежде чем позволил ей поговорить с ним. Он не винил ее за грубость по отношению к губернатору. Если бы это был он, он был бы более чем груб: он бы поколотил этого губернатора. Он признался, что много времени думал об убийстве губернатора.

Затем он написал:

Я думаю, вы знаете, что если они попытаются избрать меня, я постараюсь заранее убить как можно больше людей, и я думаю, вы также знаете, как я собираюсь это сделать. Но я тут подумал (что, конечно, мы все слишком часто делаем в этом месте) и решил, что если я собираюсь умереть таким образом, я мог бы также предпринять одну честную попытку выбраться отсюда, прежде чем они отправят меня обратно в яму смерти, что, похоже, они планируют сделать только за неделю до даты выборов. Прежде чем они снова отправят меня в яму смерти, я думаю, что знаю довольно хороший способ вырваться отсюда, и я могу сделать все это сам, если ты найдешь какой-нибудь способ сделать для меня только одну вещь. Мне нужно немного горчичного масла, ровно столько, чтобы намазать им ноги, чтобы сбить собак со следа, когда я отправлюсь за город. Если бы был какой-нибудь способ, вы могли бы переправить мне контрабандой хотя бы крошечный флакончик этого горчичного масла.

Но если ты не сможешь, и мне придется сесть в кресло 20числа, я хочу, чтобы ты пообещал мне, что не придешь смотреть. Я не мог этого вынести. Я, конечно, хотел бы увидеть тебя снова, прежде чем закрою глаза в последний раз, и, честно говоря, я бы не хотел видеть ничего другого, кроме твоего прекрасного лица, за моими закрытыми глазами целую вечность, но я не хочу, чтобы это было последнее, что я увижу перед тем, как закрою глаза, я хочу представить это, я хочу создать тебя, я хочу иметь возможность унести твое лицо со мной в вечность, потому что я придумал его сам.

Есть еще одна просьба, если ты сможешь ее вынести. Тогда я больше не буду беспокоить тебя ни одной из них. Когда меня не станет, я надеюсь, ты возьмешь на себя хлопоты, которые обычно тратишь на скорбь, и вместо этого сделаешь все, что в твоих силах, для этого мальчика, Тимбо Реда. В один прекрасный день из него выйдет великий артист. Далеко не такой хороший, как ты, но все равно отличный, если у него будет шанс и, возможно, несколько уроков и достаточное количество материалов для рисования. Он должен выйти отсюда условно-досрочно в ближайшее время. Единственное, что он когда-либо сделал не так, это украл лошадь, и они не могут долго держать его за это. Если бы ты мог присмотреть за ним, когда он выйдет, я собираюсь рассказать ему многое из того, что я хотел сказать тебе, чтобы он мог еще долго рассказывать тебе все это, как будто я все еще был рядом, чтобы сделать это сам, и если ты хочешь, ты можешь притвориться, что его голос - мой, точно так же, как ты принес с собой все эти голоса Stay More, чтобы я мог их слышать.

Если бы ты сейчас был со мной, ты бы смеялся, потому что я думаю о том, разве не было бы забавно, если бы ты познакомил старину Тимбо Реда с Ринди и они стали хорошими друзьями? Жить долго и счастливо, и все такое?

Если подумать, может быть, это и не смешно. Но ты, дорогая Виридис, пожалуйста, живи долго и счастливо. Если сможешь, достань мне горчичное масло. Если вы не можете, пусть это вас нисколько не беспокоит. Ты сделал все, что мог, ты сделал больше, чем любая женщина или мужчина когда-либо могли бы сделать, и я и деревья будем любить тебя за это еще больше.

Тогда ему оставалось только ждать и наблюдать, как Кобб тайком вынесет это письмо. Каждый прошедший день был потрачен впустую, ему нужно было придумать какой-нибудь способ раздобыть горчичное масло; все остальное он довольно хорошо спланировал: перебраться через стену в нужное время и правильным способом. Он даже не рассказал Тимбо Реду о своем плане, хотя считал, что парню самому, возможно, когда-нибудь понадобится сбежать. Но он день за днем, когда они могли поговорить, рассказывал Тимбо Реду о Виридис Понедельник. Тимбо Реду пришлось признать, что он никогда не знал ни одной женщины, похожей на нее, и не потому, что Нейл хвастался ею или выставлял ее лучше, чем она была на самом деле; он рассказал Тимбо Реду в точности все, что Виридис сделала, о чем он знал, и только то, как она выглядела. Конечно, он не сказал Тимбо Реду, чтобы тот ожидал, что Виридис позаботится о нем, когда он выйдет из загона, но Наиль готовил его к этому, чтобы он не был совершенно ошеломлен, когда это произойдет. Но он сказал Тимбо Реду, что надеется, что мальчик встретится с ней, если с Нейл когда-нибудь случится что-нибудь, чего больше нет в живых, потому что тогда было несколько вещей, которые он хотел, чтобы Тимбо Ред рассказал ей, если он сможет их вспомнить.

Тимбо Ред помнил их все. Особенно он помнил, как добраться до нескольких мест к западу от Стэй Мор, откуда можно было посмотреть на долину и нарисовать ее самые замечательные картины. Тимбо Ред признался, что ему самому хотелось бы съездить и посмотреть на некоторые виды, подобные этому, и даже нарисовать их, если он когда-нибудь раздобудет немного красок и научится ими пользоваться.

“ Ты достанешь себе краски, сынок, ” сказал ему Нейл. - Просто поверь мне на слово.

Однажды вечером за ужином Нейл доедал вторую порцию коровьего гороха с кукурузным хлебом, когда кто-то протиснулся и сел рядом с ним на скамейку, и еще до того, как он повернулся, чтобы увидеть лицо, он узнал запах: парикмахерский тальк адвоката Фаррелла Кобба. Нейл был одновременно в приподнятом настроении и раздражении. Он больше не мог использовать Кобба, кроме как в качестве посыльного, но это было необходимо. Кобб пожал ему руку, чего раньше не делал, и Нейл тут же заметил что-то в их соприкасающихся ладонях. “Письмо от нее”, - прошептал Кобб. “Все свернуто в комок. Спрячь это. Насладись этим позже”.

Когда их руки разошлись, Нейл вытащил свою вместе с драгоценной пачкой и засунул ее за пояс, затем достал с другой стороны ленты письмо для Виридис. Он не был скомкан, но в нем было всего четыре страницы, сложенные втрое. Он спрятал его под столом и положил на ногу Кобба. “Будь добр, передай это ей”.

“ Подождите. Нет. Я не могу, - запротестовал Кобб, ощупывая письмо.

“Просто положи это в карман”, - настаивал Нейл.

“Нет, правда, они бы—” - сказал Кобб, обводя взглядом комнату. “ТССС! Они наблюдают за нами!”

Нейл огляделся. Толстый Гейб и Короткая Нога были в конце столовой, но они не смотрели. Единственным, кто наблюдал за происходящим, был чернокожий помощник капитана. Но он пристально наблюдал за ними обоими и отчетливо видел руку Нейла на ноге Кобба.

“ Бери, быстро! - Сказал Гвоздь.

“Нет, возьми свои слова обратно!” Сказал Кобб. “Убери руку!”

Чернокожий стражник крикнул: “УБИРАЙСЯ ИЗ ВАДДЕНА!” Подошли Толстяк Гейб и Коротконогий. Чернокожий поверенный сказал им: “Эти двое передали какую-то бумагу”, - и указал на Кобба. “Масса Бадделл, он сказал следить за этим человеком. Мерзавец де вадден”.

Нейл забрал свое письмо и засунул его обратно за пояс брюк, но при этом оторвал комок письма Виридис, так что оно упало ему в штанину. Толстый Гейб сказал: “Вставай, Чисм!” и когда Нейл встал, он почувствовал, как комок письма Виридис соскользнул по его ноге на пол. Не глядя вниз, он накрыл его ботинком. Толстый Гейб протянул руку и сказал: “Что у тебя там? Давай заберем!”

Нейл протянул пустые руки. - У меня ничего нет.

Толстый Гейб посмотрел на Фаррелла Кобба и спросил: “Он тебе что-то передавал?”

“Well...no, он... У меня ничего нет”, - сказал Кобб.

- Обыщи его, - приказал Толстяк Гейб Короткой Ноге, который залез под пиджак Фаррелла Кобба и обыскал его карманы, а затем и брюки.

- Он чист, - объявил Короткая Нога.

“Поисковый принцип”, - сказал Толстый Гейб. Гвоздь подумал, не придется ли мне пустить в ход свой нож раньше времени? Он надеялся, что Коротконогий не найдет его. Но Коротконогий тут же потянулся к своим брюкам и, зная, что ни у одного каторжника в брюках никогда не бывает карманов, пощупал за поясом и достал письмо. “ Так-так, ” сказал Толстый Гейб, выхватывая письмо из рук Коротконогого и высоко поднимая его. - Что у нас здесь? - спросил я. Он повернулся к Фарреллу Коббу и помахал письмом у него перед носом. “Он пытался передать это вам? Или вы сами ему это дали?”

- Ну, не совсем, - сказал Кобб.

“ Что вы имеете в виду, мистер Кобб? Требовательно спросил толстый Гейб. - Это ваше или его?

“ Уверяю вас, это не мое, - сказал Кобб. - Я никогда раньше этого не видел.

“ Убирайся отсюда к чертовой матери, Кобб, ” сказал Толстый Гейб. Кобб поспешно удалился, а Толстяк Гейб сказал Коротконогу: “Позови босса”.

Вызвали начальника тюрьмы Берделла, он пришел, и толстый Гейб вручил ему письмо. Начальник тюрьмы достал очки и надел их. Он развернул листы, бросив взгляд на Нейла, чтобы показать, что узнал бумагу для письма, ту самую, которую он дал Нейлу написать матери на Рождество. Он прочитал письмо, ухмыляясь. Нейл стоял беспомощный, подошва его ботинка давила на комок письма Виридис. Будет ли у него когда-нибудь шанс прочитать его? Наконец начальник тюрьмы поднял глаза и сказал Нейлу: “Так это предназначалось для мисс Манди из "Газетт", да? Как я и подозревал, она влюблена в тебя. Верно? Нейл не ответил. Начальник тюрьмы взмахнул письмом. “Вы говорите здесь, что хотели бы убить губернатора. Это правда? Нейл не стал отвечать. “Отвечай мне, или тебе нужно, чтобы Гейб тебя убедил?” Нейл изобразил подобие кивка. “И здесь сказано, что ты планируешь убить нескольких из нас, прежде чем мы убьем тебя электрическим током. Ты не хочешь рассказать мне, как ты планируешь это сделать?” Нейл не смог ответить. Начальник тюрьмы снял очки, посмотрел на Толстяка Гейба и Коротконогого и сказал им: “Может быть, он думает, что может сделать это голыми руками!” и оба сержанта-охранника рассмеялись. “Если тебе так не терпится попробовать, Чисм, твое свидание с Олд Спарки не за горами. Я думаю, нам лучше отправить тебя обратно в яму смерти, чтобы ты подождал этого. Но сначала ... (начальник тюрьмы наклонил голову в сторону Толстяка Гейба) “... сначала, я полагаю, мой здешний помощник, старина Гейб, хотел бы назначить соответствующее наказание за вашу глупую попытку тайно вынести отсюда это письмо. Это правда, Гейб?

“ Только дай мне снять шкуру, ” сказал толстый Гейб. - Мы сделаем это прямо здесь, в столовой.

“ Очень хорошо. Все могут смотреть, ” сказал начальник тюрьмы. “ Кроме меня. Мне было бы не очень весело смотреть, как тебя связывают, Чисм. Но, думаю, я получу некоторое удовольствие, наблюдая, как ты жаришься. Если, конечно, ты не найдешь немного горчичного масла. Прежде чем уйти, надзиратель покачал головой и снова сказал: “Горчичное масло!” - и фыркнул от смеха.

Заключенные терпеть не могут смотреть порку сразу после ужина; некоторых из них наверняка стошнит. Тачку привезли не в качестве подставки для тела Нейла; он просто был распростерт прямо там, лицом вниз, на обеденном столе, трое надежных людей держали его за руки и ноги, в то время как Док Год готовился пощупать его пульс.

Прежде чем начались удары, Найл последовательно увидел три вещи: во-первых, комок письма Виридис, все еще валявшийся на полу, никто его не заметил и не подумал о нем, или, по крайней мере, не наклонился, чтобы поднять его и выяснить, что это было; во-вторых, лицо Тимбо Реда, который смотрел на него со смесью ужаса и яростного негодования, чьи шестнадцатилетние глаза уже начинали приобретать острый взгляд, свидетельствующий о том, что он слишком много повидал в этом мире и безуспешно пытался разобраться в нем; и в-третьих, как только он увидел, что в нем что-то есть. Нейл закрыл глаза, это лицо с ласкающими зелеными глазами и обрамлением огненно-рыжих волос, это лицо он всегда будет видеть всякий раз, когда закроет глаза, до самого последнего момента, когда он их закроет. Он попытался разглядеть это лицо в темноте, когда окованная медью плеть вспорола кожу на его заднице. И когда они промыли раны губкой с соленой водой, он не закричал. Он прикусил язык, стиснул зубы и понадеялся, что, может быть, упадет в обморок до того, как боль станет слишком сильной. Поначалу единственным звуком, который он мог слышать, кроме громкого шлепанья кожи о его кожу, было тяжелое дыхание Толстяка Гейба, который напрягался так, как никогда раньше, как будто нашел женщину, которая была ему ровней в постели и нуждалась в каждом вдохе и толчке, которые он мог ей дать. И тут Нейл услышал, как человека вырвало, и его вырвало ужином. А потом еще одного. Двойной ужин, съеденный самим Нейлом, застрял у него в животе и грозил задушить его. Лучше утонуть в собственной блевотине, чем быть забитым до смерти. Но он сдержался, как сдерживал свои крики, которые умоляли его позволить им умолять.

Он не считал удары. Было где-то за тридцать, но он не считал. Он думал о том, как грустно, что Виридис никогда не увидит то последнее письмо, которое он написал ей. Нет никаких шансов, что начальник тюрьмы отдаст его ей.

Толстый Гейб, казалось, начал немного расстраиваться. “Черт бы тебя побрал, Чисм, если ты умрешь, это сделаю я, а не Старина Спарки”. Нейл ничего не ответил. Перед следующим ударом была более длительная пауза, и когда он обрушился, Нейл понял почему: толстяк Гейб, должно быть, оттянул ремень назад так далеко, как только мог, прежде чем выложиться изо всех сил. И всего, что у него было, было недостаточно, чтобы вызвать у Нейла крик, только стон. И толстый Гейб проклял своего верного: “Ниггер, черт бы тебя побрал, выдави туда немного соли!”

Внезапно Нейл почувствовал, как кто-то раздирает ему грудь. Он открыл глаза и увидел Тимбо Реда, который сказал: “Дай мне этот нож!”, схватился за шнурок под рубашкой Гвоздя, вытащил его и оторвал от него нож, сорвав также мужской амулет из дерева, который вылетел и приземлился на пол недалеко от пачки писем Виридис.

-Нет!-крикнуля. Гвоздь заорал на Тимбо Рэда, но прежде чем кто-либо успел дотронуться до парня, он воткнул нож в живот Толстяка Гейба и изо всех сил потянул вверх, разорвав ему кишки. Толстый Гейб закричал, выронил ремень и схватился за середину, а Тимбо Ред полоснул ножом Толстяка Гейба по горлу от уха до уха. Коротконогий выхватил пистолет, но прежде чем он успел выстрелить, Тимбо Ред вонзил нож в грудь Толстяка Гейба.

Доверенные лица, державшие Наиля, отпустили его, и он тоже встал и наблюдал, как Короткая Нога, вместо того чтобы выстрелить в Тимбо Реда, решил ударить его прикладом по голове и свалил мальчика без сознания на пол, прямо рядом с пыжом и амулетом в виде дерева. Нейл спрыгнул на землю рядом с ним и, убедившись, что с мальчиком все в порядке, или, по крайней мере, сделав вид, что заботится о нем, протянул пачку и амулет в виде дерева. Мгновение спустя, пока все смотрели, как Толстый Гейб катается, подбрасывает и взбрыкивает, Нейл спрятал свои сокровища, засунув руку в штаны и заправив комок под промежуток за яичками, а затем спрятав амулет в виде дерева в анусе.

В последовавшей неразберихе на Нейла в течение нескольких минут никто не обращал особого внимания. Там были все надежные люди, включая вооруженных. Прибежали все наполовину доверенные лица, или ду-попсы, и все столпились в круг вокруг Толстяка Гейба, который барахтался и кашлял кровью, его кишки вываливались на пол. Коротконогий размахивал своим пистолетом, как будто кто-то другой мог попытаться что-то сделать, а Тимбо Рыжий лежал, растянувшись на спине, с закрытыми глазами, но на губах у него было почти подобие улыбки. Толстый Гейб из последних сил вытащил лезвие ножа из своей груди и держал его так, словно собирался вонзить в Тимбо Ред. В этот момент вбежал начальник тюрьмы Берделл и закричал: “Господи, Гейб, какого черта здесь а-горн?”

Глаза толстяка Гейба затуманились, и он повторил одно из слов так, словно уже был на пути туда: “Ад”. Затем он рухнул и был мертв.


Позже той ночью, внизу, в "дыре смерти", Нейл лежал на боку на старой, знакомой, заплесневелой койке, которая была его кроватью столько месяцев осенью. Было почти приятно вернуться. Он лежал осторожно из-за ран на ягодицах, которые все еще кровоточили. Было абсолютно темно, и ему пришлось бы подождать до утра, прежде чем пытаться прочитать письмо Виридис, которое все еще было в свертке, плотно засунутом ему в пах за яичками. Сейчас он снова и снова прокручивал в голове ту сцену в столовой, особенно те драгоценные секунды, когда ему не удалось помешать Тимбо Реду взять свой нож и убить им Толстяка Гейба. Если бы только он действовал быстрее. Мальчик должен был знать, что Толстяк Гейб не убивал Нейла, что Нейл переживет это, что не стоило рисковать собственной жизнью, чтобы убить Толстяка Гейба. Мальчик практически покончил с собой. Теперь они ни за что не отпустят его. Если они не убьют его электрическим током, то продержат в Тюрьме до конца его жизни или, что еще хуже, отправят на ферму Такер, где крутые парни изнасилуют его до смерти. Наиль был чрезвычайно тронут и обязан тем, что Тимбо Ред сделал что-то подобное для него, так сильно полюбил бы его, что действовал импульсивно, чтобы защитить или спасти его, но он был так опечален, что даже представить себе не мог, что это произошло на самом деле, и ничего нельзя было вернуть. Шериф округа Пуласки вышел к Стенам, чтобы арестовать Тимбо Реда и отвести его в окружную тюрьму, потому что так работает закон, и шериф и еще несколько человек отвели Нейла в кабинет начальника тюрьмы Берделла и допрашивали его в течение часа, пытаясь выяснить, был ли Тимбо Ред "панком” Нейла и мог ли парень сделать это, потому что был влюблен в Нейла. В конце концов Нейл вышел из себя и потребовал объяснить, почему этот шериф так и не вышел и не арестовал Толстяка Гейба за все убийства, которые он совершил над заключенными. Этот вопрос заставил всю комнату на долгое мгновение замолчать, а затем Короткая Нога привез Гвоздя сюда, в его старый дом в смертельной дыре. Прежде чем тяжелая железная дверь с лязгом захлопнулась за ним, Коротконогий заметил: “Я просто боюсь, что тот, кого босс назначит на место старого Толстяка Гейба, будет еще более подлым парнем, чем он когда-либо был”. Гвоздь некоторое время думал об этом, пытаясь определить, означало ли это, что Коротконогий одобрял или не одобрял поведение Толстяка Гейба.

Прежде чем отвести его в "дыру смерти", Короткая Нога позволил ему забрать свои вещи: две книги, Библию и доктора Худа, и губную гармошку, на которой он не играл с того единственного раза на Рождество. Теперь он поднес его ко рту, обхватил ладонями и позволил своему дыханию медленно вырываться на лунки и камыши, а затем заставил одну руку дрожать, чтобы заглушить звук. Рука довольно сильно дрожала сама по себе, без его желания. Он все еще был потрясен. Он медленно втянул воздух, меняя ноты звука, делая их более скорбными, и обнаружил, что играет очень медленную и элегическую версию “Боевого гимна Республики”. Моя. Глаза. Имели. Видели. То. Славу. Того. Пришествие. Того. Того. Господа! Теснота промозглой камеры придавала особый резонанс навязчивому голосу Хонера, так что гимн был исполнен не хвалы, а одиночества, печали, тоски. Он вытаптывает урожай, на котором хранятся гроздья гнева! Размеренная интонация пронзительных нот была сформирована его руками, легкими и губами в выражение ностальгии и сожаления. Он выпустил роковую молнию Своего ужасного быстрого меча! Нейл занимался любовью с инструментом так, как иногда мечтал поцеловать Виридис. Его! Правда! Есть! Марширует! ВПЕРЕД! Он остановился, оторвал губы от губной гармошки и сказал вслух самому себе: “Включено?” а потом еще спросил: “Правда?” - и долгое время просто лежал в оцепенении, прежде чем смог снова поднести инструмент ко рту. Затем он исполнил несколько старых баллад. Он сыграл пару своих любимых песен о любви, “On Top of Old Smoky” и “Down in the Valley”, последняя была наполнена шумом ветра, дующего через долину, одиночеством тюрьмы, надеждой познать и увидеть любовь. А затем, чтобы испытать диапазон задорных и веселых мелодий на губной гармошке, он сыграл "Старую тропу Чисхолма”. Это было о старой дороге, по которой перегоняли скот, ведущей из Канзаса в Южный Техас, которая, как сказал ему папа, была названа в честь родственника, Джесси Чисхолма, который не знал, как пишется его фамилия. Песня длится двадцать три куплета, с припевом "Давай-а-ти-йи-йиппи" после каждого, но двадцать повторений - это все, что он смог выдержать, прежде чем ему очень захотелось спать, и он бросил.

“Вот это я милый”, - произнес голос, и Нейл понял, что другая камера смертников была занята. Они представились. Его спутником был Перси Джеймс по кличке Фли, или Флис, Найл никогда не был уверен, кто именно. Фли зарезал свою жену бритвой, когда был пьян на Рождество, полагая, что она была ему неверна. Ему предстояло сесть за "Олд Спарки" еще через несколько дней, он не был уверен, будет ли это вторник или среда. Он не слишком испугался; у его дяди тоже была назначена встреча с Олд Спарки, и, как ни странно, за то же самое преступление. Нейл и Фли знакомились до тех пор, пока им обоим не захотелось спать.

Прежде чем заснуть, Нейл перевел взгляд с порезов на ягодицах на место ближе к передней части, на мясистый холмик, где кожа его мошонки соединялась с промежностью, где лежал бумажный комок, который и тогда, и мгновениями позже, во сне, он представлял себе нежным большим пальцем Виридис.

Единственным источником света в камерах смертников был луч раннего утреннего солнца, который падал в маленькое подвальное окно и примерно на час заливал внутренность камер сиянием, которое осенью и зимой казалось холодным и угрожающим, но сейчас, весной, было теплым и многообещающим и освещало пол так же, как стены. Нейл сел на этот свет и съел весь кусок твердого как камень кукурузного хлеба, который ему дали на завтрак. И выпил свою жестяную кружку с водой. Он вспомнил о своем соседе и крикнул: “И вам доброго утра, мистер Джеймс”. В ответ раздался смешок, за которым последовало: “Привет вам, Гвозди. Никто, кроме эбера, не может называть меня мистахом бефо”.

Затем Нейл потянулся к тому месту, которого все еще касался большим пальцем, достал и осторожно развернул комок. Он развернул его раз, другой, третий, дюжину раз: это был лист обычной белой писчей бумаги, теперь ставший сероватым из-за крошечных карандашных пометок, написанных изящным почерком с мелкими точками по всему листу, с обеих сторон. Ему приходилось держать бумагу очень близко, чтобы отличить одну строчку от другой, и ему приходилось щуриться, чтобы отличить одно слово от другого, и ему приходилось перечитывать, чтобы отличить одну букву от другой. Полей не было. Чтобы сэкономить место, она опустила дату, приветствие, заключение и их имена, но в этом не было необходимости.

Это, должно быть, плохая замена по меньшей мере пятидесяти страниц, которые я написал тебе со времени моего последнего письма. Милый мистер Кобб говорит, что постарается передать это вам, если я смогу сократить его всего до одной страницы, и я должен спросить себя, какие из тех тысяч слов, которые я написал на досуге, мне больше всего нужно сказать здесь. Мне хочется написать быстрыми предложениями из трех слов: “Все хорошо. Пожалуйста, будь счастлив. Ты будешь жить. Не сдавайся. Gardez la foi. Мы победим. Правда выйдет наружу. Справедливость восторжествует. Я люблю тебя”. Вот так, но разве ты не видишь, что я не могу сказать это всего тремя словами? И все же я не могу рассказать об этом на одной странице. Пожалуйста, поверьте, я несколько раз пытался навестить вас, но каждый раз мне говорили, что вы наказаны за кражу еды и вам не разрешается принимать посетителей. В последний раз, когда я предпринял попытку, охранник, Габриэль Маккристиан, сказал, что позволит мне увидеться с вами, если я “выйду” с ним, что, как я понял, означало встречу его где-нибудь за Стенами с какой-нибудь незаконной целью. Я подумывал о том, чтобы разоблачить его подлую взятку властям, но в наши дни я очень мало верю каким-либо властям, как вы можете себе представить, после моего опыта общения с губернатором, который, я первый признаю, я провалил, глупо позволив себе раздражаться и негодовать по отношению к “Его превосходительству”. Но он такой подлый, недалекий маленький политик, вероятно, худший губернатор, который когда-либо был в Арканзасе. Ваша дорогая подруга и моя, юная Лата Борн, приложила немало усилий, чтобы собрать подписи почти 2000 женщин округа Ньютон, чтобы добавить к моей петиции зарегистрированных голосующих мужчин, с замечательным письмом (она прислала мне копию), в котором она умоляла Его превосходительство о помиловании и напоминала ему: “Никто из нас, женщин, не может голосовать, губернатор, но мы, несомненно, можем повлиять на мужчин, которые это делают”. Насколько я знаю, губернатор. Хейз прочитал ее письмо и уделил ее просьбе не больше своего драгоценного внимания, чем мне. Но если он и народ Арканзаса слепы и глухи к отвратительной несправедливости вашего неправомерного осуждения и наказания, возможно, американцы в целом такими не будут. Я очень стараюсь найти издателя для одной или нескольких из нескольких статей, которые я написал об этом деле. На данный момент я поместил одно в Houston Chronicle и одно в St. Louis Post-Dispatch, что не является большим достижением, но, по крайней мере, это означает, что некоторые редакторы заинтересованы в вас, чего, к сожалению, нельзя сказать о редакторах Little Rock, включая моего бывшего босса мистера Томаса Флетчера, которому я, к сожалению, рад сообщить, я подал заявление об отставке. Я очень надеюсь, что Associated Press, национальная служба новостей, примет лучшие из моих статей, чтобы они появились по всей стране. Теперь, если вас интересует Доринда, жалкая причина всего этого беспорядка, она довольно счастлива, живя здесь, в доме моего отца, и пытаясь посещать начальную школу Форт Стил, где, как мне сказали, у нее проблемы с чтением и пониманием, а также “со способностью ладить с другими”, но она делает успехи. Она шлет вам свои наилучшие пожелания, свои постоянные (то есть пожизненные) сожаления и свои “молитвы перед сном”. Иногда мне самому хочется помолиться. Вы правы, я вас не знаю и никогда не спрашивал, какого вы мнения о Высшем Существе, но я узнал о вас достаточно во время своей поездки, чтобы остаться подольше, и у меня сложилось впечатление, что вы сами не совсем молящийся человек. Если бы Бог существовал, Он (или Она), по крайней мере, позволил бы губернатору Хейсу выслушать историю Доринды, но он (и Она) этого не сделали. Я тоже не верю в губернатора Хейза. Я верю в тебя, Нейл. Я верю, что такие хорошие, храбрые, сильные и страстные мужчины, как вы, являются высшим проявлением жизни на этой земле ... После, конечно, деревьев. Если бы мы были деревьями, если бы у нас были корни, и мы были бы неподвижны, и мягко покачивались бы на весеннем ветерке, были бы мы счастливы? Возможно, но нас все равно могли бы срубить. Никто не собирается убивать тебя, моя дорогая. По крайней мере, пока я еще на ногах.

“Гвозди, ма френ, я слышу, как ты плачешь? Тебя тоже достала печаль? Плакать не хочется. Мы должны быть храбрыми, чувак. Мы должны смотреть музыке в лицо. Теперь ты вытри слезы, слышишь меня?”

Нейл не осознавал, что издал какой-либо звук, но он увидел, что на письмо Виридис упала капля воды, и это был не пот. Он был почти рад, что письмо, которое он написал для Кобба, чтобы тот переправил его ей тайком, которое, вероятно, сейчас лежало на столе начальника тюрьмы, никогда не дойдет до нее, потому что это была такая ничтожная, тупая, невежественная бессмыслица по сравнению с ее письмом. Единственная вещь, которую он сказал, которая хоть сколько-нибудь соответствовала красоте ее письма, была тогда, когда он был почти так же близок, как и она, к тому, чтобы прямо сказать: “Я люблю тебя”. Как он это выразился, или хитрил, не говоря прямо об этом? Да: он написал: “И я, и деревья будем любить тебя за это еще больше”, что было не то же самое, что сказать “Я люблю тебя“ или даже "Я и деревья тоже любим тебя“, а просто сказать ”Мы будем", как будто этого еще не произошло, но, вероятно, произойдет, если у всех нас будет шанс продержаться вечно. Подумав о деревьях, он вспомнил о древесном талисмане и вспомнил, где он его спрятал, выудил его, почистил и спрятал внутри доктора Худа. Чтобы воспользоваться утренним светом, он некоторое время читал "Доктора Худа", который был написан так, как будто настоящий врач проводил серию неформальных, но познавательных бесед с одним из своих пациентов. Нейл получил совет, что делать, пока его жена принимает роды. Случайно он прочитал: “В случае длительных родов прием небольшого количества горчичного масла усилит перистальтику желудка и, возможно, ускорит сокращения матки”. Найлу стало интересно, кто должен был пить горчичное масло, он сам или его жена? Вероятно, она. Он пролистал раздел Фармакопеи и прочитал: “Горчичное масло — сложный эфир изотиоциановой кислоты, полезный как противорастворимое, противовоспалительное, рвотное средство, а также для маскировки запаха от ищеек при побеге из тюрьмы”. Нейл резко тряхнул головой, перечитал определение и обнаружил, что при втором чтении в нем отсутствует последняя часть, и сказал себе, что начинает сходить с ума ... если уже не сходил с ума довольно давно. Вряд ли имело значение, что Виридис никогда не прочтет его просьбу о горчичном масле; он не смог бы использовать его сейчас, даже если бы у него был галлон. Он останется в этой дыре до тех пор, пока... Но, черт возьми, имело значение, что она никогда не прочтет его просьбу не присутствовать на казни. Каким-то образом он должен был сказать ей, что не хочет, чтобы она этого делала.

“ Как у тебя дела, Флисовый Мальчик? Ты подготовился ко встрече со своим Создателем? Нейл услышал знакомый голос, к которому ему уже довольно давно не приходилось прислушиваться.

“Ясу, Реберен Макфи, я шо сделал. Де Лауд сказал, Что возьмет меня в Свой ”аймс" и ни на йоту не позволит этому старому креслу испепелить меня".

“ Что ж, это хорошо, Флис, я действительно горжусь это слышать. Как насчет того, чтобы я почитал тебе сегодня утром что-нибудь из Священного Писания?”

- Я очень ценю, если ты это сделал, Реберен.

Нейл слушал Джимми Мака в гостях у Блох почти час, думая о том, что следующим придет его очередь и ему придется уступить последние лучи утреннего солнца Макфи, хотя он предпочел бы использовать это время для того, чтобы прочесть себе пару милых песен о любви, написанных Соломоном, особенно ту, о том, как прекрасны женские ножки в туфлях.

“Рад снова видеть тебя, брат Чисм. Я имею в виду, сейчас, я не имею в виду, что это хорошо, что ты вернулся в дыру смерти, я просто имею в виду, что это почти как возвращение домой. Верно? По своему опыту я знаю многих мужчин, которые на самом деле предпочитают находиться здесь, внизу, а не там, наверху. Там, наверху, у них есть проблемы, которых нет у вас здесь, внизу. Здесь, внизу, тоже как-то тихо и умиротворенно, тебе не кажется? Там, наверху, может быть что угодно, но только не это. Итак, я полагаю, у вас не было никаких откровений или передуманных мыслей, которые могли бы облегчить мне подготовку вас к встрече с Господом?”

Найлу потребовалось некоторое время, чтобы понять, что это был вопрос, а не простое наблюдение реальности, и, наконец, он сказал: “Хорошо, проповедник, я тебе скажу. Я немного поразмыслил и верю, что могу видеть Бога. Да, сэр, я вижу лик Бога так же ясно, как вижу вас, стоящих там, и самое замечательное, преподобный, что Бог - это она, я имею в виду, что она Женщина. Ты знал об этом?”

- Прошу прощения?

“Да, сэр, это так, потому что я говорю вам, и вам лучше в это поверить, что здесь все это время люди находились под ошибочным впечатлением, что Бог - это человек и отец. Но это не так. Нет, говорю тебе, она женщина и мать. Она лучшая мать, которая когда-либо была ”.

Джимми Мак ничего не сказал. Казалось, он рылся в своей памяти, чтобы вспомнить, встречал ли он когда-нибудь кого-нибудь, кто когда-либо говорил что-либо подобное, и, если да, то что он сказал в ответ. Но после того, как он порылся в уголках своей памяти, о которых совсем забыл, он ничего не смог найти. Наконец он сказал: “Что ж, брат Чисм, это очень интересно. Но ты ошибаешься. Хорошая Книга говорит нам насквозь, что Он - это он и человек, и Он принял облик человека, когда стал Сыном Человеческим и умер на кресте за наши грехи. Они никогда не вешали ни одну женщину на кресте”.

“Да, бедный Иисус был настоящим мужчиной, таким же, как я, но Бог был его матерью, а не отцом”.

“ Это богохульство, брат Чисм. Мне больно слышать, как человек говорит святотатственные вещи.

“Ты не обязан слушать”, - указал ему Наиль.

- Ты хочешь сказать, что мне здесь не рады в твое время мучений?

“Ты всегда можешь услышать, как я помогу тебе разобраться в сексе Бога”.

Джимми Мак больше не приходил, или, скорее, он не заходил в камеру Нейла, когда приходил навестить Фли, и это продолжалось недолго, потому что Фли забрали на "Олд Спарки" 14апреля. Казалось, все, чего они ждали, - это кого-то достаточно сильного, чтобы поднять его туда. Конечно же, как и опасался Короткая Нога, замена Толстяка Гейба ничуть его не улучшила. Во-первых, он был таким же толстым. Его звали Гиллеспи Горэм, и с самого начала Нейл думал о нем как о Толстяке Джилле, но в первый раз, когда он назвал его так, Толстяк Джилл ударил его по лицу и сломал один из зубов. Толстяк Джилл не бил ни спереди, ни тыльной стороной ладони, как это делал толстяк Гейб. Он просто сжал кулак рядом со своей щекой, а затем ударил им прямо в лицо жертвы. “ Назови меня толстяком еще раз, ” предложил он. Нейл этого не сделал.

Помимо собственной казни, Найлу следовало ожидать двух вещей: во-первых, ему, вероятно, придется стать свидетелем казни Фли на электрическом стуле, и, во-вторых, Виридис тоже может быть там, и он сможет сидеть рядом с ней. И действительно, когда Толстяк Джилл и Короткая Нога пришли за Блохами перед заходом солнца 14 апреля-го апреля, охранники сначала надели на Наиля наручники и отвели его наверх, а затем вернулись за Блохом, которого пришлось практически нести, он так сильно сопротивлялся и кричал. Нейл занял свое обычное место в зоне для свидетелей и стал ждать Виридис, пока подойдут другие свидетели. Охранникам удалось привязать Фли к стулу, но они не стали затыкать ему рот кляпом, в чем он нуждался больше всего; он заглушал как попытку Джимми Мака произнести “Отче наш, Сущий на Небесах”, так и попытку Нейла поправить его: “Наша мать, Сущая на Небесах...” Виридис так и не появилась. Неужели фотографию Фли не стоило помещать в газете? Но потом Нейл вспомнил, что Виридис уволилась из газеты. Может быть, она пыталась прийти, но ее не пустили.

Прямо перед концом Фли, очень смуглый мужчина лет тридцати, казалось, узнал Нейла. Он перестал молить о пощаде, посмотрел Нейлу прямо в глаза и сказал: “Разве ты не Нейлс? Я никогда раньше тебя не видел. Ты Нейлс, не так ли?” Нейл кивнул. “Нейлс, не мог бы ты сыграть для меня на своем маф фоггане? Не мог бы ты сыграть ”Низко качайся, милая колесница"?"

“ Заткнись, ниггер, ” сказал начальник тюрьмы Берделл. - У тебя есть какие-нибудь последние слова?

“Я их говорю”, - сказал Фли. “Я прошу Найлза сыграть для меня на его мафе фоггане”.

“ У него нет губной гармошки, ниггер. Извини. Надзиратель Берделл поднял руку и опустил ее, а Бобо нажал на выключатель, и свет потускнел, и динамо-машина загудела, и Нейл очень внимательно наблюдал за каждым подергиванием тела Фли, чтобы тот точно знал, чего ожидать от своего собственного тела еще через шесть дней. Когда некоторое время спустя Бобо снова включил выключатель, надзиратель Берделл жестом попросил Дока Годе посмотреть, жива ли еще жертва. Док Год взял стетоскоп и приложил его к горячей груди чернокожего мужчины, но прежде чем он успел прислушаться, все они услышали эти слова, напевающие изо рта чернокожего человека: “... Возвращайся ко мне домой! Све хинг лоу, све хит ча отт!” Начальник тюрьмы Берделл ткнул пальцем в Бобо, и Бобо снова включил сок и оставил его включенным.

Когда свидетели уходили, начальник тюрьмы как ни в чем не бывало сказал Найлу: “Ты следующий”.

“ Да, ” сказал Нейл. Он повысил голос, чтобы Бобо мог слышать. “И когда ты включишь эту штуку, не выключай ее, пока я не стану черным, как блохи”.

“Все еще думаешь, что сможешь взять с собой нескольких из нас?” - спросил начальник тюрьмы.

Нейл знал, что не сможет, и там, в яме смерти, он думал об этом. Они никогда не приносили ему ни ножа, ни вилки, ни ложки, чтобы поесть. Все, что он получал, - это кукурузный хлеб и жирное мясо, которое ему приходилось есть пальцами, а если и был коровий горох, то в чашке, которую он должен был вернуть. Вдвойне прискорбно, что импульсивный жест Тимбо Реда не только обрек мальчика, но и лишил Гвоздя оружия, которое он намеревался взять с собой на скамью подсудимых. Все мысли, которые Нейл вложил в подготовку к своим последним минутам, должны были быть пересмотрены. По крайней мере, если это было каким-то утешением, теперь он знал, что Виридис там не будет, не потому, что он попросил ее остаться дома, а потому, что они не пустили бы ее внутрь. Так что это были бы только он и его восемь или девять свидетелей-мужчин, Толстяк Джилл и Короткая Нога, начальник тюрьмы и Бобо. И Джимми Мак. Нейл понял, что для того, чтобы иметь хоть какую-то надежду, ему лучше попытаться найти хорошую сторону в Джимми Маке и снова изменить пол Бога на мужской.

Но Джимми Мак так и не появился снова, пока его присутствие не потребовалось для казни. И Бог остался женщиной, невидимой, но доброй, Которая послала Нейлу небольшое благословение в виде общения с Тимбо Редом в последние дни жизни Нейла. Конечно, это было смешанное благо: это означало, что Тимбо Ред был признан виновным в убийстве Толстяка Гейба первой степени и должен был быть за это казнен (в те дни убийство полицейского или сотрудника “исправительного учреждения” считалось худшим из всех преступлений). Почти сразу после того, как Фли был переведен из камеры смертников, в нее поселили Тимбо Реда. Но мужчина и мальчик были соседями в течение двух ночей, прежде чем кто-либо из них обнаружил присутствие другого. Однажды утром Нейл долго прислушивался к знакомому звуку, прежде чем, наконец, узнал, что это такое: скрип-скрип угольного карандаша по листу бумаги. Первым раздался голос Гвоздя: “Значит, они разрешили тебе оставить свой блокнот для подачи?”

“ Гвозди? Это ты в таре, Гвозди?

“Ага”.

“Нейлс, мне очень жаль, что я засунул твой нож за это. Как думаешь, теперь ты сможешь использовать это для того, к чему стремился, родич?

“ Думаю, что нет, Тим. Но это нормально. Мне просто жаль, что эта чертова штука вообще была у меня. Если бы у меня этого не было, ты бы не оказался в смертельной яме.

“ Черт. Этот Толстый Гейб тебя бы убил.

“ Не-а, сынок, он был еще не совсем готов к этому. Тебе не следовало делать то, что ты сделал, Тим. Я бы оценил это, но они не призывали тебя соваться в лак-тет.

Тимбо Ред помолчал, обдумывая это, а потом сказал: “Знаешь что? Меня зовут не Тим. Но и не Тимбо Ред тоже. Именно так они меня и называют”.

“ Шор, ” сказал Нейл. “ Меня тоже зовут не Нейлс. Это просто старый Нейл. Никаких Нейлсов. Это старое знакомое имя”.

“То, что я и предполагал. Там, откуда я родом, их звали Гвоздями”.

“ Как тебя зовут, сынок? Я не помню.

“ Хит - Эрнест. Эрнест Боденхаммер. Но с именем лак тет тебе будет удобнее называть меня Тим.

- Нет, я буду называть тебя Эрнестом, если хочешь.

- А я буду звать тебя Гвоздем.

В "дыре смерти" Нейл Чисм и Эрнест Боденхаммер познакомились ближе, чем за месяцы, проведенные наверху, в казармах. Здесь, внизу, у них было уединение. Не было никого, кто мог бы их услышать. Верный слуга приходил три раза в день за кукурузным хлебом и коровьим горохом, и примерно раз в день Коротконогий или Толстый Джилл спускались вниз и заглядывали, чтобы убедиться, что они оба еще живы и не прогрызли свои прутья.

Они разговаривали все время, за исключением утреннего солнечного света, которым Эрнест пользовался, чтобы рисовать, а Нейл - чтобы читать; в самые темные часы они разговаривали, и еще до того, как наступило 20-ечисло, они знали друг о друге почти все, что стоило знать. Только поздно вечером в первый день после того, как они узнали друг друга, поток их разговоров временно иссяк, и Нейл вызвался сыграть несколько мелодий на своей губной гармошке. Он спросил, есть ли у Эрнеста что-нибудь любимое, и по просьбе Эрнеста сыграл “Огонь на горе”, “Ад разверзся в Джорджии” и “Большеухий мул”.

Когда он играл последнюю мелодию, Эрнест прервал его: “Эй, Гвоздь! Из чего сделана эта губная гармошка?”

Нейл перестал играть. - Из чего сделан?

“ Ага. А в ней не осталось немного металла?

Нейл изучал "Хонер". “Ну да, на самом деле, он почти полностью металлический, за исключением платы”.

- На ней были какие-нибудь металлические пластины?

- Да, у нее есть пара тарелок.

“У меня есть идея”, - сказал Эрнест. - А ты не мог бы разорвать ее на части и сделать себе нож из одной из этих тарелок?

Нейл задумался. “Черт возьми, я мог бы сделать с ней два удара ножом, но не собираюсь. От него больше не было бы пользы в качестве губной гармошки”.

“Что ты предпочитал - прежнюю жизнь или прежнюю музыку?”

“Эрнест, ты неправильно понял идею. Если бы у меня был нож, я бы не смог спастись сам, я бы просто убил добрых нескольких других, прежде чем они переключились на меня.

- Это лучше, чем ничего, не так ли?

-Я раньше так думал. Я уже не так уверен.

Но прежде чем он смог заснуть той ночью, Нейл провел немало времени, держа Хонер в одной руке, перебирая его пальцами и размышляя. Ему, конечно, не хотелось бы ее рвать, но все равно через три дня от нее не будет никакой пользы. Этого времени было достаточно, чтобы взять одну из металлических пластин и заточить ее о цементный пол? Даже если бы это было так, получившееся оружие не было бы таким прочным или опасным, как нож, который был у него раньше.

На следующее утро после завтрака, когда Эрнест рисовал, Нейл спросил: “Из чего ты готовишь кувшин сегодня утром?”

- Старина Спарки, - сказал Эрнест.

“Я и не знал, что ты когда-нибудь видел это”, - сказал Нейл.

“ Нет. Я просто представляю, как это выглядит. Но мне может понадобиться твоя помощь. Помнишь, как ты говорил мне раньше, когда я пытался нарисовать это мелом на полу? Что ты читаешь сегодня утром?”

“Я не читаю”, - заявил Нейл. “Я разбираю свою губную гармошку”.

Весь день и всю ночь, пока они разговаривали, Нейл затачивал одну из металлических пластин о цементный пол. Он был нетерпелив и не сделал это тихо, но их голоса перекрыли звук царапанья. “Расскажи мне, что такое лакские овцы с изюмом”, - попросил Эрнест, и Нейл рассказал мальчику об искусстве и науке разведения овец. Он начал с самой земли: необходимо было иметь хорошо дренированные пастбища, потому что овцы не выносят сырости. Старые, постоянные луга были лучше искусственных, потому что, если оставить Природу в покое, Она даст вам большее разнообразие трав. Лучшие пастбища обращены на юг, но имеют окаймление из деревьев, дающих тень овцам в самую жаркую часть дня. Оттенок должен быть зеленым или пурпурно-зеленым, темным, сухим и прохладным.

На следующий день, который, по его подсчетам, был 18 апреля-го (сейчас у него не было календаря, просто хорошее чувство времени), он довольно четко определил форму кинжала и начал затачивать его край о подошву своего ботинка, рассказывая мальчику о разведении овец: правильный отбор барана, выбирающего его не потому, что он самый большой или тяжелый, а потому, что у него хорошая шерсть и фигура; сведение барана и овцы; правильное время и место для случки.

Эрнест задавал вопросы. - Насколько большой Питер у барана?

Нейл рассмеялся. - Разве ты никогда не видел овец в окрестностях Тимбо?

“ Насколько я слышал, их не поднимают так высоко. А что, у барана Питер намного больше, чем у человека?

- Не больше твоего, - заверил его Нейл.

- Ты расскажешь? - спросил я. Эрнест задумался и замолчал, но в конце концов понизил голос и спросил: “Тебе когда-нибудь хотелось сесть на йо?”

Настала очередь Нейла помолчать, прежде чем он сказал: “Ну, берегись. Я думаю, любой парень так поступил бы”.

“ Но делал ли я это когда-нибудь? - Спросил Эрнест и подождал. Он подождал довольно долго, прежде чем сменить тему. - Нейл, ты ведь никогда не был женат, не так ли?

Нейл прочистил горло. - Нет, думаю, что нет.

- У него когда-нибудь была женщина?

Нейл задумался. Он сказал: “Да. Я так и сделал”.

- Скажи мне, что это по-лакски.

- Ты никогда этого не делал?

“Однажды я был очень близок к этому, но она передумала. Та, с которой ты согласилась?”

“Она была послушной”. Нейл вспомнил и улыбнулся. “На самом деле, это был ее идеал”.

- Расскажи мне все об этом, чтобы я мог нарисовать питчера.

- Хочешь, чтобы они делали это?

“Да, расскажи мне, как она сидела, или легла, или куда она сложила колени и руки, и все такое прочее. Расскажи мне, как ты опустился на колени и все такое. На тебе была прежняя одежда?”

Итак, Нейл говорил, описывал и повествовал, и он слышал, как угольный карандаш Эрнеста выбивал "скрич-скрич". Эрнест время от времени перебивал вопросами. Было темно? На каком расстоянии стояла та угольно-масляная лампа? Какие чехлы были под ними? Они натягивали на них какие-нибудь чехлы? Какого цвета были ее волосы? Не могли бы вы сказать, волосы внизу были того же цвета или светлее? У Эрнеста была сотня вопросов, прежде чем они оба закончили.

- Хотел бы я увидеть твоего питчера, - заметил Нейл.

“Это не самый лучший мой вариант”, - размышлял Эрнест. “Но сойдет. Выглядит так же, как ты. Или так, как я тебя помню. Ты как-нибудь изменилась с тех пор, как я видел тебя в последний раз?

“Немного старше, вот и все”.

И где-то ночью, когда бессонница заполнила его голову мыслями о послезавтрашнем дне, Нейл слушал, как Эрнест занимается любовью со своим воображением и с самим собой. Это продолжалось некоторое время. Нейл подумал, что есть хотя бы призрачный шанс, что казнь мальчика может быть отложена. Ему было всего шестнадцать, и, возможно, губернатор сжалится и смягчит наказание Эрнеста так, как он не смог бы поступить со взрослым осужденным насильником вроде Нейла. Эрнест был очень умен, и если бы ему заменили пожизненное заключение и отправили в Такер, возможно, у него хватило бы ума когда-нибудь сбежать и, возможно, стать овцеводом в каком-нибудь далеком месте, где они с Ринди могли бы жить долго и счастливо. Нейл сказал себе идти вперед и закончить рассказывать Эрнесту все то, что он хотел, чтобы тот рассказал Виридис, на случай, если у него когда-нибудь появится такая возможность.

19-гочисла, за день до запланированной казни, он это сделал. Эрнест долго внимательно слушал, вспоминая все это, прежде чем перебить: “Что заставляет тебя думать, что у меня когда-нибудь появится шанс рассказать ей что-нибудь из этого? Старина Спарки надерет мне задницу в первый день мая ”.

Нейл в последний раз затачивал лезвие. Он проверил его большим пальцем. “ Никогда не знаешь наверняка, - сказал он. Он начал разрезать манжету своих брюк, чтобы распутать нитку для шнурка, на который можно было повесить лезвие на шею. Он услышал шум и быстро спрятал лезвие под покрывало. Толстый Джилл и Короткая Нога вошли в его камеру вместе с белым доверенным лицом, в котором Нейл узнал заключенного-парикмахера, неся ножницы, кружку для бритья и ремень. Толстяк Джилл передал бритву парикмахеру, предварительно надев на Гвоздя наручники и предупредив его сидеть абсолютно неподвижно. Ножницами парикмахер подстриг столько отросших волос Наиля, сколько смог; Наиль подумал, что в это время года ему следовало бы стричь своих собственных овец, если они у него еще остались; он смотрел, как волосы падают ему на колени и на пол, короткие пряди седых вперемешку со светлыми. Затем цирюльник намылил Наилю голову и побрил ему череп. Он работал быстро и не очень осторожно; Нейл почувствовал, как его дважды порезали, и почувствовал, как за ушами потекла кровь.

“ Хочешь зеркало? - Спросил толстяк Джилл, когда парикмахер закончил.

Нейл поднял средний палец своей закованной в кандалы руки и держал его прямо, выставляя толстяку Джиллу на посмешище.

Когда они ушли, послышался голос Эрнеста: “Что они с тобой сделали?”

- Побрил голову, - сказал Нейл.

-Что они тогда сделали?

Нейл понял, что мальчик не имеет ни малейшего представления о том, как работает процесс поражения электрическим током, и он засомневался, стоит ли объяснять это. Поможет ли это Эрнесту подготовиться? Или это просто напугало бы его еще больше, чем он уже был, хотя он так старался казаться, что это не так? Внезапно Найлу пришла в голову мысль: завтра, когда они отведут Найла наверх, они возьмут с собой и Эрнеста в качестве свидетеля, и казнь Найла будет первой казнью, которую мальчик увидит. Он также понял, что если Толстяк Джилл и Короткая Нога смогут удержать Нейла так, что он не сможет дотянуться до своего ножа, Эрнест доберется до него и сделает с Толстяком Джиллом и другими мужчинами то же самое, что он сделал с Толстяком Гейбом. Нейл этого не хотел. Поскольку они все равно собирались убить парня из "Олд Спарки", Эрнест, вероятно, решил бы, что ничего не изменится, если он умрет, пытаясь помочь Нейлу забрать с собой как можно больше людей. Нейл не мог этого допустить.

“ Сынок, ” обратился Нейл к Эрнесту, - я собираюсь точно сказать тебе, что они заставят тебя посмотреть завтра на закате. Я хочу, чтобы вы знали только то, что вы увидите, включая то, как я собираюсь убить нескольких из них первыми, особенно начальника тюрьмы Берделла и этого палача, сукина сына по имени Бобо. Но прежде чем я скажу вам, я хочу, чтобы вы пообещали мне одну вещь: вы будете продолжать сидеть там и пальцем не пошевелите, чтобы помочь, или встать у меня на пути, или навлечь на себя еще больше неприятностей, чем у вас уже есть. Ты обещаешь?”

OceanofPDF.com


Вкл

But Эрнесту Боденхаммеру не разрешили присутствовать при исполнении Nail Chism. Позже Том Флетчер сказал ей, что начальник тюрьмы хотел включить Эрнеста, потому что было принято, чтобы приговоренный наблюдал за всеми казнями на электрическом стуле, чтобы дать ему возможность самому прочувствовать это, но на этот раз начальник тюрьмы сделал исключение, потому что, учитывая то, как Эрнест убил Габриэля Маккристиана из-за Найла, молодой человек вполне мог устроить беспорядки во время казни. И кроме того, начальник тюрьмы указал Тому, что на самом деле там не было места: зона для свидетелей была заполнена. Все двенадцать стульев были заняты репортерами. Начальнице тюрьмы Харрис Берделл даже пришлось прогнать нескольких опоздавших, включая саму Виридис, которая опоздала не потому, что ей потребовалось так много времени, чтобы убедить Тома Флетчера выдать ей журналистское удостоверение, и не потому, что ей понадобилось больше времени, чтобы собраться с духом, а потому, что она безуспешно пыталась убедить начальника тюрьмы Берделла, что хочет присутствовать как добросовестная журналистка, а не как “возлюбленная” осужденного, как начальник тюрьмы настаивал на том, чтобы называть ее. Он отказался впустить ее, но воспользовался в качестве предлога многолюдным присутствием репортеров из Arkansas Gazette и ее конкурента Arkansas Democrat, Houston Chronicle, Post-Dispatch и Globe-Democrat (оба из Сент-Луиса), Memphis Commercial Appeal, New Orleans Times-Picayune, Kansas City Star, Associated Press и, насколько мог судить любой репортер, из самых дальних уголков мира. путешествовал, Конституция Атланты. Она надеялась заполучить по крайней мере одного представителя с Востока, но человек из "Washington Star" опоздал на поезд, а "Philadelphia Inquirer" в последний момент решила, что в Пенсильвании есть новости покрупнее.

Сам Том Флетчер представлял Arkansas Gazette, а потом подошел к своей машине, где Виридис должна была ждать, и рассказал ей об этом. “Команда комнаты смерти”, по его словам, была застигнута врасплох. Начальник тюрьмы Берделл ничего не подозревал, пока первый репортер из Times-Picayune не прибыл в его офис всего за час до того, как должна была состояться казнь, и не попросил об интервью с осужденным. Начальнику тюрьмы Берделлу пришлось объяснить ему и следующим восьми репортерам, постучавшим в его дверь, что осужденным не разрешается разговаривать ни с кем, кроме министра и самого начальника тюрьмы, в день казни. Это была традиция, если не железное правило. Поэтому некоторым репортерам пришлось довольствоваться интервью с начальником тюрьмы Берделлом, задавая ему такие сложные вопросы, что он на каждый из них отвечал: “Я всего лишь начальник тюрьмы, выполняющий свой долг. Я не приговаривал Чисма к смертной казни, и не мое дело его прощать.

Другие репортеры загнали палача, мистера Ирвина Бобо, сорока двух лет, который очень походил на киноактера Чарльза Чаплина и от которого пахло спиртным, в угол и попытались задать ему вопросы. Он не смог придумать стандартный ответ, как начальник тюрьмы, но были процитированы его слова: “После этого я больше не собираюсь убивать белых мужчин. Я хорош только в убийстве ниггеров. Если они хотят убивать еще белых мужчин, им придется нанять кого-нибудь другого”.

Репортерам удалось разыскать двух охранников, Джеймса Фанчера и Гиллеспи Горэма, и задать им несколько вопросов. Их босс смог предупредить их всего за несколько минут, сказав, чтобы они надели галстуки, причесались и не говорили никаких глупостей. Тридцатиоднолетний Гиллеспи Горэм, довольно тучный мужчина, в прошлом патрульный полиции Литл-Рока, решил проблему, неоднократно отвечая на вопросы словами “Я ничего не знаю”. Джеймс Фанчер, тридцати семи лет, выглядевший калекой, у которого одна нога короче другой, был готов поговорить и даже описать последние часы осужденного, которые были проведены в беседе с другим осужденным (или молодым человеком) в соседней камере.

Затем репортеры набросились на священника, преподобного Джеймса С. Макфи, пятидесяти двух лет, который объяснил, что не связан с какой-либо конкретной церковью и считает себя неденоминационным, хотя и неравнодушен к баптистам. Он был штатным сотрудником железной дороги Сент-Луис и Айрон Маунтин, работал кондуктором на перегоне Тексарка, но несколькими годами ранее он получил “призыв” удостовериться, что все осужденные, как черные, так и белые, обрели окончательный покой, зная, что Бог любит их и готов простить им их преступления, если они исповедуются и признают Иисуса Христа своим Спасителем. Нет, этот нейл-чизмист ни в чем не признавался. Он был атеистом. Ну, не совсем атеист, потому что в конце концов он действительно исповедовал какую-то веру в Бога, но он придерживался еретического представления о том, что Бог - это женщина. Преподобный Макфи сопровождал Нейла Чисма на его предыдущей “последней миле” к электрическому стулу, и он сопровождал в общей сложности тринадцать человек, все, кроме двух, цветной расы, на их последней миле к электрическому стулу с момента его изобретения, и он никогда не видел, чтобы осужденный подходил к креслу так холодно, как это делал Нейл Чисм, что, по мнению преподобного Макфи, вероятно, было признаком вины: Чисм знал, что заслужил то, что получил. И да, на этот раз министр надеялся, что казнь будет приведена в исполнение.

Когда Том Флетчер прибыл, чтобы занять свое место в зоне для свидетелей, он заметил, что у всех остальных мужчин были журналистские удостоверения, засунутые за ленты фетровых фетровых шляп, и ему пришлось некоторое время рыться в бумажнике, чтобы найти свое журналистское удостоверение, которым он не показывал, не говоря уже о том, чтобы носить, уже несколько лет. Он положил его в шляпу и занял свое место в заднем ряду складных стульев.

Наконец железная дверь со скрипом отворилась, и вошли охранники Горэм и Фанчер вместе с заключенным, а за ними преподобный Макфи. Среди закаленных журналистов раздался громкий коллективный вздох при виде приговоренного, хотя первая мысль Тома Флетчера, как он признался Виридис, была такова: что могло привлечь его в этом парне? Запястья Чисма были сведены очень низко, над пахом, как будто защищая свои интимные части тела. Это был очень высокий мужчина, его плечи были несколько сутуловаты, вероятно, решил Том, в результате длительного пребывания в согнутом положении, хотя казалось, что тяжесть наручников на запястьях оттягивала его руки и плечи.

Чисм посмотрел на свидетелей и перевел взгляд с одного лица на другое, как будто искал кого-то. “Ты, наверное”, - сказал Том. Его голубые глаза, отметил Том, были единственной привлекательной чертой его лица, контрастирующей с долговязым телосложением, лысым костлявым черепом, избитым лицом и отсутствующими зубами ... Хотя последнее стало очевидным только после того, как он, вглядевшись в лица репортеров, улыбнулся. “Я не знаю, почему он улыбнулся. Он был рад, что тебя не было там?”

Начальник тюрьмы обратился к заключенному. “ Что ж, Чисм, на этот раз у тебя их точно двенадцать. Сосчитай. Они все известные журналисты из большого города. Посмотри на них. Ты знаменитость, Чисм!”

Тому Флетчеру было ясно, что надзирателю нравится эта сцена, и он, вероятно, выжмет из нее все, что в ее силах. Начальник тюрьмы даже повернулся лицом к репортерам и “представил” им Чисма, протянув руку ладонью вверх под талию Чисма и слегка поклонившись репортерам, как директор циркового манежа, представляющий своего звездного артиста. Том сказал, что не удивился бы, если бы Чисм начал показывать какие-нибудь трюки именно в этот момент ... Но трюк пришел позже.

Странным тогда, по словам Тома, было то, что представитель "КонституцииАтланты" начал хлопать в ладоши. Том знал его и выпивал с ним ранее в тот день, но мужчина не был пьян. Возможно, его аплодисменты были вызваны нелепым поклоном начальника тюрьмы. Как бы то ни было, один за другим остальные репортеры положили свои блокноты на колени и тоже начали хлопать. Том присоединился к ним, говоря себе, что он хлопает, вероятно, по той же причине, что и все остальные: что они восхищаются им как человеком, зная, что он невиновен и идет к цели смело, без страха, трусости или истерики. Начальник тюрьмы казался ошеломленным этим продолжающимся взрывом аплодисментов, пока, наконец, он сам не начал хлопать. То же самое сделал один из охранников. Единственными людьми в комнате, которые этого не сделали, были министр и палач, которые выглядели смущенными, как будто знали, что должны хлопать, но не знали как.

Чисм не поклонился. Том не удивился бы, если бы поклонился. Том был удивлен тем, что сделал Чисм: он заговорил с ними. “Я благодарю вас”, - сказал он. “Я искренне благодарю вас. Я надеюсь, что вы, ребята, найдете хорошую статью для старых газет. Я надеюсь...”

“Заткнись, Чисм”, - сказал начальник Берделл. “Ты не должен был с ними разговаривать”.

“Дайте ему говорить!” - завопил человек из “Кроникл”, и остальные сказали: "Да, начальник, дайте ему говорить".

“ Ну, ладно, ” сказал Берделл. - Во всяком случае, ему позволено сказать несколько последних слов. Скажи им свои последние слова, если хочешь, Чисм.

А Нейл-Чизминг продолжался. “Я надеюсь, что, пока вы здесь, вы потрудитесь разузнать кое-что о мальчике по имени Эрнест Боденхаммер, которому нет еще и шестнадцати лет, и он сам ждет внизу смерти в этом кресле. Он просто деревенский парень из Оле Озарка, как и я, но у него талант, о котором я и мечтать не мог: он рисует как ангел, хотя я когда-либо видел, чтобы рисовал только один ангел, и я рад видеть, что ее сегодня здесь нет ”.

Заговорил надзиратель. “Ну что ж, хватит, теперь о чисме”.

“Пусть говорит!” - сказали все остальные, а начальник тюрьмы пожал плечами и достал свои часы.

“ Другие заключенные зовут его Тимбо Ред, ” продолжал Нейл Чисм, “ потому что у всех нас есть прозвища, как будто парню нехорошо называть свое настоящее имя. Я думаю, мы полагаем, что настоящее имя человека - это то, из-за чего он попал в беду, и пока у него игровое имя, он может притворяться невиновным. Теперь, вы, ребята, знаете, что мне не нужно притворяться невиновным. Но я хочу рассказать вам о Тимбо Реде, или Эрнесте Боденхаммере, и надеюсь, вы напишете его историю. Он не невиновен в убийстве охранника, потому что он действительно убил этого охранника по имени Толстяк Гейб Маккристиан, который убил больше людей, чем когда-либо было на электрическом стуле ”.

“Хватит, Чисм”, - настоял начальник тюрьмы Берделл и обратился к свидетелям: “Мне очень жаль, джентльмены, но если бы вы дали ему шанс, он бы разговаривал с вами с этого момента до полуночи”.

- Тогда у нас есть время до полуночи, - поднялся со стула представитель Отдела коммерческих обращений. Дай ему выговориться.

Надзиратель поднял свои карманные часы и повернул к ним циферблат. - Его должны казнить на закате, а время уже почти пришло.

Человек из газеты “Сент-Луис пост-диспатч” встал и притворился, что читает по своим записям: "Начальник тюрьмы Харрис Берделл отклонил законную просьбу прессы дать осужденному минуту, чтобы закончить заявление, заставляющее задуматься".

“ Ладно, черт возьми, ” сказал Берделл. “ Но следи за своим языком, Чисм. Следи за тем, что говоришь, и не распространяй кучу лжи ”.

“Это не ложь, что Эрнест Боденхаммер не заслуживает смерти за то, что положил конец жизни этого сукиного сына-убийцы, Толстяка Гейба Маккристиана!” - Сказал Нейл с единственной вспышкой эмоций, свидетелем которой им довелось стать. Затем, более спокойно, он продолжил: “Теперь, может быть, вы, ребята, думаете, что это ничего не меняет, но я просто надеюсь, что у вас будет возможность увидеть несколько его питчеров, которые он нарисовал, а затем скажите мисс Виридис в понедельник, что я надеюсь, что она сделает для него все, что в ее силах, и я очень ценю то, что она сделала для меня”.

Затем наступило молчание. Репортеры ждали, что он продолжит, но он этого не сделал. Начальник тюрьмы Берделл спросил его: “Это были твои последние слова, Чисм?”

“Нет”, - сказал он. “Вот это: скажи ей, что я и деревья будем любить ее вечно.”

“Ладно, ребята, пристегните его”, - сказал начальник тюрьмы Берделл двум охранникам, и они подвели его к электрическому стулу и заставили сесть, и охранник по имени Горэм снял с него наручники, в то время как охранник по имени Фанчер закрепил одну из его рук старым черным кожаным ремнем, который, казалось, был отрезан от упряжи мула. Чисм сделал короткое движение, словно собираясь сопротивляться, но сам надзиратель нервно помогал им удерживать его, пока не было завершено связывание его рук, а затем и ног. Начальник тюрьмы прошептал приговоренному что-то, чего репортеры не могли расслышать. Затем он посмотрел на палача и спросил: “Готов, Бобо?”

Мистер Ирвин Бобо, несмотря на свое опьянение, был достаточно здравомыслящим, чтобы кое на что указать начальнику тюрьмы: “Вы еще не накрыли его, босс”.

“ О, ” сказал Берделл. “ Верно. Он махнул коротконогому охраннику, чтобы тот надел металлический колпак на голову приговоренного и закрепил его под подбородком. “Ну вот, теперь”. Том Флетчер испытал сочувственную дрожь, когда стальной колпак коснулся бритой головы мужчины. Начальник тюрьмы и охранники отошли от кресла. Мистер Бобо поднял руку, чтобы взяться за рукоятку выключателя.

Человек из газеты "Сент-Луис пост-Диспатч" снова встал и начал читать: “Прошлой ночью штат Арканзас приговорил к смерти на электрическом стуле невиновного человека, двадцатисемилетнего Найла Чисма. Его судили и признали виновным в нападении на молодую белую женщину, которая позже призналась, что он был ошибочно осужден на основании ее показаний. Апелляции к губернатору Джорджу У. Хейсу не привели ни к помилованию, ни даже к отсрочке казни. Делегация газетчиков в последнюю минуту обратилась с апелляцией непосредственно к начальнику государственной тюрьмы Харрису Берделлу, но мистер Берделл остался при своем мнении, что негативная огласка, вызванная этим, вероятно, будет стоить ему работы...”

“Ладно, черт возьми! -крикнул я. - Закричал Берделл, сильно покраснел и встал перед галереей прессы, уперев руки в бока, и сказал: “Вы, ребята, очень затрудняете мне выполнение моих обязанностей под присягой! Снова и снова я говорил вам, что у меня нет никакой власти остановить эту казнь, и я не собираюсь ее останавливать! Он повернулся и махнул рукой. “Бобо, положи руку обратно на выключатель!” Начальник тюрьмы указал дрожащим пальцем на осужденного. “Вы все продолжаете говорить о том, что он такой невиновный! Позвольте мне просто показать вам, джентльмены, насколько он невиновен! То дело, о котором он продолжал трепаться, о том, что его панк-приятель Тимбо Ред Боденхаммер убил одного из моих людей, было связано с письмом, которое он пытался тайком вынести из моей тюрьмы, пытаясь передать его той самой своей возлюбленной, о которой он постоянно говорит, мисс Виридис Мандей, в котором он сказал ей, я цитирую!” Надзиратель порылся в каждом из карманов своего пальто, прежде чем нашел письмо, которое искал, затем начал читать из него, сначала нащупав очки, чтобы водрузить их на место. “Я полагаю, вы знаете, что если они попытаются избрать меня" — это так, джентльмены, так— "изберите меня, я намереваюсь убить как можно больше людей заранее, и я полагаю, вы также знаете, как я намереваюсь это сделать ". Итак, джентльмены, нам удалось перехватить это письмо с угрозами, пожертвовав жизнью моего лучшего охранника, и я тщательно следил за этим человеком Чисмом и пытался определить, как именно он намеревался убить как можно больше из нас. Это касается и вас, джентльмены. Он намеревался убить как можно больше из вас. И как он намеревался это сделать?

Начальник тюрьмы позволил своему риторическому вопросу вызывающе повиснуть в воздухе на долгое мгновение. Несколько репортеров пытались записать слова начальника тюрьмы так же быстро, как он говорил, и он говорил очень быстро: “Я скажу вам, как! Мы обнаружили, что последние несколько дней он точил в своей камере кусок металла, стальную пластинку, вот такую длинную, вынутую из губной гармошки. Его молодой панк Тимбо Ред убил моего хорошего друга Маккристиана предыдущим кинжалом, который Чисм носил на веревочке на шее довольно долгое время, вероятно, с тех пор, как мы в последний раз пытались казнить его на электрическом стуле. Поэтому мы заподозрили, что Чисм может попытаться сделать себе еще один кинжал. Без ведома ни его, ни его приятеля-панка Боденхаммера, мы шпионили за ними всю прошлую неделю. Нейл Чисм пошел и заточил кусок металла в виде кинжала, который затем привязал к шнурку у себя на шее, намереваясь в последний момент вытащить этот кинжал и убить меня, тебя и стольких из нас, сколько сможет! Итак, невиновен ли?

В комнате было так тихо, что можно было слышать гудение электрической динамо-машины. По крайней мере, Том Флетчер думал, что это "динамо", но он не был так уверен.

Никто не ответил надзирателю, который вызывающе огляделся по сторонам, словно ожидая ответа. “Мы все знали, что будет дальше”, - сказал Том. Надзиратель Берделл двинулся к Чисму, говоря: “К счастью, мы привязали его к стулу прежде, чем он успел вытащить свой нож и применить его против нас. Но давайте взглянем на это и убедимся, насколько это смертоносно!”

Размашистым движением надзиратель протянул руку и схватил Нейла Чисма за воротник рубашки и буквально полностью сорвал рубашку, обнажив голую грудь Нейла Чисма и шнурок на его шее. Но на шнурке не было кинжала — только какой-то маленький медальон или украшение, похожее на брелок для часов в форме ... возможно, дерева.

И то, что он принял за гул динамо-машины, с удивлением решил Том Флетчер, было каким-то особенным видом отдаленного пения, как будто хор пел внизу, за Стенами, или, нет, не внизу, а где-то среди деревьев.

Джентльмен из "Сент-Луис пост-Диспатч" встал в третий раз и закончил читать свою статью: “Театральная демонстрация в последнюю минуту взвинченным начальником тюрьмы не смогла убедить представителей прессы в том, что невиновный человек на самом деле был отчаянным головорезом. Надзиратель казался совершенно ошарашенным, когда кинжал, который он намеревался показать, не материализовался. Он недоверчиво посмотрел на обнаженную грудь Найла Чисма, затем даже перевел взгляд за спину мистера Чисма, как будто у него за спиной мог висеть пропавший кинжал. Затем начальник тюрьмы в ужасе посмотрел на репортеров. Большинство присутствующих смеялись над ним. Очевидно, смех воспрепятствовал бы любому приказу о приведении казни в исполнение, но его не было. Взволнованный начальник тюрьмы выбежал из комнаты, заявив в качестве своих последних слов, что хочет поговорить с губернатором”.

OceanofPDF.com


ВЫКЛ

Off они гурьбой отправились в "Дом Понедельника" на арч-стрит и устроили вечеринку. Она спланировала это заранее — спланировала дважды, двумя разными способами: если казнь состоится, тело привезут сюда, и она вымоет его, переоденет в одежду своего отца и подготовит к захоронению на участке, который она купила на кладбище Маунт-Холли, всего в нескольких кварталах вниз по улице. Если казнь не состоится, а она не состоится, люди, ответственные за ее предотвращение, придут сюда, в этот дом, чтобы отпраздновать, увидеть костюм ее отца, висящий на диване, и услышать ее объяснения по этому поводу, и включить это в свои истории, если захотят. Разве не к такому “местному колориту” они стремились?

Она даже заказала шампанское и поставила ящик со льдом на кухню. Назовите ее чересчур самоуверенной. Или, по крайней мере, сказать, что она была так полна надежд и верности, что даже не задумалась, как распорядиться шампанским, если оно окажется непригодным. Отдать его? Вылить в раковину? Вероятно, после похорон она бы быстро выпила несколько бутылок этого напитка в одиночку, надеясь, что это убьет ее, но важно, джентльмены, изложить в ваших рассказах, что она даже не подумала о том, что будет делать с шампанским. Как оказалось, к большому счастью, она дала тебе это все, что ты мог выпить.

И они пили за полночь. Только один из них, Глобус-демократ, был трезвенником и не пришел на вечеринку, пока она почти не закончилась, когда он пришел сообщить, что дежурил в тюрьме, пока не погас свет, начальник тюрьмы вернулся после безуспешной попытки увидеться с губернатором, и Джеймс Фанчер сообщил ему, репортеру, за вознаграждение в пять долларов, что осужденный благополучно вернулся в свою камеру, где он и молодой человек в соседней камере праздновали свой собственный праздник, пока мистер Фанчер не заставил их заткнуться.

Сирил Манди, ее отец, был одновременно горд и смущен тем, что в его гостиной и на кухне собралось так много журналистов, а поскольку ночь была ясная, то и на крыльце, где журналисты, такие уж они есть, курили сигары, потягивали шампанское и не давали соседям спать. Профессия ее отца требовала от него общения со многими типами мужчин, но у него было мало опыта общения с журналистами, тем более с дюжиной сразу. Они были вежливы и уважительны с ним. Одно из них, the Commercial Appeal, взяло у него длинное интервью за бутылкой Mumm's, задавая ему такие вопросы, как: Что вы заметили в детстве вашей дочери такого, что превратило бы ее в крестоносца и героиню?

Некоторые из этих мужчин после нескольких бокалов шампанского становились по отношению к ней чрезмерно галантными и даже романтичными, и еще до окончания вечера она получала предложение руки и сердца от "Хьюстон Кроникл" и отклоняла его. Лесть лилась рекой, как шампанское. Том Флетчер сказал ей, что никогда не видел ее более “сияющей", назвал ее “кипучей" и сказал, что она “трепещет”. Никто никогда раньше не употреблял по отношению к ней этих прилагательных.

По просьбе Post-Dispatch она поднялась наверх к Доринде, велела ей надеть свое лучшее платье, затем повела ее вниз и представила журналистам. Один из них предложил Доринде бокал шампанского, которое девушка попробовала, но не допила. Несколько репортеров подтолкнули девушку к разговору, и вскоре Доринда говорила и говорила.

Когда звезда Канзас-Сити, который также оказался искусствоведом газеты, попросил показать ему несколько картин Виридис, она ненадолго отвела его наверх, в свою студию, и он был весьма впечатлен, или притворился, что впечатлен. Он спросил ее мнение о работах Эрнеста Боденхаммера, и она сказала, что все еще с нетерпением ждет возможности увидеть рисунки молодого человека. Звезда предложила им вместе сходить в тюрьму на следующий день, чтобы взять интервью у молодого Боденхаммера и посмотреть его работы.

Человек из Associated Press хотел поговорить с ней о губернаторе Хейсе. Правда ли, спросил он, что губернатор считает чернокожих примитивной расой недочеловеков? "Да", - сказала она. Правда ли также, что главной целью губернатора на посту было создание лояльной политической машины? "Совершенно верно", - сказала она. Использовал ли губернатор Хейз проблему сухого закона как футбольный мяч и играл ли квотербеком одновременно за обе команды? Она не разбиралась в футболе, но да, губернатору удалось сделать Арканзас почти полностью сухим, при этом делая вид, что сочувствует местным жителям.

Ее мать и сестра Сирилла не присоединились к вечеринке, хотя и она, и ее отец пригласили их спуститься вниз. Сирилла отклонила приглашение своей сестры со словами “Сегодняшний вечер принадлежит тебе” и не захотела выходить из своей комнаты; однако позже Виридис заглянула в комнату и увидела, что Atlanta Constitution сидит с ней и предлагает ей шампанское.

Только один из репортеров, Times-Picayune, на самом деле затронул возможность того, что огромные усилия Виридис по спасению нейл-чисма были мотивированы чем угодно, кроме ее гуманитарного рвения. “Дорогая, позволь мне задать тебе вопрос”, - сказал он ей на кухне, пока она наполняла миску очищенными орехами. - Если завтра Чисму выпустят оттуда, ты сбежишь с ним?

Она сделала паузу и рассмеялась, чтобы скрыть дискомфорт, который вызвал у нее этот вопрос. “Очень маловероятно, что они выпустят его оттуда завтра”, - сказала она.

“Но если бы они это сделали”, - настаивала "Таймс-Пикейюн".

“О, конечно”, - сказала она с иронией. “Я всегда хотела быть пастушкой”.

- Не дурачишься?

Она посмотрела ему в глаза. - В твоей жизни есть вещи и похуже.

Том Флетчер уходил последним. Каждый из репортеров перед уходом поблагодарил ее не только за вечеринку, но и за то, что она пригласила их в Литл-Рок. Она поблагодарила каждого из них за то, что они продемонстрировали способность Четвертой власти не просто сообщать о событиях, но и оказывать на них влияние. Затем она осталась разбираться с Томом. Она выпила слишком много шампанского. И, очевидно, он тоже так думал. Она все еще злилась на него, на то, что он ранее отказался от ее проекта, на то, что он не позволил ей или кому-либо из других репортеровGazette тратить больше времени на то, что он назвал “гиблым делом”, а теперь на его энтузиазм и вмешательство после того, как она приложила столько усилий, чтобы привлечь журналистов из других штатов в Литл-Рок. Некоторые из его замечаний этим вечером явно выдавали его зависть к более крупным газетам, представленным здесь. И он также сказал вещи, указывающие на то, что он по-прежнему считает Нейла Чисма невежественным, неряшливым крестьянином. Она случайно услышала, как он спрашивал Доринду: “Но разве ты не рада, что это был не он?” Она не слышала ответа Доринды.

Теперь Том, подвыпивший и державшийся в стороне, пока остальные не разошлись и ее семья не легла спать, начал намекать, что хотел бы остаться на ночь. Она была слишком уставшей и слишком пьяной, чтобы по-настоящему беспокоиться, а ее комната была достаточно уединенной, с отдельным входом (или, скорее, выходом), чтобы Том мог сбежать утром так, чтобы никто в доме не узнал об этом. Но она не могла позволить ему. Она все еще была достаточно трезва, чтобы хранить верность, с той же верностью, которая сегодня ночью спасла человека от смерти. Она отказала Тому.

- Ты влюблена в него, не так ли? - сказал он раздраженно, но недоверчиво, отступая.

Она уставилась на него. Она знала, что он будет думать о ней хуже, если она признается, но, возможно, пришло время ему начать думать о ней меньше. Она призналась: “Может быть, и так”.

На следующий день ее все еще мучило похмелье, когда "Звезда Канзас-Сити" приехал на такси, чтобы отвезти ее в тюрьму, где он намеревался потребовать интервью с Эрнестом Боденхаммером. Она была так взволнована, когда ехала туда; может быть, ей тоже удастся увидеть Нейла. Возможно, Берделл была бы настолько запугана и покорна в результате вчерашнего инцидента, что позволила бы ей навестить Нейла без перегородки в комнате для посетителей.

Но Берделла там не было. Его кабинет занимал новый сержант, простой охранник, Гиллеспи Горэм, который произвел на Виридис впечатление более отталкивающего человека, чем охранник, которого он заменил. Нет, он не собирался занимать офис Берделла навсегда, он просто удерживал оборону, пока не придет новый начальник из Такера. Да, Берделла уволили. Нет, губернатор не мог уволить его, но тюремный совет мог, и губернатор назначил тюремный совет. Пока новый начальник тюрьмы, суперинтендант Т.Д. Йигер с фермы Такер, не прибудет на смену, вероятно, к концу этой недели, сержант Горэм не собирался позволять никому бездействовать. Так что о том, чтобы они даже попросили показать им Эрнеста Боденхаммера или его “каракули”, не могло быть и речи. Звезде Канзас-Сити нужно было успеть на поезд домой, и он сказал, что надеется, что Виридис позволит ему организовать показ ее работ в хорошей галерее К.С..

The Arkansas Democrat,вечерняя газета, опубликовала статью на первой полосе Gazette под заголовком “ГУБЕРНАТОР В ЯРОСТИ” НА ПРЕССУ ИЗ-ЗА ИНЦИДЕНТА С ЧИСМОМ; УВОЛЬНЯЕТ НАЧАЛЬНИКА ТЮРЬМЫ, а в подзаголовке НАЗЫВАЕТ ПОСТОРОННИХ ЖУРНАЛИСТОВ "ВМЕШИВАЮЩИМИСЯ"; УГРОЖАЕТ "САМ ПЕРЕВЕСТИ СТРЕЛКИ". Демократ представил полный отчет о сцене прерванной казни, включая трогательное обращение осужденного не к себе, а к своему товарищу по заключению, "несовершеннолетнему" Эрнесту Боденхаммеру, и его обвинение. что жертва Боденхаммера, охранник Маккристиан, убил множество заключенных. Репортер, к смущению Виридис, процитировал предполагаемые последние слова осужденного: “Скажи ей, что я и деревья будем любить ее вечно”, и идентифицировал “ее” как “репортера-иллюстратора из Литл-Рока Виридис Манди, 26 лет, дочь банкира Сирила Дж. Манди”, но не смог идентифицировать ссылку на деревья.

Том Флетчер пригласил ее в Gazette, чтобы посмотреть, что будет передаваться по проводам. Агентство Ассошиэйтед Пресс не использовало эти цитаты или опознавательные знаки, но опубликовало сокращенный рассказ о драме в комнате смерти, который, к радости Виридис, разошелся по всей стране, включая крупные газеты на обоих побережьях. А St. Louis Post-Dispatch, гордая тем, что один из ее собственных репортеров сыграл важную роль в прекращении казни, посвятила целую страницу подробному освещению событий, в дополнение к редакционной статье, в которой хвалила Виридис за ее “самоотверженность и храбрость перед лицом кумовства и недоброжелательства политика”.

Том Флетчер покачал головой и сказал: “Не удивляйтесь, если получите весточку от губернатора”. Поэтому она не была удивлена, когда это произошло, за исключением обращения с ней: ее вызвали в капитолий не для того, чтобы она часами ждала в приемной его превосходительства с мраморными стенами, мраморным полом и мраморным потолком, а затем стояла на ковре перед его огромным письменным столом и слушала его разглагольствования. Нет, он пригласил ее на ужин в губернаторский особняк, который, хотя губернатор и назвал его “просто старомодной грудой темно-красных кирпичей”, был одним из самых красивых домов в городе. Сам губернатор встретил ее в дверях, пожал ей руку обеими руками и представил своей жене Иде и своим сыновьям Грейди и Биллу, восемнадцати и десяти лет соответственно. Все пятеро сели на равном расстоянии друг от друга вокруг обеденного стола, за которым могли разместиться тридцать человек, освещенного свечами и обслуживаемого восемью чернокожими официантами. Позже Виридис даже не могла вспомнить, что это была за еда; она не была выдающейся, как и вино, сладкое красное, которое вполне подошло бы к десерту. Губернатор и его семья ели очень быстро, едва делая паузы между укусами, чтобы завести разговор о незначительных вещах: насколько она могла вспомнить, они говорили о новейших усовершенствованных пассажирских вагонах на железных дорогах и открытии нового кинотеатра на углу Восьмой и Главной, "Кристалл", где показывали захватывающую восточную детективную историю "Бомбейский Будда"; это видели все, кроме бедняги Билли, которому мать не разрешала. Они спорили о том, опасен ли фильм для десятилетнего мальчика. Когда они, наконец, спросили ее мнение Виридис, она ответила, что не может сказать, поскольку сама этого не видела.

Стараясь быть милой, она заметила, что юный Грейди ненамного старше Эрнеста Боденхаммера, и, возможно, ему было бы интересно познакомиться с мальчиком и посмотреть его работы. “Работы?” - Кто такой Эрнест Боденхаммер? - спросил Грейди, воинственно нахмурившись, а затем спросил: - Кто такой Эрнест Боденхаммер?

“Заключенная”, - сказал губернатор своему сыну. “Видите ли, у мисс Манди есть хобби - общаться с заключенными”.

“О”, - сказал Грейди. “Почему он делает художественные работы?”

- Хобби, - ответила Виридис.

Как только ужин закончился, губернатор отпустил свою семью и пересел со своего стула во главе стола, чтобы сесть рядом с Виридис сбоку. - А теперь, ” сказал он, когда они остались одни и остался только один официант, чтобы принести им персикового бренди. - А теперь я хочу, чтобы мы стали друзьями. Я много думал о нашей последней встрече, и я думаю, что должен принести вам больше, чем просто извинения за свою грубость. Я хочу, чтобы вы поняли, что я был занят делами Хот-Спрингс. Вы были в курсе вопроса о легализации азартных игр?”

Она покачала головой. - Я и сама была занята.

Губернатор рассмеялся. “ Конечно, видели! Попытки спасти этого самогонщика, должно быть, были для вас занятием на всю жизнь! Но как бы то ни было, некоторые из моих лучших друзей хотят легализовать пари-мутуэль на ипподроме в Хот-Спрингсе. Ты бы хотел, чтобы я позволил им сделать что-то подобное?”

“Они делали это в Лонгчемпе столетиями”, - сказала она.

-Где Одинокий Джон? - спросил я.

-Лонгчемп,” она произнесла это более тщательно. “ В Париже. Ипподром в Булонском лесу.

-Вы бывали в Париже? - спросил я.

- Я прожил там четыре года.

“Боже мой”, - сказал губернатор. “Ну вот, теперь я буду”. Он не сказал, кем он будет. - И твой отец дал тебе свое благословение?

- Он не остановил меня.

“Что ж, это потрясающе. Но вы знаете, я полностью за то, чтобы отобрать у женщин поводья и уздечку и позволить им свободно бегать. За время моего правления положение представительниц прекрасного пола улучшилось на сто процентов. Я сократил рабочее время женщин максимум до девяти часов максимум шесть дней в неделю; это всего пятьдесят четыре часа в неделю. И мой законодательный орган дал вам право заключать контракты и владеть собственностью на свое имя”.

- Я уверен, мы вам благодарны.

“И на днях мы представим избирателям поправку о избирательном праве женщин и посмотрим, сможем ли мы обеспечить вам, дамы, больший голос, по крайней мере, на местных выборах”.

“Прекрасный пол будет вашим рабом”.

“Я действую только исходя из своего представления о том, чего, как мне кажется, хотят люди. Я очень твердо верю, мисс Манди, что государство - это совокупность воли людей. И вот почему я должен полностью поддержать смертную казнь, какой бы варварской она ни казалась. Лично я не одобряю смертную казнь. Нет, не одобряю. В лучшем случае это пережиток медленного, болезненного выхода человечества из Темных веков. Но если бы государство не взяло на себя устрашающую ответственность за казнь убийц и насильников, люди сами прибегли бы к насилию толпы и самосуду”.

- Знаете ли вы, губернатор, что Арканзас - один из немногих штатов, где за изнасилование до сих пор применяется смертная казнь?

“Конечно, я это знаю! Ты имеешь в виду, по-прежнему наказывает белых мужчин смертью. В каждом штате по-прежнему казнят негров за изнасилование. Юная леди, не пытайтесь мне рассказывать про Арканзас в сравнении с другими штатами. Это главная причина, по которой я хотел вас увидеть. На прошлой неделе штат Арканзас стал объектом национальных насмешек и даже презрения из-за этого дела с чисмом. Как раз в тот момент нашей истории, когда мы добиваемся некоторого прогресса в исправлении представления страны о том, что Арканзас - это не что иное, как скотный двор, полный деревенских шутов, появляется этот самогонщик-насильник из Озарка и снова выставляет нас всех на посмешище!”

“Простите меня, сэр, но я не верю, что они высмеивают нейл-чизм. Они сосредоточили свое презрение на главном исполнительном директоре, который отказывается выслушать неопровержимые доказательства невиновности Нейла Чисма ”.

Губернатор с такой силой хлопнул ладонью по столу, что оба бокала с бренди опрокинулись. Чернокожий официант поспешил разобраться с проблемой, которую губернатор проигнорировал. “КАКИЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВА?” - прогремел он. “Лепет жертвы? Бедная, напуганная, неграмотная девочка из захолустья, лишившаяся рассудка в результате жестокого нападения и самого отвратительного изнасилования и сексуального извращения, о которых я когда-либо слышал за свою долгую юридическую карьеру, жалко пытающаяся исправить этот отвратительный поступок, просто отказавшись от своих показаний? Пожалуйста, пропустите понедельник! Совершенно очевидно, что этот жалкий беспризорник, которого вы с таким трудом завербовали на свою сторону, не в здравом уме и не способен свидетельствовать за или против кого бы то ни было.”

- Губернатор, если бы вы позволили ей поговорить с вами пять минут, вы бы так не говорили.

Голос губернатора смягчился. “ Позвольте мне рассказать вам небольшую историю, мисс Манди. Не так давно моя жена Ида и я принимали здесь, в нашем доме, однажды поздно вечером миссис Рэмси, с которой был ее маленький мальчик. Оставалось незадолго до захода солнца, когда муж женщины должен был умереть на электрическом стуле в государственной тюрьме. Женщина хотела, чтобы я послушал ее маленького мальчика, и хотела, чтобы моя жена тоже послушала. Мальчик произнес самую трогательную речь о том, как он любил своего папу и каким хорошим человеком был его папа. У Иды, которая дала ему кусок хлеба с маслом и стакан молока, по лицу текли слезы, и она посмотрела на меня с таким упреком, какого я никогда раньше от нее не видел, и она спросила: "Джордж, неужели этот маленький мальчик совсем не трогает тебя?" и я ответил: "Да, Ида, но его отец трогает меня гораздо больше, потому что этот человек совершил такое хладнокровное, жестокое убийство без каких-либо смягчающих обстоятельств, что я до сих пор не могу успокоиться, вспоминая об этом". А на закате Рамзи, мальчика, казнили электрическим током. первый белый человек, которого я отказался спасти от электрического стула. Нейл-химизм - второй. Позвольте мне закончить. Вы думаете, что я глух к мольбам добрых людей, как моя жена думала, что я глух к маленькому мальчику. Но я скажу вам то, что сказал ей: на мне, как на губернаторе, лежит обязанность тщательно расследовать каждое из этих преступлений. Я не отношусь к смерти легкомысленно. Я не позволю гражданину штата Арканзас умереть по какой бы то ни было причине, пока я не удостоверюсь, что этот человек — и заметьте, дорогая девочка, я говорю ”мужчина", потому что я никогда не допускал казни представительниц прекрасного пола и никогда не допущу этого, пока жив, — что этот человек виновен вне всякой тени сомнения!"

“Но тени сомнения витают повсюду вокруг нейл-чизма”, - сказала она.

Губернатор вздохнул и провел рукой по глазам. “Вам известно, - спросил он, - что в течение семи лет, прежде чем стать губернатором, я сам был окружным судьей?" Я знаю, с каким бременем столкнулся Линкольн Виллайнс, и я знаю, как тщательно ему приходилось действовать в суде низшей инстанции. Но до того, как я стал окружным судьей, я был фермером. Я вырос на бедной ферме в зарослях кустарника округа Уачита, и пока я не достиг возраста нейл-чизма, я был, как и он, простым фермером. Хотя я не прибегал к незаконному производству спиртных напитков, чтобы пополнить свой скромный доход, я скопил деньги, чтобы профинансировать юридическое образование в Университете Вашингтона и Ли в Вирджинии. Нет, я не был в Париже, но я был в Вирджинии, цивилизованном месте, на родине таких людей, как Джордж Мейсон и Томас Джефферсон, людей, которые, несмотря на владение рабами, выступали против рабства и за отмену рабства, но которые верили, как верю я, что отмена рабства может быть осуществлена только очень медленно и постепенно, а не все сразу, как мы узнали, к нашему сожалению. То же самое и со смертной казнью”.

Губернатор указал на одинокого чернокожего официанта, который все еще подливал бренди, и Джордж У. Хейз начал говорить о нем так, как будто этот человек не мог слышать. “Как вы думаете, готов ли этот человек к полной свободе? Как вы думаете, способен ли он принимать мудрые решения, которых требуют гражданские обязанности? Этот конкретный человек, насколько мне известно, не относится к низкопробному типу негров, которые переполняют наши тюрьмы и благотворительные учреждения, но он все еще довольно примитивен и находится на детской стадии развития, еще недостаточно умен, чтобы занимать государственные должности или стремиться к одной из профессий, или...”

Виридис обнаружила, что не обращает пристального внимания; ее мысли блуждали, а взгляд блуждал от лица губернатора — он был так похож на более старую версию Тома Флетчера, с его выпученными глазами и толстыми губами — к обоям и своим собственным рукам, лежащим на коленях. Губернатор, похоже, пришел к выводу, что существует какая-то связь между тяжелым положением нейл-чисма и тем, что губернатор назвал “самой серьезной проблемой в вопросе о нигре”. По крайней мере, он не сказал “ниггер”, как это делали многие. Если бы Виридис очень постаралась и больше не пила персиковый бренди, она могла бы сосредоточиться на его словах и обнаружить, что сейчас он обсуждает достижения своей администрации в разделении белых и цветных заключенных. Одним из его первых действий на посту губернатора была покупка плантации Такер в качестве "фермы для белых заключенных”, где исключительно белые заключенные могли заниматься своим сельскохозяйственным трудом без каких-либо контактов с “отбракованными”. Губернатор попытался объяснить ей, что это соответствует его “концепции эпохи и высокоразвитой цивилизации”.

Она перебила. - И как исполнение нейл-чизма вписалось бы в высокоразвитую цивилизацию?

“Это продемонстрировало бы чувства сообщества, что сообщество не потерпит нарушения сексуальной неприкосновенности прекрасного пола!”

“Но сообщество, - указала Виридис, - то есть сообщество Найла Чисма, передало вам петиции, подписанные четырьмя тысячами человек, более чем половиной населения округа Ньютон, которые не верят, что он посягнул на чью-либо сексуальную неприкосновенность”.

Губернатор вертел в руках столовое серебро. Он взял обеденный нож, поднял его так, словно собирался ударить ее им, и сказал: “Мисс Манди, если бы я убил вас прямо сейчас, а позже пятьдесят тысяч жителей округа Пуласки подписали петицию о том, что я этого не делал, сделало бы это меня невиновным в преступлении?” Губернатор не стал дожидаться ее ответа. “Нет: петиции никогда не оправдывают, они только просят милостыню, и я не стану и слышать о попрошайничестве”.

- И вы не станете прислушиваться к ничьим утверждениям о том, что нейл-чизмизм невиновен.

Губернатор снова вздохнул, откинулся на спинку стула и несколько мгновений смотрел на нее, прежде чем сказать: “Позвольте мне спросить вас. Вы, кажется, так убеждены в абсолютной невиновности этого человека. Захотела бы ты оказаться с ним наедине в том детском домике, или где бы это ни было, когда он ее изнасиловал?”

“Я бы чувствовал себя в полной безопасности с Нейл-чизмом”.

Губернатор недоверчиво фыркнул. “ Вы бы это сделали? Я собираюсь разоблачить ваш блеф, юная леди. Что, если я пригрозил бросить тебя в его клетку?

- Вы имеете в виду поместить меня одну в его камеру? - спросила она.

“Не только это”, - сказал он. “Этот человек находится в так называемой "дыре смерти" внизу, в подземелье электростанции в загоне. Это как одиночное заключение. И большую часть времени здесь очень темно, мисс Манди. Очень темно и страшно. Ты бы хотела оказаться запертой там с ним?

- На какой срок?

Достаточно долго, чтобы ты умолял выпустить тебя. Достаточно долго, чтобы ты осознал, насколько он ‘невиновен’. Достаточно долго, чтобы вы прекратили эту унизительную кампанию по спасению его от кресла”.

- Ты хочешь сказать, что если я закричу, кто-нибудь придет и спасет меня?

Губернатор усмехнулся. “ Не так быстро. Не слишком быстро, - сказал он и позволил подтексту проникнуться. “Когда Нейл Чисм попытается причинить тебе вред, тебе потребуется некоторое время, чтобы вызвать охрану. Мы надеемся. Да, я раскрою ваш блеф, мисс Манди, и посажу вас под замок вместе с этим человеком.

-Когда? -спросиля.

“ Я поговорю с надзирателем Йигером утром, и — я думаю, что примерно в середине дня в "дыре смерти" начинает очень темнеть. Вы можете зайти в кабинет начальника тюрьмы Йигера в три часа дня?

-Да.

Губернатор был поражен быстротой ее ответа. “Вы абсолютно уверены, что хотите пройти через это?”

- Ты уверен, что позволил бы мне?

“ Еще бы. Я просто хочу, чтобы ты пообещал мне, что, как только мы тебя выпустим, ты оставишь нас в покое. Я даже готов поспорить, что ваше мнение об этом деревенском извращенце настолько изменится, что вы с радостью посетите его казнь, которую я намерен осуществить при первой возможности, даже если мне придется самому нажать на выключатель.

Виридис встала. - В три часа дня, в кабинет начальника Йигера, - сказала она, уходя.

У двери он сказал: “Вам не понадобятся ни ночная рубашка, ни зубная щетка. Спокойной ночи, мисс Манди”.

В ту ночь она не спала. Бессонница заставила ее задуматься над вопросом: что, если она заблуждалась насчет Нейла? Что, если он действительно был насильником? Она даже представила сцену, в которой он признается, что изнасиловал Доринду и что ничего не мог с собой поделать. Она предполагала, что он всего лишь призрак мужчины, которого она любила: от него отвратительно пахло, а камера была самым грязным местом, в котором она когда-либо была. Такая бессонница в конце концов вынудила ее представить (или она действительно спала и видела сны?) акт любви, который они пытались совершить, и это было совсем не хорошо.

Утром, одеваясь и готовясь к предстоящему дню, а затем выпекая три дюжины печений (овсяное, шоколадное и орехово-пекановое), чтобы взять с собой, она сказала себе, что сон или осознанная фантазия, если это было так, была просто попыткой обдумать и отбросить самые худшие варианты. Все было бы совсем не так. Они с Нейлом даже не подумали бы о сексе. Это разрушило бы их цель. Они бы говорили, и говорили, и говорили, и, возможно, держались за руки, может быть, даже, да! они бы поцеловались, хотя сам Нейл был бы очень смущен и чувствовал себя не в своей тарелке из-за своего внешнего вида (но там будет темно, помните?) и того факта, что они целую вечность не позволяли ему принимать ванну. Она бы хорошо постаралась не обращать внимания на неприятную атмосферу.

Она никому не сказала, куда направляется. Она сказала матери, что не вернется домой к ужину и, возможно, уедет ночью. В 14.30 она вызвала по телефону такси и поехала на нем в тюрьму. В комнате для посетителей ее встретил коротконогий сержант, мистер Фанчер, который проводил ее из комнаты по внешней стене к другой двери, той, которой она пользовалась несколько раз раньше. Это была тяжелая сводчатая деревянная дверь, в которую мистер Фанчер постучал знакомым банальным кодом - “Побриться и постричься, два удара”. Надежный человек открыл ее и впустил их в огороженный коридор, ведущий через Двор к электростанции и главному зданию. В верхних окнах главного здания, открытых позднему апрельскому воздуху, мужчины свистели и выли: “Эй, детка!”, “Сюда, наверх, милая!” и “Сладкая, иди и получи это!”

Мистер Фанчер проводил ее в кабинет начальника тюрьмы. Новый начальник, Трэвис Дон Йигер, встретил ее у своей двери и пригласил войти. Ему было около пятидесяти, и ее первое впечатление о нем было немного более благоприятным, чем о Харрисе Берделле: он казался слепленным из того же теста, и она предположила, что он, как и Берделл, должно быть, провел бесчисленные часы перед зеркалом, отрабатывая выражение свирепой решимости и силы. Но сначала он пытался быть вежливым. “Добро пожаловать в тюрьму штата Арканзас, мисс Манди!”

- Я бывала здесь раньше, - сказала она.

“ Да. Верно. Я не подумал. Он скривил рот, который, возможно, был задуман как улыбка, но получился как ухмылка. “Нам следовало бы отправить тебя в Джексонвилл хи-хи, на нашу государственную ферму для женщин хи-хи, но мы понимаем, что ты предпочитаешь компанию мужчин, хи-хи. Я вижу, ты не захватила свой чемодан, хи-хи.

- Я не собираюсь задерживаться надолго, - сказала она.

- Ты собираешься спать в этом платье, хи-хи?

- Если я усну.

“Хи-хи! Детка, ты правильно поняла. Если ты спишь, это верно, если ты спишь, хи-хи. Ну что, вы все готовы спуститься вниз и познакомиться со своей соседкой по комнате хи-хи?”

- Я встречался с ним.

“ У тебя есть? Что ж, это мило. Он сказал тебе, что собирается с тобой сделать? Тебе просто немного не страшно, хи-хи-хи?”

“Нет”.

“Мужчина - осужденный насильник. Проделал такую ужасную работу с маленькой девочкой, что ему дали стул, всего лишь второму белому мужчине, получившему этот стул в истории, хи-хи ”.

“Я ознакомлена со всеми фактами дела”, - сказала она. “Я готова идти”.

-Это ты сейчас? Очень хочется и рарин идти? Горяч до хи-хи. У тебя все плохо получилось, сестренка.

- Если ты не возражаешь.

- Что “не возражаю”?

“Я пришел сюда не для того, чтобы слушать твои шутки. Я пришел посмотреть на Nail Chism”.

Он сбавил тон. - Садитесь, леди, - приказал ей начальник тюрьмы, указывая на стул.

“Почему? Должен ли я проходить собеседование или оформлять заявление?”

“Сидеть вниз, Мисс понедельник”, - приказал он, и положил руку ей на плечо и заставил ее сесть. Затем он обошел свой стол и сел. Мгновение он изучающе смотрел на нее, а когда заговорил снова, в его голосе слышались остатки первоначальной вежливости. “Вы, честно говоря, поражаете меня. Ты действительно пришла сюда, ожидая, что мы позволим тебе съехаться с этим насильником. Ты действительно собиралась пройти через это ”.

“ Что ты мне хочешь сказать? ” требовательно спросила она. - Ты не собираешься позволить мне сделать это?

- Ты думаешь, я сумасшедший, девочка?

“Мне все равно, сумасшедший ты или нет. Губернатор сказал мне, что я могу это сделать. На самом деле, это было его предложение.

“Да, но он никогда не думал, что ты это сделаешь. Он сказал мне посмотреть, появишься ли ты, он сказал, что готов поспорить со мной, что ты не появишься, но если ты появишься, то выяснить, действительно ли ты хочешь это сделать. Ты действительно хочешь это сделать, не так ли? Начальник тюрьмы начал медленно качать головой взад-вперед, как будто все еще не мог в это поверить. “Может, это ты сумасшедший, хи-хи. Разве ты не знаешь, что тебе никогда не выбраться оттуда живым? У этого человека где-то в камере припрятан кинжал, и он перережет тебе горло, как только закончит насиловать тебя, хи-хи.

“Я рискну”, - сказала она. “Разве это не то, ради чего все это затевалось? Рискнуть? Доказывать всем вам, что он не изнасилует меня, не убьет?”

Начальник тюрьмы покачал головой. “ Слишком большой риск. Возможно, ты прав. Но если бы вы ошиблись и с вами что-нибудь случилось, газеты действительно подверг бы нас критике, и ваша семья подала бы в суд на штат Арканзас ”.

Она смогла только слабо повторить: “Губернатор сказал мне, что я могу это сделать”. “ Ты все еще не понимаешь, не так ли? Он просто проверял вас, мэм. Губернатор сказал мне не позволять вам ни при каких обстоятельствах приближаться к этому насильнику.

- А нельзя мне просто побыть с ним немного под присмотром? Нельзя ли мне просто дать ему это печенье? Она подняла бумажный пакет с тремя дюжинами овсяных хлопьев, шоколадом и ореховым печеньем пекан.

Надзиратель взглянул на мешок. Он сказал: “Ты просто еще одна из тех женщин, которые цепляются за осужденных и заводят из них бойфрендов, как будто они игрушки, плюшевые мишки или что-то в этом роде. Все вы, леди, сумасшедшие. Ты думаешь, что сможешь превратить их в милых маленьких мальчиков, и ты ошибаешься. Ты думаешь, что сможешь спасти их души, или исправить их манеры, или что-то в этом роде, но ты ошибаешься, и тебя убьет осознание того, насколько ты ошибаешься. Я работаю в тюрьмах с детства, и вы не поверите, сколько разбитых сердец я видел у вас, леди. Он снова вернулся к своей вежливости и мягко сказал: “Я никому не позволю разбить твое сердце, дорогая хи-хи”.

- Могу я, пожалуйста, ненадолго повидаться с ним в комнате для посетителей?

Словно читая по книге, он сказал: “Приговоренные к смертной казни заключенные не могут быть переведены в помещение для свиданий”.

- Тогда не могли бы вы, в качестве утешения за то, что разочаровали меня, отвести меня в “дыру смерти” и позволить поговорить с ним через решетку?

“ Там внизу ужасно, мэм. Я бы не хотел спускаться туда сам.

- Я могу это вынести.

“ Извините. Это против правил. Мы здесь все делаем по правилам.

-Могу я воспользоваться вашим телефоном?

“ Угощайся. Зачем?

- Я собираюсь сказать губернатору, что вы даже не разрешаете мне увидеться с Нейлом Чисмом после того, как обманом заставили меня думать, что я могу попасть в его камеру.

- Ну, черт возьми, я тебя никогда не обманывал. Как долго ты хотел оставаться в этой дыре смерти?

- Столько, сколько ты мне позволишь.

“ Ну, в правилах посещения указано пятнадцать минут в комнате для свиданий. Пятнадцать минут там, внизу, вас устроят?

- Не так сильно, как остаться на всю ночь, но сойдет.

“ Ты не можешь взять это печенье. У заключенных строгая диета, хи-хи. Оставь их и свою сумочку здесь, в моем кабинете. Начальник тюрьмы подозвал охранника Джеймса Фанчера и спросил его: “Эй, Джим, электрическая лампочка в камере смертников уже подключена?” Охранник покачал головой. “ Ну что ж, вы идите за Джиллом, а вы, мальчики, возьмите фонарь и проводите эту леди туда на пятнадцать минут, и пусть она поговорит с Чисмом. Следи за ними и не позволяй ей ни прикасаться к нему, ни давать ему что-либо, ни делать что-либо, кроме разговоров.

Итак, Виридис повидалась с Нейлом. Действительно, как и сказал начальник тюрьмы, это было ужасное место. Неужели они не могли хотя бы содержать его в разумной чистоте? Обязательно ли было, чтобы земля прилипала к стенам? Не было ли здесь окон или отверстий, которые можно было бы открыть для небольшой вентиляции? Гнетущая темнота, промозглость и теснота усугублялись слабым свечением единственного дымящегося керосинового фонаря, который Фанчер нес, держа его опущенным сбоку, а не поднимая, так что свет падал снизу и придавал лицу Нейла призрачный и зловещий оттенок. Охранники Фанчер и Горэм окружили ее вплотную, стоя немного позади, как будто они удерживали ее и не собирались уходить.

“ Ослепи меня, ” тихо сказал Нейл. “ Разве это не превосходит все? Как ты это сделал?

- У меня есть небольшое влияние на губернатора.

“ Конечно, должны. Вы, должно быть, имеете на него почти такое же влияние, какое имели на всех этих газетчиков. Это ведь ты, не так ли, уговорил их прийти на мою жареную вечеринку?

“Я предложила это”, - сказала она. “И это сработало. На какое-то время это спасло вас, но, боюсь, у меня нет большого влияния на нашего губернатора. Она рассказала ему о своем приглашении в особняк губернатора накануне вечером, о том, о чем они говорили, и о том, что губернатор “разоблачил ее блеф”, притворившись, что устроил так, чтобы ее заперли с Нейлом.

Нейл потерял дар речи. “Черт возьми” - это все, что он смог наконец произнести.

- Но они позволят мне увидеть тебя только ненадолго.

“Пятнадцать минут”, - сказал Гиллеспи Горэм. “Нет. Осталось всего около десяти минут”.

“Это было подло с их стороны - вот так раскаяться в тебе”, - сурово сказал Нейл. “Ты действительно хотел приехать и остаться со мной?”

“ Конечно! Я умирал от желания!

“Боже мой”, - снова сказал он. Он подумал: “Мне бы это определенно понравилось. Да, это было бы лучшее время в моей жизни. Но здесь ужасно грязно и воняет. Нет места, где ты могла бы даже присесть, не испортив платье”.

“ Мне все равно, ” сказала она. “Если бы я только мог побыть с тобой...”

Нейл хлопнул себя по лбу. “ Я не знакомил тебя со своим приятелем. Он указал на стену. “Тимбо Ред ... Эрнест Боденхаммер прямо там”. Он крикнул: “Эрнест! Вот Виридис!”

- Здравствуйте, мэм, - произнес голос из темноты.

Виридис повернулась и попыталась направиться к соседней камере, но Гиллеспи Горэм преградил ей путь. “Вы просто должны были навестить Чисма. То, что случилось с другим, тебя не касается.

- Можно мне поздороваться? - спросила она.

- Поздоровайся, - сказал ей Гиллеспи Горэм, но не двинулся с места, чтобы подпустить ее ближе к камере мальчика.

Она крикнула: “Рада познакомиться с тобой, Эрнест. Нейл так много рассказывал мне о тебе”.

Молодой человек ответил голосом, очень похожим на те, которые она слышала в округе Ньютон: “Он тоже много рассказывал мне о вас”.

- Я хочу посмотреть твои рисунки, - сказала она.

“О, это немного”, - запротестовал Эрнест.

Нейл сказал: “Эрнест, отдай ей свои рисунки”. И ей: “Я думаю, ты не смог бы разглядеть их слишком хорошо в темноте". Он уже исписал тот блокнот, который ты ему дал, спереди и сзади каждой страницы. Пора купить ему другой блокнот, если ты сможешь.

“Конечно, я ему куплю”, - сказала Виридис.

“Черт возьми, ” сказал Эрнест, “ еще через несколько дней я должен сам сесть за Оле Спарки. У меня не было бы времени использовать совершенно новый блокнот.

“ Могу я позаимствовать ту, которую ты закончил? ” спросила она. “ Чтобы рассмотреть при хорошем освещении? Ей хотелось разглядеть хотя бы очертания его фигуры в темноте, но она ничего не видела.

Его голос сказал: “Ну, я думаю, да, но им нечем похвастаться”.

На краю сферы слабого света от фонаря она увидела внезапный выступ квадратной толщины, в котором она узнала уголок предложенного ей блокнота для рисования. Она потянулась за ним, но сержант Горэм остановил ее руку. “Вы не должны ни к чему прикасаться”, - сказал он ей.

“ Ради бога, это всего лишь альбом для рисования, - сказала она. - Поищи в нем, если хочешь. В нем нет никаких секретных посланий.

“ Джим, подними фонарь, ” сказал сержант Горэм, взял альбом для рисования, полистал его, встряхнул и затем протянул ей. “Выглядит безобидно”, - сказал он.

“Спасибо, Эрнест”, - сказала она. “Я верну тебе это вместе с новым блокнотом. Тебе нужны еще карандаши? Ластики?”

- Сердечно благодарю вас, мэм, - сказал Эрнест.

В свете фонаря появился еще один квадратик, и Нейл сказал: “Мистер Горэм, сэр, я бы хотел, чтобы у нее тоже было это. Это так же безобидно, как тот блокнот для рисования.

Это была книга. Толстая, тяжелая книга. Сержант Горэм взял ее и подвергнул тому же обращению, что и альбом для рисования. Ничего не выпало. На нем не было ни букв, ни слов, кроме напечатанных. Охранник отдал его ей. Он спросил Наиля: “Для чего это?”

“ Я бы хотел, чтобы у нее была просто старая книжка. Она мне больше не понадобится.

-Нейл,” настойчиво произнесла она. “ Я собираюсь спасти тебя. Эрнест тоже.

“Ну, - сказал он, - я подумал, что в этой книге есть только часть, которая, возможно, заинтересует вас”.

“ Время вышло, - сказал Горэм и положил руку ей на плечо. Она вздрогнула от прикосновения мужчины.

“ Ты получил мое письмо? - спросила она у Нейла.

“Да, конечно, и это было замечательно. Я думаю, ты не получил моего, но это было не так уж много по сравнению с твоим”.

“Знаешь, что я больше всего пытался сказать в том письме?”

“Трудно сказать”, - признал он.

“Я серьезно”, - сказала она. “Я не могу повторить это снова прямо здесь и сейчас, но я серьезно. Три слова”.

- Три слова, - ответил он.

Они отвели ее обратно наверх, и она забрала свою сумочку в кабинете начальника тюрьмы. Она отдала Т. Д. Йигеру пакет с печеньем и сказала: “Поделись этим со своей женой”.

- У меня нет жены, мэм, хи-хи, но скажите: “большое спасибо”.

“ Мы еще увидимся, - сказала она и протянула ему руку. “ И, возможно, снова. Спасибо вам за вашу доброту.

Она пошла домой и закрылась в своей студии с альбомом для рисования Эрнеста и книгой, которую ей подарил Нейл. У него было забавное название: "Простые беседы доктора Худа и медицинский консультант по здравому смыслу". Книга была грязной и пахла плесенью, напоминая ей о запахах "дыры смерти", которые она хотела бы забыть. Она была сильно потрепана, как будто Нейл перечитывал ее снова и снова. Она не была уверена, почему он хотел, чтобы у нее была эта книга, но поняла одну вещь: вероятно, это было единственное чтиво, которое у него было, и то, что он дал ее ей, было похоже на то, что он говорил, что ему больше нечего дать. Она была тронута. Она лениво пролистала ее и сделала с ней то же, что сделал сержант Горэм: держала корешком вверх, чтобы страницы падали вниз, переворачивала и встряхивала, чтобы посмотреть, не выпадет ли что-нибудь; ничего не произошло. Она медленно пролистала его, ища сообщение, написанное карандашом, но его не было. В этих главах рассматривались такие вещи, как “Сексуальная изоляция” и “Предотвращение зачатия”, а также другие вопросы, касающиеся любви, брака, родов и отцовства. Возможно, он пытался сказать ей, что в этой книге рассказывается о такой жизни, какой они никогда не смогли бы прожить вместе? Страницы были грязными и измазанными; на одной, казалось, даже виднелся мазок крови рядом с определением “Горчичное масло”, значение которого она не могла определить. Она закрыла книгу, немного разочарованная, не считая того, что была тронута его жестом отдать ей свое последнее достояние.

Затем она подержала альбом Эрнеста под северным светом студии. До конца дня оставался еще час, прежде чем погаснет свет. От первого рисунка у нее перехватило дыхание. Это был пейзаж. Конечно, он был нарисован по памяти, при плохом освещении и в тюремном заточении, но в нем были убедительность и детализация наброска, сделанного на месте, поскольку это место представляло собой середину стремительного горного потока, выходящего вверх по течению к тихому озеру, заросшему большими летними деревьями, которые сами нависали над утесами и горным гребнем, над которым собирались драматические облака. Его облака, в частности, были выше ее достижений. Ее восхищение мастерством рисовальщика было почти подавлено ее завистью к нему. Весь черно-белый, рисунок, однако, вызывал отчетливые цвета, оттенок за оттенком зеленого. Здесь были эффекты, которые она просто не могла воспроизвести, как ни старалась. Врожденным гением она не обладала. Она была хороша, конечно, у нее были навыки и долгая практика, но у нее не было…что это было? ... она вспомнила слова Нейла, процитированные в газетах: “У него талант, на который я никогда не надеялась: он рисует как ангел, хотя я когда-либо видела только одного ангела, который рисовал, и я рада видеть, что ее сегодня здесь нет”.

Когда Виридис смотрела на рисунки Эрнеста, она внезапно поняла, как рисовал бы ангел. Но сама она не была ангелом.

Был один рисунок, который она не сразу узнала. После всех пейзажей интерьер казался другим местом, сбивающей с толку сценой.

Ей потребовалось мгновение, чтобы переключить внимание с улицы на комнату. Комнату, в которой находилось чудовище. Но чудовищем, как она поняла после некоторого раздумья, была машина, которая называлась — как там Эрнест назвал ее? — Олд Спарки, электрический стул, но не тот электрический стул, каким она его помнила. Нарисовал ли Эрнест Боденхаммер картинку по памяти? Или он действительно видел кресло? Нет, казалось, это было нарисовано воображением, не просто воображением высокоразвитого и плодовитого художника, но воображением человека, вдохновленного предвидением своей смертоносной жертвы этому чудовищу. Кресло обладало ярко выраженной индивидуальностью, угрозой и недоброжелательностью, которые превосходили сумму его различных ремней, панелей, проводов и скоб. Казалось, оно живое и ждет. Это несло угрозу не только для художника, но и для всего человечества.

Почти с облегчением она перевернула страницу. Но рисунок, который она увидела следующим, ошеломил ее. Альбом для рисования упал с ее колен и долгое время лежал закрытым на полу, прежде чем она подняла его и заставила себя снова открыть. Виридис почувствовала, как ее лицо заливается краской, и почувствовала смущение, как будто она была вуайеристкой, стоящей прямо у кровати, где обнаженная пара сжималась в клубок рук, ног, локтей, коленей, в центре которого их гениталии, казалось, пытались поглотить друг друга. Мужчину звали Нейл. Ошибки быть не могло, хотя лицо было в профиль. Нейл с пышной копной красивых светлых волос, растрепанных и спутанных от пота после физических нагрузок. Женщина ... Она определенно не была Дориндой Уиттер или кем-либо еще, кого Виридис могла бы узнать, просто типичной деревенской девушкой, земной богиней, очень красивой, с очень стройными формами и очень страстной. Эрнест просто “позаимствовал” Нейла для воображаемой сцены? Или он воссоздал реальное событие, которое Нейл описал и пересказал ему? Виридис была удивлена тем, насколько недовольной она себя чувствовала; она покраснела на три оттенка зеленого, завидуя той счастливице, кем бы она ни была. И это, возможно, ответило на ее давний вопрос, который она туманно сформулировала матери Наиля: “Была ли у Наиля когда-нибудь девушка?” Но когда она с благоговением смотрела на рисунок Эрнеста, пытаясь забыть об этом предмете достаточно надолго, чтобы полностью оценить мастерство рисования, она поняла, что он обладает неожиданной силой возбуждать ее сексуально. Она вся горела.

Не Arkansas Gazette, а ее конкурент, Arkansas Democrat, на страницах 8 и 9 выпуска от понедельника, 26 апреля 1915 года, поместил рассказ Виридиса об Эрнесте Боденхаммере с двумя иллюстрациями: нечеткой фотографией мальчика, сделанной около двух лет назад, и точной репродукцией его шедевра “Олд Спарки”. Это была первая фотография электрического стула, появившаяся на страницах Democrat, читательская аудитория которой всегда была более плебейской и демократичной, чем у Gazette. Более молодая газета с комплексом неполноценности (она была основана во время Мексиканской войны в 1846 году, в то время как Gazette была “старейшей газетой к западу от Миссисипи” с 1819 года), Democrat иногда прибегала к сенсациям, если не откровенной желтой журналистике, в своем соперничестве за тиражи, и сам Том Флетчер предложил Виридису опробовать статью на Democrat, потому что он и его газета чувствовали, что “дело Чисма” уже получило максимальную огласку и читатели не были обеспокоены этим. интересуюсь еще одной историей о “неправомерном поражении электрическим током”. В Европе Германия вела войну с Голландией, вторгалась в Прибалтику и готовила свои подводные лодки для торпедирования "Лузитании" (корабля, который Виридис увела за границу), и читатели "Газетт" начали переключать свое внимание с мелких местных событий на международный кризис и растущую проблему невмешательства Америки, которую поддерживало большинство читателей "Газетт". Письма в редакцию были в основном посвящены войне в Европе, и в общей сложности по делу Чисма было получено всего три письма, в двух из них требовалось объяснить, почему губернатор сам не нажал на выключатель, “как он обещал”.

Том Флетчер сказал ей: “Очень, эта пьеса Боденхаммера - серьезная ошибка. Это только отвлечет внимание общественности от дела Чисма”.

История Виридис в "Демократе", которую редактор озаглавил " ОДАРЕННЫЙ МОЛОДОЙ ХУДОЖНИК ДОЛЖЕН ОТПРАВИТЬСЯ НАВСТРЕЧУ СВОЕМУ КОШМАРУ", была единственной рекламой, которую когда-либо получил Эрнест Боденхаммер. Она была разочарована тем, что “Демократ показал только один из рисунков Эрнеста, но, как откровенно признался ей редактор, типичный читатель "Демократ" "не отличит Рембрандта от Румпельштильцхена”. Виридис заплатила за то, чтобы дюжина лучших рисунков Эрнеста была склеена и вставлена в рамки под стеклом (разумеется, опустив этот), и попыталась найти подходящее место, чтобы показать их одновременно с выходом ее статьи о демократе, но единственным местом, где она могла их повесить, была публичная библиотека Литл-Рока. Она распечатала фотогравюры с этими двенадцатью рисунками и разослала их своим друзьям в Associated Press, а также мужчинам, которые пришли на сорванную казнь Нейла и на ее вечеринку. Вместе с письмом она отправила специальную записку мужчине из Houston Chronicle, который сделал ей предложение. Но если его газета или любая другая газета в Америке и использовала ее историю о Боденхаммере, она никогда не получала вырезок и не слышала об этом.

Искусство, сказала она себе, не имеет значения.

В том же номере Democrat, где была опубликована ее статья о Боденхаммере, на первой полосе была статья под заголовком "ПРАВИТЕЛЬСТВО". ХЕЙС УВЕЛИЧИВАЕТ КОНФИДЕНЦИАЛЬНОСТЬ "СМЕРТНОГО ПРИГОВОРА", поскольку губернатор и его юридические советники предпринимали шаги по сокращению числа свидетелей, необходимых для казни, с двенадцати до шести, и строго ограничили посещение газет. “Казнь - это не цирк”, - цитировали слова губернатора. “Казнь не должна быть публичным зрелищем. Смертная казнь - это пережиток варварства, но до тех пор, пока мы ее применяем, мы должны гарантировать, что она будет применяться милосердно и с достоинством, а это требует, чтобы мы сделали ее как можно более частной, как можно более тихой, как можно более незаметной ”.

Когда в Газетт также появилась эта история, Виридис спросила Тома Флетчера: “Как ты думаешь, что он задумал? Ты же не думаешь, что он начнет устраивать тайные казни?

“ Меня бы это не удивило, ” сказал Том. “ Это слово ‘незаметный’ беспокоит меня. Послание для нас заключается в том, что мы должны привлечь мужчину ... (он поднял брови) “... или женщину, и позволить этому единственному репортеру освещать происходящее для всех газет и телеграфных агентств. Больше никаких вечеринок”. Увидев на ее лице смятение, он заметил: “На самом деле это не так уж сильно отличается от того, чем мы занимались, не так ли? Разве вы не были единственным репортером на казни этого негра, шкипера Томаса?” Когда она кивнула, он заверил ее: “Мы должны получать уведомления обо всех предполагаемых казнях, чтобы договориться с демократом и AP о привлечении человека. Или женщина. Я буду держать тебя в курсе.

Но обещания Тома было недостаточно, чтобы успокоить ее. Она отправилась в капитолий штата и попросила о встрече с губернатором. На этот раз он не заставил ее ждать весь день, но разве она не понимала, что без предварительной записи не может просто так ворваться к нему? Он извинился за то, что заставил ее ждать, и предложил кофе, от которого она отказалась.

“ А как прошло твое свидание с самогонщиком? - спросил он.

“Я не ценю твою неспособность выполнить свою часть сделки”, - сказала она.

“Вероятно, я спас вам жизнь”, - сказал губернатор, а затем из стопки бумаг на своем столе поднял номер "Демократ", в котором была ее история. “ И я вижу, вы тоже не выполнили свою часть сделки. Он швырнул газету на стол. “ Это ужасная история, мисс Манди! Мой телефон звонит не переставая! Телеграмм становится все больше! Письма хоронят меня!”

“ Правда? - спросила она.

Он рассмеялся, затем сменил тон с притворно-возмущенного на холодно-информативный. “Вы хотите знать общую реакцию общественности на вашу историю? Ты хочешь знать, от скольких людей я получил известие в результате этой статьи?” Губернатор демонстративно оперся локтем о крышку стола, а затем сложил большой и указательный пальцы в большое 0. “ Ноль. Нет. Ни одной благословенной души”.

- Значит, ты собираешься пойти дальше и нажать на него в субботу вечером?

“Это было драматическое выступление с моей стороны. Я бы никогда сам не смог нажать на человека выключателем. Мистер Ирвин Бобо - лицензированный электрик. Я - нет.

“ Но в субботу вечером? - спросила она. - Через три дня?

Он не ответил. Вместо этого он сказал: “Я прочитал вашу историю. Я был тронут. Я был впечатлен. Этот мальчик действительно какой-то волшебник с карандашом. Не то чтобы я что-то смыслю в искусстве, но я распознаю талант, когда вижу его. Я сам никогда не видел этого кресла, но он определенно заставил его выглядеть окаменевшим, не так ли? Я не понимаю, почему никому нет до него дела. Разве это не позор, мисс Манди, что никому нет дела? Она сердито посмотрела на него, не понимая, насколько саркастичным он пытался казаться. “Кроме тебя, конечно”, - поправился он. “Ты ужасно беспокоишься. В Эрнесте Боденхаммере вы нашли идеальный ответ на молитвы одинокой старой девы. Он гораздо лучше подходит для ваших целей, чем промышляющий самогоноварением насильник. Боденхаммер никогда никого не насиловал, за исключением, вероятно, своей сестры и матери. Он молод и довольно невинен — все, что он сделал, это убил толстого охранника, который все равно никому не нравился, — и он спасаемый и податливый. Ты можешь превратить его во что захочешь, и все будут жить долго и счастливо ... кроме жены и детей Габриэля Маккристиана, человека, которого он убил ”.

Она подождала, не скажет ли губернатор что-нибудь еще. Она сказала себе, что должна изо всех сил стараться быть вежливой, что малейшее проявление гнева сведет на нет ее намерение. Она сделала спокойный, глубокий вдох и сказала, как будто это было единственное, что ей оставалось сказать: “Ему всего шестнадцать”.

“ И что? В штате Арканзас казнили убийц пятнадцати и даже четырнадцати лет. Однажды, несколько лет назад, мы повесили тринадцатилетнего негра. Губернатор принялся размахивать указательным пальцем взад-вперед. “Но если ты просишь меня проявить милосердие к кому-то из-за молодости, вспомни, что жертве Нейла Чисма было всего тринадцать”.

- Она отказалась от своих показаний, - спокойно возразила Виридис. Она готова засвидетельствовать, что солгала.

Губернатор снял телефонную трубку. “Марта, принеси мне папку с делом Доринды Уиттер”. Повесив трубку, он сказал: “Двойное лжесвидетельство не равнозначно правде. Это причудливый способ сказать, что две ошибки никогда не приведут к добру ”. Секретарь губернатора принес ему папку, которую он демонстративно открыл и продемонстрировал. “ Как я уже говорил вам, мне нравится проводить собственные расследования в интересах правосудия. Я попытался выяснить все, что смог, о жертве, ее прошлом, семье и так далее ”. Губернатор поднял небольшой предмет. “У меня даже есть ее текущий табель успеваемости в начальной школе Форт Стил. Она не очень хорошо учится, не так ли? Часто лжет своим учителям, не так ли? А у вас самих есть какие-нибудь подозрения, что она могла зажечь спичку, из-за которой сгорела школа 5 апреля-го? Мы знаем, что это был поджог. Но что меня беспокоит больше, так это ее сбродная семья. Старший брат девочки, некто Айк Уиттер, был убийцей и хулиганом, который был казнен линчеванием, проявлением того духа сообщества и насилия толпы, о котором я все пытаюсь вам рассказать, мисс Манди, которые должны принять смертную казнь как суровый, но цивилизованный ответ на проблемы правосудия. Но линчевание Айка Уиттера - не наша тема. Наша тема заключается в том, что эта девушка, какой бы жертвой она ни была, и особенно жалкой жертвой ввиду извращенной, гротескной природы совершенных против нее сексуальных преступлений, все же является девушкой с очень низким интеллектом, с отсталыми и инбредными линиями в родословной грубых животных, которых даже негры не причислили бы к человеческой расе. У девушки нет чувства правды. Она могла лгать, а могла и не лгать, когда рассказывала, что с ней сделал Нейл Чисм, но она лжет изо всех сил, когда пытается взять свои слова обратно!”

Виридис хотела рассказать губернатору о своей поездке, чтобы остаться подольше, она хотела описать свои встречи с Саймоном и Прециллой Уиттер, родителями Доринды, чья бедность была результатом не кровосмешения или недостатка интеллекта, а череды несчастий, которые преследовали Саймона Уиттера с самого его рождения. Но у губернатора не было времени выслушать ее. Ее даже не было здесь, чтобы перефразировать "дело Чисма” как таковое. Она знала, что Джорджу У. Хейзу больше нечего было сказать, чтобы изменить его мнение о Нейл Чисме как о "самогонщике-насильнике”. Она спросила: “Не могли бы вы рассмотреть возможность отсрочки казни Эрнеста Боденхаммера на неделю или десять дней?”

-Почему? -спросиля

“Я бы хотел, чтобы эксперт из нью-йоркского художественного музея засвидетельствовал, что рисунки Эрнеста - работа творческого гения, жизнь которого необходимо сохранить”.

“Свидетельствовать против кого? Перед Верховным судом штата? Они уже рассмотрели и отклонили автоматическую апелляцию, которая обязательна во всех делах о смертной казни. Свидетельствовать против меня? Я уже говорил вам, что считаю Боденхаммера творческим гением. Свидетельствовать перед народом Арканзаса? Вашему нью-йоркскому эксперту придется сделать больше, чем просто свидетельствовать. И вы же не верите, что он мог превратить жителей Арканзаса в ценителей искусства за неделю или десять дней, не так ли?

Она ухватилась за соломинку: “Губернатор, если вы сами считаете его гением, почему вы не могли смягчить его приговор пожизненным заключением, чтобы он мог продолжать создавать свои рисунки даже в тюрьме? Это, конечно, было бы предпочтительнее, чем навсегда сломать его карандаш”.

Губернатор покачал головой. “Если бы я это сделал, мы бы никогда больше не смогли нанять тюремного охранника. В этом штате должен быть жесткий закон, согласно которому убийство сотрудника правоохранительных органов автоматически карается смертной казнью. В противном случае мы даже не смогли бы удержать тех полицейских, которые у нас есть ”.

Виридис почувствовала, что ее глаза начинают увлажняться. Пока она все еще могла ясно видеть сквозь них, она смотрела на картины, висевшие на стенах кабинета губернатора, портреты его предшественников, некоторых наиболее просвещенных губернаторов штата, таких как Донахи и Робинсон, и даже демагога Джеффа Дэвиса. Ее взгляд упал на один портрет, который она узнала из-за явного семейного сходства: Джейкоб Инглдью из "Стэй Мор". Ни один из портретов не был написан искусно. Каждая из них, выполненная разным художником, была небрежной по мазку, мутной по цвету, нечеткой в интерпретации характера. Ее рука лениво провела по ним. “Только подумать, - сказала она, - когда-нибудь Эрнест Боденхаммер, возможно, был бы тем самым художником, который написал бы твой портрет, чтобы повесить его на эту стену, и на его фоне ты выглядела бы намного лучше, чем все они”.

Его глаза, следуя за ее рукой, смотрели на неуклюжие портреты его предшественников и, казалось, отражали смесь почтения к высокому положению их героев в истории и отвращения к их второсортному исполнению полуквалифицированными портретистами. Некоторое время он изучал портреты, даже развернул кресло, чтобы иметь возможность созерцать их. Пытался ли он когда-нибудь представить там свой собственный образ? Наконец он развернул свой стул так, чтобы оказаться к ней лицом, перегнулся через стол, положив на него руки, и сказал ей: “Ты действительно любишь Эрнеста Боденхаммера, не так ли?”

Она не стала бы этого отрицать. “Я действительно люблю Эрнеста Боденхаммера”.

- И ты действительно любишь нейл-чизминг, не так ли?

Словно произнося литанию, она сказала: “Я действительно люблю нейл-чизминг”.

Губернатор встал. То ли из уважения, то ли из вежливости она тоже встала, гадая, не собирается ли он сказать что-нибудь еще. Но он сделал: “Мисс Манди, я бы хотел, чтобы вы поставили себя на мое место. Нет, я собираюсь сделать это за вас: я собираюсь поставить вас на свое место. С этого момента настоящим распоряжением я уполномочиваю вас определить, кто из двух мужчин останется в живых - Нейл Чисм или Эрнест Боденхаммер. Решай.”

Это было почти так же, как если бы он ударил ее, и ей потребовалось мгновение, чтобы оправиться от удара. Ее первой реакцией было сказать: “Не может быть, чтобы ты это серьезно”.

“О, но я такой. Я абсолютно серьезен. Разве ты уже не начинаешь чувствовать огромную ответственность, которая ложится на меня? Я перекладываю это бремя на тебя. Ты делаешь этот выбор. Государство постановляет, что они оба должны умереть. Ни ты, ни я, ни кто-либо другой на этой земле не сможет спасти их обоих. Государство — назовите это общественным мнением, если хотите, — не допустило бы этого. Но ты можешь спасти одного из них; просто реши, какого именно”.

“Ты просто пытаешься высказать свою точку зрения”, - заявила она. - Ты бы не позволил мне сделать это, так же как не позволил бы мне войти в камеру Нейла и остаться с ним.

“ Я даю вам торжественное слово чести, мисс Манди. Выбор за вами.

- Это несправедливо! - воскликнула она.

“Нет, конечно, это не так!” - крикнул он ей в ответ. “Но люди просят меня принимать подобные решения каждый день моей жизни! Это в высшей степени несправедливо!”

На мгновение она поняла и даже почувствовала некоторую симпатию к губернатору. Это была ужасающая дилемма. Но теперь, если он играл с ней в игру, чтобы доказать свою точку зрения, сможет ли она справиться с вызовом? Она подумала о Соломоне, судящем двух проституток, ссорящихся из-за ребенка, и о том, как Соломон определяет истинную мать, предлагая разрезать ребенка пополам. Сможет ли она найти соломоново решение этой проблемы?

“ Ну? ” наконец спросил губернатор, дождавшись ее ответа. - Сообщите мне ваше решение, и я попрошу Марту прийти сюда и составить исполнительный приказ о замене смертного приговора пожизненным заключением для человека по вашему выбору.

Она покачала головой. “ Я не могла этого сделать. Не сейчас. Мне нужно подумать об этом.

“Они не дают мне времени подумать”, - запротестовал губернатор. “Часто мне приходится принимать решение прямо на месте”.

“Мне очень жаль”, - сказала она. “Неужели ты не понимаешь, что мне пришлось бы жить с этим решением всю оставшуюся жизнь?”

- И неужели ты, моя дорогая, не понимаешь, что все мои многочисленные решения будут преследовать меня всю оставшуюся жизнь?

Она повернулась, словно собираясь бежать. Она повернулась обратно. Она повернулась снова. “ Можно мне пару дней? Казнь состоится в субботу вечером?”

Он кивнул в ответ на оба вопроса. Его последними словами, обращенными к ней, были: “Если ты не примешь решения, обе казни состоятся в субботу вечером. У нас будет двойное руководство”.


От нее не ускользнул его намек на спортивное мероприятие. На самом деле днем в субботу, 1маямежду "Литл Рок Трэвелерс" и "Мемфис Чикс", был бейсбольный матч с двойным преимуществом, и именно там она встретила мистера Ирвина Бобо. Хозяйка меблированных комнат, где жил Бобо, на Ашер-авеню, в нескольких минутах ходьбы от тюрьмы штата Арканзас, сказала ей, что она найдет его на бейсбольном матче. И это было то место, где он находился.

Субботним утром, 1мая, она встала еще до пяти, когда первые лучи рассвета проникли в ее комнату. Она спала не лучше, чем предыдущие три ночи, и чувствовала себя вымотанной до костей. Она выпила кофейник кофе, вышла на улицу и промокнула лицо утренней росой, затем отправилась на долгую прогулку по Арч-стрит мимо кладбища Маунт-Холли, до самого начала Арч-стрит-Пайк, дороги, которая вела в Малверн, дом ее бабушки и дедушки, в сорока милях отсюда. Если бы Розабоун был ниже ее по положению, она бы сбежала в деревню и никогда не вернулась. Но она шла пешком, и ей пришлось принять очень простое решение, определяющее ее простую прогулку: она могла бы повернуть на запад, на Хот-Спрингс-роуд, которая вела к тюрьме, но она повернула на восток и прошла семь или восемь кварталов до Камберленд-стрит, затем повернула обратно на север, в сторону города. На протяжении всего похода на нее лаяло множество собак. Молочник остановил свой фургон рядом с ней и спросил, все ли с ней в порядке. Солнце стояло уже высоко в небе, когда ноги начали подводить ее, и она остановилась у маленького кафе на углу Третьей и Камберлендской, которое только что открылось. Она заказала завтрак и прочитала Газетт: там была заметка на третьей странице "МАЛО НАДЕЖДЫ ДЛЯ ДВУХ МУЖЧИН, КОТОРЫМ ГРОЗИТ СМЕРТЬ НА ЗАКАТЕ", и подзаголовок "ИСПОЛНИТЕЛЬНЫЙ ДИРЕКТОР ГОВОРИТ, ЧТО НЕ ВМЕШАЕТСЯ БЕЗ "БОЖЕСТВЕННОГО ЗАСТУПНИЧЕСТВА’. Виридис спросила себя, я “маленькая надежда" или я “божественное заступничество”? но ответа упорно не было.

Она прочла весь выпуск "Газетт", каждую статью: значение мая, тот факт, что Робин Гуд умер 1мая, чего бы это ни стоило, тот факт, что в средневековой Англии времен Тюдоров все вставали с рассветом и отправлялись “веселиться”. Я собираюсь рожать? она задумалась. Да, в некотором смысле так оно и было.

В Кавано-парке, том самом парке, где находится бейсбольный стадион diamond, где она позже встретила Ирвина Бобо, тысяча девочек из школ Литл-Рока, в том числе Доринда Уиттер, устроили сложную обмотку майского дерева для двухтысячной аудитории, среди которых была Виридис. В то время как девочки из гимназий непрерывно наматывали и разматывали двенадцать шестов с длинными лентами, девочки постарше из средней школы исполняли танцы: девочки из Талианского литературного общества исполнили танец ткачей, девочки из Красного Домино исполнили Танец роз, Оссолейское литературное общество исполнило голландский танец, девочки из младшего класса исполнили испанский и индийский танцы, а девочки из Общества “Как вам это понравится” исполнили Танец Лесников. Когда все закончилось, Виридис удалось найти Доринду в толпе и поздравить ее с намоткой пилона, а также сказать, что она собирается на бейсбольный матч и вернется домой только после наступления темноты.

“ Никогда не знала, что ты увлекаешься бейсболом, ” сказала Доринда. - Можно мне тоже пойти?

Но Виридис объяснила, что ей нужно встретиться там с некоторыми людьми, чтобы обсудить дела. Доринда поехала домой с друзьями, которые ее привезли.

"Литл Рок Трэвелерс", "обитатели подвалов" Южной ассоциации, проигрывали "Мемфис Чикс" на "Трэвелерс Филд" в Кавано Парк, и на трибунах было всего около трехсот человек, поэтому она без особого труда заметила Ирвина Бобо, одиноко сидевшего за первой базой. Там было совсем немного женщин, всего несколько жен, и поэтому Ирвин Бобо был удивлен, когда она села рядом с ним. Он сменил знакомый грязный фетровый котелок, который носил на всех казнях, на более сезонную соломенную шляпу, но на этой ленте и тулье тоже были сильно запачканы потом, а под ней он носил тот же зеленый целлулоидный козырек, в котором, по-видимому, спал. Вблизи, в солнечном свете, она увидела, что его темные, как у Чаплина, усы стали желто-коричневыми от сигаретного дыма. Она никогда раньше не видела его глаз. Кто-нибудь видел? Они были крошечными, унылыми и пустыми.

“Боже мой!” - воскликнула она. “Разве вы не Ирвин Бобо?”

Он оглядел ее с ног до головы. - Я вас знаю?

“ Ну да! ” проворковала она. - Я ведущий репортер “Газетт", и я побывала почти на каждой вашей работе. Она весело рассмеялась. - “Работа” - неподходящее слово, не так ли?

Он пристально посмотрел на нее, и в его крошечных старых глазах в зеленой тени промелькнула искорка узнавания. “ Да, я тебя знаю! Ты был той леди, которая вскочила и доставила мне неприятности, когда я выполнял свой долг по отношению к этому белому человеку”.

Она подавила желание объяснить ему, что он не совсем выполнял свой долг, когда она доставила ему неприятности. “Да, ты напугал меня”, - призналась она. “Я думала, ты должен был дождаться возвращения начальника тюрьмы, а ты пошел вперед и нажал на выключатель. Я не понимала, что ты просто шутишь. Сейчас, оглядываясь назад, я не могу не рассмеяться ”. Ей действительно нужно было рассмеяться, и она рассмеялась, а затем открыла свою большую сумочку и достала квартовую бутылку бурбона "Джеймс Э. Пеппер", завернутую в коричневую бумагу. “Помнишь, ты предложил мне выпить?” - спросила она его. “Что ж, теперь я собираюсь отплатить тебе тем же”.

“Вот поле”, - сказал ей Бобо и перевел ее взгляд на поле, где мужчина кружил свое тело в танце с поднятыми ногами. Мужчина бросил мяч, и Бобо встал, крича: “Это был чистый удар, черт возьми! прошу прощения”.

Она встала рядом с ним. На самом деле он был ниже ее. “Чистый удар, черт возьми”, - согласилась она.

Они сели, и она начала отвинчивать крышку с бутылки. Ирвин Бобо оглядывался по сторонам, проверяя, не наблюдает ли за ними кто-нибудь из соседей. “Мы не должны пить на стадионе”, - сообщил он ей. “И вообще я не пью, за исключением тех случаев, когда мне нужно выполнять работу”.

- У тебя сегодня две работы, ” напомнила она ему. Она достала из сумочки два маленьких металлических джиггера и продемонстрировала, как можно незаметно держать один и пить из него.

В течение дня Виридис отмерила Ирвину Бобо почти всю кварту бурбона, оставив в своем собственном стакане ровно столько, чтобы создать видимость праздника. Она даже узнала кое-что о бейсболе: менеджер должен решать, оставлять ли питчера в игре, даже если питчера убивают.

Во второй партии даблхедер Ирвин Бобо начал терять интерес, хотя "Тревеллерс" выигрывали. Он попытался понаблюдать за полем сначала одним, потом другим глазом, но не смог разглядеть поле отчетливо. Все, что он мог видеть, это джиггер в своей руке, который она держала полным. - Ты назвала меня чудовищем, - пробормотал он.

Она спросила его, что он сказал, и он снова что-то пробормотал, и она вспомнила, что говорила это. Она похлопала его по колену и оставила свою руку там, пока извинялась. “ Я не имел в виду вас. Я имел в виду вашего ужасного босса, начальника тюрьмы Берделла.

“Да, теперь он был монстром”, - согласился Бобо.

“Ему не следовало заставлять тебя убивать белого человека”, - посочувствовала она. “Это было несправедливо”.

“ Нет, конечно, нет. Берделл был ублюдком.

“ Он ушел, ” напомнила она ему. -Йигер не заставит тебя убивать белого человека.

Ирвин Бобо издал звук, который, как она догадалась, был наилучшим подобием смеха, на какое он был способен. “Я должен выбирать, кого мне скажут выбирать”, - сказал он, или ей показалось, что он сказал, но она плохо его расслышала. Обдумывая его слова, она поняла, что он сказал не “выбирай”, а ”сок". "Я должна выбрать того, кого мне прикажут выбрать", - сказала она себе.

"Трэвеллз" выиграли вторую партию в даблхедере, но Ирвин Бобо перестал аплодировать. Как она обнаружила, он был равным. Ей пришлось поддержать его. Она надеялась, что он не поехал на стадион; он не поехал и намеревался вернуться домой пешком. Это было недалеко. Меньше мили. Она предложила взять такси. Он настоял на том, чтобы пройтись пешком, но дважды падал, прежде чем смог выбраться из парка. Она помогла ему подняться, отряхнула пыль, вызвала такси и отвезла домой.

- Тебе кто-нибудь когда-нибудь говорил, что ты очень похож на Чарли Чаплина? - спросила она его.

“ Кто? ” спросил он, но она не стала повторяться. Она поняла, что он никогда не был в кино.

В его комнате она предложила приготовить ему ужин, но он сказал, что не голоден, просто хотел бы еще немного выпить, если у нее еще что-нибудь осталось, а если у нее нет, то у него где-то здесь есть пинта. Она сказала ему, что если он еще немного выпьет, то не сможет дойти до тюрьмы, хотя это было совсем недалеко по дороге. Ему нужно было что-нибудь съесть. В его шкафу она нашла буханку хлеба и болонскую колбасу, нарезала их ломтиками и сделала три бутерброда: два для него и один для себя. Она хотела сварить кофе, но потом решила, что не хочет, чтобы он был более трезвым, чем сейчас.

Поддерживая разговор, чтобы привлечь его внимание, она спросила: “Сколько тебе платят за работу?”

- Пять минут, - сказал он.

- Только пять? - спросила она.

-Фиффи,” сказал он. “Фиффи дахс.”

“ О, ” сказала она. “ Это много. Сегодня вечером ты заработаешь сотню долларов.

“Доанваннит”, - настаивал он. “Доанваннит”.

Ей нужно было в ванную. Когда она вернулась, он сидел на краю кровати, откупоривая пинтовую бутылку собственного виски и опрокидывая ее в горло. “ Эй! ” сказала она и двинулась, чтобы остановить его. “ С тебя хватит. Ты не сможешь ходить на работу пешком.

“Доанванна. Доанванна”. Он застонал от этих звуков, затем упал на кровать и потерял сознание. Она трясла его все сильнее, но не могла разбудить. Она взглянула на часы на столе. Было почти пять. До захода солнца оставалось два часа. Вероятно, палач должен был приступить к работе за полчаса до этого. Она сварила кофе, но не смогла заставить его проснуться и выпить. Она и сама немного выпила.

Она села на край кровати рядом с его распростертым телом и задумалась. По правде говоря, во всей правде, Виридис в понедельник была не ближе к решению, чем тогда, когда она вышла из кабинета губернатора. Она сидела на кровати Ирвина Бобо, пока не решила, что он, вероятно, будет спать долго. Тогда она поняла, что ей нужно делать.

OceanofPDF.com


Вкл

Он запротестовал, когда они снова попытались побрить его. Черт возьми, прошло всего десять дней с тех пор, как они брили его в последний раз, и у него едва ли было время отрастить что-нибудь, кроме персикового пушка. Он не так уж сильно возражал против того, чтобы в третий раз стать лысым, как дверная ручка, но он ненавидел проклятого верного парикмахера, который не мог держать руку достаточно твердо, чтобы не порезать себе скальп. Парикмахер плохо поработал с Эрнестом, Нейл мог сказать, просто послушав. Эрнесту это совсем не понравилось. Парень ни капельки не гордился своей копной рыжих волос, и он удивил Наиля своими идеями о том, как спокойно встретить смерть, потому что всем нам рано или поздно приходится умирать, но он накричал на Толстяка Джилла: “Я сам стригу свои волосы с пятилетнего возраста, и никто другой никогда к ним не прикасался! Дайте мне вон ту бритву, и я сделаю это сам! Толстяк Джилл расхохотался при мысли, что они будут настолько глупы, чтобы позволить мальчику завладеть бритвой. Нейл, слушая, пришел к выводу, что Толстые Жабры и Короткая Нога необходимы для того, чтобы удерживать Эрнеста, пока парикмахер бреет его. Им не пришлось бы удерживать Эрнеста, когда они посадят его в Олд Спарки ... По крайней мере, если бы они не прибили первыми и не заставили Эрнеста наблюдать, а если бы они это сделали, Эрнест мог бы легко разозлиться или испугаться и начать драться. Никто не сказал бы им, кто из них пойдет первым. Может быть, они подбросили бы монетку в последнюю минуту. Нейл надеялся, что он сможет уйти последним, просто потому, что у него было достаточно опыта, чтобы вынести наблюдение за тем, как Эрнест добивается своего, причем так, чтобы не было наоборот. Но попробуй объясни это кому-нибудь. Конечно, всегда был шанс, что Виридис уговорила всех этих газетчиков вернуться снова, но Нейл сомневался в этом. Он потратил немало времени, пытаясь представить, как Виридис могла бы спасти его на этот раз, но так и не смог придумать ни единой благословенной идеи, хотя и не стал бы ничего пропускать мимо ушей: она могла бы даже поджечь всю тюрьму, чтобы остановить их. Он был немного удивлен самому себе за то, что был таким внутренне спокойным, таким смирившимся; это было не потому, что у него была хоть какая-то надежда на то, что его снова спасут в последнюю минуту, а потому, что он знал, что этого не произойдет, и единственный способ смириться с этим, на этот раз, состоял в том, чтобы принять то, что Эрнест проповедовал ему уже несколько дней: “Мы не должны ничего бояться, даже той черной вещи, которую они называют смертью. Нас с тобой больше не будет, но и весь мир не будет таким же. Это уйдет с нами, Наиль. Весь мир умрет, когда умрем мы, разве ты не понимаешь? Но рано или поздно это должно умереть, я думаю, так же, как и все мы, так что один раз ничем не хуже другого. В этом все и дело. Один раз ничем не хуже другого.” Двенадцать свидетелей, кем бы они ни были на этот раз, наверняка были бы удивлены, увидев, что они оба так спокойно идут к креслу. Если двенадцать свидетелей ожидали какого-либо волнения от кого-либо из них, их ожидало разочарование.

Но свидетелей должно было быть не двенадцать и даже не девять. Когда с бритьем голов было покончено, новый начальник тюрьмы сам спустился в яму смерти. Йигер произвел на Нейла впечатление, что, возможно, он немного лучше Берделла, хотя Нейл знал, что любой человек, который был боссом на ферме Такер, должен был быть достаточно жестким, или же туповатым, и Нейл недостаточно его видел, чтобы понять, что именно. Теперь Йигер говорил: “Добрый день, джентльмены”, и Нейл не мог сказать, произносит ли он “джентльмены” вежливо и дружелюбно или просто саркастично.

Нейл услышал, как Эрнест сказал: “Привет, начальник”. Наиль просто вежливо кивнул головой надзирателю, и надзиратель мог его видеть, потому что теперь у них в яме было электричество; или, по крайней мере, они подключили одну лампочку, которая давала некоторое освещение подвалу. Это было одно из “улучшений” нового надзирателя. Теперь они узнали о другом: надзиратель предлагал им “последнюю трапезу”. “Просто все, что вы захотите съесть, хи-хи”, - сказал надзиратель, и конец его предложения прозвучал как какое-то покашливание, полу-смех.

Ни на одной из ранее запланированных казней Найла ему не предложили ничего особенного из еды или какого-либо особого отношения, даже последней сигареты. Он не курил уже полгода, и ему больше не хотелось курить. Ему стало интересно, откуда у начальника тюрьмы взялась эта идея об особом “последнем приеме пищи”. Вероятно, он слышал, что так делают в Теннесси или еще в каком-нибудь цивилизованном месте. - Уол, думаю, я мог бы вонзить зубы в блюдо с цыпленком и клецками, - сказал Нейл.

“Что касается меня, то я бы предпочел настоящий бифштекс”, - сказал Эрнест. “Я никогда раньше не видел ни одного из них”.

“Посмотрим, что можно сделать с этими пельменями, хи-хи”, - сказал Йигер. “Итак, мальчики, вы должны кое-что знать о сегодняшнем маленьком развлечении, хи-хи. Итак, я собираюсь рассказать вам всем. Во-первых, здесь не будет стаи репортеров, как в прошлый раз. Только один, из "Газетт". Во-вторых, не будет никаких двенадцати свидетелей. Новый закон гласит, что не более шести, так что это все, что вы все получите, хорошо? Начальник тюрьмы подождал, прокомментирует ли кто-нибудь из них новый закон, но ни один из них этого не сделал. “И в-третьих, хи-хи, ” продолжил начальник тюрьмы, - есть очень хороший шанс, что появится сам губернатор. Я ничего не могу обещать, но да, я верю, что он может появиться, поэтому я хочу, чтобы вы, мальчики, вели себя прилично и были джентльменами, хорошо? Нейл кивнул, и, поскольку из другой камеры ничего не было слышно, он предположил, что Эрнест тоже кивает. “Теперь, если губернатор все-таки появится, я не хочу, чтобы вы все начали тявкать на него о милосердии или о чем-то подобном. Он уже принял решение, и если вы все начнете умолять его, это просто поставит всех нас в неловкое положение, хи-хи. Поэтому я хочу, чтобы вы все просто помалкивали, хорошо? И снова Нейл согласился, кивнув. “Конечно, хи-хи, если вы все хотите кричать, когда включается электричество, вы все просто идете вперед и кричите, никому не будет до этого дела. В любом случае, от вас этого ждут, хи-хи-хи, не так ли? Нейл воспринял вопрос как риторический и даже не кивнул. Новый начальник тюрьмы продолжил: “Я сам никогда раньше не наблюдал за казнью. У тебя ведь есть, Чисм?” Нейл кивнул. “Разве вы, мужчины, которых казнят, обычно не начинаете тащиться, кричать и все такое, хи-хи?”

“Иногда”, - ответил Нейл, а затем спросил: “Кого из нас ты собираешься убить первым?”

“Хороший вопрос, Чисм хи-хи”, - сказал Йигер. “Я действительно об этом не думал. Есть какие-нибудь предпочтения, хи-хи?”

- Я бы предпочел, чтобы ты разделался с ним первым, - сказал Нейл.

Нейл услышал, как Эрнест согласился. “Да, сначала займись мной. Я не хочу смотреть, как ты будешь заниматься ногтями”.

Надзиратель переводил взгляд с одного на другого в их отдельных камерах, пытаясь встать посередине между ними. Он наклонился к Нейлу и спросил: “Ты боишься идти первым? Или ты все еще думаешь, что кто-то спасет тебя в третий раз, хи-хи?”

- Носир, я просто не хочу, чтобы Эрнесту приходилось наблюдать за мной.

“Дайте мне подумать об этом”, - сказал начальник тюрьмы. “Я ничего не могу обещать, хи-хи”. Он вернулся наверх.

Позже днем пришел Джимми Мак, но он по-прежнему делал вид, что Нейла не существует. Он просто хотел посмотреть, готов ли Эрнест креститься. Он работал над Эрнестом всю неделю, пытаясь окрестить его. Джимми Мак даже дошел до того, что был готов пойти дальше и окрестить Эрнеста, даже если Эрнест не хотел исповедоваться и каяться. Он хотел сделать последнее усилие. “Сынок, еще несколько часов, и ты будешь стоять у этих усыпанных жемчугом ворот, и тебя не впустят”, - сказал он. Нейл не мог расслышать, что отвечал Эрнест, но ему потребовалось некоторое время. Они продолжали разговаривать в соседней камере. Эрнест сказал Наилю, что в окрестностях Тимбо, откуда он был родом, все думали, что для спасения нужно полностью погрузиться в воду, и вокруг этого загона не было места, куда они могли бы полностью погрузить тебя, и ему не нравилось, когда тебя обрызгивали, хотя он тоже не особо возражал против этого, это, вероятно, было не хуже, чем побриться налысо. Наконец Гвоздь услышал, как Джимми Мак сказал: “Сынок, ты никогда не пожалеешь об этом”, потом еще что-то говорили, а потом Джимми Мак сказал очень громко: “Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, аминь”, а потом на некоторое время воцарилась тишина, прежде чем Джимми Мак спросил: “Тебе не хочется кричать?” Нейл не расслышал, что ответил Эрнест, но это был не крик.

Во время ужина, конечно же, Наилю принесли блюдо с курицей и клецками, а Эрнесту - самый настоящий портерхаус со всеми гарнирами. У тех тюремщиков в Теннесси, или где бы это ни было, определенно была правильная идея. Как выразился Эрнест, “Клянусь богами, я бы позволил им читать мне нотации хоть каждую ночь, если бы они кормили меня так раньше”.

После ужина у них не было времени посидеть на веранде, подышать свежим ветерком или понаблюдать, как гончая собака грызет свой хвост. Вернулся начальник тюрьмы Йигер в сопровождении Толстяка Джилла, Коротконогого и пары вооруженных черных доверенных лиц. Не пора ли уже подниматься наверх? Начальник тюрьмы Йигер сказал: “Ну что ж, джентльмены, хи-хи, не то чтобы я не верил вам на слово, что вы будете соблюдать порядок во время этого разбирательства, но на всякий случай, хи-хи, нам придется вас обыскать. Снимай свою хи-хи одежду.

Они открыли двери камеры и заставили Наиля и Эрнеста раздеться догола. Конечно, Наиль предвидел это, и у него на шее не было ничего, кроме амулета в виде дерева. Начальник тюрьмы Йигер потрогал амулет в виде дерева, перевернул его и даже покосился на надпись на обратной стороне. Он решил позволить Наилю носить его, но ничего больше. Они забрали его одежду и перевернули камеру вверх дном в поисках его клинка. Они разорвали его Библию и вспороли кровать. Это был надзиратель Йигер, возможно, не такой уж онемевший, в конце концов, который понял, что это было внутри губной гармошки, откуда оно взялось; он разобрал губную гармошку, вынул кинжал, поднял его перед лицом Найла и сказал: “Мистер, это случайно не ваше, хи-хи?” Нейл не ответил. Начальника тюрьмы начало трясти — сначала Найл подумал, что это от сдерживаемого гнева, но потом решил, что начальника тюрьмы трясет так, как трясет человека, который едва не сбежал. “Может быть, мы заставим тебя уйти первым, хи-хи”, - сказал надзиратель, и Наиль понял кое-что еще: всякий раз, когда надзиратель издавал этот звук “хи-хи”, это было не потому, что он не знал, смеяться ему или кашлять, а потому, что он просто очень нервничал. Да, Ти Ди Йигер был уверен, что один нервный парень.

Джимми Мак вернулся и сказал, что им пора покинуть свои камеры. “Привет, Наиль”, - сказал Эрнест при виде голого Наиля, стоящего в наручниках у его двери. “Я не видел тебя в возрасте енота. Я выгляжу так же плохо, как и ты? Да, прошел целый месяц с тех пор, как они в последний раз видели друг друга, хотя они так много разговаривали, что им почти нечего было сказать, и да, Эрнест выглядел довольно ужасно, когда его рыжие волосы исчезли полностью, кроме члена. Теперь уже Эрнест начал протестовать перед охранниками: “Эй! Вы не собираетесь вернуть нам нашу одежду? Мы можем подняться на Некид, как в день, когда мы родились! Что, если это присутствующая леди?”

“Здесь нет никакой леди”, - заверил их Толстяк Джилл. Нейл вздохнул с облегчением и вскоре понял, что он имел в виду: среди немногих свидетелей не было ни женщины, ни Виридис, во всяком случае, пока, и он надеялся, что она никогда не придет. Даже если бы она это сделала, они не пустили бы ее в комнату, пока у них с Эрнестом были опущены члены. Губернатора тоже не было. Всего пятеро незнакомцев ... Ну, одного из них он видел раньше, газетчика, который был здесь в последний раз. Он был единственным из пятерых, кто выглядел так, словно ему было не все равно, и он приподнял брови при виде этих двух совершенно обнаженных заключенных. Комната смерти по-прежнему освещалась только светом единственной лампочки под зеленым абажуром под потолком, так что их гениталии не подвергались резкому воздействию прожекторов. В такой темноте Нейл даже не чувствовал себя голым.

Начальник тюрьмы Йегер объяснил газетчику: “На этот раз мы не будем рисковать, хи-хи. Ты был здесь, когда у последнего стража возникли небольшие проблемы?

“Да, был”, - сказал газетчик. - Ну, “Нагим вышел я из чрева моей матери, нагим и вернусь туда”.

“Откуда это?” - спросил начальник тюрьмы.

Вмешался Джимми Мак. “ Библия. Книга Иова, двадцать первая. ‘Господь дал, и Господь же отнял; да будет благословенно имя Господне’. И хорошая Книга продолжается в следующей главе: ”Кожа за кожу, да, все, что есть у человека, он отдаст за свою жизнь ".

Начальник тюрьмы неуверенно посмотрел на Джимми Мака и спросил: “Ты должен много говорить?”

- Только последняя молитва, - сообщил ему Джимми Мак, которому явно нравилось объяснять новому начальнику, что к чему.

“Я раньше через это не проходил”, - заявил начальник тюрьмы, как будто кому-то нужно было объяснять. - Ты произносишь последнюю молитву сейчас или нам подождать, пока придет Бобо?

Заговорил газетчик. “Нам следует подождать, пока приедет губернатор”. Едва он произнес эти слова, как надзиратель открыл дверь для гостей и вошел мужчина, который, несомненно, был губернатором, с другим мужчиной, который выглядел так, словно был местным шерифом, и третьим мужчиной, который, должно быть, был телохранителем губернатора.

“Боже мой!” - воскликнул человек, который, должно быть, был губернатором, и обратился к начальнику тюрьмы с вопросом: “Почему эти люди голые?”

“Мы нашли этот клинок, ваша честь, хи-хи”, - сказал Иджер. “Я думал, что так и будет, и мы раздели их и обыскали, чтобы убедиться, и у Чисма был клинок. Я нашел его, хи-хи.”

“Ну и почему они просто так стоят вокруг?” - спросил губернатор. Он нервничал больше, чем начальник тюрьмы, и выглядел так, словно искал место, где бы облегчиться. “Почему ты ничего не делаешь?”

“Мы так и сделаем, ваша честь”, - сказал Игер. “Мы просто ждали, когда вы приедете”.

Губернатор оглядел остальных присутствующих в комнате, прищурившись в полутьме, чтобы разглядеть, сколько их там. “Если я говорю, что будет только шесть свидетелей, ” сказал губернатор, “ то их может быть только шесть. Некоторым из вас, мужчины, придется уйти. Как ты, Флетчер. Почему бы тебе не уйти?

Газетчик рассмеялся. “Здесь должен быть хотя бы один из нас, бедных перепачканных чернилами дьяволов, и это я”, - сказал он.

Губернатор и его сопровождающие выгнали троих других свидетелей и заняли свои места, причем губернатор сел в первом ряду. Губернатор взглянул на член Нейла, а затем на Эрнеста, как будто сравнивал их. “Эти люди должны продолжать так стоять?” - спросил он надзирателя.

- Что вы хотите, чтобы мы сделали первым, хи-хи, ваша честь?

“ Йигер, ты знаешь, я больше не судья в зале суда. Теперь я не ”Ваша честь".

Газетчик, прикрывшись рукой, но слышимый всем, обратился к Йигеру: “Он ”Ваше превосходительство"".

“Ага!” Сказал Йигер. “Хи-хи. Ваше превосходительство, кого из этих людей нам следует поджарить — казнить на электрическом стуле первым?”

Губернатор повернулся в кресле, чтобы поговорить с журналистом. - Флетчер, где мисс Манди? - спросил я.

“Понятия не имею, ваше превосходительство”, - сказал газетчик. “Я не видел ее несколько дней”.

“Хм”, - разочарованно произнес губернатор. “Я надеялся, что она...” Губернатор не закончил то, что собирался сказать. Надеялся ли он, что она появится? Из того, что Виридис рассказала Нейлу, губернатор не мог даже смотреть на нее.

Заговорил Джимми Мак: “Начальник тюрьмы, ваше превосходительство, сэр, уже почти закат. Закон гласит, что человек должен быть мертв до захода солнца, и на этот раз их двое.

Губернатор уставился на Джимми Мака. “ Кто вы? ” спросил он. - Вы мистер Бобо?

“Нет, он капеллан, ваше превосходительство”, - ответил начальник тюрьмы.

“О”, - сказал губернатор. “Предполагается, что вы должны утешать мужчин, верно? Что ж, иди и утешь их, не позволяй мне тебя беспокоить. ” Казалось, он ожидал, что Джимми Мак похлопает Гвоздя по спине или предложит ему носовой платок. После долгого молчания губернатор сказал: “Что ж, пусть они сядут”, - и начальник тюрьмы жестом приказал своим охранникам усадить Наиля и Эрнеста на пару стульев для свидетелей.

Последовало более продолжительное молчание. Из скромности и ради губернатора Нейл и Эрнест держали свои запястья в наручниках прикрывающими гениталии и сидели со всем возможным достоинством. Было так тихо, что Нейл начал это слышать. Он задавался вопросом, в какой момент на этот раз он снова начнет это слышать: шелест деревьев. Теперь он был очень слабым: деревья все еще стояли там, на вершине горы, и их голосам предстояло пройти долгий путь, прежде чем их можно было услышать. Краем глаза он взглянул на Эрнеста, чтобы убедиться, что Эрнест тоже это слышит. Он рассказал Эрнесту все о деревьях, чтобы тот был готов. Эрнест улыбался и был самым спокойным человеком в комнате. Слабое пение деревьев было прервано устным замечанием губернатора: “Что ж, похоже, что ... что больше никто не собирается приходить”. Он снова начал переводить взгляд с одного приговоренного на другого, на этот раз сравнивая не их члены, а лица, как будто пытаясь принять решение между ними. Наконец его указательный палец поднялся и указал на Найла. Губернатор сказал: “Давайте сначала займемся им”.

Заговорил Эрнест: “Ваше превосходительство, если это не имеет большого значения в ту или иную сторону, я был бы очень признателен, если бы вы сначала занялись мной”.

Губернатор бросил на Эрнеста взгляд, в котором сквозило сострадание. Конечно, слова Эрнеста были хорошо подобраны и прекрасно произнесены, но его голос выдавал то, кем он был: мальчиком всего шестнадцати лет. Этот голос был не к месту, не вязался с другими голосами в этой темной, тихой комнате. Но губернатор не понимал, почему Эрнест хотел уйти первым; никто, даже Нейл, не хотел пытаться объяснить губернатору, как это было. Губернатор неправильно понял. “Это похвально и смело, ” сказал он Эрнесту, “ но мистер Чисм был здесь первым, а он старше и уйдет первым”. Губернатор нетерпеливо взмахнул рукой, и двое охранников подняли Найла с его места и подвели к электрическому стулу, и на этот раз он был осторожен, даже не выказывая никаких признаков борьбы, когда они пристегивали его ремнями. На этот раз они не забыли надеть ему на голову металлическую шапочку, и на этот раз, учитывая тепло веселого месяца мая, металлическая шапочка была не такой холодной, поскольку касалась огрубевшей кожи его головы.

Джимми Мак подсказал начальнику тюрьмы: “Теперь вы должны спросить его, хочет ли он сказать что-нибудь напоследок”.

“Точно, хи-хи”, - сказал начальник тюрьмы. “Мистер Чисм, прежде чем мы торжественно приведем в исполнение приговор этого штата, вынесенный вам, хи-хи, не могли бы вы обратиться к собравшимся с какими-нибудь заключительными замечаниями, хи-хи?”

Нейл попытался улыбнуться. “Да. Где Бобо?”

Они забыли о нем. Начальник тюрьмы был сплошным комом нервов, губернатор не знал, придет он или уйдет, Джимми Мак был опьянен ощущением своей ответственности, и никто, кроме Эрнеста, все еще нормально дышал. Теперь надзиратель по-настоящему разволновался и спросил Толстяка Джилла: “Ну, и где, черт возьми, is Бобо.

Толстый Джилл пожал плечами; все это было для него в новинку. Короткая Нога, единственный опытный человек здесь, за исключением Джимми Мака, заговорил: “Он, наверное, в машинном отделении, возится с динамо-машиной. Хочешь, я пойду посмотрю?” Надзиратель кивнул, и Коротконогий вышел через дверь, через которую всегда входил Бобо, которая вела на электростанцию. Коротконогий вернулся почти сразу же, сказав: “Вот он”.

Пьяный, как обычно — нет, пьянее, чем обычно, — Бобо осторожно вошел, словно пытаясь убедиться, что ставит ноги в нужное место. Губернатор, например, был шокирован. “Этот человек пьян? Мистер Бобо пил?”

Всезнающий Джимми Мак объяснил его превосходительству: “Да, сэр, он всегда такой. Это простительный грех, вы не находите? Учитывая, что ему предстоит сделать...”

Бобо едва мог поднять руку к выключателю, но поднял и стоял там, торопясь покончить с этим.

Джимми Мак снова обратился к начальнику тюрьмы: “Последние слова”.

“ Ладно, поехали, ” сказал начальник тюрьмы, потирая руки. - Последние слова, Чисм?

Деревья пели для него последние слова Найла. Теперь они пели в полный голос, возвышаясь и воспаряя в песне. Все, что он мог бы сказать, было бы таким слабым и земным по сравнению с этим. Он покачал головой.

“ Никаких последних слов? Начальник тюрьмы посмотрел на Джимми Мака, ожидая указаний.

Джимми Мак бормотал конец Молитвы Господней, но прервал себя, сказав: “Ты должен спросить Бобо: ”Готов, Бобо?"

Начальник тюрьмы обернулся. - Готов, Бобо?

Бобо кивнул.

Джимми Мак сказал: “Ты должен поднять руку вот так, а затем опустить ее вот так”.

Бобо не стал дожидаться, пока надзиратель скопирует Джимми Мака. Пьяный и слепой, Бобо воспринял жест Джимми Мака как свой авторитет, повернул выключатель и замкнул цепь.

Но ничего не произошло. Губернатор, газетчик, все мужчины в комнате подпрыгнули на дюйм в своих креслах, съежились и задрожали, но ничего не произошло. Потолочный светильник с зеленым абажуром не потускнел, динамо-машина не завыла. В тишине — только это была не полная тишина из—за деревьев - губернатор спросил: “Кто поет?” - и огляделся, пытаясь определить местонахождение хора. Все уставились на Бобо. Нейл повернул голову и уставился на Бобо, который все еще держал выключатель включенным, но смотрел себе под ноги, словно стыдясь того, что не смог подать ток к креслу. Затем он, пошатываясь, подошел к самому креслу и начал возиться с проводами один за другим.

Когда Бобо начал рассматривать металлический колпачок на голове Найла, Найлу показалось, что он услышал, как тот прошептал ему на ухо: “Я люблю тебя”.

Найл был поражен, услышав это, и озадачен, обнаружив, что внезапно вспомнил то время в комнате для свиданий, когда Виридис процитировала слова его отца: "Мальчик, никогда не нервничай, ты чисм, а чисмы никогда не сдаются’, и почти в точности повторила звук голоса его отца. Теперь это было так, как если бы Ирвин Бобо произнес эти три слова голосом Виридис! Он повернулся, чтобы посмотреть на Бобо, но Бобо уже исчез за дверью машинного отделения.

“Итак, в чем проблема?” - дрожащим голосом спросил губернатор.

“Бобо, я думаю, пошел проверить динамо-машину”, - сказал Йигер.

Они ждали и ждали, но Бобо не возвращался. Коротконогого послали на его поиски. Спустя долгое время Коротконогий вернулся один. “Мне действительно кажется, что он ушел домой”, - сказал Короткая Нога. “Его нигде нет поблизости от электростанции”. Он качал головой взад-вперед. “Но он точно испортил это динамо-устройство перед уходом”.

“ Увольте его! - приказал губернатор. Он повернулся к начальнику тюрьмы. “Черт возьми, Йигер, в этом учреждении произойдут кое-какие изменения, и я собираюсь их внести!”

“Я уже сделал несколько хи-хи”, - запротестовал Йигер.

OceanofPDF.com


ВЫКЛ

Oодним из первых, что они сделали, было увольнение Джимми Мака. Или, скорее, поскольку Джимми Мак изначально был всего лишь волонтером, они заменили его оплачиваемым капелланом, работающим почти полный рабочий день, честным перед Богом человеком в рясе, настоящим преподобным мистером Ли Томмом, ранее работавшим в исправительной системе штата Колорадо, который с первого дня работы исправлял все в системе Арканзаса. Уволили Ирвина Бобо или нет, Нейл не смог выяснить сразу. Но одним из первых “улучшений”, которых добился преподобный Томм, было предоставление заключенным привилегии читать журналы и газеты, и всего через несколько дней после того, как его третья казнь была отменена, Нейл прочитал статью в Газетт " В ПЕНИТЕНЦИАРНОМ УЧРЕЖДЕНИИ НАНЯТ НОВЫЙ ЭЛЕКТРИК", в которой объяснялось, что Г. Х. Демпси из Аркадельфии, последние семь лет работавший электриком в Arkadelphia Milling Company, который восемь лет назад проводил электропроводку в ратуше Литл-Рока, был нанят на замену Ирвину П. Бобо, который увольнялся по личным причинам. В конце статьи цитировались слова мистера Бобо: “Моя память уже не та, что раньше. Иногда в последнее время люди говорят, что я совершал поступки, о которых я даже не помню, чтобы когда-либо совершал ”. Новый электрик, Демпси, сказал, что не будет возражать против казни на электрическом стуле любого человека, будь этот человек черным или белым. “Выключатель есть выключатель”, - сказал он. “Мне все равно”.

На следующий день после этого преподобный Томм лично доставил в камеру Нейла следующий выпуск Газеты, который также предложил Нейлу сигарету. Нейл почти согласился, но сказал: “Проповедник, я так долго обходился без курева, что могу продержаться еще немного. Все равно спасибо вам. Давай, возьми себе один, если хочешь.

Преподобный Томм (это произносилось как “Томми") рассмеялся. “Я не курю, брат Чисм, но я хочу, чтобы вы, мужчины, могли иметь несколько удовольствий в этой жизни, если вы в состоянии их получить. Смотри, - и он протянул газету Нейлу, указывая на статью. - Тебе нужно, чтобы я прочитал это для тебя?

“Я прекрасно умею читать”, - сказал Нейл. Заголовок, большой черный, гласил: ПРАВИТЕЛЬСТВО. ХЕЙЗ ТРЕБУЕТ РАДИКАЛЬНЫХ ИЗМЕНЕНИЙ В ТЮРЕМНОЙ СИСТЕМЕ. Внизу был заголовок поменьше: "НАЗНАЧАЕТ ТЮРЕМНОГО ЭКСПЕРТА НОВЫМ КАПЕЛЛАНОМ", а ниже: " НАЗНАЧИТ КОМИССИЮ ДЛЯ РАССЛЕДОВАНИЯ УСЛОВИЙ СОДЕРЖАНИЯ".

“Лучшее место, чтобы начать улучшать эту тюрьму, - прямо здесь”, - сказал преподобный Томм, указывая на земляной пол камеры Нейла. “Лучшее состояние человека для изменения - это ваше. Я собираюсь посмотреть, не сможем ли мы найти тебе работу наверху.

“Боже мой!” - Воскликнул Нейл. Он знал, что существует закон, запрещающий требовать — или даже разрешать — осужденным работать.

“Да, твой Бог”, - сказал преподобный Томм и улыбнулся. “Мне бы хотелось думать, что это и мой Бог тоже, но я соглашусь на твоего Бога”.

Нейл изучал министра. У него было приятное лицо, не то, что у человека, который не понимает шуток. Он был ненамного старше Нейла, максимум лет тридцати. Нейл сказал: “Мой Бог - Леди”. Он ждал, будет ли этот мужчина отличаться от Джимми Мака.

Мужчина и глазом не моргнул. “ Бьюсь об заклад, красивая, - сказал преподобный Томм. “ И она, должно быть, действительно любит тебя. Что Бог по Своей доброте трижды спасал вас от электрического стула. Не могли бы вы поделиться со мной своими мыслями по этому поводу?”

“ Мысли? ” переспросил Нейл. - По-моему, это просто замечательно.

“Можете ли вы рассказать мне, на что это похоже, - попросил министр, - сидеть вот так одну минуту и думать, что твоя жизнь закончена, а в следующую минуту знать, что ты будешь жить? Я действительно не могу представить себя в этом кресле. Никто, кто никогда не проходил через этот ужасный опыт, не мог себе этого представить. И никто, кроме тебя, брат Чисм, никогда не обманывал смерть трижды.

“ Итак, сэр, ” начал Нейл и обнаружил, что становится более разговорчивым, чем когда-либо в своей жизни. Он долго ждал, когда появится кто-нибудь, кому можно было бы это рассказать. Он хотел бы рассказать это Виридис, но у него так и не представился шанс. Он не хотел рассказывать это Эрнесту. Теперь Нейл целый час беседовал с проповедником. У проповедника было очень живое лицо: он мог улыбаться, или хмуриться, или хмуриться, или смеяться, или просто выглядеть так, словно полностью понимал, о чем говорит Нейл.

Проповедник иногда говорил: “Я понимаю”, как будто он действительно это делал, или “Продолжайте”, как будто ему действительно нравилось слушать, или “Это правда?”, или “Нет!”, или “Да, да”, или что угодно другое, чего требовало то, что говорил Нейл, но он не прерывал никакими реальными комментариями, пока Нейл не закончил, а затем заметил: “Мне кажется, что у Бога в Его мудрости —Ее мудрости, прошу прощения — есть для вас что-то в этой жизни, для чего Она хочет сохранить вас, сохранить вас, позволить вам делай”.

Нейл улыбнулся. - Все, что я хочу делать, преподобный, это разводить своих овец и присматривать за ними, насколько я умею.

“Именно это однажды сказал наш друг Иисус”, - заметил Ли Томм. “Я добрый пастырь, - сказал он, - добрый пастырь отдает свою жизнь за овец”. Вы трижды были близки к тому, чтобы отдать свою жизнь, но Иисус, или Богиня-Мать, если вы так думаете, спас вас от смерти, потому что Он или Она, или они оба как Один, были преданы смерти и знают, на что это похоже, и не хотят, чтобы она досталась вам, по крайней мере, не сейчас".

- Прекрасно сказано, преподобный, - сказал Нейл.

“ Ты будешь называть меня Ли? - Спросил он. “ Просто Ли. А я буду звать тебя Нейл? Хорошо. Нам предстоит много работы”.

“У меня не было никакой работы”, - заметил Нейл. “Это была моя главная проблема. За все время, что я нахожусь в этой тюрьме, они ни разу не дали мне ни малейшего шанса поработать ”.

Ли сочувственно покачал головой. “Это идиотский закон, который гласит, что человека, приговоренного к смерти, нельзя заставить работать или даже позволить ему работать. Но таков их закон, и я могу только попытаться его изменить. Наиль, не мог бы ты сказать мне, что еще тебе не нравится в этом месте?

Нейл рассмеялся. - У тебя впереди весь день?

“У меня впереди весь день, - сказал Ли, - и вся ночь тоже, если понадобится”.

Преподобный мистер Ли Томм не провел весь день и ночь в Нейл-чизме, но он остался после ужина и настоял на том, чтобы поужинать с Нейлом, тем же кукурузным хлебом и коровьим горохом. Пару дней спустя в Газетт на первой полосе появилась статья " НОВЫЙ ТЮРЕМНЫЙ КАПЕЛЛАН ВЗРЫВАЕТ УСЛОВИЯ СОДЕРЖАНИЯ".

“Пища непригодна для употребления, условия жизни невероятно вредны для здоровья, а неспровоцированное наказание представляет собой отвратительное причинение невыразимой боли”, - цитировали слова преподобного мистера Томма. “Та же история и в Такере, тюремной ферме для белых мужчин, и в Камминсе, ферме для чернокожих мужчин и женщин. Вся тюремная система штата Арканзас требует изменений, и мы собираемся изменить ее, даже если нам придется отменить политику-машину!

“Наша тюремная система отстает от национальных стандартов по меньшей мере на пятьдесят лет, что само по себе плохо. Тюрьма и фермы не являются самодостаточными, хотя легко могли бы быть. Единственный способ наказания, известный хранителям, за любое нарушение, реальное или воображаемое, правил, реальное или воображаемое, - это ремень. И это ужасный ремень, который не поддается описанию, хотя я намерен описать его, если его немедленно не отменят.

“В штате Арканзас нет ни одного уважающего себя бедного фермера, который позволил бы своим животным жить в грязи и ужасе, которые окружают этих людей, или который содрал бы с них кожу, как сдирают кожу с этих людей. От естественных причин умирает меньше людей, чем от болезней, которые можно предотвратить, и от телесных наказаний, которые на самом деле являются незаконной формой смертной казни.

“Кто виноват? Охранники делают только то, чего, по их мнению, от них ожидают. Новый суперинтендант, начальник тюрьмы Йегер, является опытным администратором пенитенциарной системы, который открыт для изменений, экспериментов и совершенствования. Губернатор ... Дамы и господа, у меня не было бы свободы высказывать подобную критику, если бы губернатор не назначил меня пастором для бедных угнетенных пленников.

“Кто же тогда виноват? Ты. И я. Любой из нас, кто узнает о жестокой несправедливости этой системы и не предпринимает действий, чтобы остановить ее, находится с ними в сговоре! Давайте положим им конец сейчас.”

Уже на следующий день Толстяк Джилл проводил Наиля наверх, в машинное отделение электростанции, и помешал здоровяку, почти такому же высокому, как Наиль, но более мускулистому, который выглядел так, словно мог съесть Толстяка Джилла на завтрак и захотел вторую порцию. - Вот и он, - сказал Толстяк Джилл.

- Снимите наручники, - сказал мужчина.

- Но он опасен, - сказал Толстяк Джилл.

“ Черт. Он не причинит мне вреда. Сними наручники и убирайся отсюда. Толстяк Джилл подчинился. Как только охранник ушел, здоровяк предложил Наилю сигарету, а когда Наил отказался, предложил ему отхлебнуть из пинтовой бутылки, от которой Наил знал, что тот не сможет успешно отказаться, поэтому не предпринял никаких попыток. Пока он вытирал рот одной рукой, здоровяк схватил его за другую руку, потряс ее и сказал: “Я Гай Демпси, и на днях я надеру тебе задницу, но пока ты будешь моим помощником. Ты что-нибудь знаешь об электричестве?

Нейл покачал головой. “Ближе всего я подошел к тому, чтобы узнать что-либо, когда парень, у которого была твоя работа, опустил руку и дал мне небольшой заряд, прежде чем я должен был получить полную дозу”.

“Хорошо, вот с чего мы начнем”, - сказал Демпси. “Будьте внимательны, и, возможно, они даже назовут что-нибудь в вашу честь. Они назвали вольт в честь парня по имени граф Вольта, они назвали Ватт в честь Джеймса Ватта, они назвали ом в честь немецкого физика, и они назвали ампер в честь Андре Ампера. Они могут решить назвать дозу, необходимую для того, чтобы убить человека электрическим током, химизмом. Если только вы не изобретете что-нибудь получше. Обратите внимание.”

Начиная с того дня и продолжая каждый последующий день, Г. Х. Демпси обучал Нейл-Чизма всему, что знал об электростатике, электродинамике и электромагнетизме. В конце того первого дня Демпси дал ему экземпляр книги Роуленда "Прикладное электричество для практиков" и велел выучить ее наизусть. Она была и близко не такой толстой, как у доктора Худа, но в два раза сложнее. Думая о докторе Худе, Нейл задался вопросом, заметила ли Виридис когда-либо ”послание", каким оно было, которое он пытался тайком передать ей в "Докторе Худе", где на странице с определением горчичного масла он использовал свою собственную кровь, чтобы подчеркнуть определение. Он понял, что с его стороны было нечестно ожидать, что она поймет, что это значит. Даже если бы она увидела пятно крови и прочитала определение, она бы не догадалась, что он просил ее пронести ему немного горчичного масла.

Ему не нужно было ждать рассвета, чтобы прочесть книгу Роуленда. Теперь он мог читать в любое время, потому что Демпси подключил провода и осветил подземелье "дыры смерти", благодаря надзирателю Йигеру, который также поручил Эрнесту покрасить там стены. Работа заняла у него всего неделю, но для этого ему разрешили выходить из камеры на весь день. Эта свобода и занятость были для него редкой новинкой, поэтому Эрнест с удовольствием рисовал, пока Нейл выполнял случайную работу наверху, в машинном отделении, и слушал лекции и демонстрации Демпси по электричеству. Иногда Демпси приглашал Нейла пойти с ним в главное здание, чтобы выполнить какую-нибудь работу, или на сторожевые вышки, чтобы поработать с новыми прожекторами. Однажды Демпси даже отвел его в дом надзирателя за Стенами тюрьмы, чтобы починить кое-какую проводку, и Нейл подумал, что мог бы обрести свободу, если бы одолел Демпси, чего тот не хотел пробовать. По вечерам Нейл читал Роуленда, пока Эрнест рисовал картинки с помощью своего нового набора для рисования. Леди из Федерации женских клубов Арканзаса собрали для Эрнеста коробку, в которой были все мыслимые виды карандашей для рисования, мелки и набор из сорока восьми цветных пастелей, включая шесть оттенков зеленого: изумрудный, моховой, оливковый, виридианский, terre verte и парижский; и у него было достаточно бумаги, сказал он Нейлу, чтобы оклеить обоями свою камеру, что он вполне мог бы сделать, если бы его в ближайшее время не казнили электрическим током.

После недели такого достойного обращения начальник тюрьмы Йигер сам спустился в “дыру смерти” однажды субботним утром и осмотрел новую покраску, а затем сказал: "Ну что, джентльмены, могу я еще что-нибудь для вас сделать?"

- Я хочу еще один бифштекс, - сказал Эрнест.

“Да, и еще немного куриных пельменей”, - сказал Нейл.

“Хи-хи, хи-хи”, - сказал Йигер. “Разве в последнее время мы не кормили вас всех немного лучше?”

Это было правдой. Ни стейка, ни клецек не было, но однообразные кукурузные лепешки и коровий горох время от времени заменялись яйцом на завтрак, сандвичем на обед и чем-нибудь вкусненьким на ужин: иногда хэшем или тушеным мясом. Они действительно не могли пожаловаться на это. “Я думаю, мы счастливы”, - заявил Нейл. - Я только хотел бы, чтобы ты изменил это правило насчет того, что нас никогда не пускают в комнату для свиданий.

“Боже мой!” Йигер воскликнул. “Я совсем забыл об этом. Ты давно не заглядывал в комнату свиданий, не так ли, Чисм? Поднимитесь и посмотрите ”. Начальник тюрьмы сам, но с некоторой помощью Коротконогого, сопроводил Нейла наверх, через двор в комнату для посетителей, где были внесены некоторые изменения: плотную ширму сняли и заменили длинным столом, разделенным вертикальной доской по центру, со стульями, расставленными по обеим сторонам так, чтобы заключенные могли сидеть с одной стороны, посетители - с другой. И за этим столом могли одновременно разместиться до шести заключенных и шести посетителей, а не только по одному от каждого. В данный момент им пользовались две пары: чернокожая женщина со своим ребенком разговаривали с чернокожим заключенным, а белая женщина - с мужчиной, в котором Нейл узнал своего старого соседа по койке Тоя, у которого так сильно пахло изо рта. Начальник тюрьмы объяснил, что им не разрешалось передавать что-либо через доску, прикасаться, держаться за руки или что-то в этом роде, хотя разрешался один поцелуй в начале и один в конце. “Если это кто-то, кого ты хочешь поцеловать, хи-хи”, - сказал Йигер. Нейл удивился, как эта женщина могла выдержать поцелуй Той. И в комнате было несколько других хороших улучшений: посетитель мог принести вам что-нибудь, подарок, еду или что-нибудь еще, при условии, что это сначала проверялось на предмет чего-либо незаконного, и вы могли принимать посетителей не раз в месяц, а раз в неделю, если хотели.

“ Что ж, я заявляю, - сказал Нейл. - Теперь все, что мне нужно, - это посетитель.

Надзиратель указал на противоположную дверь, которую охранял Берд в новой униформе, делавшей его похожим на гостиничного швейцара. “Она там, хи-хи-хи”, - сказал Иджер.

“А?” Сказал Нейл. Затем он сказал: “О. Начальник Йигер, сэр, вы действительно хороший человек”.

“Не благодарите меня, хи-хи”, - сказал начальник тюрьмы. “Преподобный Томм внес эти улучшения. А теперь приятного визита, хи-хи. Берд, позволь им говорить все, что они хотят, только не позволяй ей давать ему ничего, кроме того, что уже было осмотрено.

“ Слушаюсь, сэр, ” сказал Берд и отдал честь, как какой-нибудь чертов солдат, затем открыл дверь. Она стояла там, в дверном проеме, в зеленом летнем наряде, тонком и шелковистом, оттенок зеленого подходил к ее глазам и заставил Найла заметить, как ее волосы переливаются на свету мягкими красными искорками. Она вошла. Нейл стоял со своей стороны стола, ожидая ее. Она подошла к столу, изучила разделяющую их доску и подняла руки, словно желая убедиться, что ширма исчезла. Она неуверенно посмотрела на Берда. - Вы все можете поцеловаться, вот и все, - сообщил ей Берд.

Им обоим пришлось опереться руками о столешницу, чтобы не упасть, когда они наклонились друг к другу через перегородку. Его руки все еще были скованы наручниками. Ему потребовалось, как ему показалось, ужасно много времени, чтобы добраться до нее, добраться туда. Заметив Тоя краем глаза, он начал задаваться вопросом, не плохо ли у него самого изо рта, и попытался держать рот плотно закрытым, но ему пришлось хотя бы немного поджать губы. Нейл никогда раньше не целовал девушку. Ни разу. Когда ее лицо начало долгое путешествие по столешнице, она улыбалась, но когда она подошла ближе, улыбка исчезла, и ей показалось, что она вот-вот упадет в обморок, и она закрыла глаза. Он держал глаза открытыми, опасаясь, что будет совсем скучать по ней. Он понял, что их носы будут мешать, и наклонил нос влево, но в этот момент она тоже наклонила нос в том направлении, затем открыла глаза, чтобы посмотреть, почему он до сих пор не соприкоснулся с ним; увидев, что их носы мешают, она откинула голову в другую сторону в тот же момент, когда он сам направился в ту сторону, и им пришлось остановиться и начать все сначала, пока они каким-то образом молча не согласились повернуть носы в противоположные стороны и убрать их с дороги. Они издали короткий, одновременный смешок смущения. А затем ее губы коснулись его губ. Это было почти как в тот раз, когда Бобо быстро пропустил небольшой заряд тока, не то чтобы это было больно, но это потрясло его, как нечто такое, чего он никогда не ожидал почувствовать и к чему не был готов. Он слышал эти деревья, то же самое пение, которое иногда слышал в комнате смерти. Это было действительно приятно. Иногда, играя на губной гармошке, он пытался представить, каково это - целовать Виридис, но никогда не представлял, что это будет так приятно, как сейчас, или что от этого у него будут мурашки до кончиков пальцев на ногах. Он закрыл глаза. Пение деревьев продолжалось, пока, наконец, его не заглушил резкий голос Берда: “Теперь достаточно”. Они расцепились и попятились от середины стола.

- Привет, Наиль, - сказала она, улыбаясь.

- Привет, Виридис, - сказал он.

“ А теперь вы все садитесь, ” сказал Берд, и они сели на свои стулья по разные стороны стола и посмотрели друг на друга через деревянную доску. Пары по обе стороны от них продолжали разговаривать. Женщина Той говорила что-то о горящем магазине в Де Валлс-Блафф, а чернокожий мужчина спрашивал свою женщину, должным ли образом с ней обращаются белые люди, на которых она работает. Они не обратили никакого внимания на Нейла и Виридис.

“ Как дела? Довольно официально спросила Виридис.

“ Думаю, со мной все в порядке, - ответил он, сам несколько формально. - А как ты?

“Я очень надеюсь”, - сказала она. “Все идет на лад. Они относятся к тебе прилично, не так ли?”

“По сравнению с тем, как это было раньше, - сказал он, - это, конечно, прилично”.

“ Ты хорошо выглядишь, ” сказала она. - Ты немного прибавляешь в весе.

Он провел рукой по голому черепу. - Наверное, моя голова выглядит не слишком хорошо.

“Твои волосы начинают отрастать снова”, - заметила она. “И они никогда больше не будут их брить”. Она повторила: “Никогда”.

“Я не знаю, как благодарить вас за то, что вы сделали, чтобы остановить ту последнюю казнь, потому что я не знаю наверняка, что именно вы сделали, но мы с Эрнестом оба ужасно рады, что вы это сделали”.

Она улыбнулась. Она просто улыбнулась своей по-настоящему милой улыбкой, как будто не собиралась ничего рассказывать ему о том, что сделала. “Я слышала, что ... штуковина на электростанции — динамо—машина, или как вы ее там называете, которая приводит в действие электрический стул - была выведена из строя”, - сказала она.

“ Да. Недееспособен. Ему понравилось, как звучит это слово. “Демпси, новый парень, на которого я работаю, говорит, что не может разобраться. Что-то сломалось в этой динамо-машине, но, возможно, я смогу починить это сам ”. Он рассмеялся. “Разве это не было бы здорово? Если бы я узнал достаточно об электричестве, чтобы починить динамо-машину, чтобы они могли продолжить и закончить жарить меня на ней?”

Она не засмеялась. Она наклонилась ближе к барьеру и понизила голос почти до шепота. “ Нейл, у динамо-машины есть патронный предохранитель с номером 12, который был снят и спрятан на верхней полке кладовки в машинном отделении. Оставь его там.

Нейл кивнул головой. А потом он кивнул еще раз и просто оставил ее кивать. Наконец он спросил: “Как ты узнал, что это было именно так?”

“Это написано на предохранителе”, - сказала она.

“Я не думал, что Бобо достаточно умен, чтобы читать”, - сказал он.

-Гвоздь,” сказала она. Она просто произнесла его имя, но то, как она это произнесла, казалось, означало: "Давай перестанем притворяться, что мы оба не знаем, что произошло".

Он понизил голос. - Где ты раздобыл фальшивые усы?

Она хихикнула. “ Это была не подделка. Это была его. Я отрезала ее.

- И как ему это понравилось?

“Он был мертвецки пьян, и он все еще был мертвецки пьян, когда я снова надел на него одежду и ушел. Сомневаюсь, что он проснулся когда-нибудь до следующего утра.

Нейл почувствовал, что краснеет, и он знал, что Виридис заметила этот румянец. Он заметил: “Вы, должно быть, видели меня и Эрнеста без единого шва”.

“Стежок есть стежок”, - сказала она. “Мне все равно”. Они оба так сильно расхохотались, что Берд отвлекся от своей наполовину скучающей позы. “У тебя действительно красивое тело”, - продолжила она. Понравилось ли ей сохранять румянец на его лице? “Как там сказал тот репортер из "Пост-Диспатч"? ”Чисм - голубоглазый, светловолосый, белокожий мужчина великолепного телосложения, несмотря на то, что с ним сделали суровые условия заключения".

Румянец остался. “Я никогда не читал рассказов такого рода”, - сказал он.

“Я сохраняю для тебя альбом с вырезками”, - сказала она.

Пытаясь сменить тему, он сказал: “Есть кое-что, чего я не могу понять. Как ты попал за Стены, если с тобой не было Бобо?

Очень тихо она постучала по столешнице: Побриться и подстричься, всего два кусочка. “Это код от двери у главных ворот”, - сказала она. “Но чтобы попасть в электростанцию, у меня также была связка ключей Бобо на поясе ... его пояс, который я носил. Эта связка ключей - единственная его вещь, которая у меня сохранилась.

Нейл присвистнул, затем прошептал: “У тебя все еще есть ключи?”

Она кивнула. “Они ему больше не нужны. Например, ” она еще больше понизила голос, - вы заметили длинную лестницу, прислоненную к стене машинного отделения?

“Да, и она прикреплена к стене с обоих концов на висячий замок”, - сказал он.

“ Ключ от висячих замков, - прошептала она, - у меня в руке. Прежде чем мне придется уйти, я положу его в рот. Потом, когда я поцелую тебя на прощание, я положу его тебе в рот. Хорошо?”

“Виридис, - сказал он, - ты так хороша, как их делают. Я имею в виду, ты действительно хороша, как все мерзавцы. Но есть еще одна вещь, которую я должен был бы сделать ...”

Она не дала ему возможности договорить. “ На той же полке в кладовке, где спрятан предохранитель динамо-машины, - сказала она, - стоит пустая пинта из-под виски Ирвина Бобо в бумажном пакете. Только она не пустая. Я заправила его горчичным маслом.

Он покачал головой. А потом покачал еще раз и просто оставил ее трястись. “Ты ведь не оставила там еще и железнодорожный билет, правда?” - спросил он, смеясь.

“Тсс, - шикнула она на него. “Нет, но я могла бы привязать Розабон к дереву на болоте”, - сказала она, имея в виду именно это.

- Я пойду пешком, - сказал он.

- Где? - спросила она.

-Куда? Ну, домой, конечно.

Она покачала головой. - Это первое место, где тебя будут искать.

- А куда еще мне поехать? - спросил он. - В Мексику?

Она снова прошептала. “ Я могла бы спрятать тебя на чердаке своего дома. Когда он нахмурился и покачал головой, она сказала: “я мог бы действительно сделать хороший номер, и ты могла бы что-нибудь хочешь”.

“ Все, что угодно, кроме гор, лугов, ручьев и сельской местности, - сказал он. Он снова покачал головой. “ Нет, сердечно благодарю, но я, пожалуй, отправлюсь на задворки "запредельного". Я не имею в виду, что стремлюсь вернуть свою старую кровать в "хоум дома". Но я знаю несколько местечек на горе, где никто никогда не бывал, кроме индейцев. Места, где меня никто не мог найти”.

- Я могу тебя найти? - спросил я

- Нет, если бы я не нарисовал тебе карту.

- Нарисуй мне карту.

“ Когда придет время. Я не уйду сегодня вечером. Сначала я должен придумать какой-нибудь способ выбраться наверх из этой дыры смерти посреди ночи.

“Что ты говоришь?” Сказал птица, и они посмотрели вверх, чтобы увидеть его, склонившись над ним. Он слушал? Если бы он слышал что-нибудь они говорили? Донесет ли он? Нейл очень забеспокоился. Но Берд был полон решимости просто объявить: “У вас осталось всего пять минут”.

“Хорошо”, - сказала Виридис. Берд попятился к своему месту охраны, и они продолжили разговор. - Надеюсь, ты не возражаешь, - сказала Виридис, - если я навещу Эрнеста после того, как ты уйдешь.

“ Не возражаешь? - Спросил он. “ Конечно, я не возражаю. Ты же знаешь, что у него нет родственников, которые могли бы навестить его дома, откуда он родом, в окрестностях Тимбо. Ты его тоже поцелуешь?”

“Я просто хочу поговорить о его рисунках”, - сказала она. “Он уже начал использовать пастель?”

“ Эти цветные мелки? Да, он покрыл ими новый блокнот. Ты принесла его старый блокнот?

Она покачала головой. “ Ему это нужно? Я вставила большинство фотографий в рамки, чтобы показать людям, которые помогут спасти его от стула.

- Надеюсь, одну из них вы не вставили в рамку, - сказал Нейл. Эрнест забыл, что это было в блокноте, и он, конечно, был подавлен мыслью, что ты это видел.

Настала ее очередь покраснеть. Он был рад видеть, что она может. Она заставила его так часто краснеть. “Нет”, - сказала она. “Я никому это не покажу. Кто эта девушка?”

- Какая девушка?

-С которым он затащил тебя в постель.

-Почему ты думаешь, что это был я?

“ Гвоздь. Он очень похож на тебя.

- Он, наверное, хороший художник, не так ли?

- Кто эта девушка? - спросил я.

“О, она просто какая-то история, которую я ему рассказала. Никогда не было никого подобного. Он просто выдумал ее. Я имею в виду, что я просто выдумала ее, а он просто нарисовал ее.

- Ты никогда не был в постели с девушкой?

“ Извините, ваше время вышло, ” сказал Берд и протянул ей корзинку. “Леди, вы можете отдать ему это прямо сейчас”.

Виридис принесла ему корзину с вкусностями, которая прошла проверку другим надежным охранником в приемной. В нем были фрукты, печенье, мужские чулочно-носочные изделия, нижнее белье, носовые платки, книги, упаковки жевательной резинки. Берд сказал ей: “Ты спрятала там две запрещенные вещи, и ты можешь забрать их снаружи. У него не может быть этой губной гармошки, и у него не может быть этого письма”.

“ О боже, ” сказала Виридис. - Что ж, это очень плохо.

“Ты можешь просто отправить ему письмо по почте”, - предложил Берд. “Но я ничего не знаю об этой губной гармошке. Вероятно, они не позволили бы ему оставить его себе из-за того, что было раньше.”

“ Думаю, мне придется попрощаться, ” сказала Виридис. “ Больше ничего не могу сказать. Нейл понял, почему она больше ничего не могла сказать: она что-то положила в рот. Притворившись, что вытирает губы, готовясь к прощальному поцелую, она сунула в рот ключ от висячего замка. Берд все равно не обращал на это особого внимания; казалось, поцелуи заставляли его ерзать. Они перегнулись через стол, и снова Нейл почувствовал, как их губы встретились, и подумал, есть ли в книге Роуленда какое-нибудь объяснение этому. Ее губы приоткрылись, и ключ прошел сквозь них, между его губами, в его рот. Внезапно он почувствовал, что у него в штанах что-то натянулось. Он взял ключ в рот и, не в силах говорить, кивнул ей на прощание. Позже он пожалел, что не догадался сказать ей, что любит ее, до того, как взял ключ в рот. Он планировал сказать об этом во время встречи, но так и не сделал.

Эрнест вернулся в "дыру смерти" после пятнадцати минут, проведенных с Виридис, более веселым, чем Найл когда-либо видел его. Он получил разрешение от доверенных лиц передать ей новый альбом для рисования, и они поговорили о его рисунках пастелью, которые были значительно сложнее, чем черно-белые, которые он делал раньше. Виридис внесла несколько предложений, но в основном просто делала ему комплименты и говорила ”Ох“ или "Ах", переворачивая страницы, и просто заставляла его чувствовать себя по-настоящему хорошо, наблюдая за ее глазами и выражением лица, когда она смотрела на его работу. Она также принесла ему корзинку с почти теми же вещами, что принесла Нейлу, — “печенья столько, что хватило бы задушить лошадь”, — а также пару книг по искусству, передовые пастельные техники и великолепные рисунки мастеров.

В ту ночь Нейл рылся в корзинке, которую принесла ему Виридис. Это было лучше, чем Рождество. Он съел яблоко и хотел съесть еще банан, но приберег его. Он пожевал немного жевательной резинки. Он открыл книги; их было три: чистое, исправленное издание "Доктора Худа", большое, толстое, в модном переплете, с новыми главами, которых он раньше не читал, о таких вещах, как несчастливые браки и как их избежать, как растить детей и так далее; была новая книга под названием "Нежные пуговицы" леди по имени Гертруда Стайн; и была тоненькая книжечка стихов под названием "Облучения: песок и брызги", Джона Гулда Флетчера. Нейл открыл его на форзаце и прочел:

Чтобы прибить Чисма, храброго Арканзасца,

чья история займет больше страниц

больше, чем эта книга.

С невыразимым восхищением,

Джон Гулд Флетчер

Под этой надписью причудливыми чернилами было написано карандашом рукой Виридис: “Он двоюродный брат моего бывшего босса, вырос в Литл-Роке, сейчас живет в Лондоне, но прочитал все газетные статьи о вас и высокого мнения о вас”. Под этим более черным карандашом кто-то напечатал печатным шрифтом: "ПИСАТЬ ЧТО-ЛИБО В КНИГАХ ПРОТИВОРЕЧИТ ПРАВИЛАМ ЭТОЙ ТЮРЬМЫ".

Учитель в школе Stay More требовал от Найла читать стихи, но он не особенно интересовался этим и у него не было на это времени. Теперь, когда у него было много времени, он прочитал стихи мистера Флетчера от корки до корки, а затем снова до корки. В нем не было ни одной рифмы, и мистер Флетчер, казалось, временами перевозбуждался, но у него была хорошая манера излагать вещи, и Нейл понимал, о чем он говорит. Было одно длинное стихотворение под названием “Зеленая симфония”, в основном посвященное деревьям, и Нейлу понравились такие строки, как:

Деревья тычут в небо пальцами,

Беспокойный зеленый бег звезд.

и:

Деревья хлещут небо своими листьями,

Беспокойно встряхивая темно-зелеными гривами.

Хорошее стихотворение, размышлял Нейл, должно вызывать желание увидеть его самому, и он хотел увидеть эти деревья ... или любые другие деревья. В тот раз, когда Демпси повел его чинить проводку в доме надзирателя, Нейл мельком увидел деревья на лужайке надзирателя - впервые за восемь месяцев.

Ему хотелось понаблюдать, как где-нибудь деревья тычут в небо пальцами и покачивают темно-зелеными гривами.

Поскольку покраска "дыры смерти" была полностью закончена, они попросили Эрнеста построить еще четыре камеры. Они дали ему цемент, бетонные блоки и инструменты и, наконец, принесли четыре готовые зарешеченные двери, и Эрнест самостоятельно построил еще четыре камеры смертников, каждая из них всего четыре фута в ширину и семь футов в глубину, и он покрасил их тоже, создав в общей сложности шесть камер для "дыры смерти", и довольно скоро три новые камеры были заполнены: там был Сэм Белл, который был осужден за убийство четырех членов семьи своей разведенной жены; и, вкратце, двое чернокожих мужчин, которые были осуждены за убийство своих боссов, но они пробыли там недостаточно долго, чтобы Найл успел выучить их имена до начала судебного процесса. губернатор заменил их пожизненным заключением и отправил в Камминс, чтобы освободить место для Кларенса Девейна и Джо Шорта, двух молодых белых мужчин ненамного старше Эрнеста, которые вместе убили владельца магазина, или один из них стрелял, пока другой грабил мужчину. Население смертельной норы составляло пять человек. Согласно Gazette, их было бы даже больше, если бы не вся эта шумиха вокруг Нейла, из-за которой присяжные по всему штату не захотели отправлять людей на электрический стул, вместо этого применив свой новый вариант наказания в виде пожизненного заключения.

Начальник тюрьмы Йегер вызвал Нейла к себе в кабинет, велел Коротконогому снять наручники и предложил Нейлу сигарету, от которой тот отказался. “Там становится немного людновато, не так ли, хи-хи?” - не то заметил, не то спросил надзиратель.

“ Да, сэр, ” согласился Нейл. - Не думаю, что эта дыра рассчитана на такое количество людей.

“ Но мы не держим тебя там, внизу. Я слышал, ты хорошо справляешься наверху с Демпси, хи-хи. Хорошая работа, говорит он мне. Многому учусь”.

- Благодарю вас, сэр.

“ Ты счастлив, Чисм? ” спросил начальник тюрьмы. - Мы можем что-нибудь для тебя сделать?

Нейл задумался. “Ну, сэр, - сказал он, - вы знаете тот пустой участок двора с восточной стороны электростанции?" Можно мне вставить в него материнский пластырь?”

“Материнская нашивка?” - спросил начальник тюрьмы.

“Да, и расти... до матерей? Обидно позволять джисту пропадать даром там, во Дворе, по которому мужчины не ходят или что-то в этом роде.

- Я мог бы вырастить на этом куске достаточно материи, чтобы прокормить тюрьму в августе и сентябре, если бы вы достали мне растения.

“Ну, почему бы и нет?” - сказал начальник тюрьмы. “Я позову нескольких ниггеров, они вам все уберут. Вам тоже нужно немного удобрений. Это хорошая идея. Сколько растений вам нужно?”

- Я думаю, что пятьдесят или около того - это все, что он может вместить.

“ Тогда мы обязательно сделаем это, Чисм. Это сделало бы тебя счастливым?

- Это помогло бы.

Они отдали Нейлу его помидорную грядку. В тот год было уже действительно поздно сажать помидоры, но растения, которые достал надзиратель, все равно были какими-то старыми и длинноногими, и Нейл посадил их поглубже. Однажды днем, когда Нейл возделывал их, надзиратель вышел туда с тремя другими парнями, все они были одеты в костюмы и соломенные шляпы. На Наиле тоже была соломенная шляпа, но она не была модной, и он снял ее. Один из мужчин был чернокожим, и он был одет лучше всех. Единственным, кого Нейл узнал, был местный шериф, арестовавший Эрнеста и пришедший вместе с губернатором на его последнюю казнь.

“ Чисм, ” сказал начальник тюрьмы, “ вот эти джентльмены хотели бы с тобой поговорить. Это мистер Джордж Донахи, который раньше был нашим губернатором, а это преподобный доктор Алонзо Монк из церкви АМЕ, и я полагаю, вы знакомы с шерифом Биллом Хаттоном. Теперь эти люди зададут вам несколько вопросов. Губернатор Хейз назначил комиссию для инспекции тюрьмы, и я хочу, чтобы ты сказал им все, что думаешь, хорошо?

Трое членов губернаторской комиссии стояли вокруг на помидорной грядке Найла и задавали ему всевозможные вопросы о жизни в тюрьме. Начальник тюрьмы Йигер стоял и улыбался, и его улыбка становилась шире всякий раз, когда Нейл рассказывал, как сильно все изменилось за последнее время, и насколько лучше стала еда, и все такое.

“ Мистер Чисм, ” сказал губернатор Донахи, “ вы были и остаетесь приговоренным к смертной казни. Тебе не кажется удивительным, что тебе разрешили работать в этом саду?

“Да, сэр, я думаю, что это так”, - ответил Нейл.

- Вы знаете преподобного Ли Томма?

-Я сним встречался.

- Как вы думаете, есть ли что-нибудь существенное в обвинениях, которые он выдвинул против этой тюрьмы?

“ Ну, сэр, был. Дела здесь шли довольно плохо, прежде чем он заговорил. Конечно, начальник тюрьмы Йигер уже делал все возможное, чтобы сделать их лучше, прежде чем появился преподобный.

Позже в тот же день, после ужина (все получили цыпленка и клецки), начальник тюрьмы устроил небольшое развлечение для приезжих инспекторов: он отпустил Эрнеста. Нейл не видел, как это произошло, но позже Эрнест рассказал ему об этом. Первым делом, конечно, они сказали Эрнесту, что его будут преследовать... и поймают. Они дали ему пару лишних пар штанов (как они сказали, для защиты, но, возможно, также и для того, чтобы помешать ему бежать), открыли ворота в Стенах и велели ему убираться, но не в сторону города, а на юг, к болоту за загоном. Они дали ему получасовую фору, а затем, в интересах губернатора Донахи, преподобного Монка и шерифа Хаттона, погнались за ним со сворой ищеек начальника тюрьмы: Водителем, Слимом, Мраком, Допи, Фетчом, Ноузи и Леди. Они предложили установить несколько телефонных столбов, на которые Эрнест мог бы взобраться, чтобы оказаться вне досягаемости собачьих зубов, но вместо этого он выбрал платан за болотом, в миле от дома, - это было самое дальнее расстояние, которое он мог забраться до того, как собаки настигнут его, и он был возвращен инспекторам целым и невредимым. Вся эта история была задумана для того, чтобы доказать, как трудно сбежать, и каждому заключенному было рассказано об этом.

После наступления темноты Найла вызвали, чтобы он помог Гаю Демпси устроить инспекторам "церемонию освещения”, как назвал это Демпси: новый прожектор был установлен на моторизованном шарнире на вершине каждой из четырех сторожевых вышек, чтобы охранники могли сфокусировать его на любом месте внутри территории или в радиусе полумили за пределами территории, и ничто в пределах досягаемости этих огней не оставалось в темноте. Полдюжины чернокожих доверенных лиц, одетых в тюремные нашивки, были отпущены на свободу при условии, что они добровольно вернутся после этой демонстрации. Очевидно, инспекторы были сильно впечатлены и сказали начальнику тюрьмы, что сообщат, что сбежать со Стен из-за собак и света было невозможно.

После того, как инспекторы ушли, начальник тюрьмы Йегер снова пригласил Наиля к себе в кабинет и поблагодарил его за приятные слова, которые он сказал инспекторам. “Можем ли мы сделать для вас что-нибудь еще, чтобы вы были счастливы?” спросил начальник тюрьмы.

“Да, сэр, есть”, - сказал Нейл. “Вы знаете, что на западной стороне электростанции ужасно много травы. Может быть, я возьму пару овец и выставлю их вон там?”

Начальник тюрьмы Йигер рассмеялся. “ Ты раньше был владельцем овцеводческого ранчо, не так ли, Чисм хи хи? Начальник тюрьмы покачал головой, удивляясь этой идее, но также и отвергая ее. “Нет, это не сработает. Мы не можем даже держать стадо цыплят здесь, в Стенах. Теперь, если бы вы были в Такере ... Начальник тюрьмы щелкнул пальцами. “У меня есть идея. Как насчет того, чтобы я попросил губернатора вернуть тебя к жизни и отправить в Такер, чтобы ты открыл овцеводческую ферму? Я имею в виду не двух или даже не трех овечек, хи-хи, а целое большое стадо. Как насчет этого?”

- Я слышал, в Такере все довольно плохо, - заметил Нейл.

“ Нет, с тех пор как этот чертов проповедник, преподобный Томм, начал поднимать шумиху. Черт возьми, ферма оле Такера теперь загородный клуб, хи-хи”.

“ Не могли бы вы дать мне подумать об этом? Попросил Нейл.

“ Хи-хи-хи? Подумай об этом? А о чем тут думать? Я предлагаю тебе шанс на жизнь вместо четвертого шанса на кресло”.

“Прямо сейчас, начальник, - сказал Нейл, - я должен сказать вам ”нет“, потому что я предпочел бы умереть, чем провести всю свою жизнь в тюрьме”.

“О, это не имеет значения для твоей всей жизни. Тебя бы условно-досрочно освободили лет через пятнадцать-двадцать, а может, и раньше, если бы ты действительно хорошо поработал над тем, чтобы разогреть этих овечек, хи-хи-хи.

- Дай мне подумать об этом?

“ Лучше не думать слишком долго. Мне нужно отправить губернатору список имен в начале следующего месяца.

Той ночью Нейл попытался рассказать Эрнесту о предложении начальника тюрьмы, но трое других приговоренных в яме подслушали его. У Нейла и Эрнеста больше не было личной жизни. Остальные подхватывали любую тему, которая поднималась для обсуждения, даже если речь шла о количестве тараканов, составлявших им компанию. Парень Сэм Белл, убивший своих родственников со стороны мужа, сказал, что скорее умрет, чем поедет к Такеру хотя бы на пятнадцать месяцев, не говоря уже о пятнадцати годах. Двое детей, Кларенс Девейн (которого они называли Дьюи) и Джо Стронг, оба придерживались мнения, что целая восьмидесятилетняя жизнь в Такере была бы предпочтительнее стула, мысль о котором каждую ночь вызывала у них кошмары — очевидно, одни и те же, потому что они кричали во сне в одно и то же время.

Нейлу претила мысль о ферме Такера, но это должно было стать улучшением по сравнению с этой переполненной дырой смерти. Приедет ли Виридис к Такеру, чтобы повидаться с ним? Это было в пятидесяти пыльных милях от Литл-Рока. Будет ли она приезжать сюда еще двадцать лет? Нет, она предоставила ему средства для побега, и он должен попытаться сбежать, даже если существует серьезный риск быть пойманным, как продемонстрировал инспекторам начальник тюрьмы. Но, возможно, Нейл даже потерял бы свой шанс на пожизненное заключение, если бы его поймали при попытке к бегству.

В следующий раз, когда преподобный мистер Томм пришел навестить его, Нейл сообщил ему о выборе, предложенном ему начальником тюрьмы, и заявил, что ему трудно принять решение.

Ли Томм кивнул. “Я знаю. Йигер сказал мне, что хочет отправить тебя к Такеру. Это было бы пером в его шапке, если бы ты хорошо поработал там, на овцеводческой ферме ”.

“Он говорит, что вы улучшили Такера точно так же, как улучшили Стены”, - сказал Нейл. - Здесь действительно лучше, чем было раньше?

“На некоторое время”, - сказал Ли, но вздохнул. “Я не уверен, что улучшения продлятся долго. Тот губернаторский комитет, с которым вы разговаривали, — Донахи, Монк и Хаттон, — они, вероятно, представят отчет о том, что дела обстоят далеко не так плохо, как я говорил, и тогда все снова полетит к чертям ”.

Нейл нахмурился и обдумал это. “Я очень надеюсь, что не сказал им ничего такого, что заставило бы их так поступить”.

Ли отмахнулся от этой мысли. “Я не виню тебя. У меня есть подозрение, что эти улучшения в основном косметические: они приводят в порядок место для проверки губернаторским комитетом, и как только комитет сообщит о том, насколько все хорошо, они отменят улучшения ”.

- Ты думаешь, Такер вернется к тому, что было?

“Сначала им придется уволить меня, - сказал Ли, - но я не удивлюсь, если они сделают и это”.

- “Они” или "он"?

“ Ладно. "Он’. Хейз.

“И одно из первых улучшений, которые они уберут со Стен, - предположил Нейл, - это то, что у нас с Эрнестом будет работа и немного свободы. Они снова попытаются посадить нас в кресло”.

Ли печально посмотрел на Нейла. “Надеюсь, что нет. Но я был бы полным идиотом, если бы отрицал, что это могло произойти”.

Нейл размышлял сам с собой, сказать ли проповеднику, что он хочет попытаться сбежать. Он знал, что Ли Томм, который ненавидел стукачей, не стал бы доносить. И, возможно, он мог бы помочь. Или, по крайней мере, дать ему какой-нибудь духовный совет. Поэтому Нейл понизил голос и сказал: “Ли, я не думаю, что приму предложение начальника тюрьмы. Я не собираюсь проводить какое-то время в Такере. Думаю, я просто перелезу через стену ”.

Ли улыбнулся. “Я бы хотел, чтобы ты мог”.

- Я могу, - сказал Нейл.

Ли некоторое время изучал его, прежде чем спросить: “Разве ты не слышал о том шоу, которое они устроили для инспекторов? Из этого места невозможно сбежать”.

“ Не для меня, ” сказал Нейл. — Я собираюсь...

“Не говори мне, как”. Ли поднял руку. “Я не хочу знать. Я поверю тебе на слово. Я не хочу, чтобы кто-нибудь обвинил меня в сговоре с вами”. Проповедник улыбнулся. “Но ты мог бы сказать мне, когда ты планируешь уехать”.

“Как только я придумаю способ подняться наверх посреди ночи”, - сказал Нейл. - Это, как говорится, самое сложное.

“Хочешь, я дам тебе знать, если смогу что-нибудь выяснить?” Шепотом спросил Ли. “Или это был бы заговор?”

“Да, я думаю, что так и будет, я думаю, тебе лучше позволить мне разобраться в этом самому”.

“ Ладно. Может, сменим тему и будем говорить громче? Знаете ли вы, когда я работал в тюрьмах Колорадо, вместо того, чтобы избивать человека, они наказывали его, лишая права смотреть еженедельный кинофильм ”.

Нейл улыбнулся. “Это мило. Я никогда не смотрел кино”.

“ Я так и думал. Моим следующим улучшением в этом учреждении — возможно, моим последним улучшением — будет показ фильмов каждый субботний вечер и предложение наказывать нарушителей тюремных правил не ремнем, а запретом посещать киносеанс ”.

“ Показы будут проходить ночью? - Спросил Нейл.

“ Конечно. В казармах должно быть темно.

- И кто-нибудь, кто разбирается в электричестве, должен будет помочь им запустить проектор?

- Ты очень быстро схватываешь суть, брат Чисм, но не сменить ли нам тему?

“ Да. Расскажи мне, каково в Колорадо. Они там разводят много овец?

По всей тюрьме было объявлено, что в следующую субботу на закате состоится представление "Отсутствующего", великолепной аллегорической фоторепортажи. Фильм проецировался на четыре простыни, сшитые вместе на стене казармы, с трех катушек старого "Эдисона", подаренного The Crystal, Маленьким рок-кинотеатром, который обновлял свое оборудование. Это было величайшее событие со времен Рождества. Никому из "дыры смерти" не разрешили присутствовать, но в середине фильма отключилось электричество, и старый "Эдисон" начал дымить, и Толстяка Джилла послали вниз за Нейлом и посмотреть, сможет ли он выяснить, в чем дело. Нейла отвели в машинное отделение без наручников и охраняли, пока он проверял генератор, предохранители и цепи. После замены одного из перегоревших предохранителей его отвели в казарму, чтобы проверить проектор. Нейл нашел в "Эдисоне" незакрепленный провод и снова накрутил его на контакт, но не настолько туго, чтобы он не оторвался и вскоре снова не закоротился. Затем, из-за оказанной им услуги, ему разрешили посмотреть оставшуюся часть показа фильма в наручниках. Шоу было трудным. Насколько он мог понять, речь шла о некоем персонаже по имени Мэй, который захватил фабрику и снизил заработную плату рабочим, прикарманив разницу для улучшения положения своих дочерей под названием Экстравагантность и Тщеславие. Это было действительно странно - наблюдать, как люди на самом деле бегают и что-то делают, и шевелят ртами, как будто разговаривают, только их слова появлялись буквами, когда экран гас, и их слова не значили очень много. Рабочие объявили забастовку, возглавляемую человеком по имени Эвил, но у Эвила случился сердечный приступ, и забастовка сошла на нет, и в конце концов владелец фабрики Пауэр вернулся домой и обнаружил, какой беспорядок устроил Мэй, и приказал арестовать его.

Хотя сюжет был запутанным, а имена людей нелепыми, фильм заворожил зрителей, и в конце мужчины аплодировали, топали ногами, кричали и требовали еще одного показа. Сам начальник тюрьмы Йегер, которому фильм понравился вместе со своими заключенными, встал и произнес небольшую речь, сказав им, что, если они все будут хорошо себя вести, в следующую субботу вечером будет показан еще один фильм. Почти сразу Нейл заметил, что мужчины начинают вести себя прилично.

Вернувшись в свою камеру, Нейл рассказал своим товарищам-смертникам о фильме. Никто из них раньше тоже не смотрел киносеанс, и Дьюи с Джо сказали, что это звучит как один из их ночных кошмаров, в то время как Эрнест несколько опасался, что кино может сделать искусство устаревшим, в то время как Сэм Белл сказал, что это звучит очень интересно и заманчиво, но он, вероятно, увидит рай или ад, прежде чем увидит кинофильм. Но все они, как знал Нейл, жалели, что не посмотрели фильм и им тоже не позволили вести себя прилично.

Нейл потратил много времени, размышляя о том, как он починил проектор Эдисона, и задаваясь вопросом, достаточно ли он закрутил провод на его контакте, чтобы удерживать его на месте до тех пор, пока проектор не начнет трястись во время следующего фильма. Он также провел много времени, размышляя о том, что Ли Томм рассказал ему о Колорадо: по-настоящему красивая страна с высокими горами, большим пространством и тысячами овец всех видов.

Он уже почти решил уехать в Колорадо, когда сбежал. Потом он получил от меня письмо. Много-много позже я узнал, что это было одно из немногих писем, которые они позволили ему прочитать без цензуры в оригинальном конверте. Я обещал не втягивать себя в эту историю больше, чем это абсолютно необходимо, но у меня такое чувство, что мое письмо могло изменить мнение Нейла о поездке в Колорадо.

Дорогой Нейл,

Виридис сказала мне, что я должен написать тебе. Она пишет мне все время и рассказывает обо всем, что происходит или не происходит с тобой. А потом я рассказываю об этом всем остальным в Stay More. Я чувствую себя важной персоной, стоя на крыльце магазина Ingledew's и рассказывая всем новости о тебе. Знаете, газета "Джаспер" почти ничего не сообщает, и это потому, что, я думаю, судья Джеррам и другие по-прежнему заправляют всем в Джаспере. Но это меняется. Именно об этом я сейчас вам и пишу.

Судье Джерраму нравится сидеть на веранде магазина своего брата Тилберта, как будто он все еще здесь кто-то важный, но никто из нас не презирает его и не насмехается над ним, и даже его брат Тилберт его не любит, потому что он вредит бизнесу, говорит Тилберт всем, кто готов слушать. На крыльце магазина Тилберта найдется место для Салла, шерифа Сноу и одного-двух помощников шерифа, и это все, потому что больше никто не будет с ними возиться.

Твой брат Уэймон ни капельки не боится этих парней.

Он подойдет прямо к краю крыльца, повернется к Саллу спиной и скажет через плечо: “Ты снова хочешь выстрелить мне в спину?” и шериф Сноу прикажет ему убираться или арестует его за безделье, а Уэймон скажет: “Мне очень кажется, что это вы, ребята, бездельничаете”.

И они знают, что не посмели бы попытаться арестовать Уэймона, иначе не смогли бы забрать его из "Стэй Мор" и поместить в тюрьму Джаспер. Твой брат здоров и силен. Я сожалею о твоем отце, но, полагаю, ты знаешь, что его здоровье уже некоторое время оставляет желать лучшего. С твоей матерью, Ирэн, Лютером и всеми остальными все в порядке.

Они все скучают по тебе, как и каждый из нас. Я думаю, что ваша земля тоже скучает по тебе. Вчера я совершил долгую прогулку по вашим овечьим пастбищам. Сорняки разрослись довольно сильно. Здесь тоже есть ежевика. Издалека все эти пастбища кажутся красивыми, зелеными и холмистыми, знаете ли, и там все так мило и мирно, но когда вы пытаетесь пройти по ним, они зарастают и становятся пустынными. Деревья как бы вздыхают.

Есть одно место, прямо на углу вашей верхней сороковой, где две линии деревьев как бы сходятся по краям пастбища, на том, что выглядит как глухой угол на склоне горы, и имеет настоящий темно-зеленый оттенок, как вход в пещеру, и вы чувствуете, что вас засасывает туда или тянет вверх, и когда вы въезжаете на него, вы видите, что там старая дорога, просто тропа, если вы знаете это место, я имею в виду, и если вы идете по этой тропе через лес довольно долго, милю или больше, с лесом становясь все глубже и темнее, вы подходите к этой поляне, где с самой вершины горы низвергается водопад, как будто он бьется из какого-то мощного источника там, наверху. Поляна солнечная, солнце светит прямо на водопад, но вокруг темно, и темно в этих нескольких подобиях полупустынь, где, похоже, жили индейцы. Это было немного страшно, и я пробыл там недолго, но пока я был там, я много думал о тебе, и у меня было странное видение, как будто я мог видеть тебя просто живущим на той скрытой поляне.

Конечно, мне пришлось поискать некоторые из этих слов в моем словаре, чтобы правильно написать их, а некоторые - чтобы выяснить, что они означают или как они стали обозначать то, что делали, и я должен сказать вам, что “поляна” и “рада” - слова-побратимы.

Я рад, что они не убили тебя, и не думаю, что когда-нибудь убьют. Поляна и все мы ждем тебя.

Твой друг, Лата

Это было почти так же хорошо, как получить письмо от Виридис, подумал Нейл. Он считал, что письма, которые Виридис писала мне, должно быть, научили меня писать хорошие письма или даже заразили меня некоторыми приемами Виридис обращаться со словами. Но его главной реакцией на письмо был шок: то, что я упомянул то самое место, водопад, где он собирался спрятаться, где он действительно думал о том, чтобы “жить и обживаться”. Если бы я обнаружил это место, разве другие люди не обнаружили бы его убежище? Не обязательно, потому что я случайно наткнулся на тропу, начало которой было почти скрыто в самом отдаленном уголке его самого высокого пастбища. В долину (и теперь я должен признать, что был неправ: это была не столько поляна, сколько долина) трудно добраться, и это было самое уединенное место, в котором я когда-либо был сам, и Нейл знал, что там нет недостатка ни в чем, что он нашел бы в Колорадо.

Но что я имел в виду, подумал он, говоря о его отце? Я понимаю, что не слишком удачно сформулировал эту часть. Я не должна была оставлять это открытым, как будто его отец был уже мертв, а не просто на пути в загробный мир. Нейл хотел спросить Виридис, что она знает. Слышала ли она что-нибудь о смерти его отца?

И вскоре у него появился шанс: Виридис приехала с очередным визитом. Они снова перегнулись через стол, встретились губами над разделительной доской, поздоровались и сели, а потом Нейл сказал: “Я получил письмо от Латы. Благослови господь ее сердце. Но почему они отдают мне ее письмо и не отдают твое?”

Виридис улыбнулась. “Подозреваю, что ее письмо было и близко не таким непристойным, как мое”.

“ Непристойный? Ты хочешь сказать, что использовал непристойные слова?

“ Благгарти? Она рассмеялась. - Что за благгартистское слово - “благгарти”?

“Чернокожий”, - он произнес это более тщательно. “ О, это просто означает "непристойный", ты же знаешь. Грязный.

“Мои письма к тебе очень белые и чистые, но в то же время очень мрачные”.

- Жаль, что я не могу их прочесть.

“Я приберегаю их для тебя”, - сказала она. “Я приберегаю все для тебя”.

“Это ненадолго”, - сказал он.

Ее брови поползли вверх. - Как долго?

Нейл взглянул на своих соседей по столу, пару, сидевшую через несколько стульев от него и поглощенную друг другом. Берд не проявлял больше своего обычного скучающего внимания. - Вероятно, в следующую субботу вечером, - прошептал Нейл.

-Неужели?

Нормальным голосом он спросил: “Виридис, что имела в виду Лата в своем письме, когда сказала, что сожалеет о моем отце?" Он ведь еще не покинул этот мир, не так ли?

“Нет. Это Лата сказала? Он очень болен и должен быть в больнице, но он не поедет. Я думаю, единственное, что поддерживает в нем жизнь, - это то, что он хочет снова тебя увидеть.

- Он скоро увидит меня, - прошептал Нейл.

Она тоже прошептала: “Нет, Наиль, его дом - первое место, где служители закона будут искать тебя”.

- Я найду какой-нибудь способ повидаться с Лапой, - подтвердил Гвоздь.

“ А я? ” спросила она. - Ты найдешь какой-нибудь способ увидеться со мной?

“ Увидимся, ” сказал он и понял, что это прозвучало так, словно это было просто вежливое прощание, а он совсем не это имел в виду. Он повторил это так, словно действительно имел в виду именно это: “Я увижу тебя”.

- Ты собирался нарисовать мне карту, помнишь?

Он улыбнулся. “ В этом нет необходимости. Просто спроси Лату.

- Она знает? - спросил я.

- Скажи ей, что она знает.

Виридис рассмеялась. “Мне нравится, как ты это сформулировал: "Скажи ей, что она знает’. Мы все хотели бы, чтобы нам сказали, что мы знаем ”.

- Тогда пусть вам скажут, что вы знаете.

“ Спасибо. Итак, вот кое-что, что тебе следует знать. Она понизила голос до такой степени, что ему пришлось следить за ее губами и пытаться одним глазом следить за Бердом. “В миле к юго-западу от Стен, за болотом, растет огромный старый платан. В газете упоминалось о нем в связи с той ужасной историей о том, как они натравливали ищеек на беднягу Эрнеста. Это дерево, на которое Эрнест залез, чтобы его не покусали собаки, но именно там они загнали его на дерево и поймали. Вот откуда я знаю об этом, и вот как я это нашел. Это единственный платан в округе, и он такой высокий, что вы увидите его силуэт на фоне ночного неба, так что вы не сможете пропустить его, даже если не услышите прекрасную песню, которую он поет. У подножия этого дерева есть плоский камень, не слишком тяжелый, чтобы я мог его поднять. В следующую субботу днем я собираюсь положить под этот камень холщовую сумку с револьвером Smith & Wesson, коробкой патронов, охотничьим ножом, губной гармошкой, перочинным ножом с насадкой для открывания консервных банок и несколькими банками с едой, тушенкой, фасолью и тому подобным. Я думал добавить несколько сэндвичей со свежим мясом, но запах привлечет животных, которые могут отобрать пакет прежде, чем вы до него доберетесь. Я также внесу сто долларов наличными. Я что-нибудь забыл?

“Боже мой, Виридис!” - воскликнул он. Берд поднял на них глаза. Нейл понизил голос и спросил: “Зачем мне нужны все эти деньги?”

“Никогда не знаешь наверняка”, - сказала она. “У тебя закончится еда, и тебе нужно будет остановиться и купить еще”.

Нейл кое-что придумал. “ Да, возможно, мне придется кормить еще один рот. На какое-то время. Ты же не думаешь, что я уеду и брошу Эрнеста?

“ Я и не думала, что ты придешь, ” сказала она. “Это одна из причин, по которой я собираюсь попросить его, когда мы навестим его сегодня днем, отдать мне все его готовые рисунки, чтобы я забрал их с собой, поскольку он не может забрать их с собой или оставить здесь”.

“Но он еще не знает, что я планирую уйти”, - указал ей Нейл. “Я даже не спросил его, хочет ли он пойти со мной. Я не могу говорить с ним об этом из-за других парней в "дыре смерти". Я не хочу, чтобы они нас услышали, потому что тогда они тоже захотели бы уйти, а я, Шор, не собираюсь никого брать с собой ”.

“Ты бы не захотел брать Сэма Белла”, - сказала она. “Он психопат”.

“ Что? Нет, я никого не хочу брать. Только я и Эрнест, и я бы даже не взяла его с собой, если бы не могла оставить его здесь умирать или гнить, что бы ни случилось раньше.

“ Я так рада, что ты берешь его, - сказала она. “ Может, мне положить в сумку еще что-нибудь из одежды? По крайней мере, несколько кепок, чтобы прикрыть ваши непокрытые головы.

Но я не могу сказать ему, что я собираюсь сделать, без того, чтобы они нас не услышали. Так что тебе придется сказать ему это от меня. Скажи ему в субботу вечером. Скажи ему, что Толстяк Джилл спустится за мной, чтобы я починил предохранитель или что-нибудь в этом роде, и чтобы Эрнест начинал считать, и когда пройдет пять минут после того, как Толстяк Джилл отведет меня наверх, чтобы он был готов уйти так, чтобы никто другой в этой дыре смерти нас не увидел. Будет темно. Я собираюсь отключить все электричество. Ему придется просто следовать за мной наверх в темноте, не говоря ни слова, когда я спущусь за ним.

-Как вы откроете его камеру? - спросил я.

“Позволь мне беспокоиться об этом. Как я уже сказал, я даже не уверен, что он захочет пойти. Он был бы дураком, если бы не сделал этого, но, возможно, он предпочел бы рискнуть жизнью в Такере. Если он перелезет через стену со мной, он не сможет пойти со мной домой. Когда мы уедем из округа Пуласки, мы разделимся: он может вернуться домой в Тимбо или куда угодно еще, или отправиться в Париж изучать искусство, как это делал ты, или делать все, что он захочет. Но тебе лучше попрощаться с ним сегодня днем, потому что, возможно, ты больше никогда его не увидишь. Так что ты просто скажи ему вот что: скажи ему, что если он хочет пойти со мной, пусть он скажет, когда мы вернемся в наши камеры вместе, пусть он скажет: "Да, в воскресенье, возможно, будет ясно", и я пойму, что он хочет пойти. Хорошо?”

“Я так взволнована”, - сказала она.

“Мне так скучно”, - сказал Берд, и они посмотрели на нависшего над ними надежного охранника. Он добавил: “Ваше время подходит к концу”.

“ Я хотел поблагодарить тебя за корзинку, которую ты принесла в прошлый раз, ” сказал ей Нейл. - Я ценю любую ее частичку.

- Ты читал эти книги? - спросил я.

“Любое слово”, - сказал он. “За исключением " Доктора Худа", я не смог прочитать все эти слова, и Демпси дал мне для запоминания вот эту книгу по электротехнике, которая вызывает у меня напряжение глаз. Скоро мне понадобятся очки.

— У вас... у вас были какие-нибудь проблемы с Гертрудой Стайн или стихами Флетчера?

“ Ни капельки. Эта леди действительно умеет пользоваться словами. Я прочитал кое-что два или три раза, просто чтобы убедиться, что это так хорошо, как мне показалось в первый раз. И передай своему старому боссу, когда увидишь его, чтобы он поблагодарил мистера Флетчера за то, что он написал мне в своем сборнике стихов, и передай ему, что, по-моему, ему следует вернуться домой, в Арканзас, где ему самое место, а не там, в Лондоне ”.

Виридис рассмеялась. “Я согласна. Я скажу Тому, чтобы он передал ему это. ” Она оглянулась, чтобы убедиться, что Берд вернулся на свой пост вне пределов слышимости, и сказала: “ На этот раз я принесла тебе еще одну корзинку, и я не знала, что ты уйдешь так скоро, иначе я бы не положила в нее столько печенья. Не пытайся унести все печенье с собой через стену. Ни книги.

“ Я беру Флетчера, ” объявил он. Он улыбнулся. - И Эрнеста, конечно, тоже.

Прежде чем их губы снова встретились на прощание, он сказал очень нежным голосом, как будто все еще замышлял побег: “Я люблю тебя, Виридис, и скоро увидимся в великом свободном мире деревьев”.

“Я люблю тебя, Наиль, и не могу дождаться”, - сказала она.

Позже, вернувшись в камеру, после того как Эрнест встал и передал Виридис все свои работы, Нейл услышал, как Эрнест заметил, обращаясь как бы к стенам: “Да, в воскресенье может быть ясно”.

“ Какая разница? - сказал Сэм Белл.

“Может быть, пойдешь на бейсбольный матч?” - спросил Джо Стронг.

“Нет, он собирается на пикник”, - сказал Кларенс Девейн.

“ Не оставляй для этого ни одного печенья, - посоветовал Нейл. - Поделись с другими мальчиками.

“ Хочешь чонклит, орехи пекан или овсянку? Предложил Эрнест.

Во вторник, предшествующий этой особенной субботе, было объявлено, что фильм на этой неделе будет представлять собой живой комедийный фоторепортаж, взятый напрокат в крупном кинотеатре в центре города The Gem, и будет состоять из шести целых роликов. Он назывался "Проколотый роман Тилли", и Тилли должна была сыграть Мэри Дресслер, а главную мужскую роль исполнил знаменитый Чарли Чаплин, которого все умирали от желания увидеть. Сам Наиль сожалел, что не смог посмотреть фильм, потому что хотел убедиться, правда ли, как сказала ему Виридис, что Чарли Чаплин был очень похож на оле Бобо ... или на саму Виридис, которая однажды изменилась. Нейл немного подсчитал и решил, что он не мог просто оставить цепи замкнутыми, когда перелезал через стену. Это было бы несправедливо по отношению к заключенным, которые к тому времени были бы очарованы фильмом. Ему придется придумать какой-нибудь способ снова включить проектор в качестве своего последнего действия перед взлетом.

На следующее утро он спросил Демпси: “Эта схема питается от той же коробки, что и дуговые лампы?”

“Нет, это на бесплатной линии, ведущей к трансформатору”, - указал Демпси и упрекнул его: “Ты должен это знать”.

- Я просто хочу убедиться, - сказал Нейл.

Начальник тюрьмы Йигер вызвал его еще раз, и еще раз начальник тюрьмы дружелюбно спросил: “Можем ли мы еще что-нибудь сделать для вас, чтобы вы были счастливы?”

- Носсир, - сказал Наиль, - думаю, я вполне счастлив.

Надзиратель сменил тон, утратив дружелюбие. “ Ты надолго не задержишься. У меня плохие новости, хи-хи. На самом деле, у меня много действительно плохих новостей. Во-первых, мы должны забрать тебя из этой электростанции и с твоей помидорной грядки. Выполнять какую-либо работу осужденному против правил, ты это знаешь, и мы позволяем тебе делать это только из-за преподобного Томма. Они уволили его. Он был милым парнем, и мне немного жаль, что он уходит, но он действительно много вмешивался и не очень разбирается в том, как управлять пером. Если вы хотите попрощаться с ним, мы разрешили ему нанести последний визит в загон завтра. Он сказал, что особенно хотел увидеть вас, потому что знает, что вы умрете. Это по-настоящему плохие новости. На этой неделе приедут еще трое мужчин, чтобы дождаться кресла, и это слишком много. У губернатора было много неприятностей от всех из-за всех этих помилований, отсрочек и замен, которыми он разбрасывался, как Санта-Клаус. Итак, слово за слово: мы должны освободить место в смертельной яме. Тебя, Боденхаммера и Сэма Белла переведут, хи-хи, в ад, хи-хи, в кресле в эту субботу на закате ”.

Нейл был не слишком уверен, что правильно расслышал слова надзирателя. Со всеми этими хи-хи, перемешанными там, было довольно сложно быть абсолютно уверенным, что Трэвис Дон Йигер только что объявил, что в эту субботу состоится тройная казнь, примерно за два часа до того, как Нейл намеревался перелезть через стену. “Сэр?” Переспросил Нейл, чувствуя себя сбитым с толку. “Что вы сказали?”

“Ты меня слышал”, - сказал Йигер таким холодным голосом, что Нейл почувствовал, что Йигеру, вероятно, приходится заставлять себя говорить ехидно. "Я действительно ему немного нравлюсь, - сказал себе Нейл, - но теперь он должен изо всех сил стараться не показывать этого".

“ Это ужасно неожиданно, ” заметил Нейл. “Однажды ты обращаешься с нами как с людьми, ведешь себя прилично и по-доброму, а на следующий день возвращаешь нас туда, где мы были”.

Начальник тюрьмы взял папку со своего стола. - Вам следует прочитать отчет комиссии инспекторов тюремной системы при губернаторе.

Нейл протянул руку. - Могу я прочитать это?

“ Ты там не упоминаешься, хи-хи. Во всяком случае, не по имени. В нем просто говорится, что мы нянчились с нашими заключенными и обращались с ними как с гражданами, чего они не делали после вынесения приговора, и говорится, что губернатор — позвольте мне найти это ...” Начальник тюрьмы открыл папку и пробежал пальцем по нескольким страницам, пока не дошел до слов: “От губернатора Хейса потребовали уступить чрезвычайному давлению извне, чтобы приостановить исполнение смертных приговоров, и это вмешательство в правосудие наносит ущерб всей системе’. Вот что здесь написано, Чисм-хи-хи. Вы, вероятно, сами сможете прочитать большую часть этого в завтрашнем выпуске ”Газетт", вместе с объявлением о казни в субботу вечером ". Надзиратель целую минуту ждал, что Нейл прокомментирует, а когда Наиль промолчал, надзиратель сказал: “Если тебе нечего сказать, можешь убираться”, - и махнул ему на дверь.

Вернувшись в свою камеру, Нейл все еще удивлял себя тем, что не испытывал никаких эмоций. Он не был ни напуган, ни разочарован, ни разгневан. Его столько раз отправляли на стул, и ничего не происходило. Может быть, это опасно, подумал он, доходить до того, что ты ничего не чувствуешь.

Эрнесту и Сэму Беллам, очевидно, ничего не сказали, по крайней мере пока. Но на следующее утро "Газетт" была доставлена не доверенным лицом, а самим капелланом, или, скорее, бывшим капелланом, выступавшим с прощальным выступлением. Ли Томм первым посетил камеру Сэма Белла и передал ему газету, и Нейл послушал, как Сэм Белл читает статью вслух для остальных. Затем Ли ненадолго встретился с Эрнестом, и Нейл не мог слышать, о чем они говорили. В конце концов Ли отдал Нейлу свой собственный экземпляр газеты. Отчет губернаторской комиссии был на первой полосе. Объявление о казнях снова появилось на странице 4, в небольшой заметке, совершенно несоразмерной значимости события: "Первая тройная казнь в Арканзасе со времен повешения судьи Паркера из Форт-Смита". Создавалось впечатление, что для этого не нашлось места на первой странице, которая была занята отчетом комиссии.

“Мне жаль, что они уволили тебя”, - сказал Нейл Ли.

“Кто тебе это сказал?” Спросил Ли. Действительно, об этом не упоминалось в этом номере Gazette.

“Йигер”, - сказал Нейл, задаваясь вопросом, был ли хоть какой-то шанс, что самому Ли не сказали. “Вчера”, - добавил он.

- Значит, он уже рассказал вам о субботнем вечере?

Нейл кивнул. - Да, он мне сказал.

“Ублюдок”, - сказал Ли. “Он обещал подождать и позволить мне рассказать тебе. Как ты это воспринял?”

Нейл пожал плечами. “ Ты же знаешь, я уже опытный специалист в этом деле. Меня это не беспокоило.

Ли странно посмотрел на него, затем подошел ближе и, понизив голос, сказал: “Но субботний вечерний фильм запланирован на после казней”.

“ Ты думаешь, они пойдут дальше и покажут фильм с тем же соком, который использовали для приготовления "трех парней”? - Спросил Нейл.

“Мужчины хотят этот фильм”, - сказал Ли. “На этой неделе они больше ни о чем не говорили. Все, чего они ждут, - это этого фильма, и они ведут себя наилучшим образом, чтобы посмотреть его ”.

“Но начальник тюрьмы отказывается от всех привилегий и улучшений, которые вы привнесли”, - указал Нейл. “Тебе не кажется, что, скорее всего, он покончит и с киносеансами?”

Ли покачал головой. “Не сразу. Если бы он попытался сделать это для этого фильма в эту субботу, мужчины объявили бы забастовку или устроили бы беспорядки. Конечно, он скоро отменит показ фильмов, но не на этой неделе. Я приложил немало усилий, чтобы убедить кинотеатров в Литл-Роке одолжить нам этот фильм для первого показа ”.

“ Что ж, ” сказал Нейл. Он не знал, что еще сказать. Из искреннего беспокойства, а также вежливости, он спросил: “Что ты собираешься делать после того, как уйдешь с этой работы? У тебя есть другая?”

“На следующей неделе у меня собеседование на должность капеллана в тюрьмах Теннесси”, - сказал Ли. Он криво улыбнулся. “Кажется, я продолжаю двигаться на восток, в направлении цивилизации”.

- Полагаю, ты и там что-нибудь переполошишь, - заметил Нейл.

“Я надеюсь, что они не будут нуждаться в этом так сильно, как Арканзас”, - сказал Ли. “Это место действительно просит о помощи”.

“ Жаль, что Хейз не захотела оставить тебя у себя, - сказал Нейл. - Похоже, этот губернатор ни на что не может решиться.

Ли расхохотался так оглушительно, что Нейл подумал, не пошутил ли он ненамеренно. “Ты описал его в двух словах. Губернатор Хейз is слаб и нерешителен. Он постоянно меняет свое мнение. Если бы только он мог еще раз передумать казнить тебя в эту субботу, но он так часто менял свое мнение, что теперь позволяет другим людям менять его за него, и на этот раз другие люди - судьи и политики, которые поднимают шум по поводу его помилования ”.

“Думаю, на этот раз я пропал”, - признал Нейл, а затем спросил: “Ли, ты веришь в небеса, не так ли?”

“О да, конечно”, - сказал Ли. “Но не с облаками, жемчужными воротами, золотыми улицами и всем таким”.

“А с деревьями?” Спросил Нейл. “Есть ли деревья на небесах?”

“Дерево, - заявил Ли, - имеет такое же право попасть на небеса, как и человек”.

Нейл решил, что Ли Томм был даже лучшим человеком, чем он себе представлял. “У меня нет причин отправляться в ад, - заявил он, - поэтому я представляю, что наступит субботний вечер, и я буду среди этих деревьев, и все мы будем петь”.

“А капелла”, - сказал Ли.

- Прошу прощения?

“Никаких арф, никаких лютен, никаких мандолин, ничего подобного”, - сказал Ли. “Только деревья поют, как глас Божий”.

Нейл улыбнулся и прищурил глаза. “Бог будет петь тише или глубже?”

Ли рассмеялся. “ Сопрано или баритон? Так вот, это, брат Чисм, очень запутанная теологическая проблема. Но давайте заметим, что в самом лучшем из хоров, когда все голоса звучат громко и дружно, вы не замечаете высоты ни одного из них ”.

“Мне это нравится, брат Томм”, - заявил Нейл. “И, может быть, ты хочешь сказать, что Бог, в конце концов, не женщина и не мужчина тоже, но Бог - это все полы, всех видов и достоинств”.

“Вот и все”, - сказал Ли. “Подача есть подача. Для нас все равно”.

Они оба расхохотались.

“Брат Томм, - попросил Гвоздь, - ты будешь где-нибудь в субботу на закате солнца, чтобы отвести нас к кафедре?” Я бы оценил это, если бы ты мог. Я мог бы даже позволить тебе помолиться за меня”.

Ли Томм сменил веселое выражение лица на очень печальное и покачал головой. “ Я обещал начальнику тюрьмы, что выйду за Стены сегодня к заходу солнца. Я думаю, что для проведения казней они планируют восстановить моего предшественника, как-там-его-звали?”

“Джимми Мак”.

- Да, я полагаю, преподобный Макфи возвращается в субботу.

“Мне неприятно это слышать”, - сказал Нейл. Он протянул руку, и когда Ли пожал ее, он сказал: “Что ж, преподобный, я хочу пожелать вам удачи и счастья, куда бы вы ни пошли. Когда я увижу Бога под этими деревьями, я скажу Им, чтобы они были уверены, любили тебя и сохраняли тебя на этой земле еще долго-долго”.

На этот раз Ли не нашелся, что сказать, и его глаза увлажнились. Он не отпускал руку Нейла. Наконец он посмотрел вниз, на их руки, которые просто держались, а не были пожаты, и он положил другую руку поверх двух соединенных рук и сказал: “Послушайте, это мой последний день здесь, на Стенах. Но я думаю, что есть еще одна вещь, которую я мог бы сделать. Да, прежде чем я уйду навсегда, я думаю, что смогу убедить людей из театра Литл-Рок сказать начальнику Йегеру, что из-за предыдущих обязательств им придется перенести показ "Прерванного романа Тилли" с субботнего вечера на вечер пятницы. Как бы это подошло?”

OceanofPDF.com


Вкл

Аи вот, у старины Эдисона случилось короткое замыкание прямо посреди показа фильма. Из своей камеры Нейл слышал, как триста человек в казарме кричали, свистели, хлопали и топали ногами в течение нескольких минут, прежде чем в “дыре смерти” зажегся свет, и Толстяк Джилл спустился вниз и сказал: "О'кей, Чисм, для тебя наверху есть еще одна маленькая работенка". Он открыл дверь камеры, затем надел наручники на Нейла.

- Запротестовал Нейл. - Я не собираюсь чинить электрооборудование, когда на мне эти наручники.

“ Приказ начальника Тюрьмы, ” объявил Толстяк Джилл. - Он говорит, что если ты не сможешь исправить то, что случилось с наручниками, нам просто придется забыть об этом.

“ Ну, черт возьми, пошли, - проворчал Нейл и позволил Толстяку Джиллу отвести его наверх, в машинное отделение. Нейлу пришлось попросить Толстяка Джилла кое-что сделать за него, потому что его руки были скованы наручниками. “Потянись туда и открой крышку на той коробке.…Теперь покачай вон ту маленькую ручку, и посмотрим, что получится. Неа. Должно быть, это другая коробка.” Он намеренно повел Толстяка Джилла по ложному следу, который становился все труднее, пока тот не оказался в состоянии предложить: “Если бы ты просто снял с меня эти наручники, мы могли бы закончить намного быстрее”.

“ Извини, ” сказал толстяк Джилл. - Я просто делаю то, что мне сказал начальник тюрьмы.

“Ну, поверни эту ручку — нет, следующую — примерно на четверть оборота против часовой стрелки”. Толстяк Джилл сделал, как ему было велено, и отсоединил предохранитель от цепи проектора, и, конечно, ничего не произошло, по крайней мере тогда. “Я думаю, нам лучше пойти посмотреть на проектор”, - предложил Нейл, и Толстяк Джилл проводил его из электростанции наверх, в казармы, где мужчины суетились, пока шоу не возобновилось. Там был сам надзиратель Йигер, коротконогий, в одном из своих лучших черных костюмов, окружавших его кресло.

“В чем проблема, как?” Начальник Йегер требовали. “Что с этим парнем так долго?”

“ Он надел на меня вот эти наручники,” запротестовал Нейл. “Как, черт возьми, я могу что-то исправить, когда мне приходится объяснять кому-то другому, что делать?”

“Сними их”, - сказал начальник тюрьмы толстяку Джиллу. “Он ничего не предпримет, когда мы все рядом”.

Толстяк Джилл снял наручники, и Нейл принялся за старый "Эдисон", открывая его и отмахиваясь от оставшихся паров подгоревшего шорта. И действительно, произошло короткое замыкание точно в том месте, где он скрутил провод раньше, и конец провода растворился. Он повернулся к начальнику тюрьмы и охранникам. - У кого-нибудь из вас, ребята, есть перочинный нож, который я мог бы одолжить на секундочку?

Охранники неуверенно посмотрели на начальника тюрьмы, и Игер сказал им: “Ну, если у вас у всех есть одно хи-хи, то отдайте это ему, хи-хи”. Коротконогий достал перочинный нож. - Только полегче с этой штукой, хи-хи, - сказал начальник тюрьмы Нейлу.

Нейл соскреб концы проволоки и туго закрутил ее вокруг контакта. Он резко отступил назад, словно ожидая, что что-то произойдет, но ничего не произошло. Он повернул выключатель проектора. Он вытащил вилку, повернул ее, снова вставил. Ничего не произошло. “Должно быть, в машинном отделении все еще горит предохранитель или что-то в этом роде”, - заявил он.

К этому времени заключенные уже свистели, хлопали в ладоши и кричали: “Опусти в это дело пятицентовик!”, и “Сделай погромче!”, и “Включи пар!”, и “Плюнь на это!”, и они топали ногами и прыгали вверх-вниз.

“Ну, иди, почини предохранитель, хи-хи”, - сказал начальник тюрьмы, и Толстяк Джилл сопроводил Гвоздя обратно вниз.

Вернувшись в машинное отделение, Толстяк Джилл хотел снова надеть на него наручники, но Нейл запротестовал: “Начальник тюрьмы тебе этого не говорил”.

“Не будем рисковать”, - сказал толстяк Джилл и одной рукой расстегнул наручники, в то время как другой призывал. “Ну же, протяни руки”.

- Ну, черт, сюда,” сказал Нейл, свел запястья вместе и ткнул руками прямо в Толстяка Джилла, затем внезапно поднял их под подбородок, запрокидывая голову охранника назад и оглушая его на достаточное время, чтобы нанести удар, который пришелся ему сбоку по голове и отбросил к стене. Нейл не хотел ввязываться в боксерский поединок. Прежде чем Толстяк Джилл смог оправиться от удара, Нейл схватил кусок свинцового трубопровода и обрушил его на голову охранника, отправив его в нокаут. Затем Нейл снял связку ключей и открыл дверь, ведущую в подземелье смерти. На связке было так много ключей, и он не знал, какой из них подойдет.

Он выключил свет в камере смертников, ощупью спустился по лестнице и пересчитал камеры Девейна и Стронга и свою собственную пустую камеру до камеры Эрнеста. Он нащупал пальцами замочную скважину и начал вставлять один ключ за другим. Прошло долгое мгновение, и Эрнест понял, что он был там, и он знал, что Эрнест был там, и, очевидно, другие люди в яме смерти начали догадываться, что что-то происходит.

“ Нейлс? - спросил Сэм Белл. “ Это ты, Нейлс? В чем дело?

Казалось, это был самый последний ключ на кольце, который наконец открыл решетку камеры Эрнеста. Он нащупал руку Эрнеста и дернул ее. Только пройдя мимо своей пустой камеры, он вспомнил, что намеревался забрать экземпляр стихотворений Флетчера, но не обернулся за ним.

“ Гвозди! - заорал Сэм Белл. “ Это розыгрыш? Вы ловите беглеца? Что происходит? Возьмите и нас! Дьюи! Ты все еще там? Джо? Тимбо Ред? Кто вырывается? Кто остается?” Голоса Дьюи и Джо присоединились к ним и преследовали их до самого подъема по лестнице. Нейл закрыл за ними дверь.

Эрнест посмотрел на Толстяка Джилла, лежащего на полу. - Ты убил его? - спросил он Гвоздя.

- Нет, я просто накручу ему шишку на голову.

- У нас есть секундант? - Спросил Эрнест. - Я хочу попрощаться со Олд Спарки.

“ Вон та дверь. Нейл указал, и Эрнест вошел в нее. Нейл последовал за ним и включил единственную верхнюю лампу с зеленым абажуром, которая освещала камеру смертников. Знакомая сцена казалась странной, лишенной всех своих актеров ... и актрисы. С кресла нужно было вытереть пыль. Эрнест встал и уставился на него сверху вниз. Олд Спарки выглядел гораздо менее угрожающе, чем описывал Эрнест, — на самом деле он был таким же безобидным, как какая-нибудь заброшенная деталь устаревшего оборудования. Эрнест легонько пнул его ботинком по ноге и сказал: “Мистер Спарк, я надеюсь, вы больше никогда не найдете другого клиента. Вы не найдете меня”.

“ Пошли, ” поторопил его Нейл, выводя его наружу. “ Давай возьмем эту лестницу. Нейл полез на верхнюю полку чулана для метел и нашел ключ, который Виридис тайком пронесла ему, и пинтовую бутылку виски, наполненную горчичным маслом. Он отдал бутылку Эрнесту и сказал: “Возьми это с собой. Не потеряй”.

“ Можно мне сначала выпить? - Спросил Эрнест.

“ Это не для питья, ” сказал Нейл. - Это горчичное масло.

- Для чего это? - спросил я.

Нейлу не хотелось тратить время на объяснения. “ Послушай, Эрнест, ” сказал он более сурово, чем намеревался, “ ты позволишь мне вести переговоры в этом маленьком путешествии. Ты просто делай то, что я тебе говорю, и держи рот на замке.

Нейл отомкнул висячие замки, удерживающие лестницу на стене. Он решил повесить связку ключей толстяка Джилла к себе на пояс. Затем он прикрутил предохранитель, подключенный к цепи проектора. Они услышали, как мужчины в казармах зааплодировали, когда кино возобновилось. Пройдет несколько минут, прежде чем начальник тюрьмы или кто-нибудь еще начнет задаваться вопросом, почему Толстяк Джилл не вернулся. А может быть, и намного дольше, если фильм действительно интересный.

“ Пошли, - сказал он. Последнее, что он сделал перед тем, как покинуть электростанцию, это разомкнул все цепи, кроме той, что ведет в главное здание, запустив проектор. Большие огни на сторожевых вышках погасли. Охранники наверху должны были поднять тревогу, но теперь цепь, питающая сигнализацию, тоже была разомкнута. К тому времени, когда охранники смогут спуститься с вышек в казармы, чтобы уведомить начальника тюрьмы о том, что прожекторы погасли, в них больше не будет необходимости.

Когда Нейл нес свой конец лестницы через грядку с помидорами, он понял, что они с Эрнестом топчут молодые растения, но с этим ничего нельзя было поделать. Он не возражал, что его не будет здесь во время сбора урожая в июле и августе. Когда он сажал помидоры, он не ожидал, что сам разделит урожай.

Солнце село, но на небе еще оставалось немного его света. Нейл слышал, как охранники на вышках кричат друг на друга: “Что случилось со светом?” и “У тебя есть фонарь?” и “Не у меня. У тебя есть фонарь?” Он медленно приставил лестницу к высокой кирпичной стене. Как он и подозревал, она не доходила до конца. Вот почему он привязал веревку длиной около восьми футов к верхней перекладине: они должны были встать на эту перекладину, протянуть руку и подтянуться на верх стены, а затем втащить за собой лестницу.

Что они и сделали. Нейл поднялся первым и осторожно балансировал на стене, обнаружив, что она не такая широкая и толстая наверху, как он ожидал. Он оседлал его и наклонился, когда Эрнест протянул ему конец веревки.

Затем, как говорится, наступила по-настоящему сложная часть. Эрнесту и Нейлу пришлось раздвинуться, прижавшись к стене, чтобы между ними было достаточно места, чтобы подтянуть лестницу, повернуть ее и опустить к внешней стороне стены. Не обменявшись ни словом, они осторожно выполнили этот маневр: Эрнест поднял нижнюю часть лестницы над головой и направил ее наружу, в то время как Нейл держался за верхнюю перекладину и веревку.

За месяцы размышлений о побеге Нейл часто задавался вопросом, будет ли земля за стеной, с восточной стороны, ниже, чем внутри. Он не мог знать наверняка. Само собой разумеется, что уровни должны были быть одинаковыми, что стена стояла на твердой, ровной земле. Но после своей единственной поездки с Демпси в дом начальника тюрьмы Нейл заметил, как резко земля на той стороне, северной стороне, спускалась вниз от стены, и он был готов обнаружить, что такой же уклон был и на восточной стороне. Но в этой темноте они не могли разглядеть землю внизу, за стеной.

Пока Эрнест поддерживал лестницу и отпускал ее ступенька за ступенькой, Найл опускал ее, пока не оказался на конце веревки. Лестница все еще изгибалась и раскачивалась. На лбу Нейла выступил пот. “Черт возьми”, - сказал он достаточно громко, чтобы Эрнест услышал его. “Я едва не коснулся земли. Лестница не достанет.

- Должно быть, это долгий путь вниз, - с благоговением произнес Эрнест.

Мог ли, подумал Нейл, быть какой-нибудь сухой ров, огибающий этот конец стены? Восьмифутовая веревка была прикреплена к лестнице высотой около тридцати футов. Так до земли было больше сорока футов? Он отбивался ногами позади себя, пока не лег животом поперек гребня стены. “Держи меня”, - сказал он Эрнесту, наклонился и потянулся как можно дальше вниз по внешней стороне стены, держа веревку в кулаке ... Пока, наконец, ему не показалось, что сквозь веревку он почувствовал, что ступени лестницы коснулись земли. Он потянул конец веревки к стене, но контакт, который он установил с ботинками, казалось, исчез. Он мог только надеяться, что ботинки коснутся земли, а боковые поручни упрутся в стену правильным образом, когда он отпустит веревку. Он отпустил ее и стал ждать.

Затем, через некоторое время, они услышали, как лестница с грохотом упала на землю.

“ВЫ ЭТО СЛЫШИТЕ?!?” - раздался голос с вышки, и другой голос ответил: “ТАМ КТО-ТО ЕСТЬ!” а с третьей башни другой голос попытался заменить неработающий сигнал тревоги, заорав на полную громкость: “ПОБЕГ Из ТЮРЬМЫ! ПОБЕГ Из ТЮРЬМЫ! ПОБЕГ Из ТЮРЬМЫ! ПОБЕГ Из ТЮРЬМЫ! ПОБЕГ Из ТЮРЬМЫ! ПОБЕГ из ТЮРЬМЫ! ПОБЕГ Из ТЮРЬМЫ! ПОБЕГ из ТЮРЬМЫ!” В казарме загорелся свет, подключенный к той же сети, что и проектор, и Нейл понял, что фильм прерван.

“Господи Боже!” - воскликнул Эрнест. “Что нам теперь делать?”

“Мы не сможем прыгнуть за ним!” Сказал Гвоздь. “Мы сломаем себе шеи”.

- Мы так и будем сидеть здесь, пока они не придут и не прикончат нас?

Нейл указал. “ Видишь это? Внизу, у одной из сторожевых вышек, примерно в пяти футах от стены, виднелся силуэт гладкого кипарисового столба электрической системы, подающего энергию в машинное отделение и обратно. Найлу пришло в голову, что этот столб, предназначенный для того, чтобы вызвать течение, которое унесло бы его жизнь и жизнь Эрнеста, теперь давал единственную надежду на их спасение. “Просто наблюдай за мной, ” сказал Нейл Эрнесту, - и посмотрим, сможешь ли ты сделать то же, что и я”. Нейл приподнялся и встал на стену, осторожно балансируя, пытаясь почувствовать малейшее предупреждение в тонких механизмах равновесия в своих ушах, когда он ставил одну ногу перед другой, пока не оказался как можно ближе к столбу электропередачи, насколько мог дотянуться; он согнул колени, как будто собирался присесть на корточки, затем подпрыгнул и направился к кипарисовому столбу, больно ударившись о него всем телом, но обхватив его руками, а затем ногами. Он медленно соскользнул вниз по шесту, пока его ноги не коснулись земли.

Ему хотелось опуститься на колени и поцеловать землю, свободную землю внешнего мира, но он стоял и смотрел, как Эрнест, покачиваясь, карабкается по верхушке стены к тому же месту для прыжков. Эрнест покачнулся и чуть не упал, но удержался, хватая воздух руками для равновесия. “ Давай, ” позвал Нейл. “ Ты справишься, сынок. Эрнест достиг места прыжка, но заколебался, словно пытаясь измерить расстояние, осознанно определить то, что было инстинктивным для Нейла мгновением раньше: точное усилие, необходимое для того, чтобы добраться до столба электропередачи, не врезавшись в него и не потеряв сознание.

Все еще нетвердо держась на ногах, Эрнест заколебался, уставившись на столб электропередачи, а затем изобразил первое пробное сгибание колен для прыжка. Нейл понял, что все могло бы быть именно так, если бы он первым сел на стул: наблюдение за тем, как Нейла убивают электрическим током, могло бы значительно усложнить жизнь Эрнеста. Здесь Нейл всего лишь хотел показать ему, как это делается. Но побуждал ли он мальчика совершить поступок, выходящий за рамки его сил и возможностей?

Нейл хотел помолиться. Но не стал. Он слышал, как деревья молятся за него. Там, за Стенами, они были повсюду: настоящие деревья, молодые и старые, гикори, дубы, низкорослые сосны и уайт пайн, блэкджек, все виды деревьев напевали Эрнесту песню, чтобы он добрался до этого столба и спустился на землю.

Пение прекратилось. Свет озарил Эрнеста. Стражники башни достали фонари. “ВОТ ОН!” - крикнул охранник, а другой охранник крикнул: “ДЕРЖИТЕ ФОНАРЬ РОВНО И ДАЙТЕ МНЕ ВЫСТРЕЛИТЬ В НЕГО!”

“ Прыгай! Наиль крикнул мальчику. “Ради бога, прыгай и хватайся за шест!”

Эрнест еще раз согнул колени и прыгнул изо всех сил.

За большее, чем он того стоил: он прыгнул слишком сильно и чуть не согнул шест силой своего тела, врезавшись в него, оглушив себя так жестоко, что смог лишь неуклюже ухватиться за шест руками, прежде чем пролетел сорок футов и распластался на земле.

Нейл быстро опустился на колени рядом с ним. Эрнест застонал. Он был жив и в сознании. Нейл почувствовал какой-то запах и понял, что это горчичное масло: бутылка разбилась при падении Эрнеста. “ Ты можешь двигаться? - спросил я. - Спросил Нейл и попытался заставить его сесть или перевернуться.

Эрнест покачал головой и слабо застонал: “Кажется, я переломал все кости в своем теле”. Нейл дернул его за руку. “Ой! Нет, я не могу пошевелиться. С меня хватит, Наиль. Ты убирайся. Убирайся отсюда.

Нейл выудил бутылочку с горчичным маслом из-за пояса брюк Эрнеста. Бутылка была только треснута, и масла в ней оставалось изрядное количество. Он начал размазывать это по Эрнесту. — Я намажу тебя этим веществом, чтобы собаки учуяли твой запах, а потом оттащу в лес и...

“ У тебя нет времени! Эрнест запротестовал. “Пожалуйста, Наиль, убирайся отсюда, пока у тебя еще есть возможность!”

“ Я не могу тебя бросить! - Сказал ему Нейл.

“ Да пошел ты к черту! Ты был бы чертовым дураком, если бы не сделал этого. Ты бы жалел об этом до конца дней, они бы держали тебя взаперти в этих стенах, прежде чем поджарить! Убирайся, черт бы тебя побрал, мерзавец, и уходи!”

Нейл услышал, как ищеек надзирателя, которые уже знали запах Эрнеста, выводят из загонов. - Я просто ненавижу это, - сказал Нейл.

“ Не заставляй меня снова нервничать, ” взмолился Эрнест. - Просто уходи.

Нейл начал размазывать горчичное масло по ботинкам, ногам, рукам. Потом все исчезло. “ Эрнест... Он попытался произнести какие-то последние слова.

Затем фонари стражников башни осветили их, и он услышал крик стражника: “ВОТ ОН! ИХ ДВОЕ!”

“ Иди, ” слабым голосом сказал Эрнест. - Иди, иди, продолжай идти.

“Прощай, сынок”, - сказал Наиль. “Кто-нибудь позаботится о тебе”. Затем он вскочил и побежал.

Он услышал стрельбу из винтовок. Стреляли ли они в Эрнеста? Убили бы они упавшего мальчика?

В темноте Нейл не мог продолжать бежать. Прошло много времени с тех пор, как он хорошо гулял, и еще больше с тех пор, как он бегал. Собаки могли бы обогнать его, потому что они гораздо лучше видели в темноте. Но поиски Эрнеста замедлили бы их. Он надеялся, что охранники, управляющие собаками, остановят их до того, как они начнут грызть Эрнеста ... если они уже не пристрелили его.

Нейл остановился на краю болота, чтобы перевести дыхание и прислушаться. Он услышал, как собаки позади него, вдалеке, пытаются найти его след. На нем было так много горчичного масла, что они никак не могли его унюхать, если только его запаха в ночных испарениях было достаточно, чтобы навести их на след. Он повернулся, обошел край болота и начал искать платан. Он надеялся, что ему указали правильное направление, к юго-западу от Стен. Он все еще мог видеть тюрьму, возвышающуюся высоко на холме вдалеке, и видел, как земля резко обрывалась со всех сторон. Вот почему чертова лестница не доставала.

Если бы он мог найти платан и зарядить этот револьвер (или, может быть, она уже зарядила его для него), он мог бы пристрелить этих собак, если бы кто-нибудь из них выследил его, и застрелить любого человека, который попытался бы преследовать их. Он нырнул вперед, но в темноте не мог ясно разглядеть край болота. Он оступился и внезапно обнаружил, что стоит по пояс в воде. На мгновение от шока от воды у него перехватило дыхание, но потом он рассмеялся, потому что это был первый раз, когда он оказался в воде с момента своего ареста почти год назад. Это была его первая ванна за долгое время, и он любил глубокую воду. Он коротко поплескался, а затем поплыл изо всех сил и быстро, пока не достиг противоположного берега болота, вскарабкался наверх и оказался в пределах видимости высокого платана, который ткнул в небо пальцами, тряся темно-зеленой гривой.

Он стряхнул с себя воду; он был весь мокрый, но скоро будет в сухой одежде. Он беспокоился, что вода могла смыть горчичное масло, но глубокий вдох подсказал ему, что от него все еще воняет. Ему захотелось подбежать и обнять это дерево. Так он и сделал.

Виридис сказала ему, что поблизости было только одно дерево; это дерево определенно доминировало над всеми остальными вокруг, и у его подножия он нашел плоский камень, который она ему описала: идеальное место, чтобы что-то спрятать. Но под ним ничего не было, и он ощупью не обнаружил поблизости никакого другого плоского камня. Нейл услышал лай собак — как ему показалось, подбежавших ближе — и отдаленные голоса людей.

Внезапно он вспомнил, что сегодня вечер пятницы, и Виридис не планировала прятать тайник до полудня субботы. Если бы это было в субботу вечером, его могло бы уже не быть в живых. Он был жив, но у него не было тайника: ни холщовой сумки, ни оружия, ни еды, ни денег. Он подумал, как тяжело будет без тех вещей, которые Виридис предназначила ему иметь. Неужели все его планы, как и все ее, пойдут прахом?

Нейл побежал дальше. Или споткнулся; мокрые брюки и ослабленное состояние не позволяли ему бежать. У него было чувство направления. Платан рос к юго-западу от тюрьмы, но его цель была на северо-запад. Он свернул. Пробираясь вперед, по краям других болот, через некоторые из них, снова промокая, он продолжал давить направо, слегка поворачивая, как он надеялся, не делая большого круга, который вернет его прямо туда, откуда он пришел. В конце концов он выехал на цементное покрытие шоссе Хот-Спрингс, одной из первых асфальтированных дорог в этой части округа, и вдали увидел фары автомобилей, приближавшихся со стороны дороги, ведущей к исправительным учреждениям.

Он быстро перешел дорогу и оказался на лесном складе, среди штабелей распиленных и обожженных досок. Он вспомнил, что многие мужчины в казарме были отправлены работать на этот склад древесины, и вернулся в казарму, пахнущий тем же свежесрубленным деревом, которое сейчас окружало его. Он понял, что все эти доски недавно были деревьями в лесу, и эти деревья умерли и перестали петь, образуя эти груды древесины. А может быть, они и не переставали петь: может быть, эти сосновые, смолистые, терпентиновые ароматы были непрекращающейся песней деревьев, которые никогда не умирали, пока могли передавать свои запахи. Он двинулся между штабелями, оказавшись в лабиринте досок. Обрубленные деревья заключили его в тюрьму. Он не помогал валить их или рубить, но теперь они угрожали ему и не выпускали. Он подумал о том, чтобы повернуть обратно к шоссе, но шум автомобилей удержал его даже от того, чтобы повернуть в ту сторону в своем безумном блуждании по лабиринту. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем он добрался до задней части склада, где оторвался от штабелей досок и наткнулся на высокий проволочный забор. Он не мог ухватиться за звенья забора, чтобы перелезть через него. Если бы он пошел вдоль забора, то, вероятно, вернулся бы на шоссе, где патрулировали машины. Он собрал несколько досок разной длины и прислонил их вдоль к забору, их торцы образовали ступеньки для его ног, чтобы забраться наверх, где он перекинул ногу и подтянулся, а затем вслепую рухнул в темноту за забором. Верх забора не был колючим, но острые концы проволочной сетки зацепились за его одежду и разорвали ее, а на штанине образовалась глубокая рана, из которой слегка потекла кровь.

От обработанного бруса со склада лесоматериалов он направился в дикий, девственный лес на холмах, которые опускались и поднимались на несколько миль к северу до реки Арканзас. Вдоль южного берега этой реки проходили рельсы железной дороги Рок-Айленда, почти параллельно рельсам Железной горы на северном берегу, по которым ездила Виридис. Его ближайшим пунктом назначения были железнодорожные пути Рок-Айленда: если бы он смог добраться до них, сесть в товарняк и ехать на запад до Олы или Дэнвилла, то смог бы направиться на север к переправе через реку, которая привела бы его в окрестности Расселвилла или Кларксвилла, отправных пунктов округа Ньютон.

На данный момент ему предстояло пройти через этот лес. Он уже настолько устал, что падал с ног, проголодался и испытывал жажду почти настолько, что рискнул выпить воды из ручья, но, хотя он нашел и пересек несколько речушек и ручей, он не рискнул бы пить воду, которую не мог видеть. Если только это не был родник и он не мог сказать по его ощущению или звуку, что он бьет прямо из-под земли, он не стал бы пить проточную воду, не говоря уже о стоячей воде в болотистых местах.

С первыми лучами утра, когда он прикинул, что, должно быть, преодолел по меньшей мере восемь миль от тюрьмы и больше не слышал ни машин, ни собак, ни других звуков, кроме ночного шелеста самого леса, жажда заставила его выкопать индейский колодец. Это замедлило бы его, но он остро в этом нуждался. Рядом со стоячим прудом со стоячей водой, под гору от него, используя кусок зазубренного песчаника вместо лопаты, он выкопал яму около двух футов в поперечнике, пока вода не начала медленно просачиваться из пруда. Черпаками он вычерпал его. Он дал ему снова наполниться. Он вычерпал его снова. Когда она наполнилась в третий раз и отстоялась в течение нескольких минут, она была полна отфильтрованной воды, безопасной для питья и промывания его окровавленной ноги. Его брюки и рубашка все еще были мокрыми, но он не мог сказать, и ему было все равно, были ли они все еще мокрыми от его погружения в болото, или от пота, или от того и другого вместе. Он снял их вместе с нижним бельем и носками, белыми хлопчатобумажными, которые подарила ему Виридис. Обнаженный, он окунул свою одежду в прорубь с водой, перемешал, отжал, снова окунул, вынул и отжал, затем повесил на ветку, где на нее падали лучи утреннего солнца.

Солнце взошло около 4:30. Чуть более восьми часов назад он был заключенным. Теперь он был свободен, и, утолив жажду и постирав одежду, он впервые начал ценить свою свободу. Обнаженный, он сплясал небольшую джигу. Он рассмеялся. Утренние птицы как-то странно наблюдали за ним. “Привет, мистер Сан!” - крикнул он и услышал эхо в лесу. Он был на поляне, вспомнил о моем письме и громко крикнул: “Я рад!” но потом приказал себе заткнуться, даже если рядом не было никого, кто мог бы услышать его или увидеть, как он голышом резвится на солнышке. Он прыгнул в пруд и вымылся, хотя без мыла он никак не мог смыть все горчичное масло со своей кожи.

Он дал своей одежде пару часов высохнуть на солнце, пока бродил вокруг в поисках чего-нибудь съестного. Он был достаточно голоден, чтобы съесть одуванчики, и он это сделал. Но он также нашел небольшой ручей и из-под камней вытащил раков, затем надломил им хвосты, очистил их и съел сырыми. Это была первая рыба, которую он ел больше чем за год, и первые раки, которых он когда-либо ел, вареные или сырые; между ними и салатом из одуванчиков, решил он, у него получился изысканный маленький завтрак. И эта отфильтрованная вода из пруда была самым вкусным напитком, какой он только мог вспомнить.

Его одежда еще не совсем высохла, но он снова надел ее и продолжил свой путь. Выйдя из леса, он увидел дом на поляне и обогнул его, но наткнулся на другой дом на поляне у дороги, и ему пришлось держаться подальше от обоняния тех собак, которые там были. Насколько я могу судить, изучая карты, он приближался к Двенадцатой улице Пайк, которая сегодня называется Канис-роуд, прямо к западу от Литл-Рока. Эта часть города даже сегодня еще не застроена, а тогда вы бы с трудом поверили, что этот сельский пейзаж находился всего в семи милях по прямой от кровати, где спал губернатор Джордж У. Хейз. Когда Нейл переходил дорогу, он ничего не видел и не слышал. Люди завтракали; до него донеслись запахи кофе и готовящегося бекона, и он почувствовал новый приступ голода. Но его запах донесся до их сторожевых псов и заставил их залаять. На другой стороне пайка он вошел в другой лесной массив и в течение следующих двух часов пешего перехода больше не видел домов.

Солнце уже поднялось высоко в небе, когда он выехал на другую дорогу. Там была маленькая деревушка, которая до сих пор носит на картах тогдашнее название Айвсвилл, и он вышел из леса к западу от нее, увидел ее вдалеке и держался от нее подальше, приближаясь к последнему шоссе, которое ему предстояло пересечь, прежде чем добраться до железнодорожных путей. За дорогой на горизонте виднелась громада похожего на вулкан холма, который называется Пиннакл Маунтин. По этой дороге ездили. Он присел в канаве за высокими сорняками, наблюдая, как мимо проезжает фургон с упряжкой лошадей - фермер вез свою семью на субботний рынок. Подъехала машина, а он остался сидеть на корточках. Машина была открытым "Фордом", полным горожан, направляющихся за город. Он подождал, пока машина полностью скроется из виду, прежде чем подняться. Но затем с той стороны, где скрылась машина, на полном скаку приблизились лошадь и всадник. Он снова нырнул в канаву, спрятался и стал ждать. В поле зрения появилась лошадь, огромная чалая кобыла; всадник был одет в бриджи для верховой езды и хлестал кобылу хлыстом ... Но когда они поравнялись с Нейлом, он увидел, что это был не всадник, а всадница, ее рыжие волосы развевались сзади. Нейл резко встал и подумал, не снится ли ему: это была Виридис! Лошадь и всадник пролетели мимо, по направлению к городу.

Он выпрыгнул из канавы. “ ВИРИДИС! ” крикнул он ей вслед. Он стоял на дороге и махал руками. Лошадь и всадник исчезли вдали. Он хотел побежать за ними, но знал, что не сможет убежать. “ВИРИДИС!” - позвал он еще раз, но стук лошадиных копыт оглушил ее.

Что она здесь делала? Искала его? Если да, то почему она не искала? Она смотрела прямо перед собой, как будто очень спешила куда-то попасть ... или как будто ее преследовали. Нейл посмотрел в ту сторону, откуда она пришла, на запад, чтобы посмотреть, не едет ли кто за ней, но дорога долгое время оставалась пустой, и, наконец, он пересек ее.

Он был почти уверен, что это была она. Если она знала, как и должна была знать, что он на свободе, и она искала его, почему она не посмотрела? Нет, решил он: точно так же, как она не знала, что он сбежал в пятницу, а не в субботу, и, следовательно, ничего не оставила под платаном, она все еще не знала, что он на свободе. Он знал, что она взяла свою кобылу — как ее звали? да, Розабоун — она взяла Розабоун покататься на Пиннакл-Маунтин. Если бы только он узнал ее на мгновение раньше.

Довольно скоро он добрался до следов, ведущих к Скалистому острову, и последовал по ним на запад, к месту, где они начинали изгибаться и подниматься вверх. Через небольшой ручей была перекинута эстакада (на моей карте она называется Изом-Крик, впадающий в реку Литтл-Момель), и Нейл сел под эстакаду и терпеливо ждал. Крупные рыбы перестали его бояться и плавали в пределах его видимости. Он мог бы схватить окуня рукой или выбросить на берег, но у него не было возможности приготовить его, и он не собирался есть сырого окуня. Наступил полдень. Он отломил несколько шипов рогоза и съел их; он пробовал их раньше и знал, что они так же вкусны, как дикая спаржа, или даже лучше, в сыром виде. В месте на берегу ручья, где в ручей впадал родник и он мог легко отделить чистую воду от воды из ручья, он зачерпнул достаточно, чтобы вымыть рогозы. Выпивая, он услышал приближающийся поезд.

Замедленный поворотом и модернизацией, это был длинный грузовой состав, почти полностью состоящий из пустых бункеров для гравия, открытых навстречу небу. Прошла первая дюжина хопперов, прежде чем он решил, что открытых товарных вагонов не будет. В порыве энергии он побежал рядом с поездом, пытаясь догнать его по скорости, затем ухватился за лестницу хоппера и вскарабкался наверх. Пустой бункер для гравия имел высокие металлические бортики и дно, наклоненное к центру, где Нейл увидел желоб для выгрузки гравия и металлическую балку, достаточно широкую, чтобы на нее можно было сесть. Он спрыгнул вниз и крепко ухватился за перекладину обеими руками, как будто ехал верхом на брыкающейся лошади; костяшки его пальцев оставались белыми, а руки устали.

Тяжелая поездка длилась меньше часа, прежде чем поезд остановился. Нейл встал на перекладину и смог заглянуть за борт. Впереди на путях маячил резервуар для воды, но поезд не останавливался за водой. Табличка рядом с путями гласила просто "Хьюстон", и Нейл вспомнил, что этот знаменитый человек был Арканзасцем до того, как уехал в Техас. Трое мужчин шли по рельсам с одной стороны, и кондуктор шел им навстречу.

Нейл снова пригнулся и услышал разговор:

- Видели каких-нибудь всадников?

- Я никого не искал.

-Что в этих машинах? - спросил я.

“ Они пустые. Можешь сказать?

- А не будет ли кто-нибудь ездить на одной из этих пустых машин?

“ Посмотри, если хочешь. Ты охотишься на бродяг?

“К черту бродяг. Мы ищем человека, сбежавшего из загона прошлой ночью”.

- За него назначена какая-нибудь награда?

- Сто долларов.

“ Господи! Я помогу тебе поискать сам, но в этом поезде шестьдесят три пустых контейнера. У тебя уйдет целый день на то, чтобы взобраться наверх и заглянуть в каждый из них.

Вот что я тебе скажу. Видишь вон ту водонапорную башню? Мы просто заберемся на нее, и вы все очень медленно проедете под ней, и мы заглянем в каждую машину таким образом, и если мы кого-нибудь увидим, мы помашем вам рукой ”.

Голоса смолкли. Нейл осторожно поднял глаза над бортом машины. Кондуктор направлялся в вагончик, а трое мужчин направлялись в другую сторону, к цистерне с водой. Вскоре паровоз выпустил струю пара, поезд дернулся и тронулся с места. Нейл перелез через противоположную сторону машины, на мгновение повисел на стремянке, наблюдая за следами в обоих направлениях, затем спрыгнул на дорожное полотно и скатился в канаву. Он забрался в заросли сорняков и отполз на приличное расстояние от путей, прежде чем встать и отойти от них как можно дальше.

Но он продолжал двигаться в направлении следов, потому что в целом это был курс на северо-запад, и такова была его склонность. Он поднялся пешком через Копперас Гэп, держа пути в поле зрения, но когда добрался до того места, где они резко сворачивали на запад, он начал подумывать, что ему следует отказаться от своего плана проделать часть пути домой поездом. И его чувству направления, которому все время хотелось повернуть на север, к дому, не нравился западный курс поезда. Он хотел пересечь реку Арканзас и подняться в Озарк. Оказавшись в Озарке, даже в предгорьях, он почувствовал бы себя так, словно вернулся в свою родную страну, и это придало бы ему сил пройти еще неделю, если понадобится, чтобы добраться до Стай Мор.

К северу от Копперас-Гэп есть место, где река Арканзас, устремляясь на юг и впадая в горы, резко сужается и поворачивает на восток. Это один из самых узких протоков реки в Арканзасе, и, вероятно, именно там Нейл решил переправиться.

Пытаясь найти это место на своей карте, я был поражен, обнаружив нечто очень странное: деревушка, или поселение, или, может быть, просто пристань на берегу реки на северном берегу реки Арканзас, куда течение вынесло его или его тело после попытки переправы в Копперас Гэп, называлась Нейл. Да, именно так было написано на карте. Теперь, из моих лет работы начальницей почты в "Stay More" и многочисленных контактов с почтовым ведомством, я знаю, что два города с одинаковым названием в одном штате не могут долго сохранять свое название, и что у нас уже был город с названием Нейл в округе Ньютон, хотя в том 1915 году в нем еще не было почтового отделения, и он не был показан на той же карте, на которой Нейл был показан как город в южной части округа Конвей, к югу от Пламервилля, на реке Арканзас. Я очень сомневаюсь, что сейчас от того Гвоздя что-нибудь осталось, но тогда он был там. И это более или менее то, куда направлялся Гвоздь. Возможно, он был основан его дальними родственниками. И, возможно, он уже канул в лету, будучи одним из тех речных городков, подобных легендарному Кадрону ниже по течению и легендарной Спадре выше по течению, которые когда-то были оживленными, но теперь мертвы. Или, может быть, я иногда думаю, что он существовал только как местоположение на карте, название просто для того, чтобы показать мне, что именно здесь должен был приземлиться Нейл.

Он стоял на южном берегу и измерял глазом ширину реки, ее узость в этом месте по сравнению с расширяющимся пространством ниже по течению. Совсем недавно, в конце мая, река сильно разлилась, и сейчас, в июне, хотя уровень воды понизился и берега более или менее вернулись на свои прежние места, река все еще была широкой, быстрой и бурлящей коричневого цвета, загроможденной мусором.

Но Нейл был превосходным пловцом. Он несколько раз переплывал Буффало, когда эта дикая река была в самом худшем состоянии. На более спокойных заводях он обгонял своих братьев и друзей юности и никогда не проигрывал. Он мог плавать на спине лучше и быстрее, чем большинство людей на животе. Он мог плавать в кромешной темноте ... Хотя было еще до захода солнца, когда он вошел в реку. На самом деле, это было как раз в то время дня, когда в субботу они должны были прийти, чтобы отвезти его на очередную встречу с Олд Спарки.

Он знал об этом, и он знал, что если бы это произошло, когда бы он был один против них всех, его шансы были бы невелики. Теперь он был один против реки, и он был свободен и горд. О, он тоже был безрассудно храбр, голоден, устал и слаб. И он не знал, что ни один человек, каким бы хорошим пловцом он ни был, никогда не переплывал реку Арканзас в Копперас Гэп, когда она была такой быстрой.

Но он был почти уверен, что сможет переплыть эту реку.

OceanofPDF.com


ВЫКЛ

Когдаона решила взять Розабоун с собой на прогулку в Пиннакл, это было сделано для того, чтобы подготовить их обоих к возвращению и задержанию подольше. И ее бессонница была хуже, чем когда-либо с той ночи, перед тем, как губернатор собирался позволить ей (или заставить ее, подумал он) попасть в камеру Нейла. Она не раз без необходимости вставала с постели и поднималась в свою студию, чтобы перепроверить содержимое холщовой сумки, которую приготовила для Нейла и Эрнеста, убедиться, что все запомнила, и попытаться определить, не пригодится ли что-нибудь еще.

Что, если бы им понадобился компас? Как насчет нескольких ярдов москитной сетки? Может быть, кусок мыла? Не могли бы они воспользоваться колесиками для соли и перца? Карманные часы? В какой-то момент перед самым рассветом она вдруг поняла, что had забыла важный предмет: спички! Им нужно было бы развести костер, если не для того, чтобы согреться, то для приготовления пищи. Она на цыпочках спустилась на кухню, завернула горсть серных спичек в клеенку и добавила их к остальным предметам в холщовой сумке, которую еще раз осмотрела и сверила со своим списком. Может быть, ей стоит добавить коробку изюма. Нейл и Эрнест любили изюм?

На рассвете она перестала размышлять о содержимом холщового мешка и поняла, что пытаться заснуть дальше бесполезно. Она встала и оделась, почти автоматически надев костюм для верховой езды, не осознавая, что именно это и собиралась сделать: свозить Розабоун в Пиннакл и обратно. Она не позаботилась о завтраке. Она взяла несколько своих печений из банки и яблоко для Розабоун.

Ей было тяжело выезжать и еще труднее возвращаться. “Нам нужно набирать форму, девочка Роза”, - объяснила она лошади. “Мы возвращаемся, чтобы побыть подольше. Тебе там понравилось, не так ли? Что ж, мы возвращаемся сюда еще через несколько дней ”.

Обычно, отправляясь верхом в Пиннакл, она давала отдых кобыле и себе самой у подножия горы, прежде чем вернуться в город. Она сказала себе, что на этот раз нужно быть спокойнее, что ей не нужно будет отправляться в платановую рощу к юго-западу от тюрьмы самое раннее до полудня, но она была слишком нетерпелива. По крайней мере, она могла потратить остаток дня на то, чтобы дописать письмо Нейлу, которое вложит в холщовую сумку, даже если оно и так было слишком длинным и, как она опасалась, слишком откровенным.

Она едва дала Розабоун время вытереть пот, прежде чем отправиться обратно в город. Не раз она встречала или проезжала мимо автомобиля с эмблемой шерифа округа Пуласки или полиции Литл-Рока, и не раз офицер махал ей рукой; один раз помощник шерифа посигналил ей, прежде чем помахать рукой. Они все ухмыльнулись, как будто хотели броситься в погоню, но у них были дела поважнее. Она не думала, что было что-то необычное в том, что в субботу утром на дорогах было так много сотрудников правоохранительных органов, но позже она их вспомнит.

Когда она вернулась домой, ее отец сидел на крыльце в своем любимом плетеном кресле и, как всегда по субботам и воскресеньям, читал "Газетт". Он жестом пригласил ее сесть в плетеное кресло рядом с ним, но она сказала: “Нет, спасибо, папочка. У меня сегодня ужасно много дел”.

“ Встречаешься с кем-нибудь? - спросил он.

“Нет”, - сказала она. “Я ни с кем не встречаюсь”.

“ Ты уверена? - спросил он и повернул газету так, чтобы она могла видеть первую страницу. Там был ее оригинальный рисунок Нейла с бритой головой для его первой встречи с председателем и подписью: "ИЗВЕСТНЫЙ ЗАКЛЮЧЕННЫЙ, СОВЕРШИВШИЙ ПОБЕГ". Ее взгляд переместился на заголовок слева от него: "НЕЙЛ ЧИСМ ВЗБИРАЕТСЯ НА СТЕНЫ В "ЗАГОНЕ" И СБЕГАЕТ". Виридис выхватила газету из рук отца и села с ней в другое плетеное кресло.

Там было не менее четырех подзаголовков, один прямо под другим: ИЗВЕСТНЫЙ ЖИТЕЛЬ ОКРУГА НЬЮТОН, ОСУЖДЕННЫЙ НАСИЛЬНИК, ТРИЖДЫ ПРИГОВАРИВАВШИЙСЯ К ЭЛЕКТРИЧЕСКОМУ СТУЛУ, УХОДИТ В ОТПУСК ПО ФРАНЦИИ, и второй: СООБЩНИК В ПОБЕГЕ, МОЛОДОЙ БОДЕНХАММЕР, СОРВАН И ПОЙМАН, и третий: ЗА ПОИМКУ ЧИСМА ПРЕДЛОЖЕНО ВОЗНАГРАЖДЕНИЕ В 100 долларов, и четвертый: ОКРУГ НЬЮТОН ПРЕДУПРЕЖДЕН; ОБЕЩАН ПОЛНЫЙ РОЗЫСК.

В сопроводительной статье указывалось, что Нейл Чисм был всего лишь вторым человеком, сбежавшим из тюрьмы с момента ее возведения; но первый, Дж. Ф. Маккейб, совершил побег задолго до недавних “улучшений”, которые предположительно сделали тюрьму защищенной от побегов.

В статье даже была ссылка на нее, не по имени, в пятом абзаце: “Женщина из Литл-Рока, проводившая длительную кампанию за освобождение чисма, которую, по ее мнению, несправедливо обвинили в преступлении, будет вызвана на допрос в офис шерифа позже сегодня”.

“ Что ж, спасибо, что предупредила меня! - Сказала Виридис вслух.

“Я не предупреждал тебя”, - запротестовал ее отец. “Эта история уже сделала свое дело”.

“Я обращалась к истории”, - сказала Виридис. Она возобновила прослушивание; оно сообщило ей, что Эрнест Боденхаммер находится в лазарете Сент-Винсента, где врачам пришлось наложить гипс на большую часть его тела. Высказывались опасения, что он может остаться навсегда парализованным, хотя его шея не была сломана. Очевидно, он получил свои травмы в попытке имитировать успешный прыжок Чисма с вершины тюремной стены на столб электропередачи. В то время как Чисм, очевидно, соскользнул по шесту к свободе, юноша, которому было всего шестнадцать, пропустил прыжок и упал на землю.

- О, черт! - Воскликнула Виридис.

- Где ты с ним встречаешься? - спросил ее отец.

- Лазарет Святого Винсента, - ответила Виридис.

- Только не он,” сказал ее отец. “ Только не мальчик. Разве ты не встречаешься сегодня где-нибудь с этим мужчиной? Или тебя действительно интересует мальчик?”

“ Папочка, послушай, я должна— ” начала она рассказывать отцу, но их прервали. Перед домом Понедельника остановились две машины. В первом находились двое мужчин, которых она узнала, шериф Билл Хаттон и начальник тюрьмы Т. Д. Йигер, а во втором - один мужчина, которого она узнала, репортер из Gazette.

Эти люди, а за ними еще несколько человек, поднялись по высокому переднему двору и крыльцу особняка Понедельника. Первым заговорил шериф: “Доброе утро, мэм, и мистер Понедельник. Я вижу, вы все уже прочитали газету. Ни один из них не ответил, хотя ее отец кивнул, когда шериф сказал ему: “Мы должны задать юной леди несколько вопросов, если вы не возражаете”.

Они задали ей несколько вопросов. Но она честно утверждала, что не ожидала побега Найла Чисма. Конечно, она чувствовала, что его осуждение и заключение под стражу были незаконными, и он, безусловно, заслуживал выхода из тюрьмы, но она ничего не знала о его побеге, кроме того, что только что прочитала в газете. Она знала, что он был заключен в тюрьму и мучился под угрозой смерти до тех пор, пока мог это выносить, поэтому она, конечно, могла понять, как он мог отчаянно стремиться к свободе накануне беспрецедентной четвертой попытки его казни; но все же его побег стал для нее полной неожиданностью.

- У вас нет никаких предположений, куда он мог податься? - спросил шериф.

“Твоя догадка так же хороша, как и моя”, - сказала она.

“Мэм, мое предположение, - сказал шериф, - заключается в том, что вы, возможно, просто прячете его где-то в своем доме. Не возражаешь, если мы посмотрим? Этот вопрос он адресовал ее отцу, а не ей.

А ее отец, благослови господь его сердце, сказал: “Нет, но вам придется получить ордер на обыск, чтобы войти в мой дом”.

“Мы уже думали об этом, сэр”, - сказал шериф, вытаскивая ордер на обыск из заднего кармана и показывая его ее отцу, а затем ей. Она почувствовала некоторую панику. Найдут ли они холщовый мешок? Или, насколько она знала, возможно, они найдут Нейла: возможно, он пересмотрел ее предложение спрятать его у нее на чердаке и уже спрятался там сам. Она не хотела, чтобы эти люди входили в ее дом. Шериф снова посмотрел на нее и сказал: “Будьте добры, мэм, покажите дорогу”.

Ее мать, Сирилла и Доринда завтракали на кухне, и слуги, Руби и Сэм, тоже были там, и представители закона просто сказали: “Извините нас”, быстро вошли в кухню и вышли из нее, и провели немного времени на первом этаже дома, прежде чем направиться к лестнице. Они лишь поверхностно обыскали спальни и гардеробные на втором этаже, прежде чем шериф спросил ее отца: “Куда ведут эти двери?” Ее отец объяснил, что одна дверь вела в кладовую на чердаке, а две другие вели в игровую комнату в южной башне и в северную башню, где у Виридис была ее студия. Шериф приказал своим помощникам разделиться и попробовать все три двери. Он сам поднимется с ней по лестнице северной башни в ее студию.

В ее студии не было ни шкафов, ни укромных уголков, ни тайников. Только ее мольберты, принадлежности и шкаф, в котором она хранила свои рисунки, с плоскими выдвижными ящиками, слишком узкими, чтобы кто-нибудь мог спрятаться, но шериф все равно вытаскивал их, один за другим, и спрашивал: “Что это за вещи?”

“ Ты не возражаешь? - спросила она, не отвечая ему. - Ты не найдешь там нейл-Чизминга.

Шериф прошелся по комнате, разглядывая ее содержимое; он изучил ее последнюю картину на мольберте - зимний пейзаж Стэй Мора, выполненный по ее эскизам. Она ожидала, что он спросит ее, была ли это деревня Стэй Мор, но, очевидно, он не узнал в ней ни деревню, ни пейзаж. Его взгляд переместился дальше и остановился на холщовой сумке, неплотно закрытой на ее столе. Он поднял его, взвесил в руке, спросил: “Не возражаешь, если я загляну сюда?” - и начал открывать.

Ей не нужно было выходить из себя; она вышла из себя сама. “Шериф Хаттон! У вас есть ордер на розыск мужчины, а не на рытье в моих личных вещах!” Она понизила голос: “Особенно не предметы... женской гигиены”.

“ Из каких? О.Шериф покраснел и осторожно поставил пакет на место. “Извини”, - сказал он. Он прошелся по комнате. “Никогда не могу сказать наверняка”, - сказал он. Он направился к лестнице и спустился обратно.

Когда мужчины выходили из дома, убедившись, что она не скрывает ногтевого синдрома, начальник тюрьмы Йигер сказал ей: “Вы дадите нам знать, хи-хи, если наткнетесь на следы его лап, хи-хи, не так ли?”

“Не рассчитывай на это, хи-хи”, - сказала она.

Надзиратель бросил на нее обиженный взгляд, как будто она не смогла отплатить ему тем же. Если подумать, она поняла, что после того, как мужчины ушли, так оно и было.

Они не позволили ей увидеться с Эрнестом в больнице Святого Винсента. Ей пришлось подождать в больнице и поговорить с матерью-настоятельницей, чтобы попросить разрешения и объяснить, что, хотя она и не является родственницей Эрнеста Боденхаммера, она была единственным человеком, который регулярно навещал его в исправительном учреждении. Мать-настоятельница была добра и внимательна, но вынуждена была сообщить Виридис, что Эрнест находится под охраной, а также под сильным успокоительным. Возможно, Виридис сможет увидеться с ним завтра, но ей потребуется письменное разрешение начальника тюрьмы Т.Д. Йигера.

Весь остаток того дня она провела в редакции Gazette. Если бы пришло какое-нибудь известие о том, что Найла заметили или поймали, или вообще что-нибудь еще, она могла бы узнать об этом быстрее в редакции газеты. Том Флетчер не возражал против ее присутствия, но предупредил, что может пройти несколько дней, прежде чем появятся какие-либо новости.

И он был прав. Пройдет много дней, прежде чем до нее дойдут первые слухи о том, что были замечены какие-либо следы Нейла, и даже это окажется ложной зацепкой. Ей не терпелось поскорее добраться до округа Ньютон и дождаться его там. Планируя оставить ему холщовую сумку, она предвидела, что сама покинет Литл-Рок через несколько дней, чтобы вернуться и погостить еще. Она переписывалась и со мной, и со старухой из дома Джейкоба Инглдью, которая была ее подругой и хозяйкой во время ее предыдущего визита погостить подольше.

Я держал ее в курсе растущего в местных кругах недовольства судьей Сьюэллом Джеррамом и его бандой. Как ни странно, его закадычный друг судья Линкольн Виллинс оставался достаточно популярным, чтобы его рекламировали как возможного кандидата на пост губернатора (только в том случае, если его друг Джордж Хейз решит не добиваться переизбрания), но сам Салл был настолько нежеланным гостем, что ходила шутка о том, что ему приходилось платить Дастеру Сноу полуторамесячную сверхурочную работу в качестве своего личного телохранителя. Хороший шериф, который был у нас до Сноу, У.Дж. Прюитт, дал всем понять, что намерен выступить против Сноу на ноябрьских выборах, и почти все планировали проголосовать за него.

Виридис написала мне, чтобы спросить, считаю ли я, что для Доринды безопасно возвращаться домой. Школьный семестр в Литл-Роке уже подходил к концу, когда сбежал Наиль, и Доринда искренне скучала по дому, по крайней мере, так сказала Виридис; я вроде как надеялся, что Ринди сама напишет мне и скажет, как сильно она по нам скучает, но, полагаю, ее уроки чистописания не зашли так далеко. Я сказал Виридис, посоветовавшись со своими родителями, родителями Ринди и даже с Джоном Инглдью, что Салл уже убил бы Ринди, чтобы заставить ее замолчать, если бы он когда-нибудь собирался это сделать; кроме того, этот человек был достаточно умен, чтобы понимать, что точка, за которой ее молчание вообще что-либо значило, давно пройдена. Вероятно, он желал, чтобы ее не существовало, и еще больше желал, чтобы она никогда не существовала, но не было большой вероятности, что он будет представлять для нее дальнейшую угрозу. Отвези ее домой, сказал я.

Теперь Виридис была готова сделать именно это. Она пригласила Ринди прогуляться и купила ей модный чемодан, чтобы забрать с собой домой всю ее новую красивую одежду и пожитки. Она не собиралась возвращать Ринди, чтобы та оставалась дольше, тем же способом, каким вывезла ее: верхом на Розабоне. Нет, она собиралась нанять фургон в Петтигрю, чтобы встретить их поезд и отвезти их вместе с багажом (она сама везла не один чемодан и шляпные коробки), с привязанной сзади Розабоун, на несколько миль через горы, чтобы задержаться подольше.

Я знал, что она приедет. Но я не знал, что Нейл сбежал. Эта новость дошла до нас только в следующий четверг, когда мы прочитали ее в местной газете. На второй странице "Катастрофы в Джаспере", под небольшим заголовком "НЕЙЛ ЧИСМ СОВЕРШАЕТ ПОБЕГ", было краткое изложение той же истории, которая появилась в "Газетт" пять дней назад, теперь уже устаревшей и неинтересной. Помните, у нас в округе Ньютон не было ни телефонов, ни электричества; все, что у нас было, - это почта США, которая даже не была Pony Express. Позже Виридис извинилась за то, что не написала нам письмо, которое пришло бы за несколько дней до выхода газеты. Она была слишком занята, чтобы подумать об этом.

Она была занята тем, что пыталась попасть к Эрнесту без письменного разрешения Т. Д. Йигера, который в тот момент не разрешил бы ей дышать. На третий день после побега Нейла Том Флетчер “тайком” провел ее в комнату Эрнеста в качестве репортера Gazette, и ей разрешили “взять интервью” у мальчика в течение получаса. Он был в сознании и довольно бодр, учитывая все обстоятельства: например, у него были сломаны почти все кости в теле: сложные переломы обеих рук и одной ноги, восемь сломанных ребер, шесть пальцев, трещина в области таза и вывих бедра. Чудесным образом весь его позвоночник от шеи до копчика остался неповрежденным, и он не был парализован навсегда, как опасались поначалу, хотя в данный момент и в течение следующих шести недель он никуда не собирался возвращаться, даже в тюрьму.

Ему нравилось притворяться, что это настоящее интервью. “Да, процитируй мои слова о том, что эти ваши монахини очень вкусно меня кормят; я такого не видел за всю свою жизнь”.

“Мистер Боденхаммер, - спросила леди-репортер Виридис, - мистер Чисм говорил вам что-нибудь о вашем предполагаемом пункте назначения?”

“ Нет, он никогда. Сказать по правде, я никогда даже не задумывался, куда направляюсь сам. Я не собирался уезжать в округ Ньютон, куда он собирался ехать, но и о возвращении домой в округ Стоун я никогда не думал. У меня нет друзей в тех краях.

“ Он говорил вам что-нибудь о своем предполагаемом маршруте в округ Ньютон? Где и как он планировал пересечь реку Арканзас?

“ Мэм, он почти ничего мне не говорил ни о чем. Я даже не знала, что мы расстаемся, пока ты — пока та другая леди, его подружка, не сказала мне быть готовой. Но с того момента, как он спустился, чтобы вызволить меня из камеры, и до тех пор, пока мы не попрощались, мы вообще почти ничего не сказали.

“Я не могу представить, что Нейл Чисм вот так тебя бросит”, - сказала она.

“О, черт, Виридис, я имею в виду, мисс мэм, он никогда не бросал меня! Я заставил его сделать это. Я сказал ему. Это было безнадежно, то, как я поступил, упустило свой шанс и упало с сорока футов, ударившись о шест, и он ничего не мог для меня сделать. Черт возьми, мне пришлось ударить его, чтобы он спас свою шкуру и оставил меня в покое.

Она положила руку ему на щеку, чего репортеры не делают. Она оставила его там, сказав: “Мне так жаль, что тебе не удалось поехать с ним”.

“Посмотри на это с хорошей стороны”, - сказал он. “Мне было суждено умереть субботней ночью, и я все еще жив. Люди действительно хорошо заботятся обо мне, и мне не так уж больно ”.

- Какое-то время ты не сможешь снова рисовать, - заметила она.

Он пошевелил четырьмя пальцами левой руки, которые не были закованы в шины или гипс. “Разве ты не знала, что я левша?” он сказал. “У меня все еще есть несколько пальцев, которыми я могу рисовать”.

“Я позабочусь о том, чтобы ты раздобыл кое-какие материалы”, - сказала она. “Я позабочусь о том, чтобы ты получил все необходимое для продолжения рисования”. Она помолчала. “Я бы сам принес их тебе, но я...”

Он закончил за нее, кивнув головой в знак того, что да, он знал. - Ты отправляешься в округ Ньютон, - тихо сказал он.

Она вздернула подбородок в скромном кивке. И тут она сделала то, о чем репортеры даже не помышляют: она наклонилась и легонько поцеловала его в губы.

“Ты будешь жить долго и счастливо”, - сказал он.

“Ты тоже” - вот и все, что она смогла сказать.

Проститься с ее отцом было не так-то просто: он настоял на том, чтобы пойти с ними на вокзал. Когда она запротестовала, он заметил, что, судя по всему багажу, который она взяла с собой, она намеревалась остаться здесь еще на некоторое время.

- Я вернусь, - сказала она.

“Но я сомневаюсь, что она согласится”, - сказал он, указывая на Доринду. - Я просто был бы признателен за честь проводить вас, леди.

И он отправился с ними на вокзал. Виридис договорилась о том, чтобы Розабоун перевезли тем же поездом, что включало в себя две пересадки: одну в Ван Бюрене, от Железной горы до Фриско, и другую, в Фейетвилле, до отрога Фриско в направлении Петтигрю. Сирил Понедельник отпросился на утро со своей работы в банке, чтобы посмотреть, как они сядут на поезд.

На вокзале он на мгновение оторвал ее от Доринды и спросил: “У тебя есть все деньги, которые тебе нужны?”

Что это был за вопрос? Вот уже несколько лет, с момента ее возвращения из Европы, от отца не требовалось никакой помощи, кроме жилья. - Хватит, - сказала она.

“Никогда нельзя предугадать, какие чрезвычайные ситуации могут возникнуть”, - сказал он. “Мой папа всегда говорил мне, что никогда не знаешь, когда встретишь какого-нибудь парня, продающего двух слонов за пять центов”.

Она вспомнила старые шутки Тома Флетчера о слонах в Озарке. На этот раз Том Флетчер не отпускал никаких шуток, за исключением одной: если она когда-нибудь захочет написать колонку под названием “Арканзасец в журнале Stay More”, сказал он ей, он заплатит за это по их обычному тарифу. Когда она только улыбнулась, а не рассмеялась, он подсказал: “Для меня это почти так же далеко, как и Иокогама”. Она сказала ему, что он должен как-нибудь навестить ее там.

Она сказала своему отцу: “Спасибо, папочка, у меня есть все, что мне нужно”.

“ Просто никогда не поймешь наверняка, - сказал он. “ Вот, ” и он сунул ей в руку пачку банкнот. “ Положи это в свою сумочку и забудь о нем, пока оно тебе не понадобится. ” Она попыталась запротестовать, но он прикоснулся пальцем к ее губам. “Лучше возьми это сейчас, вместо того чтобы просить меня об этом позже, когда я могу быть в плохом настроении”.

В этом он был прав. Она положила толстую пачку банкнот в сумочку. - Ты милый, - сказала она.

“Я надеюсь, ты запомнишь меня таким”, - попросил он. И у него была еще одна просьба: “Сирилла хотела, чтобы я попросил тебя, она сказала, что не может спросить тебя сама, но если ты не против и считаешь, что тебе это больше не понадобится, можно ли ей занять твою студию в северной башне?”

Виридис подняла брови. - Она хочет заняться искусством?

“ Шью. Она хочет, чтобы я купил ей швейную машинку.

Виридис улыбнулась. - Никто из вас не ожидает, что я вернусь, не так ли?

“Судя по всему, нет”, - сказал ее отец, а затем вернулся туда, где стояла Доринда, чтобы сказать девушке, что ему понравилось, когда она остановилась в его доме, и жаль, что они не познакомились поближе. Он пожелал ей приятной поездки, удачи и долгой и счастливой жизни.

- САДИТЕСЬ! - крикнул кондуктор, и все трое попрощались и обменялись объятиями.

Виридис в понедельник покинула Литл-Рок.


Возьмите любой июньский день в отеле Stay More. Занятия в школе давно закончились, мистер Перри, школьный учитель, уехал из города, чтобы найти летнюю работу в Харрисоне, урожай посажен и растет, к уборке урожая еще ничего не готово, кроме фасоли и первого шпината, никто по-настоящему не занят, кроме мужчин, косящих сено, и лесорубов, которые продолжают рубить лес во все более отдаленных местах в лесах белого дуба.

Мой отец никогда не упускал случая сказать нам, девочкам, что, когда закончатся занятия в школе, он ожидает, что мы будем больше помогать по ферме, но каждый год занятия заканчивались, и он, похоже, не мог найти достаточно времени, чтобы занять нас. Он жаловался маме и всем остальным, кто был готов слушать, что, если бы ему помогал по хозяйству только один мальчик, а не все трое из нас, никчемных девчонок, он мог бы превратить ферму в прибыльное предприятие. Как бы то ни было, он мог собрать достаточно денег, только чтобы прокормить нас. Мы не голодали, ни в коем случае, но у нас никогда не было наличных денег.

Как младшая из трех нежеланных девочек, я чувствовала себя наименее желанной, поэтому изо всех сил старалась помогать по дому. В то время как Барб и Мэнди не были бы застигнуты врасплох за работой вне стен самого дома, я получил работу по уходу за садовым участком. Я бы не позволила ни одному сорняку вырасти на том участке сада, и я провела большую часть лета там, под палящим солнцем, в шляпке от солнца, но мое платье насквозь промокло от пота. Я был довольно молод, когда обнаружил кое-что важное о том, как работает мозг: ваши мысли всегда лучше, интереснее, живее, когда вы работаете, чем когда вы просто сидите. Я знал, что худшей частью опыта Найла Чисма в тюрьме были часы, которые ему приходилось проводить за размышлениями, просто сидя или лежа: мысли, которые у него были в то время, должно быть, были тусклых оттенков серого.

Возьмите любой день в конце июня в отеле Stay More, и он наверняка будет по-настоящему жарким. Как правило, я старалась закончить работу в саду сразу после восхода солнца, даже не дожидаясь завтрака. На виноградных лозах все еще блестела роса, покрывая зелень. Пес Раузер трусил за мной в сад, который был всего лишь отсюда до туда по другую сторону того, что называлось сараем Поу, и Раузер просто сидел и наблюдал за мной или за утренними птицами, пока я выпалывал сорняки из сада. Потом он ходил со мной в лощину за нашим домом, всего в четверти мили или около того, к водопаду. На самом деле это был не водопад; он падал не более чем в пяти футах от выступа к бассейну; это был скорее каскад, чем водопад, но я назвал это водопадом, и я был единственным в семье, кто им пользовался. Барб и Мэнди черпали воды из колодца ровно столько, чтобы наполнить дубовую сидячую ванну примерно раз в неделю, обычно в субботу вечером, перед тем как выйти на улицу, и они делились этой водой, Барб первой, потому что она была старшей и потому что она черпала воду, и стояли, а не сидели, в ванне и плескались так, чтобы смыть самую сильную грязь и запахи. Но я, отправься ранним июньским утром в Stay More, и ты бы обнаружил, что я вся промокла под моим маленьким водопадом выше по холлу. Нет, вы этого не сделали; потому что ни вы, ни кто-либо другой не знали, где я была, и я была совершенно голой, и мне было лишь немного не по себе от того, что Раузер, который наблюдал за мной, был мужчиной.

Если бы кто-нибудь или что-нибудь появилось и шпионило за мной, Раузер бы залаял. Он никогда этого не делал. И еще, я взял с собой свою винтовку 22-го калибра, на всякий случай. Не то чтобы я боялся, снова оказавшись в этой темной, замшелой, лесной лощине. После пары часов вырубки сорняков на садовом участке стало по-настоящему прохладно, а вода, стекавшая по этому выступу, была почти холодной.

Конечно, я никогда не стояла под этим водопадом, когда у меня были месячные. Все знали, что это было бы ужасно, почти самоубийством. Любой может рассказать вам о паре глупышек, которые заболели туберкулезом или параличом из-за того, что приняли ванну в неподходящее время месячных.

Меня называли суеверным, но я знаю некоторые вещи, которые никогда не подводили. Это не хвастовство, а наблюдение. Есть растения, которые творят чудеса и так было всегда на протяжении тысячелетий. Я никогда не болела чиггербитом, потому что знала, где растет пенни-роял, и натирала им ноги, а когда чиггеры жевали моих сестер заживо, они меня совсем не беспокоили. Итак, это суеверие?

Возьмем обыкновенный коровяк, который некоторые называют бархатным растением из-за его бархатистых листьев такого бледно-зеленого оттенка, что можно подумать, что растение ничего не стоит. И это так для большинства вещей; коровы его не едят, и хотя я слышал о каких-то диковинных средствах, приготовленных из семян, я никогда не встречал ни одного, которое действительно работало бы. Стебель коровяка растет прямо вверх, иногда достигая восьми-девяти футов в высоту. Желтые цветы мелкие и умеренно декоративные, и я знаю несколько приусадебных участков, где коровяк выращивают только для украшения.

В конце июня коровяк еще даже не начал цвести, и в лучшем случае он всего несколько футов высотой, неприметный и совершенно бесполезный ... за исключением вот чего: если кто-то или что-то потеряется, вы можете назвать растение коровяк в честь него, нее или этого, а затем пригнуть стебель к земле. Скорее всего, он останется согнутым. Он наверняка останется согнутым и продолжит расти таким образом, если потерянный человек или потерянная вещь останутся потерянными. Но если этот стебель коровяка снова выпрямится, потерянное будет найдено.

Это никогда не подводит. По крайней мере, я никогда не знал, чтобы это подводило, и я многое потерял: некоторые восстановил, а другие так и не нашел.

Поскольку тот, кто ушел из “Stay More”, в некотором смысле "потерян", коровяк также полезен для того, чтобы сообщить вам, вернется ли он когда-нибудь. Когда я увидел первый июньский коровяк, достаточно высокий, чтобы наклоняться, во время моего обратного похода в холлер к месту моего купания, я назвал его Виридис и пригнул. Вскоре после этого другой коровяк начал расти прямо рядом с ним. Я пригнул и этот, назвав его Гвоздем.

Каждое утро, после двух-трех потных часов в саду, я поднимался к водопаду, чтобы привести себя в порядок, и останавливался, замечая, что оба стебля коровяка все еще согнуты. Я бы поприветствовал их и сказал, что надеюсь, они исправятся.

Приняв ванну и надев свежее платье, я отправлялась в деревню и торчала около магазина Инглдью в то утреннее время, когда все были там, чтобы получить свою почту. Я никогда не получал писем, кроме как от Виридис. Но она так и не написала мне, чтобы сообщить точное время своего приезда.

Мужчины сидели на мебели во дворе магазина Инглдью, как будто она принадлежала им. Женщинам и девушкам приходилось стоять вокруг, но не на крыльце, а в стороне, или на дороге, или иногда внутри магазина галантерейных товаров, где было очень интересно находиться, особенно после того, как Уиллис Инглдью получил новую партию рулонов ткани, чистой, яркой и гладкой. Ничто не пахнет лучше, чем свежая ткань. Но хотя мне нравилось бродить по отделу галантереи, чаще я стояла снаружи, на краю крыльца, достаточно близко к мужчинам, чтобы слушать их истории или разговоры о текущих событиях. Главным текущим событием сейчас был побег Нейла. Сколько времени ему потребуется, чтобы добраться домой? Ни у кого не было сомнений в том, что он возвращается домой; было только два вопроса: сколько времени нужно парню, чтобы дойти пешком из Литл-Рока, чтобы остаться там еще, если он был осторожен, чтобы его не заметили? и как скоро после возвращения в Stay More Нейл сделает что-нибудь, чтобы успокоить Джеррама?

Все были уверены, что Нейл сделает что-нибудь, чтобы успокоить Джеррама. Если он не убьет его, то изуродует до неузнаваемости или сделает что-нибудь не менее ужасное, и Салл знал это, и люди, которые недавно были в Джаспере, сообщили, что Салл был…Я думал, они сказали “напуган до смерти”, и решил, что они имели в виду, что он был так напуган, что не мог набрать достаточно слюны во рту, чтобы нормально сплюнуть, потому что человек в таком затруднительном положении был практически беззащитен. По моим наблюдениям, каждый мужчина старше двенадцати-тринадцати лет должен был уметь плеваться по крайней мере раз в пятнадцать минут, иначе его могли принять за женщину.

Я должен был следить за тем, где я стою, когда подслушивал, сидя в шезлонгах на крыльце; я должен был быть готов быстро отскочить в сторону.

Я никому не рассказывала о своих стеблях коровяка. Ты никогда не рассказываешь, это разрушило бы волшебство. Никто в "Стэй Мор", кроме меня и, я полагаю, пожилой женщины, которая жила у Джейкоба Инглдью (хотя ее дом находился прямо через дорогу от магазина Уиллиса, она почти никогда не переходила дорогу; я никогда ее не видел), не знал, что Виридис может вернуться в "Стэй Мор" в любой день.

Однажды утром в конце июня, направляясь к водопаду после работы в саду, я остановилась, чтобы понаблюдать за двумя стеблями коровяка, и заметила, что один из них, тот, который я назвала Виридис, ведет себя как клюв, готовый к любви. Я была так взволнована, что едва нашла время подойти к водопаду, снять с себя всю одежду и по-настоящему промокнуть. Позже, по дороге в магазин и в самом магазине, я не мог понять, почему весь остальной мир, за исключением этого стебля коровяка, оставался таким нормальным и невозмутимым. Это было типичное скучное, вялотекущее утро в отеле Stay More. Почтовый вагон вышел из яшмы, и Уиллис этот небольшой отель удобно отсортированный почту, и ребята увидели, какие они есть, и читать, и читать это для тех, кто не мог читать, и я ничего не получил, но мне не нужно ничего, потому что я знал, что она придет!

И, конечно же, она пришла! Стебли коровяка никогда не ошибаются. В то самое утро, когда мы все еще были там, в магазине "Инглдью", на нем или около него, двадцать с лишним завсегдатаев веранды, бездельничающих в своих креслах или на своих бочонках и смахивающих дорожную пыль своими плевками, по щиколотку в стружке от перочинных ножей, дети, играющие на дороге, не опасаясь движения, потому что его не было, женщины, в основном внутри, вокруг галантерейных товаров, и я, прислонившийся к одному из столбов, поддерживающих угол крыши веранды, в поле зрения появился медленно движущийся фургон, ехавший не со стороны улицы. Джаспер, но от школьной дороги, которая ведет на запад, вверх по горе, к Сайдхиллу, Эдему и местам за его пределами. Позади повозки была привязана еще одна лошадь, которая быстро бежала рысью. Думаю, я узнал эту лошадь или кобылу раньше, чем пассажиров в повозке. Я понял это по ее походке. Это была Розабоун.

Я вскрикнул. Все обернулись, чтобы на мгновение взглянуть на меня, прежде чем снова обратить свои взгляды на приближающийся фургон. Тем немногим, кто продолжал пялиться на меня, я объяснила свою вспышку: “Это Виридис. Она здесь”. Затем я побежала к фургону. Я была босиком, как всегда в теплую погоду, и дорожный гравий впивался в мои стучащие ступни, но я этого почти не замечала. Раузер погнался за мной и начал лаять. Другие собаки подхватили его крик.

Итак, когда Виридис вернулась, чтобы погостить Подольше, поднялся настоящий гвалт. Как только я начал бежать, другие последовали за мной, не все они бежали, но двигались так быстро, как только могли, чтобы не отставать от меня. Мы не дали фургону возможности прибыть и остановиться в пункте назначения, каким бы ни был его пункт назначения: я до сих пор не знаю, сказала ли Виридис водителю, что хочет заехать в магазин Инглдью, в дом старухи, в мой дом, к Чисмам, или к Уиттерам, или еще куда. Мы остановили ее прямо там, на дороге. Ринди спрыгнула с фургона, как будто ожидала крепких объятий от всех нас сразу, но первой я обнял Виридис, а потом Ринди, и судя по тому, как другие люди обнимали Виридис, она могла быть нашей родственницей и давно потерянной ... или, по крайней мере, героиней, которой все мы ее знали.

Женщины восклицали: “Ты когда-нибудь!”, и “Я лебедь!”, и “Ради закона!”, а мужчины говорили: “Я буду сукиным сыном!”, и “Уол, займись моими кошками!”, и “Что ты об этом знаешь!”

Затем вся суматоха прекратилась так же внезапно, как и началась, и на какое-то время воцарилась абсолютная тишина, такая тихая, что можно было услышать, как перешептываются деревья за магазином Уиллиса. Вэймон Чисм нарушил молчание, заявив: “Он все еще не появлялся”. Мы все знали, кто такой “он”.

Виридис улыбалась той великолепной улыбкой, которая делала ее рот таким красивым, но теперь она нахмурилась и прикусила губу. Затем она сказала: “Ну”. Это все, что было сказано кем-либо на некоторое время, хотя все они смотрели друг на друга и обменивались выражениямилиц. Затем Виридис заявила: “Нам просто придется подождать его, не так ли?” В ответ раздался хор мужских и женских заявлений: “Он появится”, и “Дай ему время”, и “В любой день”, и “Shore as shootin”, и “You bet ye”, и “Shore thang”.

Затем поступила дюжина разных предложений от дюжины разных женщин, включая мою мать, чтобы Виридис осталась с ними. Все они были разочарованы тем, что она уже пообещала остаться, по крайней мере на ночь, со старой женщиной, которая жила в доме Джейкоба Инглдью вон там. Мужчины дрались друг с другом за право отнести ее багаж в этот дом. Виридис расплатилась с водителем, молодым человеком или, на самом деле, просто подростком, и поблагодарила его за то, что он привез их так далеко от Петтигрю.

Как оказалось, молодой водитель, которого звали Вирджил Таттл, не собирался разворачиваться и направляться обратно в Петтигрю, по крайней мере, не сразу. Им потребовалась ночь в дороге, чтобы преодолеть расстояние (они остановились в чем-то вроде отеля в Сайдхилле), и за время долгого путешествия и в ту ночь Доринда по-настоящему подружилась с Вирджилом, или просто Вирджем, как она его называла, и теперь он принял ее приглашение остаться хотя бы на ночь, а может, и дольше, в хижине Уиттера, где, прежде чем лечь спать с двумя или более братьями Ринди, ему, возможно, разрешат “посидеть” с ней. Она была влюблена в него, и я понимал почему: он был смышленым и сильным, и он мог заговорить заднюю ногу мула.

Он повез Ринди с ее новым чемоданом к ее дому, ее мать ехала сзади фургона, чтобы сопровождать их, а я задержался, чтобы посмотреть, как Виридис и пожилая женщина из дома Джейкоба Инглдью приветствуют друг друга, а затем исчезают внутри. Один за другим остальные жители Стэй Мора возвращались на свои привычные места в магазине Уиллиса Инглдью, на нем или около него, или расходились по домам ужинать. Я был один, если не считать Раузера, стоявшего у подножия ступенек, ведущих на крыльцо большого красивого дома, где Виридис жила со старухой. Я печально посмотрела на это, разочарованная, что у меня едва ли была возможность сказать Виридис больше, чем "привет". Но я решил, что она устала и тоже хочет навестить старую женщину, которая, в конце концов, была ее другом и имела на нее такие же права, как и я, или даже больше.

Но пока я стоял и смотрел на дом, дверь открылась, и снова появилась Виридис, выйдя на крыльцо и улыбаясь мне. “Я не хотела уходить от вас вот так”, - сказала она. “Моя хозяйка хочет, чтобы я спросила вас, не отужинаете ли вы с нами. Ты сделаешь это?”

“Боже, конечно!” - вот и все, что я смог сказать, и присоединился к ним за ужином на кухне дома Джейкоба Инглдью. Я никогда не был внутри этого дома и был в восторге. О, за прошедшие с тех пор годы я видел несколько более красивых домов в других местах, и, оглядываясь назад, я должен думать, что мой мир был ужасно мал, что я считал этот дом таким дворцом, когда, по сравнению с любым хорошим городским домом, это была просто деревенская лачуга. Но тогда для меня войти в этот дом было все равно что шагнуть в другой мир.

И обе женщины относились ко мне не как к ребенку, подслушивающему их взрослый разговор, а почти как к равному. Я был втянут в их разговор, как будто я действительно был взрослым и мне было что сказать и к чему прислушаться. Единственные случаи, когда я чувствовала себя немного обделенной, были, когда пожилая женщина и Виридис ссылались на то, что, по-видимому, было длительной перепиской между ними, более продолжительной, чем моя с Виридис, одна из них говорила: “Как я упоминала в своем последнем письме ...” или “Вы помните, когда я писала вам в начале апреля ...” или “Но вы сказали мне в своем письме от 15мая...” и я не могла не почувствовать легкую ревность. Но чем больше я думал об этом, тем больше мне казалось, что я должен считать для себя привилегией, что такая умная, красивая и героическая женщина, как Виридис, вообще удосужилась написать мне, не говоря уже о том, что так часто и так долго, как она писала. И у меня тоже был шанс вставить пару фраз вроде “Помнишь, что ты сказал мне в том письме о ...?”

Мы проговорили большую часть дня, и я полагаю, Раузеру надоело ждать, когда я вернусь из дома, и он пошел домой один. Наконец Виридис перевела взгляд с пожилой женщины на меня и обратно и задала вопрос, который она все время откладывала. - Вы не допускаете, что он действительно мог вернуться, но прячется и не хочет, чтобы кто-нибудь знал, что он здесь?

Мне показалось, что это был своего рода отчаянный вопрос, как будто она не могла смириться с возможностью того, что случилось что-то такое, что помешало ему вернуться домой. В конце концов, как ни ужасно было об этом думать, он мог утонуть в реке Арканзас. Или же его могли снова схватить, и мы бы не узнали об этом до выпуска газеты "Джаспер" за следующую неделю. Или же он мог передумать возвращаться домой и уехать в Колорадо.

“О”, - сказал я. “Если бы он был дома, он бы сказал своим родителям, что был здесь”.

“Но что, если, - спросила она, - что, если бы он взял с них обещание никому больше не рассказывать?”

Это было возможно, подумал я. Но я запротестовал: “Уэймон не стал бы так тебе лгать”.

“Со всеми этими людьми, стоящими вокруг?” Сказала Виридис. “Может быть, он не мог рисковать, что кто-то, кого он не хотел слышать, услышит это?" Может быть, он ждет, пока не сможет рассказать мне все наедине?

Чем больше она говорила в этом ключе, тем больше отчаяния звучало в ее голосе, поэтому я не удивился, когда в конце концов она заявила, что хочет отвезти Розабоун в "Чизм плейс" для частной беседы с Чизмами. Она сменила платье на бриджи для верховой езды, оседлала Розабон и уехала, сказав мне, что заедет ко мне домой на обратном пути в деревню.

Но она этого не сделала, хотя я ждал, когда придет время ложиться спать. Возможно, подумал я, ее подозрения были верны: возможно, Нейл прятался в доме Чисмов и взял со своих родителей обещание никому не рассказывать, но как только Виридис отправилась туда, они не смогли скрыть это от нее. И вот теперь, подумала я, лежа в постели и пытаясь заснуть, они наконец-то в объятиях друг друга.

На следующее утро я проработала в саду всего час, прежде чем отправиться к водопаду, чтобы искупаться. Стебель коровяка по имени Виридис стоял гордый и высокий. Но тот, кого звали Гвоздь, все еще оседал на землю. Я быстро принял душ, вернулся в дом, наскоро позавтракал и сидел на крыльце нашего домика, когда Виридис подъехала верхом на Розабоне.

- Его там не было, - сказала она.

“ Я знаю, - это было все, что я мог сказать. Но я узнал по стеблю коровяка, что он не вернулся, чтобы остаться подольше.

Чисмы, конечно, были так рады ее визиту, что им было нелегко расстаться с ней. Ей пришлось остаться с ними до самого ужина и до тех пор, пока не стало достаточно светло, чтобы разглядеть дорогу домой, а к тому времени она слишком устала, чтобы вспомнить о своем обещании заглянуть ко мне домой. Ей было жаль. Я сказал, что все в порядке, что мне жаль, что она не нашла Нейла.

- Ты не думаешь, - начала она снова знакомыми словами, в которых звучало отчаяние, - что он может быть где-то высоко в горах или затерянных лощинах, скрывается?

Я покачал головой. Я не мог разрушить магию и рассказать ей о стебле коровяка по имени Наиль, иначе он тут же выскочил бы и притворился, что не заблудился, хотя на самом деле так и было.

- Ты не думаешь, - спросила она, - что он, возможно, даже не хочет, чтобы его собственные родители знали, что он вернулся?

- Виридис, - сказал я с легким раздражением, - я знаю, что Гвоздя нигде поблизости больше нет.

“Как ты можешь быть так уверен?” - спросила она, на самом деле не столько спрашивая, сколько обвиняя меня в моей самоуверенности.

“Я просто знаю”, - заявил я. “Поверь мне”, - я чуть не добавила в качестве утешения: "Я скажу тебе, как только увижу, что коровяк снова распрямился". Но ты не можешь никому рассказать о коровяке.

Она сказала: “Лата, Нейл сказал мне, что ты можешь сказать мне, где он может скрываться. Ты знаешь, где это? Не могли бы вы мне показать?”

Затем я вспомнил, что писал ему в том письме о затерянной поляне, или лощине, у высокого водопада, далеко в горах за его верхним овечьим пастбищем. Мне было польщено, что, рассказав ему об этом, я вызвал бы у него желание использовать это место как тайник. Даже на мгновение я задумался, распространяется ли действие магии моего коровяка так далеко в пустыню. Могло ли быть так, что мой коровяк не знал, что он уже там? Но нет: коровяк сообщит вам, если что-то или кто-то потерялся, даже если он или они находятся за тысячу миль отсюда. “Конечно, я мог бы показать вам, - сказал я, - но не думаю, что вы найдете его там”.

“ Мы можем туда поехать? ” спросила она, и эта нотка отчаяния все еще придавала остроту ее вопросу. Она правильно заметила, что я просто сижу в кресле-качалке на крыльце, ничего не делая, и спросила: “Ты можешь уйти прямо сейчас?”

Я огляделась, как будто кто-то мог попытаться задержать меня, или как будто посмотреть, не шпионит ли кто-нибудь за нами, но у нас с Виридис, казалось, было утро в полном нашем распоряжении. - Пошли, - сказал я.

И мы пошли. Раузер попытался последовать за мной, и я сказал ему оставаться дома, но Виридис сказала, что он может пойти с нами, поэтому мы позволили ему потрусить за Розабоун, пока она несла нас двоих по дороге к заведению Чисмов.

Но кто-то wasшпионил за нами. Я должен был догадаться, я должен был суметь проникнуть в извращенный разум Сулла Джеррама и понять, что если бы он и его банда из здания суда были полны решимости не допустить возвращения Нейла или схватить его, как только он появится, и передать властям Литл-Рока, они, скорее всего, установили бы наблюдение за Виридис и отслеживали каждое ее движение. К настоящему времени все знали, что она здесь. К этому времени у шерифа Дастера Сноу было достаточно времени, чтобы приказать своим помощникам установить за Виридис наблюдение. Позже мы узнали, что два помощника шерифа поселились в Универсальном магазине Тилберта Джеррама, откуда они могли наблюдать за всеми приходами и уходами из дома старухи, и именно один из этих помощников шерифа теперь следовал за нами верхом на своей лошади, когда мы ехали по Розабону в направлении того, что когда-то было овечьими пастбищами Найла. Раузер почуял его и слегка зарычал, чтобы привлечь мое внимание. Я оглянулся через плечо и увидел мужчину на лошади на приличном расстоянии позади нас. “Виридис, - сказал я, - за нами следят”.

Она остановилась и обернулась Розабоун. Когда она остановилась, то же самое сделал и далекий всадник. - Ты знаешь, кто он? - спросила она.

Я не мог видеть его достаточно хорошо, чтобы узнать или даже узнать наверняка, что он был одним из помощников Сноу. “Нет, но я думаю, что он представитель закона”, - сказал я.

“Нам придется оторваться от него”, - заявила она. “Куда мы можем пойти, чтобы избавиться от него?”

“Туда”, - направил я ее, не указывая, а просто слегка кивнув головой в сторону проселочной дороги, которая отходила от Чизмс’лейн и спускалась к Баттерчернскому Холлеру. Мы проехали по Розабоун-Холлер-трейл около мили, а помощник шерифа все еще ехал позади нас, держась позади, но определенно следуя за нами. Я знал, что впереди тропа делает крутой поворот, и сказал Виридис: “Когда мы доберемся до того большого орешника впереди, сразу за ним давай быстро свернем в лес”.

Она бросила через плечо: “Боюсь, я не отличу гикори от вяза. Вам придется сказать, когда”.

Я сказал ей, когда. Мы свернули с дороги и углубились в густой лес, который поднимался по северной стороне Баттерчернской лощины. Подъем был крутым, и мы оба спешились и повели Розабоуна на вершину хребта, где остановились и подождали пятнадцать или двадцать минут, чтобы посмотреть, обнаружил ли помощник шерифа, в какую сторону мы пошли. Но больше никаких признаков его присутствия не было. Должно быть, он пошел дальше по тропе Баттерчернского Холлера. Мы снова сели на Розабона и поехали через хребет, пока не смогли повернуть назад, вернуться на Чизмлейн и пересечь ее на овечьих пастбищах Найла. Пока мы ехали через пастбище, я внимательно смотрел по сторонам в поисках признаков присутствия какого-нибудь другого помощника шерифа или шпиона.

Пастбище поднималось, перекатываясь, через высокие сорняки и кустарник, которые заросли на этом месте с тех пор, как у Найла сдохли овцы. Чисмам следовало бы купить несколько овец или коз просто для того, чтобы пасти их и не дать им вернуться в дикую природу, или, по крайней мере, они должны были скосить их на сено. “ Что это за папоротниковая дрянь? - Спросила Виридис, и я объяснил, что это был тысячелистник, который Найл посадил для своих овец, чтобы дополнить их рацион; но он вырос высоким, а его листья серовато-зеленого оттенка были вялыми. “Тысячелистник - красивое название для растения”, - сказала она, и я рассказал ей, что некоторые женщины и девушки используют тысячелистник в качестве основного ингредиента любовного лекарства. “Любовное лекарство?” Виридис рассмеялась, и мне пришлось объяснить ей, как можно готовить напитки, способные повлиять на мужчину по твоему выбору.

Она не восприняла меня всерьез. Затем, когда мы пошли дальше, она попросила меня назвать другие сорняки и травы, и я назвал ей названия всех красивых растений: цикорий и баттерфляй, кореопсис и льнянка олдфилдская. “Правда? Это действительно называется "олдфилдская льнянка”?" - спросила она, и я сказал, что всегда знал, как это называется.

Затем нас затянуло в самый верхний угол поля, где оно прижимается к склону горы, окаймленное с двух сторон густыми, плотными лиственными породами, которые кажутся тупиком в углу, но на самом деле выходят на старую тропу. Но я пока не направлял Виридис к выходу на тропу. “ Давай немного подождем здесь, ” предложил я и слез с Розабоун. “Ты просто посиди на ней немного, а я проверю, чтобы убедиться, что за тобой никто не наблюдает”.

Виридис сделала, как я ей сказал, и я прокрался за линию деревьев на краю поля и прошел по ним довольно далеко назад вдоль склона пастбища, а Раузер следовал за мной по пятам. Я перебирался от дерева к дереву, стараясь спрятаться и выглядывая через поле, чтобы увидеть кого-нибудь еще. Но там никого не было. Мы были там одни. - Чувствуешь кого-нибудь? - спросил я. - Спросил я Раузера, и он выпрямился и задрал нос кверху, как будто понял мой вопрос. Я бы не удивился, если бы он покачал головой в ответ, но он просто посмотрел на меня пустым, немым, собачьим взглядом, как бы говоря "нет, он никого не учуял". Я вернулся к Виридис и жестом пригласил ее следовать за мной, мы пересекли линию деревьев и углубились в густой лес.

Не так давно в этой части леса проводились некоторые лесозаготовки, где росли деревья второго или третьего роста, не очень высокие и тонкие. Земля здесь все еще была изрыта колеями от колес тяжело груженных вагонов с лесом. Но пройдя по главной лесовозной тропе меньше мили, мы оказались в лощине, где не было никакой тропы, кроме того, что осталось от какого-то древнего хода, возможно, индейского. Чем глубже мы забирались в эту лощину, тем выше становились деревья, пока мы не оказались в редком девственном лесу: высокие заросли дуба, ясеня и гикори, увитые огромными виноградными лозами, которые отказались от попыток забраться на деревья и делали это место похожим на джунгли. Либо лесорубы не могли добраться до этих деревьев, либо тот, кто владел землей, не разрешил рубку. Я не знал, кому принадлежала эта земля. Не Чисмы, чьи акры мы оставили далеко внизу.

Если эти девственные деревья и пели, то только благоуханием, а не звуком. В этом лесу было устрашающе тихо и безмолвно, тишина, соответствующая темноте: хотя было уже далеко за полдень и солнце стояло высоко в небе, лесной покров затенял все, кроме случайных пятен солнечного света тут и там.

Небольшая ветка пробилась сквозь крик, и ее тихое бульканье было единственным звуком, если не считать цоканья копыт Розабоун по случайным плитам кремнезема. Ответвление было сбросом с водопада, который все еще находился вне пределов слышимости. По берегам ветки росли полевые цветы, и Виридис попросила меня назвать их в ее честь: мой голос, казалось, отдавался эхом, почти громом в тишине, когда я произносил: “Пчелиный бальзам, Мальва, Дамская туфелька, Кипрей...” Мы погрузились в насыщенный древесный аромат, который лишь отчасти был цветочным; остальное было мхом, плесенью на листьях, папоротником и тихим пением деревьев. Я мимоходом упомянул Виридис, что корни дамской туфельки используются для приготовления одного из самых мощных любовных лекарств, когда-либо известных, верного афродизиака ... Хотя тогда я не знал этого слова. “Это делает тело по-настоящему теплым и вожделеющим”, - так я выразилась, яростно покраснев от усилия.

Было почти одиннадцать часов, когда мы добрались до поляны, или лощины, которая была освещена ярким солнцем: северо-восточная оконечность холлера заканчивалась утесами, а с самого нижнего гребня утеса низвергался водопад, белый квадрат высотой пятнадцать футов, ослепительный в солнечном свете. По обе стороны от водопада утес был глубоко врезан в пещеры, лишенные солнца гроты, в которых когда-то жили индейцы и которые все еще хранили разрушенные реликвии их жилища: куски плетеных тканей, черепки керамики, кости. Виридис была в восторге. У Раузера был выходной, он вынюхивал что-то вокруг.

- Вот мы и на месте, - объявил я.

“ Нейл? ” тихо позвала она, но, конечно, ответа не последовало. Она попробовала воду из водопада рукой, и я тоже; она была намного, намного холоднее, чем вода из водопада в моей душевой. “Это безопасно для питья?” - спросила она. Нам обоим очень хотелось пить после нашей поездки верхом и пешего похода. Розабон, не дожидаясь моего ответа, уже наклонила голову, чтобы напиться из глубокого голубого пруда у подножия водопада.

“Это родниковая вода”, - сказал я. Мы опустились на колени и сложили ладони чашечкой, чтобы напиться. Вода была восхитительной: холодной, свежей и чистой. В нем не плавал ни пескарь, ни водяной жук. Единственным существом, кроме нас, в бассейне была порхающая стрекоза. Но в грязи на краю были следы нескольких животных. Я не очень хорошо разбирался в распознавании следов животных, а некоторые из них я никогда раньше не видел. Раузер практически утыкался мордой в рельсы и держал хвост очень неподвижно, что он делает, когда пытается подумать.

Виридис, казалось, не заметила следов, и я не собирался пугать ее мыслью, что нас могут окружить волки, медведи или пантеры, не говоря уже о гауроу, джимпликутах и снауфусах. Последние три были для меня такими же реальными, как и первые три, но я никогда не видел ни одного из них, хотя слышал волчий вой по ночам далеко за хребтами.

Теперь мы сидели на бревне упавшего дерева, в то время как Розабоун, отпустив поводья, бродила вокруг пруда, а Раузер скрылся из виду, чтобы пойти по следу одного из животных. “Здесь так спокойно”, - заметила Виридис, улыбаясь и делая глубокий вдох, как будто воздух тоже был мирным.

“Это было бы идеальным местом, где Нейл мог бы спрятаться, если бы он ...” Ее голос сорвался, она поперхнулась, затем громко всхлипнула, и я был уверен, что она собирается заплакать, но она остановила себя и шмыгнула носом, вытирая запястьем то, что готово было потечь у нее из глаз или носа. Потом печально сказала: “Может быть, он никогда этого не увидит”.

“Он уже видел это”, - сказал я. “Он знает каждый дюйм этой горы”. Я подумала о том, что сказала ему в своем письме: “Я пробыла там не очень долго, но пока я была там, я много думала о тебе, и у меня было странное видение, как будто я могла видеть, как ты просто живешь на той скрытой поляне”. Я сказала Виридис: “Если он жив, и если он куда-нибудь пойдет, он придет сюда. Возможно, он даже направляется сюда прямо сию минуту.

Мы ждали. Это было почти так, как если бы нам сказали, что он придет ровно в полдень, и у нас было всего несколько минут, чтобы дождаться его. Тем временем Виридис попросила меня назвать все, что я мог видеть с того места, где я сидел: она хотела выучить названия всего видимого, чему можно было дать названия. Вокруг пруда росли какие-то папоротники, такие необычные, что я не знал их названия, и там был даже цветок, какой-то двустворчатый, который я не смог опознать, но я рассказал ей все, что знал об этой зеленой долине.

И она знала то, чего не знал я, что у каждого оттенка этого зеленого есть название, о некоторых оттенках зеленого я никогда раньше не слышал, на которые она мне указала: киноварь, Обюссон, смарагд, кобальт, Хукерс, пальметто, вероника, бирюзовый, гамбож, оттенки зеленого, которые может знать только художник, но которые пригодятся, если вы захотите запомнить разницу между листьями папоротника и ветвями кедра. Киноварь очень красновато-зеленая, и я даже не знал, что зеленый может быть красным, дополнять его, пока Виридис не указала мне на это.

Мы многому учились друг у друга. Но уже перевалило за полдень, и мы оба проголодались до ужина, а я не захватил с собой пистолет 22-го калибра, чтобы подстрелить что-нибудь съестное, и даже если бы Раузер прибежал обратно с опоссумом во рту, я бы не знал, как его приготовить. Когда мы вернемся домой, время обеда уже давно пройдет, и мы умрем с голоду.

Голубая ящерица напугала Виридис, заставив покинуть это место. Это был всего лишь безобидный маленький сцинк, который выполз из-под камня и щелкнул в ее сторону языком, но, возможно, она никогда раньше не видела ящериц: она вскочила с визгом ужаса и пробежала несколько футов, прежде чем остановиться. Конечно, к тому времени она до смерти напугала бедного сцинка, который забился обратно в свою нору. “ Это была всего лишь ящерица, ” сказал я. - Они не кусаются.

“Вблизи он был похож на маленького дракона”, - сказала она, придя в себя, а затем извиняющимся тоном добавила: “Ну, нам лучше уйти, ты так не думаешь?”

Я кивнул и позвал Раузера. Он вернулся оттуда, где выслеживал кого бы то ни было, и Виридис взяла поводья Розабоун и сказала: “Хотела бы я каким-нибудь образом сообщить ему, что я здесь, на случай, если он придет”.

“Хорошо”, - сказал я. Я начал собирать маленькие камешки и сложил их рядом с водопадом в виде большой буквы V. “Если он это увидит, то поймет, что это относится к тебе”.

Виридис изучила мою работу, а затем наклонилась, чтобы собрать еще несколько камней и сделать рядом с V еще одну букву, большую L.

Я был польщен, но возразил: “Он не поймет, что это значит”.

“Если он этого не сделает, - сказала она, - пусть думает, что это означает любовь”.

Я покраснела.

С тех пор Виридис каждое утро отправлялась в ту отдаленную долину у водопада, но без меня. Я понял. Иногда мне кажется, что я переборщила: я позволила своему воображению разыграться, представляя первую встречу Виридис и Нейла, первый раз, когда им позволили прикоснуться друг к другу без того, чтобы кто-то наблюдал за ними. Что бы это было за прикосновение? Они наверняка не просто пожали бы друг другу руки. И, вероятно, это было бы нечто большее, чем объятие. Вероятно, это было бы больше, чем могло представить даже мое воображение, и я понял, почему Виридис не пригласила меня вернуться с ней в ту долину. Но была и другая причина: ей было намного легче и быстрее ездить на Розабоне без меня сзади. Ей нужно было ускользнуть от помощников шерифа, которые следили за каждым ее движением со своего наблюдательного пункта в магазине Тилберта Джеррама. У обоих этих помощников шерифа были хорошие лошади, но они не были такими прыгунами, как Розабоун, и эта кобыла действительно устроила бы им погоню. Виридис указала бы ей на запад, или север, или юг, или в любом другом направлении, кроме ее северо-восточного пункта назначения, а затем повела бы этих бедных помощников шерифа в погоню, которая заставила бы их пройти еще больше сельской местности, прежде чем они остановились бы и поняли, что давно потеряли ее. Без меня, едущей сзади, Розабон могла перепрыгивать практически все, что стояло у нее на пути: поваленные деревья, заборы, ручьи и кучи кустарника, которые препятствовали бы или полностью останавливали тех мужчин, которые пытались преследовать ее. Ни разу эти помощники шерифа и близко не подошли к открытию истинного места назначения Виридис в зеленой долине водопада.

После того, как Виридис избавится от преследователей, она отправится в долину одна. Это изрядно напугало ее - идти одной через темный лес к тому месту, где, возможно, обитали существа более свирепые, чем синие ящерицы. Однажды на лесной тропинке Розабоун шарахнулась, встала на дыбы и чуть не сбросила Виридис: на тропинке был медноголовый, а эти змеи, несомненно, гораздо менее безобидны, чем ящерицы: укус медноголового может убить.

Когда она добиралась до долины, Виридис наливала себе и Розабоне хороший глоток из бассейна, а потом просто бродила вокруг некоторое время, выискивая признаки того, что Нейл или любой другой мужчина был там. Каждый раз, приходя туда, она брала что-нибудь и оставляла в самой большой пещере рядом с водопадом, как птица, строящая гнездо: в один день она укладывала одеяло, на следующий день - другое и, в конце концов, все вещи, которые собиралась оставить под платаном за тюрьмой: охотничий нож, губную гармошку, перочинный нож с открывалкой для консервов, несколько банок тушенки, бобов и тому подобного, а также компас, карманные часы, мыло, соль и перец и несколько ярдов москитной сетки (той, что была на складе). комары становились все сильнее). Во время каждой поездки она тщательно проверяла, не использовался ли какой-либо из этих предметов или даже не прикасалась к ним. Разочарованная, она просто сидела час или около того, слушая шум деревьев и ожидая, прежде чем отправиться домой.

Только один предмет, который она намеревалась оставить Нейлу и Эрнесту, она не положила в пещеру, а постоянно носила с собой: револьвер "Смит и Вессон". Наличие ружья при себе смягчало ужас перед встречей с пантерой, медведем или волком. Против стаи волков ружье не сильно помогло бы, но это было лучше, чем ничего. Она хранила его в маленькой седельной сумке, прикрепленной сзади к перекидному седлу Розабоун, куда иногда клала сэндвич на случай, если уходила после обеда.

Возвращаясь с водопадов, она будет так же осторожна, как и направлялась к ним, чтобы убедиться, что за ней не следят и ее маршрут не обнаружен. Она пойдет кружным путем, который выведет ее к северу от овечьих пастбищ Найла, а затем вернется через эти пастбища к дому Чисмов и остановится, чтобы поздороваться и, возможно, убедиться, что он там не появлялся.

Во время одного из таких визитов в дом Чисмов она обнаружила, что Сет Чисм находится в довольно плохом состоянии. Отец Наиля довольно долго болел, и теперь казалось, что он может не выжить. Док Плаурайт был у него, но теперь Чисмы послали за молодым Доком Суэйном, который был там, когда приехала Виридис, и который позже разговаривал с ней наедине в городе.

“Они называют это сердечной водянкой”, - сказал ей Док Суэйн. “По крайней мере, так это называет what...my коллега вон там, через дорогу.” Он указал в сторону клиники дока Плаурайта. “Я думаю, он всегда слышал, как это называется, и продолжает называть это так, хотя должен знать, что на самом деле это перикардит. Или, может быть, он этого не знает. Как бы то ни было, сердце старины Сета на грани срыва. Теперь, я думаю, если бы появился Нейл, ему стало бы лучше. Но если он этого не сделает, его сердце обречено на провал.

“Мой тоже обречен на провал”, - сказала она.

Док Суэйн, который был не старше ее, посмотрел на нее с сочувствием. - Лучше бы этого не было, ” мягко сказал он. “Я ничего не мог бы дать тебе за твое сердце”.

В тот вечер у старухи был посетитель. Или, может быть, он хотел навестить Виридис, но, судя по тому, как он себя вел, это была та самая пожилая женщина, ради встречи с которой он проделал весь путь из Джаспера. Судья Линкольн Виллайнс сам вел машину и приехал один. Должно быть, он уехал рано после полудня, чтобы проехать на машине по всем хребтам и через все ручьи между Джаспером и Стай Мором. Он прибыл немного позже, чем нужно, к ужину. Пожилая женщина и Виридис пили кофе на крыльце, когда он въехал во двор. Конечно, они узнали его с тех пор, как он в прошлый раз был на этом крыльце: как будто и не прошло тех пяти или шести месяцев с тех пор, как он в последний раз стоял здесь в компании шерифа и окружного судьи; как будто они все еще могли слышать, как он рявкает на последнего: “Заткни свой дурацкий рот, Салл! Разве ты уже не натворил достаточно неприятностей? Просто заткнись, пока не пошел и не сделал еще хуже!”

Но теперь он говорил мягко, хотя тема его выступления не изменилась: “Дамы, добрый вечер и привет. Надеюсь, в последнее время у вас не было проблем? from...my коллега, Джедж Джеррам?

- Он знает, что лучше мне больше не показываться на глаза, - сказала старуха.

Линкольн Виллайнс улыбнулся ей и подождал, не предложит ли она ему стул. Она не предложила. Он повернулся к Виридис. “ А вы, юная леди? Он плохо с тобой обошелся?

“ Не напрямую, ” ответила Виридис. “ Я его не видела. Но его помощники пытаются отслеживать каждый мой шаг.

Окружной судья улыбнулся. “Это отделы Шерфа Сноу, мэм. Они не работают на Салла”.

“ Разве это имеет значение? Раздраженно спросила Виридис. - Разве вы все не в сговоре?

Судья кашлянул. “Это некрасиво сказано”, - сказал он. “У меня нет ни симпатии, ни дружбы с шерфом. И у меня тоже нет дружеских чувств к Саллу Джерраму.

- Вы оба судьи, - заметила Виридис.

- Он не судебный джедж, мэм. Разве вы этого не знаете? Он всего лишь административный работник. Виллинес повернулся к пожилой женщине. “Если бы вы были так добры и подбодрили меня, я бы сел и объяснил вам разницу”.

“Мы знаем разницу”, - сказала пожилая женщина. “Но поднимите настроение и посидите, если не возражаете”.

Он сел. Он потер руки, как будто мыл их. Он хотел было сплюнуть через перила крыльца, но передумал. “Довольно прохладно для этого июньского времени, не так ли?” - заметил он, но ни одна из женщин ничего не прокомментировала. Затем он сказал: “Нет, мне жаль это говорить, но Сулл Джеррам ничего не смыслит в юриспруденции. Если бы он хоть что-то знал о законе, то вся эта неразбериха все равно бы не началась ”. Когда это тоже не вызвало комментариев, он обратился к Виридис с обычным вопросом: “Как дела в ”Газетт" и все такое в эти дни?"

“Я больше не работаю в ”Газетт", - сообщила ему Виридис.

“Это обман?” - спросил он. “Уол, я действительно заявляю. Времена меняются, не так ли. Ты больше не репортер?

“Я никогда не была репортером”, - сказала она. “Просто иллюстратором”.

“ Понятно, ” неуверенно произнес он. - Джордж Хейз сказал мне, что вы репортер.

“Есть много вещей, которых губернатор Хейз не понимает”.

“Уол, я не даю никаких обещаний, но я верю, что если бы меня избрали губернатором, я не смог бы поступить лучше”.

Обе женщины попытались понять это. Они посмотрели друг на друга. Линкольн Виллайнс только что намекнул, что намерен баллотироваться на пост губернатора, или нет? До Виридис доходили слухи, что так называемая фракция Джеффа Дэвиса в Демократической партии, названная в честь демагога, занимавшего пост губернатора в начале века, рекламировала Линкольна Виллинеса как своего вероятного кандидата на тот случай, если Джордж Хейз решит не добиваться переизбрания. Единственным критерием для выдвижения Виллайнса, по-видимому, было то, что он, как и Джефф Дэвис, был альпинистом из Озарка. “Ты собираешься баллотироваться на пост губернатора?” Виридис спросила его. “Хейз решила не добиваться переизбрания?”

“Я надеялся, что вы сможете рассказать мне об этом”, - сказал судья. “Я надеялся, может быть, вы слышали, что Джордж уже принял решение”.

“Ходят слухи, что он не будет баллотироваться”, - сказала Виридис. “Только слухи”.

-А жители Литл-Рока ожидают от него этого?

Даже если бы она могла ответить на этот вопрос, зачем ей это? Она не была обязана этому человеку ничем - ни информацией, ни чем-либо еще. Она пожала плечами. “Он, вероятно, не будет баллотироваться”, - заявила она и поняла, что поощряет судью по каким-то причинам, которые сама пока не понимает.

“ Это правда? Уол, я и сам подозревал это, хотя Джордж мне не говорил. Можно подумать, он мне сказал. Мы действительно хорошие друзья с давних пор. Можно подумать, что я буду первым человеком, которому он скажет, когда примет решение, потому что несколько парней сказали мне, что я был бы первым кандидатом на его место, если бы он не баллотировался ”. Судья Виллинс продолжал болтать, разговаривая вслух больше с самим собой, чем с двумя дамами. Обе дамы улыбнулись друг другу. Ни один из них не мог догадаться об истинных мотивах визита этого человека, и они терпеливо ждали, когда он раскроет их. Солнце клонилось к закату. Судья Виллинс прищурился, наблюдая, как он опускается за горой, которая обступала Стайл с западной стороны.

Наконец он все-таки плюнул. Старая женщина знала, как она позже объяснила Виридис, что обычно мужчина плюет только в присутствии своих собратьев; когда мужчина плюет в присутствии женщин, когда рядом нет других мужчин, это может означать только одно: он нервничает из-за того, что хочет сказать что-то важное. Он сказал это: “Нет, губернатор, оле Джордж, он ни словом не обмолвился мне о том, планирует ли он баллотироваться или нет. Однако он сказал одну вещь. Он сказал, и я цитирую его, что мне лучше заняться этим бизнесом с маникюром. Это может подорвать мои шансы стать кандидатом на пост губернатора. Это действительно плохая новость, что Нейл разгуливает на свободе. Мне действительно нужно с ним немного поговорить.

Прервала Виридис. - Если вы пытаетесь заставить меня сказать вам, где он прячется, боюсь, я знаю об этом не больше вашего.

Судья изучал ее, чтобы определить, говорит ли она правду. “Я просто хочу поговорить с ним”, - сказал он. “Я не желаю ему ни малейшего вреда. На самом деле, если я смогу выдвинуть свою кандидатуру на пост губернатора, одна из первых вещей, которые я намерен сделать, - это полностью помиловать его ”. Женщины обменялись скептическими взглядами. “Все, что я хочу сделать, - продолжал судья Виллайнс, - это поговорить с ним и сказать ему, что я никоим образом не был связан с теми людьми, которые, по его мнению, подставили его”.

Виридис рассмеялась. -Ты,” сказала она. “Вы судили его, признали виновным и приговорили к электрическому стулу. Вы отказались рекомендовать губернатору Хейсу повторный судебный процесс. Вы отказались подписать петицию вместе с шестью тысячами других жителей округа Ньютон, которые верят, что Нейл невиновен”.

Судья поднял руки, как будто она осыпала его градом ударов по голове. “Эй, леди!” - взмолился он. “Все, что я делал, было моим долгом как суда! Суд совершает ошибки! Разве вы не знаете? Суд может выслушать только доказательства и присяжных, и что присяжные из двенадцати честных людей осудили Нейла, а не меня, и я просто должен был вынести приговор, предписанный законом, и за это проголосовали присяжные!”

“ Я слышала, ты признался, что совершил ошибку? - Спросила Виридис.

“ Думаю, что да! Думаю, что да! Каждый совершает ошибки, и я здесь, чтобы сказать вам, что если бы мне пришлось делать это снова, я бы нашел какой-нибудь способ, которым суд мог бы освободить его от ответственности! Это все, что я хочу ему сказать! Если ты просто скажешь мне, где он, я приползу к нему на коленях и попрошу прощения!”

Голос судьи звучал так, словно он вот-вот сломается. Виридис почти посочувствовала ему. “Ты действительно веришь, что я знаю, где он?” - спросила она, и когда он кивнул, добавила: “Что ж, позволь мне сказать тебе: если бы я знала, где он, я была бы там прямо сейчас, а не здесь, слушая тебя!”

- Ты правда не знаешь? - спросил он.

“Он мог быть мертв, насколько я знаю!” - сказала она, наконец признавшись в этом самой себе, и заплакала.

Судье стало не по себе, он встал и собрался уходить. “Ну, если он появится, я просто хочу, чтобы ты знала, что это пойдет ему на пользу, и ты, если ты не против, позволь мне перекинуться с ним парой слов, прежде чем он совершит что-нибудь опрометчивое”.

Поскольку Виридис не могла ответить, старуха заговорила за нее: “Мы передадим ему то, что ты сказала”.


В последние дни июня "Stay More" входит в неторопливый ритм, который сохранится на протяжении всего июля и августа: дождей, правда, не очень частых, достаточно, чтобы осела пыль и сохранилась зелень; работы достаточно, чтобы все не бездельничали, но недостаточно, чтобы помешать наслаждаться тем, для чего в основном и предназначалось лето: небрежным созерцанием неумолимого течения времени. Лето - время выдержки. Слишком жарко, чтобы наслаждаться жизнью, но слишком зелено, чтобы этого не делать. А зеленый - это круто. Только цвет поддерживал нас и был повсюду вокруг нас, во всех мыслимых оттенках.

Мужчины сидели на крыльце магазина и пытались найти тему для разговора из случайных приходов и уходов Виридис и о том, будет ли когда-нибудь еще приезд Нейла. Через некоторое время казалось, что даже эта крупа иссякла, и никто не заговаривал ни о Виридис, ни о Нейле, ни о ком другом. Даже двое помощников шерифа, следивших за магазином Тилберта Джеррама, казалось, заскучали и оказались ни при чем, и один из них, по крайней мере, набрался смелости спуститься в магазин Инглдью и посидеть с другими мужчинами, строгать, жевать, сплевывать, хмыкать, харкать, кашлять, сплевывать, строгать, прогонять собаку с крыльца и смотреть, как мимо проходит мир. Депутат признался, что он, конечно, хотел бы вернуться домой. Никто из мужчин "Останься еще" не спросил его, почему он просто не сделал этого; они знали, что у него есть оплачиваемая работа, которую он обязан выполнять, какой бы она ни была, присматривать за этой леди, и ему просто придется делать это до тех пор, пока шериф Сноу или кто-то еще не скажет ему, что он может уволиться.

Помощники шерифа отказались от попыток следовать за Виридис к месту назначения во время ее ежедневных поездок. Им не нужно было ни перед кем извиняться за то, что их лошади не созданы для прыжков, как Розабоун. Они видели, как эта кобыла перепрыгнула ручей Банти в том месте, где от одной стороны до другой было, должно быть, футов двадцать. Итак, вы когда-нибудь знали поблизости лошадь или кобылу, способную на подобное? Нет, бесполезно было пытаться выяснить, куда отправилась та леди. Если Нейл действительно вернулся и прятался там, куда ушла леди, то найти его было просто невозможно.

Но я знала, что он не вернулся, даже если Виридис не держала меня в курсе своих успехов или их отсутствия. Каждый день, когда я шел к своему собственному маленькому водопаду, чтобы принять ванну после работы в саду, я замечал, что стебель коровяка все еще согнут. Раузер всегда ходил со мной, но, как я уже сказал, я носил с собой винтовку 22-го калибра в качестве дополнительной меры предосторожности, а также на случай, если увижу жирную белку или куропатку, созревшую для тушения. Иногда я брала по одной, и у нас на столе было немного разнообразия, чтобы заменить свинину, которая обычно была нашим единственным спасением от диеты из зелени: при каждом приеме пищи, кроме завтрака, у нас был шпинат, ботва репы, дикий поке, бараньи четвертинки или какая-нибудь другая зелень. Я всегда любила зелень, которую готовила не слишком долго, если удавалось уговорить маму снять кастрюлю с плиты до того, как она подрумянится, но даже самая вкусная каша из зелени сама по себе надоедала и была значительно улучшена небольшим количеством свежей твари, которую я иногда подстреливала.

Положение Сета Чисма ухудшилось. В наши дни, если бы он был еще жив, его бы отвезли на машине скорой помощи в больницу и поместили в отделение интенсивной терапии, но тогда никто никогда не слышал о машине скорой помощи, и хотя в Харрисоне, в тридцати милях отсюда, было что-то вроде больницы, это была поездка на целый день по такой ужасной дороге, что ты умер бы, если бы не твоя болезнь, и когда ты добирался туда, кровать ничем не отличалась от той, что была у тебя дома. Итак, Сет Чисм лежал, умирая, в своей постели, и все, что Док Суэйн мог сделать, это послать Вэймона Чисма к Харрисону, чтобы тот привез рецепт на какое-нибудь сердечное лекарство, которого у Дока не было с собой и которое нельзя было купить в том, что считалось аптекой в Джаспере.

Уэймон нанял одну из лучших лошадей Уиллиса Инглдью, чтобы тот поехал в Харрисон за сердечным лекарством. Он надеялся выехать достаточно рано и скакать достаточно усердно, чтобы вернуться в тот же день, и он уже ушел, когда я была на своем садовом участке перед восходом солнца. Я принял ванну, и на обратном пути от моего маленького водопада я заметил толстую рыжую белку, сидевшую на ветке дерева, и подстрелил ее первым выстрелом из своего 22-го калибра, и Раузер подобрал ее для меня, и я пообещал ему кости из кастрюли с тушеным мясом в тот вечер. Я заметил, что коровяк по кличке Гвоздь все еще склонился к земле, и я некоторое время стоял и разговаривал с ним, но он даже не дергался. Затем, когда я возвращался к дому, еще недостаточно близко к нему, чтобы хорошо видеть дорогу, я увидел проходящих мимо Виридис и Розабон; я мог сказать, что это были они, по поступи кобылы. Они просто шли рысью, а не бежали.

Едва они скрылись из виду, как появился еще один всадник. Сначала я подумал, что это просто один из тех помощников шерифа. Но я достаточно часто видел их обоих и их лошадей, чтобы понять, даже на расстоянии, что это не кто-то из них. Проблема была в том, что я был достаточно близко к дому и теперь бежал, пытаясь подобраться поближе, чтобы сказать, что это не помощник шерифа, но недостаточно близко, чтобы узнать мужчину.

Добравшись до дома, я бросила свою белку в горшок и накрыла его крышкой, затем продолжила бежать за ними, а Раузер следовал за мной по пятам, и мне пришлось утихомирить его, когда он начал лаять, потому что он почувствовал мое возбуждение. Это был подъем в гору, и я не мог бежать достаточно быстро, чтобы поспевать за ними. Я понял, что все еще держу пистолет 22-го калибра в одной руке, и у меня возникло искушение оставить его, чтобы бежать быстрее, но что-то заставило меня ухватиться за него.

Я не видел ни Виридис, ни всадника, пока, намного позже, не добрался до овечьих пастбищ Найла Чисма и не смог разглядеть фигуры Виридис и Розабоун, исчезающие в дальнем углу, где верхнее пастбище переходило в лесную тропу. Я знал, что Виридис всегда ждала там, как и в первый раз, когда мы пошли туда вместе, чтобы убедиться, что за ней никто не следит. Но теперь мужчина, который преследовал ее, исчез или прятался, и я не видел его снова до тех пор, пока через несколько мгновений после того, как Виридис скрылась в лесу; затем он и его лошадь выскочили из-за деревьев на южном конце овечьего пастбища и галопом помчались через пастбище, направляясь к тому дальнему углу, куда она скрылась.

На какое-то чудесное долгое мгновение мне показалось, что это Нейл. Я задавался вопросом, где он раздобыл такую большую прекрасную лошадь, но он мог украсть ее где-нибудь во время своих путешествий из Литл-Рока, чтобы остаться подольше. И все же я знал, что мой стебель коровяка не солгал бы мне. Это не мог быть Нейл. Мне вспомнилось то время, июнь назад, больше года назад, когда я был в театре с Ринди и увидел человека далеко внизу, на поле, человека, который, как все пытались заставить меня сказать, был Гвоздем, но это был не Гвоздь, это был человек, который на самом деле напал на Ринди: это был Салл. Был ли это тоже Сулл? Он был слишком далеко, чтобы я мог сказать, но я был полон решимости выяснить это, и я остановился, переводя дыхание, всего на минуту, прежде чем возобновить свой подъем через заросшее сорняками овечье пастбище к незаметному входу в лес, где сейчас мужчина и его лошадь исчезли в погоне за Виридис.

К тому времени, когда мы с Раузером сами добрались до входа в лес, мы были далеко позади них. Если мужчина следил за Виридис, он наверняка уже догнал ее. Если он просто пытался выяснить местонахождение убежища, которое она посещала ежедневно, он уже нашел его. Если он намеревался причинить ей какой-то вред, изнасиловать ее, даже убить, то был на верном пути к этому. Как только я добрался до лесной тропы, и она немного выровнялась, и я смог бежать быстрее, я снова пустился бежать, и по мере углубления в лес я бежал до тех пор, пока мне не показалось, что мое сердце разорвется или легкие разорвутся.

Я споткнулся о корень и полетел: я был в воздухе, и моя винтовка выскользнула у меня из рук и пролетела дальше, чем я успел, прежде чем я рухнул на землю, и из меня вышибло весь воздух, и мое платье разорвалось и испачкалось, и я мог только лежать там, скуля, некоторое время, пока воздух не вернулся в мои легкие, и я смог согнуться, и опуститься на колени, и снова поджать под себя ноги, а затем, превозмогая боль, встать. Я ничего не сломал. Я нашел свою винтовку в куче старых листьев, почти скрытую. Я побежал дальше, глядя под ноги.

Мне еще предстояло пройти несколько шагов, чтобы добраться до долины водопада, когда я увидел лошадь. Это была лошадь мужчины, но его самого не было в седле, и лошадь просто стояла там, не привязанная. Внезапно я остановился, думая, что мужчина должен быть рядом. Мое сердце и так стучало в ушах от бега; теперь оно стучало сильнее от испуга. Я поднял винтовку и держал ее наготове. Я согнул палец на спусковом крючке. Но я не сжимал его. В этом я уверен.

И я почти уверен, что винтовка не была заряжена. Это был дешевый однозарядный пистолет 22-го калибра, и я не помню, чтобы вставлял в него еще одну пулю после того, как убил ту белку. Но в последующие часы и дни я спрашивал себя: возможно ли вообще, что в волнении и рассеянности я перезарядил ружье, а потом, когда я споткнулся об этот корень и винтовка выпала у меня из рук, она упала на землю и выстрелила сама? Могло ли это быть? Я так сильно ударился о землю, что, возможно, не услышал выстрела из винтовки. Могло ли оно по чистой случайности попасть в эту кучу листьев, заостренную таким образом, что случайно выпущенная пуля пролетела сотни ярдов по густому лесу и попала человеку в затылок?

Потому что его ударили в затылок. Позже Док Суэйн заявил, что это была пуля 22-го калибра. Стреляли не из револьвера "Смит" и Вессон, который был у Виридис, а из винтовки 22-го калибра, такой же, как у меня.

В моей долгой жизни было несколько раз, когда я совсем не был уверен, что именно происходит со мной или что я делаю, но если, как я предполагал, моя винтовка не выстрелила сама по себе, вылетев из моих рук, эта пуля была выпущена не из моей винтовки. Я знаю это!

И все же он был там. Я нашел его возле лошади, лежащим лицом вверх, я знал, что он уже мертв. Я не прикасалась к нему, я просто смотрела на него.

А потом я сказала его мертвому телу то, что могла бы сказать убийца: “Что ж, Сулл Джеррам, ты никогда не причинишь вреда ни одной живой душе”.

OceanofPDF.com


Вкл

-Тыэтого не делал.

Она не проехала верхом на Розабоне весь путь до водопадной долины и поэтому не знала, добрался ли наконец Нейл и трогали ли содержимое пещеры. Услышав ружейный выстрел, она натянула поводья Розабоун и ждала, прислушиваясь, долгое пугающее мгновение, затем повернулась в направлении звука, даже не зная, кто стрелял из ружья. Она проехала не очень далеко назад, когда наткнулась на странную сцену: мертвый мужчина лежал на земле рядом со своей лошадью, над ним стояла девушка с винтовкой. “Ты этого не делала”, - сказала она девушке.

“Э-э-э, конечно, нет”, - сказал я ей.

Виридис спрыгнула со спины Розабоун и внимательно вгляделась в лицо Сулла Джеррама: глаза были крепко зажмурены, словно от боли, рот сжат, уродливое лицо исказила последняя гримаса. Ей пришлось осторожно повернуть лицо в сторону, чтобы найти пулевое отверстие: сразу за правым ухом, у основания черепа. Я не понимаю, как пуля 22-го калибра, выпущенная с такого расстояния, могла пробить голову такого толстощекого человека. Но это произошло. За исключением того, что в тот момент я не знал, что это была пуля 22-го калибра. И он был мертв настолько, насколько это возможно в этом мире. Виридис приложила ухо к его груди и послушала сердцебиение, но покачала головой. Она пощупала его пульс, но не нашла его. “Он мертв”, - сказала она мне, как будто я нуждался в этом сообщении.

- Он следил за тобой, - сказал я ей, как будто знал что-то, чего не знала она.

“И вы следили за ним?” - спросила она, а затем указала на мою винтовку. “Могу я это увидеть?”

Я протянул ей свою винтовку. Она осмотрела ее, понюхала, заглянула в патронник, где лежала стреляная гильза. - Я убил белку, - сказал я.

Она бросила на меня странный взгляд, которого я у нее раньше не видел. “Где белка?” спросила она.

Я попытался объяснить. Я сказал, что белку убили некоторое время назад, и теперь она находилась в горшке на крыльце моего дома. Я не перезаряжал ружье, а просто носил его с собой, полагаю, в нем все еще оставалась стреляная гильза от пули, убившей белку. Я уверен, что стрелял в Сулла Джеррама не из него. Как бы мне этого ни хотелось. Черт возьми, я даже не знал, что это был он, пока не нашел его мертвым. Я клянусь. “Ты мне не веришь?” - Взмолился я.

“Я хочу тебе верить”, - сказала она и начала оглядывать лес со всех сторон от нас. “Но кто еще это мог быть? Если только ...” Она так пристально смотрела в лес, что я подумала, что она, должно быть, смотрит прямо на него, и я тоже посмотрела в том направлении, но никого не увидела. - ГВОЗДЬ? - крикнула она.

Я действительно надеялась, что он был там. Несмотря на мой коровяк, который никогда не лжет, я надеялся, что он был там, чтобы он мог взять на себя заслугу или вину за то, что застрелил Сулла Джеррама, и чтобы мы все могли жить долго и счастливо. Пришло время ему прийти. Но он не пришел. Лес был темно-зеленым и тихим.

Наконец она сказала: “Что ж, я думаю, мы должны кому-нибудь рассказать об этом”.

Я предложил: “Я мог бы сбегать домой и принести лопату Поу, и мы могли бы просто похоронить его прямо здесь, и никто бы об этом не узнал”.

Она снова странно посмотрела на меня. “ И его лошадь тоже похоронила? Нет, рано или поздно они его найдут. Нам лучше сообщить об этом. Кому я должен сообщить об этом?”

Мы обсудили это и решили, что лучше всего рассказать Доку Суэйну. Но пока мы отправлялись за ним, мы не могли просто оставить тело и лошадь на растерзание волкам или канюкам. Одному из нас придется стоять на страже, пока не прибудет док Суэйн.

- Ты умеешь ездить верхом на Розабоне? - спросила она.

“ Конечно, но она знает тебя лучше. Ты иди, а я останусь с телом.

- Ты не испугаешься?

- Немного, но я справлюсь.

“Хорошо, мы вернемся, как только сможем”. Она взобралась на Розабоун и развернула ее, чтобы уйти. - Ты будешь здесь, когда я вернусь? - неуверенно спросила она.

Я кивнул, и она ушла. Ей не потребуется и получаса, чтобы сбегать в деревню, и если Док Суэйн не будет слишком занят, он оседлает свою лошадь и вернется к ней в течение часа. Но это должен был быть самый долгий час, который я когда-либо проводил. Моей первой мыслью, когда я остался наедине с трупом Сулла Джеррама, было, что тот, кто его убил, возможно, все еще прячется в лесу и стреляет в меня. Моей второй мыслью, когда подозрения начали подкрадываться ко мне, было то, что, возможно, я был убийцей и мне некого было бояться, кроме самого себя.

Раузер составил мне хорошую компанию и никуда не отлучался.

Я никогда раньше не видел мертвого тела, не говоря уже о том, чтобы быть с ним наедине.

Это было хуже, чем оказаться ночью одному на кладбище: по крайней мере, тела там все прикрыты, так что их не видно.

Я подумал о том, чтобы перезарядить винтовку для защиты, но решил, что лучше оставить все как есть.

Я попробовал то, что пробовала Виридис: я позвал: “ГВОЗДЬ?” - и услышал, как мой голос эхом разносится по долине, но ответа не получил.

Если бы я не убивал Салла, и Нейла нигде поблизости не было, кто бы это сделал? Вэймон Чисм? Но Уэймон ушел к Харрисону, или должен был уйти.

Я начал беспокоиться о чем-то другом, о чем-то важном: док Суэйн обнаружит этот лес, это предполагаемое укрытие, и если он вызовет сюда полицию, они могут даже подняться дальше по холлеру и обнаружить водопад и пещеры. Какой от него был бы прок в качестве тайника, если бы все знали о нем?

Или, может быть, это место никогда не понадобилось бы в качестве тайника. Может быть, Нейл вообще не собирался приходить.

Когда этот долгий час подошел к концу, а утро уже давно миновало, вернулась Виридис. С ней на лошадях были еще двое мужчин, ни один из них не был помощником шерифа. Одним из них был Док Суэйн. Другим был его отец, старый Алонсо Суэйн, который, как я понял, все еще оставался нашим мировым судьей, каким был много лет. Старший док Суэйн, который передал свою практику своему сыну Колвину через несколько лет после того, как сын получил медицинскую степень в колледже Сент-Луиса по почте, также все еще был заместителем коронера округа Ньютон. Таким образом, он мог бы выполнять здесь несколько функций.

Младший Док Суэйн помог старшему спуститься с лошади. Оба мужчины сначала вежливо поздоровались со мной: “Привет, Лата”, а затем начали осматривать труп. У Дока был с собой блокнот, и он сделал кое-какие пометки и нарисовал пару диаграмм, показывающих, где лежало тело по отношению к окружавшим его деревьям, а затем он взял острую палку и очертил контуры тела Салла в грязи, а затем они с отцом подняли труп и перекинули его через седло лошади Салла, как мешок с мукой.

Мы, Борны, никогда не могли позволить себе доктора Алонсо Суэйна, а док Плаурайт всегда был нашим врачом, так что пожилой мужчина знал меня не слишком хорошо. Теперь он посмотрел на меня и первое, что спросил, было: “Сколько тебе лет, девочка?”

Конечно, он не принимал у меня роды. Это сделала акушерка, даже без помощи дока Плоурайта. - Скоро будет четырнадцать, - сказал я.

“ Ты хочешь, чтобы я расспросил тебя там, в этом лесу, или хочешь пойти перекусить, а потом прийти ко мне в офис? Он спросил это по-доброму, и я оценил это.

“Я не слушаю”, - сказал я. “С таким же успехом можно сделать это здесь”.

“ Я все равно поужинал, - объявил он, “ и Колвин тоже. Но вы, леди, наверное, проголодались.

Мне было польщено, что он назвал меня леди, без всякой снисходительности, которую можно услышать в слове “маленькая леди”. - Я могу воздержаться от еды, пока ты не закончишь со своими вопросами, - заявила я.

“ Ладно, ” сказал он и жестом пригласил нас сесть рядом на поваленный ствол дерева. “ Ну, номер один. Была бы у вас какая-нибудь причина убить этого человека?

Я рассмеялся. - Ты знаешь кого-нибудь, кто бы этого не сделал?

- Пожалуйста, просто отвечайте на вопросы, мисс, - сказал он.

“Конечно”, - сказал я. “У меня было множество причин убить его. Он изнасиловал мою лучшую подругу. Он отправил хорошего человека в тюрьму и чуть не посадил на летрический стул. Он следил за этой леди, Виридис, и Бог знает, что он намеревался с ней сделать. Конечно, у меня были всевозможные причины убить его, и я хотел бы, чтобы они у меня были. Я действительно хотел бы, чтобы это сделал я. Но это было не так. Я этого не делал.

“ Как ты думаешь, кто еще это мог быть? - спросил старый Док Суэйн.

“ Это мог быть любой мужчина ... или женщина ... или ребенок, достаточно взрослый, чтобы держать винтовку. Любой, кто знал Сулла Джеррама и знал, каким он был и что делал ”. Я указал на грудь старого доктора. - С таким же успехом это мог быть ты.”

Это его не взволновало. Он усмехнулся, взглянул на своего сына и сказал: “Она совершенно права насчет этого. Или ты, любой из них, Колвин.

“Разве я этого не знаю?” - признался молодой Док Суэйн. “Но спросите ее, откуда у нее этот ваш Винчестер”. Он поднял пистолет 22- го калибра.

“Ну?” - обратился ко мне мужчина постарше.

“Я купил это по почте в ”Сирс, Робак“, - честно заявил я и добавил: ”Четыре доллара двадцать пять центов плюс почтовые расходы".

“ Откуда у тебя деньги? - спросил он. В вопросе содержался намек, который мне не понравился: Борны были слишком бедны, чтобы позволить себе Дока Суэйна, слишком бедны, чтобы купить своей младшей дочери охотничью винтовку.

“Там же, где ты получил свой”, - сказал я. “Честный труд”.

Старый доктор ухмыльнулся, и на мгновение я подумал, что он спросит меня, что это за честный труд, и я был готов ответить и на этот вопрос, но он перевел вопрос в другое русло: “Вы сказали, что Сулл ... покойный…был последователем этой леди. Откуда вы знаете, что он был последователем ее?

Итак, я начал с самого начала: как я увидел человека на лошади, скачущего за Виридис, и как я последовал за ними, и все, что произошло, включая то, что я споткнулся, упал и уронил винтовку. “Я покажу вам, где это было”, - предложил я и повел их обратно через лес к тому месту, где я бежал, и я указал им на корень, который зацепил мою ногу и отправил меня в полет, и я показал им кучу старых листьев, куда упало мое ружье. Младший Док Суэйн измерил расстояние от этого места до того, где лежал мертвый Сулл Джеррам.

“Хм”, - сказал старый Док Суэйн. “Тем не менее, у тебя в винтовке пустой патрон”.

Поэтому я рассказал им и о белке.

“ Что ты сделал с белкой? - Спросил старый Док Суэйн.

- Я поставила его в горшок на крыльце, - объявила я, не обращая внимания на аллитерацию.

“Я думаю, нам лучше пойти посмотреть, там ли он еще”, - заявил старый доктор / j.p. /коронер.

Мы покинули тот лес. Насколько я знаю, два доктора Суэйна так и не вернулись дальше долины, где был водопад. Они так и не узнали о тайнике и месте для свиданий, которое все еще ждало Виридис и Нейла, чтобы воспользоваться им, если он когда-нибудь появится. Они расспросили Виридис о том, что она делала, куда направлялась, когда Салл преследовал ее, и они проверили, чтобы убедиться, что ее "Смит энд Вессон" был 38-го калибра, а не 22-го, и, если уж на то пошло, в последнее время из него не стреляли. Но она никогда ничего не говорила о том, куда направлялась к водопаду, который находился за пределами видимости и слышимости того места, где Сулл Джеррам упал замертво.

И эта старая белка все еще была в том старом горшке, где я ее оставил. Я подумал, что мне очень повезло, что Раузер поехал со мной; если бы я оставил его дома, он бы снял крышку с кастрюли и поймал белку. Но она была в кастрюле. Младший Док Суэйн взял свой перочинный нож, извлек пулю и сравнил ее со стреляной гильзой из моей винтовки, посмотрел своему отцу в глаза и кивнул. Старый доктор сказал: “Ну, Лата, похоже, ты больше не подозреваемый. Я не думаю, что нам даже нужно говорить шерфу, что ты когда-либо был подозреваемым. Мы просто скажем, что вы были тем, кто обнаружил тело, и шерф, возможно, тоже захочет задать вам несколько вопросов, но вы просто говорите правду, за исключением того, что вам не нужно ничего говорить о том, что у вас не было винтовки. Нет необходимости делать это”.

Меня больше не приглашали ехать с ними. Виридис так и сделала; она поехала с Розабоун вместе с ними, а тело Сулла перекинула через седло его лошади в деревню и сказала, что увидится со мной позже. Мои родители умирали от нетерпения, чтобы я рассказал им все, что я и сделал. Почти все.

На ужин у нас была тушеная белка с клецками, с зеленью и свежим печеньем, и хотя одной жирной белкой не накормишь пятерых человек, это было лучшее блюдо, которое я когда-либо мог вспомнить.

Еще до наступления темноты все в Stay More знали, что Сулл Джеррам мертв, мертв, мертв, поэтому было решено устроить что-то вроде празднования и вечеринки. Придурки из "Стэй" устроили большой кадриль перед зданием школы, и к тому же это была среда. Никто не мог вспомнить, когда у них когда-либо был кадриль, который не был бы в субботу или, по крайней мере, в пятницу. Кадриль в среду вечером была действительно особенным событием, и хотя никто прямо не сказал, что это проводится в честь кончины Сулла Джеррама, все знали, что это было причиной этого, и Лютер Чисм появился с целым бочонком Chism's Dew частного производства, и даже некоторые дамы попробовали его. Я сам попробовал это на вкус. Старый Айзек Инглдью, скрипач-чемпион страны, достал свой инструмент, вытер с него пыль и дал одно из последних выступлений, которое, насколько кто-либо мог вспомнить, когда-либо слышал от него.

Среди гуляк и танцоров были Ринди Уиттер и ее новый кавалер, молодой водитель Вирдж Таттл, который все еще не вернулся в Петтигрю, но, похоже, переехал к Уиттерам. Ринди была так занята встречами с ним, что делала это постоянно, почти постоянно, что у меня так и не представилось возможности возобновить нашу дружбу. Но я сам был слишком занят, чтобы обращать на это внимание.

Уэймон Чисм все еще не вернулся от Харрисона с лекарством, но пока кадриль была в разгаре, довольно далеко за полночь, он прискакал верхом; он привез лекарство, и Док Суэйн-младший прямо сейчас был дома и давал его Сету, который уже изрядно приободрился после известия о кончине Салла. Теперь Уэймон был готов сам присоединиться к празднованию.

Но те два помощника шерифа, которые участвовали в кадрильном танце вместе со всеми остальными и получили свою долю чизмовой росы, сказали Уэймону, что он арестован. Несмотря на его алиби в связи с посещением Харрисона, несмотря на доказательства в виде лекарства, которое он там получил, он по-прежнему оставался подозреваемым номер один в убийстве, и у помощников шерифа были инструкции от Дастера Сноу задержать его. Бедняга Уэймон провел ночь в Джасперской тюрьме. Празднование кадриля закончилось примерно в то время, когда его забрали.

Обычно, когда на кадриле пили виски, вечеринка заканчивалась, когда кто-нибудь из мужчин напивался настолько, что затевал драку. На этот раз не было никакой драки, просто большой спор: не менее шести разных мужчин, все они были в состоянии алкогольного опьянения, каждый утверждал, что он застрелил Сулла Джеррама. Но никто не удостоил этой чести ни одного из них.

И это был конец июня. На следующее утро наступил июль. Жарко и влажно, но божественно, потому что худшего человека, который когда-либо приезжал из Стэй Мор, больше не было среди живых. Люди говорили, что не позволят похоронить Сулла Джеррама на кладбище Стэй Мор. Тилберт Джеррам, его ближайший родственник в городе, сказал, что, по его мнению, Салл был бы так же счастлив быть похороненным в Джаспере, так что именно там его и собирались похоронить, а Ирен, которая все еще была его законной женой, дала понять, что не планирует присутствовать на похоронах, которые они собирались ему устроить.

В то же июльское утро было жарко, и от моих трудов в саду я взмок от пота. Мне так хотелось умыться у моего маленького водопада, что что-то по пути едва привлекло мое внимание, и мне пришлось обернуться и посмотреть еще раз, чтобы убедиться: согнутый стебель коровяка, который я назвала в честь Гвоздя, стоял гордый и высокий.

OceanofPDF.com


ВЫКЛ

He дошел до того, что больше не надеялся добраться до противоположного берега. Стремительное течение Арканзаса оказалось большим, чем он ожидал или с чем мог бороться. Через минуту после погружения с южного берега, со связанными вместе ботинками, обернутыми вокруг шеи, у него случился сильный спазм в левой икре, и ему пришлось прекратить плавание и попытаться снять судорогу: несколько повторений подтягивания ноги и сгибания пальцев ног назад, а затем вытягивания ноги прямо, наконец, сняли судорогу с левой икры, но затем судорога в правой ноге остановила его, и, работая с этой ногой, он заметил, что бревно быстро приближается к нему, почти настигло его, прежде чем он увидел это, и дико забился, чтобы убраться с его пути , как раз в самый последний момент, или, возможно, недостаточно скоро: зазубренная ветка бревна царапнула его по бедру и глубоко врезалась в кожу.

Он даже не дошел до середины переправы через узкую реку, как начал сомневаться, сможет ли он это сделать. Каждый раз, когда он останавливался, чтобы перевести дух или перевернуться и поплыть на спине для облегчения, он ловил себя на том, что уворачивается от бревна или ветки, или его закручивает и затягивает в водоворот. Однажды, когда он вынырнул, дезориентированный, после борьбы с засасывающим водоворотом, он проплыл значительное расстояние обратно к более близкому южному берегу, прежде чем осознал свою ошибку, и у него возникло искушение продолжить движение в том направлении.

Но он повернул вспять и продолжал плыть, хотя и понимал, что течение унесло его далеко за узкую переправу, на расширяющееся пространство поймы. Он чередовал гребки брассом, на спине и вбок, особенно последний раз, когда на него накатывала волна течения и ему нужно было продолжать смотреть, куда он плывет. Он достиг того, что казалось серединой расширившейся реки, за которой не было пути назад, прежде чем понял, что у него просто не осталось энергии, не было сил, что месяцы заточения без физических упражнений сделали его совершенно не в форме для такого марафона. К тому времени было уже слишком поздно. На середине расширенного канала течение все еще было таким сильным, что он перестал предпринимать более чем слабые попытки перебраться через него, на самом деле не добившись никакого прогресса, но продолжая размахивать руками над головой, просто чтобы не отдаться реке.

Наконец у него не осталось иного выбора, кроме как ухватиться за следующее большое бревно, проплывавшее мимо, и долго цепляться за него, пока оно несло его вниз по течению. Он хотел держаться за это бревно вечно, или пока оно не доставит его в Новый Орлеан, или куда бы оно ни направлялось. Но он знал, что рано или поздно оно достигнет Литл-Рока, места, которое он никогда больше не хотел видеть, поэтому он отпустил бревно и продолжил плыть к невероятно далекому северному берегу. Короткая передышка, когда он цеплялся за бревно, восстановила его силы настолько, что он мог плыть мощными гребками.

Если бы только он был в состоянии продолжать в том же духе. Но когда северный берег, казалось, приблизился и он почувствовал, что все его мышцы слабеют, он взмахнул правой рукой над головой с такой отчаянной энергией, что плечо пронзила ужасная боль. Он закричал. Он знал, что это была не просто судорога или мышечный спазм; у него что-то вышло из строя. С тех пор он вообще не мог двигать правой рукой, и боль была всем, о чем он мог думать.

Левой рукой он греб еще несколько раз, чтобы удержаться на плаву, пока в пределах досягаемости не поплыло другое бревно, он ухватился за него левой рукой и повис на нем. Он не знал, как долго цеплялся за это бревно, не ощущая ничего, кроме ужасной боли в плече и потемневшего неба; должно быть, солнце уже село. Охваченный неистовой жаждой, он почти испытал искушение выпить коричневую воду, но не осмелился. Затем он очнулся от боли и заметил, что бревно находилось не в середине течения реки, а было подхвачено водоворотом, направлявшимся к излучине реки; его бревно направлялось к большому плоту из коряг. Он оттолкнулся от нее как раз перед тем, как она врезалась в кучу других бревен, но течение вихря было слишком бурным и сбивающим с толку, чтобы он мог бороться только одной рукой.

Должно быть, он потерял сознание — к счастью, ненадолго, — потому что перестал кричать от боли. Уже сгущались сумерки, когда он снова обрел мир и обнаружил свое положение: он был втиснут в груду обломков, вне воды, за исключением одной ноги и бесполезной правой руки. Он подтянулся и принял сидячее положение, из которого мог сориентироваться: он достиг северного берега! Или не сам берег, не суша с землей под ногами, а это огромное нагромождение бревен и сучьев, загнанных в изгиб берега. Он переползал от одного бревна к другому, пытаясь прижать мертвую руку к животу, пытаясь удержать равновесие другой рукой, скользя, падая, от бревна к бревну, пытаясь выпутаться из кучи кустарника. Это заняло много-много времени. Когда он, наконец, достиг твердой земли или песка и в изнеможении рухнул на него, была глубокая ночь, полная темнота, и он заснул.

Его разбудили комары. Тех, кто кусал его в правый бок или куда-нибудь ниже пояса, он прихлопывал здоровой левой рукой, но не мог прихлопнуть ни одного комара, садившегося на его левую руку или левый бок. Большую часть ночи он провел, сражаясь с комарами, слишком уставший, чтобы встать и отойти от берега реки.

Первые утренние лучи заставили его снова двигаться: наконец он отошел от реки, направился на север по песчаной отмели, перешел вброд водоворот за песчаной отмелью, взобрался на крутой глинистый берег и добрался до первых зарослей тополей, которые, казалось, приветствовали его песнями. Он утолил свою ужасную жажду, взяв горсть травы, чтобы стереть утреннюю росу с растений и камней, и выдавив капли в рот: так началась его практика делать что-либо только левой рукой. Но вскоре левая рука начала подводить его, когда он приблизился к первому человеческому жилищу и навстречу ему выбежала собака, нарушив тишину злобным лаем; правой рукой он потянулся за камнем, и жгучая боль напомнила ему, что он не может использовать эту руку; он переключился на левую руку и попытался бросить камень в собаку, но промахнулся так сильно, что сама собака, казалось, развеселилась и подошла еще ближе. Наконец он взял тяжелую палку и несколько раз ударил ею, пока собака не отступила. Инстинктивно повернув налево, на северо-запад, он пошел дальше, избегая встречи с собакой и ее хозяином, а также с тем, что осталось от поселения Нейл, штат Арканзас, как оно когда-то называлось.

Боль в плече не утихала, но он почти привык к ней. Тем не менее, это полностью отвлекло его от раны в бедре, пока он не расстегнул штаны, чтобы облегчиться, и, посмотрев вниз, не увидел массу свернувшейся крови у себя на бедре и ноге. Он понял, что ему нужно промыть рану, и следующее, что нужно было найти, даже перед тем, как поесть, была свежая вода, достаточно безопасная, чтобы промыть рану.

Он подошел к одной из заброшенных ферм к северо-западу от Нейла, в зарослях тополей и шиповника. Вряд ли это была усадьба: просто хижина, лачуга скваттера, явно давно заброшенная, хотя веревка на колодезном ведре не совсем истлела, а в самом ведре, даже проржавевшем насквозь, было достаточно воды, чтобы ее можно было набрать, осмотреть и найти достаточно чистой для промывания раны. Как только рана была очищена и снова начала кровоточить, он обнаружил, что она достаточно глубока, чтобы нуждаться в наложении швов. За оградой тополей он нашел то, что ему было нужно: тысячелистник, похожий на те, которыми он кормил своих овец, но дикий, листья которого он растирал, чтобы смазать рану и замедлить кровотечение; и обыкновенный подорожник, листья которого, растертые в кашицу, давали легкое вяжущее средство; и одинокую сосну лоболли, смолой которой он смазал одну из ран себе. “Мне это нужно больше, чем тебе”, - сказал он дереву, понимая, что это были первые слова, которые он произнес с тех пор, как приветствовал солнце предыдущим утром. Сосна ответила бы ему, если бы могла: она с радостью добавила бы немного своей смолы, чтобы продезинфицировать и защитить его открытую рану.

Затем он вернулся в хижину и поискал там что-нибудь, чтобы перевязать рану, но ткани не было, если не считать хрупких, грязных остатков занавески на одном окне. Внутри не было ничего, кроме искореженных останков железной кровати и нескольких выброшенных кухонных принадлежностей: помятого синего эмалированного тазика для мытья посуды, сломанной вилки, погнутого столового ножа. В одном углу на полу лежала небольшая кучка грецких орехов, все еще в шелухе, возможно, собранных белками или бурундуками, но Нейл не заметил поблизости орехового дерева. В дымоходе в одном конце комнаты был небольшой камин, и Нейл подумывал развести в нем огонь. Он подумывал о том, чтобы остаться ненадолго, дать ране затянуться и надеяться, что плечо перестанет болеть, поймать в силки какую-нибудь мелкую дичь для приготовления, воспользовавшись запасом колодезной воды. Ему не терпелось продолжить путь к дому, но он чувствовал необходимость прийти в себя после переправы через реку.

Ему нужно было высушить промокшие ботинки. Даже развязать шнурки, которые держали их у него на шее во время переправы через реку, было почти невозможно, используя только одну руку и зубы. У тополя, или восточного тополя, ветви легко ломаются ветром, а двор, окружавший хижину, был в изобилии завален дровами. Коричневые семена тополя покрыты пучками белых, хлопковидных волосков, отсюда и название тополя, и они, когда высыхают, дают хороший трут. Остаток утра он потратил на то, чтобы развести огонь: в камине он разложил пирамиду из тополевых прутьев и веток поверх пирамиды с растопкой: сучьев, коры и нескольких щепок от дерева, из которого была сделана сама хижина. Затем на очаге он аккуратно насыпал небольшую горку трута: сначала слой пуха из семян тополя, затем сверху немного пыли от древесных червей. Ему пришлось целый час бродить босиком по окрестностям, но избегая направления, где он встретил собаку, пока он не нашел небольшой кусочек кремня, не произраставший в этом месте, но смытый наводнением с какой-то возвышенности. Он отнес кремень обратно в хижину и прижал его правой ногой рядом с горкой трута, держа в левой руке столовый нож и ударяя по кремню до тех пор, пока из-за искр не показалась первая струйка дыма от трута, а затем опустился на колени, раздул искры в пламя и подтолкнул кучку трута под растопку. К полудню в его камине разгорелся огонь. Он вышел наружу, чтобы осмотреть поднимающийся из трубы дым: он не бросался в глаза. Ближайший сосед мог его и не заметить.

День был жаркий; ему не нужен был огонь, чтобы согреться, но весь день он подбрасывал в камин кучу углей, чтобы поджарить все, что удастся найти. На обед он очистил несколько грецких орехов от шелухи; все остальные были сушеными или гнилыми, но те, что были съедобными, пришлись ему по вкусу. Было много работы одной рукой раскалывать орехи под камнем и выковыривать из них мякоть.

На десерт было много дикой малины. Он старался не переедать и не вызвать у себя несварение желудка. Позже, в каюте, заметив осколок зеркала, все еще висевший на стене, он смахнул с него грязь и взглянул на себя: испуганный, но комичный, с красными кругами вокруг рта. Он даже не попытался смыть ее.

Он сам смастерил из ветки апельсина осейдж, или буа д'Арк, палку-копалку, универсальный заостренный инструмент для выкапывания корней или копания копьем: часть дня он провел, выкапывая кучу дикого лука, что замедлялось из-за того, что приходилось пользоваться палкой только одной рукой: это была скорее тычинка, чем копалка. Но он быстро освоил ловкость в обращении с ним, так что однажды, когда он наткнулся на кроличью нору как раз в тот момент, когда животное выбиралось наружу, почти рефлекторно он ударил его палкой-копалкой, достаточной, чтобы искалечить, а затем нанес смертельный удар, используя палку как дубинку. Он выпотрошил кролика, выпустив из него воздух и сжав внутренности ближе к середине, а затем поднял его высоко над головой здоровой левой рукой и с большой силой ударил им вниз и между ног, в результате чего внутренности были выброшены. Он сохранил сердце, печень и почки, поджарив их в камине, и приготовил на ужин из сырого и жареного лука с мясом кролика, запивая хорошей колодезной водой и еще одним десертом из дикой малины.

Но перед тем, как запечь кролика, он тщательно очистил и сохранил сухожилия от мышц, планируя в конечном итоге высушить их и скрутить из сухожилий тетиву для своего лука и стрел. Он был настроен очень оптимистично: надеялся, что каким-то образом сможет снова пользоваться своей правой рукой.

Сидя после ужина перед хижиной, наблюдая за заходом солнца, чувствуя себя свободным, в безопасности и довольным, и даже рыгнув несколько раз, он даже не услышал, как к нему подкралась собака, пока собака, та самая, с которой он столкнулся ранее, не оказалась в нескольких футах. Собака начала лаять, как будто загнала енота на дерево. Она не подошла ближе, в пределах досягаемости его палки-копалки, но продолжала лаять, пока мгновение спустя не появился ее владелец: мужчина с длинной бородой, лицо которого было скрыто мягкой фетровой шляпой, а в одной руке он сжимал двуствольное ружье.

Мужчина не поднял дробовик, чтобы направить его на Гвоздя, а держал его свободно на сгибе руки. Некоторое время он вопросительно смотрел на Нейла, прежде чем спросить: “Как тебя зовут?”

У Найла возникло искушение ответить честно, но он сделал паузу. Мог ли этот человек знать, что существует разыскиваемый беглый преступник по его имени? Был ли дом этого человека поблизости, в пределах досягаемости новостей о побеге? Если уж на то пошло, где он был? Нейл понятия не имел, кроме того, что это было недалеко от реки; дрейфующие бревна могли даже унести его за Литл-Рок. - Где я? - ответил он.

Два вопроса повисли в воздухе между ними, обменявшись, без ответа, на долгое мгновение. Они ответили одновременно, или мужчина просто опередил его на шаг? Нет, казалось, что оба ответа в форме этого одного слова были произнесены обоими мужчинами одновременно.

“Гвоздь”.

Затем они некоторое время просто смотрели друг на друга с еще большим осторожным удивлением, пока снова одновременно не произнесли: “Что?”

- Я тебя спрашиваю, как тебя зовут? - спросил мужчина.

“ И ты это сказал, не так ли? - Спросил Гвоздь.

“Зачем ты спросил меня, кто ты, если ты и так знал?” - спросил мужчина.

“ Что? Снова спросил Нейл. “ Ты все еще не сказал. Где я?

“Наиль”, - сказал мужчина. “Как тебя зовут?”

- Я не собираюсь называть тебе свою фамилию, пока ты не скажешь мне, где я нахожусь.

“ Я уже сделал. Тебе тоже нужно знать название штата? Откуда ты приплыл? Это здесь, в Арканзасе”.

“ Я знаю, что это Арканзас, - нетерпеливо сказал Нейл. - В какой его части?

“Наиль”, - повторил мужчина. “Мне не нужно знать твою фамилию. Как тебя называют?”

- Просто Нейл, - сказал Нейл.

“Совершенно верно”, - сказал мужчина.

И так продолжалось до тех пор, пока сначала до Нейлла, а затем и до мужчины не дошло, что они говорили о разных целях, каждый давая один и тот же ответ на свой вопрос. Именно Нейл, наконец, разобрался во всем настолько, чтобы спросить: “Ты хочешь сказать, что это место называется Нейл?”

“ То, что я говорил тебе последние десять минут, забудь. Не называй мне своего имени, если не хочешь. Я не слушаю.

- Меня зовут Нейл, - представился Нейл.

“ А? Теперь это фейк? Я думал, ты разыгрываешь меня. Мужчина изучил его более внимательно. - У тебя здесь есть родственники?

“ Насколько я знаю, нет, но вы никогда не узнаете, есть ли у него такое название. Это старое знакомое имя.

“Ты самый жалкий парень из всех, кого я встречал”, - сказал мужчина. “Что случилось с твоим хейдом?”

Найлу пришло в голову, что его бритая голова и лицо, измазанное малиновым соком, придавали ему либо травмированный, либо комичный вид, либо и то, и другое вместе. Его выцветшая и рваная рубашка и брюки из шамбре не выдали бы в нем каторжника; и теперь он был рад, что пребывание в камере смертников не потребовало от него носить нашивки, как от других каторжников. “У меня была чесотка”, - сказал он, потирая голову. А затем, проведя рукой по щеке: “И это не что иное, как ягодное пятно”.

Указав стволом пистолета в сторону дымохода, мужчина спросил: “У вас там далеко горит?”

Нейл кивнул и спросил: “Это место никому не принадлежит, не так ли?”

“Принадлежит мне”, - сказал мужчина. “Вы хотите это купить?”

- Не-а, я просто проездом, - сказал Нейл. - Я просто намеревался остаться на ночь или две.

“ Полагаю, вы заметили, что здесь нет кровати, - сказал мужчина. “ Но вы просто приходите ко мне. Недалеко от тебя.

- Я не хочу вас беспокоить, - сказал Нейл.

“ Никаких проблем, и у меня есть свободная кровать для компаньонки. Пошли.

Итак, Нейл пошел с этим человеком, сначала поворошив угли в камине и забрав его ботинки, которые к этому времени уже почти высохли. Когда Нейл надел их, с трудом используя только одну руку и не имея возможности завязать шнурки, мужчина заметил: “Вы переплыли реку, не так ли? Что случилось с твоей хорошей рукой?

- Наверное, я вывихнул плечо из сустава, - сказал Нейл.

Той ночью в хижине этого человека, которая была ненамного больше заброшенной хижины, в которой жил Нейл, но была в относительно хорошем состоянии, мужчина настоял на том, чтобы налить в жестяную кружку немного крепкого, обжигающего виски, который, будучи равным любому из своих предков в качестве знатока кукурузного ликера, закашлялся, подавился и отказался от второй порции, но мужчина сказал: “Тебе лучше проглотить все, что есть у твоих родственников, или ты умрешь, когда я вылечу твою руку”.

“ Ты раньше чинил руки? - Что? - с опаской спросил Нейл.

“ Раз или два, ” ответил мужчина. “ Пей. ” Нейл проглотил столько плохой выпивки, сколько смог протолкнуть в горло; в животе у него кружилось сильнее, чем в голове. Мужчина сказал: “Давай снимем эту рубашку”, затем расстегнул и снял ее с себя, как это мог бы сделать камердинер. Затем он спросил: “Ты готов? Лучше сделать еще один большой глоток.

Нейл осушил свою жестяную кружку с нарочитой скоростью, от которой у него и в голове, и в животе стало легче, в то время как мужчина ощупывал и тыкал в предплечье и плечо Найла, а затем, быстрее, чем Найл мог подумать, сделал странный, сложный двуручный захват вокруг верхней части его тела и сделал выпад, потянул и дернул.

Нейл закричал. Высота и громкость его мучительного рева удивили бы его самого, если бы он на мгновение не потерял сознание. Когда к нему вернулось сознание, и он все еще мог ощущать жгучую боль в плечевом суставе, он осознал слова этого человека: “Иисус! Я думаю, они могли слышать тебя всю обратную дорогу во время переполоха.

Наконец Нейл застонал и вздохнул, а затем спросил: “Где?”

“Большой дом”, - сказал мужчина. “Откуда вы пришли. Стены”.

Нейл посмотрел на мужчину и в то же мгновение обнаружил, что снова может двигать правой рукой, хотя и с болью. “Откуда ты знаешь?” - спросил он.

Мужчина поднял рубашку Нейла. - Раньше я сам носил такую.

- Ты тоже сбежал?

Мужчина кивнул. - Но еще до того, как они закончили ее строить.

Нейл провел ту ночь и еще три ночи с мужчиной, который так и не назвал ему своего имени. Нейл знал, что единственного человека, который когда-либо успешно сбежал из Тюрьмы и все еще находился на свободе, звали Маккейб, поэтому он предположил, что этим человеком был Маккейб, но никогда не спрашивал. Углям в камине, который Нейл так заботливо развел в другом доме, дали остыть. Мужчина хорошо накормил его: в один вечер - сомом, во второй - уткой, на третий - еще одним сомом, и опухоль на плече Гвоздя спала, пока он снова не смог пользоваться правой рукой. Они вместе ловили рыбу: сом, которого на третий ужин поймал Нейл, был настоящим чудовищем. Они не очень много разговаривали; они вели какую-то непринужденную беседу о ходе войны в Европе и небрежно обсуждали, должны ли Соединенные Штаты присоединиться к борьбе. Этот человек был профи, а не мошенником.

Но на четвертый день мужчина начал вспоминать Стены и задавать множество вопросов. “ Оле Бурделл все еще управляет этим заведением? он спросил, и Нейл рассказал ему, что случилось с Берделлом, и как пришел Т. Д. Йигер и занял его место, и что за человек был Йигер. В конце концов мужчина спросил: “Старый Толстый Гейб все еще работает в таре?”, и Нейл подробно рассказал о смерти Толстяка Гейба от рук Эрнеста Боденхаммера, про себя снова скорбя о судьбе Эрнеста. Но мужчина пришел в такой восторг от известия о смерти Толстяка Гейба, которого он ненавидел больше, чем кого-либо из людей, которых он когда-либо знал, что решил отпраздновать это событие и достал из какого-то тайника кварту настоящего бутылочного виски "Джеймс Э. Пеппер", которое он берег для особого случая или серьезной болезни, в зависимости от того, что наступит раньше, и двое мужчин быстро выпили всю бутылку и стали шумными. Своим дробовиком и с помощью собаки мужчина убил опоссума, и на четвертый ужин у них было замечательное блюдо из жареного опоссума, сладкого картофеля и горячих бисквитов, мясо было жирным, сытным и восхитительным.

На пятый день мужчина преподнес Наилю в дар другой дом. Мужчина указал на его преимущества, которые уже были очевидны для Найла: уединение, покой, приватность, изобилие рыбы и дичи и, чего бы это ни стоило, дружеское отношение и помощь мужчины. Почти с грустью Нейл объяснил, почему ему нужно было ехать домой, в округ Ньютон. По его словам, его ждала дама.

Мужчина сожалел, что не смог снабдить Найла огнестрельным оружием, поскольку у него был только один дробовик. Но он дал ему охотничий нож в ножнах, которые можно было прикрепить к поясу. И боту: флягу для воды, сделанную из козьей шкуры. А также небольшой моток бечевки, несколько спичек, два рыболовных крючка и, наконец, бумажный пакет с дюжиной бисквитов и несколькими кусочками мяса опоссума. - Хотел бы я, чтобы было что-нибудь, что я мог бы дать тебе взамен, - сказал Нейл.

Мужчина указал. - Как насчет той золотой штуковины у тебя на груди?

Нейл потрогал амулет в виде дерева, как будто хотел спрятать его. “ Не это. Это подарила мне та леди, о которой я говорил, и это все, что стояло между мной и тем, чтобы сойти с ума ”.

“Уол, поздоровайся с ней от меня”, - предложил мужчина, хлопнул его по спине и проводил до начала тропы, ведущей в Пламервилл. Он рассказал ему, как обойти Пламервилл с западной стороны и пересечь старую границу с индейцами, направляясь к равнинам северного округа Конвей.

На прощание Нейл сказал: “Если ты когда-нибудь окажешься в округе Ньютон, приезжай погостить к нам”.

Затем он последовал указаниям, которые дал ему этот человек, обогнув окраину Пламервилля так, чтобы его не увидела ни одна живая душа. Когда он добрался до путей железной дороги Айрон-Маунтин, тех самых, по которым Виридис, Ринди и Розабоун ехали по пути в Stay More just этим утром, у него возникло искушение дождаться поезда, на который он мог бы сесть, и доехать до Кларксвилля, но его опыт работы на Рок-Айлендской грузовой компании заставил его с подозрением относиться к поездам, а участок пути между Пламервиллем и Моррилтоном был слишком открытым, прямолинейным и незащищенным. Он направился на север от путей, затем пересек несколько невысоких холмов и ускорил шаг по равнине, ведущей в деревню Оверкап.

Его ботинки были не из лучших: промокшие во время переправы через реку, слишком быстро просушенные у камина, они сели и были слишком тесными, чтобы он мог ходить в них так быстро, как надеялся, и даже при этом покрылись волдырями.

В ту ночь он разбил лагерь на гребне холма с видом на Оверкап - так называется дуб, названный так потому, что оболочка, или чашечка, его желудя почти закрывает остальную часть желудя. Перекупка - это не обычный дуб, но их в изобилии произрастает вокруг деревни, названной в их честь. Из своего лагеря Нейл мог наблюдать, как загораются огни деревни, и поскольку он был слишком занят походом, чтобы остановиться и поохотиться, он решил подкрасться к окраине деревни и схватить курицу. Но это было бы воровством, даже если бы курица бегала на свободе, а не была заперта в чьем-то курятнике. Нейл никогда в жизни ничего не крал; он никогда не совершал никаких преступлений, если только вы не считаете преступлением его бутлегерство. И он не умирал с голоду; вчерашний ужин с Маккейбом все еще был свеж в его памяти, если не в желудке, и у него еще оставалось немного в бумажном пакете.

Он съел еще одно печенье Маккейба и прикончил опоссума, наблюдая за деревней, пока в ней один за другим не погасли огни, а затем лег на мягкую землю под крышкой и некоторое время смотрел на небо, усыпанное звездным светом. Начала всходить почти полная луна. Ночь была теплой, ясной и совершенно тихой, если не считать случайного отдаленного лая какой-нибудь собаки. Нейл впервые начал ощущать степень своей свободы: над головой был огромный звездный свод, света почти хватало, чтобы осветить этот огромный земной свод, который окружал его и в котором он был волен бродить или лежать неподвижно, как ему заблагорассудится, и сейчас он решил лежать неподвижно. Потом он заснул.

На следующее утро, съев на завтрак еще два печенья Маккейба, он спустился с гребня и стал искать подходящее место, чтобы незаметно обогнуть деревню и выйти на тропу, ведущую к Солгохачии, его следующему ориентиру. Конечно, он не знал названия Оверкапа и не захотел узнать название Солгохачии, но это были две деревни, которые я нашел на топографических картах, которые использовал, чтобы проследить его вероятный маршрут. Ни одна из деревень, которые он обогнул или через которые проезжал — Круглая гора, Уондервью, Иерусалим, Стамптоу, Затерянный уголок, Ного и Малина, — никогда не станет известна ему по имени, за исключением последней, потому что он никого не встретил после отъезда из Маккейба, а даже если бы и встретил, не остановился бы, чтобы задать вопросы.

Солгохачия оказалась родным городом Сэма Белла, который был заключенным Найла в "дыре смерти", приговоренного там за убийство четырех членов семьи своей разведенной жены (Виридис назвала его психопатом), но Найл не знал бы этого, потому что он не знал бы, что это была Солгохачия, через которую он проезжал, и не знал бы индейской легенды, окружающей колодец, где он остановился, чтобы набрать себе глоток воды: дочь вождя была замужем за великим воином в этом месте, и, согласно распространенному мнению, любой, кто пил из этого колодца, был женат на нем. у Уэлла был бы долгий и счастливый брак; следовательно, тысячи пар съехались со всей округи в Солгохачию, чтобы отпраздновать свои свадьбы на этом самом месте, где Нейл, сам того не подозревая, остановился попить воды. Приезжая в Солгохачию и покидая ее, он находил множество пригодных наконечников для своего будущего лука и стрел, так что он должен был знать, что когда-то это место было индейским.

Пересекая просвет в холмах между Солгохачией и Пойнт-Ривер-Крик, он чуть не наступил на большую змею, шахматный рисунок которой мог бы ввести в заблуждение новичка в лесу, заставив его подумать, что это алмазная спинка или медянка, но Нейл узнал в ней то, что это было, неядовитую гогнозию или плюющуюся гадюку; и ему потребовалось некоторое время, чтобы понаблюдать и изучить ее, неподвижно присев на корточки, так что змея все же перестала его бояться. Это было первое возобновление его изучения природы. Все эти месяцы в тюрьме из всех удовольствий свободы, которых он лишился, больше всего ему не хватало любовного внимания к разнообразию мира природы. Нейл был натуралистом немалых заслуг, но до сих пор он был слишком занят побегом из тюрьмы, чтобы остановиться и заметить радушный прием, который природа оказывала ему со всех сторон. Как будто сама Природа почувствовала, что он возвращается к наблюдению за Ней, Она выпустила великолепного сокола, красноспинного самца пустельги, которого Нейл назвал бы ястребом-перепелятником, если бы ему было к кому обратиться, и он почти час бродил рядом с деревом, на котором у пустельги было гнездо, наблюдая за ним, а также за возможным появлением самки.

Вскоре после этого он начал мастерить свой лук и стрелы. Он смастерил четырехфутовый лук из длинного древка осейджского апельсина, или буа д'Арк (от того же слова происходит “Озарк”), а древки для стрел сделал из ивы. В течение трех ночей, при слабом свете после ужина, он медленно обрезал и придавал форму луку, стараясь не строгать его ножом, а просто придавать ему нужную форму. Он сохранил все сухожилия от каждого съеденного им животного, кроликов и белок, тщательно высушил и скрутил их в длинную тетиву для лука. Оставшиеся сухожилия пошли на обмотку тетив стрел и привязывание наконечников к цевьям. Для оперения он использовал перья дикой индейки, которую застал врасплох своей палкой-копалкой, используемой в качестве копья, после того как отказался от любых попыток поразить перепела или куропатку, которых было много, но неуловимых.

Когда он закончил мастерить свой лук и стрелы, он провел целый день, упражняясь с ними, замедляясь в походе из-за необходимости останавливаться, прицеливаться и экспериментировать со способами удержания лука и стрел и приседания в позиции для стрельбы.

Количество миль, которые он преодолевал каждый день, уменьшалось по мере того, как местность становилась неровнее и круче: он достиг Озарка, и возвышенности увеличились; некоторые люди говорят, что технически все, что находится выше деревни Иерусалим, находится в Озарке; за этой точкой он, конечно, больше не встретит плоских равнин. Между упражнениями с луком и стрелами, настоящей охотой с ним и преодолением труднопроходимых склонов округа Ван-Бюрен его продвижение замедлилось до не более чем пятнадцати миль в день. Его ботинки начали разваливаться, и он зашил их заново, используя сухожилия и иглу, сделанную из одного из расправленных рыболовных крючков; на них все еще оставались волдыри.

Но со своим новым оружием он был способен убивать все живое и съедобное, что попадалось ему на пути или чей путь он пересекал: енота, фазана и даже, переходя ручей вброд, крупного окуня. Ему не хотелось есть, и он использовал фазаньие перья, чтобы опереть больше стрел, и сделал себе шапку из меха енота: хотя летняя жара делала меховую шапку ненужной, его все еще голой голове часто было холодно, и он боялся получить солнечный удар, гуляя под палящим солнцем в полдень без головного убора. Но фазан и енот были мелкой дичью; он не чувствовал, что его меткости в обращении с луком и стрелами еще достаточно, чтобы рискнуть столкнуться с оленем или медведем. Он видел множество следов обоих, а однажды даже увидел медведицу со своими детенышами на некотором расстоянии, с подветренной стороны, и уклонился от них. Переходя границу округа Поуп из округа Ван-Бюрен в дикой местности близ Нью-Хоуп, он встретил целое семейство оленей, подкрался к ним с подветренной стороны и тщательно прицелился в самца с расстояния не более двадцати шагов; он промахнулся двумя стрелами, но попал третьей, прямо за плечо, ранив его достаточно сильно, чтобы поймать и прикончить охотничьим ножом. Это был доллар в семь пунктов. Он разделал его бедра и наелся запеченной на вертеле оленины, а затем, будучи слишком сытым, чтобы двигаться в течение многих часов, использовал время переваривания, чтобы тщательно освежевать животное и подготовить его шкуру для дальнейшего использования. С тех пор он носил оленью шкуру, обернутую вокруг шеи, как большой плащ, перекидывая ее на пояс, когда наступала дневная жара, пока добирался до истоков Иллинойского залива, непроходимой лесной глуши, которая заставляла его чувствовать себя первопроходцем.

Мне так и не удалось выяснить, как горное поселение Ного получило свое название. Я уверен, что существуют легенды или апокрифические свидетельства о каком-нибудь поселенце, который проник так глубоко в дикую местность, насколько это позволяла дикая местность, и который в отчаянии сдался, потому что дальше этого было “пути нет”. Для Нейла это тоже стало бы бесполезным занятием.

В дикой местности под названием Дэйв Миллсэпс Холлоу, к западу от Ного, Нейл собирал ежевику, когда обнаружил, что у него есть соперник за ягодный участок: черный медведь. Почти одновременно они с медведем оторвались от сбора ягод и набивания ртов и посмотрели прямо в глаза друг другу с расстояния не более тридцати шагов. Первым порывом Нейла было быстро оглядеться по сторонам, чтобы убедиться, что поблизости нет детенышей, потому что самка с детенышами немедленно напала бы на него. Как бы то ни было, она ... или он ... просто фыркнул, словно оспаривая право Нейла на ягодную грядку. Нейл стоял на своем. Медведь зарычал и опустился с задних лап на все четыре, и из этого положения начал раскачиваться взад-вперед, продолжая рычать, его глаза были прикованы к Нейлу. Он внезапно сделал прогоняющий жест руками и крикнул: “Убирайся!” - но животное не убралось. Нейл, который сталкивался с медведями во время своих исследований сельской местности, предположил, что медведю было около двух лет и, вероятно, он был самцом, хотя он не мог понять, почему медведь не отступил при виде него, если только он не был настолько собственником ягодной грядки, что не собирался ее отдавать. И снова, повинуясь инстинкту, Нейл обнаружил, что тянется назад, чтобы взять свой лук и стрелы, но даже когда он поднимал стрелу и прикреплял тетиву к тетиве, он еще раз попытался напугать медведя. Он затопал ногами и заорал: “Убирайся вон из ха-яра!” - а затем бросился к медведю, замахал руками и луком и крикнул: “Убирайся домой!” На мгновение медведь повернулся, словно собираясь убежать, но затем передумал и, зарычав, бросился на Гвоздя.

Нейл знал, что у него будет не больше одного выстрела, как в случае с оленем, поэтому он тщательно прицелился в точку сразу под подбородком медведя, к его плечам, к сердцу, и подождал лишнюю долю секунды, пока атакующий медведь не подойдет достаточно близко, чтобы в полной мере ощутить удар пронзающей стрелы. Почти в то же мгновение, когда он выпустил стрелу в упор, натянув тетиву до упора, Нейл упал набок, действительно делая выпад, чтобы увернуться от атаки медведя, но он не избежал досягаемости медведя. Медведь замахнулся на Гвоздя когтями, которые разорвали бы ему лицо, если бы он мгновенно не почувствовал невыносимую боль от того, что острый кремень пронзил его жизненно важные органы, и, таким образом, вся сила удара медведя была остановлена. Когда Гвоздь упал, медведь сделал несколько шагов вперед, прежде чем рухнуть на землю, воя от боли и неуклюже пытаясь ухватиться лапами за древко стрелы. Когда медведь завершил свою предсмертную агонию, Нейл наблюдал за ней, как ему показалось, долгие минуты, его сердцебиение и дыхание были такими учащенными, что он не заметил, как кровь потекла со лба по щеке. Он даже не позаботился о своих ранах, прежде чем убедился, что медведь если и не совсем мертв, то достаточно обездвижен, чтобы его можно было прикончить охотничьим ножом.

Но когда Наиль пнул медведя ногой и приготовился вонзить в него нож, медведь предпринял последнюю попытку защититься, вонзив коготь в ногу Наиля.

Когда медведь, наконец, перестал двигаться, Нейл понял, что его лицо покрыто кровью, и еще больше ее стекает по лодыжке, и ему пришлось остановить собственное кровотечение, прежде чем он смог пустить медведю кровь еще больше.

Позже он оттащил тушу медведя ко входу в пещеру или подрезанный выступ утеса в лощине Дейва Миллсэпса, где был слишком утомлен, чтобы развести костер, разделать медведя и поджарить немного его мяса. Пока медвежатина готовилась на вертеле над углями, он принялся за приготовление медвежьей шкуры, хотя ее, толстой пушистой шкуры, было так много, что он не мог себе представить, как она ему может понадобиться для чего-либо в такую жаркую погоду. Но мех медведя казался ему важнее мяса; он не особенно любил медвежатину и продолжал убеждать себя, что застрелил медведя всего лишь в целях самозащиты.

Но если бы он задался вопросом, какое земное применение ему могла бы принести толстая медвежья шкура, то вскоре обнаружил бы в ней отчаянную потребность: на следующее утро он проснулся до восхода солнца, чувствуя сильный холод. Он вскочил и попытался согреться, прыгая вокруг и хлопая себя в ладоши, а затем развел костер и прижался к нему поближе, а затем добавлял все больше и больше топлива, пока тот не запылал и не заревел, а затем плотнее закутался в медвежью шкуру, но все равно было ужасно холодно! Он не мог понять: солнце взошло, и день выглядел таким же ярким и жарким, каким и должен быть любой день в конце июня, но здесь он замерзал! В облике Природы не было ничего, что указывало бы на то, что температура воздуха действительно так резко упала. Он подумал, что, возможно, из какой-нибудь скрытой щели внутри пещеры дует холодный сквозняк, и вышел на солнечный свет, окруженный теплым утренним воздухом, но все равно начал дрожать; затем, все сильнее, беспомощно. Он лег у ревущего костра, плотно завернувшись и в оленью, и в медвежью шкуры, и его трясло так сильно, что ему казалось, что его стучащие зубы сами собой выскочат изо рта, что каждая косточка в его теле расколется.

Его ужасный озноб продолжался почти час, а затем резко прекратился, и едва он успел перевести дыхание, как ему стало жарко. Он сбросил оленью и медвежью шкуры и отполз подальше от пылающего костра в прохладную глубину пещеры, но все равно чувствовал, что горит. Его так и подмывало спуститься в холлер в поисках ручья с прохладной водой, чтобы окунуться в нее, но у него не хватало сил идти пешком, потому что ужасный жар, казалось, поражал его мозг и его энергию; он пощупал свой лоб: он все еще был покрыт запекшейся кровью от удара медведя, но кожа была горячее, чем любая лихорадка, которую он когда-либо испытывал. Он подумал, что, возможно, недостаточно тщательно промыл и перевязал свои раны, чтобы предотвратить заражение, но даже самая тяжелая инфекция не вызвала бы у него так внезапно высокую температуру. Не так ли?

Лихорадка продолжала сковывать его в агонии в течение нескольких часов, большую часть утра, а затем, где-то во второй половине дня, с него начал капать пот. Как бы ему ни было жарко все утро, он не мог понять, почему утром не вспотел, но только после полудня прохладный пот начал скапливаться в его порах, а затем постепенно пропитал его самого и его одежду. Он задавался вопросом, какое из трех состояний хуже: замерзнуть, сгореть, умереть. Тем же медвежьим мехом, который согревал его, он теперь вытирал немного пены со своей кожи, пока мех не стал таким же мокрым, как и он сам.

Неужели так скоро начало темнеть? День подходил к концу, а он так ничего и не добился, кроме беспомощного внимания к перепадам температуры: сначала было слишком холодно, потом слишком жарко, теперь слишком мокро, но теперь он был слишком слаб, чтобы делать что-либо, кроме как лечь на пол пещеры, собраться с мыслями и попытаться представить, что произошло. Он уверял себя, что это не лихорадка, вызванная инфекцией, нанесенной ему медведем. Может быть, он съел что-то плохое? Может быть, в медвежатине был яд? Или, возможно, он неосознанно был укушен ядовитой змеей или рептилией?

Он с трудом поднялся с твердой земли, чтобы поискать свою боту, и нашел ее, но бутыль из козьей кожи была пуста. Может быть, он выпил ее досуха во время лихорадки? Он вышел из пещеры, чтобы начать поход в поисках воды, но понял, что никуда не может пойти; он был не просто слаб, но и испытывал все возрастающее головокружение. У него закружилась голова. Сгущалась тьма, не только из-за захода солнца, но и из-за чего-то внутри его головы.

Он упал на колени и оставался так долго, он не знал, как долго: слишком устал, чтобы стоять, но слишком горд, чтобы упасть. Его взор затуманился. Затем он увидел кровать. Кровать! Прямо там, в углу пещеры. Как он мог не заметить ее раньше? Ну, это не было ни балдахином, ни даже какой-либо кроватью как таковой, но это была аккуратная стопка стеганых одеял, стеганых одеял и подушек, и даже на ней было несколько свежих белых простыней! Кто-то устроил постель внутри пещеры. Он подполз к ней, взгромоздился на нее всем телом и почувствовал, как погружается в нее, и это была самая удобная кровать, на которой он когда-либо лежал, даже если у нее не было ни пружин, ни планок, ни каркаса, ничего, кроме толстой кучи набивки. Его рука с удивлением сжала белый лист, а затем, сжав его сильнее, он обнаружил, что сжимает еще и бумагу. Не просто белый лист ткани, а белый лист бумаги. Он поднял его, и ему пришлось поднести очень близко к глазам, чтобы разглядеть написанные на нем буквы.

Он прищурился и сумел разобрать: Дорогая ты (я не могу написать твое имя из страха, что кто-нибудь другой может найти это), я приходил в эту пещеру каждый день в надежде найти тебя здесь, и я приготовил для тебя эту постель, принося каждый раз, когда я прихожу, одеяло или две, и эти подушки, одну для тебя, одну, я надеюсь, для меня, эту кровать для нас, когда ты придешь сюда. Ты придешь сюда, не так ли? Я знаю, что ты придешь, это всего лишь вопрос времени, но пока я пишу эти слова, прошло две недели с тех пор, как я приехала погостить подольше и начала ждать тебя, а ты так и не пришел. Это то место, куда, по словам Латы, ты придешь. Я надеюсь. Пожалуйста, приходи. Если ты читаешь эти слова, это означает, что ты здесь, и это означает, что я скоро буду с тобой. Лежи спокойно. Будь здесь. Деревья будут петь для тебя, пока я не присоединюсь к тебе. Со всей моей любовью, Леди. И еще там был постскриптум: Твоя новая губная гармошка под этой кроватью.

Как это могло быть? Хотя у Найла в качестве компаса было только восходящее и заходящее солнце, и он знал, что указывает правильное направление, он хорошо представлял, как далеко находится округ Ньютон от Литл-Рока, и он просто не мог туда уже добраться; по его подсчетам, он должен был все еще находиться где-то в округе Поуп, на северо-востоке округа Поуп, и, возможно, пятьдесят миль, три или четыре дня пути, отделяли его от того, чтобы остаться еще.

Но теперь он шарил под грудой одеял, пока его рука не коснулась металла, и вытащил губную гармошку: тремоло Echo от морской пехоты М. Хонера, идентичную той, что была у него много лет и которую он уничтожил, чтобы сделать кинжал. Он поднес ее к губам и поцеловал, а затем начал играть на ней, и играл всю темную ночь, пока деревья, пробудившись ото сна, не присоединились своими голосами к его музыке.

Тогда было ли это утро? Или она появилась с фонарем? Или это было не утро и не фонарь, а ее собственный свет, свет, который исходил от ее доброты? Он открыл глаза, понимая, что не спал, но понятия не имея, как долго пролежал с закрытыми глазами: он открыл глаза и увидел ее, стоящую на коленях рядом с кроватью, которую она приготовила для него. Она улыбалась, но в то же время хмурилась: она была шокирована его внешним видом, кровью на его лице от когтей медведя, смешанной с красным от ягодного сока, и двухнедельной щетиной.

У тебя получилось! - сказала она. Но с тобой все в порядке?

“ Думаю, что нет, ” сказал он. “Должно быть, я действительно сильно болен, потому что понятия не имею, как мне удалось сюда попасть”.

Она потрогала его лоб. Ты действительно холодный, сказала она. Холодный, как смерть.

“ Да, мне довольно долго было либо слишком холодно, либо слишком жарко, либо слишком мокро. Эти слова прозвучали почти как заикание из-за стука его зубов и дрожи во всем теле.

Прежде чем он успел возразить, что выглядит ужасно, а пахнет еще хуже, она забралась к нему под одеяло, крепко обняла и попыталась согреть. Толстые стеганые одеяла, наваленные поверх них, удерживали тепло ее тела и делили его с ним, но им обоим этого было недостаточно: ей самой стало холодно. Вместе они долго дрожали, пока каждый из них не снял или раздвинул свою одежду настолько, чтобы сделать возможным контакт и проникновение, и удовольствие от контакта и проникновения было настолько велико, что они забыли о холоде, болезни или одиночестве, и они продолжали это даже до того момента, когда им перестало быть слишком холодно и стало слишком жарко, до того момента, когда они оба были мокры от пота, так же как и кровать, и все равно ни один из них не достиг конечной точки напряжения.

Наконец им пришлось остановиться, и они лежали, тяжело дыша, на куче мокрого постельного белья. Она заговорила первой: Я думаю, ты не сможешь перебраться через гору.

Он заметил: “Ты тоже падаешь в обморок”.

Давай отдохнем, сказала она. Давай вздремнем, а потом попробуем снова.

Он задремал. Больше, чем дремал: он погрузился в глубокий сон, не зная, что спал, затем вывалился из глубокого сна, не зная, что он никогда не спал, затем обнаружил, что он не дрожит от холода, не плавится от жары и не истекает влагой, но восстановил стабильную температуру и влажность. Свет исходил от входа в пещеру, наполненную солнечным светом. Кровати не было. Если он каким-то образом и провел ночь без сна, то это произошло на голом земляном полу пещеры: его руки и лицо были покрыты коркой грязи.

У него совсем не было энергии, ее не хватало даже на то, чтобы внять желанию сварить воду. Он перекатился на бок, расстегнул ширинку и помочился на грязь под собой, передвинувшись, чтобы не попасть в темную лужу. Он не испытывал голода, но испытывал сильную жажду; он вспомнил, что она была у него накануне вечером, но он ничего не предпринял по этому поводу, и теперь было еще хуже. Ему удалось встать на колени и подползти к тому месту, где лежала бота, но он обнаружил, что она пуста, и вспомнил, что уже пробовал ее и нашел пустой. Он прикрепил боту к поясу с одной стороны и охотничий нож в ножнах с другой, надел три своих меха, енотовую шапку, плащ из оленьей шкуры, мокрую медвежью шкуру, а затем взял лук и три оставшиеся стрелы и покинул пещеру. Спустившись с холма, он оглянулся и долго смотрел на нее, как будто наполовину ожидал, что она может появиться, а затем энергично встряхнул головой, чтобы прояснить ее, и, пошатываясь, спустился вниз, выбрался из лощины и добрался до средней развилки Иллинойского залива, где снял одежду и меха и долго-долго лежал в воде.

Просто смыв всю эту грязь со своего тела, он поднял настроение, и позже, возобновив поход, он почувствовал себя легче, достаточно легко даже для того, чтобы пошутить по этому поводу про себя: “Я должен чувствовать себя легче; я смыл десять фунтов грязи”. Он даже рассмеялся, и его смех помог ему начать взбираться на гору впереди, которая к концу утра должна была стать самой трудной горой, на которую он когда-либо взбирался, хотя она и не могла быть очень высокой. Почти все утро он провел на четвереньках или поднялся с колен настолько, чтобы подтянуться наверх и ухватиться за ствол молодого дерева, чтобы подтянуться еще на фут выше. Он размышлял о том, что, будь он совершенно здоров, он мог бы встать и взобраться на вершину менее чем за час, но сейчас, казалось, ему потребовался весь день, чтобы достичь вершины из последних сил, не в силах стоять, ползти дальше. Добравшись до плато на вершине горы, он был слишком уставшим, чтобы заметить, что ползет по садовому участку приусадебного участка. К тому времени, когда собака подскочила к нему и начала лаять, было уже слишком поздно что-либо предпринимать.

“ Просто держи себя в руках! ” крикнул ему чей-то голос, высокий, дрожащий, слишком старающийся казаться суровым. Он посмотрел в дуло дробовика, который держала женщина, стоявшая рядом с лающей собакой. Он поднял руки, в одной из которых были лук и стрелы. “Задрапируй свои кости!” - приказала ему женщина; он подчинился и продолжал держать руки над головой, стоя на коленях. Она подошла ближе. “Ты, родня, понимаешь по-английски, да?” - спросила она. “Ты умный индеец, да?”

- Я не индеец, - сказал он.

“ Сними свою шляпу, ” приказала она, и он снял енотовую шапку, обнажив свою коротко остриженную голову. Примерно за две недели его волосы отросли настолько, что было видно, что он блондин. Женщина придвинулась еще ближе, но продолжала целиться ему в грудь из дробовика. “ Ты что, не проветриваешься? ” удивленно воскликнула она. Она казалась довольно молодой женщиной, or...it трудно было сказать ... Она прожила тяжелую жизнь, из-за которой выглядела на тридцать, хотя ей едва перевалило за двадцать. Он подумал, что она больше похожа на индианку, чем он сам. “Что ты делаешь, ползая по моему саду с таким видом, как у кости?” - спросила она.

Он посмотрел на свои колени и, конечно же, увидел, что ползет среди тыквенных зарослей. “Мне очень жаль”, - сказал он. “Я не заметил, что это был ваш гух-ярден”.

- Ты откуда? - спросила она.

“Оставайся подольше”, - сказал он, но ее пустой взгляд сказал ему, что она никогда об этом не слышала, и он добавил: “В округе Ньютон”.

Она склонила голову через плечо. - Вон там, наверху, кусок меха, - сказала она.

“ Какой мех? - спросил он.

- Ты не знаешь? - с вызовом спросила она.

“Я никогда раньше не бывал в этой части страны”, - сказал он.

“Уол, до границы округа почти семь миль”, - сказала она.

Он рассмеялся, отчасти от удовольствия. “Это все?” - спросил он. А затем торжествующе воскликнул: “Я просто дома!” Но к тому времени усталость от восхождения на гору и встречи с незнакомцем овладела им: он резко потерял равновесие на коленях и упал, а затем просто лежал на боку, не в силах подняться.

“ Ты хорошенько проветрился? ” спросила она с некоторой настойчивостью, опуская дуло дробовика. Он мог бы протянуть руку и вырвать его у нее из рук, если бы захотел.

“Просто тард”, - слабым голосом заявил он. “Просто настоящий тард”.

- Пойдем, посидим в тени крыльца, я принесу тебе чего-нибудь выпить, - предложила она и с неожиданной для женщины силой подняла его с земли, чтобы он, пошатываясь, побрел к ее дому.

Он остался ужинать. Более того: он остался на ночь. У женщины — по ее словам, ее звали Мэри Джейн Томас — было двое детей, пятилетняя девочка по имени Элизабет и трехлетний мальчик Эдвард-младший, которые были очарованы этим странным посетителем, одетым в енотовую, оленью, медвежью шкуру и выглядевшим как кость. Эдвард Томас-старший погиб в результате несчастного случая на лесопилке два года назад, а Мэри Джейн осталась на родине, достаточно прилично зарабатывая на жизнь своей землей. Это место называлось Малина; недалеко по тропе жили еще две семьи, и это было все: Малина, Арканзас, население восемнадцать человек.

От Малины до Бен-Гура, который находился в самом северном округе Поуп, почти на границе округа Ньютон, действительно было всего семь миль, и эта близость к дому (хотя до Бен-Гура было еще добрых тридцать-тридцать пять миль от "Стэй Мор") была причиной, по которой Нейл отказался от предложения Мэри Джейн остаться ненадолго или даже навсегда, если у него возникнет такое желание. Она подала ему великолепный ужин: курицу и клецки со сладкой кукурузой в початках, кашу из свежей зелени, стручковую фасоль, нарезанные помидоры, а на десерт - ежевичный пирог с настоящими сливками. Уложив детей спать, она использовала оставшееся тепло кухонной плиты, чтобы подогреть немного воды для хорошей ванны для Нейла с настоящим мылом, побриться, если он того пожелает (он так и сделал), и сменить одежду: он мог воспользоваться тем, что осталось от гардероба ее покойного мужа, таким, какой он был; Эдди Томас был примерно того же роста, что и Нейл, но не совсем такого высокого. Но прежде чем Нейл надел свежую рубашку и брюки, она настояла на том, чтобы осмотреть его раны. Она хотела знать, как он получил каждую из них, и, не вдаваясь в подробности о том, как он переправлялся через реку Арканзас, он объяснил, что эта рана была от острой палки о бревно, а эта рана была от когтей медведя, как и эта, и это, конечно, были укусы клещей, а это просто волдыри от его слишком тесных ботинок. Она подарила ему пару ботинок своего покойного мужа, которые тоже пришлись ему впору. Она приготовила мазь из каких-то трав или овощей (он различал запахи только травы хорька и листьев коровяка), которая, по ее утверждению, заживляла его порезы, ушибы и струпья, и прикладывала к больным местам. Это успокаивало. Она предложила ему сигарету, остатки бумаги и кисет с табаком, принадлежавший ее покойному мужу, но он поблагодарил ее и отказался. Она спросила, не будет ли он возражать, если она почитает Библию вслух, и он не возражал. Она прочла кое-что из Книги Левит, кое-что из Книги Иова и вот это из Евангелия от Матфея: “Ибо я был алкал, и вы дали мне есть; Я испытывал жажду, и вы напоили меня; я был странником, и вы приняли меня; наг, и вы одели меня; я был болен, и вы посетили меня; я был в тюрьме, и вы пришли ко мне”. По тому, как она посмотрела на него после прочтения этих последних слов, он заподозрил, что она знала или догадывалась, что он был в тюрьме.

Было уже поздно. Она зевнула и сказала ему: “У меня нет свободной кровати. Ты был бы желанным гостем в моем доме, если бы это не была просто первая ночь, и я едва тебя знаю. Может быть, завтра ночью мы могли бы просто переспать вместе.

“Все в порядке”, - сказал он. “Я вам очень признателен. Я бы прекрасно устроился на тюфяке на полу, а завтра мне нужно поскорее отправляться обратно домой ”.

Но на следующее утро, перед завтраком, после целого дня, когда его вообще ничего не беспокоило, его снова пробрал озноб. Это потрясло его, и продолжало яростно трясти почти час, хотя женщина натянула на него все одеяла, которые у нее были, после того, как подняла его с тюфяка и уложила на свою глубокую, теплую перину. Сначала она винила и корила себя, думая, что озноб был вызван тем, что он спал на полу, но вскоре поняла, что это было нечто гораздо более серьезное, чем можно было бы обвинить в отсутствии гостеприимства.

“Я действительно думаю, что у тебя болотная лихорадка”, - сказала она ему, а затем, когда озноб прошел и начался жгучий жар, ее подозрения подтвердились: “Без сомнения, ты сам подхватил тяжелую малярию”. Она была почти счастлива от перспективы подержать его еще день или дольше, прикрывая лихорадку полотенцами, смоченными в холодной колодезной воде, а позже, когда он начал сильно потеть, любовно промокая все это тряпками. Она послала девушку Бетси вниз по тропинке к соседям, чтобы узнать, нельзя ли ей одолжить немного виски, и девушка вернулась, неся стеклянную банку так, словно в ней был ладан или мирра.

Мэри Джейн что-то подсыпала в виски; она отказалась сказать Нейлу, что именно, но он, который разбирался в виски достаточно хорошо, чтобы чувствовать запах ног мальчишек, которые пахали кукурузу, знал, что виски фальсифицировано. “Я не должна была тебе говорить, ” настаивала она, “ иначе это сняло бы заклятие”. Что бы она туда ни добавила (и я могу только догадываться, что это, вероятно, были три капли крови черной кошки; Нейл наблюдал за множеством кошек в округе), помогло, хотя на вкус оно было таким ужасным, что его чуть не стошнило. Он не смог съесть ни прекрасный обед, ни остатки ужина, но она заставила его выпить немного костяного чая, который также очень полезен при малярии, и принимать очередную дозу виски с кошачьей кровью каждые два часа или так часто, как он мог это выдержать. А перед сном она забралась к нему в постель. “Делай, что хочешь”, - сказала она ему, но у него не было сил что-либо делать, хотя он ценил ее близость, мягкость и готовность.

Рано утром следующего дня, пока она еще спала, он проснулся и обнаружил, что к нему вернулось достаточно сил, чтобы он мог взять ее, если захочет, но он сделал свой выбор: какие бы силы у него ни были, он воспользуется ими для похода. Он был полностью одет и готов уйти, когда она проснулась, моргнув при виде его в одежде своего покойного мужа в бледном свете рассвета, и он запротестовал, сказав, что ему не нужен завтрак, но она умоляла его остаться и съесть большую тарелку бекона, яиц, печенья и джема и выпить первый настоящий кофе, который он выпил почти за год.

И когда он остановился перекусить перед отъездом, появились двое детей и смотрели, как он ест, и Бетси спросила его: “Разве ты не хочешь быть нашим папочкой?”

Он не мог доесть. “Я не знаю как”, - сказал он. “У меня нет никакого опыта в этой области”.

“Ты дурак”, - сказала ему женщина. “Ты не отличишь хорошую вещь, когда она смотрит тебе прямо в лицо”.

- Наверное, я дурак, - признался он.

- Тебя ждет женщина? - спросила она.

“Я очень на это надеюсь”, - сказал он, поблагодарил ее за все и несколько раз выразил протест против ее настойчивости остаться.

Когда стало очевидно, что ей не удастся убедить его остаться, она подарила ему еще одну вещь, принадлежавшую ее покойному мужу: винтовку 22-го калибра и коробку патронов к ней. Нейл отказался, но женщина продемонстрировала весь арсенал своего покойного мужа: два дробовика, три винтовки и даже ручной пистолет. Она предложила ему выбрать, и он выбрал 22-й калибр, как наиболее удобный. Ему больше не понадобится "боун эйр", не так ли? она спросила. “ А ты не мог бы оставить это Эдди, когда он вырастет? Я лучше научусь им пользоваться, чем Ари Арн.

Нейл подарил Эдди свой костяной костюм. Эдди сменил фетровую шляпу своего покойного отца на шапку из енотовой шкуры.

Она проводила его до тропы и указала направление к Бен-Гуру.

- Я вам очень признателен, - сказал он.

- Настолько обязан, что поцеловал меня? - спросила она.

И он снял шляпу, которая принадлежала ее мужу, и поцеловал ее в губы, и надел шляпу обратно, и не оглянулся, зная, что она не будет смотреть, как он исчезает, потому что это настоящая плохая примета и еще худшие манеры - смотреть, как кто-то исчезает из виду.

Что ж, сказал он себе позже по дороге, он никогда не забудет, где находится Малина, и если у него с Виридис ничего не получится, он будет знать, где найти Мэри Джейн. Затем он улыбнулся и сказал себе: "Но между мной и Виридис все обязательно наладится".

Это было в 1880 году, когда генерал Льюис (Лью) Уоллес опубликовал исторический роман под названием "Бен Гур: Повесть о Христе", который стал одним из самых продаваемых романов всех времен и популярен даже в Озарке, где кто-то обнаружил его примерно в 1895 году и решил назвать общину в его честь, или, скорее, в честь его главного героя, еврея с римским образованием, который обращается в христианство и совершает добрые дела. Почтового отделения с таким названием не существовало примерно до 1930 года, когда граница между округами Поуп и Ньютон была перекроена и Бен-Гур стал частью округа Ньютон. Еще в 1963 году Бен-Гур был последним населенным пунктом в Арканзасе, получившим электричество, и даже сегодня восточный подъезд к городу остается последним участком грунтового шоссе штата в Озарке.

Когда Nail Chism проходил через Бен-Гура, он делал это открыто и даже помахал рукой нескольким людям, с которыми столкнулся. Его можно было принять за пешего путешественника, направляющегося в Мур или Тарлтон, каковым он и был: под мышкой он нес свернутые оленью и медвежью шкуры, не надев их по жаре, а винтовка 22-го калибра на сгибе другой руки была не больше и не меньше, чем мог бы носить любой путешественник.

Он был полон решимости добраться до границы округа Ньютон до наступления темноты, и, хотя вдоль дороги не было никаких указателей, указывающих на границу округа, он, казалось, знал, когда достиг своего родного округа: его темп замедлился, он запнулся и остановился, зная, что достиг конца дневного путешествия: всего чуть меньше девяти миль, которые в его ослабленном состоянии совершенно вымотали его. На ужин у него остались только приятные воспоминания о его последнем ужине у Мэри Джейн, а потом он отправился спать на куче листьев под каменным навесом в местечке под названием Убежище Холлоу.

На следующий день он снова проснулся с сильным ознобом и тогда окончательно понял, что у него “двухдневная лихорадка” - форма малярии, которая повторяется через день. Этому третьему приступу из череды озноба, лихорадки и потливости не помогло лекарство, которое дала ему Мэри Джейн; он снова был обездвижен на весь день, и снова у него была галлюцинация или бред, что он добрался до Стай Мора и нашел каменное убежище в долине водопада, приготовленное для него Виридис. Но на этот раз, явившись к нему, она отругала его за то, что он переспал с Мэри Джейн, и сказала, что с таким же успехом он может возвращаться в Малину. В следующий “хороший” день, в перерыве между очередными днями болезни, его первой мыслью после пробуждения было вернуться в Малину и просто остаться там, если не навсегда, то по крайней мере до тех пор, пока он полностью не излечится от малярии.

Но он продолжал. В течение следующего удачного дня он не пытался прятаться в лесу, а шел по расчищенным для фургонов тропам, которые соединяли Бен-Гура с Муром, Мура с Тарлтоном, а Тарлтона с Холтом. Я подсчитал, что он преодолел еще около одиннадцати миль по этим повозочным тропам, остановившись только один раз, чтобы скоротать время с любознательным возницей, который вез сено со своих нижних лугов в свой сарай и хотел узнать, кто такой Нейл, куда он направляется и что он думает об этой ужасной засухе. Нейл почти наслаждался возможностью непринужденно поболтать с соотечественником, таким же горцем, и он даже сказал этому человеку правду: как его зовут, где он был и куда направляется. “Шор, я слышал о вас”, - признал мужчина. “На самом деле, я подписал ту петицию, чтобы выдать вас. По крайней мере, я поставил на ней Крест.

Когда Нейл вежливо отклонил (три или четыре раза) приглашение мужчины остаться на ночь, мужчина спросил: “Уол, ты собираешься застрелить Джеджа Джеррама?”

Нейл рассмеялся. “Я бы посоветовал лаку сделать это, но все, о чем я могу думать прямо сейчас, - это вернуться домой”.

“Не сворачивайте вон на ту развилку направо”, - посоветовал мужчина. “Это приведет вас вниз по Биг-Крик к Маунт-Джуди. Срезайте путь вон через ту гору, и вы спуститесь к Тарлтону. Задержитесь всего в двенадцати-тринадцати милях от него. Но тебе лучше всего пойти со мной домой и остаться на всю ночь.

“Я вам очень признателен”, - сказал Нейл, а затем, вспомнив о хороших манерах, предложил в ответ: “Почему бы вам просто не пожить у меня подольше?”

“Думаю, лучше не надо”, - сказал мужчина и отпустил его, но крикнул издалека: “На твоем месте я бы убил Джеджу Джерраму”.

Следующие несколько миль Нейл думал об этом. Все эти дни он был склонен к этому только после того, как добрался до холмов Стэй Мор, установил контакт со своими родителями и увидел Виридис без разделяющей их ширмы или стола. Он не слишком задумывался о том, чтобы отомстить Суллу Джерраму. Он надеялся, что ему никогда даже не придется сталкиваться с этим человеком; если бы это случилось, он не собирался ничего начинать; если Салл что-то начал, Нейл был бы обязан это закончить. Конечно, он ненавидел Сулла, но не тратил много времени на то, чтобы подумать о его убийстве.

Когда этот хороший день закончился где-то недалеко от Тарлтона, Нейл пожалел, что не принял предложение этого человека переночевать. Он знал, что следующий день обещал новый приступ озноба, лихорадки и пота, и ему было бы лучше дома у этого человека; возможно, у того человека было немного хинина или чего-то еще, что Нейл мог бы принять. Но было уже слишком поздно, он был за много миль от дома этого человека, и ему нужно было найти что-нибудь на ужин, что помогло бы ему пережить неудачный день, и найти укромное место, чтобы провести его.

Его слабость, его усталость, его ощущение того, что он так близко к дому, что он почти ощущал запах Пребывания, Еще больше ошеломили его, вызвали головокружение, ошеломили. Ближе к вечеру он обнаружил, как ему показалось, что находится на овечьем пастбище! Настоящие овцы или, по крайней мере, осязаемые: он позвал их, стадо меньше чем из дюжины: “Овцы! овцы! овчарка!” - и они подошли к нему, и он погрузил пальцы в их отрастающую шерсть, хотя они были пугливыми, чувствуя запах медвежьей шкуры, которую он все еще носил. Он внимательно осмотрел их; кто бы ни был их владельцем, он мало что знал об уходе за овцами и неправильно кормил их и не делал счастливыми. Нейл не мог разглядеть поблизости ни усадьбы, ни следов, ведущих к ней, и если у владельца овец была овчарка, то собака была занята в другом месте. Нейл решил провести ночь с овцами, что он и сделал. На ужин он подстрелил белку из 22-го калибра и поджарил ее на углях. Овцы наблюдали за ним, нюхали дым его костра и корчили озадаченные овечьи рожицы.

Когда на следующее утро его охватил озноб, он попытался прижаться к овце, чтобы согреться, но она не поняла, что он делает, и убежала от него. Вожак, кастрированный баран, повел ее и других овец вниз по склону, подальше от Гвоздя, который не мог подняться с земли и последовать за ними. Он накрылся своей оленьей и медвежьей шкурами и сильно дрожал, как ему показалось, дольше обычного часа. Весь день он ждал возвращения овец, но они не вернулись, хотя он позвал их снова, когда пот остыл настолько, что к нему вернулась способность кричать, и в конце концов он решил, что овцы были лишь частью его бреда.

Он поднялся с земли и пошел дальше? Или это была просто еще одна часть его бреда? Ему казалось, что он идет, но на самом деле он не чувствовал, как его ноги касаются земли; это было больше похоже на странствие, которое мы совершаем во сне, беззвучно и без усилий перемещаясь с места на место, возможно, даже отрываясь от земли и летя. Должно быть, он пролетел над несколькими из этих гор. Путешествие внутри путешествия: рыба, прыгающая для него в тихих заводях богато придуманного ручья, который так похож на уэст-форк Магазинного ручья недалеко от деревни Спанкуотер, прямо за горой от дома. Даже далекие дымовые трубы и школьная колокольня Спанкуотера, где он не был дольше, чем мог вспомнить, все еще выглядели так, или он создал их такими: знакомыми, удобными и гостеприимными. Деревня была названа каким-то ранним поселенцем, пострадавшим от засухи, в честь спасительной дождевой воды, которая остается в дуплах деревьев или пней, от шотландского “губчатая вода”. Считается, что употребление спанкуотера излечит вас от жажды странствий или сделает вас красивым, одно или другое, или и то, и другое, точно так же, как воды Солгохачии даруют вам успех в браке.

Если Нейл действительно останавливался в Спанкуотере, чтобы глотнуть остатков дождевой воды, то он излечивался от своего скитания и никогда больше не делал этого, и снова превращался в симпатичного мужчину. Если бы он только вообразил, что добрался до Спанкуотера, последнего населенного пункта, к которому вы приближаетесь с востока, тогда он был бы нищим, оседлавшим свое желание и подгоняющим его сверх всякой меры.

Впоследствии у него никогда не будет четких воспоминаний о ... часах? днях?... о следующем долгом промежутке времени. Его последним достаточно четким воспоминанием было исчезновение овец и то, что овечье пастбище находилось за много миль от дома, а затем его слабые попытки найти убежище на время дневной болезни, где он мог бы лежать спокойно и притворяться, что идет пешком через Спанкуотер, и вверх по крутым восточным склонам горы Ледбеттер над Баттерчернским Холлером, и вниз, вниз в долину водопада. Если мы собираемся только воображать вещи, то с таким же успехом можем представлять их такими, какими мы их знали.

Водопад казался настолько реальным, что ему почти не помешала помощь, оказанная в прошлый раз, когда он посещал его, не помощь моего письма, а его воспоминания о последнем посещении, до того, как начались неприятности, в июне прошлого года, всего чуть больше года назад, и с тех пор ничего особо не изменилось, за исключением, может быть, того, что водопад, хотя и подпитываемый источниками, не казался таким насыщенным. В тот раз он снова исследовал пещеры под уступами по обе стороны водопада и осмотрел их скудное содержимое: куски ткани, черепки керамики, кости. На этот раз он, пошатываясь, вошел в большую пещеру, ожидая найти именно то, что нашел: кровать. Эта кровать была лучшим творением его воспаленного мозга, продуктом его самой пылкой фантазии.

Он рухнул в нее, в эту груду одеял, стеганых одеял и подушек, покрытых, как он и предполагал, свежими белыми простынями, но забыл нащупать свежий белый лист бумаги с ее почерком, который сообщал бы ему, что под полкой лежит губная гармошка; ему и в голову не пришло нащупать губную гармошку и играть на ней всю ночь. Ему и в голову не пришло заметить, даже если сейчас была ночь или день. Его глаза закрылись, как только он коснулся кровати, и он раскинул руки, чтобы обнять кровать, и его переутомленное воображение подвело его и погрузило в глубокий-преглубокий сон.


Я направлялся к своему собственному маленькому водопаду, когда заметил стебель коровяка, стоящий вертикально. Оглядываясь назад, я удивляюсь, как мне удавалось продолжать путь к месту назначения. Моим первым побуждением было немедленно позвать Виридис с новостями о том, что стебли коровяка взошли! Но две вещи остановили меня: во-первых, мне действительно нужно было принять ванну; утро было на редкость жаркое, и я вспотела больше, чем положено девушке, и я не собиралась идти навстречу своему герою с садовой грязью на лице и засохшим потом по бокам. А во-вторых, я просто представил себя кричащим: “Виридис! Виридис! Коровяк взошел!”, и она спрашивает: “Что?”, а я пытаюсь объяснить и даже забываю важный факт: никому нельзя рассказывать о волшебстве коровяка, иначе это обязательно испортит волшебство. Если бы я сказала Виридис или кому-нибудь еще, что коровяк объявил о благополучном возвращении Нейла Чисма, чтобы остаться еще, при условии, что они не подумают, что я сумасшедшая или просто глупая, суеверная девчонка, я могла бы смутиться, обнаружив, что мой рассказ перечеркнул сам факт его прихода.

Итак, я сделала две вещи: я продолжила кричать и спокойно приняла ванну ... ну, может быть, не спокойно, но достаточно обдуманно, чтобы убедиться, что я тщательно вымылась с головы до ног, и даже вымыла волосы, которые в основном высохнут на солнце, прежде чем я смогу вернуться домой и расчесать их. А потом я отправился в долину водопада один, или совсем один, если не считать Раузера, которого я не смог убедить сесть или остаться. Я даже задержалась у дома, прежде чем попытаться уговорить его присесть или остаться, переодеться из моего выцветшего ситцевого платья в лучшее синее ситцевое, а затем как можно лучше причесаться, чтобы убрать большую часть растрепавшихся волос. Я подумала о том, чтобы, может быть, немного подрумяниться, но передумала. Я все-таки припудрила нос, хотя к тому времени, как я доберусь до долины водопада, он снова станет непудреным. Я хотела надеть свою хорошую обувь, но это был долгий поход, поэтому я решила надеть свои уродливые рабочие туфли и снять их до того, как доберусь туда.

“Куда ты идешь в этом платье?” - крикнула мама, когда я выскользнула через парадную дверь. - Сегодня не воскресенье, дурак ты этакий.

Если бы она была более вежливой, я бы ей ответил. Вместо этого я продолжил и попросил Раузера сесть, но он не стал. Я сказал ему остаться, но он не захотел. Я чуть не ударил его палкой.

В конце концов я просто попыталась не обращать на него внимания, и он последовал за мной всю дорогу в гору к старым овечьим пастбищам Найла, а потом через них к лесу, и через прохладный, темный лес к светлой долине водопада. Я продолжал говорить себе, что все, что я хотел сделать, это выяснить, не врал ли мне мой коровяк. В конце концов, есть несколько известных случаев, когда суеверия не приносили ни капли пользы, они только заставляли вас чувствовать себя лучше, или же они наотрез отказывались сотрудничать по какой-то своей извращенной причине. Вполне возможно, что мой стебель коровяка принял Ноготь за кого-то другого, или же это был ботанический фрик, который все равно не мог перестать расти прямо. Если бы по какой-то маленькой случайности стебель коровяка солгал, я был бы первым, кто узнал бы об этом, и последним и единственным, кто узнал бы об этом, и тогда я собирался растоптать этот коровяк к чертям собачьим и начать все сначала. Если, как я искренне верила, мой стебель коровяка честен и заслуживает доверия, я намеревалась немедленно вызвать Виридис и сказать ей, что случайно обнаружила, что Гвоздь вернулся. Ну, конечно, я должна была поздороваться с ним, прежде чем побежать обратно в деревню. Я не мог просто подкрасться и убедиться, что это он, а потом сбежать, как последний придурок.

Вот какие мысли проносились в моей голове, пока я шел так быстро, как только позволяли мои ноги. Но была и другая мысль, и мне не стыдно в этом признаться: у меня был своего рода собственнический интерес к нейл-чизму. С того момента, как начались все эти неприятности, год назад, я не могла прожить и дня, не думая о нем. Я хотела, чтобы с ним все было в порядке. Я хотела, чтобы он сбежал из тюрьмы, как он уже сделал, и я хотела, чтобы он благополучно вернулся домой, и я хотела, чтобы он жил долго и счастливо. Конечно, я хотела его, и точка. Но это было что-то другое. Я знал, что Виридис заслуживает его в тысячу раз больше, чем я, и я знал, что он будет у нее, и я знал, что они будут жить так долго и счастливо, что это будет похоже на сказку, и я нутром чуял, что "Когда-нибудь после" вот-вот начнется. Но на какое-то время, совсем ненадолго, он был моим.

Да, я сняла свои уродливые туфли, прежде чем дойти до долины водопада, прошла последние сто ярдов босиком и остановилась там, где вода все еще была в пруду, подальше от водопада, чтобы посмотреть в него и увидеть свое отражение: мое лицо было красным, но не от румян, и обе руки не могли уложить мои черные волосы так, как я хотела, но, по крайней мере, на мне было мое лучшее платье, а на шее висели бусы из искусственного янтаря. Я не была такой красивой, как Виридис, но и не была обычной.

У входа в пещеру, когда мои глаза привыкли к темноте, первое, что я увидел, была винтовка 22-го калибра, лежащая поверх большого куска черного меха: шкуры медведя, как я понял. Ни ружья, ни медвежьей шкуры не было среди предметов, которыми мы с Виридис постоянно обставляли пещеру. Виридис подумывала оставить револьвер "Смит и Вессон" в пещере, но решила оставить его при себе, для собственной безопасности. Она не оставила здесь огнестрельного оружия, или, по крайней мере, она не рассказала мне ни о каком огнестрельном оружии, а она рассказала мне практически все.

И тут я увидела его. Я знала, что это он, и все же испугалась. Кто еще это мог быть? С того последнего раза в суде я почти забыла, как он выглядел, за исключением его тела: ни у одного из моих знакомых мужчин, ни тогда, ни после, никогда не было тела, столь великолепно сложенного и скрепленного, как у Nail Chism, все его части имели идеальную форму и гармонию. Тело было распростерто лицом вверх на кровати, которую мы с Виридис приготовили для него. Его глаза были закрыты, и мне пришлось долго изучать его грудь, чтобы определить, что она слегка двигалась в такт дыханию. Он не был мертв. Но он крепко спал весь день, в девять часов утра. Я ожидал увидеть его в тюремной одежде, о которой имел лишь смутное представление, в полоску под зебру и тому подобное, совсем не похожей на то, что было на нем на самом деле: просто мужская светло-голубая рубашка из шамбре, серые хлопчатобумажные брюки, пара ботинок, которые не выглядели так, будто он проделал в них весь путь от Литл-Рока пешком, и фетровая шляпа, закинутая вверх тормашками за голову, как будто он упал на кровать, не потрудившись ее снять.

Я подавил желание встряхнуть его и посмотреть, проснется ли он. Я сидел, скрестив ноги, на полу пещеры рядом с ним, изучал его и испытывал дикую смесь чувств: ликование оттого, что он был дома, гордость за мой стебель коровяка за то, что он был точным и прямолинейным, восхищение его грубыми и избитыми, но красивыми чертами лица (светлые волосы быстро отрастали), недоумение от того, что он крепко спал средь бела дня, и, самое главное, растущую уверенность в том, что именно он убил Сулла Джеррама. Я не понимал, почему мой стебель коровяка не объявил о своем возвращении в тот же день, когда был убит Сулл Джеррам, но пути коровяка столь же таинственны, сколь волшебны и непогрешимы, когда они не просто злобны.

Я должен был достать Виридис, но не смог. Сначала я должен был посмотреть, проснется ли он, и сообщить ему, что все в порядке и что я немедленно приведу Виридис. Я хотел как-то отблагодарить его за то, что он принял мое предложение о том, что долина у водопада станет хорошим укрытием. Я хотел, чтобы он знал, что я помогал складывать для него все эти вещи в пещеру, которыми, как я увидел, оглядевшись, он еще не пользовался: банки с тушенкой, фасолью и тому подобным были нераспечатаны, перочинный нож с насадкой для открывания консервных банок нетронут, кусок мыла все еще завернут, ярды москитной сетки аккуратно сложены, охотничий нож все еще вложен в ножны. Он не потревожил ни одной из этих вещей ... за исключением, как я заметил, губной гармошки, которая теперь лежала поверх груды постельного белья, рядом с его раскрытой рукой, как будто он держал ее и, возможно, даже играл на ней, но уронил.

Остаток утра я провел с ним, ожидая, когда он проснется. Должно быть, дело шло к полудню. Раузер ушел после того, как хорошенько обнюхал медвежью шкуру и тело Гвоздя. Возможно, Раузер вернулся домой; он не был таким уж верующим. Я проголодался и подумал о том, чтобы открыть банку чего-нибудь съестного, но звук открываемого консервного ножа мог разбудить его, поэтому я подождал. В некотором смысле я чувствовал себя незваным гостем. Я вторгся в частную жизнь Наиля или в частную жизнь его сна: во сне тело вытворяет с нами вещи, о которых мы не знаем, но которыми не хотели бы делиться ни с кем другим: во сне самая интимная часть тела Наиля сильно вздулась под его брюками и очаровала меня, но заставила покраснеть от смущения или вины за то, что я наблюдал, или ... да, заставила покраснеть от своего рода похоти. Вот уже три года, как я не была девственницей, и я знала значение этого утолщения и растяжения внутри его штанов, но на самом деле я никогда не наблюдала за ним, даже если сейчас моему наблюдению мешали его брюки. Я знала, что это может происходить во сне: иногда я видела Раузера спящим, когда он не гонялся во сне за кроликами, а гонялся за какой-нибудь воображаемой сукой и позволял своей розовой штуковине набухать, выскакивать из своей пушистой оболочки и пускать слюни. Я задавался вопросом, не снится ли Найлу Виридис, даже снится ли ему что-то, чего он никогда не делал, потому что, насколько мне было известно на тот момент, за двадцать семь лет ему так и не удалось сделать то, что я сделал почти три года назад, когда мне было всего одиннадцать. Изучая его, я развлекал себя, представляя, что протягиваю руку, расстегиваю ширинку его брюк и освобождаю из плена одежды этого большого заключенного.

Этот сон наяву был настолько реальным и увлекательным, что я была потрясена, осознав, что его глаза были открыты и смотрели на меня так, как будто я действительно это сделала. Или, может быть, в своем вожделении я действительно сделала это, думая, что это всего лишь сон наяву. Одна из его больших рук резко накрыла его пах. Он уставился на меня и начал дрожать. Боялся ли он меня?

Я улыбался так широко, как только мог, но в то же время хмурился, глядя на его дрожь. “Привет, Наиль”, - сказал я. “Это всего лишь я, Лата”.

- Где я? - спросил он.

- У тебя получилось! - Воскликнул я. - Но с тобой все в порядке?

“ Думаю, что нет, ” сказал он. “Должно быть, я действительно сильно болен, потому что понятия не имею, как мне удалось сюда попасть”.

Я протянула руку и положила ее ему на лоб. Почувствовав настоящее прикосновение к его коже, я поняла, что мне только показалось, что я касаюсь его ниже. Реальность всегда более осязаема, чем воображение. “Ты действительно холоден”, - сказал я. “Холоден как смерть”.

“ Да, мне довольно долго было либо слишком холодно, либо слишком жарко, либо слишком мокро. Его слова прозвучали почти как заикание из-за стука зубов и дрожи во всем теле.

Я натянула на него одеяло. Потом еще одно. И еще одно. А потом стеганое одеяло. Я накинула на него больше одеял, чем когда-либо натягивала сама в самую холодную зимнюю ночь в своей жизни, и все равно он так сильно дрожал, что я думала, он сейчас выскочит из кровати. Я не мог понять, как кому-то может быть так холодно в такое жаркое утро. Ну, в пещере было прохладнее, чем снаружи, на солнце, но не настолько прохладно. Я коснулась своего лба и почувствовала себя нормально; нет, я почувствовала себя намного горячее, чем обычно. Я подумал, что, возможно, его мучает совесть: он убил человека и теперь боится последствий. Но никто никогда так не трясся просто от вины или страха. Я понял, что он был болен. Мне хотелось побежать и привести не Виридис, а Дока Суэйна, но я боялась, что Нейл встряхнется до смерти и замерзнет, пока меня не будет.

Поэтому, почти не задумываясь, я сделала то, что сделала: забралась к нему под одеяло и крепко обняла, пытаясь согреть его теплом, в избытке, исходящим от моего собственного тела. Толстые одеяла, которыми мы были накрыты, удерживали тепло моего тела и делили его с ним, но нам обоим этого было недостаточно: мне самой стало холодно. Мы долго дрожали вместе. Мы не обнимали друг друга, во всяком случае, не всеми четырьмя руками, но наши тела были прижаты друг к другу так сильно, как только могли, и эта большая выпуклость внизу его штанов никуда не делась, и мой разум был полон диких мыслей, страха, холода, похоти и всего остального.

Тогда мы точно не были бок о бок. Пытаясь унять его дрожь, я надавила на него, повалила на спину и тяжело легла на него сверху, во всю длину, вдавливаясь в него, и тогда он действительно обхватил меня обеими руками, обеими за спину и талию, крепко прижимая к себе. Мы извивались, тряслись и сжимались в этой позе так долго, что каким-то образом выпуклость в его штанах сама собой образовалась прямо под соединением моих бедер, так что наши самые интимные места не просто соприкасались, а очень сильно терлись, и, прежде чем я осознала это, у меня начался другой вид дрожи, не от нервозности или озноба, а от удовлетворения от усилий и труда любви. Я вскрикнула. Может быть, я даже потеряла сознание, потому что следующее, что я осознала, и, казалось, прошло много времени, он вообще больше не дрожал. Он был совершенно неподвижен, если не считать его дыхания, и он сбросил с нас одеяло, и я подумала, не причиняет ли ему дискомфорт весь мой вес на нем, но он, казалось, не возражал, а я пока не хотела менять это положение, потому что знала, что, как только я это сделаю, я никогда больше не окажусь с ним в таком положении.

Наконец я скатилась с него и легла рядом, больше не прикасаясь к нему, отдавая его тому, кто заявит права на него, кому он принадлежит. Я просто смотрела на него, с любовью, но и с некоторым недоумением: может быть, он просто притворялся, что дрожит, чтобы заставить меня сделать то, что я сделала? Потому что он больше ни капельки не дрожал. Он улыбался, и я знаю, что это была просто дружелюбная и, возможно, немного смущенная улыбка, но это также было похоже на улыбку того, что он обманом заставил меня получить это удовольствие.

Затем он сказал: “Ты перевалил через гору”.

“Да”, - сказал я, как бы давая ему понять, что понимаю, что он имел в виду, говоря это. “Я преодолел гору”.

- Ты не Виридис, - сказал он, как будто только что заметил.

Я не удержался от смеха. “ Хотел бы я, чтобы это было так, - сказал я. - Я действительно хотел бы, чтобы это было так. Но ты что, даже не знаешь меня?

Он снова улыбнулся. - В некоторых отношениях ты лучше Виридис, - сказал он.

“ Какими способами? Я хотел знать.

“Вы дома, ребята”, - сказал он. “Вы написали и рассказали мне об этом убежище. И я, честно говоря, сомневаюсь, что она согрела бы меня так, как это сделал ты сейчас. Или перевалила бы через гору.

“О, мне пришлось взобраться на ту гору”, - сказал я.

“Я знаю, что ты это сделала”, - сказал он. “Я очень ценю это, то, что... все, что ты сделала”.

- Ты больше не дрожишь, - заметил я.

“Нет, видишь ли, Лата, у меня двухдневная лихорадка, и это работает так: меня трясет как сумасшедшую в течение часа, а потом я горю, как сейчас, еще немного, а потом я начинаю потеть, как племенная лошадь - прости меня, Лата — какое—то время я намокаю насквозь, а потом со мной все в порядке еще двадцать четыре часа, и на следующий день это повторяется”.

“У меня такого никогда не было, - заявил я, “ но я слышал об этом. Ты действительно был скитербитом”.

“Да, вот в чем причина”, - сказал он. “Скитерс”.

“ Лучше позволь мне сбегать за доком Суэйном, - сказал я ему. “ И, конечно, Виридис тоже. Она бы по-настоящему разозлилась на меня, если бы узнала, что я поднялся сюда один.

“Ты не обязан ей ничего говорить”, - сказал он мне.

“Я придумаю историю”, - сказал я. “У меня неплохо получается, разве ты не знаешь?”

- Полагаю, - сказал он.

Я встала, поправила платье и привела в порядок волосы. “ Могу я предложить тебе что-нибудь перед уходом? Глоток воды? Есть что-нибудь поесть?

“Может быть, просто глоток воды - это все, прямо сейчас”, - сказал он, лежа там и мучаясь от высокой температуры.

“ И нам лучше это скрыть .22 до того, как это увидит Док Суэйн, - объявил я и попытался придумать безопасное место, чтобы спрятать это.

“ Как так получилось? - Поинтересовался Нейл.

“Как же так? Ну, его отец все еще мировой судья, разве ты не знаешь, и они уже были здесь, проверяли, когда пришли за телом Салла, так что, естественно, Док сложил два и два и понял, что это был ты. ” Нейл просто уставился на меня, как будто он не имел ни малейшего представления, о чем я говорю, и я начал задаваться вопросом, может быть, он действительно не знал. - Это isтвое ружье, не так ли? - Спросил я.

- Да, - сказал он.

“ Как долго вы здесь? В какой день вы сюда приехали?

Он покачал головой. “ Честно говоря, не имею ни малейшего представления. Затем он спросил: “Что ты сказал о теле Сулла?”

Каким-то образом по тому, как он спросил это, я понял, что на самом деле он ничего об этом не знает. Может быть, он сделал это в бреду, а может быть, он вообще этого не делал. “Нейл, - сказал я, - позавчера утром, вон там, на тропе, Сулл Джеррам был сбит с лошади пулей 22-го калибра”.

По тому, как выглядел Нейл, я понял, что он был если не невинен, то неосведомлен о содеянном. - Что он здесь делал? - спросил я. - спросил он.

- Полагаю, следую за Виридис, чтобы найти твое убежище, - сказал я.

“ Кто в него стрелял? Это сделала она?

“Нет, я подумал, что это ты, но, возможно, это был не ты, если тебя даже позавчера здесь не было”.

- Куда его ударили? - спросил я.

- Вон там, сразу за тем большим белым ясенем.

- Нет, я имею в виду, в какую часть тела попала пуля?

Я дотронулся до места за ухом. - Вот здесь, - сказал я.

Нейл покачал головой. - Он сильно пострадал?

- Он мертв, Нейл.

“Нет”.

Там, в той пещере, стало ужасно тихо; слышался только шум водопада. Наконец я завел разговор: “Они похоронили его сегодня утром на Джасперском кладбище, но твоя сестра даже не планировала идти на похороны, и я не думаю, что кто-то еще тоже пошел, кроме проповедника и, возможно, шерфа”. Нейл никак это не прокомментировал, поэтому я продолжил: “Вы никогда не видели такой счастливой компании людей, как everbody в Stay More. Мы устроили большой квадратный бал в здании школы, чтобы отпраздновать это.” Нейл выдавил из себя улыбку, но и об этом ничего не сказал. “Шерф запер твоего брата Уэймона в Джасперской тюрьме, но у Уэймона хорошее алиби, потому что в то время, когда это случилось, он был прямо в Харрисоне, чтобы купить лекарство для твоего отца”.

“ Как там мой папа? - Спросил Нейл.

“Я думаю, док Суэйн может рассказать вам все об этом”, - сказал я. “Мне лучше пойти за ним прямо сейчас”. Тогда я предложил: “Почему бы мне просто не взять это .22 с собой и не спрятать где-нибудь подальше отсюда?”

“ Нет, ” сказал Нейл. - Оставь это там, где оно есть. Я хочу, чтобы это увидел док Суэйн.

“Ты сумасшедший”, - сказал я.

Он улыбнулся. “ Ты тоже, Лата. Поднимаешься сюда, как ты это делаешь. Заботишься обо мне. Согреваешь меня, как ты это делаешь. Разве ты не боялась, что я мог изнасиловать тебя, как, по их мнению, я поступил с Ринди?

Я улыбнулся. - Хотел бы я, чтобы ты что-то со мной сделал. И теперь у меня никогда не будет другого шанса. Прощай, Наиль. Я повернулась и убежала.

Я задумался, кому рассказать первой: Виридис или Доку Суэйну. Как оказалось, мне не нужно было ничего решать, потому что, когда я отправился в деревню в поисках того или другого, я обнаружил их сидящими вместе на крыльце клиники Дока Суэйна, наслаждающимися тенью и послеполуденным бризом. Я не знаю, о чем они говорили, когда я подходил, но они стали довольно хорошими друзьями и могли говорить о чем угодно на свете.

- Привет, Лата, - поздоровался Док Суэйн.

- Привет, Док, - поздоровался я.

“ Привет, Лата. Как ты сегодня? - Спросила Виридис.

“ Привет, Виридис. Я в полном порядке. Как дела?

“Прекрасно”.

“Я бы хотел, чтобы пошел дождь”, - сказал Док Суэйн.

- Нам бы это не помешало, - согласился я.

“Я бы хотела, чтобы это был человек по имени Нейл”, - сказала Виридис.

“Мы тоже могли бы воспользоваться одним из них”, - сказал я. Я отсчитал несколько ударов, прежде чем добавить: “И, похоже, мы наконец-то получили его, это точно”.

Док и Виридис одновременно подняли брови, глядя на меня. “Как дела?” Спросил Док.

- Он вернулся, - сказал я.

Док посмотрел вверх и вниз по главной дороге Стэй Мора. “ Берег, ” сказал он. - На большом прекрасном белом коне, в полных стальных доспехах и кольчуге.

“Нет, он лежит на спине, у него малярия второго дня”, - сказал я.

Док спросил: “А?” и Виридис спросила: “Где?”

“ У водопада, ” сказал я ей. И тогда у меня была готова для нее история: “Мне показалось, что я видел тебя на Розабоне, проезжающего мимо, направлявшегося в ту сторону, и я решил, что ты искал меня и не нашел, поэтому я побежал за тобой, но не смог догнать, и поэтому я пошел к водопаду один, и там был он, в пещере”.

Виридис вскочила. “ Правда? - спросила она.

“Да, и у него тяжелый случай малярии второго дня, и это второй день, с ознобом, лихорадкой и потливостью”.

Док Суэйн вскочил. “Неужели?” сказал он. “Этого достаточно, чтобы описать симптомы. Где находится эта пещера?

- Сразу за тем местом, куда вы ходили позавчера утром.

Док и Виридис обменялись взглядами, и я понял, что они думали о том же, о чем и я, и сказал: “Но я не думаю, что это мог быть он. Я не думаю, что он вообще добрался сюда до вчерашнего вечера.

Виридис уходила с крыльца. - Я оседлаю Розабону, - сказала она.

Док уходил с крыльца. - Дай-ка я возьму свою сумку, а потом возьму и лошадь.

Я не уходил с крыльца. Они меня не приглашали. Я подождал, не догадается ли кто-нибудь из них пригласить меня. У меня не было лошади, и я бы замедлил их, если бы ехал позади Виридис на Розабоне, и я был готов отказаться от предложения, если бы она сделала это. Но она этого не сделала. Очень скоро она появилась снова, верхом на кобыле. Она не потрудилась остановиться, чтобы переодеться в бриджи для верховой езды, но все еще была в своем платье и нескромно задрала его, чтобы перекинуть ноги через спину кобылы. Появился Док Суэйн верхом на лошади, со своей сумкой gladstone, притороченной к седлу. Его собака попыталась пойти с ними, но Док сказал: “Сядь, Гален. Останься”, и собака подчинилась.

По крайней мере, и Док, и Виридис сообразили помахать мне на прощание.

Я был голоден, я еще ничего не ужинал, но просто сидел на крыльце Дока. Самое меньшее, что я могла сделать, подумала я, это выступить в роли его секретарши; на случай, если придут какие-нибудь пациенты, я могла бы сказать им, что доктор уехал по вызову и скоро вернется. Как скоро, я не знал, но я долго сидел на крыльце Дока. Гален спал. Пациенты не приходили. Некоторые из мужчин, которые каждый день собирались на крыльце магазина Инглдью, перебрались в деревню и заняли свои места, усевшись на ящики, бочонки с гвоздями и разрозненные стулья, строгая что-то перочинными ножами, сплевывая и едва бросая на меня взгляд. Док Плаурайт, чья клиника находилась практически через дорогу от клиники Дока Суэйна, вышел на крыльцо и некоторое время смотрел на меня, гадая, что его пациент делает, сидя на крыльце его конкурента. Затем он вернулся в дом. Сегодня у него тоже не было пациентов.

День прошел. Раузер появился оттуда, где он был, пошел по моему следу и нашел меня. Раузер и Гален немного поспорили, но решили, что для ссоры слишком жарко. Они легли вместе на пол веранды и уснули. Чтобы развлечь себя, у меня было несколько довольно приятных снов наяву, в которых были реальные люди, Виридис и Нейл, лес, деревья, луна и звезды, навсегда.

Вскоре док Суэйн вернулся, остановил свою уставшую лошадь во дворе своей клиники и слез. Он подошел и сел рядом со мной на крыльце. “Лата, ” сказал он, - я действительно верю, что ты была абсолютно права. Этого достаточно, это двухдневная лихорадка, или малярия второго дня, как вы это называете. Но с ним все будет в порядке. Я дал ему немного хинина и несколько советов. С ним все будет в порядке. Они двое будут жить долго и счастливо ”.

OceanofPDF.com


Вкл

TДеревья поют. Она замечает это, как только они достигают высокого белого ясеня, под которым упал Сулл Джеррам. Она слышит саму эш, которая начинает припев. Пока они с доктором едут между ними или под ними, эти последние сто ярдов деревья одно за другим подхватывают песню, пока все они - белый ясень, дуб, гикори, клен, грецкий орех, бук, чинквапин, вяз, саранча и даже кедр - не начинают гармонизировать в своей серенаде, посвященной ей.

Более мелкие кизил, редбад, хурма и сассафрас пытаются присоединиться к ним, но их почти заглушают.

- Берег здесь совсем близко, - замечает Док.

“Посмотри на этот водопад”.

- Это не водопад, Колвин, - говорит она ему.

Он останавливает лошадь, спешивается, прислушивается. На его лице появляется довольная улыбка. “Я действительно верю, что вы правы”, - говорит он. “Это что-то другое. Может быть, ангелы”.

Послеполуденный свет с запада длинными лучами пробивается сквозь ветви высоких деревьев; черное отверстие входа в пещеру освещено, словно прожекторами. Пение нарастает. Приветствие Дока перекрывает его, врезается в него.

“ ПРИВЕТ, ПЕЩЕРА! - кричит он. “ Нейл! Это мы. Это Колвин Суэйн и твоя подружка.

Пение деревьев заглушает любой ответ, исходящий изнутри, слабое признание или приветствие.

Она идет позади Дока, отчасти испуганная. Если его вид действительно ужасен и заставляет ее споткнуться, она может наткнуться на спину Дока, и он обернется и поймает ее.

Но именно Док спотыкается на осыпи у края пещеры. Она досконально знакома с каждым шагом на этом пути, в отличие от него, и он падает. Она помогает ему подняться. Он смущен. “Там добрее, до кариеса”, - замечает он. Она ждет, чтобы пропустить его вперед.

Их глазам требуется долгое мгновение, чтобы привыкнуть от лучей дневного света прожекторов к тусклому интерьеру пещеры. Пока они вдвоем слепы, деревья, видя, как она исчезает, заглушают их кантату до шепота. Она осознает тишину, темноту и близость Нейла. Затем она видит его: он прилагает огромные усилия, чтобы встать с кровати. Его ноги находятся за пределами кровати, на полу, но кровать ненамного выше самой земли, и он не может подняться. Колвин Суэйн быстро подходит к нему и кладет руку ему на плечо. “ Ну-ну, мальчик, полегче! Даже не пытайся встать”. Доктор заставляет его лечь обратно, но замечает сырость постельного белья и восклицает: “Ууу, ты намочишь постель!”

“ Пот, ” говорит Нейл. Это его первое слово, но, ложась, он смотрит ей в глаза и улыбается. “ Здравствуйте, мисс Манди, ” говорит он с притворной официальностью. - Рад, что вы смогли прийти.

“ Добрый день, мистер Чисм, ” отвечает она с подчеркнутой вежливостью. - Я горжусь тем, что нахожусь здесь.

“Черт возьми”, - говорит Док Суэйн. “Я думал, вы двое знаете друг друга лучше, чем это. Ты даже не хочешь пожать мне руку? Я думаю, я мог бы повернуться к тебе спиной, если ты хочешь чего-то большего.

- Мы можем подождать, - говорит Нейл.

“Уол, давай измерим твою температуру”, - говорит Док и сует термометр в рот Нейлу. Затем он начинает осмотр, пальпируя селезенку. Через некоторое время он достает термометр, изучает его и говорит: “Хм”, - и начинает задавать Нейлу несколько вопросов. Сколько дней уже у него эта проблема? Была ли у него диарея? Терял ли он сознание?

Виридис вполуха прислушивается к разговору, к расспросам. Она все еще пытается расслышать, о чем поют деревья, но они тихие и далекие. Она обращает внимание на аккуратный набор припасов, которые она оставила для него, и все они нетронуты. Она открывает сумку с запасным постельным бельем и достает свежие простыни, чтобы заменить отсыревшие, и свежую наволочку.

“Вот, значит, какая у вас тут планировка”, - замечает Док, чтобы Прибить Гвоздь. - Ты говоришь, что думаешь, что добрался сюда прошлой ночью?

Виридис объясняет: “Я положила все это сюда для него”. И она думает добавить: “С помощью Латы”.

“ Понятно, ” говорит Док. - Планировал убежище, да?

“Он же не мог пойти прямо в дом своих родителей, не так ли?” - говорит она.

“Думаю, что нет”, - признает доктор. “Шерф был бы рад побыстрее отправить его в тюрьму”.

“Ты не скажешь, где мы... Ты никому не скажешь об этом месте, хорошо?” - спрашивает она.

“Ну, это зависит от обстоятельств”, - говорит Док. “Вы все знаете, что мой отец - мировой судья, и я никогда не смог бы солгать своему собственному отцу”. Доктор открывает свой саквояж "Гладстон", роется в нем, достает пару пузырьков. “Эти ваши таблетки от прежней лихорадки”, - говорит он. “ Прими пару таблеток, когда тебе станет слишком жарко, но не больше шести-восьми в день. Итак, в этой синей бутылочке находится хинин, и я хочу, чтобы вы выпили ложечку ... (он поворачивается к Виридис) “... здесь есть ложечка?" хорошо, по ложке каждые четыре часа или около того, пока все не закончится, а потом ты... (он поворачивается к Виридис) ”... ты придешь и позовешь меня, а я приду и дам ему еще немного, если ему понадобится, и он, вероятно, так и сделает. Так вот, этот хинин, вероятно, заставит тебя начать что-то слышать, забавные звуки, которые ненастоящие. Это называется звон в ушах, и это не так серьезно, как кажется, но я решил, что мне лучше предупредить вас. Тебе лучше просто отдохнуть, не подниматься на ноги и хорошенько выздороветь, прежде чем ты попытаешься что-либо сделать ”.

- Что-нибудь есть? - Спрашивает Нейл.

Док Суэйн кашляет. - Что-нибудь по-настоящему напряженное. Все, для чего тебе придется встать с постели. Ты можешь делать все, что захочешь, пока это происходит в постели. Он снова кашляет.

“ Хорошо, ” говорит Нейл. - Когда я смогу навестить своего отца?

“Нет, пока я вам не скажу”, - говорит доктор. - Я не хочу, чтобы ты заходил дальше вон того белого пепла на тропе, пока я не дам тебе разрешения.

Все трое бросают взгляды на white ash, чье пианиссимо, кажется, слышно только Виридис. Она понимает значение упоминания Дока Суэйна об этом, и ее глаза, как и у них, переводятся с белого пепла на винтовку, лежащую поверх черной медвежьей шкуры.

“Я никогда не стрелял из этого в человека”, - говорит Нейл о винтовке.

“ Кто сказал, что ты это сделал? Док бросает вызов.

“ Ты делаешь намеки, ” замечает Нейл. “Я просто хочу, чтобы ты знал прямо здесь и сейчас, я никогда не убивал Сулла”.

“ Откуда ты знаешь, что его убили, если ты этого не делал? - Говорит Док, почти самоуверенно сознавая, что подставил ему подножку и поймал.

- Лата рассказала мне, - говорит Нейл.

“Черт бы побрал эту девчонку!” Док ругается. “Почему она не могла подождать и позволить мне сделать это?”

“Ты не смог бы рассказать мне так же мило, как она”, - говорит Нейл.

“ Это пистолет 22-го калибра, не так ли? Спрашивает Док.

“ Да, но я никогда не применял это на людях. Клянусь.

- Как ты собираешься убедить в этом присяжных?

“Мне уже не удалось убедить одного присяжного”, - говорит Нейл. “Надеюсь, мне никогда не придется пытаться убедить другого”.

“ Боже, ” строго говорит Док. “ Если это не бардак. Если это не самый отборный котелок рыбы, который я когда-либо видел. Будь я проклят, если хочу быть пособником с золотой медалью или даже обвиняемым в чем-то подобном, но я возьму эту винтовку с собой и буду хранить ее там, где никто не сможет ее найти, и если вам понадобится огнестрельное оружие, чтобы отгонять волков и бродить по барам по ночам, я принесу вам другой калибр, когда в следующий раз приду сюда ”.

Конечно, думает она, двое других мужчин слышат то же, что и она, - нарастающий шум деревьев. “Колвин Суэйн, - говорит она, - ты очень хороший человек”.

“Черт возьми, черт возьми”, - ворчит доктор. “Мне пора возвращаться к работе. Я должен заскочить к другому пациенту, отцу Нейла, и сказать ему слово. Это слово поможет ему выздороветь, просто подожди и увидишь, если это не так. Пока я этим занимаюсь, хочешь, я пришлю сюда твоего брата Лютера с чем-нибудь, что тебе понадобится? Нет, подожди, я никому не собираюсь говорить, где ты, во всяком случае, пока. Даже твои родные. Но они будут очень горды, услышав эту новость. Доктор захлопывает свой саквояж gladstone и поднимает его. Он мгновение смотрит на Виридис, прежде чем находит слова, которые хочет ей сказать. “ Теперь ты присматривай за ним хорошенько, слышишь меня? Проследи, чтобы он принял лекарство. Сбивай его с ног.

- Да, сэр, - отвечает она.

Доктор подходит и берет винтовку в другую руку. - Теперь ты будешь вести себя хорошо, слышишь?

“ Не торопитесь уходить, Док, ” официально говорит Нейл, следуя кодексу деревенской вежливости. “Останься еще и проведи ночь с нами”.

“ Я бы поберег лака, но мне лучше отправиться домой. Пойдемте со мной домой.

“ Думаю, лучше не надо, - говорит Нейл. - Останься и поужинай с нами.

- На этот раз можешь не делать этого, - говорит Док.

Виридис с удивлением слушает, как двое мужчин приглашают друг друга, пока, наконец, Нейл не говорит: “Уол, приходи, когда твои родственники останутся подольше”, - и доктору разрешают уйти.

Она провожает его до лошади, благодарит и повторяет приглашение Нейла. Затем она спрашивает: “Когда вы говорили нам вести себя хорошо, насколько хорошо вы имели в виду?”

Он улыбается и немного краснеет. “Я просто пытался быть глупым”, - говорит он. - Я ничего такого не имел в виду.

- Значит, ему не повредит, если мы... - начинает она, но не может подобрать слов.

“Как я уже сказал, не позволяйте ему делать ничего такого, что можно было бы делать в постели”, - говорит доктор. Он забирается на свою лошадь и поворачивается, чтобы уйти. Его прощальные слова обращены к ней. “Но я полагаю, что есть довольно много вещей, которые тело может делать в постели, помимо сна”. Он трогается с места. Она машет рукой. Он останавливает лошадь, натягивает поводья, придерживает ее; он сидит и слушает, глядя не на нее, а вдаль, в лес. “Ты слышишь это?” - спрашивает он. Он смотрит на нее в поисках подтверждения, и она улыбается и кивает головой. “Как ты думаешь, что издает этот приятный звук?”

“ Деревья, ” говорит она. - Они поют.

“Так вот в чем дело?” спрашивает он. “Уол, как насчет этого? Разве это не превосходит все?”

“Это, конечно, побеждает все”, - соглашается она, и добрый доктор, удивленно качая головой, уезжает.

И как только она возвращается к постели Нейла, она спрашивает: “Разве ты их не слышишь?”

“Да, но доктор сказал мне, что это лекарство может вызвать это”.

“Ты еще не принял лекарство”, - указывает она. “Но ты собираешься это сделать, прямо сию минуту”. И она достает ложку из припасенных для него принадлежностей и заставляет его принять хинин.

Немного капель стекает у него по подбородку, и он поднимает руку, чтобы вытереть рот, но она останавливает его руку и слизывает каплю сама. Оно очень горькое; они оба корчат рожи. Она объясняет, что сделала это, чтобы узнать, какое оно на вкус.

Он озирается по сторонам, как будто что-то ищет. Она спрашивает его, что он ищет. “Птицу”, - отвечает он.

- Какая птица? - спросил я.

“ Охранник, Берд. Я не могу поверить, что он не следит за нами. Я не могу поверить, что мы совсем одни.

Она дарит ему долгий поцелуй, очень долгий, дольше, чем все, что она когда-либо делала, наблюдая за птицами. У него вкус хинина, но она уже попробовала его, и это ее не беспокоит. Когда, наконец, она прерывает поцелуй (понимая, что от нее зависит начать или сломать что-либо), она спрашивает: “А Берд позволил бы нам это сделать?”

- Я думаю, он, должно быть, не при исполнении, - ухмыляется Нейл.

“Между нами даже стола нет”, - замечает она.

“Только эти промокшие покрывала”, - замечает он.

Она сжимает ткань стеганых одеял, которые промокли от его пота, хотя он уже некоторое время не потел. Она срывает с него постельное белье. “После полудня солнца почти не осталось, - замечает она, - и мне лучше развесить это, чтобы поймать последние лучи”. Она начинает выносить покрывала, но отворачивается. “Тебе холодно?”

- Не сейчас, - говорит он ей.

Она выносит мокрые одеяла и ватные одеяла за пределы пещеры и развешивает их на ветвях кедров, освещенных солнечным светом. При этом она разговаривает с деревьями, и Розабоун думает, что она обращается к ней, и поднимает голову, чтобы послушать. Она тоже разговаривает с Розабоун. Когда она возвращается в пещеру, Нейл спрашивает ее: “С кем ты разговаривала?” и она рассказывает ему о деревьях и своей лошади.

Она опускается на колени рядом с кроватью и, пока он все еще лежит на ней, начинает менять простыню: этому приему она научилась много лет назад, когда ее мать была прикована к постели: вы переворачиваете простыни на одну сторону, чтобы снять старую простыню наполовину, переворачиваете их на другую сторону, чтобы снять остальную часть, откидываете, когда на месте новая простыня. Но Нейл тяжелый; перекатывая его к себе, ее рука соскальзывает и цепляется за шнурок у него на шее, и она поднимает его, пока ее пальцы не сжимают амулет, крошечное золотое деревце. Она чуть не забыла свой маленький рождественский подарок для него и не видела его с того дня, как купила в ювелирном магазине Стиффта, отнесла домой и завернула в комок ткани, чтобы вложить в свое первое письмо ему. Думая об этом, она вспоминает, что где-то в седельных сумках Розабоуна лежит пачка всех писем, которые она ему написала, которые ему никогда не разрешали брать в тюрьме или которые она писала в часы досуга в "Stay More", ожидая его. Больше сотни страниц, нет, ближе к двум сотням: история ее жизни, или все те ее части, которые она хочет, чтобы он знал, на данный момент: ее детство в большом доме на Арч-стрит, ее братья, ее сестра, ее мать и столько об отце, сколько она может упомянуть, на данный момент. История ее уроков рисования со Спотисвод Уортен. История ее путешествий: арканзасцем в Чикаго, Нью-Йорке, Париже, Лондоне, Арле, а затем по всему миру с Маргерит Томпсон Зорах. История ее первого визита в Stay More. История ее визитов к губернатору. История того дня, когда она пошла на стадион, чтобы встретиться с Ирвином Бобо, и того, что произошло тем вечером. Все истории. Одно из писем содержит рассказ о том, чему на самом деле не было позволено случиться, а было только воображением: о ночи, которую губернатор разрешил ей провести в камере Нейла. Еще одно из писем, написанное в будущем времени и от второго лица, содержит историю о том, чего еще не произошло: о первой ночи, которую они действительно проведут вместе. Но когда она писала это, она не знала, что он заболеет малярией, поэтому эта история чересчур романтична, хотя на самом деле ее действие происходит в этом самом месте и в это время, в этой пещере, этой ночью, в июле этого года.

Должна ли она позволить ему прочитать это? Это пощекотало бы его, позабавило, а любой хороший юмор, несомненно, помог бы ему выздороветь. Но это было довольно нескромно и даже откровенно в деталях. Разве он не был бы шокирован? Разве он не счел бы ее наглой или неприличной?

“ Почему ты продолжаешь держать его? - спрашивает он, пытаясь представить, как ее рука обхватывает золотое дерево у него под подбородком.

“ Я думаю, ” говорит она и снова прижимает амулет в виде дерева к его груди. Уютно устроившись в золотистых волосах на его груди, золотое дерево похоже на могучий дуб в зарослях ежевики. - У меня для тебя письмо, если захочешь его прочесть.

“Еще бы”, - говорит он.

- Но в нем почти двести страниц.

- Что еще нам нужно сделать? - спросил я.

Она бросает на него косой взгляд, а затем шутливо тычет кулаком в ребра. “Ты”, - говорит она. А потом добавляет: “У нас еще много дел. Во-первых, нам нужно поесть. Я лучше займусь ужином. Что бы ты хотел?

- Цыпленок с клецками, - объявляет он.

“ Извини, ” говорит она. “ Яйца еще не проклюнулись. И, кроме того, я не умею готовить клецки. Но завтра я пойду позову твою маму, чтобы она научила меня.

Нейл смеется: впервые за долгое время она услышала его смех. “Ты действительно бы так поступила, не так ли?” он говорит ей, восхищенный.

Нет, яйца не только не вылупились, но и нет цыплят, которые могли бы их снести. Она задается вопросом, смогут ли они держать стаю домашней птицы в этой долине у водопада. Доберутся ли до них лесные шалуны? Но она не видела никаких шалунов. Если поблизости и есть волки или медведи, они не показывались.

Для их первого совместного ужина она должна приготовить легкий ужин из крекеров, сыра и банки сардин. Но она обнаруживает, что у нее совсем нет аппетита, и не потому, что подношение невкусное. А он обнаруживает, что у него совсем нет аппетита, и не потому, что он болен.

У любви нет желудка.

Ужин не съеден, они держатся рядом, она сидит, скрестив ноги, рядом с тюфяком на его кровати, он лежит. Через некоторое время он предлагает: “Ты могла бы почитать это мне”.

-Что? -спросиля

“Письмо на двухстах страницах”.

“О”, - говорит она и снова: “О”. Света в пещере как раз достаточно, чтобы читать, но он не будет оставаться таким долго. Через некоторое время ей придется встать и зажечь керосиновую лампу. “ Ну что ж. Она немного думает, потом предупреждающе говорит: “Я ужасно покраснею, узнав некоторые подробности”.

“Мне нравится видеть, как ты краснеешь”, - говорит он. “Держу пари, это придает твоей бледной коже здоровый вид”.

Она смеется, но в то же время предупреждает: “Не думаю, что смогла бы вынести даже отрывки из этого. Некоторые из них я написал, думая, что тебя даже не будет рядом со мной, когда ты их прочтешь ”.

“Если ты любишь меня, - говорит он ей, - ты могла бы прочитать все это”.

Это правда. Она говорит: “Это правда, но некоторые моменты заставят меня выглядеть совсем не по-женски”.

“Наверное, это будут мои любимые роли”, - говорит он. “Давай начнем”.

“Обещай, что никогда не будешь смеяться”.

- А там нет никаких забавных моментов?

“Не нарочито смешно”, - говорит она.

- Ну, я не буду смеяться, пока не услышу твой смех первым.

Она понимает, что всегда могла бы пропустить некоторые части. Она всегда могла подвергнуть цензуре часть этого, и он никогда не узнает ... пока не придет время, когда он, возможно, захочет перечитать это про себя, и тогда, если он найдет те части, которые она подвергла цензуре, и задастся вопросом, почему, возможно, он поймет. Она искренне верит, что нейл-чизм всегда поймут.

Поэтому она встает и из одного из мешков в пещере насыпает овса в свою соломенную шляпу, относит ее Розабоун и ставит там, где кобыла сможет поесть овса. “Не ешь мою шляпу”, - говорит она. Затем достает пачку писем из седельной сумки. Она похлопывает кобылу по шее и говорит ей несколько последних слов: “Ты услышишь, как я говорю, Розабоун. Всю ночь ты будешь слышать, как я говорю, но я не буду разговаривать с тобой. Ты немного поспи, а утром мы вернемся в деревню.

Всю ночь кобыла слышит разговор своей хозяйки. Но наверняка, когда-нибудь ночью кобыла задремлет.

Виридис Манди ничего не утаивает. Она все это читает. Однажды, зажегши фонарь и продолжив работу, она спрашивает его: “Тебе это не наскучило?”

“Я думал, ты знаешь меня лучше, чем задавать подобный вопрос”, - говорит он. “Не останавливайся”.

Но снова, гораздо позже, она прерывает себя, чтобы спросить: “Тебя это шокирует?”

Он улыбается, но не весело, а с удовольствием. “Думаю, я смогу это выдержать”, - небрежно соглашается он.

И снова, когда она вовремя доходит до рассказа о ночи, которую, как она думала, ей позволят провести в его камере, и подробно описывает то, что она ожидала, она слышит, как его дыхание учащается и что-то похожее на вздох, и она останавливается, чтобы сказать: “Конечно, я просто выдумываю всю эту часть. Это именно то, что я себе представлял”.

“Это случилось”, - говорит он. “Если ты это написал, значит, это случилось”.

Его слова, его способ выразить это, успокаивают ее, делают более комфортной и уверенной в себе благодаря ее собственному рассказу и собственному изобретению. Но это также, возможно, приводит к тому или, по крайней мере, объясняет, что в конечном итоге произойдет этой ночью, что, конечно, только написано, но и происходит на самом деле.

Странная вещь: в какой-то момент она перестает различать написанное и происходящее.

В своем повествовании она дошла до настоящего: она обнаружила, что само ее повествование перешло с прошедшего времени на настоящее, и она описывает время так, как оно происходит. Она с удивлением обнаруживает, что читает письмо, в котором описывает, что делает прямо сейчас: сидит, скрестив ноги, на полу пещеры рядом с кроватью Нейла, читает ему письмо, в котором описывает себя, сидящую со скрещенными ногами...

Усталость может быть способствующим фактором; для Наиля это может быть действие хинина: странный шум в ушах, из-за которого он слышит не то, что она говорит, а то, что он хочет, чтобы она сказала. Это все? Она действительно продолжает читать из своего фактически написанного письма или просто описывает вслух, что происходит так, как это происходит? Это очень странно, и Нейл не издает ни звука, за исключением одного раза, когда она останавливается и спрашивает: “Что я говорю? Что я делаю?” и он замечает: “Ты спрашиваешь себя, что я говорю? Что я делаю?”

Всю эту ночь она ничего от него не скрывала. Вся ее жизнь и каждая мысль, которую она считала сколько-нибудь важной, открылись ему. Ее самые сокровенные фантазии были так ясно изложены ему, что они стали его собственными. Не просто с откровенностью, потому что откровенность подразумевает сознательную открытость, а она с самого начала не была закрытой, но с полной правдой, она вывернулась перед ним наизнанку, и по мере того, как ночь продолжается, она обнаруживает, что обнажена и не стыдится.

Никогда раньше, с тех пор как мать впервые одела ее, она не была обнаженной ни перед кем, кроме самой себя. Но нагота ее тела - ничто; это почти разочаровывает, почти излишне. Особенно потому, что она уже написала об этом в письме: "Сейчас на мне нет одежды". Теперь, в ярком свете угольно-масляного фонаря, на мне нет ни единого шва. Меня не беспокоит, что он не следует моему примеру, потому что я уже видел его без единого шва в камере смертников, и потому что его время быть таким же голым, как я, придет позже. Сейчас мое. Его очередь наступит позже, когда мне больше нечего будет ему рассказать.

Его очередь наступает на рассвете. Этим утром, в начале очередного дня его двухдневной лихорадки, в день, когда он не будет дрожать от холода, гореть от лихорадки или обливаться потом, он понимает, что настала его очередь, потому что она сказала ему все, что должна была сказать, дала ему все, что могла дать, сделала для него все, что можно.

OceanofPDF.com


Далеко

- Нуже, я буду! Я скажу, видя, как каждый Укроп подходит к моему крыльцу, неся большую глиняную миску с закрытой крышкой. Это будет первый раз, когда я смогу хорошенько рассмотреть его с той ночи, когда мне было одиннадцать и мне пришлось остаться в доме его родителей, в то время как все, кроме нас с ним, отправились на похороны, и мы оказались в одной постели.

“Доброе утро, Лата”, - скажет он и протянет мне большую миску. “Мама сказала, чтобы я передал тебе это”.

“Просто поставь это туда, к остальным”, - скажу я ему и жестом указываю на пол веранды, где уже будут стоять двадцать три миски, горшочки, супницы, запеканки и другие емкости, в каждой из которых, как я знаю, дымится то же самое, что у него: курица и клецки.

“Твоя собака съест это”, - возразит он, кивая головой в сторону Раузера и продолжая протягивать миску мне.

“Раузер покончил с одним из них и дочиста вылизал миску”, - укажу я. “Ты не видишь, какой у него выпяченный живот? По крайней мере, до ужина он больше ничего не съест, и, может быть, к тому времени мы придумаем, что делать с таким количеством тарелок курицы и клецек.

“А?” Скажут все. “Ты хочешь сказать, что в последней из этих мисок есть куриные клецки?” Когда я кивну, он скажет: “Уол, черт возьми, Нейл и та леди никогда не смогли бы съесть все это за месяц воскресений, не так ли?” Когда я покачу головой, он скажет: “Ну, черт возьми, может, нам лучше вернуться домой”.

“Поступай как знаешь”, - скажу я ему.

- Но раз мама сказала мне оставить это, мне лучше оставить это, как ты думаешь?

“Что бы ты ни думал”.

Он поставит миску на крыльцо, но впереди остальных, чтобы ее могли взять первой, когда придет время. Он изучит ее. “Черт возьми, - скажет он, - еще даже не время ужинать, но я бы и сам не отказался от пары кусочков, если ты одолжишь мне что-нибудь вроде вилки”.

“Я принесу тебе тарелку”, - скажу я ему и пойду в дом за чистой тарелкой, вилкой и большой ложкой, чтобы он мог разложить их по тарелкам.

“Кто это там?” - спросит моя мама.

“Все”, - отвечу я ей. “Теперь у нас двадцать четыре тарелки куриных пельменей. Но я думаю, что он собирается помочь съесть часть одного из них ”.

“Ради закона”, - скажет моя мать. “Никогда бы не подумала, что у "Диллс" есть курица. Должно быть, это был старый петух.

Я отнесу Каждому столовое оборудование и буду смотреть, как он ест. Он будет есть так, как будто действительно прошло много времени с тех пор, как он ел что-нибудь вкуснее курицы и клецек, и я подумаю, что, будь у него шанс, он мог бы даже вырасти и выглядеть и говорить немного как Нейл Чизмил. Но прямо сейчас он будет всего лишь четырнадцатилетним тупицей, который вполне заслужил свое прозвище Пикл. Я едва ли смогу убедить себя в том, что я, которая была ужасно близка к тому, чтобы заняться любовью с самим собой всего вчера утром, уже потеряла девственность с этим парнем пару лет назад.

Этот мальчик прервет жевание и спросит: “О чем ты думаешь, Лата?”

Я выдавлю улыбку. “Мы, - скажу я, - с тех пор мы почти не виделись”.

Он сильно покраснеет. Но сделает вид, что не понимает, о чем я говорю. “С каких это пор?” он спросит.

- С той самой ночи, когда ты забрался в мою постель.

“Я никогда!” - запротестует он. “Тебе было приятнее встречаться со мной”.

- Кровать стояла в твоем доме, и она принадлежала твоим родителям, но в то время это была моя кровать.

“Но это была кровать, в которой я спал каждую ночь своей жизни”, - укажет он.

“Но тебе было велено спать на тюфяке в другой комнате”, - напомню я ему. “Разве ты не помнишь?”

“Да, но, по-моему, я был немного не в себе”, - заметит он. “Черт возьми, может быть, я даже ходил во сне”.

“Каждый укроп, - обвиню я его, - ты что, даже не помнишь, что мы с тобой делали?”

“Ты не спал?” он спросит.

“Глупышка! Мы проговорили целый час, прежде чем сделать это. Разве ты немембер?”

“Да, ко мне возвращается доброта”, - признается он.

“Мне жаль слышать, что это вообще поставило тебя на первое место”.

Наступит тишина. Он будет просто стоять там, на грязном дворе у моего крыльца, шаркая босыми ногами по грязи, застенчиво опустив голову, засовывая руки в карманы комбинезона и снова вынимая их. Наконец он спросит, не глядя на меня: “Ты не возражал против того, что мы сделали?”

“Сначала было немного больно”, - признаю я. “И ты был ужасно нетерпелив. Но это было очень весело”.

“ Это было? Он поднимет глаза и встретится с моими.

- Конечно, был.

“Ты стала такой вялой и неподвижной, как будто я хотел тебя убить”.

- Думаю, я, должно быть, просто ненадолго потерял сознание.

-Потому что я причинял тебе боль?

“Нет, потому что я уже взял и перевалил через гору”.

Его взгляд скажет мне, что он не понимает и что пока мне бесполезно пытаться это объяснить. Он некоторое время смотрит на меня таким взглядом, прежде чем сменить его на другой, с прищуренными глазами и вопросом: “Ты бы хотела сделать это снова?”

Я буду смотреть вокруг так, как будто за нами наблюдают, и, конечно же, так оно и есть, потому что вы, дорогой читатель, будете наблюдать за нами. Приглушенным голосом я скажу: “Не прямо здесь. Не прямо сейчас”.

Он будет смеяться. “Я не это имел в виду. Я просто имел в виду когда-нибудь”.

“Хорошо”, - соглашаюсь я. “Когда--нибудь. Но ты должен знать, когда мы делали это раньше, я была еще слишком мала, чтобы get...to have...to завести ребенка. Я больше не могу. Я могла бы завести его сейчас. Тебе следовало бы это знать.

“Мы должны были бы быть по-настоящему бдительными, не так ли?” - разрешит он. Я замечу, что просто разговор об этом, просто намек на то, что мы могли бы когда-нибудь сделать это снова, вызвал у него заметную выпуклость в развилке комбинезона, которую я узнаю, поскольку видела на другом мужчине всего за день до этого. На мгновение мной овладевает дикое желание схватить его за руку и увести в сарай, пока я не вспоминаю, что являюсь хранительницей двадцати четырех горшочков с курицей и клецками и еще не решила, как я собираюсь доставить хотя бы одну из них в долину водопада. И я пойму, что, будучи одержимым этим желанием, я невнимательно слушал и что каждый задавал мне вопрос.

“Что ты сказал?” Я спрошу.

“Я спрашиваю тебя, когда?” он скажет. “Когда мы сможем?”

Я собираюсь ответить, когда нас прерывает появление двадцать пятой тарелки курицы и клецек. Он приедет на машине, первой заехавшей в наш двор за последнее время. За рулем машины будет мужчина, которого я не видел довольно долгое время, но я запомню его по поездке, чтобы подольше побыть с шерифом и судьей Джеррамом, и я, конечно, запомню его по залу суда, где мне пришлось давать показания. Это будет судья Линкольн Виллинс, снова один, как в тот раз, когда он пришел нанести визит Виридис и старухе.

Он будет стоять во дворе, держа в руках причудливую фарфоровую сервировочную тарелку и глядя на меня, а потом на каждого. “Привет”, - скажет он, а затем снова прищурит на меня глаза. “Ты, шор, Лата Борн, не так ли? Кажется, я помню тебя с тех пор, как видел раньше”. Когда я кивну головой в знак согласия, он скажет: “Я был уверен, что именно ты сможешь отнести эту миску с едой Наверх, чтобы прижать Чисма и его подружку”. Когда я снова кивну, забирая у него миску и ставя ее среди остальных, он посмотрит на каждую и скажет: “Но мне не кажется, что я вас знаю”.

“Я все равно уже собирался уходить”, - скажет каждый и начнет шаркать прочь. “Увидимся позже, Лата”, - скажет он.

Я буду немного недоволен Каждым, что он вот так ушел и оставил меня одну разбираться с судьей, который теперь будет смотреть, как Каждый исчезает, и повернется ко мне, чтобы спросить: “Твой брат?”

“Мой кавалер”, - скажу я.

Судья фыркает от смеха, но затем прикрывает рот рукой. “Не слишком ли ты молод, чтобы тащить эту миску через лес туда, где они прячутся?”

Я укажу на миски с солянкой, которыми заполнено крыльцо. “Нет, но я думаю, что я слишком молод, чтобы придумать какой-то способ донести до них все остальные миски”.

Судья, наконец, заметит огромный ассортимент других чаш и посмотрит на них, как поклонник, оценивающий толпу других претендентов на руку дамы. “Что в них?” - спросит он.

“То же, что и в твоем письме”, - отвечу я.

“Курица с клецками?” спросит он.

“Ага”, - отвечу я.

“Боже мой”, - скажет он и будет размышлять над этим фактом, подобно поклоннику, обнаруживающему, что его соперник такой же сильный, красивый и богатый, как и он. “Новостной канал распространяется быстро, не так ли?” Тогда он спросит: “Уол, с чего ты взял, что хотя бы один из них полезет к ним в гору?”

- У меня ведь две руки, не так ли?

“Да, но это не мех”, - скажет он. “Без настоящего меха”.

Я начну задаваться вопросом, откуда он знает, насколько это далеко. Его упоминание о "лесах, где они прячутся” и “на горе” укажет мне, что у него есть довольно хорошее представление о том, где они находятся. Мне будет интересно, рассказали ли новости, быстро распространяющиеся по всему миру, не только о том, что Нейл Чисм страстно желает отведать курицы и клецек, но и о том, где он прячется. Но больше никто не узнает, кроме меня и Дока Суэйна, которые, конечно же, никому не рассказали.

До меня внезапно доходит, почему, или, скорее, каким образом, судья Линкольн Виллинес знает, где находятся Нейл и Виридис. Но я притворюсь невежественной и скажу ему: “Причина, по которой я до сих пор не отнесла ни одну из этих мисок наверх, заключается в том, что я не совсем уверена, где именно они прячутся”.

“А ты нет?” - спросит он. “Мне сказали, что ты единственный, кто знает”.

Я неопределенно махну рукой на север. - Я просто думаю, что это где-то там, наверху.

Он исправит мой жест, правильно указав на восток. “Нет, это вон там, на той горе”.

“Не могли бы вы показать мне?” Я спрошу.

- Ну, я не хочу сразу идти с тобой в пещеру, но я мог бы провести тебя частью пути.

“Насколько далеко от того места, где был застрелен Сулл Джеррам?” Я спрошу.

“Шор, я мог бы взять у тебя это...” Внезапно он останавливается и меняет то, что говорит, на: “Каждый знает, что это такое, не так ли?”

“Носсир”, - скажу я ему. “Попроси меня и того, кто бы это ни был, убить его”.

Будет ли, в конце концов, иметь значение, кто убил Сьюэлла Джеррама? Я думаю, что то, что будет иметь значение, что будет представлять хоть какой-то интерес для кого-либо, будет заключаться не столько в личности преступника, сколько, скорее, в мотиве. Причина, по которой Салл Джеррам был застрелен, заключалась не в том, что он собирался приставать к Виридис, не в том, что он изнасиловал Доринду Уиттер, не в том, что он отправил невиновного человека в тюрьму, а в том, что он один знал, какое отношение Линкольн Виллинес имел к бутлегерской операции, с которой все началось.

В Арканзасе было несколько губернаторов, которые были менее блестящими, менее способными, менее чем губернаторскими. Сам Джордж Вашингтон Хейз, несмотря на свою коррумпированность, не был лишен интеллекта, был человеком, совершившим много ошибок, но, по крайней мере, был достаточно умен, чтобы понять, когда он совершил ошибку. В этой истории губернатор Хейс долго не продержится, во всяком случае, на посту губернатора. В ноябре он объявит, что не будет добиваться переизбрания. Он достаточно умен, чтобы понимать, что, вероятно, потерпел бы поражение, если бы действительно стремился к этому. Линкольн Виллинс был недостаточно умен, чтобы понимать, что он никогда не смог бы быть избран на этот пост, даже если бы не был настолько глуп, чтобы ввязаться в бутлегерскую операцию.

Профессор политической экономии Университета Арканзаса Чарльз Хиллман Браф (имя рифмуется с “крутой”) решит провести кампанию за выдвижение кандидата от Демократической партии на пост губернатора в 1916 году, выступая против не только Хейса, если он решит баллотироваться снова, но и всей машины Хейса, особенно фракции Джеффа Дэвиса в "машине", которая, похоже, будет так стремиться передать номинацию деревенщине Линкольну Виллайнсу ... пока внезапно не выяснится, что у Виллайнса темное прошлое, но и его заподозрят, а затем и предъявят обвинение в убийстве коллеги-судьи Сьюэлла. Джеррам, который угрожал разоблачить это темное прошлое.

Скандал потрясет Демократическую партию, но не до такой степени, чтобы помешать ее кандидату Броу обойти кандидатов от республиканцев и социалистов на всеобщих выборах почти на сто тысяч голосов.

В качестве одного из своих последних действий на этом посту, самого последнего в длинной череде иногда сомнительных помилований, губернатор Хейс дарует помилование Линкольну Виллайнсу, которому затем вынесен относительно мягкий приговор в десять лет, поскольку присяжные округа Ньютон признали его виновным не в убийстве, мотивируя это тем, что покончить с плохим человеком - это не убийство, а “добровольное непредумышленное убийство”, как попытался классифицировать это форман.

Губернатор Хейс в отставке сохранит юридическую контору в Литл-Роке и опубликует ряд статей в национальных изданиях, аргументируя свою постоянную пропаганду смертной казни как единственной альтернативы насилию толпы. Во времена сухого закона и Эпохи джаза он останется убежденным сторонником Альфреда Смита как кандидата в президенты от демократов, потому что, как он укажет, “Именно Республиканская партия пыталась навязать социальное равенство негров арийскому народу Юга”. Но Хейз не доживет до того, чтобы увидеть, как Смит победит в Арканзасе, проиграв при этом большую часть Юга и выборы. Хейс умрет, когда к власти в Германии придет другой сторонник арийского превосходства, австриец по имени Шикльгрубер.

Губернатор Браф, эрудированный и умеющий убеждать человек, выступающий за тюремную реформу, улучшение дорог и образования, в качестве одного из первых своих действий на посту рассмотрит вопрос о помиловании Нейла Чисма, безоговорочном, за исключением одного маленького условия: Нейл Чисм должен приехать в Литл-Рок, сдаться непосредственно губернатору и получить помилование. Этому предложению будет о чем подумать Нейлу.


Но до этого Нейлу нужно будет подумать о многих других вещах. В какой-то момент ему придется решить, стоит ли ему и его даме покинуть свое лесное убежище и вернуться в общество. Через некоторое время станет ясно, что на самом деле никто не пытается их найти. Почти каждый будет знать, что он находится где-то там, высоко на горе Ледбеттер, в пещере или каверне рядом с впечатляющим водопадом. Они будут знать, что я сам совершал бесчисленные походы туда, каждый раз неся миску курицы и клецек, и я сам буду слышать о мужчинах на веранде магазина Инглдью, которые заключали пари, что произойдет первым: оставшиеся курица и клецки испортятся или Нейлу они надоедят. И, конечно же, те, кто делает ставку на первое непредвиденное обстоятельство, одержат победу.

Что в конечном итоге заставит Нейла выйти из подполья, так это не мои постоянные заверения в том, что никто, особенно закон, или то, что осталось от закона в округе Ньютон, активно его разыскивает, а скорбное заявление Дока Суэйна о том, что его отцу стало хуже. Во время одного из своих визитов, примерно через неделю после возвращения Нейла, Док Суэйн осмотрит Нейла и объявит, что он почти оправился от малярии, а затем с грустью сообщит ему, что его отец умирает.

Это вернет Нейла домой.

Он никогда больше не вернется в пещеру, за исключением того, что годы спустя, совершив своего рода ностальгическое паломничество к ней, они с Виридис возьмут своего маленького мальчика посмотреть место, где мальчик был зачат, хотя, конечно, они не будут пытаться объяснить такому маленькому ребенку, что означает “зачатие”. И я буду далеко забегать вперед в своем рассказе.

[Хотя моя история, то есть история моей собственной жизни, будет иметь тенденцию угасать вдали отсюда. Я не сразу или в ближайшее время удовлетворю просьбу Каждого; во-первых, моя мать будет постоянно напоминать мне, что он не может быть моим кавалером по двум причинам: он двоюродный брат, пусть и дважды дальний, а Диллы - низшие из низших на социальной лестнице, какой бы она ни была. Рэймонд Инглдью, младший сын банкира Джона Инглдью, начнет обращать на меня внимание или заигрывать со мной (есть ли разница?), и моя мать подумает, что из Рэймонда получится гораздо более завидный кавалер, но история всего этого и того, что произойдет между Эвери и Рэймондом, подождет, пока ты, дорогой читатель, не сможешь ее рассказать.]

Нейл будет сопровождать своего отца в его последние часы. Нейл вернется в дом своего отца, и они с Виридис будут спать там, конечно, не вместе, потому что, хотя все будут считать, что Нейл и Виридис спали вместе в пещере, было бы неприлично, не говоря уже об аморальности, чтобы неженатая пара спала в одной постели в доме порядочных людей. И помимо всего этого, мужчине было бы нехорошо поддерживать отношения со своей девушкой, пока его отец умирает. Сет Чисм продержится почти неделю после того, как Нейл переедет домой, и Нейл будет спать в своей старой кровати, а его брата Лютера отправят в дом Уэймона, чтобы Виридис могла занять кровать Лютера. И все будет хорошо, пока Сет умирает.

Когда Сет умрет (счастливый, уверяет всех Док Суэйн), Нэнси, вдова Сета, переедет к своему старшему сыну Уэймону, который живет немного дальше по тропе, в олд-Маккой-плейс со своей женой Фэй, и юный Лютер, ее младший сын, все еще подросток, уедет с ней, оставив олд-Чисм-плейс полностью Найлу и Виридис, и хотя они еще не поженятся, никого не будет касаться, продолжат ли они спать вместе. Это будет их дом. Нэнси оформит этот дом и восемьдесят акров на своего сына Нейла, который добавит к нему свои сорок акров, которые раньше были пастбищем для овец. Теперь у него будет сто двадцать акров земли, на которых он сможет разводить овец ... если захочет.

Захочет ли он этого? Одна из самых больших вещей, о которых ему придется подумать, - это не то, хочет ли он снова разводить овец, потому что на самом деле это все, чем он искренне хочет заниматься, а то, должен ли он спросить Виридис, не будет ли она возражать, если он возобновит пастушество. Он будет размышлять о том, чтобы задать ей этот вопрос гораздо дольше, чем позже о том, чтобы задать ей другой вопрос: может ли она быть заинтересована в том, чтобы выйти за него замуж.

Ему не нужно так размышлять; она поймет его. Она будет знать его насквозь, что движет им, что заводит его и заставляет качаться его маятник, и будет ли сейчас полночь или полдень, несмотря на то, что его руки в оба раза одни и те же. Виридис почти что самой захочется спросить его, не думаешь ли ты завести еще несколько овец? но она решит подождать, потому что будет знать, что он собирается.

И он заведет новое стадо. Не сейчас, потому что конец лета - не лучшее время, но скоро. Через год его сто двадцать акров будут заполнены овцами, больше, чем у него когда-либо было прежде, и Виридис заставит кое-кого трепать языками, потому что она сделает то, чего большинство жен в округе (хотя она еще не будет женой) никогда не делают: она поможет с поголовьем. Она научится повадкам овец. Ради всего святого, она станет пастушкой.

Разве это не пасторально? Я наткнусь на них однажды во время своих прогулок. Я буду много бродить. В тот день, когда Доринда Уиттер сбежит с Вирджем Таттлом и будет увезена им обратно в Петтигрю, я отправлюсь на холм, чтобы закрыть наш театр. Думаю, не просто закрыть его, а уничтожить. Затем я продолжу идти, пока случайно не окажусь на овечьих пастбищах Найла и не увижу их: Найл и Виридис сидят на склоне холма, под поющим гикори, в окружении пасущихся овец. Нейл будет играть на губной гармошке под пение гикори. Виридис будет держать на коленях альбом для рисования, я полагаю, пасторальный пейзаж.

Они увидят меня и помашут рукой. Это должна быть моя последняя фотография в этом рассказе: они вдвоем там, на склоне холма, машут друг другу на прощание, машут в знак того, что история закончена, что все в порядке, что я могу идти своей дорогой, а они - своей, что овцы будут счастливы и будут пастись, что в мире все будет хорошо.

Но они также будут махать мне рукой не только на прощание, но и в знак приветствия, и я поднимусь наверх и ненадолго навещу их. Мне будет неприятно находиться так близко к Нейлу, и, наверное, я покраснею. Я все еще буду любить его. Мне все еще будут сниться сны, наяву и во сне, о том, на что это было бы похоже, если бы я в то утро с ним в пещере, если бы только я...

“Могу я взглянуть на вашу картину?” Я спрошу Виридис, и она покажет мне пейзаж, над которым она работает. Когда придет время, когда губернатор Брафф пригласит Нейла приехать в Литл-Рок, сдаться и получить губернаторское помилование, и Виридис, конечно, поедет с ним (и они вдвоем сговорились добиться того, чтобы Эрнест Боденхаммер тоже получил помилование Браффа), у нее будет целая куча фотографий, которые она сможет увезти с собой, не только самые лучшие пейзажные зарисовки, готовые для оформления в рамки, но и несколько холстов: картины маслом, изображающие сельскую местность и людей. Она ни в коем случае не будет первой, кто изобразил деревню и ее жителей на холсте, и ни в коем случае не будет последней, но для меня она всегда будет той, чьи картины никогда не перестают восхищать и мои глаза, и мое сердце.

Виридис Понедельник всегда будет единственной, и я пройду через множество трудностей в своей жизни, просто думая о ней, и желая быть похожей на нее, и пытаясь быть похожей на нее, и только иногда завидуя ей за то, что она выбрала Нейла. Я никогда не найду мужчину, которого смогу спасти. Не так, как она спасла его. Но я буду держать ухо востро.


Очень далеко, позавчера, я буду присутствовать на похоронах Доринды Уиттер Таттл. Мой внук Вернон отвезет меня за это за пятьдесят три мили в Петтигрю. Петтигрю, к моему сожалению, полностью утратит свою былую славу конечной станции железной дороги Фриско, которой здесь уже не будет около пятидесяти лет. Петтигрю будет просто широким участком дороги, по обеим сторонам которого будут валяться брошенные автомобили: огромная свалка. По крайней мере, это не в округе Ньютон, а за чертой, в округе Мэдисон. Вернон не останется на похороны; у него будут дела в Фейетвилле. Дочь Ринди, Лата, согласится потом отвезти меня домой; мне будет неловко, не столько потому, что Ринди назвала свою дочь в мою честь, и будет неловко сидеть двум Латам в одной машине, сколько потому, что Лате Таттл самой будет семьдесят лет, и она будет водителем ненамного лучше меня, а я вообще не смогу водить. По крайней мере, я испытаю некоторое облегчение, обнаружив, что Лата Таттл в семьдесят лет не будет похожа на меня в семьдесят. Мы не будем много разговаривать. Она не будет особенно горевать или унывать; она будет жить в Расселвилле, сама вдова, в течение многих лет практически не общаясь со своей матерью, особенно в последние годы, когда тело Ринди поглотил рак. Лата Таттл также не проявит особого интереса к пожилой леди, в честь которой ее назвали, и еще меньше - к руинам родного города этой леди. Как ни странно, это будет ее первый визит в State More и последний. Ей не терпится отвезти меня домой и вернуться к себе. У меня будет время только на один вопрос: “Твоя мать когда-нибудь говорила тебе что-нибудь о нейл-чизме?” Лата Таттл попросит меня повторить это имя пару раз; у нее будет очень слабый слух.

“Он был одним из ее поклонников?” - спросит она.

- Нет, это был мужчина, которого несправедливо отправили в тюрьму из-за нее.

“Закон, я”, - скажет она. “Можно подумать, она мне что-нибудь расскажет об этом, не так ли? Но нет, она никогда ни словом не обмолвилась об отказе от маникюра.

Она покачает головой, удивляясь этому, и непринужденно спросит: “Он когда-нибудь уходил?”

- Он вышел, - я скажу ей.

Нужно ли мне теперь вообще говорить, что Док Суэйн был прав: они будут жить долго и счастливо? Должен ли я рассказывать остальное, сообщать вам, поженятся они на самом деле или нет? Или сколько у них будет детей? Или о временах, когда Виридис станет скучно, одиноко и неугомонно? Или о тяжелых годах, которые все мы пережили вместе? Должен ли я упоминать о засухах, наводнениях и пожарах?

И должен ли я рассказать, как Нейл Чисм в конечном итоге, по поэтической справедливости, станет первым электриком округа Ньютон? Хотя к тому времени, когда бедный округ Ньютон наконец доберется до электрификации, не будет ли Нейл-чисм слишком старым даже для того, чтобы помнить основы электромеханики?

Нет, я вспомню фотографию, с которой начал этот рассказ: рыжеволосая журналистка, сидящая в камере смертников государственной тюрьмы и делающая набросок обритого наголо заключенного, ожидающего смерти. Создание этого наброска положило начало его спасению и положило начало этой истории, и я позволю этой истории закончиться другим наброском Виридис, который она покажет мне днем: долина зеленых пастбищных трав, так много оттенков зеленого, что, хотя она сделала их все черно-белыми, я почувствую множество зелени, белые тела овец, ослепляющих своей белизной из-за окружающей их зелени, их головы опущены, чтобы съесть зелень, в то время как мужчина в соломенной шляпе и синем джинсовом комбинезоне играет на губной гармошке и наблюдает за ними, и сидит рядом со мной. женщина рисует всю сцену в альбоме для зарисовок, который держит у себя на коленях: мужчина, овца и долина, а за долиной, далеко на певучей горе над деревней, ферма, которая является их домом, под толстым кленом и долговязым грецким орехом, оба поют. Но женщина на картинке, должно быть, уже закончила рисовать это: теперь она добавляет последний штрих, размятой резинкой освобождает место для последнего штриха: девочка, еще не совсем женщина, идет по зеленой траве среди овец, подходит, чтобы присоединиться к мужчине и женщине и навсегда остаться на картинке.

OceanofPDF.com


Об авторе


Дональд Харингтон

Al хотя дональд харингтон родился и вырос в Литл-Роке, почти все раннее лето он проводил в деревушке Дрейкс-Крик в горах Озарк, родном городе своей матери, где его бабушка и дедушка управляли универсальным магазином и почтовым отделением. Там, прежде чем в возрасте двенадцати лет потерять слух из-за менингита, он внимательно слушал исчезающий народный язык Озарка и старые сказки, рассказываемые сказочниками.

Его академическая карьера связана с искусством и историей искусств, и он преподавал историю искусств в различных колледжах, включая свою альма-матер, Университет Арканзаса в Фейетвилле, где он читал лекции в течение пятнадцати лет. Он живет в Фейетвилле со своей женой Ким, хотя его привычка постоянно проживает в Stay More.

Его первый роман, "Вишневая косточка", был опубликован издательством Random House в 1965 году, и с тех пор он опубликовал одиннадцать других романов, действие большинства из которых происходит в созданной им самим деревушке Озарк "Останься еще", частично основанной на Дрейкс-Крик. Он также написал книги о художниках.

Он получил премию Роберта Пенна Уоррена в 2003 году, премию Портера в 1987 году, премию Хизли в Лайонском колледже в 1998 году, был включен в Зал славы писателей Арканзаса в 1999 году и в том же году получил премию Арканзасской художественной ассоциации библиотечной ассоциации Арканзаса. Его называли “неоткрытым континентом” (Фред Чаппелл) и “Величайшим неизвестным романистом Америки” (Entertainment Weekly). OceanofPDF.com