# Полное собрание сочинений Диона Златоуста, издательство Delphi – «беседы» (с иллюстрациями) (Delphi Ancient Classics, книга 81) Диона Златоуста

Дион Златоуст

Содержание

АВТОРСКИХ ПРАВ

Переводы

БЕСЕДЫ

Содержание

ПЕРВОЕ РАССУЖДЕНИЕ О ЦАРСТВОВАНИИ

ВТОРОЕ РАССУЖДЕНИЕ О ЦАРСТВОВАНИИ

ТРЕТЬЕ РАССУЖДЕНИЕ О ЦАРСТВОВАНИИ

ЧЕТВЕРТОЕ РАССУЖДЕНИЕ О ЦАРСТВОВАНИИ

ПЯТАЯ БЕСЕДА: ЛИВИЙСКИЙ МИФ

ШЕСТАЯ БЕСЕДА: ДИОГЕН, ИЛИ О ТИРАНИИ

СЕДЬМАЯ , ИЛИ ЭВБЕЙСКАЯ БЕСЕДА

ВОСЬМАЯ БЕСЕДА О ДОБРОДЕТЕЛИ

ДЕВЯТЫЙ , ИЛИ ИСТМИЙСКИЙ ДИСКУРС

ДЕСЯТАЯ БЕСЕДА: ДИОГЕН, ИЛИ О СЛУГАХ

ОДИННАДЦАТОЕ РАССУЖДЕНИЕ , УТВЕРЖДАЮЩЕЕ , ЧТО ТРОЯ НЕ БЫЛА ЗАХВАЧЕНА

ДВЕНАДЦАТАЯ, ИЛИ ОЛИМПИЙСКАЯ, БЕСЕДА: ИЛИ О ПЕРВОМ ПРЕДСТАВЛЕНИИ ЧЕЛОВЕКА О БОГЕ

ТРИНАДЦАТАЯ БЕСЕДА: В АФИНАХ О ЕГО ИЗГНАНИИ

ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ БЕСЕДА: О РАБСТВЕ И СВОБОДЕ Я

ПЯТНАДЦАТАЯ БЕСЕДА: О РАБСТВЕ И СВОБОДЕ II

ШЕСТНАДЦАТАЯ БЕСЕДА: О БОЛИ И БЕДСТВИИ ДУХА

СЕМНАДЦАТАЯ БЕСЕДА: О ЖАДНОСТИ

ВОСЕМНАДЦАТАЯ БЕСЕДА: О ПОДГОТОВКЕ К ПУБЛИЧНЫМ ВЫСТУПЛЕНИЯМ

ДЕВЯТНАДЦАТАЯ БЕСЕДА: О ЛЮБВИ АВТОРА К МУЗЫКЕ, ДРАМАТУРГИИ И ОРАТОРСКОМУ ИСКУССТВУ

ДВАДЦАТАЯ БЕСЕДА: О ВЫХОДЕ НА ПЕНСИЮ

ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ БЕСЕДА: О КРАСОТЕ

ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ БЕСЕДА: О МИРЕ И ВОЙНЕ

ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ БЕСЕДА: ЧТО МУДРЫЙ ЧЕЛОВЕК УДАЧЛИВ И СЧАСТЛИВ

ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ БЕСЕДА: О СЧАСТЬЕ

ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ БЕСЕДА: О РУКОВОДЯЩЕМ ДУХЕ (ИЛИ ХРАНИТЕЛЕ)

ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ БЕСЕДА: О РАЗМЫШЛЕНИЯХ

ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ БЕСЕДА: КРАТКИЙ РАССКАЗ О ТОМ, ЧТО ПРОИСХОДИТ НА СИМПОЗИУМЕ

ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ БЕСЕДА: МЕЛАНКОМЫ II

ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ БЕСЕДА: МЕЛАНКОМЫ I

ТРИДЦАТАЯ БЕСЕДА: ХАРИДЕМУС

ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ РЕЧЬ: РОДОССКАЯ РЕЧЬ

ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ БЕСЕДА: К ЖИТЕЛЯМ АЛЕКСАНДРИИ

ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ, ИЛИ ПЕРВАЯ ТАРСИЧЕСКАЯ, БЕСЕДА

ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ, ИЛИ ВТОРАЯ ТАРСИЧЕСКАЯ, БЕСЕДА

ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ РЕЧЬ, ПРОИЗНЕСЕННАЯ В СЕЛЕНАХ Во ФРИГИИ

ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ, ИЛИ БОРИСФЕНИТСКАЯ, РЕЧЬ, КОТОРУЮ ДИОН ПРОИЗНЕС НА СВОЕЙ РОДИНЕ

ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ РЕЧЬ: КОРИНФСКАЯ РЕЧЬ

ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ БЕСЕДА: К НИКОМЕДИЙЦАМ О СОГЛАСИИ С НИКЕЙЦАМИ

ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ БЕСЕДА: О СОГЛАСИИ В НИКЕЕ ПОСЛЕ ПРЕКРАЩЕНИЯ ГРАЖДАНСКИХ БЕСПОРЯДКОВ

СОРОКОВАЯ РЕЧЬ: ПРОИЗНЕСЕНА В ЕГО РОДНОМ ГОРОДЕ По СОГЛАСИЮ С АПАМЕЙЦАМИ

СОРОК ПЕРВАЯ БЕСЕДА: К АПАМЕЯНАМ О СОГЛАСИИ

СОРОК ВТОРАЯ РЕЧЬ: ОБРАЩЕНИЕ В Его РОДНОМ ГОРОДЕ

СОРОК ТРЕТЬЯ РЕЧЬ: ПОЛИТИЧЕСКОЕ ОБРАЩЕНИЕ В Его РОДНОМ ГОРОДЕ

СОРОК ЧЕТВЕРТОЕ ВЫСТУПЛЕНИЕ: ДРУЖЕСКОЕ ОБРАЩЕНИЕ К ЕГО РОДНОЙ СТРАНЕ По ПОВОДУ ПРЕДЛОЖЕНИЯ ЕМУ ПОЧЕСТЕЙ

СОРОК ПЯТАЯ РЕЧЬ: В ЗАЩИТУ СВОИХ ОТНОШЕНИЙ С РОДНЫМ ГОРОДОМ

СОРОК ШЕСТАЯ БЕСЕДА: ПРОЧИТАНА В Его РОДНОМ ГОРОДЕ ДО НАЧАЛА ЕГО ФИЛОСОФСКОЙ КАРЬЕРЫ

СОРОК СЕДЬМАЯ РЕЧЬ: ВЫСТУПЛЕНИЕ НА ОБЩЕСТВЕННОМ СОБРАНИИ В ПРУСЕ

СОРОК ВОСЬМАЯ РЕЧЬ: ПОЛИТИЧЕСКОЕ ОБРАЩЕНИЕ В АССАМБЛЕЕ

СОРОК ДЕВЯТАЯ БЕСЕДА: ОТКАЗ ОТ ДОЛЖНОСТИ АРХОНТА, ПРОИЗНЕСЕННАЯ ПЕРЕД СОВЕТОМ

ПЯТИДЕСЯТАЯ РЕЧЬ: О ЕГО ПРОШЛОМ ПОСЛУЖНОМ СПИСКЕ, ПРОИЗНЕСЕННАЯ ПЕРЕД СОВЕТОМ

ПЯТЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ БЕСЕДА: В ОТВЕТ ДИОДОРУ

ПЯТЬДЕСЯТ ВТОРАЯ БЕСЕДА: ОБ ЭСХИЛЕ, СОФОКЛЕ И ЕВРИПИДЕ, ИЛИ ЛУК ФИЛОКТЕТА

ПЯТЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ БЕСЕДА: О ГОМЕРЕ

ПЯТЬДЕСЯТ ЧЕТВЕРТАЯ БЕСЕДА: О СОКРАТЕ

ПЯТЬДЕСЯТ ПЯТАЯ БЕСЕДА: О ГОМЕРЕ И СОКРАТЕ

ПЯТЬДЕСЯТ ШЕСТАЯ БЕСЕДА: АГАМЕМНОН, ИЛИ О ЦАРСТВОВАНИИ

ПЯТЬДЕСЯТ СЕДЬМАЯ БЕСЕДА: НЕСТОР

ПЯТЬДЕСЯТ ВОСЬМАЯ БЕСЕДА: АХИЛЛ

ПЯТЬДЕСЯТ ДЕВЯТАЯ БЕСЕДА: ФИЛОКТЕТ

ШЕСТИДЕСЯТОЕ РАССУЖДЕНИЕ: НЕССУС Или ДЕЙАНЕЙРА

ШЕСТЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ БЕСЕДА: ХРИСЕИДА

ШЕСТЬДЕСЯТ ВТОРАЯ БЕСЕДА: О ЦАРСТВОВАНИИ И ТИРАНИИ

ШЕСТЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ БЕСЕДА: О СУДЬБЕ (I)

ШЕСТЬДЕСЯТ ЧЕТВЕРТАЯ БЕСЕДА: О СУДЬБЕ (II)

ШЕСТЬДЕСЯТ ПЯТАЯ БЕСЕДА: О СУДЬБЕ (III)

ШЕСТЬДЕСЯТ ШЕСТАЯ БЕСЕДА: О РЕПУТАЦИИ

ШЕСТЬДЕСЯТ СЕДЬМАЯ БЕСЕДА: О ОБЩЕСТВЕННОМ МНЕНИИ

ШЕСТЬДЕСЯТ ВОСЬМАЯ БЕСЕДА: О МНЕНИИ

ШЕСТЬДЕСЯТ ДЕВЯТАЯ БЕСЕДА: О ДОБРОДЕТЕЛИ

СЕМИДЕСЯТОЕ РАССУЖДЕНИЕ: О ФИЛОСОФИИ

СЕМЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ БЕСЕДА: О ФИЛОСОФЕ

СЕМЬДЕСЯТ ВТОРАЯ БЕСЕДА: О ВНЕШНОСТИ ЧЕЛОВЕКА

СЕМЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ БЕСЕДА: О ДОВЕРИИ

СЕМЬДЕСЯТ ЧЕТВЕРТАЯ БЕСЕДА: О НЕДОВЕРИИ

СЕМЬДЕСЯТ ПЯТАЯ БЕСЕДА: О ПРАВЕ

СЕМЬДЕСЯТ ШЕСТАЯ БЕСЕДА: ОБ ОБЫЧАЕ

СЕМЬДЕСЯТ СЕДЬМАЯ/ВОСЬМАЯ БЕСЕДА: О ЗАВИСТИ

СЕМЬДЕСЯТ ДЕВЯТАЯ БЕСЕДА: О БОГАТСТВЕ

ВОСЬМИДЕСЯТОЕ РАССУЖДЕНИЕ: О СВОБОДЕ

ПОХВАЛА ВОЛОСАМ

ФРАГМЕНТЫ

Содержание

ВЫСКАЗЫВАНИЯ

ВНУТРЕННИЕ ДЕЛА

Разное

БУКВЫ

1. РУФУСУ

2. РУФУСУ

3. ЕВСЕВИЮ

4. К ТОМУ ЖЕ

5. САБИНИАНУ

Греческие тексты

СПИСОК ГРЕЧЕСКИХ ТЕКСТОВ

ПЕРВОЕ РАССУЖДЕНИЕ О ЦАРСТВОВАНИИ

ВТОРОЕ РАССУЖДЕНИЕ О ЦАРСТВОВАНИИ

ТРЕТЬЕ РАССУЖДЕНИЕ О ЦАРСТВОВАНИИ

ЧЕТВЕРТОЕ РАССУЖДЕНИЕ О ЦАРСТВОВАНИИ

ПЯТАЯ БЕСЕДА: ЛИВИЙСКИЙ МИФ

ШЕСТАЯ БЕСЕДА: ДИОГЕН, ИЛИ О ТИРАНИИ

СЕДЬМАЯ , ИЛИ ЭВБЕЙСКАЯ БЕСЕДА

ВОСЬМАЯ БЕСЕДА О ДОБРОДЕТЕЛИ

ДЕВЯТЫЙ , ИЛИ ИСТМИЙСКИЙ ДИСКУРС

ДЕСЯТАЯ БЕСЕДА: ДИОГЕН, ИЛИ О СЛУГАХ

ОДИННАДЦАТОЕ РАССУЖДЕНИЕ , УТВЕРЖДАЮЩЕЕ , ЧТО ТРОЯ НЕ БЫЛА ЗАХВАЧЕНА

ДВЕНАДЦАТАЯ, ИЛИ ОЛИМПИЙСКАЯ, БЕСЕДА: ИЛИ О ПЕРВОМ ПРЕДСТАВЛЕНИИ ЧЕЛОВЕКА О БОГЕ

ТРИНАДЦАТАЯ БЕСЕДА: В АФИНАХ О ЕГО ИЗГНАНИИ

ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ БЕСЕДА: О РАБСТВЕ И СВОБОДЕ Я

ПЯТНАДЦАТАЯ БЕСЕДА: О РАБСТВЕ И СВОБОДЕ II

ШЕСТНАДЦАТАЯ БЕСЕДА: О БОЛИ И БЕДСТВИИ ДУХА

СЕМНАДЦАТАЯ БЕСЕДА: О ЖАДНОСТИ

ВОСЕМНАДЦАТАЯ БЕСЕДА: О ПОДГОТОВКЕ К ПУБЛИЧНЫМ ВЫСТУПЛЕНИЯМ

ДЕВЯТНАДЦАТАЯ БЕСЕДА: О ЛЮБВИ АВТОРА К МУЗЫКЕ, ДРАМАТУРГИИ И ОРАТОРСКОМУ ИСКУССТВУ

ДВАДЦАТЫЙ ДИСКУРС: О ВЫХОДЕ НА ПЕНСИЮ

ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ БЕСЕДА: О КРАСОТЕ

ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ БЕСЕДА: О МИРЕ И ВОЙНЕ

ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ БЕСЕДА: ЧТО МУДРЫЙ ЧЕЛОВЕК УДАЧЛИВ И СЧАСТЛИВ

ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ БЕСЕДА: О СЧАСТЬЕ

ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ БЕСЕДА: О РУКОВОДЯЩЕМ ДУХЕ (ИЛИ ХРАНИТЕЛЕ)

ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ БЕСЕДА: О РАЗМЫШЛЕНИЯХ

ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ БЕСЕДА: КРАТКИЙ РАССКАЗ О ТОМ, ЧТО ПРОИСХОДИТ НА СИМПОЗИУМЕ

ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ БЕСЕДА: МЕЛАНКОМЫ II

ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ БЕСЕДА: МЕЛАНКОМЫ I

ТРИДЦАТАЯ БЕСЕДА: ХАРИДЕМУС

ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ РЕЧЬ: РОДОССКАЯ РЕЧЬ

ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ БЕСЕДА: К ЖИТЕЛЯМ АЛЕКСАНДРИИ

ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ, ИЛИ ПЕРВАЯ ТАРСИЧЕСКАЯ, БЕСЕДА

ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ, ИЛИ ВТОРАЯ ТАРСИЧЕСКАЯ, БЕСЕДА

ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ РЕЧЬ, ПРОИЗНЕСЕННАЯ В СЕЛЕНАХ Во ФРИГИИ

ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ, ИЛИ БОРИСФЕНИТСКАЯ, РЕЧЬ, КОТОРУЮ ДИОН ПРОИЗНЕС НА СВОЕЙ РОДИНЕ

ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ РЕЧЬ: КОРИНФСКАЯ РЕЧЬ

ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ БЕСЕДА: К НИКОМЕДИЙЦАМ О СОГЛАСИИ С НИКЕЙЦАМИ

ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ БЕСЕДА: О СОГЛАСИИ В НИКЕЕ ПОСЛЕ ПРЕКРАЩЕНИЯ ГРАЖДАНСКИХ БЕСПОРЯДКОВ

СОРОКОВАЯ РЕЧЬ: ПРОИЗНЕСЕНА В ЕГО РОДНОМ ГОРОДЕ По СОГЛАСИЮ С АПАМЕЙЦАМИ

СОРОК ПЕРВАЯ БЕСЕДА: К АПАМЕЯНАМ О СОГЛАСИИ

СОРОК ВТОРАЯ РЕЧЬ: ОБРАЩЕНИЕ В Его РОДНОМ ГОРОДЕ

СОРОК ТРЕТЬЯ РЕЧЬ: ПОЛИТИЧЕСКОЕ ОБРАЩЕНИЕ В Его РОДНОМ ГОРОДЕ

СОРОК ЧЕТВЕРТОЕ ВЫСТУПЛЕНИЕ: ДРУЖЕСКОЕ ОБРАЩЕНИЕ К ЕГО РОДНОЙ СТРАНЕ По ПОВОДУ ПРЕДЛОЖЕНИЯ ЕМУ ПОЧЕСТЕЙ

СОРОК ПЯТАЯ РЕЧЬ: В ЗАЩИТУ СВОИХ ОТНОШЕНИЙ С РОДНЫМ ГОРОДОМ

СОРОК ШЕСТАЯ БЕСЕДА: ПРОЧИТАНА В Его РОДНОМ ГОРОДЕ ДО НАЧАЛА ЕГО ФИЛОСОФСКОЙ КАРЬЕРЫ

СОРОК СЕДЬМАЯ РЕЧЬ: ВЫСТУПЛЕНИЕ НА ОБЩЕСТВЕННОМ СОБРАНИИ В ПРУСЕ

СОРОК ВОСЬМАЯ РЕЧЬ: ПОЛИТИЧЕСКОЕ ОБРАЩЕНИЕ В АССАМБЛЕЕ

СОРОК ДЕВЯТАЯ БЕСЕДА: ОТКАЗ ОТ ДОЛЖНОСТИ АРХОНТА, ПРОИЗНЕСЕННАЯ ПЕРЕД СОВЕТОМ

ПЯТИДЕСЯТАЯ РЕЧЬ: О ЕГО ПРОШЛОМ ПОСЛУЖНОМ СПИСКЕ, ПРОИЗНЕСЕННАЯ ПЕРЕД СОВЕТОМ

ПЯТЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ БЕСЕДА: В ОТВЕТ ДИОДОРУ

ПЯТЬДЕСЯТ ВТОРАЯ БЕСЕДА: ОБ ЭСХИЛЕ, СОФОКЛЕ И ЕВРИПИДЕ, ИЛИ ЛУК ФИЛОКТЕТА

ПЯТЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ БЕСЕДА: О ГОМЕРЕ

ПЯТЬДЕСЯТ ЧЕТВЕРТАЯ БЕСЕДА: О СОКРАТЕ

ПЯТЬДЕСЯТ ПЯТАЯ БЕСЕДА: О ГОМЕРЕ И СОКРАТЕ

ПЯТЬДЕСЯТ ШЕСТАЯ БЕСЕДА: АГАМЕМНОН, ИЛИ О ЦАРСТВОВАНИИ

ПЯТЬДЕСЯТ СЕДЬМАЯ БЕСЕДА: НЕСТОР

ПЯТЬДЕСЯТ ВОСЬМАЯ БЕСЕДА: АХИЛЛ

ПЯТЬДЕСЯТ ДЕВЯТАЯ БЕСЕДА: ФИЛОКТЕТ

ШЕСТИДЕСЯТОЕ РАССУЖДЕНИЕ: НЕССУС Или ДЕЙАНЕЙРА

ШЕСТЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ БЕСЕДА: ХРИСЕИДА

ШЕСТЬДЕСЯТ ВТОРАЯ БЕСЕДА: О ЦАРСТВОВАНИИ И ТИРАНИИ

ШЕСТЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ БЕСЕДА: О СУДЬБЕ (I)

ШЕСТЬДЕСЯТ ЧЕТВЕРТАЯ БЕСЕДА: О СУДЬБЕ (II)

ШЕСТЬДЕСЯТ ПЯТАЯ БЕСЕДА: О СУДЬБЕ (III)

ШЕСТЬДЕСЯТ ШЕСТАЯ БЕСЕДА: О РЕПУТАЦИИ

ШЕСТЬДЕСЯТ СЕДЬМАЯ БЕСЕДА: О ОБЩЕСТВЕННОМ МНЕНИИ

ШЕСТЬДЕСЯТ ВОСЬМАЯ БЕСЕДА: О МНЕНИИ

ШЕСТЬДЕСЯТ ДЕВЯТАЯ БЕСЕДА: О ДОБРОДЕТЕЛИ

СЕМИДЕСЯТОЕ РАССУЖДЕНИЕ: О ФИЛОСОФИИ

СЕМЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ БЕСЕДА: О ФИЛОСОФЕ

СЕМЬДЕСЯТ ВТОРАЯ БЕСЕДА: О ВНЕШНОСТИ ЧЕЛОВЕКА

СЕМЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ БЕСЕДА: О ДОВЕРИИ

СЕМЬДЕСЯТ ЧЕТВЕРТАЯ БЕСЕДА: О НЕДОВЕРИИ

СЕМЬДЕСЯТ ПЯТАЯ БЕСЕДА: О ПРАВЕ

СЕМЬДЕСЯТ ШЕСТАЯ БЕСЕДА: ОБ ОБЫЧАЕ

СЕМЬДЕСЯТ СЕДЬМАЯ/ВОСЬМАЯ БЕСЕДА: О ЗАВИСТИ

СЕМЬДЕСЯТ ДЕВЯТАЯ БЕСЕДА: О БОГАТСТВЕ

ВОСЬМИДЕСЯТОЕ РАССУЖДЕНИЕ: О СВОБОДЕ

Двойной текст

ДВОЙНОЙ ТЕКСТ НА ГРЕЧЕСКОМ И АНГЛИЙСКОМ

ПЕРВОЕ РАССУЖДЕНИЕ О ЦАРСТВОВАНИИ

ВТОРОЕ РАССУЖДЕНИЕ О ЦАРСТВОВАНИИ

ТРЕТЬЕ РАССУЖДЕНИЕ О ЦАРСТВОВАНИИ

ЧЕТВЕРТОЕ РАССУЖДЕНИЕ О ЦАРСТВОВАНИИ

ПЯТАЯ БЕСЕДА: ЛИВИЙСКИЙ МИФ

ШЕСТАЯ БЕСЕДА: ДИОГЕН, ИЛИ О ТИРАНИИ

СЕДЬМАЯ , ИЛИ ЭВБЕЙСКАЯ БЕСЕДА

ВОСЬМАЯ БЕСЕДА О ДОБРОДЕТЕЛИ

ДЕВЯТЫЙ , ИЛИ ИСТМИЙСКИЙ ДИСКУРС

ДЕСЯТАЯ БЕСЕДА: ДИОГЕН, ИЛИ О СЛУГАХ

ОДИННАДЦАТОЕ РАССУЖДЕНИЕ , УТВЕРЖДАЮЩЕЕ , ЧТО ТРОЯ НЕ БЫЛА ЗАХВАЧЕНА

ДВЕНАДЦАТАЯ, ИЛИ ОЛИМПИЙСКАЯ, БЕСЕДА: ИЛИ О ПЕРВОМ ПРЕДСТАВЛЕНИИ ЧЕЛОВЕКА О БОГЕ

ТРИНАДЦАТАЯ БЕСЕДА: В АФИНАХ О ЕГО ИЗГНАНИИ

ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ БЕСЕДА: О РАБСТВЕ И СВОБОДЕ Я

ПЯТНАДЦАТАЯ БЕСЕДА: О РАБСТВЕ И СВОБОДЕ II

ШЕСТНАДЦАТАЯ БЕСЕДА: О БОЛИ И БЕДСТВИИ ДУХА

СЕМНАДЦАТАЯ БЕСЕДА: О ЖАДНОСТИ

ВОСЕМНАДЦАТАЯ БЕСЕДА: О ПОДГОТОВКЕ К ПУБЛИЧНЫМ ВЫСТУПЛЕНИЯМ

ДЕВЯТНАДЦАТАЯ БЕСЕДА: О ЛЮБВИ АВТОРА К МУЗЫКЕ, ДРАМАТУРГИИ И ОРАТОРСКОМУ ИСКУССТВУ

ДВАДЦАТАЯ БЕСЕДА: О ВЫХОДЕ НА ПЕНСИЮ

ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ БЕСЕДА: О КРАСОТЕ

ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ БЕСЕДА: О МИРЕ И ВОЙНЕ

ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ БЕСЕДА: ЧТО МУДРЫЙ ЧЕЛОВЕК УДАЧЛИВ И СЧАСТЛИВ

ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ БЕСЕДА: О СЧАСТЬЕ

ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ БЕСЕДА: О РУКОВОДЯЩЕМ ДУХЕ (ИЛИ ХРАНИТЕЛЕ)

ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ БЕСЕДА: О РАЗМЫШЛЕНИЯХ

ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ БЕСЕДА: КРАТКИЙ РАССКАЗ О ТОМ, ЧТО ПРОИСХОДИТ НА СИМПОЗИУМЕ

ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ БЕСЕДА: МЕЛАНКОМЫ II

ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ БЕСЕДА: МЕЛАНКОМЫ I

ТРИДЦАТАЯ БЕСЕДА: ХАРИДЕМУС

ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ РЕЧЬ: РОДОССКАЯ РЕЧЬ

ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ БЕСЕДА: К ЖИТЕЛЯМ АЛЕКСАНДРИИ

ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ, ИЛИ ПЕРВАЯ ТАРСИЧЕСКАЯ, БЕСЕДА

ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ, ИЛИ ВТОРАЯ ТАРСИЧЕСКАЯ, БЕСЕДА

ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ РЕЧЬ, ПРОИЗНЕСЕННАЯ В СЕЛЕНАХ Во ФРИГИИ

ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ, ИЛИ БОРИСФЕНИТСКАЯ, РЕЧЬ, КОТОРУЮ ДИОН ПРОИЗНЕС НА СВОЕЙ РОДИНЕ

ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ РЕЧЬ: КОРИНФСКАЯ РЕЧЬ

ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ БЕСЕДА: К НИКОМЕДИЙЦАМ О СОГЛАСИИ С НИКЕЙЦАМИ

ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ БЕСЕДА: О СОГЛАСИИ В НИКЕЕ ПОСЛЕ ПРЕКРАЩЕНИЯ ГРАЖДАНСКИХ БЕСПОРЯДКОВ

СОРОКОВАЯ РЕЧЬ: ПРОИЗНЕСЕНА В ЕГО РОДНОМ ГОРОДЕ По СОГЛАСИЮ С АПАМЕЙЦАМИ

СОРОК ПЕРВАЯ БЕСЕДА: К АПАМЕЯНАМ О СОГЛАСИИ

СОРОК ВТОРАЯ РЕЧЬ: ОБРАЩЕНИЕ В Его РОДНОМ ГОРОДЕ

СОРОК ТРЕТЬЯ РЕЧЬ: ПОЛИТИЧЕСКОЕ ОБРАЩЕНИЕ В Его РОДНОМ ГОРОДЕ

СОРОК ЧЕТВЕРТОЕ ВЫСТУПЛЕНИЕ: ДРУЖЕСКОЕ ОБРАЩЕНИЕ К ЕГО РОДНОЙ СТРАНЕ По ПОВОДУ ПРЕДЛОЖЕНИЯ ЕМУ ПОЧЕСТЕЙ

СОРОК ПЯТАЯ РЕЧЬ: В ЗАЩИТУ СВОИХ ОТНОШЕНИЙ С РОДНЫМ ГОРОДОМ

СОРОК ШЕСТАЯ БЕСЕДА: ПРОЧИТАНА В Его РОДНОМ ГОРОДЕ ДО НАЧАЛА ЕГО ФИЛОСОФСКОЙ КАРЬЕРЫ

СОРОК СЕДЬМАЯ РЕЧЬ: ВЫСТУПЛЕНИЕ НА ОБЩЕСТВЕННОМ СОБРАНИИ В ПРУСЕ

СОРОК ВОСЬМАЯ РЕЧЬ: ПОЛИТИЧЕСКОЕ ОБРАЩЕНИЕ В АССАМБЛЕЕ

СОРОК ДЕВЯТАЯ БЕСЕДА: ОТКАЗ ОТ ДОЛЖНОСТИ АРХОНТА, ПРОИЗНЕСЕННАЯ ПЕРЕД СОВЕТОМ

ПЯТИДЕСЯТАЯ РЕЧЬ: О ЕГО ПРОШЛОМ ПОСЛУЖНОМ СПИСКЕ, ПРОИЗНЕСЕННАЯ ПЕРЕД СОВЕТОМ

ПЯТЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ БЕСЕДА: В ОТВЕТ ДИОДОРУ

ПЯТЬДЕСЯТ ВТОРАЯ БЕСЕДА: ОБ ЭСХИЛЕ, СОФОКЛЕ И ЕВРИПИДЕ, ИЛИ ЛУК ФИЛОКТЕТА

ПЯТЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ БЕСЕДА: О ГОМЕРЕ

ПЯТЬДЕСЯТ ЧЕТВЕРТАЯ БЕСЕДА: О СОКРАТЕ

ПЯТЬДЕСЯТ ПЯТАЯ БЕСЕДА: О ГОМЕРЕ И СОКРАТЕ

ПЯТЬДЕСЯТ ШЕСТАЯ БЕСЕДА: АГАМЕМНОН, ИЛИ О ЦАРСТВОВАНИИ

ПЯТЬДЕСЯТ СЕДЬМАЯ БЕСЕДА: НЕСТОР

ПЯТЬДЕСЯТ ВОСЬМАЯ БЕСЕДА: АХИЛЛ

ПЯТЬДЕСЯТ ДЕВЯТАЯ БЕСЕДА: ФИЛОКТЕТ

ШЕСТИДЕСЯТОЕ РАССУЖДЕНИЕ: НЕССУС Или ДЕЙАНЕЙРА

ШЕСТЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ БЕСЕДА: ХРИСЕИДА

ШЕСТЬДЕСЯТ ВТОРАЯ БЕСЕДА: О ЦАРСТВОВАНИИ И ТИРАНИИ

ШЕСТЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ БЕСЕДА: О СУДЬБЕ (I)

ШЕСТЬДЕСЯТ ЧЕТВЕРТАЯ БЕСЕДА: О СУДЬБЕ (II)

ШЕСТЬДЕСЯТ ПЯТАЯ БЕСЕДА: О СУДЬБЕ (III)

ШЕСТЬДЕСЯТ ШЕСТАЯ БЕСЕДА: О РЕПУТАЦИИ

ШЕСТЬДЕСЯТ СЕДЬМАЯ БЕСЕДА: О ОБЩЕСТВЕННОМ МНЕНИИ

ШЕСТЬДЕСЯТ ВОСЬМАЯ БЕСЕДА: О МНЕНИИ

ШЕСТЬДЕСЯТ ДЕВЯТАЯ БЕСЕДА: О ДОБРОДЕТЕЛИ

СЕМИДЕСЯТОЕ РАССУЖДЕНИЕ: О ФИЛОСОФИИ

СЕМЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ БЕСЕДА: О ФИЛОСОФЕ

СЕМЬДЕСЯТ ВТОРАЯ БЕСЕДА: О ВНЕШНОСТИ ЧЕЛОВЕКА

СЕМЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ БЕСЕДА: О ДОВЕРИИ

СЕМЬДЕСЯТ ЧЕТВЕРТАЯ БЕСЕДА: О НЕДОВЕРИИ

СЕМЬДЕСЯТ ПЯТАЯ БЕСЕДА: О ПРАВЕ

СЕМЬДЕСЯТ ШЕСТАЯ БЕСЕДА: ОБ ОБЫЧАЕ

СЕМЬДЕСЯТ СЕДЬМАЯ/ВОСЬМАЯ БЕСЕДА: О ЗАВИСТИ

СЕМЬДЕСЯТ ДЕВЯТАЯ БЕСЕДА: О БОГАТСТВЕ

ВОСЬМИДЕСЯТОЕ РАССУЖДЕНИЕ: О СВОБОДЕ

Биография

ВВЕДЕНИЕ К " ДИОНУ ЗЛАТОУСТУ " Дж . У. Кохуна

Содержание

ЖИЗНЬ ДИО

РАБОТЫ ДИО

РУКОПИСИ

БИБЛИОГРАФИЯ

Каталог Delphi Classics

Содержание серии

Алфавитный список названий


Полное собрание сочинений

ДИОН ЗЛАТОУСТ

(40 г. н.э.–ок. 115)


Содержание

Переводы

БЕСЕДЫ

ПОХВАЛА ВОЛОСАМ

ФРАГМЕНТЫ

Греческие тексты

СПИСОК ГРЕЧЕСКИХ ТЕКСТОВ

Двойной текст

ДВОЙНОЙ ТЕКСТ НА ГРЕЧЕСКОМ И АНГЛИЙСКОМ

Биография

ВВЕДЕНИЕ К " ДИОНУ ЗЛАТОУСТУ " Дж . У. Кохуна

Каталог Delphi Classics


(C) Delphi Classics 2017

Версия 1


Полное собрание сочинений

ДИОН ЗЛАТОУСТ


От Delphi Classics, 2017

Авторские права

Полное собрание сочинений Диона Златоуста

Впервые опубликовано в Соединенном Королевстве в 2017 году издательством Delphi Classics.

(C) Delphi Classics, 2017.

Все права защищены.  Никакая часть этой публикации не может быть воспроизведена, сохранена в поисковой системе или передана в любой форме или любыми средствами без предварительного письменного разрешения издателя, а также иным образом распространена в любой форме, отличной от той, в которой она опубликована.

ISBN: 978 1 78656 390 3

Классика Delphi

является отпечатком

Издательство Delphi Publishing Ltd

Гастингс, Восточный Сассекс

Великобритания

Контакт: sales@delphiclassics.com

www.delphiclassics.com

Переводы


Бурса, бывшая Пруса в римской провинции Вифиния, ныне крупный город на северо-западе Турции — родина Дио

БЕСЕДЫ


Перевод Дж . У. Кохуна

Дион Хризостом родился в Прусе, ныне Бурса, в римской провинции Вифиния в 40 году нашей эры. Считается, что его отец, Пасикрат, очень заботился об образовании своего сына и ранней тренировке его ума. Сначала Дион жил в своем родном городе, где занимал важные должности, сочиняя речи и другие риторические и софистические эссе, но позже он с рвением посвятил себя изучению философии, отправившись в Рим, чтобы расширить свои знания, где в конечном итоге был обращен в стоицизм.

Дион принадлежал ко Второй софистической школе греческих философов, которая достигла своего расцвета в начале второго века. Древние писавшие о нем, включая Филострата, Синезия и Фотия, считали его одним из самых выдающихся греческих риторов. Его восемьдесят дошедших до нас речей, по-видимому, представляют собой письменные версии его устного учения, похожие по стилю на эссе на политические, моральные и философские темы. Они включают четыре речи о царствовании, адресованные Траяну о добродетелях государя; четыре - о характере Диогена Синопского. Другие темы включают неприятности, которым люди подвергают себя, сбиваясь с пути Природы, и трудности, с которыми приходится сталкиваться монарху.

Есть также рассуждения о рабстве и свободе, о способах достижения известности как оратора, а также политические эссе, адресованные различным городам, которые Дио как восхваляет, так и порицает, хотя всегда сдержанно и мудро. Беседы также охватывают темы этики и практической философии, которые он рассматривает в популярной и привлекательной манере; и, наконец, есть речи на мифические темы и показательные выступления.

Дио написал много других философских и исторических трудов, ни один из которых не сохранился, за исключением фрагментов. Сохранившиеся произведения подтверждают его заметное влияние на возрождение греческой литературы в Римской империи, положившее начало Второму софистическому движению. Дио был привержен защите этических ценностей греческой культурной традиции, что нашло отражение в его сдержанном и элегантном стиле.


"Речи Диона Златоуста" под редакцией Иоганна Якоба Рейске, 1784 г.


Статуя Диогена в Синопе, Турция — Диоген является важной темой бесед Диона

Содержание

ПЕРВОЕ РАССУЖДЕНИЕ О ЦАРСТВОВАНИИ

ВТОРОЕ РАССУЖДЕНИЕ О ЦАРСТВОВАНИИ

ТРЕТЬЕ РАССУЖДЕНИЕ О ЦАРСТВОВАНИИ

ЧЕТВЕРТОЕ РАССУЖДЕНИЕ О ЦАРСТВОВАНИИ

ПЯТАЯ БЕСЕДА: ЛИВИЙСКИЙ МИФ

ШЕСТАЯ БЕСЕДА: ДИОГЕН, ИЛИ О ТИРАНИИ

СЕДЬМАЯ , ИЛИ ЭВБЕЙСКАЯ БЕСЕДА

ВОСЬМАЯ БЕСЕДА О ДОБРОДЕТЕЛИ

ДЕВЯТЫЙ , ИЛИ ИСТМИЙСКИЙ ДИСКУРС

ДЕСЯТАЯ БЕСЕДА: ДИОГЕН, ИЛИ О СЛУГАХ

ОДИННАДЦАТОЕ РАССУЖДЕНИЕ , УТВЕРЖДАЮЩЕЕ , ЧТО ТРОЯ НЕ БЫЛА ЗАХВАЧЕНА

ДВЕНАДЦАТАЯ, ИЛИ ОЛИМПИЙСКАЯ, БЕСЕДА: ИЛИ О ПЕРВОМ ПРЕДСТАВЛЕНИИ ЧЕЛОВЕКА О БОГЕ

ТРИНАДЦАТАЯ БЕСЕДА: В АФИНАХ О ЕГО ИЗГНАНИИ

ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ БЕСЕДА: О РАБСТВЕ И СВОБОДЕ Я

ПЯТНАДЦАТАЯ БЕСЕДА: О РАБСТВЕ И СВОБОДЕ II

ШЕСТНАДЦАТАЯ БЕСЕДА: О БОЛИ И БЕДСТВИИ ДУХА

СЕМНАДЦАТАЯ БЕСЕДА: О ЖАДНОСТИ

ВОСЕМНАДЦАТАЯ БЕСЕДА: О ПОДГОТОВКЕ К ПУБЛИЧНЫМ ВЫСТУПЛЕНИЯМ

ДЕВЯТНАДЦАТАЯ БЕСЕДА: О ЛЮБВИ АВТОРА К МУЗЫКЕ, ДРАМАТУРГИИ И ОРАТОРСКОМУ ИСКУССТВУ

ДВАДЦАТЫЙ ДИСКУРС: О ВЫХОДЕ НА ПЕНСИЮ

ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ БЕСЕДА: О КРАСОТЕ

ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ БЕСЕДА: О МИРЕ И ВОЙНЕ

ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ БЕСЕДА: ЧТО МУДРЫЙ ЧЕЛОВЕК УДАЧЛИВ И СЧАСТЛИВ

ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ БЕСЕДА: О СЧАСТЬЕ

ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ БЕСЕДА: О РУКОВОДЯЩЕМ ДУХЕ (ИЛИ ХРАНИТЕЛЕ)

ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ БЕСЕДА: О РАЗМЫШЛЕНИЯХ

ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ БЕСЕДА: КРАТКИЙ РАССКАЗ О ТОМ, ЧТО ПРОИСХОДИТ НА СИМПОЗИУМЕ

ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ БЕСЕДА: МЕЛАНКОМЫ II

ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ БЕСЕДА: МЕЛАНКОМЫ I

ТРИДЦАТАЯ БЕСЕДА: ХАРИДЕМУС

ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ РЕЧЬ: РОДОССКАЯ РЕЧЬ

ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ БЕСЕДА: К ЖИТЕЛЯМ АЛЕКСАНДРИИ

ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ, ИЛИ ПЕРВАЯ ТАРСИЧЕСКАЯ, БЕСЕДА

ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ, ИЛИ ВТОРАЯ ТАРСИЧЕСКАЯ, БЕСЕДА

ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ РЕЧЬ, ПРОИЗНЕСЕННАЯ В СЕЛЕНАХ Во ФРИГИИ

ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ, ИЛИ БОРИСФЕНИТСКАЯ, РЕЧЬ, КОТОРУЮ ДИОН ПРОИЗНЕС НА СВОЕЙ РОДИНЕ

ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ РЕЧЬ: КОРИНФСКАЯ РЕЧЬ

ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ БЕСЕДА: К НИКОМЕДИЙЦАМ О СОГЛАСИИ С НИКЕЙЦАМИ

ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ БЕСЕДА: О СОГЛАСИИ В НИКЕЕ ПОСЛЕ ПРЕКРАЩЕНИЯ ГРАЖДАНСКИХ БЕСПОРЯДКОВ

СОРОКОВАЯ РЕЧЬ: ПРОИЗНЕСЕНА В ЕГО РОДНОМ ГОРОДЕ По СОГЛАСИЮ С АПАМЕЙЦАМИ

СОРОК ПЕРВАЯ БЕСЕДА: К АПАМЕЯНАМ О СОГЛАСИИ

СОРОК ВТОРАЯ РЕЧЬ: ОБРАЩЕНИЕ В Его РОДНОМ ГОРОДЕ

СОРОК ТРЕТЬЯ РЕЧЬ: ПОЛИТИЧЕСКОЕ ОБРАЩЕНИЕ В Его РОДНОМ ГОРОДЕ

СОРОК ЧЕТВЕРТОЕ ВЫСТУПЛЕНИЕ: ДРУЖЕСКОЕ ОБРАЩЕНИЕ К ЕГО РОДНОЙ СТРАНЕ По ПОВОДУ ПРЕДЛОЖЕНИЯ ЕМУ ПОЧЕСТЕЙ

СОРОК ПЯТАЯ РЕЧЬ: В ЗАЩИТУ СВОИХ ОТНОШЕНИЙ С РОДНЫМ ГОРОДОМ

СОРОК ШЕСТАЯ БЕСЕДА: ПРОЧИТАНА В Его РОДНОМ ГОРОДЕ ДО НАЧАЛА ЕГО ФИЛОСОФСКОЙ КАРЬЕРЫ

СОРОК СЕДЬМАЯ РЕЧЬ: ВЫСТУПЛЕНИЕ НА ОБЩЕСТВЕННОМ СОБРАНИИ В ПРУСЕ

СОРОК ВОСЬМАЯ РЕЧЬ: ПОЛИТИЧЕСКОЕ ОБРАЩЕНИЕ В АССАМБЛЕЕ

СОРОК ДЕВЯТАЯ БЕСЕДА: ОТКАЗ ОТ ДОЛЖНОСТИ АРХОНТА, ПРОИЗНЕСЕННАЯ ПЕРЕД СОВЕТОМ

ПЯТИДЕСЯТАЯ РЕЧЬ: О ЕГО ПРОШЛОМ ПОСЛУЖНОМ СПИСКЕ, ПРОИЗНЕСЕННАЯ ПЕРЕД СОВЕТОМ

ПЯТЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ БЕСЕДА: В ОТВЕТ ДИОДОРУ

ПЯТЬДЕСЯТ ВТОРАЯ БЕСЕДА: ОБ ЭСХИЛЕ, СОФОКЛЕ И ЕВРИПИДЕ, ИЛИ ЛУК ФИЛОКТЕТА

ПЯТЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ БЕСЕДА: О ГОМЕРЕ

ПЯТЬДЕСЯТ ЧЕТВЕРТАЯ БЕСЕДА: О СОКРАТЕ

ПЯТЬДЕСЯТ ПЯТАЯ БЕСЕДА: О ГОМЕРЕ И СОКРАТЕ

ПЯТЬДЕСЯТ ШЕСТАЯ БЕСЕДА: АГАМЕМНОН, ИЛИ О ЦАРСТВОВАНИИ

ПЯТЬДЕСЯТ СЕДЬМАЯ БЕСЕДА: НЕСТОР

ПЯТЬДЕСЯТ ВОСЬМАЯ БЕСЕДА: АХИЛЛ

ПЯТЬДЕСЯТ ДЕВЯТАЯ БЕСЕДА: ФИЛОКТЕТ

ШЕСТИДЕСЯТОЕ РАССУЖДЕНИЕ: НЕССУС Или ДЕЙАНЕЙРА

ШЕСТЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ БЕСЕДА: ХРИСЕИДА

ШЕСТЬДЕСЯТ ВТОРАЯ БЕСЕДА: О ЦАРСТВОВАНИИ И ТИРАНИИ

ШЕСТЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ БЕСЕДА: О СУДЬБЕ (I)

ШЕСТЬДЕСЯТ ЧЕТВЕРТАЯ БЕСЕДА: О СУДЬБЕ (II)

ШЕСТЬДЕСЯТ ПЯТАЯ БЕСЕДА: О СУДЬБЕ (III)

ШЕСТЬДЕСЯТ ШЕСТАЯ БЕСЕДА: О РЕПУТАЦИИ

ШЕСТЬДЕСЯТ СЕДЬМАЯ БЕСЕДА: О ОБЩЕСТВЕННОМ МНЕНИИ

ШЕСТЬДЕСЯТ ВОСЬМАЯ БЕСЕДА: О МНЕНИИ

ШЕСТЬДЕСЯТ ДЕВЯТАЯ БЕСЕДА: О ДОБРОДЕТЕЛИ

СЕМИДЕСЯТОЕ РАССУЖДЕНИЕ: О ФИЛОСОФИИ

СЕМЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ БЕСЕДА: О ФИЛОСОФЕ

СЕМЬДЕСЯТ ВТОРАЯ БЕСЕДА: О ВНЕШНОСТИ ЧЕЛОВЕКА

СЕМЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ БЕСЕДА: О ДОВЕРИИ

СЕМЬДЕСЯТ ЧЕТВЕРТАЯ БЕСЕДА: О НЕДОВЕРИИ

СЕМЬДЕСЯТ ПЯТАЯ БЕСЕДА: О ПРАВЕ

СЕМЬДЕСЯТ ШЕСТАЯ БЕСЕДА: ОБ ОБЫЧАЕ

СЕМЬДЕСЯТ СЕДЬМАЯ/ВОСЬМАЯ БЕСЕДА: О ЗАВИСТИ

СЕМЬДЕСЯТ ДЕВЯТАЯ БЕСЕДА: О БОГАТСТВЕ

ВОСЬМИДЕСЯТОЕ РАССУЖДЕНИЕ: О СВОБОДЕ


Мраморный бюст Траяна (53-117 гг. н.э.) — некоторые речи Диона на тему царствования адресованы непосредственно римскому императору.


Фотий I (ок. 810-ок. 893) был Вселенским патриархом Константинополя с 858 по 867 и с 877 по 886 годы.  Он был большим сторонником изучения работ Дио в Темные века.

ПЕРВОЕ РАССУЖДЕНИЕ О ЦАРСТВОВАНИИ

Первая речь, как и три следующих, посвящена Царствованию, и, судя по внутренним свидетельствам, считается, что она была впервые произнесена перед Траяном в Риме сразу после того, как он стал императором. Во всяком случае, Дион не обращается к императору в тех интимных выражениях, которые он использует в третьей Речи.

На представление Диона об истинном царе большое влияние оказали Гомер и Платон. Истинный царь боится богов и присматривает за своими подданными точно так же, как Зевс, верховный бог, присматривает за всем человечеством. В конце приводится описание выбора, сделанного Гераклом, который является великим образцом для подражания киникам.

Первое рассуждение о царствовании

История гласит, что когда флейтист Тимофей впервые выступил перед королем Александром, он продемонстрировал большое музыкальное мастерство в адаптации своей игры к характеру короля, выбрав пьесу, которая не была томной или медленной, и не такого рода, которая вызывала бы расслабление или апатию, а скорее, как мне кажется, звенящую мелодию, носящую имя Афины, и никакую другую. [2] Говорят также, что Александр сразу же вскочил на ноги и побежал к своим рукам как одержимый, таков был восторг, вызванный звуками музыки и ритмичным ритмом исполнения. Причина, по которой он был так взволнован, заключалась не столько в силе музыки, сколько в темпераменте короля, который был взвинченным и страстным. [3] Сарданапала, например, никогда не побудили бы покинуть свои покои и общество своих женщин даже сам Марсий или Олимп, не говоря уже о Тимофее или любом другом из более поздних художников; более того, я полагаю, что если бы даже сама Афина — если бы такое было возможно — исполнила для него свой собственный танец, этот царь никогда бы не взялся за оружие, но с гораздо большей вероятностью вскочил бы и закружился в танце или же пустился наутек; в таком порочном состоянии обладал неограниченной властью и был способен на многое. снисходительность принесла ему пользу.

[4] Подобным образом от меня справедливо могут потребовать, чтобы я показал себя таким же искусным в своей области, каким может быть мастер-флейтист в своей, и чтобы я нашел слова, которые будут ничуть не менее действенными, чем его ноты, для внушения мужества и возвышенности — [5] слова, более того, не настроенные на определенный лад, но одновременно энергичные и мягкие, призывающие к войне, но также говорящие о мире, повиновении закону и истинной королевской власти, поскольку они адресованы тому, кто, как мне кажется, склонен быть не только храбрый, но и законопослушный правитель, тот, кто нуждается не только в высоком мужестве, но и в высоком чувстве справедливости. [6] Если бы, например, мастерству, которым обладал Тимофей в исполнении воинственного напева, соответствовало знание такой композиции, которая могла бы сделать душу справедливой, благоразумной, умеренной и гуманной, и могла бы побудить человека не просто взяться за оружие, но и следовать миру и согласию, чтить богов и считаться с людьми, для Александра было бы бесценным благом, если бы этот человек жил с ним в качестве товарища и играл для него не только тогда, когда он приносил жертвы, но и в другое время: [7]когда, например, он поддавался беспричинному горю, невзирая на приличия, или наказывал более сурово, чем позволяли обычаи или справедливость, или яростно гневался на своих собственных друзей и товарищей, или презирал своих смертных и настоящих родителей. [8] Но, к сожалению, мастерство в музыке не может обеспечить совершенного исцеления и полного облегчения недостатков характера. Действительно, нет! Процитирую поэта:

“Никогда сыновьям Асклепия бог не даровал этого дарования”.

Нет, только устное слово мудрых и рассудительных, какими были большинство людей прежних времен, может оказаться компетентным и совершенным проводником и помощником человека, наделенного покладистой и добродетельной натурой, и может привести его ко всем совершенствам путем соответствующего поощрения и направления.

[9] Тогда какой предмет, несомненно, будет уместен и достоин человека вашей серьезности, и где я найду слова, столь близкие к совершенству, простой странник, каким я являюсь, и философ-самоучка, который находит все возможное счастье в тяжелом труде по большей части и использует красноречие только для ободрения себя и тех других, кого я время от времени встречаю? Мой случай подобен случаю людей, которые, передвигая тяжелый груз, скрашивают свой труд тихим напевом — они простые труженики, а не барды или поэты песен. [10] Однако многие темы философии достойны внимания и удивительно полезны для любого, кто слушает с большим, чем просто небрежным вниманием; но поскольку мы нашли в качестве нашего слушателя того, кто находится под рукой и готов жадно ухватиться за наши слова, мы должны призвать на помощь Убеждение, Муз и Аполлона и продолжать нашу задачу с максимально возможной преданностью.

[11] Тогда позвольте мне изложить, каковы характеристики и характер идеального короля, резюмируя их как можно короче — король

“которому сын

Сатурн дает скипетр, делая его

Законодатель, чтобы он мог править остальными”.

[12] Теперь мне кажется, что Гомер был совершенно прав в этом, как и во многих других высказываниях, поскольку это подразумевает, что не каждый царь получает свой скипетр или эту царскую должность от Зевса, а только добрый царь, и что он получает ее только по тому титулу, что он должен планировать и изучать благосостояние своих подданных; он не должен становиться распущенным или расточительным, [13] набивая рот глупостью, наглостью, высокомерием и всевозможным беззаконием любыми доступными ему средствами, настоящий царь. душа возмущена гневом, болью, страхом, удовольствием и похотями любого рода, но в меру своих возможностей он должен уделять свое внимание себе и своим подданным, действительно становясь проводником и пастырем своего народа, а не, как кто-то сказал, поставщиком провизии и устроителем банкетов за их счет. Нет, он должен быть именно таким человеком, чтобы думать, что ему вообще следует спать всю ночь, хотя у него и нет досуга для безделья. [14] Гомер также, в согласии со всеми другими мудрыми и правдивыми людьми, говорит, что ни один злой, распущенный или алчный человек никогда не сможет стать компетентным правителем или повелителем ни над самим собой, ни над кем-либо еще, и такой человек никогда не будет царем, даже если весь мир, как греки, так и варвары, мужчины и женщины, утверждают обратное, да, хотя не только люди восхищаются им и повинуются ему, но и птицы небесные и дикие звери в горах не меньше, чем люди, подчиняются ему и выполняют его приказы.

[15] Тогда позвольте мне говорить о короле так, как его представляет Гомер, о том, кто воистину является королем; ибо эта моя речь, произнесенная со всей простотой, без какой-либо лести или оскорблений, сама по себе распознает короля, подобного благому, и восхваляет его в той мере, в какой он подобен ему, в то время как того, кто непохож на него, она разоблачает и порицает. Такой царь, в первую очередь, заботится о богах и почитает божественное. [16] Ибо невозможно, чтобы справедливый и благой человек питал большее доверие к какому-либо другому существу, чем к в высшей степени справедливым и благим - богам. Однако тому, кто, будучи нечестивым, воображает, что он в любое время угождает богам, в самом этом предположении недостает благочестия, ибо он предположил, что божество либо глупо, либо зло. [17] Следующий после богов добрый царь заботится о своих ближних; он почитает и любит добрых, но при этом распространяет свою заботу на всех. Итак, кто лучше заботится о стаде крупного рогатого скота, чем пастух? Кто более полезен и лучше относится к стадам овец, чем пастух? Кто по-настоящему любит лошадей, как не тот, кто управляет наибольшим количеством лошадей и извлекает из них наибольшую пользу? [18] Итак, кто, по-видимому, так же сильно любит своих собратьев, как тот, кто пользуется властью над наибольшим количеством людей и пользуется высочайшим восхищением людей? Ибо было бы странно, если бы люди, управляющие животными, дикими и другой крови, чем у них, были более добры к этим своим подчиненным, чем монарх к цивилизованным людям, которые из той же плоти и крови, что и он сам. [19] И далее, крупный рогатый скот больше всего любит своих хозяев и наиболее покорен им; то же самое относится к лошадям и их погонщикам; охотники защищены и любимы своими собаками, и точно так же другие подчиненные существа любят своих хозяев. [20] Как же тогда было бы возможно, чтобы, в то время как существа, лишенные разума, признавали и любили тех, кто заботится о них, это существо, безусловно, самое умное и лучше всего понимающее, как отплатить за доброту благодарностью, не распознало своих друзей и даже устроило заговор против них? В самом деле, нет! Ибо по необходимости добрый и гуманный король не только любим, но даже обожаем своими собратьями. И поскольку он знает это и по природе своей склонен к этому, он проявляет душу, благожелательную и мягкую по отношению ко всем, поскольку он считает всех преданными и своими друзьями.

[21] Добрый король также считает, что благодаря своему положению он получает большую долю не богатства или удовольствий, а кропотливой заботы и тревог; следовательно, на самом деле он больше любит тяжелый труд, чем многие другие удовольствия или богатство. Ибо он знает, что удовольствие, в дополнение к общему вреду, который оно наносит тем, кто постоянно предается ему, также быстро лишает их способности получать удовольствие, тогда как тяжелый труд, помимо того, что приносит другие выгоды, постоянно увеличивает способность человека к тяжелому труду. [22] Поэтому только он один может называть своих солдат “товарищами-солдатами”, а своих соратников “друзьями", не насмехаясь над словом "дружба"; и он не только может называться титулом “Отец” своего народа и своих подданных, но и может оправдывать этот титул своими делами. Титул “господин”, однако, не доставляет ему никакого удовольствия, более того, даже по отношению к своим рабам, не говоря уже о своих свободных подданных; [23] ибо он считает себя королем не ради себя лично, а ради всех людей.

Поэтому он находит большее удовольствие в даровании благ, чем те, кто получает их, в их получении, и в этом единственном удовольствии он ненасытен. Что касается других функций королевской власти, то их он считает обязательными; только благотворительность он считает добровольной и благословенной. [24] Благословения он раздает самой щедрой рукой, как будто их запас неисчерпаем; но, напротив, он не может быть причиной чего-либо вредного, как солнце не может быть причиной тьмы. Мужчины, которые видели его и общались с ним, не хотят расставаться с ним, в то время как те, кто знает его только понаслышке, стремятся увидеть его больше, чем дети стремятся найти своих неизвестных отцов. [25] Его враги боятся его, и никто не признает себя его врагом; но его друзья полны мужества, и те, кто находится рядом с ним, считают себя в наибольшей безопасности из всех людей. Те, кто приходит в его присутствие и созерцает его, не испытывают ни ужаса, ни боязни; но в их сердца закрадывается чувство глубокого уважения, нечто гораздо более сильное и могущественное, чем страх. Ибо те, кто боится, неизбежно должны ненавидеть и хотеть убежать; те, кто чувствует уважение, должны задерживаться и восхищаться.

[26] Он считает, что искренность и правдивость - качества, подобающие королю и благоразумному человеку, в то время как беспринципность и обман - для глупца и раба, ибо он замечает, что и среди диких зверей самые трусливые и подлые превосходят всех остальных во лжи и обмане.

[27] Хотя он от природы жаден до чести и знает, что это благо, что люди склонны к чести, у него меньше надежды завоевать честь у тех, кто этого не желает, чем завоевать дружбу тех, кто его ненавидит.

Он воинственен до такой степени, что развязывание войны зависит от него, и миролюбив до такой степени, что не осталось ничего, за что стоило бы сражаться. Ибо, несомненно, он хорошо знает, что те, кто лучше всего подготовлен к войне, больше всего в их силах жить в мире.

[28] Он также по своей природе в равной мере любит своих товарищей, сограждан и солдат; ибо правитель, который с подозрением относится к военным и никогда или редко видел тех, кто сталкивается с опасностями и лишениями в поддержку своего королевства, но постоянно льстит бесполезным и безоружным массам, подобен пастуху, который не знает тех, кто помогает ему нести охрану, никогда не предлагает им пищу и никогда не несет с ними вахту; ибо такой человек соблазняет не только диких зверей, но даже своих собственных собак охотиться на стадо. [29] Тот, напротив, кто балует своих солдат, не муштруя их и не поощряя усердно работать, и в то же время не проявляет заботы о людях в целом, подобен капитану корабля, который деморализует свою команду переизбытком пищи и полуденным сном и не думает ни о своих пассажирах, ни о своем корабле, когда он гибнет. [30] И все же, если кто-то безупречен в этих двух вопросах, но не уважает тех, кто ему близок и называется его друзьями, и не следит за тем, чтобы все люди смотрели на них как на благословенных и объекты зависти, он становится предателем самого себя и своего королевства, прежде чем осознает это, обескураживая тех, кто является его друзьями, и не позволяя никому другому домогаться его дружбы, и лишая себя самого благородного и прибыльного достояния: дружбы. [31] Ибо кто более неутомим в труде, когда есть повод для труда, чем друг? Кто готов больше радоваться своей удаче? Чья похвала слаще похвалы друзей? Из чьих уст человек узнает правду с меньшей болью? Какая крепость, какие бастионы, какое оружие более стойки или лучше, чем защита преданных сердец? [32] Ибо сколько бы товарищей ни приобрел человек, столько же у него глаз, которыми он может видеть то, что желает, столько же ушей, которыми он может слышать то, что ему нужно услышать, столько же умов, которыми он может подумать о своем благополучии. Действительно, это в точности так, как если бы бог дал ему вместе с его единым телом множество душ, полных заботы о нем.

[33] Но я опущу большинство деталей и приведу самый ясный признак истинного короля: это тот, кого все хорошие люди могут восхвалять без угрызений совести не только при его жизни, но и после. И все же, несмотря на это, сам он жаждет похвалы не от простолюдинов и бездельников на рыночной площади, а только от свободнорожденных и благородных людей, которые предпочли бы умереть, чем быть виновными во лжи. [34] Кто же, следовательно, не счел бы такого человека и такую жизнь благословенными? Из каких отдаленных стран люди не приезжали бы, чтобы увидеть его и извлечь выгоду из его благородного и прямолинейного характера? Какое зрелище может быть более впечатляющим, чем зрелище благородного и прилежного короля? Что может доставить большее удовольствие, чем мягкий и незлобивый правитель, который желает служить всем и в его власти это делать? [35] Что может быть выгоднее равноправного и справедливейшего короля? Чья жизнь безопаснее, чем у того, кого все одинаково защищают, кто счастливее того, кто никого не считает врагом, и кто свободнее от досады, чем у того, у кого нет причин винить себя? Кто к тому же более удачлив, чем тот человек, чья доброта известна всем?

[36] Простым языком я описал доброго короля. Если вам кажется, что какое-либо из его качеств принадлежит вам, счастливы вы в своей милостивой и превосходной природе, и счастливы мы, разделяющие с вами ее благословения.

[37] Моей целью было, закончив описание доброго короля, обсудить далее того верховного короля и правителя, которому смертные и те, кто управляет делами смертных, всегда должны подражать в исполнении своих обязанностей, направляя и приспосабливая свои пути, насколько это возможно, к его образцу. [38] Действительно, именно по этой причине Гомер называл истинных царей "вскормленными Зевсом" и “подобными Зевсу в совете"; а Миноса, прославившегося своей праведностью, он объявил спутником Зевса. На самом деле, само собой разумеется, что практически все цари греков или варваров, которые показали себя достойными этого титула, были учениками и подражателями этого бога. [39] Ибо только у Зевса из богов есть эпитеты “Отец” и “Царь”, "Защитник городов”, "Повелитель друзей и товарищей”, "Хранитель Расы”, а также “Защитник просителей”, "Бог убежища” и “Бог гостеприимства", эти и бесчисленные другие его титулы означают доброту и источник добра. [40] К нему обращаются как к “Королю” из-за его владычества и силы; как к “Отцу”, я полагаю, из-за его заботы и мягкости; как к “Защитнику городов”, поскольку он поддерживает закон и общее благо; как к “Хранителю расы” из-за родственных уз, объединяющих богов и людей; как к “Повелителю Друзей и товарищей”, потому что он объединяет всех людей и желает, чтобы они были дружелюбны друг к другу и никогда не враждовали; [41] как к “Защитнику просителей” поскольку он склоняет ухо и милостив к людям, когда они молятся; как “Бог убежища”, потому что он дает убежище от зла; как “Бог гостеприимства”, потому что это самое начало дружбы - не пренебрегать незнакомцами или рассматривать любого человека как чужака; и как “Бог богатства и приумножения”, поскольку он приносит все плоды и является дарителем богатства и состояния, а не бедности и нужды. Ибо все эти функции с самого начала должны быть присущи королевским функциям и титулу.

[42] Далее я вполне мог бы поговорить об управлении Вселенной и рассказать, как мир — само воплощение блаженства и мудрости — вечно движется сквозь бесконечное время бесконечными циклами без остановки, направляемый удачей и подобной божественной силой, а также предвидением и руководящей целью, самой праведной и совершенной, и делает нас подобными себе, поскольку, вследствие взаимного родства нас самих и его, мы приведены в порядок в соответствии с одним постановлением и законом и участвуем в одном государственном устройстве. [43] Тот, кто чтит и поддерживает это государственное устройство и никоим образом не противостоит ему, является законопослушным, набожным и упорядоченным; тот, однако, кто нарушает его, насколько это для него возможно, и нарушает его или не знает об этом, является беззаконным и беспорядочным, независимо от того, называется ли он частным лицом или правителем, хотя преступление со стороны правителя гораздо больше и очевиднее для всех. [44] таким образом, как среди генералов и командиров легионов, города или провинции, тот, кто наиболее точно имитирует вашей стороны и показывает максимально возможную соответствии с вашими привычками бы однозначно твой близкий товарищ и друг, а тот, кто проявил антагонизм или не соответствия бы справедливо понести порицание и позор, и, как вскоре снят со своего поста так же, уступил бы лучше мужчины, более достойного управлять; [45] тоже так среди царей, поскольку они, я думал, наделяются полномочиями и их координирующая роль Зевса; тот, кто, не отрывавший глаз от Зевса, приказы и управляет своим народом по справедливости и равенства в соответствии с законами и постановлениями Зевса, наслаждается счастливой много, и счастливый конец, [46] , а тот, кто сбивается с пути и бесславит его, кто доверил ему руководство и дал ему этот дар, получает никакого другого вознаграждения от своей великой властью и силой, чем только это: что он показал себя всех мужчин своего времени и для последующих поколений, чтобы быть злой и недисциплинированный человек, иллюстрирующие этажный конец Фаэтон, который монтируется могучей колеснице Небесной вопреки его много, но проявил себя слабым возницей. [47] Отчасти об этом же говорит и мудрый Гомер, когда говорит:

“Тот , кто несет

Жестокое сердце, замышляющее жестокие вещи,

На него люди призывают зло, исходящее от богов

При жизни и преследовать его, когда он умрет,

С насмешками. Но у кого великодушное сердце

И преследует благородные цели, заявляют его гости

Его хвала повсюду всему человечеству,

И бесчисленны те, кто называет его добрым”.

[48] Со своей стороны, я был бы очень рад и жаждал, как я уже сказал, поговорить на эту тему — о Зевсе и природе вселенной. Но поскольку это в целом слишком обширная тема для того времени, которым я сейчас располагаю, и требует несколько тщательной демонстрации, возможно, в будущем у меня будет свободное время для ее изложения. [49] Но если вы хотите услышать миф или, скорее, священную и вместе с тем назидательную притчу, рассказанную под видом мифа, возможно, история, которую я однажды услышал от старухи из Элиды или Аркадии о Геракле, не покажется вам неуместной ни сейчас, ни впоследствии, когда вы придете поразмыслить над ней в одиночестве.

[50] Однажды, когда мне довелось скитаться в изгнании — и велика моя благодарность богам за то, что они таким образом предотвратили то, что я стал очевидцем многих актов несправедливости, - я посетил как можно больше стран, то странствуя среди греков, то среди варваров, принимая облик и одежду бродяги—попрошайки,

“Требую корочки, а не котелки файн или шпаги”.

[51] Наконец я прибыл на Пелопоннес и, держась в стороне от городов, проводил время в сельской местности, как вполне достойной изучения, общаясь с пастухами и охотниками, честным народом с простыми привычками. [52] Когда я шел вдоль Алфея по пути из Гереи в Пизу, мне удалось найти дорогу на некоторое расстояние, но внезапно я попал в какую-то лесистую и пересеченную местность, где множество тропок вели к разным стадам, никого не встретив и не имея возможности спросить дорогу. Так я потерял направление и в полдень совсем сбился с пути. Но, заметив на высоком холме дубовую рощу, похожую на священную, я направился туда в надежде обнаружить там какую-нибудь дорогу или дом. [53] Там я нашел грубо сколоченные каменные блоки, свисающие шкуры животных, принесенных в жертву, и несколько дубинок и посохов — все это, очевидно, было посвящением пастухов. Немного поодаль я увидел сидящую женщину, сильную и высокую, хотя и довольно преклонных лет, одетую по-деревенски, с несколькими косичками седых волос, спадающими на плечи. [54] Я подробно расспросил ее об этом месте, и она очень любезно, говоря на дорийском диалекте, сообщила мне, что оно посвящено Гераклу, а что касается ее самой, то у нее есть сын, пастух, за овцами которого она часто ухаживает сама. Она также сказала, что Мать Богов наделила ее даром прорицания и что все пастухи и фермеры в округе советовались с ней по поводу выращивания и сохранения своего урожая и скота. [55] “И ты тоже, ” продолжала она, “ попал в это место не случайно, потому что я не позволю тебе уйти незапятнанным”. После этого она сразу же начала пророчествовать, говоря, что период моих странствий и скорби не будет долгим, как и период человечества в целом. [56] Манера ее пророчества была не такой, как у большинства мужчин и женщин, о которых говорят, что они вдохновлены; она не задыхалась, не вертела головой и не пыталась устрашить своими взглядами, но говорила с полным самообладанием и сдержанностью.

“Когда-нибудь, ” сказала она, “ ты встретишь могущественного человека, правителя очень многих земель и народов. Не колеблясь, расскажи ему эту мою историю, даже если найдутся те, кто будет высмеивать тебя за болтливого бродягу. [57] Ибо слова человеческие и все их тонкости - ничто по сравнению с вдохновением и речью, вызванными побуждениями богов. Действительно, из всех слов мудрости и истины, распространенных среди людей о богах и вселенной, ни одно никогда не находило пристанища в душах людей, кроме как по воле и распоряжению небес и устами пророков и святых людей древности. [58] Например, говорят, что когда-то во Фракии жил некий Орфей, сын Музы; а на некоей горе Беотии жил другой пастух, который слышал голоса самих Муз. С другой стороны, те учителя, которые без божественного владения и вдохновения распространяют правдивые истории, рожденные их собственным воображением, самонадеянны и порочны.

Поэтому послушайте следующую историю и слушайте внимательно, чтобы вы могли ясно запомнить ее и передать тому человеку, с которым, как я говорю, вы встретитесь. Это имеет отношение к тому богу, в присутствии которого мы сейчас находимся. [59] Геракл был, как сходятся все люди, сыном Зевса и Алкмены, и он был царем не только Аргоса, но и всей Греции. (Большинство людей, однако, не знают, что Геракл постоянно отсутствовал в Аргосе, потому что был занят экспедициями и защитой своего царства, но они утверждают, что в то время царем был Эврисфей. Это, однако, всего лишь их досужие россказни.) [60] И он был не только царем Греции, но и владел империей над всеми землями от восхода солнца до его заката, да, над всеми народами, где находятся святилища Геракла. [61] У него тоже было простое образование, без каких-либо изысков и излишеств, изобретенных беспринципным умом презренных людей.

“Это также рассказывается о Геракле: что он ходил раздетый и безоружный, за исключением львиной шкуры и дубинки, [62] и они добавляют, что он не придавал большого значения золоту, серебру или изысканной одежде, но считал все подобные вещи бесполезными, разве что для того, чтобы их раздавать другим. Во всяком случае, он подарил многим людям не только безграничные деньги, земли и стада лошадей и крупного рогатого скота, но и целые королевства и города. Ибо он полностью верил, что все принадлежит исключительно ему и что преподносимые подарки вызывают добрую волю получателей. [63] Другая история, которую рассказывают люди, не соответствует действительности: что он действительно ходил один, без армии. Ибо невозможно опрокидывать города, низвергать тиранов и диктовать всему миру без вооруженных сил. Только потому, что, будучи уверенным в себе, ревностным душой и умелым телом, он превзошел всех людей в труде, возникла история о том, что он путешествовал в одиночку и в одиночку добивался всего, чего желал.

[64]Более того, его отец прилагал к нему большие усилия, прививая ему благородные порывы и приводя его в общество хороших людей. Он также давал ему руководство для каждого предприятия с помощью птиц, всесожжений и любого другого вида гадания. [65] И когда он увидел, что юноша хочет быть правителем не из-за стремления к удовольствиям и личной выгоде, которые побуждают большинство людей любить власть, но чтобы он мог принести величайшее благо наибольшему числу людей, он признал, что его сын от природы благороден, и все же подозревал, насколько в нем смертного, и подумал о множестве пагубных примеров роскошной и распущенной жизни среди человечества, и о множестве людей, которые были способны отвлечь юношу с прекрасными природными качествами от его истинной природы и его принципов даже против его воли. [66] Итак, имея в виду эти соображения, он отправил Гермеса, проинструктировав его относительно того, что он должен делать. Поэтому Гермес пришел в Фивы, где воспитывался юноша Геракл, и рассказал ему, кто он такой и кто его послал. Затем, взяв его под свою опеку, он повел его по тайной тропинке, нехоженой человеком, пока не пришел к приметной и очень высокой горной вершине, склоны которой были ужасно крутыми, с отвесными пропастями и глубоким ущельем реки, которая окружала ее, откуда доносился могучий грохот и рев. Теперь любому, кто смотрел снизу вверх, гребень наверху казался единым; но на самом деле он был двойным, поднимаясь от единого основания; и две вершины действительно находились далеко друг от друга. [67] Один из них носил название Пик Королевский и был посвящен царю Зевсу; другой, Пик Тиранный, был назван в честь великана Тифона. К ним было два подхода извне, у каждого из которых был свой. Тропа, ведущая к Пик-Роялю, была безопасной и широкой, так что человек, сидящий верхом на повозке, мог въехать по ней без опасности или несчастного случая, если у него было разрешение величайшего из богов. Другой путь был узким, извилистым и труднопроходимым, так что большинство из тех, кто пытался пройти по нему, погибли со скал и в разлившемся внизу потоке, причина, как мне кажется, заключалась в том, что они преступили закон, выбрав этот путь. [68] Итак, как я уже говорил, большинству людей эти две вершины кажутся практически одной и неразделимыми, поскольку они видят их издалека; но на самом деле Пик Роял возвышается так высоко друг над другом, что возвышается над облаками в самом чистом и безмятежном эфире, тогда как другая намного ниже, лежащая в самой гуще облаков, окутанная тьмой и туманом.

[69]Затем Гермес объяснил природу этого места Гераклу, когда привел его туда. Но когда Гераклес, честолюбивый юноша, возжелал увидеть, что находится внутри, он сказал: "Тогда следуй, чтобы ты мог увидеть своими глазами разницу и во всех других отношениях, вещи, скрытые от глупцов". [70] Поэтому он сначала повел его на более высокую вершину и показал ему женщину, сидящую на великолепном троне. Она была прекрасна и статна, облачена в белые одежды и держала в руке скипетр, но не из золота или серебра, а из другого материала, чистого и гораздо более яркого — фигура для всего мира, подобная изображениям Геры. [71] Ее лицо было одновременно сияющим и полным достоинства, так что все добрые могли созерцать его без страха, но ни один злой человек не мог смотреть на него так же, как человек со слабыми глазами не может смотреть на солнечный диск; спокойным и непоколебимым было ее выражение лица, и ее взгляд не дрогнул. не дрогнет. [72] Глубокая тишина и нерушимый покой царили в этом месте; повсюду были в изобилии фрукты и процветающие животные всех видов. И там были огромные груды золота и серебра, бронзы и железа; но она совсем не обращала внимания на золото и не получала от него удовольствия, а скорее на плоды и живых существ.

[73] “Теперь, когда Геракл увидел эту женщину, он смутился, и румянец залил его щеки, ибо он почувствовал к ней то уважение и почтение, которые хороший сын испытывает к благородной матери. Тогда он спросил Гермеса, каким из божеств она была, и тот ответил: ‘Смотри, это благословенная Царственная Дама, дитя царя Зевса’. И Геракл возрадовался и ободрился в ее присутствии. И снова он спросил о женщинах, которые были с ней. "Кто они?" - спросил он. "Какие благопристойные и величавые, лицом похожие на мужчин!" [74] "Смотрите, - ответил он, - та, кто сидит там по правую руку от нее, чей взгляд одновременно свиреп и нежен, есть Справедливость, сияющая непревзойденной и блистательной красотой. Рядом с ней сидит Гражданский Порядок, который очень похож на нее и лишь незначительно отличается внешне. [75] С другой стороны - женщина необычайно красивая, изысканно одетая и доброжелательно улыбающаяся; они называют ее Покоем. Но тот, кто стоит рядом с Королем, рядом со скипетром и несколько впереди него, сильный мужчина, седовласый и гордый, носит имя Закона; но его также называют Здравым Смыслом, Советником, Помощником, без которого этим женщинам не разрешается предпринимать никаких действий или даже намечать их.’

[76] “Все, что он услышал и увидел, привело Геракла в восторг, и он внимательно прислушался, решив никогда этого не забывать. Но когда они спустились с более высокой вершины и оказались у входа в Тиранию, Гермес сказал: ‘Посмотри сюда и узри другую женщину. Именно в нее влюблено большинство мужчин, и, чтобы завоевать ее, они доставляют себе много хлопот всякого рода, совершая убийства, какими бы они ни были негодяями, сын часто сговаривается против отца, отец против сына и брат против брата, поскольку они жаждут и считают счастьем то, что является величайшей злой силой, соединенной с безумием". [77] Затем он начал с того, что показал Гераклу природу входа, объяснив, что, хотя, казалось, был виден только один путь, он был примерно таким, как описано выше, — опасным и огибал саму дорогу. край пропасти — и все же там было много невидимых и потайных коридоров, и что весь регион был подрыт со всех сторон и проложен туннелями, без сомнения, до самого трона, и что все проходы и обходные пути были залиты кровью и усеяны трупами. Однако Гермес не повел его ни по одному из этих проходов, кроме внешнего, который был менее загрязнен, потому что, я думаю, Гераклу предстояло быть простым наблюдателем.

[78]Когда они вошли, то обнаружили Тиранию восседающей наверху, специально подделывающую и делающую себя похожей на Королевскую особу, но, как она и предполагала, на гораздо более высоком и великолепном троне, поскольку он был не только украшен бесчисленной резьбой, но и инкрустирован узорами из золота, слоновой кости, янтаря, черного дерева и других материалов всех цветов. Ее трон, однако, не был прочно установлен на своем основании, а шатался и шатался на своих ножках. [79] И вообще все было в беспорядке, все наводило на мысль о тщеславии, показухе и роскоши — много скипетров, много тиар и диадем для головы. Более того, в своем стремлении подражать характеру другой женщины Тирания вместо дружелюбной улыбки изобразила ухмылку ложного смирения, а вместо полного достоинства взгляда у нее был уродливый и неприступный хмурый взгляд. [80] Но для того, чтобы напустить на себя видимость гордости, она не смотрела на тех, кто появлялся в ее присутствии, а презрительно смотрела поверх их голов. И поэтому все ее ненавидели, а она сама игнорировала всех. Она не могла сидеть спокойно, но постоянно бросала взгляды во все стороны, часто вскакивая со своего трона. Она отвратительно прижимала свое золото к груди, а потом в ужасе отшвыривала его от себя кучей, после чего тут же хватала все, что могло быть у любого прохожего, если бы оно не было таким маленьким. [81] Ее одежда была разноцветной, пурпурной, алой и шафрановой, с белыми пятнами, видневшимися кое-где из-под юбок, так как ее плащ был порван во многих местах. Ее лицо переливалось всевозможными красками в зависимости от того, испытывала ли она ужас, тоску, подозрение или гнев; в то время как в один момент она казалась поверженной от горя, в другой - пребывала в экстазе радости. В какой-то момент на ее лице появлялась довольно распутная улыбка, но в следующий момент она заливалась слезами. [82] Вокруг нее также была толпа женщин, но они ни в чем не походили на тех, кого я описал как сопровождающих членов Королевской семьи. Это были Жестокость, Наглость, Беззаконие и Фракционность, все они были нацелены на то, чтобы развратить ее и привести к позорной гибели. И вместо Дружбы там была Лесть, раболепная и алчная, не менее готовая к предательству, чем любой другой, более того, ревностная прежде всего к разрушению.

[83]Теперь, когда Геракл насмотрелся на все это вдоволь, Гермес спросил его, какая из двух сцен понравилась ему и которая из двух женщин. ‘Да ведь это та, другая, - сказал он, - которой я восхищаюсь и люблю, и она кажется мне настоящей богиней, достойной зависти и того, чтобы считаться благословенной; эту вторую женщину, с другой стороны, я считаю настолько отвратительной, что с радостью сбросил бы ее с этой вершины и таким образом положил бы ей конец’. После чего Гермес похвалил Геракла за это высказывание и повторил его Зевсу, который доверил ему царствование над всем человечеством, поскольку считал его достойным этого доверия. [84] И поэтому везде, где Геракл обнаруживал тиранию и тирана, он наказывал и уничтожал их, как среди греков, так и среди варваров; но везде, где он находил царство и царя, он оказывал почести и защиту”.

Именно это, утверждала она, сделало его Избавителем земли и человеческого рода, а не тот факт, что он защищал их от диких зверей — ибо какой небольшой ущерб могли нанести лев или дикий медведь? — нет, дело было в том, что он наказывал диких и порочных людей, сокрушал и уничтожал власть самонадеянных тиранов. И даже по сей день Геракл продолжает эту работу, и вы имеете в нем помощника и защитника вашего правительства до тех пор, пока оно сподобит вас царствовать.

ВТОРОЕ РАССУЖДЕНИЕ О ЦАРСТВОВАНИИ

Второй Дискурс о царствовании драматично облечен в форму диалога между Филиппом Македонским и его сыном Александром, и в нем сын является рупором Диона, что резко контрастирует с ситуацией в четвертом Дискурсе, где Диоген — и, следовательно, Дион — противопоставлен Александру. Здесь нам показано, как истинный король действует в практических делах жизни, и излагается стоический идеал, почерпнутый в основном у Гомера. Ближе к концу истинный король противопоставляется тирану.

Хотя эта Речь ни к кому не обращена, фон Арним по ее воинственному тону приходит к выводу, что она была произнесена перед Траяном в 104 году н.э., накануне Второй Дакийской войны.

Второе рассуждение о царствовании

Говорят, что Александр, будучи еще мальчиком, однажды беседовал со своим отцом Филиппом о Гомере в очень мужественном и возвышенном тоне, причем их беседа, по сути, была также обсуждением царствования. Ибо Александра уже можно было встретить со своим отцом в его походах, хотя Филипп и пытался отговорить его от этого. Александр, однако, не мог сдержаться, потому что с парнем это было как с молодыми собаками прекрасной породы, которые не могут смириться с тем, что их хозяева уходят на охоту, а следуют за ними, часто разрывая при этом свои привязи. [2] Это правда, что иногда из-за своей молодости и энтузиазма они портят игру, лая и слишком рано начиная игру, но иногда они сами портят игру, вырываясь вперед. Это, на самом деле, случилось с Александром в самом начале, так что, как говорят, он привел к битве и победе при Херонее, когда его отец не захотел рисковать.

Так вот, именно в этот раз, когда они были в Диуме в Пиерии по пути домой из похода и приносили жертвы Музам и праздновали олимпийский праздник, который, как говорят, является древним учреждением в этой стране, [3] Филипп в ходе их беседы задал Александру такой вопрос: “Почему, сын мой, ты так увлекся Гомером, что посвятил себя ему одному из всех поэтов? Тебе действительно не следует пренебрегать другими, потому что эти люди мудры ”. И Александр ответил: “Моя причина, отец, заключается в том, что не вся поэзия, как и не каждый стиль одежды, подобает королю, как мне кажется. [4] Теперь рассмотрим стихи других людей; некоторые из них, на мой взгляд, действительно подходят для банкета, или для любви, или для восхваления победоносных атлетов или лошадей, или как панихида по умершим, а некоторые предназначены для того, чтобы вызывать смех или насмешку, как произведения авторов комиксов и паросского поэта. [5] И, возможно, некоторые из них можно было бы назвать популярными еще и потому, что они дают советы и предостережения массам и частным гражданам, как, например, работы Фокилида и Феогнида. Что в них есть такого, чем мог бы воспользоваться человек, который, как вы или я,

‘стремится быть

Хозяин, над всеми властвующий.

[6] Однако я считаю поэзию Гомера единственной по-настоящему благородной и возвышенной, подходящей для царя, достойной внимания настоящего мужчины, особенно если он рассчитывает править всеми народами земли — или, по крайней мере, большинством из них, в том числе наиболее выдающимися, — если он хочет быть, в строгом смысле этого слова, тем, кого Гомер называет ‘пастырем народа’. Или не было бы абсурдом, если бы король отказался использовать любую лошадь, кроме лучшей, и все же, когда речь заходит о поэтах, читал бы тех, кто беднее, как будто ему больше нечем заняться? [7] Честное слово, отец, я не только не могу выносить, когда читают какого-либо другого поэта, кроме Гомера, но даже возражаю против любого другого метра, кроме героического гекзаметра Гомера”.

Тогда Филипп очень восхищался своим сыном за его благородный дух, поскольку было ясно, что он не питал никаких недостойных или неблагородных идей, но ставил героев и полубогов в пример себе. [8] Тем не менее, желая возбудить его, он сказал: “Но возьмем Гесиода, Александр; неужели ты считаешь его неважным как поэта?” “Нет, не я, ” ответил он, “ но во всех смыслах, хотя, я полагаю, не для королей и генералов”. “Ну, тогда для кого?” И Александр ответил с улыбкой: “Для пастухов, плотников и земледельцев; поскольку он говорит, что пастухи любимы Музами, а плотникам он дает очень мудрые советы относительно того, какого размера им следует вырезать ось, а фермерам - когда вытачивать бочку”. [9] “Ну, - сказал Филипп, - и разве такой совет не полезен людям?” “Ни для нас с тобой, отец, ” ответил он, “ ни для нынешних македонцев, хотя тем, кто жил в прежние времена, это было полезно, когда они вели жизнь раба, выпасая скот и занимаясь сельским хозяйством для иллирийцев и трибаллийцев”. “Но разве вам не нравятся эти великолепные строки Гесиода о времени посева и сбора урожая?” - спросил Филипп.

“Запомни хорошенько время, когда восходят Плеяды, дочери Атласа;

Тогда начинайте собирать урожай, но не вспахивайте до тех пор, пока они не сядут”.

[10] “Мне больше нравится то, что Гомер рассказывает о жизни на ферме”, - сказал Александр. “А где, ” спросил Филипп, “ Гомер что-нибудь говорит о земледелии? Или ты имеешь в виду изображения на щите мужчин, пашущих и собирающих зерно и виноград?” “Вовсе нет, - сказал Александр, - скорее к этим хорошо известным строкам:

- Как когда две шеренги жнецов лицом к лицу,

На поле какого-нибудь богатого землевладельца, засеянном ячменем или пшеницей

Двигайся дальше, и быстро падают отрубленные горсти,

Итак, набрасываясь друг на друга, они из Трои

И они, аргосцы, сразили друг друга,

И ни один из них не помышлял о позорном бегстве.

[11] “И все же, несмотря на подобные строки, - сказал Филипп, “ Гомер потерпел поражение от Гесиода в состязании. Или вы не слышали о надписи, начертанной на треножнике, стоящем на горе Геликон?

- Гесиод преподнес этот дар Музам на горе Геликон

Когда в Халкиде в песне он победил Гомера, богоподобного”.

[12] “ И он вполне заслуживал поражения, ” возразил Александр, “ ибо демонстрировал свое мастерство не перед царями, а перед фермерами и простым народом, или, скорее, перед мужчинами, любящими удовольствия и женоподобными. И вот почему Гомер использовал свои стихи, чтобы отомстить эвбейцам. “Как это?” - удивленно спросил Филипп. “Он выделил их среди всех греков за самую неподобающую стрижку, потому что он заставляет их носить волосы длинными прядями, ниспадающими на спину, как это делают современные поэты, описывая женоподобных мальчиков”.

[13] Филипп рассмеялся и сказал: “Ты заметил, Александр, что нельзя оскорблять хороших поэтов или умных писателей, поскольку они имеют право говорить о нас все, что пожелают”. “ Не абсолютная власть, ” сказал он. “ во всяком случае, для Стесихора это был печальный день, когда он солгал о Елене. Что касается Гесиода, мне кажется, что он сам, отец, не был в неведении о том, насколько его способности уступали способностям Гомера”. [14] “Как это?” “Потому что, в то время как Гомер писал о героях, он составил Каталог Прекрасных женщин и на самом деле сделал женские кварталы темой своей песни, уступив Гомеру восхваление мужчин”.

Затем Филипп спросил его: “Но что касается тебя, Александр, хотел бы ты быть Агамемноном, или Ахиллесом, или любым другим героем тех дней, или Гомером?” [15] “Нет, конечно, - сказал Александр, - но я хотел бы пойти намного дальше Ахиллеса и других. Ибо, по моему мнению, ты не уступаешь Пелею; и Македония не менее могущественна, чем Фтия; и я бы не стал признавать, что Олимп - менее знаменитая гора, чем Пелион; и, кроме того, образование, которое я получил у Аристотеля, не уступает тому, которое Ахилл получил от сына Аминтора, Феникса, изгнанника, отдалившегося от своего отца. Кроме того, Ахиллесу пришлось подчиняться приказам других, и его послали с небольшим отрядом, которым он командовал не единолично, поскольку ему предстояло разделить экспедицию с другим. Я, однако, никогда не смог бы подчиниться ни одному смертному, который был бы королем надо мной”. [16] После чего Филипп почти рассердился на него и сказал: “Но я король, и ты подчиняешься мне, Александр”. “Не я, ” сказал он, “ ибо я слушаюсь тебя не как короля, а как отца”. “ Я полагаю, ты не станешь продолжать и утверждать, что твоя мать была богиней, как Ахилл, “ сказал Филипп, ” или ты осмеливаешься сравнивать Олимпиаду с Фетидой? На это Александр слегка улыбнулся и сказал: “Мне, отец, она кажется отважнее любой Нереиды”. [17] На что Филипп рассмеялся и сказал: “Не просто отважнее, сын мой, но и воинственнее; по крайней мере, она никогда не перестает воевать со мной”. Так далеко они оба зашли, смешивая шутку с серьезностью.

Затем Филипп продолжил свой допрос: “Если же вы такой восторженный поклонник Гомера, то почему же вы не стремитесь к его поэтическому мастерству?” “Потому что, - ответил он, - хотя для меня было бы величайшим наслаждением услышать, как герольд в Олимпии сильным и чистым голосом провозглашает победителей, все же я сам не хотел бы возвещать о победах других; я бы предпочел услышать, как провозглашаются мои собственные”. [18] Этими словами он попытался дать понять, что, хотя он считал Гомера чудесным и поистине божественным глашатаем доблести, все же он считал себя и гомеровских героев спортсменами, которые боролись в состязании благородных достижений. “ И все же не было бы ничего странного, отец, - продолжал он, - если бы я был еще и хорошим поэтом, если бы природа благоволила мне; ведь ты знаешь, что король мог бы обнаружить, что даже риторика для него ценна. Вы, например, часто вынуждены писать и выступать в противовес Демосфену, очень умному оратору, который может повлиять на свою аудиторию, не говоря уже о других политических лидерах Афин”. [19] “Да, ” игриво сказал Филипп, “ и я был бы рад уступить Амфиполь афинянам в обмен на этого умного Демосфена. Но как вы думаете, каково было отношение Гомера к риторике?” “Я думаю, что он восхищался этим исследованием, отец, “ сказал он, - иначе он никогда бы не представил Феникса как учителя Ахилла в искусстве речи. Феникс, во всяком случае, говорит, что его послал отец Ахиллеса,

Чтобы научить тебя обоим, чтобы ты мог стать

В словах оратор, в воинских подвигах

Деятель".

[20] А что касается других вождей, то он изобразил лучших и наиболее подходящих для царской должности, которые совершенствовались в этом искусстве с не меньшим усердием: я имею в виду Диомида, Одиссея и особенно Нестора, который превзошел всех остальных как проницательностью, так и убедительностью. Посмотрите, что он говорит в начале своего стихотворения:

чей язык

Оброненные слова слаще меда.’


[21] Именно по этой причине Агамемнон молился о том, чтобы у него было десять таких старейшин в качестве советников, а не такие юноши, как Аякс и Ахилл, подразумевая, что таким образом будет ускорен захват Трои. И действительно, в другом случае он показал важность риторического мастерства. [22] Ибо, когда греки, наконец, ослабели в продолжении кампании из-за того, что война длилась так долго и осада была такой трудной, а также, без сомнения, из-за поразившей их чумы и раздоров между царями, Агамемноном и Ахиллесом; и когда, вдобавок, некий подстрекатель выступил против них и привел собрание в замешательство, — в этот критический момент войско бросилось к кораблям, в спешке погрузилось на них и было намерено бежать. Никто не был в состоянии сдержать их, и даже Агамемнон не знал, как справиться с ситуацией. [23] Теперь, в этой чрезвычайной ситуации, единственным, кто смог отозвать их назад и изменить их цель, был Одиссей, который, наконец, произнесенной им речью и с помощью Нестора убедил их остаться. Следовательно, это достижение явно было заслугой ораторов; и можно было бы указать и на множество других примеров. [24] Таким образом, очевидно, что не только Гомер, но и Гесиод придерживались этой точки зрения, подразумевая, что риторика в истинном значении этого термина, так же как и философия, является подходящим занятием для царя; ибо последний говорит о Каллиопе:

"Она посещает царей августа , чтобы дочери великого Зевса

Почитайте и наблюдайте за теми царями, которые были воспитаны Зевсом при их рождении".


[25] Но писать эпические стихи или сочинять произведения в прозе, подобные тем твоим письмам, отец, которые, как говорят, снискали тебе высокую репутацию, не совсем необходимо для царя, за исключением тех случаев, когда он молод и у него есть досуг, как это было в случае с тобой, когда, как говорят, ты усердно изучал риторику в фивах. [26] И опять же, нет необходимости изучать философию до такой степени, чтобы совершенствоваться в ней; ему нужно только жить просто и без аффектации, чтобы самим своим поведением доказывать гуманность, мягкость, справедливость, возвышенность и храбрость характера, и, прежде всего, того, кто получает удовольствие от дарования благ — черта, наиболее приближающаяся к божественной природе. Он должен, действительно, охотно прислушиваться к учениям философии всякий раз, когда предоставляется такая возможность, поскольку они явно не противоречат его собственному характеру, а согласуются с ним; [27] все же я бы особенно посоветовал благородному правителю с царственной душой услаждать себя поэзией и внимательно читать ее — не всю поэзию, однако, а только самую красивую и величественную, такую, какой, как мы знаем, являются только стихи Гомера и отрывки из Гесиода, сходные с гомеровскими, и, возможно, различные назидательные места у других поэтов ”.

[28] “То же самое и с музыкой, - продолжал Александр, - ибо я не пожелал бы научиться всему, что есть в музыке, но только настолько, чтобы играть на кифаре или лире, когда я пою гимны в честь богов и поклоняюсь им, а также, я полагаю, воспевать хвалу храбрым людям. Королям, конечно, не подобало бы петь оды Сафо или Анакреона, тема которых - любовь; но если они все-таки поют оды, пусть это будут какие-нибудь из Стесихора или Пиндара, если они должны петь. [29] Но, возможно, Гомер - это все, что нужно даже для этого ”. “ Как? ” воскликнул Филипп. - Как ты думаешь, какая-нибудь из строк Гомера хорошо прозвучала бы с кифарой или лирой? И Александр, свирепо глядя на него, как лев, сказал: “Что касается меня, отец, я считаю, что многие строки Гомера следовало бы петь под звуки трубы — клянусь небесами, не тогда, когда она объявляет отступление, а когда раздается сигнал к атаке, и пел бы их не хор женщин или служанок, а вооруженная фаланга. Им гораздо предпочтительнее песни Тиртея, которыми пользуются спартанцы”. [30] При этих словах Филипп похвалил своего сына за то, что тот достойно отозвался о поэте. “И действительно, ” продолжил Александр, - Гомер иллюстрирует тот самый момент, о котором мы только что упомянули. Например, он изображает Ахилла, когда тот слонялся без дела в лагере ахейцев, не распевающим непристойных или даже любовных песенок, хотя, конечно, говорит, что был влюблен в Брисеиду; более того, он говорит о нем как об игравшем на кифаре, и не той, которую он купил, уверяю вас, или принес из дома своего отца, а той, которую он прихватил из трофеев, когда захватил Фиву и убил Ээтиона, отца жены Гектора. Слова Гомера таковы:

[31]Чтобы поднять себе настроение, он спел

Подвиги героев".


Это означает, что благородный и княжеский человек никогда не должен забывать о доблести и славных деяниях, будь то выпивка или пение, но должен непрестанно заниматься каким-нибудь великим и достойным восхищения действием сам или вспоминать о деяниях такого рода ”.

[32] Таким образом Александр разговаривал со своим отцом, раскрывая тем самым свои самые сокровенные мысли. Дело в том, что, хотя он любил Гомера, к Ахиллу он испытывал не только восхищение, но даже ревность из-за поэзии Гомера, точно так же, как красивые мальчики иногда завидуют другим красивым, потому что у них есть более могущественные любовники. О других поэтах он почти не думал; но он упомянул [33] Стесихора и Пиндара, первого потому, что на него смотрели как на подражателя Гомера и он сочинил “Взятие Трои”, похвальное произведение, а Пиндара из-за блеска его гения и того факта, что он превозносил предка, имя которого он носил: Александра по прозвищу Филэллин, на которого поэт ссылался в стихотворении

“Тезка благословенных сынов Дардана”.

Вот почему, когда позже он разграбил Фивы, он оставил стоять только дом этого поэта, распорядившись вывесить на нем следующее объявление:

“Не поджигай крышу Пиндара, творца песен”.

Несомненно, он был очень благодарен тем, кто достойно восхвалял его, когда он был так разборчив в поисках славы.

[34] “Ну, тогда, сын мой, - сказал Филипп, - поскольку я действительно рад слышать, что ты говоришь таким образом, скажи мне, по-твоему, королю не следует даже украшать свое жилище драгоценными украшениями из золота, янтаря и слоновой кости по своему усмотрению?” “Ни в коем случае не должен, отец, ” ответил он. “ Такие украшения должны состоять скорее из трофеев и доспехов, взятых у врага. Он также должен украшать храмы такими украшениями и таким образом умилостивлять богов. Таково было мнение Гектора, когда он бросил вызов лучшему из ахейцев, заявив, что в случае победы он передаст тело союзному войску, "но оружие, - сказал он, - я сниму и

- повесьте их повыше

В храме бога-лучника Аполлона.


[35] Ибо такое украшение священных мест в целом превосходит яшму, сердолик и оникс, которыми Сарданапал украсил Ниневию. Действительно, такая показуха ни в коем случае не подобает королю, хотя она может развлечь какую-нибудь глупую девчонку или экстравагантную женщину. [36] И поэтому я также не завидую афинянам не столько из-за экстравагантности, с которой они украшали свой город и свои храмы, сколько из-за деяний, совершенных их предками; ибо в мече Мардония и щитах спартанцев, захваченных в плен при Пилосе, они демонстрируют гораздо более грандиозную и превосходную преданность богам, чем в Пропилах Акрополя и Олимпеума, стоимость которых превышает десять тысяч талантов”. [37] “В этом конкретном случае, - сказал Филипп, - они будут посвящены богам”. вы не могли бы одобрить Гомера, ибо он украсил дворец Алкиноя, грека и островитянина, не только садами, огородами и фонтанами, но и золотыми статуями. Более того, разве он не описывает жилище Менелая, несмотря на то, что он только что вернулся из похода, как будто это было какое-то персидское или мидийское заведение, почти равное дворцам Семирамиды или Дария и Ксеркса? [38] Он говорит, например:

- Яркое сияние, как от солнца или луны.

По залам с высокими крышами сына Атрея

Действительно сиял.

- Блеск бронзы,

Из золота, серебра и слоновой кости.


[39] И все же, согласно вашей концепции, он должен был сиять не такими материалами, а скорее троянскими трофеями!” Тут Александер остановил его и сказал: “Я вообще не имею ни малейшего представления о том, чтобы отпускать Гомера без защиты. Ибо вполне возможно, что он описал дворец Менелая в соответствии со своим характером, поскольку он единственный из ахейцев, кого он считает малодушным воином. [40] Действительно, совершенно ясно, что этот поэт нигде не говорит бесцельно, но неоднократно изображает одежду, жилище и образ жизни людей так, чтобы они соответствовали их характеру. Вот почему он украсил дворец феаков рощами, многолетними плодами и вечно текущими источниками; [41] и снова, с еще большим мастерством, грот Калипсо, поскольку она была красивой и доброй богиней, живущей одна на острове. Ибо он говорит, что остров был чудесно благоухан ароматами сладчайших благовоний, сжигаемых там; и еще, что он был затенен пышными деревьями; что вокруг грота вился прекрасный виноград, усыпанный гроздьями, в то время как перед ним простирались мягкие луга с зарослями петрушки и других растений; и, наконец, что в его центре были четыре источника кристально чистой воды, которые текли во всех направлениях, следя за тем, чтобы земля не была наклонной или неровной. Теперь все эти прикосновения чудесным образом наводят на мысль о любви и удовольствии и, на мой взгляд, раскрывают характер богини. [42] Однако двор Менелая он изображает богатым имуществом и богатым золотом, как если бы он был каким-нибудь азиатским царем, как мне кажется. И, на самом деле, Менелай недалеко ушел по линии происхождения от Тантала и Пелопса; я думаю, именно по этой причине Еврипид в своем припеве делает завуалированный намек на его женственность, когда входит царь:

И Менелай,

Благодаря его изяществу, столь очевидному для взора,

Происходил из рода Танталидов.


[43] Жилище Одиссея, однако, совершенно иного рода; будучи человеком осторожным, Гомер предоставил ему дом, обставленный в соответствии с его характером. Ибо он говорит:

Там расположены комнаты за комнатами: вокруг его двора

- Это стены, зубчатые стены и складные двери

Крепко закрой вход; никто не смеет пренебрегать

Его сила.


[44] “Но есть места, где мы должны понимать, что поэт дает советы и предостережения, другие, где он просто повествует, и многие, где его целью является порицание и насмешка. Конечно, когда Гомер описывает отход ко сну или рутину повседневной жизни, он кажется компетентным инструктором по воспитанию, которое можно правдиво охарактеризовать как героическое и царственное. Ликург, например, возможно, позаимствовал у него свое представление об общем беспорядке спартанцев, когда основывал их институты. [45] На самом деле, история такова, что он стал поклонником Гомера и был первым, кто привез его стихи с Крита или из Ионии в Грецию. Чтобы проиллюстрировать мою мысль: поэт изображает Диомеда возлежащим на жестком ложе, "шкуре быка, обитающего в поле’; вокруг себя он расставил свои копья вертикально, остриями вниз, не ради порядка, а чтобы иметь их наготове. Более того, он угощает своих героев мясом, причем говядиной, очевидно, чтобы придать им сил, а не удовольствия. [46] Например, он всегда говорит о быке, убитом Агамемноном, который был царем над всеми и самым богатым, и о том, как он пригласил вождей насладиться этим. А Аяксу после его победы Агамемнон дарит бычью шкуру в знак благосклонности. [47] Но Гомер никогда не изображает своих героев вкушающими рыбу, хотя они стоят лагерем у моря; и все же он регулярно называет Геллеспонт изобилующим рыбой, как оно и есть на самом деле; Платон очень правильно привлек внимание к этому поразительному факту. Более того, он даже не подает рыбу женихам на их пиру, хотя они чрезвычайно распущенные и любящие роскошь люди, находятся на Итаке и, более того, заняты пиршеством. [48] Теперь, поскольку Гомер не приводит таких подробностей просто так, он, очевидно, высказывает свое собственное мнение относительно того, какой вид питания лучше и для чего он полезен. Если он хочет похвалить какую-либо особенность, он использует выражение "дающий мощь", то есть ‘способный придать мощь" или силу. В отрывках, о которых идет речь, он дает наставления и советы относительно того, как хорошие люди должны заботиться даже о своем столе, поскольку, как оказалось, он был знаком со всевозможной пищей и светской жизнью. Это настолько верно, что современные народы, которые буквально сошли с ума в этом направлении - персы, сирийцы и, среди греков, италики и ионийцы, — даже близко не подошли к той расточительности и роскоши, которые мы находим у Гомера ”.

[49] “Но почему он не одевает своих героев в самые лучшие одежды?” Спросил Филипп. “Клянусь Зевсом, у него есть, - ответили все, - хотя это не женское или расшитое одеяние; Агамемнон - единственный, кто носит пурпурную мантию, и даже у Одиссея есть только один пурпурный плащ, который он принес из дома. Ибо Гомер считает, что командир не должен быть скуповатым или походить на толпу рядовых, но должен выделяться среди остальных как одеждой, так и доспехами, чтобы показать свою большую важность и достоинство, но при этом не быть щеголем или привередливым в таких вещах. [50] Он резко упрекнул карийца, например, который нарядился для войны в золотые доспехи. Вот его слова:

"который, безумно тщеславный,

Шел в бой , шалил , как юная девчонка

В золотых украшениях. Они не пощадили его

Горькая обреченность на смерть; он пал под

Рука стремительного Эацида внутри

Русло реки. Там великий на войне,

Ахилл, лишивший Номиона своего золота.


[51] Таким образом, он высмеивает его за его глупость, а также за его тщеславие в том, что он практически принес врагам награду за его убийство. Гомер, следовательно, явно не одобряет ношение золота, особенно перед битвой, будь то браслеты и ожерелья или даже такие золотые головные уборы и уздечки для лошадей, какие, как говорят, носят персы; ибо у них нет Гомера, который был бы их цензором в военных делах.

[52] “Прививая такое поведение, как следующее, он сделал своих офицеров хорошими, а своих солдат дисциплинированными. Например, он заставляет их двигаться вперед

"молчаливо, опасаясь своих лидеров"

в то время как варвары продвигаются с большим шумом и беспорядком, подобно журавлям, показывая тем самым, что для безопасности и победы в битве важно, чтобы солдаты благоговели перед своими командирами. Ибо те, кто без страха перед собственными офицерами, были бы первыми, кто испугался бы врага. [53] Более того, он говорит, что даже одержав победу, ахейцы сохраняли спокойствие в своем лагере, но что среди троянцев, как только они думали, что получили какое-либо преимущество, сразу же на протяжении всей ночи происходили

звук

Звуки флейт и флейтисток и шум толпы.


подразумевая, что здесь также мы имеем превосходное указание на добродетель в зависимости от того, как люди переносят свои успехи со сдержанностью или, наоборот, с безрассудной самоотдачей. [54] И поэтому мне, отец, Гомер кажется самым превосходным сторонником дисциплины, и тот, кто попытается прислушаться к нему, будет в высшей степени успешным и образцовым королем. Ибо он явно считает само собой разумеющимся, что в высшей степени царственными добродетелями являются две - мужество и справедливость. Обратите внимание на то, что он говорит,

"Превосходный король и к тому же могучий воин".


как будто все остальные добродетели следовали за ними по пятам.

[55] Однако я не верю, что король должен просто выделяться в своей персоне мужеством и достоинством, но что он не должен обращать внимания на других людей, ни когда они играют на флейте, ни на арфе, ни поют распутные и сладострастные песни; он также не должен терпеть пагубного увлечения грязными выражениями, которое вошло в моду на радость глупцам; [56] более того, он должен отвергнуть все подобные вещи и изгнать их как можно дальше от своей собственной души, в первую очередь, потому, что они могут быть опасны. а затем из столицы своего королевства — я имею в виду такие вещи, как непристойные шутки и тех, кто их сочиняет, в стихах или прозе, наряду с непристойными насмешками, — тогда, вдобавок, он должен покончить с непристойными танцами и похотливыми позами женщин в распущенных танцах, а также с пронзительными и буйными тактами, исполняемыми на флейте, синкопированной музыкой, полной диссонирующих оборотов, и пестрыми сочетаниями шумных лязгающих инструментов. [57] Только одну песню он споет или позволит, чтобы ее пели — песню, соответствующую Богу Войны, полную энергии, звонкую и чистую, вызывающую в слушателе не чувство восторга или вялости, а скорее всепоглощающий страх и смятение; короче говоря, такую песню, которую пробудил сам Арес, когда он

- пронзительно крикнул ободряющий

Жители Трои, как на городских высотах

Он встал.


или как Ахилл, когда одним звуком своего голоса и прежде, чем его можно было увидеть, он обратил троянцев в бегство и таким образом уничтожил двенадцать героев среди их собственных колесниц и оружия. [58] Или это может быть похоже на триумфальную песнь, сочиненную Музами для празднования победы, вроде гимна, который Ахилл велел ахейцам петь, когда он нес тело Гектора на корабли, сам возглавляя:

- А теперь, ахейский юноша, двигайся дальше и пой

Хвалебный гимн, пока, возвращаясь на флот,

Мы приносим с собой великую славу; мы убивали

Благородный Гектор, которого во всем их городе

Троянцы всегда поклонялись как богу.


[59] Или, наконец, это могут быть призывы к битве, подобные тем, которые мы находим в спартанских маршевых песнях, их настроения хорошо сочетаются с политикой Ликурга и спартанскими институтами:

Вставайте, сыны Спарты,

Богат отцами-гражданами;

Выдвиньте левой свои щиты вперед,

Смело размахивайте своими копьями;

Не щадите своих жизней.

В Спарте так не принято.


[60] “В соответствии с этими песнями наш король должен ввести танцевальные движения и такты, которые не отмечены раскачиванием или насильственными движениями, но настолько мужественны и трезвы, насколько это возможно, составленные в спокойном ритме; танец должен быть "эноплическим", исполнение которого является не только данью богам, но и упражнением в ведении войны — танец, в котором, по словам поэта, был искусен Мерионес, ибо он вложил эти слова в уста некоего троянца:

-Если бы я только ударил тебя, хоть ты и танцор,

Мерионы, мое копье было раз и навсегда

Кончился твой танец".


[61] Или вы думаете, что он мог иметь в виду какой-то другой танец, известный сыну Молуса, который считался одним из лучших ахейцев, а не военный танец куретов, исконно критский танец, быстрое и легкое движение, предназначенное для того, чтобы научить солдат отклоняться в сторону и легко уклоняться от снаряда? [62] Более того, из этих соображений следует, что царь не должен возносить такие молитвы, как это делают другие люди, и, с другой стороны, не должен взывать к богам с таким прошением, как Анакреонт, ионийский поэт:

"О король , с которым неразрывная любовь"

Забавы и нимфы с такими темными глазами,

И Афродита, прекрасная из хюэ,

О ты, взбиравшийся на гребни гор,

Тебя я умоляю, сделай это

Ко мне благосклонный, приди и услышь

С добрым сердцем я возношу молитву:

Исповедником Клеобула будет

И эту любовь мою одобряю,

О Дионис".


[63] И, клянусь небесами, он никогда не должен произносить таких молитв, какие мы находим в балладах и застольных песнях аттических симпозиумов, ибо они подходят не для королей, а для деревенских жителей и для веселых и шумных собраний кланов. Например,

"Хотел бы я стать прекрасной арфой из слоновой кости,

И какие-то милые дети отнесли меня в хор Диониса!

Хотел бы я стать прекрасной массивной золотой безделушкой,

И это на мне была прекрасная леди!"

[64] Ему было бы гораздо лучше молиться так, как Гомер изобразил молящегося царя всех греков:

"О Зевс, самый великий и славный, кто правит"

Обитатель бурь эфирного пространства!

Пусть солнце не заходит и не наступает ночь

Прежде чем я опустошу чертоги Приама

С огнем, и отдайте их порталы пламени,

И срубите кольчугу , которая защищает

Грудь Гектора, рассекая ее сталью.

И пусть его товарищи-воины, многие из них,

Упади рядом с ним на землю и вгрызайся в пыль.


[65] “У Гомера есть много других уроков и поучений, которые можно было бы процитировать, способствующих развитию мужества и других качеств царя, но, возможно, их изложение потребовало бы больше времени, чем у нас сейчас есть. Я скажу, однако, что он не только четко выражает свое собственное суждение в каждом случае — что, по его убеждению, царь должен быть выше всех людей, — но особенно в случае с Агамемноном, в отрывке, где он впервые выстраивает армию, называет список военачальников и рассказывает историю о кораблях. [66] В этой сцене поэт не оставил места ни для одного другого героя, даже для того, чтобы соперничать с Агамемноном; но насколько бык превосходит стадо по силе и размерам, настолько царь превосходит остальных, как говорит Гомер в этих словах:

И как бык среди рогатого стада

Стоит выше и благороднее остальных,

Итак , Зевс обратился к Агамемнону в тот день

Дал превзойти себя мужественным поведением

Все герои".


[67] Это сравнение было выбрано, как мне кажется, не случайно, просто для того, чтобы восхвалить силу героя и в желании продемонстрировать ее. В таком случае, кажется, что он, несомненно, выбрал бы льва для своего сравнения и, таким образом, получил бы превосходную характеристику. Нет, его идея заключалась в том, чтобы показать мягкость его натуры и заботу о своих подданных. Ибо бык - это не просто одно из более благородных животных; и он не использует свою силу ради себя самого, подобно льву, кабану и орлу, которые преследуют других существ и господствуют над ними ради их собственного желудка. (По этой причине, по правде говоря, можно было бы сказать, что эти животные стали символами тирании, а не королевской власти.) [68] Но, на мой взгляд, очевидно, что бык использовался поэтом для обозначения королевской должности и изображения короля. Ибо пища для быка всегда под рукой, и свое пропитание он добывает пастбищем, так что ему никогда не нужно прибегать к насилию или жадности по этому поводу; но у него, подобно богатым королям, есть все необходимое для жизни, неограниченное и изобильное. [69] Он осуществляет власть царя над своими собратьями по стаду с доброй волей, можно сказать, и заботой, то направляясь к пастбищу, то, когда появляется дикий зверь, не убегая, а сражаясь перед всем стадом и оказывая помощь слабым в своем желании спасти зависимое множество от опасных диких зверей; точно так же, как это долг правителя, который является настоящим царем и не недостоин высшей чести, известной среди людей. [70] Иногда, это правда, когда на сцене появляется другое стадо, он вступает в бой с его вожаком и стремится к победе, чтобы все могли признать его превосходство и превосходство его стада. Подумайте еще раз о том факте, что бык никогда не воюет против человека, но, несмотря на то, что природа сделала его из всех неразумных животных лучшим и наиболее приспособленным для господства, он, тем не менее, признает господство своего начальника; и хотя он ни перед кем не признает своей неполноценности в отношении силы, духа и мощи, все же он охотно подчиняет себя разуму и сообразительности. Почему бы нам не считать это обучением и уроком царствования для благоразумных королей, [71] чтобы научить их, что, хотя король должен править людьми, себе подобными, потому что он явно превосходит их, кто справедливо и по замыслу природы осуществляет власть над ними; и хотя он должен спасать множество своих подданных, планируя за них и, при необходимости, сражаясь за них и защищая их от диких и беззаконных тиранов, а что касается других королей, если таковые найдутся, то они должны бороться с ними в добродетельном соперничестве, стремясь, по возможности, помочь им? одержать над ними верх на благо человечества в целом; [72] однако богам, которые являются его начальниками, он должен следовать, как, я искренне верю, хорошим пастухам, и должен оказывать полное почтение их высшей и более благословенной природе, признавая в них своих собственных хозяев и правителей и показывая, что самое драгоценное достояние, которым может обладать Бог, величайший и высочайший царь, - это, в первую очередь, он сам, а затем те, кто был ... назначен быть его подданными?

[73] “Теперь мы знаем, как мудрые пастухи обращаются с быком. Когда он становится дикарем и трудно обрабатывать, и правила до безобразия в нарушение закона природы, когда он относится к своим собственным стадом с презрением и вред его, но уступает перед посторонними, кто замышляет против него, и щит себе за беспомощной толпы, но, когда нет никакой опасности в стороны, воски властный и наглый, теперь орет громко в угрожающей образом, теперь Геринг с выровненным рога ни кто не может сопротивляться, тем самым делая показывают свою силу на более слабых, которые не будут воевать, в то же время он не позволяет множеству скот пастись в мире, потому что от ужаса и паники он вдохновляет — когда хозяева и у пастухов, говорю я, иметь такого быка, они низложить и убить его, а не подходит, чтобы возглавить стадо, ни спасительным для него. [74] , что бык, с другой стороны, которая бережно к стаду его, но храбрый и бесстрашный к диким зверям, что это статный, гордый, и компетентными, чтобы защитить свое стадо и быть ее лидером, а еще всем покорная и послушная пастухов — его они покидают в плату до глубокой старости, даже после того, как он становится слишком тяжелым для организма. [75] Подобным образом действуют боги, и особенно великий Царь царей, Зевс, который является общим защитником и отцом людей и богов. Если какой—либо человек проявит себя жестоким, несправедливым и беззаконным правителем, обрушивающим свою силу не на врага, а на своих подданных и друзей; если он ненасытен к удовольствиям, ненасытен к богатству, скор на подозрения, неумолим в гневе, склонен к клевете, глух к разуму, плутоват, вероломен, унижен, своенравен, возвышает нечестивых, завидует своим начальникам, слишком глуп для образования, никого не считает другом и не имеет такового, как будто такое обладание ниже его достоинства, - [76] такой Зевс отталкивает в сторону и низлагает как недостойного быть царем или участвовать в его собственной чести и титулах, подвергая его позору и насмешкам, как, мне кажется, он поступил с Фаларисом, Аполлодором и многими другими, подобными им. [77] Но храбрый и гуманный царь, который добр к своим подданным и, почитая добродетель и стремясь, чтобы его не считали в этом ниже любого хорошего человека, все же заставляет неправедных исправляться и протягивает руку помощи слабым — таким царем Зевс восхищается за его добродетель и, как правило, доводит до старости, как, например, согласно преданию, Кира и Дейока мидян, Идантирса Скифа, Левкона, многих спартанских царей. , и некоторые из более ранних царей Египта. [78] Но если неизбежный приговор судьбы унесет его прежде, чем он достигнет старости, все же Зевс дарует ему добрую славу и восхваление среди всех людей на веки веков, как, действительно, — заключил Александр, - он чтил нашего собственного предка, который из-за своей добродетели считался сыном Зевса - я имею в виду Геракла”.

[79] Теперь, когда Филипп услышал все это, он обрадовался и сказал: “Александр, не зря мы так высоко ценили Аристотеля и позволили ему восстановить свой родной город Стагиру, который находится во владениях Олинфа. Это человек, заслуживающий многих больших дарований, если таковы уроки, которые он дает вам в управлении государством и исполнении обязанностей короля, будь то в качестве переводчика Гомера или любым другим способом ”.

ТРЕТЬЕ РАССУЖДЕНИЕ О ЦАРСТВОВАНИИ

Протест Диона в этой Речи о том, что он не льстит, по-видимому, ясно указывает на то, что он обращается к Траяну — иначе его слова были бы бессмысленны — и многое из сказанного указывает на существование очень сердечных отношений между оратором и этим императором. Отсюда делается вывод, что третий Дискурс более поздний, чем первый. Фон Арним предполагает, что оно было доставлено Траяну в день его рождения, 18 сентября 104 года нашей эры.

Излагается стоическая и киническая доктрина относительно природы истинного короля. Ссылка на солнце имеет стоическое происхождение. Тогда Траян, тип истинного царя, противопоставляется персидскому царю в ущерб последнему.

Третье рассуждение о царствовании

Когда Сократ, который, как вы также знаете из предания, жил много лет назад, проводил старость в бедности в Афинах, кто-то спросил его, считает ли он персидского царя счастливым человеком, и кто-то ответил: “Возможно, так”; но он добавил, что на самом деле не знает, поскольку никогда не встречался с ним и не имел представления о его характере, подразумевая, без сомнения, что счастье человека определяется не какими-либо внешними благами, такими, например, как золотая посуда, города или земли, или другие человеческие существа, но в каждом случае самим собой и своим характером. .

[2] Теперь Сократ подумал, что, поскольку он не знал внутренней жизни персидского царя, он также не знал его состояния счастья. Однако я, благороднейший принц, был в вашем обществе и, возможно, так же хорошо знаком с вашим характером, как и кто-либо другой, и знаю, что вы больше цените правду и откровенность, чем лесть и коварство. [3] Начнем с того, что вы подозреваете иррациональные удовольствия точно так же, как льстите мужчинам, и терпите трудности, потому что верите, что это подвергает испытанию добродетель. И когда я вижу тебя, о принц, изучающим труды древних и постигающим их мудрые и взвешенные рассуждения, я утверждаю, что ты явно благословенный человек, поскольку обладаешь силой, уступающей только силе богов, и, тем не менее, используешь эту силу наиболее благородно. [4] Для человека, который может вкушать все сладкое и избегать всего горького, который может проводить свою жизнь в предельной легкости, который, одним словом, может следовать своей собственной доброй воле не только беспрепятственно, но и с одобрения всех, — [5] когда этот человек, я говорю, является одновременно судьей, более соблюдающим закон, чем присяжные, наделенные полномочиями, королем большей справедливости, чем ответственные магистраты в наших городах, генералом, более храбрым, чем солдаты в строю, человеком более усердным. во всех своих обязанностях он лучше тех, кто вынужден работать, менее жаден до роскоши, чем те, у кого нет средств предаваться роскоши, добрее к своим подданным, чем любящий отец к своим детям, враги его страшатся больше, чем непобедимых и непреодолимых богов — как можно отрицать, что состояние такого человека является благословением не только для него самого, но и для всех остальных?

[6] Ибо в случае с большинством людей, либо занимающих частное положение, либо занимающих какую-нибудь мелкую должность, личное состояние индивидуума не имеет большого значения и касается только его самого; но пусть бесчисленные города подчиняются человеку, пусть бесчисленные народы управляются его суждением, пусть племена людей, неисчислимые и враждебные друг другу, полагаются только на его благоразумие, и этот человек повсюду становится спасителем и защитником людей - то есть, если таков его тип. [7] Ибо, когда человек правит и властвует над всем человечеством, его благоразумие помогает даже неосторожным, поскольку он одинаково думает обо всех; его умеренность служит для обуздания даже невоздержанных, поскольку его око одинаково смотрит на всех; его справедливость проявляется даже к несправедливым; и его мужество способно не только спасти менее доблестных, но даже уволить их с большей отвагой. [8] Ибо никто не настолько труслив, чтобы не чувствовать уверенности, следуя за генералом, победа которого несомненна, и не настолько безразличен, чтобы чувствовать себя непринужденно, когда видит, как подчиняется приказам человек, которому Бог даровал право только отдавать приказы, и, опять же, не настолько полностью потерян из-за чувства стыда, что может наблюдать, как человек трудится на благо другого, хотя в этом нет необходимости, — и все же отказывать ему в помощи. [9] Мне кажется, что это в точности соответствует и взгляду Гомера; ибо, рассказав об идеальном царе, он заканчивает словами:

- И делает добродетельными людей, стоящих ниже него.

Такой король считает добродетель справедливым достоянием для других, но абсолютной необходимостью для себя. [10] Кто, в самом деле, должен проявлять большую мудрость, чем тот, кто занимается самыми важными делами; у кого более острое чувство справедливости, чем у того, кто выше закона; у кого более строгий самоконтроль, чем у того, кому все дозволено; у кого больше мужества, чем у него, от безопасности всего зависит? [11] И кто получает большее наслаждение от дел добродетели, чем тот, у кого все люди являются зрителями и свидетелями его собственной души? — чтобы ничто из того, что он может сделать, никогда не могло быть скрыто больше, чем солнце может совершать свой путь во тьме; ибо, выявляя все другие вещи на свет, оно раскрывает себя первым.

[12] Все это я говорю, полностью осознавая, что мои нынешние утверждения придется повторять более подробно; и все же нет никакой опасности показаться, что я говорю что-то лестное, поскольку я не дал ни малейшего или мимолетного доказательства своей искренности. [13] Если бы в прошлые дни, когда страх заставлял всех считать ложь необходимостью, я был единственным, у кого хватило смелости говорить правду даже с риском для жизни, и все же я лгу сейчас, когда все могут говорить правду, не подвергаясь опасности, — тогда я, возможно, не знал бы времени ни для откровенности, ни для лести.

[14] Опять же, все, кто действует сознательно, делают это либо ради денег, репутации, либо ради какой-то приятной цели, либо, я полагаю, ради добродетели и потому, что они почитают саму доброту. [15] Но я никогда не мог заставить себя принимать деньги от кого бы то ни было, хотя многие готовы их отдать. Нет, как бы мало у меня ни было, вы обнаружите, что я не только делился ими с другими, но и на самом деле много раз растрачивал их впустую. [16] И какого рода удовольствия я искал, когда даже те льстецы, которые открыто следят за своим бизнесом, признают, что разыгрывать льстеца - самое неприятное из всего? Ибо какое удовольствие незаслуженно хвалить кого-то другого только для того, чтобы заслуженно обвинять самого себя?

[17] Более того, лесть не кажется ни уважаемой, ни благородной, даже когда она применяется для получения отличия или из каких-либо других достойных побуждений. Более того, я могу сказать, что из всех пороков лесть считается самым подлым. [18] Во-первых, это унижает самое прекрасное и справедливое, даже похвалу, так что она больше не кажется честной или искренней, и — что самое возмутительное — это дает пороку награды добродетели. Следовательно, льстецы наносят гораздо больше вреда, чем те, кто обесценивает чеканку монет: в то время как последние заставляют нас подозревать чеканку монет, первые разрушают нашу веру в добродетель.

[19] Опять же, как я понимаю, мы всегда называем плохого человека дураком, и так оно и есть на самом деле; но по откровенной глупости льстец превосходит всех, поскольку он единственный искажатель истины, у которого хватило смелости рассказать свою ложь тем самым людям, которые лучше всех знают, что он лжет. Ибо кто не знает своего дела? или кто настолько глуп, чтобы не знать, приносит ли ему радость работа или безделье, находит ли он удовольствие в том, чтобы превзойти другого или действовать справедливо, и является ли он рабом удовольствий или любителем благородных поступков?

[20] И, далее, мне кажется, что льстец терпит наибольшую неудачу именно там, где он наиболее уверен в своем успехе, а именно в том, чтобы понравиться тем, кого он хвалит. Более того, он скорее отвратителен, чем приятен им, если только они не полные дураки. [21] Например, тот, кто поздравляет бедняка с его богатством, не только лжет сам, но и презирает бедность человека, которого он поздравляет. Опять же, разве тот, кто хвалит самого уродливого человека за его красоту, просто не бросает его уродство ему в зубы? Или как мог бы тот, кто называет калеку здоровым, угодить ему, напомнив о его несчастье? Однако человек, который хвалит глупца за его мудрость, возможно, наиболее убедителен из всех из-за глупости своего слушателя и, таким образом, наносит еще больший вред, поскольку он побуждает человека прислушиваться к собственному совету и не доверять умным людям. [22] Но человек, превозносящий труса как героя, самым оправданным образом использует глупость того, кому льстят; поскольку, если трус поверит ему и попытается совершить героические поступки, он еще быстрее попадет в беду. — [23] Однако, вообще говоря, когда льстеца разоблачают, его не только осуждают, но и ненавидят, поскольку его слова считаются насмешкой; в то время как, если он убеждает кого-либо в правдивости своих слов, он не получает большой благодарности. Ибо какую великую милость, как считается, он может оказать, просто сказав правду? [24] Кроме того, он гораздо больший негодяй, чем лживый свидетель: ибо последний не развращает судью, он просто обманывает его; но льстец развращает одновременно с восхвалением.

[25] Соответственно, чтобы мои потенциальные недоброжелатели не обвинили меня в лести, а вас, со своей стороны, не обвинили в желании, чтобы вас восхваляли прямо вам в лицо, я расскажу об идеальном короле, о том, каким он должен быть, и чем он отличается от человека, который притворяется правителем, но на самом деле далек от истинного владычества и царствования. [26] И если кто-нибудь скажет, что я всегда говорю одно и то же, это будет то же обвинение, которое было выдвинуто против Сократа. Ибо история гласит, что однажды Гиппий из Элиды, который некоторое время слушал слова Сократа о справедливости и добродетели и его излюбленные сравнения с лоцманами, врачами, сапожниками и гончарами, наконец произнес восклицание, естественное для софиста, [27] “Еще раз то же самое, Сократ!” на что другой ответил со смехом: “Да, и на те же темы. Вы, вероятно, в силу своей мудрости никогда не говорите одно и то же об одних и тех же вещах, но мне это кажется в высшей степени замечательным. Мы знаем, что лжецы говорят много вещей и все по-разному, в то время как те, кто придерживается правды, не могут найти, что сказать, кроме как просто правду ”. [28] То же самое и со мной: если бы я знал какую-либо тему, более серьезную или более подходящую для вас, это та тема, с которой я попытался бы разобраться. Но так или иначе, точно так же, как я должен был бы сказать, что подходящей темой для слушания или обсуждения врача является физическое здоровье и болезни (действительно, термины, применяемые к врачам, hygieinoi и iatrikoi, означают “люди, которые заботятся о здоровье и целительстве”), а для мореплавателя - времена года, ветры и звезды (ибо мореплавателей справедливо называют кибернетиками, “людьми, занимающимися управлением кораблями”), так и я утверждаю, что подходящей темой для правителя и короля является управление людьми.

[29] Итак, при обсуждении этого предмета я попытаюсь изложить взгляды Сократа. После ответа о счастье следователь Сократа задал ему следующий вопрос: [30] “Сократ, — сказал он, — ты прекрасно знаешь, что из всех людей под солнцем этот человек самый могущественный и по могуществу ничуть не уступает самим богам, который способен совершить, казалось бы, невозможное - если на то будет его воля, заставить людей ходить сухими по морю, переплывать горы, осушать реки досуха, напиваясь - [31] или ты не слышал, что Ксеркс, царь персов, сделал из камня то, что кажется невозможным?” превратил сушу в море, преодолев самую высокую из гор и отделив Афон от материка, и что он повел свою пехоту через море, верхом на колеснице, точь-в-точь как Посейдон в описании Гомера? И, возможно, точно так же дельфины и морские чудовища плавали под его плотом, когда король ехал дальше”.

[32] “Этого я тоже не могу тебе сказать”, - ответил Сократ. - “Я имею в виду, обладает ли человек, делающий такие вещи, наибольшей властью, как ты утверждаешь, или наименьшей, или вообще никакой. Если, например, он был умеренным, храбрым и справедливым, если все его поступки были отмечены рассудительностью, я думаю, что он был могущественным человеком и действительно обладал величайшей мощью. [33] Но если, с другой стороны, он был труслив, глуп, распущен и беззаконен и понимал, что творил в беспричинной наглости, то, напротив, я думаю, что он был слабее самого настоящего нищего, у которого нет даже комка земли, который можно было бы расколоть киркой, чтобы заработать себе на пропитание, не говоря уже о преодолении высочайших гор, о подвиге, о котором вы говорите. [34] Ибо тот, кто не может обуздать приступ гнева, который часто вызывается сущими пустяками; кто не может победить вожделение к самым низменным вещам; кто не может отбросить боль, какой бы воображаемой она часто ни была; кто не может вынести тяжелого труда даже ради получения удовольствия; кто не может изгнать страх из своей души, хотя это ничего не дает среди тревог, но приносит величайший вред, — разве такому мужчине не должно сильно недоставать силы, быть слабее женщины, слабее евнуха? [35] Или ты называешь сильным того человека, который слабее самой мягкой вещи? — Я имею в виду сон, скованный которым, часто без оков, он не может помочь себе, не говоря уже о других, и не может позвать на помощь никого, кто готов сражаться в его защиту ”.

[36] Услышав это, другой воскликнул: “Однако, я полагаю, ты знаешь, Сократ, что из всего обитаемого мира персидский царь правит самой большой и лучшей частью; ибо, исключая Грецию, Италию и несколько других народов, разбросанных по Европе, он подчинил себе все остальные; [37] и из того, что мы называем Азией, он правит всем, вплоть до Индии, многие народы которой, как говорят, также владеют его властью, а также большей частью Африки; в то время как в Европе он правит Фракией и Македония. Все это он держит в подчинении, и это причина, по которой он один получил титул ”Великого короля".

[38] “Но я не совсем уверен даже в этом пункте, - ответил Сократ, - является ли он вообще царем какого-либо города или деревни”. “Неужели ты один, - вмешался другой, - никогда не слышал того, что известно всему миру?” “Да, — ответил он, - я действительно слышу, как многие люди говорят именно то, что вы говорите, - многие, как греки, так и варвары; но что мешает мне составить определенное мнение по вопросу, который я поднимаю, так это следующее: [39] Я не знаю, мой добрый сэр, наделен ли он правильной властью над всеми этими людьми и является ли человеком того сорта, о котором я упоминал снова и снова. Если он человек с добрым умом и сердцем, уважает закон, заботится о своих подданных с прицелом на их безопасность и благополучие, и, прежде всего, сам счастлив и мудр, как я его описал, и делится этим своим счастьем с другими, не отделяя свои собственные интересы от интересов своих подданных, но радуясь больше всех и считая себя наиболее преуспевающим, когда видит, что и его подданные преуспевают, — тогда он самый могущественный и король воистину. [40] Если, с другой стороны, он любит удовольствия и богатство, властен и беззаконен и стремится возвысить себя в одиночку до конца, чтобы получить как можно больше богатства и наслаждаться самыми большими удовольствиями, ведя праздную жизнь без усилий и рассматривая своих подданных всех до единого всего лишь как рабов и служителей его собственной роскоши; [41] если ему недостает даже качеств доброго пастыря, который заботится о приюте и выпасе своего собственного стада, и, кроме того, отгоняет диких зверей и охраняет его от воров; нет, если он самый первый разграбит и уничтожит их и предоставит ту же привилегию другим, как если бы они были настоящей добычей врага, — никогда я не стал бы называть такого правителя ни императором, ни королем. Гораздо вернее было бы назвать его тираном и угнетателем, как Аполлон однажды назвал тирана Сикиона — да, даже несмотря на то, что у него было много диадем, много скипетров и многие подчинялись его приказам ”.

Таково было обычное послание мудреца, в то время как он постоянно призывал к добродетели и пытался сделать лучше как правителей, так и подданных.

[42] В подобном ключе его преемники говорили о правительстве и царствовании, следуя его самой мудрой доктрине настолько точно, насколько это было возможно. [43] И сами термины, которые они используют, с самого начала делают различия ясными. “Правительство” определяется как законное распоряжение людьми и как надзор за людьми в соответствии с законом; “монархия” - как безответственное правительство, где воля короля является законом; [44] “тиран” или, скорее, “тирания”, напротив, как произвольная и беззаконная эксплуатация людей тем, кто считается имеющим превосходящую силу на своей стороне.

[45] Четко названы три наиболее заметные формы правления — правительства, основанные на законе и справедливости и пользующиеся благосклонностью небес и фортуны. Первое возникает первым и наиболее осуществимым — то, что составляет предмет настоящего обращения, — когда у нас есть город, или несколько народов, или весь мир, хорошо управляемый суждением и добродетелью одного хорошего человека; второе, так называемая “аристократия”, [46] где не один человек и не значительное число людей, а несколько, и они лучшие, находятся под контролем — форма правления, в конце концов, далекая от того, чтобы быть практичной или целесообразной. Мне кажется, что Гомер тоже имел это в виду, когда говорил:

“Правило

Один из многих нездоров. Один должен быть главным

На войне, и один король, у которого сын

Кроноса, хитрого в советах, дает скипетр”.

[47] Третий, возможно, самый невыполнимый из всех, тот, который ожидает, что благодаря самоконтролю и добродетели простых людей когда-нибудь будет создана справедливая конституция, основанная на законе. Люди называют это “демократией” — благовидное и безобидное название, если бы это было только осуществимо.

[48] Этим формам правления — а их, как я уже сказал, всего три — противостоят три дегенеративные формы, не основанные на законе: первая - это “тирания”, когда своевольное применение силы одним человеком приводит к разорению других. Затем следует олигархия, жестокая и несправедливая, возникающая в результате возвеличивания горстки богатых негодяев за счет нуждающихся масс. [49] Следующая по порядку - это разношерстная импульсивная толпа людей всех сортов и состояний, которые абсолютно ничего не знают, но всегда находятся в состоянии замешательства и гнева из-за беспринципных демагогов, подобно тому, как дикое бурное море разбрасывается в разные стороны свирепыми порывами ветра.

Этих выродившихся форм я лишь мимоходом коснулся, хотя мог бы указать на множество неудач и катаклизмов, которым каждая из них подверглась в прошлом, [50] но мой долг более тщательно обсудить действующее в настоящее время счастливое и богом данное государственное устройство. В природе можно найти много близких параллелей и поразительных аналогий с этой формой правления, где стада крупного рогатого скота и пчелиные рои ясно указывают на то, что для более сильного естественно управлять более слабым и заботиться о нем. Однако не может быть более поразительной или прекрасной иллюстрации, чем то правление вселенной, которое находится под контролем первого и наилучшего бога.

[51] Правитель с таким характером, прежде всего, пользуется большим благоволением богов, поскольку пользуется их величайшим уважением и доверием, и он будет уделять первое и главное место религии, не просто исповедуя, но и веря в глубине своего сердца, что боги существуют, чтобы в конце концов у него тоже могли быть достойные правители под его началом. [52] И он верит, что его собственный надзор выгоден другим точно так же, как правление богов выгодно ему самому. Более того, будучи твердо решенным в своем собственном сердце никогда не принимать даров от нечестивых людей, он верит, что боги также не получают удовольствия от подношений или жертвоприношений неправедных, но принимают дары, приносимые только добрыми. Соответственно, он будет ревностно поклоняться им и этим, не скупясь. По правде говоря, он никогда не перестанет почитать их благородными поступками. Воистину, каждого из богов он умилостивит настолько, насколько это в его силах. [53] добродетель он считает святостью, а порок - крайним нечестием, будучи твердо убежден, что грешниками и проклятыми являются не только те, кто грабит храмы или хулит богов, но в гораздо большей степени трусливые, несправедливые, распущенные, глупцы и, вообще, те, кто действует вопреки силе и воле богов. [54] Более того, он верит не только в богов, но и в добрых духов и полубогов, которые являются душами хороших людей, отбросивших эту смертную природу; и, подтверждая эту веру, он оказывает немалую услугу и самому себе.

[55] Тогда заботу, оказываемую своим подданным, он рассматривает не как нечто второстепенное или простую нудную работу, когда ее отягощают, скажем, заботы, а как свою собственную работу и профессию. И когда он занят чем-то другим, он не чувствует, что делает что-то стоящее или что он занимается своим собственным делом; только когда он помогает людям, он думает, что выполняет свой долг, будучи назначенным для этой работы величайшим богом, которому ему не подобает ни в чем не повиноваться, ни тем более чувствовать себя обиженным, полагая, что эти задачи - его долг. [56] Ибо никто не настолько женственен или порабощен удовольствиями, чтобы не любить свое собственное занятие, даже если оно оказывается трудоемким. Морской капитан, например, никогда не считает свой труд в море утомительным, а фермер - работу по обработке земли; охотник никогда не устает от тягот охоты; и все же и земледелие, и охота - самые трудоемкие занятия. [57] Действительно, король не возражает против тяжелого труда и дискомфорта ради других, и он не считает свою долю хуже просто потому, что ему приходится сталкиваться с большинством задач и испытывать больше всего неприятностей. Ибо он видит, что солнце тоже, хотя и не уступает никому из богов, не беспокоится, потому что, чтобы сохранить человека и жизнь, оно должно выполнить все свои многочисленные задачи на протяжении веков.

[58] И опять же, он считает мужество, самообладание и благоразумие необходимыми даже для тех, кто пренебрегает справедливостью и желает разыгрывать из себя тирана, если они не хотят быстро погибнуть; более того, он видит, что они нуждаются в этих качествах даже больше, чем другие, [59] и что чем больше такого человека окружают те, кто его ненавидит, и те, кто замышляет против него заговор, в то время как у него нет никого, на кого он мог бы положиться или рассчитывать на сочувствие; тем больше, если он хочет оставаться в безопасности какое-то время, должен ли он быть начеку и использовать свой ум, защищаясь от поражения со стороны своих врагов и замышляя заговоры, чтобы иметь полное представление о заговорщиках, и тем более он должен воздерживаться от удовольствий и отказываться поддаваться под любым давлением соблазну роскошной жизни, лени и плотских удовольствий — да, гораздо больше, чем всеми любимый человек, против которого никто не строит заговоров.

[60] Следовательно, если несправедливый правитель должен испытывать те же тревоги, что и другой, или даже больше, и гораздо более изнурительный труд, если он должен в равной степени закалять себя против удовольствий, в равной степени сталкиваться с опасностями, насколько лучше для него проявлять справедливость и добродетель, а не зло и несправедливость, делая все это, заслужить признание, а не порицание за свои поступки, заслужить любовь людей и богов, а не их ненависть? [61] Кроме того, настоящее человека коротко и неопределенно; большая часть его жизни наполнена воспоминаниями о прошлом и ожиданиями будущего. Итак, кто из двух мужчин, как мы думаем, находит радость в воспоминаниях, а кто раскаяние? Кого, как мы думаем, ободряют его ожидания, а кто встревожен? Следовательно, по необходимости жизнь доброго короля также более приятна.

[62] Еще раз, вы видите, что Бог повсюду назначил высших, чтобы они заботились о низших и правили ими: мастерство, например, над неумелостью, силу над слабостью; и для глупых он дал мудрых проявлять заботу и размышлять, наблюдать и планировать; и со всеми этими обязанностями управлять отнюдь не легко; более того, это трудоемко и требует не большей доли расслабления и непринужденности, а скорее заботы и тяжелого труда. [63] Таким образом, на борту корабля пассажиры могут не обращать внимания на море и даже не смотреть на него; да, они даже не знают, “где они на земле”, как говорится, — и многие действительно плавают по морю подобным образом в хорошую погоду, кто-то играет в азартные игры, кто-то поет, кто-то пирует весь день напролет. Затем, когда надвигается шторм, они закутываются и ждут события, в то время как некоторые ложатся спать и не встают со своих постелей, пока не прибудут в порт. [64] Но лоцман — он должен смотреть в море, должен сканировать небо, должен вовремя увидеть землю; более того, то, что находится в глубине, также не должно ускользнуть от него, иначе он неожиданно наткнется на подводные скалы или скрытые рифы. [65] Он единственный, у кого ночью меньше шансов заснуть, чем у ночной вахты; в то время как днем, если ему и удается случайно сомкнуть глаза, даже это бывает тревожно и прерывисто, поскольку он часто кричит: “Сверни парус”, или “Крепче на румпель”, или отдает какую-нибудь другую морскую команду. И поэтому, даже когда он дремлет, он думает о корабле больше, чем любой другой, кто бодрствует дольше всех.

[66] Возьмем другой пример: в походе отдельный солдат заботится об оружии и продовольствии только для себя, и, кроме того, не доставляет их сам, а ожидает, что они будут наготове под рукой. Он должен думать только о своем собственном здоровье, только о своей собственной безопасности. [67] Но долг генерала - следить за тем, чтобы все были хорошо экипированы, чтобы всем было предоставлено убежище, и обеспечивать достаточное количество пищи не только для людей, но и для лошадей; и если у всех нет припасов, он гораздо более огорчен, чем был бы, если бы заболел сам; в то время как безопасность своих людей он считает такой же важной, как и свою собственную. Действительно, победа невозможна, если не спасти солдат, а ради победы многие хорошие люди предпочитают даже умереть.

[68] Опять же, тело каждого из нас, будучи лишенным разума, не в состоянии помочь себе, и по самой своей природе оно не может позаботиться о себе само; действительно, когда душа покидает нас, она не может выстоять даже короткое время, но немедленно подвергается разложению; тогда как душа чувствует всяческую заботу о себе, беспокоится о каждой фантазии, когда ей причиняют боль, и сильно огорчается. [69] Только когда присутствует душа, тело чувствительно к боли; но душа огорчается еще до того, как приходит боль; часто также из-за предчувствия, что она не придет. Что касается смерти, то тело никогда не ощущает ее, но душа понимает это и сильно страдает, то спасая тело от болезней, то от войны, то спасая его от штормов и вытаскивая из моря. Итак, хотя со всех точек зрения душа более подвержена лишениям и страданиям, чем тело, все же это более божественная и царственная часть.

[70] Затем сравните судьбы мужчины и женщины. Теперь все признают, что мужчина сильнее женщины и более приспособлен для руководства. Следовательно, на нее ложится большая доля домашних обязанностей, и, по большей части, она остается незнакома со штормами и войнами, незнакома с опасностями вообще; [71] в то время как, с другой стороны, мужская роль - служить в армии, плавать по морю и выполнять тяжелую работу на свежем воздухе. И все же никто не стал бы из-за этого считать женщин счастливее мужчин. [72] Более того, каждый мужчина, чья слабость и недостаток мужественности побудили его подражать их образу жизни, как это делал Сарданапал, по сей день заклеймен этим позором.

[73] Но это лучшая иллюстрация: вы видите, насколько солнце, будучи богом, превосходит человека в блаженстве и все же на протяжении веков не устает служить нам и делать все, чтобы способствовать нашему благополучию. [74] Ибо что еще можно сказать, что солнце совершает на протяжении веков, кроме того, в чем нуждается человек? Разве он не вызывает и не определяет времена года, не дает роста и питания всем живым существам и всей растительной жизни? Разве Он не изливает на нас прекраснейшие и восхитительнейшие видения, даже свой свет, без которого мы не получили бы никакой пользы от других прекрасных вещей, будь они на небесах или на земле; более того, даже от самой жизни? И он никогда не устает изливать на нас эти благословения. [75] Поистине, можно было бы сказать, что он переносит самое суровое рабство; ибо, если бы он был неосторожен хотя бы на мгновение и сошел с намеченного пути, абсолютно ничто не помешало бы целым небесам, всей земле и всему морю прийти в смятение и разорение, и весь этот прекрасный и блаженный порядок не закончился бы самым отвратительным беспорядком. [76] Но теперь, словно касаясь струн лиры прикосновением художника, он никогда не отклоняется от своей чистой и изысканной гармонии, всегда двигаясь по своему единственному повторяющемуся пути. [77] И поскольку земля нуждается в тепле, чтобы производить свои продукты, увеличивать их и доводить до совершенства, поскольку животные также нуждаются в нем как для сохранения своего тела, так и для своего естественного удовольствия, и поскольку мы, будучи настолько зависимыми в своей беспомощности, нуждаемся в нем больше всего, он приближает лето шаг за шагом, приближаясь все ближе и ближе к нашему жилищу, чтобы он мог дать рост всему, напитать все, усовершенствовать все и устроить божественный и чудесный праздник хорошего настроения перед человеком.

[78] Но когда, с другой стороны, мы и все остальное начинаем нуждаться в противоположной температуре — ибо наши тела нуждаются в подкреплении холодом, растения — в закалке, а земля - в дожде, - он снова уходит от нас, удаляясь на умеренное расстояние; [79] и с такой совершенной точностью приспосабливается, соблюдает свои границы в отношении нашего преимущества, что, если бы при своем приближении он подошел немного ближе, он поджег бы все, а если бы при своем уходе зашел немного слишком далеко, все было бы сковано морозом. . [80] И поскольку внезапная перемена была бы непосильной для нашей слабости, Он приводит все это в действие постепенно, и таким образом он незаметно приучает нас весной переносить летнюю жару, а поздней осенью дает предварительную подготовку к переносу зимнего холода — в одном случае постепенно снимая зимний холод, в другом уменьшая летнюю жару, так что мы достигаем любой крайности без дискомфорта.

[81] И более того, поскольку видеть свет - такое большое удовольствие и без него ничего невозможно сделать, и поскольку, когда мы спим, мы абсолютно ничего не делаем и не пользуемся светом, Он сделал день временем, необходимым для нашего бодрствования, и превратил ночь в время, необходимое для сна, совершая полный оборот вокруг земли и отправляя то этих людей отдыхать или будя их, то тех: уходя от тех, кто больше не нуждается в его свете, и появляясь тем, кто в нем снова нуждается, в свою очередь. И он никогда не устает воплощать эти вещи в жизнь на протяжении веков.

[82] Но там, где бог, прекраснейший и наиболее заметный из всех, не пренебрегает своим вечным присмотром за человеком, может ли быть правильным, чтобы человек, разумный объект божьей заботы, чувствовал себя угнетенным подобными обязанностями? Разве он не должен, насколько это в его силах, подражать божьей силе и благости? [83] Рассуждая таким образом, добрый король терпит, не жалуясь. Он также понимает, что тяжелый труд приносит здоровье и спасение, а также хороший отчет; в то время как, с другой стороны, роскошная легкость приносит совершенно противоположное. С другой стороны, перенесенный труд становится все меньше, и его легче поддерживать, в то время как удовольствие становится больше и менее вредным, если оно следует за тяжелым трудом. Легкость, с другой стороны, делает тяжелый труд все более и более трудным, поскольку она уменьшает удовольствие и притупляет его остроту. [84] Человек, который живет в роскоши и никогда не прикладывает свои усилия ни к одной задаче, в конце концов оказывается неспособным выносить какую-либо задачу или вообще испытывать какое-либо удовольствие, каким бы сильным оно ни было. [85] Следовательно, тот, кто любит трудиться и проявляет самоконтроль, не только лучше подходит для того, чтобы быть королем, но и способен жить гораздо более приятной жизнью, чем те, кто живет в противоположном случае.

[86] Дружбу, более того, добрый король считает самым справедливым и священным из своих достояний, полагая, что нехватка средств не так постыдна или опасна для короля, как отсутствие друзей, и что он поддерживает свое счастливое состояние не столько за счет доходов, армий и других источников своей силы, сколько за счет верности своих друзей. [87] Ибо никто сам по себе не может удовлетворить ни одной из своих собственных потребностей; и чем больше и значительнее ответственность короля, тем больше число сослуживцев, в которых он нуждается, и тем большей лояльности от них требуется, поскольку он вынужден доверить свои величайшие и важнейшие интересы другим или же отказаться от них. [88] Кроме того, закон защищает частное лицо от того, чтобы его легко обидели люди, с которыми он вступает в деловые отношения, либо доверяя им деньги, либо делая их агентами по управлению имуществом, либо вступая с ними в партнерство в каком-либо предприятии; и он делает это путем наказания нарушителя. Король, однако, не может обращаться к закону за защитой от предательства оказанного доверия, но должен полагаться на лояльность. [89] Естественно, те, кто стоит рядом с королем и помогает ему управлять страной, самые сильные, и от них у него нет другой защиты, кроме их любви. Следовательно, для него небезопасно беспечно делиться своей властью с первыми встречными; но чем сильнее он заводит своих друзей, [90] тем сильнее становится он сам.

[91] Еще раз, необходимые и полезные вещи не во всех случаях доставляют их владельцу некоторое удовольствие, и из этого не следует, что, поскольку вещь приятна, она также приносит прибыль. Напротив, многие приятные вещи оказываются невыгодными. [92] Укрепления, например, оружие, машины и войска — это имущество, необходимое правителю, поскольку без них его власть не может поддерживаться, но я не вижу, какое удовлетворение они приносят — по крайней мере, помимо их полезности; [93] и, с другой стороны, прекрасные парки, дорогие резиденции, статуи, картины в изысканном раннем стиле, золотые чаши, инкрустированные столы, пурпурные одежды, слоновая кость, янтарь, духи, все, что радует глаз, восхитительная музыка, как вокальная, так и инструментальная, и, кроме того, прекрасные девушки и красивые юноши. - все это, очевидно, не служит никакой полезной цели, но, очевидно, является изобретением удовольствия. [94] Одной только дружбе было дано быть одновременно и самой выгодной из всех, и самой приятной из всех. Для иллюстрации: я предполагаю, что наши величайшие потребности - оружие, стены, войска и города - без друзей, контролирующих их, бесполезны и прибыльны; более того, они чрезвычайно ненадежны; в то время как друзья, даже без них, полезны. Кроме того, эти вещи полезны только на войне, [95] в то время как для людей, которые собираются жить в нерушимом мире — если такое возможно — они бесполезное бремя. Однако без дружбы жизнь небезопасна даже в мирное время.

[96] Еще раз, удовольствия, о которых я упоминал, доставляют больше удовольствия, когда ими делятся с друзьями; наслаждаться ими в одиночестве - самое тоскливое, что только можно вообразить, и никто не смог бы этого вынести. Но было бы еще неприятнее, если бы вам пришлось делиться ими с людьми, которым вы не нравились. [97] Нет, какой праздник мог бы понравиться, если бы не было под рукой самого важного из всех, какой симпозиум мог бы доставить вам удовольствие, если бы вам не хватало доброй воли гостей? Какая жертва приемлема для богов без участия участников пира? [98] В самом деле, разве даже те любовные отношения, которые основаны на привязанности влюбленных и которые мужчины, преследующие благую цель, испытывают в обществе мальчиков или женщин, не являются самыми приятными и наименее распутными? [99] Много имен применяется к дружбе, так же как, несомненно, много ее заслуг; но там, где вступают в дело молодость и красота, дружба по праву называется любовью и считается прекраснейшим из богов.

[100] Опять же, полезные лекарства полезны для больных, но бесполезны для здоровых. Однако в дружбе люди всегда больше всего нуждаются, будь то в здравии или в болезни: она помогает защитить богатство и избавляет от бедности; она добавляет блеска славе и приглушает блеск позора. [101] Только это заставляет все неприятное казаться менее неприятным и преувеличивает все хорошее. Ибо какое несчастье не было бы невыносимым без дружбы, и какой подарок судьбы не утратил бы своего очарования, если бы не было друзей? И хотя одиночество безрадостно и из всех вещей самое ужасное, мы должны считать одиночеством не отсутствие людей, а отсутствие друзей; ибо часто полное одиночество предпочтительнее присутствия людей, не настроенных благожелательно. [102] Со своей стороны, я никогда не считал таковой даже удачу, если рядом нет друга, который мог бы порадоваться вместе со мной, поскольку самые тяжелые удары судьбы легче перенести с друзьями, чем величайшую удачу без них. Ибо с полным правом я сужу о том самом несчастном человеке, у которого в несчастье больше всего желающих позлорадствовать над ним, но при удаче некому порадоваться вместе с ним. [103] Когда у человека множество превосходных друзей, а его врагов очень мало — если у него вообще есть враги, — когда у него много тех, кто его любит, еще больше тех, кто восхищается им, и нет никого, кто может его осудить, разве он не совершенно счастлив? Ибо у такого человека есть множество людей, которые разделяют его радость, но нет никого, кто бы злорадствовал над ним в несчастье, и по этой причине ему повезло во всем, в том, что у него есть множество друзей, но нет ни одного врага.

[104] Если глаза, уши, язык и руки стоят для человека всего, ради чего он может просто жить, не говоря уже о том, чтобы наслаждаться жизнью, то друзья не менее, а даже более полезны, чем эти члены семьи. [105] Своими глазами он может едва видеть то, что лежит у его ног; но через своих друзей он может узреть даже то, что находится на краю земли. Своими ушами он не может слышать ничего, кроме того, что находится очень близко; но через тех, кто желает ему добра [106], он нигде не получает никаких важных известий. Своим языком он общается только с теми, кто находится в его присутствии, а своими руками, если бы он никогда не был таким сильным, он не смог бы выполнять работу более чем двух человек; но через своих друзей он может вести беседу со всем миром и выполнять любое начинание, поскольку те, кто желает ему добра, говорят и делают все, что в его интересах. [107] Однако самое удивительное из всего, что тот, кто богат друзьями, способен, хотя и всего лишь один человек, делать множество дел одновременно, размышлять о многих вещах одновременно, видеть многое, слышать многое и быть во многих местах одновременно — что трудно даже для богов, — в результате чего нигде не остается ничего, что было бы лишено его заботы.

[108] Опять же, счастливые переживания его друзей должны радовать хорошего человека не меньше, чем какая-то его собственная радость. Ибо разве не наиболее благословен тот человек, у которого много тел, с которыми он может быть счастлив, когда испытывает удовольствие, много душ, с которыми он может радоваться, когда ему сопутствует удача? [109] И если слава - высшая цель честолюбца, он может достичь ее многократно благодаря восхвалениям своих друзей. Если богатство естественным образом радует своего обладателя, он может разбогатеть во много раз больше тех, кто делится тем, что у него есть, со своими друзьями.

[110] Кроме того, хотя приятно оказывать благосклонность хорошим и верным людям, когда у тебя достаточно средств, также приятно получать подарки, когда они заслужены и по заслугам. Следовательно, тот, кто оказывает своим друзьям услугу, радуется одновременно и как дающий, и как получающий. Старая, по правде говоря, пословица гласит, что “имущество друзей общее”. Поэтому, когда у хороших есть хорошие вещи, они, безусловно, будут общими.

[111] Теперь, в то время как в любом другом вопросе, таком как досуг, непринужденность и расслабление, наш добрый король не желает иметь неизменного преимущества перед частными лицами и, более того, часто довольствовался бы меньшим, в одном вопросе дружбы он хочет получить большую долю; [112] и он, несомненно, не считает это ни в коей мере странным — более того, он на самом деле ликует, потому что молодые люди любят его больше, чем своих родителей, а мужчины постарше - больше, чем своих детей, потому что его товарищи любят его больше, чем своих сверстников, и те, кто знает его только понаслышке, любят его больше, чем своих ближайших соседей. [113] Хотя он и чрезвычайно любит родных, все же в каком-то смысле он считает дружбу большим благом, чем родство. Ибо друзья человека полезны даже без семейных уз, но без дружбы даже самые близкие родственники не приносят пользы. Он настолько высоко ценит дружбу, что считает, что друг никогда никому не причинил зла и что такая вещь относится к категории невозможных; [114] в тот момент, когда кто-то был уличен в неправильном поведении, он показал, что он вообще не был другом. Действительно, все, кто подвергся какому-либо насилию, пострадали от рук врагов — номинальных друзей, о которых они не знали, что они враги. Такие страдальцы должны винить свое собственное невежество и не порицать имя дружбы. [115] Более того, отец может быть несправедлив к сыну, а ребенок - грешить против своих родителей; брат тоже может в чем-то обидеть брата; но дружба, которую наш король почитает настолько священной, что он пытается сделать своими друзьями даже богов.

[116] Теперь, хотя из всего сказанного можно сделать вывод, что тираны страдают от всех бед, которые противоположны перечисленным нами благам, это особенно верно в отношении вопроса, который мы сейчас обсуждаем. Ибо тиран - самый одинокий человек в мире, поскольку он не может даже завести друзей. [117] Таких, как он, он подозревает, поскольку они злые, а те, кто непохож на него и добр, ненавидят его; а ненавидимый человек - враг как справедливых, так и неправедных. Ибо некоторые люди справедливо ненавидят его, в то время как другие, желая того же, замышляют против него заговор. [118] Итак, у персидского царя был один особенный человек по имени “царское око" — не человек высокого ранга, а просто обычный. Он не знал, что все друзья доброго короля - это его глаза.

[119] И разве узы крови и родства не должны быть особенно дороги хорошему королю? Ибо он рассматривает своих родственников как часть своей собственной души, [120] и заботится о том, чтобы они не только имели долю того, что называется счастьем короля, но гораздо больше о том, чтобы их считали достойными быть партнерами в его власти; и он особенно стремится, чтобы было видно, что он предпочитает их почести не из-за их родства, а из-за их качеств. И тех родственников, которые живут достойной жизнью, он любит больше всех остальных, но тех, кто так не живет, он считает не друзьями, а родственниками. [121] От других друзей он может отказаться, когда обнаружит в них что-то предосудительное, но в случае со своими родственниками он не может разорвать узы; но каким бы ни был их характер, он должен позволить использовать титул. [122] Более того, свою жену он рассматривает не только как партнершу в постели и привязанностях, но и как помощницу в своих советах и действиях, да и вообще во всей своей жизни.

[123] Он один считает, что счастье заключается не в цветущей легкости, а скорее в совершенстве характера; добродетель не в необходимости, а в свободе воли; в то время как терпеливая выносливость, по его мнению, означает не трудности, а безопасность. Свои удовольствия он увеличивает тяжелым трудом и, таким образом, получает от них больше удовольствия, в то время как привычка облегчает его труд. [124] Для него “полезный” и “доставляющий удовольствие” — взаимозаменяемые термины; ибо он видит, что простые граждане, если они хотят сохранить здоровье и достичь старости, никогда не дают пищи одинаковому и бездеятельному телу, но что часть из них сначала работает в ремеслах, некоторые из которых, такие как кузнечное дело, судостроение, строительство домов, — очень трудоемкие; [125] в то время как те, кто владеет землей, сначала усердно трудятся в сельском хозяйстве. , а у тех, кто живет в городе, есть какая-то городская работа; [126] он видит, как праздный класс толпится в спортзалах и на борцовских площадках — одни бегают по дорожке, другие снова борются, а третьи, которые не являются спортсменами, занимаются какой—то формой упражнений, отличной от соревновательной, - словом, каждый, у кого есть хотя бы крупица здравого смысла, делает то или иное и поэтому находит свое мясо и питье полезными. [127] Но правитель отличается от всех них тем, что его труд не напрасен и что он не просто развивает свое тело, но считает выполнение дел своей целью. Он занимается каким-то делом, требующим его надзора, он действует быстро там, где требуется скорость, выполняет что-то нелегкое, проводит смотр армии, подчиняет провинцию, основывает город, наводит мосты через реки или прокладывает дороги через страну.

[128] Он считает себя счастливым не потому, что у него могут быть лучшие лошади, лучшее оружие, лучшая одежда и так далее, а потому, что у него могут быть лучшие друзья; и он считает, что гораздо позорнее иметь меньше друзей среди частных лиц, чем есть у любого из них. [129] Ибо, когда человек может выбрать себе самых надежных друзей из всех людей — а едва ли найдется человек, который с радостью не принял бы его ухаживания, — конечно, смешно, что у него нет лучших. Большинство властителей присматриваются только к тем, кто приближается к ним независимо от того, как, и к тем, кто готов льстить, в то время как всех остальных они держат на расстоянии, особенно лучших людей. [130] Истинный царь, однако, делает свой выбор из числа всех людей, считая порочным импортировать лошадей с нисейских равнин, потому что они превосходят фессалийскую породу, или гончих из Индии, и только в случае мужчин брать тех, кто находится под рукой; [131] поскольку все средства для приобретения друзей принадлежат ему. Например, честолюбивых склоняют к дружелюбию похвалой, тех, кто обладает даром лидерства, участием в правительстве, воинственных - выполнением какой-либо военной службы, тех, кто обладает исполнительными способностями, - управлением делами, и, несомненно, тех, кто обладает способностью к любви, - близостью. [132] Итак, кто в большей степени способен назначать губернаторов? Кому нужно больше руководителей? В чьей власти принимать участие в более крупных предприятиях? Кто в лучшем положении, чтобы поставить человека во главе военных операций? Кто может удостоить более выдающихся почестей? Чей стол выделяет больше? И если дружбу можно купить, у кого больше средств, чтобы опередить любого возможного соперника?

[133] Поскольку природа создала его мужчиной, и человеком высокого положения в жизни, он тоже нуждается в некотором отвлечении, так сказать, для выполнения своих более серьезных обязанностей; и это, увы! который для многих оказался источником многих низменных и разрушающих душу пороков — пороков, которые также разрушают высокое уважение, которым пользуются члены королевской семьи. [134] Один король, влюбившись в пение, проводил время, распевая трели и причитая в театрах, и настолько забыл о своем королевском достоинстве, что довольствовался тем, что изображал первых королей на сцене; другой влюбился в игру на флейте; [135] но добрый король никогда не практикует даже слушать подобные вещи. Он считает охоту лучшим развлечением и находит в ней величайшее наслаждение. Она делает его тело сильнее, сердце храбрее и предоставляет поле для любых военных действий. [136] Ибо ему приходится скакать верхом, бегать, во многих случаях противостоять нападению крупной дичи, переносить жару и холод, часто мучиться от голода и жажды, и он привыкает переносить любые трудности с удовольствием благодаря своей страсти к охоте. Но он не придерживается такого мнения о персидской погоне. [137] Эти люди загоняли дичь в парки, а затем, когда у них появлялась возможность, забивали ее, как в загоне, показывая, что они не искали тяжелой работы и не подвергались никакому риску, поскольку их добыча была слаба и сломлена духом. Но они в равной степени лишили себя радости от раскрытия игры, азарта от ее разгадки и борьбы при приближении к ближнему бою. [138] Это точно так же, как если бы они утверждали, что любят войну, а затем, упустив шанс вступить в бой со своим врагом, захватили дома пленных и предали их смерти.

ЧЕТВЕРТОЕ РАССУЖДЕНИЕ О ЦАРСТВОВАНИИ

В четвертой Беседе Александр Македонский представлен беседующим с Диогеном, который говорит ему, что настоящий царь - сын Зевса, как и говорит Гомер. Затем он продолжает излагать циничную доктрину о том, что это сыновство подтверждается качествами ума и характера, а не военной мощью и широким владычеством. В заключение он наглядно изображает дух алчности, дух любви к удовольствиям и дух честолюбия, которые управляют жизнью обычных людей.

Ссылка в самом конце на счастливую судьбу тех, кто получил хорошего даймона или гения при рождении, привела к обоснованному предположению, что это обращение было произнесено перед Траяном в его день рождения, 18 сентября 103 года н.э.

Четвертое рассуждение о царствовании

Они рассказывают нам, что однажды Александр, когда был не слишком занят, встретил Диогена, у которого было полно свободного времени. Ибо первый был царем Македонии и многих других стран рядом, в то время как был изгнанником из Синопы; и многие, рассказывая и записывая об этой встрече, отдают Александру не меньше восхищения и чести, чем Диогену, потому что, хотя он был правителем стольких людей и обладал большей властью, чем любой другой человек своего времени, он не побрезговал беседовать с бедняком, обладавшим умом и силой выносливости. [2] Ибо все люди без исключения, естественно, приходят в восторг, когда видят, что мудрость почитается величайшей силой; следовательно, они не только излагают факты в таких случаях, но и сами добавляют экстравагантные приукрашивания; более того, они лишают своих мудрецов всего остального, такого как богатство, почести и физическая сила, так что высокое уважение, которым они пользуются, может показаться, обусловлено только их умом. [3] И поэтому я хотел бы по этому случаю рассказать, какова, по всей вероятности, была суть их разговора, поскольку так уж случилось, что у меня больше нет ничего, что требовало бы моего внимания.

[4] Теперь следует объяснить, что Александр, по общему мнению, был самым честолюбивым из людей и величайшим любителем славы. Он стремился оставить свое имя величайшим среди греков и варваров и жаждал, чтобы его чтили не только — как можно было бы выразиться — человечество во всем мире, но, если это вообще было возможно, птицы небесные и горные звери. [5] Более того, он смотрел свысока на всех остальных людей и думал, что никто не является опасным соперником в этом вопросе — ни персидский царь, ни скифский, ни индийский, ни какой-либо другой человек или город среди греков. [6] Ибо он понял, что все они были почти погублены душой роскошью и праздностью и были рабами денег и удовольствий. Но что касается Диогена, когда Александр услышал о словах, которые говорил этот человек, и о делах, которые он совершил, и о том, как он перенес свое изгнание, хотя временами он презирал этого человека за его бедность и убогость, что вполне естественно, поскольку он сам был молод и воспитывался в царской роскоши, [7] все же часто он восхищался и завидовал этому человеку за его мужество и выносливость, и особенно за его великую репутацию, потому что все греки знали и восхищались им таким, какой он был, и никто другой не мог сравниться с ним в выдающихся качествах. [8] Ему самому нужны были его македонская фаланга, его фессалийская кавалерия, фракийцы, пеонийцы и многие другие, если он хотел отправиться туда, куда хотел, и получить то, что хотел; но Диоген отправлялся без присмотра в полной безопасности как ночью, так и днем, куда бы он ни пожелал отправиться. [9] Опять же, ему самому требовались огромные суммы золота и серебра для осуществления любого из своих проектов; и более того, если он рассчитывал удержать македонян и других греков в повиновении, он должен был снова и снова добиваться благосклонности их правителей и населения в целом словесными подарками; [10] в то время как Диоген никого не обольщал лестью, но говорил всем правду и, хотя у него не было ни единой драхмы, преуспевал в том, что ему нравилось, ни в чем не терпел неудачи, что он ставил перед собой, был единственным человек, который жил той жизнью, которую считал лучшей и счастливейшей, и не принял бы трон Александра или богатства мидян и персов в обмен на свою собственную бедность.

[11] Поэтому Александр, уязвленный мыслью, что кто-то, живущий такой легкой и беззаботной жизнью, превзойдет самого себя и вдобавок станет не менее знаменитым, и, возможно, думая также, что он получит некоторую пользу от беседы с этим человеком, давно желал увидеть его и побеседовать с ним; [12] и когда он прибыл в Коринф и принял греческих послов, а также уладил дела союзников, он сказал своим приближенным, что хочет немного отдохнуть, и ушел — я не буду говорить, ко двору. о Диогене, ибо у него не было ни большого, ни малого двора, ни дома, ни собственного очага, как у зажиточных людей, [13] но он сделал города своим домом и жил там в общественных зданиях и в святилищах, посвященных богам, и взял в качестве своего домашнего камня широкий мир, который, в конце концов, является общим очагом и кормилицей человека. [14] В тот день случилось так, что Диоген оказался совсем один в Кранеоне, ибо у него вообще не было учеников и вокруг него не было такой толпы, какая бывает у софистов, трубачей и хормейстеров. Итак, царь подошел к нему, когда он сидел там, и поприветствовал его, на что тот посмотрел на него страшным взглядом, подобным взгляду льва, и приказал ему немного отойти в сторону, потому что Диоген случайно грелся на солнышке. [15] Теперь Александр сразу же пришел в восторг от смелости и хладнокровия этого человека, не испытывающего благоговейного трепета в его присутствии. Ибо для смелых людей каким-то образом естественно любить смелых, в то время как трусы смотрят на них с опаской и ненавидят как врагов, но приветствуют низших и любят их. Итак, для одного класса истина и откровенность - самые приятные вещи в мире, для другого - лесть и обман. Последние охотно прислушиваются к тем, кто в своем общении стремится понравиться, первые - к тем, кто ценит истину.

[16] Затем, после короткой паузы, Диоген спросил царя, кто он такой и с какой целью пришел к нему. “Это было для того, - сказал он, - чтобы забрать часть моего имущества?” “А что, у вас есть какое-нибудь имущество?” - ответил другой. “У вас есть что-нибудь, чем вы могли бы поделиться с кем-нибудь?” “Действительно, многое, ” ответил он, “ и очень ценное, в чем я вовсе не уверен, что вы когда-нибудь сможете получить свою долю. И все же мне посчастливилось владеть не глефами, не котлами, не чашами для смешивания, не ложами и столами, какими, по сообщениям некоторых авторов, обладал Дарий в Персии”. [17] “Что, ” возразил другой, “ ты не знаешь царя Александра?” “Конечно, я слышу, как многие произносят его имя, - сказал он, - как множество порхающих галок, но этого человека я не знаю, потому что не знаком с его умом”. “Но теперь, - последовал ответ, - ты узнаешь и его мысли, поскольку я пришел именно для того, чтобы дать тебе досконально узнать меня и увидеть тебя”. [18] ”Ну, тебе было бы трудно увидеть меня, - возразил другой, - точно так же, как людям со слабыми глазами видеть свет. Но скажи мне вот что: ты тот самый Александр, которого они называют бастардом? При этих словах король покраснел и выказал гнев, но взял себя в руки и пожалел, что соизволил вступить в разговор с человеком, который был одновременно груб и самозванцем, как он думал. [19] Однако Диоген, заметив свое смущение, охотно изменил бы свой бросок, точно так же, как люди, играющие в кости. Поэтому, когда король спросил: “Что натолкнуло тебя на мысль назвать меня бастардом?” он ответил: “Что натолкнуло? Я слышал, что твоя собственная мать говорит это о тебе. Или это не Олимпиада сказала, что Филипп - не твой отец, как это случилось, а дракон, или Амон, или еще какой-нибудь бог, или полубог, или дикое животное? И все же в этом случае ты, несомненно, был бы ублюдком.

[20] Вслед за этим Александр улыбнулся и был доволен, как никогда прежде, думая, что Диоген, далекий от грубости, был самым тактичным из людей и единственным, кто действительно знал, как сделать комплимент. “Что ж, - сказал он, - как ты думаешь, эта история правдива или лжива?” [21] “Это сомнительно”, - был ответ; “ибо, если ты владеешь собой и знаешь царское искусство Зевса, ничто не мешает тебе быть сыном Зевса; [22] ибо именно это, как утверждают, говорит Гомер: Зевс - отец не только богов, но и людей, хотя и не рабов и не какого-либо низкого и неблагородного человека. Если, однако, вы трусливы, любите роскошь и обладаете рабской натурой, то вы никоим образом не связаны ни с богами, ни с хорошими людьми. [23] Мне кажется, в древности у "Посеянных людей", как их называли, в Фивах было что-то вроде отметины от копья на теле как признак их происхождения, и тот, у кого не было этой метки, не считался одним из ‘Посеянных людей’. И не думаешь ли ты, что в душах отпрысков Зевса также можно найти знак, по которому те, кто имеет власть судить, узнают, от его семени они или нет?” Конечно, Александр был в большом восторге от этой мысли.

[24] После этого он задал Диогену следующий вопрос. “Как, ” сказал он, “ можно быть лучшим королем?” На это другой, сурово посмотрев на него, ответил: “Но никто не может быть плохим королем не больше, чем он может быть плохим хорошим человеком; ибо король - лучший среди людей, поскольку он самый храбрый, праведный и гуманный, и его не одолеть никаким трудом или никаким аппетитом. [25] Или ты думаешь, что человек - возничий, если он не умеет управлять автомобилем, или что он - лоцман, если он не умеет управлять рулем, или врач, если он не знает, как лечить? Это невозможно, нет, хотя все греки и варвары признают его таковым и украшают множеством диадем, скипетров и диадем, подобных тем ожерельям, которые надевают на потерпевших кораблекрушение детей, чтобы их не узнали. Следовательно, точно так же, как нельзя управлять кораблем иначе, как на манер пилотов, так и никто не может быть королем иначе, как по-королевски”.

[26] Тогда Александр, встревоженный тем, что его все-таки могут уличить в незнании науки царствования, спросил: “А кто, по-твоему, обучает этому искусству или куда нужно идти, чтобы научиться этому?” [27] На что Диоген ответил: “Ну, ты знаешь это, если слова Олимпиады правдивы и ты сын Зевса, ибо именно он первый и главный обладает этим знанием и передает его кому пожелает; и все те, кому он его передает, являются сыновьями Зевса и являются его дочерью". так называемый. [28] Или ты думаешь, что это софисты учат царствованию? Более того, большинство из них даже не знают, как жить, не говоря уже о том, как быть королем. [29] Разве вы не знаете, ” продолжал он, “ что образование бывает двух видов: одно, так сказать, небесное, другое человеческое? Итак, божественное велико, сильно и легко, в то время как человеческое мало, слабо и полно ловушек и немалого обмана; и все же это должно быть добавлено к другому, если мы хотим, чтобы все было правильно. [30] Однако именно такой тип людей большинство людей называет ‘образованием’ — подразумевая, таким образом, что-то для детей, я полагаю, — и у них есть представление, что тот, кто лучше всех знает литературу, персидскую, или греческую, или сирийскую, или финикийскую, и прочитал больше всего книг, является самым мудрым и образованным человеком; но опять же, когда люди находят среди них лжецов, трусов или алчных людей, тогда они говорят, что этот факт так же незначителен, как и сам человек. Другие добрые люди иногда называют просто образованием, в другое время "истинной мужественностью" и "возвышенностью ума". [31] И именно по этой причине люди древности называли тех людей ‘сынами Зевса’, которые получили хорошее образование и были мужественны душой, получив образование по образцу великого Геракла. Итак, тот, кто, будучи благороден по природе, обладает этим высшим образованием, с готовностью приобретает и это другое, ему нужно всего лишь выучить несколько вещей за несколько уроков, только самые великие и важные вещи, и он уже посвящен и хранит их в своей душе. [32] И с тех пор ничто не сможет отнять у него ни одной из этих вещей, ни время, ни какой-либо хитрый софист, нет, даже тот, кто хотел бы выжечь их огнем. Но если бы человек был сожжен, как, по преданию, сжег себя Геракл, все же его принципы остались бы в его душе, точно так же, как, я полагаю, зубы кремированных тел остаются не уничтоженными, хотя остальная часть тела была сожжена огнем. [33] Ибо ему не нужно учиться, а просто вспоминать; после этого он сразу узнает, поскольку с самого начала имел в виду эти принципы. И более того, если он натыкается на человека, который, так сказать, знает дорогу, этот человек легко направляет его, и, получив информацию, он сразу же идет своей дорогой. Если, однако, он встретится с каким-нибудь невежественным и шарлатанским софистом, этот парень измотает его, водя туда-сюда, увлекая то на восток, то на запад, то на юг, сам ничего не зная, а просто догадываясь, после того как задолго до этого сам был уведен далеко такими же самозванцами, как он сам. [34] Это точно так же, как на охоте. Когда необученные и неуправляемые собаки не улавливают запаха и не берут след, они вводят в заблуждение других лаем и ведут себя так, как будто знают и видят, и многие, главным образом самые глупые, следуют за теми собаками, которые лают наугад, [35] и из этой стаи те, которые не кричат и молчат, просто обманываются сами, но самые порывистые и глупые собаки, подражая первым, поднимают шум и стараются обмануть других. Точно так же и вокруг так называемых софистов вы иногда встретите такую огромную толпу простаков, и вы обнаружите, что ваш софист ни на йоту не отличается от распутного евнуха”.

[36] Услышав это, Александр задумался, по какой причине он сравнивает софиста с евнухом, и спросил его. “Потому что, ” последовал ответ, - самые распутные евнухи, заявляя о своей мужественности и страсти к женщинам, ложатся с ними и досаждают им, и все же из этого ничего не выходит, даже если они остаются с ними день и ночь. [37] Точно так же и в школах софистов вы найдете многих, состарившихся в своем невежестве, блуждающих в своих дискуссиях гораздо более беспомощно, чем, по словам Гомера, когда-либо блуждал Одиссей в пучине, и любой из них скорее мог бы найти свой путь в Ад, как это сделал тот герой, чем стать хорошим человеком, говоря и слушая. [38] И вам, поскольку вы родились с правильной натурой, если вы встретите понимающего человека, одного дня будет достаточно, чтобы вникнуть в его предмет и искусство, и у вас больше не будет нужды в утонченной болтовне и дискуссиях. Но если вам не посчастливилось иметь своим учителем ученика Зевса или такого, как Зевс, который мог бы немедленно и ясно сказать вам, в чем заключается ваш долг, то у вас ничего из этого не выйдет, даже если вы потратите всю свою жизнь на бессонную учебу и пост в школах жалких софистов. [39] Я не первый, кто это говорит, но Гомер сказал это до меня. Или ты не знаком с поэмами Гомера?

Теперь Александр очень гордился тем, что по праву знал всю эту поэму, "Илиаду", а также большую часть "Одиссеи". И поэтому он удивленно спросил: “Скажите на милость, где Гомер рассуждал об этих вещах?” “В отрывке, - последовал ответ, - где он называет Миноса супругой Зевса. [40] Или ‘консортировать’ не означает "ассоциировать’? Что ж, тогда он говорит, что был сподвижником Зевса, что фактически означало бы называть его его учеником. Теперь вы воображаете, что он общался с Зевсом в качестве ученика с какой-либо иной целью, кроме как научиться справедливости и обязанностям царя? Ибо, заметьте, Минос, как говорят, был самым праведным человеком в мире. [41] Еще раз, когда он говорит, что цари ‘взращены Зевсом" и "дороги Зевсу", думаете ли вы, что он имеет в виду какое-либо иное воспитание, кроме учения и наставлений, которые я назвал божественными? Или вы полагаете, что он имеет в виду, что цари вскармливаются Зевсом, как кормилица, молоком, вином и различной пищей, а не знанием и истиной? [42] И точно так же он имеет в виду, что дружба также есть не что иное, как совпадение желаний и целей, то есть своего рода единомыслие. Ибо таков, я полагаю, и взгляд на мир: друзья по-настоящему единомышленники и ни в чем не расходятся. [43] Может ли, следовательно, кто-либо, кто является другом Зевса и единомышленником с ним по какой-либо возможности, иметь какое-либо неправедное желание или замысел, что является злым и постыдным? Гомер, кажется, также ясно отвечает на этот вопрос, когда, восхваляя какого-нибудь царя, называет его "пастырем народов". [44] Ибо дело пастуха - просто присматривать за стадами, охранять их и защищать, а не, клянусь небесами, забивать их, разделывать и сдирать шкуры. Это правда, что иногда пастух, подобно мяснику, покупает и уводит много овец; но между функциями мясника и пастуха существует огромная разница, практически такая же, как между монархией и тиранией. [45] Например, когда Ксеркс и Дарий выступили из Сузов, ведя могучее войско персов, мидян, саков, арабов и египтян в нашу греческую землю на их уничтожение, действовали ли они как короли или как мясники, везя эту добычу на убой в будущем?”

[46] И Александр сказал: “Очевидно, ты не считаешь даже Великого царя царем, не так ли?” И Диоген с улыбкой ответил: “Не больше, Александр, чем я делаю со своим мизинцем”. “Но разве я не стану великим царем, - спросил Александр, - когда однажды свергну его?” “Да, но не по этой причине”, - ответил Диоген; [47] "ибо даже когда мальчики играют в игру, которой сами мальчики дают название "короли", победитель на самом деле не является королем. Мальчики, во всяком случае, знают, что победитель, носящий титул "король", всего лишь сын сапожника или плотника — и ему следовало бы учиться ремеслу своего отца, но он прогуливал уроки и теперь играет с другими мальчиками, и ему кажется, что именно сейчас он занимается серьезным делом — [48] а иногда ‘король’ - это даже раб, бросивший своего хозяина. Теперь, возможно, вы, цари, тоже делаете что-то подобное: у каждого из вас есть товарищи по играм — ревностные последователи на его стороне — у него персы и другие народы Азии, а у вас ваши македоняне и другие греки. И точно так же, как эти мальчики пытаются ударить друг друга мячом, и тот, в кого попали, проигрывает, так и ты теперь целишься в Дариуса, а он в тебя, и, возможно, тебе удастся ударить его и вывести из строя; потому что я думаю, что ты стреляешь лучше. [49] Тогда те, кто сначала были на его стороне, будут на вашей и будут оказывать вам почтение, и вы будете провозглашены королем над всеми”.

Теперь Александр снова был уязвлен и раздосадован, ибо ему вообще не хотелось жить, если только он не мог стать королем Европы, Азии, Ливии и любых островов, которые могли лежать в океане. [50] Видите ли, его душевное состояние было противоположно тому, которое, по словам Гомера’ было у призрака Ахиллеса. За это герой сказал, что предпочитает жить в рабстве у

Какой-нибудь человек среднего достатка, от которого мало толку,

Вместо того, чтобы править всеми, кто пал

До смерти”.

Но Александр, я не сомневаюсь, предпочел бы умереть и править хотя бы третьей частью умерших, чем стать просто богом и жить вечно — если, конечно, он не стал бы царем над другими богами. [51] Возможно также, что Зевс - единственный, к кому он не проявил бы презрения, и это потому, что люди называют его царем. Вот причина, по которой Диоген был склонен сделать ему основательный выговор.

Царь ответил: “Диоген, ты, кажется, шутишь. Если я захвачу в плен Дариуса и руку индейцев в придачу, ничто не помешает мне стать величайшим королем, который когда-либо жил. Ибо что останется мне, когда я однажды стану хозяином Вавилона, Сузов, Экбатаны и Индийской империи?” [52] А другой, заметив, что он горит честолюбием и что всем сердцем он изо всех сил устремляется в этом направлении, подобно тому, как журавли в полете вытягиваются в ту сторону, куда они несутся, воскликнул, [53] “Нет, в том состоянии ума, в котором ты находишься, у тебя будет ни на йоту не больше, чем у кого-либо другого, и ты действительно не будешь будь царем, нет, даже если ты перепрыгнешь через стены Вавилона и захватишь город таким образом, вместо того чтобы прорываться сквозь стены снаружи или подрывать их снизу, 54 °. и даже если ты подражаешь Киру и скользишь, как водяная змея, по речному пути, и таким же образом проникаешь за стены Сузов и Бактры, нет, даже если ты переплывешь океан и аннексируешь другой континент, больший, чем Азия ”.

[55] “А какой враг у меня еще останется, - сказал он, - если я возьму в плен те народы, о которых я упомянул?” “Труднее всего победить того, - ответил он, - кто говорит не по-персидски или мидийски, как Дарий, я полагаю, а по-македонски и по-гречески”. При этих словах Александр встревожился и сильно огорчился, опасаясь, что другой знал о ком-то в Македонии или Греции, кто готовился начать с ним войну, [56] и спросил: “Кто этот мой враг в Греции или Македонии?” “Неужели ты не знаешь, - сказал он, - ты, который думаешь, что знаешь больше, чем кто-либо другой?” “В таком случае, не будешь ли ты так добр сказать мне?” он спросил: “Не скрывай этого”. “Я долго пытался сказать тебе, но ты не слышишь, что ты сам себе злейший враг и недоброжелатель, пока ты плохой и глупый. И это человек, о котором вы знаете больше, чем о ком-либо другом. [57] Ибо ни один глупый и злой человек не познает себя; иначе аполлон не дал бы в качестве первой заповеди: "Познай самого себя!", считая это самым трудным для каждого человека. [58] Или ты не думаешь, что глупость - величайшая и серьезнейшая из всех болезней и порча для тех, у кого она есть, и что глупый человек - это его собственное величайшее проклятие? Или вы не признаете, что тот, кто больше всего вредит человеку и причиняет ему больше всего бед, является величайшим врагом и противником этого человека? Ввиду того, что я говорю, беснуйтесь и выпендривайтесь, - сказал он, [59] “ и считайте меня величайшим мерзавцем, и клевещите на меня перед всем миром, и, если вам будет угодно, проткните меня своим копьем; ибо я единственный человек, от которого вы добьетесь правды, и вы не узнаете ее ни от кого другого. Ибо все они менее честны, чем я, и более раболепны”.

[60] Так говорил Диоген, считая, что его можно было бы наказать, но совершенно убежденный, что ничего не произойдет. Ибо он знал, что Александр был рабом славы и никогда не сделал бы плохого шага там, где это было поставлено на карту. [61] Итак, он сказал королю, что у него даже нет королевского знака. И Александр сказал в изумлении: “Разве ты только что не заявил, что королю не нужны значки?” “Конечно, нет”, — ответил он; “Я допускаю, что ему не нужны внешние знаки отличия, такие как диадемы и пурпурные одежды — от таких вещей нет никакой пользы - [62] но знак, который дает природа, абсолютно необходим”. “И что это за значок?” - спросил Александр. “Это значок пчел, “ ответил он, - который носит король. Разве ты не слышал, что среди пчел есть царь, созданный природой, который не занимает свой пост в силу того, что вы, люди, ведущие свое происхождение от Геракла, называете наследством?” “Что это за значок?” - спросил Александр. [63] “Разве вы не слышали, как фермеры говорили, - спросил другой, “ что это единственная пчела, у которой нет жала, поскольку ей не требуется оружие против кого бы то ни было?" Ибо ни одна другая пчела не будет оспаривать его право быть королем или сражаться с ним, когда у него есть этот значок. Однако у меня есть идея, что вы не только ходите во всеоружии, но даже спите в таком виде. [64] Разве вы не знаете, - продолжал он, - что ношение оружия является признаком страха у человека? И ни у одного человека, который боится, никогда не будет шанса стать царем больше, чем у раба ”. При этих словах Александр был близок к тому, чтобы метнуть свое копье.

[65] Этими словами Диоген стремился побудить его полагаться на добрые дела и преданность праведности, а не на оружие.

“ Но вы, - продолжал он, - также носите в своей душе вспыльчивый характер, как мы видим, вас трудно сдержать, и вы неотразимы. [66] Не сбросишь ли ты эти доспехи, которые носишь сейчас, не наденешь ли тунику рабочего и не будешь ли служить тем, кто лучше тебя, вместо того, чтобы разгуливать с нелепой диадемой? И, возможно, вскоре вы отрастите гребень или диадему, как это делают петухи? Разве ты никогда не слышал о сакском пиршестве, устроенном персами, против которых ты сейчас готовишься выступить в поход?” [67] И Александр сразу спросил его, на что это было похоже, он хотел знать все о персах. “Ну, они берут одного из своих пленников, ” объяснил он, “ приговоренного к смерти, сажают его на королевский трон, дают ему королевское одеяние и разрешают ему отдавать приказы, пить и кутить, а также развлекаться с королевскими наложницами в течение этих дней, и никто не мешает ему делать все, что ему заблагорассудится. Но после этого они раздевают его и бьют плетьми, а затем вешают. [68] Итак, как вы думаете, что это должно означать и какова цель этого персидского обычая? Разве это не предназначено для того, чтобы показать, что глупые и порочные люди часто приобретают эту королевскую власть и титул, а затем, после периода беспричинной дерзости, приходят к самому позорному и жалкому концу? [69] Итак, когда человек освобождается от своих цепей, есть вероятность, что, если он глуп и не осознает значения процедуры, он чувствует радость и поздравляет себя с тем, что происходит; но если он понимает, он, вероятно, разражается воплями и отказывается идти дальше, не протестуя, но предпочел бы остаться в оковах таким же, каким был. [70] Поэтому, о порочный человек, не пытайся стать царем, пока не достигнешь мудрости. А пока, - добавил он, - лучше не отдавать приказы другим, а жить в одиночестве, закутавшись в овчину”.

“Ты, — возразил он, - приказываешь мне, Александру из рода Геракла, надеть овечью шкуру - мне, вождю греков и царю македонян?” [71] “Конечно, - ответил он, - так же, как это делал твой предок”. “Какой предок?” он спросил. “Архелай. Разве Архелай не был козопасом и разве он не приходил в Македонию, перегоняя коз?" Теперь ты думаешь, что он сделал это, одетый в пурпур, а не в овчину?” И Александр успокоился, рассмеялся и сказал: “Ты имеешь в виду историю об оракуле, Диоген?” [72] Другой сморщил лицо и сказал: “Действительно, оракул! Все, что я знаю, это то, что Архелай был пастухом коз. Но если ты отбросишь свое тщеславие и свои нынешние занятия, ты станешь царем, может быть, не на словах, а на деле; и ты будешь властвовать над всеми женщинами, равно как и над всеми мужчинами, как это сделал Геракл, которого ты считаешь своим предком ”. [73] Александр сказал: “Воистину, женщины! Или я должен понимать, что ты имеешь в виду амазонок?” “Нет, победить их было нетрудно”, - ответил он. “Я имею в виду женщин другого типа, которые чрезвычайно опасны и свирепы. Разве вы не слышали ливийский миф?” И король ответил, что нет. [74] Тогда Диоген рассказал ему это с жаром и очарованием, потому что хотел привести его в хорошее расположение духа, подобно тому, как няни, выпоров детей, рассказывают им сказку, чтобы утешить и порадовать их.

[75] “Будь уверен, - продолжал он, - что ты никогда не станешь королем, пока не умилостивишь сопровождающий тебя дух и, обращаясь с ним должным образом, не сделаешь его повелительным, свободолюбивым и царственным, вместо того, чтобы, как в твоем нынешнем состоянии, быть рабом, нелиберальным и порочным”. [76] Тогда Александр был поражен мужеством и бесстрашием этого человека; однако, считая, что он обладает большими знаниями, чем другие люди, он настойчиво умолял его не говорить ему “нет”, а объяснить, что его сопровождающий дух был и как он должен умилостивить его. Ибо он предполагал, что услышит имя какого-нибудь божества и о неких жертвоприношениях или очищениях, которые ему придется совершить. [77] Поэтому, когда Диоген понял, что тот сильно взволнован и весьма взвинчен ожиданием, он поиграл с ним и потянул за собой в надежде, что каким-то образом тот сможет избавиться от своей гордыни и жажды славы и сможет немного протрезветь. [78] Ибо он заметил, что в один момент он радовался, а в другой огорчался одному и тому же, и что на душе у него было так же неспокойно, как в дни солнцестояния, когда и дождь, и солнечный свет исходят из одного и того же облака. Он также понял, что Александр презирал то, как тот спорил с ним, из-за того, что принц никогда не слышал настоящего мастера рассуждений, но восхищался стилем софистов, как возвышенным и утонченным. [79] Таким образом, желая завоевать его расположение и в то же время показать, что он вполне способен, когда захочет, вести свою речь шагом, подобным хорошо обученной и послушной лошади, он следующим образом рассказал ему о сопутствующих духах, показывая, что добрые и злые духи, приносящие счастье и несчастье, не находятся вне человека, [80] и что разум каждого - это и ничего более — является направляющим духом его владельца, что дух мудрого и доброго человека добр, злого человека — зол, а также дух свободного человека. свободен, раб раболепствует, царственный и возвышенный человек царственен, жалкий и подлый человек ничтожен. [81] “Однако, чтобы не провоцировать утомительную дискуссию, ” продолжал он, - рассматривая каждый отдельный пункт, я упомяну самые распространенные и наиболее заметные побуждения, которыми, вообще говоря, руководствуются все - тираны и частные лица, богатые и бедные, целые нации и города”. После этого он распустил все свои паруса и произнес следующую речь с большой возвышенностью и мужеством.

[82] “Много, ты, сын Филиппа, пороков и развращающих влияний, которые при любых обстоятельствах порождают несчастного человека, и их почти столько, что язык не повернется сказать. Ибо на самом деле, как говорит поэт,

“Нет такого слова, которое было бы так страшно произнести,

Ни печали, ни бедствия, посланные богом,

Но смертный человек мог бы выдержать его тяжесть”.

[83] “Теперь, поскольку существуют, грубо говоря, три преобладающих типа жизни, которые большинство обычно принимает, не после вдумчивого рассмотрения и проверки, уверяю вас, а потому, что они увлекаются случайным и бездумным импульсом, мы должны подтвердить, что существует точно такое же количество духов, за которыми следует и которым служит огромная масса глупого человечества — некоторые люди являются одним духом, а некоторые другим — точно так же, как злая и распутная стая следует за злым и неистовым лидером. [84] Из этих типов жизни, которые я упомянул, первый - роскошный и потакающий своим желаниям в том, что касается телесных удовольствий, второй, в свою очередь, стяжательский и алчный, в то время как третий более заметен и более беспорядочный, чем два других — я имею в виду тот, который любит честь и прославление, — и он проявляет более очевидный и жестокий беспорядок или безумие, вводя себя в заблуждение, полагая, что он влюблен в какой-то благородный идеал.

[85] “Поэтому давайте подражать умным художникам. Они накладывают отпечаток своей мысли и искусства практически на все, представляя не только различных богов в человеческих обличьях, но и все остальное. Иногда они изображают реки в образе мужчин и источники в определенных женских формах, да, и острова, и города, и почти все остальное, подобно Гомеру, который смело изобразил Скамандра говорящим под водой, [86] и хотя они не могут придать речи своим фигурам, тем не менее придают им формы и символы, соответствующие их природе, как, например, их речные боги возлежат, обычно обнаженные, и носят длинные ниспадающие бороды, а на головах у них короны из тамариска или тростника. [87] Давайте тогда покажем, что мы ничуть не хуже и не менее компетентны в области дискурса, чем они, в их различных искусствах, поскольку мы формируем и изображаем характеры трех духов трех жизней, демонстрируя при этом достижение, обратное мастерству и пророческой силе физиономистов, как они их называют, и дополняющее их. [88] Эти люди могут определить и объявить характер человека по его фигуре и внешнему виду; в то время как мы предлагаем извлечь из привычек и поступков человека тип и очертания, которые будут соответствовать работе физиономиста — то есть, если нам удастся скорее овладеть средними и низшими типами. [89] Поскольку наша цель - показать абсурд, существующий в человеческих жизнях, нет ничего неприличного или возражающего против того, чтобы нас видели подражающими поэтам или художникам или, при необходимости, священникам очищения, и против нашего стремления привести иллюстрации и примеры из всех источников в надежде, что мы сможем отвоевать души от зла, заблуждений и порочных желаний и привести их к любви к добродетели и стремлению к лучшей жизни; [90] или же мы могли бы следовать практике некоторых из тех, кто занимается посвящениями и обрядами очищения, которые умиротворяют души. гнев Гекаты и обязуются озвучить человека, а затем перед процессом очищения, как я понимаю, излагают и указывают на множество разнообразных видений, которые, как они утверждают, богиня посылает, когда разгневана.

[91] “Что ж, тогда алчный дух жаждет золота, серебра, земель, скота, многоквартирных домов и всякого рода собственности. Не будет ли представлен хороший художник, как понурый и мрачный внешний вид, скромный и среднее платье — да, как убогой и рваной, любящих ни детей, ни родителей, ни родины, и признавая ни родственных, но это деньги, а учитывая, боги не более, чем та, которая открывает ему многочисленные сокровища или смерть определенные родней и связями, от которых он может унаследовать, касающихся нашей святой фестивалях как явный убыток и бесполезно счет, никогда не смеется или улыбается, [92] присматривались ко всем с недоверием и думал, что они опасны, никому не доверять, имея ненасытный взгляд, не шевеля пальцы на руках, как он вычисляет свою собственность, как я понимаю, или кто-то другой — дух не только без благодарности или емкость для любой другой вещи, а уж в образовании и литературе, за исключением, когда они имеют отношение к оценкам и контрактам, по-прежнему попойки любитель богатства, которое справедливо описывается и изображается как слепых; [93] с ума каждого вида владения и думать, что ничего не надо выбрасывать; в отличие от магнитного камня, которые говорят, притягивает железо к себе, но накопления меди и свинца, а также, Да, даже песок и камень, если кто дает им, и везде и почти в каждом случае в отношении владения, как выгоднее и лучше, чем нестяжания. Однако он более всего неистовствует и жаждет заполучить деньги просто потому, что успех здесь самый быстрый и дешевый, поскольку деньги продолжают накапливаться день и ночь и, как мне кажется, опережают обращения Луны. [94] Он не обращает внимания на неприязнь, ненависть и проклятия и, кроме того, считает, что, в то время как другие виды собственности могут быть милыми безделушками, с помощью которых можно развлечься, деньги, если выразиться кратко, являются самой сущностью богатства. [95] Следовательно, это то, что он ищет и преследует из любого источника, никогда не задаваясь вопросом, приобретено ли это постыдным или несправедливым путем, за исключением тех случаев, когда, наблюдая за наказаниями, назначаемыми разбойникам, он позволяет трусости взять верх над ним и становится осторожным. Ибо у него душа никчемной дворняжки, которая хватается за вещи, когда ожидает, что ее не заметят, и смотрит на другие лакомства тоскующими глазами, но держится от них подальше, хотя и неохотно, потому что рядом стражники. [96] Так пусть же он будет человеком незначительным с виду, раболепным, недосыпающим, никогда не улыбающимся, вечно ссорящимся и дерущимся с кем-либо, очень похожим на потворствующего, который и по одежде, и по характеру бесстыден и скуп, одетый в цветную мантию, наряд одной из своих блудниц. [97] Это грязный и омерзительный дух, ибо он навлекает всевозможные оскорбления и позор на своих друзей и товарищей, или, скорее, на своих рабов и подчиненных, независимо от того, видит ли он их в одежде частных лиц или членов королевской семьи. [98] Или разве не ясно, что многие из тех, кого называют королями, всего лишь торговцы, сборщики налогов и содержатели публичных домов? Должны ли мы утверждать, что Дромон и Сарамбус, поскольку они держат лавки в Афинах и афиняне называют их лавочниками, справедливо носят это имя, но что старший Дарий, который держал лавки в Вавилоне и Сузах и которого персы до сих пор называют лавочником, не заслужил этого имени? [99] Более того, у этого духа есть одна особенность, которой не разделяют другие: хотя иногда он правит и повелевает душой, все же иногда он кажется уступчивым, причина в том, что богатство - это служанка и добровольный помощник любому аппетиту и интересу. [100] Я, однако, сейчас говорю о духе, который сам руководит и доминирует над способностями своего несчастного обладателя; у него нет ни удовольствия, ни славы в качестве мотива для приобретения богатства, и он не намерен тратить или использовать то, что он собрал, но хранит свое богатство вне обращения и бесполезным, фактически запертым в тайных и лишенных солнца хранилищах.

[101] “Пока все идет хорошо. Второй мужчина и сопровождающий его дух - это тот, кто провозглашает оргии Наслаждения, восхищается и почитает эту богиню, истинно женское существо. Он бывает самых разных оттенков и форм, ненасытен в том, что щекочет ноздри и небо, и, кроме того, как мне кажется, во всем, что радует глаз, и во всем, что доставляет какое-либо удовольствие уху, во всем, что успокаивает и приятно на ощупь, например, в теплых ваннах, принимаемых ежедневно, или, скорее, дважды в день, в помазаниях, которые не предназначены для снятия усталости [102] и, кроме того, в ношении мягких широких одежд, усиленном отдыхе и внимательном обслуживании любого аппетита и желания. Он страстно предан всем этим вещам, но особенно и наиболее безудержно острому и жгучему безумию сексуального потакания своим желаниям, посредством сношений как с женщинами, так и с мужчинами, а также посредством других невыразимых и безымянных непристойностей; после всего этого он без разбора бросается наутек и также ведет за собой других, не отказываясь ни от одной формы похоти и не оставляя ничего неиспытанным.

[103]Следует пояснить, что в настоящее время мы рассматриваем как единый этот дух, пораженный всеми этими болезнями и излишествами души; ибо мы не хотим собирать огромную галерею распутных, прожорливых и наглухо напыщенных духов и других бесчисленных существ, но рассматривать как просто единый тот дух, который невоздержан и порабощен удовольствиям, [104] который — если только есть какой—то источник притока неисчерпаемых средств, будь то из королевской казны или из большого частного состояния - погрязает в глубоком и безграничном болоте разврата до наступления старости; лишенный таких ресурсов, человек быстро растрачивает состояние, с которого начинал, или опускается до бессильной и распущенной бедности, и в лишениях, сочетающихся с жаждой, ужасно отстает от своих желаний. [105] И, далее, этот дух иногда менял тех, кем он обладал, на жизнь и одежду женщин, точно так же, как мифы повествуют о тех, кто превращал людей в птиц или зверей, если им не повезло стать рабами аппетита такой природы.

Но и здесь мы обнаруживаем контраст в наших примерах. [106] Во-первых, в этом классе есть слабый и безрассудный дух, который легко вовлекает людей в женственные пороки и другие виды проступков, влекущих за собой убытки и позор, но там, где за определенными послаблениями следуют наказания, влекущие за собой смерть, тюремное заключение или большие штрафы, он полностью избегает подстрекательства жертвы к этим крайностям. [107] Однако существует более агрессивный и дерзкий дух, который заставляет свою жертву переступать абсолютно все границы, как человеческие, так и божественные. Теперь, в то время как слабый и безрассудный дух не успевает вмешаться, как он признает свою постыдную слабость, не занимаясь мужественным занятием, но оставляя общественную и гражданскую деятельность тем, кто прожил лучшую жизнь, [108] смелый и порывистый дух, выдержав множество отпоров и унижений, благодаря внезапному повороту колеса фортуны, как говорится, стал генералом или популярным лидером с пронзительным голосом, и, подобно актерам на сцене, на время сбрасывает свой женский наряд, а затем, завладев им, становится генералом. или оратор, расхаживающий повсюду как шантажист и объект террора, смотрящий всему миру в глаза.

[109] “Подобает ли такому духу мужественный и серьезный вид, или, скорее, слабый и женоподобный? Поэтому мы оденем его в подобающий ему наряд, а не в смелую и внушающую благоговейный трепет одежду, которую он часто надевает, играя роль. [110] Итак, клянусь небесами, пусть он выйдет роскошным, дышащим миррой и вином, в шафрановом одеянии, с непомерным смехом, напоминающим пьяного гуляку в разгуле полуденного буйства, с выцветшими гирляндами на голове и вокруг шеи, шатающейся походкой, танцующим и поющим женственную песню без мелодии. Пусть его ведут бесстыдные, распутные женщины, [111] известные как некоторые из чувственных вожделений, каждая тянет его своим путем, и он ни одной из них не дает отпора и не говорит ей "нет", но следует с готовностью и рвением. [112] И пусть они с великим звоном кимвалов и флейт нетерпеливо выйдут вперед, сопровождая неистового парня. И пусть из среды женщин он издает более пронзительные и страстные крики, чем они; он бледен и женоподобен на вид, незнаком с небесным воздухом или честным трудом, опускает голову и похотливо ухмыляется, его водянистые глаза постоянно изучают его плотское "я", но не обращают внимания на душу и ее повеления. [113] Независимо от того, был ли скульптор или художник вынужден изображать этого человека, он не смог бы создать лучшего его изображения, чем изображение сирийского царя, который провел свою жизнь в своем гареме с евнухами и наложницами, никогда не видя армии, войны или собрания вообще. [114] Пусть его шаги также будут направлены Иллюзией, очень красивой и соблазнительной девушкой, разодетой в наряд блудницы, улыбающейся и обещающей множество благ и заставляющей его поверить, что она ведет его в самые объятия счастья. , пока неожиданно она не бросает его в яму, в трясину вонючей грязи, а затем оставляет барахтаться в своих гирляндах и шафрановом одеянии. [115] В рабстве у такого тирана и претерпевая такие невзгоды, блуждают по жизни те души, которые, малодушные и бессильные перед лицом трудностей, порабощенные удовольствиями, любящие удовольствия и плотские помыслы, продолжают вести позорную и достойную порицания жизнь не по собственному выбору, а потому, что они попали в нее.

[116] “И теперь, оставляя этот дух, моя речь стремится, как на соревновании, привлечь третий дух, как глашатай привлечь хор - я имею в виду амбициозный. В настоящее время он не очень стремится к соперничеству, хотя от природы во всем стремится к соперничеству и требует быть первым. Однако настоящее судебное разбирательство касается не вопроса о какой-либо славе или почестях, которые могут прийти к нему, а его обильного и заслуженного бесчестия. [117] Итак, какое одеяние и внешний вид мы должны придать честолюбивому духу? Или очевидно, что он должен быть окрыленным и жизнерадостным в соответствии со своим характером и амбициями, парящим вместе с бризом, подобно тем сыновьям Борея, которых художники задумали и нарисовали, легко парящими в вышине и бегущими вместе с бризом своего отца? [118] Но хотя они привыкли демонстрировать свою собственную силу, когда им заблагорассудится, все же какое-то время они отправлялись в путешествие с другими героями на "Арго", служа им товарищами по кораблю и выполняя обычные задания так же, как и все остальные. Но дух, который руководит людьми, любящими славу, всегда устремлен и никогда не касается земли или чего-либо низменного; нет, он высок и вознесен [119], пока он наслаждается спокойным и чистым небом или мягко дующим зефиром, чувствуя себя все более счастливым и возносясь к самим небесам, но часто он окутан темным облаком, когда его сопровождает некоторая непопулярность или порицание со стороны многих людей, которых он обхаживает и почитает и назначил хозяевами своего собственного счастья.

[120]Что касается его безопасности, то этого духа вовсе нельзя причислить ни к орлам, ни к журавлям, ни к какому-либо другому виду пернатых; более того, его полет можно было бы скорее сравнить с неистовым и неестественным парением Икара, отец которого взялся изобрести устройство, оказавшееся катастрофическим. [121] И тогда юноша, движимый юношеским тщеславием и желанием воспарить выше звезд, был в достаточной безопасности некоторое время, но когда крепления ослабли и воск потек, он дал свое имя из-за этого обстоятельства морю, куда упал, чтобы его больше не видели. [122] Точно так же обстоит дело и с этим духом честолюбия: когда он также возлагает свою веру на слабые и по—настоящему воздушные крылья — я имею в виду почести и аплодисменты, беспорядочно раздаваемые общей толпой, - он уносится в свое опасное и неустойчивое путешествие, унося с собой человека, своего почитателя и приспешника, который теперь многим кажется возвышенным и благословенным, но теперь снова кажется низким и жалким не только другим, но прежде всего самому себе. [123] Но если найдется кто-нибудь, кто не верит потрудитесь представить и изобразить его крылатым, пусть он уподобит его Иксиону, вынужденному совершать жестокие и неистовые движения, когда его быстро кружат на колесе. В самом деле, сравнение колеса с репутацией не было бы неподходящим и далеко уступало бы по правдивости умным и блестящим метафорам риторов: своим изменчивым движением оно очень легко поворачивается и в своих оборотах заставляет душу принимать всевозможные формы, более верно, чем гончарный круг влияет на то, что на нем формируется. [124] Такой человек, постоянно вращающийся, льстец народам и толпам, будь то на публичных собраниях или в лекционных залах, или в своей так называемой дружбе с тиранами или королями и в своем ухаживании за ними - кто бы не испытывал жалости к его характеру и образу жизни? Однако я не говорю о человеке, который, превосходно справившись со своей собственной жизнью, пытается убедительной речью в сочетании с доброй волей и чувством справедливости обучать и направлять великое множество людей и вести их к лучшему.

[125]Давайте тогда покончим и с этим настроем, поскольку в настоящее время я предпочел бы не обеспечивать его одеждой, формой и прочими принадлежностями и, таким образом, добавлять великое и бесконечное нагромождение слов. [126] Короче говоря, его можно охарактеризовать как склочного, глупого и тщеславного человека, жертву тщеславия, ревности и всех подобных сложных и диких эмоций. Ибо совершенно неизбежно, что все эти нелюдимые, дикие и трудные чувства должны сопровождать душу, ищущую почестей, [127] и естественно, что он должен часто менять свое мнение и быть непоследовательным — поскольку он служит и ухаживает за такими непостоянными существами — чередуя радость и печаль чаще и непрерывнее, чем это, как говорят, делают охотники. Ибо они говорят, что это их особое и самое продолжительное переживание, когда они видят игру, а затем снова проигрывают ее. [128] Так бывает и с честолюбивыми: когда на их пути встречаются хорошая репутация и похвала, их души преумножаются и распухают, демонстрируя чудесный расцвет, точно так же, как побег священной оливы, о котором рассказывают в Афинах, который распух и вырос до полных размеров за один день. Но, увы! вскоре они снова увядают, поникли и умирают, когда их настигают порицание и поношение. [129] И Заблуждение, самая убедительная вещь, которую только можно вообразить, также окружает этот дух. Ибо, в то время как заблуждения скупца и гедониста не могли определенно обещать им блестящие плоды и не открывали своим обманутым вратам дверь к возвышенной и великолепной судьбе, а просто нашептывали и подсказывали им названия будущих благ, с Заблуждением честолюбия дело обстоит иначе. Очаровывая свою жертву своими чарами и заклинаниями, она говорит ему, что он любит все хорошее, и ведет его к дурной славе как к какой-то добродетели или справедливой известности. [130] Поэтому здесь я снова поддамся искушению сделать вторую ссылку на ту же историю Иксиона. Говорят, что в своем стремлении к блаженному союзу с Герой он окутался темным и мрачным облаком и стал родителем бесполезного и чудовищного выводка, любопытной гибридной расы кентавров. [131] И точно так же тот, кто разочаровался в своей любви к истинной славе, а затем потакал жажде дурной славы, на самом деле общался с облаком, сам того не подозревая, вместо того, чтобы наслаждаться общением с божественным и величественным. И из таких ассоциаций и союзов не может получиться ничего полезного, а только странные иррациональные создания, напоминающие кентавров — [132] Я имею в виду политические действия определенных демагогов и трактаты софистов; ибо и софисты, и демагоги - чисто корыстные лидеры. Но, говоря это, я отличаю генералов, педагогов и государственных деятелей от тех, кого я только что упомянул, и все они вполне могут быть отнесены к этому духу честолюбия и числиться в его фракции и последователях.

[133]А теперь я описал тех, кто находится под властью каждого из названных духов; но очень часто двое или все они овладевают одним и тем же человеком, предъявляют к нему противоречивые требования и угрожают, что, если он не подчинится, они наложат на него суровые наказания. [134] Любящий удовольствия дух велит ему тратить деньги на удовольствия и не жалеть ни золота, ни серебра, ни чего-либо еще, что у него есть, в то время как скупой и бережливый дух возражает, сдерживает его и угрожает, что это погубит его голодом, жаждой, жаждой смерти. и совершит полное нищенство и нужду, настолько верно, насколько прислушается к другому. [135] Опять же, дух, любящий отличия, советует и поощряет его пожертвовать всем, что у него есть, ради чести, но другой дух противостоит этому и блокирует. И действительно, любитель удовольствий и любитель славы никогда не могут быть согласны или говорить одно и то же; ибо один презирает славу, считает ее бессмыслицей и часто цитирует строки Сарданапала:

- То, что я ел и чего желал, радости, которые я испытывал от своих любовей,

Теперь у меня есть только это. Остальные мои благословения исчезли".


[136] И особенно этот дух постоянно держит смерть у него перед глазами, предупреждая его, что после смерти он больше не сможет наслаждаться никакими удовольствиями. Но дух, который стремится к славе, ведет, да, уводит его от удовольствия, удерживая его в уме о порицании, которое ему предстоит. [137] Поэтому, не зная, что делать или куда повернуться и спрятаться, он часто убегает во тьму и под ее прикрытием пытается угодить второму духу и служить ему, [138] но другой находит его и вытаскивает на открытое место, и его душа, такая растерзанная и рассеянная, вечно находящаяся в битве и непрестанной борьбе с самой собой, не может не закончить свой путь в полном страдании. Ибо подобно тому, как осложнение болезней, которые часто кажутся противоречащими друг другу, делают лечение трудным и почти безнадежным, так, по моему мнению, должна быть ситуация, когда различные душевные привязанности смешиваются и переплетаются в одно.

[139] “Но придите, давайте достигнем чистой гармонии, лучшей, чем та, которой мы наслаждались раньше, и превознесем доброго и мудрого духа —хранителя или бога - нас, которым благосклонная Судьба распорядилась принять Его, когда мы получим хорошее образование и разум”.

ПЯТАЯ БЕСЕДА: ЛИВИЙСКИЙ МИФ

Некоторыми было высказано предположение, что ливийский миф, рассказанный в пятой Беседе, был одним из собрания мифов, приписываемых некоему Кибиссу, ливийцу. Другие дискредитируют эту точку зрения и считают, что здесь мы имеем дело с одной из многих историй о Ламии, сказочном чудовище, дочери Сциллы, пожиравшей плоть детей и юношей. Хирцель в своей книге "Диалог" предполагает, что этот миф был придуман самим Дио. Этот же миф, по-видимому, упоминается в семьдесят третьем разделе четвертой беседы, и фон Арним полагает, что он послужил альтернативным окончанием для нее и что Арета (архиепископ Кесарии Каппадокийской в первой половине десятого века н.э.) снабдил ее собственным введением и выделил в отдельную беседу.

Похожая история рассказана Лукианом в Vera Historia, II.76.

Пятая беседа: Ливийский миф

Развивать ливийский миф и растрачивать впустую свое усердие на подобную тему — занятие малоперспективное, действительно, нет, поскольку эти темы не склоняют самых способных людей к подражанию. Тем не менее, мы не должны воздерживаться от обсуждения подобных тем из-за их презрения. Ибо, возможно, мы сами извлекли бы немалую пользу, если бы мифу каким-то образом был придан правильный оборот и он стал притчей о реальном и истинном. [2] Теперь, когда кто-то использует свои силы для достижения такой цели, он предлагает мне фермерское обращение с растениями, когда оно оказывается успешным. Иногда, прививая культурные и плодоносящие привои на дикие и бесплодные подвои и заставляя их там расти, он превращает бесполезное и нерентабельное растение в полезное и прибыльное. [3] И точно так же, когда какая-нибудь полезная и назидательная мораль прививается к бесполезной легенде, последняя спасается от превращения в просто досужую сказку. Возможно также, что те, кто изначально сочинил эти сказки, сочинили их с какой-то подобной целью, используя аллегории и метафоры для тех, кто был способен правильно их истолковать. [4] Это во многом прелюдия к моей оде, как кто-то сказал. Все еще остается декламировать и петь саму оду, то есть миф, повествующий о том, с чем мы можем лучше всего сравнить человеческие страсти.

[5] Давным-давно, так гласит история, существовал опасный и дикий вид животных, основное место обитания которых находилось в необитаемых районах Ливии. Ибо эта страна даже по сей день, кажется, производит всевозможные живые существа, рептилий, а также другие виды. [6] Теперь среди них был вид, с которым имеет дело эта история. У него было тело, которое, в общем, представляло собой композицию из самых несочетаемых частей, совершенное чудовище, и раньше оно бродило до Средиземного моря и Сирта в поисках пищи. [7] Ибо он охотился как на хищных зверей, таких как лев и пантера, так и на оленей, диких ослов и овец, но больше всего наслаждался ловлей людей; и вот почему он приближался к поселениям даже до самого Сиртиса. [8] Сиртис - это рукав Средиземного моря, простирающийся далеко вглубь материка, говорят, что до него можно плыть на лодке три дня, не встречая препятствий на своем пути. Но те, кто однажды заплыл в него, находят выход невозможным; [9] поскольку отмели, поперечные течения и длинные песчаные косы, простирающиеся на большое расстояние, делают море совершенно непроходимым или доставляющим беспокойство. Морское дно в этих краях не совсем чистое, но поскольку дно пористое и песчаное, оно позволяет морю просачиваться внутрь, поскольку оно не имеет плотности. [10] Это, я полагаю, объясняет существование там огромных песчаных кос и дюн, которые напоминают о подобном состоянии, созданном внутри страны ветрами, хотя здесь, конечно, это происходит из-за прибоя. Окружающая местность почти такая же — одинокая полоса песчаных дюн. [11] Как бы то ни было, если потерпевшие кораблекрушение моряки окажутся в глубине страны или кто-либо из ливийцев будет вынужден пройти через нее или заблудится, звери появятся и схватят их.

[12] Общий характер и внешний вид их тел были следующими: лицо было женским, невысокого роста. Грудь, лоно и шея тоже были необычайно красивы, на подобие которых не могла претендовать ни одна смертная девушка или невеста в расцвете юности, а скульптор или художник никогда не смогут воспроизвести. Цвет лица был ослепительно ярким, взгляд глаз пробуждал нежность и тоску в душах всех, кто их видел. [13] Остальная часть тела была твердой и защищенной чешуей, а вся нижняя часть была змеиной, заканчивающейся зловещей головой змеи. В рассказе не говорится, что эти животные были крылатыми, как сфинксы, и что они, подобно им, говорили или издавали какие-либо звуки, кроме очень пронзительного шипения, которое издают драконы, но что они были самыми быстрыми из всех наземных существ, так что никто никогда не мог убежать от них. [14] И в то время как они побеждали других существ силой, они использовали хитрость с людьми, давая им мельком увидеть свою грудь, и в то же время они сводили с ума своих жертв, фиксируя на них свои взгляды, и наполняли их страстным желанием совокупления. Тогда мужчины подходили к ним, как к женщинам, в то время как они, со своей стороны, стояли совершенно неподвижно, часто опуская глаза, как подобает благопристойной женщине. [15] Но как только человек оказывался в пределах досягаемости, они хватали его своими руками; потому что у них тоже были похожие на когти руки, которые они поначалу прятали. Тогда змей немедленно ужалил и убил его своим ядом; и мертвое тело было съедено змеей и остальным зверем вместе.

[16] Теперь этот миф, который был придуман не для того, чтобы сделать ребенка менее опрометчивым и неуправляемым, а для тех, чья глупость больше и совершеннее, возможно, теперь, когда мы привели его в этот контекст, сможет адекватно показать характер страстей, что они иррациональны и жестоки и что, соблазняя каким-то удовольствием, они побеждают глупцов хитростью и колдовством и приводят их к самому печальному и прискорбному концу. [17] Эти вещи мы должны всегда держать перед глазами, чтобы сдерживать себя — точно так же, как эти ужасающие образы отпугивают детей, когда они хотят есть, или поиграть, или еще чего—нибудь не по сезону, - всякий раз, когда мы влюблены в роскошь, или деньги, или чувственные наслаждения, или славу, или любое другое удовольствие, чтобы, подойдя слишком близко к этим беспринципным страстям, мы не были захвачены ими для самого постыдного разрушения, какое только возможно. [18] И, действительно, интерпретировать остальную часть мифа таким образом не составило бы труда для умного человека, у которого, возможно, в распоряжении больше времени, чем следовало бы.

Ибо это то, что они добавляют к мифу. Некий царь Ливии попытался уничтожить эту породу животных, разгневанный уничтожением своего народа. И он обнаружил, что многие из них обосновались там, завладев густым диким лесом за Сиртисом. [19] Поэтому он собрал могучее войско и нашел их логова. Ибо обнаружить их было нетрудно по следам, оставляемым их змеиными хвостами, и по ужасному зловонию, исходившему из логовищ. Таким образом, он окружил их со всех сторон и обрушил на них огонь, так что, будучи отрезанными, они погибли вместе со своими детенышами. Что же касается ливийцев, то они со всей поспешностью бежали из этого региона, не отдыхая ни днем, ни ночью, пока, думая, что добились большого успеха, не остановились на отдых у определенной реки. [20] Но те из существ, которые были на охоте, как только узнали о разрушении их логовищ, преследовали армию до реки и, найдя одних спящими, а других измученными тяжелым трудом, уничтожили их всех до единого. [21] Таким образом, в то время задача по уничтожению этого выводка не была выполнена королем. Однако позже — так продолжается история — Геракл, очистив всю землю от диких зверей и тиранов, пришел и на это место, поджег его, и когда существа спасались от пламени, убил своей дубиной всех, кто нападал на него, и своими стрелами тех, кто пытался убежать.

[22] Теперь, возможно, миф - это аллегория, показывающая, что, когда большинство людей пытаются очистить непроходимую область своей души, кишащую дикими зверями, путем выкорчевывания и уничтожения порождений похоти в надежде затем избавиться от них и сбежать, и все же не имеют ни одного настолько основательно, вскоре после этого они подавлены и уничтожены оставшимися похотями; [23] но что Геракл, сын Зевса и Алкмены, довел задачу до конца и сделал свое собственное сердце чистым и непорочным. нежный или ручной; и что именно это подразумевается под его приручением, то есть цивилизовыванием земли.

[24] Тогда не могли бы вы попросить меня порадовать молодых людей среди вас, приведя краткую дополнительную часть мифа? Ибо они настолько глубоко верят в это и настолько убеждены в его истинности, что утверждают, что один из этого выводка явился оракулу Амона в сопровождении сильного отряда кавалерии и лучников. [25] Они увидели нечто, похожее на женщину, полулежавшую на куче песка; она была одета в овчину, наброшенную на голову на манер ливийских женщин, но выставляла напоказ свою грудь и соски и лежала, запрокинув голову. Они предположили, что она была одной из профессиональных проституток из какой-нибудь деревни, которая направлялась туда, чтобы присоединиться к их компании. [26] Соответственно, некие двое молодых людей, очень очарованные ее внешностью, подошли к ней, один опередив другого. Когда тварь схватила этого человека, она затащила его в яму в песке и сожрала. [27] Другой молодой человек, пробегавший мимо нее, увидел это и громко закричал, так что остальные пришли ему на помощь. Но существо бросилось на молодого человека со змеиной частью тела впереди и, убив его, исчезло с шипящим звуком. Они добавляют, что тело было найдено прогнившим и разлагающимся, и что ливийцы, которые выполняли роль проводников, никому не разрешали прикасаться к телу, чтобы все не погибли.

ШЕСТАЯ БЕСЕДА: ДИОГЕН, ИЛИ О ТИРАНИИ

Фон Арним совершенно убедительно доказал, что шестая, восьмая, девятая и десятая беседы относятся к периоду, когда Дион был странником в изгнании. Например, многие вещи, которые Дион говорит о действиях Диогена, такие как безопасное прохождение армий без посоха герольда, лучше соответствуют опыту самого Диона, и многие упоминания о персидском царе с таким же успехом применимы к Домициану, который изгнал Диона. Без сомнения, слушатели оратора довольно легко поняли бы его завуалированные намеки.

В этих Беседах Дион излагает определенные принципы кинической философии, используя Диогена в качестве своего рупора. Его тема - Удовлетворенность.

Шестая беседа: Диоген, или О тирании

Когда Диоген Синопский был изгнан оттуда, он приехал в Грецию и проводил время между Коринфом и Афинами. И он сказал, что следует практике персидского царя. Ибо этот монарх проводил зимы в Вавилоне и Сузах, или иногда в Бактре, которые являются самыми теплыми частями Азии, а лето - в Срединной Экбатане, где воздух всегда очень прохладный и лето похоже на зиму в районе Вавилона. [2] Так что он тоже, по его словам, менял место жительства в зависимости от времени года. Ибо в Аттике не было ни высоких гор, ни рек, протекающих через нее, как на Пелопоннесе и в Фессалии; ее почва была разреженной, а воздух таким сухим, что дожди выпадали редко, а то, что выпадало, не задерживалось. Кроме того, он был почти полностью окружен морем, от чего, собственно, и получил свое название, поскольку Аттика - это своего рода пляжная зона. [3] Город, кроме того, располагался на низменности и был обращен к югу, о чем свидетельствует тот факт, что те, кто плыл из Суниума, могли войти в Пейрей только при южном ветре. Естественно, поэтому зимы были мягкими. С другой стороны, в Коринфе лето было ветреным, поскольку воздушные потоки всегда встречались там из-за заливов, изрезавших берег. Акрокоринф тоже затеняет его, а сам город несколько наклонен к Лечею и северу. [4] Диоген считал, что эти города были намного красивее Экбатаны и Вавилона, и что Кранейон и афинский акрополь с Пропилами были гораздо более красивыми сооружениями, чем эти обители королевской власти, уступая им только по размерам. И все же окружность Афин составляла двести стадий, теперь, когда Пейрей и соединяющие его стены были добавлены к окружности города — ибо вся эта территория в древние времена не была заселена, — так что Афины были вдвое меньше Вавилона, если мы могли принять за истину то, что говорили о тамошних вещах. [5] Более того, в том, что касается красоты гаваней и, далее, статуй, картин, изделий из золота, серебра и бронзы, в том, что касается чеканки монет, обстановки, великолепия домов, он считал, что Афины намного превосходят их; только его, со своей стороны, подобные вещи мало заботили.

[6] Кроме того, королю приходилось преодолевать очень большие расстояния, меняя резиденции; ему приходилось проводить в дороге почти большую часть зимы и лета. Сам он, с другой стороны, проведя ночь близ Мегары, мог бы очень легко оказаться в Афинах на следующий день — или же, если бы предпочел, в Элевсине; в противном случае он мог бы выбрать более короткий путь через Саламин, не проезжая через какие-либо пустыни. Таким образом, у него было преимущество перед королем, и он наслаждался большей роскошью, поскольку его жилищные условия были лучше. [7] Это то, что он обычно говорил в шутку, и все же он хотел обратить внимание тех, кто восхищался богатством перса и его предполагаемым счастьем, на то, что в его реальной жизни не было ничего такого, как они себе представляли. Ибо некоторые вещи были вообще бесполезны, а другие были доступны даже очень бедным.

[8] На самом деле Диоген не пренебрегал своим телом, как думали некоторые глупые люди; но когда они увидели, что он часто дрожал, жил под открытым небом и испытывал жажду, они вообразили, что он был небрежен к своему здоровью и жизни, тогда как этот строгий режим дал ему лучшее здоровье, чем выпало на долю тех, кто постоянно объедался, лучше, чем выпало на долю тех, кто оставался дома и никогда не испытывал ни холода, ни жары. [9] И он тоже получал больше удовольствия от того, что загорал, и от того, что ел свою еду, чем они. Но, безусловно, больше всего его радовали времена года. С одной стороны, он радовался приближению лета, которое уже рассеивало холодный воздух; а с другой, он не испытывал сожаления, когда оно подходило к концу, поскольку это приносило ему облегчение от чрезмерной жары; и, идя в ногу со временем года и постепенно привыкая к ним, он встречал любую крайность без дискомфорта. [10] Он редко пользовался теплом, тенью или укрытием в ожидании подходящего для них времени года, и при этом он не поступал так, как поступают другие, которые, поскольку они могут разжечь огонь в любое время и хорошо обеспечены одеждой и собственными домами, сразу убегают с открытого воздуха при малейшем ощущении холода, тем самым ослабляя свои тела и делая их неспособными переносить зимние холода, [11] или, с другой стороны, потому что они могут наслаждаться обильной тенью летом и пить столько вина, сколько пожелают, а также потому, что у них есть возможность наслаждаться по этой причине никогда не выставляйте себя на солнце, никогда не испытывайте естественной жажды, следите за домом так же, как это делают женщины, будьте малоподвижны и вялы телом, а души их погружены в пьяное оцепенение. Вот почему они придумывают для себя как нездоровое меню, так и ванны, чтобы нейтрализовать вредные последствия всего этого, и в течение одних и тех же двадцати четырех часов им часто хочется и легкого ветра, и плотной одежды; они хотят льда и огня одновременно, и - что самое абсурдное из всего — они жаждут и голода, и жажды. [12] И хотя они невоздержанны, они не находят наслаждения в любви, потому что не ждут, пока у них возникнет естественное желание; следовательно, удовольствия, которых они ищут, лишены удовлетворения и безрадостны.

Однако Диоген всегда ждал, пока проголодается или почувствует жажду, прежде чем приступить к трапезе, и он считал, что голод - самая сытная и острая закуска. И поэтому он ел ячменную лепешку с большим удовольствием, чем другие ели самую дорогую еду, и наслаждался напитком из проточной воды больше, чем другие наслаждались тазийским вином. [13] Он презирал тех, кто проходил мимо источника, испытывая жажду, и переворачивал небо и землю, чтобы найти, где можно купить чианское или лесбийское вино; и он обычно говорил, что такие люди гораздо глупее крупного рогатого скота, поскольку эти существа никогда не проходят мимо источника или чистого ручья, когда испытывают жажду, а когда голодны, пренебрегают самыми нежными листьями или травой, достаточными для их пропитания. [14] Он также сказал, что для него открыты самые красивые и полезные дома в каждом городе, а именно храмы и гимназии. И одна одежда была всем, что ему было нужно как летом, так и зимой, поскольку он легко переносил холодную погоду, потому что привык к ней. [15] Он также никогда не защищал свои ноги, потому что они были не более чувствительны, как он утверждал, чем его глаза и лицо. Ибо эти части тела, хотя и были от природы самыми нежными, очень хорошо переносили холод из-за постоянного воздействия; ибо люди не могли ходить после того, как им завязали глаза, как они завязали ноги. Он также часто говорил, что богатые мужчины подобны новорожденным младенцам; и те, и другие постоянно нуждаются в пеленках. [16] То, ради чего люди доставляли себе больше всего хлопот и тратили больше всего денег, что привело к разрушению многих городов и жалкому уничтожению многих наций, — это он находил наименее трудоемким и самым недорогим из всего, что можно было добыть. [17] Ибо ему не нужно было никуда идти для своего сексуального удовлетворения, но, как он с юмором выразился, он находил Афродиту повсюду, без затрат; и поэты оклеветали богиню, утверждал он, из-за их собственного недостатка самоконтроля, когда они назвали ее “полностью золотой”. И поскольку многие усомнились в этом хвастовстве, он устроил публичную демонстрацию на глазах у всех, сказав, что, если бы люди были похожи на него, Троя никогда не была бы взята, а Приам, царь фригийцев и потомок Зевса, не был бы убит на алтаре Зевса. [18] Но ахейцы были такими глупцами, что верили, что даже мертвые мужчины считают женщин незаменимыми, и поэтому убили Поликсену у могилы Ахилла. Рыбы показали себя почти более разумными, чем мужчины; потому что всякий раз, когда им нужно было выпустить свою сперму, они выходили на улицу и терлись обо что-нибудь шершавое. [19] Он удивлялся, что, хотя люди не желают платить деньги за то, чтобы им растерли ногу, руку или любую другую часть тела, что, хотя даже очень богатые не потратят ни единой драхмы для этой цели, все же на одного этого члена они снова и снова тратили много талантов, а некоторые даже рисковали своей жизнью в придачу. [20] В шутку он говорил, что такого рода общение было открытием, сделанным Паном, когда он был влюблен в Эхо и не мог заполучить ее, но скитался по горам день и ночь, пока Гермес, сжалившись над его бедственным положением, поскольку он был его сыном, не научил его этому трюку. Итак, Пан, усвоив свой урок, был избавлен от своих великих страданий; и пастухи переняли у него этот обычай.

[21] Таким языком он иногда высмеивал жертв тщеславия и глупости, хотя особенно сильно он ругал софистов, которые хотели, чтобы на них равнялись, и думали, что они знают больше других людей. Он часто говорил, что люди из-за своей мягкости живут более жалкой жизнью, чем животные. [22] Ибо они питались водой и травой, большинство из них были обнажены от конца года до конца, никогда не входили в дом и не пользовались огнем, и все же они жили столько, сколько природа предназначила каждому, если никто не уничтожал их, и все одинаково оставались сильными и здоровыми и не нуждались ни во врачах, ни в лекарствах. [23] Однако люди, которые так любят жизнь и изобретают так много способов отсрочить смерть, обычно даже не достигали старости, а жили, пораженные множеством болезней, которым было нелегко даже дать название, и земля не снабжала их достаточным количеством лекарств, но им также требовались нож и прижигание. [24] И сыновья Хирона и Асклепия, со всей их целительной силой, ни провидцы, ни священники-экзорцисты не принесли им никакой пользы из-за их излишеств и нечестия. [25] Люди толпились в городах, спасаясь от несправедливости со стороны тех, кто снаружи, только для того, чтобы причинять друг другу зло и совершать всевозможные самые ужасные злодеяния, как будто это было целью их объединения. И причина, по его мнению, почему в мифе говорится, что Зевс наказал Прометея за его открытие и дарование огня, заключалась в том, что в этом крылось происхождение человеческой мягкости и любви к роскоши; ибо Зевс, конечно же, не испытывал ненависти к людям и не завидовал им ни за что хорошее.

[26] Когда некоторые люди настаивали на том, что человек не может жить подобно животным из-за нежности своей плоти и потому, что он наг и не защищен ни шерстью, как большинство животных, ни перьями, и не имеет покрова из жесткой кожи, [27] он говорил в ответ, что люди такие очень нежные из-за своего образа жизни, поскольку, как правило, они избегают солнца, а также холода. Проблема не в наготе тела. Затем он обратил бы внимание на лягушек и множество других животных, гораздо более деликатных, чем человек, и гораздо менее защищенных, и все же некоторые из них не только выдерживают холодный воздух, но даже способны жить зимой в самой холодной воде. [28] Он также указал, что глаза и лицо самого человека не нуждаются в защите. И, в общем, ни в одном регионе не рождается существо, которое не могло бы в нем жить. Иначе как могли бы выжить первые родившиеся человеческие существа, если бы не было ни огня, ни домов, ни одежды, ни какой-либо другой пищи, кроме той, что росла в диком виде? Более того, изобретательность человека, его открытие и изобретение стольких помощников в жизни не принесли полной пользы последующим поколениям, [29] поскольку люди используют свой ум не для поощрения мужества или справедливости, а для получения удовольствия. И вот, поскольку они стремятся к приятному любой ценой, их жизнь постоянно становится менее приятной и более обременительной; и хотя кажется, что они заботятся о своих собственных потребностях, они погибают самым плачевным образом именно из-за чрезмерной заботы и внимания. И по этим причинам справедливо утверждалось, что Прометей был прикован к скале, и орел вырвал ему печень.

[30] Следовательно, вещи, которые были дорогостоящими или требовали постоянного внимания и беспокойства, он отвергал и показывал, что они вредны для тех, кто ими пользовался; но от всего, что могло легко и без усилий помочь организму противостоять зимнему холоду или голоду или удовлетворить какой-либо другой аппетит тела, он никогда не отказывался; более того, он предпочитал здоровые места нездоровым, и те, которые были приспособлены к разным сезонам года, [31] и он заботился о том, чтобы иметь достаточный запас еды и умеренной одежды, но от общественных дел, судебных процессов В соперничестве, войнах и группировках он держал себя в руках. Особенно он старался подражать жизни богов, ибо только они, как утверждает Гомер, живут непринужденно, подразумевая, что жизнь человека полна труда и лишений. Он утверждал, что даже низшие животные ясно понимают подобные вещи. [32] Аисты, например, покидают летнюю жару и мигрируют в умеренный климат и, проведя там столько времени, сколько им наиболее благоприятно, улетают стаями, отступая перед зимой; в то время как журавли, которые довольно хорошо переносят зиму, прилетают во время посева и за добытой пищей. [33] Олени и зайцы спускаются с гор на равнины и долины в холодную погоду и находят там убежище в удобных уголках вдали от ветра, но в жаркое время года уходят в леса и заросли. самые северные регионы. [34] Поэтому, когда он наблюдал, как другие люди подвергались преследованиям на протяжении всей своей жизни, постоянно строили козни друг против друга, всегда были охвачены тысячью болезней и никогда не могли насладиться ни минутой отдыха, нет, даже во время великих праздников или когда они объявляли перемирие; и когда он увидел, что они делали или терпели все это просто для того, чтобы сохранить себе жизнь, и что их самым большим страхом было то, что их так называемые потребности подведут их, и как, более того, они планировали и стремились оставить своим детям огромные богатства, он удивился что он тоже не делал ничего подобного, но был единственным независимым человеком в мире, и что никто другой не имел ни малейшего представления о его собственном высшем счастье.

[35] По этим причинам он отказался продолжать сравнивать себя с персидским царем, поскольку между ними была большая разница. На самом деле, по его словам, король был самым несчастным человеком на свете, боявшимся бедности, несмотря на все свое золото, боявшимся болезней и все же неспособным держаться подальше от того, что их вызывает, ужасно боявшимся смерти и воображавшим, что все замышляют против него заговор, даже его собственные сыновья и братья. [36] Таким образом, деспот не мог ни есть с удовольствием, хотя перед ним ставили самые соблазнительные блюда, ни утопить свои беды в вине. Не проходило и дня, чтобы он “спокойно” смотрел по сторонам, не испытывая мучений. Когда он был трезв, он жаждал опьянения в надежде, что тогда он получит облегчение от своих несчастий, а когда был пьян, он воображал себя разоренным только потому, что не мог ничего с собой поделать. [37] И далее, проснувшись, он молился о сне, чтобы забыть свои страхи, но, засыпая, он немедленно вскакивал, воображая, что сами его сны убивают его; и ни золотая чинара, ни особняки Семирамиды, ни стены Вавилона не могли ему помочь. [38] Однако самым абсурдным из всего этого было то, что, хотя он боялся безоружных людей, все же он доверился своей вооруженной охране, что, хотя он обыскивал тех, кто подходил к нему, чтобы посмотреть, есть ли у кого-нибудь оружие, все же он жил в окружении людей, которые носили оружие. Он вечно убегал от безоружных к вооруженным и от вооруженных к безоружным; от людей он защищал себя с помощью своей телохранительницы, а от своей телохранительницы - с помощью своих евнухов. У него не было никого, кому он мог бы доверять, и убежища, к которому он мог бы обратиться, чтобы прожить хоть один день без страха. [39] Он подозревал все, что ел или пил, и у него были люди, которые пробовали все для него, как у разведчиков на дороге, осажденной врагом. Более того, он не мог доверять своим самым близким, будь то дети или жена. И все же, каким бы трудным и прискорбным ни было положение монарха, он никогда не хотел и не мог избавиться от него.

[40] “Тем не менее, все человеческие беды допускают одно утешение, — продолжал Диоген, “ возможно, им придет конец. Заключенный в цепях ожидает, что через некоторое время его освободят; для изгнанника нет ничего невозможного вернуться в свой дом; и тот, кто болен, может надеяться на выздоровление, пока не наступит конец. Но тиран не может избежать своего состояния; нет, он не может даже молиться, кроме как о чем-то другом. Любой, кто пережил потерю друга смертью, в глубине души верит, что время в конце концов излечит его горе; но тираны, напротив, обнаруживают, что их проблемы становятся все хуже и хуже; [41] поскольку тирану нелегко достичь старости, а старость тирана тяжела, в отличие от старости лошади в пословице. Ибо его жертвы, а также те, кто презирает его, умножились, и он, из-за своих собственных немощей, не может защитить себя.

“Теперь все бедствия, естественно, более тревожны в ожидании, чем при переживании, как это верно в отношении голода, изгнания, тюремного заключения или потери гражданских прав; [42] но если страх смерти был устранен, то больше никаких страданий не осталось. Ибо смерть сама по себе настолько далека от беспокойства тех, кто пережил ее, что у них вообще больше нет горя. Страх перед ней, однако, настолько силен, что многие ожидали этого события. Люди на корабле, брошенном штормом, не ждали, пока он пойдет ко дну, а сначала покончили с собой; другие делали то же самое, когда были окружены врагом, хотя они хорошо знали, что их не ждет ничего хуже смерти. [43] Это ужасное положение, в котором всегда находятся деспоты, как днем, так и ночью. Для осужденных преступников установлен установленный день, в который они должны умереть, но тираны не уверены, скоро ли придет смерть или ее час уже пробил. Ни одно мгновение, даже самое мимолетное, не свободно от этого страха, но независимо от того, ест ли тиран или приносит жертву богам, он должен жить в этом страхе. [44] И если такому правителю когда-нибудь придет в голову искать развлечения, даже в любовных утехах, независимо от того, насколько сильна страсть, его ум зацикливается на смерти, представляя, что, возможно, он будет убит самим объектом своей любви, и с этим страхом он должен допить свое вино и с ним же лечь спать. [45] Итак, на мой взгляд, тиран счастлив только в тот момент, когда его повергают, поскольку именно тогда он освобождается от своего величайшего зла.

Но самое абсурдное из всего этого вот что: другие люди понимают, что их положение безнадежно, и поэтому недолго страдают, когда для них возможна смерть; но тираны, хотя и страдают от величайших зол, воображают, что окружены величайшими благами, предположительно потому, что они обмануты мнениями других, у которых не было опыта правления. [46] Бог наделил тиранов этим невежеством, чтобы они могли выстоять под своим наказанием. Опять же, преуспевающим жизнь кажется более стоящей того, чтобы жить, а смерть, соответственно, более горькой, [47] в то время как тем, кто находится в бедственном положении, кажется, труднее переносить жизнь и они с большей радостью встречают смерть. Но для тиранов и то, и другое труднее, чем для других, поскольку в жизни у них гораздо меньше счастья, чем у тех, кто страстно желает умереть, и все же они боятся смерти, как если бы получали от жизни величайшее наслаждение. [48] И если вещи, доставляющие удовольствие, естественно, доставляют большее наслаждение, когда они редки, но становятся отталкивающими для тех, кто постоянно наслаждается ими, и если зло, которое никогда не прекращается, естественно, переносить труднее; тогда мы можем почти сказать, что оба они — приятное и болезненное — всегда сопровождают тирана таким образом, что он редко находит облегчение от боли и никогда не осознает удовольствия. [49] Кроме того, он постоянно боится власти богатых и тяги бедных к богатству. Опять же, деспоты - единственные люди, которые не получают благодарности за оказанные услуги; поскольку люди никогда не думают, что получают достаточно, в то время как те, кто не получает желаемого, ненавидят их больше всех остальных.

[50] “Самый нелюбимый человек - это также тот, кто приобрел большое богатство неправедным путем; следовательно, нет человека более нелюбимого, чем тиран. И более того, он обязан оказывать благосклонность тем, кто его окружает, иначе он погибнет быстрее всего. Но нелегко постоянно давать многим, не беря у других. Соответственно, люди, которых он грабит, являются его врагами, в то время как его бенефициары смотрят на него с подозрением и стремятся избавиться от него как можно скорее. Того, что далеко от него, он боится из-за его удаленности; того, что близко, потому что оно близко ему; от тех, кто на расстоянии, он ждет войны, от тех, кто рядом, - предательства. [51] Мир он считает нежелательным, потому что он оставляет людей без дела, и войну, потому что он вынужден беспокоить своих подданных, собирая деньги и заставляя их тоже выходить на поле боя. Поэтому, когда идет война, тираны хотят мира; а когда мир заключен, они сразу же замышляют войну. [52] Когда у людей есть все удобства в жизни, они боятся своей наглости; когда наступают трудные времена, они боятся их гнева. Они считают, что безопасно ни покидать страну, ни оставаться дома, ни появляться на людях, ни жить в уединении, более того, даже не ступать ногой туда, где они могут сделать это в безопасности, и что заговоры и предательство угрожают им со всех сторон. [53] Каждый из них вспоминает смерти тиранов и все заговоры, которые когда-либо составлялись против них; он воображает, что все они идут на его пути, и охвачен ужасом, как будто он обречен на все эти смерти; и ему всегда хочется оглянуться по сторонам и развернуться, как будто его могут ударить с любой стороны; но это именно то, чего он не может сделать сразу от стыда и страха. [54] Ибо, чем очевиднее страх тирана, тем больше людей плетут против него заговоры, презирая его трусость. Поэтому он живет, как человек, запертый в узкой камере, с висящими над головой мечами, а другие, едва касаясь кожи, закреплены повсюду вокруг него. [55] Мечи действительно так тесно связаны с душой тирана, как и с его телом, что Танталу в Аиде приходится гораздо легче, Танталу, который, как говорят,

- бояться скалы, которая качается у него над головой.


По крайней мере, Тантал больше не боится смерти, в то время как тирана при жизни постигает та участь, которую люди приписывают Танталу в потустороннем мире.

[56] “Теперь для тех, кто сделал себя тиранами всего лишь в одном городе или маленькой стране, нет ничего невозможного в том, чтобы бежать из своего царства и жить в уединении в другом месте - однако ни у кого нет никакой симпатии к тирану, а только ненависть и подозрение, и каждый готов отдать его своим жертвам — однако те, кто правит многими городами и народами и бескрайней территорией, как персидский царь, не могут спастись, даже если они осознают свое злое положение и какой-нибудь бог избавит их от невежества. [57] Таким образом, кажется, что жизнь тирана никогда не была бы в безопасности, даже если бы он стал бронзовым или железным, но даже тогда он был бы уничтожен, будучи разорванным на куски или переплавленным.

“Если вы говорите с ним смело, он сердится и боится вашей откровенности; если вы разговариваете с ним кротко и почтительно, он подозревает вашу кротость. [58] Он чувствует, что его оскорбляют те, кто обращается с ним как с равным, и обманывают те, кто более подобострастен. Порицание также ранит его гораздо сильнее, чем других, потому что о нем, государе, говорят плохо; и похвала ему тоже не по душе, [59] поскольку он не думает, что говорящий искренен в своей похвале. Тогда ему больше всего недостает самого прекрасного и полезного из всех сокровищ; ибо дружбы и доброжелательности он ни от кого не может ожидать; более того, хранители свирепых львов полюбят этих зверей скорее, чем те, кто ухаживает за тиранами и приближается к ним.

[60] “Я же, - говорит Диоген, - хожу ночью, куда захочу, и путешествую днем без присмотра, и я не боюсь пройти даже сквозь армию, если понадобится, без посоха герольда, да, и среди разбойников; ибо у меня нет врага, общественного или частного, который преградил бы мне путь. Если бы все золото, все серебро и вся медь разошлись, это нисколько не повредило бы мне. [61] И если землетрясение разрушит все дома, как это однажды случилось в Спарте, и все овцы будут перебиты так, что ни одному человеку нечем будет одеться, и нужда охватит не только Аттику, но также Беотию, Пелопоннес и Фессалию, как это, как говорят, было раньше, мне не станет хуже и я не буду более обездоленным. [62] Насколько более обнаженным я буду, чем сейчас, насколько более бездомным? Я найду всю необходимую мне пищу в яблоках, просе, ячмене, вике, самой дешевой чечевице, желудях, запеченных в золе, и ягодах кизила, которыми, по словам Гомера, Цирцея угощала товарищей Одиссея и которыми могут прокормиться даже самые крупные животные ”.

СЕДЬМАЯ , ИЛИ ЭВБЕЙСКАЯ БЕСЕДА

Седьмая речь относится к более позднему периоду жизни Дио, о чем свидетельствует упоминание о себе как о старике и его стиль. Кажется, его доставили в Рим.

Этот Дискурс, естественно, делится на две части: во—первых, история простых охотников в дебрях Эвбеи — очень популярная, которая в ранний период была отделена от остальной части Дискурса, - во-вторых, описание жизни Дио, которую бедняки вели бы в городах, и трудностей, с которыми им приходится бороться, и, наконец, социального зла, которое необходимо исправить.

Описание условий в стране и городах его времени очень поучительно для историка, который хотел бы познакомиться с этим периодом истории и получить некоторое представление о причинах, приведших к падению Римской империи.

Эвбейский дискурс, или Охотник

Теперь я расскажу о своем личном опыте, а не просто о том, что слышал от других. Возможно, действительно, для старика вполне естественно быть болтливым и неохотно переходить к любой теме, которая приходит ему в голову, и, возможно, это так же верно для странника, как и для старика. Осмелюсь сказать, причина в том, что у обоих было много переживаний, пересказывать которые они находят немалое удовольствие. Во всяком случае, я опишу характер и образ жизни некоторых людей, которых я встретил практически в центре Греции.

[2] Случилось так, что в конце летнего сезона я переправлялся с Хиоса с несколькими рыбаками на очень маленькой лодке, когда поднялся такой шторм, что нам было очень трудно безопасно добраться до впадин Эвбеи. Команда провела свою лодку по неровному пляжу под утесами, где она потерпела крушение, а затем отправилась к компании ловцов пурпура, чье судно стояло на якоре в укрытии отрога скал неподалеку, и они планировали остаться там и работать вместе с ними. [3] Итак, я остался один и, не зная ни одного города, в котором можно было бы найти убежище, бесцельно бродил вдоль берега в надежде встретить какую-нибудь лодку, проплывающую мимо или стоящую на якоре. Я прошел значительное расстояние, никого не встретив, когда случайно наткнулся на оленя, который только что сорвался со скалы и лежал среди прибоя, окутанный волнами и все еще дышащий. И вскоре мне показалось, что я услышал наверху собачий лай, но не совсем отчетливый из-за рева моря. [4] Продвигаясь вперед и с большим трудом добираясь до возвышенности, я увидел сбитых с толку собак, бегающих взад и вперед, и сделал вывод, что их добыча, будучи сильно прижатой ими, прыгнула со скалы. Затем, вскоре после этого, я увидел человека, охотника, судя по его внешности и одежде; он носил бороду на своем здоровом лице, а не просто волосы на затылке в подлой манере, как, по словам Гомера, делали эвбейцы, когда они снова захватили Трою, насмехаясь над ними, как мне кажется, потому что, в то время как другие греки там имели приятную внешность, у них были волосы только на половине головы.

[5] Теперь этот человек окликнул меня, сказав: “Незнакомец, ты видел где-нибудь поблизости бегущего оленя?” И я ответил: “Вот она, сию минуту, в прибое”, - и я взял его и показал ему. Поэтому он вытащил его из моря, содрал кожу своим ножом, пока я протягивал руку помощи, как мог. Затем, отрезав задние конечности, он уже собирался унести их вместе со шкурой, когда пригласил меня пойти с ним и поужинать олениной, добавив, что его жилище находится недалеко. [6] “ А утром, - продолжал он, - после того, как вы отдохнете у нас, вы вернетесь в море, поскольку погода сейчас неподходящая для плавания. Но не беспокойтесь об этом, ” продолжал он, “ я был бы доволен, если бы ветер стих через полных пять дней, но это маловероятно, когда вершины Эвбейских гор так покрыты облаками, как вы видите их сейчас.” И в то же время он спросил меня, откуда я прибыл, как я там приземлился и не потерпела ли крушение лодка. “Это был очень маленький корабль, - ответил я, - принадлежавший каким-то рыбакам, которые переправлялись через реку, и я, их единственный пассажир, плыл с ними по срочному делу, [7] но все равно он сел на мель и потерпел крушение”. “Что ж, по-другому и быть не могло, - ответил он, - ибо посмотрите, насколько дика и изрезана та часть острова, которая обращена к морю. Это то, что они называют Впадинами Эвбеи, где корабль обречен, если его выбросит на берег, и редко кто-либо из находящихся на борту спасается, если, конечно, они, как и вы, не плавают на очень легком судне. Но приходите и ничего не бойтесь. Сегодня вы отдохнете после пережитого, но завтра мы сделаем все возможное, чтобы вытащить вас отсюда в целости и сохранности, теперь, когда мы узнали вас получше. [8] Ты кажешься мне человеком из города, а не моряком или работником на суше, более того, судя по твоей худобе, ты, кажется, страдаешь каким-то тяжким телесным недугом”.

Я с радостью последовал за ним, не опасаясь никакого предательства, поскольку у меня не было ничего, кроме поношенного плаща. [9] Теперь я часто убеждался в других ситуациях, подобных этой, — поскольку я постоянно бродил по городу, — и я определенно убедился в этой, что бедность на самом деле священна и неприкосновенна, и никто не причиняет вам зла; да, гораздо меньше, чем они причиняют зло тем, кто носит жезл герольда. И поэтому я последовал за ним, не испытывая никаких опасений по этому поводу. [10] И до его дома было около пяти миль.

Пока мы продолжали наш путь, он рассказал мне о своих обстоятельствах и о том, как он жил со своей женой и детьми. “ Нас двое, незнакомец, - сказал он, - мы живем в одном месте. Каждый женат на сестре другого, и у нас от них дети, сыновья и дочери. [11] По большей части мы живем погоней и обрабатываем лишь небольшой участок земли. Видите ли, это место нам не принадлежит: мы не унаследовали его и не получили своими силами. Наши отцы, хотя и были свободны, были такими же бедными, как и мы, — наемными пастухами, пасущими скот богатого человека, одного из жителей здешнего острова, человека, который владел многими стадами лошадей и крупного рогатого скота, множеством отар, многими хорошими полями и многими другими владениями вместе со всеми этими холмами. [12] Теперь, когда он умер и его имущество было конфисковано — говорят, он был казнен императором за его богатство, — они сразу же угнали его скот на забой, и в дополнение к его скоту у нас осталось немного скота, а что касается нашего жалованья, то его никто никогда не выплачивал. [13] Итак, в то время мы по необходимости остановились в том месте, где он держал наш скот, и построили несколько хижин и изгородь из прутьев для телят, не очень больших и прочных — как раз то, что подойдет на лето, я полагаю; потому что зимой мы пасли наш скот на равнинах, где у нас было много пастбищ и заготовлено много сена; но летом мы перегоняли его в горы. [14] Именно в этом месте наши отцы устраивали свои стоянки; потому что местность шла под уклон с обеих сторон, образуя овраг, глубокий и тенистый; по центру протекал тихий ручей, в котором коровы и телята могли переходить вброд с совершенной легкостью; вода была обильной и чистой, она била из родника неподалеку; и летом в овраге всегда дул ветерок. Тогда поляны вокруг были мягкими и влажными, на них никогда не размножались оводы или какие-либо другие вредители для скота. [15] Под высокими редкими деревьями простиралось множество очень красивых лугов, и вся округа в течение всего лета изобиловала пышной растительностью, так что скот не отходил далеко. По этим причинам они регулярно собирали там стадо.

“Так вот, в то время наши отцы оставались в хижинах, надеясь наняться или найти какую-нибудь работу, и они жили за счет продуктов с очень маленького клочка земли, который им случайно достался под обработку рядом со скотным двором. [16] Для них этого было вполне достаточно, так как земля была хорошо удобрена. И, не имея больше никакого отношения к скоту, они обратились к охоте, иногда отправляясь одни, а иногда с собаками; ибо двое из тех, кто следовал за скотом, пройдя большое расстояние и не увидев пастухов, оставили стадо и вернулись на место. Сначала они просто следовали за ним, как будто выходили не на охоту, а с какой-то другой целью, и хотя, когда он видел волков, они бросались в погоню на некотором расстоянии, все же на кабанов или оленей они не обращали никакого внимания. [17] Но всякий раз, когда они видели медведя, рано или поздно, они бросались в атаку, лаяли и отбивались от него, как будто дрались с человеком. И вот, попробовав кровь кабанов и оленей и часто поедая их мясо, они изменили свои привычки в конце жизни и научились любить мясо вместо ячменного хлеба, объедаясь им всякий раз, когда попадалась какая-нибудь дичь, и оставаясь голодными в противном случае, пока, наконец, не стали уделять больше внимания охоте, с одинаковым рвением преследовали каждое животное, которое видели, начали так или иначе брать запах и следы и, таким образом, превратились из пастушьих собак в своего рода поздно обученных и довольно медлительных охотничьих собак.

[18]Затем, когда наступила зима, для мужчин не было видно никакой работы, независимо от того, приезжали ли они в город или в деревню. Таким образом, после того, как они построили свои хижины покрепче, а забор во дворе - плотнее, им удалось поладить и обрабатывать весь этот участок, и зимняя охота оказалась легче. [19] Следы, естественно, были четче, потому что отпечатались на влажной земле, а снег делал их видимыми на большом расстоянии, так что не было необходимости в утомительных поисках, поскольку к ним как бы вела большая дорога, а добыча была медленной и ждала дольше. Кроме того, можно ловить зайцев и джейранов в их логовищах. [20] Таким образом, с тех пор жили наши отцы, больше не имея никакого желания жить по-другому. И они женили нас, своих сыновей, на женах, каждый из которых отдал свою дочь. Двое стариков умерли около года назад, считая прожитые годы, но оставаясь по-прежнему сильными, молодыми и энергичными телом. Из матерей моя еще жива.

[21]Так вот, второй из нас еще ни разу не был в городе, хотя ему пятьдесят лет, а я только дважды — один раз, когда я был еще мальчиком, с моим отцом, когда у нас был скот; а позже пришел мужчина, требующий денег, полагая, что у нас они есть, и велел нам следовать за ним в город. Теперь у нас не было денег, и мы поклялись, что у нас их нет, добавив, что в противном случае мы бы их дали. [22] Мы развлекли его, как могли, и дали ему две оленьи шкуры, и я последовал за ним в город, потому что он сказал, что одному из нас необходимо пойти и объяснить это дело.

“Теперь, как и во время моего предыдущего путешествия, я увидел много больших домов и прочную окружающую стену с рядом высоких квадратных сооружений на стене и множество лодок, стоящих в полном спокойствии на якоре в озере. [23] Здесь нигде нет ничего подобного, куда бы вы ни заходили, и именно поэтому корабли терпят крушение. Так вот, это то, что я увидел: большая толпа собралась вместе, поднялся страшный шум и крики, так что я подумал, что все они дерутся друг с другом. Так вот, он привел меня к определенным судьям и сказал со смехом: ‘Это тот человек, за которым вы меня послали. У него нет ничего, кроме длинных волос и хижины из очень прочного дерева". [24] Затем чиновники вошли в театр, и я вместе с ними. Театр полый, как овраг, за исключением того, что он не длинный в двух направлениях, а полукруглый, и не естественный, а построенный из камня. Но, возможно, вы смеетесь надо мной за то, что я рассказываю вам то, что вы прекрасно знаете.

“Итак, сначала толпа довольно долго обсуждала другие вопросы, и они продолжали кричать, в одно время мягко, и все они были в веселом настроении, когда аплодировали некоторым ораторам, но в другое время с яростью и в гневе. [25] Этот их гнев был чем-то ужасным, и они сразу же напугали людей, на которых подняли свой голос, так что некоторые из них забегали, моля о пощаде, в то время как другие от страха сбросили свои плащи. Я тоже однажды чуть не сбился с ног от этого крика, как будто на меня внезапно обрушилась приливная волна или гроза. [26] И другие люди выходили вперед или вставали с того места, где они были, и обращались к толпе, иногда используя несколько слов, в другое время произнося длинные речи. Некоторых из них они слушали довольно долго, но на других злились, как только те открывали рты, и не позволяли им даже пикнуть.

“Но когда они, наконец, успокоились и воцарилась тишина, они вывели меня вперед. [27] И некоторые закричали: ‘Этот человек, господа, один из тех, кто много лет пользовался нашей общественной землей, и не только он, но и его отец до него. Они пасут свой скот в наших горах, занимаются сельским хозяйством и охотой, построили много домов, посадили виноградники и пользуются многими другими преимуществами, не платя никому арендной платы за землю и никогда не получая ее от людей в дар. [28] За что, скажите на милость, они когда-либо получили бы это? И хотя они занимают то, что принадлежит нам, и богаты, все же они никогда не выполняли никакой общественной работы и не платят никаких налогов с того, что зарабатывают, но живут без налогов и общественных услуг, как если бы они были благодетелями города. Да, и я полагаю, - продолжил он, - что они никогда не приходили сюда раньше". [29] Я покачал головой, и толпа рассмеялась, увидев это. Этот смех привел говорившего в ярость, и он грубо оскорбил меня. Затем, снова повернувшись к аудитории, он сказал: "Что ж, тогда, если эти действия находят ваше одобрение, нам всем лучше, не теряя времени, разграбить общественную собственность, некоторые из нас забирают деньги города, как, без сомнения, делают некоторые люди даже сейчас, а другие захватывают землю без вашего согласия, если вы собираетесь позволить этим жителям лесной глуши бесплатно владеть более чем 250 акрами лучшей земли, с которой вы могли бы получить три чердачные меры зерна на душу населения".


[30] “Когда я услышал это, я рассмеялся так громко, как только мог. Толпа, однако, не смеялась, как раньше, а стала очень шумной, в то время как парень разозлился и, бросив на меня свирепый взгляд, сказал: "Ты видишь лживость и наглость этого негодяя и то, как нагло он насмехается надо мной? Я намерен упрятать его и его напарника в тюрьму, поскольку понимаю, что есть два главаря этой банды, захватившей практически всю землю в горах. [31] Да, и я не верю, что они держатся подальше от обломков, которые время от времени выбрасывает на берег, поскольку живут почти над скалами над мысом Капереус. Иначе откуда у них были такие ценные поля, нет, скорее, целые деревни, и такое количество крупного рогатого скота, тягловых животных и рабов? [32] Возможно, вы также заметили, насколько бедна его блузка и кожа, в которую он облачился, чтобы прийти сюда, чтобы ввести вас в заблуждение, представив, что он, очевидно, нищий и у него ничего нет. - Что касается меня, - сказал он, - то, когда я смотрю на него, я почти пугаюсь, как, наверное, испугался бы, если бы увидел науплиуса, прилетевшего из Каферея. Я полагаю, он подает морякам сигнал с высоты, чтобы заманить их на скалы". [33] Пока он говорил это и многое другое, толпа разозлилась, а я был крайне озадачен и боялся, что они могут причинить мне какой-нибудь вред.

Затем вперед вышел еще один человек, хороший, незлобивый человек, судя по словам, которые он произнес, и по его внешности. Сначала он попросил людей замолчать, и они замолчали, а затем тихим тоном сказал, что те, кто возделывал незанятую землю страны и приводил ее в порядок, не сделали ничего плохого, а, наоборот, заслуживают похвалы. [34] Они должны сердиться не на тех, кто строил на общественной земле и сажал на ней деревья, а на тех, кто причинил ей вред. ‘В данный момент, господа, ’ сказал он, - почти две трети нашей земли превратились в дикую местность из-за запущенности и отсутствия населения. У меня тоже много акров земли, как, полагаю, и у некоторых других, не только в горах, но и на равнинах, и если бы кто-нибудь захотел их обрабатывать, я бы не только дал ему такую возможность даром, но и с радостью заплатил деньги. [35] Ибо очевидно, что они становятся для меня более ценными, и в то же время вид занятой и возделываемой земли приятен, в то время как пустующие земли являются не только бесполезным владением для тех, кто ими владеет, но и весьма прискорбным свидетельством какого-то несчастья их владельцев. [36] Поэтому я советую вам скорее поощрять всех других граждан, которых вы можете, брать часть общественной земли и обрабатывать ее, тех, у кого есть некоторый капитал, брать больше, а более бедных граждан - столько, сколько каждый в состоянии обработать, чтобы ваша земля использовалась, а граждане, которые соглашаются, могли быть свободны от двух очень больших зол: праздности и бедности. [37] Итак, пусть эти люди получат его бесплатно на десять лет, и по истечении этого срока пусть они согласятся платить небольшую часть от своей продукции, но ничего от своего скота. Если какой-либо иностранец займет землю, пусть он также ничего не платит в течение первых пяти лет, но после этого вдвое больше, чем граждане. И пусть любой иностранец, который займется обработкой пятидесяти акров, станет гражданином, чтобы поощрить как можно больше людей.

[38] “В настоящий момент даже земля сразу за городскими воротами совершенно дикая и ужасно непривлекательная, как будто она находится в глубине дикой природы, а не в пригородах города, в то время как большая часть земли внутри стен засеяна или выпасается. Поэтому удивительно, что ораторы выдвигают обвинения против трудолюбивых жителей Каферея в отдаленных частях Эвбеи, и в то же время утверждают, что мужчины, занимающиеся хозяйством гимнастического зала и пасущие скот на рыночной площади, не делают ничего необычного. [39] Вы, несомненно, можете сами убедиться, что они превратили ваш спортивный зал во вспаханное поле, так что Геракл и множество других статуй скрыты кукурузой, - одни изображают героев, другие - богов. Вы также видите, как день за днем овцы, принадлежащие этому оратору, на рассвете вторгаются на рыночную площадь и пасутся около зала совета и административных зданий. Поэтому, когда незнакомцы впервые приезжают в наш город, они либо смеются над ним, либо жалеют его". Теперь, услышав это, они, в свою очередь, пришли в ярость против первого говорившего и подняли большой шум.

[40] “И все же, хотя обвинитель совершает подобные вещи, он думает, что смиренных и нуждающихся граждан следует заключить в тюрьму, чтобы никто, по правде говоря, не мог впоследствии выполнять никакой работы, но чтобы те, кто за пределами города, могли жить разбоем, а те, кто внутри, - воровством. Я предлагаю, ’ продолжил он, ‘ чтобы мы оставили этим людям во владении то, что они сами создали, при условии, что в дальнейшем они будут платить умеренный налог, и чтобы мы аннулировали всю задолженность на сегодняшний день, поскольку они обрабатывали землю, которая была дикой и бесполезной, и таким образом приобрели ее во владение. Однако, если они хотят заплатить определенную цену за свою ферму, давайте продадим им ее дешевле, чем кому-либо другому".


[41]Когда он закончил таким образом, первый оратор снова заговорил в ответ, и эти двое долго нападали друг на друга. Но в конце концов мне было предложено сегодня все, что я пожелаю.

[42] “И что я должен сказать?’ - Спросил я. ‘Отвечайте на то, что было сказано", - крикнул один из них со своего места. "Что ж, тогда я заявляю, - сказал я, - что в том, что он сказал, нет ни единого слова правды. А что касается меня, господа, ’ продолжил я, - я думал, что сплю, когда он болтал о полях, деревнях и тому подобном. У нас нет ни деревни, ни лошадей, ни ослов, ни крупного рогатого скота. Я хотел бы, чтобы мы обладали всеми теми хорошими вещами, которые он описал, которые мы могли бы не только подарить вам, но и сами принадлежать к богатому классу! Но того, что у нас есть даже сейчас, нам вполне достаточно, и ты можешь брать из этого все, что пожелаешь. Даже если вам нужно все, мы заменим это". При этих словах они зааплодировали.

[43]Вслед за этим судья спросил меня, что мы могли бы дать людям, на что я ответил: ‘Четыре оленьи шкуры превосходного качества’. Тут большинство рассмеялось, а судья разозлился на меня. ‘ Это потому, что медвежьи шкуры грубые, - продолжал я, - а козьи шкуры не так хороши, как они. Некоторые из них старые, а некоторые маленькие. Но возьмите и эти, если хотите.’ Тогда он снова рассердился и сказал, что я настоящий землевладелец, [44] и я ответил: ‘Неужели я снова слышу упоминание о землях, причем от вас? Разве я не говорил тебе, что у нас нет земель?

Затем он спросил, согласны ли мы дать каждому по таланту на Чердаке, и я ответил: ‘Мы не взвешиваем наше мясо, но отдадим все, что у нас есть. Есть немного подсоленный пух, но остальное копченое и ненамного уступает остальным. Есть гарниры из бекона, оленины и другого превосходного мяса". [45] Тогда они действительно подняли шум и назвали меня лжецом. Мужчина также спросил меня, есть ли у нас зерно и в каком количестве. Я назвал ему точное количество. ‘ Три бушеля пшеницы, ’ сказал я, ‘ шесть ячменя и столько же проса, но только четыре кварты бобов, поскольку в этом году их не было. ’ Теперь возьмите пшеницу и ячмень, - сказал я, - а просо оставьте нам. Но если вам нужно просо, возьмите и его.


[46] “А вы совсем не делаете вина?" - спросил другой. ‘Мы делаем это, - сказал я, - чтобы, если кто-нибудь из вас придет, мы передали его вам, но обязательно захватите с собой какой-нибудь бурдюк с вином, поскольку у нас его нет’. ‘Итак, сколько у вас виноградных лоз?’ ‘Две, - ответил я, - за нашими дверями, двадцать во дворе, столько же за рекой, куда мы недавно отправились. Они очень хорошего качества и дают большие гроздья, когда прохожие оставляют их в покое. [47] Но чтобы избавить вас от необходимости расспрашивать о каждой детали, я скажу вам, что еще у нас есть: восемь коз, корова-мулли с очень красивым теленком, четыре серпа, четыре мотыги, три копья, и у каждого из нас есть охотничий нож. Что касается посуды — зачем об этом упоминать? У нас тоже есть жены и дети от них. Мы живем в двух симпатичных хижинах, и у нас есть третья, где хранятся зерно и шкуры.


[48] “Да, клянусь небесами, - сказал оратор, - я подозреваю, что вы зарываете и свои деньги тоже’. ‘Ну что ж, ’ сказал я, ‘ иди сюда и выкопай это, дурак! Кто зарывает деньги в землю? Они, конечно, не растут’. Потом все засмеялись, и, как мне показалось, это было над ним.

“Это все, что у нас есть; и теперь, если вы хотите получить все, мы готовы отдать это вам добровольно. Вам нет необходимости отбирать его у нас силой, как если бы он принадлежал иностранцам или негодяям; [49] ибо, заметьте, мы тоже граждане этого города, как говорил мой отец. И однажды он тоже приехал сюда, как раз когда выдавался денежный грант, как это случилось, и тоже получил немного вместе с остальными. Поэтому мы воспитываем наших детей такими, чтобы они были вашими согражданами; и если они вам когда-нибудь понадобятся, они помогут вам в борьбе с разбойниками и иностранными врагами. Прямо сейчас здесь царит мир; но если когда-нибудь возникнет такой кризис, вы будете молить небеса, чтобы большинство было таким же, как мы. Ибо не воображайте, что этот болтун тогда будет драться за вас, если, конечно, не будет браниться, как женщина. [50] Кроме того, всякий раз, когда мы поймаем какую-нибудь дичь, мы отдадим вам часть мяса и шкур; только пошлите кого-нибудь за ними. Тогда, если вы прикажете нам снести наши хижины, мы сделаем это, если они вас побеспокоят. Но вы должны предоставить нам здесь жилье; иначе как мы перенесем зимний холод? У вас много пустых домов внутри городских стен; нам будет достаточно одного из них. И все же, если мы решим жить в другом месте, а не здесь, и таким образом избежим заторов, вызванных тем, что так много людей сбиваются в кучу, это, конечно, не причина для нашего переезда.

[51] “Тогда что касается той отвратительной и порочной практики в случае крушения судов, в которой у говорившего хватило смелости обвинить нас — и я чуть не забыл упомянуть об этом, хотя должен был сделать это с самого начала, — кто из вас мог бы ему поверить? Не говоря уже о том, что это нечестиво, там вообще невозможно что-либо спасти. Действительно, все дерево, которое вы можете там найти, - это щепки, настолько малы выброшенные фрагменты. Кроме того, это самый труднодоступный пляж в мире. [52] А лопасти весел, которые я однажды нашел выброшенными на берег, — да ведь я прибил их к священному дубу, который растет у моря. Молю бога, чтобы я никогда не получил такой прибыли от человеческого несчастья! Да я никогда ничего из этого не извлекал, но много раз я жалел путешественников, потерпевших кораблекрушение, которые приходили к моей двери, принимали их в моей хижине, давали им есть и пить, помогали им всем, чем могли, и сопровождали их, пока они не выбирались из дикой местности. [53] Но кто из них сейчас будет свидетельствовать в мою пользу? И я никогда не делал этого, чтобы заслужить похвалу или благодарность; да ведь я даже не знал, откуда взялись эти люди. Я молюсь, чтобы никто из вас никогда не пережил подобного опыта".


Пока я так говорил, среди них поднялся человек, и я подумал про себя, что, возможно, это еще один человек того же сорта, который собирался оклеветать меня, [54] но он сказал: ‘Господа, долгое время я задавался вопросом, знал ли я этого человека, но, тем не менее, был склонен думать, что нет. Но теперь, когда я четко опознал его, мне кажется, что было бы ужасно, или, скорее, преступлением против небес, если бы я не подтвердил его заявления, насколько я могу, или не выразил свою благодарность словами после того, как на самом деле получил величайшую доброту из его рук. [55] Я, - продолжал он, - здешний гражданин, как вам известно, и этот человек тоже, - он указал на своего соседа, который вслед за этим тоже поднялся. ‘Два года назад мы плыли на лодке Соклеса, когда она затонула у берегов Капереуса, и только горстка из нас спаслась из большого числа. Теперь некоторых приютили ловцы пурпура, потому что у некоторых были деньги в кошельках; но мы, выброшенные на берег в нищете, брели по тропинке, надеясь найти какое-нибудь убежище у пастухов или пастушатниц, ибо нам грозила опасность погибнуть от голода и жажды. [56] И после долгих трудностей мы, наконец, добрались до каких-то хижин, остановились и закричали, когда вышел этот человек, привел нас внутрь и развел небольшой костер, который он постепенно увеличивал. Потом он сам натер одного из нас, а другого - свою жену, жиром, у них не было оливкового масла. Наконец, они обливали нас теплой водой, пока не привели в чувство, продрогшими до костей, какими мы и были. [57] Затем, заставив нас откинуться на спинку стула и разбросав вокруг нас то, что у них было, они поставили перед нами пшеничные буханки, чтобы мы поели, в то время как сами ели пшенную кашу. Они также поили нас вином, сами пили воду и в изобилии жарили оленину, а часть ее отваривали. И хотя мы хотели уехать завтра же, они задержали нас на три дня. [58] Затем они сопроводили нас на равнины и дали нам мяса, когда мы уходили от них, а также очень красивую шкуру для каждого из нас. И когда этот человек увидел, что я все еще болен после пережитого, он надел на меня маленькую тунику, которую взял у своей дочери, а она вместо этого опоясалась куском ткани. Это я вернул, когда добрался до деревни. Итак, после богов, мы особенно обязаны жизнью этому человеку.


[59]Пока он говорил таким образом, люди слушали с удовольствием и выражали мне свое одобрение, и я вспомнил все это и воскликнул: ‘Привет, Сотадес!’ И я подошла и поцеловала его и другого мужчину. Однако люди от души смеялись, потому что я поцеловала их. Потом я поняла, что в городах люди не целуют друг друга.

[60]Затем тот добрый человек, который вначале выступал в мою защиту, вышел вперед и сказал: "Я предлагаю, господа, пригласить этого человека отобедать в ратуше. Если бы он спас одного из наших горожан в битве, прикрыв его своим щитом, разве он не получил бы много больших подарков? Но теперь, когда он спас двух граждан и, возможно, других, кого здесь нет, имеет ли он право вообще не на какие-либо почести? [61] За тунику, которую он снял со своей дочери и отдал своему земляку в беде, пусть город даст ему тунику и плащ в качестве стимула для других быть праведными и помогать друг другу. Далее, пусть он проголосует за то, чтобы они и их дети пользовались фермой, свободной от растления, и чтобы самому человеку было выделено сто драхм на оборудование; а что касается этих денег, я предлагаю их из своего кармана от имени города".


[62]За это ему зааплодировали, и предложение было принято. Одежду и деньги тоже сразу принесли в театр. Но мне не хотелось соглашаться, на что они сказали: ‘Вы не можете обедать в шкуре’. ‘Ну что ж, ’ сказал я, - сегодня я останусь без ужина’. Однако они надели на меня тунику и накинули на плечи плащ. Затем я хотел накинуть поверх всего свою шкуру, но они мне не позволили. [63] От денег я категорически отказался и поклялся, что не возьму их. ‘Но если вы ищете кого-то, кто возьмет его, ’ сказал я, - отдайте его этому оратору, чтобы он мог похоронить его, потому что он, очевидно, все об этом знает’. И с того дня нас никто не беспокоил”.

[64] Едва он закончил, как мы уже были у хижин, и, смеясь, я сказал: “Но ты скрыл от своих сограждан одну вещь, самое прекрасное из твоих владений”. “Что это?” - спросил он. “Этот сад, - ответил я, - действительно очень красивый со всеми его овощами и деревьями”. “Тогда ничего такого не было, - сказал он. - мы сделали это позже”.

[65] Затем мы вошли и пировали остаток дня, возлежа на ветках и шкурах, устроивших высокую постель, а жена сидела рядом со своим мужем. Но дочь на выданье подала еду и налила нам сладкого темного вина; а мальчики приготовили мясо, угощаясь и передавая его по кругу, так что я не мог не считать этих людей счастливчиками и не думать, что из всех мужчин, которых я знал, они прожили самую счастливую жизнь. [66] И все же я знал дома и столы богатых людей, сатрапов и царей, а также частных лиц; но тогда они казались мне самыми убогими из всех; и хотя такими они казались и раньше, все же я почувствовал это сильнее, когда увидел бедность и свободный дух скромных дачников и отметил, что им не доставляло никакого удовольствия есть и пить, более того, что даже в этих вещах у них было, можно сказать, даже больше.

[67] Мы были почти уже достаточно обеспечены, когда вошел тот другой мужчина в сопровождении своего сына, симпатичного паренька, который нес зайца. Последний, войдя, начал краснеть; и пока его отец приветствовал нас, он сам поцеловал девушку и подарил ей зайца. Затем девочка перестала прислуживать и села рядом с матерью, в то время как мальчик прислуживал вместо нее. [68] “Это та самая, - спросил я хозяина, - чью тунику ты снял и отдал потерпевшему кораблекрушение?” “Нет, ” сказал он с улыбкой, - эта дочь давно вышла замуж, и у нее уже взрослые дети. Ее муж - богатый человек, живет в деревне”. “И они помогают тебе, когда тебе что-нибудь нужно?” Я поинтересовался. “Нам ничего не нужно”, - ответила жена, [69] “но они получают от нас дичь, когда бы мы ее ни поймали, а также фрукты и овощи, потому что у них нет сада. В прошлом году мы взяли в долг немного пшеницы только на семена, но вернули их, как только пришло время сбора урожая ”. “Скажи мне, ” спросил я, - ты собираешься выдать эту девушку замуж за богатого человека, чтобы она тоже могла ссужать тебе пшеницу?” При этих словах оба покраснели, и девочка, и мальчик.

[70] “ У нее в мужьях будет бедняк, - сказал отец, - такой же охотник, как и мы, - и с улыбкой взглянул на молодого человека. И я сказал: “Но почему вы не отдаете ее сразу? Ее муж должен быть родом из какой-нибудь деревни?” “У меня есть предположение, - ответил он, - что он не за горами; более того, он здесь, в этом доме, и мы отпразднуем свадьбу, когда выберем подходящий день”. “А как вы определяете хороший день?” - спросил я. И он ответил: “Когда луна не на четверть, воздух тоже должен быть чистым и погода хорошей”. [71] И тогда я спросил: “Скажи мне, он действительно хороший охотник?” “ Да, ” воскликнул юноша. “ Я могу загнать оленя и встретить атаку кабана. Увидишь завтра, незнакомец, если захочешь.” “И ты поймал этого зайца?” - спросил я. “Да, — ответил он, смеясь, - моей сетью ночью, потому что небо было очень красивым, и луна никогда еще не была такой большой”. [72] Тогда двое мужчин рассмеялись, не только отец девушки, но и он сам. Что касается него, то ему стало стыдно, и он замолчал.

Тогда отец девочки сказал: “Что ж, мой мальчик, это не я задерживаю тебя, а твой отец ждет, пока не сможет пойти и купить жертву, потому что мы должны принести ее богам”. В этот момент младший брат девушки прервал ее, сказав: “Ну, у этого парня давным-давно была жертва. Его откармливают там, за хижиной, и это прекрасное животное”. [73] “Это действительно так?” - спросили они его, и он ответил “Да”. “И где ты его взял?” - спросили они. “Когда мы поймали дикую свинью, у которой были детеныши, все они сбежали, кроме одного. Они бежали быстрее зайца”, - добавил он. Одного, однако, я сбил камнем, поймал и прикрыл своей кожаной курткой. Я обменял его в деревне и получил за него молодого поросенка. Потом я устроил позади хлев и вырастил его”. [74] “Так вот почему твоя мать смеялась, - воскликнул отец, - когда я удивлялся, слыша, как хрюкает свинья, а ты так свободно пользовался ячменем”. “Ну, - ответил он, “ каштанов было недостаточно, чтобы откормить ее, предположим, она была готова есть орехи без чего-либо другого. Но если ты хочешь увидеть ее, я пойду и приведу ее ”. И они попросили его сделать это. И он с мальчиками сразу же пустился в бега, полный ликования. [75] Тем временем девушка встала и принесла из другой хижины нарезанные сорбеты, мушмулу, зимние яблоки и набухшие гроздья прекрасного винограда и поставила все это на стол, предварительно вытерев пятна с мяса листьями и положив под них немного чистого папоротника. Затем вошли мальчики, смеющиеся и полные веселья, ведя за собой свинью, [76] и с ними последовали мать молодого человека и два маленьких брата. Они принесли белые буханки пшеничного хлеба, вареные яйца на деревянных тарелках, сушеный нут.

После того, как женщина поприветствовала своего брата и свою племянницу, его дочь, она села рядом с мужем и сказала: “Видишь, вот жертва, которую этот мальчик долго кормил ко дню своей свадьбы, и все остальное с нашей стороны готово. Ячменная и пшеничная мука перемолоты, только, возможно, нам понадобится еще немного вина. Это тоже мы легко достанем из деревни”. [77] А рядом с ней стоял ее сын, поглядывая на своего будущего тестя. Он улыбнулся парню и сказал: “Вот тот, кто все задерживает. Я думаю, он хочет еще немного откормить свинью”. Молодой человек ответил: “Да ведь она готова лопнуть от жира”. [78] И, желая помочь ему, я сказал: “Позаботься о том, чтобы твой молодой человек не похудел, пока свинья жиреет”. “Наш гость говорит хорошо, - сказала мать, - потому что он уже похудел больше, чем я когда-либо видела его раньше; и я недавно заметила, что он не спал ночью и вышел из хижины”. “Лаяли собаки, - перебил молодой человек, - и я вышла посмотреть”. [79] “Нет, ты этого не делал, - сказала она, - но ты ходил обезумевший. Так давайте же не позволим больше мучить его”. И, обняв мать девушки, она поцеловала ее; а та, повернувшись к мужу, сказала: “Давай сделаем так, как они хотят”. Они решили это сделать и сказали: “Давайте сыграем свадьбу послезавтра”. Они также пригласили меня остаться на ночь, [80] и я с радостью согласилась, в то же время размышляя о характере свадеб и других вещей среди богатых, о свахах, проверке собственности и происхождения, приданом, подарках от жениха, обещаниях и обмане, контрактах и соглашениях и, наконец, о пререканиях и вражде, которые часто происходят на самой свадьбе.

[81] Теперь я рассказал эту длинную историю не просто так или, как некоторые, возможно, могли бы предположить, с желанием поплести небылиц, а чтобы представить иллюстрацию образа жизни, который я принял вначале, и жизни бедных — иллюстрацию, почерпнутую из моего собственного опыта, для любого, кто желает рассмотреть, находятся ли бедные в невыгодном положении по сравнению с богатыми из-за своей бедности, или же они во всех отношениях имеют преимущество. [82] И действительно, когда я размышляю над словами Еврипида и спрашиваю себя, действительно ли прием незнакомцев настолько труден для них, что они никогда не смогут приветствовать или помочь нуждающемуся, я нахожу, что это никоим образом не относится к их гостеприимству. Они быстрее разжигают огонь, чем богатые, и без колебаний направляют человека по пути — действительно, в таких вопросах чувство самоуважения заставило бы их — и часто они охотнее делятся тем, что у них есть. Когда вы найдете богатого человека, который подарит потерпевшему кораблекрушение пурпурное платье своей жены или дочери или какой-либо предмет одежды гораздо дешевле этого: мантию, например, или тунику, хотя у него их тысячи, или даже плащ одного из своих рабов?

[83] Гомер также иллюстрирует это, поскольку в "Эвмее" он дал нам раба и бедняка, который все еще может щедро приветствовать Одиссея едой и постелью, в то время как поклонники в своем богатстве и наглости неохотно делятся с ним даже тем, что принадлежит другим, и это, я думаю, именно то, что сам Одиссей говорит Антиною, когда упрекает его в грубости.

“Ты не дал бы просителю даже соли

В твоем собственном доме, — ты, который, сидя здесь,

Накормленный за чужим столом, не выношу

Дай мне хлеба с твоего хорошо нагруженного стола”.

[84] Но, допустим, что такая низость со стороны женихов соответствовала их общей порочности, все же как обстояло дело с Пенелопой? Хотя она была превосходной женщиной, вне себя от радости поговорить с Одиссеем и узнать о своем муже, Гомер не говорит, что даже она подарила ему плащ, когда он сидел рядом с ней в голой тунике, но что она просто пообещала ему плащ, если окажется, что он говорил правду об Одиссее, говоря, что прибудет в течение месяца. [85] И впоследствии, когда он попросил лук, а женихи, которые не могли его натянуть, рассердились на него за то, что у него хватило смелости соперничать с ними в доблести, она настояла, чтобы лук был отдан ему, добавив, что, конечно, ее обещание жениться на нем неприменимо к нему; но она пообещала подарить ему тунику, плащ и обувь, если ему удастся натянуть лук и пронзить топоры; [86] как будто он должен был натянуть лук Эврита и стать врагом всех тех, кто стрелял. молодых людей, и, возможно, погибнет от их рук прямо там, если получит тунику и обувь, или же должен будет лично предъявить Одиссея, которого нигде не видели в течение двадцати лет, и притом в установленный срок, с альтернативой, на случай, если он не сможет сделать ни того, ни другого, удалиться в тех же лохмотьях от доброй и благоразумной королевской дочери Икария!

[87] Другие слова примерно того же смысла Телемах также адресует свинопасу относительно Одиссея, когда просит последнего как можно скорее отправить его в город, чтобы он мог просить там милостыню, и больше не кормить его на постоялом дворе. И даже если бы это было согласовано между ними, все же свинопас не испытывает удивления по поводу обращения и его бесчеловечности, [88] как будто это обычная процедура - обращаться с нуждающимися незнакомцами таким строгим и подлым образом и с открытым сердцем приветствовать подарками только богатых, от которых, конечно, хозяин ожидал такой же отдачи, подобно нынешнему обычаю выбирать получателей нашего доброго отношения и предпочтения; [89] ибо то, что кажется проявлением доброты и одолжения, оказывается, при рассмотрении правильно, давать ссуды, и это тоже под высокие проценты, как обычное дело, если, клянусь небом, условия сегодня не хуже, чем были раньше, точно так же, как и в случае со всяким другим злом. [90] Кроме того, я мог бы также сказать о феакийцах и их щедрости, на случай, если кто-нибудь вообразит, что их поведение по отношению к Одиссею не было ни малодушным, ни недостойным их богатства, какие мотивы и причины побудили их быть такими открытыми и великолепными в своей щедрости. Но того, что я сказал до сих пор по этому поводу, более чем достаточно.

[91] Безусловно, ясно, что богатство не оказывает большой услуги своим владельцам в том, что касается развлечения незнакомцев или чего-либо еще. Напротив, это с большей вероятностью сделает их, вообще говоря, скупыми, чем бедность. Даже если найдется какой—нибудь богатый человек - возможно, один на миллион, — обладающий либеральным и великодушным характером, это ни в коем случае не доказывает окончательно, что большинство не становится в этом отношении хуже тех, чьи средства ограничены. [92] Бедный человек, если он обладает сильным характером, находит то немногое, что у него есть, достаточным как для восстановления здоровья, когда его тело поражено не слишком тяжелой болезнью — когда, например, его посещает болезнь, которая обычно поражает трудолюбивых людей всякий раз, когда они переедают, - так и для того, чтобы делать приемлемые подарки незнакомцам, когда они приходят, — подарки, которые охотно преподносятся, которые не вызывают у получателя подозрений и не оскорбляют его — [93] возможно, не серебряные чаши, или вышитые одежды, или колесницу, запряженную четверкой лошадей, а которые были подарками Елены и Менелая Телемаху. Ибо бедный человек вряд ли смог бы приветствовать таких гостей, как, например, сатрапы или цари, если бы они не были очень умеренными и хорошими людьми, в глазах которых ни один дар, продиктованный любовью, не был бы недостаточным. Но распутных и деспотичных гостей они, я полагаю, не смогли бы обслужить должным образом и, возможно, не захотели бы оказывать такое гостеприимство. [94] Ибо для Менелая, конечно, не стало лучше от того, что он смог принять самого богатого принца Азии в качестве гостя и что никто другой в Спарте не был способен принять сына царя Приама. [95] Ибо, заметьте, этот принц разорил его дом, присвоил его жену, а также его сокровища, оставил дочь без матери и уплыл. И после этого Менелай потратил уйму времени, путешествуя по всей Греции, оплакивая свои несчастья и умоляя каждого царя по очереди помочь ему. Он был вынужден также умолять своего брата отдать его дочь для принесения в жертву в Авлиде. [96] Затем в течение десяти лет он сражался в стране Троя, где снова и он, и его брат продолжали уговаривать военачальников армии. Когда этого не делалось, солдаты приходили в ярость и при каждом удобном случае угрожали отплыть домой. Кроме того, он пережил много лишений и страшных опасностей, после чего долго скитался и смог добраться до своего дома только после бесконечных хлопот.

[97] Не является ли тогда самым неподходящим восхищаться богатством, как это делает поэт, и считать, что к нему действительно стоит стремиться? Он говорит, что величайшее благо заключается в том, чтобы угощать гостей и, когда кто-то, привыкший к роскоши, выходит из дома, быть в состоянии предложить им кров и предложить им такие знаки гостеприимства, которые понравятся им больше всего. [98] И, продвигая эти взгляды, мы ссылаемся на поэтов не для того, чтобы праздно опровергать их, и не потому, что мы завидуем их репутации мудреца, которую они завоевали своими стихами; нет, не по этим причинам мы жаждем чести доказать их неправоту, а потому, что мы думаем, что именно в них мы найдем мысли и чувства людей в целом, именно то, что многие думают о богатстве и других объектах своего восхищения, и то, что, по их мнению, было бы величайшим благом, полученным от каждого из них. [99] Ибо очевидно, что люди не любили бы поэтов так страстно и не превозносили бы их как мудрых, добрых и выразителей истины, если бы поэзия не отражала их собственные чувства и не выражала их собственные взгляды. [100] Поскольку, таким образом, невозможно отвести каждого члена толпы в сторону и указать ему на его ошибку или задать перекрестный вопрос каждому по очереди, сказав: “Почему, сэр, вы так сильно боитесь бедности и так высоко цените богатство?” и снова: “Какую большую прибыль вы ожидаете получить, если вам посчастливится накопить богатство или, скажем, стать торговцем или даже королем?” Такая процедура повлекла бы за собой бесконечные хлопоты и совершенно невыполнима. [101] Поэтому, поскольку мы должны, давайте обратимся к их пророкам и выразителям, поэтам, с убеждением, что мы найдем среди них верования многих, ясно выраженные и закрепленные в стихах; и, по правде говоря, я не думаю, что мы сильно отстаем от нашей цели, поступая таким образом. [102] И наша нынешняя процедура, я полагаю, обычная даже для людей более мудрых, чем я. Действительно, один очень великий философ прямо противоречил чувствам, содержащимся в тех же строках Еврипида, и я думаю, что это человек, которого никто никогда не обвинил бы в том, что он противоречит им и словам Софокла о богатстве в каком-либо духе придирчивости. Он кратко возражает в первом случае, но более подробно в случае Софокла, и все же не так подробно, как мы сейчас делаем, поскольку он не обсуждал вопрос ex tempore с полной привилегией оратора, а писал в книге.

[103] Вот и все о жизни фермера, охотника и пастуха. Возможно, я потратил на эту тему больше времени, чем следовало бы, но я хотел так или иначе показать, что бедность не является безнадежным препятствием для жизни, подобающей свободным людям, которые готовы работать своими руками, но побуждает их к поступкам, которые намного лучше, полезнее и больше соответствуют природе, чем те, к которым богатство обычно привлекает большинство людей. [104] Что ж, теперь нашим долгом было бы рассмотреть жизнь и занятия бедняков, живущих в столице или каком-либо другом городе, и посмотреть, по какой рутине они живут. о жизни и о том, какими занятиями они смогут заниматься, чтобы прожить действительно хорошую жизнь, не уступающую жизни людей, которые дают деньги в долг под завышенные проценты и очень хорошо понимают счет дням и месяцам, или жизни тех, кто владеет большими многоквартирными домами, кораблями и рабами в большом количестве!

[105] Для бедняков этого типа, возможно, будет трудно найти подходящую работу в городах, и ее нужно будет дополнять за счет внешних ресурсов, когда им придется платить за аренду дома и покупать все, что они получают, не только одежду, домашние принадлежности и еду, но даже дрова для удовлетворения ежедневных потребностей в огне, и даже любые лишние палки, листья или другие самые пустяковые вещи, которые им нужны в любое время, [106] и когда они вынуждены платить деньги за все, кроме воды, поскольку все хранится под замком, и ничто не выставляется на всеобщее обозрение. за исключением, конечно, множества дорогих вещей, выставленных на продажу. Возможно, покажется трудным существовать в таких условиях мужчинам, у которых нет ничего другого, кроме собственного тела, особенно потому, что мы не советуем им браться за любую работу, которая предлагает, или за все виды без разбора, на которых можно заработать немного денег. [107] Так что, возможно, в ходе нашего обсуждения мы будем вынуждены изгнать респектабельных бедняков из городов, чтобы на самом деле сделать наши города городами “хорошо заселенными”, как называет их Гомер, где живут только зажиточные, и мы, по-видимому, не допустим в свои стены ни одного свободного работника. Но что нам делать со всеми этими бедными людьми? Должны ли мы расселить их по поселениям в стране, как афиняне, как говорят, были расселены по всей Аттике в ранние времена и позже, когда Писистрат стал тираном? [108] Такой образ жизни не оказался невыгодным для афинян того времени и не породил вырождающуюся породу граждан, но людей во всех отношениях лучших и более умеренных, чем те, кто позже зарабатывал на жизнь в городе в качестве священнослужителей, присяжных и клерков — ленивой и в то же время неблагородной толпы. Следовательно, не возникнет никакой большой и ужасной опасности, если все эти респектабельные бедняки станут сельскими жителями, но, тем не менее, я думаю, что даже в городе они не преминут заработать на жизнь.

[109] Но давайте посмотрим, каковы разнообразие и природа занятий, которым они должны следовать, чтобы жить так, как мы считаем правильным, и не быть часто вынужденными обращаться к чему-то недостойному из-за того, что они остались без работы. Занятий и промысел в городе, если принять во внимание все, многочисленны и всевозможны, и некоторые из них очень прибыльны для тех, кто ими занимается, если иметь в виду деньги, когда говорят “прибыльные”. [110] Но нелегко назвать их все по отдельности из-за их множества, а также потому, что это было бы здесь неуместно. Поэтому пусть будет достаточно этой краткой критики и похвалы в их адрес: все, что вредит телу, ухудшая его здоровье, или препятствуя поддержанию его достаточной силы из—за своего малоподвижного или сидячего образа жизни, или что порождает в душе либо распущенность, либо нелиберальность, или, в общем, бесполезно и ни на что не годно, поскольку они обязаны своим происхождением глупой роскоши городов, — все это вообще нельзя должным образом назвать профессиями; ибо Гесиод, мудрый человек, никогда бы не похвалил все занятия одинаково, если бы он думал, что какое-либо дурное или позорное занятие заслуживает этого названия - [111] итак, если какое-либо из этих зол, каким бы оно ни было, связано с этими видами деятельности, ни один уважающий себя и честный человек не должен сам иметь к ним никакого отношения, или знать что-либо о них, или учить им своих сыновей, ибо он знает, что он не будет тем, кого Гесиод или мы подразумеваем под “работником”, если займется каким-либо подобным бизнесом, но навлечет на себя позорный упрек в том, что он бездельник, живущий на постыдные доходы, и услышит, как его прямо называют грязным, ни на что не годным и порочным. [112] Но, с другой стороны, там, где занятия не являются неподходящими для тех, кто им следует, и не создают дурного состояния в их душах, и не вредят их здоровью, вызывая, среди прочих болезней, физическую слабость, в частности, вялость и мягкотелость из—за почти полного отсутствия физических упражнений, и, кроме того, позволяют человеку зарабатывать на удовлетворительную жизнь - [113] люди, которые ревностно и прилежно занимаются любым из них, никогда не будут испытывать недостатка в работе и средствах к существованию, и они не дадут богатым никакого оправдания называть их “бедными”. класс", как это у них принято; напротив, они будут скорее поставщиками для богатых и практически не будут испытывать недостатка ни в чем необходимом и полезном.

[114] Теперь, не описывая подробно каждое занятие, а просто предлагая общий план, давайте упомянем в этих двух классах те виды деятельности, которые мы не одобряем, приводя наши причины, и те, которыми мы призываем мужчин заниматься без колебаний. Пусть они не обращают внимания на тех праздных возражателей, которые часто явно насмехаются не только над занятием человека, когда в нем нет ничего предосудительного, но даже над занятием его родителей, когда, например, его мать когда-то была чьей-то наемной прислугой или сборщицей винограда, или была платной кормилицей ребенка, оставшегося без матери, или ребенка богатого человека, или когда его отец был школьным учителем или гувернером. Пусть им, говорю я, не будет стыдно перед такими людьми, но идите прямо вперед. [115] Ибо, если они будут ссылаться на такие вещи, они будут просто упоминать их как признаки бедности, очевидно злоупотребляя и выставляя саму бедность как нечто злое и прискорбное, а не какое-либо из этих занятий. Следовательно, поскольку мы утверждаем, что быть бедным не хуже и не более прискорбно, чем быть богатым, и, возможно, не менее выгодно для многих, насмешка над чьим-либо занятием не должна вызывать большего оскорбления, чем насмешка над чьей-либо бедностью. [116] Видите ли, если бы, не упоминая о том, к чему они придирались, им пришлось изо дня в день поднимать и осуждать то, к чему это приводило, им пришлось бы поднимать еще очень много действительно постыдных вещей, вызванных обладанием богатством, и не в последнюю очередь то, что у Гесиода признано величайшим позором, а именно обвинение в праздности, и восклицать: “Сэр,

“Боги не сотворили тебя ни землекопом, ни пахарем”,

добавив: “Напрасно у тебя такие руки; мягкие и нежные, как у женихов”.

[117] теперь то, что я скажу далее, я думаю, очевиден для каждого человека, и, возможно, часто замечал — что красить и парфюмерии, наряду с заправкой из мужских и женских волос — почти одинаковы для обоих полов в сутки — и практически все украшает, не только одежду, но даже волос и кожи благодаря использованию alkanet, белый свинец, и всякие химические вещества в попытке подделать молодость сделает ложного образа человека, и далее, отделке крыш, стен, пола домов, теперь с красками, теперь с драгоценными камнями, вот с золотом и слоновой костью, [118] и, опять же, с резьбой, на стенах сами — то как в этих профессиях, самое лучшее будет, что города должны признать никого из них, но, что для нас в нашей сегодняшней дискуссии следующая лучшая вещь будет правило, что ни один из наших бедных должна принять любая такая торговля; для нас в настоящее время борются против богатых, а если с хором, а конкурс не за счастье — это не приз, поставленных перед бедности или богатства, но это особая награда добродетели в одиночку — нет, это определенный образ жизни и умеренность в нем.

[119] Более того, мы также не позволим нашим беднякам становиться трагическими или комическими актерами или создателями неумеренного смеха с помощью определенных мимов, танцоров или хористов. Мы, однако, исключаем священные припевы, но не в том случае, если они выражают печали Ниобы или Фиеста песней или танцем. Бедняки также не должны становиться арфистами или флейтистами, борющимися за победу в театрах, даже если мы этим оскорбим некоторые выдающиеся города, такие как Смирна или Хиос, например, и, конечно, Аргос тоже, за то, что не позволим возвеличивать славу Гомера и Агамемнона, по крайней мере, настолько, насколько это в наших силах. [120] Возможно, афиняне также будут недовольны, потому что они считают, что мы принижаем их поэтов, трагических и комических, когда лишаем их помощников, утверждая, что у них нет помощников. в их призвании нет ничего хорошего. Вполне вероятно, что фиванцы тоже будут возмущены на том основании, что им предлагают унизить их победу в игре на флейте, которой их наградила Греция. [121] Они так дорожили этой победой, что, когда их город был разрушен — почти в том виде, в каком он сохранился сегодня, за исключением небольшой части, Кадмеи, которая все еще населена, - им было наплевать на другие исчезнувшие объекты, на множество храмов, колонн и надписей, но Гермеса они разыскали и основали заново, потому что на нем была выгравирована надпись о состязании в игре на флейте.

“Греция присудила Фивам победу в игре на свирелях”.

И теперь посреди старой рыночной площади стоит эта единственная статуя, окруженная руинами. [122] Но мы не будем бояться ни этих людей, ни тех, кто обвинит нас в принижении того, что греки считают самым важным, но заявим, что все подобные действия неуместны для уважающих себя или свободных людей, считая, что они несут в себе много зла, величайшим из которых, безусловно, является бесстыдство, эта чрезмерная гордыня со стороны населения, для которой было бы лучшим названием высокомерие.

[123] Наши бедняки также не должны становиться аукционистами или объявляющими награды за поимку воров или беглецов, кричащих на улицах и рыночных площадях с большой вульгарностью, или писцами, которые составляют контракты и повестки в суд или вообще документы, имеющие отношение к судебным процессам и жалобам, и заявляют о знании юридических форм; они также не должны быть образованными и ловкими адвокатами-обманщиками, которые обещают свои услуги всем одинаково за плату, даже самым большим негодяям, и обязуются без зазрения совести защищать преступления других людей и защищать их интересы. гневаются, разглагольствуют и просят пощады для людей, которые не являются ни их друзьями, ни родственниками, хотя в некоторых случаях эти защитники пользуются высокой репутацией среди своих сограждан как самые благородные и выдающиеся люди. Нет, мы никому из наших бедняков не позволим избирать такие профессии, но оставим их другим. [124] Ибо, хотя некоторые из них по необходимости должны стать ремесленниками, нет необходимости, чтобы они становились знатоками языка и законов.

Тем не менее, если какое-либо из занятий, о которых я говорил и еще буду говорить, кажется, имеет свое полезное место в наших городах, как и в ныне существующих, например, регистрация судебных решений и контрактов и, возможно, определенных прокламаций, то сейчас не наше место определять, как и кем эти потребности будут удовлетворены с наименьшим ущербом. [125] Ибо в настоящее время мы не намечаем форму правления, которая была бы наилучшей или превосходила многие другие, но мы намеревались обсудить бедность и показать, что ее положение не безнадежно, как думает большинство, но что она предоставляет множество возможностей зарабатывать на жизнь, которые не являются ни неприличными, ни вредными для людей, готовых работать своими руками. [126] Действительно, именно исходя из этой предпосылки, мы были вынуждены рассказать эту довольно длинную историю в начале о жизни среди фермеров и охотников, а теперь поговорить о городских профессии, определяющие те, которые подобают и не вредят людям, которые не должны жить на низшем плане, и те, которые унижают людей, занятых в них.

[127] Далее, если многое из того, что я сказал, в целом полезно для формирования государственной политики и оказания помощи в правильном выборе, то есть большая причина простить длину моего выступления, потому что я не растянул его в праздных блужданиях или разговорах о бесполезных вещах. Ибо изучение занятий и профессий и, в целом, жизни, подходящей или нет для обычных людей, оказалось само по себе достойным большого и очень тщательного исследования. [128] Поэтому слушателя не должны раздражать отступления, даже если они кажутся чрезмерно длинными, если только они не касаются тривиальных, недостойных или не относящихся к делу вещей, поскольку говорящий не отказался от реальной темы всего, при условии, что он рассматривает вопросы, которые важны и имеют отношение к философии. [129] Вероятно, если бы мы подражали охотнику в этом, мы бы поняли, что это не так. не следует далеко сбиваться с пути истинного. Когда он берет свой первый след и, следуя по нему, вдруг натыкается на другой, более четкий и свежий, он без колебаний идет по этому последнему и затем, загнав дичь в мешок, возвращается к первому следу. [130] И нам, пожалуй, не следует придираться к человеку, который взялся обсуждать справедливого человека и правосудие, а затем, упомянув город ради иллюстрации, гораздо пространнее рассказал о конституции государства и не уставал, пока не перечислил все разновидности и виды таких организаций, очень четко и великолепно изложив особенности, характерные для каждой; [131] хотя тут и там он находит критиков, которые упрекают его за продолжительность обсуждения и время, потраченное на “иллюстрацию, воистину!” Но если критика заключается в том, что его замечания о государстве не имеют отношения к рассматриваемому вопросу и что не было пролито ни малейшего света на предмет расследования, которое привело его к дискуссии в самом начале, — по этим причинам, если таковые имеются, не совсем несправедливо привлекать его к ответственности. [132] Итак, если будет обнаружено, что мы тоже излагаем вопросы, которые не относятся к рассматриваемому нами вопросу, тогда нас могут признать виновными в многословии. Но, строго говоря, несправедливо по другим причинам хвалить или критиковать длину или краткость речи.

Теперь мы должны уверенно продолжить и завершить наше обсуждение других видов деятельности в городской жизни, упомянув некоторые из них и оставив другие не упомянутыми и незарегистрированными.

[133] Имея дело с содержательницами публичных домов и их ремеслом, мы, безусловно, не должны проявлять слабости, как будто с обеих сторон что-то должно быть сказано, но должны строго запрещать им и настаивать на том, чтобы никто, будь он бедным или богатым, не занимался таким бизнесом, таким образом взимая плату, которую весь мир осуждает как постыдную, за жестокость и похоть. Такие люди объединяют индивидуумов в союз без любви и совокупляются без привязанности, и все ради грязной наживы. Они не должны брать несчастных женщин или детей, захваченных на войне или иным образом купленных за деньги, и подвергать их постыдным действиям в грязных кабинках, которые выставлены напоказ в каждой части города, у дверей домов магистратов и на рыночных площадях, возле правительственных зданий и храмов, [134] посреди всего самого святого. Ни варварские женщины, говорю я, ни греки, из которых последние были в прежние времена почти свободными, но теперь живут в полном рабстве, не должны подвергаться такому постыдному принуждению, занимаясь гораздо более злым и нечистым делом, чем занимаются заводчики лошадей и ослов, не спаривая животных с животными, когда оба желают и не чувствуют стыда, но спаривая людей, которые действительно чувствуют стыд и отвращение, с развратными и бесплодными мужчинами в неэффективном и бесплодном физическом союзе, который порождает разрушение, а не жизнь. Да, и они не уважают ни человека, ни бога — [135] ни Зевса, бога семейной жизни, ни Геру, богиню брака, ни Судьбу, приносящую удовлетворение, ни Артемиду, покровительницу детского ложа, ни мать Рею, ни Эйлиф, которые руководят рождением человека, ни Афродиту, чье имя обозначает нормальное общение и союз мужчины и женщины. [136] Нет, мы должны заявить, что ни магистрат, ни законодатель не должны допускать такой торговли или легализовывать ее, независимо от того, собираются ли в наших городах проживать люди высочайшей добродетели или они относятся ко второму, третьему, четвертому или любому другому классу, пока во власти любого из них предотвратить подобные вещи. [137] Но если старые обычаи и болезни, укоренившиеся с течением времени, попадут под опеку нашего правителя, он ни в коем случае не должен оставлять их без внимания и исправления, но, с прицелом на то, что практически осуществимо, он должен обуздать и исправить их тем или иным способом. Ибо зло никогда не имеет обыкновения оставаться таким, какое оно есть; оно всегда активно и переходит в еще большую распущенность, если не встречает убедительного противодействия.

[138] Поэтому наш долг - уделить этому некоторое внимание и ни при каких условиях не переносить это жестокое обращение с отверженными и порабощенными существами со спокойствием и безразличием, не только потому, что все человечество было в почете и в равной степени почитаемо Богом, который его породил, имея одинаковые знаки и приметы, показывающие, что оно заслуживает почестей, в смысле ума, разума и знания зла и добра, но также из-за следующего соображения, которое мы всегда должны помнить: для вопиющего зла, порождаемого распущенностью, трудно установить предел, которого оно больше не будет, из-за страха наказания. последствия, которые осмеливаются преступать. Действительно, начиная с практик и привычек, которые кажутся тривиальными и допустимыми, оно приобретает неконтролируемую силу и больше ни перед чем не останавливается.

[139]Теперь, на этом этапе, мы, несомненно, должны помнить, что это прелюбодеяние, совершаемое с отверженными, столь очевидное среди нас и становящееся таким наглым и неконтролируемым, в очень большой степени прокладывает путь к скрытым нападкам на целомудрие женщин и мальчиков из хорошей семьи, такие преступления совершаются слишком смело, когда открыто попирается скромность, и что это не было изобретено, как думают некоторые, для обеспечения безопасности и воздержания от этих преступлений.

[140] Возможно, сейчас кто-то может сказать, довольно грубо, что-то вроде этого: “О вы, мудрые правители и законодатели, которые вначале терпели подобную практику и воображали, что вы на самом деле открыли какой-то чудесный эликсир для поддержания целомудрия в наших городах, вашим мотивом было не допустить, чтобы эти открытые публичные дома без решеток загрязняли ваши закрытые дома и внутренние покои, и удержать мужчин, которые предаются своим излишествам за границей и открыто за небольшие деньги, от обращения к вашим свободнорожденным и уважаемым женам с их многочисленными взятками и подарками!” Ибо люди действительно устают от того, что чрезмерно дешево и свободно разрешается, но в страхе и за большие деньги преследуют то, что запрещено, просто потому, что это запрещено. [141] Я думаю, вы поймете это яснее, если просто поразмыслите. Ибо там, где мужчины потворствуют даже прелюбодеянию в несколько величественной манере и практика этого находит большое и самое милосердное отношение, где мужья в своей простоте не замечают большинства вещей и не признают знания некоторых вещей, но позволяют прелюбодеям называться гостями, друзьями и родственниками, иногда даже сами развлекают их и приглашают к своим столам на празднествах и жертвоприношениях, как, я полагаю, они могли бы приглашать своих закадычных друзей, [142] и проявляют, но умеренный гнев по поводу действий, которые являются наиболее вопиющими и открытыми, — где, я говорю, эти интриги замужних женщин являются сохраняя такой вид респектабельности, в этом сообществе будет нелегко чувствовать себя вполне уверенным в девичестве незамужних девушек или когда-либо быть уверенным в том, что слова свадебной песни, исполняемой на свадьбе девушек, правдивы. [143] Разве не неизбежно, что в этих городах происходит много вещей, похожих на старые легенды? — исключая, конечно, разгневанных и назойливых отцов, — что очень многие люди копируют легендарные любовные похождения богов и золото ливнем льется с крыш (и без особых затруднений, поскольку покои не из меди или камня), [144] и да, клянусь небесами, серебро течет не маленьким ручейком и не только на колени девиц, но и в колени матерей, нянек и наставниц, — не говоря уже о многих других красивых подарках, которые иногда проникают украдкой через крышу, а иногда открыто, без сомнения, в самом конце. очень прикроватный! [145] Не кажется ли также, что в реках и рядом с источниками происходит многое подобное тем событиям древних времен, которые описывают поэты? Только, возможно, они происходят не на открытом воздухе, а в домах поистине великого блаженства, в дорогих домиках в парках и городских пригородах, в роскошных искусственных беседках и в великолепных рощах; ибо речь идет не о бедных дочерях королей без гроша в кармане, о тех, что носят воду и играют на берегах рек, купаются в прохладной воде или на широко раскинувшихся морских пляжах; нет, это богатые дочери богатых родителей в королевских заведениях, которые владеют всеми этими вещами в частном порядке, намного превосходящими все, что есть в общественном великолепии.

[146] Но, возможно, они все же ожидали бы рождения детей в этом городе, детей того типа, на которых ссылается Гомер, когда упоминает Эвдора, сына Гермеса и Полидоры, и использует эвфемизм, как я понимаю, в отношении его рождения:

“Сын Девы, которого родила Полидора, прекрасный в хоре”.

[147] Я подозреваю, что и в Спарте некоторые мальчики с похожим происхождением получали это прозвище, поскольку довольно многих называют парфенянами. Следовательно, если бы большинство людей, родившихся в таких аморальных городах, не погибли из-за полного отсутствия, как я полагаю, божественной защиты, то ничто не спасло бы мир от наводнения полубогами. [148] Но как бы то ни было, некоторые умирают при рождении, в то время как те, кто выживает, доживают до старости в безвестности в статусе рабов, поскольку те, кто дал им бытие, больше не могут их поддерживать.

Итак, в городе, где положение девочек так плохо, как мы описали, [149] какими мы должны быть от мальчиков? Какое образование и выучку мы должны ожидать от них? Есть ли какая-либо вероятность того, что этот развратный класс воздержится от бесчестья и развращения мужчин, установив для них четкие и достаточные ограничения, установленные природой? Или же, удовлетворяя свою похоть к женщинам всеми мыслимыми способами, он не устанет от этого удовольствия и не будет искать какую-нибудь другую, худшую и более беззаконную форму распутства? [150] Да, соблазнение женщин — особенно, можно почти сказать, свободнорожденных и девственниц — считалось легким делом для мужчины, который ведет подобную игру с деньгами; и даже против высокоуважаемых жен и дочерей действительно уважаемых людей распутник, который нападает с помощью устройства Зевса и приносит золото в руках, никогда не потерпит неудачу. [151] Но дальнейшее развитие событий, я полагаю, совершенно очевидно, поскольку мы видим так много иллюстраций. Мужчина, чей аппетит ненасытен в таких вещах, когда он обнаружит, что в этой области нет недостатка, нет сопротивления, будет презирать легкую победу и женскую любовь, как вещь, которая дается слишком легко — фактически, слишком женственно — и направит свое наступление против мужской части общества, стремясь осквернить молодежь, которая очень скоро станет магистратами, судьями и генералами, [152] полагая, что в них он найдет удовольствие, которое трудно и недосягаемо получить. Его состояние подобно состоянию людей, пристрастившихся к выпивке и пристрастившихся к вину, которые после длительного и постоянного употребления несмешанного вина часто теряют вкус к нему и создают искусственную жажду, стимулируя потоотделение, соленую пищу и приправы.

ВОСЬМАЯ БЕСЕДА О ДОБРОДЕТЕЛИ

Тема восьмой беседы - “Настоящий спортсмен”, и речь, очевидно, была произнесена в период изгнания Дио. Ссылка на изгнание Диогена в самом начале не случайна. Когда последний был представлен рассказывающим о том, как он переносил голод, жажду и нищету, и повествующим о подвигах Геракла, слушатели Диона, естественно, подумали о самом ораторе; а когда Эврисфей тиранил Геракла, они подумали о Домициане, который изгнал Диона.

Восьмая беседа: Диоген, или О добродетели

Когда Диоген был изгнан из своей родной Синопы, он приехал в Афины, выглядя как самый настоящий нищий; и там он нашел еще немало товарищей Сократа, а именно Платона, Аристиппа, Эсхила, Антисфена и Евклидида Мегарского; но Ксенофонт находился в изгнании из-за своей кампании с Киром. Теперь прошло совсем немного времени, прежде чем он презирал их всех, кроме Антисфена, которого он воспитывал, не столько из одобрения самого человека, сколько из произносимых им слов, которые, по его мнению, были единственно верными и наилучшим образом приспособленными к человечеству. [2] Ибо, когда он противопоставлял человека Антисфену его словам, он иногда критиковал его, говоря, что сам человек был намного слабее; и поэтому в упрек он называл его трубой, потому что тот не мог слышать самого себя, сколько бы шума тот ни производил. Антисфен терпел это его подшучивание, поскольку очень восхищался характером этого человека; [3] и поэтому, в отместку за то, что его назвали трубачом, он говорил, что Диоген подобен осе, жужжание крыльев которой слабое, но жало очень острое. Поэтому он восхищался прямотой Диогена, подобно тому, как всадники, приобретая лошадь с высокими нервами, но в то же время смелую и готовую работать, не возражают против трудного нрава животного, но не любят ленивых и медлительных и не находят в них никакой пользы. [4] Поэтому иногда он заводил Диогена, в то время как в другое время пытался ослабить его напряжение, подобно тому, как те, кто крутит струны для музыкальных инструментов, растягивают струны, стараясь, однако, не порвать их.

После смерти Антисфена он переехал в Коринф, поскольку не считал никого из остальных достойным общения, и там он жил, не снимая дом и не останавливаясь у друга, а разбивая лагерь в Кранеоне. [5] Ибо он заметил, что в Коринфе собралось большое количество людей из-за гаваней и гетер, а также потому, что город был расположен как бы на перекрестке дорог Греции. Соответственно, точно так же, как хороший врач должен идти и предлагать свои услуги там, где больных больше всего, так и мудрый человек, сказал он, должен поселиться там, где глупцов больше всего, чтобы уличить их в их глупости и обличить их.

[6] Итак, когда пришло время истмийских игр, и все были на Истме, он тоже спустился. Ибо у него было в обычае на больших собраниях изучать стремления и амбиции людей, причины, по которым они находятся за границей, и то, чем они гордятся. [7] Он уделял свое время также любому, кто хотел взять у него интервью, отмечая, что был удивлен тем фактом, что, если бы он назвал себя зубным врачом, к нему стекались бы все, кому нужно было вырвать зуб; да, и, клянусь небесами, если бы он заявил, что лечит глаза, все, кто страдал от воспаления глаз, пришли бы сами, и точно так же, если бы он утверждал, что знает лекарство от болезней селезенки, или от подагры, или от насморка; [8] но когда он заявил, что все, кто должен следовать за ним, должны следовать за ним. его лечение было бы избавлено от глупости, порочности и невоздержанности, ни один человек не стал бы слушать его или стремиться вылечиться у него, независимо от того, насколько богаче он мог бы стать благодаря этому, как если бы эти духовные жалобы доставляли ему меньше неудобств, чем другие, или как если бы человеку было хуже страдать от увеличенной селезенки или гнилого зуба, чем от души, которая глупа, невежественна, труслива, опрометчива, любит удовольствия, нелиберальна, вспыльчива, недоброжелательна и порочна, фактически, совершенно испорчена.

[9] Также было время, когда можно было услышать, как толпы жалких софистов вокруг храма Посейдона кричали и поносили друг друга, а их ученики, как их называли, дрались друг с другом, многие писатели читали вслух свои глупые произведения, многие поэты декламировали свои стихи, в то время как другие аплодировали им, многие жонглеры показывали свои фокусы, многие предсказатели предсказывали судьбу, бесчисленные юристы искажали суждения, и немало разносчиков, торгующих всем, что у них случайно оказалось. [10] Естественно, вокруг него тоже сразу же собралась толпа; однако не коринфяне, потому что они не думали, что это вообще стоит их внимания, поскольку они привыкли видеть его каждый день в Коринфе. Собравшаяся толпа состояла из незнакомых людей, и каждый из них, поговорив или послушав некоторое время, пошел своей дорогой, опасаясь, что он опровергнет их взгляды. [11] Именно по этой причине, сказал Диоген, он был подобен лаконским собакам; было много мужчин, которые гладили их и играли с ними, когда их показывали на народных собраниях, но никто не хотел покупать ни одной, потому что не знал, как с ними обращаться.

И когда некий мужчина спросил, пришел ли он тоже посмотреть на состязание, он ответил: “Нет, но принять участие”. Затем, когда мужчина рассмеялся и спросил его, кто его конкуренты, [12] он ответил со своим обычным взглядом: “Самые выносливые из всех, кого труднее всего победить, люди, которым ни один грек не может смотреть прямо в глаза; однако не конкуренты, которые бегают, борются или прыгают, не те, кто боксирует, метает копье и диск, но те, кто наказывает человека”. [13] “Кто они, скажите на милость?” - спросил другой. “Трудности, ” ответил он, - очень суровые и непреодолимые для прожорливых и безумных людей, которые пируют весь день напролет и храпят по ночам, но которые уступают худым, худощавым людям, чьи талии сжаты сильнее, чем у ос. [14] Или ты думаешь, что эти пузики на что-нибудь годятся? — существа, которых разумные люди должны водить по кругу, подвергать обряду очищения, а затем выбрасывать за границы, или, скорее, убивать, четвертовать и употреблять в пищу точно так же, как люди поступают с мясом крупной рыбы, разве вы не знаете, отваривая его в рассоле и вытапливая жир, как наши люди дома в Понте поступают со свиным салом, когда хотят помазаться. Потому что я думаю, что у этих людей души меньше, чем у свиней. [15] Но благородный человек считает свои трудности своими величайшими противниками, и с ними он всегда имеет обыкновение сражаться день и ночь, не за то, чтобы завоевать веточку петрушки, как это могло бы сделать множество коз, и не за кусочек дикой оливы или сосны, но за то, чтобы завоевать счастье и добродетель на протяжении всех дней своей жизни, и не только тогда, когда Элейцы провозглашают, или коринфяне, или фессалийское собрание. Он не боится ни одного из этих противников и не молится о том, чтобы привлечь другого антагониста, [16] но бросает им вызов одного за другим, борясь с голодом и холодом, утоляя жажду и не обнаруживая слабости, даже если ему приходится терпеть удары плетью или отдавать свое тело на порезы или сожжение. Охота, изгнание, потеря репутации и тому подобное его не пугают; более того, он воспринимает их как сущие пустяки, и, находясь в их власти, совершенный мужчина часто так же резв, как мальчишки с игральными костями и цветными шариками.

[17] “Конечно, - продолжал он, - эти противники действительно кажутся ужасными и непобедимыми всем малодушным; но если вы отнесетесь к ним с презрением и смело встретитесь с ними, вы обнаружите, что они трусливы и неспособны справиться с сильными людьми, в этом они очень похожи на собак, которые преследуют и кусают людей, которые убегают от них, в то время как некоторых они хватают и разрывают на куски, но боятся и убегают от людей, которые сталкиваются с ними лицом к лицу и показывают борьбу, и в конце концов виляют хвостами, когда узнают их. [18] Однако большинство людей испытывают смертельный ужас перед этими антагонистами, всегда избегая их бегством и никогда не глядя им в лицо. И действительно, точно так же, как искусные боксеры, если они предвосхищают своих противников, вообще не получают ударов, но часто в конечном итоге сами выигрывают бой, но если, напротив, они уступают из-за страха, то получают самый тяжелый удар; точно так же, если мы принимаем наши трудности с презрением к ним и подходим к ним бодро, они очень мало помогают нам; но если мы отступаем и уступаем дорогу, они кажутся в целом более значительными и суровыми. [19] Вы можете видеть, что то же самое относится и к огню: если вы атакуете его наиболее энергично, вы его потушите; но если действовать осторожно и со страхом, вы сильно обожжетесь, точно так же, как это делают дети, когда во время игры они иногда пытаются потушить огонь языком. Противники этого класса во многом похожи на панкратиастов, которые наносят удары, душат, разрывают на части, а иногда и убивают.

[20] “Но есть другая битва, более ужасная, и борьба не незначительная, а гораздо большая, чем эта, и чреватая большей опасностью, я имею в виду борьбу с удовольствием. И это не похоже на ту битву, о которой говорит Гомер, когда говорит:

Затем яростно окружили корабли

Борьба возобновилась.

С алебардами и острым боевым топором

Они сражались могучим мечом и обоюдоострым копьем.

[21] Нет, это не такая битва, ибо удовольствие не использует открытую силу, но обманывает и накладывает чары с помощью пагубных наркотиков, точно так же, как, по словам Гомера, Цирцея накачала товарищей Одиссея наркотиками, и некоторые из них сразу же превратились в свиней, некоторые - в волков и некоторые другие виды зверей. Да, таково это удовольствие, которое вынашивает не один заговор, а всевозможные заговоры и направлено на то, чтобы губить людей с помощью зрения, звука, обоняния, вкуса и осязания, а также еды, питья и плотской похоти, одинаково искушая бодрствующих и спящих. [22] Ибо невозможно выставить стражу, а затем лечь спать, как на обычной войне, поскольку именно тогда она совершает свое нападение, в одно время ослабляя и порабощая душу посредством самого сна, в другое время посылая озорные и коварные сны, которые подсказывают о ней.

[23] “Теперь работа по большей части осуществляется с помощью прикосновений и протекает именно таким образом, но удовольствие одолевает человека всеми без исключения чувствами, которые у него есть; и хотя он должен смотреть в лицо работе и бороться с ней, удовольствию он должен уделять как можно больше внимания и иметь с ней только неизбежные отношения. [24] И в этом смысле действительно сильнейший мужчина, можно почти сказать, тот, кто может держаться дальше всех от удовольствий; ибо невозможно жить с удовольствием или даже развлекаться с ней сколь угодно долго, не будучи полностью порабощенным. Следовательно, когда она овладевает мастерством и покоряет душу своими чарами, сразу же следует остальная часть колдовства Цирцеи. Взмахом своей волшебной палочки удовольствие хладнокровно загоняет свою жертву в нечто вроде хлева и запирает ее там, [25] и с тех пор человек продолжает жить как свинья или волк. Удовольствие также порождает ныряльщиков, смертоносных гадюк и других ползучих тварей, которые постоянно окружают ее, лежа у ее дверей, и хотя они жаждут удовольствий и служат ей, они все же терпят тысячи лишений, и все напрасно. [26] Ибо наслаждение, одержав верх и завладев своими жертвами, подвергает их испытаниям, самым ненавистным и которые труднее всего переносить.

“Это соревнование, которое я стойко поддерживаю и в котором я рискую своей жизнью вопреки удовольствиям и трудностям, но ни один жалкий смертный не обращает на меня внимания, а только на прыгунов, бегунов и танцоров. [27] На самом деле, люди также не следили за борьбой и подвигами Геракла и не проявляли к ним никакого интереса, но, возможно, даже тогда они восхищались определенными спортсменами, такими как Зетес, Калаис, Пелей и другими подобными бегунами и борцами; и некоторыми они восхищались бы за их красоту, а другими - за их богатство, как, например, Ясоном и Киниром. [28] О Пелопсе тоже рассказывали, что у него было плечо из слоновой кости, как будто была какая-то польза от человека с золотой рукой или глазами из слоновой кости, алмаза или малахита; но какая у него была душа, люди не замечали. Что касается Геракла, они жалели его, когда он трудился и боролся, и называли его самым "беспокойным" или несчастным из людей; действительно, вот почему они дали название "неприятности" или задачи его трудам, как будто трудолюбивая жизнь была беспокойной или несчастной жизнью; но теперь, когда он мертв, они почитают его превыше всех других, обожествляют его и говорят, что у него есть Геба в жены, и все молятся ему, чтобы они сами не были несчастны - тому, кто в его жизни был несчастен. труды претерпевали чрезвычайно большие страдания.

[29] “У них также есть представление, что Эврисфей держал его в своей власти и командовал им, Эврисфеем, которого они считали никчемным человеком и которому никто никогда не молился и не приносил жертв. Геракл, однако, странствовал по всей Европе и Азии, хотя он совсем не походил ни на одного из этих атлетов; [30] ибо куда бы он мог проникнуть, если бы нес столько мяса или требовал так много питья, чтобы погрузиться в такой глубокий сон? Нет, он был бдительным и поджарым, как лев, с острым зрением и слухом, не обращал внимания ни на холод, ни на жару, не пользовался постелью, шалью или пледом, одетый в грязную шкуру, с голодным видом, когда помогал хорошим и наказывал плохих. [31] И из-за того, что Диомед, фракиец, носил такие прекрасные одежды и сидел на троне, пьянствуя весь день напролет, и обращался с незнакомцами неправедно так же, как со своими собственными подданными, и держал большую конюшню, Геракл ударил его своей дубиной и разбил вдребезги, как если бы он был старым кувшином. Тогда Герионес, у которого было так много скота и который был самым богатым из всех западных лордов и самым высокомерным, он тоже убил своих братьев и угнал свой скот прочь. [32] И когда он обнаружил, что Бусирис очень усердно тренируется, ест весь день напролет и чрезвычайно гордится своей борьбой, Геракл разорвал его, как переполненный мешок, швырнув на землю. Он ослабил пояс Амазонки, которая пыталась кокетничать с ним и думала завоевать своей красотой. Потому что он и общался с ней, и давал ей понять, что его никогда не одолеет красота и он никогда не останется вдали от своих владений ради женщины. [33] И Прометей, которого я считаю чем-то вроде софиста, обнаружил, что был уничтожен общественным мнением; ибо его печень раздувалась всякий раз, когда его хвалили, и снова сморщивалась, когда его порицали. Поэтому он сжалился над ним, испугался ... и таким образом избавил его от тщеславия и непомерных амбиций; и сразу же исчез, сделав его здоровым.

“ Так вот, всеми этими подвигами он вовсе не делал одолжения Эврисфею. [34] А что касается золотых яблок, которые он раздобыл и принес обратно — я имею в виду яблоки Гесперид, — он действительно отдал их ему, поскольку самому они были ни к чему, но велел ему оставить их себе и пойти повеситься; ибо он объяснил, что золотые яблоки бесполезны для человека, и Геспериды тоже не сочли их таковыми. Затем, наконец, когда он становился все медленнее и слабее из-за страха, что не сможет жить по-прежнему, и, кроме того, я полагаю, из-за того, что на него напала какая-то болезнь, он сделал для себя все возможное, что было в человеческих силах, ибо он развел костер из самых сухих дров во дворе и показал, что совершенно не возражает против огненного жара. [35] Но перед этим, чтобы не создавать мнения, что он совершал только впечатляющие и могущественные поступки, он пошел и убрал навоз в авгиевых конюшнях, это огромное многолетнее скопление. Ибо он считал, что должен упорно бороться против общественного мнения в той же степени, что и против диких зверей и нечестивых людей”.

[36] Пока Диоген говорил таким образом, многие стояли вокруг и слушали его слова с большим удовольствием. Затем, возможно, с этой мыслью о Геракле в голове, он замолчал и, присев на корточки, совершил непристойный поступок, после чего толпа сразу же осмеяла его и назвала сумасшедшим, и софисты снова подняли шум, как лягушки в пруду, когда они не видят водяного змея.

ДЕВЯТЫЙ , ИЛИ ИСТМИЙСКИЙ ДИСКУРС

В девятой речи, как и в восьмой, мы находим Диогена присутствующим на истмийских играх, и в обеих Беседах есть одно и то же упоминание о важности больших общественных собраний для целей Диогена, одни и те же упоминания о врачах и собаках. Эти сходства привели к выводу, что две Беседы были подготовлены примерно в одно и то же время; но в то время как в предыдущей Беседе нам дается предмет учения Диогена, в этой, скорее, показан его метод преподавания.

Девятый , или Истмийский дискурс

Когда были в разгаре Истмийские игры, Диоген, который, вероятно, находился в Коринфе, спустился на Перешеек. Однако он не посещал большие общественные собрания по тем же мотивам, что и большинство, которые хотели увидеть спортсменов и погорячиться. Нет, я ручаюсь, что он пришел как наблюдатель за человечеством и человеческой глупостью. Он знал, что люди ярче всего проявляют свой истинный характер на публичных празднествах и больших сборищах, в то время как на войне и в лагере он более скрыт из-за присутствия опасности и страха. [2] Более того, он думал, что здесь их легче вылечить (ибо телесные болезни врачам легче лечить, когда они явно видны, чем когда проблема остается скрытой), но что те, кем пренебрегают, когда занимаются такими занятиями, быстрее всего погибают. Поэтому он часто посещал общественные собрания. [3] И он в шутку замечал, когда его облагали налогом за его карришские манеры: “Ну, собаки следуют на фестивали, но они не причиняют вреда никому из присутствующих; они лают и нападают на жуликов и воров, а когда их хозяева спят пьяным сном, они бодрствуют и охраняют их”.

[4] Однако ни один коринфянин не обратил на него никакого внимания, когда он появился на собрании, потому что они часто видели его в городе и окрестностях Крейниона. Ибо люди не обращают особого внимания на тех, с кем они постоянно видятся и к кому, как они думают, они могут приблизиться, когда захотят, но они обращаются к тем, кого видят лишь время от времени или никогда раньше не видели. Таким образом, коринфяне извлекли наименьшую пользу из Диогена, точно так же, как если бы больные люди не обращались к врачу, живущему среди них, но считали достаточным одного его появления в городе.

[5] Что касается других людей, то его посещали в основном те, кто был издалека, все, кто приехал на фестиваль из Ионии, Сицилии и Италии, и некоторые из тех, кто приехал из Ливии, Массилии и Борисфена, и мотивом всех них было увидеть и услышать его выступление хотя бы на короткое время, чтобы было что рассказать другим, а не добиться улучшения для себя. [6] Ибо у него была репутация человека с острым языком и мгновенно готового дать ответ своим допрашивающим. Соответственно, точно так же, как те, кто ничего не знает о понтийском меде, пробуют его на вкус, а затем быстро выплевывают, потому что он горький и неприятный на вкус, так и люди в своем праздном любопытстве хотели испытать Диогена, но, будучи смущены им, поворачивались на каблуках и убегали. [7] Их, конечно, забавляло, когда ругали других, но сами они боялись и поэтому старались не попадаться ему на пути. Опять же, когда он шутил, что было у него временами в привычке, они были безмерно довольны; но когда он потеплел и стал серьезным, они не смогли вынести его откровенности. Мне кажется, ситуация была такой же, как когда дети с удовольствием играют с хорошо воспитанными собаками, но приходят в ужас и пугаются до смерти, когда те проявляют гнев и лают громче.

На этих собраниях он также придерживался той же линии поведения, не меняя своих привычек и не заботясь о том, хвалил ли его кто-нибудь из слушателей или критиковал его; нет, даже если это был какой-нибудь богатый и выдающийся человек, такой как генерал или правитель, который подошел и заговорил с ним, или какой-нибудь очень скромный и бедный человек. [8] Когда такие люди говорили глупости, он обычно просто презирал их, но тех, кто напускал на себя вид и поэтому гордился своим богатством, семьей или каким-либо другим отличием, он делал особым объектом своих нападок и тщательно бичевал. Поэтому одни восхищались им как мудрейшим человеком в мире, другим он казался сумасшедшим, многие презирали его как нищего и ни на что не годного, некоторые глумились над ним, [9] другие пытались грубо оскорбить его, бросая кости ему под ноги, как собакам, третьи подходили к нему и срывали с него плащ, но многие не могли его терпеть и возмущались. Это было точно так же, как, по словам Гомера, поклонники потешались над Одиссеем; он тоже несколько дней терпел их буйное поведение и дерзость, и Диоген был похож на него во всех отношениях. Ибо он действительно напоминал короля и повелителя, который в обличье нищего бродил среди рабов и прислуги, в то время как они пьянствовали, не зная, кто он, и все же был терпелив с ними, какими бы пьяными они ни были и обезумевшими от невежества и глупости.

[10] Обычно распорядители истмийских игр и другие почтенные и влиятельные люди были сильно обеспокоены и держались в стороне всякий раз, когда попадались ему на пути, и проходили мимо, все молча и с хмурыми взглядами. Но когда он зашел так далеко, что возложил себе на голову сосновую корону, коринфяне послали нескольких своих слуг приказать ему снять корону и не делать ничего противозаконного. [11] Он, однако, спросил их, почему для него было незаконно носить сосновую корону, а для других - нет. На что один из них сказал: “Потому что ты не одержал никакой победы, Диоген”. На что он ответил: “Я победил многих и могущественных противников, не таких, как эти рабы, которые сейчас борются здесь, метают диск и бегают, [12] но более трудных во всех отношениях — я имею в виду бедность, изгнание и дурную славу; да, и гнев, боль, желание, страх и самого грозного зверя из всех, вероломного и трусливого, я имею в виду удовольствие, с которым ни один грек или варвар не может утверждать, что он борется и побеждает силой своей души, но все они одинаково поддались ей и потерпели неудачу". в этом состязании — персы, мидяне, сирийцы, македоняне, афиняне, лакедемоняне — все, что есть, спасают меня. [13] Значит, я считаю тебя достойным сосны, или ты возьмешь и отдашь ее тому, кто нафарширован большим количеством мяса? Тогда прими этот ответ тем, кто послал тебя, и скажи, что это они нарушают закон; ибо они ходят в коронах и все же не победили ни в одном состязании; и добавь, что я придал большой блеск истмийским играм, взяв корону, за которую, по правде говоря, должны драться козлы, а не мужчины ”.

[14] И позже, когда он увидел человека, покидающего ипподром в окружении огромной толпы и даже не ступающего по земле, а несомого толпой на плечах, причем одни следовали за ним и кричали, другие прыгали от радости и воздевали руки к небу, а третьи бросали в него гирлянды и ленты, он спросил, когда смог приблизиться, что означал шум вокруг него и что произошло. [15] Победитель ответил: “Я выиграл бег на двести ярдов среди мужчин, Диоген”. “И к чему это сводится?” он спросил: “Ибо ты, конечно, не стал ни на йоту умнее из-за того, что опередил своих конкурентов, ни более умеренным, чем был, ни менее трусливым, и ты не стал менее неудовлетворенным, и твои потребности не станут меньше в будущем, а твоя жизнь свободнее от горя и боли”. [16] “Нет, клянусь небесами, - сказал он, - но я самый быстрый пеший из всех греков”. “Но не быстрее кроликов, - сказал Диоген, - и не быстрее оленей; и все же эти животные, самые быстрые из всех, также самые трусливые. Они боятся людей, собак и орлов и ведут жалкую жизнь. Разве вы не знаете, ” добавил он, - что скорость - признак трусости? В порядке вещей, что самые быстрые животные в то же время самые пугливые. [17] Геракл, например, из-за того, что был медлительнее многих и не мог догнать злодеев бегом, имел обыкновение носить лук и стрелы и применять их против тех, кто убегал от него”. “Но, - последовал ответ, - поэт утверждает, что Ахилл, который был очень быстроногим, был, тем не менее, очень храбрым”. “А откуда ты знаешь, ” воскликнул Диоген, “ что Ахилл был быстроногим?" Ибо он не смог догнать Гектора, хотя преследовал его весь день.

[18] “Тебе не стыдно, - продолжал он, - гордиться достижением, в котором тебя, естественно, превосходят самые подлые звери?" Я не верю, что ты можешь превзойти даже лису. И на сколько же ты все-таки превзошел того человека?” “Совсем чуть-чуть, Диоген, - сказал он, - ибо ты знаешь, что именно это сделало победу такой чудесной”. “Итак, ” ответил Диоген, “ тебе повезло всего на один шаг”. “Да, потому что все мы, кто бежал, были первоклассными бегунами”. “Однако насколько быстрее хохлатый жаворонок преодолевает дистанцию, чем вы?” “Ах, но у него есть крылья”, - сказал он. [19] “Что ж, ” ответил Диоген, “ если самое быстрое - самое лучшее, то, возможно, гораздо лучше быть жаворонком, чем человеком. Итак, нам не нужно жалеть соловья или удода, потому что, согласно мифу, они превратились из людей в птиц”. “Но, ” ответил он, - я, мужчина, самый быстротечный из людей”. “ Ну и что из этого? Разве не вероятно, что и среди муравьев, ” возразил Диоген, “ один быстрее другого? И все же они не восхищаются этим, не так ли? Или вам не показалось бы абсурдным, если бы кто-то восхищался муравьем за его скорость? [20] С другой стороны, если бы все бегуны были хромыми, было бы правильно с вашей стороны важничать, потому что, будучи хромым, вы обогнали хромых мужчин?”

Когда он разговаривал с этим человеком в таком ключе, в глазах многих прохожих забеги казались дешевыми, а сам победитель ушел опечаленным и гораздо более кротким. [21] И это была немалая услуга, которую он оказывал человечеству всякий раз, когда обнаруживал кого-нибудь, кто был глупо надут и терял всякий рассудок из-за какой-нибудь никчемной вещи; ибо он немного смирял человека и избавлял его от какой-то малой части его глупости, даже когда кто-то колет или прокалывает раздутые и опухшие части тела.

[22] В этом случае он увидел, как две лошади, которые были запряжены вместе, начали драться и пинать друг друга, при этом большая толпа стояла рядом и смотрела, пока одно из животных, выбившись из сил, не вырвалось и не убежало. Затем подошел Диоген и возложил корону на голову лошади, которая устояла на месте, и провозгласил ее победительницей истмийского приза, потому что она “победила в ударе ногами”. При этом раздался общий смех и шум, в то время как многие аплодировали Диогену и высмеивали атлетов. Они также говорят, что некоторые люди действительно уехали, не став свидетелями их выступлений, — те, у кого было плохое жилье или его вообще не было.

ДЕСЯТАЯ БЕСЕДА: ДИОГЕН, ИЛИ О СЛУГАХ

Десятое Рассуждение содержит киническую доктрину и относится, как и два предыдущих, к периоду изгнания Диона. Он не мог бы последовательно восхвалять состояние без собственности, за исключением тех случаев, когда он сам был в изгнании и без собственности, и бессердечие, с которым он относится к тяжелому положению Эдипа, не соответствовало бы его дальнейшей жизни.

Этот Дискурс состоит из двух частей. В первом показано, что лучше быть без ведомого устройства или любой другой части собственности, если вы не знаете, как им пользоваться, а затем делается более сильное утверждение, что лучше вообще не иметь собственности. Во второй части показано, что очень опасно и даже вредно советоваться с богом, когда вы не знаете, как это сделать; в то время как если вы знаете, в этом нет необходимости. Подводя итог: лучше не владеть собственностью и не советоваться с богом.

Десятая беседа: Диоген, или О слугах

Однажды, когда Диоген уезжал из Коринфа в Афины, он встретил по дороге знакомого и спросил, куда тот направляется; однако не так, как большинство людей задают подобные вопросы и тем самым демонстрируют интерес к делам своих друзей, но, едва услышав, уходят; нет, но точно так же, как врачи спрашивают больных, что они планируют делать, с целью дать им совет и рекомендовать, что им следует делать и чего следует избегать, так и с той же целью Диоген спросил этого человека, что он делает. [2] И тот ответил: “Я направляюсь в Дельфы, Диоген, чтобы воспользоваться помощью оракула, но когда я собирался проезжать через Беотию, мой раб, который был со мной, сбежал, и поэтому я сейчас направляюсь в Коринф, ибо, возможно, я смогу найти мальчика там”. На это Диоген ответил со свойственной ему серьезностью: “Итак, ты, смешной малый, пытаешься использовать бога, когда не способен использовать раба? Или последнее не кажется вам менее трудным и опасным, чем первое, для тех, кто не способен правильно пользоваться вещами? Кроме того, какова ваша цель в охоте за мальчиком? Разве он не был плохим рабом?” [3] “Да, безусловно, был, - ответил тот, - потому что, хотя я не сделал ему ничего плохого и, более того, сделал его своим телохранителем, он убежал”. “Возможно, он думал, что ты плохой хозяин, потому что, если бы он думал, что ты хороший, он бы никогда не оставил тебя”. “Возможно, Диоген, это было потому, что он сам был плохим”.

“И вот, ” продолжал Диоген, - поскольку он думал, что ты плохой, он убежал, чтобы ты не причинил ему вреда, пока ты его ищешь, хотя ты и говоришь, что он плохой, очевидно, с желанием, чтобы он причинил тебе вред!" [4] Разве это не правда, что плохие люди вредят тем, кто ими владеет, или тем, кто ими пользуется, будь то фригийцы или афиняне, рабы или свободные? И все же никто не охотится за сбежавшей собакой, которую он считает никуда не годной; более того, некоторые даже пинают такую собаку, если она возвращается; но когда люди избавляются от плохого человека, они недовольны, а доставляют много хлопот, посылая весточку своим друзьям, сами совершая поездки и тратя деньги, чтобы вернуть этого человека обратно. [5] Теперь вы верите, что от плохих собак пострадало больше, чем от плохих людей? Конечно, мы слышим, что один человек, Актеон, был убит никчемными собаками, к тому же сумасшедшими; но даже невозможно сказать, сколько частных лиц, королей и целых городов было уничтожено плохими людьми: одни - слугами, другие - солдатами и телохранителями, третьи - так называемыми друзьями, а третьи - сыновьями, братьями и женами. [6] Не является ли, следовательно, большим приобретением избавление от плохого человека? Следует ли охотиться за ним? Это было бы все равно что охотиться за болезнью, от которой человек избавился, и пытаться снова вернуть ее в свой организм ”.

Человек ответил: “То, что ты говоришь, достаточно верно, Диоген, но человеку, с которым поступили несправедливо, трудно не добиваться возмещения ущерба. Как вы видите, этот отступник не пострадал от моих рук, и все же он осмелился покинуть меня. В моем доме он не выполнял никакой работы, которую выполняют рабы, но его держали внутри в праздности, и ему нечем было заняться, кроме как сопровождать меня”. [7] “Тогда ты не причинил ему вреда, - ответил Диоген, - держа его в праздности и невежестве и делая его настолько плохим, насколько это было возможно? Ибо праздность и отсутствие занятий - лучшие в мире средства погубить глупцов. Следовательно, он был прав, решив, что вы его погубили, и у него были основания сбежать, очевидно, для того, чтобы найти работу и не становиться все хуже и хуже из-за безделья, сна и еды. Но вы, возможно, думаете, что это пустяковая ошибка, когда кто-то делает другому человеку хуже. И все же разве не правильно держаться подальше от такого человека, прежде всего как от самого смертоносного и коварного из врагов?”

“Что же мне тогда делать?” он спросил: “Потому что у меня нет другой прислуги. [8] “Ну, и что ты будешь делать, - сказал он, - когда у тебя не будет другой обуви, а та, что у тебя есть, поранит тебе ноги?" Разве ты не снимешь их как можно скорее и не пойдешь босиком? Если, однако, они спадут сами по себе, ты снова их завязываешь и зажимаешь ступни? Ведь иногда босоногим людям передвигаться легче, чем тем, кто плохо обут; и точно так же многие живут с большим комфортом и с меньшим раздражением без прислуги, чем те, у кого их много. Посмотрите, что беспокоит богатых. [9] Некоторые заботятся о своих больных рабах и нуждаются во врачах и медсестрах — ибо обычно рабы пренебрегают собой и не проявляют осторожности, когда болеют, отчасти из-за отсутствия самоконтроля, отчасти потому, что они думают, что если с ними что-то случится, то это будет потеря их хозяина, а не их собственная — другие богатые люди ежедневно подвергают их телесным наказаниям, другие надевают на них кандалы, в то время как третьи преследуют беглецов. И так оно и происходит; они не могут ни легко уйти из дома, когда захотят, ни иметь досуг, если остаются дома. [10] И самое абсурдное из всего этого то, что им часто приходится хуже, чем беднякам, у которых нет прислуги. Их положение напоминает сороконожку — я думаю, вы это знаете, — у которой бесчисленное множество ног, и все же это самое медленное из ползающих существ. Разве вы не знаете, что природа создала тело каждого человека таким, чтобы оно было достаточным для того, чтобы служить ему? — ноги, чтобы передвигаться, руки, чтобы работать и заботиться об остальных частях тела, глаза, чтобы видеть, и уши, чтобы слышать. [11] Кроме того, она сделала его желудок такого размера, чтобы человек не нуждался в большем количестве пищи, чем он в состоянии обеспечить сам, но это количество представляет то, чего вполне достаточно для каждого мужчины, и самое лучшее и полезное. Точно так же, как рука становится слабее из-за того, что у нее больше пальцев, чем положено от природы, и такого человека называют своего рода калекой, когда у него появляется дополнительный палец снаружи и он не может должным образом пользоваться другими пальцами; так и когда человек оснащается множеством дополнительных ног, кистей и желудков, клянусь небесами, он не становится ни на йоту более эффективным для какой бы то ни было задачи и не добивается того, чего должен добиться, лучше, а, скорее, гораздо хуже и с большим трудом.

[12] “Сейчас вы обеспечиваете едой одного человека, ” продолжал он, “ но тогда это было для двоих; и теперь, если на вас нападет какая-нибудь болезнь, вам придется лечить только себя, но тогда вам приходилось заботиться и о нем, когда он был болен. Теперь, когда вы находитесь в доме совсем одни, вы не беспокоитесь из-за страха, что сами можете что-нибудь украсть, и, когда вы ложитесь спать, не беспокоитесь из-за того, что ваш раб проснулся и натворил какую-нибудь пакость. Обо всех этих вещах вам, несомненно, следует подумать. И далее, если бы у вас была жена, она бы тогда не сочла своим долгом присматривать за вами, когда увидела, что в семье есть прислуга, и она, вероятно, раздражала бы вас, иногда ссорясь с ним, в другое время будучи трудолюбивой; но теперь она сама будет менее недовольна и будет лучше заботиться о вас. [13] Кроме того, везде, где есть прислуга, дети по мере их появления сразу же становятся избалованными и более ленивыми и властными, пока есть кто-то, кто прислуживает им, и когда у них есть кто-то, на кого они смотрят свысока. С другой стороны, где бы дети ни были одни, они гораздо более мужественны и энергичны и с самого начала учатся заботиться о своих родителях ”.

“Но, Диоген, я бедный человек, и если мне не выгодно держать слугу, я избавлюсь от него”. “В таком случае, - возразил он, - разве тебе не стыдно, во-первых, обмануть покупателя, продав ему плохого раба? Потому что либо ты скроешь правду, либо не сможешь его продать. [14] Далее, если человек продает плащ или посуду, которые не соответствуют своему назначению, или животное, которое больное и бесполезное, он должен забрать их обратно; таким образом, от продажи вам не станет лучше. И даже если вам удастся обмануть кого-нибудь, и он не будет знать о порочности раба, разве вы не боитесь денег? Ибо, возможно, ты купишь другого, еще худшего раба, если случайно встретишь продавца, который окажется слишком проницательным для тебя. Или, возможно, ты используешь полученные деньги на что-то, что причинит тебе вред. Ибо далеко не во всех случаях деньги помогают тем, кто их получил; но люди пострадали от денег гораздо больше травм и гораздо большего зла, чем от бедности, особенно когда им не хватало здравого смысла. [15] Собираетесь ли вы в первую очередь стремиться к обеспечению, а не к чему-то другому, что позволит вам извлекать выгоду из всего и хорошо организовывать все свои дела, но предпочтете ли вы мудрости богатство, или земли, или упряжки лошадей, или корабли, или дома? Вы станете их рабом, будете страдать из-за них, выполнять много бесполезного труда и проведете всю свою жизнь, беспокоясь о них, не получая от них никакой пользы. [16] Посмотрите вон на тех зверей и птиц, насколько свободнее от неприятностей они живут, чем люди, и насколько счастливее они также, насколько они здоровее и сильнее, и как каждый из них живет как можно дольше, хотя у них нет ни рук, ни человеческого разума. И все же, чтобы уравновесить эти и другие их ограничения, у них есть одно очень великое благо - они не владеют собственностью ”.

“Что ж, Диоген, я, пожалуй, отпущу своего слугу, если, конечно, он случайно не попадется мне на пути”. “Что ж, я заявляю, - воскликнул Диоген, - это все равно что сказать, что ты не стал бы искать лошадь, которая кусается или лягается, но если бы ты наткнулся на нее, то подошел бы к ней ради удовольствия быть укушенным или лягнутым!”

[17] “ Хватит об этом! Но почему ты возражаешь против того, чтобы я использовал бога? “ Что? Я возражаю против того, чтобы вы использовали бога, если можете! Это не то, что я имел в виду, а то, что трудно, даже скорее невозможно, использовать бога, человека или самого себя, если не знаешь, как это сделать. Предпринимать попытки, не зная, как это делается, чрезвычайно вредно. Или вы думаете, что человек, не обученный обращению с лошадьми, мог бы ими воспользоваться? “Я не знаю”. “ И что, если, с другой стороны, он применит силу, то получит от этого скорее вред, чем пользу? “Верно”. [18] “Итак, сможет ли человек, не знающий, как пользоваться собаками, использовать их? Или использование чего-либо не подразумевает извлечения из этого выгоды? “Я так думаю”. “Следовательно, никто из тех, кто пострадал от чего-либо, на самом деле не использует то, от чего он пострадал, не так ли?” “Конечно, нет”. “Следовательно, если человек попытается использовать собак, не зная как, не получит ли он от них вреда?” “Весьма вероятно”. “Следовательно, он также не будет ими пользоваться, поскольку использование не является надлежащим там, где это приводит к повреждению. И это верно не только в случае с собаками и лошадьми, но и с быками и мулами, и — что может вас удивить еще больше — даже использование осла или овцы не является делом для неопытных людей. [19] Или ты не знаешь, что от содержания овец и погони ослов одни получают пользу, а другие вред?” “Я верю”. “Разве это не просто потому, что неопытные обязательно получают урон, а те, кто знает, получают пользу, будь то ослы, свиньи, гуси или любое другое существо?” “Похоже на то”.

Более того, может ли быть так, что в отношении использования вещей то же самое рассуждение неверно, но что тот, кто не разбирается в музыке, мог бы пользоваться лирой, или не было бы смешно пытаться, не говоря уже о том, что он ничего не достиг, испортил лиру и порвал струны? [20] С другой стороны, если кто-то, кто не является флейтистом, пожелает использовать флейту, появляться в театрах и играть на ней, разве его не побьют в наказание и, скорее всего, вдобавок разобьют его флейту? И если человек возьмется за руль, не зная, как им управлять, разве он не опрокинет лодку в мгновение ока и не станет причиной смерти как самого себя, так и своих попутчиков? Далее, приносит ли пользу использование копья или щита, когда ими владеют робкие и неопытные люди, или, скорее, не потеряют ли они при такой попытке использования не только свое оружие, но и свои собственные жизни?”

“Я согласен с этим, Диоген, - ответил он, - но ты подводишь солнце своими бесконечными вопросами”. [21] “И не лучше ли, - сказал он, - позволить солнцу заходить, если человек слушает полезные слова, чем пуститься в праздное путешествие?”

“И точно так же почти во всех случаях, когда отсутствует практический опыт "использования", трудно проявлять усердие, и ущерб, вероятно, будет больше там, где затронутых вещей больше. Значит, вы думаете, что ‘использование’ осла похоже на ‘использование’ лошади? - Конечно, нет. “Что ж, тогда "польза" человека подобна ‘пользе’ бога?” “Но этот вопрос не заслуживает ответа, Диоген”, - сказал он. “Тогда есть ли кто-нибудь, кто может использовать себя, если он не знает себя?” “Как он мог?” - ответил другой. “Потому что тот, кто не понимает человека, не способен "использовать" его?” “Да, потому что он не может”. [22] “Значит, тот, кто не понимает себя, не смог бы использовать себя, не так ли?” “ Думаю, что нет. “ Ты когда-нибудь слышал о надписи в Дельфах: "Познай самого себя"? “Я слышал”. “Разве не ясно, что бог дает это повеление всем, полагая, что они не знают самих себя?’ “Похоже, что так”. “Следовательно, вы были бы включены во ‘все”?" “Конечно”. “Так, значит, вы и сами себя не знаете?” “Я полагаю, что нет”. “И не зная себя, вы не знаете человека; и не зная человека, вы неспособны "использовать" человека; и все же, хотя вы неспособны "использовать" человека, вы пытаетесь "использовать" бога, попытка, которая, как мы согласны, в целом более масштабная и трудная из двух.

[23]Скажи мне, как ты думаешь, Аполлон говорит на аттическом или дорическом? Или что у людей и богов один и тот же язык? И все же разница настолько велика, что река Скамандр в Трое названа богами Ксанфом, а птица киминдис - халкидой, и что определенное место за пределами города, которое троянцы называли Батией, боги назвали Семамиринами. Из этого естественным образом следует, что оракулы неясны и уже обманули многих людей. [24] Теперь для Гомера, возможно, было безопасно обратиться к Аполлону в Дельфах, поскольку он говорил на двух языках и понимал диалекты — если он действительно понимал их все, а не только некоторые вещи, как люди, которые знают два или три персидских, мидийских или ассирийских слова и таким образом дурачат невежд.

“ А как насчет тебя? Ты не боишься, что, когда бог говорит одно, ты можешь понять другое? Как, например, история знаменитого Лая, человека, который стал любовником Хрисиппы; отправившись в Дельфы, он спросил бога, как у него могло получиться потомство. Бог повелел ему "не зачинать и, родив, не разоблачать". [25] И Лай был настолько глуп, что неправильно понял обе заповеди бога, ибо он родил сына, а не воспитал его. Впоследствии и он, и весь его дом были разрушены, и все потому, что он взялся ‘использовать’ Аполлона, когда у него не было на это возможности. Ибо, если бы он не получил этого оракула, он не разоблачил бы Эдипа, а последний, воспитанный дома, не убил бы Лая, ибо знал бы, что тот его сын. [26] Тогда вы слышали историю о Крезе, лидийце, который, вообразив, что самым добросовестным образом выполняет повеления бога, пересек реку Галис, потерял свою империю, сам был закован в цепи и едва избежал сожжения заживо. Или ты, скажи на милость, думаешь, что ты мудрее Креза, человека такого богатства, который правил столькими людьми и встречался с Солоном и великим множеством других мудрецов? [27] Что касается Ореста, я полагаю, вы также видите его в трагических представлениях, в припадках безумия он оскорбляет бога и обвиняет его, как будто это он посоветовал ему убить свою мать. Но не думайте, что Аполлон когда-либо приказывал тем, кто советовался с ним, совершить какой-либо ужасный или позорный поступок. Все так, как я сказал: хотя люди не способны "использовать" бога, они идут вперед, пытаются, а затем обвиняют его, а не себя.

Тогда ты, если последуешь моему совету, сначала прислушайся к себе и постарайся познать себя; впоследствии, обретя мудрость, ты, если тебе будет угодно, обратишься к оракулу. [28] Ибо я убежден, что вам не понадобится советоваться с оракулами, если у вас есть разум. Зачем просто размышлять! Если бог прикажет вам правильно читать и писать, когда вы не разбираетесь в буквах, вы не сможете этого сделать; но если вы знаете свои буквы, вы будете читать и писать достаточно хорошо, даже без какого-либо приказа от бога. Точно так же, если он посоветует вам сделать что-нибудь еще, когда вы не знаете, как это сделать, вы не будете в состоянии подчиниться. Вы также не сможете жить должным образом, если не будете знать, как это сделать, даже если вы изо дня в день докучаете Аполлону и он отдает вам все свое время. Но если вы обладаете разумом, вы сами будете знать, что вам следует делать и как это сделать.

[29]Однако есть одна вещь, которую я забыл сказать об Эдипе: он не отправился в Дельфы, чтобы посоветоваться с оракулом, но встретился с Тиресиасом и по собственному невежеству претерпел великие бедствия от предсказаний этого провидца. Ибо он знал, что тот был женат на своей собственной матери и что у него от нее были дети; и впоследствии, когда, возможно, ему следовало скрыть это или узаконить в Фивах, он первым делом сообщил всем об этом факте, а затем сильно разволновался, повысил голос и пожаловался, что он был отцом и братом одновременно одних и тех же детей, мужем и сыном одной и той же женщины. [30] Но домашние птицы не возражают против таких отношений, ни собаки, ни какой-либо осел, ни персы, хотя они и считаются азиатской аристократией. И в дополнение ко всему этому Эдип ослепил себя, а затем бродил вслепую, как будто он не мог бродить, сохраняя при этом зрение”.

Другой, услышав это, ответил: “Ты, Диоген, выставляешь Эдипа величайшим тупицей в мире; но греки верят, что, хотя он и не был удачливым человеком, он был самым проницательным из всех людей. Во всяком случае, говорят, что он один разгадал загадку Сфинкса”. [31] При этих словах Диоген рассмеялся и сказал: “Он разгадал загадку Сфинкса! Разве вы не слышали, что Сфинкс побудил его дать ответ ‘человек’? Однако что касается значения слова ‘человек’, он не выражал его сам и не знал, но когда он произнес слово "человек", ему показалось, что он отвечает на вопрос. Это было точно так же, как если бы человека спросили: "Что такое Сократ?" и он не должен был давать никакого другого ответа, кроме слова ‘Сократ’. Я [32], что это, соответственно, доказывало гибель беотийцев в прошлом, как и сейчас, их глупость мешала им что-либо знать, такие они несусветные тупицы; и что, в то время как другие подозревали об их невежестве, Эдип, который считал себя очень мудрым и сбежал от Сфинкса, и который заставил других фиванцев поверить во все это, погиб самым жалким образом. Ибо любой человек, который, несмотря на свое невежество, обманывает себя, полагая, что он мудр, находится в гораздо более печальном положении, чем кто-либо другой. И таково племя софистов”.

ОДИННАДЦАТОЕ РАССУЖДЕНИЕ , УТВЕРЖДАЮЩЕЕ , ЧТО ТРОЯ НЕ БЫЛА ЗАХВАЧЕНА

Одиннадцатое Рассуждение интересно для нас, потому что оно содержит большую часть критики Гомера со времен Платона; и поскольку оно кажется столь очевидным просто “трюком”, призванным показать, что можно сделать, чтобы опровергнуть то, что все считали фактом, некоторые отнесли бы его к периоду до изгнания Диона, когда он был софистом. Если принять эту точку зрения, то враждебность, которую Дио проявляет к софистам, является просто притворством, чтобы заставить своих слушателей забыть, что он сам софист, хотя в это самое время он совершает одно из самых характерных действий софистов. Другие считают, что ввиду уверенности оратора и мастерства, с которым он представляет свои аргументы, речь относится к более зрелым годам жизни Дио и что у него была какая-то серьезная цель, произнося ее.

Одиннадцатое Рассуждение , Утверждающее , что Троя не была захвачена

Я почти уверен, что, хотя всех людей трудно научить, их легко обмануть. Они с трудом учатся — если они вообще чему—то учатся - у тех немногих, кто знает, но они слишком легко обманываются многими, кто не знает, и не только другими, но и самими собой. Ибо истина горька и неприятна для бездумного, в то время как ложь сладка и приятна. [2] Мне кажется, они похожи на людей с воспаленными глазами — свет причиняет им боль, в то время как темнота, которая не позволяет им ничего видеть, успокаивает и приятна. Иначе как ложь часто оказывалась бы могущественнее правды, если бы она не одерживала своих побед через удовольствие?

Но хотя, как я уже сказал, людям трудно учиться, им гораздо труднее отучиться и учиться заново, особенно когда они долгое время слушали ложь, и не только они сами, но и их отцы, их деды и, вообще говоря, все предыдущие поколения были обмануты. [3] Ибо нелегко разубедить этих людей в их мнении, независимо от того, насколько ясно вы показываете, что оно неверно. Я предполагаю, что это то же самое, что когда люди воспитывают воображаемых детей: трудно отнять это у них впоследствии, когда вы говорите им правду, но если бы вы сказали им это в самом начале, они бы не взялись их воспитывать. Эта тенденция настолько сильна, что многие предпочитают заявлять о плохих детях и признавать их, к своему собственному ущербу, своими собственными, если они изначально считали их таковыми, а не хорошими детьми, о которых они узнают много позже.

[4] Поэтому я не удивился бы вам, жители Илиона, если бы вы собирались больше верить Гомеру, несмотря на его самые прискорбные искажения в ваш адрес, чем в мое нынешнее изложение истины, и считали бы его мудрым и вдохновенным человеком, и учили бы своих детей его эпосу с самых ранних лет, хотя у него нет ничего, кроме обвинений в адрес вашего города, и притом неправдивых, но отказались бы слушать меня, когда я излагаю факты так, как они произошли, только потому, что я родился на много лет позже Гомера. [5] И все же большинство людей говорят, что время лучше всего судит о вещах, но всякий раз, когда они слышат что-либо по прошествии долгого времени, они считают это невероятным именно по этой причине. Теперь, если бы у меня хватило смелости возразить Гомеру перед аргивянами и показать ошибку в его поэзии относительно самых важных вещей, возможно, для них было бы естественно рассердиться на меня и изгнать из своего города, если бы они увидели, что я развеиваю и разрушаю репутацию, которую их город получил из этого источника. Вы, с другой стороны, должны быть благодарны и с радостью выслушать меня, ибо я ревностно защищал ваших предков.

[6] С самого начала я хочу сказать, что эта речь должна быть произнесена и перед другими аудиториями, и что о ней услышат многие, из которых одни не поймут ее, в то время как другие будут притворяться, что относятся к ней легкомысленно, хотя на самом деле это не так, а третьи попытаются опровергнуть ее аргументы, особенно, я полагаю, жалкие софисты. Я прекрасно знаю, что вам, полагаю, это тоже не понравится. Ибо большинство людей в глубине души настолько испорчены мнением, что они предпочли бы прославиться величайшими бедствиями, чем не страдать от болезней и оставаться неизвестными. [7] Я полагаю, что даже аргивяне не пожелали бы, чтобы события, рассказанные о Фиесте, Атрее и доме Пелопа, произошли иначе, но были бы очень недовольны, если бы кто-нибудь опроверг мифы, изложенные трагическими поэтами, утверждая, что Фиест не осквернял жену Атрея и что последний не убивал сыновей своего брата и не расчленял их, а затем не подавал их останки на пиршество для Фиеста, или что Орест не убивал свою собственную мать. Если бы какой-либо мужчина сделал какие-либо подобные заявления, он почувствовал бы себя оскорбленным на том основании, что его оскорбили. [8] Я также полагаю, что чувства фиванцев были бы точно такими же, если бы кто-нибудь утверждал, что в их рассказах о горе не было правды, и настаивал на том, что Эдип не убивал своего отца, не женился на своей матери и не ослепил себя, или что его сыновья не погибли у стен друг от руки другого, или что Сфинкс не пришел и не пожрал детей города. Нет, напротив, они рады слышать, что Сфинкс был послан досаждать им из-за гнева Геры, что Лай был убит его сыном и что Эдип после того, что он сделал и выстрадал, блуждал в слепоте, [9] и что сыновья более раннего царя Амфиона, основавшего город, были убиты стрелами Аполлона и Артемиды, потому что они были прекраснейшими среди людей. Это те темы, которые они могут вынести, услышав в интерпретации флейты или песни в своих театрах, и они предлагают призы за самую трогательную интерпретацию истории словами или музыкой; но человека, который говорит, что ничего из этого не происходило, они изгоняют из своего города. [10] Так далеко большинство зашло в своем безумии, и так сильно их увлечение взяло верх над ними. Они хотят, чтобы о них говорили как можно больше, но суть того, что говорится, их нисколько не волнует. Вообще говоря, люди слишком трусливы, чтобы быть готовыми подвергнуться серьезным страданиям, поскольку они боятся смерти и боли, но они высоко ценят упоминание о том, что они так страдали.

[11]Но что касается меня, то, не желая ни снискать вашего расположения, ни поссориться с Гомером, а тем более лишить его славы, я попытаюсь показать все ложные утверждения, которые, как мне кажется, он сделал относительно событий, произошедших здесь, и я не буду использовать никаких других средств опровержения его, кроме его собственной поэзии. В этом я просто защищаю истину, и особенно ради Афины, чтобы никто не подумал, что она несправедливо разрушила свой собственный город или противопоставила свою волю воле своего отца; но я говорю также и от имени Геры и Афродиты. [12] Ибо довольно странно, что супруга Зевса не считала его компетентным судьей своей красоты, если только это не должно было понравиться также одному из пастухов Иды, и что она вообще соперничала с Афродитой за приз красоты, той, которая утверждала, что она была старшей из детей Крона, как сам Гомер выразил это в стихе:

“Меня, как старшего ребенка, породил Кронос коварный”.

[13] Более того, странно, что она стала так неприязненно относиться к Парису, когда сама доверила ему вынесение решения; и все же, даже в человеческих делах человек, передающий спор в арбитраж, не считает арбитра врагом, когда решение не в его пользу. Странно также, что Афродита преподнесла столь скандальный подарок, столь чреватый злом и несправедливостью, и что она была настолько безразлична как к Елене, своей родной сестре, так и к Парису, который принял решение в ее пользу, но наградил последнего таким браком, что ему было суждено из-за этого погубить себя, своих родителей и свой город. [14] Кроме того, положение Елены, по моему мнению, также не следует игнорировать; ибо она, предполагаемая дочь Зевса, стала из-за несправедливых слухов притчей во языцех, обозначающей позор, и все же считалась божеством среди греков из-за своей милости. И все же, хотя в настоящем обсуждении затронуты такие очень серьезные вопросы, некоторые софисты заявят, что я виновен в нечестии, отрицая Гомера, и попытаются оклеветать меня перед своими жалкими учениками, о которых я забочусь меньше, чем о стольких обезьянах.

[15] Во-первых, они говорят, что Гомер, будучи стесненным крайней нищетой, ходил просить милостыню по всей Греции, и все же они думают, что такой человек не мог лгать, чтобы угодить тем, чье пособие он получал, и что он не стал бы рассказывать истории такого рода, которые могли бы им понравиться. Однако нищие нашего времени, как нам говорят, не говорят ничего, кроме лжи, и никто не примет свидетельства кого-либо из них по какому бы то ни было вопросу или не сочтет их похвалу искренней. [16] Ибо каждый знает, что они вынуждены льстить во всем, что говорят. Далее говорилось, что одни отдавали часть своих щедрот Гомеру нищему, а другие - Гомеру безумцу, и считается, что люди того времени считали его сумасшедшим, когда он говорил правду, а не когда искажал ее. Теперь на этот счет у меня, конечно, нет никакой критики в адрес Гомера; ибо ничто не мешает мудрому человеку просить милостыню или притворяться сумасшедшим; но я говорю, что, согласно мнению, которого придерживаются эти люди о Гомере и ему подобных, в том, что он сказал, вероятно, нет ничего заслуживающего доверия.

[17] И, далее, они не думают, что ложь была чужда характеру Гомера или что он ею не пользовался. Во всяком случае, Одиссея, которого он превозносил наиболее высоко, он изобразил рассказывающим многочисленные лживые истории. Он также говорит, что Автолик на самом деле лжесвидетельствовал сам и что он узнал об этом от Гермеса. А что касается богов, то практически каждый человек, включая его самых горячих поклонников, признает, что Гомер не говорит ни слова правды, и они пытаются найти такие оправдания, как то, что в такие моменты он говорит не то, что думает на самом деле, а использует загадки и фигуры речи. [18] Тогда что мешает ему говорить таким же образом и о людях? Ибо, когда человек не говорит откровенно правду о богах, а, напротив, излагает дело таким образом, что у его читателей складывается неверное представление о них, причем без какой-либо выгоды и для него самого, почему он должен колебаться, произнося какую бы то ни было ложь о людях? То, что он изобразил богов страдающими от боли, стонущими, ранеными и почти умирающими; то, что он рассказывает об их любовных похождениях, об их мерзкой жизни, об их дающих узах — на этих вопросах я не останавливаюсь; многие другие уже сделали это. Ибо у меня нет желания обвинять Гомера, а только показать, как обстоит дело с истиной. На самом деле я даже скажу в его защиту то, что считаю фактами. [19] Но я утверждаю, что он использовал ложь как можно свободнее и не считал это постыдным. Был ли он прав в этом или нет, я воздерживаюсь сейчас рассматривать.

Опуская, таким образом, то, что он изобразил о богах в своих стихах, что является шокирующим и неподобающим для них, я говорю только это, что он без колебаний повторял беседы богов, которые, по его словам, они вели друг с другом, не только те, которые велись при открытом дворе, когда присутствовали все другие божества, но и те, которые некоторые вели с глазу на глаз с одним из них, [20] как, например, когда Зевс разгневался на Геру за то, что она обманула его и привела к поражению троянцев, или тот предыдущий разговор, который у нее был с Афродитой, но который она вела с другими богами. в котором она убеждала ее накачать наркотиком ее отца и одолжить ей любовный амулет, а именно вышитый пояс — просьбу, которую она, по-видимому, высказала втайне. Ибо вряд ли даже в человеческих делах кто-либо посторонний знает о тех случайных сценах, когда мужья и жены ссорятся и оскорбляют друг друга. Однако у Гомера есть отрывок, в котором Одиссей излагает этот вопрос должным образом, чтобы не показаться простым самозванцем, а именно, где он рассказывает о спорах, которые боги вели по его поводу. Ибо он говорит, что слышал эти споры от Калипсо и что она узнала о них от кого-то другого; но о себе Гомер не делал подобного заявления о том, что получил информацию от какого-то бога. [21] Такое крайнее презрение Гомер проявлял к людям, и его нисколько не заботило, что все его утверждения считались ложными. Ибо, конечно, он не предполагал, что сможет убедить кого-либо в том, что ему известно [о его собственном знании] о спорах между богами. Он рассказывает также о флирте Зевса и Геры, который произошел на горе Идея, и о том, какие слова произнес Зевс перед встречей, как будто он лично видел и слышал, и, по-видимому, облако, в которое Зевс завернулся, чтобы его не увидели.

[22] И ко всему этому Гомер только что добавил завершающий штрих. Ибо, чтобы не оставлять у нас сомнений относительно того, как он пришел к пониманию богов, он говорит с нами почти так, как если бы был знаком с их языком, говорит нам, что он не такой, как наш, и что они не применяют те же названия к различным вещам, что и мы. Он обращает на это внимание в случае с птицей, которую, по его словам, боги называют халкидой, а люди - киминдис, и в случае с местом перед Троей, которое люди называют Батией, а боги - Семамиринами. [23] И после того, как Гомер сообщил нам, что боги назвали реку не Скамандром, а Ксанфом, он сам продолжает называть ее этим последним именем в своих стихах, как будто это была его привилегия не только свободно смешивать различные диалектные формы греков, используя то эолийскую, то дорийскую, то ионическую форму, но и использовать в придачу даже диалект Зевса. Я высказался таким образом именно так, как уже сказал, не в качестве критики, а потому, что Гомер был самым смелым лжецом на свете и проявлял не меньше уверенности и гордости за свою ложь, чем за то, что говорил правду. [24] При таком рассмотрении ни одно из моих утверждений больше не кажется странным или невероятным; более того, они кажутся всего лишь незначительной человеческой ложью по сравнению с великими сверхчеловеческими.

Ибо, когда Гомер взялся описать войну между ахейцами и троянцами, он начал не с самого начала, а наугад; и это обычный путь практически для всех, кто искажает правду; они запутывают историю, делают ее запутанной и отказываются рассказывать что-либо последовательно, тем самым легче ускользая от разоблачения. В противном случае они будут осуждены самим предметом обсуждения. [25] Это именно то, что можно увидеть в судах и в случае с другими людьми, которые умело лгут; тогда как те, кто хочет представить каждый факт так, как он произошел на самом деле, делают это, сообщая сначала о первом, затем о втором и так далее в подобном порядке. Это одна из причин, почему Гомер не начал свою поэму естественным образом. Другая заключается в том, что он специально планировал, насколько это возможно, убрать ее начало и конец и создать о них совершенно противоположное впечатление. [26] Вот почему он не осмелился прямо рассказать ни о начале, ни о конце и не обязывал себя ничего говорить о них, но если он где-нибудь и упоминает о них, то случайно и кратко, и он явно пытается запутать. Ибо он был не в своей тарелке по отношению к этим частям и не мог говорить свободно. Следующий прием также обычно используется теми, кто хочет ввести в заблуждение: они упоминают некоторые части истории и останавливаются на них, но то, что они особенно стремятся скрыть, они раскрывают не ясно и не тогда, когда их слушатель обращает на это внимание, и не помещают это в надлежащее место, а там, где это может лучше всего ускользнуть от внимания. Они делают это не только по только что упомянутой причине, но и потому, что ложь заставляет их стыдиться и неохотно продолжать, особенно когда речь идет о самых важных вещах. [27] И поэтому лжецы не говорят вслух, когда доходят до этой части. Некоторые из них запинаются и говорят невнятно, другие так, как будто они сами не знают, а говорят понаслышке. Однако тот, кто говорит правду, делает это без страха или скрытности. Гомер не был прямолинеен или откровенен, рассказывая о похищении Елены или падении Трои. Более того, при всей той смелости, которая, как я сказал, у него была, он, тем не менее, дрогнул и ослабел, потому что знал, что говорит неправду и фальсифицирует существенную часть своей темы.

[28] Или с какого момента истории Гомеру было бы правильнее начать, чем с самого бессмысленного преступления Париса, вызвавшего войну, поскольку все читатели его поэмы тогда присоединились бы к негодованию и с нетерпением ждали бы развязки, и никто не сочувствовал бы страданиям троянцев? Ибо, поступив таким образом, Гомер обрел бы более сочувствующую и заинтересованную аудиторию. [29] Если бы, с другой стороны, он захотел описать величайшие и ужаснейшие вещи, все формы страданий и бедствий, и, более того, рассказать о том, что все жаждали услышать больше всего на свете, какую более великую или внушающую благоговейный трепет тему он мог бы выбрать, чем взятие города? Он не смог бы найти события, в котором большее количество людей встретило бы свою смерть или где мужчины с большим пафосом бежали к алтарям своих богов или сражались, чтобы спасти своих детей и жен, где царственных матрон и дев увозили в рабство и позор в чужие края, одних отрывали от их мужей, других от отцов, третьих от братьев, а некоторых даже от святых образов, в то время как они созерцали своих любимых мужей, купающихся в крови, и все же не могли обнять их или закрыть им глаза, и созерцали своих беспомощных младенцев, безжалостно брошенных на землю. [30] Подумайте также об осквернении святилищ богов, разграблении сокровищниц, о том, что весь город дотла сожжен пламенем, о могучих криках людей, звоне бронзы, реве пламени, когда одни погибали в нем, а другие бросались на них. Гомер заставляет Приама говорить об этих событиях, как только они свершатся, хотя он, возможно, мог бы рассказать о них как о реальных событиях любым способом, который ему нравился, и со всем тем ужасом, с которым он привык описывать другие побоища, волнуя слушателя и преувеличивая мельчайшие детали.

[31] Если он хотел рассказать о смерти прославленных людей, то почему он опустил убийство Ахилла, Мемнона, Антилоха, Аякса и самого Париса? Почему он не упомянул о походе амазонок и о битве между Ахиллом и Амазонкой, которая, как говорят, была такой великолепной и такой странной? [32] Тем не менее, он представил реку сражающейся с Ахиллесом только ради того, чтобы рассказать чудесную историю, а также битву между Гефестом и Скамандром и взаимные замешательства, поражения и ранения других богов, желая сказать что-то великое и чудесное, потому что он не знал фактов, хотя многие важные факты все еще оставались нетронутыми. [33] Итак, из сказанного следует признать, что Гомер был либо неразумным и плохо разбирался в фактах, так что он выбирал наиболее неважные и тривиальные вещи и оставлял другим величайшие и наиболее впечатляющие, либо, как я уже сказал, он не смог подкрепить свою ложь и проявить свой поэтический гений в обращении с теми эпизодами, истинную природу которых он намеревался скрыть.

[34] Мы находим это и в "Одиссее". Ибо он рассказывает о событиях на Итаке и о смерти женихов собственной персоной, но не осмеливается упомянуть о величайшей из своих выдумок — истории о Сцилле, Циклопе, волшебных чарах Цирцеи и, далее, о нисхождении Одиссея в нижний мир. Он заставляет Одиссея пересказать их Алкиною и его двору, и там же он попросил Демодока пересказать историю о коне и взятии Трои в песне всего из нескольких строк. [35] Как мне кажется, он вообще не предусмотрел этих инцидентов, поскольку они никогда не происходили; но по мере того, как его поэма росла, и он видел, что люди охотно поверят чему угодно, он продемонстрировал свое презрение к ним и свое желание посмеяться над греками и Атридами, приведя все в замешательство и изменив исход. В начале он говорит:

“О богиня! воспой гнев сына Пелея,

Ахилл, воспой смертоносный гнев, который принес

Неисчислимые беды обрушились на греков и охватили

Аиду много доблестных душ, и отдал

Их конечности становятся добычей собак и воздушных птиц,

Ибо так было предопределено Юпитером”.

[36] В этих стихах он говорит, что будет петь о гневе одного Ахиллеса, о лишениях и гибели ахейцев, о том, что их страдания были многочисленными и ужасными, что многие погибли и остались непогребенными, как будто это были главные события, достойные поэтической обработки, и что в этом была достигнута цель Зевса; все это действительно сбылось. Но последующий поворот событий, включая смерть Гектора, которая, вероятно, понравилась бы его слушателям, не входил в его первоначальный план, как и окончательный захват Илиона. Ибо, возможно, он еще не планировал переворачивать все с ног на голову, [37] но позже, когда он хочет изложить причину страданий, он роняет Париса и Елену и лепечет о Хрисе и дочери того человека.

Поэтому я приведу рассказ так, как я узнал об этом от одного очень пожилого священника в Онуфисе, который часто подтрунивал над греками как народом, утверждая, что они на самом деле ничего не знали о большинстве вещей, и используя в качестве главной иллюстрации этого тот факт, что они верили, что Троя была взята Агамемноном и что Елена влюбилась в Париса, когда жила с Менелаем; и они были настолько глубоко убеждены в этом, сказал он, будучи полностью обманутыми одним человеком, что все фактически поклялись в правдивости этого.

[38] Мой информатор сказал мне, что вся история прежних времен была записана в Египте, частично в храмах, частично на определенных колоннах, и что некоторые вещи запомнились немногим только после того, как колонны были разрушены, в то время как многому, что было начертано на колоннах, не поверили из-за невежества и безразличия последующих поколений. Он добавил, что эти истории о Трое были включены в их более поздние записи, поскольку Менелай посетил их и описал все так, как это произошло.

[39] Когда я попросил его рассказать об этом, он сначала заколебался, заметив, что греки тщеславны и что, несмотря на свое полное невежество, они думают, что знают все. Он утверждал, что никакое более серьезное бедствие не может постигнуть ни отдельного человека, ни общество, чем когда невежда считает себя самым мудрым, поскольку такие люди никогда не смогут освободиться от своего невежества. [40] “И столь смехотворное впечатление произвели на тебя эти люди, - продолжал он, - что ты говоришь о другом поэте — Стесихоре, я полагаю, это он, — который следовал рассказу Гомера и повторял те же истории о Елене, что она ослепила его как лгунью, и он прозрел после отречения. И хотя вы рассказываете эту историю, вы тем не менее верите, что рассказ Гомера правдив. [41] Вы говорите также, что Стесихор в своей "палиноде" заявил, что Елена никогда никуда не уплывала, в то время как некоторые другие говорят, что Елена была увезена Парисом, но попала к нам сюда, в Египет. Тем не менее, при всей этой неопределенности и невежестве, окружающих этот вопрос, вы даже таким образом не можете разглядеть обман насквозь”. [42] Это, по его утверждению, было связано с греческой любовью к удовольствиям. Все, что им приятно слышать из чьих-либо уст, они сразу же принимают за правду. Они дают своим поэтам полное право говорить любую неправду, какую те пожелают, и заявляют, что это привилегия поэтов. Тем не менее, они доверяют им во всем, что они говорят, и даже иногда цитируют их в качестве свидетелей в спорных вопросах. Однако среди египтян запрещено говорить что-либо стихами. На самом деле у них вообще нет поэзии, поскольку они знают, что это всего лишь очарование, которым удовольствие услаждает слух. “Следовательно, - сказал он, - точно так же, как жаждущие не нуждаются в вине, но им достаточно глотка воды, так и искатели истины не нуждаются в стихах, но им вполне достаточно услышать неприкрашенную истину. [43] Поэзия, однако, соблазняет их слушать ложь точно так же, как вино приводит к перееданию”.

Теперь я попытаюсь повторить то, что он мне сказал, добавив свои причины считать его слова правдой. Согласно его рассказу, Тиндарей, мудрый человек и очень великий царь, родился в Спарте. Затем у них с Ледой родились две дочери, которых назвали точно так же, как мы их называем, Клитемнестра и Елена, и два крупных красивых сына-близнеца, безусловно, лучшие среди греков. [44] Елена славилась своей красотой, и, когда она была еще маленькой девочкой, у нее было много женихов, и ее похитил Тесей, который был царем Афин. После чего ее братья немедленно вторглись в страну Тесея, разграбили город и вернули себе свою сестру. Они освободили всех захваченных женщин, за исключением матери Тесея, которую в отместку увели в плен; ибо они были достойны всей Греции и могли бы легко подчинить ее, если бы захотели.

[45] Я заметил, что это тоже наш рассказ и что, более того, я сам видел в Олимпии в задней комнате храма Геры памятник об этом похищении на деревянном сундуке, освященном Кипселом. На нем изображены диоскуры, держащие Елену, которая стоит на голове Этры и тянет ее за волосы, а также есть надпись древними иероглифами.

[46] “Вслед за этим, - продолжал он, - Агамемнон, который боялся сыновей Тиндарея - потому что знал, что, хотя он и правил аргивянами, он был чужаком и новичком, — попытался привлечь их на свою сторону брачным союзом и по этой причине женился на Клитемнестре. Руки Елены он добивался для своего брата, но греки все до единого заявили, что не допустят этого, поскольку каждый из них считал, что она более близка ему по крови, чем Менелаю, который был потомком Пелопса. Многие поклонники приезжали из-за пределов Греции также из-за репутации Елены как красавицы и могущества ее братьев и отца”.

[47] Теперь я подумал, что это последнее утверждение также верно, поскольку история гласит, что за дочерью Клисфена, тирана Сикиона, ухаживал человек из Италии, и что Пелопс, женившийся на Гипподамии, дочери Эномая, был родом из Азии, и что Тесей женился на одной из амазонок с берегов Термодонта [48] и, как утверждал этот жрец, Ио прибыла в Египет как обрученная невеста, а не как взбесившаяся телка. клянусь оводом.

“И, - добавил он, - поскольку великие дома привыкли, как мы видели, не считать расстояние препятствием для заключения брачных союзов друг с другом, случилось так, что Парис явился в качестве жениха, полагаясь на силу своего отца, который был правителем практически всей Азии. Кроме того, Троя находилась недалеко, и, что было особенно важно, потомки Пелопса уже были у власти в Греции, и между двумя народами установились тесные контакты. [49] Итак, когда он прибыл с большой демонстрацией богатства и великолепного снаряжения для простого ухаживания — и к тому же он был поразительно красив — у него было интервью с Тиндареем и братьями Елены, в котором он подробно рассказал об империи Приама, масштабах его ресурсов и его власти в целом, и добавил, что он следующий в очереди наследования. Менелай, заявил он, был всего лишь частным лицом, поскольку царская прерогатива перешла к детям Агамемнона, а не к нему. Он настаивал на том, что сам пользуется благосклонностью богов и что Афродита пообещала ему самый блестящий брак в мире. Соответственно, он выбрал дочь Тиндарея, хотя при желании мог бы взять кого-нибудь из Азии, будь то египетская или индийская принцесса. [50] Что касается его самого, то он сказал, что был царем всех других народов от Трои до Эфиопии, поскольку эфиопы находились под властью его двоюродного брата Мемнона, который был сыном Титона, брата Приама. Он упомянул множество других соблазнов и предложил Леде и остальным членам семьи такие подарки, с которыми не смогли бы сравниться все греки вместе взятые.

Он настаивал также на том, что он сам был того же происхождения, что и Елена, поскольку Приам происходил от Зевса, и ему сказали, что она и ее братья также были его потомками; что Агамемнону и Менелаю не пристало насмехаться над его происхождением, поскольку они сами были фригийцами с горы Сипил; Тиндарею гораздо лучше было бы объединить свою семью с правящими царями Азии, чем с иммигрантами из этой страны. Ибо Лаомедонт тоже отдал свою дочь Гесиону Теламону, который пришел с Гераклом в Трою просить ее руки, взяв последнего с собой еще и потому, что он был другом и союзником Лаомедонта. [51] И вот Тиндарей посоветовался со своими сыновьями по этим вопросам, и после должного рассмотрения они решили, что заключать союз с царями Азии - не такая уж плохая политика. Ибо они видели, что в доме Пелопса была Клитемнестра, которая была женой Агамемнона, и, кроме того, если бы они вступили в брачный союз с домом Приама, они бы контролировали дела и там, и никто не встал бы на пути их управления всей Азией и Европой ”.

Агамемнон возражал против всего этого, но весомость аргумента была для него слишком велика. [52] Ибо Тиндарей заверил его, что для него вполне достаточно стать его зятем, и предупредил его, что его брату вовсе не желательно обладать властью, равной его собственной, поскольку таким образом ему будет легче подорвать его авторитет. Фиест, например, не был верен Атрею. Однако он наиболее эффективно отговорил его, настаивая на том, что другие претенденты из Греции не потерпят собственного отказа в его интересах, ни Диомед, ни Антилох, ни Ахилл, но возьмутся за оружие, и поэтому ему грозит опасность сделать своими врагами сильнейших людей среди греков. [53] Поэтому было бы лучше не оставлять никаких поводов для войны и раздоров среди греков. Однако это, по словам жреца, разгневало Агамемнона, но он не смог успешно противостоять Тиндарею, который был хозяином своей собственной дочери; и в то же время он благоговел перед сыновьями Тиндарея. Таким образом, Парис взял Елену в качестве своей законной жены после получения согласия ее родителей и братьев и увез ее к себе домой с большим энтузиазмом и ликованием. И Приам, Гектор и все остальные были в восторге от этого союза и приветствовали Елену жертвоприношениями и молитвами.

[54] “Тогда видите, - продолжал священник, - насколько глупа противоположная история. Можете ли вы представить себе, что кто-то мог влюбиться в женщину, которую он никогда не видел, а затем, что она могла позволить уговорить себя оставить мужа, родину и всех своих родственников — и это тоже, я полагаю, когда она была матерью маленькой дочери — и последовать за мужчиной другой расы? Именно потому, что это настолько невероятно, они придумали эту нелепую историю об Афродите, которая еще более нелепа. [55] И если у Париса была какая-то мысль увезти Елену, почему его отец, который не был дураком, но имел репутацию человека с большим умом, и его мать позволили этому случиться? Какова вероятность того, что Гектор с самого начала терпел такой поступок, а затем осыпал его оскорблениями и упреками за то, что он похитил ее, как утверждает Гомер? Вот его слова:

О несчастный Париж, благородно сложенный,

Все же поклонник женщин и соблазнитель! Ты

Ему вообще не следовало рождаться, или, в лучшем случае,

Умерли незамужними. Твоя арфа не поможет,

Ни все дары Венеры, ни твои локоны,

Ни твой прекрасный облик, когда ты будешь повержен в прах".


[56] Как получилось, что ни Хелен, каким бы провидцем он ни был, ни Кассандра, богодухновенная, ни даже Антенор, известный своей мудростью, не произнесли ни слова предупреждения, но впоследствии возмутились и осудили то, что было сделано, когда они могли не пустить Елену к своим дверям?

“Но чтобы вы могли понять крайнюю степень абсурдности и увидеть, как ложь противоречит друг другу, я процитирую рассказ о том, как несколькими годами ранее Геракл разграбил город под незначительным предлогом, разгневанный тем, что Лаомедонт доказал свою неправоту, не дав ему лошадей, которых он обещал”. [57] И я вспомнил стихи, в которых Гомер делает это заявление:

“Геркулес

Львиное сердце, некогда пришедший в Трою

Заявить права на воинов Лаомедонта,

Всего с шестью кораблями и немногочисленными воинами,

Он опустошил город и застроил его улицы

Запустение”.

“Это еще одно популярное заблуждение, - сказал мой друг, - ибо как мог город, который был таким образом взят и превращен в пустыню, так чудесно восстановиться за столь короткое время и стать величайшим из всех в Азии?” И как получилось, что Геракл, пришедший всего с шестью кораблями, захватил его, когда он долгое время был неприкосновенен, в то время как ахейцы, пришедшие с двенадцатью сотнями кораблей, не смогли захватить его? Или как Геракл, убивший отца Приама, своего смертельного врага, позволил Приаму стать царем вместо того, чтобы назначить кого-то другого правителем страны? [58] Но если все было так, как они говорят, то почему Приам и троянцы не боялись вражды с греками, когда они знали, что однажды раньше, и за преступление не столь великое, их народ лишился жизни или был изгнан? И хотя многие помнили о захвате, как получилось, что ни один из них не подумал ни о чем из этого, - воскликнул египтянин, - и что ни один из них не остановил Париса?”

И как, черт возьми, после приезда в Грецию он сблизился с Еленой, заговорил с ней и в конце концов убедил ее сбежать, не думая ни о родителях, ни о стране, ни о муже, ни о дочери, ни о ее репутации среди греков, более того, не боясь даже ее братьев, которые все еще были живы и однажды уже забрали ее у Тесея и не допустили ее похищения? [59] Ибо, если Менелай был дома, как он мог не заметить, что происходит, но если, с другой стороны, он был вдали от дома, как возможно, что его жена могла встретиться и беседовать с незнакомым мужчиной, и никто из других не был в курсе заговора, или что они скрыли бы это, если бы знали об этом; и, кроме того, что Эфра, мать Тесея, и она пленница, должна была уплыть с ней — ибо было недостаточно, чтобы она, дочь Питфея, была убита? рабыня в Спарте, но она должна была сознательно последовать за ней в Трою, [60] и Парис повел себя так смело и с такой распущенностью, что ему было недостаточно похитить жену, но он забрал еще и сокровище! — и что ни одна душа не отправилась в погоню за ним, ни люди Менелая, ни Тиндарея, ни братья Елены, хотя в Лаконии были корабли и, более того, хотя этой паре пришлось сначала пешком спуститься из Спарты к побережью, и новость о ее похищении, вероятно, была немедленно опубликована? Для нее было бы невозможно уехать с Парисом каким-либо подобным образом, но это было возможно, если бы ее выдали замуж с полного согласия ее родственников. [61] Таким образом, только то, что Этра прибыла вместе с ней и что сокровища были взяты с собой, было разумно. Ни один из этих фактов не указывает на похищение, скорее на брак.

“ Но когда, как я уже сказал, Парис женился на Елене и уехал с ней, Менелай задумался о неудаче своего сватовства и упрекнул своего брата, заявив, что тот его предал. [62] Но Агамемнон беспокоился не столько о нем, сколько о Парисе, который, как он подозревал, мог когда-нибудь вмешаться в дела Греции, которые теперь беспокоили его из-за его брака с Еленой. По этой причине он созвал остальных, кто был женихом Елены, и объявил, что они все до единого были оскорблены, а к Греции относились с презрением, и что лучшая женщина среди них была отдана замуж за варваров и исчезла, как будто среди них не было никого, кто был бы достоин ее. [63] В таких выражениях он пытался извинить Тиндарея и убеждал их простить его за то, что он был ослеплен подарками; но он возложил всю вину на Париса и Приама и призвал своих соотечественников вместе пойти войной на Трою, заявив, что он возлагает большие надежды на ее взятие, если все они присоединятся, и на то, что в этом случае они соберут богатый урожай трофеев и обеспечат себе господство над прекраснейшей из стран; ибо из всех городов, по его словам, Троя была самым богатым, а ее жители были ослаблены роскошью. Кроме того, у него было много родственников в Азии, которые принадлежали к дому Пелопса и были бы заодно с ним, потому что ненавидели Приама.

[64]Теперь некоторые из претендентов пришли в ярость, услышав эти слова, чувствуя, что произошедшее действительно было позором для Греции, в то время как другие ожидали извлечь выгоду из кампании; ибо преобладало мнение, что Азия была страной больших вещей и несметных богатств. Теперь, если бы это был Менелай, победивший их в борьбе за руку Елены, им самим было бы все равно; более того, они, несомненно, радовались бы его счастью. Но как бы то ни было, все они ненавидели Париж, каждый мужчина чувствовал себя так, словно у него отняли его собственную невесту. Так началась кампания, и Агамемнон послал потребовать возвращения Елены на том основании, что она, гречанка, должна выйти замуж за кого-нибудь из греков.

[65]Услышав это сообщение, троянцы пришли в негодование, как и Приам, но Гектор в особенности, поскольку Парис законно принял ее от руки ее отца, а Елена согласилась стать его женой, и все же греки осмелились использовать такие дерзкие выражения. По их словам, они поняли, что греки искали предлог для войны и что они не были агрессорами, какими бы сильными они ни были, но защищались от нападения. Вот почему троянцы держались, хотя на них долго нападали и они терпели много лишений — не так много, как говорит Гомер, но, тем не менее, их земли опустошались, а многие их люди гибли — потому что они знали, что ахейцы были неправы и что Парис не сделал ничего предосудительного. [66] Если бы это было не так, выдержал бы кто-нибудь из них, кто-нибудь из братьев или отца, в то время как их соотечественники гибли, а городу грозило полное разрушение из-за беззаконных действий Париса, когда благодаря сдаче Елены они могли бы спастись? Однако, согласно этой истории, они даже впоследствии, после смерти Париса, сохранили ее и выдали замуж за Деифоба, как будто иметь ее в городе было большим благом и они боялись, что она может их покинуть. [67] И все же, если сначала она осталась в Трое из любви к Парису, почему она согласилась остаться, поскольку, как гласит история, она тоже полюбила Деифоба? Ибо троянцев, по всей вероятности, можно было бы заставить сдать ее, поскольку они были готовы это сделать. Однако, если бы у нее были причины опасаться ахейцев, то сначала нужно было бы договориться об условиях мира. Действительно, ахейцы были бы рады выйти из войны, поскольку они потеряли многих из своих лучших людей. Хватит! В рассказе о похищении Елены не было правды, и троянцы не были ответственны за войну, и поэтому они с уверенностью ожидали победы. Ибо мужчины сражаются до последнего, когда с ними поступают несправедливо.

[68] “Уверяю вас, - продолжал священник, - все произошло именно так, как я описал. За это гораздо более правдоподобно, что Тиндарея добровольно сформировавшихся брачный союз с царями Азии, что Менелай был возмущен необходимости отказываться от своей масти, что Агамемнон был встревожен, чтобы потомки Приама должен получить контроль над Грецией, услышав, как он это сделал, что его собственный предок, Пелоп, который пришел из той же Азии, получила контроль над Пелопоннеса его связи с Oenomaüs, а что остальные лидеры приняли участие в войне, каждый мести к появлению в его сердце, поскольку он не был принят жених — это, - говорю я, - это гораздо правдоподобнее, чем Париж влюбился в женщину, он не знал, и что его отец позволил ему плыть на такую авантюру, хотя, согласно истории, в Трою недавно были приняты греками и Приама, отец Лаомедонта, был казнен; [69] и потом, несмотря на войну и их бесчисленные тяготы троянцы отказались сдаться Хелен, когда Париж был жив или после его смерти, хотя у них не было надежды на безопасность; гораздо более разумным, чем то, что Елена отдала ее любовь к незнакомцу, с которым она, вероятно, никогда не вступают в контакт вообще и позорно бросил ее родина, родственники, и муж, чтобы прийти к людям, которые ее ненавидели. Как невероятно также, что никто не пресек все эти действия в зародыше, или не попытался поймать ее, когда она спешила к морю, да еще пешком, или не преследовал после того, как она села на корабль, и что мать Тесея, пожилая женщина, которая, безусловно, ненавидела Елену, должна была сопровождать ее в путешествии. [70] Впоследствии также столь же маловероятно, что после смерти Париса, которого, как говорят, любила Елена, она должна была стать женой Деифоба - я полагаю, потому, что Афродита пообещала и ее ему — и что не только она не хотела возвращаться к своему мужу, но и что троянцы не должны были не желать, пока их город не был захвачен, выдать ее по принуждению. Все это невероятно и даже невозможно. То же самое относится и к следующему.

Согласно Гомеру, все остальные греки, несмотря на то, что у них был лишь второстепенный интерес к спору, приняли участие в экспедиции, в то время как Кастор и Поллукс, которые были наиболее глубоко ранены, не пошли. [71] Гомер, скрывая эту ошибку, представил Елену как выражающую свое удивление, а затем сам извинился за них, сказав, что они умерли до этого. Следовательно, очевидно, что они были еще живы, когда ее унесли. И все же, неужели они ждали десять лет, пока Агамемнон зря потратил время и собрал армию, вместо того чтобы сразу же преследовать свою сестру в надежде взять ее с собой в путешествие, если это возможно, или же вести войну собственными силами, если потерпят неудачу? [72] Я не могу поверить, что они сразу же выступили бы против Тесея, человека греческой крови и несравненного по доблести, правителя многих и товарища Геракла и Пирита с фессалийцами и беотийцами, чтобы помочь ему, и все же не двинулись бы против Париса, а подождали бы десять лет, пока Атриды соберут свои силы. Что ж, возможно, нам следовало ожидать, что сам Тиндарей уедет и не обнаружит, что его годы не помеха. [73] Он, конечно, был не старше Нестора или Феникса, и им было не более подобающе испытывать негодование, чем самому отцу. Однако ни он, ни его сыновья не приехали и не одобрили эту экспедицию. На самом деле причина заключалась в том, что они добровольно выдали Елену замуж, поскольку предпочли Париса другим претендентам из-за величия его королевства и его мужественных качеств, поскольку по характеру он был ничуть не хуже мужчины. Таким образом, ни эти люди не пришли сражаться, ни кто-либо из Лакедемонян; более того, также неверно, что Менелай возглавлял лакедемонян и был царем Спарты, когда Тиндарей был еще жив. [74] Действительно, было бы странно, если бы Нестор ни до своего отъезда, ни после возвращения из Трои не уступил свою царскую власть и царство своим сыновьям из-за своего возраста, и все же Тиндарей уступил место Менелаю. Эти соображения также, безусловно, вызывают серьезные трудности.

“Итак, когда прибыли ахейцы, им сначала не дали совершить высадку, и Протесилай со многими другими был убит при попытке форсировать ее. Поэтому они отплыли в Херсонес после того, как забрали своих погибших по условиям перемирия, и там Протесилаус был похоронен. После этого они поплыли вокруг, высадились в сельской местности и разграбили несколько городов, [75] после чего Парис и Гектор привели всех сельских жителей в город, но бросили маленькие городки на побережье на произвол судьбы из-за неспособности оказать помощь повсюду. Затем враг отплыл обратно в ахейскую гавань и высадился в темноте, построил стену вокруг своих кораблей и вырыл ров, потому что они боялись Гектора и троянцев и готовились так, как будто это они ожидали осады.

[76] “Теперь, хотя египтяне согласны с Гомером по другим пунктам, они настаивают на том, что он не говорит о стене как о законченной, их причина в том, что он представил Аполлона и Посейдона как тех, кто в более позднее время направил на нее реки и смел ее. Наиболее правдоподобным объяснением всего этого было просто затопление фундамента стены. Действительно, даже в наши дни реки все еще превращают это место в болото и заносят ил далеко в море.

[77] “В последующие годы греки как наносили ущерб, так и терпели его. Однако серьезных сражений было разыграно не так уж много, поскольку они не осмеливались приближаться к городу из-за численности и мужества жителей. Со стороны греков происходили стычки и набеги, и именно так погибли Троил, еще мальчик, Местор и многие другие; ибо Ахилл был очень искусен в организации засад и ночных атак. [78] Таким образом он почти поймал и убил Энея на горе Ида и многих других по всей стране, и он захватил все крепости, которые плохо охранялись. Ибо ахейцы располагали лишь плацдармом для своего лагеря и не контролировали страну. Вот доказательство: Троил никогда бы не отважился выйти за стены для физических упражнений, да еще и далеко от города, и ахейцы не возделывали бы Херсонес, как, по общему мнению, они делали, если бы контролировали Троаду, и не ездили бы на Лемнос за вином.

[79] “Поскольку ахейцы потерпели неудачу на войне и не оправдали ни одного из своих ожиданий, в то время как к троянцам стекалось все больше и больше союзников, их начали угнетать голод и болезни, и среди их лидеров вспыхнули разногласия, как это обычно бывает с проигравшей стороной, а не с победителями. [80] Даже Гомер признает это, поскольку он не мог скрыть всех фактов. Например, он рассказывает, как Агамемнон созвал собрание греков, как будто намереваясь вывести свою армию, несомненно, потому, что войска были недовольны и хотели разойтись по домам; как толпа также бросилась к кораблям, и Нестору и Одиссею едва удалось сдержать их, сославшись на старое пророчество и заявив, что их терпение потребуется еще совсем немного. [81] Однако в более раннем отрывке Агамемнон утверждает, что провидец, произнесший это пророчество, никогда не был истинным пророком.

“Пока что в порядке событий Гомер, очевидно, не обращается со своими читателями столь бесцеремонно, но довольно хорошо придерживается правды, за исключением похищения; об этом он не рассказывает от своего имени как о происшедшем, но изображает Гектора упрекающим Париса, Елену оплакивающей Приама, а самого Париса упоминающим об этом в своей беседе с Еленой, хотя этот факт следовало бы представить с особой ясностью и величайшей осторожностью. Еще одним исключением является рассказ об единоборстве. [82] Поскольку Гомер не может сказать, что Менелай убил Париса, он удостаивает его пустой почести и победы, которые смешны, говоря, что его меч сломался. Молитесь, неужели он не мог воспользоваться мечом Париса — когда тот был, по крайней мере, достаточно силен, чтобы притащить его живым к ахейцам, в доспехах и всем остальном, — но неужели ему пришлось душить его ремнем от шлема? [83] Единоборство между Аяксом и Гектором также является чистой выдумкой, и его финал очень абсурден. И здесь Аякс снова побеждает, но финала нет, и эти двое делают друг другу подарки, как будто они друзья!

Но сразу же после этого Гомер приводит подлинный отчет, повествуя о поражении и разгроме ахейцев, о могучих деяниях Гектора и количестве убитых, как он и обещал, и все же с некоторой неохотой и желанием приумножить славу Ахиллеса. [84] Тем не менее он называет город ‘возлюбленным богов" и заставляет Зевса откровенно сказать, что из всех городов под солнцем он больше всего любил Илион, а также Приама и его народ. И все же впоследствии, когда снаряд упал, как говорится, другой стороной вверх, он совершил такой полный поворот, что самым жалким образом разрушил этот самый любимый из городов из-за преступления одного человека, если преступление там было. Однако Гомер не может обойти вниманием рассказ о подвигах Гектора, когда он разгромил врага и преследовал его даже до кораблей, и все самые храбрые были охвачены ужасом при виде его. Теперь он сравнивает его с Аресом и снова говорит, что его сила подобна силе огня, и никто не осмеливается противостоять ему, в то время как Аполлон стоит рядом с ним, а Зевс сверху сигнализирует о своем одобрении ветром и громом. [85] Гомер неохотно излагает эти вещи так откровенно, но поскольку они правдивы, он не может удержаться, раз уж начал. Затем следует та ужасная ночь уныния в лагере, панический страх и стенания Агамемнона, а также тот полуночный совет, на котором они обсуждали способ бегства, и это обращение к Ахиллесу в надежде, что он, в конце концов, сочтет возможным оказать им хоть какую-то помощь.

[86]Ибо на следующий день Гомер действительно предоставляет некоторую неэффективную демонстрацию доблести Агамемнону, Диомеду, Одиссею и Эврипилу, и он говорит, что Аякс действительно храбро сражался, но троянцы сразу же одержали верх, и Гектор преследовал их до ахейского вала и кораблей. В этой части своего повествования он также, очевидно, говорит правду и о том, что произошло на самом деле, будучи увлечен самими фактами. Но когда он прославляет ахейцев, он ужасно смущен, и любой может увидеть, что он имеет дело с вымыслом: когда, например, у него Аякс дважды побеждает Гектора, но оба раза безрезультатно, один раз в поединке один на один и снова с камнем; снова, когда Диомед побеждает Энея, на этот раз тоже без какого-либо результата, кроме простого захвата его лошадей, утверждение, которое невозможно опровергнуть. [87] Поэтому, не зная, в чем заслуга ахейцев, он рассказывает, как Арес и Афродита были ранены Диомедом. Во всех подобных рассказах ясно, что он неравнодушен к ахейцам и стремится превознести их, но, не зная, что сказать правдивого, он в замешательстве упоминает невозможные и нечестивые поступки — обычное явление для всех, кто противостоит истине.

[88]Однако в случае с Гектором он не проявляет такой склонности к тому, чтобы сказать что—то великое и великолепное - потому что, я полагаю, он рассказывает о реальных событиях. Более того, он говорит, что все бежали врассыпную, даже самые храбрые, имена которых он называет, что ни Идоменей, ни Агамемнон, ни два Аджакса не устояли на ногах, а только Нестор, и то потому, что его вынудили это сделать, и что его чуть не взяли в плен; но что Диомед пришел ему на помощь, на короткое время проявил храбрость, затем сразу же развернулся и бежал — потому что, по правде говоря, его остановили какие-то молнии! [89] Наконец, Гомер рассказывает, как был пересечен ров, осаждена корабельная станция и Гектор сломал ворота, как ахейцы теперь были заперты на своих кораблях, и вся война сосредоточилась вокруг хижин, как Аякс сражается наверху на кораблях и, наконец, был вытеснен Гектором и ретировался, в то время как некоторые корабли были подожжены. [90] Ибо здесь нет ни Энея, похищенного Афродитой, ни Ареса, раненного смертным, ни каких-либо других подобных невероятных историй; более того, здесь представлены подлинные события, и они напоминают реальные происшествия. После этого поражения люди, которые были настолько полностью раздавлены, ни при какой возможности не смогли бы возобновить борьбу или даже восстановить мужество, чтобы им вообще помогли траншеи или вал, или даже чтобы спасти свои корабли. [91] Ибо где же теперь можно было найти такую силу или такого героя, столь непобедимого и обладающего божьей мощью, чтобы те, кто уже был потерян, могли быть спасены его появлением? Как ничтожно, например, было количество мирмидонян по сравнению со всей троянской армией! — или сила Ахилла, который, конечно, не собирался сражаться тогда в первый раз, но за много предшествующих лет неоднократно участвовал в конфликтах, и все же ни убил Гектора, ни совершил какой-либо другой великий подвиг, кроме захвата Троила, который был еще мальчиком в годах!

[92]Однако, достигнув этого момента в своем повествовании, Гомер больше не заботился об истине, а довел свое бесстыдство до крайности. Он просто перевернул все события с ног на голову и обратил их вспять, презирая своих слушателей, потому что видел, как легко их можно было обмануть в других вопросах, и особенно в том, что касалось богов. Кроме того, не было других поэтов или авторов, где можно было бы прочесть правду, но он был первым, кто занялся описанием этих событий, хотя он сочинил свое стихотворение через много поколений после реальных событий, когда те, кто знал факты, ушли из жизни вместе со своими потомками, и сохранилась только неясная и неопределенная традиция, как и следовало ожидать в случае событий, произошедших в далеком прошлом. Более того, он намеревался рассказывать свои эпосы широким массам и простым людям, в то же время преувеличивая достижения греков, чтобы даже более мудрые люди не опровергли его. [93] Таким образом, он зашел так далеко, что изобразил противоположное тому, что произошло на самом деле.

“Например, когда Ахилл пришел им на помощь во время штурма кораблей, по большей части по необходимости и для спасения собственной шкуры, произошло, ” так утверждал египтянин, “ частичное бегство троянцев, которые немедленно снялись с кораблей, и огонь был погашен, потому что Ахилл напал на них врасплох; и, в дополнение к общему отступлению, сам Гектор отошел за ров и на узкое пространство вокруг лагеря, однако, стойко сопротивляясь каждому шагу, как признает сам Гомер. [94] Затем, когда они снова столкнулись и вступили в бой, Ахилл и его последователи сражались наиболее блестяще и убили большое количество троянцев и их союзников, особенно Сарпедона, царя ликийцев и предполагаемого отпрыска Зевса; а у брода через реку произошла большая резня убегающих троянцев, которые, однако, не бежали в полном замешательстве, а неоднократно оборачивались, чтобы дать отпор.

[95] Между тем Гектор, каким бы опытным он ни был в распознавании критического момента в бою, держался настороже, и пока Ахилл был полон сил и сражался с юношеской энергией, избегал его, довольствуясь подбадриванием остальных. Но позже он заметил, что Ахилл, наконец, начал уставать и в значительной степени утратил свой первоначальный порыв, потому что он не щадил своих сил в этой борьбе, и что он был измотан своим безрассудным прыжком в реку, разлившуюся сверх обычного, и был ранен Астеропеем, сыном Пеона. Затем он увидел также, что Эней вступил в схватку с Ахиллом и после продолжительной схватки благополучно ушел в нужный ему момент, и что последний, бросившись в погоню за Агенором, не смог догнать его - и все же именно в этом пункте Ахиллес особенно преуспел, поскольку считался самым быстрым пешим. [96] И вот Гектору, мастеру военного искусства, стало ясно, что ввиду всех этих условий Ахилл был легкой добычей. Соответственно, он смело противостоял ему на открытой равнине. Сначала он уступил, как будто в открытом бегстве, но на самом деле с целью испытать его и в то же время измотать, то оказывая сопротивление, то убегая. Затем, когда он заметил, что отстает, он сам повернулся и упал на Ахилла, который уже не мог даже опереться на руки. Он дал ему бой, убил его и, как рассказывал Гомер, завладел его оружием. Он преследовал и лошадей Ахилла, - сказал египетский жрец, - но не привел их сюда, хотя они тоже были пойманы. [97] Двум аяксам с большим трудом удалось вернуть тело Ахилла на корабли; ибо троянцы, теперь почувствовав облегчение и поверив, что они победили, наступали с меньшей энергией; в то время как Гектор, надев герб Ахилла, продолжил бойню и устремился в погоню к морю, как и признает Гомер. Однако наступила ночь и предотвратила сожжение всех кораблей.

Однако перед лицом этих фактов Гомер, сочтя невозможным скрыть правду, говорит, что именно Патрокл атаковал мирмидонцев после того, как отнял оружие Ахилла, что именно он был убит Гектором и что Гектор таким образом одержал победу. [98] И все же, когда армия подвергалась такой большой опасности, когда корабли были объяты пламенем, а опасность была почти у его собственных дверей, как мог Ахилл, услышав, что Гектор заявил, что не нашел противника, достойного его стали, и что Зевс помогает ему и оказывает знаки своего расположения, оставаться в своей палатке, великим воином, каким он был, если он действительно желал спасения ахейцев, и посылать героя, намного уступающего ему, и увещевать его мужественно выступить и отбросить троянцев, а не только вступить в бой с Гектором? Ибо, я полагаю, для Патрокла было совершенно невозможно выбрать, с кем он будет сражаться, когда он отправится в путь. [99] Но хотя он был такого низкого мнения о Патрокле и не доверял ему, доверил ли Ахилл ему свои силы, а также свое оружие и лошадей - безумный поступок, на который никто не пошел бы ради его собственных интересов, если бы не хотел все погубить? Затем он молил Зевса вернуть Патрокла со всем его оружием и товарищами, в то время как так глупо посылал его против более могущественного человека, чей вызов самому храброму и единственному был готов принять, [100] и которого Агамемнон откровенно заявил, что даже Ахилл так боялся, что избегал встречи с ним? Следовательно, составив этот план, он потерял, как признает Гомер, и своего товарища, и многих других людей, в то время как сам чуть не потерял своих лошадей и действительно лишился оружия. Ахилл никогда бы не сделал ничего подобного, если бы не был не в своем уме, и если бы это было так, Феникс, несомненно, удержал бы его.

“Но, - говорит Гомер, - Ахилл не хотел быстро избавлять ахейцев от нависшей над ними опасности, по крайней мере до тех пор, пока сам не получит свои дары. Кроме того, он еще не подавил свой гнев. [101] Но что могло помешать ему выйти вперед и затем лелеять свой гнев столько, сколько он пожелает? Гомер осознает эту непоследовательность и намекает, что он задержался в своей палатке из-за некоего пророчества, в котором говорилось, что он непременно умрет, если выйдет, таким образом, обвиняя его в трусости прямо у дверей. И все же в силу этого пророчества он мог отказаться от участия в экспедиции после своей ссоры с Агамемноном. Но что более важно, так случилось, что он услышал предупреждение, которое дала его мать относительно Патрокла, которого, по его словам, он любит как свою душу и после смерти которого он не хотел бы больше жить. [102] Однако, когда он увидел, что тот не в состоянии поднять копье, он дал ему другие предметы, которые, очевидно, были пропорциональны по весу копью, и не боялся, что он не сможет нести их. И это именно то, что, по словам Гомера, действительно произошло в битве.

“Но было бы долгой задачей выявить все искажения. Для любого внимательного наблюдателя ложь очевидна настолько, что любой, у кого есть хоть капля ума, может увидеть, что Патрокл - не более чем подделка, которой Гомер заменил Ахилла в своем стремлении скрыть правду об этом герое.

[103]Затем у Гомера возникло опасение, что на самом деле могут быть какие-то поиски могилы Патрокла — я полагаю, она, естественно, была бы четко обозначена, как и могилы других вождей, также погибших в Трое, — поэтому, защищая себя от этого, он говорит, что у Патрокла не было отдельной могилы, но он был похоронен вместе с Ахиллом. Опять же, Нестор, который привез с собой кости Антилоха из Трои, не просил похоронить его вместе с ним, хотя Антилох умер за него, но прах Ахиллеса был смешан с прахом Патрокла.

“Теперь особой целью Гомера было набросить завесу на смерть Ахиллеса и создать впечатление, что он умер не в Трое; [104] но, видя невозможность этого, поскольку традиция возобладала и на его могилу указали, Гомер, умалчивая о его смерти от руки Гектора, делает противоположное утверждение, что последний, который был настолько выше всех других людей, был убит Ахиллом, добавляя, что его труп был обесчещен и протащен до стен. Зная также, что существовала гробница Гектора, где его чтили горожане, Гомер продолжает говорить, что его тело было возвращено по приказу Зевса после уплаты выкупа, [105] Афродита и Аполлон тем временем позаботились о его сохранности. Но, не зная, как относиться к Ахиллу — ибо он, должно быть, был убит кем—то из троянцев, поскольку Гомеру и в голову не приходило изображать его погибшим от собственной руки, как он убил Аякса, тем самым лишая своего убийцу славы подвига, - Гомер говорит, что Парис убил его, Парис, которого он изобразил как самого низкого и трусливого из троянцев, и которого Менелай чуть не взял в плен живым, которого он изобразил всегда поносящим как малодушного копейщика и имя, вызывающее поношение у греков; и мы видим, что он делает это [106] для того, чтобы украсть славу Гектора, который, несомненно, убил Ахилла, тем самым делая конец героя гораздо менее похвальным, чем он был на самом деле, и гораздо более бесславным.

Наконец, он выводит Ахилла, который на самом деле уже был убит, и заставляет его сразиться с троянцами. Но его оружие не под рукой, а во владении Гектора — ибо здесь Гомер позволил сорваться с его губ одной истине - и поэтому он говорит, что Фетида принесла с небес оружие, созданное Гефестом, позволив Ахиллу таким образом, по сути, разгромить троянцев в одиночку — нелепая концепция, в которой Гомер игнорирует всех остальных ахейцев, как будто ни одного человека не было в наличии. И однажды позволив себе внести это искажение, он продолжил искажать всю историю. В этот момент он заставляет богов сражаться друг с другом, тем самым фактически признавая свое полное пренебрежение к истине. [107] Более того, он рассказывает о героических подвигах Ахилла очень слабо и неубедительно. Теперь герой борется с рекой, теперь угрожает Аполлону и преследует его, и все повествование в этот момент показывает, насколько близок к отчаянию был поэт. Потому что, когда он говорит правду, он не такой неубедительный или скучный. Однажды, когда троянцам было трудно безопасно отступить в город, Гомер изобразил великолепный героизм, с которым Гектор поджидал Ахилла за городскими стенами, глухой к молитвам отца и матери. Затем он облетает город в полете, когда мог бы войти в него, и Ахилл не может поймать его, хотя Гомер всегда изображает его самым быстрым из людей. [108] Тем временем все ахейцы смотрели так, словно присутствовали на представлении, и никто не оказал Ахиллесу никакой помощи после всего, что они перенесли от рук Гектора, и хотя они так ненавидели его, что впоследствии даже ранили его мертвое тело. Затем он заставляет Деифоба выйти из стен - или, скорее, Афину в его обличье — и обмануть Гектора, и украсть у него копье во время поединка, поэт не знает, как убить Гектора, и как бы ошеломлен его ложью, так что он действительно описывает бой как во сне. Во всяком случае, рассказ об этой борьбе больше всего похож на ночной кошмар.

[109]Достигнув этой точки, Гомер сдался, не зная, как продолжать свою работу, и будучи неудовлетворенным своей ложью. Он просто добавил какие-то похоронные игры, совершенно нелепую вещь, затем прибытие царя Приама в греческий лагерь к шатру Ахилла без ведома кого-либо из ахейцев и выкуп Гектора. Но о помощи, которую оказали Мемнон и амазонки, какими бы великими и блистательными они ни были, он не осмелился сказать ни слова, ни о смерти Ахилла, ни о взятии Трои. [110] Мне кажется, у Гомера не хватило духу изобразить Ахиллеса, который давно был мертв, как вновь поверженного, или побежденного и разгромленного как победителя, или этот город-завоеватель как разграбленный. Затем более поздние авторы, поскольку они были обмануты и ложь теперь стала общепринятой, с тех пор писали без опасений. Но фактический ход событий был таким, как я его описал.

[111] “Теперь, когда Ахилл, защищая корабли, был убит Гектором, троянцы, как и раньше, расположились бивуаком у кораблей, чтобы следить за ахейцами, которые, как они подозревали, могли сбежать ночью. Но Гектор, радуясь своему успеху, удалился в город, чтобы побыть со своими родителями и женой, оставив Париса командовать войсками. [112] Он вместе с воинством троянцев прилег отдохнуть, что было естественно, поскольку они были измотаны и не подозревали ничего дурного и, более того, добились полного успеха. Но тем временем, после того, как Агамемнон посоветовался с Нестором, Одиссеем и Диомедом, они спокойно спустили на воду большинство кораблей, понимая, что накануне они были близки к уничтожению, так что даже бегство снова будет невозможно; и фактически значительная часть флота стала жертвой пламени, а не только один корабль Протесилая. Поэтому, спустив на воду свои корабли, они отплыли в Херсонес, оставив там многих своих пленников и значительную часть другого имущества.

[113]Утром, когда этот факт стал очевиден, Гектор преисполнился гнева и упрекнул Париса за то, что тот позволил врагу вырваться из его рук. Затем троянцы сожгли хижины и разграбили то, что осталось, в то время как ахейцы, посоветовавшись со своей безопасной позиции — поскольку у Гектора и его людей не было под рукой флота, на котором они могли бы переправиться и напасть на них, — единодушно решили отступить, поскольку они потеряли многих своих людей и самых храбрых воинов. Однако существовала опасность, что троянцы могли построить себе корабли и сразу же отправиться против Греции. [114] Поэтому они были вынуждены остаться и жить грабежом, как и вначале, в надежде заключить мир с Парисом, когда он устанет, и уехать после установления дружеских отношений. Они сделали, как решили, и остались на другом берегу.

В этот момент Мемнон прибыл из Эфиопии, чтобы помочь троянцам, и амазонки из Понта, а также другие многочисленные союзники, когда они узнали, что Приам и Гектор добились успеха и что ахейцы теперь почти полностью уничтожены. Некоторые пришли из дружбы, другие опасались могущества Трои, поскольку все стремятся помочь не тем, кто потерпел поражение или находится в тяжелом положении, а тем, кто победил всех своих врагов. [115] Ахейцы также послали за любым подкреплением, которое у них было дома, поскольку никто за пределами Греции больше не обращал на них никакого внимания. Так случилось, что Неоптолемей, сын Ахилла, прибыл сюда, хотя был еще очень молод, и Филоктет, которым до сих пор пренебрегали из-за его болезни, и другие столь же бедные и немощные новобранцы из дома. По прибытии ахейцы, восстановив свои силы, вернулись к Трои и возвели другую стену, гораздо меньших размеров, но не в том же месте, что и ранее, вдоль берега, а в более высокой его части, которую они захватили. [116] Некоторые корабли стояли на якоре недалеко от этого вала, другие оставались на другом берегу. Поскольку, как я уже сказал, греки не надеялись на победу, но хотели заключить условия, они вели войну не энергично, а несколько нерешительно и были настроены скорее на возвращение домой.

Поэтому они прибегали к засадам и по большей части к партизанской войне; но однажды, когда возникла необычайно ожесточенная борьба из-за попытки троянцев разрушить их крепость, Аякс был убит Гектором, а Антилох, защищая своего отца, - Мемноном. [117] Но Мемнон тоже был ранен Антилохом и умер, когда его уносили с поля боя. Тогда же ахейцы наслаждались периодом успеха, как никогда прежде. Ибо не только Мемнон, пользовавшийся большим уважением, был смертельно ранен, но и Амазонка, которая с необычайной свирепостью бросилась на корабли и попыталась обстрелять их, была убита Неоптолемом, который сражался со своего корабля морской пикой; и Парис был убит, пронзенный стрелой Филоктета. [118] Таким образом, троянцы, в свою очередь, впали в уныние и задавались вопросом, избавятся ли они когда-нибудь от войны или победа принесет им какое-либо преимущество. Приам тоже изменился после смерти Париса из-за своей глубокой скорби по нему и страха за Гектора, в то время как смерть Антилоха и Аякса оставила ахейцев в гораздо более слабом состоянии. В результате они отправили посольство с предложением уйти, как только будет заключен мир и принесены клятвы, что ни один народ не вторгнется ни в Азию, ни в другой, в Аргос. [119] Вслед за этим Гектор выступил против этого, поскольку троянцы, по его словам, были намного сильнее и захватили бы укрепление штурмом; но больше всего его разозлила гибель Париса. Однако по просьбе своего отца, который настаивал на преклонных годах и потере своих сыновей, а также под влиянием желания жителей города избавиться от войны, он согласился на прекращение военных действий, но настоял на том, чтобы ахейцы оплатили военные расходы и возместили ущерб, потому что они были агрессорами, грабили страну в течение многих лет и убили Париса вместе со многими другими храбрыми воинами, не потому, что он причинил им какой-либо вред, а потому, что ему отдали предпочтение в ухаживании за Еленой и он получил жену из Эллады, дано теми, кто имел на это право. [120] Против этого протестовал Одиссей, который был членом посольства мира, указав, что достижения ахейцев были не меньшими, чем их поражения, и он был за то, чтобы возложить вину за войну на их врагов. Парис, думал он, не имел права, когда в Азии было так много женщин, отправляться оттуда в Грецию, чтобы просить жену, а затем возвращаться, щелкнув пальцами перед ее вождями и торжествуя благодаря силе своего богатства. Он настаивал, что его поручение не было простым ухаживанием; более того, они не забывали о том факте, что с его помощью Париж замышлял заговор против интересов Греции. Поэтому он настоял, чтобы от этого отказались на будущее, поскольку обе стороны так много пострадали, и это тоже, хотя Атриды уже были связаны с троянцами брачными узами и родством через Пелопса. [121] Что касается возмещения ущерба, то у него были только насмешки. У греков, по его словам, не было средств; более того, даже большая часть армии служила добровольно из-за бедности материка. Он настаивал на том, чтобы удержать троянцев от похода против Греции, и сказал, что, если ради соблюдения приличий потребуется какая-либо компенсация, у него готов план. Ибо греки оставляли Афине очень большое и красивое подношение и вырезали на нем такую надпись: “Умилостивление от ахейцев Афине Илионской”. Это, объяснил он, придавало троянцам великую честь и выступало против греков как свидетельство их поражения. [122] Он также призвал Елену позаботиться о мире, и она с радостью согласилась помочь, ибо ей было больно от того, что ее обвиняли во многих несчастьях троянцев. Таким образом, военные действия были прекращены, и между троянцами и ахейцами было заключено перемирие. Но и здесь Гомер исказил факты, хотя и знал, что произошло. Он говорит, что троянцы нарушили перемирие; и Гектор и Агамемнон вместе с другими выдающимися вождями только поклялись друг другу, что ахейцы никогда не вторгнутся в Азию, пока на троне находится семья Приама, и что потомки Приама не вторгнутся в Пелопоннес, Беотию, Крит, Итаку, Фтию или Эвбею. Это были единственные страны, которые они указали; [123] что касается остальных, троянцы отказались дать свою клятву, да и Атриды не были настойчивы. Когда этот договор был подписан, ахейцы достроили коня, огромное сооружение, и троянцы доставили его в город, которые снесли часть стен, когда ворота не пропускали его. Отсюда нелепая история о взятии города конницей. Таким образом, армия отступила по условиям перемирия. Затем Гектор отдал Елену Деифобу в жены, потому что тот был лучшим из братьев после него самого. [124] Его отец умер как самый счастливый человек в мире, если не считать горя, которое он испытывал по погибшим сыновьям. Гектор тоже умер преклонных лет в конце долгого правления после покорения большей части Азии и был похоронен за пределами города. Свое королевство он оставил своему сыну Скамандрусу.

Хотя это правдивый рассказ, я ясно вижу, что никто его не примет, но все, кроме вдумчивых, объявят его ложным. Под “всеми” я подразумеваю вас, а также греков. Ибо клевету чрезвычайно трудно преодолеть, особенно когда люди долгое время были обмануты. [125] Но избавьтесь от своих мнений и предрассудков и подумайте, насколько нелепа противоположная история. Целая армия была спрятана в коне, и все же ни один троянец не заметил этого и даже не догадался об этом, несмотря на то, что среди них была безошибочная пророчица, но своими собственными усилиями они загнали врага в город. Затем, перед этим, когда все были побеждены, один человек появился безоружным и доказал, что способен силой своего голоса обратить в бегство столькие тысячи; и после этого, будучи безоружным, он получил новое оружие с небес и сокрушил победителей предыдущего дня и без посторонней помощи прогнал их всех с поля боя. [126] Можете ли вы поверить далее, что тот же самый Ахилл, столь выдающийся герой, был убит самым малодушным человеком в мире, как признаются сами троянцы, что в то время, как один человек был убит, был убит другой? был лишен оружия, и что этот герой был единственным среди вождей, кому не дали места для захоронения; что еще один, и он один из храбрейших, сражавшийся столько лет, был спасен от рук врага только для того, чтобы покончить с собой в припадке гнева, и что, хотя он считался самым достойным и воспитанным среди союзников? [127] И, наконец, поэт, задавшийся целью рассказать о троянской войне, опустил самые славные и важные события и даже не рассказал о взятии города!

Ниже приведены некоторые из вещей, которые он упоминает в своем стихотворении: — Когда ахейцы уже потерпели поражение, и не один раз, включая собственные силы Ахилла, и он был единственным выжившим, он сильно изменил ситуацию, убив Гектора, и сам был убит Парисом, который был самым подлым из троянцев, как они сами признают, и когда Патрокл был убит, именно Ахиллес был обнажен и у него отняли руки, в то время как Патрокл не был похоронен. [128] Затем, поскольку там была могила Аякса и все знали, что он погиб под Троей, он покончил с собой просто для того, чтобы лишить чести человека, убившего его! Ахейцы молча бежали из Азии после того, как сожгли свои хижины, а их военно-морской лагерь был подожжен Гектором, а крепостной вал захвачен. Затем они воздвигли жертвоприношение Афине и вырезали на нем надпись, как это принято у побежденных, но, тем не менее, они захватили Трою, и в деревянном коне была спрятана целая армия людей. Троянцы заподозрили неладное и намеревались сжечь деревянного коня или разрубить его на куски, но не сделали ни того, ни другого, а поели и поспали, несмотря на предупреждение Кассандры. [129] Не напоминает ли все это на самом деле сны и дикую выдумку? В книге Гора “Сны” люди переживают подобные переживания, представляя, что их убивают, а с их тел снимают оружие, и что они снова поднимаются на ноги и сражаются безоружными, в другое время представляя, что они преследуют кого-то, или беседуют с богами, или совершают самоубийство без какой-либо причины для этого поступка, а иногда, возможно, летают без оглядки или гуляют по морю. По этой причине поэзию Гомера вполне можно было бы назвать своего рода сном, притом неясным и расплывчатым.

[130] Наряду с тем, что было сказано выше, стоит подумать и о следующем. Все согласны с тем, что сезон штормов уже наступил, когда ахейцы отплыли из Азии, и что по этой причине большая часть их экспедиции потерпела неудачу у берегов Эвбеи; далее, что не все они пошли одинаковым курсом, поскольку в армии и между Атридами возникло разделение: одни присоединились к Агамемнону, другие к Менелаю, в то время как третьи, которых Гомер упоминает в "Одиссее", ушли сами. Ибо разумно предположить, что, если бы дела шли хорошо, царили бы единодушие и полнейшее повиновение царю, и что Менелай не поссорился бы со своим братом сразу после получения от него великой милости; но при поражении и неудаче все подобные вещи обязательно случаются. [131] Следует также отметить, что когда армия в страхе и бегстве, она с величайшей скоростью удаляется из страны противника и не рискует, оставаясь, в то время как победоносная армия, пополнившая свои собственные ресурсы большим количеством пленных и большими припасами, ожидает самого безопасного места. момент для вывода войск, поскольку она контролирует саму страну и обладает огромным изобилием всего, но после десятилетнего ожидания не приблизилась бы к полному уничтожению.

Также и домашние бедствия, постигшие тех, кто добрался до своих домов, не в последнюю очередь свидетельствуют об их растерянности и слабости. [132] Конечно, это не правило, когда нападают на мужчин, которые являются победителями и успешными. Таких людей боятся и ими восхищаются. Однако к неудачникам относятся с презрением посторонние и даже некоторые из их собственных родственников. Несомненно, именно из-за его поражения Агамемнон был презираем своей женой, Эгисф напал на него и легко победил, а аргивяне взяли дело в свои руки и сделали Эгисфа царем. Они бы не сделали этого, если бы он убил Агамемнона, вернувшегося со всей своей славой и могуществом после завоевания Азии. [133] И Диомед, завоевавший репутацию, не уступающую никому в войне, был изгнан из своего дома, как и Неоптолемей, будь то эллинами или некоторыми другими. Затем, вскоре после того, как все они были изгнаны с Пелопоннеса, и семье Пелопидов пришел конец из-за этого бедствия, в то время как Гераклиды, до сих пор слабая и презираемая семья, присоединились к дорийцам.

[134] Одиссей, однако, добровольно задержался, отчасти потому, что ему было стыдно, а отчасти потому, что он подозревал ситуацию; и из-за этого молодежь Кефалении принялась ухаживать за Пенелопой и конфисковать его имущество, в то время как из друзей Одиссея никто не пришел ему на помощь, даже Нестор, хотя и был так близко. Ибо все, кто принимал участие в экспедиции, были унижены и находились в плохих обстоятельствах; тогда как, если бы они победили, они обязательно внушили бы страх всем, и никто не напал бы на них.

[135] Менелай вообще не вернулся на Пелопоннес, а остался в Египте. Среди других доказательств его прибытия есть тот факт, что в его честь была названа провинция; чего не было бы, если бы он был странником и пробыл здесь совсем недолго. Но он женился на дочери короля и рассказал священникам историю экспедиции, ничего не утаив. [136] Можно было бы почти сказать, что Гомер не только хорошо знаком со всеми этими рассказами, но и намекает на это, когда говорит, что боги послали Менелая после его смерти на Елисейские поля, где нет ни снега, ни бури, но круглый год светит солнце и воздух благоуханный, ибо таков климат Египта. Мне кажется, что некоторые из более поздних поэтов тоже имели представление об этих фактах. Один из трагических поэтов, например, говорит, что Елена сразу по возвращении стала объектом заговора Ореста и что, когда появились ее братья, ее нельзя было найти. Поэт никогда бы так не изобразил это в своей пьесе, если бы не установленный факт, что Елена жила в Греции после войны и была женой Менелая.

[137] Это мрачное и слабое состояние, в которое пришла судьба Греции после войны, в то время как судьба Трои стала гораздо ярче и славнее. С одной стороны, Эней был послан Гектором с большим флотом и отрядом людей и занял Италию, самую благоприятствуемую страну в Европе; а с другой стороны, Элен проник в глубь Греции и стал царем молоссов и Эпира близ Фессалии. И все же что было более вероятным: чтобы побежденный народ приплыл в страну своих завоевателей и царствовал среди них, или чтобы, наоборот, победители приплыли в страну побежденных? [138] Более того, если после падения Трои Эней, Антенор, Эллин и их народ бежали, почему они не направились куда-нибудь еще, а не в Грецию и Европу, или удовлетворились занятием какого-нибудь места в Азии, а не поплыли прямо в страну тех, кто их изгнал? И как все они стали править регионами, отнюдь не малыми или малоизвестными, когда они могли захватить и Грецию? Но, как говорят, они воздержались из-за своих клятв. Тем не менее, Эллин отрезал немалую его часть, а именно Эпир. Затем Антенор приобрел власть над Хенети и самыми лучшими землями Адриатики, в то время как Эней стал хозяином всей Италии и основал величайший город в мире. [139]Теперь само собой разумеется, что люди, отправленные в изгнание и раздавленные бедствиями дома, совершали такие поступки, скорее, они были бы удовлетворены тем, что им разрешили поселиться где угодно, особенно если учесть, с какими скромными ресурсами, будь то людьми или деньгами, им пришлось бы добираться сюда, спасаясь среди врагов, когда их город лежал в пепле и все было потеряно, когда молодым и энергичным было бы трудно спасти даже свою жизнь, не говоря уже о том, чтобы отправиться в путь с женами, детьми, родителями и имуществом, когда, что еще хуже, их город был взят внезапно, вопреки их ожиданиям, и они не стали бы отступать постепенно, как это обычно делают люди, когда заключено официальное соглашение. Нет, то, что произошло, было тем, что могло случиться.

[140] История гласит, что после того, как ахейцы уплыли, в городе собралось великое множество людей, и что не все союзники были склонны уходить, и что, кроме того, Гектор обнаружил, что Эней не будет удовлетворен, если он не получит некоторой доли царской власти, как обещал ему Приам, поэтому он утверждал, что если он доведет войну до конца и изгонит ахейцев; поэтому Гектор отправил колонистов, щедро снабдив средствами и отправив с Энеем столько войск, сколько пожелает, со всей доброй волей. [141] Он заверил Энея, что тот имеет полное право царствовать и власть, ничуть не уступающую его собственной, но что для него было бы лучше получить другую страну; потому что для Энея не было невозможным стать хозяином всей Европы, и в этом случае он надеялся, что их потомки будут правителями обоих континентов до тех пор, пока будет существовать их раса. [142] Соответственно, Эней принял предложение Гектора, отчасти чтобы доставить ему удовольствие, отчасти потому, что надеялся достичь большего. Таким образом, благодаря энергии и духу колония стала реальностью и под руководством любимцев фортуны стала державой сразу и в будущем. Затем Антенор, как говорят, наблюдая за приготовлениями Энея, также пожелал получить королевство в Европе. Поэтому была снаряжена еще одна подобная экспедиция. История добавляет, что Хелен, жалуясь на то, что получает меньше, чем Деифоб, подал прошение своему отцу, получил флот и армию и отплыл в Грецию, как будто она его ждала, и занял всю территорию, с которой его не исключали договоры. [143] И так случилось, что, когда Диомед в изгнании из Аргоса услышал об экспедиции Энея, он пришел к нему, поскольку между ними существовали мир и дружба, и попросил его о помощи, рассказав о несчастьях, постигших Агамемнона и его семью. самого себя. Эней приветствовал его и его небольшую флотилию кораблей и дал ему небольшую часть своей армии, поскольку он подчинил всю страну своей власти. [144] Позже те ахейцы, которые были изгнаны дорийцами, не зная в своем слабом состоянии, в какую сторону обратиться, направились в Азию и к потомкам Приама и Гектора как к друзьям и союзникам, а затем, с дружеского согласия этих людей, основали Лесбос, жители которого позволили им сделать это по дружбе, и другие немалые места.

Если кто-то не принимает этот рассказ под влиянием старого взгляда, пусть знает, что он неспособен освободиться от заблуждения и отличить истину от лжи. [145] Тот факт, что глупые люди давно приняли ту или иную вещь, не является весомым соображением, равно как и тот факт, что ложь была распространена среди людей прежних времен. Видите ли, по многим другим вопросам мужчины также расходятся во мнениях и придерживаются противоположных взглядов. Например, в отношении Персидской войны некоторые считают, что морское сражение у Саламина произошло после битвы при Платеях, другие - что сражение при Платеях было последним из событий; однако запись была сделана сразу после того, как произошли события. [146] Ибо большинство людей не имеют точных знаний. Они просто принимают слухи, даже если они современны рассматриваемому времени, в то время как второе и третье поколения находятся в полном невежестве и с готовностью проглатывают все, что кто-либо говорит; как, например, когда люди говорят о скиритском отряде в лакедемонянской армии, которого, как говорит Фукидид, никогда не существовало, или когда афиняне воздают высшие почести Гармодию и Аристогитону, полагая, что они освободили город и убили тирана. [147] Но зачем говорить о человеческих делах, когда люди утверждают и осмеливаются говорить что Уран был изуродован Кроносом, а последний - Зевсом? Как только кому-то приходит в голову абсурдная мысль, как это часто бывает, абсурдно отказываться в это верить.

Но я хочу выступить в защиту Гомера, сказав, что нет ничего плохого в принятии его вымыслов. Во-первых, они гораздо менее серьезны, чем ложь, рассказанная о богах. Во-вторых, в них было некоторое преимущество для греков тех дней, поскольку они спасали их от тревоги в случае, если между ними и народами Азии, как и ожидалось, возникнет война. Мы можем простить того, кто, будучи греком, использовал все средства, чтобы помочь своим соотечественникам. [148] Это очень распространенное устройство. Я слышал, например, как один мидянин заявлял, что персы не признают ни одного из притязаний греков, но утверждают, что Дарий отправил Датиса и Артаферна против Наксоса и Эретрии, и что после захвата этих городов они вернулись к царю; что, однако, пока они стояли на якоре у Эвбеи, несколько их кораблей были отогнаны к аттическому побережью — не более двадцати — и их экипажи вступили в какую-то перепалку с жителями того места; [149] что позже Ксеркс в сражении с римлянами привел их к аттическому побережью. его поход против Греции победил лакедемонян при Фермопилах и убил их царя Леонида, затем захватил и сравнял с землей город афинян и продал в рабство всех, кто не сбежал; и что после этих успехов он обложил греков данью и удалился в Азию. Теперь совершенно ясно, что это ложное сообщение, но, поскольку это было естественно, вполне возможно, что король приказал распространить эту историю среди внутренних племен, чтобы заставить их замолчать. Так что, если Гомер использовал тот же прием, мы должны простить его.

[150] Возможно, однако, какой-нибудь неосведомленный человек скажет: “С вашей стороны нехорошо так унижать греков”. Что ж, ситуация изменилась, и больше нет страха перед азиатским народом, который когда-либо выступит против Греции. Ибо Греция подчиняется другим, как и Азия. Кроме того, правда многого стоит. И в дополнение ко всему этому, если бы я знал, что мои слова прозвучат убедительно, возможно, я бы решил вообще ничего не говорить. Но, тем не менее, я утверждаю, что освободил греков от упреков, более тяжких. [151] В том, что человек потерпел неудачу при взятии города, нет ничего необычного, как нет ничего необычного и в том, что он предпринял кампанию против страны, которая их не касалась, а затем отступил после заключения мира; и для человека благородного духа пасть в битве от руки достойного врага, в этом тоже нет упрека. Нет, человек, находящийся на пороге смерти, вполне может встретить это так, как это сделал Ахилл, когда он сказал:

“Хотел бы Гектор, самый храбрый

Воинов, выросших на троянской земле,

Убил меня”.

[152] но для храбрейший из греков на смерть от самого презренного человека, среди врагов, что на самом деле это большой упрек; и точно так же тот, кто слыл человеком умным и самым умеренным греков начать с того, чтобы производство мяса овец и волов, когда он хотел убить царей, а затем, чтобы послать себя, все ради доспехи, самое позорное. [153] кроме того, когда Астианаксом, сын благородного воина, настолько зверски убит стружки от городских стен, да и вообще в Соединенных решение армию и царей; когда Дева Мария приносится в жертву на могиле и таких возлияний сделаны, чтобы сын богини; когда Кассандра, посвященной Деве и жрица Аполлона, возмущается в святилище Афины в то время как цепляясь богини статуи, и это сделано не путем каких-то непонятных или никчемный человек, но одним из самых известных руководителей; [154] , когда Приам, царь Азии, в глубокой старости ранен рядом с алтарем Зевса, от которой он происходил, и забивают на это, и никаких непонятных человек совершает этот поступок, но сын Ахилла, несмотря на то, что Ахилл, его отец, питал Приама и пощадил его жизнь в предыдущем случае; когда Гекуба, в горе-горем мать стольких детей, это дал Одиссею, чтобы ее позор, и под тяжестью ее страданий меняется на собаку — совершенно нелепая идея; и когда Господь греков принимает как свою невесту, что Пресвятая Дева Аполлона, которого никто не осмелился выйти замуж из-за страха Божьего — это деяние, за которое он проходит встретил заслуженную судьба — насколько лучше для греков никогда не совершили эти эксцессы, чем захватили Трою!

ДВЕНАДЦАТАЯ, ИЛИ ОЛИМПИЙСКАЯ, БЕСЕДА: ИЛИ О ПЕРВОМ ПРЕДСТАВЛЕНИИ ЧЕЛОВЕКА О БОГЕ

Олимпийская речь была произнесена Дионом в Олимпии в 97 году н.э. перед большой аудиторией греков, которые приехали в город, чтобы стать свидетелями игр, и перед знаменитой статуей Зевса, выполненной Фидием, величайшим из греческих скульпторов, более пяти столетий назад.

После своего вступительного замечания, в котором он сообщает нам, что он только что вернулся с Дуная, где римская армия под командованием Траяна собиралась начать Вторую дакийскую войну, он поднимает вопрос о том, должен ли он рассказать своим слушателям о земле даков и надвигающейся войне или взять тему, предложенную богом, в присутствии которого они стояли. Он выбирает последнее и, объяснив, что представление о природе богов, и особенно о высшем, является врожденным для всего человечества, и что это врожденное представление и вера укрепляются человеческим опытом и наблюдениями в окружающем мире за ними, Дио дает классификацию того, каким образом представление и вера в их существование внедряются в умы людей. В разделе он проводит классификацию понятий на врожденные и приобретенные. Затем в разделе и далее он подразделяет приобретенные понятия на (1) добровольные и наставительные, данные поэтами, (2) обязательные и предписывающие, данные законодателями, (3) данные художниками и скульпторами, и (4) понятия и концепты, изложенные и разъясненные философами. Однако он осторожно указывает на то, что поэты, законодатели, скульпторы и другие люди не имели бы никакого влияния, если бы не это первичное и врожденное понятие.

После этого оратор переходит к самой важной части своего выступления, в которой он предлагает огромное количество явно оригинальных идей относительно того, какова область применения и функции пластических искусств и каковы их ограничения. Он вкладывает свои мысли по этому поводу в уста Фидия, который приводит конкретный пример своей собственной великой статуи Зевса и пытается показать, что он использовал все возможности искусства скульптора для создания достойной статуи величайшего из богов. Фидий в ходе своего изложения говорит, среди прочего, что он заимствовал свое представление о Зевсе у Гомера, и он проводит подробное сравнение соответствующих способностей поэзии и скульптуры изображать и репрезентировать к решительному преимуществу поэзии.

Ни один древний писатель, дошедший до нас во времена Диона, чьи произведения не давали нам столь полного освещения этого вопроса. Другие, такие как Плутарх, лишь вскользь упоминают пластические искусства. Конечно, никто из них не проводил такого подробного сравнения между ними и поэзией. Только дойдя до Иосифа Флавия, мы находим такую трактовку предмета, а Дион на многие столетия предвосхитил важнейшие принципы, на которых основана теория Лессинга "Лаокоон".

Пол Хаген, однако, в своих "Дионисийских вопросах" (Kiliae, 1887) пытается с некоторым успехом показать путем сравнения с некоторыми отрывками из Цицерона, Плиния и Квинтилиана, что Дион не был оригиналом в этих теориях искусства, а почерпнул их из Пергама, где в то время процветала знаменитая школа скульптуры. Самым известным примером его работы является ‘Умирающая галлия’, которая сейчас находится в Капитолийском музее в Риме. Дио, во всяком случае, находился недалеко от Пергама. Если он и не был оригинален в своих взглядах на искусство, то, во всяком случае, очень интересовался им, о чем свидетельствует его Тридцать первая речь.

Некоторые утверждают, что Дио произносил это обращение более одного раза и что в дошедших до нас версиях можно найти следы различных редакций, чтобы сделать обращение подходящим для разных мест и аудиторий.

Двенадцатая, или Олимпийская, беседа: или О первом представлении человека о Боге

Может ли быть так, господа, что здесь, перед вами, как и перед многими другими слушателями, — используя известное выражение, — я столкнулся со странным и необъяснимым опытом общения с совой? Ибо, хотя она ничуть не мудрее других птиц и не красивее внешне, а, напротив, всего лишь такая, какой мы ее знаем, все же всякий раз, когда она издает свою печальную и далеко не приятную ноту, все они слетаются к ней — да, и даже когда они просто видят ее, причина, как мне кажется, в том, что они с презрением смотрят на ее ничтожество и слабость; и все же люди в целом говорят, что птицы восхищаются совой.

[2] Несомненно, однако, что птицам следовало бы скорее восхищаться павлином, когда они видят его таким красивым и разноцветным, каким он есть, а затем, снова по-настоящему, когда он гордо выпрямляется и демонстрирует красоту своего оперения, когда он важно расхаживает перед своей курицей с распущенным хвостом, изогнутым дугой, как прекрасный театр или какая-нибудь картина небес, усыпанных звездами, — фигура, заслуживающая восхищения еще и за окраску, которая ближе всего к золотой, смешанной с темно-синей; и кроме того, на кончиках его перьев есть глаза. , так сказать, или отметины, похожие на кольца как по форме, так и по своему общему сходству. [3] И, если вам захочется чего-нибудь еще, обратите внимание на легкость его оперения, действительно такого легкого, что оно не является обузой и нести его трудно из-за его длины. В центре он предстает взору зрителя совершенно спокойным и беззаботным, поворачиваясь то так, то эдак, словно на параде; а когда он хочет по-настоящему поразить нас, он шуршит перьями и издает приятный звук, похожий на то, как легкий ветерок шевелит толстую древесину.

Но птицы хотят видеть не павлина во всем этом великолепии, и когда они слышат пение соловья, поднимающегося на рассвете, она их нисколько не трогает — [4] нет, даже лебедя они приветствуют из—за его музыки, даже когда на склоне лет он поет свою последнюю песню, и от радости, и потому, что он забыл жизненные невзгоды, издает свои торжествующие звуки и в то же время без печали ведет себя, как кажется, к безрадостной смерти. - даже тогда, говорю я, птицы не настолько очарованы его звуками, чтобы собираться на берегу какой-нибудь реки, или на широком лугу, или на чистой отмели, или на каком-нибудь крошечном зеленом островке в реке.

[5] И поскольку у вас также, хотя и есть столько восхитительных зрелищ, которые можно созерцать, и так много всего, что можно услышать, — искусных ораторов, очаровательнейших авторов стихов и прозы, и, наконец, подобно великолепным павлинам, великое множество софистов, людей, которых слава и ученики возносят ввысь, как на крыльях, — поскольку вы, говорю я, несмотря на все эти привлекательности, приближаетесь и желаете слушать меня, человека, который ничего не знает и не претендует на знание, разве я не прав, сравнивая ваш интерес к сове с тем, который проявляют птицы, можно было бы почти сказать, что вы не знаете меня? скажем, не без какой-то божественной цели? [6] Эта цель видна в вере людей в то, что эта птица любима также Афиной, прекраснейшей из богов и мудрейшей, и действительно, в Афинах ее чтили благодаря искусству Фидия, который не считал сову недостойной разделить посвящение с богиней, народное собрание одобрило; но Перикла и себя самого он изобразил скрыто, как нам сказали, на щите богини.

Однако мне не приходит в голову рассматривать все это как удачу со стороны совы, если только она действительно не обладает какой-то высшей проницательностью. [7] И это, я полагаю, причина, по которой Эзоп сочинил басню, в которой он представляет ее мудрой и советующей птицам, когда начал расти первый дуб, не допустить этого, но во что бы то ни стало уничтожить растение; ибо, объяснила она, дерево произведет наркотик, от которого никто не сможет убежать, - птичью липу, и они будут пойманы ею. Опять же, когда мужчины сеяли лен, она велела им собрать и это семя, потому что, если оно прорастет, ничего хорошего из этого не выйдет. [8] И в-третьих, когда она увидела человека, вооруженного луком, она предсказала, сказав: “Этот человек опередит тебя с помощью твоих собственных перьев, ибо, хотя он сам пеший, он пошлет вслед тебе оперенные стрелы”.

Но другие птицы не поверили ее предупреждающим словам. Они считали ее глупой и говорили, что она сумасшедшая; но впоследствии, благодаря опыту, они стали восхищаться ею и, по правде говоря, считать ее чрезвычайно мудрой. И это причина, по которой всякий раз, когда она появляется, они приближаются к ней как к той, кто обладает всеми знаниями; но что касается ее самой, то она больше не дает им советов, а только сокрушается.

[9] Итак, возможно, вам было передано какое-то истинное слово и спасительный совет, которые философия давала древним грекам, но люди того времени не понимали этого и презирали; тогда как нынешние, вспоминая об этом, приближаются ко мне из-за моей внешности, таким образом почитая Философию, как птицы чтут сову, хотя на самом деле она безмолвна и неразговорчива. Ибо я вполне отдаю себе отчет в том, что до сих пор не сказал ничего, заслуживающего внимания, и что теперь у меня нет знаний, превосходящих ваши собственные. [10] Но есть и другие люди, которые мудры и совершенно благословенны; и если ты хочешь, я познакомлю тебя с ними, назвав каждого по имени. Ибо действительно, только это я считаю полезным — знать людей мудрых, способных и всеведущих. К таким, если вы готовы прилепиться, пренебрегая всем остальным — обоими родителями и страной вашего рождения, святилищами богов и гробницами ваших предков, — следуя туда, куда они ведут, или оставаясь там, где они обосновались — будь то в Вавилоне Нина и Семирамиды, или в Бактре, или Сузе, или Палиботре, или в каком-либо другом известном и богатом городе, - давая им деньги или каким-либо другим способом завоевывая их расположение, вы станете счастливее самого счастья. [11] Но если вы не желаете делать это сами, не доверяя своим собственным природным способностям, или ссылаясь на бедность, или возраст, или недостаток физической силы, вы, по крайней мере, не будете завидовать своим сыновьям за это благо и не лишите их величайших благословений, но доверите их этим учителям, если они захотят их принять; а если они не захотят, вы убедите их любыми средствами, чтобы ваши сыновья, получив надлежащее образование и поумнев, могли отныне прославиться среди всех греков и варваров, будучи преданными богу. - выдающийся добродетелью, репутацией, богатством и почти всеми видами власти. Ибо не только добродетель и слава сопутствуют богатству, как нам говорят, но богатство также и по необходимости сопутствует добродетели.

[12] Это пророчество и совет, которые Я даю вам в присутствии того бога, движимый духом доброй воли и дружбы по отношению к вам. И я полагаю, что моим долгом было бы прежде всего настаивать и увещевать самого себя, если бы только состояние моего здоровья и мой преклонный возраст позволяли, но факт таков, что из-за поражающих меня недугов я нахожусь под необходимостью, если, возможно, я найду это каким-либо образом возможным, открыть для себя какую-то крупицу мудрости, которая уже была у древних, так сказать, отброшена в сторону и устарела из-за отсутствия учителей, которые и лучше, и все еще живы.

И я расскажу вам еще об одном отношении, в котором я похож на сову, даже если вы готовы посмеяться над моими словами. [13] Ибо точно так же, как эта птица сама не пользуется другими, которые летят к ней, но для птицелова это самое полезное из всех владений - поскольку ему не нужно разбрасывать корм или имитировать крик, а просто показать сову, и тогда у меня будет великое множество птиц, — так и я тоже ничего не выигрываю от интереса многих. Ибо я не беру учеников, поскольку знаю, что я ничему не мог бы их научить, поскольку сам ничего не знаю; но лгать и обманывать своими обещаниями у меня не хватает на это смелости. Но если бы я связался с профессиональным софистом, я бы очень помог ему, собрав перед ним большую толпу, а затем позволив ему распоряжаться уловом так, как он пожелает. Однако, по той или иной причине, ни один из софистов не желает сразиться со мной и не может вынести моего вида.

[14] Теперь я почти уверен, что вы верите мне, когда я говорю о своей собственной неопытности, недостатке знаний и проницательности — и мне кажется, что вы не только верите мне в этом пункте, но поверили бы и Сократу, когда он постоянно и перед всеми людьми выдвигал от своего имени ту же защиту, — что он ничего не знал; но что Гиппий, Пол и Горгий, каждый из которых восхищался собой больше, чем кем-либо другим, вы сочли бы мудрыми и благословенными. [15] Но, несмотря на это, я заявляю, что, как бы велико ни было ваше число, вам не терпелось послушать человека, который не красив ни внешне, ни силен, а по возрасту уже вышел за пределы своего расцвета, того, у кого нет ученика, кто не исповедует, я бы даже сказал, никакого искусства или специальных знаний ни благородного, ни низкого рода, никаких способностей ни как пророк, ни как софист, нет, даже как оратор или льстец, того, кто даже не является умным писателем, у кого даже нет ремесла, заслуживающего внимания. похвала или интерес, но кто просто носит длинные волосы!

Но если вы считаете, что это лучший и мудрый курс,

[16] Я должен сделать это и постараться в меру своих возможностей. Однако вы услышите не такие слова, которые услышали бы от любого другого человека современности, а слова гораздо менее претенциозные и утомительные, фактически именно такие, какие вы сейчас наблюдаете. И вкратце, вы должны позволить мне развивать любую мысль, которая приходит мне в голову, и не раздражаться, если вы обнаружите, что я блуждаю в своих замечаниях точно так же, как в прошлом я жил бродячей жизнью, но вы должны предоставить мне свою снисходительность, принимая во внимание, что вы слушаете человека, который является непрофессионалом и любит поговорить.

Ибо на самом деле, так получилось, что я только что закончил долгое-долгое путешествие, проделав весь путь от Истра и земли гетов, или мизийцев, как называет их Гомер, используя современное обозначение этой расы. [17] И я отправился туда не как торговец со своим товаром, и даже не как один из обоза снабжения армии в качестве носильщика багажа или погонщика скота, и я не выполнял миссию посла к нашим союзникам или в каком-то посольстве, приносящем поздравления, члены которого объединяются в молитвах только устами. Я пошел

Безоружный, без шлема, без щита и без копья,

[18] да и вообще никаким другим оружием тоже, так что я удивлялся, что они избегали моего вида. Ибо я, который не умел ездить верхом и не был искусным лучником или латником, а также метателем дротиков или пращником, принадлежал к легковооруженным войскам, не носящим тяжелых доспехов, и, опять же, не был способен рубить бревна или рыть траншеи, ни косить корм на вражеском лугу "оглядываясь назад", ни все же возводить палатку или вал, точно так же, как это делают некоторые некомбатанты, которые следуют за легионами в качестве помощников, [19] Я, который был бесполезен для всего этого, пришел сюда. среди людей, которые не были тупицами, и все же у них не было досуга слушать речи, но были взвинчены и напряжены, как скаковые лошади у стартовых барьеров, недовольные задержкой и в своем возбуждении и рвении бившие копытами землю. Там повсюду виднелись мечи, повсюду доспехи, повсюду копья, и все это место было запружено лошадьми, оружием и вооруженными людьми. Совершенно один я появился посреди этого могучего воинства, совершенно невозмутимый и самый мирный наблюдатель войны, [20] слабый телом и преклонных лет, не носящий "золотого скипетра" или священных повязок какого-либо бога и прибывший в лагерь вынужденным путем, чтобы добиться освобождения дочери, но желающий увидеть сильных мужчин, борющихся за империю и власть, а их противников - за свободу и родную землю. Затем, не потому, что я испугался опасности — пусть никто так не думает, — но потому, что я вспомнил старую клятву, я направился сюда, к вам, всегда считая, что божественные вещи имеют большее право на существование и более выгодны, чем человеческие, какими бы важными они ни были.

[21] Теперь, не будет ли для вас более приятным и уместным, если я опишу то, что я там увидел — огромные размеры реки и характер страны, климат, которым наслаждаются жители, и их расовую принадлежность, а также, я полагаю, численность населения и их военную мощь? Или вы предпочитаете, чтобы я рассказал более древнюю и величественную историю об этом боге, в храме которого мы сейчас находимся? [22] Ибо он действительно подобен людям и богам, царь и правитель, господь и отец, и вдобавок распространитель мира и войны, как верили опытные и мудрые поэты прошлого — посмотрим, сможем ли мы увековечить и его природу, и его могущество в краткой речи, которая не будет соответствовать тому, какой она должна быть, даже если мы ограничимся только этими двумя темами.

[23] Должен ли я тогда начать в манере Гесиода, человека доброго и любимого Музами, подражая тому, как он, весьма проницательно, не отваживается начинать от своего лица и выражать свои собственные мысли, но приглашает Муз рассказать об их собственном отце? Ибо этот гимн богиням в целом более уместен, чем перечисление тех, кто пошел против Илиона, как их самих, так и экипажей их кораблей seriatim, хотя большинство людей были совершенно неизвестны. И какой поэт мудрее и лучше того, кто призывает на помощь эту работу следующим образом? —

[24] О вы, пиерийские музы, которые прославляют человека своими песнями,

Приблизься ко мне и воспой мне Зевса, твоего отца, и воспой ему хвалу.

Это он, благодаря которому смертные становятся известными или непризнанными;

По воле Зевса всевышнего славой они коронованы или дискронованы;

Ибо легкомысленно он укрепляет этого, а силу тому отвергает;

Слегка унижает надменного, низменного он превозносит;

Легко сгорбленных он выпрямляет и усмиряет гордыню гордых,

Даже Зевс, гремящий в вышине, обитающий в облачных обителях.

[25] Поэтому ответьте и скажите мне, окажутся ли обращение, которое я предлагаю, и гимн более подходящими для этого собрания, вы, сыны Элиды, — ибо вы правители и распорядители этого национального праздничного собрания, как надзиратели, так и хранители того, что здесь говорится и делается, — или, возможно, те, кто собрались здесь, должны быть просто зрителями не только открывающихся видов, по общему признанию, совершенно прекрасных и чрезвычайно известных, но, в особенности, поклонения богу и его поистине благословенному образу, который ваши предки щедро потратили и сохранили. служение высочайшему искусству, созданному и установленному как посвящение — из всех статуй, которые есть на земле, самая прекрасная и самая дорогая богам, Фидий, как нам сказали, взял свой образец из поэзии Гомера, где бог легким наклоном бровей потряс весь Олимп, [26] как наиболее ярко и убедительно выразил это великий поэт в следующих стихах:

Сказал он и кивнул, сдвинув темные брови;

Развевал на своей "бессмертной голове" амброзиевые локоны,

И весь Олимп содрогнулся от его кивка.

Или же нам следует более тщательно рассмотреть сами эти две темы, я имею в виду высказывания наших поэтов и приведенные здесь посвящения, и попытаться установить, существует ли какое-то влияние, которое каким-то образом действительно формирует и выражает представление человека о божестве, точно так, как если бы мы в этот момент находились в аудитории философа?

[27] Теперь о природе богов вообще, а особенно правитель Вселенной, и в первую очередь представление о нем и его концепции, общей для всего человечества, к грекам и варварам, так, в концепции, которая неизбежна и присущие каждой твари наделены разумом, возникающих в процессе природе без помощи человека и учитель свободен от обмана любого рассказывал священник, сделал свой путь, и она вынесла проявить Божье родство с человеком и оборудовано множество свидетельств истинности, которые не страдают самые ранние и древние люди, чтобы дремать и расти к ним равнодушен; [28] по мере того, как эти ранние люди были не живые разошлись далеко от божественного существа или за пределами его границ особо их одних, но вырос в его компании, и он оставался рядом с ним во всех отношениях, они не могли в течение любого промежутка времени-прежнему неразумные существа, тем более, что они получили от него интеллект и способность рассуждать, озаренный, как они были на каждой стороне от божественной и великолепной славе небес и звезд, Солнца и луны, ночью и днем встречая разнообразных и непохожих друг на друга впечатлений, видя дивные места и слуха коллектор голоса ветров и леса и реки и моря, животных домашних и диких, а сами произнес очень приятный и чистый звук, а наслаждение в гордом и интеллектуальные качества человеческого голоса, добавленные символы и объекты, которые достигли своих чувств, чтобы быть в состоянии назвать и обозначить все, что воспринимается, [29] , таким образом, легко приобретения воспоминаний и концепций, бесчисленных вещей. Как же тогда они могли оставаться в неведении и не иметь ни малейшего представления о том, кто сеял и насаждал, а теперь оберегал и питал их, когда со всех сторон они были наполнены божественной природой как через зрение, так и через слух, и фактически через все чувства? Они жили на земле, они созерцали небесный свет, у них была пища в изобилии, ибо бог, их предок, щедро снабдил и приготовил ее для их рук. [30] В качестве первой пищи первые люди, будучи самими детьми почвы, получали земную пищу — влажный суглинок в то время был мягким и богатым, — которую они слизывали с земли, своей матери, подобно тому, как растения сейчас черпают влагу из нее. Затем у более позднего поколения, которое сейчас продвигалось вперед, появилась вторая пища, состоящая из диких фруктов и нежных трав, а также сладкой росы и

свежие ручейки, населенные нимфами.

Более того, находясь в контакте с окружающим воздухом и питаясь непрерывным притоком своего дыхания, они всасывали влажный воздух, как младенцы всасывают пищу, и это молоко никогда не подводило их, потому что соска всегда была у них на губах. [31] Действительно, у нас было бы почти полное право называть это первым питанием как для более ранних, так и для последующих поколений без каких-либо различий. Ибо, когда младенец, все еще вялый и немощный, извергается из утробы, земля, его настоящая мать, принимает его, а воздух, вдохнув в него жизнь, сразу же пробуждает его питанием, более жидким, чем молоко, и позволяет ему издавать крик. Это можно с полным основанием назвать первым соском, который природа подарила людям в момент рождения. [32] Итак, испытывая все эти вещи и впоследствии принимая их к сведению, люди не могли не восхищаться и не любить божество, также потому, что они наблюдали за временами года и видели, что именно для нашего сохранения они приходят с совершенной регулярностью и избеганием излишеств в любом направлении, и, более того, потому, что они наслаждались этим данным богом превосходством над другими животными в способности рассуждать и размышлять о богах. [33] Таким образом, это почти то же самое, как если бы кто—нибудь поместил человека, грека или варвара, в некое мистическое святилище необычайной красоты и размеров для посвящения, где он увидел бы множество мистических зрелищ и услышал множество мистических голосов, где ему попеременно являлись бы свет и тьма и происходили тысячи других вещей; и далее, если бы это было точно так же, как в обряде, называемом интронизацией, где вводящие священники обычно усаживают послушников, а затем танцуют вокруг них — скажите, вероятно ли, что человек в этой ситуации был бы счастлив? ни одна частичка не шевельнулась бы в его сознании и не заподозрила бы, что все происходящее было результатом более чем мудрого намерения и подготовки, даже если бы он принадлежал к самым отдаленным и безымянным варварам и рядом с ним не было проводника и переводчика - при условии, конечно, что у него был разум человеческого существа? [34] Или, скорее, разве это не невозможно? невозможно также, чтобы вся человеческая раса, получающая полное и поистине совершенное посвящение, находилась не в маленьком здании, возведенном афинянами для приема небольшой компании, а в этой вселенной, разнообразном и искусно созданном творении, в котором каждое мгновение проявляются бесчисленные чудеса, и где, более того, обряды совершаются не людьми, которые не более высокого порядка, чем сами посвященные, но бессмертными богами, которые инициируют смертных, и днем и ночью, и при солнечном свете, и под звездами — если мы осмелимся использовать этот термин — буквально танцуют вокруг них вечно. — возможно ли предположить, повторяю, что обо всем этом его чувства ничего ему не сказали, или что он не получил ни малейшего представления о них, и особенно когда руководитель хора руководил всем представлением и управлял всем небом и вселенной, подобно тому, как искусный лоцман командует кораблем, который был прекрасно оборудован и ни в чем не испытывал недостатка?

[35] То, что люди подвергаются такому влиянию, не вызывает удивления, скорее, то, что, как мы видим, это влияние достигает даже бесчувственных и иррациональных животных, так что даже они признают и почитают бога и желают жить в соответствии с его установлениями; и еще более странно, что растения, которые ни о чем не имеют представления, но, будучи бездушными и безгласными, управляются простой природой — я говорю, довольно странно, что даже они добровольно приносят каждое свой собственный плод; настолько ясна и очевидна воля и сила природы. вон тот бог. [36] Нет, я задаюсь вопросом, не сочтут ли нас чрезвычайно абсурдными и безнадежно отстающими от времени в свете этих рассуждений, если мы будем утверждать, что это неожиданное знание действительно более естественно для зверей и деревьев, чем тупость и невежество для нас? Почему, некоторые люди показали себя мудрее всякой мудрости; да, они вливали в уши, и не воском, Как я полагаю, они говорят, что моряки из Итаки сделал, что они не могли услышать песни сирен, но вещества, как свинец, мягкие сразу и непроницаемой человеческого голоса, и они также, кажется, повисли перед глазами занавес мрак и туман, вроде того, которое, согласно Гомеру, сохранил Бог от признания, когда он был пойман; эти мужи, затем, презирают вещи божественные, и водрузив образ одного женское божество, развратный и чудовищное, представляя собой своего рода распущенность и потворство собственным слабостям легкостью и безудержный разврат, которому они дали имя удовольствия — женственный Бог и в самом деле — ее они предпочитают в честь и поклонение со мягк звон тарелок инструментов, или с патрубками под покровом темноты — [37] одной из форм развлечения, которые никому не хотели зла таких людей, если их ум пошел настолько далеко, насколько пение, и они не пытались взять наши боги с нами и отправить их в изгнание, изгнание их из своего государства и королевства, вычистить этой упорядоченной вселенной для инопланетных регионах, как несчастных людей, сосланных в разные необитаемые острова; и все это вселенная над нами, как они утверждают, не имеет смысла, или интеллект, или мастер не имеет правителя, или даже стюард или контролер, но бредет наугад и уплывает куда глаза глядят вместе, не мастер был там, чтобы заботиться сейчас, а не создатель, сделав это в первую очередь, или даже делают как парни делают со своими обручами, где они приводят в движение по собственному желанию, а затем позволить им катиться сами по себе.

[38] Теперь поясню это отступление — моя аргументация ответственна за то, что она ушла в сторону сама по себе; ибо, возможно, нелегко контролировать ход мыслей и речи философа, независимо от того, какое направление они могут принять; ибо все, что приходит ему в голову, всегда кажется полезным, более того, необходимым для его аудитории, и моя речь не была подготовлена так, чтобы “соответствовать водяным часам и ограничениям судебной процедуры”, если воспользоваться чьим-то выражением, но позволяет себе большую вольность. Что ж, вернуться обратно нетрудно, точно так же, как в плавании компетентным рулевым, которые немного отклонились от курса, нетрудно вернуться на него.

[39]Итак, продолжая: О вере человека в божество и его предположении о существовании бога мы утверждали, что источником, если можно так выразиться, или истоком, была та идея, которая присуща всему человечеству и возникает в результате реальных фактов и истины, идея, которая не была сформулирована путано или еще как-то случайно, но была чрезвычайно мощной и стойкой с начала времен, и возникла среди всех народов, и все еще остается, являясь, можно почти сказать, общим даром разумных существ.

В качестве второго источника мы обозначаем идею, которая была приобретена и действительно внедрена в души людей не иначе как повествовательными рассказами, мифами и обычаями, в некоторых случаях не приписываемыми автору, а также неписаными, но в других написанных, авторами которых являются люди с очень большой известностью. [40] Об этом приобретенном представлении о божественном существе давайте скажем, что одна часть является добровольной и обусловлена увещеваниями, другая часть обязательной и предписывающей. Под видом, зависящим от добровольного принятия и увещевания, я подразумеваю то, что передается поэтами, а под видом, зависящим от принуждения и предписания, я подразумеваю то, что принадлежит законодателям. Я называю их вторичными, потому что ни одно из них не могло бы обрести силу, если бы изначально не присутствовало это первичное представление; и поскольку оно присутствовало, оно пустило корни в человечестве по их собственной воле и потому, что они уже обладали своего рода предвидением, предписаниями законодателей и увещеваниями поэтов, причем некоторые из них излагали вещи правильно и в согласии с истиной и представлениями своих слушателей, а другие сбивались с пути в определенных вопросах. [41] Но какое из двух упомянутых влияний следует назвать более ранним, во всяком случае, среди нас, греков, а именно поэзию или законодательство, боюсь, я не смогу подробно обсуждать в данном случае; но, возможно, уместно, что то влияние, которое зависело не от наказаний, а от убеждения, должно быть более древним, чем то, которое использовало принуждение и предписания. [42] Теперь мы можем почти сказать, что чувства человеческой расы к своему первому и бессмертному родителю, которого мы, причастные к наследию Эллады, называем Прародителем Зевсом, развиваются шаг за шагом наряду с чувствами, которые люди испытывают по отношению к своим смертным родителям. Ибо, по правде говоря, доброжелательность и желание служить, которые отпрыски испытывают по отношению к своим родителям, в первом типе присутствуют в них необученными, как дар природы и в результате полученных добрых поступков, [43] поскольку то, что было зачато сразу после рождения, любит и лелеет в ответ, насколько это возможно, то, что породило, питает и любит его, тогда как второй и третий типы, которые происходят от наших поэтов и законодателей, первые призывают нас не отказывать в нашей благодарности тому, что старше и того же происхождения. кровь, помимо того, что она является автором жизни и бытия, использует принуждение и угрозу наказания для тех, кто отказывается повиноваться, не делая, однако, ничего ясного и ясно не показывая, кто такие родители и что такое добрые поступки, за которые они предписывают нам не оставлять неоплаченным должок, который должен быть. Но в еще большей степени мы видим, что это верно как в деталях, так и в их историях и мифах о богах.

Теперь я хорошо понимаю, что для большинства людей строгая точность в любом изложении в любом случае утомительна, и что точность в речи не менее важна для тех, чей единственный интерес заключается только в количестве; они без каких-либо предисловий или каких-либо утверждений, определяющих их предмет, более того, даже не начиная свои речи с какого-либо начала, а сразу, как говорится, ‘немытыми ногами’, приступают к изложению вещей, наиболее очевидных и обнаженных для взгляда. Теперь что касается "немытых ног", то, хотя они не приносят большого вреда, когда людям приходится проходить по грязи и кучам отбросов, все же невежественный язык наносит немалый вред аудитории. Однако мы можем разумно ожидать, что образованные люди из аудитории, с которыми следует считаться, будут не отставать от нас и выполнять эту задачу вместе с нами, пока мы, так сказать, не сойдем с окольного пути и неровной почвы и не вернем наши аргументы на прямую дорогу.

[44] теперь, когда мы поставили перед собой три источника мужское представление о божественном существе, а именно врожденное, что вытекает из поэтов, и, что вытекает из законодатели, назовем четвертое, что вытекает из пластика и работу квалифицированным мастерам, которые делают статуи и статуэтки богов, — я имею в виду художников и скульпторов и каменщиков, которые работают в камне, в слове, все, кто держался достойно выступить в качестве изобразителя божественной природы с помощью искусства, будь то (1) при помощи набросок, очень невнятно или вводящим в заблуждение глаз, или (2) путем смешивания цветов и рисования линий, что приводит к результату, который мы можем почти сказать, является наиболее точным из всех, или (3) к высекать из камня, или (4) аппарат который делает снимки из дерева, в которой художник по-немногу удаляет излишки материала, пока не остается ничего, кроме формы, который наблюдатель видит, или (5) по отливке бронзы и драгоценных металлов, которые отапливаются, а затем либо выбиты, либо разливают в формы, или (6) по лепке из воска, который наиболее охотно отвечает на прикосновение художника и дает наибольшие возможности для изменения намерения. [45] К этому классу принадлежат не только Фидий, но также Алкамен и Поликлит, а затем Аглаофон, Полигнот и Зевксис и, еще раньше всех них, Дедал. Ибо эти люди не удовлетворялись тем, что демонстрировали свой ум и сноровку в обыденных предметах, но, демонстрируя всевозможные подобия и изображения богов, они обеспечили своим покровителям как частных лиц, так и государства, чей народ они наполнили обширным и разнообразным представлением о божественном; и здесь они не совсем отличались от поэтов и законодателей, во-первых, потому, что их нельзя было считать нарушителями законов и, таким образом, подвергать себя наказаниям, налагаемым на таких, а во-вторых, потому, что они видели, что они были предвосхищены поэтами и что создание образов поэтами было правильным. чем раньше. [46] Следовательно, они предпочитали не казаться многим ненадежными и не вызывать неприязни за внедрение инноваций. Соответственно, в большинстве случаев они придерживались мифов и поддерживали согласие с ними в своих представлениях, но в некоторых редких случаях они привносили свои собственные идеи, становясь в некотором смысле соперниками поэтов, а также коллегами по ремеслу, поскольку последние взывали только к слуху, тогда как они, со своей стороны, просто глазами интерпретировали божественные атрибуты своим более многочисленным и менее образованным зрителям. И все эти влияния получили силу от этого первичного импульса, поскольку он возник из почитания божественного существа и завоевания его благосклонности.

[47] И далее, совершенно отдельно от того простого и самого раннего представления о богах, которое развивается в сердцах всех людей вместе с их способностью рассуждать, в дополнение к этим трем толкователям и учителям, поэтам, законодателям и художникам-творцам, мы должны взять на вооружение четвертого, который ни в коем случае не равнодушен и не считает себя незнакомым с богами, я имею в виду философа, того, кто с помощью разума истолковывает и провозглашает божественную природу, возможно, наиболее верно и наиболее совершенно.

[48] Что касается законодателя, давайте пока не будем привлекать его к ответственности; он суровый человек и сам привык требовать от всех других отчета. Действительно, мы должны считаться с самими собой и со своими собственными заботами. Но что касается остальных, давайте выберем выдающихся людей из каждого класса и рассмотрим, было ли установлено, что они своими действиями или словами принесли какую-либо пользу или вред благочестию, и как они относятся к согласию друг с другом или расхождению друг с другом, и кто из них наиболее близко придерживается истины, находясь в гармонии с этим первичным и бесхитростным взглядом. Теперь, на самом деле, все эти люди говорят в один голос, точно так же, как если бы они выбрали один путь и придерживались его, одни ясно, а другие менее ясно. Может быть, истинный философ не нуждался бы в утешении, если бы его сравнили с создателями статуй или поэтических произведений, да еще перед толпой на национальном праздничном собрании, где судьи склоняются в их пользу?

[49] предположим, например, что кто-то займет Фидия первый и допросить его перед трибуналом эллинов, Фидия, что мудрый и боговдохновенный создатель этого внушающего страх шедевр из необыкновенной красоты, и следует назначать судьями людей, которые направляют этот конкурс в честь бога, или лучше, в суд общей юрисдикции всех пелопоннесцев и Boeotians тоже, и ионийцы и других эллинов, везде, где они могут быть найдены в Азии, а также в Европе, а затем предположим, что они должны требовать отчета, а не из суммы денежных средств или суммы, потраченной на статую — количество талантов заплатил за золото и слоновую кость, и кипарис и лимон-дерево, которое является прочным и несокрушимым пиломатериалов для внутренних работ, или расходы на содержание и заработную плату рабочим, которые не были немногочисленны и работал в течение столь долгого времени, заработная плата не только мужчин, которые были не ремесленники, а также Фидия, которому пошел величайшее и полное вознаграждение на счет своего художественного мастерства — эти предметы, - говорю я, - вполне уместно, что элейцы, кто изливал свои деньги так щедро и пышно, нужно было позвонить для расплаты; [50] но что касается нас, то мы должны утверждать, что это на что-то другое, что Фидия, необходимо представить в суд. Предположим, тогда, что кто-то действительно должен сказать ему:

“О лучший и благороднейший из художников, какое очаровательное и приятное зрелище ты создал, и видение бесконечного восторга на благо всех людей, как греков, так и варваров, которые когда-либо приходили сюда, поскольку они приходили великими толпами и раз за разом, никто не станет отрицать. [51] Ибо, поистине, даже неразумные животные создания были бы настолько поражены благоговением, если бы могли лишь мельком увидеть вон ту статую, не только быков, которых постоянно ведут к алтарю, чтобы они охотно подчинились жрецам, совершающим обряды жертвоприношения, если так они доставляли бы какое—то удовольствие богу, но и орлов, и лошадей, и львов, чтобы они усмирили свой неукротимый и дикий дух и сохраняли совершенное спокойствие, восхищенные этим видением; и людей, кто бы ни был сильно огорчен душой, получив удовольствие от этого видения. на протяжении своей жизни он осушил чашу многих несчастий и горестей, ни разу не удостоившись сладкого сна - даже этот человек, мне кажется, если бы он предстал перед этим образом, забыл бы все ужасы и невзгоды, которые выпадают на нашу человеческую долю. [52] Такое чудесное видение ты придумал и воплотил в жизнь, одно из самых истинных

Заклинательница горя и гнева, исходящая от мужчин

Все воспоминания об их бедах могли исчезнуть!

Так велико сияние и так велико очарование, которыми ваше искусство окутало его. В самом деле, неразумно предполагать, что даже сам Гефест стал бы критиковать это произведение, если бы судил о нем по тому удовольствию, которое оно доставляет человеческому глазу”.

Но, с другой стороны, соответствовала ли форма, которую вы с помощью своего мастерства создали, богу и была ли ее форма достойна божественной природы, когда вы не только использовали материал, который доставляет наслаждение, но и представили человеческую форму необычайной красоты и размера; и помимо того, что это была форма человека, сделали также и все остальные атрибуты такими, какими вы их создали? это тот вопрос, который я приглашаю вас рассмотреть сейчас. И если вы представите удовлетворительную защиту по этим вопросам перед присутствующими и убедите их, что вы открыли надлежащую и подобающую форму для главного и величайшего бога, тогда вы получите вдобавок вторую награду, большую и более совершенную, чем та, которую дали элеаны. [53] Ибо вы видите, что проблема для нас немалая и не представляет опасности. Поскольку в прошлые времена, поскольку у нас не было четкого знания, мы формировали у каждого свою идею, и каждый человек, в соответствии со своими способностями и природой, придумывал подобие для каждого божественного проявления и создавал такие подобия в своих снах; и если мы случайно собираем какие-либо маленькие и незначительные подобия, сделанные более ранними художниками, мы не очень им доверяем и не уделяем им особого внимания. Но ты силой своего искусства сначала покорил и объединил Элладу, а затем и все остальные посредством этого чудесного представления, явив столь чудесную и ослепительную концепцию, что никто из тех, кто видел ее, уже не мог легко сформировать другую. [54] Прошу тебя, неужели ты воображаешь, что именно из-за нехватки денег Ифит, Ликург и элейцы того периода, устраивая состязания и жертвоприношения таким образом, чтобы они были достойны Зевса, все же не смогли найти статую, носящую имя и демонстрирующую аспект бога, хотя они, можно почти сказать, превосходили по могуществу своих потомков? Или это было скорее потому, что они боялись, что никогда не смогут адекватно изобразить человеческим искусством Высшее и наиболее Совершенное Существо?”

[55] Возможно, в ответ на это Фидий сказал бы, поскольку он не был косноязычен и не принадлежал к косноязычному городу, а кроме того, был близким другом и соратником Перикла:

“Мои греческие сограждане, этот вопрос является величайшим из когда-либо возникавших. Ибо сейчас меня призывают к ответу не по поводу империи или президентства одного отдельно взятого государства, или размера военно-морского флота, или того, правильно или нет управлялась пехотная армия, а по поводу того бога, который управляет вселенной, и моего представления о нем: было ли это сделано с должным уважением к достоинству бога и так, чтобы быть его истинным подобием, ни в коей мере не уступая лучшему изображению божества, которое в силах создать человеческие существа, или это недостойно его и неподходящее.

[56]Помните также, что не я был вашим первым толкователем и учителем истины, ибо я еще даже не родился, когда Эллада только начинала существовать и когда у нее еще не было твердо установленных идей по этим вопросам, но когда она была, так сказать, довольно старой и уже имела сильные верования и убеждения относительно богов. И все работы скульпторов или художников, более ранних, чем мое искусство, которые, как я обнаружил, гармонировали с ними, за исключением того, что касалось совершенства исполнения, я не упоминаю; [57] однако я обнаружил, что ваши взгляды укоренились, их нельзя было изменить, так что противостоять им было невозможно, и я нашел других художественных изображателей божества, которые были старше меня и считали себя намного мудрее, а именно поэтов, ибо они были способны своей поэзией привести людей к принятию любой идеи, тогда как наши художественные произведения имеют только это единственный адекватный стандарт сравнения. [58] Что касается этих божественных проявлений — я имею в виду солнце и луну, все небо и звезды — то, хотя сами по себе они, безусловно, кажутся чудесными, тем не менее, изображение их художником простое и не требует художественного мастерства, если кто-то хочет просто изобразить полумесяц луны или полный круг солнца; и более того, хотя эти небесные тела, безусловно, взятые сами по себе, в изобилии раскрывают характер и назначение, все же в их изображениях нет ничего, что указывало бы на это: что, возможно, является причиной того, что сначала греки еще не рассматривали их как божества. [59] Ибо ум и разумность сами по себе ни одна скульптура или художник никогда не смогут изобразить; ибо все люди совершенно неспособны наблюдать такие атрибуты своими глазами или узнавать о них путем исследования. Но что касается того, в чем проявляется этот интеллект, люди, имея не простое представление об этом, а действительное знание, прибегают к нему в поисках убежища, приписывая Богу человеческое тело как сосуд для содержания интеллекта и рациональности, из-за отсутствия лучшей иллюстрации и в своем замешательстве стремясь указать на то, что невидимо и непередаваемо, посредством чего-то изображаемого и видимого, используя функцию символа и делая это лучше, чем некоторые варвары, которые, как говорят, представляют божественное в виде животных, используя в качестве отправной точки символы, которые тривиальны и абсурдны. Но этот человек, который больше всего выделялся среди других в отношении красоты, величия и великолепия, он, мы можем сказать, был, безусловно, величайшим создателем образов божественных существ.

[60] Ибо, конечно, никто не стал бы утверждать, что было бы лучше, если бы статуи или изображения богов не выставлялись среди людей, на том основании, что мы должны смотреть только на небеса. Ибо, хотя разумный человек действительно благоговеет перед всеми этими объектами, считая их благословенными богами, которых он видит на большом расстоянии, все же из-за нашей веры в божественное все люди испытывают сильное желание почитать и поклоняться божеству, находясь поблизости, приближаясь к нему и убеждая его, принося жертвы и увенчивая его гирляндами. [61] Ибо точно так же, как младенцы, оторванные от отца или матери, исполняются ужасной тоски и желания и часто во сне протягивают руки к своим отсутствующим родителям, так и люди обращаются к богам, справедливо любя их за их благодеяния и родство и стремясь всеми возможными способами быть с ними и беседовать с ними. Следовательно, многие варвары, из-за недостатка художественных средств и трудностей с их применением, называют горы богами, а также не обтесанные деревья и бесформенные камни - предметы, которые по форме ничуть не более уместны, чем человеческие.

[62] “Но если вы придираетесь ко мне за человеческую фигуру, вам следует поспешить сначала рассердиться на Гомера; ибо он не только изобразил форму, наиболее похожую на эту мою статую, упомянув также ниспадающие локоны бога и подбородок в самом начале поэмы, когда он говорит, что Фетида обратилась с мольбой о ниспослании почестей своему сыну; но в дополнение к этим вещам он приписывает богам встречи, советы и разглагольствования, затем также путешествия от Иды к небесам и Олимпу, а также сон". сцены, попойки и любовные объятия, облекающие все в очень возвышенный поэтический язык и в то же время сохраняющие близкое сходство со смертными. И самый поразительный пример этого - когда он осмелился сравнить Агамемнона с богом в отношении наиболее отличительных черт, сказав:

Его глаза и высокий лоб - двойник

О Зевсе, Повелителе грома.

[63]Но что касается изделия моего мастерства, то никто, даже сумасшедший, не сравнил бы его ни с одним смертным, если его тщательно изучить с точки зрения божественной красоты или роста; поскольку, если я не окажусь лучшим и более умеренным мастером, чем Гомер, которого вы считали богоподобным в своем мастерстве, я готов заплатить любые штрафы, какие вы пожелаете! Но я говорю с оглядкой на то, что возможно в моем искусстве. [64] Ибо экстравагантная вещь - это поэзия, во всех отношениях изобретательная и являющаяся законом сама по себе, и с помощью языка и множества слов способна сама по себе выразить все замыслы сердца, и к какому бы представлению она ни пришла относительно какой-либо формы, действия, эмоции или величины, она никогда не может растеряться, поскольку голос Вестника может с совершенной ясностью раскрыть все эти вещи. Ибо, как говорит сам Гомер,

За бойкостью бегает язык, а может и по желанию

Выражать дискурс в любом ключе;

Широк диапазон языка; и такие слова

Как ни крути, другой может вернуться.

[65] В самом деле, человеческая раса, скорее всего, испытывает недостаток во всем остальном, чем в голосе и речах; в этом одном она обладает самым поразительным богатством. Во всяком случае, он не оставил невысказанным и не обозначил ни одной вещи, которая достигает нашего чувственного восприятия, но сразу же накладывает на все, что воспринимает ум, безошибочную печать имени, а часто даже нескольких звуковых знаков для обозначения одной вещи, так что, когда человек произносит какой-либо из них, они производят впечатление не намного менее отчетливое, чем сама действительная вещь. Действительно, очень велика способность и могущество человека выразить словами любую идею, которая приходит ему в голову. [66] Но искусство поэтов чрезвычайно смело и не подлежит за это порицанию; это было особенно верно в отношении Гомера, который практиковал величайшую откровенность и свободу языка; и он не выбрал только одну разновидность дикции, но смешал все эллинские диалекты, которые до его времени были отдельными, — диалекты дорийцев и ионийцев, а также диалект афинян, — смешав их гораздо тщательнее, чем красильщики красят их красками, — и не только языки своего времени, но и прежних поколений; если, быть может, там были какие-то другие диалекты. пережил любое их выражение, взяв эту древнюю монету, так сказать, из какой-то бесхозной сокровищницы, [67] из-за своей любви к языку; и он также использовал много варварских слов, не жалея ни одного, в котором, по его мнению, было что-то очаровательное или яркое. Более того, он черпал не только из того, что находится по соседству или под рукой, но и из того, что находится довольно далеко, чтобы очаровать слушателя, околдовав и поразив его; и даже эти метафоры он не оставил в том виде, в каком использовал их впервые, а иногда расширил, а иногда и уплотнил их, или изменил каким-то другим способом.

[68]И, наконец, он проявил себя не только создателем стихов, но и слов, придавая значение словам собственного изобретения, в некоторых случаях просто давая вещам свои собственные названия, а в других добавляя свои новые к существующим, ставя, так сказать, яркую и выразительную печать на печать. Он не избегал никаких звуков, но, короче говоря, подражал голосам рек и лесов, ветров, огня и моря, а также бронзы и камня, короче говоря, всех животных и инструментов без исключения, будь то дикие звери или птицы, свирели или тростник. Он изобрел термины ‘лязг" (kanache), ‘бум’ (bombos), ‘крушение’ (ktupos), ‘глухой удар" (doupos), "грохот" (arabos) и говорил о ‘ревущих реках’, ‘свистящих ракетах’, ‘грохочущих волнах", "бушующих ветрах’ и других подобных ужасающих и поистине удивительных явлениях, наполняя разум великим смятением и возмущением. [69] Следовательно, у него не было недостатка в внушающих страх названиях вещей и в приятных, а также в гладких и шероховатых, а также в тех, которые имеют бесчисленное множество других различий как в звучании, так и в значении. В результате своего эпического искусства он смог вселить в душу любую эмоцию, какую пожелал.

Но наше искусство, с другой стороны, то, что зависит от руки рабочего и творческого прикосновения художника, никоим образом не достигает такой свободы; но сначала нам нужна материальная субстанция, материал настолько прочный, чтобы он прослужил долго, но при этом мог обрабатываться без особых трудностей и, следовательно, его нелегко добыть; нам также нужно немалое количество помощников. [70] И затем, вдобавок, скульптор должен был разработать для себя дизайн, который показывает каждый предмет в одной-единственной позе, и это тоже поза, не допускающая движения и неизменяемая, настолько совершенная, что она будет заключать в себе всю природу и силу бога. Но для поэтов совершенно легко включать в свои стихи очень много форм и всевозможных поз, добавляя к ним движения и периоды отдыха в соответствии с тем, что они считают уместным в данный момент времени, а также действия и произносимые слова, и у них есть, я полагаю, дополнительное преимущество в плане сложности и времени. Ибо поэт, движимый одной-единственной концепцией и одним-единственным порывом своей души, извлекает огромный том стихов, словно из бьющего ручья, прежде чем видение и концепция, которые он уловил, могут покинуть его и утечь прочь. Но в нашем искусстве исполнение кропотливое и медленное, продвигаясь с трудом шаг за шагом, причина, без сомнения, в том, что оно должно выполняться с твердым материалом, подобным скале.

[71] “Но самое трудное из всего этого заключается в том, что скульптор должен постоянно держать в голове один и тот же образ, пока не закончит свою работу, что часто занимает много лет. Действительно, популярная поговорка о том, что глазам можно доверять больше, чем ушам, возможно, верна, но их гораздо труднее убедить и они требуют гораздо большей четкости; ибо, хотя глаз в точности соглашается с тем, что он видит, не так уж невозможно возбудить и обмануть слух, наполнив его представлениями, находящимися под чарами метра и звука. [72] С другой стороны, в то время как меры нашего искусства навязываются нам соображениями количества и масштабности, поэты обладают способностью увеличивать даже эти элементы до любой степени. По этой причине Гомеру было достаточно легко определить размеры Эриды, сказав:

Сначала со скромным гребнем на голове,

Пока она еще ступает по земле, оскорбляет небеса.

Но, полагаю, я должен довольствоваться тем, что просто заполняю пространство, отведенное элеанами или афинянами.

[73] “Ты, конечно, согласишься, о Гомер, мудрейший из поэтов, который как силой своей поэзии, так и со временем намного превзошел всех и был практически первым, кто показал эллинам множество прекрасных образов всех богов, и особенно величайших из них, некоторые образы мягкие, но другие внушающие страх. [74] Но наш бог миролюбив и в целом мягок, как и подобает хранителю свободной от фракций и согласующейся Эллады; и это Я, с помощью моего искусства и совета мудрого и доброго города Элейн, создал - кроткого и величественного бога в приятном обличье, Подателя нашей материальной и физической жизни и всех наших благословений, общего Отца, Спасителя и Хранителя человечества, насколько это было возможно для смертного человека представить божественную и неповторимую природу. .

[75]И подумайте, не обнаружите ли вы, что статуя соответствует всем титулам, под которыми известен Зевс. Ибо он единственный из богов носит титулы "Отец и Царь", "Защитник городов", "Бог дружбы" и "Бог Товарищества", а также "Защитник просителей" и "Бог гостеприимства", "Податель приумножения" и имеет бесчисленное множество других титулов, все указывающих на доброту: к нему обращаются "Царь" из-за его владычества и силы; как "Отец", я думаю, из-за его заботы о нас и его доброты; как "Защитник городов" в том смысле, что он поддерживает закон и общее благо; как "Страж порядка". раса "из-за уз родства, которые объединяют богов и людей; [76] как "Бог дружбы" и "Бог товарищества", потому что он объединяет всех людей и желает, чтобы они были друзьями друг друга и никогда не враждовали; как "Защитник просителей", поскольку он склоняет ухо и милостив к людям, когда они молятся; как "Бог убежища", потому что он дает убежище от зла; как "Бог гостеприимства", потому что мы не должны пренебрегать даже незнакомцами и не рассматривать ни одно человеческое существо как чужое; как "Податель богатства и приумножения", поскольку он является причиной всех урожаев и является подателем богатства и власти.

[77] “И поскольку было возможно раскрыть эти атрибуты без помощи слов, разве бог не представлен адекватно с точки зрения искусства? Ибо его суверенитет и царственность должны быть показаны силой изображения и его величием; его отцовство и заботливость - его мягкостью и незлобивостью; "Защитник городов" и "Блюститель закона" - его величием и суровостью; родство между богами и людьми, я полагаю, по простому сходству формы, которое уже используется как символ; ‘Бог друзей, Просителей, чужеземцев, Беженцев’ и, короче говоря, все подобные качества - по благожелательности, мягкости и доброте, проявляющейся в его облике. ‘Бог богатства’ и “Дарующий приумножение’ представлены простотой и величием, демонстрируемыми фигурой, поскольку бог действительно выглядит как тот, кто дает и дарует благословения.

[78]Что касается этих атрибутов, то я представил их настолько, насколько это было возможно, поскольку я не был в состоянии дать им названия. Но бог, который постоянно посылает вспышку молнии, предвещающую войну и гибель многих, или сильный ливень, или град, или снег, или который протягивает по небу темно—синюю радугу, символ войны, или который посылает падающую звезду, выбрасывающую сноп искр, страшное предзнаменование для моряков или солдат, или который насылает тяжкие раздоры на греков и варваров, чтобы вдохновить усталых и отчаявшихся людей на непрестанную любовь к войне и сражениям, и бог, который взвешивает на весах судьбы народов. богоподобие людей или целых армий определялось их спонтанной склонностью - этого бога, говорю я, невозможно было изобразить с помощью моего искусства; и, несомненно, я никогда бы не захотел этого сделать, даже если бы это было возможно. [79] Ибо какое беззвучное изображение грома или молнии и удара молнии, какое подобие без вспышки молнии можно было бы каким-либо образом создать из металлов, взятых, по крайней мере, из подземных разработок этой страны? Затем, когда земля сотрясалась, и Олимп приходил в движение от легкого наклона бровей, или облачный венец окутывал его голову, Гомеру было достаточно легко описать это, и велика была свобода, которой он пользовался во всех подобных вещах; но для нашего искусства это абсолютно невозможно, поскольку позволяет наблюдателю проверить это своими глазами с близкого расстояния и как на ладони.

[80] “Но если, опять же, кто-то думает, что используемому материалу слишком не хватает различий, чтобы соответствовать образу бога, то его вера истинна. Но ни те, кто это сделал, ни человек, который это выбрал и одобрил, не имеют никакого права критиковать. Ибо не было другого вещества, лучшего или более сияющего для зрения, которое могло бы попасть в руки человека и подвергнуться художественной обработке. Во всяком случае, добывать воздух, или огонь, или ‘обильный источник воды" - какими инструментами обладают смертные люди, способные это сделать? [81] Они не могут воздействовать ни на что, кроме любого твердого остаточного вещества, которое удерживается связанным внутри всех этих элементов. Я не имею в виду золото или серебро, ибо это тривиальные и ничего не стоящие вещи, но важнейшую субстанцию, прочную насквозь и тяжелую; и отобрать каждый вид материала и соединить их вместе, чтобы составить все виды, как животных, так и растений, — это вещь, которая невозможна даже для богов, всех, можно сказать, кроме одного этого Бога, о котором другой поэт довольно красиво сказал следующим образом:

Владыка Додоны, отец всемогущий, непревзойденный художник.

[82] Ибо он действительно первый и самый совершенный мастер, взявший себе в помощники в своем искусстве не город Элиду, а весь материал всей вселенной. Но от Фидия или Поликлита вы не могли бы разумно требовать большего, чем они сделали; более того, даже то, что они попытались сделать, слишком велико и величественно для дела наших рук. [83] Действительно, даже Гефеста Гомер не изображал демонстрирующим свое мастерство в других материалах, но, хотя он предоставил бога в качестве мастера для изготовления щита, ему не удалось найти для него какой-либо другой материал. Ибо он говорит следующее:

Неподатливая медь, и олово, и драгоценное золото,

И серебро, сначала он расплавил в огне;

Нет, я никому не признаю, что когда-либо был лучший скульптор, чем я, но с Зевсом, создавшим всю вселенную, не пристало сравнивать ни одного смертного”.

[84] Итак, если бы Фидий сказал все это в свою защиту, я полагаю, что собравшиеся эллины были бы вправе возложить на него корону.

Но, возможно, большинство моих слушателей не обратили внимания на некоторые темы моего выступления, хотя, на мой взгляд, оно было столь же подходящим для толпы, как и для философов. В ней говорилось о посвящении статуй, о том, как это лучше всего сделать, и о поэтах, о том, лучше или хуже их представления о богах, а также о первом представлении о Боге, о том, что это было и как оно возникло у людей. И еще, я полагаю, много говорилось о могуществе Зевса и о его титулах. Если это сопровождалось восхвалением статуи и тех, кто ее посвятил, тем лучше. [85] Ибо в действительности теперь нам кажется, что у бога такое выражение лица, совершенно благожелательное и заботливое, что я, по крайней мере, почти могу представить, что он говорит так:

“Весь этот обряд, вы, элеи и вся Эллада, проводите, как можно видеть, очень красиво и подобающе, принося великолепные жертвы в соответствии с вашими средствами, и, прежде всего, проводя с самого начала это самое известное состязание в физической форме, силе и быстроте, и, наконец, потому, что вы сохраняете в отношении праздничных случаев и тайных обрядов все обычаи, которые вы унаследовали. Но с глубокой озабоченностью я наблюдаю, что

Ты кажешься неухоженным, и возраст у тебя жалкий

В убогой одежде - твой удел.

ТРИНАДЦАТАЯ БЕСЕДА: В АФИНАХ О ЕГО ИЗГНАНИИ

Вероятно, в 82 году н.э. император Домициан изгнал Диона не только из Рима и Италии, но и из своей родной Вифинии по обвинению в том, что он каким-то образом был замешан в заговоре одного из родственников императора, Юния Рустика, как утверждают некоторые, включая Моммзена, Флавия Сабина, как с большим основанием полагает фон Арним. Каждый из этих людей был родственником императора, Флавий Сабин был мужем Юлии, дочери старшего брата Домициана Тита, который был императором до него; и каждый из них был казнен по обвинению в заговоре против него. Если Дион ссылается на Флавия Сабина, то, поскольку этот человек был казнен в 82 году н.э., мы можем сделать вывод, что изгнание Диона началось в этом году и должно было продлиться всю его жизнь. Однако с восшествием на престол Нервы в 96 году н.э. ему было разрешено вернуться.

В Тринадцатой беседе Дион дает нам интересный взгляд на свои мысли и чувства в то время. Заняв позицию стоика, он решил мужественно перенести свое изгнание и обнаружил, что это вполне терпимо. Затем он рассказывает, как по настоятельной просьбе других он начал выступать с нравоучительными обращениями к группам людей, собравшихся послушать его. В этих выступлениях Дион не пытался излагать свои собственные идеи, но как можно тщательнее повторял идеи некоего Сократа.

Краткое изложение части учения Сократа, приведенное в разделах 14-28 Иоганном Вегехауптом (De Dione Xenophontis Sectatore, ff.), пытается показать, что взято из Клейтофона, ложно приписываемого Платону, Фердинанда Дюммлера (Academica, -17), что Архелай Антисфена является общим источником обоих, и фон Арним (Жизнь и Верке Дио фон Пруса) утверждает, что одно из четырех наставительных обращений (προτρεπτικοὶ) Антисфена является общим источником.

Тринадцатая беседа в том виде, в каком мы ее имеем, внезапно обрывается, создавая впечатление, что ее конец потерян.

Тринадцатая беседа: В Афинах о его Изгнании

Когда на мою долю выпало изгнание из—за моей предполагаемой дружбы с человеком с хорошим характером и очень тесно связанным с теми, кто в то время был любимцем Фортуны и даже высокопоставленными чиновниками, человеком, который лишился жизни из—за тех самых вещей, которые заставляли его казаться удачливым многим людям, да и практически всем, я имею в виду его связь по браку и крови с этими чиновниками; обвинение, выдвинутое против меня, состояло в том, что я был другом и советчиком этого человека - ибо точно так же, как у скифов принято хоронить виночерпиев, поваров и наложниц с их короли, поэтому у деспотов есть обычай без всякой причины бросать нескольких других вместе с теми, кого они казнят - [2] итак, я начал размышлять, действительно ли это изгнание было тяжким делом и несчастьем, как это представляется большинству, или же подобные переживания просто представляют собой еще один пример того, что, как нам говорят, происходит в связи с гаданиями женщин в священных местах. Ибо они случайно подбирают комок земли или камень и пытаются увидеть в нем ответ на свой вопрос. И, как гласит история, некоторые находят свой ком земли легким, в то время как другие находят свой настолько тяжелым, что не в состоянии даже легко сдвинуть его с места.

[3] “Не может ли изгнание, в конце концов, - подумал я, - и бедность, да, и старость тоже, и болезни, и все подобные вещи казаться одним тяжелыми и горестными, а другим легкими и непринужденными?” Ибо в первом случае, возможно, Бог облегчает бремя в соответствии с важностью рассматриваемого вопроса, а во втором случае, я полагаю, в соответствии с силой и волеизъявлением страждущего ”.

[4] И тут я вспомнил гомеровского Одиссея, который всегда оплакивает свою судьбу, хотя он был героем и вполне мог терпеть. И все же он, несмотря на все это, говорит много недостойных вещей и вечно сидит, скорбя, на берегу моря, потому что тоскует по своей родной земле; и, наконец, как говорит поэт, им овладело страстное желание увидеть дым, поднимающийся над его собственной страной, даже если бы ему пришлось сразу умереть, и ни его прежние подвиги не могли утешить его, ни очень красивая и добрая богиня, которая лелеяла его, зайдя так далеко, что пообещала сделать его бессмертным; но все это перевесило его тоску и любовь к родной земле. [5] И затем я снова вспомнил, как у одного из поздних поэтов Электра, скорбно расспрашивая о своем брате и жалея его за изгнание, спрашивает примерно следующим образом:

Где проводит время несчастный человек в своем жалком изгнании?

И он отвечает не менее жалобно:

Ни в одном заселенном регионе он так не чахнет.

Затем она снова спрашивает:

Может быть, он живет скудно на хлеб насущный?

И он отвечает так:

Нет, хлеб у него есть, но без сил, пища изгнанника.

[6] И в дополнение ко всему этому я вспомнил бесчисленные доблестные поступки и войны, которые вели изгнанники, стремящиеся таким образом вернуться в свои дома, войны, которые были выше их сил, против народных правительств и деспотизма, которые их изгнали, ибо они считали великим достижением сражаться на своей земле, даже если это означало их смерть.

Все эти воспоминания напугали меня и заставили считать случившееся со мной ужасным и обременительным. Но опять же, я подумал о том, что Крез, царь лидийцев, получил совет от Аполлона, когда случилось определенное несчастье, покинуть свое царство и добровольно отправиться в изгнание и не чувствовать себя опозоренным, если люди будут смотреть на него как на труса, причем оракул гласил примерно следующее:

[7] Подождите, пока не придет время, когда мул станет монархом Мидии:

Тогда, ты, нежная лидийка, отправляйся к гальке Гермуса;

Поспеши и больше не задерживайся, не испытывай страха перед тем, что ты трус.

Очевидно, что поэт использует "благоговейный трепет" вместо "стыда", как это принято у поэтов, и "быть трусом" вместо "быть таковым у многих". [8] Затем мне пришла мысль, что изгнание не совсем вредно или невыгодно, а пребывание дома - дело хорошее и похвальное. Ибо Аполлон не стал бы настаивать и советовать на одном пути, а именно отправиться в изгнание, и категорически запретил бы другой путь - остаться, особенно когда пророчествовал человеку, который был наиболее внимателен к божественным обрядам, принес наибольшее количество жертвоприношений и отправил в Дельфы самые большие обетные подношения, когда-либо сделанные там.

[9] Помня обо всем этом, я решил сам отправиться в храм бога и посоветоваться с ним, как с компетентным советчиком, согласно древнему обычаю греков. "Конечно, - подумал я, - если он дает компетентные советы о болезнях и о том, не рождаются ли у мужчины дети, о бездетности и об урожаях, он не проявит меньших способностей в таком случае, как мой". А потом, когда я посоветовался с ним, он дал мне странный ответ, который нелегко было истолковать. Ибо он повелел мне продолжать со всем усердием заниматься тем самым делом, которым я занимаюсь, как наиболее почетным и полезным занятием, “пока ты не придешь, - сказал он, - в самые отдаленные уголки земли”. И все же ложь сурово вменять в вину, и она не согласуется даже со стандартами человека, не говоря уже о стандартах бога. [10] Соответственно, я подумал, что Одиссей после всех своих странствий без колебаний отправился в странствие еще раз, взяв в руки весло, как советовал ему Тиресий, человек умерший, пока он не встретится с людьми, которые не знали моря даже понаслышке; и не должен ли я последовать его примеру, если так повелел Бог?

Итак, уговорив себя таким образом не бояться и не стыдиться своего поступка, надев скромную одежду и иным образом наказав себя, я продолжил бродить повсюду. [11] И люди, которых я встречал, завидев меня, иногда называли меня бродягой, а иногда попрошайкой, хотя некоторые и называли меня философом. Из-за этого постепенно и без какого-либо планирования или самомнения с моей стороны я приобрел это имя. Сейчас подавляющее большинство этих именитых философов провозглашают себя таковыми, точно так же, как олимпийские глашатаи провозглашают победителей; но в моем случае, когда другие люди называли меня этим именем, я не всегда и не во всех случаях мог обсудить с ними этот вопрос. [12] И, как оказалось, весьма вероятно, что общий отчет обо мне принес мне некоторую пользу. Ибо многие подходили ко мне и спрашивали, каково мое мнение о добре и зле. В результате я был вынужден задуматься над этими вопросами, чтобы, возможно, иметь возможность ответить моим вопрошающим. Более того, они пригласили бы меня выступить перед публикой. [13] Следовательно, мне стало необходимо поговорить также об обязанностях человека и о вещах, которые, по моему мнению, могли принести ему пользу.

И у меня сложилось мнение, что практически все люди глупы, и что никто не делает ничего из того, что он должен делать, или не думает о том, как избавиться от окружающего его зла, от своего великого невежества и смятения ума, чтобы жить более добродетельной и лучшей жизнью; но что все они пребывают в замешательстве и вертятся вокруг одного и того же места и практически одних и тех же объектов, а именно денег, репутации и определенных удовольствий тела, в то время как никто не в состоянии избавиться от всего этого и освободить свою собственную душу; точно так же, как Мне кажется, предметы, попадающие в водоворот, подбрасываются и перекатываются, не имея возможности освободиться от этого кружения. [14] Время от времени, когда я высказывал эти и подобные упреки в адрес всех остальных, но в первую очередь в адрес самого себя, находясь в растерянности, я прибегал к древнему призыву некоего Сократа, который он никогда не переставал произносить везде и ко всем, искренне выкрикивая и декламируя в школах борьбы, лицеях, мастерских и взад и вперед по рыночной площади, подобно богу, появляющемуся на виду у машины, как кто-то сказал. Однако я ни в коем случае не притворялся, что это была моя апелляция, [15] но отдал должное там, где это было необходимо, и попросил их, на случай, если я не смогу точно вспомнить все фразы или даже не всю мысль, а добавлю или убавлю что-нибудь, проявить снисхождение и не обращать на меня меньше внимания только потому, что я повторяю то, что было сказано много лет назад. “Ибо, возможно, - сказал я, “ таким образом вы извлечете наибольшую пользу. Ибо, по правде говоря, - добавил я, - совсем не вероятно, что древние слова испарились, как наркотики, и потеряли свою силу”.

[16] Теперь Сократ всякий раз, когда он видел несколько человек собравшимися, выкрикивал наиболее смело и откровенно с негодующим упреком и порицанием: “Куда вы плывете, люди? Неужели вы совершенно не осознаете, что не делаете ничего из того, что вам следовало бы делать, занимаясь деньгами и пытаясь получить их любым способом, чтобы вы могли не только иметь их в изобилии сами, но и завещать еще больше своим детям? Однако самими детьми — да, и ранее вами самими, их отцами — вы все одинаково пренебрегли, поскольку не нашли ни образования, ни образа жизни, который был бы удовлетворительным или даже выгодным для человека, который, если он будет приобретен, позволит вам использовать свои деньги правильно, а не во вред и несправедливо, и относиться безболезненно не только к самим себе, которых вы должны были бы считать более ценными, чем богатство, но и к своим сыновьям, дочерям, женам, братьям и друзьям так же, как они должны относиться к вам.

[17] “Но, скажите на милость, неужели вы думаете, что, научившись у своих родителей игре на лире и борьбе, чтению и письму, а также обучив этим вещам своих сыновей, ваш город будет населен более дисциплинированными и лучшими гражданами?" И все же, если бы кто-то собрал всех кифаристов, мастеров гимнастики и школьных наставников, которые лучше всего разбираются в своих соответствующих предметах, и, если бы вы основали с ними город или даже нацию, подобно тому, как вы когда-то колонизировали Ионию, как вы думаете, что это был бы за город и каков характер его граждан? Разве жизнь не была бы намного хуже и подлее, чем в том городе лавочников в Египте, где селятся все лавочники, как мужчины, так и женщины? Не создадут ли гораздо более нелепое общество те учителя ваших детей, о которых я говорю, — я имею в виду мастеров гимнастики, кифаристов и школьных учителей, включая рапсодов и актеров?

[18] Ибо заметьте, всему, чему люди учатся, они учатся просто для того, чтобы, когда возникнет необходимость в вещах, которым научился каждый человек, он мог выполнять работу своей профессии, пилот, например, управляет кораблем с помощью руля, как только ступает на борт — ибо именно поэтому он изучал пилотирование, - и врач, исцеляющий своими лекарствами и диетическими правилами, когда он берет на себя заботу о своем пациенте, — цель, ради которой он приобрел свое мастерство. [19] Итак, если обратиться к вашему собственному случаю, - продолжил он, - когда возникает необходимость в каком-либо обсуждении вопроса о благополучии вашего города и вы собрались вместе на Собрании, кто-нибудь из вас встает и играет на кифаре, а некоторые другие борются, а кто-то из вас берет что-нибудь из Гомера или Гесиода и продолжает читать? Ибо это те вещи, которые вы знаете лучше других, и это те вещи, которые, по вашему мнению, сделают вас хорошими людьми и позволят вам должным образом вести свои общественные дела, а также ваши личные заботы. И теперь это те надежды, которые вдохновляют вас, когда вы руководите своим городом и готовите своих сыновей, работая над тем, чтобы дать им возможность отстаивать как свои собственные, так и общественные интересы, если только они смогут играть удовлетворительно

Паллада, ужасная разрушительница городов,

или ‘нетерпеливой поступью’ берутся за лиру. Но что касается того, как вам научиться тому, что служит вашей собственной выгоде и выгоде вашего родного города, и жить законно, справедливо и гармонично в ваших социальных и политических отношениях, не причиняя вреда и не замышляя заговоров друг против друга, этому вы никогда не учились, и эта проблема никогда вас не беспокоила, и даже в данный момент она вас совсем не беспокоит. [20] Но хотя вы каждый год смотрите трагические представления в "Дионисии" и сочувствуете несчастьям персонажей на выставках трагедий, все же, несмотря на это, вы никогда не задумывались о том, что это зло случается не с неграмотными, не с певцами, которые поют фальшиво, и не с теми, кто не умеет бороться, и никто никогда не устраивал трагедию о человеке просто потому, что он беден. Совсем наоборот! Как может видеть любой, сюжетом всех трагедий являются такие герои, как Атрей, Агамемнон и Эдип, люди, которые владели богатством в виде золота и серебра, земли и скота, и действительно, говорят, что у самого несчастного из них родилась золотая овца. [21] И опять же, даже Тамирис, которая была очень искусна в игре на кифаре и боролась с самими Музами за приз в музыке, была ослеплена из-за этого и вдобавок разучилась искусству игры на кифаре. И его изобретение букв алфавита нисколько не помогло Паламеду спасти его от несправедливости со стороны тех самых ахейцев, которые были проинструктированы им, и от казни через побивание камнями. Но до тех пор, пока они были неграмотны и незнакомы с этой его особой ученостью, они позволяли ему жить. Однако, когда он научил остальных читать и писать, и Атридов, конечно, в первую очередь, и вместе с письмами показал им, как разводить костры для тюков и как считать войско - ибо раньше они не знали, как правильно считать толпу, как пастухи своих овец, — как только они стали более умными и умелыми, тогда они убили его.

[22] “Но если вы действительно думаете, ” сказал он, “ что ораторы способны рассуждать и что их профессия способна делать людей хорошими, я удивлен, что вы не доверили решение государственных вопросов им, а не себе; и почему, если вы считаете их лучшими и справедливейшими из людей, вы не позволили им также распоряжаться вашими финансами. Нет, потому что вы действовали бы точно так же, как если бы назначили морских пехотинцев или боцманов рулевыми и капитанами ваших трирем!”

[23] Тогда, если бы кто-нибудь из общественных деятелей и ораторов сказал ему в ответ: “Во всяком случае, именно это воспитание получили афиняне и использовали в то время, когда персы с таким множеством войск дважды подряд нападали на их город и на остальную Грецию: в первый раз, когда персидский царь послал армию и генералов, и позже, когда Ксеркс прибыл лично со всеми войсками Азии; но, тем не менее, они победили всех их и повсюду доказали свое превосходство над ними как в планировании, так и в сражении. И все же, как бы они смогли одержать верх над таким огромным вооружением и над таким могучим войском, если бы не превосходили их в доблести? Или как бы они преуспели в таком совершенстве, если бы получили не самое превосходное образование, а бедное и бесполезное?”

[24] В ответ на любого, кто приводил подобные аргументы, он отвечал, что их враги не получали никакого образования до своего прихода и не знали, как решать государственные дела, а просто были обучены стрелять, ездить верхом и охотиться, в то время как они считали самым постыдным обнажать тело и плеваться на публике. “Но этим вещам, ” сказал он, “ было суждено вообще не принести им пользы; в результате над ними не было ни генерала, ни короля, а были просто бесчисленные мириады людей, все глупые и обреченные на злую судьбу. Однако среди них был один, имевший право носить свою тиару вертикально и восседать на золотом троне, которым всех гнали по принуждению, словно злым духом, одних в море, других вниз с холмов; бичеваемые плетью, в ужасе, толкая друг друга и дрожа, они были вынуждены умереть. [25] Следовательно, точно так же, как если бы два человека, совершенно несведущих в борьбе, боролись вместе, один из них иногда бросал другого не из-за своего большего опыта, а просто случайно, и часто один и тот же человек даже бросал своего противника дважды подряд; точно так же, когда персы сталкивались с афинянами, в одно время афиняне, а в другое время персы, как позже, когда они сражались с афинянами с помощью лакедемонян, они даже разрушали стены своих храмов. город. [26] И все же можете ли вы утверждать мне, что в то время афиняне стали менее культурными и более неграмотными? Впоследствии, опять же, во времена Конона, когда они выиграли морское сражение у Книдоса, были ли они более искусны в борьбе и пении од?”

Таким образом, именно таким образом он продемонстрировал бы, что они не получали полезного образования. И это, по его словам, было опытом не только афинян, но практически всего человечества, как в прошлом, так и в настоящем веке.

[27] “Более того, - продолжал он, “ быть необразованным и не знать ничего из основных вещей, и не иметь надлежащей подготовки к жизни, и все же продолжать жить и пытаться, находясь в таком состоянии, заниматься важными государственными делами — это не может удовлетворить даже самих людей; ибо они сами критикуют невежественных и необразованных за то, что они не способны жить правильно. И под невежественными я подразумеваю не тех, кто не умеет ткать или шить обувь, и не людей, которые не умеют танцевать, а тех, кто не знает о вещах, которые человек должен знать, если он хочет быть хорошим и благородным человеком ”.

[28] И, говоря таким образом, он призывал своих слушателей быть осторожными, прислушиваться к его словам и заниматься философией; ибо он знал, что если они будут стремиться к тому, что он рекомендовал, они не будут заниматься ничем иным, как изучением философии. Ибо если человек искренне стремится быть хорошим и благородным, это не что иное, как быть философом. Однако он не часто употреблял это слово, а просто призывал их стремиться быть хорошими людьми.

[29] Теперь моим слушателям я говорил практически то же самое, что и Сократ, какими бы старомодными и банальными они ни были, и когда они отказались оставить меня в покое даже по прибытии в сам Рим, я не осмелился произнести ни слова от себя, опасаясь, что надо мной будут смеяться и считать дураком, поскольку я хорошо понимал, насколько я совершенно старомоден и невежественен; и я сказал себе:

“Ну же, если я, копируя слова другого, использую такие уничижительные слова о вещах, которые высоко ценятся здесь, в Риме, и скажу им, что ни одна из этих вещей не является благом, если я буду говорить о роскоши и невоздержанности и скажу им, что им нужно основательное и здравое образование, возможно, они не будут смеяться надо мной за высказывания подобного рода и не объявят меня дураком. [30] Но если они это сделают, я смогу сказать, что эти слова были сказаны человеком, мудростью которого все греки восхищались, и более того, которого Аполлон действительно считал мудрейшим человеком в мире, в то время как Архелай, царь Македонии, который много знал и общался со многими мудрецами, пытался уговорить его приехать в Македонию, предлагая ему подарки и плату, чтобы он мог иметь привилегию слышать от него подобные вещи ”.

[31] и, таким образом, получилось, что я тоже стремился соединиться с римлянами, когда они вызвали меня, и пригласил меня выступить, но я не брал их по двое и по трое в борьбе школ и уединенных прогулок; ибо невозможно было, чтобы встретиться с ними таким образом, в этом городе; но когда большое количество собравшихся в одном месте, я сказал бы им, что им нужно более тщательно планировать образования, если они когда-нибудь быть счастлив в истине и реальности, а не только по мнению большинства, как сейчас; что если кому надо выиграть их к этой точке зрения и принимать их обязанности и учить их, что ни одна из этих вещей не является хорошим, которому они посвятили себя, и который они стремились со всем их усердии, в том, что, чем больше они приобрели, тем лучше и счастливее жизнь будет такой; [32] но что, если они искренне практикуют умеренность, мужество и справедливость, и взял их в свои души, закрепив откуда-то из учителей, кто учил эти вещи и все остальное, не заботясь, будет ли мужчины были греки или римляне, или, если на то пошло, если есть среди скифов, индийцев, человек, который учит те вещи, о которых я сказал, — нет, как мне кажется, стрельба из лука и верховой езде, но гораздо лучше, если бы был врач, который, зная, как лечить немощи тела, заключается в том, что путь компетентным, чтобы исцелить болезни души — учитель, я имею в виду, кто смог бы избавиться от блуда и любостяжания и все такое немощей тех, кто доминирует них — [33] о том, что человек, говорю я, они должны взять мяч и вести его к себе домой, побуждая его прийти либо спор или дружба — для денег, такой человек не может быть привлечен ни другие подарки и установив его на свое Акрополя они должны издать указ торгов всех молодых людей прибегать к нему регулярно и ассоциированных с ним, а также пожилые мужчины тоже, пока все они, имея очаровываются праведности, и научившись презирать золото и серебро, и слоновую кость, да и пища тоже и дух и похоть плоти, затем должна прожить свою жизнь счастливо, и быть хозяевами в первую очередь о себе, а затем [34] для всех других мужчин.

“Ибо только тогда, ” продолжал я, - ваш город станет великим, могучим и по-настоящему имперским, поскольку в настоящее время его величие вызывает недоверие и не очень безопасно. Ибо, - сказал я, - по мере того, как мужество, справедливость и воздержанность возрастают среди вас, в той же степени будет меньше серебра и золота, мебели из слоновой кости и янтаря, меньше хрусталя, лимонного дерева и черного дерева, женских украшений, вышивок и красок многих оттенков; короче говоря, все то, что сейчас считается в вашем городе драгоценным и стоит того, чтобы за это бороться, вам понадобится в меньших количествах, [35] а когда вы достигнете вершины добродетели, не понадобится вовсе. И дома, в которых вы будете жить, будут меньше и лучше, и вы не будете содержать такую огромную толпу праздных и совершенно бесполезных рабов, и — что самое парадоксальное — чем более богобоязненными и благочестивыми вы станете, тем меньше среди вас будет ладана, ароматных подношений и гирлянд, и вы будете приносить меньше жертв и с меньшими затратами, и вся толпа, которая сейчас содержится в вашем городе, будет намного меньше; в то время как весь город, подобно облегченному кораблю, будет плавать выше и будет намного более плавучим и безопасным.[36] Эти же заявления, как вы обнаружите, были сделаны и Сибиллой, и Бацисом, если это правда, что они оба оказались хорошими прорицателями и провидцами. Но поскольку сейчас у вас есть имущество, из-за огромного количества богатств, все из которых было собрано со всего мира в это одно место, преобладают роскошь и алчность, ситуация подобна той, в которой Ахилл, после того как сложил на погребальный костер Патрокла много бревен, много покрывал и одежд, а также дополнительно жир и оливковое масло, призывает ветры возлияниями и обещаниями жертвоприношений прийти и поджечь его. [37] Ибо такое имущество, как ваше, не менее ценно. вероятно, это разжигает распутный дух и распущенность человеческих существ”.

Я, однако, не утверждал, что им было трудно получить образование, “ибо, - сказал я, - хотя вы до сих пор были ничуть не лучше других людей, вы достаточно легко научились всему остальному, чему пожелали”. Я имею в виду искусство верховой езды, стрельбу из лука, сражение в тяжелых доспехах ...

ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ БЕСЕДА: О РАБСТВЕ И СВОБОДЕ Я

Дио начинает свою речь с того, что говорит, что большинство людей не знают реальной разницы между рабством и свободой, и после некоторого изучения вопроса, наконец, в § 18излагает свою собственную точку зрения о том, что свобода - это знание того, что допустимо, а что запрещено, в то время как рабство - это противоположность. Затем, отождествляя свободного человека с королем, он продолжает доказывать парадокс, заключающийся в том, что король, или свободный человек, может быть таковым, хотя его держат в тюрьме или подвергают другим кажущимся унижениям.

Беседа носит очень неформальный характер. Дио говорит от своего имени до начала § 11, а затем с этого момента обсуждает вопрос с другим человеком. Это, по-видимому, переносит Беседу в период изгнания Диона, когда, согласно признанию в Тринадцатой Беседе, началось его неформальное преподавание моральной философии и, вероятно, в основном продолжалось.

Это Рассуждение, наряду с Пятнадцатым, является нашим главным источником знаний о доктрине Стоиков о том, что свободен только мудрый человек. Он также обнаружил, говорится в псевдо-Philonic трактат Περὶ τοῦ πάντα σπουδαῖον ἐλεύθερον εἶναι (каждому хорошему человеку бесплатно), в "Цицероне" парадоксальный Stoicorum, Плутарха Περὶ εὐγενείας (о благородном происхождении), и в Эпиктет, обличительной речи 4.1. Все эти переходы могут быть получены из одного общего Стоик источник Kaibel говорит (см. Гермес, объем. 23, 1888, , Н3), если не от какой-то циник еще раньше. По крайней мере, О. Хенсе (Рейнский музей, том 47, 1892, и далее) показывает, что в трактате, ложно приписываемом Филону, использовалось περὶ δουλείας Биона (О рабстве).

Четырнадцатая беседа: О рабстве и свободе Я

Люди превыше всего желают быть свободными и говорят, что свобода - величайшее из благ, в то время как рабство - самое постыдное и жалкое из состояний; и все же они не имеют представления о сущностной природе этой свободы и этого рабства, о которых они говорят. И, более того, они практически ничего не делают, чтобы избежать позорной и прискорбной вещи, которой является рабство, и обрести то, что они считают ценным, то есть свободу; но, напротив, они делают то, что приводит к тому, что они остаются в рабстве всю свою жизнь и никогда не достигают свободы. [2] Однако, возможно, нас не должно удивлять, что эти люди неспособны ни получить, ни избежать того, о чем они, оказывается, ничего не знают. Например, если бы они оказались невежественными относительно того, что такое овца и волк соответственно, но, тем не менее, думали, что добывать одну выгодно, а другую вредно и убыточно, то было бы совсем неудивительно, если бы они боялись овцы и время от времени убегали от нее, как от волка, но позволяли волку приближаться и ждали его прихода, думая, что это овца. Ибо невежество оказывает такое воздействие на людей, которым не хватает знаний, и заставляет их убегать и преследовать противоположное тому, от чего они желают убегать и преследовать, и тому, что пошло бы им на пользу.

[3] Тогда давайте подумаем, действительно ли большинство людей имеют какие-либо четкие знания о свободе и рабстве. Ибо вполне возможно, что мы критикуем их без веских на то оснований, и что они хорошо знают, что это такое.

Теперь, если бы кто-нибудь спросил утверждения о том, какова природа свободы, они, возможно, сказали бы, что она заключается в том, чтобы никому не подчиняться и действовать просто в соответствии со своим собственным суждением. [4] Но если продолжить и спросить человека, давшего этот ответ, считает ли он, что это прекрасно и достойно свободного человека, что, будучи членом хора, он не должен обращать внимания на руководителя и подчиняться ему, но должен петь в такт или не в такт, как он считает нужным, и считает ли он, что противоположный курс, а именно уделять внимание руководителю хора и подчиняться ему, начинать и прекращать пение только по его команде, был постыдным и раболепным, я не думаю, что он согласится. [5] И снова, если бы кто-нибудь спросил, считает ли он характерным для свободного человека, находящегося пассажиром на борту корабля, не обращать внимания на капитана и отказываться выполнять любые приказы, которые он должен отдавать; например, стоять прямо на корабле, когда ему приказывают сесть, просто если ему вздумается это сделать; и если бы ему иногда приказывали тюкать или помогать поднимать паруса, а не тюкать или хвататься за канаты; этого человека он тоже не назвал бы свободным или завидным, потому что он делает то, что кажется лучшим. для самого себя. [6] И, конечно же, никто не назвал бы солдат рабами, потому что они подчиняются приказам своего генерала и вскакивают на ноги в тот момент, когда он отдает команду, и принимают пищу, и хватаются за оружие, и сдаются, и наступают, и отступают только по приказу своего генерала. Они также не будут называть больных людей рабами, потому что они должны повиноваться своим врачам. [7] И все же приказы, которым они подчиняются, не являются ни незначительными, ни простыми в исполнении, но иногда они приказывают им обходиться как без еды, так и без питья; и если врач решит в любой момент связать пациента, его тут же свяжут; и если он решит использовать нож или прижигание, пациент получит ожоги и порезы в той степени, в какой врач сочтет это наилучшим. И если больной откажется повиноваться, все домочадцы помогут врачу справиться с ним, и не только свободные, но часто слуги больного сами связывают своего хозяина и приносят огонь, чтобы он мог перенести прижигание, и оказывают любую другую помощь. [8] Вы же не говорите, что этот человек несвободен, потому что он переносит много неприятных вещей по приказу другого? Конечно, вы не стали бы отрицать, например, что Дарий, царь персов, был свободным человеком, когда, упав с лошади на охоте и вывихнув лодыжку, он подчинился хирургам, когда они тянули и выворачивали ему ногу, чтобы вправить сустав, и это тоже, хотя они были египтянами. Также, возьмем другой пример, вы бы не стали отрицать, что Ксеркс был свободным человеком, когда при его отступлении из Греции поднялся шторм и он, находясь на борту корабля, во всем повиновался капитану и не позволил бы себе вопреки решению капитана даже кивнуть или изменить свою позу. Поэтому они не будут упорствовать в утверждении, что никому не повиноваться или делать все, что кому нравится, - это свобода.

[9] Но, возможно, они возразят, сказав, что эти люди повинуются ради собственной выгоды, точно так же, как люди на борту корабля повинуются капитану, а солдаты - своему генералу, и что больные по этой причине прислушиваются к своему врачу, который прописывает только то, что идет на пользу их пациентам. Но хозяева, будут утверждать они, приказывают своим рабам делать не то, что принесет пользу им, а то, что, по их мнению, принесет пользу им самим. [10] Что ж, тогда выгодно ли хозяину, чтобы его слуга умер, или заболел, или оказался лжецом? Никто бы так не сказал, но подтвердил бы, что обратное идет ему на пользу, а именно, что он должен оставаться живым и здоровым и должен быть честным человеком. И окажется, что те же самые вещи идут на пользу и слуге; так что хозяин, если он действительно мудр, прикажет своему слуге делать то, что в равной степени идет на пользу слуге; ибо это окажется полезным и для него самого.

[11] — Но человек, за которого платят деньги, по необходимости является рабом.

Dio. Но разве не многие люди заплатили деньги за многих из тех, кто свободен, когда они заплатили выкуп, в одно время врагам на войне, а в другое - пиратам, и лишь немногие заплатили свою собственную стоимость своим хозяевам? И все же, конечно, эти последние не являются рабами самих себя?

[12] — Нет, но всякий раз, когда другой имеет власть наказать человека плетьми, заключить в тюрьму или казнить, или сделать с ним что-либо еще, что он пожелает, тогда этот человек является рабом другого.

Dio. Как это? Разве пираты не имеют права обращаться подобным образом с захваченными ими людьми? И все же, тем не менее, пленники не являются рабами. С другой стороны, разве судьи не имеют права назначать наказание в виде тюремного заключения, смертной казни или чего-либо еще, чего они пожелают, многим из тех, кто предстает перед ними на суде? И все же, конечно, эти люди не рабы. Но если они являются рабами на один день, в течение которого каждый из них находится под судом, это ничего не значит; ибо действительно ли когда-нибудь говорят, что человек был рабом на один день?

[13] — Но, конечно, мы можем изложить суть дела кратко и заявить, что всякий, у кого есть власть делать все, что он пожелает, свободен, а тот, у кого этой власти нет, является рабом.

Dio. Нет, вы не можете сказать этого ни о тех, кто находится на борту корабля, ни о больных, ни о тех, кто служит в полевых условиях, ни о тех, кто учится читать и писать, или играть на арфе, или бороться, или овладевать каким-либо другим искусством; ибо они не имеют права следовать своим собственным предпочтениям, но должны действовать так, как инструктирует капитан, врач или учитель, в зависимости от обстоятельств. Если это так, то мужчинам вообще не разрешается делать то, что они хотят, но если они нарушат установленные законы, они будут наказаны.

[14] — Тогда я говорю, что человек, который имеет власть действовать или нет, как ему заблагорассудится, в отношении тех вопросов, которые не запрещены законами или предписаны ими, свободен, а человек, который, напротив, лишен этой власти, является рабом.

Dio. Что ж, тогда вы думаете, что вам позволено делать все то, что, хотя прямо и не запрещено законами, все же считается человечеством низким и неприличным? Я имею в виду, например, сбор налогов, или содержание борделя, или другие подобные вещи.

— О нет, конечно. Я должен сказать, что свободным тоже не позволительно делать такие вещи. И действительно, за эти деяния предусмотрено наказание в виде ненависти или отвращения со стороны людей.

[15] Dio. Что ж, в таком случае, в случае невоздержанных людей, какие бы действия они ни совершали по причине своей невоздержанности, и в случае невежественных людей, все, что они делают по причине своего невежества, пренебрегая либо своей собственностью, либо своей личностью, либо несправедливо и невнимательно обращаясь со своими собратьями, разве все это не налагает наказание на тех, кто их совершает? Ибо они пострадали либо лично, либо в своей собственности, либо, что самое серьезное, в своей собственной душе.

— То, что вы сейчас говорите, правда.

Dio. Следовательно, делать эти вещи тоже недопустимо?

— Нет, конечно, нет.

[16] Dio. Одним словом, значит, недопустимо совершать подлые, неприличные и невыгодные поступки, но о справедливых, прибыльных и хороших вещах мы должны сказать, что это и правильно, и дозволено делать?

— Во всяком случае, мне так кажется.

Dio. Следовательно, никто не может делать то, что является подлым и невыгодным, не понеся наказания, будь то грек или варвар ... или человек, за которого заплатили наличными?

— Действительно, нет.

Dio. Но противоположные вещи разрешены всем одинаково, и те, кто делает то, что разрешено, остаются свободными от наказания, в то время как те, кто делает то, что запрещено, подвергаются наказанию. [17] Теперь вы думаете, что кто-то другой делает то, что допустимо, кроме тех, кто знает, что это такое, или что кто-то другой делает противоположное, кроме тех, кто не знает?

— О нет!

Dio. Следовательно, мудрым позволено делать все, что они пожелают, в то время как глупые пытаются делать то, что они желают, хотя это и недопустимо; так что с необходимостью следует, что в то время как мудрые свободны и им позволено действовать так, как они желают, невежественные являются рабами и делают то, что для них непозволительно?

— Возможно.

[18] Dio. Поэтому мы вынуждены определять свободу как знание того, что допустимо и что запрещено, а рабство - как незнание того, что разрешено, а что нет. Согласно этому определению, ничто не мешает Великому Королю, носящему на голове очень высокую тиару, быть рабом и не иметь права делать ничего из того, что он делает; ибо каждое действие, которое он совершает, повлечет за собой наказание и будет бесполезным. Но какой-нибудь другой человек, которого считают рабом и которого так называют, который не однажды, а часто, если это случится, был продан и, если это случится, носит очень тяжелые оковы, будет более свободен, чем Великий царь.

[19] — Мне кажется чрезвычайно странным, что тот, кто носит оковы, или был заклеймен, или кто перемалывается на мельнице, будет более свободен, чем Великий Король.

Dio. Ну, а теперь скажите, были ли вы когда-нибудь во Фракии?

— Да.

Dio. Значит, вы видели там женщин, свободных женщин, покрытых клеймами, и чем больше таких отметин и тем более изощренных пропорционально их социальному положению и положению семей, к которым они принадлежат?

— Итак, скажите на милость, что это означает?

[20] Dio. Что, как кажется, ничто не мешает королеве сделать татуировку; но думаете ли вы, что есть что-то, что может помешать королю? И далее, разве вы никогда не слышали об этой расе, где короля держат под охраной в очень высокой башне и он не может спуститься с этой башни? Но если бы вы слышали, вы бы поняли, что человек может быть королем, даже если его держать в строгих условиях. И вы, возможно, услышали бы, как эти люди выражали удивление, если бы вы попытались рассказать им о персидском царе, и отказывались верить, что существует такая вещь, как царь, который разъезжает на колеснице и едет, куда пожелает.

— Но вы не можете привести пример короля, который находится в узах.

[21] Dio. Возможно, нет царя людей, и все же Царь Богов, первый и старейший, находится в узах, говорят они, если мы должны верить Гесиоду, Гомеру и другим мудрецам, которые рассказывают эту историю о Кроносе, и на самом деле он получает такое несправедливое обращение не от личного врага, а от самого справедливого человека, который горячо любил его, который, очевидно, обращается с ним так, потому что это подходящее обращение для царя и выгодно ему. [22] Но они не знают этого и никогда бы не подумали, что нищий, пленник или человек без репутации когда-то был царем, хотя они слышали, что Одиссей, несмотря на то, что он был нищим и просил милостыню у женихов, тем не менее был царем и хозяином дома, в то время как Антиной и Эвримах, которых Гомер назвал ‘царями’, были жалкими и обездоленными негодяями. Но этого, как я уже сказал, они не знают, и в качестве знаков королевской власти они надевают на себя тиары, скипетры и короны, чтобы никто не мог не узнать, что они короли; точно так же, как, я полагаю, владельцы метят свой скот, чтобы его было легко отличить. [23] Несомненно, это причина, по которой персидский царь повелел, чтобы он один носил свою тиару вертикально; и если кто-то другой делал это, он немедленно приказывал казнить его, полагая, что нехорошо и не выгодно, чтобы среди стольких мириад людей двое мужчин носили диадемы вертикально; но чтобы у него был прямой разум [24] и чтобы никто не обладал большей мудростью, чем он сам, об этом он не заботился. Поэтому я боюсь, что точно так же, как в те дни существовали такие символы королевской власти, как мы описали, так и сейчас должны быть подобные значки для обозначения свободного человека, и что он должен ходить в фетровой тюбетейке, иначе мы не сможем отличить свободного человека от раба.

ПЯТНАДЦАТАЯ БЕСЕДА: О РАБСТВЕ И СВОБОДЕ II

Этот Дискурс, как и предыдущий, посвящен различию между свободой и рабством и по тем же причинам может быть отнесен к периоду изгнания Диона или позже. Дион начинает с сообщения о неформальных дебатах по этому вопросу между двумя мужчинами, которые, как мы можем предположить из §§, 5 и [7], были афинянами. В конце их дебатов Дио в § 24 излагает аргументированное мнение аудитории о том, что когда один человек получает в законное владение другого с правом использовать его по своему усмотрению, то второй человек является рабом первого. После этого возникает вопрос о том, что представляет собой действительное владение.

Первый говорящий (обозначенный буквой A) - точно такой же человек, как раб Сириск в Эпитрепонте Менандра. Оба - словоохотливые агрессивные спорщики, использующие множество иллюстраций, взятых из мифологии и трагедий, чтобы подкрепить свои доводы.

Из изучения Диогена Лаэртского 2.31, 6.1, 6.4, 6.15 был сделан вывод, что Дион черпал вдохновение из Антисфена для этого Рассуждения. См. Wegehaupt, указ. соч., стр.65.

Пятнадцатая беседа: О рабстве и свободе II

Недавно, уверяю вас, я присутствовал при том, как двое мужчин долго спорили о рабстве и свободе, не перед судьями или на рыночной площади, а в непринужденной обстановке у себя дома, долго обсуждая это; и у каждого из этих двоих было значительное количество горячих сторонников. Ибо до этого, как у меня сложилось впечатление, они обсуждали другие вопросы; и тот, кто потерпел поражение в споре, будучи не в состоянии найти аргументы, стал оскорбительным, как это часто бывает в таких случаях, и насмехался над другим за то, что тот не был свободным человеком. После чего первый очень мягко улыбнулся и сказал:

[2] А. “Но как ты можешь так говорить? Возможно ли, мой добрый друг, узнать, кто раб, а кто свободен?”

Б. “Да, это, безусловно, так”, - ответил другой. “Во всяком случае, я знаю, что я сам свободен и что все эти люди здесь свободны, но что у вас нет жребия или доли в свободе”.

При этих словах некоторые из присутствующих рассмеялись, и все же первый мужчина ничуть не смутился больше, но подобно тому, как храбрые петухи возбуждаются от удара своих хозяев и набираются храбрости, так и он тоже возбудился и набрался храбрости от оскорбления и спросил своего противника, откуда тот узнал о них двоих.

[3] Б. “Потому что, - сказал он, - я знаю, что мой отец - афинянин, если таковой вообще есть, в то время как твой - раб такого-то”, - упомянув его имя.

А. “В таком случае, согласно этому, - сказал первый мужчина, - что мешает мне помазаться в киносарги вместе с бастардами, если я действительно сын свободнорожденной матери — которая, возможно, вдобавок гражданка — и отца, которого вы упоминаете?” Разве не многие гражданки, смущенные нехваткой подходящих мужчин, забеременели либо от иностранцев, либо от рабов, иногда не зная об этом факте, но иногда также полностью осознавая его? И из рожденных таким образом детей ни один не является рабом, а только неафинянином”.

[4] Б. “Ну, в твоем случае, - возразил он, - я сам знаю, что твоя мать - рабыня в том же доме, что и твой отец”.

А. “Очень хорошо!” - сказал первый мужчина. - “Ты знаешь, кто твоя собственная мать?”

Б. - Ну конечно; гражданка, рожденная от граждан, которая к тому же принесла своему мужу неплохое приданое.

А. “Могли бы вы на самом деле принести присягу в том, что вы сын того отца, о котором она говорит? Телемах, как вы знаете, вовсе не стремился настаивать в поддержку Пенелопы, дочери Икария, которая считалась очень целомудренной женщиной, на том, что она говорила правду, когда заявляла, что его отцом был Одиссей. Но ты, очевидно, поклялся бы не только в защиту себя и своей матери, если бы кто-нибудь приказал тебе, но и в отношении любой рабыни относительно того, кто был тем мужчиной, от которого она забеременела, такой рабыней, какой, по твоим словам, была моя мать. [5] Прошу вас, не кажется ли вам невозможным, что она забеременела от какого-то другого мужчины, свободного человека или даже от своего собственного хозяина? Разве не многие афинские мужчины вступают в половую связь со своими служанками, некоторые из них тайно, а другие совершенно открыто? Ибо, конечно, не может быть, чтобы каждый грек был выше Геракла, который не считал ниже своего достоинства вступать в половую связь даже с рабыней Иардана, ставшей матерью царей Сард. [6] И далее, вы не верите, как кажется, что Клитемнестра, дочь Тиндарея и жена Агамемнона, не только жила с Агамемноном, своим собственным мужем, но также, когда он был в отъезде, поддерживала отношения с Эгисфеем, и что Аэропа, жена Атрея, принимала ухаживания Фиеста, и что многие другие жены выдающихся и богатых мужчин как в древние, так и в современные времена поддерживали отношения с другими мужчинами и иногда рожали от них детей? Но та, которая, по вашим словам, была служанкой, была настолько скрупулезно верна своему собственному мужу, что не стала бы иметь отношений ни с каким другим мужчиной! [7] И далее, в отношении себя и меня вы также утверждаете, что каждый из нас родился от женщины, которая считается и называется его матерью. И все же вы могли бы назвать многих афинян, и притом очень выдающихся, которые, как позже выяснилось, не были сыновьями не только отца, но даже матери, которой их приписывали, поскольку были предполагаемыми детьми неизвестного происхождения, воспитанными как сыновья. И подобные инциденты вы сами постоянно видите выставленными и описанными авторами комедий и трагедий, но, тем не менее, вы продолжаете в том же духе, делая позитивные заявления о себе и обо мне, как если бы вы точно знали обстоятельства нашего рождения и личность наших родителей. [8] Разве вы не знаете, - продолжил он, - что закон разрешает любому подать иск о клевете против человека, который клевещет, не имея возможности представить никаких четких доказательств своих утверждений?”

Б. И другой мужчина ответил: “Да, я знаю, что свободнорожденные женщины часто выдают чужих детей за своих из-за своей бездетности, когда они сами не могут зачать детей, потому что каждая хочет сохранить своего мужа и свой дом, в то же время у них нет недостатка в средствах для содержания детей; но в случае с рабынями, с другой стороны, некоторые уничтожают ребенка до рождения, а другие после, если они могут сделать это, не будучи пойманными, и все же иногда даже с попустительства своих мужей, чтобы они не могли быть пойманы”. быть втянутым в неприятности, будучи вынужденным растить детей в дополнение к их длительному рабству".

[9] А. “О да, конечно”, - ответил первый мужчина, - "если вы сделаете исключение для рабыни Энея, внебрачного сына, как он утверждал, Пандиона. Ибо пастух Энея, живший в Элевтерах, и жена этого пастуха, не желая подвергать опасности своих собственных детей, забирали чужих детей, которых находили на обочине дороги, не имея ни малейшего представления, чьи это дети, и воспитывали их как своих собственных, и никогда впоследствии они не желали признавать, что они не были их собственными. Но ты, возможно, оскорбил бы и Зетуса, и Амфиона до того, как их личность стала известна, и принес бы торжественную клятву, что сыновья Зевса были рабами.

[10] Б. Тогда этот оппонент очень иронично рассмеялся и сказал: “Ага! это трагические поэты, к которым вы обращаетесь в качестве свидетелей?”

А. “Действительно, ” сказал другой человек, “ ибо греки доверяют им; ибо, кого бы ни изображали эти поэты героями, вы увидите, что все греки приносят им жертвы как герои, и вы можете увидеть своими глазами святилища, которые народ воздвиг в их честь. И точно так же рассмотрим, если вам угодно, фригийскую женщину, которая была рабыней Приама, которая вырастила Александра на горе Ида как собственного сына после того, как забрала его у своего мужа, который был пастухом, и не возражала против того, чтобы она растила ребенка. А Телеф, сын Авгия и Геракла, как говорят, был воспитан не женщиной, а самкой. Или ты думаешь, что у самки было бы больше сострадания к младенцу и желания растить его, чем у человека, если бы она оказалась рабыней? [11] Ну же, во имя небес, если я зайду так далеко, что признаюсь вам, что мои родители - те, за кого вы их выдаете, откуда вы можете знать, что они рабы? Или вы действительно были уверены, кто были их родители, и готовы ли вы принести торжественную клятву в отношении каждого из них также в том, что оба родились от двух рабов — они и их прародители с самого начала - все они? Ибо ясно, что если какой-либо член семьи свободнорожденный, то уже невозможно справедливо считать его потомков рабами. И невозможно, мой добрый сэр, чтобы от века, как говорится, существовала какая-либо раса людей, в которой не было бы бесчисленного множества свободных и не меньше по численности тех, кто был рабами; и действительно, тиранов, и королей, и пленников, и заклейменных рабов, и лавочников, и сапожников, и всех остальных, каких можно найти в мире людей, так что среди них вы испытали все занятия, все карьеры, все состояния и все несчастья. [12] Или вы не знаете, что причина, по которой поэты возводят семьи так называемых героев непосредственно к богам, заключается просто в том, что рассматриваемый персонаж не может быть исследован дальше? И почти все из них, как говорят люди, произошли от Зевса, чтобы их цари, основатели их городов и одноименные герои не попадали в затруднительные положения, которые среди людей считаются позорными. Следовательно, если это действительно так с такими людьми, как мы, и другими, более мудрыми, чем мы утверждаем, то вы не можете иметь большей доли свободы в плане семьи, чем любой из тех, кого считают отъявленными рабами - если, конечно, вы тоже не поторопитесь проследить свою родословную до Зевса, Посейдона или Аполлона, - а я не больше разделяю рабство ”.

[13] Б. “Ну что ж, “ сказал другой, ” давайте оставим все эти разговоры о семье и предках, раз уж вы считаете, что это так трудно определить; ибо вполне возможно, что вы окажетесь таким же, как Амфион и Зефус, и как Александр, отпрыск Приама. Но что касается вас, вашего собственного ”я", то мы все знаем, что вы находитесь в состоянии рабства".

А. “Что, - сказал первый человек, - вы думаете, что все те, кто находится в состоянии рабства, являются рабами?" Но разве многие из них, хотя и свободные люди, все же не содержатся несправедливо в рабстве? Некоторые из них уже предстали перед судом и доказали, что они свободны, в то время как другие терпят до конца, либо потому, что у них нет четких доказательств своей свободы, либо потому, что те, кого называют их хозяевами, не суровы с ними. [14] Рассмотрим, например, случай с Эвмеем, сыном Ктесия, сына Ормена: он был сыном человека совершенно свободного и очень богатого, но разве он не служил рабом на Итаке в домах Одиссея и Лаэрта? И все же, хотя он мог бы снова и снова уплыть домой, если бы захотел, он никогда не думал, что это того стоит. Что, разве многие афиняне из тех, кого взяли в плен на Сицилии, не служили рабами на Сицилии и на Пелопоннесе, хотя они были свободными людьми; и из тех, кого время от времени брали в плен во многих других битвах, некоторые только на время, пока не находили людей, готовых выкупить их, а другие до самого конца? [15] Также считалось, что даже сын Каллия долгое время находился во Фракии в рабстве после битвы, в которой афиняне потерпели поражение при Аканте, так что, когда впоследствии он сбежал и вернулся домой, он предъявил права на поместье, оставленное Каллиасом, и причинил много неприятностей ближайшим родственникам, будучи, по моему мнению, самозванцем. Ибо он был не сыном Каллия, а его конюхом, внешне напоминавшим того мальчика Каллия, который действительно погиб в битве; и, кроме того, он точно говорил по—гречески и умел читать и писать. - [16] Но было бесчисленное множество других, кого постигла такая участь, поскольку даже из тех, кто находится здесь в рабстве в настоящее время, я твердо верю, что многие - свободнорожденные люди. Ибо мы не станем утверждать, что любой свободнорожденный афинянин является рабом, если он был взят в плен на войне и уведен в Персию, или даже, если хотите, доставлен во Фракию или Сицилию и продан как движимое имущество; но если какой-либо фракиец или перс, не только рожденный там от свободных родителей, но даже сын какого-нибудь принца или царя, будет доставлен сюда, мы не признаем, что он свободный человек. [17] Разве ты не знаешь, “ продолжал он, ” что в Афинах, как и во многих других государствах, действует закон, который не позволяет человеку, родившемуся рабом, пользоваться правами гражданина? Но сын Каллия, если бы он действительно сбежал из плена в тот раз, вернувшись домой из Фракии, даже несмотря на то, что он провел там много лет и часто подвергался бичеванию, никто не счел бы правильным исключать его из афинского гражданства; так что есть случайные случаи, когда закон также отрицает, что те, кто был несправедливо в рабстве, тем самым стали рабами. [18] Во имя небес, я спрашиваю вас, что я делаю такого, о чем вам известно, или что со мной делают, что оправдывает ваши слова о том, что вы знаете, что я нахожусь в состоянии рабства?”

Б. “Я знаю, что тебя содержит твой хозяин, прислуживай ему и делай все, что он прикажет; иначе тебя побьют”.

А. “Исходя из этого, - сказал первый мужчина, - вы можете сделать вывод, что сыновья также являются рабами своих отцов; ибо они ухаживают за своими отцами, часто, если они бедны, ходят с ними в гимнастический зал или на обед; и все они без исключения получают поддержку от своих отцов и часто подвергаются от них побоям, и они подчиняются любым приказам, которые им отдают отцы. [19] И все же, что касается послушания и побоев, вы можете продолжать и утверждать, что мальчики, берущие уроки у школьных учителей, также являются их слугами, а тренеры по гимнастике - рабовладельцами своих учеников или теми, кто учит чему-либо еще; ибо они отдают приказы своим ученикам и избивают их, когда те проявляют непослушание ”.

Б. “Действительно, это правда”, - ответил другой, - “но инструкторам по гимнастике или другим учителям не разрешается сажать в тюрьму своих учеников, продавать их или бросать на мельницу, но рабовладельцам все это позволено”.

[20] А. “Да, но, возможно, вы не знаете, что во многих штатах с чрезвычайно хорошими законами отцы обладают всеми этими полномочиями, которые вы упоминаете в отношении своих сыновей, и более того, если они захотят сделать это, они могут даже заключить их в тюрьму или продать; и у них есть власть еще более ужасная, чем любая из этих; ибо им действительно разрешено предавать своих сыновей смерти без какого-либо суда и даже вообще без предъявления им каких-либо обвинений; но тем не менее они не рабы своих отцов, а их сыновья. И даже если я когда-то находился в состоянии рабства в полном смысле этого слова и был рабом по праву с самого начала, что мешает мне сейчас, - продолжал он, - быть таким же свободным, как и все остальные, а тебе, в свою очередь, наоборот, даже если ты бесспорно был сыном свободных родителей, быть отъявленным рабом?”

[21] Б. “Что касается меня, - возразил другой, - я не понимаю, как я могу стать рабом, когда на самом деле я свободен; но что касается вас, не исключено, что вы стали свободными благодаря тому, что ваш хозяин освободил вас”.

А. “Послушай, мой добрый друг, - сказал его противник, - неужели никто не получит свободы, если его не освободит хозяин?”

Б. “Почему, как кто-то мог?” - спросил другой.

А. “Точно так же, как когда афиняне после битвы при Херонее проголосовали за то, чтобы те рабы, которые помогли бы им в войне, получили свободу, если бы война продолжалась и Филипп не заключил с ними мир слишком рано, многие из рабов в Афинах, или, скорее, практически все они, были бы свободны, если бы их соответствующие хозяева не освобождали их по одному за раз”.

Б. “Да, пусть это будет предоставлено — если государство собирается освободить вас, предприняв официальные действия”.

[22] А. “Но что ты можешь сказать на это: ты не думаешь, что я мог бы освободиться?”

Б. - Да, если ты где-нибудь раздобудешь денег, чтобы заплатить своему хозяину.

А. “Я имею в виду не этот метод, а тот, с помощью которого Кир освободил не только себя, но и всех персов, великим воинством которых они были, никому не платя денег и не будучи освобожденным каким-либо хозяином. Или ты не знаешь, что Кир был вассалом Астиага и что, когда он получил власть и решил, что настало время действовать, он стал свободным и царем всей Азии?

Б. “Согласен; я это знаю. Но что ты имеешь в виду, говоря, что я могу стать рабыней?”

[23] А. “Я имею в виду, что мы можем предположить, что огромное количество свободнорожденных людей продают себя, так что они становятся рабами по контракту, иногда на нелегких условиях, но на самых суровых, какие только можно себе представить”.

Теперь до этого момента аудитория обращала внимание на их аргументы, находясь под впечатлением, что они были высказаны не столько всерьез, сколько в шутку. Однако впоследствии они перешли к спорам и склонились к мнению, что было бы странно, если бы человек не мог привести никаких доказательств, с помощью которых раба можно было бы недвусмысленно отличить от свободного человека, но что было бы легко спорить о каждом отдельном случае. [24] Поэтому они прекратили дискуссию о конкретном человеке, о котором идет речь, и его рабстве и перешли к рассмотрению общего вопроса: кто такой раб. И они сошлись во мнении, что когда кто-либо овладевает человеком в строгом смысле этого слова, точно так же, как он мог бы овладеть любым предметом своего имущества или скотом, чтобы иметь право использовать его по своему усмотрению, тогда этот человек и правильно называется, и фактически является рабом человека, в чье владение он попал.

Следовательно, человек, который возражал против того, чтобы его называли рабом, поднял дополнительный вопрос относительно того, что представляет собой действительность владения. [25] Ибо, по его словам, в случае с домом, участком земли, лошадью или коровой многие из тех, кто владел ими в прошлом, как было установлено, долгое время владели ими несправедливо, в некоторых случаях даже несмотря на то, что они унаследовали эти вещи от своих отцов. Точно таким же образом, утверждал он, можно было несправедливо завладеть человеческим существом. Ибо очевидно, что из тех, кто время от времени приобретает рабов, как они приобретают все другие объекты собственности, некоторые получают их от других либо в качестве бесплатного подарка от кого-либо, либо по наследству, либо путем покупки, тогда как некоторые с самого начала владеют теми, кто родился под их крышей, "домашними" рабами, как они их называют. Третий способ овладения - это когда человек берет пленника на войне или даже в разбое и таким образом удерживает его после порабощения, я полагаю, самый старый метод из всех. Ибо маловероятно, что первые люди, ставшие рабами, изначально родились от рабов, но что они были побеждены в разбое или войне и таким образом вынуждены были быть рабами своих похитителей. [26] Итак, мы видим, что этот самый ранний метод, от которого зависят все остальные, чрезвычайно уязвим и вообще не имеет силы; ибо как только эти люди смогут совершить побег, ничто не помешает им стать свободными, поскольку они находились в несправедливом рабстве. Следовательно, они и до этого не были рабами. А иногда они не только сами сбегали из рабства, но и обращали в рабство своих хозяев. В этом случае мы также обнаружили, что "по щелчку снаряда", как говорится, их позиции полностью меняются местами.

В этот момент один из присутствующих заметил, что, хотя самих этих людей, возможно, и нельзя назвать рабами, все же их детей, а также детей второго и третьего поколений вполне можно назвать таковыми.

[27] “Но как это может быть? Ибо если попадание в плен делает человека рабом, то люди, которые сами попали в плен, заслуживают этого названия больше, чем их потомки; и если таковыми людей делает рождение от рабов, то ясно, что в силу того, что они произошли от тех, кто был взят в плен, и, следовательно, были свободнорожденными, их потомки не были бы рабами. Например, мы видим, что эти знаменитые мессенцы по прошествии стольких лет восстановили не только свою свободу, но и свою территорию. [28] Ибо, когда фиванцы разбили спартанцев при Левктре, последние при поддержке своих союзников вторглись на Пелопоннес и не только вынудили спартанцев вернуть мессенскую территорию, но и снова поселили в Мессене всех потомков первоначальных мессенцев, илотов, как их называли, которые ранее находились в рабстве у спартанцев. И ни один человек не скажет, что фиванцы поступили там несправедливо, но все согласны с тем, что в целом это благородно и справедливо. Следовательно, если этот метод получения владения, от которого берут начало все остальные, не является справедливым, то, вероятно, никакой другой также не является справедливым и что термин "раб" в действительности не соответствует истине.

[29]Но, возможно, первоначально термин "раб" применялся не таким образом, то есть к человеку, за тело которого кто-то заплатил деньги, или, как думает большинство, к тому, кто произошел от людей, которых называли рабами, а скорее к человеку, которому не хватало духа свободного человека и который имел рабскую природу. Ибо из тех, кого называют рабами, мы, я полагаю, признаем, что многие обладают духом свободных людей и что среди свободных людей есть много совершенно раболепных. То же самое происходит и с теми, кого называют "благородными" и "высокородными". Ибо те, кто изначально применял эти имена, применяли их к лицам знатного происхождения с точки зрения добродетели или превосходства, не утруждая себя выяснением, кем были их родители. Затем, впоследствии, потомки семей с древним богатством и высокой репутацией были названы определенным классом ‘высокородными’. [30] На этот факт есть самое ясное указание: ибо в случае петухов, лошадей и собак это обозначение было сохранено точно так же, как оно применялось к людям в древности. Например, когда кто-то видит энергичную и отважную лошадь, хорошо сложенную для скачек, не останавливаясь сначала, чтобы поинтересоваться, случайно ли ее родитель происходил из Аркадии, Мидии или Фессалии, он оценивает лошадь по ее собственным достоинствам и говорит, что она ‘хорошо воспитана’. И то же самое происходит с любым знатоком собак: всякий раз, когда он видит собаку, которая быстро, чутко и проницательно идет по запаху, он не уточняет, карийской, спартанской или какой-то другой породы, а говорит, что это ‘благородная’ собака. И точно так же обстоит дело с петухом и другими животными. [31] Следовательно, ясно, что то же самое было бы и в случае с мужчиной. И поэтому, когда человек благородного происхождения с точки зрения добродетели, правильно называть его "благородным", даже если никто не знает ни его родителей, ни его предков.

“Но, ” возразите вы, - для кого-либо невозможно быть “благородным", не будучи в то же время "высокородным", или для того, кто "высокороден", не быть свободным; следовательно, мы абсолютно вынуждены заключить, что рабом является человек низшего происхождения. Ибо, конечно, если бы было принято использовать термины "свобода" и "рабство" по отношению к лошадям, петухам и собакам, мы не стали бы называть одних "благородными", а других "свободными" или говорить, что одни были "рабами", в то время как другие имели "неблагородное" происхождение или породу.

[32] “Таким же образом, когда мы говорим о людях, неразумно называть одних "благородными’ и ‘высокородными", а других "свободными"; но мы не должны делать различия между этими двумя классами. Также неразумно говорить, что некоторые из них низкого происхождения и подлы, а другие - рабы.

“Таким образом, наш аргумент показывает, что не философы злоупотребляют терминами, а обычные невежественные люди, потому что они ничего не знают об этом вопросе”.

ШЕСТНАДЦАТАЯ БЕСЕДА: О БОЛИ И БЕДСТВИИ ДУХА

Эта речь, данная в форме обращения (διάλεξις), по-видимому, также относится к периоду изгнания Диона, потому что именно тогда он нуждался в утешении, которое дает эта речь. Он учит стоической доктрине, что, поскольку в жизни так много вещей, которые причиняют нам боль, мы должны укреплять свой дух, чтобы быть нечувствительными к ним.

Фон Арним (Leben und Werke, и далее) обращает внимание на тот факт, что этот Дискурс, точно так же, как Дискурсы 14, 17, 24, 27, 66, 68, 69, 71, 72, и 80, начинается с упоминания общей ошибки обычных людей, чтобы бороться с ней.

Шестнадцатая беседа: О боли и бедствии духа

То, что большинство из нас находятся во власти Удовольствия, возможно, можно объяснить: именно потому, что мы находимся под ее чарами, мы остаемся в ее обществе, тогда как подчиняться Боли совершенно иррационально и странно. Ибо, хотя мы и испытываем боль и агонию от самой жестокой из всех пыток, мы, тем не менее, остаемся в ней и не принимаем слова разума, которое освобождает нас от наших страданий. И все же, есть ли на свете более жалкое создание, чем человек, находящийся в плену Боли? Что в этом зрелище может быть более постыдным? Ибо мне кажется, что его состояние на самом деле влияет и на его тело, делая его сморщенным, хмурым и искаженным внешне. [2] Но это подчинение беспокойству ума, и не только это, но и создание определенных внешних признаков этого, таких как черная одежда, заламывание рук, сидение в удрученной позе, так что из-за всего этого ум в определенном смысле вынужден никогда не избавляться от своей боли и дистресса, но всегда осознавать, что ему больно, хотя человек прекрасно знает, что от этого будет некоторое облегчение и что не всегда будет найдена какая—то причина для страдания - разве это не полная глупость? [3] Например, может произойти либо смерть родственника, либо болезнь одного из них, либо самого себя, и, помимо этого, потеря репутации, финансовый крах, полный или частичный провал в каком-либо предприятии, давление дел, опасность и все бесчисленные другие несчастья, которые случаются в жизни (и одно из них практически наверняка присутствует всегда); [4] и, наконец, если в конце концов наступит время, когда с человеком не случится никаких неприятностей, но все равно постоянное ожидание таких вещей и знание того, что они могут произойти, приведут к потере репутации. овладейте разумом тех, кто обладает таким темпераментом. Поэтому не следует искать особого утешения в каждой из этих неприятностей — ибо задача была бы бесконечной, а жизнь полна болезненных вещей, — но следует полностью вырвать это болезненное состояние из своей души, твердо усвоить истину, что разумный человек не должен ни по какому поводу испытывать боль, и отныне быть свободным человеком. Тогда наступит освобождение от страха перед всем, что причиняет страдания. Ибо на самом деле нет ничего, что само по себе должно вызывать страх; только ложное мнение и слабость с нашей стороны делают это таковым. [5] Подавляющее большинство, например, всякий раз, когда происходит что-либо из того, что обычно рассматривается как нежелательное, продолжают постоянно вспоминать об этом, какими бы неприятными ни были воспоминания, их душевное состояние примерно такое же, как у детей, которые стремятся прикоснуться, например, к огню, хотя при этом им причиняют сильную боль: но если вы дадите им разрешение, они сделают это снова.

[6] Итак, точно так же, как когда люди идут на войну, им бесполезно выходить без доспехов, а затем просто надеяться увернуться от каждого летящего снаряда, потому что невозможно защититься от них всех; но солдату нужен прочный нагрудник и все его доспехи, чтобы, даже если снаряд попадет в него, он не смог пробить — точно так же и те, кто вышел в жизнь, не могут увернуться или так остерегаться, чтобы не быть пораженными какой-либо из стрел Судьбы, тысячи которых летят в каждого человека; но то, что они делают, - это то, что они делают. нужно крепкое сердце, предпочтительно неуязвимое и не поддающееся никакому удару; или, если этого не может быть, по крайней мере такое, которое не было бы легко ранено ни одним обычным ударом; ибо в противном случае его часто приходится колоть и получать тысячи ран. [7] Почему те, у кого ноги нежные и совсем не мозолятся от непривычки, а затем кто пытается ходить с ними босиком, никогда не найдут дорогу настолько гладкой, чтобы их ступни не были порезаны или не болели, но любая мелочь причиняет им боль; тогда как для ног, закаленных практикой, даже самая неровная дорога не доставляет хлопот.

Следовательно, поскольку существует так много неприятных вещей, начиная с тех, которые связаны с телом, чего кому-либо следует ожидать, или как это возможно для любого, кто обращает внимание на каждую из них и легко уступает, не быть самым несчастным человеком на свете, когда-либо молящим богов, чтобы того или иного не случилось? [8] Это подобно тому, как если бы человек вышел под дождь без всякого прикрытия и полагался только на молитвы, спасающие от каждой капли (и все же несчастья, которые посылает Судьба, гораздо гуще дождевых капель); или точно так же, как если бы человек, плывущий на лодке, вместо того, чтобы уделять свое внимание рулевым веслам и умело встречать каждую набегающую волну, должен молиться, чтобы ни одна из них не попала в корабль. Только подумай, ты, заблудший человек, — даже если все остальное обернется так, как желает твое сердце, все же есть ли у тебя уверенность в том, что ты доживешь хотя бы до завтра и не будешь внезапно, посреди всего этого, оторван от своих воображаемых благ? Следовательно, это первое, по поводу чего вы должны испытывать болезненную тревогу и страх — неопределенность всего. [9] И все же, если у вас хватит мудрости осознать, что абсолютно никто не является хозяином своей жизни, но что все те, кого считали благословенными и чрезвычайно удачливыми, мертвы, и что эта цель ожидает вас в любой момент, даже если вы доживете до самой глубокой старости, вы сочтете большой бессмыслицей и абсолютной простотой воображать, что вообще что-либо происходящее ужасно, велико или чудесно, за исключением этого единственного достижения - прожить хотя бы один день свободным от болезненного беспокойства, страха и подобных эмоций.

[10] История гласит, что знаменитый Ясон помазал себя некой сильнодействующей мазью, которую он получил от Медеи, и именно после этого, я полагаю, ни дракон, ни быки, изрыгавшие огонь, не причинили ему никакого вреда. Следовательно, это та могущественная вещь, которой мы должны овладеть, получив ее от Медеи, то есть от Медитации или Разума, а затем с помощью нашего разума с презрением взирать с тех пор на все вещи. Иначе все превратится для нас в огонь и все в неспящих драконов.

[11] И все же каждый человек, страдающий от боли и душевных страданий, говорит, что случившееся с ним - самое ужасное и достойное скорби, точно так же, как каждый человек, несущий ношу, воображает, что то, что он несет, очень тяжело. Но на самом деле это указывает на слабое и болезненное тело, ибо другой, более сильный человек легко возьмет на себя тот же груз и понесет его.

СЕМНАДЦАТАЯ БЕСЕДА: О ЖАДНОСТИ

Сказав в качестве предисловия, что люди часто знают, что правильно, но все равно не могут этого сделать и нуждаются в увещеваниях снова и снова, Дио продолжает указывать на зло, которое приходит вслед за алчностью, и на благословения, которые следуют из удовлетворенности. В этих критических замечаниях о жадности он широко использует тот отрывок из "Финикийских женщин" Еврипида, где поэт говорит о зле честолюбия, очевидно показывая таким образом, что он считал эти два порока в основе своей одним и тем же.

Семнадцатая беседа: О жадности

Большинство людей думают, что им следует говорить только о тех предметах, относительно которых обычный человек не имеет истинного мнения, чтобы они могли услышать и получить руководство по вопросам, в которых они невежественны; но относительно того, что хорошо известно и очевидно всем в равной степени, они считают излишним наставлять. И все же, со своей стороны, если бы я увидел, что мы придерживаемся того, что считаем правильным, и не делаем ничего противоречащего нашей уже сложившейся точке зрения, я бы сам не считал необходимым настаивать на вопросах, которые совершенно ясны. [2] Однако, поскольку я замечаю, что нам вредит не столько наше незнание разницы между добром и злом, сколько наша неспособность прислушиваться к велениям разума в этих вопросах и быть верными своим личным мнениям, я считаю наиболее полезным постоянно напоминать людям об этом и взывать к их разуму, чтобы они прислушивались и в своих действиях соблюдали то, что правильно.

Например, точно так же, как мы видим, как врачи и пилоты снова и снова повторяют свои приказы тем, кто находится под их командованием, хотя они были услышаны в первый раз, — но все равно они делают это, когда видят, что те пренебрегают ими и невнимательны, — так и в жизни полезно постоянно говорить об одном и том же, когда большинство знает, в чем заключается их долг, но, тем не менее, не выполняет его. [3] Ибо главное не в том, чтобы больные знали, что для них полезно, а, я полагаю, в том, чтобы они пользовались лечением; поскольку именно это принесет им здоровье; и не в том, чтобы люди в целом узнали, какие вещи полезны, а какие вредны для их жизни, но чтобы они не ошиблись в своем выборе между ними. Ибо подобно тому, как можно видеть людей, страдающих офтальмией, и знать, что прикладывать руки к глазам больно, но все же не желают воздерживаться от этого, так и в отношении вопросов в целом большинство, даже если они прекрасно знают, что делать определенную вещь невыгодно, тем не менее опускаются до этого. [4] Кто, например, не знает, что невоздержанность является большим злом для ее жертв? Но при всем этом вы можете найти тысячи невоздержанных. Да, и праздность, которую каждый, безусловно, должен знать, не только неспособна обеспечить необходимым для жизни, но, вдобавок, разрушительна для того, что у человека уже есть; и все же, по правде говоря, вы можете найти больше бездельников, чем людей, готовых работать. [5] Следовательно, на мой взгляд, более вдумчивым следует всегда и постоянно говорить об этих вопросах в надежде, что может оказаться возможным заставить людей изменить свой образ жизни и направить их в лучшее русло. Ибо точно так же, как в Мистериях инициирующий священник несколько раз заранее объясняет посвящаемым каждую отдельную вещь, которую они должны сделать, подобным образом полезно, чтобы слова, касающиеся полезных вещей, повторялись часто или, скорее, постоянно, точно как некое священное предостережение. [6] Мы знаем, например, что воспаленные части тела не поддаются сразу первому раздражению, но если лечение продолжать, отек смягчается и наступает облегчение. Точно так же мы должны быть вполне довольны, если сможем унять воспаление в душах многих людей непрестанным использованием слова разума.

Итак, я утверждаю и в отношении алчности, что все люди знают, что она не является ни целесообразной, ни почетной, но является причиной величайшего зла; и что, несмотря на все это, ни один человек не воздерживается от нее и не желает иметь равные права собственности со своим соседом. [7] И все же вы обнаружите, что, хотя праздность, невоздержанность и, выражаясь в общих чертах, все остальные пороки без исключения вредны для тех самых людей, которые их практикуют; и хотя те, кто пристрастился к любому из них, заслуженно, на мой взгляд, встречают предостережение и осуждение, все же вы, несомненно, обнаружите, что их не ненавидят и не рассматривают как общих врагов всего человечества. Но жадность - это не только величайшее зло для самого человека, но и для его ближних. И поэтому, конечно, никто не жалеет алчного человека и не заботится о том, чтобы наставлять его, но все избегают его и считают своим врагом. [8] Итак, если каждый из присутствующих здесь желает познать чудовищность этого зла, пусть он подумает, что он сам чувствует по отношению к тем, кто пытается перехитрить его; ибо таким образом он может получить представление о том, что другие люди должны чувствовать по отношению к нему, если он такой человек. И далее, Еврипид, поэт, не имеющий себе равных по репутации, выводит Иокасту на сцену, обращаясь к Этеоклу и призывая его воздержаться от попыток перехитрить своего брата, примерно в таких словах:

[9] На жадность, худшее из божеств, сын мой,

Почему ты цепляешься? Не цепляйся; она - Королева зла.

Во многие дома и счастливые города входит она,

И не уйдет, пока не будут разорены ее приверженцы.

Ты без ума от нее! — лучше всего преклоняться

Равенство, которое связывает друзей с друзьями,

Города к городам, союзники к союзникам.

Природа дала людям закон равных прав,

И тем меньше, когда-либо выступавших против

Великое возвещает рассвет ненависти.

[10] Я процитировал ямб полностью; ибо, когда мысль выражена превосходно, использовать ее в такой форме - признак здравомыслящего человека.

Итак, в этом отрывке перечислены все последствия жадности: она не приносит пользы ни отдельному человеку, ни государству; но, напротив, она разрушает процветание семей и государств; и, во-вторых, закон людей требует от нас уважать равенство, и это устанавливает общие узы дружбы и мира для всех по отношению друг к другу, тогда как ссоры, внутренние распри и внешние войны вызваны не чем иным, как желанием большего, в результате чего каждая сторона лишена даже средств к существованию. [11] Ибо что более необходимо, чем жизнь, или что все люди считают более важным, чем это? Но, тем не менее, люди разрушат даже это ради денег, и некоторые тоже опустошили даже свои собственные отечества. Затем тот же поэт продолжает говорить, что среди божественных существ нет жадности, поэтому они остаются нерушимыми и нестареющими, каждое из них сохраняет свое надлежащее положение днем и ночью и во все времена года. Ибо, добавляет поэт, если бы они не были так упорядочены, никто из них не смог бы выжить. Следовательно, когда жадность может привести к разрушению даже божественных существ, какие катастрофические последствия, как мы должны полагать, эта болезнь оказывает на человеческий род? И он метко упоминает меры и гири как изобретенные для обеспечения справедливости и предотвращения того, чтобы один человек превзошел другого.

[12] И Гесиод говорит, что половина - это даже больше, чем целое, имея в виду, я полагаю, травмы и потери, возникающие в результате жадности. Ибо какой король, или властитель, или народ когда-либо пытался нарушить принцип справедливости и ухватиться за большую долю, но при этом утратил все свое былое счастье и претерпел великие и непреодолимые бедствия, оставив после себя всем людям безошибочные примеры безумия и порочности? Или из тех, кто был готов получить меньшую долю и с радостью перенести кажущееся поражение, какой человек не приобрел во много раз больше, чем другие, вещей, которые достались ему автоматически и без усилий с его стороны, и долгое время добивался справедливого процветания и в наибольшей безопасности наслаждался благословениями Фортуны?

[13] Вот примеры: разве сыновья Иокасты, когда они разошлись в своих желаниях большего, один желал быть единоличным правителем, а другой стремился честными или подлыми средствами отвоевать свою часть царства, — разве они, хотя и были братьями, не убивали друг друга и не приносили величайшее зло, оба, тем, кто поддерживал их дела, поскольку захватчики земли сразу же погибли, в то время как те, кто сражался, защищая ее, вскоре потерпели поражение, потому что не позволили похоронить трупы? [14] И снова, из-за жадности одного человека, похитившего Елену и имущество Менелая, жители величайшего города Азии погибли вместе со своими детьми и женами, за укрывательство одной женщины и небольшого имущества они заплатили столь огромный штраф. Тогда возьмем случай с Ксерксом, повелителем другого континента. Когда он обратил алчные взоры и на Грецию, собрал и повел против нее такой могучий флот и такое множество мириад войск, он позорно потерял все свое вооружение и с трудом спас свою собственную персону, обратившись в бегство сам; и впоследствии он был вынужден терпеть разорение своей страны и своих городов на морском побережье. [15] В качестве дополнительной иллюстрации возьмем Поликрата: говорят, что пока он был единственным правителем Самоса, он наслаждался величайшим счастьем из всех людей во всем мире; но когда он захотел немного вмешаться в дела жителей противоположного материка и переплыл с целью получить деньги от Ореста, его ждала нелегкая смерть, но этот варварский принц пронзил его насквозь и таким образом погиб.

Эти примеры, чтобы они были для вас предостерегающими примерами, я взял не только из чрезвычайно древних, но и из последующих времен, и так, как они описаны как в поэзии, так и в повествовательной прозе. [16] Тогда вам стоит вспомнить аналогичное отношение бога, который также по самой своей природе наказывает алчных. Когда, например, спартанцы обратились к его оракулу с вопросом, отдаст ли он им Аркадию, он не только отказал им, но и упрекнул их в ненасытной жадности следующими словами:

Аркадия, ты просишь у меня? Это много! Нет, я не дам этого,

но также наложил на них наказание и предсказал будущее, но таким образом, что они не поняли, но выступили против Тегеи навстречу бедствиям, известным всем людям. И все же, явно отказывая им в Аркадии, он не отдал им и Тегею. Ибо это было самое сильное и важное место в Аркадии. Но, говоря в целом, большинство человечества настолько алчны, что у них даже нет ушей, чтобы слышать, и они даже не понимают произносимых слов предупреждения.

[17] В другой раз, когда афиняне спросили об острове Сицилия, оракул ответил, что они должны присоединить к своему городу ‘Сицилию", так назывался холм недалеко от города. Но они не обращали внимания на то, что было под рукой и перед их глазами; они были настолько лишены здравого смысла из-за своей жажды большего, что вообразили, будто бог велит им окружить одной стеной Афины и остров на расстоянии примерно десяти тысяч стадий. В результате они поплыли туда, но не только не смогли захватить Сицилию, но и потеряли Аттику, а сам их город оказался в руках ее врагов.

[18] И если вы захотите перечислить все подобные примеры, то ясно, что даже через год они у вас не закончатся. Тогда учтите, прошу вас, что большинство мужчин считают физическую силу одним из благословений жизни; однако я полагаю, что в случае с теми, кто обладает наибольшей физической силой и значительно превосходит других в физической бодрости, полезно пожертвовать частью этого; ибо, по моему мнению, то, что превышает правильную пропорцию, доставляет очень много хлопот. Точно так же богатство, которое может быть использовано, если оно умеренное, не вредит своему обладателю, но облегчает его жизнь и, безусловно, избавляет его от нужды; но если оно становится чрезмерным, оно вызывает гораздо больше забот и неприятностей, чем то, что считается удовольствием; и многие сожалеют о том дне, когда они приобрели огромное богатство, в то время как некоторые именно по этой причине стали испытывать недостаток даже в самом необходимом.

[19] Пока все хорошо! Но давайте обратимся к самим себе: если бы каждый элемент, составляющий наше существо, желал иметь преимущество, смогли бы мы сохранить жизнь в течение как можно более короткого времени? Я имею в виду, например, что если количество крови немного превысит надлежащую пропорцию, или даже если что-то в нас увеличит давление теплого дыхания сверх положенной пропорции, разве вы не знаете, что неизбежно возникают серьезные и опасные болезни? И в гармонии этих инструментов нашего тела, если какая-либо из струн натянется больше положенного, во имя Небес, разве гармония в целом не должна быть разрушена?

[20] Что касается меня, то я очень удивляюсь, как бы мы поступили, если бы боги не подарили нам кратчайший срок жизни! Однако, точно так же, как если бы мы строили свои планы на бесконечную жизнь, мы искренне стремимся к тому, чтобы каждый имел больше, чем его сосед. Точно так же, как любой человек, который, зная, что ему предстоит путешествие продолжительностью всего в два-три дня, тем не менее, должен взять на борт достаточно провизии, чтобы продержаться год, будет считаться глупцом; точно так же любой человек, который, полностью осознавая, что он не сможет прожить более отведенных семидесяти лет, должен обеспечить себя средствами, которых ему хватит на тысячу лет, разве он не был бы в равной степени и таким же образом безумен? На самом деле, есть такие, у кого запасы настолько велики, что, окажись они в море, их корабль немедленно затонул бы. И я клянусь, это случается с бесчисленным количеством людей.

[21] Вот и все. Что ж, тогда, если человек пригласил на банкет десять или пятнадцать гостей и, хотя ему нужно накормить лишь стольких-то человек, должен затем пойти дальше и приготовить еды на пятьсот или тысячу, не сочтут ли его совершенно не в своем уме? Точно так же и мы, хотя и знаем, что потребности тела достаточно легко подсчитать — в одежде, я полагаю, а также в крове и пище мы действительно нуждаемся, — тем не менее напрягаемся до предела, как будто собираем припасы для армии, и, я клянусь, для этого есть веские причины; ибо подавляющее большинство питает в своих сердцах целую армию желаний. Что касается одежды, никто не хочет, чтобы она была слишком велика для его тела, зная, что ее было бы неудобно носить; но собственности, в целом слишком большой для их нужд, жаждут все люди, не понимая, что это более нежелательно, чем другое.

[22] Я также думаю, что Крез Лидиец, когда хотел разоблачить ненасытную жадность людей, сделал это превосходно. Он провел группу людей в свою сокровищницу и позволил им забрать ровно столько золота, сколько каждый человек мог унести с собой. Ибо мы видим, что большинство из них не только заполняли пазухи своей одежды, но и уносили часть пыли со своих голов и в рот, и что они едва могли ходить, образуя нелепую фигуру, какими бы искореженными они ни были. Мне кажется, что и в жизни некоторые мужчины ходят в неподобающей позе и имеют нелепую фигуру из-за своей жадности.

ВОСЕМНАДЦАТАЯ БЕСЕДА: О ПОДГОТОВКЕ К ПУБЛИЧНЫМ ВЫСТУПЛЕНИЯМ

Дион Хрисостом, Дионисий Галикарнасский и Квинтилиан предоставили студентам списки избранных авторов для чтения. Тот факт, что в этих списках нет больших расхождений, создает впечатление, что в древних школах существовало общее согласие относительно того, какие авторы были лучшими для студентов. Список Диона, как мы ожидаем, в некоторых отношениях будет отличаться от списка Квинтилиана, потому что Квинтилиан, чей основной интерес был к латинскому языку, также приводит избранный список латинских писателей; и, во-вторых, Дион давал советы богатому и влиятельному мужчине зрелых лет, который хотел принимать какое-то участие в общественной жизни, но ему не хватало досуга или склонности усердно работать, чтобы подготовить себя для этого, в то время как Квинтилиан писал в интересах молодежи, чей главный интерес было красноречие в адвокатуре.

После комплимента этому преуспевающему человеку и восхваления ораторского искусства Дион продолжает приводить свой список, называя поэтов, историков, ораторов в таком порядке; а затем, независимо от типа их литературных произведений, он в общих чертах упоминает последователей Сократа. Упоминая их в последнюю очередь, он получает хорошую возможность подробно и в самых высоких выражениях высказаться о Ксенофонте, которым он так восхищался, в этом отношении несколько отличаясь от большинства современных критиков.

В поэзии именно авторы Комедий и трагедий действительно полезны для достижения поставленной им цели, хотя эпический поэт Гомер, конечно, превосходит их. Другие виды поэзии у его богатого друга не будет времени читать. Среди историков он отдает первое место Фукидиду, а среди ораторов Демосфену, хотя считает, что Гиперид и Эсхин принесут больше практической пользы, поскольку им не так трудно подражать. На первый взгляд странно, что он вообще не упоминает Исократа, но, вероятно, он считал его длинные запутанные предложения неподходящей моделью для своего корреспондента. Из философов Дион вообще никого не называет, если не считать косвенной ссылки на Сократа, хотя из его сочинений мы знаем, что он, должно быть, был знаком с Платоном; и единственная ссылка на философию - это то, где он говорит, по-видимому, с одобрением, что Еврипид обладал некоторыми знаниями о ней. Квинтилиан, с другой стороны, заканчивает свой список греческих писателей, называя философами Платона, Ксенофонта, Аристотеля и Теофраста.

Затем возникает вопрос, должен ли этот человек, готовящийся стать оратором, писать или диктовать секретарю. Дион считает, что ему лучше диктовать, и особенно советует ему не писать школьных упражнений, занимая при этом позицию, противоположную позиции Квинтилиана.

Относительно того, когда Дио написал это письмо и кому, преобладают самые разные мнения, поскольку нам нечем руководствоваться, кроме содержания самого письма и наших несовершенных знаний о жизни Дио и постепенном изменении его взглядов. Однако, поскольку Дио представляет себя значительно моложе человека, к которому он обращался, который находился на пике своих сил, представляется разумным отнести это письмо к периоду до изгнания Дио. Уже тогда ему было, наверное, не меньше сорока лет. Еще одним соображением является тот факт, что Дио не рекомендует читать какие-либо философские произведения этому будущему оратору, как он, безусловно, сделал бы после того, как обратился к философии.

Фон Арним, который принимает στρατηγοῖς в § 16, где Дион говорит о преимуществах, которые можно извлечь из изучения речей Ксенофонта, за "губернаторов провинций", βασιλικοῖς - за "имперских чиновников", а πλῆθος - за "общину или гражданский орган" греческого государства, отмечает, что στρατιῶται (солдаты) прямо не упоминаются, и из этого делает вывод, что корреспондент Диона не имеет ничего общего с солдатами, но имеет дело с римскими губернаторами провинций и имперскими чиновниками, и поэтому сам не римлянин, а местный греческий чиновник, занимающий высокое положение в каком-то крупном греческом городе Малой Азии. Фон Арним далее поддерживает эту точку зрения, замечая, что, согласно Диону, речи Ксенофонта учат “не слишком доверять тем, кто над тобой властен” — хороший совет для греческого подданного римлянам, и как государственный деятель может подбодрить отчаявшихся — знание, не нужное римскому правителю. Он завершает свой аргумент утверждением, что римлянин изучал риторику исключительно для формальной интеллектуальной подготовки. Однако можно возразить, что Цицерон и Цезарь изучали его не только с этой целью.

Что касается того, почему этот человек высокого положения пожелал получить такое элементарное образование, а он грек, Дион предполагает, что по каким-то особым причинам ему не удалось получить риторическое образование в юности или что он жил далеко от центров греческой культуры. Наконец, фон Арним слабо намекает, что корреспондентом Дио, возможно, был Веспасиан до того, как он стал императором. Вильгельм Крист предполагает, что этот человек был Нервой до своего возведения на пост императора, в то время как Хаммер и Лемаршан поддерживают точку зрения, что письмо Дио не было адресовано какому-либо реальному лицу.

Восемнадцатая беседа: О подготовке к публичным выступлениям

Хотя я часто восхвалял ваш характер как хорошего человека, достойного быть первым среди лучших, все же я никогда раньше не восхищался им так, как восхищаюсь сейчас. Ибо то, что человек в самом расцвете сил, не уступающий никому по влиянию, обладающий огромным богатством и имеющий все возможности жить в роскоши днем и ночью, несмотря на все это, также стремится к образованию и стремится научиться красноречию, и не должен проявлять колебаний, даже если это будет стоить тяжелого труда, кажется мне доказательством необычайно благородной души и человека не только честолюбивого, но и, по правде говоря, преданного мудрости. И если уж на то пошло, лучшие из древних говорили, что они продолжали учиться не только в расцвете сил, но и с возрастом. [2] И вы, как мне кажется, совершенно правы, полагая, что государственному деятелю необходим опыт и тренировка в публичных выступлениях и красноречии. Ибо это правда, что это окажет очень большую помощь в том, чтобы сделать его любимым, влиятельным и почитаемым, вместо того, чтобы на него смотрели свысока. Ибо, когда люди боятся, что может вдохновить их больше, чем произнесенное слово? И когда они становятся дерзкими и возвышаются духом, что более эффективно подавляет и наказывает их? Что оказывает большее влияние, удерживая их от потакания своим желаниям? Чьи увещевания они переносят более кротко, чем слова человека, чья речь приводит их в восторг? [3] Во всяком случае, снова и снова в наших городах можно увидеть, как одна группа людей тратит деньги, раздает щедрые пожертвования, украшает свой город посвящениями, но ораторы, поддерживающие эти меры, получают аплодисменты, как будто они, а не другие совершили все это. По той же причине поэты древнейших времен, получившие свой поэтический дар от богов, никогда не говорили ни о сильных, ни о красивых людях как о ‘почитаемых как боги’, но приберегали эту похвалу для ораторов. Так что я хвалю вас и восхищаюсь вами именно потому, что вы не только наблюдали все это, но и пытаетесь применить на практике.

[4] И я от своего имени выражаю вам огромную благодарность за то, что вы поверили, что я могу быть вам полезен в достижении этой цели и в этом начинании. Ибо до настоящего времени, как сказал один из писателей древности, что он был "достаточно хорошим пророком для самого себя", я тоже считал, что должен преуспеть в ораторском искусстве, хотя едва ли даже в этом. Но вы воодушевляете меня и убеждаете набраться смелости в надежде, что я смогу быть полезен тому, кто не только достиг столь высокого уровня культуры, но и так же одарен, как вы. И, возможно, я мог бы, точно так же, как мальчик или какой-нибудь пожилой пастух, быть полезным сильному и энергичному путнику, указав ему более короткую дорогу или проторенную тропу, о которой он случайно не знал.

[5] Но, чтобы сократить свое предисловие, я должен немедленно попытаться выполнить ваши инструкции.

Сейчас для простого юноши или молодого человека, который желает отойти от политической жизни и посвятить себя обучению и приобретению навыков судебной экспертизы, необходим иной режим как в задачах, так и в деятельности. Но вы не незнакомы с этой задачей, и вы не в состоянии отказаться от политической карьеры, и это не красноречие и эффективность защитника в судах, в которых вы нуждаетесь, а скорее то, что одинаково подходит и достаточно для государственного деятеля. [6] Итак, прежде всего, вы должны знать, что вам не нужен тяжелый или изнуряющий труд; ибо, хотя, когда человек уже прошел большую тренировку, это очень сильно способствует его прогрессу, все же, если у него было совсем немного, они уменьшат его уверенность и сделают его неуверенным в себе перед началом действия; точно так же, как у спортсменов, которые не привыкли тренировать тело, такая тренировка ослабляет их, если они утомляются от слишком тяжелых упражнений. Но точно так же, как тела, непривычные к тяжелому труду, нуждаются в помазании и умеренных физических упражнениях, а не в тренировках в гимнастическом зале, так и вы, готовясь к публичным выступлениям, нуждаетесь в усердии, которое смягчает удовольствие, а не кропотливую тренировку.

Итак, давайте рассмотрим поэтов: я бы посоветовал вам внимательно прочитать Менандра из авторов комедий и Еврипида из авторов трагедий, и делать это не случайно, читая их про себя, а заставляя их читать вам других, предпочтительно людей, которые знают, как передать строки приятно, но, во всяком случае, так, чтобы не обидеть. Ибо эффект усиливается, когда человек освобождается от поглощенности чтением. [7] И пусть никто из более ‘продвинутых’ критиков не упрекает меня за то, что я предпочитаю пьесы Менандра Старой комедии или Еврипида более ранним авторам Трагедий. Ведь врачи назначают своим пациентам не самую дорогостоящую диету, а ту, которая полезна. Теперь было бы долгой задачей перечислять все преимущества, которые можно извлечь из этих авторов; действительно, не только изображение Менандром каждого персонажа и каждой очаровательной черты превзошло все мастерство ранних авторов комедии, но и учтивость и правдоподобие Еврипида, хотя, возможно, не вполне достигающие величия способа трагического поэта обожествлять своих персонажей или его высокого достоинства, очень полезны для человека в общественной жизни; и, более того, он ловко наполняет свои пьесы обилием персонажей и трогательных происшествий и усыпает их сентенциями, полезными для понимания. на все случаи жизни, поскольку он был не лишен знакомства с философией.

[8] Но Гомер стоит на первом, среднем и последнем месте в том смысле, что он отдает себя каждому мальчику, взрослому и старику ровно столько, сколько каждый из них может принять. Лирическая и элегическая поэзия тоже, а также ямбы и дифирамбы очень ценны для человека досуга, но у человека, который намеревается сделать общественную карьеру и в то же время расширить сферу своей деятельности и эффективность своего ораторского искусства, не будет на них времени. [9] Но историков по многим причинам государственный деятель должен читать внимательно, потому что, даже помимо содержащихся в них речей, крайне важно, чтобы государственный деятель, человек, решивший вести государственные дела, был знаком с мерами, успехами и неудачами, которые происходят не только в соответствии с разумными ожиданиями, но и порой вопреки им, как с людьми, так и с государствами. И причина этого утверждения в том, что именно человек с самыми широкими знаниями о том, что случилось с другими, лучше всего выполнит свои собственные начинания, и, насколько это возможно, безопасно, в то время как каждую неудачу он перенесет благородно, потому что даже в своих успехах он никогда не забывал о возможности изменения судьбы к противоположной.

[10] Что касается Геродота, то, если вы когда-нибудь захотите получить настоящее удовольствие, вы прочтете его, когда почувствуете себя непринужденно, поскольку непринужденная манера и очарование его повествования создадут впечатление, что его работа имеет дело с рассказами, а не с реальной историей. Но среди выдающихся историков я помещаю Фукидида, а среди историков второго ранга Феопомпа; ибо в повествовательной части его речей есть не только риторические качества, но и он не лишен красноречия и небрежен в выражениях, а неряшливость его дикции не настолько плоха, чтобы оскорбить вас. Что касается Эфора, то, хотя он передает нам много информации о событиях, все же занудство и небрежность его стиля повествования не соответствовали бы вашим целям.

[11] Однако, когда дело доходит до ораторов, кто не знает, какие из них лучшие — Демосфен за силу своего стиля, впечатляющесть своей мысли и богатый словарный запас, качества, которыми он превосходит всех других ораторов; и Лисий за его краткость, простоту и связность своей мысли, а также за его хорошо скрытый ум. Однако я бы посоветовал вам читать главным образом не этих двоих, а Гиперида и Эсхина; ибо способности, в которых они преуспевают, проще, их риторические прикрасы легче уловить, а красота их дикции ни на йоту не уступает красоте двух, стоящих на первом месте. Но я бы посоветовал вам также почитать Ликурга, поскольку у него более легкий почерк, чем у других, и в его речах сквозит определенная простота и благородство характера.

[12] На данный момент я говорю, что желательно — даже если кто-то, прочитав мои рекомендации о непревзойденных мастерах ораторского искусства, найдет недостатки — также не оставаться не знакомым с более поздними ораторами, теми, кто жил немного раньше нашего времени; я ссылаюсь на работы таких людей, как Антипатр, Феодорус, Плютион и Конон, и на аналогичный материал. Ибо сила, которую они демонстрируют, может быть для нас более полезной, потому что, когда мы читаем их, наше суждение не сковано и не порабощено, как это бывает, когда мы обращаемся к древним. Ибо, когда мы обнаруживаем, что способны критиковать то, что было сказано, нас больше всего поощряют пытаться делать то же самое самим, и мы находим больше удовольствия в сравнении себя с другими [13] когда мы убеждены, что в сравнении мы окажемся не ниже их, с шансом, иногда, быть даже выше.

Теперь я обращусь к сократи-кам, писателям, которые, я утверждаю, совершенно необходимы каждому человеку, стремящемуся стать оратором. Ибо точно так же, как мясо без соли не будет приятным на вкус, так и ни одна отрасль литературы, как мне кажется, не могла бы быть приятной для слуха, если бы ей не хватало сократовского изящества.

Восхвалять других было бы долгой задачей; даже читать их - дело нелегкое. [14] Но я лично считаю, что Ксенофонт, и только он один из древних, может удовлетворить все требования человека в общественной жизни. Командует ли кто-либо армией во время войны, или руководит делами государства, или обращается к народному собранию или сенату, или даже если бы он выступал в суде и желал, не просто как профессиональный мастер красноречия, но как государственный деятель или принц царственной крови, высказать чувства, подобающие такому персонажу в суде, мне кажется, лучшим примером из всех и наиболее полезным для всех этих целей является Ксенофонт. Ибо не только его идеи ясны, просты и доступны для понимания каждому, но и характер его стиля повествования привлекателен, приятен и убедителен, будучи в высокой степени реалистичным в изображении персонажа, а также с большим шармом и эффективностью, так что его сила предполагает не ум, а настоящее волшебство. [15] Если, например, вы захотите очень внимательно прочитать его работу о марше вглубь страны, вы не найдете там речи, которую вы когда-нибудь сможете произнести, темы которой он не касался и которую может предложить в качестве своего рода нормы любому человеку, желающему руководствоваться им или подражать ему. Если государственному деятелю необходимо ободрять тех, кто находится в глубоком унынии, наш автор снова и снова показывает, как это сделать; или если необходимо подстрекать и увещевать, то ни один человек, понимающий греческий язык, не мог не быть возбужден увещевательными речами Ксенофонта. [16] Мое собственное сердце, во всяком случае, глубоко тронуто, и временами я плачу, даже когда читаю его рассказ обо всех этих доблестных деяниях. Или, если необходимо благоразумно обращаться с теми, кто горд и тщеславен, и избегать, с одной стороны, какого-либо влияния их неудовольствия, или, с другой стороны, порабощения им своего собственного духа неподобающим образом и исполнения их воли во всем, руководство в этом также можно найти в нем. А также как проводить тайные совещания как с генералами отдельно от простых солдат, так и с солдатами таким же образом; надлежащая манера общения с королями и принцами; как обманывать врагов во вред им и друзей для их собственной выгоды; как говорить чистую правду тем, кого без необходимости беспокоят, не обижая, и заставить их поверить в это; как не доверять слишком легко тем, кто находится у власти над вами, и средствам, с помощью которых такие люди обманывают своих подчиненных, и способу, которым люди перехитряют и их перехитряют — [17] по всем этим пунктам Трактат Ксенофонта дает адекватную информацию. Ибо я полагаю, что именно потому, что он сочетает поступки со словами, потому что он учился не понаслышке и не копируя, а сам совершая поступки и рассказывая о них, он сделал свои речи наиболее убедительно правдивыми во всех своих произведениях, и особенно в этом, которое я случайно упомянул. И будьте уверены, что у вас не будет повода раскаиваться, но и в сенате, и перед народом вы обнаружите, что этот великий человек протягивает вам руку помощи, если вы будете искренне и прилежно читать его.

[18] Однако я не советую вам заниматься письмом собственноручно или очень редко, а лучше диктовать секретарю. Ибо, во-первых, тот, кто высказывает свои мысли вслух, больше приближен к настроению человека, обращающегося к аудитории, чем тот, кто пишет, и, во-вторых, требует меньше труда. Опять же, хотя это в меньшей степени способствует эффективности изложения материала, чем письменное письмо, это в большей степени способствует формированию у вас привычки быть готовым. Но когда вы все-таки пишете, я не думаю, что вам лучше писать эти выдуманные школьные упражнения; и все же, если вы должны писать, возьмите одну из речей, которые вам нравится читать, предпочтительно одну из Ксенофонта, и либо опровергните то, что он сказал, либо выдвиньте те же аргументы по-другому. [19] И все же повторять то, что содержится в его речах, еще лучше, если у вас хорошая память на это. Ибо это позволяет человеку досконально ознакомиться как с тем, как он выражает свои мысли, так и с точностью, с которой они сформулированы. Я говорю это не для того, чтобы побудить вас нанизывать строку за строкой целый трактат, как это делают школьники, но чтобы вы могли досконально освоить все, что доставит вам особое удовольствие. Мне следовало бы очень подробно написать об этом парню, но для вас этого достаточно. Ибо, если вы будете вызывать в памяти только очень маленькие фрагменты, вы получите большую пользу; тогда как, если вы почувствуете нежелание и сочтете усилие болезненным, эта работа не является абсолютно необходимой.

[20] Что ж, я, кажется, слишком подробно изложил свой совет, но вы сами виноваты в этом, убеждая и бросая мне вызов. Точно так же, как опытные борцы иногда уступают тем, кто слабее, и заставляют их поверить, что они сильнее, так и вы, кажется, побудили меня написать и рассказать о том, что вы, так уж получилось, сами знаете лучше, как будто вы не знали этого так хорошо. Но я бы предпочел, если это окажется для вас приятным, чтобы мы как-нибудь собрались вместе и, читая древних писателей и обсуждая их, оказали друг другу некоторую услугу. [21] Точно так же, как недостаточно сказать художникам и скульпторам, что их цвета должны быть именно такими и что их линии должны быть именно такими, но они получают наибольшую помощь, если критик может увидеть их в действии, рисуя или моделируя; и точно так же, как для мастеров гимнастики недостаточно назвать различные приемы борьбы, но они должны продолжать и демонстрировать их молодежи, которая хочет научиться; точно так же на консультациях, подобных этой, помощь была бы больше, если бы кто-то увидел человека, который сам дал совет в действии. Со своей стороны, я заявляю, что даже если бы мне пришлось читать вам вслух, пока вы слушали, ради того, чтобы помочь вам, я бы не колебался, поскольку я люблю вас и восхищаюсь вами за ваши амбиции, и благодарен за честь, которую вы мне оказали.

ДЕВЯТНАДЦАТАЯ БЕСЕДА: О ЛЮБВИ АВТОРА К МУЗЫКЕ, ДРАМАТУРГИИ И ОРАТОРСКОМУ ИСКУССТВУ

В этом фрагменте Дион рассказывает об инциденте, произошедшем во время его изгнания. Он приехал в Кизикус, чтобы встретиться с несколькими друзьями и земляками, которые, очевидно, хотели, чтобы он выступил с речью, в которой рассказал бы историю своих странствий; но от этого его спасло прибытие барда, который привлек к себе внимание всех, включая Диона. Затем он говорит о том огромном удовольствии, которое он получает, слушая тех, кто поет и играет на лире, а также актеров. Это приводит его к упоминанию состояния комедии и трагедии в его время. На этом Дискурс в том виде, в каком он у нас есть, обрывается, и мы можем только догадываться о том, что было предметом собственно Дискурса. Возможно, Дио продолжал подробно рассказывать о музыке или драме.

Это приятное введение к его основной теме напоминает нам о седьмой беседе в т. I, где Дион рассказывает о своем опыте общения с охотниками Эвбеи, чтобы привлечь наше внимание к тому, что последует дальше.

Девятнадцатая беседа: О любви автора к музыке, драматургии и ораторскому искусству

Ряд моих близких друзей уже давно просили возможности встретиться со мной; и, кроме того, многие из моих сограждан, как говорили, жаждали меня увидеть, учитывая, что у меня есть определенное преимущество перед большинством людей из-за моих скитаний, изменившейся судьбы и физических лишений, которые, как предполагалось, я испытал. И в конце концов они зашли так далеко, что фактически стали придираться ко мне и утверждать, что я обращался с ними несправедливо. Но я, со своей стороны, отказался приближаться к фактической границе; напротив, мне казалось, что любой подобный поступок подобает человеку, который был совершенно подавлен своим изгнанием и очень хотел быть восстановленным; точно так же, как те, у кого ничего не осталось в чаше, очевидно, очень хотят пить. [2] Итак, я отправился в Кизикус и остановился там, чтобы дать любому из моих друзей, пожелавших этого, возможность посовещаться со мной. А потом пришел бард из пословицы и спас меня, спев им песню.

Ибо к Кизику пришел бард, который, как утверждают некоторые, является лучшим из бардов нашего времени и фактически человеком, не уступающим даже никому из великих бардов прошлого, нет, даже Ариону, который был спасен из моря — они, очевидно, должны были судить с помощью предсказания, ибо как еще они могли быть уверены, когда не слышали этого знаменитого барда древности? — и как только они узнали, что этот человек находится в городе, сразу же возник огромный интерес, и все люди начали направляться к зданию сената. [3] Поэтому я тоже, думая, что тоже могу послушать и таким образом насладиться участием в таком великолепном развлечении, как один из толпы из трех с лишним тысяч человек, прибыл одним из первых, действительно очень выжидая. Я люблю потакать своему слуху и абсолютно предан музыке, хотя сам не обладаю в ней большим искусством; так что, если бы мне посчастливилось жить во времена Орфея, я полагаю, что был бы первым, кто последовал за ним, даже если бы мне пришлось смешаться с выводком оленят и телятяток; и я бы не испытывал стыда. Ибо даже сейчас я часто испытываю то же, что и они, всякий раз, когда посещаю лекцию софиста, из-за неконтролируемой жажды, которая овладевает мной, произносимого слова; и поэтому я общаюсь с существами, о которых я упоминал, грациозными и прекрасными, конечно, но все же шумными и жаждущими возможности взбрыкнуть.

[4] И именно так я почти всегда переживал, слушая софистов и ораторов. Точно так же, как нищие из-за своей собственной нищеты завидуют умеренно обеспеченным, так и я восхищаюсь и аплодирую тем, кто хоть как-то владеет речью, потому что мне самому недостает такого мастерства. Но я должен сказать, что игра тех, кто поет под арфу, да и актеров тоже, кажется мне в немалой степени превосходящей то удовольствие, которое она доставляет. Ибо их голоса громче и, несомненно, лучше модулированы, а язык не импровизирован, как у ораторов, которые обычно пытаются говорить без подготовки; но поэты сочиняли кропотливо и на досуге. [5] И большая часть того, что они нам дают, исходит из древних времен и от гораздо более мудрых людей, чем нынешние. В случае комедии все сохранено; в случае трагедии, по-видимому, остаются только сильные партии — я имею в виду ямб, и отрывки из него все еще дают в наших театрах, — но более деликатные партии отпали, то есть лирические. Я мог бы проиллюстрировать это на примере стариков: все твердые части тела сопротивляются разрушительному воздействию времени, а именно кости и мышцы; но все остальное сморщивается. Это причина того, что тела чрезвычайно старых людей кажутся истощенными и сморщенными, в то время как все те старики, которые полны из-за своего богатства и роскоши, хотя у них не осталось сил, а только жир вместо плоти, кажутся подавляющему большинству хорошо упитанными и более молодыми.

ДВАДЦАТАЯ БЕСЕДА: О ВЫХОДЕ НА ПЕНСИЮ

Здесь Дио обсуждает истинное значение слова ‘выход на пенсию". Оно не состоит в том, чтобы уехать куда-то, чтобы избежать обязанностей или опасности, или даже обрести свободу от отвлекающих факторов. Уединиться в истинном смысле этого слова - значит сосредоточить свой ум на вещах, которые действительно важны, и не обращать внимания на тривиальные вещи и отвлекающие факторы извне. Уединение от людского пристанища просто дает глупым и порочным людям возможность отдаться своим глупым и порочным мыслям и спланировать, как они могут воплотить свои фантазии в реальность. Ничего не говорится о благом применении, которому добро может послужить такому уходу на пенсию. Сходство между этим Дискурсом и пятьдесят шестым письмом Сенеки привело Э. Вебера (De Dione Chrysostomo Cynicorum Sectatore, ) к выводу, что Дион и Сенека черпали из общего стоического или кинического источника.

Фон Арним, который утверждает, что Дион с исчезновением своих антимонархических чувств отказался от употребления слова μόναρχοι ("монархи"), которое встречается в § 24, поместил бы этот Дискурс во времена правления Домициана. Во всяком случае, мы можем быть уверены, что это не было написано в юности Диона, когда он был софистом.

Двадцатая беседа: О выходе на пенсию

Скажите на милость, что же означает слово "выход на пенсию’ и кого мы должны определить как людей, которые "уходят на пенсию’? Это те, кто отказывается от своих надлежащих задач и деятельности, о ком мы должны сказать, что они уходят на пенсию? Например, если кто-либо, имеющий афинское гражданство, когда на него ложится обязанность служить в полевых условиях для защиты своей страны, потому что спартанцы вторглись в Аттику, или Филипп нападает на них, или какой-либо другой враг, должен уйти в отставку или удалиться в Мегару или Эгину, чтобы избежать службы или риска своей жизнью, можно ли назвать этого человека вышедшим в отставку? [2] Или, если кто-то обладает большим состоянием, должен ли он, чтобы избежать общественных услуг, требуемых от богатых, покинуть город? Или если человек, обладающий квалификацией для исцеления больных, а затем, когда больные становятся его друзьями и близкими людьми, должен оставить их и отправиться с визитом в какое-нибудь другое место, чтобы избежать заражения болезнью и проблем с их лечением? Или если кто-то другой, будучи обязанным явиться для выполнения общественных обязанностей в городе вместе с остальными, не захочет занимать должность или помогать занимающим должность лицам или выполнять какую-либо службу в качестве охранника, которая потребовала бы от него потери сна, но для того, чтобы избавиться от всех этих обязанностей и не позволить даже одному человеку призвать его к ответу или помешать ему пить, спать и бездельничать, должен удалиться в какое—то другое место - следует ли называть этих людей "уходящими в отставку"? Нет, эти люди, очевидно, убегают и дезертируют, и им не может быть никакого оправдания или прощения за то, что они таким образом взяли отпуск и сбежали.

[3] Тогда, возможно, именно тех, кто уходит из убыточных предприятий и отнимающих много времени видов деятельности, которые их должным образом не касаются, и кто находит себе немного досуга от бесполезных забот, следует определять как "уходящих на пенсию’. Но если это верно, то "уходящим на пенсию" можно назвать не человека, переехавшего из одного города в другой или из одного места в другое. Ибо куда бы он ни пошел, на его пути будет множество вещей, которые не позволят ему делать то, что его должным образом касается. Ибо факт таков, что проводить много времени в чьей-либо компании и в постоянном пьянстве, или игре в кости, или в занятиях каким-либо другим вредным и невыгодным занятием — это практика, с которой можно столкнуться повсюду - и тратить все свое время на разговоры с любым, кого вы случайно встретите, и на слушание совершенно бесполезных разговоров, или тратить свое время на рассуждения о делах императора или как там его зовут, как кто-то сказал. [4] Ибо глупец не хозяин своей собственной душе, его водят за нос то так, то этак, и им легко руководит любой случайный предлог или ассоциация.

Следовательно, большинство людей подобны расточителям, которые были бы неспособны дать отчет о потраченных ими деньгах, объяснив, на что они потратили каждую отдельную статью, хотя очевидно, что были израсходованы огромные суммы: так же как и эти люди не могли дать отчет о том, что они потратили каждый день, или месяц, или год, хотя жизнь явно проходит и время тратится, а это имеет немалую ценность для человека, не меньшую ценность для него, на мой взгляд, чем деньги. [5] Но все равно, когда теряется одна драхма, человек не может не заметить этого и не испытывать некоторого огорчения; а если человек теряет несколько, то не так уж много тех, кого это не беспокоит. Я не имею в виду, что им больно из-за их беспечности и из-за того, что они не позаботились о том, чтобы избежать такого поведения, которое должно было бы причинить им вред, но просто из-за потери драхм. [6] Но когда день уходит и теряется, или два, или три из них, никто не задумывается об этом! И все же в одном случае они способны так много учитывать: если они не будут внимательны и не подумают о таких вещах, все их имущество может ускользнуть и быть потеряно так, что они этого не заметят. Но в вопросе, который мы сейчас обсуждаем, люди не в состоянии применить тот же метод подсчета, чтобы прийти к тем же выводам, а именно, что если они не будут думать о каждом дне и следить за тем, чтобы не выбрасывать его бесцельно, вся их жизнь может ускользнуть и быть потеряна прежде, чем они это осознают.

[7] Но очевидно, что не место, где вы находитесь, и не эта поездка за границу дают возможность отвлечься от различных тривиальных дел, и даже не то, что вы уехали в Коринф или в Фивы, а скорее то, что вы заняты самим собой, когда вам этого хочется. Ибо в Фивах и Мегаре, да, почти везде, куда бы человек ни отправился, будь то в Греции или в Италии, он может жить в праздности и расслабляться; и у него не будет недостатка в предлоге, где бы он ни оказался, проводить довольно много времени, если так случится, занимаясь своими делами, а также бездельничая. [8] Поэтому я склонен думать, что лучший и наиболее прибыльный вид выхода на пенсию - это уход в себя и уделение внимания собственным заботам, будь то в Вавилоне, или в Афинах, или в военном лагере, или в одиночестве на маленьком острове. Ибо выход на пенсию и пребывание за границей, о которых мы упоминали, очень мало способствуют тому, чтобы человек проводил досуг и делал только то, что должен делать. Больные люди, например, переходя из одной постели в другую, иногда получают небольшое облегчение, но, конечно, не такое, которое избавило бы их от болезни. [9] И мы часто видим, как даже посреди очень большой суматохи и толпы индивидууму не мешают заниматься своим собственным занятием; но, напротив, человек, играющий на флейте или обучающий игре на ней ученика, посвящает этому всего себя, часто проводя занятия прямо на улице, и ни толпа, ни шум, производимый прохожими, его нисколько не отвлекают; точно так же танцор или учитель танцев поглощен своей работой, совершенно не обращая внимания на тех, кто дерется, торгует и занимается другими делами. ; и то же самое с арфистом и художником. Но вот самый крайний случай из всех: учителя начальных классов сидят на улицах со своими учениками, ничто не мешает им в этой огромной толпе преподавать и учиться. [10] И я помню, как однажды, прогуливаясь по Ипподрому, я увидел множество людей на одном месте, и каждый делал что-то свое: один играл на флейте, другой танцевал, третий показывал трюк жонглера, третий читал вслух стихотворение, третий пел, а третий рассказывал какую-нибудь историю или миф; и все же ни один из них не мешал никому другому заниматься своими делами и выполнять работу, которая была у него в руках.

[11] Однако, вы возразите, нет ни одного из этих занятий, которое концентрировало бы ум, уравновешивало его и заставляло бы его смотреть с презрением на все другие вещи; и образование, по—видимому, и философия, которые наилучшим образом достигают этого, требуют большого уединения и уединения; и точно так же, как больные, если вокруг них нет тишины и покой, не могут заснуть, так, видите ли, и с ищущими познания - если все вокруг них не затихнут, и если не будет ничего отвлекающего, что можно увидеть или услышать, их ум не сможет уснуть. уделять внимание своим собственным делам и концентрироваться на них.

[12] Однако я, со своей стороны, замечаю, что люди, живущие у моря, не подвержены влиянию его звуков, но способны сосредоточиться на чем угодно, что они говорят, слушают и спят, когда чувствуют, что пришло время для этих вещей, потому что они думают, что звуки их не касаются, и поэтому не обращают на это внимания. Но если бы они обращали внимание, когда рев усиливается или стихает, или считали волны, разбивающиеся о берег, или наблюдали за чайками и другими птицами, за тем, как они садятся на волны и легко плывут по ним, у них не было бы времени ни на что другое.

[13] Точно так же человек, который может заставить себя задуматься о толпах, шуме, который они вызывают, и об их различных делах, о том, что эти вещи ни на йоту не отличаются от того, что происходит на море, не будет обеспокоен ни одним из них. Более того, мы получаем из этого, казалось бы, очень ценный урок и небольшое наставление — что мы должны приучить свой ум следовать доводам разума и не позволять ему отвлекаться на что-либо другое, кроме тех вопросов, которые стоят перед ним и считаются подходящими. [14] И когда мы таким образом приучим ум с помощью разума, он сможет выполнять всю свою надлежащую работу; но ум, который вертится так и этак, суетится и обращается к одной вещи за другой, когда бы в поле зрения ни появлялось что-либо, что доставляет некоторое удовольствие или расслабление, подобно воде, которая поворачивается во все стороны, когда ей вздумается попасться на неровном участке земли, не получит никакой пользы даже от совершенного покоя и уединения.

[15] Я сам знаю, что, когда спускают с поводка хорошо обученных и усердных собак, они сразу берут след, и даже если все охотники попытаются вернуть их, они никогда не оставят его; нет, даже если до них донесется множество голосов со всех сторон, и к запаху примешается множество запахов, исходящих от фруктов и цветов, и появится огромное множество людей и других существ, и здесь появятся следы лошадей, а там - крупного рогатого скота или овец. Такая собака не видит ничего из этого, выбирает след со всех сторон и идет по нему, пока не найдет и не загонит зайца; и после этого она продолжает преследование, независимо от того, через какую местность ей приходится проходить, и ни равнина, ни дорога, ни чрезвычайно пересеченная местность, ни овраг, ни ручей не могут остановить ее, несмотря на все попытки зайца сбить ее со следа. [16] Но я обнаружил, что невежественные и необученные собаки медленно берут след и быстро прекращают погоню, и если до их ушей откуда-либо доносится шум, будь то собачий лай или крики людей, будь то путники или пастухи, они сразу отрывают носы от тропы и бросаются прочь в том направлении. За все эти вещи, как я уже сказал, ответственна привычка. И точно так же ум также должен быть приучен никогда не сворачивать в сторону или уклоняться от того, что он считает своей правильной работой. В противном случае будет нелегко подняться над своим окружением или выполнить что-либо удовлетворительно.

[17] Или это не дикие места, не нарушаемые звуками, или, главным образом, не там, где глупые люди, пытаясь не концентрировать свои мысли на существенных вещах, создали множество странных фантазий, вещей, среди которых они жаждут жить, создавая для себя в воображении суверенную власть, богатство и другие подобные чудеса? Некоторые выкапывают сокровища из золота и серебра и таким образом внезапно овладевают огромным их количеством; а другие делают себя императорами и абсолютными правителями городов и наций, а затем сразу же применяют на практике все, что связано с тиранией: предают смерти одних и изгоняют других, получают свободу с любыми девственницами, мальчиками или матронами, которых они выберут, и принимают участие в самых дорогих банкетах и пиршествах; [18] другие вкладывают деньги в ростовщичество или занимаются другими предприятиями, видя себе всевозможные яркие сны, как если бы они бодрствовали с открытыми глазами. Да, и иногда, конечно, в результате этих снов наступает самое тривиальное и абсурдное пробуждение от таких снов! Ибо тирания вовсе не может возникнуть из таких вещей, поскольку тирания не склонна быть создана ленивым умом и в некотором смысле всегда спящим, но, напротив, острой и недремлющей мыслью. Но щедрые траты, любовные интриги и тому подобные приключения, несомненно, часто выпадали на долю многих.

[19] Я могу привести Александра в качестве примера: мне кажется, что, когда он наслаждался передышкой от своих пастушьих обязанностей на горе Ида, к нему пришла мысль, а вместе с ней и желание, какая удача и блаженство было бы иметь в жены самую красивую женщину во всем мире, и что ни трон не был так ценен, как этот приз, ни богатство, ни завоевание всего мира в войне; затем он начал размышлять о том, кем и где могла быть эта женщина его мечты, среди каких людей она жила, и что ни трон, ни богатство, ни завоевание всего мира в войне. и какими средствами он мог заключить блестящий союз; [20] и вот он начал презирать нимф и дев Илиона с презрением принца и думать, что они не стоят того, чтобы их завоевывать, и точно так же он презирал женщин Лидии и Фригии, а также женщин Лесбоса и Мизии. Но узнав, что в Спарте есть некая предполагаемая дочь Зевса, живущая в законном браке с Менелаем, самостоятельным царем и братом царя всей Греции, женщина, за которой ухаживал первый и выдающийся из греков и которую пытался завоевать, предлагая множество свадебных подарков и, в довершение всего, у нее, согласно слухам, были храбрые братья твен, Полидевк и Кастор, истинные сыновья Зевса. Поэтому он возжелал, чтобы эта женщина стала его женой. [21] Теперь, при обычном ходе событий, он думал, что это вообще неосуществимо, но что, если бы какой-нибудь бог пообещал и дал ей, столь дикое честолюбие, возможно, осуществилось бы. Тогда какая богиня, спрашивал он себя, могла бы даровать милости такого рода, кроме той, которая обладала властью и управляла всем, что относилось к браку и любви? Следовательно, если она предложила ему эту невесту, он не считал этот брак невозможным. Как же тогда он мог убедить ее оказать ему эту милость, если только каким-то образом он не должен был снискать расположение богини, оказав ей какую-нибудь милость? Но он размышлял о том, что она не нуждалась ни в богатстве, поскольку была "золотой" и обладала абсолютно всем богатством в мире; ни в жертвоприношениях, поскольку все мужчины повсюду приносили ей жертвы; и она с готовностью не прислушалась бы ни к чему другому, что можно было бы сказать, ни к любой простой просьбе. Но если, подумал он, кто-нибудь подарит ей то, чего она желала больше всего на свете, то, что она считала самой ценной вещью в мире, и засвидетельствует ей, что она самая прекрасная богиня, возможно, она согласится. [22] Затем одержать победу и получить предпочтение в этом состязании красоты — над каким божеством, спрашивал он себя, она могла бы позволить себе одержать верх, кроме как над самыми выдающимися из них, Афиной и Герой? И это было бы тем более так, если бы эти двое появились, предлагая замечательные подарки ради победы. Итак, после обсуждения вопроса таким образом и развития своего собственного воображения и самомнения, подобно душе, которая во сне следует своим фантазиям и фантазиям и плетет какой-то длинный и связный сон, он был назначен Зевсом, как он воображает, судьей над богинями; а что касается других богинь, он пренебрег как их личностями, так и их дарами и выбрал третью в обмен на взятку и дар завоевания той женщины в жены, которая была объектом его мыслей и за которую он молился.

[23] Если бы тогда он был всего лишь пастухом и простолюдином по званию, никаких неприятностей из-за этой честолюбивой мечты у него не возникло бы. Но как бы то ни было, поскольку он был царской крови и могущественным принцем и пользовался большим влиянием благодаря своему богатству и владычеству над величайшим городом тех дней, а также привязанности, которую питали к нему его родители, он немедленно осуществил остальную часть своей мечты, точно так же, как если бы первая часть произошла на самом деле; и, построив корабли и собрав свиту, он отплыл в Грецию и Спарту, вошел в дом Менелая и Елены, где был гостеприимно принят, убедил ее покинуть мужа и Элладу, а затем вернулся к себе домой, принеся в Трою начало нового света. о многих тяжких бедах и бедствиях.

[24] Таким образом, в то время как мысли и желания души человека частного положения и без влияния порождены ветром и безрезультатны, и из-за них не возникает никаких трудностей, но точно так же, как реальные мечты сразу исчезают, когда сновидцы встают со своих постелей, и никакая их часть не может вынести солнца или дня, как говорится, так же обстоит дело и с желаниями и надеждами такого рода; однако желания и надежды монархов, с другой стороны, или людей богатых, или тех, кто обладает какой-либо другой властью, довольно часто достигают исполнения, которое является одновременно печальным и ужасный. [25] И такого рода вещи, на мой взгляд, подобны порожденным ветром продуктам генерации. Ибо они действительно говорят, что некоторые яйцеклетки производятся таким образом без полового акта и оплодотворения мужским семенем, и они называются яйцеклетками ветра, как будто зарождаются от порыва ветра. И в этом, как мне кажется, причина, почему даже Гомер, полагая, что не было ничего невозможного или невероятного в том, что людям явилась порожденная ветром порода лошадей, говорил, что Северный Ветер, влюбившись в некоторых троянских кобыл, оплодотворил их своим семенем, так что от них произошла порода лошадей. Точно так же то, что начинается с ошибочной и невозможной идеи, часто заканчивается свершившимся фактом.

[26] Все, что я сказал, следует из того первоначального отступления от темы, что ум должен приучить себя делать и думать о том, что для него существенно, везде, даже в совершенном шуме, а также в совершенной тишине. В противном случае уединение и тишина не дают глупым людям ни преимущества, ни большей защиты, удерживающей их от замыслов и совершения многих странных и злых поступков.

ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ БЕСЕДА: О КРАСОТЕ

Дату этого Рассуждения можно приблизительно определить, рассмотрев § 10, где Дион говорит, что все хотели бы, чтобы Нерон был еще жив. Это утверждение было бы приблизительно правдой, если бы оно было сделано во времена правления кровожадного тирана Домициана. В то время даже Дион, несправедливо страдавший от изгнания по приказу Домициана, предпочел бы Нерона. При добрых правлениях Веспасиана и Тита, которые предшествовали Домициану, и Нервы и Траяна, которые последовали за ним, Дион не смог бы сделать такого заявления. Кроме того, на момент смерти Домициана в 96 году нашей эры Нерону было бы шестьдесят лет, если бы он был жив, так что в последующий период, примерно через двадцать восемь лет после смерти Нерона, маловероятно, что подавляющее большинство, как говорит Дион в том же разделе, все еще верило, что он жив. Наконец, в конце этого раздела спутник Дио обвиняет его в “постоянном” высмеивании своих собратьев. Это было характерной чертой философов-киников, и из тринадцатой беседы мы делаем вывод, что Дион не выступал в роли философа до своего изгнания, даже если до этого он был обращен к вере в философию.

В начале Беседы вид статуи красивого юноши побуждает Дио выразить сожаление по поводу того, что красота среди мужчин вымирает из-за того, что ее недооценивают, в то время как красота среди женщин растет. Таким образом, если по-настоящему красивых мужчин больше нет, мы, греки, начинаем привыкать к мнению персов о том, что женщины превосходят мужчин красотой. Упоминание о персах наводит Диона на мысль о некоторых неестественных сексуальных обычаях среди них, а это, в свою очередь, напоминает ему о порочности Нерона. Наконец спутник Дио получает возможность спросить о происхождении молодых людей, изображенных статуей, и ему говорят, что у него не было отца. Однако он явно грек по типу, поскольку утверждает, что существует отчетливо греческий тип красоты.

Таким образом, этот Дискурс представляет собой беседу между Дионом и другим мужчиной, вероятно, моложе и тоже греком, в которой Дион неофициально излагает некоторые свои взгляды на красоту. Нельзя не заметить дискурсивность и болтливость, столь характерные для нашего автора.

Двадцать первая беседа: О красоте

Dio. Как величествен и красив юноша; и, более того, его внешность антична или классична по типу, какого я не видел у наших современных статуй, а только у тех, что установлены в Олимпии, очень древних. Изображения последующих периодов даже демонстрируют неуклонный упадок и явно представляют менее благородные черты, в некоторой степени благодаря скульпторам, но главным образом потому, что изображенные люди сами похожи на свои статуи.

Собеседник. Это, конечно, печальное положение дел, согласно тому, что вы говорите, если красота со временем вымерла точно так же, как какое—нибудь растение или животное — судьба, которая, как говорят, постигла львов в Европе; ибо раса львов там сейчас вымерла, хотя раньше их можно было встретить в Македонии и в других местах - прискорбно, повторяю, если красота действительно исчезла из человечества таким образом.

[2] Dio. Мужская красота, по крайней мере, изменилась, мой добрый сэр; женская красота, однако, возможно, возрастает. Но красивый мужчина не только становится редкостью в наши дни; но когда появляется такой мужчина, большинство не замечает его красоты, гораздо больше, чем погонщики мулов не замечают красивых лошадей. И если люди случайно проявляют интерес к красивым мужчинам, то это происходит распутно и без всякой благой цели. В результате, на мой взгляд, даже те красивые мужчины, которые действительно появляются, быстро уходят и исчезают. Ибо похвала приумножает не только добродетель, но и красоту тех, кто почитает ее. Но когда ею никто не пренебрегает и не ценит, или когда ее ценят злые люди, она исчезает, как отражение в зеркале.

Инт. Должны ли мы, в таком случае, перенять частую практику афинян и аналогичным образом записать настоящее время как междуцарствие [3], потому что нет красивого мужчины?

Dio. Да, действительно, мы должны были бы, по крайней мере, так, как персы относились к красоте; но никто из греков так не относился к ней, за исключением одного из Тридцати. Или ты не знаешь историю о том Критии, который был членом Тридцати? Он сказал, что самая красивая фигура среди мужчин - женоподобная, но среди женщин, с другой стороны, все наоборот. Поэтому афиняне были правы, избрав его законодателем, чтобы он мог изменить старые законы, ибо на самом деле он не оставил ни одного из них неизменным.

Инт. Очень хорошо! Но как персы относились к красоте?

[4] Dio. Почему, нуждается ли это в каком-либо объяснении, учитывая, что они сделали евнухов из красивых мужчин, чтобы они были как можно более красивыми? Они считали, что женщина настолько превосходит их по красоте. И практически все варвары обращались с ними точно так же, как они обращались с животными, потому что единственное, о чем они думали, — это о похоти плоти. Затем, точно так же, как, как говорят, поступил Дедал, когда обманул быка, натянув коровью шкуру на деревянный каркас, они пытаются придать мужчинам женственный вид, будучи неспособными любить их каким-либо другим способом. [5] Но, возможно, в случае с персами причиной является то, как воспитываются мальчики, я имею в виду то, что в течение длительного времени их воспитывают женщины и старшие евнухи, и что маленькие мальчики мало общаются с другими маленькими мальчиками, а юноши - со сверстниками, и что они не ходят обнаженными в школы борьбы и гимнастические залы. Именно по этой причине, на мой взгляд, имели место случаи, когда они вступали в половую связь со своими матерями; точно так же жеребята, когда они все еще следуют за своими матерями, хотя и довольно хорошо выросли, пытаются прикрыть их. [6] Более того, влияние их воспитания проявляется и в следующем случае. Лошадь, конечно, гораздо красивее осла, но все же ослы, поскольку они другой породы, не испытывают страсти к кобылам, за исключением тех случаев, когда они были вскормлены кобыльим молоком; и точно так же лошадь, вскормленная ослом, подвергается такому же воздействию.

У людей неограниченная власть также является чем-то беззаконным. Возьмем, к примеру, Нерона: мы все знаем, как в наше время он не только кастрировал юношу, которого любил, но и сменил свое имя на женское, имя девушки, которую он любил, и своей последующей жены, к которой он воспылал страстью и женился после того, как открыто заключил в тюрьму свою бывшую жену, на которой он уже был женат, когда стал императором.

[7] Int. А как звали ту женщину, которую он дал евнуху?

Dio. Какое тебе до этого дело? Во всяком случае, ее звали не Родогуне. Но этот юноша Нерона на самом деле носил волосы с пробором, молодые женщины сопровождали его всякий раз, когда он выходил на прогулку, он носил женскую одежду и был вынужден делать все остальное, что делает женщина, таким же образом. И, в довершение кульминации, великие почести и безграничные суммы денег были фактически предложены любому, кто сделает его своей женой.

Int. Ну, тогда, они действительно обещали это сделать?

[8] Dio. Почему они не должны были обещать тому человеку, который предложил так много? Или ты не знаешь, насколько велика мощь дающего? Например, где бы и когда бы ни возникла необходимость назначить императора, они выбирают самого богатого человека, любого, от кого они надеются получить больше всего денег; но что касается других качеств, им все равно, что это за человек, даже если он рано или поздно облагодетельствует их всех после прихода к власти - всех, включая людей, получивших деньги, и, кроме того, намеревается лишить их всего, что у них есть. [9] Это, действительно, было особенно верно в отношении Нерона, и никто ни в чем не противоречил ему, что бы он ни говорил, и не утверждал, что все, что он прикажет, невозможно выполнить, так что даже если он прикажет кому-нибудь летать, этот человек пообещал, что и это тоже, и в течение значительного времени его будут поддерживать в императорском доме в вере, что он полетит. Ибо Нерон был единственным человеком, который совершенно не считался с деньгами как в том, что давал, так и в том, что брал. Однако исключительно из-за этого своего распутства он лишился жизни — я имею в виду то, как он обошелся с евнухом. Ибо последний в гневе раскрыл замыслы императора своей свите; и поэтому они восстали против него и вынудили его покончить с собой, насколько это было возможно. Действительно, правда об этом еще не вышла наружу; [10] что касается остальных его подданных, то ничто не могло помешать ему оставаться императором на все времена, поскольку даже сейчас все желают, чтобы он был еще жив. И подавляющее большинство действительно верит, что это так, хотя в определенном смысле он умирал не один раз, а часто вместе с теми, кто был твердо убежден, что он все еще жив.

Инт. Вы постоянно ищете причины для высмеивания того, что делают и думают ваши собратья, и теперь, едва ли имея хоть тень предлога, вы затронули эту тему. Следовательно, вы не дали мне возможности задать вопрос, который я хотел задать.

[11] Dio. О да, я полагаю, вы смотрите на меня свысока и думаете, что я несу чушь, потому что я говорю не о Кире и Алкивиаде, как это делают мудрецы, даже в наше время, а о Нероне и других подобных субъектах, более недавних и бесславных, которых я могу вспомнить. Причина этого в том, что я не очень люблю авторов Трагедий и не пытаюсь им подражать; ибо я знаю, что это позор - упоминать людей наших дней в трагедии, но это какое-то древнее событие, которого я должен был коснуться, и к тому же не очень правдоподобное. И все же люди прежних времен, конечно, не стыдились называть людей своего времени ни в устной, ни в письменной форме; но современные люди стремятся назвать древних под любым предлогом. [12] Я скажу вам, какую мудрость они проявляют, поступая таким образом, — и не заявляйте, что все, что я говорю, является бессмыслицей; возможно, однако, это что угодно, только не бессмыслица, — ведь вы наверняка замечали, что делают некоторые из наших книготорговцев?

Int. Просто по какой причине вы спрашиваете меня об этом?

Dio. Потому что они, зная, что старые книги пользуются спросом, поскольку лучше написаны и на лучшей бумаге, хоронят худшие экземпляры наших дней в зерне, чтобы они приобрели тот же цвет, что и старые, и, испортив книги в придачу, продают их как старые. Но о чем ты все это время хотел меня спросить?

[13] Int. Речь идет вот об этом молодом человеке. Кто он и кому принадлежит? Я заявляю, что никогда еще ни к кому не испытывал такого восхищения. Ибо, хотя по его внешности видно, что ему, возможно, шестнадцать или семнадцать лет, ростом он не уступает любому мужчине; и потом, его скромность такова, что любой приближающийся к нему сразу же смущается. И невозможно дольше смотреть на его лицо, если только он сам не отвлечет взгляд. Ибо никто не настолько бесстыден или сделан из камня, чтобы стоять на своем и смотреть ему в лицо, но нужно сразу же отвернуться и опустить глаза. И этот эффект меня очень удивляет — эта красота в сочетании со скромностью заставляет отворачиваться даже мужчин с наглыми лицами и заставляет их смущаться.

[14] Dio. Да, ибо, возможно, вы не заметили, что происходит в воде.

Инт. Что это?

Dio. Что когда солнце светит прямо вниз, отражение сильнее всего. И, возможно, вы видели на стенах движущийся и танцующий свет, не настоящий свет, а отражение солнечного света в воде — в отличие от самого прямого отражения. Теперь есть нечто похожее на отражение истинной скромности, из-за чего зрители кажутся смущенными. Затем, как только они уходят, они снова не стыдятся.

Инт. Точно так же, как я думал, что даже тренер по гимнастике, каким бы закаленным он ни был, казался в присутствии юноши как бы ошарашенным, так и очарованным.

[15] Dio. Поэтому вы будете тем более удивлены, узнав, что этот красивый юноша никому не принадлежит.

Инт. Что вы имеете в виду, говоря, что он никому не принадлежит?

Dio. Именно это вы имели в виду, спрашивая, кому он принадлежит. Ибо, я полагаю, вы спрашивали, чей он сын.

Инт. Ну, он один из Сеятелей?

Dio. Это соответствовало бы его росту и мужественности, если бы они были мягкими и незлобивыми по характеру, как этот юноша, а не совсем грубыми и необузданными, настоящими детьми земли; ибо что касается его телосложения, вы не сильно ошибаетесь, сравнивая его скорее с беотийцем, чем со спартанцем или афинянином. То, что он настоящий грек, я полагаю, совершенно очевидно.

[16] Int. Почему, хотел бы я знать? Могут ли быть какие-либо расовые различия в отношении красоты? Или вы думаете, что среди иностранцев нет красивых мужчин?

Dio. Ну, а вам не кажется, что существует иностранный тип красоты, как и общий внешний вид, и эллинский тип, точно так же, как различаются их язык и одежда, или вы думаете, что Ахилл и Гектор были красивы точно так же?

Инт. Почему поэт не говорит о Гекторе только как о храбром человеке?

Dio. Да, там, где он поджигает корабли. Ибо, я думаю, было бы неуместно упоминать о красоте в тот момент. Но после того, как он был убит и раздет, ахейцы были просто поражены, увидев его красоту, поэтому поэт говорит примерно следующими словами:

“Тогда взирали они на чудесный облик и красоту Гектора”.

[17] Ибо я полагаю, что до этого они были слишком заняты, чтобы смотреть на него критически. И поэт продолжает описывать его, можно сказать, более ярко и в мельчайших подробностях, чем любого другого из самых красивых мужчин. Ибо он говорит, что голова у него была изящная, волосы совсем черные, а тело нетвердое. Но о внешности Ахилла он не сообщает никаких подробностей, кроме того, что у него были каштановые волосы; и он упоминает волосы Эвфорба и Патрокла как мужчин, умерших в самом расцвете сил; и о каждом из других мужчин и самых красивых женщинах ему очень мало что можно сказать; однако никто не стал бы утверждать, что эти мужчины могли быть так же красивы, или что Александр, или Эвфорб, или Троил имели какое-либо сходство с Менелаем, Патроклом и Ниреем, не больше, чем среди варваров Сесострис египтянин не имел сходства с Менелаем, Патроклом и Ниреем. или Мемнон Эфиоп, или Ниньяс, Эврипил или Пелопс.

ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ БЕСЕДА: О МИРЕ И ВОЙНЕ

Здесь мы приводим лишь фрагмент этого Рассуждения. В § [3] Дио действительно упоминает свой предмет, но все, что предшествует и следует, носит вводный характер. Он говорит, что есть много вопросов, которые являются общей заботой как философов, так и ораторов. Один класс этих общих вопросов включает те, которые имеют отношение к государству (πολιτικὰ ζητήματα); и некоторые из них, такие как вопросы о мире и войне, имеют отношение к тому, что целесообразно. Затем в вопросах целесообразности философы и ораторы проводят разделение: философы занимаются вопросами общего характера, а ораторы - частными случаями.

Такое разделение сделал Посидоний, выдающийся философ-стоик, родившийся в 135 году до н.э. в Апамее, городе недалеко от родной Прусы Диона. То, что последователи Платона и Аристотеля проводили такое же разделение, явствует из Цицерона, De Oratore . и . Таким образом, в этом вопросе Дион явно встает на сторону философов против риторов или учителей ораторского искусства, таких как Гермагор, который утверждал, что все политические вопросы относятся к ораторскому искусству и риторике. Возможно, то, что Дион говорит здесь, основано на Посидонии, как думает фон Арним, и в любом случае мы можем заключить, что Дион сочинил это Рассуждение после своего обращения к философии.

Двадцать вторая беседа: О мире и войне

Многие вещи в целом и абсолютно все, что связано с какой-либо работой или видом деятельности, будут признаны общими для философов и ораторов — всех тех ораторов, которые не ведут свой бизнес на рыночной площади и работают по найму, сосредоточившись только на денежных вопросах и на частных спорах, касающихся контрактов или ссуд под проценты, но стремятся консультировать и издавать законы для государства. Это, я думаю, то, что, должно быть, делали в Афинах Перикл и Фукидид, а еще раньше Фемистокл, и Клисфен, и Писистрат, пока он все еще позволял называть себя "оратором" и "народным лидером" — [2] ибо Аристид, Ликург, Солон, Эпаминонд и другие в том же роде должны рассматриваться как философы в политике, или ораторы в благородном и реальном смысле этого термина. И я использую слово "философ" по отношению к людям, которые, например, размышляют и издают законы об обучении молодежи, как это делал Ликург в Спарте, и об объединении "влюбленных", о приобретении денег — сколько человек должен зарабатывать и каким образом, — о браке, об обязанностях гражданина, о чеканке монет, о гражданских правах и их утрате, о создании домашнего хозяйства и о том, следует ли жить в городе, обнесенном стеной, или, как бог посоветовал спартанцам, в городе без стен; о подготовке к войне и организации гражданского общества. не только о тяжеловооруженных войсках в целом, но и о формировании, которое, как говорят, изобрел Эпаминонд, в которое он поместил "влюбленных" рядом с их возлюбленной, чтобы у них было больше шансов благополучно пройти и они могли быть свидетелями мужества или трусости друг друга - и история говорит нам, что этот Священный Отряд, как его называли, победил спартанцев в битве при Левктрах, хотя их поддерживала вся Греция. [3] Но главный вопрос из всех, с которым многим часто приходилось сталкиваться, касается мира и войны; и это сейчас, так уж получилось, моя тема.

Все проблемы такого рода философы называют вопросами приличия: например, следует ли вступать в брак, следует ли вести общественную жизнь, следует ли устанавливать монархию, или демократию, или какую-либо другую форму правления; и в эти темы, по моему мнению, входит и такая, следует ли начинать войну.

Действительно, философы рассматривали не только эти вопросы в их общем аспекте, но и следующие: когда, по отношению к кому и после какого события или ненаступления следует предпринимать каждое отдельное действие. Но есть одно важное различие — ораторы рассматривают определенные случаи; например, выгодно ли афинянам воевать с Пелопоннесцами, коркирянам идти на помощь Коринфянам, Филиппу поддерживать фиванцев в войне против фокейцев или Александру перейти границу в Азию. [4] Кроме того, во всех этих обсуждениях склонен возникать вопрос следующего рода: правильно ли начинать войну с теми, кто не спровоцировал войну каким-либо противоправным действием? если зло было совершено теми, против кого вы предлагаете вести войну, насколько серьезно это зло, которое было совершено?

Но философы смотрят на события издалека и исследуют абстрактно, каков их характер; ибо гораздо лучше заранее все обдумать и, поскольку они уже приняли решение, иметь возможность, когда наступит момент для какого-либо действия, с полным знанием дела либо справиться с ситуацией самостоятельно, либо дать совет другим, а не быть застигнутыми врасплох, так сказать, и поэтому находиться в состоянии замешательства и быть вынужденными прибегать к импровизирующим мерам в ситуациях, о которых они не имеют представления. [5] Ибо всякий раз, когда ораторам-политикам приходится рассматривать какой-либо вопрос, поскольку они знают не больше, чем кто-либо другой, и не рассматривали этот вопрос раньше, в некотором смысле они и обдумывают сами, и дают советы другим в одно и то же время. Философы, с другой стороны, заранее знают о том, какой курс следует избрать, и задолго до этого обдумывали его. Следовательно, если их призывают давать советы городам, нациям или королям, они находятся в лучшем и более безопасном положении, чтобы излагать не только то, что приходит им в голову, не одно в один момент и не противоположное в следующий, находясь под влиянием гнева, склочности или подкупа, действуя точно так же, как это делает язык весов, как, по-моему, сказал кто-то из самих ораторов-политиков, всегда давая чаевые в зависимости от того, что получено. И я говорю это не для того, чтобы критиковать ораторское искусство или хороших ораторов, а для того, чтобы критиковать бедных и тех, кто ложно называет эту профессию своей.

ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ БЕСЕДА: ЧТО МУДРЫЙ ЧЕЛОВЕК УДАЧЛИВ И СЧАСТЛИВ

Это одна из двенадцати бесед, которые представлены в форме диалога между Дио, учителем, и одним из его учеников, переданного непосредственно. Казалось бы, это воспроизводит реальный опыт Диона, в котором он излагает доктрину стоиков о том, что счастлив только мудрый человек.

Ход мыслей таков: Гомер и Еврипид говорили, что человек несчастлив; но верно как раз обратное, или, скорее, верно частично. Ибо у каждого человека есть удача или руководящий дух; и если эта удача или руководящий дух хороши, то человек удачлив (то естьудачлив) и счастлив. Но если человеку не повезло или руководящий дух, то он неудачлив (т.е. неудачлив) и несчастлив. Но если руководящий дух хорош в том смысле, что он приносит удачу, он также хорош и в значении "справедливый, полезный и разумный" — что является непоследовательным — и поскольку он, очевидно, наделяет человека, у которого он есть, своими собственными качествами, этот человек в то же время также справедлив, полезен и разумен, другими словами, мудр. Хорошее δαίμων, если использовать греческое слово, будучи хорошим в обоих смыслах, дает и счастье, и мудрость. Эти два понятия неразделимы.

Затем ученик поднимает вопрос о том, может ли какой-либо руководящий дух быть плохим, поскольку все они божественны; и Дио признает, что он просто принимал распространенное мнение, а не следовал своему собственному, предполагая, что некоторые руководящие духи хорошие, а другие плохие. Он действительно верит вместе с философами, что все руководящие духи добры. Если человек прислушивается к своему доброму и мудрому руководящему духу, он обретает в одно и то же время и счастье, и мудрость; если он этого не делает, он одновременно несчастлив и глуп. Следовательно, счастлив только мудрый человек.

Двадцать третья Беседа: Что Мудрый Человек удачлив и Счастлив

Dio. Верите ли вы, что человек счастлив, а если нет, то что он был или будет; или вы считаете, что такую вещь, как эта, невозможно приписать человеку, точно так же, как если бы человек сказал, что человек бессмертен? Ибо, возможно, вы придерживаетесь тех же взглядов, что Гомер и многие другие наши поэты.

Собеседник. И где Гомер выражает эту точку зрения по этому вопросу?

Dio. Где он представил самого Зевса, а не какого-то другого из богов, говоря, что нет ни одного из всех живых существ более несчастного, чем человек,

Всего, что дышит и движется на земле.

Вам не кажется, что под несчастьем он явно подразумевает какое-то большое несчастье?

Int. Я верю.

[2] Dio. А другой поэт, не говоря ни о каком конкретном человеке, но выражая общее чувство аудитории в череде трагедий, предлагает, чтобы мы

Тот человек, который оплакивает рождение и все жизненные невзгоды, с которыми сталкивается,

Но тот, кто мертв и свободен от всех своих тягот

он считает, что мы должны “с радостью выбежать из дома”.

Инт. Это так.

Dio. Что ж, это был не самый разумный совет, который он дал; ибо если мы должны хоть раз поплакать о человечестве из-за его несчастья, то уместно, чтобы мы оба оплакивали их судьбу, когда они рождаются, из-за всего зла, которое им уготовано, и когда они умирают, потому что они испытали много ужасных страданий, а также, пока они живы, потому что они находятся посреди зла. [3] Следовательно, по словам поэта, никогда не наступит подходящего времени, когда люди перестанут причитать — гораздо более искренне, чем соловьи. Ибо, хотя говорят, что эти существа оплакивают Ити только весной, все же в случае с людьми само собой разумеется, что они должны оплакивать и лето, и зиму. Но насколько лучше было бы позволить им сразу же погибнуть от своих болезней, как только они родятся, вместо того, чтобы заворачивать их в пеленки, купать, выхаживать и уделять им столько заботы просто для того, чтобы они были несчастны — ибо такая забота подобала бы врагам, а не друзьям или тем, кто заботится о них, — или, что еще лучше, вообще убрать их самих из жизни! [4] Ибо, согласно этой линии рассуждений, весьма вероятно, что единственными разумными людьми, которые родились, были те, кто родился в Колхиде от зубов дракона, посеянных Ясоном. Ибо эти люди, как только они поняли, что родились, сразу же начали уничтожать друг друга, пока не оставили ни одного, очевидно, помогая друг другу и делая это через дружбу, а не через ненависть.

[5] Int. Что ж, я, со своей стороны, думаю, что то, что говорит этот поэт, - чепуха. Но утверждение Гомера беспокоит меня, потому что, каким бы мудрым он ни был, он выразил этот взгляд на человечество.

Dio. И что за абсурдность в этом есть? Он не говорит, что все люди без исключения несчастны, но что нет существа более несчастного, чем человек, когда он несчастен, как мы, несомненно, должны были бы сказать; ибо, заметьте, человек, возможно, единственное несчастное существо из всех, точно так же, как он единственный счастливый; ибо, видите ли, только о человеке говорят, что он "бессмысленный", точно так же, как о человеке говорят, что он один ‘разумный’. Ясно, что лошадь не может быть ни несправедливой, ни распутной, ни свинья, ни лев, точно так же, как она не может быть некультурной или неграмотной.

[6] Int. Что ж, я думаю, вы отлично исправили утверждение Гомера, и я отвечаю, что верю, что человеку повезло.

Dio. Значит, когда у человека хорошая судьба или дух-хранитель, вы утверждаете, что ему повезло, но когда все плохо, что он несчастлив, не так ли?

Int. Я верю.

Dio. И говорите ли вы о духе-хранителе как о хорошем в другом смысле?

Инт. Что ты имеешь в виду?

Dio. В том смысле, в каком человек добр и, еще более, бог; или, если вы действительно думаете, что боги добры, думаете ли вы, что они не справедливы, не разумны, не владеют собой и не обладают всеми другими добродетелями, но несправедливы, бессмысленны и невоздержанны?

Int. Я, конечно, нет.

Dio. Тогда и в случае с духом-хранителем, если вы действительно считаете кого-либо хорошим, разве не ясно, что вы считаете это справедливым, полезным и разумным?

Int. Ну, конечно.

Dio. Скажите на милость, когда вы думаете, что какой-либо человек плохой, верите ли вы, что он в то же время злой, несправедливый и бессмысленный?

Инт. Совершенно несомненно.

[7] Dio. Что ж, тогда не кажется ли вам, что каждый человек живет под руководством своего собственного руководящего духа, какого бы характера он ни был, и не направляется кем-то другим?

Int., Конечно, не направленный другим.

Dio. Тогда верите ли вы, что человек, которому Судьба дала хорошего духа-хранителя, живет справедливо, благоразумно и воздержанно? Ибо, как вы согласны, именно таким характером обладает его дух.

Int. Конечно.

Dio. И что человек, которому Судьба дала злого духа-хранителя, живет порочно, бессмысленно, глупо и невоздержанно?

Инт. Это, по-видимому, следует из того, что мы только что сказали.

Dio. Тогда, когда человек обладает умом, справедлив и вспыльчив, счастлив ли этот человек, потому что его сопровождает добрый дух; но когда человек распущен, глуп и порочен, должны ли мы утверждать, что он несчастлив, потому что подчинен злому духу и служит ему?

Инт. Верно.

[8] Dio. И называете ли вы мудрым кого-либо, кроме человека разумного, справедливого, святого и храброго, а глупцом - того, кто несправедлив, нечестив и труслив?

Int. Я верю.

Dio. Тогда вы больше не должны удивляться, когда люди говорят, что они считают мудрых людей единственными и без исключения удачливыми или счастливыми, в то время как среди дураков нет ни одного, кто не был бы несчастным; вы должны согласиться с этим, поскольку вы, похоже, тоже придерживаетесь этой точки зрения.

[9] Int. То, что вы сказали до сих пор, я думаю, было вполне разумно; но как мы можем считать какой-либо дух злым, несправедливым и бессмысленным, я не могу сказать; и, кроме того, это не похоже на вас, философов, если вы действительно считаете, что руководящий дух божественен, предполагать что-либо подобное.

Dio. Что ж, только что я по большей части не выражал свою собственную точку зрения, за исключением одного вопроса — я верю, что каждый мудрый человек удачлив и счастлив только он; но во всем остальном я принял взгляды большинства людей, чтобы не казалось, что я навязываю им свои собственные взгляды. [10] Ибо просто подумайте: если вы действительно верите, что руководящий дух божественен и добр и никому не причиняет зла, как вы объясните, что человек становится несчастным, то есть несчастной? Или это происходит, когда он не прислушивается к своему руководящему духу и не повинуется ему, хотя это и хорошо? Это точно так же, как если бы мы думали, что все врачи хороши в вопросах своей профессии и что ни один из них не является плохим врачом или вредным, но все же должны были видеть, как некоторые из их пациентов плохо себя чувствуют и страдают от своих болезней; очевидно, мы должны были бы сказать, что они отказываются подчиняться приказам и что те пациенты, которые подчиняются, не могут не выздороветь; и ничто из того, что с ними должно случиться, никого не удивит.

Инт. Это верно.

[11] Dio. Считаете ли вы, следовательно, что по-настоящему самоконтролирующие, трезвые и здравомыслящие пациенты - это те, кто не подчиняется своим врачам, когда они квалифицированы и назначают лечение, которое полезно для них, или, наоборот, бессмысленное и неконтролируемое?

Int. Очевидно, неконтролируемый.

Dio. С другой стороны, считаете ли вы, что повиновение духу-хранителю, когда это хорошо, и жизнь в соответствии с его указаниями, является признаком тех, кто воздержан и благоразумен, или тех, кто порочен и бессмыслен?

Int. Из тех, кто придерживается умеренного образа жизни.

[12] Dio. И что отказываться повиноваться, прислушиваться и действовать вопреки тому, что является божественным и исходит от духа-хранителя, является признаком плохого и глупого человека?

Инт. Как мы могли сказать что-нибудь еще?

Dio. И что те, кто повинуется руководящему духу, поскольку он имеет такой характер, "удачливы и блаженны", а те, кто не повинуется, "несчастны и обездолены"?

Int. Это обязательно.

Dio. Следовательно, и здесь оказывается, что мудрый и рассудительный человек "удачлив и счастлив" в любом случае, но что никчемный человек "несчастлив" не потому, что его дух-хранитель плох, а потому, что, хотя это и хорошо, он не обращает на это внимания.

ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ БЕСЕДА: О СЧАСТЬЕ

Это Рассуждение, как и четырнадцатое, шестнадцатое и семнадцатое, начинается с утверждения, что большинство людей поступают неправильно по отношению к чему-либо, а затем продолжается, чтобы исправить это. Такое же предостерегающее отношение встречается и в "Дискурсе".-, где Дион рассказывает о начале своей "проповеднической" деятельности во время своего изгнания. По этой причине фон Арним считает, что все эти Дискурсы, за исключением последнего, конечно, относятся к периоду изгнания Диона.

Подавляющее большинство людей, говорит Дио, выбирают свое занятие в жизни, не задумываясь сначала над важным вопросом о том, какой должна быть жизнь человека и что является для него высшим благом, идеалом, к которому он должен стремиться. Только тот человек, который знает, что такое это высшее благо, и подчиняет ему все остальное, может обрести истинный успех и счастье.

Двадцать четвертая беседа: О счастье

Большинство людей, как правило, вообще не задумывались ни о том, какими людьми они должны быть, ни о том, что в идеале является высшим благом человека, на достижение которого он должен направлять всю свою остальную деятельность; но, каждый в соответствии со своими вкусами, они посвятили себя: одни верховой езде, другие военному командованию, третьи спортивным состязаниям, третьи музыке, или земледелию, или искусству ораторского искусства. Но какую практическую пользу каждое из этих занятий имеет для них самих, они не знают и даже не пытаются установить. [2] Следствием этого является то, что, хотя некоторые становятся хорошими наездниками — если они усердно работают над этим и тренируются — и некоторые становятся более эффективными в борьбе, чем другие, или в боксе, или в беге, или в других состязаниях, или в предотвращении неурожая, или в плавании по морям, не разбивая своих кораблей, и в знании музыки некоторые превосходят других; тем не менее, хорошего и благоразумного человека, того, кто может ответить на важнейший вопрос: "Что это за человек, который добродетелен и умен?", - нельзя найти среди них всех.

[3] Возьмем, к примеру, ораторское искусство. Есть много людей знатного происхождения и, по мнению общества, честолюбивых, которые искренне заинтересованы в этом, некоторые из них могут выступать в судах или выступать перед народом в собрании, чтобы иметь большее влияние, чем их соперники, и добиваться своего в политике, в то время как целью других является слава, которую можно завоевать таким образом, чтобы они могли пользоваться репутацией красноречия; но есть люди, которые говорят, что они желают простого умения, полученного из опыта, некоторые из них действительно ораторы, но другие только писатели, о которых некий человек прежних времен сказал, что они занимали пограничную территорию между философия и политика. Но какую пользу приносит им их деятельность, или с какой целью им полезна слава, или в каком отношении этот опыт стоит затраченного времени - всего этого они не учитывают.

[4]Но что касается меня, я утверждаю, что без этого знания, о котором я говорю, и поиска его, все остальные вещи не имеют большой ценности; но что для человека, который поразмыслил над этим важным моментом и пришел к его пониманию, тогда практика красноречия, осуществление военного командования или любая другая деятельность, которая может его занимать, идет ему на пользу и направлена на благо. Ибо истина заключается в том, что само по себе одобрение бессмысленных личностей, каковыми является большинство, или иметь влияние на людей такого рода, или вести приятную жизнь, в том, что касается счастья, ни на йоту не лучше, чем подвергаться их порицанию, или не иметь никакого влияния, или вести тяжелую жизнь.

ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ БЕСЕДА: О РУКОВОДЯЩЕМ ДУХЕ (ИЛИ ХРАНИТЕЛЕ)

Эта беседа, как и двадцать первая, двадцать третья и двадцать шестая, является одной из двенадцати Бесед, которые представлены в форме прямого диалога и, как полагают, относятся к периоду изгнания Дио, хотя в данном случае после первых нескольких обменов репликами всю речь ведет Дио. Он представляет и иллюстрирует явно оригинальную точку зрения, предположение, которое он, возможно, почерпнул из "Республики" Платона, 540B, о том, что "руководящий дух’ (δαίμων) - это не что-то внутри самого человека, а некий другой человек, который контролирует его и определяет его судьбу. Один человек может даже управлять большим количеством людей, например, в городе, расе или империи, и быть причиной того, что им хорошо или плохо. В данном случае он является их δαίμων.

Несмотря на то, что Дион в этой Беседе не выполняет своего обещания, данного в самом начале, рассказать о точке зрения философов о том, что счастлив только мудрый человек, все же Беседа кажется завершенной в той форме, в которой мы ее имеем.

Двадцать пятая беседа: О Руководящем Духе (или Хранителе)

Собеседник. Люди говорят, что философы утверждают, что по-настоящему счастливым может быть только мудрый человек.

Dio. Да, именно это они и утверждают.

Инт. Ну, ты думаешь, они говорят правду?

Dio. Я знаю.

Инт. Тогда почему вы никогда не высказывали мне их точку зрения?

Dio. Я сделаю это, если ты сначала скажешь мне, что, по-твоему, является руководящим духом.

Инт. Со своей стороны, я верю, что это то, что управляет каждым человеком и под руководством чего живет каждое человеческое существо, независимо от того, является ли он свободным человеком или рабом, богатым или бедным, королем или простым гражданином, и независимо от того, чем он занимается в жизни.

Dio. И как вы думаете, находится ли этот принцип внутри самого человека, то, что управляет индивидом, что мы называем руководящим духом, или что, будучи силой вне человека, оно все же управляет им и является его хозяином?

Int. Я верю в последнее.

[2] Dio. Вы имеете в виду другого человека? Ибо я полагаю, что это человек, который в одном случае контролирует одного конкретного человека, а в другом - многих людей, тот, кто ведет их туда и как он сам желает, используя либо убеждение, либо силу, либо и то, и другое. И я не говорю ничего неизвестного, но имею в виду народных вождей, которым города повинуются во всем и поступают точно так, как эти люди направляют и советуют, советуют ли они им идти на войну, или оставаться в мире, или строить укрепления, или сооружать триремы, или приносить жертвы, или изгонять некоторых из их числа, или конфисковывать их имущество, или даже перерезать им глотки; и я имею в виду также как королей, так и тиранов, а также всех хозяев слуг, которые, заплатив деньги за человека или каким-либо другим способом, вовлекли кого-либо в их собственность. [3] Это все равно, как если бы вы назвали Ликурга руководящим духом спартанцев — ибо по его приказу даже сейчас спартанцев подвергают бичеванию, они спят под открытым небом, ходят легко одетыми и переносят многое другое, что другим народам показалось бы лишениями, — а Писистрата руководящим духом древних афинян. Ибо вы знаете, я полагаю, что когда Писистрат был вождем и правительницей, люди не спускались в город, а оставались на земле и становились фермерами, и ту Аттику, которая раньше была голой и безлесной, они засадили оливковыми деревьями по приказу Писистрата, и во всем остальном они поступали именно так, как он желал.

[4] И позже, возможно, можно было бы сказать, что не только другие, но и Фемистокл и Перикл также стали руководящими духами; ибо я полагаю, вы слышали об этих двух людях, о том, как один заставил афинян, которые раньше были пешими воинами, сражаться на море, отдать варварам свою страну и свой город, а также храмы своих богов и могилы своих предков, и поставить все свое состояние на их флот, а затем укрепить Пейрей стенами длиной более девяноста стадий. и своим приказом предписал им другие меры того же рода, некоторые из которых они продолжали осуществлять только до тех пор, пока он присутствовал, а другие - даже когда он был в изгнании и после его смерти. Да, и в еще более позднее время некоторые другие люди, возможно, скажете вы, стали руководящими духами афинян, например, Алкивиад, сын Клеиния, и Никий, Клеон и Гипербола — некоторые из них, возможно, благородные люди, но остальные крайне порочны и жестоки.

[5] Опять же, вы могли бы сказать, что Кир на какое-то время стал руководящим духом персов, духом поистине царственным и либеральным по характеру, который, когда персы были порабощены мидянами, дал им свободу и сделал их повелителями всех народов Азии; и вы могли бы продолжить, назвав Камбиза и Дария и их преемников; Камбиз, который растратил их деньги, расстреливал своих подданных, посылал их в изнурительные кампании без перерыва и никогда не позволял им оставаться дома; и Дарий, который растратил их деньги, расстрелял своих подданных, отправил их в изнурительные кампании без перерыва и никогда не позволял им оставаться дома; и Дарий, который накопил как можно больше денег, заставил обрабатывать землю и, подобно другим, заставил их вести трудные и опасные войны, например, насколько я помню, одну против скифов и одну против афинян.

[6] И, таким образом, римляне, возможно, могли бы назвать Нуму своим руководящим духом, карфагеняне - Ганнона и Ганнибала, македоняне - Александра или Филиппа, который, когда македоняне были бесславны и слабы, а его отец уступил часть своего царства олинфянам, сделал их сильными и воинственными и повелителями почти всей Европы. Затем Александр, сменивший Филиппа, повел их в Азию и сделал их одновременно самым богатым из всех народов и в то же время самым бедным, одновременно сильным и в то же время слабым, причем одни и те же люди были и изгнанниками, и царями, потому что, аннексировав Египет, Вавилон, Сузы и Экбатану, он лишил их Эгеи, Пеллы и Диума. [7] А карфагенян Ганнон превратил в ливийцев вместо тирийцев, заставил их жить в Ливии, а не в Финикии, дал им огромное богатство, множество торговых центров, гаваней и военных кораблей, а также власть над обширной землей и бескрайним морем. Затем, в дополнение к Ливии, Ганнибал позволил им контролировать саму Италию в течение семнадцати лет; но после этого он был ответственен за то, что они были изгнаны из своих домов, а сама их столица была перенесена по приказу римлян, после того как он ранее убил большое количество этих римлян и был близок к взятию самого Рима, хотя, как говорят, у него не было желания делать это из-за своих политических противников дома.

И все же Ганнибала, возможно, ни карфагеняне, ни римляне не могли с полным основанием назвать своим добрым руководящим духом. [8] Но Нума захватил Рим, когда он был еще маленьким, никому не известным и располагался на земле, принадлежащей другим, когда его жителями были беспринципные черни, которые, к тому же, враждовали со всеми своими соседями, были одновременно бедными и дикими и вели ненадежное существование из-за суровости правления Ромула; заставил их охранять свою землю и дружить со своими соседями, и дал им свод законов, и богов для поклонения, и политическую конституцию , став, таким образом, автором всего их последующего счастья, о котором говорят все люди.

[9] Я мог бы продолжать говорить в том же духе о других городах и населении, которым жилось хорошо или плохо из-за определенных людей, которые были их правителями и лидерами. Однако мое собственное мнение, я думаю, было высказано достаточно ясно. Итак, если вы действительно называете тех, кого я упомянул, руководящими духами тех, кто находился под их влиянием и кому из-за них по отдельности жилось лучше или хуже, я был бы рад услышать, что вы хотите сказать.

ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ БЕСЕДА: О РАЗМЫШЛЕНИЯХ

Это еще один из двенадцати диалогов, о которых сообщается непосредственно, и, вероятно, все они написаны Дио во время изгнания. При этом Дион обсуждает со своим собеседником значение слова ‘обдумывание’ (τὸ βουλεύεσθαι). Это не значит строить слепую догадку относительно истинности чего-либо. Должны быть какие-то знания, какими бы несовершенными они ни были, на которых можно основывать догадку. С другой стороны, если имеется полное знание о предмете, то не остается места для догадок, то есть для обдумывания. Затем Дио пытается показать, что человек не может размышлять о будущем, потому что его не существует. У человека должно быть что-то реальное, о чем можно размышлять. Такая позиция нас скорее удивляет, потому что наиболее естественно обсуждать какой-то план действий в будущем. После этого Дио, возможно, бессознательно, меняет свою позицию и утверждает, что обдумывать - значит делать правильные выводы о предмете на основе полного знания всех задействованных факторов. Однако следует признать, что именно спутник Дио, а не сам Дио, был настолько уверен, что обдумывание вступает в игру только в тех случаях, когда есть некоторые знания, но их недостаточно, чтобы человек мог принять решение с уверенностью. В заключение Дио призывает мужчин искренне стремиться к получению полных знаний о самых важных вещах в жизни, чтобы их размышления по этим вопросам могли привести к правильным выводам.

Сонни (Ad Dionem Chrysostomum Analecta, f.) выражает мнение, что этот Дискурс и псевдоплатонический Сизиф, который, по-видимому, был написан около 350 г. до н.э., были взяты из общего источника, в то время как Дюммлер (Academica, ) пошел бы дальше и назвал парадокс Антисфена ὅ τι οὐκ ἔστι ζητεῖν (поиск того, чего нет) в качестве этого общего источника. С другой стороны, Хирцель (Der Dialog II, ), фон Арним, как можно заключить из его примечания к §§ 4-5, и Вегехаупт (De Dione Chrysostomo Xenophontis Sectatore, ff.) утверждают, что Дион напрямую использовал Сизифа. Вегехаупт указывает на такое количество параллелей между этим Дискурсом и Сизифом, что его теория кажется очень разумной. Если эта теория неверна, то Дион и автор "Сизифа" очень внимательно следили за своим общим источником.

Двадцать шестая беседа: О размышлениях

Dio. Долгое время, когда я сидел и слушал вас, мужчины, когда вы проводили много часов в доме одного из наших общественных деятелей, обсуждая определенные государственные дела, я размышлял сам и исследовал значение того, что вы называете обдумыванием, или что такое обдумывание абстрактно. Действительно ли человек размышляет над вопросом, который он знает и понимает?

Собеседник. Я не думаю, что когда человек знает определенные вещи, он размышляет о них, но что он уже знает их.

Dio. Что ж, тогда, когда есть вещи, которых он не знает или не понимает, размышляет ли он именно об этом, размышляя, так сказать, подобно прорицателю, и таким образом стремясь выяснить то, чего он не знает?

Инт. Мне также не кажется, что этот человек может размышлять о вещах, когда у него нет о них никаких знаний.

[2] Dio. Тогда может ли размышление быть чем—то подобным этому - что когда люди знают одни вещи, но не знают других, это и есть тот предмет, о котором они размышляют? И для того, чтобы мы могли лучше следить за аргументацией, мы проясним это с помощью иллюстрации. Например, мы предполагаем, что знаем Харикла и Хариксенуса, но не знаем, где они живут, и поэтому строим предположения об их месте жительства; [3] разве это не обдумывание — составление выводов из того, что мы знаем о том, чего мы еще не знаем? Или точно так же, как люди, играющие в чет и нечет, знают, что у претендентов что-то есть в руках, но не знают, сколько именно; и все же иногда они находят правильный ответ и таким образом выходят победителями. Можем ли мы тогда заключить, что обдумывание тоже подобно этому — что, хотя есть что-то, что мы действительно знаем, все же относительно всех других вещей, которых мы не знаем, мы делаем предположение и иногда случайно натыкаемся на это, хотя и без всякого знания?

[4] Теперь давайте посмотрим, какова природа вещи: вещи, которые находятся в бытии, и есть, и возникли, и существуют, в то время как вещи, которых нет в бытии, ни есть, ни возникли, ни они не существуют. Теперь нам не нужно размышлять о вещах, которые уже существуют; ибо нет никакой пользы в размышлениях о вещах, которые возникли и существуют. На самом деле, какая мыслимая причина будет у нас для размышлений о них? Для того, чтобы вещи, которые возникли, могли не возникнуть? Невозможно, чтобы они не возникли. Что ж, это для того, чтобы вещей, которые существуют, могло не быть? Абсурд! Можем ли мы помешать им быть такими, какими они стали? Что ж, это для того, чтобы они могли не существовать? Все, что есть в бытии, имеет существование. Но о вещах, которые есть в бытии, зачем человеку вообще размышлять? [5] О каких вещах тогда мы размышляем? О будущем, как предполагает аргумент. Но будущего нет, и не было, и не существует. Следовательно, кто способен размышлять о вещах, которых нет и не будет существовать? Ибо то, чего нет в бытии, есть ничто, и о том, чего нет, никто не может рассуждать. Следовательно, никто не может размышлять о вещах, которым еще предстоит быть; ибо размышление имеет дело с вещью, которая есть, а то, чему еще предстоит быть, не существует. Следовательно, размышления также не могут касаться будущего.

[6] Возьмем другой пример: сможет ли немузыкальный человек и тот, кто ничего не знает о гармонии, мелодии, ритме, их аранжировке и движении, успешно размышлять о музыке и операциях, связанных с музыкой?

Int. Конечно, нет.

Dio. Еще один момент: будет ли человек, не имеющий представления о геометрии, успешно размышлять о твердом теле, его длине, ширине и высоте?

Инт. Нет, он тоже не стал бы.

Dio. Затем далее: Будет ли человек, который не знает, как управлять кораблем, размышляя о командовании кораблем и обязанностях капитана, рассуждать компетентно?

Инт. Нет, он бы тоже не стал.

[7] Dio. Тогда человек, у которого не было компетентного образования и вообще никаких знаний о чем-либо, также не компетентен размышлять об этом. Поэтому необходимо уделять величайшее внимание благоразумию и образованию, чтобы нам было легко обдумывать все, что бы ни происходило, и знать, что подходит для каждого обдумывания, и не допускать серьезных ошибок; но точно так же, как музыканты, геометры и капитаны кораблей профессионально относятся к своей конкретной работе, и поскольку все люди, обладающие навыками в любом деле, также компетентны понимать свою работу, подобным образом давайте и мы будем компетентны обдумывать и говорить о нашем собственном бизнесе. [8] Ибо абсурдно, что в то время как те, кто играет в чет и нечет, проявляют интеллект, а также когда они гадают и не видят того, о чем они догадываются, те, кто размышляет об общественных делах, не должны проявлять ни интеллекта, ни знаний, ни опыта, хотя эти вопросы иногда имеют величайшую важность, такие как согласие и дружба семей и государств, мир и война, колонизация и организация колоний, обращение с детьми и женами.

ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ БЕСЕДА: КРАТКИЙ РАССКАЗ О ТОМ, ЧТО ПРОИСХОДИТ НА СИМПОЗИУМЕ

Дио начинает с того, что говорит, что именно на симпозиумах и великих национальных фестивалях характеры людей проявляются наиболее ярко. Затем, поговорив о различном воздействии вина на мужчин в зависимости от их характера, он переходит к описанию различных типов мужчин, которых можно увидеть на одном из национальных праздников, таких как Истмийские игры. Последний упомянутый тип - это философ, которому так же трудно привлечь внимание мужчин, как и врачу. Развитие этой мысли и комментарии о глупости людей, не обращающих внимания ни на свое тело, ни на свою душу, занимают вторую половину Беседы.

Из этого краткого изложения будет видно, что название не очень подходящее. То, что Био говорит о симпозиумах и национальных фестивалях, просто для того, чтобы привлечь внимание к своей настоящей теме, которая заключается в безрассудстве людей, не думающих ни о теле, ни о душе, пока их действительно не постигнет беда. Для Био здесь, как и в других частях его сочинений, очень естественно ссылаться на телесные немощи, потому что он сам страдал от плохого здоровья в результате тягот, перенесенных в изгнании.

Простота выраженных идей и их сходство с теми, что содержатся в восьмой и девятой беседах, относящихся к периоду изгнания Диона, делают вероятным, что эта Беседа также была написана в тот период.


ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ БЕСЕДА: КРАТКИЙ РАССКАЗ О ТОМ, ЧТО ПРОИСХОДИТ НА СИМПОЗИУМЕ

Качества ума и характер отдельных людей раскрываются на наших национальных фестивалях не меньше, чем на симпозиумах, за исключением того, что на фестивалях откровение более разнообразно и растягивается на более длительный период времени.

Что касается симпозиумов, мы можем предположить, что некоторые люди посещают их ради выпивки и посвящают себя этому, точно так же, как изнывающие от жажды путники, когда они приходят к источнику, наклоняются и пьют. И все же путешественники, напившись досыта и утолив жажду, спокойно идут своей дорогой, не сделав и не сказав ничего неприличного, тогда как другие, напротив, временами говорят и делают много неприятных вещей. [2] Ибо Дионис не приветствует своих приверженцев, которые нуждаются в нем, с тем же радушием, с каким Нимфы встречают их; но поскольку он по натуре неистовый и, как говорят поэты, дитя молнии и грома, он буквально наполняет огнем тех, кто использует его слишком невежественно, и фактически поражает большинство из них громом или ошеломляет. Нет, скорее, его приверженцы, будучи практически безумными, совершают много дурных поступков, подобно тому, как Гомер говорит о Кентавре, что в припадке опьянения он творил зло в доме Пейрито. [3] И другие, которые от природы словоохотливы, чувствуя, что их собеседники за столом - аудитория, произносят глупые и утомительные речи; в то время как третьи поют стройно и фальшиво, хотя у них нет никакого музыкального дара; и можно почти сказать, что они доставляют больше раздражения, чем те, кто ссорится и употребляет оскорбительные выражения. Но есть другой класс людей, которые утверждают, что они воздержанны и умеренны, которые до смерти надоедают людям своим неприятным поведением, поскольку они не снизойдут ни до того, чтобы умеренно выпить, ни до того, чтобы принять участие в общей беседе. [4] Но человек, который мягок и имеет правильно организованный характер, легко переносит грубость других и сам ведет себя как джентльмен, стараясь в меру своих возможностей привести невежественный хор в надлежащее поведение с помощью подходящего ритма и мелодии. И он предлагает подходящие темы для разговора и своим тактом и убедительностью пытается сделать так, чтобы присутствующие были более гармоничными и дружелюбными в общении друг с другом.

[5] Вот и все для симпозиумов. Но люди также посещают национальные фестивали, некоторые просто для того, чтобы посмотреть достопримечательности и, в частности, спортивные соревнования; и все те, кто проявляет к ним очень большой интерес, продолжают ничего больше не делать с раннего рассвета. Многие тоже привозят всевозможные товары, то есть торговцы; и некоторые демонстрируют свое собственное искусство и поделки; [6] в то время как другие хвастаются своими достижениями, многие из них декламируют стихи, как трагедии, так и эпосы, и многие другие прозаические произведения, так что они раздражают человека, который приехал отдохнуть и желает провести отпуск. И эти люди очень похожи на тех, кто напевает мелодии и поет песни на симпозиумах, которых вы не можете не слышать, даже если не хотите этого.

Но человек, который среди этого народа обладает способностью произносить назидательные и полезные слова и таким образом делать все собрание более благопристойным и лучшим, из-за общего волнения и большого скопления людей другого сорта сохраняет спокойствие и уходит в себя.

[7] Ибо на самом деле большинство людей относятся к словам философии точно так же, как, я полагаю, они относятся к лекарствам, которые назначают врачи; то есть сначала никто не прибегает к ним и не покупает их, пока не подхватит какую-нибудь безошибочно узнаваемую болезнь и не почувствует боль в какой-нибудь части своего тела. И точно так же люди, как правило, не желают прислушиваться к словам философа до тех пор, пока их не посетит какое-нибудь несчастье, нечто такое, что люди считают тяжким. [8] Приведу иллюстрацию: преуспевающий человек — я использую этот термин в том смысле, в каком его использует большинство, — например, человек, получающий большой доход от своих займов, или имеющий много земли, и не только обладающий хорошим здоровьем, но и имеющий детей и жену в живых, или человек, занимающий какое-либо авторитетное положение и занимающий высокий пост без войн, мятежей или каких—либо открытых опасностей, - такого человека вам нелегко найти приближающимся к этим философам или желающим слушать учения философии. [9] Но если какое-то бедствие постигнет кого-либо, затрагивающее его средства к существованию, и он станет либо бедным после того, как был богатым, либо слабым и бессильным после того, как был влиятельным, или столкнется с каким-то другим несчастьем, тогда он становится гораздо более дружелюбно расположенным к этому ремеслу, каким-то образом умудряется переносить слова философов и практически признает, что нуждается в утешении. И если ему не повезло потерять кого-либо из своих родственников, будь то жену, или ребенка, или брата, он просит философа прийти и сказать слова утешения, как будто он считает, что только тогда необходимо подумать о том, как можно смиренно переносить происходящее и быть способным смотреть в будущее; до этого он этого не делает. [10] Это почти то же самое, что чувствуют невежественные люди по отношению к своему телу: обычно они совершенно не заботятся о своем здоровье, но наслаждаются едой, вином и женщинами, а также всем остальным своим режимом настолько невоздержанно и беззаботно, насколько это возможно; но если какая-либо усталость или лихорадка неожиданно овладевают ими из-за перемен в погоде, тогда они действительно требуют лечения, поскольку их здоровье сильно расстроено и они страдают от тяжелых болезней, которые, как вы ожидаете, поражают людей подобного рода. Но как избежать какой-либо необходимости в помощи врача - это проблема, которую они вообще не рассматривают.

ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ БЕСЕДА: МЕЛАНКОМЫ II

Дио в сопровождении по крайней мере одного друга выходит из гавани — предположительно Неаполя — чтобы понаблюдать за проводимыми тогда спортивными состязаниями, и его внимание особенно привлекает высокий красивый боксер, который тренируется в окружении огромной толпы поклонников. Спросив одного из случайных прохожих, кто этот человек, он узнает, что это боксер Ятрокл, который так часто является антагонистом Меланкомы, который недавно умер. Этот случайный прохожий отзывается о Меланкомах в самых высоких выражениях и как боксер, и как мужчина, и, очевидно, сильно опечален его смертью. Вслед за этим Дио предлагает различные размышления, чтобы утешить его.

vonº Арним, главным образом, из изучения этого дискурса, а следующее, что в надгробной речи для Melancomas, приходит к выводу, что случаю было игры в честь Августа (Луди Augustales) Как состоявшейся в Неаполе в году А. Д. 74, когда Тит, только для императора и теперь тридцать три года — Дио и сам бы примерно того же возраста, либо директор игры (γυμνασίαρχος) есть или Экспонента игр (ἀγωνοθέτης).

С другой стороны, Лемаршан (Дион де Пруз, "Приключения Эксиля", и далее) приводит различные основания полагать, что Меланкомас - чисто воображаемый персонаж. Он считает весьма примечательным тот факт, что, кроме одного отрывка из Фемистия (т.е. Речи 10, ), который получил свою информацию от Диона (см. Шарольд, Дио Хрисостомус и Фемистий, Бургхаузен, 1912), в древней литературе нет других упоминаний об этом несравненном спортсмене и боксере, не обнаружено надписи, посвященной какой-либо его победе. Он также подробно показывает, что эта Меланкома является воплощением всех юношеских качеств и добродетелей, которыми Дио восхищается в других Дискурсах, и что Дио иногда, как в Эвбейском дискурсе, описывает то, что является идеальным, а не фактическим. А во времена Диона, добавляет он, римляне начали проявлять интерес к легкой атлетике, так что выдающиеся спортсмены приезжали из Греции и Малой Азии для проведения выставок — обратите внимание, что отец Меланкомы представлен родом из Карии в Малой Азии. Их соревнования служили напоминанием о славном прошлом Греции. Следовательно, не мог ли Дион, который был ярым эллинистом и с неодобрением смотрел на жестокие гладиаторские бои (см. Рассуждение), захотеть повысить интерес к легкой атлетике, создав и описав этого идеального атлета, этого нежного боксера, который и не подумал бы причинить вред своему противнику, ударив его кулаком, вооруженным ужасным цестом? Но эта мягкость вряд ли понравилась бы большинству мужчин времен Дио.

Как литературное произведение двадцать восьмая речь превосходит двадцать девятую, и ближе к концу несколько проявляется увещевательный и проповеднический элемент, который считается типичным для того, что Дио написал во время своего изгнания. Таким образом, возможно, что это Рассуждение было написано значительно позже, чем следующее.

ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ БЕСЕДА: МЕЛАНКОМЫ II

Выйдя из гавани, мы сразу же направились посмотреть на спортсменов, как будто единственной целью нашей поездки было посмотреть соревнования. Когда мы подошли к спортивному залу, мы увидели несколько человек, бегущих по дорожке за его пределами, и раздался рев, когда толпа подбадривала их; и мы также увидели спортсменов, которые тренировались другими способами. Однако мы считали, что на них вряд ли стоит обращать внимание; но где бы мы ни видели самую большую толпу, мы прогуливались именно там. [2] Итак, мы заметили огромное количество людей, стоящих возле Аркады Геракла, и поток других подходивших, а некоторые также уходили, потому что не могли видеть. Сначала мы пытались заглянуть через плечи других людей, и нам с трудом удалось мельком увидеть голову человека, который делал упражнения с поднятыми руками. Затем мы постепенно подобрались поближе. Он был очень высоким и красивым молодым человеком; и, кроме того, упражнения, которые он выполнял, заставляли его тело казаться, вполне естественно, еще выше и красивее. Он показал самое блестящее выступление, причем так энергично, что больше походил на человека, участвующего в настоящем соревновании. [3] Затем, когда он прекратил упражнения и толпа начала расходиться, мы присмотрелись к нему повнимательнее. Он был точь-в-точь как одна из самых тщательно обработанных статуй, а также имел цвет хорошо смешанной бронзы.

[4] После того, как он ушел, мы спросили одного из прохожих, пожилого мужчину, кто он такой; и мужчина, нахмурившись, ответил:

“ Да ведь это Ятрокл, противник Меланкомы, единственный человек, который не уступил бы ему, по крайней мере, если бы мог помочь. И все же он не мог одержать над ним верх, потому что всегда терпел поражение, иногда после целого дня соревнований. Однако Ятрокл уже отказался от попыток, так что на последнем соревновании здесь, в Неаполе, Меланкомас не победил ни одного соперника быстрее, чем он победил Ятрокла. Но вы видите, насколько он уверен в себе сейчас и какая большая толпа окружает его, когда он выполняет свои упражнения. Что касается меня, я действительно верю, что он злорадствует из-за несчастья другого человека; и это вполне естественно, поскольку он знает, что не только следующая корона, но и все остальные теперь принадлежат ему ”.

[5] “Что?! Я воскликнул: “Меланкомас мертв?” — потому что даже мы знали, по крайней мере, его имя, хотя никогда не видели самого этого человека.

“Да, ” ответил он, “ он умер не так давно. По-моему, сегодня второй день с тех пор, как его похоронили”.

“И в каком отношении, ” спросил я, - он превосходил этого человека, а также других?" Дело было в размерах или в смелости?”

“Этот человек, сэр, - ответил он, - был отважнее и крупнее любого другого мужчины в мире, а не просто любого из его противников; более того, он был самым красивым. И если бы он остался любителем и вообще не занимался боксом, я думаю, что он стал бы широко известен просто из-за своей красоты; потому что, несмотря на это, он привлекал всеобщее внимание, куда бы ни шел, даже тех людей, которые не знали, кто он такой. [6] И все же он не наряжался в красивую одежду и никаким другим способом не пытался привлечь к себе внимание, а не оставаться незаметным; но когда его раздевали, никто ни на кого другого не смотрел, хотя тренировалось много мальчиков и много мужчин. И хотя красота обычно ведет к мягкости, даже с теми, кто лишь умеренно наделен ею, каким бы красивым он ни был, он был еще более примечателен своим самообладанием и умеренностью; и хотя он презирал свою красоту, он тем не менее сохранял ее, несмотря на свою грубую профессию. [7] Во всяком случае, хотя бокс был его специальностью, он оставался таким же свободным от отметин, как и любой из бегунов; и он тренировался так тщательно и так далеко превзошел других в изнурительных упражнениях, что мог целых два дня подряд оставаться с поднятыми руками, и никто не мог поймать его на том, что он опускает их или отдыхает, как это обычно делают спортсмены. Затем он обычно заставлял своих противников сдаваться не только до того, как сам получал удар, но даже до того, как наносил его им. Ибо он не считал смелостью ударить своего противника или самому получить травму, но считал, что это указывает на недостаток выносливости и желания покончить с соревнованием. [8] Но продержаться все время, не изнемогая ни от тяжести рук, ни от одышки, ни от жары — это, по его мнению, было великолепным достижением ”.

“ Однако у него была правильная идея, ” вмешался я. “Ибо на войне худшие солдаты отбрасывают свои щиты, хотя они достаточно хорошо знают, что, будучи незащищенными, они более склонны быть ранеными. Таким образом, мы видим, что они больше страдают от своего истощения, чем от своих ран”.

[9] “Именно по этой причине, “ возразил он, - с тех пор, как Меланкомас начал участвовать в Пифийских играх, он был первым человеком, насколько нам известно, оставшимся непобежденным, выиграв наибольшее количество корон и столкнувшись с противниками, которые не были ни незначительными, ни малочисленными. И своего собственного отца — очень известного человека, хорошо известного Меланкомаса, который был родом из Карии и среди других своих побед одержал также Олимпию, — он превзошел еще до того, как приехал в манход; ибо его отец не остался непобежденным. Однако, каким бы великолепным ни был этот молодой спортсмен, [10] он пришел к плачевному концу, до конца выдержав кропотливую атлетическую работу, не испытав ни одной из радостей жизни. И он был по натуре настолько чрезвычайно честолюбив, что даже на смертном одре спросил Афинодора, панкратиаста, который был его другом с детства, сколько дней осталось до спортивного состязания ”. И когда он сказал это, старик разрыдался.

[11] “Ах! - сказал я. - вам простительно так сильно горевать; он, несомненно, каким-то образом связан с вами”.

“Ради всего святого, нет, - ответил он, “ никакой мой родственник. Ибо он не был моим кровным родственником и не был обучен мной; нет, я обучал одного из мальчиков среди панкратиастов. Что же касается его самого, то он был таким замечательным человеком, что все, кто его знал, были опечалены его смертью”.

[12] “Тогда, - сказал я, - у вас нет причин называть его несчастным. Напротив, он, должно быть, был бы в высшей степени благословен и удачлив, если бы был таким человеком, каким его рисуют в отчетах. Ему посчастливилось происходить из знатной семьи, обладать красотой и, вдобавок, мужеством, физической силой и самообладанием - вещами, которые, безусловно, являются величайшими благословениями. Но что действительно было самым удивительным в человеке, так это то, что он остался непобежденным не только перед своими противниками, но и перед тяжелым трудом, жарой, обжорством и чувственностью; ибо человек, который не собирается оказаться ниже ни одного из своих противников, должен сначала быть непобежденным этими вещами. [13] А что касается удовольствий, кто когда-либо наслаждался больше, чем он, который, будучи очень честолюбивым, всегда побеждал и, будучи восхищенным, знал, что им восхищаются? И мне кажется, что боги чрезвычайно любили его и особенно почитали после его смерти, чтобы он не испытывал ни одной из великих печалей жизни. Ибо, если бы его жизнь была сохранена, он неизбежно стал бы еще более уродливым после того, как стал самым красивым, слабым после того, как стал самым сильным, и, возможно, тоже потерпел бы поражение. Но человек, который уходит из жизни посреди величайших благословений после величайших достижений, переживает самую счастливую смерть; и вы обнаружите, что и в древние времена те, кого любили боги, жили недолго ”.

“ Кого вы имеете в виду? - спросил он.

[14] “Ахилл, - ответил я, - и Патрокл, и Гектор, и Мемнон, и Сарпедон”, и когда я собирался назвать еще кого-то, он воскликнул:

“То, что вы сказали, хорошо подходит для утешения тех, кто в трауре, и я хотел бы послушать вас подольше; но на самом деле мне давно пора заняться воспитанием мальчика, и я ухожу”.

ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ БЕСЕДА: МЕЛАНКОМЫ I

Эта речь написана в форме надгробной речи по молодому боксеру Меланкомасу, который умер очень внезапно. Что касается вопроса о том, существовала ли когда-либо такая Меланкома, а также о времени и месте этой речи, то читателя отсылают к Введению к предыдущей Речи.

Если мы последуем примеру фон Арнима и других, полагая, что такая Меланкома действительно была и что эта надгробная речь действительно была произнесена, тогда возникает вопрос о том, кто ее произнес. Очевидно, это был не сам Дио, потому что говоривший был близким другом покойного и был глубоко тронут его смертью; в то время как Дио, с другой стороны, знал Меланкомаса только по имени, как он говорит в Своей Речи .. Кроме того, оратор представляет себя довольно молодым и не очень беглым оратором. Но если Дио просто написал речь для кого-то другого, кто был этим человеком? В первую очередь вспоминается Тит, который, согласно неаполитанской надписи, трижды был агонофетом на Играх в Неаполе и один раз гимнасиархом до 81 г. н.э. и слыл любителем меланком (Ср. Фемистий, Речь 10, Хард.). Но кажется маловероятным, что человек с характером Тита, высоким положением и зрелостью — ему, возможно, было тридцать три года в то время, когда, как предполагается, была произнесена эта речь, - и только что после взятия Иерусалима, представлял бы себя молодым и незрелым; или ставил бы атлетику выше войны, как это делает оратор в § 15. Более вероятно, что эту речь произнес грек, который был высокопоставленным должностным лицом на Играх.

Идейное содержание этого Рассуждения и информация, данная о Меланкомах, практически те же, что и в предыдущем Рассуждении; но в похвалу покойному сказано гораздо больше; а спорт, как уже говорилось, ставится на более высокий уровень, чем война.

ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ БЕСЕДА: МЕЛАНКОМЫ I

Ах, господа! Я вообще не могу придумать, что сказать, настолько велико мое горе и мой ужас в связи с этой внезапной утратой; ибо не только из-за должности, которую я занимаю, эта беда постигла меня больше, чем любого другого гражданина, но и Меланкомас был моим личным другом больше всех остальных, как большинство из вас знает. И мне, по крайней мере, кажется абсурдным обычай, когда умирают граждане, чтобы те, кто наиболее глубоко скорбит, считались наиболее подходящими людьми для выступления на их похоронах; поскольку те, кто наиболее убит горем, именно по этой причине не способны говорить. [2] Более того, я нахожусь в том возрасте жизни, когда все люди обнаруживают, что, хотя их способность говорить всегда меньше, чем была, все же эмоции радости и печали являются наибольшими по интенсивности. Однако, поскольку хвалебная речь, произнесенная генералом над ушедшим из жизни хорошим солдатом, делает ему большую честь, а хвалебная речь, произнесенная любым правителем, - большую честь, чем речь частного лица, поэтому на мне также лежит обязанность, учитывая занимаемую мной должность, говорить в меру своих возможностей. И было бы в соответствии с заслугами покойного и моей собственной молодости требовать от меня не пространного или заученного панегирика, а похвалы, идущей от сердца.

Во-первых, ему посчастливилось быть по-настоящему знатным человеком. Ибо не потому, что у него были богатые предки — нет, даже если они были королями, но в других отношениях были совершенно лишены достоинств, — этот человек был знатного происхождения. [3] Этот термин применим к тем, кто произошел от хороших родителей, как этот человек. Ибо его отец выделялся среди всех людей своего времени своими прекраснейшими дарованиями — благородством души и телесной силой. Это доказывают победы, которые он одержал, как в Олимпии, так и на других играх.

Тогда он сам, благодаря дару природы, был прекраснейшим из людей, не только из нынешних, но, как можно заключить из его непревзойденной красоты, абсолютно из всех тех, кто славился красотой во все времена, всех тех, я имею в виду, кто родился смертным. [4] Ибо большинство тех, кого считали красивыми, потому что они действительно обладали привлекательностью в определенных частях своего тела, впоследствии приобрели репутацию красивых; поскольку глаз всегда желает устремиться к наиболее приятным вещам, пренебрегая тем, что ниже. А некоторых других природа не наградила красивым телом, но для них наступил прекрасный расцвет, так что те, кто встречал их, поддаваясь ей, называли это красотой, поскольку расцвет жизни всегда наступает у всех животных и растений одинаково. [5] Можно найти тысячи людей такого сорта, которые в одно время кажутся красивыми, а в другое - уродливыми; и хотя одним они чрезвычайно нравятся, другие на них вообще не обращают внимания. Но когда речь заходит о совершенной и истинной красоте, было бы удивительно, если бы кто-нибудь когда-либо обладал ею так, как этот человек. Ибо она была у него во всем теле и всегда в одинаковой степени, как до того, как он достиг зрелости, так и после; и он никогда бы не прожил достаточно долго, даже если бы достиг глубокой старости, чтобы потускнела его красота.

[6] И вот свидетельство непревзойденного качества его красоты: не то, чтобы он выделялся в какой-либо компании профессионалов или вызывал восхищение лишь у немногих, кто его видел, нет, на самом деле, но им всегда восхищались, когда он находился в компании тех, кто, возможно, были самыми красивыми мужчинами в мире — спортсменов, среди которых он вращался. Ибо это самые высокие и привлекательные мужчины, за телами которых обеспечивается самый совершенный уход. И его видело практически все человечество. Ибо не было ни одного известного города и ни одной страны, которые он не посетил бы; и среди всех одинаково преобладало о нем одно и то же мнение — что они не видели никого прекраснее. И поскольку им восхищалось огромное количество людей, и среди самых красивых мужчин он один обладал славой истинной красоты, очевидно, что он был благословлен тем, что мы можем назвать формой поистине божественной.

[7] Поэтому я в первую очередь поздравляю его с его красотой, которая, безусловно, является самым заметным из благословений, которые могут выпасть на долю человека, которая, будучи наиболее приятной богам и наиболее угодной людям, все же причиняет наименьшую боль своему обладателю и ее легче всего распознать. Ибо в то время как другие благословения, которыми может обладать человек, могут легко остаться незамеченными, такие как мужество, воздержанность и мудрость, если только не произойдет какой-нибудь поступок, раскрывающий их, все же красота не может оставаться скрытой. Ибо оно проявляется в тот момент, когда появляется его обладатель; более того, можно сказать, что оно проявляется даже раньше, настолько глубокое впечатление оно производит на чувства. Более того, большинство мужчин завидуют всем другим благам и становятся враждебными к их обладателю, но красота делает друзьями тех, кто ее воспринимает, и никому не позволяет становиться врагом.

[8] Но если кто-то скажет, что я восхваляю красоту, а не самого человека, его критика несправедлива. Для иллюстрации: это было бы названо панегириком мужчине, если бы мы остановились на его мужественности. Тогда очень хорошо: когда речь идет о споре относительно того, обладает ли человек каким-либо данным качеством, тогда необходимо доказать, что оно у него есть; но когда известно, что он им обладает, нам нужно только восхвалять природу хорошей черты, которая, по общему признанию, ему присуща. Ибо панегирик этому будет в то же время и панегириком его обладателю.

И что самое замечательное в Меланкоме, так это то, что при всей красоте его фигуры он превзошел всех в мужественности. [9] Действительно, мне кажется, что его душа соперничала с его телом и стремилась стать средством его завоевания большей известности. Поэтому он, признавая, что из всех видов деятельности, способствующих развитию мужества, легкая атлетика является одновременно самым почетным и самым трудоемким, выбрал именно это. Действительно, для карьеры солдата не существовало никаких возможностей, и обучение также было менее суровым. И я, со своей стороны, рискнул бы сказать, что это хуже еще и потому, что на войне есть простор только для храбрости, тогда как легкая атлетика в одно и то же время воспитывает мужественность, физическую силу и самоконтроль. [10] Кроме того, он выбрал не самый легкий вид легкой атлетики, а самый трудоемкий, поскольку тренировался для бокса. Сейчас трудно достичь вершины даже в самой скромной отрасли, не говоря уже о том, чтобы превзойти всех остальных в такой великой и трудной, как этот человек.

Приводить полный отчет, один за другим, о его коронах и состязаниях, в которых он их выигрывал, излишне в присутствии вас, кто о них знает, и тем более, что любой может назвать других, одержавших те же победы. Но то, что не выпало на долю никого другого, [11] хотя вы знаете об этом так же хорошо, как и я, все же именно по этой причине должно быть упомянуто; ибо даже тем, кто не знает об этом, также трудно поверить - я имею в виду, что, хотя он встретил так много противников и таких хороших, он не пал ни перед кем из них, но сам всегда побеждал. И все же во всем прошлом вы не могли найти ни одного генерала, который не был бы побежден, ни одного героя войны, который на самом деле не бежал бы с поля боя в тот или иной момент. Ибо нельзя сказать о нашем друге, что он остался непобежденным только потому, что рано умер, поскольку, в конце концов, он прошел через гораздо больше состязаний, чем кто-либо другой; и вероятность проигрыша зависит от предпринятых попыток, а не от продолжительности жизни. Более того, человек мог бы быть поражен этим — тем, что он одержал все свои победы, не получив удара ни сам, ни по своему противнику, настолько он превосходил его в силе и выносливости. [12] Потому что часто он дрался в течение всего дня, в самое жаркое время года, и хотя он мог бы быстрее выиграть поединок, нанеся удар, он отказывался это делать, думая, что иногда наименее компетентный боксер может одолеть ударом самого сильного противника, если бы представился шанс для этого; но он считал, что это была самая настоящая победа, когда он заставлял своего противника, хотя и невредимого, сдаться; ибо тогда человек был побежден не своей травмой, а самим собой; и что для противника сдаваться из-за состояния всего его тела, а не только той части тела, которая была поражена, это означало блестящую работу победителя; в то время как человек, который бросился побеждать как можно быстрее, нанося удары и заходя в клинч, сам был измотан жарой и длительными усилиями.

[13] Но если кто-то не смотрит на дело в этом свете, пусть он подумает, что кабаны и олени, пока их хватает сил, не вступают в рукопашную схватку ни с людьми, ни с собаками, и что они сближаются только тогда, когда выдыхаются от изнеможения, и предпочитают раны и смерть продолжительному изнурительному преследованию. То же самое и с мужчинами на войне: хотя они хорошо знают, что у них больше шансов быть пораженными в бегстве, чем когда они стоят на своих местах, все же, поскольку они не желают больше терпеть страдания из-за усталости, они отступают, таким образом подставляя себя под удары своих врагов в тылу. Следовательно, презрение к ранам - это не признак мужества, а нечто противоположное.

[14] Итак, я думаю, что под одним и тем же заголовком было сказано все, не только о мужественности и отваге, но также о самоконтроле и воздержании. Ибо, если бы Меланкомас не был самоконтролируемым и умеренным, я полагаю, что он не был бы так силен, даже если бы природа сделала его самым сильным человеком. И я, со своей стороны, без колебаний скажу, что даже из всех древних героев, которым все воспевают хвалу, он не обладал доблестью, которой не уступал никто, не уступал ни тем, кто воевал под Троей, ни тем, кто в более поздние времена давал отпор варварам в Греции. Действительно, если бы он жил в их время, его деяния были бы такими же, как у них.

[15] И, говоря в целом, я отдаю предпочтение легкой атлетике перед отличием на войне по следующим причинам: во-первых, лучшие люди в легкой атлетике отличились бы и на войне; ибо человек, который сильнее телом и способен дольше переносить трудности, по моему мнению, тот, кто безоружен или вооруженнее, является лучшим человеком; во-вторых, сражаться с нетренированными противниками и людьми, которые уступают во всех отношениях, - это не одно и то же, что иметь в качестве противников лучших людей, собранных со всей обитаемой земли. Кроме того, на войне человек, который однажды побеждает, убивает своего противника, чтобы не столкнуться с тем же противником во второй раз; тогда как в легкой атлетике победа дается только на один день, и впоследствии у победителя есть противники, не только те, кого он победил, но и все остальные, кто хочет бросить вызов. [16] Далее, в легкой атлетике лучший человек доказывает свое превосходство над низшим человеком, поскольку он должен побеждать только своим мужеством и физической силой; в то время как на войне мощь стали, которая намного превосходит простую человеческую плоть, не позволяет испытывать превосходство человеческих тел и часто принимает сторону низшего человека. Более того, все, что я сказал о легкой атлетике, я также сказал о том, кто был спортсменом, да, и о том, кто доказал, что является лучшим из людей этой профессии; и, возможно, и для меня, и для этой аудитории моя речь может надлежащим образом показать, что это к лучшему.

Итак, поскольку у него было прекрасное тело, мужество и отважное сердце и, кроме того, самообладание и счастье никогда не терпеть поражений, какого человека можно назвать счастливее, чем он? [17] И все же для такого человека, как он, труднее всего достичь этих двух добродетелей -близнецов, мужества и самообладания; поскольку красота сильнее любого другого влияния делает людей тщеславными и побуждает их к роскошной и непринужденной жизни, как будто им не нужна никакая другая слава, когда они известны своей привлекательностью, и как будто праздная жизнь приятнее. И можно было бы обнаружить, рассматривая самых красивых мужчин прежних времен с самого начала, что подавляющее большинство из них не совершило ни одного поступка, который свидетельствовал бы о мужественности или добродетели вообще. Более того, хотя в случае с Ганимедом они думали, что это из-за того, что он исчез из поля зрения человека еще мальчиком, что он не совершил никакого блестящего подвига; [18] однако об Адонисе, или Фаоне, или подобных им людях, все из которых приобрели необычайную известность своей красотой, мы не слышим ничего, кроме упоминания об их красоте. Единственными чрезвычайно красивыми и храбрыми мужчинами, которых мы можем упомянуть, были Тесей и Ахилл, и эти люди не обладали большим самообладанием; ибо в противном случае первый не похитил бы Елену силой, а другой не поссорился бы под Троей по причинам, которые он совершил. Ипполит действительно обладал самообладанием, но неясно, обладал ли он мужеством или нет, поскольку охота не является реальным доказательством этого.

[19] Но человек, который действительно обрел все благословения человечества, должен быть достоин того, чтобы считаться счастливым и в своей смерти. Ибо, если бы для человека было наилучшим как можно более длительный срок, мы вполне могли бы оплакивать его в этом отношении; но как бы то ни было, видя, что вся жизнь, данная человеку, очень коротка, вы обнаружите, что для очень многих людей было бы намного лучше, если бы они умерли раньше, так много несчастий постигает их. [20] Опять же, что касается самых выдающихся людей древних времен, история говорит нам, что никто из них не достиг преклонного возраста, ни Патрокл, ни Антилох, и далее, ни Сарпедон, ни Мемнон, ни Ахилл, ни Ипполит; ни беотийцы, Отус и Эфиальт, которые, по словам Гомера, были самыми высокими и красивыми мужчинами, когда-либо рождавшимися после Ориона, ни сам Орион. Но эти люди погибли из-за своей глупости, в то время как другие, о которых я упомянул, были названы людьми детьми и отпрысками богов. Так вот, боги не даровали бы ранней смерти своим собственным детям и тем, кого они особенно любили, если бы не считали это благом для человечества.

[21] Поэтому, господа, вам следует принять во внимание эти соображения и считать его благословенным, и, следовательно, вам самим следует не менее стремиться к тяжелому труду и тем отличиям, которые он приносит, поскольку вы можете быть уверены, что, если кому-то выпадет на долю умереть слишком рано, он не получит ни одного из этих благословений; ибо человек, получивший справедливую известность, уходит, обремененный благословениями. Тогда приходите, усердно тренируйтесь и трудитесь, молодые люди в вере, что место этого человека было оставлено за ними, старшие - так, как подобает их собственным достижениям; да, и гордитесь этим со всей гордостью, которая подобает людям, живущим ради похвалы и прославления и приверженцам добродетели. [22] И после ухода усопшего почтите его воспоминаниями, а не слезами; ибо благородным людям не подобало бы отдавать такую дань благородному человеку, и я не должен хвалить Гомера за то, что он сказал, что пески и их доспехи были орошены слезами ахейцев. Однако он стремился скорее доставить поэтическое удовольствие, когда изображал чрезмерные стенания, но переносите ли вы свое горе с самообладанием.

ТРИДЦАТАЯ БЕСЕДА: ХАРИДЕМУС

В начале Дион разговаривает с неким Тимархом и младшим из двух его сыновей, также по имени Тимарх, о смерти старшего сына, Харидема, который испытывал большую любовь и восхищение Дионом. От отца Дио узнает, что Харидемус незадолго до своей смерти продиктовал обращение в утешение своему отцу, брату и друзьям. Узнав об этом, Дио сразу же призывает отца прочитать обращение к нему, и отец подчиняется.

В этом обращении предлагаются три возможных объяснения жизни человека. Согласно первому, §§ 10-24, этот мир - тюрьма, в которой люди наказываются богами, которые ненавидят их за то, что в них течет кровь Титанов. Когда наказание какого-либо мужчины завершается или он оставляет сына понести наказание вместо себя, ему разрешается спастись смертью. Согласно второму объяснению, §§ 26-27, этот мир является колонией, основанной богами для людей, их потомков, которых они сначала держали под своей защитой, но впоследствии позволили им самим перемещаться. Третье объяснение представляет этот мир как прекрасный дворец, где люди развлекаются на пиру, с которого Бог призывает к себе тех, кто вел себя наилучшим образом.

Услышав это обращение, Дио высоко оценивает его и пытается утешить осиротевших отца и младшего сына.

По форме это Рассуждение представляет собой прямой диалог, содержащий дословный отчет о выступлении Харидема, которое, в свою очередь, почти полностью состоит из косвенных сообщений о том, что определенные люди, не указанные определенно, сказали в объяснение жизни человека в этом мире. Важной частью Дискурса является, конечно, обращение Харидемуса, в котором даются эти три объяснения, в то время как беседа между Дионом и двумя скорбящими является лишь основой для ее проведения. В "Федоне" Платона, который, согласно Филострату ("Жизнеописания софистов", 8.1 f. K.), был любимой книгой Диона по философии, важная часть состоит из последних слов Сократа, переданных Федоном своему другу Эхекрату. В соответствии с этими последними словами Сократа мы имеем здесь предсмертное послание Харидема. И далее, Харидем проявляет перед лицом смерти ту же силу духа и смирение, что и Сократ.

Но существовал ли когда-нибудь такой человек, как Харидем, идеал молодого религиозного философа Диона, как Сократ; или мы просто продукт воображения? фон Арним уверен, что он реальный персонаж, в то время как другие не так уверены. По этому вопросу мнения расходятся так же, как и по поводу реальности Меланкомы, идеального молодого спортсмена Дио. Однако все, похоже, согласились с тем, что разговор между Дио и двумя скорбящими является вымышленным. Но те, кто верит, что Харидемус - реальный персонаж, должны затем подумать, действительно ли речь о жизни человека является его работой, возможно, измененной Дио, или это полностью работа Дио. фон Арним считает, что это обращение совсем не похоже ни на одну из работ Дио, но Фридрих Вильгельм (Филолог, том 75, 1918, стр. 365) указал в нем достаточно идей Дио, которые встречаются в других его дискурсах, а также достаточно знакомых ему слов и фраз, чтобы опровергнуть эту точку зрения.

Далее, можем ли мы опознать человека, который, по словам Харидемуса, объяснил ему, что этот мир - тюрьма? Дюммлер (Academica, f.) и Хаген (Questiones Dioneae, ) предполагают, что он философ-циник Антисфен, в то время как Фридрих Вильгельм (лок. цит. по, , сноска) утверждает, что он вымышленный персонаж. Но мы отмечаем, что, хотя Харидемус начинает с того, что дает это объяснение с § 10, он не дает никакого намека на его источник, пока не доходит до конца § 19, где, словно забывшись на мгновение, он говорит так, как будто это его собственное объяснение. Затем, в начале § 20, он приписывает странствующему философу то, что тот рассказал ему, когда он был ребенком, некоторые подробности о цепи, которой скованы все люди. Приведя эти подробности и завершив этим первое объяснение жизни человека, Харидемус говорит в § 25, что, по его мнению, это объяснение исходит от ‘некоего угрюмого человека, который много страдал в своей жизни и лишь поздно получил истинное образование’ (точно так же, как две собаки в "Беседе" .). Именно это описание человека заставляет Дюммлера, Хагена и Сонни подумать об Антисфене. Итак, приписывает ли Харидем этому "угрюмому человеку" первое объяснение в целом или только часть, начинающуюся с § 20? Если верно последнее и ‘странствующий философ’ идентичен ‘угрюмому человеку", то сам Дио вполне соответствует этому описанию. Ибо Дио стал странствующим философом во время своего изгнания и только тогда, как он считал, получил истинное образование, когда ему было [42] лет или старше. Это было бы ‘поздним возрастом’ для получения образования; или он имеет в виду, что этот ‘угрюмый человек’ позже научился не считать этот мир тюрьмой? И вполне возможно, что на какое-то время он стал ‘угрюмым’ из-за того, что "много страдал в своей жизни’. Думает ли Дио о себе, когда использует эти слова, точно так же, как и в Беседе, где он говорит о ‘больной, измученной душе, в течение жизни испившей чашу многих несчастий и печалей и никогда не обретшей сладкого сна’? И кроме того, разве несправедливость его изгнания и тяготы, которые он перенес, не заставили бы его мрачно смотреть на жизнь и принимать мнения тех, кто считал этот мир тюрьмой?

Конечно, когда мы отождествляем "угрюмого" человека со "странствующим философом", первая часть объяснения, где о мире говорится как о тюрьме, на самом деле не приписывается какому-то одному человеку, но казалось бы разумным предположить, что человек, верящий во вторую часть первого объяснения, примет и первую часть, тем более что идея о том, что люди прикованы к цепи, является общей для обоих. С другой стороны, если мы думаем о "угрюмом человеке" как о не тождественном "странствующему философу", то в этом угрюмом человеке с его многочисленными жизненными страданиями мы все еще имеем довольно хорошее описание изгнанного Дио, не хватает только одной детали его странствующей жизни, и первое объяснение в целом определенно приписывается ему.

Еще раз, кто этот "крестьянин", также упомянутый в § 25, ‘который говорил с очень деревенской протяжностью и акцентом", тот, от кого, по словам Харидемуса, он слышал второе и третье объяснения? Дюммлер считает, что это был один из более поздних Циников, возможно, Бион; но Сонни, соглашаясь в основном, считает, что этим более поздним циником, скорее всего, был Клеант, потому что мужчина описан как крестьянин. Ибо Диоген Лаэртий (7.2, с. 171) говорит, что Клеант зарабатывал на жизнь тем, что поливал сад и копал землю. И далее, слова ‘во славу Зевса и других богов’ могут относиться к Гимну Клеанта Зевсу. Фридрих Вильгельм, с другой стороны, считает, что этот крестьянин - чисто вымышленный персонаж.

Но независимо от того, как мы отождествляем "угрюмого человека’ и ‘крестьянина", кажется разумным предположить, что три объяснения жизни представляют собой три стадии в собственных верованиях Дио. После возвращения из изгнания он, естественно, приобрел более жизнерадостный взгляд на жизнь и стал думать о богах как о просто безразличных к людям, а позже тюрьма превратилась в прекрасный дворец, в котором царь богов устраивает царские развлечения для людей и вознаграждает лучших. И все же некоторые части веры Дио не изменились. Он всегда верил, что боги существуют, что они имеют какое-то отношение к человеку и что человек может победить зло и получить свою награду.

И, наконец, возникает вопрос о непосредственных и окончательных источниках этих трех объяснений жизни и этого мира. Конечно, если мы верим, что Антисфен, основатель секты киников, предложил первое, а Клеант - второе и третье, для нас большая часть вопроса решена. Если мы этого не сделаем, то возникнет большая неопределенность. Однако было показано, что идея мира как тюрьмы имеет пифагорейское и орфическое происхождение, в то время как Фридрих Вильгельм привел немало оснований полагать, что Дион частично опирался на Посидония во всех трех объяснениях, хотя он, как и другие, считает, что в третьем есть большой элемент цинизма. И поскольку есть некоторые мысли, которые можно найти параллели у Ксенофонта и Платона, разумно предположить, что Дион в какой-то степени черпал вдохновение и у этих своих любимых авторов.

ТРИДЦАТАЯ БЕСЕДА: ХАРИДЕМУС

Dio. Я услышал о смерти Харидемуса некоторое время назад, еще до того, как увидел вас; потому что, когда я приземлился здесь, я сразу же навел справки о некоторых других людях, и особенно об этих двоих, желая узнать, где они и как у них дела. Затем я случайно встретил человека, который не очень хорошо знал их, а просто слышал их имена, который спросил меня, имею ли я в виду сыновей Тимарха; и когда я ответил утвердительно, он сказал мне, что этот, имея в виду младшего, все еще находится с тобой в Мессении из-за траура по своему брату; ибо, по его словам, старший из двух умер. [2] Таким образом, было ясно, что он сообщал о смерти Харидемуса. Тем не менее, даже тогда, казалось, была некоторая неуверенность, хотя этот человек говорил достаточно ясно; но впоследствии мы узнали это с большей уверенностью. Теперь я верю, что мне самому было почти так же глубоко больно, как и вам, мужчинам; ибо сказать ‘еще больнее’ было бы для меня неправильно, даже если бы это действительно было правдой, что кто-то любил его больше, чем вы, его отец и его брат. [3] И все же сила естественной привязанности, по-видимому, не очень велика у людей обычного сорта. Я слышал, что нечто подобное произошло с нашим здешним другом-опунцианцем после того, как он потерял сына, приятного и умного молодого человека, который также был нашим компаньоном; но, тем не менее, мне сказали, что он меньше горевал о своей смерти, чем если бы потерял что-то еще из своего дома. Вы двое, однако, кажетесь очень огорченными своим несчастьем, и неудивительно; ведь такой человек, как Харидем, несомненно, быстро бы проявился, был бы полезен не только вашему городу, но и всей Элладе, если бы остался жив. Я, со своей стороны, никогда не знал ни одного молодого человека более высокого духа, чем он, ни с лучшими природными качествами.

[4] Тимарх. Да, и если бы вы знали, как он относится к вам, ваша похвала была бы намного теплее. Мне показалось, что он почитал вас больше, чем даже меня, своего отца, не говоря уже о других людях, поскольку во время своей болезни и даже когда он был практически при смерти, а мы были у его постели вместе с другими родственниками, согражданами и знакомыми, он продолжал называть вас по имени, хотя к тому времени он вообще едва мог говорить, и велел нам сказать, когда мы встретим вас, что он думал о вас, умирая. Ибо он сохранял сознание и способность говорить до самого последнего. Более того, даже когда он был жив и здоров, он был так привязан к вам, что подражал вам в своей молчаливости, походке и во всех других отношениях, как говорили знающие люди.

[5] Dio. О нет, он не подражал в этих вопросах ни мне, ни кому-либо другому; но для него они были естественны. Возможно, вы не заметили этого сначала, когда он был еще ребенком; затем, когда он стал старше, это стало более заметным. Ибо мужественная и достойная осанка была для него гораздо более естественной, чем для кого-либо другого. Но мне интересно, задели ли вас вообще эти черты его характера или вам показалось, что у него было несколько мрачное выражение лица.

Тим. Нет, напротив, я думал, что он веселее многих и готов играть в такие игры, какие подобают свободнорожденным детям, и всегда почему-то готов улыбнуться людям, которых он знал; но я не часто видел, чтобы он безудержно смеялся. Так что он не вызывал у нас беспокойства; и более того, он заслужил похвалу многих людей, и наши сограждане относились к нему с большим уважением, хотя ему было всего двадцать два года - именно в таком возрасте он умер, — чем к тем, кто был старше и находился в центре внимания общественности.

[6] Dio. Но давал ли он вам какие-либо другие поручения или говорил что-нибудь еще на своем смертном одре?

Тим. Да, много замечательных вещей — по крайней мере, так думаю я, его отец. Ибо, хотя он уходил из жизни в столь раннем возрасте, он был настолько далек от того, чтобы оплакивать свою судьбу или выказывать какое-либо горе, что, напротив, пытался утешить нас. Затем, наконец, он позвал слугу и, как вдохновенный, продиктовал ему адрес для нашего утешения, так что я начал подозревать, что, возможно, он делал это из-за того, что его мысли сейчас блуждали из-за близости смерти. Однако те, кто был у его постели, высоко оценили это.

Dio. Умоляю, у вас есть то, что он написал?

[7] Тим. Да, действительно.

Dio. Тогда готовы ли вы повторить это?

Тим. О да, только стыдно из-за опасения, что это не в должной форме, потому что это было произнесено сравнительно молодым человеком и в такое время. Потому что я действительно думал, что он был бы более осторожен в своих словах, если бы присутствовал только ты, чем он со всеми остальными.

Dio. Ты будешь читать не постороннему человеку, мой добрый друг; и в то же время я не столько стремлюсь понаблюдать за стилем, сколько за тем, каким было его душевное состояние, о чем свидетельствуют его слова, действительно ли он был бодр и мужественен на смертном одре.

[8] Тим. Ну, вот оно:

Предсмертные слова Харидемуса

“То, что случилось со мной, произошло в соответствии с волей Бога; и мы не должны ни считать что-либо из того, что он совершает, суровым, ни переносить это с сожалением: так советуют нам мудрецы, и не в последнюю очередь Гомер, когда он говорит, что дары богов человеку не должны отвергаться человеком, справедливо называя деяния богов "дарами", поскольку все они хороши и совершаются с благой целью. [9] Что касается меня, то это мое чувство, и я принимаю решение судьбы спокойно, говоря это не в любое обычное время, но когда присутствует сама эта судьба, и я вижу, что мой конец так близок. И прошу вас, поверьте мне, поскольку я еще больше беспокоился об истине, чем о вас, и, поскольку в вас есть ложь, не поддавайтесь своему горю, зная, что со мной не случилось ничего ужасного; нет, даже если кто-то предложит объяснение смерти, которое труднее всего принять.

[10] Это объяснение я сейчас дам вам, хотя оно, скорее всего, совсем не ободряющее и не приятное — поскольку я полагаю, что оно было придумано не для того, чтобы доставлять удовольствие нам, — и, возможно, в нем есть что-то чудесное. Это к тому, что все мы, люди, происходим из крови Титанов. Затем, из-за того, что они были ненавистны богам и вели с ними войну, мы тоже не дороги им, но наказаны ими и были рождены для наказания, будучи, по правде говоря, заключены в тюрьму на столько времени, сколько каждый из нас живет. И когда кто-либо из нас умирает, это означает, что мы, уже достаточно наказанные, освобождаемся и идем своей дорогой.

[11] Они говорят нам, что это место, которое мы называем вселенной, - тюрьма, уготованная богами, мрачная и плохо вентилируемая, в которой никогда не поддерживается прежняя температура и состояние воздуха, но в одно время холодно и морозно, и в нее проникают ветер, грязь, снег и вода, а в другое время жарко и удушливо; лишь очень короткое время в году ее можно вынести; ее посещают циклоны, случаются тайфуны, и иногда вся она сотрясается до самого дна. Все это ужасные наказания. [12] Ибо люди неизменно приходят в смятение и ужас от них, когда бы они ни происходили. Затем, в дополнение ко всему этому, поскольку люди не могут выносить плохой воздух и перепады температур, они изобретают для себя другие маленькие тюрьмы, а именно свои дома и города, которые они строят из дерева и камня, точно так же, как если бы человек строил другие меньшие камеры внутри большой.

И растения, которые растут повсюду вокруг нас, и плоды земли созданы, уверяют они нас, просто для того, чтобы мы могли отбывать здесь свое время. Они точно такие же, как неаппетитная и отвратительная пища, которую дают заключенным, но мы, тем не менее, миримся с этим из-за навалившейся на нас необходимости и нашей беспомощности. [13] Ибо в случае с людьми, которых мы наказываем, все, что приготовлено, кажется аппетитным, потому что они голодны и привыкли к этому. Эти продукты на самом деле плохие и испорченные, и о том, что они испорчены, свидетельствует хрупкость нашего организма. И, более того, оно даже не находится у нас под рукой и не предоставляется в изобилии каждому, но должно быть завоевано невыносимым трудом и лишениями.

“Кроме того, мы состоим из тех самых вещей, которые нас мучают, а именно из души и тела. [14] Ибо единое имеет внутри себя желания, боль, гнев, страх, беспокойства и бесчисленное множество подобных чувств; и днем и ночью оно постоянно терзается ими. Даже человек, находящийся в лучшем физическом состоянии, чем большинство, не свободен ни от одной из этих неприятностей, но держит их взаперти внутри себя, подобно диким животным, которых заставляют молчать как силой, так и убеждением; но если он перестанет петь им заклинания и наблюдать за ними, хотя бы на короткое время, они мгновенно становятся очень активными. [15] Наше тело тоже подвержено головокружениям, конвульсиям, эпилепсии и другим заболеваниям, настолько многочисленным, что их даже невозможно перечислить, поскольку оно наполнено кровью и воздухом и, кроме того, состоит из плоти, сухожилий и костей, как из мягкого, так и из твердого, из влажного и сухого - полных противоположностей. Затем, как я уже сказал, наша пища, будучи некачественной, а погода изменчивой, усугубляет некоторые из наших болезней и приносит нам другие, которых, хотя поначалу и кажется, что их нет, на самом деле они заложены в природе нашего организма. Это зло, которое кроется внутри нас самих. [16] Другие наказания, которые приходят извне, легче по сравнению с теми, которые исходят от нашей собственной природы. Ибо воздействие огня или стали, ударов или других предметов является резким и быстро проходит из сознания, даже если в какой-то момент оно становится немного чрезмерным. Но в случае болезней иногда последствия длятся очень долго.

[17] “Итак, таковы пытки, и притом столь многочисленные, которым подвергаются люди, пока они остаются в этой тюрьме и подземелье, каждый в течение своего назначенного времени; и большинство не выходят оттуда, пока не произведут другого человека из своих собственных чресел и не оставят его исполнять наказание вместо себя, некоторые оставляют одного, а другие даже больше. Они остаются здесь не по своей воле, но все крепко связаны одной цепью, телом и душой, точно так же, как вы можете видеть многих людей, связанных нами одной цепью подряд, некоторые из них маленькие, некоторые большие, некоторые уродливые, а некоторые привлекательные; но, тем не менее, все они находятся на равных условиях в одном и том же ограничении.

[18] “И точно так же люди превосходят друг друга в своем богатстве, репутации и почестях, так же как и в своих телах. Некоторые из них короли, другие занимают частное положение, одни богаты, а другие не имеют средств. И все же по этой причине счастливчики, как их называют, страдают и крепко держатся в том же рабстве, что и бедные и неизвестные, более того, они страдают больше, чем другие. [19] Ибо, поскольку бедняки более скудны, узы, которые связывают каждого из них, более слабые и легкие. Но что касается королей и тиранов, то именно потому, что они надуты душой и находятся в чрезвычайно хорошем физическом состоянии, цепи ложатся на них тяжелее и раздражают их сильнее; точно так же, как в случае с людьми, чьи тела связаны, оковы давят на полных и громоздких сильнее, чем на худых и недокормленных. Однако очень немногие получают некоторое облегчение по милости Божьей; и хотя они действительно связаны, все же узы эти очень легки из—за их доброты - это класс людей, о которых мы еще поговорим.

[20]Но сначала правильно будет сказать, что однажды, когда я был ребенком, я слышал, как странствующий философ объяснял, какова природа цепи, что она совсем не похожа на те цепи, которые есть у нас, сделана из железа или бронзы, как наши цепи, но гораздо прочнее, и все же похожа по форме и конструкции. Ибо точно так же, как наши цепи выкованы из множества звеньев, которые сцеплены друг с другом, причем от одного конца до другого, такова и та другая цепь, которой мы утверждали, что люди связаны богами. [21] Эта цепь, сказал он, полностью состоит как из удовольствия, так и из боли, и эти вещи переплетены, приятное и болезненное, и одно всегда по необходимости следует за другим, точно так же, как, я полагаю, звенья цепи. За большими удовольствиями следуют большие страдания, за маленькими удовольствиями - меньшие страдания, и самое большое удовольствие в конце - это смерть. В этом причина того, что боль, которая предшествует смерти, является величайшей; ибо ясно, что у человека нет большей боли и страданий, чем те, которые заканчиваются смертью.

[22]Далее Он сказал, что для каждого человека существуют другие узы, в одних случаях более легкие, в других случаях более тяжелые, которые лежат на нем точно так же, как оковы: мы называем их надеждами. Теперь точно так же, как оковы находятся в нижней части тела и вокруг наших конечностей, так и надежды тоже находятся в самом низу и окружают заключительную часть нашей жизни. Больше всего они держат людей в своем рабстве и заставляют их терпеть, даже если они терпят все пытки. В случае с бессмысленными и глупыми эти оковы массивны и чрезвычайно толсты, но для более умных оковы, которые их окружают, свободны и легки.

[23]И, заметьте, он также сравнил кое-что с напильником, очень мужественно придерживаясь своей притчи. Это, сказал он, могут найти только умные и проницательные; потому что это очень тщательно запирается, точно так же, как человек мог бы спрятать папку в тюрьме, чтобы никто из заключенных не смог завладеть ею и затем освободиться. Сейчас амбициозным и трудолюбивым трудно найти это, но все же они находят. И название, которое они дают этому, - "Разум". Затем, как только они находят это, они используют это, чтобы подпилить оковы и сделать ту часть цепи, которая связывает их самих, как можно более тонкой и слабой, пока они не преодолеют удовольствия и боль, насколько это возможно. [24] Но это медленная работа. Лишь с трудом их ‘разум’ воздействует на цепи, потому что они имеют адамантиновую твердость, и он изнашивает их лишь постепенно, но не способен полностью протереть и разорвать на части. И когда человек все-таки овладевает этим средством и усердно использует его днем и ночью в меру своих возможностей, он теперь с радостью переносит свое заключение, ходит мимо других, как будто он свободный человек, и когда приходит его судьбоносное время, он беспрепятственно идет своим путем, как будто его больше не сдерживают силой или приковывают к цепи. Из таких людей боги иногда делают некоторых своими помощниками из-за их добродетели и мудрости, после того как полностью освобождают их от наказания.

[25] “Теперь это объяснение было дано, по моему мнению, неким угрюмым человеком, который много страдал в своей жизни и лишь поздно получил истинное образование; но это неправильное объяснение, и оно не подобает богам. Есть еще одна, получше этой, которую я с гораздо большим желанием хочу рассказать. Я услышал ее от крестьянина, который говорил с очень деревенской тягучестью и акцентом. Однако, возможно, нам нет необходимости имитировать это, и мы попытаемся просто записать его мысль.

[26]Воздавая хвалу Зевсу и другим богам, Он сказал, что они добры и любят нас как своих родственников. Ибо, заявил он, раса людей произошла от богов, а не от Титанов или Великанов. Ибо, когда вселенная оказалась в их власти, они основали человечество на земле, которая до сих пор была необитаемой, как своего рода колонию, состоящую из их собственного народа, на основе низших почестей и благополучия, но с теми же праведными законами, что и их собственные; точно таким же образом, как большие и процветающие города основывали маленькие сообщества. И я подумал, что он имел в виду, прямо не добавляя имен собственных, точно так же, как Афины колонизировали Кифнос и Сериф, или Спарта основала Киферу в древние времена, установив там те же законы, что и у них самих. И в этих различных колониях вы можете увидеть копии обычаев и формы правления, которыми пользовались их основатели, но все они слабые и неполноценные. [27] Однако превосходство колонизаторов над своими колониями не так велико; ибо в одном случае это превосходство людей над людьми, тогда как превосходство богов по сравнению с нами бесконечно. Теперь, когда жизнь только зарождалась, боги посещали нас лично и посылали, так сказать, гармостов из своего числа, чтобы поначалу заботиться о нас, таких, например, как Геракл, Дионис, Персей и другие, которые, как нам говорят, были детьми богов и что потомки их родились среди нас. После этого они позволили нам самим справляться, как мы могли. И тогда начались грех и несправедливость.

[28]Крестьянин также пропел вторую монодию, рассказывающую о том, что вселенная - это дом, очень красивый и божественный, построенный богами; что точно так же, как мы видим дома, построенные людьми, которых называют процветающими и состоятельными, с порталами и колоннами, а крыша, стены и двери украшены золотом и росписями, точно так же вселенная была создана для развлечения и поднятия настроения человечеству, красивая и усыпанная звездами, солнцем, луной, сушей, морем и растениями, все это, действительно, части богатства богов и образцы о деле их рук.

[29] “В эту вселенную приходит человечество, чтобы провести высокий праздник, будучи приглашенным царем богов на самый великолепный пир, чтобы они могли насладиться всеми благословениями. Они откидываются в разных местах, как за обедом, одни принимают лучшие, а другие низшие позы, и все напоминает то, что происходит среди нас на наших развлечениях, за исключением того, что мы сравниваем божественное и великое с малым и ничтожным. Ибо боги снабжают нас светом двух видов, так сказать, с помощью светильников, в одно время более ярким, а в другое - более тусклым, один ночью, а другой днем; [30] и рядом с нами расставлены столы, уставленные всем необходимым, хлебом и фруктами, частью дикими, частью выращенными, а также мясом, частью домашним, частью диким, и рыбой также морской. А эти столы, сказал крестьянин, говоря как истинный сельский житель, - это луга, равнины, долины и прибрежные земли, на которых одни растения растут, другие служат пастбищами, а на третьих охотятся. И у разных людей есть разные вещи в большем изобилии в зависимости от столов, за которыми они возлежали по отдельности. Ибо так случилось, что одни поселились у моря, другие на равнинах, а третьи в горах. [31] А официанты - это Времена Года, как младшие из богов, прекрасно одетые и прекрасные на вид, и украшены они, как мне кажется, не золотом, а гирляндами всевозможных цветов. И некоторые цветы они раздают сами, а также ухаживают за яствами на банкете в целом, подавая одни и убирая другие в нужное время. И есть танцы и любой другой вид веселья. [32] Более того, тот труд, которому, как нам кажется, мы подвергаемся в сельском хозяйстве, охоте и уходе за виноградными лозами, - это не более чем для тех, кто сидит за столом, протянуть руку и взять что-нибудь в свои руки. Возвращаясь теперь к моему утверждению о том, что разные люди возлежали в разных местах, причиной этого являются различия в климате. Ибо те, кто сидит во главе столов, и те, кто в конце, больше, чем остальные, находятся либо в холоде, либо в жаре, потому что они либо близки к свету, либо далеки от него.

[33] “Теперь все, - продолжал человек, - не наслаждаются весельем и пиром одинаково, но каждый по своей природе. Распутные и невоздержанные ничего не видят и не слышат, но наклоняются и едят, как свиньи в хлеву, а потом дремлют во сне. Опять же, некоторые из них не довольствуются тем, что находится поблизости, но протягивают руки к тому, что находится дальше, как, например, люди, живущие внутри страны, хотят рыбы и прилагают усилия, чтобы добыть ее; [34] в то время как другие, ненасытные и несчастные, опасаясь, что у них не хватит пищи, собирают и копят для себя столько, сколько могут, и после этого, когда им приходится уходить, они уходят, не имея ни доли чего, но совершенно обездоленные, и оставляют эти вещи другим; ибо они не могут взять их с собой. Теперь эти люди стали посмешищем и позором. [35] Другие играют в шашки, а третьи - в кости; но шашки и игральные кости не похожи на те, которым мы даем эти названия, а сделаны одни из золота, другие из серебра — мы называем их монетами, — и из-за них они ссорятся, и каждый стремится получить большую долю. Именно эти люди, названные последними, вызывают наибольший шум и беспорядок — я имею в виду тех, кто играет в кости, — и они кажутся самыми неприятными из гуляк. Иногда они тоже дерутся, доходят до драки и наносят друг другу раны. [36] Но именно пьяные наиболее склонны вести себя подобным образом. Однако их опьяняет не вино, как у нас, а удовольствие. Ибо это напиток, который боги подают на этом пиру, на который приглашено все человечество, чтобы мог раскрыться характер каждого человека. И два виночерпия стоят у их локтей, один мужчина, другая женщина; один из них называется Умом, а другой Невоздержанностью. У тех пирующих, которые разумны, есть виночерпий-мужчина, и только от него они пьют напиток умеренно, в маленьких чашечках, и только тогда, когда он смешан настолько, что совершенно безвреден; [37] ибо перед ними поставлена только одна чаша, чаша Трезвости, тем не менее, есть много чаш, доступных для всех и отличающихся по вкусу, как будто наполненных разными сортами вина, и они из серебра и золота; и, кроме того, снаружи их окружают фигурки животных и определенные свитки и рельефы. Но чаша Трезвости гладкая, небольшого размера и, судя по ее внешнему виду, бронзовая. Поэтому из этой миски они должны взять порцию во много раз большую, смешать с ней немного удовольствия и выпить. [38] Теперь для тех, чьим виночерпием он является, Разум разливает вино именно так, опасаясь и внимательно следя за тем, чтобы каким-то образом не получить нужную смесь и не заставить пирующего споткнуться и упасть. Но невоздержанность изливает чистый глоток удовольствия для подавляющего большинства, не примешивая к нему даже капельки трезвости, хотя для некоторых она добавляет совсем немного просто так; тем не менее, эта малость сразу же исчезает, и ее нигде не видно. И пьющие не делают перерывов на отдых, но поторапливают ее и просят быстрее подходить к ним, и каждый из них первым хватается за то, что она приносит. Но она спешит и бегает, тяжело дыша и обливаясь потом. [39] Некоторые из ее гостей танцуют и шатаются, падая ниц на глазах у всех, дерутся и кричат, как это делают мужчины, опьяненные вином. Однако они делают это лишь ненадолго и умеренно; ибо они довольствуются тем, что немного поспят, и после этого чувствуют себя лучше, чем когда-либо, поскольку их опьянение было незначительным. Но те, кто одурел от удовольствия, находясь под воздействием более сильного зелья, действуют таким образом всю жизнь; и для них невозможно освободиться, пока они живы, но только когда они мертвы. Ибо смерть - это единственный сон для людей, опьяненных таким образом, и только она помогает им. [40] Многих тоже рвет от переедания, и это сопровождается рвотой и сильнейшей болью — это отказ от удовольствия. Но тот, кто упорствует, испытывает облегчение и в будущем чувствует себя лучше. Тем не менее, редко случается, что человека тошнит; гораздо чаще он хочет продолжать пить. Ибо их жажда не утихает, но становится все более сильной, точно так же, как у людей, употребляющих нетронутое вино.

[41] “Итак, таков характер этих людей, и они позорят и оскорбляют щедрость богов; тогда как умеренные и разумные наслаждаются удовольствиями умеренно и с перерывами из-за своего страха; и точно так же, как джентльмен, приглашенный кем-то высшим, таким как король или принц, пренебрегает едой и питьем, за исключением тех случаев, когда он не может избежать еды и питья, обращает внимание на то, что есть во дворце, и наслаждается этим; так и разумные пренебрегают выпивкой, шашками и игральными костями и, взглянув на положение вещей внутри, восхищаются ими. они смотрят на банкетный зал, в котором они возлежат, пытаются узнать, как он был сделан, и наблюдают за всем, что в нем находится, точно так же, как они наблюдали бы за прекрасными картинами; и они также обращают внимание на управление и его упорядоченную систему, а также на времена года, наблюдая, как хорошо и разумно они все делают; они внимательно наблюдают за всеми этими вещами и одни воспринимают их красоту. [42] Они также стремятся не казаться участвующими во всем этом, как слепые и глухие люди, но они хотят иметь что рассказать об этом, когда они уйдут, если кто-нибудь спросит их о том, что они видели и наблюдали. И на протяжении всего банкета они продолжают думать об этих вещах и разумно и умеренно наслаждаться удовольствием, пока дискутируют как мужчина с мужчиной или в близких по духу группах из двух или трех человек. Однако иногда, когда пьяные поднимают сильный шум и причиняют беспокойство, они смотрят в их сторону, а затем сразу же снова обращают внимание на свои собственные проблемы.

[43] “И когда им приходится уходить, распутные и невоздержанные люди тянутся и уводятся своими слугами-рабами с неудобствами и приступами болезни, все время крича и стеная и не имея ни малейшего представления о том, где они были и как они пировали, даже если тот или иной из них остается очень надолго. Но остальные уходят прямо и твердо стоя на ногах после прощания со своими друзьями, радостные и счастливые, потому что они не сделали ничего неподобающего. [44] Поэтому Бог, взирая на все это и наблюдая за всеми участниками банкета, как если бы он был в своем собственном доме, за тем, как каждый человек вел себя на банкете, всегда призывает к себе лучшего; и если ему случается быть особенно довольным кем-либо, он велит ему остаться там и делает его своим благосклонным спутником; и с тех пор этот человек потчует себя нектаром. Это напоминает напиток Трезвости, но намного чище первого, потому что, как я думаю, он принадлежит божественной и истинной трезвости ”.

[45] Dio. Увы, Харидемус, какого человека потеряли мы с твоей смертью! Насколько далеко вы превзошли бы мужчин своего поколения, и какое великолепное раскрытие своего характера вы дали своему отцу и своим согражданам, проявив, конечно, не на словах, а великую и истинную мужественность. Со своей стороны, я не знаю, как утешить вас о его семье, лишившейся такого человека, увещевая вас не горевать слишком глубоко, ибо я не в состоянии должным образом утешить даже самого себя для этой цели. [46] Ты один, Тимарх, способен облегчить горе этого отца и исцелить его несчастье, сделав своей заботой то, чтобы его не сочли намного хуже усопшего. Ибо было бы действительно странно, если бы, хотя ты уже получил часть его имущества, каким бы огромным оно ни было, и получишь другую часть в будущем, когда умрет твой отец, ты все же отказался от трезвости, мужества и любви ко всему прекрасному, как будто в этих вопросах ты вообще не родственник Харидемусу.

ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ РЕЧЬ: РОДОССКАЯ РЕЧЬ

Некоторая информация об острове Родос и его одноименной столице может помочь оценить этот Дискурс.

Остров, площадь которого составляет приблизительно 424 квадратных миль, расположен в крайней восточной части Эгейского моря и находится примерно в десяти милях к югу от мыса Алипо, древнего мыса Киноссема, на побережье Малой Азии. С него можно увидеть на севере возвышенное побережье Малой Азии и на юго-западе гору Ида на Крите. Он по-прежнему известен своим восхитительным климатом и плодородной почвой.

Существует легенда, что первыми жителями Родоса были тельхины, искусные мастера по металлу, и Дети Солнца, отважные мореплаватели; однако, какой бы ни была расовая принадлежность этих людей, в исторические времена население было дорийским.

В пятом веке до нашей эры три его города: 1-й Линд, 2-й Иалис и 3-й Камир были включены в Делосскую лигу, но в 412 году до нашей эры они восстали против Афин. Затем, в 408 году, они объединились, образовав новый город Родос на северо-восточной оконечности острова. Этот город имел очень впечатляющий вид, спроектированный архитектором Гипподамом в виде амфитеатра на пологом склоне, спускающемся к морю.

После основания этого города процветание и политическое значение острова неуклонно возрастали. Он сбросил иго Афин в ходе Социальной войны 357-354 годов, и хотя сначала подчинился Мавсолу Карийскому, а затем Александру Македонскому, после смерти последнего он восстановил свою независимость, значительно расширил свою торговлю и стал более могущественным, чем раньше, так что его стандарт чеканки монет и кодекс морского права получили широкое признание в Средиземноморье. В 305-4 годах город успешно выдержал осаду грозного Деметрия Полиоркета, который с помощью своего грозного флота и артиллерии попытался принудить город к активному союзу с царем Антигоном. При снятии осады Деметрий подарил родосцам свои могучие осадные машины, вырученных от продажи которых они выручили достаточно, чтобы заплатить за Колосса, знаменитую статую бога Солнца высотой в сто пять футов, выполненную Чаресом из Линда и стоявшую у входа в гавань.

В 227 году Родос пострадал от сильного землетрясения, ущерб от которого другие государства помогли возместить, потому что они не могли вынести зрелища разрушения государства. Главным образом своим флотом Родос поддерживал Рим в его войнах против Филиппа V Македонского, Антиоха III и Митридата, которые безуспешно осаждали город в 88 году. Он помогал Помпею в борьбе с пиратами и сначала против Юлия Цезаря; но в 42 году Гай Кассий, организовавший заговор против жизни Цезаря, захватил и безжалостно разграбил город за отказ подчиниться его поборам; и хотя после этого Марк Антоний подружился с ним, город так и не оправился полностью от удара. В 44 году нашей эры, в царствование Клавдия, он временно потерял свою свободу, но вернул ее по заступничеству Нерона, который на протяжении всей своей жизни оставался очень дружелюбным к Родосу. Затем, в начале правления Веспасиана, он был преобразован в римскую провинцию. Это считалось концом свободы Родоса. Фон Арним, однако (Жизнь и Верке, 217-218), дает веские основания полагать, что Родос снова получил свободу на короткое время при Тите. Эта точка зрения принята Ван Гелдером ("Описание альтена Родье", 175), который предполагает, что это могло произойти несколько позже при Нерве или Траяне, Хиллером фон Гертрингеном в его статье о Родосе в Pauly-Wissowa, Дополнение V, col. 810, и Лемаршаном в его Дионе де Прузе, 84.

Родос был известен своими картинами и скульптурами. Говорят, что во времена Диона в городе было 3000 статуй. (См. Плиния Старшего .. и ср. § 146 этого Рассуждения.) Кроме того, это было место рождения философа Панетия, чей ученик, философ и историк Посейдоний, имел там свою школу; Аполлоний Родий также провел там часть своей жизни; и в этом городе и Цицерон, и Цезарь в юности изучали риторику у Аполлония Молона.

Предполагается, что эта родосская речь, безусловно, самая длинная из дошедших до нас Выступлений Диона, была произнесена Дионом перед Родосским собранием. В нем Дион всеми возможными аргументами призывает родосцев отказаться от своей дурной привычки на самом деле не изготавливать и устанавливать статую человека, когда это было сочтено за честь, а просто выгравировать его имя на какой-нибудь уже стоящей статуе, предварительно вырезав имя, если оно там было, которое уже было на статуе.

Это Рассуждение проливает интересный свет на время, в которое жил Дио. Тогда считалось одной из высших почестей для человека иметь статую самого себя, которая была воздвигнута по государственному указу в таком городе, как Родос, так что даже римляне добивались этой чести. Без сомнения, именно потому, что так много римлян, которых Родос не мог позволить себе обидеть, оказывали давление, чтобы сохранить честь статуи, возникла эта практика "замены надписей’. В храмах и на улицах города уже было около 3000 статуй, и все же многие другие стремились сохранить честь статуи. В то время это было в моде. Лемаршан (указ. соч., 58) цитирует Цицерона, Плутарха, Филона, Фаворина, Павсания, Плиния Старшего и Диона Кассия, чтобы показать, что эта практика не была неизвестна нигде. И все же, возможно, ко времени Диона это почти прекратилось, поскольку в §§ ... он говорит, что в этом виноваты одни фракийцы.

Фон Арним считает, что это обращение на самом деле не было доставлено, что оно было просто написано. Родосцы, по его словам, собравшиеся на Ассамблею для решения государственных вопросов, не пожелали бы выслушивать столь “многословную болтовню” на тему, не входящую в повестку дня. Он также указывает на необычайно тщательное избегание пауз. Лемаршан, с другой стороны, который считает, что у нас здесь есть по крайней мере два обращения Дио на одну и ту же тему, которые позже были объединены в одно каким-то редактором (возможно, самим Дио, который затем тщательно удалил случаи пауз), считает, что, по крайней мере, первое обращение действительно было доставлено. Он чувствует, что речь не является единым целым из-за многочисленных повторов и противоречий в ней, которые он перечисляет, а также из-за двух разных стилей и тонов: один сухой и унылый, другой энергичный и временами страстный.

Фон Арним, пытаясь датировать этот Дискурс, принимает во внимание три фактора: Родос - свободный город (см., Например, §§ 111-), Нерон мертв (как можно заключить из §§ 148-), и Дискурс показывает Диона как софиста, но не враждебного философии, каким он был в молодости, согласно Синезию. Конечно, Родос был свободен до 70 или 71 года нашей эры, но он чувствует, что даже тогда Дион, которому, по его словам, было бы около двадцати четырех лет (около тридцати было бы ближе к истине, если бы Дион родился около 40 года н.э.), все еще был бы слишком незрелым, чтобы сочинить подобную речь. Следовательно, он поместил бы эту речь во времена правления Тита, когда, как он пытается показать, Родос на время восстановил свою свободу.

Лемаршан, с другой стороны, со своей теорией по крайней мере двух речей, объединенных в одну, поместил бы первую речь в первые годы правления Веспасиана, когда Родос только что потерял свою свободу. Ибо в этой первой речи Диона ни одно упоминание о свободе Родоса не подразумевает, что она несвободна, говорит он. Вторую речь, где о Родосе говорится как о свободном, он поместил бы во времена правления Тита; и он согласился бы с утверждением фон Арнима о том, что Родос затем на короткое время восстановил свою свободу.

Тридцать первая речь: Родосская речь

Разумно предположить, жители Родоса, что большинство из вас думает, что я пришел поговорить с вами о каком-то частном деле; следовательно, когда вы поймете, что я пытаюсь уладить вопрос, который касается ваших собственных общих интересов, вы, возможно, будете раздосадованы тем, что я, который не являюсь гражданином и не был приглашен сюда, все же осмеливаюсь давать советы, и это тоже не касается ни одной из тем, для рассмотрения которых вы собрались. [2] Но, со своей стороны, если, выслушав меня, вы обнаружите, что тема, о которой я говорю, либо неуместна, либо не совсем актуальна, я говорю, что меня по праву сочтут глупым и назойливым. Но если вы обнаружите, что моя тема действительно имеет величайшую важность, и, более того, что ситуация, о которой я говорю, действительно очень плоха, так что государство как таковое пользуется дурной репутацией по этой причине, и что вы сами, все до единого, хотя и пользуетесь хорошей репутацией во всем остальном, в этом одном вопросе не пользуетесь всеобщим уважением, на которое вы имеете право, у вас будут веские основания быть благодарными мне и считать меня своим настоящим другом. Ибо очевидно, что даже если какой-то человек не совсем доволен вами, мир в целом, как вы, вероятно, знаете, совершенно не заботится о тех вещах, которые могут навлечь на вас некоторый стыд или вред. [3] Не является ли поэтому очень странным, что, в то время как если бы человек, иностранец или постоянно проживающий в стране иностранец, предлагал вам денежный подарок из своих собственных средств, вы бы не сочли его назойливым только потому, что, хотя он и не был явно обязан делать это, он усердствовал ради вас, даже если вы этого и не требовали, и все же, если человек дает вам полезный совет, только потому, что его случайно не пригласили сделать это или он не является гражданином, вы будете с немалой досадой выслушивать все, что он скажет? И все же, что касается денег, возможно, в данный момент вы в них остро не нуждаетесь, и, кроме того, можно найти тысячи людей, которым было бы гораздо выгоднее отобрать у них часть имеющихся денег; но что касается хорошего совета, то нет никого, кто не нуждался бы в нем в каждый момент и при любых обстоятельствах жизни, даже человека, который считается наиболее успешным.

[4] Теперь, если бы я говорил об одном из стоящих перед вами вопросов, я не принес бы вам такой большой пользы, поскольку вы были бы достаточно уверены, что сами придете к правильному выводу, если однажды рассмотрите проблему. Но поскольку, обсуждая вопрос, в отношении которого вы даже не предпринимаете никаких попыток выяснить, какова ситуация, я утверждаю, что докажу, что им самым позорным образом управляют, разве я не оказал вам в целом полезную услугу — то есть, если я действительно докажу, что не искажал факты? И что я сам думаю, так это то, что правильно приветствовать любого человека, который, движимый духом дружелюбия, имеет что-либо сказать, и не считать такого человека помехой, и особенно то, что вы, жители Родоса, должны делать это. Очевидно, причина, по которой вы собираетесь вместе для обсуждения каждый день, а не, как это делают другие люди, неохотно и с перерывами, и при этом присутствуют лишь немногие из вас, которые считаются свободнорожденными, заключается в том, что у вас может быть свободное время, чтобы послушать обо всех вопросах и ничего не оставить не изученным.

[5] Так много было необходимо сказать в качестве предисловия, чтобы вы могли понять ситуацию с самого начала; а теперь я перейду к самому предмету, просто добавив, что я думаю, что наш долг вести все жизненные дела справедливо и благородно, и особенно это долг тех, кто делает что-либо во имя народа; не только потому, что официальные действия более заметны, чем частные проступки, но также и потому, что, хотя ошибки людей частного положения не сразу выставляют город в дурном свете, ненадлежащие действия в общественных делах это неизбежно приводит к тому, что на каждого отдельного гражданина смотрят как на лжеца. [6] Ибо в демократии характер большинства - это, очевидно, характер государства, поскольку преобладает именно их воля, и ничья больше. И я сам осмелился бы сказать, что особенно уместно, чтобы большинство скрупулезно соблюдало самые благородные и священные обязанности; ибо в государстве, где пренебрегают такими соображениями, такое пренебрежение даже обнаруживает своего рода порочный дефект в политическом организме, и ни один другой вопрос не может быть решен должным образом. [7] Более того, если не считать почестей, которыми мы обязаны богам, которые мы должны рассматривать как первостепенные по важности, то из всех других действий нет ничего благороднее и справедливее, чем оказывать почести нашим добрым людям и хранить память о тех, кто хорошо служил нам, — таково мое мнение, и оно не нуждается в аргументации; и все же в этом принципе можно наиболее ясно увидеть также и практическую выгоду. Тех, кто серьезно относится к своим обязательствам по отношению к своим благодетелям и справедливо обращается с теми, кто их любил, все люди считают достойными их благосклонности, и каждый без исключения хотел бы принести им пользу в меру своих возможностей; и в результате наличия многих благожелательных людей, оказывающих помощь при любой возможности, не только государство в целом, но и гражданин частного положения живет в большей безопасности.

[8] Именно в связи с этими вопросами, жители Родоса, я прошу вас поверить, что ситуация здесь, среди вас, очень плохая и недостойная вашего положения, вашего отношения, я имею в виду, к вашим благодетелям и почестей, оказываемых вашим хорошим людям, хотя изначально вы не решали этот вопрос таким образом — совершенно точно, нет! Почему, напротив, точно так же, как человек может очень решительно одобрять и восхищаться любой другой вашей практикой, так и я считаю, что вы когда—то уделяли особое внимание воздаянию почестей, и можно было бы признать, что это так, глядя на огромное количество ваших статуй - но это всего лишь дурная привычка, которая преобладала здесь в течение некоторого времени, и что никто больше не удостаивается почестей среди вас, если хотите знать правду, и что благородные люди прежних времен, которые были ревностны к вашему государству, не только те, кто занимал частное положение, но также короли и, в частности, некоторые люди подвергаются оскорблениям и лишаются почестей, которых они были удостоены. [9] Всякий раз, когда вы голосуете за чью—либо статую - а идея сделать это приходит вам сейчас довольно легко, потому что у вас под рукой обильный запас статуй, — хотя, во-первых, я никак не могу критиковать вас, я имею в виду за то, что вы упустили немного времени и откладываете действие; ибо, напротив, как только вы предлагаете кого—либо на эту честь - вуаля! там он стоит на пьедестале, вернее, еще до проведения голосования! Но то, что происходит, совершенно абсурдно: ваш главный судья, а именно, просто указывает пальцем на первую попавшуюся ему на глаза статую из тех, что уже были посвящены, а затем, после того как надпись, которая была на ней ранее, удалена и выгравировано другое имя, дело почитания закончено; и вот вы здесь! Человек, которого вы сочли достойным этой чести, уже получил свою статую, и, как мне кажется, довольно легко и по выгодной цене, если посмотреть на дело с такой точки зрения, что изобилие запасов замечательно, а вашему бизнесу можно позавидовать, если вы единственные в мире, кто может изваять из бронзы любого человека, которого вы пожелаете, не неся при этом никаких расходов, и фактически, ни вы сами, ни те, кого вы почитаете, не вложив ни единой драхмы. [10] Кто, скажите на милость, с этой точки зрения мог бы не восхищаться умом вашего города?

Но я полагаю, что многие вещи в жизни, требующие как особых усилий, так и немалых затрат, могут быть сделаны бесплатно и довольно легко, если пренебречь приличиями и искренностью. Возьмем, к примеру, жертвы, которые мы должным образом приносим богам: можно просто сказать, что они были принесены, не принося их в жертву, а просто, если вам угодно, надевая венки и подходя к алтарю, а затем прикасаясь к ячменной крупе и выполняя все остальные обряды, как мы делаем в акте поклонения. И вот вам идея! Мы могли бы подвести одну и ту же жертву ко всем статуям по очереди: к статуе Зевса, к статуе Гелия, к статуе Афины и, совершив возлияния над каждой из них, притвориться, что мы принесли жертву всем богам — разве это не было бы легко? [11] Кто помешает нам сделать это? И если мы сейчас захотим воздвигнуть алтарь или храм какому—нибудь богу - ибо, хотя алтари всех богов можно найти среди вас, я полагаю, что вполне возможно построить алтарь лучше, чем предыдущий, который вы построили, а также намеренно почтить того же бога большим их количеством — разве не вполне осуществимо лишить одного из других богов или переместить того, который уже был освящен? Или же просто изменить надпись — точно так, как мы сейчас делаем? Действительно, некоторые утверждают, что Аполлон, Гелий и Дионис - это одно и то же, и это ваша точка зрения, и многие люди даже заходят так далеко, что объединяют всех богов и делают из них одну единую силу и могущество, так что совершенно не имеет значения, почитаете ли вы того или иную. Но там, где речь идет о мужчинах, ситуация совсем не такая; напротив, тот, кто отдает имущество А Б, отнимает у А то, что принадлежит ему по праву.

[12] “Да, клянусь Зевсом”, - говорит кто-то, - “но нет ничего общего между нарушением наших обязательств по отношению к богам и по отношению к людям”.

Я также не говорю, что так оно и есть. Но все же можно нарушить и свои обязательства по отношению к людям, когда поступаешь с ними нечестно, когда даже не позволяешь тем, кто получил что-либо, сохранить то, что они приобрели по справедливости, или фактически отдаешь то, что, по утверждению дарителя, он отдает тем, кого сочли достойными той же награды, но лишаешь один класс их дара и обманываешь и вводишь в заблуждение другой. [13] Итак, сущностная природа поступка та же самая, и совершение чего бы то ни было с обманом, хитростью и крайней скупостью равносильно одному и тому же; но есть то различие, что неподобающие действия в том, что касается богов, называются нечестием, тогда как такое поведение, совершаемое людьми друг с другом, называется несправедливостью. Из этих двух условий следует признать, что рассматриваемая практика не связана с нечестием; и впредь, если только вам не кажется, что от нее стоит остерегаться, пусть этот вопрос будет оставлен. [14] И все же, возможно, даже можно усмотреть нечестие в подобном поведении — я не говорю ни о вас, ни о вашем городе, поскольку вы никогда официально не одобряли и эта практика никогда официально не санкционировалась; я рассматриваю этот акт сам по себе с частной точки зрения — ибо разве это не правда, что неправильное обращение с теми, кто скончался, справедливо называется нечестием и получило это обозначение в наших законах, независимо от того, кто те, против кого совершаются такие действия? Но совершить надругательство над хорошими людьми, которые были благодетелями государства, аннулировать оказанные им почести и стереть память о них, я, со своей стороны, не вижу, как это можно назвать иначе. [15] Ведь даже те, кто причиняет зло живым благодетелям, не могут разумно освободиться от этого упрека. Во всяком случае, те, кто причиняет зло своим родителям, потому что они были авторами первого и величайшего благодеяния для нас, вполне справедливо считаются виновными в нечестии. А что касается богов, вы знаете, я полагаю, что независимо от того, совершает ли человек возлияние им, или просто предлагает благовония, или приближается к ним, пока его дух в порядке, он полностью выполнил свой долг; ибо, возможно, Бог вообще не нуждается в таких вещах, как изображения или жертвоприношения. Но в любом случае эти действия не безрезультатны, потому что тем самым мы демонстрируем наше рвение и наше расположение к богам. [16] Но когда мы приходим к людям, они требуют корон, изображений, права первенства и того, чтобы их помнили; и многие в прошлые времена даже отдавали свои жизни только для того, чтобы они могли получить статую и чтобы их имя было объявлено герольдом, или получить какие-то другие почести и оставить последующим поколениям доброе имя и память о себе. В любом случае, если кто-нибудь спросит вас, что все подобные вещи были отняты и не осталось никаких воспоминаний для будущих времен, ни похвал за хорошо совершенные поступки, как вы думаете, нашлась бы хотя бы малая толика людей, которыми восхищается весь мир, либо потому, что они ревностно сражались на какой-нибудь войне, либо убили тиранов, либо пожертвовали собой или своими детьми ради общего блага, либо претерпели великие труды ради добродетели, как, по их словам, поступили Геракл, Тесей и другие полубожественные герои древности. однако, я думаю, ни один мужчина здесь, среди вас, не ответил бы утвердительно. [17] Ибо вы обнаружите, что ничто другое, по крайней мере в случае с подавляющим большинством, не побуждает каждого человека презирать опасность, переносить тяжелый труд и презирать жизнь, полную удовольствий и непринужденности. Именно по этой причине храбрых людей находят на поле боя ранеными спереди, вместо того чтобы развернуться и бежать, хотя безопасность часто была под рукой. Именно это поэт называет причиной отказа Ахиллеса стареть и умирать дома, а также того, что Гектор в одиночку защищает свой город, готовый, если понадобится, сразиться со всем войском. Именно это заставило горстку спартанцев выстоять в узком проходе против мириадов персов. [18] Именно это заставило ваших предков заполнить каждую землю и море памятниками своей победы, и когда остальная Эллада в некотором смысле была стерта с лица земли, защищать национальную честь эллинов своими собственными усилиями вплоть до настоящего времени. По этой причине я думаю, что вы вправе испытывать большую гордость, чем все остальные, вместе взятые. [19] Ибо, в то время как другие вначале действительно одерживали победы над варварами и сделали себе блестящее имя, что касается остальных, то они потерпели неудачу, демонстрируя скорее зависть, глупость и сварливость, чем добродетель, пока, хотя никакая иностранная держава их не беспокоила, они сами не деградировали и, наконец, не пригласили любого, кто пожелал стать их хозяином. Но вы, родосцы, выигравшие так много войн, завершили их все не менее благородно, чем доблестно вели. [20] Однако ясно одно: ни вы, ни кто-либо другой, будь то греки или варвары, которые, как считается, стали великими, не продвинулись к славе и могуществу по какой-либо иной причине, кроме как потому, что судьба давала каждому по очереди людей, которые ревниво относились к чести и впоследствии считали свою славу дороже жизни. Ибо колонна, надпись и то, что они отчеканены в бронзе, считаются благородными людьми высокой честью, и они считают достойной их добродетели наградой не то, что их имя уничтожено вместе с телом и они сравнялись с теми, кто вообще никогда не жил, а то, что они оставили отпечаток и знак, так сказать, своей мужской доблести.

[21] Вы видите, с какими трудностями сталкиваются эти спортсмены во время тренировок, тратя деньги и, наконец, часто даже предпочитая умереть в самый разгар игр. Почему это так? Если бы мы отменили корону, ради которой они борются, и надпись, увековечивающую их победу на Олимпийских или Пифийских играх, неужели вы думаете, что они выдержали бы хотя бы один день солнечного зноя, не говоря уже обо всех других неприятных и тяжелых вещах, связанных с их занятием? Что ж, тогда, если им станет ясно, что любую их статую, которую их соотечественники могут установить, присвоит другой человек, сначала убрав имя победителя, посвятившего ее, а затем поставив там свое собственное имя, как вы думаете, кто-нибудь еще будет ходить туда даже для того, чтобы посмотреть игры, не говоря уже о соревнованиях? Я думаю, именно по этой причине короли тоже претендуют на подобные свидетельства. [22] Ибо все люди придают большое значение внешним признакам высоких достижений, и ни один человек из тысячи не готов согласиться с тем, что то, что он считает благородным поступком в целом, было сделано только для него одного и что никто другой не должен знать об этом.

Во имя Небес, неужели вы не понимаете, что этот ваш поступок не только лишает этих людей чести, но и оставляет город без людей, которые были бы доброжелательны и усердствовали бы в ее защиту? Ибо пусть никому из вас не приходит в голову мысль, что даже если вы откажетесь от этой единственной чести, чести дарования статуи, другие почести, тем не менее, не могут быть отняты. Ибо, во-первых, те, кто аннулирует величайшую честь и то, чего каждый человек больше всего стремится добиться, признают, я полагаю, что они наносят государству величайший ущерб, поскольку они признают, что было бы вредно, если бы все почести были отменены.

[23] Более того, следует также учитывать следующее— где бы ни была изменена одна часть учреждения, все части одинаково претерпели изменения, и ни одно подобное учреждение не является безопасным. Ибо те, кто нарушил принцип, соблюдая который, считалось, что некая нежелательная вещь не произойдет, и потому что они думали, что этот принцип не имеет значения, тем самым подорвали все институты, стабильность которых зиждилась на тех же предпосылках. Например, если человек должен избавиться от какого-либо из наказаний, предусмотренных законом, он также не оставил в безопасности ни одно из других. [24] И если бы человек покончил с величайшим из ваших наказаний, изгнанием или смертью, в будущем неизбежно возникло бы мнение, что меньшие наказания также даже не были указаны в сводах законов. Следовательно, точно так же, как люди, которые фальшиво чеканят валюту, даже если они повреждают только часть, считаются разрушившими целое, вызывая подозрения, точно так же те, кто отменяет какие-либо почести или наказания, уничтожают всю систему и показывают, что она ровным счетом ничего не стоит. [25] Более того, если бы кто-нибудь задал мне этот вопрос: признал, что каждая из двух вещей наносит наибольший возможный вред, а именно, что не должно быть уверенности в почестях, которые оказывает город, и что назначаемое им наказание должно быть безрезультатным, если невозможно защититься от обоих, какое из них я считаю более благоприятным для справедливости и характерным для более респектабельных людей, я бы без колебаний сказал в ответ: “Что его наказания должны быть безрезультатными”, поскольку это можно приписать человечности, жалости и другим чувствам. именно такой природы, тех самых качеств, которые характеризуют хороших людей. Но для того, чтобы предать забвению память о благороднейших людях и лишить их наград за добродетель, нельзя найти никакого благовидного оправдания, а следует приписать неблагодарность, зависть, подлость и все самые низменные мотивы. Опять же, в то время как первые, когда они смягчают свои наказания, просто ослабляют свое принуждение к тем, кто действительно плох, вторые сами совершают величайшие грехи против своих благодетелей. Это настолько же хуже, чем другое, насколько совершить проступок самому хуже, чем неукоснительно не допустить, чтобы другой человек совершил проступок.

[26] Итак, также нельзя сказать, что это не величайший из даров, которые были даны каким-либо людям, поскольку, помимо того факта, что истина очевидна каждому, те, кто отрицает ее, будут противоречить самим себе. Ибо они протестуют против того, что в настоящее время необходимо воздавать почести многим выдающимся людям, и что, если окажется необходимым изготовить статуи для них всех, будут понесены огромные расходы, поскольку другие почести не соответствуют их положению, и сами люди не приняли бы их, как слишком неадекватные. [27] Что касается расходов, то вскоре вы увидите, что содержится в этом заявлении. Но этот протест подтверждает, что это величайшая из ваших почестей, которую они отнимают у бывших получателей.

Опять же, поскольку нелепо обходить стороной кого-либо из тех, кто достоин чести, и не предлагать никакой компенсации за его благодеяния, как должны признать те люди, которые превыше всех других считают ужасным даже оказывать меньшую честь, чем человек заслуживает; разве это не чрезмерный проступок - почитать людей, а затем, хотя и не находя в них вины, лишать их того, что было им дано? Первый поступок, а именно, означает быть неблагодарным по отношению к своим благодетелям, но другой означает оскорблять их; в первом случае это неуважение к хорошим людям, во втором - бесчестие их. [28] Ибо, в то время как в одном случае вы просто не предоставляете людям с превосходным характером того, что, по вашему мнению, им причитается, в другом случае вы обращаетесь с ними так, как обычно обращаются с людьми крайне низменными. Если, например, какой-либо человек, который ранее считался респектабельным, впоследствии совершит какой-либо непростительный и тяжкий грех, такой как заговор против государственной измены или тирании, практика заключается в лишении почестей этого человека, даже если ранее он был удостоен чести быть отмеченным. Тогда разве это не позор для вас - считать, что люди, которые по общему признанию являются самыми благородными, заслуживают того же обращения, которое законы предписывают применять к нечестивым и нечестивых, к людям, которые даже не имеют права на погребение? [29] Следовательно, я думаю, что, как ни велико желание всех людей удостоиться почестей среди других народов, у них будет столь же велико желание, или даже еще большее, чтобы они никогда не удостоились таких почестей среди вас; поскольку каждый считает оскорбление и поругание большим злом, чем он считал почести благом. Если, например, вы пригласите кого-либо занять почетное место или зарегистрируете его в качестве гражданина с намерением впоследствии сместить его с поста или лишить гражданства, он будет искренне умолять вас оставить его в покое. Возьмем, к примеру, тиранов или тех королей, чьи статуи впоследствии были разрушены и чьи имена были вычеркнуты теми, кто управлялся с применением насилия и вопреки закону — то же самое, я склонен думать, произошло и в ваше время — я бы решительно сказал, что, если бы они предвидели, что это произойдет, они бы не позволили ни одному городу ни установить свои статуи, ни начертать на них свои имена.

[30] И все же этот аргумент показывает не только то, что эти люди страдают от несправедливости и возмутительного обращения, но также и то, что аргумент, с помощью которого некоторые, возможно, будут настаивать на том, чтобы вы продолжали вашу нынешнюю практику, является лишь пустой отговоркой, или, скорее, что он противоречит практике. Я имею в виду, если они скажут, что необходимо и целесообразно почитать людей и более позднего времени, не будет ли это как раз наоборот - оскорблять людей, которые в прошлом удостаивались этих почестей? Ибо то, что любой человек прежних времен не захотел бы принять, если бы знал, что это произойдет, разумно ли вообще предполагать, что любой человек наших дней рад принять, когда он видит, что делается? Следовательно, даже если не из-за этих бывших благодетелей, но, во всяком случае, из-за тех, кого мы сейчас чтим, само собой разумеется, что вам следует остерегаться подобной практики. [31] Ибо все люди с подозрением относятся к подаркам, которые преподносятся теми, кто, насколько им известно, подобным образом пренебрегает любым человеком, который ранее получал общественную похвалу и считался другом; но особенно подозрительны те люди, которые получают те самые почести, которых, как они видят, были лишены предыдущие получатели. Но если вашим мотивом будет то, что они сами должны были удостоиться этой чести или, скорее, считалось, что они ее получили, они должны сразу же расценить этот поступок как откровенное притворство и насмешку. Было бы гораздо лучше сказать тем, кто предпочитает, чтобы вы мало заботились о тех, кто ранее был удостоен чести, что больше нет необходимости вообще в чествовании кого бы то ни было, чем, наоборот, дискредитировать ту практику, в которой, как говорят, ваш город сейчас больше всего нуждается и в отношении большего числа людей, чем когда-либо прежде.

[32] И все же, клянусь Зевсом и богами, даже если те, кто думает, что им сейчас ставят статуи, будут испытывать к вам самую горячую благодарность и превозносить вашу демократию до небес, даже в этом случае этого делать не следовало. Ибо просто искать, как можно угодить человеку в том, что ты делаешь, и как завоевать его доброе расположение, и не думать о том, причинишь ли ты вред другому человеку, которого ты не должен обижать, поступая таким образом, или вообще будешь делать что—то, чего не должен делать, - клянусь богами, я заявляю, что это не подобает ни либерально мыслящим людям, ни людям с порядочным характером. Ибо никто, даже самый порочный, не выбирает никакого низменного поступка, который, по его мнению, в данный момент не идет ему на пользу, но суть порочности состоит в том, что желание наживы не уклоняется ни от какого низменного или несправедливого действия и не заботится о природе поступка, а только о том, выгодно ли это. [33] Следовательно, человек, который ухаживает за присутствующим человеком, но пренебрегает своим бывшим другом и, забыв об услуге, оказанной этим другом, придает первостепенное значение ожидаемой выгоде от другого — разве вы не знаете термин, который применяется к нему? Разве такого человека повсюду не называют подхалимом? Разве его не считают неблагородным, человеком, которому нельзя доверять? Таким образом, в нынешнем виде город даже не получает того преимущества, что за ней ухаживают разные мужчины, и поэтому они думают, что получают нечто великое, когда их имена помещают в надпись. Ибо на самом деле все наоборот: они раздражены и находят недостатки сами по себе, даже если в других случаях они молчат, потому что не хотят никого обидеть. Или, если вы предложите человеку в подарок фальшивую монету, нет никого, кто бы охотно принял ее, но посчитал бы предложение скорее оскорблением, чем подарком, и все же неужели вы воображаете, что поддельная честь, вещь совершенно бесполезная, когда-либо принимается людьми, у которых есть хоть капля здравого смысла? [34] Однако, если кто-либо продает чужого раба или движимое имущество, ложно утверждая, что оно принадлежит ему, обманутый человек без исключения очень возмущен, и меня удивило бы, если бы вы даже не наказали за это преступление смертью; но если человека обманом заставили взять чужую статую, на которую он не имеет права, у тех, кто не имеет права ее отдавать — ибо то, что человек отдает другому, он больше не имеет права отдавать еще одному — думаете ли вы, что он благодарен тем, кто обманул его? [35] Но я прошу вас, если мои слова покажутся вам несколько горькими, нисколько не сердиться на меня; ибо я ни в коем случае не говорю, что это делаете вы, но что это происходит, так сказать, против воли вашего города. Тем не менее, если практика носит такой характер, что при проверке она кажется совершенно постыдной, тем с большим рвением вы должны слушать говорящего, чтобы быть свободными от стыда за нее в будущем. Ибо и наши телесные недуги не могут быть исцелены без боли; и часто само наличие выраженной боли в той части тела, которую лечат, само по себе является признаком заметного прогресса в лечении.

[36] Итак, то, что я сказал в начале, я бы без колебаний сказал и в этот момент — что в любой ситуации уместно, чтобы хорошие люди проявляли себя морально здоровыми и не имели в своем характере никаких двусмысленных или вызывающих ненависть черт, но, напротив, должны быть совершенно свободны от обмана и низости — я имею в виду людей, похожих на вас, — и я думаю, что это особенно относится к оказанию почестей и раздаче подарков. Ибо подвергать какому-либо позору благородный поступок и несправедливо совершать то, что является самым справедливым поступком в мире, - это признак людей, которые не имеют тонкого представления о природе каждого поступка. Следовательно, точно так же, как те, кто совершает святотатство, хуже тех, кто заблуждается в отношении чего-либо другого, так же и те, кто оказывается несправедливым и нечестивым в обсуждаемом вопросе. [37] Ибо что может быть священнее чести или благодарности? Разве ты не знаешь, что большинство людей считают Граций настоящими богинями? Следовательно, если кто-либо изуродовал их статуи или опрокинул их алтари, вы считаете этого человека виновным в нечестии; но если причинен вред или разрушение той самой благодати (charis), от которой эти богини получили свое название (Charites), если кто-либо совершает милосердный поступок не правильным образом, а неблагородным, нелиберальным и коварным образом, демонстрируя грубую неблагодарность своим благодетелям, можем ли мы сказать, что такой человек обладает здравым смыслом и умнее своих собратьев? Более того, торговцев, которые жульничают в своих расчетах, людей, чье существование по самой природе бизнеса зависит от низменной выгоды, вы ненавидите и наказываете; но если ваш город приобретет репутацию мошенника в связи с похвалами добрым людям и торговлей своими подарками, не почувствуете ли вы стыда от того, что она делает свои священные награды двусмысленными и подлежащими повторной продаже? [38] И неужели вы даже не задумываетесь об этой истине — о том, что никто никогда больше добровольно не будет иметь дела с теми торговцами, чьи методы нечестны?

И кроме того, что практика в сущности такова, как я показал, и что не моя речь ставит ее в упрек, я прошу вас понять из следующего соображения: если бы кто-нибудь спросил вас, предпочитаете ли вы, в случае с теми, кто получает от вас почести и кому, как вы думаете, вы дарите статуи, чтобы они знали правду и что это за сделка, или чтобы их держали в неведении, совершенно ясно, что вы ответили бы, если бы были в здравом уме. Ибо что мешало вам с самого начала прямо написать в указе, как и в других его положениях, следующее: ‘их статуя должна быть одной из тех, что уже установлены" или "должна принадлежать Такому-то", если вы действительно хотели, чтобы получатели также поняли? Но я гарантирую, что вы никогда не включите это в свои указы! [39] Что ж, совершенно очевидно, что никто не пытается замаскировать то, что делается простым способом и в чем нет ничего необычного. И я думаю, что еще более очевидно, что никто ни в малейшей степени не был бы склонен принимать меры предосторожности, чтобы помешать людям, получающим услуги из их рук, узнать, каким именно образом они их получали и что бы там ни делалось в связи с оказанной честью, по крайней мере, если предпринятое действие было совершено искренне и благородно. Так что то, что сейчас происходит, обязательно должно быть презренным во всех отношениях и неподобающим даже человеку частного положения. Что касается человека, который сам делает добро другим либо потому, что он ранее получал от них доброту, либо потому, что он на самом деле проявляет инициативу и приглашает их стать его друзьями, а затем обманывает и жульничает, — что бы такой человек сделал честным образом?

Итак, тогда вы знаете, что никто не находится в неведении о том, что происходит, более того, это печально известно и у всех на устах, не только сейчас, когда некоторые города следуют этой практике в большом избытке и с полным отсутствием сдержанности, но и потому, что это делается даже среди вас. [40] Ибо высокое положение вашего города и его величие не позволяют ничему, происходящему здесь, оставаться неизвестным; и большая благопристойность вашего поведения по сравнению с поведением любого другого города; и, кроме того, я полагаю, что вы самый процветающий из греков, все это вызывает неприязнь и зависть, так что многие наблюдают, не окажетесь ли вы виноваты в каком-либо вопросе. Поэтому те, кто предпочитает, чтобы то, что они делают, оставалось совершенно неизвестным, тем самым обнаруживают признак низости, в то время как те, кто думает, что то, о чем никто не знает, остается незамеченным, демонстрируют свою простоту; и вы бы не хотели, чтобы ваш город считали виновным в обоих этих недостатках!

[41] “О да!” - скажете вы, - “но мы окажемся в убытке, если не воспользуемся тем, что у нас уже есть! А какие суммы потребуются, если мы хотим изготовить новые статуи для всех тех, за кого мы их отдадим!”

И насколько лучше было бы сделать подарок меньшему количеству людей, чем обманывать большее число, поскольку большее число людей будет осуждать и ненавидеть вас, ибо они хорошо знают, что вы делаете!

Опять же, если они не являются явно превосходящими людьми, памятники которым вы сейчас тем или иным образом воздвигаете — а если вы мудры, вы ни в коем случае не скажете, что это так, — посмотрите, что происходит: из-за низших вы обижаете превосходных; ибо ваши предки, смею утверждать, не дарили свое восхищение случайным образом или какому-либо недостойному человеку. С другой стороны, если вы оказываете честь хорошим людям, то у них есть веские причины возмущаться вашим поступком. [42] Ибо какой справедливый человек пожелал бы, чтобы с другим жестоко обращались из-за него и лишили того, что было справедливо дано? Как он мог не злиться на такое обращение вместо того, чтобы испытывать благодарность? Возьмем другой случай: ни один мужчина, будь он благороден, не согласился бы заполучить жену, совершив с ней прелюбодеяние, потому что этим поступком он причинил вред ее бывшему мужу; или, скорее, мужчина вообще не стал бы добровольно уводить какую-либо женщину от другого, ее мужа, хотя это часто делается без каких-либо низменных мотивов. Но честь, которую невозможно справедливо отнять у другого человека или не причинив ему вреда, — неужели вы думаете, что кто-то хочет обладать ею, даже если он сам не ожидает, что подвергнется подобному обращению? Более того, человек, покупающий раба, спрашивает, убегал ли он когда—нибудь и не остался ли бы со своим первым хозяином; но подарок или услуга, которые, по мнению человека, были сделаны не по доброй воле и которые, как он достаточно хорошо знает, вообще не имеют постоянства, - охотно ли он примет это?

[43] “Да, - скажете вы, - потому что большинство из них римляне, и кому придет в голову прикоснуться к ним? Но те, кто стоит рядом с ними здесь, - македонцы, в то время как эти, вон там, - спартанцы, и, клянусь небесами, именно к ним мы прикасаемся”.

И все же вы признаете, что все, что стояло здесь раньше, или, по крайней мере, большинство из них, было возведено в знак признания оказанного благодеяния, тогда как из тех, кто сейчас удостаивается почестей, за многими ухаживают благодаря их политической власти. Теперь вопрос о том, какой из двух классов имеет большее право на более высокое уважение, я опущу; но на этот следующий вопрос, от какого из двух классов — предполагая, что предоставляемые почести не должны принадлежать по праву всем — можно с большим основанием ожидать, что они получат их на основании столь неопределенного титула, на этот вопрос, я говорю, даже сами эти люди хорошо знают, как ответить. Ибо все знают, насколько более постоянным является благодеяние, чем власть, ибо нет силы, которую время не уничтожило бы, но оно не уничтожает и благодеяния. [44] Поэтому, предполагая, что мы можем отвергнуть эту крайнюю точку зрения, которая в некотором смысле верна, что те, кто стремится быть удостоенными чести таким образом, весьма недовольны вашим городом и воспринимают то, что делается, как оскорбление для них самих, но, по крайней мере, я положительно утверждаю, что они не чувствуют никакой благодарности к вам и не думают, что они что-то получают, зная, что происходит, и проявляемую в этом беспринципность. Во имя небес, когда даже если эти люди принимают от нас почести, которые мы не имеем права отнимать у их бывших получателей, должны ли мы, в таком случае, отнимать их у того, кто ими обладает, даже если на самом деле мы не "отдаем" их другой группе людей?

[45] Более того, если в случаях, когда считается, что город в чем-либо нуждается, мы будем рассматривать только расходы и то, как это можно сделать наиболее легко, не рассматривая никаких других аспектов вопроса, что мешает нам иметь наготове не только этот дар, но и любую другую услугу, которую вы, возможно, пожелаете оказать кому-либо, такую как земля, деньги или дом, просто отобрав их у тех, у кого они есть? Или какая необходимость искать пути и средства и тратить общественные деньги, когда возникает необходимость, на ремонт стены или кораблей, вместо того чтобы просто отнимать собственность Такого-то, будь то собственность какого-то гражданина или одного из незнакомцев, которые постоянно проживают среди вас?

“Клянусь Зевсом, - скажете вы, - они никогда не поднимут шум и не скажут, что это безобразие”.

[46] Тогда можно будет, предположительно, не обращать на них внимания. Ибо даже если сейчас есть те, к кому они могут обратиться, когда вы действуете таким образом, в прежние времена, во всяком случае, не было человека, обладавшего большей властью, чем народ.

“Неужели люди того времени так обращались с отдельными людьми?”

Что за чушь! Да ведь они считали это худшим, что только можно вообразить, и молили богов, чтобы никогда не наступило время, когда потребовалось бы, чтобы каждый отдельный гражданин был когда-либо обязан платить налог из своих личных средств; и говорят, что столь крайние меры среди вас применялись крайне редко, несмотря на все ваши войны, за исключением тех случаев, когда ваш город был в крайней опасности.

[47] Теперь, возможно, кто-нибудь скажет, что статуи принадлежат городу. Да, и земля тоже принадлежит городу, но, тем не менее, каждый, кто владеет ею, имеет полную власть над тем, что ему принадлежит. Говоря в политическом смысле, если кто-нибудь спросит, кому принадлежит Остров или кому принадлежит Кария, ему скажут, что им владеют родосцы. Но если вы спросите в другом смысле об этом конкретном поместье здесь или на этом поле, то ясно, что вы узнаете имя частного владельца. Так же и со статуями; в общем смысле люди говорят, что они принадлежат жителям Родоса, но в частном или особом смысле они говорят, что та или иная статуя принадлежит Такому-то или Тому-то и тому-то, называя того человека, которому она была подарена. И все же, в то время как в случае с поместьями, домами и другим имуществом вы не можете узнать, кому они принадлежат, пока не расспросите, на статуе есть надпись, сохранившая не только имя, но и черты человека, которому она была впервые подарена, так что можно подойти поближе и сразу узнать, чья она. Я имею в виду те, в отношении которых все еще дана истина.

[48] Более того, утверждение о том, что они находятся в общественной собственности, в высшей степени абсурдно, если это действительно считается указанием на то, что они принадлежат не тем, кто их получил, а городу. Что ж, если это правда, то можно будет сказать, что и вещи, выставленные на продажу в центре рыночной площади, принадлежат содружеству, и что лодки, без сомнения, действительно принадлежат не их владельцам, а городу, просто потому, что они стоят в гаванях.

Кроме того, я не склонен скрывать от вас аргумент, который, как я слышал, выдвинул один человек, как очень сильный в поддержку этой позиции: он сказал, что вы составили официальный список ваших статуй. Каково, скажите на милость, значение этого? Да ведь страна, лежащая напротив нас, Карпатос вон там, материк, другие острова и вообще можно найти множество владений, которые город внес в свои публичные списки, но они были распределены между отдельными лицами. [49] И, в конце концов, даже если каждый человек, удостоенный чести, не ‘владеет’ своей статуей в этом смысле, как он владел бы всем остальным, что он приобрел, по этой причине нельзя сказать, что она принадлежит ему в меньшей степени или что он не страдает от несправедливости, когда вы отдаете его статую другому. Ибо вы найдете бесчисленное множество значений, в которых мы говорим, что вещь ‘принадлежит’ отдельному человеку, а также очень разные значения, например, священство, государственная должность, жена, гражданство, ни одно из которых их владельцы не вольны ни продавать, ни использовать любым способом, который им нравится. [50] Но, безусловно, в отношении всех них установлен общий принцип справедливости, заключающийся в том, что все, что кто—либо получил по справедливости - независимо от того, получил ли он это раз и навсегда или на определенный срок, точно так же, как, например, он получает государственные должности, — это его надежное владение, и никто не может его этого лишить. Как же тогда возможно получить что-либо более справедливое, чем когда человек, показавший себя хорошим и достойным благодарности, получает почести в обмен на многие благородные поступки? Или от кого он мог бы получить это, кто обладал бы большей властью и превосходил демократию Родоса и вашего города? Ибо немаловажно, что это сделали не калимнийцы и не те опрометчивые каунийцы; точно так же, как в частном бизнесе, чем лучше и надежнее вы доказываете, что человек, от которого вы получаете какую-либо собственность, заслуживает доверия, тем сильнее ваше право на нее, и тем больше никто не может оспорить его. И все же любой город, который можно было бы упомянуть, во всех отношениях лучше и заслуживает большего доверия, чем один частный гражданин, даже если он занимает самое высокое положение, а договоренности, достигнутые государством, более обязательны, чем те, которые заключаются частным образом.

[51] Тогда учтите, далее, что все люди считают имеющими большую силу те соглашения, которые заключены с санкции государства и занесены в городские архивы; и невозможно аннулировать что-либо, заключенное таким образом, ни в том случае, если кто-то покупает участок земли у другого, лодку или раба, ни в том случае, если человек дает взаймы другому, или освобождает раба, или делает подарок кому-либо. Как же тогда, черт возьми, получилось, что эти транзакции обеспечивают большую безопасность, чем любые другие? Это потому, что человек, который таким образом справился с любым своим делом, сделал город свидетелем сделки. [52] Во имя небес, будет ли тогда правдой, что, хотя все, что человек может получить от частного лица, действуя через государство, у него невозможно отнять, все же то, что человек получил не только по постановлению государства, но и как дар народа, не должно быть неотчуждаемым? И хотя действие, предпринятое таким образом кем-либо другим, никогда не будет отменено властью государства, все же должно ли государство бесцеремонным образом, который мы здесь наблюдаем, отменить то, что оно само сделало? — и это тоже, не забирая его тем же способом, каким оно было дано изначально, то есть официально содружеством, но позволяя одному человеку, если он окажется вашим главным судьей, иметь право сделать это? [53] И, кроме того, существуют официальные отчеты о тех сделках, о которых я говорил; ибо указы, которыми вручаются почести, записаны, я полагаю, и остаются в открытом доступе на все времена. Ибо, хотя возврат услуги среди вас так строго охраняется, все же забирать ее обратно у получателей практикуется вообще без каких-либо формальностей. Тогда, хотя одно действие может быть предпринято только по указу, принятому вами как единым целым, другое совершается по своего рода обычаю, даже если это воля только одного человека. Однако обратите внимание, что, как я уже сказал, эти вопросы были официально зафиксированы не только в указах, но и на самих статуях, на которых мы находим как имя человека, удостоившегося этой чести, так и заявление о том, что ассамблея удостоила ее, и, опять же, что эти статуи установлены в общественной собственности.

[54] Что ж, тогда то, что в официальном списке или в том факте, что эти памятники находятся в общественной собственности, нет ничего, что указывало бы на то, что они не принадлежат тем, кто их получил, возможно, давно очевидно; но для того, чтобы никто не мог даже попытаться оспорить это, позвольте мне упомянуть следующее: вы, конечно, знаете об эфесянах и о том, что в их руках находятся большие суммы денег, часть из которых принадлежит частным лицам и хранится в храме Артемиды, деньги не только эфесян, но также иностранцев и лиц со всего мира. части света, а в некоторых случаях государства и короли, деньги, которые все вкладывают туда, чтобы это было в безопасности, поскольку никто никогда еще не осмеливался вторгаться в это место, хотя в прошлом происходили бесчисленные войны и город часто захватывали. Что ж, то, что деньги хранятся в государственной собственности, действительно очевидно, но также очевидно, как показывают списки, что у эфесян есть обычай официально регистрировать эти вклады. [55] Что ж, тогда они продолжают брать какие-либо из этих денег, когда возникает какая-либо необходимость, или, во всяком случае, "занимают’ их - поступок, который, возможно, вовсе не покажется шокирующим? Нет; напротив, я полагаю, они скорее сорвали бы украшение богини, чем прикоснулись к этим деньгам. И все же вы не сказали бы, что эфесяне богаче вас. На самом деле все обстоит как раз наоборот, ибо вы не только были самыми богатыми из греков в прежние времена, но и сейчас вы еще богаче; тогда как эфесяне, как видно, менее преуспевают, чем многие.

[56] Прошу вас, не говорите так: “Люди, внесшие эти деньги, имеют привилегию забрать их, но никто не имеет права таким образом распоряжаться своей собственной статуей”, и не считайте эти случаи разными. Ибо в моем желании показать, что не все вещи, хранящиеся в общественном месте и официально зарегистрированные, немедленно принадлежат городу, я использовал этот случай в качестве иллюстрации. Тот факт, однако, что ни у кого нет статуи для какой—либо другой цели, кроме как стоять среди вас, - единственное, в чем эти люди отличаются от тех, кто вкладывает туда свои деньги, — еще больше говорит в их пользу. Ибо, когда даже получателям подарков запрещено аннулировать их, может ли быть правильным, чтобы дарители имели право сделать это?

[57] Однако, я, кажется, совершенно напрасно спорю с человеком, который утверждает, что все статуи принадлежат городу; ибо это не указывает на то, что то, что делается, не является нарушением закона. Например, рассмотрим жертвоприношения по обету в священных местах: город сделал их за свой счет и посвятил им. Никто не станет оспаривать, что они являются собственностью народа. Тогда не будет ли возмутительно, если мы незаконно присвоим их для какой-то другой цели?

“Да, клянусь небом, - отвечаете вы, - потому что это посвящения, но статуи - знаки почета; первые были даны богам, вторые - добрым людям, которые, безусловно, являются их ближайшими родственниками”.

[58] “И все же, ” отвечаю я, - все люди высочайшей добродетели, как говорят, так и фактически являются любимцами богов. Может ли тогда быть так, что, хотя не тот, кто лишает нас чего-либо из нашего имущества, а тот, кто причиняет вред нашим друзьям, виновен в еще большем зле, все же мы должны сказать о богах, что они более склонны пренебрегать своими друзьями, чем своим имуществом?

Напротив, справедливо, что в отношении всякого рода имущества те, кто его приобрел, должны быть уверены в своем владении, особенно в условиях демократии и среди таких людей, как вы, которые больше всего гордятся тем, что дела в вашем государстве решаются в соответствии с законом и справедливостью, и прежде всего, я полагаю, вашими почестями и выражениями благодарности; не только потому, что даже ничем не примечательный человек может обладать всеми другими вещами, такими как деньги, дома, рабы, земли, тогда как этими двумя вещами обладают только добродетельные люди, но также и по той причине, что эти вещи могут принадлежать только добродетельным людям. быть приобретенным каким-либо другим способом, таким как наследование или покупка, тогда как такие вещи, как почести и благодарное признание, приобретаются только благодаря добродетели.

[59] Более того, те вещи, за которые человек заплатил цену их владельцам, никто даже не думает оставлять себе, я полагаю, что ему по справедливости нельзя позволить оставить их себе, и тем более, тем большую цену он заплатил. Что ж, каждый из этих людей hasзаплатил за свою статую определенную цену, и не самую умеренную; некоторые из них блестяще послужили в качестве генералов при защите города, другие — в качестве послов, в то время как третьи пожертвовали трофеи, отвоеванные у врага, а некоторые, возможно, и деньги - клянусь небесами, не просто тысячу или пятьсот драхм, суммы, за которые можно воздвигнуть статуи.

[60] Ну и что дальше? Разве это не установившийся обычай, по крайней мере среди людей, не лишенных чувства справедливости, что всякий, у кого отнимают какую-либо собственность, должен взыскать по крайней мере то, что он заплатил, с тех, кто ее конфисковал? Были бы вы тогда готовы вернуть те услуги, в обмен на которые вы отдали этим уважаемым людям их статуи? В любом случае, в ваших интересах произвести оплату, поскольку есть те, кто считает, что мужчина должен добиваться собственной выгоды из любого источника. [61] Поэтому, если человек успешно провел войну, войну настолько опасную, что, если бы ему не посчастливилось выиграть ее для людей своего времени, у нас, живущих сейчас, не было бы нашего города, или если он вернул нам свободу, или является одним из Восстановителей нашего города — поскольку мы не можем конкретно указать, какие люди пользовались этой удачей или будут пользоваться ею, поскольку это происходит само собой и только по капризу, так сказать — боюсь, вывод может быть неприятным для констатации, а именно, что если мы хотим, чтобы мы выиграли. чтобы поступить правильно, нам действительно придется уступить ему сам город! Но если найдется какой—нибудь человек, который действительно сделал такое великолепное подношение, что даже с самыми лучшими намерениями мы не в состоянии отплатить ему — а бесчисленны те, кто пожертвовал своей жизнью во имя города и ценой самой жизни купил свою статую и надпись, - разве с ними не обращаются позорно, как я спрашивал ранее?

[62] И более того, мы не можем сказать, что не мы сами получили эти преимущества. Ибо, во-первых, все обязательства, взятые на себя нашими предками, являются долгами, которые причитаются нам не меньше, чем они были причитались самим предкам, всем тем, к кому перешла их кровь. Ибо вы не скажете, что отказываетесь от престолонаследия! Во-вторых, все блага, какими бы ценными и великими они ни были, полученные от услуг, которые определенные люди оказали вашим предкам в свое время, и от того, что они с радостью перенесли или сделали ради них, теперь принадлежат вам: слава вашего города, его величие, его превосходство над всеми другими городами, кроме одного. [63] Следовательно, если просто потому, что эти благотворители не получили свои дары непосредственно от вас, вы думаете, что совершаете меньшее зло, чем если бы вы отняли у человека часть собственности, которая попала в его руки каким-либо другим способом, вы слепы к самым очевидным истинам: во-первых, все те, кто лишает кого-либо чего бы то ни было, причиняют такое же большое зло человеку, от которого он когда-то это получил; например, те, кто сносит любое общественное здание, построенное каким-либо отдельным благотворителем в знак своей благодарности вам, казалось бы, причиняют вред обществу. строитель больше, чем город. Поэтому, когда город дал что-то одному из своих граждан, тот же аргумент применим и к человеку, который хотел лишить его этого. По этой причине, помимо причинения вреда людям, статуи которым вы установили, вы также, на мой взгляд, причиняете вред городу, который их подарил, то есть самим себе. [64] Но в то время как тот, кто грешит против другого человека и тем самым приносит пользу самому себе, виновен только в проступке, в глазах большинства тот, кто причиняет вред самому себе, причиняя вред другому человеку, проявляет чрезмерную порочность и также считается напрасно глупцом.

Помимо этого, можно было бы рассмотреть и другой момент. Человек, который просто отнимает у кого-либо то, что по праву принадлежит ему, независимо от того, как он это получил, ошибается в самом этом действии, поскольку он совершает поступок, который по самой своей природе неприличен; но человек, который лишает кого-либо того, что он сам отдал в знак чести и благодарности, не только нарушает тот универсальный принцип, который гласит, что мы никому не должны причинять вреда, но и причиняет зло хорошему человеку, и притом тому, кому он меньше всего должен причинять зло. Ибо вы ни в коем случае не видите, чтобы почести оказывались никчемным людям или тем, от кого не было получено никакой пользы. [65] Никто не может не видеть, насколько хуже лишать хороших людей дарованных почестей, чем грабить кого-либо другого, и причинять вред своим благодетелям, чем причинять вред любому случайному человеку.

Более того, давайте возьмем случай с эфесянами: оставляя в стороне угрызения совести, связанные с богиней, можно было бы сказать, что они совершают проступок, если берут из депозитов, о которых я упоминал, в том, что касается самого действия; но что люди, которые таким образом обращаются со статуями, поступают несправедливо не только, конечно, по уже указанным причинам — что они причинили бы вред людям, никоим образом не связанным с ними, большинство из которых они даже не знали, — но и из-за дурной репутации, которая возникает в результате их поступка. Ибо тем, кто не позаботился должным образом о вверенном им залоге, никто впоследствии не доверит ничего из своего собственного имущества; но те, кто оскорбляет своих благодетелей, никем не будут признаны заслуживающими милости. Следовательно, опасность для вас заключается в том, что вы вообще больше не будете получать благодеяния из чьих-либо рук, в то время как опасность для ефесян заключается просто в том, что у них больше не будет имущества других людей, о котором нужно заботиться.

[66] Более того, я хочу упомянуть об одном вашем поступке, который произошел не так давно, и все же всеми одобряется ничуть не меньше, чем поступки людей древности, чтобы вы могли понять, проводя сравнение, подобает ли в принципе таким людям, как вы, быть виновными в подобном поведении. После той непрерывной и затяжной гражданской войны среди римлян, во время которой вам, к несчастью, пришлось потерпеть поражение из-за вашей симпатии к демократии, когда, наконец, ужасные сцены подошли к концу, и все почувствовали, что наконец-то они в безопасности, подобно тому, как при тяжелой болезни часто требуется какое-то героическое средство, так и тогда ситуация, казалось, требовала подобной меры по исправлению положения. В результате всем провинциям было предоставлено освобождение от уплаты их долгов. [67] Теперь другие приняли это с радостью и увидели в этом долгожданный дар; но вы, родосцы, одни из всех отвергли его, хотя, как я уже сказал, недавно произошел захват вашего города, и враг не пощадил в городе ничего, кроме ваших жилищ. Но, тем не менее, ты считал постыдным нарушать любой принцип справедливости в каком бы то ни было кризисе и из-за постигших тебя бедствий подрывать к тому же свой кредит; и, уступая римлянам во всем остальном, ты не считал правильным уступать им в одном отношении — в выборе бесчестного пути ради выгоды. [68] Мне кажется, что в тех вещах, в которых вы видели, что Рим не испытывал недостатка сразу из-за своего высокого характера и своей удачи, вы продемонстрировали, что ваш город не испытывал недостатка только из-за своего высокого характера. Конечно, вы не скажете, жители Родоса, что благодарны не столько тем, кто оказал услугу, сколько тем, кто был готов внести сумму вашего долга.

После этого, хотя вы и сочли позором не платить свои долги добровольно, но разве это справедливый поступок - выполнив обязательство, лишить получателя его вознаграждения? Ибо, конечно, вы не предполагали, что более постыдно поступать бесчестно вместе со всем миром, чем быть при этом одиноким! И все же, когда в упомянутое мною время произошла эта великая революция и последовало отречение всякого рода, сделанные подарки остались нетронутыми во владении тех, кто получил их ранее, и никто не был настолько смел, чтобы пытаться потребовать возврата от тех, у кого уже что-либо было. Вы, однако, в настоящее время не оставляете в покое даже то, что вы так быстро выплатили своим благодетелям, но хотя в то время вы ни в коем случае не согласились бы следовать тем же курсом, что и все остальные, и это тоже, несмотря на перенесенные вами неудачи, теперь, когда вы процветаете, вы делаете то, чего не делал ни один из народов в тот кризис!

[69] И все же меры, принятые в отношении долгов, которые вы найдете, принимались и в другие времена; говорят, например, что Солон однажды предпринял их в Афинах. Ибо помимо того факта, что эта мера часто становится необходимой ввиду неплатежеспособности тех, кто заключил договоры займа, бывают также случаи, когда она даже оправдана из-за высокой процентной ставки, в случаях, когда кредиторы многократно возвращают в процентах свою основную сумму долга. Но для лишения получателей знаков благодарности, которые они получили в обмен на свои благодеяния, не может быть никакого правдоподобного оправдания, и никто еще никогда официально не предлагал принять эту процедуру; нет, это почти единственная вещь в мире, для которой еще не было найдено ни одного повода.

[70] Кроме того, следующие две практики одинаково считались достойными самой тщательной защиты в наших законах и заслуживающими проклятия и самых суровых наказаний, а именно предложение о списании долгов или о перераспределении земли. Что ж, из этих двух мер первая никогда не принималась в вашем городе; однако вторая, о которой у нас нет ни малейших сведений о том, что она когда-либо принималась, пожалуйста, рассмотрите ее, сравнив с рассматриваемой практикой. Если бы земля была разделена заново, самым худшим последствием было бы то, что первоначальный владелец был бы поставлен в равное положение с человеком, у которого вообще не было земли; но там, где статуя человека была передана другому, тот, кто был ограблен, ни в коем случае не находится в равном положении с человеком, который ее получил. Ибо последний завоевал честь, если это действительно можно так назвать, тогда как у другого ничего не осталось.

[71] Тогда, если кто-нибудь спросит судью, который поставлен над вами, который приказывает стереть надпись и выгравировать на ее месте имя другого человека, спросите: “Что это значит? О боги, неужели этого человека признали виновным в том, что он причинил городу какое-то ужасное зло спустя столько лет после содеянного? Ради всего святого, неужели вы думаете, что его это не остановило бы, конечно, если бы он был человеком обычной порядочности? Что касается меня, я думаю, что даже масон покраснел бы от стыда. И потом, если случайно появятся дети или родственники великого человека, как вы думаете, какие потоки слез они прольют, когда кто-нибудь начнет стирать его имя? [72] Нет, не только они, но и все будут протестовать, выступая перед вами, в вашем собрании, создавая шумиху. Тогда позвольте мне спросить вас: даже если такая демонстрация действительно произойдет, воздержитесь ли вы от попыток предотвратить это деяние и вообще не обратите ли на это внимания? Я, со своей стороны, не могу представить, чтобы вы пошли таким путем, но скорее утверждаю, что даже сейчас вы не знаете, что это происходит, но что вы не допустите этого теперь, когда узнали об этом; во всяком случае, я полагаю, что теперь вы все это знаете, так что ваш долг раз и навсегда положить конец этой практике.

“О! но, несомненно, ваша иллюстрация неуместна, - может возразить кто-то, - поскольку многие из них - люди, у которых нет выживших родственников, и эта практика не применяется в отношении любого хорошо известного человека ”.

[73] Что ж, со своей стороны, я опущу тот момент, что даже если некоторые не знают, что некоторые из этих уважаемых людей состоят с ними в родстве, что вполне вероятно, тем не менее, из-за этого они страдают от несправедливости, если их предки обесчещены. Но во всяком случае, мне кажется, гораздо более тяжким зло, причиненное тем уважаемым людям, у которых нет ни единого выжившего родственника. Ибо в случае с живыми кажется еще большим унижением причинять зло тем, у кого не осталось ни одного человека, который мог бы им помочь. Ибо, исходя из этого принципа, вы могли бы с таким же успехом сказать, что причинять вред сиротам тоже не жестоко, детям, совершенно одиноким в мире, которые не могут защитить себя и у которых нет никого, кто мог бы позаботиться о них. Но вы, напротив, смотрите на такое поведение с еще большим неудовольствием и через государство назначаете опекунов для защиты их от любого возможного зла.

[74] Но, говоря в общих чертах, хотя ни одна из просьб, которые намереваются выдвинуть эти люди, не имеет под собой какой-либо справедливой основы, самая абсурдная из всех - заявить, что, в конце концов, они не надругаются ни над одной из статуй известных личностей, ни над теми, владельцев которых никто не знает, но что они позволяют себе вольности с различными незначительными и очень древними статуями. Это все равно, как если бы человек сказал, что он не причинил вреда ни одному видному гражданину, а только людям из обычной толпы, людям, которых никто не знает! И все же, клянусь небом, я утверждаю, что эти два случая не похожи. Ибо в случае с живыми один человек более заметен, чем другой, благодаря своему знатному происхождению или хорошему характеру, и это также может быть из-за его богатства или по другим веским причинам; но в случае со статуями, наоборот, нельзя указать на одну группу и сказать: "Это статуи лучших людей’. Ибо мы не знаем их не из-за их скромного происхождения или какой-либо низости, поскольку они удостоились тех же почестей, что и самые знаменитые люди, но наше невежество возникло по прошествии времени.

[75] Более того, поскольку люди прошлого, как все верят, всегда превосходили по природе людей последующих поколений, и поскольку в древние времена кому-либо из людей было гораздо реже удостаиваться этой чести, именно в этой степени были те лучшие люди и авторы больших благословений, против которых, по общему признанию, мы грешим. И то, что оба эти утверждения верны, очевидно, поскольку мы знаем, что чрезвычайно древние люди были полубогами и что те, кто последовал за ними, были ненамного ниже их; во-вторых, мы понимаем, что их преемники неуклонно деградировали с течением времени, и, наконец, мы знаем, что современные люди ничем не лучше нас. Действительно, раньше даже те, кто отдал свою жизнь за государство, не были изваяны в бронзе, это были лишь случайные люди, совершившие экстраординарные и замечательные подвиги; но теперь мы чтим тех, кто высаживается в наших портах, так что мы должны передать новым владельцам, если потребуется, более поздние статуи и те, которые были установлены ближе к настоящему времени. [76] Я полагаю, вам не безразлично, что все здравомыслящие люди больше любят своих старых друзей и ценят их более высоко, чем тех, кто стал их друзьями совсем недавно, и что они вообще больше почитают друзей своей семьи по линии предков, чем тех, с кем познакомились сами. Ибо любой, кто нарушает права этих букв, причиняет вред им одним, но те, кто аннулирует любое из прав первых, должны также презирать людей, которые принимают их дружбу. [77] И, чтобы сформулировать общий принцип, точно так же, как когда любой ныне живущий человек, которого вы не очень хорошо знаете лично или вообще не знаете, подвергается судебному допросу в ваших судах, вы слушаете тех, кто его знает, и отдаете свой голос в соответствии с тем, что говорят свидетели, особенно если они не лжецы; так сделайте то же самое и сейчас. Поскольку мы тоже говорим о людях, о которых, по их словам, никто из ныне живущих ничего не знает, учитесь у тех, кто их знал. Что ж, те, кто жил в их время, кто прекрасно знал их, считали их благодетелями города и считали достойными самых высоких почестей. Это свидетели, которым вы не имеете права не верить, поскольку они действительно являются вашими собственными предками, равно как и заявлять, что они были лжецами.

[78] Более того, вы также не можете выдвинуть какой-либо подобный аргумент, чтобы сказать, что те, кого чтили давным-давно, долгое время сохраняли свои почести. Ибо вы не сможете доказать, что город почитал этих людей в течение более длительного времени, чем город получал их благодеяния. Следовательно, точно так же, как человек, давным-давно взявший на себя долг и давным-давно его погасивший, сделал ни на йоту больше, чем человек, который сейчас возвращает то, что он только что получил, так и аналогичное утверждение применимо, если действительно очень давно человек отплатил другому за выгоду, полученную от него в то время. [79] Но дело обстояло бы иначе, если бы вы предоставили освобождение от налогов, денег, земли или чего—либо другого в этом роде, а теперь забирали это - тогда, возможно, те, кто получил бы такое освобождение впоследствии, would действительно пострадали бы от большей несправедливости; ибо человек, который владел такими вещами в течение какого-либо периода времени, уже получил от этого выгоду. Но в случае с оказанной честью ничего подобного нет. Ибо в то время как первые находятся в лучшем положении и в будущем, поскольку то, что они приобрели тогда, является источником богатства, которым они пользуются сейчас; другие, напротив, обнаруживают, что они пострадали от фактического умаления своих почестей. Ибо в одном случае потери меньше, потому что люди долгое время пользовались узуфруктом, но в другом случае бесчестие больше, поскольку жертвы лишаются очень древней чести.

[80] И то, что нынешняя практика также не свободна от нечестия, особенно ввиду того, как эти люди описывают ее, я сейчас докажу, даже если некоторые подумают, что я говорю с намерением преувеличить - не потому, как я сказал ранее, что преступления, совершенные по отношению к мертвым, все без исключения являются актами нечестия, но также и потому, что обычно считается, что люди очень древних времен были полубожественными, даже если у них нет исключительных атрибутов, просто, я полагаю, из-за их отдаленности во времени. И те, кого так высоко почитают и считают достойными высочайших почестей, некоторые из которых действительно наслаждаются мистическими обрядами, совершаемыми в честь героев, люди, которые пролежали в могилах так много лет, что даже память о них исчезла, — как они могут быть обозначены так же, как те, кто умер в наше время или лишь немного раньше, особенно когда эти последние не показали себя достойными каких-либо почестей? [81] И, несомненно, акты нечестия по отношению к героям, с которыми все согласились бы без возражений, следует отнести к тому же классу, что и нечестие по отношению к богам. Что ж, разве это не противоправный поступок - стирать их память? Отнимать у них честь? Вычеркивать их имена? Да, это позор и оскорбление, клянусь Зевсом. [82] Но если кто-нибудь снимет корону, которая прослужит, возможно, один или два дня, или если кто-то нанесет пятно на бронзу, вы сочтете этого человека виновным в нечестии; и все же будете ли вы думать, что человек, который полностью вычеркивает, изменяет и уничтожает славу другого, не делает ничего необычного? Почему, если кто-нибудь вырвет копье из руки статуи, или сломает гребень с его шлема, или щит с его руки, или уздечку с его лошади, вы немедленно передадите этого человека палачу, и он понесет то же наказание, что и грабители храмов — точно так же, как многие, несомненно, уже были казнены по таким причинам - и они больше не обращают на них внимания, потому что это одна из безымянных и очень старых статуй, которые они изуродовали. Неужели тогда город в своем официальном качестве окажется еще хуже и презреннее в обращении со своими героями?

[83] Опять же, если человек войдет и скажет, что какой-то незнакомец или даже гражданин украл руку или палец, который он снял со статуи, вы поднимете шум и прикажете немедленно подвергнуть его пыткам. И все же, даже несмотря на то, что статуя была лишена руки, или копья, или кубка, если таковой оказался в ее руках, честь остается, и человек, удостоившийся этой чести, сохраняет символ своих заслуг; только бронза понесла утрату. Но когда надпись уничтожается, очевидно, что уничтожается и ее свидетельство о том, что человек, о котором идет речь, “считается показавшим себя достойным одобрения”.

[84] И поэтому я сейчас хочу рассказать вам о практике, которой, как я знаю, придерживаются в Афинах, и здесь тоже, я полагаю, в соответствии с самым превосходным законом. В Афинах, например, всякий раз, когда какой-либо гражданин должен понести смерть от рук государства за преступление, его имя стирается в первую очередь. Почему это делается? Одна из причин заключается в том, что он больше не может считаться гражданином, когда подвергается такому наказанию, но, насколько это возможно, считается иностранцем. [85] Кроме того, я полагаю, что это рассматривается как не последняя часть самого наказания, что даже имя человека, зашедшего так далеко в злодеянии, больше не должно быть видно, но должно быть полностью стерто, точно так же, как, я полагаю, предателям отказывают в погребении, чтобы в будущем не осталось никаких следов злодея. Итак, если кто-нибудь скажет, что в вашем городе по отношению к благодетелям применяется тот же курс, что и у многих народов по отношению к злодеям, не будете ли вы чрезвычайно оскорблены? Тогда не сердитесь на человека, который, по-видимому, высказал эту критику в данном случае, ибо вы можете обнаружить, что его следует поблагодарить за то, что она не повторится в будущем или даже всегда.

[86] Опять же, если кто-либо вычеркнет только одно слово из какой-либо официальной таблички, вы предадите его смерти, не останавливаясь, чтобы выяснить, что это было за слово или к чему оно относилось; и если кто-нибудь пойдет в здание, где хранятся ваши публичные записи, и сотрет хоть одну строчку из какого-либо закона или один слог из указа народа, вы поступите с этим человеком так же, как с любым человеком, который уберет часть Колесницы. Что ж, тогда совершает ли человек, который стирает надпись на статуе, менее серьезное преступление, чем человек, который вырезает что-то с официальной таблички? Действительно, факт заключается в том, что он стирает весь указ, в силу которого этот человек получил свою честь, или, скорее, он аннулирует запись об этом. Но если кто-либо, кто за какое-либо преступление был приговорен к какому-либо наказанию, тайно или с помощью интриг сотрет свое собственное имя, будет считаться, что он разрушает конституцию. Соответственно, вы считаете, что для человека более серьезно освободиться от наказания, чем лишить другого человека его чести!

[87] Более того, я также не могу обойти вниманием еще одну вещь, поскольку я основал свой аргумент на предположении о нечестивом акте. Ибо вы, родосцы, прекрасно понимаете, что, хотя весь город священен, все же вы обнаружите, что многие статуи, стоящие в ваших святилищах, подверглись такому унижению. Ибо так случилось, что они очень древние; и всякий раз, когда один из ваших главных судей хочет польстить какому-либо человеку, он всегда стремится, воплощая идею о том, что вы оказываете ему честь, изваять его в бронзе в самом прекрасном из возможных мест. Какая нужда в словах? Ибо я полагаю, что никто не станет отрицать, что даже из статуй, расположенных таким образом, даже если факты не совсем согласуются с заявлением, которое я сделал минуту назад, на большем количестве были изменены имена, а на некоторых, я полагаю, они действительно очень близки к статуям богов. [88] Что же тогда? Разве это не возмутительно, если окажется, что мы причиняем зло нашим благодетелям в том самом месте, где не принято причинять зло даже тем, кто совершил какое-то злое деяние, если они бегут туда в поисках убежища? И неужели такие места не могут, как это, по-видимому, имеет место, предоставить только хорошим людям то убежище, которое они предоставляют никчемным людям? Более того, если кто-либо просто сдвинет с места кадило или кубок, принадлежащие к сокровищам, посвященным внутри храма, он будет считаться виновным в святотатстве в той же степени, что и те, кто крадет эти священные вещи; [89] но если он сдвигает статую и честь, разве он ничего не делает не так? И все же любой из нас мог бы сказать, что статуи тоже являются в такой же степени обетными подношениями, принадлежащими богам, то есть статуями, стоящими в святилищах богов; и можно увидеть на многих из них соответствующие надписи; например, “Такой-то воздвиг статую себе (или своему отцу, или своему сыну) как посвященную богу” (каким бы богом это ни было). Следовательно, если убрать имя столь почитаемого человека из любого другого посвящения и вписать имя другого человека, должны ли мы сказать, что только этот человек, о котором идет речь, не виновен в нечестии? Как вы знаете, Аполлон не позволил бы человеку из Киме забрать птенцов со своего участка, сказав, что они были его просителями.

[90] Более того, аргументы, с помощью которых некоторые люди попытаются представить эту практику более соответствующей чести, докажут, что она во всех отношениях менее похвальна: например, когда они говорят, что они злоупотребляют очень старыми статуями и что на некоторых из них также нет надписей. Что ж, если бы кто-то был склонен согласиться с ними в том, что это так, я бы не стал делать очевидного возражения, что, в конце концов, в настоящее время я говорю о тех, на которых действительно есть надписи; напротив, я утверждаю, что они также не имеют права прикасаться к этим другим. Что касается моих причин, просто подумайте, жители Родоса, каковы были мотивы, которые, по всей вероятности, привели к тому, что статуи были установлены без надписей. Ибо неразумно предполагать, что человек, который их установил, просто упустил из виду этот вопрос, или не решался вписать имена, или хотел сэкономить на надписи, потому что никаких расходов не было. [91] Следовательно, остается одна из двух возможных причин: в случае некоторых, поскольку они действительно были очень великими людьми и поистине героями, было сочтено ненужным добавлять надпись, поскольку считалось, что статуи будут признаны всеми, и потому что считалось, что из-за непревзойденной славы, которая тогда была присуща этим людям, их имена сохранятся на все будущие времена; или же потому, что почитаемые лица, будучи сыновьями определенных полубогов или даже богов, позже по прошествии времени были забыты. Ибо не принято наносить надписи на статуи богов, так что я скорее ожидаю, что некоторые другие тоже относятся к этому классу. [92] В Фивах, например, у некоего Алкея есть статуя, которая, как говорят, является Гераклом и раньше так называлась; а у афинян есть изображение мальчика, который был посвящен в мистерии в Элевсине, и на нем нет надписи; говорят, что он тоже Геракл. И в различных других местах я знаю множество статуй, некоторые из которых представляют полубогов и других героев, как, например, Ахиллес, Сарпедон, Тесей, которые по этой причине не были начертаны с самого начала; и говорят, что в Египте есть колоссальная статуя Мемнона без подобной надписи. Но в случае с некоторыми из них их слава сохранилась, и время сохранило их славу; но по какой-то причине этого не произошло в случае со всеми ними. [93] Следовательно, и среди вас не исключено, что есть такие, как они. Так что вы могли бы, например, подарить статую Геракла, или, скажем, Тлеполема, или одного из детей Гелия Такому-то, без сомнения, превосходному человеку, заслуживающему почестей. Ибо даже если предположить, что все они таковы, чью благосклонность стремится завоевать город — и мы вполне можем молиться, чтобы все они были хорошими людьми, и особенно ваши правители, — все же они не равны тем великим людям прошлого. Как они могут быть такими? Даже сами мужчины не стали бы утверждать, что они лишь немного ниже их; более того, они на самом деле побоялись бы делать какие-либо подобные заявления. Из приведенных аргументов вам кажется, что вам следует начать с этих статуй — я имею в виду с тех, на которых нет надписей, — и распространить практику на все, или что вам следует решительно пощадить все такого рода?

[94] И все же, в конце концов, эта ссылка на невежество и древность примерно такая же, как если бы человек сказал, что те, кто расстреливает очень старые могилы, не делают ничего плохого на том основании, что никто из умерших не состоит с ними в родстве, и мы даже не знаем, кто они такие. Нет, гробница скорее свидетельствует не о выдающихся качествах ее обитателя, а о его достатке; мы также не можем сказать о тех, кто покоится в гробницах, что они были хорошими людьми, за исключением тех случаев, когда в конкретном случае есть доказательства того, что человек был похоронен государством, как, я полагаю, в некотором смысле и произошло с этими людьми. Но статуя вручается за выдающиеся достижения и потому, что человек в свое время считался благородным. Совершенно ясно, что статуэтку получил не тот из этих людей, кто был осужден за воровство или прелюбодеяние; награда присуждалась не за обычные поступки, а за самые великие из возможных.

[95] Опять же, поскольку такие люди, как они, также обладают своего рода божественной силой и замыслом, можно сказать, что я хочу рассказать об инциденте, произошедшем со статуей. Феаген был тазийским спортсменом. Считалось, что по физической силе он превосходил мужчин своего времени и в дополнение ко многим другим триумфам трижды завоевывал корону победителя в Олимпии. И когда он отказался от соревнований и вернулся в свой родной город, с тех пор, хотя его тело уже вышло из расцвета, он не уступал никому в делах своей страны, но был, насколько это вообще возможно для человека, самым выдающимся гражданином. Вероятно, по этой причине он навлек на себя неприязнь одного из политиков. [96] И хотя при его жизни другой человек просто завидовал ему, все же после смерти Теагена другой совершил самый бессмысленный и нечестивый поступок: под покровом ночи он побил статую этого человека, воздвигнутую в центре города. Следовательно, то ли случайно, то ли потому, что какое-то божество разгневалось на него, статуя в какой-то момент сдвинулась со своего основания и, последовав за ударом плети в ответ, убила человека. И поскольку существовал закон, который требовал, чтобы в случае, если какой-либо неодушевленный предмет упадет на человека и приведет к его смерти, они сначала подвергли его испытанию, а затем утопили в море, родственники умершего вынесли приговор статуе и утопили ее в море. [97] И затем, когда, как они говорят, разразился самый жестокий мор и жители Тасоса, будучи никак не в состоянии избавиться от чумы, наконец обратились к оракулу, бог объявил им, что они должны “вернуть изгнанников”. Когда все, кто был в изгнании, вернулись, но улучшения не наступило, и тазийцы снова обратились к богу, рассказывают, что пифийская жрица дала им следующий ответ:

- О том, кто действительно упал в глубокие пески океана, ты теперь забыл,

Даже Теаген стойкий, победитель во множестве игр.

Эти строки делают очевидным как то, что оракул был произнесен в первую очередь не ради изгнанников, а ради Теагена, так и то, что произошло впоследствии, не было вызвано никакой другой причиной.

[98] И пусть никто не перебивает и не говорит:

“Ну и что из этого? Мы разбираемся с нашими статуями или отбрасываем их в сторону?”

Нет, но вы позорите людей, статуями которых они являются, и вы грабите их законных владельцев, точно так же, как чувствовал себя бог в случае, о котором мы упоминаем, поскольку неразумно предполагать, что его беспокоило именно бронзовое изображение. Поэтому не думайте, что, хотя бог был так возмущен оскорблением, нанесенным тазийцу, никто из тех, кого чтили в вашем городе, не дорог Небесам или что никто не является героем.

[99] Более того, мы также не можем быть настолько уверены, что подобное обращение не могло быть вызвано некоторыми лицами из ненависти, я имею в виду, если так случится, что один из ваших главных судей затаит злобу на кого-либо из своих предшественников. Во всяком случае, вы слышали, что инцидент с Теагеном возник из политической зависти. Ибо даже если они настаивают на том, что сейчас они следуют этой практике только в случае со старыми статуями, все же с течением времени, как это всегда происходит со всеми вредными привычками, эта тоже неизбежно будет становиться все хуже и хуже. Причина в том, что привлечь виновного к ответственности совершенно невозможно, потому что все дело от начала до конца находится в его руках.

“Да, клянусь небесами, - скажете вы, - но родственники наверняка положат этому конец”.

Что ж, тогда, если родственники отсутствовали или ничего не знали об этом деле, что мы предлагаем делать, когда они узнают об этом? Нужно ли будет снова вычеркивать имя человека, которое кто-то поспешил вставить?

[100] Опять же, поскольку эта практика совершенно неуместна или, скорее, нечестива, было бы меньшим оскорблением, если бы это не делалось под предлогом, который некоторые предлагают, чтобы оправдать город. Ибо все считают большим позором делать за деньги что бы то ни было, что в других отношениях позорно, чем делать это по какой-либо другой причине. Поэтому, когда они ссылаются на стоимость и необходимость больших расходов, если вы когда-нибудь возьметесь изготовить еще одну партию статуй, и таким образом пытаются оправдать эту практику, ясно, что они усугубляют упрек, поскольку люди подумают, что вы поступаете неправильно ради денег, и что, хотя вы богаты, вы богаче жителей любого другого эллинского государства.

[101] И все же, скажите на милость, почему ничего подобного не произошло во времена ваших предков, ведь у них было не больше богатства, чем у вас сейчас? Ибо вы не должны думать, что кто-то не знает, что ваш остров не пришел в упадок, что вы получаете доход от Карии и части Ликии и владеете городами, платящими дань, что многие люди постоянно доверяют вашему государству большие суммы денег и что никто из предыдущих вкладчиков ничего не забрал.

[102] Кроме того, вы не станете утверждать, что у вас расходы больше, чем у мужчин тех прежних времен, поскольку в тот период были расходы на все цели, для которых они производятся сейчас, — на их национальные собрания, священные процессии, религиозные обряды, укрепления, суд присяжных и на содержание совета. Но в наши дни не существует самых тяжелых расходов по сравнению с теми, которые были понесены в прежние времена. Например, их военные расходы, учитывая, что они почти постоянно находились в состоянии войны и редко, если вообще когда-либо, получали передышку, на мой взгляд, не следует сравнивать с теми, которые производятся в мирное время. [103] Действительно, это было совсем не одно и то же — посылать экспедицию из ста кораблей или даже больше, и снова один из семидесяти, а затем треть из тридцати других, а затем иногда не распускать эту экспедицию в течение трех или четырех лет; или чтобы военные корабли непрерывно плавали не только на Кипр и в Киликию, но иногда в Египет, а иногда в Черное море и, наконец, в сам океан, или держать солдат-наемников в гарнизонах фортов и страны - все это невозможно сравнить с тем, что можно увидеть сейчас в наших книгах. время, когда вы появляетесь в Коринфе всего с одним или двумя непокрытыми кораблями каждый год. [104] Я говорю все это не для того, чтобы упрекнуть вас или показать, что вы ниже своих предков; ибо это не потому, что вы неспособны сравниться с их деяниями, а потому, что повод для подобных поступков в прошлом, и вы живете в непрерывном мире. Ибо ясно, что они тоже предпочли бы держаться подальше от опасности, и что целью их усилий было в конце концов добиться безопасности. Однако я хочу сказать, что их масштаб расходов был не на таком низком уровне, как ваш. Умолчать о других предметах, таких как ваши верфи, оружие и доспехи, военные машины, простое содержание стен, о котором я только что упомянул, в том виде, в каком они содержатся сейчас, в ваше время, безусловно, несопоставимо. Ибо, если предположить, что нет никакой разницы в уходе за ними, все же, как вы видите, их поддерживают в форме неторопливо, понемногу и всякий раз, когда того пожелает магистрат; но в прежние времена их приходилось поддерживать в стоячем состоянии. И хотя сейчас они созданы для того, чтобы быть испытанными вами самими, тогда они должны были быть испытаны врагом. [105] Вот и все. Что ж, нельзя также сказать, что людей, которых вы почитаете, больше; ибо простое количество стоящих статуй, датируемых тем временем, раскрывает истину. И кроме того, кто бы сказал, что тех, кто ревностно служит государству, сейчас больше, чем тогда?

О да! вы можете сказать: “Но мы просто должны чтить командиров, которые правят нами, всех до единого”.

Что из этого? Разве афиняне, спартанцы, византийцы и митиленейцы не ухаживают за теми же самыми? Но, тем не менее, всякий раз, когда они решают установить в бронзе один из них, они делают это, и им удается найти стоимость. [106] Действительно, однажды я услышал замечание некоего Родоса— “Положение этих людей несопоставимо с нашим. Ибо все, чем они, за исключением афинян, обладают, - это свобода, и у афинян тоже нет больших владений; но наш город вызывает всеобщую зависть, потому что он самый процветающий, и, следовательно, ему нужно большее количество верных друзей. Более того, никто из римлян не особенно заботится о том, чтобы иметь статую среди этих народов, но здесь они не пренебрегают этой честью”.

[107] Все это правда, и это еще одна причина, по которой вам следует отказаться от этой практики. Ибо мы можем разумно предположить, что те, кто ценит эту честь в вашем городе, не упускают из виду способ, которым они ее получают, но в то же время принимают во внимание также дух, в котором вы ее оказываете; и с другой стороны, было бы неразумно предполагать, что те, кто признает, что богатство их города вызывает зависть, должны принимать во внимание вопрос расходов. Ибо, несомненно, из-за этого соображения вы не оказываете почета большему числу людей, чем другие государства, пропорционально относительно большему богатству, которым вы обладаете.

И кроме того, даже в этот момент у вас изготавливают статуи императоров и других людей высокого ранга. Ибо даже вы, должно быть, заметили, что быть устроенным так, как вы устроены сейчас, ничего не значит! Кого же тогда вы думаете почтить в будущем за то, что продолжаете столь постыдную и недостойную вас самих практику? [108] Я спрашиваю об этом, потому что, если бы вы относились одинаково ко всем, за исключением императоров, вас бы не выставляли таким, какой вы есть сейчас. Но как бы то ни было, есть люди, которым вы устанавливаете статуи самих себя; следовательно, из этих случаев вы даете понять всем остальным, что на самом деле вы их не почитаете. И если эти люди - простолюдины и вообще не могли оказать никакой услуги, какие у вас мотивы для такого неподобающего поведения? Какова ваша цель в том, чтобы добиться расположения этих людей, а также в том случае, если у вас есть возможность проявить свою заботу о них другими способами? Дело в том, что для простолюдина было достаточно нескольких дружеских подарков и щедрого угощения; а если человек более высокого ранга, то было достаточно простого дополнительного указа, независимо от того, был ли он приглашен на обед в городскую ратушу или занять почетное место. Ибо при нынешнем положении дел вы создаете впечатление, что делаете то, что делают капитаны кораблей, чьи суда тяжело нагружены и, следовательно, находятся под угрозой затопления - выбрасываете за борт свои статуи!

[109] Но подумайте: если бы кто-нибудь сказал вам, что, в конце концов, лучше продать большую часть из них, чтобы быть хорошо обеспеченным средствами, вы, вероятно, не могли бы не считать говорящего низким рабом. И все же это именно то, что вы делаете сейчас; ибо то, во что обошлось бы изготовление статуи, - это как раз такая большая выгода для вас; за исключением того, что вы продаете их самим себе, а не на экспорт, точно так же, как вы депортируете в чужие края, я полагаю, ваших самых мерзких рабов. Но в целом, вы хорошо знаете, что в таких подарках нет ничего великого или ценного, за исключением того, что есть в дарителях — если они дают это таким, какое оно есть. Но если человек дарит из своей собственности все, что захочет любой человек, небрежно и любому встречному, вскоре на подарок будут смотреть как на совершенно бесполезный. [110] По этой причине для получателя большей гордостью является получить приглашение на почетное место всего один раз в своем городе, чем получить статую в другом месте. И одобрительная резолюция, принятая вами со своих мест в ассамблее, является великолепным отличием; но другие народы, даже если они надрывают свои легкие от восторженных криков, похоже, не проявляют достаточной чести.

Вы, несомненно, знаете, что олимпийская корона - это листья оливы, и все же многие люди предпочли эту честь самой жизни не потому, что в оливе, которая там растет, есть что-то чудесное, а потому, что она не дается небрежно или за незначительные достижения. Это объясняет, почему совсем недавно, в наше время, один из императоров, как вы знаете, был настолько увлечен этой практикой и так стремился одержать победу, что фактически участвовал в Элеанском празднике и считал это верхом счастья. Но если бы у них был обычай короновать всех властителей, которые приходили на спектакль, какое соперничество вызывала бы эта корона и какого рода славу она завоевала бы? Напротив, они говорят, что элеанцы даже не открывают письма [111], написанные теми, кто рекомендовал бы конкретного спортсмена, до тех пор, пока он не выступит на соревнованиях. И это никогда не приносило им никакого вреда, а, наоборот, чести и аплодисментов, потому что они считаются достойными наблюдать за играми. Ибо вы не должны предполагать, что римляне настолько глупы и невежественны, чтобы считать, что ни один из их подданных не должен быть независимым или благородным, а предпочли бы править рабами.

[112] С другой стороны, в то время как элейцы, которые в других отношениях не превосходят никого из других пелопоннесцев, так высоко ценят свое собственное положение, неужели вы, родосцы, так боитесь всех своих случайных посетителей, что думаете, что если вам не удастся изваять из бронзы кого-то одного, вы потеряете свою свободу? Но если ваша свобода находится в настолько ненадежном состоянии, что ее можно отнять у вас под любым ничтожным предлогом, то для вас во всех отношениях было бы лучше немедленно стать рабами. Точно так же, когда человеческие тела настолько опасно больны, что больше нет надежды на их выздоровление, смерть лучше жизни. [113] Почему, если ваша давняя преданность и добрая воля к этому народу и то, что вы разделили с ним все богатство, не могут обеспечить вашей государственной безопасности, ни покорение Митридата или Антиоха, ни господство на море, которое вы передали им ценой стольких опасностей и лишений, ни клятвы дружбы, данные так много лет назад, ни таблички, которые до настоящего времени стоят у самой стены вашей статуи Зевса, ни ваш могучий флот, который участвовал в их битвах так же, как и вы? даже край океана, и, наконец, захват вашего города был перенесен ради них, но если вы не станете бесчестно льстить тому человеку, все эти вещи сойдут на нет - если таково ваше состояние, когда вы всегда ожидаете какой—нибудь вспышки гнева или ненависти, то ваше положение крайне плачевно и не имеет прочного основания. И я, со своей стороны, сказал бы, даже рискуя разозлить вас, что рабам во внутренних районах Фригии, а также в Египте и Ливии живется лучше, чем вам. [114] Ибо менее постыдно, что человек, которого никто не знает и о котором думают, что он совершенно безродный, прибегает к любому средству; но то, что люди, столь выдающиеся, как вы, и которыми так восхищаются во всем мире, вынуждены, подобно низкорослым шавкам, лебезить перед каждым прохожим, возмутительно.

Ну же, скажи мне вот что: предположим, что необходимо таким образом почтить весь мир и что мы предположим, что город находится в отчаянном финансовом положении, насколько лучше было бы разослать простой указ, в соответствии с которым статуя присуждается каждому человеку, удостоенному такой чести, чтобы, если он захочет, он мог установить ее за свой счет!

[115] “Святые небеса!” вы восклицаете: “Но было бы позором, если бы мы допустили такое положение вещей, и это было бы ниже достоинства народа Родоса!”

И все же какой человек в здравом уме не предпочел бы, чтобы его считали бедным, а не беспринципным? Или нынешняя ситуация кажется вам менее позорной, чем любая другая, — что человек может описать ваши статуи так же, как ваши дома, сказав, что эта статуя раньше принадлежала Такому-то, но теперь она перешла в руки Такого-то; и когда нынешний владелец умрет, она, в свою очередь, будет принадлежать тому, кто ее унаследовал — или кто ее купит? И все же ни один здравомыслящий человек не может передать право собственности на статую так же, как он это делает с домом.

[116] Ну, однажды я слышал, как один человек сделал небрежное замечание о том, что есть и другие народы, где можно видеть, как эта практика продолжается; и опять же, другой человек, который сказал, что даже в Афинах сейчас делается много вещей, которые любой, не без справедливости, мог бы осудить, поскольку они не ограничиваются обычными делами, но имеют отношение даже к присуждению почестей. “Да ведь они присвоили титул “Олимпийца“, - утверждал он, некоему человеку, которого он назвал, - хотя он был не афинянином по происхождению, а финикийцем, приехавшим не из Тира или Сидона, а из какой-то малоизвестной деревни или из глубинки, человеку, более того, у которого депилированы руки и который носит корсет”; и он добавил, что другого, которого он также назвал, того очень неряшливого поэта, который однажды давал сольный концерт и здесь, на Родосе, они не только изваяли в бронзе, но даже поставили его статую рядом с ним. так было с Менандром. Те, кто принижают свой город и надписи на статуи Никанора привыкли говорить, что он фактически купил Саламин для них. [117] но я, со своей стороны, если кто-либо делает эти заявления либо упрекать афинян и показать, что его нынешние обитатели не достойны его или славы, которая афиняне старых завещал им, или выразить в общем виде чувство сострадания к Элладе, что она упала так низко имущества, когда эти деяния совершены людьми, которые некоторое время считались всего забега, я считаю, что он прав; но если это мысль о том, что вы также должны без гордости и должно быть лучше, чем они, то я не могу характеризуют полное отсутствие прекрасное чувство показаны спикер. [118] как обычно все люди рассказывают о замечательных институтов и обычаев, которые встречаются у других народов с целью поощрения всегда идут эмуляции из них, мы не должны таким же образом, упоминание любых плохая практика, которая является текущей в другом месте ради поощрения имитация, а, наоборот, только для того, что люди могут быть на страже против него, а может и не выпасть внезапно в этом роде. В самом деле, если бы человек действительно рассказывал что-либо подобное, восхваляя других людей и показывая, что они пользуются репутацией ничуть не худшей, чем эта, его, несомненно, следовало бы считать простым или, скорее, безрассудным человеком; но все же, по его собственному мнению, он не давал никакого стимула тем, кто хотел поступать неправильно. Но если все люди называют эти обычаи позором и поношением, и ни один из тех, кто восхваляет город, не упомянул бы ничего подобного, а только человек, который хотел либо оклеветать, либо каким-либо другим способом раскритиковать и напасть на него, то этот человек - законченный простак, который думает, что таким образом он мог бы заставить вас отказаться от ваших собственных обычаев. [119] Это точно так же, как если бы человек, пытаясь убедить спортсмена сдаться и отказаться от короны за монету серебра, сказал ему: “Разве ты не видишь вон того человека, которого бьют, прямо перед тобой, потому что он выбыл из соревнования?” Или, клянусь небесами, точно так же, как если бы мужчина указал одному из актеров на нескольких, которых свистели со сцены, и предложил такого рода поощрение: “Проследи, чтобы ты тоже не обращал внимания на свою роль, но прошел через представление так, как это делали они”. И теперь те, кого мы только что описали, по сути, говорят вам: “Разве вы не видите, как афиняне позорят себя, как они приобретают дурную славу, как они являются примером для всего мира низости и той наглости, с которой они оскорбляют свою собственную страну?”

[120] И все же, позвольте мне спросить, будет ли кто-нибудь считать афинян вашими соперниками, как того требуют эти люди, или, скорее, — и это во всех отношениях лучше и справедливее — считать и их, и спартанцев, и всех остальных, кто хотел бы, чтобы они были вашими партнерами, или вас - их? Но неразумно подражать своим соперникам, когда они ошибаются, а, напротив, тем более стараться поступать правильно самим, чтобы вас могли признать выше их во всех отношениях и когда-либо заслужить доверие не только из-за их недостатков, но и из-за вашей собственной добродетели; вам также не следует копировать своих друзей и родственников, но следует стараться сдерживать их, если это возможно, или, если вы все же копируете их, следует своим собственным поведением стараться приуменьшить их недостатки.

[121] Более того, если бы ты ни на йоту не превосходил афинян в других отношениях, возможно, ты не счел бы нужным испытывать к ним какую-либо ревность в этом одном вопросе и думать о том, как бы тебе иметь репутацию лучше, чем у них. Но при нынешнем положении дел в Афинах нет такой практики, которая не заставила бы ни одного человека почувствовать стыд. Например, в отношении гладиаторских показывает, афиняне так рьяно подражания Коринфянам, вернее, так превзошли и их, и всех остальных в их безумную влюбленность, что, хотя коринфяне смотреть эти бои за город в долине, месте, которое смогла удержать толпу, но иначе грязное и такое, что никто бы даже похоронить там любой свободнорожденный гражданин, афиняне посмотрите на этот замечательный спектакль в театре под стенами Акрополя, в том месте, где они приносят их Диониса в оркестр и поднимите его, так что часто бойца Забита одними из мест, в которых Иерофант и другие священники должны сидеть. [122] и философом, который рассказал об этом вопросе и запретил им, что они отказались повиноваться и даже не аплодируют; наоборот, они были так возмущены, что, хотя по крови он был не уступать Римским, но пользовался репутацией больше, чем любой человек достиг на протяжении многих поколений, и, конечно, единственный человек, который со времен древних, прожил большую почти в соответствии с причиной, этот человек был вынужден покинуть город и предпочитают жить где-нибудь еще в Греции. Но вы, о жители Родоса, не потерпели бы ничего подобного, поскольку среди вас существует закон, который предписывает, чтобы палач никогда не входил в город.

[123] Какова же тогда была моя цель, когда я упомянул об этом? Уверяю вас, у меня нет ни малейшего желания оскорблять афинян; ибо, напротив, все порядочные люди инстинктивно испытывают к ним жалость; это было скорее для того, чтобы вы знали, что с этого времени вы считаетесь не с ними, а с вами самими и со всеми другими трезвомыслящими людьми. И все же все, что можно было бы сказать в критику афинян, или спартанцев, или любых других народов, среди которых встречаются другие порочные обычаи, происходящие из-за грубой небрежности, укрепит мой аргумент; ибо в вопросе о статуях вы не найдете среди них такого злоупотребления, какое преобладает здесь; не должны ли мы, следовательно, с необходимостью заключить, что эта особая форма правонарушения, которая не практикуется даже среди тех, кого мы упомянули, кто совершенно потерял стыд, вне всякого преувеличения чудовищна?

[124] И эта характеристика становится еще более убедительной, если сами по себе привести в сравнение несколько деталей того, что происходит в связи с присуждаемыми вами почестями. Если, например, считается оскорблением ставить любого человека наших дней рядом с любым из древних, то насколько большим оскорблением является лишение, как это делаете вы, древнего его чести с целью дарования ее другому? И если вписывание имени одного человека поверх имени другого и гораздо более низкого человека вызывает столь сильное осуждение, полностью стирая имя лучшего человека, если это так происходит — в каком свете, по-вашему, предстает этот поступок?

Более того, если кто-нибудь скажет, что вы ничем не лучше каунианцев или миндийцев, вы будете очень разгневаны и подумаете, что он клевещет на ваш город; как же тогда какой-либо человек может больше выдвигать перед вами в защиту какой-либо распространенной среди вас практики аргумент, что то же самое делают и другие народы? [125] Это точно так же, как если бы человек подумал, что вы должны снести свои собственные стены или оставить их лежать, когда они рухнут, просто потому, что они рухнули в других городах, или, скорее, практически во всех остальных. Однако у них стенами пренебрегают из-за их состояния покоя и рабства, одно из которых все приветствуют, а именно мир, тогда как другое больше не является признаком низости; но когда люди так обращаются со своими давними благодетелями, причина в неблагодарности. Но я, со своей стороны, осмеливаюсь утверждать, что даже среди ваших соседей такого зла благодетелям не причиняют! Ибо кто из каунианцев когда-либо проявил себя благородным человеком? Или кто когда-либо оказывал им какое-либо благодеяние? Да ведь они находятся в состоянии ужасного рабства не только у вас, но и у римлян, из-за их чрезмерной глупости и нечестия, которые сделали их рабство двойным. И это можно было бы сказать и о других людях с такой же репутацией.

[126] Но, говоря в целом, я думаю, что люди, которые так гордятся собой, как это справедливо делаете вы, должны при формировании своего поведения обращать внимание не на этих других, особенно на тех, кто настолько ниже их, а скорее на свою собственную репутацию и гордое положение своего города. Было бы абсурдно, если бы кто-то из ваших собственных граждан, этот знаменитый Дорийя или Леонидас, люди, которые, как говорят, одержали так много побед в Олимпии, тренировался, положив глаз на какого-нибудь другого атлета, и это был человек, который никогда не был коронован. Однако, если вы хотите помериться силами со спартанцами или афинянами, я соглашаюсь с мнением относительно афинян былых времен, когда любой народ, подобный вам, мог бы с полным основанием попытаться сравняться с ними. [127] Возьмем, к примеру, спортсмена: если он все еще жаждет почестей и еще не теряет физической силы, ему неразумно бросать вызов знаменитым призерам своего времени, которые больны или, скорее, мертвы, если есть те, кто находится на вершине славы. исходя из их силы, он должен выбрать их и бороться с ними за победу; но если таковых нет, он должен стремиться совершить подвиг такого рода, который покажет, что он ни на йоту не уступает в силе любому спортсмену прежних времен. Это здравое рассуждение о таких вещах. Но если, в конце концов, необходимо пойти на какую-то уступку, не проверяйте вопрос сравнением ни с народами, которые в прежние времена были самыми сильными, ни с теми, кто сегодня ничем не лучше любого народа самого ничтожного сорта, но померяйтесь силами с теми, кто находится посередине, или с теми, кто еще ниже по шкале, чем они.

[128] Итак, среди афинян времен Филиппа, и почти в то же время, когда они отказались от первенства среди греков и их свобода была единственной вещью, за которую они все еще цеплялись, был некий Лептинес, предложивший закон о том, что все должны быть лишены привилегий освобождения от общественных обязанностей, которые получили их от народа, за исключением потомков Гармодия и Аристогитона, и что в будущем будет запрещено дарить кому бы то ни было этот дар. Итак, что произошло? Они случайно не приняли этот закон? Они этого не сделали, но автор закона был осужден по обвинительному заключению за введение незаконной меры. [129]Ну же, сравни этот обычай с тем законом, и если он покажется тебе в чем—то лучшим, сохрани его и укрепи на будущее, что неизбежно произойдет, если его не отменить сейчас, но если, рассмотрев его со всех сторон, ты найдешь его неполноценным, тогда подражай афинянам того раннего периода и отмени сейчас эту практику, которая более чудовищна, чем та, которую они отменили ранее.

[130] Однако, что касается любой попытки показать, что город неискренен, неверен в своих дарах и что он причиняет зло своим благодетелям, лишая их наград, — такие упреки во всех отношениях в равной степени применимы как к Афинам, так и к Родосу. Но в то время как в Афинах те, кто ранее получил освобождение от общественных обязанностей, не могли, вероятно, вообще не получить никакой выгоды - ибо все, что они ранее приобрели благодаря иммунитету, оставалось за ними во всех отношениях как в будущем, так и в прошлом, и они не могли не стать от этого лучше; у тех, с другой стороны, у кого отняли их статуи, не осталось ничего от почестей, которыми они пользовались раньше, — кроме оскорбления и бесчестья. [131] И, кроме того, афинянин, который по упомянутому мною случаю предложил закон, напал на значительное число тех, кто получил освобождение от общественных обязанностей, и попытался показать, что большинство из них были лжецами, а не просто недостойными какой-либо милости, так что несправедливость этого заключалась в том, что, не обвиняя всех, он предлагал лишить всех их даров. Но здесь, на Родосе, для тех, кто лишил людей их статуй, совершенно невозможно сказать что-либо против них; ибо, когда они даже не знают, кем были первоначальные получатели, как они сами признают, как возможно выдвинуть против них обвинение? [132] Кроме того, в этом законе предлагалось сделать исключение в пользу тех, кто считался оказавшим городу наибольшую помощь, а именно потомков Гармодия и Аристогитона, но здесь исключения не делается. Поскольку эта практика осуществляется без каких-либо записей и не регулируется ни законом, ни указом, ни для кого не делается абсолютно никаких уступок, и это унижение может случиться с любым по желанию главного судьи в любое время. [133] Опять же, считалось, что афинский закон совершает возмутительное действие, лишая народ его власти в этом вопросе, так что даже в будущем они не смогут проголосовать за этот дар. И все же насколько лучше помешать народу оказывать какие-либо почести или привилегии, чем, оставляя за собой право оказывать услугу, отдать власть отнять ее в руки одного человека! Ибо, хотя, как никто не станет отрицать, это позорно - отбирать какой-либо дар у тех, кто его получил, согласно тому афинскому закону, это происходило всего один раз, но согласно этому родосскому обычаю это происходит постоянно!

[134] Кроме того, если кажется досадным, что ваш город должен быть лишен какой-либо власти, то это вы сами лишаете его возможности гарантировать получателям безопасность его подарков. Ибо всякий раз, когда вы оказываете человеку эту честь, уже не в вашей власти позволить ему сохранить ее; напротив, это всегда находится под контролем одного должностного лица, а именно главного судьи. И все же для вас хуже лишиться этой власти из-за обычая, чем быть вытесненным законом. Ибо в одном случае люди в определенном смысле не были лишены контроля над тем, от чего они по закону добровольно отказались из-за полученного таким образом преимущества. [135] Но когда мы имеем дело с обычаем, нельзя даже сказать, что люди лишили себя — если они были лишены — чего-то, о чем они не выносили суждений и не обсуждали.

И хотя в Афинах у людей было некоторое утешение — в том, что мера была беспристрастной и всеобщей, поскольку всех одинаково лишали освобождения от общественных обязанностей, — здесь ее лишился только получатель статуи, и часто он оказывается лучшим человеком. Более того, в Афинах закон предлагал отобрать это освобождение у владельца не для того, чтобы другой человек мог получить его, но в вашем городе именно поэтому это и делается, что в целом более прискорбно, чем просто быть лишенным собственности. [136] Более того, никто, я полагаю, не подозревает, насколько более прискорбным кажется подвергнуться какому-либо жестокому обращению из-за другого, чем страдать от этого из-за себя. Итак, в то время как афинский закон намеревался лишить всех остальных их привилегии освобождения, чтобы помешать определенным людям, которых он определил как недостойных, сохранить их, результатом вашего обычая является то, что владельцев статуй лишают их для того, чтобы другие могли их получить; [137] и такое обращение в целом более прискорбно для пострадавших.

Если, далее, кто-либо желает, ограничивая свое рассмотрение вопроса строго теми случаями, в которых понесенный ущерб наиболее близок к невосполнимому, спросить, кому причинен вред этим вашим обычаем и кто должен был пострадать по этому афинскому закону, пусть он проигнорирует не только тех, кто пользовался освобождением от общественных обязанностей там, но и тех, кто получил статую здесь, а затем пусть он рассмотрит тех, кто не относится ни к тому, ни к другому классу. Поскольку те, кого чтили в Афинах, в некотором смысле вообще не несли никаких потерь, ибо они теряли только то, что они получили бы в качестве дополнения, в то время как больший дар продолжал принадлежать им; но что касается других даров, то расчет получился бы одинаковым для обоих классов. Но, я думаю, дело совершенно очевидное: ибо в той мере, в какой дарование статуи является большей честью, чем освобождение, именно в этой степени те, кто получает первое, являются высшими людьми. Однако аргумент можно сделать еще более ясным, если сформулировать его таким образом: [138] Принимая во внимание, что освобождение от общественного бремени делает его получателей более богатыми, и особенно стремятся к нему те люди, которые заинтересованы в зарабатывании денег, статуя подразумевает только достоинство и честь; поэтому точно в той же пропорции, в какой это высшие люди, с чем мы все согласны, которые предпочитают приносить пользу другим без вознаграждения и скорее ради репутации, чем те, кто устанавливает за это цену и движим желанием наживы, насколько, как я, по крайней мере, утверждаю, лучше не только те люди, которым вредит этот ваш обычай, но и те люди, к которым вы относитесь не позволять себе пользоваться благами, превосходящими те, которым афинские законы не позволяли приносить пользу афинянам.

[139] Но, со своей стороны, я не могу понять, с какой стати вы не принимаете закон по этому вопросу, чтобы регулировать его в будущем, если вам так угодно.

“Боже мой!” вы восклицаете: “Да ведь существование подобного закона в городе вызывает немалый стыд”.

И поэтому не зазорно делать то, что, по вашему мнению, зазорно предписывать в письменной форме? И все же насколько лучше воздерживаться от следования любым писаным законам, которые плохо продуманы, чем совершать плохие поступки! Или какой класс людей вы бы назвали лучшим: тех, кто настолько расположен к неподобающим вещам, что воздерживается от их совершения, даже когда они разрешены, или тех, кто совершает их, даже если они не разрешены? [140]Но что касается меня, я бы сказал, что, хотя и принято считать, что человек ни в коем случае не должен совершать никаких несправедливых или неподобающих действий, все же среди народов, где такие действия находятся под контролем закона, было бы меньше поводов для упреков, чем среди людей, где они регулируются обычаем. Ибо, во-первых, закон ясен и никогда не может стать хуже, поскольку невозможно ни отнять, ни дополнить его письменные условия; тогда как обычай, если он плохой, неизбежно должен неуклонно ухудшаться, потому что он не поддается четкому пониманию или определению. [141] Я имею в виду, например, случай, который мы сейчас имеем перед собой: они говорят нам, что эта практика началась со статуй, которые были разбиты и даже не стояли на своих пьедесталах; именно их использовали главные судьи после того, как отремонтировали их и в некотором смысле сделали совершенно другими; затем следующим шагом было нанесение надписей на те, которые хорошо сохранились, но не имели надписей; и, наконец, было изъятие некоторых статуй, на которых действительно были надписи, при условии, что они были очень старыми. Что ж, давайте предположим, что их изложение дела соответствует действительности. В будущем обязательно вообще не будет проводиться различий — ибо так обстоит дело со всеми другими пороками, такими как расточительность, нарушение общественного порядка, роскошь — [142] вы никогда не обнаружите, чтобы какой-нибудь действительно плохой обычай прекратился или оставался неизменным, пока он не будет полностью подавлен. Поскольку она постоянно усиливается и поскольку постепенный процесс почти невозможно обнаружить и он нелегко становится заметным для кого бы то ни было, поскольку нынешнее состояние хуже предыдущего, оно доходит до крайностей, как, я полагаю, бывает с некоторыми язвами и всеми теми заболеваниями, природа которых неизбежно ухудшается.

Затем есть еще одно соображение — те, кто делает что-либо, что закон считает неправильным, делают это не как таковые, а исходя из неправильного представления, тогда как с теми, кто совершает поступки, которые обычай считает низменными, все без исключения признали бы, что они грешат намеренно, поскольку эти действия такого рода, что даже сами виновные считают, что они не подходят для запрета законодательным актом.

[143] Более того, только потому, что эта практика началась некоторое время назад и прошло значительное время, не считайте по этой причине, что избавляться от нее - меньшая ваша обязанность; ибо те люди, которые увековечивают подобные практики, навлекают на себя не меньший позор, чем те, кто впервые разрешил их; более того, напротив, они более подвержены нападкам любого, кто желает порицать. Когда это делалось впервые, это вполне могло даже ускользнуть от внимания людей того времени, особенно потому, что те, кто практиковал это, все еще относились к этому с осторожностью; но когда что-то происходит в течение длительного времени, никто не может не знать об этом; и, кроме того, у вас полностью отняли это оправдание, потому что вы сидите здесь, вынося суждение по этому самому вопросу. Следовательно, точно так же, как если бы вы сочли необходимым инициировать какой-то почетный обычай, вы бы не колебались по этому поводу, так и сейчас у вас есть все основания действовать с такой же готовностью, если желательно отменить какую-то недостойную практику. [144] Поэтому не позволяйте его древности поддерживать этот обычай, если он действительно порочный, как, я думаю, я уже давно дал понять. Ибо я не думаю, что только потому, что какая-то вещь причиняла вам боль в течение длительного времени, она никогда не должна перестать причинять вам боль. Например, если вы возьмете под стражу человека, который долгое время был злым, вы не освободите его из-за того, сколько времени он провел в качестве плохого человека. И все же, если бы человек был в состоянии вылечить болезнь, которая долгое время преследовала его, он не стал бы пересчитывать стоимость того, чтобы снова наслаждаться хорошим здоровьем. [145] И вы, по моему мнению, если какой-нибудь бог откроет вам нечто такое, о чем ваш город наверняка пожалеет когда-нибудь в будущем, непременно приняли бы меры, чтобы предотвратить это, если бы это было в ваших силах. Тогда, хотя вы, конечно, не будете пренебрегать защитой от всего, что может причинить вред другим, просто потому, что вред будет нанесен в будущем, собираетесь ли вы дать волю тому, что сейчас наносит вам наибольший вред, потому что оно возникло в прошлом? Более того, для человека крайне глупо думать, что он никогда не должен пресекать практику, которая, хотя и является обычной, тем не менее шокирует.

[146] Я прошу вас, скорее, иметь в виду, что, хотя в вашем городе есть много вещей, которыми вы имеете полное право гордиться — во—первых, ваши законы и упорядоченность вашего управления (вещи, которыми вы привыкли хвастаться больше всего), и, во-вторых, я полагаю, также такие вещи, как храмы, театры, верфи, укрепления и гавани, некоторые из которых свидетельствуют о вашем богатстве, высоких устремлениях и величии вашего былого могущества, другие - о вашем благочестии к богам, - вы не меньше радуетесь множеству своих жителей. статуи, и это справедливо; [147] ибо вы не только отдаете должное подобным вещам, как и любым другим вашим посвященным памятникам, но они также больше, чем что-либо другое, раскрывают силу вашего города и его характер. Ибо это не обычные люди, которые получают благодеяния от многих или которые желают или, возможно, имеют средства почтить многих. И обратите также внимание на то, что рассматриваемая практика возникла не только потому, что статуй, которые у вас здесь есть, очень много, но также, я думаю, потому, что римляне, которые часто захватывали со всех сторон убранство священных мест и дворцов, никогда не трогали ничего из того, чем вы владеете. [148] Почему даже Нерон, у которого была такая великая жажда и энтузиазм в этом деле, что он не держал свои руки в стороне даже от сокровищ Олимпии или Дельф — хотя он почитал эти святилища превыше всех других, — но пошел еще дальше и убрал большую часть статуй на Афинском Акрополе и многие из статуй в Пергаме, хотя этот участок принадлежал ему (ибо какая необходимость говорить о статуях в других местах?), оставил нетронутыми только те, что в вашем городе, и проявил по отношению к вам такую знаковую доброжелательность и честь, что он уважал вашу весь город более священен, чем самые главные святилища. [149] Вы помните пресловутого Акрата, который посетил практически весь обитаемый мир в своих поисках и не прошел даже мимо ни одной деревни — вы помните, как он тоже пришел сюда, и когда вы, вполне естественно, расстроились, он сказал, что пришел посмотреть достопримечательности, поскольку у него не было полномочий что-либо здесь трогать. Поэтому, помимо прекрасного зрелища, которым может насладиться весь мир, огромное количество ваших статуй приносит вам известность другого рода! Ибо все это является очевидным доказательством вашей дружбы к вашим правителям и их уважения к вам. [150] Итак, когда римляне и Нерон так тщательно охраняли ваши владения и почитали их неприкосновенными, неужели вы сами не сможете защитить их? Нерон, этот самый неумеренный из императоров, позволявший себе самые большие вольности и считавший все подвластным своей собственной неограниченной власти, не забрал статую ни одного из тех, кто удостоился почестей от жителей Родоса, и только от них. И вы сами грабите этих людей? Но насколько было бы лучше, если бы то же самое произошло и здесь! Я имею в виду, что в то время как в других местах имена людей, удостоенных чести, оставлены, и никому не придет в голову стереть надписи, вы вычеркиваете их так же, как если бы эти люди причинили вам какое-то зло. [151] И все же, можно сказать, что даже если бы императоры уносили ваши статуи, с людьми не поступали бы так жестоко, как в настоящее время; ибо императоры были заняты удалением таких вещей не с намерением отдать их другим, а потому, что им нужны были предметы для украшения, чтобы никому из них не пришло в голову убрать название, и людям не стало бы хуже оттого, что вместо того, чтобы быть выставленными в качестве подношений в Мегаре или Эпидавре, или на рыночной площади Андроса или Миконоса, они были установлены в центре города. священные места римлян. Но если отбросить эти соображения, то, насколько вы понимаете, было бы лучше, если бы знаки отличия этих людей были таким образом уничтожены. Ибо тогда не было бы никакой вины с вашей стороны, и вы сами не причинили бы вреда своим собственным благодетелям и своим героям, но, если бы вообще было что-то плохое, вы страдали бы вместе с ними.

[152] И далее, если кто-нибудь спросит вас, каким бы абсурдным это ни казалось, почему ни вы, ни кто-либо другой не лепите из глины статуи тех, кто был признан достойным этого дара, поскольку это, без сомнения, легче сделать и требует очень мало затрат или вообще не требует их, вы, я полагаю, ответите: “Не только для того, чтобы избежать оскорблений, но и для того, чтобы почести, которые воздаются хорошим людям, сохранялись вечно, если это возможно”. Да, но в данном случае я хотел бы, чтобы вы знали, что все ваши статуи менее долговечны, чем восковые. Ибо вопрос не в том, смогут ли они вынести солнце, поскольку их губит желание польстить другой группе людей; и если оно по какой-либо причине кажется хорошим тому или иному должностному лицу, почтенных людей прежних времен больше нет! [153] И такого рода различия гораздо хуже; ибо в старые времена во всем обвинили бы хрупкость материала, но теперь люди думают, что выявляется моральная слабость города. И поэтому вы продолжаете раздавать свои статуэтки совсем как родители, которые покупают своим детям этих дешевых кукол. Ибо они тоже так небрежно относятся к своим подаркам, что очень скоро наступает печаль — когда подарки рассыпаются на кусочки!

Может ли быть так, что вы не осознаете позора, который связан с этой практикой, и насколько смешными вы выставляете себя из-за этого обмана, практикуемого вашим государством, и к тому же столь открыто? [154] Например, в своих указах вы предлагаете ‘воздвигнуть статую Такому-то“. “Но как именно, - может спросить вас кто-нибудь, - вы предлагаете, жители Родоса, "воздвигнуть" статую, которая, возможно, воздвигалась последние пятьсот лет?” Сделав это, можете ли вы признать тех женщин, которые подсовывают чужих детей как своих собственных, порочными и расценивать их обман как нечто ужасное, в то время как вам самим не стыдно делать то же самое со своими изображениями, говоря, что статуи принадлежат тем, кому они не принадлежат, и это тоже, когда вы не можете не слышать о насмешках, которыми поносят ваш город? [155] Например, многие люди утверждают, что статуи родосцев похожи на актеров. Ибо точно так же, как каждый актер появляется в одно время в роли одного персонажа, а в другое - в роли другого, точно так же и ваши статуи в разное время играют разные роли и стоят почти так, как если бы они разыгрывали роль. Например, говорят, что одна и та же статуя в одно и то же время греческая, в другое время римская, а позже, если так случится, македонская или персидская; и более того, в некоторых статуях обман настолько очевиден, что зритель сразу же осознает обман. Ибо на самом деле одежда, обувь и все остальное в этом роде изобличают мошенничество. [156] И я пропускаю бесчисленные примеры того, что происходит, например, что часто имя какого-нибудь молодого человека начертано на статуе очень старого человека — самый замечательный подарок, как мне кажется, вы обнаружили, если наряду с почестями вы можете преподнести в дар молодость; и снова мы слышим о статуе некоего атлета, которая стоит здесь, что она представляет собой совершенного слабака, совершенно обычного телосложения. Ибо, хотя мы признаем, что, возможно, нет ничего неуместного в том, что у вас на глазах у всех в вашем городе фигура Такого-то верхом на лошади в момент схватки с врагом или построения армии, даже если он был парнем, который никогда не касался земли собственными ногами и не спускался с плеч носильщиков, которые его несли; но что можно сказать о Таком-то, который стоит среди вас в позе боксера!

[157] Теперь я говорю все это, уверяю вас, не с желанием навлечь на себя вашу ненависть или унизить ваш город, но для того, чтобы предотвратить уличение его в чем-либо недостойном его самого или чуждом общему этикету его общественной жизни. И мне кажется, что у любого человека были бы веские причины быть тронутым его доброй волей ко всем эллинам, а не только к вам, если бы на самом деле здесь, на Родосе, существовала какая-то практика, которая не соответствует тому, какой она должна быть, упомянуть об этом и довести до вашего сведения. Ибо в прошлом, действительно, многие элементы способствовали высокому положению, которое мы все разделяем, и многие народы возвысили Элладу — вы, афиняне, спартанцы, фиванцы, какое-то время коринфяне, а в древние времена аргивяне; [158] но в настоящее время все остальное не имеет значения. Ибо, в то время как некоторые из них были полностью разрушены и погибли, другие позорят себя, совершая те поступки, о которых вы слышите, и всячески очерняя свою древнюю славу, думая, что им живется легко, какими бы дураками они ни были, и считая выгодным, что некому удержать их от заблуждений. Но вы остались, ибо до сих пор считается, что вы одни доказали, что на самом деле являетесь влиятельным народом, а не полностью презираемым. На самом деле, из-за тех, кто так относится к своим родным странам, ничто не могло помешать эллинской расе стать с давних пор — как совершенно справедливо говорят некоторые люди — более презираемой, чем фригийцы или фракийцы. [159] Следовательно, точно так же, как когда процветающая и великая семья была опустошена и в живых остался только один потомок мужского пола, все зависит от него, и если он каким-либо образом ошибается и носит дурную славу, он уничтожает всю славу своей семьи и позорит всех, кто был до него, так же и ваше положение сейчас в отношении Эллады. Ибо вы не должны считать само собой разумеющимся, родосцы, что вы занимаете первое место в Элладе, нет, вы не должны. Ибо только те эллины, которые еще живы и осознают разницу между честью и бесчестьем, для любого могут быть первыми. Но все первые прошли, погибли совершенно позорным и прискорбным образом; а что касается остальных, то, глядя на людей настоящего времени, уже невозможно составить представление о превосходстве и великолепии их деяний, а также об их страданиях. [160] Нет, скорее, это камни, которые раскрывают величие Эллады, и руины ее зданий; самих ее жителей и тех, кто руководит ее правительствами, нельзя было бы назвать потомками даже мизийцев. Так что мне, по крайней мере, кажется, что города, которые были полностью разрушены, сохранились лучше, чем те, которые заселены в том виде, в каком они есть сейчас. Ибо память об этих людях остается нетронутой, и слава этих благородных людей прошлого напрасно терпит оскорбление; точно так же, как, мне кажется, это верно в отношении тел мертвых — во всех отношениях лучше, чтобы они были полностью уничтожены и чтобы никто их больше не видел, чем чтобы они гнили на глазах у всех!

[161] И хотя этих мыслей, которые пришли ко мне, когда я описывал ситуацию в целом, возможно, было больше, чем обычно, все же я хотел прояснить вам этот момент — что из эллинских народов остались только вы, кому можно было бы дать совет и относительно кого все еще можно скорбеть, когда кажется, что они ошибаются.

Поэтому было бы разумно ожидать, что вы будете внимательны к себе и изучите все подобные вопросы более тщательно, чем это делали ваши предки. Ибо, в то время как у них было много других способов проявить свои добродетели — взять на себя руководство другими, оказывать помощь жертвам несправедливости, приобретать союзников, основывать города, выигрывать войны, — для вас невозможно сделать ничего из этого. [162]Но вам, я думаю, остается привилегия взять на себя руководство собой, управлять своим городом, чтить и поддерживать своими приветствиями выдающегося человека, непохожего на большинство, совещаться в совете, заседать в суде, приносить жертвы богам и устраивать грандиозные празднества — во всех этих вопросах у вас есть возможность проявить себя лучше, чем у остального мира. Именно по этой причине вами восхищаются за такие характеристики, о которых я упомяну, — и они рассматриваются всем миром как немаловажные— ваша походка, то, как вы подстригаете волосы, то, что никто не расхаживает напыщенно по улицам вашего города, но что даже приезжающие сюда иностранцы вынуждены из-за ваших общепринятых манер ходить степенно; точно так же, как, мне кажется, можно увидеть, что даже деревенские клоуны, когда они поступают в школу борьбы или гимнастический зал, двигают конечностями менее неуклюже, чем обычно. [163] С другой стороны, возьмите манеру одеваться, которая, возможно, кому—то покажется нелепой, — ширину пурпурной полосы; теперь мы переходим к вещам еще более заметным: ваше молчание во время просмотра игр, ваши аплодисменты, издаваемые прищелкивающими губами, — все эти манеры придают вашему городу достоинство, все они заставляют вас считать выше других, за все эти обычаи вами восхищаются, вас любят; больше, чем вашими гаванями, вашими укреплениями, вашими верфями, вы почитаетесь за ту черту в ваших обычаях, которая является античной и эллинской, за то, что вы любите себя. так что, когда кто—нибудь появляется среди вас, он сразу же узнает, сойдя на берег, даже если он принадлежит к варварской расе, что он прибыл не в какой-нибудь город Сирии или Киликии. Но в других городах, если незнакомец не услышит, как кто-то упоминает название места, которое он видит, что оно называется, скажем, "Лицей" или "Академия", все они для него одинаковы!

[164] Какова же тогда моя цель, упоминая эти вопросы, когда я собираюсь завершить, и что я хочу прояснить? Дело в том, что вы должны еще больше ревновать к своему городу и быть безразличными ко всему, что здесь происходит. И если у вас есть этот дух во всем, что вы делаете, возможно, люди подумают, что вы ничуть не хуже своих предков. То, что вы сохраняете свой характер в вашей нынешней ситуации и твердо придерживаетесь своей роли морального превосходства, достойно восхищения, по крайней мере, на мой взгляд. [165] Я думаю, что подходящую иллюстрацию можно найти в поведении людей на борту корабля в море: когда на них обрушивается шторм или ураган, даже самые распутные из них не совершают ничего низменного; но все они уделяют безраздельное внимание плаванию; тогда как в хорошую погоду безрассудство преобладает как среди матросов, так и среди пассажиров, даже если они не предаются распущенности. Точно так же я верю, что война имеет обыкновение возбуждать и влиять даже на самые подлые души; но в такие мирные и спокойные времена, как эти, лучшие люди не склонны к каким-либо постыдным или беспорядочным действиям.

ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ БЕСЕДА: К ЖИТЕЛЯМ АЛЕКСАНДРИИ

Эта речь была произнесена перед жителями Александрии в их большом театре. Публичные собрания нередко проводились в греческих театрах. Цель этой конкретной встречи неизвестна, но большая продолжительность выступления Дио и кажущееся терпение, с которым его слушали слушатели, придают краски предположению, что Дио был известен как носитель важного послания, и люди собрались специально для того, чтобы его услышать. Арним, который правдоподобно утверждает, что речь была произнесена во времена правления Траяна, считает Диона, если не номинально, то фактически, эмиссаром этого императора. Несколько отрывков напоминают мысли и фразы, встречающиеся в "Четырех рассуждениях о царствовании", которые, как считается, были адресованы Траяну, и Дион говорит как человек, пользующийся дружбой императора.

Наше Выступление примечательно откровенностью, с которой оратор нападает на слабости и пороки населения, которыми так славилась Александрия того времени. Не все упоминания могут быть объяснены с уверенностью, поскольку история того периода не слишком хорошо документирована. Однако сама скудость современных документов придает особую ценность свидетельству Дио. Современные писатели во многом опирались на его высказывания.

Тридцать вторая беседа: К жителям Александрии

Друзья мои, не могли бы вы ненадолго стать серьезными и прислушаться к моим словам? Ибо вы всегда были легкомысленны и беспечны, и вы практически никогда не теряете времени для веселья, наслаждения и смеха — действительно, у вас есть многие, кто потворствует подобным тенденциям, — но я нахожу в вас полное отсутствие серьезности. [2] И все же есть те, кто хвалит вас за вашу мудрость и сообразительность, утверждая, что, хотя вы собрались здесь тысячами, вы не только можете понять, что уместно, но в то же время быстро облекаете свои концепции в слова. Но я, со своей стороны, предпочел бы похвалить вас за то, что вы действительно медлите с речью и достаточно сдержанны, чтобы хранить молчание, и в то же время верны в суждениях. Молитесь, проявите эти качества сейчас, чтобы вы могли приобрести, в дополнение к этой другой похвале, новую похвалу иного характера, более великую и почетную — за то, что все замолчали в этой огромной толпе, когда давался полезный совет, и, более того, за то, что показали, что вы можете не просто думать, прежде чем говорить, но и слушать, прежде чем формулировать свою мысль. Ибо, восхваляя хор, можно сказать, что все они произносят слова в унисон — или, скорее, даже не хором, потому что что, если все вместе пропустят мелодию? — самая высокая похвала, которой вы можете похвалить массовку, - это сказать, что ее хорошо слушают.

[3] Ибо в наши дни, как вы знаете, вы совершаете ошибку, которую когда-то совершили афиняне. Я имею в виду, когда Аполлон сказал, что, если они хотят иметь хороших людей в качестве граждан, они должны вложить в уши своих мальчиков то, что лучше всего, они прокололи каждому по одному уху и вставили по кусочку золота, не понимая, что задумал бог. На самом деле такое украшение подходило скорее для девочек и сыновей лидийцев и фригийцев, тогда как для сыновей греков, особенно с тех пор, как бог дал повеление, не подходило ничего другого, кроме образования и разума, ибо естественно, что те, кто получает эти благословения, должны оказаться хорошими людьми и спасителями государства.

[4] Афиняне, как мы видим, плохо использовали уши своих сыновей, но вы еще хуже используете свои собственные. Ибо орган слуха народа - театр, а в вашем театре нет ничего прекрасного или благородного, или это случается очень редко; но он всегда полон бренчания на лире и шума, шутовства и низости, вещей, которые не имеют никакого сходства с золотом. Следовательно, по этой причине я был прав, говоря, что вам не хватает серьезности; ибо ни вы сами не серьезны, ни те, с кем вы знакомы и кто часто предстает перед вами под видом

И мимы, и танцоры, двигающие проворными ногами,

И люди верхом на быстрых скакунах, наиболее способных шевелиться

Страшная борьба среди грубых зрителей — дураков! —

И принести всеобщее разорение множеству людей.

[5] Такова природа того, что вы регулярно видите, и вы преданы интересам, из которых невозможно почерпнуть разум или благоразумие, или надлежащее расположение, или почтение к богам, но только глупые споры, необузданные амбиции, напрасное горе, бессмысленную радость, а также шутки и расточительность.

Говоря все это, я не пытаюсь отвлечь вас от подобных развлечений вашего народа и не призываю вас положить им конец — я был бы безумцем, если бы попытался это сделать, — но я прошу, чтобы точно так же, как вы с готовностью и постоянно посвящали себя такого рода вещам, вы, наконец, выслушали честную речь и приветствовали откровенность, целью которой является ваше собственное благополучие. [6] Почему даже афиняне, о которых я говорил минуту назад, как мы увидим, не всегда ошибались. Напротив, по крайней мере, этот их обычай делал им большую честь — они позволяли своим поэтам привлекать к ответственности не только отдельных людей, но даже государство в целом, в случае, если люди совершали что-то неподобающее. Соответственно, среди многих других иллюстраций, которые можно было бы привести, мы находим в их комедиях такие высказывания, как эти:

Старые демо из Пникстауна, вспыльчивый старикашка,

Немного склонен к глухоте,

и

Есть ли такое деяние, от которого Афины отказались бы?

И, более того, они слушали эти высказывания, устраивая грандиозные празднества, даже при демократическом режиме, в то время, когда они не только полностью контролировали своих собственных граждан на случай, если бы те в порыве гнева пожелали уничтожить любого, кто использовал такой язык, но также когда они осуществляли власть и над другими греками, так что они могли бы избежать выслушивания чего-либо неприятного, если бы захотели.

[7] Но у вас нет такого критика, ни хориста, ни поэта, ни кого-либо еще, кто мог бы дружески упрекнуть вас и раскрыть слабости вашего города. Поэтому всякий раз, когда вещь наконец появляется, вы должны принимать ее с радостью и устраивать праздник по этому поводу, вместо того чтобы сердиться; и даже если вы сердитесь, вам должно быть стыдно кричать: “Когда этот парень прекратит?” или “Когда выступит жонглер?” или “Чушь!” или что-нибудь в этом роде. Ибо, как я уже сказал, такого рода развлечения у вас всегда есть в запасе, и нет никаких опасений, что они когда—нибудь подведут вас; но подобные мои речи, которые делают людей счастливее, лучше, трезвее и более способными эффективно управлять городами, в которых они живут, вы слышали не часто - ибо я не хочу сказать, что вы бы их не послушали.

[8] И, возможно, эта ситуация не по вашей вине, но вы покажете, так это или нет, если потерпите меня сегодня; вина, скорее всего, лежит на тех, кто носит имя философа. Ибо некоторые из этой компании вообще не появляются на публике и предпочитают не рисковать, возможно, потому, что они отчаиваются в возможности улучшить массы; другие высказывают свои мнения в том, что мы называем лекционными залами, заполучив в качестве слушателей людей, которые находятся в союзе с ними и сговорчивы. [9] А что касается циников, как их называют, то верно, что в городе немало представителей этой секты, и что, как и во всем остальном, у нее тоже был свой урожай — люди, в догматах которых, безусловно, нет практически ничего ложного или постыдного, но которые должны зарабатывать себе на жизнь, — и все же эти циники, выставляющие себя на углах улиц, в переулках и у ворот храмов, раздают шляпу и играют на доверчивости парней, матросов и тому подобных толп, придумывая грубые шутки и многое другое. сплетни и та низкая брань, которая попахивает рыночной площадью. Соответственно, они не приносят никакой пользы вообще, а скорее наихудший возможный вред, поскольку они приучают легкомысленных людей высмеивать философов вообще, точно так же, как можно было бы приучить мальчиков презирать своих учителей, и, когда они должны выбить наглость из своих слушателей, эти циники только увеличивают ее.

[10] Однако те, кто предстает перед вами как культурные люди, либо декламируют речи, предназначенные для показа, и глупые в придачу, либо распевают стихи собственного сочинения, как будто они обнаружили в вас слабость к поэзии. Конечно, если они сами действительно поэты или ораторы, возможно, в этом нет ничего столь уж шокирующего, но если под видом философов они делают все это с целью собственной выгоды и репутации, а не для того, чтобы улучшить вас, это действительно шокирует. Ибо это все равно, как если бы врач, посещая пациентов, пренебрегал их лечением и восстановлением здоровья и приносил им цветы, куртизанок и духи.

[11] Но есть лишь немногие, кто проявлял откровенность в вашем присутствии, и то нечасто, не так, чтобы наполнять ею ваши уши, и не надолго; более того, они просто произносят пару фраз, а затем, скорее отругав, чем просветив вас, поспешно удаляются, опасаясь, что прежде, чем они закончат, вы можете поднять шум и отправить их восвояси, ведя себя, по правде говоря, совсем как люди, которые зимой набираются храбрости для короткого и поспешного выхода в море. Но найти человека, который прямо и без лукавства высказывает то, что у него на уме, с откровенностью, и не ради репутации, ни ради наживы делает ложные заявления, но по доброй воле и заботе о своих ближних готов, если понадобится, подвергнуться насмешкам, беспорядку и гулу толпы, - найти такого человека нелегко, это скорее удача для очень удачливого города, настолько велика нехватка благородных, независимых душ и такое изобилие подхалимов, шарлатанов и софистов.

[12] В моем собственном случае, например, я чувствую, что выбрал эту роль не по собственной воле, а по воле какого-то божества. Ибо, когда божественное провидение действует для людей, боги предоставляют не только хороших советчиков, которых не нужно убеждать, но и слова, подходящие и приносящие пользу слушателю. И это мое утверждение должно быть подвергнуто сомнению вами меньше всего, поскольку здесь, в Александрии, божество пользуется наибольшим почетом, и вам особенно он демонстрирует свою силу через почти ежедневные оракулы и сны. Поэтому не думайте, что бог проявляет свою бдительную заботу только о спящих людях, открывая каждому наедине то, что для его блага, но что он безразличен к ним, когда они бодрствуют, и не стал бы раскрывать им публично и коллективно ничего полезного; ибо часто в прошлом он оказывал помощь людям в моменты их бодрствования, а также средь бела дня он ясно предсказывал будущее. [13] Вы, без сомнения, знакомы с пророческими высказываниями Аписа здесь, в соседнем Мемфисе, и вы знаете, что играющие мальчики возвещают о замысле бога и что эта форма гадания оказалась свободной от лжи. Но ваше божество, как мне кажется, будучи более могущественным, желает даровать вам свои блага через посредство мужчин, а не мальчиков, и серьезно, не с помощью нескольких слов, а с помощью сильных, полных высказываний и в ясных выражениях, наставляя вас относительно большинства жизненно важных вопросов — если вы терпеливы — целенаправленно и убедительно.

[14] И прежде всего — чтобы начать, как мне и следовало, с насущных проблем — будьте уверены, что все, что происходит с людьми для их блага, без исключения имеет божественное происхождение; это верно не только в том случае, если путешественнику посчастливилось найти опытного лоцмана, или нацию, или город, чтобы заполучить хороших руководителей, но и в том случае, если врач прибывает вовремя, чтобы спасти своего пациента, мы должны верить, что он помощник, пришедший от бога, и если кто-то слышит слова мудрости, мы должны верить, что они тоже были посланы богом. [15] Ибо, в общем, нет ни одной удачи, ни одного блага, которые не достигали бы нас в соответствии с волей и могуществом богов; напротив, сами боги повсюду управляют всеми благами и щедро раздают всем, кто готов их получить; но зло исходит совсем из другого источника, как бы из какого-то другого источника рядом с нами. Возьмем, к примеру, Александрийскую воду — то, что поддерживает в нас жизнь и питает нас и действительно является автором нашего существа: она нисходит из какой-то области наверху, из какого-то божественного источника; тогда как грязные, дурно пахнущие каналы - наше собственное творение, и это наша вина, что такие вещи существуют. Ибо именно из-за человеческой глупости, любви к роскоши и честолюбию жизнь становится досадной и полной обмана, порочности, боли и бесчисленных других бед.

[16] Однако для этих болезней боги предоставили одно средство, а именно образование и разум, и человек, который на протяжении всей жизни последовательно применяет это средство, приходит, наконец, к здоровому, счастливому концу; но те, кто сталкивается с этим редко и только через длительные промежутки времени,

Альтернативщики живут один день, а на следующий умирают.

Но, тем не менее, были случаи, когда даже от таких людей отказывались, когда надвигались зловещие бедствия. Но те, кто совершенно не знаком с лекарством, о котором я говорю, и никогда не прислушивается к обличающему разуму, совершенно несчастны, у них нет убежища или защиты от своих страданий,

Но, выброшенные штормом на море жизни, они дрейфуют,

Лишенный крова и пребывающий в нищете,

как будто погрузился на прогнивший и полностью разрушенный корабль посреди моря бессмысленных мнений и страданий.

[17] И бывает так, что именно самые развращенные и несчастные люди убегают дальше всего от голоса разума и не прислушиваются к нему, даже если вы пытаетесь заставить их — точно так же, как, мне кажется, те язвы, которые особенно отвратительны, съеживаются от прикосновения, и это само по себе является признаком их крайне плохого состояния. Но таким пациентам, пусть и неохотно, придется обратиться к другому врачу, лечение которого будет более радикальным. Ибо существуют две системы лечения порока и его профилактики, как и болезней в целом: одну можно сравнить с диетой и лекарствами, а другую - с прижиганием и ножом, поскольку она больше подходит для использования магистратами, юристами и присяжными заседателями, то есть для тех, чьей работой является удаление аномальных и неизлечимых наростов. Но гораздо предпочтительнее те, кто не прибегает легкомысленно к удалению. [18] Я утверждаю, что другое лечение - это надлежащая функция мужчин, которые обладают силой убеждения и разума успокаивать и смягчать душу. Они действительно являются спасителями и опекунами всех, кого можно спасти, ограничивая и контролируя порок до того, как он достигнет своей последней стадии.

Несомненно, государству требуются специалисты обоих типов, но тот тип, который можно найти на государственной должности, должен быть гораздо более мягким из двух. Ибо при назначении наказания следует быть снисходительным, но не при передаче наставлений; и хороший правитель отличается состраданием, плохой философ - отсутствием строгости. Ибо, в то время как суровость одного в наказании разрушает, суровость речи другого по своей природе благотворна. [19] Вероятно, однако, что у вас большая нехватка людей, сведущих в последней отрасли целительства; ибо ее практикующие не получают таким образом ни богатства, ни власти, а скорее ненависти, оскорблений и поношений, хотя, возможно, не следует больше обращать внимания на подобные вещи. Соответственно, когда философы уходят с поля боя и замолкают, среди вас возникает множество ссор и судебных процессов, резких выкриков, озорных и необузданных языков, обвинителей, клеветы, судебных исков, орды профессиональных защитников — точно так же, как, я подозреваю, нехватка врачей или иначе их некомпетентность является причиной увеличения числа похоронных бюро!

[20] В своем вступительном слове я также возложил вину за это на философов, которые не появляются перед людьми и даже не удостаивают беседовать с вами, но, желая сохранить свое достоинство, не приносят никакой пользы, и похожи на тех дегенеративных спортсменов, которые доставляют неудобства школам борьбы и гимназиям своими мнимыми спаррингами и борьбой, но отказываются выходить на стадион, с подозрением относясь к солнечному жару и ударам. Однако беда становится по-настоящему трудной из-за тебя. Ибо нелегко выносить шум такой толпы, как эта, или противостоять бесчисленным тысячам человеческих существ без поддержки песни и лиры. Ибо музыка - это противоядие при общении с населением вашего города, точно так же, как, как нам говорили, жир определенных существ полезен при лечении одного из серьезных заболеваний.

[21] Я, например, если бы у меня был певческий дар, не пришел бы сюда перед вами без какой-нибудь мелодии или обряда. Но правда в том, что мне не хватает этого волшебного заклинания; и все же бог, как я уже сказал, дал мне мужество, бог

Кто с легкостью побеждает храброго героя

И лишает его завоевания, потом еще раз

Сам призывает и подбадривает к победе.

Если бы, обращаясь к вам, я использовал слова Гермеса, каким он изображен в "Одиссее", извиняясь перед Калипсо за неприятное послание, которое он принес для нее, вы, без сомнения, заявили бы, что я несу чушь, и все же я должен их произнести:

Зевс повелел мне прийти сюда, хотя я и испытывал отвращение;

Ибо кто по собственному выбору пересек бы этот путь

Соленое море, такое огромное, невыразимое?

И поблизости нет города смертных людей.

[22] Если Гермес, бог и к тому же крылатый бог, жалуется на волны и море, на отсутствие городов и людей на пути, то был ли я, простой смертный, никто ниоткуда, одетый в убогий плащ, без сладости песен и с голосом не громче обычного, не боящийся вашего шума, вашего смеха, вашего гнева, вашего шипения, ваших грубых шуток — средств, которыми вы наводите ужас на всех людей и всегда господствуете над людьми повсюду, как над частными лицами, так и над князьями, — и это тоже, хотя я слышу Гомера и других поэты постоянно воспевают толпу как жестокую, неуправляемую и склонную к насилию? Вот что хочет сказать Гомер:

[23] Тогда всколыхнулось собрание, как море

Поднимает длинные волны в икарийских глубинах,

Вздымает с силой юго-восточный ветер

Несущийся из облаков Отца Зевса;

а вот слова другого:

Население непостоянно и порочно,

И совершенно как море: под штормом

Это раздувается до ярости; если наступит затишье,

Небольшая затяжка взъерошит его. Так что давайте

Если внести какие-то изменения, жертва будет охвачена.

[24] Так что ты тоже, возможно, захлестнешь меня своим шумом и суматохой, несмотря на мое желание служить тебе. Но если ты подождешь и выслушаешь меня до конца, все люди сочтут тебя замечательным и воздадут тебе должное за знакомство не только со звенящими лирами и танцующими ногами, но и со словами мудрости, чтобы у меня также была справедливая защита для тех, кто обвиняет меня за то, что я пришел сюда; ибо они обвинят меня, можешь быть уверен, и скажут, что я охотник за дурной славой и безумец, раз так выставил себя напоказ перед толпой и ее шумом. Позвольте мне, в таком случае, иметь возможность утверждать, что не все слои населения наглы и не желают слушать, и что образованным людям следует избегать любого собрания людей.

[25] Но я объясню вам более ясно, если вы пожелаете, природу демосов, другими словами, природу вас самих. На самом деле такое объяснение полезно, и оно принесет вам больше пользы, чем если бы я говорил о небе и земле. Что ж, тогда я утверждаю, что демос больше всего похож на властелина, и к тому же очень сильного, обладающего большим авторитетом и мощью, и более могущественного властелина, имеющего власть над большим числом людей пропорционально тому, насколько сам народ многочисленнее и принадлежит более гордому городу. [26] Таким образом, к числу этих верховных лордов относятся короли, которые были обожествлены ради общей безопасности своего королевства, настоящие хранители и добрые и праведные лидеры народа, с радостью раздающие блага, но доставляющие трудности своим подданным редко и только по мере необходимости, радуясь, когда в их городах соблюдают порядок и приличия. Но другие, напротив, суровые и дикие тираны, их неприятно слушать и неприятно встречать; их гнев быстро нарастает по любому поводу, подобно ярости диких зверей, и их уши затыкаются, не давая возможности услышать справедливые слова, но у них преобладают лесть и обман.

[27] Подобным образом демократия бывает двух видов: первая разумна, кротка и по-настоящему мягка, склонна принимать откровенность и не стремиться к тому, чтобы ее баловали во всем, справедлива, великодушна, проявляет уважение к хорошим людям и добрым советам, благодарна тем, кто предостерегает и наставляет; это демократия, которую я считаю причастной божественной и царственной природе, и я считаю уместным, чтобы к ней подходили и обращались, точно так же, как мягко управляют благородным конем с помощью простых поводьев, поскольку она не нуждается в помощи. бордюр. [28] Но более распространенный вид демократии одновременно дерзок и высокомерен, ему трудно угодить в чем-либо, он привередлив, похож на тиранов или гораздо хуже их, поскольку его порок - это порок не одного человека или одного вида, а смесь пороков тысяч; и поэтому это разнообразное и ужасное чудовище, подобное тем, что выдумывают поэты и художники, Кентаврам, Сфинксам и Химерам, сочетающим в единой форме нереального существования атрибуты, заимствованные у разнообразных натур. И вступить в ближний бой с таким чудовищем - это поступок человека, который по-настоящему безумен или же чрезвычайно храбр и наделен крыльями, Персея или Беллерофонта.

[29] Итак, применяя наш анализ к населению Александрии, ‘бесчисленному множеству’, если использовать расхожую фразу, к какому классу мы его отнесем? Я, со своей стороны, предложил вам свои услуги, полагая, что вы из лучших; и, возможно, кто-то другой, один из моих начальников, решит поступить так же. И, несомненно, вы, александрийцы, не могли бы представить более прекрасного и удивительного зрелища, чем сами будучи трезвыми и внимательными. Ибо поистине это сверхъестественное, поистине торжественное и впечатляющее зрелище, когда лица собравшихся кротки и невозмутимы, и не искажены бурным и безудержным смехом, и не искажены непрерывным и беспорядочным шумом, но, напротив, они слушают как бы одной парой ушей, хотя их так много.

[30] Но подумайте о себе в этот момент, а затем о том, на что вы похожи, когда смотрите спектакли, к которым вы привыкли. Ибо, на мой взгляд, сейчас вы представляете собой зрелище, достойное внимания как королей, так и простых граждан, и нет никого, кто не восхитился бы вами и не оказал бы вам чести, как только оказался бы в вашем присутствии; и поэтому, если это мое выступление больше ничего не дало, оно, по крайней мере, оказало вам эту услугу, и немалую — один час трезвости! Как, например, крайне важно для выздоровления больного иметь короткий промежуток спокойствия. Однако среди разнообразных занятий, которые занимают ваше внимание, всякий раз, когда на вас обрушивается волна турбулентности, например, когда сильный шторм поднимает мутное, склизкое море, как говорит Гомер, мы видим пену и кучи морских водорослей, выброшенных на берег, так что именно у вас, я полагаю, мы находим насмешки, драки на кулаках и смех.

[31] Кто, скажите на милость, мог бы восхвалять людей с таким характером? Не в этом ли причина того, что даже вашим собственным правителям вы кажетесь довольно презренными? Кто-то уже, согласно сообщениям, выразил свое мнение о вас в таких словах: “Но что можно сказать о жителях Александрии, о людях, которым вам нужно только бросить побольше хлеба и билет на ипподром, поскольку их больше ничего не интересует?” Почему, поскольку, в случае, если видный гражданин будет плохо себя вести публично на глазах у всех, вы обрушитесь на него со своим презрением и будете считать его никчемным человеком, независимо от того, обладает ли он авторитетом в тысячу раз большим, чем ваш, вы сами не сможете преуспеть в поддержании репутации человека достоинства и серьезности, пока вы виновны в подобном проступке. [32] Разве вы не знаете, что точно так же, как принц или король наиболее заметен, когда он появляется на публике в такое время, так и население находится в подобном положении, когда оно тоже появляется на публике и образует толпу? Конечно, на мой взгляд, следует вести себя трезво и в другое время; тем не менее, что бы человек ни делал в частном порядке, это не касается широкой публики или государства, но в театре раскрывается характер человека. Но с вами вы, прежде всего, теряете бдительность и оказываетесь предателями доброго имени своего города: вы ведете себя как женщины с низкой репутацией, которые, какими бы распутными они ни были дома, должны вести себя прилично, когда выезжают за границу, и все же именно на улицах они больше всего виновны в недостойном поведении.

[33] “Как же теперь, - возможно, скажет кто-нибудь, - неужели это наша единственная вина, наше плохое поведение в театре? Это все, что вы можете сказать о нас, и ничего больше? Меня ужасает мысль о том, что мне придется обвинять все ваши недостатки в одном обвинительном акте. И все же, возможно, кто-то заявит, что, несмотря на мою длинную речь, я не дал вам никакого совета и не разъяснил, за что именно я критикую вас больше всего; и что такова функция любого, кто предлагает наставления. Но что касается меня, я полагаю, что я уже сделал много ценных замечаний — по крайней мере, для тех из вас, кто слушал, — относительно бога, природы демоса и вашего долга прислушиваться к советам, даже если они вас не убеждают. Ибо самой насущной потребностью из всех, как мне кажется, было то, что я должен был сначала настроить вас на терпеливое слушание. Итак, если мое выступление не принесло вам больше ничего важного, то, по крайней мере, в этом моя заслуга, что в течение этого промежутка времени вы сохраняли самообладание на своих местах. Ибо, позвольте мне напомнить вам, что для выздоровления больных крайне важно иметь короткий промежуток спокойствия. [34] И, клянусь, изучить все ваши недостатки, да к тому же за один день, и заставить вас решительно осудить все ваши пороки и ваши недостатки, не в моей власти,

Хотя у меня было десять языков и столько же ртов,

Непреклонный голос, в моей груди бьется сердце

Из бронзы; если только небесные Музы, возникшие

От Зевса, несущего Эгиду, должно напоминать

Разнообразное зло, присущее всему человечеству,

и не только в тебе.

[35] Но если взять только ту тему, которую я упомянул в начале, то увидите, насколько она важна. Ибо то, как вы обедаете в уединении, как вы спите, как ведете домашнее хозяйство, - это те вопросы, в которых вы как личности совсем не бросаетесь в глаза; с другой стороны, то, как вы ведете себя как зрители и на кого вы похожи в театре, общеизвестно как среди греков, так и среди варваров. Ибо ваш город значительно превосходит вас по размеру и положению и, по общему признанию, занимает второе место среди всех городов под солнцем. [36] Ибо не только могущественная нация Египет составляет основу вашего города — или, точнее, его придаток, — но и особая природа реки, по сравнению со всеми другими, не поддается описанию как в отношении ее чудесных привычек, так и в отношении ее полезности; и, более того, вы не только обладаете монополией на судоходство по всему Средиземноморью из-за красоты ваших гаваней, величины вашего флота, изобилия и сбыта продукции каждой страны, но и внешние воды, которые лежат за ее пределами, находятся в вашей власти, как Красное море, так и Индийское. Океан, название которого в прежние времена было редко услышано. В результате торговля не только с островами, портами, несколькими проливами и перешейками, но и практически со всем миром в ваших руках. Ибо Александрия расположена, так сказать, на перекрестке дорог всего мира, даже самых отдаленных его народов, как если бы это был рынок, обслуживающий один город, рынок, который собирает в одном месте самых разных людей, показывая их друг другу и, насколько это возможно, делая их родственными народами.

[37] Возможно, эти мои слова приятны вашему слуху, и вы воображаете, что я хвалю вас, как и все остальные, которые всегда льстят вам; но я хвалил воду, почву, гавани, места и все остальное, кроме вас самих. Ибо где я сказал, что вы разумны, воздержанны и справедливы? Не было ли совсем наоборот? Ибо, когда мы хвалим людей, это должно быть за их хорошую дисциплину, мягкость, согласие, гражданский порядок, за то, что они прислушиваются к тем, кто дает хорошие советы, и за то, что они не всегда ищут удовольствий. Но прибытие и отбытие судов и превосходство в численности населения, товарах и кораблях являются подходящими темами для восхваления ярмарки, гавани или рыночной площади, но не города; [38] более того, если человек восхваляет воду, он восхваляет не людей, а колодцы; если он говорит о хорошем климате, он имеет в виду, что хороши не люди, а земля; если он говорит о рыбе, он восхваляет не город — какой абсурд! — но море, озеро или ручей. И все же, если кто-то восхваляет Нил, вы, александрийцы, испытываете такой восторг, как если бы вы сами были реками, текущими из Эфиопии. Действительно, можно с уверенностью сказать, что большинство других людей также приходят в восторг от подобных вещей и считают себя благословенными, если они живут, по выражению Гомера, "на поросшем деревьями острове", или на "глубоко загрязненном", или на материке, "с обильными пастбищами, изобилующем овцами", или рядом с "тенистыми горами", или "фонтанами прозрачной воды", ни одно из которых не является личным атрибутом самих этих людей; однако, касаясь человеческой добродетели, они нисколько не беспокоятся, даже в своих мечтах!

[39] Но моей целью, упоминая о подобных вещах, не было ни поднять вам настроение, ни поставить себя в один ряд с теми, кто обычно поет подобные мелодии, будь то ораторы или поэты. Ибо они умные люди, могущественные софисты, чудотворцы; но я вполне обычен и прозаичен в своих высказываниях, хотя и необычен в своей теме. Ибо, хотя слова, которые я говорю, сами по себе невелики, они затрагивают темы величайшего значения. И то, что я только что сказал о городе, должно было показать вам, что любое неприличие, которое вы совершаете, совершается не в тайне и не в присутствии немногих, а в присутствии всего человечества. [40] Ибо я вижу среди вас не только греков и итальянцев, и людей из соседних Сирии, Ливии, Киликии, и еще эфиопов и арабов из более отдаленных регионов, но даже бактрийцев, и скифов, и персов, и нескольких индийцев, и все они помогают составлять аудиторию в вашем театре и сидеть рядом с вами в каждом случае; поэтому, пока вы, возможно, слушаете одного-единственного арфиста, и это тоже человек, с которым вы хорошо знакомы, вас слушают бесчисленные народы, которые вас не знают; и пока вы за вами наблюдают три или четыре возничего, за вами также наблюдают бесчисленные греки и варвары.

[41] Что же тогда, по-вашему, скажут эти люди, когда вернутся в свои дома на краю земли? Разве они не говорят: “Мы видели город, который во многих отношениях достоин восхищения, и зрелище, превосходящее все человеческие представления, как в отношении красоты, так и в отношении святилищ, множества жителей и изобилия всего, что требуется человеку”, продолжая как можно точнее описывать своим согражданам все то, что я сам назвал некоторое время назад — все о Ниле, земле и море, и в особенности богоявление; “и все же, - добавят они, - это город, который помешан на музыке и скачках и в этих вопросах”. ведет себя совершенно недостойно себя. Ибо александрийцы достаточно умеренны, когда приносят жертвы, прогуливаются в одиночестве или занимаются другими своими занятиями; но когда они входят в театр или на стадион, точно там похоронены наркотики, которые могли бы свести их с ума, они теряют всякое сознание своего прежнего состояния и не стыдятся говорить или делать все, что приходит им в голову. [42] И что более всего огорчает, так это то, что, несмотря на их интерес к шоу, они на самом деле ничего не видят, и, хотя они хотят слышать, они не слышат, будучи явно не в своем уме — не только мужчины, но даже женщины и дети. И когда ужасное представление заканчивается и их отпускают, хотя более жестокий аспект их беспорядков был устранен, все еще на углах улиц и в переулках болезнь продолжается по всему городу в течение нескольких дней; точно так же, как когда сильный пожар утих, вы еще долго можете видеть не только дым, но и некоторые части зданий, которые все еще горят ”. [43] Более того, какой-нибудь перс или бактриец, вероятно, скажет: “Мы сами умеем ездить на лошадях и считаемся едва ли не лучшими в этом деле”. искусство верховой езды“ - ибо они культивируют это искусство для защиты своей империи и независимости — ”но, несмотря на все это, мы никогда не вели себя подобным образом"; в то время как вы, которые никогда не управлялись с лошадью и сами не садились на нее верхом, не в состоянии сдержаться, но подобны хромым людям, ссорящимся из—за пешего забега. Это может объяснить, почему, какими бы трусами и бездельниками вы ни были, вы выиграли так много кавалерийских сражений в прошлом!

[44] И будьте осторожны, чтобы не оказалось, что эти люди говорили о вас более правдиво, чем, как говорят, Анахарсис Скиф говорил о греках - ибо его считали одним из мудрецов, и он приехал в Грецию, я полагаю, чтобы понаблюдать за обычаями и народом. Анахарсис сказал, что в каждом греческом городе есть отдельное место, в котором они ведут себя безумно изо дня в день — имеется в виду гимнастический зал, — потому что, когда они приходят туда и раздеваются, они мажут себя наркотиком. “И это, ” сказал он, “ пробуждает в них безумие; ибо немедленно одни убегают, другие сбивают друг друга с ног, третьи поднимают руки и сражаются с воображаемым врагом, а третьи подчиняются ударам. И когда они вели себя подобным образом, - сказал он, - они избавлялись от наркотика и сразу же снова становились вменяемыми, и, теперь уже в дружеских отношениях друг с другом, они ходили с опущенным взглядом, стыдясь того, что произошло”.

[45] Мне кажется, Анахарсис шутил и подшучивал по пустякам, когда говорил все это; но что мог бы сказать посетитель о вас самих? Ибо как только вы собираетесь вместе, вы принимаетесь за работу — боксируете, кричите, бросаетесь и танцуете - обмазанные каким наркотиком? Очевидно, под действием наркотика безумия; как будто вы не могли наблюдать за этим зрелищем здраво! Ибо я не хотел бы, чтобы вы подумали, будто я имею в виду, что даже такие представления не должны проходить в городах; ибо, возможно, они должны, и это может быть необходимо, из-за слабости масс и их праздных привычек; и, возможно, даже среди лучших людей тоже есть те, кто нуждается в каком-то развлечении в жизни, но они должны принимать это благопристойно и как подобает свободным людям. [46] Ибо это не заставит ни одну из лошадей бежать медленнее, ни одну из певиц петь менее приятно, если вы будете соблюдать должный этикет. Но при нынешнем положении вещей, если один из возничих падает со своей колесницы, вы считаете это ужасным и величайшим из всех несчастий, тогда как когда вы сами нарушаете приличия, которые вам подобают, и теряете уважение, которым вы должны пользоваться, вас это не беспокоит. И если вы слышите, как арфист поет фальшиво или не по высоте тона, вы хорошо осознаете это, тогда как когда вы сами полностью отказываетесь от гармонии, предписанной природой, и пребываете в сильнейшем диссонансе, вы совершенно безразличны.

[47] И все же, скольких здесь постигла гибель из-за этих соблазнов? Потерю репутации, во всяком случае, понесли все. И делали ли Сирены что-нибудь еще, согласно этой истории? Разве они регулярно не уничтожали тех, кто получал от них экстравагантное удовольствие? И все же Сирены обитали в пустынном море, далеко отсюда, совсем одни, на высоком утесе, куда никто не мог легко приблизиться; и даже там здравомыслящий человек спасался бегством и спокойно слушал их. Эти артисты Александрии, однако, занимаются своим ремеслом в практически центре цивилизованного мира и в самом густонаселенном городе из всех, клянусь Зевсом, не из-за какого-либо собственного обаяния или силы, а скорее из-за вашей глупости. Ибо почему за пределами Александрии они производят впечатление, совершенно подобное тому, которое производят обычные исполнители, более того, часто считались неприятными? Может ли быть так, что уши людей в тех местах были заткнуты?

[48] Что же тогда означает их успех у вас? Клянусь Зевсом, не музыкальной мощью или художественным превосходством, а скорее поверхностностью ваших слушателей и слабостью вашего города. Во всяком случае, говорят, что некоторые из тех, кто уже встретил свое разорение по такой причине, вместо того, чтобы пытаться мольбами избежать смерти, с юношеской бравадой умоляли о привилегии слушать своих разрушителей еще больше. И вот удивительная вещь, которая навлекает на город упреки и насмешки — в то время как в других местах дворян и тираноубийц чтут в памяти, потому что они отдали свои жизни за спасение отечества, у вас люди встречают свою судьбу из-за небольшого количества кетгута и из-за мимолетного удовольствия, или, точнее, фантазии, не имеющей содержания. [49] Ибо эти люди жертвуют своими жизнями не столько из-за настоящего удовольствия, сколько из-за принятия желаемого за действительное.

И так велико несчастье несчастных, что они считают мужественным то, что наиболее недостойно мужчины, и достойным того, что наиболее постыдно. Да я бы предпочел быть казненным за грабеж, чем за такое дело. Ибо в одном случае это смерть плохого человека, но человека, в другом - раба, которому не повезло. Один, возможно, дошел до такого состояния, потому что с ним поступили несправедливо, и он стремился добиться возмещения ущерба сверх законов, и, возможно, он достиг бы чего-то действительно благородного, если бы не столкнулся с таким злым гением; но другой пришел к своему бесславному концу просто из-за криков и неистовства, вызванных злополучным голосом и злобным кивком головы, диссонирующими вариациями, бессмыслицей и циничным, пагубным поведением. Но такова смерть мухи! Ибо все, что кажется мухе сладким, - это то, за что она погибает. [50] Какое же отличие тогда может принести вам ваше поведение, несчастные создания? Ибо, в то время как во имя справедливости, добродетели, прав и законов предков и во имя доброго короля благородная душа, та, что не цепляется за жизнь, будет, если понадобится, страдать и даже умрет; и все же, если человек вешается ради своей хористки, низкопробного изгнанника, не годного к жизни, о какой глубине позора это говорит!

А теперь давайте не будем больше говорить об этих бедных несчастных; но, обращая наше внимание на само зрелище, разве поведение зрителей не является постыдным и изобилующим всевозможными проявлениями распутства? — Я имею в виду напряженность их взгляда, их душу, почти застывшую у них на губах — как будто, можно было бы подумать, что именно через ухо люди получают счастье — и применение терминов ‘спаситель’ и ‘бог’ к жалкому человеческому существу! С каким безграничным смехом, думаете вы, боги должны смеяться над вами до презрения, когда в следующий раз, поклоняясь им, вы ведете себя таким же образом и оказываетесь вынужденными использовать те же термины в почитании божества? Однако, я полагаю, бог снисходителен, поскольку он есть бог, и он легкомысленно относится к глупости масс. [51] Соответственно вам, как своим детям, он дал в качестве опекунов и наставников тех, кто более благоразумен, чем вы, александрийцы, и благодаря их общению не только в театре, но и в других местах ваше поведение улучшается. Ибо иначе как бы вы могли держать свои руки подальше друг от друга?

И все же, как вы думаете, что это за люди, которым свобода не выгодна? “Никто, клянусь Зевсом, - говорит кто-то, - ибо свобода по своей природе выгодна. Ибо разве в других городах тоже нет пения, да, клянусь Зевсом, и игры на флейте, и бега наперегонки, и всех тех других развлечений, которые можно найти не только здесь, в Александрии, но и среди некоторых других людей?” Да, но нигде нет такой страсти к такого рода вещам, такого безумного желания, как в отношении вас самих. [52] Например, вы знаете, что родосцы, ваши ближайшие соседи, пользуются свободой и полной независимостью действий; однако на Родосе даже бег в черте города не считается респектабельным, напротив, они даже порицают незнакомцев за небрежность при ходьбе. Так что есть все основания полагать, что родосцы должны пользоваться справедливой известностью и всеобщим почетом. Ибо, поскольку они первыми проявляют уважение к самим себе и воздерживаются от любых глупых поступков, я полагаю, что у них есть все основания пользоваться уважением людей в целом и своих учителей в том числе.

Дело в том, что мы обнаружим, что и в большинстве других вопросов мудрые занимаются теми же делами, что и глупые, такими как еда, прогулки, игры, посещение театра и других игр. [53] Ибо природа вынуждает их иметь много общих с глупцами потребностей; однако существуют различия в поведении во всех этих вопросах. Возьмем в качестве первого примера застолье: в то время как мудрые ведут себя не грубо и не пренебрегая приличиями, а с элегантностью, сочетающейся с вежливостью, как люди, начинающие веселое застолье, а не пьяный дебош, будучи милостивы к своим товарищам, не подвергая их бесстыдству; глупые, с другой стороны, ведут себя отвратительно и без ограничений, давая выход гневу или смеху с криками и беспорядком, пытаясь получить больше, чем их товарищи, не приглашая их принять участие, и, наконец, перед уходом домой они либо причинили какой-то вред своим товарищам по пиршеству, либо сами получили повреждения, как нам сказали, это было на вечеринке, которую когда-то устраивали кентавры.

[54] И все же зачем перебирать все остальные различия одно за другим? Но возьмем, к примеру, ходьбу пешком - занятие, общее для всех мужчин и, несомненно, простое. Походка одного человека свидетельствует о хладнокровии его натуры и внимании, которое он уделяет своему поведению, в то время как походка другого свидетельствует о его смятении ума и бесстыдстве: он торопится, когда приближается, разговаривает на ходу или врывается и толкает кого-то, вступает в драку с кем-то еще. Аналогично и в отношении театра: некоторые люди ненасытны и жадны и одинаково трепещут по любому поводу, каким бы банальным он ни был, но другие участвуют в спектакле чинно и спокойно. [55] Но с вами все иначе; напротив, вы сидите ошеломленный, вы вскакиваете яростнее, чем нанятые танцоры, песни приводят вас в возбуждение: ибо, в то время как другие люди поют и танцуют, выпивая вместе с вами, верно обратное — песня является поводом для опьянения и безумия. Итак, хотя естественное действие вина, как мы видели, приводит к неспособности сохранять самообладание, но, напротив, заставляет тех, кто употребляет его глупо и чрезмерно, совершать множество неприятных поступков, тем не менее, людей, опьяненных песней и находящихся в гораздо худшем состоянии, чем те, кто обезумел от вина, — и более того, в самом начале, а не на легких стадиях, как на попойке, — таких людей, говорю я, можно найти только в Александрии. [56] Нам, правда, рассказывают, что у некоторых варваров легкий вид опьянения вызывается парами определенных благовоний при возжигании. Вдохнув его, они радуются, встают и смеются, и ведут себя во всех отношениях как люди, которые выпили, и все же не причиняют вреда друг другу; но из греков вы одни достигаете такого состояния ушами и голосом, и вы говорите глупее, чем эти варвары, и вы хуже шатаетесь и больше похожи на людей, страдающих от последствий разврата.

И все же искусство Муз и Аполлона доброе и радующее. К Аполлону обращаются как к Целителю и Отвращающему Зло, веря, что он отвращает людей от несчастий и дарует здоровье душе и телу, а не болезни или безумие; а Муз называют девами, подразумевая их скромность и целомудрие. [57] Кроме того, считается, что музыка была изобретена людьми для исцеления своих эмоций, и особенно для преобразования душ, находящихся в суровом и диком состоянии. Вот почему даже некоторые философы настраиваются на лиру на рассвете, стремясь таким образом рассеять смятение, вызванное их снами. И именно с песней мы приносим жертвы богам, чтобы обеспечить порядок и стабильность в самих себе. И, более того, существует другой тип песни в сопровождении флейты, которая используется во время траура, поскольку люди, без сомнения, пытаются излечить суровость и неумолимость своего горя и смягчить боль с помощью песни, песни, действие которой едва заметно среди плача, точно так же, как врачи, промывая и смягчая воспаленные раны, устраняют боль.

[58] И очарование музыки считалось не менее уместным и на общественных собраниях, потому что оно спонтанно вносит гармонию и порядок в душу и вместе с родственным влиянием уменьшает неустойчивость, возникающую от наслаждения вином — я имею в виду то самое влияние, смешанное с которым сама неустойчивость настраивается и смягчается до умеренности. Все это, конечно, в данном случае было обращено вспять и изменено на свою противоположность. Ибо вами овладели не Музы, а своего рода Корибанты, и вы придаете правдоподобие мифологизациям поэтов, поскольку они действительно выводят на сцену существ, называемых Вакханками, которые были сведены с ума песнями, а также сатиров. Несомненно, в вашем случае отсутствует оленья шкура и тирсы, и вы, подобно Вакханкам, не несете львов на руках; однако во всем остальном вы кажетесь мне вполне сравнимыми с нимфами и Сатирами. [59] Ибо ты всегда в веселом настроении, любишь смех, любишь танцевать; только в твоем случае, когда ты испытываешь жажду, вино не пузырится само по себе из какой-нибудь случайной скалы или лощины, и ты не можешь так легко добыть молоко и мед, поскребя землю кончиками пальцев; напротив, даже вода не приходит к тебе в Александрии сама по себе, и хлеб, я полагаю, не принадлежит тебе, но и его ты получаешь из рук тех, кто выше тебя; и поэтому, возможно, тебе давно пора прекратить свой вакхический образ жизни. упивается и вместо этого обращает свое внимание на самих себя. Но в настоящее время, если вы просто слышите звон струн арфы, как если бы вы услышали звук горна, вы больше не можете сохранять мир.

[60] Конечно, вы подражаете не спартанцам, не так ли? Вы знаете, говорят, что в старину они воевали под аккомпанемент свирели; но ваша война ведется под аккомпанемент арфы. Или вы желаете — поскольку я сам сравнивал короля с простолюдином, - я спрашиваю, желаете ли вы, чтобы вас считали больным той же болезнью, что и Нерона? Да ведь даже он не извлек пользы из своего близкого знакомства с музыкой и своей преданности ей. И насколько лучше было бы подражать нынешнему правителю в его преданности культуре и разуму! Неужели вы не откажетесь от этой постыдной и неумеренной жажды дурной славы? Неужели вы не будете осторожны, высмеивая всех остальных, и, более того, перед людьми, которым, если можно так выразиться, нечем похвастаться великим или замечательным? [61] Ибо, если бы в вашем присутствии дудел Исмений, или пел древний Тимофей, или Арион, на чью песню, согласно преданию, дельфины в глубине устремились к его кораблю, а затем, когда он нырнул за борт, спасли его по счастливой случайности и доставили невредимым на берег, — если бы эти артисты выступали для вас, каково было бы ваше душевное состояние? Ибо среди этих исполнителей здесь нет ни Амфиона, ни Орфея; ибо Орфей был сыном Музы, но они - немузыкальные порождения самой Дисгармонии, извратившие и разрушившие величие песни и всячески оскорбившие великое древнее искусство Муз.

[62] Ибо кто из нас может создать законченную песню или благородный ритм? Более того, это попурри из женственных частушек, мюзик-холльного бренчания на лире и пьяных выходок чудовищ, которые, подобно злодейским поварам, жаждущим новизны, они смешивают в пюре из своих арий и таким образом возбуждают невежественную и жадную публику. Соответственно, не от лебедей или соловьев получила у вас название их страсть, а скорее, как мне кажется, вы сравниваете ее с воем собак; и все же, хотя я знал, что есть философы, которых называют циниками, арфисты этой собачьей породы были произведены только в Александрии. Итак, в то время как Амфион под аккомпанемент своей мелодии, согласно сказанию, возводил стены и башни своего города, эти существа занимались опрокидыванием и разрушением. А что касается Орфея, то своей песней он приручил диких зверей и сделал их чувствительными к гармонии; однако эти исполнители превратили вас, людей, в дикарей и сделали вас нечувствительными к культуре.

[63] И, кроме того, у меня есть для рассказа история, которую я услышал от одного фригийца, родственника Эзопа, который побывал здесь с визитом, история, которую он рассказал об Орфее и вас самих. Однако эта история более странная и длинная, чем ваши шутки. Поэтому подумайте, хотите ли вы ее услышать, и не сердитесь, если я ее расскажу. Итак, человек из Фригии сказал, что Орфей пел свои песни по всей Фракии и Македонии, как нам уже говорили, и что тамошние существа подходили к нему — большая компания, я полагаю, из всех животных. “И, ” продолжал он, “ самыми многочисленными среди них были птицы и овцы. [64] Ибо львы и другие животные того же рода были более недоверчивы из-за своей силы и дикого характера и поэтому даже не приближались к нему, в то время как другие немедленно удалялись, не будучи довольными музыкой; но пернатые существа и овцы не только подходили к нему с большей готовностью, но и не покидали его впоследствии — овцы, без сомнения, из-за своей простоты и любви к человеческому обществу, в то время как птицы, конечно, сами по себе музыкальное племя и любят песни. Итак, пока Орфей был жив, они следовали за ним отовсюду, прислушиваясь во время еды — ибо действительно, большую часть времени он проводил в горах и ущельях; но когда он умер, в своем отчаянии они стенали и были огорчены; и так получилось, что мать Орфея, Каллиопа, из-за своей доброй воли и привязанности к своему сыну, умоляла Зевса придать их телам человеческий облик; но их души остались такими, какими они были раньше ”.

[65] Что ж, остальная часть истории, начиная с этого момента, болезненна, и мне не хочется рассказывать ее вам простым языком. Ибо фригиец продолжал говорить, что от тех диких существ, которых превратил Зевс, произошло племя македонян, и что именно это племя позже перешло к Александру и поселилось здесь. Он добавил, что именно по этой причине жители Александрии увлечены песней, как никто другой, и что если они слышат музыку лиры, какой бы плохой она ни была, они теряют рассудок и трепещут в память об Орфее. И он сказал, что они легкомысленны и глупы в поведении, поскольку происходят из такого рода, поскольку другие македонцы, безусловно, показали себя мужественными, воинственными и стойкими характером.

[66] Фригиец также говорил об арфистах вашего города примерно следующее: он сказал, что в общении с Орфеем другие животные просто испытывали удовольствие и удивление, но не пытались подражать; но что некоторые из собак, будучи, конечно, бесстыдной и любознательной породой, занялись музыкой и тут же начали практиковаться в ней, уходя сами по себе, и что после того, как они приняли человеческий облик, они сохранили свое пристрастие к искусству. И он заявил, что именно эта порода является основой, из которой вышли арфисты; поэтому они не смогли полностью избавиться от своей собственной природы, но, сохранив некоторую малую часть наставлений, полученных от Орфея, по большей части их музыка осталась собачьей по своему характеру.

[67] Все это фригиец говорил в шутку. Но я хочу рассказать вам кое-что из того, что произошло в Спарте, о том, как жители этой страны относились к арфисту, который в те дни был очень популярен среди греков. Только потому, что этот арфист имел репутацию очень обаятельного и необычного человека, они, клянусь Зевсом, не оказали ему почестей, а вместо этого отобрали у него арфу, обрезали струны и приказали ему покинуть их город. Таковы, видите ли, были опасения спартанцев относительно его призвания и такая забота, которую они проявляли о своих ушах, чтобы их слух не испортился или не стал более привередливым, чем подобает; но вы были так позорно порабощены такого рода удовольствиями.

[68] И, похоже, под вашим влиянием болезнь уже поражает не только публичных ораторов, но и некоторых философов - хотя правильнее было бы сказать, что публичных ораторов теперь нелегко распознать. Поскольку они замечают ваш интерес к пению и вашу страсть к нему, теперь поют все, как ораторы, так и софисты, и все делается под музыку; если вы проходите мимо зала суда, вам нелегко решить, идет ли там попойка или судебный процесс; а если по соседству есть аудитория софистов, вы не сможете различить лекцию. И, по моему мнению, люди в настоящее время зайдут так далеко, что будут использовать песню для сопровождения своих упражнений в спортзале, да, даже для исцеления больных. Ибо даже сейчас, когда врачи рассказывают вам о своем искусстве, они поют.

[69] Но, по всей вероятности, жизнь с тобой превратилась, можно сказать, почти в одно сплошное веселье, причем не сладкое и нежное, а дикое и суровое, веселье танцоров, свистунов и убийц вместе взятых. Но спартанцы сильно отличались от вас, александрийцев, потому что, как я уже говорил, они были осторожны в этих вопросах. Ибо, хотя они проявили способность править, много лет удерживая лидерство в Греции и всегда одерживая победы над варварами без исключения, вы даже не понимаете, как быть хорошими подданными. Поэтому, если бы вам не повезло с вашими нынешними лидерами, я полагаю, вряд ли ваше существование было бы безопасным. [70] В качестве доказательства я привожу самые последние главы вашей истории. Например, когда вы были еще независимы, разве ваш король не занимался пением на свирели и не сосредотачивался только на этом; и разве вы не были во враждебных отношениях с ним и не были раздираемы фракциями между собой, каждая фракция отдельно и независимо работала над разрушением государства — Симаристои и другие партии с подобными названиями, — вследствие чего вы вынудили вашего короля бежать, а позже добиться его возвращения с помощью войны, а также с помощью римлян? И в конце концов он со своей дудочкой и ты со своими танцами разрушили государство. [71] И хотя у вас теперь есть такие разумные люди в качестве губернаторов, вы пробудили в них чувство подозрительности по отношению к самим себе, и поэтому они пришли к убеждению, что необходима более тщательная бдительность, чем раньше; и вы добились этого из-за высокомерия, а не из-за заговора. Ибо стали бы вы бунтовать против кого бы то ни было? Стали бы вы вести войну хоть один день? Разве это не правда, что во время беспорядков, которые имели место, большинство дошло только до насмешек в своей демонстрации храбрости, в то время как лишь немногие, после одного или двух выстрелов из всего, что было под рукой, подобно людям, обливающим прохожих помоями, быстро легли и начали петь, а некоторые пошли за гирляндами, как будто направлялись на попойку на какой-то праздник?

[72] И вы, конечно, помните тот комичный случай — как обошелся с вами превосходный Конон, когда, подойдя к месту наибольшей концентрации ваших сил и указав на небольшой участок земли, он заявил: “Если я смогу добраться туда сам, я победитель, и вы должны отойти сами и покинуть поле боя; но если вы, “ сказал он, ” сможете пройти всего четыре или пять шагов, я прогуляюсь сам”. Это он сказал из желания пощадить вас, смеясь над вами и играя с вами, как с детьми; с тех пор как армия остановилась, и он не позволил бы ни одному солдату поднять на вас руку, видя, что вы все были безоружны и стояли перед лицом гибели. Что тогда? Затем упрямые и неуправляемые духи применили силу, которые намеренно стремились к полному перевороту и полному хаосу, и они не отпустили вас, пока вы не почувствовали вкус войны и то, чего вы раньше боялись, не стало предметом горького опыта.

[73] Тогда почему я также упомянул об этих событиях? Потому что я хотел, чтобы вы поняли естественный результат этой неупорядоченности, которая правит вашей жизнью. Ибо невозможно, чтобы те, кто так волнуется из-за мелочей и вещей, не имеющих значения, те, кто ведет себя так легкомысленно и с таким недостатком самоконтроля в этих вопросах повседневной жизни, были умеренны в других вопросах и компетентны мудро планировать более важные дела. Ибо легкомыслие вашего поведения и отсутствие у вас разума не позволяют вам останавливаться на второстепенных вещах, и безрассудство вашего проступка не знает границ, но вместо этого идет напролом без разбора и касается всего с одинаковой безрассудностью. [74] Поэтому не думайте, что мужчина имеет дело с пустяками, когда он говорит вам о ваших беспорядках в театре. Ибо бедность достаточно быстро вытекает из постепенных потерь, но не так быстро, как зло прогрессирует из этих последовательных ошибок, пока, наконец, не достигнет своего роста и не приведет людей к самому концу — разрушению.

Итак, вот и все о театре. Однако, когда вы входите на стадион, кто мог бы описать крики, которые вы там издаете, и ваш гвалт, и муку, и телесные искажения, и изменение цвета кожи, и множество ужасных проклятий, которые вы испускаете? Ибо, если бы вы не просто наблюдали за скачками — и за лошадьми тоже, которые привыкли к скачкам, — но сами были бы подгоняемы кнутами трагедии, вы бы не испытывали тех мучений, которые испытываете. [75] Почему даже сам Иксион, как мне кажется, был второсортным игроком, Иксионом, которого поэты изображают привязанным к колесу и наказанным за такое нечестие, как ваше. Что ж, тогда, если посреди всего этого какой-нибудь бог встанет рядом с вами и громким голосом скажет:

“Глупцы, вы сошли с ума; ваш дух больше не прячется

Твоя еда и питье.

Почему вы так сильно встревожены? Что за волнение? Что за конкурс? Ибо правит не Пелопс, или Эномай, или Миртил, и не вопрос царствования, или жены, или смерти висит на волоске, нет, это всего лишь состязание рабов за ничтожную монету серебра, рабов, которые иногда терпят поражение, а иногда побеждают, но в любом случае рабов ”. [76] Если бы бог сказал так, каким был бы ваш ответ? Или ясно, что вы даже не стали бы слушать в такой момент, как этот, даже если бы прародитель Пелопса сам был оратором?

Тогда какую помощь человек может найти или какую божественную силу он должен умилостивить? В Олимпии, в центре ипподрома, находится алтарь Посейдону Тараксиппосу, или Ужасу лошадей, на том месте, где лошади чаще всего пугались и где было разбито множество колесниц. Поэтому элеанцы решили воздвигнуть на этом месте алтарь, веря, что там находится какое-то божество. И с тех пор, по их словам, это место стало безопасным. [77] Что ж, тогда я советую вам гораздо серьезнее умилостивить этого бога и воздвигнуть такой же алтарь, клянусь Зевсом, не ради лошадей, а скорее ради вас самих, чтобы вы сами не подверглись террору и не были сброшены с вашего надлежащего положения. Ибо, возможно, все подобные бедствия - дело рук божества, для предотвращения которых требуются необычные усилия. Говорят, что древняя критская царица, одна из дочерей Гелия, влюбилась в быка и что после союза с ним у нее родилось свирепое, могучее чудовище. Поэтому я сам опасаюсь, как бы эта страсть к лошадям, которая заразила город, со временем не породила для вас какое-нибудь странное и неприятное потомство. [78] Говорят также, что в Афинах этот самый вид, которым вы так восхищаетесь, стал объектом увлечения, и сегодня в этом городе есть место, которое носит название "Святилище лошади и девы". Ибо отец девушки заточил свою дочь вместе с лошадью, и таким образом, говорят, она была погублена. [79] И ты остерегайся, чтобы и ты из-за подобной страсти не погиб.

Ибо какой Гомер или какой вообще смертный человек может описать то, что здесь происходит? Например, в повествовании Гомера колесницы временами не опускаются так низко, а затем не поднимаются так высоко на своем пути, чтобы можно было видеть, как поднимается и опускается ваше настроение. И вот как он это формулирует, если я позволю себе привести вам короткий отрывок:

Временами машины прижимались вплотную к плодородной земле,

Временами они высоко подпрыгивали; водители все еще

Стояли твердо, хотя сердца колотились, когда каждый мужчина старался

Забили гол, и каждый вызвал свою команду.

[80] В этом отрывке колесничие представлены как участники соревнований и соперники, в то время как зрители наблюдают молча, что действительно было уместно. И только в конце поэт говорит, что локриец Аякс повел себя довольно неподобающим образом как зритель, оскорбив Идоменея по поводу лошадей Эвмелуса. Более того, именно Аякс также был виновен в нечестии по отношению к Афине при взятии Трои и из-за этого сам был поражен молнией и тем самым вызвал шторм и кораблекрушение, которые постигли их всех. Ибо человек, который в подобных вопросах дерзок и прямолинейен, не может действовать здраво в других вопросах, как я уже говорил ранее.

[81] Итак, здесь вы имеете пример как злобы, так и безрассудства, причем также от людей, подобных тем, что находятся в Александрии, за исключением того, что в сражениях, в доблестных поступках и при захвате городов ни один человек здесь не сравнится с Аяксом. Но среди вас ни один мужчина не удерживается на своем месте на играх; напротив, вы летите быстрее лошадей и их погонщиков, и забавно видеть, как вы управляете автомобилем и играете роль возничего, понукая лошадей, вырываясь вперед и — теряясь. И поэтому это неплохая пародия, сочиненная одним из ваших слабых стихотворцев:

[82] Временами машины прижимались вплотную к плодородной земле,

Временами они высоко подпрыгивали, но на своих местах

Разинувшая рты толпа не стояла и не садилась,

Бледные от страха и испуга, и в своем рвении

Чтобы победить, они кричали друг другу, и, взявшись за руки

Поднявшись, они поклялись принести великие жертвы всем богам.

Так же , как крик журавлей или крик галок

Восстанет, когда они напьются пива и вина

Слишком громко они летят, чтобы достичь

Курс; как галки или скворцы в облаке

[83] Со зловещим воплем налетают, когда видят

Несущийся конь, несущий смерть глупцам;

Так эти с воплями друг на друга и повалились.

Так же, как ветер над священным полом несет

Мякина, как пылающий огонь, проносящийся по глубоким долинам,

Кружимый ветром то здесь, то там, а под ним

Под его натиском заросли засыхают, пускают корни и ветви;

Итак, они боролись, как огонь; и ты не мог сказать

Что солнце или луна были в безопасности от них.

[84] Точно так же, как растут листья, растет и человек,

Поверхностный ум, преданный песням и гордый,

И с обеих сторон шум пронзил небесный свод,

Дворы Зевса. И вот один повернулся и заговорил

Своему соседу: “Ты отяжелел от вина;

У тебя глаза собаки, сердце самки.

Почему ты дрожишь и пялишься на машину во время гонки?

Тогда просто испытай меня, если хочешь искалечить ложь.

Гиппокоон ему ответил так:

“Добрый сэр, сядьте в тишине и внемлите моему слову:

Слабость - это твой водитель, медлительность твоей команды”.

[85] Затем к нему обратился боевой флот из нита

Хомут: “Разве ты не видишь, какой я прекрасный скакун,

Насколько красив и крепок? Все еще даже для меня

Ждет суровая смерть и упрямая судьба.

Я бы хотел, чтобы вы сами все получили

У белорукой Геры точно такие же копыта, как у меня;

Вы больше не будете сидеть и шептаться друг с другом”.

Он заговорил. Но они дали клятвы царю Зевсу.

[86] Вот вам лишь несколько из множества жалких стихов, доказывающих, что вы не единственные, кто кажется смешным. И, конечно, это позор, александрийцы, что тем, кто спрашивает о вашем городе, говорят, как замечательно здесь все остальное, но что в отношении вас самих не упоминается ничего, чем можно было бы гордиться или достойного подражания, а что, напротив, о вас сложилась дурная слава как о никчемных людях, простых мимах и шутах, а не о людях истинной доблести, как сказал один из поэтов-комиков о таких людях, как вы,

Необузданная толпа, неупорядоченная банда смолян.

[87] На самом деле это подобно тому, как если бы вы увидели очень красивый дом, но обнаружили, что сам хозяин - раб и не годится даже на роль привратника. В целом, лучше оказаться лицом к лицу с пустыми скамейками, чем увидеть не более пятнадцати солидных граждан посреди неисчислимой орды жалких, бредящих существ, своего рода концентрированную навозную кучу, доверху заваленную всевозможными отбросами. Да ведь слово "город" не может быть справедливо применено к сообществу, состоящему из таких людей, как этот, точно так же, как "хор" не подходит случайной компании невзрачных людей или "армии" просто какой-нибудь толпы!

[88] Например, даже войско Ксеркса не отличалось блестящими способностями, за исключением разрушения стены, рытья канала или какого-либо другого ручного труда; не повезло и городу троянцев, поскольку он состоял из развращенных, распущенных граждан. И все же он был велик и знаменит; но все же человек с Итаки разграбил его, да, человек с этого крошечного, бесславного острова разграбил город с чрезвычайно обширными владениями. Поэтому я боюсь, что вы тоже можете погибнуть, как те троянцы — если мне будет позволено банальное замечание, что Троя, как говорят, также была разрушена определенной лошадью; однако, в то время как троянцы, возможно, были взяты в плен одной лошадью, ваше пленение - дело рук многих лошадей. [89] Ибо вы не должны думать, что взятие города состоит только в том, чтобы сровнять с землей его крепостные стены, убивать его мужчин, уводить в плен его женщин и сжигать его жилища; более того, эти события могут знаменовать заключительную стадию, стадию кратковременную, которая делает жертв более заслуживающими жалости, чем насмешек; но в случае людей, которые пренебрегают всем благородным и страстно влюблены в одну вещь, которая является низменной, которые сосредотачивают свое внимание только на этом и тратят на это свое время, постоянно прыгая, беснуясь и избиение друг друга, использование отвратительных выражений, часто поношение даже самих богов, разбрасывание собственных вещей, а иногда и уход обнаженными с представления — это позорный захват города.

[90] Ибо я утверждаю, что люди были взяты в плен не только пиратами или другими лицами, но и куртизанками, или обжорством, или любым другим низменным желанием. Таким образом, термин ‘пленник’ вполне может быть использован не только в отношении человека, но и в отношении города, при условии, что этот город, отказавшийся от более благородных занятий и не имеющий ни глаз, ни ушей для чего-либо, ведущего к спасению, но вместо этого отдающийся в лапы выпивки, поющих девушек или мчащихся колесниц, становится призом завоевания и из-за этого повергается в полное смятение и лишается рассудка. Да, клянусь Зевсом, о человеке, попавшем в такой плен, вполне можно сказать, что он был взят штурмом и вдобавок закован в кандалы. Ибо если, когда тело человека было подавлено и сковано цепями или стражей, мы считаем, что эти неприятные события представляют собой плен, рабство и насильственный захват, то когда душа была взята в плен и разрушена, мы не должны скрывать или недооценивать это.

[91] И все же, хотя такие переживания, несомненно, ужасны даже в случае отдельных людей, они в целом еще более позорны, когда происходят с народом. Ибо действительно, все другие недуги, пока они поражают одного человека, не получают ярлыка великих или ужасных; но когда посещение становится всеобщим, это называется чумой. Ибо, в целом, все разновидности человеческой слабости можно обнаружить вообще где угодно, и пьяницы, извращенцы и помешанные на женщинах негодяи присутствуют в каждом городе; и все же даже это состояние не является тревожным или невыносимым; но когда болезнь становится распространенной и обычным зрелищем, тогда она становится заслуживающей внимания, серьезной и гражданской проблемой.

[92] Например, какой город существует, если только это не очень малонаселенный и маленький, в котором изо дня в день нет хотя бы одного человека, заболевшего лихорадкой? Однако лихорадка почти полностью овладела каунианцами, и в их случае это упрек обществу, потому что все они страдают от нее; точно так же некоторые народы завоевали восхищение и уважение за лучшие черты характера. Например, как вы думаете, сколько афинян, мегарцев или коринфян занимались совершенствованием своего тела и вели трудолюбивый образ жизни? Очевидно, многие, и особенно в те дни, когда им приходилось проявлять доблесть, защищая свои страны. [93] Почему же тогда только спартанцы получили такое название и с тех пор пользуются такой репутацией? Это потому, что как народ они приобрели любовь к чести. А что касается афинян, то, поскольку они были более преданы развитию искусства речи, поэзии, хоровой песни и танца, эта преданность, по той же причине, вызывала, в свою очередь, восхищение ими в этих областях. Но будьте осторожны, чтобы репутация, которую вы приобретете, не походила на репутацию афинян и спартанцев, а скорее на репутацию некоторых других — ибо я не хочу называть их имена. Ибо, как я часто говорил, постыдное поведение становится еще более постыдным и нелепым, когда в нем замешаны целые города. [94] Точно так же, как в случае комедий и ревю, когда поэты выводят на сцену пьяного Кариона или Давуса, они не вызывают особого смеха, и все же вид Геракла в таком состоянии действительно кажется комичным, Геракла, который шатается и, как обычно изображают, одет в женское шафрановое платье; почти таким же образом, если народ такого размера, как ваш, всю жизнь распевает песни или, возможно, играет роль возничего без лошадей, это становится позором и всеобщее посмешище. Действительно, это именно то, что, по словам Еврипида, постигло Геракла в его безумии:

Затем направился к машине, которая, как ему показалось, была там,

Он шагнул за ее ограждения и нанес удар,

Как будто он держал в руке стимул.

[95] Может быть, тогда, как и многие другие, вы всего лишь следуете примеру Александра, ибо он, как и Геракл, утверждал, что является сыном Зевса. Нет, скорее, может оказаться, что ваш народ похож не на Геракла, а на какого-нибудь кентавра или Циклопа, любвеобильного, физически сильного и огромного, но умственно глупого.

Во имя небес, неужели вы не понимаете, насколько велико уважение, которое ваш император проявляет к вашему городу? Что ж, тогда вы также должны соответствовать рвению, которое он проявляет, и сделать свою страну лучше, не клянусь Зевсом, сооружением фонтанов или величественных порталов — ибо у вас нет богатства, чтобы растрачивать его на подобные вещи, и вы, как мне кажется, никогда не смогли бы превзойти великолепие императора, — а скорее посредством хорошего поведения, соблюдения приличий, показывая себя здравомыслящими и уравновешенными. Ибо в этом случае он не только не пожалел бы о своей щедрости из-за того, что произошло, но, возможно, даже оказал бы вам еще больше благодеяний. И, возможно, вы даже заставили бы его страстно желать навестить вас. [96] Ибо его может привлечь не столько красота ваших зданий, ибо у него есть здания всех видов, более прекрасные и дорогие, чем где бы то ни было; но он может быть привлечен, когда услышит, что принимающие его люди достойны его благосклонности и доверия, и когда каждый из его эмиссаров и министров высоко отзывается о вас. Ибо вы не должны воображать, что, хотя вы сами расспрашиваете о тех, кто заходит в вашу гавань, что это за люди, и ваше суждение о них сразу же соответствует их репутации, агенты императора не проявляют любопытства узнать, что за люди александрийцы. Поэтому, если они услышат, что вы разумны, а не, как сейчас принято говорить, взбалмошны, легкомысленны, склонны восхищаться мелочами, питаете слабость к тривиальностям, страстно преданы жокеям и арфистам, нет сомнений в том, что они почувствуют.

[97] Говорят, что Феофил, который показал себя мудрым человеком здесь, в Александрии, хранил молчание по отношению к тебе и не желал вступать с тобой в беседу. И все же, как вы думаете, какова была его цель? Было ли это потому, что он думал, что вы сами мудры и нуждаетесь в лечении: или, скорее, он отчаялся в том, что вы неизлечимы? Ибо это очень похоже на то, как если бы торговец со многими драгоценными товарами высадился в городе, а затем, стесненный определенными ветрами или каким-нибудь несчастьем, провел там долгое время, не выставляя ничего из своих товаров и вообще не выставляя их напоказ; очевидно, это произошло бы потому, что он был бы убежден либо в крайней бедности жителей, либо в их невежестве, и поэтому он не захотел бы подвергать себя бесполезным хлопотам, будучи уверенным, что никто из жителей не совершит покупку или, возможно, не придет к нему. [98] Мы заключаем, что и Феофил, хотя у него внутри было много примечательных товаров, держал их при себе, сознавая, что вы чрезвычайно бедны, не в деньгах, а в суждениях и понимании. Что ж, тогда он мертв, своим молчанием вынудив ваш город вынести неблагоприятный приговор, и, хотя вы часто слышали выступления такого-то и хорошо помните его шутки, а также песни как-там-его-там, я не уверен, что вы когда-либо слышали Феофила; точно так же, как кто-то сказал о жуках в Аттике, что, хотя в Аттике самый чистый мед, жуки никогда не пробуют его, даже если его им наливают, а только другую пищу.

[99] Но кто-нибудь скажет, что вы веселый народ и лучшие шуты в мире. Это призвание не для народа — как это могло быть? — и не для города, а скорее для Терсита. По крайней мере, Гомер говорит, что сам Терсит был шутом среди всех греков, не соблюдая приличий,

Но то, что он думал, рассмешило бы аргивян.

Однако добрым или благородным является не то, что заставляет людей смеяться, а скорее то, что доставляет им радость; и из-за отсутствия радости и незнания о ней люди ищут смеха. Вы, должно быть, слышали о растении под названием Сардоник, которое вызывает смех, но уверенный, но смех огорчительный и губительный. [100] Поэтому не будьте так увлечены этим смехом и не делайте Грации немузыкальными, вульгарными и хамскими, а скорее подражайте Еврипиду в этих его строках:

Могу ли я никогда не переставать присоединяться к одному из них

Музы и Грации;

Такой союз необыкновенно сладок,

и, таким образом, ваш музей будет рассматриваться не просто как место в городе, поскольку, мне кажется, есть и другие места с надписями, лишенными смысла, не имеющими символа, соответствующего названию.

[101] Но хватит об этом, ибо, боюсь, у меня тоже был опыт, который, как говорят, постиг некоего египтянина, музыканта самой ранней школы. Ибо история гласит, что однажды божество сказало этому музыканту во сне, что ему суждено петь в уши ослу. И какое-то время он не обращал внимания на этот сон и не думал о нем, как о чем-то несущественном. Но когда тиран Сирии приехал в Мемфис, поскольку египтяне восхищались художником, он вызвал его к себе. Итак, музыкант дал представление со всем пылом и продемонстрировал наиболее сложные стороны своего искусства; но тиран — поскольку он не разбирался в музыке — велел ему прекратить и обошелся с ним с презрением. И музыкант, вспомнив этот забытый сон, воскликнул: “Так вот в чем смысл поговорки ‘петь в уши ослу“". И тиран, услышав от своих переводчиков, что сказал музыкант, связал и выпорол человека, и этот инцидент, по их словам, послужил поводом к войне.

ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ, ИЛИ ПЕРВАЯ ТАРСИЧЕСКАЯ, БЕСЕДА

В этой Речи Дион, по-видимому, обращается к общественному собранию жителей Тарса по приглашению. Подобно поэтам-комикам, к которым он обращается, он обращается к своей аудитории с λοιδορία, осуждая их распущенность и моральное разложение. Добрая половина того, что он хочет сказать, касается того, что он называетγγκειν. Хотя его трактовка этой темы явно юмористична, она призвана сделать приемлемыми серьезные обвинения, которые он хочет выдвинуть.

Говорят, что словоγγκειν означает теперь "фыркать", теперь "храпеть". Из-за отсутствия в английском языке подобного гибкого слова переводчик решил последовательно использовать то одно из двух общепринятых значений, которое показалось ему более подходящим для большинства случаев употребления. Однако ‘Фырканье’, несомненно, неадекватно для интерпретации значения слова Dio. Сам он, по-видимому, находится в замешательстве относительно подходящего обозначения звука, к которому он применил этот термин (55). Он действительно дает некоторые подсказки. Этот звук издают некоторые люди во сне (34), маленькие мальчики и некоторые зрелые мужчины с хорошим положением (33-34). Это можно было бы принять за указание на наличие публичного дома (36). Это сделано лицами неопределенного пола (36). Он больше подходит для пожилых людей (45 лет). Он вырабатывается носом (50). Это симптом плохой морали (50-51). Это не кудахтанье, не причмокивание губами и не свист, им не пользуются пастухи, пахари, охотники или моряки (55). Это звук, не свойственный ни мужчине, ни женщине, даже не блуднице, а скорее мужчине самого низменного сорта (60). Если, таким образом, сам Дио, несмотря на тщательные попытки определить звук, не нашел лучшего термина для обозначения его значения, возможно, переводчику следует проявить снисхождение.

Современному читателю Тарсус неизбежно наводит на мысль об имени Павла. Картина этого древнего города, наполовину греческого, наполовину восточного, встречающаяся в этом Рассуждении и в следующем, вызывает по этой причине повышенный интерес. Сэр Уильям Рамзи считает, что Афинодор, о котором мы слышим, оказал влияние на мышление Павла. Арним относит настоящее Выступление к последнему периоду жизни Дио.

Тридцать третья, или Первая Тарсическая, Беседа

Мне интересно, какова, черт возьми, ваша цель и каковы ваши ожидания или желание, когда вы хотите, чтобы такие люди, как я, выступали за вас. Считаете ли вы, что у нас сладкоголосый голос и речь приятнее, чем у остальных, так что, как если бы мы были певчими птицами, вы жаждете услышать, как мы создаем для вас мелодию; или вы верите, что мы обладаем иной силой в словах и мыслях, более острой и поистине грозной силой убеждения, которую вы называете риторикой, силой, которая господствует как на форуме, так и на трибуне; или это потому, что вы ожидаете услышать какую-нибудь похвалу в свой адрес, какой-нибудь патриотический гимн во славу вашего города, все о Персее и его семье? Геракл и Владыка Трезубца, и оракулы, которых вы получили, и то, что вы эллины, да, аргивяне или даже лучше, и что у вас есть герои—основатели и полубоги - или, я бы сказал, титаны? [2] Мне кажется, вы даже можете ожидать услышать хвалебную речь о вашей земле, о горах, которые на ней расположены, и о том Кидне, о том, что это самая добрая из всех рек и самая красивая, и что те, кто пьет ее воды, "полноводны и благословенны", выражаясь словами Гомера. Ибо такая похвала действительно справедлива, и вы постоянно слышите ее как от поэтов в их стихах, так и от других людей, которые взяли за правило произносить энкомии; но такого рода исполнение требует достаточной подготовки и дара красноречия. [3] Чего же тогда вы ожидаете от нас? Или что больше всего вы жаждете услышать от людей, которые не обладают острым умом и не знают, как сделать удовлетворение целью своей речи, которые не льстецы и не движимы дерзостью, чтобы подняться на трибуну? Я прекрасно понимаю, что вы не ожидаете от нас ни денег, ни какого-либо другого вклада.

Что ж, тогда позвольте мне высказать свои собственные подозрения. [4] Мне кажется, вы часто слушали замечательных людей, которые утверждают, что знают все вещи и относительно всех вещей способны рассказать, как они были назначены и какова их природа, их репертуар включает не только людей и полубогов, но и богов, да, и даже землю, небо, море, солнце, луну и другие звезды - фактически всю вселенную, — а также процессы разложения и зарождения и десять тысяч других вещей. А потом, мне кажется, они приходят к вам и спрашивают, что вы хотите, чтобы они сказали и на какую тему — как выразился Пиндар,

Исменус, или Мелия золотой прялки, или благородный Кадмус;

и все, что вы сочтете подходящим, оратор начинает оттуда и изливает постоянным и обильным потоком речи, подобно какой-то полноводной реке, которую запрудили внутри него. [5] Затем, когда вы слушаете, мысль о проверке нескольких его утверждений или о недоверии к такому ученому человеку кажется вам убогим обращением и неуместным, более того, вы беззаботно радуетесь силе и скорости его изложения и очень счастливы, поскольку, не переводя дыхания, он связывает воедино такое множество фраз, и вы очень взволнованы, как те, кто смотрит на лошадей, скачущих галопом, — хотя этот опыт и не принес вам никакой пользы, тем не менее вы полны восхищения и восклицаете: “Какая прелесть!” чудесная вещь, которой можно владеть!" И все же в случае с лошадьми часто можно увидеть, как поводьями управляют не хозяева, а скорее какой-нибудь никчемный раб.

[6] Итак, тот вид декламации, о котором я говорю, будучи своего рода зрелищем или парадом, имеет некоторое сходство с выступлениями так называемых врачей, которые сидят на видном месте перед нами и подробно рассказывают о соединении суставов, сочетании и соположении костей и других темах того же рода, таких как поры, дыхание и выделения. А персонаж весь разинул рот от восхищения и очарован больше, чем стайка детей. Но настоящий врач не таков, и он не рассуждает подобным образом в интересах тех, кто действительно нуждается в медицинской помощи — конечно, нет, — но вместо этого он предписывает, что следует делать, и если человек хочет есть или пить, он останавливает его или берет скальпель и вскрывает какой-нибудь абсцесс на теле. [7] Следовательно, точно так же, как в случае, если больные соберутся, а затем продолжат петь серенаду врачу и призовут к выпивке, результат не оправдает их ожиданий, более того, они вполне могут быть раздражены таким приемом, как мне кажется, таково положение масс, когда они собираются перед таким человеком, как я, и просят его произнести речь, очевидно, никогда не пробовав слов истины и, следовательно, ожидая услышать что-то приятное.

Ну же, скажите мне, во имя небес, будете ли вы снисходительны к оратору, при условии, что он не будет полностью откровенен и не коснется всех недугов, которые вас мучают, а ограничится только одним или, может быть, двумя? [8] Предупреждаю вас, будьте осторожны, чтобы не столкнуться с тем же опытом, что и те жители Илиона, которые, когда некий трагический актер нанес им визит, досаждали ему, требуя продемонстрировать свое мастерство, пока он, наконец, не велел им оставить его в покое и вести себя тихо. “Ибо, - сказал он, - чем лучше я выступлю, тем более несчастным ты будешь выглядеть”. Итак, что касается философа, то массам лучше позволить ему придержать язык.

[9] Но подумайте, какова ситуация. Афиняне, например, привыкли слышать, как их оскорбляют, и, честное слово, часто посещали театр специально для того, чтобы услышать, как их оскорбляют, и, учредив конкурс с призом для самых искусных в такого рода вещах — не додумавшись до этой идеи самостоятельно, а действуя по совету бога, — привыкли слушать Аристофана, Кратина и Платона и не подвергали их никакому наказанию. Но когда Сократ без защиты сцены и скамеек взялся выполнять указания своего бога, не предаваясь ни вульгарным танцам, ни идиотской свирели, они этого не потерпели. [10] Видите ли, эти юмористические поэты, будучи недоверчивыми и робкими, льстили собравшейся толпе, как льстят хозяину, умеряя смехом свои легкие щелчки, точно так же, как няньки, когда их подопечным необходимо выпить что-нибудь довольно неприятное, сами мажут чашку медом, прежде чем протянуть ее детям. Так получилось, что поэты-комики принесли не меньше вреда, чем пользы, заразив город бесстыдством, насмешками и непристойными шутками. С другой стороны, философ осуждал своих слушателей.

[11] И, действительно, насколько лучше ругать людей и выставлять на всеобщее обозрение глупость и порочность каждого человека, чем добиваться расположения тем, что говорят, и комплиментами развращать своих слушателей, вы лучше всего поймете из того, что я собираюсь вам рассказать. Ибо, хотя с момента сотворения мира было два поэта, с которыми ни один другой поэт не заслуживает сравнения, а именно Гомер и Архилох, один из них, Гомер, восхвалял практически все — животных, растения, воду, землю, доспехи и лошадей; фактически можно сказать, что нет ничего, о чем он не упомянул бы с похвалой и почестями. Во всяком случае, есть только один из всех персонажей его поэм, о ком он говорил резкие вещи, а именно Терсит, и даже Терсита называют "красноречивым оратором". [12] Но Архилох впал в другую крайность, в осуждение — видя, я полагаю, что люди больше нуждаются в этом, — и в первую очередь он осуждает себя. Вот почему он один, не только после своей смерти, но и до своего рождения, получал высшую дань от божества. Несомненно, Аполлон изгнал своего убийцу из храма, заявив, что он убил служительницу Муз. И снова, когда человек заявил в порядке самозащиты, что убил его на войне, Аполлон снова назвал Архилоха слугой Муз. И когда отец Архилоха консультировался с оракулом перед рождением своего сына, Аполлон пророчествовал, что ему суждено родить сына, который будет бессмертным.

[13] Итак, вы видите, тот, кто хорош в обличении и порицании и в раскрытии своими словами грехов людей, очевидно, выше и предпочтительнее тех, кто хвалит. Итак, если именно похвала доставляет вам больше удовольствия, вы должны посвятить себя другим мужчинам, а не мне. Поэтому всякий раз, когда вы видите, что кто-то льстит в первую очередь себе и во всем, что он делает, и добивается расположения своим столом и одеждой, и ведет себя распущенно, вы можете быть уверены, что этот человек будет льстить и вам, и вы можете ожидать от него ласковых слов, которые вы называете похвалой — изысканного языка от изысканного человека. [14] Но всякий раз, когда вы видите кого-то неопрятного, плотно закутанного в свои одежды и не имеющего спутников на прогулках, человека, который делает себя первой мишенью для проверки и порицания, не ожидайте от такого человека ни лести, ни обмана, ни того умного и соблазнительного языка, который чаще всего используется при общении с демократиями, сатрапами и диктаторами.

Не таковы те, кто прислуживает таким людям,

Но скорее молодые люди в красивых плащах и платьях,

Чьи локоны всегда прилизаны, а лица прекрасны.

Да, потому что эти люди вступают в жизнь так, как если бы они собирались на какое-нибудь празднество, свистят, поют и выпивают, полагая, что это своего рода фестиваль или конклав бездельников, в который они ворвались.

[15] Но если человек, увидев, как много ужасного и ненавистного есть в мире, и что повсюду бесчисленные враги, как общественные, так и частные, у которых господствуют распутство и обман,

Подчиняет свое тело ранящим ударам,

Набрасывает на плечи жалкие лохмотья, в обличье

Рабыня, пробирающаяся в широко раскинувшийся город тех

Которые устраивают разврат,

не желая причинить вреда своим соседям — так же, как Одиссей хотел причинить поклонникам, когда явился в этом обличье, — но, напротив, стремясь, возможно, ненавязчиво принести им какую—нибудь пользу - если, говорю я, такой человек появляется среди вас, почему вы будоражите его или почему вы призываете в качестве оратора того, кто покажется вам грубым и диким человеком? Ибо ваши уши не были подготовлены к восприятию резких и упрямых слов; более того, как копыта крупного рогатого скота нежны, когда они выращены в мягкой, ровной местности, так и уши людей изящны, когда они выращены среди лести и лживых речей.

[16] Почему же тогда вам не терпится услышать то, чего вы не потерпите? Должно быть, с тобой случилось что-то вроде того, что, по словам Эзопа, случилось с глазами. Они считали себя самыми важными органами тела, и все же они заметили, что именно рот получает пользу от большинства продуктов, и в частности от меда, самого сладкого из всех. Поэтому они разозлились и даже стали придираться к своему хозяину. Но когда он положил в них немного меда, они почувствовали острую боль, заплакали и подумали, что это жгучее, неприятное вещество. Поэтому не стремитесь ли вы сами попробовать на вкус слова, которые может предложить философия, подобно тому, как глаза пробуют мед; если вы это сделаете, я думаю, вы не только будете раздосадованы, когда они вызовут умопомрачение, но, возможно, вы даже скажете, что такая вещь никак не может быть философией, а скорее оскорблением и озорством.

[17] Дело в том, друзья мои, что вы считаете себя удачливыми и благословенными, потому что ваш дом находится в большом городе и вы занимаете плодородную землю, потому что вы обнаруживаете, что жизненные потребности удовлетворяются для вас в величайшем изобилии, потому что через сердце вашего города протекает эта река, и потому что, более того, Тарс является столицей всего народа Киликии. Но Архилох, который, как я уже сказал, пользовался благосклонностью Аполлона, говоря о полководце, так выражает свое мнение:

Высокий генерал мне не нравится,

Которая ходит, расставив ноги, наслаждается кудрями,

И сбривает волосы, которые растут у него на икрах.

"Нет, - говорит он, - пусть лучше у меня будет кто-нибудь кривоногий, твердо стоящий и с волосатыми голенями". [18] Поэтому ты не должен думать, что если бы Архилох не испытывал любви к полководцам, которых он описал, и не оценивал ценность полководца по его росту или волосам, он когда-либо похвалил бы город за то, что нашел в нем такие вещи, как реки, бани, фонтаны, портики, множество домов и обширное пространство, ибо такие вещи просто подобны волосам и завиткам на голове. человек; по крайней мере, мне кажется, что вместо всего этого он предпочел бы город, который был бы маленьким и слабым, даже если бы стоял на скале, при условии, что им разумно управляют.

[19] Ну, вот и все, что хочет сказать Архилох, но как насчет Гомера? Разве Одиссей не был родом с острова, и даже не со среднего размера — конечно, нет — и все же не с плодородного, а скорее с такого, о котором поэт мог сказать только в качестве похвалы, что на нем ‘паслись козы’? Но все же Гомер говорит, что именно по совету и решению этого человека была взята даже Троя, город, который был так велик и господствовал над столькими народами,

К морю, до самого Лесбоса, обители

О богах, а на суше - о Фригии и реке

Бескрайнего Геллеспонта;

город, который, по его словам, все люди называют ‘богатым золотом, богатой медью’. [20] Получила ли Троя какую-либо выгоду либо от величины своего богатства, либо от количества своих подданных или союзников, либо от красоты своих полей, либо от горы? Ида, или Симоис, или "вихревой Ксанф",

кого создал бессмертный Зевс?

И все же поэт говорит, что в окрестностях были также источники редкой красоты, один из которых был теплым и вода в нем была самой приятной, так что от него действительно поднимался пар, а другой холодным как лед даже летом, так что и летом, и зимой прекрасные дочери троянцев могли совершать омовение без дискомфорта. [21] И троянцы отличались не только богатством, плодородием почвы и количеством жителей, но и люди, родившиеся в Трое, были очень красивы, как мужчины, так и женщины, лошади были очень резвыми, люди считались дорогими богам, и они были огорожены самой прочной кольцевой стеной - фактически, эта их стена была работой Посейдона и Аполлона. Более того, Зевс объявил, что из всех городов под солнцем он любит этот город больше всего. Такова была быстрота их коней, что они могли бежать по кончикам колосьев, такова была красота Ганимеда, что он был сделан виночерпием Зевса; а Александр выманил из Греции благороднейшую женщину той страны; что касается Кассандры, Гомер заявляет, что она не уступала Афродите в красоте.

[22] Но, несмотря на все это, из-за того, что на них обрушились роскошь и наглость, и они думали, что им не нужны культура и трезвость, они стали самыми несчастными из всех людей. Разве вся земля не была наполнена рассказами об их бедствиях? Да, ни быстрота их коней, ни Зевс, ни Ганимед ничем им не помогли, но человек из такого жалкого и безвестного города уничтожил их, и этот гражданин Итаки смог одолеть жителей Илиона всех до единого и полностью разграбить и уничтожить "бескрайнюю землю".


[23] Да, боги больше не любят людей распутных, бессмысленных, необузданных, склонных к дерзости, лени и роскоши. Поэтому не полагайтесь на этих ваших ораторов и не принимайте их слов поздравления и восхищения или самих людей, которые так искусно поют дифирамбы; ибо они только обманывают и напрасно возбуждают вас, как неразумных детей; но скорее приветствуйте человека, который укажет вам на некоторые из ваших недостатков и прежде всего, если сможет, даст вам возможность подумать, потому что то, что я назвал, не сделает вас благословенными, даже если сам могучий Нил потечет через ваш город с водами, более чистыми, чем Касталия; даже если Пактол, появившись здесь, будет нести ответственность за ваши поступки. для вас это золото, не крупица за крупинкой, как, говорят, оно делалось для лидийцев в былые времена, а в массе, подобной грязи; даже если вы превзойдете Египет и Вавилон по стоимости ваших зданий. [24] Ибо, если это то, что может сделать людей благословенными — реки, климат, ситуация или даже гавани, выходящие в море, храмы или укрепления, — невозможно перечислить города, которые превосходят вас.

Вам говорят, что жители Византии вон там, которые живут недалеко от самого Понта, но на небольшом расстоянии от его входа [извлекают большую выгоду из своего положения], поскольку время от времени рыбу выбрасывают на их берега без вмешательства человека; но все же никто не назвал бы византийцев благословенными из—за их рыбы — если только он не сказал бы то же самое о бакланах - и египтян не назвал бы благословенными из-за Нила или вавилонян из-за их стены. [25] Разве Пеней не протекает через пустынную Фессалию? Разве Ладон не протекает через Аркадию, жители которой были изгнаны из своих домов? Разве сам Кидн не чище выше? Что тогда? Скажете ли вы, что в этом отношении люди в этом регионе превосходят вас самих? Возможно, вы говорите правду, если скажете, что они были — хотя вы этого и не скажете, — потому что те, кто не знаком с роскошью и негодяйством, по моему мнению, находятся в лучшем положении. Что можно сказать о самой Италии? Возьмем, к примеру, Сибарис; разве не правда, что чем роскошнее он становился, тем быстрее погибал? А что касается Кротона, Турии, Метапонта и Тарента, то, несмотря на высокий уровень процветания, которого они достигли, и великое могущество, которое когда-то принадлежало им, есть ли город, который они сейчас не превосходят по запустению?

[26] Но было бы огромной затеей пытаться составить список всех, кто из-за роскоши потерпел разорение: лидийцев давным-давно, мидян, ассирийцев, которые им предшествовали, и, наконец, македонян. Ибо македоняне, хотя они совсем недавно сбросили свои лохмотья и были известны как пастухи, люди, которые раньше сражались с фракийцами за обладание просяными полями, победили греков, перешли в Азию и завоевали империю, простиравшуюся до Индии; однако, когда хорошие качества персов перешли в их владение, плохие вещи также последовали за ними. [27] Соответственно, и скипетру, и королевскому пурпуру, и мидийской кулинарии, и самой гонке пришел конец, так что сегодня, проезжая через Пеллу, вы вообще не увидите никаких признаков города, если не считать наличия на этом месте массы осколков керамики. И все же районы, принадлежащие названным мною городам и народам, все еще остаются такими же, какими они были раньше, и никто не отводил реки в другие русла, и ничто другое в этом роде когда-то не отличалось от того, что есть сегодня; но, несмотря на это, все, что тронуто экстравагантностью и роскошью, не может долго сохраняться.

[28] Ибо не думайте, что тараны, осадные башни и другие орудия войны столь же губительны, как роскошь, будь то человек, которого хочется видеть поверженным, или город. Нет, не река, не равнина и не гавань делают город процветающим, и не количество богатств, не множество домов или сокровищниц богов — объектов, на которые божество не обращает внимания, — нет, даже если некоторые люди переносят в свои города горы и скалы ценой огромной физической боли, труда и неисчислимых затрат, это не приносит счастья; вместо этого спасают трезвость и здравый смысл. Они делают благословенными тех, кто ими пользуется; они делают людей дорогими богам, а не ладан или мирра, видит Бог, ни корни и камедь деревьев, ни ароматные травы Индии и Аравии. [29]Но что касается вас, если случайно река меняет свое русло и течет более мутным потоком, чем обычно, вы раздражаетесь и чувствуете, что должны дать объяснение людям, которые впервые приехали в Тарс; с другой стороны, хотя вы видите, что нравы в городе меняются, становятся хуже и все более и более беспорядочными, вы не обращаете на это внимания. [30] И все же, хотя вы хотите, чтобы вода была чистой не только для питья, но и для зрения, вы не стремитесь к чистому характеру, свободному от излишеств. Действительно, часто можно услышать, как люди говорят: “И все же, возможно, изменились не мы одни, а практически все”. Но это точно так же, как если бы во время эпидемии кто-то, поскольку все или почти все были больны, не позаботился принять какие-либо меры предосторожности для своего собственного здоровья, или, клянусь Зевсом, как если бы человек, выброшенный штормом в море, понимая, что все на борту в опасности, пренебрег поэтому своей собственной безопасностью. Что? Если гибнет целый флот, разве от этого катастрофа становится менее зловещей?

[31] “Ну, в чем же наша вина?” О других ваших недостатках я воздержусь упоминать. Ибо было бы нелепо, если бы кто-то попытался сказать человеку, который абсолютно ничего не знал об арфе, и все же продолжает наугад ударять по ее струнам, какую конкретную ошибку он допустил или какую ноту сыграл не так. Но, по крайней мере, о многом стоит упомянуть, и никто не может этого отрицать: я утверждаю, что в этом городе со многими людьми произошла удивительная вещь, нечто такое, что, как я слышал, раньше происходило в других городах, а не в Тарсе. [32] Однако, если я окажусь неспособным ясно объяснить, что это такое, по крайней мере, вы можете попытаться угадать, что я имею в виду; и, более того, не думайте, что я раскрываю какой-то секрет или что-то такое, что виновные пытаются скрыть, независимо от того, действительно ли их поведение кажется самым удивительным. В любом случае, как бы удивительно это ни было, когда вы на ногах, ходите или разговариваете, большинство из вас все это время крепко спит; и даже если большинству людей покажется, что вы бодрствуете, это ровным счетом ничего не значит. Например, любой, кто не знаком с кроликами, скажет, что они бодрствуют, даже если он видит их спящими. Как же тогда было распознано это состояние? По некоторым другим признакам, указывающим на то, что они спят, поскольку их глаза, по крайней мере, широко открыты.

[33] Что же тогда делают эти люди, что указывает на спящих? Действительно, многие из них являются другими симптомами, поскольку практически все их действия имеют сходство с состоянием сна. Например, они испытывают радость и печаль, смелость и робость без всякой причины, они полны энтузиазма, они желают невозможного, и то, что нереально, они считают реальным, в то время как то, что реально, они не в состоянии воспринять. Однако эти черты, возможно, у них общие с нами самими. Но это, на мой взгляд, самый явный признак дремоты — они фыркают. Ибо, клянусь небом, у меня больше нет подходящего названия, чтобы дать ему. И все же даже среди спящих мало кто страдает от этого недуга, в то время как у всех остальных это происходит только тогда, когда люди пьяны, или объелись, или полулежат в неудобной позе.

[34] Но я утверждаю, что такое поведение позорит город и порочит его как государство, и что эти дневные спящие наносят своей стране величайшее оскорбление, и что они заслуженно были бы изгнаны не только вами, но и всеми людьми повсюду. Ибо на самом деле эта привычка не пустяк и не редкость; более того, она встречается в городе постоянно и повсюду, несмотря на все угрозы, шутки и насмешки. И более того, этот звук к настоящему времени стал привычным даже для самых маленьких мальчиков, и те взрослые, которые имеют репутацию людей хорошего тона, часто прибегают к нему как к своего рода местному обычаю, и даже если они могут смущенно отказаться от него, во всяком случае, они издали звук, очень похожий.

[35] Итак, если бы существовал какой-нибудь город, в котором вы постоянно слышали, как люди причитают, и в котором никто не прошел бы даже небольшого расстояния, не услышав этот зловещий звук, есть ли кто-нибудь, клянусь Зевсом, кто хотел бы посетить такое место? И все же плач, можно сказать, является признаком несчастья, тогда как звук, о котором я говорю, является признаком бесстыдства и крайней распущенности. Конечно, вполне разумно, что мужчины предпочитают проводить свое время среди тех, кто несчастлив, а не среди тех, кто распущен. Я, со своей стороны, не пожелал бы постоянно слышать даже свирели; более того, если бы существовало место, в котором постоянно звучат свирели, песни или лиры, как, действительно, говорят, обстоит дело с утесом Сирен, который всегда наполнен мелодией, я не смог бы заставить себя отправиться туда и жить. [36] Но что касается этого грубого и огорчающего звука, который вы издаете, какой обычный смертный мог бы это вынести? Ведь если мужчина, проходя мимо дома, услышит подобный звук, он, конечно, скажет, что это бордель. Но что скажут люди о городе, в котором почти везде преобладает только одна нота, и жители которого не делают исключений ни из времени года, ни из дня, ни из места, но, напротив, в переулках, в частных домах, на рынке, в театре, в спортзале это фырканье преобладает? Кроме того, хотя я никогда до настоящего момента не слышал, чтобы кто-нибудь играл на свирелях на рассвете в городе, эта ваша удивительная мелодия начинает звучать на рассвете.

[37] Однако я понимаю, что некоторые могут посчитать, что я несу чушь, когда расспрашиваю о подобных вещах, при условии только, что вы продолжаете привозить овощи целыми фургонами и найдете в изобилии хлеб, который можно купить всем, а также соленую рыбу и мясо. Но все же пусть они сами рассмотрят этот вопрос таким образом: предположим, что один из них приехал в город, в котором все всегда указывают на что-либо средним пальцем, и, если он протягивает правую руку, протягивает ее именно таким образом, и, если он протягивает свою руку с какой-либо целью, либо для голосования в собрании, либо для голосования в качестве члена жюри, протягивает ее именно так, каким местом, по мнению новичка, должен быть этот город? А если предположить, что все ходят в задранной одежде, как будто переходят вброд лужу? [38] Разве вы не осознаете, что такое поведение дало повод для клеветы на вас, в результате чего те, кто недоброжелательно настроен по отношению к вам, получают материал, с помощью которого можно опорочить вас как народ? Ну, как же так получается, что люди выкрикивают вам имя Церкопес? И все же люди говорят, что ни для вас, ни для кого-либо другого не должно иметь значения, что говорят другие, а только то, что вы сами делаете. Что ж, тогда предположим, что определенные люди как сообщество были бы настолько поражены, что у всех мужчин были бы женские голоса и что ни один мужчина, будь то молодой или старый, не мог бы сказать что-либо по-мужски, разве это не показалось бы прискорбным опытом, который, ручаюсь, было бы тяжелее перенести, чем любую чуму, и в результате разве они не отправились бы в святилище бога и не попытались бы многими дарами умилостивить божественную силу? И все же говорить женским голосом - значит говорить человеческим голосом, и никто не был бы раздосадован, услышав, как говорит женщина. [39] Но кто они, издающие подобные звуки? Разве они не существа смешанного пола? Разве это не мужчины, которым отрезали яички? Нет, даже они не всегда произносят этот звук и не для всех людей, но он приберегается для них самих, своего рода их собственный пароль.

Ну, предположим, все вы привыкли ходить в туго подпоясанной одежде или играть на тамбурине, и это занятие вовсе не казалось вам досадным. Предположим, вам посчастливилось обладать высокой скалой или, клянусь Зевсом, нависающей горой, какие есть в других городах, и что человек, совершивший восхождение, мог отчетливо слышать не отдельные голоса, а только общий гул, как вы думаете, какой звук донесся бы до него наверху? Разве это, очевидно, не был бы звук, издаваемый большинством, преобладающий как бы благодаря гармонии тона? [40] И предположим, что кто-то должен был догадаться из того, что было услышано, кто издавал звук, как Гомер говорит об Одиссее, когда он приближался к своему собственному дому, что ему не нужно было ждать, чтобы увидеть женихов на их пиру, но сразу же сказал Эвмею, когда звуки арфы коснулись его слуха, что он

Хорошо знал, что многие пируют в его зале;

и снова, когда с острова Циклопов он услышал и блеяние овец, и голоса людей (как он, мне кажется, сделал бы, если бы они пасли своих овец), он понял, что это страна пастухов — [41] что ж, тогда предположим, что человек тоже судит о вас по звукам, доносящимся до него издалека, что вы за люди, как он догадался бы, и чем вы занимаетесь? Ибо вы не способны пасти ни крупный рогатый скот, ни овец! И кто-нибудь назвал бы вас колонистами из Аргоса, как вы утверждаете, или, что более вероятно, колонистами этих отвратительных арадийцев? Назвал бы он вас греками или самыми распущенными финикийцами?

Я считаю, что здравомыслящему человеку в таком городе, как ваш, более уместно заткнуть уши воском, чем если бы он случайно проплывал мимо Сирен. Ибо там человек сталкивался с риском смерти, а здесь угрожает распущенность, наглость, самая крайняя коррупция. [42] И здесь, я полагаю, мы не находим ни настоящего удовольствия, ни любви к учебе. Во всяком случае, в былые дни это был совет лучших граждан, который добивался своего, тогда как теперь, похоже, это совет худших. И можно было бы задаться вопросом, почему большинство здесь, в Тарсусе, так рьяно следует этому низменному совету, и почему с течением времени эта тенденция становится все более распространенной. Точно так же, как раньше в музыке доминировал ионический лад, а затем дорийский, а затем также фригийский и лидийский, так и сейчас доминирует арадийский лад, и теперь финикийские мелодии соответствуют вашему воображению, а финикийский ритм восхищает вас больше всего, точно так же, как некоторые другие восхищаются спондиаком. [43] Или, может быть, была создана раса людей с музыкальным даром в носу (как говорят, у лебедей музыкальный дар в крыльях), так что, подобно птицам с пронзительными голосами, эти люди радуют друг друга на улицах и на симпозиумах, не нуждаясь ни в лире, ни в свирелях? Несомненно, лира и свирели устарели, и, более того, это инструменты, которые воспроизводят резкую и деревенскую музыку. Что ж, сейчас процветает другой стиль, превосходящий лиры и более приятный. Поэтому со временем мы даже создадим хоры для сопровождения этого разнообразия мелодий, хоры мальчиков и девочек, проинструктированные самым тщательным образом.

[44] Что ж, я прекрасно понимаю, что вы сердитесь на меня за то, что я сказал, и действительно, я заранее предупреждал вас, что вы не воспримете мои слова с каким-либо удовольствием. Однако вы, возможно, предположили, что я собираюсь рассуждать об астрономии и геологии. И хотя некоторые из вас злятся и утверждают, что я оскорбляю ваш город, все же они не винят тех, кто виновен в том, что я упоминаю; с другой стороны, другие могут смеяться надо мной, потому что я не нашел ничего лучшего, о чем можно было бы поговорить. Однако я нахожу, что врачи тоже иногда обращаются с вещами, которые им бы не хотелось, с не самыми красивыми частями тела, и я знаю, что многие их пациенты раздражаются, когда врач прикасается к больному месту. Но он часто критикует и уничтожает это, несмотря на протесты. Поэтому я не перестану говорить на эту тему, пока не сделаю вас по-настоящему умными. И все же, в конце концов, в этой моей речи вы получаете очень мягкое лекарство, гораздо менее серьезное, чем того требует ваш случай.

[45] Ну же, во имя Геракла, Персея, Аполлона, Афины и других божеств, которых вы почитаете, скажите мне откровенно, хотел бы кто—нибудь из вас иметь такую жену - я имею в виду жену, которую мужчины обычно называли бы именем, производным от практики, о которой я говорю, точно так же, как женщина получает имя арфистки, флейтистки или поэтессы, и так далее, каждое в соответствии со своей деятельностью. И прошу вас, не будьте недовольны или раздосадованы; ибо эти мои слова - это слова, которые сама ситуация дает любому человеку, решившему заняться этим предметом, а не какое-то мое собственное изобретение. Что ж, тогда никто из вас не захотел бы жить с такой женой, даже, мне кажется, за пятьсот талантов; тогда выбрал бы он дочь такого рода? Я допускаю, что, возможно, клянусь Зевсом, иметь такую мать и поддерживать ее в старости не так уж и прискорбно; очевидно, фырканье - это торжественное представление, и оно скорее подходит пожилым людям! [46] Очень хорошо, тогда, если, когда речь идет о жене или дочери, вы не можете даже слышать об этом, не кажется ли вам ужасным бедствием жить в городе или стране такого рода? И более того — мысль, которая делает это еще более удручающим, — город или страна, которые изначально не были такими, но которые вы сами делаете такими? И все же город, о котором идет речь, является вашей метрополией, и поэтому он обладает достоинством и уважением, присущими метрополии; но все же вы не щадите ни его имени, ни его древности, ни его известности. [47] Что бы вы подумали, если бы, как вы могли разумно ожидать (и как сообщают люди), герои-основатели или божества часто посещали города, которые они основали, невидимые для всех остальных (как во время ритуалов жертвоприношения, так и на некоторых других общественных празднествах) — если бы, я спрашиваю вас, ваш собственный основатель, Геракл, посетил вас (привлеченный, скажем, погребальным костром, который вы с особым великолепием сооружаете в его честь), как вы думаете, был бы он чрезвычайно рад услышать такой звук? Разве он не отправился бы вместо этого во Фракию или в Ливию и не почтил бы своим присутствием потомков Бусириса или Диомеда, когда они приносили жертвы? Что! Не думаете ли вы, что сам Персей действительно пролетел бы над вашим городом в своем полете?

[48] И все же, какая нам нужда упоминать божества? Возьмем Афинодора, который стал губернатором Тарса, которого Август почитал, — если бы он знал, что ваш город такой, каков он есть сегодня, как вы думаете, предпочел бы он остаться здесь, а не жить с императором? Таким образом, в былые времена ваш город славился порядочностью и трезвостью, и люди, которых он породил, были с таким же характером; но теперь я боюсь, что его могут оценить прямо противоположно и поэтому поставить в один ряд с тем или иным другим городом, который я мог бы назвать. И все же многие из до сих пор действующих обычаев так или иначе свидетельствуют о трезвости и суровости поведения тех давних дней. Среди них - конвенция о женской одежде, конвенция, которая предписывает, чтобы женщины были так одеты и вели себя на улице так, чтобы никто не мог видеть ни одной их части, ни лица, ни остального тела, и чтобы они сами ничего не могли видеть с дороги. [49] И все же, что они могли увидеть такого же шокирующего, как то, что они услышали? Следовательно, начав процесс разложения с ушей, большинство из них пришли к полному разорению. Ибо распутство проникает отовсюду, как через уши, так и через глаза. Поэтому, хотя их лица закрыты, когда они ходят, их душа раскрыта, и ее двери широко распахнуты. По этой причине они, подобно геодезистам, могут лучше видеть только одним глазом.

[50] И хотя это заболевание носа полностью проявляется, неизбежно, что все остальное также должно быть подходящим сопровождением для такого состояния, как это. Ибо вы не должны предполагать, что точно так же, как другие заболевания часто поражают определенные части тела других людей, такие как руки, ноги или лицо, так и здесь, среди вас, местное заболевание поразило ваши носы; и что точно так же, как Афродита, разгневанная на женщин Лемноса, как говорят, осквернила их подмышки, так и здесь, в Тарсе, носы большинства были осквернены из-за божественного гнева, вследствие чего они издают этот ужасный шум. Вздор! Нет, этот шум - признак их крайней распущенности и безумия, а также их веры в то, что нет ничего бесчестного. [51] Итак, я утверждаю, что разговоры этих женщин вполне соответствуют их походке и взгляду. И если они не могут сделать что-либо настолько явным с помощью своих глаз, чтобы заставить всех обернуться и посмотреть на них, или если они еще не продвинули свое искусство так далеко, все равно они ни в коем случае не являются более респектабельными в других отношениях.

Ввиду этого ты раздражаешься на жителей Эгеи и Аданы, когда они поносят тебя, в то время как, с другой стороны, тебе не удается изгнать из Тарса тех твоих соплеменников, которые свидетельствуют правду о том, что заявляют твои соседи? [52] Разве вы не знаете, что, хотя обвинение в совершении чего-либо запрещенного, в нарушении законов Природы в большинстве случаев основывается только на подозрении, и никто из массы на самом деле вообще ничего не видел, но, напротив, именно в каком-то темном и тайном убежище несчастные преступники совершают свои отвратительные поступки незамеченными; однако такие симптомы их несдержанности, как следующие, раскрывают их истинный характер и расположение: голос, взгляд, поза; да, и также следующие, которые считаются мелкими и незначительными деталями: стиль стрижки, манера ходьбы, приподнятый взгляд, наклон шеи, умение разговаривать с поднятыми ладонями. Ибо вы не должны думать, что звуки свирели, лиры или песен раскрывают иногда мужественность, а иногда женственность, но что движения и поступки не зависят от пола и не дают никакого представления о нем.

[53] Но я хотел бы рассказать вам историю, которую вы, возможно, слышали раньше. Кажется, один из умных людей Тарса — так гласит история — однажды отправился в некий город. Он был человеком, который считал своим особым занятием мгновенно распознавать характер каждого человека и уметь описать его качества, и он никогда ни с кем не подводил; но точно так же, как мы распознаем животных, когда видим их, и знаем, что это, например, овца, если это так, а это собака, а это лошадь или бык, так и человек понимал людей, когда видел их, и мог сказать, что этот храбрый, а этот трус, а этот самозванец, а этот распутник, или развратник, или прелюбодей. [54] Поскольку, следовательно, он был известен своей демонстрацией силы и никогда не совершал ошибок, люди привели к нему человека грубого телосложения и нахмуренных бровей, убогого, в плачевном состоянии, с мозолями на руках, закутанного в нечто вроде грубой серой мантии, его тело было косматым до лодыжек, а волосы ужасно обросшими; и нашего друга попросили рассказать, что это за человек. Но после того, как он долго наблюдал за этим человеком, эксперт, наконец, с явным нежеланием говорить, что у него на уме, заявил, что он не понимает этого дела, и велел мужчине двигаться дальше. Но как раз в тот момент, когда парень уходил, он чихнул, после чего наш друг немедленно закричал, что этот человек - катамит.

[55] Таким образом, вы видите, что чихания раскрывало характер человека, и перед лицом всех других его черт было достаточно, чтобы предотвратить его ускользающее обнаружение; и не могло ли нечто подобное навлечь на город ложные обвинения и заразить его дурной репутацией, а также в вопросе, не требующем эксперта, чтобы определить, о каком расстройстве свидетельствует эта черта? Однако я, со своей стороны, хотел бы спросить экспертов, на что похоже это фырканье или что оно означает — поскольку это не кудахтающий звук, не причмокивание губами и даже не взрывной свист - или с каким родом работ оно связано и когда оно, скорее всего, будет произведено; поскольку ни пастухи, ни пахари, ни охотники не используют этот звук, и он не принадлежит морякам. [56] Тогда это звук, издаваемый мужчинами, когда они приветствуют друг друга, или окликают друг друга, или проявляют привязанность? Напротив, точно так же, как гименей - это особая песня раннего происхождения, используемая на свадьбах, так и этот ритм, без сомнения, должен быть недавнего происхождения и использоваться на праздниках другого рода.

Однако вы уйдете с большим раздражением, заявив, что я нес чушь, если произнес так много слов впустую и без всякой полезной цели. Ибо вы будете утверждать, что это фырканье не причиняет никакого вреда и что город от этого не становится хуже в управлении. [57] Но среди греков в былые времена вмешательство в музыкальное искусство считалось ужасным поступком, и все они кричали против тех, кто пытался ввести другой ритм или усложнить мелодию, считая, что Греция развращается в театре. Они так тщательно берегли свой слух; и они приписывали услышанному такую силу, которая могла бы изнежить разум и нарушить добродетель самоконтроля, если бы принципы гармонии хоть немного отступили. Например, они говорят, что спартанцы, когда Тимофей посетил их город, будучи уже выдающимся артистом и авторитетом в музыке, не только отобрали у него лиру, но даже вырезали лишние струны. Сделайте и вы то же самое, жители Тарса, в подражание спартанцам, уберите лишний звук.

[58] Древняя история гласит, что Цирке совершала превращения с помощью своих снадобий, так что из людей произошли свиньи и волки; и мы не верим, когда Гомер говорит:

И головы, и голос, и шерсть у них были свиные,

И еще по форме.

[59] их умы, однако, остался непоколебимым, говорит он, в то время как ум мужчины из Тарса была самая первая вещь, чтобы быть разрушенной и полностью повреждены. И на самом деле не так уж страшно, что человеческие существа на время приобретают голос овцы или коровы, или что они ржут или воют — как, действительно, поэты говорят о Гекубе, что в довершение всех ее ужасных несчастий Фурии сделали ее

Как у гончей с горящими глазами; и когда

Она излила свой наглый крик из седых челюстей,

Ида прислушалась к Тенедосу и опоясала его морем

И все продуваемые ветрами скалы Фракии.

[60] Не таким ужасным, на мой взгляд, и не таким отвратительным было это предзнаменование, как когда кто-то, являющийся мужчиной и сохраняющий отличительные признаки мужчины и его правильную речь - будучи неспособным также стереть следы Природы, даже если он прилагает все усилия, чтобы скрыть их от мира, подобно тому, как вор прячет украденное добро, — будучи поражен Фуриями, извращен и всячески женоподобен, готов делать все, что угодно, но ничего в соответствии со своей собственной природой. И затем, ‘подобно Протею", в ходе своих изменений и телесных трансформаций он обнаруживает, как издавать звук, не принадлежащий ни мужчине, ни женщине, ни какому-либо другому существу, даже не подражая блуднице в исполнении ее призвания, а скорее, казалось бы, издавая такой звук, какой он издавал бы, если бы был вовлечен в самое постыдное действие, самое распущенное поведение, и, более того, при свете дня, под лучами солнца и в присутствии многих. [61] Не таким уж страшным было предзнаменование, когда по шкурам крупного рогатого скота ползали мурашки и их плоть ревела.

Тогда какой Гомер или какой Архилох обладают силой изгнать бесов из этих злых деяний? Ибо, клянусь Гераклом, мне кажется, что для поведения этих людей необходим благородный и трагический поэт, тот, кто сможет сдержать и отразить столь мощную волну зла; поскольку то, что уже происходит, похоже на безумие, которое позорно и неприлично. [62] И эта чума непристойности и бесстыдства, распространяющаяся среди вас, уже приводит ко всякого рода поступкам, крикам и позам, атакуя и вторгаясь в каждую часть вашего тела — ноги, руки, глаза и язык. Следовательно, я вообще не могу принести никакой пользы, как и это спокойное, слабое увещевание, к которому вы прислушались; нет, требуется Стентор с горлом из бронзы или железа, который сможет кричать громче и отчетливее, чем я. Ибо рассмотрим прогрессирование болезни. [63] Первое нововведение состояло в подстригании бороды; и это считалось достаточно умеренным, просто чтобы не давать ей отрастать слишком долго, и ничего более, а просто внести небольшое улучшение в Природу. Что ж, тогда мужчина, так подстриженный, по мнению многих, выглядел шикарно. Следующим шагом было побрить щеки; и даже в этом не было ничего ужасного; и все же поэт-комик действительно приказал сжечь даже такого человека

На груде шестнадцати фаллосов из фигового дерева.

Однако, когда они избавлялись от этого пуха, их лица становились миловидными и мальчишескими не по годам. Затем — поскольку это еще предстояло попробовать — они побрили ноги и грудь, чтобы быть уверенными, что и во всех остальных отношениях они будут походить на мальчиков. Затем они добрались до рук; затем переместились на гениталии, где свидетельства юношеской силы действительно излишни. Таким образом, умная молодежь осыпает насмешками и презрением художественность Природы как нечто устаревшее и чрезвычайно глупое, видя, что она прикрепила к телу вещи, которые бесполезны и излишни. [64] Например, зачем вам нужны были ногти и волосы? Нет, возможно, даже не руки или ноги. Все, что Природа должна была сделать для вас, - это создать гениталии и животы, а также обеспечить пищей и другими вещами, от которых можно получать удовольствие. Вот почему мы подстригаем себя и удаляем с подбородков и интимных частей тела волосы, которые характерны для взрослого мужчины. И, если бы было возможно позаимствовать у женщины некоторые другие качества, ясно, что тогда мы были бы в высшей степени счастливы, не ущербными, как сейчас, а цельными существами и естественными эпикенами!

ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ, ИЛИ ВТОРАЯ ТАРСИЧЕСКАЯ, БЕСЕДА

Эта речь, как и предыдущая, очевидно, была произнесена перед публичным собранием граждан Тарса. Какая из двух была более ранней, мы не можем знать. Оба, похоже, относятся к более поздним годам жизни Дио. Однако тон каждого настолько различен, что свидетельствует о двух отдельных визитах. В первом из них оратору есть что сказать об упадке времени, но он все же чувствует себя вправе трактовать эту тему в более легком ключе, смеясь как над своей аудиторией, так и вместе со своей, перемежая свои замечания цитатами из древних поэтов и литературной критики, и в целом ведя себя вполне непринужденно, как и подобает тому, кто выступает по приглашению. В другом случае, кажется, не может быть и речи о приглашении: Дио приходит как посланник Бога в трудную минуту. Он не приводит ни единой стихотворной строки, и его единственная отсылка к классическим временам состоит в цитировании Спарты и Афин как ужасных примеров судьбы, уготованной высокомерию и эгоизму. Несколько штрихов юмора служат лишь для того, чтобы подчеркнуть серьезность говорящего.

Таким образом, две речи дополняют друг друга и раскрывают гордый город древнего происхождения, вполне живой, хотя и страдающий от естественных последствий слишком большого процветания. Несмотря на восточный элемент населения, в Тарсе можно было положиться на понимание аллюзий на греческую поэзию, мифы и историю, а гимнастический зал и связанные с ним виды спорта вполне могли объяснить любовь Павла к спортивным фразам и образам.

Тридцать четвертая, или Вторая Тарсическая, Беседа

Я хорошо знаю, жители Тарса, что как здесь, так и в других местах принято, чтобы граждане поднимались на трибуну и давали советы; не просто граждане, но видные и богатые люди, и особенно те, кто с честью оказал свои особые услуги государству. Ибо это неразумно, если я могу так выразиться, что вы должны иметь свою долю в имуществе богатых, но не извлекать выгоду из их интеллекта, каким бы он ни был. И все же, когда бы вы ни захотели послушать арфистов или свирельщиков или насладиться зрелищем атлетов, вы обращаетесь не только к богатым людям или своим согражданам, но скорее к тем, кто обладает профессиональными знаниями и способностями, и это верно не только для вас, но и для таких, как вы.

[2] Однако я также хорошо знаю, что у большинства людей принято называть Циниками людей, которые одеваются так, как одеваюсь я; они не только считают циников ничем не лучше самих себя и некомпетентными в практических делах, но и вообще считают их даже не в здравом уме, а сумасшедшими, ничтожествами. И некоторые склонны насмехаться над такими людьми и слишком часто даже не в состоянии вынести их молчание, не говоря уже о том, чтобы терпеливо слушать, когда они говорят.

[3] И более того, я слышал, что в настоящий момент у вас есть личная неприязнь к философам, и более того, вы произносили проклятия в их адрес — не как класс, конечно, но в нескольких случаях, проявляя при этом большую сдержанность и умеренность, поскольку вы воздерживались от проклятия философов в целом, если только философы в Тарсе были виновны в какой-то ошибке, но, возможно, не замечали, что, хотя вы действительно проклинали, на самом деле это было не в адрес философов. Ибо ни один философ не принадлежит к числу несправедливых и порочных, даже если он ходит более обнаженным, чем статуи. Но те, по правде говоря, кто стремится причинить вред своим согражданам, кажутся мне несколько далекими от этой классификации.

[4] Тогда в каких ожиданиях и с какой целью человек моего склада предстал перед вами в такой критический момент? Ибо такой шаг отдает настоящим безумием. Я здесь потому, что мне самому от вас ничего не нужно, в то время как, напротив, я был очень заинтересован в том, чтобы быть вам полезным. Если же вы откажетесь терпеть меня, то, очевидно, это будет ваша потеря, а не моя собственная. И все же, разве это не уместно, если вы верите, что я действительно сумасшедший, что вы должны именно по этой причине выслушать меня? Ибо вы не должны думать, что орлы и соколы предсказывают человечеству, что от них требуется, и что совет, исходящий от таких созданий, заслуживает доверия из-за его спонтанности и божественного вдохновения, в то же время отказываясь верить, что человек, который пришел, как пришел я, не имеющий с вами никакой связи ни с какой точки зрения, пришел под божественным руководством, чтобы обратиться к вам и дать совет. [5] Более того, сообщения птиц-предзнаменований требуют предположений для их интерпретации, тогда как, как только человек услышал мое сообщение, он может понять его значение и принять его к сведению, если на самом деле это явно что-то полезное.

Но теперь, когда я затронул эту тему, я хочу рассказать вам кое-что из того, что произошло во Фригии, чтобы с самого начала у вас была возможность посмеяться на мой счет. Мужчина из Фригии ехал верхом на быке. И когда он заметил ворону, должным образом рассмотрев предзнаменование (ибо фригийцы искусны в такого рода делах), он швырнул в нее камнем и, по счастливой случайности, попал в птицу. Соответственно, он был очень доволен и, думая, что его собственное несчастье, таким образом, перешло к вороне, поднял птицу, снова сел на вола и поехал дальше. Но ворона через короткое время пришла в себя, а бык, испугавшись, сбросил человека, и тот при падении сломал ногу. Так вот как он поступил за то, что проявил неблагодарность к этому знамению. [6] Но я, мне кажется, спланировал все гораздо надежнее, чем ворон, и пришел к людям, которые более внимательны, чем фригиец. Ибо, если вам покажется, что я несу чушь, вы, конечно, не станете забрасывать меня камнями, а просто поднимете шум.

Что ж, поскольку вы молчаливы и снисходительны ко мне, прежде всего я хочу указать вам на одну вещь, на случай, если вы не до конца осознаете это — что в нынешней чрезвычайной ситуации вам нужен здравый смысл, и что ваши проблемы таковы, что заслуживают совета и большой предусмотрительности; во-вторых, что ни один человек в этой компании не может с готовностью посоветовать вам, как следует поступить, некоторые действительно не знают о вашем истинном преимуществе, а некоторые движимы страхом перед вами или другими, и в определенных случаях, я осмелюсь сказать, руководствуются скорее собственными интересами. [7] Далее я выскажу свое собственное мнение относительно этих событий и предложу, благодаря каким действиям с вашей стороны в данный момент и какой общей политике вашего руководства городом все, как я полагаю, сложится во всех отношениях в вашу пользу и в будущем.

Ибо, жители Тарса, случилось так, что вы занимаете первое место среди своего народа не только потому, что ваш город является величайшим из всех городов Киликии и метрополией с самого начала, но и потому, что вы больше всех других заручились дружеской поддержкой второго Цезаря. Ибо несчастье, постигшее город из-за него, естественно, сделало его хорошо расположенным к вам и страстно желающим, чтобы милости, полученные из его рук, казались в ваших глазах более важными, чем те несчастья, которые он причинил. [8] Соответственно, все, что человек мог бы даровать тем, кто был истинными друзьями и союзниками и проявил такое рвение ради него, он даровал вам: землю, законы, честь, контроль над рекой и морем в вашей части света. И вот почему ваш город быстро рос, а также потому, что с момента его захвата прошло не так много времени; точно так же и с людьми, которые перенесли серьезную болезнь, но быстро выздоровели: когда они получают надлежащий уход после этого, их здоровье часто становится лучше, чем раньше.

[9] Кроме того, что касается, по крайней мере, последующих событий, вопреки распространенному мнению, вашему городу пошло на пользу, когда некоторые из ваших вышестоящих офицеров оказались склонными к насилию, и вы начали преследовать их в судебном порядке. Конечно, для того, чтобы показать, что вы чего—то стоите и можете помочь себе и другим — а также, клянусь Зевсом, чтобы их преемники не были так готовы творить зло, - этим жестоким людям было действительно выгодно понести наказание за свои проступки; и все же, с другой стороны, это сделало город объектом ненависти и создало вам репутацию человека от природы придирчивого и склонного опрометчиво выдвигать обвинения. Ибо выдвигать много обвинений раньше считалось признаком злонамеренного преследования, особенно когда обвинение касается людей, облеченных властью, и предъявляется людям, облеченным властью. Ибо люди подозревают, что враждебность возникла не потому, что с вами обращались слишком сурово, а потому, что вы не желали подчиняться власти.

[10] Продолжая, еще одно событие, в котором вы были замешаны, в какой-то мере оказалось похожим на только что упомянутое. Ибо жители Эгеи, возобновив глупую ссору с вами, будучи виноваты в вопросе реестров, действительно потерпели неудачу в этом предприятии, но они еще больше усилили неприязнь к вам и исподволь развили предубеждение против вашего города как противного и деспотичного по отношению к другим городам. [11] И эти примеры, это правда, взяты из былых времен; но в настоящий момент жители Маллуса определенно не в ладах с вами и, хотя сами полностью неправы и виновны в дерзости, все же из-за своей слабости и неполноценности по сравнению с вами они всегда напускают на себя вид потерпевшей стороны. Ибо некоторые люди рассматривают не то, что люди делают, а то, кто они есть; и не тех, кто совершает правонарушения, или тех, кто действительно прибегает к силе, кого они часто хотят критиковать, а скорее тех, от кого можно ожидать, что они прибегнут к силе, потому что у них больше власти. В любом случае, если бы вы сделали что-нибудь подобное тому, что сделал Маллус в данном случае, люди подумали бы, что вы разграбляете их города и начинаете революцию и войну, и что против вас должна выступить армия.

[12] Что ж, тогда это позор, - скажет кто-нибудь, - если они будут вольны делать все, что им заблагорассудится, и извлекать выгоду из своей беспомощности, в то время как мы окажемся в опасности, если сделаем хоть одно движение ”. Конечно, это позорно и несправедливо, но все же, если какая-то несправедливость является естественным следствием, вы не должны из-за упрямства в этом вопросе вовлекать себя в абсурдную ситуацию, а скорее смотреть в будущее и быть настороже. Ибо то, что происходит с вами, напоминает то, что происходит со спортсменами, когда маленький человек борется с гораздо большим. [13] Ибо более крупному человеку не разрешается делать что-либо против правил, но даже если он невольно совершает фол, он получает плетку; тогда как на меньшего никто не обращает внимания, хотя он делает все, что в его силах. Соответственно, не только в легкой атлетике дело благоразумного человека и того, кому действительно лучше побеждать за счет своей силы и не обращать внимания на эти несправедливые преимущества, но и в вашем случае, если вы благоразумны, вы по справедливости и благодаря величию вашего города победите тех, кто питает к вам злобу, и вы ничего не будете делать в гневе или досаде. И об этом подробнее позже, как, мне кажется, я и обещал в самом начале.

[14] Но в данный момент я рассмотрю другие вопросы, которые все еще остаются, уделяя им более полное внимание, которого, как я утверждаю, требует нынешний кризис. Во всяком случае, ненависть и бунт Маллуса должны беспокоить вас меньше, чем это происходит. Но тот факт, что ваши соседи в Соли и Адане, и, возможно, некоторые другие, находятся в подобном настроении и ни на йоту не более разумны, но раздражаются вашим господством, плохо отзываются о вас и предпочитают подчиняться другим, а не вам самим, — все это порождает подозрение, что, возможно, жители Эгеи и Маллуса также не совсем необоснованны в своем недовольстве, и что их отчуждение не было вызвано, в одном случае, завистью, а в другом - стремлением получить несправедливое преимущество, но, возможно, есть доля правды в том, что они говорят. скажите о вашем городе, а именно, что он каким-то образом запугивает и раздражает людей, которые слабее. [15] Ибо, хотя эти обвинения на самом деле не соответствуют действительности, все же они могут причинить вам такой же вред, как если бы это было так.

Что ж, тогда подумайте также о характере ваших отношений с генералом. Сначала было просто недоверие, исходя из предположения, что вы не были расположены к нему благосклонно; но все же он выполнял свой гражданский долг по отношению к вам, а вы по отношению к нему, и на поверхности ничего не было заметно; но недавно вы, раздраженные мыслью, что вам достается хуже всего, сделали заявление, и он, со своей стороны, был вынужден написать гневно и привести этот гнев в действие, чего он никогда раньше не делал.

[16] ‘Да, клянусь Зевсом, - может возразить кто-то, - но, по крайней мере, дела самого города и наши отношения друг с другом идут так, как должны’. Разве это не правда, что всего день или два назад Ассамблея избрала один курс, а Совет - другой, и что Старейшины по-прежнему придерживаются независимой позиции, каждый орган четко руководствуется своими собственными интересами? Это было точно так же, как если бы, когда корабль причаливает к берегу, моряки должны были искать свою собственную выгоду, лоцман - свою, а владелец - свою. Ибо даже если это сравнение проводится неоднократно, все равно ваш долг не пренебрегать им по этой причине. Ибо не то, что рассказывается впервые, и не то, что человек никогда раньше не слышал, следует с готовностью принимать как истину, а скорее то, что имеет отношение к ситуации и может быть использовано на практике.

[17] “О да, “ можете ответить вы, - но теперь мы достигли соглашения и едины в наших советах”. Нет, кто мог бы считать безопасным и уверенным такого рода согласие, согласие, достигнутое в гневе и длящееся не более трех-четырех дней? Ведь вы бы не сказали, что человек, который совсем недавно страдал лихорадкой, был в добром здравии. Что ж, тогда вы также не должны говорить, что находитесь в согласии, до тех пор, пока, по возможности, не насладитесь периодом согласия во много раз более продолжительным, чем этот — во всяком случае, таким же продолжительным, как ваш диссонанс, — и только потому, что, возможно, в какой-то момент вы все высказали одно и то же чувство и испытали один и тот же импульс, вы не должны по этой причине предполагать, что теперь, наконец, болезнь в городе искоренена. [18] Дело в том, что на диссонирующих музыкальных инструментах ноты иногда звучат в унисон на короткое мгновение, но сразу же снова сталкиваются. Или, опять же, подобно тому, как нанесение увечий и расчленение происходит быстро и довольно легко, но процесс заживления и сращивания требует времени и серьезного внимания, так же обстоит дело и с городами: ссоры и партийные распри находятся в пределах легкой досягаемости и часто происходят по незначительным причинам, в то время как люди, клянусь Зевсом, не могут немедленно прийти к реальному разрешению своих трудностей и приобрести психическое состояние и доверие своих соседей, приличествующее такому урегулированию, просто заявляя о своем раскаянии или даже предполагая, что они раскаиваются.

[19] Ибо, осмелюсь сказать, не только у вас, но и у всех других народов такое завершение требует большой внимательной заботы — или, лучше сказать, молитвы? Ибо только избавившись от пороков, которые возбуждают и беспокоят людей, от пороков зависти, жадности, соперничества, стремления в каждом конкретном случае способствовать собственному благополучию как за счет своей родной земли, так и за счет общего блага, — только так, повторяю, возможно когда-либо вдохнуть дыхание гармонии в полной силе и энергичности и объединиться для проведения общей политики. Поскольку те, в ком преобладают эти и подобные пороки, неизбежно должны находиться в постоянном состоянии нестабильности и по незначительным причинам подвержены столкновениям и замешательству, подобно тому, как это происходит на море, когда преобладают встречные ветры. [20] Ибо, позвольте мне сказать вам, вы не должны думать, что есть гармония ни в самом Совете, ни между вами, Ассамблеей. Во всяком случае, если бы кто-нибудь пробежался по всему списку граждан, я полагаю, он не обнаружил бы в Тарсе даже двух человек, мыслящих одинаково, но, напротив, точно так же, как в случае с некоторыми неизлечимыми и мучительными болезнями, которые обычно поражают все тело, не освобождая ни одного его члена от своих нашествий, так и это состояние разлада, это почти полное отчуждение одного от другого, проникло во все ваше политическое тело.

[21] Например, если оставить в стороне разногласия между Советом и Собранием, молодежью и старейшинами, то есть группа немалого размера, которая находится, так сказать, вне рамок конституции. И некоторые привыкли называть их ‘полотнящиками’, и временами горожан они раздражают и утверждают, что они бесполезный сброд и ответственны за беспорядки в Тарсе, в то время как в других случаях они считают их частью города и придерживаются противоположного мнения о них. Что ж, если вы считаете их вредными для вас и подстрекателями к восстанию и смуте, вам следует полностью изгнать их и не допускать на ваши народные собрания; но если, с другой стороны, вы считаете их в какой-то мере гражданами не только потому, что они проживают в Тарсе, но и потому, что в большинстве случаев они родились здесь и не знают другого города, тогда, конечно, не подобает лишать их избирательных прав или лишать их общения с вами. [22] Но как бы то ни было, они неизбежно стоят в стороне от общих интересов, их поносят и рассматривают как аутсайдеров. Но нет ничего более вредного для города, чем такие условия, ничего более способствующего раздорам и разногласиям. Возьмем, к примеру, человеческое тело: объем, который приходит с годами, если он соответствует остальным частям человека и естественен для него, обеспечивает благополучие и желаемый рост, но в остальном это причина роста, но в остальном это причина болезней и смерти.

[23] - Ну, и что же вы предлагаете нам делать? Я прошу вас признать их всех гражданами — да, я так и делаю — и такими же достойными, как и вы сами, и не упрекать их и не отвергать, а скорее рассматривать их как членов вашего политического тела, какими они на самом деле и являются. Ибо не может быть, чтобы всего лишь заплатив пятьсот драхм, человек полюбил вас и сразу же был признан достойным гражданства; и в то же время, чтобы человек, который из-за бедности или по решению какого-нибудь счетовода не смог получить звание гражданина, - хотя не только он сам родился в Тарсе, но также его отец и предки, — следовательно, неспособен любить город или считать его своим отечеством; не может быть, чтобы, если человек — ткач полотна, он был ниже других. своему соседу и заслуживает того, чтобы ему бросили в зубы его профессию и поносили за это, тогда как, если он красильщик, сапожник или плотник, неприлично ставить эти занятия в упрек.

[24] Но, говоря в целом, возможно, я пришел к вам не с целью осветить эту особую проблему вашего города или указать на ее серьезность, а скорее для того, чтобы разъяснить вам, как вы относитесь друг к другу, и, клянусь Зевсом, также прояснить, целесообразно ли вам полагаться на нынешнюю систему и верить, что теперь вы действительно едины. Возьмем, к примеру, дом, корабль или другие подобные вещи; именно таким образом, я ожидаю, что мужчины будут оценивать их. Они не должны рассматривать только нынешние условия, чтобы увидеть, дает ли строение убежище сейчас или не пропускает море, но они должны рассмотреть, как в целом оно было построено и скомпоновано, чтобы убедиться, что нет открытых швов или прогнивших досок. [25] И я должен добавить, что я не нахожу в вашей пользу сейчас то преимущество, которое, как я сказал, в прошлом повышало престиж Тарса — вы приписали императору исключительную службу и доброту — очевидно, потому, что он больше не нуждается в такой помощи. Однако факт остается фактом: у тебя нет с ним никаких преимуществ перед другими владениями; следовательно, то, что ты получил от Цезаря в тот раз благодаря своей лояльности и дружбе, ты должен сохранить на будущее, ведя себя хорошо и не давая повода для критики.

[26] И пусть никто не думает, что, говоря это, я советую вам мириться абсолютно с кем угодно и терпеть все и вся; более того, моя цель скорее в том, чтобы вы, будучи знакомы со своей собственной ситуацией, могли не только лучше посоветоваться в настоящем случае, но также могли в будущем потребовать, чтобы человек, который выйдет вперед, чтобы высказаться, сделал вам свои предложения не навскидку и не по сиюминутному наитию, но с полным знанием дела и после тщательного изучения каждой детали. Ибо врач, который тщательно изучил симптомы своего пациента, чтобы ничто не могло ускользнуть от него, - это тот, кто, вероятно, назначит наилучшее лечение.

[27] Таким образом, ваше нынешнее положение требует пристального внимания и лучшего советника, чем те, кто поднимается на трибуну случайно, или по корыстным причинам, или из-за семейного положения, вы можете в какой-то мере понять из того, что следует. Ибо в то время, когда ваша собственная гармония не обеспечена, и когда большинство городов, которые вас окружают, не находятся с вами в дружеских отношениях, но некоторые испытывают к вам зависть из—за длительного соперничества с вами, в то время как другие активно враждебны из-за территориальных споров, а третьи утверждают, что подвержены раздражению в той или иной форме, и когда генерал, безусловно, предполагает, что ваши чувства к нему улучшаются, хотя вы и он были вынуждены конфликтовать друг с другом даже ранее, и когда, более того, на вас смотрят с завистью из-за самого масштаба вашего города и способности вам придется отнять у ваших соседей многое из их имущества - в такое время, как сейчас, как вы можете по этим причинам не требовать осторожного и взвешенного суждения?

[28] “Что ж, ” вмешиваетесь вы, “ разве граждане не компетентны оценить эту ситуацию и дать совет относительно нее?” Абсурд! Ибо, если бы лидеры и государственные деятели в городах были компетентны избирать правильный курс, все люди всегда жили бы в достатке и не причиняли бы вреда — если, конечно, какое-нибудь случайное несчастье не постигло бы тот или иной город. Но, напротив, на мой взгляд, как в прежние времена, так и в настоящее время вы обнаружили бы, что более ужасные вещи происходили с городами из-за незнания того, что отвечает их интересам, и из-за ошибок их лидеров, чем катастрофы, происходящие по божественной воле или по простой случайности.

[29] Ибо иногда люди без какой-либо способности понимать, что необходимо, люди, которые в прошлом никогда не заботились о своем собственном благополучии, неспособные управлять даже деревней так, как ей следует управлять, но рекомендованные только богатством или семьей, берут на себя задачу управления; третьи берутся за эту задачу в уверенности, что они проявляют усердие, если они просто нагромождают фразы и связывают их каким-либо образом вообще с большей скоростью, чем это может большинство людей, хотя во всем остальном они никоим образом не превосходят никого другого. И что наиболее серьезно, так это то, что эти люди не ради того, что действительно является лучшим, и не в интересах самой их страны, но ради репутации и почестей, а также обладания большей властью, чем у их соседей, в погоне за коронами, превосходством и пурпурными мантиями, сосредоточив свой взор на этих вещах и ставя все на карту их достижения, делают и говорят такие вещи, которые укрепят их собственную репутацию. [30] Следовательно, в каждом городе можно увидеть множество людей, награжденных коронами, приносящих публичные жертвы, облаченных в пурпур; но человека честного и мудрого, который действительно предан своей стране, думает и говорит правду, чье влияние на город, который следует его советам, обеспечивает лучшее управление и достижение какого—либо благословения - такого человека трудно найти.

[31] Да, можно сказать, это неизбежно произойдет. Ибо когда люди думают, что именно те, кто совершал литургии или когда-нибудь будет это делать, должны давать им советы, и когда, при условии, что человек является гимнасиархом или демиургом, он единственный, кому они позволяют произносить речи — или, клянусь Зевсом, так называемым ораторам, - это очень похоже на то, как если бы они обращались только к герольдам, или к арфистам, или к банкирам. Соответственно, к вам выходят люди, которые одновременно являются пустоголовыми и охотниками за дурной славой в придачу, и они говорят, разинув рот из-за шума толпы, а вовсе не из здравого суждения или понимания, но просто так, как если бы они шли в темноте, их всегда уносит вперед в соответствии с хлопками и криками.

[32] И все же, если бы кто-нибудь сказал пилотам, что они должны стремиться всячески угодить своим пассажирам, и что при их одобрении они должны управлять кораблем так, как пожелают эти пассажиры, не потребовался бы сильный шторм, чтобы перевернуть их корабль. Знаете, часто страдающий морской болезнью сухопутный житель или какая-нибудь нервная самка при виде скал воображает, что впереди земля и гавань, и умоляет шкипера направить судно к берегу. [33] Но я говорю, что советник, который является хорошим советником и подходит на роль лидера города, должен быть готов противостоять абсолютно всему, что считается трудным или досадным, и особенно поношениям и гневу толпы. Подобно мысам, образующим наши гавани, которые принимают на себя всю ярость моря, но сохраняют внутренние воды спокойными и миролюбивыми, так и он тоже должен противостоять насилию людей, независимо от того, склонны ли они впадать в ярость, оскорблять его или принимать какие-либо меры, и он не должен быть совершенно равнодушен к таким вспышкам, и ни если они ему аплодируют, он не должен из-за этого ликовать, ни, если он чувствует, что его оскорбляют, он не должен впадать в депрессию.

[34] Однако то, что происходит в Тарсусе, не похоже на это. Никто из ваших государственных деятелей, как мне сказали, не считает это своей функцией, как и палата общин; но, напротив, некоторые люди стоят абсолютно в стороне, а некоторые выходят вперед, чтобы высказаться совершенно небрежно, едва касаясь вопроса — как люди прикасаются губами к возлиянию, — утверждая, что для них небезопасно посвящать свою жизнь этому правительству. И все же, хотя никто не смог бы добиться успеха в качестве судовладельца, ростовщика или фермера, если бы он сделал эти занятия второстепенными, люди все равно пытаются управлять правительством в свободное время и ставят все остальное выше управления государством. [35] И некоторые, в случае, если они все-таки примут должность, стремятся там только участвовать в каком-нибудь предприятии, из которого они могут выйти с дополнительной славой для себя, делая это своей единственной целью. Соответственно, в течение шести месяцев они являются вашими "доблестными людьми", что зачастую также не идет на пользу городу. И вот в какой-то момент предложения вносит Такой-то, а за ним по пятам быстро следует кто-то другой, а затем третий; и тот, кто всего месяц назад блистал и утверждал, что является единственным, кто заботится о городе, не может быть замечен даже пришедшим на собрание. [36] Это напоминает мне парад, в котором каждый участник, стремясь привлечь внимание публики, прилагает все усилия для достижения этой цели, пока не выйдет за пределы зрителей, но когда он оказывается на небольшом расстоянии, он расслабляет свою позу и становится всего лишь одним из многих и беззаботно расходится по домам. Однако, хотя ваш президент должен рассматривать свои шесть месяцев как предел срока полномочий — ибо так предписывает закон, — все же государственный деятель не должен, клянусь небом, соблюдать какой—либо установленный срок для проявления благожелательности к вам и заботы о содружестве - и это тоже такой короткий срок — более того, он должен раздеваться для действий именно с этой целью и постоянно держать себя в готовности к службе. [37] Но в настоящее время, точно так же, как люди, которые плывут под дуновением морского бриза — или, скорее, под порывами грозовых туч, - так и вы, жители Тарса, плывете вперед, хотя ни в таком управлении государством, ни в таком плавании нет ничего определенного или безопасного. Ибо такие взрывы не из тех, которые длятся вечно или дуют без перерыва, но они часто топят корабль, обрушиваясь на него с неослабевающей силой. И в городе такого размера и великолепия, как ваш собственный, должны быть люди, которые действительно заботятся о нем. Но сейчас, я осмелюсь сказать, при таких преходящих, недолговечных демагогах к вам не придет ничего хорошего.

[38] Что ж, тогда по этим темам, как и по бесчисленному множеству других, можно было бы сказать многое. Но поскольку я сам также с самого дня моего прибытия сюда играл для вас роль демагога, и хотя я нахожу недостатки в людях такого рода, я, тем не менее, должен высказать свое мнение относительно вашего нынешнего положения, как, собственно, и обещал сделать. И прежде всего, о ваших отношениях с генералом — но то, что я должен сказать, касается всего. Очень хорошо, тогда я говорю, что люди, оказавшиеся в такой ситуации, как ваша, которая, конечно, является обычной ситуацией сегодня повсюду, должны быть так настроены, чтобы, с одной стороны, не подчиняться чему угодно и не позволять власть имущим обращаться с ними просто так, как им заблагорассудится, независимо от того, до каких пределов наглости и жадности они могут дойти; и, с другой стороны, не быть склонными мириться ни с чем неприятным, или ожидать, как могли бы ожидать вы, что какой-нибудь Минос или Персей прибудет в эти дни, чтобы позаботиться о них. [39] Ибо полностью воздерживаться от того, чтобы прийти на помощь самому себе, - это поведение рабов, и это серьезный вопрос, если в умах тех, кто поступает несправедливо, не должно остаться ни капли нерешительности или недоверия. И все же навлекать на себя ненависть населения и постоянно совать нос во все подряд - это тоже не в ваших интересах. Ибо, если у вас сложится репутация человека, время от времени подающего жалобы без уважительной причины, и кто—то возьмет над вами верх - а есть много причин, почему это может произойти, — я боюсь, что вы можете вообще потерять право на свободу слова. Прошу вас, подумайте о том, что натворил народ Ионии. Они приняли указ, запрещающий обвинения против кого бы то ни было вообще. Поэтому здравомыслящие люди должны предвидеть все эти непредвиденные обстоятельства, а не, подобно неопытным в бою людям, опрометчиво бросать имеющееся у них снаряжение, с этого момента оставаться беззащитными и вообще неспособными действовать, даже если враг угрожает им резней.

[40] Это, однако, я заявляю как общий принцип: столь бескомпромиссная политика, которая, хотя у вас и нет намерения переходить к активным мерам, тем не менее вызывает у вас недоверие ваших вышестоящих офицеров; но, напротив, когда вы решаете, что собираетесь кого-то убрать, и считается, что он виновен в таких проступках, что игнорировать их нецелесообразно, приготовьтесь осудить его и немедленно ведите себя с ним как с личным врагом, замышляющим против вас заговор. Но в отношении человека, в отношении которого вы предвидите иной исход, если вы считаете, что он не виновен ни в каких проступках - или не имеет никакого значения, — или если по какой-либо причине вы считаете, что он не заслуживает такого обращения, не раздражайте его и не возбуждайте в нем гнев против города. [41] Мне кажется, что почти таким же образом, если те ноши, которые мы несем, очень тяжелы и мы не можем их выносить, мы стремимся сбросить их как можно скорее, тогда как, если они доставляют нам лишь умеренные неудобства и мы видим, что должны нести либо тот груз, который у нас есть, либо другой, более тяжелый, мы думаем о том, как бы они легли на наши плечи как можно легче.

Такова политика благоразумного государства. При такой политике вы не только понравитесь большинству людей, но и мужчина будет бояться причинить вам зло, и люди в целом не будут считать вас злым народом или неразумной толпой, толпой, которая действует под влиянием какого-то импульса и безрассудно. [42] То, что сейчас делает ваш президент, действительно было бы совершенной глупостью, даже если бы вы вздумали выдвигать обвинения — хотя, возможно, сейчас еще не подходящий момент для столь открытой ссоры и заявлений; но помните, что как только один из ваших сограждан в момент острой необходимости предоставил себя в распоряжение государства и приобрел блестящую репутацию, обвинив двух должностных лиц подряд, массы думают, что они тоже должны совершить подобный подвиг. Но это очень похоже на то, как если бы человек, увидев, как врач смешивает с каким-нибудь полезным лекарством небольшую порцию того, которое смертельно опасно, и без каких-либо дополнительных знаний о том, как было приготовлено лекарство и сколько его принимать, захотел последовать его примеру. И все же, несомненно, вера в то, что внезапные действия в важнейших вопросах и политическое лидерство находятся в компетенции любого, кто стремился их предпринять, недалека от такого поведения.

[43] Однако, когда я сделаю еще несколько замечаний относительно вашего обращения с жителями Маллуса и других городов, я прекращу; ибо мне кажется, вы проявили достаточное терпение. Что ж, тогда, что касается первого — я имею в виду жителей Маллуса, — если они вели себя вообще бессмысленно, что на самом деле и произошло, отбросьте свой гнев, милостиво простите им месть, которую вы считали своим долгом, и придите к соглашению относительно вашего пограничного спора, полагая, что терпеть такое обращение и не затевать ссору - это, как и есть на самом деле, великое достижение, достойное людей, которые в целом выше вас, особенно по отношению к людям, которые настолько значительно ниже вас. [44] Ибо нет опасности, что тебя сочтут слабее любого мужчины Маллуса, которого может породить будущее. И не слушайте тех, кто пытается расшевелить вас, но, если это вообще возможно, действуйте как ваши собственные судьи и, тщательно изучив вопрос, без всякого злого умысла или пристрастия к вашим собственным интересам, разрешите проблему; не просто воздерживайтесь от раздоров и стремления получить преимущество любыми средствами, но уступайте им все в пределах разумного. Ибо точно так же, как в частной жизни у вас есть слова похвалы для тех, кто благоразумен и предпочитает иногда мириться с несправедливостью, а не ссориться с людьми, так и в общественных отношениях мы обнаруживаем, что города такого рода пользуются хорошей репутацией.

[45] Нет, песчаные дюны и болота не представляют никакой ценности - ибо какой доход извлекается из них или какая выгода? — и все же показать себя благородным и великодушным по праву считается невыразимо ценным. Ибо соперничать со всем миром во имя справедливости и добродетели, проявлять инициативу в дружбе и гармонии и в этом отношении превосходить всех остальных - это самая благородная из всех побед, а также самая безопасная. Но стремиться любыми средствами сохранить превосходство в конфликте подобает кровожадным охотничьим петухам, а не мужчинам. [46] Возможно, это правда, что, если бы Маллус из-за дюн и песчаных пастбищ мог стать больше Тарса, вам, возможно, следовало бы проявлять такую большую заботу; но как бы то ни было, позор и насмешки - это все, что вы можете получить от объектов вашей ссоры. “Почему же тогда, ” можете спросить вы, “ жители Маллуса не презирали эти вещи?” Потому что они ничем не лучше вас. Но, клянусь небом, это ты хочешь, чтобы они были такими. Однако, что я счел уместным, так это то, что вы послали к ним посыльных и подали устный протест — поскольку это было бы процедурой высших и разумных людей, — но быть чрезмерно возбужденным и немедленно прибегать к утверждению своего авторитета и чувствовать себя оскорбленным - это скорее ожидаемо от жителей маленького городка.

[47] Так же и в отношении других городов, я прошу вас вести себя мягко, осмотрительно, с учетом вашей чести, а не в духе вражды и ненависти. Ибо если ты это сделаешь, все люди охотно последуют твоему руководству, с восхищением и привязанностью; и это важнее, чем заставить Маллуса принести жертву в Тарсе и там вести свой судебный процесс. Ибо для вас нет никакой пользы в том, что жители Аданы или Эгеи приезжают в Тарс, чтобы принести жертву; это просто тщеславие, самообман и пустая, глупая гордыня. [48] С другой стороны, доброжелательность и репутация превосходства в добродетели и доброте — вот ваши истинные благословения, это объекты, достойные подражания и серьезного отношения. И вы бы обратили на них внимание, поскольку ваше нынешнее поведение нелепо. И идет ли речь о том, что эгейцы ссорятся с вами, или апамеи с жителями Антиохии, или, если идти дальше, смирнейцы с эфесянами, то, как говорится, они ссорятся из-за тени осла; ибо право руководить и обладать властью принадлежит другим.

[49] Да, в былые времена между Афинами и Спартой также существовало ревнивое соперничество; и сначала господствовала Спарта, а затем случилось так, что греки после персидских войн скорее склонились к Афинам. Что же тогда сделал спартанец? Отказавшись от своих притязаний на островитян, ионийцев и греков Геллеспонта, он продолжил учить себя самоконтролю и сосредоточил свое внимание на делах Спарты, ясно понимая, что ничто не должно быть дороже закона и порядка. Соответственно, в этот период Спарта достигла своего наибольшего процветания. [50] А что касается афинян, то случилось так, что до тех пор, пока города были с ними в дружеских отношениях, а афиняне вели себя доброжелательно как их лидеры, они тоже процветали; но впоследствии, когда обвинения и недоброжелательность по отношению к ним накапливались и они считали нужным править неподатливыми подданными, они терпели много неприятностей. И первое, что должно было произойти, - это потерять их признание и добрую репутацию, а затем потерять их власть и богатство и, наконец, стать подвластными их врагам. И у спартанцев был похожий опыт: когда они тоже снова взяли бразды правления империей в свои руки, отступив от своих прежних принципов, они оказались в том же положении, что и афиняне. [51] И все же те государства древности обладали реальной силой и огромной полезностью, если это правильно называть эгоизмом; тогда как любой, кто увидит споры и поводы для вражды в настоящее время, как мне кажется, покраснел бы от стыда, ибо в действительности они заставляют думать о товарищах-рабах, ссорящихся друг с другом из-за славы и превосходства.

Что тогда? Неужели в наши дни нет ничего благородного, заслуживающего серьезного стремления? Величайшие вещи, да, единственные вещи, достойные серьезного изучения, были тогда, есть сейчас и всегда будут; и над ними, конечно, ни один человек не властен, передавать ли их другому или отнимать у того, у кого они есть, но, напротив, они всегда в распоряжении человека, будь то частное лицо или политический орган. Но обсуждение этих вопросов, возможно, заняло бы слишком много времени. [52] И все же я не могу не знать, что, по мнению многих, философы заняты тем, что все ослабляют и ослабляют серьезное стремление к практическим делам и по этой причине приносят больше вреда, чем пользы. Это точно так же, как если бы кто-то захотел понаблюдать за музыкантом, настраивающим свой инструмент, а затем, видя, как тот же самый человек ослабляет одни струны и снова натягивает другие, должен насмехаться над ним. [53] На самом деле именно так обстоит дело в гражданских вопросах. Ибо низменные и бесполезные стремления и амбиции стали более напряженными, чем подобает, и все, на кого они повлияли, можно сказать, не по чьей-либо вине, кроме их собственной, становятся сломленными людьми; но те стремления и амбиции, которые направлены на самое благородное, полностью расслаблены. И рассмотрите, например, если хотите, напряжение, которое свидетельствует о жадности, о невоздержанности!

Но, похоже, я захожу слишком далеко, и, подобно тем, кто в тихую погоду заплывает слишком далеко, я, похоже, не предвижу, что ждет меня впереди.

ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ РЕЧЬ, ПРОИЗНЕСЕННАЯ В СЕЛЕНАХ Во ФРИГИИ

Целены, как рассказывает нам сам Дион, располагались у истоков Меандра в сердце Фригии, на главной магистрали между Востоком и Западом, и были центром пяти других хорошо обозначенных природных маршрутов (Рамсей, города и епископства Фригии). Из Геродота (7.26) мы узнаем, что Ксеркс останавливался там по пути в Грецию; и там же младший Кир пробыл тридцать дней в 401 году до н.э., собирая силы (Ксенофонт, Анабасис 1.2.5-8). Несмотря на свою очевидную важность, Celaenae больше не появляется в литературе до римских времен. На самом деле Страбон, который уделяет этому месту значительное место (12.8.15-18), использует название Apamea, а не Celaenae. Он объясняет, что Антиох Сотер (280-261 гг. до н.э.), переселив жителей на небольшое расстояние, переименовал поселение в честь своей матери. Согласно Рамзи, старое название было возрождено во втором веке нашей эры, предположительно вследствие "оживления национальных чувств".


Арним относит это Выступление к тому же общему периоду карьеры Дио, что и три предшествующих ему. Мы не знаем, по какому поводу оно было произнесено. Дио, кажется, чувствует себя вполне непринужденно и наслаждается возможностью представиться, польстить и позабавить свою аудиторию. Многое из того, что он говорит, несомненно, было произнесено в мгновение ока.

Тридцать пятая речь, произнесенная в Селенах во Фригии

Джентльмены, я предстал перед вами не для того, чтобы продемонстрировать свои ораторские таланты, и не потому, что мне нужны от вас деньги или я ожидаю вашей похвалы. Ибо я знаю не только то, что сам я недостаточно подготовлен, чтобы удовлетворить вас своим красноречием, но и то, что ваши обстоятельства не таковы, чтобы нуждаться в моем послании. Более того, несоответствие между тем, что вы требуете от оратора, и моими собственными способностями очень велико. Ибо в моей природе говорить совершенно просто и без аффектации и в манере, ничем не лучшей, чем у любого обычного человека; в то время как вы преданы ораторскому искусству в замечательной степени, я бы даже сказал, чрезмерной, и вы допускаете в качестве ораторов только тех, кто очень умен.

[2] Нет, цель моего выступления не в том, чтобы завоевать ваше восхищение — ибо я не смог бы добиться этого от вас, даже если бы я произносил слова более правдивые, чем слова Сивиллы или Бациса, — а скорее в том, чтобы никто не мог смотреть на меня косо или спрашивать других, кто я и откуда пришел. Ибо в настоящее время, вполне возможно, люди подозревают, что я один из ваших мудрецов, один из ваших всезнаек, основывая свои подозрения на нелепом и абсурдном факте, а именно на том, что я ношу длинные волосы. Ибо, если бы длинные волосы были символом добродетели и трезвости, человечеству не требовалось бы ни великой силы, ни чего-либо труднодостижимого.

[3] Однако, я боюсь, что дуракам не помогут их длинные волосы, даже если они заросли до самого сердца — как в случае с Аристоменом, мессенцем, который доставлял много неприятностей спартанцам и которого, хотя много раз брали в плен, всегда удавалось сбежать от них — нам говорят, что он, когда, наконец, встретил свою смерть, был найден в таком состоянии. Следовательно, я утверждаю, что эти обнаженные философы не получат никакой пользы от своей косматости — даже если они вступят в легкую пехоту - по крайней мере, в том, что касается справедливости, истинной трезвости и мудрости, нет, даже если они снимут еще больше одежды и будут бегать совершенно голыми зимой или же наденут одежду мидян и арабов; точно так же они не приобретут мастерства игры на флейте, просто надев костюм флейтиста. Точно так же ослы не могут стать лошадьми, даже если им еще сильнее разрежут ноздри, или даже если им просверлят челюсти и вставят между зубами цепь для обуздания, или даже если у них отберут вьючные седла; более того, они все равно будут громко реветь перед стенами и совершать другие действия, подобающие их натуре.

[4] Поэтому пусть никто не думает, что мой облик отличает меня от любого другого человека или что именно это придает мне уверенности говорить. Напротив, пусть все, кого я вижу, поймут, что, если я буду хранить абсолютное молчание и вообще ни с кем не заговорю, люди, как мне кажется, с гораздо большей вероятностью отнесутся ко мне с недоверием, поскольку я напускаю на себя важный вид, скрываю что—то важное - ибо, на самом деле, во многих случаях люди завоевывали восхищение просто своим молчанием; тогда как, если я займу свое место среди вас и покажу себя оратором не лучше любого торговца или погонщика мулов, я вижу, что никто не будет сердиться на меня, как только они сами увидят, что это за человек. Так и есть.

[5] Практически то же самое вы можете наблюдать и с другими мужчинами. Например, когда определенные люди подозревают, что у человека есть именно то, что они ищут, они подходят к нему и подвергают тщательному допросу. Если же он закутывается в плащ и отказывается отвечать, они становятся еще более подозрительными, но если он немедленно разворачивает плащ и становится очевидно, что он ничего не скрывает, они уходят, убежденные, что ошиблись. Видите ли, гораздо лучше для тех, кто не стремится к дурной славе, открыться людям, а для человека, выступающего, раскрыть себя на благо тех, кто может понять, что он за человек. Ибо я полагаю, что они явно проявят ко мне презрение, судя по обращению, которому я подвергался, и что мы не поймем друг друга, ни я свою аудиторию, ни они своего оратора. И вину за это недоразумение я бы возложил на свой счет, а не на ваш.

[6] Это, таким образом, одна из причин моего выступления. Но есть и другая причина — мой страх, что я сама могу испортиться из-за ваших подозрений по отношению ко мне и прийти к убеждению, что в моем макияже действительно есть что-то важное. Ибо, когда многие люди восхищаются одним человеком и считают его выше остальных, по—видимому, необходимы великая мудрость и сила характера, если он хочет сохранить свой здравый смысл и не быть выставленным дураком или воспарять, как на крыльях, от слов толпы - как Гомер изобразил Ахиллеса, тщеславящегося из-за своих новых доспехов, возвышенным и полным карьеры:

Для него они были как крылья и поднимались ввысь

Пастырь воинства.

[7] И насколько велика власть народа заставлять людей верить во что угодно, возможно, лучше всего узнать у детей: когда за нормальным человеком следуют мальчишки, которые продолжают называть его сумасшедшим. Ибо сначала человек уходит внутренне раздосадованный, а затем, постоянно сталкиваясь с ними, оскорбляя и преследуя их одного за другим, он впадает в то самое состояние и в конце концов сходит с ума, и произнесенное слово он принимает за проявление божества, причем не только мужское, но даже мальчишеское.

[8] И, мне кажется, племя софистов также обязано своим развитием какой-то подобной причине. Когда куча молодых людей от нечего делать с криками восхищения скачут вокруг мужчины, как вакханки скачут вокруг Диониса, этот человек неизбежно по прошествии небольшого времени приобретет у многих других репутацию человека, рассуждающего разумно. Да ведь это во многом тот способ, которым родители учат своих детей говорить, выражая острый восторг по поводу всего, что дети могут произнести. Соответственно, в результате этих аплодисментов дети набираются смелости, добиваются дальнейшего прогресса и продолжают говорить все более и более внятно, пока, наконец, не овладевают языком своих товарищей, будь то греки или варвары. Софисты также не могут не перенимать мысли своих слушателей, говоря и размышляя о таких вещах, которые соответствуют природе этих слушателей, какими бы они ни были; но большинство из них в значительной степени простаки, жертвы недоброй судьбы.

[9] Что ж, тогда, возможно, нет большого риска, если человек кажется себе и другим умным и влечет за собой толпу дураков — точно так же, как об Орфее сказано, что он привлек к себе деревья, скалы и булыжники, — но что, будучи сам дураком, трусом, невоздержанным, ни в чем не превосходящим бессловесный скот, человек должен верить, что у него есть какие—либо претензии на добродетель и благородство, - это действительно совершенно нелепо и является признаком самой прискорбной глупости и безумия. Более того, всякий раз, когда человеком овладевает слава и подобные разговоры начинают тлеть, он должен срывать с себя одежду и голым выскакивать на общественные дороги, доказывая всему миру, что он ничем не лучше любого другого человека. [10] И если кто-то следует за ним по пятам, называя себя его учеником, он должен попытаться прогнать его, ударив кулаками и забросав комьями земли и камнями, зная, что этот человек либо дурак, либо лжец.

Однако мои замечания направлены вовсе не против софистов, ибо есть те, кто следует этому призванию с честью и на благо других, люди, которым мы должны возливать возлияния и предлагать благовония; нет, я скорее имею в виду тех, кого они назначают служить вам в качестве экспертов в мудрости, трех или четырех длинноволосых людей, подобных верховным жрецам ваших местных обрядов. Я имею в виду "благословенных’, которые осуществляют власть над всеми вашими священниками, чей титул представляет один из двух континентов во всей его полноте. Ибо эти люди тоже обязаны своим "блаженством" коронам, пурпуру и толпе длинноволосых юношей, несущих ладан.

[11] Что ж, тогда, какой бы ни была правда в этих вопросах, пусть этого будет достаточно. Однако я по-прежнему утверждаю, что длинные волосы ни в коем случае нельзя воспринимать как признак добродетели. Ибо многие люди носят длинные волосы из-за какого-то божества; и фермеры носят длинные волосы, никогда даже не слыша слова "философия"; и, клянусь Зевсом, большинство варваров тоже носят длинные волосы, некоторые для прикрытия, а некоторые потому, что считают, что это им идет. Ни в одном из этих случаев человек не подвергается одиозности или насмешкам. [12] Причина вполне может заключаться в том, что их практика правильна. Например, вы замечаете, что кролики, какими бы слабыми существами они ни были, защищены своей мохнатой шерстью и что среди птиц даже самые слабые находят свои перья достаточной защитой от ветра и дождя. Но что касается нас, людей, то, состригая свои локоны (точно так же, как коневоды стригут гривы кобыл, которых они планируют спаривать с ослами), а также брея бороды, мы прикрываем свои головы. Тем не менее, мы замечаем, что петухи не требуют ничего дополнительного, как люди, - пальто из козьей шкуры, шапки из войлока и другие подобные покрытия, которые мы сшиваем вместе. И все же, какая шапка аркадского или лаконского производства может быть более подходящей, чем собственные волосы мужчины? “Кроме того, - спросит кто-нибудь, - зачем так много покрывал для тела?” Нет нужды, по крайней мере, в богатых людях; на самом деле им тоже не нужны ни руки, ни ноги.

[13] Но [говоря о защите], я вижу, что этот ваш город не уступает ни одному городу первого ранга, и я радуюсь вместе с вами и доволен, что это так. Например, вы занимаете самое сильное и богатое место на континенте; вы поселились посреди равнин и гор редкой красоты; у вас самые обильные источники и самая плодородная почва, приносящая, как говорится, бесчисленное количество продуктов,

Как пшеница, так и спельта, а также ячмень с широким колосом белого цвета;

и много стад крупного рогатого скота и много отар овец, за которыми вы ухаживаете и пасете. А что касается рек, то самые большие и полезные берут начало здесь — вон там Марсий, несущий свои воды через центр вашего города, и Оргас, и Меандр, безусловно, самая богоподобная и мудрая из всех рек, река, которая своими бесчисленными изгибами посещает, можно сказать, почти все лучшее в Азии. [14] Более того, вы стоите как оплот перед Фригией, Лидией и Карией, кроме того; и вокруг вас есть другие племена, члены которых наиболее многочисленны, и вы знаете, что это такое. Каппадокийцы, памфилийцы и писидийцы, и для них весь ваш город представляет собой рынок и место встреч. А также многие города, не снискавшие славы, и многие процветающие деревни находятся под вашим влиянием. И очень большой показатель вашей власти обнаруживается в величине вклада, которым вас оценивают. Ибо, по моему мнению, точно так же, как вьючные животные считаются самыми мощными, которые перевозят наибольший груз, разумно предположить, что наиболее значительными являются те города, которые платят наибольшие взносы.

[15] Более того, суды в Селене заседают раз в два года, и они собирают бесчисленное множество людей — тяжущихся сторон, присяжных, ораторов, принцев, слуг, рабов, сутенеров, погонщиков мулов, разносчиков, проституток и ремесленников. Следовательно, не только те, у кого есть товары для продажи, могут получать самые высокие цены, но и ничто в городе не остается без работы - ни команды, ни дома, ни женщины. [16] И это немало способствует процветанию; ибо везде, где собирается наибольшее количество людей, мы обязательно находим деньги в наибольшем изобилии, и само собой разумеется, что это место должно процветать. Например, по-моему, говорят, что район, в котором расквартировано больше всего стад, оказывается лучшим для фермера из-за навоза, и действительно, многие фермеры умоляют пастухов расквартировать их овец на их земле. [17] Итак, вы видите, что деятельность судов считается чрезвычайно важной для укрепления города, и все люди заинтересованы в этом, как ни в чем другом. И ведущие города делят этот бизнес по очереди в разные годы. Однако говорят, что теперь интервал будет больше, поскольку они утверждают, что люди возмущены тем, что их постоянно возят туда-сюда. Да, вы также участвуете в святилищах Азии и в расходах, которые они влекут за собой, в той же степени, что и эти города, в которых находятся святилища.

Соответственно, я не знаю ни одного города, которому сопутствовала бы удача больше, чем Селене, и ни одного народа, который вел бы лучшее существование, — за исключением только народа Индии. [18] Ибо в Индии, согласно сообщению, есть реки, состоящие не из воды, как в вашей стране, а одна из молока, одна из прозрачного вина, другая из меда, а третья из оливкового масла. И эти ручьи берут начало с близлежащих холмов, словно из недр Матери-Земли. Кроме того, эти продукты неизмеримо превосходят те, что есть у нас, как по вкусу, так и по эффективности. Ибо то, что мы имеем в нашей стране, мы собираем в скудных количествах и с трудом от определенных животных и растений, измельчая плоды деревьев и растений и добывая пищу для живых существ путем доения и ограбления ульев; в то время как продукты Индии в целом более чистые, незапятнанные, как мне кажется, насилием и безжалостностью. Более того, реки текут в течение одного месяца для короля, и это составляет его дань, в то время как в остальное время года они текут для народа.

[19] Итак, каждый день индейцы собираются со своими детьми и женами у источников и на берегах рек, резвясь и смеясь, словно в ожидании пиршества. А по берегам растет лотос — крепкое растение и, можно сказать, сладчайшее из всех пищевых продуктов, а не просто корм для четвероногих, как лотос в наших краях, — а также много кунжута и петрушки, по крайней мере, если судить по внешнему сходству этих растений, хотя по качеству их нельзя сравнивать. И эта страна производит также другое семя, более полезное, чем пшеница и ячмень. И оно растет в огромных чашечках, похожих на чашечки роз, но более ароматных и крупных. Это растение они употребляют в пищу, как корень, так и плоды, без каких-либо затрат труда.

[20] И есть много каналов, которые отходят от рек, некоторые большие, а некоторые маленькие, смешивающиеся друг с другом и сделанные человеком по своему вкусу. И с их помощью индейцы с легкостью переносят названные мной жидкости, точно так же, как мы переносим воду из наших садов. А еще в их распоряжении поблизости есть купальни, вода в которых в одном случае теплая и белее серебра, а в другом - голубая от своей глубины и холодности. В них они плавают, женщины и дети вместе, все они прекрасны. А после купания, осмелюсь сказать, возлежа на лугу, они поют и напевают.

[21] И есть в той стране луга исключительной красоты и множество цветущих деревьев, которые дают тень с высоты, хотя они приносят свои плоды в пределах досягаемости всех, кто желает сорвать их, когда ветви склоняются. И птицы очаровывают их своим пением, некоторые сидят на лугах, целой стаей, а некоторые высоко на самых верхних ветвях, их звуки более мелодичны, чем звуки наших музыкальных инструментов. Здесь постоянно дует легкий ветерок, а климат почти постоянен в течение всего года и больше всего напоминает раннее лето. И более того, не только их небо стало чище, но и звезды стали многочисленнее и ярче. И эти люди живут более четырехсот лет, и все это время они красивы и молоды, и среди них нет ни старости, ни болезней, ни бедности.

[22] Эти благословения так чудесны и так многочисленны, и все же есть люди, называемые Брахманами, которые, оставив эти реки и людей, рассеянных по их берегам, отворачиваются и посвящают себя частным размышлениям и медитации, без принуждения выполняя удивительные физические подвиги и выдерживая страшные испытания на выносливость. И говорят, что у них есть один особый источник, Источник Истины, безусловно, лучший и наиболее богоподобный из всех, и что те, кто пьет из него досыта, никогда не были замечены во лжи. Что касается условий в этой стране, то это правдивая история, которую вы слышали. Ибо некоторые из тех, кто был там, ручались за это; хотя лишь немногие действительно ездят туда в поисках торговли, и они общаются только с жителями побережья. [23] И эта ветвь индийской расы пользуется низкой репутацией, а все остальные говорят о них суровые вещи.

Следует признать, что народу Индии повезло больше, чем вам, но и вам повезло больше, чем всем остальным - за исключением еще одной расы смертных, а именно тех, кто наиболее богат золотом. А золото они добывают из муравьев. Эти муравьи крупнее лисиц, хотя в других отношениях похожи на наших муравьев. И они роют норы в земле, как и все другие муравьи. И то, что выбрасывается при их рытье нор, - это золото, чистейшее из всего золота и самое блистательное. Теперь здесь близко друг к другу расположены холмы, которые можно было бы назвать холмами золотой пыли, и вся равнина сияет. Поэтому на него трудно смотреть при солнечном свете, и многие из тех, кто предпринял такую попытку, потеряли зрение. [24] Но люди, живущие поблизости от этой земли, пересекли промежуточную территорию (пустыню небольшой протяженности) на колесницах, запряженных самыми быстрыми лошадьми, прибывают в полдень, к этому времени муравьи уходят под землю; и тогда эти люди хватают выброшенное золото и убегают. И муравьи, осознав, что произошло, бросаются в погоню и, настигнув свою добычу, сражаются до тех пор, пока либо не встретят свою смерть, либо не убьют врага, ибо они самые доблестные из всех существ. И поэтому они, во всяком случае, знают, чего стоит их золото, и они даже скорее умрут, чем отдадут его.

[25] Итак, о каких еще людях среди наций нашего времени говорят, что им повезло? Народ Византии, который наслаждается самой плодородной землей и морем, изобилующим фруктами. Но они пренебрегли землей из-за превосходства моря. Ибо в то время как земля приносит им свои плоды только по прошествии длительного промежутка времени и для их получения требуется тяжелый труд, море отдает свои сокровища сразу, без какого-либо труда с их стороны.

ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ, ИЛИ БОРИСФЕНИТСКАЯ, РЕЧЬ, КОТОРУЮ ДИОН ПРОИЗНЕС НА СВОЕЙ РОДИНЕ

В этой Речи Дион пересказывает для своих соотечественников разговор, который состоялся между ним и некоторыми гражданами Борисфена в Понте. Борисфен был древнегреческим торговым центром недалеко от устья Гипаниса (Буга), и Дион утверждает, что он отправился туда в надежде продвинуться вглубь страны с целью посещения гетов, культуру которых он должен был описать в "τὰ Γετικά", работе, которая больше не сохранилась.

Арним утверждает, что Дион был в Борисфене в 95 году н.э., и предполагает, что его неспособность достичь земли Гетов в то время, возможно, была вызвана разногласиями между Римом и Дакией. Очевидно, что его ждало разочарование и что люди знали о его намерении покинуть Борисфен на корабле. Если дата Арнима верна, его пунктом назначения вряд ли мог быть Пруса — несмотря на словоἴἴκαδε, используемое Иеросоном в разделе 25, — поскольку в 95 году нашей эры он все еще был изгнанником. Однако, похоже, он был дома еще в 97 году нашей эры, и Арним приводит аргументы в пользу 101 года нашей эры как года, когда он сделал этот доклад жителям Прусы.

Повествование начинается в неторопливой манере и с естественным очарованием, несколько напоминающим начало платоновского "Федра", которому, действительно, Дион, возможно, также был обязан некоторыми идеями, которые он выражает, хотя по большей части он, кажется, использует доктрину стоиков. В ходе своего изложения он вводит миф, который он приписывает зороастрийским преданиям о волхвах. Этот миф в немалой степени ответственен за известность, которой пользуется это Рассуждение. Дион, как и Платон, любил мифы и использовал их с пользой для себя. По крайней мере, считается, что некоторые из них были его собственным изобретением; что мы скажем об этом?

Было бы неудивительно, если бы греческий мир того времени был немного знаком с зороастризмом. Имя Зороастр встречается в греческом языке еще у псевдоплатоника Алкивиада, а Геродоту, Ксенофонту, Страбону и другим грекам, жившим до Диона, есть что рассказать о волхвах, причем часть информации является явно достоверной. Хирцель (Der Dialog) придерживается мнения, что, что бы ни было правдой о других мифах Диона, этот, по крайней мере, исходит из зороастрийских источников, и Джексон (Зороастрийские исследования) разделяет это убеждение, хотя и признает, что "концепция, возможно, получила некоторую греческую окраску при передаче’. Каким бы ни был долг Диона перед магами, сходство между их дошедшими до нас записями и этим мифом настолько незначительно, что дает основание полагать, что в его нынешнем виде это собственное творение Диона, при создании которого он, возможно, черпал вдохновение из более чем одного источника, среди которых, кажется, можно с уверенностью предположить Федра и Тимея Платона, а также знакомые стоические концепции по смежным предметам.

Тридцать шестая, или борисфенитская, речь, которую Дион произнес на своей Родине

Мне случилось быть в гостях в Борисфене летом, поскольку я приплыл туда тогда, после моего изгнания, с целью пробраться, если возможно, через Скифию в страну Гетан, чтобы понаблюдать за тамошними условиями. Итак, однажды ближе к полудню я прогуливался по Гипанису. Я должен объяснить, что, хотя город получил свое название от Борисфена из-за красоты и размеров этой реки, фактическое расположение не только нынешнего города, но и его предшественника находится на берегу Гипаниса, недалеко от того, что называется мысом Ипполай, на противоположном берегу. [2] Эта часть суши, недалеко от места слияния двух рек, такая же острая и твердая, как нос корабля. Но оттуда эти реки образуют заболоченное озеро, спускающееся к морю примерно на двести стадий; и ширина двух рек в этом районе не меньше этой. Дело в том, что большая часть этого участка состоит из отмелей, и в хорошую погоду здесь царит невозмутимое спокойствие, как на болоте. Но справа есть признаки реки, и моряки, направляющиеся внутрь, судят о ее глубине по течению. И это объясняет, почему вода действительно выходит в море из-за силы течения; если бы не это, ее было бы легко сдержать, когда южный ветер дует прямо против нее. [3] Что касается остального, то у нас есть только илистый берег, поросший камышом и деревьями. И многие деревья видны даже посреди болота, так что они напоминают корабельные мачты; и временами те, кто был менее знаком с этими водами, сбивались с пути, полагая, что приближаются к кораблям. И именно здесь также мы находим огромное количество солеварен, на которых большинство варваров покупают свою соль, как и те греки и скифы, которые населяют Херсонес Таврический. Реки впадают в море недалеко от замка Алектор, который, как говорят, принадлежит жене савроматского царя.

[4] Город Борисфен по своим размерам не соответствует своей древней славе из-за его постоянно повторяющихся захватов и войн. Ибо с тех пор, как город так долго находился среди варваров — тоже варваров, которые, по сути, самые воинственные из всех, — он постоянно находится в состоянии войны и часто был захвачен, причем последнее и самое катастрофическое взятие произошло не более ста пятидесяти лет назад. И геты в тот раз захватили не только Борисфен, но и другие города на левом берегу Понта вплоть до Аполлонии. [5] По этой причине положение греков в этом регионе действительно пошатнулось: некоторые из них больше не объединялись в города, в то время как другие влачили жалкое существование как общины, и к ним стекались в основном варвары. Действительно, многие города были захвачены во многих частях Греции, поскольку Греция разбросана по многим регионам. Но после того, как Борисфен был взят по упомянутому случаю, его жители снова образовали сообщество, я полагаю, с согласия скифов, из-за их потребности в торговле с греками, которые могли использовать этот порт. Ибо греки перестали плавать в Борисфен, когда город был опустошен, поскольку у них не было людей, говорящих на общем языке, чтобы принять их, а у самих скифов не было ни честолюбия, ни знаний, чтобы оборудовать свой собственный торговый центр на греческий манер.

[6] Свидетельства разрушения Борисфена видны как в плачевном виде его зданий, так и в сжатии города в узких пределах. Ибо он был построен рядом с одним участком древней кольцевой стены, где сохранилось несколько башен, но только несколько, что совсем не соответствует первоначальным размерам или мощи города. Промежуточное пространство в этом квартале было перегорожено домами, построенными так, чтобы образовывать непрерывное целое. Однако параллельно этой линии домов был построен участок стены, довольно низкий и слабый. Что касается башен, то некоторые из них стоят совершенно отдельно от той части города, которая сейчас заселена, так что вы не подумаете, что когда-то они принадлежали одному городу. Таким образом, это явные признаки захвата города, а также тот факт, что ни одна статуя не осталась неповрежденной среди тех, что находятся в святилищах, все без исключения пострадали от увечий, как и погребальные памятники.

[7] Итак, как я уже говорил, я случайно прогуливался за пределами города, и из-за стен мне навстречу вышли несколько жителей Борисфена, по их обычаю. Вслед за этим Каллистрат сначала проехал мимо нас верхом на лошади, направляясь откуда-то из-за пределов города, но когда он отъехал от нас на небольшое расстояние, он спешился и, поручив своего коня своему слуге, сам приблизился самым подобающим образом, засунув руку под плащ. На поясе у него висела большая кавалерийская сабля, и он был одет в брюки и все остальное из скифского костюма, а с его плеч свисала маленькая черная накидка из тонкой материи, как обычно у жителей Борисфена. Фактически, остальная часть их одежды в целом обычно черного цвета, под влиянием определенного племени скифов, Черных плащей, названных так греками, несомненно, именно по этой причине.

[8] Каллистрату было около восемнадцати лет, он был очень высоким и красивым, в его внешности было много ионического. И говорили также, что в вопросах, касающихся ведения войны, он был храбрым человеком и что многих савроматов он либо убил, либо взял в плен. Он также заинтересовался ораторским искусством и философией, так что всем сердцем вознамерился отплыть в моей компании. Таким образом, по всем этим причинам он пользовался высокой репутацией у своих соотечественников, и не в последнюю очередь из-за своей красоты, и у него было много любовниц. Ибо эта практика сохранилась среди них как наследие города их происхождения — я имею в виду любовь человека к человеку — настолько, что они, вероятно, обратили в свою веру некоторых варваров, без всякой пользы, я полагаю, а скорее потому, что эти люди переняли бы такую практику, то есть как варвары и не без распущенности.

[9] Зная, таким образом, что Каллистрат любил Гомера, я немедленно начал расспрашивать его об этом поэте. И практически все жители Борисфена также проявляли интерес к Гомеру, возможно, из-за того, что они все еще были воинственным народом, хотя это также может быть связано с их уважением к Ахиллесу, поскольку они чрезвычайно почитают его, и они фактически основали два храма для его поклонения, один на острове, носящем его имя, и другой в их городе; и поэтому они не желают даже слышать ни о каком другом поэте, кроме Гомера. И хотя в целом они больше не говорят отчетливо по-гречески, потому что живут среди варваров, все же почти все, по крайней мере, знают "Илиаду" наизусть.

[10] Соответственно, я сказал ему в шутку: “Каллистрат, как ты думаешь, кто лучший поэт, Гомер или Фокилид?” И он рассмеялся и сказал: “Что касается меня, то я даже не знаю имени другого поэта, и я полагаю, что никто из этих людей тоже не знает. Ибо мы не верим ни в какого другого поэта, кроме Гомера. Но что касается Гомера, вы могли бы сказать, что ни один человек на свете не знает его. Ибо Гомер - единственный, кого их поэты вспоминают в своих произведениях, и у них вошло в привычку часто цитировать его стихи, но неизменно они используют его стихи для вдохновения своих войск, когда собираются вступить в битву, точно так же, как песни Тиртея использовались в Лакедемоне. Более того, все эти поэты слепы, и они не верят, что кто-то может стать поэтом иначе”.

[11] “Во всяком случае, это, - сказал я, - их поэты переняли у Гомера, так сказать, от больного глаза. Но что касается Фокилида, то, хотя вы, люди, и не знаете его, как вы утверждаете, при всем том он, безусловно, входит в число знаменитых поэтов. Поэтому, точно так же, как когда в ваш порт приплывает купец, который никогда раньше там не бывал, вы не сразу презираете его, а, напротив, сначала попробовав его вино и любой другой товар в его грузе, вы покупаете его, если оно соответствует вашему вкусу, в противном случае вы проходите мимо; точно так же, - сказал я, - с поэзией Фокилида вы можете взять образец малого компаса. [12] Ибо он не из тех, кто сочиняет длинную и непрерывную поэму, как это делает ваш Гомер, который использует более пяти тысяч стихов непрерывного повествования при описании одной битвы; напротив, поэмы Фокилида имеют начало и конец в двух или трех стихах. И поэтому он добавляет свое имя к каждому чувству, полагая, что это вопрос интересный и очень важный, поступая при этом совершенно иначе, чем Гомер, который нигде в своей поэзии не называет себя. [13] Или вы не думаете, что у Фокилида были веские причины присоединить свое имя к максиме и заявлению, подобным этому?

Это тоже высказывание Фоцилида:

Законопослушный городок, хотя и маленький и устоявшийся

На высокой скале, превосходящей по рангу безумную Ниневию.

Почему, по сравнению со всей Илиадой и Одиссеей, эти стихи не кажутся благородными для тех, кто внимательно слушает? Или вам было выгоднее услышать о стремительных прыжках и атаках Ахилла и о его голосе, о том, как одними своими криками он обратил в бегство троянцев? Неужели вам полезнее выучить эти вещи наизусть, чем то, что вы только что услышали, что маленький город на скалистом мысе лучше и удачливее, если в нем царит порядок, чем большой город на гладкой равнине, то есть если этим городом управляют беспорядочно и беззаконно безумные люди?"

[14] И Каллистрат, выслушав мои замечания без особого удовольствия, ответил: “Мой друг, мы восхищаемся тобой и очень уважаем тебя; ибо в противном случае ни один человек в Борисфене не потерпел бы, чтобы ты так отзывался о Гомере и Ахилле. Ибо, как вы заметили, Ахилл - наш бог, а Гомер по чести стоит почти рядом с богами. И я, в свою очередь, желая успокоить его и в то же время направить в сторону его собственной выгоды, сказал: “Прошу вас простить меня, выражаясь гомеровским языком,

- если сейчас было сказано что-нибудь дурное.


В другой раз мы будем восхвалять и Ахилла, и Гомера в той мере, в какой поэт, как нам кажется, говорит правильно. [15] Но теперь мы вполне могли бы рассмотреть случай с Фокилидом, поскольку, на мой взгляд, он очень благородно отзывается о городе ”. “Прошу вас, сделайте это, - сказал он, - поскольку вы видите, что все эти присутствующие сейчас люди так же, как и я, горят желанием выслушать вас, и что именно по этой причине они собрались здесь, у реки, хотя и в не очень спокойном расположении духа. Ибо ты, конечно, знаешь, что вчера в полдень скифы совершили набег и перебили несколько аванпостов, которые не были настороже, и, по всей вероятности, взяли в плен других; ибо мы еще не знаем определенно об этом, потому что их бегство унесло их на некоторое расстояние; ибо их бегство было не в сторону города”.

[16] И на самом деле все было именно так, как он сказал, и не только городские ворота были плотно закрыты, но и на крепостных валах был поднят штандарт, предвещающий войну. И все же они были такими пылкими слушателями, такими истинно греческими по характеру, что почти все жители собрались здесь с оружием в руках, горя желанием послушать меня. И я, восхищенный их серьезностью, сказал: “Если вам угодно, не могли бы мы пойти и посидеть где-нибудь в городе? Возможно, в настоящее время не все могут одинаково хорошо слышать то, что говорится, пока мы прогуливаемся; напротив, тем, кто идет сзади, самим трудно, а также они затрудняют работу тем, кто впереди, своим стремлением подойти поближе ”. [17] И не успел я высказать это предложение, как все они вместе отправились в храм Зевса, где они обычно собираются на совет. И в то время как самые старшие, знатнейшие и чиновники сидели на скамьях по кругу, остальная компания стояла рядом, потому что перед храмом было большое открытое пространство. Философ был бы чрезвычайно доволен этим зрелищем, потому что все они были похожи на древних греков, описанных Гомером, - длинноволосые и с развевающимися бородами, и только один из них был выбрит, и он подвергался насмешкам и негодованию всех них. И говорили, что он практиковал бритье не из праздной прихоти, а из лести римлянам и чтобы показать свою дружбу к ним. И таким образом, на его примере можно было бы увидеть, насколько позорна эта практика и насколько неприлична для настоящих мужчин.

[18] Но когда воцарилась тишина, я сказал, что, по моему мнению, они поступили правильно, поскольку живут в древнем греческом городе, желая услышать о городе. “И, - сказал я, - несомненно, первое существенное - это то, что мы должны точно знать истинную природу вещи, о которой мы должны говорить; ибо таким образом вы в то же время поняли бы, каковы ее атрибуты. Ибо большинство людей, ” сказал я, “ знают и используют только названия вещей, но ничего не знают о самих вещах. [19] С другой стороны, образованные люди считают своим долгом знать также значение всего, о чем они говорят. Например, антропос - это термин, используемый всеми, кто говорит по—гречески, но если бы вы спросили любого из них, что такое антропос на самом деле — я имею в виду, каковы его атрибуты и чем он отличается от любой другой вещи, - он не смог бы ответить, а мог бы только указать на себя или на кого-то другого в истинно варварской манере. Но человек, обладающий экспертными знаниями, когда его спрашивают, что такое антропос, отвечает, что это смертное животное, наделенное разумом. Ибо это справедливо только для антропоса и ни для чего другого. [20] Что ж, таким же образом считается, что термин "город" означает группу антропоидов, живущих в одном и том же месте и управляемых законом. Таким образом, сразу становится очевидным, что этот термин не относится ни к одному из тех сообществ, которые называются городами, но лишены мудрости и закона. Следовательно, даже упоминая Ниневию, поэт не мог использовать термин "город", поскольку Ниневия предана безумию. Ибо точно так же, как этот человек не является даже антропосом, который также не обладает атрибутом разума, так и это сообщество - это даже не город, в котором отсутствует повиновение закону. И она никогда не сможет подчиняться закону, если будет глупой и беспорядочной.

[21] Возможно, тогда кто-то мог бы спросить, может ли такое сообщество называться нормальным и законопослушным и действительно городом из—за тех, кто им управляет, когда правители и лидеры сообщества являются людьми благоразумными и мудрыми, и именно в соответствии с их суждениями остальные управляются законно и здравомысляще; точно так же, как хор, возможно, можно было бы назвать музыкальным при условии, что его руководитель был музыкальным и, кроме того, при условии, что другие члены следовали этому примеру и не издавали звуков, противоречащих мелодии, которую он установил, - или только слабые звуки и невнятно произнесенный. [22] Ибо никто не знает о хорошем городе, полностью состоящем из хороших элементов, как существовавшем в прошлом, то есть городе смертных людей, и не стоит представлять себе, что такой город может возникнуть в будущем, если только это не город благословенных богов на небесах, ни в коем случае не неподвижный или бездействующий, но энергичный и прогрессивный, его проводниками и лидерами являются боги, свободные от раздоров и поражений. Ибо нечестиво предполагать, что боги предаются раздорам или терпят поражение либо друг от друга, либо от друзей, какими они являются, либо от более могущественных существ; напротив, мы должны думать о них как о выполняющих свои многочисленные функции беспрепятственно и с неизменной дружбой всех ко всем в целом, наиболее заметных из них, каждый из которых следует независимым курсом — я не имею в виду бесцельное и бессмысленное блуждание, а скорее танцующих танец счастья в сочетании с мудростью и высшим разумом, — в то время как остальная часть небесного воинства охвачена общим движением, все небеса охвачены единым движением. единственная цель и импульс.

[23] Ибо это, действительно, единственная конституция или город, который можно назвать по-настоящему счастливым, — партнерство бога с богом; даже если вы включаете в число богов также все, что обладает способностью разума, человечество, таким образом, включено, поскольку, как говорят, мальчики разделяют гражданство с мужчинами, будучи гражданами по рождению, хотя и не по причине зачатия и выполнения обязанностей граждан или участия в законе, которого они не понимают. Однако, если мы возьмем сообщества другого типа, хотя везде и в каждом случае мы можем почти сказать, что они абсолютно ошибочны и никчемны по сравнению с высшей праведностью божественного и благословенного закона и его надлежащим отправлением, все же для нашей настоящей цели мы будем снабжены примерами типа, который является достаточно справедливым по сравнению с тем, который полностью испорчен, точно так же, как среди всех больных мы сравниваем человека, у которого был самый легкий случай, с тем, кто находится в наихудшем состоянии ”.

[24] Итак, я начал развивать эту общую линию в своей дискуссии, когда один из присутствовавших, самый старший в компании и пользовавшийся большим уважением, заговорил, прервав меня, и очень осторожно сказал: “Незнакомец, прошу, не сочтите за грубость или варварство с моей стороны вмешиваться в разгар вашей беседы. Ибо, хотя в вашей стране такое поведение не считается хорошим тоном из-за огромного количества философских дискуссий и из-за того, что человек может выслушать множество людей на любую тему, какую пожелает, у нас этот ваш визит в наш город кажется почти чудесным событием. [25] Как обычно, те, кто приезжает сюда, номинально греки, но на самом деле более варвары, чем мы, торговцы и рыночники, парни, которые ввозят дешевые тряпки и мерзкое вино и экспортируют в обмен продукты не лучшего качества. Но вы, похоже, были посланы к нам самим Ахиллом со своего священного острова, и мы очень рады видеть вас и также очень рады выслушать все, что вы хотите сказать. Однако мы не считаем, что этот ваш визит будет очень длительным, и не желаем, чтобы он был таким, а скорее желаем вам благополучного возвращения домой как можно скорее. [26] Итак, поскольку в своих замечаниях вы затронули божественную форму правления, я сам чрезвычайно взволнован, и я вижу, что все мои друзья здесь также взволнованы в ожидании этой темы. Дело в том, что, по нашему мнению, все, что вы сказали, было великолепно выражено, в манере, достойной вашей темы, и именно такой, какую мы больше всего хотели бы услышать. Ибо, хотя мы не знакомы с этой более утонченной формой философии, все же мы, как вы знаете, являемся любителями Гомера, а некоторые, не многие, также любят Платона. К этой последней группе принадлежу и я, поскольку я всегда читаю его труды, насколько могу; и все же, возможно, может показаться странным, что тот, кто говорит по-гречески хуже всех жителей Борисфена, восхищается человеком, который является самым греческим и самым мудрым, и поддерживает общество этого человека, точно так же, как если бы человек, почти полностью слепой, избегал любого другого источника света, но обращал свой взор вверх, к самому солнцу.

[27]Итак, такова наша ситуация; и если вы хотите оказать всем нам услугу, отложите обсуждение города смертных — возможно, наши соседи в конце концов предоставят нам завтра досуг и не заставят нас напрягаться против них, как мы обычно привыкли, — и расскажите нам вместо этого об этом божественном городе или правительстве, называйте как вам больше нравится, указав, где оно находится и на что похоже, стремясь как можно ближе к благородству выражения Платона, как только что вы, как нам показалось, сделали. Ибо, если мы больше ничего не понимаем, мы, по крайней мере, понимаем его язык благодаря нашему долгому знакомству с ним, ибо у него возвышенное звучание, недалеко ушедшее от голоса Гомера”.

[28] Я, в свою очередь, был чрезвычайно доволен простой откровенностью старого джентльмена и со смехом сказал: “Мой дорогой Иеросхимонах, если бы вчера, когда враг предпринял атаку, вы приказали мне взяться за оружие и сражаться, как Ахилл, я бы подчинился одной части вашего предписания, попытавшись прийти на помощь людям, которые являются моими друзьями; но другая часть, я полагаю, мне не удалось бы, как бы сильно я ни желал этого, сражаться, как это делал ваш Ахилл. Точно так же и в данном случае я сделаю часть того, что вы предлагаете — я постараюсь рассказать свою историю как можно лучше по-своему;

Хотя с древними героями я и не буду пытаться сравняться,

будь то Платон или Гомер. Ибо, как вы помните, поэт говорит, что в случае с самим Эвритом такое соперничество сработало не в его пользу, поскольку было направлено против его начальства. Однако у меня не будет недостатка в преданности, ” добавил я. [29] И все же, несмотря на мои смелые слова Иеросону, я был тронут и, так сказать, тяжело вздохнул, когда вспомнил о Гомере и Платоне.

“Что ж, - сказал я, - термин ”город“ следует понимать так, что наша секта не определяет вселенную буквально как город; ибо это было бы в прямом противоречии с нашим учением о городе, который, как я уже сказал, стоики определяют как организацию человеческих существ; и в то же время, возможно, было бы неуместно или убедительно, если бы после утверждения в строгом смысле этого термина, что вселенная - живое существо, они затем назвали бы его городом, [30] для этого одно и то же - и город, и вселенная. живое существо - это предложение, которое, я полагаю, никто с готовностью не согласился бы принять. И все же нынешнее упорядоченное устройство вселенной с тех пор, как целое было разделено на значительное количество форм растений и животных, смертных и бессмертных, да, и на воздух, и землю, и воду, и огонь, будучи, тем не менее, по природе своей во всех этих формах единым целым и управляемым одним духом и силой, — это упорядоченное устройство, говорю я, стоики тем или иным образом уподобляют городу из-за множества существ, которые постоянно либо рождаются, либо заканчивают в нем свое существование, и, более того, из-за устройства и упорядоченности его управления.

[31] “Эта доктрина, вкратце, направлена на гармонизацию человеческого рода с божественным и на то, чтобы охватить единым термином все, наделенное разумом, находя в разуме единственное надежное и нерушимое основание для общения и справедливости. Ибо в соответствии с этой концепцией термин ‘город’ был бы применен, конечно, не к организации, которой посчастливилось заполучить подлых или мелочных лидеров, и не к той, которая из-за тирании или демократии, или, фактически, из-за декархии, или олигархии, или любого другого подобного продукта несовершенства разрывается на части и становится жертвой постоянной партийной фракции. Нет, этот термин скорее применим к организации, которая управляется самой разумной и благородной формой правления, к той, которая фактически находится под королевским управлением в соответствии с законом, в полной дружбе и согласии. [32] И это, действительно, именно то, что мудрейший и старейший правитель и законодатель предписывает для всех, как смертных, так и бессмертных, тот, кто является лидером всего неба и владыкой всего сущего, сам таким образом разъясняя термин и предлагая свое собственное управление как образец счастливого и благословенного состояния, тот, кого божественные барды, наставляемые Музами, восхваляют в песнях и называют "отцом богов и людей".


[33] “Ибо, действительно, есть вероятность, что поэты как класс не совсем плохие стрелки, когда они говорят о священных вещах, и что они не промахиваются, когда постоянно используют подобные выражения; с другой стороны, маловероятно, что они получили настоящее посвящение в соответствии с обрядами и правилами истинных посвященных, или что относительно вселенной они знают что-либо, если можно так выразиться, истинное и ясное. Но мы можем думать о них просто как о служителях ритуалов, которые стоят снаружи у дверей, украшают порталы и алтари, находящиеся на виду, и занимаются другими приготовлениями такого рода, но никогда не заходят внутрь. Действительно, именно по этой причине поэты называют себя ‘служителями Муз", а не посвященными или каким-либо другим благородным именем. [34] Итак, как я уже говорил, разумно предположить, что не только те, кто занят рядом с каким-то ритуалом, непосредственно у входа в святилище, получают некоторое представление о том, что происходит внутри, когда либо громко звучит одинокая мистическая фраза, либо над оградой появляется огонь, но также и то, что иногда к поэтам — я имею в виду очень древних поэтов — приходит какое-то высказывание Муз, каким бы кратким оно ни было, какое-то вдохновение божественной природы и божественной истины, подобное вспышке огня из невидимого. Вот что случилось с Гомером и Гесиодом, когда ими овладели Музы. [35] Но поэты, пришедшие после них в более поздние времена, не принося на сцену и в театр ничего, кроме своей собственной мудрости, обращаясь к непосвященным посвященным, часто раскрывали несовершенные образцы священных обрядов; но, будучи одобренными толпой, они пытались по своему праву инициировать толпу, фактически, как мы могли бы сказать, строя открытые кабинки для вакхических обрядов на трагических перекрестках.

И все же все эти поэты совершенно одинаково называют первого и величайшего бога Отцом всей разумной семьи, да, и Королем в придачу. [36] И, доверяя этим поэтам, люди воздвигают алтари царю Зевсу, и, более того, некоторые без колебаний даже называют его Отцом в своих молитвах, веря, что существует некое подобное правительство и организация вселенной. Следовательно, по крайней мере, с этой точки зрения, как мне кажется, они без колебаний применили бы термин ‘дом Зевса’ ко всей вселенной — если бы он действительно был отцом всех, кто в ней живет — да, клянусь Зевсом, и его ‘город’ тоже, наше стоическое подобие, чтобы указать на более высокую должность бога. [37] Ибо королевская власть - это слово, более подходящее городу, чем дому. Ибо, конечно, люди не стали бы применять термин "Царь" к тому, кто стоит над всем, а затем отказываться признать, что целым управляет царь, и не стали бы они признавать, что ими управляет царь, а затем отрицать, что они являются членами государства или что существует царственное управление вселенной. И снова, признавая "администрацию", они не стали бы отказываться от принятия "города" или чего-то очень похожего на него как описания того, чем управляют.

[38] “Итак, это теория философов, теория, которая устанавливает благородное и доброжелательное братство богов и людей, которое дает долю в праве и гражданстве не всем живым существам вообще, а только тем, у кого есть доля разума и интеллекта, вводя гораздо лучший и более праведный кодекс, чем кодекс Спарты, в соответствии с которым у илотов нет перспективы когда-либо стать спартанцами, и, следовательно, они постоянно строят заговоры против Спарты.

[39]Кроме того, существует миф, который вызывает восхищение, поскольку воспевается в тайных обрядах волхвами, которые превозносят этого нашего бога как совершенного и оригинального возницу самой совершенной колесницы. Ибо колесница Гелия, как они утверждают, появилась относительно недавно по сравнению с колесницей Зевса, хотя и видна многим, потому что ее ход находится у всех на виду. Поэтому, говорят они, колесница Гелия пользовалась репутацией у всего человечества, поскольку поэты, начиная, по-видимому, практически с древнейших времен, всегда рассказывают о ее подъеме и заходе, все в той же манере описывая запряженных в ярмо лошадей и самого Гелия, садящегося на свою колесницу.

[40] “Но могучая, совершенная колесница Зевса никогда не восхвалялась так, как она того заслуживает, ни одним из поэтов нашей страны, ни Гомером, ни Гесиодом; и все же Зороастр поет о ней, как и дети волхвов, которые научились этой песне у него. Ибо персы говорят, что Зороастр из-за страсти к мудрости и справедливости покинул своих товарищей и поселился один на некоей горе; и они говорят, что после этого гора загорелась, могучее пламя спустилось с неба над головой, и что оно горело непрестанно. И тогда царь и самые выдающиеся из его персов приблизились, чтобы помолиться богу; и Зороастр вышел из огня невредимым и, проявив к ним милость, велел им приободриться и принести определенные жертвы в знак признания того, что бог пришел в это место. [41] И после этого, как они говорят, Зороастр общался не со всеми ними, а только с теми, кто лучше всего одарен в отношении истины и лучше всего способен понять бога, с людьми, которых персы назвали магами, то есть людьми, которые знают, как развивать божественную силу, не так, как греки, которые по своему невежеству используют этот термин для обозначения волшебников. И все остальное, что делают эти Маги, соответствует священным изречениям, и, в частности, они содержат для Зевса упряжку нисейских лошадей — и эти лошади самые прекрасные и крупные, каких можно найти в Азии, — но для Гелиуса они содержат только одну лошадь.

[42] “Эти Маги излагают свой миф не в манере наших пророков Муз, которые просто представляют каждую деталь с большим правдоподобием, а скорее с упрямым настаиванием на ее правдивости. Ибо они утверждают, что вселенная постоянно приводится в движение по единственному пути, как возничий, наделенный высочайшим мастерством и силой, и что это движение продолжается непрерывно в непрерывных циклах времени. А течение Гелиуса и Селены, согласно их рассказу, является движением частей целого, и по этой причине оно более ясно воспринимается человечеством. И они добавляют, что движение и революция Вселенной в целом не ощутимы для большинства человечества, но что, напротив, они не осведомлены о масштабах этого соревнования.

[43] “То, что следует за лошадьми и их вождением, мне действительно стыдно рассказывать в том виде, в каком Маги изложили это в своем повествовании, поскольку они не очень заботятся о том, чтобы обеспечить последовательность во всех моментах своего представления картины. На самом деле, вполне возможно, что я покажусь абсурдным, когда в противовес греческим песням, исполненным грации и очарования, я пою варварскую; но все же я должен рискнуть.

“Согласно волхвам, тот из коней, который является самым высоким на небесах, неизмеримо превосходит его по красоте, размерам и скорости, поскольку он имеет внешнюю колею и бежит самым длинным курсом, конь, посвященный самому Зевсу. Более того, это крылатое существо, сверкающее цветом чистейшего пламени; и в нем Гелиус и Селена видны как заметные знаки или отметины — подобные, как мне кажется, отметинам, которые носят лошади здесь, на земле, некоторые в форме полумесяца и некоторые с другими узорами. [44] И они говорят, что эти "знаки’ кажутся нам расположенными в тесном порядке, как будто это огромные огненные искры, мечущиеся посреди яркого света, и все же каждая из них имеет свое собственное независимое движение. Более того, и другие звезды, которые видны через этого Коня Зевса, все до единой являющиеся его естественными частями, в одних случаях вращаются вместе с ним и имеют то же движение, а в других следуют по разным траекториям. И они добавляют, что среди людей эти звезды, которые ассоциируются с Конем Зевса, имеют каждая свое особое название; тогда как остальные рассматриваются коллективно в группах, распределенных таким образом, чтобы образовывать определенные фигуры или узоры.

[45] “Что ж, тогда конь, самый блестящий, усыпанный звездами и самый дорогой самому Зевсу, которого волхвы восхваляют в своих гимнах за некоторые подобные атрибуты, вполне справедливо стоит первым при жертвоприношении и поклонении как истинно первый. Следующим по порядку после этого, в самом тесном контакте с Конем Зевса, находится тот, кто носит имя Гера, конь послушный поводьям и нежный, но намного уступающий ему в силе и скорости. Окрас этой лошади по своей природе черный, но та часть тела, которая получает свет Гелиуса, обычно яркая, тогда как там, где она находится в тени во время своего вращения, она имеет свойственный ей цвет. [46] Третьим идет священный конь Посейдона, еще медленнее, чем второй. По поводу этого коня у поэтов есть миф о том, что его двойник появился среди людей — кажется, тот, кого они называют Пегасом, — и они утверждают, что он вызвал появление фонтана в Коринфе, ударив его копытом. Но четвертая концепция - самая странная из всех: лошадь, твердая и неподвижная, не говоря уже о том, что у нее нет крыльев, и названа она в честь Гестии. Однако волхвы не уклоняются от его изображения; напротив, они утверждают, что этот конь также запряжен в колесницу, и все же он остается неподвижным, грызя свою несокрушимую окову. [47] И со всех сторон другие лошади прижимаются к нему своими телами, и пара, которая является его соседями, сворачивает к нему в ряд, как бы падая на него и тесня его, но лошадь, которая находится дальше всех, всегда первой огибает этого неподвижного коня, как лошади огибают поворот на ипподроме.

“Сейчас по большей части лошади живут в мире и дружбе, друг другу не причиняют вреда. Но однажды в прошлом, в течение долгого промежутка времени и многих оборотов вселенной, мощный взрыв от первого коня обрушился сверху и, как и следовало ожидать от такого вспыльчивого скакуна, воспламенил остальных, и особенно последнего по порядку; и огонь охватил не только его гриву, которая составляла его личную гордость, но и всю вселенную. [48] И Волхвы говорят, что греки, описывая этот опыт как единичный случай, связывают его с именем Фаэтона, поскольку они не в состоянии критиковать вождение Зевса и не желают придираться к действиям Гелиуса. И вот они рассказывают, что молодой водитель, смертный сын Гелиуса, желая заняться спортом, который должен был оказаться тяжелым и губительным для всего человечества, умолял своего отца позволить ему сесть в машину и, беспорядочно мчась вперед, пожирал огнем все, как животных, так и растения, и, в конце концов, сам погиб, будучи пораженным слишком сильным пламенем.

[49] “Опять же, когда с интервалом в несколько лет конь, священный для Посейдона и Нимф, взбунтовался, впав в панику и возбуждение сверх своего обычного, он обливает обильным потом того же самого скакуна, поскольку они двое в упряжке. Соответственно, его постигает судьба, противоположная упомянутой ранее катастрофе, на этот раз затопленной мощным наводнением. И Волхвы утверждают, что и здесь греки, по юношескому невежеству и неверной памяти, записывают это наводнение как единичный случай и утверждают, что Девкалион, который был тогда царем, спас их от полного уничтожения.

[50]Согласно волхвам, человечество рассматривает эти редкие явления как происходящие с целью их уничтожения, а не в согласии с разумом или как часть порядка вселенной, не осознавая, что они происходят совершенно правильно и в соответствии с планом хранителя и правителя мира. Ибо на самом деле это сравнимо с тем, что происходит, когда возничий наказывает одну из своих лошадей, сильно натягивая поводья или уколов кнутом; и тогда лошадь гарцует и впадает в панику, но сразу же возвращается к своему обычному аллюру.

“Что ж, тогда это один из видов вождения, о котором они рассказывают, сопровождающийся насилием, но не предполагающий полного разрушения вселенной. [51] С другой стороны, они рассказывают также о другом виде, который включает в себя движение и смену всех четырех лошадей, о том, в котором они перемещаются между собой и меняют свои формы, пока все не объединятся в одно существо, будучи побежденными тем, кто превосходит их по силе. И все же это движение Волхвы также осмеливаются уподоблять руководству и вождению колесницы, хотя для этого им нужны еще более странные образы. Например, это похоже на то, как если бы какой-нибудь фокусник вылепил лошадей из воска, а затем, вычитая и соскребая воск с каждой, добавил немного то к одной, то к другой, пока, наконец, не израсходовав всех лошадей на создание одной из четырех, он не вылепил бы единственную лошадь из всего своего материала. [52] Они заявляют, однако, что на самом деле процесс, на который они ссылаются, не похож на процесс таких неодушевленных изображений, в которых мастер работает и перемещает материал извне, но что вместо этого преобразование является работой самих этих существ, точно так же, как если бы они стремились к победе в великом и реальном соревновании. И они добавляют, что победа и ее венец по необходимости принадлежат тому коню, который является первым и лучшим по скорости, доблести и общему превосходству, я имею в виду того, которого мы назвали в начале нашего рассказа особым конем Зевса. [53] Ибо тот, будучи самым доблестным из всех и пламенным от природы, быстро израсходовал остальные — как будто, мне кажется, они действительно были сделаны из воска - за небольшого промежутка времени (хотя нам оно кажется бесконечным по нашим меркам) и присвоив себе всю их сущность, стал намного величественнее и блистательнее, чем раньше; не с помощью какого-либо другого существа, смертного или бессмертного, но сам по себе и своими собственными усилиями оказавшись победителем в величайшем состязании. И, стоя высоко и гордо, радуясь своей победе, она не только захватила как можно больший регион, но и нуждалась в большем пространстве в то время, настолько велики были ее сила и дух.

[54] “Достигнув этой стадии своего мифа, Волхвы пребывают в замешательстве в поисках имени, чтобы описать природу существа их собственного изобретения. Ибо они говорят, что теперь, к этому времени, это просто душа возничего и мастера; или, скажем, просто интеллект и руководство этой души. (Фактически, это термины, которые мы сами используем, когда чтим величайшего бога благородными поступками и благочестивыми словами). [55] Ибо, действительно, когда был оставлен только ум и заполнил собой неизмеримое пространство, поскольку он равномерно разлился во всех направлениях, и в нем не осталось ничего плотного, но преобладала полная пористость — в это время он становится наиболее прекрасным — обретя чистейшую природу неподдельного света, он немедленно возжелал того существования, которое имел вначале. Соответственно, влюбившись в тот контроль, управление и согласие, которые он когда-то поддерживал не только над тремя сущностями солнца, Луны и других звезд, но и абсолютно над всеми животными и растениями, он стал стремиться создавать и распределять все и сделать упорядоченную вселенную, существовавшую тогда, намного лучше и блистательнее, потому что она была новой. [56] И, испустив яркую вспышку молнии, не беспорядочную или отвратительную, как это часто бывает в штормовую погоду, когда облака несутся сильнее обычного, а скорее чистую и не смешанную ни с какой мглой, она произвела трансформацию легко, со скоростью мысли. Но вспомнив Афродиту и процесс зарождения, оно укротилось и расслабилось, и, погасив большую часть своего света, превратилось в огненный воздух нежного тепла, и, соединившись с Герой и наслаждаясь самым совершенным брачным союзом, в сладостном покое оно заново испустило полный запас семени для вселенной. Таков благословенный брак Зевса и Геры, о котором сыновья мудрецов поют в тайных обрядах. [57] И, сделав текучей всю свою сущность, единое семя для всего мира, он сам перемещается в нем подобно духу, который формирует в процессе зарождения, тогда действительно наиболее близко напоминающему состав других созданий, поскольку о нем можно с полным основанием сказать, что он состоит из души и тела, теперь он с легкостью формирует все остальное, разливая вокруг себя свою сущность, гладкую и мягкую и легко податливую в каждой части.

[58]И, выполнив свою задачу и доведя ее до конца, он снова раскрыл существующую вселенную как нечто прекрасное и непостижимой прелести, на самом деле гораздо более блистательное, чем это кажется сегодня. Ибо я полагаю, что не только все другие произведения мастеров становятся лучше и ярче, когда они только что вышли из-под художественной руки их создателя, но и молодые экземпляры растений более энергичны, чем старые, и в целом похожи на молодые побеги. И действительно, на животных тоже приятно смотреть сразу после их рождения, не только на самых красивых из них — жеребят, телят и щенков, — но даже на детенышей самых диких животных. [59] Ибо, с одной стороны, природа человека беспомощна и слаба, как нежное зерно Деметры, но когда оно достигает полного расцвета, это более сильное и заметное творение, чем любое растение вообще. Однако все небо и вселенная, когда они были впервые завершены, будучи приведены в порядок мудрейшим и благороднейшим промыслом, только что выпущенные из рук творца, сверкающие, полупрозрачные и ярко сияющие во всех своих частях, ни на какое время не оставались беспомощными и не ослабевали той слабостью, которую природа предписывает человеку и другим смертным существам, но, напротив, были свежими и энергичными с самого начала. [60] Следовательно, в то время Создатель и Отец Мира, созерцая дело своих рук, ни в коем случае не был просто доволен, ибо это низменный опыт низших существ; более того, он радовался и был чрезвычайно восхищен,

Он сидел, словно на Олимпе, и сердце его смеялось

От радости, созерцая богов

которые теперь все были созданы и присутствовали перед ним”.

Но форму вселенной в тот момент — я имею в виду и цветение, и красоту того, что вечно невыразимо прекрасно, — ни один человек не мог постичь и надлежащим образом выразить, ни среди людей нашего времени, ни среди людей прежних дней, но только Музы и Аполлон с божественным ритмом их чистой и совершенной гармонии. [61] По этой причине давайте также воздержимся пока, раз уж мы не уклонились от превознесения мифа в меру наших сил. И если форма этого мифа оказалась крайне возвышенной и расплывчатой, подобно тому, как знатоки предзнаменований заявляют, что птица, которая поднимается слишком высоко в небеса и прячется в облаках, делает предсказание неполным, тем не менее, вы должны винить не меня, а скорее настойчивость тех людей из Борисфена, потому что именно они велели мне говорить в тот день.

ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ РЕЧЬ: КОРИНФСКАЯ РЕЧЬ

Этот Дискурс явно не является работой Дио. Он неполноценен по стилю, изобилует намеками и часто не согласуется с общепринятой традицией в отношении вопросов истории. Более того, говорящий называет себя римлянином (§§ 25 и 26). Император давным-давно назвал Фаворина автором, и это отождествление встретило всеобщее одобрение.

Наиболее подробная информация о Фаворине представлена Филостратом, Жизнеописание софиста 1.8, хотя Авл Геллий, учившийся у Фаворина, часто хвалит его ученость. Фаворин был уроженцем Арелата (Арль). Возможно, он получил свое раннее образование в Марселе, где мог бы овладеть греческим языком, которым он так гордился (§§ , , ). Согласно Филострату, говорили, что он слушал Диона, но был “так же далек от него, как и те, кто этого не делал”. Он произвел большое впечатление в Риме, даже среди тех, кто не знал греческого, но был “очарован звуком его голоса, многозначительностью его взгляда и ритмом его языка”.

Фаворин сначала пользовался благосклонностью Адриана, но потерял ее, по крайней мере на время, когда его обвинили в прелюбодеянии с женой консула. В результате афиняне сбросили бронзовую статую, которой они почтили его. Возможно, именно на этот инцидент он делает завуалированный намек в § 35. Из §§ 32следует, что Коринф предпринял аналогичные действия по той же причине, но речь, в которой говорящий, по-видимому, обращается к пропавшей статуе, очень загадочна. Буквальное прочтение этого отрывка привело бы к предположению, что существует какой-то фокус-покус, с помощью которого статуя внезапно оказывается на виду, так сказать, заранее подготовленное открытие. Однако Эдмондс, возможно, прав (Лира Грека, I , L. C. L.), отождествляя σιγηλὸν εἴδωλον из § 46 с произносимой затем речью, а не с какой-либо статуей, реальной или воображаемой. В этом случае Фаворин мог бы рассматриваться как посвящающий свое обращение потомкам. О том , что он избежал наказания от рук Адриана, можно было бы заключить из уверенного тона §§ 34 , даже если бы нам не хватало прямого свидетельства Филострата. То, что он много путешествовал, было ожидаемо для человека его призвания и репутации, и он с большой гордостью рассказывает о своих путешествиях в §§ 26 и . Самым известным его учеником, несомненно, был Ирод Аттик, которого он сделал своим наследником.

Этот Дискурс, возможно, был включен в число работ Дио из-за его поверхностного сходства с Or. по тематике, поскольку в обоих случаях речь шла о популярном обычае устанавливать статуи и о странной судьбе, которая иногда постигала подобные знаки уважения.

Тридцать седьмая речь: Коринфская речь

Когда я посетил ваш город в первый раз, почти десять лет назад, и показал вашему народу и магистрам образец своего красноречия, мне показалось, что я был с вами в дружеских, да, близких отношениях, равных которым нет даже у Ариона из Метимны. Во всяком случае, у вас не было статуи, сделанной из Ариона. Конечно, когда я говорю "вы", я имею в виду ваших предков и Периандра мудреца, сына Кипселия, во времена которого Арион процветал, будучи первым, кто не только сочинил дифирамб, но и назвал его этим именем и представил дифирамбический хор в Коринфе.

[2] Итак, Арион был так дорог богам, что, когда на обратном пути в Коринф он привез с собой огромные богатства, которые ему посчастливилось добыть своими трудами в окрестностях Тарента и среди греков того региона, когда моряки собирались бросить его в море — без сомнения, из—за этого самого его богатства, - он умолял их, прежде чем они выбросили его за борт, позволить ему петь, точно так же, как люди говорят, что лебеди, собирающиеся умирать и предвидящие свою смерть, имеют обыкновение, так сказать, вкладывать свою душу в море. на борту “песенного корабля”. [3] И тогда он запел — спокойствие и тишина воцарились в глубинах - и дельфины услышали его песню, и, услышав ее, они носились по кораблю. И когда Арион умолк, а матросы не проявили снисхождения, он прыгнул в море; но дельфин поднялся под ним и благополучно доставил певца в Тенарум таким, каким он был, со снаряжением и всем прочим. Итак, Арион, спасенный таким образом и опередивший матросов, был в Коринфе, рассказывая Периандру об этих самых событиях. [4] И когда позже моряки вошли в порт и дело было передано в суд, моряков казнили, но Арион — не Периандр, заметьте, а Арион — заказав бронзовое изображение небольшого размера, установил его в Тэнаруме, изображающее самого себя верхом на спине своего благодетеля.

Примерно в это же время Солон тоже прибыл в Коринф, спасаясь от тирании Писистрата, но не от тирании Периандра. [5] Нет, потому что это было совсем другое дело — в то время как Писистрат был тираном Афин, уничтожив демократию, Периандр был тираном, получив царскую власть по наследству от своего отца, которого греки привыкли называть тираном, хотя боги называли его царем. Ибо разве не таково предсказание оракула?

Счастливый человек тот, кто в моем храме

Пришел Кипселус Ээтиона, царь

Из знаменитого Коринфа, он и его дети тоже.

[6] Одним из этих детей был сам Периандр, наследовавший своему отцу. Итак, Периандр, названный богом царем, был провозглашен греками мудрецом. Лучшего титула никогда не получал ни один царь или тиран, ни даже Антиох, прозванный Божественным, ни Митридат, прозванный Дионисом. И даже Питтакус Митиленский мог бы гордиться тем, что его называли одновременно и тираном, и мудрецом; но, по сути дела, цепляясь за второй титул, он лишил себя своей тирании. Однако что касается Периандра, то, хотя он носил имя мудреца с немногими и имя тирана со многими, и как тиран, и как мудрец он был одинок. [7] Что ж, когда Солон посетил Периандра и получил долю их общего имущества — ибо имущество друзей является общим, — он по-прежнему не получил статуи, хотя, конечно, он не пренебрегал статуей, нет, он высоко ценил честь установить свое бронзовое изображение в Саламине; тогда почему бы не сделать этого в Коринфе, на набережной Эллады? Опять же, историк Геродот также нанес вам визит, привезя рассказы о Греции, и в частности рассказы о Коринфе — пока еще не выдуманные рассказы, — в обмен на которые он рассчитывал получить плату от города. Но, не сумев добиться даже этого — ибо ваши предки не считали нужным торговать славой, — он придумал те сказки, которые мы все так хорошо знаем, сказки о Саламине и Адейманте.

[8] Однако, в моем собственном случае, во время моего второго визита в Коринф вы были так рады видеть меня, что сделали все возможное, чтобы уговорить меня остаться с вами, но, видя, что это невозможно, вы сделали мое изображение, взяли его и поставили в своей библиотеке, так сказать, на место в первом ряду, где, по вашему мнению, это наиболее эффективно побудило бы молодежь упорствовать в тех же занятиях, что и я. Ибо ты оказал мне эту честь не как одному из многих, кто каждый год останавливается в Кенхреях в качестве торговцев, или паломников, или посланников, или проезжих путников, а как дорогому другу, который наконец-то появляется после долгого отсутствия.

[9] Однако Честь, подобная сну, обретает крылья и улетает.

Поэтому я пришел в замешательство не только в своем собственном случае, но теперь, клянусь Небом, и в случае с кем-то еще, задаваясь вопросом, действительно ли я ничего не видел, и то, что произошло, было не событиями моего бодрствования, а всего лишь сном, или события действительно были такими во всех деталях, как энтузиазм населения, так и решение Совета, и все же, по счастливой случайности, статуя была одной из работ Дедала и ускользнула незамеченной нами. [10] Однако со времени смерти Дедала и по сей день никто не достиг такого прогресса в искусстве скульптуры, чтобы придать бронзе способность летать; более того, хотя они делают статуи людей с прекрасной и благородной походкой, а иногда даже верхом на лошадях, все же все они сохраняют свою позу и положение, и, если кто-нибудь не сдвинет их с места, что касается их, бронза не способна улететь, даже если у статуи есть крылья, как у Персея Пифагора.

[11] Но предположим, что моя статуя на самом деле является произведением древнего искусства Дедала, по какой странной причине она могла покинуть ваш город, город, за который, как говорят, соперничали друг с другом два бога, Посейдон и Гелий, причем один был повелителем огня, а другой - воды? И после того, как эти двое приложили все усилия и доверили решение третьему богу, который был их старшим,

У которого было много голов и слишком много рук,

оставив, как я уже сказал, решение за ним, они оба с тех пор удерживают этот город и округ, и, несомненно, нет ни малейшего или неясного признака его превосходства над всеми другими городами. [12] Ибо, в то время как другие являются частью и собственностью богов по отдельности — Аргос Геры и Афины Афины — и хотя, применительно к тем самым богам, о которых я говорю, Родос принадлежит Гелию, а Онхест - Посейдону, Коринф принадлежит каждому из них. Вы могли бы предположить, поскольку миф предполагает это, что полоска земли между двумя морями была исключительным даром, предоставленным Гелием, потому что так пожелал Посейдон.

[13] Итак, и миф, и история, поющие в прекрасной гармонии на эту тему, приглашают Сивиллу из пророческой песни в качестве третьей для их трио восхвалений; и она, получив в качестве своей прерогативы голос бога, поет вслух:

Какое место для тебя более счастливое, чем самое благословенное

Эфирский перешеек, дитя океана, на котором

Посейдон, отец Ламии, мать моя,

Сначала мы с Гелиусом назначали игры,

Хотя только он один удостоился там почестей?

[14] Потому что, знаете ли, люди говорят не только о том, что состязание было впервые учреждено там двумя богами, но и о том, что Кастор выиграл одиночное состязание, а Калаис — двойное, поскольку нам говорят, что Калаис бежал, воздерживаясь от полета. Но теперь, когда мы затронули эту тему, следует назвать и других призеров и победителей. Орфей был победителем с лирой, Геракл - в драке, в боксе Полидевк, в борьбе Пелей, в метании диска Теламон, в состязании в доспехах Тесей. И было учреждено также состязание лошадей, и Фаэтон победил на скакуне, а Нелей - на упряжке из четырех человек. [15] И были также лодочные гонки, в которых победителем стала Арго, и после этого она больше не плавала, но Ясон посвятил ее там Посейдону, и он вырезал на ней двустишие, которое, как говорят, принадлежит Орфею:

Я - добрый корабль "Арго", Богу Джейсоном преданный,

Победитель Истмийских игр, увенчанный немейской сосной.

Но место, где боги управляют играми, герои - победителями и побежденными, а Арго покоится в покое, — какое место прекраснее этого мог открыть сам Дедал, когда летал на крыльях, не говоря, конечно, о статуе, созданной Дедалом? [16] Нет, эта моя статуя не убегала и не пыталась этого сделать, и вообще не имела такого намерения; следовательно, нам остается заключить, что сами коринфяне изгнали ее, не только не проведя никакого суда, но и вообще не предъявив ей никаких обвинений. И поверил бы кто-нибудь в это, дискредитирующее коринфян, чьи предки были выдающимися среди греков в том, что культивировали справедливость? Ибо, я спрашиваю вас, не они ли положили конец тирании в городах, основали демократии и освободили Афины от ее тиранов — сначала от Гиппия, а затем от Клеомена — [17] и кто после этого, когда сами афиняне взялись играть роль Гиппия и Исагора и установить тиранию над Элладой, первыми почувствовав, что происходит, и испытывая от этого особую боль, проложили путь к свободе другим и придерживались этой цели не только в случае с афинянами, но и в случае с греками. Афиняне, но также и в том, что касалось спартанцев? Например, вместе с государствами Фивы и Элида они выступили против спартанцев в защиту общих прав Эллады; и этим актом они также показали, что они не просто любители чести, а скорее любители Эллады, справедливости, свободы и ненавидящие злодейство и тиранию. [18] Да, и они были такими ненавистниками варваров, что отправили в Фермопилы четыреста своих солдат по тому же случаю, по которому спартанцы послали триста. А при Саламине они получили награду за доблесть и стали ответственны за победу. Ибо я обращаю внимание не на Геродота, а скорее на надгробный памятник и на Симонида, который сочинил следующую эпитафию для погибших в Коринфе, похороненных в Саламине:

О странник, когда-то мы жили в благословенном Коринфе

С фонтанами; сейчас на острове Аякс находится

Наши кости. Мы с легкостью захватили финикийские корабли,

Одинаково победил персов и мидян,

И спас нашу священную Элладу от врага.

[19] У Симонида также есть другая эпитафия, относящаяся, в частности, к самому полководцу:

Здесь покоится тот Адеймант , по чьим замыслам

Греция возложила на свои чела корону прекрасной свободы.

И более того, коринфяне также освободили Сицилию от чужеземцев, а Сиракузы - от ее тиранов. И тогда Дионисия можно было увидеть в Коринфе — великолепнейшее зрелище! — лишенный всей своей власти; и все же никто не причинил вреда даже ему, не пытался изгнать его или лишить богатства, которое он привез с собой с Сицилии.

[20] Но кто опрокинул статую, посвященную городу? Конечно, если бы это был вихрь, ураган или удар молнии, который ударил в него, заставив пошатнуться и метнув в него молнию! — Но если речь идет о каком-то судебном процессе над статуей, подобном тому, который, как говорят, имел место в Сиракузах, — но о том, как это происходило, я не постесняюсь рассказать в скобках. У сиракузян, ваших колонистов, в ходе их многочисленных войн против карфагенян и других пришельцев, обитавших на Сицилии и в Италии, закончились бронза и валюта; [21] поэтому они проголосовали за то, чтобы статуи их тиранов — большинство статуй в их городе были сделаны из бронзы — были разобраны, то есть после того, как народ проведет суд, чтобы определить, какие из статуй заслуживают того, чтобы их переплавили, а какие нет; и — ибо вы тоже должны это слышать — Гелон, сын Дейномена, пережил суд. Что касается остальных, то все они были разбиты, за исключением, конечно, статуи Дионисия, старшего из пары, изображенного с атрибутами Диониса.

[22] Тогда предположим, что какой—нибудь подобный указ был бы принят и в Коринфе, предписывающий, чтобы статуи подвергались проверке — или, скорее, если вам угодно, предположим, что это уже было решено и был начат судебный процесс, - позвольте мне, умоляю, позвольте мне выступить перед вами от своего имени, как в суде.

Господа присяжные, говорят, что со временем можно ожидать чего угодно; но тот, кто стоит перед вами, рискует сначала прослыть благороднейшим среди греков, а затем быть изгнанным как худший, и все это за короткий промежуток времени. [23] Итак, чтобы доказать, что я был устроен честно и на благо вашего города и всех греков, я мог бы говорить долго, но есть одна вещь, о которой я хочу рассказать вам, которая произошла в тех же самых Сиракузах. Ибо действительно, этот пример уместен, и в нем, возможно, тоже есть справедливость — точно так же, как жители Сиракуз чтят свою метрополию, так и вам следует последовать примеру вашей колонии.

[24] Очень хорошо, в те первые дни, поскольку некий луканиец говорил по-дорически, докладывая о какой-то миссии перед Собранием, эти сиракузяне были так довольны его диалектом, что не только отправили его домой с успехом в достижении общих целей его миссии, но и наделили его талантом и создали его подобие, и по этой причине сиракузяне заслужили много похвал от соседних городов и от дорийцев этого региона, особенно от тех, кто жил в Италии, которые чувствовали, что они отплатили этому человеку прекрасным и элегантным образом за его заслуги. из дорийской расы, чей диалект он развил до такой степени, что стал по-настоящему красноречив на нем.

[25] Что ж, если кто—то не луканин, а римлянин, не из народных масс, а из сословия всадников, тот, кто повлиял не только на язык, но и на мысли, манеры и одежду греков, и, должен сказать, с таким мастерством и очевидным успехом, каких не достиг никто из римлян древности или греков его времени, — ибо, хотя можно видеть, что лучшие из греков там склоняются к римским обычаям, он склоняется к греческим и ради этой цели жертвует как своим имуществом, так и своей политической позицией. положение и абсолютно все, стремление достичь чего-то одного ценой всего остального, а именно не только казаться греком, но и быть им самим - принимая все это во внимание, разве ему не следовало бы иметь бронзовую статую здесь, в Коринфе? [26] Да, и в каждом городе — в вашем, потому что, хотя он и римлянин, он полностью эллинизировался, как и ваш собственный город; в Афинах, потому что он говорит по-афински; в Спарте, потому что он предан легкой атлетике; во всех городах повсюду, потому что он занимается изучением мудрости и уже не только побудил многих греков следовать этому занятию вместе с ним, но и привлек даже многих варваров. [27] Действительно, кажется, что боги снабдили его специально для этой цели — для греков, чтобы уроженцы этой страны могли иметь перед собой пример, показывающий, что культура ни на йоту не уступает рождению в отношении известности; для римлян, чтобы даже те, кто погружен в собственное самоуважение, не пренебрегали культурой в отношении реального уважения; для кельтов, чтобы никто, даже из варваров, не отчаивался в достижении культуры Греции, когда он смотрит на этого человека.

Что ж, именно по таким причинам, как эти, я был возведен на престол — не для того, чтобы подвергать себя позору, называя больше. [28] Но, по правде говоря, планирование возведения статуи - это не то же самое, что планирование ее сноса. Почему? Потому что каждая из этих статуй, воздвигнутых вашим городом - будь то лучший объект, будь то худший — сразу же наделяется атрибутами святости, и город должен защищать ее как жертвоприношение по обету. Можно привести множество доводов в поддержку утверждения о том, что у софиста Горгия не должно было быть статуи в Дельфах, более того, статуи на высоком постаменте, сделанной из золота. Почему я называю Горгия, когда вы можете увидеть там даже Фрину из Теспии, восседающую на колонне, как Горгий?

[29] Как бы то ни было, хотя протестовать с самого начала, возможно, законно и в пределах права граждан, позже попытаться отменить резолюцию, разрешающую установку статуи, является, по мнению Аполлона, тяжким проступком; и ни один из Амфиктионов не допустил бы этого. Ибо действительно, если статуи были воздвигнуты неправомерно, то после того, как они получили преимущество в том, что были воздвигнуты, они сохраняют свое положение по праву с того момента, как они получили это преимущество. Ибо точно так же, как в случае с должностными лицами, которые избираются на год, даже если один из них недостоин занимать должность, он остается на своем посту по крайней мере в течение того года, на который он был избран, так и в случае со статуями должен действовать тот срок, на который они были установлены; и этот срок еще впереди. [30] Иначе чем вы будете отличаться от людей, которые лепят свои изображения из глины? И какой прекрасный ответ вы можете предложить тем, кто требует от вас объяснения причины, по которой почести в вашем городе смертны, а бесчестье бессмертно? Если, таким образом, эта практика ни в коей мере не является позорной — хотя она, безусловно, шокирует, — то что же это за абсолютно сумасшедшее правительство, чьи статуи являются такими же однолетними растениями, как и их урожай! Что касается людей, которых вы почитаете бронзовыми статуями, то не для того, чтобы они покинули вас немедленно, а для того, чтобы они оставались с вами как можно дольше, вы показываете, что сделаны из более мягкого материала, чем даже восковые изображения.

[31] Или, клянусь Небом, оправданием будет то, что люди, удостоенные такой чести, позже, как это случилось, оказались негодяями? Если впоследствии они превратились в негодяев, это не освобождает город от его вины; ибо вы оказываете свои почести не из-за того, что должно быть, а скорее из-за того, что было. Если, с другой стороны, человек, который ранее был негодяем, только впоследствии был признан таковым, то каким образом действий, по вашему мнению, у вас было бы больше шансов завоевать уважение среди греков, и каким путем вы бы более эффективно апеллировали к тем, кто хочет оказать вам услугу — отменяя свое решение или придерживаясь того, что было решено раз и навсегда? Что касается меня, я полагаю, что это второй путь действий. Ибо один путь - путь людей, которые упустили свою цель, другой - путь людей с твердой целью.

[32] Я еще не упомянул о самом важном соображении, которое заключается в том, что таким образом честь должна быть нарушена, если вообще должна быть нарушена, не вследствие клеветы, а в соответствии с надлежащей правовой процедурой; и не из-за какой-то случайной вины, а только из-за величайшей. Ибо в том, что касается клеветы, даже Сократ мог бы быть растлителем молодежи и ниспровергателем всех заветных верований людей, начиная с богов. На кого не смогли оклеветать эти люди, которые вообще кого-либо оклеветали? Разве они не оклеветали Сократа, Пифагора, Платона? Разве они не оклеветали самого Зевса, Посейдона, Аполлона и всех других богов? [33] И они возлагают нечестивые руки даже на женские божества, к которым, как можно было бы ожидать, они должны испытывать даже большее почтение, чем к мужским. Да, клянусь Небом, ибо вы слышите, что они говорят о Деметре, Афродите и Эос; и они не убирают своих рук даже от Афины или Артемиды; напротив, они раздевают Артемиду догола для Актеона, и они объединяют Афину с Гефестом и почти делают Деву матерью. Поэтому, зная все это так, как знаете вы, удивлены ли вы, если и против этого человека распространилось какое-то порицание, чего не смог избежать абсолютно никто из тех, кто прожил выдающуюся жизнь, но которое в его случае основано на обаянии его красноречия, или как там еще следует назвать этот дар, которому вы сами, вместе с женщинами и детьми, одобряете?

[34] Неужели ты не обдумаешь этот вопрос? Разве ты не проверишь свою память, чтобы узнать, совершал ли он что-нибудь подобное в Коринфе? Хотя вы живете в городе, который Афродита любит больше всего, что есть или когда-либо было, тем не менее вы ничего подобного о нем не слышали, и, смею утверждать, ни один другой грек тоже. Тогда верите ли вы, что человек, который прожил достойную жизнь в Греции, среди большей распущенности и снисходительности, претерпел трансформацию в Риме, в присутствии самого императора и законов? Ведь это все равно, что сказать о спортсмене, что, хотя в частном порядке он соблюдает правила, на стадионе и в присутствии Распорядителя Игр он нарушает кодекс!

[35] Однако я считаю, что свобода слова - это двусторонний вопрос: одна сторона принадлежит человеку, которому известно о каком-то проступке, другая - Ведущему Игр. Если последний поверит обвинению, он потребует от правонарушителя полного удовлетворения, но человек, услышавший сообщение об этом, станет доносчиком, что именно и сделал этот человек. Но когда вы последовали примеру людей, которые... Впрочем, я ничего не буду говорить о них в качестве возмездия, за исключением того, что для них было бы более уместно последовать вашему примеру, чем для вас - их. [36] Ибо теперь ты, как говорится, и на носу, и на корме Эллады, поскольку поэты и боги издревле называли тебя процветающим и состоятельным и тому подобное, в те дни, когда некоторые другие тоже обладали богатством и могуществом; но теперь, поскольку богатство покинуло Орхоменос и Дельфы, хотя они могут превзойти тебя в возбуждении жалости, никто не может превзойти тебя в возбуждении зависти.

[37] Теперь эти замечания были сделаны в интересах города, который не должен подвергнуться позору в глазах греков, видя, что все люди не просто с восторгом приветствуют того, кого вы изгнали, но даже посылают за ним и отправляют его с поручениями туда-сюда и, среди прочего, оказывают ему почести, фактически воздвигая ему статуи. С другой стороны, теперь я от своего имени и от имени моей статуи воспользуюсь фразой, которую употребил Анаксагор, когда потерял сына: “Я знал, что произвел на свет смертного”. Однако я не знал, что мое потомство было таким смертным; ибо, хотя каждая статуя воздвигнута так, как будто должна была длиться вечно, все же они погибают от той или иной участи, наиболее распространенной и наиболее подходящей участи, предначертанной для всех вещей, является судьба времени; [38] и поэт праздно хвастался, кто сочинил эту эпитафию, которая, как говорят, была начертана на погребальном кургане Мидаса:

Я - бронзовая дева. Я отмечаю могилу

О Мидасе. Пока течет вода и растут высокие деревья,

Здесь я останусь у залитой слезами могилы и расскажу

Прохожие говорят, что здесь лежит Мидас.

[39] Что ж, моя самозваная дева, мы действительно слышим слова поэта, но, как мы ни искали, мы не нашли ни тебя, ни гробницы Мидаса. И хотя эти воды все еще текут, а те деревья все еще цветут, со временем даже они, вероятно, исчезнут вместе со всем остальным, как Мидас, как мэйден.

Звали человека Гиппемоном, Подаргом - его коня,

Летаргус - его собака, а Бабеш - его слуга

Ну что ж, кто из греческой расы знает, я не буду говорить о лошади, но о самом Гиппемоне? Ни одного, я полагаю, даже в Магнезии, откуда пришел Гиппемон. Итак, он исчез из поля зрения людей, Баб, Подарга и всех остальных.

[40] Однако статуи других людей все еще стоят и известны, хотя они носят ярлык других, и происходящее похоже на антиспаст в поэзии, и, как можно было бы сказать, авторы дают противоположную информацию — греческий характер, но римская фортуна. Я видел даже Алкивиада, красивого сына Клеиния — не знаю, где, но я видел его в одном важном месте в Греции, — носящего ярлык Халкопогона, а также другое его изображение с отрубленными обеими руками, сходство, которое, как говорят, было работой Поликла — о боги, устрашающее зрелище, Алкивиад калека! [41] И я знаю, что Гармодий и Аристогитон служили рабами в Персии и что полторы тысячи статуй Деметрия Фалерского были снесены афинянами в один и тот же день. Да, они даже осмелились выливать ночные горшки на короля Филиппа. Да, афиняне облили мочой его статую - но он облил их город кровью, пеплом и пылью. На самом деле было достаточно вызвать праведное негодование тем, что они причислили одного и того же человека то к богам, то даже не к людям.

[42] Тогда, зная, как и я, что люди не щадят даже богов, должен ли я представить, что вы беспокоились о статуе простого смертного? Более того, хотя я, пожалуй, ничего не скажу о других, во всяком случае, истмийца, вашего собственного Мастера Игр, Муммий оторвал от своего основания и посвятил Зевсу — отвратительное невежество! — каким же он был неграмотным созданием, совершенно незнакомым с приличиями, обращающимся с братом как с жертвоприношением по обету! Именно он взял Филиппа, сына Аминты, которого получил от Теспии, и назвал его Зевсом, а также парней из Фенея, которых он назвал Нестором и Приамом соответственно! Но римская толпа, как и следовало ожидать, вообразила, что видит перед собой именно этих героев, а не простых аркадцев из Фенея.

[43] В самом деле, вы вполне можете смеяться над этими поступками; но со всей серьезностью мне пришло в голову поздравить Агесилая, царя Спарты, с позицией, которую он занял, ибо он никогда не считал уместным иметь статую или портрет самого себя, и не потому, что он был уродлив, как говорят люди, и низкоросл — ибо что могло помешать статуе быть высокой или иметь стройные ноги, как у Гефеста Евфранора? — но скорее потому, что он ясно видел, что не следует пытаться продлить отведенный срок человеческой жизни или подвергать тело превратностям камня или бронзы. Если бы можно было проститься даже с тем телом, которое у нас есть!

[44] Но прощай Дедал и подражательные приемы этого художника; достаточно Прометея, достаточно глины. На самом деле говорят, что даже тела благородных душ - это инородная субстанция,

Ибо очень многое действительно лежит между

тело и душа. Ибо душа не присутствует, когда тело изношено, и не заботится о нем. Камбиз сошел с ума, когда, как будто это был Амасис, царь египтян, он наносил удары ножом и порол свое мертвое тело. Разумеется, египтяне говорят, что Амасис, долгое время с недоверием относившийся к жестокости Камбиза, приказал спрятать свое собственное тело и заменить его другим, и что именно этот труп упал на пути Камбиза. [45] Однако, о вы, египтяне, и Камбиз тоже, независимо от того, подвергся ли такому обращению кто-то другой или сам Амасис, во всяком случае, это была форма без крови, без плоти, без души. Этого, с вашего позволения, вы можете тащить, вы можете рвать, вы можете колоть, но настоящего Амасиса вам так и не удалось поймать. И снова другой человек, наделенный жизнью, дыханием и чувством, воскликнул: “Измельчай, измельчай мешок Анаксарха, ибо настоящего Анаксарха ты не измельчаешь!” Видите ли, этот человек, которого бросили в ступку и растерли пестиками, заявил, что его самого не растирают, а только то, в чем он был заключен — точно так же, как, как нам рассказывают, бьют пэров персидского королевства, — его плащ вместо тела.

[46] Что ж, хотя персов может возмутить столь незначительное наказание, грек позволил растереть свое тело, как будто это был плащ; и разве я не должен позволить моей статуе отправиться в плавильный котел, даже если предположить, что она обладает ощущениями? Но при нынешнем положении вещей, в то время как Анаксарх был выше ощущений, я, выражаясь языком еврипидовой "Лаодамии",

Не бросил бы друга, даже лишенного жизни.

Соответственно, я хочу сказать слова утешения моему другу, моей статуе, как тому, кто обладает чувством: О ты, безмолвное подобие моего красноречия, разве ты не виден? Не было больше видно Аристея, который жил до тебя. Ибо у него тоже был такой опыт, как я предполагаю, опыт того, как его подняли люди Проконнеса, а затем похитили его враги, и как эти же люди распространили слух о том, что Аристея никто не видел ни живым, ни мертвым. Однако Аристей был жив тогда, живет сейчас и будет жить всегда.

[47] Надеюсь, кто-нибудь еще вспомнит меня,

как очень красиво говорит Сафо; и гораздо красивее Гесиод:

Но слава никогда не уничтожается полностью

Которую озвучивают многие люди; она богиня.

Я сам воздвигну тебя и помещу во владения богини, откуда ничто не снесет тебя — ни землетрясение, ни ветер, ни снег, ни дождь, ни зависть, ни враг; но вот! и вот теперь я нахожу тебя на твоем месте! Да, до сих пор забывчивость сбивала с толку и обманывала многих других, но здравый смысл не играет злых шуток ни с одним достойным человеком, и именно поэтому ты стоишь за меня прямо, как мужчина.

ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ БЕСЕДА: К НИКОМЕДИЙЦАМ О СОГЛАСИИ С НИКЕЙЦАМИ

Это первая из серии речей Диона, посвященных делам в его родной Вифинии, речей, которые проливают много света на неприятности и проблемы, упомянутые Плинием Младшим в его переписке в бытность губернатором этой провинции. Очевидно, что управление Вифинией было нелегкой задачей. Помимо естественного негодования провинциала по отношению к своему римскому сюзерену, который в некоторых случаях, по-видимому, был недостоин этой должности, мы узнаем о многих социальных и экономических бедствиях и беспорядках, неумелом финансовом управлении и гражданских распрях. Еще одним источником проблем было ожесточенное соперничество между городами округа, составляющими предмет настоящего рассуждения. 1 Никомедия и 2 Никея были ближайшими соседями. В то время как Никомедия извлекала выгоду из своей близости к морю и была “метрополией” округа, Никея лежала на важном торговом пути и, похоже, опередила своего соседа в материальном процветании. Во времена Империи он, по-видимому, пользовался особым расположением Рима. Еще в 29 году до н.э. Август учредил там культы Рима и Юлия Цезаря, и во время нашей беседы Никея была удостоена титула πρώτη. Этот титул он продолжал сохранять, несмотря на встречные требования Никомедии, и то, что это была не пустая честь, по-видимому, подтверждается как монетами и надписями, так и собственными словами Диона (§ 26), которые, по-видимому, опровергают пренебрежительную ссылку, непосредственно предшествующую. Его усилия по установлению согласия между этими соперниками, по-видимому, не имели длительного успеха, поскольку еще на Халкидонском соборе епископы этих двух городов предъявили встречные иски о праве рукоположения епископов в Вифинии.

Дион не дает ключа к разгадке точной даты нашей Беседы, но и его выбор темы, и дух, в котором он к ней относится, с некоторой ясностью указывают на то, что она относится к его философскому периоду. С кажущейся ложной скромностью он заявляет, что не знает, почему он, уроженец Прусы, расположенной примерно в шестидесяти милях отсюда, должен был удостоиться гражданства Никомедии. Возможно, это был первый город провинции, оказавший ему такую честь. Как бы то ни было, в своем обращении к жителям Апамеи (Or. 41.2) он недвусмысленно заявляет, что подобные знаки отличия стали для него обычным делом: “где бы я ни был, не только города в целом, но даже, я могу сказать, большинство из тех, которые по положению равны вашему, предоставили мне гражданство, членство в Совете и свои высшие почести без моей просьбы, считая меня полезным для себя или недостойным таких почестей”. Несмотря на верность своему месту рождения и стремление к его продвижению, долгое изгнание Диона пробудило в нем более широкие симпатии, и он, похоже, был искренне обеспокоен благополучием Вифинии в целом. Можно было только ожидать, что города провинции будут рады возможности заручиться поддержкой человека с таким мировоззрением, воспользоваться его мудростью и засиять отражением его славы.

Тридцать восьмая беседа: К никомедийцам о согласии с никейцами

Жители Никомедии, когда я берусь вычислить причины, по которым вы дали мне гражданство, я в растерянности; ибо я не вижу, чтобы у меня было такое большое богатство, которое давало бы мне основания полагать, что вы искали меня из корыстных побуждений, и я не осознаю, что у меня есть стремление льстить массам; так что вы, кажется, не хотите меня даже для того, чтобы с готовностью выполнять любую вашу прихоть. Нет, дело в том, что я даже не являюсь хорошей компанией на банкете или общительным человеком на сборищах подобного рода, чтобы иметь возможность, по крайней мере, позволить себе доставить удовольствие населению в этом качестве. Однако, если я не совсем ошибаюсь в ваших намерениях относительно меня, а также если я осведомлен обо всех вопросах, в которых я способен быть вам полезен, единственное, что остается для объяснения того, что вы сделали меня гражданином, - это не что иное, как то, что, возможно, в большей степени, чем у других, у меня есть желание и способность давать советы относительно интересов содружества. [2] Однако, если это не так, то не только вы были введены в заблуждение в своем интересе ко мне, но и я, похоже, поступил опрометчиво, прислушавшись к вашему призыву в надежде оказаться полезным вашему городу в будущем, поскольку вы не используете меня так, как только я приспособлен. С другой стороны, если все города, или, скорее, крупные мегаполисы, нуждаются не только в богатых людях, как для финансирования публичных зрелищ, так и для щедрого покрытия таких обычных расходов, и в льстецах, чтобы доставлять удовольствие своими демагогическими лозунгами, но и в советниках, чтобы обеспечивать безопасность своей политикой, я сам не побрезгую помочь городу в меру своих возможностей, давая советы по вопросам величайшей важности.

[3] Что ж, в вашем городе действительно есть некоторые другие вещи, которые заслуживают исправления, и я применю к ним свое отношение, одно за другим, при условии, что завоюю ваше доверие, говоря правду о более важных вещах. Но по какой странной причине или с какой целью я сначала не даю советов по более мелким вопросам и в этих вопросах не проверяю готовность людей поддаваться убеждению, вместо того чтобы с самого начала ставить под угрозу свою репутацию, предлагая советы по самому важному вопросу из всех? Это потому, что мне кажется, гораздо легче убеждать людей в самых важных вопросах, чем в тех, которые являются более легкими или тривиальными. Ибо, хотя кто-то действительно может презирать вред, причиняемый этими незначительными вещами, человек, который, когда речь идет о политике, без которой для него невозможно спастись, отказался поддаваться убеждениям относительно этих вещей, явно является человеком, который даже не желает слушать о незначительных вещах.

[4] Итак, если вы будете терпеливо относиться к моим советам, я действительно очень уверен, что я вас убедлю в вопросах, по которым я здесь, чтобы дать вам совет. Что тогда? Нелегкая задача - заставить вас не считать мои замечания по предмету, который я имею в виду, ни утомительными, ни излишними, ни несвоевременными. Следовательно, для того, чтобы я с самого начала не столкнулся с такими возражениями с вашей стороны, как: “Но почему вы даете советы по вопросам, о которых мы, начнем с того, что мы даже не обсуждаем?” “Но почему вы предоставляете себе привилегию выступить, когда мы не предоставили ее вам?” “Но по какой причине, когда в нашем городе так много активных политиков, уроженцев и усыновленных, ораторов и философов, старых и молодых, никто никогда не осмеливался дать нам этот совет?” - чтобы предотвратить все подобные возражения, [5] Я хочу обратиться к вам с особой просьбой, жители Никомедии, — и окажите мне услугу, проявите терпение, — выслушайте речь, которая является излишней и несвоевременной и которая может вас не убедить. Более того, я также не считаю это большой услугой, о которой прошу; ибо, если вас убедили мои слова, вам стоит потратить время на то, чтобы выслушать того, кто говорит вам то, что вам выгодно; в то время как, с другой стороны, если вы оставляете за собой молчаливое согласие, что неприятного в том, что вы позволили взять слово другу, который готов говорить безрезультатно?”

Очень хорошо, что это за тема, по которой я собираюсь дать совет, но все же неохотно называю ее? Слово "мужи Никомедии" не вызывает отвращения ни в доме, ни в клане, ни в дружеских кругах, ни в городах, ни в нациях; [6] ибо согласие - это то, о чем я собираюсь говорить, прекрасное слово и прекрасная вещь; но если я продолжу добавлять, согласие с кем, я боюсь, что, хотя вы можете быть убеждены, что согласие само по себе прекрасно, вы можете поверить, что согласие с теми людьми, с которыми, как я утверждаю, вы должны быть согласны, невозможно. Ибо то, что до сих пор приводило вас к вашей нынешней вражде друг к другу и препятствовало установлению дружбы, - это необоснованное убеждение, что согласие для ваших городов невозможно. Нет, не поднимай шума, когда я начну все сначала, но потерпи меня.

[7] Что я говорю, мужи Никомедии, так это то, что вы должны достичь согласия с никейцами; но выслушайте меня и пока не сердитесь, прежде чем я изложу свои причины. Ибо больной человек также не сердится на своего врача, когда тот назначает ему лечение, но, хотя ему неприятно слышать, что тот говорит, что он должен подвергнуться хирургическому вмешательству или прижиганию, все же он подчиняется; ибо на карту поставлена его жизнь. И все же, почему я это сказал? Ибо мое средство, то, которое я предлагаю вашим городам, - самое приятное средство, без которого ни один человек не захотел бы жить, если у него есть здравый смысл.

[8] Но я хочу прервать свое выступление и прежде всего поговорить о самом согласии в целом, рассказав как о том, откуда оно приходит, так и о том, чего оно достигает, а затем противопоставить это раздору и ненависти в противовес дружбе. Ибо, когда будет доказано, что согласие полезно для всего человечества, естественным образом последует доказательство того, что это конкретное согласие между этими конкретными городами является для вас как совершенно необходимым, так и весьма прибыльным. Я, однако, не воздержусь также от рассказа о том, как может сохраняться согласие, когда оно однажды достигнуто; ибо эта проблема, как я вижу, действительно беспокоит многих. [9] Но я молюсь всем богам, как вашим, так и их, чтобы, если то, что я сейчас говорю, было сказано по доброй воле только к вам, а не в погоне за какой—либо личной славой или выгодой от вашего примирения, и, прежде всего, если этому суждено принести пользу государству, - если это правда, я молюсь, чтобы боги не только даровали мне такое красноречие, которое достойно моего дела, но и побудили вас прислушаться к моим советам в вопросах, которые идут вам на пользу.

[10] Что ж, тогда все люди всегда восхваляли конкорд как в устной, так и в письменной форме. Не только произведения поэтов и философов в равной степени полны восхвалений согласия, но и все, кто опубликовал свои истории, чтобы дать образец для практического применения, показали, что согласие является величайшим из человеческих благословений, и, более того, хотя многие софисты в прошлом отваживались делать парадоксальные утверждения, это единственное, что им не пришло в голову опубликовать — что согласие не является прекрасной и спасительной вещью. Поэтому не только для тех, кто сейчас желает воспеть ему хвалу, но и для тех, кто в любое время сделал бы это, материала для их использования предостаточно, и когда-нибудь о нем можно будет сказать больше и прекраснее.

[11] Например, если человек пожелает углубиться в его происхождение, он должен проследить самое его начало до величайшей из божественных вещей. Ибо одно и то же проявление - это и дружба, и примирение, и родство, и оно охватывает все это. Более того, что, как не согласие, объединяет элементы? Опять же, то, благодаря чему сохраняются все величайшие вещи, - это согласие, в то время как то, благодаря чему все разрушается, - это его противоположность. Итак, если бы мы, человеческие существа, по своей природе не были расой смертных, и если бы силы, уничтожающие нас, не были обязательно многочисленными, не было бы раздоров даже в человеческих делах, точно так же, как их до сих пор нет в божественных. Однако единственное, в чем нам не хватает благословения богов и их нерушимого постоянства, так это в том, что не все мы чувствительны к согласию, но, напротив, есть те, кто действительно любит его противоположность, раздор, из которого войны и сражения составляют отделы и вспомогательные виды деятельности, и эти явления постоянно действуют в сообществах и нациях, точно так же, как болезни в наших телах. [12] Ибо на самом деле, хотя мы прекрасно знаем, что здоровье - величайшее из человеческих благословений, все же часто мы сами замышляем против него что-то себе во вред, кто-то поддается соблазну удовольствий, а кто-то уклоняется от полезных для здоровья занятий и благоразумных привычек. С другой стороны, если бы величайшее из наших зол не поддерживалось сиюминутным удовольствием, у них вообще не было бы силы причинить нам вред; но как бы то ни было, Природа дала им это, и поэтому они могут обманывать и радовать свои жертвы.

[13] Более того, что на самом деле может вызвать наибольшее негодование по отношению к человечеству, так это то, что все зло поражает их, хотя они хорошо знают свою природу. Во всяком случае, если бы кто-нибудь задал вопрос одному человеку или группе людей о самих терминах, спрашивая, к какой категории следует отнести такие термины, как войны, фракции, болезни и тому подобное, никто бы ни минуты не колебался с ответом, что они отнесены к числу зол, и что они не только являются таковыми, но и рассматривались таким образом и называются злом. [14] А что касается их противоположностей, мира, согласия и здоровья, никто не станет отрицать, что они в равной степени являются благами и называются ими. Но хотя конфликт между злом и добром столь очевиден, все же среди нас есть некоторые — или, скорее, очень многие, — которые наслаждаются вещами, которые, по общему признанию, являются злом. И возьмем, к примеру, корабль — хотя все на борту хорошо знают, что единственная надежда благополучно добраться до порта заключается в том, чтобы матросы были в хороших отношениях друг с другом и слушались шкипера, но когда на нем возникают раздоры и мятежи, даже попутные ветры часто изменяют курс корабля, и они не могут добраться до своих гаваней, даже когда находятся поблизости, все равно матросы иногда по глупости ссорятся, и это приводит к их гибели, хотя они знают причину своей гибели.

[15] Опять же, возьмем наши семьи — хотя их безопасность зависит не только от единомыслия хозяина и хозяйки, но и от послушания слуг, все же как ссоры хозяина и хозяйки, так и злобность слуг привели к разрушению многих семей. Почему, какая безопасность остается колеснице, если лошади отказываются бежать в упряжке? Ибо, когда они начинают разделяться и тянуть одну в одну сторону, а другую в другую, возница неизбежно оказывается в опасности. А хороший брак, что это еще, кроме согласия между мужем и женой? А плохой брак, что это, кроме их разногласий? Более того, какую пользу приносят дети родителям, когда по глупости они начинают бунтовать против них? А что такое братство, кроме согласия братьев? А что такое дружба, кроме согласия между друзьями?

[16] Кроме того, все эти вещи не только хороши и благородны, но и очень приятны, тогда как их противоположности не только злы, но и неприятны; и все же мы часто предпочитаем их самым приятным благам. Например, были времена, когда люди выбирали войну вместо мира, несмотря на большие различия между ними, не в заблуждении, что сражаться лучше, приятнее и праведнее, чем поддерживать мир, а потому, что кто-то стремился к королевской власти, кто-то к свободе, кто-то к территории, которой у них не было, а кто-то к контролю над морем. И все же, хотя награды, ожидающие победителя, столь богаты, многие отвергли войну как зло, недостойное того, чтобы они отдавали предпочтение вещам высшей ценности. [17] Но ведение войны и сражение даже без повода - что это, как не крайнее безумие и тяга ко злу, порожденная безумием? Главная причина, по которой мы, люди, ненавидим диких зверей, заключается в том, что между ними и нами вечно ведется безжалостная война; и все же многие даже из нас относятся к людям как к диким зверям и получают удовольствие от конфликта с себе подобными.

[18] Более того, мы не обращаем внимания на знаки, посылаемые богами, на все те знаки и предзнаменования, с помощью которых они пытаются научить нас жить в хороших отношениях друг с другом. Действительно, говорят, что они как бы вестники, посланные богами, и по этой причине и среди нас, в то время как вестники провозглашают мир, войны по большей части происходят без предупреждения. Более того, люди идут безоружными в вооруженный лагерь в качестве посланников с просьбой о мире, и никому из них не разрешается причинять зло, поскольку считается, что все посланники от имени дружбы являются слугами богов. Опять же, всякий раз, когда армии собираются вместе для битвы, внезапно появляется знамение с небес или происходит сотрясение земли, люди немедленно разворачиваются и отходят друг от друга, полагая, что боги не желают, чтобы они сражались; [19] но никакое божественное предзнаменование не считается сигналом к войне. И более того, когда наступает мир, мы делаем все то, что не только наиболее приятно для смертных, но и является признаком счастья — мы украшаем себя гирляндами, приносим жертвы и устраиваем пышные празднества; но во время войны, как и во время траура, мы поступаем совершенно наоборот — запираемся за воротами, живем в страхе перед каждой вещью и предаемся отчаянию. Более того, в такие моменты женщины оплакивают своих мужей, а дети - своих отцов, как оплакивали бы величайшие бедствия.

[20] Опять же, всякий раз, когда случается эпидемия или землетрясение, мы обвиняем богов, полагая, что они приносят несчастья человечеству, и мы утверждаем, что они не праведны и не доброжелательны, даже если они справедливо наказывают нас за самые тяжкие грехи; так велика наша ненависть к тому злу, которое происходит случайно. И все же войну, которая не менее разрушительна, чем землетрясение, мы выбираем по собственной воле; и мы нисколько не виним людей, ответственных за это зло, как мы виним богов за землетрясение или эпидемию, но мы даже считаем их патриотами и слушаем их с восторгом, когда они говорят, мы следуем их советам, и в качестве платы за причиняемое ими зло мы оказываем им всевозможные — я не буду говорить "воздаяние", потому что возвращение означало бы воздачу злом за зло, — а скорее благодарность, почести и слова похвалы; и поэтому они были бы действительно очень безмозглыми, если бы пощадили их. те, кто даже благодарен за свое зло.

[21] Итак, прежде всего, мужи Никомедии, давайте разберемся в причинах вашей вражды. Ибо, если проблемы настолько велики, что уместно вести войну не короткую, какую можно было бы вести силой оружия и утешаться быстротой ее решения, а вместо этого долгую войну без перерыва, войну, которую можно передать нашим детям и детям наших детей и которая никогда не даст надежды на урегулирование, тогда давайте вступим в борьбу, продолжим раздор и доставим друг другу все возможные неприятности, досадуя, что наши силы не стали еще больше. Но если в лучшем случае награда, ради которой терпят это зло, - сущее ничто, а предполагаемые проблемы незначительны и ничтожны, и ссориться из-за них не подобает даже частным лицам, не говоря уже о городах такой важности, тогда давайте вовсе не будем вести себя как неразумные дети, которые, стыдясь, чтобы их отцы или матери не показались им беспричинно разгневанными, не желают легко мириться друг с другом.

[22] Ну что ж, теперь мы, конечно, сражаемся не за сушу или море; напротив, никейцы даже не предъявляют вам встречных требований из-за моря, но они с радостью отказались от соперничества, чтобы не давать повода для конфликта. И более того, мы тоже не боремся за доходы, но каждая сторона довольствуется тем, что принадлежит ей; более того, эти вопросы, так уж получилось, были четко разграничены — как, впрочем, и все остальное помимо этого — как будто в мире и дружбе. Более того, между двумя городами существует обмен продуктами, а также смешанные браки, и, как следствие, между нами уже установилось множество семейных уз; да, и у нас есть доверенные лица и узы личной дружбы, которые нас объединяют. Кроме того, вы поклоняетесь тем же богам, что и они, и в большинстве случаев проводите их праздники так же, как они. На самом деле, у вас нет разногласий и по поводу ваших обычаев. И все же, хотя все это дает повод не для вражды, а скорее для дружбы и согласия, мы все равно сражаемся. [23] И если кто-нибудь подойдет и спросит вас: “Но чем никейцы обижают вас?” - вам нечего будет ответить. И если он спросит их в свою очередь: “Но как жители Никомедии обижают вас?” - им тоже нечего будет сказать.

Однако на кону между вами стоит приз, из-за которого у вас разногласия. И что же это за приз? Это ни одна из тех вещей, которые достойны упоминания или признания, и конкуренты, за которые можно было бы даже простить, более того, его составные элементы нехорошо даже упоминать или признавать; они такой природы, такие мелкие, такие банальные, вещи, которыми, возможно, могли бы гордиться глупцы, но не любой здравомыслящий человек. [24] Что касается тех, кто вызывает вас на соревнование — но их мотивы, возможно, не мне разбирать, — как бы то ни было, те, кто получает от этого удовольствие, болтают только об этом: “Мы боремся за первенство”. Очень хорошо, я отвечу этим же людям вопросом: “Какое первенство? И является ли это первенством, когда тебе фактически уступают, или это твоя битва за имя и ничего больше?”

Да, я слышал, что это не в первый раз, когда то же самое послужило причиной раздора среди греков — что афиняне и спартанцы вступили в войну за первенство. [25] Более того, что раздоры и войны также не были выгодны в их случае, но в борьбе друг с другом за первенство они оба потеряли его, вы все знаете, и я сам, возможно, упомяну немного позже. Что тогда? Предлагая эту вашу борьбу, говорят ли они о ней как о подобной борьбе афинян и спартанцев? Афиняне вели войну, чтобы продолжать получать дань с островитян, и они и их противники сражались друг с другом за право каждого человека рассматривать свои судебные иски в его собственном родном городе, и, вообще говоря, война между этими государствами велась за приз империи.

[26] Но если мы вернем себе первенство, а никейцы откажутся от него без боя, будем ли мы получать дань, которую они получают сейчас? Должны ли мы вызвать сюда для суда города, которые сейчас находятся под их юрисдикцией? Должны ли мы послать к ним военных губернаторов? Должны ли мы тем более разрешить им получать десятину с Вифинии? Или каково будет положение? И какая выгода достанется нам? Ибо я верю, что во всех своих начинаниях люди не прилагают усилий праздно или наугад, но что их борьба всегда направлена к какой-то цели. [27] Например, человек, который идет на войну, сражается либо за свободу — в этом случае другие пытаются поработить его, — либо за суверенитет — в этом случае он сам пытается поработить других. Точно так же человек, отправляющийся в море, не предпринимает бесцельных странствий, поскольку, несомненно, рискует, на который он идет, либо с целью добраться до какого-то пункта назначения, либо ради торговли людьми. Но, не приводя всех различных иллюстраций, одним словом, мы, человеческие существа, не только делаем все, что делаем, ради благой цели, но и избегаем противоположных действий из-за злой цели. С другой стороны, напрягаться или трудиться без причины [28] подобает только дуракам. Если, например, человек преследует серьезную цель называться королем, будучи всего лишь частным лицом — и когда, более того, он прекрасно знает этот факт о себе, — что совершенно противоречит его наивному воображению, он станет посмешищем, поскольку будет использовать фальшивый титул, лишенный реальности. И почти то же самое происходит и во всех других вопросах, хочет ли человек, чтобы его считали флейтистом, если он не умеет дуть на свирелях, или музыкантом, если он ничего не смыслит в музыкальном искусстве, или игроком на кифаре, если он не может даже разумно прикоснуться к арфе. Следовательно, хотя ничто не помешает таким людям считаться на самом деле сумасшедшими, воображаем ли мы, что при условии, что мы в какой-то степени зарегистрированы как “первые”, у нас действительно будет первенство? [29] Что это за первенство, мужи Никомедии? Видите ли, я собираюсь спросить вас во второй и даже в третий раз. Первенство, полезность которого в чем? Чья функция в чем? Тот, благодаря которому мы станем богаче, или больше, или могущественнее? Тщеславие стало рассматриваться как глупость даже среди частных лиц, и мы сами высмеиваем и ненавидим и в конце концов начинаем жалеть тех людей, которые прежде всего не знают, чем ложная слава отличается от подлинной; кроме того, ни у одного образованного человека нет такого чувства к славе, чтобы желать глупости.

Должны ли мы тогда сказать, что все эти вещи подобают нашим городам как сообществам, которые не подобают даже людям в частной жизни, занимающимся воспитанием и самосовершенствованием? [30] Но, вообще говоря, если бы кто-нибудь спросил вас и сказал: “Мужи Никомедии, чего вы хотите? Быть первым в самой истине или быть названным первым, когда ты им не являешься?” Наверняка вы признаете, что предпочитаете быть первым, чем быть вызванным первым без всякой цели. Ибо имена не имеют силы фактов; тогда как вещи, которые в действительности имеют заданную природу, также с необходимостью должны быть названы так. [31] Поэтому постарайтесь занять первое место среди наших городов прежде всего благодаря вашей заботе о них — поскольку вы мегаполис, такова действительно ваша особая функция, — а также проявляя справедливость и умеренность по отношению ко всем, не проявляя жадности ни в одном вопросе и не пытаясь добиться своей цели силой. Ибо жадность и насилие неизбежно порождают ненависть и разногласия, поскольку естественно, что более слабая сторона склонна с подозрением относиться к более сильной, полагая, что их следует перехитрить во всех вопросах, и когда это действительно происходит, их враждебность еще более справедливо усиливается.

[32] С другой стороны, в вашей власти приносить пользу городам полнее и эффективнее, чем никейцы, прежде всего из-за моря, все доходы от которого города делят даже сейчас, частично в качестве одолжения — хотя ваш город должен предоставлять одолжения официально, а не определенным лицам частным образом — частично также посредством их собственных контрабандных операций, а частично по заявлению в каждом отдельном случае; и хотя вы никогда не отказываете таким просителям, все же сама необходимость подачи заявления вызывает раздражение. Если, однако, вы действительно предоставите сообществам, которые изо дня в день ходатайствуют о том, что им срочно нужно, привилегию пользоваться всеми этими правами, разве не разумно предположить, что вы подниметесь в их глазах выше, когда станете их благотворителями? И в то же время вы также увеличите согласие, которое распространится повсюду.

[33] Но вы также должны стремиться дать повод губернаторам провинций уважать вас, постоянно давая понять, что вы не довольствуетесь тем, что сами хорошо управляетесь, но что вы заботитесь о благополучии всего вифинского народа и что вы не менее недовольны обидами, причиняемыми другим, чем теми, которые причинены вам самим; более того, что если какие-либо люди обратятся к вам за помощью, вы поможете им быстро и беспристрастно. Такая линия поведения - это то, что принесет вам подлинное первенство, а не ваши ссоры с никейцами из-за титулов.

[34] И я хотел бы, чтобы никейцы также следовали тем же курсом, и они сделают это, если вы придете к соглашению с ними, и сила каждого станет больше благодаря союзу. Ибо, объединив силы, вы будете контролировать все города, и, более того, губернаторы провинций будут испытывать большее нежелание и страх по отношению к вам, на случай, если они захотят совершить что-то неправильное. Но при нынешнем положении дел другие города в восторге от вашей ссоры; ибо вы, кажется, нуждаетесь в их помощи, и на самом деле вы действительно нуждаетесь в ней из-за вашей борьбы друг с другом, и вы оказываетесь в затруднительном положении двух людей, оба одинаково выдающихся, когда они становятся соперниками в политике — по необходимости они добиваются расположения всех, даже тех, кто намного ниже их. [35] И поэтому, пока вы боретесь за первенство, есть вероятность, что первенство действительно находится в руках тех, за кем вы ухаживаете. Ибо невозможно, чтобы считалось, что люди не обладают тем, что вы ожидаете получить от этих же самых людей. И поэтому будет абсолютно необходимо, чтобы города восстановили свой надлежащий статус, и, что разумно и правильно, чтобы они нуждались в вас, а не вы в них. И, применяя этот принцип, я ожидаю, что вы будете вести себя по отношению к ним не как тираны, а с добротой и умеренностью, как я и предлагал некоторое время назад, до тех пор, пока ваше положение лидера не станет для них неприятным, но это может быть не только руководством, но и желанной вещью.

[36] Опять же, какая необходимость обсуждать нынешнее положение ваших губернаторов в присутствии вас, кто информирован? Или, возможно, вы не осознаете, какую тираническую власть ваша собственная борьба предлагает тем, кто управляет вами? Ибо сразу же тот, кто желает плохо обращаться с вашим народом, приходит вооруженный знанием того, что он должен сделать, чтобы избежать наказания. Ибо либо он вступает в союз с никейской партией и пользуется их поддержкой, либо, выбрав никомидийскую партию, он оказывается под вашей защитой. Более того, хотя он не испытывает любви ни к одной из сторон, кажется, что он любит одну из них; но все это время он причиняет зло им всем. Тем не менее, несмотря на зло, которое он совершает, его защищают те, кто верит, что он любит только их. [37] Тем не менее, своими публичными действиями они заклеймили вас как сборище дураков, да, они обращаются с вами точно как с детьми, ибо мы часто предлагаем детям самые тривиальные вещи вместо вещей величайшей ценности; более того, эти дети, в своем незнании того, что действительно ценно, и в своем удовольствии от того, что имеет наименьшее значение, наслаждаются тем, что является сущим пустяком. Точно так же и в вашем случае, вместо справедливости, вместо свободы городов от разграбления или захвата частной собственности их жителей, вместо того, чтобы они воздерживались от оскорблений вас, вместо того, чтобы они воздерживались от пьяного насилия, ваши губернаторы вручают вам титулы и называют вас “первым” устно или письменно; сделав это, они могут впредь безнаказанно обращаться с вами как с самым последним!

[38] По правде говоря, такие знаки отличия, которыми вы себя украшаете, не только являются объектами крайнего презрения в глазах всех образованных людей, но особенно в Риме они вызывают смех и, что еще более унизительно, называются “греческими недостатками”! И недостатки у них действительно есть, у людей из Никомедии, хотя и не греческих, если только кто-нибудь не заявит, что в этой особенности они греки, а именно, что эти древние греки, как афиняне, так и спартанцы, когда-то выдвигали встречные требования к славе. Однако, возможно, я уже говорил, что их действия были не просто тщеславным тщеславием, а борьбой за настоящую империю — хотя в наши дни вам может почему-то казаться, что они вели доблестную борьбу за право возглавить процессию, подобно людям на каком-то мистическом празднестве, затевающим притворную битву за то, что на самом деле им не принадлежит.

[39] Но если, хотя титул “метрополис” является вашей особой прерогативой, титул лидера разделяется с другими, что вы при этом теряете? Ибо я бы рискнул утверждать, что, даже если вы потеряете все свои титулы, вы не потеряете ничего реального. Или что, по-вашему, будет следствием этого? Что море отступит от ваших берегов, или ваша территория сократится, или ваши доходы сократятся? Вы когда-нибудь присутствовали на спектакле? Точнее говоря, почти каждый день вы видите не только трагических актеров, но и других, различных актеров, которые появляются на сцене, чтобы доставить удовольствие, но которые на самом деле приносят пользу тем, кто чувствителен к действию пьесы. Итак, кажется ли вам кто-нибудь из актеров на самом деле королем, принцем или богом? [40] И все же они называются всеми этими титулами, а также именами Менелай и Агамемнон, и у них есть не только имена богов и героев, но также их черты и одеяния, и они отдают множество приказов, точно так же, как отдавали бы персонажи, которых они представляют; однако, когда пьеса заканчивается, они воспринимают свой уход как сущие пустяки. Человек хочет, чтобы его называли “первым”; очень хорошо. Кто-то действительно первый, и неважно, носит ли титул другой, первым является он сам. Ибо титулы - это не гарантии фактов, а факты названий.

[41] Что ж, вот еще один результат concord, который вам следует принять во внимание. В настоящее время у каждого из вас, двух городов, есть свои люди; но если вы придете к соглашению, у каждого из вас будут и люди другого; а что касается почестей — поскольку город в них тоже нуждается — распределите их вдвое, а также услуги. Кто-то в вашем городе одарен как оратор; он также поможет никейцам. В Никее есть богатый человек: он также возьмет на себя общественные расходы в вашем городе. И вообще, ни один человек, недостойный первого места в городе, не добьется славы у вас, напав на никейцев, или у никейцев, напав на вас; и, в случае, если человек будет признан низким человеком и заслуживающим наказания, он не избежит по заслугам переселения из Никомедии в Никею или из Никеи в Никомедию. [42] Однако при нынешнем положении дел вы, два города, как бы подстерегаете друг друга у своих причалов, и люди, причинившие зло одному, могут найти убежище у другого. Но как только согласие достигнуто, люди должны быть людьми чести и справедливости, иначе убирайтесь из Вифинии. Вы гордитесь своим численным превосходством; вас будет еще больше. Вы думаете, что у вас достаточно территории; у вас ее будет более чем достаточно. В итоге, когда все ресурсы объединены — урожай, деньги, официальные звания для мужчин и вооруженные силы, — ресурсы обоих городов удваиваются.

[43] Более того, то, что является целью всех человеческих действий, удовольствие, становится больше, чем может выразить язык. Ибо достижение, с одной стороны, устранения того, что причиняет вам боль, — зависти, соперничества и борьбы, которая является их результатом, ваших заговоров друг против друга, вашего злорадства по поводу несчастий ваших соседей, вашей досады по поводу их удачливости, — и, с другой стороны, привнесение в ваши города их противоположностей — участие в хороших вещах, единство сердца и разума, радость обоих народов по поводу одних и тех же вещей — разве все это не напоминает публичный праздник? [44] Но представьте это таким образом. Если бы какой-нибудь бог, жители Никомедии, дал вам возможность владеть не только вашим собственным городом, но и городом никейцев, разве это не показалось бы вам благом невероятной величины, и разве вы не дали бы всевозможных обетов в надежде получить его? Что ж, то, что кажется невероятным, может произойти сразу же — Никея может стать вашей, а ваши владения - их. [45] Или, поскольку мы восхищаемся теми братьями, которые разделяют полностью общее состояние и не из—за скупости разделили свое достояние; чье богатство, более того, вызывает еще большее восхищение, поскольку оно больше именно по той причине, что оно не было разделено, и считается, что половина всего принадлежит обоим; и кого, более того, все люди считают хорошими, справедливыми и действительно братьями - поскольку это правда, если этот дух братства будет достигнут в ваших городах, не будет ли это еще большим благословением, более красивым и богатым?

[46] Более того, это заслуживает того, чтобы быть достигнутым, не только из-за общих предков, которые есть у обоих городов, но и из-за богов, чьи обряды одинаковы как в их городе, так и в вашем. Ибо это факт, который может вызвать еще большую печаль, что, хотя у нас есть все общее — предки, боги, обычаи, праздники и, в случае большинства из нас, личные кровные узы, мы все же сражаемся, как греки против варваров, или, что еще больше похоже на ваше поведение, как люди против диких зверей! [47] Неужели вы не посмотрите друг другу в глаза? Неужели вы не выслушаете друг друга? Разве два ваших города не возьмутся за руки, ведь вы первый протянете свою руку? Разве вы, заключив мир, не приобретете для себя все то хорошее, чем обладают оба? Разве вы не будете жадно наслаждаться этим? О, если бы вы могли сделать даже эфесян своими братьями! О, если бы вы могли разделить и здания Смирны! [48] Но все эти вещи, могущественные благословения, которыми они являются, — неужели вы лишаетесь их из-за отсутствия одного-единственного слова, такого богатого приобретения, такого великого удовольствия?

Однако то, что примирение будет выгодно вам, двум городам, когда оно будет достигнуто, и что продолжающаяся борьба до сих пор не приносила вам пользы вплоть до настоящего момента, что в результате согласия вас ожидает так много благ, и что так много зла сейчас на вашей стороне из—за вражды, - обо всем этом я говорил достаточно подробно. [49] Но мне остается добавить, что эти преимущества станут постоянными, когда вы заключите мир друг с другом. Ибо уже есть некоторые, у кого тоже есть опасения на этот счет, люди, причины страха которых я понимаю, по крайней мере, если они высказывают это из искреннего желания согласия и страха, что согласие может быть разрушено, и если они, вместо этого, выдвигают эту идею с той самой целью, чтобы предотвратить какое-либо примирение вообще.

Что ж, пусть величайшая и заслуживающая доверия гарантия того, что ваше согласие будет постоянным в силу его целесообразности. Ибо, если простое перечисление причин, которые показывают, что это будет очевидно выгодно, уже убеждает вас, почему бы этим причинам, подкрепленным опытом, не обладать убедительностью еще более непоколебимой? [50] Но более того, я надеюсь еще и потому, что вас трудно избавить от привычки. Например, если вражда, которая является таким большим злом, так долго оставалась среди вас просто в силу привычки, почему неразумно ожидать, что ваше примирение, поскольку оно более приятное и праведное, сделает эту привычку еще более действенной? Но вам также нужно будет остерегаться мелочей, и прежде всего остерегаться людей без репутации, на случай, если они когда-нибудь очернят вас друг перед другом — ибо вы не должны слушать их, когда они преследуют какую-то эгоистичную цель, на случай, если они снова захотят обеспечить себе своего рода удовольствие — и вам также нужно будет избегать раздражения по мелочным поводам. [51] Еще одна причина моего оптимизма заключается в том, что, вероятно, боги сделают своей главной заботой сохранение согласия. На самом деле, я чувствую, что даже этим началом обязан им, и что в противном случае мне бы и в голову не пришло осмеливаться говорить в вашем присутствии на столь великую тему, тему, на которую раньше никто, будь то старый или молодой, никогда не выступал. И даже уместно, что я молюсь им еще раз. Вы помните, что вначале я молила их заставить вас прислушаться к моим словам; но теперь, когда вы, очевидно, уже делаете это, мне остается молиться, чтобы они навсегда сохранили ваши замечательные решения.

ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ БЕСЕДА: О СОГЛАСИИ В НИКЕЕ ПОСЛЕ ПРЕКРАЩЕНИЯ ГРАЖДАНСКИХ БЕСПОРЯДКОВ

Как отмечалось во введении к предыдущей лекции, Вифиния была неспокойной провинцией. Настоящая речь, как следует из ее названия, была произнесена после периода гражданских беспорядков в Никее. Ни повод, ни дата неизвестны. Арним отнесет эту речь к периоду после возвращения Дио из ссылки, но Шмид и Лемаршан отнесли бы ее к его софистическому периоду по стилистическим соображениям. Намек говорящего на слабое здоровье мог бы в некоторой степени подтвердить более позднюю датировку.

Вступительные абзацы представляют особый интерес как выражение той гордости, которую несколько общин провинции питали к своим греческим предкам, но которая, к сожалению, не смогла объединить их в гармоничное целое. Каким бы ни было происхождение жителей этого региона, они, очевидно, стремились претендовать на греческую кровь и покровительство греческих богов. Их расовая гордость, возможно, была усилена из-за их близости к миру варваров.

Древняя традиция не едина в отношении основания Никеи. Судя по чеканке монет, основателем города считался Дионис, а название города произошло от имени нимфы Никеи. Страбон (12.565) упоминает Антигона как первоначального основателя, добавляя, что он назвал свое поселение Антигония, но Страбон говорит, что оно было основано во второй раз Лисимахом, который переименовал его в Никею в честь своей жены, дочери Антипатра. Стефан Византийский называет его замком Боттиея, что может быть истолковано как отсылка к его основанию ветеранами армии Александра. Какой бы ни была истина в этом вопросе, на момент нашего Рассуждения Никея могла похвастаться изрядной степенью древности.

Тридцать девятая беседа: О согласии в Никее после прекращения гражданских беспорядков

Я рад, что вы оказали мне честь, как, впрочем, и следовало ожидать, человек здравомыслящий был бы удостоен чести от города, который благороден и достоин славы, как в случае с вашим городом, в отношении как власти, так и величия, ибо он не уступает ни одному выдающемуся городу где бы то ни было, будь то по знатности происхождения или по составу населения, состоящего, как и прежде, из самых прославленных семей, а не из небольших групп жалких экземпляров, которые собрались вместе откуда ни возьмись, но лидеров как среди греков, так и среди македонян, и, что наиболее важно, , имевшие в качестве основателей как героев, так и богов.

[2] Но тем, чей город был основан богами, подобает поддерживать мир, согласие и дружбу друг с другом. Ибо это позор, если они не окажутся чрезвычайно удачливыми и благословленными небесами и в какой-то степени не превзойдут других в везении, желая, как они и должны, показать, что рождение - это нечто реальное, а не просто фиктивный и пустой термин. Ибо основатели, родственники и прародители, которые являются богами, не желают, чтобы их собственный народ ничем не обладал — ни красотой страны, ни обилием урожая, ни множеством жителей, — так сильно, как трезвостью, добродетелью, упорядоченным управлением, честью для добропорядочных граждан и бесчестьем для низов. [3] Так же, как я сам радуюсь в настоящий момент, обнаружив, что вы носите тот же костюм, говорите на том же языке и желаете тех же вещей. В самом деле, какое зрелище более очаровательно, чем город с единой целью, и какой звук более внушает благоговейный трепет, чем его гармоничный голос? Какой город мудрее в совете, чем тот, который собирает совет вместе? Какой город действует более слаженно, чем тот, который действует сообща? Какой город менее подвержен неудачам, чем тот, который придерживается той же политики? Для кого благословения слаще, чем для тех, у кого единое сердце и разум? Для кого несчастья легче, чем для тех, кто несет их вместе, как тяжелый груз? С кем трудности случаются реже, чем с теми, кто защищает друг друга? [4] Какой город дороже своим жителям, более почитаем чужаками, более полезен своим друзьям, более опасен для своих врагов? Чья похвала заслуживает большего доверия, чье порицание более правдиво? Кто в большей степени равен по чести своим правителям и кого правители больше уважают? Кем хорошие правители так восхищаются, а плохие правители меньше презирают? Почему, разве не очевидно, что не только правители, но даже боги обращают внимание на людей, живущих в согласии, в то время как люди, раздираемые гражданской враждой, даже не слышат друг друга? Ибо никто с готовностью не слышит слов ни тогда, когда хоры не держатся вместе, ни когда города расходятся во мнениях.

[5] Опять же, какие здания, какого размера территория, какая численность населения делают сообщество сильнее, чем его внутреннее согласие? Например, когда в городе царит согласие, сколько в нем граждан, столько глаз, чтобы видеть интересы этого города, столько ушей, чтобы слышать, столько языков, чтобы давать советы, столько умов, заинтересованных в его благе; ведь это точно так же, как если бы какой-то бог создал единственную душу для столь великого и густонаселенного города. И наоборот, ни изобилие богатств, ни количество людей, ни какой-либо другой элемент силы не приносят пользы тем, кто разделен, но все эти вещи скорее на стороне потери, и чем их больше, тем больше и тяжелее потеря. Мне кажется, точно так же обстоит дело и с человеческими телами — то тело, которое находится в добром здравии, находит преимущество в своем росте и объеме, в то время как тело больное и в плохом состоянии считает такое физическое состояние наиболее опасным и сопряженным с наибольшим риском. [6] Точно так же любое судно, которое плавает по морю с согласием, существующим между шкипером и его командой, не только само по себе безопасно, но и обеспечивает безопасность тех, кто находится на борту; в противном случае, чем больше парусов, тем сильнее должно быть воздействие шторма и тем больше неразбериха. То же самое верно и в случае с колесницей — если возница знает, как осуществлять надлежащее управление, и если в то же время лошади не только согласны друг с другом, но и послушны вознице, есть надежда, что в гонке такая колесница выиграет приз, а в войне выйдет невредимой; но, с другой стороны, если присутствуют раздоры и неразбериха, опасность возрастает пропорционально силе и скорости лошадей. [7] Во многом таким же образом, когда в городе царит согласие, все эти вещи полезны — изобилие богатств, численность населения, почести, слава и власть; но в остальном ими трудно правильно пользоваться и они вызывают досаду, точно так же, как когда, например, много диких животных или крупного рогатого скота содержится в одном загоне, запертых в пределах одного частокола, они бодаются, топчут и прыгают друг на друга.

Что ж, будь у меня крепкое здоровье, я бы не отказался от своей темы, не обсудив ее должным образом, насколько это в моих силах; но сейчас не только вы, возможно, больше заняты другими делами, но и я сам слишком слаб, чтобы соответствовать важности события. [8] Поэтому все, что мне остается сделать, - это обратиться с самым кратким и действенным призывом, я имею в виду обращение к богам. Ибо боги знают, что хотят сказать люди, даже когда они говорят шепотом. В конце концов, возможно, это тоже типично для тех, у кого особенно благие намерения; например, хорошие отцы используют увещевания по отношению к своим детям там, где они могут, но там, где убеждение терпит неудачу, они молятся богам за них. Соответственно, я молюсь Дионису, прародителю этого города, Гераклу, его основателю, Зевсу, Хранителю городов, Афине, Афродите, Покровительнице Дружбы, Гармонии, Немезиде и всем другим богам, чтобы с этого дня и впредь они могли привить этому городу стремление к самому себе, страстную любовь, единую цель, единство желаний и мыслей; и, с другой стороны, чтобы они могли изгнать раздоры, раздвоенность и ревность, чтобы этот город мог быть причислен к самым процветающим и влиятельным. самый благородный на все грядущие времена.

СОРОКОВАЯ РЕЧЬ: ПРОИЗНЕСЕНА В ЕГО РОДНОМ ГОРОДЕ По СОГЛАСИЮ С АПАМЕЙЦАМИ

Как следует из названия, фоном этого Дискурса является ссора между Прусой, домом говорящего, и его ближайшей соседкой Апамеей. Точный характер ссоры остается под вопросом, но, похоже, речь шла о деловых отношениях и, возможно, также о правах собственности. Отношения между двумя городами были чрезвычайно интимными. Пруса пользовалась портом Апамея, и Апамея обращалась к Прусе за древесиной. Между ними существовали постоянные разного рода сношения, и граждане одного нередко были гражданами и другого, иногда даже получая место и голос в Совете второго города. Собственная связь Диона с Апамеей была особенно тесной. Как мы узнаем из Или. , не только он сам был удостоен тамошнего гражданства, но и его отец до него; его мать и ее отец тоже были удостоены гражданства в Апамеи вместе с предоставлением римского гражданства; и, наконец, похоже, что семья Диона нашла убежище в этом городе во время его изгнания.

Какова бы ни была природа ссоры, она длилась некоторое время до даты нашей беседы (101 г. н.э.), и она была настолько ожесточенной, что Дион побоялся принять приглашение Апамеи нанести совместный визит по возвращении из изгнания, чтобы этим не оскорбить город своего рождения, и по той же причине он сопротивлялся просьбе вмешаться от имени Апамеи в ее ссору. Разумеется, при случае он убеждал своих сограждан в желательности примирения с Апамеей, и переговоры с этой целью действительно шли полным ходом, когда Дион, с некоторой неохотой откликнувшийся на призывы своих сограждан, появился на городском собрании и вновь выступил в защиту согласия. Похоже, что его слова были услышаны благосклонно, поскольку в следующей речи из нашего сборника, произнесенной в Апамее вскоре после этого, он выступает как член официальной делегации, чтобы согласовать условия соглашения.

Это Рассуждение, как и несколько последующих, ценно как тем, что проливает свет на события в Вифинии, о которых мы получаем дополнительную информацию из переписки Плиния Младшего, написанной во время его пребывания на посту проконсула этой провинции, так и тем, что оно содержит биографические данные о говорящем.

Сороковая речь: Произнесена в его Родном городе по Согласию с апамейцами

Раньше я думал, сограждане, что по крайней мере сейчас, если не раньше, — теперь, когда я снова дома, — я могу рассчитывать на полноценный досуг и что я не собираюсь заниматься никакими общественными делами, ни добровольно, ни иным образом. Одна из причин заключалась в том, что я вижу, что многие пожилые люди, по милости Божьей, а также многие молодые люди, всегда готовы и способны управлять городом и справедливо защищать ваши интересы, не испытывая недостатка ни в словах, ни в действиях, и, более того, будучи досконально знакомыми с вашей формой правления, в то время как, с другой стороны, я подозревал — ибо правда выйдет наружу — что некоторые были недовольны мной как чужаком и помехой. [2] Вторая причина заключается в том, что, по моему мнению, я должен немного подумать не только о своем теле, измученном великими и непрекращающимися лишениями, но и о своих домашних делах, которые сейчас в совершенно плачевном состоянии, делах, которые, хотя и так долго находились в плачевном состоянии, улучшения не получили. Ибо, когда отсутствия владельца дома, если оно затяжное, достаточно, чтобы разорить даже самое большое поместье, чего следует ожидать в течение стольких лет изгнания? Из такого изгнания никто не мог ожидать, что я вернусь домой целым и невредимым, кроме вас самих — из-за вашего крайнего пристрастия ко мне. И все же, пока бедность была единственным риском, с которым я сталкивался, этого нечего было бояться. Ибо я, можно сказать, вполне готов справиться с этим, так долго скитаясь не только без очага и дома, но даже без единого слуги, который составил бы мне компанию. Более того, я также не ожидал, что мой сын сочтет бедность тяжким испытанием, поскольку его натура не уступает моей собственной.

[3] Но поскольку стоящий перед нами вопрос касается того, не окажусь ли я лжецом по отношению к своей родной стране и не обману ли вас в обещании, которое я дал без всякого принуждения, обещании, которое нелегко выполнить и которое требует немалых денежных затрат, я полагаю, что это трудный вопрос, требующий серьезных размышлений. Ибо нет ничего более весомого, нет долга с более высокими процентами, чем обещанная услуга. Более того, это позорный и горький вид займа, когда, как можно было бы сказать, из-за несвоевременного платежа услуга превращается в обязательство, исполнения которого те, кто хранит молчание, требуют гораздо строже, чем те, кто кричит вслух. [4] Ибо ничто не имеет такой силы напоминать тем, кто перед вами в долгу, о таких обязательствах, как то, что вы совершенно забыли о них. Поэтому по этим причинам я почувствовал, что для меня стало необходимым посвятить себя своим собственным делам, а не какому-либо общественному делу, даже не произносить речь, пока, как говорит поэт, я не пойму

Что плохого или хорошего произошло в моих залах.

[5] Дело в том, что до сих пор у меня не было ни минуты свободного времени, возможно, из-за моей собственной официальности, когда я должен был просто встретиться с вами, дружески поприветствовать вас и принести жертву богам, и, конечно, прочитать письмо императора, поскольку это было делом необходимости, а затем немедленно удалиться и заняться своими делами, вместо этого я произнес речь от имени определенного предприятия, не только под свою ответственность, но и при поддержке проконсулов, которые, возможно, хотели оказать вам услугу , и, возможно, мне тоже, а также для того, чтобы привести город в лучший вид и сделать его более впечатляющим в целом. Ибо раньше, как вам, несомненно, известно, мы отставали в таких вопросах даже от наших соседей.

[6] Что ж, когда я произнес эту речь по упомянутому случаю, Ассамблея не только воспылала энтузиазмом по этому поводу — ведь вы не нелиберальны или бесчувственны по своей природе, — но и многие граждане даже проявили патриотический пыл в ее поддержке. И снова, когда позже я неоднократно излагал вам этот вопрос, то в зале совета, то в театре, чтобы убедиться, что я никого не оскорблю в случае, если вы не одобрите или не пожелаете этот проект, — поскольку у меня были опасения относительно тяжелой работы, которая будет связана с этим предприятием, — предложение неоднократно одобрялось вами, а также проконсулами без единого возражения.

[7] Однако, когда работа была начата, все хлопоты, на которые я сам был обречен, заключались в проведении измерений, выделении пространства и вычислениях, чтобы убедиться, что проект не должен быть неподходящим или бесполезным — поскольку в других городах многие общественные работы были сорваны из—за отсутствия планирования — и, наконец, в организации проклятой экскурсии в горы, хотя я совсем не был опытен в таких вопросах и не испытывал недостатка в занятиях, но мог бы скорее заняться другими видами деятельности, возможно, более важными, благодаря которым я, вероятно, пользовался известностью у других, кроме вас, - обо всем этом я сейчас воздерживаюсь рассказывать подробно, ибо для меня не было ничего слишком обременительного, поскольку я нес это ради вас.

[8] Но было много разговоров — хотя и не со стороны многих людей — и очень неприятных разговоров о том, что я демонтирую город; что я опустошил его, фактически изгнав жителей; что все было разрушено, стерто с лица земли, ничего не осталось. И были некоторые, кто неистовствовал в своих сетованиях по поводу кузницы Такого-то, испытывая горечь оттого, что эти памятники старых добрых времен не были сохранены. Можно было бы предположить, что в Пропилеи в Афинах вмешались, или в Парфенон, или что мы разрушаем Гереум самосцев, или Дидимейум милезианцев, или храм Артемиды в Эфесе, [9] вместо позорных, нелепых руин, гораздо более скромных, чем сарай, под которым укрываются стада, но в который не может войти ни пастух, ни какая—либо из более благородных пород собак, строений, которые раньше заставляли вас краснеть, да, быть совершенно сбитыми с толку. когда проконсулы пытались войти, в то время как люди, питающие к вам злобу, злорадствовали над вами и смеялись над вашим замешательством - лачуги, где даже кузнецы едва могли стоять прямо, но работали, опустив голову; более того, лачуги были в полуразрушенном состоянии, поддерживались подпорками, так что при ударе молотка они дрожали и грозили развалиться. И все же были те, кто был огорчен, увидев, как исчезают признаки их прежней бедности и дурной репутации, кого вовсе не интересовали поднимающиеся колонны, или карнизы крыши, или строящиеся магазины в другом квартале, их интересовало только то, чтобы вы никогда не почувствовали своего превосходства над этой командой.

[10] Ибо, позвольте мне заверить вас, здания и фестивали, независимость в отправлении правосудия и освобождение от судебного разбирательства вдали от дома или от объединения с другими общинами, как в какой-нибудь деревне, если вы простите за выражение, — все это, говорю я, делает естественным повышение гордости городов и достоинства общины, а также то, что она получает более полные почести как от чужаков, входящих в их ворота, так и от проконсулов. Но в то время как эти вещи доставляют удивительную степень удовольствия тем, кто любит город, в котором они родились, и не боится, что однажды их сочтут недостаточно хорошими для этого, тем, кто занимает противоположную позицию и желает властвовать над слабыми людьми и кто считает славу города своим собственным позором, эти вещи обязательно приносят боль и зависть. [11] И все же, хотя верно, что обувь должна подходить владельцу и его особой ноге, и если обувь сочтена слишком большой, ее следует обрезать, никогда не следует урезать город или уменьшать его до своих размеров, или мерить его с учетом собственного духа, если у кого—то мелкий и раболепный дух, особенно в свете существующих прецедентов - я имею в виду деятельность жителей Смирны, жителей Эфеса, жителей Тарса, жителей Антиохии.

Опять же, я прекрасно знаю, что и раньше определенные люди были готовы взорваться от ярости, услышав, как я говорю подобным образом, и были возмущены тем, что вы привыкли слышать подобные слова, и что кто-то осмеливается называть ваш город в ряду таких выдающихся городов. [12] Но все же, из-за их гневных протестов против этих разбирательств, из-за того, что они говорят, из-за их попыток помешать кому-либо внести свой вклад, и из-за их усилий заблокировать операции, они привели меня в такое настроение, что я почти обрекаю себя на добровольное изгнание. Ибо это действительно было нелепо, если после столь долгого изгнания, стольких невзгод и такого жестокого врага, после того, как я наконец добрался до дома с надеждой обрести передышку и с тех пор быть в состоянии забыть прошлые невзгоды — подобно человеку, который по милости какого—то бога неожиданно и с трудом был спасен от ужасного, свирепого моря и бури, - я, так сказать, в порту потерпел кораблекрушение.

[13] Но я особенно поражен недоброжелательностью разных людей — или, скорее, их глупостью, — поскольку я вспоминаю, какого рода сказки они выдумали, прежде всего в связи с поздравительной миссией, которую вы прислали. Ибо они утверждали, что он не был рад принять ваших посланцев, но был раздосадован, как будто на нем лежала обязанность встречать у ворот и там обнимать всех прибывающих, или называть имена тех, кто еще не прибыл, или расспрашивать об этом и о том, желая знать, как у них дела или почему они пришли не все. [14] И другие придумали историю о том, что он преподнес делегатам из Смирны очень много подарков, и что он прислал несметные богатства вместе с изображениями Немезиды, и, клянусь Небом, что после того, как кто-то другой произнес речь, он пожаловал ему десять тысяч советников и приказал направить поток золота в сторону его города, и были пожалованы бесчисленные тысячи гиней — ни одно слово из этого не было правдой, хотя, со своей стороны, я хотел бы, чтобы это было так. [15] Ибо то, что многие люди добиваются успеха и обретают великие благосклонности, никогда не обеспокоило бы проницательного человека, особенно человека, который первым столкнулся с такой удачей и, возможно, создал для нее прецедент. Ибо это все равно, как если бы человек требовал, чтобы солнце светило только для него, или Зевс посылал свой дождь, или дули ветры, или чтобы никому другому не разрешалось пить из источников. Напротив, будучи одновременно самым великодушным и самым проницательным из всех людей, император дал не только мне то, о чем я просил, но и другим то, о чем они просили.

[16] Ну, зачем я произнес всю эту речь, когда вы рассматривали другие вопросы? Потому что ранее я не только касался этого вопроса, но и в этом месте произнес множество речей в защиту согласия, полагая, что это выгодно для города, и что лучше вообще не ссориться ни с кем, но меньше всего, на мой взгляд, с теми, кто является такими близкими, да, настоящими соседями. Однако я не пошел к ним и не сказал ни одного доброго человеческого слова в ожидании официального примирения города и установления вашей дружбы с ними. И все же в самом начале они прислали мне официальную резолюцию, выражающую их дружеское отношение ко мне и приглашающую меня нанести им визит. Более того, у меня было много обязательств по отношению к ним, как и у любого другого гражданина Прусы; но все же я не брал на себя обязательство проявлять к ним свою доброжелательность самостоятельно, а предпочел подружиться с ними вместе с вами. Поэтому они смотрели на меня с недоверием и были недовольны.

[17] Кроме того, в настоящий момент, хотя я слышал о прекращении военных действий и о том, что ведутся переговоры по этому договору о дружбе, и хотя вы проголосовали за то, чтобы вызвать меня, возможно, даже для этого самого дела — ибо вы, возможно, ожидали, что всего будет легче достичь и надежнее, если я приму в этом участие; и фактически, даже сейчас, оказывая почести не только тем, кто уже находится в Апамеи, но и мне вместе с другими, принимая во внимание, что я тоже ваш гражданин, они, возможно, стали лучше расположены к вам. — и все же, несмотря на все это, я не очень спешил предстать перед вами, опасаясь, что мой приход может стать камнем преткновения не для апамеян, а для некоторых людей отсюда. Ибо, можно с уверенностью сказать, что многие люди имеют обыкновение смотреть с неодобрением не на рассматриваемый бизнес, а скорее на участников переговоров. [18] Ведь еще год назад лидеры Апамеи обращались ко мне с этими предложениями, и вы могли бы в то время быть избавлены от неприятностей; и все же у меня были опасения, что это предложение может вызвать отвращение у кого-то отсюда, и они могут быть раздражены, если я буду действовать в этом вопросе. И вот теперь я тоже, можно сказать, намеренно задержался. Соответственно, все, что может быть сделано для города как через других, так и через меня самого, я прошу предпочтительно доверить другим, чтобы никто не мог воспротивиться или обидеться из-за злого умысла по отношению ко мне. С другой стороны, все, чего не может легко достичь никто другой отсюда, но чего, возможно, вообще очень трудно достичь, вы можете быть уверены, всегда вызывает у меня живой интерес, пока я дышу жизнью. [19] Более того, тот, кто полон энтузиазма в делах, касающихся города, и способен совершить что угодно в вашу пользу, найдет меня первым, кто засвидетельствует это и протянет руку помощи в его начинании, и я бы с гораздо большей радостью, да, с большим рвением похвалил то же самое предприятие, при условии, что оно честное, если бы в нем принимал участие кто-то другой, чем если бы я сам был его движущей силой. Ибо не из желания быть популярным, или потому, что мне не хватает людей, которые могли бы меня похвалить, или из-за жажды дурной славы, а скорее из-за моей доброй воли к вам, я желаю, чтобы все необходимое сбылось, и я молюсь всем богам, чтобы, когда я состарюсь, я смог увидеть как можно большее количество людей, более компетентных, чем я, на благо города.

[20] И теперь в этом предприятии я восхваляю как ответственное должностное лицо, так и человека, внесшего это предложение. Ибо практически всякая вражда, всякое разногласие, возникающее в связи с каким-либо человеком вообще, является досадной вещью как для государства, так и для частного лица, независимо от того, в каком положении они могут находиться. Ибо вражда может не только разоблачить и унизить слабых, не говоря уже о тех лишениях, которые им уже выпали, но и раздражать преуспевающих и расстраивать их дух. Поэтому разумные люди предпочитают смиряться с поражением в обычных делах и быть не слишком точными в защите своих прав, вместо того, чтобы ссориться по каждому поводу и никогда никому не идти на уступки, всегда иметь людей, замышляющих против них заговор и ведущих с ними войну, людей, которые чувствуют недовольство своей удачей и, насколько они в состоянии, пытаются помешать ей, и которые, с другой стороны, если произойдет что—то обратное — а таких неудач, как это естественно среди людей, происходит много, - [21] радуются и пользуются возможностью атаковать. Ибо нет никого настолько слабого или бессильного по своей природе, человека для человека, который не воспользовался бы какой-нибудь возможностью проявить свою злобу и ненависть, либо в одиночку, либо совместно с другими, и сделать какое-нибудь заявление, которым он наверняка причинит боль, или создать какую-нибудь ситуацию, которая наверняка причинит вред. Точно так же нет болезни, столь незаметной для тех, кто ею страдает, которая никогда не причиняла бы вреда и не становилась помехой какой-либо деятельности, но даже если она не сильно подрывает силы человека во время бодрствования и ходьбы, по крайней мере, она сталкивается с ним, когда он ложится спать, отвлекает его и разрушает его сон.

[22] Поэтому я утверждаю, что даже величайшему городу никогда не выгодно проявлять враждебность и враждовать с самой скромной деревней; но, конечно, когда враждебность направлена против людей, которые занимают немалый город, у которых более совершенная форма правления и которые, если они благоразумны, пользуются определенным авторитетом и влиянием у проконсулов — ибо вы должны слышать правду и не сердиться, если человек хвалит других в своем желании принести вам пользу, — людей, которые, прежде всего, разделяют ваши границы, являются соседями вашего города и смешиваются с другими людьми. вы почти каждый день, большинство из вас связаны с ними узами брака, в то время как некоторые граждане, да, фактически самые влиятельные граждане среди нас, получили честь гражданства вместе с ними — как в этих обстоятельствах мы должны рассматривать эту враждебность как не причиняющую боли и вреда?

[23] И пусть никто не воображает, что я имею в виду, что мы должны быть полностью покорными, и что, когда они совсем не справедливы в своей политике, мы должны просить и умолять их; нет, но когда они выбирают дружбу и проявляют к ней стремление, гораздо более похвально проявить себя более благосклонными к этой политике и перенести соперничество, проистекающее из наших разногласий, на этот альтернативный курс, курс, цель которого - дать понять, что мы сами более разумны и с большим презрением относимся к богатству и личной выгоде. [24] Ибо не так позорно оказаться неполноценным в действиях, побуждаемых ненавистью, и, клянусь Небом, в тех, которые провоцируют вражду, как в тех, которые вдохновлены духом умеренности и доброжелательности. Ибо в то время как тот, кто потерпит поражение в первом случае, скорее всего, приобретет репутацию простого слабака, в другом это будет репутация хамства и склочности. Действительно, чем лучше прослыть слабым, а не подлым, тем предпочтительнее запоздать с развязыванием войны, а не с заключением мира.

[25] Теперь могут быть и другие основания, по которым вы могли бы с полным основанием прислушаться ко мне, а не к тем другим, но это особенно верно, потому что вы замечаете, что у меня нет личных интересов и я не склонен из-за какого-либо страха раздражения или расходов с моей стороны пренебрегать тем курсом, который вам подобает. Ибо я прекрасно знаю, что вы не побеспокоите меня против моего желания или не прикажете мне уехать за границу, как будто я уже слишком долго пробыл в Прусе — и, кроме того, я не думаю, что смогу помочь вам, пожертвовав своим досугом или уехав за границу таким образом — однако, как я уже говорил, я считаю, что для людей в целом, а не только для вас, лучше воздерживаться от легкомысленного вступления во вражду, в которой нет крайней необходимости, а также всеми возможными средствами положить конец уже существующей вражде, признавая, что ущерб, наносимый ссорой с любым народом, является больше, чем инцидент с потерей для примирения. [26] Ибо любой мир, как они говорят, лучше войны, и любая дружба гораздо лучше и выгоднее для людей здравого смысла, чем вражда, не только индивидуально для наших семей, но и коллективно для наших городов. Ибо мир и согласие никогда не причиняли вреда тем, кто их применял, тогда как было бы удивительно, если бы вражда и соперничество не были очень смертоносными, очень могущественными пороками. Более того, в то время как согласие - это доброе предзнаменование, и испытать его на практике - самое замечательное и выгодное для всех, раздор и разлад - это запретные и неприятные слова, которые даже произносить неприятно, и гораздо хуже их дела и еще более отталкивающие. Ибо дело в том, что борьба и раздор включают в себя произнесение и слушание многих вещей, которых человек, возможно, хотел бы избежать, а также совершение и переживание их.

[27] Но пререкания и ненависть людей, которые являются такими близкими соседями, да, у которых общие границы, подобны ничему иному, как восстанию в одном городе, поскольку многих связывают как брачные узы, так и деловые, и туда почти ежедневно наведываются гости, и все жители связаны родственными узами и, можно сказать, находятся друг с другом в близких отношениях. гостеприимство. Но соседний город, который находится во вражде и недоброжелателен, - это прискорбно во всех отношениях, и с ним трудно ужиться, даже если хорошо расположенный и дружелюбный город приносит пользу и оставляет желать лучшего. [28] Кроме того, подумайте, насколько приятнее посещать своих соседей, когда они находятся в условиях близости, а не враждебности, и насколько лучше для тех, кого развлекают вдали от дома, быть принятыми без недоверия, и насколько лучше и разумнее на общих религиозных собраниях, фестивалях и зрелищах собираться вместе, присоединяясь друг к другу в общей жертве и молитве, а не наоборот, проклиная и оскорбляя друг друга. [29] И как отличаются крики партизан каждого из двух городов на стадионах и в театрах, когда они произносятся в знак похвалы и щедрого одобрения, от криков, которые произносятся с ненавистью и оскорблениями! Ибо эти вспышки предназначены не для разумных людей или благовоспитанных городов, а скорее для непристойных блудниц, которые нисколько не стыдятся произносить непристойные фразы, каждая из своей комнаты, как выразился Гомер,

Которые в ярости на середину собрания идут

И сыплют оскорблениями, так велит их желчность.

[30] Насколько же тогда стоит избегать переживания подобных вещей? Насколько больше стоит избегать причинения их другим? Какая сумма денег или протяженность территории были бы таковы, чтобы разумные люди могли обменять их на благопристойный язык своей повседневной жизни, подобающее поведение на зрелищах и свою готовность уехать за границу? Более того, сама земля, море и горы во всех отношениях сближают вас, людей, и, даже если вы этого не хотели, заставляют вас иметь дело друг с другом. Ибо не только апамейцам нужна наша древесина и многое другое, но и у нас самих нет другой гавани, через которую можно было бы ввозить иностранные товары или экспортировать нашу собственную продукцию.

[31] Разве тогда не прискорбно, что каждому приходится покупать у людей, которые не являются друзьями, и продавать людям, которые их ненавидят, заходить в порт к людям, которых раздражает их присутствие, оказывать гостеприимство людям, которые их поносят, а иногда и возлежать на пиру рядом с людьми, которые наиболее враждебны к ним; если кто—то садится на корабль, ясно знать, что и шкипер, и вся его команда бормочут проклятия в его адрес; и всегда иметь перед глазами, плывя или прогуливаясь, самое неприятное зрелище? видеть всех врагов и всегда сталкиваться с такими людьми в огромном количестве в своих путешествиях — дурное и неприятное предзнаменование, в результате которого человек абсолютно уверен, что сказал что-то неприятное или услышал это о себе, проходя мимо? [32] Итак, я часто размышлял о глупости и испорченности человечества, отмечая, что люди духовно ниже самых презираемых и подлых созданий. Ибо люди часто ссорятся при встрече друг с другом и, прежде чем расстаться, обмениваются бранными выражениями; однако муравьи, хотя и бродят такими стаями, никогда не беспокоят друг друга, а вполне дружелюбно встречаются, проходят мимо и помогают друг другу.

[33] Опять же, то, что сейчас произошло с нашим городом, по правде говоря, глубоко трогает многих людей и раздражает всех без исключения тех, кто не из Прусы, потому что именно вы слышите их судебные иски и именно в вашем городе они должны предстать перед судом; тогда вам следует из-за этого быть более милосердными и не вести себя несносно. Например, из какого места отправятся посланники, выбранные для этой функции? Они не будут из Апамеи? Разве они не отправятся в свое плавание от берегов своих злейших врагов и не воспользуются гаванью вражеского города? Или они пойдут в обход, как если бы море у наших дверей было труднодоступным? Что касается меня, я полагаю, что и те, кто в былые времена враждовал со своими соседями, сочли подобные инциденты более тяжелыми и прискорбными, чем то, что люди берут в руки оружие и вторгаются в их страну, или атакуют их укрепления, или вырубают их деревья, или поджигают их посевы. [34] Ибо, хотя, по моему мнению, такие действия трудно выносить, еще труднее выносить страсти вражды и ненависти, которые их вызывают. Ибо от такой деятельности, как эта, никогда не может произойти ничего полезного. Ибо плод вражды самый горький из всех и самый жгучий, точно так же, как, мне кажется, его противоположность, плод доброй воли, наиболее вкусен и полезен. Ибо нежелание когда—либо уступать или идти на уступки нашему ближнему, то есть без чувства унижения, или, получая что—то сами, уступать что-то другим, является не мужественным поведением, как некоторые воображают, а, напротив, бессмысленным и глупым.

[35] Разве вы не видите на небесах в целом и в божественных и благословенных существах, которые обитают там, порядок, согласие и самообладание, которые вечны, и невозможно представить себе ничего более прекрасного или величественного, чем это? Более того, разве вы не видите также стабильного, праведного, вечного согласия элементов, как они называются, — воздуха и земли, воды и огня, — с какой разумностью и умеренностью в их природе сохраняться не только самим, но и сохранять всю вселенную? [36] Ибо, даже если кому-то это учение покажется пустой фантазией и не имеющим никакого сродства с вами, вы должны заметить, что эти вещи, будучи по природе неразрушимыми и божественными и регулируемыми целью и могуществом первого и величайшего бога, обычно сохраняются в результате их взаимной дружбы и согласия навсегда, не только более могущественные и величественные, но и те, которые считаются более слабыми. Но если бы это партнерство было расторгнуто и за ним последовала бунта, их природа не была бы настолько нерушимой или неподкупной, чтобы избежать замешательства и подвергнуться тому, что называется непостижимым и невероятным разрушением, от существования к несуществованию. [37] Ибо преобладание эфира, о котором говорят мудрецы, — эфира, правящий и высший элемент духовной силы которого они часто не гнушаются называть огнем, — происходящее с ограничением и мягкостью в течение определенных назначенных циклов, происходит, без сомнения, при полной дружбе и согласии. С другой стороны, алчность и борьба всего остального, проявляющиеся в нарушении закона, содержат в себе предельный риск разорения, разорению, которому никогда не суждено поглотить всю вселенную по той причине, что в ней присутствуют полный мир и праведность, и все вещи повсюду служат закону разума, повинуясь ему и уступая ему.

[38] Например, разве вы не замечаете, как солнце уступает место ночи, позволяя более темным небесным телам восходить и сиять, и опять же, как оно позволяет луне заливать светом всю землю в отсутствие более великого светила? И опять же, как звезды уступают место солнцу и не чувствуют, что с ними плохо обращаются или уничтожают этой божьей силой? И еще, как солнце иногда около полудня затемняется, когда над ним проходит луна - луна, которой он сам дает свой свет, — и, кроме того, как солнце часто скрыто самыми разреженными облаками или каким-то тонким паром, поднимающимся возле прудов и рек, так что иногда солнце полностью закрыто, в то время как в другое время оно посылает свой луч сквозь пар, тонкий и слабый? [39] И опять же, непрерывный круговой танец планет, которые никогда не мешают друг другу? Более того, земля довольствовалась тем, что вытянула самое низкое место, как корабельный винт, а вода была разлита вокруг нее, и над ними обоими находится атмосфера, мягкая и свежая, и, что самое высокое из всех и всеобъемлющее, это эфир, божественный огонь, охватывающий все остальное. Теперь, если эти существа, какими бы сильными и величественными они ни были, подчиняются своему партнерству друг с другом и остаются свободными от вражды, не могут ли такие ничтожные городки простых смертных, такие слабые племена, живущие на ничтожной части земли, поддерживать мир и покой и быть соседями друг с другом без шума и волнений?

[40] Ведь птицы вьют свои гнезда рядом друг с другом, но не строят друг против друга козней и не ссорятся из-за еды и веток; и муравьи тоже не ссорятся, хотя их норы расположены близко друг к другу, часто они приносят домой зерно с одного гумна, но вместо этого они уступают друг другу дорогу и сворачивают с тропы и часто сотрудничают; точно так же несколько пчелиных роев, хотя они кружат над одним лугом, пренебрегают своими трудами и ссорятся из-за цветочного нектара. [41] Более того, стада крупного рогатого скота и табуны лошадей часто смешиваются на пастбище и пасутся тихо и безмятежно, так что на первый взгляд эти две породы образуют единую группу. И снова козы и овцы, которые смешались на пастбище и провели день вместе, легко и бережно разделяются их смотрителями. Однако, казалось бы, люди хуже крупного рогатого скота и диких животных в том, что касается дружбы и партнерства друг с другом. Ибо то, что Природа сделала во имя дружбы, оборачивается, как мы видим, источником вражды и ненависти. Например, первая и возвышенная дружба - это дружба родителей по отношению к детям. . . .

СОРОК ПЕРВАЯ БЕСЕДА: К АПАМЕЯНАМ О СОГЛАСИИ

Это короткое обращение представляет собой продолжение статьи "Или. " , которой оно, должно быть, внимательно следило по времени. Дио выступает перед Советом Апамеи в качестве члена официальной делегации из Прусы, направленной для завершения примирения, которое является темой обоих выступлений. О том, что вопрос вызвал широкий интерес , свидетельствует присутствие в аудитории других лиц , помимо членов Совета (§ 1).

Первая половина обращения направлена на то, чтобы развеять недоверие и враждебность по отношению к Диону, вызванные его кажущимся безразличием к апамейцам в прошлом. Этого он пытается добиться, напоминая об узах, которые связывали его и его семью с этим городом, и объясняя деликатность своего положения как члена обеих общин. Остальная часть речи посвящена восхвалению благословений согласия и подчеркиванию исключительно интимного характера связей, существующих между двумя городами. Здесь много отголосков Or. 40.

Резкость завершения может свидетельствовать о том, что речь неполная. Однако такое предположение не является неизбежным. Дио, по-видимому, достиг своей непосредственной цели — восстановить к себе благосклонность в Апамеи и, как делегат от Прусы, сделать так, чтобы его голос был услышан в поддержку конкорда. Это не значит, что он был единственным делегатом, которого услышали.

Сорок первая беседа: К апамеянам о Согласии

Члены Совета и вы, другие наиболее беспристрастные джентльмены, присутствующие здесь, я полагаю, что точно знаю, что вы добры и дружелюбно настроены по отношению ко мне. Ибо я уверен, что сам высоко ценю ваше благосклонное отношение и никогда не говорил и не делал ничего против вас, и, кроме того, сразу по моем возвращении домой вы оказали мне официальную честь, прислав мне резолюцию, в которой выражали свою радость по поводу моего возвращения и приглашали меня нанести вам визит. [2] И, возможно, в том, что вы сделали, не было ничего примечательного; ибо, где бы я ни был, не только города в целом, но даже, я могу сказать, большинство из тех, что имеют равный с вами ранг, предоставляли мне гражданство, членство в Совете и высшие почести без моей просьбы об этом, считая меня полезным для себя или недостойным такой чести. И ваш поступок - это поступок не посторонних людей, а скорее, так сказать, отечества, почитающего своего собственного сына в знак доброй воли и благодарности. И все же то, что здесь есть люди — как это естественно при демократии, — которые, если можно так выразиться, не слишком мной довольны, меня бы не удивило из-за соперничества между нашими двумя городами. Хотя я отдаю себе отчет в том, что не могу угодить даже всем жителям Прусы, но, напротив, некоторые из них недовольны мной именно по той причине, что я кажусь им слишком патриотичным и восторженным. [3] Однако разумный и справедливый человек должен позволить своим согражданам такую вольность. Ибо от демократий не следует ожидать, и это неразумно, что они не должны позволять никому в городе повышать голос против отдельного человека или придираться к нему, даже когда этот человек показывает, что ведет себя хорошо во всех отношениях, но такой иммунитет от критики, скорее всего, будет предоставлен диктаторам, чем благодетелям. Поэтому, если есть кто-то, кто недоброжелательно настроен по отношению ко мне, то именно им я больше всего доверяю. Ибо ясно, что они чувствуют так, потому что верят, что я люблю свое отечество и стараюсь всячески способствовать его развитию. Поэтому, если они убедятся, что я тоже считаю этот город своей родиной и горю желанием сделать для него все, что в моих силах, они с готовностью изменятся и полюбят меня так же, как и другие.

[4] Теперь любовь к родной земле - это то, чего я, прежде всего, не отрицаю. Но я спрашиваю их, считают ли они это признаком несправедливости и подлости, и не хотели бы они иметь такого гражданина в своем штате. Что ж, тогда у вас есть возможность сделать вне подозрений не только меня, но и лучших из других пруссаков. И более того, вы могли бы с большим основанием доверять мне именно по этой причине; ибо тот, кто невнимателен к своим настоящим родителям, никогда не будет послушным сыном своим родителям через усыновление; [5] тогда как тот, кто лелеет тех, кому он обязан своим существованием, никогда не пренебрежет теми, кто стал родителями по милости божьей. Ибо Природа действует без нашего выбора, тогда как благодать - это акт свободной воли. Итак, я гражданин каждого из наших двух городов; но хотя мне нет нужды испытывать благодарность к жителям Прусы в этой связи, будет только справедливо, если я отблагодарю вас как благодетелей. Ибо именно благодаря вашей доброте и великодушию я являюсь членом вашего города.

Однако для всех, кто самостоятельно получил гражданство, существует только благожелательность, вдохновленная даром, и принуждение, налагаемое природой, к нему не прилагается. [6] Но что касается меня, то я разделяю и то, и другое; ибо мой дед вместе с моей матерью приобрели от тогдашнего императора, который был его другом, не только римское гражданство, но вместе с ним и гражданство в Апамеи, в то время как мой отец получил гражданство здесь от вас; следовательно, я ваш соотечественник как по милости, так и по рождению. Опять же, по крайней мере, для моих детей это отечество, а не Пруса. Следовательно, хотя необходимость требует, чтобы дети следовали за отцом, этому отцу гораздо приятнее следовать за своими детьми.

[7] Итак, таковы причины, по которым я хорошо расположен к вам и обладаю гражданским складом ума; и, более того, я также открыто демонстрирую это. Ибо, когда между нашими городами вспыхнула вражда, и городу, в котором я родился, очень не хотелось беспокоить меня против моего желания, хотя он очень стремился взяться за эту проблему, часто приглашая мою поддержку оказанными мне почестями, я не прислушивался только к этому побуждению — не то чтобы у меня было какое-то нежелание действовать в интересах Прусы, поскольку я, возможно, добился бы того же, чего и любой другой, и у меня было немало друзей, а также друзей, не лишенных влияния, чтобы не сказать ничего оскорбительного или способного задеть чувства некоторых людей. более того, это было не потому, что я уклонялся от поездки, поскольку мне в любом случае нужно было уехать за границу. [8] Что ж, несмотря на эти соображения, я воздержался от участия в этом деле, не как предатель жителей Прусы, а из уважения к вам и потому, что я полагал, что был бы более полезен обеим сторонам, если бы смог подружить города, не только избавив их от прошлых предметов спора, но и обратив их к дружбе и согласию на будущее. Ибо это наилучший путь из всех и наиболее целесообразный не только в отношениях между равными, но и в отношениях между вышестоящими и нижестоящими.

[9] Теперь я понимаю, как трудно искоренить вражду в человеческих существах, особенно когда она вынашивалась в течение довольно длительного периода времени, точно так же, как нелегко избавить организм от болезни, которая давно стала его частью, особенно если кто-то желает добиться безболезненного излечения. Но все же я уверен в характере вашего города, полагая, что это не грубость и хамство, а действительно подлинный характер этих выдающихся людей и того благословенного города, который послал вас сюда как друзей, чтобы вы действительно жили с друзьями. Этот город, хотя и превосходит все остальное человечество в богатстве и могуществе, оказался еще более превосходным в справедливости и великодушии, безропотно даруя как гражданство, так и законные права и должности, не считая ни одного достойного человека иностранцем и в то же время гарантируя справедливость для всех в равной степени.

[10] В подражание этому городу вам подобает проявлять мягкость и великодушие по отношению к мужчинам, которые так близки вам, фактически соседи по дому, а не суровые и высокомерные соседи, поскольку это люди, с которыми вас связывают общие узы брака, потомство, гражданские институты, жертвоприношения богам, праздничные собрания и зрелища; более того, вы вместе с ними обучаетесь индивидуально, вы с ними пируете, вы развлекаете друг друга, вы проводите большую часть своего времени вместе, вы почти одно сообщество, один город, лишь слегка разделенный. Кроме того, нескольких граждан Прусы вы даже сделали гражданами Апамеи, вы сделали их членами Совета, вы сочли их достойными стать магистрами среди вас, и вы допустили их к участию в этих августейших привилегиях, которые относятся к римскому гражданству. [11] Как же тогда разумно рассматривать отдельных людей по отдельности как друзей и оказывать им почести, а затем всем сообществом рассматривать свой город как врага, как это делают Апамея и Пруса? Ибо, когда люди любят жителей города, общаются с ними и приветствуют их принятие в гражданство, какое объяснение остается, кроме того, что им не нравится климат друг друга и расположение городов друг друга, или же — нечестиво даже предполагать — что они ненавидят богов друг друга? Более того, любая вражда к какому-либо народу - это раздражающая, тяжкая вещь. Ибо нет врага настолько слабого, который при случае не причинил бы боль даже тому, кто кажется очень сильным, или не проявил бы свою ненависть, сказав какое-нибудь болезненное слово или совершив какой-нибудь вредный поступок.

[12] Ибо плод ненависти никогда не бывает, так сказать, сладким или полезным, но из всех вещей он самый неприятный и горький, и никакое бремя не так тяжело нести и не так утомительно, как вражду. Например, хотя это всегда препятствует удаче, это увеличивает бедствия, и хотя для того, кто страдает от чего-то другого, это удваивает боль, это не позволяет тем, кто наслаждается удачей, радоваться в должной мере. Ибо, я полагаю, неизбежно, что массы будут страдать друг от друга и, с другой стороны, будут презираемы и низко почитаемы другими, не только как имеющие антагонистов с самого начала, но и как сами глупые и склочные. [13] Однако нет ничего более прекрасного и богоподобного, чем дружба и согласие, будь то между человеком и человеком или между городом и поселком. Ибо кто те, кому больше приличествует приобретать жизненные блага, когда именно их друзья помогают в их приобретении? Кому легче избежать неприятностей, чем тем, у кого друзья являются союзниками? Кто меньше подвержен страданиям, чем те, у кого есть люди, которые разделяют их страдания и помогают им переносить их? Для кого удача слаще, чем для тех, кто радует своим успехом не только себя, но и других? Ибо я бы не стал считать счастливым того человека, которому не с кем разделить свое удовольствие. [14] Опять же, какого помощника, какого советчика можно увидеть более желанным, чем неожиданно встреченного друга? На самом деле можно почти сказать, что он также является предзнаменованием, не только самым благоприятным, но даже самым полезным, и для любого, кого он может встретить, является верным другом. Но дела ненависти и вражды действительно болезненны и прискорбны повсюду. Присутствие врага - тяжкая вещь, будь то в серьезном деле или в разгар хорошего настроения, на нее больно смотреть и больно вспоминать, но, помимо всего прочего, она наиболее пагубна для переживания.

СОРОК ВТОРАЯ РЕЧЬ: ОБРАЩЕНИЕ В Его РОДНОМ ГОРОДЕ

Этот восхитительный фрагмент, очевидно, вступление к более претенциозному выступлению, обезоружил аудиторию и вызвал у нее симпатию к выступающему. Нотка самоуничижения в нем звучит вполне современно. Кстати, мы получаем ценную информацию о судьбе литературных произведений еще при жизни их авторов, а также о деятельности книготорговли и низкой стоимости ее продукции.

Арним утверждает, что наше маленькое “поднятие занавеса” безошибочно относится к философскому периоду Дио. На самом деле все, что кажется несомненным в этом произведении, - это то, что его автор либо добился известности как оратор, либо думает, что добился. Само название не вызывает сомнений, поскольку последующие замечания не дают ключа к разгадке личности говорящего, а также места или повода для выступления.

Сорок вторая речь: Обращение в его Родном городе

Какова ваша цель относительно меня и моей мудрости — или глупости, в зависимости от обстоятельств, — я не могу себе представить; действительно ли вы хотите услышать от меня речь с ожиданием услышать что-то замечательное, чего вы не смогли бы услышать ни от одного другого ныне живущего человека, или, как раз наоборот, с целью показать меня и доказать, что я не знаю ничего важного или весомого. [2] Ибо, если такова ваша цель, я с полным доверием предоставляю себя в ваше распоряжение до конца, чтобы вы могли удовлетворить свое желание; но если такового нет, я опасаюсь противоположного мнения, чтобы, выслушав меня, вы не вынес обо мне незаслуженного неблагоприятного суждения просто по той причине, что у вас самих сложилось неправильное мнение обо мне. Ибо я никогда никому не давал понять, что я способный оратор или мыслитель или что я обладаю большими знаниями, чем средний; но именно на этом я настоятельно настаиваю при каждом удобном случае перед теми, кто просит меня выступить, и я исправляю это ложное впечатление, прежде чем приступить к своей речи; и многие считают сам этот мой протест показухой.

[3] Как бы то ни было, я сам тоже иду то по этому пути, то по тому. Ибо, с одной стороны, всякий раз, когда я рассматриваю себя и свою неопытность, свою неопытность буквально во всем, но особенно в разговорной речи, признавая, что я всего лишь дилетант, я намерен в будущем жить жизнью дилетанта; с другой стороны, когда я рассматриваю тех, кто воспринимает меня всерьез и приглашает выступить с речью, я вынужден относиться к себе с подозрением, как бы какое-то мое качество в конце концов не стоило того, и, не осознавая этого, я не оказался в том же положении, что и некоторые представители животного царства, которые, хотя и полезны человечеству. и обладающие внутри себя какой-то силой излечивать болезни, будь то сила желчи, крови, жира или волос, не подозревают об этом, в то время как человеческие существа, осознающие эту силу, преследуют их и всячески пытаются поймать, но не ради их мяса, а ради этой их силы.

[4] Тогда, возможно, и в моем случае люди всегда пытаются заставить меня говорить, не потому, что им нужна моя речь, а из-за чего-то другого. Ибо я не могу представить, что они проявили такой интерес ко мне из-за своего невежества и из-за того, что никогда не слышали меня, поскольку многие, без сомнения, желают многого из-за невежества. Ибо почти все мужчины знакомы с моими речами и распространяют их по радио во всех направлениях, точно так же, как городские парни поют вечером дешевые частушки. Более того, почти все передают друг другу мои речи не так, как они были произнесены, а после того, как сделали их еще лучше в соответствии со своими способностями, некоторые вносят улучшения намеренно и [5] — очевидно, стыдясь вспоминать такие вещи — вносят многочисленные изменения и перестановки в порядке улучшения, в то время как другие, возможно, делают это бессознательно, потому что не очень хорошо помнят. И поэтому мою мудрость больше не покупают на рынке в изобилии по цене обола, как у кого-то, а вместо этого просто наклоняются и подбирают ее с земли. Поэтому можно почти сказать, что мои речи постигла та же участь, что и глиняную посуду Тенедоса; ибо, хотя все, кто плывет этим путем, берут на борт глиняную посуду оттуда, все же никому не удается легко перевезти ее в целости и сохранности; но многие раскалывают или разбивают ее, и, прежде чем они осознают, от них остаются одни черепки.

СОРОК ТРЕТЬЯ РЕЧЬ: ПОЛИТИЧЕСКОЕ ОБРАЩЕНИЕ В Его РОДНОМ ГОРОДЕ

Это выступление, как и предыдущее, является всего лишь прелюдией к более длинной речи. Как следует из названия, оно посвящено политическим проблемам. В своих заключительных предложениях Дио перечисляет отдельные пункты обвинения в том, что он называет своим κρυφαία τις γραφή, но различные улики, разбросанные тут и там, доказывают, что сцена происходила не в зале суда, а на городском собрании. Однако Дио защищается, если не от официального обвинения, то все же от клеветы, распространяемой анонимным человеком, который, по-видимому, был инструментом и лакеем чиновника, которого Дио называетγγεμόνα πονηρόν. Этот официальный Арним отождествляет себя с тем Юлием Басом, чье поведение в качестве проконсула Вифинии в значительной степени фигурирует в переписке Плиния. Если мы можем верить Диону (§ 11), то такое поведение, по-видимому, заслуживает названия "тирания", которое он к нему применяет, но на самом судебном процессе (103 или 104 гг. н.э.) единственным обвинением, по которому был осужден Басс, было получение взяток. Предполагается, что действия, перечисленные Дионом, были совершены в Риме в соответствии с его официальными обязанностями.

Однако, выполняя этот долг, Басс, похоже, нашел слишком рьяного приспешника в лице человека, которого Дион выставляет к позорному столбу. Неспокойные времена, которые характеризовали Вифинию в целом именно в этот период, несомненно, давали беспринципному человеку, каким он, по-видимому, был, широкие возможности как для удовлетворения личных обид, так и для пополнения своего кармана. Собственная репутация и связи Дио защищали его от прямых нападок, но его враг, похоже, пытался тайно подорвать его репутацию и таким образом убрать его со сцены как защитника простых людей, которые были естественными жертвами этого человека. Дио испытывал необычную симпатию к лишенным избирательных прав и непривилегированным (ср. Или. .- и Или. ..-). Было высказано предположение, что в данном случае он проявил это сочувствие, используя свое личное влияние на Басса во время его консульства. Если это так, то злоба неназванного врага Дио понятна.

Мы уже отмечали, что в конце своего выступления Дио заявляет о некоторых обвинениях, по которым его будут судить. Из последнего предложения ясно, что эти обвинения должны были прозвучать в аргументации, к которой наше Рассуждение является прелюдией. Однако Арним указывает, что на самом деле они применимы не к Дио, а к его антагонисту. Следовательно, хотя мы не знаем точно, к какому делу перед собранием обращается Дион, оно, возможно, касалось отношения Прусы к приближающемуся суду над Басом в Риме (ср. § 11). Возможно, путешествие, которое, по словам Диона, он должен совершить (§ 8), - это путешествие в Рим с целью повлиять на Траяна против Басса, и Дион, возможно, хотел привезти с собой какое-то официальное сообщение от Прусы.

Сорок третья речь: Политическое обращение в его Родном городе

Согласно басне, у лидийца не было никаких проблем, но он пошел и купил немного. Что ж, лидиец заслужил неприятности, поскольку сам желал их; что касается меня, то, с другой стороны, хотя я и не желаю неприятностей, я имею их из-за бездарных, завистливых людей только по той причине, что, как считается, я люблю вас, и потому, что я уже оказал несколько добрых услуг своему родному городу, подняв его на уровень ведущих городов в вопросе отличия, и, с Божьей помощью, окажу ему другие добрые услуги в будущем. [2] И я сказал это не из праздного хвастовства — ибо вы сами знаете, что я никогда не упоминал об этих своих заслугах во всех многочисленных речах, которые я произносил в вашем присутствии, — а скорее в целях самозащиты от тех, кто со злобой смотрит на вас и на меня, чтобы, если такое возможно, они могли взорваться от ярости — что с точки зрения города в целом — лучшее, что могло случиться, - или же чтобы они могли, по крайней мере, страдать от боли. Но что те же самые люди не любят меня так же, как не любят город, вы сами можете засвидетельствовать, если потрудитесь вспомнить как тех, кто любит, так и тех, кто ненавидит вас. И все же они относятся ко мне более справедливо, чем к вам, потому что они обвиняют меня здесь, в то время как они обвиняют вас со свидетельского места.

[3] Теперь, если вы увидите, что я по своей привычке использую иллюстрации из греческой истории, не насмехайтесь надо мной. Ибо я не выказываю презрения к своему отечеству, и я не предполагаю, что вы неспособны сами разобраться в таких вопросах, и я не считаю Собрание или Совет невежественными. Поэтому больше всего я желаю, чтобы у вас был характер грека и вы не были ни неблагодарными, ни неразумными; но если это требует слишком многого, то, по крайней мере, неплохо прислушаться к словам, которые, по моему мнению, могли бы улучшить ваш характер.

[4] Очень хорошо, тогда какова моя иллюстрация? в Фивах жил некий человек по имени Эпаминонд; он любил свою страну превыше всего остального; и, пользуясь теми возможностями, которые существовали в то время, он оказал ей много великих услуг. Ибо вместо трусливых, беспомощных, подчиненных людей, какими они были раньше, он сделал их первыми среди греков и претендентами на лидерство. Ибо в те дни все это было возможно, тогда как сегодня времена другие — хотя, конечно, добрая воля и преданность всегда одни и те же. Ибо порода предателей, доносчиков и лиц, делающих все, чтобы навредить своим согражданам, существовала в городах уже тогда; более того, в то время как патриотов и людей, которые не желают, чтобы их согражданам причиняли какой-либо вред, и которые стремятся возвысить свою страну, было много тогда, и они совершали великие дела, сейчас их меньше, и они не способны совершить столько благородных поступков.

[5] Как бы то ни было, знаменитого Эпаминонда ненавидели те, кто не был похож на него, и были такие, кто клеветал на него, а простые люди — как и обычные люди — не понимали и были введены в заблуждение. И однажды один из отчаявшихся, лишенных избирательных прав людей, человек, который сделал все, чтобы навредить городу, когда тот был в рабстве и управлялся диктатором, оскорбил Эпаминондаса на городском собрании и наговорил много резких вещей — ибо каждый лжец стремится выяснить не то, что он может сказать правдивого, будучи неспособным сказать ничего правдивого, а скорее что-то оскорбительное. Теперь, когда сам Эпаминонд, в свою очередь, взял слово, он не говорил по другим вопросам и не защищался ни от одного обвинения, но он просто сказал своему обвинителю, говоря на своем родном беотийском диалекте: “Да разгневается на вас Даматер!” Но фиванцы, услышав это, пришли в восторг и разразились смехом, насколько это было возможно, вспомнив, я подозреваю, дружелюбие Эпаминонда по отношению к народу и подлое поведение человека, который пытался очернить его. [6] Соответственно, если некий человек скажет мне что—то, чего я не заслуживаю, будь то в простых выражениях или в переносном смысле, чтобы снискать славу оратора, — хотя его собственная фигура далека от привлекательности, - я воспользуюсь по отношению к нему ответом Эпаминонда.

Но будьте уверены, что они делают и говорят все это потому, что их раздражает мое присутствие здесь, в Прусе, и ни по какой другой причине; ибо я не подстерегаю никого из граждан, ни от кого не беру плату, и я не готов взимать дань с вашей страны, и я никому не мешаю на рыночной площади - ибо я не оратор — и я никого не защищал в суде, за исключением одного несчастного парня, которого я спас от растерзания его родственниками и опекунами, после того как они сначала украли его документы и документы. разграбил большую часть его имущества и впоследствии пытался с помощью лжесвидетельства разорить его; [7] но я не выступал ни в одном другом судебном деле, так что я ни в коем случае никого не оскорбляю. Нет, это делается с той целью, чтобы в случае, если когда-нибудь возникнет кризис, о котором молятся определенные люди, кризис, подобный предыдущему — такой, который не возникнет, — но предположим, что он возникнет, цель, я говорю, состоит в том, чтобы помешать моему присутствию для оказания помощи палате общин и гарантировать, что у жертв шантажа даже не будет никого, кто мог бы заступиться за них или выразить сочувствие к ним; вот, я повторяю, почему определенный человек возмущен тем, что я здесь, в Прусе. Ибо, если бы кто—то взял на себя эту роль - а они действительно есть, — никто не заговорил бы с большей готовностью, чем я; и я могу говорить с вами более откровенно, чем кто-либо другой. Причина в том, что я пожертвовал ради вас как своей собственной удачей, так и разделил с вами вашу неудачу. [8] И теперь я должен покинуть свою страну, не без сожаления, как в тот раз, окруженный, как тогда, всеобщей любовью и восхищением, а скорее враждебностью некоторых; поскольку я сам не пострадал,

Ибо они никогда не поднимали моих коров или кобыл.

Однако меня не удивляют мои нынешние проблемы; поскольку даже знаменитый Сократ, которого я часто упоминал, во время тирании Тридцати делал все ради народа и не принимал участия в преступлениях этого режима, но, когда Тридцать приказали привести Леона Саламинского, он отказался повиноваться и открыто поносил тиранов, говоря, что они подобны злым пастухам, которые, получив сильных и многочисленных коров, делают их немногочисленными и слабее; [9] но, тем не менее, это было сделано правительством народа, на основании из-за которого он тогда рисковал своей жизнью, что позже, когда это правительство процветало, из-за того, что на него оклеветали определенные информаторы, он был приговорен к смертной казни. Теперь его обвинителем был Мелет, отвратительный тип и к тому же лжец. Он сказал: “Сократ виновен в развращении молодых людей и в том, что не почитал божеств, которых чтит город, а вводил другие новые божества” — фактически противоположное тому, что Сократ имел обыкновение делать. [10] Ибо он не только почитал богов больше, чем кто-либо другой, но и сочинил гимн во славу Аполлона и Артемиды, этот гимн, который даже сейчас я сам имею обыкновение распевать, и он пытался предотвратить развращение не только молодых людей, но и их старших. порицая их, на случай, если кто-то был жаден или распущен или пытался заработать деньги на политике, кто-то добивался оправдания за взятку, кто-то шантажировал людей, а кто-то грабил несчастных островитян под предлогом уплаты дани или в связи с призывом солдат, точно так же, как некоторые люди делают в Прусе. Вот почему они ненавидели его и утверждали, что он развращает молодых людей.

[11] но мой обвинительным заключением было больше и, можно сказать, благороднее, некие оккультные Билл, видимо: “Дио виноват, во-первых, не в честь богов или с жертвоприношениями и с гимнами, путем отмены фестивалей отцов наших; во-вторых, так сообщают злой проконсул, чтобы вызвать его мучить людей и изгнать как можно больше, и даже поставить некоторые до смерти, что делает его необходимым для их умирать добровольной смерти, потому что, старая, как они были, они не могли уйти в изгнание или терпеть отказаться от родной земли; в-третьих, совместно действующих во всем, даже сейчас с человеком, который взял на роли тирана над нашей страной, и организации, насколько это в его силах, чтобы организовать то, что тиран должен быть успешен в своей борьбе и вступает в силу городах и их правительств; [12] В-четвертых, о порче даже самой демократии, он ставит себя как клеветник, и своими словами и языком совершают преступления против своих сограждан, да, члены его собственного сообщества, и делать многие другие вещи, которые стыдно задавать; в-пятых, сделать себе плохой пример лени и высокой жизни и неверие, как для молодых и старых; и в-шестых, подкупа масс, так что никто не может упрекнуть его в том, что было сделано в те дни, но что человек может обрести своего рода забвения своей ненависти и предательства.

Что ж, жители Прусы, я буду защищаться от этих обвинений, и если вам это покажется приятным, когда вы выслушаете меня, осудите меня; ибо афиняне выслушали Сократа, прежде чем осудить его.

СОРОК ЧЕТВЕРТОЕ ВЫСТУПЛЕНИЕ: ДРУЖЕСКОЕ ОБРАЩЕНИЕ К ЕГО РОДНОЙ СТРАНЕ По ПОВОДУ ПРЕДЛОЖЕНИЯ ЕМУ ПОЧЕСТЕЙ

Внутренние свидетельства позволяют с достаточной уверенностью утверждать, что эта Речь была произнесена зимой 96-97 годов н.э., вскоре после возвращения Диона из его долгого четырнадцатилетнего изгнания. Поводом послужило городское собрание, на котором было предложено воздать ему некие неназванные почести. От этих почестей он скромно отказывается, указывая, что Пруса оказал ему достаточную честь, оказав почести различным членам его семьи. Пользуясь нынешним настроением своей аудитории, он затем настаивает на целесообразности реформы поведения граждан. Хотя он умело излагает свои доводы, из других выступлений в этой группе совершенно очевидно, что такие доводы были оправданы, поскольку Пруса, как и другие города провинции, находилась в состоянии социальных и политических потрясений. Намекается, что такая реформа является необходимой предпосылкой для обеспечения уступок, упомянутых в § 11.

В заключение своего выступления он объявляет, что собирается зачитать своим слушателям кое-какую переписку между ним и императором. К сожалению, эта переписка не сохранилась, но она становится достаточно достоверной из Или. .- что его имперским корреспондентом был Нерва, с которым он был в очень дружеских отношениях, и что их обмен письмами касался не только приглашения посетить Рим, но и определенных устремлений Прусы, стремлениям, которым временно помешала безвременная кончина Нервы.

Сорок четвертое выступление: Дружеское обращение к его Родной Стране по поводу предложения ему Почестей

Сограждане, нет для меня зрелища более восхитительного, чем ваши лица, нет голоса более дорогого, чем ваш, нет почестей более великих, чем те, которые вы оказываете, нет похвалы более великолепной, чем похвала от вас. Даже если бы весь греческий мир, а также римский народ восхищались мной и восхваляли меня, это не так развеселило бы мое сердце. Ибо, хотя, по правде говоря, Гомер произнес много мудрых и божественных слов, он никогда не произносил более мудрых и правдивых слов, чем это:

Ибо нет ничего слаще родной земли.

[2] В самом деле, вы можете быть уверены, что все мои почести, как те, которые вы сейчас предлагаете, так и любые другие, которые могут быть, заключаются в вашей доброй воле и дружбе, и мне больше ничего не нужно. Ибо разумному человеческому существу вполне достаточно быть любимым своими согражданами, и зачем человеку, обладающему этой любовью, нужны еще и статуи, или воззвания, или почетные места? Нет, даже если это будет портретная статуя из чеканного золота, установленная в самых выдающихся святилищах. Ибо одно слово, сказанное по доброй воле и дружбе, стоит всего золота, крон и всего остального, что считается великолепным, что есть у людей; так что примите мой совет и действуйте соответственно.

[3] Но если я действительно должен удостоиться еще и таких почестей, то здесь, в Прусе, у меня уже есть много других почестей — во-первых, те, что принадлежат моему отцу, все те почести, которыми он был хорошим гражданином и честно управлял городом, пока был жив; затем также те, что принадлежат моей матери, в память о которой вы не только установили замену, но и святыню; более того, почести, оказанные моим дедам и другим моим предкам; и более того, почести, которыми обладают мои братья. и другие родственники. [4] За многочисленные статуи, государственные похороны, заупокойные игры и многие другие драгоценные знаки отличия, которыми наградил их этот город — ни один из которых я не забыл, более того, я знаю их все так хорошо, как только мог бы знать любой человек, — и я чувствую, что я сам должен поблагодарить вас за эти почести, и я молю богов, чтобы я смог вернуть долг. Ибо, хотя я знаю, что они проявили себя очень достойно и имели право на все, что получили, все же город был более чем щедр в каждом конкретном случае. Ибо их отечество благодарило их даже за все, чего они желали, но по какому-то стечению обстоятельств оказались неспособными достичь. [5] Например, если бы мой дед пользовался дружбой тогдашнего императора в течение более длительного периода и если бы отпущенное ему время не было совсем коротким, он имел в виду, как мне сказали, добиться независимости Прусы, и действительно, он уже составил свое прошение с этой целью. Однако нет необходимости отказываться от надежды до тех пор, пока в городе продолжают жить благородные, патриотичные люди, подобные тем, которых он носит сегодня. Ибо, хотя я побывал во многих городах, я не знаю людей лучше, чем жители Прусы.

Теперь я мог бы довольно долго говорить о людях, если бы не то, что, поскольку практически все они мои родственники, я уклоняюсь от задачи восхвалять их, хотя я должен был бы внести в жизнь каждого из них свой вклад, так сказать, должный в обмен на оказанные мне почести. [6] Ибо, действительно, я тоже слушал этих людей, хотя и испытывал благоговейный трепет перед самими ораторами, восхищаясь их великодушием и преданностью, и, что более того, их даром красноречия. Поэтому неудивительно, что я сам так сильно любил такое отечество, что не выбрал бы ни Афины, ни Аргос, ни Спарту, самые выдающиеся из греческих городов, в качестве своей родины, предпочтя Прусу; и я также привел практическую демонстрацию этого. Ибо, хотя многие люди во многих странах приглашали меня поселиться у них и взять на себя управление их общественными делами, не только в настоящее время, но даже раньше, в то время, когда я был изгнанником, — и некоторые заходили так далеко, что посылали императору резолюции с благодарностью за честь, которую он мне оказал, — все же я никогда не принимал такого предложения ни единым словом, но я даже не приобрел дом или участок земли где-либо еще, так что у меня не могло быть ничего, что указывало бы на родину где-либо, кроме как здесь.

[7] Ибо действительно было бы шокирующе, если бы люди оказались более несправедливыми, чем пчелы. Ибо ни одна пчела никогда не покидает свой собственный улей и не перебирается в другой, более крупный или процветающий, но она пополняет и укрепляет свой собственный рой, независимо от того, что в округе холоднее, пастбища беднее, нектара меньше, работа, связанная с сотами, сложнее, а фермер более небрежен. Но, согласно сообщениям, их любовь друг к другу и каждого к своему улью настолько велика, что, когда зимой их застигают снаружи улья и поднимается сильный ветер, каждый из них хватается лапками за камешек, как бы в качестве балласта, прежде чем начать летать, чтобы шторм не унес их с пути и они не пропустили свой улей.

[8] Но когда у человека есть страна, которая одновременно так предана ему и так прекрасна, почему бы ему не считать все остальное второстепенным? Принимая все это во внимание, я рад видеть моего собственного сына, моего племянника и других молодых людей тоже — и по милости Божьей я вижу многих, которые все до единого имеют хорошее происхождение и, по крайней мере, внешне напоминают хороших людей — я радуюсь, говорю я, видеть, что они стремятся без зависти и ревности соперничать друг с другом, а также со всеми другими людьми, в отношении характера и хорошей репутации как своей собственной, так и своей страны, а также стремятся к тому, чтобы каждый мог занять первое место в своем отечестве за то, что он справедлив и патриотичен и не неспособен продвигать благосостояние его страны. [9] Ибо вы можете быть уверены, что, хотя Пруса не самый большой из наших городов и долгое время не была заселена, он более знаменит, чем многие другие, даже по оценке внешнего мира, и что его жители долгое время занимали не последнее, и даже не третье или второстепенное место в конкуренции практически со всеми греками повсюду. И я говорю это не ради себя, а скорее ради других, некоторые из которых благодаря зарубежным путешествиям и тому, что они стали известными людьми в ряде стран, приобрели заметную известность, в то время как другие, выполняя свой гражданский долг здесь и оставаясь дома, не уступают тем, кто только что был упомянут ни в речи, ни в действиях.

[10] Но я замечаю, что здесь, в Прусе, рождаются люди с выдающимся характером не только из стремления к красноречию, но и из стремления к мудрости; и я без колебаний буду увещевать наших молодых людей в этих целях как наедине, так и публично, когда будет возможность. И я прошу вас, люди, что касается привилегий, которые должны исходить от наших правителей, вы лелеете надежду на их реализацию и молитесь о том, чтобы была достигнута некоторая мера чести, или славы, или достатка; но что, с другой стороны, что касается благословений, которые должны исходить от вас самих, вы обладаете ими, будучи выше других самоуправляемых сообществ в упорядоченном поведении, в уважении к другим, в повиновении вашим авторитетным людям, в трудолюбии, в умеренности в вашей повседневной жизни, в том, что вы не пренебрегаете ни своим телом, ни своей душой, поскольку личные обстоятельства каждого человека предоставляют ему досуг, в преданности задаче воспитания и образования ваших детей, в том, чтобы сделать ваш город по-настоящему эллинским, свободным от беспорядков и стабильным, и в том, чтобы посвятить свою природную проницательность, мужество и интеллект более великим и утонченным вещам, воздерживаясь при этом, насколько это возможно, от разногласий, неразберихи и конфликтов друг с другом.

[11] Ибо, друзья мои, образование также может быть свойственно народу, а мораль - государству, мораль, основанная на любви к учебе и честности. Более того, не только спартанцам и афинянам в древние времена - и некоторым другим народам тоже — благодаря упорядоченному поведению в гражданских делах посчастливилось сделать свои города великими и прославленными даже из очень маленьких и слабых начинаний, но и сегодня подобное достижение возможно для тех, кто этого желает. Ибо, если вы будете следовать практике, о которой я упомянул, она принесет вам больше пользы, чем размер вашего Совета, или право разрешать свои споры дома, или получение некоторого дохода извне, или даже чем сама независимость, если вам повезет когда-нибудь получить и ее. [12] Ибо будьте уверены, что то, что называется независимостью, то номинальное обладание, которое возникает по желанию тех, кто обладает контролем и властью, иногда невозможно приобрести, но истинную независимость, ту, которой люди действительно достигают, и индивид, и государство получают, каждый сам по себе, если они управляют своими делами с высокими намерениями, а не раболепно и беспечно. Но чтобы вы могли узнать мое мнение и из другого источника, я зачитаю вам письмо, которое я сам отправил императору в ответ на его приглашение посетить его, потому что в этом письме я просил извинить меня в вашу пользу, а также письмо, которое он написал в ответ.

СОРОК ПЯТАЯ РЕЧЬ: В ЗАЩИТУ СВОИХ ОТНОШЕНИЙ С РОДНЫМ ГОРОДОМ

Эта речь, по -видимому, была произнесена в 101 или 102 году н.э. на заседании народного собрания в Прусе (§§ и ). Мы не знаем наверняка причину встречи, но, поскольку Дио завершает свое выступление энергичной защитой своей программы по повышению красоты и достоинства своего города, эта программа, возможно, была главным вопросом повестки дня.

Как следует из названия, речь посвящена отношениям Дио с городом Пруса. Она необычайно богата деталями, но, к сожалению, используемый язык иногда настолько намекающий и расплывчатый, что оставляет у современного читателя сомнения относительно реальных фактов, о которых идет речь.

Дион начинает с краткого упоминания периода своего изгнания, с горечью говоря о Домициане, отправившем его в изгнание, и с гордостью вспоминая мужество, которое он проявил, выступая против императора. После краткого упоминания о дружбе, существовавшей между говорящим и Нервой, и об утрате, которую он и его город понесли из-за безвременной кончины Нервы, Дион переходит к обсуждению недавнего визита, который он нанес при дворе Траяна, из которого он привез определенные уступки, которых Пруса давно добивался. Похоже, что враги Диона критически относились к тому, чего он достиг, и он старается подчеркнуть не только то, что он пожертвовал своей личной выгодой ради дальнейшего процветания Прусы, но и то, что уступки, которых он добился, были такими, какие были предоставлены только одному другому городу, “самому прославленному городу во всей Азии”.

Хотя Dio не уточняет, в чем заключались эти уступки, мы можем сделать вывод, что они включали пересмотр финансов (§§ и ) и либо создание, либо расширение Совета в Прусе (§ 7). Похоже, что враги Дио обвинили его в мошенничестве в связи с избранием ста членов этого нового Совета, и он прилагает некоторые усилия, чтобы доказать свою невиновность в этом вопросе.

Последняя тема для обсуждения - его программа благоустройства муниципалитета. Он уделяет много места объяснению того, что, хотя он стремился добиться далеко идущих улучшений и, возможно, позволил своему энтузиазму привести его к нескромным замечаниям на эту тему, то, что он тогда предпринимал, было относительно консервативным по своему масштабу. Его заключительные предложения содержат чрезвычайно интересный рассказ о том, каким образом был утвержден его проект — проконсул созвал заседание Ассамблеи без предварительного ведома Диона и сам зачитал присутствующим членам либо предложение одобрить план, либо какое-либо заявление в его поддержку; Дион произнес импровизированную речь в защиту его принятия и объяснил, что это включает в себя; и, если мы можем верить его словам, не только голосование за эту меру было единогласным, но и все пообещали оказать ей свою финансовую поддержку.

Сорок пятая речь: В защиту своих отношений с Родным городом

Сограждане, я хочу рассказать вам об этом моем пребывании, поскольку считаю, что оставшееся мне время будет очень коротким. Ну, как я родила, мое изгнание, не поддаваясь потеря друзей или отсутствия средств или физической немощи; и, кроме всего этого, нося под ненависти, не той или иной среди сверстников, сверстников или, как их иногда называют, а из самых мощных, суровый мужик, которого звали всех греков и варваров, как учитель и Бог, но который в реальности злого демона; и это тоже, но без раболепия на него или пытается избежать его ненависти мольбы, но сложным его открыто, и, не откладывая до сих пор, Бог знает, говорить или писать о пороках, которые затрагивают США, но сделано уже, и что в речах и писаниях транслировать в мир, не будучи подстрекаемый безумия или отчаяния, чтобы сделать эти вещи, но доверять в большей силы и источником помощи, которая исходит от богов, однако большинство людей презирают и считают его бесполезным — [2] , но говорить об этом подробно, я думаю, излишни, по этим вопросам лучше известны среди других людей и насладиться известностью и чести, которые они имеют право, а если я разговариваю в Прусы ходе моего изгнания, мужчины скажут, не то что я сетуя, но гораздо вернее, что я хвастаюсь.

Как бы то ни было, когда этот человек умер и произошла смена администрации, я собирался навестить благороднейшего Нерву; но из-за серьезной болезни я полностью упустил эту возможность, будучи лишенным императора, который был гуманен и любил меня, и старого друга. И я клянусь вам всеми богами, я огорчен тем, что упустил это, не из-за того, что я мог бы получить это для себя или для кого-то из членов моей семьи, нет, из-за того, чего я мог бы достичь для вас и для государства в целом; это я считаю большим увечьем и потерей. [3] То, что мы получили сейчас, могло бы быть у нас тогда, и мы могли бы использовать нынешнюю возможность для получения дальнейших грантов. Как бы то ни было, когда я испытал от нынешнего императора благосклонность и интерес ко мне, масштабы которого те, кто был там, прекрасно знают, хотя, если я скажу об этом сейчас, я сильно разозлю некоторых людей — и, возможно, утверждение даже не покажется правдоподобным, что тот, кто встречался с таким уважением, близостью и дружбой, должен был пренебречь всеми этими вещами и уделять им мало внимания, сформировав тоску по беспорядку и суете здесь, дома, мягко говоря — при всем том, я не использовал эту возможность или благоволение Императора для каких-либо эгоистичных целей , даже не в ограниченной степени, например, для восстановления моего разрушенного состояния или получения какого-нибудь поста или вознаграждения, но все, что было возможно получить, я обращал в вашу сторону, и мои глаза были устремлены только на благополучие города.

[4] Но вопрос в том, полезны ли и важны эти уступки, или они были предоставлены не многим другим городам, а только одному, и это тоже, я осмеливаюсь утверждать, один из самых прославленных во всей Азии, город, имеющий столь большие права на императора, поскольку бог, которому они поклоняются, пророчествовал и предсказал ему свое лидерство и был первым из всех, открыто провозгласившим его владыкой мира, — я не говорю ни о чем подобном. Но то, что вы желали этих уступок больше всего, и что был длительный период, в течение которого вы находились в состоянии ожидания, став жертвами обмана, постоянно оказывая экстравагантные почести тем частным лицам, которые просто давали вам обещания — ибо, конечно, никто из проконсулов никогда не ожидал и не обещал этих уступок, — поскольку вы отправились в составе отряда далеко от Прусы, чтобы встретиться с людьми, о которых я говорю, и ждали их в других городах, — это, возможно, стоит иметь в виду. [5] И все же, видя, что с их стороны были сделаны лишь незначительные, да и ничего не стоящие уступки, этот высоко мыслящий человек, человек, который не был рабом зависти и злобы, должен был бы сказать в то время: “Ты безумен и заблуждаешься, так упорно цепляясь за таких людей и воспитывая таких низких людей, чтобы добиться благосклонности, которая не является ни существенной, ни значимой, не говоря уже о том, что она расплывчата и у тебя нет уверенности”. Но, я подозреваю, любая из этих вещей, независимо от того, как это было осуществлено, была для них трудной. И все же, конечно, люди не были в равной степени огорчены тем, что именно тот или иной проконсул пошел на уступку и подарил ее им вместо одного из наших собственных граждан. Кроме того, у них была затаенная надежда, которая ободряла их относительно уступок, которые так и не сбылись.

[6] И все же я слышал из многих источников, что, когда один из проконсулов в предыдущий раз прислал рескрипт относительно управления нашими финансами, и проект провалился, многие высмеивали город — я не имею в виду многих наших соседей, поскольку возмущение в этом случае было бы меньшим, но многих наших собственных сограждан — утверждая, что город стремится к вещам, которые ему недоступны, и по глупости ничем не превосходит сыновей королей. И, говоря все это, они не стыдились того, что пренебрежительно отзывались о своей собственной стране и так бездумно дискредитировали ее своими словами. Ибо, если они являются одними из первых в нем или среди тех, кто пользуется почетом, они дискредитируют себя, поскольку были выдающимися людьми слабого и неблагородного города; в то время как если они принадлежат к отверженной и низшей группе, они делают свой собственный позор еще большим и тяжким, если им случается занимать самое низкое положение в городе самого низкого ранга.

[7] Но, чтобы эти случайные размышления не отвлекали меня от моей темы, теперь, когда эти благосклонности были получены, каким бы способом они ни были, и доставлены в Прусу, подумайте, сделал ли я себя неприятным кому-либо из наших граждан, либо в частном порядке, выступая в своих собственных интересах, либо публично, выставляя напоказ и бросаясь вам в глаза оказанными благосклонностями, или отдав предпочтение определенным людям по моему выбору; или, наоборот, хотя было зарегистрировано не менее сотни советников, в то время как другие обзавелись собственными друзьями и получили привилегии? рассчитывая иметь в Совете людей, которые могли бы помочь им и оказать поддержку во всем, чего бы они ни пожелали достичь, я ничего подобного не делал и не обсуждал подобные вещи, полагая, что они встали бы на мою сторону, а не на чью-либо другую, если бы я того пожелал. [8] Нет, я считал, что, по возможности, никто другой не должен вводить подобную практику или управлять государственными делами с помощью политических клубов или раскалывать город на фракции, но если бы они это сделали, то я, во всяком случае, должен воздерживаться от подобных проступков, даже если это означало бы, что я буду иметь гораздо меньшее влияние, чем любой из других, и меня вообще не будут считать важным.

Тогда какую ошибку я допустил в рассматриваемых вопросах или в чем я был признан упущенным? Я имею право признаться вам, что я сам не делал ничего несправедливого или незаконного и не пытался помешать этому другим, хотя одним словом я мог бы предотвратить это и, представившись, раскрыть вам и проконсулам, что происходило, хотя вы это уже знали. И, если бы вы не обратили внимания и этот вопрос также не произвел впечатления на проконсулов, вам не составило бы труда послать весточку императору. [9] Поэтому именно это заставляло меня хранить молчание, чтобы меня не заподозрили в обвинении определенных лиц или в клевете на город и, в общем, чтобы я не слишком раздражал кого-либо в Прусе. Итак, вопрос о Совете был решен следующим образом, по большей части правильно, поскольку вы избрали людей, которые не были ни посредственными, ни недостойными; однако, поскольку все они получили одинаковое звание — даже если они получили его справедливо и благодаря своим собственным заслугам, — они, тем не менее, подобно посвящаемым в мистерии, нуждались в мистагогах. И все же я не счел нужным даже голосовать за единственного кандидата, да, только за меня, чтобы не показалось, что такие действия с моей стороны придадут какой-то вес и свидетельские показания, и чтобы некоторые другие не захотели написать и заявить о своей оппозиции мне. [10] Что тогда? Когда голосование продолжалось два или три дня, я уехал из Прусы и, присутствуя на слушаниях, не намеревался считать кого-либо своим должником или сообщником или благодарить меня за это дело. Ибо это ради вас, а не ради себя, я просил позвать советников.

И снова, когда впервые был поднят вопрос о финансовом управлении, хотя многие люди причинили мне зло во многих вопросах — как, собственно, и следовало ожидать от человека, вернувшегося домой после стольких лет изгнания, — и хотя в отношении некоторых мне даже не нужно было обращаться в суд, а скорее поговорить с ними и напомнить им о том, что находилось в их распоряжении, тем не менее, я никому не упоминал об этих вопросах и не делал никаких заявлений, хотя так много рабов сбежали и получили свободу, так много людей обманом лишили меня свободы. деньги, так много людей оккупировали мои земли, поскольку некому было предотвратить подобные действия. [11] Ибо, если Одиссей, оставивший дома отца, верную жену и друзей, имел несчастье быть настолько презираемым из-за своего отсутствия дома, что некоторые завладели его домом и пировали там каждый день, осушая его бочки с вином и убивая его скот, и, в конце концов, даже не держали своих рук подальше от его жены, но пытались заставить ее снова выйти замуж против ее воли и бросить своего мужа и свой дом, разве нельзя было ожидать, что я должен был претерпеть много подобных обид от рук многих мужчин, поскольку все пришли в отчаяние из-за меня, и никто больше не ожидал, что я вернусь в целости и сохранности?

[12] Однако, хотя, возможно, я не был похож на других в отношении подобных вопросов — я имею в виду, что по сравнению не только с мирянами, но даже со многими, кто известен как философы, я, возможно, действовал с большей сдержанностью, — все же я оскорбил город в вопросе общественных улучшений. Вы часто слышали, как я говорил о них, о том, как они возникли; но, возможно, мне следует воспользоваться и этим случаем, чтобы освежить вашу память. Ибо, джентльмены, я свободно признаю, что в первую очередь я хотел украсить город и оборудовать его не только колоннадами и фонтанами, но также, если это возможно, укреплениями, гаванями и верфями. [13] А также то, что у меня было другое страстное желание — называйте это как хотите ребяческим или глупым, — я не отрицаю. Я имею в виду свое желание сделать наш город главой федерации городов и объединить в нем как можно большее количество жителей, и не только жителей этого отдельного города, но даже, если возможно, побудить другие города присоединиться к нам, точно так же, как Эпаминонд когда-то объединил Беотию с Фивами, и как Тесей объединил Аттику с Афинами, и как жители Митилен, однажды, согласно сообщениям, став хозяевами Эолида и регионов вокруг Геллеспонта и Троады, собрали всех жителей Беотии. Лесбос превратился в свое собственное государство как единое целое.

[14] Однако, будучи знакомым со взглядами некоторых здешних людей, а также с моими собственными ограничениями и ответственностью и продолжительностью моего пребывания в Прусе — поскольку время, имеющееся в моем распоряжении, совсем короткое — я не предпринимал ничего слишком амбициозного и не тешил себя подобными ожиданиями, только я не мог контролировать свои собственные мысли, но, подобно тому, как влюбленные наедине рассуждают о том, чего они больше всего желают, так и я тоже часто упоминал о тех вещах, которые, по моему мнению, принесли бы пользу городу: о его оборудовании, о создании федерации, о его доходах и бесчисленных другие вещи. [15] И если когда-нибудь представится возможность для осуществления этих проектов и какой-нибудь бог приведет их в исполнение, тогда вы увидите экстравагантность враждебности определенных лиц и их ненависти ко мне - не говоря уже об их ненависти к вам, — поскольку они больше не будут двусмысленными и мягкими в своих речах и оскорблениях, но открытыми и откровенными, и если они окажутся неспособными воспрепятствовать разбирательству, они скорее повесятся, чем увидят, что город станет таким, каким, с божьей помощью, это не невозможно. Во всяком случае, в то время, когда проконсул принял это предложение — возможно, благодаря вашим усилиям, но, возможно, и моим тоже — и созвал ассамблею, хотя я не получал предварительного предупреждения, и начал зачитывать заявление по этим вопросам, я не мог промолчать, но взял слово и выразил свою поддержку этой мере и объяснил проект для тех, кому не хватало информации по этому вопросу. [16] А что касается того, что произошло после этого, то дело не в том, что вы, Собрание, желали улучшений, но кто-то из должностных лиц выступил против них, и еще не в том, что, хотя никто не выступал против них, никто не был с энтузиазмом поддержан и не был готов сотрудничать; напротив, все до единого, веря, что начинание было прекрасным и для блага города, были готовы не только проголосовать за него, но и внести в него свой вклад; и, таким образом, предложение было принято как прекрасное, великолепное и полезное для города.

СОРОК ШЕСТАЯ БЕСЕДА: ПРОЧИТАНА В Его РОДНОМ ГОРОДЕ ДО НАЧАЛА ЕГО ФИЛОСОФСКОЙ КАРЬЕРЫ

Название этой Речи, хотя и является, несомненно, правдивым, не дает никакой информации ни о содержании, ни о поводе. Такой заголовок, должно быть, был дан человеком, который интересовался хронологией выступлений. Это единственное название подобного рода, сохранившееся в нашей рукописи, хотя Синезий нашел несколько подобных в своем экземпляре "Диона".

Опираясь на внутренние свидетельства, Арним датирует речь незадолго до изгнания Дио. Хотя улики, взятые по отдельности, могут быть неубедительными на этот счет, их объединенные свидетельства подтверждают эту датировку. Оратор осознает свои ораторские способности (§ 7) и выступал в качестве адвоката в суде (§ 8); он уже некоторое время владеет своим наследством, хотя еще не погасил все долги по наследству; он вызвал зависть масс своим предполагаемым богатством (§§ 5-6); у него, кажется, только один маленький ребенок (§ 13); недавно он построил претенциозную виллу и несколько мастерских (§ 9). Более того, он опирается в своих притязаниях на уважение репутации своих предков, а не на какие-либо свои собственные заслуги (§ § 2-4), и его неспособность вызвать сочувствие в связи с тем, что он был изгнанником, резко контрастирует с его поведением в речах, которые явно прозвучали после этого изгнания.

Повод для обращения вкратце таков. В результате повышения цен на зерно в Прусе произошел хлебный бунт. Возбужденная толпа бросилась атаковать собственность Дио и неназванного соседа, либо потому, что их подозревали в манипулировании рынком зерна, либо потому, что считалось, что они должны что-то сделать для облегчения масс, либо из-за чистой ненависти бедных к богатым. Достигнув узкого переулка недалеко от поместья Дио, толпу внезапно охватила паника, и она отступила. На следующее утро местные власти созывают городское собрание, чтобы обсудить пути и средства облегчения ситуации. На этом собрании граждан Дио поднимается, чтобы выразить протест против жестокого обращения с ним со стороны толпы. Собрание настроено враждебно, и он призывает к справедливому слушанию как в начале своего выступления, так и позже, когда говорит о ценах на зерно; но он показывает себя человеком бесстрашного мужества как в самозащите, так и в упреках своим односельчанам. Это обращение интересно не только как, предположительно, спонтанное красноречие выдающегося оратора, но и как яркое изображение социальных и экономических волнений, которые, должно быть, были характерны не для одной общины Вифинии.

Сорок шестая беседа: Прочитана в его Родном городе до начала его философской карьеры

Я не так уж поражен вашим поведением, джентльмены, каким бы шокирующим оно ни было, но поскольку я не вижу никакого оправдания вашему гневу против меня, я нахожусь в затруднительном положении. Ибо, в то время как оправданный гнев может быть утолен мольбой, несправедливая ненависть, кто мог бы исцелить? Однако я прошу вас выслушать меня, поскольку я говорю столько же за вас, сколько и за себя. Ибо, если я не виновен ни в чем дурном, то и вы, я полагаю, не хотите без причины ненавидеть кого-либо из ваших собственных граждан; в то время как, если я виновен, мои слова будут мне вредны, а не полезны; и, таким образом, я подвергнусь от ваших рук наказанию большему, чем вы сами ищете. Ибо быть уличенным в негодяйстве во всех отношениях страшнее, чем быть забитым камнями до смерти или сожженным в огне. [2] И прежде всего вы должны признать, что вещи, которые кажутся вам ужасными - камни и огонь — никому не страшны, и что вы на самом деле не сильны из-за этих вещей, а слабее всех - если не принимать во внимание силу разбойников и безумцев. Но что касается города и правительства, созданного народом, сила заключается в других вещах, и в первую очередь в мудрости и честных действиях.

Теперь, что касается моего отца, мне нет необходимости говорить, был ли он хорошим гражданином, поскольку вы всегда поете ему дифирамбы, как коллективно, так и индивидуально, всякий раз, когда упоминаете его как необычного гражданина. [3] Однако ты должен знать, что эти твои похвальные слова ему ни к чему; с другой стороны, когда ты одобряешь меня, его сына, значит, ты помнил и о нем. Опять же, никто не мог сказать о моем дедушке ни то, что он опозорил город, ни то, что он ничего не тратил на это из своих средств. Ибо он потратил на общественные нужды все, что имел от своего отца и деда, так что у него вообще ничего не осталось, а затем он приобрел второе состояние благодаря своей учености и императорской милости. [4] Более того, ясно, что он не просил одолжения для себя, хотя и пользовался такой большой дружбой и уважением, а скорее берег для вас благосклонность императора. Но если кто-то считает глупостью напоминать вам о доброй воле и благородстве со стороны ваших собственных граждан, я не знаю, как такой человек может желать, чтобы к нему хорошо относились. Следовательно, будучи потомком таких предков, даже если бы я сам был законченным негодяем, все же, несомненно, из-за них я заслуживал бы некоторого уважения, вместо того чтобы быть побитым камнями или сожженным заживо вами.

[5] Но отнеситесь и к моим собственным заявлениям, джентльмены, не без сочувствия. Ибо мой отец оставил нам поместье, которое, хотя и считалось большим, было невелико по стоимости, да, намного меньше, чем у других; ибо не менее четырехсот тысяч драхм было выставлено по векселям к получению, не считая иностранных деловых предприятий такого характера, что они доставляли гораздо больше хлопот, чем сами векселя. Ибо у нас, я бы сказал, не было никакой гарантии в отношении какой-либо части наших активов, но мой отец приобрел все свое богатство, полагаясь на собственное влияние, полагая, что никто не станет оспаривать его притязания. [6] И все же, оказавшись в такой ситуации, хотя мне даже сейчас не удалось добиться выплаты той части выпавших на мою долю займов, я совершил для вас величайшие богослужения, фактически ни у кого в городе их на счету больше, чем у меня. Но вы сами знаете, что многие из них богаче меня. Что же тогда заставляет вас сердиться на меня, и почему из всех граждан вы выбрали для того, чтобы опозорить меня и как-там-его-зовут, и почему вы угрожаете нам побитием камнями и сожжением? И пусть никто не говорит, что я говорю от имени этого человека. Ибо, хотя, возможно, вам не следует так сердиться ни на кого, даже на беззаконников, все же мне достаточно моих собственных проблем.

[7] И, пожалуйста, подумайте, что я за гражданин и в других отношениях, сравнивая меня с кем вам заблагорассудится — со всеми, кого вы не предаете огню. Например, хотя у меня есть недвижимость, причем вся на вашей территории, тем не менее, ни один из моих соседей, богатых или бедных — а многие из последнего класса тоже мои соседи — никогда не подавал на меня жалобу, справедливую или несправедливую, утверждая, что его чего-то лишили или выселили. Я также не слишком умен как оратор или, если можно так выразиться, беден в этом искусстве. [8] Итак, есть ли кто-нибудь, кого я обидел своими словами, причинив неприятности тому, кто любит мир и покой, или замыслив какое-то оскорбление против него? Или я подвергал кого-либо опасности, прикасаясь к его имуществу, притворяясь, что оно принадлежит Цезарю, или я как адвокат обманывал кого-либо?

Опять же, нет человека более безупречного, чем я, в связи с нынешним дефицитом. Произвел ли я больше всего зерна, а затем спрятал его под замок, подняв цену? Ведь вы сами знаете производительный потенциал моих ферм — что я редко, если вообще когда-либо, продавал зерно, даже когда урожай был необычайно урожайным, и что за все эти годы у меня не было достаточно даже для собственных нужд, но доход с моей земли получают исключительно от вина и скота. Нет, но кто-то может заявить, что, хотя я и даю деньги взаймы, я не желаю тратить их на покупку зерна. Мне тоже нет необходимости что-либо говорить на этот счет, поскольку вы знаете как тех, кто дает деньги в долг в нашем городе, так и тех, кто берет взаймы.

[9] Тогда что же я мог бы сделать, чтобы избавить тебя от твоего горя, но чего я отказываюсь делать, или что заставляет тебя испытывать ко мне такие чувства? Это потому, что, клянусь Небом, я построил колоннады возле горячих источников, а также мастерские; ибо это тот вред, который, как утверждают некоторые, город терпит от моих рук! И все же, кого вы или любой другой человек когда-либо брали на работу по строительству дома на своей собственной ферме? Или это то, что делает зерно дороже? Да ведь я купил эту землю за пятьдесят тысяч драхм, что намного выше ее стоимости! Нет, клянусь всем святым, мне стыдно, если кто—то из горожан — ибо, конечно, это не сам город - настолько развращен, что испытывает обиду и зависть, если видит, что кто-то построил колоннаду или мастерскую!

[10] Кроме того, хотя дело, из-за которого вы пришли в ярость, действительно требует некоторого внимания, все же его нельзя исправить или заставить вас действовать так, как вы действуете. Ибо, хотя стоимость зерна поднялась выше, чем здесь принято, она не настолько высока, чтобы повергнуть вас в отчаяние. Да ведь есть города, в которых оно всегда по такой цене, когда условия наилучшие! Ну вот, вы снова поднимаете шум, как будто я говорю, что в Прусе тоже должна быть такая цена, и никогда не ниже. Но я хочу сказать, что, хотя необходимо предпринять шаги, чтобы сделать это дешевле, все же не обязательно испытывать такую горечь из-за того, что произошло, или терять рассудок; ибо то, как вы действовали только что, не является поведением, подобающим такому делу, более того, если бы я убил ваших детей и ваших жен, вы не могли бы вести себя с большей жестокостью. [11] Ибо злиться на собственных сограждан — меня не волнует, справедливо или несправедливо, но, во всяком случае, на сограждан, граждан с хорошей репутацией, да, таких же хороших, как и все остальные, — и не позволять им объясняться с ними, а без лишних слов пытаться побить их камнями и сжечь их дома, с целью поглотить в одном пожаре, если это возможно, их самих, их детей и их жен — что за люди поступают подобным образом? По моему мнению, клянусь всем святым, независимо от того, рассердитесь ли вы, услышав это, такое поведение не свойственно людям, находящимся в стесненных обстоятельствах или лишенным всего необходимого для жизни. Ибо потребность развивает самоконтроль.

И если вы не полагаете, что эти мои замечания сделаны для вашего блага, вы очень сильно ошибаетесь. [12] Ибо, если вы собираетесь быть такими, и в случае, если вы разгневаетесь на кого—либо — а в городе, вероятно, может произойти многое, как правильное, так и неправильное, - вы сочтете нужным применить столь суровое наказание, чтобы немедленно попытаться поглотить огнем жертву вашего гнева вместе с его детьми и заставить некоторых женщин, какими бы свободными гражданами они ни были, предстать перед вами в разорванных одеждах, умоляя вас, как будто во время войны, какой смертный настолько глуп, настолько несчастен, что выберет жить в таком городе целую вечность? один день? Дело в том, что гораздо лучше быть изгнанником и временным жителем на чужой земле, чем подвергаться такому надругательству. Да ведь даже сейчас предполагаемая причина, которая, как они говорят, заставила вас отвернуться от моего дома — вы заподозрили неладное, конечно, в глубине переулка, — видите, насколько она неубедительна! [13] Ибо, если это то, что спасло меня, то с этого момента настало время, как если бы город был вооруженным лагерем, занять труднопроходимую местность и высокие или обрывистые позиции! И все же, видит Бог, даже в вооруженных лагерях ни один солдат не ищет более безопасного места, чем его сосед, чтобы разбить свою палатку; нет, их предосторожности направлены на людей, с которыми они воюют.

Итак, хотя я и благодарен счастливой случайности, которая заставила вас повернуть назад, независимо от того, был ли это ваш мотив или что-то еще вообще; тем не менее, у вас не было реальной причины для подозрений. Потому что я не должен был отгонять вас, нет, что касается этого, вы в полной безопасности можете сжечь мой дом дотла в любое время, когда вам заблагорассудится, и я был рад забрать свою жену и ребенка и уехать.

[14] И пусть никто не думает, что я сказал все это в гневе на свое собственное положение, а не из страха за вас, чтобы однажды вас не обвинили в насилии и беззаконии. Ибо ничто из происходящего в городах не ускользает от внимания проконсулов — я имею в виду более важных в этих краях; напротив, точно так же, как родственники доносили учителям на детей, которые слишком хулиганят дома, так и о проступках общин сообщается проконсулам. Теперь, хотя такое поведение, как ваше, не было бы почетным или выгодным для вас самих, требовать, чтобы был надзор за вашим рынком и чтобы были избраны те люди, которые имеют финансовые возможности и не совершали богослужений, но если этого не может быть, то выбор надзирателей должен оставаться за вами, это, я говорю, путь разумных человеческих существ, и в этом никто не будет противиться вам.

СОРОК СЕДЬМАЯ РЕЧЬ: ВЫСТУПЛЕНИЕ НА ОБЩЕСТВЕННОМ СОБРАНИИ В ПРУСЕ

Тема этого Выступления - любимый проект Дио по украшению своего родного города. Похоже, что ему пришла в голову эта идея вскоре после возвращения из изгнания (96 год н.э.). Мы узнаем как из настоящего обращения, так и из редакции ... , что жители Смирны, Эфеса, Тарса и Антиохии, не говоря уже о более мелких общинах в этой части римского мира, принимали энергичные меры по благоустройству своих городов, и Дион был обеспокоен тем, чтобы Пруса не отставала. Весь размах его амбициозного плана раскрывается в Or . ,- , где он говорит, что мечтал построить не только колоннады и фонтаны, но и укрепления, гавани и верфи, а также увеличить население Прусы за счет привлечения иммиграции со всех сторон и даже за счет объединения с Прусой местных сообществ, “как Эпаминонд когда-то объединил Беотию с Фивами и как Тесей объединил Аттику с Афинами”.

Вступительные абзацы Or. являются ценным дополнением к нашему нынешнему Выступлению, которому, по-видимому, предшествовало не более нескольких месяцев. Объединив оба источника информации, мы пришли к выводу, что до сих пор деятельность Диона ограничивалась строительством одной или нескольких колоннад; что проект спонсировался одним или несколькими проконсулами, а также самим Траяном; и что он был одобрен жителями Прусы, которые не раз слышали объяснение плана и неоднократно выражали восторженное одобрение и гарантировали финансовую поддержку по частной подписке. Однако работа включала в себя снос старых построек и удаление определенных ориентиров, как священных, так и мирских, и Диосон оказался мишенью для враждебной критики. Похоже, на него напали по обвинению в нечестии и отсутствии местного патриотизма, а также в том, что он в основном заботился о своей личной гордости и честолюбии. Несомненно, с помощью таких обвинений небольшая, но энергичная группа оппонентов пыталась воспрепятствовать оплате взносов в фонд строительства и таким образом заблокировать судебное разбирательство. В заключительных абзацах настоящего обращения Дио с иронией относится к критике, в частности, одного врага, чьи сплетнические высказывания рассматриваются так, как будто они предназначены для собственного блага Дио, но который, похоже, сравнил его с тираном.

Дион, без сомнения, правдиво, сообщает нам, что его активных противников относительно немного; однако из-за длительного изгнания он казался чужаком, его социальный и финансовый статус, несомненно, возвышал его над общим уровнем в Прусе, а его близость с Траяном и другими влиятельными римлянами, хотя иногда это использовалось в интересах его народа, сделала его открытым для подозрений и зависти населения. Опять же, такова человеческая природа, что мужчины поддаются энтузиазму, когда впервые предлагаются планы, но обнаруживают, что их пыл остывает, когда работа продолжается и сроки подписки истекают. Какова бы ни была причина, очевидно, что дела достигли такой стадии, что Дио чувствует, что должен отказаться от своего прежнего намерения больше не выступать с публичными призывами в поддержку работы. Речь, которую он продолжает произносить, особенно саркастична и горька, но справедливость его дела настолько очевидна, а его угроза умыть руки Прусе настолько тревожна, что его слушатели, кажется, разразились криками, призывающими продолжать работу. То, что она была доведена до конца и признана успешной, можно разумно заключить из закрытия Or. , которое Арним датирует 101 или 102 годом н.э., самое большее несколькими месяцами позже, чем настоящее Выступление.

Мы находим отрадные свидетельства об условиях жизни в Вифинии в десятой книге Писем Плиния. Сразу после въезда Плиния в эту провинцию, в 100 или 111 году н.э., он сообщает (17A и B), что финансы находятся в плохом состоянии, что под различными предлогами частные лица владеют государственными средствами, что государственные субсидии выделялись в незаконных целях, но что значительные суммы могут быть взысканы с определенных подрядчиков в Прусе. Письмо и ответ Траяна касаются проекта по “ремонту древней и разрушенной бани” в Прусе. Продолжение находится в книге, в которой Плиний предлагает отказаться от первоначального строения, когда-то представлявшего собой частную резиденцию с некоторыми претензиями, но теперь “отвратительные руины”, и построить заново в районе, который сейчас “чрезвычайно деформирован”. Еще более интересным для нашей настоящей цели является то, в котором сообщается, что Кокцеян Дион стремился к тому, чтобы Совет Прусы принял для города “общественное здание, которое было возведено под его руководством”. Некий Флавий Архипп, действуя через своего поверенного Эвмолпа, потребовал, чтобы Дион сначала представил отчет о расходах, обвинив в том, что работы были выполнены не в соответствии со спецификациями, и добавив, что Дион был виновен в тяжком преступлении при установке статуи Траяна в том же здании, в котором были похоронены жена и сын Диона. Дион быстро представил проконсулу требуемое заявление и настаивал на скорейшем слушании, но его оппоненты продолжали создавать задержки. Мы не знаем, чем закончилась ссора, но ответ Траяна (82), рекомендующий проверить счета Диона в интересах общества, выражает небольшую озабоченность по поводу выдвинутых против него обвинений.

Таким образом, мы приходим к выводу, что народная поддержка, достигнутая Or. 47, поддерживала Дио в годы, последовавшие за завершением строительства колоннады, и побуждала его с удвоенным рвением взяться за некоторые проекты, связанные с амбициозной программой, о которой говорится в Or . ... Столь же очевидно, что ему все еще приходилось бороться с оппозицией некоторых его сограждан.

Сорок седьмая речь: Выступление на Общественном собрании в Прусе

Во-первых, друзья мои, ни в коем случае не предполагайте, когда я поднимаюсь, чтобы выступить, что вы собираетесь услышать экстраординарную или примечательную речь; я имею в виду, например, речь, сочиненную для того, чтобы доставить своего рода удовольствие или продемонстрировать красоту или мудрость. Ибо, возможно, я ни в коем случае не был бы способен на подобные вещи, но, возможно, по счастливой случайности я обманул публику и все города; и все же, как бы то ни было, само собой разумеется, что сейчас, во всяком случае, я испытываю большой недостаток, более того, полное забвение такого рода красноречия. Ибо слова человека непременно должны быть окрашены природой того, что он делает и чем он поглощен; а в моем случае я долгое время был занят мелкими и бесславными делами.

[2] Теперь, возможно, этот мой опыт необходим, поскольку раньше я удивлялся тем философам, которые без принуждения покидали свои страны и предпочитали жить среди других народов, и более того, несмотря на их собственные утверждения о том, что человек должен чтить свое отечество и считать его первостепенно важным, и что деятельность в общественных делах и исполнение своей гражданской роли является естественным долгом человека. Я имею в виду Зенона, Хрисиппа и Клеанта, ни один из которых не остался дома, несмотря на эти смелые слова. Значит, они не имели в виду то, что сказали? На мой взгляд, они сделали это лучше всех остальных. [3] Ведь они считали заботу о собственном городе благородной, поистине благословенной и подходящей функцией для мудрых людей; с другой стороны, они привыкли с недоверием относиться к трудностям и досаде, с которыми это связано — не только невежеству со стороны одних, но и злобе со стороны других и явной беспечности со стороны третьих, — если только мудрый человек не мог в то же время обладать силой и могуществом Геракла; однако они считали это невозможным.

[4] И все же мы слышим о самом Геракле, что, хотя он сделал себя хозяином Египта и Ливии, а также народов, обитавших у Эвксинского моря, как фракийцев, так и скифов, и хотя он захватил Илион, переправившись с небольшой армией, и хотя, получив контроль над всеми этими народами, он фактически провозгласил себя царем; все же, когда он прибыл в Аргос, он занялся уборкой навоза из конюшен Авгия, охотой на змей или преследованием птиц, чтобы они не беспокоили фермеров в Стимфале или при выполнении других подобных черных и скромных работ по приказу другого; и в конце концов, говорят, он был отправлен в Ад, с такой исключительной справедливостью обошелся с ним его земляк! Но мы слышим, что, хотя аргивяне и фиванцы восхваляли Геракла и восхищались им, они все же закрывали глаза на жестокое обращение с ним.

[5] Мне кажется, именно мысль об этом заставила Гомера, который был не только прекрасным поэтом, но и по-своему философом, проводить все свое время за границей — настолько, что никто не мог определить, где его страна, — и предпочитать добывать двадцать пять драхм попрошайничеством, да к тому же в роли сумасшедшего, чем жить дома. И так получилось, что в более поздние дни все люди называли его своим соотечественником. Опять же, хотя имя Гомера хорошо известно среди всех греков и варваров, большинство людей сегодня, можно с уверенностью сказать, даже не слышали об Иосе — если он действительно там родился — и о Хиосе или о Колофоне тоже мало говорят; и все же Колофон может показать поэта, не уступающего Гомеру, а именно Аполлона. Опять же, Пифагор по собственной воле бежал с Самоса, когда тот находился под властью тирана, и все же среди всех других народов, и особенно, я полагаю, на берегах Италии, его почитали как бога.

[6] “Что из этого, - уже давно говорит кто-то в этой аудитории, “ ты сравниваешь себя с Гомером, Пифагором и Зеноном?” Нет, клянусь Небом, не я, за исключением того, что все философы придерживались мнения, что жизнь на их собственной родине тяжела. А ты как думаешь? Что они не любили свою родину, но что Гомер, оплакивая Одиссея и заявляя, что Одиссей готов немедленно умереть, лишь бы увидеть дым, поднимающийся над Итакой, сам не дорожил своим собственным городом, а, напротив, что он не признавался от имени Одиссея в своей любви и тоске по родной пустоши? [7] С другой стороны, хотя я не могу сказать, принес ли афинянам какую-либо пользу человек, который всегда оставался на своей родной земле, делая все, что казалось наилучшим для его сограждан и законов, я знаю, какую потерю они понесли в результате его смерти. Ибо даже сейчас их все еще упрекают в отношении Сократа за то, что они не вели себя по отношению к нему ни справедливо, ни благочестиво, и говорят, что это их поведение стало причиной всех зол, которые постигли их позже.

[8] Теперь это просто пустая болтовня, которую вы услышали от ”бродяги“ и ”болтуна". Но, как я уже говорил, я прошу вас не ожидать от меня в настоящее время какого-либо возвышенного, мудрого выступления, а скорее дилетантского и банального, как и вопросы, которые в нем рассматриваются. Но позвольте мне заверить вас, что точно так же, как с момента моего прибытия на этот раз я намеревался сохранять благоразумное молчание, я не произнес бы ни единого слова, если бы не произошло нечто срочное. Ибо я взял в свои руки проблему, которая доставила мне много реальных проблем и поразительных неприятностей. Следовательно, хотя раньше я не понимал, что вообще подразумевалось под высказыванием о том, что фессалийские ведьмы притягивают к себе луну, теперь я стал понимать это довольно хорошо. [9] И я иногда завидовал Аристотелю, потому что, будучи уроженцем Стагейры — Стагейра была деревней на территории Олинфа - и став учителем Александра и знакомым Филиппа после взятия Олинфа, он добился того, что Стагейра была переселена, и раньше говорили, что ему одному посчастливилось стать основателем своего отечества. Но между тем, совсем недавно я наткнулся на письмо, в котором он выражает перемену в своих чувствах и сетует, говоря, что некоторые из этих поселенцев пытаются развратить не только короля, но и приехавших туда сатрапов, чтобы помешать любому хорошему результату и полностью предотвратить заселение города.

[10] Но когда некоторые люди, изгнанники и бездомные, какими бы они ни были, были на самом деле раздражены перспективой иметь отечество и пользоваться конституционным правительством в условиях независимости, но предпочли быть рассеянными по деревням, как варвары, а не иметь форму и название города, уместно ли, я спрашиваю вас, испытывать удивление независимо от того, что еще раздражает определенных людей? Соответственно, точно так же, как Аристотель написал в своем письме как человек, которому надоели его проблемы — ибо он говорит, что поднимает свои пальцы, — вы можете считать, что я тоже поднимаю свои собственные пальцы, а также любые другие пальцы, которые там есть. [11] Ибо, по правде говоря, увлечение этих парней оказалось более чем достойным усилий Аристотеля, так что они не позволили маленькой деревушке вырасти до уровня города, и по сей день это место необитаемо. Но пусть никто не обвиняет меня в том, что я называю наш город Сценой и деревней; ибо я могу заявить под присягой, что ни один другой город не казался мне более прекрасным, даже если бы в нем была только кузница Такого-то, которую я, “грабитель городов и цитаделей”, разрушил.

[12] Однако, чтобы я не забывал причину, по которой я взял слово, возможно, я был виновен в человеческой ошибке. Что ж, тогда какое наказание вы хотите, чтобы я понес сейчас за эту ошибку, или что вы хотите, чтобы я сделал? Я прошу вас дать мне свой совет. Должен ли я за свой счет снести уже проделанную работу и сделать все так, как было раньше? Но, возможно, я не смогу этого сделать. [13] Или что мне делать, во имя всего Святого? Скажи мне! Ибо я подумал, когда увидел, что другие города честолюбивы в подобных вопросах — не только города Азии, Сирии и Киликии, но и эти соседние города, находящиеся совсем рядом, Никомедия, Никея и Кесария вон там, люди знатного происхождения и очень греческие, но занимающие города намного меньших размеров, чем наш собственный; - и что те, кто пользовался правами гражданства в каждом из этих городов, независимо от того, расходились ли они во мнениях по другим вопросам, соглашались в таких вопросах, как эти; и что император, по счастливой случайности, посылал письменные инструкции на этот счет, заявляя, что он желает, чтобы ваш город был развиваться во всех отношениях — но просто позвольте мне прочесть вам его письмо, поскольку чтение письма Аристотеля заняло бы слишком много времени и не стоило бы таких хлопот — [14] Я думал, как я уже говорил, что так будет и с вами, людьми, и что никто не будет раздосадован тем, что город украшают. И что касается этого, то все получилось так, как я и ожидал; ибо вы одобрили эти планы, и вы сами часто вносили свой вклад и проявляли энтузиазм.

Чего же тогда вы хотите? Ибо я клянусь вам всеми богами, если бы это означало причинить боль вам или кому-либо из вас или быть сочтенным помехой, я бы не захотел иметь в своем распоряжении дворец Дарея или Креза, или иметь свое собственное наследственное жилище, золоченое на самом деле, а не только по названию, как дом Нерона. [15] Ибо в золотом доме не больше пользы, чем в золотом горшке или в персидском платане. С другой стороны, есть преимущество, когда город становится красивым, когда в нем становится больше воздуха, открытого пространства, тени летом и зимнего солнца под навесом крыши, и когда вместо дешевых, приземистых развалин домов он приобретает величественные здания, достойные большого города, цель в том, чтобы, точно так же, как в случае с хорошо воспитанными жеребятами и щенками, те, кто их видит, могли предсказать их будущий рост, если ноги длинные и крепкие, тогда как если они короткие и низкорослые, люди говорят, что они всегда останутся такими, так может быть и с нашими город.

[16] Но какой смысл вам говорить об этих вещах сейчас? Один из софистов правильно сделал, что назвал меня соловьем, хотя и хотел этим оскорбить; его причина, без сомнения, заключалась в том, что поэты называют соловья надоедливым болтуном. Но, возможно, я подобен цикадам; ибо, изнывая от жажды под воздействием этого солнца, они поют по чистой глупости, поскольку никакой пользы от этого не получают. И все же, возможно, я не премину добавить кое-что, по крайней мере, по поводу гробниц и святилищ, а именно: маловероятно, что жители Антиохии не прибрали к рукам ничего подобного; причина в том, что они предоставили гораздо больше места, чем мы, поскольку их город имеет тридцать шесть стадий в длину, и они построили колоннады с обеих сторон; также маловероятно, что жители Тарса тоже этого не сделали; как, впрочем, и жители Никомедии, которые приняли решение перенести свои гробницы. [17] И Макрин, которого ты записал как благодетеля города, убрал с рыночной площади гробницу царя Прусия, а также его статую. Объяснение в том, что в названных мною городах нет ни одного человека, приверженного идее общества или щепетильного в религиозных вопросах; но у нас было много таких!

Однако, разбирайтесь в этих вопросах сами. Ибо какое мне дело до колоннады в этом городе? Как будто я не мог прогуливаться в любом месте, где мне заблагорассудится, — на Расписном крыльце в Афинах, на Персидском крыльце в Спарте, среди золотых колоннад в Риме, в Антиохии и Тарсе, — окруженный знаками большего уважения, или как будто я ожидал, что выходить и прогуливаться буду я один, а не другие граждане! Ведь ни у кого нет в полном распоряжении ни муниципального спортзала, где он занимается спортом, ни колоннады, ни бани, ни какого-либо другого общественного сооружения. Или же я сошел с ума или стал слабоумным.

[18] Однако, как я и просил, дайте мне свой совет. Ибо, хотя я и желаю доставить вам удовольствие всеми возможными способами, я в растерянности. Ибо при нынешнем положении дел, если я возьму дело в свои руки и попытаюсь довести работу до конца, некоторые люди скажут, что я веду себя как тиран и разрушаю город и все его святыни. Ибо, конечно же, это я поджег храм Зевса! Тем не менее, я спас статуи от кучи металлолома, и теперь они установлены на самом видном месте в городе. Но если, напротив, я молчу, не желая никого огорчать или обижать, вы кричите: “Пусть работа продолжается, иначе пусть то, что было достигнуто на сегодняшний день, будет разрушено!” — как будто этим вы насмехаетесь и упрекаете меня. [19] Ну, и чего ты от меня хочешь? Ибо я сделаю все, что вы скажете, и что касается всего существенного, я не буду возражать, независимо от того, выполнил ли кто-то работу, за которую он не отчитывался, независимо от того, все еще ли он работает и регулярно ли получает средства от ежегодных чиновников, точно так же, как если бы ему было суждено продолжать получать эти средства за банку, которая никогда не наполняется, независимо от того, что еще может произойти — ибо какое отношение я имею к этим вопросам? Ибо я не пойду гулять по вашей колоннаде, можете быть уверены. Но хотите ли вы, чтобы я продолжил работу, посетил проконсула и умолял его собирать взносы, осторожно и с учетом платежеспособности, с тех, кто их обещал? вы готовы сделать даже это; и не только это, но даже внести часть того, что было подписано мной самим, чтобы облегчить бремя остального. [20] Только дайте мне какие-нибудь инструкции; в противном случае я промолчу и позволю вам кричать — или, скорее, я уйду. Ибо в отличие от лисы, которая съела мясо и не смогла выбраться из дуба, потому что наелась, мне не составит труда выбраться оттуда из-за этого, потому что я стала намного худее, чем была, когда вошла.

И, ради всего Святого, не воображайте, что вы проявляете ко мне доброту, когда кричите о колоннаде, потому что, могу сказать, только один человек в городе, как я слышал, проявляет ко мне доброту и заботится о моем благополучии; более того, никто, будь то друг или родственник, не проявляет заботы обо мне таким образом. Но подумайте, сможете ли вы думаете, он рассуждает так в моем имени и посвящена мне, [21] , видя, что, во-первых, он считает, что после всех моих бед и лишений, я должен жить здесь спокойно и посвятить себя мои личные дела и ни культивировать проконсулы или губернаторы колоний, ни любое другое занятие; кроме того, поскольку у меня восстановился лишь малая часть моего имущества, а так, на моей предыдущей потери, когда умерла моя сестра, я не только не получат прибыль от своего имущества, но даже потеряв все шахты, которые она контролировала и пришлось оформить кредит на покупку фермы, он утверждает, что я должен погасить данное обязательство, а также более ранних задолженностей, а не быть дома с колоннадой или расходов за мое умение вести; [22] кроме того, поскольку я по срокам ознакомления, возможно, даже интимности, с императором, а также многие другие, которые можно назвать одними из самых влиятельных римлян, он предполагает, что я должен общаться с ними, наслаждаясь их уважение и восхищение, вместо того, чтобы задача в ваш город до той или иной личности; опять же, если мне очень нравится ездить за границу, я должен, говорит он, посетите величайшие города, проводили с большим энтузиазмом и блеском, получатели мои визиты, чтобы быть благодарным за мое присутствие и умолять их устранения и сообщить им стекаются около моей двери с раннего утра, все без того, что я понесла каких-либо расходов или совершив какие-либо вклад, в результате чего все будут мной восхищаться и, возможно, некоторые могут воскликнуть:

О боги! этот человек ему дорог и почитаем

В какой бы город и к какому бы народу он ни приезжал;

[23] но я не должен тратить деньги из своих скудных средств, заниматься убыточными предприятиями, разрушать пренебрежением свое тело, которое требует лечения и большого внимания, позволять моей душе так долго оставаться без пристрастия к философии и родственным предметам, и быть призванным к ответу перед тем или иным человеком, и время от времени подвергаться жестокому обращению и умничать.

Клянусь Небом, разве человек, который так волнуется и рассуждает от моего имени, не самый благосклонный ко мне из всех и не самый заслуживающий моей любви? Однако, когда я слышу, что определенный человек говорит обо мне так, как будто я тиран, мне это кажется удивительным, да, нелепым. [24] Ибо, согласно моему пониманию, действия тирана подобны следующим: совращение замужних женщин и растление мальчиков, избиение и жестокое обращение со свободными мужчинами на глазах у всех, иногда даже подвергая мужчин пыткам, как, например, погружение их в кипящий котел, а в других случаях обмазывание смолой; но я ничего из этого не делаю. Более того, я знаю об одной женщине-тиране, Семирамиде, что, будучи преклонных лет и похотливой, она заставляла мужчин ложиться с ней. И о мужчинах-тиранах я слышал, что такой-то сделал то же самое, возмутительный старый грешник!

[25] Но какое отношение все это имеет ко мне? Это потому, что я строю свой дом в дорогом стиле, а не позволяю ему разрушаться? Или потому, что я сам ношу пурпур вместо жалкой тряпки или плаща? Может быть, потому, что у меня длинные волосы и борода? Но, возможно, это признак не тирана, а скорее короля. Как бы то ни было, кто-то сказал, что подвергаться жестокому обращению, хотя и совершать добрые поступки, также является признаком королевской власти.

СОРОК ВОСЬМАЯ РЕЧЬ: ПОЛИТИЧЕСКОЕ ОБРАЩЕНИЕ В АССАМБЛЕЕ

Это обращение, как и предыдущее, тесно связано с проектом Дио по украшению Прусы, о котором мы больше не услышим. Непосредственным поводом является присутствие в Прусе Варена Руфа, недавно назначенного проконсулом Вифинии. Он только что прибыл в провинцию и планирует завтра покинуть Прусу с инспекционной поездкой. Население Прусы, пользуясь своим недавно восстановленным правом на публичные собрания, собралось с целью поприветствовать нового губернатора. Дио умоляет их не рассматривать это событие как возможность высказать свои местные обиды на определенных земляков, а выступить единым фронтом и отложить на более поздний срок те обвинения, которые могут потребовать внимания. Эти обвинения, по-видимому, касаются представителей высшего класса Прусы, некоторые из которых задержали выплату своих взносов на строительный проект (§ 11), в то время как другие обвиняются в том, что в их распоряжении были государственные деньги (§ § и ), предположительно полученные в связи с тем же предприятием. Дио призывает к терпению и сочувственному отношению к спорным моментам, защищая характер вовлеченных лиц и превознося благословения concord.

Если бы дата вступления Варена в должность проконсула была известна, датировка этого Дискурса не представляла бы проблемы. Тщательно рассуждая на основе внутренних свидетельств, Арним приходит к выводу, что датой этого обращения является лето 102 года н.э. Важное значение для его аргументации имеет беспорядки в Вифинии, столь заметные в этой речи, беспорядки, которые Арним связывает с плохим управлением провинцией Юлием Басом, непосредственным предшественником Варена. Хотя Дио прилагает огромные усилия, чтобы свести к минимуму проявления беспорядков в Прусе и приписать их инъекциям извне, пространство, посвященное этим усилиям, само по себе является справедливым доказательством того, что условия в Прусе, должно быть, были плохими.

Сорок восьмая речь: Политическое обращение в Ассамблее

Прежде всего, друзья мои, мы должны быть благодарны благороднейшему Варенусу не только за общую доброжелательность, которую он проявил по отношению к нашему городу, но и за то, что, когда мы захотели провести собрание еще раз, он дал свое разрешение не только с готовностью, но даже с радостью. Ибо это был поступок человека, который доверяет вам и знает, что вы не воспользуетесь этой привилегией ни в каких неприятных целях. Ибо точно так же, как никто, я полагаю, не собирает зеленые поленья для разведения костра, заранее зная, что будет много неприятного дыма, так и здравомыслящий проконсул не созывает собрание общины, находящейся в состоянии смятения, если только его не настигнет какая-нибудь серьезная чрезвычайная ситуация. [2] Поэтому в данном случае ваш долг не доказывать ложность его представления о вас, а скорее проявить сдержанность и благовоспитанность на собрании, и прежде всего, я полагаю, украсить себя взаимной дружбой и согласием, и, если он придет в ответ на наше приглашение, отложить другие вопросы, о которых вы так громко заявляли; ибо он сам разберется в общественных проблемах, даже если вы захотите ему помешать. Но пока выразите свою признательность за его доброту, поприветствуйте его аплодисментами и поприветствуйте его благоприятными словами и почестями, чтобы он мог посетить вас не так, как врач посещает больных, с опаской и беспокойством по поводу их лечения, а скорее как человек посещает колодец, с радостью и рвением. [3] Ибо, хотя сейчас, действительно, он, возможно, уедет отсюда завтра, он вернется немного позже; и тогда, если тем временем мы сами не сможем склонить вас на нашу сторону, на случай, если у кого-то действительно есть что-то, принадлежащее содружеству, используя друг друга и как судей, и как арбитров, тогда, говорю я, у вас будет возможность не только высказаться, но и перекричать других. Во всяком случае, я подозреваю, что преждевременно начинать бунт очень бессмысленно. Ибо где вы подвергли этот вопрос испытанию, или когда вы предъявляли к ним какие-либо требования, или кто отказался вас слушать?

Более того, я умоляю вас, обратитесь ко всем похвалам, которые вы мне возносите. Ибо точно так же, как на банкете очень позорно, когда пьет только один из гостей, и по этой причине мы обижаемся не только на виночерпия, но и на человека, который пьет, тот же принцип действует и в отношении официальных постановлений о похвале. [4] Кроме того, если вы сделаете это, вы навлечете на себя почести, поскольку величайшая честь города - это похвала, которую получают его жители. На чем еще ты основываешь свою гордость? Разве другие города не превосходят тебя по размеру, а также, видит Бог, по богатству, изобилию и своим общественным зданиям? Однако именно в этом мы соперничаем практически со всем миром, а именно в том, что у нас есть люди, компетентные как действовать, так и говорить, и, что самое главное, люди, которые любят свою страну. Но если кто-нибудь отнимет это у вас, в каком городе, даже самом скромном, вы будете считаться выше? А пока, на случай, если у вас возникнет ссора с каким—нибудь городом - чего не может допустить ни один из богов! — и жители этого города, следовательно, оскорбляют наших граждан, говоря, что они жадные, ненадежные, в каком настроении вы это воспримете? Вы не рассердитесь? Разве вы не будете сразу же кричать, оскорблять, возможно, дойдете до драки, как это часто случалось в прошлом? [5] Тогда то, чего вы не терпите из уст других, скажете ли вы сами против себя? Если когда-нибудь возникнет ссора и ваши противники будут насмехаться над вами из-за того, что у вас злые граждане, из-за разногласий, разве вам не будет стыдно? Что касается меня, клянусь вам всеми богами, я действительно был сильно разгневан, когда некий человек сказал мне: “Принеси примирение в город”, - и я был раздосадован на него. Ибо пусть я никогда не доживу до того дня, когда вам понадобится примирение, но, как говорится, пусть такие вещи будут обращены на головы наших врагов, то есть на проклятых гетов, но не на кого-либо другого, представителей нашей собственной расы.

[6] Почему, какая была бы польза от моего присутствия здесь, если бы я не смог привести вас к такой политике убеждением, постоянно участвуя с вами в дискуссиях, способствующих согласию и дружелюбию, насколько я в состоянии, и всячески пытаясь искоренить неразумную вражду, раздоры и раздирание? Ибо поистине прекрасно и выгодно для всех одинаково, когда город демонстрирует единомыслие, дружбу с самим собой и единство чувств, единство в порицании и похвале, несущий для обоих классов, хороших и плохих, свидетельство, в котором каждый может быть уверен. [7] Да, это прекрасно, как и в случае с хорошо обученным хором, когда люди поют вместе одну и ту же мелодию, а не диссонируют, подобно плохому музыкальному инструменту, издавая два вида нот и звуков в результате двоякой и разнообразной природы, ибо в таком диссонансе, осмелюсь сказать, обнаруживаются не только презрение и несчастье, но и полное бессилие как между ними самими, так и в их отношениях с проконсулами. Ибо никто не может легко расслышать, что говорится, ни когда хоры нестройны, ни когда города расходятся во мнениях. Опять же, я полагаю, что точно так же, как для лиц, плывущих на одном корабле, невозможно обеспечить безопасность каждому по отдельности, а скорее всем вместе, так же обстоит дело и с людьми, являющимися членами одного государства. [8] И вам подобает, поскольку вы преуспеваете в воспитании и природных дарованиях и на самом деле являетесь чистокровными эллинами, проявлять свое благородство именно в этом.

Я мог бы продолжать много говорить на эти темы, я полагаю, и о вещах, соизмеримых с важностью рассматриваемой нами темы, если бы у меня не было довольно слабого здоровья, а также, как я уже говорил, если бы я не заметил, что ваше состояние не является постоянным. Ибо пока еще не произошло никакого инцидента, и эта болезнь не процветает среди вас, но, возможно, это легкий приступ недоверия, которым, подобно воспаленным глазам, мы заразились от наших соседей. Но это то, что часто случается и с морем — когда глубины сильно потревожены и на море разразился шторм, в гаванях часто наблюдаются слабые признаки волнения.

[9] Как вы думаете, есть ли какое-нибудь преимущество в рынке, театре, гимнастическом зале, колоннаде или богатстве для мужчин, которые находятся в противоречии? Это не то, что делает город красивым, а скорее самообладание, дружба, взаимное доверие. Но когда вы придираетесь к Совету, к руководителям правительства, к должным образом избранным должностным лицам, разве вы не придираетесь к самим себе? Ибо, если лучшие люди среди вас низки, что же следует предполагать относительно других? “Неужели мы тогда потеряем то, что принадлежит нам?” - возражает кто-то. Никто этого не предполагает; напротив, вы можете быть уверены, что во всех наших городах есть государственные фонды, и эти средства находятся в распоряжении нескольких человек, кто-то по незнанию, а кто-то иным образом; и необходимо принять меры предосторожности и попытаться вернуть эти средства, но не с ненавистью или пререканиями.

[10] Эти люди щедры; они часто делали вам пожертвования из своих собственных средств. Применяйте к ним убеждение, апеллируйте к ним; если они упрямятся, настаивайте на справедливости ваших требований перед ними наедине, без присутствия посторонних. Разве это не ты часто восхваляешь нас весь день напролет, называя кого-то из нас благородными, кого-то Олимпийцами, кого-то спасителями, кого-то приемными родителями? Тогда, клянусь всем святым, будете ли вы осуждены за лжесвидетельство в вашем собственном доме, и это гнев, который сейчас побуждает вас к словам, или тогда это была лесть; и это то, что вы являетесь жертвами обмана сейчас, или вы были виновны в обмане тогда? Неужели вы не прекратите свою бурную деятельность и не признаете, что у вас есть утонченные сограждане и город, который может быть процветающим? Я могу многого добиться, если на то будет воля Небес, с этими людьми в качестве моих помощников; однако я цитирую пословицу: один человек - это не человек.

[11] Но, возможно, вы были недовольны тем, что работа не была завершена. Это продвигается вперед, и это будет завершено очень быстро, особенно при энтузиазме и искренней заинтересованности этих людей, при условии, что они сделают это добровольно; ибо вы знаете, что они не были против, когда давали свое обещание. Но почему вы требуете оплаты от этих людей, а не от меня? Потому что предполагается, что я уже заплатил вам? Тогда считаете ли вы, что это моих заслуг, если я сделал свое отечество более почитаемым, предоставив некоторый оборотный капитал, так сказать, за счет платы Совету и, клянусь Зевсом, за счет увеличения доходов, вызванного пересмотром наших финансов? Да ведь все это выглядит так, как если бы я молился за тебя, в то время как боги делали свою работу.

[12] Да, и если я смогу сделать это снова, я сделаю это снова. И я смогу сделать это с уверенностью, при условии, что у меня будет дружба с жителями Прусы, и я ничего не возьму с вас за такие усилия. Ибо родители также не относят на счет своих детей молитвы, возносимые за них. Неужели вы думаете, что я стал бы говорить о колоннаде или о чем-то другом, если бы увидел, как вы пререкаетесь? Да ведь это было бы точно так же, как если бы, когда человек болен и страдает мозговой лихорадкой, хотя надлежащее лечение, без сомнения, заключалось бы в том, чтобы уложить его в постель и наложить припарку, кто-то натер бы его духами и надел венок! Эти вещи - роскошь для здоровых, для тех, у кого нет никаких недугов. Не думаете ли вы, что в то время, когда афиняне были охвачены гражданской войной, навлекли на себя врага и предавали друг друга — бедняги! — у них были и Пропилеи, и Парфенон, и колоннады, и Пейрей? Да, но Пропилеи, верфи и сам Пейрей только громче отзывались на их крики.

[13] И все же большой и густонаселенный город, страдающий от гражданской войны и безумия, может какое-то время терпеть свое несчастье; тем не менее вы можете видеть, насколько ужасны даже такие вещи. Разве афиняне не обвиняют друг друга, разве они не отправляют людей в изгнание, разве они не вводят одну партию в Совет и не изгоняют другую? Разве все не подвержено потрясениям, как при землетрясении, все не устоялось, нет ничего стабильного? Они дошли до того, что не удовлетворены своими собственными лидерами, но, точно так же, как в случае с неизлечимыми болезнями, нуждаются в врачах из-за рубежа. Затем происходит то, что происходит с несговорчивыми лошадьми — когда удила не в состоянии удержать их в узде, на них накладывают узду извне.

[14] Отчасти я действительно беспокоюсь о вас, но отчасти и о себе. Ибо если, когда философ берет в свои руки правительство, он оказывается неспособным создать единый город, это действительно шокирующее положение дел, из которого нет выхода, точно так же, как если бы корабельщик во время плавания на корабле не смог сделать корабль мореходным, или как если бы человек, называющий себя лоцманом, повернул навстречу самой волне, или как если бы строитель приобрел дом и, видя, что он приходит в упадок, проигнорировал этот факт, но, покрыв его штукатуркой и покрасив, вообразил, что он чего-то добивается.

Если бы моей целью в этом случае было выступать от имени согласия, у меня было бы много чего сказать не только о человеческом опыте, но и о небесном, о том, что эти божественные и величественные творения, как это бывает, требуют согласия и дружбы; в противном случае существует опасность разрушения этого прекрасного творения творца, вселенной. [15] Но, возможно, я говорю слишком долго, когда мне следует вместо этого пойти и позвать проконсула на нашу встречу. Соответственно, я скажу гораздо больше — разве это не позор, что пчелы единомышленники и никто никогда не видел роя, который враждует и борется сам с собой, но, напротив, они оба работают и живут вместе, обеспечивая друг друга пищей и также используя ее? “Как! ” возражает кто-то. “ Разве мы не находим там также пчел, называемых трутнями, надоедливых существ, которые пожирают мед?” Да, клянусь Небом, это действительно так; но все же фермеры часто терпят даже их, не желая тревожить улей, и считают, что лучше потратить часть меда впустую, чем приводить всех пчел в замешательство. [16] Но в Прусе, может быть, и нет ленивых трутней, жужжащих в бессилии и потягивающих мед. Опять же, это огромное удовольствие - наблюдать за муравьями, за тем, как они выходят из гнезда, как они помогают друг другу со своим грузом и как они оставляют друг другу следы. Разве это не позор, как я уже говорил, что человеческие существа должны быть более неразумными, чем дикие существа, которые такие крошечные и неразумные?

Итак, то, что я говорил, в некотором смысле просто пустая болтовня. И междоусобица не заслуживает того, чтобы ее даже называли среди нас, и пусть никто не упоминает об этом. [17] Однако, я предлагаю, чтобы после очищения города — не с помощью воды, а с помощью того, что гораздо чище, а именно разума, — мы обсудили на общественном собрании то, что еще осталось, не только относительно нас самих с нашими рыночными клерками и так далее, но и привлекая внимание Совета к этим вопросам, чтобы он мог позаботиться о городе, как это принято; для вас это будет довольно легко сделать. Кроме того, это заслуживает вашего серьезного внимания также из-за архонта, которого вы создали, чтобы, взяв неопытного человека, вы впоследствии не бросили его в волнении и буре.

СОРОК ДЕВЯТАЯ БЕСЕДА: ОТКАЗ ОТ ДОЛЖНОСТИ АРХОНТА, ПРОИЗНЕСЕННАЯ ПЕРЕД СОВЕТОМ

Большая часть этого Рассуждения посвящена рассмотрению важности философа в управлении государственными делами и его обязанности занимать должность на благо государства. Похоже, что Дио, без его предварительного согласия, был выдвинут кандидатом для избрания на архонт, высший пост в правительстве. То, что избрание на этот пост было функцией Совета, ясно не только из того факта, что оправдания Дио предлагаются этому органу, но особенно из естественного толкования §§ 14-15. Более того, из § 15 мы узнаем, что Совет однажды уже избирал его на эту должность путем аккламации. Арним с большим умом доказывает, что выборы, о которых только что говорилось, состоялись за год до нашего Выступления, в 102 году н.э., что Дион отказался служить по этому случаю и что он использовал свое влияние, чтобы добиться замены своего сына на его место (ср. Or. 48.17 и примечание). По упомянутому случаю Дио, в обоснование своей просьбы об освобождении, настаивал на неизбежности своего отъезда из Прусы. Еще не сделав этого заявления, он теперь чувствует себя призванным подтвердить свою добросовестность и заявить, что на этот раз он действительно собирается уйти (§ 15).

По какой причине он должен был уехать? В начальном предложении Or. (101 или 102 год н.э.) он говорит, что, по его мнению, ему недолго осталось оставаться в Прусе. Из употребления им глагола οἴομαι можно сделать вывод, что его уход не является полностью вопросом личного выбора. В той же речи (§ 3) и в редакции. он предполагает, что мог бы разумно обратиться к Траяну за каким-то преимуществом. Арним приходит к выводу, что какое-то подобное предложение о повышении было сделано до Or. 45 и что ранее неуверенность Диона относительно точного момента своего отъезда была вызвана отсутствием императора в Риме в связи с его кампанией в Дакии. Теперь эта кампания закончена, и Дио должен начать свое путешествие в Рим.

Сорок девятая беседа: Отказ от должности архонта, Произнесенный перед Советом

Для разумных и культурных людей занятие должности не является ни неприятным, ни трудным. Ибо ничто так не доставляет им удовольствия, как творить добро; и правитель города, или племени, или еще большего скопления людей не только имеет полную возможность творить добро, но и практически обязан это делать; но если он терпит неудачу в этом отношении, правителя, причиняющего вред, не терпят, я не говорю, что люди, считающиеся самыми раздражительными из всех созданий, но даже самые глупые из зверей. [2] Например, ни крупный рогатый скот добровольно не подчиняется пренебрежению со стороны скотоводов, ни стада коз и овец не подчиняются смотрителям, которые их разоряют. Ибо некоторые убегают и не повинуются, а другие даже мстят своим злым стражам. На самом деле лошади наносят гораздо худшее наказание невежественным погонщикам, сбрасывая их с седла, чем погонщики, ударяя их кнутом. Но из всех этих созданий человек самый умный и обладает наибольшим интеллектом; соответственно, человек наиболее враждебен по отношению к плохому правителю, хотя и наиболее добр по отношению к тому, кто хороший. Таким образом, быть правителем приятно тем, кто владеет этим искусством, хотя никакое занятие не может быть трудным для человека, который практиковал его с самого начала и подготовился к нему.

[3] Но окажется, что тот, кто действительно философ, не посвящает себя никакой другой задаче, кроме изучения того, как он сможет хорошо править, будь то управление самим собой, домашним хозяйством, величайшим государством или, короче говоря, всем человечеством, при условии, что они это разрешат, и, хотя сам он не нуждается ни в каком правителе, кроме разума и Бога, он будет компетентен заботиться об остальном человечестве и проявлять к нему внимание. Более того, этот факт не ускользнул от внимания даже самих королей или любых других людей у власти, которые не совсем лишены здравого смысла. Ибо они умоляют культурных людей стать их советчиками в решении их самых важных проблем, и, отдавая приказы всем остальным, они сами принимают приказы от этих советчиков относительно того, что делать, а чего не делать.

[4] Возьмем, к примеру, Агамемнона — Гомер говорит, что Агамемнон также особенно интересовался мнением Нестора, и что каждый раз, когда он не следовал совету Нестора, он оплакивал этот факт и быстро раскаивался. Опять же, Филипп, который считается умнейшим из царей, нанял Аристотеля в качестве учителя и правителя для своего сына Александра, полагая, что сам он не компетентен давать наставления в науке царствования; более того, хотя он считал себя способным править другими македонянами, фракийцами, иллирийцами и всеми греками, он передал своего сына в руки другого, и хотя он отдавал приказы столь многим мириадам людей, он не осмеливался отдавать приказы этому одному человеку. Причина в том, что он не чувствовал, что его собственный риск будет столь велик, если он допустит ошибку там, где это касается кого-то другого, как это было бы, если бы он совершил какую-то ошибку в отношении своего сына.

[5] И все же ранее сам Филипп, будучи заложником в Фивах, не только был связан с Пелопидом, образованным человеком — вследствие чего даже поговаривали, что Пелопид был его любовником, — но он также был свидетелем деяний Эпаминонда и прислушивался к его словам; и это была не простая случайность, что Эпаминонд приобрел такую власть среди греков и произвел в Греции такие большие перемены, что сверг спартанцев, несмотря на их продолжительное правление, а потому, что он беседовал с Лизием, учеником Эпаминонда. о Пифагоре. Это, как мне кажется, объясняет, почему Филипп намного превосходил тех, кто ранее стал царями Македонии. И все же, несмотря на все это, хотя ему посчастливилось получить столь хорошее образование, у него не хватило смелости самому наставлять Александра.

[6] Однако, хотя можно было бы обнаружить, что философы редко становились правителями среди людей — я имею в виду, что они занимали должности, называемые “офисами”, служили генералами, сатрапами или царями, — с другой стороны, те, кем они правили, извлекли из них самые многочисленные и важнейшие выгоды — афиняне от Солона, Аристидида и Перикла, ученика Анаксагора; фиванцы от Эпаминонда; римляне от Нумы, который, как говорят некоторые, был немного знаком с философией Пифагора; и итальянские греки в целом произошли от пифагорейцев, ибо эти греки процветали и вели свои муниципальные дела с величайшим согласием и миром именно до тех пор, пока эти пифагорейцы управляли своими городами.

[7] Более того, поскольку ими не всегда правят короли-философы, самые могущественные нации публично назначили философов суперинтендантами и должностными лицами своих королей. Таким образом, персы, как мне кажется, назначали тех, кого они называют волхвами, потому что они были знакомы с Природой и понимали, как следует поклоняться богам; египтяне назначали жрецов, которые обладали теми же знаниями, что и волхвы, посвящали себя служению богам и знали, как и почему все происходит; индийцы назначали брахманов, потому что они отличаются самообладанием и праведностью, а также своей преданностью божественному, в результате чего они знают будущее лучше, чем все другие люди знают свое непосредственное настоящее; [8] кельты назначали жрецов, которые обладали теми же знаниями, что и волхвы. те, кого они называют друидами, также посвящены пророческому искусству и мудрости в целом. Во всех этих случаях королям не разрешалось что-либо делать или планировать без помощи этих мудрецов, так что на самом деле правили именно они, в то время как короли становились их слугами и исполнителями их воли, хотя они и восседали на золотых тронах, жили в больших домах и роскошно пировали.

И действительно, разумно ожидать, что наиболее умело управлять любой должностью сможет тот человек, который, постоянно занимая самую трудную из всех должностей, может показать себя свободным от ошибок. [9] Например, философ всегда владеет собой; а это в целом труднее, чем быть царем над всеми греками или всеми варварами. Ибо какая человеческая раса столь же дика, как гнев, зависть и соперничество - вещи, над которыми философ должен сохранять контроль? Какая раса столь же коварна, многочисленна интригами и предательна, как удовольствия и похоти, которые он никогда не должен преодолевать? Какая раса столь же жестока, ужасающа и унижает человеческие души, как страх и боль, которым он никогда не должен поддаваться? [10] Опять же, какими доспехами, какими средствами защиты он обладает для защиты от этих усилий, такими, какие есть у королей и генералов против врага? Каких союзников или телохранителей он может использовать против них, если только это не слова мудрости и благоразумия? Кого еще он может попросить нести караульную службу или доверить стоять на страже, или каких слуг он может нанять? Не обязан ли он, напротив, сам нести эту вахту и днем, и ночью, с тревожными мыслями и бдительностью, чтобы, прежде чем он осознает это, он не был возбужден удовольствиями, или напуган страхами, или обманут похотью, или унижен болью и таким образом не был вынужден отказаться от тех действий, которые являются лучшими и наиболее праведными, превратившись в предателя по отношению к самому себе? [11] Однако человеку, который руководит этой должностью с твердостью и самообладанием, с этого момента нетрудно показать свое превосходство даже над всем миром.

Но когда я вдаюсь в эти подробности, касающиеся философов, пусть никто не думает, что я говорю с оглядкой на внешний вид и ярлык. Ибо как разумные люди не судят о вине по кувшину, в котором оно хранится, — ибо часто вы найдете в превосходном кувшине испорченное вино из таверн, — так и они не судят образованного человека по его одежде. [12] И все же я не удивлен, что большинство людей обманываются подобными вещами. Например, женихи натравливали Одиссея на Ируса из-за их одежды, полагая, что они ничем не отличаются. Но один из философов, живших не так давно, хорошо сказал, что Исмению особенно злило, что волынщиков на похоронах называют флейтистами, хотя, как мне кажется, это не совсем одно и то же. Ибо волынщики на похоронах не причиняют вреда мертвым и не раздражают их, тогда как некоторые из тех, кто называет себя философами, на самом деле совершают много печальных поступков. [13] Однако функция настоящего философа заключается не в чем ином, как в том, чтобы властвовать над людьми. Но если человек, утверждая, что он некомпетентен, неохотно управляет своим собственным городом, когда тот желает, чтобы он это делал, и призывает его к этому, это похоже на то, как если бы кто-то отказался лечить свое собственное тело, хотя и называет себя врачом, и все же должен с готовностью лечить других людей в обмен на деньги или почести, точно так же, как если бы его здоровье было меньшим вознаграждением, чем другого рода; или, опять же, это похоже на то, как если бы кто-то, утверждающий, что он способный тренер спортсменов или учитель литературы, был готов учить чужих сыновей, но отправил своего собственного сына к кому-то другому. или как если бы кто-то, пренебрегший своими собственными родителями, был готов предпочесть родителей других, при условии, что он нашел их более богатыми или более выдающимися, чем его собственные. [14] Ибо нет ни более праведного, ни, клянусь Небом, более приятного пренебрегать теми, кто связан кровными узами, а затем служить тем, кто вообще не является родственниками.

Очень хорошо, вывод, который следует сделать из этих замечаний, состоит в том, что философ должен занимать этот пост, раз вы этого хотите. Однако вы можете быть уверены, что, если бы не было какого-то непреодолимого препятствия, я бы не ждал, когда меня попросят, а сам просил, да, умолял вас. Ибо это тоже признак благородных и здравомыслящих людей, что человек должен править своими согражданами, сам выдвигая свою кандидатуру и будучи благодарным за свое избрание, вместо того чтобы принижать честь или даже превращать ее в бесчестье. [15] Что же тогда является непреодолимым препятствием в данном случае? Я думаю, что заслуживаю того, чтобы мне верили во всем остальном, о чем я говорю, — ибо, по моему мнению, я никогда ни в чем вас не обманывал, и в прошлом я не говорил одно, а имел в виду другое, — и все же у меня всегда было слишком много обязательств, и вопреки моему собственному желанию мне до сих пор мешали отказаться от них. А теперь это вообще невозможно, с практической точки зрения. Ибо не в моих интересах, и, возможно, не в ваших тоже, чтобы я задерживался здесь. Поэтому я прошу отклонить мое избрание. Ибо я уверен, что мне не следовало подвергаться расследованию, но что точно так же, как ранее вы избрали меня единогласно путем аккламации, когда заподозрили, что я готов вступить в должность, вы сделали бы то же самое и сейчас. Однако я так не думаю; но хотя я знаю, что для того, чтобы занимать должность, я не был бы обязан обращаться к вам, все же для того, чтобы быть освобожденным от должности, я не стыжусь обращаться к вам.

ПЯТИДЕСЯТАЯ РЕЧЬ: О ЕГО ПРОШЛОМ ПОСЛУЖНОМ СПИСКЕ, ПРОИЗНЕСЕННАЯ ПЕРЕД СОВЕТОМ

Этот Дискурс действительно датируется более ранним периодом, чем Или. , хотя интервал между ними, по-видимому, очень короткий. В одном Дио отказывается от стремления стать архонтом, объявляя о своем намерении покинуть Прусу (50.7), в другом он отказывается от этой должности в связи с уже проходящими выборами, ссылаясь на свой уход как на событие ближайшего будущего (49.15). Планируемое путешествие кратко упоминается также во вступительном предложении Или. Возможное объяснение причины поездки и неоднократной ее отсрочки предлагается во Введении к Или. .

Наша беседа не дает четкого представления о причине проведения заседания Совета. Возможно, это было очередное заседание этого органа, хотя мы узнаем, что (§ 10) что Дио был обвинен во вмешательстве в его созыв. В любом случае обстановка для этой защиты его прошлого рекорда была весьма драматичной. Председательствующим, должно быть, был его собственный сын (τὸννἰὸν τοῦτον, § 5), к недавнему избранию которого архонтом Дио, по-видимому, относится закрытие редакции. . Сам Дио был членом Совета, поскольку в § 10 он прилагает некоторые усилия, чтобы объяснить, почему он не присутствовал на предыдущих заседаниях.

Арним с некоторой долей правдоподобия утверждает, что, когда в предыдущий раз Дион отказался от избрания архонтом, он организовал замену своего сына на эту должность. Мы не знаем точного возраста сына на момент его избрания, но ссылка на его неопытность (Or. 48.17) заставляет нас предположить, что он был молод для высшего поста в государстве, и это предположение подтверждается заключительным предложением настоящего Рассуждения с исправлениями Кэппса. Что более естественно, то, чем Дио враги должны выкладывать отчет о том, что сын был просто кошачьей лапы для отца, и что, во время уклонения от обязанностей офис, Дио был осуществлять все свои прерогативы — ἁπλῶς νομίζουσι πάντα τὰ τῆς ἀρχῆς γίγνεσθαι κατὰ τὴν ἐμὴν γνώμην, § 10? В противовес этим слухам Дион приводит излюбленный греческий аргумент о вероятности, указывая на свой предыдущий послужной список и утверждая, что было бы непоследовательно, особенно для человека его возраста, воздерживаться от осуществления прерогатив члена Совета, в то же время пытаясь узурпировать функции его председательствующего должностного лица. Тот факт, что вскоре после этого он был выдвинут кандидатом на этот пост, говорит либо о том, что его аргументы, либо лесть, либо и то и другое заставили оппозицию замолчать, либо о том, что его враги на самом деле были очень незначительным меньшинством. В этих вифинских обращениях содержится множество свидетельств его популярности и влияния в Прусе.

Пятидесятая речь: О его прошлом послужном списке, произнесенная перед Советом

Друзья мои, я восхищался вами еще до этого, поскольку действительно следовало ожидать, что честный и не глупый человек будет ценить в своем родном городе то, что наиболее разумно и заслуживает доверия; с другой стороны, ставить других впереди себя - это все равно, как если бы человек, заявляющий о своем патриотизме, восхищался частными домами и мастерскими в своем городе, но с большим безразличием относился к рыночной площади, ратуше, залу советов и другим священным местам; или как если бы, клянусь Небом, спартанец любил город. простые люди, но должны были низко ценить королей, эфоров и старейшин, людей, намного превосходящих всех остальных в благоразумии, людей, чьими усилиями сохранялся город в целом. [2] Снова возьмем афинян, у которых было самое демократическое правительство в мире и которые предоставили самые многочисленные привилегии массам и народной партии; у них никогда не было демагога, даже пресловутого Гиперболы или Клеона, настолько дерзкого, чтобы относиться к Ареопагу или Совету Шестисот с меньшим почтением, чем простые люди. Но если я постоянно ссылаюсь на спартанцев и афинян, пусть придирчивые критики простят меня, потому что я считаю вас достойными таких сравнений и потому что, обращаясь к грекам, как я считаю, в данном случае, я считаю уместным ссылаться не на кого-либо, кроме греков первого ранга.

[3] Как бы то ни было, пусть это будет вашим доказательством моей доброй воли к вам, а также моего доверия к вам, что я прихожу к вам с уверенностью не потому, что я полагаюсь на какой-то политический клуб, и не потому, что у меня есть среди вас близкие друзья; более того, я верю, что должен стоять перед вами так же высоко, как любой другой человек, очевидно, потому, что я основал свою уверенность на моей дружбе ко всем и моей доброй воле ко всем, а не на том, что я избран влиятельным или грозным человеком или стремлюсь заслужить благосклонность по такой причине. С другой стороны, если я действительно жалел палату общин в то время, когда они были предметом жалости, и если я изо всех сил старался облегчить их бремя, это не признак того, что я в более дружеских отношениях с ними, чем с вами. Мы знаем, что в случае с телом мы всегда лечим больную часть, и что мы уделяем больше внимания ступням, чем глазам, если ступни болят и были травмированы, в то время как глаза находятся в здоровом состоянии. [4] Опять же, если я сказал, что простые люди были объектами жалости, пусть никто не думает, что я имею в виду, что с ними обращались несправедливо и незаконно, поскольку мы также жалеем людей, которых врачи подвергли хирургическому вмешательству или прижиганию, хотя такое лечение предназначено для их выздоровления, и поскольку их матери и отцы одинаково оплакивают их, хотя и знают, что им это на пользу.

Однако, как я уже говорил, хотя я восхищался вами еще до этого, еще до того, как я достаточно изучил ваш нрав, теперь, конечно, клянусь вам всеми богами, я, со своей стороны, не только считаю Совет достойным уважения и привязанности, но даже поражен вашей силой, правдивостью и независимостью. [5] Более того, я вел себя таким образом, что, хотя я, как мне кажется, полностью отплатил людям в меру своих возможностей как гражданина, все же я все еще в долгу перед вами, и я никогда не смогу превзойти вашу благосклонность ко мне. И в самом деле, то выражение, которое употребил один из ораторов древности и которое считалось содержащим определенный избыток лести, а именно: “Я мог бы с полным основанием носить общественное достояние с собой в своих глазах”, я мог бы справедливо использовать по отношению к вам. И более того, этот мой сын, если он благоразумен, я верю, что посвятит всю свою жизнь служению вам и будет заботиться о вашем благополучии не меньше, чем я.

[6] “Что же произошло, - скажет кто-нибудь, - и какой опыт общения с джентльменами у вас был, что вы так экстравагантны в своих выражениях?” Возможно, это вдохновение, пришедшее ко мне спонтанно, духовный импульс такого рода в вашем направлении; но, во всяком случае, я хотел бы, чтобы вы четко знали одно— я не могу лелеять или одаривать своим красноречием ни общинников, ни Совет, ни человека, будь он сатрапом, или принцем, или тираном, не похвалив их сначала перед самим собой и не одобрив характер их духа. Но в вашем случае, практически каждый раз, когда происходила проверка вашего характера, я вижу, что вы никогда не проявляли никакой несправедливости, или двурушничества, или низости, или непостоянства, или бесчувственности, или уступки крику или раздражению. [7] И поэтому я могу с уверенностью сказать, что, хотя у вас были превосходные лидеры, у вас не было никого настолько превосходного, насколько вы заслуживаете, нет, даже моего отца или моего деда прошлых дней, ни предков остальных из вас, хороших людей, заслуживающих почестей, какими бы они ни были.

И пусть никто не думает, что я пытаюсь с помощью ораторского искусства пробиться на пост председателя Совета; ибо я покидаю Прусу по целому ряду причин — и вы должны верить, что на этот раз, по крайней мере, я говорю правду и, возможно, не ради особой выгоды или какого-либо потакания своим желаниям; действительно, я не смог скрыть своей цели. [8] Кроме того, нет никаких опасений, что меня когда-нибудь сочтут виновным в том, что я льстил вам, поскольку я не льстил ненавистному тирану и не произнес ни единого низкого или подобострастного слова в то время, когда многие были рады спасти свою жизнь любым делом или словом вообще. Напротив, ваш способ ведения дел кажется мне грандиозным, да, сверхчеловеческим. Ибо, хотя я не знаю с абсолютной точностью, каковы вы в частной жизни — хотя я считаю, что вы выше большинства людей, — я знаю, что как корпоративная организация, когда бы вы ни собирались здесь или, может быть, в Ассамблее, вы никогда не говорили и не думали ничего низменного или раболепного, и эти мольбы, ни обещания, ни угрозы не имеют для вас никакого веса — при условии, конечно, что есть кто-то настолько низкий, чтобы пытаться одержать верх угрозами. Но почему бы мне не высказать свое мнение — как если бы философ должен был ограничиться разоблачением того, что плохо, и сокрытием того, что лучше, или как если бы истина была полезна только в связи со злом, а не в не меньшей степени в связи с хорошими вещами, потому что она хвалебна!

[9] “Но тогда, - спросит кто-нибудь, - поднялись ли вы на ноги только для того, чтобы произнести хвалебную речь Совету?” И что в этом шокирующего, при условии, что хвалебная речь правдива? Однако этот мой панегирик, на случай, если вы явно не похожи на то, что о вас говорят, является не панегириком вам, а скорее обвинением оратора. И все же, несмотря на все это, я бы вообще не произносил подобной речи, если бы мне не было очень больно, как однажды уже было, услышать, что я компрометирую ваше положение. И это объясняет, почему я защищался, не гнушаясь оправдываться — зачем мне это? — и не считая это ниже своего достоинства. Ибо, хотя, как говорится, унизительно выступать в защиту перед дремлющим судьей, а также, клянусь Небом, перед злобным и негодяйски настроенным тираном, делать это перед согражданами, родственниками и друзьями, которых считаешь справедливыми, не унизительно, а разумно и справедливо. Так что мое поведение было правильным не только в тот раз, но и гораздо больше теперь, когда я узнал вас лучше. [10] Ибо я узнал — и был поток разговоров такого рода, — что некоторые поверили обвинению в том, что я заблокировал созыв Совета; более того, я слышал также, что они верят, что абсолютно каждое действие правительства осуществляется в соответствии с моими пожеланиями. Но что касается меня, хотя я ни в чем не лишаю своего сына, я имею в виду его нежелание делать что-либо в пределах его собственного контроля вопреки моим желаниям или любым другим способом, кроме угадывания моего мнения, тем не менее, я клянусь, что я вообще никогда не отдавал ему никаких приказов - я имею в виду приказы по общественным вопросам, — хотя для того, кто является отцом, советовать то, что кажется ему предпочтительным, имеет статус приказа. Более того, из-за этого подозрения, о котором я говорил, в течение некоторого времени я не присутствовал на заседаниях Совета. Ибо считать его достойным муниципальной деятельности, поскольку к настоящему времени он компетентен быть советником и управлять государством, но в то же время фактически пытаться сделать его частным лицом и лишить его власти, которая принадлежит ему по закону, — это, говорю я, ни с какой точки зрения неразумно и в то же время нечестно для мужчин моего возраста.

ПЯТЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ БЕСЕДА: В ОТВЕТ ДИОДОРУ

О Диодоре, упомянутом в названии настоящей речи, мы абсолютно ничего не знаем. Дион не дает никаких подсказок в самой речи. Фактически, он не обращается к нему напрямую. Следовательно, мы можем сделать вывод, что название основано на надежной традиции. Похоже, что человек, о котором идет речь, только что произнес речь в Собрании, восхваляющую какого-то гражданина Прусы. Из § 8 ясно, что этот гражданин провел определенные реформы в связи с эфебами. Диодор, возможно, внес предложение — или поддержал — о предоставлении ему более широкой юрисдикции аналогичного характера (ср. § 6). Дио последовал за ним с этой короткой речью, цель которой состоит как в том, чтобы выразить свое собственное одобрение предложению, так и в то же время бросить тень подозрения на искренность предыдущего оратора.

Если мы остаемся в неведении относительно Диодора, то мы почти в таком же неведении относительно неназванного получателя милости города. Арним уверенно заявляет, что он сын Дио. Это возможно, но речь не является доказательством этого предположения. Напротив, говорящий проявляет замечательную сдержанность, если мы хотим думать о нем как об отце человека, получающего знаковые почести. Большинство его замечаний посвящено достоинствам его города, и когда он действительно упоминает человека, которого чтит этот город, то использует бесцветные τούτου или τούδε. На самом деле, скорее сатирический тон открытия наказание в § 2, в невольное признание в начале § 4, и возможные предложения от поспешных решений, содержащихся в пункте εὐθὺς ἡγεισθε καὶ ὑμᾶς ἀμείνους δύνασθαι ποιεῖν (§ 8), создают впечатление, что Дио был не в восторге от задачи, стоящей перед ним.

Пятьдесят первая беседа: В ответ Диодору

Друзья мои, меня чрезвычайно удивляет, когда человек, который кого-то не одобряет или не любит, тем не менее поднимается, чтобы похвалить его в речи, а иногда пускается в длинную хвалебную речь, очень тщательно составленную. Ибо у такого человека на совести все самое постыдное — зависть, низость духа и, что хуже всего, подобострастие. Во всяком случае, этот термин не случайно использовался древними в этом стихе

Это ты произнес по слову раба.

Да, как может этот человек быть иным, чем раб, который в присутствии стольких людей действует вразрез со своими собственными мыслями — и это тоже не с откровенностью, а с преднамеренностью и холодным расчетом — и часто позволяет себе лесть и восхищение человеком, который ему не нравится? Действительно, это мягко сказано!

[2] На самом деле, вы, без сомнения, знаете, что у нас все друг друга хвалят; и поэтому я радуюсь вместе с вами и считаю вас счастливыми, если мы все так друг друга любим — ибо это естественный вывод! Однако я хотел бы, чтобы точно так же, как на заседаниях Совета и Ассамблеи можно было услышать множество хвалебных речей, так и на рыночной площади и в других местах, где собираются люди. Но как бы то ни было, произносимые слова так или иначе соответствуют месту, и, точно так же, как те, кто обучается в школах, мы тоже пробуем свои силы с обеих сторон вопроса. Поэтому, если незнакомец посетит заседание Ассамблеи, он вообразит, что наш город, так сказать, героев или мудрецов; тогда как если он ворвется на рыночную площадь — нет необходимости говорить, за каких людей он нас примет, ибо вы сами это знаете. [3] “Что же тогда, - воскликнет кто-нибудь, - вы взяли слово, чтобы порицать тех, кто хвалит?” Клянусь Небом, не для этого, а для того, чтобы, если возможно, мы могли продемонстрировать нашу любовь к человечеству и благородству не только здесь, но и в любом месте и по любому поводу.

Теперь, хотя я и замечаю, что восхваление джентльмена вами было доведено до конца, так что добавить больше нечего, все же уместно, чтобы и вас похвалили. Ибо вы кажетесь мне намного выше всех других сообществ. И я бы не сказал этого, если бы не думал так же. Например, все остальные обращают внимание только на то, что приносит пользу, и только те, кто дает им что—то — или мог бы сделать это - получают их похвалу; в то время как вы придаете большое значение как искреннему желанию, так и готовности отдавать. [4] И я не имею в виду, что наш друг на самом деле не оказал большой важной услуги, ибо он оказал, а скорее то, что для вас, по крайней мере, было достаточно его простого желания. И опять же, другие с одобрением отмечают наименее важные достижения — я имею в виду такие вещи, которые требуют определенных затрат денег, — в то время как вы цените величайшие вещи так, как они того заслуживают. И на самом деле для мужчины гораздо большее достижение - по-настоящему заботиться о городе и показывать свое расположение к вам, чем тратить деньги. Более того, в то время как большинство людей ненавидят тех, кто увещевает, пусть даже только на словах, но те, кто радуется лести, пользуются удивительным одобрением, в вашем случае, наоборот, больше всего восхищаются теми, кто проявляет полнейшую откровенность, обличает сбившихся с пути и пытается образумить их.

[5] Кто же тогда мог бы не восхищаться видом города и администрацией, в которых оказываемые почести перевешивают усилия, приложенные для их получения, в которых тот, кто увещевает с добрыми намерениями, более любим, чем тот, кто льстит, в которых массы больше стремятся подвергнуться исправлению и быть исправленными, чем к тому, чтобы за ними ухаживали и жили роскошно? Или кто мог бы не восхититься вами и, с другой стороны, не поздравить этого человека с тем, что такие люди, как вы, были выбраны достойными занять этот пост здесь?

[6] И все же я сам вижу, что задача, которая стоит перед ним в отношении вас, велика. Ибо, когда целый город и люди добровольно вверяют себя человеку для обучения и выбирают его надзирателем за общественной моралью и дают ему высшую власть над умеренностью, упорядоченностью и правильным поведением отдельного человека, разве перед этим человеком не стоит грандиозная задача, задача не оказаться ни в коей мере ниже вашего мнения о нем? Но, чтобы вы могли признать истинность того, что я говорю, заметьте, что ни один из людей древности, даже из тех, кем всегда восхищались, не снискал у своих сограждан таких почестей, каких вы удостоились сейчас. [7] Например, прославленный Перикл, который, как нам говорят, процветал в Афинах, когда город был в расцвете сил, хотя он неоднократно получал пост полководца, не считался достойным занимать этот пост постоянно. [Но Сократ ...] и это тоже, не как распорядитель средств и не как человек, занимающийся зданиями, а скорее с целью сделать своих сограждан хорошими людьми — решил и предостеречь заблуждающихся, и, по крайней мере, насколько это было в его силах, сделать их лучше. И все же люди того времени не терпели его из-за своей собственной недисциплинированности. [8] Насколько же вы, подчиняющиеся наставлениям, да, даже требующие их, превосходите тех, кто был раздражен, даже если кто-то по собственной воле стремился сделать это за них, и кто не просто воздержался от почитания, но даже предал смерти человека, пытавшегося взять их под свою опеку, как афиняне поступили в случае Сократа!

Соответственно, какой более прекрасный панегирик можно было бы произнести кому-либо - либо об этом человеке, либо о вас самих? Ибо с тех пор, как вы увидели, что он улучшил эфебов и молодых людей, вы сразу же приходите к выводу, что он может улучшить и вас. И, клянусь Небом, это неправда, что, в то время как эфебы нуждаются в наставлениях и добродетели, те, кто преклонных лет, и фактически весь город, этого не делают. Это было бы точно так же, как если бы какой-нибудь врач считал, что в медицинской помощи нуждаются мальчики или юноши, но не взрослые. [9] Однако не должны ли мы признать, что в вопросе почестей великодушие города вызывает удивление? За какой знак высочайшего уважения вы не охотно награждали? Разве вы не голосовали за портреты, статуи, посольства в города и к императору? Разве вы не оказали честь общественным признанием; разве вы не оказали честь индивидуальным приветствием? Поэтому какой человек не был бы доволен, когда эти награды столь выдающиеся? Или какой мужчина не захотел бы оказать вам какую-нибудь услугу, находящуюся в его власти? Что ж, тогда я, по крайней мере, полагаю, что и этого человека я восхвалял настолько эффективно, насколько мог; ибо панегирик, адресованный тем, кто одобряет и почитает человека, явно был бы высшей похвалой для этого человека.

ПЯТЬДЕСЯТ ВТОРАЯ БЕСЕДА: ОБ ЭСХИЛЕ, СОФОКЛЕ И ЕВРИПИДЕ, ИЛИ ЛУК ФИЛОКТЕТА

Это Рассуждение - не просто интересный фрагмент античной литературной критики, но и наш главный источник информации о двух из трех пьес, которым оно посвящено, - "Филоктете" Эсхила и "Еврипиде", известных сегодня лишь по скудным фрагментам. В Операционной. Дион представляет в прозаическом пересказе пролог Филоктета, который посредством настоящего Дискурса распознается как пролог Еврипида, вместе с частью последующего диалога между Одиссеем и Филоктетом. Еврипидовская пьеса явно апеллировала к риторическому чутью Диона; и все же нам вспоминается ситуация в "Лягушках" Аристофана, где бог драмы уступает пальму первенства Эсхилу, хотя и с явным предубеждением в пользу Еврипида.

У Гомера было мало поводов ссылаться на Филоктета, которого он называет всего в трех отрывках. Его наиболее показательная ссылка - Ил. 2.716-726, из которых мы узнаем, что Гомер, по крайней мере, знал эту историю. Более подробные сведения были получены из трех эпосов, относящихся к так называемому Циклу — Кипрской, Малой илиады и Илюперсиса. Кульминационные моменты эпической версии следующие. Геракл из благодарности за оказанные услуги подарил Филоктету свой лук и стрелы, некогда принадлежавшие Аполлону. Когда греки отплыли в Трою, Филоктет привел их на остров Хрисе, где они должны были принести жертву. Там ядовитая змея укусила Филоктета в ногу. Его крики боли и зловоние от раны заставили греков бросить его на берегах Лемноса. Десять лет спустя, когда благосостояние Греции пошло на спад, по совету провидца Калхаса и благодаря хитрости Одиссея троянский провидец Хелен был взят в плен. Он показал, что Трою можно взять только с помощью Филоктета и его лука, и что Неоптолемей, сын Ахилла, должен быть родом со Скироса. Соответственно, Диомед отправляется за Филоктетом, а Одиссей - за Неоптолемом. Филоктет исцеляется от своей раны, убивает Париса и вместе с Неоптолемом становится причиной падения Трои. За более подробной информацией читателя отсылают к введению к изданию Джебба "Филоктета" Софокла.

Повод, по которому была произнесена наша речь, неизвестен. Ссылка Дио на утреннюю прохладу может свидетельствовать о том, что его дом в Прусе стал местом действия его приключения в драматической критике. Его намек на плохое самочувствие и явное сочувствие к одинокому Филоктету, жертве несчастья, наводят на мысль о периоде, последовавшем за изгнанием Диона, как о времени создания произведения.

Пятьдесят вторая беседа: Об Эсхиле, Софокле и Еврипиде, или Лук Филоктета

Поднявшись примерно в первом часу дня, как из-за слабого состояния моего здоровья, так и из-за воздуха, который был довольно прохладным из-за раннего часа и очень походил на осенний, хотя была середина лета, я привел себя в порядок и совершил молитву. Затем я сел в свой экипаж и несколько раз объехал ипподром, моя команда двигалась как можно мягче и комфортнее. После этого я прогулялся, а затем немного отдохнул. Затем, после обтирания, ванны и легкого завтрака, я принялся за чтение некоторых трагедий.

[2] Могу сказать, что эти трагедии были работой величайших художников, Эсхила, Софокла и Еврипида, и все они касались одной и той же темы, а именно кражи - или мне следует сказать захвата? — из лука Филоктета. Как бы то ни было, Филоктет изображался как лишенный Одиссеем своего оружия и увезенный вместе с ними в Трою, по большей части добровольно, хотя в какой-то мере и поддавшись убеждению необходимости, поскольку он был лишен оружия, которое обеспечило ему не только пропитание на его острове, но и мужество в его тяжких испытаниях и в то же время славу.

[3] Итак, я наслаждался зрелищем, изображенным в этих драмах, и прикидывал про себя, что, даже если бы я был в те дни в Афинах, я не смог бы стать свидетелем такого состязания этих выдающихся поэтов. Напротив, хотя некоторые были свидетелями состязаний между юным Софоклом и престарелым Эсхилом, а некоторые видели, как Софокл постарше соперничал с Еврипидом, его младшим братом, все же карьера Еврипида находилась совершенно вне периода Эсхила; и кроме того, вероятно, трагические поэты редко или никогда не соревновались друг с другом в пьесах на одну и ту же тему. Таким образом, я, очевидно, получал редкое удовольствие и новое утешение от своей болезни. [4] Соответственно, я сыграл хорег для себя в очень блестящем стиле и постарался уделить пристальное внимание, как если бы я был судьей, выносящим приговор главным трагическим припевам.

И все же я не смог бы под присягой назвать ни одной причины, по которой кто-либо из этих великих поэтов мог потерпеть поражение. Ибо и благородство характера, и античный колорит Эсхила, а также грубость его мысли и дикции, казалось, подходили для трагедии и к старомодным манерам героев, и в их поведении не было ни капли преднамеренности, болтовни или смирения. [5] Например, даже своего Одиссея он вывел на сцену как проницательного и коварного человека, какими были люди в те дни, но при этом далекого от современного негодяйства, вследствие чего он может показаться поистине древним по сравнению с теми, кто сегодня претендует на простоту и благородство характера. И опять же, Эсхилу не было необходимости добавлять Афину с целью преобразить Одиссея, чтобы Филоктет не признал его тем человеком, которым он был, поскольку Гомер справился с этой проблемой, а также Еврипид в подражание Гомеру. Так что, возможно, кто-то из тех, кому не нравится Эсхил, мог бы пожаловаться, что он совсем не заботился о том, чтобы сделать своего Одиссея убедительным в сцене, где Филоктет его не узнает. [6] Но, по моему мнению, у поэта нашлось бы оправдание против такой критики; ибо, хотя прошедшего времени, возможно, было недостаточно, чтобы объяснить, почему он не помнил черты Одиссея с тех пор, как прошло всего десять лет, все же горе Филоктета и одинокая жизнь, которую он вел в промежуток времени, сделали этот провал в памяти не таким уж невозможным. У многих в прошлом, либо из-за болезни, либо из-за несчастья, был такой опыт.

Более того, хор Эсхила не нуждался в особых уговорах, как это было у Еврипида. [7] Ибо оба поэта сделали так, чтобы их хоры состояли из лемнийцев; однако, в то время как Еврипид представил их как немедленно извиняющихся за свое прежнее пренебрежение, признавая, что в течение стольких лет они не приближались к Филоктету и не оказывали ему никакой помощи, Эсхил просто вывел на сцену свой хор, что в целом больше соответствует трагедии и более естественно, тогда как другой ход более вежлив и более строго корректен. Конечно, если бы поэты могли избежать всех нарушений логики в своих трагедиях, возможно, была бы причина отказаться замалчивать даже этот пример; но, по правде говоря, поэты часто заставляют своих герольдов совершить за один день путешествие, которое занимает несколько дней. [8] Опять же, было совершенно невозможно представить, что ни один лемниец не приближался к Филоктету и вообще не оказывал ему никакого внимания, поскольку, по моему мнению, он не смог бы прожить даже те десять лет, не получив какой-либо помощи; нет, разумно предположить, что он получал какую-то помощь, хотя и редко и не имело большого значения, и, более того, что никто не захотел взять его к себе в дом и оказать ему медицинскую помощь из-за отвратительной природы его недуга. Во всяком случае, сам Еврипид выводит на сцену некоего лемнийского Актера, который обращается к Филоктету как к уже знакомому ему человеку и как к часто встречавшемуся с ним.

[9] Более того, я не считаю, что можно справедливо придираться к Эсхилу и в этом — в том, что его герой рассказывает хору, как будто они пребывают в неведении, подробности, касающиеся его бегства от ахейцев и его переживаний в целом. Причина в том, что жертвы несчастья имеют обыкновение постоянно вспоминать свои испытания, и своим постоянным повторением деталей они утомляют тех, кто уже знает каждую деталь и не нуждается в том, чтобы им рассказывали. С другой стороны, обман, который Одиссей применил к Филоктету, и аргументы, с помощью которых он завоевал его расположение, не просто более подобают герою — хотя и не слова Еврибата или Патециона, — но, на мой взгляд, они даже более правдоподобны. [10] Ибо какая нужда была в тонком искусстве и интригах в обращении с больным человеком и, более того, лучником, чьи средства защиты потеряли свою силу в тот момент, когда вы просто приблизились к нему? Кроме того, уловка с сообщением Одиссея о том, что ахейцы потерпели бедствие, что Агамемнон умер, что Одиссея обвинили в поступке, который был совершенно позорным, и что в целом экспедиция потерпела крах, была полезна не только для того, чтобы подбодрить Филоктета и сделать речь Одиссея более приемлемой; нет, в некотором смысле это было даже не лишено правдоподобия из-за продолжительности кампании и из-за того, что произошло незадолго до этого вследствие гнева Ахиллеса, в то время когда экспедиция была разгромлена. Гектор едва не поджег военно-морскую базу.

[11] Опять же, проницательность Еврипида и его пристальное внимание к каждой детали, в результате чего он не только не терпит ничего, что лишено правдоподобия или омрачено небрежностью, но и управляет действием не в бесхитростном стиле, а с полным мастерством повествования — все это образует, так сказать, антитезу природе Эсхила, будучи в высокой степени характерным для гражданина и оратора и способным оказаться наиболее полезным для тех, кто его читает. Например, в самом начале пьесы Еврипида Одиссей представлен как оратор в прологе, который не только внутренне обсуждает вопросы гражданского характера в целом, но в первую очередь выражает смущение за свой собственный счет, поскольку, хотя обычно считается мудрым и отличается проницательностью, на самом деле он может быть противоположностью. [12] Ибо, хотя он мог бы жить свободным от забот и неприятностей, он всегда оказывается вовлеченным в неприятности и опасности по собственной воле. Но причиной этого, как он утверждает, является честолюбие, которое движет одаренными людьми благородного происхождения. Ибо, стремясь к хорошей репутации и всеобщему признанию, они добровольно берутся за очень большой и трудный труд.

Ибо нет ничего более гордого, чем человек.

Затем Одиссей ясно и точно раскрывает сюжет драмы и причину, по которой он прибыл на Лемнос. [13] И он говорит, что Афина замаскировала его, чтобы при встрече с Филоктетом он не был им узнан, поскольку Еврипид в этой детали подражал Гомеру. Ибо Гомер изобразил Одиссея в его различных встречах с Эвмеем, Пенелопой и другими как переодетого Афиной. Далее Одиссей говорит, что посольство троянцев вскоре посетит Филоктета с целью умолять его предоставить в их распоряжение и себя, и их оружие, предложив троянский трон в качестве награды; таким образом, он усложняет сюжет и изобретает поводы для дебатов, в ходе которых он показывает себя самым находчивым и самым искусным в борьбе с противоположными аргументами, независимо от того, с кем его сравнивают. [14] Опять же, Еврипид заставляет Одиссея прибыть не без присмотра, а в компании с Диомедом, еще одним штрихом Гомера. Таким образом, в целом, как я уже говорил, на протяжении всей пьесы он демонстрирует величайшую ловкость и правдоподобие в действии; неотразимую, да, удивительную силу языка; диалоги, которые ясны, естественны и вежливы; и тексты, которые не только восхитительны, но и содержат сильный стимул к добродетели.

[15] Что касается Софокла, то он, кажется, стоит посередине между двумя другими, поскольку у него нет ни грубости и простоты Эсхила, ни точности, проницательности и учтивости Еврипида, тем не менее, он создает поэзию величественную, в высшей степени трагичную и благозвучную по своей формулировке, так что в ней есть полнейшее удовольствие в сочетании с возвышенностью и величием. В своем руководстве действиями он наиболее превосходен и убедителен; например, он заставляет Одиссея прибыть в сопровождении Неоптолема — поскольку было предопределено, что Троя должна быть взята Неоптолемом и Филоктетом вместе, Филоктет вооружен геракловым луком — и он заставляет Одиссея спрятаться, но отправить Неоптолема к Филоктету, предлагая ему, что он должен сделать. Более того, он сочинил свой хор не из уроженцев Лемноса, как это делают Эсхил и Еврипид, а из тех, кто плыл на корабле вместе с Одиссеем и Неоптолемом.

[16] Опять же, в том виде, в каком их изображает Софокл, персонажи драмы удивительно достойны и благородны, его Одиссей гораздо мягче и откровеннее, чем изобразил его Еврипид, а его Неоптолем превосходит всех безыскусственностью и воспитанностью — сначала он стремится одержать верх над Филоктетом не хитростью и обманом, а силой и без маскировки; затем, после того, как Одиссей одурачил Филоктета и завладел луком, когда Филоктет осознает, что произошло, возмущен обманом, который был применен к нему, и требует вернуть свое оружие, Неоптолемей не пытается сохранить его за собой, но готов вернуть — хотя на сцене появляется Одиссей и пытается предотвратить это — и он, наконец, возвращает их; однако после того, как он передал их, он пытается аргументированно убедить Филоктета добровольно сопровождать его в Трою. [17] Но когда Филоктет ни в коем случае не уступает и не поддается уговорам, а умоляет Неоптолема отвезти его обратно в Грецию, как он обещал, Неоптолемей еще раз дает свое обещание и готов сдержать свое слово, пока на сцене не появится Геракл и не убедит Филоктета отплыть в Трою по собственной воле.

Лирика Софокла не содержит в значительной степени ни дидактического элемента, ни какого-либо стимула к добродетели, подобного тому, что мы находим в лирике Еврипида, но обладает изумительной сладостью и великолепием, так что Аристофан не без основания мог сказать о нем такие слова:

Но он, в свою очередь, устами Софокла,

Медом намазала, облизывала как будто как баночку.

ПЯТЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ БЕСЕДА: О ГОМЕРЕ

Этот дискурс, как и предыдущий, лежит главным образом в области литературной критики. Однако она содержит меньше намека на независимое суждение, являясь в основном беглым обзором того, что различные философы думали и говорили о Гомере. Фундаментальное значение Гомера в системе греческого образования слишком хорошо известно, чтобы требовать документации. Если мы можем доверять словам греков классического периода, они мало задумывались о красоте его языка, ценя его скорее как учителя par excellence. Дио, с другой стороны, демонстрирует осознание красоты своей работы. То, что он должен был подчеркнуть в своей оценке поэта взгляды философов, и прежде всего Платона, было вполне ожидаемо. Его знакомство с этими взглядами указывает на относительно поздний период в его карьере как на время составления нашего Дискурса.

Повод, которому мы обязаны этой речью, неизвестен. По стилю и теме она была бы уместна в качестве вступления к какому-нибудь публичному чтению из Гомера. Хотя нам вряд ли нужны дополнительные свидетельства непреходящей славы Гомера, дань уважения Диону дает поразительное свидетельство удивительного диапазона влияния, оказанного поэтом (§§ 6-8). Несколько аналогичное свидетельство дает Или . .-.

Пятьдесят третья беседа: О Гомере

Демокрит выражает свое мнение о Гомере в следующих словах: “Гомер, будучи благословлен боговдохновенным гением, создал "орнамент из стихов’ всякого рода”, что указывает на его веру в то, что без божественной и сверхчеловеческой природы невозможно создавать стихи такой красоты и мудрости. Многие другие тоже писали на эту тему, некоторые явно восхваляли поэта и в то же время указывали на некоторые из его мудрых высказываний, в то время как другие занимались интерпретацией самой мысли, в эту группу входили не только Аристарх и Крейтс, но и несколько других из тех, кого позже назвали грамматиками, но прежде критиками. Фактически, сам Аристотель, с которого, как говорят, началась литературная интерпретация и критика, обращается к поэту во многих диалогах, восхищаясь им в целом и воздавая ему почести, как и Гераклид Понтийский.

[2] Однако до этого Платон упоминал Гомера при каждом удобном случае, восхищаясь очарованием и изяществом его поэзии, хотя часто порицал его за его мифы и сказки о богах, считая, что он рассказал то, что вовсе не было полезным для человечества, когда он подробно повествует о примерах жадности богов, интриг друг против друга, а также прелюбодеяний, пререканий и склок. И, наконец, он доходит до того, что отказывается допустить Гомера к участию в его собственном государстве и конституции, которые, как он сам верил, должны были основываться на мудрости, его целью было не только то, чтобы те, кого он назначает стражами и лидерами государства, не слышали в детстве подобных историй о богах, но также и то, чтобы никакой меланхолический отчет об условиях в нижнем мире не заставил их быть более малодушными перед лицом битвы и смерти или, подобно сильно обкатанным жеребятам, с самого начала с подозрением относиться к вещам, которые на самом деле не страшны.

[3] Относительно этих вопросов действительно существует другая теория, более полная, длинная и нелегкая для изложения, касающаяся вопроса, ошибался ли Гомер в этих деталях, или он просто передавал человечеству определенные доктрины о природных явлениях, воплощенные в мифах по моде того времени. Действительно, нелегко решать подобный вопрос в арбитражном порядке, точно так же, как, на мой взгляд, нелегко принять решение против одного из двух мужчин, которые являются твоими друзьями, оба достойны уважения, когда каждый выдвигает обвинения против другого.

[4] Но, продолжая, Зенон философ также писал как об Илиаде, так и об Одиссее, и, фактически, о Маргитах тоже; он считает, что это стихотворение также было написано Гомером в то время, когда он был довольно молод и испытывал свой поэтический гений. [5] Однако Зенон не находит недостатков ни в одном произведении Гомера, берясь интерпретировать его и в то же время показать, что поэт написал кое-что в соответствии с фантазией, а кое-что в соответствии с реальностью, цель Зенона - спасти Гомера от того, чтобы казалось, что он находится в состоянии войны с самим собой в определенных вопросах, которые считаются несовместимыми друг с другом в изложении Гомера. Но Антисфен предвосхитил Зенона в этой теории, а именно, что некоторые вещи были сказаны поэтом в соответствии с фантазией, а некоторые - в соответствии с реальностью; однако Антисфен не развивал теорию, тогда как Зенон разъяснил ее во всех деталях. Более того, Персей, ученик Зенона, также следовал тому же плану в своих трудах, как и некоторые другие.

Но вернемся к Платону, который, как я уже говорил, придирается к Гомеру, но в то же время объявляет его поэтическую силу чем—то удивительным, полагая, что Гомер способен на все и воспроизводит буквально каждый голос, даже рек, ветров и волн; более того, он в шутку дает указание перевязать брови поэта лоскутком шерсти, надушить его духами и - отправить куда-нибудь еще.

[6] Более того, сам Платон, восхваляя поэзию Гомера за ее очарование, чрезвычайно восхищается этим человеком. В самом деле, без божественной милости, без вдохновения Муз и Аполлона просто невозможно создать поэзию, столь возвышенную и великолепную, и при этом столь сладостную, что она на столько лет очаровывает не только людей, говорящих на том же языке, что и поэт, но даже многих представителей другой расы, да, так что не только люди, говорящие на двух языках и смешанного происхождения, хотя и незнакомые со многим другим греческим, очень хорошо знакомы со стихами Гомера, но даже те, кто живет очень далеко. Например, говорят, что поэзию Гомера поют даже в Индии, где они перевели ее на свой собственный язык. [7] В результате, хотя у жителей Индии нет возможности увидеть многие звезды в нашей части света — например, говорят, что Медведей в их стране не видно, — все же они знакомы со страданиями Приама, стенаниями Андромахи и Гекубы и доблестью Ахилла и Гектора: настолько поразительным было очарование поэзии одного человека! Мне даже кажется, что этой своей силой он превзошел и Сирен, и Орфея. [8] Ибо в каком отношении большее достижение - околдовать камни, деревья и диких зверей и заставить их следовать за собой, чем полностью овладеть людьми чужой расы, которые не понимают эллинской речи, людьми, которые не знакомы ни с языком поэта, ни с деяниями, о которых повествует его поэма, но, как я полагаю, просто очарованы лирой? Более того, я полагаю, что многие варвары, которые еще более невежественны, чем жители Индии, слышали об имени Гомер, если не больше, хотя они и не имеют ясного представления, что оно означает, будь то животное, или растительное, или что-то еще.

[9] Как бы то ни было, жизнь Гомера заслуживает похвалы гораздо больше, чем его стихи. Например, то, что он жил в бедности, был скитальцем и зарабатывал на своих стихах ровно столько, сколько нужно для поддержания жизни, свидетельствует о замечательной силе духа и благородстве души; и, кроме того, он никогда нигде не писал своего имени, да, никогда даже не упоминал себя нигде в своих стихах, хотя все другие писатели, обладающие какой-либо репутацией искусных сочинителей стихов или прозы, пишут свои имена как в начале, так и в конце, а многие даже в основной части своих произведений, как в прозе, так и в стихах. Возьмем, к примеру, Гекатея, Геродота и Фукидида, [10] Фактически, Фукидид торжественно утверждает, и не один раз в начале своей истории, а много раз, в связи с каждой зимой и летом: “Это сочинил Фукидид”. Гомер, напротив, был настолько щедр и великодушен, что нигде в его поэзии не встретишь упоминания о нем самом, но на самом деле, подобно пророкам богов, он говорит как бы от невидимого, откуда-то из сокровенного святилища.

[11] Опять же, поскольку все, что написал Гомер, одновременно полезно и практически полезно, если бы кто-то проанализировал все, что он сказал на тему добродетели и порока, это было бы обширным мероприятием; однако по поводу королей необходимо сделать краткое заявление относительно того, какими, по его словам, они должны быть. Например, всякий раз, когда он хвалит какого-либо царя, он называет его “равным Зевсу в мудрости”; и все хорошие цари “воспитаны Зевсом”; а Миноса, который пользуется у греков высочайшей репутацией за справедливость, он называет и сподвижником, и учеником Зевса, его идея заключается в том, что Минос был первым и величайшим царем из всех, и единственным, кто сам понимал и передавал искусство правления, а также в том, что хорошие цари должны строить свой курс с оглядкой на Миноса, подражая своему поведению в соответствии с богом, насколько это возможно. в человеческих силах. [12] Более того, поэт проявляет характер Зевса и природу его царствования множеством способов, но, говоря коротко и сжато, он часто указывает на его силу и нрав постоянным эпитетом “отец богов и людей”, подразумевая, что забота, проявляемая царями, должна быть заботой заботливого отца, сопровождаться добротой и привязанностью, и что он никогда не должен вести и управлять людьми каким-либо иным способом, кроме как с любовью и покровительственной заботой, поскольку Зевс не брезгует называться отцом людей.

ПЯТЬДЕСЯТ ЧЕТВЕРТАЯ БЕСЕДА: О СОКРАТЕ

Эта небольшая дань уважения Сократу, по-видимому, является прелюдией к более длительной дискуссии. Это не дает ключа ни к случаю, ни к месту произнесения речи, но довольно пренебрежительное отношение оратора к софистам, которые занимают не менее трети произведения, и его нежное отношение к Сократу ясно указывают на какую-то дату, последовавшую за изгнанием Диона.

Гиппий Элисский, Горгий Леонтинский, Полус и Продик - все они известные фигуры среди софистов, которые произвели такой переполох в Греции к концу пятого века до н.э. Все они появляются на страницах Платона, Гиппий и Горгий дали названия трем его диалогам. Можно было бы задаться вопросом, почему Дио воздерживается от упоминания имени “человека из Абдеры” (§ 2). Можно сказать, что слава Абдеры зиждется на славе двух ее родных сыновей - Демокрита, знаменитого философа, и Протагора, не менее известного как софист. Несмотря на глагол φιλοσοφῶν в § 2, мы предполагаем, что Дион имеет в виду именно последнего, а также он, естественно, занял бы свое место рядом с четырьмя уже названными софистами. Как и они, он занимает видное место в диалогах Платона, и один из них носит его имя.

Пятьдесят четвертая беседа: О Сократе

Софисты, Гиппий Элисский и Горгий Леонтинский, а также Полус и Продик, некоторое время процветали в Греции и снискали изумительное признание не только в крупных городах, но даже в Спарте и Афинах, и они накопили много богатства, каждый по своим способностям, как за счет государственных субсидий от нескольких государств, так и от определенных принцев, королей и людей частной жизни. Но хотя они произносили много речей, их речи были лишены даже малейшего смысла — той речи, на которой, без сомнения, можно делать деньги и ублажать простаков! [2] Но был другой, уроженец Абдеры, который, будучи далек от того, чтобы приобретать деньги у других, не только неуклонно разорял свое собственное состояние, которое было большим, но в конце концов потерял его, занимаясь философией, что было совершенно очевидно, и стремясь к тому, что не приносило ему материальной выгоды.

[3] А еще был Сократ, афинский бедняк и человек из народа, которого бедность тоже не заставляла соглашаться на что-либо; и все же у него была жена, которая не испытывала ненависти к деньгам, а также сыновья, которые нуждались в поддержке, и, кроме того, говорят, что он общался с самыми богатыми среди молодых людей, некоторые из которых, как сообщается, не завидовали ему буквально ни в чем. Однако в целом он был общителен по своей натуре и любил себе подобных, и в частности он делал себя доступным для всех, кто желал подойти и поговорить с ним, не только проводя большую часть своего времени на рыночной площади, но и посещая палестру и присаживаясь возле столов менял — совсем как люди, которые выставляют свои мелкие товары на рынке или продают их от двери к двери — на тот случай, если кто-то, молодой или старый, захочет задать какой-нибудь вопрос и услышать его ответ. Итак, большинство влиятельных людей и профессиональных ораторов делали вид, что даже не замечают его; но кто бы ни подходил к нему по этому описанию, подобно тем, кто ударился обо что-то ногой, получал травму и быстро уходил.

[4] Однако, в то время как слова тех софистов, которые снискали такое восхищение, исчезли и не осталось ничего, кроме одних их имен, слова Сократа по какой-то странной причине все еще живы и будут жить вечно, хотя сам он не написал и не оставил после себя ни трактата, ни завещания. На самом деле Сократ умер, не оставив завещания ни в отношении своей мудрости, ни в отношении своего состояния. И все же, хотя у него не было имущества, которое можно было бы сделать общественной собственностью путем конфискации — как это обычно делается в случае с людьми, осужденными как преступники, — его слова на самом деле стали общественным достоянием, не врагами, видит Бог, а его друзьями; тем не менее, хотя они даже сейчас не только доступны для всех, но и пользуются большим уважением, немногие понимают их и приобщаются к их мудрости.

ПЯТЬДЕСЯТ ПЯТАЯ БЕСЕДА: О ГОМЕРЕ И СОКРАТЕ

В своей тринадцатой речи (§ 31) Дион говорит о том, что во время своего изгнания давал наставления группам из двух и трех человек. Представленный нам документ, если и не является стенографическим отчетом о таком разбирательстве, то, по крайней мере, описывает метод, используемый Dio. Подобные примеры уже встречались в Или. , , , , и . В этих и других подобных им, с которыми мы познакомимся позже, точно так же, как в некоторых диалогах Платона, сначала происходит оживленный спор между учителем и учеником, после чего учитель вступает во владение полем и излагает свое учение практически без прерываний со стороны ученика. Текст Дио, однако, не раскрывает личности других ораторов, кроме самого мастера. Это можно рассматривать как признак того, что диалог представляет собой аутентичную запись реального опыта, поскольку репортер позаботился о сохранении записи того, что было сказано, а ученик, участвовавший в обсуждении, считался слишком незначительным, чтобы заслуживать того, чтобы его имя было записано. Дион, безусловно, понимал психологическое преимущество, которое Платон получал, используя реальных людей в качестве участников своих диалогов и называя их по именам (ср. § 12), и трудно поверить, что если бы диалоги Диона были просто литературными вымыслами, он бы не воспользовался этим преимуществом.

Тема настоящего Рассуждения состоит в том, что Сократ приобрел свое искусство учителя у Гомера. Анонимный собеседник скептически относится к этому пункту, возражая, что Сократ никогда не встречался с Гомером, а также обращая внимание на большую разницу между функциями поэта и философа. Успешно опровергнув эти возражения, Дион продолжает отмечать определенные моменты сходства между Гомером и Сократом — их скромность, их презрение к богатству, их интерес к этическим проблемам, их использование притч или сравнений в качестве средств обучения и их метод привлечения конкретных людей для иллюстрации добродетелей и пороков. Последнему пункту Дио посвящает целую треть своего диалога. Его аргументы, похоже, заставили ученика замолчать, поскольку ответа не последовало.

Пятьдесят пятая беседа: О Гомере и Сократе

Собеседник. Поскольку вы даете понять, что в целом вы поклонник Сократа, а также что вы преисполнены восхищения этим человеком, как явствует из его слов, вы можете сказать мне, учеником кого из мудрецов он был; точно так же, как, например, скульптор Фидий был учеником Гегия, а художник Полигнот и его брат оба были учениками своего отца Аглаофонта, а Ферекид, как говорят, был учителем Пифагора, а Пифагор, в свою очередь, учителем Эмпедокла и Софокла. И действительно, мы можем назвать учителей большинства других известных людей — и сказать, благодаря общению с кем каждый из них стал заслуживающим внимания, — за исключением Гераклита Эфесского и Гесиода Аскрского. Ибо, чтобы избавить нас от необходимости искать своего учителя, Гесиод говорит, что он получил свой поэтический дар от Муз в виде лавровой ветви, когда пас свои стада на Геликоне, [2] в то время как Гераклит с еще большей любезностью говорит, что он сам открыл, какова природа вселенной на самом деле, без чьего-либо обучения, и что он стал мудрым своими собственными усилиями. Что касается Гомера, то этот момент, как и все остальное, связанное с ним, непонятен грекам. Но хотя мы слышали, что Сократ в детстве изучал призвание своего отца, будьте так добры, расскажите нам ясно, кто был его учителем в мудрости, которая оказалась такой полезной и благородной.

[3] Dio. Да ведь это ясно, я полагаю, многим людям, при условии, что они знакомы с обоими людьми, а именно, что Сократ на самом деле ученик Гомера, а не Архелая, как некоторые говорят.

Инт. И как можно утверждать, что человек, который не встречался с Гомером и никогда его не видел, но жил так много лет спустя, был учеником Гомера?

Dio. Что из этого? Предположим, что человек жил во времена Гомера, но ничего не слышал о поэзии Гомера, а если и слышал, то не обратил на это внимания, сможем ли мы сказать, что он был учеником Гомера?

Int. Ни в коем случае.

[4] Dio. Тогда нет ничего абсурдного в том, что человека, который никогда не встречался с Гомером и все же понимал его поэзию и был знаком со всеми его мыслями, следует называть учеником Гомера; или вы зайдете так далеко, что будете утверждать, что никто не может быть ревностным последователем того, с кем он никогда не был связан?

Инт. Не я.

Dio. Тогда, если бы он был последователем, он также был бы учеником. Ибо тот, кто действительно следует за кем-либо, наверняка знает, каким был этот человек, и, подражая его поступкам и словам, он изо всех сил старается стать похожим на него. [5] Но, похоже, именно это и делает ученик — подражая своему учителю и прислушиваясь к нему, он пытается овладеть его искусством. С другой стороны, наблюдение за людьми и общение с ними не имеет ничего общего с процессом обучения. Например, многие люди не только видят волынщиков, но и общаются с ними и слышат их каждый день, и все же они не могли бы даже дуть на волынки, если бы не общались с волынщиками в профессиональных целях и не проявляли строгого внимания. Однако, если вы воздержитесь от того, чтобы называть Сократа учеником Гомера, но предпочтете называть его просто последователем, для меня это не будет иметь никакого значения.

[6] Int. Почему, на мой взгляд, одно кажется не менее удивительным, чем другое. Ибо Гомер оказался поэтом, не имеющим себе равных, тогда как Сократ - философ.

Dio. Очень хорошо; исходя из этого принципа, вы не назвали бы даже Архилоха последователем Гомера, потому что он не использовал тот же размер, что у Гомера, во всех своих стихах, но по большей части использовал любые метры; и вы также не назвали бы Стесихора его последователем, потому что, в то время как Гомер сочинял эпические стихи, Стесихор был мелическим поэтом.

[7] Int. Да, я бы так и сделал; все греки сходятся в том, что Стесихор был последователем Гомера и действительно очень похож на него в своем поэтическом искусстве. Но в чем, на ваш взгляд, Сократ похож на Гомера?

Dio. Прежде всего, он похож на него своим характером, ибо ни один из них не был хвастливым или бесстыдным, какими бывают самые невежественные из софистов. Например, Гомер даже не соизволил рассказать, откуда он родом, или кто были его родители, или как его самого звали. Напротив, что касается его, то мы даже не должны были знать имени человека, написавшего "Илиаду" и "Одиссею". [8] Что касается Сократа, то, хотя он не мог делать секрета из своего отечества из-за его величия и потому, что Афины были чрезвычайно знамениты и доминировали над греками в тот период, все же он никогда не говорил о себе ничего хвастливого и не претендовал на какую-либо мудрость, и все же Аполлон торжественно объявил, что он мудрейший среди греков и варваров. И, наконец, Сократ даже не записал свои слова и сам не завещал их потомкам, и в этом он превзошел Гомера. Ибо точно так же, как мы знаем имя Гомера, слыша его от других, точно так же мы знаем слова Сократа, потому что другие оставили их нам. Таким образом, оба были чрезвычайно сдержанны и скромны.

[9] Опять же, и Сократ, и Гомер одинаково презирали приобретение богатства. Кроме того, они оба были преданы одним и тем же целям и говорили об одних и тех же вещах, один в стихах, другой в прозе — о человеческих добродетелях и пороках, неправильных и правильных действиях, правде и обмане, и о том, что у масс есть только мнения, в то время как мудрые обладают истинным знанием.

Кроме того, они были наиболее эффективны при проведении сравнений.

Инт. Это действительно удивительно, если с гомеровскими сравнениями огня, ветров, моря, орлов, быков, львов и так далее, фигур, которыми он украшал свои стихи, вы сочтете нужным сравнить гончаров и сапожников Сократа.

[10] Dio. Я так и сделаю, мой дорогой друг, поскольку мы действительно сравниваем лису Архилоха со львами и леопардами Гомера и заявляем, что она ничуть или ненамного ниже. Однако, возможно, вы также не одобряете такие гомеровские сравнения, как те, в которых он упоминает скворцов, или галок, или саранчу, или головешку, или золу, или бобы и нут, или то, в котором он изобразил людей, веющих — [11] возможно, они кажутся им самыми неполноценными частями творчества Гомера, в то время как вы восхищаетесь только его львами, орлами, Сциллами и Циклопами, которыми он имел обыкновение обманывать глупых людей, точно так же, как няни обманывают детей сказками о ламиях. Действительно, точно так же, как Гомер посредством мифов и истории пытался наставлять людей, которых очень трудно наставлять, так и Сократ часто использовал такого рода приемы, иногда признавая, что он говорит серьезно, а иногда притворяясь шутящим, с целью принести пользу человечеству — хотя при этом он, возможно, вступал в конфликт с мифологами и историками.

[12] Опять же, он не без сознательной цели представлял Горгия, или Пола, или Фрасимаха, или Продика, или Менона, или Евтифрона, или Анита, или Алкивиада, или Лахеса говорящими, хотя мог бы опустить их имена; напротив, он знал, что этим приемом больше всего он принесет пользы своим слушателям, если, возможно, они поймут суть; ибо понимать людей по их словам или их слова от людей - нелегкая задача для всех, кроме философов и образованных людей. С другой стороны, большинство мужчин полагают, что подобные предметы бесцельны, и считают их просто досадой и бессмыслицей. [13] Но Сократ считал, что каждый раз, когда он представляет хвастливого человека, он говорит о хвастовстве; каждый раз, когда он представляет бесстыдного, отвратительного человека, он говорит о бесстыдстве и омерзительности; каждый раз, когда он представляет неразумного, вспыльчивого человека, он настраивает своих слушателей против неразумия и гнева. Более того, во всех других случаях подобным образом он раскрывал истинную природу страстей и болезней людей в лицах тех самых, кто был поражен страстями или болезнями, более отчетливо, чем если бы он использовал слова сами по себе.

[14] Но мне кажется, что и это он позаимствовал у Гомера. Например, когда Гомер рассказывает о Долоне, как он загорелся тоской по лошадям Ахилла, и как, когда он мог бы убежать от врага, он остановился, приставив копье вплотную к себе, и не получил никакой пользы от своей быстроты, и как его зубы стучали друг о друга от ужаса, и как он разговаривал с врагами не только тогда, когда они задавали ему вопрос, но даже на темы, о которых никто не спрашивал, — например, он сообщил информацию о фракийских лошадях и о Резусе, о прибытии которого никто не знал, — рассказав все, что он знал. вам не кажется, что Гомер так ясно рассуждает о трусости и любви к дурной славе?

[15] И снова, когда он рассказывает о Пандаре, о том, как он нарушил перемирие в надежде на награду от Александра, сына Приама, и как он не только не смог убить Менелая своим выстрелом, хотя и слыл умелым лучником, но и тем, что нарушение перемирия еще больше обескуражило троянцев в отношении войны из—за их постоянных воспоминаний о нарушенных клятвах - о чем свидетельствуют эти строки:

Но теперь мы сражаемся как изменники нашим клятвам;

Из — за этого у нас все не так хорошо ...

[16] и то, что немногим позже ему отрезали язык и он умер еще до того, как Александр смог выразить словами свою благодарность ему — рассказывая об этих вещах с таким скрупулезным вниманием к деталям, кажется ли вам, что Гомер говорит о чем-то другом, кроме взяточничества, нечестия и вообще безумия? Да ведь Пандар даже проклял свои стрелы и пригрозил разбить и сжечь их, как будто стрелы боялись его!

[17] Возьмем другой пример. Когда Гомер говорит об Асии, сыне Гиртака, что после того, как его командир отдал приказ оставить лошадей вне траншеи, он один не подчинился,

Но вместе с ними приближались и быстроходные корабли, дурак!

И ему не суждено было уворачиваться от ужасных духов,

Приехать снова, радуясь команде и машине,

Назад с кораблей в продуваемый ветрами Илион,

[18] двигаться по такой труднопроходимой местности, среди рвов, стен и кораблей, где даже пешие люди сочли, что это не в их интересах, когда их настиг враг, но большинство из них были перебиты, когда небольшой отряд спасателей вышел из ворот; и все же Асий, как ни был он в восторге от своих лошадей и красоты своей колесницы, хотя и думал проехать мимо стены, был готов броситься в море и сражаться со своей колесницы — не думаете ли вы, что Гомер тогда говорит о непослушании и хвастовстве?

[19] С другой стороны, когда он противопоставляет себя этим Полидамам, приказывающим быть осторожными и не пересекать ров, указывая то на предприятие как на рискованное предприятие, то на предзнаменование, которое у них было, — ибо он чувствовал, что, хотя никто не прислушался бы к его словам каким—либо другим способом, возможно, с помощью предзнаменования он мог бы убедить Гектора; или, возьмем другой пример, когда, когда Агамемнон и Ахилл поносят друг друга, Гомер изображает Нестора как пытающегося утихомирить их ярость, и ясно предсказывает, что произойдет дальше. постигший их в результате их раздора, а позже упрекающий Агамемнона в неправоте и вынуждающий его умолять Ахилла; или опять же, Одиссей, исправляющий ошибку Агамемнона, из-за которой, желая испытать армию, чтобы увидеть, как она перенесла затягивание войны, он чуть не обратил ее в бегство - разве не вероятно, что подобными сценами Гомер пытается дать совет относительно благоразумия, полководчества и пророчества, и более того, относительно такта и бестактности?

[20] Что касается Одиссеи, то, хотя я опущу все остальное, я напомню только одного персонажа, Антиноя. Ибо Гомер изобразил его самым хвастливым из женихов и самым распутным. Например, в первую очередь он презирал Одиссея за то, что тот был в лохмотьях, в то время как сам Антиной в дорогих одеждах пил из золотых кубков — и те были не его собственными — и роскошно ужинал, но не яствами своего отца, а скорее разыгрывал паразита в доме, в котором не было хозяина; более того, хотя он заявлял, что влюблен в Пенелопу, он соблазнял служанок Одиссея и вообще вел себя распущенно; [21] и в конце концов он попытался привлечь внимание общественности. лук, хотя он не был знаком со стрельбой из лука, а его руки были настолько испорчены изысканной жизнью, что не могли взяться за тетиву, если только кто-нибудь не смазывал ее салом; и более того, он сделал это на глазах у Одиссея и в присутствии объекта своего ухаживания, посреди такой толпы людей, даже не умея натянуть лук и не понимая, как Телемах собирается устанавливать топоры. Но, несмотря на все это, Гомер заставил этого человека также встретить свою смерть красноречивым ударом в горло, а не в какое-то случайное место, точно так же, как, как вы помните, он заставил Пандара быть прокушенным через язык. Ибо действительно, если такие вещи действительно происходят по какой-то случайности, все же во многих случаях можно сказать, что этот человек должен был умереть от удара в живот, а тот - в гениталии, а другой - в рот.

[22] Тогда, как вам кажется, Гомер ничего не говорит бесцельно, не так ли? Таким образом, Сократ больше не использовал свои слова или иллюстрации наугад; напротив, в разговоре с Анитом он упоминал кожевников и сапожников; но если он разговаривал с Лизиклом, то это были ягнята и шерсть; если с Ликоном, то судебные иски и шантаж; если с Меноном Фессалийцем, то любовники и юные друзья.

ПЯТЬДЕСЯТ ШЕСТАЯ БЕСЕДА: АГАМЕМНОН, ИЛИ О ЦАРСТВОВАНИИ

Этот документ, как и предыдущий, по-видимому, представляет собой стенограмму разговора между Дио и неназванным учеником. В своем вступительном предложении Дион предлагает "Агамемнона" в качестве темы, способной улучшить умственные способности. Заручившись принятием учеником этой темы, он переходит, в истинно платонической манере, к определению слова “царь"; "тот, кто осуществляет общий надзор за людьми и отдает им приказы, не отчитываясь перед ними”. Получив это определение, он разрушает его, привлекая внимание сначала к ограничениям, наложенным на царей в Спарте эфорами, а затем к зависимости Агамемнона от Нестора и его совета старейшин. По-видимому, убедив ученика признать свою правоту, Дио внезапно предлагает им отказаться от этого вопроса, поскольку он был адекватно рассмотрен накануне, и обратиться к чему-нибудь другому. Ученик протестует, говоря, что он только начинает понимать, что Дио имеет в виду, и жаждет полноценного обсуждения, но дальше этого наш документ не идет. Либо репортер по какой-то неизвестной причине решил остановиться на этом моменте, либо литературный исполнитель Дио посчитал, что этого достаточно, чтобы проиллюстрировать данную конкретную тему. Различные аспекты царствования рассматриваются Дионом не только в первых четырех речах нашего сборника, отнесенных Арнимом к первым годам правления Траяна, но, по крайней мере, случайно, и в нескольких других.

Пятьдесят шестая беседа: Агамемнон, или О царствовании

[1] Dio. Хотите ли вы услышать слова практической мудрости по поводу Агамемнона, слова, с помощью которых можно улучшить ум, или вас раздражает, что в моих рассуждениях упоминается Агамемнон, сын Атрея?

Собеседник. Даже если ты заговоришь об Адрасте, сыне Талая, или о Тантале, или о Пелопсе, я не должен сердиться, при условии, что мне удастся исправиться.

Dio. Очень хорошо, я только что вспомнил некоторые слова, которые я мог бы произнести, если бы вы согласились ответить на мой вопрос.

Продолжайте, ибо я отвечу.

[2] Dio. Есть ли определенные личности, которые являются правителями людей, точно так же, как есть некоторые, которые являются правителями коз, другие - свиней, третьи - лошадей, третьи - крупного рогатого скота, и все они имеют общий титул пастухов; или вы не читали этот стих Кратина?

Моя должность - пастух; я пасу коз и коров.

Int. Я не могу сказать вам, лучше ли называть всех, кто ухаживает за животными, пастухами или нет.

Dio. Не только те, кто ухаживает за дикими животными, мой добрый друг, но и люди, если кто-то хоть немного верит Гомеру в этих вопросах. Но почему вы не ответили на первоначальный вопрос?

Инт. Какой вопрос?

Dio. Действительно ли существуют определенные правители людей.

Int. Ну, конечно, есть.

[3] Dio. Кто это такие? Как вы их называете? Я не говорю о тех, кто управляет солдатами на войне, ибо тех, кто является руководителями армии в целом, мы привыкли называть генералами; точно так же, рассматривая подразделение за подразделением, командир роты называется капитаном; полка - полковником; флота - адмиралом; а отдельной триремы - триерархом; более того, есть несколько других с аналогичным названием, которые на войне осуществляют руководство небольшими подразделениями, потому что в это время люди нуждаются в полной заботе и руководстве. [4] И, так уж получилось, я не спрашиваю, как называются руководители хоров, которые отдают приказы певцам и задают мелодию, и я не спрашиваю ни о руководителях симпозиумов, ни о каких-либо других, которые в течение одного действия или определенного времени берут на себя определенный надзор и контроль над группой людей; напротив, я имею в виду скорее тех, кто в любое время управляет людьми в их гражданской деятельности, или, может быть, в их сельском хозяйстве, или просто в их жизни, как, например, Кир правил персами, Дейоц - мидянин, эллины, названные в его честь, Эол - эолийцы, Дорус - дорийцы, Нума - римляне и Дардан - фригийцы.

[5] Int. Почему, ваш вопрос не труден; ибо все те, кого вы сейчас называете, назывались королями, и они были королями; и это правило, о котором вы говорите, посредством которого человек осуществляет общий контроль над людьми и отдает им приказы, не будучи способным отчитываться перед ними, называется царствованием.

Dio. Значит, вы не рассматриваете как царствование правление Гераклидов, которые так долго были царями в Лакедемоне? Ибо они не все делали по своему усмотрению, [6] но во многих вопросах они подчинялись эфорам, которые, как только эта должность была учреждена в Спарте в царствование Феопомпа, с года своего правления имели не меньшую власть, чем цари, настолько, что они хотели бросить в тюрьму даже Павсания, сына Клеомброта, победителя при Платеях, и когда он бежал в поисках убежища в святилище Афины, они убили его там, и ему ничего не дало то, что он происходил из рода Феопомпа. Гераклида, или что он был опекуном мальчика, или что он был лидером всей Эллады, а не только Спарты. [7] И позже, когда Агесилай был в состоянии войны с Великим царем и одержал победу в битве близ Сард и получил контроль над всей нижней Азией, эфоры послали подчиненного, чтобы вызвать его домой; и Агесилай не медлил ни дня, хотя он приобрел власть над столькими греками и столькими варварами. Значит, Агесилай не был царем Спарты, поскольку подчинялся другим правителям?

Инт. Почему, как они могли быть королями в строгом смысле этого слова?

[8] Dio. Будете ли вы, в таком случае, утверждать, что даже Агамемнон не был царем аргивян и ахейцев в Илионе, поскольку его правлением руководил человек постарше, Нестор Пилусский? Более того, именно по приказу этого человека была построена стена вокруг кораблей и вырыт ров вокруг нее для защиты военно-морской базы, и также по его указанию Агамемнон разделил армию на отряды, хотя ранее, как могло показаться, она сражалась без организации, как пехота, так и кавалерия, все были смешаны в беспорядке, как пиляне, так и аргивяне, аркадцы и беотийцы. Однако позже Нестор велел ему разделить армию по племенам,

Что фратрия может помочь фратрии, а племя - племени.

[9] “Более того, — сказал он, — таким образом ты узнаешь и доблестных, и трусливых среди своих вождей” - но если среди вождей, то, очевидно, и среди простых солдат тоже - и в то же время он объяснил величину преимущества, которое это даст.

Int. И с какой целью Нестор это сделал?

Dio. Для того, чтобы даже после смерти Нестора Агамемнон мог постичь искусство полководца. Но Агамемнон был настолько всецело послушен Нестору, что не только с готовностью выполнял все, что Нестор приказывал лично, но даже если бы во сне ему почудилось, что Нестор что-то говорит, он бы и этим не пренебрег. Например, сон о битве обманул его таким образом из-за своего сходства с Нестором.

[10] Однако он был не только послушен Нестору, который считался мудрейшим из ахейцев, но и не стал бы ничего предпринимать без старейшин. Например, когда он собирался повести свою армию вперед, повинуясь сну, он не делал этого до тех пор, пока совет старейшин не провел заседание на корабле Нестора. Более того, что касается испытания, которое он хотел устроить армии, чтобы увидеть, готова ли она оставаться дольше и сражаться, несмотря на гнев Ахиллеса, он не стал проводить испытание каким-либо другим способом, предварительно не посоветовавшись с советом. С другой стороны, большинство демагогов без колебаний выносят на рассмотрение народного собрания меры, которые не были приняты советом. И все же Агамемнон посовещался со старейшинами и только потом доложил солдатам о состоянии войны.

[11] Int. В этом нет ничего странного, что, хотя он и был королем, он давал другим шанс быть услышанными и имел советника, которому доверяли из-за его преклонных лет, хотя сам он обладал полной властью во всех вопросах. Иначе почему он поступил так в деле с Брисеидой, вместо того чтобы повиноваться благороднейшему Нестору?

Dio. Ведь это точно так же, как в случае со многими людьми частного положения, которые, не подчиняясь своим правителям или законам, совершают множество незаконных действий, за которые им даже приходится отчитываться; поэтому, когда они предстают перед судом, их подвергают тому наказанию, которого они по отдельности, по общему мнению, заслуживают.

Int. Конечно.

[12] Dio. Что ж, тогда не кажется ли вам, что Агамемнон, поскольку он ослушался в тот раз, позже был призван Нестором к ответу? Я ссылаюсь на отрывок, в котором Нестор обвиняет его в этом поступке в присутствии мудрейших из союзников, самих вождей, добавляя, что ему предстояло выстрадать или заплатить в качестве наказания, самого тяжкого назначения — ибо он был способным оратором, — где он говорит, что его давно беспокоило поведение Агамемнона:

[13] С того дня, о сын Зевса, когда ты

Ты пошел и выхватил Брисеиду из палатки,

Несмотря на ярость Ахилла, и вовсе не

Как я и думал. Много слов я сказал

Вопреки этому, но к своему гордому сердцу ты это сделал

Покориться, опозорив самого храброго человека,

Которого почтили все боги; за его награду

У тебя случился приступ; и все же давай все спланируем сейчас.

[14] И, клянусь богами, он не только призвал его к ответу своими словами, но даже наложил на него самое суровое наказание из всех за его проступок. Ибо он велит ему умолять Ахилла и приложить все усилия, чтобы убедить его. И Агамемнон, подобно мужчинам, осужденным в судах, сначала вносит встречное предложение о штрафе, который, по его словам, он в состоянии заплатить, в качестве компенсации за свое оскорбление; затем, среди прочего, он обязуется принести жертву и принести клятву относительно Брисеиды, что он даже не прикасался к ней с того дня, как забрал ее у Ахилла; [15] и в уплату за то, что он просто перенес ее из одного шатра в другой, он предлагает дать много золота, лошадей, треножники, котел, женщин и города; и, наконец, думая об этом, он говорит, что недостаточно того, что он предлагает Ахиллесу в жены любую из своих трех дочерей, которую тот пожелает иметь. Такому наказанию никогда не подвергался ни один мужчина — в уплату за служанку, а ее, пленницу, хотя она и не пострадала, заставили выдать замуж его собственную дочь вместе с огромным приданым и без каких-либо подарков от жениха! По правде говоря, мы не знаем ни одного иска с участием человека частного положения, который получил бы более суровое решение, чем этот.

[16] Не кажется ли вам, во имя Небес, что Агамемнон правил греками, не подвергаясь отчету, и что он не давал очень строгого отчета во всем, что делал? Очень хорошо, давайте прекратим наше обсуждение этих вопросов именно здесь, поскольку вчера они были должным образом рассмотрены, и перейдем к какой-нибудь другой теме.

Инт. Нет, клянусь Небом, лучше попытайтесь сказать все, что можете, на ту же тему, поскольку я, наконец, начинаю понимать суть ваших аргументов. Ибо я полагаю, что вы хотите обсудить правление, или царствование, или что-то в этом роде.

ПЯТЬДЕСЯТ СЕДЬМАЯ БЕСЕДА: НЕСТОР

Эта небольшая Беседа имеет своей непосредственной целью защиту поведения Нестора в знаменитом отрывке из первой книги "Илиады", в котором он, по-видимому, хвастается своей былой доблестью и важностью. Дион не без мастерства утверждает не только то, что Гомер хотел, чтобы старик говорил так, как он говорил, но и то, что он не хотел изображать его хвастуном — самовосхваление Нестора должно было послужить полезной цели прекращения ссоры между Агамемноном и Ахиллесом.

Высказав свою точку зрения, Дион (§ 10) посвящает свою аудиторию в тайну, что его проповедь о Несторе на самом деле была задумана для того, чтобы предотвратить возможную критику в свой адрес, когда он должен сейчас произнести речь, с которой ранее выступал перед императором. Императором, о котором идет речь, несомненно, был Траян, и речь, к которой наше Рассуждение должно было послужить прелюдией, вполне могла быть одной из четырех бесед Диона О царствовании; см. Т. I из издания библиотеки Леба и Предисловий. Такова точка зрения Арнима, который датирует наше Выступление последним периодом Дио и находит в нем свидетельство того, что, по его мнению, было частой практикой оратора - повторение речей, ранее произнесенных где-то в другом месте. Если кто-то рискнет предположить, какую из четырех только что упомянутых речей собирался повторить Дион, или. кажется естественным выбором, поскольку она полна гомеровских цитат и иллюстраций, отобранных за их назидательность, следует обратить внимание на восхищение Гомера ораторским искусством, и сам Нестор дважды упоминается в этой связи (§§ 18-24).

Пятьдесят седьмая беседа: Нестор

Как вы думаете, почему Гомер заставил Нестора произнести следующие стихи Агамемнону и Ахиллесу, когда он пытался умиротворить их и научить не ссориться друг с другом?

Впервые в минувшие дни я имел дело с мужчинами

Все еще храбрее тебя, но они этого не сделали

Посмеивайтесь надо мной. Таких мужчин я еще не видел,

И никогда не буду, как Пейрито

И Дриас, пастырь воинов,

И Кэней, и Эксадий, Полифем

Божественный и Тесей, сын Эгея, подобный

Бессмертные боги. Да, они были воспитаны очень сильными

Из земных людей; они были самыми сильными и с

Боролись сильнейшие, дикие создания холмов,

И безжалостно убивал их. Они поняли

Мои советы, и они прислушались к моему слову.

И вам следует поступать так же, поскольку лучше всего слушать.

[2] Может ли быть так, что Гомер выставил Нестора хвастуном, когда он говорит о Пейритоусе, Дриасе и других, что, хотя они были не только чудесны от природы, но и намного превосходили Агамемнона и Ахилла, они все же хотели узнать и его мнение, продолжая говорить, что он прибыл из Пилоса в Фессалию по приглашению, поскольку они хотели насладиться его обществом и побеседовать с ним? Ибо почему, сказав, что они были сильнейшими из людей, Нестор, по-видимому, приводит в качестве весомого свидетельства в их пользу тот факт, что они понимали его мысли и прислушивались к его словам? Или мы говорим, что его цель была фактически такова — чтобы ни один разумный человек никогда не ослушался тех, чьи слова верны; более того, непослушание равносильно отсутствию понимания?

[3] Тогда давайте рассмотрим также другие аспекты этого дела, чтобы увидеть, правильно ли говорил Нестор или просто хвастался. Конечно, глупые люди повсеместно презирают людей без репутации и не обращают на них внимания, даже если им случается давать самые превосходные советы; но, с другой стороны, когда они видят, что людей чтит толпа или люди, обладающие величайшей властью, они не гнушаются ими руководить. Таким образом, Нестор хвалит себя за это, а именно за то, что в былые дни он смог убедить многих влиятельных людей, и что Агамемнон и Ахилл откажутся повиноваться, если они действительно откажутся, из-за их собственной глупости и недостатка восприятия, а не потому, что Нестор некомпетентен давать советы о вещах высшей важности. [4] Соответственно, точно так же, как Нестор без колебаний принизил бы себя, если бы, принижая и говоря, что никто никогда не соизволил посоветоваться с ним по какому-либо вопросу, он, вероятно, побудил Агамемнона и Ахилла подчиниться его словам, так и, если он думал, что его самовосхваление побудит их к этому, для него было разумно прибегнуть к похвале. [5] Или это не признак глупого человека - стыдиться хвалить себя, когда похвалой он, вероятно, принесет величайшую пользу; точно так же, как, мне кажется, поступать наоборот — важничать и много говорить о себе, на случай, если придется подвергнуться некоторому риску или потере? Следовательно, точно так же, как когда врач, который хочет, чтобы пациент подвергся хирургическому вмешательству, или прижиганию, или приему какого-либо неприятного лекарства, зная, что пациент труслив и глуп, упоминает других, которых он спас, потому что они добровольно подчинились его лечению, никто не говорит, что человек, делающий эти заявления, хвастается, [6] поэтому мне кажется, что Нестора также нельзя справедливо обвинить в хвастовстве.

Таким образом, это было одно из преимуществ, вытекающих из его слов. И вот еще одно — Нестор знал, что и Агамемнон, и Ахилл вели себя плохо только из-за наглости; и он считал, что люди наглее всего, можно сказать, когда они презирают других и считают их намного ниже себя, гордясь репутацией или властью, и он понимал, что именно поэтому Ахилл и Агамемнон надулись и спорили, каждый из них из-за высокомерия. Ибо тот, как он видел, будучи сыном Пелея и Фетиды и выдающимся среди людей своего времени в сражениях, считал, что его достоинству подобает вообще никого не слушать и никого не считать выше себя; [7] но в случае Агамемнона причиной его высокомерия была власть, связанная с его царствованием, и то, что он был единственным правителем всех греков. Видя, следовательно, что они были испорчены этими вещами и не могли жить в мире друг с другом, но что они были раздуты духом — как позже заявляет Ахилл,

Мое сердце переполняется гневом —

Нестор хотел смирить их и, если возможно, уменьшить их гордыню, подобно тому, как люди уменьшают опухоли, уколов или сжимая их. Это объясняет, почему он упомянул людей известных и могущественных, и, кроме того, я полагаю, людей прежних времен, зная, как и он, что слава скорее привязывается к таким людям. [8] Более того, он не предоставил своим слушателям самим определять, какого мнения им следует придерживаться об этих людях, но вместо этого он сам прямо заявляет, что они были намного выше Агамемнона и Ахиллеса, в надежде, что они смогут несколько смягчить их безрассудство.

Неужели вы думаете, я спрашиваю вас, что Гомер вложил эти слова в уста Нестора наугад, Нестора, которого он называет самым красноречивым из людей и силу красноречия которого он сравнивает со сладостью меда, который приятнее всего для тех, кто здоров, хотя для тех, кто болен и страдает лихорадкой, как я слышал, он наиболее неприятен и обладает естественной способностью очищать и причинять боль гноящимся и пораженным частям тела? [9] Например, речь Нестора, хотя и казалась приятной остальным, показалась горькой Ахиллесу и Агамемнону, какими бы больными они ни были и развращенными своей яростью, и в результате они не подчинились ему из-за своей глупости. Следовательно, Гомер сказал это также не наобум и, как некоторые воображают, не случайно.

[10] Что ж, тогда давайте больше не будем говорить на эти темы. Однако есть один вопрос, который требует рассмотрения в свете вышесказанного. Предположим, что кто-то, обращаясь к обычным людям, говорит им, что в предыдущем случае, обратившись к другим, которые были намного выше — народным собраниям, королям или тиранам, — он не потерпел неудачу в общении с ними, но заручился их вниманием и согласием, справедливо ли, что такого человека следует считать хвастуном, исходя из предположения, что он упомянул эти свои слова с целью вызвать восхищение и признание гением, или это было скорее для того, чтобы заручиться согласием своих слушателей, подражая учению Нестора? [11] Ибо действительно странно, если, в то время как Сократ имел обыкновение проходить небольшое расстояние, а затем сообщать тем, кто в Академии, слова, которые он произносил в Лицее, и, наоборот, не испытывал нежелания ходить в Лицей и использовать слова, которые он произносил в Академии, и хотя прошло уже так много времени с тех пор, как они начали разыгрывать одни и те же трагедии и комедии год за годом, мы, с другой стороны, будем считать, что ведем себя странно, если, когда вы захотите послушать речи, мы теперь сообщаем слова, которые он произносил в Академии. мы говорили в присутствии Императора, как будто не имело значения, полезны ли эти слова как для вас, так и для остального человечества, или они тривиальны и бесполезны. [12] Будьте уверены, что, хотя слова, обращенные к частным лицам, относятся к самим этим людям и немногим другим, слова, обращенные к королям, подобны публичным молитвам или проклятиям. По этой причине я полагаю, что персидский царь был особенно неразумен, поскольку привык посылать во все стороны обычных людей, Царские уши, как их называли, и возлагать на них ответственность за прослушивание всего, поскольку настоящие царские уши необходимо защищать гораздо тщательнее, чем золотую платану, чтобы они не услышали ничего неприятного и вредного.

ПЯТЬДЕСЯТ ВОСЬМАЯ БЕСЕДА: АХИЛЛ

Этот живой небольшой набросок, дух которого сильно напоминает многие диалоги Лукиана, рассматривается Арнимом как парафраз какого-то драматического произведения, будь то сатирическая пьеса или какая-нибудь циничная трагедия. Пространство, посвященное обсуждению относительных достоинств гоплита и лучника, напоминает ему аналогичную дискуссию в "Геракле" Еврипида (157-164 и 188-203), пьесе, предположительно написанной около 420 года до н.э., и поэтому он подозревает, что оригинал Диона относится примерно к тому периоду, когда по какой-то неизвестной причине эта тема вызывала живой интерес в Афинах. Софокл написал сатирическую пьесу под названием "Возлюбленные Ахилла", которая, возможно, была пьесой, использованной здесь Дионом.

Традиция, согласно которой кентавр Хирон был наставником Ахилла, так же стара, как Гомер (Ил. 11.830-832). Согласно Аполлодору, Bibliotheca ..-, Фетида, обнаруженная Пелеем в тот момент, когда он делал Ахиллеса бессмертным, проведя его через огонь, бросила своего ребенка и свой дом и присоединилась к Нереидам. После этого Пелей доверил младенца Хирону. Но когда Ахиллесу было девять лет, Фетида, услышав о пророчестве Калхаса, что Троя не может быть взята без помощи Ахиллеса, и зная, что если он примет участие в экспедиции, то встретит свою смерть, взяла его, одела девочкой и отдала на попечение Ликомеда на острове Скирос. Следовательно, мы должны предположить, что на момент нашей Беседы юноше было не больше девяти лет.

Пятьдесят восьмая беседа: Ахилл

Ахилл спросил Хирона: “Почему ты учишь меня обращаться с луком?” “Потому что, - ответил он, ” это тоже одно из воинских достижений”. “Достижение трусов, ” возразил Ахилл, “ направленное против трусов!” “Как же так?” - возразил Хирон. “Оно не позволяет врагу приблизиться”, - сказал Ахилл. “Оно не позволяет врагу уйти далеко”, - ответил Хирон. “Это оружие принадлежит тем, кто убегает”. “Нет, вместо этого оно направлено на тех, кто убегает”. “Человек должен своими руками одолеть тех, кто убегает”. “Медленнее или быстрее?” “Как можно быстрее”. “Тогда, ” сказал Хирон, “ может ли человек быстрее одолеть врага бегом или полетом?” “Ты же не имеешь в виду одолеть его собственными руками, не так ли?” “Кто же тогда это делает?” “Метательный снаряд”. [2] “Но если ты метнешь дротик, - сказал Шейрон, - кто победит?” “Я не знаю”. “Ну, а когда ты сам побеждаешь и убиваешь? Когда ты хватаешь свою жертву и разрываешь ее на куски, как это делают дикие звери? Может быть, вы считаете женщин более мужественными, - сказал Шейрон, - потому что они дерутся на очень близком расстоянии, бросаясь друг на друга? Но Ахилл, услышав эти слова, преисполнился одновременно ярости и слез, и он оскорбил Хирона и сказал, что больше не собирается оставаться с ним, а возвращается к своему отцу во Фтию, чтобы получить образование при его дворе; ибо Пелей, по его утверждению, был намного лучше Хирона и не был софистом, как Хирон. Так вот, Ахилл был тогда еще юношей, еще не достигшим половой зрелости.

[3] “Почему же тогда, - сказал Хейрон, - если он лучше меня, он сам тебя не воспитывает?” “Потому что, ” возразил Ахилл, “ у него нет на это времени”. “Из-за чего?” “Из-за его королевской власти”. “Значит, быть королем в каком-то смысле важнее, чем быть учителем?” “Намного! Но ты — ты предлагаешь мне кусок рога, сухожилия и несколько крошечных кусочков железа, прикрепленных к тонким тростинкам, как будто я собираюсь охотиться на птиц, а не сражаться с героями или дикими зверями. Но любой человек убедился бы, насколько жалко это оружие, если бы когда-нибудь столкнулся с ним в ближнем бою и ему пришлось бы использовать его в рукопашной схватке. Более того, с ними человек должен сражаться, убегая в постоянном ужасе, стараясь даже не быть замеченным, как трусливый раб; на самом деле, даже если кто-то совершит убийство, он не сможет лишить свою жертву доспехов, и его никогда не увидят забрызганным кровью врага. Именно этому ты пытаешься меня научить — как обращаться со смычком и бренчать на лире; да, и только на днях даже собирать коренья, как это делают ведьмы!

[4] “Тебе тоже не нравится ездить верхом?” Спросил его Шайрон. “Нет, и ты мне тоже не нравишься, - сказал он, “ ты лошадиное создание! Мне кажется, ты лучше приспособлен для того, чтобы убегать, чем для того, чтобы стоять на своем”. И Хирон, рассвирепев на него, его грива встала дыбом от гнева, метнув ужасный угрожающий взгляд, подобный вспышке молнии, но с трудом удерживаясь от того, чтобы ударить его, ибо он был расположен любить его, закричал: [5] “Ты плохой, дерзкий отпрыск сварливой матери, которая подло избаловала тебя, раздувая тебя гордостью за свое происхождение! да, и твой отец избаловал тебя еще больше, чем она, своим рассказом о том, как боги пели на его свадьбе; но дело в том, что ты не имеешь никакого отношения ни к морю, ни к небу! Но позволь мне сказать тебе, что воином ты никогда не станешь, хотя и будешь иметь такую репутацию среди бездумных, и даже вождем людей, где бы ты ни участвовал в войне, несмотря на то, что ты сын Пелея и Фетиды. И все же из-за твоей дерзости, быстроты движений и физической силы люди из лести будут называть тебя самым доблестным из людей. Однако они предпочтут, чтобы ими правили другие принцы, в то время как что касается вас, они будут заставлять вас подарками и пустыми похвалами сражаться и рисковать своей жизнью ради них, пока вы, наконец, не встретите свою смерть. [6] Но я полагаю, что вы даже не будете держать свои руки подальше от мертвых; напротив, вы даже будете колоть трупы и волочить их по пыли, как будто, по правде говоря, вы совершаете что-то грандиозное, точно так же, как глупые юнцы таскают за собой все, что они убивают. Но, несмотря на все твое высокомерие, ты встретишь свою смерть не от рук какого-нибудь благородного человека, как ты себе представляешь; напротив, хотя тебе будет легко убивать таких же, как ты, храбрых, но глупых, ты будешь убит человеком проницательным и знающим военное дело, и, более того, никогда его не видевшим”.

ПЯТЬДЕСЯТ ДЕВЯТАЯ БЕСЕДА: ФИЛОКТЕТ

Это Рассуждение, как, возможно, и предыдущее, перефразирует драму, пролог к "Филоктету" Еврипида. Дио представил синопсис практически из того же материала, что и в Or. 52, путем сравнения с которым мы можем идентифицировать оригинальную драму. Синопсис, однако, содержит две детали, отсутствующие в пересказе, а именно, что Диомед прибыл в сопровождении Одиссея (§ 14) и характер хора и его поведение по отношению к Филоктету. Арним считает, что эти упущения и неудачная ссылка на миссию Trojan указывают либо на то, что Дио не смог завершить нашу Беседу, либо на то, что его редактор по какой-то неизвестной причине решил исключить определенные части работы.

Такой вывод не кажется неизбежным. Как отмечает Лемаршан (Дион де Пруз, ), сам Дион, рекомендуя изучающему ораторское искусство заучивать для чтения речи Ксенофонта, предписывает ему не делать рабскую копию оригинала, а выбирать такие отрывки, которые кажутся наиболее подходящими (Или. 18.19). Независимо от того, рассматривать ли нашу речь как школьное упражнение или как предназначенную для выступления самого Диона, в ее нынешнем виде существует неоспоримое единство. Роль Диомеда, несомненно, была второстепенной. Согласно Еврипиду, после своего первого вступления в игру с Одиссеем Диомед, вполне возможно, временно удалился, предоставив своему спутнику произнести монолог, с которого начинается наш пересказ. Более того, диалог между Одиссеем и Филоктетом состоялся до появления хора, как, очевидно, и в случае с появлением троянских посланцев. Действительно, заключительные слова Филоктета создают впечатление, что в этот момент пьесы и он, и Одиссей вошли в дом, тем самым проложив путь для выступления хора.

Несмотря на простоту стиля и частые паузы, наш пересказ настолько напоминает по духу греческую трагедию, что у многих возникло искушение попытаться восстановить из версии Диона оригинальные строки Еврипида. Наук, Трагедия. Graec. Фрагмент., , печатает шесть таких строк, которые с очень небольшими изменениями были воссозданы с некоторой степенью вероятности. Эти шесть строк приведены ниже, которым в каждом случае предшествует прозаическая формулировка, из которой они были взяты:

1. (§ 6):

πολλὴν ἔοικας φράζειν ἀλογίαν τῆς δεῦρο ὁδοῦ

πολλὴν γ’ ἔοικας ἀλογίαν φράζειν ὁδοῦ.

2. (§ 7):

πόθεν δή; τοῦτο γὰρ πρῶτον εἰκός με εἰδέναι.

πόθεν δέ; πρῶτον γὰρ τοδ’ εἰδέναι θέλω.

3. тамже.:

πόθεν; εἰπὲ πάλιν, ὡς εἰδῶ σαφέστερον.

πόθεν; λεγ’ αὗθις, ἵνα μάθω σαφέστερον.

4. тамже.:

οὐ δυνατόν, εἴπερ Ἕλλην ὢν τυγχάνεις, τὸ μὴ ἀπολωλέναι σε ἐν τῇδε τῇ ἡμέρᾳ.

οὐ δυνατόν, εἴπερ τυγχάνεις Ἕλλην γεγώς,

τὸ μὴ οὐκ ὀλωλέναι σε τῇδ’ ἐν ἡμέρᾳ.

5. (§ 8):

πότερον ἐκ τοῦ φανεροῦ μάχῃ κρατήσας ἢ μετὰ δόλου τινός;

μάχῃ κρατήσας ἢ δόλου τινός μετά;

По счастливой случайности, четыре из семнадцати дошедших до нас фрагментов пьесы находят параллели в версии Дио и будут приведены в примечаниях, каждый в своем месте.

Пятьдесят девятая беседа: Филоктет

Odysseus. Боюсь, это докажет, что мои союзники были опрометчивы, когда думали обо мне, что я, на самом деле, лучший и мудрейший из греков. И все же, что это за мудрость и благоразумие, которые заставляют человека трудиться больше других, чтобы добиться спасения и победы группы, учитывая, что, если бы он считался всего лишь одним из толпы, разве он мог бы разделить эти благословения с лучшими? Что ж, без сомнения, трудно найти существо столь гордое, столь ревниво относящееся к чести, каким человек рожден быть. Ибо, осмелюсь сказать, именно на выдающихся, на тех, кто осмеливается предпринять больше трудов, чем остальные, мы все смотрим с удивлением и считаем настоящими мужчинами.

[2] Эта жажда славы - вот что заставляет даже меня нести бесчисленные беды и жить жизнью, полной тяжелого труда, превосходящего всех остальных людей, принимая на себя все новые опасности, боясь омрачить славу, завоеванную предыдущими достижениями. Итак, теперь задание, самое опасное и трудное, привело меня сюда, на Лемнос, чтобы я мог передать Филоктета и лук Геракла своим союзникам. Ибо самый одаренный пророчеством из всех фригийцев, сын Елена Приама, попав по счастливой случайности в плен, открыл, что без них город никогда не был бы взят.

[3] Что касается принцев, то я не соглашался предпринимать это предприятие, хорошо зная злобу этого человека, поскольку я сам стал причиной того, что его бросили на произвол судьбы в тот день, когда по несчастливой случайности его ужалила свирепая и смертоносная гадюка. Таким образом, я не мог надеяться найти такое убеждение, чтобы он когда-нибудь испытал ко мне добрые чувства; более того, я думал, что он убьет меня на месте. Но после того, как Афина во сне, по своему обыкновению, убеждала меня смело пойти и привести этого человека — ибо она сама изменила бы мой облик и голос, чтобы я могла встретиться с ним, оставаясь незамеченной, — я набралась смелости и нахожусь здесь.

[4] Но пришло известие, что послы от фригийцев тоже были тайно отправлены, может быть, им удастся завоевать Филоктета с помощью подкупов, а также благодаря его ненависти к нам, грекам, и таким образом вернуть в Трою его и его лук. Имея перед собой такую награду, почему бы ни одному человеку не проявить энтузиазм? Ибо, если кто-то потерпит неудачу в этом начинании, все предыдущие достижения, похоже, будут лишь потраченным трудом.

[5] (В сторону) Ха! мужчина приближается. Это он сам, сын Поэаса, как ясно из его несчастья, вкалывающий с трудом и страданиями. О, какое печальное, ужасное зрелище! Да, его внешность ужасна из-за его болезни, его одежда тоже непривычна — шкуры диких зверей прикрывают его наготу. Приди, госпожа Афина, будь моей помощью и не показывай, что напрасно обещала мне безопасность!

[6] Филоктет. Какова твоя цель, кто ты такой, с какой дерзостью пришел ты в это мое бедное убежище — грабить или подсматривать за моей злосчастной судьбой?

Од. Поверь мне, ты не видишь ни одного жестокого человека.

Фил. Но, конечно, ты пришел сюда не по своему прежнему обыкновению.

Од. Да, не по прежнему обыкновению; но пусть это докажет, что приходить даже сейчас уместно.

Фил. Мне кажется, ты проявляешь большую неразумность, приходя сюда.

Од. Тогда будь уверен, я пришел не без причины, и тебе, по крайней мере, я не покажусь незнакомцем.

[7] Фил. Как же так? Это прежде всего справедливо, что я должен знать.

Од. Ну, я аргивянин, один из тех, кто отплыл в Трою.

Фил. Как это может быть? Повтори свои слова, чтобы я мог яснее понять.

Од. Тогда ты слышишь это еще раз: я утверждаю, что являюсь одним из тех ахейцев, которые наступали на Трою.

Фил. Вера, ты хорошо поступила, назвавшись моим другом, видя, что ты раскрыта среди моих злейших врагов, аргивян! Так что за их несправедливость ты сию же минуту заплатишь наказание.

Од. Нет, клянусь богами, не выпускай свою стрелу!

Фил. Не может быть, если, возможно, ты действительно грек, чтобы тебе не удалось умереть в этот самый день.

[8] Од. Нет, я столько натерпелся от них, что по праву должен быть тебе другом, а им врагом.

Фил. И что же это ты так ужасно перенес?

Од. Одиссей изгнал меня из лагеря.

Фил. Что ты сделал, чтобы встретить такую судьбу?

Од. Мне кажется, ты знаешь Паламеда, сына Науплия.

Фил. По правде говоря, тот, кто плыл с нами, не был обычным человеком и мало чего стоил среди солдат и генералов.

Од. Да, такого человека уничтожил обычный разоритель греков.

Фил. Победить его в открытом бою или хитростью?

Од. Обвинение сыновей Приама в предательстве лагеря.

Фил. Но так ли это было на самом деле, или он столкнулся с клеветой?

Передозировка. Могло ли вообще что-нибудь быть справедливым в действиях этого негодяя?

[9] Фил. О ты, воздержавшийся ни от чего самого жестокого, ты отъявленный злодей как словом, так и делом, Одиссей, еще раз напомни, какого прекрасного человека ты уничтожил, не менее ценного для союзного войска, чем ты, как мне кажется, изобретающий и замышляющий самые лучшие и мудрые планы! Точно так же, на самом деле, ты сделал меня отверженным, когда ради спасения и победы всех нас я столкнулся с этим бедствием, потому что я показал им алтарь Хрисе, где они должны сначала принести жертву, если хотят победить врага; в противном случае, я объявил, что наша экспедиция была предпринята напрасно. Но какое отношение ты имеешь к участи Паламеда?

[10] Од. Хорошо знаю, что проклятая вражда коснулась всех его друзей, и все погибли, за исключением тех, кто мог обратиться в бегство. Таким образом, я тоже ночью просто ускорился, переплыв один, нашел здесь убежище. Так что я сам поставлен во многом в ту же необходимость, что и ты сам. Если, в таком случае, у тебя есть какой-то план, то, присоединив свое рвение к моему, связанному с моим возвращением домой, ты сделаешь доброе дело по отношению ко мне и, кроме того, отправишь домой к своим друзьям того, кто расскажет о твоих нынешних бедах.

[11] Фил. Нет, несчастное создание, ты пришел за помощью к такому же другому, как ты, который сам беспомощен и к тому же лишен друзей, изгой на этом берегу, скупой и с трудом добывающий этим луком и пищу, и одежду, как ты видишь. За ту одежду, что была у меня до того, как время поглотило ее. Но если ты разделишь со мной здесь эту мою жизнь, пока тебе не представится второй шанс на спасение, я бы не пожалел об этом. Поистине печально то, что ты увидишь в помещении, друг мой, — бинты, испачканные нечистотами язвы, и другие признаки моей болезни, — и я сам далеко не приятная компания, когда на меня обрушивается боль. И все же худшее за время моей болезни прошло, хотя поначалу это было совсем невыносимо.

ШЕСТИДЕСЯТОЕ РАССУЖДЕНИЕ: НЕССУС Или ДЕЙАНЕЙРА

Цель Диона в этом небольшом диалоге, по-видимому, состоит в том, чтобы продемонстрировать свою ловкость в реконструкции греческого мифа, а не в том, чтобы дать этические наставления. Несколько похожая демонстрация силы представлена в Троянском дискурсе (Or. 11). Такие упражнения составляли хорошо известную особенность софистического обучения, и их не следует путать с попыткой избавить древнюю мифологию от ее более грубых элементов, попыткой, по крайней мере, такой же древней, как Пиндар.

В данном случае миф, о котором идет речь, по-видимому, не был популярен. Хотя это могло фигурировать в циклическом эпосе "Взятие Эхалии", доказательств тому нет. Единственные известные древнегреческие писатели, которые обращались к истории о Нессе и Дейанейре, — это двое, названные в первом абзаце нашего диалога, Архилох и Софокл. Все, что известно о версии Архилоха, содержится в этой краткой ссылке и в двух скудных схолиях об Аполлонии Родии и Илиаде соответственно. Версия Софокла содержится в его "Трахиниях". Там убитый Несс совершает посмертную месть своему убийце способом, описанным здесь Дионом. Драматург вкладывает в уста самой Дейанейры рассказ о покушении на ее честь (Trachiniae 555-577).

Анонимный собеседник в диалоге Дио - бесцветный индивид, чья функция, по-видимому, заключается, прежде всего, в том, чтобы предоставить Дио возможность продемонстрировать свою ловкость и, наконец, сделать “некоторым философам” сомнительный комплимент в виде сравнения с коропластами. Естественный вывод из этого сравнения состоит в том, что сам Дио достиг положения философа; но собеседник не говорит об этом прямо, и в Рассуждениях мало что попахивает философией. В целом это кажется более подходящим для софистического периода Дио.

Шестидесятое рассуждение: Нессус или Дейанейра

Собеседник. Можете ли вы решить мне эту проблему — имеют ли люди право придираться то к Архилоху, то к Софоклу в их трактовке истории Несса и Дейанейры? Ибо некоторые говорят, что Архилох несет бессмыслицу, когда он представляет Дейанейру как рассказывающую длинную историю Гераклу, в то время как Кентавр посягает на ее честь, тем самым напоминая ему о любовных утехах Ахелоя - и о событиях, которые произошли по этому поводу, — вследствие чего у Несса было бы достаточно времени для достижения своей цели; другие обвиняют Софокла в том, что он ввел пуск стрелы слишком рано, когда они еще переправлялись через реку; ибо при таких обстоятельствах, как они утверждают, Дейанейра тоже погибла бы, поскольку Кентавр был убит. умирающий Кентавр сбросил бы ее в реку. Однако не говорите, как вы обычно делаете, совершенно вопреки общему мнению и не приводите какую-либо версию, а не ту, во что человек, естественно, поверил бы.

[2] Dio. Тогда ты просишь меня рассказать тебе о тех вещах, во что поверил бы человек, который верит правильно, или во что человек поверил бы, даже если бы верил неправильно?

Int. Я предпочитаю верить тому, кто верит правильно.

Dio. Тогда как насчет убеждений, которых придерживаются массы? Должен ли тот, кто желает правильно интерпретировать, говорить вопреки вере масс?

Инт. Он должен.

Dio. Затем, следуя аргументации, не раздражайтесь, если сказанное носит именно такой характер, а скорее подумайте, не выражено ли это неподходящим образом.

Инт. Очень хорошо, говорите и продолжайте свое изложение так, как вам кажется правильным.

Dio. Очень хорошо; Я говорю вам, что все неправильное представление, связанное с этим мифом, связано с попыткой кентавра нарушить Дейанейру.

Инт. Что, он не пытался это сделать?

[3] Дион. Нет. Или вам кажется правдоподобным, что на виду у Геракла, который нес свой лук, и после того, как он ранее испытал на себе доблесть Геракла — время, когда он единственный из кентавров сбежал из пещеры Фол, хотя они не причинили Гераклу такого вреда, как этот, — Несс попытался изнасиловать жену героя?

Инт. Да, в вопросе такого рода есть определенная трудность; однако, если мы поднимем этот вопрос, возможно, нам удастся полностью разрушить миф.

Dio. Ни в коем случае, при условии, что мы сначала рассмотрим, как произошел этот роман и как он, вероятно, мог произойти.

Инт. Очень хорошо; Я бы хотел, чтобы вы мне рассказали.

[4] Dio. Несс попытался развратить Деяниру в тот момент, когда начал переносить ее через ручей, а также во время переправы, как я объясню позже — не с помощью насилия, как говорят люди, а сказав ей слова, соответствующие его цели, и показав, как она может обрести власть над Гераклом, сказав: “Теперь он свиреп и суров и пробудет с тобой совсем недолго, и это тоже в раздражительном настроении из-за его трудов, его экспедиций за границу и жизни, которую он выбрал. Но если, - сказал он, - вы завоюете его расположение, частично заботой о его благополучии, а частично аргументами, убедив его отказаться от этой тяжелой жизни и своих трудов и жить легкой и приятной жизнью, он не только будет намного добрее к вам, но и заживет лучше, останется дома и с тех пор составит вам компанию ”.

[5] Теперь Кентавр углубился в эти подробности, имея в виду Геракла, в надежде, что он сможет каким-то образом склонить его к снисходительности и лености, ибо он знал, что как только он изменит свой образ жизни и занятие, им будет легко управлять и он станет слабым. Но Деянира, когда она услышала его, не обратила никакого внимания на его слова, а скорее сочла, что кентавр был прав в том, что сказал, как и следовало ожидать, поскольку она хотела, чтобы ее муж был под ее контролем. Геракл, с другой стороны, подозревая, что Кентавр не сказал ничего достойного, судя по серьезности, с которой он разговаривал с Деянирой, и по тому, что она уделила ему свое внимание, поэтому выстрелил в него из лука. [6] Но, умирая, Кентавр, тем не менее, велел Дейанейре вспомнить, что он сказал, и действовать так, как он посоветовал.

Позже, когда Дейанейра вспомнила слова Кентавра, а также когда Гераклес нисколько не расслабился, а совершил еще более длительное путешествие вдали от дома — свое последнее путешествие, во время которого он захватил Охалию, — и когда на самом деле стало известно, что он влюбился в Иоле, решив, что будет лучше, если то, что посоветовал Кентавр, будет выполнено, она принялась воздействовать на Геракла и — [7] такова природа женской хитрости — она не останавливалась до тех пор, пока, частично уговаривая и говоря, что она беспокоилась о нем, чтобы он не попал в беду, упорно продолжая зимой и летом ходить раздетым, в одной львиной шкуре, и в конце концов она убедила его снять шкуру и надеть одежду, как у других мужчин. И это, конечно же, было то, что называется рубашкой Дейанейры, которую надел Геракл.

[8] Но вместе с его одеждой она заставила его изменить образ жизни в целом, теперь он спал на подстилках и по большей части не разбивал лагеря под открытым небом, как это было его прежним обычаем, не работал собственными руками и не употреблял ту же пищу, что и раньше, а ел зерно, тщательно приготовленное, рыбу и сладкое вино, и фактически все, что к этому прилагается. Но в результате этой перемены, что, как мне кажется, было неизбежно, он впал в слабость и дряблость тела и подумал, что, однажды потакая своим желаниям, уже нелегко отказаться от них, поэтому он поджег себя не только потому, что считал, что лучше освободиться от такой жизни, но и потому, что был огорчен тем, что позволил себе вести роскошную жизнь.

Итак, вот вам мои рассуждения, в том виде, в каком я смог их выразить, относительно мифа.

[9] Int. И, клянусь Небом, мне это кажется совсем не плохим и неубедительным. И так или иначе, у меня есть ощущение, что метод некоторых философов в изложении своих аргументов в чем-то напоминает метод изготовителей статуэток. Ибо эти ремесленники изготавливают форму, и какую бы глину они ни клали в нее, они придавали форму, подобную форме формы; и некоторые из философов до сих пор доказывали подобное, в результате чего, какой бы миф или историю они ни взяли в руки, разрывая ее на части и придавая ей форму в соответствии со своей фантазией, они делают ее полезной и подходящей для философии, таким философом, каким, в частности, оказался Сократ, как нам сказали. [10] Ибо Сократ действительно фигурировал в списках участников всевозможных споров и всевозможных лекций — против ораторов, софистов, геометров, музыкантов, спортивных тренеров и всех других ремесленников — и, будь то в палестре, на симпозиуме или на рыночной площади, ему никоим образом не мешали заниматься своим призванием философа или побуждать к добродетели тех, кто был с ним, не представляя какую-либо собственную тему или какую-либо предвзятую проблему, а скорее последовательно используя имеющуюся тему и применяя ее к философии.

ШЕСТЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ БЕСЕДА: ХРИСЕИДА

В этом небольшом диалоге, казалось бы, Дио выбрал для обсуждения самую бесперспективную из тем. Как бы мало ни было известно о Брисеиде, Гомер, по крайней мере, сообщает нам, что, когда за ней пришли посланцы Агамемнона, она неохотно последовала за ними, но Хрисеида, невольная причина ссоры, из которой выросла Илиада, была возвращена в объятия своего отца, не дав ни малейшего намека на свои эмоции или желания. Помимо эпитета “светлощекая”, который она разделяет с Брисеидой, нашим единственным свидетельством относительно ее личности является дань уважения, воздаваемая ей Агамемноном, когда он сравнивает ее с Клитемнестрой в ущерб последней, дань уважения, возможно, вызванная как высокомерной гордостью, так и страстью.

Насколько известно, ни один из греческих драматургов не нашел в ее рассказе материала, подходящего для драматической обработки; и все же Дион здесь берет на себя задачу наделить эту непрофессиональную фигуру жизнью. Его партнерша по дискуссии - не бесцветная личность, как это часто бывает, просто дающая подсказки для дальнейшей аргументации и кротко соглашающаяся с достигнутыми выводами, а женщина со своим умом, постоянно выдвигающая логические возражения и задающая уместные вопросы. Ее последнее высказывание показывает, что, несмотря на ловкость Диона, у нее есть некоторые давние сомнения относительно истинного характера Хрисеиды. Конечно, особенно уместно, что при рассмотрении такой темы, как Хрисеида, собеседником должна быть женщина, но то, что Дион выбрал женщину на такую роль, само по себе примечательно, и диалог окружен такой атмосферой правдоподобия, что наводит на мысль, что он мог иметь место на самом деле.

Шестьдесят первая беседа: Хрисеида

Dio. Поскольку, как это случилось, вы восхваляете Гомера необычным образом и не просто притворяетесь, что восхищаетесь им, как большинство людей, полагаясь на его репутацию, но вместо этого разглядели в поэте то качество, в котором он наиболее эффективен, - его знакомство со страстями человечества, давайте, если вам угодно, оставим на время в стороне все остальное, судьбы королей и полководцев, и обратим наше внимание на то, как поэт изобразил дочь священника, о которой он упомянул в самом начале своего стихотворения. Ибо Агамемнон, кажется, восхваляет не только красоту, но и характер молодой женщины, ибо он говорит, что она ни в чем не уступает умом его собственной жене, явно полагая, что Клитемнестра обладает умом.

[2] Собеседник. Что из этого? Разве он не сказал это необдуманно, обманутый своим увлечением?

Dio. На это стоит обратить внимание; и все же очень трудно убедить влюбленных мужчин, поскольку большинство из них подозрительны и легко впадают в гнев, и они никогда не признают, что их возлюбленные любят их так, как они того заслуживают, особенно когда они настолько выше по положению объектов своей страсти и общаются с ними в силу авторитета.

Int. Подобные вещи, по-моему, случаются с любовниками низкого пошиба.

Dio. Что ж, тогда, если Агамемнон принадлежал к высшему сословию, он был прав в своей оценке девушки; но если он был ничем не лучше большинства мужчин, то женщине низкого происхождения нелегко понравиться такому мужчине, как он, до такой степени, что он сочтет ее благородной. Что ж, теперь давайте рассмотрим и другие моменты.

[3] Int. Ну, какие у Гомера есть дополнительные доказательства характера этой женщины? Во всяком случае, он изобразил ее не делающей или говорящей что-либо, а скорее молчаливо переданной своему отцу.

Dio. Что?! Разве нельзя было бы сделать вывод о ее умственных способностях из того, что происходило в связи с ней, при условии, что рассматривать этот вопрос не совсем поверхностно и глупо?

Инт. Возможно.

Dio. Должны ли мы, таким образом, предположить, что Хрис пришел в лагерь вопреки желанию своей дочери, неся филы бога вместе с выкупом, и умолял собрание и царей освободить ее, или, наоборот, это было потому, что она продолжала умолять своего отца помочь ей, если он сможет? [4] Ибо, если бы Хрисеида была довольна своим положением и хотела жить с Агамемноном, Хрис никогда бы не выбрал одно и то же время, чтобы огорчать свою дочь и навлекать на себя злобу царя, не будучи в неведении о чувствах царя к ней. Ибо Хрис был не менее заинтересован в том, чтобы Хрисеида жила с царем, пока он любил ее, поскольку страна жреца, его святилище и он сам находились под властью ахейцев, а Агамемнон был их властелином. [5] И, кроме того, как получилось, что сразу после ее пленения, в то время, когда можно было ожидать, что она будет в еще большем горе, Хрис не пришел и не упомянул о выкупе, а скорее некоторое время спустя, когда ее горе уменьшилось, а близость с Агамемноном возросла? Ибо поэт говорит, что все это произошло на десятом году осады — я имею в виду приход жреца и принесение выкупа, — в то время как разумно предположить, что города по соседству с Троей, и особенно те, что поменьше, были взяты в самом начале войны, и именно к этой группе принадлежала Хриса и ее святилище.

Инт. Тогда эти ваши рассуждения объясняют весьма странное поведение Хрисеиды тем, что раньше она терпела свою участь пленницы, хотя ее недавно лишили отца и страны, но по прошествии десяти лет она тяжело это восприняла.

[6] Dio. Да, по крайней мере, если вы послушаете, что еще я должен сказать; ибо свободным женщинам неприятно бросать даже обычного мужчину, после того как он стал их возлюбленным, не говоря уже о самом знаменитом и богатом человеке, царе всех греков, человеке, который обладал величайшей властью среди мужчин того времени, который имел власть не только над Хрисеидой, но и над ее отцом и ее страной, и который рассчитывал в скором времени стать повелителем Азии, поскольку Илион долгое время был в плохом состоянии, и его жители с трудом защищали сам город. и никто не вышел на битву. И заметьте также, что король не питал к ней легкомысленного уважения, но даже открыто признавал, что предпочитает ее своей собственной жене. То, что она отвергла такие многочисленные и исключительные преимущества, и в частности любовника, который был не только великим царем и мало кто соперничал с ним в доблести, но также был молод и красив, как говорит Гомер, сравнивая его с Зевсом, и что затем она отправилась на свою родину, ныне ставшую военным трофеем, и жила как жена одного из рабов Агамемнона — то есть предполагая, что она выйдет замуж за одного из местных мужчин, — разве это не странно? [7] Того, что она была военнопленной и по этой причине не заботилась о мужчине, который ее заполучил, недостаточно, чтобы объяснить ее поведение. Во всяком случае, Брисеида, очевидно, любила Ахилла, и это при том, что, как она заявляет, именно он убил ее мужа и братьев. Но что касается Агамемнона, то ничего подобного в отношении Хрисеиды сделано не было.

Инт. Очень хорошо. Тогда из этого рассуждения следует, что Хрисеида не хотела расставаться с Агамемноном, но что Хрис вел эти переговоры независимо; или же, если бы она действительно этого хотела, она была бы довольно глупой, и дело, которое вы изложили, противоречило тому, что вы обещали.

[8] Dio. Что ж, как говорится, не суди дело, пока не выслушаешь обе стороны. Вы, конечно, говорите о Гомере как о мудром человеке?

Инт. Возможно.

Dio. Тогда вам следует предположить, что он рассказывает некоторые вещи, но оставляет другие на усмотрение своих читателей. Но это не один из самых малоизвестных примеров. Ибо Хрисеида с самого начала, очевидно, была довольна тем, что осталась с Агамемноном по причинам, которые я назвал, и она была благодарна богам за то, что ее отдали не кому-либо из менее прославленных личностей, а скорее царю всего сущего, а также за то, что он не был равнодушен к ней; и поэтому она не предприняла никаких шагов относительно выкупа. [9] Но когда она услышала, какие условия были в доме Агамемнона, какими неприятными они были, а также то, что она услышала также о жестокости Клитемнестры и о ее смелости, тогда она с ужасом ожидала своего прибытия в Аргос. Более того, хотя до сих пор она оставалась с Агамемноном, возможно, из любви к нему, все же, когда война подходила к концу и поступило сообщение о том, что троянцы больше не смогут продержаться, она не стала дожидаться взятия Илиона. Ибо она знала, что обычно мужчины-победители становятся высокомерными и что религиозные угрызения совести становятся более сильными, когда мужчины находятся на войне.

[10] По этим причинам в тот момент она призвала своего отца и велела ему умолять ахейцев; ибо она узнала, по-видимому, что Атриды находились во власти своих жен и что жены чувствовали себя выше этих мужчин не только из-за своей красоты, но и потому, что они верили, что право править принадлежит скорее им самим. Ибо Атриды были потомками Пелопса и пришельцами в Грецию, тогда как сами они были женщинами из Ахайи, дочерьми Тиндарея и Леды. Тиндарей был прославленным царем Спарты, и поэтому за Еленой не только ухаживали благороднейшие из греков, но и они поклялись оказать помощь в случае необходимости. [11] Кроме того, эти женщины были сестрами Кастора и Полидевка, которых стали считать сыновьями Зевса и которых по сей день все мужчины считают богами из-за силы, которую они приобрели в то время. Ибо они были выдающимися не только среди жителей Пелопоннеса, но и среди тех, кто находился за пределами Пелопоннеса, величайшей силой были Афины, и Кастор и Полидевк захватили этот город в ходе кампании, которую они предприняли в царствование Тесея. Более того, Мелеагр, благороднейший из греков, приходился им двоюродным братом.

Теперь, хотя Хрисеида не знала этих вещей, она слышала о гордом духе женщин и узнала, насколько Елена выше своего мужа — настолько, что, когда Елена услышала о великих преимуществах Азии, обусловленных в равной степени превосходством почвы, численностью населения и изобилием богатств, она стала презирать не только Менелая, но и Агамемнона и Грецию в целом и предпочла одного другому. [12] Итак, Менелай привык уступать Елене во всем до ее побега, а также, когда позже он взял ее в плен, он был добр к ней, несмотря ни на что; но Агамемнон, возгордившийся из-за своего положения военачальника, пренебрежительно отозвался о Клитемнестре, и поэтому было ясно, что они не будут хорошо ладить друг с другом, а вместо этого произойдут примерно такие действия, какие имели место. Хрисеиде также не понравилось, когда Агамемнон сказал то, что он сделал, к тому же публично на собрании ахейцев, а именно, что он ценил ее больше, чем свою собственную жену, и не считал ее ниже себя, поскольку Хрисеида знала, что подобные разговоры порождают зависть. [13] Затем она также наблюдала за характером Агамемнона и увидела, что он не был стабильным, а высокомерным и властолюбивым, и она прикинула, что он сделает с ней, пленницей, когда перестанет желать ее, видя, что он отзывался о своей жене, хотя она и была царицей и матерью его детей, в таких пренебрежительных выражениях. Ибо, хотя глупые женщины радуются своим любовникам, когда видят, что они пренебрегают всеми другими женщинами, те, кто обладает здравым смыслом, распознают истинную природу мужчины, который так поступает или говорит.

[14] И в то же время Хрисеида сознавала, что он слишком дерзко обращался с ней, и это в то время, когда он был больше всего в нее влюблен. Например, что он так грубо прогнал отца своей возлюбленной, вместо того чтобы пощадить его из-за нее, не говоря уже о том, что он не успокоил старика, сказав, что его дочери нечего его бояться, а, напротив, не только угрожал ему, но и пренебрежительно отзывался о Хрисеиде, говоря:

Но я не освобожу ее до тех пор, пока не наступит старость

Она далеко от дома, в Аргосе, в нашем доме,

Работает за ткацким станком и навещает мою кушетку.

Какая самонадеянная наглость! Что бы он сделал позже, увидев, что, все еще будучи влюбленным, он говорит о ней в таком тоне? Следовательно, снова остерегаться этих вещей и прогнозировать их - это признак отнюдь не обычной женщины. [15] Однако, на мой взгляд, то, что произошло в Аргосе как с Кассандрой, так и с самим Агамемноном, показало, что Хрисеида была разумной женщиной, раз сумела спастись от этих бедствий. Соответственно, то, что ни страсть, ни царственное положение, ни то, что считается славным и благостным, не вскружили ей голову, какой бы молодой она ни была, и что она не ввязалась в опасные предприятия, в беспорядок в доме, в зависть и ревность — вот признаки благоразумной женщины, поистине достойной быть дочерью священника, воспитанной в доме бога.

Инт. Как так? Ты имеешь в виду, что это причины, по которым Агамемнон считал ее мудрой?

[16] Dio. Ни в коем случае, поскольку маловероятно, что она сказала ему что-либо подобное; скорее всего, он сформировал свое суждение на основе ее поведения в целом.

Инт. Почему же тогда поэт не говорит, что она ушла в радости, точно так же, как он говорит, что Брисеида ушла в печали?

Dio. Потому что и в этом она проявляла свое благоразумие, ее целью было не раздражать Агамемнона и не доводить его до раздоров. Однако поэт проясняет ситуацию в отрывке, в котором он говорит, что Одиссей вернул ее отцу у алтаря:

Сказав это, он заключил ее в свои объятия,

И он, радуясь, взял свое дорогое дитя.

Ибо, мне кажется, если бы она горевала, ее отец не воспринял бы ее “радости”; и, возможно, поэт не назвал бы ее “дорогой”, если бы она нежно не любила своего отца за то, что произошло.

[17] Инт. Очень хорошо; но почему Хрисеида рассуждала таким образом, а не Хрисес на свой счет?

Dio. Потому что следовало ожидать, что то, что касалось Клитемнестры, будет представлять больший интерес для Хрисеиды; но даже если так рассуждал ее отец, а она соглашалась с ним и следовала его совету, это тоже было непростым подвигом. Во всяком случае, большинство женщин в своем безрассудстве больше преданы своим возлюбленным, чем родителям.

Инт. Почему же тогда, если она действительно была благоразумна, она не попыталась помешать Хрису публично обратиться к Агамемнону, чтобы он меньше сердился?

[18] Dio. Потому что она знала, что, хотя наедине влюбленные стремятся во всем удовлетворить свою страсть, они иногда смущаются в присутствии толпы, и она верила, что филе бога имело определенную власть над людьми, что и подтвердилось.

Int. И все же есть кое-что, что меня беспокоит. Как случилось, что Агамемнон влюбился не только в дочь священника в то время, о котором идет речь, но впоследствии и в Кассандру, богодухновенную и святую девушку?

Dio. Потому что это тоже признак гордыни и распутства — желать запретного и редкого, а не легкодоступного.

Инт. Я не отрицаю, что Хрисеида была благоразумна, если все происходило так, как ты утверждаешь.

Dio. Вы бы предпочли услышать, как они, несомненно, происходили, или как было бы хорошо, если бы они произошли?

ШЕСТЬДЕСЯТ ВТОРАЯ БЕСЕДА: О ЦАРСТВОВАНИИ И ТИРАНИИ

Комплиментарное обращение, содержащееся в §§ 1 и 3 нашей Беседы, вряд ли могло быть адресовано кому-либо, кроме Траяна. Тем не менее, этот документ настолько резок как в начале, так и в конце и настолько краток по сравнению с четырьмя трактатами о царствовании, которые, как предполагается, были адресованы Траяну (Ор. 1-4), что трудно представить, что он когда-либо был представлен как отдельное произведение в том виде, в каком мы его имеем. Конечно, возможно, что мы имеем дело с фрагментом пятой речи о царствовании, адресованной многоуважаемому Траяну, но более вероятно, что перед нами вариант части одного из только что упомянутых обращений. Сам Дион ясно дает понять (Or. 57.10-12), что иногда он позволял себе повторять другим слушателям речи, ранее произнесенные перед “Императором”. В таком случае он, несомненно, чувствовал себя вправе изменить первоначальную формулировку, и такая процедура объяснила бы наличие определенных дублей в его тексте. Мы можем предположить, что его редактор, обнаружив, что суть Or. 62 заложена в таком варианте одной из четырех речей, на которые мы ссылались, и не желая отбрасывать ее, придал ей самостоятельное существование здесь. Наконец, можно отметить, что, хотя второй элемент в названии, тирания, конкретно не упоминается в нашем документе, он рассматривается в Или. , а также что существует заметное сходство между Или. . и Или. ..

Шестьдесят вторая беседа: О царствовании и тирании

И в самом деле, если человек не способен управлять одним человеком, и это тоже человек, который ему очень близок, фактически его постоянный спутник, и если, опять же, он не может руководить ни одной душой, причем своей собственной, как он может быть королем, как вы, над бесчисленными тысячами людей, разбросанных повсюду, многие даже живут на концах земли, большинство из которых он даже не видел и никогда не сможет увидеть, и чью речь он не поймет? Ведь это все равно, как если бы кто-то сказал о человеке с таким ослабленным зрением, что он не может видеть даже то, что лежит у его ног, но нуждается в том, чтобы кто-то вел его за руку, что он может дотянуться глазами до самых отдаленных объектов, подобно тем, кто в море видит издалека горы и острова; или как если бы кто-то сказал о человеке, который не может быть услышан даже теми, кто стоит рядом с ним, что он способен говорить так, чтобы его слышали целые общины и армии. [2] Фактически, интеллект обладает чем—то сравнимым со зрением - поскольку зрение, когда оно разрушено, не может видеть ничего даже из того, что находится очень близко, хотя в здоровом состоянии оно может достигать неба и звезд, точно так же разум благоразумного человека показывает себя способным направлять всех людей, в чем бы они ни находились, тогда как разум глупца не может защитить ни одно тело, свое собственное, ни одну семью.

Возьмем, к примеру, большинство людей, обладающих необузданной властью — потому что у них есть власть получить все, они жаждут всего; потому что правосудие находится в их руках, по этой причине они несправедливы; потому что они не боятся законов, они даже не верят в их существование; потому что их не заставляют работать, они никогда не прекращают вести роскошную жизнь; потому что никто не защищает себя, когда с ним плохо обращаются, они никогда не прекращают плохо обращаться; потому что у них нет недостатка в удовольствиях, они никогда не пресыщаются ими; потому что никто не осуждает их открыто, они не упускают случая для несправедливых поступков. критика; поскольку никто не хочет задеть их чувства, по этой причине они проявляют дурной нрав по отношению ко всем; поскольку в их власти сделать что угодно, когда они в ярости, по этой причине они постоянно пребывают в ярости. [3] С другой стороны, хороший правитель, такой, как вы, придерживается противоположного поведения — он ничего не желает по той причине, что чувствует, что у него есть все; он скуп в своих удовольствиях по той причине, что у него не было бы недостатка ни в одном удовольствии, которого он мог бы желать; он более справедлив, чем любой другой человек, поскольку обеспечивает справедливость для всех; он наслаждается трудом, потому что трудится по собственному желанию; он дорожит законами, потому что не боится их.

Более того, он прав, рассуждая так. Ибо кому нужна большая мудрость, чем тому, кто размышляет о стольких вещах? Кому нужна более строгая справедливость, чем тому, кто выше законов? Кому нужен более твердый самоконтроль, чем тому, кому все дозволено? [4] Кому нужно большее мужество, чем тому, кто является спасителем всего сущего? Более того, тот, кто должен управлять многими другими, нуждается не только в очень больших затратах богатства, но и в армиях, как пехоте, так и кавалерии, и вдобавок в укреплениях, кораблях и военных машинах, если он хочет управлять своими подданными, защищаться от врага и, если кто-то попытается восстать против его власти, подчинить его. Однако контролировать себя - это наименее затратно, наименее сложно, наименее опасно; ибо жизнь человека, владеющего собой, не является ни дорогостоящей, ни трудоемкой, ни ненадежной; и все же, несмотря на все это, хотя это и так желательно, это, естественно, самая трудная вещь из всех.

[5] Например, знаменитый Сарданапал, чье имя является нарицательным, владел также Ниневией и Вавилоном, величайшими городами, которые когда-либо существовали, и ему подчинялись все народы, населяющие второй континент, вплоть до так называемых необитаемых частей земли; но на царствование он не мог претендовать, не больше, чем какой-нибудь гниющий труп. Ибо дело в том, что он не хотел и не мог принимать советов, выносить суждения или руководить войсками. [6] Напротив, у него был обычай ускользать в женские покои своего дворца и там сидеть, подтянув ноги, на золотом ложе, укрытом пурпурными пологами, совсем как Адонис, которого оплакивают женщины, голос у него был пронзительнее, чем у евнухов, шея свесилась набок, лицо бледное и подергивающееся от лености и жизни в тени, тело мертвенно-бледное, глаза закатаны, как будто его душат, — короче говоря, тот, кого невозможно было бы задушить. чтобы отличаться от своих наложниц. И все же какое-то время, как казалось, он сохранял свою империю, хотя она бесцельно дрейфовала, точно так же, как, например, корабль без рулевого, плывущий по морю, никем не управляемый, по воле судьбы, пока держится хорошая погода; затем, если немного поднимется море, даже единственная волна легко затопит его. [7] Да, и еще можно увидеть колесницу, в которой никто не держит поводья, безумно раскачивающуюся во время гонки, колесницу, которая, хотя и никогда не сможет одержать победу, тем не менее приводит в замешательство и даже разрушает толпу зрителей возле трассы.

Нет, никогда не будет глупого короля, как не может быть слепого поводыря для путешественника; ни несправедливого короля, не более чем кривая, неровная мерная палочка, нуждающаяся во втором пруте, чтобы ее выпрямить; ни робкого короля, не более чем льва с духом оленя, или железа, более мягкого, чем воск или свинец. Напротив, кому по праву принадлежит более строгий самоконтроль, чем тому, кто живет в окружении наибольшего количества удовольствий, кто управляет наибольшим количеством дел, у кого меньше всего свободного времени и кто озабочен самыми большими и многочисленными проблемами?

ШЕСТЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ БЕСЕДА: О СУДЬБЕ (I)

Подлинность этого восхваления Фортуны давным-давно была опровергнута Императором, и его суждение было подтверждено Арнимом. Критерии стилистического оформления: заметное игнорирование перерыва, явление не следует ожидать от опытного софиста в композиции, например, этот — Арним ссылается на особые возражения проход в § 5: πολλὰ δὲ αὕτη ἔχουσα χρώματα ἐοικότα ἀφρῷ ἡμαγμένῳ ἐφήρμοσε τῇ γραφῇ — и предмета обрабатывается в унылый и скучный моды. Единственной спасительной чертой этого документа является анекдот, в других источниках записанный только Секстом Эмпириком, об Апеллесе и его губке.

Хотя Тихе появляется в Теогонии Гесиода среди потомков Тефии и Океана и иногда упоминается поэтами более позднего времени, особенно Пиндаром, это олицетворение, по-видимому, не овладело греческим воображением. С римлянами, однако, дело обстояло иначе, и Тиче в ее латинизированной форме, Фортуна, получила множество почестей как божество во многих частях Империи, будучи тесно связанной с правящим домом.

Шестьдесят третья беседа: О судьбе (I)

Человечество, по-видимому, относится к Удаче так же, как моряки относятся к ветрам, которые подгоняют их на их пути; ибо моряки с радостью и энергией следуют своим курсом, и те, у кого есть бриз, достигают порта, к которому они стремились, в то время как те, кого он бросил посреди открытого моря, безрезультатно сетуют; точно так же, когда людям сопутствует Удача, они радуются, но когда ее нет, они огорчаются. Да, все - дело рук этой богини, ибо действительно, когда она присутствует, трудное кажется легким, слабое сильным, уродливое прекрасным, а бедность превращается в богатство.

[2] Например, когда удача приходит в море, корабль плывет спокойно, а когда она проявляется в окружающей атмосфере, фермер процветает. Более того, дух человека радуется, когда ему сопутствует Удача, но если Удача терпит неудачу, он пребывает в своем теле, как в могиле. Ибо ни человек не заслужит одобрения, если он говорит, ни он не добьется успеха, если он действует, и нет никакого преимущества в том, чтобы родиться гениальным человеком, когда Фортуна терпит неудачу. Ибо, когда ее нет, не приходит ни учебы, ни чего-либо другого хорошего. Ведь даже доблесть получает признание за свои достижения только при наличии Удачи; с другой стороны, если доблесть предоставить самой себе, это всего лишь слово, не приводящее к благородному поступку. Во время войны Удача означает победу; во время мира — согласие; в браке - добрую волю; с влюбленными - удовольствие - короче говоря, успех во всех начинаниях.

[3] Когда Удача покидает страну, тогда эта земля сотрясается и дрожит и разбрасывает прекрасные вещи на ней во все стороны — это тоже болезнь земли, отсутствие удачи. Опять же, как корабль бесцельно движется и быстро оседает, когда его лишают пилота, или как укрепления рушатся при повреждении фундамента, так и город приходит в полное запустение из-за отсутствия Удачи. Афины однажды пострадали от несправедливости по отношению к своим ораторам, и Демосфен был заключен в тюрьму, и все потому, что Фортуна больше не присматривала за Афинами. Но, мне кажется, даже небу сопутствует Удача, когда на нем ясная погода вместо темноты.

[4] Но следует учитывать также находчивость богини. Например, были случаи, когда человеку, упавшему за борт с корабля в море, удавалось спасти свою жизнь, потому что Удача приходила ему на помощь. Более того, заслуживает рассказа то, что случилось с художником Апеллесом по воле Судьбы. Ибо, как гласит история, он рисовал лошадь — не ломовую, а боевую. Его шея была высоко выгнута, уши торчком, глаза свирепые, как у человека, пришедшего не с работы, а с войны, во взгляде читался дух атаки, а лапы поднимались в воздух, легко касаясь земли одна за другой. Более того, кучер крепко держал поводья, сдерживая боевой галоп лошади в середине пути. [5] Но хотя на картине все было правдиво, не хватало цвета, с помощью которого можно было бы изобразить пену, такую, какая бывает, когда кровь и слюна постоянно перемешиваются, прерывистое дыхание выталкивает влагу с губ и образует пену из-за затрудненного дыхания, в то время как жестокий укус разбрызгивает кровь по пене. Итак, Апеллес не знал, как изобразить пену на усталом в бою коне. Но по мере того, как он все больше и больше приходил в замешательство, в конце концов в порыве отчаяния он швырнул губку в картину, ударив ею чуть не по зубцу. Но губка, содержащая в себе множество красок, которые, взятые вместе, напоминали кровавую пену, соответствовала своему цвету картине. И при виде этого Апеллес пришел в восторг от того, что Фортуна совершила в минуту его отчаяния, и закончил свою картину, но не благодаря своему искусству, а с помощью Фортуны.

[6] Опять же, что еще сделало Геракла самым могущественным? Ведь он не только задушил льва, преследовал крылатых созданий в воздухе, изгнал Гидру из болота, раздробив ей головы, и отказался испугаться кабана, который преследовал Эриманта; он даже отправился на Запад и унес плоды с дерева, которое там росло. Более того, он угнал скот Герионов, какими бы прекрасными животными они ни были, убедил фракийца Диомеда давать в пищу его лошадям зерно, а не мужчин, и доказал, что амазонки - всего лишь женщины. Но все эти подвиги он смог совершить потому, что ему сопутствовала Удача.

[7] Более того, загадки древних в их представлениях о Судьбе не лишены достоинств. Например, одни поместили ее на острие бритвы, другие - на сферу, третьи дали ей в руки руль, в то время как те, кто изображает ее наиболее эффектно, подарили ей рог Амальтеи, до отказа набитый плодами времен года, рог, который Геракл в битве отломил от Ахелоя. Теперь лезвие бритвы указывает на внезапность, с которой меняется удача; сфера - на то, что перемена удачи легка, ибо божественная сила, по сути, всегда в движении; руль указывает на то, что Удача направляет жизнь людей; а рог Амальтеи привлекает внимание к дарению добра и процветания. Давайте же не будем называть какую-либо удачу злом, ибо никто не говорит, что добродетель - это зло или что доброта - это зло.

ШЕСТЬДЕСЯТ ЧЕТВЕРТАЯ БЕСЕДА: О СУДЬБЕ (II)

Это восхваление богини Фортуны, хотя и более длинное, чем предыдущее, вряд ли находится на более высоком уровне. Арним, несомненно, был прав, отказывая ей в месте среди подлинных работ Диона. В его формулировках есть монотонность, которую с ним неохотно ассоциировали бы, а также определенное безразличие к перерыву. Но еще более неприятным является утомительный парад эрудиции, простирающийся от общих мест из мифов и истории до моментов настолько неясных, что возникает соблазн приписать их богатому воображению автора. Была ли это его цель - внушить благоговейный трепет своей ученостью менее эрудированной компании?

Где был передан его адрес? В §§ 12-17 он прослеживает родословную своих слушателей до Афин через Эвбею. Его рассказ звучит немного причудливо, и двойная миграция из Афин нигде в греческой традиции не встречается, так что невозможно с уверенностью идентифицировать людей, к которым он обращается. Однако Страбон (5.246) сообщает, что после первоначального заселения Неаполя жителями Кумы позже прибыли дополнительные поселенцы из Афин. Более того, на неаполитанской монете примерно середины пятого века до нашей эры изображена Паллада в оливковой короне, и в то или иное время название Фалерон стало ассоциироваться с Неаполем. Наконец, комплиментарные замечания относительно города, в котором было произнесено обращение, по-видимому, подходят Неаполю лучше, чем любая другая вероятная возможность. Однако может показаться удивительным, что Неаполь первого века нашей эры все еще хранит память о вкладе афин в его родительский фонд. Возможно, наша Беседа была адресована избранной группе неаполитанцев, которые, пусть и неразумно, стремились сохранить живые традиции древних дней.

Шестьдесят четвертая беседа: О судьбе (II)

Обвинения, которые люди предъявляют Фортуне, я бы счел высшей похвалой в ее пользу. Например, непостижимые перипетии в их делах они приписывают ей, и всякий раз, когда они неразумно берутся за определенные проекты и терпят неудачу, они воображают, что она лишила их их целей, поскольку, по их мнению, она могла бы сделать все, что угодно, если бы только захотела. И снова вы можете услышать, как фермеры, грузоотправители и богатые люди обвиняют ее в потере денег, денди - в своих личностях, Пантею - в своем муже, Креза - в его сыне, Астиага - в его поражении, а Поликрата - в его пленении. Более того, персы винили Судьбу после убийства Кира, как и македонцы после смерти Александра.

[2] Более того, люди даже упрекают Фортуну в некоторых своих эмоциональных слабостях — Медею за ее страсть, Мидаса за его молитву, Федру за ее ложное обвинение, Алкмеона за его странствия, Ореста за его безумие. Но я расскажу вам также одну кипрскую историю, если хотите. Древние времена производили на свет не только мужчин, но и выдающихся женщин — воительницу Родогуну, царицу Семирамиду, поэтессу Сафо, красавицу Тимандру; точно так же на Кипре была и Демонасса, женщина, одаренная как государственной мудростью, так и законотворчеством. [3] Она дала народу Кипра следующие три закона: женщине, виновной в прелюбодеянии, остригают волосы, и она становится блудницей — ее дочь стала прелюбодейкой, ей остригли волосы в соответствии с законом, и она занималась блудодеянием; тот, кто совершит самоубийство, должен быть изгнан без погребения — это был второй закон Демонассы; третий закон, запрещающий забой вола-пахаря. Из двух сыновей, которые у нее были, один встретил свою смерть за то, что зарезал быка, в то время как другого, который покончил с собой, она не стала хоронить. [4] Теперь какое-то время она не только стойко переносила потерю своих детей, но и упорствовала в соблюдении своих правил; но, увидев корову, скорбно мычащую над умирающим теленком, и осознав свое собственное несчастье в случае с другим теленком, Демонасса расплавила бронзу и прыгнула в расплавленную массу. И когда-то на этом месте стояла древняя башня с бронзовым изображением, изображением, вырезанным из бронзы, как для обеспечения устойчивости статуи, так и в качестве представления истории; а рядом на табличке была надпись:

Мудрым был я, но во всем неудачливым.

[5] Что ж, пусть Фортуна не будет осуждена неуслышанно, и давайте не будем бояться крика тех, кто обвиняет ее. Ибо, возможно, даже она сама могла бы помочь нам в некоторой степени хорошо отзываться о ней. Во-первых, считается, что художники раскрыли ее силу тем, как они ее оснастили. Ибо, во-первых, она готова к выполнению своих задач; во-вторых, в правой руке она держит руль и, можно сказать, управляет кораблем. Но почему тогда это произошло? Было ли это из—за веры в то, что моряки больше других нуждаются в Удаче, или потому, что она управляет нашими жизнями, как некий большой корабль, и сохраняет всех на борту - ассирийцев до распутной роскоши Сарданапала; мидян до воспитания Кира; персов до того, как они пересекли море; афинян до их пленения; Креза до визита Солона?

[6] Поначалу Эдип был счастливым человеком.

Да, ибо Фортуна, пытаясь обеспечить ему свободу от страданий, даровала ему невежество, которое было равносильно свободе от страданий. Затем в одно и то же время он достиг предела своей удачи и начал понимать. Со своей стороны, я называю даже его слепоту удачей. Ибо пусть Теллус увидит своих детей, и Сидиппу, и Эола, и кого бы то ни было еще, кому посчастливилось стать родителем; но из-за своей слепоты Эдип

Избавитесь от постыдного зрелища.

[7] И, в заключение, в другой руке богиня держит сорванные и готовые к употреблению плоды, указывающие на множество хороших вещей, которые она сама дает — это, видите ли, было бы и Золотым веком, и Островами Блаженнейших, так сказать, с едой для принятия пищи, и Рогом Геракла, и жизнью Циклопов в одном флаконе, поскольку для тех, кто трудился ради пропитания, изобилие хороших вещей приходит впоследствии спонтанно. Но Тантал, как вы знаете, был празден в старости; следовательно, по этой причине он был преуспевающим лишь постольку, поскольку ему везло только с глазами, в то время как все то, к чему он стремился — озеро, фрукты, еда и питье — исчезло, унесенное Удачей, как порывом ветра.

[8] Опять же, Фортуне было дано много имен среди людей. Ее беспристрастность была названа Немезидой, или Карающим Правосудием; ее безвестность - Элпис, или Надеждой; ее неотвратимость - Мойрой, или Судьбой; ее праведность — Фемидой, или Законом - поистине, у божества много имен и много путей. Крестьяне дали ей имя Деметра; пастухи - Пан; моряки-Левкофея, лоцманы -Диоскуры.

С легкостью обуздывает он выдающихся, кротких

Возвышает, выпрямляет кривых, поражает гордых.

[9] Это относится, конечно, к Зевсу, держащему в правой руке свое оружие, а в левой - скипетр, по той причине, что воинственным людям он также дарует царство.

Более того, Еврипид осуждает моряка

Несвоевременное стремление пересечь волны широкого моря;

он также высказывает порицание в следующем, когда говорит

Они возлагают на себя призрачные надежды.

[10] О сын Мнесархида, ты, конечно, был поэтом, но совсем не мудрым! Ибо они не доверяют свои жизни ни смоле, ни веревкам, ни двухдюймовой сосновой доске, которая защищает их в безопасности; более того, они доверяют их верной и могущественной вещи - Фортуне. Слабость - это богатство, если оно не сопровождается Удачей; ненадежность - это дружба, если Фортуна не протягивает руку помощи. Она одинаково оберегает больного в его крайнем состоянии, пловца среди волн, Агамемнона, плывущего со своими тысячами кораблей, и Одиссея, дрейфующего на своем плоту. [11] Чего ты боишься, малодушный? Боишься безбрежности моря? Посейдон, воистину, выследит тебя, призовет свои ветры, схватит свой трезубец и вызовет все порывы ветра; но он не убьет тебя, ибо этого не желает Судьба.

Так ты блуждаешь сейчас по безднам,

Со многими злоключениями, до того дня, когда

Когда ты встретишься с мужчинами, любимыми Зевсом.

Изречение бога, побежденного Судьбой!

[12] Более того, древний род ваших предков, тех автохтонных и самых ранних афинян, которые гордились почвой как матерью, Деметрой как кормилицей, а Афиной как тезкой и союзницей, Фортуна первой вывела из Афин на Эвбею; но поскольку, если бы они остались там, ни море, ни поддержка с суши не могли бы им понравиться, и поскольку также они не смогли бы вынести позора того, что произошло, когда они превратились в островитян, а не в жителей материка, Фортуна разработала второй и лучший план. [13] Ибо, хотя Эвбея - поистине почтенный остров, все же кто из вас когда-либо был способен вынести проживание на суровой земле или соседство с узкими водами и подвергаться многим изменениям условий, более многочисленным, чем изменения течения в проливе? В какой-то момент вам приходилось терпеть беотийцев и глупость фиванцев, а в следующий раз это были афиняне, которые обращались с вами уже не как с сыновьями, а скорее как с рабами. Итак, было так, что богиня взяла и поселила вас здесь, одной своей рукой руководя путешествием, а другой в изобилии снабжая и даруя свои плоды.

Теперь идею того, что еще предстоит сказать, трудно изобразить. [14]Но что касается меня, о Госпожа Фортуна, — ибо к тебе, без сомнения, были бы справедливо обращены мои слова, — если бы кто-нибудь поднял меня ввысь и перенес по небу, так сказать, на спине какого-нибудь Пегаса или в какой-нибудь крылатой колеснице Пелопса, предложив мне всю землю и ее города, я бы не выбрала роскошь Лидии, или бережливость Аттики, или скудную жизнь Лаконии, и я бы не выбрала Кротон или Сибарис, потому что они не трудятся, или то место, где я живу. Скифы, потому что они не занимаются сельским хозяйством, или египтяне, потому что они занимаются сельским хозяйством для других,

[15] И Ливия, где у ягнят при рождении появляются рога —

пристанище пастуха! Нет, я бы не выбрал египетские Фивы,

У которого сто ворот, и у каждого по

Двести человек выезжают на колесницах и конях —

жизнь для конюхов и привратников!

На Делосе я однажды видел такое дерево

Рядом с алтарем Аполлона —

алтарь не удовлетворяет моих потребностей, поскольку мне нечего принести на нем в жертву; то же самое делают и деревья, если они не дают пищи.

она суровая, но прекрасная воспитательница юности —

Эта земля не только не сурова, но и является кормилицей молодежи.

[16] О Афины, августейшая владычица их всех!

Не говори так, парень: эти афиняне больше не хозяева.

Как прекрасна твоя верфь для обозрения.

Нет, лучше сказать, уродливый, в честь Геллеспонта и Лисандра.

Пейреус - прелестное зрелище.

Да, потому что ваш мысленный взор все еще видит это вместе с его стенами.

В каком другом городе еще были такие рощи!

Да, так оно и было, но оно было разорено, и, как у женщины в трауре, у него были острижены локоны.

Для климата, как говорится, это благородно подобрано.

В самом деле! как же так, ведь они подвержены чуме и болезням, и от их климата гибнет больше людей, чем от врагов?

[17] Теперь пусть никто не сердится, что я так говорю о его предках. Мы не могли бы достичь первого места никаким другим способом, кроме как соревнуясь с теми, кто занимает первое место. Ведь не только некий воин древности гордился тем, что доказал превосходство своего предка, но даже для афинян, какими бы предками они ни были, не является позором быть превзойденными своими сыновьями. Ибо они разделят ваши заслуги, будучи превзойденными в своих собственных. Как же тогда вы могли бы не быть благодарны Судьбе за все это — и за происхождение, за то, что вы грек, и за ваше изменившееся положение, за то, что, будучи когда-то бедным, вы теперь преуспеваете? Сократ, во всяком случае, считал себя счастливым по многим причинам — не только потому, что он был разумным существом, но и потому, что он был афинянином. [18] Циник Диоген, с другой стороны, с грубостью и откровенной невежливостью имел обыкновение ругать Фортуну, утверждая, что, хотя она выпустила много стрел, используя его в качестве мишени, она не смогла поразить его. Я не могу выносить столь наглого поведения философа. Не лги о Фортуне, Диоген, потому что причина, по которой она не стреляет в тебя, заключается в том, что у нее нет желания делать это; напротив, если бы Фортуна захотела этого, она легко могла бы поразить тебя, где бы ты ни находился. Хотя я и не использую эти “емкие лаконичные выражения” — персидские рабы, Дионисий в Коринфе, осуждение Сократа, изгнание Ксенофонта, смерть Ферекида, удача Анаксарха, — все же позвольте мне спросить вас, сколькими стрелами она попала в эту трудную цель сама? Она сделала тебя изгнанником; она привезла тебя в Афины; она познакомила тебя с Антисфеном; она продала тебя на Крит. Но если посох, кошелек и скудный, простой образ жизни служат вам прикрытием для жеманства, вы должны благодарить Судьбу даже за эти вещи, ибо именно милостью Судьбы вы занимаетесь философией.

[19] Опять же, жил-был афинский военачальник Тимофей, которому везло во всем, и он терпеть не мог, когда над ним подшучивали; и однажды он совершил какой-то дерзкий поступок против Фортуны, и, в свою очередь, ему стало не везет. Кто бы мог подумать, что цирюльник станет правителем Индии; что пастух станет царем лидийцев; что женщина станет вождем Азии; что туника и женщина станут причиной смерти Геракла; что раб и кубок станут причиной смерти Александра? Объяснение заключается в том, что Фортуна всегда несет в себе королевскую сущность в полной мере, и она уничтожает тех, кто чрезмерно превозносит себя. Например, Александр совершал много смелых поступков — [20] он терпеть не мог, когда его называли сыном Филиппа; он лгал о Зевсе; он презирал диоскуров; он оскорблял Диониса, хотя и так щедро пользовался дарами этого бога. Более того, он убил своего спасителя Клита, красавца Филоту, престарелого Пармениона, своего учителя Каллисфена; он намеревался убить Аристотеля и планировал смерть Антипатра. Поэтому Судьба заставила его еще при жизни признать, что он был человеком. [21] Во всяком случае, когда он был ранен, он сказал своим друзьям: “Да ведь эта жидкость, которую я вижу, не ихор, а настоящая кровь!” Но, умирая, он полностью признал, что Фортуна - существо могущественное и поистине непобедимое. Во всяком случае, после бегства от фиванских гоплитов, фессалийской кавалерии, этолийских метателей копий, фракийцев с их кинжалами, воинственных персов, племени непреодолимых мидян, с высоких гор, непроходимых рек, неприступных утесов, от Дария, Поруса и многих других племен и царей, которых я мог бы назвать, наш воин погиб в Вавилоне, вдали от сражений и ран!

[22] Но что следует сказать о тех, кто захватил власть в его империи, или о тех, кто последовал за ними, с их хвастливыми титулами — Громовержцы, Покорители городов, Орлы, Боги? Один из этих людей ошибся смертью; другой счел Фортуну существом более возвышенным, чем он сам, хотя и считал ее прозаиком; наш Покоритель городов Деметрий был взят в плен и умер позорной смертью от вина и пьянства, хотя Фортуна и преследовала его! Почему же тогда тираны гордятся своими бастионами? Почему Амфион поет, Дейоц трудится, Семирамида строит, Аполлон работает по найму, Мелес окружает стену своим львом? Ибо Кир покорит Мидию, Зопир - вавилонян, мардианец Сардис и конную Трою!

[23] Да, как кто-то выразился, Удача - это большая гиря на весах, или, скорее, все дело в целом. Она нашла младенца Пиндара, лежащего беззащитным, в Беотии, Телефа - в Аркадии, римских королей - в Италии; и Пиндару она послала пчел, римским царям -пастухов, Телефу - оленя, а Киру - либо собаку, либо женщину. Эвмен был сыном возчика, но, несмотря на это, он стал царем; Геракл был сыном Александра, но он не стал царем; фактически, его тело, лишенное обрядов погребения, было доставлено Олимпиаде, и после траура по нему она тоже умерла, божья мать, конечно! [24] Более того, мать Дария поклонилась не только Александру, но, что еще позорнее, Гефестиону. А как же царь ливийцев? Разве он не разграбил пятьсот городов римлян? Разве он не приподнял свою тунику и не продемонстрировал ее своим согражданам, наполненную римскими кольцами на пальцах, каждое из которых досталось ему в качестве добычи от врагов, которых он убил? и все же после того, как он сделал все это, он встретил позорную смерть, много борясь с Судьбой, но все напрасно.

[25] Мне кажется, именно поэтому мужчины вверяют все свои важные дела Судьбе, распределяя государственные должности и генеральские чины; братья также делят свое наследство таким образом. Точно так же и Полиник, если бы ему действительно был дан хороший совет, должен был бы тянуть жребий со своим братом за трон; но так получилось, что он не только сам был убит, но и уничтожил своего брата, и все потому, что он поставил вопрос о приоритете рождения, а не Состояния.

[26] Теперь встряхните жребий по очереди и посмотрите, кто вытянет;

Одетым в доспехи ахейцам он поможет -

и, обратившись за помощью, он сделал это; однако Гектор потерпел поражение, потому что доверился рассудку, а не Удаче.

Ибо на пороге его Зевс поставил два кувшина.

Это сосуды для хранения человечества на хранении богов; однако именно Фортуна распоряжается ими в соответствии с тем, что предназначено — оратору или полководцу, богатому или бедному, старому или молодому. [27] Крезу она дарит золото, Кандавлу жену, Пелею меч, Нестору щит, Птереле золотые локоны, Найсу пурпурную прядь, Алкивиаду красоту, Сократу мудрость, Аристиду прямоту, спартанцам землю, афинянам море. Затем, в свою очередь, она берет у них и отдает другим. И мне кажется, что жизнь человека в ее повседневных превратностях ничем не отличается от процессии.

ШЕСТЬДЕСЯТ ПЯТАЯ БЕСЕДА: О СУДЬБЕ (III)

Это эссе посвящено несправедливости человеческого поведения по отношению к Фортуне. В отличие от двух предшествующих ему эссе о Судьбе, кажется, нет веских причин сомневаться в его подлинности; однако есть признаки, указывающие на то, что его нынешняя форма отличается от той, в которой оно было составлено. Автор, по-видимому, повторяется до такой степени, что этого нельзя ожидать в столь кратком сочинении. Кроме того, время от времени пропускаются те частицы и формулы, которые обычно использовались Дионом и другими греческими авторами для обозначения перехода и объединения аргументации, например,, в начале нового абзаца в § 7. С другой стороны, γὰρ, который встречается в начале нового абзаца в § 4, кажется настолько необоснованным в этой ситуации, что Виламовиц предложил вычеркнуть его. Принимая во внимание эти явления, вполне вероятно, что перед нами не одно объединенное сочинение, а скорее набор отрывков, взятых из различных контекстов и здесь собранных вместе из-за их общей темы. Возможно, что редактор Дио хотел таким образом сохранить отрывки из ныне утерянных для нас произведений, которые он счел заслуживающими внимания; хотя сам Дио, возможно, для собственного удобства сгруппировал вместе абзацы по смежным темам. Стоит отметить, что отрывки, которые были процитированы как отмеченные асиндетоном, имеют признаки проемии. Для более полного обсуждения общей проблемы см. фон Арним, Дио фон Пруса 268-271.

Шестьдесят пятая беседа: О судьбе (III)

Те, кто во многом полагался на Удачу и радуется ее присутствию, являются, как мне кажется, ее самыми эффективными защитниками и гарантируют, что, когда бы она ни изменилась, никто не осудит ее за это. Ибо, напротив, все люди, испытывая отвращение к агрессивности тех, кто наслаждается удачей, и возненавидев их наглость, как только Удача покидает кого-либо из них, аплодируют и заявляют, что перемена судьбы, которую они пережили, заслужена. Более того, разумные люди должны так использовать благословения, которые приходят к ним незаслуженно, чтобы, пока они существуют, никто не мог их порицать, а если однажды им придет конец, никто не мог этому радоваться. [2] Ибо в целом лучше, чтобы человек был в стесненных обстоятельствах, но его любили, и чтобы все считали, что он получает меньше, чем ему полагается по заслугам, чем, напротив, чтобы он был преуспевающим, но ненавидимым, и, кроме того, стал поводом для богохульных поношений Фортуны за то, что она предпочитает приносить пользу злым, а не добрым. И хотя большинство людей говорят, что те, кто неумело пользуется дарами Судьбы, порочны и недостойны ее благословений, они, конечно, как правило, не называют их несчастными; однако мне, напротив, кажется, что такие люди стали самыми несчастными из всех. [3] Ибо, когда из того, что обычно считается благословением, человек не пожинает ничего хорошего, а скорее поношение и ненависть, помимо того, что делает свое собственное нечестие более печально известным для всего мира, как это может быть чем угодно, кроме великого и заметного несчастья? И поэтому, на мой взгляд, для тех, кому не хватает интеллекта, во всех отношениях выгоднее находиться в стесненных обстоятельствах и не приобретать ни власти, ни богатства, ни чего-либо подобного вообще. Ибо до тех пор, пока они занимали низкое положение, большинство людей были бы неспособны осознать свой истинный характер, тогда как если бы их возвысила Удача, их злодейство стало бы очевидным. [4] Соответственно, точно так же, как тем, чьи тела находятся в плохом состоянии, лучше раздеваться наедине, а не публично, чтобы у них не было свидетелей их стыда в этом отношении, точно так же, я полагаю, те, чьим несчастьем было обладать постыдной и развращенной душой, несомненно, сочли бы в своих интересах оставаться незаметными в отношении своей жизни и неясными в отношении своего состояния.

Мне кажется несправедливым, что большинство мужчин обвиняют Фортуну на том основании, что у нее нет стабильности или надежности, но она слишком быстро покидает тех, кого навещает, и переходит к другим. [5] Ибо, если бы мы могли заметить, что получатели ее благословений по большей части честно пользовались ими, а не, напротив, немедленно наполнялись высокомерием, недоброжелательностью и бесстыдством, Фортуна поступила бы неправильно, если бы не оставалась с теми же людьми; но как это есть, я полагаю, она в каждом конкретном случае выбирает благо человеку, потому что она считает его хорошим человеком и достойным ее даров, но когда она обнаруживает, что он подлый и низменный, позорящий ее доброжелательность, она с полным основанием оставляет его и, в свою очередь, ищет кого-то другого, надеясь найти кого-то более благородного. [6] Но поскольку большинство людей порочны, а человеческая природа редко производит на свет кого-либо, способного наслаждаться процветанием, Фортуна должна постоянно меняться, и скорее из-за нашей природы, чем из-за ее собственной. И все же странно, что тот, кто сам не может выносить тех, кто пользуется благосклонностью Фортуны, но кто после краткого общения покидает их и предпочитает переносить свою бедность, насколько это возможно, вместо того, чтобы мириться с дешевыми и бессмысленными манерами, тем не менее ожидает, что Фортуна, какой бы богиней она ни была, будет жить с теми же самыми людьми вечно и, хотя часто подвергается возмутительным оскорблениям, останется с совершенно никчемным рабом! [7] Ибо факт заключается в том, что дерзость, проявляемая богатыми по отношению к людям, с которыми они живут, состоит из оскорбительных высказываний, оскорблений, насмешек и часто ударов, но по отношению к самой Фортуне это высокомерие, резкость, придирчивость.

Мне кажется, самыми несправедливыми обвинения, которые большинство людей выдвигают против Fortune. Ибо как бы то ни было, они обвиняют ее в ненадежности и полном отсутствии постоянства. Однако, если бы она всегда оставалась с одними и теми же людьми, она неизбежно навлекла бы на себя гораздо более серьезное и оправданное обвинение. Ибо, когда вы теперь видите, что преуспевающие люди так низки и неприятны, даже несмотря на то, что их ожидает неопределенность, каким высокомерием и хамством, по вашему мнению, они были бы полны, если бы совсем не опасались перемен?

[8] Многие обвиняют Фортуну в отсутствии дискриминации и в том, что она остается с плохими людьми, но пренебрегает хорошими, когда они замечают, что те, кого сочли достойными ее благосклонности, неприятны, с ними трудно иметь дело и они неблагородны. Но мне кажется, что Фортуна могла бы справедливо сказать им, что, будучи от природы доброжелательной, она всегда помогает некоторым из нас, не выбирая ни достойных, ни низких, но что неизменно характер, который они имеют, когда она приходит к ним, - это тот, который они проявляют, когда применяется моральный тест; и что поэтому они должны винить свою собственную природу, а не ее, [9] поскольку она устроена так, что тот, у кого дела идут несколько плохо, сразу кажется достойным лучшей участи, в то время как тот, кто получает ее благосклонность, оказывается лжецом. Да, это очень похоже на то, как если бы, имея несколько сосудов и ни один из них не был исправным, кто-то придрался бы к человеку, наливающему в них жидкость, увидев, что какой бы сосуд ни наполнялся, он протекает. Ибо человек мог бы сказать: “Да ведь они все такие; однако, пока они пусты, это остается незамеченным”.

[10] Интересно, почему в мире большинство людей говорят, что Фортуна ненадежна и что ни на один из ее даров не следует полагаться. Ибо всякий раз, когда она дарит кому—либо свои блага - богатство, власть, славу, почести, — она никогда не мешает ему использовать их надлежащим образом или, клянусь Небом, хранить их в безопасности для себя; и я не имею в виду закрытое помещение в доме или на складе, или хранение их под замком - ибо ни один из ее даров не защищен этими вещами, — но скорее хранит их в знак доброй воли по отношению к человечеству, в служении своей стране, в помощи друзьям. [11] Несомненно, удача никогда не отнимает у тех, кто однажды приобрел ее, ничего из припасенного таким образом. Ибо это надежные хранилища, видимые всем, где хранятся неожиданные доходы от Удачи. Однако, если, получив их, мужчина растрачивает их впустую или даже, клянусь Небом, кладет не на то место, доверяя дверям, печатям и замкам, я полагаю, что их потерю уже нельзя приписать ей.

[12] И вот еще что очень странно; помимо множества словесных богохульств в адрес Фортуны, скульпторы и художники также поносят ее, некоторые представляют ее сумасшедшей и безрассудно разбрасывающей свои дары, некоторые — стоящей на шаре, как бы говоря, что у нее нет надежной опоры, тогда как мы сами должны лепить или рисовать подобным образом, поскольку мы относимся ко всему безумно и порочно — и, клянусь Небом, не стоя на шаре, а скорее по глупости - вместо того, чтобы праздно придираться к Фортуне.

[13] В то время как практически по каждому вопросу большинство мужчин делают неверные предположения, мнение, которого они придерживаются относительно Удачи, особенно ложно и ошибочна. Ибо они говорят, что, хотя она и дает человечеству все хорошее, она легко отнимает это снова; и по этой причине они клевещут на нее как на ненадежную и ревнивую. Но я утверждаю, что на самом деле Фортуна не дает ничего из этого, как думает большинство мужчин. [14] Ибо то, что дает каждому человеку контроль над своим имуществом и благодаря чему только можно надежно владеть своим имуществом, она не дарует им вместе с их богатством, славой и властью. Нет, это та вещь, без которой невозможно обладать ничем другим, а можно только воображать, что обладаешь, и быть жертвой заблуждения. Например, точно так же, как когда мы приводим кого-либо в наш дом или на нашу ферму или когда мы предоставляем определенное оборудование, мы сами не назначаем его немедленно хозяином над этими вещами, если только в сделку не включена какая-либо письменная гарантия, так и Фортуна не делает кого-либо хозяином предлагаемых ею вещей, если к дарению не прилагается условие, что они принимаются с умом и здравым смыслом.

[15] Большинство людей, конечно, имеют обыкновение немедленно поздравлять тех, кого они видят наделенными подарками Судьбы, подобно тому, как люди радуются вместе с людьми в море, когда замечают, что у них дует бриз, хотя они не знают ни о том, благоприятен ли им этот бриз, ни о том, есть ли у них опытный рулевой. Но что касается меня, я считаю, что самое время судить об удачливости тех, кто в изобилии окружен дарами Судьбы, когда у них тоже есть благоразумие. Ибо очевидно, что эти дары сами по себе, если бы они стали достоянием глупцов, могли бы стать источником опасности и бедствий.

ШЕСТЬДЕСЯТ ШЕСТАЯ БЕСЕДА: О РЕПУТАЦИИ

Тема этой Беседы - непостоянство толпы и глупость тех, кто стремится завоевать ее расположение. Дио считает тех, кто поддается этому честолюбию, жертвами заблуждения. Общественные почести, к которым они стремятся, не имеют реальной пользы и покупаются слишком высокой ценой, иногда доводящей до разорения тех, кто стремится их достичь. Более того, стремящийся к народному признанию жертвует своей независимостью. За ним следят, чтобы он устроил свою жизнь в соответствии с прихотями тех, чьей благосклонности он добивается — что само по себе невыполнимая задача, — и он пресмыкается перед враждебной критикой как граждан, так и иностранцев. Независимо от того, какой образ жизни изберет человек, он обязательно будет оклеветан. Следовательно, разумная политика состоит в том, чтобы закалить себя против критики, другими словами, занять позицию философа.

Арним утверждает, что Дискурс первоначально закончился на середине § 26, и что то, что следует далее, было добавлено редактором Dio, который, наткнувшись на три отрывка схожего содержания, решил сохранить их, включив в Дискурс. Он склоняется к этой мысли присутствия в разделе указанных предложение, начинающееся τί δεῖ ἐπιθυμεῖν δόξης, который, как полагают, образуют логическую близко. Он мог бы найти дополнительную поддержку своей вере в том факте, что начало каждого из последующих отрывков отмечено асиндетоном. Все три напоминают вступительные параграфы "Изгнания". Сохранившаяся работа Дио раскрывает другие примеры существования различных версий общей темы, что, по-видимому, свидетельствует о его практике произносить данную речь более одного раза.

Peculiar interest attaches to the present Discourse because of an allusion in § 6: ἔτι δὲ ἰδεῖν ἔστιν οἰκίαν συντριβεῖσαν πλουσιωτέραν ἐκείνης διὰ γλῶτταν καὶ νὴ Δία ἑτέραν κινδυνεύουσαν. Арним полагает, что упомянутые там два “дома” были соответственно домом Нерона, чьи притязания как певца (διὰ γλῶτταν) приписываются его падению, и домом Домициана, убийство которого здесь предсказано. Арним отмечает, что к концу карьеры Домициана такие предсказания были актуальны, о них знал даже сам император, и он указывает, что Аполлоний Тианский смог объявить в Эфесе об убийстве Домициана в тот самый момент, когда это происходило в Риме! Если рассуждения Арнима верны, то нашу Беседу можно с уверенностью датировать незадолго до смерти Домициана, когда Дион все еще находился в изгнании.

Шестьдесят шестая беседа: О репутации

Есть те, кто клеймит как распутных и неудачливых таких людей, которые жаждут денег, или лакомств, или вина, или которые воспламенены вожделением к женщинам или мальчикам, и они считают каждый из этих пороков величайшим позором, но тем, кто жаждет отличия и репутации, напротив, они аплодируют, считая их выдающимися; и поэтому, хотя каждый по своей воле, будь то гурман, пьяница или любовник кого-либо, испытывает стыд и пытается скрыть свою несдержанность, все же, стремясь к репутации и отличию, он не делает этого. он хочет скрыться от глаз любого человека на земле, но предпочитает продолжать свои поиски в открытую.

[2] И неудивительно, ибо среди людей в целом каждый хорошо отзывается об этом типе заболевания, считая его выгодным для себя. Более того, официальным актом практически все штаты изобрели всевозможные приманки для простаков — короны, передние сиденья и публичные воззвания. Соответственно, в некоторых случаях люди, которые жаждали этих вещей, на самом деле становились несчастными и низводились до нищенства, хотя государства вообще не представляли перед собой ничего великого или чудесного, но в некоторых случаях водили своих жертв с веточкой зелени, как люди водят скот, или надевали им на головы корону или ленту. Поэтому, хотя такой глупец, как этот, при желании мог бы получить за просящего любое количество крон, не только оливковых или дубовых, но даже плющовых или миртовых, часто он продает свой дом и свои земли и с тех пор ходит голодный и одетый в поношенный плащ. Ах, но, говорит он, его имя публично провозглашается его согражданами — точно так же, как имя беглого раба! [3] Поэтому люди не без оснований используют в связи с голосованием, принятым в Ассамблее, оливковую ветвь из-за ее природной горечи! Ибо искателей дурной славы демократические страны с криком и матом изгоняют со своих полей, точно так же, как, мне кажется, фермеры изгоняют скворцов. Более того, хотя скворцы и удаляются на некоторое время, искатели дурной славы никогда больше не смогут вернуться к тому, что когда-то принадлежало им, более того, некоторое время спустя они ходят как нищие, и никто из тех, кто раньше был готов разразиться криками, приветствуя их, если увидит.

[4] Однако очарование этого увлечения таково, что, хотя вы и купите у красильщиков за две или три мины красивую пурпурную мантию, если вы пожелаете получить ее в качестве общественной награды, это обойдется вам в очень много талантов. Опять же, хотя вы купите ленты на рыночной площади за несколько драхм, ленты из Собрания часто будут стоить вам всего вашего состояния. Более того, в то время как люди, которых выставляют на продажу на рыночной площади, все считают несчастными, тех, кого выставляют на продажу в театре, они считают счастливчиками; кроме того, они утверждают, что последних оплакивают, первых порицают, и единственный слог, очевидно, составляет единственное различие!

[5] Да, люди древности так глубоко презирали человечество и так ясно видели свое ничтожество, что в награду за величайшие трудности и удары они предлагали листья! И все же есть такие, кто ради получения этих листьев предпочитает умереть. Но ни одна козочка-нянька не станет бросаться со скалы ради веточки дикой оливы, особенно когда под рукой есть другие пастбища. И все же, хотя козы не считают дикую оливку неприятной, человек не смог бы ее съесть. Опять же, возьмем истмийскую сосну; хотя она не зеленее других сортов, люди с большим трудом и лишениями добывают ее, часто платя за нее большие деньги - и это тоже, хотя дерево вообще бесполезно, потому что оно не может ни давать тень, ни приносить плоды, и, кроме того, лист у него едкий и дымный; с другой стороны, никто не поворачивает головы, чтобы посмотреть на сосну из Мегары. Более того, если у кого—то еще повязана голова — если только он не получил перелома, - он становится объектом насмешек; однако королям повязка на голову считается приличествующей, и неисчислимые тысячи людей отдали свои жизни ради этого лоскутка ткани.

[6] Ведь из-за золотого агнца было так, что могущественный дом, подобный дому Пелопса, был разрушен, как мы узнаем от трагических поэтов. И не только дети Фиеста были изрублены на куски, но и отец Пелопии возлег с ней и зачал Эгистея; и Эгистей с помощью Клитемнестры убил Агамемнона, “пастуха ахейцев”; а затем сын Клитемнестры Орест убил ее и, сделав это, сразу же сошел с ума. Не следует не верить этим вещам, поскольку они были записаны необычными людьми — Еврипидом и Софоклом, — а также декламируются в театрах. Более того, можно увидеть другой дом, более богатый, чем дом Пелопса, который был разрушен из-за его языка, и, по правде говоря, еще один дом, который сейчас находится в опасности.

[7] Но поскольку это сопутствует дурной славе, да, и бесчисленному множеству других, еще более абсурдных, почему тот, кто жадно смотрит в этом направлении, в целом не более отвратителен, чем человек, обезумевший от страсти к чему-либо еще вообще? Гурман довольствуется одной рыбой, и никто из его врагов не помешает ему насладиться ею; точно так же тот, кто является жалкой жертвой вожделения к мальчикам, если ему попадается красивый юноша, посвящает себя только ему и часто добивается своего за небольшую плату. Единственный кувшин фазийского вина - это все, что может выдержать пьяница, и, выпив его, он засыпает сладче, чем Эндимион; и все же ваш искатель дурной славы не удовлетворился бы похвалой только одного человека, нет, даже тысячи во многих случаях.

[8] Кто бы не согласился, что легче справиться с самой трудной молодежью, чем с самым умеренным сообществом? И все же, чем дальше продвигается увлечение дурной славой, тем труднее становится уснуть; вместо этого, подобно жертвам бреда, ваш искатель славы всегда витает в воздухе и днем, и ночью. “Верно, клянусь Небом, - может сказать кто-то, - но вы можете видеть этих других парней, занятых своим вином, своими любовницами и своей кухней”. Да, но разве искатель славы не считает необходимым покупать много еды и вина? И он должен собирать флейтистов, и мимов, и арфистов, и жонглеров, и, более того, боксеров, и панкратиастов, и борцов, и бегунов, и все такое племя - по крайней мере, если он не намерен развлекать толпу дешевым и нищенским способом.

[9] Ибо, хотя никогда не было гурмана столь ненасытного, чтобы возжелать свирепого льва или сотню быков, те, кто желает угодить массам, жаждут не просто только что перечисленных блюд, но и того, что слишком многочисленно, чтобы упоминать. Ибо “не с помощью нескольких сетей”, как говорится, или с помощью двух-трех блудниц, или даже с десятью девушками-лесбиянками добиваются популярности и делают целое сообщество послушным и дружелюбным, поскольку за это соревнуются тысячи; более того, тот, кто добивается народной благосклонности, должен обладать распущенностью целого города и быть приверженцем пения, танцев, выпивки, еды и, действительно, всего подобного, не как один отдельный человек, а скорее как десять тысяч, или двадцать тысяч, или сто тысяч, в соответствии с размерами города, в пользу которого он пользуется. ухаживание. [10] В доме такого человека вы всегда найдете

Пронзительные звуки флейт и свирелей, шум людей.

И в доме его столы ломятся от хлеба и мяса, и виночерпии разносят питье из чаш для смешивания.

Днем в зале пахнет жирным привкусом

И заставляет двор отдаваться эхом от его шума,

Находясь ночью рядом со своими почитаемыми женами —

они никогда не спят, хотя и расстилают под собой очень много ковриков.

[11] Таким образом, любители мальчиков, как мне кажется, считают себя чрезвычайно удачливыми, поскольку сравнивают себя с искателями популярности, видя, что сами они ищут только перепелов, петуха или крошечного соловья, в то время как те другие, по их наблюдениям, вынуждены искать какого-нибудь Амебея или Полюса или нанимать какого-нибудь олимпийского победителя за плату в пять талантов. Более того, в то время как они сами набили брюхо одному мужчине, наставнику или сопровождающему мальчика, остальные, если только они не устраивают роскошный пир по крайней мере на сотню человек ежедневно, не получают от этого никакой выгоды.

Опять же, когда люди больны, их слуги обеспечивают им покой, чтобы они могли поспать; но у искателей популярности, когда бы они ни получили немного покоя, именно в это время сон не приходит. [12] Теперь те, кто был благословлен богатством, или происхождением, или чем-то подобным, или физическим или умственным совершенством, или кто, во всяком случае, приобрел бойкий язык, они, как будто наделенные крыльями, почти уносятся к звездам, их называют вождями народа, кондотьерами и софистами, ухаживающими за сообществами, сатрапами и учениками; но что касается других, у которых нет посторонней поддержки, но они жертвы той же болезни, каждый живет своей жизнью, не сводя глаз с кого-то другого и беспокоясь о том, что люди говорят о нем, и если люди говорят о нем хорошо, как он себе представляет, он счастливый человек, с веселым выражением лица, но в остальном он подавлен и уныл и считает себя всего лишь таким человеком, за которого они его принимают. Опять же, если он участвует в судебном разбирательстве с кем-либо перед арбитром или судьей, он не ожидает, что арбитр или судья прислушаются к случайным свидетелям, и все же он сам в вопросах, которые касаются его, считает всех без исключения заслуживающими доверия.

[13] Что же тогда может быть более злосчастным, чем люди, находящиеся во власти других и любого, кто встречается им на пути, всегда вынужденные не спускать с него глаз и следить за выражением его лица, точно так же, как рабы должны следить за выражением лица своих хозяев? Теперь любое рабство тяжело, но те, кого судьба обрекла на рабство в доме, где есть два или три хозяина, и к тому же хозяева, разные как по возрасту, так и по нраву, — например, скупой старик и юные сыновья этого человека, склонные к пьянству и расточительству, — кто бы не согласился, что рабы, находящиеся в таком положении, более несчастны, чем другие, поскольку они должны служить стольким хозяевам, каждый из которых желает и приказывает что-то свое?

Но предположим, что человек был бы рабом сообщества, состоящего из старых и молодых, бедных и богатых, расточителей и скупердяев, каково было бы состояние такого человека? Опять же, я думаю, что если бы богатому человеку пришлось жить в городе, в котором все могли свободно грабить имущество своих соседей и никто не мог этому помешать, он бы немедленно отказался от своего богатства, даже если бы он превзошел весь мир в жадности. Именно так, по сути, обстоит дело с сегодняшней популярностью. [14] Ибо в этом отношении лицензия была предоставлена любому лицу, которое того пожелает, будь то гражданин, иностранец или постоянно проживающий за границей, причинить кому-либо вред.

[15] Бесправным людям жизнь не без оснований кажется не стоящей того, чтобы жить, и многие выбирают смерть вместо жизни после потери гражданства, ибо тот, кто этого желает, волен нанести им удар, и не существует частных средств наказания того, кто обращается с ними неуважительно. Что ж, тогда все вольны нанести искателю популярности удары, в целом более тяжкие, чем те, которые наносятся телу. И все же можно было бы обнаружить, что лишенные избирательных прав люди нелегко подвергаются подобному обращению со стороны кого бы то ни было; ибо большинство людей остерегаются праведного негодования и недоброжелательства, и, наконец, лишенным избирательных прав нечего бояться тех, кто слабее их. Однако, когда дело доходит до брани, особенно в адрес тех, кто, как считается, пользуется уважением, никто не сдерживается, и никто не настолько бессилен, чтобы не быть в состоянии произнести какую-нибудь красноречивую фразу. [16] Именно по этой причине некий человек с мягким характером в старину, когда кто-то продолжал сообщать ему о подобном языке, был тронут, сказав: “Если вы не перестанете слушать плохие слова обо мне, я тоже буду слушать плохие слова о вас”. Но, возможно, было бы лучше, если кто-то начнет использовать оскорбительные выражения, даже не замечать, говорит ли этот человек вообще.

Раба, который несдержан и склонен шутить, если его хозяин застает его за этим, часто заставляют острить; но человека, который прислуживает общественному мнению, любой может унизить одним-единственным словом. Если бы кто-то был знаком с заклинаниями, которым научился у Медеи или фессалийцев, которые были настолько могущественны, что, произнося их, он мог заставить любого, кого ему заблагорассудится, плакать и страдать от боли, хотя и не сталкивался с несчастьем, разве его власть не была бы расценена как тирания? В то время как в общении с тем, кто возгордился репутацией, нет никого, кто не обладал бы этой силой; [17] ибо, сказав два или три слова, вы ввергли его в страдание. Опять же, если бы из-за какого-то сверхъестественного влияния чье-либо тело было устроено так, что, если бы кто-нибудь проклял его, у него немедленно поднялась бы температура или разболелась голова, этот человек был бы более несчастным, чем трижды несчастный; и если бы кто-то был настолько слабоумным, что, если бы кто-то проклял его, он немедленно сошел бы с ума, почему бы такому человеку не избегать жизни?

Или, давайте сформулируем это так. Предположим, что человека каждый день будут судить за что бы то ни было, будь то его жизнь или его собственность, разве не было бы в целом предпочтительнее отказаться от этого и перестать подвергаться опасности на будущее — если это собственность, то собственность; если это жизнь, то его жизнь? [18] Как же тогда? Разве процесс о репутации не происходит всегда, где бы ни были люди — то есть глупцы, — не просто раз в день, а много раз, и не перед определенной коллегией судей, а перед всеми людьми без различия, и, более того, людьми, не связанными присягой, людьми, не считающимися ни со свидетелями, ни с доказательствами? Ибо они заседают в суде, не имея ни малейшего представления о деле, не слушая свидетельских показаний, не будучи выбранными по жребию, и для них не имеет значения, отдадут ли они свой голос на пьянке или в бане, и, что самое возмутительное из всего, тот, кто сегодня оправдан, завтра осужден. [19] Соответственно, кто бы ни стал жертвой этой болезни завоевания популярности, он обречен подвергаться критике по мере продвижения, обращать внимание на всех и опасаться, как бы вольно или невольно он не обидел кого-нибудь, но особенно одного из тех, кто смел и находчив. Ибо, если он имеет несчастье обидеть кого-то, и не так уж мало, как это часто бывает, оскорбленный человек сразу же отпускает грубое слово; и если этим словом он, возможно, промахивается, тем не менее, он вызывает смятение, в то время как если он попадает в жизненно важное место, он немедленно уничтожает свою жертву. Ибо факт в том, что многие так устроены, что все вокруг подавляет их и заставляет чахнуть.

[20] Не только так, но и иногда один набор вещей оказывается более действенным у людей одного типа, а другой - у других; точно так же, я полагаю, каждый подросток боится какого-то пугала, присущего только ему, и обычно приходит от этого в ужас - конечно, робкие от природы парни кричат независимо от того, что вы делаете, чтобы напугать их, — однако, по крайней мере, у этих более важных парней определенные вещи являются источником стыда по отношению к определенным людям. Нищий, который является хвастуном и пытается казаться Крезом, сбит Ирусом с толку; и он даже не читает "Одиссею" из-за строк, в которых говорится

Вошел общественный попрошайка, который через весь город

Итакский имел обыкновение просить милостыню.

[21] Точно так же Кекропс ставит в тупик человека рабского происхождения, и точно так же Терсит ставит в тупик человека убогой внешности, но с амбициями быть красавцем. Дело в том, что если, называя его обжорой, или скрягой, или развратником, или вообще мерзавцем, вы насмехаетесь над человеком, который гордится своим воздержанием и который встал под знамя добродетели, вы полностью погубили его. Нося голову Горгоны и показывая ее своим врагам, Персей обратил их в камень; но большинство людей были обращены в камень всего одним словом, если оно было применено к ним; кроме того, нет необходимости носить это повсюду, храня в кошельке.

[22] И все же позвольте мне добавить вот что: если бы мы понимали также крики птиц — например, воронов или галок — и других существ, таких как лягушки или цикады, конечно, мы должны были бы прислушиваться и к их крикам, стремясь узнать, что говорит о нас пролетающая галка или что говорит сойка и что она думает о нас. Значит, нам повезло, что мы этого не понимаем. Но сколько человеческих существ еще более пустоголовых, чем лягушки и галки! И все же, несмотря на все это, слова, которые они произносят, волнуют нас и делают совершенно несчастными.

[23] Однако тот, кто отстаивает свою независимость, не обращает внимания на глупую болтовню толпы; скорее он насмехается над их болтливостью, действительно, давным-давно сказав в ответ им всем:

Мне все равно; это как если бы женщина бросила

На меня или еще на какого-нибудь безмозглого парня; за прямоту

Ракета ничтожного ничтожества.

Возьмем Геракла, сына Зевса; как ты думаешь, многие ли имели обыкновение поносить его: кто-то называл вором, кто-то негодяем, кто-то даже прелюбодеем или убийцей детей? И все же его нисколько не беспокоили эти насмешки, хотя, возможно, никто не высказывал их открыто, поскольку он бы немедленно пострадал за это.

[24] Пока вы не заставите себя смотреть с презрением на всех окружающих, вы никогда не покончите со своим состоянием убожества; вместо этого вы всегда будете вести жалкое, да, болезненное существование, находясь во власти всех, кто желает вам зла, и, как говорится, ведя заячью жизнь. Нет, зайцы боятся собак, сетей и орлов, но вы будете съеживаться и трепетать перед тем, что говорят люди, будучи совершенно неспособным обеспечить себе какую-либо защиту, что бы вы ни делали и проводите ли вы свое время так, как вам заблагорассудится. [25] Если вы всегда спешите на рыночную площадь, вы услышите, как вас называют рыночным бездельником и мошенником, тогда как если, напротив, вы остерегаетесь подобных вещей и больше сидите дома и занимаетесь своими делами, вас назовут робким, невеждой и ничтожеством; если вы думаете об учебе, вас назовут простодушным и женоподобным; если вы занимаетесь каким-то бизнесом, вас назовут вульгарным; если вы прогуливаетесь на досуге, ленивым; если вы носите довольно мягкую одежду, напыщенным и щеголеватым; если вы ходите по магазинам, вас назовут простодушным и женоподобным. босиком и в рваном пальтишке они скажут, что ты сумасшедший. [26] Сократ, по их словам, развращал молодежь, был непочтителен к религии; более того, они не просто говорили подобные вещи — ибо это было бы менее шокирующе, — нет, они даже убили его, назначив наказание за отсутствие обуви! Аристид подвергся остракизму со стороны афинян, хотя они были явно убеждены, что он справедлив. Почему человек должен жаждать популярности, от которой, даже будучи достигнутым, он часто не получает никакой выгоды?

Бион считает, что невозможно угодить толпе, кроме как превратившись в пирог или кувшин тазийского вина — глупо так верить, на мой взгляд. Ибо часто даже на обеде всего из десяти гостей пирог не всем нравится, а, наоборот, кто-то называет его черствым, кто-то горячим, а кто-то слишком сладким - если, конечно, Бион не имеет в виду, что нужно превратиться в пирог, который одновременно горячий, черствый и холодный! Нет, в целом дело не так просто, как это; конечно, нет. [27] Напротив, нужно также превратиться в духов, и в девушку-флейтистку, и в милого юношу, и в шута Филиппа. Однако, возможно, все еще остается одна вещь, в которую тому, кто хочет угодить толпе, придется превратиться, — серебро. Нет, даже если человек превращается в серебро, это не приносит немедленного удовлетворения; вместо этого его также нужно бить и кусать. Почему же тогда, несчастное создание, ты упорствуешь в стремлении к недостижимому? Ибо ты никогда не сможешь стать ни духами, ни короной, ни вином, ни даже серебром. [28] Кроме того, даже если кто-то станет серебряным, золото дороже; а если золото, то его придется очищать. Действительно, каждый богатый человек подобен деньгам в том, что касается любого совершенства. Ибо, хотя никто не восхваляет деньги, каждый, кто их получает, использует, затем они изнашиваются теми, кто ими пользуется, и, наконец, обнаруживаются среди монет, которые не проходят ток. Таким образом, богатый человек тоже причисляется к беднякам и тем, кто не проходит по течению, и никто больше не принимает такого человека, как все, кто когда-то восхищался им; вместо этого они даже не переворачивают его, прежде чем отбросить в сторону.

[29] Опять же, репутация подобна Фуриям трагических поэтов — ее кажущееся великолепие подобно их факелу, в то время как их кнут, как мне кажется, можно сравнить с хлопками и криками толпы, а тех, кто иногда шипит, можно сравнить со змеями Фурий. Поэтому часто, когда человек наслаждается тишиной и покоем и не сталкивается ни с каким злом, репутация накладывает на него жестокие руки и, щелкая кнутом, гонит его на какое-нибудь праздничное сборище или в театр.

ШЕСТЬДЕСЯТ СЕДЬМАЯ БЕСЕДА: О ОБЩЕСТВЕННОМ МНЕНИИ

Хотя его греческое название такое же, как и у предыдущего Дискурса, Or. 67 придает слову другое значение - мнение. Утверждается, что мнение - плохой проводник и что, чтобы узнать правду о внешних вещах, человек должен сначала подчиниться знаменитому девизу, начертанному на храме Аполлона в Дельфах — Познай самого себя - девизу, который лег в основу философии Сократа. Исходя из этой фундаментальной концепции, автор демонстрирует тщетность того, чтобы поддаваться влиянию чужих мнений.

Здесь снова мы имеем то, что якобы является записью разговора между Дионом и одним из его последователей. Резкость, с которой она начинается и заканчивается, привела Арнима к выводу, что Дио не намеревался публиковать ее, по крайней мере, не в ее нынешнем виде. Он рассматривает это как то, что можно было бы назвать стенографической записью, которая тем или иным образом попала в руки редактора Dio.

Шестьдесят седьмая беседа: О общественном мнении

Собеседник. Итак, в чем конкретно, как вам кажется, человек, владеющий собой, философ, особенно превосходит нас, составляющих большинство человечества и движимых случайными импульсами?

Dio. Мне кажется, если кто-то выражает свое мнение в таких простых и неприкрашенных выражениях, что он превосходит в отношении истины и знания не только большинство человечества, но и очень немногих, тех, кого считают избранными фортуной — я имею в виду философа.

Int. Действительно, ваше утверждение действительно простое и без прикрас.

Dio. Ну, ради всего Святого, скажи мне вот что. Вы имеете в виду, не так ли, что философ превосходит всех остальных в истине и в том, что он рассматривает каждую вещь в свете истины, а не в соответствии с мнением?

[2] Int. Да ведь, мой добрый сэр, он использовал бы плохую прямую грань для оценки своих проблем, совершенно кривую, прямую грань, клянусь Зевсом, не с одним изгибом, а с тысячами, и все они противоречат друг другу, если бы он попытался исправить положение с помощью мнения.

Dio. Что ж, тогда предположим, что он рассматривает все остальное в свете истины, никогда не применяя мнение в качестве меры, потому что он считает, что это, по сути, ложная и ненадежная мерная линия, прямая грань, подобная той, которую вы только что описали, но если бы он измерял себя такой прямой гранью и такой мерной линией, был бы он признан достойным?

Инт. Нет, клянусь Небом, ни в коем случае.

Dio. Да, совершенно очевидно, что он никогда не смог бы познать себя, если бы исследовал себя таким образом.

Int. Ну, конечно, он не мог.

[3] Dio. Следовательно, он больше не подчинялся бы дельфийскому предписанию, которое предписывало, что прежде всего человек должен познать самого себя.

Int. Ну, конечно, он бы этому не подчинился.

Dio. Тогда он не будет знать и ничего другого, поскольку не знает самого себя, и не сможет исследовать вещи в свете истины, поскольку с самого начала потерпел неудачу в себе?

Int. Ну, конечно.

Dio. Тогда он распрощается с почестями и бесчестьем, а также со словами порицания и похвалы, произносимыми глупцами, независимо от того, много их или мало, но они могущественны и богаты. Вместо этого то, что называется народным мнением, он будет считать не более чем тенью, видя, что иногда популярное мнение придает большое значение мелким вопросам и мало - великим, и часто в отношении одних и тех же вопросов оно в одно время больше, а в другое меньше.

Int. Мне кажется, вы провели очень удачное сравнение.

[4] Dio. Предположим, тогда, что нашелся бы человек, устроенный так, что жил бы с оглядкой на свою собственную тень, в результате чего по мере ее роста он становился бы ликующим и хвастливым и не только сам приносил бы благодарственную жертву богам, но и призывал бы к этому своих друзей, в то время как по мере уменьшения его тени он был бы опечален и проявлял бы себя более смиренным, и чем больше, тем меньше становилась бы его тень, точно так же, как если бы он сам чах, я думаю, он позволил бы себе чудесное развлечение.

Инт. Да, он был бы гораздо большим болваном, чем Маргитес, который не знал, как обращаться со своей женой после того, как женился на ней.

[5] Dio. Да, потому что в один и тот же день иногда ему было грустно, а иногда радостно. Например, рано утром, когда он видел свою тень на рассвете очень длинной, чуть ли не больше кипарисов или башен на городских стенах, он явно радовался, полагая, что внезапно вырос до размеров сыновей Алоя, и он широкими шагами отправлялся на рыночную площадь, в театры и повсюду в городе, чтобы все его видели. Однако примерно к середине утра его лицо начинало становиться еще более печальным, чем было раньше, и он возвращался домой. Затем в полдень ему становилось стыдно, что его кто-то видит, и он оставался дома, запираясь, когда видел свою тень у своих ног; и все же ближе к вечеру он снова начинал приходить в себя и к вечеру проявлял все большее и большее ликование.

[6] Int. Мне определенно кажется, что вы создаете странный нрав и глупого человека.

Dio. Что ж, тогда тот, кто прислушивается к общественному мнению, ничуть не лучше, а, скорее, гораздо более жалок. Ибо часто он претерпевал несколько изменений в один и тот же день, но не так, как человек, которого я себе представлял, в определенное время, но, как днем, так и ранним утром, ничто не помешает ему быть самым несчастным из смертных, то увлекаемым вперед, то летящим выше облаков, если так случилось, что кто-то послал его вперед на всех парусах и восхвалял его, то поднимающим паруса и унижающим себя, его дух переживает, как мне кажется, гораздо больше прибывания и убывания, чем луна. [7] Разве тогда он не обрек себя на более жалкую судьбу и гораздо более несчастливый жребий, чем, как говорят, выпал Мелеагру, сыну Алтеи и Энея, чья жизнь, как говорят люди, заключалась в поддержании простой головни? Пока головня горела и в ней оставался огонь, ровно столько Мелеагр жил и процветал, но когда головня потеряла свою силу, он тоже исхудал от горя и уныния, а когда огонь погас, он умер и его не стало.

ШЕСТЬДЕСЯТ ВОСЬМАЯ БЕСЕДА: О МНЕНИИ

В этом Дискурсе Дио еще раз подходит к вопросу мнения в противовес знанию. Здесь, однако, он подчеркивает практическую полезность знаний в повседневной жизни и занятиях бизнесом, другими словами, невозможность достижения успеха в любой сфере жизни, когда человек руководствуется простым мнением, а не четким пониманием того, чего следует избегать или пытаться делать, и причин, на которых должен основываться его выбор. Хотя некоторое внимание уделяется неразумности следования мнению своих соседей, основной акцент делается на необходимости в каждом конкретном случае заменять собственные неискушенные мнения знаниями.

Шестьдесят восьмая беседа: О мнении

Большинство людей во всех своих занятиях и интересах следуют им в полном неведении о природе каждого из них и даже о том, какую практическую ценность каждый из них имеет; вместо этого их привлекает к ним мнение, удовольствие или привычка. И, с другой стороны, в случае с теми занятиями и интересами, от которых они воздерживаются и которыми избегают заниматься, они воздерживаются не потому, что знают, какие из них вредны или какова природа вреда, который они влекут за собой; напротив, и в этих вопросах, что бы они ни наблюдали, чего избегают их соседи, или чего у них вошло в обычай избегать, или что, по их мнению, будет неприятно для них самих и, как считается, сопровождается некоторой болью, на эти вещи они обычно смотрят с опаской.

[2] Более того, хотя ощущения удовольствия и боли являются общими для всех людей — хотя некоторые из них порабощены ими в меньшей, а некоторые в большей степени, — предмет мнений различен и не одинаков для всех. Таким образом, случается, что кто-то хвалит или порицает то, а кто-то другое, часто действуя по-разному в этом отношении. Например, боль испытывают как индеец, так и спартанец, когда они ранены или обожжены, так же как фригиец и лидиец; и все же, в то время как индеец и спартанец отказываются вздрагивать, потому что они были к ней закалены, фригиец и лидиец действительно вздрагивают, потому что они слабы и не закалены. Опять же, хотя удовольствие неизбежно испытывают в сексуальных отношениях, а также в еде и питье, которые доставляют удовольствие, не только ионийцы, но и фессалийцы, италийские греки, гетаны, индусы и спартанцы, некоторые вообще не задумываются о таких удовольствиях и ни в малейшей степени не стремятся познать что-либо из них, в то время как другие приняли бы смерть как цену за получение еще немного удовольствия.

[3] Теперь, по-видимому, вопрос мнения имеет все мыслимые виды, и различия, которые можно найти в этом вопросе, очень многочисленны и очень велики. И именно из-за этого факта ни в одной породе животных нельзя было бы найти столь сильного разногласия, и ни в одной породе не было бы такого противоречия самой себе — возьмем, к примеру, лошадей, собак, львов, крупный рогатый скот или оленей; напротив, животные, которые похожи друг на друга, ведут себя одинаково в питании, зачатии и воспитании своих детенышей, и у них одинаковые аппетиты и одинаковые отвращения. Причина в том, что в целом они следуют только тому, что приятно, и избегают того, что причиняет боль. [4] Но человеческая раса, которая по природе наделена мудростью, хотя и не достигает ее из-за дурных суждений и безразличия, внутренне полна мнений и самообмана. Более того, люди отличаются друг от друга во всем — в одежде, в еде и сексуальных удовольствиях, в чести и бесчестии — в зависимости от наций и городов. Точно так же и в городе, у каждого есть свои личные амбиции — один хочет получить как можно больше земли, другой серебра, третий рабов, третий все это вместе взятое, третий хочет, чтобы им восхищались за его красноречие и, таким образом, иметь большую власть, чем его собратья, другой стремится просто быть умным и приобрести опыт в политике, другой иметь влияние по какой-то другой причине, третий в полной мере предаваться роскоши.

[5] Итак, как я уже говорил, ни в одном из этих занятий, по всей вероятности, даже те, кто считается лучшими в своем деле, не справились бы с этим успешно. Ибо, не зная, что лучше, или что хуже, или что выгодно, они вообще не делают никакого выбора. Но тот, кто возжелал мудрости и задумался о том, как ему следует заботиться о себе и какое образование он должен получить, чтобы стать хорошим человеком и возвышаться над массами, тот, я говорю, был благословлен хорошим характером и, кроме того, соответствующим состоянием. Ибо есть надежда, что, если он исследует и получит наставления, он обнаружит, что требуется и с какой целью он должен продолжать и регулировать все остальное.

[6] Но тот, кто понимает это, с этого момента добьется успеха во всем, как в том, что считается более важным, так и в том, что считается менее важным; и будет ли он заниматься скачками, или посвятит себя музыке, или сельскому хозяйству, или если он захочет стать генералом, или занимать другие должности, или заниматься другими общественными делами в своем городе, он все будет делать хорошо и ни в чем не допустит ошибок. Однако без этого понимания, хотя в каждом из своих трудов он мог бы иногда казаться и себе, и своим соседям успешным — например, если бы ему, как фермеру, повезло с урожаем, или если бы у него было более чем обычное знакомство с обращением с лошадьми, или если бы у него были довольно хорошие познания в музыке, или если бы в спортивных состязаниях он мог победить своих конкурентов, — все же в целом он потерпел бы неудачу, поскольку он работал бы над этими вещами безрезультатно и таким образом, чтобы извлечь выгоду.

[7] Следовательно, он не способен преуспеть, точно так же, как человек не может совершить успешное плавание, если не знает, куда он плывет, его бесцельно несет по морю, его корабль в один момент плывет прямым курсом, если так распорядится фортуна, но в следующий момент его шатает, в один момент ветер за кормой, в следующий - прямо по курсу. Более того, точно так же, как в случае с лирой музыканты сначала настраивают среднюю струну, а затем настраивают остальные так, чтобы они гармонировали с ней — иначе они вообще никогда не достигнут никакой гармонии, — так и в случае с жизнью люди должны сначала прийти к лучшему пониманию, а затем, сделав это своей целью, они должны делать все остальное в соответствии с этим; в противном случае их жизнь, по всей вероятности, будет дисгармоничной.

ШЕСТЬДЕСЯТ ДЕВЯТАЯ БЕСЕДА: О ДОБРОДЕТЕЛИ

Темой этого Рассуждения является доктрина о том, что добродетельная жизнь - это счастливая жизнь. Дио оплакивает тот факт, что большинство мужчин уделяют все свое внимание так называемым практическим занятиям, пренебрегая своим духовным благополучием и развитием. Стремясь достичь успеха в любом материальном начинании, они упускают истинное счастье из-за своей неспособности увидеть, что характер является его надежной основой. Без хорошего характера законы бесполезны, а счастье - это дар богов, которые не склонны одобрять невежество и невнимание к нуждам души. Интересно найти здесь Дио, выражающего веру в то, что те, кто хотел бы совершить преступление, но им мешают сделать это из-за страха, так же виновны, как и те, кто действительно поддается искушению.

Шестьдесят девятая беседа: О добродетели

Мне кажется труднообъяснимым тот факт, что люди хвалят и восхищаются одним набором вещей, но при этом стремятся и серьезно преследуют совсем другие цели. Например, практически все восхваляют и называют “божественными” и “величественными” такие вещи, как доблесть, праведность и мудрость, короче говоря, любую добродетель. Более того, кем бы они ни считали себя или были наделены такими добродетелями, или почти такими, они восхищаются и воспевают их в песнях; и некоторых из них они представляют как богов, а других — как героев - например, Геракла, Диоскуров, Тесея, Ахилла и всех полубогов, как их называют. И кого бы они ни считали подобными этим существам, они все до единого готовы повиноваться и служить, какие бы приказы он ни отдавал, и они готовы назначить своим королем и правителем и сделать хранителем своих владений любого человека, которого они сочтут действительно благоразумным, праведным и мудрым, одним словом, хорошим человеком.

[2] Поэтому в этом отношении никто не мог бы порицать их за то, что они не понимают, что добродетель - это нечто величественное, драгоценное и важнейшее; однако они действительно желают всего, лишь бы не стать хорошими, и они занимаются всем, предпочитая проблему становления самоконтролем, мудростью, праведностью и достойными людьми, способными хорошо управлять собой, хорошо вести домашнее хозяйство, хорошо управлять городом, хорошо переносить богатство или бедность, хорошо относиться к друзьям и родственникам, справедливо заботиться о родителях и благочестиво служить богам. [3] Но некоторые занимаются сельским хозяйством, некоторые торговлей, некоторые посвящают себя военному делу, некоторые - медицине, некоторые приобретают основательные знания в плотницком деле или кораблестроении, некоторые - игре на лире или флейте, сапожному делу или борьбе, некоторые посвящают все свое внимание приобретению репутации умных ораторов в Собрании или в суде, некоторые - становлению сильными телом. И все же торговцы, фермеры, солдаты, врачи, строители, лиристы, флейтисты, спортивные тренеры, да, и ораторы, как их называют, и те, кто обладает большой физической силой, - все они были бы достойны жалости и несчастья во многих, или даже почти во всех, случаях.

[4] С другой стороны, если их душа становится рациональной, а ум действительно хорошим, и если они способны успешно управлять своими собственными делами, а также делами своих соседей, эти люди обязательно также будут вести счастливую жизнь, показав себя законопослушными, получив доброго гения, который будет охранять их, и будучи дорогими богам. Ибо не поддается логике, что одна группа людей мудра, а другая сведуща в человеческих делах, и все же не то, что одни сведущи в человеческих делах, а другие - в делах божественных, и не то, что одни люди обладают знанием божественных вещей, а другие благочестивы, и не то, что одни благочестивы, а другие дороги богам; и не будет отдельная группа дорога богам, а другой группе благосклонна судьба. Также не существует одного класса людей, которые были бы глупцами, но другого класса, неосведомленного в своих собственных делах; и те, кто неосведомлен в своих собственных делах, не осведомлены о божественных вещах; и те, кто сформировал ошибочные мнения о божественных вещах, не свободны от нечестия. И, конечно же, те, кто нечестивы, не могут быть дороги богам, а те, кто не дорог богам, не могут быть ничем иным, кроме несчастья.

Почему же тогда те, кто стремится к счастливой жизни, не делают все возможное, чтобы сделать себя счастливыми, вместо того чтобы посвящать все свое внимание вещам, которые нисколько не мешают им вести плохое, да, жалкое существование? [5] И все же без флейтистов и лиристов, сапожников, спортивных тренеров, ораторов и врачей для людей не является невозможным вести очень хорошую и упорядоченную жизнь, и, как мне кажется, даже без фермеров и строителей. [6] Во всяком случае, скифам, которые являются кочевниками, хотя они и не имеют домов, не сеют семян, не сажают деревья и виноградные лозы, это никоим образом не мешает играть свою гражданскую роль справедливо и в соответствии с законом; однако без закона и справедливости люди не могут избежать плохой жизни и ведут себя гораздо более жестоко, чем дикие звери. Более того, там, где сапожники, фермеры и строители имеют более низкое качество, никакого серьезного вреда от этого не происходит; просто обувь хуже, а пшеницы и ячменя меньше. С другой стороны, там, где правители, судьи и законы стоят ниже, дела этих людей находятся в худшем состоянии, а их жизнь более несчастлива, и фракции, несправедливость, высокомерие и нечестие процветают в изобилии.

[7] Более того, хотя, когда человек сам не сапожник, выгодно покупать обувь у другого человека, и когда он не разбирается в строительстве, нанимать другого человека для этой работы, и когда он не фермер, покупать зерно и зернобобовые; с другой стороны, когда человек сам несправедлив, невыгодно добиваться справедливости от другого, а также, когда ему не хватает мудрости и он не знает, что он должен делать и от чего ему следует воздерживаться, постоянно сожалеть о каждом отдельном поступке и обращаться за знаниями к другому человеку. Ибо, в дополнение ко всем другим соображениям, тот, кому нужны деньги, или одежда, или дом, или что-либо еще, не только знает этот факт, но и стремится получить эти вещи от тех, у кого они есть; тогда как тот, у кого нет здравого смысла, даже не знает самого этого факта, что у него нет здравого смысла; вместо этого он сам утверждает, что компетентен, и упрямо упорствует в своей глупости, все, что он делает или говорит, глупо, и он отрицает, что он несправедлив, или глуп, или беззаконен, но настаивает на том, что он настолько компетентен в этих вопросах, хотя он никогда не обращал на них никакого внимания и ничему не научился, насколько это возможно. насколько это возможно.

[8] На самом деле, эти люди даже не верят в существование знания, в соответствии с которым они будут знать, что они должны делать или чего они не должны делать, и как они будут жить правильно; более того, они верят, что для этой цели им достаточно законов, законов в сводах законов; но как они должны подчиняться законам и добровольно делать то, что эти законы предписывают, - это вопрос, над которым они не задумываются всерьез. И все же, разве тот, кто воздерживается от воровства из страха, если он одобряет, но не испытывает отвращения и осуждения к этому занятию, менее вор, чем те, кто действительно совершает воровство, — если только и тот, кто не совершает свое воровство днем, а не только с наступлением ночи, не должен называться не вором днем, а скорее человеком честности? Кроме того, таким людям требуется присутствие многих людей, чтобы угрожать и сдерживать их, поскольку сами они не в состоянии воздержаться от своих злодеяний, но даже находясь дома, являются людьми вороватого нрава. Однако, несмотря на такой характер, они выбирают законодателей и наказывают беззаконников, точно так же, как если бы немузыкальные люди выбирали музыкантов, или как если бы те, кто ничего не смыслит в геодезии, выбирали землемеров!

[9] И вот вам указание на порочность человечества. Если бы люди отменили законы и дали свободу наносить удары друг другу, совершать убийства, красть имущество соседей, прелюбодействовать, быть разбойниками, то кто, как мы должны предполагать, был бы теми людьми, которые воздерживались бы от этих поступков и без малейших угрызений совести или колебаний не были бы готовы совершать всевозможные преступления? Ибо даже в нынешних условиях мы, тем не менее, невольно живем с ворами, похитителями людей и прелюбодеями и присоединяемся к ним в гражданской деятельности, и в этом отношении мы ничем не лучше диких зверей; ибо и они, если пугаются людей или собак, приставленных к ним для охраны, воздерживаются от воровства.

СЕМИДЕСЯТОЕ РАССУЖДЕНИЕ: О ФИЛОСОФИИ

Этот краткий диалог, как и другие в нашей подборке, начинается и заканчивается внезапно. Похоже, что это отрывок из более продолжительной дискуссии, вероятно, выбранный для публикации потому, что в нем содержится заслуживающая внимания дань уважения сущностной природе философии. Роль студента в этом документе — если это был студент - явно второстепенна и заключается главным образом в согласии с заявлениями, сделанными основным докладчиком. Дио подчеркивает решающее различие между псевдофилософами и теми, кто является философами как на деле, так и на словах. В истинно сократической манере он подводит итог своему главному тезису, приводя примеры притворства в таких областях, как сельское хозяйство, торговля, охота и тому подобное, показывая в каждом случае, что никого не вводит в заблуждение профессия, представляющая интерес, если она не сопровождается соответствующим поведением.

Семидесятое рассуждение: О философии

Dio. Итак, предположим, вы услышите, как кто-то говорит, что он хочет быть фермером, но должны заметить, что он ничего не делает для достижения этой цели, ни покупает, ни разводит скот, ни готовит плуги или другое оборудование, необходимое в сельском хозяйстве, ни даже сам живет на ферме, будь то владелец или арендатор другой фермы, а скорее в городе, проводя свое время в основном на рыночной площади и в спортзале, занимаясь попойками, куртизанками и тому подобным легкомыслием — в таком случае отнесетесь ли вы серьезно к тому, что он говорит, а не к тому, что он делает? И вы скажете, что этот парень фермер и продюсер или один из ленивых и легкомысленных людей?

Собеседник. Один из ленивых, конечно.

[2] Dio. Очень хорошо. Но предположим, что человек сказал бы, что он охотник, и что он превосходит самого Ипполита или Мелеагра как в своей доблести, так и в своем усердии, но должно быть очевидно, что он не занимается никакой деятельностью такого рода, поскольку он не обзавелся ни собаками, ни охотничьими сетями, ни лошадью и вообще никогда не выходит за дичью, а, напротив, не загорел на солнце и не способен переносить холод, но вырос в тени и мягок и очень похож на женщин, могли бы вы поверить, что этот человек говорит правду и что он это как-то связано с охотой?

Инт. Не я.

[3] Dio. Правильно; ибо абсурдно, что мы должны знать и передавать жизнь каждого человека на основании того, что он говорит, а не того, что он делает. Опять же, если кто—то предложит свои услуги как знаток музыки и как тот, кто посвящает этому свое время, и все же никто никогда не услышит, как он играет на кифаре, нет, даже не увидит, как он держит кифару или лиру, или рассуждает на какую—либо тему, связанную с музыкой, - то есть, помимо того, что он предлагает свои услуги и говорит, что разбирается в музыке лучше, чем Орфей и Тамира, - но если кто-то увидит, как он тренирует и выращивает петухов или перепелов и проводит свое время по большей части в компании с теми, у кого схожие интересы, следует ли из этого заключить, что он музыкант или, наоборот, принадлежит к той группе, с которой он общается и чьи занятия совпадают с его собственными?

Int. Очевидно, один из этого набора.

[4] Dio. Опять же, если бы кто-то заявил, что он астроном и что он наиболее точно знает, как орбиты, курсы и промежуточные расстояния соотносятся друг с другом в случае солнца, Луны и подобных небесных тел, а также небесных явлений, и все же этот человек не проявил пристрастия такого рода и не проявляет серьезного интереса к этим вопросам, а скорее предпочитает общаться с игроками, живет своей жизнью в их компании и видится с ними изо дня в день, назовете ли вы этого человека астрономом или игроком?

Инт. Нет, клянусь небом, я бы не стал думать, что он вообще имел какое-то отношение к астрономии, скорее к азартным играм.

[5] Dio. Опять же, если взять двух человек, один из которых говорит, что намерен немедленно отплыть и получит большую прибыль от торговли, хотя он не обеспечил себя ни кораблем, ни матросами, у него вообще нет груза, но фактически он вообще никогда не приближается к гавани или даже к морю; тогда как другой постоянно занимается этими вопросами, тщательно осматривая лодку и сажая на борт лоцмана и груз, — кто из них, по вашему мнению, серьезно заинтересован в торговле? Тот, кто так говорит, или тот, кто работает над этим и обеспечивает себя всем, чего требуют путешествие и торговый бизнес?

Инт. Я бы сказал последнее.

[6] Dio. Итак, в любом случае, будете ли вы считать, что само по себе слово, не сопровождаемое каким-либо действием, недействительно и ненадежно, но что само по себе действие заслуживает доверия и истинно, даже если ему не предшествует никакое слово?

Инт. Именно так.

Dio. Что ж, тогда, если существуют определенные функции и предметы снаряжения, присущие сельскому хозяйству или мореплаванию, а также различные, присущие охотнику, астроному и всем другим профессиям, то разве у философии нет присущей ей самой функции, нет деятельности, нет оборудования?

Int. Несомненно, так и есть.

[7] Dio. Итак, являются ли те неясные вещи, которые принадлежат философу и самосознанию, в то время как те, которые принадлежат торговцам, фермерам, музыкантам, астрономам и тем, кого я только что назвал, бросаются в глаза и проявляются?

Инт. Нет, я думаю, не неясный.

Dio. Но, несомненно, есть определенные слова, которые должен услышать тот, кто занимается философией, и исследования, которыми он должен заниматься, и режим, которого он должен придерживаться, и, одним словом, один образ жизни принадлежит философу, а другой - большинству человечества: один стремится к истине и мудрости, к заботе о богах и их культивировании, и, что касается собственной души, далек от фальши, обмана и роскоши, к бережливости и трезвости.

[8] И, фактически, существует один вид одежды для философа и другой для мирянина, и то же самое относится к манерам за столом, гимнастическим залам, баням и образу жизни в целом, и тот, кто руководствуется этими различиями и использует их, должен считаться преданным философии; тогда как тот, кто не отличается ни в одном из этих вопросов и совсем не отличается от мира в целом, не должен классифицироваться как философ, даже если он тысячу раз скажет, что он таков, и публично исповедует философию перед народным собранием Афин или Мегары. или в присутствии царей Спарты; вместо этого мы должны сослать этого человека в компанию самозванцев, глупцов и сладострастников.

[9] И все же быть музыкальным, не занимаясь музыкальной деятельностью, не является невозможным; ибо музыкальное искусство не заставляет человека посвящать ему свое внимание и не придавать значения чему-либо еще, имеющему большее значение. Опять же, если кто-то астроном, возможно, ничто не мешает ему держать охотничьи петухи или бросать кости; ибо астрономия никоим образом не мешает ему делать то, что неправильно! Более того, клянусь Небом, если кто-то стал искусным наездником, или хорошим пилотом, или топографом, или литературным критиком, нет ничего удивительного в том, что его можно увидеть в апартаментах куртизанок или флейтисток. Ибо знание этих навыков не делает человеческую душу ни на йоту лучше и не отворачивает ее от ее ошибок; [10] но если человек предан философии и принимает участие в этом изучении, он никогда не сможет отказаться от высших вещей, и, пренебрегая этими вещами, он не мог бы предпочесть заниматься чем-либо постыдным и низким, или быть ленивым, обжорливым и пьяным. Ибо отказываться восхищаться этими вещами и изгонять желание к ним из души и, с другой стороны, побуждать душу ненавидеть и осуждать их - вот сущность философии. Однако, возможно, ничто не мешает человеку называть себя философом и в то же время разыгрывать из себя самозванца и обманывать себя и всех остальных.

СЕМЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ БЕСЕДА: О ФИЛОСОФЕ

В этом Рассуждении Дио исследует утверждение о том, что “философ должен быть замечательным во всем”. В качестве примеров разносторонности он рассматривает Гиппия из Элиды, хорошо известного софиста, и Одиссея, каждый из которых проявил высокую степень мастерства как в интеллектуальных, так и в физических занятиях. Признавая их притязания на совершенство, Дио утверждает, что философ должен быть способен превзойти всех людей прежде всего в том, что “действует или бездействует выгодно, и в том, что знает, когда действовать, где и в нужный момент лучше, чем ремесленник, а также в том, что возможно достичь”. Это изречение (§ 6) иллюстрируется ссылкой на Дедала и других искусных мастеров, которым не удалось достичь настоящего совершенства, потому что они были невежественны именно в этих отношениях. Беседа завершается саркастическим намеком на разнообразные амбиции Нерона.

Семьдесят первая беседа: О философе

Есть те, кто говорит, что философ должен быть замечательным во всем, в любом окружении; более того, они говорят, что он должен быть очень искусен в разговоре с людьми и никогда не молчать и не смущаться перед окружающими из-за отсутствия такого языка, который мог бы им понравиться; в противном случае, говорят они, тот, кто не оснащен таким образом, невежда и немногого стоит. Но я говорю, что, хотя некоторые из их заявлений справедливы и правдивы, некоторые - нет. [2] Мне кажется, что они правы, требуя, чтобы философ в любой ситуации превосходил всех остальных - если только они не подразумевают, что он должен не только знать все ремесла, но и, в соответствии с правилами ремесла, производить все лучше, чем ремесленники, и строить дома, и мастерить лодки, и работать кузнецом, и ткать, и заниматься сельским хозяйством. Например, Гиппий Элисский утверждал, что он мудрейший из греков, поскольку как на Олимпийских играх, так и на других национальных собраниях греков он сочинял стихи всех стилей и речи самых разных видов, но он также демонстрировал другие свои изделия — свое кольцо, фляжку для масла и стригиль, свою мантию и свой пояс, хвастаясь, что все это он сделал сам, демонстрируя грекам как своего рода начатки своей мудрости.

[3] И Гомер, я осмелюсь заметить, тоже представил Одиссея не просто как выдающегося человека, обладающего суждениями и способного планировать практические дела, не просто как наиболее способного оратора, будь то в толпе, или перед немногими, или только перед одним человеком - да, клянусь Небом, как на собрании, так и за чашами вина, а иногда и во время прогулки с кем—нибудь в путешествии, будь то в присутствии царя или простолюдина, свободного человека или раба, независимо от того, был ли он сам в чести и признан царем или, с другой стороны, неизвестен и нищий, и, более того, одинаково обращается как к мужчине, так и к женщине или девушке; но он также выделяет его своим знанием искусства боя и даже представляет его искусным во всех таких ремеслах, как столярное, плотницкое и корабельное. [4] Например, как мог Одиссей соорудить свою кровать, срезав ствол оливкового дерева, если он не был знаком со столярным искусством? Как мог бы он отгородить свою спальню, если бы не был знаком с искусством строителя? Как мог бы он построить свой плот, если бы не разбирался в кораблестроении? Что касается операций, связанных с посадкой и земледелием, он, очевидно, проявлял серьезный интерес ко всему этому с самого детства, поскольку выпрашивал у своего отца деревья и виноградные лозы; и особенно, поскольку его отец был очень осторожным и опытным фермером, следовало ожидать, что Одиссей не останется в неведении в этих вопросах, да, он даже вызывает Эвримаха на состязание как в жатве, так и в пахоте. Да ведь Одиссей утверждает, что знаком также с такими вещами, как кулинария и подача вина, а также со всеми другими отделами домашней прислуги, причем он говорит, что люди низшего ранга служат знати.

[5] Очень хорошо, в этих отношениях, без сомнения, Гиппий и Одиссей были умной парой; но я говорю, что философ, хотя и не мог знать каждое из ремесел — ибо трудно быть досконально сведущим в практике даже одного из них, — тем не менее мог делать все, что бы он ни делал, лучше, чем кто-либо другой, хотя с точки зрения ремесел, если он действительно когда-либо будет вынужден взяться за что-либо подобного рода, он не превосходит их по уровню мастерства. Ибо невозможно, чтобы непрофессионал изготовил что-либо лучше столяра по стандартам столярного ремесла, или чтобы тот, у кого нет опыта в сельском хозяйстве, был признан более опытным, чем фермер, в выполнении любой из задач фермера.

[6] В чем же тогда философ был бы выше? Это будет заключаться в том, что он действует или бездействует с пользой, и в том, что он знает, когда действовать, где и в нужный момент лучше, чем ремесленник, а также в том, что он знает, чего можно достичь. Например, я считаю, что Дедал плохо построил свой Лабиринт на Крите, войдя в который, его сограждане, как мужчины, так и женщины, встретили свою смерть, потому что он построил его несправедливо. И кроме того, потворствуя болезни Пасифаи, он поступил несправедливо, ибо оказывать такую помощь или изобретать уловки для постыдных и нечестивых целей было невыгодно, несправедливо и благородно. И даже когда он снабдил Икара крыльями — если мы хотим верить этой истории, — я говорю, что он поступил нехорошо, изобретя это устройство; ибо он пытался совершить невозможное, когда прикреплял крылья к человеческому существу. Соответственно, он стал причиной смерти своего сына.

[7] Но, по-видимому, Гомер тоже говорит резкие вещи об одном строителе из троянцев, который не преуспел, когда строил для Александра корабли, на которых тот отплыл в Элладу, — хотя он не может найти к нему никаких претензий в отношении мастерства. Ибо вот что он говорит:

Который строил для Парижа корабли хороших пропорций,

Источники болезней,

не хвалил его за постройку кораблей, а скорее порицал его гораздо строже, чем если бы, сказав, что он сделал корабли либо медленными, либо с каким-то другим дефектом, он порицал его за кораблестроение. И Гомер подобным образом порицает также некоего охотника и высмеивает его мастерство, потому что он приобрел его без всякой благой цели, но, напротив, хотя этот человек умел стрелять в диких зверей, на войне он никого не мог поразить, но был бесполезен из-за своей трусости, и он добавляет, что в рассматриваемом случае Артемида не помогла ему.

[8] Следовательно, из этих иллюстраций очевидно, что необходимы мудрость и добродетель применительно как к тому, что люди знают, так и к тому, чего они не знают; и, таким образом, благоразумный человек, каким и должен быть философ, во всем превосходил бы весь мир, независимо от того, делает ли он что-либо из этих вещей или не делает, независимо от того, как он действует в соответствии со стандартами ремесла. Но что он будет рисовать лучше, чем художник, когда сам не будет художником; или что он будет ухаживать за больными лучше, чем врач, если судить по стандартам искусства, когда сам не будет врачом; или что он будет петь музыкальнее, чем музыканты, когда не знаком с музыкальным искусством или знаком лишь слегка; или что он покажет себя лучше сведущим, чем арифметики в теории чисел, или чем землемеры в топографической съемке, или чем фермеры в посадке, или чем лоцманы в управлении; или что он зарежет животное быстрее, чем мясники, или , если возникнет необходимость разрезать его, сделайте это быстрее, чем те, кто сделал это своей профессией — таких вещей ожидать не стоит.

[9] И все же некий король нашего времени стремился быть мудрым в этой области, полагая, что он обладает знаниями об очень многих вещах — однако, не о таких вещах, которые не вызывают аплодисментов среди людей, а скорее о тех, за которые можно завоевать корону — я имею в виду выступать в роли герольда, петь под кифару, декламировать трагедии, бороться и принимать участие в панкратионе. Кроме того, говорят, что он мог рисовать, лепить статуи и играть на свирели, как губами, так и заправляя кожу подмышками, чтобы избежать порицания Афины! Разве он не был тогда мудрым человеком?

СЕМЬДЕСЯТ ВТОРАЯ БЕСЕДА: О ВНЕШНОСТИ ЧЕЛОВЕКА

В этом Рассуждении Дион защищает то, что он считает типичным внешним видом философов — химацию, или плащ, без туники, которую обычно носят рядом с телом, а также длинные волосы и бороду. Мы узнаем, что те, кто демонстрировал такую внешность, обычно подвергались оскорблениям, насмешкам и даже физическому насилию. И все же, как он говорит нам, философы — или псевдофилософы - были более привычным зрелищем для его слушателей, чем сапожники, суконщики, шуты или последователи любого другого призвания. Утверждается, что философ может найти прецедент для своего появления в статуях как богов, так и полководцев и королей, ни одна из которых не вызывает веселья или негодования со стороны смотрящего. Более того, город, в котором он выступает, терпимо относится к виду множества диковинных костюмов. Это приводит к предположению, что причина, по которой философ подвергается оскорблению, заключается в том, что люди склонны относиться к нему с недоверием, чувствуя, что он критикует их, и движимый, как можно было бы сказать, комплексом неполноценности. Иногда философ также подвергается раздражению со стороны тех, кто ожидает услышать от него слова мудрости. Ссылка на этот тип раздражения, естественно, приводит к рассказу басни о сове и птицах, басни, более кратко изложенной в Или ... но нигде больше не сохранившейся. Мораль басни такова, что рискованно полагаться на внешность, ибо, хотя сова из басни была действительно мудрой, сова времен Диона напоминала ее только “перьями, глазами и клювом”, а на самом деле служила приманкой для других птиц.

В каком городе была произнесена эта Речь? Арним с большим правдоподобием утверждает, что это, должно быть, был Рим; ибо в §§ 3 - нам сказано, что иностранцы в самых диковинных одеждах, прибывшие из отдаленных частей империи, были обычным зрелищем на улицах; более того, в § 5 нам сказано, что местный тип культовых статуй отличался от найденных в Египте и Финикии, но был идентичен греческому типу; и, наконец, § 6 ясно показывает, что рассматриваемый город не был греческим. Ни один другой город, похоже, не подходит под эти подсказки так хорошо, как Рим. Предполагается, что Дио выступает там с речью во время своего первого визита после возвращения из изгнания.

Семьдесят вторая беседа: О внешности человека

Почему, черт возьми, всякий раз, когда люди видят кого-то в тунике и ничего больше, они не замечают его и не смеются над ним? Возможно, потому, что они считают, что этот парень - моряк и что нет никакого повода насмехаться над ним по этому поводу. Точно так же, если они увидят кого-то, одетого в одежду фермера или пастуха, то есть одетого в экзомис, или завернутого в шкуру— или закутанного в косымбу, они не будут раздражены, более того, они даже не заметят этого с самого начала, чувствуя, что одежда подходит человеку, который следует такому призванию. [2] Возьмем также наших трактирщиков; хотя люди изо дня в день видят их перед своими тавернами в туниках, высоко подпоясанных ремнями, они никогда не насмехаются над ними, а, напротив, высмеяли бы их, если бы они не были так одеты, считая, что их внешний вид особенно соответствует их роду занятий. Но когда они видят кого-то в плаще, но без туники, с развевающимися волосами и бородой, они считают невозможным промолчать в его присутствии или молча пройти мимо; вместо этого они подходят к нему и пытаются разозлить его, или насмехаются над ним, или говорят оскорбительно, или иногда они хватают его и пытаются оттащить, при условии, что они видят того, кто сам не очень силен, и замечают, что никого другого нет рядом, чтобы помочь ему; и они делают это, хотя знают, что одежда, которую он носит, обычна у философов, как их называют, да, как их называют. можно сказать, это было им предписано.

[3] Но что еще более поразительно, так это вот что. Здесь, в вашем городе, время от времени можно видеть людей, некоторые из которых носят на головах войлочные шапки — как сегодня делают некоторые фракийцы, которых называют гетами, и как в былые времена делали спартанцы и македоняне, - а другие носят тюрбаны и штаны, как, я понимаю, делают персы, бактрийцы, парфяне и многие другие варвары; и некоторые, еще более диковинные, чем эти, привыкли посещать ваш город с перьями на голове, например, насамонийцы; но горожане не носят их. не иметь наглости создавать какие—либо проблемы даже из-за них, или приближаться к ним и раздражать их. И все же, что касается гетов, персов или насамонийцев, хотя некоторых из них можно увидеть здесь в небольшом количестве, а другие редко сюда наведываются, [4] сегодня весь мир практически переполнен людьми, подобными описанным мной, да, я мог бы почти сказать, что их стало больше, чем сапожников, галантерейщиков, шутов или работников любого другого рода занятий. Поэтому и в наши дни, возможно, можно с полным основанием сказать, что каждая катерная лодка идет под парусами и каждая корова тащит плуг.

[5] Более того, это зрелище знакомо им не только по вышеуказанной причине, более того, у них также есть перед глазами статуи в храмах — как, например, статуи Зевса, Посейдона и многих других богов, облаченных в этот тип костюма. Ибо, хотя у египтян, финикийцев и некоторых других варваров вы не найдете статуй того же типа, что у вас, я полагаю, у греков, но совсем других, здесь вы найдете то же самое. Подобия людей тоже, граждане вашего города, у них перед глазами и на рыночной площади, и в храмах, подобия генералов и королей, изображенных в этом обличье, с развевающимися бородами. Почему я должен рассказывать тебе все это? [6] Ибо я мог бы почти сказать, что большинство греков также чувствуют то же, что и вы, по этому поводу, и их знакомство с видом не удерживает их от поддразнивания или даже оскорбления всякий раз, когда они замечают человека с такой внешностью — я имею в виду, всякий раз, когда они видят человека с обычной дурной репутацией, которого они не боятся как способного отомстить; ибо, конечно, перед теми, у кого есть такая способность, они буквально пресмыкаются и восхищаются!

Ну, возможно, происходит вот что: моряки, фермеры и пастухи, да, и персы, и насамонийцы тоже, как верят люди, не смотрят на них свысока и не заботятся о них, и поэтому они не обращают на них внимания. [7] На философов, однако, они смотрят с опаской, подозревая, что те презирают их и приписывают им огромное невежество и несчастье; и они подозревают, что, хотя философы не смеются над ними публично, в частном порядке между собой они рассматривают их в этом свете, считая, что все непросвещенные - жалкие существа, начиная, фактически, с тех, кто считается богатым и преуспевающим, людей, которым сами эти насмешники завидуют и считают, что они мало отличаются от богов в блаженстве; более того, они подозревают, что эти философы унижайте и высмеивайте их за расточительность в еде и питье, за то, что они хотят иметь мягкую постель для сна, компанию молодых женщин и мальчиков, когда они отдыхают, и много денег, и чтобы толпа восхищалась ими и смотрела на них снизу вверх, то есть за то, что они считают более важным и лучшим, чем что-либо другое.

[8] Из-за этого подозрения они, конечно, недолюбливают тех, кто не восхищается и не ценит то же, что они, и не придерживается того же мнения о вещах первостепенной важности. Поэтому они перехватывают инициативу в поношении и глумлении над философами как над невезучими и глупыми, зная, что если им удастся показать, что философы бессмысленны и безмозглые, они в то же время докажут, что они благоразумны и рассудительны; тогда как если они уступят им, признавая, что философы знают то, что должны, и высоко ценятся, в то же время они признают, что сами невезучи и туповаты и не знают абсолютно ничего из того, что должны знать свободные люди.

[9] Опять же, если они видят человека, одетого как моряк, они знают, что он собирается выйти в море, и если они видят кого-то другого, одетого как фермер, они знают, что он собирается заняться сельским хозяйством, и, конечно, они знают также, что тот, кто одет в одежду пастуха, направляется к своим овцам и будет тратить свое время, ухаживая за ними, и поэтому, поскольку их ничто из этого не раздражает, они оставляют их в покое; но когда они видят человека в одежде философа, они рассуждают так: "Я знаю, что это не так". в его случае он одет таким образом не для того, чтобы ходить под парусом, заниматься сельским хозяйством или пасти овец, а скорее для того, чтобы подготовить себя к общению с людьми, стремясь предостеречь их и подвергнуть испытанию, а не льстить или щадить кого-либо из них, но, напротив, стремясь в меру своих возможностей обличить их своими словами и показать, что это за люди. [10] Поэтому они не могут смотреть на философов с каким-либо удовольствием, но вместо этого они вступают с ними в конфликт и дерутся с ними, точно так же, как мальчики тоже не могут с удовольствием смотреть на любого, кого они видят в обличье наставников и подготовленных так, как будто они намереваются упрекнуть их и не позволить им сбиться с пути или быть беспечными. По правде говоря, если бы мальчики могли свободно насмехаться над такими людьми и оскорблять их, они бы предпочли это сделать.

Однако не у всех есть такой мотив подходить и доставлять себе неприятности; напротив, есть люди, которые потворствуют такого рода любопытству и, в некотором смысле, тоже неплохие люди. [11] Они подходят к любому, кого из-за их одежды принимают за философов, ожидая услышать от них какую-нибудь мудрость, которую они не могли услышать ни от кого другого, потому что они слышали о Сократе, что он был не только мудр, но и привык говорить мудрые слова тем, кто к нему обращался, а также о Диогене, что он тоже был хорошо снабжен высказываниями и ответами по каждой теме. И массы все еще помнят высказывания Диогена, некоторые из которых он, возможно, произнес сам, хотя некоторые тоже были сочинены другими.

[12] Действительно, что касается изречений Семи мудрецов, они слышали, что они даже были записаны в качестве посвящений в Дельфах в былые времена, как бы первых плодов мудрости этих людей и в то же время предназначались для назидания человечества, идея заключалась в том, что эти изречения были поистине божественными, и, если можно так выразиться, даже более божественными, чем ответы, которые обычно давала пифийская жрица, когда она сидела на своем треножнике и наполняла себя дыханием бога. Ибо ответ, который дается каждому для себя, он выслушивает и затем идет своим путем, и такие ответы не являются посвященными и, таким образом, не становятся известными и всему человечеству; но максимы Семи Мудрецов были предназначены для общего использования всеми, кто посещает бога, поскольку всем одинаково полезно знать и повиноваться.

[13] И есть те, кто думает, что Эзоп тоже был чем-то похож на Семерых Мудрецов, что, хотя он был мудр и рассудителен, все же он был также хитер и умел сочинять истории, которые им самим больше всего понравилось бы услышать. И, возможно, они не совсем ошибаются в своих предположениях, и на самом деле Эзоп действительно таким образом пытался предостеречь человечество и показать им, в чем они заблуждались, полагая, что они будут наиболее терпимы к нему, если их позабавят его юмор и его сказки — точно так же, как дети, когда их няньки рассказывают им сказки, не только обращают на них внимание, но и забавляются сами. Таким образом, в результате этой веры в то, что они тоже услышат от нас какое-нибудь высказывание, подобное тому, которое произносил Эзоп, или Сократ, или Диоген, они приближаются, раздражают и не могут оставить в покое того, кого они видят в этом костюме, не больше, чем птицы могут оставить в покое сову.

[14] Действительно, именно поэтому Эзоп сочинил басню, которую я расскажу. Птицы собрались вместе, чтобы позвать сову, и они умоляли ее покинуть убежище, предоставляемое человеческими жилищами, и перенести свое гнездо на деревья, такие же, как они сами, и на их ветви, “откуда, - заявили они, - действительно можно петь более чистыми нотами”. И в самом деле, как гласит басня, они были готовы поселиться на дубе, который как раз тогда начинал расти, как только достигнет своего расцвета, и наслаждаться его зеленой листвой. Однако, продолжает история, сова посоветовала птицам не делать этого и не радоваться побегу растения, природа которого заключается в том, чтобы приносить омелу, проклятие для пернатого народа. [15] Но птицы не только не приветствовали сову за ее совет, но, совсем наоборот, они восхищались дубом по мере того, как он рос, и когда он достиг нужных размеров, они уселись на него и запели. Но из-за того, что на нем выросла омела, теперь они были легко схвачены мужчинами, раскаялись в своем поведении и поблагодарили сову за ее совет. И даже по сей день они испытывают к ней такие чувства, считая ее проницательной и мудрой, и по этой причине они хотят приблизиться к ней, полагая, что извлекают какую-то выгоду из общения с ней; но если они это сделают, то, я полагаю, они приблизятся к ней напрасно и им это дорого обойдется. Ибо, хотя та сова в старину была действительно мудрой и могла давать советы, у современных совы есть только ее перья, глаза и клюв, но во всем остальном они глупее других птиц. [16] Поэтому они не могут принести пользы даже самим себе; ибо в противном случае их не держали бы у птицелова в клетке и в рабстве.

Точно так же, хотя каждый из нас носит одеяние Сократа и Диогена, по интеллекту мы далеки от того, чтобы быть похожими на этих знаменитых людей, или жить так, как они, или высказывать такие благородные мысли. Поэтому, ни по какой иной причине, кроме как из-за нашей личной внешности, мы, подобно совам, собираем большую компанию тех, кто на самом деле являются птицами, будучи сами дураками, помимо того, что нас раздражают другие с такой же глупостью.

СЕМЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ БЕСЕДА: О ДОВЕРИИ

Хотя это Выступление начинается без официального обращения, оно похоже на письмо, поскольку в заключительном абзаце автор обращается со своими замечаниями к какому-то одному человеку, имя которого, к сожалению, не приводится. Конечно, если бы мы предположили, что перед нами устное сообщение, мы должны были бы ожидать время от времени некоторого обращения к слушателю и случайного ответа, каким бы кратким и формальным он ни был.

Дио, по-видимому, пишет какому-то знакомому, возможно, бывшему ученику, который, по-видимому, подумывает о принятии на себя какой-то ответственности, природу которой бесполезно предполагать. Весь абзац, кроме последнего, посвящен описанию неудобств и даже опасностей, сопутствующих такому решению. В качестве ужасных примеров неблагодарности как государства, так и частных лиц Дио приводит в обзор некоторых из самых известных персонажей мифов и истории, помимо привлечения внимания ко многим безымянным лицам, которые были вознаграждены за свои услуги в качестве опекунов или попечителей упреками или даже судебным преследованием. Мы предполагаем, что он хотел бы, чтобы его анонимный знакомый оставался верен философии.

Семьдесят третья беседа: О доверии

Вы действительно хотите сказать, что доверие - это хорошо для тех, кому доверяют, и сравнимо с тем, чтобы быть богатым, или здоровым, или почитаемым для тех, кто почитаем, или здоров, или богат, потому что это приносит самим этим людям некоторую выгоду? Я имею в виду, например, если человеку случайно доверят в официальном качестве, его собственное государство или что-то другое, армию, деньги или укрепления, точно так же, как в прошлом многим доверяли такие вещи, а в некоторых случаях даже сами города, женщин и детей и все остальное, не только в мирное время, но и иногда в тисках войны. [2] И, клянусь Небом, если царь или тиран доверял человеку золото, или серебро, или корабли, или оружие, или цитадель, или верховное командование — например, Лептинес часто получал командование Сиракузами от своего брата, а Филист — от младшего Дионисия, а Маги получили от Камбиза управление его дворцом в Персии в то время, когда он вел кампанию против Египта, и Митран получил от Дария цитадель Сард, а Персей получил Акрокоринф от своего брата. Антигон, а гораздо раньше них Атрей получил Аргос от Эврисфея, когда Эврисфей вел кампанию против Афин за отказ выдать детей Геракла, и, более того, сын Атрея, Агамемнон, отправляясь в Трою, доверил музыканту свою жену и свой дом - [3] должны ли мы сказать, что все те, кому доверяли, сами извлекли какую-то пользу из этого доверия?

Опять же, как насчет тех, кому мужчины частного положения доверили либо жен, либо детей, либо имущество? Например, многие, как мне кажется, оставляют после себя опекунов и защитников, одни отправляясь в путешествие, а другие умирая; а некоторые передают вклады в доверительное управление без присутствия свидетелей, не опасаясь быть обманутыми; а некоторые, поскольку законы запрещают им называть наследниками тех, кого они сами предпочитают, называют других, предписывая им передать имущество друзьям умершего — [4] должны ли мы сказать, что все такие извлекают выгоду из сделки и из высокого мнения о них, которое заставляет тех, кто делает это, доверять им свое имущество, но особенно в случае с теми, кто упомянут последним, кому, по-видимому, доверяют в нарушении законов? Или, наоборот, должны ли мы сказать, что такая ответственность является досадной и источником многих неприятностей и забот, иногда даже величайших опасностей?

Но мы можем исследовать этот вопрос, начав сразу с тех, кто, как считается, занимает самое высокое положение; ибо те, кто по необходимости пренебрегает своими частными интересами, как собственностью, так и детьми, и уделяет свое внимание общественным интересам и поглощен ими; и часто от рук тех, кто замышляет против их городов, будь то иностранные враги или кто-то из их сограждан, они терпят бедствие, а также часто от рук самих городов из-за несправедливых обвинений. Ибо некоторые были лишены собственности, а некоторые даже подверглись различного рода позору, будучи осуждены по обвинению в растрате, другие были изгнаны со своей родной земли, а третьи даже были преданы смерти.

[5] Например, они говорят, что Перикл был осужден афинским судом за растрату, самый благородный и лучший защитник, который когда-либо был в городе; и что Фемистокл был изгнан по обвинению в государственной измене, тот, кто, взяв на себя руководство афинянами в то время, когда они больше не могли занимать землю своей родной земли, но уступали врагу сам их город и их святыни, не только восстановил все это, но даже сделал афинян лидерами греков, отобрав лидерство у афинян. спартанцы, которые с самого начала пользовались этой честью.

[6] Опять же, Мильтиад, который первым победил варваров, имея в помощниках только своих сограждан, и смирял гордыню персов, гордость, которой они некогда обладали, считая себя выше всех других людей, — этот человек, говорю я, немногим позже был брошен афинянами в тюрьму; и, кроме того, его сын Кимон был бы лишен гражданских прав на всю оставшуюся жизнь, если бы он не выдал свою сестру Эльпинику замуж за человека скромного происхождения, но большого богатства. , который от его имени заплатил штраф в размере пятидесяти талантов. И все же позже Кимон отвоевал у афинян Кипр и совместными усилиями на суше и на море победил варваров в окрестностях Памфилии. И все же, несмотря на то, что он был таким замечательным человеком и сыном такого замечательного отца, если бы он не добыл значительных денег, афиняне потерпели бы, чтобы он был лишен гражданских прав в своем городе.

[7] И возьмем случай с Фокионом из более позднего периода, который дожил до восьмидесяти с лишним лет и большую часть этих лет служил генералом, сохранял государство в моменты величайшей нужды и был назван превосходными теми самыми афинянами — этого человека они не удовлетворились просто казнью, более того, они даже не позволили его трупу покоиться в земле Аттики, но выбросили его за пределы своих границ. Или возьмем Никия, сына Никерата, — потому что ему доверяли его сограждане, хотя он прекрасно знал, какой будет кампания на Сицилии, как из предупреждений бога, так и из своих собственных рассуждений, тем не менее он был вынужден предпринять экспедицию, каким бы больным он ни был, из-за этого их доверия. Более того, если бы, потеряв свою армию или ее часть, он сам вернулся в целости и сохранности, очевидно, что по возвращении домой он был бы предан смерти. Но поскольку, зная это, он упорствовал во всех отношениях, он был взят в плен и постиг та же участь от рук врага.

[8] Теперь эти мои наблюдения были сделаны об одном городе и о государственных деятелях в одном городе, и при этом все они не были названы. Но что касается тех, кто при дворах тиранов пользовался репутацией заслуживающих доверия, то, если бы я полностью рассказал, какая судьба постигла их, мне, возможно, потребовалось бы очень много дней. Ибо можно было бы почти сказать, что для таких людей невозможно остаться безнаказанными. Ибо любой, кто подвергает себя обвинению в ненадлежащем поведении, по этой причине приговаривается к смерти, и нет никаких шансов получить какое-либо помилование; в то время как те, кто показывает себя хорошими людьми и способными защитить то, что было им доверено, хотя в данный момент они и удостаиваются определенных почестей, вскоре после этого они терпят бедствие, становясь жертвами зависти и подозрительности. [9] Видите ли, абсолютным монархам, по-видимому, не выгодно, чтобы какой-либо человек на их службе был хорошим или чтобы какой-либо человек явно пользовался уважением масс. С другой стороны, доверие, оказываемое мужчинами в частной жизни, хотя, возможно, и сопряжено с меньшим риском, поскольку рассматриваемый бизнес менее важен, все же влечет за собой неисчислимые неприятности и труд, и часто даже благодарность, какой бы незначительной она ни была, не является их наградой. Напротив, часто бывает так, что те самые люди, которые получали пособия из их рук, обвиняют их в том, что они не выплатили все причитающееся по справедливости и чистыми руками.

[10] Итак, с какой целью я репетировал эти вопросы? Конечно, не потому, что я делал вас объектом такого предостережения, или потому, что я стремился отговорить вас от верности доверенному лицу. Ибо я был бы намного хуже, чем Зетус, если бы подвергал вас такой критике, ибо он упрекал своего брата в том, что тот не считал подобающим посвящать себя поиску мудрости или тратить время на музыку, пренебрегая своими собственными делами; и он сказал, что его брат представляет абсурдную и бесполезную Музу. Точно так же, как если бы кто-нибудь случайно сказал, что вы тоже выбрали такого рода занятие, ни в коем случае не праздное или пьянствующее, и все же, вполне возможно, такое, которое предполагает пренебрежение к вашему собственному имуществу; и, клянусь Зевсом, он мог бы даже процитировать эту строчку:

А потому пустой дом будет твоим домом.

СЕМЬДЕСЯТ ЧЕТВЕРТАЯ БЕСЕДА: О НЕДОВЕРИИ

Эта беседа, как следует из ее названия, подходит к вопросу человеческих взаимоотношений под другим углом зрения, отличным от того, который наблюдался в Или . , Там оратор подчеркивал неприятности и несчастья, возникающие в результате доверия; здесь он приводит множество примеров, чтобы показать, что доверять кому-либо опасно. Эта нотка цинизма сохраняется с поразительной последовательностью до самого конца, и во всем этом есть некая убежденность, которая убедительно свидетельствует о том, что Дио говорит от горечи в своем собственном сердце. Арним относит эту Речь к числу тех, что были произнесены в период изгнания Диона. Поскольку элемент диалога присутствует только в самом начале документа, он делает вывод, что Дио обращался к группе слушателей, один из которых поддерживал с оратором более тесные отношения и, следовательно, помог начать дискуссию. Резкость, с которой начинается и заканчивается Дискурс, как и в некоторых других случаях, указывает на то, что наш текст был отделен от его первоначального окружения или, возможно, что репортер выбрал только это для сохранения.

Семьдесят четвертая беседа: О недоверии

Dio. Знаете ли вы, что в прошлом были люди, которым враги причинили вред?

Собеседник. Ну конечно.

Dio. Что ж, тогда причинили ли им вред так называемые друзья и близкие знакомые или даже определенные родственники, некоторые даже самые близкие, братья, сыновья или отцы?

Int. Да, действительно, многие были.

Dio. В чем же тогда причина того, что не только враги причиняют вред своим врагам, но и так называемые друзья причиняют вред друг другу, и, клянусь Небом, многие даже из тех, кто так тесно связан, поступают подобным образом?

Инт. Ясно, что причина кроется в развращенности человечества, из-за которой каждый, я полагаю, сам себе вредит.

Dio. Значит, по отношению ко всем людям следует быть одинаково настороже и ни на йоту не проявлять большего доверия, даже если человек считается другом, близким знакомым или кровным родственником?

Int. По отношению ко всем, как указано в вашем заявлении.

Dio. Тогда был ли прав автор этого стиха, когда писал:

Сохраняйте трезвость и помните о недоверии;

Это суставы, необходимые для ума?

[2] Инт. Вероятно, так и было.

Dio. Более того, очевидно, что поэт дает этот совет не своим врагам, а скорее тем, кого он считает друзьями. Ибо, несомненно, те, кто знает, что их ненавидят, не доверили бы им власть против себя. Как же тогда поэт мог призывать к недоверию тех, кому он сам не доверяет?

Что ж, тогда давайте также рассмотрим следующий вопрос. От кого погибло больше людей — от тех, кто по общему признанию является врагами, или, напротив, от тех, кто называет себя друзьями? Что касается меня, я замечаю, что из захваченных городов те, которые были разрушены предателями, более многочисленны, чем те, которые были насильственно захвачены врагом, а также, что среди людей тех, кто подает жалобы на своих друзей и близких знакомых, в целом более многочисленны, чем тех, кто обвиняет своих врагов в своих несчастьях; [3] и, более того, что в то время как против врага были предоставлены стены и крепости для всех — хотя иногда они не использовались в течение многих лет — все же против своих сограждан, против людей, которые имеют общую долю в том же самом были созданы святилища, жертвоприношения и брачные обряды, люди, которые являются соплеменниками друг с другом, соплеменники и родственники, суды, законы и магистратуры. Более того, эти учреждения никогда не простаивают. Во всяком случае, города всегда переполнены истцами и ответчиками, присяжными и тяжущимися сторонами, и даже во время торжественных праздников или во время перемирий люди не могут оторвать друг от друга рук. По крайней мере, они принимают специальные законы, касающиеся преступлений, совершаемых во время праздников, и называют их “священными законами”, как будто от этого названия есть какая-то польза! Да, война против разврата непрестанна для всех против всех, война без перемирия и без вестника; [4] но, прежде всего, эта война ведется между теми, кто близок друг другу.

Соответственно, те, кто хочет жить в мире и с некоторой степенью безопасности, должны остерегаться общения с людьми, должны признать, что обычный человек по своей природе склонен позволять другим участвовать в любом зле, и что, даже если кто-то тысячу раз назовет себя другом, ему нельзя доверять. Ибо в человеческих существах вообще нет постоянства или правдивости; напротив, любого человека, которого в данный момент они ценят превыше всего, даже, может быть, превыше самой жизни, через короткий промежуток времени они считают своим злейшим врагом и часто не могут удержаться даже от нападения на его тело. [5] Например, влюбленный убивает своего возлюбленного, потому что любит его слишком сильно, как он воображает, но на самом деле потому, что пришел в ярость из-за какого-то пустяка. Другие убивают себя, некоторые невольно из-за несдержанности, а некоторые добровольно, поскольку в их жизни нет ничего более экстраординарного, чем их врожденная порочность. Но хватит об этом, поскольку другие травмы, которые каждый наносит себе сам, очевидно, невозможно детально рассмотреть.

Тогда какое доверие можно иметь, имея дело с такими людьми, или какую уверенность? Или как может любить меня человек, который не любит даже самого себя? Ибо ответ, который был дан афинянам по случаю, когда, находясь в отчаянном положении, они обратились с какой-то просьбой относительно Самоса, вполне мог бы, я думаю, быть дан тем низким людям, которые пытаются втереться в дружбу к кому-либо: “Если человек не любит себя, как он может любить другого, будь то незнакомец, сын или брат?”

[6] Что же тогда должен делать человек, когда кто-то демонстрирует дружбу, приносит торжественную клятву у алтаря и почти готов зарезать себя там? Конечно, он должен выслушать немедленно и, клянусь Зевсом, возможно, кивнуть в знак согласия; но в то же время быть совершенно уверенным, что ни одно из его утверждений не является обоснованным. Например, когда Электра увидела, что Орест плачет и пытается привлечь ее к себе, в тот момент она предположила, что он испытал некоторое ослабление своего безумия, и все же она была далека от того, чтобы полностью доверять ему. Во всяком случае, вскоре после этого, увидев его совершенно обезумевшим, она воскликнула:

Ах я, дорогой брат, как смущен твой взгляд,

Как быстро ты изменился!

[7] Опять же, часто можно увидеть море таким спокойным, что, мне кажется, даже самые робкие отнеслись бы к нему с презрением. Что тогда? По этой причине следует ли верить в это, не имея в море ни якорей, ни руля, ни всех других средств обеспечения безопасности? Нет, если так распорядится Судьба, вскоре на вас налетит шторм, и вы увидите могучую волну и

Огромные волны, огромные, как горы,

Скручиваем и покрываем пеной;

и человек, который только что казался вам мягким и часто проявлял доброту и рвение, когда его настигнет какой-нибудь случай, вы обнаружите, что он дикий и суровый, готовый причинить любое зло.

[8] Как вы думаете, сколько молитв Медея вознесла богам за своих детей, или сколько раз она страдала от агонии, когда они болели, или как часто она предпочла бы отдать свою жизнь вместо них? И все же она стала их убийцей. “Да, клянусь Зевсом, - скажет кто-то, - в порыве гнева и ревности”. Но не думаете ли вы, что большая часть человечества могла бы также стать ревнивой, завистливой, опасливой? Почему, можно почти сказать, что они всегда и непрестанно находятся во власти этих эмоций. Поэтому не верьте тем, кто говорит, что они добры к вам и что они никогда не откажутся от своей привязанности к вам. Ибо точно так же, как ленты, обозначающие ветер, всегда развеваются в зависимости от того, с какой стороны он дует, то в одном направлении, то в противоположном, точно так же настроение обычного стада меняется в ответ на каждую эмоцию.

[9] Никто не доверяет рабам, когда они заключают соглашение, по той причине, что они не являются самими себе хозяевами; тем более не следует обращать внимания на соглашения таких людей, как я описываю. Ибо во всех отношениях человеческие существа из-за своей порочности еще дальше удалены от состояния свободы. Закон не разрешает заключать контракт с лицами моложе определенного возраста на том основании, что они ненадежны, а в Афинах никто не может иметь деловых отношений с женщиной, за исключением мерки ячменя, из-за слабости женского суждения. На самом деле, обычные люди ничем не лучше очень юных или, скорее, даже маленьких мальчиков, за исключением их физической силы и негодяйства; следовательно, они заслуживают большего недоверия, чем остальные.

[10] Было бы поистине благословением, если бы точно так же, как с течением времени человек последовательно становился юношей, юношей и стариком, он мог бы таким же образом стать мудрым, справедливым и заслуживающим доверия. И все же следует сказать, что развратные мужчины ничуть не лучше женщин самого низкого пошиба. Они отличаются телом, но не умом. Соответственно, точно так же, как закон не разрешает женщинам заключать соглашения на слишком большую сумму, но был установлен предел, определяющий сумму, до которой они могут это делать, точно так же, я считаю, мы также должны иметь дело с обычными мужчинами, поскольку это вещи наименьшей важности, но в действиях большей важности, или в обсуждениях неотложных вопросов, или в защите своего существования, никогда! [11] Ибо факт в том, что если они когда-либо воздерживаются от причинения вреда по какой-либо причине, точно так же, как дикие звери часто ведут себя тихо, когда спят или насыщаются пищей, хотя они и не отказались от своей собственной специфической природы, точно так же и массы какое-то время не причиняют вреда, но позже, когда представляется какой-нибудь предлог, они сполна расплачиваются, как говорится, как за интерес, так и за основную причину своего злодейства.

Спартанец, когда на общественных собраниях некоторые люди предложили заключить с ним договор и предложили ему принять в качестве гарантии их дружбы все, что он выберет, ответил, что есть только одна гарантия, а именно, их неспособность причинить вред, даже если они захотят, но что все остальные гарантии глупы и абсолютно ни на что не годны. [12] Только эту гарантию следует принимать от масс, и никакую другую. Ибо гарантия, заключающаяся во фразах, в знакомстве, в клятвах, в родстве, смехотворна. Атрей был братом Фиеста и дядей маленьких мальчиков, которых он зарезал; Этеокл и Полиник были не только братьями по закону, но и детьми сына и его матери, что является самым тесным возможным родством; а потому, если бы в рождении была какая-то польза, они больше всего должны были бы любить друг друга; тогда как, во-первых, тот, кому доверяли, изгнал брата, который доверял ему, и отнял у него его страну, [13] и после этого они убили друг друга. Хотя Тесей был отцом Ипполита и сыном Посейдона, убежденный клеветой, он проклял своего сына и привел к его смерти. Приам, который ранее отличался удачей и был царем стольких племен и столь обширных владений —

К морю, до самого Лесбоса, обители

Из Макара, по суше во Фригию и реку

Бескрайнего Геллеспонта —

и все из-за его сына, и невоздержанность этого сына стала самым несчастным человеком из всех. Это были люди высокого положения, но как вы думаете, сколько в каждом городе можно найти безвестных и плебейских Атреев и Фиестезов, некоторые из которых действительно совершали убийства незамеченными, а некоторые строили заговоры другого рода? [14] Что касается аэропов, клитемнестр и Стенебеев, то их слишком много, чтобы упоминать.

Что ж, таковы факты о семье и домашних узах, но как насчет клятв? Пандар дал клятву Менелаю, как и другие троянцы, но, тем не менее, он ранил его. Разве Тиссаферн не давал клятвы Клеарху и его людям? Что? разве Великий Царь не послал им царственных богов и свое клятвенное слово? Опять же, возьмем Филиппа Македонского; точно так же, как любое другое оружие, пригодное для ведения войны, разве он не был всегда вооружен и лжесвидетельством; и разве он не всегда захватывал города с помощью этих двух приемов, либо нарушения договоров, либо подкупа предателей? Первое показалось ему в целом более подходящим, ибо, хотя ему приходилось давать деньги предателям, богам он ничего не платил в связи с клятвами. [15] Что касается Лисандра Спартанца, говорят, что он высказал свое мнение о том, что мальчиков следует обманывать костяшками пальцев и яйцами, а мужчин - клятвами и фразами. Но разве хитрый лис совсем не такой, каким его изображает Архилох? А что касается оракула, полученного Главком, разве ты не воображаешь, что большинство людей давали этот совет раньше, а именно: поклясться,

Поскольку смерть ждет и того, кто продолжает

Его клятва?

Более того, хотя случилось так, что только что названные лица и им подобные приобрели дурную славу благодаря великим событиям, в которых они принимали участие, с менее прославленными Главками или Пандарами “рынки переполнены и запружены пути”. Это объясняет, почему они не берут ни Аполлона, ни Афину в качестве советчиков в своем лжесвидетельстве.

[16] Но, как вы говорите, близкое знакомство составляет для человечества большую моральную преграду против нанесения вреда, так же как договоры и гостеприимство. Эврит был убит человеком, который развлекал его в своем доме,

Отважный, не убоявшийся гнева Небес,

И не благоговел перед столом, который он накрыл,

Но позже даже убил своего гостя.

И все же его стали считать богом, хотя он не выказывал никакого почтения ни к гневу богов, ни к столу гостеприимства, и он

Наслаждается пиршеством и имеет жену

Девушка со светлыми лодыжками.

Что касается Архилоха, то, как он сам говорит, соль и столовые приборы не помогли ему выполнить брачный контракт. [17] Ликаон, каким бы глупцом он ни был, столкнувшись с Ахиллесом во второй раз, хотя ему следовало бы либо яростно сражаться, либо бежать со всей скоростью, настаивает на своей просьбе,

Ибо сначала я съел с тобой зерно Деметры.

Итак, ранее, когда он еще не вкушал пищу Ахилла, его продали на Лемнос и таким образом спасли; но на этот раз, попав в плен, он был зарезан. Это было все, что Деметра сделала ему хорошего. Что касается уток и куропаток, мы не охотимся на них, пока они не отведают нашей пищи. [18] Возьмите Эгиста; он убил Агамемнона,

Сначала накормите его, как того, кто убивает быка

Крепко прижимается к кроватке.

И хотя Агамемнон не понес никакого вреда от рук троянцев в течение десяти лет, в течение которых он воевал с ними, и никогда не ел с ними за трапезой, с другой стороны, когда он вернулся домой после столь долгого отсутствия, принес жертву богам и приказал накрыть перед ним свой стол, его собственная жена убила его так жестоко. Да, впоследствии, когда у врат Аида он столкнулся с Одиссеем, он осуждает Клитемнестру, [19] ибо, по его словам, она даже не закрыла ему глаза, когда он был мертв; и, более того, он призывает Одиссея никогда не доверять женщине,

Или когда-нибудь расскажет ей о своем хитроумном плане.

И все же Клитемнестра обращалась с ним так не потому, что она была женщиной, а потому, что она была злой женщиной; а причин не быть добрым к женщине не больше, чем к мужчине. [20] Однако, мне кажется, каждый, кто столкнулся с несчастьем, особенно не доверяет тому, из-за чего пострадал сам, и предупреждает всех остальных остерегаться этого. Например, тот, кого укусила гадюка, предостерегает от змей, другой, кого укусил скорпион, предостерегает от скорпионов, а если человека укусила собака, вы увидите, что он всегда носит трость; именно так большинство мужчин ведут себя по отношению к людям. Один мужчина столкнулся с каким-то ужасным несчастьем из-за женщины; поэтому он взывает к Небесам:

О Зевс, зачем ты вызвал на свет божий день

Порода женщин, заманивающих мужчин в ловушку и проклинающих их?

Другой, незнакомец, которого приняли как гостя, приносит горе своему хозяину, как это сделал Александр, украв у Менелая его богатство и жену. Человек, с которым так обращались, стал недоверчивым к незнакомцам, другой - к брату, третий - к сыну.

[21] Но случай не так прост; ибо не брат как таковой, или родственник, или незнакомец по своей природе склонен поступать дурно, а скорее злой человек; но злость встречается почти во всех; да, если у вас есть здравый смысл, остерегайтесь всех. Незнакомец? Остерегайтесь. Он говорит, что он справедливый и умеренный человек? Остерегайтесь еще больше. Пусть этот принцип будет нерушим. “Да, ” возражаете вы, “ но он демонстрирует доброе расположение человека вежливого”. Очень хорошо, прими его с благодарностью богам — или, с твоего позволения, и ему тоже, — но в будущем ты должен следить за ним. Ибо то, что кто-то сказал о Судьбе, с гораздо большим успехом можно было бы сказать о людях, а именно, что никто ни о ком не знает, останется ли он таким, каков он есть, до завтрашнего дня. [22] Во всяком случае, мужчины нарушают соглашения, заключенные друг с другом, дают друг другу разные советы и, считая один курс целесообразным, на самом деле следуют другому. Таким образом, получается, что когда человек, доверившись другому, связывается с одним из этих беспокойных парней, он выставляет себя на посмешище, если возлагает вину на него, когда ему следовало бы винить себя, и если он время от времени взывает к богам, когда это человек, которым он был обманут, друг и близкий знакомый. Но боги смеются над ним, зная, что он обманул сам себя, отдав себя во власть другого. Те, кто спотыкается на улице или, клянусь Зевсом, падает в грязную лужу или яму, не сердятся на камни или грязь; ибо они были бы абсолютно сумасшедшими, если бы сделали это, видя, что должны винить себя и свою беспечность.

[23] “Что! ” скажет кто-нибудь. - Неужели мы должны выбрать существование дикого зверя и вести уединенную жизнь?” Нет, не как у дикого зверя, а скорее как у благоразумного человека, который знает, как жить в безопасности. Ибо гораздо безопаснее и лучше уединение, чем общение с человечеством, если только можно найти уединение, свободное от страха и лишенное заботы о вещах, представляющих общий интерес. Точно так же, по моему мнению, для людей, совершающих путешествие, открытое море более выгодно, чем побережье, если только они не плывут в хорошую погоду и не хорошо знакомы с регионом; ибо в открытом море редко, если вообще когда-либо, терпит крушение корабль, но обломки можно увидеть недалеко от берегов и около мысов. [24] Поэтому, когда шторм настигает корабль, хотя каждый сухопутный житель стремится к суше, шкипер убегает от нее как можно дальше. И все же можно найти гавани, свободные от волн, доверившись которым люди могут безопасно стоять на якоре, как бы сильно ни поднялся шторм. Но что касается людей, то наиболее умеренные из них подобны нашим летним стоянкам на якоре, которые предоставляют убежище только на данный момент; ибо и у людей этого типа индивид является разумной личностью в отношении какой-то одной жизненной проблемы, но в отношении остальных он таковым не является. Например, в денежных вопросах он, возможно, никогда не обидит вас — при условии, конечно, что такой человек существует, — но если им овладеет приступ ярости или ревнивого соперничества, вы, возможно, не сочтете его непоколебимым и заслуживающим доверия.

[25] Соответственно, иметь дело с такими людьми следует лишь постольку, поскольку человек вынужден это делать, и при этом крайне мало, более того, оставаясь бодрствующим и настороже, как говорит поэт об ахейцах и Гекторе,

Но он, опытный в войне, со щитом

Из бычьей шкуры покрывал свои широкие плечи и наблюдал

Свист стрел и глухой стук дротиков.

Точно так же в нашей жизни мы должны использовать благоразумие и понимание как щит и, прикрываясь ими, убегать и защищаться от злодейства людей, от уловок и заговоров, которые они обычно используют.

[26] Но, говоря в целом, было бы удивительно, если бы еда с одного стола служила препятствием для злодейства, и, конечно, пить из одной чаши для смешивания и видеть одну и ту же лампу, когда, с другой стороны, видеть одно и то же солнце и питаться одной и той же землей не считается преступлением; ведь таверна или, клянусь Зевсом, любой другой дом, построенный из камней и бревен, объединяет людей и может привести их к дружбе, как, по мнению Одиссея, и подобает:

Уважай дом, мы под твоей крышей.

Таким образом, он думает, что хижина — тоже хижина, построенная из дерева, выращенного на враждебной земле, — заслуживает большего уважения, чем сами люди. И все же все небо, под которым мы все были с самого начала, бесполезно для достижения согласия, как и наше партнерство во вселенной, партнерство в божественных и величественных вещах, но только, напротив, наше партнерство в вещах мелких и никчемных.

[27] Опять же, собственный отец каждого человека — часто немощный старик — является великой силой справедливости, препятствующей членам одной семьи строить заговоры друг против друга; в то время как общий отец всех, “как людей, так и богов”, тот, от кого мы все получили свое бытие, а не такое создание, как Лашес или Саймон, не может остановить неправедность людей! Действительно, то, что нельзя доверять простым словам о дружбе — ибо это единственный оставшийся момент, - без сомнения, ясно. [28] Ибо абсурдно, что, одалживая деньги своим соседям, никто не станет легкомысленно полагаться только на слово, а вместо этого требует свидетелей и письменных источников — и многие прибегают к насилию даже по отношению к ним — [и, с другой стороны, что простого заявления о дружбе должно быть достаточно].

“Как! ” возражает кто-то. “ Неужели у людей прежних времен не было друзей? Например, что бы ты сказал об этих полубогах, которые у всех на устах: Оресте и Пиладе, Тесее и Пейритосе, Ахилле и Патрокле?” Что ж, если бы кто-то признал, что распространенное мнение о них верно, то было бы три дружеских отношения, которые произошли за период времени, настолько обширный, что за это время можно было бы сказать, что солнце довольно много раз входило в затмение.

СЕМЬДЕСЯТ ПЯТАЯ БЕСЕДА: О ПРАВЕ

По стилистическим соображениям этот Дискурс был отнесен к софистическому периоду карьеры Дио. Это энкомиум, знакомый по софистической литературе, и он демонстрирует как достоинства, так и недостатки этой формы сочинения. Пристальное внимание уделяется деталям, связанным с риторическим эффектом, но упускается из виду нотка искренней убежденности, которую можно найти во многих других работах нашего автора.

Тема, выбранная для панегирика, - νόμος. Как хорошо известно, это слово охватывает широкий диапазон, означая в одно время использование, освященное давней традицией, в другое время божественное постановление и в другое время статутный закон. Дио беспристрастно относится ко всем трем разновидностям, легко переходя от одной к другой и обратно. Вступительная фраза, ἔστι δέ, предполагает, что нашему Выступлению предшествовала вступительная композиция, которая больше не сохранилась.

Семьдесят пятая беседа: О праве

Закон является руководством для жизни, для городов - беспристрастным надзирателем, а для ведения дел - истинным и справедливым ориентиром, с помощью которого каждый должен следить за своим поведением; в противном случае он будет нечестным и коррумпированным. Соответственно, те, кто строго соблюдает закон, твердо уверены в безопасности; в то время как те, кто его нарушает, уничтожают в первую очередь самих себя, а затем и своих собратьев, подавая им пример и образец беззакония и насилия. Да, точно так же, как в море те, кто не упускает маяк, с наибольшей вероятностью справятся со своей жизнью и найдут свое пристанище, так и те, кто живет в соответствии с законом, путешествуют по жизни в максимальной безопасности и достигают нужного места назначения. [2] Действительно, были случаи, когда тот, кто использовал человека в качестве советника, делал это к своему огорчению, но не так с законом. Это настолько полезнее для наших городов, чем их стены, что многие из них до сих пор остаются без стен, но без закона ни один город не может управляться.

Но закон выгоден не только смертным, но и богам. Во всяком случае, вселенная всегда сохраняет в неприкосновенности один и тот же закон, и ничто вечное не может нарушить его. Мне кажется, именно по этой причине закон уместно назвали “царем людей и богов”; ибо закон искореняет насилие, подавляет наглость, порицает глупость, наказывает зло и в частных и общественных отношениях помогает всем нуждающимся, помогая жертвам несправедливости и тем, кто не знает, как поступить, разъясняя, в чем заключается их долг. [3] Всякий раз, когда, например, человек сталкивается с запутанной ситуацией и пытается выяснить, что для него целесообразно, ему, я полагаю, не нужно звать друзей или родственников, а лучше обратиться к законам и задать свой вопрос. Ибо закон не стал бы, заботясь о собственной выгоде, давать ему некачественный совет, равно как и из-за незнания лучшего пути, и не стал бы из-за какой-то ангажированности или отсутствия интереса просить своих консультантов извинить его. Ибо, напротив, оно одинаково относится ко всем, и у него есть свободное время для решения проблем всех остальных, и для него нет личного или особого интереса.

[4] Опять же, закон полезнее оракульных ответов богов в том смысле, что, хотя были некоторые, кто не понимал оракулов и, полагая, что они действовали в согласии с ними, поступали совершенно противоположно — что, как я полагаю, объясняет то, что они столкнулись с катастрофой, — из закона не вытекает ничего извилистого или двусмысленного, но, вместо этого, он облекает в простые фразы все, что подходит для тех, кто в нужде. Кроме того, хотя закон и является правителем и повелителем всего сущего, он осуществляет свою власть без применения оружия и силы — напротив, сам закон устраняет насилие; более того, он правит с помощью убеждения и управляет добровольными подданными. Ибо именно потому, что закон сначала убеждает людей и получает их одобрение, он возникает и приобретает свою собственную силу.

[5] Но сила, которой он обладает, столь велика, что это закон, помогающий даже богам. Например, святотатцев и тех, кто нарушает почитание богов, он наказывает. Более того, сам закон никому не властен причинить вред. Ибо всякий, кто преступает закон, вредит не закону, а самому себе. [6] Но таковы праведность и благожелательность, пронизывающие закон, что для несчастных он оказался даже более полезным, чем для их кровных родственников; а для жертв несправедливости он оказался более могущественным, чем их собственная мощь; и к отцам он оказался более добрым, чем к их сыновьям; к сыновьям - более добрым, чем к родителям; к братьям - более добрым, чем к братьям. Во всяком случае, многие, когда их обижают ближайшие родственники, ищут убежища в законе. Кроме того, хотя закон ни от кого не испытал доброты, он в полной мере благодарит всех за доброту, которую они проявляют к другим, требуя благодарности в равной степени от отцов от их сыновей, от тех, кто в частном порядке совершил какой-либо добрый поступок от тех, кому они принесли пользу, и от своего города для тех, кто проявляет общественный дух в муниципальных делах.

[7] Кроме того, прекраснее всего награды, которые оно учредило за их благодеяния, придумав короны, публичные воззвания и почетные места - вещи, которые для тех, кто их предоставляет, не влекут за собой никаких затрат, но которые для тех, кто их завоевывает, стали стоить всего. Действительно, чего бы оно ни пожелало, каким бы недорогим это ни было, закон немедленно делает это важным и драгоценным. Это закон, который сделал дикую оливу такой важной, стоящей стольких самоотверженных усилий, [8] так же, как и петрушку, сосну и оливковую корону; это закон, который сделал три слова, которыми публично приветствуют каждого хорошего человека, более ценными для многих, чем сама жизнь. Это закон, который созывает национальные праздничные собрания, который чтит богов, который возвышает добродетель; это закон, который очищает моря, делает землю цивилизованной, это истинный сын Зевса, обладатель непобедимой, непреодолимой мощи, ибо он настолько превосходит все остальное в умеренности и надежности, что не только партнерство с женщинами, но и расцвет дев и расцвет юношей мы все доверили закону. Кроме того, хотя Джастис девственница, его воздержание таково, что Закон пребывает с ней без сопровождающего.

[9] Закон - защитник старости, школьный учитель молодежи, в борьбе с бедностью - товарищ по труду, страж богатства, для мира - союзник, для войны - враг. Более того, даже на самой войне закон обладает большей властью. Например, герольда, которого отправляют от злейших врагов, закон защищает и оберегает, давая ему в качестве оружия более могущественного, чем любой доспех или любой щит, посох герольда — фактически, это символ закона. В соответствии с законом убитые больше не считаются врагами, и на их тела не наносятся ненависть и оскорбления.

[10] Опять же, закон настолько полезнее для наших городов, чем рули для наших кораблей, что, в то время как корабль, потерявший рули, не погибнет, если его не настигнет шторм, город не может быть спасен, если закон был нарушен, даже если никакое ужасное бедствие не постигнет его извне. Но точно так же, как каждым из нас управляет и защищает разум, который есть в нем, в то время как его разрушение влечет за собой безумие, точно так же, если кто-то изгонит закон из своей жизни, как если бы он сошел с ума, я верю, что он будет приведен в состояние полного безумия и замешательства.

СЕМЬДЕСЯТ ШЕСТАЯ БЕСЕДА: ОБ ОБЫЧАЕ

Это еще одно софистическое упражнение. Сравнение с предыдущим Рассуждением покажет, с какой легкостью софист мог изменить свою позицию. В Or. 75 закон восхваляется как благотворное влияние на человеческие дела; здесь его место занял обычай. Противоречий между двумя документами предостаточно, но, пожалуй, нет более поразительных, чем два следующих утверждения: “из закона не вытекает ничего извилистого или двусмысленного, но, вместо этого, он облекает в простые фразы все, что подходит для тех, кто в этом нуждается” (Or. 75.4) и “некоторые законы написаны нечетко, и они часто искажаются красноречием ораторов; но наши обычаи никогда не были двусмысленными или извращенными, и ораторское искусство не могло взять над ними верх” (Or. 76.4).

Семьдесят шестая беседа: Об обычае

Обычай - это суждение, общее для тех, кто им пользуется, неписаный закон племени или города, добровольный принцип справедливости, одинаково приемлемый для всех в отношении одних и тех же вопросов, изобретение, созданное не каким-либо человеком, а скорее жизнью и временем. Таким образом, в то время как из законов в целом каждый приобретает свою силу благодаря тому, что был одобрен один для всех, обычай постоянно подвергается тщательному изучению. Более того, хотя ни один закон не будет с готовностью принят всеми — поскольку он утверждается мнением большинства, — все же обычай не мог бы возникнуть, если бы не был принят всеми. Опять же, в то время как закон с помощью угроз и насилия сохраняет свое господство, только когда мы убеждены в наших обычаях, мы считаем их превосходными и выгодными.

[2] Поэтому мне кажется, что мы могли бы уподобить писаный закон власти тирании, ибо именно посредством страха и судебного запрета каждая мера становится эффективной; но обычай скорее можно уподобить благосклонности королевской власти, ибо по собственной воле все люди следуют обычаю без принуждения. Опять же, мы знаем о многих законах, которые были отменены теми, кто их издавал, потому что они считали их плохими; но никто не мог с готовностью указать на обычай, который был отменен. Более того, гораздо легче покончить с любым письменным постановлением, которое вам заблагорассудится, чем с каким-либо обычаем. [3] Ибо письменные постановления, после того как надпись стерта, исполняются за один день; но обычай города невозможно уничтожить за очень длительный период времени. Кроме того, в то время как законы сохраняются на деревянных или каменных табличках, каждый обычай сохраняется в наших собственных сердцах. И такой способ сохранения надежнее и лучше. Более того, писаный закон суров и непреклонен, тогда как нет ничего приятнее обычая. Кроме того, нашим законам мы учимся у других, но наши обычаи мы все знаем в совершенстве.

[4] Опять же, некоторые законы не были четко прописаны, и они часто искажались красноречием ораторов; но наши обычаи никогда не были двусмысленными или кривыми, и ораторское искусство не могло взять над ними верх. Также необходимо постоянно помнить о законах, если мы хотим их соблюдать; тогда как обычай люди не могут забыть, даже если бы захотели; ибо такова его природа, что он постоянно напоминает им.

И, говоря в целом, хотя можно было бы сказать, что законы создают государство рабов, наши обычаи, напротив, создают государство свободных людей. Ибо законы налагают наказание на тела людей; но когда обычай нарушается, последующим наказанием всегда был позор. Следовательно, один закон предназначен для плохих людей, другой - для хороших. В самом деле, если бы все люди были хорошими, очевидно, мы не нуждались бы в писаных законах. Более того, хотя наши короли выше законов и совершают многие поступки, нарушающие их, даже они следуют обычаям.

[5] Опять же, из писаных законов ни один не действует во время войны, но обычаи соблюдаются всеми, даже если люди доходят до крайности ненависти. Например, положение о том, что никто не должен препятствовать погребению мертвых, нигде не было зафиксировано в письменной форме, ибо как могли победители подчиниться предписаниям побежденных? Более того, именно обычай приводит к тому, что усопшим даруется этот акт гуманности. То же самое относится и к положению о том, что никто не должен поднимать руки на герольдов и что только они одни пользуются полной безопасностью при выполнении своих миссий. Наконец, я полагаю, что среди тех, кто нарушает закон, нельзя было доказать, что ни один из них не был открыто наказан богами; однако спартанцы, когда они нарушили обычай относительно глашатаев, убив глашатаев, пришедших от Великого Царя, были наказаны самой божественной силой.

СЕМЬДЕСЯТ СЕДЬМАЯ/ВОСЬМАЯ БЕСЕДА: О ЗАВИСТИ

Перечисляя восемьдесят пунктов, которые он нашел в своем экземпляре "Диона", Фотий перечисляет следующими по порядку после Or. 76 две речи, озаглавленные περὶ φθόνου. Некоторую поддержку Фотию в этой связи оказывают наши рукописи, поскольку UB поместили в начале лежащего перед нами документа заголовок περὶ φθόνου α и, чтобы представить § 15, второй заголовок, περὶ φθόνου β, в то время как PH сохранили для нас только §§ 1-14. Эти факты объясняют двойной номер, присвоенный настоящему Дискурсу в изданиях нашего автора. Трудно понять, как получилось, что его стали рассматривать как два отдельных документа, поскольку обе части посвящены одной и той же теме, вторая часть естественным образом следует за первой, и между ними нет заметного разрыва. Безусловно, в первой части преобладает диалог, в то время как во второй изложение почти непрерывное, но это явление замечено и в других образцах учения Диона.

Арним относит это Рассуждение к периоду изгнания Диона и рассматривает его как заслуживающую доверия и значимую иллюстрацию того, каким образом в тот период он иногда давал наставления. Диалог начинается внезапно, вступительные слова показывают, что дискуссия уже началась. Почти сразу партнер Дио обращает внимание на присутствие большой компании слушателей, которым подробное обсуждение может показаться утомительным. Дио возражает, спрашивая, не собрались ли они специально для того, чтобы послушать “мудрые слова и о мудрых словах”, и он продолжает проверять искренность их интереса, продолжая спор. Но к тому времени, когда мы доходим до § 9, мы обнаруживаем, что — возможно, потому, что он принял близко к сердцу предупреждение о своей аудитории — он начинает отказываться от диалектики и пускается в довольно продолжительное изложение. Вспоминается Борисфенитовская речь (Or. 36), в которой нам говорят, что большая толпа собралась послушать своего посетителя, и Дион, после предварительной стычки с молодым Каллистратом, направляет свои дальнейшие замечания ко всей аудитории. Место проведения нашей нынешней Речи не может быть определено с точностью, но то, что она была произнесена в каком-то крупном городе, можно заключить из § 8. Более того, размер аудитории и ссылка (§ 15) на дискуссию, которая состоялась днем ранее, предполагают, что Дио пробыл в резиденции достаточно долго, чтобы привлечь к себе некоторое внимание.

Семьдесят седьмая/восьмая беседа: О зависти

Dio. Действительно ли по этим и подобным причинам Гесиод стал считаться среди греков мудрецом и ни в коем случае не недостоин такой репутации, как тот, кто сочинял и распевал свои стихи не благодаря человеческому искусству, а потому, что он беседовал с Музами и стал учеником этих самых существ? Отсюда неизбежно следует, что все, что приходило ему в голову, он также выражал как с музыкой, так и с мудростью и ни в коем случае не бесцельно, как это ясно проиллюстрировано стихом, который я имею в виду.

Собеседник. Какой стих?

Dio.

И гончар на гончара неистовствует, и столяр на столяра.

[2] Int. Можно увидеть, что многие другие стихи Гесиода были хорошо написаны как о людях, так и о богах, и, я почти могу добавить, о более важных вещах, чем только что упомянутые; но и здесь, без сомнения, он выразил себя очень правдиво, а также с опытом познания человеческой природы.

Dio. Не следует ли нам в таком случае рассмотреть их более тщательно?

Int. Почему, как отнесется к нам такое большое собрание, если мы будем обсуждать подобные вопросы?

Dio. Почему бы и нет; разве они не пришли услышать мудрые слова и о мудрых словах?

Int. Мне кажется, они бы так и сказали.

Dio. Но они же не считают Гесиода заурядным и малозначимым, не так ли?

Int. Ни в коем случае.

Dio. Ну, разве им не полезно услышать о зависти и ревности, и о том, кто такие те, кто завидуют друг другу, и по каким причинам?

Int. Конечно, самый полезный из всех.

[3] Dio. Тогда полезно также без промедления испытать терпение джентльменов. Итак, есть ли у Гесиода какая-либо другая причина говорить, что эти его люди завистливы и недоброжелательны друг к другу, кроме той, что каждый получал бы меньше прибыли от своего занятия, каким бы оно ни было, если бы подобных занятий было много?

Int. Почему, какая еще может быть причина?

Dio. Тогда, если гончару выгодно, чтобы в том же городе или деревне не было другого гончара, разве это не выгодно мяснику, поскольку у него может быть возможность продать любой вид мяса, который у него есть, тем, кто в нем нуждается, даже если случайно он купил очень тощую или старую тушу?

Int. Очевидно, что мяснику это тоже выгодно.

[4] Dio. Что ж, тогда разве красильщику не предпочтительнее заниматься своим ремеслом в одиночку, а не конкурировать с другими мастерами, чтобы он мог продавать свои краски, какого бы качества они ни были, женщинам? Потому что тогда они будут довольны, покупая краски, даже немного лучшие, чем те, которые они сами привыкли использовать для крашения на своих фермах, краски, подобранные наугад, и они не будут требовать быстрых красок и королевского пурпура.

Int. Конечно, они этого не сделают.

Dio. Ну, а как насчет содержательницы борделя? Разве не выгоднее и лучше с точки зрения его заработка, чтобы он один терпел этот упрек и в одиночку подвергался поношениям, а не в компании с другими, независимо от того, содержит ли он и тренирует этот вид скота в городе или отправляется в дорогу и тащит свой скот на конгресс в Фермопилах и на другие большие праздничные мероприятия?

Int. На самом деле я совершенно уверен, что содержательница борделя молилась бы о том, чтобы коллег-художников было очень мало.

[5] Dio. Тогда было ли это в отношении всех, то есть всех, кто занимается одним и тем же видом бизнеса, что он делал столь радикальные предположения, полагая, что все они вредят друг другу и являются помехой в зарабатывании себе на жизнь?

Инт. Да, скорее всего, он имел в виду все.

Dio. Да, я полагаю, это было не похоже на него - разбирать их одного за другим. Ибо, конечно, в других вопросах у него есть обычай рассматривать всю тему в целом с помощью одного или двух примеров. Например, когда он говорит, что человек не потерял бы даже быка, если бы не порочность его соседа, он, конечно, не имеет в виду, что, в то время как плохой сосед убил бы быка или потворствовал преступлению других, он не украл бы овцу, если бы мог избежать разоблачения, или одну из прекрасных коз, которые дают много молока и рожают близнецов; более того, очевидно, что он обращается к тем, кто читает его стихи, как к интеллигентным людям. [6] Можем ли мы, выражаясь кратко, сказать, что поэт, говоря таким кратким образом, называет всех, кто принадлежит к одному ремеслу, нелюбящими друг друга и не приносящими пользы друг другу?

Инт. Совершенно определенно.

Dio. Ну а теперь, во имя Всего Святого, является ли мореплавание ремеслом, или оно получило бы этот ярлык в какой-то степени меньше, чем ремесло гончара или мясника?

Int. Не меньше, я полагаю.

Dio. Тогда на большом корабле со множеством парусов, большим грузом и толпой пассажиров добьется ли успеха один моряк, и будет ли ему выгодно, чтобы на борту не было другого моряка, будут ли его знания в морских делах либо больше, либо меньше его собственных; и, с другой стороны, если их много, будут ли они вредны друг другу, и по этой причине на корабле большинство моряков ненавидят друг друга?

[7] Int. История с моряками - совсем другая история. И все же, во всяком случае, я полагаю, пилоту не понравилось бы видеть, как другой лоцман плывет с ним.

Dio. Когда налетает сильный шторм и пилот не может управлять каждым из двух своих рулей из-за старости или буйства моря, даже в такое время он не любит другого пилота или молится, чтобы тот, кто придет ему на смену, появился; или, опять же, когда ему нужно поспать, поскольку он не спал много ночей и дней подряд, даже при таких обстоятельствах испытывает ли он ту же ненависть и считает ли он своей потерей, если на борту находится второй пилот?

Инт. Возможно, тогда он не возненавидел бы его; как он мог? Тем не менее, мы не говорим ни о ремесле моряка, ни о морских делах.

[8] Dio. Очень хорошо. Врач, во всяком случае, практикует свое искусство врачевания на суше и имеет профессию, не уступающую профессии столяра.

Инт. Ну и что из этого?

Dio. Вы действительно думаете, что он хотел бы быть единственным, кто знаком со своим искусством в таком большом городе, как этот, особенно если многие больны?

Int. Что может помешать ему пожелать быть единственным? Ибо, хотя для всех остальных ситуация может быть хуже, поскольку все они не могут лечиться одним врачом, тем не менее, в этих условиях его работа ценится более высоко. Никто также не может сказать, какую сумму и количество гонораров он мог бы получить, если бы он, в одиночку среди стольких больных, был в состоянии обеспечить лечение.

Dio. Но я говорю вам не о сумасшедшем враче.

[9] Int. Что! Считаете ли вы признаком безумия в человеке желание быть очень высоко оцененным и накопить большое богатство?

Dio. Да, если, когда он сам становится жертвой летаргической лихорадки или у него приступ воспаления мозга, он радуется, что его некому вылечить и дать ему выпить настойку мандрагоры или какое-нибудь другое целебное снадобье, его цель, по сути, быть единственным, кто получает гонорары и почести в городе. Но если, тогда, кроме него самого, его дети, его жена и его друзья будут больны, все опасно больны, будет ли он даже тогда молиться, чтобы не нашлось другого врача, который пришел бы ему на помощь; и если кто-то все же появится, может ли врач, как выразился Гесиод, прийти в ярость и считать врагом своего собственного спасителя и спасителя тех, кто ему дороже всего?

[10] Опять же, предположим, что должно произойти нечто подобное тому, что когда-то случилось с египетскими врачами. Видите ли, они пытались вылечить перса Дария — потому что при падении с лошади его лодыжка случайно соскользнула с места — и они не смогли с помощью своего собственного искусства исправить травму, но вместо этого навлекли на него бессонницу и ужасные боли, растягивая сустав и пытаясь вправить его на место. Поэтому Дарий приказал держать этих людей в тюрьме, намереваясь замучить их до смерти. Но, узнав, что среди его пленников есть некий грек, который пытался исцелять людей, он в отчаянии призвал его и приказал помочь ему, если сможет. [11] Этим человеком был Демоцед из Кротона, который считался самым способным из греческих врачей того времени. И он действительно немедленно усыпил его, а затем с помощью припарок, разжиганий и так далее в течение нескольких дней сделал его здоровым. Но когда Дарий велел ему взять в награду все, что ему заблагорассудится, он умолял его освободить врачей. И, действительно, они были освобождены, потому что об этом просил Демоцед. Теперь я спрашиваю вас, завидовали ли они в таких обстоятельствах Демоцеду и считали ли его врагом, как, по словам Гесиода, справедливо в отношении гончаров или столяров, потому что они считали, что им будет выгодно, если не появится другой врач и не вылечит царя, или же они испытывали сильную привязанность к Демоцеду и были благодарны ему.

Int. Было бы разумно предположить, что они были благодарны.

[12] Dio. Опять же, в городах есть изготовители доспехов, шлемов, стеностроители, полировщики копий и многие другие; поэтому я бы с удовольствием узнал, выгодно ли им, чтобы в каждом городе был только один работник в каждом ремесле, а не достаточно для выполнения работы. Ибо ясно, что если враги нападут в то время, когда стены еще не достроены и не все горожане вооружены, то они будут вынуждены подвергнуть опасности всех без оружия и стен. [13] Следовательно, если город будет взят, хотя, возможно, эти ремесленники могли бы спастись своими жизнями, тем не менее, взятые в плен и в цепях, они будут работать на врага без оплаты и на принудительных работах, и все потому, что раньше они вели изнеженную жизнь и продавали свои доспехи, шлемы и копья по завышенной цене, и они поймут, что это неправильно и не для их же блага, когда ремесленник ревнует или сердится из-за своего ремесла, будь то кузнец против кузнеца или столяр против столяра, и что это не было более прибыльным или для него лучше быть единственным работником своего дела, чем иметь нескольких коллег по работе.

[14] Что ж, тогда, осмелюсь сказать, для других то, чего, по словам Гесиода, они желают, не всегда предпочтительнее, но только для гончаров, мясников, красильщиков и содержателей публичных домов. Тогда ревность, зависть и желание, чтобы никто другой не занимался тем же ремеслом, будь то мясник, красильщик или гончар, еще более подходят для содержателей публичных домов, чем для врачей, лоцманов или для тех, кто занят каким-либо другим, более серьезным занятием.

Очень хорошо. Но если для пилотов, врачей и только что упомянутых лиц не лучше жить там, где не хватает их товарищей по ремеслу, то может ли быть так, что для людей благоразумных и мудрых лучше и выгоднее остаться без товарищей?

Int. Ни в коем случае.

[15] Dio. Да, потому что с человеком разумным и доброжелательным, в дополнение к тому, что он великодушен и безобиден, в дополнение к тому, что он знает, что добродетель полезна для него, как его собственная добродетель, так и добродетель его ближних, и в дополнение к маловероятности того, что кто—либо, даже из простых людей, когда-либо будет завидовать друг другу в отношении этих вещей, которые являются общими благами всего человечества, - в дополнение, я говорю ко всему этому, о других вещах, которые являются поводом для зависти и взаимной неприязни среди масс, он не только не восхищается ни одной, но и не одобряет ее. не считаю никого заслуживающим серьезного отношения, точно так же, как вчера мы говорили о богатстве. [16] Следовательно, он не стал бы завидовать ни золоту, ни серебру, ни скоту, ни дому, ни какой—либо другой вещи, о которой мы говорили, - как говорит другой поэт, не выражая своего личного чувства, но излагая мнение человечества,

То, благодаря чему люди живут непринужденно и получают выгоду

Эпитет "богатый",

его идея заключается в том, что их просто называют богатыми, но на самом деле это не так.

[17] Очень хорошо; тогда мы согласны, что возвышенный, совершенный человек выше материального богатства; но, возможно, в вопросе репутации он стал бы ссориться и завидовать тем, кого, по его мнению, толпа почитает более высоко и кто завоевывает больше аплодисментов? или мы должны сказать, что он не может не знать, что слава - это похвала, воздаваемая массами; но если массы, то, очевидно, неразумные?

Int. Отнюдь не исключено, что он этого не знает.

[18] Dio. Что ж, тогда верите ли вы, что хороший флейтист получает удовольствие от своего мастерства и гордится, когда его хвалят немузыкальные и неквалифицированные люди, и что, если молодые свинопасы и пастушки, толпящиеся вокруг него, выражают свое восхищение и аплодируют ему, он в восторге от самой этой вещи и чувствует, что похвала от этих людей стоит всего? Фиванский флейтист ясно дал понять, что он не обращал особого внимания ни на публику в театре, ни на судей, поскольку они были неопытны в игре на флейте, — и что, хотя он боролся за приз и победу, — но, несмотря на все это, он не рискнул даже немного отклониться от правильного ритма, но сказал, что дудит для себя и Муз. Что тогда? [19] Полагаете ли вы, что Орфей, сын Музы, — если рассказ о нем правдив, — радовался бы больше, когда птицы слетались к нему, когда он пел, и дикие звери были очарованы его голосом и стояли смирно и спокойно каждый раз, когда он начинал наигрывать мелодию, и когда, более того, деревья подходили к нему со своими плодами и цветами, и когда камни двигались и сходились вместе, так что рядом с ним образовались огромные пирамиды камней, — полагаю, вы полагаете, что при виде этих деяний он был восхищен и горд, полагая, что он не ошибается? что он достиг вершины музыкального успеха, большего, чем если бы его мать Каллиопа похвалила его игру на кифаре, погладила по голове и сказала, что он довольно сведущ в музыке и очень искусен в тонкостях своего искусства? [20] Я полагаю, что он предпочел бы, чтобы его похвалил Филимон за музыкальное мастерство или кто-либо из живущих в то время, кто был знаком с искусством пения под кифару, чем абсолютно все звери и птицы вместе взятые; более того, даже если бы лебеди издавали хвалебные крики и сопровождали его своими нотами, он не обратил бы на них ни малейшего внимания, потому что они не обладали навыком или даже знаниями в искусстве создания мелодии.

Очень хорошо; что тогда? В вопросе здоровья пожелал бы человек здравого смысла заслужить свидетельство и похвалу одного человека, который является искусным врачом и знаком с заботой о теле, или, вместо этого, бесчисленных тысяч людей, которые ничего не понимают, которые, скорее всего, увидев его раздутым болезнью, опухшим и покрытым язвами, поздравили бы его, как поздравили бы Пулидамаса Фессалийского и Главка Каристийского, полагая, что он в отличном состоянии? [21] Что ж, если в том, что касается игры на флейте и пения под кифару, а также превосходства в качестве борца или боксера, похвала знатоков превыше всех других приятна ушам знатоков и заслуживает самого серьезного внимания, то в том, что касается мудрости, справедливости и добродетели в целом, достаточно ли похвалы глупцов и ничтожеств, чтобы развеселить сердце здравомыслящего человека и удовлетворить его интеллект?

Int. Ни в коем случае.

[22] Dio. Опять же, считаете ли вы, что тот, кто знаком со столярным искусством, когда он хочет, чтобы предмет мебели был сделан правильно и ровно, после того, как он соединил свою работу, применив одну прямую кромку и один калибр, счастливее и увереннее в точности своей работы, чем если бы он выполнял подгонку и измерение несколькими разными и неровными полосками дерева?

Клянусь Небом, вы слышали о деяниях опытного художника, который выставил на всеобщее обозрение картину с изображением лошади, замечательное произведение искусства, верное жизни? [23] Говорят, вы помните, что он приказал своему слуге понаблюдать за теми, кто смотрел на нее, посмотреть, придирались ли они к ней или хвалили, запомнить, что они говорили, и доложить ему. Далее в рассказе говорится, что каждый из них сказал о картине что-то свое и раскритиковал ее, один, как я полагаю, придирался к голове, другой - к бедрам, третий - к ногам, говоря о том, что, если бы эти части были выполнены так-то и так-то, работа была бы намного лучше. И когда художник услышал то, что должен был сообщить его слуга, он написал другую картину, которая соответствовала суждениям и представлениям толпы, и приказал поместить ее рядом с предыдущей. Теперь разница между ними была велика, ибо один был вполне соответствует жизни, в то время как другой был чрезвычайно уродлив и нелеп и напоминал что угодно, только не лошадь.

[24] Следовательно, очевидно, что если человек будет чрезвычайно стремиться заслужить похвалу толпы, полагая, что ее похвала или порицание имеют больший вес, чем его собственное суждение, каждое его действие и желание будут направлены на то, чтобы показать себя человеком, которого ожидает толпа. И очевидно, что в настоящее время он будет очень похож не на ту первую лошадь, которая была выполнена с искренностью и в гармонии с представлением одного человека о своем искусстве, а на то удивительное произведение множественного мастерства, которое не нравится даже самим этим людям, его создателям, созданным благодаря замыслу и мастерству всего мира!

[25] Точно так же миф говорит о Пандоре, что она была создана не одним из богов, а совместно всеми ними, один внес один дар и добавил его ко всему, другой - другой, созданная таким образом форма оказалась отнюдь не мудрой и не предназначенной для хорошего конца, но, как оказалось, разнородной и сложной чумой для тех, кто ее получил. Но когда множество богов, да, демократическая чернь, совместно творящая и трудящаяся над своей задачей, оказалась неспособной при всем своем труде создать превосходное и безупречное произведение, что можно сказать о том, что сформировано человеческим мнением, будь то образ жизни или человек? Очевидно, что тогда, если человек по натуре действительно благоразумен, он вообще не обратит внимания на разговоры масс и не будет добиваться их похвалы любыми способами, и, следовательно, он никогда не сочтет эту похвалу важной, или ценной, или, если можно так выразиться, хорошей. Но не считая это благом, он будет неспособен смотреть со злобой на тех, у кого это есть.

[26] Соответственно, такой высокомерно мыслящий, здравомыслящий и наказанный человек, как тот, кого мы имеем в виду, не из тех, кто гонится за богатством, похвалой, олимпийскими или пифийскими коронами, ни за буквами, вырезанными на каменных табличках, ни за письменными свидетельствами общин и царей с целью всеобщего восхищения и привлечения внимания; вместо этого он идет по жизни без показухи и свободен от высокомерия, насколько это возможно, смиренный и наказанный самим собой и своей совестью, не нуждающийся ни в каких посторонних украшениях или случайных украшениях. ни чести, ни украшений и перьев, как у ваших трусливых наемных солдат, которые украшают свои щиты перьями, гербами и Горгонами, которые бряцают своими маленькими копьями, а затем обращаются в бегство, если их настигает какая-нибудь пустяковая опасность.

[27] Людей, подобных этому описанию, можно увидеть в большом количестве среди претендующих на звание великих - кондотьеров своего рода, популярных лидеров и софистов, в театрах или перед своими учениками, или среди палаток внутри лагеря, громко хвастающихся в тех случаях, когда им удается напиться в полдень,

Что каждый из них будет соответствовать одному, да, двум

Полные отряды троянцев;

однако те же самые люди, если на них бросится одиночное человеческое существо и предложит погнаться, будут обращены в бегство, и вся их стая не сможет противостоять этому одинокому человеку.

[28] Более того; что касается определенных удовольствий от еды, питья или блуда, или что касается женской красоты или цветения мальчика, он не стал бы, будучи увлеченным этими вещами, вожделея их и считая важными, считать счастливчиками тех, кто их получает — сатрапов и принцев и, конечно же, вульгариев и лакеев, которые разбогатели, первые благодаря занятиям своим ремеслом, вторые — благодаря краже имущества своих хозяев, - и не стал бы жалеть себя за свою бедность и отсутствие средств к существованию. он не стал бы из-за этого завидовать людям, которых я назвал, всячески строить против них козни и молиться об их гибели.

[29] Или мы зайдем так далеко, что признаем, что нашему благородному или великодушному человеку не легче, чем собакам, лошадям и другим животным, которые не могут сдержаться, когда другие животные набивают животы или совокупляются, но обижаются, возмущаются и приходят в ярость против тех, кто наслаждается, и готовы наброситься, кусаться, бодаться и вести всевозможные войны друг с другом ради наслаждения этими удовольствиями; скажем ли мы, что любое из этих удовольствий имеет реальную важность, и что он рассматривает Сарданапала как достойный зависти человек, который заявил, что провел свою жизнь в пиршествах и распутных играх с евнухами и женщинами, и должны ли мы сказать, что по этой причине он завидует счастью коз и ослов?

[30] Int. Да ведь, возможно, было бы даже нечестиво когда-либо лелеять подобные мысли относительно воздержанного и образованного человека.

Dio. Ну тогда, если ни славы, ни богатства, ни удовольствия от еды или питья и совокупления привести его к отношении себя, ни кого-либо еще так повезло, или предположить, что такая вещь вообще стоит бороться за или ценное, он бы не стал спорить над ними или возражать ни один этих вещей больше, чем ему бы завидовать тем, кто живет возле моря или песок на пляжах или рев и реверберации волн; [31] Нет, даже если золото по своей собственной воле стали падать с неба и заполнить складки его одежды, так как говорят, что давным-давно, когда Даная была тесно охраняли в бронзовой камере, Золотов вдруг посыпались на нее сверху, нарисованной ее красоту; нет, даже если торрент-были откуда-то прийти, спускающимися к нему хлынул поток золота в массе, как грязь, как я считаю, говорят, что Крез в былые времена в Pactolus, прокладывая свой путь через гущу и в Сардис, и принес готовый богатство, большая прибыль и Дани, чем все Фригии и Лидии, да и Maeonians и Mysians и все, кто занимают земли по эту сторону реки Halys, принес ему.

[32] Нет, ни Солон, ни кто-либо другой из мудрецов того времени не позавидовал даже человеку, получившему от Креза этот знаменитый дар, Алкмеону, которому, как говорят, лидиец позволил открыть свои сокровищницы и унести лично столько золота, сколько тот пожелает. И все же, как гласит история, он вошел и мужественно принялся за работу, чтобы возложить на себя царские дары, опоясав себя длинной, ниспадающей туникой, заполняющей ее женственные глубокие складки, и огромными, вместительными сапогами, которые он надел специально для этой цели, и, наконец, посыпав волосы и бороду золотой пылью и набив ею щеки и рот, он с трудом вышел, сам похожий на волынщика, изображающего родовые муки Семелы, тем самым представив нелепое зрелище Крезу и его окружению. Лидийцы. [33] Более того, в тот момент Алкмеон не стоил ни единой драхмы, стоя там в таком состоянии.

Итак, как я уже говорил, наш благоразумный человек не стал бы завидовать ни этим вещам, ни тому, что он увидел бы человека, которым восхищаются и превозносят десять или двадцать тысяч человеческих существ, или, если вам угодно, которому аплодируют и украшают лентами, который выгибает шею и гарцует, как конь, ликующий от победы, которого сопровождает больше людей, чем толпы, сопровождающие жениха и невесту; напротив, он сам мог бы быть более бесславным, чем нищие, более обездоленным, чем несчастные, которые лежат на земле. распростертый ниц на улицах, никем не заслуживающий никакого внимания — точно так же, как, говорят, когда—то было верно в отношении мегарцев - из-за своей неспособности снискать расположение или быть приятным в общении, будучи суровым по натуре и другом истины, не делая секрета из своих мыслей; тем не менее, даже при этом он не будет вести себя подобно гончарам, столярам и бардам, и его никогда не исказит нужда или бесчестье, и он никогда не изменит свой характер, став подхалимом и мошенником вместо благородства и правдивости.

[34] И все же, с какой стати некоторые преуспевающие люди желают, чтобы за ними ухаживали люди, называющие себя свободными людьми, и почему они хотят, чтобы так называемых философов видели у своих дверей смиренными и непочтенными, точно так же, как, да поможет мне бог, Цирке хотела, чтобы ее жилище охраняли львы, которые были робкими и пресмыкающимися? Нет, ее охраняли даже не настоящие львы, а жалкие, глупые человеческие существа, развращенные роскошью и бездельем. [35] Поэтому всякий раз, когда кто-либо видит одного из так называемых философов, заискивающего во внутренних дворах и вестибюлях и пресмыкающегося, уместно вспомнить тех львов Цирке, которые напоминали голодных, трусливых шавок, воющих наиболее пронзительно, поскольку они были извращены колдовством.

Нет, такому желанию, о котором я упомянул, я не знаю, какое название дать. Ибо есть тысячи людей, которые охотно, да, очень рьяно ухаживают за богатыми и влиятельными, и весь мир полон льстецов, которые используют это призвание как с опытом, так и с мастерством. [36] Следовательно, мужчины стремятся получить эти блага не из-за недостатка в них людей хорошего воспитания; скорее, это похоже на другое предприятие очень распутных людей, которые, хотя женщин в избытке, из-за распутства и беззакония хотят, чтобы женщины производились для них от мужчин, и поэтому они берут мальчиков и кастрируют их. И таким образом создается гораздо худшая и несчастливейшая порода, более слабая, чем самки, и более женоподобная.

[37] Но тот, кто на самом деле мужественен и высокомерен, никогда не подчинился бы ничему подобному, и он не пожертвовал бы своей собственной свободой и свободой слова ради какой-либо бесчестной платы за власть или богатство, и он не стал бы завидовать тем, кто меняет свой облик и одеяние ради таких наград; напротив, он счел бы таких людей сравнимыми с теми, кто превращается из людей в змей или других животных, не завидуя им, и все же не придираясь к ним из-за их распутства, а скорее оплакивая и жалея их, когда они, подобно мальчикам, мечтающим о подарках, подстригают волосы, и притом седые! [38] Но что касается его самого, человек, о котором я говорю, будет стремиться сохранить свою индивидуальность подобающим образом и стойко, никогда не покидая своего служебного поста, но всегда почитая и поощряя добродетель и трезвость и пытаясь привести к этому всех людей, частично убеждая и увещевая, частично оскорбляя и порицая, в надежде, что он сможет таким образом спасти кого-нибудь от безумия, от низких желаний, невоздержанности и мягкой жизни, отводя их в сторону наедине одного за другим, а также увещевая их группами каждый раз, когда найдет возможность,

Иногда с нежными словами, иногда с резкостью,

[39] пока, как мне кажется, он не проведет свою жизнь в заботе о людях, а не о крупном рогатом скоте, лошадях, верблюдах и домах, здравый в словах и здравых поступках, надежный спутник в путешествии для любого человека на суше или на море и доброе предзнаменование для людей, которое следует созерцать при принесении жертвы, не разжигая раздоров, или жадности, или раздоров, и ревности, и низменных желаний наживы, но напоминая людям о трезвости и праведности и способствуя согласию, но что касается ненасытной жадности, бесстыдства и моральной слабости, изгоняя их, насколько это возможно. — короче говоря, человек гораздо более священный, чем носители перемирия или вестники, которые во время войны приходят с объявлением перемирия.

[40] Поэтому он желает, да, стремится, насколько это в его силах, помочь всем людям; хотя иногда он терпит поражение от других людей и других практик и имеет мало власти или вообще ее не имеет. Наконец, он очищает свой собственный разум с помощью разума и пытается освободить его от рабства, сражаясь в защиту свободы в гораздо более упорной битве против похотей, мнений и всего человечества, поддерживаемый немногими желающими помочь ему, чем когда-то сражались спартанцы, когда, захватив перевал, они дали бой всем ордам из Азии, какими бы немногочисленными ни были эти спартанцы, в течение трех ночей и дней подряд, пока, будучи окружены предательством одного человека, они не устояли на месте и не были изрублены на куски. [41] Более того, он тренирует свое тело, приучая его трудиться изо всех сил, не позволяя ему ослабевать от ванн, мазей и благовоний до тех пор, пока оно не станет слишком мягким и непрочным, как испорченный сосуд. Но некоторые, кто видел его, говорят, что он следует этим обычаям по глупости, пренебрегши возможностью разбогатеть, заслужить почести и жить в постоянном удовольствии, и они презирают его, считают безумным и относятся к нему легкомысленно. [42] Однако он не разгневан на них и не раздосадован; напротив, я верю, что он добрее к каждому из них, чем даже к отцу, братьям или друзьям. И на самом деле, хотя он проявляет уважение к своим согражданам, друзьям и родственникам, все же он не скрывает от них своих мыслей — тем более что он верит, что они ближе к нему, чем все остальные, благодаря домашним узам и взаимоотношениям, — максимально подчеркивая свои слова и усиливая горячность своих увещеваний как для себя, так и для них.

[43] Возьмем, к примеру, врача; если бы он счел необходимым лечить отца или мать, или своих детей, когда они больны, или даже самого себя из-за нехватки других врачей, в случае, если бы ему понадобилось прибегнуть к хирургическому вмешательству или прижиганию, он не стал бы, поскольку он любит своих детей и уважает своего отца и свою мать, по этой причине резать более тупым ножом или прижигать более мягким огнем, но, напротив, он использовал бы самое сильное и энергичное лечение, какое только возможно. [44] Например, о Геракле говорят, что, когда он не смог исцелить свое тело, ставшее жертвой ужасной болезни, он прежде всего призвал своих сыновей и приказал им поджечь его самым ярким пламенем; но когда они сопротивлялись и уклонялись от испытания, он обозвал их слабаками, недостойными его и больше похожими на их мать, сказав, по словам поэта,

Прочь, вы, трусы и позорители

За мое рождение, вы, подобия

О ней, твоей матери, которую родила Этолия?

[45] Поэтому прежде всего по отношению к самому себе и ко всем своим близким человек должен вести себя с полной откровенностью и независимостью, не выказывая нежелания или уступчивости в своих словах. Ибо гораздо хуже, чем испорченное и больное тело, является испорченная душа, и, клянусь, не из-за мазей, зелий или какого-то всепоглощающего яда, а скорее из-за невежества, порочности и дерзости, да, а также ревности, горя и бесчисленных желаний. Эта болезнь более тяжела, чем болезнь Геракла, и требует гораздо большего и более жгучего прижигания; и для этого исцеления и освобождения нужно без возражений призвать отца или сына, родственника или постороннего, гражданина или пришельца.

СЕМЬДЕСЯТ ДЕВЯТАЯ БЕСЕДА: О БОГАТСТВЕ

Название этого дискурса, как сохранились в Parisinus 2985 находится περὶ πλούτου τῶν ἐν Κιλικίᾳ, но другие рукописи дают всего лишь περὶ πλούτου. Как объясняется дополнительная фраза, содержащаяся в парижской рукописи? В представленном нам документе Киликия не названа, и при тщательном изучении речи не удается обнаружить какой-либо четкой подсказки к месту ее произнесения. Исходя из выбора темы, можно разумно заключить, что Дио выступал перед аудиторией в каком-то богатом городе. Его вступительное предложение могло бы предложить Рим в качестве места действия, но, если бы это было так, можно задаться вопросом, отождествил бы он себя со своими слушателями, как он это делает в § 5. Логичным выводом, по-видимому, является то, что переписчик парижской рукописи сохранил для нас подлинную традицию, основанную на какой-то записке, оставленной автором, или, возможно, на обстоятельствах, сопровождавших обнаружение речи его редактором.

Предполагая точность упомянутого названия, естественно было бы подумать о Тарсе как о городе, в котором выступал Дион, поскольку две речи в нашем сборнике, несомненно, были произнесены в этом городе (33 и 34), и Дион называет Тарс “величайшим из всех городов Киликии и метрополией с самого начала” (Or. 34.7).

Аргумент нашего Рассуждения, вкратце, заключается в том, что богатство не придает своим владельцам желаемого отличия, не обладает реальной полезностью, является преходящим по своей природе и ведет к вульгарной расточительности, в ходе которой кельты, индийцы, иберийцы, арабы и вавилоняне “берут дань” с глупых и потакающих своим желаниям людей, которые жаждут их экзотических продуктов. То, за что город действительно заслуживает похвалы, - это совершенство его законов, честность его граждан и умеренность его правителей.

Семьдесят девятая беседа: О богатстве

Ну же, во имя Небес, скажи мне: по какой причине прежде всего подобает восхищаться, да, испытывать гордость и поздравлять город, который является величайшим и могущественнейшим из всех? Это из-за совершенства законов, честности граждан и умеренности его правителей; или же все это мелочи, ничего не стоящие и легко достающиеся обычным людям, и скорее из—за множества жителей, роскоши рыночных площадей и строений его следует поздравить, из—за его сирийских и вавилонских тканей, и потому что его граждане покрывают свои дома золотом, и все это место изобилует серебром, янтарем и слоновой костью, подобно дворцам Алкиноя и Менелая, которые описал Гомер - выходя за рамки реальности и возможности тоже, можно рискнуть предположить - город, я имею в виду, был повсюду оборудован таким образом? Будет ли это, во имя Небес, из-за его картин и статуй, ни одна из которых не принесла никакой пользы своим бывшим владельцам; напротив, те, у кого эти вещи были получены, окажутся рабами низкого положения и бедняками?

[2] Например, если бы была какая-то польза от хорошо смешанной бронзы, чаш для смешивания, алтарей и кадильниц искусной работы, город Коринфян был бы процветающим и долгое время сохранял бы свое существование как государство, защищая своих собственных поселенцев и граждан. И опять же, если бы в красиво раскрашенном и пестром мраморе была польза, то то же самое можно было бы сказать о городах Теос и Карист, а также о некоторых египетских и фригийских городах, в окрестностях которых горы сложены из пестрого камня — фактически, я слышал, что среди их саркофагов самые древние сделаны из того же камня — и все же, несмотря на все это, они не лучше и не удачливее любого из самых скромных и жалких городов.

[3] Более того, если бы обладание золотом было выгодно, ничто не мешало бы эфиопам внутренних районов считаться наиболее удачливыми, ибо в их стране золото ценится менее высоко, чем свинец у нас, и говорят, что в этом регионе преступники были связаны тяжелыми золотыми оковами, но тем не менее они являются пленниками, развращенными и злодеями. Но поздравлять богачей и людей с огромным состоянием, когда во всех других отношениях они ничем не лучше самых обычных людей, все равно что, увидев, как узники Эфиопии выходят из своей тюрьмы, завидовать им и считать, что самый удачливый из всех - это тот, у кого самые тяжелые оковы.

[4] Опять же, если слоновая кость - чудесное достояние, за которое стоит сражаться, то индейцы из всех людей самые благословенные и выдающиеся, ибо на их земле кости слонов выбрасываются в сторону, и никто не утруждает себя приближением к ним, точно так же, как на нашей земле обрабатывают кости крупного рогатого скота и ослов; они даже говорят, что во многих местах черепа слонов, бивни и все остальное вделаны в стены их домов. Но что мы должны сказать о кельтах, в стране которых, согласно сообщениям, некая река уносит янтарь со своими водами, и янтарь в изобилии встречается повсюду по берегам рек, выброшенный на берег, как галька на пляжах нашей страны? Действительно, в былые времена их дети, играя, разбрасывали его повсюду, хотя теперь они тоже собирают и дорожат им, узнав от нас, как им повезло.

[5] Известно ли вам, что все эти народы — кельты, индийцы, иберийцы, арабы и вавилоняне — взимают с нас дань, но не с нашей земли или с наших стад, а с нашей собственной глупости? Ибо если, когда силой оружия какой-либо народ одерживает верх и вынуждает побежденных платить им серебро, это называется данью, и это признак того, что люди не очень удачливы или храбры, если они платят дань другим, то разве это не правда, что если, хотя никто на них не нападал и не принуждал, но из-за глупости и потакания своим желаниям, определенный народ берет то, что он ценит больше всего, серебро, и по собственной воле отправляет его по длинной дороге и через обширные морские просторы тем, кому нелегко даже ступить ногой на нашу землю, таким людям нелегко даже ступить ногой на нашу землю? поведение в целом более трусливое и позорное? [6] За исключением одного - предлагать крошечные, хрупкие камешки и, возможно, кости диких зверей, когда они берут наше серебро и золото, обменивая бесполезные вещи на полезные! Но чаще всего я больше всего удивляюсь, когда размышляю о том, что мидяне были вполне довольны, да, восхищены тем, что заполучили сирийские богатства, а персы, в свою очередь, получили богатства мидян, а македонцы - персов, и что они думали, что наконец-то стали любимцами Фортуны и стали более процветающими в тот момент, когда они получили в свое распоряжение то, что когда-то принадлежало этим несчастным народам.

Но эти слова я произнес не в духе праздного безрассудства, а потому, что такие блага, на обладание которыми они возлагают свои сердца и которыми большинство людей восхищается теми, кто их приобрел, ни на что не годны, более того, не стоят и единой драхмы, если их сложить вместе; и люди никогда не смогут стать счастливыми, если будут невежественны и пустоголовы, даже если они сделают своим жилищем парк в Сузах, парк, который, как нам сказали, полностью находится в воздухе.

ВОСЬМИДЕСЯТОЕ РАССУЖДЕНИЕ: О СВОБОДЕ

Условия, связанные с греческим названием этого Рассуждения, противоположны тем, которые были отмечены в связи с предыдущим, поскольку в данном случае во всех рукописях, кроме Паризина 2985, добавляется фраза τῶν ἐν κιλικίᾳ. То, что было сказано во Введении к Or. относительно проблемы, связанной с этой фразой, в равной степени уместно и здесь, поскольку мы снова не получаем ключа к месту доставки.

Свобода, которую оратор выбрал в качестве своей темы, — это свобода, характеризующая его самого, философа, - свобода приходить и уходить так, как ему заблагорассудится, свобода от тревог и неудобств, которые преследуют человечество в целом, свобода от искушений, которые преследуют искателей богатства, славы или потакания своим желаниям. Такая свобода принадлежит тому, кто ведет простую жизнь, повинуясь предписаниям Зевса, а не какому-то несовершенному земному законодателю. Это кредо обильно подкреплено иллюстрациями, взятыми из греческих мифов и истории.

Восьмидесятое рассуждение: О свободе

Вы, возможно, удивлены и считаете невероятным и признаком того, кто не обладает здравым смыслом, если человек отказывается от всего, на что большинство людей смотрит серьезно, и, можно сказать, позволяет богатству, славе и удовольствиям плыть по течению, но не ведет себя ни как фермер, ни как торговец, ни как солдат, ни как генерал, ни как сапожник, или строитель, или врач, или оратор, ни как человек, занятый каким-либо другим обычным занятием, но, с другой стороны, приходит и уходит таким странным образом и появляется в местах, где у него вообще нет никаких дел, а скорее куда могут завести случай и порыв. он. [2] Палаты советов, театры и собрания он не слишком уважал, и все же он руководит народным собранием в полном одиночестве; зрелища, которые привлекают его взгляд, - это не танцоры, не певцы, не боксеры и не борцы, а покупатели, гуляющие, болтуны и борцы; иногда все это привлекает его самое пристальное внимание, и он получает от них гораздо больше удовольствия, чем мальчики на спортивных соревнованиях и театральных представлениях, хотя он не приходит раньше времени и не бодрствует всю ночь, чтобы занять место или быть раздавленным толпой; в другое время, наоборот, он не слышит и не борется. видит любого из них, но игнорирует их существование, думая обо всем, что ему заблагорассудится, и действуя без страха.

[3] Что касается меня, однако, я считаю это великолепным и благословенным состоянием бытия, если среди рабов можно быть свободным человеком, а среди подданных - независимым. Чтобы достичь этого состояния, лидийцы вели много войн против фригийцев, а фригийцы против лидийцев, и многие также ионийцами и дорийцами и, фактически, всеми народами, но никто никогда, потому что он был очарован независимостью в духовном смысле, не брался использовать свои собственные законы; вместо этого все они спорят о законах Солона, Дракона, Нумы и Залевка, стремясь следовать одному кодексу, но не другому, хотя, с другой стороны, даже ни один из них не был принят. эти законодатели сформулировали законы такого рода, какие ему следовало бы принять. Да ведь сам Солон, согласно сообщениям, заявил, что предлагает афинянам не то, что удовлетворяет его самого, а скорее то, что, как он предполагал, они примут.

[4] Следовательно, очевидно, что он сочинил плохие законы, если действительно сочинил законы, которые удовлетворили бы плохих людей; но, несмотря на все это, даже сам Солон пользовался этими законами, какими бы плохими они ни были и не удовлетворяли его самого. Таким образом, ясно, что ни один из этих законодателей не претендовал на независимость, и они не напрягались и не вели войну с целью стать свободными; напротив, после того, как они собрали в пределах своих городских стен неограниченное рабство, после чего с помощью крепостных валов, башен и ракет они попытались защитить себя от того, что рабство могло проникнуть к ним извне, точно так же, как если бы, когда швы корабля разошлись и трюм уже наполняется водой, нужно было принять меры предотвращения и опасаться, как бы море не захлестнуло их сверху. Соответственно, точно так же, как сказано, что троянцы ради Елены выдержали осаду и смерть, хотя она была не в Трое, а в Египте, точно так же было и с этими мужчинами — во имя своей свободы они сражались и бились, хотя все это время у них не было свободы.

[5] Однако эти люди древности не только заявляли, что готовы терпеть все ради защиты законов, но даже сейчас люди говорят, что справедливость заключается в любых законах, которые они сами, несчастные создания, могут создать или же унаследовать от себе подобных. Но закон, который является истинным, обязательным и понятным для созерцания, они не видят и не делают руководством к действию в своей жизни. Поэтому в полдень, так сказать, под палящим солнцем они расхаживают с факелами и фламбо в руках, не обращая внимания на свет небес, но следуя за дымом, если в нем виден хотя бы слабый отблеск огня. Таким образом, в то время как закон природы оставлен и затмевается вами, какими бы бедными вы ни были, вы бережно храните таблички, своды законов и каменные плиты с их бесполезными символами.

[6] Опять же, в то время как закон Зевса ты нарушил давным-давно, закон этого человека или того ты ставишь своей целью, чтобы никто не преступал. Более того, проклятие, которое афиняне наложили в связи с законами Солона на всех, кто попытается их нарушить, как вы не заметили, более справедливо в отношении законов Зевса, поскольку совершенно неизбежно, что тот, кто попытается аннулировать постановление Зевса, будет объявлен вне закона — за исключением того, что в этом случае дети и родственники виновных не подпадают под наказание, как это было в Афинах; вместо этого каждый несет ответственность за свое собственное несчастье. Поэтому тот, кто изо всех сил пытается сохранить это постановление и защитить свое собственное поведение, я бы, со своей стороны, никогда не сказал, что ему недостает рассудительности.

[7] Но гораздо больше я удивляюсь и жалею вас за тяжкое и незаконное рабство, под ярмо которого вы подставили свои шеи, ибо вы набросили на себя не один или два комплекта оков, а тысячи, оковы, которыми вы задушены и угнетены гораздо сильнее, чем те, кто тащит себя в цепях, уздечках и кандалах. Ибо у них есть шанс освободиться или разорвать свои узы и сбежать, но вы всегда укрепляете свои узы и делаете их более многочисленными и крепкими. Более того, только потому, что ты не видишь своих уз, не думай, что эти мои слова лживы и ненадежны; нет, подумай о Гомере — который, по твоим оценкам, мудрейший из всех — и о том, какие узы, по его словам, сделали Ареса пленником,

Хотя самый мимолетный из богов , которые удерживают

Олимп, скрепляющий, как тонкая паутина,

Которого раньше никто не мог видеть.

[8] Тогда не думайте, что Арес, бог, каким бы он ни был могущественным, был пленен такими тонкими и невидимыми узами, и все же, что вы сами, самые слабые из всех созданий, никогда не могли быть пленены невидимыми узами, но только такими, которые были хорошо сделаны из стали и латуни. Конечно, ваши тела, будучи твердыми и по большей части состоящими из земли, нуждаются в такого рода узах, чтобы управлять ими; но поскольку душа невидима и нежна по своей природе, почему бы ей не обзавестись узами подобного рода? Но вы создали для себя прочные, несокрушимые узы, изобретая их любыми средствами, превосходя даже самого Дедала в своем мастерстве и в своем стремлении гарантировать, что каждая частица вашей души будет скована и ничто из нее не будет свободным или независимым. [9] Ибо что такое темница кноссиан и извилистые изгибы Лабиринта по сравнению с извилинами и запутанностью безумия? Что представляла собой сицилийская тюрьма для афинских пленников, которых бросили в нечто вроде скалистой ямы? Какими были Чады у спартанцев, или заполненная пеплом комната у персов, или, клянусь Зевсом, какими жестокими были отцы некоторых дев, которые, как рассказывают нам поэты,

Замуровали их в тюремных камерах из бронзы?

Но, мне кажется, я тоже поступаю неразумно, уделяя больше места в своих замечаниях несчастьям человечества, чем позорному, отвратительному рабству, в которое вы все были порабощены, рабству, из которого люди не могут вырваться, снабдив себя тонкими нитями с помощью глупой девушки, как, говорят, спасся знаменитый Тесей с Крита — по крайней мере, я полагаю, если только сама Афина не окажет свою помощь и не присоединится к спасению. [10] Ибо, если бы я захотел назвать все тюрьмы и узы безмозглых, несчастных человеческих существ, посредством которых вы сделали себя узниками, возможно, вы сочли бы меня чрезвычайно неприятным и сожалеющим поэтом за то, что я сочиняю трагедии о ваших собственных несчастьях. Ибо они были пленены не просто узами, подобными тем, которые сковывают тех, кого вы считаете преступниками, — узами на шее, руках и ногах, — но особыми узами для живота и для каждой из других частей тела, и стеснением, которое является одновременно разнообразным и сложным; более того, я полагаю, что любой, кто видел это зрелище, был бы в восторге от него и чрезвычайно восхитился бы самомнением.

[11] Ибо сначала, как мне кажется, к каждому приходит любовница, которая в других отношениях сурова, недоброжелательна и вероломна, но с виду жизнерадостна и всем улыбается,

Улыбка мрачного предзнаменования,

и в руках у нее оковы, соответствующие ее натуре, на первый взгляд цветистые и мягкие, вроде тех, которыми, как можно было бы ожидать, были связаны короли или тираны; и все же нет ничего более тяжкого, чем эти оковы, ничто так не цепляет и не оказывает большего давления. [12] За ней следует вторая, несущая что-то вроде ошейника из золота или серебра. Надев это им на шею, она таскает людей частного положения по всем землям и морям, да, и королей тоже, согласно Гесиоду, и она тащит военачальников городов к воротам, чтобы открыть их и изобразить предателя. И все же она заявляет, что заботится о тех, кого уничтожает, и делает их счастливыми — точно так же, как когда-то Кир заковал Астиага в золотые оковы, очевидно, заботясь о его дедушке!

[13] Но перечислять все разновидности оков было бы огромным трудом. Тем не менее, одна разновидность заслуживает того, чтобы не быть упущенной из виду, самая удивительная из всех и самая сложная, которую носила самая суровая хозяйка, сочетание золота и серебра, всевозможных камней и гальки, рогов, бивней и панцирей животных, а также пурпурных красок и бесчисленного количества других вещей, своего рода дорогое, изумительное ожерелье, которое она смастерила, имитируя в нем множество узоров и форм — короны, скипетры, диадемы и высокие троны, — точно так же, как сверхтонкие мастера при изготовлении определенных кушеток, дверей или потолков из дерева. дома ухитряются придать им вид, отличный от того, что они есть на самом деле; я имею в виду, например, придание выступам на дверях сходства с головами животных, а также с выступами на колоннах. [14] И, кроме того, в этом ошейнике можно найти шумы всякого рода, как хлопающие в ладоши, так и цокающие языки. Таким образом, этот ошейник, в свою очередь, надевается на шеи как демагогов, так и королей. Но давайте сами не будем заходить слишком далеко в нашем сравнении, как будто на самом деле следуем за словом-призраком, подобно тому, как Гомер заставил Ахилла уйти далеко вслед за призраком Агенора. Этого будет достаточно.

ПОХВАЛА ВОЛОСАМ


Перевод Дж . У. Кохуна

Synesius’ Энкомиум Синезия облысению: Дион с золотым языком сочинил речь, озаглавленную "Энкомиум волосам", произведение такого великолепия, что неизбежный результат речи - заставить лысого мужчину устыдиться. Ибо речь объединяет силы с природой; а по природе своей все мы желаем быть красивыми, и осуществлению этой амбиции в значительной степени способствуют волосы, к которым природа приучила нас с детства. В моем собственном случае, например, даже когда ужасная чума только начиналась и выпадал волос, я был поражен в самое сердце, и когда атака усилилась, выпадал волос за волоском, а в конечном итоге даже два или три вместе, и война велась с яростью, моя голова была совершенно опустошена, тогда я действительно подумал, что стал жертвой более тяжкого увечья, чем пострадали афиняне от рук Архидама, когда он срубил деревья ахарнийцев, и вскоре, сам того не желая, я был убит. был превращен в эвбейца, одного из племени, которое поэт повел против Трои, “с развевающимися волосами за спиной”.

На этом этапе мимо какого бога, какого духа я прошел без предъявления обвинения? Я даже взялся за сочинение панегирика Эпикуру, не потому, что придерживался тех же взглядов на богов, что и он, а скорее потому, что стремился сделать их умными в меру своих скудных сил. Ибо я сказал: “Где признаки их провидения в обращении с человеком вопреки его заслугам? За какое мое преступление я обрекаю себя выглядеть менее привлекательно в глазах женщин? Нет ничего ужасного, если я покажусь такой женщинам по соседству — поскольку в том, что касается любви, я могла бы с полной справедливостью претендовать на награду за воздержание даже перед Беллерофонтом, — но даже матери, да, даже сестры, как мне говорили, придают некоторое значение красоте своих мужчин. И Парисатида ясно дала это понять, охладев к Артаксерксу, который был царем из-за Кира, который был красив”.

Итак, я громко закричал от негодования и не придал значения своему несчастью. Но когда время сделало это более привычным и разум, тоже вступивший в роль соперника, восстал, чтобы дать бой моим страданиям, и когда мало-помалу это страдание стало отступать, тогда, наконец, по этим причинам я почувствовал себя более спокойно и начал выздоравливать; но теперь этот самый Dio вызвал новый прилив моих страданий, и он вернулся, чтобы напасть на меня в сопровождении защитника. Но против двух противников, как говорится, не смог бы выстоять даже Геракл, поскольку, когда молиониды напали на него из засады, он не выдержал атаки. Более того, даже в своей борьбе с Гидрой, хотя на какое-то время они сошлись в единоборстве, все же, когда краб пришел ей на помощь, Геракл, возможно, даже объявил бы о прекращении боевых действий, если бы не привлек к ним в союзники Иолая. Мне кажется, у меня тоже был примерно такой же опыт от рук Диона, хотя у меня нет племянника Иолая. Поэтому, снова совершенно забыв о себе и своих рассуждениях, я сочиняю причитания, оплакивая свою потерянную шевелюру.

Но поскольку ты самый превосходный из лысоголовых и, по-видимому, человек отважный, видя, что ты даже не задумываешься о своем несчастье, но, когда подают гороховую кашу и проводят осмотр лбов, даже привлекаешь к себе внимание, как будто гордишься каким-то благословением, поэтому терпеливо переноси речь Диона и, как говорится, держи свое сердце в повиновении, точно так же, как Одиссей, столкнувшись с неподобающим поведением женщин, остался неустрашимым; так и ты старайся быть честным. Дио не побоялся. Ах, но ты не смог. Что ты хочешь этим сказать? Ты действительно сможешь? Что ж, тогда слушай. Но нет необходимости разворачивать пергамент; вместо этого я сам зачитаю эту речь. На самом деле в нем не так много строк; и все же это отточенная композиция, и ее красота запечатлелась в моей памяти, так что, даже если бы я захотел, я не смог бы забыть.

Dio’s Encomium on Hair“Встав на рассвете и обратившись, по своему обыкновению, к богам, я приступила к уходу за волосами; ибо, по правде говоря, мое здоровье, как оказалось, было довольно слабым, а за волосами слишком долго не ухаживали. Во всяком случае, большая часть шерсти стала довольно спутанной, как это бывает с узлами шерсти, которые свисают с ног овец, хотя они, конечно, гораздо более упрямые, поскольку были скручены из более тонких прядей.

“Ну, мои волосы представляли собой дикое и прискорбное зрелище, и оказалось, что их трудно распустить, и большая их часть грозила вырваться и сопротивлялась моим усилиям. Соответственно, мне пришло в голову похвалить любителей причесок, которые, будучи ценителями красоты и больше всего ценя свои локоны, ухаживают за ними небрежно, но всегда держат в самих волосах что-то вроде тростинки, которой они расчесывают их всякий раз, когда у них есть свободное время; более того — что самое неприятное из всего — во время сна на земле они стараются, чтобы их волосы не касались земли, подкладывая под голову небольшую деревянную подпорку, чтобы держать их как можно дальше от земли, и они больше заботятся о том, чтобы поддерживать свои волосы в чистоте, чем о том, чтобы наслаждаться сладким сном. Причина, казалось бы, в том, что волосы делают их обоих красивыми и в то же время пугающими, в то время как сон, каким бы сладким он ни был, делает их обоих вялыми и лишенными осторожности.

И мне кажется, что спартанцы тоже не пренебрегают делом такой важности, ибо в тот памятный день, прибыв перед великой и ужасной битвой, в то время, когда они одни из греков должны были противостоять нападению Великого Царя, хотя их было триста человек, они сели и привели в порядок свои локоны. И Гомер, мне кажется, тоже считал, что такого рода вещи заслуживают самого пристального внимания. По крайней мере, он не часто хвалит своих красавиц за их глаза и не думает, что, поступая так, он наилучшим образом передаст их красоту. Соответственно, он не восхваляет глаза ни одного из своих героев, кроме Агамемнона, точно так же, как он восхваляет и остальные части своего тела; более того, он применяет термин ‘сверкающие глаза’ не только к грекам, но и к самому Агамемнону, используя эпитет, общий для греков в целом; с другой стороны, он хвалит всех за его волосы. Прежде всего возьмем Ахилла, о котором он говорит:


Она схватила Пелеида за его льняные волосы,

затем Менелай, которого он называет ‘блондином’ из-за его волос. И волосы Гектора он упоминает в этих словах,

И повсюду разметались его иссиня-черные локоны.

Действительно, о смерти Эвфорба, прекраснейшего из троянцев, Гомер больше ничего не оплакивал, ибо он сказал:

Его локоны, так похожие на локоны Грейс, были мокрыми от крови,

Его золотые и серебряные косы были туго заплетены.

То же самое верно и в отношении Одиссея, когда поэт желает изобразить его прекрасным благодаря Афине; во всяком случае, он говорит:

Его локоны стали иссиня-черными.

И снова о том же человеке,

С его головы она распустила вьющиеся локоны

Опасть, как цветущий гиацинт.


Более того, украшение, создаваемое волосами, судя по Гомеру, кажется более подходящим мужчинам, чем женщинам. Во всяком случае, рассуждая о женской красоте, он не так часто упоминает волосы; ибо даже среди богов он по—разному восхваляет женские божества - например, "золотую Афродиту", "большеглазую Геру" и "Фетиду с серебряными ногами", — но у Зевса он больше всего восхваляет свои волосы:

И к ней струились амброзийные локоны бога”.


Вот вам и слова Дио.

ФРАГМЕНТЫ


Перевод Дж . У. Кохуна

Содержание

ВЫСКАЗЫВАНИЯ

ВНУТРЕННИЕ ДЕЛА

Разное

БУКВЫ

1. РУФУСУ

2. РУФУСУ

3. ЕВСЕВИЮ

4. К ТОМУ ЖЕ

5. САБИНИАНУ


ВЫСКАЗЫВАНИЯ

[1] Одна спартанка, когда ее сын был искалечен на поле битвы и переживала по этому поводу, заметила: “Не печалься, дитя мое, ибо на каждом шагу тебе будут напоминать о твоей собственной доблести”.

[2] “Порицание, - обычно говорил Диоген, - это благословение другого”.

[3] Один из юношей, которые были учениками Диогена, когда он задавал ему вопросы, хранил молчание. Но Диоген заметил: “Разве ты не веришь, что от одного и того же человека следует ожидать, что он должен знать не только то, что он должен говорить и когда, но и то, чего он должен воздерживаться от высказываний и перед кем?”

ВНУТРЕННИЕ ДЕЛА

[1] Мы начнем с того, что приносит особую пользу семье; и это было бы порицанием клеветы, ибо клевета - самое болезненное из всех зол и самое коварное.

[2] Поэтому следует вести себя как мастер с умеренностью и позволять любому, кто этого желает, время от времени расслабляться. Ибо интервалы расслабления являются подготовкой к трудам — и смычок, и лира, и мужчины также проявляют себя наилучшим образом благодаря расслаблению.

[3] Но благочестие жены - это любовь к мужу.

[4] Но смех, который является непрерывным и неистовым, хуже гнева; поэтому он особенно распространен среди куртизанок и наиболее глупых детей. Что касается меня, я считаю, что слезы украшают лицо больше, чем смех. Ибо со слезами, как правило, связан какой-нибудь полезный урок, а со смехом - вольность. Более того, слезами никто не поощряет распущенного человека, тогда как смехом поощряют его ожидания.

[5] Ибо великое унижение порождает самоконтроль.

[6] Ибо, хотя зачатие потомства является актом необходимости, его воспитание является актом любви.

Разное

[1] Несомненно, это возмутительно - докучать богам и в то же время самим не желать делать то, что по воле богов находится в нашей власти.

[2] Ожидание опасностей освобождает от опасностей того, кто их ожидает, поскольку его дела заранее обеспечиваются благодаря тому, что он предвидит трудности.

[3] Ибо, хотя зло, когда оно зарождается, возможно, может быть остановлено репрессиями, когда оно становится хроническим и укоренившимся как явление, к которому мы привыкли, оно, говорят они, не может быть остановлено наказаниями.

БУКВЫ

Пять писем, включенных Герцером в его Epistolographi Graeci, стр. 259, были связаны с именем Дио. Их содержание не дает четкого представления об авторстве, но, похоже, нет веских причин отказываться приписывать их Дио. Руф, которому адресованы первые два, возможно, был Музонием Руфом, который был единственным философом в Риме, избежавшим гнева Веспасиана во время изгнания в 71 году н.э. В письме, которое больше не сохранилось, πρὸς ΜουσώΝιον, Дион, по-видимому, сделал его объектом яростных нападок на философов того времени, но если безоговорочная рекомендация неназванного философа, данная Дионом в его Родосской речи (§ 122), относится к Мусониусу, как принято считать, Дион явно либо никогда не питал к нему злобы, либо раскаялся в этом. Вполне возможно, что дружба с Музонием была, по крайней мере частично, причиной обращения Диона к философии. Что касается личности лиц, которым адресованы другие письма, то строить предположения представляется бесполезным, поскольку ни сами письма, ни какие-либо внешние свидетельства не дают ключа к разгадке.

1. РУФУСУ

Подателя письма я представляю вам как человека, который, хотя и попал в беду из-за упрямства противника, сам не желает создавать проблем своим друзьям. Более того, и во всех других отношениях он относится к тому типу людей, которого вы бы одобрили, — умеренный и рассудительный; что касается его происхождения и социального положения, я думаю, вам даже не нужно спрашивать, поскольку у него есть и эти качества, позволяющие его похвалить.

2. РУФУСУ

Вы уже знакомы с моим добрым другом Гереннием, хотя и недостаточно, не в той степени, в какой я желаю. На самом деле, я даже сейчас, возможно, не смог бы рассказать обо всех его качествах. Однако мне самому подобает засвидетельствовать следующее: он не только был моим другом в течение некоторого времени, но и выдержал испытание временем. Кроме того, хотя раньше он был прилежным учеником искусства публичных выступлений, теперь он действительно превзошел самого себя. Ибо, по правде говоря, он превосходный оратор, но он мог бы стать еще лучше благодаря общению с вами и вашему руководству. Но хотя ты оказываешь много услуг во многих вопросах, ты был бы особенно благосклонен ко мне, если бы считал Геренния своим другом.

3. ЕВСЕВИЮ

Мне кажется, что я ощущаю само ваше присутствие, когда читаю письма, которые вы мне присылаете, и поэтому, если бы вы писали мне чаще, я бы меньше всего досадовал на ваше отсутствие.

4. К ТОМУ ЖЕ

Несчастья, выпавшие на долю Драконтиуса, безусловно, болезненны и крайне злы, что признает каждый, и все же они таковы, каким подвержено человечество и которые до сих пор постигали многих. Поэтому он должен быть стойким в этих невзгодах и переносить их с определенной целью. Ибо даже если бы условия были иными, даже если бы он был чрезвычайно потрясен своим опытом, он должен придерживаться правильного взгляда на факты, чтобы не подумали, что он благородно прошел через свои невзгоды и в то же время не был благородно настроен по отношению к живым.

5. САБИНИАНУ

Не из-за нежелания писать или из-за какого-либо презрения я до сих пор хранил молчание. И я бы согласился с вами, что я самый порочный из смертных, если бы, после того как я развил красноречие как искусство, я отказался написать письмо и вместо этого пренебрег другом, с которым мы вместе пели и танцевали в честь Муз и с которым я был посвящен во все религиозные обряды, самые священные среди греков.

Греческие тексты


Палатинский холм, Рим — Дион отправился в Рим во время правления Веспасиана (69-79 гг. н.э.), где он был женат и у него родился ребенок. Однако он стал критиком императора Домициана, который изгнал его из города.

СПИСОК ГРЕЧЕСКИХ ТЕКСТОВ


В этом разделе электронной книги читатели могут ознакомиться с оригинальными греческими текстами Бесед Диона. Возможно, вы захотите добавить эту страницу в закладки для дальнейшего использования.

Содержание

ПЕРВОЕ РАССУЖДЕНИЕ О ЦАРСТВОВАНИИ

ВТОРОЕ РАССУЖДЕНИЕ О ЦАРСТВОВАНИИ

ТРЕТЬЕ РАССУЖДЕНИЕ О ЦАРСТВОВАНИИ

ЧЕТВЕРТОЕ РАССУЖДЕНИЕ О ЦАРСТВОВАНИИ

ПЯТАЯ БЕСЕДА: ЛИВИЙСКИЙ МИФ

ШЕСТАЯ БЕСЕДА: ДИОГЕН, ИЛИ О ТИРАНИИ

СЕДЬМАЯ , ИЛИ ЭВБЕЙСКАЯ БЕСЕДА

ВОСЬМАЯ БЕСЕДА О ДОБРОДЕТЕЛИ

ДЕВЯТЫЙ , ИЛИ ИСТМИЙСКИЙ ДИСКУРС

ДЕСЯТАЯ БЕСЕДА: ДИОГЕН, ИЛИ О СЛУГАХ

ОДИННАДЦАТОЕ РАССУЖДЕНИЕ , УТВЕРЖДАЮЩЕЕ , ЧТО ТРОЯ НЕ БЫЛА ЗАХВАЧЕНА

ДВЕНАДЦАТАЯ, ИЛИ ОЛИМПИЙСКАЯ, БЕСЕДА: ИЛИ О ПЕРВОМ ПРЕДСТАВЛЕНИИ ЧЕЛОВЕКА О БОГЕ

ТРИНАДЦАТАЯ БЕСЕДА: В АФИНАХ О ЕГО ИЗГНАНИИ

ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ БЕСЕДА: О РАБСТВЕ И СВОБОДЕ Я

ПЯТНАДЦАТАЯ БЕСЕДА: О РАБСТВЕ И СВОБОДЕ II

ШЕСТНАДЦАТАЯ БЕСЕДА: О БОЛИ И БЕДСТВИИ ДУХА

СЕМНАДЦАТАЯ БЕСЕДА: О ЖАДНОСТИ

ВОСЕМНАДЦАТАЯ БЕСЕДА: О ПОДГОТОВКЕ К ПУБЛИЧНЫМ ВЫСТУПЛЕНИЯМ

ДЕВЯТНАДЦАТАЯ БЕСЕДА: О ЛЮБВИ АВТОРА К МУЗЫКЕ, ДРАМАТУРГИИ И ОРАТОРСКОМУ ИСКУССТВУ

ДВАДЦАТАЯ БЕСЕДА: О ВЫХОДЕ НА ПЕНСИЮ

ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ БЕСЕДА: О КРАСОТЕ

ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ БЕСЕДА: О МИРЕ И ВОЙНЕ

ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ БЕСЕДА: ЧТО МУДРЫЙ ЧЕЛОВЕК УДАЧЛИВ И СЧАСТЛИВ

ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ БЕСЕДА: О СЧАСТЬЕ

ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ БЕСЕДА: О РУКОВОДЯЩЕМ ДУХЕ (ИЛИ ХРАНИТЕЛЕ)

ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ БЕСЕДА: О РАЗМЫШЛЕНИЯХ

ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ БЕСЕДА: КРАТКИЙ РАССКАЗ О ТОМ, ЧТО ПРОИСХОДИТ НА СИМПОЗИУМЕ

ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ БЕСЕДА: МЕЛАНКОМЫ II

ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ БЕСЕДА: МЕЛАНКОМЫ I

ТРИДЦАТАЯ БЕСЕДА: ХАРИДЕМУС

ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ РЕЧЬ: РОДОССКАЯ РЕЧЬ

ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ БЕСЕДА: К ЖИТЕЛЯМ АЛЕКСАНДРИИ

ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ, ИЛИ ПЕРВАЯ ТАРСИЧЕСКАЯ, БЕСЕДА

ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ, ИЛИ ВТОРАЯ ТАРСИЧЕСКАЯ, БЕСЕДА

ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ РЕЧЬ, ПРОИЗНЕСЕННАЯ В СЕЛЕНАХ Во ФРИГИИ

ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ, ИЛИ БОРИСФЕНИТСКАЯ, РЕЧЬ, КОТОРУЮ ДИОН ПРОИЗНЕС НА СВОЕЙ РОДИНЕ

ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ РЕЧЬ: КОРИНФСКАЯ РЕЧЬ

ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ БЕСЕДА: К НИКОМЕДИЙЦАМ О СОГЛАСИИ С НИКЕЙЦАМИ

ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ БЕСЕДА: О СОГЛАСИИ В НИКЕЕ ПОСЛЕ ПРЕКРАЩЕНИЯ ГРАЖДАНСКИХ БЕСПОРЯДКОВ

СОРОКОВАЯ РЕЧЬ: ПРОИЗНЕСЕНА В ЕГО РОДНОМ ГОРОДЕ По СОГЛАСИЮ С АПАМЕЙЦАМИ

СОРОК ПЕРВАЯ БЕСЕДА: К АПАМЕЯНАМ О СОГЛАСИИ

СОРОК ВТОРАЯ РЕЧЬ: ОБРАЩЕНИЕ В Его РОДНОМ ГОРОДЕ

СОРОК ТРЕТЬЯ РЕЧЬ: ПОЛИТИЧЕСКОЕ ОБРАЩЕНИЕ В Его РОДНОМ ГОРОДЕ

СОРОК ЧЕТВЕРТОЕ ВЫСТУПЛЕНИЕ: ДРУЖЕСКОЕ ОБРАЩЕНИЕ К ЕГО РОДНОЙ СТРАНЕ По ПОВОДУ ПРЕДЛОЖЕНИЯ ЕМУ ПОЧЕСТЕЙ

СОРОК ПЯТАЯ РЕЧЬ: В ЗАЩИТУ СВОИХ ОТНОШЕНИЙ С РОДНЫМ ГОРОДОМ

СОРОК ШЕСТАЯ БЕСЕДА: ПРОЧИТАНА В Его РОДНОМ ГОРОДЕ ДО НАЧАЛА ЕГО ФИЛОСОФСКОЙ КАРЬЕРЫ

СОРОК СЕДЬМАЯ РЕЧЬ: ВЫСТУПЛЕНИЕ НА ОБЩЕСТВЕННОМ СОБРАНИИ В ПРУСЕ

СОРОК ВОСЬМАЯ РЕЧЬ: ПОЛИТИЧЕСКОЕ ОБРАЩЕНИЕ В АССАМБЛЕЕ

СОРОК ДЕВЯТАЯ БЕСЕДА: ОТКАЗ ОТ ДОЛЖНОСТИ АРХОНТА, ПРОИЗНЕСЕННАЯ ПЕРЕД СОВЕТОМ

ПЯТИДЕСЯТАЯ РЕЧЬ: О ЕГО ПРОШЛОМ ПОСЛУЖНОМ СПИСКЕ, ПРОИЗНЕСЕННАЯ ПЕРЕД СОВЕТОМ

ПЯТЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ БЕСЕДА: В ОТВЕТ ДИОДОРУ

ПЯТЬДЕСЯТ ВТОРАЯ БЕСЕДА: ОБ ЭСХИЛЕ, СОФОКЛЕ И ЕВРИПИДЕ, ИЛИ ЛУК ФИЛОКТЕТА

ПЯТЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ БЕСЕДА: О ГОМЕРЕ

ПЯТЬДЕСЯТ ЧЕТВЕРТАЯ БЕСЕДА: О СОКРАТЕ

ПЯТЬДЕСЯТ ПЯТАЯ БЕСЕДА: О ГОМЕРЕ И СОКРАТЕ

ПЯТЬДЕСЯТ ШЕСТАЯ БЕСЕДА: АГАМЕМНОН, ИЛИ О ЦАРСТВОВАНИИ

ПЯТЬДЕСЯТ СЕДЬМАЯ БЕСЕДА: НЕСТОР

ПЯТЬДЕСЯТ ВОСЬМАЯ БЕСЕДА: АХИЛЛ

ПЯТЬДЕСЯТ ДЕВЯТАЯ БЕСЕДА: ФИЛОКТЕТ

ШЕСТИДЕСЯТОЕ РАССУЖДЕНИЕ: НЕССУС Или ДЕЙАНЕЙРА

ШЕСТЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ БЕСЕДА: ХРИСЕИДА

ШЕСТЬДЕСЯТ ВТОРАЯ БЕСЕДА: О ЦАРСТВОВАНИИ И ТИРАНИИ

ШЕСТЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ БЕСЕДА: О СУДЬБЕ (I)

ШЕСТЬДЕСЯТ ЧЕТВЕРТАЯ БЕСЕДА: О СУДЬБЕ (II)

ШЕСТЬДЕСЯТ ПЯТАЯ БЕСЕДА: О СУДЬБЕ (III)

ШЕСТЬДЕСЯТ ШЕСТАЯ БЕСЕДА: О РЕПУТАЦИИ

ШЕСТЬДЕСЯТ СЕДЬМАЯ БЕСЕДА: О ОБЩЕСТВЕННОМ МНЕНИИ

ШЕСТЬДЕСЯТ ВОСЬМАЯ БЕСЕДА: О МНЕНИИ

ШЕСТЬДЕСЯТ ДЕВЯТАЯ БЕСЕДА: О ДОБРОДЕТЕЛИ

СЕМИДЕСЯТОЕ РАССУЖДЕНИЕ: О ФИЛОСОФИИ

СЕМЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ БЕСЕДА: О ФИЛОСОФЕ

СЕМЬДЕСЯТ ВТОРАЯ БЕСЕДА: О ВНЕШНОСТИ ЧЕЛОВЕКА

СЕМЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ БЕСЕДА: О ДОВЕРИИ

СЕМЬДЕСЯТ ЧЕТВЕРТАЯ БЕСЕДА: О НЕДОВЕРИИ

СЕМЬДЕСЯТ ПЯТАЯ БЕСЕДА: О ПРАВЕ

СЕМЬДЕСЯТ ШЕСТАЯ БЕСЕДА: ОБ ОБЫЧАЕ

СЕМЬДЕСЯТ СЕДЬМАЯ/ВОСЬМАЯ БЕСЕДА: О ЗАВИСТИ

СЕМЬДЕСЯТ ДЕВЯТАЯ БЕСЕДА: О БОГАТСТВЕ

ВОСЬМИДЕСЯТОЕ РАССУЖДЕНИЕ: О СВОБОДЕ


Source text: Dionis Prusaensis quem vocant Chrysostomum quae exstant omnia, Vols I and II. Дион Златоуст, Дж. де Арним. Weidmann. Berlin. 1893. С благодарностью Электронной библиотеке Pegasus.

ПЕРВОЕ РАССУЖДЕНИЕ О ЦАРСТВОВАНИИ

περὶ ΒΑΣΙΛΕΙΑΣ α.

φασί ποτε Ἀλεξἀνδρῳ τῷ βασιλεῖ τὸν αὐλητὴν Τιμόθεον τὸ πρῶτον ἐπιδεικνύμενον αὐλῆσαι κατὰ τὸν ἐκείνου τρόπον μάλα ἐμπείρως καὶ μουσικῶς, οὐ μαλακὸν αὔλημα οὐδὲ ἀναβεβλημένον οὐδὲ τῶν πρὸς ἄνεσιν καὶ ῥᾳθυμίαν ἀγόντων, ἀλλ᾽ αὐτὸν οἶμαι τὸν ὄρθιον τὸν τῆς Ἀθηνᾶς ἐπικαλούμενον νόμον. [2] καὶ τὸν Ἀλέξανδρον εὐθὺς ἀναπηδῆσαι πρὸς τὰ ὅπλα τοῖς ἐνθέοις ὁμοίως: οὕτω σφόδρα ἐπαρθῆναι αὐτὸν ὑπὸ τοῦ μέλους τῆς μουσικῆς καὶ τοῦ ῥυθμοῦ τῆς αὐλήσεως. τὸ δὲ τούτου αἴτιον οὐχ οὕτως ἡ τῆς μουσικῆς δύναμις ὡς ἡ τοῦ βασιλέως διάνοια σύντονος οὖσα καὶ θυμοειδής: [3] ἐπεὶ Σαρδανάπαλλον οὐκ ἄν ποτε ἤγειρεν ἐκ τοῦ θαλάμου καὶ παρὰ τῶν γυναικῶν οὐχ ὅπως Τιμόθεος ἤ ἄλλος τις τῶν νεωτέρων, ἀλλ᾽ οὐδὲ Μαρσύας αὐτὸς ἤ Ὄλυμπος: δοκεῖ δ᾽ ἔμοιγε μηδὲ τῆς Ἀθηνᾶς, εἰ δυνατὸν, διεξιούσης τὸν αὑτῆς νόμον ἅψασθαί ποτ᾽ ἄν ὅπλων ἐκεῖνος, πολὺ δ᾽ ἂν πρότερον ὀρχήσασθαι ἀναστὰς ἢ φυγεῖν: οὕτως ἀθλίως εἶχεν ὑπὸ ἐξουσίας καὶ τρυφῆς. [4] οὐκοῦν καὶ ἡμᾶς εἰκός ἐστι μὴ χείρους ἀνδρὸς αὐλητοῦ γενέσθαι περὶ τὸ ἡμέτερον ἔργον, μηδὲ ἧττον ἀνδρείους καὶ μεγαλόφρονας εὑρεῖν λόγους τῶν ἐκείνου κρουμάτων, [5] ἔτι δὲ μὴ ἕνα τρόπον ἡρμοσμένους, ἀλλὰ τοὺς αὐτοὺς σφοδρούς τε καὶ πρᾴους καὶ πολεμικοὺς ἅμα καὶ εἰρηνικοὺς καὶ νομίμους καὶ τῷ ὄντι βασιλικούς, ἅτε οἶμαι πρὸς ἀνδρεῖον βουλόμενον εἶναι καὶ νόμιμον ἡγεμόνα, πολλοῦ μὲν δεόμενον θάρσους, πολλῆς δὲ καὶ ἐπιεικείας. [6] ὁ γοῦν Τιμόθεος, εἰ καθάπερ πολεμικόν τινα διελθεῖν ᾔδει νόμον, οὕτως ἠπίστατο αὔλημα δικαίαν καὶ φρόνιμον καὶ σώφρονα τὴν ψυχὴν καὶ φιλάνθρωπον δυνάμενον παρασχεῖν, [p. 2] μὴ πρὸς ὅπλα ὁρμῶσαν μόνον, ἀλλὰ ἐπί τε εἰρήνην καὶ ὁμόνοιαν καὶ θεῶν τιμὰς καὶ ἀνθρώπων ἐπιμέλειαν, τοῦ παντὸς ἂν ἦν ἄξιος Ἀλεξάνδρῳ παρεῖναί τε καὶ ἐπαυλεῖν, οὐ θύοντι μόνον, [7] ἀλλὰ καὶ ἄλλως, ὁπότε ἢ πενθῶν ἀκρίτως τύχοι παρὰ τὴν ἀξίαν καὶ τὸ πρέπον ἤ κολάζων πικρότερον τοῦ νομίμου καὶ ἐπιεικοῦς ἢ χαλεπαίνωντοῖς αὑτοῦ φίλοις τε καὶ ἑταίροις ἢ ὑπερορῶν τοὺς θνητούς τε καὶ ἀληθεῖς γονέας. [8] ἀλλὰ γὰρ οὐ πᾶσαν ἴασιν οὐδὲ ὠφέλειαν ὁλόκληρον ἠθῶν ἱκανὴ παρασχεῖν ἡ μουσικῆς ἐπιστήμη τε καὶ ἕξις: οὐ γὰρ οὖν, ὥς φησιν ὁ ποιητής,

οὐδ᾽ Ἀσκληπιάδαις τοῦτό γ᾽ ἔδωκε θεός:

μόνος δὲ ὁ τῶν φρονίμων τε καὶ σοφῶν λόγος, οἷοι γεγόνασιν οἱ πολλοὶ τῶν πρότερον, ἀνενδεὴς καὶ τέλειος ἡγεμὼν καὶ βοηθὸς εὐπειθοῦς καὶ ἀγαθῆς φύσεως, πρὸς πᾶσαν ἀρετὴν παραμυθούμενός τε καὶ ἄγων ἐμμελῶς. [9] τίς ἂν οὖν πρέπουσα καὶ ἀξία φανείη διατριβὴ τῆς σῆς προθυμίας,καὶ πόθεν ἂν εὕροιμεν ἡμεῖς τέλειον οὕτω λόγον, ἄνδρες ἀλῆται καὶ αὐτουργοὶ τῆς σοφίας, πόνοις τε καὶ ἔργοις ὅσον δυνάμεθα χαίροντες τὰ πολλά, τοὺς δ᾽ αὖ λόγους παρακλήσεως ἕνεκεν φθεγγόμενοι πρὸς αὑτοὺς καὶ τῶν ἄλλων ἀεὶ τὸν ἐντυγχάνοντα; ὥσπερ οἱ κινοῦντες καὶ μεταφέροντες οὐκ εὔφορον βάρος φθέγγονταί τε καὶᾄδουσιν ἡσυχῇ τὸ ἔργον παραμυθούμενοι, ἐργάται ὄντες, οὐκ ᾠδοί τινες οὐδὲ ποιηταὶ μελῶν. [10] πολλοὶ μὲν οὖν κατὰ φιλοσοφίαν λόγοι καὶ πάντες ἀκοῆς ἄξιοι καὶ θαυμαστὴν ὠφέλειαν ἔχοντες τοῖς μὴ παρέργως ἀκροωμένοις: ἀλλὰ δεῖ τὸν ἐγγύς τε καὶ μάλιστα ἁψόμενον ἀνευρόντας καὶ παρακαλέσαντας Πειθώ τε καὶ Μούσας καὶ Ἀπόλλωναὡς δυνατὸν προθύμως διελθεῖν. [11] φέρε εἴπωμεν τά τε ἤθη καὶ τὴν διάθεσιν τοῦ χρηστοῦ βασιλέως, ἐν βραχεῖ περιλαμβάνοντες ὡς ἔνεστιν,

ᾧ ἔδωκε Κρόνου παῖς ἀγκυλομήτεω

σκῆπτρόν τ᾽ ἠδὲ θέμιστας, ἵνα σφίσι βουλεύῃσιν.

[12] πάνυ γὰρ οὖν καλῶς σὺν ἄλλοις πλείοσιν Ὅμηρος, ἐμοὶ δοκεῖν, καὶ τοῦτο ἔφη, ὡς οὐχ ἅπαντας παρὰ τοῦ Διὸς ἔχοντας τὸ σκῆπτρον [p. 3] οὐδὲ τὴν ἀρχὴν ταύτην, ἀλλὰ μόνον τὸν ἀγαθόν, οὐδὲ ἐπ᾽ ἄλλοις τισὶ δικαίοις ἤ τῷ βουλεύεσθαι καὶ φροντίζειν ὑπὲρ τῶν ἀρχομένων, [13] οὐχ ὥστε ἀκολασταίνειν καὶ σπαθᾶν, ἀνοίας καὶ ὕβρεως καὶ ὑπερηφανίας καὶ πάσης ἀνομίας ἐμπιμπλάμενόν τε καὶ ἀποπιμπλάντα ἐξ ἅπαντος αὑτοῦ τὴν ψυχὴν τεταραγμένην ὀργαῖς τε καὶ λύπαις καὶ φόβοις καὶ ἡδοναῖς καὶ παντοίαις ἐπιθυμίαις, ἀλλ᾽ ὡς οἶόν τε προσέχοντα τὸν νοῦν αὑτῷ καὶ τοῖς ὑπηκόοις, νομέα καὶ ποιμένα τῷ ὄντι τῶν λαῶν γιγνόμενον, οὐχ ἑστιάτορα καὶ δαιτυμόνα, ὡς ἔφη τις. ἐν ἄλλοις δὲ οὐδὲ καθεύδειν αὐτὸν ἀξιοῖ δι᾽ ὅλης τῆς νυκτός, ὡς οὐκ οὖσαν αὐτῷ σχολὴν ῥᾳθυμεῖν. [14] ταῦτα γάρ φησι καὶ Ὅμηρος ὁμοίως τοῖς ἄλλοις σοφοῖς τε καὶ ἀληθέσιν ἀνδράσιν, ὡς οὐδείς ποτε πονηρὸς καὶ ἀκόλαστος καὶ φιλοχρήματος οὔτε αὐτὸς ἑαυτοῦ γενέσθαι δυνατὸς ἄρχων οὐδ᾽ ἐγκρατὴς οὔτε τῶν ἄλλων οὐδενός, οὐδ᾽ ἔσται ποτὲ ἐκεῖνος βασιλεύς, οὐδ᾽ ἂν πάντες φῶσιν Ἕλληνες καὶ βάρβαροι καὶ ἄνδρες καὶ γυναῖκες, καὶ μὴ μόνον ἄνθρωποι θαυμάζωσιν αὐτὸν καὶ ὑπακούωσιν, ἀλλ᾽ οἵ τε ὄρνιθες πετόμενοι καὶ τὰ θηρία ἐν τοῖς ὄρεσι μηδὲν ἧττον τῶν ἀνθρώπων συγχωρῇ τε καὶ ποιῇ τὸ προσταττόμενον. [15] οὐκοῦν λέγωμεν ὑπὲρ τοῦ καθ᾽ Ὅμηρόν τε καὶ τῇ ἀληθείᾳ βασιλέως: οὗτος γὰρ ὁ λόγος ἁπλῶς λεγόμενος ἄνευ πάσης κολακείας ἢ λοιδορίας αὐτὸς ἀφ᾽ αὑτοῦ τὸν μὲν ὅμοιον τῷ ἀγαθῷ γνωρίζει τε καὶ ἐπαινεῖ, καθ᾽ ὅσον ἐστὶν ἐκείνῳ ὅμοιος, τὸν δὲ ἀνόμοιον ἐξελέγχει τε καὶ ὀνειδίζει. ἔστι δὴ πρῶτον μὲν θεῶν ἐπιμελὴς καὶ τὸ δαιμόνιον προτιμῶν: οὐ γὰρ δυνατὸν ἄλλῳ τινὶ πεποιθέναι μᾶλλον τὸν δίκαιον ἄνδρα καὶ ἀγαθὸν ἤ τοῖς δικαιοτάτοις τε καὶ ἀρίστοις θεοῖς. [16] ὅστις δὲ κακὸς ὢν ἡγεῖταί ποτε θεοὺς ἀρέσκειν, κατ᾽ αὐτὸ τοῦτο πρῶτον οὐχ ὅσιός ἐστιν: [17] ἢ γὰρ ἀνόητον ἢ πονηρὸν νενόμικε τὸ θεῖον. μετὰ δὲ τοὺς θεοὺς ἀνθρώπων ἐπιμελεῖται, τιμῶν μὲν καὶ ἀγαπῶν τοὺς ἀγαθούς, κηδόμενος δὲ πάντων. τίς μὲν γὰρ ἀγέλης βοῶν κήδεται μᾶλλον τοῦ νέμοντος; τίς δὲ ποιμνίοις ὠφελιμώτερός τε καὶ ἀμείνων ποιμένος; τίς δὲ μᾶλλον φίλιππος τοῦ πλείστων μὲν ἄρχοντος [p. 4] [18] ἵππων, πλεῖστα δὲ ἀφ᾽ ἵππων ὠφελουμένου; τίνα δὲ εἰκὸς οὕτως εἶναι φιλάνθρωπον ἢ ὅστις πλείστων μὲν ἀνθρώπων ἐγκρατής ἐστι, μάλιστα δὲ ὑπὸ ἀνθρώπων θαυμάζεται; δεινὸν γάρ, εἰ οἱ ἀλλοφύλων καὶ ἀγρίων ἄρχοντες θηρίων εὐνούστεροι εἷεν τοῖς ἀρχομένοις τοῦ βασιλεύοντος ἀνθρώπων ἡμέρων καὶ ὁμοφύλων. [19] καὶ μέντοι καὶ φιλοῦσι καὶ ἀνέχονται μάλιστα πάντων ἀγέλαι μὲν νομεῖς, ἵπποι δὲ ἡνιόχους: κυνηγέται δὲ ὑπὸ κυνῶν φυλάσσονται καὶ ἀγαπῶνται, καὶ τὰ ἄλλα οὕτως ἀγαπᾷ τὰ ἀρχόμενα τοὺς ἄρχοντας. [20] πῶς οὖν εἰκὸς τὰ μὲν ἄφρονα καὶ ἀγνώμονα εἰδέναι καὶ φιλεῖν τοὺς ἐπιμελουμένους, τὸ δὲ πάντων συνετώτατον καὶ μάλισταἀποδοῦναι χάριν ἐπιστάμενον ἀγνοεῖν καὶ ἐπιβουλεύειν; ἀλλὰ γὰρ ἀνάγκη τὸν ἥμερον καὶ φιλάνθρωπον βασιλέα μὴ μόνον φιλεῖσθαι ὑπ᾽ ἀνθρώπων, ἀλλὰ καὶ ἐρᾶσθαι. ταῦτ᾽ οὖν εἰδὼς καὶ φύσει τοιοῦτος ὤν, ἵλεων καὶ πρᾷον παρέχει τὴν ψυχὴν πᾶσιν, ἅτε πάντας ἡγούμενος εὔνους καὶ φίλους. [21] καὶ μὲν δὴ οἴεται δεῖν πλέονἔχειν διὰ τὴν ἀρχὴν οὐ τῶν χρημάτων οὐδὲ τῶν ἡδονῶν, ἀλλὰ τῆς ἐπιμελείας καὶ τῶν φροντίδων: ὥστε καὶ φιλόπονος μᾶλλόν ἐστιν ἢ πολλοὶ τῶν ἄλλων φιλήδονοι καὶ φιλοχρήματοι. ἐπίσταται γὰρ ὅτι αἱ μὲν ἡδοναὶ τοὺς ἀεὶ συνόντας τά τε ἄλλα λυμαίνονται καὶ ταχὺ ποιοῦσιν ἀδυνάτους πρὸς αὑτάς, οἱ δὲ πόνοι τά τε ἄλλα [22] ὠφελοῦσι καὶ ἀεὶ μᾶλλον παρέχουσι δυναμένους πονεῖν. οὐκοῦν μόνῳ ἔξεστιν αὐτῷ τοὺς μὲν στρατιώτας συστρατιώτας προσειπεῖν, τοὺς δὲ συνήθεις φίλους, μὴ καταγελῶντα τοῦ ὀνόματος τῆς φιλίας: πατέρα δὲ τῶν πολιτῶν καὶ τῶν ἀρχομένων οὐ λόγῳ κεκλῆσθαι μόνον, ἀλλὰ τοῖς ἔργοις τοῦτο ἐπιδείκνυσθαι: δεσπότης δὲ οὐχὅπως τῶν ἐλευθέρων, ἀλλὰ μηδὲ τῶν δούλων χαίρει καλούμενος: [23] βασιλεύειν γὰρ οὐχ αὑτοῦ χάριν οἴεται μᾶλλον ἑνὸς ὄντος ἢ τῶν ἀνθρώπων ἁπάντων. καὶ τοίνυν εὐεργετῶν ἥδεται πλείω τῶν εὐεργετουμένων, καὶ μόνης ταύτης ἐστὶ τῆς ἡδονῆς ἀκόρεστος. τὰ μὲν γὰρ ἄλλα τῆς βασιλείας ἀναγκαῖα νενόμικεν, τὸ [24] τῆς εὐεργεσίας μόνον ἑκούσιόν τε καὶ εὔδαιμον. καὶ τῶν μὲν [p. 5] ἀγαθῶν ἀφειδέστατός ἐστιν, ὡς οὐδέποτε ἐπιλειψόντων, κακοῦ δὲ ἧττον αἴτιος γίγνεσθαι πέφυκεν ἤπερ ὁ ἥλιος τοῦ σκότους. ὃν οἱ μὲν ἰδόντες καὶ συγγενόμενοι οὐκ ἐθέλουσιν ἀπολιπεῖν, οἱ δὲ ἀκούοντες ἐπιθυμοῦσιν ἰδεῖν μᾶλλον ἢ παῖδες ἀγνοουμένους πατέρας ἀνευρεῖν. [25] τοῦτον οἱ μὲν πολέμιοι δεδοίκασι καὶ οὐδεὶς ὁμολογεῖ πολέμιος εἶναι, οἱ δὲ φίλοι θαρροῦσιν, καὶ οἱ σφόδρα ἐγγὺς ἡγοῦνται πάντων ἐν τῷ ἀσφαλεστάτῳ εἶναι. οὗ τἀναντία ὑπάρχει τῷ κακῷ, τοὺς μὲν ἐχθροὺς θαρρύνειν, τοὺς δὲ φίλους καὶ τοὺς ἐγγὺς ἐκπλήττειν καὶ φοβεῖν. τῷ γε μὴν ἡμέρῳ καὶ ἀβλαβεῖ τοὺς μὲν προσλιπαροῦντας μετὰ τοῦ πεποιθότος περιγίγνεται βιοῦν: τοὺς δὲ προσιόντας καὶ ὁρῶντας οὐκ ἔκπληξις οὐδὲ φόβος, ἀλλ᾽ αἰδὼς ὕπεισι, πολὺ κρεῖττον καὶ ἰσχυρότερον φόβου: τοὺς μὲν γὰρ φοβουμένους ἀνάγκη μισεῖν καὶ ἀποδρᾶναι θέλειν, τοὺς δὲ αἰδουμένους παραμένειν καὶ θαυμάζειν. [26] τὴν μὲν οὖν ἁπλότητα καὶ τὴν ἀλήθειαν ἡγεῖται βασιλικὸν καὶ φρόνιμον, τὴν δὲ πανουργίαν καὶ τὴν ἀπάτην ἀνόητον καὶ δουλοπρεπές, ὁρῶν ὅτι καὶ τῶν θηρίων τὰ δειλότατα καὶ ἀγεννέστατα, ἐκεῖνα καὶ ψεύδεται πάντων μάλιστα καὶ ἐξαπατᾷ. [27] φιλότιμος δὲ ὤν τὴν φύσιν καὶ εἰδὼς ὅτι τοὺς ἀγαθοὺς πεφύκασιν οἱ ἄνθρωποι τιμᾶν, ἧττον ἐλπίζει τιμᾶσθαι ἂν ὑπὸ ἀκόντων ἢ παρὰ μισούντων φιλίας τυγχάνειν. καὶ πολεμικὸς μὲν οὕτως ἐστὶν ὥστ᾽ ἐπ᾽ αὐτῷ εἶναι τὸ πολεμεῖν, εἰρηνικὸς δὲ οὕτως ὡς μηδὲν ἀξιόμαχον αὐτῷ λείπεσθαι. καὶ γὰρ δὴ καὶ τόδε οἶδεν, ὅτι τοῖς κάλλιστα πολεμεῖν παρεσκευασμένοις, τούτοις μάλιστα ἔξεστιν εἰρήνην ἄγειν. [28] φιλέταιρος δὲ καὶ φιλοπολίτης καὶ φιλοστρατιώτης ὁμοίως πέφυκεν: ὅστις μὲν γὰρ ὑπερόπτης τῶν στρατευομένων καὶ οὐδεπώποτε ἢ σπανίως ἑώρακε τοὺς ὑπὲρ τῆς ἀρχῆς κινδυνεύοντας καὶ πονοῦντας, τὸν δὲ ἀνόνητον καὶ ἄνοπλον ὄχλον διατελεῖ θωπεύων, ὅμοιόν γε πέπονθε καθάπερ εἰ ποιμὴν τοὺς συμφυλάττοντας αὐτῷ κύνας ἀγνοοίη καὶ μήτε τροφὴν αὐτοῖς [p. 6] ὀρέγοι μήτε συναγρυπνήσειέ ποτε φυλάττουσιν: οὗτος γὰρ οὐ τὰ θηρία μόνον, ἀλλὰ καὶ τοὺς κύνας ἀναπείθει μὴ ἀπέχεσθαι τῆς ποίμνης. [29] ὅστις δὲ τοὺς μὲν στρατιώτας διαθρύπτει, μήτε γυμνάζων μήτε πονεῖν παρακελευόμενος, τῶν δὲ ἄλλων ἀνθρώπων ἠμέλησεν, ὅμοιός ἐστι κυβερνήτῃ τοὺς μὲν ναύτας διαφθείροντι πλησμονῇτε καὶ ὕπνῳ δι᾽ ἡμέρας, τῶν δ᾽ ἐπιβατῶν καὶ τῆς νεὼς ἀπολλυμένης οὐδὲν φροντίζοντι. [30] εἰ δέ τις πρὸς μὲν ταῦτα ἔχοι μετρίως, τοὺς δὲ πλησίον αὑτῷ καὶ φίλους καλουμένους ἀτιμάζοι τε καὶ μὴ σκοποῖ τοῦτο, ὅπως δόξουσι μακάριοι καὶ ζηλωτοὶ πᾶσι, λανθάνει προδότης αὑτοῦ καὶ τῆς ἀρχῆς γιγνόμενος, τοὺς μὲν ὄντασφίλους ἀθύμους ποιῶν, τῶν δὲ ἄλλων μηδένα ἐπιθυμεῖν τῆς αὐτοῦ φιλίας, ἀποστερῶν δ᾽ ἑαυτὸν τοῦ καλλίστου καὶ ὠφελιμωτάτου κτήματος φιλίας. [31] τίς μὲν γὰρ ἀοκνότερος πονεῖν, ὅταν τούτου καιρὸς ᾖ, φίλου; τίς δὲ συγχαίρειν ἑτοιμότερος ἐν ταῖς εὐτυχίαις; ὁ παρὰ τίνος δὲ ἔπαινος ἡδίων ἢ τῶν φίλων; παρὰ τίνος δὲ τἀληθὲς ἀλυπότερον;τίς δὲ φρουρά, ποῖα δὲ ἐρύματα, ποῖα δὲ ὅπλα βεβαιότερα καὶ κρείττω τῆς ἀπὸ τῶν εὐνοούντων φυλακῆς; [32] ὁπόσους γὰρ ἄν τις ᾖ κεκτημένος ἑταίρους, τοσούτοις μὲν ὀφθαλμοῖς ἃ βούλεται ὁρᾷ, τοσαύταις δὲ ἀκοαῖς ἃ δεῖ ἀκούει, τοσαύταις δὲ διανοίαις διανοεῖται περὶ τῶν συμφερόντων. διαφέρει γὰρ οὐδὲν ἢεἴ τῳ θεὸς ἓν σῶμα ἔχοντι πολλὰς ψυχὰς ἔδωκεν ἁπάσας ὑπὲρ ἐκείνου προνοουμένας. [33] ἵνα δὲ τὰ πολλὰ ἀφεὶς εἴπω τὸ φανερώτατον σημεῖον, οὗτός ἐστιν ὁ χρηστὸς βασιλεύς, ὃν οἱ ἀγαθοὶ ἄνδρες οὐκ αἰσχύνονται ἐπαινοῦντες οὔτε τὸν παρόντα χρόνον οὔτε τὸν ὕστερον. καὶ μέντοι καὶ αὐτὸς οὐ τὸν παρὰ τῶν βαναύσωνκαὶ ἀγοραίων ἀγαπᾷ ἔπαινον, ἀλλὰ τὸν παρὰ τῶν ἐλευθέρων καὶ γενναίων, οἷς οὐκ ἄξιον ζῆν ψευσαμένοις. [34] τίς οὖν οὐκ ἂν μακαρίσειε τὸν τοιοῦτον ἄνδρα τε καὶ βίον; πόθεν δὲ οὐκ ἂν ἔλθοιεν [p. 7] ἐπ᾽ ἐκεῖνον ὀψόμενοί τε αὐτὸν καὶ ἀπολαύσοντες τῆς καλῆς διανοίας καὶ ἀγαθῆς; τί μὲν σεμνότερον θέαμα γενναίου καὶ φιλοπόνου πόνου βασιλέως; τί δὲ ἥδιον ἡμέρου καὶ προσφιλοῦς, πάντας μὲν εὖ ποιεῖν ἐπιθυμοῦντος, ἅπαντας δὲ δυναμένου; [35] τί δὲ λυσιτελέστερον ἴσου καὶ δικαίου; τίνος μὲν γὰρ ὁ βίος ἀσφαλέστερος ἢ ὃν πάντες ὁμοίως φυλάττουσιν; τίνος δὲ ἡδίων ἢ τοῦ μηδένα ἐχθρὸν ἡγουμένου; τίνος δὲ ἀλυπότερος ἢ τοῦ μηδὲν ἔχοντος αὑτὸν αἰτιάσασθαι; τίς δὲ εὐτυχέστερος ἐκείνου τοῦ ἀνδρός, ὅστις ἀγαθὸς ὢν οὐδένα λανθάνει; [36] ἐγὼ μὲν οὖν ἁπλῶς εἶπον τὰ περὶ τὸν ἀγαθὸν βασιλέα. τούτων δὲ εἴ τι φαίνεται προσήκειν σοι, μακάριος μὲν αὐτὸς τῆς εὐγνώμονος καὶ ἀγαθῆς φύσεως, μακάριοι δὲ ἡμεῖς οἱ συμμετέχοντες. [37] μετὰ δὲ τὸν νῦν εἰρημένον λόγον ἐγὼ μὲν ἐπεθύμουν διελθεῖν περὶ τοῦ μεγίστου καὶ πρώτου βασιλέως καὶ ἄρχοντος, ὃν χρὴ μιμουμένους ἀεὶ τοὺς θνητοὺς καὶ τὰ τῶν θνητῶν διέποντας ἐπιμελεῖσθαι, πρὸς ἐκεῖνον ὡς δυνατόν ἐστιν εὐθύνοντας καὶ ἀφομοιοῦντας τὸν αὑτῶν τρόπον. [38] διὰ τοῦτο γὰρ καὶ Ὅμηρος διοτρεφέας εἶναί φησι τοὺς ἀληθῶς βασιλέας καὶ Διὶ τὴν βουλὴν ὁμοίους, καὶ τὸν Μίνω, μεγίστην ἔχοντα δόξαν ἐπὶ δικαιοσύνῃ, τοῦ Διὸς ὁμιλητὴν ἔφη γενέσθαι. καὶ σχεδὸν ὅσοι πώποτε ἐν Ἕλλησιν ἢ βαρβάροις γεγόνασι βασιλεῖς οὐκ ἀνάξιοι τυγχάνειν ταύτης τῆς προσηγορίας, τοῦ θεοῦ τούτου μαθητάς τε καὶ ζηλωτὰς ὁ λόγος αὐτοὺς ἀποφαίνεται. [39] Ζεὺς γὰρ μόνος θεῶν πατὴρ καὶ βασιλεὺς ἐπονομάζεται καὶ Πολιεὺς καὶ Φίλιός τε καὶ Ἑταιρεῖος καὶ Ὁμόγνιος, πρὸς δὲ τούτοις Ἱκέσιός τε καὶ Φύξιος καὶ Ξένιος καὶ μυρίας ἄλλας ἐπικλήσεις ἔχων, πάσας ἀγαθὰς καὶ ἀγαθῶν αἰτίας: [40] βασιλεὺς μὲν κατὰ τὴν ἀρχὴν καὶ τὴν δύναμιν ὠνομασμένος, πατὴρ δὲ οἶμαι διά τε τὴν κηδεμονίαν καί τὸ πρᾷον, Πολιεὺς δὲ κατὰ τὸν νόμον καὶ τὸ κοινὸν ὄφελος, Ὁμόγνιος δὲ διὰ τὴν τοῦ γένους κοινωνίαν θεοῖς τε καὶ ἀνθρώποις, Φίλιος δὲ καὶ Ἑταιρεῖος, [p. 8] ὅτι πάντας ἀνθρώπους ξυνάγει καὶ βούλεται εἶναι ἀλλήλοις φίλους, [41] ἐχθρὸν δὲ ἢ πολέμιον μηδένα μηδενός, Ἱκέσιος δὲ ὡς ἂν ἐπήκοός τε καὶ ἵλεως τοῖς δεομένοις, Φύξιος δὲ διὰ τὴν τῶν κακῶν ἀπόφυξιν, Ξένιος δέ, ὅτι καὶ τοῦτο ἀρχὴ φιλίας, μηδὲ τῶν ξένων ἀμελεῖν μηδὲ ἀλλότριον ἡγεῖσθαι μηδένα ἀνθρώπων, Κτήσιος δὲ καὶ Ἐπικάρπιος,ἅτε τῶν καρπῶν αἴτιος καὶ δοτὴρ πλούτου καὶ κτήσεως, οὐ πενίας οὐδὲ ἀπορίας, ὡς εὐθὺς ἁπάσας ταύτας δέον ἕπεσθαι τὰς δυνάμεις τῇ τοῦ βασιλέως δυνάμει τε καὶ κλήσει. [42] καλὸν οὖν εἰπεῖν ὑπὲρ τῶν ὅλων τῆς διοικήσεως ὁποῖόν γε τὸ ξύμπαν αὐτό τε εὔδαιμον καὶ σοφὸν ἀεὶ διαπορεύεται τὸν ἄπειρον αἰῶνα συνεχῶσἐν ἀπείροις περιόδοις μετὰ ψυχῆς τε ἀγαθῆς καὶ δαίμονος ὁμοίου καὶ προνοίας καὶ ἀρχῆς τῆς δικαιοτάτης τε καὶ ἀρίστης, ἡμᾶς τε ὁμοίους παρέχεται, κατὰ φύσιν κοινὴν τὴν αὑτοῦ καὶ τὴν ἡμετέραν ὑφ᾽ ἑνὶ θεσμῷ καὶ νόμῳ κεκοσμημένους καὶ τῆς αὐτῆς μετέχοντας πολιτείας. [43] ἣν ὁ μὲν τιμῶν καὶ φυλάττων καὶ μηδὲνἐναντίον πράττων νόμιμος καὶ θεοφιλὴς καὶ κόσμιος, ὁ δὲ ταράττων ὅσον ἐφ᾽ ἑαυτῷ καὶ παραβαίνων καὶ ἀγνοῶν ἄνομος καὶ ἄκοσμος, ὁμοίως μὲν ἰδιώτης, ὁμοίως δὲ καὶ ἄρχων ὀνομαζόμενος: πολὺ δὲ μείζων καὶ φανερωτέρα πᾶσιν ἡ παρὰ τοῦ ἄρχοντος πλημμέλεια. [44] ὥσπερ οὖν ὅσοι στρατηγοί τε καὶ ἄρχοντες στρατοπέδωνκαὶ πόλεων καὶ ἐθνῶν, ὅστις ἂν τὸν σὸν μάλιστα μιμῆται τρόπον καὶ τοῖς σοῖς ἤθεσιν ὅμοιον αὑτὸν ὡς δυνατὸν φαίνηται παρέχων, οὗτος ἂν εἴη σοὶ πάντων ἑταιρότατος καὶ προσφιλέστατος: εἰ δέ τις ἐναντίος καὶ ἀνόμοιος γίγνοιτο, δικαίως ἂν τυγχάνοι μέμψεώς τε καὶ ἀτιμίας καὶ αὐτῆς γε τῆς ἀρχῆς ταχὺ παυθεὶς παραχωρήσειεν [45] ἑτέροις ἀμείνοσί τε καὶ ἄμεινον δυναμένοις διοικεῖν: οὕτω δὴ καὶ τῶν βασιλέων, ἅτε οἶμαι παρὰ τοῦ Διὸς ἐχόντων τὴν δύναμιν καὶ τὴν ἐπιτροπήν, ὃς μὲν ἂν πρὸς ἐκεῖνον βλέπων πρὸς τὸν [p. 9] τοῦ Διὸς νόμον τε καὶ θεσμὸν κοσμῇ καὶ ἄρχῃ δικαίως τε καὶ [46] καλῶς, ἀγαθῆς τυγχάνει μοίρας καὶ τέλους εὐτυχοῦς: ὃς δ᾽ ἂν παραβῇ καὶ ἀτιμάσῃ τὸν ἐπιτρέψαντα ἢ δόντα τὴν δωρεὰν ταύτην, οὐδὲν ἀπώνατο τῆς πολλῆς ἐξουσίας καὶ δυνάμεως ἢ τοσοῦτον μόνον ὅσον φανερὸς πᾶσι γενέσθαι τοῖς καθ᾽ αὑτὸν καὶ τοῖς ὕστερον πονηρὸς καὶ ἀκόλαστος ὤν, τὸν μυθευόμενον Φαέθοντος ἀναπληρώσας πότμον, ἅτε ἰσχυροῦ καὶ θείου παρὰ μοῖραν ἐπιβὰς ἅρματος, οὐχ ἱκανὸς ὢν ἡνίοχος. [47] λέγει δὲ καὶ Ὅμηρος ὧδέ πως:

ὃς μὲν ἀπηνὴς αὐτὸς ἔῃ καὶ ἀπηνέα εἰδῇ,

τῷ δὲ καταρῶνται πάντες βροτοὶ ἄλγἐ ὀπίσσω

ζωῷ, ἀτὰρ τεθνεῶτί γ᾽ ἐφεψιόωνται ἅπαντες:

ὃς δ᾽ ἂν ἀμύμων αὐτὸς ἔῃ καὶ ἀμύμονα εἰδῇ,

τοῦ μέντοι κλέος εὐρὺ διὰ ξεῖνοι φορέουσι

πάντας ἐπ᾽ ἀνθρώπους, πολλοί τέ μιν ἐσθλὸν ἔειπον.

[48] τὸ μὲν οὖν ἐμόν, ὅπερ ἔφην, ἥδιστα καὶ προθυμότατα τοῦτον εἴποιμ᾽ ἂν τὸν λόγον, τὸν ὑπὲρ τοῦ Διὸς καὶ τῆς τοῦ παντὸς φύσεως. ἐπεὶ δὲ πλείων ἐστὶ παντὸς τοῦ καιροῦ τοῦ παρόντος καὶ δεόμενος ἀποδείξεων ἀκριβεστέρων, αὖθίς ποτε ἴσως γένοιτ᾽ [49] ἂν σχολὴ διελθεῖν αὐτόν. εἰ δ᾽ ἄρα μῦθον ἐθέλοις τινὰ ἀκοῦσαι, μᾶλλον δὲ ἱερὸν καὶ ὑγιῆ λόγον σχήματι μύθου λεγόμενον, τυχὸν οὐκ ἄτοπός σοι φανήσεται νῦν τε καὶ ὕστερον ἐνθυμουμένῳ κατὰ σαυτὸν ὃν ἐγώ ποτε ἤκουσα γυναικὸς Ἠλείας ἢ Ἀρκαδίας ὑπὲρ Ἡρακλέους διηγουμένης. [50] ὡς γὰρ ἔτυχον ἐν τῇ φυγῇ ποτε ἀλώμενος: καὶ πολλήν γε χάριν οἶδα τοῖς θεοῖς, ὅτι με οὐκ εἴασαν θεατὴν γενέσθαι πολλῶν καὶ ἀδίκων πραγμάτων: ἐπῄειν δ᾽ οὖν ὡς ἐδυνάμην πλείστην γῆν ἐν ἀγύρτου σχήματι καὶ στολῇ, τοῦτο μὲν παρ᾽ Ἕλληνας, τοῦτο δὲ παρὰ βαρβάρους,

αἰτίζων ἀκόλους, οὐκ ἄορας οὐδὲ λέβητας.

καὶ δή ποτε ἀφικόμενος εἰς Πελοπόννησον ταῖς μὲν πόλεσιν οὐ [51] πάνυ προσῄειν, περὶ δὲ τὴν χώραν διέτριβον, ἅτε πολλὴν ἱστορίαν ἔχουσαν, νομεῦσι καὶ κυνηγέταις, γενναίοις τε καὶ ἁπλοῖς ἤθεσιν, [p. 10] [52] ἐπιμιγνύμενος. καὶ δὴ βαδίζων ὡς ἀφ᾽ Ἡραίας εἰς Πῖσαν παρὰ τὸν Ἀλφειὸν μέχρι μέν τινος ἐπετύγχανον τῆς ὁδοῦ, μεταξὺ δὲ εἰς ὕλην τινὰ καὶ δυσχωρίαν ἐμπεσὼν καὶ πλείους ἀτραποὺς ἐπὶ βουκόλἰ ἄττα καὶ ποίμνας φερούσας, οὐδενὶ συναντῶν οὐδὲ δυνάμενος ἐρέσθαι, διαμαρτάνω τε καὶ ἐπλανώμην μεσημβρίᾳ σταθερᾷ. ἰδὼνοὖν ἐπὶ ὑψηλῷ τινι δρυῶν συστροφὴν οἷον ἄλσος, ᾠχόμην ὡς ἀποψόμενος ἐντεῦθεν ὁδόν τινα ἢ οἰκίαν. [53] καταλαμβάνω οὖν λίθους τέ τινας εἰκῇ ξυγκειμένους καὶ δέρματα ἱερείων κρεμάμενα καὶ ῥόπαλα καὶ βακτηρίας, νομέων τινῶν ἀναθήματα, ὡς ἐφαίνετο, ὀλίγον δὲ ἀπωτέρω καθημένην γυναῖκα ἰσχυρὰν καὶ μεγάλην, τῇδὲ ἡλικίᾳ πρεσβυτέραν, τὰ μὲν ἄλλα ἄγροικον στολὴν ἔχουσαν, [54] πλοκάμους δέ τινας πολιοὺς καθεῖτο. ταύτην ἕκαστα ἀνηρώτων. ἣ δὲ πάνυ πρᾴως καὶ φιλοφρόνως δωρίζουσα τῇ φωνῇ τόν τε τόπον ἔφραζεν ὡς Ἡρακλέους ἱερὸς εἴη, καὶ περὶ αὑτῆς, ὅτι παῖδα ἔχοι ποιμένα καὶ πολλάκις αὐτὴ νέμοι τὰ πρόβατα: ἔχειν δὲ μαντικὴνἐκ μητρὸς θεῶν δεδομένην, χρῆσθαι δὲ αὐτῇ τούς τε νομέας πάντας τοὺς πλησίον καὶ τοὺς γεωργοὺς ὑπὲρ καρπῶν καὶ βοσκημάτων γενέσεως καὶ σωτηρίας. [55] καὶ σὺ δὲ ἐλήλυθας, ἔφη, οὐκ ἄνευ θείας τύχης εἰς τόνδε τὸν τόπον: οὐ γὰρ ἐάσω σε ἀπελθεῖν μάτην. καὶ μετὰ τοῦτο ἤδη προέλεγεν ὅτι οὐ πολὺς χρόνος ἔσοιτόμοι τῆς ἄλης καὶ τῆς ταλαιπωρίας, οὔτε σοί, εἶπεν, οὔτε τοῖς ἄλλοις ἀνθρώποις. [56] ταῦτα δὲ ἔλεγεν, οὐχ ὥσπερ οἱ πολλοὶ τῶν λεγομένων ἐνθέων ἀνδρῶν καὶ γυναικῶν, ἀσθμαίνουσα καὶ περιδινοῦσα τὴν κεφαλὴν καὶ πειρωμένη δεινὸν ἐμβλέπειν, ἀλλὰ πάνυ ἐγκρατῶς καὶ σωφρόνως. συμβαλεῖς δέ, ἔφη, ποτὲ ἀνδρὶ καρτερῷ,πλείστης ἄρχοντι χώρας καὶ ἀνθρώπων: τούτῳ μήποτε ὀκνήσῃς εἰπεῖν τόνδε τὸν μῦθον, εἰ καί σου καταφρονεῖν τινες μέλλοιεν ὡς ἀδολέσχου καὶ πλάνητος. [57] οἱ γὰρ ἀνθρώπων λόγοι καὶ τὰ πάντα σοφίσματα οὐδενὸς ἄξια πρὸς τὴν παρὰ τῶν θεῶν ἐπίπνοιαν καὶ [p. 11] φήμην. ὅσοι γάρ ποτε σοφοὶ καὶ ἀληθεῖς κατ᾽ ἀνθρώπους λόγοι περὶ θεῶν τε καὶ τοῦ σύμπαντος, οὐκ ἄνευ θείας ποτε βουλήσεως καὶ τύχης ἐν ψυχῇ ποτε ἀνθρώπων ἐγένοντο διὰ τῶν πρώτων μαντικῶν τε καὶ θείων ἀνδρῶν: [58] οἷον ἐν Θρᾴκῃ τινὰ λέγουσιν Ὀρφέα γενέσθαι Μούσης υἱόν, ἄλλον δὲ ποιμένα ἐν ὄρει τινὶ τῆς Βοιωτίας αὐτῶν ἀκοῦσαι τῶν Μουσῶν: ὅσοι δὲ ἄνευ δαιμονίου κατοχῆς καὶ ἐπιπνοίας λόγους τινὰς ὡς ἀληθεῖς παρ᾽ αὑτῶν ἐκόμισαν εἰς τὸν βίον ἀτόπους καὶ πονηρούς. ἄκουε δὴ τοῦδε τοῦ μύθου σφόδρα ἐγρηγορώς τε καὶ τὸν νοῦν προσέχων, ὅπως διαμνημονεύσας ἀπαγγείλῃς πρὸς ἐκεῖνον, ᾧ φημί σε συμβαλεῖν. ἔστι δὲ περὶ τοῦδε τοῦ θεοῦ, παρ᾽ ᾧ νῦν ἐσμεν. [59] ἦν μὲν γάρ, ὡς πάντες λέγουσι, Διὸς υἱὸς ἐξ Ἀλκμήνης, βασιλεὺς δὲ οὐ μόνον Ἄργους, ἀλλὰ καὶ τῆς Ἑλλάδος ἁπάσης. τοῦτο δὲ οἱ πολλοὶ οὐκ ἴσασιν, ἀλλ᾽ ὅτι αὐτὸς ἀπεδήμει στρατευόμενος καὶ φυλάττων τὴν ἀρχήν, οἱ δ᾽ Εὐρυσθέα φασὶ βασιλεύειν τότε ὃς ἦν πάντων φιλοπονώτατος καὶ πολὺ κρείττων τῶν ἐκεῖ. ταῦτα μὲν οὖν λέγεται μάτην ὑπ᾽ αὐτῶν. [60] ἐκεῖνος δὲ οὐ μόνον τῆς Ἑλλάδος ἦν βασιλεύς, ἀλλ᾽ ἀπ᾽ ἀνίσχοντος ἡλίου μέχρι δυομένου πάσης ἦρχε γῆς καὶ τῶν ἀνθρώπων ἁπάντων, [61] παρ᾽ οἷς ἱερά ἐστιν Ἡρακλέους. ἦν δὲ καὶ πεπαιδευμένος ἁπλῶς, πολυτρόπως οὐδὲ περιττῶς σοφίσμασι καὶ πανουργήμασιν ἀνθρώπων κακοδαιμόνων. λέγουσι δὲ καὶ ταῦτα περὶ Ἡρακλέους, ὡς γυμνὸς ᾔει μόνον ἔχων λεοντῆν καὶ ῥόπαλον. [62] τοῦτο δὲ οὕτως λέγουσιν, ὅτι ἐκεῖνος οὔτε χρυσίον οὔτε ἀργύριον οὔτε ἐσθῆτα περὶ πολλοῦ ἐποιεῖτο, ἀλλὰ ταῦτα πάντα ἐνόμιζε τοῦ μηδενὸς ἄξια, πλὴν ὅσον δοῦναι καὶ χαρίσασθαι. πολλοῖς γοῦν οὐ μόνον χρήματα ἄπειρα καὶ γῆν καὶ ἀγέλας ἵππων καὶ βοῶν, ἀλλὰ βασιλείας καὶ πόλεις ὅλας ἐδωρήσατο. ἐπίστευε γὰρ αὑτοῦ πάντα εἶναι καὶ οὐδὲν ἀλλότριον, προσγίγνεσθαι δὲ τοῖς δοθεῖσι τὴν εὔνοιαν τῶν λαβόντων. [63] οὐ τοίνυν οὐδὲ ἐκεῖνο ἀληθές φασιν ὅτι [p. 12] δὴ περιῄει μόνος ἄνευ στρατιᾶς. οὐ γὰρ δυνατὸν πόλεις τε ἐξαιρεῖν καὶ τυράννους ἀνθρώπους καταλύειν καὶ πᾶσι πανταχοῦ προστάττειν χωρὶς δυνάμεως. δτι δὲ αὐτουργὸς ἦν καὶ τῇ ψυχῇ πρόθυμος καὶ τὸ σῶμα ἱκανὸς καὶ πάντων μάλιστα ἐπόνει, μόνον αὐτὸν ἔφασαν βαδίζειν καὶ πράττειν ἅπαντα ὅσα βούλοιτο. [64] καὶμὴν ὅ γε πατὴρ αὐτοῦ πολλὴν ἐπιμέλειαν ἐποιεῖτο, ὁρμάς τε ἀγαθὰς ἐπιπέμπων καὶ εἰς ὁμιλίας ἀνθρώπων ἀγαθῶν ἄγων. ἐσήμαινε δὲ καὶ δι᾽ οἰωνῶν καὶ δι᾽ ἐμπύρων καὶ διὰ πάσης μαντικῆς ἕκαστα. [65] ἐπεὶ δὲ ἐώρα βουλόμενον ἄρχειν αὐτόν, οὐ τῶν ἡδονῶν οὐδὲ τῶν πλεονεξιῶν ἐπιθυμοῦντα, ὧν ἕνεκεν οἱ πολλοὶ τούτου ἐρῶσιν, ἀλλ̓ὡς ἂν δύνηται πλεῖστα καὶ πλείστους εὖ ποιεῖν, ἐπιστάμενος αὐτοῦ γενναίαν οὖσαν τὴν φύσιν, ὅμως δὲ ὑπονοῶν ὅσον ἦν ἐν αὐτῷ θνητόν, καὶ ὅτι πολλὰ παραδείγματα ἐν ἀνθρώποις πονηρὰ εἴη τρυφῆς καὶ ἀκολασίας καὶ πολλοὶ παρατρέπουσιν ἄκοντα τὸν πεφυκότα ὀρθῶς ἔξω τῆς αὑτοῦ φύσεώς τε καὶ γνώμης, ταῦτα [66] λογιζόμενος Ἑρμῆν ἔπεμψε, κελεύσας ἃ δεῖ ποιεῖν. ὁ δὲ ἀφικόμενος εἰς Θήβας, ἔνθα νέος ὢν ἐτρέφετο Ἡρακλῆς, ἔφραζέν τε ὃς εἴη καὶ παρ᾽ ὅτου πεμφθείς, καὶ ἄγει λαβὼν αὐτὸν ἄφραστον καὶ ἄβατον ἀνθρώποις ὁδόν, ἕως ἦλθεν ἐπί τινα ὑπεροχὴν ὄρους περιφανῆ καὶ σφόδρα ὑψηλήν, τὰ δὲ ἔξωθεν δεινῶς ἀπότομον κρημνοῖσὀρθίοις καὶ βαθείᾳ φάραγγι ποταμοῦ κύκλῳ περιρρέοντος, πολὺν ψόφον τε καὶ ἦχον ἀναδιδόντος, ὡς τοῖς κάτωθεν ἀναβλέπουσι μίαν ὁρᾶσθαι τὴν ἄνω κορυφήν, τὸ δὲ ἀληθὲς ἦν δίδυμος ἐκ μιᾶς ῥίζης, καὶ πολύ γε ἀλλήλων διεστήκεσαν. [67] ἐκαλεῖτο δὲ αὐτῶν ἡ μὲν βασίλειος ἄκρα, ἱερὰ Διὸς βασιλέως, ἡ δὲ ἑτέρα τυραννική,Τυφῶνος ἐπώνυμος. δύο δὲ εἶχον ἔξωθεν ἐφόδους εἰς αὑτάς, ἑκατέρα ἡ μὲν βασίλειος ἀσφαλῆ καὶ πλατεῖαν, ὡς ἀκινδύνως τε καὶ ἀπταίστως δι᾽ αὐτῆς εἰσιέναι ἐφ᾽ ἅρματος ἐλαύνοντα, εἴ τῳ δεδομένον εἴη παρὰ τοῦ μεγίστου θεῶν: ἡ δὲ ἑτέρα [p. 13] στενήν τε καὶ σκολιὰν καὶ βίαιον, ὡς τοὺς πλείστους πειρωμένους αὐτῆς οἴχεσθαι κατὰ τῶν κρημνῶν καὶ τοῦ ῥεύματος, ἅτε οἶμαι παρὰ δίκην ἰόντας. [68] φαίνεται μὲν οὖν, ὅπερ ἔφην, τοῖς πολλοῖς, ἅτε ὁρῶσι μακρόθεν, ἄμφω μία τε καὶ ἐν ταὐτῷ σχεδόν, ὑπερέχει δὲ ἡ βασίλειος κορυφὴ τοσοῦτον ὥστ᾽ ἐκείνη μὲν ἐπάνω τῶν νεφῶν ἐστιν, ἐν αὐτῷ τῷ τε καθαρῷ καὶ αἰθρίῳ ἀέρι, ἡ δὲ ἑτέρα πολὺ κατωτέρω, περὶ αὐτὴν μάλιστα τὴν τῶν νεφῶν συστροφήν, σκοτεινὴ καὶ ἀχλυώδης. [69] ἄγων οὖν ἐκεῖσε ὁ Ἑρμῆς ἐπέδειξε τὴν φύσιν τοῦ χωρίου. τοῦ δὲ Ἡρακλέους, ἅτε νέου καὶ φιλοτίμου, προθυμουμένου θεάσασθαι τἄνδον, Οὐκοῦν ἕπου, φησίν, ἵνα καὶ σαφῶς ἴδῃς τὴν διαφορὰν τῶν ἄλλων, ἃ λανθάνει τοὺς ἀνοήτους. [70] ἐπεδείκνυεν οὖν αὐτῷ πρῶτον ἐπὶ τῆς μείζονος κορυφῆς καθημένην ἐν θρόνῳ λαμπρῷ γυναῖκα εὐειδῆ καὶ μεγάλην, ἐσθῆτι λευκῇ κεκοσμημένην, σκῆπτρον ἔχουσαν οὐ χρυσοῦν οὐδὲ ἀργυροῦν, ἀλλ᾽ ἑτέρας φύσεως καθαρᾶς καὶ πολὺ λαμπροτέρας, ὁποίαν μάλιστα τὴν Ἥραν γράφουσι: [71] τὸ δὲ πρόσωπον φαιδρὸν ὁμοῦ καὶ σεμνόν, ὡς τοὺς μὲν ἀγαθοὺς ἅπαντας θαρρεῖν ὁρῶντας, κακὸν δὲ μηδένα δύνασθαι προσιδεῖν, μὴ μᾶλλον ἢ τὸν ἀσθενῆ τὴν ὄψιν ἀναβλέψαι πρὸς τὸν τοῦ ἡλίου κύκλον: καθεστηκὸς δὲ καὶ ὅμοιον αὐτῆς τὸ εἶδος ὁρᾶσθαι καὶ τὸ βλέμμα οὐ μετατρεπόμενον: [72] πολλὴν δ᾽ εὐφημίαν τε καὶ ἡσυχίαν ἀθόρυβον κατέχειν τὸν τόπον. ἦν δὲ ἅπαντα μεστὰ καρπῶν τε καὶ ζῴων εὐθηνούντων ἀπὸ παντὸς γένους: παρῆν δὲ καὶ χρυσὸς αὐτόθι ἄπλετος σεσωρευμένος καὶ ἄργυρος καὶ χαλκὸς καὶ σίδηρος. οὐ μὴν ἐκείνη γε οὐδὲν τῷ χρυσῷ προσεῖχεν οὐδὲ ἐτέρπετο, [73] ἀλλὰ μᾶλλον τοῖς καρποῖς τε καὶ ζῴοις. ἰδὼν οὖν αὐτὴν ὁ Ἡρακλῆς ᾐδέσθη τε καὶ ἠρυθρίασεν, τιμῶν καὶ σεβόμενος, ὡς ἂν ἀγαθὸς παῖς μητέρα γενναίαν. καὶ ἤρετο τίς ἐστι θεῶν τὸν Ἑρμῆν: ὁ δὲ εἶπεν, Αὕτη σοι μακαρία δαίμων Βασιλεία, Διὸς βασιλέως ἔκγονος. ὁ δὲ Ἡρακλῆς ἐχάρη καὶ ἐθάρρησε πρὸς αὐτήν. καὶ αὖθις ἐπήρετο τὰς σὺν αὐτῇ γυναῖκας. τίνες εἰσίν; ἔφη: ὡς [p. 14] [74] εὐσχήμονες καὶ μεγαλοπρεπεῖς καὶ ἀρρενωποί. ἥδε μέν, ἔφη, σοι ἡ προσορῶσα γοργόν τε καὶ πρᾷον, ἐκ δεξιῶν καθημένη, Δίκη, πλείστῳ δὴ καὶ φανερωτάτῳ λάμπουσα κάλλει. παρὰ δὲ αὐτὴν Εὐνομία, πάνυ ὁμοία καὶ μικρὸν διαφέρουσα τὸ εἶδος. [75] ἐκ δὲ τοῦ ἐπὶ θάτερα μέρους γυνὴ σφόδρα ὡραία καὶ ἁβρῶς ἐσταλμένη καὶμειδιῶσα ἀλύπως: εἰρήνην καλοῦσιν αὐτήν: ὁ δ᾽ ἐγγὺς οὗτος ἑστηκὼς τῆς Βασιλείας παρ᾽ αὐτὸ τὸ σκῆπτρον ἔμπροσθεν ἰσχυρὸς ἀνήρ, πολιὸς καὶ μεγαλόφρων, οὗτος δὴ καλεῖται Νόμος, ὁ δὲ αὐτὸς καὶ λόγος ὀρθὸς κέκληται, σύμβουλος καὶ πάρεδρος, οὗ χωρὶς οὐδὲν ἐκείναις πρᾶξαι θέμις οὐδὲ διανοηθῆναι. [76] ταῦτα μὲν οὖνἀκούων καὶ ὁρῶν ἐτέρπετο καὶ προσεῖχε τὸν νοῦν, ὡς οὐδέποτε αὐτῶν ἐπιλησόμενος. ἐντεῦθεν δὴ ἐπεὶ κατιόντες ἐγένοντο κατὰ τὴν τυραννικὴν εἴσοδον, Δεῦρο, ἔφη, θέασαι καὶ τὴν ἑτέραν, ἧς ἐρῶσιν οἱ πολλοὶ καὶ περὶ ἧς πολλὰ καὶ παντοδαπὰ πράγματα ἔχουσι, φονεύοντες οἱ ταλαίπωροι, παῖδές τε γονεῦσι πολλάκις ἐπιβουλεύοντεσκαὶ γονεῖς παισὶ καὶ ἀδελφοὶ ἀδελφοῖς, τὸ μέγιστον κακὸν ἐπιποθοῦντες καὶ μακαρίζοντες, ἐξουσίαν μετὰ ἀνοίας. [77] καὶ δὴ πρῶτον μὲν αὐτῷ τὰ περὶ τὴν εἴσοδον ἐδείκνυεν, ὡς μία μὲν ἐφαίνετο πρόδηλος, καὶ αὐτὴ σχεδὸν, ὁποίαν πρότερον εἶπον, ἐπισφαλὴς καὶ παρ᾽ αὐτὸν φέρουσα τὸν κρημνόν, πολλαὶ δὲ ἄδηλοικαὶ ἀφανεῖς διαδύσεις, καὶ κύκλῳ πᾶς ὑπόνομος ὁ τόπος καὶ διατετμημένος ὑπ᾽ αὐτὸν οἶμαι τὸν θρόνον, αἱ δὲ πάροδοι καὶ ἀτραποὶ πᾶσαι πεφυρμέναι αἵματι καὶ μεσταὶ νεκρῶν. διὰ δὲ τούτων οὐδεμιᾶς ἦγεν αὐτόν, ἀλλ᾽ ἔξωθεν καθαρωτέραν, ἅτε οἶμαι θεατὴν ἐσόμενον. [78] ἐπεὶ δὲ εἰσῆλθον, καταλαμβάνουσι τὴν Τυραννίδα καθημένηνὑψηλὴν ἐξεπίτηδες, προσποιουμένην καὶ ἀφομοιοῦσαν αὑτὴν τῇ Βασιλείᾳ, πολὺ δέ, ὡς ἐνόμιζεν, ὑψηλοτέρῳ καὶ κρείττονι τῷ θρόνῳ, μυρίας ἄλλας τινὰς ἔχοντι γλυφάς, καὶ διαθέσει χρυσοῦ καὶ ἐλέφαντος καὶ ἠλέκτρου καὶ ἐβένου καὶ παντοδαπῶν χρωμάτων πεποικιλμένῳ. τὴν δὲ βάσιν οὐκ ἦν ἀσφαλὴς ὁ θρόνος οὐδὲ[p. 15] [79] ἡδρασμένος, ἀλλὰ κινούμενός τε καὶ ὀκλάζων. ἦν δὲ οὐδ᾽ ἄλλο οὐδὲν ἐν κόσμῳ διακείμενον, ἀλλὰ πρὸς δόξαν ἅπαντα καὶ ἀλαζονείαν καὶ τρυφήν, πολλὰ μὲν σκῆπτρα, πολλαὶ δὲ τιᾶραι καὶ διαδήματα ἐπὶ τῆς κεφαλῆς. καὶ δὴ μιμουμένη τὸ ἐκείνης ἦθος ἀντὶ μὲν τοῦ προσφιλοῦς μειδιάματος ταπεινὸν ἐσεσήρει καὶ ὕπουλον, ἀντὶ δὲ τοῦ σεμνοῦ βλέμματος σκυθρωπὸν ὑφεωρᾶτο καὶ ἄγριον. [80] ἵνα δὲ φαίνοιτο μεγαλόφρων, οὐ προσέβλεπε τοὺς προσιόντας, ἀλλ᾽ ὑπερεώρα καὶ ἠτίμαζεν. ἐκ δὲ τούτου πᾶσιν ἀπηχθάνετο, πάντας δὲ ὑπενόει. καθημένη δὲ ἀτρεμίζειν οὐκ ἐδύνατο, θαμινὰ δὲ κύκλῳ περιέβλεπε καὶ ἀνεπήδα πολλάκις ἐκ τοῦ θρόνου. τὸ δὲ χρυσίον αἴσχιστα ἐφύλαττεν ἐν τοῖς κόλποις, πάλιν δὲ ἐρρίπτει φοβηθεῖσα ἀθρόον, εἶτ᾽ εὐθὺς ἥρπαζεν ὅ,τι ἔχοι τις τῶν παριόντων καὶ τὸ βραχύτατον. [81] ἡ δὲ ἐσθὴς παντοδαπή, τοῦτο μὲν ἁλουργίδων, τοῦτο δὲ φοινικῶν, τοῦτο δὲ κροκωτῶν: ἦσαν δὲ καὶ λευκοί τινες φαινόμενοι τῶν πέπλων: πολλὰ δὲ καὶ κατέρρηκτο τῆς στολῆς. χρώματα δὲ παντοδαπὰ ἠφίει, φοβουμένη καὶ ἀγωνιῶσα καὶ ἀπιστοῦσα καὶ ὀργιζομένη, καὶ ποτὲ μὲν ὑπὸ λύπης ταπεινή, ποτὲ δὲ ὑφ᾽ ἡδονῆς μετέωρος ἑωρᾶτο, καὶ νῦν μὲν ἐγέλα τῷ προσώπῳ [82] πάνυ ἀσελγῶς, πάλιν δὲ εὐθὺς ἐθρήνει. ἦν δὲ καὶ ὅμιλος περὶ αὐτὴν γυναικῶν οὐδὲν ἐκείναις ὁμοίων, αἷς ἔφην εἶναι περὶ τὴν Βασιλείαν, ἀλλ᾽ Ὠμότης καὶ Ὕβρις καὶ Ἀνομία καὶ Στάσις, αἳ πᾶσαι διέφθειρον αὐτὴν καὶ κάκιστα ἀπώλλυον. ἀντὶ δὲ Φιλίας Κολακεία παρῆν, δουλοπρεπὴς καὶ ἀνελεύθερος, οὐδεμιᾶς ἧττον ἐπιβουλεύουσα ἐκείνων, ἀλλὰ μάλιστα δὴ πάντων ἀπολέσαι ζητοῦσα. [83] ὡς δὲ καὶ ταῦτα ἱκανῶς τεθέατο, πυνθάνεται αὐτοῦ ὁ Ἑρμῆς πότερα αὐτὸν ἀρέσειε τῶν πραγμάτων καὶ ποτέρα τῶν γυναικῶν. ἀλλὰ τὴν μὲν ἑτέραν, ἔφη, θαυμάζω καὶ ἀγαπῶ, καὶ δοκεῖ μοι θεὸς ἀληθῶς εἶναι, ζήλου καὶ μακαρισμοῦ ἀξία, ταύτην δὲ τὴν ὑστέραν ἐχθίστην ἔγωγε ἡγοῦμαι καὶ μιαρωτάτην, ὥστε ἥδιστα ἂν αὐτὴν ὤσαιμι κατὰ τούτου τοῦ σκοπέλου καὶ ἀφανίσαιμι. ταῦτ᾽ [p. 16] [84] οὖν ἐπῄνεσεν ὁ Ἑρμῆς καὶ τῷ Διὶ ἔφρασεν. κἀκεῖνος ἐπέτρεψεν αὐτῷ βασιλεύειν τοῦ σύμπαντος ἀνθρώπων γένους, ὡς ὄντι ἱκανῷ. τοιγαροῦν ὅπου μὲν ἴδοι τυραννίδα καὶ τύραννον ἐκόλαζε καὶ ἀνῄρει παρά τε Ἕλλησι καὶ βαρβάροις: ὅπου δὲ βασιλείαν καὶ βασιλέα, ἐτίμα καὶ ἐφύλαττεν. καὶ διὰ τοῦτο τῆς γῆς καὶ τῶν ἀνθρώπωνσωτῆρα εἶναι, οὐχ ὅτι τὰ θηρία αὐτοῖς ἀπήμυνεν: πόσον γὰρ ἄν τι καὶ βλάψειε λέων ἤ σῦς ἄγριος; ἀλλ᾽ ὅτι τοὺς ἀνημέρους καὶ πονηροὺς ἀνθρώπους ἐκόλαζε καὶ τῶν ὑπερηφάνων τυράννων κατέλυε καὶ ἀφῃρεῖτο τὴν ἐξουσίαν. καὶ νῦν ἔτι τοῦτο δρᾷ, καὶ βοηθός ἐστι καὶ φύλαξ σοι τῆς ἀρχῆς, ἕως ἄν τυγχάνῃς βασιλεύων.

ВТОРОЕ РАССУЖДЕНИЕ О ЦАРСТВОВАНИИ

περὶ ΒΑΣΙΛΕΙΑΣ β.

λέγεταί ποτε Ἀλέξανδρον τῷ πατρὶ Φιλίππῳ μειράκιον ὄντα διαλεχθῆναι περὶ Ὁμήρου μάλα ἀνδρείως καὶ μεγαλοφρόνως: οἱ δὲ αὐτοὶ λόγοι οὗτοι σχεδόν τι καὶ περὶ βασιλείας ἦσαν. ἐτύγχανε μὲν γὰρ ὁ Ἀλέξανδρος στρατευόμενος ἤδη μετὰ τοῦ πατρός, καίτοιτοῦ Φιλίππου κωλύοντος: ὁ δὲ οὐχ οἷός τ᾽ ἦν κατέχειν αὑτὸν, ὥσπερ οἱ γενναῖοι σκύλακες οὐχ ὑπομένουσιν ἀπολείπεσθαι τῶν ἐπὶ θήραν ἐξιόντων, ἀλλὰ ξυνέπονται πολλάκις ἀπορρήξαντες τὰ δεσμά. [2] ἐνίοτε μὲν οὖν ταράττουσιν ἐν τῷ ἔργῳ διὰ τὴν νεότητα καὶ τὴν ἐπιθυμίαν φθεγγόμενοι πρὸ τοῦ καιροῦ καὶ τὸ θηρίονἀνιστάντες: ἐνίοτέ γε μὴν εἷλον αὐτοὶ προπηδήσαντες. τοιαῦτα ἐκεῖνος ἔπασχε τὸ πρῶτον, ὥστε καὶ τῆς ἐν Χαιρωνείᾳ μάχης τε καὶ νίκης φασὶν αὐτὸν αἴτιον γενέσθαι, τοῦ πατρὸς ὀκνοῦντος τὸν κίνδυνον. τότε δ᾽ οὖν ἀπὸ στρατείας ἥκοντες ἐν Δίῳ τῆς Πιερίας ἔθυον ταῖς Μούσαις, καὶ τὸν ἀγῶνα τῶν Ὀλυμπίων ἐτίθεσαν, ὅν [3] φασιν ἀρχαῖον εἶναι παρ᾽ αὐτοῖς. ἤρετο οὖν αὐτὸν ὁ Φίλιππος [p. 17] ἐν τῇ συνουσίᾳ, Διὰ τί ποτε, ὦ παῖ, σφόδρα οὕτως ἐκπέπληξαι τὸν Ὅμηρον ὥστε διατρίβεις περὶ μόνον τῶν ποιητῶν. ἐχρῆν μέντοι μηδὲ τῶν ἄλλων ἀμελῶς ἔχειν. σοφοὶ γὰρ οἱ ἄνδρες. καὶ ὁ Ἀλέξανδρος ἔφη, Ὅτι δοκεῖ μοι, ὦ πάτερ, οὐ πᾶσα ποίησις βασιλεῖ πρέπειν, ὥσπερ οὐδὲ στολή. [4] τὰ μὲν οὖν ἄλλα ποιήματα ἔγωγε ἡγοῦμαι τὰ μὲν συμποτικὰ αὐτῶν, τὰ δὲ ἐρωτικά. τὰ δὲ ἐγκώμια ἀθλητῶν τε καὶ ἵππων νικώντων, τὰ δ᾽ ἐπὶ τοῖς τεθνεῶσι θρήνους, τὰ δὲ γέλωτος ἕνεκεν ἢ λοιδορίας πεποιημένα, ὥσπερ τὰ τῶν κωμῳδοδιδασκάλων καὶ τὰ τοῦ Παρίου ποιητοῦ: [5] ἴσως δέ τινα αὐτῶν καὶ δημοτικὰ λέγοιτ᾽ ἄν, συμβουλεύοντα καὶ παραινοῦντα τοῖς πολλοῖς καὶ ἰδιώταις, καθάπερ οἶμαι τὰ Φωκυλίδου καὶ Θεόγνιδος: ἀφ᾽ ὧν τί ἂν ὠφεληθῆναι δύναιτο ἀνὴρ ἡμῖν ὅμοιος,

πάντων μὲν κρατέειν ἐθέλων, πάντεσσι δ᾽ ἀνάσσειν;

[6] τὴν δέ γε Ὁμήρου ποίησιν μόνην ὁρῶ τῷ ὄντι γενναίαν καὶ μεγαλοπρεπῆ πρεπῆ καὶ βασιλικήν, ᾗ πρέπει τὸν νοῦν προσέχειν ἄνδρα μάλιστα μὲν ἄρξειν μέλλοντα τῶν ὅποι ποτὲ ἀνθρώπων, εἰ δὲ μή, τῶν πλείστων καὶ φανερωτάτων, ἀτεχνῶς γε ἐσόμενον κατ᾽ ἐκεῖνον ποιμένα λαῶν. ἢ πῶς οὐκ ἄτοπον ἵππῳ μὲν μὴ ἐθέλειν ἢ τῷ ἀρίστῳ χρῆσθαι τὸν βασιλέα, τῶν δὲ ποιητῶν καὶ τοῖς ἥττοσιν ἐντυγχάνειν, ὥσπερ σχολὴν ἄγοντα; [7] εὖ ἴσθι, ἔφη, ὦ πάτερ, ἐγὼ οὐ μόνον ποιητὴν ἕτερον, ἀλλ᾽ οὐδὲ μέτρον ἄλλο ἢ τὸ Ὁμήρου ἡρῷον ἀκούων ἀνέχομαι. πάνυ οὖν ὁ Φίλιππος αὐτὸν ἠγάσθη τῆς μεγαλοφροσύνης, ὅτι δῆλος ἦν οὐδὲν φαῦλον οὐδὲ ταπεινὸν ἐπινοῶν, ἀλλὰ τοῖς τε ἥρωσι καὶ τοῖς ἡμιθέοις παραβαλλόμενος. [8] ὅμως δὲ κινεῖν αὐτὸν βουλόμενος, Τὸν δὲ Ἡσίοδον, ὦ Ἀλέξανδρε, ὀλίγου ἄξιον κρίνεις, ἔφη, ποιητήν; οὐκ ἔγωγε, εἶπεν, ἀλλὰ τοῦ παντός, οὐ μέντοι βασιλεῦσιν οὐδὲ στρατηγοῖς ἴσως. ἀλλὰ τίσι μὴν; καὶ ὁ Ἀλέξανδρος γελάσας, Τοῖς ποιμέσιν, ἔφη, καὶ τοῖς τέκτοσι καὶ τοῖς γεωργοῖς. τοὺς μὲν γὰρ ποιμένας [p. 18] φησὶ φιλεῖσθαι ὑπὸ τῶν Μουσῶν, τοῖς δὲ τέκτοσι μάλα ἐμπείρως παραινεῖ πηλίκον χρὴ τὸν ἄξονα τεμεῖν, καὶ τοῖς γεωργοῖς, ὁπηνίκα ἄρξασθαι πίθου. [9] τί οὖν; οὐχὶ ταῦτα χρήσιμα, ἔφη, τοῖς ἀνθρώποις, ὁ Φίλιππος; οὐχ ἡμῖν γε, εἶπεν, ὦ πάτερ, οὐδὲ Μακεδόσι τοῖς νῦν, ἀλλὰ τοῖς πρότερον, ἡνίκα νέμοντες καὶ γεωργοῦντες Ἰλλυριοῖσἐδούλευον καὶ Τριβαλλοῖς. οὐδὲ τὰ περὶ τὸν σπόρον, ἔφη, καὶ τὸν ἀμητόν, ὁ Φίλιππος, ἀρέσκει σοι τοῦ Ἠσιόδου μεγαλοπρεπῶς οὕτως εἰρημένα;

πληιάδων Ἀτλαγενέων ἐπιτελλομενάων

ἄρχεσθ᾽ ἀμητοῦ, ἀρότοιο δὲ δυσομενάων.

[10] πολύ γε μᾶλλον, εἶπεν ὁ Ἀλέξανδρος, τὰ παρ᾽ Ὁμήρῳ γεωργικά. καὶ ποῦ περὶ γεωργίας εἴρηκεν Ὅμηρος; ἤρετο ὁ Φίλιππος, ἤ τὰ ἐν τῇ ἀσπίδι μιμήματα λέγεις τῶν ἀρούντων καὶ θεριζόντων καὶ τρυγώντων; ἥκιστά γε, εἶπεν ὁ Ἀλέξανδρος, ἀλλὰ ἐκεῖνα πολὺ μᾶλλον:

οἱ δ᾽ ὥστ᾽ ἀμητῆρες ἐναντίοι ἀλλήλοισιν

ὄγμον ἐλαύνωσιν ἀνδρὸς μάκαρος κατ᾽ ἄρουραν

πυρῶν ἢ κριθῶν: τὰ δὲ δράγματα ταρφέα πίπτει:

ὥς Τρῶες καὶ Ἀχαιοὶ ἐπ᾽ ἀλλήλοισι θορόντες

δῄουν, οὐδ᾽ ἕτεροι μνώοντ᾽ ὀλοοῖο φόβοιο.

[11] ταῦτα μέντοι ποιῶν Ὅμηρος ἡττᾶτο ὑπὸ Ἡσιόδου, ὁ Φίλιππος εἶπεν: ἢ οὐκ ἀκήκοας τὸ ἐπίγραμμα τὸ ἐν Ἑλικῶνι ἐπὶ τοῦ τρίποδος:

Ἡσίοδος Μούσαις Ἑλικωνίσι τόνδ᾽ ἀνέθηκεν

ὕμνῳ νικήσας ἐν Χαλκίδι θεῖον Ὅμηρον;

[12] καὶ μάλα δικαίως, εἶπεν ὁ Ἀλέξανδρος, ἡττᾶτο: οὐ γὰρ ἐν βασιλεῦσιν ἠγωνίζετο, ἀλλ᾽ ἐν γεωργοῖς καὶ ἰδιώταις, μᾶλλον δὲ ἐν ἀνθρώποις φιληδόνοις καὶ μαλακοῖς. τοιγαροῦν ἠμύνατο τοὺς Εὐβοέας διὰ τῆς ποιήσεως Ὅμηρος. πῶς; ἤρετο θαυμάσας ὁ Φίλιππος. ὅτι μόνους αὐτοὺς τῶν Ἑλλήνων περιέκειρεν αἴσχιστα,κομᾶν ὄπισθεν ἀφεὶς ὥσπερ οἱ νῦν τοὺς παῖδας τοὺς ἁπαλούς. [p. 19] [13] καὶ ὁ Φίλιππος γελάσας λέγει, ὁρᾷς, ἦ δ᾽ ὃς, ὦ Ἀλέξανδρε, ὅτι δεῖ μὴ λυπεῖν τοὺς ἀγαθοὺς ποιητὰς μηδὲ τοὺς δεινοὺς συγγραφέας, ὡς κυρίους ὄντας ὅ, τι βούλονται περὶ ἡμῶν λέγειν. οὐ πάντως, εἶπε, κυρίους. τῷ γοῦν Στησιχόρῳ ψευσαμένῳ κατὰ τῆς Ἑλένης οὐ συνήνεγκεν. ὁ μέντοι Ἡσίοδος, ὦ πάτερ, δοκεῖ μοι οὐδὲ αὐτὸς ἀγνοεῖν τὴν ἑαυτοῦ δύναμιν ὅσον ἐλείπετο Ὁμήρου. [14] πῶς λέγεις; ὅτι ἐκείνου περὶ τῶν ἡρώων ποιήσαντος αὐτὸς ἐποίησε Γυναικῶν κατάλογον, καὶ τῷ ὄντι τὴν γυναικωνῖτιν ὕμνησε, παραχωρήσας Ὁμήρῳ τοὺς ἄνδρας ἐπαινέσαι. ἐκ τούτου δὲ ἤρετο ὁ Φίλιππος, Ἀλλὰ σύ, ὦ Ἀλέξανδρε, πότερον ἕλοιο ἂν Ἀγαμέμνων ἢ Ἀχιλλεὺς ἢ ἐκείνων τις γεγονέναι τῶν ἡρώων ἢ Ὅμηρος; [15] οὐ μέντοι, ἦ δ᾽ ὃς ὁ Ἀλέξανδρος, ἀλλὰ ὑπερβάλλειν πολὺ τὸν Ἀχιλλέα καὶ τοὺς ἄλλους. οὔτε γὰρ σὲ χείρονα νομίζω τοῦ Πηλέως οὔτε τῆς Φθίας ἀσθενεστέραν τὴν Μακεδονίαν οὔτε τὸν Ὄλυμπον ἀδοξότερον ὄρους τοῦ Πηλίου φαίην ἄν: ἀλλὰ μὴν οὐδὲ παιδείας φαυλοτέρας ἐπιτετύχηκα ὑπ᾽ Ἀριστοτέλους ἢ ἐκεῖνος ὑπὸ Φοίνικος τοῦ Ἀμύντορος, φυγάδος ἀνδρὸς καὶ διαφόρου τῷ πατρί. πρὸς δὲ αὖ τούτοις ὁ μὲν Ἀχιλλεὺς ὑπήκουεν ἑτέροις, καὶ πέμπεται μετὰ μικρᾶς δυνάμεως οὐ κύριος ἀλλ᾽ ἄλλῳ συστρατευσόμενος: ἐγὼ δὲ οὐκ ἄν ποτε ὑπὸ ἀνθρώπων οὐδενὸς βασιλευθείην. [16] καὶ ὁ Φίλιππος μικροῦ παροξυνθείς, Ἀλλ᾽ ὑπ᾽ ἐμοῦ γε βασιλεύῃ, ὦ Ἀλέξανδρε. οὐκ ἔγωγε, εἶπεν: οὐ γὰρ ὡς βασιλέως, ἀλλ᾽ ὡς πατρὸς ἀκούω σου. οὐ δήπου καὶ θεᾶς φήσεις μητρὸς γεγονέναι σεαυτόν, ὥσπερ ὁ Ἀχιλλεύς; εἶπεν ὁ Φίλιππος, ἢ Ὀλυμπιάδα συμβαλεῖν ἀξιοῖς Θέτιδι; καὶ ὁ Ἀλέξανδρος ἡσυχῇ μειδιάσας, Ἐμοὶ μέν, εἶπεν, ὦ πάτερ, ἀνδρειοτέρα δοκεῖ πασῶν τῶν Νηρηίδων. [17] ἐνταῦθα ὁ Φίλιππος γελάσας, Οὐκ ἀνδρειοτέρα μόνον, ἔφη, ὦ παῖ, ἀλλὰ καὶ πολεμικωτέρα. ἐμοὶ γοῦν οὐ παύεται πολεμοῦσα. ταῦτα μὲν οὖν ἐπὶ τοσοῦτον ἅμα σπουδῇ ἐπαιξάτην. [p. 20] πάλιν δὲ ἤρετο αὐτὸν ὁ Φίλιππος, Ἀλλὰ τὸν Ὅμηρον οὕτω σφόδρα, ὦ Ἀλέξανδρε, θαυμάζων, πῶς ὑπερορᾷς αὐτοῦ τὴν σοφίαν; ὅτι, ἔφη, καὶ τοῦ Ὀλυμπίασι κήρυκος ἥδιστ᾽ ἂν ἀκούοιμι φθεγγομένου μέγα καὶ σαφές, οὐ μέντοι κηρύττειν ἐβουλόμην αὐτὸς ἑτέρους νικῶντας, ἀλλὰ πολὺ μᾶλλον κηρύττεσθαι. [18] ταῦτα δὲ λέγων ἐποίει φανερὸν ὅτι τὸνμὲν Ὅμηρον ἐνόμιζε δαιμόνιον καὶ θεῖον τῷ ὄντι κήρυκα τῆς ἀρετῆς, αὑτὸν δὲ καὶ τοὺς ἄνδρας ἐκείνους ἀθλητάς τε καὶ ἀγωνιστὰς τῶν καλῶν ἔργων ἡγεῖτο. οὐδὲν μέντοι ἄτοπον, εἶπεν, ὦ πάτερ, εἰ καὶ ποιητὴς ἀγαθὸς εἴην παρεχούσης τῆς φύσεως: ἐπεί τοι καὶ ῥητορικῆς δέοι ἂν τῷ βασιλεῖ. σὺ γοῦν ἀντιγράφειν πολλάκισἀναγκάζει καὶ ἀντιλέγειν Δημοσθένει, μάλα δεινῷ ῥήτορι καὶ γόητι, [19] καὶ τοῖς ἄλλοις τοῖς Ἀθήνησι πολιτευομένοις. καὶ ἐβουλόμην γε, εἶπεν ὁ Φίλιππος παίζων, παραχωρῆσαι Ἀθηναίοις Ἀμφιπόλεως ἀντὶ τῆς Δημοσθένους δεινότητος. ἀλλὰ πῶς Ὅμηρον οἴει διανοεῖσθαι περὶ ῥητορικῆς; δοκεῖ μοι, ἔφη, τὸ πρᾶγμα θαυμάζειν, ὦπάτερ. οὐ γὰρ ἄν τῷ τε Ἀχιλλεῖ διδάσκαλον λόγων ἐπήγετο τὸν Φοίνικα （φησὶ γοῦν πεμφθῆναι αὐτὸν ὑπὸ τοῦ πατρὸς

μύθων τε ῥητῆρ᾽ ἔμεναι πρηκτῆρά τε ἔργων.）

[20] τῶν τε ἄλλων τοὺς ἀρίστους καὶ βασιλικωτάτους ἐποίησεν ἐσπουδακότας οὐχ ἧττον περὶ τὴν τοιαύτην δύναμιν, τόν τε Διομήδηνκαὶ Ὀδυσσέα καὶ Νέστορα, τοῦτον μὲν ὑπερβάλλοντα τῇ τε συνέσει καὶ τῇ πειθοῖ. φησὶ γοῦν ἐν ἀρχῇ τῆς ποιήσεως,

τοῦ καὶ ἀπὸ γλώσσης μέλιτος γλυκίων ῥέεν αὐδή:

[21] ὥστε καὶ τὸν Ἀγαμέμνονα εὔχεσθαι δέκα γέροντας αὐτῷ τοιούτους εἶναι μᾶλλον συμβούλους ἢ νεανίσκους οἷος ὅ τ᾽ Αἴας καὶ ὁ Ἀχιλλεύς,ὡς θᾶττον ἂν ἁλούσης τῆς Τροίας. καὶ μὴν τὸ μέγεθος τῆς περὶ τοὺς λόγους χρείας ἐδήλωσεν ἐν ἑτέρῳ. [22] τῶν γὰρ Ἑλλήνων διὰ τὸ μῆκος τοῦ πολέμου καὶ τὴν χαλεπότητα τῆς πολιορκίας, ἔτι δὲ οἶμαι διὰ τὴν ἐπιλαβοῦσαν νόσον καὶ τὴν στάσιν τῶν βασιλέων [p. 21] τοῦ τε Ἀγαμέμνονος καὶ τοῦ Ἀχιλλέως, ἀπειρηκότων ἤδη πρὸς τὴν στρατείαν, πρὸς δὲ αὖ τούτοις δημαγωγοῦ τινος ἐπαναστάντος αὐτοῖς καὶ ταράξαντος τὴν ἐκκλησίαν, τὸ πλῆθος ὥρμησεν ἐπὶ τὰς ναῦς, καὶ παραχρῆμα ἐμβάντες ἐβούλοντο φεύγειν, οὐδενὸς δυναμένου κατασχεῖν, οὐδὲ τοῦ Ἀγαμέμνονος ἔχοντος ὅ τι χρήσεται τοῖς παροῦσι παροῦσι πράγμασιν. [23] οὐκοῦν ἐνταῦθα μόνος αὐτοὺς ἐδυνήθη μετακαλέσαι καὶ μεταβαλεῖν Ὀδυσσεύς, καὶ τέλος ἔπεισε δημηγορῶν μετὰ τοῦ Νέστορος μένειν. ὥστε τοῦτο μὲν τὸ ἔργον φανερῶς τῶν ῥητόρων ἐγένετο. πολλὰ δ᾽ ἄν τις ἐπιδείξειε καὶ ἕτερα. [24] φαίνεται δ᾽ οὐ μόνον Ὅμηρος, ἀλλὰ καὶ Ἡσίοδος οὕτω φρονῶν, ὡς φιλοσοφίας τε ἅμα καὶ ῥητορικῆς τῆς ἀληθοῦς τῷ βασιλεῖ προσῆκον; ἐν οἶς φησι περὶ Καλλιόπης,

ἢ γὰρ καὶ βασιλεῦσιν ἅμ᾽ αἰδοίοισιν ὀπηδεῖ,

ὅντινα τιμήσωσι Διὸς κοῦραι μεγάλοιο

γεινόμενόν τε ἴδωσι διοτρεφέων βασιλήων.

[25] ἔπη μὲν οὖν ποιεῖν, ὦ πάτερ, ἤ λόγους πεζοὺς συγγράφειν, ὁποίας σὺ τὰς ἐπιστολάς, ἀφ᾽ ὧν σφόδρα σέ φασιν εὐδοκιμεῖν, οὐ πάντως ἀναγκαῖον τοῖς βασιλεῦσιν, εἰ μή γε νέοις οὖσιν ἔτι καὶ σχολὴν ἄγουσιν, ὥσπερ καὶ σὲ λέγουσιν ἐν Θήβαις διαπονῆσαι τὰ περὶ τοὺς λόγους: [26] οὐδ᾽ αὖ φιλοσοφίας ἅπτεσθαι πρὸς τὸ ἀκριβέστατον, ἀπλάστως δὲ καὶ ἁπλῶς ἐνδεικνύμενον αὐτοῖς τοῖς ἔργοις φιλάνθρωπον ἦθος καὶ πρᾷον καὶ δίκαιον, ἔτι δὲ ὑψηλὸν καὶ ἀνδρεῖον, καὶ μάλιστα δὴ χαίροντα εὐεργεσίαις, ὅπερ ἐστὶν ἐγγυτάτω τῆς τῶν θεῶν φύσεως: τῶν γε μὴν λόγων ἡδέως ἀκούοντα τῶν ἐκ φιλοσοφίας, ὁπόταν καιρός, ἅτε οὐκ ἐναντίων φαινομένων, [27] ἀλλὰ συμφώνων τοῖς αὑτοῦ τρόποις: τέρπεσθαι δὲ ποιήσει καὶ προσέχειν τὸν νοῦν οὐχ ἁπάσῃ, τῇ δὲ καλλίστῃ καὶ μεγαλοπρεπεστάτῃ, συμβουλεύσαιμ᾽ ἂν τῷ γενναίῳ καὶ βασιλικῷ τὴν ψυχήν, οἵαν μόνην ἴσμεν τὴν Ὁμήρου καὶ τῶν Ἡσιόδου τὰ τοιαῦτα, καὶ [p. 22] [28] εἴ τις ἄλλο τι λέγει χρηστόν. οὐδὲ γὰρ μουσικήν, ἔφη, πᾶσαν μανθάνειν ἐθέλοιμ᾽ ἄν, ἀλλὰ κιθάρᾳ μόνον ἢ λύρᾳ χρῆσθαι πρὸς θεῶν ὕμνους καὶ θεραπείας, ἔτι δὲ οἶμαι τῶν ἀγαθῶν ἀνδρῶν τοὺς ἐπαίνους: οὐδέ γε ᾄδειν τὰ Σαπφοῦς ἢ Ἀνακρέοντος ἐρωτικὰ μέλη πρέπον ἂν εἴη τοῖς βασιλεῦσιν, ἀλλ᾽, εἴπερ ἄρα, τῶν Στησιχόρου [29] μελῶν ἢ Πινδάρου, ἐὰν ᾖ τις ἀνάγκη. τυχὸν δὲ καὶ πρὸς τοῦτο ἱκανὸς Ὅμηρος. ἦ γάρ, εἶπεν ὁ Φίλιππος, πρὸς κιθάραν ἢ λύραν συμφωνῆσαί τινά σοι δοκεῖ ἂν τῶν Ὁμήρου; καὶ ὁ Ἀλέξανδρος γοργὸν ἐμβλέψας ὥσπερ λέων, Ἐγὼ μέν, εἶπεν, ὦ πάτερ, οἶμαι πρέπειν πολλὰ τῶν Ὁμήρου ἐπῶν πρὸς σάλπιγγα ᾄδεσθαι,μὰ Δί᾽ οὐ τὴν ἀνακαλοῦσαν, ἀλλὰ τὴν ἐποτρύνουσαν καὶ παρακελευομένην, οὐχ ὑπὸ γυναικείου χοροῦ λεγόμενα ἢ παρθένων, ἀλλ᾽ ὑπὸ φάλαγγος ἐνόπλου, πολὺ μᾶλλον ἢ τὰ Τυρταίου παρὰ τοῖς Λάκωσιν. [30] ἐνταῦθα ἐπῄνεσεν ὡς καλῶς αὐτὸν εἰπόντα ὁ Φίλιππος καὶ ἀξίως τοῦ ποιητοῦ. οὐκοῦν, ἦ δ᾽ ὅς, καὶ τοῦτο, οὗπερ νῦνἐμνήσθημεν, Ὅμηρος ἐπιδείκνυσιν. τὸν γοῦν Ἀχιλλέα πεποίηκεν ὑστερίζοντα ἐν τῷ στρατοπέδῳ τῶν Ἀχαιῶν οὐκ ἔκλυτα οὐδὲ ἐρωτικὰ μέλη ᾄδοντα: καίτοι φησί γε ἐρᾶν αὐτὸν τῆς Βρισηίδος: ἀλλὰ κιθάρᾳ μὲν χρῆσθαι, μὰ Δί᾽ οὐκ ὠνησάμενον οὐδὲ οἴκοθεν ἄγοντα παρὰ τοῦ πατρός, ἀλλὰ ἐκ τῶν λαφύρων ἐξελόμενον, ὅτε εἷλετὰς Θήβας καὶ τὸν Ἠετίωνα ἀπέκτεινε τὸν τοῦ Έκτορος κηδεστήν. [31] τῇ ὅγε, φησί, θυμὸν ἔτερπεν: ἄειδε δ᾽ ἄρα κλέα ἀνδρῶν, ὡς οὐδέποτε ἐκλανθάνεσθαι δέον τῆς ἀρετῆς οὐδὲ τῶν εὐκλεῶν πράξεων, οὔτε πίνοντα οὔτε ᾄδοντα, τὸν γενναῖον ἄνδρα καὶ βασιλικὸν, ἀλλ᾽ ἀεὶ διατελεῖν ἢ πράττοντα αὐτὸν μέγα τι καὶ θαυμαστὸν ἢ μεμνημένον [32] τῶν ὁμοίων. ταῦτα δὲ ἔλεγε πρὸς τὸν πατέρα, ἐπιδεικνύμενος τὴν αὑτοῦ διάνοιαν. καὶ γὰρ δὴ ἐτύγχανε τὸν μὲν Ὅμηρον ἀγαπῶν, τὸν Ἀχιλλέα δὲ οὐ μόνον ἐθαύμαζεν, ἀλλὰ καὶ ἐζηλοτύπει τῆς Ὁμήρου ποιήσεως, ὥσπερ οἱ καλοὶ παῖδες ζηλοτυποῦσι τοὺς καλοὺς ἐνίοτε, [p. 23] κρειττόνων ἐραστῶν τυγχάνοντας. τὸν δὲ Ἀγαμέμνονα οὐκ ἐμακάριζεν: [33] ἤλπιζε γὰρ πολὺ πλειόνων ἄρξειν αὐτὸς ἢ ὁπόσων ἐκεῖνος. τῶν δὲ ἄλλων ποιητῶν οὐ σφόδρα ἐφρόντιζε. Στησιχόρου δὲ καὶ Πινδάρου ἐπεμνήσθη, τοῦ μὲν ὅτι μιμητὴς Ὁμήρου γενέσθαι δοκεῖ καὶ τὴν ἅλωσιν οὐκ ἀναξίως ἐποίησε τῆς Τροίας, τοῦ δὲ Πινδάρου διά τε τὴν λαμπρότητα τῆς φύσεως καὶ ὅτι τὸν πρόγονον αὐτοῦ καὶ ὁμώνυμον ἐπῄνεσεν Ἀλέξανδρον τὸν φιλέλληνα ἐπικληθέντα ποιήσας εἰς αὐτόν,

ὀλβίων ἐπώνυμε Δαρδανιδᾶν.

διὰ τοῦτο γὰρ καὶ Θήβας ὕστερον πορθῶν μόνην κατέλιπε τὴν οἰκίαν τὴν ἐκείνου κελεύσας ἐπιγράψαι, Πινδάρου τοῦ μουσοποιοῦ τὴν στέγην μὴ κάετε. ἦπου πολλὴν ἠπίστατο χάριν τοῖς αὑτὸν ἐγκωμιάζουσι μὴ φαύλως, οὕτως ἄγαν φιλότιμος ὤν.[34] τί δέ; εἶπεν ὁ Φίλιππος, ὦ παῖ, πάνυ γὰρ ἡδέως ἀκούω σου τὰ τοιαῦτα λέγοντος, οὐδὲ οἴκησιν ἀξιοῖς κατεσκευάσθαι τὸν βασιλέα πρὸς ἡδονὴν κεκοσμημένην χρυσῷ καὶ ἠλέκτρῳ καὶ ἐλέφαντι τοῖς πολυτίμοις; οὐδαμῶς, εἶπεν, ὦ πάτερ, πολὺ δὲ μᾶλλον σκύλοις τε καὶ ὅπλοις πολεμίων ἀνδρῶν: καὶ τά γε ἱερὰ τοιούτοις κόσμοις ἱλάσκεσθαι καθάπερ ὁ Ἕκτωρ ἠξίου, προκαλούμενος τὸν ἄριστον τῶν Ἀχαιῶν: ὅτι κρατήσας τὸ μὲν σῶμα ἀποδώσει τοῖς συμμάχοις, τὰ δὲ ὅπλα, ἔφη, σκυλεύσω,

καὶ κρεμόω ποτὶ νηὸν Ἀπόλλωνος ἑκάτοιο.

[35] τῷ παντὶ γὰρ κρείττων οὗτος κόσμος τῶν ἱερῶν ἢ σμαράγδων καὶ σαρδίων καὶ ὀνύχων, οἷος ἦν ὁ Σαρδαναπάλου περὶ Νίνον. οὐ γὰρ βασιλέως τὰ τοιαῦτα φιλοτιμήματα οὐδαμῶς, ἀλλ᾽ ἀνοήτου [36] μὲν παίγνια κόρης, ἀκολάστου δὲ γυναικός. οὔκουν οὐδὲ Ἀθηναίους οὕτως, ἔφη, ζηλῶ τῆς δαπάνης καὶ πολυτελείας τῆς περὶ τὴν πόλιν καὶ τὰ ἱερὰ ὅσον τῶν ἔργων ἃ ἔπραξαν οἱ πρότερον: τὸν γὰρ ἀκινάκην τὸν Μαρδονίου πολὺ σεμνότερον καὶ κρεῖττον ἀνάθημα ἔχουσιν καὶ τὰς Λακώνων ἀσπίδας τῶν ἐν Πύλῳ ποτὲ [p. 24] ἁλόντων ἢ τὰ προπύλαια τῆς ἀκροπόλεως καὶ τὸ Ὀλύμπιον ἀπὸ πλειόνων ἢ μυρίων ταλάντων. [37] οὐκοῦν, Οὐκοῦν, ἦ δ᾽ ὃς ὁ Φίλιππος, ἐνταῦθα τὸν Ὅμηρον οὐκ ἂν ἔχοις ἐπαινεῖν. τὰ γὰρ τοῦ Ἀλκίνου βασίλεια, ἀνδρὸς Ἕλληνος καὶ νησιώτου, διεκόσμησεν οὐ μόνον κήποις καὶ φυτοῖς καὶ ὕδασιν, ὡς ἥδιστα ἐνοικεῖν, ἀλλὰ καὶ ἀγάλμασιχρυσοῖς. ἔτι δὲ μᾶλλον τὴν τοῦ Μενελάου οἴκησιν, καὶ ταῦτα ἀπὸ στρατείας ἥκοντος, ἆρ᾽ οὐ Περσικήν τινα καὶ Μηδικὴν ἐξηγεῖται, σχεδόν τε οὐ πολὺ ἀποδέουσαν Σεμιράμιδος ἢ Δαρείου τε καὶ Ξέρξου τῶν βασιλείων; [38] φησὶ γοῦν,

ὥστε γὰρ ἠελίου αἴγλη πέλεν ἠὲ σελήνης

δῶμα καθ᾽ ὑψερεφὲς Μενελάου κυδαλίμοιο

χρυσοῦ τ᾽ ἠλέκτρου τε καὶ ἀργύρου ἠδ᾽ ἐλέφαντος.

[39] τοῖς γὰρ Τρωικοῖς σκύλοις ἐχρῆν μᾶλλον λάμπειν αὐτὸ ἢ τούτοις κατά γε τὴν σὴν διάνοιαν. καὶ ὁ Ἀλέξανδρος ἐπισχών, Οὐκ ἔγωγε, εἶπε, τὸν Ὅμηρον ἐάσειν μοι δοκῶ ἀναπολόγητον: ἴσως γὰρ πρὸστὸν τοῦ Μενελάου τρόπον ἐποίησε τὰ βασίλεια, ὅν φησι μόνον εἶναι τῶν Ἀχαιῶν μαλθακὸν αἰχμητήν. [40] σχεδὸν γὰρ οὖν ἔοικεν οὐδὲ τῶν ἄλλων οὐδὲν μάτην ὁ ποιητὴς οὗτος λέγειν, ἀλλὰ καὶ στολὴν καὶ οἴκησιν καὶ δίαιταν πρὸς τὸ τῶν ἀνθρώπων ἦθος πολλάκις ἀπεικάζει. διὰ τοῦτο τὰ μὲν ἐν Φαίαξι βασίλεια ἐκόσμησεν [41] ἄλσεσί τε καὶ ὀπώραις δι᾽ ἔτους καὶ κρήναις ἀενάοις, ἔτι δὲ μᾶλλον τὸ τῆς Καλυψοῦς, ἅτε ὡραίας καὶ φιλανθρώπου θεᾶς, ἐν νήσῳ καθ᾽ αὑτὴν ἀπῳκισμένης: τοῦτο μὲν γὰρ εὐώδη διαφερόντως φησὶ τὴν νῆσον τῶν ἡδίστων ἐν αὐτῇ καιομένων θυμιαμάτων, τοῦτο δὲ σύσκιον δένδροις εὐθαλέσι, κύκλῳ δὲ περὶ τὸ σπήλαιον ἄμπελονπεριήκουσαν ὡραίαν, βότρυσι βριθομένην, ἔμπροσθεν δὲ λειμῶνας ἁπαλοὺς ἀναμὶξ σελίνων τε καὶ ἑτέρων, ἐν δὲ τῷ μέσῳ κρήνας τέτταρας [p. 25] λαμπροῦ καὶ διαφανοῦς ὕδατος πάντοσε ἀπορρέοντος, ἅτε οὐκ ὄντος ἑτεροκλινοῦς οὐδὲ ἀνίσου τοῦ χωρίου. πάντα γὰρ ταῦτα ὑπερφυῶς ἐρωτικὰ καὶ ἡδέα, κατὰ τὸν τρόπον οἶμαι τῆς θεᾶς. [42] τὴν δέ γε τοῦ Μενελάου πολυχρήματον καὶ πολύχρυσον αὐλήν, καθάπερ οἶμαι τῶν Ἀσιαγενῶν τινος βασιλέων. καὶ γὰρ οὗτος ἦν οὐ μακρὰν τοῦ τε Ταντάλου καὶ Πέλοπος, ὅθεν οἶμαι καὶ τὸν χορὸν Εὐριπίδης εἰς τοῦτο αἰνιττόμενον πεποίηκεν ἐν τῇ προσόδῳ τοῦ βασιλέως,

Μενέλαος δὲ

πολὺ δ᾽ ἁβροσύνῃ δῆλος ὁρᾶσθαι

τοῦ Τανταλιδᾶν ἐξ αἵματος ὤν.

[43] οὐ μὴν τήν γε τοῦ Ὀδυσσέως οἴκησιν οὐδαμῶς τούτοις ὁμοίαν, ἀλλ᾽ ὡς ἂν ἀσφαλοῦς ἀνδρὸς πεποίηκε πρὸς αὐτὸ τοῦτο παρεσκευασμένην. λέγει γὰρ οὕτως:

ἐξ ἑτέρων ἕτερ᾽ ἐστίν, ἐπήσκηται δέ οἱ αὐλὴ

τοίχῳ καὶ θριγκοῖσι: θύραι δ᾽ εὐεργέες εἰσὶ

δίκλιδες: οὐκ ἂν τίς μιν ἀνὴρ ὑπεροπλίσσαιτο.

[44] δεῖ δὲ τοῦ ποιητοῦ τὰ μὲν ὡς συμβουλεύοντος καὶ παραινοῦντος ἀποδέχεσθαι, τὰ δὲ ὡς ἐξηγουμένου μόνον, πολλὰ δὲ ὡς ὀνειδίζοντος καὶ καταγελῶντος. ἔοικέ γε μὴν καὶ τὰ περὶ κοίτην καὶ τὴν καθ᾽ ἡμέραν δίαιταν ἱκανὸς εἶναι παιδεύειν Ὅμηρος ἡρωικήν τινα καὶ βασιλικὴν τῷ ὄντι παίδευσιν, ὡς τὰς Λακωνικὰς ἑστιάσεις τῶν φιλιτίων δείπνων μαθόντα παρ᾽ ἐκείνου Λυκοῦργον νομοθετῆσαι τοῖς Σπαρτιάταις. [45] ἐπεί τοι καί φασιν αὐτὸν ἐπαινέτην Ὁμήρου γενέσθαι, καὶ πρῶτον ἀπὸ Κρήτης ἢ τῆς Ἰωνίας κομίσαι τὴν ποίησιν εἰς τὴν Ἑλλάδα. τὸν γοῦν Διομήδην πάνυ στερεῶς κατέκλινεν ἐπὶ βύρσης ἀγραύλου βοός, κύκλῳ περιστήσας τὰ δόρατα ὀρθὰ ἐπὶ σαυρωτῆρος, οὐ κόσμου χάριν, ἀλλ᾽ ἕτοιμα [p. 26] λαβεῖν: εὐωχεῖ γε μὴν ἀπὸ κρεῶν τοὺς ἥρωας, καὶ τούτων βοείων, [46] δῆλον ὅτι ἰσχύος, οὐχ ἡδονῆς ἕνεκεν. τὸν γοῦν Ἀγαμέμνονα τὸν ξυμπάντων βασιλέα καὶ πλουσιώτατον βοῦν ἀεί φησι θύειν, καὶ ἐπὶ τοῦτον καλεῖν τοὺς ἀρίστους. καὶ τὸν Αἴαντα μετά τὴν νίκην φιλοφρονεῖται τοῖς νώτοις τοῦ βοός. [47] ἰχθύων δὲ οὐδέποτε γευομένουσαὐτοὺς ἐποίησεν, καὶ ταῦτα ἐπὶ θαλάττῃ στρατοπεδεύοντας, καίτοι τὸν Ἑλλήσποντον, ὥσπερ ἐστίν, ἰχθυόεντα ἑκάστοτε καλῶν: πάνυ γὰρ ὀρθῶς αὐτὸ τοῦτο ἀπεμνημόνευσεν ὁ Πλάτων: ἀλλ᾽ οὐδὲ τοὺς μνηστῆρας ἰχθύσιν ἑστιᾷ, σφόδρα ἀσελγεῖς καὶ τρυφεροὺς ὄντας, καὶ ταῦτα ἐν Ἰθάκῃ ἑστιωμένους. [48] ὅτι γε μὴν οὐκ ἄλλωσδιέξεισι ταῦτα, φανερῶς αὐτὸς ἀποφαίνεται ποίαν τινὰ δεῖ τὴν τροφὴν εἶναι καὶ πρὸς τί γιγνομένην. ἣν γὰρ ἂν θέλῃ ἐπαινέσαι, μενοεικέα δαῖτά φησιν, τὴν οἵαν τε παρέχειν μένος, τουτέστιν ἰσχύν. ταῦτα δὲ λέγει διδάσκων καὶ παραινῶν ὡς δεῖ καὶ τραπέζης ἐπιμελεῖσθαι τοὺς ἀγαθούς, ἐπεὶ τροφῆς γε παντοίας καὶ πολυτελείασοὐκ ἐτύγχανεν ἄπειρος ὤν, ὥστε τοὺς περὶ ταῦτα νῦν ἐπτοημένους Πέρσας καὶ Σύρους καὶ τῶν Ἑλλήνων Ἰταλιώτας καὶ Ἴωνας μηδὲ ἐγγὺς ἐφικνεῖσθαι τῆς παρ᾽ Ὁμήρῳ χορηγίας καὶ ἁβρότητος. [49] τί δέ, εἶπεν ὁ Φίλιππος, οὐ δίδωσιν ἐσθῆτα ὡς οἷόν τε καλλίστην τοῖς ἥρωσι; νὴ Δία γε, ἦ δ᾽ ὃς ὁ Ἀλέξανδρος, οὐ μέντοι γυναικείανοὐδὲ ποικίλην, ἀλλὰ πορφύρᾳ μόνον ἐκόσμησε τὸν Ἀγαμέμνονα, καὶ τὸν Ὀδυσσέα δὲ μιᾷ χλαίνῃ τῇ οἴκοθεν. οὐδὲ γὰρ οἴεται δεῖν Ὅμηρος τὸν ἡγεμόνα φαίνεσθαι ταπεινὸν οὐδὲ τοῖς πολλοῖς καὶ ἰδιώταις ὅμοιον, ἀλλὰ καὶ στολῇ καὶ ὁπλίσει διαφέρειν παρὰ τοὺς ἄλλους ἐπὶ τὸ μεῖζον καὶ σεμνότερον, οὐ μὴν τρυφῶντά γε [50] οὐδὲ σπουδάζοντα. τὸν γοῦν Κᾶρα τὸν χρυσῷ καλλωπιζόμενον εἰς τὸν πόλεμον μάλα ὑβριστικῶς ἐλοιδόρησεν, εἰπών, [p. 27]

ὃς καὶ χρυσὸν ἔχων πόλεμόνδ᾽ ἴεν ἠύτε κούρη

νήπιος, οὐδ᾽ ἄρα οἱ τό γ᾽ ἐπήρκεσε λυγρὸν ὄλεθρον

ἀλλ᾽ ἐδάμη ὑπὸ χερσὶ ποδώκεος Αἰακίδαο

ἐν ποταμῷ: χρυσὸν δ᾽ Ἀχιλεὺς ἐκόμισσε δαΐφρων:

[51] καταγελῶν αὐτοῦ τῆς τρυφῆς ἅμα καὶ τῆς ἀφροσύνης, ὅτι τοῖς πολεμίοις ἆθλα ἐκόμιζε τοῦ θανάτου σχεδόν. οὔκουν φαίνεται χρυσοφορίας ἐπαινῶν ὁ Ὅμηρος, καὶ ταῦτα εἰς πόλεμον, ψελίων τε καὶ στρεπτῶν, ἔτι δὲ χρυσῶν φαλάρων καὶ χαλινῶν, ὁποῖα τοὺς Πέρσας φασὶν ἐπιτηδεύειν: οὐ γὰρ ἔχουσιν ἐπιτιμητὴν Ὅμηρον τῶν πολεμικῶν. [52] ἐκ δὲ τούτων τῶν ἐπιτηδευμάτων τούς τε ἄρχοντας πεποίηκεν. ἀγαθοὺς καὶ τὸ πλῆθος εὔτακτον. προΐασι γοῦν αὐτῷ σιγῇ, ῾δειδιότες σημάντορασ᾽, οἱ δὲ βάρβαροι μετὰ πολλοῦ θορύβου καὶ ἀταξίας, ταῖς γεράνοις ὁμοίως: ὡς τοῦτο μάλιστα σωτήριον ὂν καὶ νικηφόρον ἐν τοῖς κινδύνοις, τὸ μὴ ἀδεεῖς εἶναι τῶν ἡγεμόνων τοὺς στρατιώτας. ὅσοι δ᾽ ἂν ὦσιν ἄφοβοι τῶν σφετέρων ἀρχόντων, οὗτοι τάχιστα ἂν φοβοῖντο τοὺς πολεμίους. [53] καὶ μέντοι καὶ νικῶντας τοὺς Ἀχαιοὺς καθ᾽ ἡσυχίαν φησὶ στρατοπεδεύειν: παρὰ δὲ τοῖς Τρωσὶν ἐπειδή τι πλεονεκτεῖν ἔδοξαν, εὐθὺς εἶναι δι᾽ ὅλης τῆς νυκτὸς

αὐλῶν συρίγγων τ᾽ ἐνοπὴν ὅμαδόν τ᾽ ἀνθρώπων:

ὡς καὶ τοῦτο ἱκανὸν ὂν σημεῖον ἀρετῆς ἢ κακίας, οἵτινες ἂν ἐγκρατῶς τὰς εὐτυχίας ἢ τοὐναντίον μεθ᾽ ὕβρεως φέρωσιν. [54] ἐμοὶ μὲν οὖν, ὦ πάτερ, ἱκανώτατος σωφρονιστὴς Ὅμηρος καὶ ὁ τούτῳ πειρώμενος τὸν νοῦν προσέχειν εὐτυχέστατός τε καὶ ἄριστος βασιλεύς. αὐτὸς γὰρ σαφῶς ὑποτίθεται δύο τὰς βασιλικωτάτας ἀρετὰς τήν τε ἀνδρείαν καὶ δικαιοσύνην, ὅπου φησίν,

ἀμφότερον, βασιλεύς τ᾽ ἀγαθὸς κρατερός τ᾽ αἰχμητής,

[55] ὡς τῶν ἄλλων ταύταις συνεπομένων. οὐ μέντοι μόνον αὐτὸν οἶμαι [p. 28] δεῖν διαφέρειν τὸν βασιλέα πρὸς τὸ ἀνδρεῖον καὶ σεμνόν, ἀλλὰ μηδὲ τῶν ἄλλων ἀκούειν μήτ᾽ αὐλούντων μήτε κιθαριζόντων μήτε ᾀδόντων ἀνειμένα μέλη καὶ τρυφερά, μηδὲ αὖ λόγων διεφθορότων κακοὺς ζήλους παραδέχεσθαι, πρὸς ἡδονὴν τῶν ἀμαθεστάτων γεγονότας, [56] ἀλλὰ πάντα τὰ τοιαῦτα πρῶτον μὲν καὶ μάλιστα ἐκβαλεῖνὡς πορρωτάτω καὶ ἀποπέμψαι τῆς αὑτοῦ ψυχῆς, ἔπειτα τῆς βασιλευούσης πόλεως, γέλωτάς τε ἀκράτους καὶ τοιούτου γέλωτος ποιητὰς μετὰ σκωμμάτων, ἐμμέτρου τε καὶ ἀμέτρου, ὀρχήσεις τε πρὸς τούτοις καταλύειν ἀσελγεῖς καὶ σχήματα ἑταιρικὰ γυναικῶν ἐν ὀρχήσεσιν ἀκολάστοις, αὐλημάτων τε ὀξεῖς καὶ παρανόμουσῥυθμοὺς καὶ κατεαγότα μέλη ἀμούσοις καμπαῖς καὶ πολυφώνων ὀργάνων ποικιλίας. [57] μόνην δὲ ᾠδὴν μὲν ᾄσεται καὶ παραδέξεται τὴν τῷ Ἐνυαλίῳ πρέπουσαν μάλα ἰσχυρὰν καὶ διάτορον, οὐχ ἡδονὴν οὐδὲ ῥᾳθυμίαν φέρουσαν τοῖς ἀκούουσιν, ἀλλ᾽ ἀμήχανον φόβον καὶ θόρυβον, οἷον ὅ τε Ἄρης αὐτὸς ἤγειρεν,

ὀξὺ κατ᾽ ἀκροτάτης πόλιος Τρώεσσι κελεύων,

ὅ τε Ἀχιλλεὺς ὅτε φθεγξάμενος μόνον, πρὶν ὀφθῆναι, τροπὴν ἐποίησε τῶν Τρώων, καὶ δώδεκα ἀνδράσιν αἴτιος ὑπῆρξεν ὀλέθρου περὶ τοῖς αὐτῶν ἅρμασι καὶ ὅπλοις: [58] καὶ τὴν ἐπὶ ταύτῃ ποιηθεῖσαν ὑπὸ τῶν Μουσῶν τὴν ἐπινίκιον, οἷον ἐκέλευεν Ἀχιλλεὺς, τοῖσἈχαιοῖς τὸν παιᾶνα λέγειν ἅμα τῇ τοῦ Ἕκτορος ἀγωγῇ πρὸς τὰς ναῦς αὐτὸς ἐξάρχων,

νῦν δ᾽ ἄγ᾽ ἀείδοντες παιήονα κοῦροι Ἀχαιῶν

νηυσὶν ἐπὶ γλαφυρῇσι νεώμεθα, τόνδε δ᾽ ἄγωμεν.

ἠράμεθα μέγα κῦδος, ἐπέφνομεν Ἕκτορα δῖον,

ᾧ Τρῶες κατὰ ἄστυ θεῷ ὣς εὐχετόωντο.

[59] ἔτι δὲ οἶμαι τὴν παρακλητικήν, οἵα ἡ τῶν Λακωνικῶν ἐμβατηρίων, μάλα πρέπουσα τῇ Λυκούργου πολιτείᾳ καὶ τοῖς ἐπιτηδεύμασιν ἐκείνοις: [p. 29]

ἄγετ᾽, ὦ Σπάρτας εὐάνδρου

κοῦροι πατέρων πολιητᾶν,

λαιᾷ μὲν ἴτυν προβάλεσθε,

δόρυ δ᾽ εὐτόλμως πάλλοντες,

...

μὴ φειδόμενοι τᾶς ζωᾶς:

οὐ γὰρ πάτριον τᾷ Σπάρτᾳ.

[60] χορεύματα δὲ καὶ χοροὺς ἀνάλογον τούτοις οὐ σφαλλομένους οὐδὲ ἀκρατεῖς, ἀλλὰ ὡς οἷόν τε ἰσχυροὺς καὶ σώφρονας ἐπάγειν ἐν καθεστῶτι ῥυθμῷ: ὄρχησίν γε μὴν τὴν ἐνόπλιον, τὴν γιγνομένην τοῖς θεοῖς ἀπαρχὴν ἅμα καὶ μελέτην τῶν πολεμικῶν, ἧς φησιν ὁ ποιητὴς καὶ τὸν Μηριόνην ἔμπειρον εἶναι: τῶν γὰρ Τρώων τινὰ πεποίηκε λέγοντα,

Μηριόνη, τάχα κέν σε καὶ ὀρχηστήν περ ἐόντα

ἔγχος ἐμὸν κατέπαυσε διαμπερές, εἴ σ᾽ ἔβαλόν περ.

[61] ἢ σὺ οἴει ἄλλην τινὰ λέγειν ἐπίστασθαι τὸν τοῦ Μόλου υἱόν, ἀριθμούμενον ἐν τοῖς ἀρίστοις τῶν Ἀχαιῶν, ἢ τὴν ἐνόπλιον, τὴν Κουρητικήν, ἥπερ ἦν ἐπιχώριος τοῖς Κρησίν, τὴν ὀξεῖαν καὶ ἐλαφρὰν κίνησιν πρὸς τὸ διακλῖναι καὶ φυλάξασθαι ῥᾳδίως τὸ βέλος; [62] τούτοις γε μὴν ξυνέπεται μηδὲ εὐχὰς εὔχεσθαι τὸν βασιλέα τοῖς ἄλλοις ὁμοίας μηδὲ αὖ τοὺς θεοὺς καλεῖν οὕτως εὐχόμενον ὥσπερ ὁ Ἰώνων ποιητὴς Ἀνακρέων,

ὦναξ, ᾧ δαμάλης Ἔρως

καὶ Νύμφαι κυανώπιδες

πορφυρέη τ᾽ Ἀφροδίτη

συμπαίζουσιν, ἐπιστρέφεαι δ᾽

ὑψηλὰς ὀρέων κορυφάς,

γουνοῦμαί σε, σὺ δ᾽ εὐμενὴς [p. 30]

ἔλθοις μοι, κεχαρισμένης δ᾽

εὐχωλῆς ἐπακούειν:

Κλευβούλῳ δ᾽ ἀγαθὸς γενεῦ

σύμβουλος, τὸν ἐμὸν δ᾽ ἔρωτ᾽,

ὦ Δεύνυσε, δέχεσθαι.

Anacr. fr. 2 [63] ἢ νὴ Δία τὰς τῶν Ἀττικῶν σκολιῶν τε καὶ ἐποινίων εὐχάς, οὐ βασιλεῦσι πρεπούσας, ἀλλὰ δημόταις καὶ φράτορσιν ἱλαροῖς καὶ σφόδρα ἀνειμένοις, ῾β. π. λ. ιιι π. 649᾿

εἴθε λύρα καλὴ γενοίμαν ἐλεφαντίνη,

καὶ με καλοὶ παῖδες φορέοιεν Διονύσιον ἐς χορόν.

εἴθ᾽ ἄπυρον καλὸν γενοίμαν μέγα χρυσίον,

καί με γυνὴ καλὴ φοροίη.

[64] πολὺ δὲ μᾶλλον ὡς Ὅμηρος πεποίηκεν εὐχόμενον τὸν βασιλέα τῶν πάντων Ἑλλήνων,

Ζεῦ κύδιστε, μέγιστε, κελαινεφές, αἰθέρι ναίων,

μὴ πρὶν ἐπ᾽ ἠέλιον δῦναι καὶ ἐπὶ κνέφας ἐλθεῖν,

πρίν με καταπρηνὲς βαλέειν Πριάμοιο μέλαθρον

αἰθαλόεν, πρῆσαι δὲ πυρὸς δηίοιο θύρετρα:

Ἑκτόρεον δὲ χιτῶνα περὶ στήθεσσι δαΐξαι,

χαλκῷ ῥωγαλέον, πολέες δ᾽ ἀμφ᾽ αὐτὸν ἑταῖροι

πρηνέες ἐν κονίῃσιν ὀδὰξ λαζοίατο γαῖαν.

[65] πολλὰ δὲ καὶ ἄλλα ἔχοι τις ἂν εἰπεῖν παρ᾽ Ὁμήρῳ παιδεύματα καὶ διδάγματα ἀνδρεῖα καὶ βασιλικά, ὑπὲρ ὧν ἴσως μακρότερον τοῦ νῦν ἐπεξιέναι. πλὴν ὅτι γε τὴν αὑτοῦ γνώμην ἅπασαν ἀποδείκνυται σαφῶς, ὅτι πάντων ἄριστον οἴεται δεῖν τὸν βασιλέα εἶναι,μάλιστα δὲ ἐπὶ τοῦ Ἀγαμέμνονος, ὅτε τὸ πρῶτον παρατάττει τὴν στρατιὰν καὶ τοὺς ἡγεμόνας σύμπαντας καταλέγει καὶ τὸ πλῆθος τῶν νεῶν. [66] ἐκεῖ γὰρ οὐδὲ ἅμιλλαν τῶν ἄλλων οὐδενὶ καταλέλοιπεν ἡρώων πρὸς αὐτόν, ἀλλ᾽ ὅσον ταῦρος ἀγέλης ὑπερφέρει κατὰ ῥώμην καὶ μέγεθος, τοσοῦτον διαφέρειν φησὶ τὸν βασιλέα, οὕτως λέγων:[p. 31]

ἠύτε βοῦς ἀγέληφι μέγ᾽ ἔξοχος ἔπλετο πάντων

ταῦρος: ὁ γάρ τε βόεσσι μεταπρέπει ἀγρομένῃσι:

τοῖον ἄρ᾽ Ἀτρείδην θῆκε Ζεὺς ἤματι κείνῳ,

ἐκπρεπέ᾽ ἐν πολλοῖσι καὶ ἔξοχον ἡρώεσσιν.

[67] τοῦτο δὲ οὐχ ἁπλῶς εἴρηκεν, ἐμοὶ δοκεῖν, τὴν ἰσχὺν αὐτοῦ μόνον ἐπαινῶν καὶ ἐπιδεῖξαι βουλόμενος: οὕτω μὲν γὰρ δὴ καὶ λέοντι παραβαλὼν καλῶς ἂν αὐτὸν ἐδόκει ἀφομοιῶσαι: τὸ δὲ ἥμερον τῆς φύσεως ἐνδεικνύμενος καὶ τὴν ὑπὲρ τῶν ἀρχομένων προθυμίαν. ὁ γὰρ ταῦρος οὐκ ἔστι τῶν γενναίων μόνον ζῴων οὐδὲ αὑτοῦ χάριν χρῆται τῇ ἀλκῇ, καθάπερ ὅ τε λέων καὶ σῦς οἵ τε ἀετοί, διώκοντες τὰ λοιπὰ ζῷα καὶ κρείττους γιγνόμενοι τροφῆς ἕνεκα τῆς αὑτῶν: διὸ δὴ καὶ μᾶλλον ἄν τις αὐτοὺς φαίη τυραννίδος παράδειγμα ἢ βασιλείας γεγονέναι. [68] ὁ δὲ ταῦρος σαφῶς, ἐμοὶ δοκεῖν, πρὸς βασιλείαν καὶ βασιλέως εἰκόνα πεποίηται. τροφῇ τε γὰρ ἑτοίμῃ καὶ διαίτῃ χρῆται νεμόμενος, ὥστε μηδὲν δεῖν βιάζεσθαι μηδὲ πλεονεκτεῖν ταύτης ἕνεκεν, ἀλλ᾽ ὥσπερ τοῖς ὀλβίοις βασιλεῦσιν ἀνελλιπῆ καὶ ἄφθονα ὑπάρχει τὰ τῆς ἀναγκαίου κτήσεως. [69] βασιλεύει δὲ καὶ ἄρχει τῶν ὁμοφύλων μετ᾽ εὐνοίας, ὡς ἂν εἴποι τις, καὶ κηδεμονίας, τοῦτο μὲν ἐξηγούμενος νομῆς, τοῦτο δὲ θηρίου φανέντος οὐ φεύγων, ἀλλὰ πάσης τῆς ἀγέλης προμαχόμενος καὶ τοῖς ἀσθενέσι βοηθῶν, προθυμούμενος σῴζειν τὸ πλῆθος ἀπὸ τῶν χαλεπῶν καὶ ἀγρίων θηρίων: ὥσπερ καὶ τὸν ἄρχοντα χρὴ καὶ βασιλέα τῷ ὄντι καὶ τῆς μεγίστης ἐν ἀνθρώποις οὐκ ἀνάξιον τιμῆς. [70] ἐνίοτέ γε μὴν ἄλλης ἀγέλης ἐπιφανείσης ἀγωνίζεται πρὸς τὸν ἐκείνης ἡγεμόνα νίκης ἕνεκα, ὡς κρείττω μὲν αὐτὸν δόξαι, κρείττω δὲ τὴν αὐτοῦ ἀγέλην. καὶ μὴν τό γε ἀνθρώποις μὴ πολεμεῖν, ἀλλὰ τῶν ἀφρόνων ζῴων ἡγεμονικώτατόν τε καὶ ἄριστον πεφυκότα [p. 32] ὅμως προσίεσθαι τὴν τοῦ κρείττονος ἡγεμονίαν, ἰσχύι μὲν καὶ θυμῷ καὶ βίᾳ μηδενὸς ἡττώμενον μηδὲ ὑπείκοντα, λογισμῷ δὲ καὶ φρονήσει ἑκόντα ὑποταττόμενον, πῶς οὐχὶ καὶ τοῦτο θείη τις ἂν παίδευμα καὶ δίδαγμα βασιλικὸν τῶν σωφρόνων βασιλέων, [71] τὸ δεῖν ἀνθρώπων μὲν τῶν ὁμοίων κρείττονα φαινόμενον ἄρχειν, δικαίωσκαὶ κατὰ φύσιν ἔχοντα τὴν ἡγεμονίαν, καὶ τὸ μὲν πλῆθος σῴζειν τῶν ὑπηκόων, προβουλεύοντα καὶ προπολεμοῦντα, ὅταν δέῃ, καὶ φυλάττοντα ἀπὸ τῶν ἀγρίων καὶ παρανόμων τυράννων, πρὸς δὲ τοὺς ἄλλων βασιλέας, εἴ τινες ἄρα εἶεν, ἁμιλλᾶσθαι περὶ τῆς ἀρετῆς καὶ ζητεῖν, εἰ δυνατὸν εἴη, ἐπ᾽ ὠφελείᾳ τῶν ὅποι ποτὲ ἀνθρώπων [72] κρατεῖν: θεοῖς γε μὴν τοῖς ἀμείνοσιν ἕπεσθαι, καθάπερ οἶμαι νομεῦσιν ἀγαθοῖς, καὶ τὴν κρείττω καὶ μακαριωτέραν φύσιν προτιμᾶν, δεσπότας αὑτοῦ καὶ ἄρχοντας νομίζοντα ἐκείνους, καὶ τοῦ μεγίστου καὶ πρώτου βασιλέως θεοῦ κτῆμα ἀποφαίνοντα τιμιώτατον πρῶτον μὲν αὑτόν, ἔπειτα τοὺς ἄλλους τοὺς ὑπ᾽ αὐτῷ [73] τεταγμένους. καὶ γὰρ δὴ ὥσπερ οἱ σώφρονες νομεῖς, ἐπειδὰν χαλεπὸς καὶ ἄγριος ταῦρος γενόμενος ἄρχῃ ἀσελγῶς παρὰ φύσιν, τῆς μὲν αὑτοῦ καταφρονῶν ἀγέλης καὶ λυμαινόμενος, τοὺς δὲ ἔξωθεν ἐπιβουλεύοντας ὑποχωρῶν καὶ προβαλλόμενος τὸ ἀδύνατον πλῆθος, μηδενὸς δὲ χαλεποῦ παρόντος ὑβρίζων καὶ θρασυνόμενος, τοῦτομὲν ὀξὺ καὶ ἀπειλητικὸν μυκώμενος, τοῦτο δὲ ὀρθοῖς τοῖς κέρασι παίων τὸν οὐκ ἀνθιστάμενον, ἐπιδεικνύμενος δὲ τὴν ἰσχὺν ἐν τοῖς ἥττοσι καὶ τοῖς οὐ μαχομένοις, τὸ δὲ τῶν βοῶν πλῆθος οὐκ ἐῶν νέμεσθαι καθ᾽ ἡσυχίαν δι᾽ ἔκπληξιν καὶ φόβον: τότε τοῦτον οἱ δεσπόται καὶ βουκόλοι μετέστησαν καὶ ἠφάνισαν, ὡς οὐκ ἐπιτήδειον [74] οὐδὲ συμφέροντα ἡγεῖσθαι τῆς ἀγέλης: τὸν δὲ πρᾷον μὲν ταῖς ἑπομέναις βουσίν, εὔψυχον δὲ καὶ ἄφοβον πρὸς τὰ θηρία, σεμνὸν δὲ καὶ μεγαλοπρεπῆ καὶ δυνατὸν φυλάττειν καὶ προηγεῖσθαι τῆς ἀγέλης, τοῖς δέ γε νομεῦσιν εἴκοντα καὶ πειθόμενον, ἐῶσι μέχρι γήρως ὑστάτου, κἂν ἤδη βαρύτερος τὸ σῶμα γένηται. [75] ὁμοίως δὲ[p. 33] καὶ οἱ θεοὶ καὶ ὁ δὴ μέγας βασιλεὺς βασιλέων, ὅτε κηδεμὼν καὶ πατὴρ κοινὸς ἀνθρώπων καὶ θεῶν, Ζεύς ὃς ἂν ἀνθρώπων γένηται βίαιος καὶ ἄδικος καὶ παράνομος ἄρχων, τὴν ἰσχὺν οὐ τοῖς πολεμίοις ἐνδεικνύμενος, ἀλλὰ τοῖς ὑπηκόοις καὶ τοῖς φίλοις, ἄπληστος μὲν ἡδονῶν, ἄπληστος δὲ χρημάτων, ὑπονοῆσαι ταχύς, ἀμείλικτος ὀργισθείς, ὀξὺς πρὸς διαβολάς, ἀπειθὴς λόγοις, πανοῦργος, ἐπίβουλος, ταπεινός, αὐθάδης, τοὺς κακοὺς αὔξων, τοῖς κρείττοσι φθονῶν, παιδείας ἀσύνετος, φίλον οὐδένα νομίζων οὐδ᾽ ἔχων, ὡς ἔλαττον αὑτοῦ τὸ κτῆμα, ἐκεῖνον ἐκποδὼν ἐποιήσατο καὶ μετέστησεν, [76] ὡς οὐκ ἄξιον ὄντα βασιλεύειν οὐδὲ κοινωνεῖν τῆς αὑτοῦ τιμῆς καὶ ἐπωνυμίας, μετά τε αἰσχύνης καὶ προπηλακισμοῦ, καθάπερ οἶμαι Φάλαρίν τε καὶ Ἀπολλόδωρον καὶ πολλοὺς ἄλλους τῶν ὁμοίων. [77] τὸν δέ γε ἀνδρεῖον καὶ φιλάνθρωπον καὶ τοῖς ὑπηκόοις εὔνουν καὶ τιμῶντα μὲν τὴν ἀρετὴν καὶ συναγωνιῶντα μή τινος τῶν ἀγαθῶν δόξῃ φαυλότερος, τοὺς δὲ ἀδίκους μετανοεῖν ἀναγκάζοντα, τοῖς δὲ ἀσθενέσιν ἀρήγοντα, τῆς ἀρετῆς ἀγάμενος ὡς τὸ πολὺ μὲν ἄγει πρὸς γῆρας, καθάπερ ἀκούομεν Κῦρόν τε καὶ Δηιόκην τὸν Μῆδον καὶ Ἰδάνθυρσον τὸν Σκύθην καὶ Λεύκωνα καὶ πολλοὺς τῶν Λακωνικῶν βασιλέων καὶ τῶν ἐν Αἰγύπτῳ πρότερόν τινας: [78] ἐὰν δὲ τὸ τῆς εἱμαρμένης ἀναγκαῖον ἐπείγῃ πρὸ τοῦ γήρως, ἀλλ᾽ οὖν μνήμης γε ἀγαθῆς καὶ παρὰ πᾶσιν εὐφημίας εἰς τὸν ἀεὶ χρόνον ἠξίωσε, καθάπερ, εἶπεν ὁ Ἀλέξανδρος, τὸν ἡμέτερον πρόγονον, [79] τὸν νομισθέντα τοῦ Διὸς διὰ τὴν ἀρετὴν Ἡρακλέα. ταῦτα δὲ ἀκούσας ὁ Φίλιππος, ἡσθείς, Οὐ μάτην, εἶπεν, Ἀλέξανδρε, περὶ πολλοῦ ποιούμεθα τὸν Ἀριστοτέλη, καὶ τὴν πατρίδα αὐτῷ συνεχωρήσαμεν ἀνακτίζειν, Στάγειρα τῆς Ὀλυνθίας οὖσαν. ὁ γὰρ ἀνὴρ ἄξιος πολλῶν καὶ μεγάλων δωρεῶν, εἰ τοιαῦτά σε διδάσκει περί τε ἀρχῆς καὶ βασιλείας εἴτε Ὅμηρον ἐξηγούμενος εἴτε ἄλλον τρόπον. [p. 34]

ТРЕТЬЕ РАССУЖДЕНИЕ О ЦАРСТВОВАНИИ

περὶ ΒΑΣΙΛΕΙΑΣ γ.

Σωκράτης Ἀθήνησι, πρεσβύτης ἀνὴρ καὶ πένης, ὃν καὶ σὺ γιγνώσκεις ἀκοῇ πρὸ πάνυ πολλῶν ἐτῶν γενόμενον, πυθομένου τινὸς εἰ εὐδαίμονα νομίζοι τὸν Περσῶν βασιλέα, Τυχόν, εἶπεν, εὐδαίμων: οὐκ ἔφη δὲ αὐτὸς εἰδέναι διὰ τὸ μὴ συγγενέσθαι αὐτῷ μηδὲ γιγνώσκειν ὁποῖός ἐστι τὴν διάνοιαν, ὡς οὐκ ἀλλαχόθεν οἶμαιγιγνόμενον τὸ εὐδαιμονεῖν, ἀπὸ χρυσωμάτων ἢ πόλεων ἢ χώρας ἢ ἄλλων ἀνθρώπων, ἑκάστῳ δὲ παρά τε αὑτοῦ καὶ τῆς αὑτοῦ διανοίας. [2] ὁ μὲν οὖν Σωκράτης, ὅτι ἐτύγχανεν ἄπειρος ὢν τοῦ Πέρσου τῆς ψυχῆς, ἄπειρος ἡγεῖτο εἶναι καὶ τῆς εὐδαιμονίας αὐτοῦ. ἐγὼ δέ, ὦ γενναῖε αὐτοκράτορ, παραγέγονά σοι, καὶ τυχὸν οὐδενὸς ἧττονἔμπειρός εἰμι τῆς σῆς φύσεως, ὅτι τυγχάνεις χαίρων ἀληθείᾳ καὶ παρρησίᾳ μᾶλλον ἢ θωπείᾳ καὶ ἀπάτῃ. [3] αὐτίκα τὰς μὲν ἀλόγους ἡδονὰς ὑποπτεύεις, καθάπερ ἀνθρώπους κόλακας, τοὺς δὲ πόνους ὑπομένεις, ἐλέγχους ὑπολαμβάνων εἶναι τῆς ἀρετῆς. ἐπειδὴ δὲ ὁρῶ σε, αὐτοκράτορ, ἐντυγχάνοντα τοῖς παλαιοῖς ἀνδράσι καὶσυνιέντα φρονίμων καὶ ἀκριβῶν λόγων, φημὶ δὴ σαφῶς ἄνδρα εἶναι μακάριον, τὸν μεγίστην μὲν ἔχοντα δύναμιν μετὰ τοὺς θεούς, κάλλιστα δὲ τῷ δύνασθαι χρώμενον. [4] ᾧ γὰρ ἐξὸν ἁπάντων μὲν ἀπολαύειν τῶν ἡδέων, μηδενὸς δὲ πειρᾶσθαι τῶν ἐπιπόνων, ῥᾳθυμοῦντα δὲ ὡς οἷόν τε βιοτεύειν, συνελόντι δὲ εἰπεῖν, πράττοντα ὅ,τι βούλεται,οὐ μόνον κωλύοντος οὐδενὸς ὅ,τι βούλεται ἀλλὰ καὶ ἐπαινούντων ἁπάντων, οὗτος ὁ ἀνήρ, [5] ὅταν ᾖ νομιμώτερος μὲν δικαστὴς τῶν κατὰ κλῆρον δικαζόντων, ἐπιεικέστερος δὲ βασιλεὺς τῶν ὑπευθύνων ἐν ταῖς πόλεσιν ἀρχόντων, δικαιότερος δὲ στρατηγὸς τῶν ἑπομένων στρατιωτῶν, φιλοπονώτερος δὲ ἐν ἅπασι τοῖς ἔργοις τῶνὑπ᾽ ἀνάγκης πονούντων, ἔλαττον δὲ βουλόμενος τρυφᾶν τῶν μηδεμιᾶς εὐπορούντων τρυφῆς, εὐνούστερος δὲ τοῖς ὑπηκόοις τῶν φιλοτέκνων [p. 35] πατέρων, φοβερώτερος δὲ τοῖς πολεμίοις τῶν ἀνικήτων καὶ ἀμάχων θεῶν, πῶς οὐκ ἂν εἴποι τις τοῦδε τοῦ ἀνδρὸς ἀγαθὸν εἶναι τὸν δαίμονα, οἰκ αὐτῷ μόνον, ἀλλὰ καὶ τοῖς ἄλλοις ἅπασι; [6] τῶν μὲν γὰρ πολλῶν ἀνθρώπων καὶ ἰδιωτῶν μικράν τινα ἀρχὴν ἐχόντων ὀλίγος ὁ δαίμων καὶ μόνου τοῦ ἔχοντος: ὅτου δ᾽ ἄν παμπληθεῖς μὲν ὑπακούωσι πόλεις, πάμπολλα δὲ ἔθνη κυβερνᾶται διὰ τῆς ἐκείνου γνώμης, ἀνήριθμα δὲ φῦλα ἀνθρώπων καὶ ἄμικτα ἀλλήλοις ἀποβλέπῃ πρὸς τὴν φρόνησιν, πάντων οὗτος ἀνθρώπων γίγνεται σωτὴρ καὶ φύλαξ, ἄνπερ ᾖ τοιοῦτος. τοῦ γὰρ πάντων ἄρχοντος καὶ κρατοῦντος ἡ μὲν φρόνησις ἱκανὴ καὶ τοὺς ἄφρονας ὠφελεὶν: βουλεύεται γὰρ ὁμοίως ὑπὲρ πάντων. [7] ἡ δὲ σωφροσύνη καὶ τοὺς ἀκολαστοτέρους σωφρονεστέρους ποιεῖ: ἐφορᾷ γὰρ ὁμοίως ἅπαντας. ἡ δὲ δικαιοσύνη καὶ τοῖς ἀδίκοις αὑτῆς μεταδίδωσιν, ἡ δὲ ἀνδρεία καὶ τοὺς ἧττον εὐψύχους οὐ μόνον σῴζειν, ἀλλὰ καὶ θαρραλεωτέρους ποιεῖν δύναται. [8] οὔτε γὰρ δειλὸς οὕτως ἄγαν οὐδεὶς ὥστε μὴ θαρρεῖν ἑπόμενος μεθ᾽ οὗ νικᾶν ἕτοιμον, οὔτε ἐπὶ τοσοῦτον ἀνειμένος ὥστε ῥᾳθυμεῖν παραταττόμενον ὁρῶν ᾧ μόνῳ τὸ προστάττειν ἔνειμεν ὁ θεός, οὐδ᾽ αὖ σφόδρα οὕτως ἀναίσχυντος ὥστε περὶ ἑτέρου πονεῖν ἀναγκαῖον, τούτῳ δὲ μὴ συμπονεῖν ἐθέλειν. [9] δοκεῖ δέ μοι καὶ Ὅμηρος αὐτὸ τοῦτο φράζειν: μνησθεὶς γὰρ τοῦ χρηστοῦ βασιλέως ἐπὶ πᾶσιν εἴρηκεν,

ἀρετῶσι δὲ λαοὶ ὑπ᾽ αὐτοῦ.

ὁ γὰρ τοιοῦτος βασιλεὺς τοῖς μὲν ἄλλοις καλὸν κτῆμα τὴν ἀρετὴν νενόμικεν, αὑτῷ δὲ καὶ ἀναγκαῖον. [10] τίνι μὲν γὰρ δεῖ πλείονος φρονήσεως ἢ τῷ βουλευομένῳ περὶ τῶν μεγίστων; τίνι δὲ ἀκριβεστέρας δικαιοσύνης ἢ τῷ μείζονι τῶν νόμων; τίνι δὲ σωφροσύνης ἐγκρατεστέρας ἢ ὅτῳ πάντα ἔξεστι; τίνι δὲ ἀνδρείας ἰσχυροτέρας ἢ ὑφ᾽ [p. 36] [11] οὗ πάντα σῴζεται; τίνα δὲ μᾶλλον εὐφραίνει τὰ ἔργα τῆς ἀρετῆς ἢ τὸν σύμπαντας ἀνθρώπους θεατὰς καὶ μάρτυρας ἔχοντα τῆς αὑτοῦ ψυχῆς; ὥστε μήποτε πράξαντι μηδὲν οἷόν τε λαθεῖν, οὐ μᾶλλον ἢ τῷ ἡλίῳ πορεύεσθαι διὰ σκότους: πάντα γὰρ τἄλλα ἀναφαίνων πρῶτον ἑαυτὸν ἐπιδείκνυσι. [12] λέγω δὲ ταῦτα οὐκ ἀγνοῶν ὅτι τὰ ῥηθέντα νῦν ὑπ᾽ ἐμοῦ ἐν πλείονι χρόνῳ ἀνάγκη λέγεσθαι: ἀλλ᾽ οὐκ ἔστι δέος μήποτε ἐγὼ φανῶ τι κολακείᾳ λέγων. οὐ [13] γὰρ ὀλίγην οὐδὲ ἐν ὀλίγῳ χρόνῳ δέδωκα βάσανον τῆς ἐλευθερίας. εἰ δὲ ἐγὼ πρότερον μέν, ὅτε πᾶσιν ἀναγκαῖον ἐδόκει ψεύδεσθαι διὰφόβον, μόνος ἀληθεύειν ἐτόλμων, καὶ ταῦτα κινδυνεύων ὑπὲρ τῆς ψυχῆς, νῦν δέ, ὅτε πᾶσιν ἔξεστι τἀληθῆ λέγειν, ψεύδομαι, μηδενὸς κινδύνου παρεστῶτος, οὐκ ἂν εἰδείην οὔτε παρρησίας οὔτε κολακείας καιρόν. [14] καίτοι σύμπαντες οἱ πράττοντες ὁτιοῦν ἑκόντες ἢ χρημάτων ἕνεκα πράττουσιν ἢ δόξης ἢ δι᾽ ἡδονήν τινα ἄλλην ἢ [15] λοιπὸν οἶμαι δι᾽ ἀρετὴν καὶ τὸ καλὸν αὐτὸ τιμῶντες. ἐγὼ δὲ χρήματα μὲν λαβεῖν παρ᾽ οὐδενὸς πώποτε ἠξίωσα, πολλῶν δοῦναι βουλομένων, τῶν ἐμαυτοῦ δὲ ὀλίγων ὑπαρχόντων οὐ μόνον μεταδιδοὺς ἑτέροις, ἀλλὰ καὶ ῥίπτων φανήσομαι πολλάκις. [16] ἡδονὴν δὲ ποίαν ἐθηρώμην, ὁπότε καὶ τῶν κολάκων οἱ φανερῶς πεποιημένοιτέχνην ταύτην ὁμολογοῦσιν ἁπάντων ἀηδέστερον τὸ κολακεύειν; πῶς γὰρ ἡδύ, ἵν᾽ ἄλλον ἀδίκως ἐπαινῇ τις, αὐτὸν δικαίως ψέγεσθαι; [17] καὶ μὴν οὐδὲ ἔνδοξον οὐδὲ καλὸν εἶναι δοκεῖ τὸ κολακεύειν, ἵνα τιμῆς ἕνεκεν ἢ δι᾽ ἀρετήν τις τοῦτο ἐπιτηδεύῃ. πασῶν γάρ, ὡς ἔπος εἰπεῖν, τῶν κακιῶν αἰσχίστην τις ἂν εὕροι τὴν κολακείαν. [18] πρῶτον μὲν γὰρ τὸ κάλλιστον καὶ δικαιότατον διαφθείρει, τὸν ἔπαινον, ὥστε μηκέτι δοκεῖν πιστὸν μηδὲ ἀληθῶς γιγνόμενον, καὶ τό γε πάντων δεινότατον, τὰ τῆς ἀρετῆς ἔπαθλα τῇ κακίᾳ δίδωσιν. ὥστε πολὺ χεῖρον δρῶσι τῶν διαφθειρόντων τὸ νόμισμα: οἱ μὲν γὰρ ὕποπτον ποιοῦσι τὸ νόμισμα, οἱ δὲ τὴν ἀρετὴν ἄπιστον.[p. 37] [19] ἔπειτα δὲ οἶμαι ἀεί ποτε μὲν ὁ πονηρὸς ἀνόητος λέγεται καὶ ἔστιν ὄντως, τῷ δὲ ἄφρονι πάντας ὑπερβέβληκεν ὁ κόλαξ. μόνος γὰρ τῶν ἀφανιζόντων τὴν ἀλήθειαν πρὸς ἐκείνους θαρρεῖ τὰ ψευδῆ λέγειν τοὺς μάλιστα εἰδότας ὅτι ψεύδεται. τίς γὰρ ἄπειρός ἐστι τῶν ἑαυτοῦ πραγμάτων; ἢ τίς ἠλίθιος οὕτως ὅστις οὐκ οἶδεν πότερον πόνοις ἢ ῥᾳθυμίᾳ χαίρει καὶ πότερον ἥδεται πλέον ἔχων ἢ τὰ δίκαια πράττων καὶ πότερον ἡδονῶν ἥττων ἐστὶν ἢ τῶν καλῶν πράξεων ἐραστής; [20] καὶ τοίνυν ὃ μάλιστα οἴεται, χαρίζεσθαι τοῖς ἐπαινουμένοις, ἐμοὶ δοκεῖ τούτου καὶ μάλιστα ἀποτυγχάνειν: τοὐναντίον γὰρ ἀπεχθάνεσθαι μᾶλλον ἢ χαρίζεσθαι τοῖς μὴ τελέως κούφοις. [21] αὐτίκα ὁ τὸν πένητα μακαρίζων ὡς πλούσιον αὐτὸς μὲν ψεύδεται, τῷ δὲ μακαριζομένῳ τὴν πενίαν ὀνειδίζει. πάλιν ὁ τὸν αἴσχιστον ὡς καλὸν ἐπαινῶν ἄλλο τι ἢ προφέρει τὸ αἶσχος αὐτῷ; ἢ ὁ τὸν ἀνάπηρον ὁλόκληρον εἶναι λέγων πῶς ἂν χαρίζοιτο ὑπομιμνήσκων τῆς ἀτυχίας; ὁ δὲ αὖ τὸν ἀνόητον ὡς φρόνιμον ὑμνῶν, οὗτος ἂν τυχὸν ἁπάντων εἴη πιθανώτερος διὰ τὴν ἄνοιαν τοῦ ἀκούοντος καὶ τοσούτῳ γε μείζονα ἐργάζεται βλάβην: ἀναπείθει γὰρ ὑπὲρ ἑαυτοῦ βουλεύεσθαι καὶ μὴ τοῖς φρονίμοις ἐπιτρέπειν. [22] ὁ μὲν γὰρ τὸν δειλὸν ὡς ἀνδρεῖον θαυμάζων, οὗτος δικαιότατα χρῆται τῇ ἀνοίᾳ τοῦ κολακευομένου: τάχιστα γὰρ ὂν οἶμαι ἀπόλοιτο πειθόμενος αὐτῷ καὶ τῆς ἀνδρείας τὰ ἔργα ἐπιχειρῶν. [23] καθόλου δὲ φωραθεὶς μὲν ὁ κόλαξ οὐ καταγιγνώσκεται μόνον, ἀλλὰ καὶ μισεῖται: δοκεῖ γὰρ καταγελῶν λέγειν: πείσας δὲ ὡς ἀληθῶς λέγει οὐ μεγάλης τινὸς τυγχάνει χάριτος. τί γὰρ καὶ δοκεῖ χαρίζεσθαι τἀληθῆ λέγων; [24] πολύ γε μὴν πονηρότερός ἐστι τῶν ψευδομένων μαρτύρων. οἱ μὲν γὰρ οὐ διαφθείρουσι τὸν δικαστήν, ἀλλὰ μόνον ἐξαπατῶσιν: ὁ δὲ κολακεύων ἅμα δεκάζει τῷ ἐπαίνῳ. [25] ἵνα δὲ μήτε ἐγὼ κολακείας αἰτίαν ἔχω τοῖς θέλουσι διαβάλλειν μήτε σὺ τοῦ κατ᾽ ὀφθαλμοὺς ἐθέλειν ἐπαινεῖσθαι, ποιήσομαι τοὺς λόγους ὑπὲρ τοῦ χρηστοῦ βασιλέως, ὁποῖον εἶναι δεῖ [p. 38] [26] καὶ τίς ἡ διαφορὰ τοῦ προσποιουμένου μὲν ἄρχοντος εἶναι, πλεῖστον δὲ ἀπέχοντος ἀρχῆς καὶ βασιλείας. εἰ δέ τις φήσει με τοὺς αὐτοὺς ποιεῖσθαι λόγους, τοῦτο ἂν εἴη κοινὸν ἐμοὶ τὸ ἔγκλημα καὶ Σωκράτει. φασὶ γάρ ποτε Ἱππίαν τὸν Ἠλεῖον, διὰ χρόνου πλείονος ἀκούοντα τοῦ Σωκράτους περὶ δικαιοσύνης καὶ ἀρετῆς λέγοντος, [27] καὶ παραβάλλοντος, ὥσπερ εἰώθει, τοὺς κυβερνήτας καὶ ἰατροὺς καὶ σκυτοτόμους καὶ κεραμέας, εἰπεῖν, ἅτε σοφιστήν, Πάλιν σὺ ταὐτά, Σώκρατες; καὶ ὅς γελάσας ἔφη, Καὶ περὶ τῶν αὐτῶν. σὺ μὲν γάρ, ὡς ἔοικεν, ὑπὸ σοφίας οὐδέποτε ταὐτὰ περὶ τῶν αὐτῶν λέγεις, ἡμῖν δὲ ἓν τοῦτο δοκεῖ τῶν καλλίστων εἶναι. τοὺς μὲν γὰρ [28] ψευδομένους οἴδαμεν πολλὰ καὶ ἀνόμοια λέγοντας: τοῖς δὲ ἀληθεύουσιν οὐχ οἷόν τε ἕτερα εἰπεῖν τῶν ἀληθῶν. ἐγὼ δὲ εἰ μὲν ἑώρων ἄλλην ὑπόθεσιν σπουδαιοτέραν ἢ σοὶ μᾶλλον προσήκουσαν, ἐκείνην ἂν ἐπεχείρουν ποιήσασθαι. νῦν δὲ οὔτε ἰατρὸν ἄλλους τινὰς ἀκούειν ἢ λέγειν λόγους φαίην ἂν ὀρθῶς ἢ τοὺς περὶ ὑγιείασσώματος καὶ νόσου: οὗτοι γὰρ ὑγιεινοὶ καλοῦνται ἰατροῖς: οὔτε κυβερνήτην ἢ τοὺς περὶ ὡρῶν καὶ ἀνέμων καὶ ἄστρων: οὗτοι γὰρ κυβερνητικοὶ δικαίως λέγονται: [29] οὔτε ἄρχοντα καὶ βασιλέα ἢ τοὺς περὶ ἀρχῆς τε καὶ διοικήσεως ἀνθρώπων. ὡς δὲ καὶ περὶ τούτων ἐνόμιζε Σωκράτης πειράσομαι εἰπεῖν. μετὰ γὰρ τὴν ἀπόκρισιν [30] τὴν περὶ τῆς εὐδαιμονίας ἐπύθετο τοῦ Σωκράτους ὁ ἐκεῖνο τὸ ἐρώτημα ἐρωτήσας, ὦ Σώκρατες, ἔφη, τοῦτο μὲν ἐπίστασαι παντὸς μᾶλλον, ὅτι τῶν ὑπὸ τὸν ἥλιον ἀνθρώπων ἐκεῖνός ἐστιν ἰσχυρότατος καὶ μηδὲ τῶν θεῶν αὐτῶν ἥττονα ἔχων δύναμιν, ᾧ γε ἔνεστι καὶ τὰ ἀδύνατα δοκοῦντα ποιῆσαι δυνατά, εἰ βούλοιτο πεζεύεσθαι [31] μὲν τὴν θάλατταν, πλεῖσθαι δὲ τὰ ὄρη, τοὺς δὲ ποταμοὺς ἐκλείπειν ὑπὸ ἀνθρώπων πινομένους. ἢ οὐκ ἀκήκοας ὅτι Ξέρξης ὁ τῶν Περσῶν βασιλεὺς τὴν μὲν γῆν ἐποίησε θάλατταν, διελὼν τὸ μέγιστον τῶν ὀρῶν καὶ διαστήσας ἀπὸ τῆς ἠπείρου τὸν Ἄθω, διὰ δὲ τῆς [p. 39] θαλάττης τὸν πεζὸν στρατὸν ἄγων ἤλαυνεν ἐφ᾽ ἅρματος; ὥσπερ οἶμαι τὸν Ποσειδῶνά φησιν Ὅμηρος: καὶ τυχὸν ὁμοίως οἵ τε δελφῖνες καὶ τὰ κήτη κάτωθεν ὑπέπλει τὴν σχεδίαν, ὁπότε ἐκεῖνος ἤλαυνεν. [32] καὶ ὁ Σωκράτης, Οὐδὲ τοῦτό σοι ἔχω εἰπεῖν, εἴτε μέγιστον ὁ ταῦτα ποιῶν δύναται, καθάπερ σὺ λέγεις, εἴτε ἐλάχιστον ἢ τὸ παράπαν οὐδέν. αὐτίκα εἰ μὲν ἦν σώφρων καὶ ἀνδρεῖος καὶ δίκαιος καὶ μετὰ γνώμης ἔπραττεν ὅσα ἔπραττεν, ἰσχυρὸν αὐτὸν ἡγοῦμαι καὶ μεγίστην ἔχειν τῷ ὄντι δύναμιν: [33] εἴ δὲ αὖ δειλὸς καὶ ἀνόητος καὶ ἀσελγὴς καὶ παράνομος καὶ δι᾽ ὕβριν ταῦτα ἐπιχειρῶν, τοὐναντίον ἔμοιγε ἀσθενέστερος εἶναι δοκεῖ τῶν σφόδρα πενήτων καὶ μηδὲ ἕνα γῆς κεκτημένων βῶλον, ὥστε διαθρύψαι μακέλλῃ τροφῆς ἕνεκεν, οὐχ ὅπως τὰ μέγιστα διθρύπτειν ὄρη, καθάπερ σὺ φῄς. [34] ὁ γὰρ ἀδύνατος μὲν ὀργὴν ἐπικατασχεῖν πολλάκις ὑπὲρ μικρῶν γιγνομένην, ἀδύνατος δὲ ἐπιθυμίαν παῦσαι τῶν αἰσχίστων, ἀδύνατος δὲ ἀπώσασθαι λύπην, ἐνίοτε μηδενὸς λυπηροῦ παρόντος, οὐ δυνάμενος δὲ ὑπομεῖναι πόνους, οὐδὲ τοὺς ἡδονῆς ἕνεκεν γιγνομένους, ἀδύνατος δὲ τῆς ψυχῆς ἀπελάσαι φόβον, οὐδὲν ὠφελοῦντα ἐν τοῖς δεινοῖς, ἀλλὰ τὰ μέγιστα βλάπτοντα, [35] πῶς οὐκ ἄνανδρος σφόδρα, ἡττώμενος μὲν γυναικῶν, ἡττώμενος δὲ εὐνούχων; ἢ σὺ τὸν ἰσχυρὸν εἶναι λέγεις τὸν καὶ τοῦ μαλακωτάτου πάντων ἀσθενέστερον, ὕπνου; ὑφ᾽ οὗ ξυμποδισθεὶς πολλάκις ἄνευ δεσμῶν οὐχ ὅπως ἄλλοις, ἀλλ᾽ οὐδ᾽ ἑαυτῷ δύναται βοηθεῖν οὐδὲ ἐπίκουρον οὐδένα καλέσαι τῶν βουλομένων ἀμύνειν; [36] ταῦτα δὲ ἀκούσας εἶπεν, Ἐκεῖνο μέντοι οἶσθα δήπου, ὦ Σώκρατες, ὅτι τῆς ἁπάσης οἰκουμένης τοῦ πλείστου καὶ ἀρίστου βασιλεύει μέρους. ἔξω γὰρ τῆς Ἑλλάδος καὶ τῆς Ἰταλίας καί τινων ὀλίγων ἐθνῶν ἄλλων τῶν κατὰ τὴν Εὐρώπην ξύμπαντα τἄλλα ὑφ᾽ ἑαυτῷ πεποίηται, [37] καὶ τῆς μὲν [p. 40] καλουμένης Ἀσίας ὅλης ἄρχει μέχρις Ἰνδῶν: πολλοὺς δὲ καὶ αὐτῶν φασιν ὑπακούειν: τῆς δὲ Λιβύης τοῦ πλείονος μέρους: ἐν δὲ τῇ Εὐρώπῃ Θρᾴκης καὶ Μακεδονίας: ἁπάντων τούτων κρατεῖ: ὅθεν δὴ καὶ μέγας βασιλεὺς κέκληται μόνος ἐκεῖνος. [38] καὶ ὁ Σωκράτης εἶπεν, Ἀλλ᾽ οὐδὲ τοῦτο οἶδα ὅλως γε, εἰ βασιλεύς ἐστι τὴν ἀρχὴνοὐδεμιᾶς πόλεως ἢ κώμης. σὺ ἄρα, εἶπε, μόνος ἀνήκοος εἶ τούτων ἃ πάντες ἴσασιν; ἀκούω, ἔφη, πολλῶν λεγόντων ἃ σὺ λέγεις καὶ Ἑλλήνων καὶ βαρβάρων: ὃ δὲ οὐκ ἐᾷ με γιγνώσκειν ὃ λέγω τοιοῦτόν ἐστιν: [39] οὐκ οἶδα, ὦ ἄριστε, εἰ νομίμως καὶ δικαίως τούτων ἁπάντων προέστηκεν καὶ τοιοῦτος ὢν ὁποῖον εἴρηκα πολλάκις:εἰ μὲν γὰρ εὐγνώμων καὶ φιλάνθρωπος καὶ νόμιμος ὢν ἐπὶ σωτηρίᾳ καὶ τῷ συμφέροντι τῶν ἀρχομένων ἐπιμελεῖται, αὐτὸς πρῶτος εὐδαίμων καὶ φρόνιμος ὤν, καθάπερ εἶπον, καὶ τοῖς ἄλλοις μεταδιδοὺς καὶ τῆς αὑτοῦ εὐδαιμονίας, οὐ δίχα θεὶς τό τε αὑτοῦ καὶ τὸ τῶν ἀρχομένων συμφέρον, ἀλλὰ τότε χαίρων μάλιστα καὶ τότε νομίζωνἄριστα πράττειν, ὅταν ὁρᾷ καλῶς πράττοντας τοὺς ἀρχομένους, [40] δυνάμει τε μέγιστός ἐστιν καὶ βασιλεὺς ἀληθῶς: εἰ δὲ φιλήδονος καὶ φιλοχρήματος καὶ ὑβριστὴς καὶ παράνομος, αὑτὸν οἰόμενος αὔξειν μόνον, ὡς ἂν πλεῖστα μὲν χρήματα κεκτημένος, μεγίστας δὲ καὶ πλείστας καρπούμενος ἡδονάς, ῥᾳθύμως δὲ διάγων καὶἀπόνως: [41] τοὺς δὲ ὑπηκόους ἅπαντας ἡγούμενος δούλους καὶ ὑπηρέτας τῆς αὑτοῦ τρυφῆς, οὐδὲ ποιμένος ἐπιεικοῦς ἔχων ἦθος, σκέπης καὶ νομῆς προνοούμενος τοῖς αὑτοῦ κτήνεσιν, ἔτι δὲ θῆρας ἀπαμύνων καὶ φῶρας προφυλάττων, ἀλλ᾽ αὐτὸς πρῶτος διαρπάζων τε καὶ φθείρων καὶ τοῖς ἄλλοις ἐπιτρέπων, καθάπερ, οἶμαι, πολεμίωνλείαν, οὐκ ἄν ποτε εἴποιμι τὸν τοιοῦτον ἄρχοντα ἢ αὐτοκράτορα ἢ βασιλέα, πολὺ δὲ μᾶλλον τύραννον καὶ λευστῆρα, ὥς [p. 41] ποτε προσεῖπεν ὁ Ἀπόλλων τὸν Σικυώνιον τύραννον, εἰ καὶ πολλὰς μὲν ἔχοι τιάρας, πολλὰ δὲ σκῆπτρα ὑπακούοιεν αὐτῷ. [42] τοιαῦτα μὲν ἐκεῖνος εἰώθει λέγειν, προτρέπων ἀεὶ πρὸς ἀρετὴν καὶ βελτίους ποιῶν καὶ ἄρχοντας καὶ ἰδιώτας. ὅμοια δὲ εἰρήκασι περὶ ἀρχῆς καὶ βασιλείας οἱ μετ᾽ αὐτόν, ὡς οἷόν τε ἑπόμενοι τῇ σοφωτάτῃ γνώμῃ. αὐτὰ δὲ πρῶτα δηλοῖ τὰ ὀνόματα τὴν διαφορὰν τῶν πραγμάτων. [43] λέγεται γὰρ ἡ μὲν ἀρχὴ νόμιμος ἀνθρώπων διοίκησις καὶ πρόνοια ἀνθρώπων κατὰ νόμον, βασιλεία δὲ ἀνυπεύθυνος ἀρχή, βασιλεὺς δὲ καὶ αὐτοκράτωρ ὁ αὐτὸς ἀνυπεύθυνος ἄρχων ὁ δὲ νόμος βασιλέως δόγμα. [44] ὁ δὲ τύραννος καὶ ἡ τυραννὶς ἐναντίον τούτοις βίαιος καὶ παράνομος χρῆσις ἀνθρώπων τοῦ δοκοῦντος ἰσχύειν πλέον. [45] οὕτω δὲ καὶ ἡμεῖς διανοούμεθα καὶ φαμὲν περὶ τοῦ θείου καὶ θεοφιλοῦς αὐτοκράτορος καὶ βασιλέως τρία γὰρ εἴδη, τὰ φανερώτατα, πολιτειῶν ὀνομάζεται γιγνομένων κατὰ νόμον καὶ δίκην μετὰ δαίμονός τε ἀγαθοῦ καὶ τύχης ὁμοίας: μία μὲν ἡ πρώτη καὶ μάλιστα συμβῆναι δυνατή, περὶ ἧς ὁ νῦν λόγος, εὖ διοικουμένης πόλεως ἢ πλειόνων ἐθνῶν ἢ ξυμπάντων ἀνθρώπων ἑνὸς ἀνδρὸς ἀγαθοῦ γνώμῃ καὶ ἀρετῇ: [46] δευτέρα δὲ ἀριστοκρατία καλουμένη, οὔτε ἑνὸς οὔτε πολλῶν τινων, ἀλλὰ ὀλίγων τῶν ἀρίστων ἡγουμένων, πλεῖον ἀπέχουσα ἤδη τοῦ δυνατοῦ καὶ τοῦ συμφέροντος: τοῦτο ἔμοιγε δοκεῖ καὶ Ὅμηρος εἰπεῖν διανοηθείς,

οὐκ ἀγαθὸν πολυκοιρανίη: εἷς κοίρανος ἔστω,

εἷς βασιλεύς, ᾧ ἔδωκε Κρόνου παῖς ἀγκυλομήτεω.

[47] τρίτη δὲ πασῶν ἀδυνατωτάτη σχεδὸν ἡ σωφροσύνῃ καὶ ἀρετῇ δήμου προσδοκῶσά ποτε εὑρήσειν κατάστασιν ἐπιεικῆ καὶ νόμιμον, δημοκρατία προσαγορευομένη, ἐπιεικὲς ὄνομα καὶ πρᾷον, εἴπερ ἦν δυνατόν. [48] τρισὶ δὲ ταύταις, ὥσπερ εἴρηται, πολιτείαις τρεῖς ἐναντίαι καὶ παράνομοι διαφθοραί, ἡ μὲν πρώτη τε καὶ ἀρίστη καὶ μόνη [p. 42] δυνατή, τυραννίς, ἑνὸς ὕβρει καὶ βίᾳ τοῦ κακίστου τῶν ἄλλων ἀπολλυμένων: ἡ δὲ μετ᾽ ἐκείνην ὀλιγαρχία, σκληρὰ καὶ ἄδικος πλεονεξία πλουσίων τινῶν καὶ πονηρῶν ὀλίγων ἐπὶ τοὺς πολλοὺς καὶ ἀπόρους συστᾶσα: [49] ἡ δὲ ἑξῆς ποικίλη καὶ παντοδαπὴ φορὰ πλήθους οὐδὲν εἰδότος ἁπλῶς, ταραττομένου δὲ ἀεὶ καὶ ἀγριαίνοντοσὑπὸ ἀκολάστων δημαγωγῶν, ὥσπερ κλύδωνος ἀγρίου καὶ χαλεποῦ ὑπὸ ἀνέμων σκληρῶν μεταβαλλομένου. τούτων μὲν οὖν ὁ λόγος ἄλλως ἐπεμνήσθη, πολλὰ παθήματα καὶ συμφορὰς ἑκάστης αὐτῶν ἐκ τοῦ πρότερον χρόνου δεῖξαι δυνάμενος: [50] περὶ δὲ τῆς εὐδαίμονός τε καὶ θείας καταστάσεως τῆς νῦν ἐπικρατούσης χρὴ διελθεῖν ἐπιμελέστερον.πολλαὶ μὲν οὖν εἰκόνες ἐναργεῖς καὶ παραδείγματα οὐκ ἀμυδρὰ τῆσδε τῆς ἀρχῆς, ἔν τε ἀγέλαις καὶ σμήνεσι διασημαινούσης τῆς φύσεως τὴν κατὰ φύσιν τοῦ κρείττονος τῶν ἐλαττόνων ἀρχὴν καὶ πρόνοιαν: οὐ μὴν φανερώτερον οὐδὲ κάλλιον ἕτερον ἂν γένοιτο τῆς τοῦ παντὸς ἡγεμονίας, ἣ ὑπὸ τῷ πρώτῳ τε καὶ ἀρίστῳθεῷ ΤΑ περὶ τοῦ ΔΙΟΣ τοιοῦτος δὲ ὢν πρῶτον μέν ἐστι θεοφιλής, [51] ἅτε τῆς μεγίστης τυγχάνων παρὰ θεῶν τιμῆς καὶ πίστεως. καὶ πρῶτόν γε καὶ μάλιστα θεραπεύσει τὸ θεῖον, οὐχ ὁμολογῶν μόνον, ἀλλὰ καὶ πεπεισμένος εἶναι θεούς, ἵνα δὴ καὶ αὐτὸς ἔχῃ τοὺς κατ᾽ [52] ἀξίαν ἄρχοντας. ἡγεῖται δὲ τοῖς ἄλλοις ἀνθρώποις συμφέρειν τὴν αὑτοῦ πρόνοιαν οὕτως ὡς αὐτῷ τὴν ἐκείνων ἀρχήν. καὶ μὴν ἐκεῖνο ἑαυτῷ συνειδὼς ὡς οὔποτε δῶρον δέξεται παρὰ κακῶν ἀνδρῶν, οὐδὲ τοὺς θεοὺς ἀναθήμασιν οὐδὲ θυσίαις οἴεται χαίρειν τῶν ἀδίκων ἀνδρῶν, παρὰ μόνων δὲ τῶν ἀγαθῶν προσίεσθαι τὰ διδόμενα.τοιγαροῦν θεραπεύειν ἀφθόνως αὐτοὺς σπουδάσει καὶ τούτοις: ἐκείνοις γε μὴν οὐδέποτε παύσεται τιμῶν, τοῖς καλοῖς ἔργοις καὶ [p. 43] ταῖς δικαίαις πράξεσιν. ἕκαστόν γε μὴν τῶν θεῶν ἱλάσκεται κατὰ τὴν τοῦ θεοῦ δύναμιν. [53] ἡγεῖται δὲ τὴν μὲν ἀρετὴν ὁσιότητα, τὴν δὲ κακίαν πᾶσαν ἀσέβειαν. εἶναι γὰρ ἐναγεῖς καὶ ἀλιτηρίους οὐ μόνον τοὺς τὰ ἱερὰ συλῶντας ἢ λέγοντάς τι βλάσφημον περὶ τῶν θεῶν, ἀλλὰ πολὺ μᾶλλον τούς τε δειλοὺς καὶ ἀδίκους καὶ ἀκρατεῖς καὶ ἀνοήτους καὶ καθόλου τοὺς ἐναντίον τι πράττοντας τῇ τε δυνάμει καὶ βουλήσει τῶν θεῶν. [54] οὐ μόνον δὲ ἡγεῖται θεούς, ἀλλὰ καὶ δαίμονας καὶ ἥρωας ἀγαθοὺς τὰς τῶν ἀγαθῶν ἀνδρῶν ψυχὰς μεταβαλούσας ἐκ τῆς θνητῆς φύσεως: [55] τοῦτο δὲ βεβαιοῖ τὸ δόγμα οὐχ ἥκιστα χαριζόμενος αὑτῷ. τήν τε τῶν ἀνθρώπων ἐπιμέλειαν οὐ πάρεργον οὐδὲ ἀσχολίαν ἄλλως νενόμικεν, βαρυνόμενος οἶμαι τὰς φροντίδας, ἀλλὰ ἔργον αὑτοῦ καὶ τέχνην ταύτην. καὶ ὅταν μὲν ἄλλο τι ποιῇ, οὐδὲν ἡγεῖται σπουδαῖον οὐδὲ τῶν αὑτοῦ πράττειν: ὅταν δὲ ἀνθρώπους ὠφελῇ, τότε νομίζει τὸ προσῆκον ἀποτελεῖν, ἅτε ὑπὸ τοῦ μεγίστου θεοῦ ταχθεὶς ἐπὶ τοῦτο τὸ ἔργον, ᾧ ἀπειθεῖν οὐ θέμις οὐδὲν οὐδὲ ἄχθεσθαι. [56] ἅτε προσηκούσας αὑτῷ νομίζων τὰς εὐεργεσίας. οὐδεὶς γὰρ οὕτω μαλακὸς οὐδὲ φιλήδονος ὃς οἰχ ἥδεται τῇ αὑτοῦ πράξει, κἂν τύχῃ ἐπίπονος: ὡς ἥκιστα μὲν κυβερνήτης ἂν ἀχθεσθείη τοῖς ἐν θαλάττῃ πόνοις, ἥκιστα δὲ γεωργὸς τοῖς περὶ γεωργίαν ἔργοις, ἥκιστα δὲ κυνηγέτης οἷς δεῖ θηρῶντα κάμνειν: καίτοι σφόδρα μὲν ἐπίπονον γεωργία, [57] σφόδρα δὲ κυνηγεσία. οὐ μὴν ἀπαξιοῖ τὸ κάμνειν καὶ ἐνοχλεῖσθαι τῶν ἄλλων ἕνεκεν, οὐδὲ ταύτῃ χεῖρον πράττειν νενόμικεν, ἐὰν δέῃ πλείστους αὐτὸν ἀνέχεσθαι πόνους καὶ πλεῖστα πράγματα ἔχειν. [62] ὁρᾷ γὰρ ὅτι πανταχοῦ τὸ βέλτιον τοῦ ἥττονος ἔταξεν ὁ θεὸς προνοεῖν [p. 44] τε καὶ ἄρχειν, οἷον τέχνην μὲν ἀτεχνίας, ἀσθενείας δὲ δύναμιν, τοῦ δὲ ἀνοήτου τὸ φρόνιμον προνοεῖν καὶ προβουλεύειν ἐποίησεν. ἐν πάσαις δὲ ταύταις ταῖς ἐπιμελείαις τὸ ἄρχειν οὐδαμῶς ῥᾴθυμον, ἀλλὰ ἐπίπονον, οὐδὲ πλεονεκτοῦν ἀνέσεως καὶ σχολῆς, ἀλλὰ φροντίδων καὶ πόνων. [63] αὐτίκα ἐν νηὶ ἐπιβάταις ἔξεστιν ἀμελεῖνκαὶ μηδὲ ὁρᾶν τὴν θάλατταν, ἀλλὰ μηδὲ ὅποι γῆς εἰσι, τὸ τοῦ λόγου, τοῦτο εἰδέναι: καὶ πολλοὶ τὸν τρόπον τοῦτον πλέουσι ταῖς εὐδίαις, οἱ μὲν πεττεύοντες, οἱ δὲ ᾄδοντες, οἱ δὲ εὐωχούμενοι δι᾽ ἡμέρας: ὅταν δὲ καταλάβῃ χειμών, ἐγκαλυψάμενοι περιμένουσι τὸ συμβησόμενον: οἱ δέ τινες καθυπνώσαντες οὐδὲ ἀνέστησαν, ἕως [64] ἐγένοντο ἐν τῷ λιμένι. τῷ κυβερνήτῃ δὲ ἀνάγκη μὲν ὁρᾶν πρὸς τὸ πέλαγος, ἀνάγκη δὲ ἀποβλέπειν εἰς τὸν οὐρανόν, ἀνάγκη δὲ προσκοπεῖν τὴν γῆν: οὐ μὴν οὐδὲ τὰ ἐν τῷ βυθῷ χρὴ λανθάνειν αὐτόν, ἢ λήσεται περιπεσὼν ὑφάλοις πέτραις ἢ ἀδήλοις ἕρμασι: [65] μόνῳ δὲ ἐκείνῳ τῆς μὲν νυκτὸς ἧττον ἔξεστι καθυπνῶσαι ἢ τοῖσνηχομένοις: ἡμέρας δὲ εἴ πού τι βραχὺ κλέψειε τοῦ ὕπνου, καὶ τοῦτο μετέωρον καὶ ἀμφίβολον, ὡς ἀναβοᾶν πολλάκις ἢ τὸ ἱστίον στέλλειν ἢ παράγειν τὸ πηδάλιον ἢ ἄλλο τι τῶν ναυτικῶν: ὥστε καὶ κοιμώμενος ἐκεῖνος μᾶλλον ἐπιμελεῖται τῆς νεὼς ἢ τῶν ἄλλων οἱ σφόδρα ἐγρηγορότες. [66] ἔν γε μὴν τῷ στρατεύεσθαι τῶν μὲν στρατιωτῶνἕκαστος αὑτῷ μόνῳ ἐπιμελεῖται καὶ ὅπλων καὶ τροφῆς, καὶ ταῦτα οὐ πορίζων, ἀλλ᾽ ἕτοιμα ἀξιῶν ἔχειν: μόνης δὲ φροντίζει τῆς ὑγιείας τῆς ἑαυτοῦ, μόνης δὲ τῆς σωτηρίας. [67] τῷ στρατηγῷ δὲ ἔργον ἐστὶν ἅπαντας μὲν ὡπλίσθαι καλῶς, ἅπαντας δὲ εὐπορεῖν σκέπης, οὐ μόνον δὲ τὰς τῶν ἀνθρώπων γαστέρας πληροῦν, ἀλλὰ καὶ τὰς τῶν ἵππων: ἐὰν δὲ μὴ πάντες ἔχωσι τὰ ἐπιτήδεια, πολὺ μᾶλλον ἄχθεται ἢ αὐτὸς νοσῶν: σωτηρίαν γε μὴν τὴν ἐκείνων οὐ περὶ ἐλάττονος ποιεῖται τῆς αὑτοῦ. καὶ γὰρ δὴ νικᾶν μὲν ἀδύνατον ἄνευ σωτηρίας τῶν στρατιωτῶν: ὑπὲρ δὲ τῆς νίκης πολλοὶ τῶν ἀγαθῶν καὶ ἀποθνήσκειν αἱροῦνται. [68] πάλιν δὲκαθ᾽ ἕκαστον ἡμῶν τὸ μὲν σῶμα, ἅτε ἀνόητον, οὐδὲ αὑτῷ βοηθεῖν [p. 45] ἱκανόν ἐστιν οὐδὲ ὑπὲρ αὑτοῦ φροντίζειν πέφυκεν, ὅ γε τῆς ψυχῆς ἀπολιπούσης οὐδὲ ὀλίγον δύναται διαμένειν, ἀλλὰ παραχρῆμα λύεται καὶ ἀπόλλυται: ἡ ψυχὴ δὲ ὑπὲρ ἐκείνου πάσας μὲν φροντίδας φροντίζει, πάσας δὲ ἐπινοίας σκύλλει καὶ πολλὰ μὲν ἀνιᾶται λυπουμένη. [69] καὶ τὸ μὲν σῶμα παρούσης αὐτὸ μόνον αἰσθάνεται τῆς ἀλγηδόνος: ἡ ψυχὴ δὲ πρὶν ἢ γενέσθαι τὴν ἀλγηδόνα ἀνιᾶται, πολλάκις δὲ καὶ μὴ μελλούσης γίγνεσθαι δι᾽ ὀρρωδίαν. θανάτου δὲ σῶμα μὲν οὐδέποτε ᾔσθετο: ψυχὴ δὲ καὶ τούτου συνίησι, καὶ πολλὰ πάσχει ῥυομένη μὲν ἐκ νόσων τὸ σῶμα, ῥυομένη δὲ ἐκ πολέμων, ῥυομένη δὲ ἐκ χειμῶνος, ῥυομένη δὲ ἐκ θαλάσσης. ὁ̣̣̓τω πανταχῇ ἐπιπονώτερον ψυχὴ καὶ ταλαιπωρότερον σώματος, ὅμως δὲ θειότερον καὶ βασιλικώτερον. [70] καὶ μὴν τῶν γε ἀνθρώπων πᾶς ἂν ὁμολογήσειεν ὡς ἰσχυρότερον καὶ ἡγεμονικώτερον ἀνὴρ γυναικός. ἀλλ᾽ ἐκείναις μὲν τὰ πολλὰ τῶν ἔργων κατ᾽ οἰκίαν ἐστί, καὶ ἄπειροι μὲν ὡς τὸ πολὺ χειμώνων διατελοῦσιν, ἄπειροι δὲ πολέμων, ἄπειροι δὲ κινδύνων. [71] τοῖς δὲ ἀνδράσι προσήκει μὲν στρατεύεσθαι, προσήκει δὲ ναυτιλίας προσήκει δὲ πλεῖν, ἀνάγκη δὲ ἐν ὑπαίθρῳ τὰ ἔργα διαπονεῖν. ἀλλ᾽ οὐ διὰ τοῦτο μᾶλλον ἄν τις μακαρίσειε τῶν ἀνδρῶν τὰς γυναῖκας. [72] ὅσοι δ᾽ αὖ δι᾽ ἀσθένειάν τε καὶ μαλακίαν ἐζήλωσαν τὸν ἐκείνων βίον, ὥσπερ Σαρδανάπαλλος, διαβόητοι μέχρι νῦν εἰσιν ἐπὶ τοῖς αἰσχροῖς. [73] τὸ δὲ μέγιστον, ὁρᾷς τὸν ἥλιον, πόσῳ μὲν τῶν ἀνθρώπων ὑπερέχει μακαριότητι θεὸς ὤν: ὅτι δὲ οὐκ ἀναίνεται δι᾽ αἰῶνος ἡμῖν ὑπουργῶν καὶ τῆς ἡμετέρας ἕνεκα σωτηρίας πράττων ἅπαντα. [74] τί γὰρ ἂν ἄλλο τις εἴποι τὸν ἥλιον ἐργάζεσθαι δι᾽ αἰῶνος ἢ ὁπόσων ἄνθρωποι δέονται; ποιοῦντα μὲν καὶ διακρίνοντα τὰς ὥρας, αὔξοντα δὲ καὶ τρέφοντα πάντα μὲν τὰ ζῷα, πάντα δὲ τὰ φυτά, χορηγοῦντα δὲ τὸ κάλλιστον καὶ ἥδιστον ὁραμάτων, φῶς, οὗ χωρὶς οὐδὲ τῶν ἄλλων ὄφελος οὐδὲν τῶν καλῶν, [p. 46] οὔτε οὐρανίων οὔτε ἐπιγείων, ἀλλ᾽ οὐδὲ τοῦ ζῆν: καὶ ταῦτα οὐδέποτε κάμνει χαριζόμενος. [75] ἦπού γε δουλείαν δουλεύειν φαίη τις ἂν πάνυ ἰσχυράν. εἰ γὰρ καὶ σμικρὸν ἀμελήσειε καὶ παραβαίη τῆς αὑτοῦ τάξεως, οὐδὲν κωλύει πάντα μὲν οὐρανόν, πᾶσαν δὲ γῆν, πᾶσαν δὲ θάλατταν οἴχεσθαι, πάντα δὲ τοῦτον τὸν εὐειδῆ καὶμακάριον κόσμον τὴν αἰσχίστην καὶ χαλεπωτάτην ἀκοσμίαν φανῆναι. [76] νῦν δέ, ὥσπερ ἐν λύρᾳ φθόγγων ἁπτόμενος ἐμμελῶς, οὐδέποτε ἐξίσταται τῆς καθαρᾶς τε καὶ ἄκρας ἁρμονίας, μίαν ἀεὶ καὶ τὴν αὐτὴν ἀπιὼν ὁδόν. [77] ἐπεὶ δὲ δεῖται μὲν ἀλέας ἡ γῆ ὥστε γεννῆσαι τὰ φυόμενα καὶ ὥστε αὐξῆσαι καὶ ὥστε ἐπιτελέσαι, δεῖται δὲ τὰζῷα καὶ σωτηρίας ἕνεκα τῶν σωμάτων καὶ ἡδονῆς τῆς κατὰ φύσιν, δεόμεθα δὲ πάντων μάλιστα ἡμεῖς, ἅτε πλείστης χρῄζοντες βοηθείας, θέρος ἐποίησεν ἀεὶ καὶ μᾶλλον, ἐγγυτέρω προσιὼν τῆς ἡμετέρας οἰκήσεως, ἵνα πάντα μὲν φύσῃ, πάντα δὲ θρέψῃ, πάντα δὲ τελειώσῃ, θείαν δὲ καὶ θαυμαστὴν παράσχῃ τοῖς ἀνθρώποις [78] εὐφροσύνην τε καὶ ἑορτήν. ἐπεὶ δὲ αὖ πάλιν τἄλλα τε καὶ ἡμεῖς ἐν χρείᾳ γιγνόμεθα τῆς ἐναντίας κράσεως: δεῖται μὲν γὰρ ὑπὸ τοῦ ψύχους τὰ σώματα συνίστασθαι, δεῖται δὲ πυκνώσεως τὰ φυτά, δεῖται δὲ ὄμβρων ἡ γῆ: πάλιν ἄπεισιν ἀφ᾽ ἡμῶν ἀφιστάμενος τὸ μέτριον. [79] οὕτω δὲ πάνυ ἀσφαλῶς καὶ ἀραρότως τηρεῖ τοὺς ὅρους πρὸς τὸ ἡμῖν συμφέρον, ὥστε εἴτε προσιὼν ὀλίγον ἐγγυτέρω γένοιτο, πάντα ἂν συμφλέξειεν, εἴτε ἀπιὼν μικρὸν ὑπερβάλοι, πάντα ἂν ἀποψυγείη τῷ κρύει. [80] ἐπεὶ δὲ ἀσθενέστεροι φέρειν ἐσμὲν τὴν μεταβολὴν ἀθρόαν γιγνομένην, κατ᾽ ὀλίγον ταῦτα μηχανᾶται, καὶ τρόπον τινὰ λανθάνει συνεθίζων μὲν ἡμᾶς διὰ τοῦ ἦρος ὑπενεγκεῖντὸ θέρος, προγυμνάζων δὲ διὰ τοῦ μετοπώρου χειμῶνα ἀνέχεσθαι, ἐκ μὲν τοῦ χειμῶνος θάλπων κατ᾽ ὀλίγον, ἐκ δὲ τοῦ θέρους ἀναψύχων, ὥστε ἀλύπως ἀφικνεῖσθαι πρὸς ἑκατέραν τὴν ὑπερβολήν. [p. 47] [81] ἐπεὶ δὲ αὖ τὸ φῶς ὁρᾶσθαι μὲν ἥδιστον, πράττειν δὲ ἀδύνατον ὁτιοῦν χωρὶς αὐτοῦ, κοιμώμενοι δὲ πᾶσαν μὲν ἡσυχίαν ἄγομεν, οὐδὲν δὲ χρώμεθα τῷ φωτί, ὅσον μὲν ἱκανὸν ἐγρηγορέναι χρόνον, ἡμέραν ἐποίησεν, ὅσον δὲ κοιμᾶσθαι ἀναγκαῖον, νύκτα ἀπέδειξε, περὶ πᾶσαν ἰὼν γῆν, ἄλλοτε ἄλλους ἀναπαύων τε καὶ ἀνιστάς, ἀφιστάμενος μὲν ἀπὸ τῶν μηκέτι δεομένων φωτός, τοῖς δὲ ἀεὶ δεομένοις ἐπιφαινόμενος. καὶ ταῦτα μηχανώμενος δι᾽ αἰῶνος οὐδέποτε κάμνει. [82] ὅπου δὲ θεὸς ὁ πάντων κάλλιστος καὶ φανερώτατος οὐχ ὑπερορᾷ τὸν ἅπαντα χρόνον ἀνθρώπων ἐπιμελούμενος, ἦπού γε ἄνθρωπον θεοφιλῆ καὶ φρόνιμον χρὴ βαρύνεσθαι τὸ τοιοῦτον, ἀλλὰ μὴ καθ᾽ ὅσον οἶός τέ ἐστι μιμεῖσθαι τὴν ἐκείνου δύναμιν καὶ φιλανθρωπίαν; [83] ταῦτα δὴ λογιζόμενος οὐκ ἄχθεται καρτερῶν. κατανοεῖ δὲ τοὺς μὲν πόνους ὑγίειάν τε παρέχοντας καὶ σωτηρίαν ἔτι δὲ δόξαν ἀγαθήν, τὴν δὲ αὖ τρυφὴν ἅπαντα τούτων τἀναντία. ἔτι δὲ οἱ μὲν πόνοι αὑτοὺς ἐλάττους ἀεὶ ποιοῦσι καὶ φέρειν ἐλαφροτέρους, τὰς δὲ ἡδονὰς μείζους καὶ ἀβλαβεστέρας, ὅταν γίγνωνται μετὰ τοὺς πόνους. ἡ δέ γε τρυφὴ τοὺς μὲν πόνους ἀεὶ χαλεπωτέρους ποιεῖ φαίνεσθαι, τὰς δὲ ἡδονὰς ἀπομαραίνει καὶ ἀσθενεῖς ἀποδείκνυσιν. [84] ὁ γὰρ ἀεὶ τρυφῶν ἄνθρωπος, μηδέποτε δὲ ἁπτόμενος πόνου μηδενός, τελευτῶν πόνον μὲν οὐκ ἂν οὐδένα ἀνάσχοιτο, ἡδονῆς δὲ οὐδεμιᾶς ἂν αἴσθοιτο, οὐδὲ τῆς σφοδροτάτης. ὥστε ὁ φιλόπονος καὶ ἐγκρατὴς οὐ μόνον βασιλεύειν ἱκανώτερός ἐστιν, ἀλλὰ καὶ ἥδιον βιοτεύει πολὺ τῶν ἐναντίων. [85] ἐγρηγόρσεως δὲ καὶ ὕπνου τοῖς μὲν στρατιώταις ἐξ ἴσου μέτεστι, τῶν μὲν φυλαττόντων ἐν μέρει, τῶν δὲ ἀναπαυομένων: ὁ δὲ στρατηγὸς ἀγρυπνότερός ἐστι τῶν ἀεὶ φυλαττόντων. [58] καὶ τοίνυν τὴν μὲν ἀνδρείαν καὶ τὴν ἐγκράτειαν καὶ τὴν φρόνησιν [p. 48] ἀναγκαίας νομίζει καὶ τοῖς ἀμελοῦσι τοῦ δικαίου καὶ βουλομένοις τυραννεῖν, εἰ μὴ τάχιστα ἀπολοῦνται, ἀλλὰ καὶ μᾶλλον ἔτι τούτων ὁρᾷ [59] δεομένους αὐτούς, ὅσῳ δὲ πλείους μὲν ἔχει τοὺς μισοῦντας, πλείους δὲ τοὺς ἐπιβουλεύοντας, οὐδένα δὲ πιστὸν οὐδὲ κηδόμενον, τοσούτῳ γε μᾶλλον, εἰ σωθήσεταί τινα χρόνον, καὶ ἀγρυπνητέον εἶναι καὶ φροντιστέον,ὡς ἀμυνόμενόν τε μὴ ἡττᾶσθαι τῶν πολεμίων καὶ ἐπιβουλευόμενον μὴ ἀγνοεῖν τοὺς ἐπιβουλεύοντας, καὶ τῶν ἡδονῶν ἀφεκτέον καὶ γαστρὶ καὶ ὕπνῳ καὶ ἀφροδισίοις ἐλάχιστα προσεκτέον, ἤ τῷ φιλουμένῳ μὲν ὑπὸ πάντων, μηδένα δὲ ἔχοντι ἐπιβουλεύοντα. [60] εἰ δὲ δεῖ τὰς αὐτὰς μὲν φροντίδας ἔχειν ἢ καὶ πλείους, πολὺ δὲμείζους ἀσχολίας, ὁμοίως δὲ εὐλαβεῖσθαι τὰς ἡδονάς, ὁμοίως δὲ τοὺς κινδύνους ὑπομένειν, πόσῳ γε κρεῖττον μετὰ δικαιοσύνης καὶ ἀρετῆς ἢ μετὰ πονηρίας καὶ ἀδικίας πάντα ταῦτα ἐπιτηδεύειν, καὶ μετὰ ἐπαίνου φαίνεσθαι τοιοῦτον ἢ μετὰ ψόγου, ἀγαπώμενον μὲν ὑπὸ ἀνθρώπων, ἀγαπώμενον δὲ ὑπὸ θεῶν, ἢ τοὐναντίον μισούμενον; [61] καὶ τοίνυν τὸ μὲν παρὸν βραχύ τι τῷ ἀνθρώπῳ καὶ ἀσυλλόγιστον, κατέχει δὲ τοῦ βίου τὸ πλεῖστον ἡ μνήμη τῶν προγεγονότων καὶ ἡ τῶν μελλόντων ἐλπίς. πότερον οὖν τοῖν ἀνδροῖν ἡγώμεθα εὐφραίνειν τὴν μνήμην καὶ πότερον ἀνιᾶν, καὶ πότερον θαρρύνειν τὰς ἐλπίδας καὶ πότερον ἐκπλήττειν; οὐκοῦν καὶ ἡδίονα ἀνάγκη τὸν βίονεἶναι τοῦ ἀγαθοῦ βασιλέως. [86] φιλίαν γε μὴν ἁπάντων νενόμικε τῶν αὑτοῦ κτημάτων κάλλιστον καὶ ἱερώτατον. οὐ γὰρ οὕτως αἰσχρὸν εἶναι τὸ βασιλεύειν οὐδὲ ἐπικίνδυνον χρημάτων ἀπορεῖν ὡς φίλων, οὐδ᾽ ἂν οὕτως τῇ χορηγίᾳ καὶ τοῖς στρατοπέδοις καὶ τῇ ἄλλῃ δυνάμει διαφυλάττειν [87] τὴν εὐδαιμονίαν ὡς τῇ πίστει τῶν φίλων. μόνος μὲν γὰρ οὐδεὶς πρὸς οὐδὲν οὐδὲ τῶν ἰδίων ἱκανός ἐστι: τοῖς δὲ βασιλεῦσιν ὅσῳ πλείω τε καὶ μείζω πράττειν ἀνάγκη, πλειόνων δεῖ καὶ [p. 49] τῶν συνεργούντων καὶ μετ᾽ εὐνοίας πλείονος. ἀνάγκη γὰρ τὰ μέγιστα καὶ σπουδαιότατα τῶν πραγμάτων ἢ πιστεύειν ἑτέροις ἢ προΐεσθαι. [88] καὶ τοίνυν τοῖς μὲν ἰδιώταις οἱ νόμοι παρέχουσι τὸ μὴ ἀδικεῖσθαι ῥᾳδίως ὑπὸ τούτων οἷς ἂν συμβάλωσιν ἢ χρήματα πιστεύσαντες ἢ οἶκον ἐπιτρέψαντες ἢ ἔργου τινὸς κοινωνήσαντες, ζημιοῦντες τὸν ἀδικοῦντα: τοῖς δὲ βασιλεῦσι τὸ μὴ ἀδικεῖσθαι πιστεύσαντας οὐκ ἔστι παρὰ τῶν νόμων ζητεῖν, ἀλλὰ παρὰ τῆς εὐνοίας. [89] καὶ γὰρ ἰσχυροτάτους μὲν εἰκὸς ἁπάντων εἶναι τοὺς ἐγγὺς τῶν βασιλέων καὶ τὴν ἀρχὴν συνδιοικοῦντας. ἀπὸ δὲ τούτων οὐκ ἔστιν ἄλλη φυλακὴ πλὴν τὸ ἀγαπᾶσθαι: καὶ τοῖς μὲν τυχοῦσιν οὐκ ἀσφαλὲς εἰκῇ μεταδιδόναι δυνάμεως, ὅσῳ δ᾽ ἄν τις τοὺς φίλους ἰσχυροτέρους ποιῇ, τοσούτῳ ἰσχυρότερος αὐτὸς γίγνεται. [90] ὅρα δὲ ὅτι τῶν μὲν ἄλλων κτημάτων τὰ μὲν ἀναγκαῖα μόνον καὶ χρήσιμα δοκεῖ πᾶσι, τέρψιν δὲ οὐδεμίαν παρέχεται: τὰ δὲ ἡδέα μόνον, συμφέροντα δὲ οὔ: τοὐναντίον δὲ τὰ πλεῖστα τῶν ἡδέων ἀσύμφορα εὑρίσκεται. [91] καὶ τοίνυν ὅσα μὲν ἀναγκαῖα καὶ χρήσιμα τῶν κτημάτων, οὐ πάντως ἡδονήν τινα ἔχει τοῖς κεκτημένοις: ὅσα δὲ τερπνά, οὐκ εὐθὺς διὰ τοῦτο καὶ συμφέροντα: τοὐναντίον γὰρ πολλὰ τῶν ἡδέων ἀξύμφορα ἐξελέγχεται. [92] αὐτίκα τείχη μὲν καὶ ὅπλα καὶ μηχανήματα καὶ στρατόπεδα τῶν ἀναγκαίων ἐστὶ κτημάτων τοῖς κρατοῦσιν: ἄνευ γὰρ τούτων οὐχ οἷόν τε σώζεσθαι τὴν ἀρχήν: τέρψιν δὲ οὐχ ὁρῶ ποίαν δίχα γε τῆς ὠφελείας ἔχει. [93] καλὰ δὲ ἄλση καὶ οἰκίαι πολυτελεῖς καὶ ἀνδριάντες καὶ γραφαὶ τῆς παλαιᾶς τε καὶ ἄκρας τέχνης καὶ χρυσοῖ κρατῆρες καὶ ποικίλαι τράπεζαι καὶ πορφύρα καὶ ἐλέφας καὶ ἤλεκτρος καὶ μύρων ὀσμαὶ καὶ θεαμάτων παντοίων καὶ ἀκουσμάτων τέρψεις διά τε φωνῆς καὶ ὀργάνων, πρὸς δὲ αὖ τούτοις γυναῖκες ὡραῖαι καὶ παιδικὰ ὡραῖα ξύμπαντα ταῦτα οὐδεμιᾶς ἕνεκα χρείας, ἀλλ᾽ ἡδονῆς εὑρημένα [p. 50] [94] φαίνεται. μόνῃ δὲ τῇ φιλίᾳ συμβέβηκεν ἁπάντων μὲν εἶναι συμφορώτατον, ἁπάντων δὲ ἥδιστον. εὐθὺς οἶμαι τῶν ἀναγκαίων τὰ μέγιστα, ὅπλα καὶ τείχη καὶ στρατεύματα καὶ πόλεις, ἄνευ τῶν διοικούντων φίλων οὔτε χρήσιμα οὔτε συμφέροντα, ἀλλὰ καὶ λίαν ἐπισφαλῆ: οἱ δέ γε φίλοι καὶ δίχα τούτων ὠφέλιμοι. [95] καὶ ταῦταμὲν ἐν πολέμῳ μόνον χρήσιμα, τοῖς δὲ ἀεὶ βιωσομένοις ἐν εἰρήνῃ, [96] ἂν ᾖ δυνατόν, ἀχρεῖα καὶ βαρέα: ἄνευ δὲ φιλίας οὐδ᾽ ἐν εἰρήνῃ ζῆν ἀσφαλές. καὶ μὴν ὧν εἶπον ἡδέων τὸ μὲν κοινωνεῖν φίλοις τερπνότερον, μόνον δὲ ἀπολαύειν ἐν ἐρημίᾳ πάντων ἀηδέστατον, καὶ οὐδεὶς ἂν ὑπομείνειεν: ἔτι δὲ λυπηρότερον, εἰ δεήσειε κοινωνεῖν [97] τοῖς μὴ ἀγαπῶσιν. ποία μὲν γὰρ εὐφροσύνη προσφιλής, ῾εἰ μὴ καὶ πάντα παρείη τὰ μέγιστἀ, ποῖον δὲ συμπόσιον ἡδὺ χωρὶς εὐνοίας τῶν παρόντων; ποία δὲ θυσία κεχαρισμένη θεοῖς ἄνευ τῶν συνευωχουμένων; [98] οὐ γὰρ καὶ τὰ ἀφροδίσια ταῦτα ἥδιστα καὶ ἀνυβριστότατα ὅσα γίγνεται μετὰ φιλίας τῶν συνόντων καὶ ὅσα μαστεύουσιν εὔνοιαν ἀνθρώποις ἐπῆλθε παρὰ παιδικῶν ἢ παρὰ γυναικῶν; [99] πολλαὶ μὲν γὰρ ἐπωνυμίαι τῆς φιλίας, ὥσπερ ἀμέλει καὶ χρεῖαι: ἡ δὲ μετὰ κάλλους καὶ ὥρας γιγνομένη φιλία δικαίως ἔρως ὠνόμασται, καὶ δοκεῖ κάλλιστος τῶν θεῶν. [100] καὶ μὴν τά γε ὠφέλιμα φάρμακα τοῖς μὲν νοσοῦσιν ὠφέλιμα, τοῖς δὲ ὑγιαίνουσιπεριττά. φιλίας δὲ καὶ τοῖς ὑγιαίνουσιν ἀεὶ σφόδρα δεῖ καὶ τοῖς νοσοῦσιν: ἥ συμφυλάττει μὲν πλοῦτον, ἐπαρκεῖ δὲ πενίᾳ, λαμπρύνει πρύνει μὲν δόξαν, ἀμαυροῖ δὲ ἀδοξίαν. [101] μόνον δὲ τοῦτο τὰ μὲν δυσχερῆ πάντα μειοῖ, τὰ δὲ ἀγαθὰ πάντα αὔξει. ποία μὲν γὰρ συμφορὰ δίχα φιλίας οὐκ ἀφόρητος, ποία δὲ εὐτυχία χωρὶς φίλωνοὐκ ἄχαρις; εἰ δὲ σκυθρωπὸν ἐρημία καὶ πάντων φοβερώτατον, οὐ τὴν ἀνθρώπων ἐρημίαν χρὴ τοιοῦτον νομίζειν, ἀλλὰ τὴν τῶν φίλων: [102] ἐπεὶ τῶν γε μὴ εὐνοούντων πολλάκις ἡ ἐρημία κρείττων. ἐγὼ μὲν γὰρ οὐδ᾽ εὐτυχίαν ἐκείνην νενόμικα, ἥ μηδένα ἔχει τὸν συνηδόμενον. ῥᾷον γὰρ ἄν τις συμφορὰν τὴν χαλεπωτάτην φέροι μετὰ φίλων ἢ[p. 51] μόνος εὐτυχίαν τὴν μεγίστην. ὡς ἐκεῖνον ἀθλιώτατον ἐγὼ κρίνω δικαίως ὃς ἐν μὲν ταῖς συμφοραῖς πλείστους ἔχει τοὺς ἐφηδομένους, [103] ἐν δὲ ταῖς εὐτυχίαις οὐδένα τὸν συνηδόμενον. ᾧ γὰρ πλεῖστοι μὲν καὶ ἄριστοι φίλοι, δυσμενὴς δὲ φαυλότατος, εἴτις ἄρα ἐστί, καὶ πολλοὶ μὲν οἱ ἀγαπῶντες, πλείους δὲ οἱ ἐπαινοῦντες, ψέγειν δὲ οὐδεὶς δυνάμενος, πῶς ὁ τοιοῦτος οὐ τελέως εὐδαίμων; ὁ γὰρ τοιοῦτος ἀνὴρ πολλοὺς μὲν ἔχει τοὺς συνηδομένους, οὐδένα δὲ ἐφηδόμενον καὶ διὰ τὸ εὐτυχεῖν ἐφ᾽ ἅπασι καὶ διὰ τὸ πολλοὺς μὲν ἔχειν φίλους, μηδένα δὲ ἐχθρόν. [104] εἰ δὲ ὀφθαλμοὶ καὶ ὦτα καὶ γλῶττα καὶ χεῖρες ἀνθρώπῳ τοῦ παντὸς ἄξια οὐ μόνον πρὸς τὸ ἥδεσθαι ζῶντα, ἀλλὰ δύνασθαι ζῆν, τούτων οὐκ ἔλαττον, ἀλλὰ καὶ μᾶλλον φίλοι χρήσιμοι. [105] διὰ μὲν γὰρ τῶν ὀφθαλμῶν μόλις ὁρᾶν ἔστι τὰ ἐμποδών, διὰ δὲ τῶν φίλων καὶ τὰ ἐπὶ γῆς πέρασι θεᾶσθαι. καὶ διὰ μὲν τῶν ὤτων οὐκ ἄν τις ἀκούσαι ἢ τῶν σφόδρα ἐγγύθεν, διὰ δὲ τῶν εὐνοούντων οὐδενὸς τῶν ἀναγκαίων ὅπου δήποτε ἀνήκοός ἐστι. [106] καὶ τῇ μὲν γλώττῃ μόνοις τοῖς παροῦσι σημαίνει, καὶ ταῖς χερσίν, εἰ καὶ σφόδρα εἴη καρτερός, οὐκ ἂν ἐργάσαιτο πλεῖον ἔργον ἢ δύ᾽ ἀνδρῶν: διὰ δὲ τῶν φίλων δύναται καὶ πᾶσιν ἀνθρώποις διαλέγεσθαι καὶ πάντων ἔργων ἐφικνεῖσθαι. οἱ γὰρ εὐνοοῦντες πάντα ἐκείνῳ συμφέροντα καὶ λέγουσι καὶ δρῶσι. [107] τὸ δὲ δὴ πάντων παραδοξότατον, ἕνα γὰρ ὄντα ἐγχωρεῖ, ὅστις πολύφιλος, πολλὰ μὲν ἐν ταὐτῷ χρόνῳ πράττειν, περὶ πολλῶν δὲ ἅμα βουλεύεσθαι, πολλὰ δὲ ὁρᾶν, πολλὰ δὲ ἀκούειν, ἐν πολλοῖς δὲ ἅμα εἶναι τόποις, ὃ καὶ τοῖς θεοῖς χαλεπόν, ὡς μηδαμοῦ μηδὲν ἔρημον ἀπολείπεσθαι τῆς ἐκείνου προνοίας. [108] καὶ τοίνυν οὐχ ἧττον αἱ τῶν φίλων εὐπάθειαι τὸν ἀγαθὸν πεφύκασιν εὐφραίνειν τῆς αὐτοῦ τινος τέρψεως. πῶς γὰρ οὐ μακαριστόν, ὅτῳ πάρεστι πολλοῖς [p. 52] μὲν σώμασιν ἡδόμενον εὐφραίνεσθαι, πολλαῖς δὲ διανοίαις φροντίζοντα βουλεύεσθαι πολλαῖς δὲ ψυχαῖς εὐτυχοῦντα χαίρειν; [109] εἰ δὲ δόξα τοῖς φιλοτίμοις περισπούδαστον, πολλάκις ἂν εὐδοξεῖν εἴη τῶν φίλων ἐπαινουμένων. εἰ δὲ πλοῦτος πέφυκεν εὐφραίνειν τοὺς κτωμένους, πολλάκις ἂν εἴη πλούσιος ὁ τοῖς φίλοις μεταδιδοὺς [110] τῶν παρόντων. καὶ τοίνυν ἡδὺ μὲν χαρίζεσθαι τοῖς ἐλευθέροις, ἀφθόνων ὄντων, ἡδὺ δὲ λαμβάνειν δῶρα, δικαίως λαμβάνοντα καὶ δι᾽ ἀρετήν: ὁ τοίνυν τοῖς φίλοις χαριζόμενος ἥδεται ἅμα μὲν ὡς διδούς, ἅμα δὲ ὡς αὐτὸς κτώμενος. καὶ γὰρ δὴ παλαιός ἐστιν ὁ λόγος ὁ κοινὰ ἀποφαίνων τὰ τῶν φίλων. οὐκοῦν ἀγαθῶν [111] παρόντων τοῖς ἀγαθοῖς οὐχ ἥκιστα ἂν εἴη ταῦτα κοινά. ἐν μὲν οὖν τοῖς ἄλλοις οὐ πάντως ὑπερβάλλειν τοὺς ἰδιώτας ὁ τοιοῦτος βασιλεὺς βούλεται, πολλαχοῦ δὲ καὶ ἔλαττον ἐκείνων ἔχειν, οἷον σχολῆς, ῥᾳθυμίας, ἀνέσεως: ἐν μόνῃ δὲ φιλίᾳ βούλεται πλεονεκτεῖν. [128] οὐχ οὕτως δ᾽ ἡγεῖται μακάριον ὅτι ἔξεστι κεκτῆσθαι καλλίστους μὲνἵππους, κάλλιστα δὲ ὅπλα, καλλίστην δὲ ἐσθῆτα, καὶ τἄλλα ὁμοίως, ἀλλ᾽ ὅτι φίλους τοὺς καλλίστους, καὶ πολύ γε αἴσχιον φιλίας ἐνδεέστερον ἔχειν τῶν ἰδιωτῶν ἢ τούτων τινός. [129] ᾧ γὰρ ἐξ ἁπάντων ἀνθρώπων ἐκλέξασθαι τοὺς πιστοτάτους ὑπάρχει, καὶ σχεδὸν οὐδείς ἐστιν ὃς οὐκ ἂν ἄσμενος ὑπακούσειεν αὐτῷ βουλομένῳχρῆσθαι, πῶς οὐ καταγέλαστον τοῦτον μὴ χρῆσθαι τοῖς σπουδαιοτάτοις; οἱ μὲν γὰρ πολλοὶ τῶν δυναστῶν τοὺς ὅπως δήποτε πλησίον γενομένους καὶ τοὺς κολακεύειν ἐθέλοντας, τούτους μόνους ὁρῶσι, τοὺς δὲ ἄλλους πάντας ἀπελαύνουσι, καὶ τούς γε βελτίστους ἔτι μᾶλλον. [130] ὁ δὲ ἐξ ἁπάντων ποιεῖται τὴν ἐκλογήν, ἄτοπον ἡγούμενοσΝισαίους μὲν ἵππους μεταπέμπεσθαι, ὅτι βελτίους εἰσὶ τῶν Θετταλῶν, καὶ κύνας Ἰνδικάς, ἀνθρώποις δὲ μόνοις χρῆσθαι τοῖς ἐγγύς. πάντα γὰρ ὑπάρχει τούτῳ, δι᾽ ὧν ἐστι φιλία κτητόν. [131] [p. 53] προσάγεται γὰρ εἰς εὔνοιαν τοὺς μὲν φιλοτίμους ἔπαινος, τοὺς δὲ ἡγεμονικοὺς τὸ ἀρχῆς μεταλαμβάνειν, τοὺς δὲ αὖ πολεμικοὺς τὸ πράττειν τι τῶν πολεμικῶν, τοὺς δὲ ἐπιμελεῖς τὸ πράγματα διοικεῖν: [132] τούς γε μὴν φιλοστόργους ἡ συνήθεια. τίς οὖν δύναται μᾶλλον ἄρχοντας ἀποδεικνύειν; τίς δὲ πλειόνων δεῖται τῶν ἐπιμελουμένων; τίς δὲ κύριος μειζόνων μεταδοῦναι πραγμάτων; τίνι δὲ μᾶλλον ἔξεστιν ἑτέρῳ πιστεύειν τὰ πρὸς πόλεμον; αἱ παρὰ τίνος δὲ τιμαὶ φανερώτεραι; ἡ παρὰ τίνι δὲ εὐδοξοτέρα τράπεζα; εἰ δὲ ὠνητὸν ὑπῆρχε φιλία, τίς εὐπορώτερος χρημάτων, ὥστε μηδένα ἔχειν τὸν ἀντιποιησόμενον; [112] καὶ οὐ μόνον οὐδὲν ἡγεῖται ποιεῖν ἄτοπον, ἀλλὰ καὶ ἀγάλλεται μᾶλλον μὲν ὑπὸ τῶν νεωτέρων ἀγαπώμενος ἢ οἱ γονεῖς, μᾶλλον δὲ ὑπὸ τῶν πρεσβυτέρων ἢ τοὺς παῖδας ἀγαπῶσι, μᾶλλον δὲ ὑπὸ τῶν συνόντων ἢ τοὺς ἐξ ἴσου συνόντας ἀγαπῶσι, μᾶλλον δὲ ὑπὸ τῶν ἀκοῇ μόνον ἀκουόντων ἢ οἱ [113] σφόδρα ἐγγὺς ὄντες ἀγαπῶσι: φιλοσυγγενέστατος δὲ ὢν καὶ φιλοικειότατος ἔσθ᾽ ὅπῃ μεῖζον ἀγαθὸν νενόμικε τὴν φιλίαν τῆς συγγενείας. ἄνευ μὲν γὰρ συγγενείας οἱ φίλοι χρήσιμοι, ἄνευ δὲ φιλίας οὐδὲ οἱ σφόδρα ἐγγὺς ὠφέλιμοι. τοσούτου δὲ ἀξίαν κρίνει τὴν φιλίαν, ὥστε οὐδένα ἡγεῖται τῶν πώποτε ἠδικῆσθαι ὑπὸ φίλου, ἀλλὰ τοῦτο δὴ ἓν τῶν λεγομένων ἀδυνάτων εἶναι ὥστε καὶ παθεῖν ὑπὸ φίλου κακῶς τῶν ἀδυνάτων εἶναι κέκρικεν. [114] ἅμα γάρ τις ἀδικῶν πεφώραται καὶ δῆλον πεποίηκεν ὅτι οὐκ ἦν φίλος. ὅσοι δὲ πεπόνθασι δεινόν, ὑπ᾽ ἐχθρῶν πεπόνθασι, λεγομένων μὲν φίλων, ἀγνοουμένων δὲ ὅτι ἦσαν ἐχθροί. δεῖ οὖν καταμέμφεσθαι τὴν αὑτῶν ἄγνοιαν, ἀλλὰ μὴ ψέγειν τὸ τῆς φιλίας ὄνομα. [115] καίτοι πατέρα γε ὄντα οὐκ ἀδύνατον υἱὸν ἀδικῆσαι καὶ παῖδα περὶ τοὺς γονέας ἐξαμαρτεῖν: ὁμοίως δὲ ἀδελφοὺς ἀλλήλων κακόν τι ἀπολαῦσαι. οὕτως δὲ πάνυ τὴν φιλίαν ἱερὸν νενόμικεν ὥστε καὶ τοὺς [p. 54] [116] θεοὺς αὑτῷ πειρᾶται ποιεῖν φίλους. ἐν ἅπασι μὲν οὖν τοῖς εἰρημένοις ἔστι συννοεῖν ὅτι πάντα τἀναντία τοῖς τυράννοις κακὰ πρόσεστιν ὧν ἐμνήσθημεν ἀγαθῶν, οὐχ ἥκιστα δὲ ἐν τῷ νῦν λεγομένῳ. πάντων γὰρ ἀπορώτατός ἐστι φιλίας τύραννος: οὐδὲ γὰρ δύναται ποιεῖσθαι φίλους. [117] τοὺς μὲν γὰρ ὁμοίους αὑτῷ, πονηροὺσὑφορᾶται, ὑπὸ δὲ τῶν ἀνομοίων καὶ ἀγαθῶν μισεῖται. ὁ δὲ μισούμενος ἐχθρὸς καὶ τοῖς ἀδίκοις ἄδικος. οἱ μὲν γὰρ δικαίως μισοῦσιν αὐτόν, οἱ δὲ τῶν αὐτῶν ἐπιθυμοῦντες ἐπιβουλεύουσιν. [118] ὥστε ὁ μὲν Πέρσης ἕνα τινὰ ἔσχεν, ὀφθαλμὸν βασιλέως λεγόμενον, καὶ τοῦτον οὐ σπουδαῖον ἄνθρωπον, ἀλλὰ ἐκ τῶν ἐπιτυχόντων,ἀγνοῶν ὅτι τοῦ ἀγαθοῦ βασιλέως οἱ φίλοι πάντες εἰσὶν ὀφθαλμοί. φιλοίκειος δὲ καὶ φιλοσυγγενὴς πῶς οὐκ ἂν εἴη διαφερόντως; [119] ὅς γε τοὺς οἰκείους καὶ τοὺς συγγενεῖς μέρος νενόμικε τῆς αὑτοῦ ψυχῆς; [120] καὶ προνοεῖ γε οὐ μόνον ὅπως μετέχωσι τῆς λεγομένης εὐδαιμονίας, πολὺ δὲ μᾶλλον ὅπως ἄξιοι δοκῶσι κοινωνεῖντῆς ἀρχῆς, καὶ τοῦτο ἐσπούδακεν ἐξ ἅπαντος ὅπως μὴ διὰ τὴν συγγένειαν αὐτούς, ἀλλὰ διὰ τὴν ἀρετὴν φαίνηται προτιμῶν. καὶ τοὺς μὲν ζῶντας μάλιστα πάντων ἀγαπᾷ καὶ φίλους ἀναγκαίους νενόμικεν. [121] τοὺς μὲν γὰρ φίλους ἔστι διαλύσασθαι δυσχέρειάν τινα ἐν αὐτοῖς ἐνιδόντα: πρὸς δὲ τοὺς συγγενεῖς οὐχ οἷόν τε διαλύσασθαιτὴν συγγένειαν, ἀλλ᾽ ὁποῖοί ποτ᾽ ἂν ὦσιν, ἀνάγκη τοῦτο ἀκούειν τὸ ὄνομα. [122] γυναῖκα δὲ οὐ κοίτης μόνον ἢ ἀφροδισίων κοινωνὸν νενόμικεν, βουλῆς δὲ καὶ ἔργων καὶ τοῦ ξύμπαντος βίου συνεργόν. [123] μόνος δὲ τὴν εὐδαιμονίαν οὐχ ἡδυπάθειαν νενόμικε, πολὺ δὲ μᾶλλον καλοκἀγαθίαν, τὴν δὲ ἀρετὴν οὐκ ἀνάγκην, ἀλλὰβούλησιν, τὴν δὲ καρτερίαν οὐ ταλαιπωρίαν, ἀλλ᾽ ἀσφάλειαν, καὶ τὰς μὲν ἡδονὰς αὔξει τοῖς πόνοις καὶ μείζους διὰ τοῦτο καρποῦται, [124] τοὺς δὲ πόνους ἐπελαφρύνει τῷ ἔθει. ταὐτὰ δὲ ἡγεῖται συμφέροντα [p. 55] καὶ ἡδέα: ὁρᾷ γὰρ τοὺς μὲν ἰδιώτας, εἰ μέλλουσιν ὑγιαίνειν καὶ παραμένειν εἰς γῆρας, οὔποτε ἀργῷ καὶ ἀπόνῳ τῷ σώματι τροφὴν προσφέροντας, ἀλλὰ τοὺς μὲν τέχνας ἐργαζομένους, ἐνίας αὐτῶν καὶ πολὺν ἐχούσας τὸν κάματον, τοὺς μὲν χαλκέας, [125] τοὺς δὲ ναυπηγούς, τοὺς δὲ οἰκοδόμους: ὅσοι δὲ κέκτηνται γῆν, διαπονοῦντας πρότερον τὰ περὶ γεωργίαν, ὅσοι δὲ ἐν ἄστει διάγουσι, τῶν κατὰ πόλιν τι πράττοντας: [126] τῶν τε σχολὴν ἀγόντων τὰ γυμνάσια μεστὰ καὶ τὰς παλαίστρας, καὶ τοὺς μὲν τρέχοντας ἐν τοῖς δρόμοις, τοὺς δὲ αὖ παλαίοντας, τοὺς δὲ ἄλλο τι περὶ τὴν ἀγωνίαν ἀσκοῦντας οὐκ ὄντας ἀθλητάς. ἁπλῶς δὲ εἰπεῖν, ἑκάστων τῶν μὴ σφόδρα ἀνοήτων καὶ σίτων καὶ λουτρῶν καὶ ὑγιεινῶν καὶ πάντων, [127] ὁ ἄρχων ἁπάντων τούτων διαφέρει τῷ μὴ μάτην πονεῖν μηδὲ τὸ σῶμα μόνον αὔξειν, ἀλλ᾽ ἕνεκα πράξεων: ἢ γὰρ ἦλθε πρός τι τῶν δεομένων προνοίας ἢ ἔφθασεν ὅπου δεῖ τάχους ἢ κατήνυσέν τι τῶν οὐ ῥᾳδίων ἀνυσθῆναι ἢ στρατιὰν ἐξέταξεν ἢ χώραν ἡμέρωσεν ἢ πόλιν ᾤκισεν ἢ ποταμοὺς ἔζευξεν ἢ γῆν ὁδευτὴν ἐποίησεν. [133] ἐπειδὴ ἄνθρωπον ὄντα φύσει τῶν ἐν τῷ βίῳ διαφερόντων καὶ τοῦτο τῶν ἄλλων τι ὥσπερ παραμύθιον ἔχειν δεῖ: ὅθεν δὴ πολλὰ πολλοῖς προσέπεσε νοσήματα ἀγεννῆ καὶ λυμαινόμενα τὰς ψυχάς, ἔτι δὲ καθαιροῦντα τὸ ἀξίωμα τῆς βασιλείας: [134] ὁ μὲν γὰρ ὑπὸ ᾠδῆς ἁλοὺς μινυρίζων διετέλει καὶ θρηνῶν ἐν τοῖς θεάτροις, ἀμελήσας δὲ τῆς αὑτοῦ βασιλείας, τοὺς παλαιοὺς ὑποκρινόμενος ἠγάπα βασιλέας: ὁ δὲ αὐλήσεως ἐραστὴς ἐγένετο: [135] ὁ δὲ ἀγαθὸς βασιλεὺς τῶν μὲν τοιούτων οὐδέποτε ἀκροᾶται συνεχῶς: κάλλιστον δὲ εὕρεμα ἡγεῖται κυνηγεσίαν, καὶ τούτῳ μάλιστα χαίρει: δἰ οὗ τὸ μὲν σῶμα γίγνεται ῥωμαλεώτερον, ἡ ψυχὴ δὲ ἀνδρειοτέρα, [136] τὰ πολεμικὰ δὲ ἅπαντα ἀσκεῖται. καὶ γὰρ ἱππεῦσαι καὶ δραμεῖν ἀναγκαῖον καὶ ὑφίστασθαι πολλὰ τῶν ἀλκίμων θηρίων καὶ καῦμα [p. 56] ἀνέχεσθαι καὶ ψῦχος ὑπομένειν, πολλάκις δὲ καὶ λιμοῦ καὶ δίψους πειραθῆναι, διὰ δὲ τὴν ἐπιθυμίαν ἐθίζοντα καρτερεῖν μεθ᾽ ἡδονῆς οὐ μέντοι τήν γε Περσικὴν θήραν. [137] ἐκεῖνοι μὲν γὰρ παραδείσοις περιλαβόντες, ὁπότε ἐπιθυμήσειαν, ὥσπερ ἐν εἱρκτῇ τὰ θηρία ἔκτεινον, ὡς μήτε ζητοῦντες πονεῖν μήτε αὖ κινδυνεύοντες, ἅτεἀσθενῆ καὶ δεδουλωμένα: ὁμοίως δὲ ἀφῃροῦντο τὴν ἐπὶ τῷ εὑρεῖν τε χαρὰν καὶ τὴν ἐπὶ τῷ φθάσαι σπουδὴν καὶ τὴν ἐπὶ τῷ συμβῆναι ἀγωνίαν. [138] ὅμοιον γὰρ ἐποίουν ὥσπερ εἰ πολεμικοὶ φάσκοντες εἶναι ἀφέντες τὸ τοῖς πολεμίοις μάχεσθαι τοὺς αἰχμαλώτους οἴκοι λαβόντες ἔκτεινον.

ЧЕТВЕРТОЕ РАССУЖДЕНИЕ О ЦАРСТВОВАНИИ

περὶ ΒΑΣΙΛΕΙΑΣ δ.

φασί ποτε Ἀλέξανδρον Διογένει συμβαλεῖν οὐ πάνυ τι σχολάζοντα πολλὴν ἄγοντι σχολήν. ἦν γὰρ ὁ μὲν βασιλεὺς Μακεδόνων τε καὶ ἄλλων πολλῶν, ὁ δὲ φυγὰς ἐκ Σινώπης. ταῦτα δὲ λέγουσι καὶ γράφουσι πολλοί, τὸν Ἀλέξανδρον οὐχ ἧττον θαυμάζοντες καὶ ἐπαινοῦντες, ὅτι τοσούτων ἄρχων καὶ τῶν τότε μέγιστον δυνάμενοσοὐχ ὑπερεώρα πένητος ἀνθρώπου συνουσίαν νοῦν ἔχοντος καὶ δυναμένου καρτερεῖν. [2] οἱ γὰρ ἄνθρωποι χαίρουσι φύσει πάντες τιμωμένην ὁρῶντες φρόνησιν ὑπὸ τῆς μεγίστης ἐξουσίας τε καὶ δυνάμεως, ὥστε οὐ μόνον τἀληθῆ διηγοῦνται περὶ τῶν τοιούτων, ἀλλὰ καὶ αὐτοὶ πλάττουσιν ὑπερβάλλοντες, προσέτι καὶ τἄλλαἀφαιρούμενοι τῶν φρονίμων, οἷον χρήματα καὶ τιμὰς καὶ τὴν τοῦ σώματος δύναμιν, ὅπως διὰ μόνην δόξωσι τιμᾶσθαι τὴν ξύνεσιν. [3] ὡς δὲ εἰκὸς ἐκείνοις γενέσθαι τὴν ξυνουσίαν ἐκείνην, εἴποιμ᾽ ἄν, ἐπειδὴ καὶ τυγχάνομεν σχολὴν ἄγοντες ἀπὸ τῶν ἄλλων πραγμάτων. [p. 57] [4] ἦν μὲν γάρ, ὥς φασιν, ὁ Ἀλέξανδρος ἀνθρώπων φιλοτιμότατος καὶ μάλιστα δόξης ἐραστὴς καὶ τοῦ καταλιπεῖν ὡς μέγιστον αὑτοῦ ὄνομα ἐν πᾶσιν Ἕλλησι καὶ βαρβάροις, καὶ ἐπεθύμει γε τιμᾶσθαι σχεδὸν οὐχ ὑπὸ τῶν ἀνθρώπων μόνον πανταχοῦ, ἀλλ᾽ εἴ πως δυνατὸν ἦν, ὑπό τε τῶν ὀρνίθων καὶ τῶν ἐν τοῖς ὄρεσι θηρίων. [5] τῶν μὲν οὖν ἄλλων πάντων κατεφρόνει καὶ οὐδένα ᾤετο ἀξιόμαχον αὑτῷ περὶ τούτου τοῦ πράγματος, οὔτε τὸν Πέρσην οὔτε τὸν Σκύθην οὔτε τὸν Ἰνδὸν οὔτε ἐν τοῖς Ἕλλησιν οὐδένα οὔτε ἄνδρα οὔτε πόλιν. [6] ᾐσθάνετο γὰρ ὅτι μικροῦ διεφθαρμένοι πάντες εἰσὶ τὰς ψυχὰς ὑπὸ τρυφῆς καὶ ἀργίας καὶ τοῦ κερδαίνειν καὶ ἡδονῆς ἥττονες. περὶ Διογένους δὲ πυνθανόμενος τῶν τε λόγων οὓς ἔλεγεν καὶ τῶν ἔργων ἃ ἔπραττεν, καὶ ὅπως διήνεγκε τὴν φυγήν, ἐνίοτε μὲν κατεφρόνει τῆς τε πενίας τἀνδρὸς καὶ τῆς εὐτελείας, ἅτε νέος ὢν καὶ τραφεὶς ἐν βασιλικῷ τύφῳ, [7] πολλάκις δὲ ἐθαύμαζε καὶ ἐζηλοτύπει τῆς τε ἀνδρείας τοῦτον καὶ τῆς καρτερίας, καὶ μάλιστα τῆς δόξης, ὅτι τοιοῦτος ὢν πᾶσι τοῖς Ἕλλησι γιγνώσκοιτο καὶ θαυμάζοιτο, καὶ οὐδεὶς ἠδύνατο τῶν ἄλλων οἷος ἐκεῖνος γενέσθαι τῇ φιλοτιμίᾳ: [8] καὶ ὅτι αὐτῷ μὲν ἔδει τῆς Μακεδόνων φάλαγγος καὶ τοῦ Θετταλῶν ἱππικοῦ καὶ Θρᾳκῶν καὶ Παιόνων καὶ ἄλλων πολλῶν, εἰ μέλλοι βαδίζειν ὅποι βούλοιτο καὶ τυγχάνειν ὧν ἐπιθυμοῖ: ὁ δὲ μόνος ἀπῄει πάνυ ἀσφαλῶς οὐ μόνον ἡμέρας, ἀλλὰ καὶ νυκτός, ἔνθα αὐτῷ ἐδόκει: [9] καὶ ὅτι αὐτὸς μὲν χρυσίου καὶ ἀργυρίου παμπόλλου ἐδεῖτο, ὥστε ἐπιτελέσαι τι ὧν ἐβούλετο: ἔτι δὲ εἰ μέλλοι πειθομένους ἕξειν Μακεδόνας καὶ τοὺς ἄλλους Ἕλληνας, θεραπευτέον αὐτῷ τούς τε ἄρχοντας καὶ τὸν ἄλλον ὄχλον λόγοις τε καὶ δώροις πολλάκις: [10] ὁ δὲ οὐδένα ἀνθρώπων ὑπῄει θωπεύων, ἀλλὰ τἀληθῆ πρὸς ἅπαντας λέγων καὶ οὐδεμίαν δραχμὴν κεκτημένος ὡς ἐβούλετο ἔπραττε καὶ τῶν προκειμένων οὐδενὸς ἀπετύγχανε καὶ τὸν βίον ἔζη μόνος, ὃν ἡγεῖτο ἄριστον καὶ εὐδαιμονέστατον, καὶ οὐκ ἂν ἠλλάξατο τὴν ἐκείνου βασιλείαν οὐδὲ τὸν τῶν Περσῶν τε καὶ Μήδων πλοῦτον ἀντὶ τῆς ἑαυτοῦ πενίας. [11] διὰ ταῦτα δὴ δακνόμενος, εἴ τις αὐτοῦ [p. 58] διοίσει ῥᾳδίως οὕτως καὶ ἀπραγμόνως ζῶν, καὶ προσέτι οὐχ ἧττον ὀνομαστὸς ἔσοιτο, τυχὸν δέ τι καὶ ὠφεληθήσεσθαι νομίζων ἀπὸ τῆς συνουσίας τἀνδρός, πάλαι μὲν ἐπεθύμει θεάσασθαι τὸν ἄνδρα καὶ συγγενέσθαι αὐτῷ: [12] ἐπεὶ δὲ ἧκεν εἰς Κόρινθον καὶ τάς τε πρεσβείας ἀπεδέξατο τὰς παρὰ τῶν Ἑλλήνων καὶ τἄλλα τὰ τῶνξυμμάχων διῴκησεν, ἔφη τοῖς περὶ αὐτὸν ὅτι σχολάσαι τι βούλοιτο, καὶ ᾤχετο, οὐκ ἐπὶ θύρας τοῦ Διογένους: οὐ γὰρ ἦσαν αὐτῷ θύραι οὔτε μείζους οὔτε ἐλάττους, οὐδὲ οἶκος ἴδιος οὐδὲ ἑστία, καθάπερ τοῖς μακαρίοις, ἀλλὰ οἴκοις μὲν ἐχρῆτο ταῖς πόλεσι, [13] καὶ ἐνταῦθα διέτριβεν ἐν τοῖς κοινοῖς τε καὶ ἱεροῖς, ἅπερ ἵδρυται τοῖς θεοῖς, ἑστίαν δὲ ἐνόμιζε τὴν γῆν ἅπασαν, ἥπερ ἐστὶ κοινὴ τῶν ἀνθρώπων ἑστία καὶ τροφός. [14] καὶ τότε ἐτύγχανεν ἐν τῷ Κρανείῳ διατρίβων μόνος: οὐδὲ γὰρ μαθητάς τινας οὐδὲ τοιοῦτον ὄχλον περὶ αὑτὸν εἶχεν, ὥσπερ οἱ σοφισταὶ καὶ αὐληταὶ καὶ οἱ διδάσκαλοι τῶν χορῶν. προσῆλθεν οὖν αὐτῷ καθημένῳ καὶ ἠσπάσατο. καὶ ὃς ἀνέβλεψεπρὸς αὐτὸν γοργόν, ὥσπερ οἱ λέοντες, καὶ ἐκέλευσεν ἀποστῆναι σμικρόν: ἐτύγχανε γὰρ ἀλεαινόμενος πρὸς τὸν ἥλιον. [15] ὁ οὖν Ἀλέξανδρος εὐθὺς ἠγάσθη τοῦ ἀνδρὸς τὸ θάρσος καὶ τὴν ἡσυχίαν, ὅτι οὐ κατεπλάγη ἐπιστάντος αὐτῷ. καὶ γάρ πως πεφύκασιν οἱ μὲν θαρραλέοι τοὺς θαρραλέους φιλεῖν, οἱ δὲ δειλοὶ τοὺς μὲν ὑφορῶνταικαὶ μισοῦσιν ὡς ἐχθρούς, τοὺς δὲ ἀγεννεῖς προσίενται καὶ ἀγαπῶσιν. ὅθεν τοῖς μὲν ἀλήθεια καὶ παρρησία πάντων ἐστὶν ἥδιστον, τοῖς δὲ κολακεία καὶ ψεῦδος, καὶ ἀκούουσιν ἡδέως οἱ μὲν τῶν πρὸς χάριν ὁμιλούντων, οἱ δὲ τῶν πρὸς ἀλήθειαν. [16] ὁ οὖν Διογένης ὀλίγον ἐπισχὼν ἤρετο αὐτὸν ὅστις εἴη καὶ τί βουλόμενος ἥκοι πρὸς αὐτόν,ἤ, ἔφη, τῶν ἐμῶν τι ληψόμενος; ἦ γάρ, ἔφη, χρήματα ἔστι σοι καὶ ἔχεις ὅτου ἂν μεταδοίης; πολλά γε, εἶπε, καὶ πολλοῦ ἄξια, ὧν σὺ οὐκ οἶδα εἴ ποτε δυνήσῃ μεταλαβεῖν. οὐ μέντοι ῾ἄορας οὐδὲ λέβητασ᾽ οὐδὲ κρατῆρας οὐδὲ κλίνας καὶ τραπέζας τυγχάνω κεκτημένος, [17] ὥς τινές φασι κεκτῆσθαι Δαρεῖον ἐν Πέρσαις. τί δέ, ἔφη,[p. 59] οὐκ οἶσθα Ἀλέξανδρον τὸν βασιλέα; τό γε ὄνομα, εἶπεν, ἀκούω πολλῶν λεγόντων, ὡς κολοιῶν περιπετομένων, αὐτὸν δὲ οὐ γιγνώσκω: [18] οὐ γάρ εἰμι ἔμπειρος αὐτοῦ τῆς διανοίας. ἀλλὰ νῦν, ἔφη, γνώσῃ καὶ τὴν διάνοιαν: ἥκω γὰρ ἐπ᾽ αὐτὸ τοῦτο, ἐμαυτόν τε παρέξων σοι καταμαθεῖν καὶ σὲ ὀψόμενος. ἀλλὰ χαλεπῶς, ἔφη, με ἂν ἴδοις, ὥσπερ τὸ φῶς οἱ τὰ ὄμματα ἀσθενεῖς. τόδε δέ μοι εἰπέ, σὺ ἐκεῖνος εἶ Ἀλέξανδρος, ὃν λέγουσιν ὑποβολιμαῖον; καὶ ὃς ἀκούσας ἠρυθρίασε μὲν καὶ ὠργίσθη, κατέσχε δ᾽ ἑαυτόν: μετενόει δέ, ὅτι εἰς λόγους ἠξίωσεν ἐλθεῖν ἀνδρὶ σκαιῷ τε καὶ ἀλαζόνι, ὡς αὐτὸς ἐνόμιζεν. [19] ὁ οὖν Διογένης καταμαθὼν αὐτὸν τεταραγμένον, ἐβουλήθη μεταβαλεῖν αὐτοῦ τὴν ψυχήν, ὥσπερ οἱ παῖδες τοὺς ἀστραγάλους. εἰπόντος δὲ αὐτοῦ, Πόθεν δέ σοι ἐπῆλθεν ἡμᾶς ὑποβολιμαίους εἰπεῖν; ὁπόθεν, ἔφη, καὶ τὴν μητέρα σου ἀκούω ταῦτα περὶ σοῦ λέγειν. ἢ οὐκ Ὀλυμπιάς ἐστιν ἡ εἰποῦσα ὅτι οὐκ ἐκ Φιλίππου τυγχάνεις γεγονώς, ἀλλ᾽ ἐκ δράκοντος ἢ Ἄμμωνος ἢ οὐκ οἶδα ὅτου ποτὲ θεῶν ἢ ἀνθρώπων ἢ θηρίων; καίτοι οὕτως ὑποβολιμαῖος ἂν εἴης. [54] ἢ σὺ τοὺς ἀλεκτρυόνας οὐ καλεῖς νόθους, οἳ ἂν ὦσιν ἐξ ἀνομοίων; ἢ οὐ μείζων σοι δοκεῖ διαφορὰ θεοῦ πρὸς γυναῖκα θνητὴν ἢ γενναίου ἀλεκτρυόνος; εἰ οὖν γέγονας οὕτως καθάπερ φασί, καὶ σὺ νόθος ἂν εἴης ὥσπερ ἀλεκτρυών. τυχὸν δὲ καὶ μαχιμώτατος ἔσῃ τῶν ἄλλων διὰ ταύτην τὴν νοθείαν. [20] ἐνταῦθα ὁ Ἀλέξανδρος ἐμειδίασεν, καὶ ἥσθη ὡς οὐδέποτε, καὶ ἔδοξεν αὐτῷ ὁ Διογένης οὐ μόνον οὐ σκαιός, ἀλλὰ καὶ δεξιώτατος ἁπάντων καὶ μόνος εἰδὼς χαρίζεσθαι. τί οὖν, ἔφη, πότερον ἀληθὴς ἢ ψευδὴς εἶναι δοκεῖ σοι ὁ λόγος; ἄδηλον, ἔφη, ἐστίν: [21] ἐὰν μὲν γὰρ ᾖς σώφρων καὶ ἀνδρεῖος καὶ τὴν τοῦ Διὸς ἐπιστάμενος τέχνην τὴν βασιλικήν, οὐθέν σε κωλύει τοῦ Διὸς εἶναι υἱόν: [22] ἐπεὶ τοῦτό γε καὶ Ὅμηρόν φασι λέγειν, ὅτι πατήρ ἐστιν ὁ [p. 60] Ζεύς, ὥσπερ τῶν θεῶν, καὶ τῶν ἀνδρῶν, ἀλλ᾽ οὐ τῶν ἀνδραπόδων οὐδὲ τῶν φαύλων τε καὶ ἀγεννῶν οὐδενός: ἐὰν δὲ δειλὸς ᾖς καὶ τρυφερὸς καὶ ἀνελεύθερος, οὔτε σοι θεῶν οὔτε ἀνθρώπων τῶν ἀγαθῶν προσήκει. [23] ἀλλὰ τοῖς μὲν ἐν Θήβαις Σπαρτοῖς ποτε λεγομένοις σημεῖον λέγεται εἶναι τοῦ γένους λόγχη τις οἶμαι ἐπὶ τοῦσώματος: ὅστις δὲ τοῦτο τὸ σημεῖον μὴ ἔχοι, οὐ δοκεῖν τῶν Σπαρτῶν εἶναι: τοῖς δὲ τοῦ Διὸς ἐκγόνοις οὐκ οἴει σημεῖον ἐνεῖναι τῇ ψυχῇ, ἐξ οὗ φανεροὶ ἔσονται τοῖς δυναμένοις γνωρίζειν εἴτε ἐξ ἐκείνου γεγονότες εἰσὶν εἴτε μή; πάνυ οὖν ἥσθη τούτῳ τῷ λόγῳ ὁ [24] Ἀλέξανδρος. μετὰ δὲ τοῦτο ἤρετο αὐτόν, Πῶς ἄν, ἔφη, κάλλισταβασιλεύοι τις; καὶ ὃς δεινὸν ὑποβλέψας, Ἀλλ᾽ οὐδὲ ἔστιν, ἔφη, βασιλεύειν κακῶς οὐ μᾶλλον ἢ κακῶς ἀγαθὸν εἶναι. ὁ γὰρ βασιλεὺς ἀνθρώπων ἄριστός ἐστιν, ἀνδρειότατος ὢν καὶ δικαιότατος καὶ φιλανθρωπότατος καὶ ἀνίκητος ὑπὸ παντὸς πόνου καὶ πάσης ἐπιθυμίας. [25] ἢ σὺ οἴει τὸν ἀδύνατον ἡνιοχεῖν ἡνίοχον εἶναι τοῦτον; ἢ τὸν ἄπειρον τοῦ κυβερνᾶν κυβερνήτην, ἢ τὸν οὐκ ἐπιστάμενον ἰᾶσθαι ἰατρόν; οὐκ ἔστιν. καθάπερ οὖν οὐκ ἔστι κυβερνᾶν μὴ κυβερνητικῶς, οὕτως οὐδὲ βασιλεύειν μὴ βασιλικῶς, οὐδ᾽ ἂν πάντες φῶσιν Ἕλληνες καὶ βάρβαροι καὶ πολλὰ διαδήματα καὶ σκῆπτρα καὶ τιάρας προσάψωσιν αὐτῷ, καθάπερ τὰ περιδέραια τοῖς ἐκτιθεμένοις [26] παιδίοις, ἵνα μὴ ἀγνοῆται. καὶ ὁ Ἀλέξανδρος φοβηθεὶς μὴ ἄρα ἄπειρος ἀναφανῇ τῆς βασιλικῆς ἐπιστήμης, Καὶ τίς, ἔφη, [27] σοι δοκεῖ τὴν τέχνην ταύτην παραδιδόναι; ἢ ποῖ δεῖ πορευθέντα μαθεῖν; ὁ οὖν Διογένης εἶπεν, Ἀλλ᾽ ἐπίστασαι αὐτήν, εἴπερ ἀληθὴς ὁ τῆς Ὀλυμπιάδος λόγος καὶ γέγονας ἐκ τοῦ Διός: ἐκεῖνοσγάρ ἐστιν ὁ τὴν ἐπιστήμην ταύτην πρῶτος καὶ μάλιστα ἔχων καὶ οἷς ἐθέλει μεταδιδούς: οἷς δὲ ἂν μεταδῷ, πάντες οὗτοι Διὸς παῖδές εἰσί τε καὶ λέγονται. [28] ἢ σὺ οἴει τοὺς σοφιστὰς εἶναι τοὺς διδάσκοντας βασιλεύειν; ἀλλ᾽ ἐκείνων μὲν οἱ πολλοὶ οὐχ ὅπως βασιλεύειν, [29] ἀλλ᾽ οὐδὲ ζῆν ἴσασιν. οὐκ οἶσθα, ἔφη, ὅτι διττή ἐστιν ἡ[p. 61] παιδεία, ἡ μέν τις δαιμόνιος, ἡ δὲ ἀνθρωπίνη; ἡ μὲν οὖν θεία μεγάλη καὶ ἰσχυρὰ καὶ ῥᾳδία, ἡ δὲ ἀνθρωπίνη μικρὰ καὶ ἀσθενὴς καὶ πολλοὺς ἔχουσα κινδύνους καὶ ἀπάτην οὐκ ὀλίγην: ὅμως δὲ ἀναγκαία προσγενέσθαι ἐκείνῃ, εἰ ὀρθῶς γίγνοιτο. [30] καλοῦσι δὲ οἱ πολλοὶ ταύτην μὲν παιδείαν, καθάπερ οἶμαι παιδιάν, καὶ νομίζουσι τὸν πλεῖστα γράμματα εἰδότα, Περσικά τε καὶ Ἑλληνικὰ καὶ τὰ Σύρων καὶ τὰ Φοινίκων, καὶ πλείστοις ἐντυγχάνοντα βιβλίοις, τοῦτον σοφώτατον καὶ μάλιστα πεπαιδευμένον: πάλιν δὲ ὅταν ἐντύχωσι τῶν τοιούτων τισὶ μοχθηροῖς καὶ δειλοῖς καὶ φιλαργύροις, ὀλίγου ἄξιόν φασι τὸ πρᾶγμα καὶ τὸν ἄνθρωπον: τὴν δὲ ἑτέραν ἐνίοτε μὲν παιδείαν, ἐνίοτε δὲ ἀνδρείαν καὶ μεγαλοφροσύνην. [31] καὶ οὕτω δὴ Διὸς παῖδας ἐκάλουν οἱ πρότερον τοὺς τῆς ἀγαθῆς παιδείας ἐπιτυγχάνοντας καὶ τὰς ψυχὰς ἀνδρείους, πεπαιδευμένους ὡς Ἡρακλέα ἐκεῖνον. οὐκοῦν ὅστις ἂν ἐκείνην τὴν παιδείαν ἔχῃ καλῶς πεφυκώς, ῥᾳδίως καὶ ταύτης γίγνεται μέτοχος, ὀλίγα ἀκούσας καὶ ὀλιγάκις, αὐτὰ τὰ μέγιστα καὶ κυριώτατα, καὶ μεμύηται καὶ φυλάττει ἐν τῇ ψυχῇ. [32] καὶ οὐδεὶς ἂν αὐτόν τι τούτων ἀφέλοιτο οὔτε καιρὸς οὔτε ἄνθρωπος σοφιστής, ἀλλ᾽ οὐδ᾽ ἂν πυρί τις ἐκκαῦσαι βουλόμενος: ἀλλὰ κἂν ἐμπρήσῃ τις τὸν ἄνθρωπον, ὥσπερ τὸν Ἡρακλέα φασὶν αὑτὸν ἐμπρῆσαι, μένοι ἂν αὐτοῦ τὰ δόγματα ἐν τῇ ψυχῇ, καθάπερ οἶμαι τῶν κατακαιομένων νεκρῶν τοὺς ὀδόντας φασὶ διαμένειν, τοῦ ἄλλου σώματος δαπανηθέντος ὑπὸ τοῦ πυρός. [33] οὐ γὰρ μαθεῖν, ἀλλ᾽ ὑπομνησθῆναι δεῖται μόνον: ἔπειτα εὐθὺς οἶδέν τε καὶ ἐγνώρισεν, ὡς ἂν ἐξ ἀρχῆς τὰ δόγματα ἔχων ταῦτα ἐν τῇ αὑτοῦ διανοίᾳ. προσέτι δέ, ἐὰν μὲν ἀνδρὶ περιπέσῃ ὥσπερ ὁδὸν ἐπισταμένῳ, ῥᾳδίως ἐκεῖνος ἐπέδειξεν αὐτῷ, καὶ μαθὼν εὐθὺς ἄπεισιν: ἐὰν δὲ ἀγνοοῦντι καὶ ἀλαζόνι σοφιστῇ, κατατρίψει περιάγων [p. 62] αὐτόν, ὁτὲ μὲν πρὸς ἀνατολάς, ὁτὲ δὲ πρὸς δύσιν, ὁτὲ δὲ πρὸς μεσημβρίαν ἕλκων, οὐδὲν αὐτὸς εἰδώς, ἀλλὰ εἰκάζων, καὶ πολὺ πρότερον αὐτὸς ὑπὸ τοιούτων ἀλαζόνων πεπλανημένος. [34] ὥσπερ γὰρ αἱ ἀμαθεῖς καὶ ἀκόλαστοι κύνες ἐν τῇ θήρᾳ μηδὲν ξυνεῖσαι μηδὲ γνωρίσασαι τὸ ἴχνος ἐξαπατῶσιν ἄλλας τῇ φωνῇ καὶ τῷ σχήματι, ὡσεἰδυῖαί τε καὶ ὁρῶσαι, καὶ πολλαὶ συνέπονται ταύταις, αἱ ἀφρονέσταται σχεδὸν ταῖς μάτην φθεγγομέναις, [35] τούτων δ᾽ αἱ μὲν ἄφθογγοι καὶ σιωπῶσαι μόναι αὐταὶ ἐξαπατῶνται, αἱ δὲ προπετέσταται καὶ ἀνοητόταται μιμούμεναι τὰς πρώτας θορυβοῦσι καὶ φιλοτιμοῦνται ἄλλας ἐξαπατᾶν, τοιοῦτον εὕροις ἂν καὶ περὶ τοὺσκαλουμένους σοφιστάς πολὺν ὄχλον ἐνίοτε συνεπόμενον ἀνθρώπων ἠλιθίων: καὶ γνώσῃ ὅτι οὐδὲν διαφέρει σοφιστὴς ἄνθρωπος εὐνούχου ἀκολάστου. [36] καὶ ὃς ἀκούσας ἐθαύμασε κατὰ τί τὸν σοφιστὴν εὐνούχῳ παρέβαλεν, καὶ ἤρετο αὐτόν. ὅτι, εἶπε, τῶν εὐνούχων φασὶν οἱ ἀσελγέστατοι ἄνδρες εἶναι καὶ ἐρᾶν τῶν γυναικῶν, καὶσυγκαθεύδουσιν αὐταῖς καὶ ἐνοχλοῦσι, γίγνεται δ᾽ οὐδὲν πλέον, οὐδ᾽ [37] ἂν τάς τε νύκτας καὶ τὰς ἡμέρας συνῶσιν αὐταῖς. καὶ παρὰ τοῖς σοφισταῖς οὖν πολλοὺς εὑρήσεις γηράσκοντας ἀμαθεῖς, πλανωμένους ἐν τοῖς λόγοις πολὺ κάκιον ἢ τὸν Ὀδυσσέα φησὶν Ὅμηρος ἐν τῇ θαλάττῃ, καὶ πρότερον εἰς ᾄδου ἂν ἀφίκοιτο, ὥσπερ ἐκεῖνος, [38] ἢ γένοιτο ἀνὴρ ἀγαθὸς λέγων τε καὶ ἀκούων. καὶ σύ, ἐπείπερ οὕτω πέφυκας, ἐὰν τύχῃς ἐπισταμένου ἀνδρός, ἱκανή σοί ἐστι μία ἡμέρα πρὸς τὸ συνιδεῖν τὸ πρᾶγμα καὶ τὴν τέχνην, καὶ οὐδὲν ἔτι δεήσῃ ποικίλων σοφισμάτων ἢ λόγων: ἐὰν δὲ μὴ τύχῃς διδασκάλου τοῦ Διὸς ἢ ἄλλου τοιούτου, ταχὺ καὶ σαφῶς φράζοντος ἃ δεῖ ποιεῖν,οὐδέν σοι πλέον, οὐδὲ ἂν ὅλον κατατρίψῃς τὸν βίον ἀγρυπνῶν τε καὶ ἀσιτῶν παρὰ τοῖς κακοδαίμοσι σοφισταῖς. [39] τοῦτο δὲ οὐκ ἐγὼ λέγω νῦν, ἀλλ᾽ Ὅμηρος ἐμοῦ πρότερος. ἢ οὐκ ἔμπειρος εἶ τῶν Ὁμήρου ἐπῶν; ὁ δὲ Ἀλέξανδρος μέγιστον ἐφρόνει, ὅτι ἠπίστατο μὲν τὸ ἕτερον ποίημα ὅλον, τὴν Ἰλιάδα, πολλὰ δὲ καὶ τῆς Ὀδυσσείας.[p. 63] θαυμάσας οὖν ἔφη, Καὶ ποῦ διείλεκται περὶ τούτων Ὅμηρος; ἐκεῖ, [40] ἔφη, ὅπου τὸν Μίνω λέγει τοῦ Διὸς ὀαριστήν. ἢ οὐ τὸ ὀαρίζειν ὁμιλεῖν ἐστιν; οὐκοῦν ὁμιλητὴν τοῦ Διός φησιν αὐτὸν εἶναι, ὥσπερ ἂν εἰ ἔφη μαθητήν. ἆρ᾽ οὖν ὑπὲρ ἄλλων αὐτὸν οἴει μανθάνειν τε καὶ ὁμιλεῖν τῷ Διὶ πραγμάτων ἢ τῶν δικαίων καὶ βασιλικῶν; ἐπεί τοι καὶ λέγεται δικαιότατος ὁ Μίνως πάντων γενέσθαι. [41] πάλιν δὲ ὅταν λέγῃ διοτρεφεῖς τοὺς βασιλέας καὶ διιφίλους, ἄλλο τι οἴει λέγειν αὐτὸν τὴν τροφὴν ταύτην, ἢ ἣν ἔφη εἶναι διδασκαλίαν καὶ μαθητείαν; ἢ σὺ οἴει λέγειν αὐτὸν ὑπὸ τοῦ Διὸς τοὺς βασιλέας τρέφεσθαι ὥσπερ ὑπὸ τίτθης γάλακτι καὶ οἴνῳ καὶ σιτίοις, ἀλλ᾽ οὐκ ἐπιστήμῃ καὶ [42] ἀληθείᾳ; ὁμοίως δὲ καὶ φιλίαν οὐκ ἄλλην ἢ τὸ ταὐτὰ βούλεσθαι καὶ διανοεῖσθαι, ὁμόνοιάν τινα οὖσαν; οὕτως γὰρ δήπου καὶ τοῖς ἀνθρώποις δοκοῦσιν οἱ φίλοι πάντων μάλιστα ὁμονοεῖν καὶ μὴ διαφέρεσθαι περὶ μηδενός. [43] ὃς ἂν οὖν τῷ Διὶ φίλος ᾖ καὶ ὁμονοῇ πρὸς ἐκεῖνον, ἔσθ᾽ ὅπως ἀδίκου τινὸς ἐπιθυμήσει πράγματος ἢ πονηρόν τι καὶ αἰσχρὸν διανοηθήσεται; αὐτὸ δὲ τοῦτο ἔοικε δηλοῦν καὶ ὅταν ἐγκωμιάζων τινὰ λέγῃ τῶν βασιλέων ῾ποιμένα λαῶν᾽. [44] τοῦ γὰρ ποιμένος οὐκ ἄλλο τι ἔργον ἢ πρόνοια καὶ σωτηρία καὶ φυλακὴ προβάτων. καίτοι ἐνίοτε πολλὰ πρόβατα ἐλαύνει μάγειρος εἷς ὠνησάμενος ὥστε κατακόπτειν οὐ μὰ Δία καὶ σφάττειν καὶ δέρειν. ἀλλὰ πλεῖστον διαφέρει μαγειρική τε καὶ ποιμενική, σχεδὸν ὅσον βασιλεία τε καὶ τυραννίς. [45] ὅτε γοῦν Ξέρξης καὶ Δαρεῖος ἄνωθεν ἐκ Σούσων ἤλαυνον πολὺν ὄχλον Περσῶν τε καὶ Μήδων καὶ Σακῶν καὶ Ἀράβων καὶ Αἰγυπτίων δεῦρο εἰς τὴν Ἑλλάδα ἀπολούμενον, πότερον βασιλικὸν ἢ μαγειρικὸν ἔπραττον ἔργον λείαν ἐλαύνοντες κατακοπησομένην; [46] καὶ ὁ Ἀλέξανδρος, Σοί, ἔφη, ὡς ἔοικεν, οὐ δοκεῖ βασιλεὺς εἶναι οὐδὲ ὁ μέγας βασιλεύς; καὶ ὁ Διογένης μειδιάσας, Οὐ μᾶλλον, εἶπεν, ὦ Ἀλέξανδρε, ἢ ὁ σμικρὸς δάκτυλος. οὐδ᾽ ἄρα [p. 64] [47] ἐγώ, ἔφη, καταλύσας ἐκεῖνον μέγας βασιλεὺς ἔσομαι; οἰ τούτου γε ἕνεκα, εἶπεν ὁ Διογένης. οὐδὲ γὰρ τῶν παίδων ὁ νικήσας, ὅταν παίζωσιν, ὡς αὐτοί φασι, βασιλέας, τῷ ὄντι βασιλεύς ἐστιν. οἱ μέντοι παῖδες ἴσασιν ὅτι ὁ νενικηκὼς καὶ λεγόμενος βασιλεὺς σκυτοτόμου υἱός ἐστιν ἢ τέκτονος, καὶ δεῖ μανθάνειν αὐτὸν τὴν τοῦπατρὸς τέχνην: ὁ δὲ ἀποδρὰς παίζει μεθ᾽ ἑτέρων, καὶ τότε μάλιστα οἴεται σπουδάζειν ἐνίοτε δὲ καὶ δοῦλος καταλιπὼν τὸν δεσπότην. [48] ἴσως οὖν καὶ ὑμεῖς τοιοῦτόν τι ποιεῖτε, ἑκάτερος ὑμῶν παῖδας ἔχοντες τοὺς συμφιλονικοῦντας, ὁ μὲν Πέρσας καὶ τοὺς ἄλλους τοὺς κατὰ τὴν Ἀσίαν, σὺ δὲ Μακεδόνας τε καὶ τοὺς ἄλλους Ἕλληνας2καὶ ὥσπερ ἐκεῖνοι τῇ σφαίρᾳ στοχάζονται ἀλλήλων, ὁ δὲ πληγεὶς ἥττηται, καὶ σὺ νῦν Δαρείου στοχάζῃ καὶ σοῦ ἐκεῖνος, καὶ τυχὸν ἂν πλήξαις τε καὶ ἐκβάλοις αὐτόν: ἐπισκοπώτερος γὰρ εἶναί μοι δοκεῖς. [49] ἔπειτα οἱ μετ᾽ ἐκείνου πρότερον ὄντες μετὰ σοῦ ἔσονται καὶ ὑποκύψουσι, καὶ σὺ ὀνομασθήσῃ βασιλεὺς ἁπάντων. ὁ οὖν Ἀλέξανδροσπάλιν ἐλυπεῖτο καὶ ἤχθετο. οὐδὲ γὰρ ζῆν ἐβούλετο, εἰ μὴ βασιλεὺς εἴη τῆς Εὐρώπης καὶ τῆς Ἀσίας καὶ τῆς Λιβύης καὶ εἴ πού τίς ἐστι νῆσος ἐν τῷ Ὠκεανῷ κειμένη. [50] ἐπεπόνθει γὰρ τοὐναντίον ἤ φησιν Ὅμηρος τὸν Ἀχιλλέα νεκρὸν πεπονθέναι. ἐκεῖνος μὲν γὰρ ἔλεγεν ὅτι ζῶν βούλοιτο θητεύειν

ἀνδρὶ παρ᾽ ἀκλήρῳ, ᾧ μὴ βίοτος πολὺς εἴη,

ἢ πᾶσιν νεκύεσσι καταφθιμένοισιν ἀνάσσειν:

ὁ δὲ Ἀλέξανδρος δοκεῖ μοι ἑλέσθαι ἂν καὶ τοῦ τρίτου μέρους τῶν νεκρῶν ἄρχειν ἀποθανὼν ἢ ζῆν τὸν ἅπαντα χρόνον θεὸς γενόμενος, [51] μόνον εἰ μὴ βασιλεὺς γένοιτο τῶν ἄλλων θεῶν. μόνου δ᾽ ἴσωσοὐκ ἂν ὑπερεῖδε τοῦ Διός, ὅτι βασιλέα καλοῦσιν αὐτὸν οἱ ἄνθρωποι: ὅθεν καὶ ἐκόλαζεν αὐτὸν ὁ Διογένης πάντα τρόπον. ἔφη οὖν, ὦ Διόγενες, σὺ μέν μοι παίζειν δοκεῖς: ἐγὼ δὲ ἂν Δαρεῖον [p. 65] ἕλω καὶ ἔτι τὸν Ἰνδῶν βασιλέα, οὐδέν με κωλύσει τῶν πώποτε βασιλέων μέγιστον εἶναι. τί γὰρ ἐμοὶ λοιπόν ἐστι κρατήσαντι Βαβυλῶνος καὶ Σούσων καὶ Ἐκβατάνων καὶ τῶν ἐν Ἰνδοῖς πραγμάτων; [52] καὶ ὃς ὁρῶν αὐτὸν φλεγόμενον ὑπὸ τῆς φιλοτιμίας κἀκεῖ τῇ ψυχῇ ὅλον τεταμένον καὶ φερόμενον, ὥσπερ αἱ γέρανοι, ὅποι ἂν ὁρμήσωσιν, [53] ἀποτείνασαι ἑαυτὰς πέτονται, Ἀλλ᾽ οὐδὲν ἕξεις, ἔφη, πλέον οὐδενὸς οὐδὲ τῷ ὄντι βασιλεύσεις ἀφ᾽ ἧς ἔχεις ταύτης διανοίας, οὐδὲ ἂν ὑπερβαλλόμενος τὸ ἐν Βαβυλῶνι τεῖχος οὕτως ἕλῃς τὴν πόλιν, ἀλλὰ μὴ διορύττων ἔξωθεν καὶ ὑπορύττων, ὁμοίως δὲ καὶ τὸ ἐν Σούσοις καὶ τὸ ἐν Βάκτροις, οὐδ᾽ ἂν Κῦρον μιμησάμενος κατὰ τὸν ποταμὸν εἰσρυῇς, ὥσπερ ὕδρος, οὐδ᾽ ἂν ἑτέραν προσλάβῃς [55] μείζω τῆς Ἀσίας ἤπειρον, τὸν Ὠκεανὸν διανηξάμενος. καὶ τίς, εἶπεν, ἔτι μοι καταλείπεται πολέμιος, ἐὰν ἕλω τούτους οὓς εἶπον; ὁ πάντων, ἔφη, δυσμαχώτατος, οὐ περσίζων, οὐ μηδίζων τῇ φωνῇ, καθάπερ οἶμαι Δαρεῖος, ἀλλὰ μακεδονίζων τε καὶ ἑλληνίζων. καὶ ὃς ἐταράχθη τε καὶ ἠγωνίασεν μή τινα ἐπίσταιτο ἐν Μακεδονίᾳ ἢ ἐν τῇ Ἑλλάδι παρασκευαζόμενον ὡς πολεμήσοντα καὶ ἤρετο, [56] τίς οὗτός ἐστιν ἐμὸς πολέμιος ἐν τῇ Ἑλλάδι ἢ Μακεδονίᾳ; σύ, ἔφη, ἀγνοεῖς, πάντων μάλιστα γιγνώσκειν οἰόμενος; ἔπειτα, ἔφη, οὐκ ἐρεῖς αὐτόν, ἀλλὰ κρύψεις; πάλαι γάρ, εἶπε, λέγω, σὺ δὲ οὐκ ἀκούεις, ὅτι σὺ αὑτῷ μάλιστα ἔχθιστος εἶ καὶ πολεμιώτατος, μέχρι ἂν ᾖς κακὸς καὶ ἀνόητος. καὶ οὗτος, ἔφη, ἐστὶν ἁνήρ, ὃν σὺ ἀγνοεῖς, ὡς οὐδένα ἄλλον. [57] οὐδεὶς γὰρ τῶν ἀφρόνων καὶ πονηρῶν ἐπίσταται ἑαυτόν. οὐ γὰρ ἂν τοῦτο πρῶτον προσέταττεν ὁ Ἀπόλλων ὡς χαλεπώτατον ἑκάστῳ, γνῶναι ἑαυτόν. [58] ἢ οὐ τὴν ἀφροσύνην ἡγῇ μεγίστην καὶ τελεωτάτην πασῶν νόσον καὶ βλάβην τοῖς ἔχουσι καὶ τὸν ἄφρονα ἄνδρα αὐτὸν αὑτῷ βλαβερώτατον; ἢ οὐ τὸν βλαβερώτατον ἑκάστῳ καὶ πλείστων κακῶν αἴτιον, τοῦτον ἔχθιστον καὶ πολεμιώτατον ἐκείνῳ ὁμολογεῖς εἶναι; [59] πρὸς ταῦτα χαλέπαινε καὶ πήδα, ἔφη, καὶ μιαρώτατον ἀνθρώπων ἐμὲ νόμιζε καὶ λοιδόρει [p. 66] πρὸς ἅπαντας, ἐὰν δέ σοι δόξῃ, τῷ δορατίῳ διαπερόνησον: ὡς ἀκούσει παρὰ μόνου ἀνθρώπων ἐμοῦ τἀληθῆ, καὶ παρ᾽ οὐδενὸς ἄλλου ἀνθρώπων ἂν μάθοις. πάντες γάρ εἰσι χείρους ἐμοῦ καὶ ἀνελευθερώτεροι. [60] ταῦτα δὲ ἔλεγεν ὁ Διογένης, παρ᾽ οὐδὲν μὲν ἡγούμενος, εἰ καί τι πείσεται, πλὴν σαφῶς γε εἰδὼς ὅτι οὐδὲν ἔσοιτο. ἠπίστατογὰρ τὸν Ἀλέξανδρον δοῦλον ὄντα τῆς δόξης καὶ οὐδέποτ᾽ ἂν ἁμαρτόντα περὶ ἐκείνην. [61] ἔφη οὖν αὐτὸν μηδὲ τὸ σημεῖον τὸ βασιλικὸν ἔχειν. καὶ ὁ Ἀλέξανδρος θαυμάσας, Οὐκ ἄρτι ἔλεγες, ἔφη, ὅτι οὐδὲν δεῖ σημείων τῷ βασιλεῖ; ναὶ μὰ Δί᾽, εἶπε, τῶν γε ἔξωθεν, οῖον τιάρας καὶ πορφύρας: τούτων γὰρ οὐδέν ἐστιν ὄφελος: τὸ δὲ [62] ἐκ τῆς φύσεως αὐτῷ δεῖ προσεῖναι πάντων μάλιστα. καὶ τί τοῦτό ἐστιν, ἔφη ὁ Ἀλέξανδρος; ὃ καὶ τῶν μελιττῶν, ἦ δ᾽ ὅς, τῷ βασιλεῖ πρόσεστιν. ἢ οὐκ ἀκήκοας ὅτι ἐστὶ βασιλεὺς ἐν ταῖς μελίτταις φύσει γιγνόμενος, οὐκ ἐκ γένους τοῦτο ἔχων, ὥσπερ ὑμεῖς φατε, ἀφ᾽ Ἡρακλέους ὄντες; τί οὖν τοῦτό ἐστιν, εἶπεν ὁ Ἀλέξανδρος, [63] τὸ σημεῖον; οὐκ ἀκήκοας, εἶπε, τῶν γεωργῶν ὅτι μόνη ἐκείνη ἡ μέλιττα ἄνευ κέντρου ἐστίν, ὡς οὐδὲν αὐτῇ δέον ὅπλου πρὸς οὐδένα; οὐδεμία γὰρ αὐτῇ τῶν ἄλλων μελιττῶν ἀμφισβητήσει περὶ τῆς βασιλείας οὐδὲ μαχήσεται τοῦτο ἐχούσῃ. σὺ δέ μοι δοκεῖς οὐ [64] μόνον περιπατεῖν, ἀλλὰ καὶ καθεύδειν ἐν τοῖς ὅπλοις. οὐκ οἶσθα,ἔφη, ὅτι φοβουμένου ἐστὶν ἀνθρώπου ὅπλα ἔχειν; φοβούμενος δὲ οὐδέποτ᾽ ἂν οὐδεὶς γένοιτο βασιλεύς, οὐ μᾶλλον ἢ δοῦλος. ἀκούσας δὲ ὁ Ἀλέξανδρος ὀλίγου ἐκ τῆς χειρὸς ἀφῆκε τὸ δοράτιον. [65] ταῦτα δὲ ἔλεγεν ὁ Διογένης, προτρέπων αὐτὸν εὐεργεσίᾳ πιστεύειν καὶ τῷ δίκαιον παρέχειν αὑτόν, ἀλλὰ μὴ τοῖς ὅπλοις. σὺ δέ, ἔφη, καὶτὸν θυμὸν ἐν τῇ ψυχῇ φορεῖς ἠκονημένον, χαλεπὸν οὕτως καὶ βίαιον κέντρον. [66] οὐκ ἀπορρίψας ταῦτα ἃ νῦν ἔχεις, ἐξωμίδα λαβὼν λατρεύσεις τοῖς αὑτοῦ κρείττοσιν, ἀλλὰ περιελεύσῃ διάδημα ἔχων καταγέλαστον; μικρῷ δὲ ὕστερον ἴσως λόφον φύσεις καὶ τιάραν, ὥσπερ οἱ ἀλεκτρυόνες; οὐκ ἐννενόηκας τὴν τῶν Σακῶν ἑορτήν, ἣν[p. 67] Πέρσαι ἄγουσιν, οὗ νῦν ὥρμηκας στρατεύεσθαι; καὶ ὃς εὐθὺς ἠρώτα, Ποίαν τινά; [67] ἐβούλετο γὰρ πάντα εἰδέναι τὰ τῶν Περσῶν πράγματα. λαβόντες, ἔφη, τῶν δεσμωτῶν ἕνα τῶν ἐπὶ θανάτῳ καθίζουσιν εἰς τὸν θρόνον τὸν τοῦ βασιλέως, καὶ τὴν ἐσθῆτα διδόασιν αὐτῷ τὴν βασιλικήν, καὶ προστάττειν ἐῶσι καὶ πίνειν καὶ τρυφᾶν καὶ ταῖς παλλακαῖς χρῆσθαι τὰς ἡμέρας ἐκείνας ταῖς βασιλέως, καὶ οὐδεὶς οὐδὲν αὐτὸν κωλύει ποιεῖν ὧν βούλεται. μετὰ δὲ ταῦτα ἀποδύσαντες καὶ μαστιγώσαντες ἐκρέμασαν. [68] τίνος οὖν ἡγῇ τοῦτο εἶναι σύμβολον καὶ διὰ τί γίγνεσθαι παρὰ τοῖς Πέρσαις; οὐχ ὅτι πολλάκις ἀνόητοι ἄνθρωποι καὶ πονηροὶ τῆς ἐξουσίας ταύτης καὶ τοῦ ὀνόματος τυγχάνουσιν, ἔπειτα χρόνον τινὰ ὑβρίσαντες αἴσχιστα καὶ τάχιστα ἀπόλλυνται; [69] οὐκοῦν τότε, ἐπειδὰν ἄρωσι τὸν ἄνθρωπον ἐκ τῶν δεσμῶν, εἰκός ἐστι τὸν μὲν ἀνόητον καὶ ἄπειρον τοῦ πράγματος χαίρειν καὶ μακαρίζειν ἑαυτὸν ἐπὶ τοῖς γιγνομένοις, τὸν δὲ εἰδότα ὀδύρεσθαι καὶ μὴ ἐθέλειν ἑκόντα συνακολουθεῖν, [70] ἀλλὰ μᾶλλον, ὥσπερ εἶχε, μένειν ἐν ταῖς πέδαις. μὴ οὖν πρότερον, ὦ μάταιε, βασιλεύειν ἐπιχείρει πρὶν ἢ φρονῆσαι. τέως δέ, ἔφη, κρεῖττον μηδὲν προστάττειν, ἀλλὰ μόνον αὐτὸν ζῆν διφθέραν ἔχοντα. σύ, ἔφη, κελεύεις ἐμὲ διφθέραν λαβεῖν τὸν ἀφ᾽ Ἡρακλέους γεγονότα καὶ τῶν Ἑλλήνων ἡγεμόνα καὶ Μακεδόνων βασιλέα; πάνυ γε, εἶπεν, ὥσπερ ὁ πρόγονός σου. [71] ποῖος, ἔφη, πρόγονος; Ἀρχέλαος. ἢ οὐκ αἰπόλος ἦν ὁ Ἀρχέλαος οὐδὲ ἦλθεν εἰς Μακεδονίαν αἶγας ἐλαύνων; πότερον οὖν αὐτὸν ἐν πορφύρᾳ μᾶλλον ἢ ἐν διφθέρᾳ οἴει τοῦτο ποιεῖν; καὶ ὁ Ἀλέξανδρος ἀνείθη τε καὶ ἐγέλασε καὶ ἔφη, Τὰ περὶ τὸν χρησμόν, ὦ Διόγενες, λέγεις. [72] ὁ δὲ στρυφνῷ τῷ προσώπῳ, Ποῖον, εἶπε, χρησμόν; οὐκ οἶδα ἔγωγε, πλὴν ὅτι αἰπόλος ἦν ὁ Ἀρχέλαος. ἀλλ᾽ ἂν ἀπαλλαγῇς τοῦ τύφου καὶ τῶν νῦν πραγμάτων, ἔσῃ βασιλεύς, οὐ λόγῳ τυχόν, ἀλλ᾽ ἔργῳ: καὶ κρατήσεις οὐ μόνον τῶν ἀνδρῶν ἁπάντων, ἀλλὰ καὶ τῶν γυναικῶν, [73] ὥσπερ ὁ Ἡρακλῆς, ὅν σου φῂς πρόγονον εἶναι. καὶ ὅς, Ποίων, ἔφη, γυναικῶν; ἢ δῆλον, ἔφη, ὅτι τῶν Ἀμαζόνων λέγεις; ἀλλ᾽ ἐκείνων, [p. 68] ἦ δ᾽ ὅς, οὐδὲν ἦν κρατῆσαι χαλεπόν: ἑτέρου δέ τινος γένους, δεινοῦ καὶ ἀγρίου παντελῶς. ἢ οὐκ ἀκήκοας τὸν Λιβυκὸν μῦθον; [74] καὶ ὃς οὐκ ἔφη ἀκηκοέναι. διηγεῖτο δὴ μετὰ ταῦτα προθύμως καὶ ἡδέως, βουλόμενος αὐτὸν παραμυθήσασθαι, καθάπερ αἱ τίτθαι τὰ παιδία, ἐπειδὰν αὐτοῖς πληγὰς ἐμβάλωσι, παραμυθούμεναι καὶ [75] χαριζόμεναι μῦθον αὐτοῖς ὕστερον διηγήσαντο. εὖ δὲ ἴσθι, ἔφη, ὅτι οὐ πρότερον ἔσῃ βασιλεύς, πρὶν ἂν ἱλάσῃ τὸν αὑτοῦ δαίμονα καὶ θεραπεύσας ὡς δεῖ ἀποδείξῃς ἀρχικόν τε καὶ ἐλευθέριον καὶ βασιλικόν, ἀλλὰ μή, ὡς νῦν ἔχεις, δοῦλον καὶ ἀνελεύθερον καὶ πονηρόν. [76] ἐνταῦθα δὴ ὁ Ἀλέξανδρος ἐκπεπληγμένος τοῦ ἀνθρώπουτὸ ἀνδρεῖον καὶ τὸ ἀδεές, νομίσας πλέον τι τῶν ἄλλων ἐπίστασθαι αἰ τόν, παντοδαπὸς ἦν ἱκετεύων μὴ φθονῆσαι μηδένα τρόπον, ἀλλὰ φράσαι τίς ἔστιν ὁ δαίμων αὐτοῦ καὶ πῶς χρὴ ἱλάσασθαι αὐτόν. ἤλπιζε γὰρ ὄνομά τι ἀκούσεσθαι δαίμονος καὶ θυσίας τινὰς ἢ καθαρμούς, οὓς δεῖ ἐπιτελέσαι. [77] κατιδὼν οὖν αὐτὸν ὁ Διογένηστεθορυβημένον καὶ σφόδρα τῇ ψυχῇ μετέωρον, προσέπαιζε καὶ περιεῖλκεν, εἴ πως δύναιτο κινηθεὶς ἀπὸ τοῦ τύφου καὶ τῆς δόξης μικρόν τι ἀνανῆψαι. [78] καὶ γὰρ δὴ ᾐσθάνετο αὐτὸν νῦν μὲν ἡδόμενον, νῦν δὲ λυπούμενον ἐν τῷ αὐτῷ καὶ τὴν ψυχὴν αὐτοῦ ἄκριτον οὖσαν, ὥσπερ τὸν ἀέρα ἐν ταῖς τροπαῖς, ὅταν ἐκ τοῦ αὐτοῦ νέφουσὕῃ τε καὶ λάμπῃ ὁ ἥλιος. συνίει δὲ ὅτι καὶ τοῦ τρόπου κατεφρόνει, ἐν ᾧ διελέγετο πρὸς αὐτόν, ἅτε οὐδέποτε ἀκηκοὼς δεινοῦ λέγειν ἀνδρός, ἀλλὰ τοὺς τῶν σοφιστῶν θαυμάζων λόγους, ὡς ὑψηλούς τε καὶ μεγαλοπρεπεῖς. [79] βουλόμενος οὖν χαρίσασθαι αὐτῷ, ἅμα τε ἐπιδεῖξαι ὅτι οὐκ ἀδύνατός ἐστιν ὥσπερ ἵππον εὐμαθῆκαὶ πειθόμενον, ὅταν αὐτῷ δοκῇ, τὸν λόγον ἐπᾶραι, λέγει πρὸς αὐτὸν οὕτως περὶ δαιμόνων, ὅτι οὐκ εἰσὶν ἔξωθεν τῶν ἀνθρώπων οἱ πονηροὶ καὶ ἀγαθοὶ δαίμονες, οἱ τὰς συμφορὰς καὶ τὰς εὐτυχίας φέροντες αὐτοῖς, ὁ δὲ ἴδιος ἑκάστου νοῦς, [80] οὗτός ἐστι δαίμων τοῦ ἔχοντος ἀνδρός, ἀγαθὸς μὲν ὁ τοῦ φρονίμου καὶ ἀγαθοῦ δαίμων, πονηρὸς δὲ ὁ τοῦ πονηροῦ, ὡσαύτως δὲ ἐλεύθερος μὲν ὁ τοῦ ἐλευθέρου, δοῦλος δὲ ὁ τοῦ δούλου, καὶ βασιλικὸς μὲν ὁ τοῦ βασιλικοῦ καὶ μεγαλόφρονος, ταπεινὸς δὲ ὁ τοῦ ταπεινοῦ καὶ ἀγεννοῦς. [81] ἵνα δέ, ἔφη, μὴ καθ᾽ ἓν ἕκαστον ἐπιὼν πολύ τι πλῆθος ἐπάγωμαι [p. 69] λόγων, ἐρῶ τοὺς κοινοτάτους καὶ φανερωτάτους δαίμονας, ὑφ᾽ ὧν ἅπαντες, ὡς εἰπεῖν, ἐλαύνονται τύραννοι καὶ ἰδιῶται καὶ πλούσιοι καὶ πένητες καὶ ὅλα ἔθνη καὶ πόλεις. ἐνταῦθα δὴ πάντα ἀνεὶς κάλων μάλα ὑψηλῶς καὶ ἀδεῶς τὸν ἑξῆς διεπέραινε λόγον. [82] πολλαὶ μέν, ὦ παῖ Φιλίππου, περὶ πάντα κακίαι τε καὶ διαφθοραὶ τῶν ἀθλίων ἀνθρώπων, καὶ τοσαῦται σχεδὸν ὅσας οὐ δυνατὸν διελθεῖν. τῷ ὄντι γὰρ κατὰ τὸν ποιητὴν

οὐκ ἔστιν οὐδὲν δεινὸν ὧδ᾽ εἰπεῖν ἔπος

οὐδὲ πάθος οὐδὲ συμφορὰν θεήλατον,

ἧς οὐκ ἂν ἄραιτ᾽ ἄχθος ἀνθρώπου φύσις.

[83] τριῶν δὲ ἐπικρατούντων, ὡς ἔπος εἰπεῖν, βίων, εἰς οὓς μάλιστα ἐμπίπτουσιν οἱ πολλοί, μὰ Δί᾽ οὐ μετὰ λογισμοῦ σκεψάμενοι καὶ δοκιμάσαντες, ἀλόγῳ δὲ ὁρμῇ καὶ τύχῃ προσενεχθέντες, τοσούτους φατέον εἶναι καὶ δαίμονας, οἷς συνέπονται καὶ λατρεύουσιν ὁ πολὺς καὶ ἀμαθὴς ὅμιλος, ἄλλοι ἄλλῳ, καθάπερ ἡγεμόνι πονηρῷ καὶ μαινομένῳ πονηρὸς καὶ ἀσελγὴς θίασος. [84] ἔστι δὲ τούτων ὧν ἔφην βίων ὁ μὲν ἡδυπαθὴς καὶ τρυφερὸς περὶ τὰς τοῦ σώματος ἡδονάς, ὁ δ᾽ αὖ φιλοχρήματος καὶ φιλόπλουτος, ὁ δὲ τρίτος ἀμφοτέρων ἐπιφανέστερός τε καὶ μᾶλλον τεταραγμένος, ὁ φιλότιμος καὶ φιλόδοξος, ἐκδηλοτέραν καὶ σφοδροτέραν ἐπιδεικνύμενος τὴν ταραχὴν καὶ τὴν μανίαν, ἐξαπατῶν αὑτόν, ὡς καλοῦ δή τινος ἐραστήν. [85] φέρε οὖν καθάπερ οἱ κομψοὶ τῶν δημιουργῶν ἐπὶ πάντα ἔμβραχυ φέρουσι τὴν αὑτῶν ἐπίνοιαν καὶ τέχνην, οὐ μόνον τὰς τῶν θεῶν ἀπομιμούμενοι φύσεις ἀνθρωπίνοις εἴδεσιν, ἀλλὰ καὶ τῶν ἄλλων ἕκαστον, ποταμούς τε ἐνίοτε γράφοντες ἀνδράσιν ὁμοίους καὶ κρήνας ἔν τισι γυναικείοις εἴδεσι, νήσους τε καὶ πόλεις καὶ τὰ ἄλλα μικροῦ δεῖν ξύμπαντα, ὁποῖον καὶ Ὅμηρος ἐτόλμησεν ἐπιδεῖξαι Σκάμανδρον φθεγγόμενον ὑπὸ τῇ δίνῃ, [86] κἀκεῖνοι φωνὰς μὲν οὐκ ἔχουσι προσθεῖναι τοῖς εἰδώλοις, εἴδη δὲ οἰκεῖα καὶ σημεῖα ἀπὸ τῆς φύσεως, οἷον τοὺς ποταμοὺς κατακειμένους γυμνοὺς τὸ πλέον, [87] γένειον πολὺ καθεικότας, μυρίκην ἢ κάλαμον ἐστεφανωμένους: οὐκοῦν καὶ ἡμεῖς μὴ χείρους μηδὲ φαυλότεροι περὶ τοὺς λόγους [p. 70] φανῶμεν ἢ ἐκεῖνοι περὶ τὰς αὑτῶν τέχνας, τῷ πλάττειν καὶ ἀφομοιοῦν τοὺς τρόπους τοῦ τριπλοῦ δαίμονος τῶν τριῶν βίων, τὴν ἐναντίαν ἕξιν καὶ ἀντίστροφον ἐπιδεικνύμενοι τῆς τῶν λεγομένων φυσιογνωμόνων ἐμπειρίας καὶ μαντικῆς. [88] οἱ μὲν γὰρ ἀπὸ τῆς μορφῆς καὶ τοῦ εἴδους τὸ ἦθος γιγνώσκουσι καὶ ἀπαγγέλλουσιν, ἡμεῖσδὲ ἀπὸ τῶν ἠθῶν καὶ τῶν ἔργων χαρακτῆρα καὶ μορφὴν ἀξίαν ἐκείνων σπάσωμεν, εἰ ἄρα μᾶλλον ἅψασθαι δυνησόμεθα τῶν πολλῶν καὶ φαυλοτέρων: [89] πρὸς τὸ ἀποδεῖξαι τὴν τῶν βίων ἀτοπίαν οὐδὲν ἄσχημον ὂν οὐδὲ νεμεσητὸν καὶ ποιηταῖς παραβαλλομένους καὶ χειροτέχναις καὶ καθαρταῖς ὁρᾶσθαι,σσσς εἰ δέοι, σπεύδειν πανταχόθενεἰκόνας καὶ παραδείγματα πορίζοντας, ἄν πως ἰσχύσωμεν ἀποτρέψαι κακίας καὶ ἀπάτης καὶ πονηρῶν ἐπιθυμιῶν, εἰς ἀρετῆς δὲ φιλίαν προαγαγεῖν καὶ ἔρωτα καὶ ζωῆς ἀμείνονος: [90] ἢ ὡς εἰώθασιν ἔνιοι τῶν περὶ τὰς τελετὰς καὶ τὰ καθάρσια, μῆνιν Ἑκάτης ἱλασκόμενοί τε καὶ ἐξάντη φάσκοντες ποιήσειν, ἔπειτα οἶμαι φάσματαπολλὰ καὶ ποικίλα πρὸ τῶν καθαρμῶν ἐξηγούμενοι καὶ ἐπιδεικνύντες, ἅ φασιν ἐπιπέμπειν χολουμένην τὴν θεόν. [91] εἶεν: ὁ μὲν δὴ φιλοχρήματος δαίμων χρυσοῦ καὶ ἀργύρου καὶ γῆς καὶ βοσκημάτων καὶ συνοικιῶν καὶ πάσης κτήσεως ἐραστής. ἆρα οὐκ ἂν σκυθρωπός τε καὶ συννεφὴς ἰδεῖν ἐν σχήματι ταπεινῷ καὶ ἀγεννεῖ πλάττοιτο ὑπὸ δημιουργοῦ μὴ φαύλου τὴν τέχνην; αὐχμηρὸς καὶ ῥυπῶν, οὔτε παῖδας ἢ γονέας οὔτε πατρίδα φιλῶν, ἢ συγγένειαν ἄλλο τι νομίζων ἢ τὰ χρήματα, τοὺς δὲ θεοὺς πλέον οὐδὲν εἶναι λογιζόμενος, ὅ τι μὴ πολλοὺς αὐτῷ μηδὲ μεγάλους θησαυροὺς παραδεικνύουσιν ἢ θανάτους οἰκείων τινῶν καὶ συγγενῶν, ὅπως ἔχοικληρονομεῖν, τὰς δὲ ἑορτὰς ζημίαν ἄλλως ἡγούμενος καὶ ματαίαν δαπάνην, ἀγέλαστος καὶ ἀμειδίατος, [92] ὑφορώμενος ἅπαντας καὶ βλαβεροὺς ἡγούμενος καὶ ἀπιστῶν πᾶσιν, ἁρπακτικὸν βλέπων, ἀεὶ [p. 71] κινῶν τοὺς δακτύλους, ἤτοι τὴν αὑτοῦ λογιζόμενος οὐσίαν ἢ τῶν ἄλλων τινός, τἄλλα δὲ ἀναίσθητος καὶ ἀμαθής, παιδείας καὶ γραμμάτων καταγελῶν, [93] πλὴν ὅσον περὶ λογισμοὺς καὶ συμβόλαια, τυφλοῦ δικαίως καὶ λεγομένου καὶ γραφομένου τοῦ πλούτου τυφλότερος ἐραστής, περὶ πάντα λυττῶν κτήματα καὶ οὐδὲν ἀπόβλητον ἡγούμενος, οὐχ ὥσπερ τὴν μαγνῆτιν λίθον ἕλκειν φασὶ πρὸς αὑτὴν τὸν σίδηρον, ἀλλὰ καὶ χαλκὸν καὶ μόλυβδον προσαγόμενος, κἂν ψάμμον ἢ λίθον διδῷ τις, πανταχῇ καὶ περὶ πάντα σχεδόν τι τὸ ἔχειν τοῦ μὴ ἔχειν λυσιτελέστερόν τε καὶ ἄμεινον ἡγούμενος, μάλιστα δὲ περὶ τὴν τοῦ ἀργυρίου κτῆσιν ἔκφρων καὶ συντεταμένος, ὅτι δὴ τάχιστα κἀδαπανώτατα πρόεισι, σὺν ἡμέρᾳ καὶ νυκτὶ προβαῖνον καὶ φθάνον οἶμαι τὰς τῆς σελήνης περιόδους, [94] τὸ δὲ τῆς ἀπεχθείας καὶ τὸ τοῦ μίσους καὶ τῶν βλασφημιῶν οὐδαμῇ λογιζόμενος, ἔτι δὲ τῇ μὲν ἄλλῃ κτήσει καλλωπισμόν τινα προσεῖναι καὶ διατριβὴν ἡγούμενος, τὸ δὲ ἀργύριον ὡς ἐν βραχυτάτῳ συνειληφέναι τὴν τοῦ πλούτου δύναμιν. [95] τοῦτο οὖν διώκει καὶ ζητεῖ πανταχόθεν, οὐδέν τι μεταστρεφόμενος, οὔτ᾽ εἰ μετ᾽ αἰσχύνης οὔτ᾽ εἰ μετ᾽ ἀδικίας γίγνοιτο, πλὴν ὅσον τὰς κολάσεις ὑφορώμενος ὁδοιδόκων ἀσφαλέστερος δειλίᾳ κρατηθείς, κυνὸς ἀχρήστου ψυχὴν ἔχων, τὰ μὲν ἁρπάζοντος, ἐὰν ἐλπίσῃ λήσεσθαι, τοῖς δὲ ἐπεμβλέποντος καὶ ἄκοντος ἀπεχομένου [96] διὰ τοὺς ἐφεστηκότας φύλακας. ἔστω δὴ βραχὺς ἰδεῖν, δουλοπρεπής, ἄγρυπνος, οὐδέποτε μειδιῶν, ἀεί τῳ λοιδορούμενος καὶ μαχόμενος, πορνοβοσκῷ μάλιστα προσεοικὼς τό τε σχῆμα καὶ τὸν τρόπον ἀναιδεῖ καὶ γλίσχρῳ, βαπτὸν ἀμπεχομένῳ τριβώνιον μιᾶς τινος τῶν ἑταιρῶν ὧν ἴσμεν, τοὺς αὑτοῦ φίλους τε καὶ ἑταίρους, [97] μᾶλλον δὲ δούλους καὶ ὑπηρέτας λωβώμενος καὶ καταισχύνων πάντα τρόπον, ἐάν τε ἐν ἰδιώτου σχήματι λάβῃ τινὰς ἐάν τε ἐν βασιλέως. [98] ἢ οὐ πολλοὺς τῶν καλουμένων βασιλέων ἰδεῖν ἔστι καπήλους καὶ [p. 72] τελώνας καὶ πορνοβοσκούς; ἀλλὰ Δρόμωνα μὲν καὶ Σάραμβον, ὅτι ἐν Ἀθήναις καπηλεύουσι καὶ ὑπὸ Ἀθηναίων τοῦτο ἀκούουσι τὸ ὄνομα, δικαίως φαμὲν ἀκούειν, Δαρεῖον δὲ τὸν πρότερον, ὅτι ἐν Βαβυλῶνι καὶ Σούσοις ἐκαπήλευε, καὶ Πέρσαι αὐτὸν ἔτι καὶ νῦν καλοῦσι κάπηλον, οὐ δικαίως κεκλῆσθαι; ἴδιόν γε μὴν τούτῳσυμβέβηκε παρὰ τοὺς ἄλλους δαίμονας: [99] ἐνίοτε μὲν γὰρ ἄρχει καὶ κρατεῖ τῆς ψυχῆς, ἐνίοτε δὲ ἐκείνοις συνέπεται διὰ τὸ πάσης ἐπιθυμίας καὶ σπουδῆς ὑπηρέτην τε καὶ διάκονον ἀπροφάσιστον εἶναι τὸν πλοῦτον. [100] ἀλλ᾽ ἐγὼ λέγω νῦν τὸν αὐτὸν ἡγούμενον καὶ προεστηκότα τῆς τοῦ δυστυχοῦς ἀνθρώπου διανοίας, οὔτε ἐφ᾽ ἡδονήντινα οὔτε εἰς δόξαν ἀναφέροντα τὴν τῶν χρημάτων κτῆσιν, οὐδὲ ὡς ἀναλώσοντα καὶ χρησόμενον ξυνάγοντα, ἀνέξοδον δὲ καὶ ἀχρεῖον φυλάττοντα τὸν πλοῦτον τῷ ὄντι, κατάκλειστον ἔν τισι κρυπτοῖς καὶ ἀφεγγέσι θαλάμοις. [101] εἶεν: ὁ δὲ δὴ δεύτερος ἀνήρ τε καὶ δαίμων ἐκείνου τοῦ ἀνδρός,ὁ τὰ τῆς ἡδονῆς ἀναφαίνων ὄργια καὶ τὴν θεὸν ταύτην θαυμάζων καὶ προτιμῶν, ἀτεχνῶς γυναικείαν θεόν, ποικίλος καὶ πολυειδὴς περί τε ὀσμὰς καὶ γεύσεις ἀπλήρωτος, ἔτι δὲ οἶμαι περὶ πάντα μὲν ὁράματα, πάντα δὲ ἀκούσματα τὰ πρὸς ἡδονήν τινα φέροντα, πάσας δὲ ἁφὰς προσηνεῖς τε καὶ μαλακὰς λουτρῶν τεὁσημέραι θερμῶν μᾶλλον δὲ καὶ τῆς ἡμέρας, καὶ χρίσεων οὐ κάματον ἰωμένων, [102] πρὸς δὲ αὖ τούτοις ἐσθήτων τε μαλακῶν ἕλξεις καὶ κατακλίσεις ἠσκημένας καὶ διακονίας ἀκριβεῖς καθ᾽ ἑκάστην ἐπιθυμίαν τε καὶ χρείαν, περὶ ταῦτα πάντα δεινῶς ἐπτοημένος, μάλιστα μέντοι καὶ ἀκρατέστατα περὶ τὴν τῶν ἀφροδισίων ὀξεῖανκαὶ διάπυρον μανίαν θηλυκῶν τε καὶ ἀρρενικῶν μίξεων καὶ ἔτι πλειόνων ἀρρήτων καὶ ἀνωνύμων αἰσχρουργιῶν, ἐπὶ πάντα ὁμοίως [p. 73] τὰ τοιαῦτα φερόμενος καὶ ἄγων, οὐδὲν ἀπώμοτον οὐδὲ ἄπρακτον ποιούμενος. [103] νῦν γὰρ δὴ ἕνα τοῦτον τίθεμεν τὸν ἁπάσας τὰς τοιαύτας παρειληφότα νόσους καὶ ἀκρασίας τῆς ψυχῆς, ἵνα μὴ πολύν τινα ἀθροίσωμεν ἑσμὸν μοιχικῶν τινων δαιμονίων καὶ φιλόψων καὶ φιλοίνων καὶ ἄλλων δὴ μυρίων, ἀλλ᾽ ἁπλῶς ἕνα δαίμονα τιθῶμεν τὸν ἀκόλαστον καὶ δεδουλωμένον ὑφ᾽ ἡδονῆς, [104] ἐὰν μὲν ἐπιρρέῃ ποθὲν ἀνελλιπὲς τὸ τῆς χορηγίας, χρημάτων βασιλικῶν ἤ τινος μεγάλης ἰδιωτικῆς ὑπούσης οὐσίας, ἐν πολλῇ καὶ ἀφθόνῳ κυλινδούμενον ἀσελγείᾳ μέχρι γήρως: εἰ δὲ μή, ταχὺ μάλα ἐξαναλώσαντα τὰ παρόντα, πένητα ἀκρατῆ καὶ ἀκόλαστον ἐν σπάνει καὶ ἱμέρῳ [105] δεινῶς τῶν ἐπιθυμιῶν λειπόμενον. ἔτι δέ τινας οὗτος τῶν ὑπ᾽ αὐτοῦ κρατουμένων εἰς γυναικεῖον μετέβαλε βίον τε καὶ σχῆμα, ὥσπερ οἱ μῦθοί φασι τοὺς μεταβαλόντας ἐξ ἀνθρώπων εἰς ὄρνιθας ἢ θηρία, ἐὰν τύχωσι τοιαύτης ἡττηθέντες ἡδονῆς: [106] πάλιν δὲ κἀνταῦθα διττὴ χορηγία πέφηνεν. ὁ μὲν γὰρ ἀσθενής τε καὶ ἄτολμος ἐκ τούτου τοῦ γένους δαίμων ἐπί τε τὰς γυναικείας νόσους καὶ ἄλλας αἰσχύνας, ὁπόσαις πρόσεστι ζημία καὶ ὀνείδη, προσάγει ῥᾳδίως: ὅπου δὲ ἡδονῶν τινων τιμωρίαι πρόσεισι, θανάτοις ἢ δεσμοῖς κολάζουσαι τοὺς ἐξαμαρτάνοντας ἢ χρημάτων πολλῶν ἐκτίσεσιν, οὐ πάνυ τι πρὸς ταῦτα ἐφίησιν. [107] ὁ δὲ ἀτενέστερός τε καὶ θρασύτερος πάντα ἁπλῶς ὑπερβαίνειν ἀναγκάζει τά τε ἀνθρώπινα καὶ τὰ θεῖα. καὶ ὁ μὲν ἀσθενής τε καὶ ἄτολμος ἔνθα προσθέμενος τὴν τοιαύτην αἰσχύνην ὁμολογεῖ οὐδενὸς ἀνδρείου πράγματος ἁπτόμενος, ἀλλὰ παραχωρῶν τῶν κοινῶν καὶ πολιτικῶν τοῖς ἄμεινον βεβιωκόσιν: [108] ὁ δὲ ἰταμὸς καὶ ἄτρεστος, πολλὰς ὕβρεις τε καὶ αἰσχύνας ὑπομείνας, ὀστράκου, φασί, μεταπεσόντος, στρατηγὸς ἢ δημαγωγὸς πέφηνεν ὀξὺ καὶ διάτορον βοῶν, ὥσπερ [p. 74] οἱ τῶν δραμάτων ὑποκριταί ἀπορρίψας μεταξὺ τὴν γυναικείαν στολήν, ἔπειτα στρατιώτου τινὸς ἢ ῥήτορος στολὴν ἁρπάσας περιέρχεται συκοφάντης καὶ φοβερός, ἀντίον πᾶσι βλέπων. [109] ἆρ᾽ οὖν ἀρρενωπόν τι καὶ σεμνὸν εἶδος τῷ τοιούτῳ δαίμονι πρέπει ἢ μᾶλλον ὑγρόν τε καὶ μαλθακόν ; οὐκοῦν τὸ οἰκεῖον αὐτῷ σχῆμαπροσθήσομεν, οὐχ ὃ πλαττόμενος ἐνδύεται πολλάκις ἀνδρεῖον καὶ φοβερόν: [110] προΐτω γε μὴν νὴ Δία τρυφῶν τε καὶ μύρου καὶ οἴνου ἀποπνέων ἐν κροκωτῷ μετὰ πολλοῦ καὶ ἀτάκτου γέλωτος, μεθύοντι προσεοικώς κωμάζοντι μεθ᾽ ἡμέραν ἀσελγῆ κῶμον, στεφάνους τινὰς ἐστεφανωμένος ἑώλους τήν τε κεφαλὴν καὶ περὶ τῷ τραχήλῳ , καὶπλάγιος φερόμενος, ὀρχούμενός τε καὶ ᾄδων θῆλυ καὶ ἄμουσον μέλος. [111] ἀγέσθω δὲ ὑπὸ γυναικῶν ἀναισχύντων καὶ ἀκολάστων, ἐπιθυμιῶν τινων λεγομένων ἄλλων ἐπ᾽ ἄλλα ἑλκουσῶν, μηδεμίαν αὐτῶν ἀπωθούμενος μηδὲ ἀντιλέγων, ἀλλὰ ἑτοίμως δὴ καὶ προθύμως συνεπόμενος. αἱ δὲ μετὰ πολλοῦ πατάγου κυμβάλων τε καὶαὐλῶν φέρουσαι μαινόμενον αὐτὸν σπουδῇ προΐτωσαν. [112] ὁ δ᾽ ἐκ μέσων ἀναβοάτω τῶν γυναικῶν ὀξύτερον καὶ ἀκρατέστερον, λευκὸς ἰδεῖν καὶ τρυφερός, αἰθρίας καὶ πόνων ἄπειρος, ἀποκλίνων τὸν τράχηλον, ὑγροῖς τοῖς ὄμμασι μάχλον ὑποβλέπων, ἀεί ποτε τὸ σῶμα καταθεώμενος, τῇ ψυχῇ δὲ οὐδὲν προσέχων οὐδὲ τοῖς ὑπ᾽ [113] αὐτῆς προσταττομένοις. τοῦτον ἀγαλματοποιὸς ἢ γραφεὺς ἀναγκαζόμενος εἰκάζειν οὐκ ἂν ὁμοιότερον ἄλλῳ ἐργάσαιτο ἢ τῷ Σύρων βασιλεῖ μετ᾽ εὐνούχων καὶ παλλακῶν ἔνδον διαβιοῦντι, στρατοπέδου δὲ καὶ πολέμου καὶ ἀγορᾶς ἀθεάτῳ τὸ παράπαν. [114] προηγείσθω δὲ καὶ τούτου ἀπάτη, πάνυ ὡραία καὶ πιθανή, κεκοσμημένη κόσμοισπορνικοῖς, μειδιῶσα καὶ ὑπισχνουμένη πλῆθος ἀγαθῶν, ὡς ἐπ᾽ αὐτὴν ἄγουσα τὴν εὐδαιμονίαν, ἕως ἂν εἰς τὸ βάραθρον καταβάλῃ λαθοῦσα, εἰς πολύν τε καὶ ῥυπαρὸν βόρβορον, ἔπειτα ἐάσῃ κυλινδεῖσθαι μετὰ τῶν στεφάνων καὶ τοῦ κροκωτοῦ. [115] τοιούτῳ δεσπότῃ λατρεύουσαι καὶ τοιαῦτα πάσχουσαι πλανῶνται κατὰ τὸν βίον ὅσαι[p. 75] ψυχαὶ πρὸς μὲν πόνους δειλαὶ καὶ ἀδύνατοι, δεδουλωμέναι δὲ ἡδοναῖς, φιλήδονοι καὶ φιλοσώματοι, βίον αἰσχρὸν καὶ ἐπονείδιστον οὐχ ἑλόμεναι ζῶσιν, ἀλλὰ ἐνεχθεῖσαι πρὸς αὐτόν. [116] οὐκοῦν μετὰ τοῦτον ὁ λόγος ὥσπερ ἐν ἀγῶνι σφύττει τρίτον εἰσάγειν, ὡς ἐκεῖ χορόν, τὸν φιλότιμον, οὐ πάνυ προθύμως τὰ νῦν ἀγωνιούμενον, καίτοι φιλόνικον ὄντα τῇ φύσει περὶ πάντα καὶ πρωτεύειν ἀξιοῦντα: πλὴν οὐ περὶ δόξης ἢ τιμῆς ἡ κρίσις αὐτῷ [117] τὰ νῦν ἐνέστηκεν, ὑπὲρ δὲ πολλῆς καὶ δικαίας ἀδοξίας. φέρε δὴ ποῖόν τι πλάττωμεν τό τε σχῆμα καὶ εἶδος τοῦ φιλοτίμου δαίμονος; ἢ δῆλον ὅτι πτερωτόν τε καὶ ὑπηνέμιον κατὰ τὸ ἦθος αὐτοῦ καὶ τὴν ἐπιθυμίαν ἅμα τοῖς πνεύμασι φερόμενον, ὁποίους τοὺς Βορεάδας ἐνεθυμήθησάν τε καὶ ἔγραψαν οἱ γραφεῖς, ἐλαφρούς τε καὶ μεταρσίους, ταῖς τοῦ πατρὸς αὔραις συνθέοντας. [118] ἀλλ᾽ ἐκεῖνοι μέν, ὁπότε βουληθεῖεν, ἐπεδείκνυντο τὴν αὑτῶν δύναμιν, τέως δὲ μετὰ τῶν ἄλλων ἡρώων ἐν τῇ Ἀργοῖ συνέπλεον ναυτιλλόμενοι καὶ τἄλλα πράττοντες οὐδενὸς ἧττον. ὁ δὲ τῶν φιλοδόξων ἀνδρῶν προστάτης ἀεὶ μετέωρος, οὐδέποτε γῆς ἐφαπτόμενος οὐδὲ ταπεινοῦ τινος, ἀλλὰ ὑψηλὸς καὶ μετάρσιος, [119] ὅταν μὲν αἰθρίας τύχῃ καὶ γαλήνης ἢ ζεφύρου τινὸς ἐπιεικῶς πνέοντος, ἀεὶ μᾶλλον ἀγαλλόμενός τε καὶ ἀνιὼν εἰς αὐτὸν τὸν αἰθέρα, πολλάκις δ᾽ ἐν σκοτεινῷ νέφει κρυπτόμενος, ἀδοξίας τινὸς συντρεχούσης καὶ ψόγου παρὰ τῶν πολλῶν ἀνθρώπων, οὕς ἐκεῖνος θεραπεύει καὶ τιμᾷ καὶ τῆς [120] εὐδαιμονίας τῆς αὑτοῦ κυρίους ἀπέδειξεν. οὐδέν γε μὴν προσέοικεν ἀσφαλείας ἕνεκεν οὔτε ἀετοῖς οὔτε γεράνοις οὔτε ἄλλῳ τινὶ πτηνῷ γένει τὴν φύσιν, ἀλλὰ μᾶλλον ἄν τις αὐτὸν προσεικάσειε τῇ Ἰκαρίου βιαίῳ καὶ παρὰ φύσιν φορᾷ, οὐ δυνατὸν τέχνημα ἐπιχειρήσαντος Δαιδάλου τεχνήσασθαι. [121] τοιγαροῦν ὑπὸ νεότητος καὶ ἀλαζονείας ἐπιθυμῶν ὑψηλότερος τῶν ἄστρων φέρεσθαι χρόνον μέν τινα ἐσῴζετο [p. 76] βραχύν, χαλωμένων δὲ τῶν δεσμῶν καὶ τοῦ κηροῦ ῥέοντος, ἐπωνυμίαν ἀπὸ τοῦδε τῷ πελάγει παρέσχεν, οὗπερ ἠφανίσθη πεσών: [122] κἀκεῖνος ἀσθενέσι καὶ κούφοις τῷ ὄντι πιστεύσας πτεροῖς, λέγω δὲ τιμαῖς τε καὶ ἐπαίνοις ὑπὸ τῶν ἀνθρώπων τῶν πολλῶν ὡς ἔτυχε γιγνομένοις, ἐπισφαλῶς καὶ ἀσταθμήτως φέρεται καὶφέρει τὸν ἄνδρα τὸν αὑτοῦ ζηλωτήν τε καὶ ὑπηρέτην, νῦν μὲν ὑψηλὸν καὶ μακάριον πολλοῖς φαινόμενον, πάλιν δὲ αὖ ταπεινόν τε καὶ ἄθλιον τοῖς τε ἄλλοις καὶ πρώτῳ καὶ μάλιστα αὑτῷ δοκοῦντα. [123] εἰ δέ τῳ οὐ φίλον πτηνὸν αὐτὸν διανοεῖσθαι καὶ ποιεῖν, ὁ δὲ ἀφομοιούτω αὐτὸν τῇ τοῦ Ἰξίονος χαλεπῇ καὶ βιαίῳ φορᾷ τε καὶἀνάγκῃ, τροχοῦ τινος ῥύμῃ κύκλῳ κινουμένου τε καὶ φερομένου. οὐ γὰρ ἀπεοικὸς οὐδὲ μακρὰν δὴ τῶν σοφῶν τε καὶ κομψῶν εἰκασμάτων εἴη ἂν ὁ τροχὸς δόξῃ παραβαλλόμενος, τῇ τε κινήσει καὶ μεταβολῇ πάνυ ῥᾳδίως περιθέων, ἐν δὲ τῇ περιφορᾷ παντοῖα σχήματα τὴν ψυχὴν ἀναγκάζων λαμβάνειν μᾶλλον ἢ ὁ τῶν κεραμέων [124] τὰ ἐπ᾽ αὐτῷ πλαττόμενα. ἄνδρα δὴ τοιοῦτον εἱλούμενον ἀεὶ καὶ περιφερόμενον, κόλακα δήμων τε καὶ ὄχλων ἐν ἐκκλησίαις ἢ ἐπιδείξεσιν ἢ βασιλέων ἢ τυράννων λεγομέναις δὴ φιλίαις καὶ θεραπείαις, τίς οὐκ ἂν ἐλεήσειε τῆς φύσεως καὶ τοῦ βίου; λέγω δὲ οὐχ ὃς ἂν ἀπὸ τοῦ βελτίστου προεστηκὼς πολύ τι πλῆθος ἀνθρώπων πειθοῖκαὶ λόγῳ μετ᾽ εὐνοίας καὶ δικαιοσύνης πειρᾶται ῥυθμίζειν τε καὶ ἄγειν ἐπὶ τὰ βελτίω. [125] ἐχέτω δὴ καὶ οὗτος ἡμῖν ὁ δαίμων τέλος, ἵνα μὴ νῦν στολάς τε καὶ μορφὰς προστιθέντες αὐτῷ καὶ τἄλλα τὰ προσήκοντα πολὺν καὶ ἄπειρον εἰσφερώμεθα λόγων ὄχλον. [126] εἴη δ᾽ ἂν αὐτοῦ τὸ ἦθος, ὡς ἐν βραχεῖ περιλαβεῖν, φιλόνικον,ἀνόητον, χαῦνον, ἀλαζονείᾳ καὶ ζηλοτυπίᾳ καὶ πᾶσι τοῖς τοιούτοις ἔγγιστα χαλεποῖς καὶ ἀγρίοις πάθεσιν. ἅπαντα γὰρ ταῦτα φιλοτίμῳ [p. 77] [127] τρόπῳ ψυχῆς ἀκοινώνητα καὶ ἄγρια καὶ χαλεπὰ ἀνάγκη πᾶσα συνέπεσθαι, ἔτι δὲ αὐτὸν πολὺ μεταλλάττειν καὶ ἀνώμαλον ἔχειν τὴν διάνοιαν, ἅτε ἀνωμάλῳ δουλεύοντα καὶ προσέχοντα πράγματι, πυκνότερον καὶ συνεχέστερον ἢ τοὺς κυνηγέτας φασὶ χαίροντα καὶ λυπούμενον: ἐκείνοις γὰρ δὴ μάλιστα τοῦτο πλεῖστον καὶ συνεχέστατον συμβαίνειν λέγουσι, φαινομένης τε καὶ ἀπολλυμένης τῆς ἄγρας: [128] ὅταν μὲν γὰρ εὐδοκιμήσεις τε καὶ ἔπαινοι συμβαίνωσιν αὐτοῖς, ἡ ψυχὴ τοῦ τοιούτου ἀνδρὸς αὔξει καί βλαστάνει καὶ θαυμαστὸν ἴσχει μέγεθος, καθάπερ Ἀθήνησί φασι τὸν ἱερὸν τῆς ἐλαίας θαλλὸν ἐν ἡμέρᾳ μιᾷ βλαστῆσαι καὶ τέλειον γενέσθαι: ταχὺ δὲ αὖ πάλιν συστέλλεται καὶ ταπεινοῦται καὶ φθίνει, ψόγου τινὸς προσπεσόντος ἢ δυσφημίας. [129] ἀπάτη δὲ καὶ τούτῳ παρέπεται τῷ δαίμονι ἁπασῶν πιθανωτάτη. οὐ γὰρ ὡς ἡ τοῦ φιλαργύρου καὶ φιληδόνου λαμπρὸν μὲν οὐδὲν λόγῳ ἐδύναντο ὑποσχέσθαι, οὐδ᾽ ὡς ἐπὶ σεμνὰ καὶ λαμπρὰ προήγαγον τοὺς ἀπατωμένους ὑπ᾽ αὐτῶν, ἀλλὰ μόνον τὸ τῶν ἀγαθῶν αὐτοῖς ὄνομα ἐπεφήμιζον καὶ προσετίθεσαν, οὕτως ἡ τοῦδε ἀπάτη, ἀλλ᾽ ἐπᾴδουσα καὶ γοητεύουσά φησι φιλόκαλον αὐτὸν εἶναι καὶ ὡς ἐπ᾽ ἀρετήν τινα ἢ εὔκλειαν ἄγει τὴν δόξαν. [130] πάλιν οὖν ἐνθάδε κινδυνεύσω τὸ δεύτερον εἰς τὸν αὐτὸν πεσεῖν μῦθον τὸν Ἰξίονος. καὶ γὰρ ἐκεῖνόν φασιν ἐπιθυμήσαντα τῶν Ἥρας μακαρίων γάμων νεφέλῃ τινὶ συγγενόμενον σκοτεινῇ καὶ ἀχλυώδει ἄχρηστα καὶ ἀλλόκοτα γεννῆσαι τέκνα, τὸ τῶν Κενταύρων γένος ποικίλον καὶ συμπεφορημένον. [131] ὁ γὰρ εὐκλείας ἔρωτος διαμαρτών, ἔπειτα δόξης ἐπιθυμίᾳ συνών, τῷ ὄντι νεφέλῃ λέληθεν ἀντὶ τῆς θείας καὶ σεμνῆς ὁμιλίας συνών. ἐκ δὲ τῶν τοιούτων συνουσιῶν ἢ γάμων ὠφέλιμον μὲν ἢ χρήσιμον οὐδὲν ἂν γένοιτο, θαυμαστὰ δὲ καὶ ἄλογα, προσεοικότα τοῖς Κενταύροις, [132] δημαγωγῶν τινων πολιτεύματα καὶ ξυγγράμματα σοφιστῶν. ξεναγοὶ [p. 78] γὰρ καὶ σοφισταὶ καὶ δημαγωγοί: λέγω δὲ διακρίνων στρατηγούς τε καὶ παιδευτὰς καὶ πολιτικοὺς ἄνδρας ἀπὸ τῶν νῦν εἰρημένων: οὗτοι πάντες ἐκείνῳ τῷ δαίμονι προσνέμεσθαι ἄξιοι καὶ τῆς ἐκείνου μερίδος τε καὶ ἑταιρείας ἀριθμεῖσθαι. [133] καὶ δὴ νῦν μὲν ἐπεξῆλθον τοὺς ὑφ᾽ ἑνὸς ἑκάστου τῶν εἰρημένωνδαιμόνων ἐλαυνομένους: πολλάκις δὲ καὶ δύο τὸν αὐτὸν ἢ πάντες εἰλήχασι, τἀναντία ἀλλήλοις προστάττοντες καὶ ἀπειλοῦντες, [134] εἰ μὴ πείθοιτο, μεγάλαις τισὶ περιβαλεῖν ζημίαις, ὁ μὲν φιλήδονος ἀναλίσκειν εἰς τὰς ἡδονὰς κελεύων, καὶ μήτε χρυσοῦ μήτε ἀργύρου μήτε ἄλλου κτήματος φείδεσθαι μηδενός, ὁ δ᾽ αὖ φιλοχρήματοσκαὶ μικρολόγος οὐκ ἐῶν, ἀλλὰ κατέχων τε καὶ ἀπειλῶν, εἰ πείσεται ἐκείνῳ, λιμῷ τε καὶ δίψῃ καὶ ἁπάσῃ πενίᾳ τε καὶ ἀπορίᾳ διολλύειν αὐτόν. [135] πάλιν δὲ ὁ μὲν φιλόδοξος συμβουλεύει καὶ παρακαλεῖ προΐεσθαι τὰ ὄντα τιμῆς ἕνεκεν: ὁ δὲ καὶ πρὸς τοῦτον ἀπομάχεται καὶ ἀντιβαίνει. καὶ μὴν ὅ γε τῆς ἡδονῆς φίλοσκαὶ ὁ τῆς δόξης οὔποτε δύνανται συνᾷσαι οὐδὲ τὸ αὐτὸ εἰπεῖν. ὁ μὲν γὰρ καταφρονεῖ τῆς δόξης καὶ λῆρον ἡγεῖται καὶ τὸ τοῦ Σαρδαναπάλλου προφέρεται πολλάκις ἐλεγεῖον,

τόσσ᾽ ἔχω ὅσσ᾽ ἔφαγον καὶ ἐφύβρισα καὶ μετ᾽ ἔρωτος

τέρπν᾽ ἔπαθον: τὰ δὲ λοιπὰ καὶ ὄλβια πάντα λέλειπται,

[136] καὶ μάλιστα τὸν θάνατον ἀεὶ πρὸ ὀφθαλμῶν δείκνυσιν, ὡς οὐδενὸς ἔτι τῶν ἡδέων δυνησομένῳ μετασχεῖν: ὁ δὲ φιλόδοξος ἀπάγει τε καὶ ἀφέλκει τῶν ἡδονῶν, τά τε ὀνείδη καὶ τὰς λοιδορίας ἐπανατεινόμενος. [137] οὐκ ἔχων οὖν ὃ ποιήσῃ καὶ ὅποι τράπηται καὶ καταδύσηται, ἀποδιδράσκει πολλάκις εἰς τὸ σκότος, καὶ πειρᾶται λανθάνων τῷ ἑτέρῳ χαρίζεσθαι καὶ ὑπηρετεῖν: ὁ δὲ ἀποκαλύπτει καὶ εἰς τὸ μέσον αὐτὸν ἕλκει. [138] οὕτω δὴ ψυχὴν διαφορουμένην τε καὶ διασπωμένην, ἀεί ποτε ἐν μάχῃ καὶ στάσει διηνεκεῖ πρὸς αὑτὴν οὖσαν, ἀνάγκη πρὸς πᾶσαν ἀφικνεῖσθαι δυστυχίαν. ὥσπερ γὰρ τὰ νοσήματα ἀλλήλοις ἐπιπλεκόμενα, τἀναντία δοκοῦντα πολλάκις,[p. 79] χαλεπὴν καὶ ἄπορον ποιεῖ τὴν ἴασιν, τὸν αὐτὸν οἶμαι τρόπον ἀνάγκη γίγνεσθαι καὶ τῶν τῆς ψυχῆς συμμιγνυμένων τε καὶ συμπλεκομένων εἰς τὸ αὐτὸ παθῶν. [139] ἀλλὰ δὴ μεταλαβόντες καθαράν τε καὶ κρείττω τῆς πρότερον ἁρμονίας τὸν ἀγαθὸν καὶ σώφρονα ὑμνῶμεν δαίμονα καὶ θεὸν, οἷς ποτε ἐκείνου τυχεῖν ἐπέκλωσαν ἀγαθαὶ Μοῖραι παιδείας ὑγιοῦς καὶ λόγου μεταλαβοῦσι καὶ δὴ πεπρωμένον αὐτοῖς ἐκ θεῶν ἐγένετο.

ПЯТАЯ БЕСЕДА: ЛИВИЙСКИЙ МИФ

ΛΙΒΥΚΟΣ ΜΥΘΟΣ.

Μῦθον Λιβυκὸν ἐκπονεῖν καὶ περὶ τὰ τοιαῦτα κατατρίβειν τὴν περὶ λόγους φιλοπονίαν οὐκ εὐτυχὲς μέν, οὐ γὰρ οὖν τῶν πρὸς ζῆλον τοῖς ἐπιεικεστάτοις ἀνθρώπων ἀπονευόντων, ἀλλ᾽ ὅμως οὐκ ἀφεκτέον ὀλιγωρίᾳ τῆς περὶ τὰ τοιαῦτα ἀδολεσχίας. τάχα γὰρ ἄν ποτε καὶ ἡμῖν χρείαν οὐ φαύλην παράσχοι ἑλκόμενά πῃ πρὸς τὸ δέον καὶ παραβαλλόμενα τοῖς οὖσι καὶ ἀληθέσιν. [2] ἡ δὲ τοιαύτη δύναμις καὶ ἐπιχείρησις ὁμοία μοι δοκεῖ τῇ τῶν γεωργῶν ἐμπειρίᾳ περὶ τὰ φυτά, ἐάνπερ ἱκανῶς γίγνηται: ἐκεῖνοι γὰρ ἐνίοτε τοῖς ἀκάρποις καὶ ἀγρίοις ἐνθέντες καὶ ἐμφυτεύσαντες τὰ ἥμερα καὶ καρποφόρα χρήσιμον ἀντ᾽ ἀχρήστου καὶ ὠφέλιμον ἀντὶ ἀνωφελοῦς ἀπέδειξαν τὸ φυτόν. [3] οὕτω δὴ καὶ τοῖς ἀνωφελέσι μυθεύμασι λόγος ἐμβληθεὶς χρήσιμος καὶ συμφέρων οὐδὲ ἐκεῖνα εἴασεν εἶναι μάτην λεγόμενα. τυχὸν δὲ καὶ οἱ πρῶτοι συντιθέντες αὐτὰ πρός τι τοιοῦτον συνέθεσαν, αἰνιττόμενοι καὶ μεταφέροντες τοῖς δυναμένοις ὀρθῶς ὑπολαμβάνειν. [4] τόδε μὲν δὴ προοίμιον, ὡς ἔφη τις, τοῦ [p. 80] νόμου. τὸ λοιπὸν δ᾽ ἂν εἴη αὐτὸν τὸν νόμον ἢ τὸν μῦθον λέγειν τε καὶ ᾄδειν, ὁποίῳ μάλιστα ἀφομοιοῦμεν εἰκάσματι τὰς ἐπιθυμίας. [5] λέγεται γὰρ πάλαι ποτὲ θηρίων εἶναί τι γένος χαλεπὸν καὶ ἄγριον, πλεῖστον καὶ μάλιστα γιγνόμενον ἐν τοῖς ἀοικήτοις τῆσΛιβύης. ἥδε γὰρ ἡ χώρα καὶ νῦν ἔτι δοκεῖ παντοδαπὰς φέρειν ζῴων φύσεις, ἑρπετῶν τε καὶ ἄλλων θηρίων. [6] ἐν οἷς εἶναι καὶ τοῦτο τὸ γένος, ὑπὲρ οὗ νῦν ὁ λόγος, σύνθετον τὴν τοῦ σώματος ἰδέαν σχεδὸν ἐκ τῶν πλεῖστον διαφερόντων, παντελῶς ἄτοπον. πλανᾶσθαι δὲ αὐτὸ μέχρι τῆσδε τῆς θαλάττης ἐπὶ τὴν Σύρτιν [7] τροφῆς ἕνεκα. θηρᾶν μὲν γὰρ καὶ τἄλλα θηρία, τούς τε λέοντας καὶ παρδάλεις ὡς ἐκεῖνα τάς τε ἐλάφους καὶ τοὺς ἀγρίους ὄνους καὶ τὰ πρόβατα, μάλιστα δὲ ἥδεσθαι τῇ τῶν ἀνθρώπων ἄγρᾳ. ὧν δὴ καὶ ἕνεκεν ἐγγὺς ἀφικνεῖσθαι τῶν οἰκουμένων μέχρι τῆς Σύρτεως. ἔστι δὲ ἡ Σύρτις κόλπος θαλάττης εἰσέχων ἐπὶ πολὺτῆς χώρας καὶ τριῶν ἡμερῶν, φασί, πλοῦς ἀκωλύτως πλέουσι. [8] [9] τοῖς δὲ κατενεχθεῖσιν οὐκ εἶναι τὸν ἔκπλουν δυνατόν: βραχέα γὰρ καὶ διθάλαττα καὶ ταινίαι μακραὶ μέχρι πολλοῦ διήκουσαι παντάπασιν ἄπορον καὶ δύσκολον παρέχουσι τὸ πέλαγος. οὐ γάρ ἐστι κατ᾽ ἐκεῖνα τὸ τῆς θαλάττης ἀγγεῖον καθαρόν, κοῖλος δὲ καὶ ψαμμώδησὁ τόπος ὢν ἐκδέχεται τὸ πέλαγος, οὐδὲν ἔχων στερεόν. [10] ὅθεν οἶμαι θῖνές τε μεγάλαι καὶ χώματα ἐν αὐτῷ γίγνονται τῆς ψάμμου, καθάπερ ἐν τῇ χώρᾳ συμβαίνει τὸ τοιοῦτον ἀπὸ πνευμάτων, ἐκεῖ μᾶλλον ὑπὸ τοῦ κλύδωνος. ἔστι δὲ καὶ τὰ κύκλῳ [11] τοιαῦτα σχεδόν, ἐρημία καὶ θῖνες. ἀλλὰ γὰρ δὴ τούς τε ναυαγοὺσἀπὸ τῆς θαλάττης ἐπανιόντας καὶ εἴ τινας τῶν Λιβύων κατ᾽ ἀνάγκην διεξιόντας ἢ πλανωμένους ἐπιφαινόμενα ἥρπαζε τὰ θηρία. [12] ἡ δὲ φύσις αὐτῶν τοῦ σώματος καὶ ἡ ἰδέα τοιάδε: τὸ μὲν πρόσωπον γυναικεῖον εὐειδοῦς γυναικός, μαστοὶ δὲ καὶ στήθη πολύ τι κάλλιστα καὶ τράχηλος, ὁποῖα οὔτε παρθένου θνητῆς γένοιτ᾽ ἂν οὔτε νύμφης ἀκμαζούσης οὔτε πλάττων ἢ γράφων οὐδεὶς δυνήσεται [p. 81] ἀπεικάσαι: τὸ δὲ χρῶμα λαμπρότατον, καὶ ἀπὸ τῶν ὀμμάτων φιλοφροσύνη καὶ ἵμερος ταῖς ψυχαῖς ἐνέπιπτεν, ὁπότε προσίδοι τις: [13] τὸ δὲ λοιπὸν σῶμα σκληρόν τε καὶ ἄρρηκτον φολίσι, καὶ τὸ κάτω πᾶν ὄφις: ὑστάτη δὲ κεφαλὴ τοῦ ὄφεως μάλα ἀναιδής. τὰ δὲ θηρία ταῦτα πτερωτὰ μὲν οὐ λέγεται γενέσθαι, καθάπερ αἱ σφίγγες, οὐδὲ διαλέγεσθαι, ὡς ἐκεῖναι, οὐδὲ ἄλλην ἱέναι φωνήν, [14] ἀλλὰ συρίττειν μόνον, ὥσπερ οἱ δράκοντες, ὀξύτατα: τῶν δὲ πεζῶν ἁπάντων τάχιστα, ὡς μηδένα ἄν ποτε ἐκφυγεῖν αὐτά: καὶ τῶν μὲν ἄλλων ἀλκῇ κρατεῖν, ἀνθρώπων δὲ ἀπάτῃ, παραφαίνοντα τὰ στήθη καὶ τοὺς μαστούς, καὶ ἅμα προσβλέποντα καταγοητεύειν τε καὶ ἔρωτα ἐμβάλλειν δεινὸν τῆς ὁμιλίας: καὶ τοὺς μὲν προσιέναι καθάπερ γυναιξί, τὰ δὲ μένειν ἀτρεμοῦντα καὶ κάτω πολλάκις βλέποντα, [15] μιμούμενα γυναῖκα κοσμίαν, γενόμενον δ᾽ ἐγγὺς συναρπάζειν: ἔχειν γὰρ δὴ καὶ χεῖρας θηριώδεις, ἃς ὑποκρύπτειν τέως. ὁ μὲν οὖν ὄφις εὐθὺς δακὼν ἀπέκτεινεν ἀπὸ τοῦ ἰοῦ: τὸν δὲ νεκρὸν κατεσθίουσιν ἅμα τε ὁ ὄφις καὶ τὸ ἄλλο θηρίον. [16] ὅδε μὲν δὴ ὁ μῦθος, οὐ παιδίῳ πλασθείς, ὡς ἂν ἧττον ᾖ θρασὺ καὶ ἀκόλαστον, ἀλλὰ τοῖς μείζω καὶ τελειοτέραν ἀφροσύνην ἔχουσιν, ὑφ᾽ ἡμῶν δεῦρο μετενεχθεὶς τάχ᾽ ἂν ἱκανῶς ἐπιδεῖξαι δύναιτο ὁποῖόν ἐστι τὸ τῶν ἐπιθυμιῶν γένος, ὅτι ἄλογοι οὖσαι καὶ θηριώδεις, ἔπειτα ἡδονήν τινα παραδεικνύουσαι, προσαγόμεναι τοὺς ἀνοήτους ἀπάτῃ καὶ γοητείᾳ, διαφθείρουσιν οἴκτιστα καὶ ἐλεεινότατα. [17] ἃ χρὴ δεδιέναι πρὸ ὀφθαλμῶν ἔχοντας, ὥσπερ ἐκεῖνα τοὺς παῖδας ὁπόταν παρὰ καιρὸν τροφῆς ἢ παιδιᾶς ἢ ἄλλου τινὸς ὀρέγωνται, καὶ ἡμᾶς, ὁπόταν ἢ τρυφῆς ἢ χρημάτων ἢ ἀφροδισίων ἢ δόξης ἢ ἄλλης τινὸς ἡδονῆς ἐρῶμεν, μήποτε προσιόντες ταῖς πανούργοις ταύταις συναρπασθῶμεν ὑπ᾽ αὐτῶν ἐπ᾽ ὀλέθρῳ καὶ διαφθορᾷ πασῶν αἰσχίστῃ. [18] καὶ γάρ τοι καὶ τὸ λοιπὸν τοῦ μύθου [p. 82] ταύτῃ τρέπειν οὐ χαλεπὸν ἀνδρὶ ἀδολέσχῃ καὶ πλείω σχεδὸν ἢ ἔδει σχολὴν ἄγοντι. προστιθέασι γὰρ ὡς δὴ βασιλεύς τις τῶν Λιβύων ἐπεχείρησεν ἀνελεῖν τόδε τὸ φῦλον τῶν θηρίων, ἀγανακτῶν τῇ διαφθορᾷ τοῦ λαοῦ. τυγχάνειν δὲ αὐτῶν πολλὰς αὐτοῦ κατῳκισμένας, ὑπὲρ τὴν [19] Σύρτιν δρυμὸν καταλαβούσας πυκνόν τε καὶ ἄγριον. συναγαγόντα δὴ πλῆθος στρατοῦ πολύ εἶναι γὰρ οὐκ ἀφανεῖς τοῖς τε σύρμασι τῶν ὄφεων καὶ ὀσμῆς αὐτόθεν δεινῆς φερομένης: οὕτω περισχόντα πανταχόθεν πῦρ ἐμβαλεῖν, καὶ τὰς μὲν ἀποληφθείσας ἀπολέσθαι μετὰ τῶν σκύμνων, τοὺς δὲ Λίβυας φεύγειν κατὰ τάχος ἀπὸ τοῦχωρίου, μήτε νύκτα μήτε ἡμέραν ἀναπαυομένους, μέχρι νομίζοντες πολὺ προειληφέναι κατέζευξαν παρὰ ποταμόν τινα. [20] τῶν δὲ θηρίων ὁπόσα ἀπῆν κατὰ θήραν, ἐπειδὴ τάχιστα ᾔσθοντο ἀπολωλότας τοὺς φωλεούς, καταδιώξαντα τὴν στρατιὰν πρὸς τὸν ποταμὸν τοὺς μὲν ἐν ὕπνῳ καταλαβόντα, τοὺς δὲ ἄλλους ἀπειρηκότας ὑπὸ τοῦ [21] κόπου, διαφθεῖραι πανσυδί. τότε μὲν οὖν ἀτελὲς αὐτῷ γενέσθαι τὸ ἔργον τῆς διαφθορᾶς τοῦ γένους. ὕστερον δὲ Ἡρακλέα τὴν σύμπασαν γῆν καθαίροντα ἀπό τε τῶν θηρίων καὶ τῶν τυράννων κἀκεῖσε ἀφικέσθαι, καὶ τόν τε τόπον ἐμπρῆσαι καὶ τὰ φεύγοντα ἐκ τοῦ πυρὸς τὰ μὲν τῷ ῥοπάλῳ παίοντα κατακαίνειν, ὁπόσα [22] ὁμόσε ᾔει, τὰ δὲ ἀποδιδράσκοντα τοῖς βέλεσι. τυχὸν οὖν ὁ μῦθος αἰνίττεται λέγων τοὺς πολλοὺς μὲν εἴ πού τις ἐπεχείρησε καθῆραι τὴν αὑτοῦ ψυχὴν ὥσπερ ἄβατον καὶ μεστόν τινα θηρίων χαλεπῶν τόπον, ἐξελὼν δὴ καὶ ἀπολέσας τι τῶν ἐπιθυμιῶν εἶδος, ἐλπίσαντας ἀπηλλάχθαι καὶ διαπεφευγέναι, οὐκ ἰσχυρῶς αὐτὸ δράσαντας, ὀλίγον[p. 83] ὕστερον ὑπὸ τῶν λειπομένων ἐπιθυμιῶν ἀπολέσθαι καὶ διαφθαρῆναι. [23] Ἡρακλέα δὲ τὸν Διὸς καὶ Ἀλκμήνης ἐπεξελθεῖν καὶ ἀποφῆναι καθαρὰν καὶ ἥμερον τὴν αὑτοῦ διάνοιαν. καὶ τοῦτο αὐτῷ βούλεσθαι δηλοῦν τῆς γῆς τὴν ἡμέρωσιν. [24] βούλεσθε οὖν βραχύ τι καὶ τοῖς νεωτέροις λόγων ἐπιχαρισώμεθα τοῦ μυθολογήματος; οὕτω γὰρ πάνυ πείθονται αὐτῷ καὶ νομίζουσιν ἀληθὲς ὥστε ὕστερόν ποτέ φασιν ἐπιφανῆναι τοῦ γένους τούτου βαδίζουσιν εἰς Ἄμμωνος Ἕλλησι θεωροῖς μετὰ πολλῆς λῆς δυνάμεως παραπεμπούσης ἱππέων καὶ τοξοτῶν. [25] δόξαι γὰρ αὐτοῖς ἐπὶ θινός τινος κατακεῖσθαι γυναῖκα, διφθέραν ἐπιβεβλημένην ἄνωθεν, ὥσπερ αἱ Λίβυσσαι, ἐπιδεικνύειν δὲ τὰ στήθη καὶ τοὺς μαστοὺς καὶ τὸν τράχηλον ἀνακλῶσαν. καὶ τοὺς ὑπολαβεῖν ἔκ τινος κώμης τῶν ἑταιρουσῶν τινα γυναικῶν ἐνταῦθα ἰέναι πρὸς τὸν ὄχλον. [26] δύο δέ τινας νεανίσκους ἐκπλαγέντας τὸ εἶδος ἰέναι πρὸς αὐτήν, θάτερον τὸν ἕτερον φθάνοντα. τὸ δὲ θηρίον, ὡς ἔλαβεν αὐτόν, κατασῦραν εἰς κοῖλόν τι τῆς ψάμμου κατεσθίειν. [27] καὶ τὸν ἕτερον νεανίσκον ὑπερβαλόντα θεάσασθαι καὶ ἀνακραγεῖν, καὶ οὕτως ἐπιβοηθῆσαι τὸ λοιπὸν πλῆθος. τὸ δὲ θηρίον ἐφορμῆσαι τῷ νεανίσκῳ, προϊσχόμενον τὸν ὄφιν, καὶ ἀποκτεῖναν οἴχεσθαι μετὰ συριγμοῦ. τὸν δὲ νεκρὸν εὑρεθῆναι σαπρόν τε καὶ μυδῶντα: καὶ τοὺς Λίβυας τοὺς ἡγεμόνας τῆς ὁδοῦ οὐκ ἐᾶν ἅπτεσθαι τοῦ σώματος, ὡς ἅπαντας ἀπολουμένους.

ШЕСТАЯ БЕСЕДА: ДИОГЕН, ИЛИ О ТИРАНИИ

ΔΙΟΓΕΝΗΣ ἢ περὶ ΤΥΡΑΝΝΙΔΟΣ

Διογένης ὁ Σινωπεύς, ὅτε ἔφυγεν ἐκ Σινώπης, ἀφικόμενος τὴν Ἑλλάδα διῆγε ποτὲ μὲν ἐν Κορίνθῳ, ποτὲ δὲ Ἀθήνησιν. ἔφη δὲ μιμεῖσθαι τοῦ Περσῶν βασιλέως τὴν δίαιταν: καὶ γὰρ ἐκεῖνος [p. 84] τοῦ μὲν χειμῶνος ἐν Βαβυλῶνι καὶ Σούσοις, ἐνίοτε δὲ ἐν Βάκτροις διῆγεν, ἐν τοῖς εὐδιεινοτάτοις τῆς Ἀσίας, τοῦ δὲ θέρους ἐν Ἐκβατάνοις τῆς Μηδικῆς, ὅπου ψυχρότατος ὁ ἀὴρ ἀεί ποτέ ἐστι καὶ [2] τῷ περὶ Βαβυλῶνα χειμῶνι τὸ θέρος ὅμοιον. οὕτως δὲ καὶ αὐτὸς μεταλλάττειν τὴν οἴκησιν κατὰ τὰς ὥρας τοῦ ἔτους. τὴν μὲν γὰρἈττικὴν μήτε ὄρη μεγάλα ἔχειν μήτε ποταμοὺς διαρρέοντας, καθάπερ τήν τε Πελοπόννησον καὶ Θετταλίαν: εἶναι γὰρ τὴν χώραν ἀραιὰν καὶ τὸν ἀέρα κοῦφον, ὡς μήτε ὕεσθαι πολλάκις μήτε ὑπομένειν τὸ γιγνόμενον ὕδωρ, περιέχεσθαί τε ὀλίγου πᾶσαν αὐτὴν ὑπὸ τῆς θαλάττης: ὅθεν δὴ καὶ τοὔνομα λαβεῖν, οἷον ἀκτήν τιναοὖσαν: τὴν δὲ αὖ πόλιν ἐν τῷ χθαμαλῷ κεῖσθαι καὶ πρὸς μεσημβρίαν. [3] σημεῖον δέ: τοὺς γὰρ ἀπὸ τοῦ Σουνίου καταίροντας εἰς τὸν Πειραιᾶ μὴ δύνασθαι ἄλλως ἢ νότῳ κατᾶραι. εἰκότως οὖν τὸν χειμῶνα γίγνεσθαι πρᾷον. ἐν δὲ τῇ Κορίνθῳ τὸ θέρος εὔπνουν, διὰ τοὺς εἰσέχοντας κόλπους ἀεί ποτε τῶν πνευμάτων ἐκεῖσεσυρρεόντων: ὅ τε Ἀκροκόρινθος ἐπισκιάζει καὶ αὐτὴ μᾶλλον ἐπὶ τὸ Λέχαιον καὶ πρὸς τὴν ἄρκτον ἀποκλίνει. [4] πολὺ δὲ καλλίονας ὑπάρχειν τὰς πόλεις ταύτας Ἐκβατάνων καὶ Βαβυλῶνος, καὶ πολὺ ἄμεινον κατεσκευάσθαι τῶν ἐκεῖ βασιλείων τό τε Κράνειον καὶ τὴν Ἀθήνησιν ἀκρόπολιν καὶ τὰ προπύλαια, μεγέθει δὲ λείπεσθαιμόνον: καίτοι διακοσίων σταδίων εἶναι τὴν περίμετρον τῶν Ἀθηνῶν, τοῦ Πειραιῶς συντιθεμένου καὶ τῶν διὰ μέσου τειχῶν πρὸς τὸν περίβολον τοῦ ἄστεος: οἰκεῖσθαι γὰρ οὐ πάλαι καὶ ταῦτα σύμπαντα: ὥστε τὸ ἥμισυ ἔχειν Ἀθήνας Βαβυλῶνος, εἰ τυγχάνει ἀληθῆ λεγόμενα περὶ τῶν ἐκεῖ. [5] καὶ μὴν τό γε τῶν λιμένων κάλλος,ἔτι δὲ ἀνδριάντας καὶ γραφὰς καὶ χρυσόν τε καὶ ἄργυρον καὶ χαλκόν, τό τε νόμισμα καὶ τὰ ἔπιπλα, καὶ τὴν τῶν οἰκιῶν κατασκευήν, ὑπερβάλλειν μὲν τὰ ἐνταῦθα: πλὴν αὐτῷ γε οὐ πολὺ μέλειν τῶν τοιούτων. [6] τὸ δὲ τῆς ὁδοῦ μῆκος ἐκείνῳ μέν ὥστε μεταβῆναι [p. 85] πάμπολυ γίγνεσθαι: σχεδὸν γοῦν αὐτὸν ἐν ὁδῷ διάγειν τοῦ χειμῶνος καὶ τοῦ θέρους τὸ πλέον: αὐτὸν δὲ πλησίον καταλύσαντα Μεγαροῖ Ἀθήνησι γενέσθαι τῇ ὑστεραίᾳ πάνυ ῥᾳδίως, εἰ μὲν βούλοιτο, ἐπ᾽ Ἐλευσῖνος: εἰ δὲ μή, βραχυτέραν διὰ Σαλαμῖνος, μὴ δἰ ἐρήμων σταθμῶν πορευόμενον: ὥστε πλεονεκτεῖν βασιλέως καὶ μᾶλλον τρυφᾶν: ἄμεινον γὰρ κατεσκευάσθαι τὴν οἴκησιν. [7] ταῦτα δὲ εἰώθει μὲν παίζων λέγειν: ὅμως δὲ ἐνεδείκνυτο τοῖς θαυμάζουσι τὸν πλοῦτον τοῦ Πέρσου καὶ τὴν λεγομένην εὐδαιμονίαν ὅτι οὐδέν ἐστι τῶν ἐκείνου πραγμάτων οἷον νομίζουσι. τῶν μὲν γὰρ οὐδὲν ὄφελος εἶναι, τὰ δὲ καὶ σφόδρα πένησιν ἐξεῖναι ποιεῖν. [8] οὐδὲ γάρ, ὡς ἐνόμιζον ἔνιοι τῶν ἀφρόνων, ἀμελὲς ἦν αὐτῷ περὶ τοῦ σώματος, ἀλλ᾽ ἐκεῖνοι μὲν ὁρῶντες ῥιγῶντα καὶ θυραυλοῦντα καὶ διψῶντα πολλάκις ἡγοῦντο ἀμελεῖν τοῦ ὑγιαίνειν καὶ τοῦ ζῆν: ὁ δὲ ταῦτα πάσχων μᾶλλον μὲν ὑγίαινε τῶν ἀεὶ ἐμπιμπλαμένων, μᾶλλον δὲ τῶν ἔνδον μενόντων καὶ μηδέποτε μήτε ψύχους μήτε καύματος πειρωμένων, [9] ἔτι δὲ ἥδιον μὲν ἀλεαινόμενος ᾐσθάνετο, ἥδιον δὲ σιτία προσεφέρετο: πολὺ δὲ μάλιστα ταῖς ὥραις ἔχαιρεν, καὶ τοῦτο μὲν εὐφραίνετο θέρους προσιόντος, ὁπότε ἤδη διαχέοι τὸν ἀέρα, τοῦτο δὲ οὐκ ἤχθετο παυομένου, ἅτε ἀπαλλαττόμενος τοῦ σφοδροῦ καύματος, τοῖς δὲ ὥραις ξυνεπόμενος καὶ κατ᾽ ὀλίγον αὐτῶν πειρώμενος ἀλύπως ἀφικνεῖτο πρὸς ἑκατέραν τὴν ὑπερβολήν. [10] πυρὶ δὲ ἢ σκιᾷ ἢ σκέπῃ σπανίως ἐχρῆτο, οὐ προλαμβάνων τὸν καιρόν, οὐδὲ ὥσπερ οἱ ἄλλοι ἄνθρωποι, ὅτι μὲν ἔξεστιν αὐτοῖς ἀεὶ πῦρ καίειν, εὐποροῦσι δὲ ἐσθῆτος, ἔχουσι δὲ οἰκίας, ἐὰν καὶ μικρὸν αἴσθωνται ψύχους, εὐθὺς ἀποδιδράσκουσι τὸν ἀέρα καὶ τὰ σώματα ἀχρεῖα ποιοῦσι καὶ ἀδύνατα ἀνέχεσθαι χειμῶνος, [11] ὅτι δὲ ἔξεστιν αὐτοῖς σκιᾷ μὲν ἀφθόνῳ χρῆσθαι τοῦ θέρους, πίνειν δὲ οἶνον ὁπόσον βούλονται, διὰ τοῦτο ἄπειροι μὲν [p. 86] ἡλίου διατελοῦσιν, ἄπειροι δὲ τοῦ διψῆν κατὰ φύσιν, οἰκότροφοι μὲν οὐχ ἧττον τῶν γυναικῶν, ἄπονοι δὲ καὶ ἀργοὶ τὰ σώματα, κραιπάλης δὲ καὶ λήθης τὰς ψυχὰς γέμοντες. ὅθεν δὴ καὶ ἐπιμηχανῶνται αὑτοῖς καὶ σιτία πονηρὰ καὶ βαλανεῖα τούτου χάριν, τῆς δ᾽ αὐτῆς ἡμέρας πολλάκις δέονται μὲν ἀνέμου, δέονται δὲ ἐσθῆτος,δέονται δὲ ὁμοῦ χιόνος καὶ πυρός, τὸ δὲ πάντων ἀτοπώτατον, [12] ἐπιθυμοῦσι καὶ λιμοῦ καὶ δίψους. ἀκόλαστοι δὲ ὄντες οὐχ ἥδονται ἀφροδισίοις διὰ τὸ μὴ περιμένειν ὀρέγεσθαι αὐτῶν: ὅθεν ζητοῦσιν ἀχαρίτους καὶ ἀτερπεῖς ἡδονάς. ὁ δὲ λιμῷ μὲν ἐχρῆτο καὶ δίψει πρὸ τῆς τροφῆς ἑκάστοτε, καὶ ἐνόμιζε τοῦτο ἱκανώτατον καὶ δριμύτατοντῶν ὄψων. τοιγαροῦν ἥδιον μὲν προσεφέρετο μᾶζαν ἢ οἱ ἄλλοι τὰ πολυτελέστατα τῶν σιτίων, ἥδιον δὲ ἔπινε τοῦ ῥέοντος ὕδατος ἢ οἱ ἄλλοι τὸν Θάσιον οἶνον. [13] κατεγέλα δὲ τῶν, ὁπότε διψῷεν, τὰς μὲν κρήνας παρερχομένων, ζητούντων δὲ πάντως ὁπόθεν ὠνήσονται Χῖον ἢ Λέσβιον, καὶ πολὺ ἔφασκεν ἀφρονεστέρουσεἶναι τῶν βοσκημάτων: ἐκεῖνα γὰρ οὐδέποτε διψῶντα κρήνην οὐδὲ ῥεῦμα καθαρὸν παρελθεῖν οὐδὲ πεινῶντα ἀπέχεσθαι τῶν ἁπαλωτάτων φύλλων καὶ πόας τῆς ἱκανῆς τρέφειν: [14] οἰκίας δὲ τὰς καλλίστας καὶ ὑγιεινοτάτας ἐν ἁπάσαις ταῖς πόλεσιν ἔχειν ἀναπεπταμένας τά τε ἱερὰ καὶ τὰ γυμνάσια. ἱμάτιον δὲ ἓν ἐξήρκει τοῦθέρους αὐτῷ καὶ τοῦ χειμῶνος: τοῦ γὰρ ἀέρος ἠνείχετο ῥᾳδίως, [15] ἅτε δὴ συνήθης αὐτῷ γενόμενος. τοὺς δὲ πόδας οὐδέποτε ἔσκεπεν: οὐ γὰρ ἔφη τρυφερωτέρους εἷναι τῶν ὀφθαλμῶν καὶ τοῦ προσώπου. ταῦτα γάρ, ἀσθενέστατα πεφυκότα, μάλιστα ἀνέχεσθαι τὸ ψῦχος διὰ τὸ γυμνοῦσθαι ἀεί: μὴ γὰρ εἶναι τοῖς ἀνθρώποις δυνατὸνκαταδησαμένους τὰ ὄμματα βαδίζειν, ὥσπερ τοὺς πόδας. ἔφη δὲ τοὺς πλουσίους ὁμοίους εἶναι τοῖς νεογνοῖς βρέφεσι: δεῖσθαι γὰρ ἀεί ποτε σπαργάνων. [16] ὑπὲρ οὗ δὲ πλεῖστα μὲν πράγματα [p. 87] ἔχουσιν ἄνθρωποι, πλεῖστα δὲ χρήματα ἀναλίσκουσι, πολλαὶ δὲ ἀνάστατοι πόλεις διὰ ταῦτα γεγόνασι, πολλὰ δὲ ἔθνη τούτων ἕνεκεν οἰκτρῶς ἀπόλωλεν, ἁπάντων ἐκείνῳ χρημάτων ἀπονώτατον ἦν καὶ ἀδαπανώτατον. [17] οὐ γὰρ ἔδει αὐτὸν οὐδαμόσε ἐλθεῖν ἀφροδισίων δισίων ἕνεκεν, ἀλλὰ παίζων ἔλεγεν ἁπανταχοῦ παρεῖναι αὐτῷ τὴν Ἀφροδίτην προῖκα: τοὺς δὲ ποιητὰς καταψεύδεσθαι τῆς θεοῦ διὰ τὴν αὑτῶν ἀκρασίαν, πολύχρυσον καλοῦντας. ἐπεὶ δὲ πολλοὶ τοῦτο ἠπίστουν, ἐν τῷ φανερῷ ἐχρῆτο καὶ πάντων ὁρώντων: καὶ ἔλεγεν ὡς εἴπερ οἱ ἄνθρωποι οὕτως εἶχον, οὐκ ἂν ἑάλω ποτὲ ἡ Τροία, οὐδ᾽ ἂν ὁ Πρίαμος ὁ Φρυγῶν βασιλεύς, ἀπὸ Διὸς γεγονώς, [18] ἐπὶ τῷ βωμῷ τοῦ Διὸς ἐσφάγη. τοὺς δὲ Ἀχαιοὺς οὕτως εἶναι ἄφρονας ὥστε καὶ τοὺς νεκροὺς νομίζειν προσδεῖσθαι γυναικῶν καὶ τὴν Πολυξένην σφάττειν ἐπὶ τῷ τάφῳ τοῦ Ἀχιλλέως. ἔφη δὲ τοὺς ἰχθύας σχεδόν τι φρονιμωτέρους φαίνεσθαι τῶν ἀνθρώπων: ὅταν γὰρ δέωνται τὸ σπέρμα ἀποβαλεῖν, ἰόντας ἔξω προσκνᾶσθαι πρὸς τὸ τραχύ. [19] θαυμάζειν δὲ τῶν ἀνθρώπων τὸ τὸν μὲν πόδα μὴ θέλειν ἀργυρίου κνᾶσθαι μηδὲ τὴν χεῖρα μηδὲ ἄλλο μηδὲν τοῦ σώματος, μηδὲ τοὺς πάνυ πλουσίους ἀναλῶσαι ἂν μηδεμίαν ὑπὲρ τούτου δραχμήν: ἕν δὲ ἐκεῖνο τὸ μέρος πολλάκις πολλῶν ταλάντων, τοὺς δέ τινας ἤδη καὶ τῇ ψυχῇ παραβαλλομένους. [20] ἔλεγε δὲ παίζων τὴν συνουσίαν ταύτην εὕρεμα εἶναι τοῦ Πανός, ὅτε τῆς Ἠχοῦς ἐρασθεὶς οὐκ ἐδύνατο λαβεῖν, ἀλλ᾽ ἐπλανᾶτο ἐν τοῖς ὄρεσι νύκτα καὶ ἡμέραν, τότε οὖν τὸν Ἑρμῆν διδάξαι αὐτόν, οἰκτείραντα τῆς ἀπορίας, ἅτε υἱὸν αὐτοῦ. καὶ τόν, ἐπεὶ ἔμαθε, παύσασθαι τῆς πολλῆς ταλαιπωρίας: ἀπ᾽ ἐκείνου δὲ τοὺς ποιμένας χρῆσθαι μαθόντας. [21] τὰ μὲν οὖν τοιαῦτα ἐνίοτε τῶν ἀνθρώπων καταγελῶν ἔλεγεν τῶν τετυφωμένων καὶ ἀνοήτων: μάλιστα δὲ ὕβριζε τοὺς σοφιστὰς τοὺς σεμνοὺς εἶναι θέλοντας καὶ πλέον τι τῶν ἄλλων εἰδέναι οἰομένους. [p. 88] ἔλεγε δὲ διὰ τὴν μαλακίαν τοὺς ἀνθρώπους ἀθλιώτερον ζῆν τῶν θηρίων. [22] ἐκεῖνα γὰρ ὕδατι μὲν ποτῷ χρώμενα, τροφῇ δὲ βοτάνῃ, τὰ πολλὰ δὲ αὐτῶν γυμνὰ ὄντα δι᾽ ἔτους, εἰς οἰκίαν δὲ οὐδέποτε εἰσιόντα, πυρὶ δὲ οὐδὲν χρώμενα, ζῆν μὲν ὁπόσον ἡ φύσις ἑκάστοις ἔταξε χρόνον, ἐὰν μηδεὶς ἀναιρῇ: ἰσχυρὰ δὲ καὶὑγιαίνοντα διάγειν ὁμοίως ἅπαντα, δεῖσθαι δὲ μηδὲν ἰατρῶν μηδὲ φαρμάκων. [23] τοὺς δὲ ἀνθρώπους οὕτως μὲν πάνυ φιλοζῴους ὄντας, τοσαῦτα δὲ μηχανωμένους πρὸς ἀναβολὴν τοῦ θανάτου, τοὺς μὲν πολλοὺς αὐτῶν μηδὲ εἰς γῆρας ἀφικνεῖσθαι, ζῆν δὲ νοσημάτων γέμοντας, ἃ μηδὲ ὀνομάσαι ῥᾴδιον, τὴν δὲ γῆν αὐτοῖς μὴ ἐξαρκεῖν [24] παρέχουσαν φάρμακα, δεῖσθαι δὲ καὶ σιδήρου καὶ πυρός. καὶ μήτε Χείρωνος μήτε Ἀσκληπιοῦ μήτε τῶν Ἀσκληπιαδῶν ἰωμένων μηδὲν αὐτοῖς ὄφελος εἶναι διὰ τὴν αὐτῶν ἀκολασίαν καὶ πονηρίαν, [25] μηδὲ μάντεων μαντευομένων μηδὲ ἱερέων καθαιρόντων. εἰς δὲ τὰς πόλεις συνελθόντας, ὅπως ὑπὸ τῶν ἔξωθεν μὴ ἀδικῶνται,τοὐναντίον αὑτοὺς ἀδικεῖν καὶ τὰ δεινότατα πάντα ἐργάζεσθαι, ὥσπερ ἐπὶ τούτῳ ξυνεληλυθότας. διὰ ταῦτα δὲ δοκεῖν αὐτῷ καὶ τὸν μῦθον λέγειν ὡς τὸν Προμηθέα κολάζοι ὁ Ζεὺς διὰ τὴν εὕρεσιν καὶ μετάδοσιν τοῦ πυρός, ὡς ἀρχὴν τοῦτο καὶ ἀφορμὴν τοῖς ἀνθρώποις μαλακίας καὶ τρυφῆς. οὐ γὰρ δὴ τὸν Δία μισεῖν τοὺς [26] ἀνθρώπους οὐδὲ φθονεῖν αὐτοῖς ἀγαθοῦ τινος. ἐπεὶ δὲ ἔλεγόν τινες οὐ δυνατὸν εἶναι ζῆν τὸν ἄνθρωπον ὁμοίως τοῖς ἄλλοις ζῴοις διὰ τὴν ἁπαλότητα τῶν σαρκῶν καὶ διότι ψιλός ἐστιν, οὔτε θριξὶ σκεπόμενος, ὥσπερ τὰ πολλὰ τῶν θηρίων, οὔτε πτεροῖς, [27] οὐδὲ δέρμα ἰσχυρὸν ἐπαμπέχεται, πρὸς ταῦτα ἀντέλεγεν, οὕτωσμὲν σφόδρα ἁπαλοὺς εἶναι διὰ τὴν δίαιταν: φεύγειν μὲν γὰρ ὡς τὸ πολὺ τὸν ἥλιον, φεύγειν δὲ τὸ ψῦχος: τὴν δὲ ψιλότητα τοῦ σώματος μηδὲν ἐνοχλεῖν. ἐπεδείκνυε δὲ τούς τε βατράχους καὶ ἄλλα οὐκ ὀλίγα ζῷα πολὺ μὲν ἁπαλώτερα ἀνθρώπου, πολὺ δὲ ψιλότερα, καὶ ἔνια τούτων ἀνεχόμενα οὐ τὸν ἀέρα μόνον, ἀλλὰ καὶ [28] ἐν τῷ ψυχροτάτῳ ὕδατι ζῆν δυνάμενα τοῦ χειμῶνος. ἐπεδείκνυε δὲ τῶν ἀνθρώπων αὐτῶν τούς τε ὀφθαλμοὺς καὶ τὸ πρόσωπον [p. 89] οὐδὲν δεόμενα σκέπης. καθόλου δὲ ἐν μηδενὶ τόπῳ γίγνεσθαι ζῷον, ὃ μὴ δύναται ζῆν ἐν αὐτῷ: ἢ πῶς ἂν ἐσώθησαν οἱ πρῶτοι ἄνθρωποι γενόμενοι, μήτε πυρὸς ὄντος μήτε οἰκιῶν μήτε ἐσθῆτος μήτε ἄλλης τροφῆς ἢ τῆς αὐτομάτου; ἀλλὰ τὴν πανουργίαν τοῖς ὕστερον καὶ τὸ πολλὰ εὑρίσκειν καὶ μηχανᾶσθαι πρὸς τὸν βίον οὐ [29] πάνυ τι συνενεγκεῖν. οὐ γὰρ πρὸς ἀνδρείαν οὐδὲ δικαιοσύνην χρῆσθαι τῇ σοφίᾳ τοὺς ἀνθρώπους, ἀλλὰ πρὸς ἡδονήν: διώκοντας οὖν τὸ ἡδὺ ἐξ ἅπαντος ἀεὶ ζῆν ἀηδέστερον καὶ ἐπιπονώτερον, καὶ δοκοῦντας προμηθεῖσθαι σφῶν αὐτῶν κάκιστα ἀπόλλυσθαι διὰ τὴν πολλὴν ἐπιμέλειάν τε καὶ προμήθειαν. [30] καὶ οὕτως δὴ τὸν Προμηθέα δικαίως λέγεσθαι δεδεμένον ἐν πέτρᾳ κείρεσθαι τὸ ἧπαρ ὑπὸ τοῦ ἀετοῦ. ὁπόσα μὲν: οὖν πολυδάπανα καὶ δεόμενα πραγματείας καὶ ταλαιπωρίας, ταῦτα μὲν ἀφῄρει καὶ βλαβερὰ τοῖς χρωμένοις ἀπέφαινεν: ὅσα δὲ ῥᾳδίως καὶ ἀπραγμόνως ἔστιν ἐπικουρεῖν τῷ σώματι καὶ πρὸς χειμῶνα καὶ πρὸς λιμὸν καὶ πρὸς τὸ παῦσαί τινα ὄρεξιν τοῦ σώματος, οὐ παρέπεμπεν οὐδὲν αὐτῶν, ἀλλὰ καὶ τόπους ᾑρεῖτο τοὺς ὑγιεινοὺς μᾶλλον ἢ τοὺς νοσώδεις καὶ τοὺς εὐφόρους ἑκάστῃ ὥρᾳ, [31] καὶ τροφῆς ὅπως εὐπορήσει τῆς ἱκανῆς ἐπεμελεῖτο καὶ ἐσθῆτος τῆς μετρίας, πραγμάτων δὲ καὶ δικῶν καὶ φιλονικιῶν καὶ πολέμων καὶ στάσεων ἐκτὸς ἦν. καὶ μάλιστα ἐμιμεῖτο τῶν θεῶν τὸν βίον: ἐκείνους γὰρ μόνους φησὶν Ὅμηρος ῥᾳδίως ζῆν, ὡς τῶν ἀνθρώπων ἐπιπόνως καὶ χαλεπῶς βιούντων. τὰ δὲ τοιαῦτα ἔφη καὶ τὰ θηρία διορᾶν. [32] τοὺς μὲν γὰρ πελαργοὺς τὰ θερμὰ τοῦ θέρους ἀπολείποντας εἰς τὸν εὔκρατον ἀέρα ἀφικνεῖσθαι, καὶ διαγαγόντας ἐνταῦθα ὁπόσον ἥδιστον τοῦ χρόνου, μετὰ ταῦτα ἀθρόους ἀπιέναι, τὸν χειμῶνα ὑποχωροῦντας, τὰς δὲ γεράνους ἐπιφοιτᾶν τῷ σπόρῳ, χειμῶνα μετρίως φερούσας, καὶ τῆς τροφῆς ἕνεκα. [33] τὰς δὲ ἐλάφους καὶ τοὺς λαγὼς τοῦ μὲν ψύχους εἰς τὰ πεδία καὶ τὰ κοῖλα καταβαίνειν ἐκ τῶν ὀρῶν, κἀνταῦθα ὑποστέλλειν τοῖς ἀπηνέμοις καὶ προσηνέσι, τοῦ [p. 90] δὲ καύματος εἰς τὴν ὕλην ἀποχωρεῖν καὶ τὰ βορειότατα τῶν χωρίων. [34] ὁρῶν δὲ τοὺς ἄλλους ἀνθρώπους ἅπαντα μὲν τὸν βίον ταραττομένους, ἅπαντα δὲ ἀλλήλοις ἐπιβουλεύοντας, ἀεὶ δὲ ἐν κακοῖς ὄντας μυρίοις, μηδέποτε δὲ ἡσυχίαν δυναμένους ἄγειν, ἀλλὰ μηδὲ ἐν ταῖς ἱερομηνίαις μηδὲ ἂν ἐκεχειρίαν ἐπαγγέλλωσι, καὶταῦτα ξύμπαντα δι᾽ οὐδὲν ἕτερον τὰ μὲν δρῶντας, τὰ δὲ πάσχοντας, ἢ ὅπως ζῆν δυνήσονται, καὶ μάλιστα δὴ δεδιότας μήποτε αὐτοὺς ἐπιλίπῃ τἀναγκαῖα δὴ λεγόμενα, ἔτι δὲ φροντίζοντας καὶ ζητοῦντας ὅπως παισὶ τοῖς αὑτῶν καταλίπωσι πολλὰ χρήματα, ἐθαύμαζεν ὅτι μηδὲν αὐτὸς πράττοι τοιοῦτον, ἀλλὰ μόνος δὴ τῶνἁπάντων ἐλεύθερός ἐστι καὶ οὐδεὶς ἄλλος συνίησι τῆς αὑτοῦ μάλιστα εὐδαιμονίας. [35] ὥστε οὐκέθ᾽ αὑτὸν ἠξίου τῷ Περσῶν βασιλεῖ παραβάλλειν: πολὺ γὰρ εἶναι τὸ μεταξύ. τὸν μὲν γὰρ ἀθλιώτατον ἁπάντων τυγχάνειν, φοβούμενον μὲν ἐν τοσούτῳ χρυσῷ πενίαν, φοβούμενονδὲ νόσους, τῶν δὲ νοσερῶν ἀπέχεσθαι μὴ δυνάμενον, ἐκπεπληγμένον δὲ τὸν θάνατον, καὶ πάντας ἐπιβουλεύειν αὐτῷ νομίζοντα μέχρι τῶν παίδων τε καὶ ἀδελφῶν. [36] διὰ δὲ ταῦτα μήτε ἐσθίοντα ἥδεσθαι, τῶν ἡδίστων αὐτῷ παρόντων, μήτε πίνοντα ἐπιλανθάνεσθαι τῶν ὀχληρῶν. μηδεμίαν δὲ ἡμέραν διάγειν ῥᾳδίως, ἐν ᾗβλέπειν αὐτὸν εἶναι μὴ τὰ δεινότατα πάσχοντα. καὶ τοῦτο μὲν νήφοντα ἐπιθυμεῖν μέθης, ὡς τότε ἀπαλλαγησόμενον τῶν συμφορῶν, τοῦτο δ᾽ αὖ μεθύοντα ἀπολωλέναι νομίζειν, ὡς ἀδύνατον αὑτῷ βοηθεῖν. [37] ἔτι δὲ ἐγρηγορότα μὲν εὔχεσθαι καθυπνῶσαι, ὅπως ἐπιλάθηται τῶν φόβων, κοιμώμενον δὲ ἀναστῆναι τὴν ταχίστην,ἅτε ὑπ᾽ αὐτῶν τῶν ἐνυπνίων ἀπολλύμενον: τῆς δὲ χρυσῆς αὐτῷ πλατάνου καὶ τῶν Σεμιράμιδος οἰκοδομημάτων καὶ τῶν ἐν Βαβυλῶνι τειχῶν μηδὲν ὄφελος γιγνόμενον. [38] τὸ δὲ δὴ πάντων παραλογώτατον, [p. 91] φοβεῖσθαι μὲν τοὺς ἀνόπλους, πιστεύειν δὲ αὑτὸν τοῖς ὡπλισμένοις, καὶ διερευνᾶσθαι μὲν τοὺς προσιόντας, μή τις ἔχοι σίδηρον, ἐν μέσῳ δὲ ζῆν τῶν σιδηροφορούντων. φεύγειν δὲ ἀπὸ μὲν τῶν ἀνόπλων πρὸς τοὺς ὡπλισμένους, ἀπὸ δὲ τῶν ὡπλισμένων πρὸς τοὺς ἀνόπλους: ἀπὸ μέν γε τοῦ πλήθους φυλάττεσθαι τοῖς δορυφόροις, ἀπὸ δὲ τῶν δορυφόρων εὐνούχοις. οὐκ ἔχειν δὲ οἷς ἂν πιστεύσας οὐδὲ ὅποι τραπόμενος δυνήσεται ζῆσαι μίαν ἡμέραν ἀφόβως. [39] ὑφορᾶσθαι δὲ καὶ τὰ σιτία καὶ τὸ ποτόν, καὶ τοὺς προπειράσοντας ταῦτα ἔχειν, ὥσπερ ἐν ὁδῷ πολεμίων γεμούσῃ τοὺς προερευνῶντας. ἀλλὰ μηδὲ τοῖς ἀναγκαίοις θαρρεῖν, μήτε παισὶ μήτε γυναικί. οὕτως δὲ χαλεποῦ ὄντος τοῦ πράγματος καὶ δυστυχοῦς τῆς μοναρχίας, μηδὲ ἀπαλλαγῆναί ποτε αὐτοῦ μήτε βούλεσθαι μήτε δύνασθαι. [40] καίτοι πάντα ὅσα δεινὰ τοῖς ἀνθρώποις παραμυθίαν ἔχει τὸ τυχὸν ἂν παύσασθαι αὐτῶν. καὶ γὰρ ὅστις ὑπὸ δεσμῶν ἔχεται, προσδοκᾷ ποτε λυθῆναι, καὶ τῷ τὴν πατρίδα φεύγοντι οὐκ ἀδύνατον κατελθεῖν, καὶ τῷ νοσοῦντι μέχρι τῆς τελευτῆς ἔστιν ἐλπίζειν τὴν ὑγίειαν: τῷ δὲ οὐκ ἔστιν ἀπαλλαγῆναι τοῦ πράγματος, ἀλλ᾽ οὐδ᾽ εὔξασθαι γοῦν, εἰ μή τι ἕτερον. ὅσοις δὲ ἀνιᾶσθαι συμβέβηκε τῶν φίλων τινὸς ἀποθανόντος, σαφῶς ἐπίστανται ὅτι παύσονταί ποτε λυπούμενοι τῷ χρόνῳ: τῷ δὲ τοὐναντίον ἐπιτείνεται μᾶλλον τὰ χαλεπά. [41] οὐ ῥᾴδιον μὲν γὰρ ἄνδρα γηρᾶσαι τύραννον, χαλεπὸν δὲ τυράννου γῆρας, οὐχ οἶον ἵππου φασίν. οἵ τε γὰρ πεπονθότες κακῶς πλείους οἵ τε καταφρονοῦντες: αὐτὸς δὲ τῷ σώματι βοηθεῖν ἀδύνατος αὑτῷ. πάντα μὲν οὖν τὰ δεινὰ πέφυκε μᾶλλον ἐκπλήττειν τοὺς προσδεχομένους ἢ λυπεῖν τοὺς πειραθέντας, καὶ πενία καὶ φυγὴ καὶ δεσμοὶ καὶ ἀτιμία. τοῦ θανάτου δὲ εἴ τις ἀφέλοι τὸ δέος, οὐδὲν ὑπολείπεται δυσχερές: [42] οὐ γὰρ μόνον αὐτὸς οὐκ ἐνοχλεῖ τοὺς παθόντας, ἀλλ᾽ οὐδὲν ἔτι λυποῦνται. ὁ δὲ φόβος οὕτω χαλεπός ἐστιν ὥστε πολλοὶ [p. 92] ἤδη προέλαβον τὸ ἔργον: οἱ μὲν γὰρ ἐν νηὶ χειμαζόμενοι οὐ περιέμειναν καταδῦναι τὴν ναῦν, ἀλλὰ πρότερον αὑτοὺς ἀπέσφαξαν, οἱ δὲ πολεμίων περιειληφότων, σαφῶς εἰδότες ὅτι οὐδὲν πείσονται δεινότερον. [43] τοῦτο δὴ τὸ χαλεπὸν ἀεὶ πάρεστι τοῖς μονάρχοις, ὁμοίως μὲν ἡμέρας, ὁμοίως δὲ νυκτός. καὶ τοῖς μὲν καταδικασθεῖσιν ἡμέρα ῥητὴ πρόκειται, ἐν ᾗ δεῖ ἀποθνήσκειν, τοῖς δὲ καὶ τοῦτο ἄδηλον, εἴτε μετ᾽ ὀλίγον εἴτε ἤδη, καὶ οὐδεὶς καιρός, οὐδὲ ὁ βραχύτατος, ἀπήλλακται τούτου τοῦ δέους, ἀλλὰ καὶ ἐσθίοντα ἀνάγκη δεδιέναι καὶ θύοντα τοῖς θεοῖς καὶ συμπίνειν τούτῳ τῷ [44] φόβῳ καὶ συγκαθεύδειν. εἰ δέ ποτε ἐπέλθοι παίζειν τοῖς τοιούτοις,καὶ πρὸς ἀφροδισίοις οὗτος γιγνόμενος, ἐὰν καὶ πάνυ τύχῃ ἐρῶν, μέμνηται τοῦ θανάτου, ὡς τυχὸν ὑπ᾽ αὐτῶν τῶν ἐρωμένων μένων ἀπολούμενος, ὥστε μοι δοκεῖ τότε μόνον χαίρειν, [45] ἐπειδὰν πληγῇ, ἀνὴρ τύραννος, ὡς τοῦ μεγίστου κακοῦ ἀπηλλαγμένος. τὸ δὲ πάντων ἀτοπώτατον, οἱ μὲν γὰρ ἄλλοι ἴσασιν ἐν ταῖς ἀνιάτοισγιγνόμενοι συμφοραῖς, ὥστε οὐ πολὺν χρόνον κακοπαθοῦσιν, οἷς ἂν μὴ ἀδύνατον ᾖ τὸ ἀποθνήσκειν: οἱ δὲ τύραννοι τὰ μέγιστα κακὰ ἔχοντες ἐν τοῖς μεγίστοις νομίζουσιν ἀγαθοῖς εἶναι, οἶμαι τῇ δόξῃ τῶν ἄλλων ἀνθρώπων ἐξηπατημένοι τῶν ἀπείρων τοῦ πράγματος. καὶ ταύτην ὁ θεὸς αὐτοῖς τὴν ἄγνοιαν συνέζευξεν, ἵναπαραμένωσι κολαζόμενοι. [46] δοκεῖ δὲ τοῖς μὲν εὖ πράττουσι τῶν ἀνθρώπων ὁ μὲν βίος ἀμείνων, ὁ δὲ θάνατος διὰ τοῦτο λυπηρότερος: [47] οἱ δὲ αὖ κακῶς ζῶντες τὸν βίον δοκοῦσι δυσχερέστερον φέρειν, τὸν δὲ θάνατον ἥδιον προσδέχεσθαι. τοῖς δέ γε τυράννοις ἀμφότερα ταῦτα χαλεπώτερα ἢ τοῖς ἄλλοις: ζῶσι μὲν γὰρ πολὺἀηδέστερον τῶν πάνυ ἐπιθυμούντων τεθνάναι, τὸν δὲ θάνατον οὕτω δεδοίκασιν ὡς ἥδιστα διάγοντες ἐν τῷ βίῳ. [48] πεφυκότος δὲ [p. 93] τοῦ τὰ μὲν ἡδέα μᾶλλον εὐφραίνειν, ὅταν ᾖ σπάνια, τοῖς δὲ συνεχῶς χρωμένοις εἰς ἀηδίαν περιίστασθαι, τὰ δὲ κακὰ χαλεπώτερα εἶναι μηδέποτε ἀπαλλαττόμενα, σχεδὸν ἀμφότερα τοῖς τυράννοις καὶ τὰ ἡδέα καὶ τὰ λυπηρὰ ἀεὶ πάρεστιν, ὡς λυπούμενον μὲν μηδέποτε παύεσθαι σχεδόν, ἡδόμενον δὲ μηδέποτε αἰσθάνεσθαι. [49] δέδοικε δὲ ἀεί ποτε τῶν μὲν πλουσίων τὴν δύναμιν, τῶν δὲ ἀπόρων τὴν ἐπιθυμίαν τοῦ πλούτου. μόνοις δὲ τοῖς μονάρχοις τῶν μὲν εὖ παθόντων οὐδεὶς οἶδε χάριν: οὐδέποτε γὰρ ἡγοῦνται τῶν ἱκανῶν τυγχάνειν: οἱ δὲ μὴ τυγχάνοντες ὧν βούλονται πάντων μάλιστα μισοῦσιν αὐτούς. [50] καὶ μὴν ἐπιφθονώτατος ἁπάντων ὁ πλεῖστα μὴ δικαίως ἔχων: ὥστε οὐδεὶς τυράννου ἐπιφθονώτερός ἐστιν. πρὸς δὲ τούτοις ἀνάγκη μὲν αὐτῷ χαρίζεσθαι τοῖς περὶ αὐτόν: εἰ δὲ μή, τάχιστα ἀπολεῖται. χαρίζεσθαι δὲ πολλάκις πολλοῖς οὐ ῥᾴδιον μὴ ἄλλων ἀφαιρούμενον. ἔχει δὴ καὶ τοὺς ἀφαιρεθέντας ἐχθροὺς καὶ τοὺς εἰληφότας ὑπόπτους καὶ ζητοῦντας ὅτι τάχιστα ἀπηλλάχθαι. τὰ μὲν οὖν πόρρω διὰ τὸ πολὺ ἀφεστάναι φοβεῖται, τὰ δὲ ἐγγύς, ὅτι πλησίον ἐστὶν αὐτῷ, καὶ παρὰ μὲν τῶν μακρόθεν ὑφορᾶται πόλεμον, παρὰ δὲ τῶν ἐγγὺς δόλον. [51] καὶ τὴν μὲν εἰρήνην ἀσύμφορον νομίζει διὰ τὴν τῶν ἀνθρώπων σχολήν, τὸν δὲ πόλεμον, ὅτι ἀνάγκη τοὺς ὑπηκόους ἐνοχλεῖν καὶ χρήματα πορίζοντα καὶ στρατεύεσθαι προσαναγκάζοντα. τοιγαροῦν πολέμου μὲν ὄντος εἰρήνης ἐρῶσιν, εἰρήνης δὲ γενομένης εὐθὺς μηχανῶνται πόλεμον. [52] καὶ τοῦτο μὲν τῶν ἐπιτηδείων ἀφθόνων ὄντων δεδοίκασι τοῦ πλήθους τὴν ὕβριν, τοῦτο δὲ εἴ τις ἔνδεια καταλαμβάνοι, τὴν ὀργήν. ἡγοῦνται δὲ μήτε ἀποδημεῖν ἀσφαλὲς μήτε μένειν μήτε προϊέναι μήτ᾽ ἔνδον διαιτᾶσθαι παρ᾽ αὑτοῖς, ἀλλὰ μηδὲ ἐπιβαίνειν οὗ ἂν ἐπιβαίνωσιν ἀσφαλῶς, ἅπαντα δὲ εἶναι μεστὰ ἐνέδρας καὶ δόλων. [53] ἀναλογίζεται δὲ ἕκαστος αὐτῶν καὶ τοὺς θανάτους τῶν τυράννων καὶ τὰς ἐπιβουλάς, ὅσαι πώποτε γεγόνασι, καὶ ξύμπαντα ταῦτα ἐφ᾽ αὑτὸν ἰέναι νομίζει, καὶ οὕτως ἔχει περιφόβως ὡς ξύμπαντας ἐκείνους τοὺς θανάτους ἀποθανούμενος: καὶ περιβλέπειν μὲν ἀεὶ [p. 94] καὶ περιστρέφεσθαι βούλεται, πληγήσεσθαι πανταχόθεν οἰόμενος, αὐτὸ δὲ τοῦτο οὐκ ἔξεστι ποιεῖν ὑπὸ αἰσχύνης ἅμα καὶ φόβου. [54] ὅσῳ γὰρ ἂν ἐνδηλότερος ᾖ φοβούμενος ἀνὴρ τύραννος, τοσούτῳ μᾶλλον ἐπιβουλεύουσι καταφρονοῦντες τῆς δειλίας. ἔστιν οὖν ὁ βίος ὅμοιος ὥσπερ οὖν εἴ τις καθείρξειέ τινα ἐν εἱρκτῇ μικρᾷ,τῶν μὲν ἄνωθεν ξιφῶν κρεμαμένων, τῶν δὲ κυκλόθεν περιπεπηγότων, [55] καὶ τούτων ἁπτομένων τοῦ χρωτός: οὕτως οὐ τῷ σώματι μόνον, ἀλλὰ τῇ ψυχῇ τοῦ τυράννου περιπέπηγε τὰ ξίφη, ὥστε τὸν ἐν ᾄδου Τάνταλον, ὅν φασι

κεφαλῆς ὑπερτέλλοντα δειμαίνειν πέτρον,

πολὺ ῥᾷον διάγειν. οὐ γὰρ δὴ ἔτι φοβεῖται ὁ Τάνταλος μὴ ἀποθάνῃ: τῷ δὲ τυράννῳ ζῶντι τοῦτο ξυμβέβηκεν, ὃ ἐκείνῳ νεκρῷ [56] λέγουσιν. ὅσοι μὲν οὖν μιᾶς γεγόνασι τύραννοι πόλεως ἢ χώρας ὀλίγης, τούτοις μὲν οὐκ ἀδύνατον ἀποδράντας ἐκ τῆς ἀρχῆς ἀλλαχόσε ποι καταφυγόντας ζῆν: καίτοι οὐδεὶς ἄνδρα ἀγαπᾷ τύραννον,ἀλλὰ μισοῦσί τε καὶ ὑποπτεύουσι καὶ ῥᾳδίως ἐκδιδόασι τοῖς ἠδικημένοις: ὅσοι δὲ πολλῶν πόλεων ἄρχουσι καὶ ἐθνῶν καὶ ἀπείρου γῆς, ὥσπερ ὁ τῶν Περσῶν βασιλεύς, τούτοις δὲ οὐδ᾽ ἄν ποτε παραστῇ συνεῖναι τῶν κακῶν κἂν θεῶν τις ἀφέλῃ τὴν ἄγνοιαν αὐτῶν, οὐ δυνατὸν ἐκφυγεῖν. [57] δοκεῖ δὲ οὐδέποτε ἂν ἀσφαλῶς ζῆν,οὐδ᾽ εἰ χαλκοῦς ἢ σιδηροῦς γένοιτο, ἀλλὰ καὶ οὕτως ἂν κατακοπεὶς ἢ καταχωνευθεὶς ἀπολέσθαι. ἐὰν μὲν οὖν τις αὐτῷ διαλέγηται θαρρῶν, ὁ δὲ ὀργίζεται καὶ δέδοικε τὴν παρρησίαν: ἐὰν δὲ θεραπεύων καὶ ὑποκατακλινόμενος, ὑποπτεύει τὴν θεραπείαν. [58] καὶ ὑπὸ μὲν τῶν ἐλευθερίως προσερχομένων οἴεται ὑβρίζεσθαι, ὑπὸδὲ τῶν ταπεινοτέρων ἐξαπατᾶσθαι. καὶ λοιδορούμενος μὲν πολλαπλασίως ἀνιᾶται ἢ ἄλλος, ὅτι δὴ τύραννος ὢν ἀκούει κακῶς: ἐπαινούμενος δὲ οὐχ ἥδεται: οὐ γὰρ φρονοῦντας οὕτως οἴεται λέγειν. [59] τοῦ δὲ καλλίστου καὶ λυσιτελεστάτου κτήματος ἁπάντων [p. 95] ἐστὶν ἀπορώτατος: εὐνοίας γὰρ καὶ φιλίας ἐλπίσαι δὲ οὐδὲν δύναται παρ᾽ οὐδενός, ἀλλὰ πρότερον τοὺς ἀγρίους λέοντας οἱ τρέφοντες ἀγαπήσουσιν ἢ τοὺς τυράννους οἱ θεραπεύοντες καὶ προσιόντες. [60] ἐγὼ δὲ βαδίζω μὲν ὅποι βούλομαι, φησί, νύκτωρ, βαδίζω δὲ μεθ᾽ ἡμέραν μόνος, θαρρῶ δέ, εἰ δέοι, καὶ διὰ στρατοπέδου πορευόμενος ἄνευ κηρυκείου καὶ διὰ λῃστῶν: οὐδεὶς γὰρ ἐμοὶ πολέμιος οὐδὲ ἐχθρός ἐστι βαδίζοντι. ἂν δὲ ἅπας μὲν ἐκλίπῃ ὁ χρυσός, ἅπας δὲ ὁ ἄργυρος, ἅπας δὲ ὁ χαλκός, οὐκ ἂν ἐγὼ βλαβείην οὐδὲ μικρόν. [61] ἐὰν δὲ ἅπασαι μὲν αἱ οἰκίαι πέσωσιν ὑπὸ σεισμοῦ, καθάπερ ἐν Σπάρτῃ ποτέ, καὶ πάντα διαφθαρῇ τὰ πρόβατα, ὡς μηδένα ἐσθῆτος εὐπορῆσαι, μὴ μόνον δὲ τὴν Ἀττικήν, ἀλλὰ καὶ Βοιωτίαν καὶ Πελοπόννησον καὶ Θετταλίαν ἀπορία καταλάβῃ, ὥσπερ ἤδη πρότερόν φασιν, οὐδὲν ἐγὼ χεῖρον οὐδὲ ἀπορώτερον βιώσομαι. [62] παρὰ πόσον μὲν γὰρ ἔσομαι γυμνότερος τοῦ νῦν, πόσῳ δὲ ἀοικότερος; ἱκανὰ δέ μοι τροφὴν παρασχεῖν καὶ μῆλα καὶ κέγχροι καὶ κριθαὶ καὶ ὄροβοι καὶ τὰ εὐτελέστατα τῶν ὀσπρίων καὶ φηγὸς ὑπὸ τῇ τέφρᾳ καὶ ὁ τῆς κρανείας καρπός, ᾗ φησιν Ὅμηρος εὐωχεῖν τοὺς τοῦ Ὀδυσσέως ἑταίρους τὴν Κίρκην, ὑφ᾽ ὧν ἀντέχει τρεφόμενα καὶ τὰ μέγιστα θηρία.

СЕДЬМАЯ , ИЛИ ЭВБЕЙСКАЯ БЕСЕДА

ΕΥΒΟΙΚΟΣ ἢ ΚΥΝΗΓΟΣ.

τόδε μὴν αὐτὸς ἰδών, οὐ παρ᾽ ἑτέρων ἀκούσας, διηγήσομαι. ἴσως γὰρ οὐ μόνον πρεσβυτικὸν πολυλογία καὶ τὸ μηδένα διωθεῖσθαι ῥᾳδίως τῶν ἐμπιπτόντων λόγων, πρὸς δὲ τῷ πρεσβυτικῷ τυχὸν ἂν εἴη καὶ ἀλητικόν. αἴτιον δέ, ὅτι πολλὰ τυχὸν ἀμφότεροι πεπόνθασιν, ὧν οὐκ ἀηδῶς μέμνηνται. ἐρῶ δ᾽ οὖν οἵοις ἀνδράσι καὶ ὅντινα βίον ζῶσι συνέβαλον ἐν μέσῃ σχεδόν τι τῇ Ἑλλάδι. [p. 190] [2] ἐτύγχανον μὲν ἀπὸ Χίου περαιούμενος μετά τινων ἁλιέων ἔξω τῆς θερινῆς ὥρας ἐν μικρῷ παντελῶς ἀκατίῳ. χειμῶνος δὲ γενομένου χαλεπῶς καὶ μόλις διεσώθημεν πρὸς τὰ κοῖλα τῆς Εὐβοίας: τὸ μὲν δὴ ἀκάτιον εἰς τραχύν τινα αἰγιαλὸν ὑπὸ τοῖς κρημνοῖς ἐκβαλόντες διέφθειραν, αὐτοὶ δὲ ἀπεχώρησαν πρός τινας πορφυρεῖσὑφορμοῦντας ἐπὶ τῇ πλησίον χηλῇ, κἀκείνοις συνεργάζεσθαι [3] διενοοῦντο αὐτοῦ μένοντες. καταλειφθεὶς δὴ μόνος, οὐκ ἔχων εἰς τίνα πόλιν σωθήσομαι, παρὰ τὴν θάλατταν ἄλλως ἐπλανώμην, εἴ πού τινας ἢ παραπλέοντας ἢ ὁρμοῦντας ἴδοιμι. προεληλυθὼς δὲ συχνὸν ἀνθρώπων μὲν οὐδένα ἑώρων: ἐπιτυγχάνω δὲ ἐλάφῳνεωστὶ κατὰ τοῦ κρημνοῦ πεπτωκότι παρ᾽ αὐτὴν τὴν ῥαχίαν, ὑπὸ τῶν κυμάτων παιομένῳ, φυσῶντι ἔτι. καὶ μετ᾽ ὀλίγον ἔδοξα ὑλακῆς ἀκοῦσαι κυνῶν ἄνωθεν μόλις πως διὰ τὸν ἦχον τὸν ἀπὸ τῆς θαλάττης. [4] προελθὼν δὲ καὶ προβὰς πάνυ χαλεπῶς πρός τι ὑψηλὸν τούς τε κύνας ὁρῶ ἠπορημένους καὶ διαθέοντας, ὑφ᾽ ὧνεἴκαζον ἀποβιασθὲν τὸ ζῷον ἁλέσθαι κατὰ τοῦ κρημνοῦ, καὶ μετ᾽ ὀλίγον ἄνδρα, κυνηγέτην ἀπὸ τῆς ὄψεως καὶ τῆς στολῆς, τὰ γένεια ὑγιῆ κομῶντα οὐ φαύλως οὐδὲ ἀγεννῶς ἐξόπισθεν, οἵους ἐπὶ Ἴλιον Ὅμηρός φησιν ἐλθεῖν Εὐβοέας, σκώπτων, ἐμοὶ δοκεῖν, καὶ καταγελῶν, ὅτι τῶν ἄλλων Ἀχαιῶν καλῶς ἐχόντων οἱ δὲ ἐξ ἡμίσους [5] ἐκόμων. καὶ ὃς ἀνηρώτα με, Ἀλλ᾽ ἦ, ὦ ξεῖνε, τῇδέ που φεύγοντα ἔλαφον κατενόησας; κἀγὼ πρὸς αὐτόν, Ἐκεῖνος, ἔφην, ἐν τῷ κλύδωνι ἤδη: καὶ ἀγαγὼν ἔδειξα. ἑλκύσας οὖν αὐτὸν ἐκ τῆς θαλάττης τό τε δέρμα ἐξέδειρε μαχαίρᾳ, κἀμοῦ ξυλλαμβάνοντος ὅσον οἷός τε ἦν, καὶ τῶν σκελῶν ἀποτεμὼν τὰ ὀπίσθια ἐκόμιζεν ἅμα τῷ δέρματι.παρεκάλει δὲ κἀμὲ συνακολουθεῖν καὶ συνεστιᾶσθαι τῶν κρεῶν: εἶναι δὲ οὐ μακρὰν τὴν οἴκησιν. [6] ἔπειτα ἕωθεν παρ᾽ ἡμῖν, ἔφη, κοιμηθεὶς ἥξεις ἐπὶ τὴν θάλατταν, ὡς τά γε νῦν οὐκ ἔστι πλόϊμα. καὶ μὴ τοῦτο, εἶπε, φοβηθῇς. βουλοίμην δ᾽ ἂν ἔγωγε καὶ μετὰ πέντε ἡμέρας λῆξαι τὸν ἄνεμον: ἀλλ᾽ οὐ ῥᾴδιον, εἶπεν,ὅταν οὕτως πιεσθῇ τὰ ἄκρα τῆς Εὐβοίας ὑπὸ τῶν νεφῶν ὥς γε νῦν κατειλημμένα ὁρᾷς. καὶ ἅμα ἠρώτα με ὁπόθεν δὴ καὶ ὅπως ἐκεῖ κατηνέχθην, καὶ εἰ μὴ διεφθάρη τὸ πλοῖον. μικρὸν ἦν παντελῶς, [p. 191] ἔφην, ἁλιέων τινῶν περαιουμένων, κἀγὼ μόνος ξυνέπλεον ὑπὸ σπουδῆς τινος. διεφθάρη δ᾽ ὅμως ἐπὶ τὴν γῆν ἐκπεσόν. [7] οὔκουν ῥᾴδιον, ἔφη, ἄλλως: ὅρα γὰρ ὡς ἄγρια καὶ σκληρὰ τῆς νήσου τὰ πρὸς τὸ πέλαγος. ταῦτ᾽, εἶπεν, ἐστὶ τὰ κοῖλα τῆς Εὐβοίας λεγόμενα, ὅπου κατενεχθεῖσα ναῦς οὐκ ἂν ἔτι σωθείη: σπανίως δὲ σῴζονται καὶ τῶν ἀνθρώπων τινές, εἰ μὴ ἄρα, ὥσπερ ὑμεῖς, ἐλαφροὶ παντελῶς πλέοντες. ἀλλ᾽ ἴθι καὶ μηδὲν δείσῃς. νῦν μὲν ἐκ τῆς κακοπαθείας ἀνακτήσῃ σαυτόν: εἰς αὔριον δέ, ὅ τι ἂν ᾖ δυνατόν, ἐπιμελησόμεθα ὅπως σωθῇς, ἐπειδή σε ἔγνωμεν ἅπαξ. [8] δοκεῖς δέ μοι τῶν ἀστικῶν εἶναί τις, οὐ ναύτης οὐδ᾽ ἐργάτης, ἀλλὰ πολλήν τινα ἀσθένειαν τοῦ σώματος ἀσθενεῖν ἔοικας ἀπὸ τῆς ἰσχνότητος. ἐγὼ δὲ ἄσμενος ἠκολούθουν: οὐ γὰρ ἐπιβουλευθῆναί ποτε ἔδεισα, οὐδὲν ἔχων ἢ φαῦλον ἱμάτιον. [9] καὶ πολλάκις μὲν δὴ καὶ ἄλλοτε ἐπειράθην ἐν τοῖς τοιούτοις καιροῖς, ἅτε ἐν ἄλῃ συνεχεῖ, ἀτὰρ οὖν δὴ καὶ τότε ὡς ἔστι πενία χρῆμα τῷ ὄντι ἱερὸν καὶ ἄσυλον, καὶ οὐδεὶς ἀδικεῖ, πολύ γε ἧττον ἢ τοὺς τὰ κηρύκεια ἔχοντας: [10] ὡς δὴ καὶ τότε θαρρῶν εἱπόμην. ἦν δὲ σχεδόν τι περὶ τετταράκοντα στάδια πρὸς τὸ χωρίον. ὡς οὖν ἐβαδίζομεν, διηγεῖτό μοι κατὰ τὴν ὁδὸν τὰ αὑτοῦ πράγματα καὶ τὸν βίον ὃν ἔζη μετὰ γυναικὸς αὐτοῦ καὶ παίδων. ἡμεῖς γάρ, ἔφη, δύο ἐσμέν, ὦ ξένε, τὸν αὐτὸν οἰκοῦντες τόπον. ἔχομεν δὲ γυναῖκας ἀλλήλων ἀδελφὰς καὶ παῖδας ἐξ αὐτῶν υἱοὺς καὶ θυγατέρας. [11] ζῶμεν δὲ ἀπὸ θήρας ὡς τὸ πολύ, μικρόν τι τῆς γῆς ἐπεργαζόμενοι. τὸ γὰρ χωρίον οὐκ ἔστιν ἡμέτερον, οὔτε πατρῷον οὔτε ἡμεῖς ἐκτησάμεθα, ἀλλὰ ἦσαν οἱ πατέρες ἡμῶν ἐλεύθεροι μέν, πένητες δὲ οὐχ ἧττον ἡμῶν, μισθοῦ βουκόλοι, βοῦς νέμοντες ἀνδρὸς μακαρίου τῶν ἐνθένδε τινὸς ἐκ τῆς νήσου, πολλὰς μὲν ἀγέλας καὶ ἵππων καὶ βοῶν κεκτημένου, πολλὰς δὲ ποίμνας, πολλοὺς δὲ καὶ καλοὺς ἀγρούς, πολλὰ δὲ ἄλλα χρήματα, ξύμπαντα δὲ ταῦτα τὰ ὄρη. [12] οὗ δὴ ἀποθανόντος καὶ τῆς οὐσίας δημευθείσης: φασὶ δὲ καὶ αὐτὸν ἀπολέσθαι διὰ τὰ χρήματα ὑπὸ τοῦ βασιλέως: τὴν μὲν ἀγέλην εὐθὺς ἀπήλασαν, ὥστε κατακόψαι, πρὸς δὲ τῇ [p. 192] ἀγέλῃ καὶ τὰ ἡμέτερα ἄττα βοίδια, καὶ τὸν μισθὸν οὐδεὶς ἀποδέδωκε. [13] τότε μὲν δὴ ἐξ ἀνάγκης αὐτοῦ κατεμείναμεν, οὗπερ ἐτύχομεν τὰς βοῦς ἔχοντες καί τινας σκηνὰς πεποιημένοι καὶ αὐλὴν διὰ ξύλων οὐ μεγάλην οὐδὲ ἰσχυράν, μόσχων ἕνεκεν, ὡς ἂν οἶμαι πρὸς αὐτό που τὸ θέρος. τοῦ μὲν γὰρ χειμῶνος ἐν τοῖς πεδίοισἐνέμομεν, νομὴν ἱκανὴν ἔχοντες καὶ πολὺν χιλὸν ἀποκείμενον: τοῦ δὲ θέρους ἀπηλαύνομεν εἰς τὰ ὄρη. μάλιστα δ᾽ ἐν τούτῳ τῷ τόπῳ [14] σταθμὸν ἐποιοῦντο: τό τε γὰρ χωρίον ἀπόρρυτον ἑκατέρωθεν, φάραγξ βαθεῖα καὶ σύσκιος, καὶ διὰ μέσου ποταμὸς οὐ τραχύς, ἀλλ᾽ ὡς ῥᾷστος ἐμβῆναι καὶ βουσὶ καὶ μόσχοις, τὸ δὲ ὕδωρ πολὺκαὶ καθαρόν, ἅτε τῆς πηγῆς ἐγγὺς ἀναδιδούσης, καὶ πνεῦμα τοῦ θέρους ἀεὶ διαπνέον διὰ τῆς φάραγγος: οἵ τε περικείμενοι δρυμοὶ μαλακοὶ καὶ κατάρρυτοι, ἥκιστα μὲν οἶστρον τρέφοντες, ἥκιστα δὲ ἄλλην τινὰ βλάβην βουσί. [15] πολλοὶ δὲ καὶ πάγκαλοι λειμῶνες ὑπὸ ὑψηλοῖς τε καὶ ἀραιοῖς δένδρεσιν ἀνειμένοι, καὶ πάντα μεστὰβοτάνης εὐθαλοῦς δι᾽ ὅλου τοῦ θέρους, ὥστε μὴ πολὺν πλανᾶσθαι τόπον. ὧν δὴ ἕνεκα συνήθως ἐκεῖ καθίστασαν τὴν ἀγέλην: καὶ τότε ἔμειναν ἐν ταῖς σκηναῖς, μέχρι ἂν εὕρωσι μισθόν τινα ἢ ἔργον, καὶ διετράφησαν ἀπὸ χωρίου μικροῦ παντελῶς, ὃ ἔτυχον εἰργασμένοι πλησίον τοῦ σταθμοῦ. τοῦτό τε ἐπήρκεσεν αὐτοῖς ἱκανῶς,ἅτε κόπρου πολλῆς ἐνούσης. [16] καὶ σχολὴν ἄγοντες ἀπὸ τῶν βοῶν πρὸς θήραν ἐτράπησαν, τὸ μὲν αὐτοί, τὸ δὲ καὶ μετὰ κυνῶν. δύο γὰρ τῶν ἑπομένων ταῖς βουσίν, ὡς δὴ μακρὰν ἦσαν οὐχ ὁρῶντες τοὺς νομεῖς, ὑπέστρεψαν ἐπὶ τὸν τόπον καταλιπόντες τὴν ἀγέλην. οὗτοι τὸ μὲν πρῶτον συνηκολούθουν αὐτοῖς, ὥσπερ ἐπ᾽ ἄλλο τι: καὶ τοὺς μὲν λύκους ὁπότε ἴδοιεν, ἐδίωκον μέχρι τινός, συῶν δὲ ἢ ἐλάφων οὐδὲν αὐτοῖς ἔμελεν. [17] εἰ δέ ποτε ἴδοιεν τῶν ἀνθρώπων τινα ὀψὲ καὶ πρῴ, συνιστάμενοι ὑλάκτουν τε καὶ ἤμυνον, ὥσπερ ἂν εἰ πρὸς ἄνθρωπον ἐμάχοντο. γευόμενοι δὲ τοῦ αἵματος καὶ συῶν [p. 193] καὶ ἐλάφων καὶ τῶν κρεῶν πολλάκις ἐσθίοντες, ὀψὲ μεταμανθάνοντες κρέασιν ἀντὶ μάζης ἥδεσθαι, τῶν μὲν ἐμπιμπλάμενοι, εἴ ποτε ἁλοίη τι σίτου, ὁπότε δὲ μή, πεινῶντες, μᾶλλον ἤδη τῷ τοιούτῳ προσεῖχον, καὶ τὸ φαινόμενον ἐδίωκον πᾶν ὁμοίως, καὶ ὀσμῆς ἁμῃγέπῃ καὶ ἴχνους ᾐσθάνοντο, καὶ ἀπέβησαν ἀντὶ βουκόλων τοιοῦτοί τινες ὀψιμαθεῖς καὶ βραδύτεροι θηρευταί. [18] χειμῶνος δὲ ἐπελθόντος ἔργον μὲν οὐδὲν ἦν πεφηνὸς αὐτοῖς, οὔτε εἰς ἄστυ καταβᾶσιν οὔτε εἰς κώμην τινά: φραξάμενοι δὲ τὰς σκηνὰς ἐπιμελέστερον καὶ τὴν αὐλὴν πυκνοτέραν ποιήσαντες, οὕτως διεγένοντο, καὶ τὸ χωρίον ἐκεῖνο πᾶν εἰργάσαντο, καὶ τῆς θήρας ἡ χειμερινὴ ῥᾴων ἐγίγνετο. [19] τὰ γὰρ ἴχνη φανερώτερα, ὡς ἂν ἐν ὑγρῷ τῷ ἐδάφει σημαινόμενα: ἡ δὲ χιὼν καὶ πάνυ τηλαυγῆ παρέχει, ὥστε οὐδὲν δεῖ ζητοῦντα πράγματα ἔχειν, ὥσπερ ὁδοῦ φερούσης ἐπ᾽ αὐτά, καὶ τὰ θηρία μᾶλλόν τι ὑπομένει ὀκνοῦντα: ἔστι δ᾽ ἔτι καὶ λαγὼς καὶ δορκάδας ἐν ταῖς εὐναῖς καταλαμβάνειν. [20] οὕτως δὴ τὸ ἀπ᾽ ἐκείνου διέμειναν, οὐδὲν ἔτι προσδεηθέντες ἄλλου βίου. καὶ ἡμῖν συνέζευξαν γυναῖκας τοῖς ἀλλήλων υἱέσιν ἑκάτερος τὴν αὑτοῦ θυγατέρα. τεθνήκασι δὲ ἀμφότεροι πέρυσι σχεδόν, τὰ μὲν ἔτη πολλὰ λέγοντες ἃ βεβιώκεσαν, ἰσχυροὶ δὲ ἔτι καὶ νέοι καὶ γενναῖοι τὰ σώματα. τῶν δὲ μητέρων ἡ ἐμὴ περίεστιν. [21] ὁ μὲν οὖν ἕτερος ἡμῶν οὐδεπώποτε εἰς πόλιν κατέβη, πεντήκοντα ἔτη γεγονώς: ἐγὼ δὲ δὶς μόνον, ἅπαξ μὲν ἔτι παῖς μετὰ τοῦ πατρός, ὁπηνίκα τὴν ἀγέλην εἴχομεν. ὕστερον δὲ ἧκέ τις ἀργύριον αἰτῶν, ὥσπερ ἔχοντάς τι, κελεύων ἀκολουθεῖν εἰς τὴν πόλιν. ἡμῖν δὲ ἀργύριον μὲν οὐκ ἦν, ἀλλ᾽ ἀπωμοσάμην μὴ ἔχειν: εἰ δὲ μή, [22] δεδωκέναι ἄν. ἐξενίσαμεν δὲ αὐτὸν ὡς ἠδυνάμεθα κάλλιστα καὶ δύο ἐλάφεια δέρματα ἐδώκαμεν: κἀγὼ ἠκολούθησα εἰς τὴν πόλιν. ἔφη γὰρ ἀνάγκην εἶναι τὸν ἕτερον ἐλθεῖν καὶ διδάξαι περὶ τούτων. εἶδον οὖν, οἷα καὶ πρότερον, οἰκίας πολλὰς καὶ μεγάλας καὶ τεῖχος ἔξωθεν καρτερὸν καὶ οἰκήματά τινα ὑψηλὰ καὶ τετράγωνα [p. 194] ἐν τῷ τείχει, τοὺς πύργους καὶ πλοῖα πολλὰ ὁρμοῦντα ὥσπερ ἐν λίμνῃ ἐν τῷ λιμένι κατὰ πολλὴν ἡσυχίαν. [23] τοῦτο δὲ ἐνθάδε οὐκ ἔστιν οὐδαμοῦ, ὅπου κατηνέχθης: καὶ διὰ τοῦτο αἱ νῆες ἀπόλλυνται. ταῦτα οὖν ἑώρων καὶ πολὺν ὄχλον ἐν ταὐτῷ συνειργμένον καὶ θόρυβον ἀμήχανον καὶ κραυγήν: ὥστε ἐμοὶ ἐδόκουν πάντεσμάχεσθαι ἀλλήλοις. ἄγει οὖν με πρός τινας ἄρχοντας, καὶ εἶπε γελῶν, Οὗτός ἐστιν ἐφ᾽ ὅν με ἐπέμψατε. ἔχει δὲ οὐδὲν εἰ μή γε τὴν κόμην καὶ σκηνὴν μάλα ἰσχυρᾶν ξύλων. [24] οἱ δὲ ἄρχοντες εἰς τὸ θέατρον ἐβάδιζον, κἀγὼ σὺν αὐτοῖς. τὸ δὲ θέατρόν ἐστιν ὥσπερ φάραγξ κοῖλον, πλὴν οὐ μακρὸν ἑκατέρωθεν, ἀλλὰ στρογγύλον ἐξἡμίσους, οὐκ αὐτόματον, ἀλλ᾽ ᾠκοδομημένον λίθοις. ἴσως δέ μου καταγελᾷς, ὅτι σοι διηγοῦμαι σαφῶς εἰδότι ταῦτα. πρᾶτον μὲν οὖν πολύν τινα χρόνον ἄλλα τινὰ ἔπραττεν ὁ ὄχλος, καὶ ἐβόων ποτὲ μὲν πρᾴως καὶ ἱλαροὶ πάντες, ἐπαινοῦντές τινας, ποτὲ δὲ σφόδρα καὶ ὀργίλως. [25] ἦν δὲ τοῦτο χαλεπὸν τὸ τῆς ὀργῆς αὐτᾶν:καὶ τοὺς ἀνθρώπους εὐθὺς ἐξέπληττον οἷς ἀνέκραγον ὥστε οἱ μὲν αἰτῶν περιτρέχοντες ἐδέοντο, οἱ δὲ τὰ ἱμάτια ἐρρίπτουν ὑπὸ τοῦ φόβου. ἐγὼ δὲ καὶ αὐτὸς ἅπαξ ὀλίγου κατέπεσον ὑπὸ τῆς κραυγῆς, [26] ὥσπερ κλύδωνος ἐξαίφνης ἢ βροντῆς ἐπιρραγείσης. ἄλλοι δέ τινες ἄνθρωποι παριόντες, οἱ δ᾽ ἐκ μέσων ἀνιστάμενοι, διελέγοντο πρὸς τὸ πλῆθος, οἱ μὲν ὀλίγα ῥήματα, οἱ δὲ πολλοὺς λόγους. καὶ τᾶν μὲν ἤκουον πολύν τινα χρόνον, τοῖς δὲ ἐχαλέπαινον εὐθὺς φθεγξαμένοις καὶ οὐδὲ γρύζειν ἐπέτρεπον. ἐπεὶ δὲ καθέστασάν ποτε καὶ ἡσυχία ἐγένετο, παρήγαγον κἀμέ. [27] καὶ εἶπέ τις, Οὗτός ἐστιν, ὦ ἄνδρες, τῶν καρπουμένων τὴν δημοσίαν γῆν πολλὰ ἔτηοὐ μόνον αὐτός, ἀλλὰ καὶ ὁ πατὴρ αὐτοῦ πρότερον, καὶ κατανέμουσι τὰ ἡμέτερα ὄρη καὶ γεωργοῦσι καὶ θηρεύουσι καὶ οἰκίας ἐνῳκοδομήκασι καὶ ἀμπέλους ἐμπεφυτεύκασι πολλὰς καὶ ἄλλα πολλὰ ἔχουσιν ἀγαθά, οὔτε τιμὴν καταβαλόντες οὐδενὶ τῆς γῆς οὔτε δωρεὰν παρὰ τοῦ δήμου λαβόντες. [28] ὑπὲρ τίνος γὰρ ἂν καὶ ἔλαβον;[p. 195] ἔχοντες δὲ τὰ ἡμέτερα καὶ πλουτοῦντες οὔτε λειτουργίαν πώποτε ἐλειτούργησαν οὐδεμίαν οὔτε μοῖράν τινα ὑποτελοῦσι τᾶν γιγνομένων, ἀλλ᾽ ἀτελεῖς καὶ ἀλειτούργητοι διατελοῦσιν, ὥσπερ εὐεργέται τῆς πόλεως. οἶμαι δέ, ἔφη, μηδὲ ἐληλυθέναι πώποτε αὐτοὺς ἐνθάδε. [29] κἀγὼ ἀνένευσα. ὁ δὲ ὄχλος ἐγέλασεν, ὡς εἶδε. καὶ ὁ λέγων ἐκεῖνος ὠργίσθη ἐπὶ τῷ γέλωτι καί μοι ἐλοιδορεῖτο. ἔπειτα ἐπιστρέψας, Εἰ οὖν, ἔφη, δοκεῖ ταῦτα οὕτως, οὐκ ἂν φθάνοιμεν ἅπαντες τὰ κοινὰ διαρπάσαντες, οἱ μὲν τὰ χρήματα τῆς πόλεως, ὥσπερ ἀμέλει καὶ νῦν ποιοῦσί τινες, οἱ δὲ τὴν χώραν κατανειμάμενοι μὴ πείσαντες ὑμᾶς, ἐὰν ἐπιτρέψητε τοῖς θηρίοις τούτοις προῖκα ἔχειν πλέον ἢ χίλια πλέθρα γῆς τῆς ἀρίστης, ὅθεν ὑμῖν ἔστι τρεῖς χοίνικας Ἀττικὰς σίτου λαμβάνειν κατ᾽ ἄνδρα. [30] ἐγὼ δὲ ἀκούσας ἐγέλασα ὅσον ἐδυνάμην μέγιστον. τὸ δὲ πλῆθος οὐκέτ᾽ ἐγέλων, ὥσπερ πρότερον, ἀλλ᾽ ἐθορύβουν. ὁ δὲ ἄνθρωπος ὁ ῥήτωρ ἐχαλέπαινε, καὶ δεινὸν ἐμβλέψας εἰς ἐμὲ εἶπεν, ὁρᾶτε τὴν εἰρωνείαν καὶ τὴν ὕβριν τοῦ καθάρματος, ὡς καταγελᾷ πάνυ θρασέως; ὃν ἀπάγειν ὀλίγου δέω καὶ τὸν κοινωνὸν αὐτοῦ — πυνθάνομαι γὰρ δύο εἶναι τοὺς κορυφαίους τῶν κατειληφότων ἅπασαν [31] σχεδὸν τὴν ἐν τοῖς ὄρεσι χώραν — οἶμαι γὰρ αὐτοὺς μηδὲ τῶν ναυαγίων ἀπέχεσθαι τῶν ἑκάστοτε ἐκπιπτόντων, ὑπὲρ αὐτὰς σχεδόν τι τὰς Καφηρίδας οἰκοῦντας. πόθεν γὰρ οὕτως πολυτελεῖς ἀγρούς, μᾶλλον δὲ ὅλας κώμας κατεσκευάσαντο καὶ τοσοῦτον πλῆθος βοσκημάτων καὶ ζεύγη καὶ ἀνδράποδα; [32] καὶ ὑμεῖς δὲ ἴσως ὁρᾶτε αὐτοῦ τὴν ἐξωμίδα ὡς φαύλη, καὶ τὸ δέρμα, ὃ ἐλήλυθε δεῦρο ἐναψάμενος τῆς ὑμετέρας ἕνεκεν ἀπάτης, ὡς πτωχὸς δῆλον ὅτι καὶ οὐδὲν ἔχων. ἐγὼ μὲν γάρ, ἔφη, βλέπων αὐτὸν μικροῦ δέδοικα, ὥσπερ οἶμαι τὸν Ναύπλιον ὁρῶν ἀπὸ τοῦ Καφηρέως ἥκοντα. καὶ γὰρ οἶμαι πυρσεύειν αὐτὸν ἀπὸ τῶν ἄκρων τοῖς πλέουσιν, ὅπως ἐκπίπτωσιν εἰς τὰς πέτρας. [33] ταῦτα δὲ ἐκείνου λέγοντος καὶ πολλὰ πρὸς τούτοις, ὁ μὲν ὄχλος ἠγριοῦτο: ἐγὼ δὲ ἠπόρουν καὶ ἐδεδοίκειν μή τί με ἐργάσωνται κακόν. παρελθὼν δὲ ἄλλος τις, ὡς ἐφαίνετο, ἐπιεικὴς ἄνθρωπος ἀπό [p. 196] τε τῶν λόγων οὓς εἶπε καὶ ἀπὸ τοῦ σχήματος πρῶτον μὲν ἠξίου σιωπῆσαι τὸ πλῆθος: καὶ ἐσιώπησαν: ἔπειτα εἶπε τῇ φωνῇ πρᾴως ὅτι οὐδὲν ἀδικοῦσιν οἱ τὴν ἀργὸν τῆς χώρας ἐργαζόμενοι καὶ κατασκευάζοντες, [34] ἀλλὰ τοὐναντίον ἐπαίνου δικαίως ἂν τυγχάνοιεν: καὶ δεῖ μὴ τοῖς οἰκοδομοῦσι καὶ φυτεύουσι τὴν δημοσίαν γῆν χαλεπῶς ἔχειν,ἀλλὰ τοῖς καταφθείρουσιν. ἐπεὶ καὶ νῦν, ἔφη, ὦ ἄνδρες, σχεδόν τι τὰ δύο μέρη τῆς χώρας ἡμῶν ἔρημά ἐστι δι᾽ ἀμέλειάν τε καὶ ὀλιγανθρωπίαν. κἀγὼ πολλὰ κέκτημαι πλέθρα, ὥσπερ οἶμαι καὶ ἄλλος τις, οὐ μόνον ἐν τοῖς ὄρεσιν, ἀλλὰ καὶ ἐν τοῖς πεδινοῖς, ἃ εἴ τις ἐθέλοι γεωργεῖν, οὐ μόνον ἂν προῖκα δοίην, ἀλλὰ καὶ ἀργύριον [35] ἡδέως προστελέσαιμι. δῆλον γὰρ ὡς ἐμοὶ πλέονος ἀξία γίγνεται, καὶ ἅμα ἡδὺ ὅραμα χώρα οἰκουμένη καὶ ἐνεργός: ἡ δ᾽ ἔρημος οὐ μόνον ἀνωφελὲς κτῆμα τοῖς ἔχουσιν, ἀλλὰ καὶ σφόδρα ἐλεεινόν τε καὶ δυστυχίαν τινὰ κατηγοροῦν τῶν δεσποτῶν. [36] ὥστε μοι δοκεῖ μᾶλλον ἑτέρους προτρέπειν, ὅσους ἂν δύνησθε τῶν πολιτῶν, ἐργάζεσθαιτῆς δημοσίας γῆς ἀπολαβόντας, τοὺς μὲν ἀφορμήν τινα ἔχοντας πλείω, τοὺς δὲ πένητας, ὅσην ἂν ἕκαστος ᾖ δυνατός, ἵνα ὑμῖν ἥ τε χώρα ἐνεργὸς ᾖ καὶ τῶν πολιτῶν οἱ θέλοντες δύο τῶν μεγίστων ἀπηλλαγμένοι κακῶν, ἀργίας καὶ πενίας. [37] ἐπὶ δέκα μὲν οὖν ἔτη προῖκα ἐχόντων: μετὰ δὲ τοῦτον τὸν χρόνον ταξάμενοι μοῖρανὀλίγην παρεχέτωσαν ἀπὸ τῶν καρπῶν, ἀπὸ δὲ τῶν βοσκημάτων μηδέν. ἐὰν δέ τις ξένος γεωργῇ, πέντε ἔτη καὶ οὗτοι μηδὲν ὑποτελούντων, ὕστερον δὲ διπλάσιον ἢ οἱ πολῖται. ὃς δὲ ἂν ἐξεργάσηται τῶν ξένων διακόσια πλέθρα, πολίτην αὐτὸν εἶναι, ἵνα ὡς πλεῖστοι ὦσιν οἱ προθυμούμενοι. [38] ἐπεὶ νῦν γε καὶ τὰ πρὸ τῶνπυλῶν ἄγρια παντελῶς ἐστι καὶ αἰσχρὰ δεινῶς, ὥσπερ ἐν ἐρημίᾳ τῇ βαθυτάτῃ, οὐχ ὡς προάστιον πόλεως: τὰ δέ γε ἐντὸς τείχους σπείρεται τὰ πλεῖστα καὶ κατανέμεται. οὐκοῦν ἄξιον, ἔφη, θαυμάσαι τῶν ῥητόρων, ὅτι τοὺς μὲν ἐπὶ τῷ Καφηρεῖ φιλεργοῦντας ἐν τοῖς ἐσχάτοις τῆς Εὐβοίας συκοφαντοῦσι, τοὺς δὲ τὸ γυμνάσιονγεωργοῦντας καὶ τὴν ἀγορὰν κατανέμοντας οὐδὲν οἴονται ποιεῖν [p. 197] [39] δεινόν. βλέπετε γὰρ αὐτοὶ δήπουθεν ὅτι τὸ γυμνάσιον ὑμῖν ἄρουραν πεποιήκασιν, ὥστε τὸν Ἡρακλέα καὶ ἄλλους ἀνδριάντας συχνοὺς ὑπὸ τοῦ θέρους ἀποκεκρύφθαι, τοὺς μὲν ἡρώων, τοὺς δὲ θεῶν: καὶ ὅτι καθ᾽ ἡμέραν τὰ τοῦ ῥήτορος τούτου πρόβατα ἕωθεν εἰς τὴν ἀγορὰν ἐμβάλλει καὶ κατανέμεται τὰ περὶ τὸ βουλευτήριον καὶ τὰ ἀρχεῖα: ὥστε τοὺς πρῶτον ἐπιδημήσαντας ξένους τοὺς μὲν καταγελᾶν τῆς πόλεως, τοὺς δὲ οἰκτίρειν αὐτήν. πάλιν οὖν ταῦτα ἀκούσαντες ὠργίζοντο πρὸς ἐκεῖνον καὶ ἐθορύβουν. [40] καὶ τοιαῦτα ποιῶν τοὺς ταλαιπώρους ἰδιώτας οἴεται δεῖν ἀπαγαγεῖν, ἵνα δῆλον ὅτι μηδεὶς ἐργάζηται τὸ λοιπόν, ἀλλ᾽ οἱ μὲν ἔξω λῃστεύωσιν, οἱ δ᾽ ἐν τῇ πόλει λωποδυτῶσιν. ἐμοὶ δέ, ἔφη, δοκεῖ τούτους ἐᾶν ἐφ᾽ οἷς αὐτοὶ πεποιήκασιν, ὑποτελοῦντας τὸ λοιπὸν ὅσον μέτριον, περὶ δὲ τῶν ἔμπροσθεν προσόδων συγγνῶναι αὐτοῖς, ὅτι ἔρημον καὶ ἀχρεῖον γεωργήσοντες τὴν γῆν κατελάβοντο. ἐὰν δὲ τιμὴν θέλωσι καταβαλεῖν τοῦ χωρίου, ἀποδόσθαι αὐτοῖς ἐλάττονος ἢ ἄλλοις. [41] εἰπόντος δὲ αὐτοῦ τοιαῦτα, πάλιν ὁ ἐξ ἀρχῆς ἐκεῖνος ἀντέλεγεν, καὶ ἐλοιδοροῦντο ἐπὶ πολύ. τέλος δὲ καὶ ἐμὲ ἐκέλευον εἰπεῖν ὅ, τι βούλομαι. καὶ τί με, ἔφην, δεῖ λέγειν; πρὸς τὰ εἰρημένα, εἶπέ τις τῶν καθημένων. οὐκοῦν λέγω, ἔφην, ὅτι οὐθὲν ἀληθές ἐστιν ὧν εἴρηκεν. [42] ἐγὼ μὲν, ὦ ἄνδρες, ἐνύπνια ᾤμην, ἔφην, ὁρᾶν, ἀγροὺς καὶ κώμας καὶ τοιαῦτα φλυαροῦντος. ἡμεῖς δὲ οὔτε κώμην ἔχομεν οὔτε ἵππους οὔτε ὄνους οὔτε βοῦς. εἴθε γὰρ ἦν ἔχειν ἡμᾶς ὅσα οὗτος ἔλεγεν ἀγαθά, ἵνα καὶ ὑμῖν ἐδώκαμεν καὶ αὐτοὶ τῶν μακαρίων ἦμεν. καὶ τὰ νῦν δὲ ὄντα ἡμῖν ἱκανά ἐστιν, ἐξ ὧν εἴ τι βούλεσθε λάβετε: κἂν πάντα ἐθέλητε, ἡμεῖς ἕτερα κτησόμεθα. ἐπὶ τούτῳ δὲ τῷ λόγῳ ἐπῄνεσαν. [43] εἶτα ἐπηρώτα με ὁ ἄρχων τί δυνησόμεθα δοῦναι τῷ δήμῳ; κἀγώ, Τέσσαρα, ἔφην, ἐλάφεια δέρματα πάνυ καλά. οἱ δὲ πολλοὶ αὐτῶν ἐγέλασαν. ὁ δὲ ἄρχων ἠγανάκτησε πρός με. τὰ γὰρ ἄρκεια, ἔφην, σκληρά ἐστιν καὶ τὰ τράγεια οὐκ ἄξια τούτων, ἄλλα δὲ παλαιά, τὰ δὲ μικρὰ αὐτῶν: εἰ δὲ βούλεσθε, κἀκεῖνα [p. 198] λάβετε. πάλιν οὖν ἠγανάκτει καὶ ἔφη με ἄγροικον εἶναι παντελῶς. [44] κἀγώ, Πάλιν, εἶπον, αὖ καὶ σὺ ἀγροὺς λέγεις; οὐκ ἀκούεις ὅτι ἀγροὺς οὐκ ἔχομεν; ὁ δὲ ἠρώτα με εἰ τάλαντον ἑκάτερος Ἀττικὸν δοῦναι θέλοιμεν. ἐγὼ δὲ εἶπον, Οὐχ ἵσταμεν τὰ κρέα ἡμεῖς: ἃ δ᾽ ἂν ᾖ, δίδομεν. ἔστι δὲ ὀλίγα ἐν ἁλσί, τἄλλα δ᾽ ἐντῷ καπνῷ ξηρά, οὐ πολὺ ἐκείνων χείρω, σκελίδες ὑῶν καὶ ἐλάφειοι καὶ ἄλλα γενναῖα κρέα. [45] ἐνταῦθα δὴ ἐθορύβουν καὶ ψεύδεσθαί με ἔφασαν. ὁ δὲ ἠρώτα με εἰ σῖτον ἔχομεν καὶ πόσον τινά. εἶπον τὸν ὄντα ἀληθῶς: δύο, ἔφην, μεδίμνους πυρῶν καὶ τέτταρας κριθῶν καὶ τοσούτους κέγχρων, κυάμων δὲ ἡμίεκτον: οὐ γὰρ ἐγένοντο τῆτες. τοὺς μὲν οὖν πυροὺς καὶ τὰς κριθάς, ἔφην, ὑμεῖς λάβετε, τὰς δὲ κέγχρους ἡμῖν ἄφετε. εἰ δὲ κέγχρων δεῖσθε, καὶ ταύτας λάβετε. [46] οὐδὲ οἶνον ποιεῖτε; ἄλλος τις ἠρώτησεν. ποιοῦμεν, εἶπον. ἂν οὖν τις ὑμῶν ἀφίκηται, δώσομεν: ὅπως δὲ ἥξει φέρων ἀσκόν τινα: ἡμεῖς γὰρ οὐκ ἔχομεν. πόσαι γάρ τινές εἰσιν ὑμῖν ἄμπελοι; Δύομέν, ἔφην, αἱ πρὸ τῶν θυρῶν, ἔσω δὲ τῆς αὐλῆς εἴκοσι: καὶ τοῦ ποταμοῦ πέραν ἃς ἔναγχος ἐφυτεύσαμεν, ἕτεραι τοσαῦται: εἰσὶ δὲ γενναῖαι σφόδρα καὶ τοὺς βότρυς φέρουσι μεγάλους, ὅταν οἱ παριόντες ἐπαφῶσιν αὐτούς. [47] ἵνα δὲ μὴ πράγματα ἔχητε καθ᾽ ἕκαστον ἐρωτῶντες, ἐρῶ καὶ τἄλλα ἅ ἐστιν ἡμῖν: αἶγες ὀκτὼ θήλειαι, βοῦσκολοβή, μοσχάριον ἐξ αὐτῆς πάνυ καλόν, δρέπανα τέτταρα, δίκελλαι τέτταρες, λόγχαι τρεῖς, μάχαιραν ἡμῶν ἑκάτερος κέκτηται πρὸς τὰ θηρία. τὰ δὲ κεράμια σκεύη τί ἂν λέγοι τις; καὶ γυναῖκες ἡμῖν εἰσι καὶ τούτων τέκνα. οἰκοῦμεν δὲ ἐν δυσὶ σκηναῖς καλαῖς: καὶ τρίτην ἔχομεν, οὗ κεῖται τὸ σιτάριον καὶ τὰ δέρματα. νὴ Δία,εἶπεν ὁ ῥήτωρ, ὅπου καὶ τὸ ἀργύριον ἴσως κατορύττετε. [48] οὐκοῦν, ἔφην, ἀνάσκαψον ἐλθών, ὦ μῶρε. τίς δὲ κατορύττει ἀργύριον; οὐ γὰρ δὴ φύεταί γε. ἐνταῦθα πάντες ἐγέλων, ἐκείνου μοι δοκεῖν καταγελάσαντες. ταῦτα ἔστιν ἡμῖν: εἰ οὖν καὶ πάντα θέλετε, ἡμεῖς ἑκόντες ὑμῖν χαριζόμεθα, καὶ οὐδὲν ὑμᾶς ἀφαιρεῖσθαι [49] δεῖ πρὸς βίαν ὥσπερ ἀλλοτρίων ἢ πονηρῶν: ἐπεί τοι καὶ πολῖται [p. 199] τῆς πόλεώς ἐσμεν, ὡς ἐγὼ τοῦ πατρὸς ἤκουον. καί ποτε ἐκεῖνος δεῦρο ἀφικόμενος, ἐπιτυχὼν ἀργυρίῳ διδομένῳ, καὶ αὐτὸς ἔλαβεν ἐν τοῖς πολίταις. οὐκοῦν καὶ τρέφομεν ὑμετέρους πολίτας τοὺς παῖδας. κἄν ποτε δέησθε, βοηθήσουσιν ὑμῖν πρὸς λῃστὰς ἢ πρὸς πολεμίους. νῦν μὲν οὖν εἰρήνη ἐστίν: ἐὰν δέ ποτε συμβῇ καιρὸς τοιοῦτος, εὔξεσθε τοὺς πολλοὺς φανῆναι ὁμοίους ἡμῖν. μὴ γὰρ δὴ τοῦτόν γε τὸν ῥήτορα νομίζετε μαχεῖσθαι τότε περὶ ὑμῶν, εἰ [50] μή γε λοιδορούμενον ὥσπερ τὰς γυναῖκας. τῶν μέντοι κρεῶν καὶ τῶν δερμάτων, ὅταν γέ τοί ποτε ἕλωμεν θηρίον, μοῖραν δώσομεν: μόνον πέμπετε τὸν ληψόμενον. ἐὰν δὲ κελεύσητε καθελεῖν τὰς σκηνάς, εἴ τι βλάπτουσι, καθελοῦμεν. ἀλλ᾽ ὅπως δώσετε ἡμῖν ἐνθάδε οἰκίαν: ἢ πῶς ὑπενεγκεῖν δυνησόμεθα τοῦ χειμῶνος; ἔστι δ᾽ ὑμῖν οἰκήματα πολλὰ ἐντὸς τοῦ τείχους, ἐν οἷς οὐδεὶς οἰκεῖ: τούτων ἡμῖν ἓν ἀρκέσει. εἰ δὲ οὐκ ἐνθάδε ζῶμεν οὐδὲ πρὸς τῇ στενοχωρίᾳ τοσούτων ἀνθρώπων ἐν ταὐτῷ διαγόντων καὶ ἡμεῖς ἐνοχλοῦμεν, [51] οὐ δήπου διά γε τοῦτο μετοικίζεσθαι ἄξιοί ἐσμεν. ὃ δὲ ἐτόλμησεν εἰπεῖν περὶ τῶν ναυαγίων, πρᾶγμα οὕτως ἀνόσιον καὶ πονηρόν: τοῦτο γὰρ μικροῦ ἐξελαθόμην εἰπεῖν ὃ πάντων πρῶτον ἔδει με εἰρηκέναι: τίς ἂν πιστεύσειέ ποτε ὑμῶν; πρὸς γὰρ τῇ ἀσεβείᾳ καὶ ἀδύνατόν ἐστιν ἐκεῖθεν καὶ ὁτιοῦν λαβεῖν, ὅπου καὶ τῶν ξύλων οὐδὲν πλέον ἔστιν ἰδεῖν ἢ τὴν τέφραν: οὕτω πάνυ σμικρὰ ἐκπίπτει, καὶ ἔστιν ἐκείνη μόνη ἡ ἀκτὴ ἁπασῶν ἀπρόσιτος. [52] καὶ τοὺς λάρους, οὓς ἅπαξ εὗρόν ποτε ἐκβεβρασμένους, καὶ τούτους ἀνέπηξα εἰς τὴν δρῦν τὴν ἱερὰν τὴν πλησίον τῆς θαλάττης. μὴ γὰρ εἴη ποτέ, ὦ Ζεῦ, λαβεῖν μηδὲ κερδᾶναι κέρδος τοιοῦτον ἀπὸ ἀνθρώπων δυστυχίας. ἀλλὰ ὠφελήθην μὲν οὐδὲν πώποτε, ἠλέησα δὲ πολλάκις ναυαγοὺς ἀφικομένους, καὶ τῇ σκηνῇ ὑπεδεξάμην, καὶ φαγεῖν ἔδωκα καὶ πιεῖν, καὶ εἴ τι ἄλλο ἐδυνάμην, ἐπεβοήθησα καὶ συνηκολούθησα μέχρι τῶν οἰκουμένων. [53] ἀλλὰ τίς ἂν ἐκείνων ἐμοὶ νῦν μαρτυρήσειεν; οὔκουν οὐδὲ τότε ἐποίουν μαρτυρίας ἕνεκεν ἢ [p. 200] χάριτος, ὅς γε οὐδ᾽ ὁπόθεν ἦσαν ἠπιστάμην. μὴ γὰρ ὑμῶν γε μηδεὶς περιπέσοι τοιούτῳ πράγματι. ταῦτα δὲ ἐμοῦ λέγοντος ἀνίσταταί τις ἐκ μέσων: κἀγὼ πρὸς ἐμαυτὸν ἐνεθυμήθην ὅτι ἄλλος τοιοῦτος τυχὸν ἐμοῦ καταψευσόμενος. [54] ὁ δὲ εἶπεν, Ἄνδρες, ἐγὼ πάλαι τοῦτον ἀμφιγνοῶν ἠπίστουν ὅμως. ἐπεὶ δὲ σαφῶς αὐτὸν ἔγνωκα, δεινόν μοι δοκεῖ, μᾶλλον δὲ ἀσεβές, μὴ εἰπεῖν ἃ συνεπίσταμαι μηδ᾽ ἀποδοῦναι λόγῳ [55] χάριν, ἔργῳ τὰ μέγιστα εὖ παθών. εἰμὶ δέ, ἔφη, πολίτης, ὡς ἴστε, καὶ ὅδε, δείξας τὸν παρακαθήμενον, καὶ ὃς ἐπανέστη: ἐτύχομεν δὲ πλέοντες ἐν τῇ Σωκλέους νηὶ τρίτον ἔτος. καὶ διαφθαρείσης τῆσνεὼς περὶ τὸν Καφηρέα παντελῶς ὀλίγοι τινὲς ἐσώθημεν ἀπὸ πολλῶν. τοὺς μὲν οὖν πορφυρεῖς ἀνέλαβον: εἶχον γὰρ αὐτῶν τινες ἀργύριον ἐν φασκωλίοις. ἡμεῖς δὲ γυμνοὶ παντελῶς ἐκπεσόντες δἰ ἀτραποῦ τινος ἐβαδίζομεν, ἐλπίζοντες εὑρήσειν σκέπην τινὰ ποιμένων ἢ βουκόλων, κινδυνεύοντες ὑπὸ λιμοῦ τε καὶ δίψους διαφθαρῆναι. [56] καὶ μόλις ποτὲ ἤλθομεν ἐπὶ σκηνάς τινας, καὶ στάντες ἐβοῶμεν. προελθὼν δὲ οὗτος εἰσάγει τε ἡμᾶς ἔνδον καὶ ἀνέκαε πῦρ οὐκ ἀθρόον, ἀλλὰ κατ᾽ ὀλίγον: καὶ τὸν μὲν ἡμῶν αὐτὸς ἀνέτριβε, τὸν δὲ ἡ γυνὴ στέατι: οὐ γὰρ ἦν αὐτοῖς ἔλαιον: τέλος δὲ ὕδωρ κατέχεον θερμόν, ἕως ἀνέλαβον ἀπεψυγμένους. [57] ἔπειτα κατακλίναντεσκαὶ περιβαλόντες οἷς εἶχον παρέθηκαν φαγεῖν ἡμῖν ἄρτους πυρίνους, αὐτοὶ δὲ κέγχρον ἑφθὴν ἤσθιον. ἔδωκαν δὲ καὶ οἶνον ἡμῖν πιεῖν, ὕδωρ αὐτοὶ πίνοντες, καὶ κρέα ἐλάφεια ὀπτῶντες ἄφθονα, τὰ δὲ ἕψοντες: τῇ δ᾽ ὑστεραίᾳ βουλομένους ἀπιέναι κατέσχον ἐπὶ τρεῖς ἡμέρας. ἔπειτα προύπεμψαν εἰς τὸ πεδίον, καὶἀπιοῦσι κρέας ἔδωκαν καὶ δέρμα ἑκατέρῳ πάνυ καλόν. [58] ἐμὲ δὲ ὁρῶν ἐκ τῆς κακοπαθείας ἔτι πονήρως ἔχοντα ἐνέδυσε χιτώνιον, τῆς θυγατρὸς ἀφελόμενος: ἐκείνη δὲ ἄλλο τι ῥάκος περιεζώσατο. τοῦτο, ἐπειδὴ ἐν τῇ κώμῃ ἐγενόμην, ἀπέδωκα. οὕτως ἡμεῖς γε ὑπὸ τούτου μάλιστα ἐσώθημεν μετὰ τοὺς θεούς. [59] ταῦτα δὲ ἐκείνου λέγοντος ὁ μὲν δῆμος ἤκουεν ἡδέως καὶ ἐπῄνουν [p. 201] με, ἐγὼ δὲ ἀναμνησθείς, χαῖρε, ἔφην, Σωτάδη: καὶ προσελθὼν ἐφίλουν αὐτὸν καὶ τὸν ἕτερον. ὁ δὲ δῆμος ἐγέλα σφόδρα, ὅτι ἐφίλουν αὐτούς. τότε ἔγνων ὅτι ἐν ταῖς πόλεσιν οὐ φιλοῦσιν ἀλλήλους. [60] παρελθὼν δὲ ἐκεῖνος ὁ ἐπιεικὴς ὁ τὴν ἀρχὴν ὑπὲρ ἐμοῦ λέγων, Ἐμοί, ἔφη, ὦ ἄνδρες, δοκεῖ καλέσαι τοῦτον εἰς τὸ πρυτανεῖον ἐπὶ ξένια. οὐ γάρ, εἰ μὲν ἐν πολέμῳ τινὰ ἔσωσε τῶν πολιτῶν ὑπερασπίσας, πολλῶν ἂν καὶ μεγάλων δωρεῶν ἔτυχε: νυνὶ δὲ δύο σώσας πολίτας, τυχὸν δὲ καὶ ἄλλους, οἳ οὐ πάρεισιν, οὐκ ἔστιν ἄξιος οὐδεμιᾶς τιμῆς; [61] ἀντὶ δὲ τοῦ χιτῶνος, ὃν ἔδωκε τῷ πολίτῃ κινδυνεύοντι, τὴν θυγατέρα ἀποδύσας, ἐπιδοῦναι αὐτῷ τὴν πόλιν χιτῶνα καὶ ἱμάτιον, ἵνα καὶ τοῖς ἄλλοις προτροπὴ γένηται δικαίοις εἶναι καὶ ἐπαρκεῖν ἀλληλοις, ψηφίσασθαι δὲ αὐτοῖς καρποῦσθαι τὸ χωρίον καὶ αὐτοὺς καὶ τὰ τέκνα, καὶ μηδένα αὐτοῖς ἐνοχλεῖν, δοῦναι δὲ αὐτῷ καὶ ἑκατὸν δραχμὰς εἰς κατασκευήν: τὸ δὲ ἀργύριον τοῦτο ὑπὲρ τῆς πόλεως ἐγὼ παρ᾽ ἐμαυτοῦ δίδωμι. [62] ἐπὶ τούτῳ δὲ ἐπῃνέθη, καὶ τἄλλα ἐγένετο ὡς εἶπεν. καὶ ἐκομίσθη παραχρῆμα εἰς τὸ θέατρον τὰ ἱμάτια καὶ τὸ ἀργύριον. ἐγὼ δὲ οὐκ ἐβουλόμην λαβεῖν, ἀλλ᾽ εἶπον ὅτι οὐ δύνασαι δειπνεῖν ἐν τῷ δέρματι. οὐκοῦν, εἶπον, τὸ σήμερον ἄδειπνος μενῶ. ὅμως δὲ ἐνέδυσάν με τὸν χιτῶνα καὶ περιέβαλον τὸ ἱμάτιον. [63] ἐγὼ δὲ ἄνωθεν βαλεῖν ἐβουλόμην τὸ δέρμα, οἱ δὲ οὐκ εἴων. τὸ δὲ ἀργύριον οὐκ ἐδεξάμην οὐδένα τρόπον, ἀλλ᾽ ἀπωμοσάμην λήψεσθαι. εἰ δὲ ζητεῖτε τίς λάβῃ, τῷ ῥήτορι, ἔφην, δότε, ὅπως κατορύξῃ αὐτό: ἐπίσταται γὰρ δῆλον ὅτι. ἀπ᾽ ἐκείνου δὲ ἡμᾶς οὐδεὶς ἠνώχλησε. [64] σχεδὸν οὖν εἰρηκότος αὐτοῦ πρὸς ταῖς σκηναῖς ἦμεν. κἀγὼ γελάσας εἶπον, Ἀλλ᾽ ἕν τι ἀπεκρύψω τοὺς πολίτας, τὸ κάλλιστον τῶν κτημάτων. τί τοῦτο; εἶπεν. τὸν κῆπον, ἔφην, τοῦτον, πάνυ καλὸν καὶ λάχανα πολλὰ καὶ δένδρα ἔχοντα. οὐκ ἦν, ἔφη, τότε, ἀλλ᾽ ὕστερον ἐποιήσαμεν. [65] εἰσελθόντες οὖν εὐωχούμεθα τὸ λοιπὸν τῆς ἡμέρας, ἡμεῖς μὲν κατακλιθέντες ἐπὶ φύλλων τε καὶ δερμάτων ἐπὶ στιβάδος ὑψηλῆς, ἡ δὲ γυνὴ πλησίον παρὰ τὸν ἄνδρα καθημένη. θυγάτηρ δὲ ὡραία γάμου διηκονεῖτο, καὶ ἐνέχει πιεῖν μέλανα οἶνον ἡδύν. [p. 202] οἱ δὲ παῖδες τὰ κρέα παρεσκεύαζον, καὶ αὐτοὶ ἅμα ἐδείπνουν παρατιθέντες, ὥστε ἐμὲ εὐδαιμονίζειν τοὺς ἀνθρώπους ἐκείνους καὶ οἴεσθαι μακαρίως ζῆν πάντων μάλιστα ὧν ἠπιστάμην. [66] καίτοι πλουσίων οἰκίας τε καὶ τραπέζας ἠπιστάμην, οὐ μόνον ἰδιωτῶν, ἀλλὰ καὶ σατραπῶν καὶ βασιλέων, οἳ μάλιστα ἐδόκουν μοι τότεἄθλιοι, καὶ πρότερον δοκοῦντες, ἔτι μᾶλλον, ὁρῶντι τὴν ἐκεῖ πενίαν τε καὶ ἐλευθερίαν, καὶ ὅτι οὐδὲν ἀπελείποντο οὐδὲ τῆς περὶ τὸ φαγεῖν τε καὶ πιεῖν ἡδονῆς, ἀλλὰ καὶ τούτοις ἐπλεονέκτουν σχεδόν τι. [67] ἤδη δ᾽ ἱκανῶς ἡμῶν ἐχόντων ἦλθε κἀκεῖνος ὁ ἕτερος. συνηκολούθειδὲ υἱός αὐτῷ, μειράκιον οὐκ ἀγεννές, λαγὼν φέρων. εἰσελθὼν δὲ οὗτος ἠρυθρίασεν: ἐν ὅσῳ δὲ ὁ πατὴρ αὐτοῦ ἠσπάζετο ἡμᾶς, αὐτὸς ἐφίλησε τὴν κόρην καὶ τὸν λαγὼν ἐκείνῃ ἔδωκεν. ἡ μὲν οὖν παῖς ἐπαύσατο διακονουμένη καὶ παρὰ τὴν μητέρα ἐκαθέζετο, [68] τὸ δὲ μειράκιον ἀντ᾽ ἐκείνης διηκονεῖτο. κἀγὼ τὸν ξένονἠρώτησα, Αὕτη, ἔφην, ἐστίν, ἧς τὸν χιτῶνα ἀποδύσας τῷ ναυαγῷ ἔδωκας; καὶ ὃς γελάσας, Οὐκ, ἔφη, ἀλλ᾽ ἐκείνη, εἶπε, πάλαι πρὸς ἄνδρα ἐδόθη, καὶ τέκνα ἔχει μεγάλα ἤδη, πρὸς ἄνδρα πλούσιον εἰς κώμην. οὐκοῦν, ἔφην, ἐπαρκοῦσιν ὑμῖν ὅ, τι ἂν δέησθε; οὐδέν, [69] εἶπεν ἡ γυνή, δεόμεθα ἡμεῖς. ἐκεῖνοι δὲ λαμβάνουσι καὶ ὁπηνίκ᾽ ἄντι θηραθῇ καὶ ὀπώραν καὶ λάχανα: οὐ γὰρ ἔστι κῆπος παρ᾽ αὐτοῖς. πέρυσι δὲ παρ᾽ αὐτῶν πυροὺς ἐλάβομεν, σπέρμα ψιλόν, καὶ ἀπεδώκαμεν αὐτοῖς εὐθὺς τῆς θερείας. τί οὖν; ἔφην, καὶ ταύτην διανοεῖσθε διδόναι πλουσίῳ, ἵνα ὑμῖν καὶ αὐτὴ πυροὺς δανείσῃ; ἐνταῦθα μέντοι ἄμφω ἠρυθριασάτην, ἡ κόρη καὶ τὸ μειράκιον. [70] ὁ δὲ πατὴρ αὐτῆς ἔφη, Πένητα ἄνδρα λήψεται, ὅμοιον ἡμῖν κυνηγέτην: καὶ μειδιάσας ἔβλεψεν εἰς τὸν νεανίσκον. κἀγώ, τί οὖν οὐκ ἤδη δίδοτε; ἢ δεῖ ποθεν αὐτὸν ἐκ κώμης ἀφικέσθαι; δοκῶ μέν, εἶπεν, οὐ μακράν ἐστίν: ἀλλ᾽ ἔνδον ἐνθάδε. καὶ ποιήσομέν γε τοὺς γάμους ἡμέραν ἀγαθὴν ἐπιλεξάμενοι. κἀγώ, Πῶς, ἔφην,κρίνετε τὴν ἀγαθὴν ἡμέραν; καὶ ὅς, Ὅταν μὴ μικρὸν ᾖ τὸ σελήνιον: [71] δεῖ δὲ καὶ τὸν ἀέρα εἶναι καθαρόν, αἰθρίαν λαμπράν. κἀγώ, Τί δέ; τῷ ὄντι κυνηγέτης ἀγαθός ἐστιν; ἔφην. ἔγωγε, εἶπεν ὁ νεανίσκος, [p. 203] καὶ ἔλαφον καταπονῶ καὶ σῦν ὑφίσταμαι. ὄψει δὲ αὔριον, ἂν θέλῃς, ὦ ξένε. καὶ τὸν λαγὼν τοῦτον σύ, ἔφην, ἔλαβες; ἐγώ, ἔφη γελάσας, τῷ λιναρίῳ τῆς νυκτός: ἦν γὰρ αἰθρία πάνυ καλὴ καὶ ἡ σελήνη τηλικαύτη τὸ μέγεθος ἡλίκη οὐδεπώποτε ἐγένετο. [72] ἐνταῦθα μέντοι ἐγέλασαν ἀμφότεροι, οὐ μόνον ὁ τῆς κόρης πατήρ, ἀλλὰ καὶ ὁ ἐκείνου. ὁ δὲ ᾐσχύνθη καὶ ἐσιώπησε. λέγει οὖν ὁ τῆς κόρης πατήρ, Ἐγὼ μέν, ἔφη, ὦ παῖ, οὐδὲν ὑπερβάλλομαι. ὁ δὲ πατήρ σου περιμένει, ἔστ᾽ ἂν ἱερεῖον πρίηται πορευθείς. δεῖ γὰρ θῦσαι τοῖς θεοῖς. εἶπεν οὖν ὁ νεώτερος ἀδελφὸς τῆς κόρης, Ἀλλὰ ἱερεῖόν γε πάλαι οὗτος παρεσκεύακε, καὶ ἔστιν ἔνδον τρεφόμενον ὄπισθεν τῆς σκηνῆς γενναῖον. [73] ἠρώτων οὖν αὐτόν, Ἀληθῶς; ὁ δὲ ἔφη. καὶ πόθεν σοι; ἔφασαν. ὅτε τὴν ὗν ἐλάβομεν τὴν τὰ τέκνα ἔχουσαν, τὰ μὲν ἄλλα διέδρα: καὶ ἦν, ἔφη, ταχύτερα τοῦ λαγώ: ἑνὸς δὲ ἐγὼ λίθῳ ἔτυχον καὶ ἁλόντι τὸ δέρμα ἐπέβαλον: τοῦτο ἠλλαξάμην ἐν τῇ κώμῃ, καὶ ἔλαβον ἀντ᾽ αὐτοῦ χοῖρον, καὶ ἔθρεψα ποιήσας ὄπισθεν συφεόν. [74] ταῦτα, εἶπεν, ἄρα ἡ μήτηρ σοῦ ἐγέλα, ὁπότε θαυμάζοιμι ἀκούων γρυλιζούσης τῆς συός, καὶ τὰς κριθὰς οὕτως ἀνήλισκες. αἱ γὰρ εὐβοΐδες, εἶπεν, οὐχ ἱκαναὶ ἦσαν πιᾶναι, ἣ μηδὲ βαλάνους ἤθελεν ἐσθίειν. ἀλλὰ εἰ βούλεσθε ἰδεῖν αὐτήν, ἄξω πορευθείς. οἱ δὲ ἐκέλευον. ἀπῄεσαν οὖν ἐκεῖνός τε καὶ οἱ παῖδες αὐτόθεν δρόμῳ χαίροντες. [75] ἐν δὲ τούτῳ ἡ παρθένος ἀναστᾶσα ἐξ ἑτέρας σκηνῆς ἐκόμισεν οὖα τετμημένα καὶ μέσπιλα καὶ μῆλα χειμερινὰ καὶ τῆς γενναίας σταφυλῆς βότρυς σφριγῶντας, καὶ ἔθηκεν ἐπὶ τὴν τράπεζαν, καταψήσασα φύλλοις ἀπὸ τῶν κρεῶν, ὑποβαλοῦσα καθαρὰν πτερίδα. ἧκον δὲ καὶ οἱ [76] παῖδες τὴν ὗν ἄγοντες μετὰ γέλωτος καὶ παιδιᾶς. συνηκολούθει δὲ ἡ μήτηρ τοῦ νεανίσκου καὶ ἀδελφοὶ δύο παιδάρια: ἔφερον δὲ ἄρτους τε καθαροὺς καὶ ᾠὰ ἑφθὰ ἐν ξυλίνοις πίναξι καὶ ἐρεβίνθους φρυκτούς. ἀσπασαμένη δὲ τὸν ἀδελφὸν ἡ γυνὴ καὶ τὴν θυγατέρα καὶ τὴν ἀδελφιδῆν ἐκαθέζετο παρὰ τὸν αὑτῆς ἄνδρα, [p. 204] καὶ εἶπεν, ἰδοῦ τὸ ἱερεῖον, ὃ οὗτος πάλαι ἔτρεφεν εἰς τοὺς γάμους, καὶ τἄλλα τὰ παρ᾽ ἡμῶν ἕτοιμά ἐστι, καὶ ἄλφιτα καὶ ἄλευρα πεποίηται: μόνον ἴσως οἰναρίου προσδεησόμεθα: καὶ τοῦτο οὐ χαλεπὸν ἐκ τῆς κώμης λαβεῖν. [77] παρειστήκει δὲ αὐτῇ πλησίον ὁ υἱὸς πρὸς τὸν κηδεστὴν ἀποβλέπων. καὶ ὃς μειδιάσας εἶπεν, Οὗτος,ἔφη, ἐστὶν ὁ ἐπέχων: ἴσως γὰρ ἔτι βούλεται πιᾶναι τὴν ὗν. καὶ τὸ μειράκιον, Αὕτη μέν, εἶπεν, ὑπὸ τοῦ λίπους διαρραγήσεται. [78] κἀγὼ βουλόμενος αὐτῷ βοηθῆσαι, ὅρα, ἔφην, μὴ ἕως πιαίνεται ἡ ὗς οὗτος ὑμῖν λεπτὸς γένηται. ἡ δὲ μήτηρ, Ἀληθῶς, εἶπεν, ὁ ξενος λέγει, ἐπεὶ καὶ νῦν λεπτότερος αὑτοῦ γέγονε: καὶ πρῴην ᾐσθόμηντῆς νυκτὸς αὐτὸν ἐγρηγορότα καὶ προελθόντα ἔξω τῆς σκηνῆς. [79] οἱ κύνες, ἔφη, ὑλάκτουν, καὶ ἐξῆλθον ὀψόμενος. οὐ σύ γε, εἶπεν, ἀλλὰ περιεπάτεις ἀλύων. μὴ οὖν πλείω χρόνον ἐῶμεν ἀνιᾶσθαι αὐτόν. καὶ περιβαλοῦσα ἐφίλησε τὴν μητέρα τῆς κόρης. ἡ δὲ πρὸς τὸν ἄνδρα τὸν ἑαυτῆς, Ποιῶμεν, εἶπεν, ὡς θέλουσι. καὶἔδοξε ταῦτα, καὶ εἶπον, Εἰς τρίτην ποιῶμεν τοὺς γάμους. παρεκάλουν δὲ κἀμὲ προσμεῖναι τὴν ἡμέραν. [80] κἀγὼ προσέμεινα οὐκ ἀηδῶς, ἐνθυμούμενος ἅμα τῶν πλουσίων ὁποῖά ἐστι τά τε ἄλλα καὶ τὰ περὶ τοὺς γάμους, προμνηστριῶν τε πέρι καὶ ἐξετάσεων οὐσιῶν τε καὶ γένους, προικῶν τε καὶ ἕδνων καὶ ὑποσχέσεων καὶἀπατῶν, ὁμολογιῶν τε καὶ συγγραφῶν, καὶ τελευταῖον πολλάκις ἐν αὐτοῖς τοῖς γάμοις λοιδοριῶν καὶ ἀπεχθειῶν. [81] ἅπαντα δὴ τοῦτον τὸν λόγον διῆλθον οὐκ ἄλλως οὐδ᾽ ὡς τάχ᾽ ἂν δόξαιμί τισιν, ἀδολεσχεῖν βουλόμενος, ἀλλ᾽ οὗπερ ἐξ ἀρχῆς ὑπεθέμην βίου καὶ τῆς τῶν πενήτων διαγωγῆς παράδειγμα ἐκτιθείς,ὃ αὐτὸς ἠπιστάμην, τῷ βουλομένῳ θεάσασθαι λόγων τε καὶ ἔργων καὶ κοινωνιῶν τῶν πρὸς ἀλλήλους, εἴ τι τῶν πλουσίων ἐλαττοῦνται διὰ τὴν πενίαν πρὸς τὸ ζῆν εὐσχημόνως καὶ κατὰ φύσιν ἢ τῷ [82] παντὶ πλέον ἔχουσιν. καὶ δῆτα καὶ τὸ τοῦ Εὐριπίδου σκοπῶν, εἰ κατ᾽ ἀλήθειαν ἀπόρως αὐτοῖς ἔχει τὰ πρὸς τοὺς ξένους, ὡσμήτε ὑποδέξασθαί ποτε δύνασθαι μήτε ἐπαρκέσαι δεομένῳ τινί, οὐδαμῇ πω τοιοῦτον εὑρίσκω τὸ τῆς ξενίας, ἀλλὰ καὶ πῦρ ἐναύοντας προθυμότερον τῶν πλουσίων καὶ ὁδῶν ἀπροφασίστους ἡγεμόνας: [p. 205] ἐπεί τοι τὰ τοιαῦτα καὶ αἰσχύνοιντο ἄν: πολλάκις δὲ καὶ μεταδιδόντας ὧν ἔχουσιν ἑτοιμότερον: οὐ γὰρ δὴ ναυαγῷ τις δώσει ἐκείνων οὔτε τὸ τῆς γυναικὸς ἁλουργὲς ἢ τὸ τῆς θυγατρὸς οὔτε πολὺ ἧττον τούτου φόρημα, τῶν χλαινῶν τινα ἢ χιτώνων, μυρία ἔχοντες, ἀλλ᾽ οὐδὲ τῶν οἰκετῶν οὐδενὸς ἱμάτιον. [83] δηλοῖ δὲ καὶ τοῦτο Ὅμηρος: τὸν μὲν γὰρ Εὔμαιον πεποίηκε δοῦλον καὶ πένητα ὅμως τὸν Ὀδυσσέα καλῶς ὑποδεχόμενον καὶ τροφῇ καὶ κοίτῃ: τοὺς δὲ μνηστῆρας ὑπὸ πλούτου καὶ ὕβρεως οὐ πάνυ ῥᾳδίως αὐτῷ μεταδιδόντας οὐδὲ τῶν ἀλλοτρίων, ὥς που καὶ αὐτὸς πεποίηται λέγων πρὸς τὸν Ἀντίνουν, ὀνειδίζων τὴν ἀνελευθερίαν,

οὐ σύγ᾽ ἂν ἐξ οἴκου σῷ ἐπιστάτῃ οὐδ᾽ ἅλα δοίης,

ὃς νῦν ἀλλοτρίοισι παρήμενος οὔτι μοι ἔτλης

σίτου ἀπάρξασθαι, πολλῶν κατὰ οἶκον ἐόντων.

[84] καὶ τούτους μὲν ἔστω διὰ τὴν ἄλλην πονηρίαν εἶναι τοιούτους: ἀλλ᾽ οὐδὲ τὴν Πηνελόπην, καίτοι χρηστὴν οὖσαν καὶ σφόδρα ἡδέως διαλεγομένην πρὸς αὐτὸν καὶ περὶ τοῦ ἀνδρὸς πεπυσμένην, οὐδὲ ταύτην φησὶν ἱμάτιον αὐτῷ δοῦναι γυμνῷ παρακαθημένῳ, ἀλλ᾽ ἢ μόνον ἐπαγγέλλεσθαι, ἂν ἄρα φανῇ ἀληθεύων περὶ τοῦ Ὀδυσσέως, [85] ὅτι ἐκείνου τοῦ μηνὸς ἥξοι, καὶ ὕστερον, ἐπειδὴ τὸ τόξον ᾔτει, τῶν μνηστήρων, οὐ δυναμένων ἐντεῖναι, χαλεπαινόντων ἐκείνῳ, ὅτι ἠξίου πρὸς αὐτοὺς ἁμιλλᾶσθαι περὶ ἀρετῆς, ἀξιοῖ δοθῆναι αὐτῷ: οὐ γὰρ δὴ περὶ τοῦ γάμου γε εἶναι κἀκείνῳ τὸν λόγον, ἀλλ᾽ ἐὰν τύχῃ ἐπιτείνας καὶ διαβαλὼν διὰ τῶν πελέκεων, ἐπαγγέλλεται αὐτῷ δώσειν χιτῶνα καὶ ἱμάτιον καὶ ὑποδήματα: [86] ὡς δέον αὐτὸν τὸ Εὐρύτου τόξον ἐντεῖναι καὶ τοσούτοις νεανίσκοις ἐχθρὸν γενέσθαι, τυχὸν δὲ καὶ ἀπολέσθαι παραχρῆμα ὑπ᾽ αὐτῶν, εἰ μέλλει τυγχάνειν ἐξωμίδος καὶ ὑποδημάτων, ἢ τὸν Ὀδυσσέα, εἴκοσιν ἐτῶν οὐδαμοῦ πεφηνότα, ἥκοντα ἀποδεῖξαι, καὶ ταῦτα ἐν ἡμέραις ῥηταῖς: εἰ δὲ μή, ἐν τοῖς αὐτοῖς ἀπιέναι ῥάκεσι παρὰ τῆς σώφρονος καὶ ἀγαθῆς Ἰκαρίου θυγατρὸς βασιλίδος. [87] σχεδὸν δὲ καὶ ὁ Τηλέμαχος τοιαῦτα ἕτερα πρὸς τὸν συβώτην λέγει περὶ αὐτοῦ, κελεύων αὐτὸν εἰς [p. 206] τὴν πόλιν πέμπειν τὴν ταχίστην πτωχεύσοντα ἐκεῖ, καὶ μὴ πλείους ἡμέρας τρέφειν ἐν τῷ σταθμῷ: καὶ γὰρ εἰ ξυνέκειτο αὐτοῖς ταῦτα, ἀλλ᾽ ὅ γε συβώτης οὐ θαυμάζει τὸ πρᾶγμα καὶ τὴν ἀπανθρωπίαν, [88] ὡς ἔθους δὴ ὄντος οὕτως ἀκριβῶς καὶ ἀνελευθέρως πράττειν τὰ περὶ τοὺς ξένους τοὺς πένητας, μόνους δὲ τοὺς πλουσίους ὑποδέχεσθαιφιλοφρόνως ξενίοις καὶ δώροις, παρ᾽ ὧν δῆλον ὅτι καὶ αὐτοὶ προσεδόκων τῶν ἴσων ἂν τυχεῖν, ὁποῖα σχεδὸν καὶ τὰ τῶν νῦν ἐστι φιλανθρωπίας τε πέρι καὶ προαιρέσεως. [89] αἱ γὰρ δὴ δοκοῦσαι φιλοφρονήσεις καὶ χάριτες, ἐὰν σκοπῇ τις ὀρθῶς, οὐδὲν διαφέρουσιν ἐράνων καὶ δανείων, ἐπὶ τόκῳ συχνῷ καὶ ταῦτα ὡστὸ πολὺ γιγνόμενα, εἰ μὴ νὴ Δί᾽ ὑπερβάλλει τὰ νῦν τὰ πρότερον, [90] ὥσπερ ἐν τῇ ἄλλῃ ξυμπάσῃ κακίᾳ. ἔχω γε μὴν εἰπεῖν καὶ περὶ τῶν Φαιάκων καὶ τῆς ἐκείνων φιλανθρωπίας, εἴ τῳ δοκοῦσιν οὗτοι οὐκ ἀγεννῶς οὐδ᾽ ἀναξίως τοῦ πλούτου προσενεχθῆναι τῷ Ὀδυσσεῖ, μεθ᾽ οἵας μάλιστα διανοίας καὶ δι᾽ ἃς αἰτίας προυτράπησανἀφθόνως καὶ μεγαλοπρεπῶς χαρίζεσθαι. ἀλλὰ γὰρ πολὺ πλείω τῶν ἱκανῶν καὶ τὰ νῦν ὑπὲρ τούτων εἰρημένα. [91] δῆλόν γε μὴν ὡς ὁ πλοῦτος οὔτε πρὸς ξένους οὔτε ἄλλως μέγα τι συμβάλλεται τοῖς κεκτημένοις, ἀλλὰ τοὐναντίον γλίσχρους καὶ φειδωλοὺς ὡς τὸ πολὺ μᾶλλον τῆς πενίας ἀποτελεῖν πέφυκεν. οὐδὲγάρ, εἴ τις αὖ τῶν πλουσίων, εἷς που τάχα ἐν μυρίοις, δαψιλὴς καὶ μεγαλόφρων τὸν τρόπον εὑρεθείη, τοῦτο ἱκανῶς δείκνυσι τὸ μὴ οὐχὶ τοὺς πολλοὺς χείρους περὶ ταῦτα γίγνεσθαι τῶν ἀπορωτέρων. [92] ἀνδρὶ δὲ πένητι μὴ φαύλῳ τὴν φύσιν ἀρκεῖ τὰ παρόντα καὶ τὸ σῶμα μετρίως ἀσθενήσαντι, τοιούτου ποτὲ νοσήματος ξυμβάντοσοἷάπερ εἴωθε γίγνεσθαι τοῖς οὐκ ἀργοῖς ἑκάστοτε ἐμπιμπλαμένοις, ἀνακτήσασθαι, καὶ ξένοις ἐλθοῦσι δοῦναι προσφιλῆ ξένια, χωρὶς ὑποψίας παρ᾽ ἑκόντων διδόμενα ἀλύπως, οὐκ ἴσως ἀργυροῦς κρατῆρας ἢ ποικίλους πέπλους ἢ τέθριππον, [93] τὰ Ἑλένης καὶ Μενέλεω Τηλεμάχῳ δῶρα. οὐδὲ γὰρ τοιούτους ὑποδέχοιντ̓ἄν, ὡς εἰκός, ξένους, σατράπας ἢ βασιλέας, εἰ μή γε πάνυ σώφρονας καὶ ἀγαθούς, οἷς οὐδὲν ἐνδεὲς μετὰ φιλίας γιγνόμενον. [p. 207] ἀκολάστους δὲ καὶ τυραννικοὺς οὔτ᾽ ἂν οἶμαι δύναιντο θεραπεύειν ἱκανῶς ξένους οὔτ᾽ ἂν ἴσως προσδέοιντο τοιαύτης ξενίας. [94] οὐδὲ γὰρ τῷ Μενέλεῳ δήπουθεν ἀπέβη πρὸς τὸ λῷον, ὅτι ἠδύνατο δέξασθαι τὸν πλουσιώτατον ἐκ τῆς Ἀσίας ξένον, ἄλλος δὲ οὐδεὶς ἱκανὸς ἦν ἐν τῆ Σπάρτῃ τὸν Πριάμου τοῦ βασιλέως υἱὸν ὑποδέξασθαι. [95] τοιγάρτοι ἐρημώσας αὐτοῦ τὴν οἰκίαν καὶ πρὸς τοῖς χρήμασι τὴν γυναῖκα προσλαβών, τὴν δὲ θυγατέρα ὀρφανὴν τῆς μητρὸς ἐάσας, ᾤχετο ἀποπλέων. καὶ μετὰ ταῦτα ὁ Μενέλαος χρόνον μὲν πολὺν ἐφθείρετο πανταχόσε τῆς Ἑλλάδος, ὀδυρόμενος τὰς αὑτοῦ συμφοράς, δεόμενος ἑκάστου τῶν βασιλέων ἐπαμῦναι. ἠναγκάσθη δὲ ἱκετεῦσαι καὶ τὸν ἀδελφόν, ὅπως ἐπιδῷ τὴν θυγατέρα σφαγησομένην ἐν Αὐλίδι. [96] δέκα δὲ ἔτη καθῆστο πολεμῶν ἐν Τροίᾳ, πάλιν ἐκεῖ κολακεύων τοὺς ἡγεμόνας τοῦ στρατοῦ καὶ αὐτὸς καὶ ὁ ἀδελφός: εἰ δὲ μή, ὠργίζοντο καὶ ῾̣̣̓πείλουν ἑκάστοτε ἀποπλεύσεσθαι: καὶ πολλοὺς πόνους καὶ κινδύνους ἀμηχάνους ὑπομένων, ὕστερον δὲ ἠλᾶτο καὶ οὐχ οἷός τ᾽ ἦν δίχα μυρίων κακῶν οἴκαδ᾽ [97] ἀφικέσθαι. ἆρ᾽ οὖν οὐ σφόδρα ἄξιον ἄγασθαι τοῦ πλούτου κατὰ τὸν ποιητὴν καὶ τῷ ὄντι ζηλωτὸν ὑπολαβεῖν , ὅ φησιν αὐτοῦ μέγιστον εἶναι ἀγαθόν, τὸ δοῦναι ξένοις, καὶ ἐάν ποτέ τινες ἔλθωσι τρυφῶντες ἐπὶ τὴν οἰκίαν , μὴ ἀδύνατον γενέσθαι παρασχεῖν κατάλυσιν καὶ προθεῖναι ξένια, οἷς ἂν ἐκεῖνοι μάλιστα ἥδοιντο; [98] λέγομεν δὲ ταῦτα μεμνημένοι τῶν ποιητῶν , οὐκ ἄλλως ἀντιπαρεξάγοντες ἐκείνοις οὐδὲ τῆς δόξης ζηλοτυποῦντες, ἣν ἀπὸ τῶν ποιημάτων ἐκτήσαντο ἐπὶ σοφίᾳ: οὐ τούτων ἕνεκα, φιλοτιμούμενοι ἐξελέγχειν αὐτούς, ἀλλὰ παρ᾽ ἐκείνοις μάλιστα εὑρήσειν ἡγούμενοι τὴν τῶν πολλῶν διάνοιαν, ἃ δὴ καὶ τοῖς πολλοῖς ἐδόκει περί τε πλούτου καὶ τῶν ἄλλων, ἃ θαυμάζουσι, καὶ τί μέγιστον οἴονταί σφισι γενέσθαι ἂν ἀφ᾽ ἑκάστου τῶν τοιούτων. [99] δῆλον γὰρ ὅτι μὴ συμφωνοῦντος αὐτοῖς τοῦ ποιήματος μηδὲ τὴν αὐτὴν γνώμην ἔχοντος οὐκ ἂν οὕτω σφόδρα ἐφίλουν οὐδὲ ἐπῄνουν ὡς σοφούς τε καὶ ἀγαθοὺς γενέσθαι καὶ τἀληθῆ λέγοντας. [100] ἐπεὶ οὖν οὐκ ἔστιν ἕκαστον ἀπολαμβάνοντα ἐλέγχειν τοῦ πλήθους, οὐδ᾽ ἀνερωτᾶν [p. 208] ἅπαντας ἐν μέρει, τί γὰρ σύ, ὦ ἄνθρωπε, δέδοικας τὴν πενίαν οὕτως πάνυ, τὸν δὲ πλοῦτον ὑπερτιμᾷς, τί δ᾽ αὖ σὺ ἐλπίζεις κερδανεῖν μέγιστον, ἂν τύχῃς πλουτήσας ἢ νὴ Δία ἔμπορος γενόμενος ἢ καὶ βασιλεύσας; ῾ἀμήχανον γὰρ δὴ τὸ τοιοῦτον καὶ οὐδαμῶς ἀνυστόν᾽ οὕτως οὖν ἐπὶ τοὺς προφήτας αὐτῶν καὶ συνηγόρους,τοὺς ποιητάς, ἐξ ἀνάγκης ἴμεν, [101] ὡς ἐκεῖ φανερὰς καὶ μέτροις κατακεκλειμένας εὑρήσοντες τὰς τῶν πολλῶν δόξας: καὶ δῆτα οὐ πάνυ μοι δοκοῦμεν ἀποτυγχάνειν. [102] τοῦτο δὲ σύνηθες δήπου καὶ τοῖς σοφωτέροις, ὃ νῦν ἡμεῖς ποιοῦμεν: ἐπεὶ καὶ αὐτοῖς τούτοις τοῖς ἔπεσιν ἀντείρηκε τῶν πάνυ φιλοσόφων τις, ὃν οὐδείς, ἐμοὶδοκεῖν, φαίη ἄν ποτε φιλονικοῦντα τούτοις τε ἀντειρηκέναι καὶ τοῖς ὑπὸ Σοφοκλέους εἰς τὸν πλοῦτον εἰρημένοις, ἐκείνοις μὲν ἐπ᾽ ὀλίγον, τοῖς δὲ τοῦ Σοφοκλέους ἐπὶ πλέον, οὐ μήν, ὥσπερ νῦν ἡμεῖς, διὰ μακρῶν, ἅτε οὐ παραχρῆμα κατὰ πολλὴν ἐξουσίαν διεξιών, ἀλλ᾽ ἐν βίβλοις γράφων. [103] γεωργικοῦ μὲν δὴ πέρι καὶ κυνηγετικοῦ τε καὶ ποιμενικοῦ βίου τάδε πλείω διατριβὴν ἴσως παρασχόντα τοῦ μετρίου λελέχθω, προθυμουμένων ἡμῶν ἁμῃγέπῃ δεῖξαι πενίαν ὡς οὐκ ἄπορον χρῆμα βίου καὶ ζωῆς πρεπούσης ἀνδράσιν ἐλευθέροις αὐτουργεῖν ἐθέλουσιν, ἀλλ᾽ ἐπὶ κρείττω πολὺ καὶ συμφορώτερα ἔργα καὶ πράξεισἄγον καὶ μᾶλλον κατὰ φύσιν ἢ ἐφ᾽ οἷα ὁ πλοῦτος εἴωθε τοὺς πολλοὺς προτρέπειν. [104] εἶεν δή, περὶ τῶν ἐν ἄστει καὶ κατὰ πόλιν πενήτων σκεπτέον ἂν εἴη τοῦ βίου καὶ τῶν ἐργασιῶν, πῶς ἂν μάλιστα διάγοντες καὶ ποἶ ἄττα μεταχειριζόμενοι δυνήσονται μὴ κακῶς ζῆν μηδὲ φαυλότερον τῶν δανειζόντων ἐπὶ τόκοις συχνοῖς,εὖ μάλ᾽ ἐπισταμένων τὸν ἡμερῶν τε καὶ μηνῶν ἀριθμόν, καὶ τῶν συνοικίας τε μεγάλας καὶ ναῦς κεκτημένων καὶ ἀνδράποδα πολλά: [105] μήποτε σπάνια ᾖ τὰ ἐν ταῖς πόλεσιν ἔργα τοῖς τοιούτοις, ἀφορμῆς τε ἔξωθεν προσδεόμενα, ὅταν οἰκεῖν τε μισθοῦ δἑῃ καὶ τἄλλ᾽ ἔχειν ὠνουμένους, οὐ μόνον ἱμάτια καὶ σκεύη καὶ σῖτον, ἀλλὰ καὶξύλα, τῆς γε καθ᾽ ἡμέραν χρείας ἕνεκα τοῦ πυρός, κἂν φρυγάνων [p. 209] [106] δέῃ ποτὲ ἢ φύλλων ἢ ἄλλου ὁτουοῦν τῶν πάνυ φαύλων, δίχα δὲ ὕδατος τὰ ἄλλα σύμπαντα ἀναγκάζωνται λαμβάνειν, τιμὴν κατατιθέντες, ἅτε πάντων κατακλειομένων καὶ μηδενὸς ἐν μέσῳ φαινομένου πλήν γε οἶμαι τῶν ἐπὶ πράσει πολλῶν καὶ τιμίων. τάχα γὰρ φανεῖται χαλεπὸν τοιούτῳ βίῳ διαρκεῖν μηδὲν ἄλλο κτῆμα ἔξω τοῦ σώματος κεκτημένους, ἄλλως τε ὅταν μὴ τὸ τυχὸν ἔργον μηδὲ πάνθ᾽ ὁμοίως συμβουλεύωμεν αὐτοῖς, ὅθεν ἔστι κερδᾶναι: [107] ὥστε ἴσως ἀναγκασθησόμεθα ἐκβαλεῖν ἐκ τῶν πόλεων τῷ λόγῳ τοὺς κομψοὺς πένητας, ἵνα παρέχωμεν τῷ ὄντι καθ᾽ Ὅμηρον τὰς πόλεις εὖ ναιεταώσας, ὑπὸ μόνων τῶν μακαρίων οἰκουμένας, ἐντὸς δὲ τείχους οὐδένα ἐάσομεν, ὡς ἔοικεν, ἐλεύθερον ἐργάτην. ἀλλὰ τοὺς τοιούτους ἅπαντας τί δράσομεν; ἢ διασπείραντες ἐν τῇ χώρᾳ κατοικιοῦμεν, καθάπερ Ἀθηναίους φασὶ νέμεσθαι καθ᾽ ὅλην τὴν Ἀττικὴν τὸ παλαιόν, καὶ πάλιν ὕστερον τυραννήσαντος Πεισιστράτου; [108] οὔκουν οὐδὲ ἐκείνοις ἀξύμφορος ἡ τοιαύτη δίαιτα ἐγένετο, οὐδὲ ἀγεννεῖς ἤνεγκε φύσεις πολιτῶν, ἀλλὰ τῷ παντὶ βελτίους καὶ σωφρονεστέρους τῶν ἐν ἄστει τρεφομένων ὕστερον ἐκκλησιαστῶν καὶ δικαστῶν καὶ γραμματέων, ἀργῶν ἅμα καὶ βαναύσων. οὔκουν ὁ κίνδυνος μέγας οὐδὲ χαλεπός, εἰ πάντες οὗτοι καὶ πάντα τρόπον ἄγροικοι ἔσονται: οἶμαι δ᾽ ὅμως αὐτοὺς οὐκ ἀπορήσειν οὐδὲ ἐν ἄστει τροφῆς. [109] ἀλλὰ ἴδωμεν πόσα καὶ ἅττα πράττοντες ἐπιεικῶς ἡμῖν διάξουσιν, ἵνα μὴ πολλάκις ἀναγκασθῶσιν ἀργοὶ καθήμενοι πρός τι τῶν φαύλων τραπῆναι. αἱ μὲν δὴ σύμπασαι κατὰ πόλιν ἐργασίαι καὶ τέχναι πολλαὶ καὶ παντοδαπαί, σφόδρα τε λυσιτελεῖς ἔνιαι τοῖς χρωμένοις, ἐάν τις τὸ λυσιτελὲς σκοπῇ πρὸς ἀργύριον. [110] ὀνομάσαι δὲ αὐτὰς πάσας κατὰ μέρος οὐ ῥᾴδιον διὰ τὸ πλῆθος καὶ τὴν ἀτοπίαν οὐχ ἧττον. οὐκοῦν ὅδε εἰρήσθω περὶ αὐτῶν ἐν βραχεῖ ψόγος τε καὶ ἔπαινος. ὅσαι μὲν σώματι βλαβεραὶ πρὸς ὑγίειαν ἢ πρὸς ἰσχὺν τὴν ἱκανὴν δι᾽ ἀργίαν τε καὶ ἑδραιότητα ἢ ψυχῇ ἀσχημοσύνην τε καὶ ἀνελευθερίαν ἐντίκτουσαι ἢ ἄλλως ἀχρεῖοι καὶ πρὸς οὐδὲν ὄφελός εἰσιν εὑρημέναι δι᾽ ἀβελτερίαν τε καὶ τρυφὴν [p. 210] τῶν πόλεων, ἅς γε τὴν ἀρχὴν μήτε τέχνας μήτε ἐργασίας τό γε ὀρθὸν καλεῖν: οὐ γὰρ ἄν ποτε Ἡσίοδος σοφὸς ὢν ἐπῄνεσεν ὁμοίως πᾶν ἔργον, εἴ τι τῶν πονηρῶν ἢ τῶν αἰσχρῶν ἠξίου ταύτης τῆς [111] προσηγορίας: οἷς μὲν ἄν τις προσῇ τούτων τῶν βλαβῶν καὶ ἡτισοῦν, μηδένα ἅπτεσθαι τῶν ἐλευθέρων τε καὶ ἐπιεικῶν μηδὲἐπίστασθαι μήτε αὐτὸν μήτε παῖδας τοὺς αὑτοῦ διδάσκειν, ὡς οὔτε καθ᾽ Ἡσίοδον οὔτε καθ᾽ ἡμᾶς ἐργάτην ἐσόμενον, ἄν τι μεταχειρίζηται τοιοῦτον, ἀλλὰ ἀργίας τε ἅμα καὶ αἰσχροκερδείας ἀνελεύθερον ἕξοντα ὄνειδος, βάναυσον καὶ ἀχρεῖον καὶ πονηρὸν ἁπλῶς ὀνομαζόμενον. [112] ὅσα δὲ αὖ μήτε ἀπρεπῆ τοῖς μετιοῦσι μοχθηρίαντε μηδεμίαν ἐμποιοῦντα τῇ ψυχῇ μήτε νοσώδη τῶν τε ἄλλων νοσημάτων καὶ δῆτα ἀσθενείας τε καὶ ὄκνου καὶ μαλακίας διὰ πολλὴν ἡσυχίαν ἐγγιγνομένης ἐν τῷ σώματι, καὶ μὴν χρείαν γε ἱκανὴν παρέχοντα πρὸς τὸν βίον, [113] πάντα τὰ τοιαῦτα πράττοντες προθύμως καὶ φιλοπόνως οὔποτ᾽ ἂν ἐνδεεῖς ἔργου καὶ βίου γίγνοιντο,οὐδ᾽ ἂν ἀληθῆ τὴν ἐπίκλησιν παρέχοιεν τοῖς πλουσίοις καλεῖν αὐτούς, ᾗπερ εἰώθασιν, ἀπόρους ὀνομάζοντες, τοὐναντίον μᾶλλον ἐκείνων ὄντες πορισταὶ καὶ μηδενὸς ἀποροῦντες, ὡς ἔπος εἰπεῖν, τῶν ἀναγκαίων καὶ χρησίμων. [114] φέρε οὖν μνησθῶμεν ἀφ᾽ ἑκατέρου τοῦ γένους, εἰ καὶ μὴ πάνυἀκριβῶς ἕκαστα φράζοντες, ἀλλ᾽ ὡς τύπῳ γε κατιδεῖν, τὰ ποἶ ἄττα καὶ ὧν ἕνεκα οὐ προσιέμεθα, καὶ ποῖα θαρροῦντας ἐπιχειρεῖν κελεύομεν, μηδὲν φροντίζοντας τῶν ἄλλως τὰ τοιαῦτα προφερόντων, οἷον εἰώθασι λοιδορούμενοι προφέρειν πολλάκις οὐ μόνον τὰς αὐτῶν ἐργασίας, αἷς οὐδὲν ἄτοπον πρόσεστιν, ἀλλὰ καὶ τῶν γονέων,ἄν τινος ἔριθος ἡ μήτηρ ἢ τρυγήτρια ἐξελθοῦσά ποτε ἢ μισθοῦ τιτθεύσῃ παῖδα τῶν ὀρφανῶν ἢ πλουσίων ἢ ὁ πατὴρ διδάξῃ γράμματα ἢ παιδαγωγήσῃ: μηδὲν οὖν τοιοῦτον αἰσχυνομένους ὁμόσε ἰέναι. [115] οὐ γὰρ ἄλλως αὐτὰ ἐροῦσιν, ἂν λέγωσιν, ἢ ὡς σημεῖα πενίας, πενίαν αὐτὴν λοιδοροῦντες δῆλον ὅτι καὶ προφέροντες ὡς[p. 211] κακὸν δή τι καὶ δυστυχές, οὐ τῶν ἔργων οὐδέν. ὥστε ἐπειδὴ οὔ φαμεν χεῖρον οὐδὲ δυστυχέστερον πλούτου πενίαν, τοῖς δὲ πολλοῖς ἴσως καὶ ξυμφορώτερον, οὐδὲ τὸ ὄνειδος τοῦ ὀνείδους μᾶλλόν τι βαρυντέον τοῦτ᾽ ἐκείνου. [116] εἰ γάρ τοι δέοι μὴ ὀνομάζοντας τὸ πρᾶγμα, ὅ ψέγουσι, τὰ καθ᾽ ἡμέραν συμβαίνοντα δι᾽ αὐτὸ βλασφημεῖν προφέροντας, πολὺ πλείω ἂν ἔχοιεν καὶ τῷ ὄντι αἰσχρὰ διὰ πλοῦτον γιγνόμενα, οὐχ ἥκιστα δὲ τὸ παρὰ τῷ Ἡσιόδῳ κεκριμένον ἐπονείδιστον προφέρειν, τὸ τῆς ἀργίας, λέγοντες, ὅτι σε, ὦ ἄνθρωπε,

οὔτε σκαπτῆρα θεοὶ θέσαν οὔτ᾽ ἀροτῆρα,

καὶ ὅτι ἄλλως τὰς χεῖρας ἔχεις κατὰ τοὺς μνηστῆρας ἀτρίπτους καὶ ἁπαλάς. [117] οὐκοῦν τόδε μὲν οἶμαι παντί τῳ δῆλον καὶ πολλάκις λεγόμενον ἴσως ὅτι βαφεῖς μὲν καὶ μυρεψοὺς καὶ βυρσοδέψας σὺν κουρικῇ γυναικῶν τε καὶ ἀνδρῶν, οὐ πολύ τι διαφερούσαις τὰ νῦν, καὶ ποικιλτικῇ πάσῃ σχεδὸν οὐκ ἐσθῆτος μόνον, ἀλλὰ καὶ τριχῶν καὶ χρωτός, ἐγχούσῃ καὶ ψιμυθίῳ καὶ πᾶσι φαρμάκοις μηχανωμένῃ ὥρας ψευδεῖς καὶ νόθα εἴδωλα, ἔτι δὲ ἐν οἰκιῶν ὀροφαῖς καὶ τοίχοις καὶ ἐδάφει τὰ μὲν χρώμασι, τὰ δὲ λίθοις, τὰ δὲ χρυσῷ, τὰ δ᾽ ἐλέφαντι ποικιλλόντων, [118] τὰ δὲ αὐτῶν τοίχων γλυφαῖς, τὸ μὲν ἄριστον μή παραδέχεσθαι καθόλου τὰς πόλεις, τὸ δὲ ἡμῖν ἐν τῷ παρόντι λόγῳ διορίσαι μηδένα ἂν τοιοῦτον γίγνεσθαι τῶν ἡμετέρων πενήτων, οἷς πρὸς τοὺς πλουσίους ἡμεῖς ἀγωνιζόμεθα ὥσπερ χορῷ τὰ νῦν, οὐχ ὑπὲρ εὐδαιμονίας προκειμένου τοῦ ἀγῶνος: οὐ γὰρ πενίᾳ τοῦτό γε πρόκειται τὸ ἆθλον οὐδὲ αὖ πλούτῳ, μόνης δὲ ἀρετῆς ἐστιν ἐξαίρετον: [119] ἄλλως δὲ ὑπὲρ ἀγωγῆς τινος καὶ μετριότητος βίου. καὶ τοίνυν οὐδ᾽ ὑποκριτὰς τραγικοὺς ἢ κωμικοὺς ἤ διά τινων μίμων ἀκράτου γέλωτος δημιουργοὺς οὐδὲ ὀρχηστὰς οὐδὲ χορευτὰς, πλήν [p. 212] γε τῶν ἱερῶν χορῶν, ἀλλ᾽ οὐκ ἐπί γε τοῖς Νιόβης ἤ Θυέστου πάθεσιν ᾄδοντας ἤ ὀρχουμένους, οὐδὲ κιθαρῳδοὺς οὐδὲ αὐλητὰς περὶ νίκης ἐν θεάτροις ἁμιλλωμένους, εἰ καί τινες τῶν ἐνδόξων πόλεων ἐπὶ τούτοις ἡμῖν δυσχερῶς ἕξουσι, Σμύρνα καὶ Χίος, καὶ δῆτα σὺν ταύταις καὶ τὸ Ἄργος, ὡς τὴν Ὁμήρου τε καὶ Ἀγαμέμνονος δόξαν [120] οὐκ ἐώντων αὔξεσθαι τὸ γοῦν ἐφ᾽ ἡμῖν: τυχὸν δὲ καὶ Ἀθηναῖοι χαλεπανοῦσιν, ἀτιμάζεσθαι νομίζοντες τοὺς σφετέρους ποιητὰς τραγικοὺς καὶ κωμικούς, ὅταν τοὺς ὑπηρέτας αὐτῶν ἀφαιρώμεθα, μηδὲν ἀγαθὸν φάσκοντες ἐπιτηδεύειν. εἰκὸς δὲ ἀγανακτεῖν καὶ Θηβαίους, ὡς τῆς νίκης αὐτῶν ὑβριζομένης, ἣν προεκρίθησαν ὑπὸ [121] τῆς Ἑλλάδος νικᾶν ἐπ᾽ αὐλητικῇ: ταύτην δὲ τὴν νίκην οὕτω σφόδρα ἠγάπησαν, ὥστε ἀναστάτου τῆς πόλεως αὐτοῖς γενομένης καὶ ἔτι νῦν σχεδὸν οὔσης πλὴν μικροῦ μέρους, τῆς Καδμείας οἰκουμένης, τῶν μὲν ἄλλων οὐδενὸς ἐφρόντισαν τῶν ἠφανισμένων ἀπὸ πολλῶν μὲν ἱερῶν, πολλῶν δὲ στηλῶν καὶ ἐπιγραφῶν, τὸν δὲ Ἑρμῆν ἀναζητήσαντεσπάλιν ἀνώρθωσαν, ἐφ᾽ ᾧ ἦν τὸ ἐπίγραμμα τὸ περὶ τῆς αὐλητικῆς,

Ἑλλὰς μὲν Θήβας νικᾶν προέκρινεν ἐν αὐλοῖς:

καὶ νῦν ἐπὶ μέσης τῆς ἀρχαίας ἀγορᾶς ἓν τοῦτο ἄγαλμα ἕστηκεν ἐν τοῖς ἐρειπίοις: [122] οὐ δὴ φοβηθέντες οὐδένα τούτων οὐδὲ τοὺς ἐπιτιμήσοντασἡμῖν, ὡς τὰ σπουδαιότατα παρὰ τοῖς Ἕλλησι ψέγομεν, ἅπαντα τὰ τοιαῦτα οὐκ αἰδημόνων οὐδὲ ἐλευθέρων ἀνθρώπων ἀποφαινόμενοι ἔργα, ὡς ἄλλα τε πολλὰ δυσχερῆ πρόσεστιν αὐτοῖς καὶ δὴ μέγιστον τὸ τῆς ἀναιδείας, τὸ μᾶλλον τοῦ δέοντος φρονεῖν τὸν ὄχλον, ὅπερ μέγιστον θρασύνεσθαι καλεῖν ὀρθότερον. [123] οὔκουν οὐδὲ κήρυκασὠνίων οὐδὲ κλοπῶν ἢ δρασμῶν μήνυτρα προτιθέντας ἐν ὁδοῖς καὶ ἐν ἀγορᾷ φθεγγομένους μετὰ πολλῆς ἐλευθερίας, οὐδὲ συμβολαίων καὶ προκλήσεων καὶ καθόλου τῶν περὶ δίκας καὶ ἐγκλήματα συγγραφεῖς, προσποιουμένους νόμιμον ἐμπειρίαν, οὐδὲ αὖ τοὺς σοφούς τε καὶ δεινοὺς δικορράφους τε καὶ συνηγόρους, μισθοῦ πᾶσιν ὁμοίως [p. 213] ἐπαγγελλομένους βοηθήσειν, καὶ ἀδικοῦσι τὰ μέγιστα, καὶ ἀναισχυντήσειν ὑπὲρ τῶν ἀλλοτρίων ἀδικημάτων καὶ σχετλιάσειν καὶ βοήσεσθαι καὶ ἱκετεύσειν ὑπὲρ τῶν οὔτε φίλων οὔτε συγγενῶν σφίσιν ὄντων, σφόδρα ἐντίμους καὶ λαμπροὺς ἐνίους εἶναι δοκοῦντας ἐν τῇ πόλει, οὐδὲ τοιοῦτον οὐδένα ἀξιοῖμεν ἂν ἐκείνων γίγνεσθαι, [124] παραχωρεῖν δὲ ἑτέροις. χειροτέχνας μὲν γὰρ ἐξ αὐτῶν τινας ἀνάγκη γενέσθαι, γλωσσοτέχνας δὲ καὶ δικοτέχνας οὐδεμία ἀνάγκη. τούτων δὲ τῶν εἰρημένων τε καὶ ῥηθησομένων εἴ τινα δοκεῖ χρήσιμα ταῖς πόλεσιν, ὥσπερ ταῖς νῦν οἰκουμέναις, οἷον δὴ ἴσως τὸ περὶ τὴν τῶν δικῶν ἀναγραφὴν καὶ τῶν συμβολαίων, τάχα δὲ καὶ κηρυγμάτων ἐνίων, ὅπως ἂν ἢ ὑφ᾽ ὧν γιγνόμενα ἥκιστα ἂν εἴη βλαβερὰ, οὐ νῦν καιρός ἐστι διορίζειν. [125] οὐ γὰρ πολιτείαν ἐν τῷ παρόντι διατάττομεν, ὁποία τις ἂν ἢ ἀρίστη γένοιτο ἢ πολλῶν ἀμείνων, ἀλλὰ περὶ πενίας προυθέμεθα εἰπεῖν ὡς οὐκ ἄπορα αὐτῇ τὰ πράγματά ἐστιν, ᾗπερ δοκεῖ τοῖς πολλοῖς αὐτή τε εἶναι φευκτὸν καὶ κακόν, ἀλλὰ μυρίας ἀφορμὰς πρὸς τὸ ζῆν παρέχει τοῖς αὐτουργεῖν βουλομένοις οὔτε ἀσχήμονας οὔτε βλαβεράς. [126] ἀπὸ γὰρ αὐτῆς ἀρχῆς ταύτης τὰ περὶ γεωργίας καὶ θήρας προυτράπημεν προδιελθεῖν ἐπὶ πλέον πρότερον, καὶ νῦν περὶ τῶν κατὰ ἄστυ ἐργασιῶν, τίνες αὐτῶν πρέπουσαι καὶ ἀβλαβεῖς τοῖς μὴ κάκιστα βιωσομένοις καὶ τίνες χείρους ἂν ἀποτελοῖεν τοὺς ἐπ᾽ αὐτῶν. [127] εἰ δὲ πολλὰ τῶν εἰρημένων καθόλου χρήσιμά ἐστι πρὸς πολιτείαν καὶ τὴν τοῦ προσήκοντος αἵρεσιν, ταύτῃ καὶ δικαιότερον συγγνώμην ἔχειν τοῦ μήκους τῶν λόγων, ὅτι οὐ μάτην ἄλλως οὐδὲ περὶ ἄχρηστα πλανωμένῳ πλείονες γεγόνασιν. ἡ γὰρ περὶ ἐργασιῶν καὶ τεχνῶν σκέψις καὶ καθόλου περὶ βίου προσήκοντος ἢ μὴ τοῖς μετρίοις καὶ καθ᾽ αὑτὴν ἀξία πέφηνεν πολλῆς καὶ πάνυ ἀκριβοῦς θεωρίας. [128] χρὴ οὖν τὰς ἐκτροπὰς τῶν λόγων, ἄν καὶ σφόδρα μακροὶ δοκῶσι, μὴ μέντοι [p. 214] περί γε φαύλων μηδὲ ἀναξίων λόγων μηδὲ οὐ προσηκόντων, μὴ δυσσκόλως φέρειν, ὡς οὐκ αὐτὴν λιπόντος τὴν τῶν ὅλων ὑπόθεσιν τοῦ λέγοντος, ἕως ἂν περὶ τῶν ἀναγκαίων καὶ προσηκόντων φιλοσοφίᾳ [129] διεξίῃ. σχεδὸν γὰρ κατὰ τοῦτο μιμούμενοι τοὺς κυνηγέτας οὐκ ἂν ἁμαρτάνοιμεν: οἵ γε ἐπειδὰν τὸ πρῶτον ἴχνος ἐκλαβόντες κἀκείνῳἑπόμενοι μεταξὺ ἐπιτύχωσιν ἑτέρῳ φανερωτέρῳ καὶ μᾶλλον ἐγγύς, οὐκ ὤκνησαν τούτῳ ξυνακολουθήσαντες, καὶ ἑλόντες τὸ ἐμπεσὸν ὕστερον ἴσως οὖν οὐδὲ ἐκεῖνο μεμπτέον, [130] ὅστις περὶ ἀνδρὸς δικαίου καὶ δικαιοσύνης λέγειν ἀρξάμενος, μνησθεὶς πόλεως παραδείγματος ἕνεκεν, πολλαπλάσιον λόγον ἀνάλωσεν περὶπολιτείας, καὶ οὐ πρότερον ἀπέκαμε πρὶν ἢ πάσας μεταβολὰς καὶ ἅπαντα γένη πολιτειῶν διεξῆλθε, πάνυ ἐναργῶς τε καὶ μεγαλοπρεπῶς τὰ ξυμβαίνοντα περὶ ἑκάστην ἐπιδεικνύς: [131] εἰ καὶ παρά τισιν αἰτίαν ἔχει περὶ τοῦ μήκους τῶν λόγων καὶ τῆς διατριβῆς τῆς περὶ τὸ παράδειγμα δήπουθεν: ἀλλ᾽ ὡς οὐδὲν ὄντα πρὸς τὸ προκείμενοντὰ εἰρημένα καὶ οὐδ᾽ ὁπωστιοῦν σαφεστέρου δι᾽ αὐτὰ τοῦ ζητουμένου γεγονότος, οὗπερ ἕνεκεν ἐξ ἀρχῆς εἰς τὸν λόγον παρελήφθη, διὰ ταῦτα, εἴπερ ἄρα, οὐ παντάπασιν ἀδίκως εὐθύνεται. [132] ἐὰν οὖν καὶ ἡμεῖς μὴ προσήκοντα μηδὲ οἰκεῖα τῷ προκειμένῳ φαινώμεθα διεξιόντες, μακρολογεῖν εἰκότως ἄν λεγοίμεθα. καθ᾽ αὑτὸδὲ ἄλλως οὔτε μῆκος οὔτε βραχύτητα ἐν λόγοις ἐπαινεῖν ἢ ψέγειν δίκαιον. περὶ δὲ τῶν λοιπῶν τῶν ἐν ταῖς πόλεσι πράξεων χρὴ θαρροῦντας διαπερᾶναι, τῶν μὲν μιμνησκομένους, τὰ δὲ καὶ ἐῶντας ἄρρητά τε καὶ ἀμνημόνευτα. [133] οὐ γὰρ δὴ περί γε πορνοβοσκῶν καὶπερὶ πορνοβοσκίας ὡς ἀμφιβόλων ἀπαγορευτέον, ἀλλὰ καὶ πάνυ ἰσχυριστέον τε καὶ ἀπορρητέον, λέγοντι μηδένα προσχρῆσθαι μήτε οὖν πένητα μήτε πλούσιον ἐργασίᾳ τοιαύτῃ, μισθὸν ὕβρεως καὶ ἀκολασίας ὁμοίως παρὰ πᾶσιν ἐπονείδιστον ἐκλέγοντας, ἀναφροδίτου μίξεως καὶ ἀνεράστων ἐρώτων κέρδους ἕνεκα γιγνομένους[p. 215] συναγωγούς, αἰχμάλωτα σώματα γυναικῶν ἢ παίδων ἢ ἄλλως ἀργυρώνητα ἐπ᾽ αἰσχύνῃ προϊστάντας ἐπ᾽ οἰκημάτων ῥυπαρῶν, πανταχοῦ τῆς πόλεως ἀποδεδειγμένων, ἔν τε παρόδοις ἀρχόντων καὶ ἀγοραῖς, πλησίον ἀρχείων τε καὶ ἱερῶν, μεταξὺ τῶν ὁσιωτάτων, [134] μήτ᾽ οὖν βαρβαρικὰ σώματα μήτε Ἑλλήνων πρότερον μὲν οὐ πάνυ, τὰ νῦν δὲ ἀφθόνῳ τε καὶ πολλῇ δουλείᾳ κεχρημένων, ἐπὶ τὴν τοιαύτην λώβην καὶ ἀνάγκην ἄγοντας, ἱπποφορβῶν καὶ ὀνοφορβῶν πολὺ κάκιον καὶ ἀκαθαρτότερον ἔργον ἐργαζομένους, οὐ κτήνεσι κτήνη δίχα βίας ἑκόντα ἑκοῦσιν ἐπιβάλλοντας οὐδὲν αἰσχυνομένοις, ἀλλὰ ἀνθρώποις αἰσχυνομένοις καὶ ἄκουσιν οἰστρῶντας καὶ ἀκολάστους ἀνθρώπους ἐπ᾽ ἀτελεῖ καὶ ἀκάρπῳ συμπλοκῇ σωμάτων φθορὰν μᾶλλον ἢ γένεσιν ἀποτελούσῃ, οὐκ αἰσχυνομένους οὐδένα ἀνθρώπων ἢ θεῶν, [135] οὔτε Δία γενέθλιον οὔτε Ἥραν γαμήλιον οὔτε Μοίρας τελεσφόρους ἢ λοχίαν Ἄρτεμιν ἢ μητέρα Ῥέαν, [136] οὐδὲ τὰς προεστώσας ἀνθρωπίνης γενέσεως Εἰλειθυίας οὐδὲ Ἀφροδίτην ἐπώνυμον τῆς κατὰ φύσιν πρὸς τὸ θῆλυ τοῦ ἄρρενος συνόδου τε καὶ ὁμιλίας: μὴ δὴ ἐπιτρέπειν τὰ τοιαῦτα κέρδη μηδὲ νομοθετεῖν μήτε ἄρχοντα μήτε νομοθέτην μήτ᾽ ἐν ταῖς ἄκρως πρὸς ἀρετὴν οἰκησομέναις πόλεσιν μήτ᾽ ἐν ταῖς δευτέραις ἢ τρίταις ἢ τετάρταις ἢ ὁποιαισοῦν, ἐὰν ἐπ᾽ αὐτῶν τινι ᾖ τὰ τοιαῦτα κωλύειν. [137] ἐὰν δ᾽ ἄρα παλαιὰ ἔθη καὶ νοσήματα ἐσκιρωμένα χρόνῳ παραλάβῃ, μήτοι γε παντελῶς ἐᾶν ἀθεράπευτα καὶ ἀκόλαστα, ἀλλὰ σκοποῦντα τὸ δυνατὸν ἁμῃγέπῃ στέλλειν καὶ κολάζειν. ὡς οὔποτε φιλεῖ τὰ μοχθηρὰ μένειν ἐπὶ τοῖς αὐτοῖς, ἀλλ᾽ ἀεὶ κινεῖται καὶ πρόεισιν ἐπὶ τὸ ἀσελγέστερον, μηδενὸς ἀναγκαίου μέτρου τυγχάνοντα. [138] δεῖ δὴ ποιεῖσθαί τινα ἐπιμέλειαν, μὴ πάνυ τι πρᾴως μηδὲ ῥᾳθύμως φέροντας τὴν εἰς τὰ ἄτιμα καὶ δοῦλα σώματα ὕβριν, οὐ ταύτῃ μόνον, ᾗ κοινῇ τὸ ἀνθρώπινον γένος ἅπαν ἔντιμον καὶ ὁμότιμον ὑπὸ τοῦ φύσαντος θεοῦ ταὐτὰ σημεῖα καὶ σύμβολα ἔχον τοῦ τιμᾶσθαι δικαίως καὶ λόγον καὶ ἐμπειρίαν καλῶν τε καὶ αἰσχρῶν γέγονεν, ἀλλὰ [p. 216] κἀκεῖνο ἐνθυμουμένους, ὅτι χαλεπὸν ὕβρει τρεφομένῃ δι᾽ ἐξουσίαν ὅρον τινὰ εὑρεῖν,ὃν οὐκ ἂν ἔτι τολμήσαι διὰ φόβον ὑπερβαίνειν: ἀλλ᾽ ἀπὸ τῆς ἐν τοῖς ἐλάττοσι δοκοῦσι καὶ ἐφειμένοις μελέτης καὶ συνηθείας ἀκάθεκτον τὴν ἰσχὺν καὶ ῥώμην λαβοῦσα οὐδενὸς ἔτι φείδεται τῶν λοιπῶν. [139] ἤδη οὖν χρὴ παντὸς μᾶλλον οἴεσθαι τὰσἐν τῷ μέσῳ ταύτας φανερὰς καὶ ἀτίμους μοιχείας καὶ λίαν ἀναισχύντως καὶ ἀνέδην γιγνομένας, ὅτι τῶν ἀδήλων καὶ ἀφανῶν εἰς ἐντίμους γυναῖκάς τε καὶ παῖδας ὕβρεων οὐχ ἥκιστα παρέχουσι τὴν αἰτίαν, τοῦ πάνυ ῥᾳδίως τὰ τοιαῦτα τολμᾶσθαι, τῆς αἰσχύνης ἐν κοινῷ καταφρονουμένης, ἀλλ᾽ οὐχ, ὥσπερ οἴονταί τινες, ὑπὲρ ἀσφαλείας [140] καὶ ἀποχῆς ἐκείνων εὑρῆσθαι τῶν ἁμαρτημάτων. τάχ᾽ οὖν λέγοι τις ἂν ἀγροικότερον οὕτω πως: ὦ σοφοὶ νομοθέται καὶ ἄρχοντες οἱ παραδεξάμενοι τὰ τοιαῦτα ἀπ᾽ ἀρχῆς, ὡς δή τι θαυμαστὸν εὑρηκότες ταῖς πόλεσιν ὑμεῖς σωφροσύνης φάρμακον, ὅπως ὑμῖν μὴ τὰ φανερὰ ταῦτα καὶ ἄκλειστα οἰκήματα τὰς κεκλειμένασοἰκίας καὶ τοὺς ἔνδοθεν θαλάμους ἀναπετάσῃ, καὶ τοὺς ἔξω καὶ φανερῶς ἀσελγαίνοντας ἀπὸ μικρᾶς δαπάνης ἐπὶ τὰς ἐλευθέρας καὶ σεμνὰς τρέψῃ γυναῖκας μετὰ πολλῶν χρημάτων τε καὶ δώρων, τὸ σφόδρα εὔωνον καὶ μετ᾽ ἐξουσίας οὐκέτι στέργοντας, ἀλλ᾽ αὐτὸ δὴ τὸ κεκωλυμένον ἐν φόβῳ τε καὶ πολλοῖς ἀναλώμασι διώκοντας. [141] ὄψεσθε δὲ αὐτό, ἐμοὶ δοκεῖν, ἀκριβέστερον, ἐὰν σκοπῆτε: παρ᾽ οἷς γὰρ καὶ τὰ τῶν μοιχειῶν μεγαλοπρεπέστερόν πως παραπέμπεται, πολλῆς καὶ σφόδρα φιλανθρώπου τῆς εὐγνωμοσύνης τυγχάνοντα, τὰ μὲν πολλὰ ὑπὸ χρηστότητος οὐκ αἰσθανομένων τῶν ἀνδρῶν, τὰ δέ τινα οὐχ ὁμολογούντων εἰδέναι, ξένους δὲ καὶ φίλους καὶ ξυγγενεῖστοὺς μοιχοὺς καλουμένους ἀνεχομένων, καὶ αὐτῶν ἐνίοτε φιλοφρονουμένων καὶ παρακαλούντων ἐν ταῖς ἑορταῖς καὶ θυσίαις ἐπὶ τὰς ἑστιάσεις, ὡς ἂν οἶμαι τοὺς οἰκειοτάτους, [142] ἐπὶ δὲ τοῖς σφόδρα ἐκδήλοις καὶ φανεροῖς μετρίας τὰς ὀργὰς ποιουμένων: παρ᾽ οἷς, φημί, ταῦθ᾽ οὕτως ἐπιεικῶς ἐξάγεται τὰ περὶ τὰς γυναῖκας,[p. 217] οὐδὲ περὶ τῶν παρθένων ἐκεῖ θαρρῆσαι ῥᾴδιον τῆς κορείας οὐδὲ τὸν ὑμέναιον ὡς ἀληθῶς καὶ δικαίως ᾀδόμενον ἐν τοῖς παρθενικοῖς γάμοις πιστεῦσαί ποτε. [143] ἢ οὐκ ἀνάγκη πολλὰ ἐοικότα ξυμβαίνειν αὐτόθι τοῖς παλαιοῖς μύθοις, δίχα γε τῆς τῶν πατέρων ὀργῆς καὶ πολυπραγμοσύνης, ἀλλὰ πολλῶν μιμουμένων τοὺς τῶν θεῶν ἔρωτας λεγομένους, χρυσοῦ τε πολλοῦ διαρρέοντος διὰ τῶν ὀρόφων καὶ πάνυ ῥᾳδίως, ἅτε οὐ χαλκῶν ὄντων οὐδὲ λιθίνων τῶν οἰκημάτων, [144] καὶ νὴ Δία ἀργύρου στάζοντος οὐ κατ᾽ ὀλίγον οὐδ᾽ εἰς τοὺς τῶν παρθένων κόλπους μόνον, ἀλλ᾽ εἴς τε μητέρων καὶ τροφῶν καὶ παιδαγωγῶν, καὶ ἄλλων πολλῶν καὶ καλῶν δώρων τῶν μὲν κρύφα εἰσιόντων διὰ τῶν στεγῶν, ἔστι δ᾽ ὧν φανερῶς κατ᾽ [145] αὐτάς που τὰς κλισίας; τί δ᾽; ἐν ποταμοῖς καὶ ἐπὶ κρηνῶν οὐκ εἰκὸς ὅμοια πολλὰ γενέσθαι τοῖς πρότερον λεγομένοις ὑπὸ τῶν ποιητῶν; πλὴν ἴσως γε οὐ δημόσια γιγνόμενα οὐδ᾽ ἐν τῷ φανερῷ, κατ᾽ οἰκίας δὲ οὕτως εὐδαίμονας κήπων τε καὶ προαστείων πολυτελεῖς ἐπαύλεις ἔν τισι νυμφῶσι κατεσκευασμένοις καὶ θαυμαστοῖς ἄλσεσιν,ἅτε οὐ περὶ πενιχρὰς οὐδὲ πενήτων βασιλέων οἵας ὑδροφορεῖν τε καὶ παίζειν παρὰ τοῖς ποταμοῖς, ψυχρὰ λουτρὰ λουομένας καὶ ἐν αἰγιαλοῖς ἀναπεπταμένοις, ἀλλὰ μακαρίας καὶ μακαρίων γονέων, ἐν βασιλικαῖς καταγωγαῖς ἴδια πάντα ταῦτα ἐχούσαις, [146] πολὺ κρείττονα καὶ μεγαλοπρεπέστερα τῶν κοινῶν. ἀλλ᾽ ἴσως γε οὐδὲν ἧττον ἔμελλον ἐν ἐκείνῃ τῇ πόλει παῖδας προσδοκᾶν ἐσομένους, οἷον Ὅμηρος εἴρηκεν Εὔδωρον, υἱὸν Ἑρμοῦ καὶ Πολυδώρας, ὑποκοριζόμενος αὐτὸν οἶμαι κατὰ τὴν γένεσιν,

παρθένιος, τὸν ἔτικτε χορῷ καλὴ Πολυδώρη.

[147] σχεδὸν δὲ καὶ παρὰ Λακεδαιμονίοις ἔτυχόν τινες ταύτης τῆς ἐπωνυμίας τῶν οὕτως γενομένων, Παρθενίαι κληθέντες συχνοί: ὥστ᾽, [p. 218] εἰ μὴ διεφθείροντο οἱ πλείους τῶν ἐν ταῖς οὕτως τρυφώσαις πόλεσι γιγνομένων, ἅτε οὐδαμῶς οἶμαι δαιμονίου τυγχάνοντες ἐπιμελείας, [148] οὐδὲν ἂν ἐκώλυε πάντα μεστὰ ἡρώων εἶναι. νῦν δὲ οἱ μὲν ἀπόλλυνται παραχρῆμα: ὅσοι δ᾽ ἂν καὶ φανῶσι, κρύφα ἐν δούλου σχήματι μένουσιν ἄχρι γήρως, ἅτε οὐδὲν αὐτοὺς δυναμένωντῶν σπειράντων προσωφελεῖν. [149] εἶεν δή, παρ᾽ οἷς ἂν καὶ τὰ περὶ τὰς κόρας οὕτως ἁπλῶς ἔχῃ, τί χρὴ προσδοκᾶν τοὺς κόρους, ποίας τινὸς παιδείας καὶ ἀγωγῆς τυγχάνειν; ἔσθ᾽ ὅπως ἂν ἀπόσχοιτο τῆς τῶν ἀρρένων λώβης καὶ φθορᾶς τό γε ἀκόλαστον γένος, τοῦτον ἱκανὸν καὶ σαφῆ ποιησάμενον ὅρον τὸν τῆς φύσεως, ἀλλ̓οὐκ ἂν ἐμπιμπλάμενον πάντα τρόπον τῆς περὶ γυναῖκας ἀκρασίας διακορὲς γενόμενον τῆς ἡδονῆς ταύτης ζητοίη ἑτέραν μείζω καὶ παρανομωτέραν ὕβριν; [150] ὡς τά γε γυναικῶν, αὐτῶν σχεδόν τι τῶν ἐλευθέρων καὶ παρθένων, ἐφάνη ῥᾴδια καὶ οὐδεὶς πόνος θηρῶντι μετὰ πλούτου τὴν τοιάνδε θήραν: οὐδὲ ἐπὶ τὰς πάνυ σεμνὰς καὶσεμνῶν τῷ ὄντι γυναῖκας καὶ θυγατέρας ὅστις ἂν ἴῃ σὺν τῇ τοῦ Διὸς μηχανῇ, χρυσὸν μετὰ χεῖρας φέρων, οὐ μήποτε ἀποτυγχάνῃ. [151] ἀλλ᾽ αὐτά που τὰ λοιπὰ δῆλα παρὰ πολλοῖς γιγνόμενα. ὁ γὰρ ἄπληστος τῶν τοιούτων ἐπιθυμιῶν, ὅταν μηδὲν εὑρίσκῃ σπάνιον μηδὲ ἀντιτεῖνον ἐν ἐκείνῳ τῷ γένει, καταφρονήσας τοῦ ῥᾳδίου καὶ ἀτιμάσας τὴν ἐν ταῖς γυναιξὶν Ἀφροδίτην ὡς ἕτοιμον δή τινα καὶ τῷ ὄντι θῆλυν παντελῶς ἐπὶ τὴν ἀνδρωνῖτιν μεταβήσεται, τοὺς ἄρξοντας αὐτίκα μάλα καὶ δικάσοντας καὶ στρατηγήσοντας ἐπιθυμῶν καταισχύνειν, [152] ὡς ἐνθάδε που τὸ χαλεπὸν καὶ δυσπόριστον εὑρήσων τῶν ἡδονῶν εἶδος, τοῖς ἄγαν φιλοπόταις καὶ οἰνόφλυξι[p. 219] ταὐτὸ πεπονθὼς πάθος: ὁ̣̣̓ πολλάκις μετὰ πολλὴν ἀκρατοποσίαν καὶ συνεχῆ οὐκ ἐθέλοντες πιεῖν αὐχμὸν ἐξεπίτηδες μηχανῶνται διά τε ἱδρώτων καὶ σιτίων ἁλμυρῶν καὶ δριμέων προσφορᾶς.

ВОСЬМАЯ БЕСЕДА О ДОБРОДЕТЕЛИ

ΔΙΟΓΕΝΗΣ ἢ περὶ ΑΡΕΤΗΣ.

Διογένης ὁ Σινωπεὺς ἐκπεσὼν ἐκ τῆς πατρίδος, οὐδενὸς διαφέρων τῶν πάνυ φαύλων Ἀθήναζε ἀφίκετο, καὶ καταλαμβάνει συχνοὺς ἔτι τῶν Σωκράτους ἑταίρων: καὶ γὰρ Πλάτωνα καὶ Ἀρίστιππον καὶ Αἰσχίνην καὶ Ἀντισθένην καὶ τὸν Μεγαρέα Εὐκλείδην: Ξενοφῶν δὲ ἔφευγε διὰ τὴν μετὰ Κύρου στρατείαν. τῶν μὲν οὖν [p. 96] ἄλλων ταχὺ κατεφρόνησεν, Ἀντισθένει δὲ ἐχρῆτο, οὐκ αὐτὸν οὕτως ἐπαινῶν ὡς τοὺς λόγους οὓς ἔλεγεν, ἡγούμενος μόνους εἶναι ἀληθεῖς καὶ μάλιστα δυναμένους ἄνθρωπον ὠφελῆσαι. [2] ἐπεὶ αὐτόν γε τὸν Ἀντισθένην παραβάλλων πρὸς τοὺς λόγους ἐνίοτε ἤλεγχεν ὡς πολὺ μαλακώτερον, καὶ ἔφη αὐτὸν εἶναι σάλπιγγα λοιδορῶν: αὑτοῦ γὰροὐκ ἀκούειν φθεγγομένου μέγιστον. καὶ ὁ Ἀντισθένης ὑπέμενεν αὐτὸν ταῦτα ἀκούων: πάνυ γὰρ ἐθαύμαζε τοῦ ἀνθρώπου τὴν φύσιν. [3] ἔλεγεν οὖν ἀμυνόμενος ἀντὶ τῆς σάλπιγγος τοῖς σφηξὶν αὐτὸν ὅμοιον εἶναι. καὶ γὰρ τῶν σφηκῶν εἶναι τὸν μὲν ψόφον τῶν πτερῶν μικρόν, τὸ δὲ κέντρον δριμύτατον. ἔχαιρεν οὖν τῇ παρρησίᾳ τοῦΔιογένους, ὥσπερ οἱ ἱππικοί, ὅταν ἵππον θυμοειδῆ λάβωσιν, ἄλλως δὲ ἀνδρεῖον καὶ φιλόπονον, οὐδὲν ἧττον ἀποδέχονται τὸ χαλεπὸν τοῦ ἵππου: τοὺς δὲ νωθροὺς καὶ βραδεῖς μισοῦσι καὶ ἀποδοκιμάζουσιν. [4] ἐνίοτε μὲν οὖν ἐπέτεινεν αὐτόν, ἐνίοτε δὲ ἐπειρᾶτο ἀνιέναι, ὥσπερ οἱ χορδοστρόφοι τὰ νεῦρα τείνουσι, προσέχοντες μὴ ῥαγῇ.ἐπεὶ δὲ ἀπέθανεν ὁ Ἀντισθένης καὶ τῶν ἄλλων οὐδένα ἡγεῖτο συνουσίας ἄξιον, μετέβη εἰς Κόρινθον, κἀκεῖ διῆγεν οὔτε οἰκίαν μισθωσάμενος οὔτε παρὰ ξένῳ τινὶ καταγόμενος, ἀλλ᾽ ἐν τῷ Κρανείῳ [5] θυραυλῶν. ἑώρα γὰρ ὅτι πλεῖστοι ἄνθρωποι ἐκεῖ συνίασιδιὰ τοὺς λιμένας καὶ τὰς ἑταίρας, καὶ ὅτι ἡ πόλις ὥσπερ ἐν τριόδῳ τῆς Ἑλλάδος ἔκειτο. δεῖν οὖν τὸν φρόνιμον ἄνδρα, ὥσπερ τὸν ἀγαθὸν ἰατρόν, ὅπου πλεῖστοι κάμνουσιν, ἐκεῖσε ἰέναι βοηθήσοντα, οὕτως ὅπου πλεῖστοί εἰσιν ἄφρονες, ἐκεῖ μάλιστα ἐπιδημεῖν, [6] ἐξελέγχοντα καὶ κολάζοντα τὴν ἄνοιαν αὐτῶν. ἐπεὶ δὲ ἧκεν ὁ τῶνἸσθμίων χρόνος καὶ πάντες ἦσαν ἐν Ἰσθμῷ, κατέβη καὶ αὐτός. εἰώθει γὰρ ἐπισκοπεῖν ἐν ταῖς πανηγύρεσι τὰς σπουδὰς τῶν ἀνθρώπων καὶ τὰς ἐπιθυμίας καὶ ὧν ἕνεκα ἀδημονοῦσι καὶ ἐπὶ τίσι μέγα φρονοῦσι. [7] παρέσχε δὲ καὶ αὑτὸν τῷ βουλομένῳ ἐντυγχάνειν, [p. 97] καὶ ἔλεγε θαυμάζειν ὅτι εἰ μὲν ἔφη ὀδόντας ἰᾶσθαι, πάντες ἂν αὐτῷ προσῇσαν οἱ δεόμενοι ὀδόντα ἐξελέσθαι, καὶ νὴ Δία εἰ ὑπέσχετο ὀφθαλμοὺς θεραπεύειν, πάντες ἂν οἱ ὀφθαλμιῶντες αὑτοὺς ἐπεδείκνυον: ὁμοίως δέ, εἰ σπληνὸς ἢ ποδάγρας ἢ κορύζης εἰδέναι φάρμακον: [8] ἐπεὶ δὲ ἔφη παύσειν τοὺς πεισομένους αὐτῷ ἀγνοίας καὶ πονηρίας καὶ ἀκολασίας, οὐδεὶς αὐτῷ προσεῖχεν οὐδὲ ἐκέλευεν ἰᾶσθαι αὑτόν, οὐδ᾽ ἂν εἰ πολὺ προσλήψεσθαι ἀργύριον ἔμελλεν, ὡς ἧ̣̣̓τον ὑπὸ τούτων ἢ ἐκεῖνοι ἐνοχλούμενος ἢ χαλεπώτερον ἀνθρώπῳ σπληνὸς ἀνέχεσθαι οἰδοῦντος καὶ διεφθαρμένου ὀδόντος ἢ ψυχῆς ἄφρονος καὶ ἀμαθοῦς καὶ δειλῆς καὶ θρασείας καὶ φιληδόνου καὶ ἀνελευθέρου καὶ ὀργίλης καὶ λυπηρᾶς καὶ πανούργου καὶ πάντα τρόπον διεφθαρμένης. [9] καὶ δὴ καὶ τότε ἦν περὶ τὸν νεὼν τοῦ Ποσειδῶνος ἀκούειν πολλῶν μὲν σοφιστῶν κακοδαιμόνων βοώντων καὶ λοιδορουμένων ἀλλήλοις, καὶ τῶν λεγομένων μαθητῶν ἄλλου ἄλλῳ μαχομένων, πολλῶν δὲ συγγραφέων ἀναγιγνωσκόντων ἀναίσθητα συγγράμματα, πολλῶν δὲ ποιητῶν ποιήματα ᾀδόντων, καὶ τούτους ἐπαινούντων ἑτέρων, πολλῶν δὲ θαυματοποιῶν θαύματα ἐπιδεικνύντων, πολλῶν δὲ τερατοσκόπων τέρατα κρινόντων, μυρίων δὲ ῥητόρων δίκας στρεφόντων, οὐκ ὀλίγων δὲ καπήλων διακαπηλευόντων ὅ,τι τύχοιεν ἕκαστος. [10] εὐθὺς οὖν καὶ αὐτῷ τινες προσῆλθον, τῶν μὲν Κορινθίων οὐδείς: οὐδὲ γὰρ ᾤοντο οὐδὲν ὠφεληθήσεσθαι, ὅτι καθ᾽ ἡμέραν ἑώρων αὐτὸν ἐν Κορίνθῳ: τῶν δὲ ξένων ἦσαν οἱ προσιόντες, καὶ τούτων ἕκαστος βραχύ τι εἰπὼν ἢ ἀκούσας ἀπῄει, φοβούμενος τὸν ἔλεγχον. [11] διὰ δὴ τοῦτο ἔφη ὁ Διογένης προσεοικέναι τοῖς κυσὶ τοῖς Λάκωσι: καὶ γὰρ τούτους, ὅταν στῶσιν εἰς τὰς πανηγύρεις, πολλοὺς μὲν εἶναι τοὺς καταψήχοντας καὶ προσπαίζοντας, μηδένα δὲ ὠνεῖσθαι ῥᾳδίως, διὰ τὸ μὴ ἐπίστασθαι χρῆσθαι. πυθομένου δέ τινος εἰ καὶ αὐτὸς ἥκοι τὸν ἀγῶνα θεασόμενος, οὐκ, ἔφη, [p. 98] ἀλλ᾽ ἀγωνιούμενος. καὶ ὃς ἐγέλασέ τε καὶ ἤρετο αὐτὸν τίνας ἔχοι τοὺς ἀνταγωνιστάς. [12] ὁ δὲ ὥσπερ εἰώθει ὑποβλέψας, Τοὺς χαλεπωτάτους, εἶπε, καὶ ἀμαχωτάτους, οἷς οὐδεὶς δύναται ἀντιβλέψαι τῶν Ἑλλήνων, οὐ μέντοι διατρέχοντας ἢ παλαίοντας ἢ διαπηδῶντας οὐδὲ πυκτεύοντας καὶ ἀκοντίζοντας καὶ δισκεύοντας ἀλλὰ τοὺς σωφρονίζοντας. [13] τίνας μήν; ἤρετο. τοὺς πόνους, ἔφη, μάλα ἰσχυρούς τε καὶ ἀνικήτους ὑπὸ ἀνθρώπων ἐμπεπλησμένων καὶ τετυφωμένων καὶ τὰς μὲν ἡμέρας ὅλας ἐσθιόντων, ἐν δὲ ταῖς νυξὶ ῥεγκόντων, ὑπὸ δὲ ἀνδρῶν ἡττωμένους λεπτῶν τε καὶ ἀσάρκων καὶ τῶν σφηκῶν τὰς γαστέρας μᾶλλον ἐντετμημένων. [14] ἢ σὺ οἴει τούτων τι ὄφελοσεἶναι τῶν τὰς μεγάλας κοιλίας ἐχόντων, οὓς ἐχρῆν περιαγαγόντας καὶ περικαθάραντας ἐκβαλεῖν, μᾶλλον δὲ καταθύσαντας καὶ κατατεμόντας εὐωχεῖσθαι, καθάπερ οἶμαι τὰ τῶν κητῶν κρέα, τοὺς νοῦν ἔχοντας, ἕψοντας ἁλσὶ καὶ θαλάσσῃ, τὴν δὲ πιμελὴν τήξαντας, ὥσπερ ἐν Πόντῳ παρ᾽ ἡμῖν τὸ τῶν δελφίνων στέαρ, ἀλείφεσθαι τοὺς [15] δεομένους. οἶμαι γὰρ αὐτοὺς τῶν ὑῶν ἥττονα ψυχὴν ἔχειν. ὁ δὲ ἀνὴρ ὁ γενναῖος ἡγεῖται τοὺς πόνους ἀνταγωνιστὰς μεγίστους, καὶ τούτοις ἀεὶ φιλεῖ μάχεσθαι καὶ τὴν νύκτα καὶ τὴν ἡμέραν, οὐχ ὑπὲρ σελίνου, ὥσπερ αἱ αἶγες, οὐδὲ κοτίνου καὶ πίτυος, ἀλλὰ ὑπὲρ εὐδαιμονίας καὶ ἀρετῆς παρὰ πάντα τὸν βίον, οὐχ ὅταν Ἠλεῖοι προείπωσινἢ Κορίνθιοι ἢ τὸ κοινὸν Θετταλῶν, μηδένα αὐτῶν φοβούμενον μηδὲ εὐχόμενον ἄλλῳ λαχεῖν, [16] ἀλλὰ προκαλούμενον ἐφεξῆς ἅπαντας, καὶ λιμῷ φιλονεικοῦντα καὶ ψύχει καὶ δίψος ὑπομένοντα, κἂν δέῃ μαστιγούμενον καρτερεῖν καὶ τεμνόμενον καὶ καόμενον μηδὲν μαλακὸν ἐνδιδόντα: πενίαν δὲ καὶ φυγὴν καὶ ἀδοξίαν καὶ τὰ τοιαῦταμηδὲν ἡγεῖσθαι δεινὸν αὑτῷ, ἀλλὰ πάνυ κοῦφα, καὶ πολλάκις παίζειν ἐν αὐτοῖς τὸν ἄνδρα τὸν τέλειον, ὥσπερ οἱ παῖδες τοῖς ἀστραγάλοις καὶ ταῖς σφαίραις ταῖς ποικίλαις. [17] καὶ γὰρ δοκοῦσι μέν, ἔφη, δεινοὶ καὶ ἀνυπόστατοι πᾶσι τοῖς κακοῖς οἱ ἀνταγωνισταὶ οὗτοι: ἐὰν δέ τις [p. 99] αὐτῶν καταφρονήσῃ καὶ προσίῃ θαρρῶν οὐ χαλεπὸν δειλοὺς καὶ ἀδυνάτους ἄνδρας ἰσχυροὺς κρατῆσαι, μάλιστα τοῖς κυσὶν ὁμοίους, οἳ τοὺς μὲν φεύγοντας ἐπιδιώκουσι καὶ δάκνουσι καὶ διέσπασαν ἔστιν οὓς καταλαβόντες, τοὺς δὲ ἐπιόντας καὶ μαχομένους φοβοῦνται καὶ ἀναχωροῦσι, τελευτῶντες δὲ σαίνουσιν, ἐπειδὰν συνήθεις γένωνται. [18] οἱ δὲ πολλοὶ ἄνθρωποι ἐκπεπληγμένοι αὐτοὺς καὶ ἀεί ποτε φεύγοντες κρίνουσιν, οὐδέποτε ἐναντίον βλέποντες. καὶ γὰρ δή, ὥσπερ οἱ πυκτεύειν εἰδότες, ἐὰν μὲν προλάβωσι τὸν ἀνταγωνιστήν, οὐ παίονται τὴν ἀρχήν, πολλάκις δὲ ἀπέβησαν αὐτοὶ καταβαλόντες: ἐὰν δὲ ὑποχωρῶσι φοβούμενοι, τότ᾽ ἰσχυροτάτας πληγὰς λαμβάνουσιν: οὕτως ἐὰν μέν τις τοὺς πόνους δέχηται καταφρονῶν καὶ πλησιάζῃ προθύμως, οὐ πάνυ ἰσχύουσι πρὸς αὐτόν: ἐὰν δὲ ἀφιστῆται καὶ ἀναχωρῇ, τῷ παντὶ μείζους καὶ σφοδρότεροι δοκοῦσι. [19] τοῦτο δ᾽ ἂν ἴδοις καὶ ἐπὶ τοῦ πυρὸς γιγνόμενον: ἐὰν μὲν σφόδρα ἐπιβῇς, ἔσβεσας τὸ πῦρ: ἐὰν δὲ ὑποπτεύων καὶ δεδοικώς, σφόδρα ἐκαύθης: ὥσπερ ἐνίοτε παίζοντες οἱ παῖδες τῇ γλώττῃ τὸ πῦρ σβεννύουσιν. οὗτοι μὲν οὖν οἱ ἀνταγωνισταὶ σχεδὸν ὅμοιοί εἰσι τοῖς παμμάχοις, παίοντές τε καὶ ἄγχοντες καὶ διασπῶντες καὶ ἀποκτιννύντες ἐνίοτε. [20] ἑτέρα δὲ δεινοτέρα μάχη καὶ ἀγών ἐστιν οὐ μικρός, ἀλλὰ πολὺ τούτου μείζων καὶ ἐπικινδυνότερος ὁ πρὸς τὴν ἡδονήν, οὐκ ἄντικρυς βιαζομένην, ἀλλ᾽ ἐξαπατῶσαν καὶ γοητεύουσαν δεινοῖς φαρμάκοις οὐχ οἵαν Ὅμηρός φησιν,

αὖθις δὲ δριμεῖα μάχη παρὰ νηυσὶν ἐτύχθη. [21]

ὀξέσι δὴ πελέκεσσι καὶ ἀξίναις ἐμάχοντο

καὶ ξίφεσιν μεγάλοισιν

οὐχ οὗτος ὁ τρόπος τῆς μάχης: οὐδὲ γὰρ ἄντικρυς βιάζεσθαι τὴν ἡδονήν, ἀλλ᾽ ἐξαπατᾶν καὶ γοητεύειν δεινοῖς φαρμάκοις, ὥσπερ Ὅμηρός φησι τὴν Κίρκην τοὺς τοῦ Ὀδυσσέως ἑταίρους καταφαρμάξαι, [p. 100] κἄπειτα τοὺς μὲν σῦς αὐτῶν, τοὺς δὲ λύκους γενέσθαι, τοὺς δὲ ἄλλ᾽ ἄττα θηρία, τοιοῦτόν ἐστι τὸ χρῆμα τῆς ἡδονῆς, οὐχ ἁπλῶς ἐπιβουλευούσης, ἀλλὰ πάντα τρόπον, διά τε τῆς ὄψεως καὶ ἀκοῆς ἢ ὀσφρήσεως ἢ γεύσεως ἢ ἁφῆς, [22] ἔτι δὲ σιτίοις καὶ ποτοῖς καὶ ἀφροδισίοις διαφθεῖραι πειρωμένης, ὁμοίως μὲν ἐγρηγορότας, ὁμοίως δὲκοιμωμένους. οὐδὲ γὰρ ὥσπερ πρὸς τοὺς πολεμίους ἔστι φυλακὰς καταστήσαντας καθεύδειν, ἀλλὰ μάλιστα δὴ πάντων τότε ἐπιτίθεται, [23] τὰ μὲν αὐτῷ τῷ ὕπνῳ μαραίνουσα καὶ δουλουμένη, τὰ δὲ ἐπιπέμπουσα ὀνείρατα πανοῦργα καὶ ἐπίβουλα, ἀναμιμνῄσκοντα αὐτῆς. ὁ μὲν οὖν πόνος διὰ τῆς ἁφῆς ἐπιγίγνεται ὡς τὸ πολὺ καὶ ταύτῃ πρόσεισιν, ἡδὲ ἡδονὴ κατὰ πᾶσαν αἴσθησιν ὁπόσας ἄνθρωπος αἰσθήσεις ἔχει, καὶ δεῖ τοῖς μὲν πόνοις ἀπαντᾶν καὶ συμπλέκεσθαι, [24] τὴν δὲ ἡδονὴν φεύγειν ὡς πορρωτάτω καὶ μηδὲν ὅλως ἢ τἀναγκαῖα ὁμιλεῖν. καὶ ἐνταῦθα ὁ κράτιστος ἀνήρ κράτιστος δὲ σχεδόν, ὃς ἂν δύνηται πλεῖστον ἀποφεύγειν τὰς ἡδονάς: οὐδὲ γὰρ ἔστιν ἡδονῇ συνόντα ἢ καὶ πειρώμενονσυνεχῶς μὴ οὐ πάντως ἁλῶναι. ὅταν οὖν κρατήσῃ καὶ περιγένηται τῆς ψυχῆς τοῖς φαρμάκοις, γίγνεται τὸ λοιπὸν ἤδη τὸ τῆς Κίρκης, [25] πλήξασα ῥᾳδίως τῇ ῥάβδῳ εἰς συφεόν τινα ἐλαύνει καὶ καθείργνυσι καὶ τὸ λοιπὸν ἀπ᾽ ἐκείνου ἤδη ὁ ἄνθρωπος διατελεῖ σῦς ὢν ἢ λύκος, [26] γίγνονται δὲ καὶ ὄφεις ὑφ᾽ ἡδονῆς ποικίλοι καὶὀλέθριοι καὶ ἄλλ᾽ ἄττα ἑρπετά, καὶ θεραπεύουσιν ἐκείνην ἀεὶ περὶ τὰς θύρας ὄντες καὶ ἐπιθυμοῦντες μὲν τῆς ἡδονῆς καὶ λατρεύοντες ἐκείνῃ, μυρίους δὲ ἄλλως πόνους ἔχοντες. ἡ γὰρ ἡδονὴ κρατήσασα αὐτῶν καὶ παραλαβοῦσα τοῖς πόνοις παραδίδωσι τοῖς ἐχθίστοις καὶ χαλεπωτάτοις. [27] τοῦτον δὴ τὸν ἀγῶνα ἐμοὶ καρτεροῦντι καὶπαραβαλλομένῳ πρὸς ἡδονὴν καὶ πόνον οὐδεὶς προσέχει τῶν ἀθλίων ἀνθρώπων, ἀλλὰ τοῖς ἀνδραπόδοις τοῖς πηδῶσι καὶ τρέχουσι καὶ χορεύουσιν. οὐδὲ γὰρ τὸν Ἡρακλέα ἑώρων ἀγωνιζόμενον καὶ πονοῦντα, οὐδὲ ἔμελεν αὐτοῖς, ἀλλὰ καὶ τότε ἴσως ἀθλητάς τινας ἐθαύμαζον, Ζήτην καὶ Κάλαϊν καὶ Πηλέα καὶ ἄλλους τοιούτους[p. 101] δρομέας τινὰς καὶ παλαιστάς: καὶ τοὺς μὲν ἐπὶ κάλλει, τοὺς δὲ ἐπὶ πλούτῳ ἐθαύμαζον, καθάπερ Ἰασίωνα καὶ Κινύραν: [28] περὶ δὲ τοῦ Πέλοπος ἔλεγον ὅτι καὶ τὸν ὦμον ἐλεφάντινον ἔχοι, ὥσπερ τι ὄφελος ἀνθρώπου χρυσῆν χεῖρα ἢ ἐλεφαντίνην ἔχοντος ἢ ὀφθαλμοὺς ἀδάμαντος ἢ σμαράγδου: τὴν δὲ ψυχὴν οὐκ ἐγίγνωσκον αὐτοῦ ὁποίαν τινὰ εἶχεν. τὸν δὲ Ἡρακλέα πονοῦντα μὲν καὶ ἀγωνιζόμενον ἠλέουν, καὶ ἔφασαν αὐτὸν ἀνθρώπων ἀθλιώτατον: καὶ διὰ τοῦτο ἄθλους ἐκάλουν τοὺς πόνους αὐτοῦ καὶ τὰ ἔργα, ὡς τὸν ἐπίπονον βίον ἄθλιον ὄντα: ἀποθανόντα δὲ πάντων σσσμάλιστα τιμῶσι καὶ θεὸν νομίζουσι καί φασιν Ἥβῃ συνοικεῖν, καὶ τούτῳ πάντες εὔχονται, [29] ὅπως αὐτοὶ μὴ ἔσονται ἄθλιοι, τῷ πλεῖστα ἀθλήσαντι. τὸν δὲ Εὐρυσθέα οἴονται κρατεῖν τούτου καὶ ἐπιτάττειν, ὃν οὐδενὸς ἄξιον νενομίκασιν, οὐδὲ εὔξατο οὐδὲ ἔθυσεν οὐδέποτε οὐδεὶς Εὐρυσθεῖ. πλὴν ὅ γε Ἡρακλῆς περιῄει τὴν Εὐρώπην καὶ τὴν Ἀσίαν ἅπασαν, [30] οὐδὲν ὢν τούτοις ὅμοιος τοῖς ἀθληταῖς — ποῦ γὰρ ἂν ἠδυνήθη προελθεῖν σάρκας τοσαύτας ἔχων ἢ τοσούτων κρεῶν δεόμενος ἢ βαθὺν οὕτως ὕπνον καθεύδων; — ἀλλ᾽ ἄγρυπνος καὶ λεπτός, ὥσπερ οἱ λέοντες, ὀξὺ βλέπων, ὀξὺ ἀκούων, οὔτε χειμῶνος οὔτε καύματος φροντίζων, οὐδὲν δεόμενος στρωμάτων ἢ χλανίδων ἢ ταπήτων, ἀλλὰ δέρμα ἀμπεχόμενος ῥυπαρόν, λιμοῦ πνέων, τοῖς ἀγαθοῖς βοηθῶν, τοὺς κακοὺς κολάζων. [31] καὶ Διομήδην δὲ τὸν Θρᾷκα, ὅτι ποικίλην εἶχεν ἐσθῆτα καὶ καθῆστο ἐπὶ θρόνου πίνων δι᾽ ἡμέρας καὶ τρυφῶν, καὶ τοὺς ξένους ἠδίκει καὶ τοὺς ὑφ᾽ αὑτῷ, πολλὴν ἵππον τρέφων, τῷ ῥοπάλῳ παίων διήραξεν ὥσπερ πίθον παλαιόν. καὶ τὸν Γηρυόνην, πλείστους βοῦς ἔχοντα καὶ τῶν πρὸς ἑσπέρας ἁπάντων πλουσιώτατον ὄντα καὶ ὑπερηφανώτατον, αὐτόν τε ἀπέκτεινε καὶ τοὺς ἀδελφοὺς καὶ τὰς βοῦς ἀπήλασε. [32] τὸν δὲ Βούσιριν εὑρὼν πάνυ ἐπιμελῶς ἀθλοῦντα καὶ δι᾽ ὅλης ἡμέρας ἐσθίοντα καὶ φρονοῦντα μέγιστον ἐπὶ πάλῃ, διέρρηξεν ἐπὶ τὴν γῆν καταβαλὼν ὥσπερ τοὺς θυλάκους τοὺς σφόδρα γέμοντας. καὶ τῆς Ἀμαζόνος ἔλυσε τὴν ζώνην, θρυπτομένης αὐτῷ καὶ νομιζούσης ὅτι τῷ κάλλει κρατήσει, [p. 102] συγγενόμενος δ᾽ ἀπῄει δείξας ὅτι οὐκ ἄν ποτε ἡττηθείη κάλλους οὐδ᾽ ἂν μείνειε χάριν γυναικὸς πόρρω τῶν αὑτοῦ κτημάτων οὐδέποτε. [33] τὸν δὲ Προμηθέα, σοφιστήν τινα, ἐμοὶ δοκεῖν, καταλαβὼν ὑπὸ δόξης ἀπολλύμενον, καὶ νῦν μὲν οἰδοῦντος αὐτῷ καὶ αὔξοντος τοῦ ἥπατος, ὁπότε ἐπαινοῖτο, πάλιν δὲ φθίνοντος, ὁπότε ψέγοιεν αὐτόν,ἐλεήσας καὶ φοβήσας ἔπαυσε τοῦ τύφου καὶ τῆς φιλονικίας: καὶ οὕτως ᾤχετο ὑγιᾶ ποιήσας. ταῦτα μὲν οὖν ἔπραττεν οὐδὲν Εὐρυσθεῖ χαριζόμενος. [34] τὰ δὲ μῆλα τὰ χρυσᾶ ἃ ἐκόμισε λαβὼν ἔδωκεν ἐκείνῳ, τὰ τῶν Ἑσπερίδων: οὐδὲν γὰρ αὐτῶν ἐδεῖτο, ἀλλ᾽ ἐκέλευσε κλάειν ἔχοντα. μηδὲν γὰρ ὄφελος εἶναι ἀνθρώπῳ χρυσῶν μήλων: μηδὲγὰρ ταῖς Ἑσπερίσι γενέσθαι. πέρας δέ, ἐπεὶ βραδύτερος ἐγίγνετο καὶ ἀσθενέστερος αὑτοῦ, φοβούμενος μὴ οὐ δύνηται ζῆν ὁμοίως, ἔπειτα οἶμαι νόσου τινὸς καταλαβούσης κάλλιστα ἀνθρώπων ἐθεράπευσεν αὑτόν, πυρὰν νήσας ἐν τῇ αὐλῇ ξύλων ὡς ξηροτάτων καὶ δείξας ὅτι οὐδὲν ἄξιον ἐφρόντιζε τοῦ πυρετοῦ. [35] πρότερον δέ,ἵνα μὴ δοκῇ σεμνὰ μόνον καὶ μεγάλα ἔργα διαπράττεσθαι, τὴν κόπρον ἀπελθὼν τὴν κειμένην παρ᾽ Αὐγέᾳ, πολύ τι χρῆμα πολλῶν ἐτῶν, ἐκείνην ἐξεφόρει καὶ ἐκάθαιρεν. ἡγεῖτο γὰρ οὐχ ἧττον αὑτῷ διαμαχητέον εἶναι καὶ πολεμητέον πρὸς τὴν δόξαν ἢ τὰ θηρία καὶ τῶν ἀνθρώπων τοὺς κακούργους. [36] ταῦτα δὲ λέγοντος τοῦ Διογένους, περιίσταντο πολλοὶ καὶ πάνυ ἡδέως ἠκροῶντο τῶν λόγων. ἐννοήσας δὲ οἶμαι τὸ τοῦ Ἡρακλέους, τοὺς μὲν λόγους ἀφῆκε, χαμαὶ δὲ καθεζόμενος ἐποίει τι τῶν ἀδόξων. εὐθὺς οὖν οἱ πολλοὶ κατεφρόνουν αὐτοῦ καὶ μαίνεσθαι ἔφασαν, καὶ πάλιν ἐθορύβουν σοφισταί, καθάπερ ἐν τέλματι βάτραχοι τὸνὕδρον οὐχ ὁρῶντες. [p. 103]

ДЕВЯТЫЙ , ИЛИ ИСТМИЙСКИЙ ДИСКУРС

ΔΙΟΓΕΝΗΣ ἢ ΙΣΘΜΙΚΟΣ.

Ἰσθμίων ὄντων κατέβη Διογένης εἰς τὸν Ἰσθμόν, ὡς ἔοικεν, ἐν Κορίνθῳ διατρίβων. παρετύγχανε δὲ ταῖς πανηγύρεσιν οὐχ ὧνπερ οἱ πολλοὶ ἕνεκα, βουλόμενοι θεάσασθαι τοὺς ἀθλητὰς καὶ ἵνα ἐμπλησθῶσιν, ἀλλ᾽ ἐπισκοπῶν οἶμαι τοὺς ἀνθρώπους καὶ τὴν ἄνοιαν αὐτῶν. ᾔδει γὰρ ὅτι φανερώτατοί εἰσιν ἐν ταῖς ἑορταῖς καὶ ταῖς πανηγύρεσιν: ἐν δὲ πολέμῳ καὶ στρατοπέδῳ λανθάνουσι μᾶλλον διὰ τὸ κινδυνεύειν καὶ φοβεῖσθαι. [2] καὶ μέντοι ἐνόμιζε τότε εὐιατοτέρους εἶναι: καὶ γὰρ τὰ νοσήματα τοῦ σώματος, ὅταν ἔκδηλα ᾖ, ῥᾷον θεραπεύεσθαι ὑπὸ τῶν ἰατρῶν ἢ μέχρι ὑποστέλλεται: τοὺς μέντοι ἀμελουμένους τῶν ἀνθρώπων ἐν ταῖς τοιαύταις διατριβαῖς τάχιστα ἀπόλλυσθαι. [3] διὰ ταῦτα παρέβαλλεν εἰς τὰς πανηγύρεις. ἔλεγε δὲ ἐπισκώπτων, ὅτι ἐπιπλήττοι τὸ τοῦ κυνός: διὰ τὴν χαλεπότητα καὶ τὸ λοιδορεῖσθαι κύνα αὐτὸν ἀπεκάλουν: τοὺς γὰρ κύνας ἕπεσθαι μὲν εἰς τὰς πανηγύρεις, μηδένα δὲ ἀδικεῖν τῶν ἐκεῖ γιγνομένων, ὑλακτεῖν δὲ καὶ μάχεσθαι τοῖς κακούργοις καὶ λῃσταῖς, καὶ ὅταν οἱ ἄνθρωποι μεθυσθέντες καθεύδωσιν, αὐτοὺς ἐγρηγορότας φυλάττειν. [4] ὡς δὲ ἐφάνη ἐν τῇ πανηγύρει, Κορινθίων μὲν οὐδεὶς αὐτῷ προσεῖχε τὸν νοῦν, ὅτι πολλάκις αὐτὸν ἑώρων ἐν τῇ πόλει καὶ περὶ τὸ Κράνειον. οἱ γὰρ ἄνθρωποι οὓς ἂν ἀεὶ βλέπωσι καὶ οἷς νομίζουσιν εἶναι ὁπότε βούλονται προσελθεῖν, τούτων οὐ πάνυ φροντίζουσιν: οὓς δ᾽ ἂν διὰ χρόνου ἴδωσιν ἢ μηδεπώποτε ἑωρακότες, πρὸς ἐκείνους τρέπονται. ὅθεν ἥκιστα ὠφελοῦντο ὑπὸ τοῦ Διογένους Κορίνθιοι, καθάπερ ἂν εἰ νοσοῦντες ἐπιδημοῦντος ἰατροῦ μὴ προσῄεσαν ἀλλ᾽ ἐνόμιζον ἱκανὸν εἶναι καὶ τὸ ὁρᾶν αὐτὸν ἐν τῇ πόλει. [5] τῶν δὲ ἄλλων οἱ μακρόθεν μάλιστα [p. 104] προσῄεσαν πρὸς αὐτόν, ἀπὸ τῆς Ἰωνίας τε καὶ Σικελίας καὶ Ἰταλίας ὅσοι παρῆσαν καὶ τῶν ἐκ Λιβύης τινὲς καὶ τῶν ἐκ Μασσαλίας καὶ ἀπὸ Βορυσθένους, οὗτοι δὴ πάντες ἰδεῖν βουλόμενοι μᾶλλον αὐτὸν καὶ βραχύ τι ἀκοῦσαι λέγοντος, ὡς ἔχοιεν ἀπαγγέλλειν ἑτέροις, [6] ἢ βελτίους γενέσθαι. ἐδόκει γὰρ ἱκανὸς εἶναι λοιδορῆσαι καὶ τοῖσἐρωτῶσιν ἀποκρίνασθαι πρὸς ἔπος. ὥσπερ οὖν τοῦ Ποντικοῦ μέλιτος γεύεσθαι ἐπιχειροῦσιν οἱ ἄπειροι, γευσάμενοι δὲ παραχρῆμα ἐξέπτυσαν δυσχεράναντες, ὅτι πικρόν ἐστι καὶ ἀηδές, οὕτως καὶ τοῦ Διογένους ἀποπειρᾶσθαι μὲν ἤθελον διὰ πολυπραγμοσύνην, [7] ἐλεγχόμενοι δὲ ἀπεστρέφοντο καὶ ἔφευγον. καὶ ἄλλων μὲν ἥδοντολοιδορουμένων, αὐτοὶ δὲ ἐφοβοῦντο καὶ ἀνεχώρουν. καὶ εἰ μὲν ἔσκωπτέν τε καὶ ἔπαιζεν, ὥσπερ εἰώθει ἐνίοτε, ὑπερφυῶς ἔχαιρον, ἀνατειναμένου δὲ καὶ σπουδάσαντος οὐχ ὑπέμενον τὴν παρρησίαν: καθάπερ οἶμαι τὰ παιδία προσπαίζοντα ἥδεται τοῖς γενναίοις κυσίν, ἐπειδὰν δὲ χαλεπήνῃ καὶ ὑλάξῃ μεῖζον, ἐξεπλάγη καὶ τῷδέει τέθνηκε. καὶ τότε ἐκεῖνος ἐποίει ταὐτά, οὐδὲν μεταστρεφόμενος οὐδὲ φροντίζων, εἴτε ἐπαινοίη τις αὐτὸν εἴτε καὶ ψέγοι τῶν παρόντων, οὐδὲ εἰ τῶν πλουσίων τε καὶ ἐνδόξων ἢ στρατηγὸς ἢ δυνάστης διαλέγοιτο προσελθὼν ἢ τῶν πάνυ φαύλων τε καὶ πενήτων: [8] ἀλλὰ τῶν μὲν τοιούτων ληρούντων ἐνίοτε κατεφρόνει, τοὺσδὲ σεμνοὺς εἶναι βουλομένους καὶ μέγα φρονοῦντας ἐφ᾽ αὑτοῖς διὰ πλοῦτον ἢ γένος ἢ ἄλλην τινὰ δύναμιν, τούτους μάλιστα ἐπίεζε καὶ ἐκόλαζε πάντα τρόπον. τινὲς μὲν οὖν αὐτὸν ἐθαύμαζον ὡς σοφώτατον πάντων, τισὶ δὲ μαίνεσθαι ἐδόκει, πολλοὶ δὲ κατεφρόνουν ὡς πτωχοῦ τε καὶ οὐδενὸς ἀξίου, τινὲς δ᾽ ἐλοιδόρουν, οἱ δὲπροπηλακίζειν ἐπεχείρουν, ὀστᾶ ῥιπτοῦντες πρὸ τῶν ποδῶν, ὥσπερ τοῖς κυσίν, οἱ δὲ καὶ τοῦ τρίβωνος ἥπτοντο προσιόντες, [9] πολλοὶ δὲ οὐκ εἴων, ἀλλ᾽ ἠγανάκτουν, καθάπερ Ὅμηρός φησι τὸν Ὀδυσσέα προσπαίζειν τοὺς μνηστῆρας, κἀκεῖνον πρὸς ὀλίγας ἡμέρας ἐνεγκεῖν τὴν ἀκολασίαν αὐτῶν καὶ τὴν ὕβριν: ὁ δὲ ὅμοιος ἦν ἐν ἅπαντι:[p. 105] τῷ ὄντι γὰρ ἐῴκει βασιλεῖ καὶ δεσπότῃ, πτωχοῦ στολὴν ἔχοντι, κἄπειτα ἐν ἀνδραπόδοις τε καὶ δούλοις αὑτοῦ στρεφομένῳ τρυφῶσι καὶ ἀγνοοῦσιν ὅστις ἐστί, καὶ ῥᾳδίως φέροντι μεθύοντας ἀνθρώπους καὶ μαινομένους ὑπὸ ἀγνοίας καὶ ἀμαθίας. [10] ὅμως δὲ οἵ τε ἀθλοθέται τῶν Ἰσθμίων καὶ τῶν ἄλλων ὅσοι ἔντιμοι καὶ δυνατοὶ σφόδρα ἠποροῦντο καὶ συνεστέλλοντο, κατ᾽ ἐκεῖνον ὁπότε γένοιντο, καὶ πάντες οὗτοι σιγῇ παρῄεσαν ὑποβλέποντες αὐτόν. ἐπεὶ δὲ καὶ ἐστεφανώσατο τῆς πίτυος, πέμψαντες οἱ Κορίνθιοι τῶν ὑπηρετῶν τινας ἐκέλευον ἀποθέσθαι τὸν στέφανον καὶ μηδὲν παράνομον ποιεῖν. [11] ὁ δὲ ἤρετο αὐτοὺς διὰ τί παράνομόν ἐστιν αὐτὸν ἐστεφανῶσθαι τῆς πίτυος, ἄλλους δὲ οὐ παράνομον. εἶπεν οὖν τις αὐτῶν, Ὅτι οὐ νενίκηκας, ὦ Διόγενες. ὁ δέ, Πολλούς γε, εἶπεν, ἀνταγωνιστὰς καὶ μεγάλους, οὐχ οἷα ταῦτά ἐστι τὰ ἀνδράποδα τὰ νῦν ἐνταῦθα παλαίοντα καὶ δισκεύοντα καὶ τρέχοντα, [12] τῷ παντὶ δὲ χαλεπωτέρους, πενίαν καὶ φυγὴν καὶ ἀδοξίαν, ἔτι δὲ ὀργήν τε καὶ λύπην καὶ ἐπιθυμίαν καὶ φόβον καὶ τὸ πάντων ἀμαχώτατον θηρίον, ὕπουλον καὶ μαλθακόν, ἡδονήν: ᾗ οὐδεὶς οὔτε τῶν Ἑλλήνων οὔτε τῶν βαρβάρων ἀξιοῖ μάχεσθαι καὶ περιεῖναι τῇ ψυχῇ κρατήσας, ἀλλὰ πάντες ἥττηνται καὶ ἀπειρήκασι πρὸς τὸν ἀγῶνα τοῦτον, Πέρσαι καὶ Μῆδοι καὶ Σύροι καὶ Μακεδόνες καὶ Ἀθηναῖοι καὶ Λακεδαιμόνιοι, πλὴν ἐμοῦ. [13] πότερον ὑμῖν ἄξιος δοκῶ τῆς πίτυος, ἢ λαβόντες αὐτὴν δώσετε τῷ πλείστων κρεῶν γέμοντι; ταῦτα οὖν ἀπαγγέλλετε τοῖς πέμψασι καὶ ὅτι αὐτοὶ παρανομοῦσιν: οὐ γὰρ νικήσαντες οὐδένα ἀγῶνα περιέρχονται στεφάνους ἔχοντες: καὶ ὅτι ἐνδοξότερα πεποίηκε τὰ Ἴσθμια κατακρατήσας αὐτὸς τὸν στέφανον, καὶ ὅτι οὐ τοῖς ἀνθρώποις, ἀλλὰ ταῖς αἰξὶ δηλαδὴ περιμάχητον [14] αὐτὸν εἶναι δεῖ. μετὰ δὲ τοῦτο ἰδών τινα ἐκ τοῦ σταδίου βαδίζοντα μετὰ πολλοῦ πλήθους καὶ μηδὲ ἐπιβαίνοντα τῆς γῆς, ἀλλὰ ὑψηλὸν φερόμενον ὑπὸ τοῦ ὄχλου, τοὺς δέ τινας ἐπακολουθοῦντας καὶ βοῶντας, ἄλλους δὲ πηδῶντας ὑπὸ χαρᾶς καὶ τὰς χεῖρας αἴροντας πρὸς τὸν οὐρανόν, τοὺς δὲ ἐπιβάλλοντας αὐτῷ στεφάνους καὶ ταινίας, ὅτε ἐδυνήθη προσελθεῖν ἤρετο τίς ἐστιν ὁ [p. 106] [15] θόρυβος ὁ περὶ αὐτὸν καὶ τί συνέβη. ὁ δὲ ἔφη, Νικῶμεν, Διόγενες, βέλτιστε ἀνδρῶν, τὸ στάδιον. τοῦτο δὲ τί ἐστιν; εἶπεν: οὐ γὰρ δὴ φρονιμώτερος γέγονας οὐδὲ μικρὸν, ὅτι ἔφθασας τοὺς συντρέχοντας, οὐδὲ σωφρονέστερος νῦν ἢ πρότερον οὐδὲ δειλὸς ἧττον, οὐδ᾽ ἔλαττον ἀλγεῖς οὐδ᾽ ἐλαττόνων δεήσῃ τὸ λοιπὸν οὐδὲ ἀλυπότερον βιώσῃ. [16] μὰ Δία, εἶπεν, ἀλλὰ τῶν ἄλλων Ἑλλήνων ταχύτατός εἰμι πάντων. ἀλλ᾽ οὐ τῶν λαγῶν, ἔφη ὁ Διογένης, οὐδὲ τῶν ἐλάφων: καίτοι ταῦτα τὰ θηρία πάντων ἐστὶ τάχιστα καὶ δειλότατα, καὶ τοὺς ἀνθρώπους καὶ τοὺς κύνας καὶ τοὺς ἀετοὺς φοβεῖται, καὶ ζῇ βίον ἄθλιον. οὐκ οἶσθα, ἔφη, ὅτι τὸ τάχος δειλίας σημεῖόν ἐστι; τοῖσγὰρ αὐτοῖς ζῴοις συμβέβηκε ταχίστοις τε εἶναι καὶ ἀνανδροτάτοις. [17] ὁ γοῦν Ἡρακλῆς διὰ τὸ βραδύτερος εἶναι πολλῶν καὶ μὴ δύνασθαι κατὰ πόδας αἱρεῖν τοὺς κακούργους, διὰ τοῦτο ἐφόρει τόξα καὶ τούτοις ἐχρῆτο ἐπὶ τοὺς φεύγοντας. καὶ ὅς, Ἀλλὰ τὸν Ἀχιλλέα, ἔφη, ταχὺν ὄντα, φησὶν ὁ ποιητὴς ἀνδρειότατον εἶναι. καὶ πῶς,ἔφη, οἶσθα ὅτι ταχὺς ἦν ὁ Ἀχιλλεύς; τὸν μὲν γὰρ Ἕκτορα ἑλεῖν οὐκ ἐδύνατο κατὰ τὴν ἡμέραν ὅλην διώκων. [18] οὐκ αἰσχύνῃ, ἔφη, ἐπὶ πράγματι σεμνυνόμενος, ἐν ᾧ τῶν φαυλοτάτων θηρίων χείρων πέφυκας; οἶμαι γάρ σε μηδὲ ἀλώπεκα δύνασθαι φθάσαι. πόσον δέ τι καὶ ἔφθασας; παρ᾽ ὀλίγον, εἶπεν, ὦ Διόγενες. τοῦτο γάρτοι καὶ τὸ θαυμαστὸν ἐγένετο τῆς νίκης. ὥστε, ἔφη, παρ᾽ ἓν βῆμα εὐδαίμων γέγονας. ἅπαντες γὰρ οἱ κράτιστοι ἦμεν οἱ τρέχοντες. οἱ δὲ κόρυδοι οὐ πολλῷ τινι θᾶττον ὑμῶν διέρχονται τὸ στάδιον; πτηνοὶ γάρ εἰσιν, εἶπεν. [19] οὐκοῦν, ἔφη ὁ Διογένης, εἴπερ τὸ ταχύτατον εἶναι κράτιστόν ἐστι, πολὺ βέλτιον κόρυδον εἶναι σχεδὸνἢ ἄνθρωπον: ὥστε τὰς ἀηδόνας οὐδέν τι δεῖ οἰκτίρειν οὐδὲ τοὺς ἔποπας, ὅτι ὄρνιθες ἐγένοντο ἐξ ἀνθρώπων, ὡς ὑπὸ τοῦ μύθου λέλεκται. ἀλλ᾽ ἐγώ, ἔφη, ἄνθρωπος ὢν ἀνθρώπων ταχύτατός εἰμι. τί δέ; οὐχὶ καὶ ἐν τοῖς μύρμηξιν, εἶπεν, εἰκὸς ἄλλον ἄλλου ταχύτερον εἶναι; μὴ οὖν θαυμάζουσιν αὐτόν; ἢ οὐ δοκεῖ σοι γελοῖον[p. 107] [20] εἶναι, εἴ τις ἐθαύμαζε μύρμηκα ἐπὶ τάχει; τί δέ; εἰ χωλοὶ πάντες ἦσαν οἱ τρέχοντες, ἐχρῆν σε μέγα φρονεῖν, ὅτι χωλοὺς οὐ χωλὸς ἔφθης; τοιαῦτα δὲ πρὸς τὸν ἄνθρωπον διαλεγόμενος πολλοὺς ἐποίησε τῶν παρόντων καταφρονῆσαι τοῦ πράγματος, κἀκεῖνον αὐτὸν λυπούμενον ἀπελθεῖν καὶ πολὺ ταπεινότερον. [21] τοῦτο δὲ οὐ μικρὸν παρεῖχε τοῖς ἀνθρώποις, ὁπότε ἴδοι τινὰ μάτην ἐπαιρόμενον καὶ διὰ πρᾶγμα οὐδενὸς ἄξιον ἔξω τοῦ φρονεῖν, συστείλας ἐπὶ βραχὺ καὶ ἀφελὼν μικρόν τι τῆς ἀνοίας, ὥσπερ οἱ τὰ πεφυσημένα καὶ οἰδοῦντα νύξαντες ἢ σείσαντες. [22] ἐν δὲ τούτῳ θεασάμενος ἵππους ἐν τῷ αὐτῷ δεδεμένους, ἔπειτα μαχομένους τε καὶ λακτίζοντας αὑτούς, καὶ πολὺν ὄχλον περιεστῶτας καὶ θεωμένους, ἕως καμὼν ὁ ἕτερος ἔφυγεν ἀπορρήξας προσελθὼν ἐστεφάνωσε τὸν μένοντα καὶ ἀνεκήρυττεν ὡς Ἰσθμιονίκην, ὅτι λακτίζων ἐνίκησεν. ἐπὶ τούτῳ γέλως καὶ θόρυβος ἦν ἁπάντων, καὶ τὸν Διογένην πολλοὶ ἐθαύμαζον καὶ τῶν ἀθλητῶν κατεγέλων, καί τινας ἀπελθεῖν φασιν οὐκ ἰδόντας αὐτούς — ὅσοι κακῶς ἐσκήνουν ἢ καὶ τούτου ἠπόρουν.

ДЕСЯТАЯ БЕСЕДА: ДИОГЕН, ИЛИ О СЛУГАХ

ΔΙΟΓΕΝΗΣ ἢ περὶ ΟΙΚΕΤΩΝ.

ἀπιών ποτε Διογένης ἐκ Κορίνθου Ἀθήναζε συνέβαλε κατὰ τὴν ὁδὸν ἑνὶ τῶν γνωρίμων, καὶ ἤρετο ποῖ ἄπεισιν, οὐχ ὥσπερ οἱ πολλοὶ τὰ τοιαῦτα ἐπερωτῶσιν, ἐπιδεικνύμενοι ὅτι οὐκ ἀμελὲς εἰδέναι αὐτοῖς τὰ περὶ τῶν φίλων, ἔπειτα ἀκούσαντες μόνον ἀπηλλάγησαν: ἀλλ᾽ ὥσπερ οἱ ἰατροὶ ἀνακρίνουσι τοὺς ἀσθενοῦντας ὅ τι μέλλουσι ποιεῖν ἕνεκα τοῦ συμβουλεῦσαι, καὶ τὰ μὲν κελεύουσι, τὰ δὲ ἀπαγορεύουσιν, οὕτως ἀνέκρινεν ὁ Διογένης τὸν ἄνθρωπον ὅ,τι πράττοι; [2] καὶ ὃς ἔφη, ὦ Διόγενες, πορεύομαι εἰς Δελφοὺς τῷ θεῷ χρησόμενος. μέλλων δὲ διὰ Βοιωτῶν ἰέναι, ὁ γὰρ παῖς [p. 108] με ὁ μετ᾽ ἐμοῦ πορευόμενος ἀπέδρα, νῦν ἐπὶ Κορίνθου ἄπειμι: ἴσως γὰρ ἂν εὕροιμι καὶ τὸν παῖδα. καὶ ὁ Διογένης εἶπεν, ὥσπερ εἰώθει, σπουδάσας, Ἔπειτα, καταγέλαστε, ἐπιχειρεῖς θεῷ χρῆσθαι, οὐ δυνάμενος ἀνδραπόδῳ χρήσασθαι; ἢ οὐ δοκεῖ σοι τοῦτο ἐκείνου ἧττον χαλεπὸν καὶ ἐλάττονα ἔχειν κίνδυνον τοῖς οὐδυναμένοις χρήσασθαι ὀρθῶς; τί δὲ καὶ βουλόμενος, εἶπε, ζητεῖς τὸν παῖδα; ἢ οὐκ ἦν πονηρός; πάντων γε, ἔφη, μάλιστα: [3] μηδὲν γὰρ ὑπ᾽ ἐμοῦ ἀδικούμενος, πρὸς δὲ καὶ γενόμενος ἡγεῖτο πονηρόν: εἰ γὰρ ἀγαθὸν ἡγεῖτο, οὐκ ἄν ποτε ἀπέλιπεν. ἴσως, ὦ Διόγενες, κακὸς αὐτὸς ὢν. ἔπειτα ἐκεῖνος μέν, ἔφη, σὲ πονηρὸνἡγούμενος ἔφυγεν, ἵνα μὴ βλάπτηται ὑπὸ σοῦ, σὺ δὲ ἐκεῖνον πονηρὸν εἶναι λέγων ζητεῖς, δῆλον ὅτι βλάπτεσθαι ὑπ᾽ αὐτοῦ βουλόμενος; [4] ἢ οὐχ οἱ κακοὶ ἄνθρωποι βλαβεροί εἰσι τοῖς ἔχουσι καὶ τοῖς χρωμένοις, ἐάν τε Φρύγες ὦσιν ἐάν τε Ἀθηναῖοι, ἐάν τε ἐλεύθεροι ἐάν τε δοῦλοι; καίτοι κύνα μὲν οὐδεὶς κακὸν ἡγούμενος ζητεῖ ἀποδράντα, οἱ δὲ καὶ ἐκβάλλουσιν, ἐὰν ἐπανέλθῃ: ἀνθρώπου δὲ πονηροῦ ἀπαλλαγέντες οὐκ ἀγαπῶσιν, ἀλλὰ πολλὰ πράγματα ἔχουσι καὶ τοῖς ξένοις ἐπιστέλλοντες καὶ αὐτοὶ ἀποδημοῦντες καὶ χρήματα ἀναλίσκοντες, ὅπως λάβωσιν αὐτόν. [5] καὶ πότερον οἴει πλείους ὑπὸ κυνῶν βλαβῆναι πονηρῶν ἢ ὑπ᾽ ἀνθρώπων; ὑπὸ μένγε κυνῶν φαύλων ἕνα τὸν Ἀκταίωνά φασιν ἀπολέσθαι, καὶ τούτων μανέντων: ὑπὸ δὲ ἀνθρώπων φαύλων οὐδὲ εἰπεῖν ἔστιν ὅσοι ἀπολώλασι καὶ ἰδιῶται καὶ βασιλεῖς καὶ πόλεις ὅλαι, οἱ μὲν ὑπὸ οἰκετῶν, οἱ δὲ ὑπὸ στρατιωτῶν καὶ δορυφόρων, οἱ δὲ ὑπὸ φίλων τινῶν καλουμένων, οἱ δέ τινες καὶ ὑπὸ υἱέων καὶ ἀδελφῶν καὶ [6] γυναικῶν. ἆρα οὖν οὐ μέγα κέρδος, ὅτῳ ἂν συμβῇ ἀπαλλαγῆναι κακοῦ ἀνδρός, ἀλλὰ δεῖ τοῦτον ζητεῖν τε καὶ ἐπιδιώκειν; ὥσπερ εἴ τις ἀπαλλαγὲν νόσημα ἐζήτει καὶ ἐβούλετο ἀναλαβεῖν εἰς τὸ σῶμα; καὶ ὁ ἄνθρωπος εἶπεν, Ταῦτα μὲν ὀρθῶς εἶπας, ὦ Διόγενες:[p. 109] ἀλλὰ χαλεπόν ἐστιν ἀδικηθέντα μὴ τιμωρήσασθαι. ἐκεῖνος γὰρ οὐδὲν ὑπ᾽ ἐμοῦ παθών, ὡς ὁρᾷς, ἐτόλμησεν ἀπολιπεῖν με: ὃς ἔργον μὲν παρ᾽ ἐμοὶ οὐδὲν ἔπραττεν ὅσα δοῦλοι ἐργάζονται, ἀργὸς δὲ ὢν ἔνδον ἐτρέφετο, οὐδὲν ποιῶν ἢ ἐμοὶ ἀκολουθῶν. [7] ἔπειτα, ἔφη, οὐδὲν ἠδίκεις αὐτὸν ἀργὸν ὄντα καὶ ἀμαθῆ τρέφων καὶ ποιῶν ὅτι κάκιστον; ἡ γὰρ ἀργία καὶ τὸ σχολὴν ἄγειν ἀπόλλυσι πάντων μάλιστα τοὺς ἀνοήτους ἀνθρώπους. οὐκοῦν ὀρθῶς συνῆκεν ὑπὸ σοῦ διαφθειρόμενος, καὶ ἀπέδρα δικαίως, ἵν᾽ ἐργάζηται δῆλον ὅτι καὶ μὴ σχολάζων τε καὶ καθεύδων καὶ ἐσθίων χείρων ἀεὶ γίγνηται. σὺ δὲ ἴσως οἴει μικρὸν ἀδίκημα εἶναι, ὃς ἄνθρωπον ποιεῖ πονηρότερον, ἀλλ᾽ οὐχὶ τοῦτον δεῖν πάντων μάλιστα φεύγειν ὡς ἔχθιστον καὶ ἐπιβουλότατον; καὶ ὅς, τί οὖν, ἔφη, ποιήσω; οὐ γὰρ ἔστι μοι ἄλλος οἰκέτης. [8] τί δέ, ἔφη, ποιήσεις, ὅταν ἄλλα ὑποδήματα μὴ ἔχῃς, τὰ δὲ ὄντα ἐνοχλῇ καὶ διακόπτῃ τοὺς πόδας; ἆρα οὐχ ὑπολυσάμενος ὅτι τάχιστα ἀνυπόδητος βαδίσεις; ἀλλὰ κἂν αὐτόματον λυθῇ, πάλιν ἐπιδεῖς τε καὶ σφίγγεις τὸν πόδα; καὶ γὰρ δὴ ὥσπερ οἱ ἀνυπόδητοι ἐνίοτε ῥᾷον βαδίζουσι τῶν φαύλως ὑποδεδεμένων, οὕτως πολλοὶ χωρὶς οἰκετῶν ῥᾷον ζῶσι καὶ ἀλυπότερον τῶν πολλοὺς οἰκέτας ἐχόντων. [9] οὐχ ὁρᾷς τοὺς πλουσίους, ὁπόσα πράγματα ἔχουσιν, οἱ μὲν θεραπεύοντες τοὺς νοσοῦντας τῶν οἰκετῶν καὶ δεόμενοι ἰατρῶν καὶ τῶν ἄλλων τῶν παραμενούντων; καὶ γὰρ ὡς τὸ πολὺ πέφυκεν ἀμελεῖν αὑτῶν τὰ ἀνδράποδα καὶ οὐ προσέχειν ἐν ταῖς νόσοις, τὸ μέν τι ὑπὸ ἀκρατείας, τὸ δὲ ἡγούμενα, εἴ τι πάθοι, τοὺς δεσπότας ζημιώσεσθαι, οὐχ αὑτούς: οἱ δὲ μαστιγοῦντες ὁσημέραι, ἕτεροι δὲ δεσμεύοντες, ἄλλοι διώκοντες φεύγοντας. καὶ γάρ τοι οὔτε ἀποδημῆσαι δύνανται ῥᾳδίως, ὁπόταν δοκῇ αὐτοῖς, οὔτε μένοντες σχολὴν ἄγουσι. [10] τὸ δὲ πάντων γελοιότατον: ἐνίοτε ἀποροῦσι διακόνων μᾶλλον τῶν πενήτων τε καὶ οὐκ ἐχόντων οὐδένα οἰκέτην. καὶ ἔστι τὸ πρᾶγμα ὅμοιον τοῖς ἰούλοις: οἶμαι γάρ σε εἰδέναι: καὶ γὰρ ἐκεῖνοι μυρίους πόδας ἔχοντες βραδύτατοί εἰσι τῶν ἑρπετῶν. οὐκ οἶσθα ὅτι τὸ σῶμα ἡ φύσις ἑκάστῳ ἐποίησεν [p. 110] ἱκανὸν εἶναι πρὸς τὴν ἑαυτοῦ θεραπείαν; πόδας μέν, ὥστε ἀπιέναι, χεῖρας δέ, ὥστε ἐργάζεσθαι καὶ τοῦ ἄλλου σώματος ἐπιμελεῖσθαι, [11] ὀφθαλμοὺς δέ, ὥστε ὁρᾶν, ὦτα δέ, ὥστε ἀκούειν. πρὸς δὲ τούτοις σύμμετρον ἐποίησε τὴν γαστέρα, καὶ οὐ δεῖται πλείονος τροφῆς ὁ ἄνθρωπος ἢ δυνατός ἐστιν αὑτῷ πορίζειν, ἀλλὰ τοῦτο μέτρονἑκάστῳ ἱκανώτατον καὶ ἄριστον καὶ ὑγιέστατον. ὥσπερ οὖν ἡ χεὶρ ἀσθενεστέρα ἐστὶν ἡ πλείονας δακτύλους ἔχουσα τῶν φύσει γιγνομένων, καὶ ὁ τοιοῦτος ἄνθρωπος ἀνάπηρος καλεῖται τρόπον τινὰ ᾧ ἂν ἔξωθεν προσφυῇ δάκτυλος περιττός, καὶ μηδὲ τοῖς ἄλλοις χρῆσθαι δύναται κατὰ τρόπον, οὕτως ὅταν πολλοὶ πόδες καὶ πολλαὶχεῖρες καὶ πολλαὶ γαστέρες ἀνθρώπῳ τινὶ προσγένωνται, μὰ Δί᾽ οὐκ ἰσχυρότερος οὗτος γίγνεται πρὸς οὐδὲν οὐδὲ μᾶλλον τυγχάνει ὧν δεῖ τυγχάνειν αὐτόν, ἀλλὰ πολὺ ἔλαττον καὶ δυσχερέστερον. [12] σὺ δέ, ἔφη, νῦν μὲν ἑνὶ ἀνθρώπῳ ζητεῖς τροφήν, τότε δὲ δυσί: καὶ νῦν μὲν σαυτὸν νοσηλεύσεις, ἐὰν ἄρα συμβῇ τις ἀσθένεια, τότε δὲ ἀνάγκη θεραπεύειν κἀκεῖνον νοσοῦντα: καὶ νῦν μὲν ὅταν αὐτὸς ᾖς ἐν τῇ οἰκίᾳ, οὐ φροντίζεις μή τι αὐτὸς ὑφέλῃ, οὐδὲ ὅταν καθεύδῃς, μὴ ἐγρηγορὼς ὁ παῖς κακόν τι ἐργάσηται. πάντα δὴ ταῦτα δεῖ σε σκοπεῖν. γυναῖκα τοίνυν εἰ ἔχεις, τότε μὲν οὐκ ἂν ἠξίου σε θεραπεύειν, ὁρῶσα οἰκέτην ἔνδον τρεφόμενον, καὶ τὰ μὲν ἐκείνῳμαχομένη, τὰ δὲ αὐτὴ τρυφῶσα, ἐνοχλεῖν σε ἔμελλεν: νῦν δὲ ἧττον μὲν αὐτὴ ἀργήσει, μᾶλλον δὲ σοῦ ἐπιμελήσεται. [13] καὶ μὴν ὅπου οἰκέτης ἐστίν, εὐθὺς διαφθείρονται οἱ γιγνόμενοι παῖδες καὶ ἀργότεροί τε γίγνονται καὶ ὑπερηφανώτεροι, ὄντος μὲν τοῦ διακονοῦντος, ἔχοντες δὲ οὗ καταφρονοῦσιν: ὅπου δ᾽ ἂν αὐτοὶ μὴ ὦσι, πολὺἀνδρειότεροι καὶ ἰσχυρότεροι καὶ τῶν πατέρων εὐθὺς ἐξ ἀρχῆς κήδεσθαι μανθάνοντες. ἀλλ᾽, ὦ Διόγενες, πένης τέ εἰμι καὶ εἰ μὴ συμφέροι κεκτῆσθαι τὸν οἰκέτην, ἀποδώσομαι αὐτόν. ἔπειτα, ἔφη, οὐκ αἰσχύνῃ, πρῶτον [p. 111] μὲν ἐξαπατῶν τὸν ἄνθρωπον, πονηρὸν αὐτῷ ἀποδιδόμενος; ἢ γὰρ οὐκ ἐρεῖς τἀληθὲς ἢ οὐ δυνήσῃ ἀποδόσθαι αὐτόν. [14] πρὸς δὲ τούτοις, ἐάν τις ἱμάτιον ἀποδῶται κίβδηλον ἢ σκεῦος ἢ κτῆνος νοσοῦν τε καὶ ἄχρηστον, ἀνάγκη αὐτὸ ἀπολαμβάνειν, ὥστε οὐδὲν ἔσται σοι πλέον. εἰ δὲ καὶ δυνήσῃ ἐξαπατῆσαί τινα κἀκεῖνος οὐκ αἰσθήσεται τοῦ ἀνθρώπου τῆς πονηρίας, τὸ ἀργύριον οὐ δέδοικας; ἴσως μὲν γὰρ ἄλλον ὠνήσῃ φαυλότερον, ἐὰν δριμυτέρου τύχῃς ἢ κατὰ σὲ τοῦ ἀποδιδομένου: τυχὸν δὲ εἰς ἄλλο τι χρήσῃ λαβὼν ἀφ᾽ οὗ βλαβήσῃ. οὐ γὰρ δὴ ἀεί ποτε τὸ ἀργύριον ὠφελεῖ τοὺς κτησαμένους, ἀλλὰ πολλῷ πλείονας βλάβας καὶ πλείω κακὰ πεπόνθασιν ἄνθρωποι ὑπὸ ἀργυρίου ἢ ὑπὸ πενίας, ἄλλως τε καὶ ἀνόητοι ὄντες. [15] οὐκ ἐκεῖνο πρότερον κτήσασθαι σπουδάσεις ᾧ δυνήσῃ ὑπὸ παντὸς ὠφελεῖσθαι καὶ πᾶσι τοῖς αὑτοῦ πράγμασι χρῆσθαι καλῶς, ἀλλὰ πρὸ τοῦ φρονῆσαι ζητήσεις ἀργύριον ἢ γῆν ἢ ἀνδράποδα ἢ ζεῦγος ἢ πλοῖον ἢ οἰκίαν; οἷς σὺ δουλεύσεις καὶ λυπήσῃ δι᾽ αὐτὰ καὶ πολλὰ πονήσεις μάτην καὶ διατελέσεις ἅπαντα τὸν βίον φροντίζων ἐκείνων, [16] ὀνήσῃ δὲ οὐδ᾽ ὁτιοῦν ἀπ᾽ αὐτῶν. οὐχ ὁρᾷς τὰ θηρία ταῦτα καὶ τὰ ὄρνεα, ὅσῳ ζῇ τῶν ἀνθρώπων ἀλυπότερον, πρὸς δὲ καὶ ἥδιον, καὶ μᾶλλον ὑγιαίνει καὶ πλέον ἰσχύει καὶ ζῇ χρόνον ἕκαστον αὐτῶν ὅσον πλεῖστον δύναται, καίτοι οὔτε χεῖρας ἔχοντα οὔτε ἀνθρώπου διάνοιαν; ἀλλ᾽ ὅμως ἀντὶ πάντων αὐτοῖς τῶν ἄλλων κακῶν ὑπάρχει μέγιστον ἀγαθόν, ὅτι ἀκτήμονά ἐστιν. ἀλλὰ δοκῶ μοι ἐάσειν, ὦ Διόγενες, τὸν οἰκέτην, ἐάνπερ μὴ ἀπὸ τύχης ἐμπέσῃ μοι. ναὶ μὰ Δία, εἶπεν ὁ Διογένης, ὥσπερ εἰ λέγοις ὅτι δάκνοντα ἢ λακτίζοντα ἵππον οὐκ ἂν ζητήσαιμι: ἐὰν μέντοι περιτύχω, προσέλθοιμ᾽ ἄν, ὥστε δηχθῆναι ἢ λακτισθῆναι. [17] ταῦτα μὲν ἔασον: ἀλλὰ τῷ θεῷ διὰ τί με χρῆσθαι οὐκ ἐᾷς; ἐγὼ γὰρ ἀπαγορεύω σοι θεῷ χρῆσθαι, εἰ δύνασαι; οὐ τοῦτο ἔφην, ἀλλ᾽ ὅτι χαλεπόν ἐστι, μᾶλλον δὲ ἀδύνατον, χρῆσθαι ἢ θεῷ ἢ ἀνθρώπῳ ἢ αὐτὸν αὑτῷ μὴ ἐπιστάμενον: τὸ δὲ ἐπιχειρεῖν ἄνευ [p. 112] τοῦ ἐπίστασθαι πάντων βλαβερώτατον: ἢ ὅστις οἰκ ἔστιν ἔμπειρος ἵππων χρήσεως, δοκεῖ σοι οὗτος χρῆσθαι ἂν ἵπποις; οὐκ ἔμοιγε. εἰ δ᾽ αὖ βιάζοιτο, κακὸν ἄν τι ἀπολαῦσαι πρότερον ἢ ἀγαθόν; ἀληθῆ. [18] τί δέ; ὅστις ἀγνοεῖ χρῆσιν κυνῶν, δυνατὸς ἂν εἴη χρῆσθαι; ἢ οὐ τό τινι χρῆσθαι ὠφελεῖσθαί ἐστιν ἀπ᾽ ἐκείνου;δοκεῖ μοι. οὐδεὶς ἄρα τῶν βλαπτομένων ἀπό τινος χρῆται ἐκείνῳ ὑφ᾽ οὗ βλάπτεται; οὐ γάρ. οὔκουν καὶ ὁ κυσὶ πειρώμενος χρῆσθαι ἄνευ τοῦ ἐπίστασθαι ζημιώσεται ἀπ᾽ αὐτῶν; εἰκός γε. οὐκ ἄρα οὐδὲ χρήσεται αὐτοῖς, ἐπεὶ οὐκ ἔστι χρῆσις ὅπου ζημία πρόσεστι. καὶ οὐ μόνον περὶ κυνῶν καὶ ἵππων ἔχει οὕτως, ἀλλὰ καὶ βοῶν καὶ ὀρέων, καὶὅ μᾶλλον θαυμάσαις ἄν, οὐδὲ ὄνῳ ἢ προβάτῳ χρῆσθαι πάρεστι τοῖς [19] ἀπείροις. ἢ οὐκ οἶσθα τοὺς μέν τινας ὠφελημένους, τοὺς δὲ καὶ βεβλαμμένους ἀπό τε προβατείας καὶ ὀνηλασίας; ἔγωγε. πότερον δἰ ἄλλο τι ἢ διότι ἀνάγκη τοὺς μὲν ἀπείρους ζημιοῦσθαι, τοὺς δὲ εἰδότας ὀνίνασθαι καὶ ἀπὸ ὄνων καὶ ἀπὸ συῶν καὶ ἀπὸχηνῶν καὶ ἀπὸ ἄλλου ζῴου παντός; ἔοικε. τί δέ; οὐκ ἐπὶ τοῖς σκεύεσιν ὁ αὐτὸς λόγος; ἀλλὰ κιθάρᾳ χρήσαιτο ἂν ὁ ἄμουσος, ἢ ἐπιχειρῶν οὐκ ἂν εἴη καταγέλαστος, πρὸς τῷ μηδὲν ἐργάζεσθαι καὶ τὴν κιθάραν διαφθείρων καὶ ἀπορρηγνὺς τοὺς φθόγγους; τί δέ; [20] εἴ τις αὐλοῖς οὐκ ὢν αὐλητικὸς ἐθέλοι χρῆσθαι καὶ παριὼνεἰς τὰ θέατρα αὐλεῖν, οὐκ αὐτός τε δώσει δίκην βαλλόμενος καὶ τοὺς αὐλοὺς ἂν προσέτι συντρίψειεν; ὃς δ᾽ ἂν ἐπιχειρῇ πηδαλίῳ χρῆσθαι οὐκ ἐπιστάμενος κυβερνᾶν, ἔστιν ὅπως οὐκ ἂν τάχιστα ἀνατρέψας τὴν ναῦν αὑτόν τε ἀπολέσειεν καὶ τοὺς ἐμπλέοντας; τί δέ; ἡ δόρατος χρῆσις ἢ ἀσπίδος συμφέρει τοῖς δειλοῖς καὶ ἀνεπιστήμοσιν,ἀλλ᾽ οὐκ ἂν ἀποβάλοιεν τῇ τοιαύτῃ πείρᾳ τῆς χρήσεως οὐ τὰ ὅπλα μόνον, ἀλλὰ καὶ αὑτούς; συγχωρῶ, ἔφη, ὦ Διόγενες: ἀλλὰ καταδύεις τὸν ἥλιον περὶ πάντων ἐπερωτῶν. [21] καὶ πότερον ἄμεινον, εἶπεν, ἀκούοντα ὧν χρὴ καταδῦσαι τὸν ἥλιον ἢ βαδίζοντα μάτην; ὁμοίως δ᾽ ἐπὶ πάντων σχεδὸν ὅσων ἄπεστιν[p. 113] ἐμπειρία τοῦ χρῆσθαι χαλεπὸν τὸ προθυμεῖσθαι, μείζω δὲ τὴν βλάβην γενέσθαι εἰκὸς ἀπὸ τῶν μειζόνων. ἦ οὖν δοκεῖ σοι ὁμοία εἶναι ἡ ὄνου χρῆσις τῇ ἵππου; πόθεν; τί δέ; ἡ ἀνθρώπου τῇ θεοῦ; ἀλλ᾽ οὐδὲ λέγειν ἄξιον, ἔφη, ὦ Διόγενες. ἔστιν οὖν ὃς αὑτῷ χρῆσθαι δύναται, οὐ γιγνώσκων αὑτόν; καὶ πῶς; εἶπεν. ὁ γὰρ ἄνθρωπον ἀγνοῶν ἀδύνατος ἀνθρώπῳ χρῆσθαι. ἀδύνατος γάρ. ὁ δὴ αὑτὸν ἀγνοῶν οὐκ ἂν ἔχοι αὑτῷ χρῆσθαι; δοκεῖ μοι. [22] ἤδη οὖν ἀκήκοας τὸ ἐν Δελφοῖς γράμμα τὸ ‘γνῶθι σαυτόν’; ἔγωγε. οὔκουν δῆλον ὅτι ὁ θεὸς κελεύει πᾶσιν ὡς οὐκ εἰδόσιν αὑτούς; ἔοικεν. εἷς ἄρα τῶν πάντων καὶ σὺ εἴης ἄν; πῶς γὰρ οὔ; οὐκ ἄρα οὐδὲ σὺ γιγνώσκεις αὑτόν; οὔ μοι δοκῶ. σεαυτὸν δὲ ἀγνοῶν ἄνθρωπον ἀγνοεῖς, ἄνθρωπον δὲ οὐκ εἰδὼς χρῆσθαι ἀνθρώπῳ οὐ δυνατὸς εἷ, ἀνθρώπῳ δὲ χρῆσθαι ἀδύνατος ὢν θεῷ ἐπιχειρεῖς, ὃ τῷ παντὶ μεῖζον καὶ χαλεπώτερον ἐκείνου ὁμολογοῦμεν εἶναι. [23] τί δέ; νομίζεις τὸν Ἀπόλλωνα ἀττικίζειν ἢ δωρίζειν; ἢ τὴν αὐτὴν εἶναι διάλεκτον ἀνθρώπων καὶ θεῶν; ἀλλὰ τοσοῦτον διαφέρει ὥστε τὸν ποταμὸν τὸν ἐν Τροίᾳ Σκάμανδρον παρ᾽ ἐκείνοις Ξάνθον καλεῖσθαι, καὶ τὴν κύμινδιν τὸ ὄρνεον χαλκίδα, καὶ τόπον τινὰ πρὸ τῆς πόλεως, ὃν οἱ Τρῶες ἐκάλουν Βατίειαν, τοὺς θεοὺς σῆμα Μυρίνης ὀνομάζειν. ὅθεν δὴ καὶ ἀσαφῆ τὰ τῶν χρησμῶν ἐστιν καὶ πολλοὺς ἤδη ἐξηπάτηκεν. [24] Ὁμήρῳ μὲν οὖν ἀσφαλὲς ἦν ἴσως πορεύεσθαι παρὰ τὸν Ἀπόλλω εἰς Δελφούς, ἅτε διγλώττῳ ἐπισταμένῳ τὰς φωνάς, — εἴπερ ἁπάσας ἠπίστατο, ἀλλὰ μὴ ὀλίγ᾽ ἄττα: ὥσπερ οἱ δύο ἢ τρία Περσικὰ εἰδότες ῥήματα ἢ Μηδικὰ ἢ Ἀσσύρια τοὺς ἀγνοοῦντας ἐξαπατῶσι — σὺ δὲ οὐ δέδοικας μὴ ἄλλα τοῦ θεοῦ λέγοντος ἄλλα διανοηθῇς; ὥσπερ οὖν φασι Λάϊον ἐκεῖνον, τὸν γενόμενον Χρυσίππου ἐραστήν, ὃς ἀφικόμενος εἰς Δελφοὺσ῾̣̣̓ἐπηρώτα [p. 114] τὸν θεὸν ὅπως αὐτῷ ἔσοιντο παῖδες. ἔχρησεν οὖν μὴ γεννᾶν, ἢ ἐκτιθέναι γεννήσαντα. [25] οὕτω δὲ ἀνόητος ἦν ὁ Λάϊος ὥστε ἀμφότερα παρακοῦσαι τοῦ θεοῦ: καὶ γὰρ ἐγέννησε καὶ ἔθρεψεν. ἔπειτα καὶ αὐτὸς ἀπώλετο καὶ πᾶς ὁ οἶκος αὐτοῦ, διότι ἀδύνατος ὢν ἐπεχείρησε τῷ Ἀπόλλωνι χρῆσθαι. μὴ γὰρ ταῦτα ἀκούσας τὸν Οἰδίποδαοὐκ ἂν ἐξέθηκεν. ὁ δὲ οἴκοι τραφεὶς οὐκ ἂν ἀπέκτεινε τὸν Λάϊον, ἐπιστάμενος ὅτι αὐτοῦ παῖς εἴη. [26] καὶ τοίνυν τὰ περὶ Κροῖσον ἀκήκοας τὸν Λυδόν, ὃς ἡγούμενος πείθεσθαι τῷ θεῷ παντὸς μᾶλλον καὶ διαβὰς τὸν ποταμὸν τὸν Ἅλυν, τὴν ἀρχὴν ἀπέβαλε, καὶ αὐτὸς ἐν πέδαις ἐδέθη καὶ ὀλίγου κατεκαύθη ζῶν. ἢ σὺ οἴει φρονιμώτερος εἶναι Κροίσου, ἀνδρὸς οὕτω πλουσίου καὶ τοσούτων ἀνθρώπων ἄρχοντος καὶ Σόλωνι συγγενομένου καὶ ἄλλοις παμπόλλοις σοφισταῖς; [27] τὸν δὲ Ὀρέστην καὶ αὐτὸν δήπου ὁρᾷς ἐν ταῖς τραγῳδίαις ἐγκαλοῦντα τῷ θεῷ καὶ μεμφόμενον, ὁπότε μαίνοιτο, ὡς συμβουλεύσαντος ἐκείνου τὴν μητέρα ἀποκτεῖναι. καί τοι μὴ νόμιζετὸν Ἀπόλλωνα χαλεπόν τι ἢ αἰσχρὸν προστάξαι τοῖς ἐρωτῶσιν αὐτόν. ἀλλ᾽ ὅπερ εἶπον, χρῆσθαι τῷ θεῷ ἀδύνατοι ὄντες, ἔπειτα ἐπιχειροῦντες, οὐχ αὑτούς, ἀλλ᾽ ἐκεῖνον αἰτιῶνται. σὺ οὖν, ἐάν μοι πεισθῇς, φυλάξῃ, καὶ πρότερον προθυμήσῃ γνῶναι σεαυτόν, [28] ἔπειτα φρονήσας, ἐὰν δοκῇ σοι, τότε ἤδη μαντεύσῃ. ἐγὼ μὲν γὰροἶμαί σε μηδὲν δεήσεσθαι μαντείας νοῦν ἔχοντα. καὶ γὰρ δὴ ὅρα, ἐάν σε κελεύσῃ γράφειν καὶ ἀναγιγνώσκειν ὀρθῶς μὴ γραμματικὸν ὄντα, οὐ δυνήσῃ. γράμματα δὲ εἰδώς, καὶ μὴ τοῦ θεοῦ κελεύοντος κατὰ τρόπον γράψεις καὶ ἀναγνώσῃ. ὁμοίως δὲ ἄλλο ὁτιοῦν πράττειν, ἐὰν συμβουλεύσῃ σοι μὴ ἐπισταμένῳ, οὐχ οἷός τε ἔσει. καὶζῆν ὀρθῶς οὐ δυνήσῃ μὴ ἐπιστάμενος, οὐδ᾽ ἂν κατὰ τὴν ἡμέραν ἑκάστην τὸν Ἀπόλλω ἐνοχλῇς καὶ σοὶ μόνῳ σχολάζῃ. νοῦν δὲ ἔχωνς γνώσῃ ἀπὸ σεαυτοῦ ὅ, τι σοι πρακτέον ἐστὶ καὶ ὅπως. [29] ὃ δὲ ἔλαθέ με περὶ τοῦ Οἰδίποδος εἰπεῖν, ὅτι εἰς Δελφοὺς μὲν οὐκ ἦλθε μαντευσόμενος, τῷ δὲ Τειρεσίᾳ συμβαλὼν μεγάλα κακὰ ἀπέλαυσετῆς ἐκείνου μαντικῆς διὰ τὴν αὑτοῦ ἄγνοιαν. ἔγνω γὰρ ὅτι [p. 115] τῇ μητρὶ συνεγένετο καὶ παῖδές εἰσιν αὐτῷ ἐξ ἐκείνης: καὶ μετὰ ταῦτα, δέον ἴσως κρύπτειν τοῦτο ἢ ποιῆσαι νόμιμον τοῖς Θηβαίοις, πρῶτον μὲν πᾶσιν ἐποίησε φανερόν, ἔπειτα ἠγανάκτει καὶ ἐβόα μεγάλα, ὅτι τῶν αὐτῶν πατήρ ἐστι καὶ ἀδελφὸς καὶ τῆς αὐτῆς γυναικὸς ἀνὴρ καὶ υἱός. [30] οἱ δὲ ἀλεκτρυόνες οὐκ ἀγανακτοῦσιν ἐπὶ τούτοις οὐδὲ οἱ κύνες οὐδὲ τῶν ὄνων οὐδείς, οὐδὲ οἱ Πέρσαι: καίτοι δοκοῦσι τῶν κατὰ τὴν Ἀσίαν ἄριστοι. πρὸς δὲ τούτοις ἐτύφλωσεν αὑτόν: ἔπειτα ἠλᾶτο τετυφλωμένος, ὥσπερ οὐ δυνάμενος βλέπων πλανᾶσθαι. καὶ ὃς ἀκούσας ἔφη, Σὺ μέν, ὦ Διόγενες, ἀναισθητότατον ἁπάντων ἀνθρώπων ἀποφαίνεις τὸν Οἰδίπουν: οἱ δὲ Ἕλληνες οἴονται οὐκ εὐτυχῆ μὲν γενέσθαι ἄνθρωπον, [31] συνετὸν δὲ πάντων μάλιστα: μόνον γοῦν αὐτὸν λῦσαι τὸ αἴνιγμα τῆς Σφιγγός. καὶ ὁ Διογένης γελάσας, Μὴ γάρ, ἔφη, ἐκεῖνος ἔλυσε τὸ αἴνιγμα; οὐκ ἀκήκοας ὅτι ἄνθρωπον αὐτὸν ἐκέλευσε γνῶναι ἡ Σφίγξ; ὁ δὲ ἄνθρωπον μὲν ὅ ἐστιν οὔτε εἶπεν οὔτε ἔγνω: τὸ δὲ ὄνομα τὸ τοῦ ἀνθρώπου λέγων ᾤετο λέγειν τὸ ἐρωτώμενον: ὥσπερ εἴ τις ἐρωτηθεὶς τί ἐστι Σωκράτης, ὁ δὲ μηδὲν εἴποι πλέον τοῦ ὀνόματος, ὅτι Σωκράτης. ἐγὼ δὲ ἤκουσά του λέγοντος ὅτι ἡ Σφίγξ ἡ ἀμαθία ἐστίν. [32] ταύτην οὖν καὶ πρότερον διαφθεῖραι τοὺς Βοιωτοὺς καὶ νῦν, οὐδὲν αὐτοὺς ἐῶσαν εἰδέναι, ἅτε ἀνθρώπων ἀμαθεστάτους. τοὺς μὲν οὖν ἄλλους μᾶλλόν τι αἰσθάνεσθαι τῆς αὑτῶν ἀνοίας, τὸν δὲ Οἰδίποδα, σοφώτατον ἡγησάμενον αὑτὸν εἶναι καὶ διαπεφευγέναι τἠν Σφίγγα καὶ πείσαντα τοὺς ἄλλους Θηβαίους τοῦτο, κάκιστα ἀπολέσθαι. ὅσοι γὰρ ἂν ἀμαθεῖς ὄντες πεισθῶσι σοφοὶ εἶναι, οὗτοι πολύ εἰσιν ἀθλιώτεροι τῶν ἄλλων ἁπάντων: καὶ ἔστι τοιοῦτον τὸ τῶν σοφιστῶν γένος.

ОДИННАДЦАТОЕ РАССУЖДЕНИЕ , УТВЕРЖДАЮЩЕЕ , ЧТО ТРОЯ НЕ БЫЛА ЗАХВАЧЕНА

ΤΡΩΙΚΟΣ ΥΠΕΡ τοῦ ΙΛΙΟΝ ΜΗ ΑΛΩΝΑΙ.

οἶδα μὲν ἔγωγε σχεδὸν ὅτι διδάσκειν μὲν ἀνθρώπους ἅπαντας χαλεπόν ἐστιν, ἐξαπατᾶν δὲ ῥᾴδιον. καὶ μανθάνουσι μὲν μόγις, ἐάν τι καὶ μάθωσι, παρ᾽ ὀλίγων τῶν εἰδότων, ἐξαπατῶνται δὲ [p. 116] τάχιστα ὑπὸ πολλῶν τῶν οὐκ εἰδότων, καὶ οὐ μόνον γε ὑπὸ τῶν ἄλλων, ἀλλὰ καὶ αὐτοὶ ὑφ᾽ αὑτῶν. τὸ μὲν γὰρ ἀληθὲς πικρόν ἐστι καὶ ἀηδὲς τοῖς ἀνοήτοις, τὸ δὲ ψεῦδος γλυκὺ καὶ προσηνές. [2] ὥσπερ οἶμαι καὶ τοῖς νοσοῦσι τὰ ὄμματα τὸ μὲν φῶς ἀνιαρὸν ὁρᾶν, τὸ δὲ σκότος ἄλυπον καὶ φίλον, οὐκ ἐῶν βλέπειν. ἢ πῶς ἂν ἴσχυε τὰ ψεύδη πολλάκις πλέον τῶν ἀληθῶν, εἰ μὴ δι᾽ ἡδονὴν ἐνίκα; χαλεποῦ δέ, ὡς ἔφην, ὄντος τοῦ διδάσκειν, τῷ παντὶ χαλεπώτερον τὸ μεταδιδάσκειν, ἄλλως τε ὅταν πολύν τινες χρόνον ὦσι τὰ ψευδῆ ἀκηκοότες καὶ μὴ μόνον αὐτοὶ ἐξηπατημένοι, ἀλλὰ καὶ οἱ πατέρες αὐτῶν καὶ οἱ πάπποι καὶ σχεδὸν πάντες οἱ πρότερον. [3] οὐ γάρ ἐστι ῥᾴδιον τούτων ἀφελέσθαι τὴν δόξαν, οὐδ᾽ ἂν πάνυ τις ἐξελέγχῃ. καθάπερ οἶμαι τῶν τὰ ὑποβολιμαῖα παιδάρια θρεψάντων χαλεπὸν ὕστερον ἀφελέσθαι τἀληθῆ λέγοντα ἅ γε ἐν ἀρχῇ, εἴ τις αὐτοῖς ἔφρασεν, οὐκ ἄν ποτε ἀνείλοντο. οὕτω δὲ τοῦτο ἰσχυρόν ἐστιν ὥστε πολλοὶ τὰ κακὰ μᾶλλον προσποιοῦνται καὶὁμολογοῦσι καθ᾽ αὑτῶν, ἂν ὦσι πεπεισμένοι πρότερον, ἢ τἀγαθὰ μετὰ χρόνον ἀκούοντες. [4] οὐκ ἂν οὖν θαυμάσαιμι καὶ ὑμᾶς, ἄνδρες Ἰλιεῖς, εἰ πιστότερον ἡγήσασθαι Ὅμηρον τὰ χαλεπώτατα ψευσάμενον καθ᾽ ὑμῶν ἢ ἐμὲ τἀληθῆ λέγοντα, κἀκεῖνον μὲν ὑπολαβεῖν θεῖον ἄνδρα καὶ σοφόν,καὶ τοὺς παῖδας εὐθὺς ἐξ ἀρχῆς τὰ ἔπη διδάσκειν οὐθὲν ἄλλο ἢ κατάρας ἔχοντα κατὰ τῆς πόλεως, καὶ ταύτας οὐκ ἀληθεῖς, ἐμοῦ δὲ μὴ ἀνέχοισθε τὰ ὄντα καὶ γενόμενα λέγοντος, ὅτι πολλοῖς ἔτεσιν ὕστερον Ὁμήρου γέγονα. [5] καίτοι φασὶ μὲν οἱ πολλοὶ τὸν χρόνον τῶν πραγμάτων καὶ κριτὴν ἄριστον εἶναι, ὅτι δ᾽ ἂν ἀκούωσι μετὰπολὺν χρόνον, διὰ τοῦτο ἄπιστον νομίζουσιν. εἰ μὲν οὖν παρ᾽ Ἀργείοις ἐτόλμων ἀντιλέγειν Ὁμήρῳ, καὶ τὴν ποίησιν αὐτοῦ δεικνύναι ψευδῆ περὶ τὰ μέγιστα, τυχὸν ἂν εἰκότως ἤχθοντό μοι καὶ τῆς πόλεως ἐξέβαλλον εἰ τὴν παρ᾽ ἐκείνων δόξαν ἐφαινόμην ἀφανίζων καὶ καθαιρῶν: ὑμᾶς δὲ δίκαιόν ἐστί μοι χάριν εἰδέναι καὶἀκροᾶσθαι προθύμως: ὑπὲρ γὰρ τῶν ὑμετέρων προγόνων ἐσπούδακα. [6] προλέγω δὲ ὑμῖν ὅτι τοὺς λόγους τούτους ἀνάγκη καὶ [p. 117] παρ᾽ ἑτέροις ῥηθῆναι καὶ πολλοὺς πυθέσθαι: τούτων δὲ οἱ μέν τινες οὐ συνήσουσιν, οἱ δὲ προσποιήσονται καταφρονεῖν, οὐ καταφρονοῦντες αὐτῶν, οἱ δέ τινες ἐπιχειρήσουσιν ἐξελέγχειν, μάλιστα δὲ οἶμαι τοὺς κακοδαίμονας σοφιστάς. ἐγὼ δὲ ἐπίσταμαι σαφῶς ὅτι οὐδὲ ὑμῖν πρὸς ἡδονὴν ἔσονται. οἱ γὰρ πλεῖστοι τῶν ἀνθρώπων οὕτως ἄγαν εἰσὶν ὑπὸ δόξης διεφθαρμένοι τὰς ψυχὰς ὥστε μᾶλλον ἐπιθυμοῦσι περιβόητοι εἶναι ἐπὶ τοῖς μεγίστοις ἀτυχήμασιν ἢ μηδὲν κακὸν ἔχοντες ἀγνοεῖσθαι. [7] αὐτοὺς γὰρ οἶμαι τοὺς Ἀργείους μὴ ἂν ἐθέλειν ἄλλως γεγονέναι τὰ περὶ τὸν Θυέστην καὶ τὸν Ἀτρέα καὶ τοὺς Πελοπίδας, ἀλλ᾽ ἄχθεσθαι σφόδρα, ἐάν τις ἐξελέγχῃ τοὺς μύθους τῶν τραγῳδῶν, λέγων ὅτι οὔτε Θυέστης ἐμοίχευσε τὴν τοῦ Ἀτρέως οὔτε ἐκεῖνος ἀπέκτεινε τοὺς τοῦ ἀδελφοῦ παῖδας οὐδὲ κατακόψας εἱστίασε τὸν Θυέστην οὔτε Ὀρέστης αὐτόχειρ ἐγένετο τῆς μητρός. ἅπαντα ταῦτα εἰ λέγοι τις, χαλεπῶς ἂν φέροιεν ὡς λοιδορούμενοι. [8] τὸ δὲ αὐτὸ τοῦτο κἂν Θηβαίους οἶμαι παθεῖν, εἴ τις τὰ παρ᾽ αὐτοῖς ἀτυχήματα ψευδῆ ἀποφαίνοι, καὶ οὔτε τὸν πατέρα Οἰδίπουν ἀποκτείναντα οὔτε τῇ μητρὶ συγγενόμενον οὔθ᾽ ἑαυτὸν τυφλώσαντα οὔτε τοὺς παῖδας αὐτοῦ πρὸ τοῦ τείχους ἀποθανόντας ὑπ᾽ ἀλλήλων, οὔθ᾽ ὡς ἡ Σφὶγξ ἀφικομένη κατεσθίοι τὰ τέκνα αὐτῶν, ἀλλὰ τοὐναντίον ἥδονται ἀκούοντες καὶ τὴν Σφίγγα ἐπιπεμφθεῖσαν αὐτοῖς διὰ χόλον Ἥρας καὶ τὸν Λάιον ὑπὸ τοῦ υἱέος ἀναιρεθέντα καὶ τὸν Οἰδίπουν ταῦτα ποιήσαντα καὶ παθόντα τυφλὸν ἀλᾶσθαι, [9] καὶ πρότερον ἄλλου βασιλέως αὐτῶν καὶ τῆς πόλεως οἰκιστοῦ, Ἀμφίονος, τοὺς παῖδας, ἀνθρώπων καλλίστους γενομένους, κατατοξευθῆναι ὑπὸ Ἀπόλλωνος καὶ Ἀρτέμιδος: καὶ ταῦτα καὶ αὐλούντων καὶ ᾀδόντων ἀνέχονται παρ᾽ αὑτοῖς ἐν τῷ θεάτρῳ, καὶ τιθέασιν ἆθλα περὶ τούτων, ὃς ἂν οἰκτρότατα εἴπῃ περὶ αὐτῶν ἢ αὐλήσῃ: τὸν δὲ εἰπόντα ὡς οὐ [10] γέγονεν οὐδὲν αἰτῶν ἐκβάλλουσιν. εἰς τοῦτο μανίας οἱ πολλοὶ ἐληλύθασι καὶ οὕτω πάνυ ὁ τῦφος αὐτῶν κεκράτηκεν. ἐπιθυμοῦσι γὰρ ὡς πλεῖστον ὑπὲρ αὐτῶν γίγνεσθαι λόγον: ὁποῖον δέ τινα, οὐθὲν μέλει αὐτοῖς. ὅλως δὲ πάσχειν μὲν οὐ θέλουσι τὰ δεινὰ [p. 118] διὰ δειλίαν, φοβούμενοι τούς τε θανάτους καὶ τὰς ἀλγηδόνας: ὡς δὲ παθόντες μνημονεύεσθαι περὶ πολλοῦ ποιοῦνται. [11] ἐγὼ δὲ οὔθ᾽ ὑμῖν χαριζόμενος οὔθ᾽ Ὁμήρῳ διαφερόμενος οὐδὲ τῆς δόξης φθονῶν ἐκείνῳ, πειράσομαι δεικνύειν ὅσα μοι δοκεῖ ψευδῆ εἰρηκέναι περὶ τῶν ἐνθάδε πραγμάτων, οὐκ ἄλλοθέν ποθεν,ἀλλ᾽ ἐξ αὐτῆς τῆς ποιήσεως ἐλέγχων, τῷ τε ἀληθεῖ βοηθῶν καὶ μάλιστα διὰ τὴν Ἀθηνᾶν, ὅπως μὴ δοκῇ ἀδίκως διαφθεῖραι τὴν αὑτῆς πόλιν μηδὲ ἐναντία βούλεσθαι τῷ αὑτῆς πατρί, οὐχ ἧττον δὲ διὰ τὴν Ἥραν καὶ τὴν Ἀφροδίτην. [12] δεινὸν γὰρ τὴν μὲν τῷ Διὶ συνοῦσαν μὴ νομίσαι αὐτὸν κριτὴν ἱκανὸν τοῦ αὑτῆς εἴδους, εἰ μὴἀρέσει καὶ τῶν ἐν Ἴδῃ βουκόλων ἑνί, τὴν δὲ ἀρχὴν ὑπὲρ κάλλους ἐρίζειν τῇ Ἀφροδίτῃ, πρεσβυτάτην φάσκουσαν εἶναι τῶν Κρόνου παίδων, ὡς αὐτὸς Ὅμηρος ἀπήγγειλε ποιήσας, [13]

καί με πρεσβυτάτην τέκετο Κρόνος ἀγκυλομήτης,

ἔτι δὲ οὕτω χαλεπῶς διατεθῆναι πρὸς τὸν Πάριν, αὐτὴν ἐπιτρέψασαντὴν κρίσιν: καίτοι οὐδὲ τῶν ἀνθρώπων ὃς ἂν ἐπιτρέψῃ δίαιταν, ἐχθρὸν ἡγεῖται τὸν διαιτητήν, ἐὰν μὴ δικάσῃ καθ᾽ ἑαυτόν: τὴν δέ γε Ἀφροδίτην οὕτως αἰσχρὰν καὶ ἄδικον καὶ ἀσύμφορον δοῦναι δωρεάν, καὶ μηδένα ποιήσασθαι λόγονμήτε τῆς Ἑλένης ἀδελφῆς οὔσης μήτε τοῦ Ἀλεξάνδρου τοῦ προκρίναντος αὐτήν, ἀλλὰ χαρίζεσθαιτοιοῦτον γάμον δι᾽ ὃν αὐτός τε ἔμελλεν ἀπόλλυσθαι καὶ οἱ γονεῖς αὐτοῦ καὶ ἡ πόλις. [14] ἔτι δὲ οὐκ ἄξιον οἶμαι παριδεῖν οὐδὲ τὸ τῆς Ἑλένης, ἣ τοῦ Διὸς λεγομένη θυγάτηρ διὰ μὲν τὴν ἄδικον φήμην περιβόητος ἐπ᾽ αἰσχύνῃ γέγονε, διὰ δὲ τὴν αὑτῆς ἰσχὺν θεὸς ἐνομίσθη παρὰ τοῖς Ἕλλησιν. ἀλλ᾽ ὅμως ὑπὲρ τηλικούτων ὄντοστοῦ λόγου τινὲς τῶν σοφιστῶν ἀσεβεῖν με φήσουσιν Ὁμήρῳ ἀντιλέγοντα καὶ ἐπιχειρήσουσι διαβάλλειν πρὸς τὰ δύστηνα μειράκια, ὧν ἐμοὶ ἐλάττων λόγος ἐστὶν ἢ πιθήκων. [15] πρῶτον μὲν οὖν φασι τὸν Ὅμηρον ὑπὸ πενίας τε καὶ ἀπορίας προσαιτεῖν ἐν τῇ Ἑλλάδι: τὸν δὲ τοιοῦτον ἀδύνατον ἡγοῦνται ψεύσασθαιπρὸς χάριν τῶν διδόντων, οὐδ᾽ ἂν τὰ τοιαῦτα λέγειν ὁποῖα ἔμελλεν ἐκείνοις καθ᾽ ἡδονὴν ἔσεσθαι: τοὺς δὲ νῦν πτωχοὺς οὐδέν φασιν ὑγιὲς λέγειν, οὐδὲ μάρτυρα οὐδεὶς ἂν ἐκείνων οὐδένα ποιήσαιτο ὑπὲρ οὐδενός, οὐδὲ τοὺς ἐπαίνους τοὺς παρ᾽ αὐτῶν ἀποδέχονται ὡς ἀληθεῖς. [16] ἴσασι γὰρ ὅτι πάντα θωπεύοντες ὑπ᾽ ἀνάγκης[p. 119] λέγουσιν. ἔπειτα δὲ εἰρήκασι τοὺς μὲν ὡς πτωχῷ, τοὺς δὲ ὡς μαινομένῳ ἀπάρχεσθαι, καὶ μᾶλλον οἴονται τοὺς τότε καταγνῶναι αὐτοῦ μανίαν τἀληθῆ λέγοντος ἢ ψευδομένου. οὐ μὴν ὅσον γε ἐπὶ τούτοις ψέγω Ὅμηρον: κωλύει γὰρ οὐθὲν ἄνδρα σοφὸν πτωχεύειν οὐδὲ μαίνεσθαι δοκεῖν: ἀλλ᾽ ὅτι κατὰ τὴν ἐκείνων δόξαν, ἣν ἔχουσι περὶ Ὁμήρου καὶ περὶ τῶν τοιούτων, εἰκός ἐστι μηθὲν ὑγιὲς εἶναι τῶν εἰρημένων ὑπ᾽ αὐτοῦ. [17] οὐ τοίνυν οὐδὲ τόδε νομίζουσιν, οὐκ εἶναι ἐν τῇ Ὁμήρου φύσει τὸ ψεῦδος οὐδὲ ἀποδέχεσθαι αὐτὸν τοιοῦτον: πλεῖστα γοῦν τὸν Ὀδυσσέα πεποίηκε ψευδόμενον, ὃν μάλιστα ἐπῄνει, τὸν δὲ Αὐτόλυκον καὶ ἐπιορκεῖν φησι, καὶ τοῦτ᾽ αὐτῷ παρὰ τοῦ Ἑρμοῦ δεδόσθαι. περὶ δὲ θεῶν πάντες, ὡς ἔπος εἰπεῖν, ὁμολογοῦσι μηθὲν ἀληθὲς λέγειν Ὅμηρον καὶ οἱ πάνυ ἐπαινοῦντες αὐτόν, καὶ τοιαύτας ἀπολογίας πειρῶνται πορίζειν, ὅτι οὐ [18] φρονῶν ταῦτ᾽ ἔλεγεν, ἀλλ᾽ αἰνιττόμενος καὶ μεταφέρων. τί οὖν κωλύει καὶ περὶ τῶν ἀνθρώπων αὐτὸν οὕτως εἰρηκέναι; ὅστις γὰρ περὶ θεᾶν οὐ φανερῶς τἀληθῆ φησιν, ἀλλὰ τοὐναντίον οὕτως ὥστε τὰ ψευδῆ μᾶλλον ὑπολαμβάνειν τοὺς ἐντυγχάνοντας, καὶ ταῦτα μηδὲν ὠφελούμενος, πῶς ἂν περί γε ἀνθρώπων ὀκνήσειεν ὁτιοῦν ψεῦδος εἰπεῖν; καὶ ὅτι μὲν πεποίηκεν ἀλγοῦντας τοὺς θεοὺς καὶ στένοντας καὶ τιτρωσκομένους καὶ ἀποθνῄσκοντας σχεδόν, ἔτι δὲ μοιχείας καὶ δεσμὰ καὶ διεγγυήσεις θεῶν, οὐ λέγω, πρότερον εἰρημένα πολλοῖς. οὐδὲ γὰρ βούλομαι κατηγορεῖν Ὁμήρου, μόνον δὲ ἐπιδεῖξαι τἀληθὲς ὡς γέγονεν: ἐπεί τοι καὶ ἀπολογήσομαι περὶ αὐτοῦ τὰ ἐμοὶ δοκοῦντα. [19] ὅτι δὲ τὸ ψεῦδος οὐκ ὤκνει πάντων μάλιστα οὐδὲ αἰσχρὸν ἐνόμιζε, τοῦτο λέγω: πότερον δὲ ὀρθῶς ἢ μὴ παρίημι νῦν σκοπεῖν. ἀφεὶς οὖν ὅσα δοκεῖ δεινὰ πεποιηκέναι περὶ θεῶν καὶ οὐ πρέποντα ἐκείνοις, τοσοῦτό φημι μόνον, ὅτι λόγους οὐκ ὤκνει τῶν θεῶν ἀπαγγέλλειν, οὕς φησιν αὐτοὺς διαλέγεσθαι πρὸς αὑτούς, καὶ οὐ μόνον γε τοὺς ἐν κοινῷ γενομένους καὶ παρατυγχανόντων ἁπάντων τῶν θεῶν, ἀλλὰ καὶ οὓς ἰδίᾳ τινὲς διαλέγονται ἀλλήλοις, [20] οἷον ὁ Ζεὺς τεθυμωμένος τῇ Ἥρᾳ διὰ τὴν ἀπάτην καὶ τὴν ἧτταν τῶν Τρώων, καὶ πρότερον Ἥρα πρὸς τὴν Ἀφροδίτην, παρακαλοῦσα φαρμάξαι τὸν πατέρα καὶ δοῦναι τὸ φίλτρον αἰτῇ, τὸν κεστὸν ἱμάντα, ὡς εἰκός, ἐν ἀπορρήτῳ τοῦτο [p. 120] ἀξιοῦσα. οὐδὲ γὰρ τῶν ἀνθρώπων εἰκὸς ἄλλον τινὰ εἰδέναι τὰ τοιαῦτα, ἀνδρὸς καὶ γυναικὸς διαφερομένων καὶ λοιδορούντων ἐνίοτε ἀλλήλους. καὶ τὸν Ὀδυσσέα πεποίηκεν ἐπανορθούμενον τὸ τοιοῦτο, μὴ δόξῃ ἀλαζὼν διηγούμενος τοὺς παρὰ τοῖς θεοῖς γενομένους ὑπὲρ αὑτοῦ λόγους. ἔφη γὰρ ἀκοῦσαι τῆς Καλυψοῦς, ἐκείνην δὲπαρά του πυθέσθαι: περὶ αὑτοῦ δὲ οὐδὲν τοιοῦτον εἴρηκεν ὅτι πύθοιτο παρὰ θεοῦ τινος. [21] οὕτω πάνυ κατεφρόνει τῶν ἀνθρώπων, καὶ οὐθὲν αὐτῷ ἔμελεν, εἰ δόξει μηθὲν λέγειν ἀληθές. οὐ γὰρ δὴ πείσειν γε ἐνόμιζέ τινα ὡς ἐπίσταιτο τοὺς παρὰ τοῖς θεοῖς γενομένους ὑπὲρ αὑτοῦ λόγους. ἔφη γὰρ ἀκοῦσαι ἅπαντα καὶτοὺς πολλοὺς ἔπεισε. διηγεῖται δὲ καὶ τὴν συνουσίαν τὴν τοῦ Διὸς πρὸς τὴν Ἥραν ἐν τῇ Ἴδῃ γενομένην καὶ τοὺς λόγους οὓς εἶπε πρὸ τῆς συνουσίας, ὡς αὐτὸς ἑωρακώς τε καὶ ἀκηκοώς, καὶ οὐδὲν αὐτὸν ἐκώλυσεν, ὡς ἔοικε, τὸ νέφος, ὅ περιεκάλυψεν ὁ Ζεὺς τοῦ μὴ φανερὸς γενέσθαι. [22] τούτοις δὲ ἐπέθηκε τὸν κολοφῶνα σχεδόν: ἵνα γὰρ μὴ ἀπορῶμεν ὅπως ξυνίει τῶν θεῶν, οὕτως διαλέγεται ἡμῖν σχεδὸν ὡς ἔμπειρος τῆς τῶν θεῶν γλώττης, καὶ ὅτι οὐχ ἡ αὐτή ἐστι τῇ ἡμετέρᾳ οὐδὲ τὰ αὐτὰ ὀνόματα ἐφ᾽ ἑκάστῳ λέγουσιν ἅπερ καὶ ἡμεῖς. ἐνδείκνυται δὲ ταῦτα ἐπὶ ὀρνέου τινός, ὅ φησι τοὺς μὲν θεοὺς χαλκίδα καλεῖν, τοὺς δὲ ἀνθρώπους κύμινδιν, καὶ ἐπὶ τόπου τινὸς πρὸ τῆς πόλεως, ὃν τοὺς μὲν ἀνθρώπους Βατίειαν ὀνο- [p. 121] μάζειν, τοὺς δὲ θεοὺς Σῆμα 1 Μυρίνης. περὶ δὲ τοῦ ποταμοῦ φράσας ἡμῖν ὅτι οὐ Σκάμανδρος ἀλλὰ Ξάνθος λέγοιτο παρὰ τοῖς θεοῖς, αὐτὸς οὕτως ἤδη ἐν τοῖς ἔπεσιν ὀνομάζει, ὡς οὐ μόνον ἐξὸν αὐτῷ τὰς ἄλλας γλώττας μιγνύειν τὰς τῶν Ἑλλήνων, καὶ ποτὲ μὲν αἰολίζειν, ποτὲ δὲ δωρίζειν, ποτὲ δὲ ἰάζειν, ἀλλὰ καὶ διαστὶ διαλέγεσθαι. ταῦτα δέ μοι εἴρηται, ὥσπερ δὴ ἔφην, οὐ κατηγορίας ἕνεκεν, ἀλλ᾽ ὅτι ἀνδρειότατος ἀνθρώπων ἦν πρὸς τὸ ψεῦδος Ὅμηρος καὶ οὐθὲν ἧττον ἐθάρρει καὶ ἐσεμνύνετο ἐπὶ τῷ ψεύδεσθαι ἢ 2 τῷ τἀληθῆ λέγειν. οὕτω μὲν γὰρ σκοποῦσι πάνυ σμικρὰ καὶ ὀλίγου ἄξια φαίνεται, ἃ ἐγώ φημι αὐτὸν ἐψεῦσθαι. τῷ γὰρ ὄντι ἀνθρώπινα ψεύσματα καὶ λίαν πιθανὰ πρὸς θείαν καὶ ἀμήχανον φύσιν. 3 πέρας δὴ ἐπιτέθεικεν: ὥσπερ γὰρ τοῖς βαρβάροις διαλέγονται οἱ δίγλωττοι καλούμενοι καὶ ἑρμηνεύοντες αὐτοῖς τὰ παρ᾽ ἡμῶν, οὕτως Ὅμηρος ἡμῖν διαλέγεται, τὰ παρὰ τῶν θεῶν ἑρμηνεύων, ὥσπερ ἐπιστάμενος τὴν θείαν διάλεκτον: πρῶτον μὲν ὅτι οὐχ ἡ αὐτή ἐστι τῇ ἡμετέρᾳ οὐδὲ τὰ αὐτὰ παρά τε ἡμῖν καὶ παρ᾽ ἐκείνοις ὀνόματα, ἔπειτα ἐξηγούμενος περί τινων, ὅπως οἱ θεοὶ νομίζουσιν, οἷον ὅτι τὴν χαλκίδα κύμινδιν οἱ θεοὶ καλοῦσι: τόπον δέ τινα πρὸ τῆς πόλεως, Βατίειαν ὀνομαζόμενον σῆμα Μυρίνης. 4 τὸ δὲ μῶλυ εἰπὼν ὅπως οἱ θεοὶ λέγουσιν, οὐκέτι προστίθησι τὸ παρὰ τοῖς ἀνθρώποις ὄνομα: καὶ τὸν ποταμὸν εἰπὼν ὅτι οὐ Σκάμανδρος ἀλλὰ Ξάνθος ὀνομάζοιτο παρ᾽ αὐτοῖς, οὕτως ἤδη ἐν τοῖς ἔπεσι χρῆται, ὡς ἐξὸν αὐτῷ, μὴ μόνον τὰς τῶν Ἑλλήνων φωνὰς μιγνύειν, μηδὲ τοῖς σφόδρα ἀρχαίοις μόνον, ἀλλὰ καὶ τοῖς δαιμονίοις χρῆσθαι ὀνόμασι, καὶ ποτὲ μὲν αἰολίζοντα ποτὲ δὲ δωρίζοντα, πάλιν δὲ ἰάζοντα διαλέγεσθαι, καθάπερ οἶμαι θετταλίζοντα ἢ κρητίζοντα, οἱονεὶ τὴν ἀγορὰν ἐκάλει λιμένα, Θετταλῶν ἀκούσας. 5 ταῦτα δέ μοι εἴρηται, ὥσπερ ἤδη ἔφην, οὐ κατηγορίας ἕνεκεν, ἀλλ᾽ ὅτι ἀνδρειότατος ἦν ἀνθρώπων πρὸς τό ψεῦδος Ὅμηρος καὶ οὐχ ἧττον ἐθάρρει καὶ ἐσεμνύνετο ἐπὶ τῷ ψεύδεσθαι ἢ τῷ τἀληθῆ λέγειν. οὕτω γὰρ σκοποῦσιν οὐδὲν ἔτι φαίνεται παράδοξον οὐδὲ ἄπιστον τῶν ὑπ᾽ ἐμοῦ δεικνυμένων, ἀλλὰ σμικρὰ καὶ ἀνθρώπεια ψεύσματα πρὸς θεῖα καὶ μεγάλα. [p. 122] 6 ἐπιχειρήσας γὰρ τὸν πόλεμον εἰπεῖν τὸν γενόμενον τοῖς Ἀχαιοῖς πρὸς τοὺς Τρῶας, οὐκ εὐθὺς ἤρξατο ἀπὸ τῆς ἀρχῆς, ἀλλ᾽ ὅθεν ἔτυχεν: ὃ ποιοῦσι πάντες οἱ ψευδόμενοι σχεδόν, ἐμπλέκοντες καὶ περιπλέκοντες καὶ οὐθὲν βουλόμενοι λέγειν ἐφεξῆς: ἧττον γὰρ κατάδηλοί εἰσιν: εἰ δὲ μή, ὑπ᾽ αὐτοῦ τοῦ πράγματος ἐξελέγχονται. [25] τοῦτο δὲ ἰδεῖν ἔστι καὶ ἐν τοῖς δικαστηρίοις καὶ παρ᾽ ἄλλοις γιγνόμενον, οἳ μετὰ τέχνης ψεύδονται. οἱ δὲ βουλόμενοι τὰ γενόμενα ἐπιδεῖξαι, ὡς ξυνέβη ἕκαστον, οὕτως ἀπαγγέλλουσι, τὸ πρῶτον πρῶτον καὶ τὸ δεύτερον δεύτερον καὶ τἄλλα ἐφεξῆς ὁμοίως. ἓν μὲν τοῦτο αἴτιον τοῦ μὴ κατὰ φύσιν ἄρξασθαι τῆς ποιήσεως:ἕτερον δέ, ὅτι τὴν ἀρχὴν αὐτῆς καὶ τὸ τέλος μάλιστα ἐπεβούλευσεν [26] ἀφανίσαι καὶ ποιῆσαι τὴν ἐναντίαν δόξαν ὑπὲρ αὐτῶν. ὅθεν οὔτε τὴν ἀρχὴν οὔτε τὸ τέλος ἐτόλμησεν εἰπεῖν ἐκ τοῦ εὐθέος, οὐδὲ ὑπέσχετο ὑπὲρ τούτων οὐδὲν ἐρεῖν, ἀλλ᾽ εἴ που καὶ μέμνηται, παρέργως καὶ βραχέως, καὶ δῆλός ἐστιν ἐπιταράττων: οὐ γὰρἐθάρρει πρὸς αὐτὰ οὐδὲ ἐδύνατο εἰπεῖν ἑτοίμως. συμβαίνει δὲ καὶ τοῦτο τοῖς ψευδομένοις ὡς τὸ πολύ γε, ἄλλα μέν τινα λέγειν τοῦ πράγματος καὶ διατρίβειν ἐπ᾽ αὐτοῖς, ὃ δ᾽ ἂν μάλιστα κρύψαι θέλωσιν, οὐ προτιθέμενοι λέγουσιν οὐδὲ προσέχοντι τῷ ἀκροατῇ, οὐδ᾽ ἐν τῇ αὑτοῦ χώρᾳ τιθέντες, ἀλλ᾽ ὡς ἂν λάθοι μάλιστα,καὶ διὰ τοῦτο καὶ ὅτι αἰσχύνεσθαι ποιεῖ τὸ ψεῦδος καὶ ἀποκνεῖν προσιέναι πρὸς αὑτό, ἄλλως τε ὅταν ᾖ περὶ τῶν μεγίστων. [27] ὅθεν οὐδὲ τῇ φωνῇ μέγα λέγουσιν οἱ ψευδόμενοι, ὅταν ἐπὶ τοῦτο ἔλθωσιν: οἱ δέ τινες αὐτῶν βατταρίζουσι καὶ ἀσαφῶς λέγουσιν: οἱ δὲ οὐχ ὡς αὐτοί τι εἰδότες, ἀλλ᾽ ὡς ἑτέρων ἀκούσαντες. ὃς δ᾽ ἂνἀληθὲς λέγῃ τι, θαρρῶν καὶ οὐδὲν ὑποστελλόμενος λέγει. οὔτε οὖν τὰ περὶ τὴν ἁρπαγὴν τῆς Ἑλένης Ὅμηρος εἴρηκεν ἐκ τοῦ εὐθέος οὐδὲ παρρησίαν ἄγων ἐπ᾽ αὐτοῖς οὔτε τὰ περὶ τῆς ἁλώσεως τῆς πόλεως. καίτοι γάρ, ὡς ἔφην, ἀνδρειότατος ὢν ὑποκατεκλίνετο καὶ ἡττᾶτο, ὅτι ᾔδει τἀναντία λέγων τοῖς οὖσι καὶ τὸ κεφάλαιον [28] αὐτὸ τοῦ πράγματος ψευδόμενος. ἢ πόθεν μᾶλλον ἄρξασθαι ἔπρεπεν ἢ ἀπ᾽ αὐτοῦ τοῦ ἀδικήματος καὶ τῆς ὕβρεως τοῦ Ἀλεξάνδρου, [p. 123] δἰ ἣν συνέστη ὁ πόλεμος, ἐπειδὴ συνωργίζοντο ἂν πάντες οἱ τῇ ποιήσει ἐντυγχάνοντες καὶ συνεφιλονίκουν ὑπὲρ τοῦ τέλους καὶ μηδεὶς ἠλέει τοὺς Τρῶας ἐφ᾽ οἷς ἔπασχον: οὕτω γὰρ εὐνούστερον καὶ προθυμότερον ἕξειν ἔμελλε τὸν ἀκροατήν. [29] εἰ δ᾽ αὖ ἐβούλετο τὰ μέγιστα καὶ φοβερώτατα εἰπεῖν καὶ πάθη παντοδαπὰ καὶ συμφοράς, ἔτι δὲ ὃ πάντων μάλιστα ἕκαστος ἐπόθει ἀκοῦσαι, τί μεῖζον ἢ δεινότερον εἶχεν εἰπεῖν τῆς ἁλώσεως; οὔτε ἀνθρώπους πλείους ἀποθνήσκοντας οὐδὲ οἰκτρότερον τοὺς μὲν ἐπὶ τοὺς βωμοὺς τῶν θεῶν καταφεύγοντας, τοὺς δὲ ἀμυνομένους ὑπὲρ τῶν τέκνων καὶ τῶν γυναικῶν, οὔτε γυναῖκας ἢ παρθένους ἄλλοτε ἀγομένας βασιλίδας ἐπὶ δουλείᾳ τε καὶ αἰσχύνῃ, τὰς μὲν ἀνδρῶν, τὰς δὲ πατέρων, τὰς δὲ ἀδελφῶν ἀποσπωμένας, τὰς δέ τινας αὐτῶν τῶν ἀγαλμάτων, ὁρώσας μὲν τοὺς φιλτάτους ἄνδρας ἐν φόνῳ κειμένους καὶ μὴ δυναμένας ἀσπάσασθαι μηδὲ καθελεῖν τοὺς ὀφθαλμούς, ὁρώσας δὲ τὰ νήπια βρέφη πρὸς τῇ γῇ παιόμενα ὠμῶς, [30] οὔτε ἱερὰ πορθούμενα θεῶν οὔτε χρημάτων πλῆθος ἁρπαζόμενον οὔτε κατ᾽ ἄκρας ὅλην ἐμπιμπρα μένην τὴν πόλιν οὔτε μείζονα βοὴν ἢ κτύπον χαλκοῦ τε καὶ πυρὸς τῶν μὲν φθειρομένων, τῶν δὲ ῥιπτουμένων: ἃ τὸν Πρίαμον πεποίηκε λέγοντα ἐπ᾽ ὀλίγον ὡς ἐσόμενα, ἃ τυχὸν αὐτῷ ὡς γιγνόμενα διελθεῖν, ὅπως ἐβούλετο καὶ μεθ᾽ ὅσου τἄλλα εἰώθει δείματος, [31] ἐκπλήττων τε καὶ αὔξων τὰ μικρότατα. εἰ δέ γε ἤθελεν ἀνδρῶν ἐπισήμων εἰπεῖν θάνατον, πῶς ἀπέλιπε τὸν τοῦ Ἀχιλλέως καὶ τὸν τοῦ Μέμνονος καὶ Ἀντιλόχου καὶ Αἴαντος καὶ αὐτοῦ τοῦ Ἀλεξάνδρου; πῶς δὲ τὴν Ἀμαζόνων στρατείαν καὶ τὴν μάχην ἐκείνην τὴν λεγομένην τοῦ Ἀχιλλέως καὶ τῆς Ἀμαζόνος γενέσθαι καλὴν οὕτως καὶ παράδοξον; [32] ὁπότε τὸν ποταμὸν αὐτῷ πεποίηκε μαχόμενον ὑπὲρ τοῦ λέγειν τι θαυμαστόν, ἔτι δὲ τοῦ Ἡφαίστου καὶ τοῦ Σκαμάνδρου μάχην καὶ τῶν ἄλλων θεῶν πρὸς ἀλλήλους, τροπάς τε καὶ ἥττας καὶ τραύματα ἐπιθυμῶν ὅ, τι εἴποι μέγα καὶ θαυμαστόν, ὑπὸ ἀπορίας πραγμάτων τοσούτων ἔτι καὶ τηλικούτων [p. 124] [33] ἀπολειπομένων. ἀνάγκη οὖν ἐκ τούτων ὁμολογεῖν ἢ ἀγνώμονα Ὅμηρον καὶ φαῦλον κριτὴν τῶν πραγμάτων, ὥστε τὰ ἐλάττω καὶ ταπεινότερα αἱρεῖσθαι, καταλιπόντα ἄλλοις τὰ μέγιστά τε καὶ σπουδαιότατα, ἢ μὴ δύνασθαι αὐτόν, ὅπερ εἶπον, ἰσχυρίζεσθαι τὰ ψευδῆ, μηδ᾽ ἐν τούτοις ἐπιδεικνύναι τὴν ποίησιν ἃ ἐβούλετο κρύψαι [34] ὅπως γέγονεν. οὕτως γὰρ καὶ ἐν Ὀδυσσείᾳ τὰ μὲν περὶ τὴν Ἰθάκην καὶ τὸν θάνατον τῶν μνηστήρων αὐτὸς λέγει, τὰ δὲ μέγιστα τῶν ψευσμάτων οὐχ ὑπέμεινεν εἰπεῖν, τὰ περὶ τὴν Σκύλλαν καὶ τὸν Κύκλωπα καὶ τὰ φάρμακα τῆς Κίρκης, ἔτι δὲ τὴν εἰς ᾄδου κατάβασιν τοῦ Ὀδυσσέως, ἀλλὰ τὸν Ὀδυσσέα ἐποίησε διηγούμενον τοῖσπερὶ τὸν Ἀλκίνοον: ἐκεῖ δὲ καὶ τὰ περὶ τὸν ἵππον καὶ τὴν ἅλωσιν τῆς Τροίας διεξιόντα τὸν Δημόδοκον ἐν ᾠδῇ δι᾽ ὀλίγων ἐπῶν. [35] δοκεῖ δέ μοι μηδὲ προθέσθαι ταῦτα τὴν ἀρχήν, ἅτε οὐ γενόμενα, προϊούσης δὲ τῆς ποιήσεως, ἐπεὶ ἑώρα τοὺς ἀνθρώπους ῥᾳδίως πάντα πειθομένους, καταφρονήσας αὐτῶν καὶ ἅμα χαριζόμενοστοῖς Ἕλλησι καὶ τοῖς Ἀτρείδαις πάντα συγχέαι καὶ μεταστῆσαι τὰ πράγματα εἰς τοὐναντίον. λέγει δὲ ἀρχόμενος,

μῆνιν ἄειδε, θεά, Πηληιάδεω Ἀχιλῆος

οὐλομένην, ἣ μυρί᾽ Ἀχαιοῖς ἄλγἐ ἔθηκε,

πολλὰς δ᾽ ἰφθίμους ψυχὰς ἄϊδι προΐαψεν

ἡρώων: αὐτοὺς δὲ ἑλώρια τεῦχε κύνεσσιν

οἰωνοῖσί τε πᾶσι: Διὸς δ᾽ ἐτελείετο βουλή.

[36] ἐνταῦθά φησι περὶ μόνης ἐρεῖν τῆς τοῦ Ἀχιλλέως μήνιδος καὶ τὰς συμφορὰς καὶ τὸν ὄλεθρον τῶν Ἀχαιῶν, ὅτι πολλὰ καὶ δεινὰ ἔπαθον [p. 125] καὶ πολλοὶ ἀπώλοντο καὶ ἄταφοι ἔμειναν, ὡς ταῦτα μέγιστα τῶν γενομένων καὶ ἄξια τῆς ποιήσεως, καὶ τὴν τοῦ Διὸς βουλὴν ἐν τούτοις φησὶ τελεσθῆναι, ὥσπερ οὖν καὶ συνέβη: τὴν δὲ ὕστερον μεταβολὴν τῶν πραγμάτων καὶ τὸν τοῦ Ἕκτορος θάνατον, ἃ ἔμελλε χαριεῖσθαι, οὐ φαίνεται ὑποθέμενος, οὐδὲ ὅτι ὕστερον ἑάλω τὸ Ἴλιον: ἴσως γὰρ οὐκ ἦν πω βεβουλευμένος ἀναστρέφειν ἅπαντα. [37] ἔπειτα βουλόμενος τὴν αἰτίαν εἰπεῖν τῶν κακῶν, ἀφεὶς τὸν Ἀλέξανδρον καὶ τὴν Ἑλένην περὶ Χρύσου φλυαρεῖ καὶ τῆς ἐκείνου θυγατρός. ἐγὼ οὖν ὡς ἐπυθόμην παρὰ τῶν ἐν Αἰγύπτῳ ἱερέων ἑνὸς εὖ μάλα γέροντος ἐν τῇ Ὀνούφι, ἄλλα τε πολλὰ τῶν Ἑλλήνων καταγελῶντος ὡς οὐθὲν εἰδότων ἀληθὲς περὶ τῶν πλείστων, καὶ μάλιστα δὴ τεκμηρίῳ τούτῳ χρωμένου ὅτι Τροίαν τέ εἰσι πεπεισμένοι ὡς ἀλοῦσαν ὑπὸ Ἀγαμέμνονος καὶ ὅτι Ἑλένη συνοικοῦσα Μενελάῳ ἠράσθη Ἀλεξάνδρου: καὶ ταῦτα οὕτως ἄγαν πεπεισμένοι εἰσὶν ὑφ᾽ [38] ἑνὸς ἀνδρὸς ἐξαπατηθέντες ὥστε καὶ ὀμόσαι ἕκαστος. ἔφη δὲ πᾶσαν τὴν πρότερον ἱστορίαν γεγράφθαι παρ᾽ αὐτοῖς, τὴν μὲν ἐν τοῖς ἱεροῖς, τὴν δ᾽ ἐν στήλαις τισί, τὰ δὲ μνημονεύεσθαι μόνον ὑπ᾽ ὀλίγων, τῶν στηλῶν διαφθαρεισῶν, πολλὰ δὲ καὶ ἀγνοεῖσθαι τῶν ἐν ταῖς στήλαις γεγραμμένων διὰ τὴν ἀμαθίαν τε καὶ ἀμέλειαν τῶν ἐπιγιγνομένων: εἶναι δὲ καὶ ταῦτα ἐν τοῖς νεωτάτοις τὰ περὶ τὴν Τροίαν: τὸν γὰρ Μενέλαον ἀφικέσθαι παρ᾽ αὐτοὺς καὶ διηγήσασθαι ἅπαντα ὡς ἐγένετο. [39] δεομένου δέ μου διηγήσασθαι, τὸ μὲν πρῶτον οὐκ ἐβούλετο, λέγων ὅτι ἀλαζόνες εἰσὶν οἱ Ἕλληνες καὶ ἀμαθέστατοι ὄντες πολυμαθεστάτους ἑαυτοὺς νομίζουσι: τούτου δὲ μηθὲν εἶναι νόσημα χαλεπώτερον μήτε ἑνὶ μήτε πολλοῖς ἢ ὅταν τις ἀμαθὴς ὢν σοφώτατον ἑαυτὸν νομίζῃ. τοὺς γὰρ τοιούτους τῶν ἀνθρώπων μηδέποτε δύνασθαι τῆς ἀγνοίας ἀπολυθῆναι. [40] οὕτως δέ, ἔφη, γελοίως ἀπὸ τούτων διάκεισθε ὑμεῖς ὥστε ποιητὴν ἕτερον Ὁμήρῳ πεισθέντα καὶ ταὐτὰ πάντα ποιήσαντα περὶ Ἑλένης, Στησίχορον, ὡς οἶμαι, τυφλωθῆναί φατε ὑπὸ τῆς Ἑλένης, ὡς ψευσάμενον, αὖθις δὲ ἀναβλέψαι τἀναντία ποιήσαντα. καὶ ταῦτα λέγοντες [p. 126] [41] οὐδὲν ἧττον ἀληθῆ φασιν εἶναι τὴν Ὁμήρου ποίησιν καὶ ἀκούοντες τὸν μὲν Στησίχορον ἐν τῇ ὕστερον ᾠδῇ λέγειν ὅτι τὸ παράπαν οὐδὲ πλεύσειεν ἡ Ἑλένη οὐδαμόσε, ἄλλους δέ τινας ὡς ἁρπασθείη μὲν Ἑλένη ὑπὸ τοῦ Ἀλεξάνδρου, δεῦρο δὲ παρ᾽ ἡμᾶς εἰς Αἴγυπτον ἀφίκοιτο καὶ τοῦ πράγματος οὕτως ἀμφισβητουμένουκαὶ πολλὴν ἄγνοιαν ἔχοντος, οὐδὲ οὕτως ὑποπτεῦσαι δύνανται τὴν ἀπάτην. [42] τούτου δὲ αἴτιον ἔφη εἶναι ὅτι φιλήκοοί εἰσιν οἱ Ἕλληνες: ἃ δ᾽ ἂν ἀκούσωσιν ἡδέως τινὸς λέγοντος, ταῦτα καὶ ἀληθῆ νομίζουσι, καὶ τοῖς μὲν ποιηταῖς ἐπιτρέπουσιν ὅ,τι ἂν θέλωσι ψεύδεσθαι καί φασιν ἐξεῖναι αὐτοῖς, ὅμως δὲ πιστεύουσινοἷς ἂν ἐκεῖνοι λέγωσι, καὶ μάρτυρας αὐτοὺς ἐπάγονται ἐνίοτε περὶ ὧν ἀμφισβητοῦσι: παρὰ δὲ Αἰγυπτίοις μὴ ἐξεῖναι μηδὲν ἐμμέτρως λέγεσθαι μηδὲ εἶναι ποίησιν τὸ παράπαν: ἐπίστασθαι γὰρ ὅτι φάρμακον τοῦτο ἡδονῆς ἐστι πρὸς τὴν ἀκοήν. ὥσπερ οὖν οἱ διψῶντες οὐδὲν δέονται οἴνου, ἀλλ᾽ ἀπόχρη αὐτοῖς ὕδατος πιεῖν,οὕτως οἱ τἀληθῆ εἰδέναι θέλοντες οὐδὲν δέονται μέτρων, ἀλλ᾽ [43] ἐξαρκεῖ αὐτοῖς ἁπλῶς ἀκοῦσαι. ἡ δὲ ποίησις ἀναπείθει τὰ ψευδῆ ἀκούειν ὥσπερ ὁ οἶνος πίνειν μάτην. ὡς οὖν ἤκουσα παρ᾽ ἐκείνου, πειράσομαι εἰπεῖν, προστιθεὶς ἐξ ὧν ἐδόκει μοι ἀληθῆ τὰ λεγόμενα. ἔφη γὰρ ἐν Σπάρτῃ γενέσθαιΤυνδάρεων σοφὸν ἄνδρα καὶ βασιλέα μέγιστον, τούτου δὲ καὶ Λήδας δύο θυγατέρας κατὰ ταὐτὸ ὥσπερ ἡμεῖς ὀνομάζομεν, Κλυταιμνήστρας καὶ Ἑλένην, καὶ δύο ἄρρενας παῖδας διδύμους καλοὺς καὶ μεγάλους καὶ πολὺ τῶν Ἑλλήνων ἀρίστους. [44] εἶναι δὲ τὴν Ἑλένην ἐπὶ κάλλει περιβόητον καὶ πολλοὺς μνηστῆρας αὐτῆς ἔτι σμικρᾶσπαιδὸς οὔσης γενέσθαι καὶ ἁρπαγὴν ὑπὸ Θησέως βασιλέως ὄντος Ἀθηνῶν. τοὺς οὖν ἀδελφοὺς τῆς Ἑλένης εὐθέως ἐλθεῖν εἰς τὴν τοῦ Θησέως χώραν καὶ πορθῆσαι τὴν πόλιν καὶ κομίσασθαι τὴν ἀδελφήν. τὰς μὲν οὖν ἄλλας γυναῖκας ἀφιέναι λαβόντας: τὴν δὲ τοῦ Θησέως μητέρα αἰχμάλωτον ἄγειν, τιμωρουμένους αὐτόν: εἶναιγὰρ αὐτοὺς ἀξιομάχους πρὸς ἅπασαν τὴν Ἑλλάδα, καὶ καταστρέψασθαι [p. 127] [45] ῥᾳδίως ἄν, εἰ ἐβούλοντο. εἶπον οὖν ὅτι καὶ παρ᾽ ἡμῖν ταῦτα λέγεται, καὶ προσέτι ὡς αὐτὸς ἑορακὼς εἴην ἐν Ὀλυμπίᾳ ἐν τῷ ὀπισθοδόμῳ τοῦ νεὼ τῆς Ἥρας ὑπόμνημα τῆς ἁρπαγῆς ἐκείνης ἐν τῇ ξυλίνῃ κιβωτῷ τῇ ἀνατεθείσῃ ὑπὸ Κυψέλου, τοὺς Διοσκόρους ἔχοντας τὴν Ἑλένην ἐπιβεβηκυῖαν τῇ κεφαλῇ τῆς Αἴθρας καὶ τῆς κόμης ἕλκουσαν, καὶ ἐπίγραμμα ἐπιγεγραμμένον ἀρχαίοις γράμμασι. [46] μετὰ δὲ ταῦτα, ἔφη, φοβούμενος τοὺς Τυνδαρίδας ὁ Ἀγαμέμνων: ἠπίστατο γὰρ ὅτι ξένος ὢν καὶ ἔπηλυς ἄρχοι τῶν Ἀργείων: ἐβούλετο προσλαβεῖν αὐτοὺς κηδεύσας, καὶ διὰ τοῦτο ἔγημε Κλυταιμνήστραν: τὴν δὲ Ἑλένην ἐμνήστευε μὲν τῷ ἀδελφῷ, οὐδεὶς δὲ ἔφασκε τῶν Ἑλλήνων ἐπιτρέψειν, καὶ γὰρ προσήκειν ἕκαστος αὑτῷ τοῦ γένους μᾶλλον ἢ Μενελάῳ, Πελοπίδῃ ὄντι. ἧκον δὲ καὶ ἔξωθεν πολλοὶ μνηστῆρες διά τε τὴν δόξαν τὴν περὶ τοῦ κάλλους καὶ τὴν δύναμιν τῶν ἀδελφῶν καὶ τοῦ πατρός. [47] ἐδόκει οὖν μοι καὶ τοῦτο ἀληθὲς λέγειν, ὅπου τὴν Κλεισθένους θυγατέρα τοῦ Σικυωνίων τυράννου καὶ τῶν ἀπὸ Ἰταλίας τινὰ μνηστεῦσαί φασιν: ἔτι δὲ Ἱπποδάμειαν τὴν Οἰνομάου Πέλοψ ἔγημεν ἐκ τῆς Ἀσίας ἀφικόμενος, Θησεὺς δὲ ἀπὸ τοῦ Θερμώδοντος ποταμοῦ μίαν τῶν Ἀμαζόνων: [48] ὡς δὲ ἐκεῖνος ἔφη, καὶ τὴν Ἰὼ ἀφικέσθαι ἐκδοθεῖσαν εἰς Αἴγυπτον, ἀλλὰ μὴ βοῦν γενομένην οὕτως οἰστρήσασαν ἐλθεῖν. οὕτως δὲ ἔθους ὄντος ἐκδιδόναι καὶ λαμβάνειν γυναῖκας παρ᾽ ἀλλήλων καὶ τοὺς πλεῖστον ἀπέχοντας τοῖς ἐνδοξοτάτοις, καὶ τὸν Ἀλέξανδρον ἀφικέσθαι κατὰ μνηστείαν ἔφη, πιστεύοντα τῇ δυνάμει τοῦ πατρός, σχεδόν τι βασιλεύοντος τῆς Ἀσίας ἁπάσης, καὶ οὐδὲ πολὺ τῆς Τροίας ἀπεχούσης, ἄλλως τε καὶ τῶν Πελοπιδῶν ἤδη δυναστευόντων ἐν τῇ Ἑλλάδι καὶ πολλῆς ἐπιμιξίας γενομένης. [49] ἐλθόντα δὲ μετὰ πολλοῦ πλούτου καὶ παρασκευῆς ὡς ἐπὶ μνηστείαν, καὶ διαφέροντα κάλλει, εἰς λόγους αὐτὸν καταστῆναι Τυνδάρεῴ τε καὶ τοῖς ἀδελφοῖς τῆς Ἑλένης, λέγοντα περὶ τῆς ἀρχῆς τῆς Πριάμου καὶ τῶν χρημάτων τοῦ πλήθους καὶ τῆς ἄλλης δυνάμεως, καὶ ὅτι αὑτοῦ γίγνοιτο ἡ βασιλεία: τὸν δὲ [p. 128] Μενέλαον ἰδιώτην ἔφη εἶναι: τοῖς γὰρ Ἀγαμέμνονος παισίν, ἀλλ᾽ οὐκ ἐκείνῳ τὴν ἀρχὴν προσήκειν: καὶ ὡς θεοφιλὴς εἴη καὶ ὡς ἡ Ἀφροδίτη αὐτῷ ὑπόσχοιτο τὸν ἄριστον γάμον τῶν ἐν ἀνθρώποις: αὐτὸς οὖν προκρῖναι τῆν ἐκείνου θυγατέρα, ἐξὸν αὐτῷ λαβεῖν ἐκ τῆς Ἀσίας τινά, εἰ βούλοιτο, εἴτε τοῦ Αἰγυπτίων βασιλέως εἴτε [50] τοῦ Ἰνδῶν. τῶν μὲν γὰρ ἄλλων ἁπάντων ἔλεγεν αὐτὸς ἄρχειν ἀρξάμενος ἀπὸ Τροίας μέχρι Αἰθιοπίας: καὶ γὰρ Αἰθιόπων βασιλεύειν τὸν αὑτοῦ ἀνεψιὸν Μέμνονα, ἐκ Τιθωνοῦ ὄντα τοῦ Πριάμου ἀδελφοῦ. καὶ ἄλλα πολλὰ ἔλεγεν ἐπαγωγά, καὶ δῶρα ἐδίδου τῇ τε Λήδᾳ καὶ τοῖς ἄλλοις τοῖς προσήκουσιν, ὅσα οὐδὲ ξύμπαντεσοἱ Ἕλληνες ἐδύναντο. ἔφη δὲ καὶ ξυγγενὴς εἶναι τῆς Ἑλένης καὶ αὐτός: ἀπὸ γὰρ Διὸς εἶναι τὸν Πρίαμον: πυνθάνεσθαι δὲ κἀκείνους καὶ τὴν ἀδελφὴν αὐτῶν Διὸς ὄντας. τῷ δὲ Ἀγαμέμνονι καὶ τῷ Μενελάῳ μὴ προσήκειν ὀνειδίζειν αὐτῷ τὴν πατρίδα: καὶ γὰρ αὐτοὺς εἶναι Φρύγας ἀπὸ Σιπύλου. πολὺ δὴ κρεῖττον τοῖσβασιλεῦσι κηδεύειν τῆς Ἀσίας ἢ τοῖς ἐκεῖθεν μετανάσταις. καὶ γὰρ Λαομέδοντα Τελαμῶνι δοῦναι τὴν ἑαυτοῦ θυγατέρα Ἡσιόνην: ἐλθεῖν γὰρ αὐτὸν εἰς Τροίαν μνηστῆρα μετὰ Ἡρακλέους, ἄγειν δὲ καὶ τὸν Ἡρακλέα φίλον ὄντα καὶ ξένον Λαομέδοντι. [51] πρὸς οὖν ταῦτα ὁ Τυνδάρεως ἐβουλεύετο μετὰ τῶν παίδων. καὶ ἐδόκει αὐτοῖς σκοποῦσιν οὐ χεῖρον εἶναι προσλαβεῖν τοὺς ἐκ τῆς Ἀσίας βασιλέας. τὴν μὲν γὰρ Πελοπιδῶν οἰκίαν ἔχειν Κλυταιμνήστραν συνοικοῦσαν Ἀγαμέμνονι: λοιπὸν δέ, εἰ Πριάμῳ κηδεύσειαν, καὶ τῶν ἐκεῖ πραγμάτων κρατεῖν καὶ μηδένα αὐτοὺς κωλύειν τῆς Ἀσίας καὶ τῆς Εὐρώπης ἄρχειν ἁπάσης. πρὸς δὲ ταῦτα ἠγωνίζετο [52] μὲν ὁ Ἀγαμέμνων, ἡττᾶτο δὲ τοῖς δικαίοις. ἔφη γὰρ ὁ Τυνδάρεως ἱκανὸν εἶναι αὐτῷ κηδεύσαντι: καὶ ἅμα ἐδίδασκεν ὅτι οὐδὲ συμφέροι τὸν ἀδελφὸν αὐτοῦ τυγχάνειν τῶν: οὕτω γὰρ μᾶλλον ἐπιβουλεύσειν: οὐδὲ γὰρ Ἀτρεῖ Θυέστην εὔνουν γενέσθαι. μάλιστα δ᾽ ἔπειθε λέγων αὐτὸν ὅτι οὐκ ἀνέξονται οἱ ἄλλοι μνηστῆρες τῶνἙλλήνων ἀποτυχόντες, οὔτε Διομήδης οὔτε Ἀντίλοχος οὔτε Ἀχιλλεύς, ἀλλὰ πολεμήσουσι: καὶ ὅτι κινδυνεύσει τοὺς δυνατωτάτους ποιῆσαι [p. 129] [53] τῶν Ἑλλήνων πολεμίους. κρεῖττον οὖν εἶναι μὴ καταλιπεῖν ἀρχὴν πολέμου καὶ στάσεως ἐν τοῖς Ἕλλησι. τὸν δὲ ἄχθεσθαι μέν, οὐκ ἔχειν δὲ ὅπως κωλύσῃ τὸν Τυνδάρεων: κύριον γὰρ εἶναι τῆς αὑτοῦ θυγατρός: καὶ ἅμα φοβεῖσθαι τοὺς παῖδας αὐτοῦ. καὶ οὕτως δὴ λαβεῖν Ἀλέξανδρον τὴν Ἑλένην ἐκ τοῦ δικαίου, πείσαντα τοὺς γονεῖς αὐτῆς καὶ τοὺς ἀδελφούς, καὶ ἀφικέσθαι ἄγοντα μετὰ πολλοῦ ζήλου καὶ χαρᾶς: καὶ τόν τε Πρίαμον καὶ τὸν Ἕκτορα καὶ τοὺς ἄλλους ἅπαντας ἥδεσθαι τῷ γάμῳ, καὶ τὴν Ἑλένην ὑποδέχεσθαι μετὰ θυσιῶν καὶ εὐχῶν. [54] σκόπει δέ, ἔφη, τὴν εὐήθειαν τοῦ ἐναντίου λόγου, εἴ σοι δοκεῖ δυνατὸν εἶναι πρῶτον μὲν ἐρασθῆναί τινα γυναικός, ἣν οὐπώποτε εἶδεν: ἔπειτα καὶ πεῖσαι καταλιποῦσαν τὸν ἄνδρα καὶ τὴν πατρίδα καὶ πάντας τοὺς ἀναγκαίους, ἔτι δὲ οἶμαι θυγατρίου γεγονυῖαν μητέρα, συνακολουθῆσαι ἀνδρὶ ἀλλοφύλῳ. διὰ ταύτην γὰρ τὴν ἀλογίαν συνέπλασαν τὸν περὶ τῆς Ἀφροδίτης μῦθον πολὺ τούτων ἀποπληκτότερον. [55] εἰ δὲ ὁ Ἀλέξανδρος ἐνεθυμήθη, πῶς ὅ τε πατὴρ ἐπέτρεψεν οὐκ ὢν ἀνόητος, ἀλλὰ καὶ σφόδρα δοκῶν νοῦν ἔχειν, ἥ τε μήτηρ; πῶς δὲ εἰκὸς τὸν Ἕκτορα ὕστερον μὲν ὀνειδίζειν καὶ λοιδορεῖσθαι αὐτῷ περὶ τῆς ἁρπαγῆς, ὥς φησιν Ὅμηρος: λέγει γὰρ οὕτως:

Δύσπαρι, εἶδος ἄριστε, γυναιμανές, ἠπεροπευτά,

αἴθ᾽ ὄφελες ἄγονός τ᾽ ἔμεναι ἄγαμός τ᾽ ἀπολέσθαι.

οὐ γάρ τοι χραίσμῃ κίθαρις τά τε δῶρ᾽ Ἀφροδίτης

ἥ τε κόμη τό τε εἶδος, ὅτ᾽ ἐν κονίῃσι μιγείης:

[56] ἐξ ἀρχῆς δὲ πράττοντι συγχωρῆσαι ταῦτα; ὅ τε Ἕλενος πῶς οὐ προέλεγε μάντις ὤν, ἥ τε Κασσάνδρα θεοφορουμένη, πρὸς δὲ τούτοις ὁ Ἀντήνωρ δοκῶν φρονεῖν, ἀλλ᾽ ὕστερον ἠγανάκτουν καὶ ἐπέπληττον ἐπὶ πεπραγμένοις, ἐξὸν ἀφ᾽ ἑστίας κωλύειν; ἵνα δὲ εἰδῇς τὴν ὑπερβολὴν τῆς ἠλιθιότητος καὶ ὡς τὰ ψευδῆ ἀλλήλοις μάχεται: λέγουσι γὰρ ὡς πρὸ ὀλίγων ἐτῶν Ἡρακλῆς πεπορθήκει τὴν πόλιν διὰ μικρὰν πρόφασιν, ὀργισθεὶς ὑπὲρ ἵππων, ὅτι ὑποσχόμενος αὐτῷ δώσειν ὁ Λαομέδων ψεύσαιτο. [57] καὶ ἐγὼ ἀνεμνήσθην τῶν ἐπῶν, ἐν οἷς ταῦτά φησιν: [p. 130]

ὅς ποτε δεῦρ᾽ ἐλθὼν ἕνεχ᾽ ἵππων Λαομέδοντος

ἓξ οἴῃς σὺν νηυσὶ καὶ ἀνδράσι παυροτέροισιν

Ἰλίου ἐξαλάπαξε πόλιν, χήρωσε δ᾽ ἀγυιάς.

οὔκουν, εἶπεν, οὐδὲ τοῦτο ἀληθὲς λέγουσι. πῶς γὰρ ἐν ὀλίγῳ χρόνῳ οὕτω πόλις ἁλοῦσα καὶ ἐρημωθεῖσα τοσαύτην ἐπίδοσιν ἔσχενὡς μεγίστην γενέσθαι τῶν κατὰ τὴν Ἀσίαν; πῶς δὲ ὁ μὲν Ἡρακλῆς σὺν ἓξ ναυσὶν εἷλεν ἐκ πολλοῦ ἀπόρθητον οὖσαν, οἱ δὲ Ἀχαιοὶ μετὰ νεῶν χιλίων καὶ διακοσίων ἐλθόντες οὐκ ἐδύναντο ἑλεῖν; ἢ πῶς τὸν Πρίαμον εἴασε βασιλεύειν ὁ Ἡρακλῆς, ἀποκτείνας αὐτοῦ τὸν πατέρα, ὡς πάντων ἐχθρότατον, ἀλλ᾽ οὐκ ἄλλον τινὰ ἀπέδειξεν [58] ἄρχοντα τῆς χώρας; εἰ δ᾽ ἦν οὕτως ὥς φασι, πῶς οὐκ ἔφριττον οἱ Τρῶες καὶ ὁ Πρίαμος τὴν πρὸς τοὺς Ἕλληνας ἔχθραν, εἰδότες ὅτι καὶ πρότερον οὐδὲν τηλικοῦτον ἐξαμαρτόντες ἀπώλοντο καὶ ἀνάστατοι ἐγένοντο, καὶ πολλοὶ μνημονεύοντες τὴν ἅλωσιν μηδὲν τούτων ἐννοῆσαι μηδὲ κωλῦσαι τὸν Ἀλέξανδρον μηδένα αὐτῶν;τίνα δὲ τρόπον ἀφικόμενος εἰς τὴν Ἑλλάδα συνῆν τῇ Ἑλένῃ καὶ διελέγετο καὶ τελευτῶν ἀνέπεισεν αὐτήν φυγεῖν, μήτε γονέων μήτε πατρίδος μήτε ἀνδρὸς ἢ θυγατρὸς μήτε τῆς παρὰ τοῖς Ἕλλησι φήμης φροντίσασαν, ἀλλὰ μηδὲ τοὺς ἀδελφοὺς φοβηθεῖσαν περιόντας, οἳ πρότερον αὐτὴν ἀφείλοντο Θησέως καὶ οὐ περιεῖδον [59] ἁρπασθεῖσαν; τοῦτο μὲν γὰρ παρόντα τὸν Μενέλαον πῶς ταῦτα ἔλαθε γιγνόμενα; τοῦτο δὲ ἀπόντος ἀνδρὸς γυναῖκα εἰς ὁμιλίαν ἀφικνεῖσθαι ξένῳ ἀνδρὶ πῶς εἰκός τοῦτο δὲ μηδὲ τῶν ἄλλων μηδένα αἰσθέσθαι τὴν ἐπιβουλὴν ἢ αἰσθομένους κρύψαι, προσέτι δὲ τὴν Αἴθραν τὴν τοῦ Θησέως μητέρα συναπᾶραι αὐτῇ αἰχμάλωτονοὖσαν; — οὐ γὰρ ἱκανὸν ἦν Πιτθέως θυγατέρα οὖσαν ἐν Σπάρτῃ δουλεύειν, ἀλλ᾽ ᾑρεῖτο ἀκολουθεῖν εἰς Τροίαν, [60] ὁ δὲ Ἀλέξανδρος ἀδεῶς καὶ μετὰ τοσαύτης ἐξουσίας ἔπραττε τὸ πρᾶγμα, ὥστε οὐκ ἦν ἱκανὸν αὐτῷ τῆν γυναῖκα ἀπαγαγεῖν, ἀλλὰ καὶ τὰ χρήματα προσεπέθετο — καὶ μηδὲ ἐπαναχθῆναι μηδένα αὐτῷ, μήτε[p. 131] τῶν τοῦ Μενελάου μήτε τῶν τοῦ Τυνδάρεω μήτε τοὺς ἀδελφοὺς τῆς Ἑλένης, καὶ ταῦτα νεῶν οὐσῶν ἐν τῇ Λακωνικῇ, ἔτι δὲ πρότερον πεζῇ ἀπὸ Σπάρτης ἐπὶ θάλατταν κατιόντων, παραχρῆμα, ὡς εἰκός, περιβοήτου γενομένης τῆς ἁρπαγῆς; καὶ οὕτω μὲν οἰ δυνατὸν ἐλθεῖν Ἑλένην μετὰ Ἀλεξάνδρου: γάμῳ δὲ παρ᾽ ἑκόντων δοθεῖσαν τῶν οἰκείων. [61] οὕτω γὰρ εὔλογον ἦν τήν τε Αἴθραν ἀφικέσθαι μετ᾽ αὐτῆς καὶ τὰ χρήματα κομισθῆναι. οὐδὲν γὰρ τούτων ἁρπαγῆς, ἀλλὰ πολὺ μᾶλλον γάμου σημεῖόν ἐστιν. ἐπεὶ δέ, ὡς ἔφην, γαμήσας ὁ Ἀλέξανδρος ἀπηλλάγη μετ᾽ αὐτῆς, ὅ τε Μενέλαος ἠνιᾶτο τῆς μνηστείας ἀποτυχὼν καὶ τὸν ἀδελφὸν ᾐτιᾶτο, καὶ ἔφη προδοθῆναι ὑπ᾽ αὐτοῦ, [62] ὅ τε Ἀγαμέμνων ἐκείνου μὲν ἧττον ἐφρόντιζε, τὸν Ἀλέξανδρον δὲ ἐφοβεῖτο καὶ ὑπώπτευε μήποτε ἀντιποιήσηται τῶν ἐν τῇ Ἑλλάδι πραγμάτων, προσηκόντων αὐτῷ διὰ τὸν γάμον. οὕτω δὴ καὶ τοὺς ἄλλους συγκαλεῖ τοὺς μνηστῆρας τῆς Ἑλένης, καὶ ἔφη ὑβρισθῆναι αὐτοὺς ἅπαντας, καὶ τὴν Ἑλλάδα καταφρονηθῆναι, καὶ τὴν ἀρίστην γυναῖκα οἴχεσθαι εἰς τοὺς βαρβάρους ἐκδοθεῖσαν, ὡς οὐδενὸς ὄντος ἀξίου παρ᾽ [63] αὐτοῖς. ταῦτα λέγων τὸν μὲν Τυνδάρεων παρῃτεῖτο καὶ συγγνώμην ἔχειν ἐκέλευε: παραλογισθῆναι γὰρ αὐτὸν ὑπὸ δώρων: τὸν δὲ Ἀλέξανδρον αἴτιον ἁπάντων ἀπέφαινε καὶ τὸν Πρίαμον: καὶ παρεκάλει συστρατεύειν ἐπὶ τὴν Τροίαν: πολλὰς γὰρ ἐλπίδας ἔχειν αἱρήσειν αὐτὴν συναραμένων ἁπάντων. γενομένου δὲ τούτου πολλὰ χρήματα διαρπάσειν αὐτοὺς καὶ χώρας κρατήσειν τῆς ἀρίστης. εἶναι γὰρ τὴν μὲν πόλιν πλουσιωτάτην ἁπασῶν, τοὺς δὲ ἀνθρώπους ὑπὸ τρυφῆς διεφθαρμένους: ἔχειν δὲ καὶ συγγενεῖς πολλοὺς ἐν τῇ Ἀσίᾳ τοὺς ἀπὸ Πέλοπος, οἳ συμπράξουσιν αὐτῷ, μισοῦντες τὸν Πρίαμον. [64] ταῦτα δὴ ἀκούοντες, οἱ μέν τινες ὠργίζοντο καὶ ἀτιμίαν τῷ ὄντι ἐνόμιζον τῆς Ἑλλάδος τὸ γεγονός, οἱ δέ τινες ἤλπιζον ὠφεληθήσεσθαι ἀπὸ τῆς στρατείας: δόξα γὰρ ἦν τῶν ἐν τῇ Ἀσίᾳ πραγμάτων ὡς μεγάλων καὶ πλούτου ὑπερβάλλοντος. εἰ μὲν οὖν ἡττήθησαν ὑπὸ τοῦ Μενελάου μνηστεύοντες τὴν Ἑλένην, οὐκ ἂν ἐφρόντισαν, ἀλλὰ τοὐναντίον ἐφήδεσθαι ἔμελλον αὐτῷ: νῦν [p. 132] δὲ τὸν Ἀλέξανδρον ἐμίσουν ἅπαντες, αὐτὸς ἕκαστος ἡγούμενος ἀφῃρῆσθαι τοῦ γάμου. οὕτω δὲ τῆς στρατείας γενομένης, πέμψας ὁ Ἀγαμέμνων ἀπῄτει τὴν Ἑλένην: προσήκειν γὰρ αὐτὴν Ἑλληνίδα οὖσαν γαμηθῆναί τινι τῶν Ἑλλήνων. [65] ταῦτα δὲ ἀκούσαντες οἱ Τρῶες ἠγανάκτουν καὶ ὁ Πρίαμος καὶ πάντων μάλιστα ὁ Ἕκτωρ,ὅτι νόμῳ τοῦ Ἀλεξάνδρου λαβόντος παρὰ τοῦ πατρός, καὶ τῆς Ἑλένης βουλομένης ἐκείνῳ συνοικεῖν, οἱ δὲ οὕτως ἀναίσχυντον ἐτόλμων λέγειν λόγον: καὶ ἔφασαν γιγνώσκειν ὅτι ζητοῖεν πολέμου πρόφασιν: αὐτοὶ δὲ μὴ ἄρχειν πολέμου, κρείττους ὄντες, ἀμύνεσθαι δὲ ἐπιχειροῦντας. καὶ διὰ ταῦτα ὑπέμενον οἱ Τρῶεσπολὺν χρόνον πολεμούμενοι καὶ πολλὰ πάσχοντες, οὐχ ὅσα Ὅμηρός φησιν, ὅμως δὲ καὶ τῆς γῆς αὐτῶν φθειρομένης καὶ πολλῶν ἀποθνῃσκόντων ἀνθρώπων, ὅτι ἠπίσταντο ἀδικοῦντας τοὺς Ἀχαιοὺς καὶ τὸν Ἀλέξανδρον οὐθὲν ἄτοπον πράξαντα. [66] εἰ δὲ μή, τίς ἂν ἠνέσχετο αὐτῶν ἢ τῶν ἀδελφῶν ἢ ὁ πατὴρ ἢ τῶν ἄλλων πολιτῶνἀπολλυμένων καὶ πάσης κινδυνευούσης ἀναστάτου γενέσθαι τῆς πόλεως διὰ τὴν ἐκείνου παρανομίαν, ἐξὸν ἀποδόντας τὴν Ἑλένην σῶσαι αὑτούς; οἱ δὲ καὶ ὕστερον, ὥς φασιν, Ἀλεξάνδρου ἀποθανόντος, κατεῖχον αὐτὴν καὶ Δηιφόβῳ συνῴκιζον, ὡς μέγιστον ἀγαθὸν ἔχοντες ἐν τῇ πόλει καὶ φοβούμενοι μὴ καταλίποι αὑτούς. [67] καίτοιεἰ πρότερον ἐρῶσα τοῦ Ἀλεξάνδρου ἔμενεν, πῶς ἔτι ἐβούλετο μένειν, εἰ μὴ καὶ Δηιφόβου αὐτὴν ἐρασθῆναι λέγουσιν; εἰκὸς γὰρ ἦν πεῖσαι τοὺς Τρῶας, ἀποδοῦναι αὐτὴν ἑτοίμους ὄντας. εἰ δὲ ἐφοβεῖτο τοὺς Ἀχαιούς, διαλύσεις πρότερον εὑρέσθαι χρῆν: καὶ γὰρ ἐκεῖνοι ἀγαπητῶς ἂν ἀπηλλάγησαν τοῦ πολέμου, πλείστωνκαὶ ἀρίστων τεθνηκότων. ἀλλ᾽ οὐ γὰρ ἦν ἀληθὲς τὸ τῆς ἁρπαγῆς οὐδὲ παρέσχον αἰτίαν τοῦ πολέμου οἱ Τρῶες, ὅθεν εὐέλπιδες ἦσαν περιγενέσθαι. οἱ γὰρ ἄνθρωποι, ἐν οἷς ἂν ἀδικῶνται, μέχρι ἐσχάτου ὑπομένουσιν ἀμυνόμενοι. [68] ταῦτα μὲν οὖν μὴ ἄλλως νόμιζε πραχθῆναι ἢ ὡς ἐγὼ λέγω. πολὺ γὰρ πιστότερον ἑκόντα Τυνδάρεων κηδεῦσαι τοῖς βασιλεῦσι τῆς Ἀσίας, καὶ Μενέλἁ̣̣̓ν τῆς μνηστείας ἀπελπίσαντα βαρέως ἐνεγκεῖν, καὶ Ἀγαμέμνονα φοβηθῆναι [p. 133] τοὺς Πριαμίδας μὴ κατάσχωσι τὴν Ἑλλάδα, ἀκούοντα καὶ Πέλοπα τὸν αὑτοῦ πρόγονον, ἐκ τῆς αὐτῆς ὄντα χώρας, διὰ τὸ κῆδος τὸ Οἰνομάου τὴν Πελοπόννησον κατασχεῖν, καὶ τοὺς ἄλλους ἡγεμόνας συνάρασθαι τοῦ πολέμου, μνησικακοῦντας, ὅτι αὐτὸς ἕκαστος οὐκ ἔγημεν, ἢ ἐρασθῆναι μὲν Ἀλέξανδρον ἧς ἠγνόει γυναικός, ἐπιτρέψαι δὲ αὐτῷ τὸν πατέρα πλεῦσαι τοιαύτης ἕνεκα πράξεως, καὶ ταῦτα, ὥς φασιν, οὐ πάλαι τῆς Τροίας ἁλούσης ὑπὸ Ἑλλήνων καὶ τοῦ πατρὸς αὐτοῦ Λαομέδοντος ἀποθανόντος: [69] ὕστερον δὲ πολεμουμένους καὶ τοσαῦτα κακὰ πάσχοντας μὴ θέλειν ἐκδοῦναι μήτε ζῶντος Ἀλεξάνδρου μήτε ἀποθανόντος, οὐδεμίαν ἐλπίδα ἔχοντας τῆς σωτηρίας: τὴν δὲ Ἑλένην ἐρασθῆναι μὲν ξένου ἀνδρός, ᾧ τὴν ἀρχὴν οὐκ εἰκὸς αὐτὴν ἐν ὁμιλίᾳ γενέσθαι, καταλιποῦσαν δὲ τὴν πατρίδα καὶ τοὺς οἰκείους καὶ τὸν ἄνδρα μετ᾽ αἰσχύνης ἐλθεῖν εἰς ἀνθρώπους μισοῦντας: πάντα ταῦτα δὲ γιγνόμενα μηδένα κωλῦσαι, καὶ μήτε ἐξιοῦσαν αὐτήν, καὶ ταῦτα πεζῇ, ἕως θαλάττης μήτε ἀποπλεύσασαν διῶξαι, συνάρασθαι δὲ τοῦ στόλου τὴν Θησέως μητέρα πρεσβυτέραν καὶ δῆλον ὅτι μισοῦσαν τὴν Ἑλένην: [70] ὕστερον δὲ Ἀλεξάνδρου τελευτήσαντος, οὗ λέγεται ἐρᾶν, Δηιφόβῳ συνεῖναι, καθάπερ οἶμαι κἀκείνῳ τῆς Ἀφροδίτης ὑποσχομένης, καὶ μήτε αὐτὴν ἐθέλειν ἀπιέναι παρὰ τὸν αὑτῆς ἄνδρα μήτε τοὺς Τρῶας ἀποδοῦναι τὴν Ἑλένην βίᾳ, μέχρι ἁλῶναι τὴν πόλιν. τούτων οὐθὲν εἰκὸς οὐδὲ δυνατόν. ἔτι δὲ καὶ τόδε πρὸς τοῖς εἰρημένοις. τοὺς μὲν ἄλλους ἅπαντας Ἀχαιούς φησιν Ὅμηρος κοινωνῆσαι, οἷς ἧττον ἔμελε, τῆς δυνάμεως: Κάστορα δὲ καὶ Πολυδεύκην μόνους [71] μὴ ἀφικέσθαι, τοὺς μάλιστα ὑβρισμένους. ταύτην δὲ τὴν ἀλογίαν κρύπτων Ὅμηρος πεποίηκε θαυμάζουσαν τὴν Ἑλένην: ἔπειτα αὐτὸς ἀπελογήσατο, εἰπὼν ὅτι τεθνήκεσαν πρότερον. οὐκοῦν τό γε ζώντων αὐτὴν ἁρπασθῆναι δῆλόν ἐστιν. ἔπειταπῶς Ἀγαμέμνονα περιέμενον δέκα ἔτη διατρίβοντα καὶ συνάγοντα στρατιάν, ἀλλ᾽ οὐκ εὐθὺς ἐδίωξαν τὴν ἀδελφήν, μάλιστα μὲν εἰ κατὰ πλοῦν ἕλοιεν: [72] εἰ δ᾽ οὖν, ὡς πολεμήσοντες μετὰ τῆς αὑτῶν δυνάμεως; οὐ γὰρ [p. 134] ἐπὶ Θησέα μὲν ἦλθον εὐθύς, ἄνδρα Ἕλληνα καὶ τῶν ἄλλων ἄριστον, ἔτι δὲ αὐτόν τε πολλῶν ἄρχοντα καὶ Ἡρακλέους ἑταῖρον καὶ Πειρίθου καὶ Θετταλοὺς καὶ Βοιωτοὺς ἔχοντα συμμάχους: ἐπὶ δὲ Ἀλέξανδρον οὐκ ἂν ἦλθον, ἀλλὰ τοὺς Ἀτρείδας περιέμενον δέκα ἔτη συλλέγοντας τὴν δύναμιν. ἴσως γὰρ εἰκὸς ἦν καὶ αὐτὸν ἀφικέσθαι [73] τὸν Τυνδάρεων καὶ μηθὲν αὐτὸν κωλῦσαι τὴν ἡλικίαν. οὐ γὰρ δὴ Νέστορος παλαιότερος ἦν οὐδὲ Φοίνικος, οὐδὲ μᾶλλον ἐκείνους προσῆκον ἦν ἀγανακτεῖν ἢ τὸν πατέρα αὐτόν. ἀλλ᾽ οὔτε αὐτὸς οὔτε οἱ παῖδες ἧκον οὐδὲ ἦν αὐτοῖς βουλομένοις τὰ τῆς στρατείας. ἑκόντες γὰρ αὐτοὶ τὴν Ἑλένην ἐξέδωκαν, προκρίναντεστῶν ἄλλων μνηστήρων τὸν Ἀλέξανδρον διὰ μέγεθος τῆς ἀρχῆς καὶ ἀνδρείαν: οὐδενὸς γὰρ ἦν χείρων τὴν ψυχήν. οὔτε οὖν ἐκεῖνοι ἀφίκοντο πολεμήσοντες οὔτε Λακεδαιμονίων οὐδείς, ἀλλὰ καὶ τοῦτο ψεῦδός ἐστιν ὅτι Μενέλαος ἦγε Λακεδαιμονίους καὶ τῆς Σπάρτης ἐβασίλευε Τυνδάρεω ζῶντος ἔτι. [74] καὶ γὰρ ἦν δεινόν, εἰ Νέστωρμὲν μήτε πρότερον μήτε ὕστερον ἐλθὼν ἀπ᾽ Ἰλίου παρεχώρησε τοῖς υἱοῖς τῆς βασιλείας καὶ τῆς ἀρχῆς διὰ γῆρας, Τυνδάρεως δὲ Μενελάῳ ἐξέστη. φαίνεται γὰρ καὶ ταῦτα πολλὴν ἀπορίαν ἔχοντα. ἐπεὶ δ᾽ οὖν ἦλθον οἱ Ἀχαιοί, τὸ μὲν πρῶτον εἴργοντο τῆς γῆς, καὶ Πρωτεσίλαός τε ἀποθνῄσκει βιαζόμενος ἀποβῆναι καὶ πολλοὶ τῶν ἄλλων, ὥστε διέπλευσαν εἰς τὴν Χερρόνησον, ὑποσπόνδους τοὺς νεκροὺς ἀνελόμενοι, κἀκεῖ θάπτουσι τὸν Πρωτεσίλαον. ἔπειτα περιπλέοντες ἀπέβαινον εἰς τὴν χώραν καὶ τῶν πολισμάτων τινὰ ἐπόρθουν. [75] ὁ δὲ Ἀλέξανδρος μετὰ τοῦ Ἕκτορος τὸν μὲν ὄχλον συνῆγεν ἅπαντα τὸν ἐκ τῆς χώρας εἰς τὸ ἄστυ, τὰσδὲ μικρὰς πόλεις εἴων τὰς πρὸς τῇ θαλάττῃ διὰ τὸ μὴ δύνασθαι πανταχοῦ βοηθεῖν. πάλιν δὲ καταπλεύσαντες εἰς τὸν Ἀχαιῶν λιμένα νυκτὸς ἔλαθον ἀποβάντες, καὶ ναύσταθμον περιεβάλοντο καὶ τάφρον ὤρυξαν φοβούμενοι τὸν Ἕκτορα καὶ τοὺς Τρῶας, καὶ μᾶλλον ὡς αὐτοὶ πολιορκησόμενοι παρεσκευάζοντο. [76] οἱ δὲ τὰμὲν ἄλλα συγχωροῦσιν Ὁμήρῳ, τὸ δὲ τεῖχος οὔ φασιν αὐτὸν γενόμενον λέγειν, ὅτι πεποίηκεν ὕστερον Ἀπόλλωνα καὶ Ποσειδῶνα [p. 135] τοὺς ποταμοὺς ἐφιέντας ἐπ᾽ αὐτὸ καὶ ἀφανίσαντας: ὃ πάντων πιθανώτατόν ἐστι, κατακλυσθῆναι τὰ θεμέλια τοῦ τείχους. ἔτι γὰρ καὶ νῦν οἱ ποταμοὶ λιμνάζουσι τὸν τόπον καὶ πολὺ τῆς θαλάττης προσκεχώκασι. [77] τὸν δὲ λοιπὸν χρόνον τὰ μὲν ἐποίουν κακῶς, τὰ δ᾽ ἔπασχον, καὶ μάχαι μὲν οὐ πολλαὶ ἐγένοντο ἐκ παρατάξεως: οὐ γὰρ ἐθάρρουν προσιέναι πρὸς τὴν πόλιν διὰ τὸ πλῆθος καὶ τὴν ἀνδρείαν τῶν ἔνδοθεν: ἀκροβολισμοὶ δὲ καὶ κλωπεῖαι τῶν Ἑλλήνων: καὶ Τρωίλος τε οὕτως ἀποθνῄσκει παῖς ὢν ἔτι καὶ Μήστωρ καὶ ἄλλοι πλείους. ἦν γὰρ ὁ Ἀχιλλεὺς ἐνεδρεῦσαι δεινότατος καὶ νυκτὸς ἐπιθέσθαι. [78] ὅθεν Αἰνείαν τε οὕτως ἐπελθὼν ὀλίγου ἀπέκτεινεν ἐν τῇ Ἴδῃ καὶ πολλοὺς ἄλλους κατὰ τὴν χώραν, καὶ τῶν φρουρίων ᾕρει τὰ κακῶς φυλαττόμενα: οὐδὲ γὰρ τῆς γῆς ἐπεκράτουν οἱ Ἀχαιοὶ ἀλλ᾽ ἢ μόνον τοῦ στρατοπέδου. τεκμήριον δέ: οὐ γὰρ ἄν ποτε Τρωίλος ἔξω τοῦ τείχους ἐγυμνάζετο, καὶ ταῦτα μακρὰν ἀπὸ τῆς πόλεως, οὐδ᾽ ἂν ἐγεώργουν τὴν Χερρόνησον, ὡς ὁμολογοῦσι πάντες, εἴπερ ἐκράτουν τῆς Τρῳάδος, οὐδ᾽ ἂν ἐκ Λήμνου οἶνος ἐκομίζετο αὐτοῖς. [79] κακῶς δὲ φερομένων τῶν Ἀχαιῶν ἐν τῷ πολέμῳ καὶ μηδενὸς ἀποβαίνοντος ὧν ἤλπισαν, ἀλλὰ συμμάχων ἐπιρρεόντων ἀεὶ τοῖς Τρωσὶ πλειόνων, λοιμός τε καὶ λιμὸς αὐτοὺς ἐπίεζε καὶ στάσις ἐγένετο τῶν ἡγεμόνων, ὅπερ εἴωθεν ὡς τὸ πολὺ γίγνεσθαι τοῖς κακῶς πράττουσιν, οὐ τοῖς κρατοῦσιν. [80] ὁμολογεῖ δὲ ταῦτα καὶ Ὅμηρος: οὐδὲ γὰρ ἐδύνατο πάντα τἀληθῆ ἀποκρύψασθαι: ἐν οἷς φησι τὸν Ἀγαμέμνονα ἐκκλησίαν συναγαγεῖν τῶν Ἑλλήνων, ὡς ἀπάξοντα τὸ στράτευμα, δῆλον ὅτι τοῦ πλήθους χαλεπῶς φέροντος καὶ ἀπιέναι βουλομένου, καὶ τὸν ὄχλον ὁρμῆσαι πρὸς τὰς ναῦς: τὸν δὲ Νέστορα καὶ τὸν Ὀδυσσέα κατασχεῖν μόλις μαντείαν τινὰ προβαλλομένους καὶ ὀλίγον εἶναι χρόνον φάσκοντας, [81] ὃν ἐδέοντο αὐτῶν ὑπομεῖναι. τὸν δὲ μάντιν τούτων Ἀγαμέμνων ἐν τοῖς ἄνω ἔπεσί φησι μηδὲν πώποτε ἀληθὲς μαντεύεσθαι. [p. 136] μέχρι μὲν οὖν τούτων ἐφεξῆς οὐ πάνυ φαίνεται τῶν ἀνθρώπων καταφρονῶν Ὅμηρος, ἀλλὰ τρόπον τινὰ ἔχεσθαι τἀληθοῦς, εἰ μή γε τὰ περὶ τὴν ἁρπαγὴν οὐκ αὐτὸς ὡς γενόμενα διηγούμενος, ἀλλ᾽ Ἕκτορα ποιήσας ὀνειδίζοντα Ἀλεξάνδρῳ καὶ Ἑλένην ὀδυρομένην πρὸς Πρίαμον, καὶ αὐτὸν Ἀλέξανδρον μεμνημένον ἐν τῇσυνουσίᾳ τῇ πρὸς τὴν Ἑλένην, ὃ πάντων σαφέστατα ἔδει ῥηθῆναι καὶ μετὰ πλείστης σπουδῆς: ἔτι δὲ καὶ τὰ περὶ τὴν μονομαχίαν. [82] οὐ γὰρ δυνάμενος εἰπεῖν ὡς ἀπέκτεινε τὸν Ἀλέξανδρον ὁ Μενέλαος, κενὰς αὐτῷ χαρίζεται χάριτας καὶ νίκην γελοίαν, ὡς τοῦ ξίφους καταχθέντος. οὐ γὰρ ἦν τῷ τοῦ Ἀλεξάνδρου χρήσασθαι,τοσοῦτόν γε κρείττονα ὄντα, ὡς ἕλκειν αὐτὸν εἰς τοὺς Ἀχαιοὺς ζῶντα μετὰ τῶν ὅπλων, ἀλλ᾽ ἀπάγχειν ἔδει τῷ ἱμάντι; [83] ψευδὴς δὲ καὶ ἡ τοῦ Αἴαντος καὶ τοῦ Ἕκτορος μονομαχία καὶ πάνυ εὐήθης ἡ διάλυσις, πάλιν ἐκεῖ τοῦ Αἴαντος νικῶντος, πέρας δὲ οὐδέν, καὶ δῶρα δόντων ἀλλήλοις ὥσπερ φίλων. μετὰ δὲ ταῦτα ἤδη τἀληθῆ λέγει, τὴν τῶν Ἀχαιῶν ἧτταν καὶ τροπὴν καὶ τὰς τοῦ Ἕκτορος ἀριστείας καὶ τὸ πλῆθος τῶν ἀπολλυμένων, ὥσπερ ὑπέσχετο ἐρεῖν, [84] τρόπον τινὰ ἄκων καὶ ἀναφέρων εἰς τιμὴν τοῦ Ἀχιλλέως. καίτοι θεοφιλῆ γ᾽ εἶναι τὴν πόλιν φησὶ καὶ Δία ἄντικρυς πεποίηκε λέγοντα πασῶν τῶν ὑπὸ τὸν ἥλιον πόλεων τὸ Ἴλιον μάλιστα ἀγαπῆσαικαὶ τὸν Πρίαμον καὶ τὸν λαὸν αὐτοῦ. ἔπειτα ὀστράκου μεταπεσόντος, φασί, τοσοῦτον μετέβαλεν ὥστε οἴκτιστα ἀνελεῖν τὴν ἁπασῶν προσφιλεστάτην δι᾽ ἑνὸς ἀνδρὸς ἁμαρτίαν, εἴπερ ἥμαρτεν. ὅμως δὲ οὐχ οἷός τέ ἐστιν ἀποκρύψαι τὰ τοῦ Ἕκτορος ἔργα νικῶντος καὶ διώκοντος μέχρι τῶν νεῶν, ὁτὲ μὲν Ἄρει παραβάλλωναὐτόν, ὁτὲ δὲ φλογὶ λέγων τὴν ἀλκὴν ὅμοιον εἶναι, καὶ πάντων αὐτὸν ἐκπεπληγμένων τῶν ἀρίστων, μηδενὸς δὲ ἁπλῶς ὑπομένοντος αὐτόν, τοῦ τε Ἀπόλλωνος αὐτῷ παρισταμένου καὶ τοῦ Διὸς ἄνωθεν ἐπισημαίνοντος ἀνέμῳ καὶ βροντῇ — [85] ταῦτα γὰρ οὐ βουλόμενος εἰπεῖν οὕτως ἐναργῶς, ὅμως ἐπεὶ ἀληθῆ ἦν, ἀρξάμενος[p. 137] αὐτῶν οὐ δύναται ἀποστῆναι — τήν τε νύκτα ἐκείνην τὴν χαλεπὴν καὶ τὴν ἐν τῷ στρατοπέδῳ κατήφειαν καὶ τὴν τοῦ Ἀγαμέμνονος ἔκπληξιν καὶ τὰς οἰμωγάς, ἔτι δὲ τὴν νυκτερινὴν ἐκκλησίαν βουλευομένων ὅπως φύγοιεν, καὶ τὰς δεήσεις τὰς τοῦ Ἀχιλλέως, εἴ τι δύναιτο ἐκεῖνος ἄρα ὠφελῆσαι. [86] τῇ δ᾽ ὑστεραίᾳ τῷ μὲν Ἀγαμέμνονι χαρίζεταί τινα ἀριστείαν ἀνόνητον καὶ τῷ Διομήδει καὶ τῷ Ὀδυσσεῖ καὶ Εὐρυπύλῳ, καὶ τὸν Αἴαντά φησι μάχεσθαι προθύμως, εὐθὺς δὲ τοὺς Τρῶας ἐπικρατῆσαι καὶ τὸν Ἕκτορα ἐλαύνειν ἐπὶ τὸ τεῖχος τῶν Ἀχαιῶν καὶ τὰς ναῦς. καὶ ταῦτα μὲν λέγων δῆλός ἐστιν ὅτι ἀληθῆ λέγει καὶ τὰ γενόμενα ὑπ᾽ αὐτῶν τῶν πραγμάτων προαγόμενος: ὅταν δὲ αὔξῃ τοὺς Ἀχαιούς, πολλῆς ἀπορίας μεστός ἐστι καὶ πᾶσι φανερὸς ὅτι ψεύδεται: τὸν μὲν Αἴαντα δὶς κρατῆσαι τοῦ Ἕκτορος μάτην, ὁτὲ μὲν τῇ μονομαχίᾳ, πάλιν δὲ τῷ λίθῳ, τὸν δὲ Διομήδην τοῦ Αἰνείου, μηδὲ τούτου μηδὲν πράξαντος, ἀλλὰ τοὺς ἵππους μόνον λαβόντος, ὅπερ ἦν ἀνεξέλεγκτον. [87] οὐκ ἔχων δὲ ὅ, τι αὐτοῖς χαρίσηται τὸν Ἄρην καὶ τὴν Ἀφροδίτην φησὶ τρωθῆναι ὑπὸ τοῦ Διομήδους. ἐν οἷς ἅπασι δῆλός ἐστιν εὔνους μὲν ὢν ἐκείνοις καὶ βουλόμενος αὐτοὺς θαυμάζειν, οὐκ ἔχων δὲ ὅ,τι εἴπῃ ἀληθές, διὰ τὴν ἀπορίαν εἰς ἀδύνατα ἐμπίπτων καὶ ἀσεβῆ πράγματα, ὃ πάσχουσιν ὡς τὸ πολὺ πάντες ὅσοι τῇ ἀληθείᾳ μάχονται. [88] ἀλλ᾽ οὐ περὶ τοῦ Ἕκτορος ὁμοίως ἀπορεῖ ὅ,τι εἴπῃ μέγα καὶ θαυμαστόν, ὥς γε οἶμαι τὰ γενόμενα διηγούμενος: ἀλλὰ φεύγοντας μὲν προτροπάδην ἅπαντας καὶ κατ᾽ ὄνομα τοὺς ἀρίστους, ὅταν φῇ μήτε Ἰδομενέα μένειν μήτε Ἀγαμέμνονα μήτε τοὺς δύο Αἴαντας, ἀλλὰ Νέστορα μόνον ὑπ᾽ ἀνάγκης, καὶ τοῦτον ἁλῶναι παρ᾽ ὀλίγον: ἐπιβοηθήσαντα δὲ τὸν Διομήδην καὶ πρὸς ὀλίγον θρασυνόμενον, ἔπειτα εὐθὺς ἀποστραφέντα φεύγειν, [89] ὡς κεραυνῶν δῆθεν εἰργόντων αὐτόν: τέλος δὲ τὴν τάφρον διαβαινομένην καὶ τὸ ναύσταθμον πολιορκούμενον καὶ ῥηγνυμένας [p. 138] ὑπὸ τοῦ Ἕκτορος τὰς πύλας καὶ τοὺς Ἀχαιοὺς εἰς τὰς ναῦς ἤδη κατειλημένους καὶ περὶ τὰς σκηνὰς πάντα τὸν πόλεμον καὶ τὸν Αἴαντα ἄνωθεν μαχόμενον ἀπὸ τῶν νεῶν καὶ τέλος ἐκβληθέντα ὑπὸ τοῦ Ἕκτορος καὶ ἀναχωρήσαντα καὶ τῶν νεῶν τινας ἐμπρησθείσας. [90] ἐνταῦθα γὰρ οὐκ ἔστιν Αἰνείας ὑπὸ Ἀφροδίτης ἁρπαζόμενοσοὐδὲ Ἄρης ὑπὸ ἀνδρὸς τιτρωσκόμενος οὐδὲ ἄλλο τοιοῦτον οὐθὲν ἀπίθανον, ἀλλὰ πράγματα ἀληθῆ καὶ ὅμοια γεγονόσι. μεθ᾽ ἣν ἧτταν οὐκέτι ἦν ἀναμάχεσθαι δυνατὸν οὐδὲ θαρρῆσαί ποτε τοὺς οὕτως ἀπειρηκότας ὡς μήτε ὑπὸ τῆς τάφρου μήτε ὑπὸ τοῦ ἐρύματος ὠφεληθῆναι μηθὲν μήτε αὐτὰς διαφυλάξαι τὰς ναῦς. [91] ποία γὰρ ἔτι τηλικαύτη δύναμις ἢ τίς οὕτως ἀνὴρ ἄμαχος καὶ θεοῦ ῥώμην ἔχων, ὃς ἐπιφανεὶς ἐδύνατο σῶσαι τοὺς ἀπολωλότας ἤδη; τὸ γὰρ τῶν Μυρμιδόνων πλῆθος πόσον τι πρὸς τὴν σύμπασαν ἦν στρατιάν; ἢ τὸ τοῦ Ἀχιλλέως σθένος, οὐ δήπου τότε πρῶτον μέλλοντος μάχεσθαι, πολλάκις δὲ ἐν πολλοῖς τοῖς ἔμπροσθενἔτεσιν εἰς χεῖρας ἐλθόντος, καὶ μήτε τὸν Ἕκτορα ἀποκτείναντος μήτε ἄλλο μηθὲν εἰργασμένου μέγα, εἰ μή γε Τρωίλον παῖδα ἔτι ὄντα τὴν ἡλικίαν ἑλόντος; [92] ἐνταῦθα δὲ γενόμενος Ὅμηρος οὐδὲν ἔτι τἀληθοῦς ἐφρόντισεν, ἀλλ᾽ εἰς ἅπαν ἧκεν ἀναισχυντίας καὶ πάντα τὰ πράγματα ἁπλῶσἀνέτρεψε καὶ μετέστησεν εἰς τοὐναντίον, καταπεφρονηκὼς μὲν τῶν ἀνθρώπων, ὅτι καὶ τἄλλα ἑώρα πάνυ ῥᾳδίως πειθομένους αὐτοὺς καὶ περὶ τῶν θεῶν, οὐκ ὄντων δὲ ἑτέρων ποιητῶν οὐδὲ συγγραφέων, παρ᾽ οἷς ἐλέγετο τἀληθές, ἀλλ᾽ αὐτὸς πρῶτος ἐπιθέμενος ὑπὲρ τούτων γράφειν, γενεαῖς δὲ ὕστερον ξυνθεὶς πολλαῖς, τῶν εἰδότωναὐτὰ ἠφανισμένων καὶ τῶν ἐξ ἐκείνων ἔτι, ἀμαυρᾶς δὲ καὶ ἀσθενοῦς ἔτι φήμης ἀπολειπομένης, ὡς εἰκὸς περὶ τῶν σφόδρα παλαιῶν, ἔτι δὲ πρὸς τοὺς πολλοὺς καὶ ἰδιώτας μέλλων διηγεῖσθαι τὰ ἔπη, καὶ ταῦτα βελτίω ποιῶν τὰ τῶν Ἑλλήνων, ὡς μηδὲ τοὺς γιγνώσκοντας ἐξελέγχειν. οὕτως δὴ ἐτόλμησε τἀναντία τοῖς γενομένοις [93] ποιῆσαι: [p. 139] Τοῦ γὰρ Ἀχιλλέως ἐπιβοηθήσαντος ἐν τῇ καταλήψει τῶν νεῶν ὑπ᾽ ἀνάγκης τὸ πλέον καὶ τῆς αὑτοῦ σωτηρίας ἕνεκεν, τροπὴν μέν τινα γενέσθαι τῶν Τρώων καὶ ἀναχωρῆσαι παραχρῆμα ἀπὸ τῶν νεῶν αὐτοὺς καὶ σβεσθῆναι τὸ πῦρ, ἅτε ἐξαπίνης ἐπιπεσόντος τοῦ Ἀχιλλέως, καὶ τούς τε ἄλλους ἀποχωρεῖν καὶ τὸν Ἕκτορα ὑπάγειν αὑτὸν ἔξω τῆς τάφρου καὶ τῆς περὶ τὸ στρατόπεδον στενοχωρίας, [94] σχέδην δὲ καὶ ἐφιστάμενον, ὥσπερ αὐτός φησιν Ὅμηρος. συμπεσόντων δὲ καὶ μαχομένων πάλιν, τὸν Ἀχιλλέα κάλλιστα ἀγωνίσασθαι μετὰ τῶν αὑτοῦ, καὶ πολλοὺς ἀποκτεῖναι τῶν Τρώων καὶ τῶν ἐπικούρων, ἄλλους τε καὶ τὸν Σαρπηδόνα τὸν τοῦ Διὸς υἱὸν λεγόμενον εἶναι, βασιλέα Λυκίων: καὶ περὶ τὴν τοῦ ποταμοῦ διάβασιν ἀποχωρούντων γενέσθαι φόνον πολύν, οὐ μέντοι προτροπάδην φεύγειν αὐτούς, ἀλλὰ πολλὰς ἑκάστοτε ὑποστροφὰς γίγνεσθαι. [95] τὸν δὲ Ἕκτορα ἐν τούτῳ παραφυλάττειν, ἐμπειρότατον ὄντα καιρὸν μάχης ξυνεῖναι, καὶ μέχρι μὲν ἤκμαζεν ὁ Ἀχιλλεὺς καὶ νεαλὴς ὢν ἐμάχετο, μὴ ξυμφέρεσθαι αὐτῷ, μόνον δὲ τοὺς ἄλλους παρακαλεῖν: ἐπεὶ δ᾽ ᾐσθάνετο κάμνοντα ἤδη καὶ πολὺ τῆς πρότερον ὑφεικότα ὁρμῆς, ἅτε οὐ ταμιευσάμενον ἐν τῷ ἀγῶνι, καὶ ὑπὸ τοῦ ποταμοῦ κοπωθέντα μείζονος ἐρρυηκότος ἀπείρως διαβαίνοντα, καὶ ὑπό τε Ἀστεροπαίου τοῦ Παίονος ἑώρα τετρωμένον, Αἰνείαν τε συστάντα αὐτῷ καὶ μαχεσάμενον ἐπὶ πλέον, ὁπότε δὲ ἐβουλήθη ἀσφαλῶς ἀποχωρήσαντα, Ἀγήνορα δὲ οὐ καταλαβόντα ὁρμήσαντα διώκειν: καίτοι τούτῳ μάλιστα προεῖχεν ὁ Ἀχιλλεὺς ὅτι ἐδόκει τάχιστος εἶναι: [96] καταφανὴς οὖν ἐγεγόνει αὐτῷ διὰ τούτων ἁπάντων εὐάλωτος ὤν, ἅτε δεινῷ τὴν πολεμικὴν τέχνην: ὥστε θαρρῶν ἀπήντησεν αὐτῷ κατὰ μέσον τὸ πεδίον. καὶ τὸ μὲν πρῶτον ἐνέκλινεν ὡς φεύγων, ἀποπειρώμενος αὐτοῦ, ἅμα δὲ κοπῶσαι βουλόμενος, ὁτὲ μὲν περιμένων, ὁτὲ δὲ ἀποφεύγων: ἐπεὶ δὲ ἑώρα βραδύνοντα καὶ ἀπολειπόμενον, οὕτως ὑποστρέψας αὐτὸς ἧκεν ἐπ᾽ [p. 140] αὐτὸν οὐδὲ τὰ ὅπλα φέρειν ἔτι δυνάμενον, καὶ συμβαλὼν ἀπέκτεινε καὶ τῶν ὅπλων ἐκράτησεν, ὡς καὶ τοῦτο Ὅμηρος εἴρηκε. τοὺς δὲ ἵππους διῶξαι μέν φησι τὸν Ἕκτορα, οὐ λαβεῖν δέ, κἀκείνων ἁλόντων. [97] τὸ μὲν οὖν σῶμα μόλις διέσωσαν ἐπὶ τὰς ναῦς οἱ Αἴαντες. οἱ γὰρ Τρῶες ἤδη θαρροῦντες καὶ νικᾶν νομίζοντες, μαλακώτερονἐφείποντο: ὁ δὲ Ἕκτωρ ἐνδυσάμενος τὰ τοῦ Ἀχιλλέως ὅπλα ἐπίσημα ὄντα ἔκτεινέ τε καὶ ἐδίωκε μέχρι τῆς θαλάττης, ὡς ὁμολογεῖ ταῦτα Ὅμηρος. νὺξ δὲ ἐπιγενομένη ἀφείλετο μὴ πάσας ἐμπρῆσαι τὰς ναῦς. τούτων δὲ οὕτως γενομένων, οὐκ ἔχων ὅπως κρύψῃ τἀληθές, Πάτροκλον εἶναί φησι τὸν ἐπεξελθόντα μετὰ τῶν Μυρμιδόνων,ἀναλαβόντα τὰ τοῦ Ἀχιλλέως ὅπλα, καὶ τοῦτον ὑπὸ τοῦ Ἕκτορος ἀποθανεῖν, καὶ τὸν Ἕκτορα τῶν ὅπλων οὕτως κρατῆσαι. [98] καίτοι πῶς ἂν ὁ Ἀχιλλεὺς ἐν τοσούτῳ κινδύνῳ τοῦ στρατοπέδου ὄντος καὶ τῶν νεῶν ἤδη καιομένων καὶ ὅσον οὔπω ἐπ᾽ αὐτὸν ἥκοντος τοῦ δεινοῦ, καὶ τὸν Ἕκτορα ἀκούων ὅτι φησὶ μηδένα αὑτῷἀξιόμαχον εἶναι καὶ τὸν Δία βοηθεῖν αὑτῷ καὶ δεξιὰ σημεῖα φαίνειν, εἴ γε ἐβούλετο σῶσαι τοὺς Ἀχαιούς, αὐτὸς μὲν ἐν τῇ σκηνῇ ἔμενεν ἄριστος ὢν μάχεσθαι, τὸν δὲ πολὺ χείρονα αὑτοῦ ἔπεμπε; καὶ ἅμα μὲν παρήγγελλεν ἐμπεσεῖν ἰσχυρῶς καὶ ἀμύνεσθαι τοὺς Τρῶας, ἅμα δὲ τῷ Ἕκτορι μὴ μάχεσθαι; οὐδὲ γὰρ ἐπ᾽ ἐκείνῳ ἦν [99] οἶμαι προελθόντι γε ἅπαξ ὅτῳ ἐβούλετο μάχεσθαι. οὕτως δὲ ὑποκαταφρονῶν τοῦ Πατρόκλου καὶ ἀπιστῶν αὐτῷ, τὴν δύναμιν ἐπέτρεπεν ἐκείνῳ καὶ τὰ ὅπλα τὰ αὑτοῦ καὶ τοὺς ἵππους, ὡς ἂν κάκιστά τις βουλεύσαιτο περὶ τῶν αὑτοῦ, πάντα ἀπολέσαι βουλόμενος: ἔπειτα ηὔχετο τῷ Διὶ ὑποστρέψαι τὸν Πάτροκλον μετὰτῶν ὅπλων ἁπάντων καὶ τῶν ἑταίρων, οὕτως ἀνοήτως πέμπων αὐτὸν πρὸς ἄνδρα κρείττονα, ᾧ προκαλουμένῳ τοὺς ἀρίστους οὐδεὶς ὑπακοῦσαι ἤθελεν, [100] ὁ δὲ Ἀγαμέμνων ἄντικρυς ἔφη καὶ τὸν Ἀχιλλέα φοβεῖσθαι καὶ μὴ βούλεσθαι συμβαλεῖν ἐκείνῳ; τοιγαροῦν οὕτω βουλευσάμενον αὐτὸν λέγει τοῦ τε ἑταίρου στερηθῆναι καὶ πολλῶνἑτέρων, ὀλίγου δὲ καὶ τῶν ἵππων καὶ ἄοπλον γενέσθαι. ἃ οὐδέποτ᾽ [p. 141] ἂν ἐποίησεν Ἀχιλλεὺς μὴ ἀπόπληκτος ὤν: εἰ δὲ μή, πάντως ἂν αὐτὸν ἐκώλυσε Φοῖνιξ. ἀλλ᾽ οὐ γὰρ ἐβούλετο, φησί, ταχέως ἀπαλλάξαι τοῦ κινδύνου τοὺς Ἀχαιούς, ἕως ἂν λάβῃ τὰ δῶρα, καὶ ἅμα οὐδέπω τῆς ὀργῆς ἐπέπαυτο. [101] καὶ τί ἦν ἐμποδὼν αὐτὸν προελθόντα ἐφ᾽ ὅσον ἐβούλετο πάλιν μηνίειν; ξυνεὶς δὲ τῆς τοιαύτης ἀλογίας αἰνίττεται διὰ πρόρρησίν τινα μένειν αὐτόν, ὡς, εἰ ἐξῄει, πάντως ἀποθανούμενον, ἄντικρυς αὐτοῦ κατηγορῶν δειλίαν: καίτοι ἐξῆν αὐτῷ διὰ ταύτην τὴν πρόρρησιν ἀποπλεῦσαι διενεχθέντα πρὸς τὸν Ἀγαμέμνονα. οὐ μέντοι ἀλλὰ καὶ περὶ τοῦ Πατρόκλου ἐτύγχανεν ἀκηκοὼς τῆς μητρός, ὅν φησιν ἐν ἴσῳ τῇ ἑαυτοῦ κεφαλῇ τιμᾶν καὶ μηδὲ αὐτὸς ἔτι βούλεσθαι ζῆν ἐκείνου ἀποθανόντος. [102] ὡς δὲ ἑώρα αὐτὸν οὐ δυνάμενον βαστάσαι τὸ δόρυ τὰ ἄλλα ἐδίδου δῆλον ὅτι προσεοικότα τῷ δόρατι, καὶ οὐκ ἐφοβεῖτο μὴ οὐ δύνηται φέρειν αὐτά: ὥσπερ οὖν καί φησι συμβῆναι περὶ τὴν μάχην. ἀλλὰ γὰρ εἴ τις ἅπαντα ἐλέγχοι, πολὺ ἂν ἔργον εἴη. τὸ γὰρ ψεῦδος ἐξ αὑτοῦ φανερόν ἐστι τοῖς προσέχουσιν: ὥστε οὐδενὶ ἄδηλον καὶ τῶν ὀλίγον νοῦν ἐχόντων ὅτι σχεδὸν ὑπόβλητός ἐστιν ὁ Πάτροκλος καὶ τοῦτον ἀντήλλαξεν Ὅμηρος τοῦ Ἀχιλλέως, βουλόμενος τὸ κατ᾽ ἐκεῖνον κρύψαι. [103] ὑφορώμενος δὲ μή τις ἄρα καὶ τοῦ Πατρόκλου ζητῇ τάφον: ὥσπερ οἶμαι καὶ τῶν ἄλλων ἀριστέων τῶν ἀποθανόντων ἐν Τροίᾳ φανεροί εἰσιν οἱ τάφοι: διὰ τοῦτο προκαταλαμβάνων οὐκ ἔφη τάφον αὐτοῦ γενέσθαι καθ᾽ αὑτόν, ἀλλὰ μετὰ τοῦ Ἀχιλλέως τεθῆναι. καὶ Νέστωρ μὲν οὐκ ἠξίωσε μετ᾽ Ἀντιλόχου ταφῆναι δι᾽ αὐτὸν ἀποθανόντος, οἴκαδε τὰ ὀστᾶ κομίσας: τὰ δὲ τοῦ Ἀχιλλέως ὀστᾶ ἀνεμίχθη τοῖς τοῦ Πατρόκλου; μάλιστα μὲν οὖν ἐβούλετο Ὅμηρος ἀφανίσαι τὴν τοῦ Ἀχιλλέως τελευτὴν ὡς οὐκ ἀποθανόντος ἐν Ἰλίῳ. [104] τοῦτο δὲ ἐπεὶ ἀδύνατον ἑώρα, τῆς φήμης ἐπικρατούσης καὶ τοῦ τάφου δεικνυμένου, τό γε ὑφ᾽ Ἕκτορος [p. 142] αὐτὸν ἀποθανεῖν ἀφείλετο καὶ τοὐναντίον ἐκεῖνον ὑπὸ τοῦ Ἀχιλλέως ἀναιρεθῆναί φησιν, ὃς τοσοῦτον ὑπερεῖχε τῶν ἀνθρώπων ἁπάντων καὶ προσέτι αἰκισθῆναι τὸν νεκρὸν αὐτοῦ καὶ συρῆναι μέχρι τῶν τειχῶν. πάλιν δὲ εἰδὼς τάφον ὄντα τοῦ Ἕκτορος καὶ τιμώμενον αὐτὸν ὑπὸ τῶν πολιτῶν, ἀποδοθῆναι αὐτὸν λέγει κελεύσαντος [105] τοῦ Διὸς λύτρων δοθέντων, τέως δὲ τὴν Ἀφροδίτην ἐπιμεληθῆναι καὶ τὸν Ἀπόλλω τοῦ διαμεῖναι τὸν νεκρόν. οὐκ ἔχων δὲ ὅ,τι ποιήσῃ τὸν Ἀχιλλέα, ἐπεὶ ἔδει αὐτὸν ὑπὸ τῶν Τρώων τινὸς ἀνῃρῆσθαι: οὐ γὰρ δὴ καὶ τοῦτον ἔμελλεν, ὥσπερ καὶ τὸν Αἴαντα, ὑφ᾽ ἑαυτοῦ ἀποθανόντα ποιεῖν, φθονῶν τῆς δόξης τῷ ἀνελόντι:τὸν Ἀλέξανδρόν φησιν ἀποκτεῖναι αὐτόν, ὃν πεποίηκε τῶν Τρώων κάκιστον καὶ δειλότατον καὶ ὑπὸ τοῦ Μενελάου μικροῦ δεῖν ζωγρηθέντα, γρηθέντα, ὃν λοιδορούμενον ἀεὶ πεποίηκεν, ὡς μαλθακὸν αἰχμητὴν καὶ ἐπονείδιστον ἐν τοῖς Ἕλλησι. [106] ἵνα δὴ τοῦ Ἕκτορος τὴν δόξαν ἀφέλοιτο, καὶ τὸν Ἀχιλλέα φαίνεται καθῃρηκώς, καὶ πολὺ χείρωκαὶ ἀδοξότερον αὐτοῦ ποιήσας τὸν θάνατον. τέλος δὲ προάγει ἤδη τεθνηκότα τὸν Ἀχιλλέα καὶ ποιεῖ μαχόμενον: οὐκ ὄντων δὲ ὅπλων, ἀλλὰ τοῦ Ἕκτορος ἔχοντος: ἐν τούτῳ γὰρ ἔλαθεν αὐτὸν ἕν τι τῶν ἀληθῶν ῥηθέν: ἐκ τοῦ οὐρανοῦ φησι κομίσαι τὴν Θέτιν ὑπὸ τοῦ Ἡφαίστου γενόμενα ὅπλα: καὶ οὕτως δὴ γελοίως τὸν Ἀχιλλέαμόνον τρεπόμενον τοὺς Τρῶας, τῶν δὲ ἄλλων Ἀχαιῶν, ὥσπερ οὐδενὸς παρόντος, ἁπάντων ἐπελάθετο: ἅπαξ δὲ τολμήσας τοῦτο ψεύσασθαι πάντα συνέχεε. καὶ τοὺς θεοὺς ἐνταῦθα ποιεῖ μαχομένους ἀλλήλοις, σχεδὸν ὁμολογῶν ὅτι οὐδὲν αὐτῷ μέλει ἀληθείας. [107] πάνυ δὲ ἀσθενῶς καὶ ἀπιθάνως τὴν ἀριστείαν διελθών, ὁτὲ μὲνποταμῷ μαχόμενον αὐτόν, ὁτὲ δὲ ἀπειλοῦντα Ἀπόλλωνι καὶ διώκοντα αὐτόν: ἐξ ὧν ἁπάντων ἰδεῖν ἔστι τὴν ἀπορίαν αὐτοῦ σχεδόν: οὐ γάρ ἐστιν ἐν τοῖς ἀληθέσιν οὕτως ἀπίθανος οὐδὲ ἀηδής: μόλις ποτὲ τῶν Τρώων εἰς τὴν πόλιν φευγόντων, τὸν Ἕκτορα πεποίηκε πρὸ τοῦ τείχους ἀνδρειότατα ὑπομένοντα αὐτὸν καὶ μήτε τῷ πατρὶδεομένῳ μήτε τῇ μητρὶ πειθόμενον, ἔπειτα φεύγοντα κύκλῳ τῆς [p. 143] πόλεως, ἐξὸν εἰσελθεῖν, καὶ τὸν Ἀχιλλέα, τάχιστον ἀνθρώπων ἀεί ποτε ὑπ᾽ αὐτοῦ λεγόμενον, οὐ δυνάμενον καταλαβεῖν. [108] τοὺς δὲ Ἀχαιοὺς ὁρᾶν ἅπαντας ὥσπερ ἐπὶ θέαν παρόντας καὶ μηδένα βοηθεῖν τῷ Ἀχιλλεῖ, τοιαῦτα πεπονθότας ὑπὸ τοῦ Ἕκτορος καὶ μισοῦντας αὐτόν, ὥστε καὶ νεκρὸν τιτρώσκειν. ἔπειτα Δηίφοβον ἐξελθόντα τοῦ τείχους, μᾶλλον δὲ Ἀθηνᾶν παραλογίσασθαι αὐτόν, εἰκασθεῖσαν Δηιφόβῳ, καὶ τὸ δόρυ κλέψαι τὸ τοῦ Ἕκτορος ἐν τῇ μάχῃ, οὐδὲ ὅπως ἀποκτείνῃ τὸν Ἕκτορα εὑρίσκων, τρόπον τινὰ ἰλιγγιῶν περὶ τὸ ψεῦδος καὶ τῷ ὄντι ὡς ἐν ὀνείρατι μάχην διηγούμενος. μάλιστα γοῦν προσέοικε τοῖς ἀτόποις ἐνυπνίοις τὰ περὶ τὴν μάχην ἐκείνην. [109] εἰς τοῦτο δὲ προελθὼν ἀπεῖπε λοιπόν, οὐκ ἔχων ὅ,τι χρήσηται τῇ ποιήσει καὶ τοῖς ψεύσμασι δυσχεραίνων ἀγῶνά τινα προσθεὶς ἐπιτάφιον, καὶ τοῦτο πάνυ γελοίως, καὶ τὴν Πριάμου βασιλέως εἰς τὸ στρατόπεδον ἄφιξιν παρὰ τὸν Ἀχιλλέα, μηδενὸς αἰσθομένου τῶν Ἀχαιῶν, καὶ τὰ λύτρα τοῦ Ἕκτορος. καὶ οὔτε τὴν τοῦ Μέμνονος βοήθειαν οὔτε τὴν τῶν Ἀμαζόνων, οὕτως θαυμαστὰ καὶ μεγάλα, ἐτόλμησεν εἰπεῖν, οὔτε τὸν τοῦ Ἀχιλλέως θάνατον οὔτε τὴν ἅλωσιν τῆς Τροίας. [110] οὐδὲ γὰρ ὑπέμεινεν οἶμαι πάλαι τεθνηκότα τὸν Ἀχιλλέα ποιεῖν πάλιν ἀναιρούμενον, οὐδὲ νικῶντας τοὺς ἡττηθέντας καὶ φεύγοντας, οὐδὲ τὴν κρατήσασαν πόλιν, ταύτην πορθουμένην. οἱ δὲ ὕστερον ἅτε ἐξηπατημένοι καὶ τοῦ ψεύδους ἰσχύοντος ἤδη θαρροῦντες ἔγραφον. τὰ δὲ πράγματα οὕτως ἔσχεν. [111] Ἀχιλλέως τελευτήσαντος ὑπὸ Ἕκτορος ἐν τῇ βοηθείᾳ τῶν νεῶν, οἱ μὲν Τρῶες, ὥσπερ καὶ πρότερον, ἐπηυλίσθησαν ἐγγὺς τῶν νεῶν, ὡς φυλάξοντες τοὺς Ἀχαιούς: ὑπώπτευον γὰρ αὐτοὺς ἀποδράσεσθαι τῆς νυκτός: ὁ δὲ Ἕκτωρ ἀνεχώρησεν εἰς τὴν πόλιν παρά τε τοὺς γονέας καὶ τὴν γυναῖκα, χαίρων τοῖς πεπραγμένοις, ἐπὶ τοῦ στρατεύματος καταλιπὼν Πάριν. [112] ὁ δ᾽ αὐτός τε καὶ τῶν Τρώων τὸ πλῆθος ἐκάθευδεν, ὡς εἰκὸς ἦν κεκοπωμένους καὶ μηδὲν προσδεχομένους κακόν, ἔτι δὲ παντελοῦς εὐπραγίας οὔσης. ἐν τούτῳ δὴ Ἀγαμέμνων μετὰ Νέστορος καὶ Ὀδυσσέως καὶ Διομήδους βουλευσάμενος [p. 144] σιωπῇ καθείλκυσαν τῶν νεῶν τὰς πολλάς, ὁρῶντες ὅτι καὶ τῇ προτεραίᾳ μικροῦ διεφθάρησαν, ὡς μηδὲ φυγὴν ἔτι εἶναι, καὶ μέρος οὐκ ὀλίγον ἦν ἐμπεπρησμένον αὐτῶν, ἀλλ᾽ οὐ μία ναῦς ἡ Πρωτεσιλάου: ταῦτα δὲ ποιήσαντες ἀπέπλευσαν εἰς τὴν Χερρόνησον, τῶν αἰχμαλώτων πολλὰ καταλιπόντες καὶ τῶν ἄλλων οὐκ ὀλίγα κτημάτων. [113] ἅμα δὲ τῆ ἡμέρᾳ φανεροῦ γενομένου τοῦ πράγματος, ὁ μὲν Ἕκτωρ ἠγανάκτει καὶ βαρέως ἔφερε καὶ τὸν Ἀλέξανδρον ἐλοιδόρει: τοὺς γὰρ πολεμίους αὐτὸν ἐκ τῶν χειρῶν ἀφεῖναι: τὰς δὲ σκηνὰς ἐνέπρησαν οἱ Τρῶες καὶ διήρπαζον τὰ καταλειφθέντα. τοῖς δὲ Ἀχαιοῖς ἐν τῷ ἀσφαλεῖ βουλευομένοις: οὐ γὰρ εἶχον οἱ περὶ τὸν Ἕκτορα ναυτικὸν ἕτοιμον, ὥστε διαβαίνειν ἐπ᾽ αὐτούς: ἐδόκει μὲν ἀπιέναι πᾶσι, πολλοῦ πλήθους ἀπολωλότος καὶ τῶν ἀρίστων ἀνδρῶν: κίνδυνος δὲ ἦν μὴ ναῦς ποιησάμενοι παραχρῆμα ἐπιπλεύσωσιν ἐπὶ τὴν Ἑλλάδα. [114] διὰ τοῦτο οὖν ἀναγκαῖον ἦν μένειν ὥσπερ κατ᾽ ἀρχὰς λῃστεύοντας, εἴ πως τῷ Πάριδι κάμνοντι διαλλάξειαν αὑτοὺς καὶ πρὸς φιλίαν πράξαντες ἀπελθεῖν. ὡς δὲ ἔκριναν ταῦτα, καὶ ἐποίουν πέραν μένοντες. κἀνταῦθα τοῖς Τρωσὶν ἐπῆλθον ἐκ μὲν Αἰθιοπίας Μέμνων, αἱ δὲ Ἀμαζόνες ἐκ τοῦ Πόντου βοηθοὶ καὶ ἄλλο πλῆθος ἐπικούρων, ὡς εὐτυχοῦντας ἐπυνθάνοντο τὸν Πρίαμον καὶ τὸν Ἕκτορα καὶ τοὺς Ἀχαιοὺς ὅσον οὔπω διεφθαρμένους πάντας, οἱ μέν τινες κατ᾽ εὔνοιαν, οἱ δὲ καὶ φόβῳ τῆς δυνάμεως: οὐ γὰρ τοῖς ἡττημένοις οὐδὲ τοῖς κακῶς πράττουσιν, ἀλλὰ τοῖς νικῶσι καὶ τοῖς περιγενομένοις ἀπάντων πάντες ἐθέλουσι βοηθεῖν. [115] μετεπέμψαντο δὲ καὶ οἱ Ἀχαιοὶ παρ᾽ αὑτῶν εἴ τινα ἐδύναντο ὠφέλειαν: τῶν μὲν γὰρ ἔξωθεν οὐδὲν οὐδεὶς ἔτι προσεῖχεν αὐτοῖς: ἀλλὰ Νεοπτόλεμόν τε τὸν Ἀχιλλέως κομιδῇ νέον ὄντα καὶ Φιλοκτήτην ὑπεροφθέντα πρότερον διὰ τὴν νόσον, καὶ τοιαύτας βοηθείας οἴκοθεν ἀσθενεῖς καὶ ἀπόρους. ὧν ἀφικομένων μικρὸν ἀναπνεύσαντες πάλιν διέπλευσαν εἰς τὴν Τροίαν, καὶ περιεβάλοντο τεῖχος ἕτερον πολὺ ἔλαττον, οὐκ ἐν ᾧ πρότερον τόπῳ παρὰ τὸν αἰγιαλόν, ἀλλὰ τὸ ὑψηλὸν αὐτοῦ καταλαβόντες. [p. 145] [116] τῶν δὲ νεῶν αἱ μέν τινες ὑφώρμουν ὑπὸ τὸ τεῖχος, αἱ δὲ ἐν τῷ πέραν ἔμενον: ἅτε γὰρ οὐδεμίαν ἐλπίδα ἔχοντες κρατήσειν, ἀλλ᾽ ὁμολογιῶν δεόμενοι, καθάπερ εἶπον, οὐ βεβαίως ἐπολέμουν, ἀλλ᾽ ἀμφιβόλως τρόπον τινὰ καὶ πρὸς ἀπόπλουν μᾶλλον τὴν γνώμην ἔχοντες. ἐνέδραις οὖν ὡς τὸ πολὺ καὶ καταδρομαῖς ἐχρῶντο. καὶ ποτε μάχης ἰσχυροτέρας γενομένης, βιαζομένων αὐτῶν τὸ φρούριον ἐξελεῖν, Αἴας τε ὑπὸ Ἕκτορος ἀποθνήσκει καὶ Ἀντίλοχος ὑπὸ τοῦ Μέμνονος πρὸ τοῦ πατρός: [117] ἐτρώθη δὲ καὶ αὐτὸς ὁ Μέμνων ὑπὸ τοῦ Ἀντιλόχου, καὶ ἀποκομιζόμενος τραυματίας τελευτᾷ κατὰ τὴν ὁδόν. συνέβη δὲ καὶ τοῖς Ἀχαιοῖς εὐημερῆσαι τότε ὡς οὐ πρότερον. ὅ τε γὰρ Μέμνων μέγα ἀξίωμα ἔχων ἐτρώθη καιρίως, τήν τε Ἀμαζόνα ἀπέκτεινε Νεοπτόλεμος καταδραμοῦσαν ἐπὶ τὰς ναῦς ἰταμώτερον καὶ πειρωμένην ἐμπρῆσαι, μαχόμενος ἐκ τῆς νεὼς ναυμάχῳ δόρατι, καὶ Ἀλέξανδρος ἀποθνῄσκει Φιλοκτήτῃ διατοξευόμενος. [118] ἦν οὖν ἀθυμία καὶ παρὰ τοῖς Τρωσίν, εἰ μηδέποτε παύσονται τοῦ πολέμου μηδὲ ἔσται μηδὲν αὐτοῖς πλέον νικῶσιν. ὅ τε Πρίαμος ἄλλος ἐγεγόνει μετὰ τὴν Ἀλεξάνδρου τελευτήν, σφόδρα ἀνιαθεὶς καὶ φοβούμενος ὑπὲρ τοῦ Ἕκτορος. πολὺ δὲ φαυλότερον ἔσχε τὰ τῶν Ἀχαιῶν Ἀντιλόχου τε καὶ Αἴαντος τεθνηκότων: ὥστε πέμπουσι περὶ συμβάσεων, φάσκοντες ἀπιέναι γενομένης εἰρήνης καὶ ὅρκων ὀμοσθέντων μηκέτι στρατεύσειν μήτε αὐτοὺς εἰς τὴν Ἀσίαν μήτε ἐκείνους ἐπὶ τὸ Ἄργος. [119] μετὰ δὲ ταῦτα ὁ μὲν Ἕκτωρ ἀντέλεγε: πολὺ γὰρ εἶναι κρείττους καὶ τὸ ἐπιτείχισμα ἔφη κατὰ κράτος αἱρήσειν: μάλιστα δὲ ἐχαλέπαινε τῇ Ἀλεξάνδρου τελευτῇ. δεομένου δὲ τοῦ πατρὸς καὶ τὸ γῆρας τὸ αὑτοῦ λέγοντος καὶ τῶν παίδων τὸν θάνατον, τοῦ τε ἄλλου πλήθους ἀπηλλάχθαι βουλομένου, τὰς μὲν διαλύσεις συνεχώρησεν: ἠξίου δὲ τοὺς Ἀχαιοὺς τά τε χρήματα διαλῦσαι τὰ δαπανηθέντα εἰς τὸν πόλεμον καὶ δίκην τινὰ ὑποσχεῖν, ὅτι μηθὲν ἀδικηθέντες ἐστρατεύσαντο, καὶ τήν τε χώραν διέφθειραν πολλοῖς ἔτεσι καὶ ἄνδρας ἀγαθοὺς ἄλλους τε καὶ Ἀλέξανδρον, οὐδὲν ὑπ᾽ αὐτοῦ παθόντες, ἀλλ᾽ ὅτι κρείττων ἐνομίσθη [p. 146] κατὰ μνηστείαν καὶ γυναῖκα ἔλαβεν ἐκ τῆς Ἑλλάδος τῶν κυρίων [120] διδόντων. ὁ δὲ Ὀδυσσεύς, οὗτος γὰρ ἐπρέσβευε περὶ τῆς εἰρήνης, παρῃτεῖτο, ἐπιδεικνὺς ὅτι οὐχ ἥττω δεδράκασιν ἢ πεπόνθασιν, καὶ τὴν αἰτίαν ἐκείνοις ἀνετίθει τοῦ πολέμου: μηδὲν γὰρ δεῖν Ἀλέξανδρον τοσούτων οὐσῶν κατὰ τὴν Ἀσίαν γυναικῶν, τὸν δὲ εἰς τὴνἙλλάδα ἐλθόντα μνηστεύειν καὶ ἀπελθεῖν καταγελάσαντα τῶν ἀρίστων παρ᾽ αὐτοῖς, πλούτῳ νικήσαντα: συμβῆναι γὰρ οὐχ ἁπλῶς τὴν μνηστείαν, ἀλλὰ ἐπιβουλεύειν αὐτὸν τοῖς ἐκεῖ πράγμασι διὰ τούτου μὴ λανθάνειν αὐτούς: ὥστε τὸ λοιπὸν ἠξίου παύσασθαι, τοσούτων κακῶν γεγονότων ἀμφοτέροις, καὶ ταῦτα ἐπιγαμίας τεοὔσης καὶ συγγενείας τοῖς Ἀτρείδαις πρὸς αὐτοὺς διὰ Πέλοπα. [121] περὶ δὲ τῶν χρημάτων κατεγέλα: μὴ γὰρ εἶναι χρήματα τοῖς Ἕλλησιν, ἀλλὰ καὶ νῦν τοὺς πολλοὺς ἑκόντας στρατεύεσθαι διὰ τὴν οἴκοι πενίαν. ταῦτα δὲ ἔλεγεν ἀποτρέπων αὐτοὺς τῆς ἐπὶ τὴν Ἑλλάδα στρατείας. εἰ δὲ δέοι τινα δίκην γενέσθαι τοῦ εὐπρεποῦσχάριν, αὐτὸς εὑρεῖν. καταλείψειν γὰρ αὐτοὺς ἀνάθημα κάλλιστον καὶ μέγιστον τῇ Ἀθηνᾷ καὶ ἐπιγράψειν, Ἱλαστήριον Ἀχαιοὶ τῇ Ἀθηνᾷ τῇ Ἰλιάδι. τοῦτο γὰρ φέρειν μεγάλην τιμὴν ἐκείνοις: καθ᾽ [122] ἑαυτῶν δὲ γίγνεσθαι μαρτύριον ὡς ἡττημένων. παρεκάλει δὲ καὶ τὴν Ἑλένην ὑπὲρ τῆς εἰρήνης συλλαμβάνειν. ἡ δὲ συνέπραττεπροθύμως: ἤχθετο γὰρ ὅτι δι᾽ αὐτὴν οἱ Τρῶες ἐδόκουν πολλὰ κακὰ πάσχειν. καὶ ποιοῦνται τὰς διαλύσεις, καὶ σπονδαὶ γίγνονται τοῖς Τρωσὶ καὶ τοῖς Ἀχαιοῖς: Ὅμηρος δὲ καὶ τοῦτο μετήνεγκεν ἐπὶ τὸ ψεῦδος, εἰδὼς γενόμενον: ἀλλ᾽ ἔφη τοὺς Τρῶας συγχέαι τὰς σπονδάς: ὤμοσάν τε ἀλλήλοις ὅ τε Ἕκτωρ καὶ Ἀγαμέμνων καὶτῶν ἄλλων οἱ δυνατοὶ μήτε τοὺς Ἕλληνάς ποτε στρατεύσειν εἰς τὴν Ἀσίαν, ἕως ἂν ἄρχῃ τὸ Πριάμου γένος, μήτε τοὺς Πριαμίδας εἰς Πελοπόννησον ἢ Βοιωτίαν ἢ Κρήτην ἢ Ἰθάκην ἢ Φθίαν ἢ Εὔβοιαν. [123] ταύτας γὰρ μόνας ἐξαιρέτους ἐποίουν: περὶ δὲ τῶν ἄλλων οὐκ ἐβούλοντο ὀμνύειν οἱ Τρῶες οὐδὲ τοῖς Ἀτρείδαις ἔμελε. τούτων δὲ ὀμοσθέντων, ὅ τε ἵππος ὑπὸ τῶν Ἀχαιῶν ἐτελέσθη, μέγα ἔργον, καὶ ἀνήγαγον αὐτὸν οἱ Τρῶες πρὸς τὴν πόλιν καὶ τῶν [p. 147] πυλῶν οὐ δεχομένων, μέρος τι τοῦ τείχους καθεῖλον: ὅθεν γελοίως ἐλέχθη τὸ ἁλῶναι τὴν πόλιν ὑπὸ τοῦ ἵππου. καὶ τὸ στράτευμα ᾤχετο ὑπόσπονδον τούτῳ τῷ τρόπῳ. τὴν δὲ Ἑλένην ὁ Ἕκτωρ συνῴκισε Δηιφόβῳ, ὃς ἦν μετ᾽ ἐκεῖνον τῶν ἀδελφῶν ἄριστος. [124] ὁ δὲ πατὴρ αὐτοῦ τελευτᾷ πάντων εὐδαιμονέστατος, πλὴν ὅσα λελύπητο περὶ τῶν παίδων τῶν τετελευτηκότων. καὶ αὐτὸς βασιλεύσας συχνο ἔτη καὶ πλεῖστα τῆς Ἀσίας καταστρεψάμενος γηραιὸς ἀποθνῄσκει, καὶ θάπτεται πρὸ τῆς πόλεως. τὴν δὲ ἀρχὴν Σκαμανδρίῳ τῷ παιδὶ κατέλιπεν. ταῦτα δὲ ἔχοντα οὕτως ἐπίσταμαι σαφῶς ὅτι οὐδεὶς ἀποδέξεται, φήσουσι δὲ ψευδῆ πάντες εἶναι, πλὴν τῶν φρονούντων, οὐ μόνον οἱ Ἕλληνες, ἀλλὰ καὶ ὑμεῖς. ἡ γὰρ διαβολὴ σφόδρα χαλεπόν ἐστι καὶ τὸ ἐξηπατῆσθαι πολὺν χρόνον. [125] σκοπεῖτε δὲ τἀναντία πῶς ἐστι γελοῖα, ἀφελόντες τὴν δόξαν καὶ τὸ προκατειλῆφθαι: κρυφθῆναι μὲν ἐν τῷ ἵππῳ στράτευμα ὅλον, τῶν δὲ Τρώων μηθένα αἰσθάνεσθαι τοῦτο μηδὲ ὑποπτεῦσαι, καὶ ταῦτα μάντεως οὔσης παρ᾽ αὐτοῖς ἀψευδοῦς, ἀλλὰ κομίσαι τοὺς πολεμίους δι᾽ αὑτῶν εἰς τὴν πόλιν: πρότερον δὲ ἕνα ἄνδρα πάντων ἡττωμένων ἱκανὸν γενέσθαι γυμνὸν ἐπιφανέντα τῇ φωνῇ τρέψασθαι τοσαύτας μυριάδας, καὶ μετὰ τοῦτο ὅπλα οὐκ ἔχοντα, ἐκ τοῦ οὐρανοῦ λαβόντα νικῆσαι τοὺς μιᾷ πρότερον ἡμέρᾳ κρατοῦντας καὶ διώκειν ἅπαντας ἕνα ὄντα. [126] αὐτὸν δὲ ἐκεῖνον τοσοῦτον ὑπερέχοντα ἀποθανεῖν ὑπὸ τοῦ πάντων κακίστου τὴν ψυχήν, ὡς αὐτοί φασιν, ἄλλου τε ἀποθανόντος ἄλλον σκυλευθῆναι, μόνῳ δὲ ἐκείνῳ τῶν ἡγεμόνων μὴ γενέσθαι τάφον. ἄλλον δέ τινα τῶν ἀρίστων τοσαῦτα ἔτη πολεμοῦντα ὑπὸ μὲν τῶν πολεμίων μηδενὸς ἀποθανεῖν: αὑτὸν δὲ ὀργισθέντα ἀποσφάξαι, καὶ ταῦτα δοκοῦντα σεμνότατον καὶ πρᾳότατον εἶναι τῶν συμμάχων. [127] τὸν δὲ ποιητὴν προθέμενον εἰπεῖν τὸν Τρωικὸν πόλεμον τὰ κάλλιστα καὶ μέγιστα τῶν γεγονότων ἐᾶσαι καὶ μηδὲ τὴν ἅλωσιν τῆς πόλεως διελθεῖν. ταῦτα γάρ ἐστιν ἐν τοῖς πεποιημένοις καὶ λεγομένοις. ὁ μὲν Ἀχιλλεύς, προηττημένων τῶν Ἀχαιῶν οὐκ εἰς ἅπαξ οὐδὲ τῶν ἄλλων μόνον, ἀλλὰ [p. 148] καὶ τῆς ἑαυτοῦ στρατιᾶς, μόνος περιγενόμενος καὶ τοσοῦτον τὰ πράγματα μεταβαλών, αὐτὸς δὲ Ἕκτορα μὲν ἀποκτείνας, ὑπὸ δὲ Ἀλεξάνδρου ἀποθνῄσκων, ὃς ἦν ὕστατος τῶν Τρώων, ὡς αὐτοὶ λέγουσι, Πατρόκλου δὲ ἀποθανόντος, σκυλευόμενος ὁ Ἀχιλλεὺς καὶ τὰ ἐκείνου ληφθέντα ὅπλα, ὁ δὲ Πάτροκλος οὐ ταφείς. [128] ἐπειδὴδὲ Αἴαντος ἦν τάφος καὶ πάντες ᾔδεσαν αὐτὸν ἐν Τροίᾳ τελευτήσαντα, ἵνα δὴ μὴ ποιήσῃ τὸν ἀποκτείναντα ἔνδοξον, αὐτὸς αὑτὸν ἀνελών. οἱ δὲ Ἀχαιοὶ φεύγοντες μὲν ἐκ τῆς Ἀσίας σιωπῇ καὶ τὰς σκηνὰς κατακαύσαντες καὶ τὸ ναύσταθμον ἁφθὲν ὑπὸ τοῦ Ἕκτορος καὶ τὸ τεῖχος αὐτῶν ἑαλωκός, καὶ ἀνάθημα ἀναθέντες τῇἈθηνᾷ καὶ ἐπιγράψαντες, ὡς ἔθος ἐστὶ τοὺς ἡττημένους, οὐδὲν δὲ ἧττον τὴν Τροίαν ἑλόντες, ἐν δὲ τῷ ἵππῳ τῷ ξυλίνῳ στράτευμα ἀνθρώπων ἀποκρυφθέν. οἱ δὲ Τρῶες ὑποπτεύσαντες μὲν τὸ πρᾶγμα καὶ βουλευσάμενοι κατακαῦσαι τὸν ἵππον ἢ διατεμεῖν, μηθὲν δὲ τούτων ποιήσαντες, ἀλλὰ πίνοντες καὶ καθεύδοντες, καὶ [129] ταῦτα προειπούσης αὐτοῖς τῆς Κασσάνδρας. ταῦτα οὐκ ἐνυπνίοις ἐοικότα τῷ ὄντι καὶ ἀπιθάνοις ψεύσμασιν; ἐν γὰρ τοῖς ὅρῳ γεγραμμένοις ὀνείρασιν οἱ ἄνθρωποι τοιαύτας ὄψεις ὁρῶσι, νῦν μὲν δοκοῦντες ἀποθνῄσκειν καὶ σκυλεύεσθαι, πάλιν δὲ ἀνίστασθαι καὶ μάχεσθαι γυμνοὶ ὄντες, ἐνίοτε δὲ οἰόμενοι διώκειν καὶ τοῖς θεοῖσδιαλέγεσθαι καὶ αὑτοὺς ἀποσφάττειν καὶ μηδενὸς δεινοῦ ὄντος, καὶ οὕτως, εἰ τύχοι ποτέ, πέτεσθαι καὶ βαδίζειν ἐπὶ τῆς θαλάττης. ὥστε καὶ τὴν Ὁμήρου ποίησιν ὀρθῶς ἄν τινα εἰπεῖν ἐνύπνιον, καὶ τοῦτο ἄκριτον καὶ ἀσαφές. [130] ἄξιον δὲ κἀκεῖνο ἐνθυμηθῆναι πρὸς τοῖς ὁμολογουμένοις. ὁμολογοῦσι γὰρ ἅπαντες τοὺς Ἀχαιοὺς ἐκ τῆς Ἀσίας ἀναχθῆναι χειμῶνος ἤδη, καὶ διὰ τοῦτο ἀπολέσθαι τὸ πλέον τοῦ στόλου περὶ τὴν Εὔβοιαν: ἔτι δὲ μὴ κατὰ ταὐτὸ πλεῖν ἅπαντας, ἀλλὰ στασιάσαι τὸ στράτευμα καὶ τοὺς Ἀτρείδας, καὶ τοὺς μὲν Ἀγαμέμνονι, τοὺς δὲ Μενελάῳ προσθέσθαι, τοὺς δὲ καθ᾽ αὑτοὺς ἀπελθεῖν, ὧν καὶΌμηρος ἐν Ὀδυσσείᾳ μέμνηται. τοὺς μὲν γὰρ εὖ πράττοντας ὁμονοεῖν εἰκὸς καὶ τῷ βασιλεῖ τὸ πλεῖστον ὑποτάττεσθαι, καὶ τὸν Μενέλαον μὴ διαφέρεσθαι πρὸς τὸν ἀδελφὸν παραχρῆμα τῆς εὐεργεσίας: [p. 149] τοῖς δὲ ἡττημένοις καὶ κακῶς πράττουσιν ἅπαντα ταῦτα ἀνάγκη συμβαίνειν. [131] ἔτι δὲ τοὺς μὲν φοβουμένους καὶ φεύγοντας ἐκ τῆς πολεμίας ἀπιέναι τὴν ταχίστην: τοὺς δὲ νικῶντας καὶ διακινδυνεύειν μένοντας: τοὺς δὲ κρατοῦντας καὶ πρὸς τοῖς αὑτῶν ἔχοντας τοσοῦτον πλῆθος αἰχμαλώτων καὶ χρημάτων περιμένειν τὴν ἀσφαλεστάτην ὥραν, ἅτε καὶ αὐτῆς τῆς γῆς κρατοῦντας καὶ πολλὴν ἁπάντων ἀφθονίαν ἔχοντας, ἀλλὰ μὴ δέκα ἔτη περιμείναντας διαφθαρῆναι παρ᾽ ὀλίγον. αἵ τε οἴκοι συμφοραὶ καταλαβοῦσαι τοὺς ἀφικομένους οὐχ ἥκιστα δηλοῦσι τὸ πταῖσμα καὶ τὴν ἀσθένειαν αὐτῶν: [132] οὐ πάνυ γὰρ εἰώθασιν ἐπιτίθεσθαι τοῖς νικῶσιν οὐδὲ τοῖς εὐτυχοῦσιν, ἀλλὰ τούτους μὲν θαυμάζουσι καὶ φοβοῦνται, τῶν δὲ ἀποτυχόντων καταφρονοῦσιν οἵ τε ἔξωθεν καί τινες τῶν ἀναγκαίων. φαίνεται δὲ Ἀγαμέμνων ὑπὸ τῆς γυναικὸς ὑπεροφθεὶς διὰ τὴν ἧτταν, ὅ τε Αἴγισθος ἐπιθέμενος αὐτῷ καὶ κρατήσας ῥᾳδίως, οἵ τε Ἀργεῖοι καταλαβόντες τὸ πρᾶγμα καὶ τὸν Αἴγισθον βασιλέα ἀποδείξαντες, οὐκ ἄν εἰ μετὰ τοσαύτης δόξης καὶ δυνάμεως ἀφικόμενον τὸν Ἀγαμέμνονα ἀπέκτεινε, κρατήσαντα τῆς Ἀσίας. [133] ὅ τε Διομήδης ἐξέπεσεν οἴκοθεν, οὐθενὸς ἔλαττον εὐδοκιμῶν ἐν τῷ πολέμῳ, καὶ Νεοπτόλεμος εἴτε ὑπὸ Ἑλλήνων εἴτε ὑπὸ ἄλλων τινῶν: μετ᾽ οὐ πολὺ δὲ καὶ πάντες ἐξέπεσον ἐκ τῆς Πελοποννήσου, καὶ κατελύθη τὸ τῶν Πελοπιδῶν γένος δι᾽ ἐκείνην τὴν ξυμφοράν, οἱ δ᾽ Ἡρακλεῖδαι, πρότερον ἀσθενεῖς ὄντες καὶ ἀτιμαζόμενοι, [134] κατῆλθον μετὰ Δωριέων. Ὀδυσσεὺς δὲ ἐβράδυνεν ἑκών, τὰ μὲν αἰσχυνόμενος, τὰ δ᾽ ὑποπτεύων τὰ πράγματα. καὶ διὰ τοῦτο ἐπὶ μνηστείαν ἐτράπησαν τῆς Πηνελόπης καὶ τῶν κτημάτων ἁρπαγὴν ἡ τῶν Κεφαλλήνων νεότης. καὶ οὐδεὶς ἐβοήθει τῶν φίλων τῶν Ὀδυσσέως οὐδὲ Νέστωρ οὕτως ἐγγύθεν. ἅπαντες γὰρ ἦσαν ταπεινοὶ καὶ φαύλως ἔπραττον οἱ τῆς στρατείας μετασχόντες. τοὐναντίον δὲ ἐχρῆν δεινοὺς ἅπασι φαίνεσθαι τοὺς νενικηκότας καὶ μηδένα αὐτοῖς ἐπιχειρεῖν. [135] Μενέλαος δὲ τὸ παράπαν οὐχ ἧκεν εἰς Πελοπόννησον, ἀλλ᾽ ἐν Αἰγύπτῳ κατέμεινεν. καὶ σημεῖά γε ἔστιν ἄλλα τε τῆς ἀφίξεως καὶ νομὸς ἀπ᾽ αὐτοῦ καλούμενος, οὐκ ἂν εἰ [p. 150] πεπλανημένος καὶ πρὸς ὀλίγον ἀφίκετο. γήμας δὲ τὴν τοῦ βασιλέως θυγατέρα καὶ διηγήσατο τοῖς ἱερεῦσι τὰ τῆς στρατείας οὐθὲν ἀποκρυπτόμενος. οἱ δέ φασιν ὅτι καὶ τὴν Ἑλένην ἐκεῖθεν ἔλαβεν, λόγον ἁπάντων ἀπιστότατον: τέως δὲ ἐλάνθανεν εἴδωλον ἐκ τῆς Τροίας ἔχων: ὅ τε πόλεμος συνεστήκει περὶ εἰδώλου τὰ δέκα ἔτη. [136] σχεδὸν δὲ καὶ Ὅμηρος ἐπίσταται τοῦτο καὶ αἰνίττεται, φήσας τὸν Μενέλαον μετὰ τὴν τελευτὴν ὑπὸ τῶν θεῶν εἰς τὸ Ἠλύσιον πεδίον πεμφθῆναι, ὅπου μήτε νιφετὸς γίγνεται μήτε χειμών, ἀλλ᾽ αἰθρία δἰ ἔτους καὶ πρᾷος ἀήρ: ὁ γὰρ ἐπὶ τῆς Αἰγύπτου τόπος τοιοῦτός ἐστιν. δοκοῦσι δέ μοι καὶ τῶν ὕστερον ποιητῶν τινες ὑποπτεῦσαιτὰ πράγματα. τὴν γὰρ Ἑλένην ἐπιβουλευθῆναι μὲν ὑπὸ Ὀρέστου λέγει τις τῶν τραγῳδοποιῶν εὐθὺς ἐλθοῦσαν, γενέσθαι δὲ ἀφανῆ τῶν ἀδελφῶν ἐπιφανέντων. τοῦτο δὲ οὐκ ἄν ποτε ἐποίησεν, εἰ ἐφαίνετο ἡ Ἑλένη κατοικήσασα ὕστερον ἐν τῇ Ἑλλάδι καὶ τῷ Μενελάῳ [137] συνοῦσα. τὰ μὲν δὴ τῶν Ἑλλήνων μετὰ τὸν πόλεμον εἰστοῦτο ἦλθε δυστυχίας καὶ ταπεινότητος, τὰ δὲ τῶν Τρώων πολὺ κρείττονα καὶ ἐπικυδέστερα ἐγένετο. τοῦτο μὲν γὰρ Αἰνείας ὑπὸ Ἕκτορος πεμφθεὶς μετὰ στόλου καὶ δυνάμεως πολλῆς Ἰταλίαν κατέσχε τὴν εὐδαιμονεστάτην χώραν τῆς Εὐρώπης: τοῦτο δὲ Ἕλενος εἰς μέσην ἀφικόμενος τὴν Ἑλλάδα Μολοττῶν ἐβασίλευσε καὶ τῆς ἠπείρου πλησίον Θετταλίας. καίτοι πότερον εἰκὸς ἦν τοὺς ἡττηθέντας ἐπιπλεῖν ἐπὶ τὴν τῶν κρατησάντων χώραν καὶ βασιλεύειν παρ᾽ αὐτοῖς ἢ τοὐναντίον τοὺς κρατήσαντας ἐπὶ τὴν τῶν ἡττημένων; [138] πῶς δέ, εἴπερ ἁλούσης Τροίας ἔφευγον οἱ περὶ τὸν Αἰνείαν καὶ τὸν Ἀντήνορα καὶ τὸν Ἕλενον, οὐ πανταχόσε μᾶλλον ἔφευγονἢ εἰς τὴν Ἑλλάδα καὶ τὴν Εὐρώπην, οὐδὲ τόπον τινὰ ἠγάπων καταλαβόντες τῆς Ἄσίας, ἀλλ᾽ εὐθὺς ἐπὶ τὴν ἐκείνων ἔπλεον ὑφ᾽ ὧν ἀνάστατοι ἐγένοντο; πῶς δὲ ἐβασίλευσαν ἅπαντες οὐ σμικρῶν οὐδὲ ἀνωνύμων χωρίων; ἐξὸν αὐτοῖς καὶ τὴν Ἑλλάδα κατασχεῖν; ἀλλ᾽ ἀπείχοντο διὰ τοὺς ὅρκους. ὅμως δὲ Ἕλενος οὐκ ὀλίγον αὐτῆσἀπετέμετο, τὴν Ἤπειρον: Ἀντήνωρ δὲ Ἑνετῶν ἐκράτησε καὶ γῆς [p. 151] ἀρίστης τῆς περὶ τὸν Ἀδρίαν: Αἰνείας δὲ πάσης Ἰταλίας ἐβασίλευσε καὶ πόλιν ᾤκισε τὴν μεγίστην πασῶν. [139] ταῦτα δὲ οὐκ εἰκὸς ἦν πρᾶξαι φυγάδας ἀνθρώπους καὶ ταῖς οἴκοθεν ξυμφοραῖς καταβεβλημένους, ἀλλ᾽ ἀγαπᾶν, εἴ τις αὐτοὺς εἴα κατοικεῖν: ἄλλως τε μετὰ ποίας ἀφορμῆς ἀφικομένους χρημάτων ἢ στρατιᾶς διὰ μέσων τῶν πολεμίων φεύγοντας, ἐμπεπρησμένης τῆς πόλεως, πάντων ἀπολωλότων, ὅπου χαλεπὸν ἦν τὰ σώματα αὐτὰ διασῶσαι τοὺς ἰσχύοντας καὶ νέους, ἀλλ᾽ οὐ μετὰ παίδων, γυναικῶν καὶ γονέων καὶ χρημάτων ἀπανίστασθαι, καὶ ταῦτα ἀδοκήτως τε καὶ παρ᾽ ἐλπίδας ἁλούσης τῆς πόλεως, οὐχ ὥσπερ εἰώθασι κατὰ σπονδὰς κατ᾽ ὀλίγον ἐκλείπειν; [140] ἀλλὰ τὸ γενόμενον δυνατὸν γενέσθαι. τὸν δὲ Ἕκτορά φασιν, ὡς ἀπέπλευσαν οἱ Ἀχαιοί, πολλοῦ πλήθους εἰς τὴν πόλιν συνεληλυθότος καὶ μηδὲ τῶν ἐπικούρων ἀπιέναι βουλομένων ἁπάντων, ἔτι δὲ ὁρῶντα τὸν Αἰνείαν οὐκ ἀνεχόμενον, εἰ μὴ μέρος λάβοι τῆς ἀρχῆς: ταῦτα γὰρ ὑποσχέσθαι τὸν Πρίαμον αὐτῷ διαπολεμήσαντι τὸν πόλεμον καὶ ἐκβαλόντι τοὺς Ἀχαιούς: οὕτω δὴ τὴν ἀποικίαν στεῖλαι χρημάτων τε οὐ φεισάμενον καὶ πλῆθος ὁπόσον αὐτὸς ἐβούλετο πέμψαντα μετὰ πάσης προθυμίας. [141] λέγειν δὲ αὐτὸν ὡς ἄξιος μὲν εἴη βασιλεύειν καὶ μηδὲν καταδεεστέραν ἀρχὴν ἔχειν τῆς αὑτοῦ, προσήκειν δὲ μᾶλλον ἑτέραν κτήσασθαι γῆν: εἶναι γὰρ οὐκ ἀδύνατον πάσης κρατῆσαι τῆς Εὐρώπης: τούτων δὲ οὕτως γενομένων ἐλπίδας ἔχειν τοὺς ἀπ᾽ αὐτῶν ἄρχειν ἑκατέρας τῆς ἠπείρου, ἐφ᾽ ὅσον ἂν σώζηται τὸ γένος. [142] ταῦτα δὴ ἀξιοῦντος Ἕκτορος ἑλέσθαι τὸν Αἰνείαν, τὰ μὲν ἐκείνῳ χαριζόμενον, τὰ δὲ ἐλπίζοντα μειζόνων τεύξεσθαι: οὕτως δὴ τὴν ἀποικίαν γενέσθαι ἀπὸ ἰσχύος καὶ φρονήματος ὑπό τε ἀνθρώπων εὐτυχούντων παραχρῆμά τε δυνηθῆναι καὶ εἰς αὖθις. ὁρῶντα δὲ Ἀντήνορα Αἰνείαν στελλόμενον καὶ αὐτὸν ἐπιθυμῆσαι Εὐρώπης ἐπάρξαι, καὶ γενέσθαι στόλον ἄλλον τοιοῦτον. πρὸς δὲ τούτοις ἐγκαλοῦντα Ἕλενον ὡς ἐλαττούμενον Δηιφόβου δεηθῆναι τοῦ πατρός, καὶ λαβόντα ναῦς καὶ στρατιὰν ὡς ἐφ᾽ ἕτοιμον τὴν Ἑλλάδα πλεῦσαι καὶ κατασχεῖν ὅλην τὴν ἔκσπονδον. [143] οὕτω δὴ καὶ Διομήδην φεύγοντα ἐξ Ἄργους, ἐπειδὴ τὸν Αἰνείου στόλον ἐπύθετο, ἐλθεῖν πρὸς αὐτόν, εἰρήνης [p. 152] καὶ φιλίας αὐτοῖς γενομένης, δεηθῆναί τε βοηθείας τυχεῖν, διηγησάμενον τάς τε Ἀγαμέμνονος καὶ τὰς αὑτοῦ συμφοράς. τὸν δὲ ἀναλαβεῖν αὐτὸν ἔχοντα ὀλίγας ναῦς καὶ μέρος τι παραδοῦναι τῆς στρατιᾶς, ἐπειδὴ πᾶσαν ἔσχε τὴν χώραν. [144] ὕστερον δὲ τῶν Ἀχαιῶν τοὺς ἐκπεσόντας ὑπὸ Δωριέων, ἀποροῦντας ὅποι τράπωνται δἰἀσθένειαν, εἰς τὴν Ἀσίαν ἐλθεῖν ὡς παρὰ φίλους τε καὶ ἐνσπόνδους τοὺς ἀπὸ Πριάμου τε καὶ Ἕκτορος, Λέσβον τε οἰκῆσαι κατὰ φιλίαν παρέντων καὶ ἄλλα οὐ μικρὰ χωρία. ὅστις δὲ μὴ πείθεται τούτοις ὑπὸ τῆς παλαιᾶς δόξης, ἐπιστάσθω ἀδύνατος ὢν ἀπαλλαγῆναι ἀπάτης καὶ διαγνῶναι τὸ ψεῦδος [145] ἀπὸ τοῦ ἀληθοῦς. τὸ γὰρ πιστεύεσθαι πολὺν χρόνον ὑπὸ ἀνθρώπων ἠλιθίων οὐδέν ἐστιν ἰσχυρὸν οὐδὲ ὅτι τὰ ψευδῆ ἐλέχθη παρὰ τοῖς πρότερον: ἐπεί τοι καὶ περὶ ἄλλων πολλῶν διαφέρονται καὶ τἀναντία δοξάζουσιν. οἷον εὐθὺς περὶ τοῦ Περσικοῦ πολέμου, οἱ μέν φασιν ὑστέραν γενέσθαι τὴν περὶ Σαλαμῖνα ναυμαχίαν τῆς ἐνΠλαταιαῖς μάχης, οἱ δὲ τῶν ἔργων τελευταῖον εἶναι τὸ ἐν Πλαταιαῖς: [146] καίτοι γε ἐγράφη παραχρῆμα τῶν ἔργων. οὐ γὰρ ἴσασιν οἱ πολλοὶ τὸ ἀκριβές, ἀλλὰ φήμης ἀκούουσι μόνον, καὶ ταῦτα οἱ γενόμενοι κατὰ τὸν χρόνον ἐκεῖνον: οἱ δέ δεύτεροι καὶ τρίτοι τελέως ἄπειροι καὶ ὅ, τι ἄν εἴπῃ τις παραδέχονται ῥᾳδίως: ὁπότε τὸνΣκιρίτην μὲν λόχον ὀνομάζουσι Λακεδαιμονίων μηδεπώποτε γενόμενον, ὥς φησι Θουκυδίδης, Ἁρμόδιον δὲ καὶ Ἀριστογείτονα πάντων μάλιστα Ἀθηναῖοι τιμῶσιν, ὡς ἐλευθερώσαντας τὴν πόλιν καὶ ἀνελόντας τὸν τύραννον. [147] καὶ τί δεῖ τἀνθρώπεια λέγειν, ὅπου τὸν μὲν Οὐρανὸν τολμῶσι λέγειν καὶ πείθουσιν ὡς ἐκτμηθένταὑπὸ τοῦ Κρόνου, τὸν Κρόνον δὲ ὑπὸ τοῦ Διός; τοῦ γὰρ πρώτου καταλαβόντος, ὥσπερ εἴωθεν, ἄτοπον τὸ πεισθῆναί ἐστι. βούλομαι δὲ καὶ περὶ Ὁμήρου ἀπολογήσασθαι, ὡς οὐκ ἀνάξιον ὁμολογεῖν αὐτῷ ψευδομένῳ. πρῶτον μὲν γὰρ πολὺ ἐλάττω τὰ [p. 153] ψεύσματά ἐστι τῶν περὶ τοὺς θεούς: ἔπειτα ὠφέλειάν τινα εἶχε τοῖς τότε Ἕλλησιν, ὅπως μὴ θορυβηθῶσιν, ἐὰν γένηται πόλεμος αὐτοῖς πρὸς τοὺς ἐκ τῆς Ἀσίας, ὥσπερ καὶ προσεδοκᾶτο. ἀνεμέσητον δὲ Ἕλληνα ὄντα τοὺς ἑαυτοῦ πάντα τρόπον ὠφελεῖν. [148] τοῦτο δὲ τὸ στρατήγημα παρὰ πολλοῖς ἐστιν. ἐγὼ γοῦν ἀνδρὸς ἤκουσα Μήδου λέγοντος ὅτι οὐδὲν ὁμολογοῦσιν οἱ Πέρσαι τῶν παρὰ τοῖς Ἕλλησιν, ἀλλὰ Δαρεῖον μέν φασιν ἐπὶ Νάξον καὶ Ἐρέτριαν πέμψαι τοὺς περὶ Δᾶτιν καὶ Ἀρταφέρνην, κἀκείνους ἑλόντας τὰς πόλεις ἀφικέσθαι παρὰ βασιλέα. ὁρμούντων δὲ αὐτῶν περὶ τὴν Εὔβοιαν ὀλίγας ναῦς ἀποσκεδασθῆναι πρὸς τὴν Ἀττικήν, οὐ πλείους τῶν εἴκοσι, καὶ γενέσθαι τινὰ μάχην τοῖς ναύταις πρὸς τοὺς αὐτόθεν ἐκ τοῦ τόπου. [149] μετὰ δὲ ταῦτα Ξέρξην ἐπὶ τὴν Ἑλλάδα στρατεύσαντα Λακεδαιμονίους μὲν νικῆσαι περὶ Θερμοπύλας καὶ τὸν βασιλέα αὐτῶν ἀποκτεῖναι Λεωνίδην, τὴν δὲ τῶν Ἀθηναίων πόλιν ἑλόντα κατασκάψαι, καὶ ὅσοι μὴ διέφυγον ἀνδραποδίσασθαι. ταῦτα δὲ ποιήσαντα καὶ φόρους ἐπιθέντα τοῖς Ἕλλησιν εἰς τὴν Ἀσίαν ἀπελθεῖν. ὅτι μὲν οὖν ψευδῆ ταῦτά ἐστιν οὐκ ἄδηλον, ὅτι δὲ εἰκὸς ἦν τὸν βασιλέα κελεῦσαι στρατεῦσαι τοῖς ἄνω ἔθνεσιν οὐκ ἀδύνατον, ἵνα μὴ θορυβῶσιν. εἰ δὴ καὶ Ὅμηρος ἐποίει τοῦτο, συγγιγνώσκειν ἄξιον. [150] ἴσως ἂν οὖν εἴποι τις ἀνήκοος, Οὐκ ὀρθῶς Ἕλληνας καθαιρεῖς. ἀλλ᾽ οὐδὲν ἔστιν ἔτι τοιοῦτον, οὐδὲ ἔστι δέος μή ποτε ἐπιστρατεύσωνται ἐπὶ τὴν Ἑλλάδα τῶν ἐκ τῆς Ἀσίας τινές: ἥ τε γὰρ Ἑλλὰς ὑφ᾽ ἑτέροις ἐστὶν ἥ τε Ἀσία. τὸ δὲ ἀληθὲς οὐκ ὀλίγου ἄξιον. πρὸς δὲ τούτοις, εἰ ᾔδειν ὅτι πείσω ταῦτα λέγων, ἴσως ἂν ἐβουλευσάμην εἰπεῖν. ὅμως δὲ μείζω καὶ δυσχερέστερα ὀνείδη φημὶ τῶν Ἑλλήνων ἀφελεῖν. [151] τὸ μὲν γὰρ μὴ ἑλεῖν τινα πόλιν οὐδὲν ἄτοπον, οὐδέ γε τὸ στρατεύσαντας ἐπὶ χώραν μηδὲν αὐτοῖς προσήκουσαν ἔπειτα εἰρήνην ποιησαμένους ἀπελθεῖν, οὐδέ γε ἄνδρα ἀγαθὸν ὄντα τὴν ψυχὴν ὑπὸ ἀνδρὸς ὁμοίου τελευτῆσαι μαχόμενον, [p. 154] οὐδὲ τοῦτο ὄνειδος: ἀλλὰ καὶ ἀποδέξαιτο ἄν τις μέλλων ἀποθνῄσκειν, ὥσπερ ὅ γε Ἀχιλλεὺς πεποίηται λέγων, ὥς μ᾽ ὄφελ᾽ Ἕκτωρ κτεῖναι, ὅς ἐνθάδε τέτραφ᾽ ἄριστος. [152] τὸν δὲ ἄριστον ὄντα τῶν Ἑλλήνων ὑπὸ τοῦ φαυλοτάτου τῶν πολεμίων ἀποθανεῖν τῷ ὄντι μέγα ὄνειδος: ὁμοίως δὲ τὸν νοῦν ἔχεινδοκοῦντα καὶ σωφρονέστατον εἶναι τῶν Ἑλλήνων πρῶτον μὲν τὰ πρόβατα καὶ τοὺς βοῦς ἀποσφάττειν, βουλόμενον ἀποκτεῖναι τοὺς [153] βασιλέας, ὕστερον δὲ αὑτὸν ἀνελεῖν ὅπλων ἕνεκεν αἴσχιστον. πρὸς δὲ τούτοις Ἀστυάνακτα μὲν ἀνδρὸς ἀγαθοῦ παῖδα οὕτως ὠμῶς ἀνελεῖν ῥίψαντας ἀπὸ τοῦ τείχους, καὶ ταῦτα κοινῇ δόξαν τῷστρατοπέδῳ καὶ τοῖς βασιλεῦσι: Πολυξένην δὲ παρθένον ἀποσφάττειν ἐπὶ τάφῳ καὶ τοιαύτας χεῖσθαι χοὰς τῷ τῆς θεᾶς υἱεῖ: Κασσάνδραν δέ, παναγῆ κόρην, ἱέρειαν τοῦ Ἀπόλλωνος, ἐν τῷ τεμένει φθαρῆναι τῆς Ἀθηνᾶς, ἐχομένην τοῦ ἀγάλματος, καὶ τοῦτο πρᾶξαι μηδένα τῶν φαύλων μηδὲ τῶν ἀναξίων, ἀλλ᾽ ὅσπερ ἦν ἐν [154] τοῖς ἀρίστοις: Πρίαμον δὲ τὸν βασιλέα τῆς Ἀσίας ἐν ἐσχάτῳ γήρᾳ κατατρωθέντα παρὰ τὸν τοῦ Διὸς βωμόν, ἀφ᾽ οὗ τὸ γένος ἦν, ἐπ᾽ αὐτῷ σφαγῆναι, καὶ μηδὲ τοῦτο εἰργάσθαι μηδένα τῶν ἀφανῶν, ἀλλὰ τὸν τοῦ Ἀχιλλέως υἱόν, καὶ ταῦτα ἑστιαθέντα ὑπὸ τοῦ πατρὸς αὐτοῦ καὶ σωθέντα ὑπ᾽ ἐκείνου πρότερον: Ἑκάβην δέ,δύστηνον τοσούτων μητέρα παίδων, Ὀδυσσεῖ δοθῆναι ἐπὶ ὕβρει, ὑπό τε τοῦ μεγέθους τῶν κακῶν πάνυ γελοίως κύνα γενέσθαι: τὸν δὲ βασιλέα τῶν Ἑλλήνων τὴν ἱερὰν κόρην τοῦ Ἀπόλλωνος, ἣν οὐδεὶς ἐτόλμησε γῆμαι διὰ τὸν θεόν, αὐτὸν ἀγαγέσθαι γυναῖκα, ὅθεν ἔδοξε τεθνηκέναι δικαίως: πόσῳ κρείττω ταῦτα μὴ γενόμενατοῖς Ἕλλησιν ἢ Τροίαν ἁλῶναι; [p. 155]

ДВЕНАДЦАТАЯ, ИЛИ ОЛИМПИЙСКАЯ, БЕСЕДА: ИЛИ О ПЕРВОМ ПРЕДСТАВЛЕНИИ ЧЕЛОВЕКА О БОГЕ

Ὀλυμπικὸς ἢ περὶ τῆς πρώτης τοῦ θεοῦ ἐννοίας

ἀλλ᾽ ἦ τὸ λεγόμενον, ὦ ἄνδρες, ἐγὼ καὶ παρ᾽ ὑμῖν καὶ παρ᾽ ἑτέροις πλείοσι πέπονθα τὸ τῆς γλαυκὸς ἄτοπον καὶ παράδοξον πάθος; ἐκείνην γὰρ οὐδὲν σοφωτέραν οὖσαν αὐτῶν οὐδὲ βελτίω τὸ εἶδος, ἀλλὰ τοιαύτην ὁποίαν ἴσμεν, ὅταν δήποτε φθέγξηται λυπηρὸν καὶ οὐδαμῶς ἡδύ, περιέπουσι τὰ ἄλλα ὄρνεα, καὶ ὅταν γε ἴδῃ μόνον, τὰ μὲν καθιζόμενα ἐγγύς, τὰ δὲ κύκλῳ περιπετόμενα, ὡς μὲν ἐμοὶ δοκεῖ, καταφρονοῦντα τῆς φαυλότητος καὶ τῆς ἀσθενείας: οἱ δὲ ἄνθρωποί φασιν ὅτι θαυμάζει τὴν γλαῦκα τὰ ὄρνεα. [2] πῶς δὲ οὐ τὸν ταῶ μᾶλλον ὁρῶντα θαυμάζει, καλὸν οὕτω καὶ ποικίλον, ἔτι δὲ αὐτὸν ἐπαιρόμενον καὶ ἐπιδεικνύντα τὸ κάλλος τῶν πτερῶν, ὅταν ἁβρύνηται πρὸς τὴν θήλειαν, ἀνακλάσας τὴν οὐρὰν καὶ περιστήσας αὑτῷ πανταχόθεν ὥσπερ εὐειδὲς ἄντρον ἤ τινα γραφῇ μιμηθέντα οὐρανὸν ποικίλον ἄστροις, σύν γε τῷ λοιπῷ σώματι θαυμαστόν, ἐγγύτατα χρυσοῦ κυάνῳ κεκραμένου, καὶ δὴ ἐν ἄκροις τοῖς πτεροῖς οἷον ὀφθαλμῶν ἐνόντων ἤ τινων δακτυλίων τό τε σχῆμα καὶ κατὰ τὴν ἄλλην ὁμοιότητα; [3] εἰ δ᾽ αὖ τις ἐθέλοι σκοπεῖν τῆς πτερώσεως τὸ κοῦφον, ὡς μὴ χαλεπὸν εἶναι μηδὲ δύσφορον διὰ τὸ μῆκος, ἐν μέσῳ μάλα ἥσυχον καὶ ἀτρεμοῦντα παρέχει θεάσασθαι ἑαυτόν, ὥσπερ ἐν πομπῇ περιστρεφόμενος, ὅταν δὲ βουληθῇ ἐκπλῆξαι, σείων τὰ πτερὰ καί τινα ἦχον οὐκ ἀηδῆ ποιῶν, οἷον ἀνέμου κινήσαντος οὐ πολλοῦ πυκνήν τινα ὕλην. ἀλλ᾽ οὔτε τὸν ταῶ πάντα ταῦτα καλλωπιζόμενον τὰ ὄρνεα βούλεται ὁρᾶν οὔτε τῆς ἀηδόνος ἀκούοντα τῆς φωνῆς ἕωθεν ἐπορθρευομένης οὐδὲν πάσχει πρὸς αὐτήν, [4] ἀλλ᾽ οὐδὲ τὸν κύκνον ἀσπάζεται [p. 156] διὰ τὴν μουσικήν, οὐδὲ ὅταν ὑμνῇ τὴν ὑστάτην ᾠδήν ἅτε εὐγήρως, ὑπὸ ἡδονῆς τε καὶ λήθης τῶν ἐν τῷ βίῳ χαλεπῶν εὐφημῶν ἅμα καὶ προπέμπων ἀλύπως αὑτόν, ὡς ἔοικε, πρὸς ἄλυπον τὸν θάνατον: οὔκουν οὐδὲ τότε ἀθροίζεται κηλούμενα τοῖς μέλεσι πρὸς ὄχθην ποταμοῦ τινος ἢ λειμῶνα πλατὺν ἢ καθαρὰν ᾐόνα λίμνης [5] ἤ τινα σμικρὰν εὐθαλῆ ποταμίαν νησῖδα. ὡς δὲ καὶ ὑμεῖς τοσαῦτα μὲν θεάματα ἔχοντες τερπνά, τοσαῦτα δὲ ἀκούσματα, τοῦτο μὲν ῥήτορας δεινούς, τοῦτο δὲ ξυγγραφέας ἠδίστους ἐμμέτρων καὶ ἀμέτρων λόγων, τοῦτο δὲ ταῶς ποικίλους, τοῦτο δὲ ὡς πολλοὺς σοφιστάς, δόξῃ καὶ μαθηταῖς ἐπαιρομένους οἷον πτεροῖς, ὑμεῖς δὲ ἐμοὶ πρόσιτε καὶ βούλεσθε ἀκούειν, τοῦ μηδὲν εἰδότος μηδὲ φάσκοντος εἰδέναι, ἆρ᾽ οὐκ ὀρθῶς ἀπεικάζω τὴν σπουδὴν ὑμῶν τῷ περὶ τὴν γλαῦκα γιγνομένῳ σχεδὸν οὐκ ἄνευ δαιμονίας τινὸς βουλήσεως; [6] ὑφ᾽ ἧς καὶ τῇ Ἀθηνᾷ λέγεται προσφιλὲς εἶναι τὸ ὄρνεον, τῇ καλλίστῃ τῶν θεῶν καὶ σοφωτάτῃ, καὶ τῆς γε Φειδίου τέχνης παρὰ Ἀθηναίοισἔτυχεν, οὐκ ἀπαξιώσαντος αὐτὴν συγκαθιδρῦσαι τῇ θεῷ, συνδοκοῦν τῷ δήμῳ. Περικλέα δὲ καὶ αὑτὸν λαθὼν ἐποίησεν, ὥς φασιν, ἐπὶ τῆς ἀσπίδος. οὐ μέντοι ταῦτά γε εὐτυχήματα νομίζειν ἔπεισί μοι τῆς γλαυκός, εἰ μή τινα φρόνησιν ἄρα κέκτηται πλείω. [7] ὅθεν οἶμαι καὶ τὸν μῦθον Αἴσωπος ξυνέστησεν ὅτι σοφὴοὖσα ξυνεβούλευε τοῖς ὀρνέοις τῆς δρυὸς ἐν ἀρχῇ φυομένης μὴ ἐᾶσαι, ἀλλ᾽ ἀνελεῖν πάντα τρόπον: ἔσεσθαι γὰρ φάρμακον ἀπ᾽ αὐτῆς ἄφυκτον, ὑφ᾽ οὗ ἁλώσονται, τὸν ἰξόν. πάλιν δὲ τὸ λίνον τῶν ἀνθρώπων σπειρόντων, ἐκέλευε καὶ τοῦτο ἐκλέγειν τὸ σπέρμα: [8] μὴ γὰρ ἐπ᾽ ἀγαθῷ φυήσεσθαι. τρίτον δὲ ἰδοῦσα τοξευτήν τιναἄνδρα προέλεγεν ὅτι οὗτος ὁ ἀνὴρ φθάσει ὑμᾶς τοῖς ὑμετέροις πτεροῖς, πεζὸς ὢν αὐτὸς πτηνὰ ἐπιπέμπων βέλη. τὰ δὲ ἠπίστει τοῖς λόγοις καὶ ἀνόητον αὐτὴν ἡγοῦντο καὶ μαίνεσθαι ἔφασκον: ὕστερον δὲ πειρώμενα ἐθαύμαζε καὶ τῷ ὄντι σοφωτάτην ἐνόμιζεν. [p. 157] καὶ διὰ τοῦτο, ἐπὰν φανῇ, πρόσεισιν ὡς πρὸς ἅπαντα ἐπισταμένην: [9] ἡ δὲ συμβουλεύει μὲν αὐτοῖς οὐδὲν ἔτι, ὀδύρεται δὲ μόνον. ἴσως οὖν παρειλήφατε ὑμεῖς λόγον τινὰ ἀληθῆ καὶ ξυμβουλὴν συμφέρουσαν, ἥντινα ξυνεβούλευσε φιλοσοφία τοῖς πρότερον Ἕλλησιν, ἣν οἱ τότε μὲν ἠγνόησαν καὶ ἠτίμασαν, οἱ δὲ νῦν ὑπομιμνήσκονται καί μοι προσίασι διὰ τὸ σχῆμα, φιλοσοφίαν τιμῶντες ὥσπερ τὴν γλαῦκα ἄφωνον τό γε ἀληθὲς καὶ ἀπαρρησίαστον οὖσαν. ἐγὼ μὲν γὰρ οὐδὲν αὑτῷ ξύνοιδα οὔτε πρότερον εἰπόντι σπουδῆς ἄξιον οὔτε νῦν ἐπισταμένῳ πλέον ὑμῶν. [10] ἀλλὰ εἰσὶν ἕτεροι σοφοὶ καὶ μακάριοι παντελῶς ἄνδρες, οὓς ὑμῖν ἐγώ, εἰ βούλεσθε, μηνύσω, ἕκαστον ὀνομαστὶ δεικνύμενος. καὶ γὰρ νὴ Δία τοῦτο μόνον οἶμαι χρήσιμον ἔχειν, τὸ γιγνώσκειν τοὺς σοφούς τε καὶ δεινοὺς καὶ πάντα ἐπισταμένους: οἷς ἐὰν ὑμεῖς ἐθέλητε ξυνεῖναι τἄλλα ἐάσαντες, καὶ γονεῖς καὶ πατρίδας καὶ θεῶν ἱερὰ καὶ προγόνων τάφους, ἐκείνοις ξυνακολουθοῦντες, ἔνθα ἂν ἄγωσιν ἢ καὶ μένοντές που καθιδρύωσιν, εἴτε εἰς τὴν Βαβυλῶνα ἐν τῇ Νίνου καὶ Σεμιράμιδος εἴτε ἐν Βάκτροις ἢ Σούσοις ἢ Παλιβόθροις ἢ ἄλλῃ τινὶ πόλει τῶν ἐνδόξων καὶ πλουσίων, χρήματα διδόντες ἢ καὶ ἄλλῳ τρόπῳ πείθοντες, εὐδαιμονέστεροι ἔσεσθε αὐτῆς τῆς εὐδαιμονίας. [11] εἰ δ᾽ αὐτοὶ μὴ βούλεσθε, καταμεμφόμενοι τὴν αὑτῶν φύσιν ἢ πενίαν ἢ γῆρας ἢ ἀσθένειαν, ἀλλὰ τοῖς γε υἱέσι μὴ φθονοῦντες μηδὲ ἀφαιρούμενοι τῶν μεγίστων ἀγαθῶν, ἑκοῦσί τε ἐπιτρέποντες καὶ ἄκοντας πείθοντες ἢ βιαζόμενοι πάντα τρόπον, ὡς ἂν παιδευθέντες ἱκανῶς καὶ γενόμενοι σοφοὶ παρὰ πᾶσιν Ἕλλησι καὶ βαρβάροις ὀνομαστοὶ ὦσι τὸ λοιπόν, διαφέροντες ἀρετῇ καὶ δόξῃ καὶ πλούτῳ καὶ δυνάμει τῇ πάσῃ σχεδόν. οὐ γὰρ μόνον πλούτῳ φασὶν ἀρετὴν καὶ κῦδος ὀπηδεῖν, [12] ἀλλὰ καὶ πλοῦτος ἀρετῇ συνέπεται ἐξ ἀνάγκης. ταῦτα δὲ ὑμῖν ἐναντίον τοῦδε τοῦ θεοῦ προλέγω καὶ ξυμβουλεύω δι᾽ εὔνοιαν καὶ φιλίαν [p. 158] προαγόμενος. οἶμαι δὲ ἐμαυτὸν ἂν πρῶτον πείθειν καὶ παρακαλεῖν, εἴ μοι τὰ τοῦ σώματος καὶ τὰ τῆς ἡλικίας ἐπεδέχετο: ἀλλὰ γὰρ ἀνάγκη διὰ τὸ κακοπαθεῖν, εἴ πού τι δυνησόμεθα εὑρέσθαι παρὰ τῶν παλαιῶν ἀνδρῶν ὥσπερ ἀπερριμμένον ἤδη καὶ ἕωλον σοφίας λείψανον χήτει τῶν κρειττόνων τε καὶ ζώντων διδασκάλων.ἐρῶ δὲ ὑμῖν καὶ ἄλλο, ὃ πέπονθα τῇ γλαυκὶ παραπλήσιον, ἐὰν καὶ [13] βούλησθε καταγελᾶν τῶν λόγων. ὥσπερ γὰρ ἐκείνη αὐτὴ μὲν οὐδὲν χρῆται τοῖς προσπετομένοις, ἀνδρὶ δὲ ὀρνιθοθήρᾳ πάντων λυσιτελέστατόν ἐστι κτημάτων: οὐδὲν γὰρ δεῖ οὔτε τροφὴν προβάλλειν οὔτε φωνὴν μιμεῖσθαι, μόνον δ᾽ ἐπιδεικνύντα τὴν γλαῦκα πολὺπλῆθος ἔχειν ὀρνέων: οὕτω κἀμοὶ τῆς σπουδῆς τῶν πολλῶν οὐδὲν ὄφελος. οὐ γὰρ λαμβάνω μαθητάς, εἰδὼς ὅτι οὐδὲν ἂν ἔχοιμι διδάσκειν, ἅτε οὐδ᾽ αὐτὸς ἐπιστάμενος: ὡς δὲ ψεύδεσθαι καὶ ἐξαπατᾶν ὑπισχνούμενος, οὐκ ἔχω ταύτην τὴν ἀνδρείαν: σοφιστῇ δὲ ἀνδρὶ ξυνὼν μεγάλα ἂν ὠφέλουν ὄχλον πολὺν ἀθροίζων πρὸσαὑτόν, ἔπειτα ἐκείνῳ παρέχων ὅπως βούλεται διαθέσθαι τὴν ἄγραν. ἀλλ᾽ οὐκ οἶδα ὅπως οὐδείς με ἀναλαμβάνει τῶν σοφιστῶν οὐδὲ ἥδονται ὁρῶντες. [14] σχεδὸν μὲν οὖν ἐπίσταμαι ὅτι πιστεύετέ μοι λέγοντι ὑπὲρ τῆς ἀπειρίας τε κἀνεπιστημοσύνης τῆς ἐμαυτοῦ, δῆλον ὡς διὰ τὴν αὑτῶν ἐπιστήμην καὶ φρόνησιν: καὶτοῦτο οὐκ ἐμοὶ μόνον, ἀλλὰ καὶ Σωκράτει δοκεῖτέ μοι πιστεύειν ἄν, ταὐτὰ ὑπὲρ αὑτοῦ προβαλλομένῳ πρὸς ἅπαντας ὡς οὐδὲν ᾔδει: τὸν δὲ Ἱππίαν καὶ τὸν Πῶλον καὶ τὸν Γοργίαν, ὧν ἕκαστος αὑτὸν μάλιστα ἐθαύμαζε καὶ ἐξεπλήττετο, σοφοὺς ἂν ἡγεῖσθαι καὶ μακαρίους: [15] ὅμως δὲ προλέγω ὑμῖν ὅτι ἐσπουδάκατε ἀνδρὸς ἀκοῦσαιτοσοῦτον πλῆθος ὄντες οὔτε καλοῦ τὸ εἶδος οὔτε ἰσχυροῦ, τῇ τε ἡλικίᾳ παρηκμακότος ἤδη, μαθητὴν δὲ οὐδένα ἔχοντος, τέχνην δὲ ἢ ἐπιστήμην οὐδεμίαν ὑπισχνουμένου σχεδὸν οὔτε τῶν σεμνῶν οὔτε τῶν ἐλαττόνων, οὔτε μαντικὴν οὔτε σοφιστικήν ἀλλ᾽ οὐδὲ [p. 159] ῥητορικήν τινα ἢ κολακευτικὴν δύναμιν, οὐδὲ δεινοῦ ξυγγράφειν οὐδὲ ἔργον τι ἔχοντος ἄξιον ἐπαίνου καὶ σπουδῆς, ἀλλ᾽ ἢ μόνον κομῶντος:

εἰ δ᾽ ὑμῖν δοκέει τόδε λωίτερον καὶ ἄμεινον,

[16] δραστέον τοῦτο καὶ πειρατέον ὅπως ἂν ᾖ δυνατὸν ἡμῖν. οὐ μέντοι λόγων ἀκούσεσθε ὁποίων ἄλλου τινὸς τῶν νῦν, ἀλλὰ πολὺ φαυλοτέρων καὶ ἀτοπωτέρων, ὁποίους δὴ καὶ ὁρᾶτε. χρὴ δὲ ἐᾶν ὑμᾶς ἔμβραχυ, ὅ,τι ἂν ἐπίῃ μοι, τούτῳ ἕπεσθαι, καὶ μὴ ἀγανακτεῖν, ἐὰν φαίνωμαι πλανώμενος ἐν τοῖς λόγοις, ὥσπερ ἀμέλει καὶ τὸν ἄλλον χρόνον ἔζηκα ἀλώμενος, ἀλλὰ συγγνώμην ἔχειν, ἅτε ἀκούοντας ἀνδρὸς ἰδιώτου καὶ ἀδολέσχου. καὶ γὰρ δὴ τυγχάνω μακράν τινα ὁδὸν τὰ νῦν πεπορευμένος, εὐθὺ τοῦ Ἴστρου καὶ τῆς Γετῶν χώρας ἢ Μυσῶν, ὥς φησιν Όμηρος κατὰ τὴν νῦν ἐπίκλησιν τοῦ ἔθνους. [17] ἦλθον δὲ οὐ χρημάτων ἔμπορος οὐδὲ τῶν πρὸς ὑπηρεσίαν τοῦ στρατοπέδου σκευοφορῶν ἢ βοηλατῶν, οὐδὲ πρεσβείαν ἐπρέσβευον συμμαχικὴν ἤ τινα εὔφημον, τῶν ἀπὸ γλώττης μόνον συνευχομένων, γυμνὸς ἄτερ κόρυθός τε καὶ ἀσπίδος, οὐδ᾽ ἔχον ἔγχος, [18] οὐ μὴν οὐδὲ ἄλλο ὅπλον οὐθέν. ὥστε ἐθαύμαζον ὅπως με ἠνείχοντο ὁρῶντες. οὔτε γὰρ ἱππεύειν ἐπιστάμενος οὔτε τοξότης ἱκανὸς ὢν οὔθ᾽ ὁπλίτης, ἀλλ᾽ οὐδὲ τῶν κούφων καὶ ἀνόπλων τὴν βαρεῖαν ὅπλισιν στρατιωτῶν οὐδ᾽ ἀκοντιστής ἢ λιθοβόλος, οὐδ᾽ αὖ τεμεῖν ὕλην ἢ τάφρον ὀρύττειν δυνατὸς οὐδὲ ἀμῆσαι χιλὸν ἐκ πολεμίου [p. 160] λειμῶνος πυκνὰ μεταστρεφόμενος, οὐδὲ ἐγεῖραι σκηνὴν ἢ χάρακα, ὥσπερ ἀμέλει ξυνέπονται τοῖς στρατοπέδοις πολεμικοί τινες ὑπηρέται: [19] πρὸς ἅπαντα δὴ ταῦτα ἀμηχάνως ἔχων ἀφικόμην εἰς ἄνδρας οὐ νωθροὺς οὐδὲ σχολὴν ἄγοντας ἀκροᾶσθαι λόγων, ἀλλὰ μετεώρους καὶ ἀγωνιῶντας καθάπερ ἵππους ἀγωνιστὰς ἐπὶ τῶν ὑσπλήγων, οὐκ ἀνεχομένους τὸν χρόνον, ὑπὸ σπουδῆς δὲ καὶ προθυμίας κόπτοντας τὸ ἔδαφος ταῖς ὁπλαῖς: ἔνθα γε ἦν ὁρᾶν πανταχοῦ μὲν ξίφη, πανταχοῦ δὲ θώρακας, πανταχοῦ δὲ δόρατα, πάντα δὲ ἵππων, πάντα δὲ ὅπλων πάντα δὲ ὡπλισμένων ἀνδρῶν μεστά: μόνος δὴ ἐν τοσούτοις φαινόμενος ῥᾴθυμος ἀτεχνῶς σφόδρα τε εἰρηνικὸς [20] πολέμου θεατής, τὸ μὲν σῶμα ἐνδεής, τὴν δὲ ἡλικίαν προήκων, οὐ χρυσοῦν σκῆπτρον φέρων οὐδὲ στέμματα ἱερὰ θεοῦ τινος, ἐπὶ λύσει θυγατρὸς ἥκων εἰς τὸ στρατόπεδον ἀναγκαίαν ὁδόν, ἀλλ᾽ ἐπιθυμῶν ἰδεῖν ἄνδρας ἀγωνιζομένους ὑπὲρ ἀρχῆς καὶ δυνάμεως, τοὺς δὲ ὑπὲρ ἐλευθερίας τε καὶ πατρίδος: ἔπειτα οὐ τὸν κίνδυνον ἀποκνήσας,μὴ τοῦτο ἡγησάσθω μηδείς, ἀλλ᾽ εὐχῆς τινος μνησθεὶς παλαιᾶς δεῦρο ἀπετράπην πρὸς ὑμᾶς, ἀεὶ τὰ θεῖα κρείττω καὶ προυργιαίτερα νομίζων τῶν ἀνθρωπίνων, ἡλίκα ἂν ῃ. [21] πότερον οὖν ἥδιον ὑμῖν καὶ μᾶλλον ἐν καιρῷ περὶ τῶν ἐκεῖ διηγήσασθαι, τοῦ τε ποταμοῦ τὸ μέγεθος καὶ τῆς χώρας τὴν φύσινἢ ὡρῶν ὡς ἔχουσι κράσεως καὶ περὶ τῶν ἀνθρώπων τοῦ γένους, ἔτι δὲ οἶμαι τοῦ πλήθους καὶ τῆς παρασκευῆς, ἢ μᾶλλον ἅψασθαι τῆς πρεσβυτέρας τε καὶ μείζονος ἱστορίας περὶ τοῦδε τοῦ θεοῦ, [22] παρ᾽ ᾧ νῦν ἐσμεν; οὗτος γὰρ δὴ κοινὸς ἀνθρώπων καὶ θεῶν βασιλεύς τε καὶ ἄρχων καὶ πρύτανις καὶ πατήρ, ἔτι δὲ εἰρήνης καὶπολέμου ταμίας, ὡς τοῖς πρότερον ἐμπείροις καὶ σοφοῖς ποιηταῖς ἔδοξεν, ἐάν πως ἱκανοὶ γενώμεθα τήν τε φύσιν αὐτοῦ καὶ τὴν δύναμιν ὑμνῆσαι λόγῳ βραχεῖ καὶ ἀποδέοντι τῆς ἀξίας, αὐτά που ταῦτα λέγοντες. [23] ἆρ᾽ οὖν κατὰ Ἡσίοδον ἄνδρα ἀγαθὸν καὶ Μούσαις φίλον ἀρκτέον, ὡς ἐκεῖνος μάλα ἐμφρόνως οὐκ αὐτὸς ἐτόλμησενἄρξασθαι παρ᾽ αὑτοῦ διανοηθείς, ἀλλὰ τὰς Μούσας παρακαλεῖ διηγήσασθαι περὶ τοῦ σφετέρου πατρός; τῷ παντὶ γὰρ μᾶλλον [p. 161] πρέπον τόδε τὸ ᾆσμα ταῖς θεαῖς ἢ τοὺς ἐπὶ Ἴλιον ἐλθόντας ἀριθμεῖν, αὐτούς τε καὶ τὰ σέλματα τῶν νεῶν ἐφεξῆς, ὧν οἱ πολλοὶ ἀνόητοι ἦσαν: καὶ ποιητὴς σοφώτερός τε καὶ ἀμείνων ὁ παρακαλῶν ἐπὶ τοῦτο τὸ ἔργον ὧδέ πως: [24]

Μοῦσαι Πιερίηθεν ἀοιδῇσι κλείουσαι,

δεῦτε Δί᾽ ἐννέπετε σφέτερον πατέρ᾽ ὑμνείουσαι,

ὅντε διὰ βροτοὶ ἄνδρες ὁμῶς ἄφατοί τε φατοί τε

ῥητοί τ᾽ ἄρρητοί τε, Διὸς μεγάλοιο ἕκητι:

ῥέα μὲν γὰρ βριάει, ῥέα δὲ βριάοντα χαλέπτει,

ῥεῖα δ᾽ ἀρίζηλον μινύθει καὶ ἄδηλον ἀέξει,

ῥεῖα δέ τ᾽ ἰθύνει σκολιὸν καὶ ἀγήνορα κάρφει

Ζεὺς ὑψιβρεμέτης, ὃς ὑπέρτατα δώματα ναίει.

[25] ὑπολαβόντες οὖν εἴπατε πότερον ἁρμόζων ὁ λόγος οὗτος καὶ τὸ ᾆσμα τῇ συνόδῳ γένοιτ᾽ ἄν, ὦ παῖδες Ἠλείων: ὑμεῖς γὰρ ἄρχοντες καὶ ἡγεμόνες τῆσδε τῆς πανηγύρεως, ἔφοροί τε καὶ ἐπίσκοποι τῶν ἐνθάδε ἔργων καὶ λόγων: ἢ δεῖ θεατὰς εἶναι μόνον τοὺς ἐνθάδε ἥκοντας τῶν τε ἄλλων δῆλον ὅτι παγκάλων καὶ σφόδρα ἐνδόξων θεαμάτων καὶ δὴ μάλιστα τῆς τοῦ θεοῦ θρησκείας καὶ τῷ ὄντι μακαρίας εἰκόνος, ἣν ὑμῶν οἱ πρόγονοι δαπάνης τε ὑπερβολῇ καὶ τέχνης ἐπιτυχόντες τῆς ἄκρας εἰργάσαντο καὶ ἀνέθεσαν πάντων, ὅσα ἐστὶν ἐπὶ γῆς ἀγάλματα, κάλλιστον καὶ θεοφιλέστατον, πρὸς τὴν Ὁμηρικὴν ποίησιν, ὥς φασι, Φειδίου παραβαλλομένου, [26] τοῦ κινήσαντος ὀλίγῳ νεύματι τῶν ὀφρύων τὸν ξύμπαντα Ὄλυμπον, ὡς ἐκεῖνος μάλιστα ἐναργῶς καὶ πεποιθότως ἐν τοῖς ἔπεσιν εἴρηκεν,

ἦ καὶ κυανέῃσιν ἐπ᾽ ὀφρύσι νεῦσε Κρονίων,

ἀμβρόσιαι δ᾽ ἄρα χαῖται ἐπερρώσαντο ἄνακτος

κρατὸς ἀπ᾽ ἀθανάτοιο, μέγαν δ᾽ ἐλέλιξεν Ὄλυμπον.

ἢ καὶ περὶ αὐτῶν τούτων σκεπτέον ἡμῖν ἐπιμελέστερον τῶν τε ποιημάτων καὶ ἀναθημάτων καὶ ἀτεχνῶς εἴ τι τοιουτότροπόν ἐστι, [p. 162] τὴν ἀνθρωπίνην περὶ τοῦ δαιμονίου δόξαν ἁμῃγέπῃ πλάττον καὶ ἀνατυποῦν, ἅτε ἐν φιλοσόφου διατριβῇ τὰ νῦν. [27] περὶ δὴ θεῶν τῆς τε καθόλου φύσεως καὶ μάλιστα τοῦ πάντων ἡγεμόνος πρῶτον μὲν καὶ ἐν πρώτοις δόξα καὶ ἐπίνοια κοινὴ τοῦ ξύμπαντος ἀνθρωπίνου γένους, ὁμοίως μὲν Ἑλλήνων, ὁμοίως δὲβαρβάρων, ἀναγκαία καὶ ἔμφυτος ἐν παντὶ τῷ λογικῷ γιγνομένη κατὰ φύσιν ἄνευ θνητοῦ διδασκάλου καὶ μυσταγωγοῦ χωρὶς ἀπάτης καὶ χαρᾶς διά τε τὴν ξυγγένειαν τὴν πρὸς αὐτοὺς καὶ πολλὰ μαρτύρια τἀληθοῦς, οὐκ ἐῶντα κατανυστάξαι καὶ ἀμελῆσαι τοὺς πρεσβυτάτους καὶ παλαιοτάτους: [28] ἅτε γὰρ οὐ μακρὰν οὐδ᾽ ἔξω τοῦ θείου διῳκισμένοικαθ᾽ αὑτούς, ἀλλὰ ἐν αὐτῷ μέσῳ πεφυκότες, μᾶλλον δὲ συμπεφυκότες ἐκείνῳ καὶ προσεχόμενοι πάντα τρόπον, οὐκ ἐδύναντο μέχρι πλείονος ἀξύνετοι μένειν, ἄλλως τε σύνεσιν καὶ λόγον εἰληφότες περὶ αὐτοῦ, ἅτε δὴ περιλαμπόμενοι πάντοθεν θείοις καὶ μεγάλοις φάσμασιν οὐρανοῦ τε καὶ ἄστρων, ἔτι δὲ ἡλίου καὶ σελήνης,νυκτός τε καὶ ἡμέρας ἐντυγχάνοντες ποικίλοις καὶ ἀνομοίοις εἴδεσιν, ὄψεις τε ἀμηχάνους ὁρῶντες καὶ φωνὰς ἀκούοντες παντοδαπὰς ἀνέμων τε καὶ ὕλης καὶ ποταμῶν καὶ θαλάττης, ἔτι δὲ ζῴων ἡμέρων καὶ ἀγρίων, αὐτοί τε φθόγγον ἥδιστον καὶ σαφέστατον ἱέντες καὶ ἀγαπῶντες τῆς ἀνθρωπίνης φωνῆς τὸ γαῦρον καὶ ἐπιστῆμον,ἐπιθέμενοι σύμβολα τοῖς εἰς αἴσθησιν ἀφικνουμένοις, ὡς [29] πᾶν τὸ νοηθὲν ὀνομάζειν καὶ δηλοῦν, εὐμαρῶς ἀπείρων πραγμάτων καὶ μνήμας καὶ ἐπινοίας παραλαμβάνοντες. πῶς οὖν ἀγνῶτες εἶναι ἔμελλον καὶ μηδεμίαν ἕξειν ὑπόνοιαν τοῦ σπείραντος καὶ φυτεύσαντος καὶ σῴζοντος καὶ τρέφοντος, πανταχόθεν ἐμπιμπλάμενοιτῆς θείας φύσεως διά τε ὄψεως καὶ ἀκοῆς συμπάσης τε ἀτεχνῶς αἰσθήσεως; νεμόμενοι μὲν ἐπὶ γῆς, ὁρῶντες δ᾽ ἐξ οὐρανοῦ [p. 163] φῶς, [30] τροφὰς δὲ ἀφθόνους ἔχοντες, εὐπορήσαντος καὶ προπαρασκευάσαντος τοῦ προπάτορος θεοῦ πρώτην μὲν τοῖς πρώτοις καὶ αὐτόχθοσι τὴν γεώδη, μαλακῆς ἔτι καὶ πίονος τῆς ἰλύος τότε οὔσης, ὥσπερ ἀπὸ μητρὸς τῆς γῆς λιχμωμένοις καὶ, καθάπερ τὰ φυτὰ νῦν, ἕλκουσι τὴν ἐξ αὐτῆς ἰκμάδα, δευτέραν δὲ τοῖς ἤδη προϊοῦσι καρπῶν τε αὐτομάτων καὶ πόας οὐ σκληρᾶς ἅμα δρόσῳ γλυκείᾳ καὶ νάμασι νυμφῶν ποτίμοις, καὶ δὴ καὶ τοῦ περιέχοντος ἠρτημένοι καὶ τρεφόμενοι τῇ διηνεκεῖ τοῦ πνεύματος ἐπιρροῇ, ἀέρα ὑγρὸν ἕλκοντες, ὥσπερ νήπιοι παῖδες, οὔποτε ἐπιλείποντος γάλακτος ἀεί σφισι θηλῆς ἐγκειμένης. [31] σχεδὸν γὰρ ἂν ταύτην δικαιότερον λέγοιμεν πρώτην τροφὴν τοῖς τε πρότερον καὶ τοῖς ὕστερον ἁπλῶς. ἐπειδὰν γὰρ ἐκπέσῃ τῆς γαστρὸς νωθρὸν ἔτι καὶ ἀδρανὲς τὸ βρέφος, δέχεται μὲν ἡ γῆ, ἡ τῷ ὄντι μήτηρ, ὁ δὲ ἀὴρ εἰσπνεύσας τε καὶ ψύξας εὐθὺς ἤγειρεν ὑγροτέρᾳ τροφῇ γάλακτος καὶ φθέγξασθαι παρέσχεν. ταύτην εἰκότως πρώτην λέγοιτ᾽ ἂν τοῖς γεννωμένοις ἡ φύσις ἐπισχεῖν θηλήν. [32] ἃ δὴ πάσχοντες, ἐπινοοῦντες οὐκ ἐδύναντο μὴ θαυμάζειν καὶ ἀγαπᾶν τὸ δαιμόνιον, πρὸς δὲ αὖ τούτοις αἰσθανόμενοι τῶν ὡρῶν, ὅτι τῆς ἡμετέρας ἕνεκα γίγνονται σωτηρίας πάνυ ἀκριβῶς καὶ πεφεισμένως ἑκατέρας τῆς ὑπερβολῆς, ἔτι δὲ καὶ τόδε ἐξαίρετον ἔχοντες ἐκ τῶν θεῶν πρὸς τὰ ἄλλα ζῷα, [33] λογίζεσθαι καὶ διανοεῖσθαι περὶ αὐτῶν. σχεδὸν οὖν ὅμοιον ὥσπερ εἴ τις ἄνδρα Ἕλληνα ἢ βάρβαρον μυοίη παραδοὺς εἰς μυστικόν τινα οἶκον ὑπερφυῆ κάλλει καὶ μεγέθει, πολλὰ μὲν ὁρῶντα μυστικὰ θεάματα, πολλῶν δὲ ἀκούοντα τοιούτων φωνῶν, σκότους τε καὶ φωτὸς ἐναλλὰξ αὐτῷ φαινομένων, ἄλλων τε μυρίων γιγνομένων, ἔτι δὲ εἰ καθάπερ εἰώθασιν ἐν τῷ καλουμένῳ θρονισμῷ καθίσαντες τοὺς μυουμένους οἱ τελοῦντες κύκλῳ περιχορεύειν: ἆρά [p. 164] γε τὸν ἄνδρα τοῦτον μηδὲν παθεῖν εἰκὸς τῇ ψυχῇ μηδ᾽ ὑπονοῆσαι τὰ γιγνόμενα, ὡς μετὰ γνώμης καὶ παρασκευῆς πράττεται σοφωτέρας, εἰ καὶ πάνυ τις εἴη τῶν μακρόθεν καὶ ἀνωνύμων βαρβάρων, [34] μηδενὸς ἐξηγητοῦ μηδὲ ἑρμηνέως παρόντος, ἀνθρωπίνην ψυχὴν ἔχων; ἢ τοῦτο μὲν οὐκ ἀνυστόν, κοινῇ δὲ ξύμπαν τὸ τῶν ἀνθρώπων γένοστὴν ὁλόκληρον καὶ τῷ ὄντι τελείαν τελετὴν μυούμενον, οὐκ ἐν οἰκήματι μικρῷ παρασκευασθέντι πρὸς ὑποδοχὴν ὄχλου βραχέος ὑπὸ Ἀθηναίων, ἀλλὰ ἐν τῷδε τῷ κόσμῳ, ποικίλῳ καὶ σοφῷ δημιουργήματι, μυρίων ἑκάστοτε θαυμάτων φαινομένων, ἔτι δὲ οὐκ ἀνθρώπων ὁμοίων τοῖς τελουμένοις, ἀλλὰ θεῶν ἀθανάτων θνητοὺστελούντων, νυκτί τε καὶ ἡμέρᾳ καὶ φωτὶ καὶ ἄστροις, εἰ θέμις εἰπεῖν, ἀτεχνῶς περιχορευόντων ἀεί, τούτων ξυμπάντων μηδεμίαν αἴσθησιν μηδὲ ὑποψίαν λαβεῖν μάλιστα δὲ τοῦ κορυφαίου προεστῶτος τῶν ὅλων καὶ κατευθύνοντος τὸν ἅπαντα οὐρανὸν καὶ κόσμον, οἷον σοφοῦ κυβερνήτου νεὼς ἄρχοντος πάνυ καλῶς τε καὶ [35] ἀνενδεῶς παρεσκευασμένης; οὐ γὰρ ἐπὶ τῶν ἀνθρώπων τὸ τοιοῦτον γιγνόμενον θαυμάσαι τις ἄν, πολὺ δὲ μᾶλλον ὅπως καὶ μέχρι τῶν θηρίων διικνεῖται τῶν ἀφρόνων καὶ ἀλόγων, ὡς καὶ ταῦτα γιγνώσκειν καὶ τιμᾶν τὸν θεὸν καὶ προθυμεῖσθαι ζῆν κατὰ τὸν ἐκείνου θεσμόν: ἔτι δὲ μᾶλλον ἀπεοικότως τὰ φυτά, οἷς μηδεμίαμηδενὸς ἔννοια, ἀλλὰ ἄψυχα καὶ ἄφωνα ἁπλῇ τινι φύσει διοικούμενα, ὅμως δὲ καὶ αὐτὰ ἑκουσίως καὶ βουλόμενα καρπὸν ἐκφέρει τὸν προσήκοντα ἑκάστῳ. οὕτω πάνυ ἐναργὴς καὶ πρόδηλος ἡ τοῦδε τοῦ θεοῦ γνώμη καὶ δύναμις. [36] ἀλλ᾽ ἦπου σφόδρα γελοῖοι καὶ ἀρχαῖοι δόξομεν ἐπὶ τοῖς λόγοις, ἐγγυτέρω φάσκοντες εἶναι τὴν τοιαύτηνξύνεσιν τοῖς θηρίοις καὶ τοῖς δένδροις ἤπερ ἡμῖν τὴν ἀπειρίαν τε καὶ ἄγνοιαν; ὁπότε ἄνθρωποί τινες σοφώτεροι γενόμενοι τῆς ἁπάσης σοφίας, οὐ κηρὸν ἐγχέαντες τοῖς ὠσίν, ὥσπερ οἶμαί φασι τοὺς Ἰθακησίους ναύτας ὑπὲρ τοῦ μὴ κατακοῦσαι τῆς τῶν [p. 165] Σειρήνων ᾠδῆς, ἀλλὰ μολύβδου τινὸς μαλθακὴν ὁμοῦ καὶ ἄτρωτον ὑπὸ φωνῆς φύσιν, ἔτι δὲ οἶμαι πρὸ τῶν ὀφθαλμῶν σκότος πολὺ προβαλόμενοι καὶ ἀχλύν, ὑφ᾽ ἧς Ὅμηρός φησι κωλύεσθαι τὸν καταληφθέντα διαγιγνώσκειν θεόν, ὑπερφρονοῦσι τὰ θεῖα, καὶ μίαν ἱδρυσάμενοι δαίμονα πονηρὰν καὶ ἄλυπον, τρυφήν τινα ἢ ῥᾳθυμίαν πολλὴν καὶ ἀνειμένην ὕβριν, ἡδονὴν ἐπονομάζοντες, γυναικείαν τῷ ὄντι θεόν, προτιμῶσι καὶ θεραπεύουσι κυμβάλοις τισὶν ἢ ψόφοις καὶ αὐλοῖς ὑπὸ σκότος αὐλουμένοις, ἧς εὐωχίας οὐδεὶς ἐκείνοις φθόνος, [37] εἰ μέχρι τοῦ ᾄδειν αὐτοῖς τὸ σοφὸν ἦν, ἀλλὰ μὴ τοὺς θεοὺς ἡμῶν ἀφῃροῦντο καὶ ἀπῴκιζον, ἐξελαύνοντες ἐκ τῆς αὑτῶν πόλεώς τε καὶ ἀρχῆς, ἐκ τοῦδε τοῦ κόσμου παντός, εἴς τινας χώρας ἀτόπους, καθάπερ ἀνθρώπους δυστυχεῖς εἴς τινας νήσους ἐρήμους: τάδε δὲ τὰ ξύμπαντα φάσκοντες ἀγνώμονα καὶ ἄφρονα καὶ ἀδέσποτα καὶ μηδένα ἔχοντα ἄρχοντα μηδὲ ταμίαν μηδὲ ἐπιστάτην πλανᾶσθαι εἰκῇ καὶ φέρεσθαι, μηδενὸς μήτε νῦν προνοοῦντος μήτε πρότερον ἐργασαμένου τὸ πᾶν, μηδὲ ὥσπερ οἱ παῖδες τοὺς τροχοὺς αὐτοὶ κινήσαντες εἶτα ἐῶσιν ἀφ᾽ αὑτῶν φέρεσθαι. [38] ταῦτα μὲν οὖν ἐπεξῆλθεν ὁ λόγος καθ᾽ αὑτὸν ἐκβάς: τυχὸν γὰρ οὐ ῥᾴδιον τὸν τοῦ φιλοσόφου νοῦν καὶ λόγον ἐπισχεῖν, ἔνθα ἂν ὁρμήσῃ, τοῦ ξυναντῶντος ἀεὶ φαινομένου ξυμφέροντος καὶ ἀναγκαίου τοῖς ἀκροωμένοις, οὐ μελετηθέντα πρὸς ὕδωρ καὶ δικανικὴν ἀνάγκην, ὥσπερ οὖν ἔφη τις, ἀλλὰ μετὰ πολλῆς ἐξουσίας καὶ ἀδείας. οὐκοῦν τό γε ἀναδραμεῖν οὐ χαλεπόν, ὥσπερ ἐν πλῷ τοῖς ἱκανοῖς κυβερνήταις οὐ πολὺ παραλλάξασι. [39] τῆς γὰρ περὶ τὸ θεῖον δόξης καὶ ὑπολήψεως πρώτην μὲν ἀτεχνῶς πηγὴν ἐλέγομεν τὴν ἔμφυτον ἅπασιν ἀνθρώποις ἐπίνοιαν, ἐξ αὐτῶν γιγνομένην τῶν ἔργων καὶ τἀληθοῦς, οὐ κατὰ πλάνην συστᾶσαν οὐδὲ ὡς ἔτυχεν, ἀλλὰ πάνυ ἰσχυρὰν καὶ ἀέναον ἐκ τοῦ παντὸς χρόνου καὶ παρὰ πᾶσι τοῖς ἔθνεσιν ἀρξαμένην καὶ διαμένουσαν, σχεδόν τι κοινὴν καὶ δημοσίαν τοῦ λογικοῦ γένους: δευτέραν δὲ λέγομεν [p. 166] τὴν ἐπίκτητον καὶ δι᾽ ἑτέρων ἐγγιγνομένην ταῖς ψυχαῖς λόγοις τε καὶ μύθοις καὶ ἔθεσι, τοῖς μὲν ἀδεσπότοις τε καὶ ἀγράφοις, τοῖς δὲ ἐγγράφοις καὶ σφόδρα γνωρίμους ἔχουσι τοὺς κυρίους. [40] τῆς δὲ τοιαύτης ὑπολήψεως τὴν μέν τινα ἑκουσίαν καὶ παραμυθητικὴν φῶμεν, τὴν δὲ ἀναγκαίαν καὶ προστακτικήν. λέγω δὲ τοῦ μὲν ἑκουσίουκαὶ παραμυθίας ἐχομένην τὴν τῶν ποιητῶν, τοῦ δὲ ἀναγκαίου καὶ προστάξεως τὴν τῶν νομοθετῶν: τούτων γὰρ οὐδετέραν ἰσχῦσαι δυνατὸν μὴ πρώτης ἐκείνης ὑπούσης, δι᾽ ἣν βουλομένοις ἐγίγνοντο καὶ τρόπον τινὰ προειδόσιν αὐτοῖς αἵ τε προστάξεις καὶ παραμυθίαι, τῶν μὲν ὀρθῶς καὶ ξυμφώνως ἐξηγουμένων ποιητῶνκαὶ νομοθετῶν τῇ τε ἀληθείᾳ καὶ ταῖς ἐννοίαις, τῶν δὲ ἀποπλανωμένων ἔν τισιν. [41] ἀμφοῖν δὲ τοῖν λεγομένοιν ποτέραν πρεσβυτέραν φῶμεν τῷ χρόνῳ παρά γε ἡμῖν τοῖς Ἕλλησι, ποίησιν ἢ νομοθεσίαν, οὐκ ἄν ἔχοιμι διατεινόμενος εἰπεῖν ἐν τῷ παρόντι. πρέπει δὲ ἴσως τὸ ἀζήμιον καὶ πειστικὸν ἀρχαιότερον εἶναι τοῦ [42] μετὰ ζημίας καὶ προστάξεως. σχεδὸν οὖν μέχρι τοῦδε ὁμοίως πρόεισι τοῖς ἀνθρώποις τὰ περὶ τοῦ πρώτου καὶ ἀθανάτου γονέως, ὃν καὶ πατρῷον Δία καλοῦμεν οἱ τῆς Ἑλλάδος κοινωνοῦντες, καὶ τὰ περὶ τῶν θνητῶν καὶ ἀνθρωπίνων γονέων. καὶ γὰρ δὴ ἡ πρὸς ἐκείνους εὔνοια καὶ θεραπεία τοῖς ἐκγόνοις πρώτη μὲν ἀπὸ τῆσφύσεως καὶ τῆς εὐεργεσίας ἀδίδακτος ὑπάρχει, τὸ γεννῆσαν καὶ τρέφον καὶ στέργον τοῦ γεννηθέντος εὐθὺς ἀντιφιλοῦντος καὶ ἀντιθεραπεύοντος ὅπως ἂν ᾖ δυνατόν, [43] δευτέρα δὲ καὶ τρίτη ποιητῶν καὶ νομοθετῶν, τῶν μὲν παραινούντων μὴ ἀποστερεῖν χάριν τὸ πρεσβύτερον καὶ ξυγγενές, ἔτι δὲ αἴτιον ζωῆς καὶ τοῦ εἶναι, τῶνδὲ ἐπαναγκαζόντων καὶ ἀπειλούντων κόλασιν τοῖς οὐ πειθομένοις, ἄνευ τοῦ διασαφεῖν καὶ δηλοῦν ὁποῖοί τινές εἰσιν οἱ γονεῖς καὶ τίνων εὐεργεσιῶν χρέος ὀφειλόμενον κελεύουσι μὴ ἀνέκτιτον ἐᾶν. ἐν τοῖς περὶ τῶν θεῶν λόγοις καὶ μύθοις μᾶλλον δὲ τοῦτο ἰδεῖν ἔστιν ἐπ᾽ ἀμφοτέρων γιγνόμενον. ὁρῶ μὲν οὖν ἔγωγε τοῖς πολλοῖς[p. 167] πανταχοῦ τὴν ἀκρίβειαν κοπῶδες καὶ τὰ περὶ τοὺς λόγους οὐδὲν ἧττον οἷς μέλει πλήθους μόνον, οὐδὲν δὲ προειπόντες οὐδὲ διαστειλάμενοι περὶ τοῦ πράγματος, οὐδὲ ἀπό τινος ἀρχῆς ἀρχόμενοι τῶν λόγων, ἀλλ᾽ αὐτό γε, ὥς φασιν, ἀπλύτοις ποσὶ διεξίασι τὰ φανερώτατα καὶ γυμνότατα. καὶ ποδῶν μὲν ἀπλύτων οὐ μεγάλη βλάβη διά τε πηλοῦ καὶ πολλῶν καθαρμάτων ἰόντων, γλώττης δὲ ἀνεπιστήμονος οὐ μικρὰ ζημία γίγνεται τοῖς ἀκροωμένοις. ἀλλὰ γὰρ εἰκὸς τοὺς πεπαιδευμένους, ὧν λόγον τινὰ ἔχειν ἄξιον, συνεξανύειν καὶ συνεκπονεῖν, μέχρις ἂν ὡς ἐκ καμπῆς τινος καὶ δυσχωρίας καταστήσωμεν εἰς εὐθεῖαν τοὺς λόγους. [44] τριῶν δὴ προκειμένων γενέσεων τῆς δαιμονίου παρ᾽ ἀνθρώποις ὑπολήψεως, ἐμφύτου, ποιητικῆς, νομικῆς, τετάρτην φῶμεν τὴν πλαστικήν τε καὶ δημιουργικὴν τῶν περὶ τὰ θεῖα ἀγάλματα καὶ τὰς εἰκόνας, λέγω δὲ γραφέων τε καὶ ἀνδριαντοποιῶν καὶ λιθοξόων καὶ παντὸς ἁπλῶς τοῦ καταξιώσαντος αὑτὸν ἀποφῆναι μιμητὴν διὰ τέχνης τῆς δαιμονίας φύσεως, εἴτε σκιαγραφίᾳ μάλα ἀσθενεῖ καὶ ἀπατηλῇ πρὸς ὄψιν, χρωμάτων μίξει καὶ γραμμῆς ὅρῳ σχεδὸν τὸ ἀκριβέστατον περιλαμβανούσῃ, εἴτε λίθων γλυφαῖς εἴτε ξοάνων ἐργασίαις, κατ᾽ ὀλίγον τῆς τέχνης ἀφαιρούσης τὸ περιττόν, ἕως ἂν καταλίπῃ αὐτὸ τὸ φαινόμενον εἶδος, εἴτε χωνείᾳ χαλκοῦ καὶ τῶν ὁμοίων ὅσα τίμια διὰ πυρὸς ἐλαθέντων ἢ ῥυέντων ἐπί τινας τύπους, εἴτε κηροῦ πλάσει ῥᾷστα ξυνακολουθοῦντος τῇ [45] τέχνῃ καὶ πλεῖστον ἐπιδεχομένου τὸ τῆς μετανοίας: οἷος ἦν Φειδίας τε καὶ Ἀλκαμένης καὶ Πολύκλειτος, ἔτι δὲ Ἀγλαοφῶν καὶ Πολύγνωτος καὶ Ζεῦξις καὶ πρότερος αὐτῶν ὁ Δαίδαλος. οὐ γὰρ ἀπέχρη τούτοις περὶ τἄλλα ἐπιδείκνυσθαι τὴν αὑτῶν δεινότητα καὶ σοφίαν, ἀλλὰ καὶ θεῶν εἰκόνας καὶ διαθέσεις παντοδαπὰς ἐπιδεικνύντες, ἰδίᾳ τε καὶ δημοσίᾳ χορηγοὺς τὰς πόλεις λαμβάνοντες, πολλῆς ἐνέπλησαν [p. 168] ὑπονοίας καὶ ποικίλης περὶ τοῦ δαιμονίου, οὐ παντελῶς διαφερόμενοι τοῖς ποιηταῖς καὶ νομοθέταις, τὸ μὲν ὅπως μὴ δοκῶσι παράνομοι καὶ ταῖς ἐπικειμέναις ἐνέχωνται ζημίαις, τὸ δὲ ὁρῶντες προκατειλημμένους αὐτοὺς ὑπὸ τῶν ποιητῶν καὶ πρεσβυτέραν οὖσαν τὴν ἐκείνων εἰδωλοποιίαν. οὔκουν ἐβούλοντο φαίνεσθαιτοῖς πολλοῖς ἀπίθανοι καὶ ἀηδεῖς καινοποιοῦντες. [46] τὰ μὲν οὖν πολλὰ τοῖς μύθοις ἑπόμενοι καὶ συνηγοροῦντες ἔπλαττον, τὰ δὲ καὶ παρ᾽ αὑτῶν εἰσέφερον, ἀντίτεχνοι καὶ ὁμότεχνοι τρόπον τινὰ γιγνόμενοι τοῖς ποιηταῖς, ὡς ἐκεῖνοι δι᾽ ἀκοῆς ἐπιδεικνύντες, ἀτεχνῶς καὶ αὐτοὶ δι᾽ ὄψεως ἐξηγούμενοι τὰ θεῖα τοῖς πλείοσι καὶ ἀπειροτέροισθεαταῖς. πάντα δὲ ταῦτα τὴν ἰσχὺν ἔσχεν ἀπὸ τῆς πρώτης ἀρχῆς ἐκείνης, ὡς ἐπὶ τιμῇ καὶ χάριτι ποιούμενα τοῦ δαιμονίου. [47] καὶ μὴν δίχα γε τῆς ἁπλῆς καὶ πρεσβυτάτης ἐννοίας περὶ θεῶν καὶ ξυγγενῶς πᾶσιν ἀνθρώποις ἅμα τῷ λόγῳ φυομένης πρὸς τοῖς τρισὶ τούτοις ἑρμηνεῦσι καὶ διδασκάλοις ποιητικῆς καὶ νομοθετικῆσκαὶ δημιουργικῆς τέταρτον ἀνάγκη παραλαβεῖν, οὐδαμῇ ῥᾴθυμον οὐδὲ ἀπείρως ἡγούμενον ἔχειν ὑπὲρ αὐτῶν, λέγω δὲ τὸν φιλόσοφον ἄνδρα, ἢ λόγῳ ἐξηγητὴν καὶ προφήτην τῆς ἀθανάτου φύσεως ἀληθέστατον ἴσως καὶ τελειότατον. [48] τὸν μὲν οὖν νομοθέτην ἐάσωμεν τὰ νῦν εἰς εὐθύνας ἄγειν, ἄνδρα αὐστηρὸν καὶ τοὺς ἄλλους αὐτὸν εὐθύνοντα: δέοι γὰρ ἂν αὐτὸν αὐτοῦ φείδεσθαι καὶ τῆς ὑμετέρας ἀσχολίας. ὑπὲρ δὲ τῶν λοιπῶν ἑκάστου γένους προχειρισάμενοι τὸν ἄκρον σκοπῶμεν, εἴ τινα ὠφέλειαν ἢ καὶ βλάβην φανήσονται πεποιηκότες πρὸς εὐσέβειαν τοῖς αὑτῶν ἔργοις ἢ λόγοις, ὅπως τε ἔχουσιν ὁμολογίας ἢτοῦ διαφέρεσθαι ἀλλήλοις, καὶ τίς αὐτῶν ξυνέπεται τῷ ἀληθεῖ μάλιστα, τῇ πρώτῃ καὶ ἀδόλῳ γνώμῃ σύμφωνος ὤν. πάντες τοιγαροῦν οὗτοι ξυνᾴδουσιν, ὥσπερ ἑνὸς ἴχνους λαβόμενοι, καὶ τοῦτο σῴζοντες, οἱ μὲν σαφῶς, οἱ δὲ ἀδηλότερον. οὐ γὰρ ἂν ἴσως δέοιτο παραμυθίας ὁ τῇ ἀληθείᾳ φιλόσοφος, εἰ μὴ πρὸς σύγκρισιν ἄγοιτο ποιηταῖς[p. 169] ἀγαλμάτων ἢ μέτρων, καὶ ταῦτα ἐν ὄχλῳ πανηγύρεως ἐκείνοις φίλων δικαστῶν. [49] εἰ γάρ τις Φειδίαν πρῶτον ἐν τοῖς Ἕλλησιν εὐθύνοι, τὸν σοφὸν τοῦτον καὶ δαιμόνιον ἐργάτην τοῦ σεμνοῦ καὶ παγκάλου δημιουργήματος, καθίσας δικαστὰς τοὺς βραβεύοντας τῷ θεῷ τὸν ἀγῶνα, μᾶλλον δὲ κοινὸν δικαστήριον ξυμπάντων Πελοποννησίων, ἔτι δὲ Βοιωτῶν καὶ Ἰώνων καὶ τῶν ἄλλων Ἑλλήνων τῶν πανταχοῦ κατὰ τὴν Εὐρώπην καὶ τὴν Ἀσίαν, οὐ τῶν χρημάτων λόγον ἀπαιτῶν οὐδὲ τῆς περὶ τὸ ἄγαλμα δαπάνης, ὁπόσων χρυσὸς ὠνήθη ταλάντων καὶ ἐλέφας, ἔτι δὲ κυπάριττος καὶ θύον πρὸς τὴν ἐντὸς ἐργασίαν μόνιμος ὕλη καὶ ἀδιάφθορος, τροφῆς τε καὶ μισθῶν ἀναλώματος τοῖς ἐργασαμένοις οὐκ ὀλίγοις οὐδὲ ὀλίγον χρόνον ἄλλοις τε οὐ φαύλοις δημιουργοῖς καὶ τὸν πλεῖστον καὶ τελεώτατον μισθὸν ὑπὲρ τῆς τέχνης Φειδίᾳ: [50] ταῦτα μὲν γὰρ Ἠλείοις προσήκοντα λογίσασθαι τοῖς ἀναλώσασιν ἀφθόνως καὶ μεγαλοπρεπῶς: ἡμεῖς δὲ ὑπὲρ ἄλλου φήσομεν τῷ Φειδίᾳ προκεῖσθαι τὸν ἀγῶνα: εἰ οὖν δὴ λέγοι τις πρὸς αὐτόν, ὦ βέλτιστε καὶ ἄριστε τῶν δημιουργῶν, ὡς μὲν ἡδὺ καὶ προσφιλὲς ὅραμα καὶ τέρψιν ἀμήχανον θέας εἰργάσω πᾶσιν Ἕλλησι καὶ βαρβάροις, ὅσοι ποτὲ δεῦρο ἀφίκοντο πολλοὶ πολλάκις, οὐδεὶς ἀντερεῖ. [51] τῷ γὰρ ὄντι καὶ τὴν ἄλογον ἄν ἐκπλήξειε τοῦτό γε τῶν ζῴων φύσιν, εἰ δύναιντο προσιδεῖν μόνον, ταύρων τε τῶν ἀεὶ πρὸς τόνδε τὸν βωμὸν ἀγομένων, ὡς ἑκόντας ὑπέχειν τοῖς καταρχομένοις, εἴ τινα παρέξουσι τῷ θεῷ χάριν, ἔτι δὲ ἀετῶν τε καὶ ἵππων καὶ λεόντων, ὡς τὸ ἀνήμερον καὶ ἄγριον σβέσαντας τοῦ θυμοῦ πολλὴν ἡσυχίαν ἄγειν, τερφθέντας ὑπὸ τῆς θέας: ἀνθρώπων δέ, ὃς ἂν ᾖ παντελῶς ἐπίπονος τὴν ψυχήν, πολλὰς ἀναντλήσας συμφορὰς καὶ λύπας ἐν τῷ βίῳ μηδὲ ὕπνον ἡδὺν ἐπιβαλλόμενος, καὶ ὅς δοκεῖ μοι κατ᾽ ἐναντίον στὰς τῆσδε τῆς εἰκόνος [p. 170] ἐκλαθέσθαι ἂν πάντων ὅσα ἐν ἀνθρωπίνῳ βίῳ δεινὰ καὶ χαλεπὰ γίγνεται παθεῖν. [52] οὕτως σύγε ἀνεῦρες καὶ ἐμηχανήσω θέαμα, ἀτεχνῶς νηπενθές τ᾽ ἄχολόν τε, κακῶν ἐπίληθες ἁπάντων. τοσοῦτον φῶς καὶ τοσαύτη χάρις ἔπεστιν ἀπὸ τῆς τέχνης. οὐδὲγὰρ αὐτὸν τὸν Ἥφαιστον εἰκὸς ἐγκαλέσαι τῷδε τῷ ἔργῳ, κρίνοντα πρὸς ἡδονὴν καὶ τέρψιν ἀνθρωπίνης ὄψεως. εἰ δ᾽ αὖ τὸ πρέπον εἶδος καὶ τὴν ἀξίαν μορφὴν τῆς θεοῦ φύσεως ἐδημιούργησας, ὕλῃ τε ἐπιτερπεῖ χρησάμενος, ἀνδρός τε μορφὴν ὑπερφυᾶ τὸ κάλλος καὶ τὸ μέγεθος δείξας, πλὴν ἀνδρὸς καὶ τἄλλα ποιήσασὡς ἐποίησας, σκοπῶμεν τὰ νῦν: ὑπὲρ ὧν ἀπολογησάμενος ἱκανῶς ἐν τοῖς παροῦσι, καὶ πείσας ὅτι τὸ οἰκεῖον καὶ τὸ πρέπον ἐξεῦρες σχήματός τε καὶ μορφῆς τῷ πρώτῳ καὶ μεγίστῳ θεῷ, μισθὸν ἕτερον τοῦ παρ᾽ Ἠλείων προσλάβοις ἂν μείζω καὶ τελειότερον. [53] ὁρᾷς γὰρ ὅτι οὐ μικρὸς ἁγὼν οὐδ᾽ ὁ κίνδυνος ἡμῖν. πρότερον μὲν γάρ,ἅτε οὐδὲν σαφὲς εἰδότες, ἄλλην ἄλλος ἀνεπλάττομεν ἰδέαν, πᾶν τὸ θνητὸν κατὰ τὴν ἑαυτοῦ δύναμιν καὶ φύσιν ἕκαστος ἰνδαλλόμενοι καὶ ὀνειρώττοντες: εἴ τέ πού τινα μικρὰ καὶ ἄσημα τῶν ἔμπροσθεν εἰκάσματα τεχνιτῶν, οὐ πάνυ τούτοις οὔτε πιστεύοντες οὔτε προσέχοντες τὸν νοῦν. σὺ δέ γε ἰσχύϊ τέχνης ἐνίκησασκαὶ ξυνέλεξας τὴν Ἑλλάδα πρῶτον, ἔπειτα τοὺς ἄλλους τῷδε τῷ φάσματι, θεσπέσιον καὶ λαμπρὸν ἀποδείξας, ὡς μηδένα τῶν ἰδόντων δόξαν ἑτέραν ἔτι λαβεῖν ῥᾳδίως. [54] ἆρ᾽ οὖν οἴει τὸν Ἴφιτον καὶ τὸν Λυκοῦργον καὶ τοὺς τότε Ἠλείους διὰ χρημάτων ἀπορίαν τὸν μὲν ἀγῶνα καὶ τὴν θυσίαν ποιῆσαι τῷ Διὶ πρέπουσαν, ἄγαλμαδὲ μηδὲν ἐξευρεῖν ἐπ᾽ ὀνόματι καὶ σχήματι τοῦ θεοῦ, σχεδόν τι προέχοντας δυνάμει τῶν ὕστερον, ἢ μᾶλλον φοβηθέντας μήποτε οὐ δύναιντο ἱκανῶς ἀπομιμήσασθαι διὰ θνητῆς τέχνης τὴν ἄκραν καὶ τελειοτάτην φύσιν; [p. 171] [55] πρὸς δὴ ταῦτα τυχὸν εἴποι ἂν Φειδίας, ἅτε ἀνὴρ οὐκ ἄγλωττος οὐδὲ ἀγλώττου πόλεως, ἔτι δὲ συνήθης καὶ ἑταῖρος Περικλέους: ἄνδρες Ἕλληνες, ὁ μὲν ἀγὼν τῶν πώποτε μέγιστος: οὐ γὰρ περὶ ἀρχῆς οὐδὲ περὶ στρατηγίας μιᾶς πόλεως οὐδὲ περὶ νεῶν πλήθους ἢ πεζοῦ στρατοπέδου, πότερον ὀρθῶς ἢ μὴ διῴκηται, τὰ νῦν ὑπέχω λόγον, ἀλλὰ περὶ τοῦ πάντων κρατοῦντος θεοῦ καὶ τῆς πρὸς ἐκεῖνον ὁμοιότητος, εἴτε εὐσχημόνως καὶ προσεοικότως γέγονεν, οὐδὲν ἐλλείπουσα τῆς δυνατῆς πρὸς τὸ δαιμόνιον ἀνθρώποις ἀπεικασίας, [56] εἴτε ἀναξία καὶ ἀπρεπής. ἐνθυμεῖσθε δὲ ὅτι οὐκ ἐγὼ πρῶτος ὑμῖν ἐγενόμην ἐξηγητὴς καὶ διδάσκαλος τῆς ἀληθείας. οὐδὲ γὰρ ἔφυν ἔτι κατ᾽ ἀρχὰς τῆς Ἑλλάδος οὐδέπω σαφῆ καὶ ἀραρότα δόγματα ἐχούσης περὶ τούτων, ἀλλὰ πρεσβυτέρας τρόπον τινὰ καὶ τὰ περὶ τοὺς θεοὺς ἤδη πεπεισμένης καὶ νομιζούσης ἰσχυρῶς. καὶ ὅσα μὲν λιθοξόων ἔργα ἢ γραφέων ἀρχαιότερα τῆς ἐμῆς τέχνης σύμφωνα ἦσαν, πλὴν ὅσον κατὰ τὴν ἀκρίβειαν τῆς ποιήσεως, ἐῶ λέγειν. [57] δόξας δὲ ὑμετέρας κατέλαβον παλαιὰς ἀκινήτους, αἷς οὐκ ἦν ἐναντιοῦσθαι δυνατόν, καὶ δημιουργοὺς ἄλλους περὶ τὰ θεῖα, πρεσβυτέρους ἡμῶν καὶ πολὺ σοφωτέρους ἀξιοῦντας εἶναι, τοὺς ποιητάς, ἐκείνων μὲν δυναμένων εἰς πᾶσαν ἐπίνοιαν ἄγειν διὰ τῆς ποιήσεως, τῶν δὲ ἡμετέρων αὐτουργημάτων μόνην ταύτην ἱκανὴν ἐχόντων εἰκασίαν. [58] τὰ γὰρ θεῖα φάσματα, λέγω δὲ ἡλίου καὶ σελήνης καὶ σύμπαντος οὐρανοῦ καὶ ἄστρων, αὐτὰ μὲν καθ᾽ αὑτὰ φαινόμενα θαυμαστὰ πάντως, ἡ δὲ μίμησις αὐτῶν ἁπλῆ καὶ ἄτεχνος, εἴ τις ἐθέλοι τὰ σελήνης σχήματα ἀφομοιοῦν ἢ τὸν ἡλίου κύκλον: ἔτι δὲ ἤθους καὶ διανοίας αὐτὰ μὲν ἐκεῖνα μεστὰ πάντως, ἐν δὲ τοῖς εἰκάσμασιν οὐδὲν ἐνδεικνύμενα τοιοῦτον: ὅθεν ἴσως καὶ τὸ ἐξ ἀρχῆς οὕτως ἐνομίσθη τοῖς Ἕλλησι. [59] νοῦν γὰρ καὶ φρόνησιν αὐτὴν μὲν καθ᾽ αὑτὴν οὔτε τις πλάστης οὔτε τις γραφεὺς εἰκάσαι δυνατὸς ἔσται: ἀθέατοι γὰρ τῶν τοιούτων καὶ ἀνιστόρητοι παντελῶς [p. 172] πάντες. τὸ δὲ ἐν ᾧ τοῦτο γιγνόμενόν ἐστιν οὐχ ὑπονοοῦντες, ἀλλ᾽ εἰδότες, ἐπ᾽ αὐτὸ καταφεύγομεν, ἀνθρώπινον σῶμα ὡς ἀγγεῖον φρονήσεως καὶ λόγου θεῷ προσάπτοντες, ἐνδείᾳ καὶ ἀπορίᾳ παραδείγματος τῷ φανερῷ τε καὶ εἰκαστῷ τὸ ἀνείκαστον καὶ ἀφανὲς ἐνδείκνυσθαι ζητοῦντες, συμβόλου δυνάμει χρώμενοι, κρεῖττονἤ φασι τῶν βαρβάρων τινὰς ζῴοις τὸ θεῖον ἀφομοιοῦν κατὰ σμικρὰς καὶ ἀτόπους ἀφορμάς. ὁ δὲ πλεῖστον ὑπερβαλὼν κάλλει καὶ σεμνότητι καὶ μεγαλοπρεπείᾳ, σχεδὸν οὗτος πολὺ κράτιστος δημιουργὸς τῶν περὶ τὰ θεῖα ἀγαλμάτων. [60] οὐδὲ γὰρ ὡς βέλτιον ὑπῆρχε μηδὲν ἵδρυμα μηδὲ εἰκόνα θεῶν ἀποδεδεῖχθαιπαρ᾽ ἀνθρώποις φαίη τις ἄν, ὡς πρὸς μόνα ὁρᾶν δέον τὰ οὐράνια. ταῦτα μὲν γὰρ ξύμπαντα ὅ γε νοῦν ἔχων σέβει, θεοὺς ἡγούμενος μακαρίους μακρόθεν ὁρῶν: διὰ δὲ τὴν πρὸς τὸ δαιμόνιον ὁρμὴν ἰσχυρὸς ἔρως πᾶσιν ἀνθρώποις ἐγγύθεν τιμᾶν καὶ θεραπεύειν τὸ θεῖον, προσιόντας καὶ ἁπτομένους μετὰ πειθοῦς, θύοντας καὶ στεφανοῦντας. [61] ἀτεχνῶς γὰρ ὥσπερ νήπιοι παῖδες πατρὸς ἢ μητρὸς ἀπεσπασμένοι δεινὸν ἵμερον ἔχοντες καὶ πόθον ὀρέγουσι χεῖρας οὐ παροῦσι πολλάκις ὀνειρώττοντες, οὕτω καὶ θεοῖς ἄνθρωποι ἀγαπῶντες δικαίως διά τε εὐεργεσίαν καὶ συγγένειαν, προθυμούμενοι πάντα τρόπον συνεῖναί τε καὶ ὁμιλεῖν: ὥστε καὶ πολλοὶ τῶνβαρβάρων πενίᾳ τε καὶ ἀπορίᾳ τέχνης ὄρη θεοὺς ἐπονομάζουσι καὶ δένδρα ἀργὰ καὶ ἀσήμους λίθους, οὐδαμῇ οὐδαμῶς οἰκειότερα τῆς μορφῆς. [62] εἰ δ᾽ ὑμῖν ἐπαίτιός εἰμι τοῦ σχήματος, οὐκ ἂν φθάνοιτε Ὁμήρῳ πρότερον χαλεπῶς ἔχοντες: ἐκεῖνος γὰρ οὐ μόνον μορφὴνἐγγύτατα τῆς δημιουργίας ἐμιμήσατο, χαίτας τε ὀνομάζων τοῦ θεοῦ, ἔτι δὲ ἀνθερεῶνα εὐθὺς ἐν ἀρχῇ τῆς ποιήσεως, ὅτε φησὶν ἱκετεύειν τὴν Θέτιν ὑπὲρ τιμῆς τοῦ παιδός: πρὸς δὲ τούτοις ὁμιλίας τε καὶ βουλεύσεις καὶ δημηγορίας τοῖς θεοῖς, ἔτι δὲ ἐξ Ἴδης ἀφίξεις πρὸς οὐρανὸν καὶ Ὄλυμπον, ὕπνους τε καὶ συμπόσια καὶ[p. 173] μίξεις, μάλα μὲν ὑψηλῶς σύμπαντα κοσμῶν τοῖς ἔπεσιν, ὅμως δὲ ἐχόμενα θνητῆς ὁμοιότητος. καὶ δή γε καὶ ὁπότε ἐτόλμησεν Ἀγαμέμνονα προσεικάσαι τοῦ θεοῦ τοῖς κυριωτάτοις μέρεσιν εἰπών,

ὄμματα καὶ κεφαλὴν ἴκελος Διὶ τερπικεραύνῳ.

[63] τὸ δέ γε τῆς ἐμῆς ἐργασίας οὐκ ἄν τις οὐδὲ μανείς τινι ἀφομοιώσειεν οὐδὲ θνητῷ, πρὸς κάλλος ἢ μέγεθος θεοῦ συνεξεταζόμενον. ἀφ᾽ οὗ γε εἰ μὴ Ὁμήρου πολὺ φανῶ κρείττων καὶ σωφρονέστερος ποιητής, τοῦ δόξαντος ὑμῖν ἰσοθέου τὴν σοφίαν, ἣν βούλεσθε ζημίαν ἕτοιμος ὑπέχειν ἐγώ. λέγω δὲ πρὸς τὸ δυνατὸν τῆς ἐμαυτοῦ τέχνης: [64] δαψιλὲς γὰρ χρῆμα ποίησις καὶ πάντα τρόπον εὔπορον καὶ αὐτόνομον, καὶ χορηγίᾳ γλώττης καὶ πλήθει ῥημάτων ἱκανὸν ἐξ αὑτοῦ πάντα δηλῶσαι τὰ τῆς ψυχῆς βουλήματα, κἂν ὁποιονοῦν διανοηθῇ σχῆμα ἢ ἔργον ἢ πάθος ἢ μέγεθος, οὐκ ἂν ἀπορήσειεν ἀγγέλου φωνῆς πάνυ ἐναργῶς σημαινούσης ἕκαστα.

στρεπτὴ γὰρ γλῶσσ᾽ ἐστὶ βροτῶν, πολέες δ᾽ ἔνι μῦθοι,

φησὶν Ὅμηρος αὐτός,

παντοῖοι, ἐπέων δὲ πολὺς νομὸς ἔνθα καὶ ἔνθα.

[65] κινδυνεύει γὰρ οὖν τὸ ἀνθρώπινον γένος ἁπάντων ἐνδεὲς γενέσθαι μᾶλλον ἢ φωνῆς καὶ λέξεως: τούτου δὲ μόνου κέκτηται θαυμαστόν τινα πλοῦτον. οὐδὲν γοῦν παραλέλοιπεν ἄφθεγκτον οὐδὲ ἄσημον τῶν πρὸς αἴσθησιν ἀφικνουμένων, ἀλλ᾽ εὐθὺς ἐπιβάλλει τῷ νοηθέντι σαφῆ σφραγῖδα ὀνόματος, πολλάκις δὲ καὶ πλείους φωνὰς ἑνὸς πράγματος, ὧν ὁπόταν φθέγξηταί τινα, παρέσχε δόξαν οὐ πολὺ ἀσθενεστέραν τἀληθοῦς. πλείστη μὲν οὖν ἐξουσία καὶ δύναμις ἀνθρώπῳ περὶ λόγον ἐνδείξασθαι τὸ παραστάν. [66] ἡ δὲ τῶν ποιητῶν τέχνη μάλα αὐθάδης καὶ ἀνεπίληπτος, ἄλλως τε Ὁμήρου, τοῦ πλείστην ἄγοντος παρρησίαν, ὃς οὐχ ἕνα εἵλετο χαρακτῆρα λέξεως, ἀλλὰ πᾶσαν τὴν Ἑλληνικὴν γλῶτταν διῃρημένην τέως ἀνέμιξε, Δωριέων τε καὶ Ἰώνων, ἔτι δὲ τὴν Ἀθηναίων, εἰς ταὐτὸ κεράσας [p. 174] πολλῷ μᾶλλον ἢ τὰ χρώματα οἱ βαφεῖς, οὐ μόνον τῶν καθ᾽ αὑτόν, ἀλλὰ καὶ τῶν πρότερον, εἴ πού τι ῥῆμα ἐκλελοιπός, καὶ τοῦτο ἀναλαβὼν ὥσπερ νόμισμα ἀρχαῖον ἐκ θησαυροῦ ποθεν ἀδεσπότου διὰ φιλορρηματίαν, πολλὰ δὲ καὶ βαρβάρων ὀνόματα, [67] φειδόμενος οὐδενὸς ὅ,τι μόνον ἡδονὴν ἢ σφοδρότητα ἔδοξεν αὐτῷῥῆμα ἔχειν: πρὸς δὲ τούτοις μεταφέρων οὐ τὰ γειτνιῶντα μόνον οὐδὲ ἀπὸ τῶν ἐγγύθεν, ἀλλὰ τὰ πλεῖστον ἀπέχοντα, ὅπως κηλήσῃ τὸν ἀκροατὴν μετ᾽ ἐκπλήξεως καταγοητεύσας, καὶ οὐδὲ ταῦτα κατὰ χώραν ἐῶν, ἀλλὰ τὰ μὲν μηκύνων, τὰ δὲ συναιρῶν, τὰ δὲ ἄλλως παρατρέπων: τελευτῶν δὲ αὑτὸν ἀπέφαινεν οὐ μόνον μέτρων ποιητήν, [68] ἀλλὰ καὶ ῥημάτων, παρ᾽ αὑτοῦ φθεγγόμενος, τὰ μὲν ἁπλῶς τιθέμενος ὀνόματα τοῖς πράγμασι, τὰ δ᾽ ἐπὶ τοῖς κυρίοις ἐπονομάζων, οἷον σφραγῖδα σφραγῖδι ἐπιβάλλων ἐναργῆ μᾶλλον καὶ εὔδηλον, οὐδενὸς φθόγγου ἀπεχόμενος, ἀλλὰ ἔμβραχυ ποταμῶν τε μιμούμενος φωνὰς καὶ ὕλης καὶ ἀνέμων καὶ πυρὸς καὶ θαλάττης,ἔτι δὲ χαλκοῦ καὶ λίθου καὶ ξυμπάντων ἁπλῶς ζῴων καὶ ὀργάνων, τοῦτο μὲν θηρίων, τοῦτο δὲ ὀρνίθων, τοῦτο δὲ αὐλῶν τε καὶ συρίγγων: καναχάς τε καὶ βόμβους καὶ κτύπον καὶ δοῦπον καὶ ἄραβον πρῶτος ἐξευρὼν καὶ ὀνομάσας ποταμούς τε μορμύροντας καὶ βέλη κλάζοντα καὶ βοῶντα κύματα καὶ χαλεπαίνοντας ἀνέμουσκαὶ ἄλλα τοιαῦτα δεινὰ καὶ ἄτοπα τῷ ὄντι θαύματα, πολλὴν ἐμβάλλοντα τῇ γνώμῃ ταραχήν καὶ θόρυβον: [69] ὥστε οὐκ ἦν αὐτῷ ἀπορία φοβερῶν ὀνομάτων καὶ ἡδέων, ἔτι δὲ λείων καὶ τραχέων καὶ μυρίας ἄλλας ἐχόντων διαφορὰς ἔν τε τοῖς ἤχοις καὶ τοῖς διανοήμασιν. ὑφ᾽ ἧς ἐποποιίας δυνατὸς ἦν ὁποῖον ἐβούλετο ἐμποιῆσαιτῇ ψυχῇ πάθος. τὸ δὲ ἡμέτερον αὖ γένος, τὸ χειρωνακτικὸν καὶ δημιουργικόν, οὐδαμῇ ἐφικνεῖται τῆς τοιαύτης ἐλευθερίας, ἀλλὰ πρῶτον μὲν ὕλης προσδεόμεθα, ἀσφαλοῦς μὲν ὥστε διαμεῖναι, πολὺν δὲ ἐχούσης κάματον πορισθῆναί τε οὐ ῥᾳδίας, [70] ἔτι δὲ οὐκ ὀλίγων συνεργῶν. πρὸς δὲ αὖ τούτοις ἓν σχῆμα ἑκάστης[p. 175] εἰκόνος ἀνάγκη ἐργάσασθαι, καὶ τοῦτο ἀκίνητον καὶ μένον, ὥστε τὴν πᾶσαν ἐν αὑτῷ τοῦ θεοῦ ξυλλαβεῖν φύσιν καὶ δύναμιν. τοῖς δὲ ποιηταῖς πολλάς τινας μορφὰς καὶ παντοδαπὰ εἴδη περιλαβεῖν τῇ ποιήσει ῥᾴδιον, κινήσεις τε καὶ ἡσυχίας προστιθέντας αὐτοῖς, ὅπως ἂν ἑκάστοτε πρέπειν ἡγῶνται, καὶ ἔργα καὶ λόγους, καὶ προσέτι οἶμαι τὸ τῆς ἀπάτης καὶ τὸ τοῦ χρόνου. μιᾷ γὰρ ἐπινοίᾳ καὶ ὁρμῇ τῆς ψυχῆς ἐνεχθεὶς ὁ ποιητὴς πολύ τι πλῆθος ἐπῶν ἤρυσεν, ὥσπερ ἐκ πηγῆς ὕδατος ὑπερβλύσαντος, πρὶν ἐπιλιπεῖν αὐτὸν καὶ διαρρυῆναι τὸ φάντασμα καὶ τὴν ἐπίνοιαν ἣν ἔλαβε. τὸ δέ γε ἡμέτερον τῆς τέχνης ἐπίπονον καὶ βραδύ, μόλις καὶ κατ᾽ ὀλίγον προβαῖνον, ἅτε οἶμαι πετρώδει καὶ στερεᾷ κάμνον ὕλῃ. [71] τὸ δὲ πάντων χαλεπώτατον, ἀνάγκη παραμένειν τῷ δημιουργῷ τὴν εἰκόνα ἐν τῇ ψυχῇ τὴν αὐτὴν ἀεί, μέχρις ἂν ἐκτελέσῃ τὸ ἔργον, πολλάκις καὶ πολλοῖς ἔτεσι. καὶ δὴ τὸ λεγόμενον, ὡς ἔστιν ἀκοῆς πιστότερα ὄμματα, ἀληθὲς ἴσως: πολύ γε μὴν δυσπειστότερα καὶ πλείονος δεόμενα ἐναργείας. ἡ μὲν γὰρ ὄψις αὐτοῖς τοῖς ὁρωμένοις συμβάλλει, τὴν δὲ ἀκοὴν οὐκ ἀδύνατον ἀναπτερῶσαι καὶ παραλογίσασθαι, μιμήματα εἰσπέμποντα γεγοητευμένα μέτροις καὶ ἤχοις. [72] καὶ μὴν τά γε ἡμέτερα τῆς τέχνης ἀναγκαῖα μέτρα πλήθους τε πέρι καὶ μεγέθους: τοῖς δὲ ποιηταῖς ἔξεστι καὶ ταῦτα ἐφ᾽ ὁποσονοῦν αὐξῆσαι. τοιγαροῦν Ὁμήρῳ μὲν ῥᾴδιον ἐγένετο εἰπεῖν τὸ μέγεθος τῆς Ἔριδος, ὅτι

οὐρανῷ ἐστήριξε κάρη καὶ ἐπὶ χθονὶ βαίνει:

ἐμοὶ δὲ ἀγαπητὸν δήπουθεν πληρῶσαι τὸν ὑπὸ Ἠλείων ἢ Ἀθηναίων ἀποδειχθέντα τόπον. [73] σὺ μὲν οὖν φήσεις, ὦ σοφώτατε τῶν ποιητῶν Ὅμηρε, πολὺ τῇ τε δυνάμει τῆς ποιήσεως καὶ τῷ χρόνῳ προέχων, σχεδὸν πρῶτος ἐπιδεῖξαι τοῖς Ἕλλησι τῶν τε ἄλλων ἁπάντων θεῶν [p. 176] καὶ δὴ τοῦ μεγίστου θεῶν πολλὰς καὶ καλὰς εἰκόνας, τὰς μέν τινας ἡμέρους, τὰς δὲ φοβερὰς καὶ δεινάς. [74] ὁ δὲ ἡμέτερος εἰρηνικὸς καὶ πανταχοῦ πρᾷος, οἷος ἀστασιάστου καὶ ὁμονοούσης τῆς Ἑλλάδος ἐπίσκοπος: ὃν ἐγὼ μετὰ τῆς ἐμαυτοῦ τέχνης καὶ τῆς Ἠλείων πόλεως σοφῆς καὶ ἀγαθῆς βουλευσάμενος ἱδρυσάμην, ἥμερον καὶ σεμνὸνἐν ἀλύπῳ σχήματι, τὸν βίου καὶ ζωῆς καὶ ξυμπάντων δοτῆρα τῶν ἀγαθῶν, κοινὸν ἀνθρώπων καὶ πατέρα καὶ σωτῆρα καὶ φύλακα, ὡς δυνατὸν ἦν θνητῷ διανοηθέντι μιμήσασθαι τὴν θείαν καὶ ἀμήχανον φύσιν. [75] σκόπει δέ, εἰ μὴ πάσαις ταῖς ἐπωνυμίαις ταῖς τοῦ θεοῦ πρέπουσαν εὑρήσεις τὴν εἰκόνα: Ζεὺς γὰρ μόνος θεῶν πατὴρ καὶ βασιλεὺς ἐπονομάζεται, Πολιεύς τε καὶ Ὁμόγνιος καὶ Φίλιος καὶ Ἑταιρεῖος, πρὸς δὲ τούτοις Ἱκέσιός τε καὶ Φύξιος καὶ Ξένιος καὶ Κτήσιος καὶ Ἐπικάρπιος καὶ μυρίας ἄλλας ἐπικλήσεις ἔχων πάσας ἀγαθάς, βασιλεὺς μὲν κατὰ τὴν ἀρχὴν καὶ δύναμιν ὠνομασμένος, πατὴρ δὲ οἶμαι διά τε τὴν κηδεμονίαν καὶτὸ πρᾷον, Πολιεὺς δὲ κατὰ τὸν νόμον καὶ τὸ κοινὸν ὄφελος, Ὁμόγνιος δὲ διὰ τὴν τοῦ γένους κοινωνίαν θεοῖς καὶ ἀνθρώποις, [76] φίλιος δὲ καὶ Ἑταιρεῖος, ὅτι πάντας ἀνθρώπους ξυνάγει καὶ βούλεται φίλους εἶναι ἀλλήλοις, ἐχθρὸν δὲ ἢ πολέμιον οὐδένα οὐδενός, Ἱκέσιος δέ, ὡς ἂν ἐπήκοός τε καὶ ἵλεως τοῖς δεομένοις, Φύξιος δὲ διὰ τὴντῶν κακῶν ἀπόφυξιν, Ξένιος δέ, ὅτι δεῖ μηδὲ τῶν ξένων ἀμελεῖν μηδὲ ἀλλότριον ἡγεῖσθαι ἀνθρώπων μηδένα, Κτήσιος δὲ καὶ Ἐπικάρπιος, ἅτε τῶν καρπῶν αἴτιος καὶ δοτὴρ πλούτου καὶ δυνάμεως. [77] ὅτου δὲ ἦν ἐπιδεῖξαι ταῦτα μὴ φθεγγόμενον, ἆρα οὐχ ἱκανῶς ἔχει κατὰ τὴν τέχνην; τὴν μὲν γὰρ ἀρχὴν καὶ τὸν βασιλέα βούλεται δηλοῦντὸ ἰσχυρὸν τοῦ εἴδους καὶ τὸ μεγαλοπρεπές: τὸν δὲ πατέρα καὶ τὴν κηδεμονίαν τὸ πρᾷον καὶ προσφιλές: τὸν δὲ Πολιέα καὶ νόμιμον ἥ τε σεμνότης καὶ τὸ αὐστηρόν: τὴν δὲ ἀνθρώπων καὶ θεῶν ξυγγένειαν αὐτό που τὸ τῆς μορφῆς ὅμοιον ἐν εἴδει συμβόλου: τὸν δὲ Φίλιον καὶ Ἱκέσιον καὶ Ξένιον καὶ Φύξιον καὶ πάντα τὰτοιαῦτα ἁπλῶς ἡ φιλανθρωπία καὶ τὸ πρᾷον καὶ τὸ χρηστὸν [p. 177] ἐμφαινόμενα προσομοιοῖ: τὸν δὲ Κτήσιον καὶ τὸν Ἐπικάρπιον ἥ τε ἁπλότης καὶ ἡ μεγαλοφροσύνη, δηλουμένη διὰ τῆς μορφῆς: ἀτεχνῶς γὰρ διδόντι καὶ χαριζομένῳ μάλιστα προσέοικε τἀγαθά. [78] ταῦτα μὲν οὖν ὡς οἷόν τε ἦν ἐμιμησάμην, ἅτε οὐκ ἔχων ὀνομάσαι. συνεχῶς δὲ ἀστράπτοντα ἐπὶ πολέμῳ καὶ φθορᾷ πλήθους ἢ ὄμβρων ὑπερβολὴν ἢ χαλάζης ἢ χιόνος, ἢ τανύοντα κυανῆν ἶριν, τοῦ πολέμου ξύμβολον, ἢ ἀστέρα πέμποντα ξυνεχεῖς σπινθῆρας ἀποβάλλοντα, δεινὸν τέρας ναύταις ἢ στρατιώτῃ, ἢ ἐπιπέμποντα ἔριν ἀργαλέαν Ἕλλησι καὶ βαρβάροις, ὥστε ἔρωτα ἐμβάλλειν πολέμου καὶ μάχης ἄπαυστον κάμνουσιν ἀνθρώποις καὶ ἀπειρηκόσιν: οὐδέ γε ἱστάντα ἐπὶπλάστιγγος ἀνθρώπων ἡμιθέων κῆρας ἢ στρατοπέδων ὅλων, αὐτομάτῳ ῥοπῇ κρινομένας: οὐκ ἦν διὰ τῆς τέχνης μιμεῖσθαι: οὐ [79] μὴν οὐδὲ παρὸν ἠθέλησά γ᾽ ἄν ποτε. βροντῆς γὰρ εἴδωλον ἄφθογγον ἢ ἀστραπῆς ἢ κεραυνοῦ εἴκασμα ἀλαμπὲς ἐκ τῶν τῇδε ἐπιγείων μεταλλευμάτων ποῖον ἄν τι καὶ γένοιτο; ἔτι δὲ γῆν σειομένην καὶ κινούμενον Ὄλυμπον ὑπὸ νεύματι βραχεῖ τῶν ὀφρύων ἤ τινα νέφους περὶ τῇ κεφαλῇ στέφανον Ὁμήρῳ μὲν εἰπεῖν εὐμαρὲς καὶ πολλὴ πρὸς τὰ τοιαῦτα ἅπαντα ἐλευθερία, τῇ δέ γε ἡμετέρᾳ τέχνῃ παντελῶς ἄπορον, ἐγγύθεν ἐχούσῃ καὶ σαφῆ τὸν ἔλεγχον τῆς ὄψεως. [80] εἰ δ᾽ αὖ τὸ τῆς ὕλης ἀσημότερον ἡγεῖταί τις ἢ κατὰ τὴν ἀξίαν τοῦ θεοῦ, τοῦτο μὲν ἀληθές τε καὶ ὀρθόν: ἀλλ᾽ οὔτε τοὺς δόντας οὔτε τὸν ἑλόμενον καὶ δοκιμάσαντα ἐν δίκῃ μέμφοιτ᾽ ἄν. οὐ γὰρ ἦν ἑτέρα φύσις ἀμείνων οὐδὲ λαμπροτέρα πρὸς ὄψιν, ἣν δυνατὸν εἰς χεῖρας ἀνθρώπων ἀφικέσθαι καὶ μεταλαβεῖν δημιουργίας. [81] ἀέρα γὰρ ἢ πῦρ ἐργάσασθαι καὶ τὴν ἄφθονον πηγὴν ὕδατος ἔν τισι θνητοῖς ὀργάνοις ὅσον τε ἐν ἅπασι τούτοις στερεὸν ἕρμα: λέγω δὲ οὐ χρυσοῦ καὶ λίθου, ταῦτα μὲν γὰρ σμικρὰ καὶ [p. 178] φαῦλα, ἀλλὰ τὴν πᾶσαν ἰσχυρὰν καὶ βαρεῖαν οὐσίαν: ἰδίᾳ τε ἕκαστον διακρίνοντα καὶ συμπλέκοντα εἰς ταὐτὸ γένεσιν ζῴων καὶ φυτῶν, οὐδὲ θεοῖς πᾶσι δυνατὸν ἢ μόνῳ τούτῳ σχεδὸν ὃν πάνυ καλῶς ποιητὴς προσεῖπεν ἕτερος,

Δωδωναῖε μεγασθενὲς ἀριστοτέχνα πάτερ.

[82] οὗτος γὰρ δὴ πρῶτος καὶ τελειότατος δημιουργός, χορηγὸν λαβὼν τῆς αὑτοῦ τέχνης οὐ τὴν Ἠλείων πόλιν, ἀλλὰ τὴν πᾶσαν τοῦ παντὸς ὕλην. Φειδίαν δὲ ἢ Πολύκλειτον οὐκ ἂν εἰκότως ἀπαιτοῖτε πλέον οὐδέν, ἀλλὰ καὶ ταῦτα μείζω καὶ σεμνότερα τῆς ἡμετέρας χειρωναξίας. [83] οὐδὲ γὰρ τὸν Ἥφαιστον Ὅμηρος ἐν ἄλλοις πεποίηκενἐπιδεικνύμενον τὴν ἐμπειρίαν, ἀλλὰ τεχνίτην μὲν θεὸν εὐπόρησεν ἐπὶ τὸ τῆς ἀσπίδος ἔργον, ὕλην δὲ ἑτέραν οὐκ ἐφίκετο εὑρεῖν. φησὶ γὰρ οὕτω:

χαλκὸν δ᾽ ἐν πυρὶ βάλλεν ἀτειρέα κασσίτερόν τε

καὶ χρυσὸν τιμῆντα καὶ ἄργυρον.

ἀνθρώπων μὲν οὖν ἔγωγε οὐδενὶ παραχωρήσαιμ᾽ ἂν κρείττονα ἐμοῦ ποτε γενέσθαι περὶ τὴν τέχνην, αὐτῷ δὲ τῷ Διί, δημιουργοῦντι τὸν ἅπαντα κόσμον οὐ χρὴ ξυμβάλλειν οὐδένα θνητόν. [84] ταῦτ᾽ οὖν εἰπόντα καὶ ἀπολογησάμενον τὸν Φειδίαν εἰκότως ἐμοὶ δοκοῦσιν οἱ Έλληνες στεφανῶσαι ἄν. ἴσως δὲ τοὺς πολλοὺσλέληθεν ὁ λόγος ὑπὲρ ὧν γέγονε, καὶ μάλα, ἐμοὶ δοκεῖν, φιλοσόφοις τε ἁρμόττων καὶ πλήθει ἀκοῦσαι, περί τε ἀγαλμάτων ἱδρύσεως, ὅπως δεῖ ἱδρῦσθαι, καὶ περὶ ποιητῶν ὅπως, ἄμεινον ἢ χεῖρον διανοοῦνται περὶ τῶν θείων, ἔτι δὲ περὶ τῆς πρώτης ἐπινοίας θεοῦ, ποία τις καὶ τίνα τρόπον ἐν τοῖς ἀνθρώποις ἐγένετο. πολλὰδὲ οἶμαι καὶ περὶ δυνάμεως ἐρρήθη τοῦ Διὸς κατὰ τὰς ἐπωνυμίας. εἰ δὲ μετ᾽ εὐφημίας τοῦ τε ἀγάλματος καὶ τῶν ἱδρυσαμένων, πολὺ ἄμεινον. [85] τῷ γὰρ ὄντι τοιοῦτος ἡμῖν προσορᾶν ἔοικε, πάνυ εὔνους [p. 179] καὶ κηδόμενος, ὥστ᾽ ἔμοιγε μικροῦ φθέγγεσθαι δοκεῖ ῾τάδε μὲν οὕτως, ὦ σύμπασα Ἑλλάς, καλῶς καὶ προσηκόντως ἐπιτελεῖς, θυσίας τε θύουσα ἐκ τῶν παρόντων μεγαλοπρεπεῖς καὶ δὴ καὶ τὸν εὐκλεέστατον ἀγῶνα τιθεῖσα ὡς ἀπ᾽ ἀρχῆς εὐεξίας καὶ ῥώμης καὶ τάχους, ὅσα τε ἑορτῶν καὶ μυστηρίων ἔθη λαβοῦσα διαφυλάττεις. ἀλλὰ ἐκεῖνο φροντίζων σκοπῶ, ὅτι αὐτήν σ᾽ οὐκ ἀγαθὴ κομιδὴ ἔχει, ἀλλ᾽ ἅμα γῆρας λυγρὸν ἔχεις αὐχμεῖς τε κακῶς καὶ ἀεικέα ἕσσαι.᾿

ТРИНАДЦАТАЯ БЕСЕДА: В АФИНАХ О ЕГО ИЗГНАНИИ

ἐν ΑΘΗΝΑΙΣ περὶ ΦΥΓΗΣ.

ὅτε φεύγειν συνέβη με φιλίας ἕνεκεν λεγομένης ἀνδρὸς οὐ πονηροῦ, τῶν δὲ τότε εὐδαιμόνων τε καὶ ἀρχόντων ἐγγύτατα ὄντος, διὰ ταῦτα δὲ καὶ ἀποθανόντος, δί᾽ ἃ πολλοῖς καὶ σχεδὸν πᾶσιν ἐδόκει μακάριος, διὰ τὴν ἐκείνων οἰκειότητα καὶ ξυγγένειαν, ταύτης ἐνεχθείσης ἐπ᾽ ἐμὲ τῆς αἰτίας, ὡς δὴ τἀνδρὶ φίλον ὄντα καὶ σύμβουλον: ἔθος γάρ τι τοῦτό ἐστι τῶν τυράννων, ὥσπερ ἐν Σκύθαις τοῖς βασιλεῦσι συνθάπτειν οἰνοχόους καὶ μαγείρους καὶ παλλακάς, οὕτως τοῖς ὑπ᾽ αὐτῶν ἀποθνήσκουσιν ἑτέρους προστιθέναι πλείους ἀπ᾽ οὐδεμιᾶς αἰτίας: [2] τότε δ᾽ οὖν, ἐπεί με φεύγειν ἔδοξεν, ἐσκόπουν πότερον ὄντως χαλεπόν τι καὶ δυστυχὲς εἴη τὸ τῆς φυγῆς κατὰ τὴν τῶν πολλῶν δόξαν, ἢ πάντα τὰ τοιαῦτα ἕτερον πέπονθεν, ὁποῖον λεγόμενόν ἐστι περὶ τὴν μαντείαν τὴν τῶν γυναικῶν ἐν τοῖς ἱεροῖς. ἐκεῖναι γὰρ βῶλόν τινα ἢ λίθον αἴρουσαι σκοποῦσιν ἐν τούτῳ περὶ τοῦ πράγματος οὗ πυνθάνονται. καὶ δὴ ταῖς μὲν αὐτῶν φασι γίγνεσθαι κοῦφον, ταῖς δὲ βαρύν, ὡς μηδὲ κινῆσαι [p. 180] [3] δύνασθαι ῥᾳδίως. μὴ ἄρα καὶ τὸ φεύγειν καὶ τὸ πένεσθαι καὶ γῆρας δὴ καὶ νόσος καὶ πάντα τὰ τοιαῦτα τοῖς μὲν βαρέα φαίνεται καὶ χαλεπά, τοῖς δ᾽ ἐλαφρά τε καὶ εὔκολα: ἐκεῖ μὲν ἴσως κατὰ τὴν τοῦ πράγματος διαφορὰν ἐλαφρύνοντος τοῦ δαιμονίου τὸ βάρος, ἐνταῦθα δὲ οἶμαι πρὸς τὴν τοῦ χρωμένου δύναμιν καὶ γνώμην. [4] καὶ δὴ ἀνεμιμνησκόμην Ὀδυσσέως τε παρ᾽ Ὁμήρῳ κατοδυρομένου πολλάκις αὑτόν, ἀνδρὸς ἥρωος οὐδαμῶς τε ἀδυνάτου καρτερεῖν, πολλὰ ὅμως ἀνάξια λέγοντος καὶ θρηνοῦντος ἑκάστοτε παρὰ τῇ θαλάττῃ διὰ πόθον τῆς πατρίδος: τέλος δέ, ὥς φησιν ὁ ποιητής, ἐπεθύμει καπνὸν ἰδεῖν ἀπὸ τῆς αὑτοῦ γῆς ἀνιόντα, εἰ καὶ δέοιπαραχρῆμα ἀποθνῄσκειν, καὶ οὔτε τὰ πρότερον ἔργα παρεμυθεῖτο αὐτὸν οὔτε θεὸς μάλα καλὴ καὶ ἀγαθὴ περὶ πολλοῦ ποιουμένη, ὥστε ὑποσχέσθαι ποιήσειν αὐτὸν ἀθάνατον, ἀλλὰ πάντων τούτων κατίσχυεν ὁ τῆς πατρίδος πόθος τε καὶ ἔρως: [5] πάλιν δ᾽ αὖ παρ᾽ ἑτέρῳ ποιητῇ τῶν ὕστερον τὴν Ἠλέκτραν πυνθανομένην ὑπὲρ τοῦἀδελφοῦ λυπηρῶς καὶ ἐλεοῦσαν αὐτὸν τῆς φυγῆς, οὕτω πως ἐρωτῶσαν: ποῦ γῆς ὁ τλήμων τλήμονας φυγὰς ἔχει; καὶ τὸν οὐχ ἧττον ἐλεεινῶς ἀποκρινόμενον, οὐχ ἕνα νομίζων φθείρεται πόλεως τόπον:τὴν δὲ αὖθις ἐρωτῶσαν, ἦπου σπανίζει τοῦ καθ᾽ ἡμέραν βίου; κἀκεῖνον οὕτως λέγοντα: ἔχει μέν, ἀσθενῆ δέ, ἅτε φεύγων ἀνήρ, [6] πρὸς δὲ τούτοις μυρία δὴ τολμηθέντα τολμήματα καὶ πολέμουσπολεμηθέντας ὑπὸ φυγάδων, ὅπως οἴκαδε κατέλθοιεν, πρός τε τοὺς δήμους καὶ τοὺς τυράννους τοὺς ἐξελάσαντας παρὰ δύναμιν, μέγα νομιζόντων, εἰ καὶ δέοι τελευτᾶν μαχομένους ἐν τῇ αὑτῶν γῇ: σύμπαντα ταῦτά με ἐξέπληττε καὶ ἠνάγκαζε δεινὸν ἡγεῖσθαι καὶ βαρὺ τὸ συμβεβηκός. ἐπεὶ δὲ ἐνεθυμήθην ὅτι Κροίσῳ τῷ Λυδῶν[p. 181] βασιλεῖ συνεβούλευσεν ὁ Ἀπόλλων συμβάντος τινὸς φεύγειν ἑκόντα καταλιπόντα τὴν ἀρχήν, καὶ μηδὲν αἰσχύνεσθαι τούτου ἕνεκεν, εἰ δόξει κακὸς εἶναι τοῖς ἀνθρώποις, οὕτω πως θεσπίσας: [7]

ἀλλ᾽ ὅταν ἡμίονος βασιλεὺς Μήδοισι γένηται,

καὶ τότε, Λυδὲ ποδαβρέ, πολυψήφιδα παρ᾽ Ἕρμον

φεύγειν μηδὲ μένειν μηδ᾽ αἰδεῖσθαι κακὸς εἶναι,

δῆλον ὅτι τὴν αἰδῶ νῦν ἀντὶ τῆς αἰσχύνης ὀνομάζων, ὥσπερ ἔθος ἐστὶ τοῖς ποιηταῖς, καὶ τὸ κακὸν εἶναι ἀντὶ τῆς δόξης τῆς παρὰ τοῖς πολλοῖς: [8] ἐκ δὲ τούτου ἐνεθυμούμην ὅτι οὐ πάντως ἡ φυγὴ βλαβερὸν οὐδὲ ἀσύμφορον οὐδὲ τὸ μένειν ἀγαθὸν καὶ πολλοῦ ἄξιον ῾οὐ γὰρ ἂν τὸ μὲν αὐτῶν παρῄνει καὶ συνεβούλευεν ὁ Ἀπόλλων, τὸ φεύγειν, τὸ δὲ μένειν ἄντικρυς ἀπηγόρευε, καὶ ταῦτα ἀνδρὶ θεσπίζων, ὅς ἦν ἐπιμελέστατος περὶ τὸ θεῖον καὶ θυσίας τε πλείστας ἔθυε καὶ μέγιστα ἀναθήματα πεπόμφει τῶν πώποτε ἀναθέντων εἰς Δελφοὺσ᾽ [9] ταῦτα ἐνθυμουμένῳ μοι ἔδοξε καὶ αὐτὸν εἰς θεοῦ βαδίσαντα χρήσασθαι συμβούλῳ ἱκανῶς κατὰ τὸ παλαιὸν ἔθος τῶν Ἑλλήνων. οὐ γὰρ περὶ νόσου μὲν καὶ ἀπαιδίας, εἴ τῳ μὴ γίγνοιντο παῖδες, καὶ περὶ καρπῶν ἱκανῶς συμβουλεύειν αὐτόν, περὶ δὲ τοιούτου πράγματος ἧττον δυνήσεσθαι. καὶ δὴ χρωμένῳ μοι ἀνεῖλεν ἄτοπόν τινα χρησμὸν καὶ οὐ ῥᾴδιον συμβαλεῖν. ἐκέλευε γάρ με αὐτὸ τοῦτο πράττειν ἐν ᾧ εἰμι πάσῃ προθυμίᾳ, ὡς καλήν τινα καὶ συμφέρουσαν πρᾶξιν, ἕως ἄν, ἔφη, ἐπὶ τὸ ἔσχατον ἀπέλθῃς τῆς γῆς. καίτοι χαλεπὸν καὶ κατ᾽ ἄνθρωπον ψεύδεσθαι, μὴ ὅτι κατὰ θεόν. [10] ἐλογισάμην οὖν ὅτι ὁ μὲν Ὀδυσσεὺς μετὰ τοσούτους πλάνους οὐκ ὤκνησεν ἀλᾶσθαι πάλιν κώπην φέρων, Τειρεσίου συμβουλεύσαντος, ἀνδρὸς τεθνηκότος, μέχρι ἂν ἀνθρώποις συμβάλῃ μηδὲ ἀκοῇ γιγνώσκουσι θάλατταν: ἐμοὶ δὲ οὐ ποιητέον τοῦτο τοῦ θεοῦ κελεύοντος; οὕτω δὴ παρακελευσάμενος ἐμαυτῷ μήτε δεδιέναι μήτε αἰσχύνεσθαι τὸ πρᾶγμα, στολήν τε ταπεινὴν ἀναλαβὼν καὶ τἄλλα κολάσας ἐμαυτὸν ἠλώμην πανταχοῦ. [11] οἱ δὲ ἐντυγχάνοντες ἄνθρωποι [p. 182] ὁρῶντες οἱ μὲν ἀλήτην, οἱ δὲ πτωχὸν ἐκάλουν, οἱ δέ τινες καὶ φιλόσοφον. ἐντεῦθεν ἐμοὶ συνέβη κατ᾽ ὀλίγον τε καὶ οὐ βουλευσάμενον αὐτὸν οὐδὲ ἐφ᾽ ἑαυτῷ μέγα φρονήσαντα τούτου τοῦ ὀνόματος τυχεῖν. οἱ μὲν γὰρ πολλοὶ τῶν καλουμένων φιλοσόφων αὑτοὺς ἀνακηρύττουσιν, ὥσπερ οἱ Ὀλυμπίασι κήρυκες: ἐγὼ δὲ τῶν [12] ἄλλων λεγόντων οὐκ ἐδυνάμην ἀεὶ καὶ πᾶσι διαμάχεσθαι. τυχὸν δέ τι καὶ ἀπολαῦσαι τῆς φήμης συνέβη μοι. πολλοὶ γὰρ ἠρώτων προσιόντες ὅ, τι μοι φαίνοιτο ἀγαθὸν ἢ κακόν: ὥστε ἠναγκαζόμην φροντίζειν ὑπὲρ τούτων, ἵνα ἔχοιμι ἀποκρίνεσθαι τοῖς ἐρωτῶσιν. πάλιν δὲ ἐκέλευον λέγειν καταστάντα εἰς τὸ κοινόν. οὐκοῦν καὶτοῦτο ἀναγκαῖον ἐγίγνετο λέγειν περὶ τῶν προσηκόντων τοῖς ἀνθρώποις καὶ ἀφ᾽ ὧν ἔμελλον ὀνίνασθαι τὰ ἐμοὶ φαινόμενα. [13] ἐδόκουν δέ μοι πάντες ἄφρονες, ὡς ἔπος εἰπεῖν, καὶ οὐδεὶς οὐδὲν ὧν ἔδει πράττειν οὐδὲ σκοπεῖν ὅπως ἀπαλλαγεὶς τῶν παρόντων κακῶν καὶ τῆς πολλῆς ἀμαθίας καὶ ταραχῆς ἐπιεικέστερον καὶ ἄμεινονβιώσεται, κυκώμενοι δὲ καὶ φερόμενοι πάντες ἐν ταὐτῷ καὶ περὶ τὰ αὐτὰ σχεδόν, περί τε χρήματα καὶ δόξας καὶ σωμάτων τινὰς ἡδονάς, οὐδεὶς ἀπαλλαγῆναι τούτων δυνάμενος οὐδὲ ἐλευθερῶσαι τὴν αὑτοῦ ψυχήν: καθάπερ οἶμαι τὰ ἐμπεσόντα εἰς τὰς δίνας εἱλούμενα καὶ περιστρεφόμενα καὶ οὐχ οἷά τε ἀπαλλαγῆναι τῆς δινήσεως. [14] ταῦτακαὶ τὰ τοιαῦτα τούς τε ἄλλους ἅπαντας καὶ μάλιστα καὶ πρῶτον ἐμαυτὸν καταμεμφόμενος ἐνίοτε ὑπὸ ἀπορίας ἀνῆγον ἐπί τινα λόγον ἀρχαῖον, λεγόμενον ὑπό τινος Σωκράτους, ὃν οὐδέποτε ἐκεῖνος ἐπαύσατο λέγων, πανταχοῦ τε καὶ πρὸς ἅπαντας βοῶν καὶ διατεινόμενος ἐν ταῖς παλαίστραις καὶ ἐν τῷ Λυκείῳ καὶ ἐπὶτῶν ἐργαστηρίων καὶ κατ᾽ ἀγοράν, ὥσπερ ἀπὸ μηχανῆς θεός, ὡς ἔφη τις. [15] οὐ μέντοι προσεποιούμην ἐμὸν εἶναι τὸν λόγον, ἀλλ᾽ οὗπερ ἦν, καὶ ἠξίουν, ἂν ἄρα μὴ δύνωμαι ἀπομνημονεῦσαι ἀκριβῶς [p. 183] ἁπάντων τῶν ῥημάτων μηδὲ ὅλης τῆς διανοίας, ἀλλὰ πλέον ἢ ἔλαττον εἴπω τι, συγγνώμην ἔχειν, μηδὲ ὅτι ταῦτα λέγω ἃ τυγχάνει πολλοῖς ἔτεσι πρότερον εἰρημένα, διὰ τοῦτο ἧττον προσέχειν τὸν νοῦν. ἴσως γὰρ ἄν, ἔφην, οὕτως μάλιστα ὠφεληθείητε. οὐ γὰρ δή γε εἰκός ἐστι τοὺς παλαιοὺς λόγους ὥσπερ φάρμακα διαπνεύσαντας ἀπολωλεκέναι τὴν δύναμιν. [16] ἐκεῖνος γὰρ ὁπότ᾽ ἴδοι πλείονας ἀνθρώπους ἐν τῷ αὐτῷ, σχετλιάζων καὶ ἐπιτιμῶν ἐβόα πάνυ ἀνδρείως τε καὶ ἀνυποστόλως, Ποῖ φέρεσθε, ὤνθρωποι, καὶ ἀγνοεῖτε μηδὲν τῶν δεόντων πράττοντες, χρημάτων μὲν ἐπιμελούμενοι καὶ πορίζοντες πάντα τρόπον, ὅπως αὐτοί τε ἄφθονα ἕξετε καὶ τοῖς παισὶν ἔτι πλείω παραδώσετε, αὐτῶν δὲ τῶν παίδων καὶ πρότερον ὑμῶν τῶν πατέρων ἠμελήκατε ὁμοίως ἅπαντες, οὐδεμίαν εὑρόντες οὔτε παίδευσιν οὔτε ἄσκησιν ἱκανὴν οὐδὲ ὠφέλιμον ἀνθρώποις, ἣν παιδευθέντες δυνήσεσθε τοῖς χρήμασι χρῆσθαι ὀρθῶς καὶ δικαίως, ἀλλὰ μὴ βλαβερῶς καὶ ἀδίκως, καὶ ὑμῖν αὐτοῖς ἐπιζημίως, ὃ σπουδαιότερον ἡγεῖσθαι τῶν χρημάτων, καὶ υἱοῖς καὶ θυγατράσι καὶ γυναιξὶ καὶ ἀδελφοῖς καὶ φίλοις, κἀκεῖνοι ὑμῖν. [17] ἀλλ᾽ ἦ κιθαρίζειν καὶ παλαίειν καὶ γράμματα μανθάνοντες ὑπὸ τῶν γονέων καὶ τοὺς υἱοὺς διδάσκοντες οἴεσθε σωφρονέστερον καὶ ἄμεινον οἰκήσειν τὴν πόλιν; καίτοι εἴ τις συναγαγὼν τούς τε κιθαριστὰς καὶ τοὺς παισοτρίβας καὶ τοὺς γραμματιστὰς τοὺς ἄριστα ἐπισταμένους ἕκαστα τούτων πόλιν κατοικίσειεν ἐξ αὐτῶν ἢ καὶ ἔθνος, καθάπερ ὑμεῖς ποτε τὴν Ἰωνίαν, ποία τις ἂν ὑμῖν δοκεῖ γενέσθαι πόλις καὶ τίνα οἰκεῖσθαι τρόπον; οὐ πολὺ κάκιον καὶ αἴσχιον τῆς ἐν Αἰγύπτῳ καπήλων πόλεως, ὅπου πάντες κάπηλοι κατοικοῦσιν, ὁμοίως μὲν ἄνδρες, ὁμοίως δὲ γυναῖκες; οὐ πολὺ γελοιότερον οἰκήσουσιν οὗτοι, οὓς λέγω τοὺς τῶν ὑμετέρων παίδων διδασκάλους, οἱ παιδοτρίβαι καὶ κιθαρισταὶ καὶ γραμματισταί, προσλαβόντες τούς τε [18] ῥαψῳδοὺς καὶ τοὺς ὑποκριτάς. καὶ γὰρ δὴ ὅσα μανθάνουσιν οἱ [p. 184] ἄνθρωποι, τούτου ἕνεκα μανθάνουσιν ὅπως, ἐπειδὰν ἡ χρεία ἐνστῇ πρὸς ἣν ἐμάνθανεν ἕκαστος, ποιῇ τὸ κατὰ τὴν τέχνην, οἷον ὁ μὲν κυβερνήτης ὅταν εἰς τὴν ναῦν ἐμβῇ, τῷ πηδαλίῳ κατευθύνων: διὰ τοῦτο γὰρ ἐμάνθανε κυβερνᾶν: ὁ δὲ ἰατρὸς ἐπειδὰν παραλάβῃ τὸν κάμνοντα, τοῖς φαρμάκοις καὶ τοῖς περὶ τὴν δίαιταν ἰώμενος, οὗ [19] ἕνεκα ἐκτήσατο τὴν ἐμπειρίαν. οὐκοῦν καὶ ὑμεῖς, ἔφη, ἐπειδὰν δέῃ τι βουλεύεσθαι περὶ τῆς πόλεως, συνελθόντες εἰς τὴν ἐκκλησίαν, οἱ μὲν ὑμῶν κιθαρίζουσιν ἀναστάντες, οἱ δέ τινες παλαίετε, ἄλλοι δὲ ἀναγιγνώσκετε τῶν Ὁμήρου τι λαβόντες ἢ τῶν Ἡσιόδου; ταῦτα γὰρ ἄμεινον ἴστε ἑτέρων, καὶ ἀπὸ τούτων οἴεσθε ἄνδρεσἀγαθοὶ ἔσεσθαι καὶ δυνήσεσθαι τά τε κοινὰ πράττειν ὀρθῶς καὶ τὰ ἴδια, καὶ νῦν ἐπὶ ταύταις ταῖς ἐλπίσιν οἰκεῖτε τὴν πόλιν καὶ τοὺς υἱέας παρασκευάζετε ὡς δυνατοὺς ἐσομένους χρῆσθαι τοῖς τε αὑτῶν καὶ τοῖς δημοσίοις πράγμασιν, οἳ ἂν ἱκανῶς κιθαρίσωσι Παλλάδα περσέπολιν δεινὰν ἢ τῷ ποδὶ βῶσι πρὸς τὴν λύραν:ὅπως δὲ γνώσεσθε τὰ συμφέροντα ὑμῖν αὐτοῖς καὶ τῇ πατρίδι καὶ νομίμως καὶ δικαίως μεθ᾽ ὁμονοίας πολιτεύσεσθε καὶ οἰκήσετε, μὴ ἀδικῶν ἄλλος ἄλλον μηδὲ ἐπιβουλεύων, τοῦτο δὲ οὐδέποτε ἐμάθετε οὐδὲ ἐμέλησεν ὑμῖν πώποτε οὐδὲ νῦν ἔτι φροντίζετε. [20] καίτοι τραγῳδοὺς ἑκάστοτε ὁρᾶτε τοῖς Διονυσίοις καὶ ἐλεεῖτε τὰ ἀτυχήματατῶν ἐν ταῖς τραγῳδίαις ἀνθρώπων: ἀλλ᾽ ὅμως οὐδέποτε ἐνεθυμήθητε ὅτι οὐ περὶ τοὺς ἀγραμμάτους οὐδὲ περὶ τοὺς ἀπᾴδοντας οὐδὲ τοὺς οὐκ εἰδότας παλαίειν γίγνεται τὰ κακὰ ταῦτα, οὐδὲ ὅτι πένης τίς ἐστιν, οὐδεὶς ἕνεκα τούτου τραγῳδίαν ἐδίδαξεν. τοὐναντίον γὰρ περὶ τοὺς Ἀτρέας καὶ τοὺς Ἀγαμέμνονας καὶ τοὺσΟἰδίποδας ἴδοι τις ἂν πάσας τὰς τραγῳδίας, οἳ πλεῖστα ἐκέκτηντο χρήματα χρυσοῦ καὶ ἀργύρου καὶ γῆς καὶ βοσκημάτων: καὶ δὴ τῷ [21] δυστυχεστάτῳ αὐτῶν γενέσθαι φασὶ χρυσοῦν πρόβατον. καὶ μὴν ὁ Θάμυρίς γε εὖ μάλα ἐπιστάμενος κιθαρίζειν καὶ πρὸς αὐτὰς τὰς Μούσας ἐρίζων περὶ τῆς ἁρμονίας, ἐτυφλώθη διὰ τοῦτο καὶ προσέτι[p. 185] ἀπέμαθε τὴν κιθαριστικήν. καὶ τὸν Παλαμήδην οὐδὲν ὤνησεν αὐτὸν εὑρόντα τὰ γράμματα πρὸς τὸ μὴ ἀδίκως ὑπὸ τῶν Ἀχαιῶν τῶν ὑπ᾽ αὐτοῦ παιδευθέντων καταλευσθέντα ἀποθανεῖν: ἀλλ᾽ ἕως μὲν ἦσαν ἀγράμματοι καὶ ἀμαθεῖς τούτου τοῦ μαθήματος, ζῆν αὐτὸν εἴων: ἐπειδὴ δὲ τούς τε ἄλλους ἐδίδαξε γράμματα καὶ τοὺς Ἀτρείδας δῆλον ὅτι πρώτους, καὶ μετὰ τῶν γραμμάτων τοὺς φρυκτοὺς ὅπως χρὴ ἀνέχειν καὶ ἀριθμεῖν τὸ πλῆθος, ἐπεὶ πρότερον οὐκ ᾔδεσαν οὐδὲ καλῶς ἀριθμῆσαι τὸν ὄχλον, ὥσπερ οἱ ποιμένες τὰ πρόβατα, τηνικαῦτα σοφώτεροι γενόμενοι καὶ ἀμείνους ἀπέκτειναν αὐτόν. [22] εἰ δέ γε, ἔφη, τοὺς ῥήτορας οἴεσθε ἱκανοὺς εἶναι πρὸς τὸ βουλεύεσθαι καὶ τὴν ἐκείνων τέχνην ἄνδρας ἀγαθοὺς ποιεῖν, θαυμάζω ὅτι οὐ καὶ δικάζειν ἐκείνοις ἐπετρέψατε ὑπὲρ τῶν πραγμάτων, ἀλλ᾽ ὑμῖν αὐτοῖς, καὶ ὅπως οὐκ, εἰ δικαιοτάτους καὶ ἀρίστους ὑπειλήφατε, καὶ τὰ χρήματα ἐκείνοις ἐπετρέψατε διαχειρίζειν. ὅμοιον γὰρ ἂν ποιήσαιτε ὥσπερ εἰ κυβερνήτας καὶ ναυάρχους τῶν τριήρων ἀποδείξαιτε τοὺς τριηρίτας ἢ τοὺς κελευστάς. [23] εἰ δὲ δή τις λέγοι τῶν πολιτικῶν τε καὶ ῥητόρων πρὸς αὐτὸν ὅτι ταύτῃ μέντοι τῇ παιδεύσει χρώμενοι Ἀθηναῖοι Περσῶν ἐπιστρατευσάντων τοσαύταις μυριάσιν ἐπὶ τὴν πόλιν δὶς ἐφεξῆς καὶ τὴν ἄλλην Ἑλλάδα, τὸ μὲν πρῶτον δύναμιν καὶ στρατηγοὺς ἀποστείλαντος τοῦ βασιλέως, ὕστερον δὲ αὐτοῦ Ξέρξου παραγενομένου μετὰ παντὸς τοῦ πλήθους τοῦ κατὰ τὴν Ἀσίαν, ἅπαντας τούτους ἐνίκησαν καὶ πανταχοῦ περιῆσαν αὐτῶν καὶ τῷ βουλεύεσθαι καὶ τῷ μάχεσθαι. καίτοι πῶς ἂν ἠδύναντο περιεῖναι τηλικαύτης παρασκευῆς καὶ τοσούτου πλήθους μὴ διαφέροντες κατ᾽ ἀρετήν; ἢ πῶς ἂν ἀρετῇ διέφερον μὴ τῆς ἀρίστης παιδείας τυγχάνοντες, [24] ἀλλὰ φαύλης καὶ ἀνωφελοῦς; πρὸς τὸν τοιαῦτα εἰπόντα ἔλεγεν ὅτι οὐδὲ ἐκεῖνοι ἦλθον παιδείαν οὐδεμίαν παιδευθέντες οὐδὲ ἐπιστάμενοι βουλεύεσθαι περὶ τῶν πραγμάτων, ἀλλὰ τοξεύειν τε καὶ ἱππεύειν καὶ θηρᾶν μεμελετηκότες, καὶ τὸ γυμνοῦσθαι τὸ [p. 186] σῶμα αἴσχιστον αὐτοῖς ἐδόκει καὶ τὸ πτύειν ἐν τῷ φανερῷ: ταῦτα δὲ αὐτοὺς οὐδὲν ἔμελλεν ὀνήσειν: ὥστε οὐδ᾽ ἦν στρατηγὸς ἐκείνων οὐδεὶς οὐδὲ βασιλεύς, ἀλλὰ μυριάδες ἀνθρώπων ἀμύθητοι πάντων ἀφρόνων καὶ κακοδαιμόνων. εἷς δέ τις ἐν αὐτοῖς ὑπῆρχεν ὀρθὴν ἔχων τιάραν καὶ ἐπὶ θρόνου χρυσοῦ καθίζων, ὑφ᾽ οὗ πάντες ὥσπερὑπὸ δαίμονος ἠλαύνοντο πρὸς βίαν, οἱ μὲν εἰς τὴν θάλατταν, οἱ δὲ κατὰ τῶν ὀρῶν, καὶ μαστιγούμενοι καὶ δεδιότες καὶ ὠθούμενοι καὶ τρέμοντες ἠναγκάζοντο ἀποθνῄσκειν. [25] ὥσπερ οὖν εἰ δύο ἀνθρώπω παλαίειν οὐκ εἰδότε παλαίοιεν, ὅ γε ἕτερος καταβάλοι ἂν ἐνίοτε τὸν ἕτερον, οὐ δι᾽ ἐμπειρίαν, ἀλλὰ διά τινα τύχην, πολλάκισδὲ καὶ δὶς ἐφεξῆς ὁ αὐτός, οὕτως καὶ Ἀθηναίοις Πέρσαι συμβαλόντες, τοτὲ μὲν Ἀθηναῖοι περιῆσαν, τοτὲ δὲ Πέρσαι, ὥσπερ ὕστερον, ὅτε καὶ τὰ τείχη τῆς πόλεως κατέβαλον μετὰ Λακεδαιμονίων πολεμοῦντες. [26] ἐπεὶ ἔχοις ἄν μοι εἰπεῖν εἰ τότε Ἀθηναῖοι ἀμουσότεροι καὶ ἀγραμματώτεροι γεγόνεσαν; ἔπειτα αὖθις ἐπὶΚόνωνος, ὅτε ἐνίκησαν τῇ ναυμαχίᾳ τῇ περὶ Κνίδον, ἄμεινον ἐπάλαιον καὶ ᾖδον; οὕτως οὖν ἀπέφαινεν αὐτοὺς οὐδεμιᾶς παιδείας χρηστῆς τυγχάνοντας. τοῦτο δὲ οὐ μόνον Ἀθηναίοις, ἀλλὰ καὶ σχεδόν τι πᾶσιν ἀνθρώποις καὶ πρότερον καὶ νῦν συμβέβηκεν. [27] καὶ μὴν τό γε ἀπαίδευτον εἶναι καὶ μηδὲν ἐπιστάμενον ὧν χρὴμηδὲ ἱκανῶς παρεσκευασμένον πρὸς τὸν βίον ζῆν τε καὶ πράττειν ἐπιχειρεῖν οὕτως μεγάλα πράγματα μηδὲ αὐτοὺς ἐκείνους ἀρέσκειν: τοὺς γὰρ ἀμαθεῖς καὶ ἀπαιδεύτους ψέγειν αὐτοὺς ὡς οὐ δυναμένους ζῆν ὀρθῶς: εἶναι δὲ ἀμαθεῖς οὐχὶ τοὺς ὑφαίνειν ἢ σκυτοτομεῖν μὴ ἐπισταμένους οὐδὲ τοὺς ὀρχεῖσθαι οὐκ εἰδότας, ἀλλὰ τοὺς [28] ἀγνοοῦντας ἃ ἔστιν εἰδότα καλὸν καὶ ἀγαθὸν ἄνδρα εἶναι. καὶ οὕτως δὴ παρεκάλει πρὸς τὸ ἐπιμελεῖσθαι καὶ προσέχειν αὑτῷ τὸν νοῦν καὶ φιλοσοφεῖν: ᾔδει γὰρ ὅτι τοῦτο ζητοῦντες οὐδὲν [p. 187] ἄλλο ποιήσουσιν ἢ φιλοσοφήσουσι. τὸ γὰρ ζητεῖν καὶ φιλοτιμεῖσθαι ὅπως τις ἔσται καλὸς καὶ ἀγαθὸς οὐκ ἄλλο τι εἶναι ἢ τὸ φιλοσοφεῖν. οὐ μέντοι πολλάκις οὕτως ὠνόμαζεν, ἀλλὰ μόνον ζητεῖν ἐκέλευεν ὅπως ἄνδρες ἀγαθοὶ ἔσονται. [29] πρός τε οὖν τοὺς ἄλλους σχεδόν τι ταῦτα διελεγόμην ἀρχαῖα καὶ φαῦλα, καὶ ἐπειδὴ οὐκ εἴων ἐν αὐτῇ τῇ Ῥώμῃ γενόμενον ἡσυχίαν ἄγειν, ἴδιον μὲν οὐδένα ἐτόλμων διαλέγεσθαι λόγον, μὴ καταγελασθῶ τε καὶ ἀνόητος δόξω φοβούμενος, ἅτε συνειδὼς αὑτῷ πολλὴν ἀρχαιότητα καὶ ἀμαθίαν: ἐνεθυμούμην δέ, φέρε, ἂν μιμούμενος τοιούτους τινὰς διαλέγωμαι λόγους περὶ τῶν θαυμαζομένων παρ᾽ αὐτοῖς, ὡς οὐδέν ἐστιν αὐτῶν ἀγαθόν, καὶ περὶ τρυφῆς καὶ ἀκολασίας, καὶ ὅτι παιδείας πολλῆς καὶ ἀγαθῆς δέονται, τυχὸν οὐ καταγελάσουσί μου ταῦτα λέγοντος οὐδὲ φήσουσιν ἀνόητον: [30] εἰ δὲ μή, ἕξω λέγειν ὅτι εἰσὶν οἱ λόγοι οὗτοι ἀνδρὸς ὃν οἵ τε Ἕλληνες ἐθαύμασαν ἅπαντες ἐπὶ σοφίᾳ καὶ δὴ καὶ ὁ Ἀπόλλων σοφὸν αὐτὸν ἡγήσατο. καὶ Ἀρχέλαος Μακεδόνων βασιλεύς, πολλὰ εἰδὼς καὶ πολλοῖς συγγεγονὼς τῶν σοφῶν, ἐκάλει αὐτὸν ἐπὶ δώροις καὶ μισθοῖς, ὅπως ἀκούοι αὐτοῦ διαλεγομένου τοὺς λόγους τούτους. [31] οὕτω δὴ καὶ ἐγὼ ἐπειρώμην διαλέγεσθαι Ῥωμαίοις, ἐπειδή με ἐκάλεσαν καὶ λέγειν ἠξίουν, οὐ κατὰ δύο καὶ τρεῖς ἀπολαμβάνων ἐν παλαίστραις καὶ περιπάτοις: οὐ γὰρ ἦν δυνατὸν οὕτως ἐν ἐκείνῃ τῇ πόλει συγγίγνεσθαι: πολλοῖς δὲ καὶ ἀθρόοις εἰς ταὐτὸ συνιοῦσιν, ὅτι δέονται παιδείας κρείττονος καὶ ἐπιμελεστέρας, εἰ μέλλουσιν εὐδαίμονες ἔσεσθαι τῷ ὄντι κατ᾽ ἀλήθειαν, ἀλλὰ μὴ δόξῃ τῶν πολλῶν ἀνθρώπων, ὥσπερ νῦν, ἥτις αὐτοὺς μεταπείσει καὶ διδάξει παραλαβὼν ὅτι τούτων μὲν οὐδέν ἐστιν ἀγαθόν, ὑπὲρ ὧν σπουδάζουσι καὶ πάσῃ προθυμίᾳ κτῶνται, καὶ νομίζουσιν, ὅσῳ ἂν [p. 188] πλείω κτήσωνται, τοσούτῳ ἄμεινον βιώσεσθαι καὶ μακαριώτερον: [32] σωφροσύνην δὲ καὶ ἀνδρείαν καὶ δικαιοσύνην ἐάνπερ ἐκμελετήσωσι καὶ ταῖς ψυχαῖς ἀναλάβωσι, διδασκάλους ποθὲν τούτων εὑρόντες καὶ τῶν ἄλλων ἁπάντων ἀμελήσαντες, εἴτε Ἕλληνας εἴτε Ῥωμαίους εἴτε τις παρὰ Σκύθαις ἢ παρ᾽ Ἰνδοῖς ἀνήρ ἐστι διδάσκαλοσὧν εἶπον, ὥσπερ οἶμαι τοξικῆς τε καὶ ἱππικῆς ἢ νὴ Δία ἰατρός τις θεραπεύειν ἐπιστάμενος τὰ νοσήματα τοῦ σώματος, οὕτως ἱκανὸς ὢν ἰᾶσθαι τὰς τῆς ψυχῆς νόσους, ὅστις ἀκολασίας καὶ πλεονεξίας καὶ τῶν τοιούτων ἀρρωστημάτων δυνήσεται ἀπαλλάξαι τοὺς ὑπ᾽ αὐτῶν κρατουμένους, τοῦτον παραλαβόντας καὶ ἀγαγόντας, λόγῳ πείσαντασἢ φιλίᾳ: [33] χρήμασι μὲν γὰρ οὐ δυνατὸν ἄνδρα πεισθῆναι τοιοῦτον οὐδὲ ἄλλοις δώροις: καταστήσαντας δὲ εἰς τὴν ἀκρόπολιν νόμῳ προαγορεῦσαι τοὺς νέους ἅπαντας φοιτᾶν παρ᾽ αὐτὸν καὶ συνεῖναι, καὶ μηδὲν ἧττον τοὺς πρεσβυτέρους, ἕως ἂν ἅπαντες σοφοὶ γενόμενοι καὶ δικαιοσύνης ἐρασθέντες, καταφρονήσαντες χρυσοῦ καὶἀργύρου καὶ ἐλέφαντος καὶ ὄψου δὴ καὶ μύρου καὶ ἀφροδισίων, εὐδαίμονες οἰκῶσι καὶ ἄρχοντες μάλιστα καὶ πρῶτον αὑτῶν, ἔπειτα καὶ τῶν ἄλλων ἀνθρώπων: [34] τότε γάρ, ἔφην, ἔσται ὑμῶν ἡ πόλις μεγάλη καὶ ἰσχυρὰ καὶ ἄρχουσα κατ᾽ ἀλήθειαν: ὡς τό γε νῦν τὸ μέγεθος αὐτῆς ὕποπτον καὶ οὐ πάνυ ἀσφαλές. ὅσῳ γὰρ ἄν,ἔφην, πλείων ἥ τε ἀνδρεία καὶ ἡ δικαιοσύνη. καὶ ἡ σωφροσύνη γίγνηται παρ᾽ ὑμῖν, τοσούτῳ ἔλαττον ἔσται τό τε ἀργύριον καὶ τὸ χρυσίον καὶ τὰ ἐλεφάντινα σκεύη καὶ τὰ ἠλέκτρινα καὶ κρύσταλλος καὶ θύον καὶ ἔβενος καὶ ὁ τῶν γυναικῶν κόσμος καὶ τὰ ποικίλματα καὶ αἱ βαφαὶ καὶ ξύμπαντα ἁπλῶς τὰ νῦν ἐν τῇ πόλει τίμια καὶ [35] περιμάχητα, ἐλαττόνων αὐτῶν δεήσεσθε: ὅταν δὲ ἐληλυθότες ἦτε ἐπ᾽ ἄκρον ἀρετῆς, οὐδενός: καὶ οἰκίας μικροτέρας καὶ ἀμείνους οἰκήσετε, καὶ οὐ τοσοῦτον ὄχλον θρέψετε ἀνδραπόδων ἀργῶν καὶ πρὸς οὐδὲν χρησίμων. τὸ δὲ πάντων παραδοξότατον: ὅσῳ γὰρ ἂν [p. 189] εὐσεβέστεροι καὶ ὁσιώτεροι γένησθε, τοσούτῳ ἐλάττων ἔσται παρ᾽ ὑμῖν ὁ λιβανωτὸς καὶ τὰ θυμιάματα καὶ τὰ στεφανώματα, καὶ θύσετε ἐλάττους θυσίας καὶ ἀπ᾽ ἐλάττονος δαπάνης, καὶ τὸ πᾶν πλῆθος τὸ νῦν παρ᾽ ὑμῖν τρεφόμενον πολὺ ἔλαττον ἔσται, καὶ ἡ ξύμπασα πόλις, ὥσπερ ναῦς κουφισθεῖσα, ἀνακύψει τε καὶ πολὺ ἔσται ἐλαφροτέρα καὶ ἀσφαλεστέρα. [36] ταὐτὰ δὲ ταῦτα καὶ Σίβυλλαν εὑρήσετε μαντευομένην ὑμῖν καὶ Βάκιν, εἴπερ ἀγαθὼ χρησμολόγω καὶ μάντιε ἐγενέσθην. ὡς δὲ νῦν τὰ παρόντα διάκειται, χρημάτων ἕνεκα πλήθους, ἃ πάντα πανταχόθεν εἰς ἕνα τοῦτον ἤθροισται τὸν τόπον, τρυφῆς ἐπικρατούσης καὶ πλεονεξίας, ὅμοιόν ἐστιν ὥσπερ εἰ τὴν τοῦ Πατρόκλου πυρὰν κοσμήσας ὁ Ἀχιλλεὺς πολλῶν μὲν ξύλων, πολλῶν δὲ σωμάτων καὶ ἐσθῆτος, ἔτι δὲ πιμελῆς τε καὶ ἐλαίου πρὸς τούτοις, παρακαλεῖ τοὺς ἀνέμους σπένδων καὶ θυσίας ὑπισχνούμενος ἐλθόντας ἐμπρῆσαί τε καὶ ἀνάψαι. [37] τὰ γὰρ τοιαῦτα οὐχ ἧττόν γε πέφυκεν ἐξάπτειν τὴν τῶν ἀνθρώπων ὕβριν καὶ ἀκολασίαν. οὐ μέντοι ἔλεγον ὡς χαλεπὸν αὐτοῖς παιδευθῆναι, ἐπεὶ καὶ τἄλλα, ἔφην, οὐδενὸς βελτίους πρότερον ὄντες ὅσα ἐβουλήθητε ῥᾳδίως ἐμάθετε: λέγω δὲ ἱππικὴν καὶ τοξικὴν καὶ ὁπλιτικήν.

ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ БЕСЕДА: О РАБСТВЕ И СВОБОДЕ Я

ΠΕΡΙ ΔΟΥΛΕΙΑΣ ΚΑΙ ΕΛΕΥΘΕΡΙΑΣ Α.

Οἱ ἄνθρωποι ἐπιθυμοῦσι μὲν ἐλεύθεροι εἶναι μάλιστα πάντων, καί φασι τὴν ἐλευθερίαν μέγιστον τῶν ἀγαθῶν, τὴν δὲ δουλείαν αἴσχιστον καὶ δυστυχέστατον ὑπάρχειν, αὐτὸ δὲ τοῦτο ὅ,τι ἐστὶ τὸ ἐλεύθερον εἶναι ἢ ὅ,τι τὸ δουλεύειν, οὐκ ἴσασιν. καὶ τοίνυν οὐδὲ ποιοῦσιν οὐδέν, ὡς ἔπος εἰπεῖν, ὅπως τὸ μὲν αἰσχρὸν καὶ χαλεπὸν ἐκφεύξονται, τὴν δουλείαν, ὃ δὲ δοκεῖ αὐτοῖς πολλοῦ ἄξιον εἶναι, κτήσονται, τὴν ἐλευθερίαν, ἀλλὰ τοὐναντίον ταῦτα πράττουσιν ἐξ ὧν ἀνάγκη τοὺς ἐπιτηδεύοντας διατελεῖν δουλεύοντας τὸν ἅπαντα [2] χρόνον καὶ μηδεπώποτε ἐλευθερίας ἐπιτυγχάνειν. πλὴν τούτους οὐκ ἄξιον ἴσως θαυμάσαι ὅτι οὔτε ἑλεῖν οὔτε φυλάξασθαι δύνανται ὃ τυγχάνουσιν ἀγνοοῦντες. εἰ γοῦν ἐτύγχανον ἀγνοοῦντες πρόβατον καὶ λύκον ὅ,τι ἐστὶν ἑκάτερον αὐτοῖν, ὅμως δὲ ἡγοῦντο τὸ μὲν ὠφέλιμον καὶ κτήσασθαι ἀγαθόν, τὸ δὲ βλαβερὸν καὶ ἀσύμφορον, οὐκ ἂν ἦν θαυμαστὸν οὐδέν, εἰ τὸ μὲν πρόβατον ἐφοβοῦντο καὶ ἔφευγον ἐνίοτε ὡς λύκον, τὸν δὲ λύκον προσίεντο καὶ ὑπέμενον, νομίσαντες πρόβατον: ἡ γὰρ ἄγνοια τοιαῦτα ἐργάζεται τοὺς οὐκ εἰδότας καὶ ἀναγκάζει τἀναντία φεύγειν καὶ διώκειν ὧν βούλονται [3] καὶ τῶν συμφερόντων. φέρε δὴ σκεψώμεθα εἰ ἄρα τι οἱ πολλοὶ ἐπίστανται περὶ ἐλευθερίας καὶ δουλείας σαφές. ἴσως γάρ τοι μάτην αὐτοὺς αἰτιώμεθα, οἱ δὲ παντὸς μᾶλλον ταῦτα ἴσασιν. εἰ οὖν ἔροιτό τις αὐτοὺς ὅ,τι ἐστὶ τὸ ἐλεύθερον εἶναι, φαῖεν ἂν ἴσως τὸ μηδενὸς ὑπήκοον, ἀλλὰ πράττειν ἁπλῶς τὰ δοκοῦντα [4] ἑαυτῷ. τὸν δὲ τοῦτο ἀποκρινάμενον ἐάν τις ἐπερωτᾷ, εἰ ἐν χορῷ χορευτὴν ὄντα μὴ προσέχειν τῷ κορυφαίῳ μηδὲ ὑπήκοον εἶναι αὐτοῦ, ἀλλ̓ ᾄδειν τε καὶ ἀπᾴδειν, ὅπως ἂν αὐτῷ ἐπίῃ, τοῦτο καλὸν οἴεται εἶναι καὶ ἐλευθέριον, τὸ δὲ ἐναντίον τούτου, τὸ προσέχειν [p. 228] καὶ πείθεσθαι τῷ ἡγεμόνι τοῦ χοροῦ, καὶ τότε ἄρχεσθαι καὶ παύεσθαι ᾄδοντα ὁπόταν ἐκεῖνος κελεύσῃ, αἰσχρὸν εἶναι καὶ δουλοπρεπές, [5] οὐκ ἂν οἶμαι ὁμολογοῖ. οὐδὲ εἴ τις ἐρωτήσειε, πλέοντα μὴ φροντίζειν τοῦ κυβερνήτου μηδὲ ποιεῖν ἅττ̓ ἂν ἐκεῖνος εἴπῃ, εἰ τὸ τοιοῦτον ἐλευθέριον οἴοιτο: οἷον κελεύσαντος καθῆσθαι ἑστάναι ἐν τῇ νηί, ἂν αὐτῷ μὴ ἐπίῃ, κἂν κελεύσῃ ἀντλεῖν ποτε ἢ συνέλκειν τὰ ἱστία, μήτ̓ ἀντλῆσαι μήθ̓ ἅψασθαι τῶν κάλων, οὐδὲ τοῦτον εἴποι ἂν ἐλεύθερον οὐδὲ ζηλωτόν, ὅτι πράττει τὰ δοκοῦντα [6] αὑτῷ. καὶ μὴν τούς γε στρατιώτας οὐκ ἂν φαίη δούλους εἶναι, διότι ὑπήκοοί εἰσι τοῦ στρατηγοῦ, καὶ τότε ἀνίστανται ὁπόταν ἐκεῖνος προστάξῃ, καὶ σῖτον αἱροῦνται καὶ ὅπλα λαμβάνουσι καὶ παρατάττονται καὶ ἐπίασι καὶ ἀναχωροῦσιν οὐκ ἄλλως ἢ τοῦ στρατηγοῦ κελεύσαντος: οὐδέ γε τοὺς κάμνοντας, ὅτι πείθονται τοῖς [7] ἰατροῖς, οὐ διὰ τοῦτο φήσουσι δούλους εἶναι: καίτοι οὐ σμικρά γε οὐδὲ ῥᾴδια πείθονται αὐτοῖς, ἀλλὰ καὶ πεινῆν καὶ διψῆν ἐνίοτε προστάττουσι: κἂν δόξῃ ποτὲ τῷ ἰατρῷ τὸν κάμνοντα δῆσαι, παραχρῆμα ἐδέθη, κἂν τεμεῖν ἢ καῦσαι, καυθήσεται καὶ τμηθήσεται ἐφ̓ ὅσον ἂν ἐκείνῳ δοκῇ: ἐὰν δὲ μὴ πείθηται, πάντες οἱ ἐν τῇ οἰκίᾳ τῷ ἰατρῷ συναγωνιοῦνται, οὐ μόνον οἱ ἐλεύθεροι, ἀλλὰ πολλάκις οἱ τοῦ νοσοῦντος οἰκέται αὐτοὶ καταδοῦσι τὸν δεσπότην, καὶ τὸ πῦρ κομίζουσιν, ὅπως καυθήσεται, καὶ τἄλλα ὑπηρετοῦσιν. [8] μὴ οὖν οὐ φῂς ἐλεύθερον εἶναι τὸν ἄνδρα τοῦτον, ὅτι πολλὰ καὶ ἀηδῆ ἑτέρου κελεύοντος ὑπομένει; οὐ γὰρ δήπου τὸν Περσῶν βασιλέα Δαρεῖον οὐκ ἂν ἔφης ἐλεύθερον εἶναι, ἐπειδὴ καταπεσὼν ἀπὸ τοῦ ἵππου ἐν κυνηγεσίοις, τοῦ ἀστραγάλου ἐκχωρήσαντος, ὑπήκουε τοῖς ἰατροῖς ἕλκουσι καὶ στρεβλοῦσιν αὐτοῦ τὸν πόδα, ὅπως καταστήσεται τὸ ἄρθρον, καὶ ταῦτα Αἰγυπτίοις ἀνθρώποις: οὐδ̓ αὖ Ξέρξην, ὁπηνίκα ἀναχωρῶν ἐκ τῆς Ἑλλάδος καὶ χειμαζόμενος ἐν τῇ νηὶ πάντα ἐπείθετο τῷ κυβερνήτῃ καὶ παρὰ τὴν ἐκείνου γνώμην οὐκ ἐπέτρεπεν αὑτῷ οὐδὲ νεῦσαι οὐδὲ μεταβῆναι. οὔκουν τὸ μηδενὸς ἀνθρώπων ὑπακούειν οὐδὲ τὸ πράττειν ὅ,τι ἄν τις ἐθέλῃ ἐλευθερίαν ἔτι φήσουσιν εἶναι. [p. 229] [9] ἀλλ̓ ἴσως ἐροῦσιν ὅτι οὗτοι μὲν ἐπὶ τῷ αὑτῶν συμφέροντι ὑπακούουσιν, ὡς οἱ πλέοντες τῷ κυβερνήτῃ καὶ οἱ στρατιῶται τῷ στρατηγῷ, καὶ οἱ κάμνοντες δὲ τῷ ἰατρῷ διὰ τοῦτο πείθονται. οὐδὲ γὰρ ἄλλ̓ ἄττα προστάττουσιν οὗτοι ἢ τὰ συμφέροντα αὐτοῖς. οἱ δέ γε δεσπόται τοῖς δούλοις οὐ ταῦτα ἐπιτάττουσιν ἃ ἐκείνοις [10] συνοίσει, ἀλλ̓ ὅπερ αὑτοῖς οἴονται λυσιτελεῖν. τί δή; ἆρά γε συμφέρει τῷ δεσπότῃ τὸ τεθνάναι τὸν οἰκέτην ἢ νοσεῖν ἢ πονηρὸν εἶναι; οὐδεὶς ἂν εἴποι, ἀλλὰ τοὐναντίον οἶμαι τό τε ζῆν καὶ ὑγιαίνειν καὶ χρηστὸν εἶναι. τὰ αὐτὰ δὲ ταῦτα φανεῖται καὶ τῷ οἰκέτῃ συμφέροντα: ὥστε καὶ τῷ οἰκέτῃ ὁ δεσπότης οὐδὲν ἧττον, ἄνπερ ἔχῃ νοῦν, τὰ συμφέροντα ἐκείνῳ προστάξει: ταῦτα γὰρ καὶ αὐτῷ φαίνεται συμφέρειν. [11] ἀλλὰ ὑπὲρ ὅτου ἄν τις ἀργύριον καταβάλῃ, οὗτος ἐξ ἀνάγκης δοῦλός ἐστιν. οὔκουν πολλοὶ περὶ πολλῶν καὶ ἐλευθέρων καταβεβλήκασιν ἀργύριον, οἱ μὲν πολεμίοις, οἱ δὲ λῃσταῖς λύτρα διδόντες, οἱ δέ τινες τὴν αὑτῶν τιμὴν καταβεβλήκασι τοῖς δεσπόταις; καὶ [12] οὐ δήπου δοῦλοί εἰσιν οὗτοι αὐτῶν. ἀλλὰ μὴν ὃν ἂν ἐξῇ ἑτέρῳ μαστιγῶσαι καὶ δῆσαι καὶ ἀνελεῖν καὶ ἄλλο ὅ,τι ἂν βούληται ἐργάσασθαι, οὗτος ἐκείνου δοῦλός ἐστιν. τί δέ; οὐκ ἔξεστι τοῖς λῃσταῖς ταῦτα ποιεῖν τοὺς ληφθέντας; καὶ οὐδὲν ἧττον οὐ δοῦλοί εἰσιν. τί δέ; τοῖς δικασταῖς οὐκ ἔξεστι τιμᾶν καὶ δεσμοῦ καὶ θανάτου καὶ ἄλλου ὅτου ἂν βούλωνται πολλοῖς τῶν κρινομένων; καὶ οὐ δήπου δοῦλοί εἰσιν οὗτοι. εἰ δὲ μίαν ἡμέραν, ἐν ᾗ κρίνεται ἕκαστος, οὐδὲν τοῦτο: καὶ γὰρ μίαν ἡμέραν ἤδη τις λέγεται γενέσθαι δοῦλος. [13] ῾Ἀλλὰ μὴν ἑνὶ λόγῳ συλλαβόντα χρὴ ἀποφήνασθαι ὡς ὅτῳ μὲν ἔξεστιν ὃ βούλεται πράττειν, ἐλεύθερός ἐστιν, ὅτῳ δὲ μὴ ἔξεστι, δοῦλος᾿. οὐ δὴ ἐπὶ τῶν πλεόντων οὐδὲ τῶν καμνόντων οἰ δὲ τῶν στρατευομένων οὐδὲ τῶν μανθανόντων γράμματα ἢ κιθαρίζειν ἢ παλαίειν ἢ ἄλλην τινὰ τέχνην ἐρεῖς αὐτό: οὐ γὰρ ἔξεστι τούτοις πράττειν ὡς αὐτοὶ ἐθέλουσιν, ἀλλ̓ ὡς ὅ τε κυβερνήτης καὶ ἰατρὸς [p. 230] καὶ διδάσκαλος προστάττει. οὐ τοίνυν οὐδὲ τοῖς ἄλλοις ἔξεστιν ἃ ἐθέλουσι ποιεῖν, ἀλλ̓ ἐάν τις παρὰ τοὺς νόμους τοὺς κειμένους [14] πράττῃ, ζημιώσεται. Οὐκοῦν ὅσα μὴ ἀπείρηται ὑπὸ τῶν νόμων μηδὲ προστέτακται, ὁ περὶ τούτων ἔχων αὐτὸς τὴν ἐξουσίαν τοῦ πράττειν ὡς βούλεται ἢ μὴ ἐλεύθερος, ὁ δὲ τοὐναντίον ἀδύνατος δοῦλος. Τί δέ; οἴει σοι ἐξεῖναι, ὅσα μὴ ἀπείρηται μὲν ὑπὸ τῶν νόμων ἐγγράφως, αἰσχρὰ δὲ ἄλλως δοκεῖ τοῖς ἀνθρώποις καὶ ἄτοπα: λέγω δὲ οἷον τελωνεῖν ἢ πορνοβοσκεῖν ἢ ἄλλα ὅμοια πράττειν; Οὐ μὰ Δία φαίην ἂν οὐδὲ τὰ τοιαῦτα ἐξεῖναι τοῖς ἐλευθέροις. καὶ γὰρ περὶ τούτων ἐπίκειται ζημία τὸ μισεῖσθαι ἢ δυσχεραίνεσθαι [15] ὑπὸ τῶν ἀνθρώπων. Τί δέ; τοῖς ἀκολάστοις ἀνθρώποις, ὅσα ποιοῦσι διὰ τὴν ἀκολασίαν, καὶ τοῖς ἀνοήτοις, ὅσα διὰ τὴν ἄνοιαν, ἢ οὐσίας ἀμελοῦντες ἢ σώματος ἢ ἀδίκως καὶ ἀγνωμόνως προσφερόμενοι ἀλλήλοις, οὐ πάντα ταῦτα ἐπιζήμια τοῖς ποιοῦσίν ἐστιν; ἢ γὰρ εἰς τὸ σῶμα ἢ τὴν οὐσίαν ἢ τὸ μέγιστον τὴν ψυχὴν τὴν αὑτῶν βλάπτονται. Τοῦτο μὲν ἀληθὲς λέγεις. Οὔκουν οὐδὲ [16] ταῦτα ἔξεστι πράττειν; Οὐ γὰρ οὖν. Ἑνὶ δὴ λόγῳ τὰ μὲν φαῦλα καὶ ἄτοπα καὶ ἀσύμφορα οὐκ ἔξεστι πράττειν, τὰ δὲ δίκαια καὶ συμφέροντα καὶ ἀγαθὰ χρὴ φάναι ὅτι προσήκει τε καὶ ἔξεστιν; Ἐμοὶ γοῦν δοκεῖ. Οὐκοῦν οὐδενὶ τά τε φαῦλα καὶ ἀσύμφορα ποιεῖν ἀζήμιόν ἐστιν οὔτε Έλληνι οὔτε βαρβάρῳ οὔτε ὑπὲρ ὅτου τις τιμὴν δέδωκεν ἀργύριον; Οὐ γὰρ οὖν. Τὰ δέ γε ἐναντία πᾶσιν ὁμοίως ἐφεῖται, καὶ οἱ μὲν τὰ ἐφειμένα πράττοντες ἀζήμιοι διατελοῦσιν, [17] οἱ δὲ τὰ κεκωλυμένα ζημιοῦνται. ἄλλοι οὖν δοκοῦσί σοι πράττειν ἃ ἔξεστιν ἢ οἱ ἐπιστάμενοι ταῦτα, καὶ ἄλλοι τἀναντία ἢ οἱ ἀγνοοῦντες; Οὐδαμῶς. Οὐκοῦν οἱ φρόνιμοι ὅσα βούλονται πράττειν, ἔξεστιν αὐτοῖς: οἱ δὲ ἄφρονες ὅσα βούλονται οὐκ ἐξὸν ἐπιχειροῦσι πράττειν: ὥστε ἀνάγκη τοὺς μὲν φρονίμους ἐλευθέρους τε εἶναι καὶ ἐξεῖναι αὐτοῖς ποιεῖν ὡς ἐθέλουσι, τοὺς δὲ ἀνοήτους δούλους τε εἶναι καὶ ἃ μὴ ἔξεστιν αὐτοῖς, ταῦτα ποιεῖν; Ἴσως. [18] Οὐκοῦν καὶ τὴν ἐλευθερίαν χρὴ λέγειν ἐπιστήμην τῶν ἐφειμένων [p. 231] καὶ τῶν κεκωλυμένων, τὴν δὲ δουλείαν ἄγνοιαν ὧν τε ἔξεστι καὶ ὧν μή. ἐκ δὲ τούτου τοῦ λόγου οὐδὲν ἂν κωλύοι τὸν μέγαν βασιλέα πάνυ μεγάλην τιάραν ἐπὶ τῆς κεφαλῆς ἔχοντα δοῦλον εἶναι καὶ μὴ ἐξεῖναι αὐτῷ πράττειν μηδὲν ὧν ποιεῖ: πάντα γὰρ ἐπιζημίως καὶ ἀσυμφόρως πράξει. ἄλλον δέ τινα δοῦλον δοκοῦντα καὶ ὀνομαζόμενον, οὐχ ἅπαξ, ἀλλὰ πολλάκις, ἂν οὕτω τύχῃ, πεπραμένον, εἰ δὲ ἄρα τοῦτο συμβαίνοι, πέδας πάνυ παχείας ἔχοντα, [19] μᾶλλον ἐλεύθερον εἶναι τοῦ μεγάλου βασιλέως. Ἐμοὶ μὲν σφόδρα δοκεῖ ἄτοπον, εἰ πέδας ἔχων τις ἢ ἐστιγμένος ἢ ἐν μυλῶνι ἀλῶν ἐλεύθερος ἔσται μᾶλλον τοῦ μεγάλου βασιλέως. Τί δέ; ἐν Θρᾴκῃ γέγονας; Ἔγωγε. Ἑώρακας οὖν ἐκεῖ τὰς γυναῖκας τὰς ἐλευθέρας στιγμάτων μεστάς, καὶ τοσούτῳ πλείονα ἐχούσας στίγματα καὶ ποικιλώτερα ὅσῳ ἂν βελτίους καὶ ἐκ βελτιόνων δοκῶσιν; Τί οὖν δὴ τοῦτο; Ότι βασίλισσαν, ὡς ἔοικεν, οὐδὲν κωλύει ἐστιγμένην εἶναι, [20] βασιλέα δὲ οἴει κωλύειν; σὺ τοίνυν οὐδὲ περὶ ἐκείνου τοῦ ἔθνους ἀκήκοας, παῤ οἷς ὁ βασιλεὺς ἐν πύργῳ πάνυ ὑψηλῷ φυλάττεται, καὶ οὐκ ἔξεστιν αὐτῷ καταβῆναι ἀπὸ τοῦ πύργου; εἰ δέ γε ἀκηκόεις, ἠπίστω ἂν ὅτι καὶ περιειργμένον ἔστιν εἶναι βασιλέα. καὶ τυχὸν ἤκουες ἂν ἐκείνων τῶν ἀνθρώπων θαυμαζόντων, εἰ διηγοῦ σὺ περὶ τοῦ Περσῶν βασιλέως, καὶ ἀπιστούντων ὅτι ἔστι τις βασιλεὺς περιελαύνων ἐφ̓ ἅρματος καὶ ὅποι βούλεται ἀπιών. Ἀλλὰ δεδεμένον [21] οὐκ ἀποδείξεις βασιλέα. Οὐ τῶν γε ἀνθρώπων τυχόν: ἐπεὶ ὅ γε τῶν θεῶν βασιλεὺς ὁ πρῶτος καὶ πρεσβύτατος δέδεται, ὥς φασιν, εἰ χρὴ πιστεύειν Ἡσιόδῳ τε καὶ Ὁμήρῳ καὶ ἄλλοις σοφοῖς ἀνδράσιν, οἳ περὶ Κρόνου ταῦτα λέγουσι, καὶ μὰ Δία οὐχ ὑπ̓ ἐχθροῦ ἀδίκως παθόντα τοῦτο, ἀλλ̓ ὑπὸ τοῦ δικαιοτάτου καὶ φιλτάτου, [22] δῆλον ὅτι ὡς βασιλικὰ καὶ συμφέροντα ἐκείνῳ δρῶντος. οἱ δὲ τοῦτο μὲν ἀγνοοῦσι καὶ οὐδέποτ̓ ἂν οἰηθεῖεν πτωχὸν ἢ δεσμώτην ἢ ἄδοξον γενέσθαι βασιλέα, καίτοι τὸν Ὀδυσσέα ἀκούοντες ὅτι πτωχὸς ὢν καὶ τοὺς μνηστῆρας αἰτῶν οὐδὲν ἧττον βασιλεὺς [p. 232] ἦν καὶ τῆς οἰκίας κύριος: ὁ δὲ Ἀντίνους καὶ ὁ Εὐρύμαχος, οὓς Ὅμηρος ὠνόμαζε βασιλέας, ἄθλιοι καὶ δυστυχεῖς — ἀλλὰ ταῦτα μέν, ὡς ἔφην, ἀγνοοῦσι: σημεῖα δὲ αὐτοῖς περιτιθέασι τιάρας καὶ σκῆπτρα καὶ διαδήματα, μὴ λάθωσι βασιλεῖς ὄντες: ὥσπερ οἶμαι τοῖς βοσκήμασι χαρακτῆρας ἐπιβάλλουσιν οἱ δεσπόται, ὅπως ἐπίσημα [23] ἔσται. τοιγαροῦν ὁ Περσῶν βασιλεὺς ὅπως μὲν ἕξει μόνος ὀρθὴν τὴν τιάραν ἐφρόντιζεν, καὶ εἴ τις ἄλλος τοῦτο ἐποίησεν, εὐθὺς ἐκέλευσεν ἀποθνῄσκειν αὐτόν, ὡς οὐ καλὸν οὐδὲ συμφέρον ἐν τοσαύταις μυριάσιν ἀνθρώπων δύο εἶναι φοροῦντας τιάρας ὀρθάς: ὅπως δὲ τὴν γνώμην ὀρθὴν ἕξει καὶ μηδεὶς ἄλλος φρονήσει [24] αὐτοῦ σοφώτερα οὐδὲν αὐτῷ ἔμελεν. μὴ οὖν, ὥσπερ τῆς βασιλείας τῆς τότε τοιαῦτα ὑπῆρχε σημεῖα, καὶ νῦν δέῃ τῆς ἐλευθερίας τοιαῦτα ὑπάρχειν σύμβολα καὶ βαδίζειν πῖλον ἔχοντα ἐπὶ τῆς κεφαλῆς, ἄλλως δὲ οὐ δυνησόμεθα γνῶναι τὸν ἐλεύθερον ἢ τὸν δοῦλον.

ПЯТНАДЦАТАЯ БЕСЕДА: О РАБСТВЕ И СВОБОДЕ II

ΠΕΡΙ ΔΟΥΛΕΙΑΣ ΚΑΙ ΕΛΕΥΘΕΡΙΑΣ Β.

Ἀλλὰ μὴν ἔναγχος παρεγενόμην τισὶ διαμφισβητοῦσι περὶ δουλείας καὶ ἐλευθερίας, οὐκ ἐπὶ δικαστῶν οὐδ̓ ἐν τῇ ἀγορᾷ, οὑτωσὶ δὲ κατ̓ οἰκίαν ἐπὶ χρόνον πάμπολυν. καὶ παρῆσαν ἑκατέρῳ τοῖν ἀνδροῖν οὐκ ὀλίγοι σπουδάζοντες. ἐτύγχανον γὰρ ὑπὲρ ἄλλων πρότερον ἀντιλέγοντες, ὡς ἐμοὶ δοκοῦσιν: ἡττώμενος δὲ ἐν τοῖς λόγοις ἅτερος καὶ διαπορῶν εἰς λοιδορίαν ἐτράπετο, ὥσπερ εἴωθε τοῦτο συμβαίνειν πολλάκις, καὶ ὠνείδισεν ὡς οὐκ ἐλεύθερον ὄντα τὸν ἕτερον. [2] καὶ ὃς πάνυ πρᾴως ἐμειδίασέ τε καὶ εἶπε, Πόθεν δὲ ἔστιν, ὦ ἄριστε, εἰδέναι ὅστις δοῦλος ἢ ὅστις ἐλεύθερος; Ναὶ μὰ Δία, ἔφη: ἐπίσταμαι γοῦν ἐμαυτὸν μὲν ἐλεύθερον ὄντα καὶ τούτους ἅπαντας, σοὶ δὲ οὐδὲν προσῆκον ἐλευθερίας. καί τινες τῶν παρόντων [p. 233] ἐγέλασαν. καὶ ὃς οὐδέν τι μᾶλλον ᾐσχύνθη, ἀλλ̓ ὥσπερ οἱ ἀνδρεῖοι ἀλεκτρυόνες πρὸς τὴν πληγὴν ἐπεγείρονται καὶ θαρροῦσιν, κἀκεῖνος ἐπηγέρθη καὶ ἐθάρρησε πρὸς τὴν λοιδορίαν, καὶ ἤρετο αὐτὸν ὁπόθεν τοῦτο ἐπίσταται τὸ περί τε αὑτοῦ καὶ περὶ [3] ἐκείνου. Ὅτι, ἔφη, τὸν μὲν ἐμαυτοῦ πατέρα ἐπίσταμαι Ἀθηναῖον ὄντα, εἴπερ τις ἄλλος, τὸν δὲ σὸν οἰκέτην τοῦ δεῖνος, εἰπὼν τοὔνομα. καὶ ὅς, Τί οὖν, εἶπε, κατὰ τοῦτο κωλύει με ἐν Κυνοσάργει ἀλείφεσθαι μετὰ τῶν νόθων, εἴπερ ἐκ μητρὸς ἐλευθέρας, ἴσως δὲ καὶ ἀστῆς, τυγχάνω γεγονὼς καὶ πατρὸς οὗ σὺ φῄς; ἢ οὐ πολλαὶ ἀσταὶ γυναῖκες δἰ ἐρημίαν τε καὶ ἀπορίαν αἱ μὲν ἐκ ξένων ἐκύησαν, αἱ δὲ ἐκ δούλων, τινὲς μὲν ἀγνοοῦσαι τοῦτο, τινὲς δὲ καὶ ἐπιστάμεναι; καὶ οὐδεὶς δοῦλός ἐστιν, ἀλλὰ μόνον οὐκ Ἀθηναῖος, [4] τῶν οὕτως γεννηθέντων. Ἀλλ̓ ἐγώ σου, ἔφη, καὶ τὴν μητέρα ἐπίσταμαι ὁμόδουλον τοῦ πατρός. Εἶεν, ἔφη: τὴν δὲ σαυτοῦ οἶσθα; Πάνυ μὲν οὖν: ἀστὴν ἐξ ἀστῶν καὶ προῖκα ἱκανὴν ἐπενηνεγμένην. Ἦ καὶ ἔχοις ἂν ὀμόσας εἰπεῖν ὅτι ἐξ οὗ φησιν ἐκείνη, ἐκ τούτου γέγονας; ὁ μὲν γὰρ Τηλέμαχος οὐ πάνυ ἠξίου διατείνεσθαι ὑπὲρ Πηνελόπης τῆς Ἰκαρίου, σφόδρα σώφρονος δοκούσης γυναικός, ὅτι ἀληθῆ λέγει τὸν Ὀδυσσέα ἀποφαίνουσα αὑτοῦ πατέρα: σὺ δὲ οὐ μόνον ὑπὲρ σαυτοῦ ἂν καὶ τῆς σῆς μητρός, ἐὰν κελεύσῃ σέ τις, ὀμόσαις, ὡς ἔοικεν, ἀλλὰ καὶ περὶ δούλης ἡστινοσοῦν, ἐξ ὅτου ποτὲ [5] ἐκύησεν, ὥσπερ ἣν λέγεις ἐμὴν εἶναι μητέρα. ἀδύνατον γάρ σοι δοκεῖ εἶναι ἐξ ἄλλου ἀνδρὸς κυῆσαι ἐλευθέρου ἢ καὶ τοῦ αὑτῆς δεσπότου. οὐ πολλοὶ Ἀθηναίων συγγίγνονται θεραπαίναις αὑτῶν, οἱ μέν τινες κρύφα, οἱ δὲ καὶ φανερῶς; οὐ γὰρ δήπου βελτίους εἰσὶ πάντες τοῦ Ἡρακλέους, ὃς οὐδὲ τῇ Ἰαρδάνου δούλῃ συγγενέσθαι [6] ἀπηξίωσεν, ἐξ ἧς ἐγένοντο οἱ Σάρδεων βασιλεῖς. ἔτι δὲ οὐ δοκεῖ σοι, ὡς ἔοικε, Κλυταιμνήστρα μὲν, Τυνδάρεω θυγάτηρ, [p. 234] γυνὴ δὲ Ἀγαμέμνονος, μὴ μόνον Ἀγαμέμνονι συνεῖναι τῷ αὑτῆς ἀνδρί, ἀλλὰ καὶ ἀποδημήσαντος ἐκείνου Αἰγίσθῳ συγγενέσθαι, καὶ Ἀερόπη ἡ Ἀτρέως γυνὴ τὴν Θυέστου προσδέξασθαι ὁμιλίαν, καὶ ἄλλαι πολλαὶ καὶ πάλαι καὶ νῦν ἐνδόξων καὶ πλουσίων ἀνδρῶν γυναῖκες ἑτέροις συγγίγνεσθαι καὶ παῖδας ἐνίοτε ἐξ ἐκείνων ποιεῖσθαι: ἣν δὲ σὺ λέγεις θεράπαιναν οὕτως πάνυ ἀκριβῶς φυλάττειν τὰ πρὸς τὸν ἄνδρα τὸν αὑτῆς, ὥστε μὴ ἂν ἑτέρῳ συγγενέσθαι. [7] ἔτι δὲ καὶ περὶ σαυτοῦ καὶ περὶ ἐμοῦ διαβεβαιοῖ ὡς ἑκάτερος ἡμῶν ἐστι τῆς δοκούσης καὶ λεγομένης μητρός. καίτοι πολλοὺς Ἀθηναίων ἔχοις ἂν εἰπεῖν καὶ τῶν πάνυ γνωρίμων, οἳ ἐφάνησαν ὕστερον οὐ μόνον πατρός, ἀλλὰ καὶ μητρός, οὐχ ἧς ἐλέγοντο, ὑποβολιμαῖοί ποθεν τραφέντες. καὶ ταῦτα σὺ ἑκάστοτε ὁρᾷς δεικνύμενα καὶ λεγόμενα ὑπὸ τῶν κωμῳδοδιδασκάλων καὶ ἐν ταῖς τραγῳδίαις, καὶ ὅμως οὐδὲν ἧττον ἰσχυρίζῃ καὶ περὶ σαυτοῦ καὶ περὶ ἐμοῦ, ὡς [8] εὖ εἰδὼς ὅπως γεγόναμεν καὶ ἐκ τίνων. οὐκ οἶσθα, ἔφη, ὅτι κακηγορίας δίδωσιν ὁ νόμος γράψασθαι τοῦτον, ὃς ἂν βλασφημῇ τινα οὐκ ἔχων ἀποδεῖξαι περὶ ὧν λέγει σαφὲς οὐδέν; καὶ ὅς, Ἐπίσταμαι γάρ, ἔφη, ὅτι αἱ μὲν ἐλεύθεραι γυναῖκες ὑποβάλλονται πολλάκις δἰ ἀπαιδίαν, ὅταν μὴ δύνωνται αὐταὶ κυῆσαι, βουλομένη κατασχεῖν ἑκάστη τὸν ἄνδρα τὸν ἑαυτῆς καὶ τὸν οἶκον, καὶ ἅμα οὐκ ἀποροῦσαι ὁπόθεν τοὺς παῖδας θρέψουσι: τὰς δὲ δούλας τοὐναντίον, τὰς μὲν πρὸ τοῦ τόκου διαφθειρούσας, τὰς δὲ ὕστερον, ἐὰν δύνωνται λαθεῖν, τὸ γενόμενον, ἐνίοτε καὶ τῶν ἀνδρῶν συνειδότων, ὅπως μὴ πράγματα ἔχωσι παιδοτροφεῖν ἀναγκαζόμεναι [9] πρὸς τῇ δουλείᾳ. Ναὶ μὰ Δία, ἔφη, πλήν γε τῆς Οἰνέως, τοῦ Πανδίονος, εἶπε, νόθου παιδός: ὁ γὰρ ἐκείνου νομεὺς ὁ ἐν ταῖς Ἐλευθεραῖς καὶ ἡ γυνὴ ἡ τοῦ νομέως οὐ μόνον οὐκ ἐξετίθεσαν αὐτοὶ γεννήσαντες, ἀλλὰ καὶ ἀλλότρια εὑρόντες ἐν τῇ ὁδῷ παιδία, οὐκ εἰδότες ὅτου ποτὲ ἦσαν, ἀνελόμενοι ἔτρεφον ὡς αὑτῶν, καὶ οὐδὲ [p. 235] ὕστερον ἑκόντες οὐδέποτε ὡμολόγησαν ὅτι ἀλλότριοι ἦσαν. σὺ δ̓ ἴσως καὶ τὸν Ζῆθον καὶ τὸν Ἀμφίονα ἐλοιδόρεις ἄν, πρὶν φανεροὺς γενέσθαι, καὶ διώμνυσο ὡς περὶ δούλων τῶν τοῦ Διὸς υἱέων. [10] καὶ ὃς γελάσας πάνυ εἰρωνικῶς, Τοὺς τραγῳδούς, ἔφη, καλεῖς μάρτυρας. Οἷς γε πιστεύουσιν, εἶπεν, οἱ Ἕλληνες: οὓς γὰρ ἐκεῖνοι ἀποδεικνύουσιν ἥρωας, τούτοις φαίνονται ἐναγίζοντες ὡς ἥρωσι, καὶ τὰ ἡρῷα ἐκείνοις ᾠκοδομημένα ἰδεῖν ἔστιν. ὁμοίως δὲ ἐννόησον, εἰ βούλει, καὶ τὴν Φρυγίαν τὴν Πριάμου δούλην, ἣ τὸν Ἀλέξανδρον ἐν τῇ Ἴδῃ ἐξέθρεψεν ὡς αὑτῆς υἱέα, λαβοῦσα παρὰ τοῦ ἀνδρὸς βουκόλου ὄντος, καὶ τὴν παιδοτροφίαν οὐ χαλεπῶς ἔφερεν. Τήλεφον δὲ τὸν Αὔγης καὶ Ἡρακλέους οὐχ ὑπὸ γυναικός, ἀλλ̓ ὑπὸ ἐλάφου τραφῆναι λέγουσιν. ἢ δοκεῖ σοι ἔλαφος μᾶλλον ἐλεῆσαι ἂν βρέφος [11] καὶ ἐπιθυμῆσαι τρέφειν ἢ ἄνθρωπος, ἐὰν τύχῃ δούλη οὖσα; φέρε δὴ πρὸς θεῶν, εἰ δὲ δὴ προσομολογήσαιμί σοι τούτους εἶναί μου γονέας, οὓς σὺ φῄς, πόθεν οἶσθα περὶ τῆς ἐκείνων δουλείας; ἢ καὶ τοὺς γονέας αὐτῶν ἠπίστω σαφῶς καὶ ἕτοιμος εἶ καὶ περὶ ἐκείνων κατόμνυσθαι ἑκατέρου ὅτι ἐξ ἀμφοῖν δούλοιν γεγόνεσαν ἀμφότεροι, καὶ τοὺς ἔτι πρότερον καὶ ἐξ ἀρχῆς ἅπαντας; δῆλον γὰρ ὡς ἐάνπερ ἐλεύθερος ᾖ τις τῶν ἐκ τοῦ γένους, οὐκέτι οἷόν τε τοὺς ἀπ̓ ἐκείνου δούλους ὀρθῶς νομίζεσθαι. τοῦτο δὲ οὐ δυνατόν ἐστιν, ὦ βέλτιστε, ὥς φασιν, ἐκ τοῦ παντὸς αἰῶνος εἶναί τι γένος ἀνθρώπων, ἐν ᾧ οὐκ ἄπειροι μὲν ἐλεύθεροι γεγόνασιν, οὐκ ἐλάττους δὲ τούτων οἱ δεδουλευκότες: καὶ νὴ Δία τύραννοι καὶ βασιλεῖς καὶ δεσμῶται καὶ στιγματίαι καὶ κάπηλοι καὶ σκυτοτόμοι καὶ τἄλλα ὅσα ἐν ἀνθρώποις ἐστίν, ἁπάσας μὲν ἐργασίας, ἅπαντας [12] δὲ βίους, ἁπάσας δὲ τύχας καὶ ξυμφορὰς μετηλλαχότες. ἢ οὐκ οἶσθα ὅτι τούτου ἕνεκεν τὰ τῶν ἡρώων λεγομένων γένη εὐθὺς εἰς θεοὺς οἱ ποιηταὶ ἀναφέρουσιν, ὥστε μηκέτι ἐξετάζεσθαι τὸ προσώτερον; καὶ τούς γε πλείονας αὐτῶν φασιν ἐκ Διὸς γεγονέναι, ἵνα μὴ αὐτοῖς οἵ τε βασιλεῖς καὶ οἱ οἰκισταὶ τῶν πόλεων καὶ ἐπώνυμοι εἰς τοιαῦτα ἐμπίπτωσιν, ἃ δοκεῖ παρὰ τοῖς ἀνθρώποις ὀνείδη [p. 236] εἶναι. ὥστε, εἴπερ οὕτως ἔχει τὰ τῶν ἀνθρώπων, ὡς ἡμεῖς τε καὶ ἄλλοι σοφώτεροι ἡμῶν φασιν, οὐδὲν ἂν μᾶλλον σοὶ προσήκοι ἐλευθερίας κατὰ γένος ἢ ὁτῳοῦν τῶν σφόδρα δοκούντων οἰκετῶν: εἰ μὴ ἄρα καὶ σὺ φθάσεις ἀναγαγὼν εἰς Δία ἢ Ποσειδῶνα ἢ Ἀπόλλωνα τοὺς σαυτοῦ προγόνους: οὐδέ γε ἐμοὶ περὶ δουλείας. [13] Τὸ μὲν τοίνυν, ἔφη, τοῦ γένους καὶ τὸ τῶν προγόνων ἐῶμεν, ἐπειδὴ οὕτω σοι δοκεῖ ἀστάθμητον εἶναι: ἴσως γάρ τοι ἀναφανήσῃ ὥσπερ Ἀμφίων καὶ Ζῆθος καὶ Ἀλέξανδρος ὁ Πριάμου γεγονώς. ἀλλὰ σέ γε αὐτὸν πάντες ἐπιστάμεθα δουλεύοντα. Τί δέ; εἶπε, δοκοῦσί σοι πάντες οἱ δουλεύοντες ἀλλὰ οὐ πολλοὶ αὐτῶν ἐλεύθεροι ὄντες καὶ ἀδίκως; ὧν τινες ἤδη καὶ εἰς δικαστήριον εἰσελθόντες ἀπέδειξαν ἐλευθέρους ὄντας ἑαυτούς, οἱ δέ τινες καὶ ἀνέχονται μέχρι παντός, οὐκ ἔχοντες ἀποδεῖξαι φανερῶς περὶ τῆς ἐλευθερίας ἢ οἷς ἂν μὴ χαλεποὶ ὦσιν οἱ λεγόμενοι αὐτῶν δεσπόται. [14] ἐπεὶ φέρε, Εὔμαιος, ὁ Κτησίου τοῦ Ὀρμένου ἀνδρὸς πάνυ ἐλευθέρου καὶ πλουσίου παῖς, οὐκ ἐδούλευεν ἐν Ἰθάκῃ παῤ Ὀδυσσεῖ καὶ Λαέρτῃ; καὶ ἐνὸν αὐτῷ ἀποπλεῦσαι πολλάκις οἴκαδε, εἰ ἐβούλετο, οὐδέποτε ἠξίωσε. τί δέ; Ἀθηναῖοι πολλοὶ τῶν ἐν Σικελίᾳ ληφθέντων οὐκ ἐδούλευον ἐν Σικελίᾳ καὶ ἐν Πελοποννήσῳ ἐλεύθεροι ὄντες, καὶ ἐν ἄλλαις πολλαῖς μάχαις οἱ αἰεὶ αἰχμάλωτοι γιγνόμενοι οἱ μὲν χρόνον τινά, ἕως ἂν εὕρωσι τοὺς λυσομένους, οἱ [15] δὲ μέχρι παντός; ὁπότε καὶ ὁ Καλλίου υἱὸς ἔδοξε δουλεῦσαι πολὺν χρόνον ἐπὶ Θρᾴκης μετὰ τὴν μάχην, ἣν Ἀθηναῖοι περὶ Ἄκανθον ἡττήθησαν: ὥστε καὶ ὕστερον διαφυγὼν καὶ ἀφικόμενος ἠμφισβήτει τοῦ κλήρου τοῦ Καλλίου καὶ πολλὰ πράγματα παρεῖχε τοῖς ξυγγενέσιν, ἐκεῖνος μὲν οἶμαι ψευδόμενος ῾ἦν γὰρ οὐχ υἱός, ἀλλ̓ ἱπποκόμος Καλλίου, τὴν δὲ ὄψιν ὅμοιος τῷ τοῦ Καλλίου μειρακίῳ, ὃ ἔτυχεν ἐν τῇ μάχῃ τελευτῆσαν: ἔτι δὲ ἡλλήνιζεν ἀκριβῶς καὶ γράμματα ἠπίστατὀ, ἀλλὰ ἕτεροί γε μυρίοι τοῦτο πεπόνθασιν: [p. 237] [16] ἐπεὶ καὶ τῶν νῦν τῶν ἐνθάδε δουλευόντων οὐκ ἀπογιγνώσκω πολλοὺς εἶναι ἐλευθέρους. οὐ γὰρ ἐὰν μὲν Ἀθηναίων τις ἁλοὺς κατὰ πόλεμον εἰς Πέρσας ἀπαχθῇ ἢ καὶ νὴ Δία ἐὰν εἰς Θρᾴκην ἢ Σικελίαν ἀχθεὶς ἀπεμποληθῇ, φήσομεν ἐλεύθερον ὄντα δουλεύειν: ἐὰν δὲ Θρᾳκῶν τις ἢ Περσῶν μὴ μόνον ἐξ ἐλευθέρων γεγονὼς ἐκεῖ δεῦρο ἀχθῇ, ἀλλὰ καὶ δυνάστου τινὸς ἢ βασιλέως υἱός, οὐχ ὁμολογήσομεν [17] ἐλεύθερον εἶναι. οὐκ οἶσθα τὸν Ἀθήνησιν, ἔφη, νόμον, παρὰ πολλοῖς δὲ καὶ ἄλλοις, ὅτι τὸν φύσει δοῦλον γενόμενον οὐκ ἐᾷ μετέχειν τῆς πολιτείας; τὸν δὲ Καλλίου υἱόν, εἴπερ ὄντως ἐσώθη τότε ἁλούς, ἀφικόμενον ἐκ Θρᾴκης, συχνὰ ἔτη γεγονότα ἐκεῖ καὶ πολλάκις μεμαστιγωμένον οὐδεὶς ἂν ἠξίου τῆς πολιτείας ἀπελαύνειν: ὥστε ἐνίοτε καὶ ὁ νόμος οὔ φησι δούλους γεγονέναι τοὺς ἀδίκως [18] δουλεύσαντας. τί δὲ καὶ ποιοῦντά με ἐπίστασαι πρὸς θεῶν ἢ τί πάσχοντα, ὅτι με φῂς ἐπίστασθαι δουλεύοντα; Τρεφόμενον ἔγωγε ὑπὸ τοῦ δεσπότου καὶ ἀκολουθοῦντα ἐκείνῳ καὶ ποιοῦντα ὅ,τι ποτ̓ ἐκεῖνος προστάττοι: εἰ δὲ μή, παιόμενον. Οὕτως μέν, ἔφη, καὶ τοὺς υἱοὺς ἀποφαίνεις δούλους τῶν πατέρων. καὶ γὰρ ἀκολουθοῦσι πολλοῖς τῶν πενήτων καὶ εἰς γυμνάσιον βαδίζουσι καὶ ἐπὶ δεῖπνον, καὶ τρέφονται πάντες ὑπὸ τῶν πατέρων καὶ παίονται πολλάκις ὑπ̓ αὐτῶν, καὶ πείθονται ὅ,τι ἂν ἐκεῖνοι προστάττωσιν [19] αὐτοῖς. καίτοι ἕνεκα τοῦ πείθεσθαι καὶ πληγὰς λαμβάνειν καὶ τῶν γραμματιστῶν οἰκέτας φήσεις τοὺς παῤ αὐτοῖς μανθάνοντας καὶ τοὺς παιδοτρίβας δεσπότας εἶναι τῶν μαθητῶν ἢ τοὺς ἄλλο τι διδάσκοντας: καὶ γὰρ προστάττουσιν αὐτοῖς καὶ τύπτουσι μὴ πειθομένους. Νὴ Δἴ, ἔφη: ἀλλ̓ οὐκ ἔστι τοῖς παιδοτρίβαις οὐδὲ τοῖς ἄλλοις διδασκάλοις δῆσαι τοὺς μαθητὰς οὐδὲ ἀποδόσθαι οὐδέ γε εἰς μυλῶνα ἐμβαλεῖν: τοῖς δέ γε δεσπόταις ἅπαντα ταῦτα ἐφειμένα [20] ἐστίν. Ἴσως γὰρ οὐκ οἶσθα ὅτι παρὰ πολλοῖς καὶ σφόδρα εὐνομουμένοις ταῦτα ἃ λέγεις ἔξεστι τοῖς πατράσι περὶ τοὺς υἱέας, καὶ δὴ καί, ἐὰν βούλωνται, καὶ ἀποδίδοσθαι, καὶ τὸ ἔτι τούτων χαλεπώτερον: ἐφεῖται γὰρ αὐτοῖς ἀποκτεῖναι μήτε κρίναντας μήτε [p. 238] ὅλως αἰτιασαμένους: ἀλλ̓ ὅμως οὐδὲν ἧττον οὐ δοῦλοί εἰσι τῶν πατέρων, ἀλλὰ υἱεῖς. εἰ δὲ δὴ ὅτι μάλιστα ἐδούλευον καὶ δοῦλος ἐξ ἀρχῆς ὑπῆρχον δικαίως, τί με, ἔφη, κωλύει νῦν ἐλεύθερον εἶναι μηδενὸς ἔλαττον, σὲ δὲ αὖ τοὐναντίον, εἰ καὶ σφόδρα [21] ἐξ ἐλευθέρων ἦσθα, δοῦλον εἶναι παντὸς μᾶλλον; Ἐγὼ μέν, εἶπεν, οὐχ ὁρῶ ὅπως ἐλεύθερος ὢν δοῦλος ἔσομαι: σὲ δὲ οὐκ ἀδύνατον ἐλεύθερον γεγονέναι, ἀφέντος τοῦ δεσπότου. Τί δέ, ὦ λῷστε, ἔφη, οὐθεὶς ἂν γένοιτο ἐλεύθερος μὴ ὑπὸ τοῦ δεσπότου ἀφεθείς; Πῶς γάρ; εἶπεν. Ὅπως Ἀθηναίων ψηφισαμένων μετὰ τὴν ἐν Χαιρωνείᾳ μάχην τοὺς συμπολεμήσοντας οἰκέτας ἐλευθέρους εἶναι, εἰ προὔβη ὁ πόλεμος, ἀλλὰ μὴ διελύσατο θᾶττον ὁ Φίλιππος πρὸς αὐτούς, πολλοὶ ἂν τῶν Ἀθήνησιν οἰκετῶν ἢ μικροῦ πάντες ἐλεύθεροι ἦσαν, οὐχ ὑπὸ τοῦ δεσπότου ἕκαστος ἀφεθείς. Ἔστω [22] τοῦτό γε, εἰ δημοσίᾳ σε ἡ πόλις ἐλευθερώσει. Τί δέ; ἐμαυτὸν οὐκ ἄν σοι δοκῶ ἐλευθερῶσαι; Εἴ γε ἀργύριόν ποθεν καταβάλοις τῷ δεσπότῃ. Οὐ τοῦτόν φημι τὸν τρόπον, ἀλλὰ όνπερ Κῦρος οὐ μόνον ἑαυτόν, ἀλλὰ καὶ Πέρσας ἅπαντας ἠλευθέρωσε, τοσοῦτον ὄχλον, οὔτε ἀργύριον οὐδενὶ καταβαλὼν οὔτε ὑπὸ τοὺ δεσπότου ἀφεθείς. ἢ οὐκ οἶσθα ὅτι λυχνοποιὸς ἦν Κῦρος Ἀστυάγους, καὶ ὁπότε γ̓ ἐνεθυμήθη καὶ ἔδοξεν αὐτῷ, ἐλεύθερος ἅμα καὶ βασιλεὺς [23] ἐγένετο τῆς Ἀσίας ἁπάσης; Εἶεν: ἐμὲ δὲ πῶς φῂς δοῦλον ἂν γενέσθαι; Ὅτι μυρίοι δήπου ἀποδίδονται ἑαυτοὺς ἐλεύθεροι ὄντες, ὥστε δουλεύειν κατὰ συγγραφὴν ἐνίοτε ἐπ̓ οὐδενὶ τῶν μετρίων, ἀλλ̓ ἐπὶ πᾶσι τοῖς χαλεπωτάτοις. Τέως μὲν οὖν προσεῖχον τοῖς λόγοις οἱ παρόντες, ὡς οὐ μετὰ σπουδῆς λεγομένοις μᾶλλον ἢ μετὰ παιδιᾶς: ὕστερον δὲ ἐφιλονίκουν, καὶ ἐδόκει ἄτοπον εἶναι, εἰ μηδὲν ἔσται εἰπεῖν τεκμήριον, ᾧ τις ἀναμφιλόγως διακρινεῖ τὸν δοῦλον ἀπὸ τοῦ ἐλευθέρου, ἀλλ̓ [24] εὐμαρὲς ἔσοιτο περὶ παντὸς ἀμφισβητεῖν καὶ ἀντιλέγειν. ἀφέντες οὖν ὑπὲρ ἐκείνου σκοπεῖν καὶ τῆς ἐκείνου δουλείας ἐσκόπουν ὅστις εἴη δοῦλος. [p. 239] καὶ ἐδόκει αὐτοῖς, ὃν ἄν τις ᾖ κεκτημένος κυρίως, ὥσπερ ἄλλο τι τῶν αὑτοῦ χρημάτων ἢ βοσκημάτων, ὥστε ἐξεῖναι αὐτῷ χρῆσθαι ό,τι βούλεται, οὗτος ὀρθῶς λέγεσθαί τε καὶ εἶναι δοῦλος τοῦ κεκτημένου. πάλιν οὖν ἠμφεσβήτει ὁ περὶ τῆς δουλείας ἀντιλέγων [25] ό,τι ποτὲ εἴη τὸ κύριον τῆς κτήσεως. καὶ γὰρ οἰκίαν καὶ χωρίον καὶ ἵππον καὶ βοῦν πολλοὺς ἤδη φανῆναι τῶν κεκτημένων πολὺν χρόνον οὐ δικαίως ἔχοντας, ἐνίους δὲ καὶ παρὰ τῶν πατέρων παρειληφότας: οὕτως δὴ καὶ ἄνθρωπον εἶναι ἀδίκως κεκτῆσθαι. καὶ γὰρ δὴ τῶν κτωμένων εἶναι τοὺς οἰκέτας, ὥσπερ καὶ τὰ ἄλλα ξύμπαντα, οἱ μὲν παῤ ἄλλων λαμβάνουσιν ἢ χαρισαμένου τινὸς ἢ κληρονομήσαντες ἢ πριάμενοι, τινὲς δὲ ἐξ ἀρχῆς τοὺς παρὰ σφίσι γεννηθέντας, οὓς οἰκογενεῖς καλοῦσιν. τρίτος δὲ κτήσεως τρόπος, όταν ἐν πολέμῳ λαβὼν αἰχμάλωτον ἢ καὶ ληϊσάμενος, κατὰ τοῦτον τὸν τρόπον ἔχῃ καταδουλωσάμενος, ὅσπερ οἶμαι πρεσβύτατος ἁπάντων ἐστίν. τοὺς γὰρ πρώτους γενομένους δούλους οὐκ εἰκὸς ἐκ δούλων φῦναι τὴν ἀρχήν, ἀλλὰ ὑπὸ λῃστείας ἢ πολέμῳ [26] κρατηθέντας οὕτως ἀναγκασθῆναι δουλεύειν τοῖς λαβοῦσιν. οὐκοῦν οὗτος ὁ παλαιότατος τρόπος, ἐξ οὗ πάντες οἱ λοιποὶ ἤρτηνται, σφόδρα ἀσθενὴς καὶ οὐδὲν ἔχων ἰσχυρόν: ὅταν γάρ ποτε δυνηθῶσιν ἐκεῖνοι πάλιν ἀποφυγεῖν, οὐδὲν κωλύει ἐλευθέρους εἶναι αὐτούς, ὡς ἀδίκως δουλεύοντας: ὥστε οὐδὲ πρότερόν ποτε δοῦλοι ἦσαν. ἐνίοτε δὲ οὐ μόνον αὐτοὶ ἀπέφυγον τὴν δουλείαν, ἀλλὰ καὶ τοὺς δεσπότας κατεδουλώσαντο. κἀνταῦθα ἤδη, φασίν, ὀστράκου μεταπεσόντος ἅπαν γίγνεται τοὐναντίον τῶν πρότερον. εἶπεν οὖν τις τῶν παρόντων ὅτι ἐκεῖνοι μὲν αὐτοὶ ἴσως οὐκ ἂν λέγοιντο δοῦλοι, τοῖς δὲ ἐξ ἐκείνων γενομένοις καὶ τοῖς δευτέροις καὶ τοῖς τρίτοις κυρίως ἂν ἤδη προσήκοι τοῦ ὀνόματος. Καὶ [27] πῶς; εἰ μὲν γὰρ τὸ ἁλῶναι ποιεῖ δουλεύειν, αὐτοῖς τοῖς ἑαλωκόσι μᾶλλον τούτου προσήκοι ἂν ἢ τοῖς ἐξ ἐκείνων: εἰ δὲ τὸ ἐκ δούλων γεγονέναι, δῆλον ὅτι ἐξ ἐλευθέρων ὄντες τῶν ἑαλωκότων [p. 240] οἱ μετ̓ αὐτοὺς οὐκ ἂν εἶεν οἰκέται. καὶ γὰρ δὴ ὁρῶμεν ἐκείνους Μεσσηνίους, δἰ ὅσων ἐτῶν οὐ μόνον τὴν ἐλευθερίαν, ἀλλὰ καὶ [28] τὴν χώραν ἐκομίσαντο τὴν αὑτῶν. ἐπεὶ γὰρ ἡττήθησαν ἐν Λεύκτροις ὑπὸ Θηβαίων Λακεδαιμόνιοι, στρατεύσαντες εἰς Πελοπόννησον Θηβαῖοι μετὰ τῶν συμμάχων ἠνάγκασαν τήν τε χώραν τὴν Μεσσηνίαν ἀποδοῦναι Λακεδαιμονίους καὶ ὅσοι ἦσαν ἀπ̓ ἐκείνων γεγονότες, δουλεύοντας πρότερον παρὰ Λακεδαιμονίοις, τοὺς Εἴλωτας λεγομένους, κατῴκισαν πάλιν εἰς Μεσσήνην. καὶ ταῦτα οὐδείς φησιν ἀδίκως πεποιηκέναι τοὺς Θηβαίους, ἀλλὰ παγκάλως καὶ δικαίως. ὥστε εἴπερ οὗτος ὁ τρόπος οὐ δίκαιός ἐστι τῆς κτήσεως, ἐξ οὗ πάντες οἱ λοιποὶ τὴν ἀρχὴν ἔχουσι, κινδυνεύει μηδὲ ἄλλος μηθεὶς εἶναι, μηδὲ τῷ ὄντι κατ̓ ἀλήθειαν δοῦλος λέγεσθαι. [29] ἀλλὰ μὴ οὐχ οὕτως ᾖ λεγόμενος ἐξ ἀρχῆς ὁ δοῦλος, ὑπὲρ ὅτου ἀργύριόν τις τοῦ σώματος κατέβαλεν ἢ ὃς ἂν ἐκ δούλων λεγομένων ᾖ γεγονώς, ὥσπερ οἱ πολλοὶ νομίζουσι, πολὺ δὲ μᾶλλον ὅσπερ ἀνελεύθερος καὶ δουλοπρεπής. τῶν μὲν γὰρ λεγομένων δούλων πολλοὺς ὁμολογήσομεν δήπου εἶναι ἐλευθερίους, τῶν δέ γε ἐλευθέρων πολλοὺς πάνυ δουλοπρεπεῖς. ἔστι δὲ ὡς περὶ τοὺς γενναίους καὶ τοὺς εὐγενεῖς. τούτους γὰρ οἱ ἐξ ἀρχῆς ὠνόμασαν τοὺς εὖ γεγονότας πρὸς ἀρετήν, οὐδὲν πολυπραγμονοῦντες ἐκ τίνων εἰσίν: ὕστερον δὲ οἱ ἐκ τῶν πάλαι πλουσίων καὶ τῶν ἐνδόξων ὑπό τινων [30] εὐγενεῖς ἐκλήθησαν. τούτου δὲ σημεῖον σαφέστατον: ἐπὶ γὰρ τῶν ἀλεκτρυόνων καὶ τῶν ἵππων καὶ τῶν κυνῶν διέμεινε τὸ ὄνομα, ὥσπερ καὶ ἐπὶ τῶν ἀνθρώπων εἶχε τὸ παλαιόν. ὁ γὰρ ἵππον θεασάμενος θυμοειδῆ καὶ γαῦρον καὶ πρὸς δρόμον εὖ ἔχοντα, οὐ πυθόμενος εἴτε ἐξ Ἀρκαδίας ὁ πατὴρ αὐτοῦ ἔτυχεν ὢν εἴτε ἐκ Μηδίας εἴτε Θετταλός, φησὶν εὐγενῆ τὸν ἵππον αὐτὸν κρίνων. ὁμοίως δὲ ὃς ἂν ἔμπειρος ᾖ κυνῶν, ἐὰν κύνα ἴδῃ ταχεῖαν καὶ πρόθυμον καὶ συνετὴν περὶ τὸ ἴχνος, οὐθὲν ἐπιζητεῖ πότερον ἐκ Καρῶν τὸ γένος ἢ Λάκαινα ἢ ἀλλαχόθεν ποθέν, ἀλλά φησι γενναίαν τὴν κύνα: τὸ αὐτὸ δὲ τοῦτο ἐπ̓ ἀλεκτρυόνος καὶ τῶν ἄλλων [31] ζῴων. οὐκοῦν δῆλον ὅτι καὶ ἐπ̓ ἀνθρώπων οὕτως ἔχοι ἄν. ὥστε [p. 241] ὃς ἂν ᾖ πρὸς ἀρετὴν καλῶς γεγονώς, τοῦτον προσήκει γενναῖον λέγεσθαι, κἂν μηθεὶς ἐπίστηται τοὺς γονέας αὐτοῦ μηδὲ τοὺς προγόνους. ἀλλὰ μὴν οὐχ οἷόν τε γενναῖον μὲν εἶναί τινα, μὴ εὐγενῆ δὲ τοῦτον, οὐδ̓ εὐγενῆ ὄντα μὴ ἐλεύθερον εἶναι: ὥστε καὶ τὸν ἀγεννῆ πᾶσα ἀνάγκη δοῦλον εἶναι. καὶ γὰρ δὴ εἰ τὸ τῆς ἐλευθερίας καὶ τὸ τῆς δουλείας ἔθος ἦν ἐπί τε ἵππων λέγεσθαι καὶ ἀλεκτρυόνων καὶ κυνῶν, οὐκ ἂν ἄλλους μὲν γενναίους εἶναι ἐλέγομεν, ἄλλους δὲ ἐλευθέρους, οὐδὲ ἄλλους μὲν δούλους, ἄλλους δὲ [32] ἀγεννεῖς. ὁμοίως δὴ καὶ ἐπ̓ ἀνθρώπων οὐκ ἄλλους μὲν εἰκός ἐστι γενναίους καὶ εὐγενεῖς λέγειν, ἄλλους δὲ ἐλευθέρους, ἀλλὰ τοὺς αὐτούς, οὐδὲ ἄλλους μὲν ἀγεννεῖς καὶ ταπεινούς, ἄλλους δὲ δούλους. καὶ οὕτω δὴ ἀποφαίνει ὁ λόγος οὐ τοὺς φιλοσόφους μεταφέροντας τὰ ὀνόματα, ἀλλὰ τοὺς πολλοὺς τῶν ἀνοήτων ἀνθρώπων διὰ τὴν ἀπειρίαν.

ШЕСТНАДЦАТАЯ БЕСЕДА: О БОЛИ И БЕДСТВИИ ДУХА

ΠΕΡΙ ΛΥΠΗΣ.

Τὸ μὲν ὑφ̓ ἡδονῆς κρατεῖσθαι τοὺς πολλοὺς αἰτίαν ἴσως ἔχει: κηλούμενοι γὰρ καὶ γοητευόμενοι παρὰ ταύτῃ μένουσι: τὸ δὲ λύπῃ δεδουλῶσθαι παντελῶς ἄλογον καὶ θαυμαστόν. ὀδυνώμενοι γὰρ καὶ βασανιζόμενοι τῇ χαλεπωτάτῃ πασῶν βασάνῳ μένομεν ἐν αὐτῇ καὶ τὸν λόγον τὸν ἐλευθεροῦντα ἡμᾶς καὶ ἀπαλλάσσοντα τῆς ἀλγηδόνος οὐ προσιέμεθα. καίτοι τί μὲν ταπεινότερον ἀνδρὸς λυπουμένου; τί δὲ οὕτως αἰσχρὸν θέαμα; καθικνεῖται καὶ γὰρ οἶμαι καὶ τοῦ σώματος τὸ πάθος καὶ τοῦτο συστέλλει καὶ σκυθρωπὸν [2] καὶ δυσειδὲς ὀφθῆναι παρέχει. τὸ δὲ μὴ μόνον εἴκειν τῇ φορᾷ τῆς διανοίας, ἀλλὰ καὶ προσμηχανᾶσθαί τινα ἔξωθεν, οἷον μέλαιναν ἐσθῆτα καὶ συμπλοκὰς χειρῶν καὶ ταπεινὰς καθέδρας, ὡς ὑπὸ τούτων πάντων ἀναγκάζεσθαι τρόπον τινὰ τὴν διάνοιαν μηδέποτε ἀφίστασθαι τῆς λύπης, ἀλλ̓ ἀεὶ μνημονεύειν καὶ λυπεῖσθαι, διεγνωκότας δὴ ἔσεσθαί τινα ἀπαλλαγὴν τούτου καὶ μὴ πάντως ἀεὶ [3] φαίνεσθαί τινα αἰτίαν τοῦ πάθους, οὐχὶ σφόδρα εὔηθες; ἢ γὰρ [p. 242] προσήκοντος θάνατος λυπεῖ ἢ νόσος ἐκείνων τινὸς ἢ καὶ αὐτοῦ: πρὸς δὲ τούτοις ἀδοξία, χρημάτων ἀποβολὴ, τὸ μὴ περᾶναί τι τῶν προκειμένων ἢ παρὰ τὸ δέον, ἀσχολία, κίνδυνος, μυρία ἄλλα ὅσα συμβαίνει κατὰ τὸν βίον, καὶ σχεδὸν ἀνάγκη τούτων ἀεί τι παρεῖναι: [4] τὸ δὲ τελευταῖον, ἂν ἄρα γίγνηται χρόνος, ἐν ᾧ μηδὲν ἀπαντᾷ δύσκολον, ἀλλά τοι τὸ προσδοκᾶν αὐτὰ καὶ γιγνώσκειν ὡς δυνατόν ἐστι συμβῆναι, καθάψεται τῆς γνώμης τῶν οὕτως διακειμένων. οὔκουν καθ̓ ἕκαστον αὐτῶν δεῖ ποιεῖσθαι τὴν παραμυθίαν ῾ἀνήνυτον γὰρ τὸ πρᾶγμα καὶ λυπηρός ἐστιν ὁ βίος᾿, ἀλλὰ ὅλως ἐξελόντα τῆς ψυχῆς τὸ πάθος καὶ τοῦτο κρίναντα βεβαίως, ὅτι μὴ λυπητέον ἐστὶ περὶ μηδενὸς τῷ νοῦν ἔχοντι, τὸ λοιπὸν ἐλευθεριάζειν, καὶ πάντων ἄδεια τῶν δυσχερῶν ἔσται. οὐδὲν γάρ ἐστιν αὐτὸ δεινόν, ἀλλὰ ὑπὸ τῆς δόξης καὶ τῆς ἀσθενείας τῆς ἡμετέρας [5] γίγνεται τοιοῦτον. οἱ γοῦν πολλοί, ἐὰν γένηταί τι τῶν νομιζομένων ἀτόπων, ἀεὶ τούτου μνημονεύουσι, δυσχεροῦς οὔσης τῆς μνήμης, ὅμοιον δή τι πάσχοντες τοῖς παιδίοις. καὶ γὰρ ἐκεῖνα τοῦ πυρὸς ἅψασθαι προθυμεῖται, καίτοι σφόδρα ἀλγοῦντα, κἂν [6] ἀφῇς, ἅψεται πάλιν. ὥσπερ οὖν τοῖς εἰς πόλεμον ἐξιοῦσιν οὐδέν ἐστιν ὄφελος, ἂν γυμνοὶ προελθόντες ἔπειτα ἕκαστον τῶν φερομένων βελῶν ἐκκλίνειν ἐθέλωσιν ῾οὐ γὰρ ἔνι φυλάττεσθαι πάντἀ, δεῖ δὲ θώρακος στερεοῦ καὶ τῆς ἄλλης πανοπλίας, ὥστε, κἂν ἐμπέσῃ τι, μὴ διικνεῖσθαι, τὸν αὐτὸν τρόπον καὶ τοῖς εἰς τὸν βίον προελθοῦσιν οὐχ οἷόν τε ἐκκλίνειν οὐδὲ φυλάττεσθαι ὥστε ὑπὸ μηδενὸς παίεσθαι τῶν ἐκ τῆς τύχης, μυρίων ἐφ̓ ἕκαστον φερομένων, ἀλλὰ διανοίας ἰσχυρᾶς ἐστιν ἡ χρεία, μάλιστα μὲν ἀτρώτου καὶ πρὸς μηδὲν εἰκούσης, εἰ δὲ μή, μή γε ῥᾳδίως μηδὲ ὑπὸ τοῦ τυχόντος τιτρωσκομένης: ἐπεὶ πολλάκις ἀνάγκη κεντεῖσθαι καὶ μυρία [p. 243] [7] τραύματα λαμβάνειν. καὶ γὰρ οἱ τοὺς πόδας ἔχοντες ἁπαλοὺς καὶ παντελῶς ἀτρίπτους, ἔπειτα γυμνοῖς αὐτοῖς βαδίζοντες, οὐδέποτε τοιαύτην εὑρήσουσιν ὁδὸν ὥστε μὴ νύττεσθαι μηδὲ ἀλγεῖν, ἀλλὰ καὶ τὸ τυχὸν αὐτῶν ἅπτεται: τοῖς δὲ ἠσκηκόσιν οὐδὲ ἡ πάνυ τραχεῖα χαλεπή. τοσούτων οὖν δυσκόλων ὄντων ἀπὸ τοῦ σώματος ἀρξαμένοις, τί δεῖ προσδοκᾶν ἢ πῶς ἔνεστιν ἑκάστου τούτων αἰσθανόμενον καὶ ῥᾳδίως ἐνδιδόντα μὴ κακοδαιμονέστατον ἁπάντων εἶναι, ἀεὶ [8] προσευχόμενον τοῖς θεοῖς ὅπως μὴ τοῦτο μηδὲ τοῦτο συμβῇ: καθάπερ εἴ τις ἐν ὄμβρῳ πορευόμενος σκέπασμα μὲν ἔχοι μηδέν, εὔχοιτο δὲ μόνον ἕκαστον τῶν σταλαγμῶν διαφυγεῖν ῾πολὺ γοῦν τῶν σταλαγμῶν συνεχέστερά ἐστι τὰ δυσχερῆ τὰ παρὰ τῆς τύχης᾿ ἢ νὴ Δία εἴ τις πλέων ἀντὶ τοῦ τοῖς οἴαξι προσέχειν καὶ τὸ προσπῖπτον δέχεσθαι καλῶς εὔχοιτο μηδὲν τῶν κυμάτων κατὰ τὴν ναῦν γενέσθαι. φέρε γάρ, ὦ μάταιε, κἂν πάντα σοι τἄλλα ἔχῃ κατὰ τρόπον, ἀλλὰ τοῦ γε εἰς τὴν ἐπιοῦσαν ἡμέραν βιώσεσθαι τίνα ἔχεις πίστιν καὶ μὴ μεταξὺ πάντων ἀθρόως ἀφαιρεθῆναι τῶν δοκούντων ἀγαθῶν; οὐκοῦν σε περὶ τούτου πρώτου προσήκει λυπεῖσθαι [9] καὶ δεδιέναι τὴν ἀδηλότητα τοῦ πράγματος. ἂν δὲ ἐκεῖνο ἐννοηθῇς ὅτι μηδεὶς ὅλως ἐστὶ τοῦ βίου κύριος, ἀλλὰ πάντες οἱ μακάριοι καὶ λίαν εὐδαίμονες δόξαντες εἶναι τεθνήκασι καὶ σοὶ πάρεστιν ἤδη τοῦτο τὸ πέρας, κἂν ἐπὶ πλεῖστον ἔλθῃς τοῦ βίου, πολὺν λῆρον ἡγήσῃ καὶ μεγάλην εὐήθειαν τὸ νομίζειν ὅλως τι δεινὸν εἶναι τῶν γιγνομένων ἢ μέγα ἢ θαυμαστόν, δίχα γε ἑνὸς τοῦ χωρὶς λύπης καὶ φόβου καὶ τῶν τοιούτων παθῶν μίαν γοῦν ἡμέραν [10] διαγαγεῖν. τὸν Ἰάσονά φασι χρισάμενον δυνάμει τινί, λαβόντα παρὰ τῆς Μηδείας, ἔπειτα οἶμαι μήτε παρὰ τοῦ δράκοντος μηδὲν παθεῖν μήτε ὑπὸ τῶν ταύρων τῶν τὸ πῦρ ἀναπνεόντων. ταύτην [p. 244] οὖν δεῖ κτήσασθαι τὴν δύναμιν παρὰ τῆς Μηδείας, τουτέστι τῆς φρονήσεως, λαβόντα, καὶ τὸ λοιπὸν ἁπάντων καταφρονεῖν. εἰ δὲ μή, πάντα πῦρ ἡμῖν καὶ πάντα ἄϋπνοι δράκοντες. [11] καίτοι τῶν λυπουμένων ἕκαστος αὑτῷ τὸ συμβεβηκός φησιν εἶναι δεινότατον καὶ μάλιστα ἄξιον λύπης: καὶ γὰρ τῶν φερόντων ἕκαστος, ὃ φέρει, τοῦτ̓ εἶναι δοκεῖ βαρύτατον. ἔστι δὲ ἀσθενοῦς τοῦτο καὶ φαύλου σώματος: τὸ γὰρ αὐτὸ ἕτερος λαβὼν ἂν ἰσχυρότερος ῥᾳδίως οἴσει.

СЕМНАДЦАТАЯ БЕСЕДА: О ЖАДНОСТИ

ΠΕΡΙ ΠΛΕΟΝΕΞΙΑΣ.

Οἱ μὲν πολλοὶ τῶν ἀνθρώπων ὑπὲρ τούτων οἴονται λέγειν τῷ φιλοσόφῳ προσήκειν ὑπὲρ ὧν ἕκαστος οὐκ ἔχει τὴν ἀληθῆ δόξαν, ὅπως ἀκούσαντες ὑπὲρ ὧν ἀγνοοῦσι μάθωσι: περὶ δὲ τῶν γνωρίμων καὶ πᾶσιν ὁμοίως φαινομένων περιττὸν εἶναι διδάσκειν. ἐγὼ δὲ εἰ μὲν ἑώρων ἡμᾶς οἷς νομίζομεν ὀρθῶς ἔχειν ἐμμένοντας καὶ μηδὲν ἔξωθεν πράττοντας τῆς ὑπαρχούσης ὑπολήψεως, οὐδ̓ ἂν αὐτὸς ᾤμην ἀναγκαῖον εἶναι διατείνασθαι περὶ τῶν προδήλων. [2] ἐπεὶ δὲ οὐχὶ τὴν ἄγνοιαν ἡμᾶς τῶν ἀγαθῶν καὶ τῶν κακῶν τοσοῦτον ὁρῶ λυποῦσαν ὅσον τὸ μὴ πείθεσθαι τοῖς ὑπὲρ τούτων διαλογισμοῖς μηδὲ ἀκολουθεῖν αἷς ἔχομεν αὐτοὶ δόξαις, μεγάλην ὠφέλειαν ἡγοῦμαι τὸ συνεχῶς ἀναμιμνήσκειν καὶ διὰ τοῦ λόγου παρακαλεῖν πρὸς τὸ πείθεσθαι καὶ φυλάττειν ἔργῳ τὸ προσῆκον. ὥσπερ γὰρ οἶμαι καὶ τοὺς ἰατροὺς καὶ τοὺς κυβερνήτας ὁρῶμεν πολλάκις τὰ αὐτὰ προστάττοντας, καίτοι τὸ πρῶτον ἀκηκοότων οἷς ἂν κελεύωσιν, ἀλλ̓ ἐπειδὰν ἀμελοῦντας αὐτοὺς καὶ μὴ προσέχοντας βλέπωσιν, οὕτως καὶ κατὰ τὸν βίον χρήσιμόν ἐστι γίγνεσθαι πολλάκις περὶ τῶν αὐτῶν τοὺς λόγους, ὅταν εἰδῶσι μὲν οἱ πολλοὶ τὸ [p. 245] [3] δέον, μὴ μέντοι πράττωσιν. οὐ γάρ ἐστι τέλος οὔτε τοῖς κάμνουσι τὸ γνῶναι τὸ συμφέρον αὐτοῖς, ἀλλ̓ οἶμαι τὸ χρήσασθαι: τοῦτο γὰρ αὐτοῖς παρέξει τὴν ὑγίειαν: οὔτε τοῖς ἄλλοις τὸ μαθεῖν γε τὰ ὠφελοῦντα καὶ βλάπτοντα πρὸς τὸν βίον, ἀλλὰ τὸ μὴ διαμαρτάνειν ἐν τῇ τούτων αἱρέσει. καθάπερ γὰρ ἔστιν ἰδεῖν τοὺς ὀφθαλμιῶντας ἐπισταμένους μὲν ὅτι λυπεῖ τὸ προσάγειν τοῖς ὀφθαλμοῖς τὰς χεῖρας, ὅμως δὲ οὐκ ἐθέλοντας ἀπέχεσθαι, παραπλησίως καὶ περὶ τὰ ἄλλα πράγματα οἱ πολλοὶ καὶ λίαν εἰδότες ὡς οὐ λυσιτελεῖ τι [4] ποιεῖν, οὐδὲν ἧττον ἐμπίπτουσιν εἰς αὐτό. τίς γοῦν οὐκ οἶδε τὴν ἀκρασίαν ὡς μέγα ἐστὶ κακὸν τοῖς ἔχουσιν; ἀλλ̓ ὅμως μυρίους ἄν τις ἀκρατεῖς εὕροι. καὶ νὴ Δία γε τὴν ἀργίαν ἅπαντες ἴσασιν ὡς οὐ μόνον οὐχ οἵα τε πορίζειν τὰ δέοντα πρὸς τὸ ζῆν, ἀλλ̓ ἔτι καὶ τὰ ὄντα ἀπόλλυσι: καίτοι σχεδόν τι πλείους ἔστιν εὑρεῖν τοὺς [5] ἀργοὺς τῶν ἐθελόντων τι πράττειν. ὅθεν οἶμαι προσήκει τοὺς ἄμεινον φρονοῦντας ἀεὶ καὶ συνεχῶς ὑπὲρ τούτων λέγειν, ἐάν πως γένηται δυνατὸν ἐπιστρέψαι καὶ βιάσασθαι πρὸς τὸ κρεῖττον. ὥσπερ γὰρ ἐν τοῖς μυστηρίοις ὁ ἱεροφάντης οὐχ ἅπαξ προαγορεύει τοῖς μυουμένοις ἕκαστον ὧν χρή, τὸν αὐτὸν τρόπον καὶ τοὺς ὑπὲρ τῶν συμφερόντων λόγους ὥσπερ τινὰ πρόρρησιν ἱερὰν λυσιτελεῖ [6] πολλάκις, μᾶλλον δὲ ἀεὶ λέγεσθαι. τὰ γοῦν φλεγμαίνοντα τῶν σωμάτων οὐκ εὐθὺς ἐνέδωκε πρὸς τὴν πρώτην καταιόνησιν, ἄλλ̓ ἂν συνεχῶς τοῦτο ποιῇ τις, ἐμαλάχθη καὶ ῥᾷον ἔσχεν: οὐκοῦν ὁμοίως καὶ τὴν ἐν τῇ ψυχῇ τῶν πολλῶν φλεγμονὴν ἀγαπητὸν εἴ τις δύναιτο πραϋναι διηνεκῶς τῷ λόγῳ χρώμενος. Φημὶ δὴ καὶ περὶ τῆς πλεονεξίας εἰδέναι μὲν ἅπαντας ὡς οὔτε συμφέρον οὔτε καλόν ἐστιν, ἀλλὰ τῶν μεγίστων κακῶν αἴτιον, μὴ μέντοι γε ἀπέχεσθαι μηδὲ ἐθέλειν μηδένα ἀνθρώπων ἴσον [7] ἔχειν τῷ πέλας. καίτοι τὴν μὲν ἀργίαν καὶ τὴν ἀκρασίαν καὶ καθόλου πάσας ἁπλῶς τὰς ἄλλας κακίας εὕροι τις ἂν αὐτοῖς τοῖς ἔχουσι βλαβεράς, καὶ νουθεσίας μὲν οἶμαι καὶ καταγνώσεως τοὺς ἔν τινι τούτων ὑπάρχοντας δικαίως τυγχάνοντας, οὐ μὴν μισουμένους γε οὐδὲ κοινοὺς ἅπασι δοκοῦντας ἐχθρούς. ἡ πλεονεξία [p. 246] δὲ μέγιστον μέν ἐστιν αὐτῷ τινι κακόν: λυπεῖ δὲ καὶ τοὺς πέλας: καὶ τὸν πλεονέκτην οὐδεὶς ἐλεεῖ δήπουθεν οὐδὲ ἀξιοῖ διδάσκειν, [8] προβάλλονται δὲ ἅπαντες καὶ πολέμιον αὑτῶν νομίζουσιν. ἕκαστος οὖν αὐτῶν εἰ βούλεται γνῶναι τὸ μέγεθος τῆς τοιαύτης πονηρίας, ἐννοησάτω πῶς αὐτὸς ἔχει πρὸς τοὺς ἐπιχειροῦντας πλεονεκτεῖν: οὕτως γὰρ ἂν συμβάλοι πῶς καὶ τοὺς λοιποὺς ἀνάγκη πρὸς ἐκεῖνον ἔχειν, ἐὰν ᾖ τοιοῦτος. καὶ μὴν ὅ γε Εὐριπίδης, οὐδενὸς ἧττον ἔνδοξος ὢν τῶν ποιητῶν, τὴν Ἰοκάστην εἰσάγει λέγουσαν πρὸς τὸν Ἐτεοκλέα, παρακαλοῦσαν αὐτὸν ἀποστῆναι τοῦ πλεονεκτεῖν τὸν ἀδελφόν, οὕτω πως: [9] τί τῆς κακίστης δαιμόνων ἐφίεσαι πλεονεξίας, παῖ; μὴ σύ γ̓. ἄδικος ἡ θεός. πολλοὺς δ̓ ἐς οἴκους καὶ πόλεις εὐδαίμονας εἰσῆλθε κἀξῆλθ̓ ἐπ̓ ὀλέθρῳ τῶν χρωμένων: ἐφ̓ ᾗ σὺ μαίνει. τοῦτο κάλλιστον βροτοῖς, ἰσότητα τιμᾶν καὶ φίλους εἶναι φίλοις πόλεις τε πόλεσι συμμάχους τε συμμάχοις συνδεῖν: τὸ γὰρ ἴσον νόμιμον ἀνθρώποις ἔφυ, τῷ πλέονι δ̓ ἀεὶ πολέμιον καθίσταται τοὔλασσον, ἐχθρᾶς θ̓ ἡμέρας κατάρχεται. [10] παρεθέμην δὲ ἑξῆς τὰ ἰαμβεῖα. τὸ γὰρ τοῖς καλῶς εἰρημένοις αὐτοῖς χρῆσθαι νοῦν ἔχοντός ἐστιν. ἐν δὴ τούτοις ἅπαντα ἔνεστι τὰ συμβαίνοντα ἐκ τῆς πλεονεξίας, ὅτι μήτε ἰδίᾳ μήτε κοινῇ συμφέρει, τοὐναντίον δὲ καὶ τὴν τῶν οἴκων εὐδαιμονίαν καὶ τὴν τῶν πόλεων ἀνατρέπει καὶ διαφθείρει: καὶ πάλιν ὡς νόμος ἀνθρώποις τιμᾶν τὸ ἴσον, καὶ τοῦτο μὲν κοινὴν φιλίαν καὶ πᾶσιν εἰρήνην πρὸς ἀλλήλους ποιεῖ, τὰς δὲ διαφορὰς καὶ τὰς ἐμφύλους ἔριδας καὶ τοὺς ἔξω πολέμους κατ̓ οὐδὲν ἕτερον συμβαίνοντας ἢ διὰ τὴν τοῦ πλείονος ἐπιθυμίαν, ἐξ ὧν ἕκαστος καὶ τῶν ἱκανῶν ἀποστερεῖται. [p. 247] [11] καίτοι τί τοῦ ζῆν ἀναγκαιότερόν ἐστιν, ἢ τί τούτου περὶ πλείονος ποιοῦνται πάντες; ἀλλ̓ ὅμως καὶ τοῦτο ἀπολλύουσι χρημάτων, οἱ δὲ καὶ τὰς πατρίδας τὰς αὑτῶν ἀναστάτους ἐποίησαν. μετὰ ταῦτα τοίνυν ὁ αὐτὸς ποιητὴς οὔ φησιν ἐν τοῖς θείοις εἶναι πλεονεξίαν: διὰ τοῦτο ἄφθαρτα καὶ ἀγήρω μένειν αὐτὰ, τὴν προσήκουσαν ἓν ἕκαστον ἑαυτῷ τάξιν φυλάττοντα, τήν τε νύκτα καὶ τὴν ἡμέραν καὶ τὰς ὥρας. εἰ γὰρ μὴ τοῦτον εἶχε τὸν τρόπον, οὐκ ἂν αὐτῶν οὐδὲν δύνασθαι διαμένειν. ὅταν οὖν καὶ τοῖς θείοις ἡ πλεονεξία φθορὰν ἐπιφέρῃ, τί χρὴ νομίζειν τἀνθρώπεια πάσχειν ἀπὸ ταύτης τῆς νόσου; καλῶς δὲ μέμνηται καὶ μέτρων καὶ σταθμῶν, ὡς ὑπὲρ τοῦ δικαίου καὶ τοῦ πλεονεκτεῖν μηδένα μηδενὸς [12] τούτων εὑρημένων. ὁ δὲ Ἡσίοδος καὶ πλέον εἶναι τοῦ παντός φησι τὸ ἥμισυ, τὰς ἐκ τοῦ πλεονεκτεῖν βλάβας οἶμαι καὶ ζημίας λογιζόμενος. τίς γὰρ πώποτε ἢ βασιλεὺς ἢ δυνάστης ἢ δῆμος ἐπιχειρήσας ὑπερβῆναι τὸ δίκαιον καὶ τοῦ πλείονος ὀρεχθῆναι οὐχ ἅπασαν μὲν τὴν ὑπάρχουσαν εὐδαιμονίαν ἀπέβαλε, μεγάλαις δὲ καὶ ἀμηχάνοις ἐχρήσατο συμφοραῖς, ἅπασι δὲ τοῖς μετ̓ αὐτὸν παραδείγματα ἐμφανῆ τῆς ἀνοίας καὶ τῆς πονηρίας κατέλιπεν; ἢ τίς τῶν ἐλαττοῦσθαι βουλομένων καὶ τὴν δοκοῦσαν ἧτταν ῥᾳδίως ὑπομένειν οὐ πολλαπλάσια μὲν τῶν ἄλλων ἐκτήσατο, αὐτομάτως αὐτῷ καὶ δίχα πόνου περιγιγνόμενα, πλεῖστον δὲ χρόνον τὴν εὐημερίαν κατέσχεν, ἀσφαλέστατα δὲ ἐχρήσατο τοῖς παρὰ τῆς [13] τύχης ἀγαθοῖς; αὐτίκα γοῦν οἱ τῆς Ἰοκάστης υἱεῖς οὐκ, ἐπεὶ διέστησαν τοῦ πλείονος χάριν, ὁ μὲν μόνος ἄρχειν βουλόμενος, ὁ δ̓ ἐξ ἅπαντος τρόπου ζητῶν κομίσασθαι τῆς δυναστείας τὸ μέρος, οὐκ ἀδελφοὶ μὲν ὄντες ἀλλήλους ἀπέκτειναν, μεγάλων δὲ κακῶν αἴτιοι κατέστησαν τοῖς συναραμένοις ἀμφότεροι, τῶν μὲν ἐπιστρατευσάντων παραχρῆμα ἀπολομένων, τῶν δὲ ἀμυναμένων μετὰ μικρὸν [14] ἡττηθέντων, ἐπειδὴ τοὺς νεκροὺς οὐκ εἴων ταφῆναι; καὶ μὴν δἰ ἑνὸς ἀνδρὸς πλεονεξίαν, τοῦ τὴν Ἑλένην ἁρπάσαντος καὶ τὰ τοῦ [p. 248] Μενελάου κτήματα, οἱ τὴν μεγίστην τῆς Ἀσίας οἰκοῦντες πόλιν ἀπώλοντο μετὰ παίδων καὶ γυναικῶν, καὶ μίαν γυναῖκα ὑποδεξάμενοι καὶ χρήματα ὀλίγα τηλικαύτην τιμωρίαν ἔτισαν. ὁ τοίνυν Ξέρξης, ὁ τῆς ἑτέρας ἠπείρου κύριος, ἐπειδὴ καὶ τῆς Ἑλλάδος ἐπεθύμησε καὶ τοσοῦτον στόλον καὶ τοσαύτας μυριάδας συναγαγὼν ἤλασεν, ἅπασαν μὲν αἰσχρῶς ἀπέβαλε τὴν δύναμιν, μόλις δὲ τὸ σῶμα ἴσχυσε διασῶσαι φεύγων αὐτός. πορθουμένης δὲ μετὰ ταῦτα τῆς χώρας καὶ [15] τῶν πόλεων τῶν ἐπὶ θαλάττῃ φέρειν ἠναγκάζετο. καὶ μὴν Πολυκράτην φασίν, ἕως μὲν Σάμου μόνης ἦρχεν, εὐδαιμονέστατον ἁπάντων γενέσθαι: βουλόμενον δέ τι καὶ τῶν πέραν πολυπραγμονεῖν, διαπλεύσαντα πρὸς Ὀροίτην, ὡς χρήματα λάβοι, μηδὲ ῥᾳδίου γε θανάτου τυχεῖν, ἀλλὰ ἀνασκολοπισθέντα ὑπὸ τοῦ βαρβάρου διαφθαρῆναι. ταῦτα μέν, ἵν̓ ᾖ παραδείγματα ὑμῖν, ἔκ τε τῶν σφόδρα παλαιῶν καὶ τῶν μετὰ ταῦτα καὶ τῶν ἐν ποιήμασι καὶ τῶν ἄλλως [16] ἱστορουμένων παρήνεγκα. ἄξιον δ̓ ἐνθυμηθῆναι καὶ τὸν θεόν, ὡς κἀκεῖνος κολάζειν πέφυκε τοὺς πλεονεκτοῦντας. Λακεδαιμονίοις γὰρ χρωμένοις, εἰ δίδωσιν αὐτοῖς τὴν Ἀρκαδίαν, οὐ μόνον ἀπεῖπε καὶ τὴν ἀπληστίαν ὠνείδισεν, οὕτως εἰπών: Ἀρκαδίην μ̓ αἰτεῖς, μέγα μ̓ αἰτεῖς, οὔτοι δώσω: ἀλλὰ καὶ τιμωρίαν αὐτοῖς ἐπέθηκε, προειπὼν μὲν τὸ μέλλον, οὕτως δὲ ὥστε ἐκείνους μὴ συνέντας ἐπὶ Τεγέαν στρατεύεσθαι καὶ ταῖς γιγνωσκομέναις ὑπὸ πάντων συμφοραῖς περιπεσεῖν. καίτοι φανερῶς τὴν Ἀρκαδίαν αὐτοῖς ἀρνούμενος οὐδὲ τὴν Τεγέαν ἐδίδου. τὸ γὰρ ἰσχυρότατον τῆς Ἀρκαδίας καὶ μέγιστον τοῦτ̓ ἦν. ἀλλ̓ ὅμως διὰ τὴν πλεονεξίαν οὐδὲ ὦτα ἔχουσιν οἱ πολλοὶ τῶν ἀνθρώπων οὐδὲ [17] τῶν λεγομένων αἰσθάνονται. πάλιν τοίνυν Ἀθηναίοις ἐρωτῶσι περὶ τῆς νήσου Σικελίας ἔχρησε προσλαβεῖν τῇ πόλει τὴν Σικελίαν, λόφον τινὰ ἐγγὺς ὄντα τῆς πόλεως. οἱ δὲ τῶν μὲν παρακειμένων καὶ τῶν ἐν ὀφθαλμοῖς ἠμέλησαν: οὕτως δ̓ ἔκφρονες ὑπῆρχον [p. 249] διὰ τὴν ἐπιθυμίαν τοῦ πλείονος, ὥστε τὸν θεὸν αὐτοῖς ἐνόμιζον λέγειν ἐν ἑνὶ τείχει περιλαβεῖν τὰς Ἀθήνας καὶ τὴν ἀπὸ μυρίων που σταδίων οὖσαν νῆσον. τοιγαροῦν ἐκεῖσε πλεύσαντες οὐ μόνον Σικελίας διήμαρτον, ἀλλὰ καὶ τῆς Ἀττικῆς ἐστερήθησαν, καὶ τὴν πόλιν αὐτὴν ἐπεῖδον ἐπὶ τοῖς πολεμίοις γεγενημένην. [18] καὶ τὰ μὲν τοιαῦτα εἰ θέλοι τις ἐπεξιέναι, δῆλον ὡς οὐδ̓ ἐν ἔτει ἐπιλείψει. σκοπεῖτε δ̓ ὅτι τὴν ἰσχὺν οἱ πλεῖστοι τῶν ἀγαθῶν εἶναι νομίζουσιν: ἀλλ̓ οἶμαι τοῖς ἐπ̓ ἄκρον ἰσχύουσι καὶ λίαν ὑπερβάλλουσι τῇ κατὰ τὸ σῶμα εὐεξίᾳ συμφέρει μέρος τι αὐτῆς ἀφελεῖν: τὸ γὰρ πλέον οἶμαι τοῦ συμμέτρου παγχάλεπον. ὁμοίως ὁ πλοῦτος ἔχων τὴν χρείαν, ἐὰν μὲν ᾖ μέτριος, οὐ λυπεῖ τοὺς ἔχοντας, ἀλλ̓ εὐχερέστερον καὶ νὴ Δἴ ἀνεπιδεῆ παρέχει τὸν βίον: ἐὰν δὲ ὑπερβάλῃ, πλείονας παρέχει τὰς φροντίδας καὶ τὰ λυπηρὰ τῆς δοκούσης ἡδονῆς, καὶ πολλοὶ μετενόησαν σφόδρα πλουτήσαντες, οἱ δὲ δἰ αὐτὸ τοῦτο ἄποροι καὶ τῶν ἐλαχίστων κατέστησαν. [19] εἶεν: ἀλλ̓ ἐν ἡμῖν αὐτοῖς, εἰ τῶν τῆς φύσεως μερῶν ἕκαστον ἐθέλοι πλεονεκτεῖν, ἔσθ̓ ὅπως τὸν βραχύτατον καιρὸν διαμεῖναι δυνησόμεθα; λέγω δὲ οἷον εἰ πλέον τινὶ τοῦ συμμέτρου αἷμα γίγνοιτο ἢ νὴ Δία τὸ πνεῦμα τὸ θερμὸν ὅ,τι δήποτ̓ ἐν ἡμῖν ἐπιτείνοι παρὰ τὴν σύμμετρον καὶ τὴν προσήκουσαν, οὐχὶ μεγάλας ἐπίστασθε καὶ χαλεπὰς ἐκ τούτων ἀπαντᾶν νόσους; ἐν δὲ ταῖς ἁρμονίαις τῶν ὀργάνων τούτων, εἰ πλεονεκτήσειε τῶν φθόγγων τις τῇ τάσει, πρὸς τοῦ Διὸς οὐκ ἀνάγκη πᾶσαν λελύσθαι τὴν ἁρμονίαν; [20] σφόδρα δ̓ ἔγωγε θαυμάζω τί ἂν ἐποιήσαμεν, εἰ μὴ καὶ τοῦ βίου τὸ ἐλάχιστον παρὰ τῶν θεῶν μέτρον εἴχομεν, οἵπερ καὶ νῦν ὥσπερ εἰς τὸν αἰῶνα παρασκευαζόμενοι πλέον ἄλλος ἄλλου φιλοτιμούμεθα ἔχειν. ὥσπερ οὖν εἴ τις εἰδὼς ὅτι ἢ δὔ ἢ τριῶν ἡμερῶν, ἐὰν πλεῖστος διαγένηται χρόνος, ἔχει πλοῦν, ἔπειτα δὲ ἐνιαυτοῦ σῖτα ἐμβάλοιτο, ἀνόητος δόξει, τὸν αὐτὸν τρόπον, εἴ τις ἐπιστάμενος ὅτι πλείω τῶν ἑβδομήκοντα ἐτῶν οὐκ ἂν βιώσειεν, εἰς ἔτη χίλια [p. 250] πορίζοιτο βίον ἴσως οὐχ ὁμοίως ἂν εἴη μαινόμενος; ἔνιοι μὲν γὰρ τοσαῦτα παρασκευάζονται, ὡς, εἴ γ̓ ἔπλεον, εὐθὺς ἂν καταδῦναι [21] τὴν ναῦν. καὶ νὴ Δία γε συμβαίνει μυρίοις. εἶεν: εἰ δὲ δή τις ἐφ̓ ἑστίασιν κεκληκὼς δέκα ἀνθρώπους ἢ πεντεκαίδεκα, τούτους αὐτὸν ἐμπλῆσαι δέον, ὁ δὲ πεντακοσίοις ἢ χιλίοις ἑτοιμάζοι τροφήν, οὐ παντελῶς ἐξεστάναι δόξει; τοιγαροῦν καὶ ἡμεῖς εἰδότες τὰς τοῦ σώματος χρείας εὐαριθμήτους τινάς ῾ἐσθῆτος γὰρ οἶμαι καὶ σκέπης καὶ τροφῆς δεόμεθἀ, ἔπειτα κατατεινόμεθα ὥσπερ στρατοπέδῳ τὰ ἐπιτήδεια συνάγοντες ῾καὶ νὴ Δία γε εἰκότως: οἱ γὰρ πολλοὶ βόσκουσι παῤ ἑαυτοῖς τῶν ἐπιθυμιῶν στρατόπεδον̓ καὶ ἐσθῆτα μὲν οὐδεὶς βούλεται μείζω τοῦ σώματος ἔχειν, ὡς δύσχρηστον ὄν: οὐσίαν δὲ τῷ παντὶ μείζω τῆς χρείας ἔχειν ἅπαντες ἐπιθυμοῦσιν, οὐκ εἰδότες ὅτι τοῦτο ἐκείνου χαλεπώτερον. [22] δοκεῖ δὲ καὶ Κροῖσος καλῶς ὁ Λυδός, τὴν ἀπληστίαν τῶν ἀνθρώπων ἐλέγξαι βουλόμενος, εἰς τοὺς θησαυροὺς εἰσαγαγών τινας τοσοῦτο χρυσίον αὐτοῖς ἐπιτρέπειν ἐξενεγκεῖν ὅσον ἕκαστος ἂν: δύνηται τῷ σώματι. τοὺς γὰρ πολλοὺς οὐ μόνον τὸν κόλπον ἐμπλήσαντας, ἀλλὰ καὶ τῇ κεφαλῇ τοῦ ψήγματος ἐκφέρειν καὶ τῷ στόματι, καὶ μόλις πορεύεσθαι πάνυ γελοίους καὶ διεστραμμένους. οὕτως οὖν καὶ κατὰ τὸν βίον πορεύεσθαί τινας ἀσχημονοῦντας ὑπὸ τῆς πλεονεξίας καὶ καταγελάστους ὄντας.

ВОСЕМНАДЦАТАЯ БЕСЕДА: О ПОДГОТОВКЕ К ПУБЛИЧНЫМ ВЫСТУПЛЕНИЯМ

ΠΕΡΙ ΛΟΓΟΥ ΑΣΚΗΣΕΩΣ.

Πολλάκις ἐπαινέσας τὸν σὸν τρόπον ὡς ἀνδρὸς ἀγαθοῦ καὶ ἀξίου πρωτεύειν ἐν τοῖς ἀρίστοις, οὐδέποτε πρότερον ἐθαύμασα ὡς νῦν. τὸ γὰρ ἡλικίας τε ἐν τῷ ἀκμαιοτάτῳ ὄντα καὶ δυνάμει [p. 251] οὐδενὸς λειπόμενον καὶ ἄφθονα κεκτημένον, καὶ πάσης ἐξουσίας οὔσης δἰ ἡμέρας καὶ νυκτὸς τρυφᾶν, ὅμως ἔτι παιδείας ὀρέγεσθαι καὶ φιλοκαλεῖν περὶ τὴν τῶν λόγων ἐμπειρίαν καὶ μὴ ὀκνεῖν, μηδὲ εἰ πονεῖν δέοι, σφόδρα μοι ἔδοξε γενναίας ψυχῆς καὶ οὐ φιλοτίμου μόνον, ἀλλὰ τῷ ὄντι φιλοσόφου ἔργον εἶναι. καὶ γὰρ τῶν παλαιῶν οἱ ἄριστοι οὐ μόνον ἀκμάζειν μανθάνοντες, ἀλλὰ καὶ γηράσκειν [2] ἔφασκον. πάνυ δὲ σύ μοι δοκεῖς φρονεῖν, ἡγούμενος πολιτικῷ ἀνδρὶ δεῖν λόγων ἐμπειρίας τε καὶ δυνάμεως. καὶ γὰρ πρὸς τὸ ἀγαπᾶσθαι καὶ πρὸς τὸ ἰσχύειν καὶ πρὸς τὸ τιμᾶσθαι καὶ πρὸς τὸ μὴ καταφρονεῖσθαι πλείστη ἀπὸ τούτου ὠφέλεια. τίνι μὲν γὰρ μᾶλλον ἄνθρωποι δείσαντες θαρροῦσιν ἢ λόγῳ; τίνι δὲ ἐξυβρίζοντες καὶ ἐπαιρόμενοι καθαιροῦνται καὶ κολάζονται; τίνι δὲ ἐπιθυμιῶν ἀπέχονται; τίνα δὲ νουθετοῦντα πρᾳότερον φέρουσιν ἢ [3] οὗ λόγῳ εὐφραίνονται; πολλάκις οὖν ἔστιν ἰδεῖν ἐν ταῖς πόλεσιν ἀναλίσκοντας μὲν ἑτέρους καὶ χαριζομένους καὶ ἀναθήμασι κοσμοῦντας, ἐπαινουμένους δὲ τοὺς λέγοντας, ὡς καὶ αὐτῶν ἐκείνων αἰτίους. διὸ καὶ τῶν ποιητῶν οἱ ἀρχαιότατοι καὶ παρὰ θεῶν τὴν ποίησιν λαβόντες οὔτε τοὺς ἰσχυροὺς οὔτε τοὺς καλοὺς ὡς θεοὺς ἔφασαν ὁρᾶσθαι, ἀλλὰ τοὺς λέγοντας. ὅτι μὲν δὴ ταῦτα καὶ [4] συνεώρακας καὶ ἐπιχειρεῖς πράττειν, ἐπαινῶ σε καὶ θαυμάζω. χάριν δὲ οὐ τὴν τυχοῦσαν οἶδα ὑπὲρ ἐμαυτοῦ, ὅτι με πρὸς τὴν διάνοιαν ταύτην καὶ τὸ ἐγχείρημα χρήσιμον σαυτῷ νενόμικας. μέχρι νῦν μὲν γάρ, ὥσπερ τις ἔφη τῶν παλαιῶν αὑτῷ ἱκανὸς εἶναι μάντις, κἀγὼ ἐξαρκεῖν ᾤμην ἐμαυτῷ περὶ τοὺς λόγους, μόγις καὶ τοῦτο. σὺ δέ με ἐπαίρεις καὶ θαρρεῖν ἀναπείθεις, εἰ ἀνδρὶ καὶ παιδείας ἐπὶ πλεῖστον ἥκοντι καὶ τηλικούτῳ δύναμαι χρήσιμος εἶναι. δυναίμην δ̓ ἂν τυχόν, ὥσπερ ὁδὸν ἰόντι μάλα ἰσχυρῷ καὶ ἀκμάζοντι παῖς ἤ τις πρεσβύτης ἐνίοτε νομεὺς ἐπίτομον δείξας ἢ καὶ λεωφόρον, ἣν οὐκ ἔτυχεν εἰδώς. [p. 252] [5] ἀλλ̓ ἵνα μὴ πολλὰ πρὸ τοῦ πράγματος, ἤδη οἷς προσέταξας ἐγχειρητέον. μειρακίῳ μὲν οὖν ἢ νέῳ ἀνδρὶ τοῦ τε πράττειν ἀποχωρῆσαι χωρῆσαι βουλομένῳ καὶ πρὸς ἀσκήσει γενέσθαι καὶ δύναμιν περιποιήσασθαι ἐναγώνιον ἐτέρων ἔργων τε καὶ πράξεων δεῖ. σὺ δὲ οὔτε ἄπειρος τοῦ ἔργου οὔτε ἀπολιπεῖν τὸ πράττειν δύνασαι οὔτε χρῄζεις δικανικῆς δυνάμεώς τε καὶ δεινότητος, ἀλλὰ τῆς πολιτικῷ [6] ἀνδρὶ πρεπούσης τε ἅμα καὶ ἀρκούσης. τοῦτο μὲν δὴ πρῶτον ἴσθι, ὅτι οὐ δεῖ σοι πόνου καὶ ταλαιπωρίας — τῷ μὲν γὰρ ἐπὶ πολὺ ἀσκήσαντι ταῦτα ἐπὶ πλεῖστον προάγει, τῷ δὲ ἐπ̓ ὀλίγον χρησαμένῳ συλλήψει τὴν ψυχὴν καὶ ὀκνηρὰν ποιεῖ προσφέρεσθαι, καθάπερ τοὺς ἀσυνήθεις περὶ σώματος ἄσκησιν εἴ τις κοπώσειε βαρυτέροις γυμνασίοις, ἀσθενεστέρους ἐποίησεν — ἀλλὰ ὥσπερ τοῖς ἀήθεσι τοῦ πονεῖν σώμασιν ἀλείψεως δεῖ μᾶλλον καὶ κινήσεως συμμέτρου ἢ γυμνασίας, οὕτω σοὶ περὶ τοὺς λόγους ἐπιμελείας ἐστὶ χρεία μᾶλλον ἡδονῇ μεμιγμένης ἢ ἀσκήσεως καὶ πόνου. τῶν μὲν δὴ ποιητῶν συμβουλεύσαιμ̓ ἄν σοι Μενάνδρῳ τε τῶν κωμικῶν μὴ παρέργως ἐντυγχάνειν καὶ Εὐριπίδῃ τῶν τραγικῶν, καὶ τούτοις μὴ οὕτως, αὐτὸν ἀναγιγνώσκοντα, ἀλλὰ δἰ ἑτέρων ἐπισταμένων μάλιστα μὲν καὶ ἡδέως, εἰ δ̓ οὖν, ἀλύπως ὑποκρίνασθαι: πλείων γὰρ ἡ αἴσθησις ἀπαλλαγέντι τῆς περὶ τὸ ἀναγιγνώσκειν [7] ἀσχολίας. καὶ μηδεὶς τῶν σοφωτέρων αἰτιάσηταί με ὡς προκρίναντα τῆς ἀρχαίας κωμῳδίας τὴν Μενάνδρου ἢ τῶν ἀρχαίων τραγῳδῶν Εὐριπίδην: οὐδὲ γὰρ οἱ ἰατροὶ τὰς πολυτελεστάτας τροφὰς συντάττουσι τοῖς θεραπείας δεομένοις, ἀλλὰ τὰς ὠφελίμους. πολὺ δ̓ ἂν ἔργον εἴη τὸ λέγειν ὅσα ἀπὸ τούτων χρήσιμα: ἥ τε γὰρ τοῦ Μενάνδρου μίμησις ἅπαντος ἤθους καὶ χάριτος πᾶσαν ὑπερβέβληκε τὴν δεινότητα τῶν παλαιῶν κωμικῶν, ἥ τε Εὐριπίδου [p. 253] προσήνεια καὶ πιθανότης τοῦ μὲν τραγικοῦ ἀναστήματος καὶ ἀξιώματος τυχὸν οὐκ ἂν τελέως ἐφικνοῖτο, πολιτικῷ δὲ ἀνδρὶ πάνυ ὠφέλιμος, ἔτι δὲ ἤθη καὶ πάθη δεινὸς πληρῶσαι, καὶ γνώμας πρὸς ἅπαντα ὠφελίμους καταμίγνυσι τοῖς ποιήμασιν, ἅτε φιλοσοφίας [8] οὐκ ἄπειρος ὤν. Ὅμηρος δὲ καὶ πρῶτος καὶ μέσος καὶ ὕστατος παντὶ παιδὶ καὶ ἀνδρὶ καὶ γέροντι, τοσοῦτον ἀφ̓ αὑτοῦ διδοὺς ὅσον ἕκαστος δύναται λαβεῖν. μέλη δὲ καὶ ἐλεγεῖα καὶ ἴαμβοι καὶ διθύραμβοι τῷ μὲν σχολὴν ἄγοντι πολλοῦ ἄξια: τῷ δὲ πράττειν τε καὶ ἅμα τὰς πράξεις καὶ τοὺς λόγους αὔξειν διανοουμένῳ [9] οὐκ ἂν εἴη πρὸς αὐτὰ σχολή. τοῖς δ̓ ἱστορικοῖς διὰ πολλὰ ἀνάγκη τὸν πολιτικὸν ἄνδρα μετὰ σπουδῆς ἐντυγχάνειν, ὅτι καὶ ἄνευ τῶν λόγων τὸ ἔμπειρον εἶναι πράξεων καὶ εὐτυχιῶν καὶ δυστυχιῶν οὐ κατὰ λόγον μόνον, ἀλλὰ ἐνίοτε καὶ παρὰ λόγον ἀνδράσι τε καὶ πόλεσι συμβαινουσῶν σφόδρα ἀναγκαῖον πολιτικῷ ἀνδρὶ καὶ τὰ κοινὰ πράττειν προαιρουμένῳ. ὁ γὰρ πλεῖστα ἑτέροις συμβάντα ἐπιστάμενος ἄριστα οἷς αὐτὸς ἐγχειρεῖ διαπράξεται καὶ ἐκ τῶν ἐνόντων ἀσφαλῶς διάξει καὶ οὔτε εὖ πράττων παρὰ μέτρον ἐπαρθήσεται, δυσπραγίαν τε πᾶσαν οἴσει γενναίως διὰ τὸ μηδ̓ ἐν οἷς εὖ ἔπραττεν ἀνεννόητος εἶναι τῆς ἐπὶ τὸ ἐναντίον [10] μεταβολῆς. Ἡροδότῳ μὲν οὖν, εἴ ποτε εὐφροσύνης σοι δεῖ, μετὰ πολλῆς ἡσυχίας ἐντεύξῃ. τὸ γὰρ ἀνειμένον καὶ τὸ γλυκὺ τῆς ἀπαγγελίας ὑπόνοιαν παρέξει μυθῶδες μᾶλλον ἢ ἱστορικὸν τὸ σύγγραμμα εἶναι. τῶν δὲ ἄκρων Θουκυδίδης ἐμοὶ δοκεῖ καὶ τῶν δευτέρων Θεόπομπος. καὶ γὰρ ῥητορικόν τι περὶ τὴν ἀπαγγελίαν τῶν λόγων ἔχει, καὶ οὐκ ἀδύνατος οὐδὲ ὀλίγωρος περὶ τὴν ἑρμηνείαν, καὶ τὸ ῥᾴθυμον περὶ τὰς λέξεις οὐχ οὕτω φαῦλον ὥστε σε λυπῆσαι. Ἔφορος δὲ πολλὴν μὲν ἱστορίαν παραδίδωσι, τὸ δὲ ὕπτιον καὶ [11] ἀνειμένον τῆς ἀπαγγελίας σοι οὐκ ἐπιτήδειον. τῶν γε μὴν ῤητόρων [p. 254] τοὺς ἀρίστους τίς οὐκ ἐπίσταται, Δημοσθένην μὲν δυνάμει τε ἀπαγγελίας καὶ δεινότητι διανοίας καὶ πλήθει λόγων πάντας τοὺς ῥήτορας ὑπερβεβληκότα, Λυσίαν δὲ βραχύτητι καὶ ἁπλότητι καὶ συνεχείᾳ διανοίας καὶ τῷ λεληθέναι τὴν δεινότητα; πλὴν οὐκ ἂν ἐγώ σοι συμβουλεύσαιμι τὰ πολλὰ τούτοις ἐντυγχάνειν, ἀλλ̓ Ὑπερείδῃ τε μᾶλλον καὶ Αἰσχίνῃ. τούτων γὰρ ἁπλούστεραί τε αἱ δυνάμεις καὶ εὐληπτότεραι αἱ κατασκευαὶ καὶ τὸ κάλλος τῶν ὀνομάτων οὐδὲν ἐκείνων λειπόμενον. ἀλλὰ καὶ Λυκούργῳ συμβουλεύσαιμ̓ ἂν ἐντυγχάνειν σοι, ἐλαφροτέρῳ τούτων ὄντι καὶ ἐμφαίνοντί [12] τινα ἐν τοῖς λόγοις ἁπλότητα καὶ γενναιότητα τοῦ τρόπου. ἐνταῦθα δή φημι δεῖν, κἂν εἴ τις ἐντυχὼν τῇ παραινέσει τῶν πάνυ ἀκριβῶν αἰτιάσεται, μηδὲ τῶν νεωτέρων καὶ ὀλίγον πρὸ ἡμῶν ἀπείρως ἔχειν: λέγω δὲ τῶν περὶ Ἀντίπατρον καὶ Θεόδωρον καὶ Πλουτίωνα καὶ Κόνωνα καὶ τὴν τοιαύτην ὕλην. αἱ γὰρ τούτων δυνάμεις καὶ ταύτῃ ἂν εἶεν: ἡμῖν ὠφέλιμοι, ᾗ οὐκ ἂν ἐντυγχάνοιμεν αὐτοῖς δεδουλωμένοι τὴν γνώμην, ὥσπερ τοῖς παλαιοῖς. ὑπὸ γὰρ τοῦ δύνασθαί τι τῶν εἰρημένων αἰτιάσασθαι μάλιστα θαρροῦμεν πρὸς τὸ τοῖς αὐτοῖς ἐπιχειρεῖν ᾗ καὶ ἥδιόν τις παραβάλλει αὑτὸν ᾧ πείθεται συγκρινόμενος οὐ καταδεέστερος, ἐνίοτε δὲ καὶ βελτίων [13] ἂν φαίνεσθαι. τρέψομαι δὲ ἤδη ἐπὶ τοὺς Σωκρατικούς, οὓς δὴ ἀναγκαιοτάτους εἶναί φημι παντὶ ἀνδρὶ λόγων ἐφιεμένῳ. ὥσπερ γὰρ οὐδὲν ὄψον ἄνευ ἁλῶν γεύσει κεχαρισμένον, οὕτως λόγων οὐδὲν εἶδος ἔμοιγε δοκεῖ ἀκοῇ προσηνὲς ἂν γενέσθαι χάριτος Σωκρατικῆς ἄμοιρον. τοὺς μὲν δὴ ἄλλους μακρὸν ἂν εἴη ἔργον [14] ἐπαινεῖν καὶ ἐντυγχάνειν αὐτοῖς οὐ τὸ τυχόν. Ξενοφῶντα δὲ ἔγωγε ἡγοῦμαι ἀνδρὶ πολιτικῷ καὶ μόνον τῶν παλαιῶν ἐξαρκεῖν δύνασθαι: εἴτε ἐν πολέμῳ τις στρατηγῶν εἴτε πόλεως ἀφηγούμενος, εἴτε ἐν δήμῳ λέγων εἴτε ἐν βουλευτηρίῳ, εἴτε καὶ ἐν δικαστηρίῳ μὴ ὡς ῥήτωρ ἐθέλοι μόνον, ἀλλὰ καὶ ὡς πολιτικὸς καὶ βασιλικὸς ἀνὴρ τὰ τῷ τοιούτῳ προσήκοντα ἐν δίκῃ εἰπεῖν: πάντων ἄριστος ἐμοὶ δοκεῖ καὶ λυσιτελέστατος πρὸς ταῦτα πάντα Ξενοφῶν. τά [p. 255] τε γὰρ διανοήματα σαφῆ καὶ ἁπλᾶ καὶ παντὶ ῥᾴδια φαινόμενα, τό τε εἶδος τῆς ἀπαγγελίας προσηνὲς καὶ κεχαρισμένον καὶ πειστικόν, πολλὴν μὲν ἔχον πιθανότητα, πολλὴν δὲ χάριν καὶ ἐπιβολήν, ὥστε μὴ λόγων δεινότητι μόνον, ἀλλὰ καὶ γοητείᾳ ἐοικέναι τὴν δύναμιν. [15] εἰ γοῦν ἐθελήσειας αὐτοῦ τῇ περὶ τὴν Ἀνάβασιν πραγματείᾳ σφόδρα ἐπιμελῶς ἐντυχεῖν, οὐδένα λόγον εὑρήσεις τῶν ὑπὸ σοῦ λεχθῆναι δυνησομένων, ὃν οὐ διείληπται καὶ κανόνος ἂν τρόπον ὑπόσχοι τῷ πρὸς αὐτὸν ἀπευθῦναι ἢ μιμήσασθαι βουλομένῳ. εἴτε γὰρ θαρρῦναι τοὺς σφόδρα καταπεπτωκότας χρήσιμον πολιτικῷ ἀνδρί, καὶ πολλάκις ὡς χρὴ τοῦτο ποιεῖν δείκνυσιν: εἴτε προτρέψαι καὶ παρακαλέσαι, οὐδεὶς Ἑλληνικῆς φωνῆς ἐπαΐων οὐκ ἂν ἐπαρθείη [16] τοῖς προτρεπτικοῖς Ξενοφῶντος λόγοις ῾ἐμοὶ γοῦν κινεῖται ἡ διάνοια καὶ ἐνίοτε δακρύω μεταξὺ διὰ τοσούτων ἐτῶν τοῖς λόγοις ἐντυγχάνων̓ εἴτε μέγα φρονοῦσι καὶ ἐπηρμένοις ὁμιλῆσαι φρονίμως καὶ μήτε παθεῖν τι ὑπ̓ αὐτῶν δυσχερανάντων μήτε ἀπρεπῶς δουλῶσαι τὴν αὑτοῦ διάνοιαν καὶ τὸ ἐκείνοις κεχαρισμένον ἐκ παντὸς ποιῆσαι, καὶ ταῦτα ἔνεστιν. καὶ ἀπορρήτοις δὲ λόγοις ὡς προσήκει χρήσασθαι καὶ πρὸς στρατηγοὺς ἄνευ πλήθους καὶ πρὸς πλῆθος οὐ κατὰ ταὐτὸ, καὶ βασιλικοῖς τίνα τρόπον διαλεχθῆναι, καὶ ἐξαπατῆσαι ὅπως πολεμίους μὲν ἐπὶ βλάβῃ, φίλους δ̓ ἐπὶ τῷ συμφέροντι, καὶ μάτην ταραττομένοις ἀλύπως τἀληθὲς καὶ πιστῶς εἰπεῖν, καὶ τὸ μὴ ῥᾳδίως πιστεύειν τοῖς ὑπερέχουσι, καὶ οἷς ἐξαπατῶσιν οἱ ὑπερέχοντες καὶ οἷς καταστρατηγοῦσι καὶ καταστρατηγοῦνται ἄνθρωποι, πάντα ταῦτα ἱκανῶς τὸ σύνταγμα περιέχει. [17] ἅτε γὰρ οἶμαι μιγνὺς ταῖς πράξεσι τοὺς λόγους, οὐκ ἐξ ἀκοῆς παραλαβὼν οὐδὲ μιμησάμενος, ἀλλ̓ αὐτὸς πράξας ἅμα καὶ εἰπών, πιθανωτάτους ἐποίησεν ἐν ἅπασί τε τοῖς συντάγμασι καὶ ἐν τούτῳ μάλιστα, οὗ ἐπιμνησθεὶς ἐτύγχανον. καὶ εὖ ἴσθι, οὐδένα σοι τρόπον μεταμελήσει, ἀλλὰ καὶ ἐν βουλῇ καὶ ἐν δήμῳ ὀρέγοντός σοι [p. 256] χεῖρα αἰσθήσῃ τοῦ ἀνδρός, εἰ αὐτῷ προθύμως καὶ φιλοτίμως ἐντυγχάνοις. [18] γράφειν μὲν οὖν οὐ συμβουλεύω σοι αὐτῷ ἀλλ̓ ἢ σφόδρα ἀραιῶς, ἐπιδιδόναι δὲ μᾶλλον. πρῶτον μὲν γὰρ ὁμοιότερος τῷ λέγοντι ὁ ὑπαγορεύων τοῦ γράφοντος: ἔπειτα ἐλάττονι πόνῳ γίγνεται: ἔπειτα πρὸς δύναμιν μὲν ἧττον συλλαμβάνει τοῦ γράφειν, πρὸς ἕξιν δὲ πλεῖον. καὶ γράφειν δὲ οὐ ταῦτά σε ἀξιῶ τὰ σχολικὰ πλάσματα, ἀλλ̓, εἴπερ ἄρα, τινὰ τῶν λόγων, οἷς ἂν ἡσθῇς ἐντυγχάνων, μάλιστα τῶν Ξενοφωντείων, ἢ ἀντιλέγοντα τοῖς [19] εἰρημένοις ἢ τὰ αὐτὰ ἕτερον τρόπον ὑποβάλλοντα. καὶ ἀναλαμβάνειν μέντοι, εἴ σοι ῥᾴδιον μεμνῆσθαι, τὰ ἐκείνων ἄμεινον. τῷ τε γὰρ τρόπῳ τῆς ἀπαγγελίας καὶ τῇ ἀκριβείᾳ τῶν διανοημάτων πάνυ συνήθεις ποιεῖ. λέγω δὲ οὐχ ἵνα σύνταγμά τι ὅλον, ὥσπερ οἱ παῖδες, εἴρων συνάπτῃς, ἀλλ̓ ἵνα, εἴ τί σοι σφόδρα ἀρέσειε, τοῦτο κατάσχῃς. πλείονα περὶ τούτου μειρακίῳ ἂν ἔγραψα, σοὶ δὲ ἀρκεῖ τοσαῦτα. καὶ γὰρ εἰ ἐλάχιστα ἀναλάβοις, πολὺ ὀνήσει: καὶ εἰ δυσκόλως ἔχοις καὶ μετὰ ὀδύνης πράττοις, οὐκ ἐξ [20] ἅπαντος ἀναγκαῖον. ἀλλὰ ἔοικα μὲν πάνυ μηκῦναι τὴν συμβουλίαν: σὺ δὲ αἴτιος ἀναπείσας καὶ προκαλεσάμενος: ὥσπερ οἱ ἐν πάλῃ ὑπερέχοντες τοῖς ἀσθενεστέροις ὑπείκοντες ἐνίοτε ἐποίησαν αὐτοὺς πείθεσθαι ἰσχυροτέρους εἶναι: καὶ σὺ ἔοικας, ἃ κρεῖττον τυγχάνεις εἰδώς, ἐμὲ προτρέψαι ὡς ἔλαττον ἐπισταμένῳ γράψαι. βουλοίμην δ̓ ἄν, εἴ σοι κεχαρισμένον εἴη, καὶ ἐν τῷ αὐτῷ ποτε ἡμᾶς γενέσθαι, ἵνα [21] καὶ ἐντυγχάνοντες τοῖς παλαιοῖς καὶ διαλεγόμενοι περὶ αὐτῶν χρήσιμοί τι γενοίμεθα: ὥσπερ τοῖς ζωγράφοις καὶ πλάσταις οὐκ ἀπόχρη εἰπεῖν ὅτι δεῖ τοιάδε τὰ χρώματα εἶναι καὶ τοιάσδε τὰς γραμμάς, ἀλλὰ μεγίστη ὠφέλεια, εἴ τις αὐτοὺς ἢ γράφοντας [p. 257] ἢ πλάττοντας ἴδοι: καὶ ὡς τοῖς παιδοτρίβαις οὐκ ἀρκεῖ εἰπεῖν τὰ παλαίσματα, ἀλλὰ καὶ δεῖξαι ἀνάγκη τῷ μαθησομένῳ: οὕτω καὶ ἐν ταῖς τοιαύταις συμβουλίαις πλείων ἡ ὠφέλεια γίγνοιτ̓ ἄν, εἴ τις αὐτὸν πράττοντα ἴδοι τὸν συμβεβουλευκότα. ὡς ἔγωγε, καὶ εἰ ἀναγιγνώσκειν με δέοι σοῦ ἀκροωμένου, τῆς σῆς ἕνεκα ὠφελείας οὐκ ἂν ὀκνήσαιμι, στέργων τέ σε καὶ τῆς φιλοτιμίας ἀγάμενος καὶ τῆς πρὸς ἐμὲ τιμῆς χάριν εἰδώς.

ДЕВЯТНАДЦАТАЯ БЕСЕДА: О ЛЮБВИ АВТОРА К МУЗЫКЕ, ДРАМАТУРГИИ И ОРАТОРСКОМУ ИСКУССТВУ

ΠΕΡΙ ΤΗΣ ΑΥΤΟΥ ΦΙΑΗΚΟΙΑΣ.

Ἐδέοντο μὲν πάλαι τῶν οἰκείων τῶν ἐμῶν τινες ἐντυγχάνειν μοι: καὶ τῶν πολιτῶν δὲ ἐλέγοντο ἐπιθυμεῖν πολλοὶ θεάσασθαι, νομίζοντες πλέον τι παρὰ τοὺς ἄλλους ἔχειν με διὰ τὴν ἄλην καὶ τὴν μεταβολὴν τοῦ βίου καὶ διὰ τὴν δοκοῦσαν αὐτοῖς τοῦ σώματος ταλαιπωρίαν: τελευτῶντες δὲ ἤδη καὶ ἐνεκάλουν, ἀδικεῖσθαι φάσκοντες. ἐγὼ δὲ οὐκ ἤθελον ἐγγὺς ἰέναι πρὸς αὐτοὺς τοὺς ὅρους, ἀλλὰ ἐδόκει μοι τὸ τοιοῦτο παντελῶς ἀχθομένου τινὸς εἶναι τῇ φυγῇ καὶ ἐπιθυμοῦντος κατελθεῖν: ὥσπερ οἱ μηδὲν καταλιπόντες [2] ἐν τῇ κύλικι δῆλοί εἰσι πάνυ διψῶντες. ἐλθὼν οὖν εἰς Κύζικον ἐκεῖ διέτριβον καὶ παρεῖχον, εἴ τις βούλεταί μοι τῶν ἐπιτηδείων συγγίγνεσθαι. καὶ δὴ τὸ τοῦ κιθαρῳδοῦ τοῦτο ὃ λέγουσιν ἔσωσέ με, ᾠδήν τινα ᾄσαντα αὐτοῖς. ἐπεὶ γὰρ ἧκεν ὁ ἄριστος τῶν νῦν κιθαρῳδῶν, ὡς δ̓ ἔνιοί φασιν, οὐδὲ τῶν πρότερον οὐδενὸς ἐνδεέστερος, ἀλλ̓ οὐδὲ Ἀρίονος τοῦ ἐκ πελάγους, μαντευόμενοι δῆλον ὅτι, πῶς γὰρ ἂν εἰδεῖεν τὸ σαφὲς οὐκ ἀκούσαντες ἐκείνου; — ὡς δ̓ οὖν τάχιστα ᾔσθοντο ἐπιδημοῦντα τὸν ἄνδρα, εὐθὺς καὶ σπουδὴ [3] ἀμήχανος καὶ πάντες ἐβάδιζον εἰς τὸ βουλευτήριον. ἐγὼ οὖν καὶ αὐτὸς, ἐξεῖναι νομίζων καὶ ἡμῖν ἀκοῦσαι καὶ μεταλαβεῖν οὕτω [p. 258] καλῆς εὐωχίας ἐν ἀνθρώποις τρισχιλίοις καὶ πλείοσιν, ἧκον ἐν πρώτοις πάνυ θαρρῶν. εἰμὶ δὲ φιλήκοος καὶ φιλόμουσος ἀτεχνῶς, οὐ πάνυ ἔμπειρος ὢν μουσικῆς: ὥστε εἴπερ ἔτυχον γεγονὼς κατὰ ταὐτὸν Ὀρφεῖ, δοκῶ μοι, πρῶτος ἂν ἐπηκολούθουν, εἰ καὶ ἔδει μετὰ νεβρῶν τινων ἢ μόσχων, οὐδὲν αἰδούμενος: ἐπεὶ καὶ νῦν ταὐτὸ τοῦτο πάσχω πολλάκις, ἐπειδὰν εἰσαφίκωμαι σοφιστοῦ, διὰ τὴν προσοῦσάν μοι ἀκρασίαν περὶ τοὺς λόγους, καὶ μετὰ τοιούτων συναγελάζομαι θρεμμάτων, ὡραίων καὶ καλῶν, ἄλλως δὲ θορυβούντων [4] καὶ σκιρτᾶν προθυμουμένων. τοῦτο δὲ πέπονθα πρὸς τοὺς σοφιστάς τε καὶ ῥήτορας ἅπαντας σχεδόν. καθάπερ οἱ πτωχοὶ καὶ τοὺς μετρίως εὐπόρους μακαρίζουσι διὰ τὴν αὑτῶν ἀπορίαν, κἀγὼ τοὺς ἁμῃγέπῃ δυνατοὺς λέγειν θαυμάζω καὶ ἀγαπῶ διὰ τὸ αὐτὸς ἀδύνατος εἶναι λέγειν. τὸ μέντοι τῶν κιθαρῳδῶν τε καὶ νὴ Δία τῶν ὑποκριτῶν οὐ παῤ ὀλίγον μοι δοκεῖ διαφέρειν πρὸς ἡδονήν. ἥ τε γὰρ φωνὴ μείζων καὶ δῆλον ὅτι ἐμμελεστέρα ἥ τε λέξις οὐκ αὐτοσχέδιος, ὥσπερ ἡ τῶν ῥητόρων ἐξ ὑπογύου τὰ πολλὰ πειρωμένων λέγειν, ἀλλὰ ποιητῶν ἐπιμελῶς καὶ κατὰ σχολὴν [5] πεποιηκότων. καὶ τά γε πολλὰ αὐτῶν ἀρχαῖά ἐστι καὶ πολὺ σοφωτέρων ἀνδρῶν ἢ τῶν νῦν: τὰ μὲν τῆς κωμῳδίας ἅπαντα: τῆς δὲ τραγῳδίας τὰ μὲν ἰσχυρά, ὡς ἔοικε, μένει: λέγω δὲ τὰ ἰαμβεῖα: καὶ τούτων μέρη διεξίασιν ἐν τοῖς θεάτροις: τὰ δὲ μαλακώτερα ἐξερρύηκε τὰ περὶ τὰ μέλη: ὥσπερ οἶμαι τῶν ἀνθρώπων τῶν παλαιῶν ὅσα μέν ἐστι στερεὰ τοῦ σώματος, ὑπομένει τῷ χρόνῳ, τά τε ὀστᾶ καὶ οἱ μύες, τἄλλα δὲ ἐλάττω γίγνεται. οὐκοῦν τὰ σώματα ὁρᾶται τὰ τῶν παντελῶς γερόντων ἐνδεδωκότα καὶ λαγαρά: ὅσοι δ̓ αὖ παχεῖς γέροντες ὑπὸ πλούτου καὶ τρυφῆς, ἰσχυροῦ μὲν οὐδενὸς προσόντος ἔτι, πιμελῆς δὲ ἀντὶ τῶν σαρκῶν, εὐτραφεῖς δὴ ὁρῶνται καὶ νεώτεροι τοῖς πολλοῖς. [p. 259]

ДВАДЦАТАЯ БЕСЕДА: О ВЫХОДЕ НА ПЕНСИЮ

ΠΕΡΙ ΑΝΑΧΩΡΗΣΕΩΣ.

Τί γάρ ποτε τὸ τῆς ἀναχωρήσεώς ἐστι καὶ τίνας χρὴ τιθέναι τοὺς ἀναχωροῦντας; ἆρά γε τοὺς ἀπὸ τῶν προσηκόντων ἔργων αὐτοῖς καὶ πράξεων ἀφισταμένους, τούτους χρὴ φάσκειν ἀναχωρεῖν; οἷον εἴ τις Ἀθηναῖος ὤν, δέον αὐτὸν στρατεύεσθαι ὑπὲρ τῆς πατρίδος Λακεδαιμονίων εἰσβεβληκότων εἰς τὴν Ἀττικὴν ἢ Φιλίππου ἐπιόντος ἢ ἄλλων πολεμίων, ὁ δὲ ἀναχωρήσειεν εἰς Μέγαρα ἢ Αἴγιναν ἕνεκα τοῦ μὴ στρατεύεσθαι μηδὲ κινδυνεύειν, οὗτος [2] ἂν ἀνακεχωρηκέναι λέγοιτο; ἢ εἴ τις συχνὴν οὐσίαν κεκτημένος ἕνεκα τοῦ διαφυγεῖν τὰς λειτουργίας ἀπέλθοι ἐκ τῆς πόλεως; ἢ εἴ τις ἰᾶσθαι τοὺς νοσοῦντας ἱκανὸς ὤν, καὶ φίλων δὴ καὶ ἐπιτηδείων αὐτῷ καμνόντων, ὅπως μὴ κακοπαθῇ καὶ πράγματα ἔχῃ τούτους θεραπεύων, ἀπολίποι τε αὐτοὺς καὶ ἀποδημήσειεν εἰς ἕτερον τόπον; ἢ εἴ τις ἄλλος, ἐν πόλει δέον ἐξετάζεσθαι καὶ αὐτόν, ἄρχειν καὶ ἀρχαῖς ὑπηρετεῖν καὶ φυλακάς τινας φυλάττειν ἀγρυπνῶν μὴ βούλοιτο, ἀλλ̓ ὅπως τούτων ἀπηλλαγμένος ἁπάντων ἔσται καὶ μηδὲ εἷς αὐτὸν ἐξελέγξει μηδὲ κωλύσει πίνοντα καὶ καθεύδοντα καὶ ῥᾳθυμοῦντα, ἑτέρωσε ἀποχωροῖ ποι, ἆρα τούτους ἀναχωρεῖν ῥητέον; ἀλλ̓ οὗτοι μὲν δῆλον ὅτι φεύγουσί τε καὶ δραπετεύουσι, καὶ οὐκ ἂν εἴη πρόφασις αὐτοῖς οὐδὲ συγγνώμη τῆς τοιαύτης [3] σχολῆς τε καὶ ἀποδράσεως. μὴ οὖν τοὺς ἀπὸ τῶν ἀνωφελῶν πραγμάτων καὶ τῶν οὐ προσηκουσῶν αὐτοῖς ἀσχολιῶν ἀπιόντας καὶ σχολήν τινα πορίζοντας αὑτοῖς ἀπὸ τῶν ἐνοχλούντων μάτην ῥητέον ᾖ ὡς ἀναχωροῦντας. ἀλλ̓ οὕτως μὲν οὐχ ὁ μεταβὰς ἐκ πόλεώς τινος εἰς ἑτέραν πόλιν ἢ ἐκ τόπου εἰς ἕτερον τόπον ἀναχωρεῖν λέγοιτ̓ ἄν: ὅπου γὰρ ἂν ἀφίκηται, πολλὰ ἂν εἴη τὰ ἐμποδὼν αὐτῷ γιγνόμενα καὶ οὐκ ἐῶντα τὰ προσήκοντα ποιεῖν. καὶ γὰρ τὸ ἐπὶ πολύ τῳ ξυνεῖναι καὶ τὸ πίνοντα ἢ κυβεύοντα ἢ ἄλλο τι [p. 260] τῶν βλαβερῶν καὶ ἀσυμφόρων πράττοντα διατελεῖν πανταχοῦ τοιαῦτά ἐστιν καὶ τὸ συνδιατρίβειν ἀεὶ τῷ ἐντυχόντι ἀδολεσχοῦντα καὶ ἀκούοντα λόγων οὐδὲν χρησίμων ἢ περὶ τὰ βασιλέως πράγματα [4] διατρίβειν ἢ τὰ τοῦ δεῖνος, ὡς ἔφη τις. οὐ γάρ ἐστιν ἀνόητος τῆς αὑτοῦ ψυχῆς κύριος, ἀλλὰ ῥεμβόμενός τε καὶ ἀγόμενος ῥᾳδίως ὑπὸ τῆς τυχούσης προφάσεως καὶ ὁμιλίας. ὥστε οἱ πολλοὶ ἄνθρωποι, καθάπερ οἱ ἄσωτοι τῶν χρημάτων οὐκ ἂν δύναιντο ἀποδοῦναι λόγον πρὸς ὅ,τι ἀνηλώκασιν ἕκαστον αὐτῶν, φαίνεται δ̓ ὅμως ἀνηλωμένα πάνυ συχνὰ χρήματα, οὐδὲ οὗτοι τοῦ χρόνου τε καὶ βίου δύναιντ̓ ἂν ἀποδοῦναι λόγον, πρὸς ὅ,τι ἑκάστην ἡμέραν ἀνήλωσαν ἢ μῆνα ἢ ἐνιαυτόν: φαίνεται δ̓ οὖν παριὼν ὁ βίος καὶ δαπανώμενος ὁ χρόνος, οὐκ ὀλίγου ἄξιος [5] τοῖς ἀνθρώποις οὐδὲ ἥττονος, ἐμοὶ δοκεῖν, ἢ τὸ ἀργύριον. ἀλλ̓ ὅμως μιᾶς δραχμῆς ἀπολομένης ἀνάγκη αἰσθέσθαι καὶ δηχθῆναι ἁμῃγέπῃ: εἰ δὲ καὶ πλείους τις ἐκβάλοι, οὐ πολλοί εἰσιν οἱ ἐπὶ τῷ τοιούτῳ πρᾴως ἔχοντες: λέγω δὲ οὐ διὰ τὴν ἀμέλειαν λυπούμενοι καὶ δακνόμενοι καὶ διὰ τὸ μὴ προσέχειν ῾ἐφ̓ οἷς ἄξιον ἦν δάκνεσθαἰ, ἀλλ̓ ἐπὶ τῇ ἀπωλείᾳ τῶν δραχμῶν. ἡμέρας δὲ ἐξελθούσης καὶ ἀπολομένης καὶ δύο καὶ τριῶν οὐδείς ἐστιν ὃς ἐφρόντισεν. [6] ἀλλ̓ ἐκεῖ μὲν δύνανται λογίζεσθαι τὸ τοιοῦτον ὅτι εἰ μὴ προσέξουσι μηδὲ φροντιοῦσι τῶν τοιούτων, λάθοι ἂν αὐτοὺς ἡ σύμπασα οὐσία διαρρυεῖσα καὶ ἀπολομένη: ἐνταῦθα δὲ οὐ δύνανται ταὐτὸ τοῦτο λογίσασθαι, ὡς εἰ μὴ προνοήσουσιν ἑκάστης ἡμέρας καὶ φυλάξονται μὴ εἰκῇ προϊέναι, λάθοι ἂν αὐτοὺς ὁ σύμπας βίος διαρρυεὶς καὶ ἀπολόμενος. [7] ἀλλ̓ ὅτι γε οὐ τόπος ἐστὶν ὁ παρέχων οὐδὲ τὸ ἀποδημῆσαι τὸ μὴ φαῦλ̓ ἄττα πράττειν οὐδὲ τὸ εἰς Κόρινθον ἢ Θήβας ἀνακεχωρηκέναι τὸ δὲ τὸν βουλόμενον πρὸς αὑτῷ εἶναι — καὶ γὰρ ἐν Θήβαις καὶ ἐν Μεγάροις καὶ πανταχοῦ σχεδὸν οὗ τις ἂν ἀπέλθῃ [p. 261] τῆς Ἑλλάδος καὶ τῆς Ἰταλίας ἔνεστι τό τε ἀργεῖν καὶ τὸ ῥᾳθυμεῖν, καὶ οὐκ ἀπορήσει προφάσεως, ὅπου ἂν τύχῃ ὤν, δἰ ἣν βλακεύων τε καὶ ἀσχολούμενος ἀναλώσει καὶ πάνυ πολὺν χρόνον, ἂν οὕτως [8] τύχῃ. μὴ οὖν βελτίστη ᾖ καὶ λυσιτελεστάτη πασῶν ἡ εἰς αὑτὸν ἀναχώρησις καὶ τὸ προσέχειν τοῖς αὑτοῦ πράγμασιν, ἐάν τ̓ ἐν Βαβυλῶνι τύχῃ τις ὢν ἐάν τ̓ Ἀθήνησιν ἐάν τ̓ ἐν στρατοπέδῳ ἐάν τ̓ ἐν νήσῳ μικρᾷ καὶ μόνος. αἱ γὰρ τοιαῦται ἀναχωρήσεις καὶ ἀποδημίαι μικράν τινα ἔχουσι ῥοπὴν πρὸς τὸ σχολὴν ἄγειν καὶ τὸ πράττειν τὰ δέοντα: ὥσπερ τοῖς ἀσθενοῦσιν ἐφ̓ ἑτέρας καὶ ἑτέρας κλίνας κατακλίνεσθαι φέρει μέν τινα ἐνίοτε μικρὰν [9] ἀνάπαυσιν, οὐ μὴν ἱκανήν γε οὐδ̓ ὥστε ἀπαλλάξαι: — ἰδεῖν τε ἔστι καὶ τῷ πάνυ πολλῷ θορύβῳ τε καὶ πλήθει οὐ κωλυόμενον πράττειν ἕκαστον τὸ αὑτοῦ ἔργον, ἀλλ̓ ὅ τε αὐλῶν ἢ διδάσκων αὐλεῖν τοῦτο ποιεῖ πολλάκις ἐπ̓ αὐτῆς τῆς ὁδοῦ τὸ διδασκαλεῖον ἔχων καὶ οὐδὲν αὐτὸν ἐξίστησι τὸ πλῆθος οὐδὲ ὁ θόρυβος τῶν παριόντων, ὅ τε ὀρχούμενος ὁμοίως ἢ ὀρχηστοδιδάσκαλος πρὸς τούτῳ ἐστίν, ἀμελήσας τῶν μαχομένων τε καὶ ἀποδιδομένων καὶ ἄλλα πραττόντων, ὅ τε κιθαριστὴς ὅ τε ζωγράφος: ὃ δὲ πάντων σφοδρότατόν ἐστιν: οἱ γὰρ τῶν γραμμάτων διδάσκαλοι μετὰ τῶν παίδων ἐν ταῖς ὁδοῖς κάθηνται, καὶ οὐδὲν αὐτοῖς ἐμποδών ἐστιν [10] ἐν τοσούτῳ πλήθει τοῦ διδάσκειν τε καὶ μανθάνειν. ἤδη δέ ποτε εἶδον ἐγὼ διὰ τοῦ ἱπποδρόμου βαδίζων πολλοὺς ἐν τῷ αὐτῷ ἀνθρώπους ἄλλον ἄλλο τι πράττοντας, τὸν μὲν αὐλοῦντα, τὸν δὲ ὀρχούμενον, τὸν δὲ θαῦμα ἀποδιδόμενον, τὸν δὲ ποίημα ἀναγιγνώσκοντα, τὸν δὲ ᾄδοντα, τὸν δὲ ἱστορίαν τινὰ ἢ μῦθον διηγούμενον: καὶ οὐδὲ εἷς τούτων οὐδένα ἐκώλυσε προσέχειν αὑτῷ καὶ [11] τὸ προκείμενον πράττειν. καίτοι τούτων οὐδέν ἐστι τῶν ἔργων, ὃ συνάγει τὴν ψυχὴν καὶ καθίστησι καὶ καταφρονεῖν ποιεῖ τῶν ἄλλων ἁπάντων. παιδεία δέ, ὡς ἔοικε, καὶ φιλοσοφία, αἳ μάλιστα τοῦτο διαπράττονται, πολλῆς ἐρημίας τε καὶ ἀναχωρήσεως τυγχάνουσι δεόμεναι: καὶ ὥσπερ τοῖς νοσοῦσιν, εἰ μὴ πανταχόθεν ἐστὶ σιωπή τε καὶ ἡσυχία, οὐ δυνατὸν ὕπνου μεταλαβεῖν, οὕτως [p. 262] ἄρα καὶ τοῖς φιλολόγοις, εἰ μὴ πάντες ὑποσιγήσουσιν αὐτοῖς καὶ μήτε ὅραμα μηδὲν ἄλλο ἔσται μήτε ἀκούσματος ἀκούειν μηδενός, οὐκ ἄρα οἵα τε ἔσται ἡ ψυχὴ τοῖς αὑτῆς προσέχειν καὶ περὶ ταῦτα [12] γίγνεσθαι. ἀλλ̓ ἔγωγε ὁρῶ καὶ τοὺς πλησίον τῆς θαλάττης οὐδὲν πάσχοντας, ἀλλὰ καὶ διανοεῖσθαι δυναμένους ἃ βούλονται διανοεῖσθαι καὶ λέγοντας καὶ ἀκούοντας καὶ καθεύδοντας, ὁπόταν αὐτοῖς ᾖ καιρός, ὅτι οὐδὲν οἴονται προσήκειν αὑτοῖς τοῦ ψόφου τούτου οὐδὲ φροντίζουσιν. εἰ δέ γε ἐβούλοντο προσέχειν ὁπότε μείζων ἢ ἐλάττων γίγνοιτο ἦχος ἢ διαριθμεῖν τὰ κύματα τὰ προσπίπτοντα ἢ τοὺς λάρους τε καὶ τὰ ἄλλα ὄρνεα ὁρᾶν, ὅπως ἐπιπέτονται ἐπὶ τὰ κύματα καὶ νήχονται ῥᾳδίως ἐπ̓ αὐτῶν, οὐκ ἂν [13] ἦν αὐτοῖς σχολὴ ἄλλο τι ποιεῖν. οὐκοῦν καὶ ὅστις δυνατὸς ἐννοῆσαι περὶ τῶν πολλῶν ἀνθρώπων καὶ τοῦ θορύβου τοῦ κατ̓ αὐτοὺς καὶ τῶν πραγμάτων, ὅτι οὐδὲν διαφέρει ταῦτα τῶν ἐν τῇ θαλάττῃ γιγνομένων, οὐκ ἂν ἐνοχλοῖτο ὑπ̓ αὐτῶν. ἀλλὰ τοῦτό ἐστιν, ὡς ἔοικε, πολλοῦ ἄξιον τὸ μάθημα καὶ δίδαγμα, τὸ τὴν ψυχὴν ἐθίζειν ἕπεσθαι τῷ λόγῳ καὶ μὴ ἐπ̓ ἄλλ̓ ἄττα τρέπεσθαι ἢ τά τε προκείμενα [14] καὶ δοκοῦντα ὀρθῶς ἔχειν: καὶ ἡ μὲν οὕτως ἐθισθεῖσα ἡ ψυχὴ λόγῳ δυνήσεται ἅπαντα διαπράττεσθαι τὰ προσήκοντα αὐτῇ, ἡ δὲ ῥεμβομένη τε καὶ ἀλύουσα καὶ ἄλλοτε ἐπ̓ ἄλλο τρεπομένη, ὅταν τι προφανῇ ποτε ἡδονήν τινα ἢ ῥᾳστώνην ἔχον, ὥσπερ ὕδατος ἐν ἑτεροκλινεῖ χωρίῳ ὅποι ἔτυχε τρεπομένου, οὐδὲν [15] ἂν ὠφεληθείη οὐδ̓ ὑπὸ τῆς πάσης ἡσυχίας τε καὶ ἐρημίας. οἶδα γὰρ ἔγωγε καὶ τῶν κυνῶν τὰς μὲν καλῶς ἀχθείσας καὶ φιλοπόνους, ἐπειδὰν ἀφεθῶσιν, εὐθὺς ἀναζητούσας τὸ ἴχνος, καὶ οὐδ̓ εἰ πάντες ἀποκαλοῖεν, οὐκ ἄν ποτε τοῦτο ἀπολειπούσας, οὐδ̓ εἰ πολλαὶ μὲν φωναὶ πανταχόθεν φέροιντο, πολλαὶ δὲ ὀσμαὶ ἀπό τε τῶν καρπῶν καὶ ἀνθῶν ἐμπλέκοιντο, πολὺ δὲ πλῆθος ἀνθρώπων τε καὶ [p. 263] ἄλλων ζῴων φαίνοιτο καὶ ἴχνη τὰ μὲν ἵππων, τὰ δὲ βοῶν, τὰ δὲ προβάτων — οὐδὲν οὔτε ὁρᾷ τούτων οὔτε αἰσθάνεται αὐτῶν οὐδενός, ἀλλὰ ἐκεῖνο παριδοῦσα πανταχόθεν ἐκλέγει τὸ ἴχνος κἀκείνῳ ἕπεται, μέχρις ἂν εὕρῃ τε καὶ ἀναστήσῃ τὸν λαγών, καὶ μετὰ ταῦτα κατέχει διώκουσα, δἰ ὁποίων ἄν ποτε ἴῃ χωρίων, καὶ οὔτε πεδίον οὔτε ὄρος οὔτε τὰ λίαν τραχέα οὔτε χαράδρα ἢ ῥεῦμα ἀποκωλύει αὐτήν, πολλούς τινας δρόμους τοῦ λαγὼ θέοντος καὶ [16] πειρωμένου ἐξαπατᾶν: τὰς δὲ ἀμαθεῖς τε καὶ ἀπαιδεύτους κύνας βραδέως μὲν αἰσθανομένας, ταχέως δὲ ἀπαγορευούσας, εἰ δέ ποθεν ἀλλαχόθεν προσπέσοι θροῦς, εἴτε ὑλακὴ κυνῶν εἴτε ἀνθρώπων φθεγξαμένων ὁδοιπόρων ἢ νομέων, εὐθὺς ἀνακυπτούσας ἐκ τοῦ ἴχνους κἀκεῖ φερομένας. τούτων δὴ πάντων, ὅπερ ἔφην, τὸ ἔθος αἴτιον. ὁμοίως δὲ καὶ τὴν ψυχὴν ἐθίζειν ἂν δέοι μηδέποτε ἀποτρέπεσθαι μηδὲ ἀναχωρεῖν τοῦ δοκοῦντος εἶναι προσήκοντος ἔργου. εἰ δὲ μή, οὐ ῥᾴδιον περιγενέσθαι οὐδὲ ἐξεργάσασθαι οὐδὲν ἱκανῶς. [17] ἢ οὐκ ἐν ταῖς ἐρημίας καὶ ἡσυχίαις, οὐκ ἐνταῦθα μάλιστα ἀνευρήκασιν οἱ ἀνόητοι ἄνθρωποι, ὅπως μηδὲν διανοῶνται τῶν δεόντων, ἕτερα πολλὰ καὶ ἄτοπα διανοήματα, οἷς ἀγαπῶσι ξυνόντες, τυραννίδας τε καὶ πλούτους καὶ ἄλλ̓ ἄττα θαυμαστὰ ἀναπλάττοντες αὑτοῖς; οἱ μὲν θησαυρούς τινας ἀναπλάττοντες χρυσοῦ τε καὶ ἀργύρου πλῆθος ἐξαίφνης ἀμήχανον ὅσον κτώμενοι, οἱ δὲ βασιλεῖς τε καὶ μονάρχους πόλεών τε καὶ ἐθνῶν ἀποδεικνύντες σφᾶς αὐτούς, ἔπειτα ἤδη τὰ ἑξῆς περὶ τὴν τυραννίδα πάντα πράττοντες, τοὺς μέν τινας ἀποκτιννύντες, τοὺς δὲ ἐλαύνοντες, παρθένοις δὲ καὶ μειρακίοις καὶ γυναιξὶ πλησιάζοντες αἷς ἂν ἐθέλωσιν, ἑστιάσεων δὲ καὶ εὐωχιῶν τῶν πολυτελεστάτων μεταλαμβάνοντες, [18] οἱ δέ τινες ἀργύριον ἐκδανείζοντες ἢ ἄλλας ἐργασίας οἷον ἐγρηγορότες τε καὶ ὁρῶντες ὀνείρατα ποικίλα καὶ παντοδαπὰ πλάττοντες αὑτοῖς. ἐνίοτέ γε μὴν ἐκ τῶν ὀνειράτων τούτων ἀποβαίνει καὶ ὕπαρ αὐτοῖς τὰ φαυλότατα καὶ ἀτοπώτατα. τυραννίδες μὲν γὰρ οὐ πάνυ τι ἐκ τῶν τοιούτων γίγνονται: οὐ γὰρ ἐθέλει ἡ [p. 264] τυραννὶς ὑπὸ ῥᾳθύμου τε καὶ τρόπον τινὰ ἀεὶ κοιμωμένης διανοίας θηρεύεσθαι, ἀλλὰ τοὐναντίον ὑπὸ δριμείας τε καὶ ἀγρύπνου φροντίδος: δαπάναι δὲ καὶ ἔρωτες καὶ τοιαῦταί τινες διατριβαὶ πολλοῖς [19] ἤδη πολλάκις ἀπήντησαν. οἷον δὴ ἐγὼ οἶμαι τὸν Ἀλέξανδρον, ὡς ἐτύγχανε σχολὴν ἄγων ἐν τῇ Ἴδῃ περὶ τὰ βουκόλια, τοιαύτης ἐννοίας καὶ ἐπιθυμίας αὐτῷ γενομένης ὡς ἄρα εὔδαιμόν τε καὶ μακάριον τὸ τὴν πασῶν καλλίστην γυναῖκα ἔχειν, καὶ οὔτε βασιλεία τούτου ἄξιον τοῦ χρήματος οὔτε πλοῦτος οὔτε κρατεῖν μαχόμενον ἁπάντων ἀνθρώπων, μετὰ ταῦτα ἤδη διανοεῖσθαι τίς τε δὴ καὶ παρὰ τίσιν ἡ τοιαύτη γυνὴ καὶ πόθεν ἂν αὐτῷ τοιοῦτος [20] ὑπάρξαι γάμος: καὶ δὴ τὰς μὲν ἐν Ἰλίῳ νύμφας καὶ παρθένους ἅτε τύραννος ὢν ἠτίμαζε καὶ οὐκ ᾤετο ἀξίας τυχεῖν, ὁμοίως δὲ καὶ τὰς Λυδῶν τε καὶ Φρυγῶν τάς τε ἐν Λέσβῳ καὶ τὰς ἐν Μυσίᾳ γυναῖκας ὑπερεώρα. πυνθανόμενος δὲ ἐν Σπάρτῃ τινὰ εἶναι Διὸς λεγομένην θυγατέρα, Μενελάῳ συνοικοῦσαν, ἀνδρὶ βασιλεῖ καὶ βασιλέως ἀδελφῷ τῆς ξυμπάσης Ἑλλάδος, ἣν ἐμνήστευσάν τε καὶ ἔσπευσαν λαβεῖν πολλὰ ἕδνα καὶ δῶρα διδόντες οἱ πρῶτοί τε καὶ ἄκροι τῶν Ἑλλήνων: καὶ δὴ καὶ ἀδελφῶν ἀγαθῶν ἐλέγετο εἶναι Πολυδεύκους καὶ Κάστορος, Διὸς υἱῶν γενομένων: ἐπεθύμησεν [21] αὑτῷ ταύτην γενέσθαι τὴν γυναῖκα. ἄλλως μὲν οὖν οὐ πάνυ τι ἡγεῖτο δυνατόν, εἰ δὲ θεός τις ὑπόσχοιτο καὶ δοίη, τάχ̓ ἂν γενέσθαι τὸ τοιοῦτον. καὶ τίνα δὴ θεὸν ἄλλην εἰκὸς τὰς τοιαύτας χαρίζεσθαι χάριτας ἢ τὴν κρατοῦσάν τε καὶ ἄρχουσαν τῶν περὶ τοὺς γάμους τε καὶ ἔρωτας; οὔκουν ἐκείνης διδούσης ἀδύνατον ἡγεῖτο τὸν γάμον. πῶς ἂν οὖν ἐκείνην πείσαι χαρίσασθαι ἢ εἰ τρόπον τινὰ γίγνοιτο αὐτὸς προσφιλὴς τῇ θεῷ καὶ δωρεάν τινα καὶ χάριν δεδωκώς; ἀλλ̓ οὔτε χρημάτων αὐτὴν τυγχάνειν δεομένην, ἅτε χρυσῆν οὖσαν καὶ πάντα χρήματα ἁπλῶς κεκτημένην, οὔτε θυσιῶν: πάντας γὰρ αὐτῇ πανταχοῦ θύειν: οὔτε ἄλλῃ τινὶ ὁμιλίᾳ καὶ δεήσει ῥᾳδίως ὑπακοῦσαι ἄν: ἀλλ̓ εἰ οὗ μάλιστα ἐπιθυμεῖ [p. 265] καὶ ὃ πάντων τιμιώτατον νενόμικε, τοῦτο προσθείη τις αὐτῇ καὶ μαρτυρήσειεν, ὥς ἐστι καλλίστη, τάχ̓ ἂν ἀγαπῆσαι αὐτήν. [22] νικᾶν δὲ καὶ προκρίνεσθαι κατὰ τοῦτο τίνος ἄν ποτε ἀξιώσειεν ἢ θεῶν τῶν πρώτων καὶ μεγίστων, Ἀθηνᾶς τε καὶ Ἥρας; καὶ ἔτι μᾶλλον, εἰ φαίνοιντο ἐκεῖναι μεγάλα καὶ θαυμαστὰ παρεχόμεναι δῶρα ἕνεκα τῆς νίκης. οὕτω δὴ διελθών τε καὶ ἐξεργασάμενος τὴν αὑτοῦ δόξαν καὶ ἐπίνοιαν, οἷον ψυχῆς ἐν ὕπνῳ φαντασίαις καὶ δόξαις ἐπακολουθούσης καὶ μακρόν τι καὶ συντεταγμένον ὑφαινούσης ὄναρ, κριτής τε ὑπὸ τοῦ Διὸς γίγνεται τῶν θεῶν, καὶ τὰς μὲν αὐτάς τε ὑπερεῖδε καὶ τὰ δῶρα αὐτῶν, τὴν δὲ προέκρινεν ἐπὶ μισθῷ τε καὶ δώρῳ τῷ λαβεῖν τὸν γάμον ἐκείνης τῆς γυναικός, [23] ὑπὲρ ἧς ἐνεθυμήθη τε καὶ εὔξατο. εἰ μὲν οὖν αὐτὸ τοῦτο βουκόλος καὶ ἰδιώτης ἔτυχεν ὤν, οὐδὲν ἂν πρᾶγμα ἀπήντησεν ἐκ τοῦ τοιούτου ὀνείρατος. νῦν δὲ ἐπειδὴ τύραννος καὶ δυνάστης ἦν καὶ πλούτῳ τε ἰσχύων καὶ ἀρχῇ πόλεως τῆς τότε μεγίστης καὶ τῇ τῶν γονέων πρὸς αὐτὸν εὐνοίᾳ, τὰ λοιπὰ ἤδη ἔργῳ ἐξειργάσατο ὡς ἐπὶ τούτοις ἀληθῶς γεγονόσι, ναῦς τε ναυπηγησάμενος καὶ ἑταίρους συναγαγών: καὶ πλεύσας ἐπί τε τὴν Ἑλλάδα καὶ Σπάρτην καὶ εἰς τὴν οἰκίαν ἀφικόμενος τὴν Μενελάου καὶ Ἑλένης καὶ ξενίων τυχών, ἀναπείσας καταλιπεῖν αὐτὴν τὸν ἄνδρα καὶ τὴν Ἑλλάδα ἧκεν ἄγων εἰς Τροίαν πολλῶν καὶ χαλεπῶν πραγμάτων καὶ συμφορῶν [24] ἀρχήν. οὕτως αἱ μὲν ἰδιωτικῆς καὶ ἀδυνάτου ψυχῆς ἔννοιαί τε καὶ ἐπιθυμίαι ὑπηνέμιοί τε καὶ ἀδρανεῖς, καὶ οὐδὲν ἀπ̓ αὐτῶν γίγνεται χαλεπόν, ἀλλ̓ ὥσπερ τὰ τῷ ὄντι ὀνείρατα ἀναστάντων εὐθὺς οἴχεται καὶ οὐδὲν αὐτῶν, ὥς φασι, τὸν ἥλιον οὐδὲ τὴν ἡμέραν ὑπομένει, παραπλησίως καὶ τὰ τοιαῦτα ἔχει ἐπιθυμήματά τε καὶ ἐλπίσματα. τὰ δὲ τῶν μονάρχων ἢ πλουσίων ἢ ἄλλην τινὰ ἐχόντων δύναμιν ἐπὶ πέρας ἀφικνεῖται πολλάκις χαλεπόν τε καὶ [25] φοβερόν. καὶ ἔστιν ὅμοιον, ὥσπερ ἐμοὶ δοκεῖ, τὸ τοιοῦτον ὑπηνεμίοις γεννήμασιν. φασὶ γὰρ δὴ ᾠὰ γίγνεσθαι οὕτως ἄνευ συνουσίας [p. 266] τε καὶ μίξεως ἄρρενος, ἃ καλοῦσιν ὑπηνέμια, ὡς ὑπ̓ ἀνέμῳ προσπεσόντι γιγνόμενα. ὅθεν δὴ καὶ Ὅμηρος, ἐμοὶ δοκεῖν, οὐκ ἀδύνατον ἡγησάμενος οὐδὲ ἀπίθανον τοῖς ἀνθρώποις φανῆναι ἵππων ὑπηνέμιον γένος, τὸν Βορρᾶν ἔφη ἐρασθέντα Τρωικῶν τινων ἵππων ἐμπλῆσαί τε αὐτὰς γονῆς καὶ γένος ἵππων ἐξ αὐτῶν γενέσθαι. πολλάκις ἔκ τινος ἐνθυμήματος ψευδοῦς καὶ ἀδυνάτου [26] ἀποβῆναι πρᾶγμα ἀληθές. εἴρηται δέ μοι πάντα ταῦτα ἀπ̓ ἐκείνης τῆς ἀρχῆς καὶ ἐκτροπῆς, ὅτι δεῖ τὴν ψυχὴν ἐθίζεσθαι τὰ δέοντα πράττειν καὶ διανοεῖσθαι πανταχοῦ τε καὶ ἐν ἅπαντι θορύβῳ καὶ ἐν ἁπάσῃ ἠσυχίᾳ. εἰ δὲ μή, τὸ τῆς ἐρημίας τε καὶ ἡσυχίας οὐδὲν μεῖζον καὶ ἀσφαλέστερον τοῖς ἀνοήτοις τῶν ἀνθρώπων πρὸς τὸ μὴ πολλὰ καὶ ἄτοπα διανοεῖσθαί τε καὶ ἁμαρτάνειν.

ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ БЕСЕДА: О КРАСОТЕ

ΠΕΡΙ ΚΑΛΛΟΥΣ.

Δ.Ὡς ὑψηλὸς ὁ νεανίσκος καὶ ὡραῖος: ἔτι δὲ ἀρχαῖον αὐτοῦ τὸ εἶδος, οἷον ἐγὼ οὐχ ἑώρακα τῶν νῦν, ἀλλ̓ ἢ τῶν Ὀλυμπίασιν ἀνακειμένων τῶν πάνυ παλαιῶν: αἱ δὲ τῶν ὕστερον εἰκόνες ἀεὶ χείρους καὶ ἀγεννεστέρων φαίνονται, τὸ μέν τι ὑπὸ τῶν δημιουργῶν, τὸ δὲ πλέον καὶ αὐτοὶ τοιοῦτοί εἰσιν. — Ἦ δεινὸν λέγεις, εἰ ὥσπερ φυτόν τι ἢ ζῷον ἐκλελοίπασι τῷ χρόνῳ οἱ καλοί, οἷον δή φασι τοὺς λέοντας παθεῖν τοὺς ἐν τῇ Εὐρώπῃ: οὐ γὰρ ἔτι αὐτῶν εἶναι τὸ γένος: πρότερον δὲ ἦσαν καὶ περὶ Μακεδονίαν καὶ ἐν [2] ἄλλοις τόποις: εἰ οὕτως οἴχεται δὴ κάλλος ἐξ ἀνθρώπων. — Δ. Τό γε ἀνδρεῖον, ὦ βέλτιστε: τὸ μέντοι γυναικεῖον ἴσως πλεονάζει. ἀνὴρ δὲ καλὸς σπάνιον μὲν εἰ γίγνεται νῦν, καὶ γενόμενος τοὺς πλείστους λανθάνει, πολλῷ μᾶλλον ἢ οἱ καλοὶ ἵπποι τοὺς ὀρεωκόμους. εἰ δ̓ ἄρα καὶ ἅψαιντο τῶν τοιούτων, μεθ̓ ὕβρεως καὶ πρὸς οὐδὲν ἀγαθόν: ὥστε μοι δοκοῦσι καὶ οἱ γενόμενοι ταχὺ λήγειν καὶ ἀφανίζεσθαι. οὐ γὰρ μόνον ἡ ἀρετὴ ἐπαίνῳ αὔξεται, ἀλλὰ [p. 267] καὶ τὸ κάλλος ὑπὸ τῶν τιμώντων αὐτὸ καὶ σεβομένων: ἀμελούμενον δὲ καὶ οὐδενὸς εἰς αὐτὸ βλέποντος ἢ πονηρῶν βλεπόντων σβέννυται, ὥσπερ τὰ κάτοπτρα. — Ἆῤ οὖν, ὅπερ Ἀθηναῖοι πολλάκις, καὶ ἡμᾶς χρὴ ἀναρχίαν ἀναγράφειν τὸν παρόντα καιρόν, ὡς οὐδενὸς [3] ὄντος καλοῦ; — Δ. Ναὶ μὰ Δία, πλὴν ὡς Πέρσαι γε ἐνόμιζον: Ἑλλήνων δὲ οὐδεὶς ἢ εἴ τις, ἐκ τῶν τριάκοντα. ἢ οὐκ οἶσθα Κριτίαν τὸν τῶν τριάκοντα, ὅτι κάλλιστον ἔφη εἶδος ἐν τοῖς ἄρρεσι τὸ θῆλυ, ἐν δ̓ αὖ ταῖς θηλείαις τοὐναντίον; οὐκοῦν δικαίως Ἀθηναῖοι νομοθέτην αὐτὸν εἵλοντο ἐπί γε τῷ μεταγράψαι τοὺς παλαιοὺς νόμους, ὃς οὐδένα αὐτῶν ἔλιπεν. — Εἶεν: οἱ δὲ Πέρσαι πῶς ἐνόμιζον; [4] — Δ. Οὐ γὰρ φανερόν, ὅτε εὐνούχους ἐποίουν τοὺς καλούς, ὅπως αὐτοῖς ὡς κάλλιστοι ὦσιν; τοσοῦτον διαφέρειν ᾤοντο πρὸς κάλλος τὸ θῆλυ. σχεδὸν δὲ καὶ πάντες οἱ βάρβαροι, ᾗπερ τὰ ἄλλα ζῷα, διὰ τὸ μόνον τὰ ἀφροδίσια ἐννοεῖν. ὡς οὖν λέγεται Δαίδαλος ποιῆσαι τὸν ταῦρον ἐξαπατῶν, περιτεῖναι τῷ ξύλῳ δέρμα βοός, κἀκεῖνοι γυναικὸς εἶδος περιτιθέασι τοῖς ἄρρεσιν, ἄλλως δὲ [5] οὐκ ἐπίστανται ἐρᾶν. ἴσως δὲ καὶ ἡ τροφὴ αἰτία τοῖς Πέρσαις, τὸ μέχρι πολλοῦ τρέφεσθαι ὑπό τε γυναικῶν καὶ εὐνούχων τῶν πρεσβυτέρων, παῖδας δὲ μετὰ παίδων καὶ μειράκια μετὰ μειρακίων μὴ πάνυ συνεῖναι μηδὲ γυμνοῦσθαι ἐν παλαίστραις καὶ γυμνασίοις. ὅθεν ἐγὼ οἶμαι ξυμβῆναι αὐτοῖς τὸ ταῖς μητράσι μίγνυσθαι: ὥσπερ οἱ πῶλοι, ἐπειδὰν ἁδρότεροι ὄντες ἀκολουθῶσιν ἔτι [6] ταῖς μητράσιν, ἐπιβαίνειν ζητοῦσιν. τὸ μέντοι τῆς τροφῆς καὶ ἐνταῦθα δείκνυσι τὴν ἰσχύν. κάλλιον μὲν γὰρ δὴ πολὺ ἵππος ὄνου, οἱ δέ γε ὄνοι οὐκ ἐπιθυμοῦσιν ἵππων διὰ τὴν φύσιν, εἰ μὴ ὃς ἂν ᾖ τεθραμμένος ἵππου γάλακτι: ὁμοίως δὲ καὶ ἵππος πωλευθεὶς ὑπὸ ὄνου τὸ αὐτὸ πάσχει. ἐν δὲ τοῖς ἀνθρώποις καὶ ἡ ἐξουσία παράνομόν τί ἐστι. Νέρωνα γοῦν πάντες ἐπιστάμεθα ἐφ̓ ἡμῶν [p. 268] ὅτι οὐ μόνον ἐξέτεμε τὸν ἐρώμενον, ἀλλὰ καὶ τὸ ὄνομα αὐτοῦ μετωνόμασε γυναικεῖον, τῆς αὑτοῦ ἐρωμένης καὶ γυναικός, ἧς ἐκεῖνος ἐπιθυμήσας ἔγημεν, ἀναφανδὸν εἴρξας τὴν πρόσθεν, ἐφ̓ ᾗ τὴν [7] βασιλείαν εἰλήφει. — Καὶ τί ἦν τὸ ὄνομα τῇ γυναικί, ὃ τῷ εὐνούχῳ ἔθετο; — Δ. Τί δὲ σοὶ τοῦτο; πάντως γὰρ οὐ Ῥοδογούνη ἐλέγετο. ἀλλ̓ ἐκεῖνός γε καὶ τὰς ἐν τῇ κεφαλῇ τρίχας διεκέκριτο, καὶ παιδίσκαι ἠκολούθουν, ὁπότε βαδίζοι, καὶ ἀμπείχετο ἐσθῆτα γυναικείαν καὶ τά γε ἄλλα οὕτως ἠναγκάζετο ποιεῖν: τέλος δὲ προυτέθησαν μεγάλαι καὶ τιμαὶ καὶ χρήματα ἄπειρα τὸ πλῆθος, ὅστις [8] αὐτὸν γυναῖκα ποιήσειεν. — Ἦ οὖν καὶ ὑπέσχοντο; Δ. Τί δὲ οὐκ ἔμελλον ἐκείνῳ ὑποσχέσθαι τοσαῦτα διδόντι; ἢ οὐκ οἶσθα τὴν δύναμιν τοῦ διδόντος ὅση ἐστίν; ὅπου γε καὶ ὁπόταν βασιλέα ἀποδεῖξαι δέῃ, τὸν πλουσιώτατον αἱροῦνται καὶ παῤ οὗ ἂν ἐλπίσωσιν ὡς πλεῖστον ἀργύριον λήψεσθαι, τὰ δὲ ἄλλα οὐδὲν φροντίζουσιν ὁποῖος ἂν ᾖ, κἂν μέλλῃ πάντας διατεμεῖν παραλαβὼν τὴν ἀρχήν, τούς τε ἄλλους ἅπαντας καὶ αὐτοὺς ἐκείνους τοὺς εἰληφότας τὰ χρήματα, καὶ ἔτι πάντων αὐτοὺς καὶ τῶν ὑπαρχόντων ἀφαιρήσεσθαι. [9] τούτῳ δὴ μάλιστα περιῆν ὁ Νέρων, καὶ οὐδεὶς ἀντέλεγεν αὐτῷ περὶ οὐδενὸς ὅ,τι εἴποι οὐδ̓ ἀδύνατον ἔφη εἶναι ὃ κελεύσειεν, ὥστε οὐδ̓ εἰ πέτεσθαι κελεύοι τινά, ἀλλὰ καὶ τοῦτο ὑπέσχετο αὐτῷ, καὶ συχνὸν χρόνον ἐτρέφετο ἔνδον παῤ αὐτῷ ἐν τοῖς βασιλείοις, ὡς πτησόμενος. μόνος γὰρ δὴ οὐδένα τρόπον ἐφείδετο χρημάτων, οὔτε διδοὺς οὔτε λαμβάνων. διὰ μόνην μέντοι ταύτην τὴν ὕβριν καὶ ἀπέθανε τὴν εἰς τὸν εὐνοῦχον. ὀργισθεὶς γὰρ ἐξήνεγκεν αὐτοῦ τὰ βουλεύματα τοῖς περὶ αὐτόν: καὶ οὕτως ἀπέστησαν ἀπ̓ αὐτοῦ καὶ ἠνάγκασαν ὅτῳ ποτὲ τρόπῳ ἀπολέσθαι αὐτόν: [10] οὐδέπω γὰρ καὶ νῦν τοῦτό γε δῆλόν ἐστιν: ἐπεὶ τῶν γε ἄλλων ἕνεκεν οὐδὲν ἐκώλυεν αὐτὸν βασιλεύειν τὸν ἅπαντα χρόνον, ὅν γε καὶ νῦν ἔτι πάντες ἐπιθυμοῦσι ζῆν. οἱ δὲ πλεῖστοι καὶ οἴονται, καίπερ τρόπον τινὰ οὐχ ἅπαξ αὐτοῦ τεθνηκότος, ἀλλὰ πολλάκις μετὰ τῶν σφόδρα οἰηθέντων αὐτὸν ζῆν. — Σὺ μὲν ἀεὶ λόγους [p. 269] ἀνευρίσκεις, ὥστε διασύρειν τὰ τῶν ἀνθρώπων, καὶ νῦν ἐξ οὐδενός, ὡς εἰπεῖν, ἐπὶ ταῦτα ἦλθες. ὃ δὲ ἐβουλόμην ἐρέσθαι, οὐκ εἴασας. [11] — Δ. Ἴσως γάρ μου καταφρονεῖς καὶ ἡγῇ με ληρεῖν, ὅτι οὐ περὶ Κύρου καὶ Ἀλκιβιάδου λέγω, ὥσπερ οἱ σοφοὶ, ἔτι καὶ νῦν, ἀλλὰ Νέρωνος καὶ τοιούτων πραγμάτων νεωτέρων τε καὶ ἀδόξων ὧν μνημονεύω. τούτου δὲ αἴτιον τὸ μὴ πάνυ φιλεῖν τοὺς τραγῳδοὺς μηδὲ ζηλοῦν: ἐπεὶ οἶδα ὅτι αἰσχρόν ἐστιν ἐν τραγῳδίᾳ τοὺς νῦν ὄντας ὀνομάζειν, ἀλλ̓ ἀρχαίου τινὸς δεῖ πράγματος καὶ οὐδὲ πάνυ πιστοῦ. οἱ μὲν οὖν ἔμπροσθεν οὐκ ᾐσχύνοντο τοὺς τότε ὄντας ὀνομάζειν καὶ λέγοντες καὶ γράφοντες: οἱ δὲ νῦν ἐκείνους ἐξ ἅπαντος [12] ὀνομάζειν ζητοῦσιν. ᾗτινι δὲ τῇ σοφίᾳ πράττουσιν αὐτὸ ἐγώ σοι ἐρῶ — καὶ μὴ πάντα φλυαρεῖν με φῇς: ἀλλ̓ ἴσως πολλοῦ δέω — πάντως γάρ τινι τῶν βιβλιοπωλῶν προσέσχηκας. — Διὰ τί δὴ τοῦτό με ἐρωτᾷς; — Δ. Ὅτι εἰδότες τὰ ἀρχαῖα τῶν βιβλίων σπουδαζόμενα, ὡς ἄμεινον γεγραμμένα καὶ ἐν κρείττοσι βυβλίοις, οἱ δὲ τὰ φαυλότατα τῶν νῦν καταθέντες εἰς σῖτον, ὅπως τό γε χρῶμα ὅμοια γένηται τοῖς παλαιοῖς, καὶ προσδιαφθείροντες ἀποδίδονται [13] ὡς παλαιά. ἀλλὰ τί ἦν, ὃ πάλαι δὴ ἐρέσθαι σπεύδεις; — Περὶ τοῦδε τοῦ νεανίσκου, ὅστις τέ ἐστι καὶ οὗτινος υἱός: ὡς ἐγὼ οὐδένα πώποτε οὕτως ἐξεπλάγην. ἡ μὲν γὰρ ἡλικία παῖδα αὐτὸν ἐνδείκνυσιν ἑκκαίδεκα ἴσως ἢ ἑπτακαίδεκα ἐτῶν: τὸ δὲ μέγεθος οὐδενὸς ἧττον τῶν ἀνδρῶν: ἡ δὲ αἰδὼς τοσαύτη ὥστε καὶ τὸν προσιόντα αἰδεῖσθαι εὐθὺς ποιεῖ. καὶ οὐκ ἔστιν ἐπὶ πλέον αὐτοῦ εἰς τὸ πρόσωπον ὁρᾶν, εἰ μὴ καὶ αὐτὸς ἀποβλέψειεν ἀπὸ τύχης. οὐδεὶς γὰρ οὕτως ἀναιδὴς οὐδὲ λίθινός ἐστιν ὅστις ὑπομενεῖ καὶ ἀντιστήσεται ὁρῶν αὐτόν, ἀλλ̓ εὐθὺς ἀνάγκη τραπῆναι καὶ μεταβαλέσθαι τὼ ὀφθαλμώ. τοῦτο δὲ ἐγὼ τὸ πάθος πάνυ θαυμάζω, ὅτι τὸ κάλλος, ἐὰν μετὰ αἰδοῦς ᾖ, καὶ τοὺς ἀναιδεῖς τρέπει τε [14] καὶ ἀναγκάζει αἰδεῖσθαι. — Δ. Ἴσως γὰρ οὐ προσενόησας τὸ ἐν [p. 270] τοῖς ὕδασι γιγνόμενον. — Τί δή; — Δ. Ότι τοῦ ἡλίου ἐπιλάμψαντος εἰς τὸ κατ̓ εὐθὺ μάλιστα ἀντιλάμπει. καὶ ἴσως ἑώρακας ἐν τοῖς τοίχοις τὸ κινούμενον καὶ περιτρέχον φῶς, οὐκ ὂν ἀληθινόν, ἀλλ̓ ἀπὸ τῆς ἐν τοῖς ὕδασιν αὐγῆς τοῦ ἡλίου γεγονὸς πρὸς τὸ μάλιστα κατ̓ εὐθύ. τοιοῦτον οὖν τι καὶ ἀπὸ τῆς ἀληθινῆς αἰδοῦς ἀντιλάμπει τε καὶ ποιεῖ δοκεῖν αἰδεῖσθαι τοὺς ὁρῶντας: ἔπειτ̓ εὐθὺς ἀπελθόντες ἀναιδεῖς εἰσιν. — Ὡς ἔμοιγε καὶ ὁ παιδοτρίβης [15] ἐδόκει καὶ αὐτὸς οἷον ἐνθουσιῶν τε καὶ ἐκπεπληγμένος. — Δ. Οὐκοῦν ἔτι μᾶλλον θαυμάσεις, ἐπειδάν πύθῃ ὅτι οὗτος τοιοῦτος ὢν οὐδενὸς υἱός ἐστιν. — Πῶς λέγεις μηδενὸς εἶναι αὐτόν; — Δ. Οὕτως ὅπως σὺ ἐπύθου ὅτου ἐστίν. οἶμαι γὰρ ἐρωτᾶν σε ὅτου υἱός ἐστιν. — Ἀλλ̓ ἦ τῶν Σπαρτῶν ἐστιν εἷς; — Δ. Πρέποι μὲν ἂν τῷ μεγέθει αὐτοῦ καὶ τῇ ἀνδρείᾳ, εἴ γε ἐπιεικεῖς ἦσαν καὶ φιλάνθρωποι τὰς φύσεις, ὥσπερ ὅδε, ἀλλὰ μὴ παντελῶς σκληροὶ καὶ ἄγριοι τῆς γῆς τὰ τέκνα: ἐπεὶ τό γε σῶμα οὐ φαύλως εἰκάζεις Βοιωτίῳ μᾶλλον εἰκάζων αὐτὸ ἢ Λακωνικῷ τε καὶ Ἀττικῷ. ὅτι μὲν γὰρ Ἑλληνικὸν ἄκρως ἐστὶν οὐ δεῖ δήπου ἀμφιγνοῆσαι. — [16] τι γὰρ; εἴη τις ἂν τοῦ γένους διαφορὰ πρός γε τὸ κάλλος; ἢ οὐδένα οἴει γίγνεσθαι ἐν τοῖς βαρβάροις καλόν; — Δ. Ἀλλ̓ οὐκ οἴει τὸ μέν τι βαρβαρικὸν εἶναι ὥσπερ εἶδος καὶ κάλλος, τὸ δὲ Ἑλληνικόν, ὥσπερ καὶ φωνὴν καὶ ἐσθῆτα, ἢ ὁμοίως σοι δοκεῖ γενέσθαι καλὸς Ἀχιλλεύς τε καὶ Ἕκτωρ; — Οὐ γὰρ μόνον ὡς περὶ ἀνδρείου τοῦ Ἕκτορος ὁ ποιητὴς διέξεισιν; — Δ. Ὅπου γε τὰς ναῦς ἐμπίμπρησιν: οὐ γὰρ οἶμαι περὶ κάλλους ἔπρεπεν αὐτοῦ τι μεμνῆσθαι. τελευτήσαντος δὲ καὶ γυμνωθέντος ἐκπλαγῆναί φησιν αὐτοῦ τὸ κάλλος τοὺς Ἀχαιοὺς ἰδόντας, οὕτω πως λέγων: οἳ καὶ θηήσαντο φυὴν καὶ εἶδος ἀγητὸν Ἕκτορος. [17] οὐ γὰρ ἦν αὐτοῖς πρότερον οἶμαι σχολὴ θηήσασθαι αὐτὸν ἀκριβῶς: [p. 271] καὶ τὰ ἄλλα σχεδὸν σαφέστερον ἐπέξεισιν ἢ περὶ ἄλλου τινὸς τῶν καλλίστων. τήν τε γὰρ κεφαλὴν χαρίεσσαν αὐτοῦ φησιν εἶναι καὶ τὴν κόμην πάνυ μέλαιναν καὶ τὸ σῶμα οὐ σκληρόν. περὶ δὲ τοῦ Ἀχιλλέως εἴδους οὐδὲν λέγει καθ̓ ἕκαστον ἀλλ̓ ἢ τῆς κόμης, ὅτι ξανθὸς ἦν, καὶ περὶ τῆς Εὐφόρβου κόμης καὶ Πατρόκλου ὡς μάλιστα ἐν ἀκμῇ τελευτησάντων, καὶ περὶ τῶν ἄλλων σμικρόν τι περὶ ἑκάστου καὶ ἀνδρῶν καὶ γυναικῶν τῶν καλλίστων. πλὴν ὅτι γε οὐδεὶς ἂν εἴποι τούσδε ὁμοίως ἂν εἶναι καλούς, οὐδὲ Ἀλέξανδρον ἢ Εὔφορβον ἢ Τρωίλον: ἐοικέναι τι Μενελάῳ καὶ Πατρόκλῳ καὶ Νιρεῖ, οὐδὲ ἐν τοῖς βαρβάροις Σέσωστριν τὸν Αἰγύπτιον ἢ Μέμνονα τὸν Αἰθίοπα ἢ Νινύαν ἢ Εὐρύπυλον ἢ Πέλοπα.

ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ БЕСЕДА: О МИРЕ И ВОЙНЕ

ΠΕΡΙ ΕΙΡΗΝΗΣ ΚΑΙ ΠΟΛΕΜΟΥ.

Πολλὰ μὲν καὶ ἄλλα εὕροι τις ἂν καὶ ξύμπαντα ἀτεχνῶς τὰ ἔργου τινὸς ἐχόμενα καὶ πράξεως κοινὰ τοῖς φιλοσόφοις καὶ τοῖς ῥήτορσιν, ὅσοι μὴ ἀγοραῖοι μηδὲ μίσθαρνοι, πρὸς χρήματα ὁρῶντες μόνον καὶ τὰς ἰδιωτικὰς ἀμφιλογίας περὶ συμβολαίων ἤ τινων ἀλλὰ δημοσίᾳ συμβουλεύειν καὶ νομοθετεῖν ἀξιούμενοι — καθάπερ οἶμαι Περικλῆς καὶ Θουκυδίδης Ἀθήνησι καὶ Θεμιστοκλῆς ἔτι πρότερον καὶ Κλεισθένης καὶ Πεισίστρατος, ἕως ἔτι ῥήτωρ καὶ [2] δημαγωγὸς ἠνείχετο καλούμενος: Ἀριστείδην μὲν γὰρ καὶ Λυκοῦργον καὶ Σόλωνα καὶ Ἐπαμεινώνδαν, καὶ εἴ τις ἕτερος τοιοῦτος, φιλοσόφους ἐν πολιτείᾳ θετέον ἢ ῥήτορας κατὰ τὴν γενναίαν τε καὶ [p. 272] ἀληθῆ ῥητορικήν — λέγω δὲ οἷον περί τε ἀγωγῆς τῶν νέων συμβουλεύοντες καὶ νομοθετοῦντες, ὥσπερ ἐν Λακεδαίμονι Λυκοῦργος, καὶ περὶ τῆς ἐρωτικῆς ὁμιλίας καὶ περὶ χρημάτων κτήσεως, ὅσην τε καὶ ὅπως δεῖ ποιεῖσθαι, καὶ περὶ γάμου καὶ περὶ κοινωνίας καὶ περὶ νομίσματος καὶ περὶ τιμῆς καὶ ἀτιμίας καὶ περὶ οἴκων κατασκευῆς, καὶ πότερα χρὴ τετειχισμένην οἰκεῖν πόλιν ἢ καθάπερ ὁ θεὸς παρῄνεσε Λακεδαιμονίοις, ἀτείχιστον, καὶ περὶ ἀσκήσεως τῶν πολεμικῶν καὶ τάξεως οὐ μόνον ὁπλιτικῆς, ἀλλὰ καὶ οἵαν Ἐπαμεινώνδας εὑρεῖν λέγεται, τοὺς ἐραστὰς μετὰ τῶν ἐρωμένων τάξας, ἵνα σῴζοιντο μᾶλλον καὶ μάρτυρες ὦσιν ἀλλήλοις τῆς ἀρετῆς καὶ τῆς κακίας: καὶ τὸν λόχον τοῦτον ἱερὸν ἐπονομασθέντα κρατῆσαι Λακεδαιμονίων τῇ περὶ Λεῦκτρα μάχῃ, ξυμπάντων ἐκείνοις [3] ἑπομένων τῶν Ἑλλήνων: τὸ δὲ δὴ κεφάλαιον, καὶ πολλάκις πολλοῖς παρέπιπτε, περί τε εἰρήνης καὶ πολέμου, ὃ νῦν τυγχάνει ζητούμενον. πᾶν δὲ τὸ τοιοῦτον γένος παρὰ τοῖς φιλοσόφοις καλεῖται περὶ τοῦ προσήκοντος, οἷον εἰ γαμητέον, εἰ πολιτευτέον, εἰ βασιλείᾳ χρηστέον ἢ δημοκρατίᾳ ἢ ἄλλῃ τινὶ καταστάσει πολιτείας: ἐν οἷς ἐστι καὶ τοῦτο, ἐμοὶ δοκεῖν, εἰ πολεμητέον. οὐ γὰρ μόνον ἁπλῶς οἱ φιλόσοφοι ζητοῦσι περὶ τούτων, ἀλλὰ πηνίκα καὶ πρὸς τίνας καὶ τίνος συμβάντος ἢ μὴ συμβάντος ἕκαστα τούτων πρακτέον. διαφέρει δὲ τοσοῦτον, ὅτι οἵ γε ῥήτορες ἐπὶ τῶνδε ἢ τῶνδε σκοποῦσιν, οἷον εἰ συμφέρει πολεμεῖν Ἀθηναίοις πρὸς Πελοποννησίους ἢ βοηθεῖν Κερκυραίοις πρὸς Κορινθίους ἢ Φιλίππῳ συμμαχῆσαι Θηβαίοις ἐπὶ Φωκέας ἢ Ἀλεξάνδρῳ διαβῆναι εἰς τὴν [4] Ἀσίαν. ἐν γὰρ ταύταις ἁπάσαις ταῖς βουλαῖς οὐχ ἥκιστα ἐμπίπτει καὶ τὸ τοιοῦτον, εἰ δίκαιον τοῖς μὴ προαδικήσασι πολεμεῖν: εἰ συμβέβηκεν ἀδίκημα παρὰ τούτων οἷς διανοοῦνται πολεμεῖν, πηλίκον τι τοῦτο τὸ συμβεβηκός. οἱ φιλόσοφοι δὲ πόρρωθεν τὰ πράγματα ὁρῶσιν, ἐπ̓ αὐτῶν ἐξετάζοντες ὁποἶ ἄττα ἐστίν. πολὺ γὰρ κρεῖττον τὸ βεβουλεῦσθαι περὶ ἁπάντων ἐκ πλείονος καὶ διεγνωκότας ἐπειδὰν ἥκῃ τινὸς πράγματος καιρός, αὐτούς τε εἰδότας [p. 273] ἔχειν χρῆσθαι καὶ ἑτέροις παραινεῖν, ἀλλὰ μὴ τρόπον τινὰ ἐξαίφνης [5] ληφθέντας ταράττεσθαι καὶ αὐτοσχεδιάζειν περὶ ὧν οὐκ ἴσασιν. οἱ μὲν γὰρ ῥήτορες, ὅταν δέῃ σκοπεῖν περί τινος, οὐδὲν εἰδότες τῶν ἄλλων πλέον οὐδὲ ἐσκεμμένοι πρότερον, ἅμα τε αὐτοὶ βουλεύονται τρόπον τινὰ καὶ συμβουλεύουσιν ἑτέροις. οἱ φιλόσοφοι δὲ περὶ τῶν πράξεων προοίδασι καὶ πάλαι βεβουλευμένοι τυγχάνουσιν: ὥστε ἄν τις αὐτοὺς παρακαλῇ συμβούλους τῶν πόλεων ἢ τῶν ἐθνῶν ἢ τῶν βασιλέων, κρεῖττον ἕξουσι καὶ ἀσφαλέστερον ἀποφαίνεσθαι οὐ τὸ ἐπιὸν αὐτοῖς, οὐδὲ νῦν μὲν ταῦτα, πάλιν δὲ τἀναντία, δἰ ὀργὴν ἢ φιλονικίαν ἢ χρήμασι πληγέντες, ὥσπερ ἐπὶ τρυτάνης, ἔφη τις οἶμαι τῶν ῥητόρων αὐτῶν, κατὰ τὸ λῆμμα ἀεὶ ῥέποντες. λέγω δὲ οὐ ψέγων ῥητορικὴν οὐδὲ ῥήτορας τοὺς ἀγαθούς, ἀλλὰ τοὺς φαύλους καὶ τοὺς προσποιουμένους τὸ πρᾶγμα.

ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ БЕСЕДА: ЧТО МУДРЫЙ ЧЕЛОВЕК УДАЧЛИВ И СЧАСТЛИВ

ΟΤΙ ΕΥΔΑΙΜΩΝ Ο ΣΟΦΟΣ.

Δ. Πότερον δοκεῖ σοι εἶναι ἄνθρωπος εὐδαίμων, εἰ δὲ μή, γεγονέναι ἢ ἔσεσθαι, ἢ ἀδύνατον ἡγῇ τὸ τοιοῦτον περὶ ἀνθρώπου, ὥσπερ εἴ τις ἀθάνατον ἄνθρωπον λέγοι εἶναι; ἴσως γὰρ ἂν τὴν αὐτὴν ἔχοις δόξαν Ὁμήρῳ καὶ ἄλλοις συχνοῖς τῶν ποιητῶν. — Καὶ ποῦ ἀποφαίνεται περὶ τούτου Ὅμηρος; — Δ. Ὅπου πεποίηκε τὸν Δία λέγοντα αὐτόν, οὐκ ἄλλον τινὰ τῶν θεῶν, ὡς οὐδέν φησιν ὀιζυρότερον εἶναι ἀνδρὸς ἁπάντων τῶν ζῴων, ὅσσα τε γαῖαν ἔπι πνείει τε καὶ ἕρπει. οὐ δοκεῖ σοι τὴν ὀϊζὺν ἄντικρυς κακοδαιμονίαν τινὰ λέγειν; — [2] Ἔμοιγε. — Δ. Έτερος δὲ ποιητὴς οὐκ ἰδίᾳ οὕτως, ἀλλὰ κοινῇ πρὸς θέατρον ἀγωνιζόμενος εἰσηγεῖται, τὸν φύντα θρηνεῖν εἰς ὅς᾿ ἔρχεται κακά, τὸν δ̓ αὖ θανόντα καὶ πόνων πεπαυμένον [p. 274] χαίροντας καὶ συνηδομένους οἴεται δεῖν ἐκπέμπειν. — Ἔστι ταῦτα. — Δ. Οὔκουν ὀρθῶς παρῄνεσεν. εἰ γὰρ ἅπαξ δεῖ κλαίειν τοὺς ἀνθρώπους διὰ τὴν ἀτυχίαν, καὶ γενομένους προσήκει θρηνεῖν τῶν ἐσομένων αὐτοῖς κακῶν ἕνεκεν, καὶ τελευτήσαντας, ὅτι πολλὰ καὶ [3] δεινὰ πεπόνθασι, καὶ ζῶντας, ὅτι εἰσὶν ἐν κακοῖς. ὥστε ὥρα ἂν εἴη κατὰ τὸν ποιητὴν μηδέποτε παύσασθαι ὀδυρομένους πολὺ μᾶλλον τῶν ἀηδόνων. ἐκεῖναι μὲν γὰρ τοῦ ἦρος λέγονται θρηνεῖν τὸν Ἴτυν: τοὺς δὲ ἀνθρώπους εἰκὸς ἦν θρηνεῖν καὶ θέρους καὶ χειμῶνος. πόσῳ δὲ βέλτιον τοὺς γενομένους ἐᾶν εὐθὺς ἀπολέσθαι ὑπὸ τῶν κακῶν, ἀλλὰ μὴ σπαργάνοις ἐνειλοῦντας καὶ λούοντας καὶ τιθηνουμένους τοσαύτην ἐπιμέλειαν ποιεῖσθαι ὅπως ἄθλιοι ἔσονται: ἐχθρῶν γάρ, οὐ φίλων οὐδὲ κηδομένων τὸ τοιοῦτο: καὶ [4] νὴ Δία αὑτοὺς πρώτους ἀπαλλάττειν τοῦ βίου; κινδυνεύουσι γὰρ κατὰ τὸν λόγον τοῦτον μόνοι φρόνιμοι γενέσθαι οἱ γενόμενοι ἐν Κόλχοις ἐκ τῶν τοῦ δράκοντος ὀδόντων, οὓς ἔσπειρεν Ἰάσων. οὗτοι γάρ, ὅτε πρῶτον ᾔσθοντο γεγονότες, εὐθὺς ἀλλήλους ἀνῄρουν, ἕως οὐδένα ἔλιπον, βοηθοῦντες ἀλλήλοις δῆλον ὅτι καὶ διὰ φιλίαν [5] τοῦτο πράττοντες, οὐ δἰ ἔχθραν. — Ἀλλὰ οὗτός γε ὁ ποιητὴς ληρεῖν ἔμοιγε φαίνεται. τὸ δὲ τοῦ Ὁμήρου ταράττει με, ὅτι οὕτω σοφὸς ὢν ὑπὲρ τῶν ἀνθρώπων ταύτην ἀπεφήνατο τὴν γνώμην. — Δ. Καὶ τί ἄτοπον εἴρηκεν; οὐ γὰρ ὡς ἅπαντες οἱ ἄνθρωποι ἄθλιοί εἰσί φησιν, ἀλλ̓ ὅτι οὐθέν ἐστι ζῷον ἀνθρώπου ἀθλιώτερον τοῦ γε ἀθλίου, ὥσπερ ἀμέλει καὶ ἡμεῖς φαῖμεν ἄν. ἴσως γάρ τοι καὶ μόνος τῶν ἄλλων ὁ ἄνθρωπος κακοδαίμων ἐστίν, ὥσπερ καὶ εὐδαίμων: ἐπεί τοι καὶ μόνος ἄφρων, ὥσπερ καὶ φρόνιμος. οὔτε γὰρ ἄδικος οὔτε ἀκόλαστος εἴη ἂν ἵππος ἢ σῦς ἢ λέων, ὥσπερ [6] οὐδὲ ἄμουσος οὐδὲ ἀγράμματος. — Ἀλλὰ καλῶς μοι δοκεῖς διωρθῶσθαι τὸ τοῦ Ὁμήρου καὶ ἀποκρίνομαι ὅτι ἡγοῦμαι ἄνθρωπον εὐδαίμονα εἶναι. — Δ. Ἆῤ οὗ ὁ δαίμων ἀγαθός ἐστι, τοῦτον εὐδαίμονα [p. 275] εἶναι φῄς, οὗ δὲ μοχθηρός, κακοδαίμονα; — Ἔγωγε. — Δ. Δαίμονα δὲ ἄλλως ἀγαθὸν λέγεις; — Ἢ πῶς γε; — Δ. Ὥσπερ ἄνθρωπον, ἔτι δὲ μᾶλλον θεόν; ἢ τοὺς θεούς, εἴπερ νομίζεις ἀγαθοὺς εἶναι, οὐ δικαίους νομίζεις καὶ φρονίμους καὶ σώφρονας καὶ τὰς ἄλλας ἀρετὰς ἔχοντας, ἀλλὰ ἀδίκους καὶ ἀνοήτους καὶ ἀκολάστους; — Οὐδαμῶς ἔγωγε. — Δ. Οὐκοῦν καὶ δαίμονα, εἴπερ τινὰ ἀγαθὸν ἡγῇ, δῆλον ὡς δίκαιον ἡγῇ καὶ χρήσιμον καὶ φρόνιμον; — Πῶς γὰρ οὔ; — Δ. Ἦ γὰρ ὃν κακόν τινα νομίζεις, πονηρὸν οἴει τὸν αὐτὸν εἶναι καὶ ἄδικον καὶ ἀνόητον; — Ἀνάγκη πάντως. [7] — Δ. Τί δαί; οὐ τῶν ἀνθρώπων ἕκαστον κατὰ τὸν αὑτοῦ δαίμονα βιοῦν, ὁποῖος ἂν ᾖ ποτε, ἀλλὰ καθ̓ ἕτερον; — Οὐδαμῶς καθ̓ ἕτερον. — Δ. Οὐκοῦν τὸν τυχόντα ἀγαθοῦ δαίμονος ἡγῇ δικαίως ζῆν καὶ φρονίμως καὶ σωφρόνως; τοιοῦτον γὰρ ὁμολογεῖς εἶναι τὸν δαίμονα αὐτοῦ. — Πάνυ γε. — Δ. Τὸν δὲ μοχθηροῦ δαίμονος πονηρῶς καὶ ἀφρόνως καὶ ἀνοήτως καὶ ἀκολάστως; — Φαίνεται ταῦτα συμβαίνειν ἐκ τῶν εἰρημένων νῦν. — Δ. Ἆρα ὅστις ἄνθρωπος νοῦν ἔχων ἐστὶ καὶ δίκαιος καὶ σώφρων, οὗτος εὐδαίμων ἐστὶν ἀγαθῷ δαίμονι συνών: ὅστις δὲ ἀσελγὴς καὶ ἄφρων καὶ πανοῦργος, ἀνάγκη κακοδαίμονα φάσκειν ἐκεῖνον κακῷ δαίμονι [8] συνεζευγμένον καὶ λατρεύοντα; — Ἀληθές. — Δ. Σοφὸν δὲ ἄλλον τινα καλεῖς ἢ τὸν φρόνιμον ἄνθρωπον καὶ δίκαιον καὶ ὅσιον καὶ ἀνδρεῖον, φαῦλον δὲ τὸν ἄδικον καὶ ἀνόσιον καὶ δειλόν; — Φημί. — Δ. Μὴ τοίνυν ἔτι θαύμαζε τῶν λεγόντων, ὅτι μόνον καὶ πάντα φασὶ τὸν σοφὸν εὐδαίμονα εἶναι, τῶν δὲ φαύλων οὐδένα ὅντινα [9] οὐ κακοδαίμονα: ἐπειδή γε καὶ σοὶ ταῦτα δοκεῖ. — Τὰ μὲν ἄλλα δοκεῖς μοι οὐ παρὰ δόξαν διειλέχθαι: ὅπως δὲ χρὴ δαιμόνιόν τι πονηρὸν ἡγεῖσθαι καὶ ἄδικον καὶ ἀνόητον οὐκ ἔχω εἰπεῖν. ἄλλως τε οὐ πρὸς ὑμῶν τῶν φιλοσόφων ἐστίν, εἴπερ θεῖον τὸ δαιμόνιον ἡγεῖσθε, τοιοῦτον ὑπολαμβάνειν. — Δ. Ἀλλ̓ ἐγὼ νῦν οὐ κατὰ τὴν ἐμαυτοῦ δόξαν διείλεγμαι τὰ πολλά, πλήν γε αὐτὸ τοῦτο ὅτι μοι δοκεῖ πᾶς καὶ μόνος εὐδαίμων ὁ σοφός: τὰ δὲ ἄλλα κατὰ τὴν τῶν [10] πολλῶν ἀνθρώπων, ὅπως μὴ δοκῶ βιάζεσθαι αὐτούς. ἐπεὶ φέρε, [p. 276] εἰ οὐχ ἡγεῖσθε τὸ δαιμόνιον θεῖον καὶ ἀγαθὸν καὶ μηδενὶ κακοῦ μηδενὸς αἴτιον, πῶς φατε γίγνεσθαι κακοδαίμονα ἄνθρωπον; ἢ ὅταν μὴ προσέχωσι μηδὲ πείθωνται τῷ δαιμονίῳ ἀγαθῷ ὄντι; ὥσπερ εἰ νομίζοιμεν τοὺς ἰατροὺς ἅπαντας ἀγαθοὺς εἶναι τὰ τῆς τέχνης καὶ μηδένα αὐτῶν πονηρὸν ἰατρὸν μηδὲ βλαβερόν, τῶν δὲ καμνόντων κακῶς τινας πράττοντας βλέποιμεν καὶ βλαπτομένους ἐν ταῖς νόσοις, δῆλον ὅτι τούτους ἂν φαῖμεν μὴ ἐθέλειν τὰ προσταττόμενα ποιεῖν, τοὺς δὲ πειθομένους ἀνάγκη καλῶς ἀπαλλάττειν: καὶ τί ἂν γίγνεσθαι οὐκ ἂν θαυμάζοιμεν. — Οὕτως ἔχει. — [11] Δ. Πότερον οὖν δοκοῦσί σοι οἱ ἐγκρατεῖς εἶναι καὶ σώφρονες καὶ νοῦν ἔχοντες, οὗτοι ἀπειθεῖν ἂν τοῖς ἰατροῖς τοῖς ἐμπείροις καὶ τὰ συμφέροντα προστάττουσιν, ἢ τοὐναντίον οἱ ἀνόητοι καὶ ἀκόλαστοι; — Δῆλον ὅτι οἱ ἀκόλαστοι. — Δ. Τί δέ; τῷ δαίμονι χρηστῷ ὄντι πείθεσθαι καὶ ζῆν κατ̓ ἐκεῖνον πότερον ἡγῇ τῶν σωφρόνων εἶναι καὶ νοῦν ἐχόντων ἢ τῶν πονηρῶν καὶ ἀνοήτων; — [12] Τῶν σωφρόνων. — Δ. Τὸ δέ γε μὴ πείθεσθαι μηδὲ προσέχειν ἀλλ̓ ἐναντίως τῷ θείῳ τε καὶ δαιμονίῳ πράττειν, τῶν κακῶν καὶ ἀγνωμόνων; — Πῶς δ̓ ἂν ἄλλως λέγοιμεν; — Δ. Εἶναι δὲ τοὺς πειθομένους τῷ δαιμονίῳ τοιούτῳ ὄντι εὐδαίμονας, τοὺς δὲ ἀπειθοῦντας κακοδαίμονας; — Ἀνάγκη. — Δ. Οὐκοῦν κἀνταῦθα συμβαίνει τὸν μὲν σοφὸν καὶ φρόνιμον εὐδαίμονα εἶναι πάντα, τὸν δὲ φαῦλον κακοδαίμονα, οὐχ ὡς τοῦ δαιμονίου κακοῦ ὄντος, ἀλλ̓ ὡς αὐτὸν οὐ προσέχοντα ἐκείνῳ χρηστῷ ὄντι.

ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ БЕСЕДА: О СЧАСТЬЕ

ΠΕΡΙ ΕΥΔΑΙΜΟΝΙΑΣ.

Οἱ πολλοὶ ἄνθρωποι καθόλου μὲν οὐδὲν πεφροντίκασιν ὁποίους χρὴ εἶναι οὐδὲ ὅ,τι βέλτιστον ἀνθρώπῳ ἐστίν, οὗ ἕνεκα χρὴ πάντα τἄλλα πράττειν, ἰδίᾳ δὲ ἐσπουδάκασιν οἱ μὲν ἱππεύειν, οἱ δὲ [p. 277] στρατηγεῖν, οἱ δὲ περὶ ἀγωνίαν, οἱ δὲ περὶ μουσικήν, ἄλλοι περὶ γεωργίαν, ἄλλοι δύνασθαι λέγειν. ἥντινα δὲ χρείαν αὐτοῖς ἔχει τούτων ἕκαστον ἢ τί τὸ ὄφελος ἐξ αὐτοῦ γίγνοιτ̓ ἂν οὐκ ἴσασιν [2] οὐδὲ ζητοῦσιν. τοιγαροῦν ἱππεῖς μὲν ἀγαθοὶ γίγνονται τινές, οἳ ἂν φιλοπονῶσιν αὐτὸ καὶ ἐκμελετῶσι, καὶ παλαῖσαι ἄλλοι ἄλλων ἱκανώτεροι καὶ πυκτεῦσαι καὶ δραμεῖν καὶ τἄλλα ἀγωνίσασθαι, καὶ τοῦ σπόρου μὴ διαμαρτεῖν, καὶ πλέοντες μὴ διαφθεῖραι τὴν ναῦν, καὶ τὰ κατὰ μουσικήν τινες ἐπίστανται βέλτιον ἑτέρων: ἀγαθὸν δὲ ἄνδρα καὶ φρόνιμον, καὶ αὐτὸ τοῦτο εἰδότα ὅστις ἐστὶν ὁ χρηστὸς [3] ἀνὴρ καὶ νοῦν ἔχων, οὐδένα τούτων ἔστιν εὑρεῖν. αὐτίκα περὶ τὸ λέγειν πάντες ἐσπουδάκασι πολλοὶ τῶν ἐλευθέρων καὶ φιλοτίμων εἶναι δοκούντων, οἱ μὲν ὥστε ἐν δικαστηρίοις ἀγωνίζεσθαι καὶ πρὸς δῆμον λέγοντες, διὰ δὲ τοῦτο ἰσχύειν πλέον τῶν ἄλλων καὶ πράττειν ὅ,τι ἂν αὐτοὶ θέλωσιν, οἱ δὲ τῆς δόξης ἕνεκα τῆς ἀπὸ τοῦ πράγματος, ὅπως δεινοὶ νομίζωνται. τινὲς δὲ αὐτῆς φασι τῆς ἐμπειρίας ἐπιθυμεῖς ἐπιθυμεῖν, καὶ τούτων οἱ μὲν λέγοντες, οἱ δὲ συγγράφοντες μόνον, οὓς ἔφη τις τῶν πρότερον μεθόρια εἶναι τῶν φιλοσόφων καὶ τῶν πολιτικῶν: ὅ,τι δὲ συμφέρει πράττουσιν ἢ πρὸς ὅ,τι ἡ δόξα αὐτοῖς ὠφέλιμος ἢ τί τῆς ἐμπειρίας ταύτης [4] ὄφελος οὐ σκοποῦσιν. ἐγὼ δέ φημι πάντα τἄλλα δίχα τῆς τοιαύτης ἐπιμελείας καὶ ζητήσεως ὀλίγου ἄξια εἶναι, τῷ δὲ ἐκεῖνο ἐννοήσαντι καὶ ξυνέντι, τούτῳ καὶ τὸ λέγειν καὶ τὸ στρατηγεῖν καὶ ὅ,τι ἂν ἄλλο ποιῇ ξυμφέρον τε εἶναι καὶ ἐπ̓ ἀγαθῷ γίγνεσθαι. ἐπεὶ τό γε ἐπαινεῖσθαι καθ̓ ἑαυτὸ ὑπὸ ἀνθρώπων ἀνοήτων, οἷοίπερ εἰσὶν οἱ πολλοί, ἢ τὸ δύνασθαι ἐν τοῖς τοιούτοις ἢ τὸ ἡδέως ζῆν οὐδὲν ἂν διαφέροι πρὸς εὐδαιμονίαν τοῦ ψέγεσθαι καὶ μηδὲν ἰσχύειν καὶ ἐπιπόνως ζῆν. [p. 278]

ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ БЕСЕДА: О РУКОВОДЯЩЕМ ДУХЕ (ИЛИ ХРАНИТЕЛЕ)

ΠΕΡΙ ΤΟΥ ΔΑΙΜΟΝΟΣ.

Φασὶ τοὺς φιλοσόφους λέγειν ὡς ἄρα εὐδαίμων εἴη μόνος ὁ σοφός. — Δ. Λέγουσι γάρ. — Ἆῤ οὖν ἀληθῆ σοι δοκοῦσι λέγειν; — Δ. Ἔμοιγε. — Τί οὖν οὐχὶ κἀμοὶ ἔφρασας τὴν διάνοιαν ἀ τῶν; — Δ. Ἐὰν ἐμοὶ σὺ πρῶτον εἴπῃς ὅ,τι νομίζεις τὸν δαίμονα εἶναι. — Ἐγὼ μὲν τὸ κρατοῦν ἑκάστου καὶ καθ̓ ὃν ζῇ τῶν ἀνθρώπων ἕκαστος, ὁμοίως μὲν ἐλεύθερος, ὁμοίως δὲ δοῦλος, καὶ πλούσιος καὶ πένης καὶ βασιλεὺς καὶ ἰδιώτης, καὶ πράττει ὅσα ἂν πράττῃ. — Δ. Τοῦτο δὲ ἐν αὐτῷ νομίζεις εἶναι τῷ ἀνθρώπῳ, τὸ κρατοῦν ἑκάστου, ὃ δαίμονα καλεῖς, ἢ ἔξωθεν ὂν ἄρχον τι καὶ κύριον τοῦ [2] ἀνθρώπου; — Ἔγωγε. — Δ. Ἆρά γε ἄνθρωπον ἕτερον; ἔστι γάρ που ἄνθρωπος ὁ μὲν ἑνός τινος κρατῶν, ὁ δὲ πολλῶν, καὶ ἄγων ὅπῃ τε καὶ ὅπως αὐτὸς βούλεται ἤτοι πειθοῖ ἢ βίᾳ ἢ καὶ ἀμφοτέροις. λέγω δὲ οὐδὲν ἄγνωστον, ἀλλὰ τούς τε δημαγωγούς, οἷς πάντα πείθονται αἱ πόλεις καὶ ὅπως ἂν ἐκεῖνοι ἐξηγῶνται καὶ συμβουλεύωσιν, οὕτω πράττουσιν, ἐάν τε πολεμεῖν συμβουλεύωσιν ἐάν τε εἰρήνην ἄγειν ἐάν τε τείχη οἰκοδομεῖσθαι ἐάν τε τριήρεις κατασκευάζεσθαι ἐάν τε θυσίας θύειν ἐάν τε ἐκβάλλειν τινὰς αὐτῶν ἢ χρήματα ἀφαιρεῖσθαι ἢ καὶ ἀποσφάττειν: καὶ τοὺς βασιλέας καὶ τοὺς τυράννους, ὁμοίως δὲ καὶ τοὺς δεσπότας τῶν οἰκετῶν, ὅσοι [3] ἀργύριον καταβαλόντες ἢ ἄλλῳ τῳ τρόπῳ κέκτηνταί τινα: ὡς ἂν εἰ Λυκοῦργόν τε Λακεδαιμονίων δαίμονα καλοῖς ῾ἐκείνου γὰρ κελεύσαντος ἔτι νῦν μαστιγοῦνται Λακεδαιμόνιοι καὶ θυραυλοῦσι καὶ γυμνητεύουσι καὶ ἄλλα πολλὰ καὶ χαλεπὰ δόξαντα ἂν ἑτέροις ἀνέχονταἰ καὶ Πεισίστρατον Ἀθηναίων τῶν πρότερον. οἶσθα γὰρ δήπου ὅτι Πεισιστράτου προστατοῦντος καὶ ἄρχοντος εἰς μὲν τὴν πόλιν οὐ κατῄεσαν ὁ δῆμος, ἐν δὲ τῇ χώρᾳ διατρίβοντες γεωργοὶ ἐγίγνοντο: καὶ τὴν Ἀττικήν, πρότερον ψιλὴν καὶ ἄδενδρον οὖσαν, [p. 279] ἐλαίαις κατεφύτευσαν, Πεισιστράτου προστάξαντος: καὶ τἄλλα [4] ὅπως ἐκεῖνος ἐβούλετο, οὕτως ἔπραττον. ὕστερον δὲ ἴσως ἄλλους τε φαίη τις ἂν καὶ Θεμιστοκλέα καὶ Περικλέα γενέσθαι ῾οὐ γὰρ ἀνήκοος δήπου τυγχάνεις περὶ τοῖν ἀνδροῖν̓ τὸν μέν, ὅτι ναυμαχεῖν Ἀθηναίους ἠνάγκασε πεζοὺς πρότερον ὄντας καὶ τὴν χώραν καὶ τὴν πόλιν προεμένους τοῖς βαρβάροις καὶ θεῶν ἱερὰ καὶ τάφους προγόνων ἐν ταῖς ναυσὶ ποιήσασθαι πάντα τὰ σφέτερα πράγματα — καὶ ὕστερον τὸν Πειραιᾶ τειχίσαι πλειόνων ἢ ἐνενήκοντα σταδίων καὶ ἄλλα τοιαῦτα προσέταξεν αὐτοῖς, ὧν τὰ μὲν ἐπὶ τοσοῦτον ἔπραττον ἐφ̓ ὅσον ἐκεῖνος παρῆν, τὰ δὲ καὶ φυγόντος αὐτοῦ καὶ τελευτήσαντος. καὶ μετὰ ταῦτα ἄλλους τινὰς ἴσως φήσεις δαίμονας γεγονέναι τῶν Ἀθηναίων, οἷον Ἀλκιβιάδην τὸν Κλεινίου καὶ Νικίαν καὶ Κλέωνα καὶ Ὑπέρβολον, τοὺς μέν τινας ἐπιεικεῖς τυχόν, [5] τοὺς δὲ πάνυ πονηρούς τε καὶ χαλεπούς. ἔτι δὲ Κῦρον Περσῶν ἀπὸ χρόνου τινὸς δαίμονα γενέσθαι καὶ βασιλικόν τινα καὶ ἐλευθέριον, ὃς δουλεύοντας αὐτοὺς Μήδοις πρότερον εἰς ἐλευθερίαν ἀφείλετο καὶ πάντων ἀπέφηνε δεσπότας τῶν κατὰ τὴν Ἀσίαν. ἔτι δὲ Καμβύσην καὶ Δαρεῖον καὶ τοὺς ἄλλους τοὺς ἐφεξῆς, τὸν μὲν Καμβύσην τά τε χρήματα αὐτῶν ἀναλίσκοντα καὶ αὐτοὺς κατατοξεύοντα καὶ στρατείας προστάσσοντα χαλεπὰς καὶ συνεχεῖς καὶ μηδέποτε ἐῶντα οἴκοι μένειν: τὸν δὲ Δαρεῖον χρήματα μὲν ὡς οἷόν τε πολλὰ συναγαγόντα καὶ τῇ χώρᾳ γενόμενον αἴτιον ὅπως ἐργασθήσεται, πολέμους δὲ καὶ τοῦτον ἀναγκάζοντα πολεμεῖν χαλεποὺς καὶ ἐπικινδύνους, καθάπερ οἶμαι τὸν πρὸς Σκύθας [6] καὶ τὸν πρὸς Ἀθηναίους. οὕτω δὲ καὶ Νουμᾶν μὲν Ῥωμαῖοι τυχὸν ἂν λέγοιεν αὑτῶν δαίμονα, Καρχηδόνιοι δὲ Ἄννωνα καὶ Ἀννίβαν, Μακεδόνες δὲ Ἀλέξανδρον ἢ Φίλιππον, ὃς Μακεδόνας ταπεινοὺς ὄντας καὶ ἀσθενεῖς, καὶ τοῦ πατρὸς αὐτοῦ παραχωρήσαντος Ὀλυνθίοις [p. 280] τῆς ἀρχῆς, ἰσχυροὺς ἐποίησε καὶ πολεμικοὺς καὶ μικροῦ δεῖν ἁπάσης Εὐρώπης ἐγκρατεῖς. Ἀλέξανδρος δὲ ὕστερον μετ̓ ἐκεῖνον εἰς τὴν Ἀσίαν ἐξαγαγὼν ἅμα μὲν πλουσιωτάτους ἁπάντων ἀνθρώπων ἀπέδειξεν, ἅμα δὲ πενιχροτάτους, καὶ ἅμα μὲν ἰσχυρούς, ἅμα δὲ ἀσθενεῖς, φυγάδας τε καὶ βασιλέας τοὺς αὐτούς, Αἴγυπτον μὲν καὶ Βαβυλῶνα καὶ Σοῦσα καὶ Ἐκβάτανα προσθείς, Αἰγὰς δὲ [7] καὶ Πέλλαν καὶ Δῖον ἀφελόμενος. Καρχηδονίους δὲ Ἄννων μὲν ἀντὶ Τυρίων ἐποίησε Λίβυας, καὶ Λιβύην κατοικεῖν ἀντὶ Φοινίκης, καὶ χρήματα πολλὰ κεκτῆσθαι καὶ συχνὰ ἐμπόρια καὶ λιμένας καὶ τριήρεις, καὶ πολλῆς μὲν γῆς, πολλῆς δὲ θαλάττης ἄρχειν. Ἀννίβας δὲ πρὸς τῇ Λιβύῃ καὶ τῆς Ἰταλίας αὐτῆς κρατῆσαι παρέσχεν ἑπτακαίδεκα ἔτη. αὖθις δὲ αἴτιος ἐγένετο ἀναστάτους γενέσθαι καὶ τὴν πόλιν αὐτὴν μεταβαλεῖν ὑπὸ Ῥωμαίων, πολλοὺς πρότερον τῶν Ῥωμαίων ἀπολέσας, καὶ μικρὸν ἀποσχὼν αὐτὴν ἑλεῖν τὴν Ῥώμην, οὐ βουληθεὶς δέ, ὥς φασι, διὰ τοὺς οἴκοι ἀντιστασιώτας. καὶ τοῦτον ἴσως οὔτε Καρχηδονίοις οὔτε Ῥωμαίοις ἀγαθὸν δαίμονα [8] προσήκει αὑτῶν καλέσαι. Νουμᾶς δὲ τὴν Ῥώμην παραλαβὼν μικρὰν καὶ ἄδοξον, ἔτι δὲ ἐν ἀλλοτρίᾳ χώρᾳ διῳκισμένην καὶ σύγκλυδας καὶ πονηροὺς ἔχουσαν τοὺς ἐνοικοῦντας, ἔτι δὲ τοῖς προσχώροις πᾶσιν ἐχθροὺς καὶ πένητας καὶ ἀγρίους καὶ ἐπικινδύνως ζῶντας διὰ τὴν Ῥωμύλου χαλεπότητα, τήν τε γῆν αὐτοὺς βεβαίως ἔχειν ἐποίησε καὶ φίλους εἶναι τοῖς περιοίκοις καὶ νόμους καὶ θεοὺς καὶ πολιτείαν κατεστήσατο, καὶ πάσης αἴτιος ὑπῆρξε [9] τῆς λεγομένης ὕστερον εὐδαιμονίας. ἔχοιμι δ̓ ἂν καὶ περὶ τῶν ἄλλων λέγειν πόλεων καὶ γενῶν καὶ ἀνθρώπων τὸν αὐτὸν τρόπον εὖ τε καὶ κακῶς πραξάντων διά τινας ἄρχοντας αὐτῶν γενομένους [p. 281] καὶ προστάτας: ἀλλὰ ἱκανῶς οἶμαι τὴν ἐμαυτοῦ διάνοιαν ἐνδεδεῖχθαι. εἰ δὴ τούτους καλεῖς δαίμονας ὡς τῶν ὑπ̓ αὐτοῖς καὶ δἰ οὓς ἕκαστοι βέλτιον ἢ χεῖρον ἔπραξαν, ἡδέως ἂν ἀκούοιμι.

ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ БЕСЕДА: О РАЗМЫШЛЕНИЯХ

ΠΕΡΙ ΤΟΥ ΒΟΥΛΕΥΕΣΘΑΙ.

Πάλαι καθήμενος καὶ ὑμῶν ἀκούων, ὅτε πολλὰς ὥρας διετρίβετε παρά τινι τῶν πολιτικῶν βουλευόμενοι περί τινων πραγμάτων σκοπῶ παῤ ἐμαυτῷ καὶ ἀναζητῶ τί ἐστι τοῦτο ὅ φατε βουλεύεσθαι ἢ αὐτὸ δὴ τὸ βουλεύεσθαι; ἆρα γὰρ περὶ τούτου τις βουλεύεται τοῦ πράγματος ὃ οἶδέ τε καὶ ἐπίσταται; — Οὐ δοκεῖ μοι περὶ ὧν τις οἶδε, περὶ τούτων βουλεύεσθαι, ἀλλὰ ἤδη εἰδέναι. — Τί δαί; ἃ οὐκ οἶδεν οὐδὲ ἃ ἐπίσταται, περὶ τούτων ὥσπερ διαμαντευόμενος καὶ ἀναζητῶν γνῶναι ἃ οὐκ οἶδεν; — Οὐ δοκεῖ μοι οὐδὲ οὗτος δύνασθαι βουλεύεσθαι περὶ τούτων περὶ ὧν οὐδεμίαν [2] ἐπιστήμην ἔχει. — Ὅρα οὖν μὴ τοιόνδε τι ᾖ τὸ βουλεύεσθαι ὥστε τινὰ μὲν εἰδέναι, τινὰ δὲ ἀγνοεῖν, καὶ τοῦτο ᾖ περὶ οὗ βουλεύονται ἄνθρωποι; ἵνα δὲ μᾶλλον τῷ λόγῳ παρακολουθήσωμεν, δἰ εἰκόνος τινὸς ἐπιδείξομεν αὐτό. ὑποτιθέμεθα γὰρ εἰδέναι μὲν ἡμᾶς Χαρικλέα καὶ Χαρίξενον, ὅπου δὲ οἰκοῦσιν ἀγνοεῖν, στοχάζεσθαι [3] δὲ περὶ τῆς οἰκίας αὐτοῖν, μὴ ἄρα τοῦτο ᾖ τὸ βουλεύεσθαι ὥστε ἐξ ὧν οἴδαμεν, ἐκ τούτων καὶ περὶ ὧν οὐδέπω ἴσμεν τεκμαίρεσθαι: καθάπερ οἱ ἀρτιάζοντες ἴσασι μὲν ὅτι ἐν ταῖς χερσὶν ἔχουσιν οἱ προκαλεσάμενοι αὐτοὺς χρῆμα, οὐ μέντοι ὅτι τοσοῦτον, ἀλλ̓ ἐνίοτε καὶ ἐπέτυχον εἰπεῖν, καὶ οὕτω δὴ κρατήσαντες ἀπηλλάγησαν. [p. 282] μὴ ἄρα καὶ τὸ βουλεύεσθαι τοιοῦτον ᾖ, ὥστε εἰδέναι μέν τι — τὰ δὲ ἄλλα, ὅσα ἀγνοοῦμεν, στοχασάμενοι ἐνίοτε αὐτομάτως ἐπετύχομεν καὶ μετ̓ οὐδεμιᾶς ἐπιστήμης. [4] Φέρε γὰρ ἴδωμεν ὁποῖόν ἐστι τὸ πρᾶγμα. τὰ ὄντα καὶ ἔστι καὶ ἐγένετο καὶ ὑφέστηκε, τὰ δὲ μὴ ὄντα οὔτε ἔστιν οὔτε ἐγένετο οὔτε ὑφέστηκεν. οὐ δεῖ μὲν οὖν περὶ τῶν ἤδη ὄντων: ἔστι γὰρ καὶ οὐδὲν ὄφελος περὶ τῶν γεγονότων καὶ ὑφεστηκότων βουλεύεσθαι: τί γὰρ καὶ βουλευσόμεθα περὶ αὐτῶν; ἵνα μὴ γένηται τὰ γεγονότα; οὐ δύναται μὴ γεγονέναι. ἀλλ̓ ἵνα μὴ ᾖ τὰ ὄντα; πῶς δυνάμεθα ποιῆσαι μὴ εἶναι; οὕτως ὡς ἐγένετο; ἀλλ̓ ἵνα μὴ ὑφεστήκῃ; πᾶν τὸ ὂν ὑπόστασιν ἔχει. ἀλλὰ περὶ μὲν τῶν ὄντων τί [5] ἄν τις καὶ βουλεύοιτο; περὶ τίνων οὖν βουλευόμεθα; περὶ τῶν μὴ ὄντων, ὡς ὁ λόγος ὑποδείκνυσι: τὰ δὲ μὴ ὄντα οὔτε ἔστιν οὔτε γέγονεν οὔτε ὑφέστηκεν. περὶ τῶν οὐκ ὄντων οὖν τίς δύναται βουλεύεσθαι καὶ περὶ τῶν οὐχ ὑφεστώτων; τὸ γὰρ οὐκ ὂν οὐδέν ἐστι. περὶ δὲ τοῦ οὐκ ὄντος οὐδεὶς δύναται βουλεύεσθαι. οὐδεὶς ἄρα δύναται βουλεύεσθαι περὶ τῶν μὴ ὄντων. ἡ γὰρ βουλὴ ἐπί τινί ἐστιν. τὸ δὲ μὴ ὂν οὔ τί ἐστιν. οὐκ ἄρα οὐδὲ τὸ βουλεύεσθαι περὶ τῶν μὴ ὄντων δύναιτ̓ ἂν εἶναι. [6] Τί οὖν; ὁ ἄμουσος καὶ ὁ ἀνεπιστήμων ἁρμονίας καὶ μέλους καὶ ῥυθμοῦ καὶ τῆς τούτων τάξεως καὶ κινήσεως δύναιτ̓ ἂν καλῶς βουλεύσασθαι περὶ μουσικῆς καὶ τῶν ἔργων τῶν κατὰ μουσικήν; — Οὐδαμῶς. — Τί δέ; ὁ γεωμετρίας ἄπειρος περὶ σώματος καὶ μήκους καὶ πλάτους καὶ βάθους βουλευόμενος ἂν καλῶς βουλεύοιτο; — Οὐδὲ οὗτος. — Τί δέ; ὁ νεὼς ἄρχειν οὐκ ἐπιστάμενος περὶ νεὼς ἀρχῆς καὶ ἔργων κυβερνητικῶν ἱκανῶς ἂν βουλευόμενος [7] βουλεύοιτο; — Οὐδὲ οὗτος. — Ὅστις ἄρα οὐδὲν ἱκανῶς περὶ οὐδενὸς [p. 283] οὔτε πεπαίδευται οὔτε οἶδεν, οὗτος οὐδὲ βουλεύσασθαι περὶ τούτων ἱκανός ἐστιν; χρὴ οὖν ἐπιμελεῖσθαι μάλιστα φρονήσεως καὶ παιδείας, ἵνα ἡμῖν ᾖ ῥᾴδιον περὶ ἁπάντων πραγμάτων βουλεύεσθαι καὶ εἰδέναι τὸ συνοῖσον ἑκάστῃ βουλῇ καὶ μὴ διαμαρτάνειν, ἀλλὰ καθάπερ οἱ μουσικοὶ καὶ οἱ γεωμέτραι καὶ οἱ κυβερνῆται περὶ τῶν ἰδίων ἔργων οὐκ ἀτέχνως σκέπτονται καὶ ἅπαντες οἱ περί τι δεινοὶ καὶ συνεῖναι περὶ αὐτῶν ἱκανοί εἰσιν, οὕτω δὴ καὶ ἡμεῖς περὶ [8] τῶν ἰδίων ἱκανοὶ ὦμεν βουλεύεσθαι καὶ λέγειν. ἄτοπον γὰρ τοὺς μὲν ἀρτιάζοντας σύνεσιν ἐπιδείκνυσθαι, καὶ ταῦτα εἰκάζοντας καὶ μὴ ὁρῶντας τοῦτο περὶ οὗ ἀποφαίνονται, τοὺς δὲ περὶ πραγμάτων βουλευομένους μήτε ξύνεσιν μήτε ἐπιστήμην μήτε ἐμπειρίαν ἐπιδείκνυσθαι, καὶ τούτων ἐνίοτε τῶν μεγίστων ὄντων, περὶ ὁμονοίας καὶ φιλίας οἰκιῶν καὶ πόλεων καὶ περὶ εἰρήνης καὶ πολέμου καὶ περὶ κατοικισμοῦ καὶ περὶ κατοικίσεως, περί τε παίδων καὶ περὶ γυναικῶν.

ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ БЕСЕДА: КРАТКИЙ РАССКАЗ О ТОМ, ЧТО ПРОИСХОДИТ НА СИМПОЗИУМЕ

ΔΙΑΤΡΙΒΗ ΠΕΡΙ ΤΩΝ ΕΝ ΣΥΜΠΟΣΙΩΙ.

Οἱ ἄνθρωποι γίγνονται καταφανεῖς ὁποίαν ἔχουσι διάνοιαν ἕκαστος ἐν ταῖς πανηγύρεσιν οὐχ ἧττον ἢ ἐν τοῖς συμποσίοις, πλὴν ὅτι ποικιλώτερον τὸ τῶν πανηγύρεων καὶ χρόνου πλείονος. οὐκοῦν εἰς τὰ συμπόσια δήπου οἱ μέν τινες ἀφικνοῦνται τοῦ πιεῖν ἕνεκεν καὶ οὐθὲν ἄλλο πράττουσιν, ὥσπερ οἱ διψῶντες τῶν ὁδοιπόρων, ἐπειδὰν ἔλθωσιν ἐπὶ κρήνην τινά, πίνουσιν ἐπικύψαντες. ἀλλὰ ἐκεῖνοι μὲν ἐμπλησθέντες καὶ τὸ δίψος ἀποσβέσαντες ἡσυχῇ ἀπαλλάττονται, οὔτε πράξαντες οὔτε εἰπόντες ἄτοπον οὐδέν: οἱ δὲ [2] πολλὰ καὶ δυσχερῆ ἐνίοτε καὶ λέγουσι καὶ δρῶσιν. οὐ γὰρ ὁμοίως ὑποδέχονται [p. 284] τοὺς δεομένους αὐτῶν αἵ τε Νύμφαι καὶ ὁ Διόνυσος: ἀλλὰ ἅτε διθύραμβος ὢν ὁ Διόνυσος καὶ ὑπὸ κεραυνοῦ καὶ βροντῆς γενόμενος, ὥς φασιν οἱ ποιηταί, τοὺς ἀμαθέστερον χρωμένους ἀτεχνῶς πυρὸς πίμπλησι καὶ τῷ ὄντι πολλοὺς αὐτῶν ἐμβροντήτους ἐποίησεν. οὗτοι μὲν οὖν σχεδόν τι μαινόμενοι πολλὰ κακὰ δρῶσιν, ὥσπερ Ὅμηρός φησι τὸν Κένταυρον μεθυσθέντα ἐν τῇ τοῦ [3] Πειρίθου οἰκίᾳ κακὰ ἐργάσασθαι. καὶ ἄλλοι δὲ φύσει ἀδολέσχαι οἷον ἀκροατῶν τινων λαβόμενοι τῶν συμποτῶν ἀναισθήτους καὶ μακροὺς διατίθενται λόγους: οἱ δὲ ᾄδουσι καὶ ἀπᾴδουσι, σφόδρα ἄμουσοι ὄντες, καὶ σχεδόν τι μᾶλλον λυποῦσι τῶν μαχομένων καὶ λοιδορουμένων. ἕτεροι δὲ αὐστηροὶ καὶ σώφρονες εἶναι λέγοντες ἀποκναίουσιν ἀηδίᾳ, μήτε ποτοῦ τὸ μέτριον μήτε λαλιᾶς [4] κοινωνεῖν ἀξιοῦντες. ὃς δ̓ ἂν ᾖ πρᾷος ἀνὴρ καὶ τὸν τρόπον ἱκανῶς ἡρμοσμένος, τῶν τε ἄλλων ῥᾳδίως ὑπομένει τὴν δυσκολίαν καὶ αὐτὸς ὡς οἷόν τε ἀμαθῆ χορὸν εἰς τὸ δέον καθιστὰς ῥυθμῷ τε καὶ μέλει τῷ προσήκοντι, τούς τε οἰκείους λόγους εἰσφέρων καὶ δεξιότητι καὶ πειθοῖ προσαγόμενος τοὺς παρόντας, ὥστε ἐμμελέστερον καὶ φιλικώτερον ξυνεῖναι ἀλλήλοις. [5] τὰ μὲν δὴ τῶν συμποσίων τοιαῦτα: ἀφικνοῦνται δὲ καὶ πρὸς τὰς πανηγύρεις, οἱ μὲν ἱστορίας ἕνεκεν τῶν τε ἄλλων θεαμάτων καὶ τῶν ἀγώνων: καὶ τούτων ὅσοι σφόδρα ἐσπουδακότες περὶ τὸ πρᾶγμα, διατελοῦσιν οὐθὲν ἄλλο πράττοντες ἐξ ἑωθινοῦ: πολλοὶ δὲ ὤνια κομίζοντες παντοδαπά, ἀγοραῖος ὄχλος, οἱ δέ τινες ἑαυτῶν [6] ἐπιδειξόμενοι τέχνας καὶ δημιουργίας, ἄλλοι δὲ σοφίαν τινὰ αὑτῶν ἐκφαίνοντες, πολλοὶ μὲν ποιήματα ἐπιδεικνύντες τραγῳδίας τε καὶ ἐπῶν, πολλοὶ δὲ καταλογάδην συγγράμματα, τὸν σχολῆς ἕνεκεν ἥκοντα καὶ ῥᾳθυμεῖν βουλόμενον ἐνοχλοῦντες: οὗτοι δὲ μάλιστα ἐοίκασι τοῖς μινυρίζουσι καὶ ᾄδουσιν ἐν τοῖς συμποσίοις, ὧν ἐξ ἀνάγκης ἀκούειν ἔστι, κἂν μὴ θέλῃ τις. ἐν τούτοις ὁ δυνάμενος λόγους εἰπεῖν ὠφελίμους καὶ συμφέροντας καὶ τὴν ὅλην σύνοδον εὐσχημονεστέραν καὶ ἀμείνω παρασχεῖν, οὗτος ὑπὸ τῆς ταραχῆς καὶ τοῦ πλήθους τῶν ἄλλων ἡσυχίαν ἄγει καὶ τρέπεται [7] καθ̓ αὑτόν. πεπόνθασι γὰρ δὴ οἱ πολλοὶ πρὸς τοὺς ἐκ φιλοσοφίας [p. 285] λόγους ὅπερ οἶμαι πρὸς τὰ τῶν ἰατρῶν φάρμακα. οὔτε γάρ τις ἐκείνοις εὐθὺς πρόσεισιν οὐδὲ ὠνεῖται, πρὶν ἢ περιπεσεῖν φανερῷ νοσήματι καὶ ἀλγῆσαί τι τοῦ σώματος: οὔτε τῶν τοιούτων λόγων ἀκούειν ἐθέλουσιν ὡς τὸ πολύ, ὅτῳ ἂν μὴ λυπηρόν τι ξυνενεχθῇ [8] καὶ τῶν δοκούντων χαλεπῶν. αὐτίκα τὸν εὐτυχοῦντα, ὁποίαν τινά φασιν οἱ πολλοὶ τὴν εὐτυχίαν, οἷον χρήματα ἐκ δανείων τὰ πολλὰ ἢ χώραν ἱκανὴν κεκτημένον καὶ αὐτὸν ὑγιαίνοντα καὶ τέκνων σῳζομένων καὶ γυναικός, καί τινα δύναμιν καὶ ἀρχὴν ἔχοντα μεγάλην ἄνευ πολέμου καὶ στάσεως καί τινων φανερῶν κινδύνων, οὐκ ἂν εὕροι τις ῥᾳδίως προσιόντα τοῖς τοιούτοις οὐδὲ ἀξιοῦντα [9] κοινωνεῖν τῶν ἐκ φιλοσοφίας λόγων. εἰ δέ τῳ ξυμβαίη τι πταῖσμα κατὰ τὸν βίον καὶ ἤτοι πένης ἐκ πλουσίου γένοιτο ἢ ἀσθενὴς καὶ ἀδύνατος ἐκ δυναμένου ἢ ἄλλην τινὰ ἔχων λύπην, οἱ δὲ οἰκειότερόν πως διατίθενται πρὸς τὸ πρᾶγμα καὶ τρόπον τινὰ ὑπομένουσι τοὺς τῶν φιλοσόφων λόγους καί πώς φασι δεῖσθαι παραμυθίας. κἄν τις ἀπολέσας τύχῃ τινὰ τῶν οἰκείων, ἢ γυναῖκα ἢ παῖδα ἢ ἀδελφόν, ἀξιοῦσιν ἀφικνεῖσθαι τὸν φιλόσοφον καὶ παρηγορεῖν, ὡς τότε δέον σκοπεῖν ὅπως μετρίως φέρῃ τις τὰ γιγνόμενα [10] καὶ δυνήσονται ἀντέχειν τοῖς λοιποῖς, πρότερον δὲ οὔ: ὥσπερ καὶ περὶ τὸ σῶμα ἔχουσι σχεδὸν οἱ ἀνόητοι: τὸν μὲν ἄλλον χρόνον οὐθὲν αὐτοῖς μέλει ὅπως δύνωνται ὑγιαίνειν, ἀλλὰ σιτίοις τε καὶ οἴνῳ καὶ ἀφροδισίοις καὶ τῇ ἄλλῃ διαίτῃ ὡς οἷόν τε ἀκολάστως καὶ ἀδεῶς χρῶνται, ἐὰν δ̓ ἄρα τις καταλαμβάνῃ κόπος καὶ πυρετὸς περὶ τὰς τοῦ ἀέρος μεταβολάς καὶ θεραπεύειν σφᾶς κελεύουσι μεστοὶ ὄντες ἀταξίας πολλῆς καὶ νοσημάτων ἰσχυρῶν, οἷον εἰκὸς τοὺς τοιούτους καταλαμβάνειν, ὅπως δὲ μηδὲν ἰατροῦ δεήσονται, τοῦτο τὴν ἀρχὴν οὐ σκοποῦσιν. [p. 286]

ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ БЕСЕДА: МЕЛАНКОМЫ II

ΜΕΛΑΓΚΟΜΑΣ Β ΤΗΙ ΤΑΞΕΙ Α.

Ἀναβάντες ἀπὸ τοῦ λιμένος εὐθὺς ἐβαδίζομεν, ὀψόμενοι τοὺς ἀθλητάς, ὡς ἂν τὴν ὅλην ἐπιδημίαν πεποιημένοι κατὰ θέαν τοῦ ἀγῶνος. ἐπεὶ δὲ πρὸς τῷ γυμνασίῳ ἦμεν, τοὺς μέν τινας ἑωρῶμεν ἐν τῷ δρόμῳ ἔξω τρέχοντας, καὶ κραυγὴ τῶν παρακελευομένων ἦν, τοὺς δὲ καὶ ἄλλως γυμναζομένους. τούτοις μὲν οὖν οὐκ ἐδόκει [2] προσέχειν: ὅπου δὲ πλεῖστον ὄχλον ἴδοιμεν, ἐκεῖ ἐβαδίζομεν. ὁρῶμεν οὖν πάνυ πολλοὺς ἑστηκότας πρὸς τῇ ἐξέδρᾳ τοῦ Ἡρακλέους καὶ ἑτέρους ἀεὶ προσάγοντας, τοὺς δὲ καὶ ἀπιόντας διὰ τὸ μὴ δύνασθαι ἰδεῖν. τὸ μὲν οὖν πρῶτον ἐπειρώμεθα ὁρᾶν ὑπερκύπτοντες, καὶ μόλις ἑωρῶμεν τοῦ γυμναζομένου τὴν κεφαλὴν καὶ τὰς χεῖρας ἀνατετακότος. ἔπειτα κατὰ μικρὸν ἐνδοτέρω ἐγενόμεθα. ἦν οὖν νεανίσκος πάνυ μέγας καὶ καλός, ἔτι δέ, ὡς εἰκός, μεῖζον αὐτοῦ καὶ κάλλιον ὑπὸ τῆς γυμνασίας τὸ σῶμα ἐφαίνετο. πάνυ δὲ λαμπρῶς ἐγυμνάζετο καὶ μετὰ φρονήματος, ὥστε ἀγωνιζομένῳ μᾶλλον [3] ἐῴκει. ἐπεὶ δὲ ἐπαύσατο γυμναζόμενος καὶ τὸ πλῆθος ἀνεχώρει, κατενοοῦμεν αὐτὸν ἐπιμελέστερον. ἦν δὲ ὅμοιος τοῖς ἀνδριᾶσι τοῖς ἀκριβῶς εἰργασμένοις: εἶχε δὲ καὶ τὸ χρῶμα ὅμοιον [4] χαλκῷ κεκραμένῳ. ἐπεὶ δὲ ἀπηλλάγη, τῶν παρόντων τινὰ ἠρόμεθα πρεσβύτην ὅστις εἴη. καὶ ὃς σκυθρωπάσας, Οὗτος μέντοι Ἰατροκλῆς ὁ τοῦ Μελαγκόμα ἀνταγωνιστὴς καὶ μόνος ἐκείνῳ οὐκ ἀξιῶν παραχωρεῖν τὸ γοῦν ἐφ̓ ἑαυτῷ. οὐδὲν μέντοι πλέον ἐποίει. ἡττᾶτο γὰρ ἀεὶ ἐνίοτε δἰ ὅλης τῆς ἡμέρας ἀγωνισάμενος: ἤδη μέντοι ἀπειρήκει, ὥστε τὸν τελευταῖον τοῦτον ἀγῶνα τὸν ἐν τῇ Νεαπόλει οὐδένα ταχύτερον τούτου ἐνίκησεν. ἀλλὰ νῦν ὁρᾶτε ὅσον φρονεῖ καὶ ἐν ὅσῳ πλήθει γυμνάζεται. οἶμαι δὲ ἔγωγε καὶ ἐπιχαίρειν αὐτὸν ἐκείνῳ. καὶ εἰκὸς μέντοι: οὐ γὰρ μόνον τοῦτον τὸν στέφανον, ἀλλὰ καὶ τοὺς ἄλλους ἅπαντας ἐπίσταται αὑτοῦ ὄντας. [5] Ἦ γάρ, ἔφην, τέθνηκεν ὁ Μελαγκόμας; ἐπεὶ τό γε ὄνομα καὶ ἡμεῖς ᾔδειμεν, αὐτὸν οὐδεπώποτε ἰδόντες. Οὐ πρὸ πολλοῦ γε, εἶπεν, ἀλλὰ τρίτη που ἡμέρα ἐστὶν ἀπὸ τῆς ταφῆς. Τίνι δέ, εἶπον, τούτου διέφερε, καὶ τῶν ἄλλων δέ, πότερον μεγέθει ἢ εὐψυχίᾳ; Ἐκεῖνος, [p. 293] ἔφη, ὦ βέλτιστε, πάντων ἀνθρώπων, οὐχὶ τῶν ἀγωνιστῶν μόνον εὐψυχότατος καὶ μέγιστος ἔφυ, ἔτι δὲ κάλλιστος. καὶ εἴ γε ἰδιώτης ἔμεινε καὶ μηδὲν ὅλως ἔπραξε, δἰ αὐτό που τὸ κάλλος περιβόητος ἂν ἦν: ἐπεὶ καὶ νῦν ἐπέστρεφεν ἅπαντας, ὁπότε ἀπίοι που, [6] καὶ τοὺς οὐκ εἰδότας ὅστις ἐστίν. καίτοι οὔτε ἐσθῆτι ἐκόσμει ἑαυτὸν οὔτε ἄλλῳ τῳ γιγνώσκεσθαι μᾶλλον ἐπετήδευεν ἢ λανθάνειν: ἀποδυσαμένου δ̓ οὐκ ἔστιν ὅστις ἄλλον ἐθεᾶτο, πολλῶν μὲν παίδων, πολλῶν δὲ ἀνδρῶν γυμναζομένων. εἰωθότος δὲ τοῦ κάλλους εἰς τρυφὴν ἄγειν καὶ τοὺς μετρίως αὐτοῦ μετειληφότας, τοιοῦτος ὢν τὸ εἶδος ἔτι σωφρονέστερος ἦν: καὶ καταφρονῶν δὲ τοῦ κάλλους [7] οὐδὲν ἧττον ἐφύλαττεν αὐτὸ ἐν οὕτω χαλεπῷ ἐπιτηδεύματι. πυγμὴν γοῦν ἀγωνιζόμενος οὕτως ὑγιὴς ἦν ὥσπερ τῶν δρομέων τις, οὕτω δὲ σφόδρα γεγύμναστο καὶ τοσοῦτο περιῆν τοῖς πόνοις ὥστε δυνατὸς ἦν καὶ δύο ἡμέρας ἑξῆς μένειν ἀνατετακὼς τὰς χεῖρας, καὶ οὐκ ἂν εἶδεν οὐδεὶς ὑφέντα αὐτὸν ἢ ἀναπαυσάμενον, ὥσπερ εἰώθασιν. πρότερον δὲ ἠνάγκαζε τοὺς ἀνταγωνιστὰς ἀπειπεῖν, οὐ μόνον πρὶν αὐτὸς πληγῆναι, ἀλλὰ καὶ πρὶν πλῆξαι ἐκείνους: οὐ γὰρ τὸ παίειν καὶ τιτρώσκεσθαι ἀνδρείαν ἐνόμιζεν, ἀλλὰ τοῦτο [8] μὲν εἶναι μὴ δυναμένων πονεῖν καὶ ἀπηλλάχθαι βουλομένων: τὸ δὲ ἀνέχεσθαι τοῦ χρόνου καὶ μήτε τοῦ βάρους τῶν χειρῶν ἡττᾶσθαι μήτε τοῦ πνεύματος ἐνδεᾶ γίγνεσθαι μήτε τῷ καύματι ἄχθεσθαι, τοῦτο δὲ εἶναι γενναῖον. Ὀρθῶς μέντοι, ἔφην, ὑπολαμβάνων. καὶ γὰρ ἐν τῷ πολέμῳ οἱ φαυλότατοι τὰ ὅπλα ῥίπτουσιν, εὖ εἰδότες ὅτι γυμνοὶ μᾶλλον ἂν τιτρώσκοιντο: οὕτω μᾶλλον ἡττῶνται [9] τοῦ κόπου ἢ τῶν τραυμάτων. Τοιγάρτοι, εἶπεν, ἀφ̓ οὗπερ ἤρξατο ἀγωνίζεσθαι Πυθοῖ, πρῶτος μὲν ὧν ἴσμεν ἄλειπτος διεγένετο, πλείστους καὶ μεγίστους στεφάνους ἀνελόμενος καὶ ἀνταγωνισταῖς οὔτε φαύλοις οὔτε ὀλίγοις χρησάμενος. καὶ τὸν πατέρα ἐνδοξότατον ὄντα, τὸν Μελαγκόμαν ἐκεῖνον τὸν ἀπὸ τῆς Καρίας, ἄλλους τε ἀγῶνας καὶ Ὀλυμπίασι νικήσαντα, οὐδέπω ἀνὴρ ὢν [10] ὑπερεβάλετο: οὐ γὰρ ἐκεῖνος ἄλειπτος. τοιοῦτος μέντοι ὢν ἀθλίως [p. 294] ἐτελεύτησε, τῶν μὲν πόνων τῆς ἀθλήσεως ἐπὶ πλεῖστον ἐλθών, τῶν δὲ ἐν τῷ βίῳ τερπνῶν οὐδενὸς πειραθείς. οὕτω δὲ σφόδρα φιλότιμος ὑπῆρχεν ὥστε καὶ ὅτε ἀπέθνησκεν Ἀθηνοδώρου τοῦ παγκρατιαστοῦ, φίλου ὄντος ἀπὸ παιδός, ἐπυνθάνετο πόσαι τινὲς εἶεν ἡμέραι λοιπαὶ τοῦ ἀγῶνος. καὶ ταῦθ̓ ἅμα λέγων ἐδάκρυεν ὁ [11] πρεσβύτης. Ἀλλὰ σοὶ μέν, ἔφην, συγγνώμη ὑπερλυπουμένῳ διὰ τὸ πάντως προσήκειν τί σοι αὐτοῦ. Μὰ τοὺς θεούς, εἶπεν, οὐδὲν ἔμοιγε: οὔτε γὰρ ἀπὸ γένους μοι ἦν οὔτε ἐγύμναζον αὐτόν, ἀλλὰ τῶν παίδων τινὰ τῶν παγκρατιαστῶν. ὁ δὲ ἄνθρωπος τοιοῦτος ἦν ὥστε πάντας ἐπ̓ αὐτῷ λυπεῖσθαι τοὺς ἐπισταμένους ἐκεῖνον. [12] Οὔκουν, ἔφην, ἄθλιον δεῖ καλεῖν αὐτόν: τοὐναντίον γὰρ εὐδαιμονέστατος ἂν εἴη καὶ μακαριώτατος, εἴπερ οἷος λέγεται ἦν: ᾧ καὶ γένους ὑπῆρξε λαμπροῦ τυχεῖν καὶ κάλλους, ἔτι δὲ ἀνδρείας καὶ ἰσχύος καὶ σωφροσύνης, ἃ δὴ μέγιστα τῶν ἀγαθῶν ἐστι: τό γε μὴν θαυμαστότατον ἐν ἀνθρώπῳ, ἀήττητον γενέσθαι οὐ μόνον τῶν ἀνταγωνιστῶν, ἀλλὰ καὶ πόνου καὶ καύματος καὶ γαστρὸς καὶ ἀφροδισίων: δεῖ γὰρ πρῶτον τούτοις ἀήττητον εἶναι τὸν μέλλοντα [13] ὑπὸ μηδενὸς τῶν ἀνταγωνιστῶν λειφθήσεσθαι. ἡδονὰς δὲ τίς μείζονας ἥσθη, ὅστις φιλοτιμότατος ὢν ἀεὶ ἐνίκα καὶ θαυμαζόμενος ᾐσθάνετο; καί μοι δοκοῦσι σφόδρα αὐτὸν ἀγαπῆσαι οἱ θεοὶ καὶ μάλιστα τῇ τελευτῇ τιμῆσαι, ὡς ἂν μηδενὸς πειραθείη τῶν χαλεπῶν. ἀνάγκη γὰρ αὐτῷ ἦν προβαίνοντι ἀντὶ μὲν καλλίστου αἰσχροτέρῳ γίγνεσθαι, ἀντὶ δὲ ἰσχυροτάτου ἀσθενεστέρῳ, ἴσως δὲ καὶ λειφθῆναί του. ὅστις δὲ τοῖς μεγίστοις ἀγαθοῖς συναπέρχεται τὰ ἄριστα πράξας, οὗτος εὐδαιμονέστατα τελευτᾷ. εὕροι δ̓ ἄν τις καὶ τῶν παλαιῶν τοὺς θεοφιλεῖς ὠκυμόρους. Τίνας, ἔφη, τούτους λέγεις; [14] Τὸν Ἀχιλλέα, εἶπον, καὶ Πάτροκλον καὶ Ἕκτορα καὶ Μέμνονα καὶ Σαρπηδόνα. ἔτι δὲ ἄλλους ὀνομάζοντος ἐμοῦ, Ταῦτα μέν, ἔφη, καλῶς εἶπας εἰς παραμυθίαν ἀνθρώπων, καὶ ἔγωγε ἐβουλόμην σου ἔτι ἀκούειν: ἀλλὰ γὰρ ὥρα γυμνάζειν τὸν παῖδα, καὶ ἀπέρχομαι. [p. 295]

ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ БЕСЕДА: МЕЛАНКОМЫ I

ΜΕΛΑΓΚΟΜΑΣ Α ΤΗΙ ΤΑΞΕΙ Β.

Ἀλλ̓ ἐμοὶ, ὦ ἄνδρες, οὐδ̓ ὅτι εἴπω ἔπεισιν ὑπὸ λύπης ἅμα καὶ ἐκπλήξεως τοῦ αἰφνιδίου πάθους. οὐ γὰρ μόνον διὰ τὴν ἀρχὴν ἣν ἔχω μᾶλλον ἑτέρου μοι τῶν πολιτῶν οἰκεῖον τὸ συμβεβηκός, ἀλλὰ καὶ ἰδίᾳ μοι φίλος ἦν Μελαγκόμας ὑπὲρ ἅπαντας, ὥσπερ καὶ ὑμῶν ἐπίστανται οἱ πλείους. καὶ ἔμοιγε ἄτοπον φαίνεται τὸ ἐπὶ τοῖς τεθνεῶσιν ἔθος, ὅτι τοῖς πλεῖστα λυπουμένοις μάλιστα προσήκειν δοκεῖ τὸ ἐπ̓ αὐτοῖς λέγειν. οἱ γὰρ σφοδρότατα ἀνιώμενοι [2] ἀδύνατοι λέγειν ὑπ̓ αὐτοῦ τούτου εἰσίν. ἔτι δὲ καὶ ἡλικίας ἐν τούτῳ εἰμί, ἐν ᾧ ἡ μὲν τοῦ λόγου δύναμις ἧττον ἅπασιν ὑπάρχει, τὸ δὲ χαίρειν καὶ τὸ λυπεῖσθαι ἰσχυρότατον γίγνεται. ἀλλ̓ ἐπειδὴ τιμιώτερος μὲν στρατηγοῦ ἔπαινος ἐπὶ στρατιώτῃ ἀγαθῷ τελευτήσαντι, τιμιώτερος δὲ παντὸς ἄρχοντος ἢ ἰδιώτου, κἀμοὶ λεκτέον τῆς ἀρχῆς ἕνεκεν ὡς ἂν δύνωμαι. πρέποι δ̓ ἂν τῇ ἐκείνου ἀρετῇ καὶ τῇ ἐμῇ νεότητι μηδὲν μακρὸν ἀπαιτεῖν μηδὲ ἀκριβῆ μᾶλλον ἢ γενναῖον τὸν ἔπαινον. Πρῶτον μὲν οὖν εὐγενείας ἀληθοῦς ἔτυχεν. οὐ γὰρ εἴ τῳ πλουσίων συνέβη τυχεῖν προγόνων, οὐ μὴν οὐδ̓ εἰ βασιλέων, [3] τὰ δὲ ἄλλα φαύλων, ὅδε ἂν εἴη καλῶς γεγονώς, ἀλλ̓ οἱ φύντες ἐξ ἀγαθῶν, ὥσπερ ὅδε. ὁ γὰρ πατὴρ αὐτοῦ τῶν κατ̓ αὐτὸν διήνεγκε τοῖς καλλίστοις, εὐψυχίᾳ καὶ ῥώμῃ. δηλοῦσι δὲ αἱ νῖκαι ἃς ἐνίκησε καὶ ἐν Ὀλυμπίασι καὶ ἐν τοῖς ἄλλοις ἀγῶσιν. αὐτὸς δὲ ἔφυ κάλλιστος ἀνθρώπων, οὐ τῶν νῦν μόνον, ἀλλ̓, ὡς ἔνεστιν εἰκάζειν ἐκ τῆς ὑπερβολῆς, καὶ ἁπάντων ἁπλῶς τῶν ἐξ ἅπαντος [4] τοῦ χρόνου ὠνομασμένων ἐπὶ κάλλει, ὅσοι θνητοὶ ἐγένοντο. οἱ μὲν γὰρ πολλοὶ τῶν νενομισμένων καλῶν, μέρη τινὰ τοῦ σώματος εὐπρεπῆ ἔχοντες, ἔπειτα δὲ ἔδοξαν καλοί, τῆς ὄψεως ἀεὶ τὰ ἥδιστα βουλομένης ὁρᾶν, τῶν δὲ ἡττόνων ἀμελούσης. οἱ δέ τινες φύσει μὲν εὐειδοῦς σώματος οὐκ ἔτυχον, ὥρα δὲ αὐτοῖς ἐπῆλθεν: ἡττώμενοι [p. 287] δὲ ὑπὸ τῆς ὥρας οἱ ἐντυγχάνοντες κάλλος αὐτὴν ὠνόμασαν, [5] ἀνθούσης ἀεὶ τῆς ἀκμῆς ἐν ἅπασι καὶ ζῴοις καὶ φυτοῖς. τοιούτους μὲν οὖν μυρίους ἂν εὕροι τις τοὺς αὐτοὺς ὁτὲ μὲν καλοὺς δοκοῦντας, ὁτὲ δὲ αἰσχρούς, καὶ τοῖς μὲν σφόδρα ἀρέσκοντας, παῤ ἑτέροις δὲ οὐδενὸς λόγου τυγχάνοντας. ὁλόκληρον δὲ καὶ ἀληθινὸν κάλλος θαυμαστὸν εἴ τῳ ὑπῆρξεν ὥσπερ τῷδε. ἐν ἅπαντι μὲν γὰρ τῷ σώματι ἐκέκτητο αὐτό, ἀεὶ δὲ ὁμοίως, καὶ πρὸ ἥβης καὶ ὕστερον: καὶ οὐκ ἄν ποτε ἐπὶ τοσοῦτον τοῦ χρόνου προῆλθεν, οὐδὲ εἰ πάνυ μακροῦ γήρως ἔτυχεν, ὥστε ἀμαυρῶσαι τὸ εἶδος. τεκμήριον δὲ τῆς [6] ὑπερβολῆς: οὐ γὰρ ἐν ἰδιώταις ἐξεταζόμενος διέφερεν οὐδὲ ὑπὸ ὀλίγων θεωρούμενος ὑπὸ τούτων ἐθαυμάζετο, ἀλλὰ μὴν ἀεὶ δήπου ἐν τοῖς ἁπάντων καλλίστοις, ἅμα τοῖς ἀθληταῖς ὤν. οἱ γὰρ μέγιστοι καὶ εὐειδέστατοι καὶ πλείστης ἐπιμελείας τῶν σωμάτων τυγχάνοντες οἵδε εἰσίν. ἑωράθη δὲ μικροῦ δεῖν ὑπὸ πάντων ἀνθρώπων. οὔτε γὰρ πόλις οὐδεμία τῶν ἐνδόξων οὔτε ἔθνος οὐδέν, ἔνθα μὴ ἀφίκετο: καὶ παρὰ πᾶσιν ὁμοίως τὴν αὐτὴν εἶχε δόξαν, ὡς οὐδένα ἰδοῦσι καλλίονα. ὁ δὲ ὑπὸ πλείστων μὲν θαυμασθείς, ἐν δὲ τοῖς καλλίστοις μόνος ἔχων τὴν ὑπὲρ τοῦ κάλλους φήμην δῆλον ὡς [7] θείας τινὸς μορφῆς ἔτυχεν. ἐγὼ οὖν πρῶτον εὐδαιμονίζω τοῦ κάλλους αὐτόν, ὃ δὴ τῶν ἀνθρωπίνων ἐστὶν ἀγαθῶν ἀριδηλότατον, καὶ ἥδιστον μὲν θεοῖς, ἥδιστον δὲ ἀνθρώποις, ἀλυπότατον δὲ τῷ ἔχοντι καὶ ἐπιγνωσθῆναι ῥᾷστον. τὰ μὲν γὰρ ἄλλα ἀγαθὰ κἂν λάθοι τινὶ προσόντα, καὶ ἀνδρεία καὶ σωφροσύνη καὶ φρόνησις, εἰ μὴ τύχοι ἔργου τινὸς ἀποδεικνύντος: τὸ δὲ κάλλος οὐχ οἷόν τε λανθάνειν. ἅμα γὰρ τῷ ἔχοντι φαίνεται: εἴποι δ̓ ἄν τις ὅτι καὶ πρότερον: οὕτως ὀξεῖαν αἴσθησιν αὑτοῦ παρέχει. ἔτι δὲ τοῖς μὲν ἄλλοις ἀγαθοῖς οἱ πλεῖστοι φθονοῦσι καὶ δυσμενεῖς γίγνονται: τὸ δὲ κάλλος τοὺς αἰσθανομένους αὐτοῦ φίλους ποιεῖται καὶ οὐδένα ἐχθρὸν [8] ἐᾷ γίγνεσθαι. εἰ δέ τίς φησι κάλλους με ποιεῖσθαι ἐγκώμια, ἀλλ̓ οὐχὶ τοῦ ἀνδρός, οὐκ ἂν ὀρθῶς αἰτιῷτο. αὐτίκα γὰρ ἔπαινος ἀνδρὸς [p. 288] ἂν λέγοιτο, ἐπειδὰν τὴν ἀνδρείαν αὐτοῦ ἐπεξίωμεν. ὅπου μὲν γὰρ ἀμφίλογον τὸ εἶναί τινα τοιοῦτον, τότε ἀποδεικνύναι χρή: ὅπου δὲ γιγνώσκεται, τὴν φύσιν ἐπαινεῖν τοῦ προσόντος ἀγαθοῦ τινι. ὁ γὰρ τοῦδε ἔπαινος ἅμα ἂν εἴη καὶ τοῦ ἔχοντος αὐτό. μάλιστα δ̓ ἄν τις θαυμάσειε Μελαγκόμαν, ὅτι μορφῇ τοιοῦτος [9] ὢν τῇ ἀνδρείᾳ διήνεγκεν. δοκεῖ γὰρ ἔμοιγε τῇ ψυχῇ φιλονικῆσαι πρὸς τὸ σῶμα καὶ σπουδάσαι ὅπως ἂν διὰ ταύτην ἐνδοξότερος γένηται. γνοὺς οὖν τῶν πρὸς ἀνδρείαν ἔργων κάλλιστον ἅμα καὶ ἐπιπονώτατον τὴν ἄθλησιν, ἐπὶ ταύτην ἦλθεν. τῶν μὲν γὰρ πολεμικῶν ὅ τε καιρὸς οὐκ ἦν ἥ τε ἄσκησις ἐλαψροτέρα. φαίην δ̓ ἂν ἔγωγε καὶ ἀρετῆς ἥττονος εἶναι. μόνης γὰρ εὐψυχίας ἐπίδειξις ἐν τοῖς πολεμικοῖς, ἡ δὲ ἄθλησις ἅμα μὲν ἀνδρείαν, ἅμα δὲ ἰσχύν, [10] ἅμα δὲ σωφροσύνην ἐμποιεῖ. καὶ τοίνυν τῆς ἀθλήσεως εἵλετο οὐ τὸ ῥᾷστον, ἀλλὰ τὸ χαλεπώτατον: πυγμὴν γὰρ ἤσκησεν. χαλεπὸν μὲν οὖν καὶ τοῦ ἐλαχίστου ἔργου ἐπ̓ ἄκρον ἐλθεῖν, μήτι γε ἐν τῷ μεγίστῳ καὶ δυσχερεστάτῳ πάντας ὑπερβαλέσθαι, ὥσπερ ὅδε. καὶ τὸ μὲν τοὺς στεφάνους αὐτοῦ καθ̓ ἕκαστον ἐπεξιέναι καὶ τοὺς ἀγῶνας, ἐν οἷς ἐνίκησε, πρὸς εἰδότας ὑμᾶς περιττόν, ἄλλως [11] τε καὶ ἑτέρους ἂν εἴποι τις τῶν αὐτῶν τυχόντας. ὃ δὲ μηδενὶ ὑπῆρξεν, ἐπίστασθε μὲν ὁμοίως, δἰ αὐτὸ μέντοι τοῦτο ῥητέον ῾τοῖς γὰρ μὴ εἰδόσιν οὐδὲ πιστεῦσαι ῥᾴδιον̓ ὅτι τοσούτοις ἀνταγωνισταῖς χρησάμενος καὶ οὕτως ἀγαθοῖς ὑπ̓ οὐδενὸς ἡττήθη, αὐτὸς δὲ ἀεὶ πάντας ἐνίκα. καίτοι οὔτε στρατηγὸν εὕροι τις ἂν ἐν παντὶ τῷ χρόνῳ ἀήττητον οὔτε ἀριστέα πολεμικόν, ὃς οὐκ ἤδη ποτὲ καὶ ἔφυγεν ἐκ μάχης. οὐδὲ γὰρ ὅτι ταχέως ἐτελεύτησε, διὰ τοῦτο φαίη τις ἂν ἀήττητον διαγενέσθαι. πολὺ γὰρ πλείστους ἂν ἀγῶνας ἠγωνίσατο: ἐν δὲ τῇ πείρᾳ τὸ σφάλλεσθαι, οὐκ ἐν τῷ [p. 289] μήκει τοῦ χρόνου. ἔτι δὲ καὶ τόδε ἄν τις αὐτοῦ κατεπλάγη, τὸ μήτε παιόμενον αὐτὸν μήτε παίοντα νικᾶν: τοσοῦτο τῇ ῥώμῃ περιῆν [12] καὶ τῷ δύνασθαι πονεῖν. πολλάκις γὰρ δἰ ὅλης τῆς ἡμέρας ἠγωνίσατο ἐν τῇ σφοδροτάτῃ ὥρᾳ τοῦ ἔτους, καὶ δυνάμενος θᾶττον ἂν περιγενέσθαι παίων οὐκ ἐβούλετο, νομίζων τὸ μὲν πληγῇ νικῆσαι καὶ τοῦ φαυλοτάτου ἔσθ̓ ὅτε εἶναι τὸν βέλτιστον, εἰ τύχοι: τὴν δὲ ἀληθεστάτην νίκην, ὅταν ἄτρωτον ἀναγκάσῃ τὸν ἀντίπαλον ἀπειπεῖν. οὐ γὰρ τοῦ τραύματος, ἀλλ̓ ἑαυτοῦ ἡττῆσθαι. καὶ τὸ ὅλῳ τινὰ τῷ σώματι ἀπειπεῖν, ἀλλὰ μὴ τῷ πληγέντι μέρει, λαμπρόν. τὸν δὲ ἐπειγόμενον ὡς οἷόν τε τάχιστα νικῆσαι καὶ παίοντα καὶ συμπλεκόμενον αὐτὸν ἡττῆσθαι τοῦ καύματος καὶ τοῦ χρόνου. [13] εἰ δέ τις οὐ ταύτῃ ὑπολαμβάνει, ἐννοείτω ὅτι σύες καὶ ἔλαφοι, μέχρι μὲν αὐτοῖς ἡ ἰσχὺς πάρεστιν, οὔτε ἀνθρώποις οὔτε κυσὶν ὁμόσε χωροῦσιν: ὅταν δὲ ἡττηθῇ καὶ κάμῃ, τηνικάδε συμπλέκεται, καὶ μᾶλλον ἐθέλει τιτρώσκεσθαι καὶ ἀποθνῄσκειν ἢ πονεῖν ἔτι διωκόμενα. ὁμοίως δὲ καὶ ἄνδρες ἐν πολέμῳ, καίτοι εἰδότες ὅτι μᾶλλον ἂν παίοιντο φεύγοντες ἢ μένοντες, διὰ τὸ μὴ βούλεσθαι πλείω χρόνον κάμνειν ἀπίασι παραδόντες αὑτοὺς τοῖς ὄπισθεν παίειν. οὕτω τό γε τραυμάτων καταφρονεῖν οὐκ ἀνδρείας ἐστίν, ἀλλὰ τοὐναντίον. [14] οἶμαι δὴ ἐν ταὐτῷ πάντα εἰρῆσθαι καὶ περὶ ἀνδρείας καὶ περὶ εὐψυχίας καὶ περὶ ἐγκρατείας καὶ περὶ σωφροσύνης. εἰ μὴ γὰρ ἐγκρατής τε καὶ σώφρων ἦν, οὐκ ἂν οἶμαι τοσοῦτο τῇ ῥώμῃ ὑπερέσχεν οὐδὲ εἰ φύσει ἰσχυρότατος ὑπῆρχεν. καὶ ἔγωγε οὐκ ἂν ὀκνήσαιμι εἰπεῖν ὅτι καὶ τῶν παλαιῶν ἡρώων, οὓς ἅπαντες ὑμνοῦσιν, οὐδενὸς ἐλάττονα ἀρετὴν εἶχεν, οὔτε τῶν ἐν Τροίᾳ πολεμησάντων οὔτε τῶν ὕστερον ἐν τῇ Ἑλλάδι τοὺς βαρβάρους ἀμυναμένων. [15] καὶ εἴ γε τότε ἐγένετο, ἅπερ ἐκεῖνοι ἔπραξεν ἄν. καὶ καθόλου δὲ ἔγωγε τοῦτο τῆς ἐν τοῖς πολέμοις ἀρετῆς προκρίνω, ὅτι πρῶτον μὲν οἱ ἐνθάδε ἄριστοι κἀκεῖ διαφέροιεν ἄν: ὁ γὰρ ἰσχυρότερος τῷ σώματι καὶ πλείω χρόνον πονεῖν δυνάμενος, οὗτος οἶμαι καὶ ἄνευ ὅπλων καὶ σὺν ὅπλοις κρείττων ἐστίν: ἔπειτα οὐχ ὅμοιον πρὸς ἰδιώτας ἀγωνίζεσθαι καὶ τῷ παντὶ φαυλοτέρους ἢ ἐξ ἁπάσης τῆς οἰκουμένης τοὺς κρατίστους ἔχειν ἀντιπάλους. κἀκεῖ μὲν ἅπαξ ὁ κρατήσας τὸν ἀνταγωνιστὴν ἀπέκτεινεν, ὥστε μὴ αὖθις [p. 290] ἔχειν τὸν αὐτὸν ἀντίπαλον: ἐνθάδε δὲ ἡ νίκη περὶ τῆς ἡμέρας ἐκείνης ἐστίν, ἔπειτα καὶ τοὺς ἡττωμένους ὁμοίως ὁ νικῶν ἀνταγωνιστὰς [16] ἔχει καὶ τῶν ἄλλων τὸν βουλόμενον. ἔτι δὲ ἐνθάδε μὲν ὁ κρείττων τοῦ ἥττονος περίεστιν: οὐδενὶ γὰρ ἄλλῳ ἢ τῇ εὐψυχίᾳ καὶ ἰσχύϊ δεῖ κρατεῖν: ἐν δὲ τοῖς πολέμοις ἡ τοῦ σιδήρου δύναμις, πολὺ κρείττων οὖσα τῆς ἀνθρωπίνης φύσεως, οὐκ ἐᾷ τὴν τῶν σωμάτων ἀρετὴν ἐξετάζεσθαι, πολλάκις δὲ πρὸς τῶν χειρόνων γίγνεται. ὅσα δὲ αὖ περὶ ἀθλήσεως, καὶ περὶ τοῦ ἀθλητοῦ εἴρηκα καὶ ἀποδειχθέντος γε ὅτι ἄριστός ἐστι τῶν ἐν τῷ ἔργῳ. ἴσως δὲ κἀμοὶ καὶ τοῖς παροῦσι προσήκων ὁ λόγος, ὥστε τοῦτο ἄριστον ἀποφαίνειν. ὅτῳ ἄρα ὑπῆρξε μὲν κάλλος σώματος, ὑπῆρξε δὲ ἀνδρεία καὶ εὐψυχία, ἔτι δὲ σωφροσύνη καὶ τὸ ἀήττητον γενέσθαι, τίνα ἂν [17] τοῦδε τοῦ ἀνδρὸς εὐδαιμονέστερόν τις φήσειεν; καίτοι αὐτῷ τούτῳ παραγενέσθαι χαλεπωτάτω ἐστὸν ἀνδρεία καὶ σωφροσύνη: κάλλος γὰρ ἀνθρώπους μάλιστα δὴ χαυνοῖ καὶ ἀναπείθει τρυφᾶν, ὡς ἂν δόξης μὲν ἑτέρας οὐ δεομένους, ὅταν τις περιβόητος ᾖ τὸ εἶδος, ἡδίονος δ̓ οὔσης τῆς ῥᾳθυμίας. εὕροι δ̓ ἄν τις ἐξ ἀρχῆς ἀναλογιζόμενος τοὺς καλλίστους τῶν πρότερον τοὺς δὴ πολλοὺς αὐτῶν οὐδὲν ἀνδρείας οὐδὲ ἀρετῆς ἔργον ἀποδειξαμένους, ἀλλὰ Γανυμήδης μὲν διὰ τὸ παῖς μὲν ἀφανισθῆναι ἐξ ἀνθρώπων οὐδὲν δοκεῖ [18] πρᾶξαι λαμπρόν: περὶ δὲ Ἀδώνιδος ἢ Ἰασίωνος ἢ τῶν ὁμοίων, ὅσοι περιττῆς δόξης ἐπὶ τῷ εἴδει ἔτυχον, οὐδὲν ὅτι μὴ περὶ τοῦ κάλλους ἀκούομεν. μόνους δὲ ἂν εἴποι τις ἀνδρείους τῶν ἄγαν καλῶν Θησέα καὶ Ἀχιλλέα, καὶ τούτοις οὐ πάνυ ἡ σωφροσύνη ὑπῆρξεν. οὐ γὰρ ἂν αὐτῶν ὁ μὲν Ἑλένην πρὸς βίαν ἥρπασεν, ὁ δ̓ ἐστασίαζεν ἐπὶ Τροίας ὧν ἕνεκεν ἐστασίαζεν. Ἱππολύτῳ δὲ σωφροσύνη [p. 291] μὲν ὑπῆρξεν, ἀνδρεία δὲ ἄδηλον εἰ παρῆν: οὐ γὰρ ἀληθὲς τεκμήριον κυνηγεσία. [19] ἀλλ̓ ὃς δὴ πάντα τὰ ἐν ἀνθρώποις ἀγαθὰ ἐκτήσατο, ἄξιος ἂν εἴη καὶ τῆς τελευτῆς εὐδαιμονίζεσθαι. εἰ μὲν γὰρ ὁ πλεῖστος ἀνθρώποις χρόνος ἄριστος ἦν, ταύτῃ ἄν τις αὐτὸν ὠλοφύρατο: νῦν δέ, ὀλίγου τοῦ παντὸς ἀνθρώποις βίου δεδομένου, πλείστους ἂν εὕροι τις, οἷς πολὺ ἄμεινον εἶχεν, εἰ θᾶττον ἐτελεύτησαν: τοσαῦται [20] συμφοραὶ καταλαμβάνουσιν. ἔτι δὲ τῶν παλαιῶν τοὺς ἐξοχωτάτους ἀκούομεν οὐδένα αὐτῶν ἐπὶ πολὺ ἐλθόντα τοῦ βίου, Πάτροκλόν τε καὶ Ἀντίλοχον, ἔτι δὲ Σαρπηδόνα καὶ Μέμνονα καὶ Ἀχιλλέα καὶ Ἱππόλυτον: τούς τε Βοιωτοὺς Ὦτον καὶ Ἐφιάλτην, οὓς μεγίστους καὶ καλλίστους γενέσθαι φησὶν Ὅμηρος μετὰ Ὠρίωνα, αὐτόν τε ἐκεῖνον. ἀλλ̓ οἵδε μὲν δἰ ἀφροσύνην ἀπώλοντο: τοὺς δὲ ἄλλους, οὓς εἷπον, θεῶν παῖδας καὶ ἀπογόνους εἶπον. οὐκ ἂν οὖν οἱ θεοὶ τοῖς ἑαυτῶν παισὶ καὶ οὓς μάλιστα ἐφίλουν ταχεῖαν ἐποίησαν τὴν τελευτήν, εἰ μὴ ἀγαθὸν τοῖς ἀνθρώποις τοῦτο ἐτίθεντο. [21] ταῦτα οὖν, ὦ ἄνδρες, λογιζομένους ὑμᾶς ἐκεῖνόν τε ὡς μακάριον νομίζειν χρὴ καὶ αὐτοὺς μηδὲν ἧττον διὰ τοῦτο ἐφίεσθαι τῶν πόνων καὶ τῆς φιλοτιμίας ὡς, εἴ τινι συμπέσοι τελευτῆσαι ταχύτερον, ἀνόνητος ἐσόμενος τῶν ἀγαθῶν τινος: ὁ γὰρ εὐκλεοῦς δόξης τυχὼν μεστὸς ἄπεισι τῶν ἀγαθῶν: ἀλλὰ καὶ γυμνάζεσθε προθύμως καὶ πονεῖτε, οἱ μὲν νεώτεροι νομίζοντες αὑτοῖς ἀπολελεῖφθαι τὴν ἐκείνου χώραν, οἱ δὲ πρεσβύτεροι τῶν ἰδίων ἔργων ἀξίως. καὶ φρονεῖτε δὲ ἐπ̓ αὐτοῖς ὅσον χρὴ ἄνδρας πρὸς ἔπαινον καὶ δόξαν [22] ἀγαθὴν βιοῦντας καὶ τῆς ἀρετῆς ὄντας ἀσκητάς. τὸν δὲ ἀποιχόμενον μνήμῃ τιμᾶτε, μὴ δάκρυσιν: οὐ γὰρ πρέποι ἂν ἥδε ἡ τιμὴ γενναίοις ὑπὸ γενναίων, οὐδ̓ ἂν Ὅμηρον ἐπαινέσαιμι, ὅτι φησὶ δεύεσθαι τάς τε ψαμάθους καὶ τὰ ὅπλα τοῖς δάκρυσι τῶν Ἀχαιῶν. ἀλλὰ ἐκεῖνος μὲν ποιητικῇ μᾶλλον ἠκολούθησεν ἡδονῇ, θρήνων ὑπερβολὰς ἐπιδειξάμενος, ὑμεῖς δὲ ἐγκρατῶς φέρετε. [p. 292]

ТРИДЦАТАЯ БЕСЕДА: ХАРИДЕМУС

ΧΑΡΙΔΗΜΟΣ.

Δ. Ἀκηκόειν μὲν καὶ πρότερον πρὶν ὑμᾶς ἰδεῖν πρὸ ἱκανοῦ περὶ τῆς Χαριδήμου τελευτῆς. εὐθὺς γὰρ ἐπυνθανόμην, ὡς παρέβαλον δευρί, περί τε ἄλλων τινῶν καὶ μάλιστα δὴ περὶ τούτων ἀμφοτέρων, ὅπου τε εἶεν καὶ ὅ,τι πράττοιεν. καί μοί τις ἐντυχὼν οὐ πάνυ τι αὐτοὺς ἐπιστάμενος, ἀλλ̓ ὅσον ἀκοῦσαι τὰ ὀνόματα, ἠρώτησεν εἰ τοὺς Τιμάρχου υἱεῖς λέγω: κἀμοῦ φήσαντος, τοῦτον ἐδήλου, τὸν νεώτερον δὴ λέγων, ἐν Μεσσήνῃ ἔτι εἶναι μετὰ σοῦ διὰ τὸ πένθος τἀδελφοῦ: τελευτῆσαι γὰρ αὐτοῖν τὸν πρεσβύτερον. [2] φανερὸς οὖν ἦν Χαρίδημον ἀπαγγέλλων τεθνηκέναι: καὶ τότε μὲν ἐδόκει καὶ ἀμφιβολία τις εἶναι, καίτοι σαφῶς τἀνθρώπου εἰρηκότος: αὖθις δὲ ἀκριβέστερον ἔγνωμεν. καὶ οἶμαί γε ἐμαυτὸν οὐ πολύ τι ἔλαττον ὑμῶν δηχθῆναι: τὸ μὲν γὰρ μᾶλλον φάναι οὐ θεμιτὸν οὐδὲ ὅσιον ἡμῖν, εἴ τις ἐκεῖνον μᾶλλον ἐφίλει ὑμῶν τοῦ τε [3] πατρὸς καὶ ἀδελφοῦ. καίτοι οὐ μέγα ἰσχύειν ἔοικεν ἡ φύσις ἐν τοῖς φαύλοις: οἷόν τι καὶ περὶ τοῦτον τὸν Ὀπούντιον ἀκούω γεγονέναι χαρίεντα καὶ κομψὸν νεανίσκον ἀποβαλόντα, ἡμέτερον κἀκεῖνον ἑταῖρον, ἀλλ̓ ὅμως ἔλαττον αὐτὸν λυπηθῆναί φασιν ἢ εἴ τι ἄλλο τῶν ἐκ τῆς οἰκίας ἀπολωλέκει. ἀλλ̓ ὑμεῖς γε πάνυ ἐοίκατον ἀχθομένω τῇ συμφορᾷ: καὶ οὐδὲν θαυμαστόν: ἐπεὶ καὶ τῇ πόλει ὑμῶν καὶ τῇ Ἑλλάδι πάσῃ ὠφέλιμος ἂν ἦν τοιοῦτος ἀνὴρ ἐν τῷ βίῳ διαγενόμενος οἷος δὴ Χαρίδημος τάχα ἔμελλεν ἔσεσθαι. οὐ γὰρ ἔγωγε ἐκείνου μειρακίου ὄντος οὐδένα ἔγνων εὐψυχότερον οὐδὲ ἄμεινον πεφυκότα. [4] — Τ. Εἴ γε ᾔδεις ὅπως διέκειτο πρὸς σέ, πολὺ ἂν μᾶλλον ἐνεκωμίαζες αὐτόν. ἐμοὶ μὲν γὰρ ἐδόκει κἀμοῦ τοῦ πατρός, οὐ μόνον τῶν ἄλλων ἀνθρώπων σὲ προτιμᾶν, ὅς γε καὶ ἐν τῇ νόσῳ κἀπειδὴ πρὸς αὐτῷ σχεδόν τι τῷ θανάτῳ ἦν, καὶ ἡμῶν ἔνδον ὄντων καὶ ἄλλων ξυγγενῶν καὶ πολιτῶν καὶ γνωρίμων σὲ ὠνόμαζε, τὸ παράπαν [p. 296] πάνυ μόλις ἤδη φθεγγόμενος, καὶ ἡμᾶς ἐκέλευε λέγειν, ὅταν σοι ἐντύχωμεν, ὅτι σοῦ μεμνημένος ἐτελεύτα. καὶ γὰρ τὸ συνεῖναι αὐτῷ καὶ διαλέγεσθαι ἕως ὑστάτου παρέμεινεν. οὐ μὴν ἀλλὰ καὶ ζῶν οὕτω διέκειτο ὥστε καὶ τῇ σιωπῇ καὶ τῷ βαδίσματι καὶ τοῖς [5] ἄλλοις πᾶσί σε ἐμιμεῖτο, ὡς ἔλεγον οἱ εἰδότες. — Δ. Οὔτοι ταῦτα ἐμιμεῖτο ἐκεῖνος οὔτε ἐμὲ οὔτε ἄλλον οὐδένα, ἀλλ̓ οὕτως πεφύκει. πρότερον δὲ ἴσως ὑμᾶς ἔτι παῖς ὤν ἐλάνθανεν: ἔπειτα προϊὼν ἐκδηλότερος ἐγένετο. πολὺ γὰρ μᾶλλον ἐκείνῳ ἔπρεπεν ἢ ἄλλῳ τινὶ τό τε ἀνδρεῖον καὶ τὸ σεμνὸν τοῦ σχήματος. ἀλλὰ μή τι ὑμᾶς ἐλύπει τούτοις ἢ σκυθρωπότερος ὑμῖν ἐφαίνετο; — Τ. Ἐμοὶ μὲν γὰρ ἐδόκει τοὐναντίον πολλῶν ἱλαρώτερος καὶ πρὸς τὸ παίζειν ἕτοιμος, ὅσαι ἐλευθέριοι παιδιαί, καὶ ἀεί πως μειδιᾶν πρὸς τοὺς συνήθεις. γελῶντα δὲ αὐτὸν ἀνέδην οὐ πολλάκις εἶδον. οὐδὲν οὖν ἡμᾶς ἐλύπει. καὶ γὰρ δὴ καὶ ἐπῃνεῖτο ὑπὸ πολλῶν καὶ μᾶλλον ἐκεῖνον ᾐσχύνοντο οἱ πολῖται δύο καὶ εἴκοσιν ἐτῶν ὄντα ῾τοσούτων γὰρ ἐτελεύτησεν̓ ἢ τοὺς πρεσβυτέρους τε καὶ ἐνδόξους. — [6] Δ. Ἀλλ̓ ἦ τι ἄλλο ὑμῖν ἐπέστειλεν ἢ διελέχθη τελευτῶν; — Τ. Πολλὰ καὶ δαιμόνια, ὥς γε ἐμοὶ δοκεῖ πατρὶ ὄντι: ὅς γε ἐν τούτῳ τῆς ἡλικίας ἐκ τοῦ βίου μεθιστάμενος οὐχ ὅπως ὠλοφύρετο αὑτὸν ἢ λυπουμένῳ ἐῴκει, ἀλλὰ τοὐναντίον ἡμᾶς παρεμυθεῖτο. καὶ τά γε τελευταῖα τὸν παῖδα καλέσας ἐκέλευε γράφειν, ὥσπερ ἐνθουσιῶν, παράκλησίν τινα ἡμῖν, ὥστε ὑπενόουν ἐγὼ μὴ ἄρα ἐξεστηκὼς ἤδη διὰ τὸν θάνατον ταῦτα ποιοῖ: πλὴν ὅτι οἱ παρόντες θαυμαστῶς [7] ἐπῄνουν. — Δ. Ἔχεις οὖν τὰ γεγραμμένα; — Τ. Πῶς γὰρ οὔ; — Δ. Θέλεις οὖν εἰπεῖν; — Τ. Ἀλλ̓ αἰσχύνομαι μὴ οὐκ ὀρθῶς ἔχῃ, ὡς ὑπὸ νεωτέρου τε καὶ ἐν τοιούτῳ καιρῷ εἰρημένα. καὶ γὰρ ἐκεῖνος ἐδόκει μοι μᾶλλον ἑνὸς σοῦ παρόντος ἂν εὐλαβηθῆναί τι εἰπεῖν ἢ τῶν ἄλλων ἁπάντων. — Δ. Οὐ πρὸς ἀλλότριον ἀναγνώσῃ, ὦ βέλτιστε, καὶ ἅμα οὐ τὴν ἑρμηνείαν ποθῶ γνῶναι τοσοῦτον ὅσον τὴν διάνοιαν ἀφ̓ ἧς ἔλεγεν, εἰ τῷ ὄντι εὐθύμως [8] καὶ θαρρῶν ἀπέθνησκεν. — Τ. Ἀλλ̓ ἔστι ταῦτα: ῾Τὰ μὲν καθ̓ [p. 297] ἡμᾶς οὕτω γέγονεν ὡς ἔδοξε τῷ θεῷ, χρὴ δὲ μηδὲν τῶν ὑπ̓ ἐκείνου γιγνομένων χαλεπὸν ἡγεῖσθαι μηδὲ δυσχερῶς φέρειν, ὡς παραινοῦσιν ἄλλοι τε σοφοὶ καὶ οὐχ ἥκιστα Ὅμηρος, λέγων μηδαμῇ ἀπόβλητα εἶναι ἀνθρώποις τὰ θεῶν δῶρα, καλῶς ὀνομάζων δῶρα τὰ ἔργα τῶν θεῶν, ὡς ἅπαντα ἀγαθὰ ὄντα καὶ ἐπ̓ ἀγαθῷ γιγνόμενα. [9] ἐγὼ μὲν οὖν οὕτω φρονῶ καὶ δέχομαι πρᾴως τὴν πεπρωμένην, οὐκ ἐν ἑτέρῳ καιρῷ ταῦτα λέγων, ἀλλὰ παρούσης τε αὐτῆς καὶ τὴν τελευτὴν ὁρῶν οὕτως ἐγγύθεν. ὑμεῖς δὲ ἐμοὶ πιστεύοντες, ἐπειδὴ καὶ μᾶλλον ὑμῶν ἐπεμελήθην ἀληθείας, καθ̓ ὅσον οἷοί τέ ἐστε, μὴ συγχωρεῖτε τῇ ἀλγηδόνι, ὡς μηδενὸς ἐμοὶ δεινοῦ συμβεβηκότος, [10] μηδὲ εἴ τις ἐπὶ τὸν δυσχερέστατον ἔλθοι τῶν λόγων ῾λέξω δὲ αὐτὸν ὑμῖν οὔτι που τερπνὸν ὄντα οὐδὲ χαρίεντα: οὐ γὰρ οἶμαι πρὸς χάριν τὴν ἡμετέραν γέγονεν: ἔχοντα δέ τι θαυμαστὸν ἴσως᾿ ὅτι τοῦ τῶν Τιτάνων αἵματός ἐσμεν ἡμεῖς ἅπαντες οἱ ἄνθρωποι. ὡς οὖν ἐκείνων ἐχθρῶν ὄντων τοῖς θεοῖς καὶ πολεμησάντων οὐδὲ ἡμεῖς φίλοι ἐσμέν, ἀλλὰ κολαζόμεθά τε ὑπ̓ αὐτῶν καὶ ἐπὶ τιμωρίᾳ γεγόναμεν, ἐν φρουρᾷ δὴ ὄντες ἐν τῷ βίῳ τοσοῦτον χρόνον ὅσον ἕκαστοι ζῶμεν. τοὺς δὲ ἀποθνῄσκοντας ἡμῶν κεκολασμένους ἤδη [11] ἱκανῶς λύεσθαί τε καὶ ἀπαλλάττεσθαι. εἶναι δὲ τὸν μὲν τόπον τοῦτον, ὃν κόσμον ὀνομάζομεν, δεσμωτήριον ὑπὸ τῶν θεῶν κατεσκευασμένον χαλεπόν τε καὶ δυσάερον, οὐδέποτε τὴν αὐτὴν κρᾶσίν τε καὶ στάσιν τοῦ ἀέρος φυλάττον, ἀλλὰ ποτὲ μὲν ψυχρόν τε καὶ παγερόν, ἀνέμου τε καὶ πηλοῦ καὶ χιόνος καὶ ὕδατος ἐμπεπλησμένον, ποτὲ δὲ αὖ θερμόν τε καὶ πνιγηρόν: μικρὸν δὲ τινα παντελῶς καιρὸν τοῦ ἔτους μετρίως ἔχειν: κατασκήπτειν δὲ καὶ πρηστῆρας ἐν αὐτῷ καὶ τυφῶνας ἐγγίγνεσθαι καὶ πολλάκις σείεσθαι κάτωθεν ὅλον. ταῦτα δὲ [12] πάντα εἶναι κολάσεις δεινάς. ἐκπλήττεσθαι γὰρ ἑκάστοτε ὑπ̓ αὐτῶν καὶ φοβεῖσθαι τοὺς ἀνθρώπους, ὁπότε συμβαίνοι. πρὸς δὲ τούτοις οὐκ ἀνεχομένους τοῦ ἀέρος τὴν φαυλότητα καὶ τὰς μεταβολὰς ἕτερα αὖ μηχανᾶσθαι μικρὰ δεσμωτήρια, τάς τε οἰκίας καὶ πόλεις, ξύλα καὶ λίθους ξυντιθέντας, ὥσπερ εἴ τις ἐν μεγάλῃ εἱρκτῇ ἑτέρας βραχυτέρας ἐνοικοδομοῖ: καὶ τὰ φυόμενα ταῦτα καὶ τὸν καρπὸν τὸν ἐκ γῆς ἕνεκα τοῦ παραμένειν ἡμᾶς γίγνεσθαι, καθάπερ δεσμώταις [p. 298] τροφὴν διδομένην ἀηδῆ τε καὶ φαύλην: ἡμᾶς δὲ ἄλλως ἀγαπᾶν διὰ [13] τὴν ἀνάγκην τε καὶ ἀπορίαν. καὶ γὰρ τοῖς ὑφ̓ ἡμῶν κολαζομένοις, ἅττ̓ ἂν παράσχῃ τις, ὑπὸ λιμοῦ καὶ συνηθείας ἡδέα φαίνεσθαι. καὶ ταῦτα τὰ σιτία τῇ μὲν ἀληθείᾳ πονηρὰ εἶναι καὶ διεφθορότα ῾δηλοῦσθαι δὲ τὴν διαφθορὰν ἐκ τῆς τῶν σωμάτων ἀσθενείας᾿, ἔτι δὲ μηδὲ ἐξ ἑτοίμου πορίζεσθαι μηδὲ πᾶσιν ἄφθονα ὑπάρχειν, ἀλλὰ μετὰ ἀμηχάνων πόνων καὶ κακῶν. ξυγκεῖσθαι δὲ ἡμᾶς ἐξ [14] αὐτῶν δὴ τῶν βασανιζόντων, ψυχῆς τε καὶ σώματος. τὴν μὲν γὰρ ἐπιθυμίας τε καὶ λύπας καὶ ὀργὰς καὶ φόβους καὶ φροντίδας καὶ μυρία πάθη τοιαῦτα ἔχειν ἐν ἑαυτῇ, καὶ δἰ ἡμέρας καὶ νυκτὸς ὑπὸ τούτων ἀεὶ κατατείνεσθαι καὶ στρεβλοῦσθαι ῾καὶ γὰρ ὅστις ἐπιεικέστερον διάκειται, καθόλου μὲν ἀπήλλακται τούτων οὐδενός, ὥσπερ δὲ θηρία ἔνδον κατακεκλεισμένα ἔχει, μετὰ βίας ὁμοῦ καὶ πειθοῦς τινος ἠναγκασμένα ἠρεμεῖν: εἰ δὲ καὶ σμικρὸν παύσαιτο [15] κατεπᾴδων καὶ προσέχων, αὐτίκα δὴ μάλα κινούμενἀ: τὸ δὲ σῶμα ἰλίγγους τε καὶ σπασμοὺς καὶ ἐπιληψίας καὶ τἄλλα νοσήματα, ὅσα δὲ οὐδὲ τῷ λόγῳ δυνατὸν διελθεῖν, ὡς ἂν αἵματος καὶ πνεύματος μεστόν, ἔτι δὲ ἐκ σαρκῶν τε καὶ νεύρων καὶ ὀστέων συγκείμενον, ἐκ μαλακῶν τε καὶ σκληρῶν καὶ ὑγρῶν καὶ ξηρῶν, ἐκ τῶν ἐναντιωτάτων. τά τε σιτία, ὅπερ εἶπον, μοχθηρὰ ὄντα καὶ τὸν ἀέρα ἀνώμαλον προσπίπτοντα τὰς μὲν ἐπιτείνειν τῶν νόσων, τὰς δὲ ἀνακινεῖν, οὐ δοκούσας μὲν εἶναι πρότερον, ἐνούσας δὲ ἐν τῇ φύσει [16] τῶν σωμάτων. καὶ ταῦτα μὲν ἔνδον ἐγκεῖσθαι τὰ κακὰ ἐν ἡμῖν αὐτοῖς, ἐλαφροτέρας δὲ τὰς ἔξωθεν κολάσεις, εἴ τις αὐτὰς παραβάλλοι ταῖς ἐκ τῆς φύσεως. ἡ γὰρ πυρός τε καὶ σιδήρου φύσις καὶ πληγῶν δὲ καὶ τῶν ἄλλων ὀξεῖα καὶ ταχὺ ἀπαλλάττει τῆς αἰσθήσεως, εἴ τις καὶ σμικρὸν ὑπερβάλοι: ἐν δὲ ταῖς νόσοις ἐνίοτε [17] παρατείνουσι καὶ πάνυ πολὺν χρόνον. τοιαῖσδε μὲν δὴ καὶ τοσαῖσδε βασάνοις ξυνεχομένους τοὺς ἀνθρώπους ἐν τῇδε τῇ φρουρᾷ καὶ τῷδε τῷ δεσμωτηρίῳ μένειν τὸν τεταγμένον ἕκαστον χρόνον, καὶ μὴ πρὶν ἀπιέναι τοὺς πολλοὺς πρὶν ἂν ἐξ αὑτοῦ ποιησάμενος ἄλλον ἀνθ̓ ἑαυτοῦ καταλίπῃ διάδοχον τῆς κολάσεως, οἱ μὲν ἕνα, [p. 299] οἱ δὲ καὶ πλείους. μένειν δὲ οὐχ ἑκόντας, ἀλλὰ μιᾷ πάντας ἁλύσει δεδέσθαι τά τε σώματα καὶ τὰς ψυχάς, καθάπερ καὶ ἐφ̓ ἡμῶν ἰδεῖν ἔστιν ἐν ἁλύσει μιᾷ δεδεμένους πολλοὺς ἐφεξῆς, τοὺς μὲν αὐτῶν σμικρούς, τοὺς δὲ μεγάλους, καὶ τοὺς μὲν αἰσχρούς, τοὺς δ̓ εὐπρεπεῖς, οὐδὲν δὲ ἧττον ἅπαντας ἐπ̓ ἴσης ἐν τῇ αὐτῇ ἀνάγκῃ [18] ἔχεσθαι. ὁμοίως δὲ καὶ ταῖς τύχαις τε καὶ δόξαις καὶ τιμαῖς ἀλλήλων ὑπερέχειν, ὥσπερ τοῖς σώμασιν. εἶναι γὰρ τοὺς μὲν βασιλέας, τοὺς δὲ ἰδιώτας, καὶ τοὺς μὲν πλουσίους, τοὺς δὲ ἀπόρους. καὶ οὐδέν γε παρὰ τοῦτο ἔλαττον κακοπαθεῖν καὶ συνέχεσθαι τῷ αὐτῷ δεσμῷ τοὺς εὐδαίμονας καλουμένους τῶν πενήτων τε καὶ ἀδόξων, [19] ἀλλὰ μᾶλλον τούτων ἐκείνους. ἰσχνοτέροις γὰρ οὖσιν αὐτοῖς κεχαλάσθαι τὸν δεσμὸν καὶ λαγαρώτερον ἑκάστῳ περικεῖσθαι: τοῖς δὲ βασιλεῦσι καὶ τυράννοις, οἷα δὴ πεφυσημένοις τὴν ψυχὴν καὶ σφόδρα εὐεκτοῦσι, μᾶλλον ἐγκεῖσθαι καὶ θλίβειν: ὥσπερ ἐν τοῖς τὰ σώματα δεδεμένοις τοὺς παχεῖς τε καὶ ὀγκώδεις τῶν λεπτῶν τε καὶ ἀτρόφων μᾶλλον ὁ δεσμὸς πιέζει: τινὰς μέντοι καὶ λίαν ὀλίγους πάρεσίν τινα ἔχειν ἐκ τοῦ θεοῦ, καὶ δεδέσθαι μέν, ἐλαφρῶς δὲ [20] πάνυ δἰ ἐπιείκειαν: ὑπὲρ ὧν αὖθις λέξομεν. πρότερον δὲ εἰπεῖν ἄξιον, ὡς ἐγώ ποτε ἤκουσα ἀνδρὸς ἀγύρτου παῖς ὤν, ὁποίαν τινὰ ἔφασκεν εἶναι τὴν ἅλυσιν, οὔτι που ταῖσδε ὁμοίαν, ἐκ σιδήρου τε καὶ χαλκοῦ πεποιημένην, πολὺ μέντοι κραταιοτέραν, τὸ δὲ σχῆμα καὶ τὴν πλοκὴν παραπλησίαν. ὥσπερ γὰρ αἵδε εἰσὶν ἐκ κρίκων τινῶν κεχαλκευμέναι δἰ ἀλλήλων διαβεβλημένων, καὶ τοῦτο ἀπ̓ ἀρχῆς μέχρι τέλους: οὕτω δὴ κἀκείνην ἔχειν, ᾗ δὴ ἔφαμεν τοὺς [21] ἀνθρώπους ὑπὸ τῶν θεῶν δεδέσθαι. συνηρτῆσθαι δὲ αὐτὴν ἅπασαν ἐξ ἡδονῆς τε καὶ λύπης, καὶ ταῦτα ἐξ ἀλλήλων πεπλέχθαι, τό τε ἡδὺ καὶ λυπηρόν, καὶ τῷ ἑτέρῳ τὸ ἕτερον ἐξ ἀνάγκης ἀεὶ ἀκολουθεῖν, ὥσπερ οἶμαι τοὺς κρίκους τῆς ἁλύσεως: ἕπεσθαι δὲ ταῖς μὲν μεγάλαις ἡδοναῖς μεγάλας λύπας, ταῖς δὲ σμικραῖς σμικροτέρας, καὶ τήν γε μεγίστην ἡδονὴν ἐπὶ τέλους εἶναι τὸν θάνατον. διὰ τοῦτο καὶ λύπην πρὸ αὐτοῦ συμβαίνειν μεγίστην: δῆλον γὰρ [p. 300] ὡς οὐκ ἔστιν ἀνθρώπῳ μείζων ταύτης τῆς λύπης καὶ ὀδύνης τῆς [22] ἀγούσης ἐπὶ τὸν θάνατον. ἔλεγε δὲ καὶ κατ̓ ἄνδρα ἕτερα εἶναι δεσμά, τοῖς μὲν ἐλάττω, τοῖς δὲ μείζω περικείμενα ὥσπερ πέδας: καλεῖσθαι δὲ ὑφ̓ ἡμῶν αὐτὰς ἐλπίδας. ὥσπερ οὖν τὰς πέδας κατωτάτω τοῦ σώματος εἶναι καὶ περὶ τοῖς ἐσχάτοις μέρεσιν, οὕτω καὶ τὰς ἐλπίδας κατωτάτω εἶναι καὶ περὶ τὸ τελευταῖον μέρος τοῦ βίου, καὶ μάλιστα δὴ κρατεῖν τοὺς ἀνθρώπους καὶ ἀναγκάζειν πάντα πάσχοντας ὑπομένειν. τοῖς μὲν οὖν ἀνοήτοις τε καὶ ἠλιθίοις ὑπερόγκους τε εἶναι τὰς πέδας ταύτας καὶ σφόδρα παχείας, τοῖς δὲ κομψοτέροις κεχαλάσθαι τε καὶ λεπτὰς περικεῖσθαι. [23] καὶ γάρ τοι προσείκαζε καὶ ῥίνῃ τι, πάνυ ἀνδρικῶς ἑπόμενος τῇ εἰκόνι: τοῦτο δὲ ἔφη μόνους εὑρίσκειν τοὺς κομψούς τε καὶ δριμεῖς. ἀποκεκλεῖσθαι γὰρ αὐτὸ πάνυ ἀκριβῶς, ὥσπερ εἴ τις ἐν δεσμωτηρίῳ ῥίνην ἀποκρύψειεν, ὅπως μηδεὶς τῶν δεσμωτῶν λαβὼν ἔπειτα λύσειεν ἑαυτόν. τοὺς οὖν φιλοτίμους καὶ φιλοπόνους μόλις μέν, ὅμως δὲ ἀνευρίσκειν. καλεῖσθαι δὲ ὑπ̓ αὐτῶν αὐτὸ λόγον. ἐπειδὰν οὖν τάχιστα εὕρωσι, χρῆσθαί τε καὶ ῥινᾶν τὰ δεσμὰ καὶ ποιεῖν τῆς ἁλύσεως τὸ καθ̓ αὑτοὺς ὡς οἷόν τε ἰσχνότατον καὶ ἀσθενέστατον, μέχρις ἂν ᾗ δυνατὸν κατεργάσωνται τάς [24] τε ἡδονὰς καὶ τὰς λύπας. βραδὺ δὲ τοῦτο γίγνεται. μόλις γὰρ αὐτῶν ὁ λόγος, ἅτε στερεῶν ὄντων καὶ ἀδαμαντίνων, καθικνεῖται καὶ κατὰ μικρὸν ἀπεσθίει, παντελῶς δὲ οὐκ ἂν δύναιτο δαπανῆσαι καὶ διελεῖν. ὅτῳ δ̓ ἂν ἐγγένηται τοῦτο τὸ φάρμακον καὶ φιλοπόνως αὐτῷ χρήσηται δἰ ἡμέρας καὶ νυκτὸς ἐφ̓ ὅσον οἷόν τ̓ ἐστίν, εὐχερῶς ἤδη τὴν φρουρὰν φέρει καὶ περιέρχεται παρὰ τοὺς ἄλλους ὥσπερ λελυμένος, καὶ τοῦ χρεὼν ἐπιστάντος ῥᾳδίως ἄπεισιν, ὡς ἂν οὐκέτι βίᾳ κρατούμενος οὐδὲ σφιγγόμενος. ἐκ τούτων ἐνίοτε οἱ θεοί τινας καὶ παρέδρους ἑαυτοῖς ποιοῦνται δἰ ἀρετὴν καὶ σοφίαν, καθόλου τῆς τιμωρίας ἀπαλλάξαντες. [25] ταῦτα μέν τις εἶπεν ἀνὴρ δυσάρεστος, ὡς ἐγὼ δοκῶ, καὶ πολλὰ λελυπημένος κατὰ τὸν βίον, ὀψὲ παιδείας ἀληθοῦς ᾐσθημένος, οὐ [p. 301] μὴν ἀληθῆ γε οὐδὲ πρέποντα θεοῖς. ἕτερος δὲ βελτίων ἐστὶ τοῦδε λόγος, ὃν πολὺ ἂν εἴποιμι προθυμότερον. ἤκουσα δὲ αὐτὸν ἀνθρώπου γεωργοῦ ἐν ἀγροίκῳ τινὶ ῥυθμῷ καὶ μέλει: πλὴν τοῦτο μὲν ἴσως οὐδὲν ἡμᾶς δεῖ μιμεῖσθαι, τὴν δὲ διάνοιαν αὐτὴν ἀπομνησθῆναι [26] πειρασόμεθα. ἔλεγε δὲ ὑμνῶν τόν τε Δία καὶ τοὺς ἄλλους θεοὺς ὡς ἀγαθοί τε εἶεν καὶ φιλοῖεν ἡμᾶς, ἅτε δὴ ξυγγενεῖς ὄντας αὐτῶν. ἀπὸ γὰρ τῶν θεῶν ἔφη τὸ τῶν ἀνθρώπων εἶναι γένος, οὐκ ἀπὸ Τιτάνων οὐδ̓ ἀπὸ Γιγάντων. ὅτε γὰρ τὰ σύμπαντα ἔσχον, ὥσπερ ἀποικίαν τινὰ αὑτῶν ἐν τῇ γῇ ἐρήμῃ οὔσῃ κατοικίσαι τοὺς ἀνθρώπους ἐφ̓ ἥττοσι τιμαῖς καὶ ὄλβῳ, δικαίοις δὲ καὶ νόμοις τοῖς αὐτοῖς: ὥσπερ αἱ μεγάλαι πόλεις καὶ εὐδαίμονες τὰς μικρὰς κατοικίζουσι: καί μοι ἐδόκει λέγειν οὐ προστιθεὶς αὐτὸς τὰ ὀνόματα, οἷον Ἀθηναῖοι Κυθνίους ἢ Σεριφίους ἢ Λακεδαιμόνιοι Κυθηρίους τὸ παλαιὸν ἐπὶ νόμοις τοῖς αὐτοῖς ᾤκισαν: καὶ μιμήματά γε παῤ ἑκάστοις τούτοις ἰδεῖν ἔστι τῶν ἐθῶν καὶ τῆς πολιτείας, ἣν οἱ κτίσαντες ἔχουσιν, ἀσθενῆ δὲ πάντα καὶ χείρονα. τὴν [27] μέντοι διαφορότητα οὐκ ἴσην εἶναι. τοὺς μὲν γὰρ ἅτε ἀνθρώπους ἀνθρώπων διαφέρειν, τὴν δὲ τῶν θεῶν ὑπεροχὴν πρὸς ἡμᾶς ἄπειρόν τινα εἶναι. μέχρι μὲν οὖν ἔτυχε νεοκατάστατος ὤν ὁ βίος, τοὺς θεοὺς αὐτούς τε παραγίγνεσθαι καὶ πέμπειν ὥσπερ ἁρμοστὰς παῤ αὑτῶν ἄρχοντας τοὺς ἐπιμελησομένους, οἷον Ἡρακλέα τε καὶ Διόνυσον καὶ Περσέα καὶ τοὺς ἄλλους, οὓς ἀκούομεν θεῶν παῖδας, τοὺς δὲ ἐκγόνους, γενέσθαι παῤ ἡμῖν: ἔπειτα ὕστερον ἐᾶσαι δἰ αὑτῶν οἰκεῖν ὅπως ἂν δυνώμεθα. καὶ τότε δὴ τὰ ἁμαρτήματα [28] καὶ τὰς ἀδικίας ξυμβαίνειν. ᾖδε δὲ καὶ ἑτέραν ᾠδήν, ὡς ὁ μὲν κόσμος οἶκός ἐστι πάνυ καλός τε καὶ θεῖος ὑπὸ θεῶν τε κατεσκευασμένος: ὥσπερ ὑπὸ τῶν εὐδαιμόνων τε καὶ πλουσίων καλουμένων ἀνδρῶν οὕστινας ὁρῶμεν κατεσκευασμένους σταθμοῖς καὶ κίοσι, καὶ χρυσῷ καὶ γραφαῖς τήν τε ὀροφὴν καὶ τοίχους καὶ θύρας [p. 302] εἰργασμένους: ὁμοίως γεγονέναι τὸν κόσμον εἰς ὑποδοχήν τε καὶ εὐφροσύνην ἀνθρώπων, εὐειδῆ καὶ ποικίλον ἄστροις τε καὶ ἡλίῳ καὶ σελήνῃ καὶ γῇ καὶ θαλάττῃ καὶ φυτοῖς, ἃ δὴ τοῦ θεῶν πλούτου [29] καὶ τέχνης τῆς ἐκείνων ἐστίν. παραγίγνεσθαι δὲ τοὺς ἀνθρώπους εἰς αὐτὸν ἑορτάσοντας, ὑπὸ τοῦ βασιλέως τῶν θεῶν κεκλημένους ἐπ̓ εὐωχίαν τινὰ καὶ θοίνην λαμπράν, ἁπάντων ἀπολαύσοντας τῶν ἀγαθῶν. κατακεῖσθαι δὲ ἄλλους ἀλλαχῇ, καθάπερ ἐν δείπνῳ, τοὺς μὲν ἀμείνονος χώρας, τοὺς δὲ φαυλοτέρας τυχόντας. εἶναι δὲ πάντα ὅμοια τοῖς παῤ ἡμῖν γιγνομένοις ἐν ταῖς ὑποδοχαῖς, πλὴν ὡς μικροῖς καὶ ἀγεννέσι θεῖα καὶ μεγάλα εἰκάσαι. φῶς τε γὰρ παῤ ἡμῖν παρέχειν τοὺς θεοὺς διττὸν διὰ λαμπτήρων τινῶν, τοτὲ μὲν πλεῖον, τοτὲ δὲ ἔλαττον, τὸ μὲν νυκτός, τὸ [30] δὲ ἡμέρας: καὶ παρακεῖσθαι δὴ τραπέζας πάντων μεστάς, σίτου τε καὶ ὀπώρας, τῆς μὲν αὐτομάτου, τῆς δὲ εἰργασμένης, ἔτι δὲ καὶ κρεῶν, τῶν μὲν ἡμέρων, τῶν δὲ ἀγρίων, οὐ μὴν ἀλλὰ καὶ τῶν ἐκ θαλάττης. εἶναι δὲ τὰς τραπέζας ἔφη, πάνυ ἀγροίκως λέγων, τούς τε λειμῶνας καὶ πεδία καὶ νάπας καὶ ἀκτάς, ἐν οἷς τὰ μὲν φύεσθαι, τὰ δὲ νέμεσθαι, τὰ δὲ θηρᾶσθαι. ἄλλα δὲ ἄλλοις πλείονα παρεῖναι, πρὸς αἷς ἂν ἕκαστοι τραπέζαις κατακλιθῶσιν. τοὺς μὲν γὰρ πρὸς θαλάττῃ τυχεῖν, τοὺς δὲ πρὸς πεδίοις, τοὺς δὲ πρὸς [31] ὄρεσι. διακονεῖσθαι δὲ τὰς Ὥρας, οἷα δὴ νεωτάτας οὔσας τῶν θεῶν, εὖ μὲν ἀμπεχομένας, καλὰς δὲ ἰδεῖν, οὔτι που χρυσῷ κεκοσμημένας, ἀλλὰ παντοίων ἀνθῶν στεφάνοις. διανέμειν δὲ καὶ τῶν ἀνθῶν αὐτῶν, καὶ τἄλλα ἐπιμελεῖσθαι τῆς ἑστιάσεως, τὰ μὲν παρατιθείσας, τὰ δὲ αἰρούσας κατὰ καιρόν. γίγνεσθαι δὲ καὶ χοροὺς [32] καὶ τὴν ἄλλην εὐπάθειαν ἅπασαν. τὸν μέντοι πόνον τοῦτον, ὃν ἔχειν δοκοῦμεν ἐν γεωργίαις τε καὶ θήραις καὶ φυτείαις, εἶναι τοσοῦτον ὅσον τοῖς κατακειμένοις τὸ ἐπορέξασθαί τινος καὶ τῇ χειρὶ λαβεῖν. ὃ δὲ ἔφην, ἄλλον ἀλλαχῇ κατακεῖσθαι, τούτου καὶ [p. 303] ἡ κρᾶσις τῶν ἀέρων αἰτία. τοὺς γὰρ πρώτους καὶ τοὺς ὑστάτους μᾶλλον τῶν ἄλλων εἶναι τοὺς μὲν ἐν ψύχει, τοὺς δὲ ἐν ἀλέᾳ, τοὺς [33] μὲν ἐγγὺς τοὺ φωτὸς ὄντας, τοὺς δὲ πόρρω. τῇ οὖν εὐφροσύνῃ καὶ τῇ εὐωχίᾳ χρῆσθαι οὐχ ἅπαντας ὁμοίως, ἀλλ̓ ἕκαστον κατὰ τὴν αὑτοῦ φύσιν. τοὺς μὲν γὰρ ἀσώτους καὶ ἀκρατεῖς οὔτε ὁρᾶν οὐδὲν οὔτε ἀκούειν οὐδενός, ἀλλὰ ἐγκεκυφότας ἐσθίειν, ὥσπερ ἐν συφεῷ ὗς, ἔπειτα νυστάζειν. τινὰς δὲ αὐτῶν μὴ ἀρκεῖσθαι τοῖς παροῦσιν, ἀλλὰ ἐπὶ τὰ πορρωτέρω διατείνειν τὰς χεῖρας, οἷον μεσογείους [34] ὄντας ἰχθύων ὀρέγεσθαι καὶ πράγματα ἔχειν: ἄλλους δὲ ἀπλήστους τε καὶ ἀθλίους ὄντας, φοβουμένους μήποτε αὐτοῖς ἐλλίπῃ, πρὸς αὑτοὺς συνάγειν καὶ σωρεύειν ὅς᾿ ἂν δύνωνται. καὶ μετὰ ταῦτα, ὅταν αὐτοὺς ἀπιέναι δέῃ, πορεύεσθαι μηδενὸς μετασχόντας, ἀλλὰ πάνυ ἐνδεεῖς, καταλείπειν οἱ δὲ ταῦτα ἑτέροις: οὐ γὰρ εἶναι φέρεσθαι μεθ̓ ἑαυτῶν. τούτους μὲν οὖν καταγελᾶσθαί τε καὶ [35] ἀσχημονεῖν. ἑτέρους δὲ πεττεύειν, τοὺς δὲ ἀστραγάλοις παίζειν: εἶναι δὲ τοὺς πεττούς τε καὶ ἀστραγάλους οὐχ οἵους ἡμεῖς νομίζομεν, ἀλλὰ τοὺς μὲν χρυσοῦς, τοὺς δὲ ἀργυροῦς, ὃ δὴ νόμισμα καλοῦμεν ἡμεῖς, ὑπὲρ ὧν διαφέρεσθαι καὶ ζητεῖν ἕκαστον πλεονεκτεῖν. πλεῖστον δὴ θόρυβον τούτους τε καὶ ἀκοσμίαν παρέχειν, τοὺς δὴ κυβεύοντας, καὶ δοκεῖν τῶν συμποτῶν ἀηδεστάτους. ἐνίοτε δὲ καὶ μάχεσθαι καὶ εἰς χεῖρας ἰέναι καὶ τιτρώσκειν ἀλλήλους. [36] μάλιστα δὲ τοὺς μεθυσκομένους ταῦτα δρᾶν. μεθύσκεσθαι δὲ οὐκ ἀπὸ οἴνου, καθάπερ τοὺς παῤ αὑτοῖς, ἀλλ̓ ὑφ̓ ἡδονῆς. τοῦτο γὰρ ἐν τῇ κοινῇ ἑστιάσει τὸ πόμα παρέχειν τοὺς θεούς, ὥστε ἐξελέγχεσθαι τὸν ἑκάστου τρόπον. δύο δὲ οἰνοχόους ἐφεστάναι, τὸν μὲν ἄρρενα, τὴν δὲ θήλειαν: ὀνομάζεσθαι δὲ αὐτοῖν τὸν μὲν Νοῦν, τὴν δὲ Ἀκράτειαν. τοὺς μὲν οὖν φρονίμους τὸν ἄρρενα οἰνοχόον ἔχειν, καὶ παῤ ἐκείνου μόνου τούτους δέχεσθαι σπανίως τε καὶ [37] σμικραῖς κύλιξι καὶ πάνυ ἀσφαλῶς κεκραμένον. κεῖσθαι γὰρ ἕνα [p. 304] κρατῆρα, τόν γε τῆς Σωφροσύνης, ἑστάναι γὰρ πολλοὺς ἐν τῷ μέσῳ καὶ διαφέροντας τῇ γεύσει ὥσπερ οἴνων πολλῶν: εἶναι δὲ αὐτοὺς ἀργυροῦς τε καὶ χρυσοῦς: ἔτι δὲ καὶ ζῷα ἔξωθεν κύκλῳ ἔχειν καὶ ἕλικάς τινας καὶ τορείας. τὸν δὲ τῆς Σωφροσύνης λεῖόν τε εἶναι καὶ οὐ μέγαν καὶ ὡς ἂν εἰκάσαι τις ὁρῶν χαλκοῦν. δεῖν οὖν ἐκεῖθεν πολλαπλάσιον λαμβάνοντας καὶ ξυγκεραννύντας σμικρόν [38] τι τῆς ἡδονῆς πίνειν. οἷς μὲν οὖν ἐστιν ὁ Νοῦς οἰνοχόος, οὕτως οἰνοχοεῖν, φοβούμενον καὶ προσέχοντα μή πῃ τῆς κράσεως ἁμαρτὼν σφήλῃ τὸν δαιτυμόνα καὶ καταβάλῃ. τὴν δὲ Ἀκράτειαν τοῖς μὲν πλείστοις ἄκρατον τὴν ἡδονὴν ἐγχεῖν, μηδὲ μικρὸν σωφροσύνης παραμιγνύουσαν, τοῖς δὲ ὀλίγον τι παντελῶς λόγου ἕνεκεν. τοῦτο δὲ εὐθὺς ἐξίτηλον γίγνεσθαι καὶ μηδαμοῦ φαίνεσθαι. τοὺς δὲ πίνοντας μὴ διαλείπειν, ἀλλ̓ ἐπισπέρχειν τε αὐτὴν καὶ κελεύειν θᾶττον ἰέναι παῤ αὐτούς, καὶ προαρπάζειν ἕκαστον. τὴν δὲ ἐπείγεσθαι καὶ περιτρέχειν ἀσθμαίνουσαν καὶ ῥεομένην ἱδρῶτι. [39] τοὺς μὲν οὖν ἐκείνης ἑστιάτορας ὀρχεῖσθαί τε καὶ κυλίεσθαι προπίπτοντας ἐν τῷ μέσῳ, καὶ μάχεσθαι καὶ βοᾶν, οἷα δὴ ποιοῦσιν οἱ μεθυσθέντες ὑπὸ οἴνου: πλὴν οὗτοι μὲν ἐπ̓ ὀλίγον καὶ μετρίως: μικρὸν γὰρ ἐξαρκεῖ καταδαρθεῖν, ἔπειτα ἄμεινον ἑαυτῶν ἔχουσιν, ἅτε ἐλαφρᾶς οὔσης τῆς μέθης: οἱ δὲ ὑπὸ τῆς ἡδονῆς καρωθέντες ὡς ἂν ὑπὸ ἰσχυροτέρου πόματος κατεχόμενοι δἰ ὅλου τοῦ βίου ταῦτα ποιοῦσι, καὶ οὐκ ἔστιν ἀπαλλαγῆναι ζῶσιν, εἰ μή γε ἀποθανοῦσιν. οὗτος γὰρ ὕπνος ἐστὶ τῶν οὕτως μεθυσκομένων καὶ [40] μόνος αὐτοὺς ὠφελεῖ. πολλοὶ δὲ καὶ ἐξεμοῦσιν ὑπὸ πλησμονῆς: γίγνεται δὲ μετὰ σπαραγμοῦ τε καὶ λύπης τῆς ἐσχάτης τὸ τὴν ἡδονὴν ἐκβάλλειν. ὅστις δ̓ ἂν ἰσχύσῃ, κουφίζεται καὶ ῥᾷον διάγει τὸ λοιπόν. σπανίως δὲ τοῦτο συμβαίνει τὸ ἐθέλειν ἐξεμεῖν, ἀλλὰ πολὺ μᾶλλον ἀεὶ πίνειν ἐθέλουσιν. οὐδὲ γὰρ παύονται τοῦ δίψους, ἀλλ̓ ἀεὶ σφοδρότερον ἔχουσι, καθάπερ οἱ τῷ οἴνῳ ἀκράτῳ χρώμένοι. οὗτοι μὲν οὖν τοιοῦτοί εἰσι καὶ καταισχύνουσι καὶ ὑβρίζουσι [p. 305] [41] τὴν χάριν τῶν θεῶν: οἱ δὲ μέτριοί τε καὶ ἐπιεικεῖς τῇ μὲν ἡδονῇ πρᾴως χρῶνται καὶ διὰ χρόνου φοβούμενοι: ὥσπερ δὲ ἄνθρωπος ἐλευθέριος κληθεὶς ὑπό τινος τῶν κρειττόνων, βασιλέως ἢ δυνάστου, τοῦ μὲν ἐσθίειν καὶ πίνειν ἀμελεῖ, πλὴν ὅσον ἀναγκαῖον, προσέχει δὲ τοῖς ἔνδον καὶ τούτοις τέρπεται: κἀκεῖνοι μέθης μὲν καὶ πεττῶν καὶ ἀστραγάλων ἀμελοῦσιν, ὁρῶσι δὲ τἄνδον ὅπως ἔχει, καὶ τόν τε ἀνδρῶνα, ἐν ᾧ κατάκεινται, θαυμάζουσί τε καὶ ζητοῦσιν ὅπως γέγονε, καὶ τὰ ἐν αὐτῷ πάντα ὥσπερ γραφάς τινας εὐειδεῖς καὶ καλὰς κατανοοῦσι, καὶ τὴν ἄλλην οἰκονομίαν τε καὶ τάξιν καὶ τὰς ὥρας, ὡς εὖ τε καὶ ἐπισταμένως ἅπαντα πράττουσι, καὶ προσέχουσιν αὐτοῖς, καὶ μόνοι δὴ τοῦ κάλλους [42] αἰσθάνονται. μέλει δ̓ αὐτοῖς ὅπως μὴ δοκῶσιν ὡς τυφλοί τε καὶ κωφοὶ μετειληφέναι τούτων, ἀλλὰ καὶ ἀπαλλαγέντες ἔχωσί τι εἰπεῖν περὶ αὐτῶν, εἴ τις πυνθάνοιτο, ἅ τε εἶδον ἅ τε ἔγνωσαν. καὶ ταῦτα φροντίζοντες καὶ μετὰ νοῦ τῆς ἡδονῆς ἐμμελῶς μετέχοντες διάγουσιν, εἷς ἑνὶ διαλεγόμενοι καὶ κατὰ δύο καὶ τρεῖς ὅμοιοι. ἐνίοτε δὲ μεγάλης κραυγῆς γενομένης καὶ θορύβου παρὰ τῶν μεθυόντων κἀκεῖσε ἀπέβλεψαν, ἔπειτα εὐθὺς πάλιν πρὸς ἑαυτοῖς ἐγένοντο. [43] καὶ ἐπειδὰν ἀπιέναι δέῃ, οἱ μὲν ἄσωτοι καὶ ἀκρατεῖς ὑπὸ τῶν ἀκολουθούντων ἕλκονται καὶ σύρονται μετὰ πόνων τε καὶ νοσημάτων κεκραγότες καὶ οἰμώζοντες, οὐδὲν εἰδότες οὔτε ὅποι παρῆλθον οὔτε ὅπως εἱστιάθησαν, κἂν πάνυ πολύν τις αὐτῶν μείνῃ χρόνον. οἱ δὲ ὀρθοί τε καὶ ἀσφαλῶς τοῖς ἑαυτῶν ποσὶν ἀπίασι, προσαγορεύσαντες τοὺς φίλους, φαιδροί τε καὶ γεγηθότες, ὡς οὐδὲν [44] ἀσχημονήσαντες. ταῦτα οὖν ὁ θεὸς ἐπισκοπῶν καὶ πάντας ὁρῶν ὡς ἐν ἰδίῳ οἴκῳ ὅπως ἕκαστος εἱστιᾶτο, τοὺς βελτίστους ἀεὶ παῤ αὑτὸν καλεῖ, κἄν τῳ σφόδρα ἀρεσθεὶς τύχῃ, μένειν αὐτὸν κελεύει καὶ συμπότην καὶ ἑταῖρον ἐποιήσατο, καὶ τοῦ νέκταρος ἤδη οὗτος εὐωχεῖται. τοῦτο δὲ ἔοικε μὲν τῷ τῆς σωφροσύνης πώματι, διαυγέστερον [p. 306] δέ ἐστιν ἐκείνου πολὺ καὶ καθαρώτερον, ὡς ἂν οἶμαι [45] θείας ὂν καὶ ἀληθοῦς εὐφροσύνης᾿. — Δ. Παπαῖ, ὦ Χαρίδημε, οἷος ὢν ἡμῖν τέθνηκας, ὡς πολὺ τῶν κατὰ σαυτὸν ἀνθρώπων ὑπερέξειν ἔμελλες, οἵαν δὲ καὶ τῷ πατρὶ καὶ τοῖς πολίταις ἐπίδειξιν σαυτοῦ παρέσχου, μὰ Δἴ οὐ λόγων, ἀλλὰ μεγάλης καὶ ἀληθινῆς ἀνδρείας. ἐγὼ μὲν οὐκ ἔχω ὅπως παραμυθήσωμαι ὑμᾶς τοιούτου στερηθέντας μὴ βαρέως φέρειν. οὐδὲ γὰρ ἐμαυτὸν οἷός τέ εἰμι [46] ἱκανῶς παραμυθήσασθαι ἐν τῷ παρόντι. σὺ δέ, ὦ Τίμαρχε, μόνος δύνασαι τὸν πατέρα τοῦτον κουφίζειν καὶ θεραπεύειν αὐτοῦ τὴν ἀτυχίαν, ἐὰν μέλῃ σοι μὴ πολὺ ἐκείνου καταδεεστέρῳ φαίνεσθαι. καὶ γὰρ ἄτοπον, εἰ τὴν μὲν οὐσίαν αὐτοῦ τὴν μὲν ἤδη παρείληφας τοσαύτην οὖσαν, τὴν δὲ αὖθις λήψῃ τοῦδε ἀποθανόντος, τὴν δὲ σωφροσύνην καὶ τὸ θάρσος καὶ τὸ τῶν καλλίστων ἐρασθῆναι ἀφήσεις, ὡς κατά γε ταῦτα οὐδὲν ἐκείνῳ προσήκων.

ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ РЕЧЬ: РОДОССКАЯ РЕЧЬ

ΡΟΔΙΑΚΟΣ.

εἰκὸς μέν ἐστιν, ὦ ἄνδρες Ῥόδιοι, τοὺς πολλοὺς ὑμῶν ἐμὲ νομίζειν ὑπὲρ ἰδίου τινὸς πράγματος ἐντευξόμενον ὑμῖν ἀφῖχθαι: ὥστε ἐπειδὰν αἴσθησθε τῶν ὑμετέρων τι κοινῶν ἐγχειροῦντα ἐπανορθοῦν, δυσχερανεῖτε ἴσως, εἰ μήτε πολίτης ὢν μήτε κληθεὶς ὑφ᾽ ὑμῶν ἔπειτα ἀξιῶ συμβουλεύειν, καὶ ταῦτα ὑπὲρ οὐδενὸς ὧν σκεψόμενοι συνεληλύθατε. [2] ἐγὼ δὲ ἂν μὲν ὑμῖν ἀκούσασιν ἢ μηδὲν τῶν δεόντων ἢ περί τινος τῶν μὴ πάνυ ἀναγκαίων φανῶ λέγων, δικαίως ἂν ἀμφότερά φημι δόξειν, ἅμα εὐήθης καὶ περίεργος: ἐὰν δ᾽ ὡς οἷόν τε καὶ περὶ μεγίστου πράγματος, καὶ τούτου σφόδρα φαύλως ἔχοντος, ὥστε δημοσίᾳ τὴν πόλιν ἀπ᾽ αὐτοῦ διαβεβλῆσθαι καὶ πάντας ὑμᾶς ἐπὶ πᾶσι τοῖς ἄλλοις εὐδοκιμοῦντας καθ᾽ ἒν τοῦτο δόξης οὐ προσηκούσης τυγχάνειν, εἰκότως ἄν μοι χάριν ἔχοιτε καὶ νομίζοιτε εὔνουν ἑαυτοῖς. δῆλον γὰρ ὡς εἰ μὴ πάνυ τις ὑμᾶς ἀγαπᾷ, τοῖς γε ἄλλοις οὐθὲν μέλει δήπου τῶν ὑμῖν τινα φερόντων αἰσχύνην ἢ βλάβην. [3] οὐκοῦν ἄτοπον, εἰ μὲν ἀργύριόν τις ὑμῖν ἐχαρίζετο ἀφ᾽ ἑαυτοῦ, ξένος ἢ μέτοικος, τοῦτον μὲν οὐκ ἂν ἡγεῖσθε περίεργον, ὅτι μηδὲν προσήκειν δοκῶν ἐφιλοτιμεῖτο μηδ᾽ ὑμῶν ἀπαιτούντων: συμβουλεύοντος δέ τι τῶν χρησίμων δυσχερέστερον ἀκούσεσθε, ὃς ἂν μὴ τύχῃ κληθεὶς ἢ μὴ πολίτης ὑπάρχῃ; καίτοι χρημάτων μὲν οὔθ᾽ ὑμεῖς σφόδρα ἴσως ἐν τῷ παρόντι δεῖσθε, καὶ μυρίους ἔστιν εὑρεῖν, οἷς μᾶλλον ἀφελοῦσι τῶν ὄντων συνέφερε: γνώμης δὲ ἀγαθῆς οὐκ ἔστιν οὐδεὶς ὁ μὴ δεόμενος [p. 220] ἐν παντὶ καιρῷ καὶ πρὸς ἅπαντα τὸν βίον, οὐδ᾽ ὁ κάλλιστα πράττειν δοκῶν. [4] εἰ μὲν οὖν περί τινος τῶν προκειμένων ἔλεγον, οὐθὲν ἂν ὑπ᾽ ἐμοῦ τηλικοῦτον ὠφελεῖσθε: εἰκὸς γὰρ ἦν καὶ καθ᾽ αὐτοὺς ὑμᾶς τὸ δέον εὑρεῖν σκοποῦντάς γε ἅπαξ: ἐπεὶ δὲ ὑπὲρ οὗ μηδὲ ζητεῖτε τὴν ἀρχὴν ὅπως ποτὲ ἔχει, τοῦτό φημι δείξειν αἴσχισταγιγνόμενον, πῶς οὐκ ἂν εἴην παντελῶς ὑμῖν χρήσιμον πρᾶγμα πεποιηκώς, ἐὰν ἄρα μὴ φανῶ ψευδόμενος; νομίζω δ᾽ ἔγωγε πάντα μὲν προσήκειν ἀποδέχεσθαι τῶν δι᾽ εὔνοιαν ὁτιοῦν λεγόντων καὶ μηδένα ὀχληρὸν ἡγεῖσθαι τῶν τοιούτων, μάλιστα δὲ ὑμᾶς, ἄνδρες Ῥόδιοι. δῆλον γὰρ ὅτι τούτου χάριν σύνιτε βουλευόμενοικαθ᾽ ἡμέραν, καὶ οὐ καθάπερ ἄλλοι δυσκόλως καὶ διὰ χρόνου καὶ τῶν ἐλευθέρων τινὲς εἶναι δοκούντων, ὅπως ὑμῖν ᾖ σχολὴ περὶ πάντων ἀκούειν καὶ μηδὲν ἀνεξέταστον παραλίπητε. [5] ταυτὶ μὲν οὖν ἦν ἀναγκαῖον προειπεῖν, ὥστε τὴν ἀρχὴν ὑμᾶς ἐπὶ τοῦ πράγματος γενέσθαι: νυνὶ δὲ ἐπ᾽ αὐτὸ βαδιοῦμαι, τοσοῦτονὑπειπὼν, ὅτι μοι προσήκειν δοκεῖ πάντα μὲν πράττειν δικαίως καὶ καλῶς τὰ κατὰ τὸν βίον, ἄλλως τε καὶ δημοσίᾳ ποιοῦντας ὁτιοῦν, οὐ μόνον ἐπειδὴ τὰ κοινὰ ὑπάρχει φανερώτερα, ὧν ἂν ἕκαστος ἰδίᾳ πράττῃ μὴ δέον, ἀλλὰ καὶ δι᾽ ἐκεῖνο ὅτι τὰ μὲν τῶν ἰδιωτῶν ἁμαρτήματα οὐκ εὐθὺς ἀποφαίνει τὴν πόλιν φαύλην, ἐκδὲ τῶν δημοσίᾳ γιγνομένων οὐχ ὃν προσήκει τρόπον ἀνάγκη δοκεῖν καὶ τοὺς καθ᾽ ἕνα μοχθηρούς. [6] ὁποῖοι γὰρ ἂν ὦσιν οἱ πλείους ἐν δημοκρατίᾳ, τοιοῦτον φαίνεται καὶ τὸ κοινὸν ἦθος: τὰ γὰρ τούτοις ἀρέσκοντα ἰσχύει δήπουθεν, οὐχ ἕτερα. μάλιστα δ᾽ ἂν φαίην ἔγωγε τοῖς καλλίστοις καὶ σεμνοτάτοις οἰκεῖον εἶναι χρῆσθαι προσέχοντας:παρ᾽ οἷς γὰρ τὰ τοιαῦτα ἀμελεῖται, καὶ κακίαν τινὰ ἐμφαίνει τῆς πόλεως τῶν τε ἄλλων οὐδὲν οἷόν τε ἐπιτηδείως πράττεσθαι. [7] καὶ μὴν ὅτι γε τῶν πρὸς τοὺς θεοὺς ἐξῃρημένων, ἃ δεῖ μέγιστα ἡγεῖσθαι, τῶν λοιπῶν οὐδέν ἐστι κάλλιον οὐδὲ δικαιότερον ἢ τιμᾶν τοὺς ἀγαθοὺς ἄνδρας καὶ τῶν εὖ ποιησάντων μεμνῆσθαινομίζω μηδὲ λόγου δεῖσθαι: καίτοι καὶ τὸ συμφέρον οὐχ ἥκιστα ἐν τούτῳ τις ἂν ἴδοι. τοὺς γὰρ σπουδαίους ὄντας περὶ τοὺς εὐεργέτας [p. 221] καὶ τοῖς ἠγαπηκόσι δικαίως χρωμένους πάντες ἡγοῦνται χάριτος ἀξίους καὶ βούλοιτ᾽ ἂν ἕκαστος ὠφελεῖν κατὰ τὴν ἑαυτοῦ δύναμιν: ἐκ δὲ τοῦ πολλοὺς ἔχειν τοὺς εὐνοοῦντας καὶ συμπράττοντας, ὅταν ᾖ καιρός, καὶ πόλις πᾶσα καὶ ἰδιώτης ἀσφαλέστερον διάγει. [8] ταῦτα τοίνυν ἡγεῖσθε, ἄνδρες Ῥόδιοι, πάνυ φαύλως παρ᾽ ὑμῖν ἔχοντα καὶ τῆς πόλεως οὐκ ἀξίως, τὰ περὶ τοὺς εὐεργέτας λέγω καὶ τὰς τιμὰς τῶν ἀγαθῶν ἀνδρῶν, οὐκ ἀρχῆθεν ὑμῶν οὕτω τῷ πράγματι χρωμένων: πόθεν; τοὐναντίον γὰρ ὥσπερ ἄλλ᾽ ἄττα τῶν ὑμετέρων διαφερόντως ἄν τις ἀποδέξαιτο καὶ θαυμάσειεν, οὕτω μοι δοκεῖτε καὶ τιμῆς μάλιστα προνοῆσαι: γνοίη δ᾽ ἄν τις εἰς τὸ τῶν εἰκόνων πλῆθος ἀπιδών: μοχθηροῦ δὲ ἄλλως κατεσχηκότος ἔθους ἔκ τινος χρόνου, καὶ μήτε τιμωμένου λοιπὸν παρ᾽ ὑμῖν μηδενός, εἰ βούλεσθε τἀληθὲς εἰδέναι, τῶν τε πρότερον γενναίων ἀνδρῶν καὶ περὶ τὴν πόλιν προθύμων, οὐκ ἰδιωτῶν μόνον, ἀλλὰ καὶ βασιλέων καί τινων δήμων ὑβριζομένων καὶ τὰς τιμὰς ἀποστερουμένων. [9] ὅταν γὰρ ψηφίσησθε ἀνδριάντα τινί: ῥᾳδίως δὲ ὑμῖν ἔπεισι τοῦτο νῦν ὡς ἂν ἄφθονον ὑπάρχον: ἐκεῖνο μὲν οὐκ ἂν αἰτιασαίμην, τὸ χρόνον τινὰ καὶ διατριβὴν προσεῖναι: τοὐναντίον γὰρ εὐθὺς ἕστηκεν ὃν ἂν εἴπητε, μᾶλλον δὲ καὶ πρότερον ἢ ψηφίσασθαι: συμβαίνει δὲ πρᾶγμα ἀτοπώτατον: ὁ γὰρ στρατηγὸς ὃν ἂν αὐτῷ φανῇ τῶν ἀνακειμένων τούτων ἀνδριάντων ἀποδείκνυσιν: εἶτα τῆς μὲν πρότερον οὔσης ἐπιγραφῆς ἀναιρεθείσης, ἑτέρου δ᾽ ὀνόματος ἐγχαραχθέντος, πέρας ἔχει τὸ τῆς τιμῆς, καὶ λοιπὸν τέτευχε τῆς εἰκόνος ὁ δόξας ὑμῖν ἄξιος, πάνυ ῥᾳδίως οἶμαι καὶ λυσιτελῶς οὑτωσὶ σκοπουμένοις ὥστε θαυμαστὴν εἶναι τὴν εὐπορίαν καὶ τὸ πρᾶγμα εὐχῆς ἄξιον, εἰ μόνοις ὑμῖν ἔστιν ὃν ἂν βούλήσθε ἱστάναι χαλκοῦν δίχα ἀναλώματος καὶ μηδεμίαν δραχμὴν μήτε ὑμῶν καταβαλόντων μήτε τῶν τιμωμένων. [10] τίς γὰρ οὐκ ἂν οὕτως ἀγασθείη τῆς σοφίας τὴν πόλιν; ἀλλ᾽ οἶμαι πολλὰ τῶν ἐν τῷ βίῳ γιγνομένων καὶ μετὰ πόνου πλείονος καὶ δαπάνης οὐ σμικρᾶς ἔστι προῖκα καὶ πάνυ ῥᾳδίως ποιεῖν, εἴ τις ἀμελεῖ τοῦ [p. 222] προσήκοντος καὶ τοῦ πράττειν ἀληθῶς. οἷον εὐθὺς τὰς θυσίας, ἃς ἑκάστοτε τελοῦμεν τοῖς θεοῖς, ἔστι μὴ θύσαντας φάσκειν τεθυκέναι, μόνον, ἂν δοκῇ, στεφανωσαμένους καὶ τῷ βωμῷ προσελθόντας καὶ τῶν οὐλῶν θιγγάνοντας καὶ τἄλλα ποιοῦντας ὡς ἐφ᾽ ἱερουργίας. τί δ᾽; οὐχὶ ταὐτὸ ἱερεῖον ἅπασιν ἐν κύκλῳ τοῖς ἀγάλμασιπροσάγοντας, τῷ τοῦ Διός, τῷ τοῦ Ἡλίου, τῷ τῆς Ἀθηνᾶς, καὶ πανταχῇ κατασπείσαντας πᾶσιν οἴεσθαι τεθυκέναι τοῖς θεοῖς οὐ ῥᾴδιον; τίς δ᾽ ὁ κωλύσων; [11] ἐὰν δὲ δὴ βωμὸν ἢ ναὸν νῦν τινος ἱδρύσασθαι θελήσωμεν: καὶ γὰρ εἰ πάντων εἰσὶ παρ᾽ ὑμῖν τῶν θεῶν, οὐκ ἀδύνατον οἶμαι καὶ κρείττω κατασκευάσαι τοῦπρότερον καὶ διὰ πλειόνων τιμᾶν προελέσθαι τὸν αὐτόν: ἆρ᾽ οὐχ ἕτοιμον ἐξοικίσαι τινὰ τῶν ἄλλων θεῶν ἢ μετενεγκεῖν τι τῶν ἤδη καθιερωμένων; ἢ καὶ τὴν ἐπιγραφὴν ἀλλάξαι μόνον, ὃ νῦν ποιοῦμεν; καίτοι τὸν μὲν Ἀπόλλω καὶ τὸν Ἥλιον καὶ τὸν Διόνυσον ἔνιοί φασιν εἶναι τὸν αὐτόν, καὶ ὑμεῖς οὕτω νομίζετε, πολλοὶ δὲκαὶ ἁπλῶς τοὺς θεοὺς πάντας εἰς μίαν τινὰ ἰσχὺν καὶ δύναμιν συνάγουσιν, ὥστε μηδὲν διαφέρειν τὸ τοῦτον ἢ ἐκεῖνον τιμᾶν. ἐπὶ δὲ τῶν ἀνθρώπων οὐθέν ἐστι τοιοῦτον: ἀλλ᾽ ὁ διδοὺς τὰ τοῦδε ἑτέρῳ τοῦτον ἀφῄρηται τῶν ἑαυτοῦ. [12] νὴ Δία, ἀλλ᾽ οὐχ ὅμοιον τὸ παραβαίνειν τὰ πρὸς τοὺς θεοὺς καὶ τὰ πρὸς τοὺς ἀνθρώπους.οὐδ᾽ ἐγώ φημι. παραβαίνειν δὲ ὅμως ἔστι καὶ τὰ πρὸς τούτους, ὅταν τις αὐτοῖς μὴ ὑγιῶς προσφέρηται, μηδὲ τοὺς μὲν εἰληφότας ἐῶν ἔχειν ἅ γε δικαίως ἔλαβον, τοῖς δὲ ἀξίοις δόξασι τῶν αὐτῶν ὅ φησιν ὄντως διδούς, ἀλλὰ τοὺς μὲν ἀποστερῶν τῆς δωρεᾶς, τοὺς δὲ ὥσπερ ἐνεδρεύων καὶ παραλογιζόμενος. [13] ἡ μὲν οὖν φύσις τοῦπράγματος ὁμοία καὶ τὸ ποιεῖν ὁτιοῦν μετὰ ἀπάτης καὶ φενακισμοῦ καὶ τῆς ἐσχάτης μικρολογίας ταὐτό: διαφέρει δ᾽, ὅτι τὰ μὲν περὶ τοὺς θεοὺς γιγνόμενα μὴ δεόντως ἀσεβήματα καλεῖται, τὰ δὲ πρὸς ἀλλήλους τοῖς ἀνθρώποις ἀδικήματα. τούτων τὴν μὲν ἀσέβειαν ἔστω μὴ προσεῖναι τῷ νῦν ἐξεταζομένῳ πράγματι: τὸ λοιπὸν [p. 223] [14] δέ, εἰ μὴ δοκεῖ φυλακῆς ὑμῖν ἄξιον, ἀφείσθω. καίτοι καὶ τὴν ἀσέβειαν εὕροι τις ἂν ἴσως τῷ τοιούτῳ προσοῦσαν: λέγω δὲ οὐ περὶ ὑμῶν οὐδὲ περὶ τῆς πόλεως: οὔτε γὰρ ὑμῖν ποτε ἔδοξεν οὔτε δημοσίᾳ γέγονεν: ἀλλ᾽ αὐτὸ σκοπῶν κατ᾽ ἰδίαν τὸ πρᾶγμα. τὰ γὰρ περὶ τοὺς κατοιχομένους γιγνόμενα οὐκ ὀρθῶς ἀσεβήματα κέκληται καὶ τῆς προσηγορίας ταύτης τυγχάνει παρὰ τοῖς νόμοις, εἰς οὓς ἄν ποτε ᾖ. τὸ δ᾽ εἰς ἄνδρας ἀγαθοὺς καὶ τῆς πόλεως εὐεργέτας ὑβρίζειν καὶ τὰς τιμὰς αὐτῶν καταλύειν καὶ τὴν μνήμην ἀναιρεῖν ἐγὼ μὲν οὐχ ὁρῶ πῶς ἂν ἄλλως ὀνομάζοιτο: ἐπεὶ καὶ τοὺς ζῶντας εὐεργέτας οἱ ἀδικοῦντες οὐκ ἂν εὐλόγως εἶεν ἀπηλλαγμένοι τοῦδε τοῦ ὀνείδους. [15] οἱ γοῦν περὶ τοὺς γονεῖς ἐξαμαρτάνοντες, ὅτι τῆς πρώτης καὶ μεγίστης ὑπῆρξαν εὐεργεσίας εἰς ἡμᾶς, εἰκότως ἀσεβεῖν δοκοῦσιν. καὶ τὸ μὲν τῶν θεῶν ἴστε δήπουθεν, ὅτι κἂν σπείσῃ τις αὐτοῖς κἂν θυμιάσῃ μόνον κἂν προσάψηται, μεθ᾽ ἧς μέντοι προσήκει διανοίας, οὐθὲν ἔλαττον πεποίηκεν: οὐδὲ γὰρ δεῖται τῶν τοιούτων οὐθενὸς ἴσως ὁ θεὸς οἷον ἀγαλμάτων ἢ θυσιῶν: ἄλλως δὲ οὐ μάτην γίγνεται ταῦτα, τὴν προθυμίαν ἡμῶν καὶ τὴν διάθεσιν ἐμφαινόντων πρὸς αὐτούς. [16] οἱ δὲ ἄνθρωποι δέονται καὶ στεφάνου καὶ εἰκόνος καὶ προεδρίας καὶ τοῦ μνημονεύεσθαι. καὶ πολλοὶ καὶ διὰ ταῦτα ἤδη τεθνήκασιν, ὅπως ἀνδριάντος τύχωσι καὶ κηρύγματος ἢ τιμῆς ἑτέρας καὶ τοῖς αὖθις καταλίπωσι δόξαν τινὰ ἐπιεικῆ καὶ μνήμην ἑαυτῶν. εἰ γοῦν τις ὑμῶν πύθοιτο, ἁπάντων τῶν τοιούτων ἀνῃρημένων καὶ μηδεμιᾶς εἰς ὕστερον μνήμης ἀπολειπομένης μηδὲ ἐπαίνου τῶν εὖ πραχθέντων, εἰ καὶ πολλοστὸν ἡγεῖσθε μέρος ἂν γεγονέναι τῶν θαυμαζομένων παρὰ πᾶσιν ἀνδρῶν ἢ τῶν ἐν πολέμῳ ποτὲ προθύμως ἠγωνισμένων ἢ τῶν τυράννους καθῃρηκότων ἢ τῶν ἑαυτοὺς ἢ τέκνα προειμένων ἕνεκα κοινῆς σωτηρίας ἢ τῶν πόνους μεγάλους πονησάντων ὑπὲρ τῆς ἀρετῆς, ὥσπερ Ἡρακλέα φασὶ καὶ Θησέα καὶ τοὺς ἄλλους ἡμιθέους ποτὲ καὶ ἥρωας, οὐκ ἂν οὐθένα εἰπεῖν οἶμαι. [17] τὸ γὰρ προκαλούμενον ἕκαστον καὶ κινδύνων καταφρονεῖν καὶ πόνους ὑπομένειν καὶ τὸν μεθ᾽ ἡδονῆς καὶ ῥᾳθυμίας ὑπερορᾶν βίον οὐκ ἂν ἄλλο [p. 224] τις εὕροι παρά γε τοῖς πλείοσι. τοῦτό ἐστι τὸ ποιοῦν ἐν ταῖς μάχαις τοὺς ἀγαθοὺς ἄνδρας ἔμπροσθεν εὑρίσκεσθαι τετρωμένους καὶ μὴ μεταστραφέντας οἴχεσθαι, πολλάκις ἑτοίμου τῆς σωτηρίας ἀποκειμένης. διὰ τοῦτό φησιν ὁ ποιητὴς τὸν Ἀχιλλέα μὴ θελῆσαι γηράσαντα ἀποθανεῖν οἴκοι, καὶ τὸν Ἕκτορα μόνον στῆναι πρὸ [18] τῆς πόλεως, εἰ δέοι, πᾶσι μαχούμενον. τοῦτο ἦν τὸ ποιῆσαν Λακεδαιμονίων τινὰς ἐν τοῖς στενοῖς ἀντιτάξασθαι πρὸς τοσαύτας Περσῶν μυριάδας. τοῦτο ἐποίησε τοὺς ὑμετέρους προγόνους ἅπασαν γῆν καὶ θάλατταν ἐμπλῆσαι τροπαίων καὶ τῆς λοιπῆς Ἑλλάδος τρόπον τινὰ ἐσβεσμένης μόνους ὑμᾶς ἐφ᾽ αὑτοῖς διαφυλάξαι τὸ κοινὸνἀξίωμα τῶν Ἑλλήνων εἰς τὸν νῦν παρόντα χρόνον. ὅθεν εἰκότως μοι δοκεῖτε μεῖζον ἁπάντων ἐκείνων φρονεῖν. [19] οἱ μὲν γὰρ ἐν ἀρχῇ τὰ πρὸς τοὺς βαρβάρους εὐτυχήσαντες καὶ λαμπροὶ φανέντες τὰ λοιπὰ ἐξήμαρτον, φθόνου μᾶλλον καὶ ἀνοίας καὶ φιλονικίας ἤπερ ἀρετῆς ἐπίδειξιν ποιούμενοι, μέχρι μηδενὸς ἔξωθεν ἐνοχλοῦντοσαὐτοὶ παρείθησαν καὶ πάντα ἤδη τὸν βουλόμενον εἶναι δεσπότην ἐκάλουν. ὑμεῖς δὲ τοσούτους πολέμους κατωρθωκότες ἅπαντας οὐχ ἧττον καλῶς ἀνείλεσθε ἢ γενναίως ἐπολεμήσατε: [20] πλὴν ἐκεῖνό γε δῆλόν ἐστιν ὅτι μήτε ὑμεῖς μήτε ἄλλοι τινές, οἳ δοκοῦσιν Ἑλλήνων ἢ βαρβάρων μεγάλοι γενέσθαι, δι᾽ ἄλλο τι προῆλθον εἰς δόξανκαὶ δύναμιν ἢ τῶν κατὰ μέρος φιλοτίμων τυχόντες καὶ περὶ πλείονος τοῦ ζῆν ἡγουμένων τὴν ὕστερον εὐφημίαν. ἡ γὰρ στήλη καὶ τὸ ἐπίγραμμα καὶ τὸ χαλκοῦν ἑστάναι μέγα δοκεῖ τοῖς γενναίοις ἀνδράσι, καὶ μισθὸς οὗτος ἄξιος τῆς ἀρετῆς τὸ μὴ μετὰ τοῦ σώματος ἀνῃρῆσθαι τὸ ὄνομα μηδ᾽ εἰς ἴσον καταστῆναι τοῖς μὴ γενομένοις,ἀλλὰ ἴχνος τι λιπέσθαι καὶ σημεῖον, ὡς ἂν εἴποι τις, [21] τῆς ἀνδραγαθίας. τοὺς ἀγωνιστὰς τούτους ὁρᾶτε ὅσα πάσχουσι γυμναζόμενοι, δαπανῶντες, τὸ τελευταῖον ἀποθνῄσκειν αἱρούμενοι πολλάκις ἐν αὐτοῖς τοῖς ἄθλοις. τί οὖν; εἴ τις ἀνέλοι τὸν στέφανον, οὗ χάριν φιλοτιμοῦνται, καὶ τὴν ἐπιγραφὴν τὴν ἐσομένηνὈλυμπίασιν ἢ Πυθοῖ τῆς νίκης, ἆρ᾽ οἴεσθε μίαν ἡμέραν αὐτοὺς ἀνέξεσθαι τὸν ἥλιον μόνον, οὐχ ὅπως τἄλλα ὅσα τῷ πράγματι πρόσεστιν ἀηδῆ καὶ χαλεπά; τί δ᾽; ἐὰν γένηται δῆλον αὐτοῖς ὅτι [p. 225] τὴν εἰκόνα, ἣν ἂν στήσωσιν, ἕτερος αὑτοῦ ποιήσεται, τὸ μὲν τοῦ θέντος ὄνομα ἀνελών, αὑτὸν δὲ ἐπιγράψας, ἔτι θεασόμενον ἡγεῖσθε ἐλθεῖν ἄν τινα ἐκεῖσε, οὐχ ὅπως ἀγωνιούμενον; ὅθεν οἶμαι καὶ βασιλεῖς ἐπιδικάζονται τῆς τοιαύτης μαρτυρίας. [22] ἅπασι γάρ ἐστι περὶ πολλοῦ τὰ τῆς ἀρετῆς σύμβολα, καὶ οὐδεὶς αἱρεῖται τῶν πολλῶν, ὅ,τι ἂν οἴηται καλὸν εἶναι, μόνον αὑτῷ πεπρᾶχθαι, μηδένα δὲ εἰδέναι. πρὸς τοῦ Διός, ἆρα ἀγνοεῖτε τοῦτο τὸ ἔργον οὐκ ἐκείνους μόνον ἀτίμους ποιοῦν, ἀλλὰ καὶ τὴν πόλιν ἔρημον τῶν εὐνοησόντων καὶ προθυμησομένων ὑπὲρ αὐτῆς; μηδὲ γὰρ ἐκεῖνο εἰσέλθῃ μηδένα ὑμῶν ὅτι εἴπερ ἄρα μίαν τιμὴν καταλύσετε τὴν τῶν εἰκόνων, αἱ λοιπαὶ δέ εἰσιν ἀναφαίρετοι. πρῶτον μὲν γὰρ οἱ τὴν μεγίστην ἀναιροῦντες καὶ ἧς μάλιστα ἕκαστος ἐπιθυμεῖ τυγχάνειν ὁμολογοῦσι δήπουθεν ἐκ τοῦ πλείονος μέρους τὴν πόλιν βλάπτειν, εἴ γέ [23] φασι βλαβερὸν εἶναι τὸ πάσας αὐτὰς καταλελύσθαι. πρὸς τούτῳ δὲ κἀκεῖνό ἐστιν ὅτι παρ᾽ οἷς ἂν ἕν τι κινηθῇ, παρ᾽ ἐκείνοις κεκίνηται πάντα ὁμοίως καὶ τῶν παραπλησίων βέβαιον οὐθέν ἐστιν. οἱ γὰρ τὴν αἰτίαν παραβάντες, καθ᾽ ἣν οὐκ ἂν ἐδόκει τι συμβῆναι, καὶ ταύτην παρ᾽ οὐδὲν ἡγησάμενοι, πάντα λελύκασιν ἃ τὴν αὐτὴν εἶχε πρόφασιν τοῦ μένειν βέβαια. οἷον εἴ τις μίαν λύσαι τῶν τιμωριῶν ἡντιναοῦν, οὐδὲ τῶν ἄλλων οὐδεμίαν ἰσχυρὰν καταλέλοιπεν. [24] εἰ δέ γέ τις τὴν μεγίστην ἀνέλοι, φυγὴν ἢ θάνατον, τά γε ἐλάττω τῶν ἐπιτιμίων λοιπὸν ἀνάγκη μηδὲ γεγράφθαι δοκεῖν. ὥσπερ οὖν οἱ παραχαράττοντες τὸ νόμισμα, κἂν μέρος λυμήνωνται, τὸ σύμπαν διεφθαρκέναι δοκοῦσιν ὑπαίτιον ποιήσαντες, ὁμοίως οἱ τῶν τιμῶν τινας ἢ τῶν τιμωριῶν ἀναιροῦντες ὅλον τὸ πρᾶγμα καταλύουσι καὶ τοῦ μηδενὸς ἄξιον δεικνύουσι. [25] καὶ μὴν εἴ τίς με ἔροιτο, τὴν μεγίστην ὡς οἷόν τε ἑκατέρων βλάβην φερόντων, τοῦ τε τὰς τιμὰς ἀπίστως ἔχειν καὶ τοῦ τὰς τιμωρίας ἀσθενῶς, εἰ μὴ δυνατὸν ἀμφότερα εὐλαβηθῆναι, πότερον αὐτῶν ἐπιεικέστερον κρίνω [p. 226] καὶ μετριωτέρων ἀνθρώπων, οὐκ ἂν διστάσας τὸ περὶ τὰς τιμωρίας εἴποιμι: εἴ γε τοῦτο μὲν ἔστιν ἀνενεγκεῖν εἰς φιλανθρωπίαν, εἰς ἔλεον, εἰς ἄλλα τοιαῦτα, ἅπερ ἐστὶν οἰκεῖα τοῖς χρηστοῖς: τὸ δὲ τῶν ἀρίστων ἀνδρῶν ἐπιλανθάνεσθαι καὶ τὰ τῆς ἀρετῆς ἆθλα ἀποστερεῖν οὐκ ἔνι τυγχάνειν οὐδεμιᾶς εὐπρεποῦς προφάσεως,ἀλλ᾽ ἀχαριστίᾳ, φθόνῳ, μικρολογίᾳ, πᾶσι τοῖς αἰσχίστοις ἀνάγκη προσήκειν. ἔτι δὲ οἱ μὲν τοὺς ὄντας πονηροὺς ἧττον κατείργουσι, τὰς κολάσεις ἀνιέντες: οἱ δὲ αὐτοὶ τὰ μέγιστα ἐξαμαρτάνουσι περὶ τοὺς εὐεργέτας. τοσούτῳ δὲ τοῦτο ἐκείνου κάκιον ὅσῳ τὸ αὐτὸν ἀδικεῖν τοῦ μὴ σφόδρα κωλύειν ἕτερον. [26] οὐ τοίνυν οὐδὲ ἐκεῖνοἔστιν εἰπεῖν ὅτι μὴ τοῦτο ὑπάρχει μέγιστον τῶν δεδομένων τισί: δίχα γὰρ τοῦ πᾶσιν εἶναι φανερὸν ἑαυτοῖς ἐναντία ἐροῦσιν οἱ λέγοντες. φασὶ γὰρ ἀνάγκην εἶναι πολλοὺς ἐν τῷ παρόντι τιμᾶν τῶν ἡγουμένων, οἷς ἅπασιν εἰκόνας εἰ δεήσει κατασκευάζεσθαι, μεγάλην τινὰ ἔσεσθαι τὴν δαπάνην, ὡς τάς γε ἄλλας τιμὰς οὐκοὔσας κατ᾽ αὐτοὺς οὐδὲ ἀποδεξομένων αὐτῶν ὡς πολὺ ἐλάττους. [27] τὸ μὲν δὴ τῆς δαπάνης οἷόν ἐστιν ὄψεσθε μετὰ μικρόν: τὸ δὲ μεγίστην εἶναι τῶν τιμῶν, ἣν ἀφαιροῦνται τοὺς εἰληφότας πρότερον ἐκ τούτων ὡμολόγηται. καὶ μὴν ἀτόπου γε ὄντος τοῦ τινα παρεῖναι τῶν ἀξίων τιμῆσκαὶ μηδεμίαν παρασχεῖν ἀμοιβὴν τῆς εὐεργεσίας, ὡς πάντων μάλιστα ἀνάγκη τούτοις ὁμολογεῖν, οἳ καὶ τὸ μετριώτερον τιμῆσαί τινα τῆς ἀξίας δεινὸν οἴονται, τὸ τιμήσαντας, ἔπειτα δ᾽ οὐδὲν αἰτιωμένους ἀφαιρεῖσθαι τὰ δοθέντα πῶς οὐχ ὑπερβολὴν ἀδικίας ἔχει; τὸ μὲν γὰρ ἀχαριστεῖν ἐστι τοῖς εὐεργέταις, τὸ δὲ ὑβρίζεινεἰς αὐτούς, καὶ τὸ μέν ἐστι μὴ τιμᾶν τοὺς ἀγαθοὺς ἄνδρας, τὸ δὲ ἀτιμάζειν. [28] οἱ μὲν γὰρ ἃ δοκοῦσι τοῖς ἐπιεικέσιν ὀφείλειν οὐ παῥ̣̣̓χουσιν, οἱ δὲ ἃ σύνηθές ἐστι γίγνεσθαι κατὰ τῶν ἄκρως πονηρῶν, ταῦτα πράττουσι κατ᾽ αὐτῶν. εἰ γοῦν τις τῶν ποτε νομισθέντων μετρίων αὖθις ἀνήκεστον ἁμάρτοι τι καὶ χαλεπόν, οἷονεἰ προδοσίαν βουλεύσειεν ἢ τυραννίδα, τῶν τοιούτων ἔθος ἐστὶ [p. 227] τὰς τιμὰς ἀναιρεῖσθαι, κἂν ἐπιγραφῆς τινος πρότερον ὦσι τετευχότες. εἶτ᾽ οὐκ αἰσχρὸν τῶν αὐτῶν ἀξιοῦν ὑμᾶς τοὺς ὁμολογουμένως ἀρίστους, ὧν τοὺς ἀσεβεῖς καὶ τοὺς ἀνοσίους τυγχάνειν οἱ [29] νόμοι κελεύουσιν, οἷς οὐδὲ ταφῆς μέτεστιν; ὥστε μοι δοκοῦσιν, ὅσην παρ᾽ ἑτέροις ἔχουσι τοῦ τιμᾶσθαι πάντες ἐπιθυμίαν, τοσαύτην ἢ καὶ πλείονα ἕξειν παρ᾽ ὑμῖν, ὅπως μηδέποτε τεύξονται τῶν τοιούτων μηδενός: ὅσῳ τὴν ὕβριν ἕκαστος καὶ τὸ προπηλακισθῆναι μεῖζον ἡγεῖται κακὸν ἢ τὴν τιμὴν ἀγαθὸν νενόμικεν. εἰ γοῦν τινα καλοῖτε εἰς προεδρίαν ἢ πολίτην ἀναγράφοιτε, μέλλοντες ὕστερον ἀναστήσειν ἢ τὴν πολιτείαν ἀφελεῖσθαι, πολλὰ ἂν ἱκετεύσειεν ὑμᾶς ἐᾶν αὑτόν. τοὺς γοῦν τυράννους ἢ τοὺς βασιλέας, ὧν αὖθις οἱ βιαίως ἀρχθέντες καὶ παρανόμως τὰς εἰκόνας ἀνεῖλον καὶ τὰ ὀνόματα ἠφάνισαν, ὅπερ οἶμαι καὶ ἐφ᾽ ὑμῶν συμβέβηκε, διατεινάμενος εἴποιμ᾽ ἄν, εἰ προῄδεσαν τοῦτο ἐσόμενον, μήτ᾽ ἂν εἰκόνας ἑαυτῶν ἐᾶσαί τινα στῆσαι μήτε ὀνόματα ἐγγράψαι. [30] καίτοι τοῦτο οὐ μόνον ἐκείνους ἀδικουμένους καὶ δεινὰ πάσχοντας, ἀλλὰ καὶ τὴν πρόφασιν δείκνυσι κενήν, δι᾽ ἣν ἴσως ὑμᾶς τινες ἀξιώσουσι τοῦτο ποιεῖν, μᾶλλον δὲ κατὰ τοῦ πράγματος οὖσαν. εἰ γὰρ ἀναγκαῖον ἅμα καὶ συμφέρον φήσουσιν εἶναι τὸ ἑτέρους τιμᾶν, πῶς οὐχ ὑπεναντίον ἐστὶ τούτῳ τοὺς πρότερον οὕτω τετιμημένους ὑβρίζειν; ὃ γὰρ τῶν πρότερόν τις οὐκ ἂν εἵλετο λαβεῖν, εἰδὼς τοῦτο ἐσόμενον, πῶς εἰκός ἐστι τῶν νῦν τινα ἡδέως λαμβάνειν ὁρῶντα τὸ γιγνόμενον; ὥστ᾽ εἰ μὴ καὶ δι᾽ ἐκείνους τοὺς θᾶττον εὐεργέτας, ἀλλὰ τούτους γε, οὓς νῦν τιμῶμεν, εἰκὸς ἦν φυλάξασθαι τὸ πρᾶγμα. [31] πάντες μὲν γὰρ ὑπόπτως ἔχουσι πρὸς τὰ ὑπὸ τούτων διδόμενα οὓς ἴσασι τῶν πρότερόν τινα ἐπαινεθέντων καὶ δοξάντων φίλων οὕτως ἀμελοῦντας, μάλιστα δὲ οἱ τῶν αὐτῶν τυγχάνοντες, ὧν τοὺς εἰληφότας ὁρῶσιν ἀπεστερημένους. εἰ δὲ δὴ καὶ ὅπως αὐτοὶ λάβωσι τοῦτο γίγνοιτο, μᾶλλον δὲ ὅπως δοκῶσιν εἰληφέναι, παντελῶς ἤδη τὸ πρᾶγμα εἰρωνείαν καὶ χλεύην νομίζουσιν. πολὺ δὲ βέλτιον ἦν λέγειν τοῖς βουλομένοις ποιῆσαι μικρὰ φροντίζειν ὑμᾶς [p. 228] τῶν τάχιον τετιμημένων, ὅτι μηκέτι μηδεμία χρεία τοῦ τιμᾶν τινά ἐστιν, ῾̣̣̓ τοὐναντίον οὗ τὴν μεγίστην φασὶν εἶναι τῇ πόλει χρείαν καὶ πρὸς πλείονας νῦν ἢ πρότερον, τοῦτο διαβάλλειν. [32] καίτοι μὰ τὸν Δία καὶ τοὺς θεοὺς οὐδ᾽ εἰ τὴν ἀνωτάτην χάριν ὑμῖν ἕξειν ἔμελλον οἱ δοκοῦντες νῦν τῶν εἰκόνων τυγχάνειν καὶ σφόδρα ἐπαινέσειντὸν δῆμον, οὐδ᾽ οὕτως ἐχρῆν αὐτὸ γίγνεσθαι. τὸ γὰρ μόνον ζητεῖν ἐξ ὧν ἄν τις ἀρέσαι τινὰ ποιήσας καὶ προσαγάγοιτο, εἰ δ᾽ ἄλλον ὃν οὐ προσῆκεν ἀδικήσει τοῦτο ποιῶν ἢ καθόλου τι μὴ δέον πράξει μὴ σκοπεῖν, οὔτε μὰ τοὺς θεοὺς ἐλευθέρων ἐστὶν ἀνθρώπων οὔτε μετρίων τὸ ἦθος. οὐδεὶς γὰρ οὐδὲ τῶν πάνυ πονηρῶνπροαιρεῖταί τι φαῦλον, ὃ μὴ συμφέρειν ἑαυτῷ νομίζει πρὸς τὸ παρόν, ἀλλ᾽ ἔστιν αὐτὸ τοῦτο ἡ μοχθηρία τὸ κέρδους ἕνεκα καὶ χρείας μηδενὸς αἰσχροῦ μηδὲ ἀδίκου πράγματος ἐπιστρέφεσθαι μηδὲ φροντίζειν ποῖον τὸ γιγνόμενον, ἀλλὰ μόνον εἰ λυσιτελές. [33] οὐκοῦν ὁ τὸν μὲν παρόντα θεραπεύων, ὀλιγωρῶν δὲ τοῦ θᾶττονφίλου, καὶ τῆς μὲν γεγενημένης χρείας ἐπιλελησμένος, τὴν δ᾽ ἐλπιζομένην ὠφέλειαν περὶ πλείστου ποιούμενος, ἆρ᾽ οὐκ ἴστε ἧστινος τυγχάνει προσηγορίας; οὐ κόλαξ ὁ τοιοῦτος ὀνομάζεται παρὰ πᾶσιν; οὐκ ἀγεννής, οὐκ ἄπιστος δοκεῖ; νῦν τοίνυν οὐδὲ τοῦτο περιγίγνεται τῇ πόλει, τὸ θεραπεύεσθαί τινας ὑπὸ αὐτῆς καὶ μεγάλουτινὸς οἴεσθαι τυγχάνειν ὧν ἂν τὰ ὀνόματα ἐπιγράφηται. τοὐναντίον γὰρ δυσχεραίνουσι καὶ μέμφονται παρ᾽ αὑτοῖς, εἰ καὶ σιωπῶσιν ἄλλως, προσκρούειν οὐ θέλοντες. ἢ νόμισμα μὲν εἴ τῳ χαρίζοισθε κίβδηλον, οὐδεὶς ἂν ἑκὼν λάβοι, μᾶλλον δὲ ὕβριν ἡγοῖτο ἢ δωρεὰν τὸ γιγνόμενον: τιμὴν δὲ κίβδηλον καὶ μηδὲν ἔχουσαν ὑγιὲς [34] νομίζετε δέχεσθαι τοὺς νοῦν ἔχοντας; ἀλλ᾽ ἐὰν μὲν οἰκέτην τις ἀλλότριον ἢ σκεῦος ἀποδῶται ψευσάμενος ὡς ἑαυτοῦ, σφόδρα ἕκαστος ἀγανακτεῖ τῶν ἠπατημένων, καὶ θαυμάζοιμ᾽ ἄν, εἰ μὴ θανάτῳ ἐζημιοῦτε τοῦτον ὑμεῖς: εἰ δ᾽ ἀλλοτρίαν τις εἰκόνα καὶ μηδὲν [p. 229] αὐτῷ προσήκουσαν ἐξαπατηθεὶς λάβοι παρὰ τῶν μὴ κυρίων: ὃ γὰρ ἂν ἄλλῳ δῷ τις, τούτου κύριος οὐκέτ᾽ ἐστὶν ἑτέρῳ διδόναι: χάριν αὐτὸν οἴεσθε τοῖς παρακρουσαμένοις ἔχειν; [35] δέομαι δέ, ἂν οἱ λόγοι φαίνωνται πικρότεροι, μηθὲν ἐμοὶ δυσχεραίνειν. οὐδὲ γὰρ ὑμᾶς φημι τοῦτο ποιεῖν, τρόπον δέ τινα ἀκούσης τῆς πόλεως αὐτὸ γίγνεσθαι. τὸ δὲ πρᾶγμα εἰ τοιοῦτόν ἐστιν ὥστε πάναισχρον δοκεῖν ἐξεταζόμενον, τοσούτῳ προθυμότερον ὑμᾶς ἀκούειν δεῖ τοῦ λέγοντος, ὥστε ἀπηλλάχθαι τὸ λοιπὸν τῆς αἰσχύνης. οὐδὲ γὰρ τὰ ἐν τοῖς σώμασι δυσχερῆ χωρὶς ὀδύνης ἔστιν ἰάσασθαι, πολλάκις δὲ αὐτὸ τοῦτο σημεῖον ὑπάρχει τοῦ σφόδρα ἐπείγειν τὴν θεραπείαν, τὸ σφόδρα ἀλγεῖν τὸ θεραπευόμενον. [36] ὃ τοίνυν ἀρχόμενος εἶπον, οὐδ᾽ ἂν νῦν ὀκνήσαιμι εἰπεῖν, ὅτι πανταχοῦ μὲν οἰκεῖόν ἐστι φαίνεσθαι τοὺς ἀγαθοὺς ἄνδρας ὑγιεῖς καὶ μηδὲν παλίμβολον ἔχοντας μηδὲ δυσχερές, ἀλλὰ πλεῖστον ἀπάτης καὶ πονηρίας ἀπηλλαγμένους: λέγω δὲ τοὺς ὑμῖν ὁμοίους: μάλιστα δὲ οἶμαι περὶ τὸ τιμᾶν καὶ τὰς δωρεάς. τὸ γὰρ αἰσχύνην τινὰ προσάπτειν τοῖς καλοῖς καὶ τὸ ἀδίκως ποιεῖν τὸ πάντων δικαιότατον οὐδ᾽ αἰσθανομένων ἐστὶν ἀνθρώπων τῆς ἑκάστου φύσεως. ὥσπερ οὖν οἱ παρανομοῦντες εἰς τὰ ἱερὰ τῶν εἰς ἄλλ᾽ ὁτιοῦν ἁμαρτανόντων χείρους εἰσίν, οὕτως οἱ περὶ ταῦτα ἄδικοι καὶ πονηροὶ φαινόμενοι. [37] τί γάρ ἐστιν ἱερώτερον τιμῆς ἢ χάριτος; οὐκ ἴστε ὅτι καὶ θεὰς νομίζουσιν οἱ πλεῖστοι τῶν ἀνθρώπων τὰς Χάριτας; ἐὰν οὖν τὰ ἀγάλματα αὐτῶν περικόπτῃ τις ἢ τοὺς βωμοὺς ἀνατρέπῃ, τοῦτον ἡγεῖσθε ἀσεβεῖν: ἐὰν δὲ αὐτὸ λυμήνηται καὶ διαφθείρῃ τὸ πρᾶγμα, ἀφ᾽ οὗ καὶ τὰς θεὰς ὠνομάσθαι συμβέβηκε, μὴ ὃν δεῖ τρόπον χαριζόμενος, ἀλλ᾽ ἀγεννῶς καὶ ἀνελευθέρως καὶ μετὰ τέχνης τοῖς εὐεργέταις ἀχαριστῶν, αὐτὸν φρονεῖν φήσομεν καὶ τῶν ἄλλων εἶναι συνετώτερον; ἀλλὰ τοὺς μὲν καπήλους τοὺς ἐν τοῖς μέτροις κακουργοῦντας, οἷς ὁ βίος ἐστὶν αὐτόθεν ἀπὸ αἰσχροκερδείας, μισεῖτε καὶ κολάζετε, τὴν δὲ πόλιν, εἰ δόξει [p. 230] περὶ τοὺς ἐπαίνους τῶν ἀγαθῶν ἀνδρῶν πανουργεῖν καὶ τὰς δωρεὰς καπηλεύειν, οὐκ αἰσχύνεσθε, παλίμβολα καὶ παλίμπρατα ποιοῦσαν τὰ σεμνά; [38] καὶ οὐδὲ ἐκεῖνο ἐνθυμεῖσθε ὅτι μηδὲ τοῖς καπήλοις μηδεὶς ἔτι ῥᾳδίως πρόσεισι, παρ᾽ οἷς ἂν πονηρὰ ᾖ τὰ μέτρα. καὶ μὴν ὅτι φύσει τὸ πρᾶγμα τοιοῦτόν ἐστιν, οὐχ ὁ λόγος αὐτὸ ἐξονειδίζει, θεάσασθε οὕτως. εἰ γάρ τις πύθοιτο ὑμῶν πότερα βούλεσθε τοὺς τιμωμένους ὑφ᾽ ὑμῶν, οἷς οἴεσθε διδόναι τὰς εἰκόνας, ἐπίστασθαι τἀληθὲς καὶ τὸ γιγνόμενον οἷόν ἐστιν ἢ λανθάνειν αὐτούς, οὐκ ἄδηλόν ἐστιν ὃ ἂν εἴποιτε εὖ φρονοῦντες. τί γὰρ ἐκώλυεν εὐθὺς ἐν τῷ ψηφίσματι γράφειν ὥσπερ τἄλλα καὶτοῦτο, εἶναι δὲ τὴν εἰκόνα αὐτοῖς μίαν τῶν ἀνακειμένων ἢ τὴν τοῦ δεῖνος, εἰ κἀκείνους ἐβούλεσθε γιγνώσκειν; ἀλλ᾽ οὐδέποτε οἶμαι τοῦτο ἐγγράφετε. [39] οὐκοῦν ὅτι μὲν τὰ γιγνόμενα ὀρθῶς καὶ μηθὲν ἔχοντα ἄτοπον οὐδεὶς περιστέλλει δῆλόν ἐστιν. ὅτι δὲ ἥκιστ᾽ ἄν τις φυλάξαιτο τοὺς εὖ πάσχοντας εἰδέναι τίνα τρόπον τῆς χάριτοστυγχάνουσι καὶ τῶν γιγνομένων περὶ τὴν τιμὴν ὁτιοῦν, εἴ γέ τις ἁπλῶς αὐτὸ πράττοι καὶ δικαίως, ἔτι μοι δοκεῖ τοῦ πρώτου φανερώτερον: ὥστε ἀνάγκη τὸ συμβαῖνον εἶναι πανταχῇ φαῦλον καὶ μηδενὶ μηδὲ ἰδιώτῃ πρέπον. ὁ γὰρ ἐν αὐτοῖς οἷς τινας εὖ ποιεῖ, παθὼν πρότερος ἢ νὴ Δία κατάρχων καὶ προκαλούμενος εἰς φιλίαν,παρακρουόμενος καὶ φενακίζων, τί ἂν οὗτος ἄλλως ποιήσειεν; ἐπίστασθε τοίνυν ὅτι μηδένα λανθάνει τὸ γιγνόμενον, ἀλλ᾽ ἔστι διαβόητον καὶ τῶν παρὰ πᾶσι θρυλουμένων, οὐ μόνον ἐπειδὴ λίαν κατακόρως καὶ ἀνέδην αὐτῷ κέχρηνταί τινες, ἀλλὰ καὶ ὅτι παρ᾽ [40] ὑμῖν πράττεται. τὸ γὰρ ἀξίωμα τῆς πόλεως καὶ τὸ μέγεθος οὐδὲνἄγνωστον ἐᾷ τῶν ἐν αὐτῇ, καὶ τὸ σεμνότερον ὑμᾶς ἁπάντων ἐν τοῖς ἄλλοις ἑαυτοὺς ἄγειν, ἔτι δὲ οἶμαι τὸ πράττειν ἄριστα τῶν Ἑλλήνων, φθόνον κινεῖ καὶ ζηλοτυπίαν, ὥστε πολλοὺς εἶναι τοὺς ἐξετάζοντας, ἐάν τι δοκῆτε ἁμαρτάνειν. οὐκοῦν οἱ μὲν ὅπως ὅ,τι πράττουσιν ἀγνοεῖσθαι μᾶλλον ἐθέλοντες κακίας τοῦτο σημεῖον ἐκ-[p. 231] φέρουσιν: οἱ δ᾽ ἅ μηδεὶς ἀγνοεῖ λανθάνειν νομίζοντες εὐηθείας: οἷς ἀμφοτέροις οὐκ ἂν ἕλοισθε ἔνοχον εἷναι τὴν πόλιν. [41] νὴ Δία, ἀλλὰ δαπανήσομεν, εἰ μὴ τοῖς οὖσι χρησόμεθα καὶ πολλῶν δεήσει χρημάτων, ἐὰν πᾶσι κατασκευάζωμεν ἀνδριάντας ὅσοις ψηφιζόμεθα. καὶ πόσῳ κρεῖττον ἐλάττοσι διδόναι τὴν δωρεὰν ἢ πλείους ἐξαπατᾶν, μέλλοντάς γε ὑπὸ πλειόνων καταγιγνώσκεσθαι καὶ μισεῖσθαι, σαφῶς εἰδότων ὃ ποιεῖτε; καὶ γὰρ εἰ μὲν οὐ σφόδρα ἐπιεικεῖς εἰσιν, οὓς ὁπωσδήποτε ἵστατε νῦν, ὃ μηδαμῇ φρονοῦντες εἴποιτ᾽ ἄν, ὁρᾶτε τὸ γιγνόμενον: διὰ γὰρ τοὺς φαύλους ἀδικεῖτε τοὺς χρηστούς. ὅτι γὰρ ὑμῶν οἱ πρόγονοι μὴ ἐθαύμαζον εἰκῇ μηδὲ ἀνάξιόν τινα ἐγὼ διαβεβαιωσαίμην ἄν. εἰ δὲ ἀγαθοὺς τιμᾶτε, τούς γε τοιούτους εἰκὸς ἄχθεσθαι τῷ πράγματι. [42] τίς γὰρ ἂν μέτριος ἄνθρωπος βούλοιτο ἕτερον κακῶς πάσχειν καὶ τῶν δικαίως δεδομένων ἀποστερεῖσθαι δι᾽ αὑτόν; ἢ πῶς οὐκ ἂν ὀργίζοιτο ἐπὶ τούτῳ γιγνομένῳ μᾶλλον ἤπερ εἰδείη χάριν; ἢ γυναῖκα μὲν οὐδεὶς ἂν ὑπομείνειε χρηστὸς ὢν διὰ μοιχείαν λαβεῖν, ὅτι τὸν πρότερον ἔχοντα ἠδίκησε: μᾶλλον δὲ οὐδ᾽ ἂν ὅλως λάβοι τις ἡδέως παρὰ ἀνδρὸς ἑτέρου: καίτοι πολλάκις γίγνεται τοῦτο οὐ μετὰ πονηρᾶς αἰτίας: τιμὴν δέ, ἣν οὐκ ἔστι δικαίως ἀπ᾽ ἄλλου λαβεῖν οὐδὲ χωρὶς ὕβρεως τῆς εἰς ἐκεῖνον, ἀγαπᾶν τινα οἴεσθε, καὶ ταῦτα μηδ᾽ αὐτὸν ἐλπίζοντα ὡς οὐθὲν ἂν πάθοι τοιοῦτον; ἀλλ᾽ ἀνδράποδον μέν τις ὠνούμενος εἴ ποτε ἀπέδρα σκοπεῖ καὶ εἰ μὴ παρέμενε τῷ πρώτῳ δεσπότῃ: δωρεὰν δὲ καὶ χάριν, ἣν ἄπιστον ἡγεῖται καὶ σαφῶς οἶδε μηδὲν ἔχουσαν βέβαιον, ἑκὼν ἂν πρόσοιτο; [43] Ῥωμαῖοι γάρ εἰσιν οἱ πλείους αὐτῶν, καὶ τίς ἂν τούτων ἅψαιτο; οἱ δέ γε παρεστῶτες αὐτοῖς Μακεδόνες, οἱδὶ δὲ Λακεδαιμόνιοι: καὶ νὴ Δία τούτων ἁπτόμεθα. καίτοι τοὺς μὲν πρότερον [p. 232] κειμένους πάντας ἢ τούς γε πλείστους δι᾽ εὐεργεσίαν φήσετε τεθῆναι, τῶν δὲ νῦν τιμωμένων πολλοὺς δι᾽ ἰσχὺν θεραπεύεσθαι. τὸ μὲν δὴ ποτέρους αὐτῶν δικαιότερόν ἐστι ποιεῖσθαι περὶ πλείονος ἐάσω: τὸ δέ, εἰ μὴ πᾶσι τὰ δοθέντα δικαίως ὑπάρξει, ποτέρους μᾶλλον εἰκὸς ἐπ᾽ ἀδήλῳ λαμβάνειν οὐδ᾽ αὐτοὺς τούτουσλανθάνει. πάντες γὰρ οἴδασιν ὅσῳ βεβαιότερόν ἐστιν εὐεργεσία δυνάμεως. ἰσχὺν μὲν γὰρ οὐκ ἔστιν ἥντινα οὐκ ἀναιρεῖ χρόνος, [44] εὐεργεσίαν δὲ οὐδεμίαν. ἵν᾽ οὖν τὴν ὑπερβολὴν ἐκείνην ἀφῇ τις, ἀληθῆ τρόπον τινὰ οὖσαν, τὸ πρὸς τὴν πόλιν ἀηδέστερον ἔχειν τοὺς οὕτω τιμᾶσθαι ζητοῦντας καὶ τὸ συμβαῖνον εἰς ὕβριν λαμβάνεινκαὶ καταφρόνησιν ἑαυτῶν: ἀλλὰ τοῦτό γε εἰδέναι φημὶ βεβαίως ὅτι μηδὲ χάριν ὑμῖν μηδεμίαν οἴδασι μηδ᾽ οἴονται τυγχάνειν μηδενός, τὸ γιγνόμενον εἰδότες καὶ τὴν ῥᾳδιουργίαν τὴν ἐν αὐτῷ. πρὸς τοῦ Διός, εἶθ᾽ ἃ καὶ τούτων δεχομένων οὐκ εἰκὸς ἦν ἀφαιρεῖσθαι τοὺς ἔμπροσθεν εἰληφότας, ταῦτα ἀφαιρώμεθα τοὺς [45] ἔχοντας οὐδὲ ἑτέροις διδόντες; καὶ μὴν εἴ γε ἐν οἷς ἡ πόλις δοκεῖ τινος δεῖσθαι, τὴν δαπάνην μόνον ὀψόμεθα καὶ τὸ πῶς ἂν εὐχερέστατα γένοιτο, μηθὲν ἄλλο ἐξετάζοντες, τί κωλύει μὴ μόνον ταύτην ὑπάρχειν ἐν ἑτοίμῳ τὴν δωρεάν, ἀλλὰ κἂν ἄλλο τι θέλητε χαρίσασθαί τινι, γῆν, ἀργύριον, οἰκίαν, τοὺς ἔχοντας ἀφαιρουμένους;ἢ τί δεῖ πόρους ζητεῖν καὶ τὰ κοινὰ ἀναλίσκειν, ὅταν ᾖ καιρὸς ἢ τεῖχος ἐπισκευάζειν ἢ ναῦς, ἀλλὰ μὴ τὰ τοῦ δεῖνος λαβεῖν ἢ τὰ τῶν πολιτῶν τινος ἢ τῶν ἐνοικούντων παρ᾽ ὑμῖν; ἀλλὰ νὴ Δία βοήσονται καὶ δεινὰ φήσουσι πάσχειν. οὐκοῦν ἐξέσται δήπουθεν μὴ προσέχειν αὐτοῖς. [46] καὶ γὰρ εἰ νῦν εἰσιν, ἐφ᾽ οὓσἂν ἔλθοιεν ὑμῶν ταῦτα ποιούντων, πρότερόν γε οὐκ ἦν ἕτερος οὐδεὶς τοῦ δήμου κυριώτερος. ἆρ᾽ οὖν οἱ τότε ὄντες οὕτω προσεφέροντο τοῖς κατὰ μέρος; πόθεν; οἳ τοῦτο πάντων ἡγοῦντο χαλεπώτατον, καὶ τοῖς θεοῖς ἐπεύχοντο μηδέποτε συμβῆναι τοιοῦτον καιρόν, ἐν ᾧ δεήσει κατ᾽ ἄνδρα ἕκαστον ἀπὸ τῶν ἰδίων εἰσενεγκεῖν:καὶ τὸ τοιοῦτον σπανίως ποτὲ παρ᾽ ὑμῖν γενέσθαι φασίν, οὐδὲ [p. 233] ἐν ἅπασι τοῖς πολέμοις, ἀλλ᾽ εἴ ποτε ἐσχάτως ἡ πόλις ἐκινδύνευσεν. [47] ἴσως οὖν ἐρεῖ τις ὡς οἵ γε ἀνδριάντες τῆς πόλεώς εἰσιν. καὶ γὰρ ἡ χώρα τῆς πόλεως, ἀλλ᾽ οὐθὲν ἧττον τῶν κεκτημένων ἕκαστος κύριός ἐστι τῶν ἑαυτοῦ. καὶ κοινῇ μὲν ἐὰν πυνθάνηταί τις τίνος ἐστὶν ἡ νῆσος ἢ τίνος ἡ Καρία, φήσουσι Ῥοδίων. ἐὰν δὲ ἄλλως ἐρωτᾷς, τουτὶ τὸ χωρίον ἢ τόνδε τὸν ἀγρόν, δῆλον ὅτι πεύσῃ τοῦ δεσπότου τὸ ὄνομα. οὕτως καὶ τὰς εἰκόνας ἁπλῶς μὲν πάσας Ῥοδίων εἶναι λέγουσιν, ἰδίᾳ δὲ ἑκάστην τοῦ δεῖνος ἢ τοῦ δεῖνος, ᾧ ἄν ποτε ᾖ δεδομένη. καίτοι τὰ μὲν χωρία καὶ τὰς οἰκίας καὶ τἄλλα κτήματα οὐκ ἂν εἰδείης ὧν ἐστιν, εἰ μὴ πυθόμενος: ἡ δὲ εἰκὼν ἐπιγέγραπται, καὶ οὐ μόνον τὸ ὄνομα, ἀλλὰ καὶ τὸν χαρακτῆρα σῴζει τοῦ λαβόντος, ὥστ᾽ εὐθὺς εἶναι προσελθόντα εἰδέναι τίνος ἐστίν. [48] λέγω δὲ ἐφ᾽ ὧν ἔτι μένει τἀληθές. καὶ μὴν τό γε ἐν κοινῷ κεῖσθαι γελοιότατόν ἐστιν, εἴ τις ἄρα σημεῖον ἡγεῖται τοῦ μὴ τῶν εἰληφότων αὐτὰς ὑπάρχειν, ἀλλὰ τῆς πόλεως. οὕτω μὲν γὰρ ἐξέσται. λέγειν καὶ τὰ ἐν μέσῳ τῆς ἀγορᾶς πιπρασκόμενα τοῦ δήμου εἶναι, καὶ τὰ πλοῖα δήπουθεν οὐχὶ τῶν κεκτημένων, ἀλλὰ τῆς πόλεως, ἐπείπερ ἐν τοῖς λιμέσιν ἕστηκεν. ὅ τοίνυν ἤκουσά τινος ὑπὲρ τούτου λέγοντος ὡς ἰσχυρότατον, οὐκ ἂν ἀποκρυψαίμην, ὅτι δημοσίᾳ τοὺς ἀνδριάντας ἀπεγράψασθε ὑμεῖς. τί οὖν τοῦτό ἐστιν; καὶ γὰρ τὴν ἄντικρυς χώραν καὶ Κάρπαθον ταύτην καὶ ἤπειρον, ἑτέρας νήσους καὶ καθόλου πολλὰ ἔστιν εὑρεῖν, ἃ κοινῇ μὲν ἀπεγράψατο ἡ πόλις, διῄρηται δὲ εἰς τοὺς κατὰ μέρος. [49] ὅλως δὲ οὐκ εἰ μὴ τοῦτον τὸν τρόπον ἕκαστος τὴν εἰκόνα ἔχει τῶν τιμηθέντων, καθάπερ ἂν ἄλλο τι κτησάμενος, διὰ τοῦτο ἂν ἔλαττον αὐτῷ προσήκειν λέγοιτο ἢ μηδὲν ἀδικεῖσθαι διδόντων ὑμῶν ἑτέρῳ τὴν ἐκείνου. μυρίους γὰρ εὑρήσετε τρόπους, καθ᾽ οὓς ἑκάστου τί φαμεν εἶναι, καὶ πλεῖστον διαφέροντας, οἷον ἱερωσύνην, ἀρχήν, γάμον, πολιτείαν: ὧν οὔτε ἀποδόσθαι τι ἔξεστι τοῖς ἔχουσιν οὔτε ὅπως ἄν τις ἐθέλῃ χρῆσθαι. [50] κοινὸν δ᾽ οὖν ἐπὶ πᾶσιν ὥρισται δίκαιον, τὸ πάνθ᾽ ὅσα δικαίως τις ἔλαβεν, ἄν τε καθάπαξ τύχῃ λαβὼν ἄν τε εἴς τινα χρόνον, καθάπερ οἶμαι τὰς ἀρχάς, βεβαίως [p. 234] ἔχειν καὶ μηδένα ἀφαιρεῖσθαι. πῶς οὖν δικαιότερον ἔστιν ὁτιοῦν ἔχειν ἢ εἴ τις ἀνὴρ ἀγαθὸς γενόμενος καὶ χάριτος ἄξιος ἀντὶ πολλῶν καὶ καλῶν τύχοι τιμῆς; ἢ παρὰ τίνος κυριωτέρου καὶ μείζονος ἢ παρὰ τοῦ Ῥοδίων δήμου καὶ τῆς ὑμετέρας πόλεως; καὶ γὰρ τοῦτο οὐ σμικρόν ἐστι, τὸ μὴ Καλυμνίους εἶναιτοὺς δεδωκότας ἢ τοὺς κακοβούλους τούτους Καυνίους. ὥσπερ ἐπὶ τῶν ἰδιωτικῶν, ὅσῳ τις ἂν κρείττω καὶ πιστότερον δεικνύῃ, παρ᾽ οὗ τυγχάνει τι κτησάμενος, τοσούτῳ κρατεῖ καὶ οὐδεὶς ἂν ἀμφισβητήσειεν αὐτῷ. καίτοι πᾶσα πόλις, ἣν ἂν εἴπῃ τις, ἑνὸς ἀνδρὸς ἰδιώτου, κἂν ὁ σεμνότατος ᾖ, πιστοτέρα τῷ παντὶ καὶ κρείττων,καὶ τὰ κοινῇ γιγνόμενα τῶν κατ᾽ ἰδίαν πραττομένων ἰσχυρότερα. [51] σκοπεῖτε δὲ ὅτι πάντες ἡγοῦνται κυριώτερα ταῦτα ἔχειν, ὅσα ἂν δημοσίᾳ συμβάλωσι διὰ τῶν τῆς πόλεως γραμμάτων: καὶ οὐκ ἔνι λυθῆναι τῶν οὕτω διῳκημένων οὐδέν, οὔτ᾽ εἴ τις ὠνήσαιτο παρά του χωρίον ἢ πλοῖον ἢ ἀνδράποδον, οὔτ᾽ εἴ τῳ δανείσειεν, οὔτ̓ἂν οἰκέτην ἀφῇ τις ἐλεύθερον οὔτ᾽ ἂν δῷ τινα δωρεάν. τί δήποτ᾽ οὖν συμβέβηκε ταῦτ᾽ εἶναι βεβαιότερα τῶν ἄλλων; ὅτι τὴν πόλιν μάρτυρα ἐποιήσατο τοῦ πράγματος ὁ τοῦτον τὸν τρόπον οἰκονομήσας τι τῶν ἑαυτοῦ. [52] πρὸς τοῦ Διός, εἶθ᾽ ὧν μὲν ἄν τις παρ᾽ ἰδιώτου τύχῃ διὰ τῆς πόλεως, οὐκ ἔστιν ὅπως ἀφαιρεθήσεται τούτων: ἃδέ τις εἴληφεν οὐ δημοσίᾳ μόνον, ἀλλὰ καὶ τοῦ δήμου δεδωκότος, οὐκ ἔσται βέβαια; καὶ τὸ μὲν ὑπ᾽ ἄλλων γενόμενον τοῦτον τὸν τρόπον οὐ λυθήσεται διὰ τὴν πόλιν: ἃ δ᾽ ἡ πόλις αὐτὴ πεποίηκε, ῥᾳδίως οὕτως ἀνελεῖ; καὶ ταῦτα οὐχ ὡς ἔδωκεν, ὁμοίως ἀφαιρουμένη κατὰ κοινόν, ἀλλ᾽ ἑνὸς ἀνδρός, ἂν τύχῃ στρατηγῶν, ἐξουσίαν [53] ἔχοντος τοῦτο ποιεῖν; καὶ μὴν καὶ γράμματά ἐστιν ἐν κοινῷ περὶ τούτων, ὑπὲρ ὧν ἔφην. τὰ γὰρ ψηφίσματα γέγραπται δήπουθεν τὰ τῶν τιμῶν καὶ δημοσίᾳ μένει τὸν ἅπαντα χρόνον. τὸ μὲν γὰρ ἀποδοῦναι χάριν οὕτως ἀκριβῶς γίγνεται παρ᾽ ὑμῖν, τὸ δ᾽ ἀφελέσθαι τοὺς εἰληφότας πάνυ ῥᾳδίως. εἶτα τὸ μὲν οὐχ οἷόν τε [p. 235] γενέσθαι δίχα ψηφίσματος, ἁπάντων ὑμῶν πεισθέντων, τὸ δὲ ἔθει τινὶ συμβαίνει, κἂν ἑνὶ δόξῃ μόνον; πλὴν ὅ γε ἔφην ὅτι δημοσίᾳ ταῦτα ἀναγέγραπται, καὶ οὐ μόνον ἐν τοῖς ψηφίσμασιν, ἀλλὰ καὶ ἐπ᾽ αὐτῶν τῶν εἰκόνων, τό τε ὄνομα τοῦ τιμηθέντος καὶ τὸ δεδωκέναι τὸν δῆμον, καὶ τούτων πάλιν ἐν τῷ δημοσίῳ κειμένων. [54] ὅτι τοίνυν οὐθέν ἐστι τὸ τῆς ἀπογραφῆς οὐδὲ τὸ ἐν κοινῷ κεῖσθαι πρὸς τὸ μὴ τῶν εἰληφότων εἶναι τοὺς ἀνδριάντας πάλαι μὲν ἴσως ὑπάρχει δῆλον: ἀλλ᾽ ὥστε μηδ᾽ ἐπιχειρῆσαι μηδένα ἀντειπεῖν, ἐκεῖνο ὑμῖν ἐρῶ. ἴστε που τοὺς Ἐφεσίους, ὅτι πολλὰ χρήματα παρ᾽ αὐτοῖς ἐστι, τὰ μὲν ἰδιωτῶν, ἀποκείμενα ἐν τῷ νεῲ τῆς Ἀρτέμιδος, οὐκ Ἐφεσίων μόνον, ἀλλὰ καὶ ξένων καὶ τῶν ὁπόθεν δήποτε ἀνθρώπων, τὰ δὲ καὶ δήμων καὶ βασιλέων, ἃ τιθέασι πάντες οἱ τιθέντες ἀσφαλείας χάριν, οὐδενὸς οὐδεπώποτε τολμήσαντος ἀδικῆσαι τὸν τόπον, καίτοι καὶ πολέμων ἤδη μυρίων γεγονότων καὶ πολλάκις ἁλούσης τῆς πόλεως. οὐκοῦν ὡς ὅτι μὲν ἐν κοινῷ κεῖται τὰ χρήματα δῆλόν ἐστιν: ἀλλὰ καὶ δημοσίᾳ κατὰ τὰς ἀπογραφὰς ἔθος αὐτὰ τοῖς Ἐφεσίοις ἀπογράφεσθαι. [55] τί οὖν; ἆρά γε καὶ λαμβάνουσιν ἐξ αὐτῶν, ὅταν ᾖ χρεία τις, ἢ δανείζονται γοῦν, ὃ τάχα δόξει μηδὲν εἶναι δεινόν; ἀλλ᾽ οἶμαι πρότερον ἂν περιέλοιεν τὸν κόσμον τῆς θεοῦ πρὶν ἢ τούτων ἅψασθαι. καίτοι τοὺς Ἐφεσίους οὐκ ἂν εἴποιτε εὐπορωτέρους αὑτῶν. τοὐναντίον γὰρ ὑμεῖς μὲν καὶ πρότερον ἦτε πλουσιώτατοι τῶν Ἑλλήνων καὶ νῦν ἔτι μᾶλλόν ἐστε: ἐκείνους δὲ πολλῶν ἔστιν ἰδεῖν καταδεέστερον πράττοντας. [56] μὴ τοίνυν εἰ ἐκεῖνα μὲν ἔστιν ἀνελέσθαι τοῖς θεῖσι, τῆς εἰκόνος δὲ οὐθεὶς οὕτως ἐστὶ τῆς ἑαυτοῦ κύριος, καὶ μὴ τὸ πρᾶγμα ἀνόμοιον ἡγήσησθε: τὸ γὰρ μὴ πάντ᾽ εὐθὺς τῆς πόλεως εἶναι τὰ ἐν κοινῷ κείμενα καὶ δημοσίας ἀπογραφῆς τυχόντα δεῖξαι βουλόμενος ὡς τύπῳ κατὰ τοῦτο ἐχρησάμην. τὸ μέντοι μηθένα πρὸς ἄλλο τι τὴν εἰκόνα ἔχειν ἢ τὸ ἑστάναι παρ᾽ ὑμῖν, ᾧ μόνῳ διαφέρουσιν οὗτοι τοι τῶν ἐκεῖ τὰ χρήματα τιθέντων, ἔτι μᾶλλον ὑπὲρ αὐτῶν ἐστιν. [p. 236] ἃ γὰρ μηδὲ τοῖς λαβοῦσιν ἔξεστιν ἀνελεῖν, ἦπου γε τοῖς δεδωκόσιν ἐξεῖναι προσήκει; [57] καθόλου δὲ ἄλλως ἔγωγε φιλονικεῖν ἔοικα πρὸς τὸν εἰπόντα δὴ ὡς τῆς πόλεως πάντες εἰσὶν οἱ ἀνδριάντες. ἐπεὶ τοῦτό γε οὐθέν ἐστι σημεῖον ὡς οὐκ ἔστιν ἄτοπον τὸ γιγνόμενον. τὰ γοῦν ἐν τοῖς ἱεροῖς ἀναθήματα, ἃ κατασκευάσασα ἡπόλις ἐκ τῶν ἰδίων ἀνατέθεικεν, οὐκ ἂν οὐδεὶς ἀμφισβητήσειεν ὡς οὐ δημόσιά ἐστιν. ἆρ᾽ οὖν οὐχὶ δεινόν, εἰ καταχρησόμεθα τούτοις πρὸς ἄλλο τι; νὴ Δία, ταῦτα γάρ ἐστιν ἀναθήματα. αἱ δ᾽ εἰκόνες τιμαί: κἀκεῖνα δέδοται τοῖς θεοῖς, ταῦτα δὲ τοῖς ἀγαθοῖς ἀνδράσιν, [58] οἵπερ εἰσὶν ἔγγιστα αὐτῶν. καίτοι καὶ θεοφιλεῖς ἅπαντες οἱχρηστοὶ λέγονται καὶ εἰσίν. εἶτα ἡμᾶς μὲν οὐχ ὁ τῶν κτημάτων τι τῶν ἡμετέρων ἀφαιρούμενος, ἀλλ᾽ ἂν τοὺς φίλους βλάπτῃ τις τοὺς ἡμετέρους ἀδικεῖ τῷ παντὶ πλέον: τοὺς δέ γε θεοὺς φήσομεν, ὡς ἔοικε, τῶν φίλων μᾶλλον ὀλιγωρεῖν ἢ τῶν κτημάτων; ἀλλὰ πάντα μὲν προσήκει βεβαίως ἔχειν τοὺς κτησαμένους,καὶ ταῦτα ἐν δημοκρατίᾳ καὶ παρ᾽ ὑμῖν, οἳ μέγιστον φρονεῖτε ἐπὶ τῷ νομίμως καὶ δικαίως διοικεῖν τὰ παρ᾽ ἑαυτοῖς, μάλιστα δὲ οἶμαι τὰς τιμὰς καὶ τὰς χάριτας: οὐ μόνον, ἐπειδὴ τὰ μὲν ἄλλα καὶ φαῦλος ὤν τις ἂν ἔχοι, χρήματα, οἰκίας, ἀνδράποδα, χώρας, ταῦτα δὲ μόνοις ὑπάρχει τοῖς ἐπιεικέσιν: ἀλλὰ καὶ δι᾽ ἐκεῖνο, ὅτι ταῦταμὲν ἔστι κεκτῆσθαι καὶ δι᾽ ἑτέρου τρόπου, κληρονομήσαντα ἢ πριάμενον: [59] τῶν δὲ τοιούτων διὰ μόνης ἀρετῆς ἐστιν ἡ κτῆσις. καὶ μὴν ὧν γέ τις τὴν τιμὴν κατέβαλε τοῖς κυρίοις, οὐδ᾽ ἀμφισβητεῖ δήπουθεν οὐδεὶς ὡς οὐ δικαιόν ἐστιν ἐᾶν ἔχειν αὐτόν, τοσούτῳ μᾶλλον ὅσῳπερ ἂν πλείονα ᾖ δεδωκώς. οὐκοῦν ἅπαντες οὗτοι δεδώκασιτιμὴν ἕκαστος τῆς εἰκόνος τῆς ἑαυτοῦ, καὶ ταύτην οὐδὲ μετρίαν, οἱ μὲν στρατηγίας λαμπρὰς ὑπὲρ τῆς πόλεως, οἱ δὲ πρεσβείας, οἱ δὲ καὶ τρόπαια ἀπὸ τῶν πολεμίων, οἱ δέ τινες καὶ χρήματα ἴσως, οὐ μὰ Δία χιλίας δραχμὰς οὐδὲ πεντακοσίας, ὅσων ἔστιν εἰκόνα ἀναστῆσαι. [60] τί οὖν; οὐχὶ νενόμισται παρά γε τοῖς μὴ παντάπασιν ἀδίκοις τὸν ἀποστερούμενόν τινος κτήματος ὃ γοῦν κατατέθεικε κομίζεσθαι παρὰ τῶν εἰληφότων; ἆρ᾽ οὖν ἐθέλοιτ᾽ ἂν ἀποδοῦναι τὰς χάριτας, ἀνθ᾽ ὧν ἐψηφίσασθε ἐκείνοις [p. 237] τοὺς ἀνδριάντας; λυσιτελεῖ γοῦν ὑμῖν ἐκτίνουσιν, ἐπειδὴ τὸ λυσιτελὲς οἴονται δεῖν τινες ὁρᾶν ἐξ ἅπαντος. [61] ἐὰν οὖν ἢ πόλεμον ᾖ τις κατωρθωκώς, ὃν εἰ μὴ συνέβη κατορθῶσαι τοῖς τότε, ἡμεῖς οἱ νῦν οὐκ ἂν εἴχομεν τὴν πόλιν, ἢ τὴν ἐλευθερίαν ἡμῖν κεκομισμένος ἢ τῶν οἰκιστῶν ὑπάρχῃ τις: οὐ γὰρ ἔχομεν σαφῶς εἰπεῖν τίνες εἰσὶν οἷς συμβέβηκεν ἢ συμβήσεται, τοῦ πράγματος εἰκῇ γιγνομένου καὶ μόνον ἔθει τινί: μὴ δυσχερὲς εἰπεῖν ᾖ τὸ μετὰ ταῦτα ὅτι καὶ τῆς πόλεως αὐτῆς ἀποστῆναι δεήσει βουλομένους γε τὰ δίκαια ποιεῖν. εἰ δὲ δή τις εἴη τι τοιοῦτον δεδωκὼς ὃ μηδὲ βουληθέντας ἀποδοῦναι δυνατόν: μυρίοι δ᾽ εἰσὶν οἱ τὰς ψυχὰς προειμένοι ἑαυτῶν ὑπὲρ τῆς πόλεως καὶ τοῦ ζῆν ἐωνημένοι τὴν εἰκόνα καὶ τὴν ἐπιγραφήν, καθάπερ εἶπον καὶ πρότερον: ἆρ᾽ οὐ δεινὰ πάσχουσιν; [62] οὐ τοίνυν οὐδὲ ἐκεῖνο ἔστιν εἰπεῖν, ὅτι οὐχὶ ἡμεῖς ἐσμεν οἱ ταῦτ᾽ εἰληφότες. πρῶτον μὲν γὰρ ἅπαντα ὀφείλουσι τὰ τῶν προγόνων οὐχ ἧττον αὐτῶν ἐκείνων εἰς οὓς ἄν ποτε καθήκῃ τὸ γένος. οὐ γὰρ ἀφίστασθαί γε φήσετε τῆς διαδοχῆς. εἶτα πάνθ᾽ ὅσα ἐξ ὧν τότε ἐκείνους τινὲς εὐηργετήκασι καὶ προυθυμοῦντο πάσχοντες ἢ δρῶντες ὑπὲρ αὐτῶν συνήχθη χρήσιμα καὶ μεγάλα, ὑμῖν ἔστι νῦν: ἡ δόξα τῆς πόλεως, τὸ μέγεθος, τὸ χωρὶς μιᾶς αὐτὴν πασῶν τῶν ἄλλων ὑπερέχειν. [63] εἰ τοίνυν, ὅτι μὴ παρ᾽ ὑμῶν εἰλήφασι, διὰ τοῦτο ἔλαττον ἀδικεῖν οἴεσθε, ἢ εἴ τι τῶν ἄλλως ὑπαρχόντων τινὸς ἀφῃρεῖσθε, τῶν ἄγαν τι φανερῶν ἀγνοεῖτε: πρῶτον μὲν ὅτι πάντες οἵ τινα ἀποστεροῦντες ὁτιοῦν κἀκεῖνον ἀδικοῦσιν οὐχ ἧττον, παρ᾽ οὗ ποτ᾽ ἂν τοῦτο εἰληφὼς τύχῃ: οἷον οἱ τῶν δημοσίων τι καταλύοντνς οἰκοδομημάτων, ὅ τις τῶν καθ᾽ ἕνα ἐποίησε χαριζόμενος ὑμῖν, μᾶλλον ἂν δόξειαν τὸν ποιήσαντα ἀδικεῖν [p. 238] ἢ τὴν πόλιν. οὐκοῦν ὁ αὐτὸς λόγος κἂν ἡ πόλις ᾖ τι τῶν ἰδιωτῶν τινι δεδωκυῖα πρὸς τὸν ἀφαιρούμενον τοῦτο. τοιγαροῦν ὑμεῖς πρὸς ἐκείνοις, ὧν τὰς εἰκόνας ἀνεστήσατε, καὶ τὴν πόλιν οἶμαι τὴν δεδωκυῖαν ἀδικεῖτε, τοῦτ᾽ ἔστιν ἑαυτούς. [64] ἀλλ᾽ ὁ μὲν εἰς ἄλλον ἁμαρτὼν ὥστε ἑαυτὸν ὠφελῆσαι κακίᾳ μόνον ἐστὶν ἔνοχος τοῖς πολλοῖς:ὁ δ᾽ ἑαυτὸν ἀδικῶν ἐν οἷς ἕτερον τῆς μὲν πονηρίας ὑπερβολήν τινα ἔδειξεν, ἐκ περιττοῦ δὲ ἀνόητος δοκεῖ. πρὸς τούτῳ δ᾽ ἂν ἴδοι τις καὶ ἕτερον. ὁ μὲν ἀφαιρούμενος ἁπλῶς ὅ τις ἔχει δικαίως ὅτῳ δήποτε τρόπῳ κτησάμενος κατ᾽ αὐτὸ τὸ πρᾶγμα ἁμαρτάνει, φύσει τι ποιῶν ἄτοπον: ὁ δὲ τῶν ὑφ᾽ ἑαυτοῦ δεδομένωνἐν μέρει τιμῆς καὶ χάριτός τινα ἀποστερῶν οὐ μόνον τὸ κοινὸν τοῦτο παραβαίνει, καθ᾽ ὃ προσήκει μηδένα βλάπτειν, ἀλλὰ καὶ χρηστὸν ἄνδρα ἀδικεῖ, καὶ τοῦτον ὃν ἥκιστα αὐτῷ προσῆκεν. οὐδαμῇ γὰρ ἰδεῖν ἔστι τοῖς φαύλοις τὰς τιμὰς διδομένας οὐδὲ ὑφ᾽ [65] ὧν μηδὲν εὖ πεπόνθασιν. ὅσῳ δὴ χεῖρον τὸ τοὺς ἀγαθοὺς ἀφαιρεῖσθαιτιμὰς ἢ τὸ τοὺς ἄλλους καὶ τὸ τοὺς εὐεργέτας βλάπτειν τοῦ τὸν τυχόντα ἀδικεῖν οὐδένα λανθάνει. καὶ τοίνυν καὶ τοὺς Ἐφεσίους, εἴ τις ἀφέλοι τὸ πρὸς τὴν θεόν, κατ᾽ αὐτὸ τοῦτο φαίη τις ἂν ἧττον ἁμαρτάνειν λαβόντας ἀπ᾽ ἐκείνων τῶν χρημάτων ἢ τοὺς οὕτω προσφερομένους ταῖς εἰκόσιν, οὐ μόνον διὰ τὰ νῦνεἰρημένα δήπουθεν, ὅτι μηδὲν προσήκοντας ἀνθρώπους ἔμελλον ἀδικεῖν, ὧν τοὺς πολλοὺς οὐδὲ ἔγνωσαν, ἀλλὰ καὶ διὰ τὴν ἀπὸ τοῦ πράγματος αἰτίαν. τοῖς μὲν γὰρ παρακαταθήκην τινὰ μὴ φυλάξασιν οὐδεὶς ἂν οὐδὲν ἔτι τῶν ἑαυτοῦ πιστεύσειεν: τοὺς δὲ ὑβρίζοντας εἰς τοὺς εὐεργέτας οὐδεὶς κρινεῖ χάριτος ἀξίους. ὥσθ᾽ ὁ κίνδυνοσὑμῖν μὲν ἐν τῷ μηκέτ᾽ εὖ πάσχειν ὑπὸ μηδενός, ἐκείνοις δὲ ἐν τῷ μηκέτι φυλάττειν τὰ ἀλλότρια. [66] βούλομαι τοίνυν ὑμέτερόν τι ἔργον εἰπεῖν οὐ πάλαι μὲν γεγονός, εὐδοκιμοῦν δὲ παρὰ πᾶσιν οὐχ ἧττον τῶν πάνυ παλαιῶν, [p. 239] ἵν᾽ εἰδῆτε παραθέντες, εἰ καθόλου τοὺς τοιούτους ἄξιόν ἐστι τοιοῦτόν τι ποιεῖν. μετὰ γὰρ τὸν συνεχῆ καὶ μακρὸν ἐκεῖνον Ῥωμαίων πόλεμον, ὃν πρὸς ἀλλήλους ἐπολέμησαν, ὅτε ὑμῖν ἀτυχῆσαι συνέβη διὰ τὴν πρὸς τὸν δῆμον εὔνοιαν, ἐπειδὴ πέρας εἶχε τὰ δεινὰ καὶ πάντες ᾤοντο σεσῶσθαι, καθάπερ ἐν ταῖς μεγάλαις νόσοις πολλάκις δεινοῦ τινος ἐδέησε βοηθήματος, καὶ τότε ἔδοξε τὰ πράγματα ζητεῖν τοιαύτην ἐπανόρθωσιν. ὅθεν πᾶσιν ἐδόθη τοῖς ἔξωθεν χρεῶν ἄφεσις. [67] ἀσμένως δὲ αὐτῶν προσεμένων καὶ τὸ πρᾶγμα δωρεὰν ἡγησαμένων, μόνοι τῶν ἄλλων ὑμεῖς οὐκ ἐδέξασθε, καίτοι τῆς ἁλώσεως ὑμῖν, ὅπερ ἔφην, ἄρτι γεγενημένης καὶ τῶν πολεμίων ἐν τῇ πόλει τὰς οἰκίας μόνον εἰακότων: ἀλλ᾽ ὅμως δεινὸν ὑμῖν ἔδοξε τὸ ἐν ὁποίῳ δήποτε καιρῷ παραβῆναί τι τῶν δικαίων καὶ διὰ τὰς συμφορὰς τὰς καταλαβούσας ἔτι καὶ τὴν πίστιν ἀνελεῖν τῆν παρ᾽ αὑτοῖς: καὶ τἄλλα πάντα Ῥωμαίοις παραχωροῦντες οὐκ ἠξιώσατε καθ᾽ ἓν τοῦτο παραχωρῆσαι, τὸ μηδὲν αἰσχρὸν αἱρεῖσθαι κέρδους ἕνεκα. [68] ὧν γὰρ οἶμαι τὴν ἐκείνων πόλιν ἑωρᾶτε μὴ δεηθεῖσαν δἰ ἀρετὴν ἅμα καὶ εὐτυχίαν, τούτου τὴν ὑμετέραν ἀπεφήνατε μὴ δεομένην διὰ μόνην τὴν ἀρετὴν. οὐ τοίνυν φήσετε ἔλαττον, ὦ ἄνδρες Ῥόδιοι, τὴν χάριν ὀφείλεσθαι τοῖς εὖ πεποιηκόσιν ἢ τοῖς συμβαλοῦσι τὸ χρέος. εἶτα τὸ μὲν μὴ ἑκόντας ἐκτίνειν τὰ ὀφειλόμενα δεινὸν ὑμῖν ἔδοξε, τὸ δὲ ἀποδόντας ἀφαιρεῖσθαι μέτριον. οὐ γὰρ δὴ τὸ μετὰ πάντων ἀσχημονεῖν τοῦ μόνους αἴσχιον ὑπειλήφατε. καίτοι τοσαύτης μεταβολῆς καθ᾽ ὃν εἴρηκα καιρὸν γενομένης καὶ περὶ πάντα συγχύσεως, τά γε δοθέντα ὑπῆρχε βεβαίως ἔχειν τοῖς προειληφόσι, καὶ οὐδεὶς ἐτόλμησεν εἰσπράττειν τοὺς ἤδη τι κεκομισμένους. ὑμεῖς δὲ νῦν οὐδὲ ἃ ἔφθητε διαλῦσαι τοῖς εὐεργέταις ἐᾶτε, ἀλλ᾽ οἱ μηδὲ τῶν αὐτῶν μηδὲν ὑπομείναντες τότε τοῖς ἄλλοις, καὶ ταῦτα ἐπταικότες, νῦν εὐτυχοῦντες πράττετε ὃ μηδὲ ἐκείνων τότε μηδὲ εἷς. [69] καίτοι τὸ μὲν τῶν χρεῶν γεγονὸς εὕροι τις ἂν καὶ ἐν ἄλλῳ χρόνῳ καὶ Σόλωνα λέγεται παρὰ Ἀθηναίοις ποτὲ ποιῆσαι. δίχα γὰρ τοῦ πολλάκις ἀναγκαίως αὐτὸ συμβαίνειν [p. 240] ἐκ τῆς ἀπορίας τῶν δεδανεισμένων ἔσθ᾽ ὅτε οὐδὲ ἀδίκως γίγνεται διὰ τὸ μέγεθος τῶν τόκων, ὅταν τινὲς πολλάκις ὦσιν ἐν τούτοις τὰ ἀρχαῖα κεκομισμένοι. τὸ δὲ τὰς χάριτας τὰς ἀντὶ τῶν εὐεργεσιῶν ἀποστερεῖσθαι τοὺς εἰληφότας οὔτε ἀφορμὴν οὐδεμίαν δύναται παρασχεῖν εὔλογον οὔτε εἰσηγήσατο οὐδεὶς πώποτε, ἀλλὰ [70] μόνου τούτου σχεδὸν ἁπάντων οὐδέποτε καιρὸς γέγονε. καὶ μὴν δύο ταῦτα ὁμοίως τῆς μεγίστης φυλακῆς ἐν τοῖς νόμοις ἠξίωται καὶ ἀρᾶς καὶ ἐπιτιμίων τῶν ἐσχάτων, ἐάν τις εἰσάγῃ χρεῶν ἀποκοπὰς ἢ ὡς τὴν γῆν ἀναδάσασθαι προσήκει. τούτων τοίνυν τὸ μὲν παρ᾽ ὑμῖν οὐ γέγονε: τὸ δὲ λοιπόν, ὃ μηδ᾽ ὅλως ἴσμεν εἴ ποτεσυνέβη, σκέψασθε παραθέντες τῷ νῦν ἐξεταζομένῳ πράγματι. τῆς μέν γε χώρας ἄνωθεν διαιρουμένης τοῦτο ἂν εἴη δεινότατον, τὸ ἐξ ἴσου γίγνεσθαι τὸν ἔχοντα πρότερον τῷ μὴ κεκτημένῳ: τῆς δὲ εἰκόνος ἑτέρῳ δοθείσης οὐδαμῶς ἴσος ἐστὶν ὁ ἀφαιρεθεὶς τῷ λαβόντι. ὁ μὲν γὰρ τέτευχεν, εἴπερ ἄρα, τῆς τιμῆς, τῷ δὲ οὐθὲν περίεστι. [71] φέρε τοίνυν, εἴ τις ἔροιτο τὸν στρατηγὸν ὑμῶν ἐφεστῶτα καὶ κελεύοντα ἐκχαράττειν τὴν ἐπιγραφήν, ἕτερον δ᾽ ἐγγράφειν, τί ἐστι τὸ γιγνόμενον; ἦ νὴ Δία πέφηνέ τι δεινὸν εἰργασμένος τὴν πόλιν τοσούτοις ἔτεσιν ὕστερον οὗτος ἁνήρ; πρὸς τοῦ Διὸς οὐκ ἂν ὑμῖν δοκεῖ διατραπῆναι, καὶ ταῦτα ἐὰν ᾖ μέτριος; ἐγὼ μὲν γὰρ οἶμαικαὶ τὸν τεχνίτην ἐρυθριάσειν. εἰ δὲ δὴ παῖδες ἢ συγγενεῖς τινες παρατύχοιεν τἀνδρὸς ἐκείνου, πόσα οἴεσθε ἀφήσειν αὐτοὺς δάκρυα, [72] ἐπειδὰν ἄρξηταί τις ἀφανίζειν τὸ ὄνομα; οὐμενοῦν: ἀλλὰ ἐνστήσονται πάντες εἰς ὑμᾶς παριόντες, εἰς τὸν δῆμον βοῶντες. ἆρ᾽ οὖν, οὐδ᾽ ἂν τοιοῦτον συμβῇ, κωλύσετε οὐδὲ ἐπιστραφήσεσθε; ἐγὼμὲν οὐδὲν ἂν τοιοῦτον περὶ ὑμῶν ὑπολάβοιμι, μᾶλλον δὲ καὶ νῦν φημι λανθάνειν αὐτὸ γιγνόμενον, ἀλλ᾽ οὐκ ἐάσετε γνόντες: οὐκοῦν νῦν γε ἐπίστασθε δήπουθεν τὸ πρᾶγμα ὅλον, ὥστε καθάπαξ κωλῦσαι προσήκει. νὴ Δία, ἀλλ᾽ οὐχ ὅμοιόν ἐστι, πολλῶν ὄντων οἷς μηδεὶς προσήκεικαὶ τοῦ πράγματος συμβαίνοντος ἐπ᾽ οὐδενὶ τῶν γνωρίμων. [p. 241] [73] ἐγὼ δ᾽ ὅτι μὲν οὐκ εἴ τινες ἀγνοοῦσι προσήκοντας ἑαυτοῖς ἐνίους τούτων, ὅπερ εἰκός, διὰ τοῦτο ἔλαττον ἀδικοῦνται τῶν προγόνων ἀτιμαζομένων, ἀφίημι: χαλεπώτερον δὲ ἄλλως εἶναί μοι δοκεῖ τὸ γιγνόμενον εἰς ἐκείνους, οἷς μηδὲ ἔστιν οἰκεῖος μηδὲ εἷς ἔτι. καὶ γὰρ τῶν ζώντων δοκεῖ δεινότερον εἶναι τούτους ἀδικεῖν οἷς μηδὲ εἷς ἔστιν ὁ βοηθῶν ἔτι. ἐπεὶ κατά γε τοῦτο λεγέτωσαν μηδὲν εἶναι χαλεπὸν μηδὲ τὸ τοὺς ὀρφανοὺς βλάπτειν τοὺς παντάπασιν ἐρήμους, οἳ μήτε ἑαυτοῖς ἀμύνειν δύνανται μήτε ἄλλον ἔχουσι τὸν κηδόμενον. ἀλλὰ ὑμεῖς τοὐναντίον καὶ μᾶλλον ἐπὶ τούτοις ἀγανακτεῖτε καὶ δημοσίᾳ καθίστασθε ἐπιτρόπους, ὅπως μηδὲν ἀδικῶνται. [74] καθόλου δὲ πάντων ὧν μέλλουσιν ἐρεῖν λόγων οὐδενὸς ἔχοντος ἐπιεικὲς οὐδέν, ὁ τοιοῦτός ἐστιν ἀτοπώτατος, ὡς ἄρα οὐδενὸς ἅπτονται τῶν γνωρίμων ἀνδριάντων οὐδὲ οὓς ἐπίσταταί τις ὧν εἰσιν, ἀλλὰ ἀσήμοις τισὶ καὶ σφόδρα παλαιοῖς καταχρῶνται. καθάπερ εἴ τις λέγοι μηδένα τῶν ἐπιφανῶν ἀδικεῖν πολιτῶν, ἀλλὰ τοὺς δημοτικοὺς καὶ οὓς μηδεὶς οἶδεν. καίτοι μὰ τὸν Δία οὐχ ὅμοιον. ἐν μὲν γὰρ τοῖς ζῶσι καὶ δι᾽ εὐγένειαν καὶ δι᾽ ἀρετὴν ἄλλος ἄλλου φανερώτερός ἐστι, καὶ διὰ πλοῦτον τοῦτο συμβαίνει καὶ δι᾽ ἑτέρας προφάσεις ἀξιολόγους: ἐπὶ δὲ τῶν εἰκόνων μὴ τοὐναντίον λέγοι τις ἂν ὥς εἰσιν αὗται βελτιόνων ἀνδρῶν. οὐ γὰρ δἰ ἀγένειαν ἢ κακίαν τινὰ οὐκ ἐπιστάμεθα αὐτούς, οἵ γε τῶν αὐτῶν τοῖς λαμπροτάτοις τετεύχασιν, ἀλλὰ διὰ μῆκος χρόνου τοῦτο γέγονεν. [75] ὅσῳ τοίνυν τοὺς πρότερον ἀεὶ τῶν ἐπιγιγνομένων πάντες ἡγοῦνται φύσει κρείττους, καὶ πάλαι τὸ τυχεῖν τινας τούτου σπανιώτερον ὑπῆρχε, τοσούτῳ περὶ ἀμείνους ἄνδρας καὶ μειζόνων ἀγαθῶν αἰτίους ὁμολογοῦσιν ἁμαρτάνειν. ὅτι δ᾽ ἀληθῆ ταῦτα ἀμφότερα δῆλον. τούς τε γὰρ σφόδρα ἀρχαίους ἡμιθέους ὄντας ἐπιστάμεθα καὶ τοὺς μετ᾽ αὐτοὺς οὐ πολὺ ἐκείνων χείρονας: ἔπειτα τοὺς ἐφεξῆς ἐλάττονας ἀεὶ κατὰ τὸν χρόνον, καὶ τέλος τοὺς νῦν ὁποίους ἡμᾶς αὐτοὺς οἴδαμεν. καὶ πρότερον μὲν οὐδὲ τοῖς ἀποθνῄσκουσι πᾶσιν ὑπὲρ τῆς πόλεως ἦν ἑστάναι χαλκοῖς, ἀλλ᾽ εἰ μή τις ὑπερφυᾶ καὶ θαυμαστὰ πράξειε: νῦν δὲ τοὺς καταπλέοντας τιμῶμεν, ὥστ᾽, εἴπερ ἄρα, τοὺς ὕστερον μᾶλλον καὶ τοὺς ἔγγιστα νῦν ἀνακειμένους μεταποιητέον. [76] οὐδὲ γὰρ ἐκεῖνο ἀγνοεῖτε δήπουθεν [p. 242] ὅτι πάντες οἱ νοῦν ἔχοντες τοὺς παλαιοὺς τῶν φίλων μᾶλλον ἀγαπῶσι καὶ περὶ πλείονος ποιοῦνται τῶν δι᾽ ὀλίγου γεγονότων, καὶ τούς γε πατρικοὺς τῷ παντὶ πλέον ἢ τοὺς ὑφ᾽ αὑτῶν ἐγνωσμένους. οἱ μὲν γὰρ τὰ πρὸς τούτους παραβαίνοντες μόνους αὐτοὺς ἀδικοῦσιν: οἱ δὲ τῶν πρὸς ἐκείνους τι λύοντες καὶ τῶν [77] κτησαμένων αὐτοὺς ὀλιγωροῦσιν. καθόλου δέ, ὥσπερ ὅταν τῶν ζώντων τις ἐξετάζηται παρ᾽ ὑμῖν, ὃν αὐτοὶ μὴ σφόδρα οἴδατε ἢ παντάπασιν ἀγνοεῖτε, τοῖς ἐπισταμένοις αὐτοὺς προσέχετε καὶ τίθεσθε τὴν ψῆφον κατὰ τοὺς μάρτυρας, ἄλλως τε ἂν ὦσιν οὗτοι μὴ πονηροί, ταὐτὸ καὶ νῦν ποιήσατε: ἐπεὶ καὶ περὶ ἀνδρῶν ὁ λόγος ἐστίν,οὕς φασι μηδένα εἰδέναι τῶν ζώντων: παρὰ τῶν ἐγνωκότων αὐτοὺς μάθετε. οἱ τοίνυν τότε ὄντες καὶ σαφέστατα ἐκείνους εἰδότες εὐεργέτας ἡγοῦντο τῆς πόλεως καὶ τῶν μεγίστων ἠξίουν. οἷς οὐ θεμιτὸν ὑμᾶς ἀπιστεῖν, ὑμετέροις γε οὖσι προγόνοις, οὐδὲ φῆσαι πονηρούς. [78] οὐ τοίνυν οὐδὲ τοιοῦτον οὐδὲν ἔστιν εἰπεῖν, ὡς κατὰπολὺν χρόνον ἐσχήκασι τὰς τιμάς: οὐ γὰρ ἔσθ᾽ ὅπως δείξουσι πλείονα ἐκείνους χρόνον τιμωμένους ὑπὸ τῆς πόλεως ἢ τὴν πόλιν ὑπ᾽ αὐτῶν εὖ πεπονθυῖαν. ὥσπερ οὖν ὁ χρέος πάλαι μὲν ὀφείλων, πάλαι δὲ ἀποδούς, οὐθὲν πλέον τι πεποίηκε τοῦ νῦν ἀποδιδόντος ὅ, τι εἴληφεν, ὁμοίως οὐδ᾽ εἴ τις πάνυ πρὸ πολλοῦ τινα [79] ἠμείψατο τότε εὖ παθών. ἄλλως τε εἰ μὲν ἀτέλειαν ἢ χρήματα ἢ γῆν ἢ τοιοῦτόν τι δεδωκότες ἀφῃρεῖσθε, μᾶλλον ἂν ἴσως ἠδικοῦντο οἱ μετὰ ταῦτα εἰληφότες: ὁ γὰρ χρόνον τινὰ κατασχὼν τὰ τοιαῦτα ὠφέληταί τι καὶ προείληφεν: ἐπὶ δὲ τῆς τιμῆς οὐδέν ἐστι τοιοῦτον. οἱ μὲν γάρ εἰσιν εὐπορώτεροι καὶ τὸν ἄλλον χρόνον:ἃ γὰρ ἐκτήσαντο ἀπὸ τούτων ἔχουσιν: τοῖς δὲ τοὐναντίον ἀτιμοτέροις ὑπάρχει γεγονέναι. ὅπου μὲν γὰρ ἐλάττων ἡ ζημία τοῖς πολὺν χρόνον καρπωσαμένοις, ὅπου δὲ ἡ ἀτιμία μείζων τοῖς σφόδρα παλαιᾶς τιμῆς ἀφαιρουμένοις. [p. 243] [80] ὅτι τοίνυν οὐδὲ ἀσεβείας ἀπήλλακται τὸ γιγνόμενον μάλιστα, ὃν οὗτοί φασι τρόπον, κἂν ὑπερβολῆς ἕνεκα δόξω τισὶ λέγειν, οὐχ, ὡς πρότερον εἶπον, ὅτι πάντα ἁπλῶς ἀσεβήματά ἐστι τὰ περὶ τοὺς τεθνεῶτας γιγνόμενα, ἀλλὰ ὅτι καὶ πάντες ἥρωας νομίζουσι τοὺς σφόδρα παλαιοὺς ἄνδρας, κἂν μηδὲν ἐξαίρετον ἔχωσι, δι᾽ αὐτὸν οἶμαι τὸν χρόνον. τοὺς δὲ δὴ σεμνοὺς οὕτως καὶ τῶν μεγίστων ἠξιωμένους, ὧν ἔνιοι καὶ τὰς τελετὰς ἐσχήκασιν ἡρώων, τοὺς τοσαῦτα ἔτη κειμένους, ὥστε καὶ τὴν μνήμην ἐπιλελοιπέναι, πῶς ἔνι τῆς αὐτῆς τυγχάνειν προσηγορίας ἧς οἱ τεθνηκότες ἐφ᾽ ἡμῶν ἢ μικρὸν ἔμπροσθεν, ἄλλως δὲ μηδενὸς ἄξιοι φανέντες; [81] καὶ μὴν τά γε εἰς τοὺς ἥρωας ἀσεβήματα οὐδ᾽ ἂν ἀμφισβητήσειεν οὐδεὶς ὡς οὐχὶ τὴν αὐτὴν ἔχει τάξιν ἣν τὰ περὶ τοὺς θεούς. τί οὖν; οὐκ ἀδίκημά ἐστι τὸ τὴν μνήμην ἀναιρεῖν; τὸ τὴν τιμὴν ἀφαιρεῖσθαι; τὸ ἐκκόπτειν τὸ ὄνομα; δεινόν γε καὶ σχέτλιον, ὦ Ζεῦ. ἀλλ᾽ ἐὰν μὲν στέφανόν τις ἀφέλῃ τὸν μίαν ἴσως ἢ δευτέραν μενοῦντα ἡμέραν, ἢ κηλῖδά τινα τῷ χαλκῷ προσβάλῃ, τοῦτον ἡγήσεσθε ἀσεβεῖν: τὸν δὲ ὅλως ἀφανίζοντα καὶ μετατιθέντα καὶ καταλύοντα τὴν δόξαν οὐδὲν ποιεῖν ἄτοπον; [82] ἀλλ᾽ ἐὰν μὲν δοράτιον ἐξέλῃ τις ἐκ τῆς χειρὸς ἢ κράνους ἀπορρήξῃ τὸν λόφον ἢ τὴν ἀσπίδα τοῦ βραχίονος ἢ χαλινὸν ἵππου, τῷ δημοσίῳ τοῦτον εὐθὺς παραδώσετε, καὶ τὴν αὐτὴν ὑπομενεῖ τιμωρίαν τοῖς ἱεροσύλοις, ὥσπερ ἀμέλει καὶ πολλοὶ τεθνήκασι διὰ τοιαύτας αἰτίας, καὶ πλέον οὐδὲν λέγουσιν αὐτοῖς ὅτι τῶν ἀνωνύμων τινὰ καὶ σφόδρα παλαιῶν ἐλωβήσαντο εἰκόνων: δημοσίᾳ δὲ ἡ πόλις τῷ παντὶ χείρων καὶ φαυλοτέρα φανεῖται περὶ τοὺς ἥρωας; [83] καὶ τοίνυν ἐὰν εἴπῃ τις εἰσελθὼν ὅτι πεφώραταί τις ξένος ἢ καὶ πολίτης ἢ χεῖρα ἢ δάκτυλον ἀφαιρῶν ἀνδριάντος, βοήσεσθε καὶ παραχρῆμα ἐπιθεῖναι κελεύσετε ἐπὶ τὸν τροχόν. καίτοι χειρὸς μὲν ἀφαιρεθείσης ἢ δόρατος ἢ φιάλης, ἐὰν τύχῃ κρατῶν, ἡ τιμὴ μένει καὶ τὸ σύμβολον ἔχει τῆς ἀρετῆς ὁ τιμηθείς, ὁ δὲ χαλκὸς μόνος ἐλάττων γέγονεν: τῆς δὲ ἐπιγραφῆς ἀνῃρημένης [p. 244] ἀνῄρηται δήπουθεν ἡ μαρτυρία καὶ τὸ δοκεῖν ἄξιον ἐπαίνου γεγονέναι τὸν ἄνθρωπον. [84] βούλομαι τοίνυν, ὅπερ Ἀθήνησι μὲν οἶδα γιγνόμενον, οἶμαι δὲ κἀνταῦθα γίγνεσθαι κατὰ νόμον πάνυ καλῶς ἔχοντα, εἰπεῖν πρὸς ὑμᾶς. ἐκεῖ γὰρ ὅταν δημοσίᾳ τινὰ δέῃ τῶν πολιτῶν ἀποθανεῖν ἐπ᾽ ἀδικήματι, πρότερον αὐτοῦ τὸ ὄνομαἐξαλείφεται. τίνος ἕνεκα; ἑνὸς μέν, ὅπως μηκέτι δοκῶν πολίτης εἶναι πάσχῃ τι τοιοῦτον, ἀλλ᾽ ὡς δυνατὸν ἀλλότριος γεγονώς: [85] εἶτ᾽ οἶμαι καὶ τῆς τιμωρίας αὐτῆς τοῦτο μέρος οὐκ ἐλάχιστον δοκεῖ, τὸ μηδὲ τὴν προσηγορίαν ἔτι φαίνεσθαι τοῦ προελθόντος εἰς τοῦτο κακίας, ἀλλ᾽ ἠφανίσθαι παντελῶς, καθάπερ οἶμαι τὸ μὴ θάπτεσθαιτοὺς προδότας, ὅπως μηδὲν ᾖ σημεῖον εἰς αὖθις ἀνδρὸς πονηροῦ. φέρε οὖν, ἐὰν εἴπῃ τις ἐπὶ τοῖς εὐεργέταις τοῦτο γίγνεσθαι παρ᾽ ὑμῖν, ὃ παρὰ πολλοῖς ἔθος ἐστὶν ἐπὶ τοῖς κακούργοις, ἆρ᾽ οὐ σφόδρα ἀλγήσετε; μὴ τοίνυν ἀχθεσθῆτε τῷ νῦν αὐτὸ δοκοῦντι εἰρηκέναι: τοῦ γὰρ μηκέτι μηδ᾽ ἀεὶ λέγεσθαι γένοιτ᾽ ἂν ὑμῖν [86] αἴτιος. καὶ μὴν ἐάν τις ἓν μόνον ἐκχαράξῃ ῥῆμα ἀπὸ στήλης τινός, ἀποκτενεῖτε αὐτόν, οὐκέτι ἐξετάσαντες ὅ, τι ἦν ἢ περὶ τίνος, καὶ εἰ δή τις ἐλθὼν οὗ τὰ δημόσια ὑμῖν γράμματά ἐστι κεραίαν νόμου τινὸς ἢ ψηφίσματος μίαν μόνην συλλαβὴν ἐξαλείψειεν, οὕτως ἕξετε ὥσπερ ἂν εἴ τις ἀπὸ τοῦ ἅρματός τι καθέλοι. οὐκοῦν ὁ τὴνἐπιγραφὴν ἀναιρῶν εἰκόνος τινὸς ἧττόν τι ποιεῖ τοῦ τὴν στήλην ἀποχαράττοντος; καὶ μὴν ὅλον γε ἐξαλείφει τὸ ψήφισμα, καθ᾽ ὃ τὴν τιμὴν ἐκεῖνος ἔλαβε, μᾶλλον δὲ ἄκυρον ποιεῖ γεγραμμένον. ἀλλ᾽ εἴ τις καταδικασθεὶς ὑπὲρ ὅτου δήποτε καὶ ζημίαν τινὰ ὀφλών, λαθὼν ἢ διαπραξάμενος ἐξαλείψειεν ἑαυτόν, καταλύειν δόξει τὴνπολιτείαν: ὥστε δεινότερον ὑμῖν δοκεῖ τὸ ζημίας τινὰ ἀπαλλάττειν αὑτὸν τοῦ τιμῆς ἀποστερεῖν ἄλλον. [87] οὐ τοίνυν οὐδὲ ἐκεῖνό ἐστιν ἀφετέον, ἐπείπερ τοὺς λόγους ὡς ἐπ᾽ ἀσεβήματι ἐποιησάμην. ἐπίστασθε γὰρ σαφῶς ὅτι ἅπασα μὲν ἡ πόλις ἐστὶν ἱερά, τῶν δὲ ἀνδριάντων πολλοὺς ἂν εὕροιτε τῶν ἐν αὐτοῖς τοῖς ἱεροῖς ἑστηκότωντοῦτο πεπονθότας. καὶ γὰρ ἀρχαιοτάτους συμβέβηκε τούτους [p. 245] εἶναι καὶ τῶν στρατηγῶν ὃν ἂν ἕκαστος ἐθέλῃ θεραπεύειν, ὡς ὑμῶν τιμώντων, φιλοτιμεῖται τοῦτον ὡς κάλλιστα ἑστάναι. καὶ τί δεῖ λόγων; οἶμαι γὰρ μηθένα ἂν ἀντειπεῖν ὅτι καὶ τῶν οὕτως κειμένων, εἰ καὶ μὴ καθάπερ ἐγὼ νῦν ἔλεγον, οἱ πλείους εἰσὶ μετωνομασμένοι, τινὲς δ᾽ οἶμαι καὶ σφόδρα ἐγγὺς παρεστῶτες τοῖς θεοῖς. [88] εἶθ᾽ ὅποι μηδὲ τοὺς κακὸν δράσαντας ἐάνπερ καταφύγωσιν ἔθος ἐστὶν ἀδικεῖν, τοὺς εὐεργέτας οὐ δεινὸν ἐὰν φαινώμεθα ἀδικοῦντες; καὶ τὴν ἀσυλίαν, ἣν παρέχουσι τοῖς φαύλοις οἱ τοιοῦτοι τόποι, μόνοις, ὡς ἔοικε, τοῖς ἀγαθοῖς οὐ δυνήσονται παρέχειν; ἀλλ᾽ ἐὰν μὲν θυμιατήριόν τις ἀλλάξῃ τῶν ἔνδον κειμένων ἢ φιάλην, ἱερόσυλος οὐχ ἧττον νομισθήσεται τῶν ὑφαιρουμένων: ἐὰν δὲ εἰκόνα ἀλλάξῃ καὶ τιμήν, οὐθὲν ἄτοπον ποιεῖ; [89] καίτοι καὶ τοὺς ἀνδριάντας οὐχ ἧττον ἀναθήματα εἴποι τις ἂν εἶναι τῶν θεῶν τοὺς ἐν τοῖς ἱεροῖς: καὶ πολλοὺς ἰδεῖν ἔστιν οὕτως ἐπιγεγραμμένους, οἷον, ὁ δεῖνα ἑαυτὸν ἀνέθηκεν ἢ τὸν πατέρα ἢ τὸν υἱὸν ὅτῳ δήποτε τῶν θεῶν. ἐὰν οὖν ἀπὸ τῶν ἄλλων ἀναθημάτων ἀφελών τις τοῦ θέντος τὸ ὄνομα ἄλλον ἐπιγράψῃ, μόνον τοῦτον οὐκ ἀσεβεῖν φήσομεν; ὁ δέ τοι Ἀπόλλων οὐκ εἴα δήπουθεν ἐκ τοῦ περιβόλου τοὺς νεοττοὺς ἀναιρεῖσθαι τὸν Κυμαῖον, ἱκέτας ἑαυτοῦ λέγων. [90] δἰ ὧν τοίνυν πειράσονταί τινες τὸ πρᾶγμα ἀποφαίνειν ἐπιεικέστερον, τῷ παντὶ χεῖρον ἀποδείξουσιν. οἷον ὅταν λέγωσι τοῖς σφόδρα ἀρχαίοις καταχρῆσθαι καί τινας εἶναι καὶ ἀνεπιγράφους. εἰ γὰρ δοίη τις αὐτοῖς οὕτως τοῦτο ἔχειν, οὐκ ἂν εἴποιμι τὸ πρόχειρον ὡς ἄρα ἐγὼ νῦν ὑπὲρ τῶν ἐπιγεγραμμένων ποιοῦμαι τὸν λόγον, ἀλλ᾽ οὐδὲ ἐκείνων φημὶ δεῖν ἅπτεσθαι. σκοπεῖτε γάρ, ἄνδρες Ῥόδιοι, τὴν αἰτίαν, δι᾽ ἣν εἰκὸς τεθῆναί τινας οὕτως. οὐ γὰρ ἐκλαθέσθαι γε οὐδὲ ὀκνῆσαι τὸν ἱστάντα εἰκὸς οὐδὲ φείσασθαι τῆς εἰς τοῦτο δαπάνης: οὐ γὰρ ἦν οὐδεμία. [91] λοιπὸν οὖν τῶν δύο θάτερον, ἢ τῷ σφόδρα εἶναί τινας μεγάλους καὶ κατ᾽ ἀλήθειαν [p. 246] ἥρωας οὐκ ᾤοντο δεῖν ἐπιγράφειν, ὡς ἂν ἅπασι γνωρίμους ὄντας, ἡγούμενοι διὰ τὴν ὑπερβολὴν τῆς τότε οὔσης δόξης εἰς ἅπαντα καὶ τὸν αὖθις χρόνον παραμενεῖν τὸ ὄνομα: ἢ τινων ἡμιθέων ἢ καὶ θεῶν ὄντας ὕστερον ἀγνοηθῆναι διὰ τὸν χρόνον. τοὺς γὰρ θεοὺς ἐπιγράφειν οὐκ ἔστιν ἔθος: ὡς ἔγωγε οὐκ ἀπελπίζω καὶ τῶν ἄλλων [92] τινὰς εἶναι τοιούτους. ἐν γοῦν Θήβαις Ἀλκαῖος ἀνάκειταί τις, ὅν Ἡρακλέα φασὶν εἶναι, πρότερον οὕτω καλούμενον: καὶ παρ᾽ Ἀθηναίοις Ἑλευσινίου μύστου παιδὸς εἰκὼν οὐκ ἔχουσα ἐπιγραφήν: κἀκεῖνον εἶναι λέγουσιν Ἡρακλέα. καὶ παρ᾽ ἑτέροις οἶδα πολλοὺς τοὺς μὲν ἡμιθέων, τοὺς δὲ ἡρώων ἀνδριάντας, οἷον Ἀχιλλέως,Σαρπηδόνος, Θησέως, διὰ τοῦτο ἀρχῆθεν οὐκ ἐπιγραφέντας: καὶ Μέμνονος ἐν Αἰγύπτῳ κολοσσὸν εἶναι λέγουσιν. ἀλλ᾽ ἐπ᾽ ἐνίων μὲν ἡ δόξα παρέμεινε καὶ διεφύλαξε τὴν φήμην ὁ χρόνος: οὐ μὴν [93] ἐπὶ πάντων συνηνέχθη δι᾽ ἣν δήποτ᾽ οὖν αἰτίαν. οὐκοῦν καὶ παρ᾽ ὑμῖν οὐκ ἀδύνατον εἶναί τινας τοιούτους. οἷον οὖν ἐστιν Ἡρακλέουσἢ Τληπολέμου φέρ᾽ εἰπεῖν ἢ τῶν Ἡλίου παίδων τινὸς ἀνδριάντα διδόναι τῷ δεῖνι, χρηστῷ μὲν ἀνδρὶ καὶ τιμῆς ἀξίῳ: πάντες γὰρ ἔστωσαν, οὕς ἡ πόλις θεραπεύει, τοιοῦτοι, καὶ δεῖ γε εὔχεσθαι πάντας εἶναι χρηστούς, μάλιστα δὲ τοὺς ἡγουμένους: ἀλλ᾽ οὐκ ἐκείνοις ὅμοιοι: πόθεν; οὐδ᾽ ἂν αὐτοὶ φήσαιεν ὀλίγον αὐτῶν ἐλάττουσὑπάρχειν, ἀλλὰ κἂν φοβηθεῖεν εἰπεῖν τι τοιοῦτον. ἆρ᾽ ὑμῖν ἐκ τῶν εἰρημένων δοκεῖ μᾶλλον ἀπὸ τούτων ἀρχομένους, λέγω δὲ τῶν οὐκ ἐχόντων τὰς ἐπιγραφάς, τὸ πρᾶγμα ἐπὶ πάντας μεταφέρειν, ἢ σφόδρα εἶναι τῶν τοιούτων φειστέον; [94] καίτοι τὸ τῆς ἀγνοίας καὶ τὸ τῆς ἀρχαιότητος ὅμοιόν ἐστινὥσπερ ἂν εἴ τις λέγοι μηδὲ τοὺς τυμβωρυχοῦντας τοὺς σφόδρα παλαιοὺς τάφους μηδὲν ἁμαρτάνειν, ὅτι μηδεὶς αὐτοῖς προσήκει μηδὲ ἴσμεν οἵτινές εἰσιν. ὁ μὲν οὖν τάφος οὐκ ἔστι σημεῖον ἀρετῆς, ἀλλ᾽ εὐπορίας, οὐδὲ ἔχομεν εἰπεῖν τοὺς ἐν τοῖς μνήμασι κειμένους ὡς ἦσαν ἀγαθοί, πλὴν εἰ μή γε δημοσίᾳ τις φαίνοιτοτεθαμμένος ὅπερ οἶμαι τρόπον τινὰ τούτοις συμβέβηκεν. ἡ δὲ εἰκὼν δι᾽ ἀνδραγαθίαν δίδοται καὶ διὰ τὸ δόξαι τινὰ πρότερον [p. 247] γενναῖον ῾ὅτι γὰρ οὐδεὶς ἐστάθη τούτων ἁλοὺς κλέπτων οὐδὲ μοιχεύων οὐκ ἄδηλόν ἐστιν᾽ οὐδέ γε ἐπὶ τοῖς τυχοῦσιν, ἀλλ᾽ ὡς οἷόν τε ἐπὶ τοῖς μεγίστοις. [95] ὅτι τοίνυν καὶ θείας τινὸς δυνάμεως καὶ προνοίας, ὡς ἂν εἴποι τις, οἱ τοιοῦτοι μετέχουσιν ἐπ᾽ ἀνδριάντος τι βούλομαι γεγονὸς εἰπεῖν. Θεαγένης ἦν Θάσιος ἀθλητής: οὗτος ἐδόκει ῥώμῃ διενεγκεῖν τῶν καθ᾽ αὑτόν, καὶ δὴ σὺν ἑτέροις πολλοῖς καὶ τὸν Ὀλυμπίασι τρὶς εἰλήφει στέφανον. ὡς δ᾽ ἐπαύσατο καὶ ἧκεν εἰς τὴν πατρίδα, λοιπὸν τοῦ σώματος παρακμάσαντος ἦν ἀνὴρ οὐδενὸς χείρων περὶ τὰ κοινά, ἀλλ᾽ ὡς οἷόν τε ἄριστος. ἐντεῦθεν, ὅπερ εἰκός, [96] εἰς ἔχθραν τινὶ προῆλθε τῶν πολιτευομένων. ὁ δὲ ζῶντι μὲν ἐφθόνει μόνον, τελευτήσαντος δὲ πρᾶγμα πάντων ἀνοητότατον καὶ ἀσεβέστατον ἐποίει: τὸν γὰρ ἀνδριάντα αὐτοῦ τὸν ἑστῶτα ἐν μέσῃ τῇ πόλει νύκτωρ ἐμαστίγου. τοιγαροῦν εἴτε ἀπὸ τύχης εἴτε δαιμονίου τινὸς νεμεσήσαντος αὐτῷ κινηθείς ποτε ἐκ τῆς βάσεως ἠκολούθησεν ἅμα τῇ μάστιγι καὶ κτείνει τὸν ἄνδρα. νόμου δὲ ὄντος καταποντίζειν κρίναντας, ἐάν τι τῶν ἀψύχων ἐμπεσὸν ἀποκτείνῃ τινά, οἱ τοῦ τεθνεῶτος προσήκοντες αἱροῦσι δίκῃ τὸν ἀνδριάντα καὶ κατεπόντωσαν. [97] λοιμοῦ δὲ συμβάντος, ὥς φασι, χαλεπωτάτου, καὶ τῶν Θασίων οὐδενὶ τρόπῳ λῆξαι δυναμένων τῆς νόσου, καὶ τελευταῖον χρωμένων, τοὺς φυγάδας αὐτοῖς ἀνεῖπε κατάγειν ὁ θεός. ὡς δὲ πλέον οὐδὲν ἦν ἁπάντων κατεληλυθότων, χρωμένοις αὖθις λέγεται τὴν Πυθίαν οὕτως ἀνειπεῖν:

Θεαγένους δ᾽ ἐλάθεσθε ἐνὶ ψαμάθοισι πεσόντος:

κεῖθ᾽ ὑμῖν ὁ πρὶν μυριάεθλος ἀνήρ.

ᾧ καὶ δῆλον ὅτι καὶ τὸ πρῶτον οὐχὶ τῶν φυγάδων ἕνεκα τοῦτο ἐχρήσθη καὶ τὸ συμβὰν οὐχ δι᾽ ἄλλην τινὰ αἰτίαν ἐγένετο. [98] καὶ μηδεὶς ἐκεῖνο ὑπολάβῃ: τί οὖν; ἡμεῖς τοὺς ἀνδριάντας ἀφανίζομεν ἢ ῥιπτοῦμεν; ἀλλ᾽ ἀτιμάζετε ἐκείνους ὧν εἰσι καὶ ἀφαιρεῖσθε τοὺς ἔχοντας, ὅπερ καὶ τότε δεινὸν ἔδοξε τῷ θεῷ: ἐπεὶ τοῦ χαλκοῦ [p. 248] οὐκ εἰκὸς ἦν φροντίσαι αὐτόν. μὴ τοίνυν τοῦ Θασίου μὲν ἡγεῖσθε ὑβρισθέντος οὕτως ἀγανακτῆσαι τὸ δαιμόνιον, τῶν δὲ παρ᾽ ὑμῖν τετιμημένων μηδένα θεοφιλῆ εἶναι μηδὲ ἥρωα. [99] οὐ τοίνυν οὐδὲ τοῦτο ἔστιν εἰπεῖν ὡς οὐκ ἂν καὶ πρὸς ἔχθραν ὑπ᾽ ἐνίων τοῦτο γένοιτο, ἐὰν ἄρα τύχῃ τις τῶν στρατηγούντων μισῶν τινα τῶν πρὸ αὐτοῦ. τὸ γοῦν τοῦ Θεαγένους ἀκηκόατε ὡς συνέβη διὰ τὸν φθόνον καὶ τὴν ζηλοτυπίαν τὴν ἐκ τῆς πολιτείας. καὶ γὰρ εὶ νῦν ἐπὶ μόνοις τοῖς παλαιοῖς αὐτό φασι ποιεῖν, χρόνου γε προϊόντος, ὥσπερ ἐπὶ πάντων ἀεὶ συμβαίνει τῶν φαύλων ἐθῶν, ἀνάγκη καὶ τοῦτ᾽ ἐπὶ πλέον προελθεῖν. οὐδὲ γὰρ οὐδ᾽ αἰτιάσασθαι οἷόν τε, ἐπ̓αὐτῷ γε ὅλου τοῦ πράγματος ὄντος. νὴ Δί᾽ , ἀλλὰ κωλύσουσιν οἱ προσήκοντες. ἐὰν οὖν ἀπόντες ἢ ἀγνοήσαντες τύχωσιν, ὅταν γνῶσι, τί ποιήσομεν; ἆρά γε δεήσει τοῦτον ἐκχαράττειν πάλιν, ὃν ἂν φθάνῃ τις ἐπιγράψας; [100] πάνυ τοίνυν ὄντος ἀτόπου τοῦ γιγνομένου, μᾶλλον δὲ ἀσεβοῦς,ἧττον ἂν δεινὸν ἦν, εἰ μὴ διὰ τοιαύτην πρόφασιν συνέβαινε, δι᾽ οἵαν τινές φασιν, ὡς ἀπολογούμενοι περὶ τῆς πόλεως. τὸ γὰρ δι᾽ ἀργύριον πράττειν ὁτιοῦν τῶν ἄλλως αἰσχρῶν ἅπαντες αἴσχιον ἡγοῦνται τοῦ καθ᾽ ἑτέραν τινὰ αἰτίαν. ὅταν οὖν προβαλλόμενοι τὴν δαπάνην καὶ τὸ δεῖν ἀναλίσκειν εἰ ποιήσεσθε ἑτέρους ἀνδριάντας,ἀξιῶσι παραπέμπειν τὸ πρᾶγμα, δῆλον ὅτι μεῖζον τὸ ὄνειδος κατασκευάζουσιν, εἰ χρημάτων ἕνεκα δόξετε ἀδικεῖν, καὶ ταῦτα πλουτοῦντες, ὡς οὐδένες ἄλλοι τῶν Ἑλλήνων. [101] καίτοι τί δήποτε ἐπὶ μὲν τῶν προγόνων ὑμῶν οὐθὲν ἐγίγνετο τοιοῦτον, οὐκ ἐχόντων αὐτῶν πλείονα ἢ νῦν ἔχετε ὑμεῖς; ὅτ̣̣̔̓γὰροὔθ᾽ ἡ νῆσος χείρων γέγονε καὶ τὴν Καρίαν καρποῦσθε καὶ μέρος τι τῆς Λυκίας καὶ πόλεις ὑποφόρους κέκτησθε, καὶ χρήματα ἀεὶ πολλὰ ὑπὸ πολλῶν ἀνατίθεται τῷ δήμῳ καὶ τῶν πρότερον οὐδεὶς ἀφῄρηται, μηθένα νομίζετε ἀγνοεῖν. [102] καὶ μὴν οὐδὲ δαπανᾶν φήσετε τῶν τότε μᾶλλον. τότε μὲν γὰρ εἰς πάνθ᾽. ὅσα καὶ νῦν ἀνηλίσκετο,πανηγύρεις, πομπάς, ἱερουργίας, εἰς τὰ τείχη, τοῖς δικάζουσι, τῇ [p. 249] βουλῇ. νῦν δὲ οὐκ ἔστι τὰ μέγιστα τῶν πρότερον. τὰς γὰρ εἰς τὸν πόλεμον δαπάνας σχεδόν τι συνεχῶς αὐτῶν πολεμούντων καὶ σπάνιον, εἴ ποτε, ἀναπαυομένων, οὐκ ἔνι συμβάλλειν οἶμαι τοῖς ἐν εἰρήνῃ γιγνομένοις ἀναλώμασιν. [103] οὐ γὰρ ὅμοιον ἑκατὸν νεῶν ἢ καὶ πλειόνων στόλον ἀποστεῖλαι καὶ πάλιν ἑβδομήκοντα καὶ τριάκοντα ἑτέρων, καὶ τοῦτον ἔσθ᾽ ὅτε μὴ καταλύειν τριῶν ἢ τεττάρων ἐτῶν: οὐδὲ συνεχῶς τριήρεσι πλεῖν, οὐ μέχρι Κύπρου καὶ Κιλικίας, ἀλλ᾽ ὁτὲ μὲν εἰς Αἴγυπτον, ὁτὲ δὲ εἰς τὸν Εὔξεινον, τὸ δὲ τελευταῖον ἐν αὐτῷ τῷ Ὠκεανῷ: οὐδὲ ξένους στρατιώτας τρέφειν τὰ φρούρια καὶ τὴν χώραν φυλάττοντας: καὶ ὃ νῦν ἐφ᾽ ἡμῶν ἰδεῖν ἔστι, μιᾷ καθ᾽ ἕκαστον ἐνιαυτὸν ἢ δυσὶν ἀφράκτοις ἀπαντᾶν εἰς Κόρινθον. [104] καὶ λέγω ταῦτα οὐκ ὀνειδίζων οὐδὲ τῶν προγόνων ὑμᾶς χείρονας ποιῶν: οὐ γὰρ ὅτι μὴ δύνασθε ταὐτὰ πράττειν ἐκείνοις, ἀλλ᾽ ὅτι καιρὸς οὐκ ἔστι τῶν τοιούτων, ἐν εἰρήνῃ διάγετε. δῆλον γὰρ ὡς κἀκεῖνοι μᾶλλον ἐβούλοντο μὴ κινδυνεύειν, καὶ διὰ τοῦτο ἐπόνουν, ἵνα καταστῇ ποτε τὰ πράγματα, πλὴν ὅτι γε οὐκ ἴσα ὑμῖν ἀνήλισκον. ἵνα γὰρ τἄλλα ἀφῇ τις, τὸ τῶν νεωρίων, τὸ τῶν ὅπλων, τὸ τῶν μηχανημάτων, ὃ νῦν εἶπον, αὐτὸ δήπου τὸ τῶν τειχῶν οὐκ ἔστιν ὅμοιον, ὡς ἐφ᾽ ὑμῶν ἐπισκευάζεται. καὶ γὰρ ἂν τὰ τῆς ἐπιμελείας θῇ τις μὴ διαφέρειν, ἀλλά τοι σχολῇ γίγνεται καὶ κατ᾽ ὀλίγον καὶ ὁπηνίκα τις βούλεται: τότε δὲ οὐκ ἦν αὐτὰ μὴ ἑστάναι. καὶ νῦν μὲν ὑφ᾽ ὑμῶν δοκιμασθησόμενα οἰκοδομεῖται, [105] τότε δὲ ὑπὸ τῶν πολεμίων. εἶεν: οὐ τοίνυν οὐδὲ τοῦτο ἔστιν εἰπεῖν ὡς πλείονας τιμᾶτε: τὸ γὰρ πλῆθος αὐτὸ δηλοῖ τῶν ἐξ ἐκείνου τοῦ χρόνου κειμένων ἀνδριάντων. χωρὶς δὲ τούτου τίς ἂν εἴποι πλείους εἶναι τοὺς νῦν φιλοτιμουμένους περὶ τὴν πόλιν; νὴ Δία, ἀνάγκην γὰρ ἡμεῖς ἔχομεν τοὺς ἡγεμόνας τιμᾶν ἅπαντας. τί δ᾽; οὐχὶ καὶ Ἀθηναῖοι καὶ Λακεδαιμόνιοι καὶ Βυζάντιοι καὶ Μυτιληναῖοι τοὺς αὐτοὺς τούτους θεραπεύουσιν; ἀλλ᾽ ὅμως ὅταν δόξῃ τινὰ στῆσαι χαλκοῦν, ἱστᾶσι καὶ τῆς εἰς τοῦτο δαπάνης εὐποροῦσιν. [106] καὶ μὴν ἤδη τινὸς ἤκουσα Ῥοδίου λέγοντος, οὐχ [p. 250] ὅμοια τὰ ἐκείνων καὶ τὰ ἡμέτερα. τοῖς μὲν γὰρ μόνον ὑπάρχειν τὴν ἐλευθερίαν δίχα Ἀθηναίων, καὶ τούτους δὲ μηδὲν μέγα κεκτῆσθαι: τὴν δὲ ὑμετέραν πόλιν ἐπίφθονον εἶναι παρὰ πᾶσιν, ὡς ἄριστα πράττουσαν: διόπερ αὐτῇ πλειόνων δεῖν τῶν εὐνοούντων. ἔτι δὲ μηδένα τῶν Ῥωμαίων διαφέρεσθαι παρὰ τοῖσδε ἑστάναι, [107] τῆς δέ γε ἐνθάδε τιμῆς οὐκ ἀμελεῖν. ταῦτα δέ ἐστι μὲν ἀληθῆ, μᾶλλον δὲ ὀφείλετε ἀποστῆναι δι᾽ αὐτὰ τοῦ πράγματος. τούς τε γὰρ λόγον ἔχοντας τῆς παρ᾽ ὑμῖν εἰκόνος εἰκός ἐστι μὴ παραπέμπειν μηδὲ τὸ πῶς αὐτῆς τυγχάνουσιν, ἀλλ᾽ ἅμα καὶ τὴν διάνοιαν τὴν ὑμετέραν σκοπεῖν: τούς τε ἐπίφθονον εἶναι τὴν εὐπορίαν τῆς πόλεως ὁμολογοῦντας οὐκ εἰκὸς ἦν ὑπολογίζεσθαι τὸ τῆς δαπάνης. οὐ γάρ τοι τοσούτῳ διὰ τοῦτο πλείους τιμᾶτε τῶν ἄλλων ὅσῳ πλείονα ἐκείνων κέκτησθε. καὶ μὴν τῶν γε αὐτοκρατόρων καὶ νῦν ποιεῖσθε εἰκόνας, καὶ τῶν ἄλλων δὲ τῶν ἐπ᾽ ἀξιώματος. οὐδὲ γὰρ ὑμᾶς λέληθεν ὡς οὐδέν ἐστι τὸ τοῦτον ἵστασθαι τὸν τρόπον. ἵν᾽ οὖν τίνας τιμήσητε, λοιπὸν οὕτως αἰσχρὸν καὶ ἀνάξιον ὑμῶν αὐτῶν ἔργον διαπράττεσθε; [108] εἰ μὲν γὰρ ἅπασιν ὁμοίως προσεφέρεσθε δίχα τῶν αὐτοκρατόρων, οὐκ ἂν οὕτως ἠλέγχεσθε. νῦν δ᾽ εἰσὶν οὓς αὐτοὺς ἵστατε: ὥστε τοῖς ἄλλοις εἶναι φανερὸν ἐκ τούτων ὅτι οὐ τιμᾶτε αὐτούς. εἰ δὲ τῶν πολλῶν καὶ τῶν μηδένα ὠφελησάντων εἰσὶν οὗτοι, τίνος χάριν ἀσχημονεῖτε; ἢ τί βουλόμενοι τούτους θεραπεύετε, καὶ ταῦτα ἐνὸν ὑμῖν ἄλλως ἐπιμελεῖσθαι; καὶ γὰρ ξένια πλείω καὶ τὸ τῆς ὑποδοχῆς ἐλευθέριον τοῖς πολλοῖς ἱκανόν, κἂν βελτίων ᾖ τις, ἔτι καὶ ψήφισμα ἤρκεσεν ἁπλοῦν, ᾧ εἰς τὸ πρυτανεῖον ἢ εἰς προεδρίαν ἐκλήθη. νυνὶ μὲν γὰρ δοκεῖτε, ὥσπερ οἱ σφόδρα γέμοντες τῶν ναυκλήρων καὶ χειμαζόμενοι διὰ τοῦτο, ἐκβολὴν ποιεῖσθαι τῶν ἀνδριάντων. [109] καίτοι φέρε, εἴ τις ὑμῖν ἔλεγεν ὡς ἄρα ἀποδόσθαι προσήκει τοὺς πολλοὺς αὐτῶν, ἵνα εὐπορήσητε χρημάτων, οὐκ ἔστιν ὅπως οὐκ ἂν ἀνδράποδον ἡγήσαισθε εἶναι τὸν λέγοντα. νῦν τοίνυν αὐτὸ τοῦτο ποιεῖτε: ὅσου γὰρ ἀνδριὰς [p. 251] γένοιτ᾽ ἄν, τοσοῦτον ἐφ᾽ ἑκάστῳ κερδαίνετε: πλὴν ὅτι γε αὑτοῖς ἀποδίδοσθε αὐτοὺς καὶ οὐκ ἐπ᾽ ἐξαγωγῇ, καθάπερ οἶμαι τὰ σφόδρα πονηρὰ ἀνδράποδα. καθόλου δὲ εὖ ἴστε ὅτι μηδέν ἐστι τῶν τοιούτων μέγα μηδὲ τίμιον ἄλλως, εἰ μὴ παρὰ τοὺς διδόντας, ἐὰν διδῶσιν ὡς τοιοῦτον. εἰ δὲ τῶν ὄντων ὅ,τι ἂν θέλῃ [110] τις ῥᾳδίως καὶ τῷ τυχόντι παρέχοιεν, ταχὺ δόξει τοῦ μηδενὸς ἄξιον. διὰ τοῦτο σεμνότερόν ἐστι τὸ παρ᾽ ὑμῖν κληθῆναι εἰς προεδρίαν ἅπαξ τῆς παρ᾽ ἑτέροις εἰκόνος. καὶ τὸ μὲν ὑμᾶς καθημένους ἐπαινέσαι λαμπρόν: ἄλλοι δὲ οὐδὲ ἂν διαρραγῶσι κεκραγότες οὐ δοκοῦσιν ἱκανῶς τιμᾶν. τὸν Ὀλυμπίασι στέφανον ἴστε δήπουθεν ἐλάϊνον ὄντα, καὶ τοῦτον πολλοὶ προτετιμήκασι τοῦ ζῆν, οὐχὶ τῆς ἐκεῖ φυομένης ἐλαίας ἐχούσης τι θαυμαστόν, ἀλλ᾽ ὅτι μὴ ῥᾳδίως μηδ᾽ ἐπὶ μικρῷ δίδοται. τοιγαροῦν ἔγγιστα ἐφ᾽ ἡμῶν, ὡς ἐπίστασθε, τῶν αὐτοκρατόρων τις οὕτω σφόδρα ἡττήθη τοῦ πράγματος καὶ ἐπεθύμησε τῆς ἐκεῖ νίκης ὥστε καὶ ἀγωνίσασθαι παρ᾽ Ἠλείοις, καὶ τοῦτον ὅρον ἡγήσασθαι τῆς εὐδαιμονίας. εἰ δέ γε πάντας ἐστεφάνουν τοὺς ἐπὶ τὴν θέαν ἀφικνουμένους τῶν ἡγουμένων, τίνα ἂν ζῆλον ἢ ποίαν ἔτι δόξαν ἔσχεν ὁ στέφανος; [111] ἀλλὰ ἐκείνους γέ φασι μηδὲ τὰς ἐπιστολὰς λύειν, ἃς ἂν γράψωσι τῶν ἀθλητῶν τινα συνιστάντες, πρὶν ἢ ἀγωνίσηται. καὶ τοῦτο οὐδένα πώποτε αὐτοῖς ἤνεγκε κίνδυνον, ἀλλὰ τοὐναντίον τιμὴν καὶ ἔπαινον τῷ δοκεῖν ἀξίους εἶναι βραβεύειν τὸν ἀγῶνα. μὴ γὰρ οἴεσθε Ῥωμαίους οὕτως εἶναι σκαιοὺς καὶ ἀμαθεῖς ὥστε μηδὲν αἱρεῖσθαι τῶν ὑφ᾽ αὑτοῖς ἐλευθέριον εἶναι μηδὲ καλόν κἀγαθόν, ἀλλὰ βούλεσθαι μᾶλλον ἀνδραπόδων κρατεῖν. [112] εἶτα Ἠλεῖοι μὲν οὕτως ἀξιοῦσι τὰ ἑαυτῶν, οὐδενὸς Πελοποννησίων κατά γε τἄλλα ἀμείνους ὄντες: ὑμεῖς δὲ τοὺς παριόντας δεδοίκατε, κὰν ἕνα τινὰ μὴ στήσητε χαλκοῦν, τὴν ἐλευθερίαν οἴεσθε ἀποβαλεῖν; ἀλλ᾽ εἴ γε οὕτω σφόδρα ἐπισφαλής ἐστιν ὥστε [p. 252] ἐκ τῆς τυχούσης προφάσεως περιαιρεθῆναι, δουλεύειν ὑμῖν τῷ παντὶ βέλτιον ἤδη. καὶ γὰρ τοῖς τὸ σῶμα οὕτως ἐπικινδύνως ἔχουσιν ὥστε μηκέτ᾽ ἀνενεγκεῖν τεθνάναι κρεῖττον ἢ ζῆν. [113] εἰ γὰρ ὑμῖν ἡ μὲν ἐκ τοσούτου χρόνου πίστις καὶ πρὸς τὸν δῆμον εὔνοια τὸν ἐκείνων καὶ κοινωνία πάσης τύχης οὐ δύναται βεβαιοῦν τὴν πολιτείαν,οὐδὲ Μιθριδάτης καθαιρεθεὶς οὐδ᾽ Ἀντίοχος, οὐδ᾽ ἡ τῆς θαλάττης ἀρχὴ παραδοθεῖσα διὰ πολλῶν κινδύνων καὶ πόνων, οὐδ᾽ οἱ πρὸ τοσούτων ἐτῶν ὅρκοι τῆς φιλίας, οὐδ᾽ αἱ παρ᾽ αὐτὸν τὸν Δία στῆλαι κείμεναι μέχρι νῦν, οὐδ᾽ ἡ μέχρι Ὠκεανοῦ συγκινδυνεύσασα δύναμις, οὐδ᾽ ἡ τὸ τελευταῖον ὑπὲρ αὐτῶν ἁλοῦσα πόλις,ἀλλ᾽ εἰ μὴ τὸν δεῖνα καὶ τὸν δεῖνα κολακεύσετε ἀγεννῶς, πάντα ταῦτα ἀνατέτραπται, ὡς ἀεὶ προσδοκᾶν ὀργήν τινα ἢ μῖσος, σφόδρα ὑμῖν φαύλως τὰ πράγματα ἔχει καὶ ἐπ᾽ οὐδενὸς ἵδρυσθε ἰσχυροῦ. καὶ ἔγωγε φαίην ἄν, εἰ καὶ χαλεπῶς ἀκούσεσθε, κρεῖττον ὑμῶν ἀπαλλάττειν τοὺς ἐν Φρυγίᾳ μέσῃ δουλεύοντας ἢ τοὺς ἐν [114] Αἰγύπτῳ καὶ Λιβύῃ. τὸ γὰρ ἀγνοούμενον καὶ μὴ δοκοῦντα μηδενὸς ἄξιον ποιεῖν ὁτιοῦν ἔλαττον αἰσχρόν: τὸ δὲ οὕτως ὄντας ἐπισήμους καὶ θαυμαζομένους παρὰ πᾶσιν ἀνάγκην ἔχειν ὥσπερ τοὺς ἀγεννεῖς κύνας σαίνειν τὸν παριόντα δεινόν. φέρε τοίνυν, εἰ δὲ καὶ πάντας δέοι τιμᾶν οὕτως καὶ τὴν ἐσχάτηνἀπορίαν θείη τις εἶναι περὶ τὴν πόλιν, πόσῳ κρεῖττον αὐτὸ τὸ ψήφισμα προσπέμψαι τὸ τῆς εἰκόνος, ἵν᾽ ἐὰν βούληται, στήσῃ [115] παρ᾽ ἑαυτοῦ; νὴ Δί᾽, ἀλλ᾽ αἰσχρόν, εἰ τοσαύτην στενοχωρίαν ὁμολογήσομεν, καὶ Ῥοδίων οὐκ ἄξιον. καὶ τίς οὐκ ἂν εὖ φρονῶν ἕλοιτο πένης δοκεῖν μᾶλλον ἢ πονηρός; ἢ τὸ νυνὶ γιγνόμενον ἧττονὑμῖν δοκεῖ τινος αἰσχρὸν εἶναι, τὸ τοὺς ἀνδριάντας ὑμῶν δύνασθαί τινα διηγεῖσθαι, καθάπερ τὰς οἰκίας, ὅτι πρότερον μὲν ἦν αὕτη τοῦ δεῖνος, νῦν δὲ τοῦ δεῖνος γέγονεν, ἂν δ᾽ οὗτος τελευτήσῃ, πάλιν ἔσται τοῦ κληρονομήσαντος ἢ τοῦ πριαμένου; καίτοι τὴν εἰκόνα οὐκ ἔστιν οὐδενὶ δικαίῳ μεταθεῖναι, καθάπερ τὴν οἰκίαν. [116] ἤδη τοίνυν ἤκουσά τι καὶ τοιοῦτόν τινος ἀποσχεδιάζοντος, ὅτι [p. 253] καὶ παρ᾽ ἑτέροις ἰδεῖν ἔστι τοῦτο γιγνόμενον: πάλιν δὲ ἑτέρου, ὡς καὶ παρ᾽ Ἀθηναίοις πολλὰ πράττεται νῦν, οἷς οὐκ ἀπεικότως ἄν τις ἐπιπλήξειεν, οὐ περὶ τὰ ἄλλα μόνον, ἀλλὰ καὶ περὶ τὰς τιμάς: οἵ γε τὸν δεῖνα μὲν Ὀλύμπιον κεκλήκασιν οὐδὲ φύσει πολίτην ἑαυτῶν, Φοίνικα δὲ ἄνθρωπον οὐκ ἀπὸ Τύρου καὶ Σιδῶνος, ἀλλ᾽ ἀπὸ κώμης τινὸς ἢ τῆς ἠπείρου, καὶ ταῦτα πιττούμενον τοὺς βραχίονας καὶ περιδήματα φοροῦντα: τὸν δεῖνα δὲ τὸν εὐχερῆ λίαν ποιητήν, ὃς καὶ παρ᾽ ὑμῖν ποτε κἀνθάδε ἐπεδείξατο, οὐ μόνον χαλκοῦν ἑστάκασιν, ἀλλὰ καὶ παρὰ Μένανδρον. λέγειν δὲ εἰώθασιν οἱ διασύροντες τὴν πόλιν καὶ τὸ ἐπίγραμμα τὸ ἐπὶ τῆς Νικάνορος εἰκόνος, ὃς αὐτοῖς καὶ τὴν Σαλαμῖνα ἐωνήσατο. [117] ἐγὼ δ᾽ εἰ μέν τις ἢ τοῖς Ἀθηναίοις ἐπιτιμῶν λέγει ταῦτα, καὶ δεικνὺς οὐκ ὄντας ἀξίους τοὺς ἐνοικοῦντας τῆς πόλεως οὐδὲ τῆς δόξης, ἣν οἱ πρότερον γενόμενοι κατέλιπον, ἢ καθόλου τὴν Ἑλλάδα ἐλεῶν εἰς ὃ πέπτωκεν, ὅταν τοιαῦτα πράττωσιν οἱ χρόνον τινὰ δόξαντες αὐτῆς προεστάναι, καλῶς αὐτὸν ἡγοῦμαι λέγειν: εἰ δ᾽ ὅτι προσήκει μηδ᾽ ὑμᾶς μηδὲν μέγα φρονεῖν μηδ᾽ ἐκείνων κρεῖττον, οὐκ ἔχω τὴν ὑπερβολὴν τῆς ἀναισθησίας εἰπεῖν τοῦ ταῦτα λέγοντος. [118] οὐ γὰρ ὃν τρόπον τὰ καλῶς παρ᾽ ἑτέροις γιγνόμενα πᾶσιν ἔθος ἐστὶ λέγειν ζήλου καὶ προτροπῆς ἕνεκεν, ὁμοίως κἂν φαῦλόν τι πράττηται παρ᾽ ἄλλοις, δεῖ τοῦτο μνημονεύειν, ὥστε μιμεῖσθαι, τοὐναντίον δὲ ὑπὲρ τοῦ φυλάξασθαι καὶ μὴ λαθεῖν εἴς τι τοιοῦτον ἐμπεσόντας. καὶ γὰρ εἰ μὲν ἐπαινῶν τις ἐκείνους ταῦτα ἔλεγε καὶ μηδὲν χείρονος δόξης ἀποφαίνων ἐπιτυγχάνοντας, ἦν μὲν ἂν δήπουθεν εὐήθης, μᾶλλον δὲ ἀναιδής: πλὴν κατά γε τὴν ἑαυτοῦ γνώμην παρεῖχέ τινα ἀφορμὴν τοῖς ἁμαρτάνειν βουλομένοις. εἰ δ᾽ ὡς αἰσχρὰ καὶ ὀνείδη πάντες αὐτὰ προφέρουσι καὶ οὐθεὶς ἂν εἴποι τῶν ἐγκωμιαζόντων τὴν πόλιν τοιοῦτον οὐδέν, ἀλλ᾽ ἤτοι βλασφημῶν τις ἢ καθαπτόμενος ἄλλως καὶ ἐπιπλήττων, παντελῶς εὐήθης ὁ διὰ τῶν τοιούτων ὑμᾶς προτρέπειν δοκῶν ὥστε ἀμελεῖν τῶν παρ᾽ [119] αὑτοῖς. καθάπερ εἴ τις ἀθλητὴν πείθων ἀπειπεῖν καὶ προέσθαι τὸν στέφανον ἀργυρίου λέγοι πρὸς αὐτόν, Οὐχ ὁρᾷς ἐκεῖνον τὸν παραχωρήσαντα πρὸ σοῦ μαστιγούμενον; ἢ νὴ Δία εἴ τις τῶν [p. 254] ὑποκριτῶν τινι δεικνὺς τοὺς ἐκπίπτοντας καὶ συριττομένους τοιαῦτα παραμυθοῖτο, Ὅπως μηδὲ σὺ προσέξεις, ἀλλ᾽ ὁμοίως ἀγωνιεῖ. καὶ νῦν ὑμῖν σχεδὸν ἐκεῖνοι λέγουσιν, Οὐχ ὁρᾶτε τοὺς Ἀθηναίους ὡς ἀσχημονοῦσιν, ὡς κακῶς ἀκούουσιν, ὡς παράδειγμα πᾶσίν εἰσι τῆς ἀγεννείας καὶ τῆς ὕβρεως, ἣν ὑβρίζουσιν εἰς τὴν πατρίδα; [120] καίτοιπότερον θῇ τις αὐτοὺς ἀνταγωνιστὰς ὑμῶν, ὥσπερ ἀξιοῦσιν, ἢ μᾶλλον, ὃ τῷ παντὶ βέλτιον καὶ δικαιότερον, καὶ τούτους καὶ τοὺς Λακεδαιμονίους καὶ πάντας τοὺς ὁμοίους μέρος ὑμέτερον ἢ ὑμᾶς ἐκείνων; ἀλλ᾽ οὔτε τοὺς ἀνταγωνιστὰς ἁμαρτάνοντας εὔλογόν ἐστι μιμεῖσθαι, τοὐναντίον δὲ τοσούτῳ μᾶλλον κατορθοῦν, ἵνα τῷ παντὶφαίνησθε προέχοντες αὐτῶν, καὶ μὴ μόνον διὰ τὴν ἐκείνων κακίαν, ἀλλὰ καὶ διὰ τὴν αὑτῶν ἀρετὴν εὐδοκιμῆτε: οὔτε τοὺς οἰκείους καὶ προσήκοντας, ἀλλὰ μάλιστα μὲν κωλύειν, εἰ δ᾽ οὖν, αὐτούς γε πειρᾶσθαι τοῖς ἑαυτῶν ἔργοις τὰ ἁμαρτήματα ἐκείνων ἐλάττω ποιεῖν. [121] ἔτι δ᾽ εἰ μὲν ἐν τοῖς ἄλλοις μηδὲν αὐτῶν διεφέρετε, οὐδὲνἴσως ἔδει καθ᾽ ἓν τοῦτο φιλοτιμεῖσθαι καὶ σκοπεῖν ὅπως κρείττους δόξετε. νῦν δὲ οὐθέν ἐστιν ἐφ᾽ ὅτῳ τῶν ἐκεῖ γιγνομένων οὐκ ἂν αἰσχυνθείη τις. οἷον εὐθὺς τὰ περὶ τοὺς μονομάχους οὕτω σφόδρα ἐζηλώκασι Κορινθίους, μᾶλλον δ᾽ ὑπερβεβλήκασι τῇ κακοδαιμονίᾳ κἀκείνους καὶ τοὺς ἄλλους ἅπαντας, ὥστε οἱ Κορίνθιοιμὲν ἔξω τῆς πόλεως θεωροῦσιν ἐν χαράδρᾳ τινί, πλῆθος μὲν δυναμένῳ δέξασθαι τόπῳ, ῥυπαρῷ δὲ ἄλλως καὶ ὅπου μηδεὶς ἂν μηδὲ θάψειε μηδένα τῶν ἐλευθέρων, Ἀθηναῖοι δὲ ἐν τῷ θεάτρῳ θεῶνται τὴν καλὴν ταύτην θέαν ὑπ᾽ αὐτὴν τὴν ἀκρόπολιν, οὗ τὸν Διόνυσον ἐπὶ τὴν ὀρχήστραν τιθέασιν: ὥστε πολλάκις ἐν αὐτοῖς τινα σφάττεσθαι τοῖς θρόνοις, οὗ τὸν ἱεροφάντην καὶ τοὺς ἄλλους ἱερεῖς ἀνάγκη καθίζειν. [122] καὶ τὸν εἰπόντα περὶ τούτου φιλόσοφον καὶ νουθετήσαντα αὐτοὺς οὐκ ἀπεδέξαντο οὐδὲ ἐπῄνεσαν, ἀλλ᾽ οὕτως ἐδυσχέραναν, ὥστε ἐκεῖνον ὄντα μὲν γένει Ῥωμαίων μηδενὸς ὕστερον, δόξαν δὲ τηλικαύτην ἔχοντα ἡλίκης οὐδεὶς ἐκ πάνυ πολλοῦ[p. 255] τετύχηκεν, ὁμολογούμενον δὲ μόνον μάλιστα μετὰ τοὺς ἀρχαίους ἀκολούθως βεβιωκέναι τοῖς λόγοις, καταλιπεῖν τὴν πόλιν καὶ μᾶλλον ἑλέσθαι διατρίβειν ἀλλαχόσε τῆς Ἑλλάδος. ἀλλ᾽ οὐκ ἂν ὑμεῖς, ἄνδρες Ῥόδιοι, τοιοῦτον οὐθὲν ὑπομείναιτε, παρ᾽ οἷς νόμος ἐστὶ τὸν δημόσιον μηδέποτε εἰσελθεῖν εἰς τὴν πόλιν. [123] τίνος οὖν ἕνεκα ἐπεμνήσθην; οὐ μὰ τὸν Δία λοιδορῆσαι βουλόμενος τοὺς Ἀθηναίους: τοὐναντίον γὰρ πᾶσιν ἐλεεῖν αὐτοὺς ἐπέρχεται τοῖς μετρίοις: ἀλλ᾽ ὅπως εἰδῆθ᾽ ὅτι λοιπὸν ὑμῖν οὐ πρὸς ἐκείνους ἐστὶν ὁ λόγος, ἀλλὰ πρὸς ὑμᾶς αὐτοὺς καὶ τῶν ἄλλων εἴ τις σωφρονεῖ. καίτοι πάντα ὅσα ἂν εἴποι τις κατὰ Ἀθηναίων ἢ κατὰ Λακεδαιμονίων ἢ καθ᾽ ὧν δήποτε, παρ᾽ οἷς ἄλλα τινὰ φαύλως ἔχει καὶ σφόδρα ὀλιγώρως, ἐμοὶ συναγωνιεῖται: τὸ γὰρ τῶν εἰκόνων οὐκ ἔστι παρ᾽ αὐτοῖς ἰδεῖν οὕτω γιγνόμενον: ὥσθ᾽ ὅ γε μηδὲ παρ᾽ ἐκείνοις ἁμαρτάνεται τοῖς ἐσχάτως ἀπολωλόσι τῶς οὐκ ἂν ὑπερβολήν τινα ἔχοι τῆς ἀτοπίας; [124] ἔτι δὲ μᾶλλον αὐτὰ τὰ περὶ τὰς τιμὰς παρατεθέντα ἀποδείκνυσι τοῦτο. εἰ γὰρ τὸ τῶν νῦν τινα παραστῆσαι τῶν ἀρχαίων τινὶ δοκεῖ δεινόν, πόσῳ δεινότερον τὸ οὕτως ἀφελέσθαι τινὰ ἐκείνων τῆς τιμῆς, ὥστε ἑτέρῳ δοῦναι; καὶ εἰ τὸ ὄνομα ἐπιγράψαι τινὸς ἄλλῳ τῳ πολὺ ἐλάττονι τηλικαύτην κατάγνωσιν φέρει, τὸ ἐξαλεῖψαι καὶ ἀνελεῖν τὸ τοῦ κρείττονος, ἐὰν οὕτω τύχῃ, ποῖόν τι φαίνεσθαι νομίζετε; καὶ μὴν εἴ τις ὑμᾶς Καυνίοις ἢ Μυνδίοις ὁμοίους εἶναι λέγοι, σφόδρα ὀργιεῖσθε καὶ βλασφημεῖν αὐτὸν ἡγήσεσθε κατὰ τῆς πόλεως: πῶς ἂν οὖν ἔθ᾽ ὑμῖν ἀπολογίαν τινὰ φέροι περί τινος τῶν παρ᾽ ὑμῖν τὸ καὶ παρ᾽ ἐκείνοις αὐτὸ γίγνεσθαι; [125] καθάπερ εἰ καὶ τὰ τείχη τις οἴοιτο δεῖν λῦσαι τὰ παρ᾽ ὑμῖν ἢ καὶ καταπίπτοντα ἐᾶν, ὅτι καὶ παρ᾽ ἑτέροις πέπτωκε, μᾶλλον δὲ πᾶσι τοῖς ἄλλοις σχεδόν. καίτοι τὰ μὲν τείχη διὰ τὴν εἰρήνην καὶ τὴν δουλείαν ἐᾶται παρ᾽ αὐτοῖς, ὧν τὸ μὲν ἅπαντες εὔχονται, τὴν εἰρήνην, τὸ δὲ λοιπὸν οὐκ ἔστι κακίας σημεῖον: τὸ δὲ τοῖς παλαιοῖς τῶν εὐεργετῶν οὕτω προσφέρεσθαι [p. 256] δἰ ἀχαριστίαν γίγνεται. φαίην δ᾽ ἂν ἔγωγε παρὰ τούτοις μηδὲ εὐεργέτας ἀδικεῖσθαι. τίς γὰρ παρὰ Καυνίοις γέγονε γενναῖος ἀνήρ; ἢ τίς πώποτε ἐκείνους ἀγαθόν τι πεποίηκεν; οἵ γε δουλεύουσιν οὐχ ὑμῖν μόνοις, ἀλλὰ καὶ Ῥωμαίοις, δι᾽ ὑπερβολὴν ἀνοίας καὶ μοχθηρίας διπλῆν αὑτοῖς τὴν δουλείαν κατασκευάσαντες.ταῦτα δὲ καὶ περὶ ἄλλων τις ἂν εἴποι τῶν ὁμοδόξων. [126] ἐγὼ δὲ καὶ καθόλου τοὺς τηλικοῦτον ἐφ᾽ αὑτοῖς φρονοῦντας ἡλίκον ὑμεῖς δικαίως οὐ πρὸς ἑτέρους ἀποβλέπειν οἴομαι δεῖν ἐν οἷς πράττουσιν, ἄλλως τε τοὺς τοσοῦτον χείρονας, ἀλλὰ πρὸς τὴνἑαυτῶν δόξαν καὶ τὸ τῆς πόλεως ἀξίωμα. γελοῖον γὰρ ἂν ἦν, εἰ τῶν ὑμετέρων τις πολιτῶν, Δωριεὺς ἐκεῖνος ἢ Λεωνίδας, οὓς τοσαυτάκις φασὶν Ὀλυμπίασι νικῆσαι, πρὸς ἄλλον τινὰ ὁρῶν ἐγυμνάζετο, καὶ ταῦτά γε μηδέποτε στεφανωθέντα. τοῖς μέντοι Λακεδαιμονίοις ἢ τοῖς Ἀθηναίοις εἰ βούλεσθε ἀντεξετάζεσθαι, συγχωρῶτοῖς τότε οὖσιν, ὅτε αὐτοῖς εἰκότως ἄν τις τῶν ὁμοίων ὑμῖν συνεκρίνετο. [127] καὶ γὰρ τὸν ἀθλητὴν τὸν φιλοτιμούμενον ἔτι καὶ μηδέπω παραχωροῦντα τῆς ἰσχύος οὐ τοὺς νοσοῦντας εὔλογόν ἐστι προκαλεῖσθαι τῶν καθ᾽ αὑτὸν ἐνδόξων οὐδὲ τοὺς τεθνεῶτας, ἀλλ᾽ εἰ μὲν εἶέν τινες ἐρρωμένοι, πρὸς ἐκείνους ἀγωνίζεσθαι περὶ τῆσνίκης: εἰ δὲ μή, τοιοῦτόν τι πρᾶξαι ζητεῖν, ὃ μηδενὸς αὐτὸν ἀσθενέστερον δείξει τῶν πρότερον. ὁ μὲν οὖν ὑγιὴς οὗτός ἐστι περὶ τῶν τοιούτων λόγος. εἰ δὲ ἄρα παρεῖναί τι δεῖ, μήτε πρὸς τοὺς τότε, οἳ ἦσαν κράτιστοι, παραβάλλοντες ἐξετάζετε τὸ πρᾶγμα, μήτε πρὸς τοὺς νῦν, οἳ μηδενὸς τῶν φαυλοτάτων διαφέρουσιν, ἀλλὰ [128] πρὸς τοὺς μέσους αὐτῶν ἢ καὶ τοὺς ἔτι τούτων ἐλάττονας. παρὰ τοίνυν τοῖς Ἀθηναίοις κατὰ Φίλιππον μάλιστα, ὅτε τῆς ἡγεμονίας παρακεχωρήκεσαν, τῆς δ᾽ ἐλευθερίας μόνης λοιπὸν ἀντείχοντο, Λεπτίνης τις εἰσήνεγκε νόμον ὡς χρὴ τὰς ἀτελείας ἀφελέσθαι τοὺς ἔχοντας παρὰ τοῦ δήμου, δίχα τῶν ἀφ᾽ Ἁρμοδίου καὶ Ἀριστογείτονος,καὶ μηκέτι τὸ λοιπὸν ἐξεῖναι διδόναι μηδενὶ τὴν δωρεὰν [p. 257] ταύτ̣̣̔̓ν. τί οὖν; ἔσθ᾽ ὅπως παρεδέξαντο τὸν νόμον; οὐμενοῦν, [129] ἀλλ᾽ ἑάλω γραφῆς. φέρε τοίνυν συμβάλετε τοῦτο τὸ ἔθος ἐκείνῳ τῷ νόμῳ, κἂν μὲν ὑμῖν κατά τι βέλτιον φαίνηται, φυλάξατε αὐτὸ καὶ ποιήσατε ἰσχυρότερον πρὸς τὸ λοιπόν: ὅπερ ἐξ ἀνάγκης γένοιτ᾽ ἄν, εἰ μὴ λυθήσεται νῦν: ἐὰν δὲ πανταχῇ σκοπούμενοι χεῖρον εὑρίσκητε, μιμήσασθε τοὺς κατ᾽ ἐκεῖνον τὸν χρόνον Ἀθηναίους καὶ τὸ μᾶλλον ἄτοπον τοῦ τότε λυθέντος ὑπ᾽ ἐκείνων καὶ ὑμεῖς νῦν λύσατε. [130] τὸ μὲν οὖν ψευδῆ τὴν πόλιν δεικνύναι καὶ περὶ τὰς δωρεὰς ἄπιστον καὶ τὸ τοὺς εὐεργέτας ἀδικεῖν, ἀφαιρουμένην αὐτῶν τὰς ἀμοιβάς, καὶ πάντα τὰ τοιαῦτα ἐπ᾽ ἴσης κοινὰ ἀμφοτέροις πρόσεστιν: ἀλλ᾽ ἐκεῖ μὲν οὐκ ἦν μηδὲν ὠφελῆσθαι τοὺς τὴν ἀτέλειαν ἐσχηκότας: ἃ γὰρ ἐκτήσαντο ἐκ τῆς ἀφέσεως εἰς ἅπαν αὐτοῖς ἔμεινε ὡς καὶ τὸν ἄλλον χρόνον ἔμελλον εὐπορώτεροι δι᾽ αὐτὴν ἔσεσθαι. τοῖς δέ γε τῆς εἰκόνος ἀφαιρεθεῖσιν ἐκ τοῦ τετιμῆσθαι πρότερον οὐδ᾽ ὁτιοῦν περίεστι δίχα γε τῆς ὕβρεως καὶ τῆς ἀτιμίας. [131] πρὸς τούτῳ δὲ ὁ μὲν τιθεὶς τότε τὸν νόμον ἔστιν ὧν κατηγόρει τῶν εἰληφότων τὴν ἀτέλειαν καὶ πονηροὺς ἀπέφαινε τοὺς πλείους, οὐ μόνον ἀναξίους χάριτος: ὥστε τοῦτ᾽ εἶναι τὸ δεινὸν ὅτι μὴ πᾶσιν ἐγκαλῶν πάντας ἀπεστέρει τὰς δωρεάς. ἐνθάδε δὲ οὐδ᾽ ἔνεστι τοῖς ἀφελομένοις εἰπεῖν τι κατ᾽ ἐκείνων: οὓς γὰρ μηδ᾽ ἴσασι, πῶς αὐτοὺς αἰτιᾶσθαι δυνατόν; [132] ἔτι δὲ ὁ μὲν νόμος ἐξαιρέτους τινὰς ἐποίει τούς τὰ μέγιστα δοκοῦντας εὐεργετηκέναι τὴν πόλιν, τοὺς ἀφ᾽ Ἁρμοδίου καὶ Ἀριστογείτονος: ἐνθάδε δὲ οὐδέν ἐστιν ἐξαίρετον. τῷ γὰρ ἀγράφως τὸ πρᾶγμα γίγνεσθαι καὶ μήτε κατὰ νόμον μήτε κατὰ ψήφισμα περὶ οὐδενὸς ὅλως ἀπείρηται, καὶ ἐπὶ παντὶ συμβῆναι δυνατόν ἐστιν, ἐφ᾽ ὅτῳ ποτὲ ἂν δόξῃ τῷ στρατηγῷ. [133] καὶ μὴν ὅ γε νόμος δεινὸν ἐδόκει ποιεῖν ἀφαιρούμενος τοῦ δήμου τὴν ἐξουσίαν, ὥστε μηδὲ τὸ λοιπὸν ἐξεῖναι ψηφίσασθαι τὴν δωρεὰν ταύτην. καὶ πόσῳ κρεῖττον τὴν ἀρχὴν κωλῦσαί τι διδόναι τὸν δῆμον, εἰ μὴ συνέφερε τῇ πόλει, ἢ καταλιπόντα τὸ χαρίζεσθαι τὸ ἀφαιρεῖσθαι ταῦτα ἐφ᾽ ἑνὶ ποιήσασθαι; [p. 258] αἰσχροῦ γὰρ ὄντος, ὡς οὐδ᾽ ἂν εἷς ἀντείποι, τοῦ ἀφαιρεῖσθαι τοὺς λαβόντας τι, κατὰ μὲν τὸν νόμον τοῦτο ἅπαξ ἐγίγνετο, [134] κατὰ δὲ τὸ ἔθος ἀεὶ συμβαίνει. καὶ μὴν εἰ δοκεῖ δυσχερὲς τὸ ἀφαιρεῖσθαί τινος ἐξουσίας τὴν πόλιν, καὶ ὑμεῖς ἀφαιρεῖσθε τὴν ἐξουσίαν τοῦ φυλάττειν βέβαια τὰ δοθέντα τοῖς λαβοῦσιν. ὅτῳγὰρ ἂν ὑμεῖς δῶτε τὴν τιμήν, οὐκέτ᾽ ἔστ᾽ ἐφ᾽ ὑμῖν τὸ ἐᾶν ἔχειν αὐτόν: ἀλλ᾽ εἷς ἀνὴρ ἀεὶ τούτου κύριος, ὁ στρατηγῶν. καίτοι χεῖρόν ἐστι τὸ ἔθει μὴ ἐφ᾽ ὑμῖν εἶναι τοῦ κατὰ νόμον κεκωλυμένου. οἱ μὲν γὰρ οὐκ ἀφῄρηνται τὴν ἐξουσίαν τούτου τρόπον τινά, ὃ πράττειν ἑαυτοὺς νόμῳ κεκωλύκασιν, ἀλλ᾽ ἀπέστησαν ἑκόντες διὰ [135] τὸ συμφέρον. ἐπὶ δὲ τοῦ ἔθους οὐδὲ τοῦτο ἔστιν εἰπεῖν ὅτι αὑτούς, εἴπερ ἄρα, ἀφῄρηνται τοῦθ᾽ ὑπὲρ οὗ μήτε ἔκριναν μήτε ἐβουλεύσαντο. καὶ μὴν ἐκεῖ γε παραμυθίαν τινὰ ἔσχον τὸ τοῦ πράγματος ἴσον καὶ κοινόν, ἁπάντων ὁμοίως ἀφαιρουμένων τὰς ἀτελείας, παρ᾽ ὑμῖν δὲ ὃς ἂν τύχῃ τῆς εἰκόνος ἀφῄρηται καὶ πολλάκισὁ βελτίων. ἔτι δὲ ἐκεῖ μὲν οὐχ ἵνα ἄλλος λάβῃ, τὸν ἔχοντα ἀφῃρεῖτο ὁ νόμος: παρ᾽ ὑμῖν δὲ τούτου χάριν γίγνεται, ὃ τῷ παντὶ λυπρότερόν ἐστι τοῦ μόνον ἀποστερεῖσθαι. [136] καὶ μὴν ἐκεῖνό γε οὐδεὶς ἀγνοεῖ δήπουθεν, ὅσῳ δοκεῖ χαλεπώτερον τὸ δι᾽ ἄλλον τι πάσχειν τοῦ δι᾽ αὑτόν. οὐκοῦν ἐκ μὲν τοῦ νόμου συνέβαινεν, ἵναμή τινες ἔχωσι τὰς ἀτελείας, περὶ ὧν ὡς ἀναξίων ἔλεγεν, ἀποδοῦναι τοὺς λοιπούς: ἐκ δὲ τοῦ παρ᾽ ὑμῖν ἔθους, ἵν᾽ ἄλλοι λάβωσι, [137] τοὺς ἔχοντας ἀποστερεῖσθαι γίγνεται. τῷ παντὶ δὲ τοῦτο τοῖς πάσχουσι βαρύτερον. εἰ τοίνυν ἐφ᾽ ὧν μάλιστα ἀναγκαῖόν ἐστιν, ἐπὶ τούτων βούλοιτό τις ἰδεῖν, τίνας ἀδικεῖ τοῦτο τὸ ἔθος καὶτίνας ἔμελλε λυπήσειν ἐκεῖνος ὁ νόμος, ἀφελὼν τοὺς μὴ μόνον ἔχοντας ἀτέλειαν, ἀλλὰ καὶ τῆς εἰκόνος τετυχηκότας, οὕτω σκοπείτω τοὺς λοιποὺς ἑκατέρων. οὗτοι μὲν γὰρ τρόπον τινὰ οὐδὲ ἔπασχον [p. 259] οὐδέν: ὃ γὰρ εἰλήφεσαν ἐν προσθήκης μέρει, τοῦτο ἀπώλλυον, τῆς μείζονος δωρεᾶς αὐτοῖς τηρουμένης: ἐπὶ δὲ τῶν ἄλλων ἴσος ἂν γένοιτο ὁ λόγος. ἀλλ᾽ ἔστι μὲν δῆλον καὶ αὐτόθεν οἶμαι τὸ πρᾶγμα: ὅσῳ γὰρ τὸ τῆς εἰκόνος μεῖζον ἢ τὸ τῆς ἀτελείας, τοσούτῳ κρείττονες οἱ τούτου τυχόντες: ἔτι δ᾽ ἂν οὕτω γένοιτό γε ὁ λόγος φανερώτερος: [138] ἡ μὲν γὰρ ἀτέλεια τοὺς λαβόντας εὐπορωτέρους ποιεῖ, καὶ οὗτοι μάλιστα ἐπιθυμοῦσιν αὐτῆς οἵτινες ἂν ὦσι περὶ χρήματα ἐσπουδακότες: ἡ δὲ εἰκὼν τὸ σεμνὸν μόνον ἔχει καὶ τὸ τῆς τιμῆς. ὅσῳ δὴ πάντες εἴποιμεν ἂν κρείττους τοὺς προῖκα καὶ δόξης μᾶλλον ἕνεκεν αἱρουμένους εὖ τινας ποιεῖν τῶν ἐπ᾽ ἀργυρίῳ καὶ διὰ κέρδος, τοσούτῳ φαίην ἂν ἔγωγε οὐ μόνον ἀμείνους ἀνθρώπους ἀδικεῖν τοῦτο τὸ ἔθος, ἀλλὰ καὶ ὑπὸ βελτιόνων ὑμᾶς κωλύειν εὖ πάσχειν ἤπερ ἐκείνους ὁ νόμος. [139] ἀλλ᾽ ἔγωγε ἀπορῶ τί δήποτε οὐχὶ καὶ νόμον τίθεσθε ἐπὶ τούτῳ καθ᾽ ὃν ἔσται τὸ λοιπόν, εἴπερ ὑμῖν ἀρέσκει. νὴ Δί᾽, αἰσχύνην γὰρ οὐ μικρὰν ἔχει νόμος τοιοῦτος ἐν τῇ πόλει κείμενος. εἶτα ὃ γράφειν αἰσχρὸν ἡγεῖσθε, τοῦτο ποιεῖν οὐκ αἰσχρόν ἐστι; καὶ πόσῳ κρεῖττον μὴ χρῆσθαί τισι τῶν φαύλως γεγραμμένων ἢ ποιεῖν; ἢ ποτέρους ἂν εἴποιτε βελτίους, τοὺς οὕτως ἔχοντας πρὸς τὰ ἄτοπα, ὥστε ἀπέχεσθαι καὶ δεδομένων, ἢ τοὺς οὐ συγκεχωρημένα πράττοντας; [140] ἀλλ᾽ ἔγωγε φαίην ἄν, ὁμολογουμένου τοῦ μηδαμῶς δεῖν μηδὲν ἄδικον πράττειν μηδὲ ἀπρεπές, παρ᾽ οἷς ἂν νόμῳ γίγνηται τὸ τοιοῦτον, ἥττονα ἂν ἔχειν κατηγορίαν ἢ παρ᾽ οἷς ἂν κατὰ ἔθος. πρῶτον μὲν γὰρ ὁ νόμος ῥητός ἐστι, καὶ οὐκ ἄν ποτε γένοιτο χείρων: οὐ γὰρ ἔστιν οὔτε ἀφελεῖν οὔτε προσθεῖναι τοῖς γεγραμμένοις: τὸ δέ γε ἔθος, ἂν ᾖ φαῦλον, ἀνάγκη καὶ φαυλότερον ἀεὶ γίγνεσθαι τῷ μὴ κατειλῆφθαι μηδὲ ὡρίσθαι. [141] λέγω δ᾽ οἷον εὐθὺς τοῦτό φασι τὴν ἀρχὴν λαβεῖν ἀπὸ τῶν συντετριμμένων καὶ οὐδὲ ἐφεστώτων ἔτι ταῖς βάσεσι: τούτοις γὰρ ἀποχρῆσθαι τοὺς στρατηγοὺς ἐπισκευάζοντας καὶ τρόπον τινὰ ἐξ ἀρχῆς ποιοῦντας [p. 260] ἑτέρους, εἶθ᾽, ὅπερ λοιπόν, τοὺς ὑγιεῖς μέν, οὐκ ἔχοντας δὲ ἐπιγραφάς, ἐπιγράφεσθαι: καὶ τὸ λοιπὸν ἤδη καὶ τῶν ἐπιγεγραμμένων τινὰς τῶν σφόδρα παλαιῶν: ἔστω γὰρ ὃ λέγουσιν ἀληθές: εἰς ὕστερον ἀνάγκη μηδεμίαν εἶναι διάκρισιν: καὶ γὰρ ἐπὶ τῶν ἄλλων οὕτως ἔχει, δαπάνης, ἀκοσμίας, τρυφῆς: [142] οὐδέποτε τῶν χειρόνωνἐθῶν οὐθὲν εὑρήσετε ἱστάμενον οὐδὲ διαμένον, ἕως ἂν παντάπασι κωλυθῇ. διὰ γὰρ τὸ δέχεσθαι πρόσθεσιν ἀεὶ καὶ τὸ παρὰ μικρὸν ἀνεξέλεγκτον εἶναι καὶ μηδενὶ φαίνεσθαι ῥᾳδίως, ὅσῳ τοῦτο ἐκείνου κάκιον, ἐπὶ πᾶν πρόεισιν, ὥσπερ οἶμαι καὶ τῶν ἑλκῶν τινα καὶ τῶν νοσημάτων ὅσα ἐξ ἅπαντος αὔξεσθαι φύσιν ἔχει. πρὸστούτῳ δὲ κἀκεῖνό ἐστιν: οἱ μὲν νόμῳ τι πράττοντες πονηρὸν οὐχ ὡς τοιοῦτον αὐτὸ πράττουσιν, ἀλλὰ ἐξηπατημένοι: τοὺς δὲ ἔθει φαῦλα ποιοῦντας ἅπαντες ἂν φαῖεν εἰδότας ἁμαρτάνειν, ἅ γε μηδ᾽ αὐτοῖς ἐπιτήδεια εἶναι γεγράφθαι δοκεῖ. [143] μὴ τοίνυν εἰ πρότερον ἤρξατο καὶ χρόνος πλέων γέγονε, διὰ τοῦτο ἔλαττον ὑμῖν νομίζετε προσήκειναὐτὸ ἀνελεῖν: οὐδὲν γὰρ ἥττονα αἰσχύνην ὄφλουσιν οἱ φυλάττοντες τὰ τοιαῦτα τῶν παραδεξαμένων, ἀλλὰ τοὐναντίον μᾶλλον ὑπόκεινται τοῖς βουλομένοις αἰτιᾶσθαι. τὸ μέν γε πρῶτον γιγνόμενον οὐδὲ λαθεῖν ἀδύνατον τοὺς τότε, καὶ ταῦτα φυλαττομένων ἔτι τῶν ποιούντων: τὸ δὲ ἐκ πολλοῦ συμβαῖνον ἀνάγκη μηδένα ἀγνοεῖν, ἄλλως τε παντελῶς ἀνῃρημένης ὑμῖν τῆς προφάσεως ταύτης, οἵ γε περὶ αὐτοῦ τούτου κάθησθε κρίνοντες. ὥσπερ οὖν εἰ ἄρξασθαί τινος ἔδει τῶν καλῶν ὑμᾶς, οὐκ ἂν ὠκνεῖτε διὰ τοῦτο, ὁμοίως εὐλόγως ἔχει, κἂν λῦσαί τι τῶν φαύλων δέῃ. [144] μὴ τοίνυν ὁ χρόνος ὠφελείτω τὸ ἔθος, εἴπερ ἐστὶ μοχθηρόν, ὡς πάλαι νομίζω πεποιηκέναιφανερόν. οὐ γὰρ εἰ πολὺν χρόνον ἔβλαψεν ὑμᾶς, διὰ τοῦτο οἶμαι προσήκειν αὐτὸ μηδέποτε παύσασθαι βλάπτον. οὐδὲ γὰρ ἄνδρα μοχθηρὸν ἐκ πολλοῦ λαβόντες ἀφήσετε τοῦ χρόνου χάριν [p. 261] οὗ διῆλθε πονηρὸς ὤν. οὐδέ γε εἴ τις νόσον ἰάσασθαι δύναιτο ἐνοχλοῦσαν πάλαι, φείδοιτ᾽ ἂν ἐξ ἀρχῆς ὑγιαίνειν. [145] οἶμαι δ᾽ ὑμᾶς, εἴ τις θεῶν φανερὸν ὑμῖν ποιήσειε τὸ μέλλον αὖθίς ποτε λυπήσειν τὴν πόλιν, πάντως φυλάξεσθαι τοῦτο, ἐν ὑμῖν γε ὄν: εἶτα τοῦ μὲν ἑτέρους βλάψοντος οὐκ ἀμελήσετε, ἐπειδὴ μετὰ ταῦτα ἔσται: τὸ δὲ ὑμᾶς αὐτοὺς τὰ μέγιστα ἀδικοῦν ἐάσετε, ὅτι πρότερον ἤρξατο; τουτὶ μὲν οὖν παντελῶς εὔηθες, εἴ τις οἴεται μηδέποτε δεῖν κωλῦσαι τὸ συνήθως μέν, ἀτόπως δὲ γιγνόμενον. [146] ἀξιῶ δ᾽ ὑμᾶς ἐκεῖνο ἐνθυμηθῆναι μᾶλλον, ὅτι πολλῶν ὄντων κατὰ τὴν πόλιν, ἐφ᾽ οἷς ἅπασιν εὐλόγως σεμνύνεσθε, πρῶτον μὲν τῶν νόμων καὶ τῆς εὐταξίας τῆς περὶ τὴν πολιτείαν, ἐφ᾽ οἷς καὶ μάλιστα φιλοτιμεῖσθε, ἔπειτα οἶμαι καὶ τῶν τοιούτων, ἱερῶν, θεάτρων, νεωρίων, τειχῶν, λιμένων: ὧν τὰ μὲν πλοῦτον ἐμφαίνει καὶ μεγαλοψυχίαν καὶ τὸ μέγεθος τῆς πρότερον δυνάμεως, τὰ δὲ καὶ τὴν πρὸς τοὺς θεοὺς εὐσέβειαν, οὐθενὸς ἧττον ἥδεσθε ἐπὶ τῷ [147] πλήθει τῶν ἀνδριάντων, εἰκότως: οὐ γὰρ μόνον κόσμον φέρει τὸ τοιοῦτον, ὥσπερ ἄλλο τι τῶν ἀναθημάτων, ἀλλὰ καὶ τὴν ἰσχὺν τῆς πόλεως οὐχ ἥκιστα ἐπιδείκνυσι καὶ τὸ ἦθος. οὔτε γὰρ εὖ πάσχουσιν ὑπὸ πολλῶν οἱ τυχόντες οὔτε θέλουσιν οὔτε ἴσως δύνανται πολλοὺς τιμᾶν. ἔτι δὲ κἀκεῖνό ἐστιν: οὐ γὰρ μόνον διὰ τοῦτο πλείστους εἶναι παρ᾽ ὑμῖν ἀνδριάντας τοῦτο συμβέβηκεν, ἀλλ᾽ οἶμαι καὶ διὰ τὸ Ῥωμαίους πολλάκις πανταχόθεν εἰληφότας κατασκευὴν ἱερῶν καὶ βασιλείων μηδέποτε κινῆσαι τῶν παρ᾽ ὑμῖν μηδέν: [148] ὅπου καὶ Νέρων, τοσαύτην ἐπιθυμίαν καὶ σπουδὴν περὶ τοῦτο ἔχων, ὥστε μηδὲ τῶν ἐξ Ὀλυμπίας ἀποσχέσθαι μηδὲ τῶν ἐκ Δελφῶν, καίτοι πάντων μάλιστα τιμήσας ταῦτα τὰ ἱερά, ἔτι δὲ τοὺς πλείστους τῶν ἐκ τῆς ἀκροπόλεως Ἀθήνηθεν μετενεγκεῖν καὶ τῶν ἐκ Περγάμου πολλούς, αὐτῷ προσήκοντος ἐκείνου τοῦ τεμένους: περὶ μὲν γὰρ τῶν παρ᾽ ἄλλοις τί δεῖ λέγειν; τοὺς παρὰ μόνοις ὑμῖν εἴασε, καὶ τοσαύτην ἐπεδείξατο εὔνοιαν καὶ τιμὴν ἅμα [p. 262] πρὸς ὑμᾶς, ὥστε τὴν πόλιν ἅπασαν ἱερωτέραν κρῖναι τῶν πρώτων ἱερῶν. [149] ἴστε γὰρ Ἄκρατον ἐκεῖνον, ὃς τὴν οἰκουμένην σχεδὸν ἅπασαν περιελθὼν τούτου χάριν καὶ μηδὲ κώμην παρεὶς μηδεμίαν, ὡς κἀνθάδε ἧκε. λυπουμένων δ᾽ ὑμῶν, ὅπερ εἰκός, κατὰ θέαν ἔφη παρεῖναι: μηδὲ γὰρ ἔχειν ἐξουσίαν μηδενὸς ἅψασθαι τῶνἐνθάδε. τοιγαροῦν δίχα τοῦ κοινοῦ τῆς ὄψεως κόσμου καὶ δόξαν ὑμῖν ἑτέραν περιποιεῖ τὸ τῶν εἰκόνων πλῆθος. τῆς γὰρ πρὸς τοὺς ἡγουμένους φιλίας καὶ τῆς παρ᾽ ἐκείνων ἐντροπῆς ἀπόδειξις φαίνεται ταῦτα. [150] εἶτα Ῥωμαῖοι μὲν καὶ Νέρων οὕτω τὰ παρ᾽ ὑμῖν ἐτήρησαν καὶ σεμνὰ ἔκριναν: ὑμεῖς δὲ οὐ φυλάξετε; καὶ Νέρωνμὲν ὁ τῶν βασιλέων σφοδρότατος καὶ πλεῖστον αὑτῷ διδοὺς καὶ πρὸς ἅπασαν ἐξουσίαν πάντ᾽ ἐλάττω νενομικὼς οὐδενὸς ἀφείλετο τὴν εἰκόνα τῶν παρὰ μόνοις Ῥοδίοις τιμηθέντων: αὐτοὶ δ᾽ ὑμεῖς ἀφαιρεῖσθε; καὶ πόσῳ κρεῖττον ἦν κἀνθάδε ταὐτὸ γεγονέναι; παρὰ μὲν γὰρ τοῖς ἄλλοις μένει τὰ τῶν τιμηθέντων ὀνόματα καὶ τὰς ἐπιγραφὰς οὐδεὶς ἂν ἀπαλείψειεν: ὑμεῖς δ᾽ ὥσπερ κακόν τι πεπονθότες ὑπ᾽ αὐτῶν ἐκχαράττετε. [151] καίτοι φαίη τις ἄν, εἰ καὶ παρὰ τῶν βασιλέων ἀνῃροῦντο, μηδὲ οὕτως ἀδικεῖσθαι τοὺς ἄνδρας. οὐ γὰρ ὡς δώσοντες ἑτέροις, ἀλλὰ κόσμου δεόμενοι μετέφερον, ὥστ᾽ οὐδεὶς ἂν αὐτῶν ἀφῄρει τὸ ὄνομα, οὐδ᾽ αὖ χεῖρονἀπήλλαττον ἀντὶ Μεγάρων καὶ Ἐπιδαύρου καὶ τῆς Ἀνδρίων ἢ Μυκονίων ἀγορᾶς ἐν τοῖς Ῥωμαίων ἱεροῖς ἀνακείμενοι. κἂν ταῦτ᾽ ἀφῇ τις, βέλτιον ἦν τό γε καθ᾽ ὑμᾶς οὕτως αὐτῶν ἠφανίσθαι τὰς τιμάς. οὐδὲν γὰρ ὑπῆρχεν ἁμάρτημα ὑμέτερον, οὐδ᾽ αὐτοὶ τοὺς εὐεργέτας ἂν τοὺς ἑαυτῶν ἠδικεῖτε καὶ τοὺς ἥρωας, ἀλλ᾽,εἴπερ ἄρα, συνηδικεῖσθε αὐτοῖς. [152] καὶ μὴν εἴ τις ὑμῶν πύθοιτο, εἰ καὶ δόξει γελοιότερον, τί [p. 263] δήποτε οὔθ᾽ ὑμεῖς οὔτ᾽ ἄλλος οὐθεὶς πηλίνους ποιεῖσθε τὰς εἰκόνας τῶν κριθέντων ἀξίων εἶναι τῆς δωρεᾶς ταύτης, εὐχερέστερον δήπουθεν ὂν καὶ μηδεμίαν ἤ παντελῶς μικρὰν δαπάνην ἔχον: φαίητ᾽ ἂν οἶμαι: οὐ διὰ τὸ μὴ ὑβρίζεσθαι ἀλλὰ καὶ διὰ τὸ διαμένειν, εἰ δυνατόν, εἰς ἀεὶ τὰς τιμὰς τῶν ἀγαθῶν ἀνδρῶν. νῦν τοίνυν ἐπίστασθε τοὺς ἀνδριάντας ὑμῖν ἅπαντας κηρίνων ὄντας ἀσθενεστέρους. οὐ γὰρ εἰ τὸν ἥλιον φέρουσι, τοῦτο δεῖ σκοπεῖν. ὑπὸ γὰρ τῆς κολακείας τῆς πρὸς ἑτέρους διαφθείρονται, κἂν τῷ δεῖνι δόξῃ καὶ τῷ δεῖνι δι᾽ ἡνδήποτ᾽ αἰτίαν, οὐκέτ᾽ εἰσὶν οἱ πρότερον. πολὺ δὲ χείρων ἡ τοιαύτη διαφθορά. [153] τότε μὲν γὰρ ἠλέγχετ᾽ ἂν ἡ τῆς ὕλης ἀσθένεια, νυνὶ δὲ ἡ κακία τῆς πόλεως φαίνεσθαι δοκεῖ. τοιγαροῦν ὁμοίως δίδοτε τοὺς ἀνδριάντας, ὥσπερ οἱ τὰς κόρας ταύτας ὠνούμενοι τοῖς παισίν. καὶ γὰρ ἐκεῖνοι διδόασιν οὕτως, ὥστε μηδὲν λυπεῖσθαι μετ᾽ ὀλίγον συντριβέντων. ἆρα ἀγνοεῖτε τὴν προσοῦσαν αἰσχύνην τῷ πράγματι καὶ πόσον γέλωτα ὄφλετε δημοσίᾳ ψευδόμενοι, καὶ ταῦτα φανερῶς οὕτως; [154] ἐν γοῦν τοῖς ψηφίσμασι γράφετε, στῆσαι δὲ εἰκόνα τοῦ δεῖνος. πῶς, εἴποι τις ἂν ὑμῖν, ἄνδρες Ῥόδιοι, στῆσαι γράφετε τὴν ἑστῶσαν, ἐὰν οὕτω τύχῃ, πρὸ πεντακοσίων ἐτῶν;εἶτα τῶν μὲν γυναικῶν τὰς ὑποβαλλομένας παιδία πονηρὰς κρίνετε καὶ δεινόν τι ποιεῖν ἡγεῖσθε καταψευδομένας: αὐτοὶ δὲ οὐκ αἰσχύνεσθε τοῦτο ποιοῦντες ἐπὶ τῶν εἰκόνων, καὶ τοὺς ἀνδριάντας, ὧν οὐκ εἰσί, τούτων εἶναι λέγοντες, καὶ ταῦτα οὐκ ὄντες ἀνήκοοι τῶν κατὰ τῆς πόλεως σκωμμάτων; [155] φασὶ γοῦν πολλοὶ τοὺς Ῥοδίων ἀνδριάντας ὁμοίους εἶναι τοῖς ὑποκριταῖς. ὥσπερ γὰρ ἐκείνων ἕκαστον ἄλλοτε ἄλλον εἰσιέναι, καὶ τοὺς ἀνδριάντας ὑμῖν ἄλλοτε ἄλλα λαμβάνειν πρόσωπα καὶ μικροῦ δεῖν ὑποκρινομένους ἑστάναι. τὸν γὰρ αὐτὸν νῦν μὲν εἶναι Ἕλληνα, νῦν δὲ Ῥωμαῖον, πάλιν δ᾽, ἂν οὕτω τύχῃ, Μακεδόνα ἢ [p. 264] Πέρσην: καὶ ταῦτ᾽ ἐπ᾽ ἐνίων οὕτως ὥστε τὸν ἰδόντα εὐθὺς εἰδέναι. καὶ γὰρ ἐσθὴς καὶ ὑπόδεσις καὶ τοιαῦθ᾽ ἕτερα τὸ ψεῦσμα ἐλέγχει. [156] καὶ μυρία ἐῶ τῶν γιγνομένων, οἷον τὸ πολλάκις ἀνδρὸς σφόδρα γέροντος εἰκόνι νέου τινὸς τὸ ὄνομα ἐπιγράφειν, θαυμαστήν τινα οἶμαι δωρεὰν εὑρηκότων ὑμῶν, εἰ μετά γε τῆς τιμῆς καὶ τὴνἡλικίαν δίδοτε: καὶ πάλιν ἀθλητοῦ τινος ἀνδριάντα ἑστάναι, ὡς ὄντα ἀνθρώπου παντελῶς ἀσθενοῦς καὶ μετρίου τὸ σῶμα. τὸ μὲν γὰρ ἱππεύοντα τὸν δεῖνα ὁρᾶσθαι παρ᾽ ὑμῖν ἢ πολεμίῳ συνεστῶτα ἢ στράτευμα ἐκτάσσοντα ἄνθρωπον οὐδεπώποτε τῆς γῆς ἁψάμενον τοῖς αὑτοῦ ποσὶν καὶ ἀπὸ τῶν ὤμων καταβάντα τῶν φερόντωνοὐδὲν ἴσως ἄτοπον: ἀλλ᾽ ὁ δεῖνά γε ἕστηκε πυκτεύων παρ᾽ ὑμῖν. [157] καὶ λέγω ταῦτα μὰ τὸν Δία οὐκ ἀπεχθάνεσθαι βουλόμενος ὑμῖν οὐδὲ διασύρων τὴν πόλιν, ἀλλ᾽ ὅπως μηδὲν ἀνάξιον ἑαυτῆς μηδὲ ἀλλότριον τῆς ἄλλης εὐκοσμίας καὶ τῆς πολιτείας φαίνηται ποιοῦσα. καί μοι δοκεῖ τις ἂν εἰκότως προαχθῆναι διὰ τὴν πρὸσἅπαντας εὔνοιαν τοὺς Ἕλληνας, οὐ μόνον διὰ τὴν πρὸς ὑμᾶς, εἴ τι ἄρα ἐνθάδε ἔχοι μὴ καλῶς, εἰπεῖν καὶ μηνῦσαι. πρότερον μὲν γὰρ ἐκ πολλῶν συνειστήκει τὸ κοινὸν ἀξίωμα καὶ πολλοὶ τὴν Ἑλλάδα ηὖξον, ὑμεῖς, Ἀθηναῖοι, Λακεδαιμόνιοι, Θηβαῖοι, χρόνον τινὰ Κορίνθιοι, τὸ παλαιὸν Ἀργεῖοι. νυνὶ δὲ τὸ μὲν τῶν ἄλλωνοὐθέν ἐστιν. [158] οἱ μὲν γὰρ αὐτῶν ὅλως ἀνῄρηνται καὶ ἀπολώλασιν, οἱ δὲ ἀσχημονοῦσι πράττοντες οἷα ἀκούετε καὶ πάντα τρόπον τὴν παλαιὰν δόξαν ἀφανίζοντες, οἰόμενοι τρυφᾶν οἱ ἀνόητοι καὶ κέρδος ἀριθμοῦντες τὸ μηθένα κωλύειν αὐτοὺς ἁμαρτάνοντας. λοιποὶ δὲ ὑμεῖς ἐστε: καὶ γὰρ μόνοις ὑμῖν ὑπάρχει τὸ δοκεῖν ὄντως τινὰσγεγονέναι καὶ μὴ τελέως καταπεφρονῆσθαι. διὰ μὲν γὰρ τοὺς οὕτω χρωμένους ταῖς ἑαυτῶν πατρίσιν, ὡς ἀληθεύοντες ἔνιοι λέγουσιν, οὐθὲν ἐκώλυε πάλαι Φρυγῶν πάντας ἢ Θρᾳκῶν ἀτιμοτέρους γεγονέναι τοὺς Ἕλληνας. [159] ὥσπερ οὖν οἰκίας ἠρημωμένης εὐδαίμονος καὶ μεγάλης, ὅταν εἷς ἔτι λοιπὸς ᾖ διάδοχος, ἐν ἐκείνῳπάντα ἐστί, κἂν οὗτος ἁμαρτάνῃ τι καὶ ἀκούῃ κακῶς, τὴν ὅλην δόξαν ἀφανίζει τῆς οἰκίας καὶ πάντας καταισχύνει τοὺς πρότερον: [p. 265] οὕτως τὰ ὑμέτερα νῦν ἔχει πρὸς τὴν Ἑλλάδα. μὴ γὰρ οἴεσθε πρωτεύειν αὐτῆς, ἄνδρες Ῥόδιοι, μὴ οἴεσθε. τῶν γὰρ ζώντων ἔτι καὶ τῶν αἰσθανομένων τιμῆς ἢ ἀδοξίας ἔστι πρώτους εἶναι. τὰ δὲ ἐκείνης οἴχεται καὶ πάντα τρόπον αἰσχρῶς καὶ ἐλεεινῶς διέφθαρται: καὶ οὐδὲ ἐπινοῆσαι λοιπὸν ἔστι τὴν ὑπεροχὴν καὶ τὴν λαμπρότητα τῶν πόλεων εἴς γε τοὺς ἄνδρας ὁρῶντα. [160] ἀλλ᾽ οἱ λίθοι μᾶλλον ἐμφαίνουσι τὴν σεμνότητα καὶ τὸ μέγεθος τῆς Ἑλλάδος καὶ τὰ ἐρείπια τῶν οἰκοδομημάτων: ἐπεὶ αὐτούς γε τοὺς ἐνοικοῦντας καὶ τοὺς πολιτευομένους οὐκ ἂν εἴποι τις οὐδὲ Μυσῶν ἀπογόνους: ὥστε ἔμοιγε δοκοῦσι τῶν οὕτως οἰκουμένων αἱ τελέως ἀνῃρημέναι πόλεις κρεῖττον ἀπαλλάττειν. ὑγιὴς γὰρ ἡ τούτων μνήμη μένει, καὶ τὸ ὄνομα δι᾽ οὐθὲν ὑβρίζεται τῶν πρότερον καλῶν: ὥσπερ οἶμαι καὶ τῶν τεθνεώτων τῷ παντὶ βέλτιον τὰ σώματα ἀνῃρῆσθαι καὶ μηδένα ὁρᾶν ἢ φαίνεσθαι σηπόμενα. [161] καὶ ταῦτα μὲν ἴσως πλείω τῶν εἰκότων ἐπῆλθέ μοι μνησθέντι τῆς ὅλης καταστάσεως. ἐκεῖνο δ᾽ ὑμῖν ἐβουλόμην ποιῆσαι φανερόν, ὅτι μόνοι καταλείπεσθε τῶν Ἑλλήνων, οἷς ἂν καὶ παραινέσαι τις καὶ περὶ ὧν ἔστιν ἔτι λυπηθῆναι δοκούντων ἁμαρτάνειν. εἰκότως ἂν οὖν πρόσχοιτε αὑτοῖς καὶ πάντα τὰ τοιαῦτα ἐξετάζοιτε ἀκριβέστερον τῶν προγόνων. ἐκείνοις μὲν γὰρ ἐν πολλοῖς ὑπῆρχεν ἑτέροις ἡ τῆς ἀρετῆς ἐπίδειξις, ἐν τῷ προεστάναι τῶν ἄλλων, ἐν τῷ βοηθεῖν τοῖς ἀδικουμένοις, ἐν τῷ συμμάχους κτᾶσθαι, πόλεις οἰκίζειν, νικᾶν πολεμοῦντας: [162] ὑμῖν δὲ τοιοῦτον μὲν οὐθὲν πράττειν ἔνεστι, καταλείπεται δ᾽ οἶμαι τὸ ἑαυτῶν προεστάναι καὶ τὴν πόλιν διοικεῖν καὶ τὸ τιμῆσαί τινα καὶ κροταλίσαι μὴ τοῖς πολλοῖς ὁμοίως καὶ τὸ βουλεύσασθαι καὶ τὸ δικάσαι καὶ τὸ τοῖς θεοῖς θῦσαι καὶ τὸ ἄγειν ἑορτήν: ἐν οἷς ἅπασιν ἔστι βελτίους τῶν ἄλλων φαίνεσθαι. τοιγάρτοι καὶ τὰ τοιαῦτα ὑμῶν ἐπαίνου τυγχάνει, καὶ γιγνώσκεται παρὰ πᾶσιν οὐχ ὡς μικρά, τὸ βάδισμα, ἡ κουρά, τὸ μηδένα σοβεῖν διὰ τῆς πόλεως, ἀναγκάζεσθαι δὲ διὰ τὴν ὑμετέραν συνήθειαν καὶ τοὺς ἐπιδημοῦντας ξένους καθεστώτως πορεύεσθαι: καθάπερ οἶμαι καὶ τοὺς ἀγροίκους ἰδεῖν ἔστιν, ὅταν εἰς παλαίστραν [p. 266] [163] ἢ γυμνάσιον ἔλθωσιν, ἧττον ἀρρύθμως κινουμένους: ἔτι πρὸς τούτοις τῆς ἐσθῆτος ὁ τρόπος, τὸ ἴσως ἄν τινι γελοῖον φανέν, τῆς πορφύρας τὸ μέτρον: τὰ φανερώτερα ἤδη, τὸ μεθ᾽ ἡσυχίας θεωρεῖν, ὁ ποππυσμός: πάντα ταῦτα σεμνὴν τὴν πόλιν ποιεῖ, διὰ ταῦτα τῶν ἄλλων διαφέρειν δοκεῖτε, ἐπὶ τούτοις ἅπασι θαυμάζεσθε,ἀγαπᾶσθε: τῶν λιμένων, τῶν τειχῶν, τῶν νεωρίων μᾶλλον ὑμᾶς κοσμεῖ τὸ ἐν τοῖς ἔθεσιν ἀρχαῖον καὶ Ἑλληνικόν, τὸ παρ᾽ ὑμῖν μὲν ὅταν τις γένηται, εὐθὺς αὐτὸν ἀποβάντα εἰδέναι, κἂν τύχῃ βάρβαρος ὤν, ὅτι οὐ πάρεστιν εἴς τινα πόλιν τῆς Συρίας ἢ τῆς Κιλικίας: παρ᾽ ἄλλοις δὲ ἂν μή τις ἀκούσῃ τοῦ τόπου τὸ ὄνομα, φέρε εἰπεῖν ὅτι καλεῖται Λύκειον ἢ Ἀκαδήμεια, μηθὲν διαφέρειν. [164] τίνος οὖν χάριν ταῦτα παυόμενος ἤδη λέγω καὶ τί δηλῶσαι βουλόμενος; ὅτι τοσούτῳ μᾶλλον ὑμᾶς φιλοτιμεῖσθαι δεῖ καὶ μηθὲν παραπέμπειν τῶν γιγνομένων. κἂν οὕτως ἔχητε ἐν ἅπασιν οἷσπράττετε, ἴσως οὐθὲν δόξετε κακίους εἶναι τῶν προγόνων. τὸ γὰρ ἐν τοιαύτῃ καταστάσει διαφυλάττειν ἑαυτοὺς καὶ μένειν ἐπὶ τοῦ τῆς ἀρετῆς σχήματος θαυμαστὸν ἔμοιγε δοκεῖ: [165] καθάπερ οἶμαι καὶ τῶν πλεόντων ἰδεῖν ἔστι χειμῶνος μὲν ἐπιπεσόντος ἢ σφοδροῦ τοῦ πνεύματος μηδὲ τοὺς ἀσελγεστάτους αὐτῶν αἰσχρόν τι ποιοῦντας,ἀλλὰ πρὸς μόνῳ τῷ πλεῖν ὄντας, ἐν δὲ τῇ γαλήνῃ καὶ τῶν ναυτῶν καὶ τῶν ἐπιβατῶν ἐπιπολάζουσαν τὴν ὕβριν, κἂν μὴ ὦσιν ἀκόλαστοι: τὸν αὐτὸν οἶμαι τρόπον ὁ μὲν πόλεμος εἴωθε καὶ τοὺς φαυλοτέρους ἐγείρειν καὶ κρατεῖν, ἐν τοσαύτῃ δὲ εἰρήνῃ καὶ ῥᾳθυμίᾳ τῶν ἀρίστων ἀνδρῶν εἰς μηδεμίαν αἰσχύνην μηδὲ ἀταξίαν ὑπενεχθῆναι.[p. 267]

ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ БЕСЕДА: К ЖИТЕЛЯМ АЛЕКСАНДРИИ

πρὸς ΑΛΕΞΑΝΔΡΕΙΣ.

ἆρά γε βούλοισθ᾽ ἄν, ὦ ἄνδρες, σπουδάσαι χρόνον σμικρὸν καὶ προσέχειν; ἐπειδὴ παίζοντες ἀεὶ διατελεῖτε καὶ οὐ προσέχοντες καὶ παιδιᾶς μὲν καὶ ἡδονῆς καὶ γέλωτος, ὡς εἰπεῖν, οὐδέποτε ἀπορεῖτε: καὶ γὰρ αὐτοὶ γελοῖοί ἐστε καὶ ἡδεῖς καὶ διακόνους πολλοὺς τούτων ἔχετε: σπουδῆς δὲ ὑμῖν τὴν πᾶσαν ἔνδειαν ὁρῶ οὖσαν. [2] καίτοι τινὲς ἐπαινοῦσιν ὑμᾶς ὡς σοφούς τε καὶ δεινούς, ὅτι τοσαῦται μυριάδες ἀνθρώπων ἅμα καὶ τὰ δέοντα ἐννοεῖτε καὶ ταχὺ φθέγγεσθε ὅ,τι ἂν ἐννοήσητε: ἐγὼ δὲ μᾶλλον ἂν ὑμᾶς ἐπῄνουν βραδὺ μέν φθεγγομένους, ἐγκρατῶς δὲ σιγῶντας, ὀρθῶς δὲ διανοουμένους, ὃ καὶ νῦν ποιήσατε, ἵνα κτήσησθε πρὸς ἐκείνῳ τῷ ἐπαίνῳ καινὸν ἕτερον μείζω τε καὶ σεμνότερον, ὅτι τοσοῦτοι ὄντες λόγων χρησίμων γενομένων ἅπαντες ἐσιωπήσατε, καὶ πρὸς τούτῳ ἐδείξατε ὅτι οὐ μόνον ἐστὲ ἱκανοὶ νοήσαντες εἰπεῖν, ἀλλὰ καὶ ἀκούσαντες νοῆσαι. χοροῦ μὲν γὰρ ἔπαινος τὸ ἅμα εἰπεῖν, μᾶλλον δὲ οὐδὲ τούτου: τί γάρ, ἂν κοινῇ πάντες ἀποτυγχάνωσι τοῦ μέλους; [3] δήμου δὲ τὸ καλῶς ἀκοῦσαι. νῦν μὲν γὰρ ἁμαρτάνετε τὸ Ἀθηναίων ποτὲ ἁμάρτημα. τοῦ γὰρ Ἀπόλλωνος εἰπόντος, εἰ θέλουσιν ἄνδρας ἀγαθοὺς ἐν τῇ πόλει γενέσθαι, τὸ κάλλιστον ἐμβάλλειν τοῖς ὠσὶ τῶν παίδων, οἱ δὲ τρήσαντες τὸ ἕτερον χρυσίον ἐνέβαλον, οὐ συνέντες τοῦ θεοῦ. τοῦτο μὲν γὰρ κόραις μᾶλλον ἔπρεπε καὶ παισὶ Λυδῶν ἢ Φρυγῶν: Ἑλλήνων δὲ παισί, καὶ ταῦτα θεοῦ προστάξαντος, οὐκ ἄλλο ἥρμοζεν ἢ παιδεία καὶ λόγος, ὧν οἱ τυχόντες εἰκότως ἄν ἄνδρες ἀγαθοὶ γίγνονται καὶ σωτῆρες τῶν πόλεων. [4] ἐκεῖνοι μὲν οὖν κακῶς ἐχρήσαντο τοῖς ὠσὶ τῶν παίδων, ὑμεῖς δὲ τοῖς αὑτῶν κάκιον. δήμου γάρ ἐστιν ἀκοὴ τὸ θέατρον: εἰς τοῦτο δὲ καλὸν μὲν ἢ τίμιον οὐδὲν ὑμῖν ἢ σπανίως ποτὲ εἰσέρχεται: κρουμάτων δὲ ἀεὶ μεστόν ἐστι καὶ θορύβου καὶ βωμολοχίας καὶ σκωμμάτων οὐδὲν ἐοικότων χρυσῷ. διὰ τοῦτο οὖν ὀρθῶς ἔφην ἀπορεῖν ὑμᾶς σπουδῆς. οὔτε γὰρ αὐτοὶ σπουδαῖοί ἐστε οὔτε οἱ ὑμέτεροι συνήθεις καὶ πολλάκις εἰς ὑμᾶς εἰσιόντες, [p. 268]

μῖμοί τ᾽ ὀρχησταί τε χοροιτυπίῃσιν ἄριστοι,

ἵππων τ᾽ ὠκυπόδων ἐπιβήτορες, οἵ τε τάχιστα

ἤγειραν μέγα νεῖκος ἀπαιδεύτοισι θεαταῖς,

νηπιάχοις, ξυνὸν δὲ κακὸν πολέεσσι φέρουσιν.

[5] τοῦτο γὰρ ἀεὶ ὁρᾶτε καὶ περὶ τοιαῦτά ἐστε, ἀφ᾽ ὧν νοῦν μὲν ἢφρόνησιν ἢ δικαίαν διάθεσιν ἢ πρὸς θεοὺς εὐσέβειαν οὐκ ἔστι κτήσασθαι, ἔριν δὲ ἀμαθῆ καὶ φιλοτιμίαν ἄμετρον καὶ κενὴν λύπην καὶ χαρὰν ἀνόητον καὶ λοιδορίαν καὶ δαπάνην. λέγω δὲ ταῦτα οὐκ ἀποτρέπων οὐδὲ καταλύειν κελεύων τὰς τοιαύτας ψυχαγωγίας καὶ ἀπάτας τῆς πόλεως: μαινοίμην γὰρ ἄν: ἀλλ᾽ ἀξιῶνὑμᾶς, ὥσπερ τούτοις ἑτοίμως καὶ συνεχῶς αὑτοὺς παρέχετε, οὕτω καὶ λόγου χρηστοῦ ποτε ἀκοῦσαι καὶ τὴν ἐπὶ τῷ συμφέροντι δέξασθαι παρρησίαν: [6] ἐπεὶ καὶ τοὺς Ἀθηναίους, ὧν μικρῷ πρότερον ἐμνήσθην, οὐ πάντως εὑρήσομεν ἁμαρτάνοντας: ἀλλὰ τοῦτό γε ἐκεῖνοι καὶ πάνυ καλῶς ἐποίουν, ὅτι τοῖς ποιηταῖς ἐπέτρεπον μὴμόνον τοὺς κατ᾽ ἄνδρα ἐλέγχειν, ἀλλὰ καὶ κοινῇ τὴν πόλιν, εἴ τι μὴ καλῶς ἔπραττον: ὥστε σὺν πολλοῖς ἑτέροις καὶ τοιαῦτα ἐν ταῖς κωμῳδίαις λέγεσθαι:

δῆμος πυκνίτης, δύσκολον γερόντιον,

ὑπόκωφον,

καὶ

τί δ᾽ ἔστ᾽ Ἀθηναίοισι πρᾶγμ᾽ ἀπώμοτον;

καὶ ταῦτα ἤκουον ἑορτάζοντες καὶ δημοκρατούμενοι, καὶ οὐ μόνον τῶν σφετέρων πολιτῶν, εἴ τινα ἤθελον πρὸς ὀργὴν ἀπολέσαι τῶν ταῦτα λεγόντων, κύριοι καθεστηκότες, ἀλλὰ καὶ τῶν ἄλλων Ἑλλήνωνἄρχοντες, καὶ ἐξὸν αὐτοῖς, εἰ ἐβούλοντο, μηδὲν ἀηδὲς ἀκούειν. [7] ὑμῖν δὲ οὔτε χορός ἐστι τοιοῦτος οὔτε ποιητὴς οὔτε ἄλλος οὐδείς, ὃς ὑμῖν ὀνειδιεῖ μετ᾽ εὐνοίας καὶ φανερὰ ποιήσει τὰ τῆς πόλεως ἀρρωστήματα. τοιγαροῦν ὅταν ποτὲ φαίνηται τὸ πρᾶγμα, προθύμως δέχεσθαι δεῖ καὶ τότε νομίζειν ἑορτὴν ἄγειν, ἀλλὰ μὴ βαρύνεσθαι,κἂν ἄρα, δυσωπεῖσθαι ἐξειπεῖν, πηνίκα παύσεται; καὶ [p. 269] πότε εἴσεισι θαυματοποιὸς ἢ λῆρος ἢ τοιοῦτος ἕτερος; ἐκεῖνο μὲν γάρ, ὅπερ εἶπον, ἀεὶ ὑμῖν πάρεστι, καὶ οὐ δέος μήποτε ἐπιλίπῃ: τῶν δὲ τοιούτων λόγων, δι᾽ οὓς ἄνθρωποι εὐδαιμονοῦσι καὶ κρείττους καὶ σωφρονέστεροι γίγνονται καὶ βέλτιον οἰκεῖν δύνανται τὰς πόλεις, οὐ πολλάκις ἀκηκόατε: οὐ βούλομαι γὰρ εἰπεῖν, ἀνήκοοί ἐστε. [8] καὶ τοῦτο ἴσως οὐ δι᾽ ὑμᾶς: δηλώσετε δέ, ἂν ἀνάσχησθε τήμερον: ἀλλὰ μᾶλλον παρὰ τοὺς καλουμένους φιλοσόφους. οἱ μὲν γὰρ αὐτῶν ὅλως εἰς πλῆθος οὐκ ἴασιν οὐδὲ θέλουσι διακινδυνεύειν, ἀπεγνωκότες ἴσως τὸ βελτίους ἂν ποιῆσαι τοὺς πολλούς: οἱ δ᾽ ἐν τοῖς καλουμένοις ἀκροατηρίοις φωνασκοῦσιν, ἐνσπόνδους λαβόντες ἀκροατὰς καὶ χειροήθεις ἑαυτοῖς. [9] τῶν δὲ Κυνικῶν λεγομένων ἔστι μὲν ἐν τῇ πόλει πλῆθος οὐκ ὀλίγον, καὶ καθάπερ ἄλλου τινὸς πράγματος καὶ τούτου φορὰ γέγονε: νόθον μέντοι γε καὶ ἀγεννὲς ἀνθρώπων οὐθέν, ὡς εἰπεῖν, ἐπισταμένων, ἀλλὰ χρείων τροφῆς: οὗτοι δὲ ἔν τε τριόδοις καὶ στενωποῖς καὶ πυλῶσιν ἱερῶν ἀγείρουσι καὶ ἀπατῶσι παιδάρια καὶ ναύτας καὶ τοιοῦτον ὄχλον, σκώμματα καὶ πολλὴν σπερμολογίαν συνείροντες καὶ τὰς ἀγοραίους ταύτας ἀποκρίσεις. τοιγαροῦν ἀγαθὸν μὲν οὐδὲν ἐργάζονται, κακὸν δ᾽ ὡς οἷόν τε τὸ μέγιστον, καταγελᾶν ἐθίζοντες τοὺς ἀνοήτους τῶν φιλοσόφων, ὥσπερ ἂν παῖδάς τις ἐθίζοι διδασκάλων καταφρονεῖν, [10] καὶ δέον ἐκκόπτειν τὴν ἀγερωχίαν αὐτῶν οἱ δ᾽ ἔτι αὔξουσιν. τῶν δὲ εἰς ὑμᾶς παρϊόντων ὡς πεπαιδευμένων οἱ μὲν ἐπιδεικτικοὺς λόγους καὶ τοὺς ἀμαθεῖς, οἱ δὲ ποιήματα συνθέντες ᾄδουσιν, ὡς πάνυ φιλῳδῶν ὑμῶν κατεγνωκότες. οὗτοι δ᾽ εἰ μέν εἰσι ποιηταὶ καὶ ῥήτορες, οὐδὲν ἴσως δεινόν: εἰ δ᾽ ὡς φιλόσοφοι ταῦτα πράττουσι κέρδους ἕνεκεν καὶ δόξης τῆς ἑαυτῶν, οὐ τῆς ὑμετέρας ὠφελείας, τοῦτο δ᾽ ἤδη δεινόν. ὅμοιον γὰρ ὥσπερ εἴ τις ἰατρὸς ἐπὶ κάμνοντας ἀνθρώπους εἰσιὼν τῆς μὲν σωτηρίας αὐτῶν καὶ τῆς θεραπείας ἀμελήσειε, στεφάνους δὲ καὶ ἑταίρας καὶ μύρον αὐτοῖς εἰσφέροι. [11] τινὲς δὲ ὀλίγοι παρρησίαν ἀγηόχασι πρὸς ὑμᾶς, καὶ ταύτην ἐνδεῶς, οὐδ᾽ ὡς ἐμπλῆσαι τὰς ἀκοὰς ὑμῶν οὐδ᾽ ὥστε διατελέσαι [p. 270] λέγοντες, ἀλλὰ ἓν ἢ δύο ῥήματα εἰπόντες, καὶ λοιδορήσαντες μᾶλλον ἢ διδάξαντες ὑμᾶς, κατὰ σπουδὴν ἀπίασιν, εὐλαβούμενοι μὴ μεταξὺ θορυβήσητε καὶ παραπέμψητε αὐτούς, ὥσπερ οἱ χειμῶνος ἀποτολμῶντες εἰς τὴν θάλατταν βραχύν τινα καὶ σύντομον πλοῦν. ἄνδρα δὲ λαβεῖν καθαρῶς καὶ ἀδόλως παρρησιαζόμενον, καὶ μήτεδόξης χάριν μήτ᾽ ἐπ᾽ ἀργυρίῳ προσποιούμενον, ἀλλ᾽ ἐπὶ εὐνοίᾳ καὶ κηδεμονίᾳ τῶν ἄλλων ἕτοιμον, εἰ δέοι, καὶ καταγελᾶσθαι, καὶ ἀταξίαν πλήθους ἐνεγκεῖν καὶ θόρυβον, οὐ ῥᾴδιον, ἀλλὰ καὶ πάνυ ὐτυχοῦς πόλεως, ἐν τοσαύτῃ σπάνει γενναίων καὶ ἐλευθέρων ἀνδρῶν, ἀφθονίᾳ δὲ κολάκων καὶ γοήτων καὶ σοφιστῶν. [12] ἐγὼ μὲν γὰρ οὐκ ἀπ᾽ ἐμαυτοῦ μοι δοκῶ προελέσθαι τοῦτο, ἀλλ᾽ ὑπὸ δαιμονίου τινὸς γνώμης. ὧν γὰρ οἱ θεοὶ προνοοῦσιν, ἐκείνοις παρασκευάζουσι καὶ συμβούλους ἀγαθοὺς αὐτομάτους καὶ λόγους ἐπιτηδείους καὶ ξυμφέροντας εἰρῆσθαι. καὶ τοῦτο ἥκιστα ὑμᾶς ἀπιστεῖν χρή, παρ᾽ οἷς μάλιστα μὲν τιμᾶται τὸ δαιμόνιον,μάλιστα δὲ αὐτὸ δείκνυσι τὴν αὑτοῦ δύναμιν καὶ μόνον οὐ καθ᾽ ἑκάστην ἡμέραν διά τε χρησμῶν καὶ δι᾽ ὀνειράτων. μὴ οὖν οἴεσθε κοιμωμένων μόνον ἐπιμελεῖσθαι τὸν θεόν, καὶ κατ᾽ ἰδίαν ἑκάστῳ μηνύοντα τὸ συμφέρον, ἐγρηγορότων δὲ ἀμελεῖν καὶ κοινῇ καὶ ἀθρόοις μηδὲν ἂν δεῖξαι τῶν χρησίμων. πολλάκις γὰρ ἤδη καὶ [13] ὕπαρ ὤνησε καὶ μεθ᾽ ἡμέραν ἐναργῶς προεῖπεν. ἴστε δήπου τὰς τοῦ Ἄπιδος φήμας ἐνθάδε ἐν Μέμφει πλησίον ὑμῶν, ὅτι παῖδες ἀπαγγέλλουσι παίζοντες τὸ δοκοῦν τῷ θεῷ, καὶ τοῦτο ἀψευδὲς πέφηνεν. ὁ δὲ ὑμέτερος θεὸς οἶμαι, τελειότερος ὤν, δἰ ἀνδρῶν ὑμᾶς καὶ μετὰ σπουδῆς βούλεται ὠφελεῖν, οὐ δἰὀλίγων ῥημάτων, ἀλλ᾽ ἰσχυρᾷ καὶ πλήρει κληδόνι καὶ λόγῳ σαφεῖ, διδάσκοντι περὶ τῶν ἀναγκαιοτάτων, ἂν ὑπομένητε, μετὰ γνώμης καὶ πειθοῦς. [14] καὶ πρῶτόν γε ἁπάντων, ἵνα, ὅθενπερ ἐχρῆν, ἐγγύθεν ἄρξωμαι, τοῦτο πείσθητε βεβαίως, ὅτι τὰ συμβαίνοντα τοῖς ἀνθρώποις ἐπ᾽ ἀγαθῷ πάνθ᾽ ὁμοίως ἐστὶ δαιμόνια,κἂν πλέων τις ἐμπείρου τύχῃ κυβερνήτου κἂν ἔθνος ἢ πόλις χρηστῶν ἡγεμόνων, κἂν ἰατρὸς ἐν καιρῷ παραγένηται τῷ κάμνοντι, καὶ τοῦτον ἡγεῖσθαι χρὴ βοηθὸν ἥκειν παρὰ θεοῦ, κἂν λόγων τις ἀκούσῃ φρονίμων, ἐκεῖθεν ἐπιπεμφθῆναι. [15] καθόλου γὰρ οὐδὲν εὔδαιμον οὐδ᾽ ὠφέλιμον, ὃ μὴ κατὰ γνώμην καὶ δύναμιν τῶν θεῶν[p. 271] ἀφικνεῖται πρὸς ἡμᾶς, ἀλλὰ πανταχῇ πάντων ἀγαθῶν αὐτοὶ κρατοῦσι καὶ διανέμουσι δαψιλῶς τοῖς ἐθέλουσι δέχεσθαι: τὰ κακὰ δὲ ἀλλαχόθεν, ὡς ἐξ ἑτέρας τινὸς πηγῆς ἔρχεται τῶν πλησίον οὔσης παρ᾽ ἡμῖν, ὥσπερ ἐπὶ τοῦδε τοῦ ὕδατος τὸ μὲν σῷζον καὶ τρέφον καὶ γόνιμον ὄντως ἄνωθέν ποθεν ἐκ δαιμονίου τινὸς πηγῆς κάτεισι, τοὺς ῥυπαροὺς δὲ ὀχετοὺς καὶ δυσώδεις αὐτοὶ ποιοῦμεν καὶ ἀφ᾽ ἡμῶν οὗτοι ἵστανται. διὰ γὰρ ἀνθρώπων ἄνοιαν καὶ τρυφὴν καὶ φιλοτιμίαν δυσχερὴς ὁ βίος καὶ μεστὸς ἀπάτης, πονηρίας, [16] λύπης, μυρίων ἄλλων κακῶν. τούτων δὲ ἓν ἴαμα καὶ φάρμακον ἐποίησαν οἱ θεοὶ παιδείαν καὶ λόγον, ᾧ διὰ βίου μέν τις χρώμενος καὶ συνεχῶς ἦλθέ ποτε πρὸς τέλος ὑγιὲς καὶ εὔδαιμον: οἱ δὲ σπανίως καὶ διὰ χρόνου ποτὲ περιτυχόντες

ἄλλοτε μὲν ζώουσ᾽ ἑτερήμεροι, ἄλλοτε δ᾽ αὖτε

τεθνᾶσιν:

ὅμως δὲ ἤδη ποτὲ ἐξαισίων δεινῶν ἐπικειμένων αὐτοῖς ἀπετράπησαν. οἱ δὲ διὰ παντὸς ἄπειροι τοῦ φαρμάκου τούτου καὶ μηδέποτε σωφρονοῦντι λόγῳ τὰς ἀκοὰς ὑπέχοντες ὁλοκλήρως ἄθλιοι μηδεμίαν σκέπην μηδὲ προβολὴν ἔχοντες ἀπὸ τῶν παθῶν,

ἀλλ᾽ ἐν ἀκαλύπτῳ καὶ ταλαιπώρῳ βίῳ

χειμαζόμενοι,

καθάπερ σκάφει σαθρῷ καὶ λελυμένῳ πάντων ἐν ἀγνώμονι γνώμῃ [17] καὶ πονηρίᾳ. συμβαίνει δὲ τοὺς κακίστους καὶ ἀτυχεστάτους ὡς πορρωτάτω φεύγειν ἀπὸ τοῦ λόγου καὶ μὴ ἐθέλειν ἀκούειν, μηδ᾽ ἂν βιάζηταί τις, ὥσπερ οἶμαι καὶ τῶν ἑλκῶν τὰ δυσχερῆ λίαν οὐκ ἐᾷ προσάψασθαι, καὶ τοῦτο αὐτὸ σημεῖόν ἐστι τοῦ πάνυ πονήρως αὐτὰ ἔχειν. οἱ δὲ τοιοῦτοι παρ᾽ ἑτέρους ἴασιν ἰατροὺς οὐχ ἑκόντες ἰσχυροτέρους. διττὴ γὰρ θεραπεία κακίας καὶ πρόνοια, καθάπερ τῶν ἄλλων νόσων: ἡ μὲν ἐοικυῖα διαίτῃ καὶ φαρμάκοις, ἡ δὲ καύσει καὶ τομῇ, προσήκουσα μᾶλλον ἄρχουσι καὶ νόμοις καὶ δικασταῖς, οἳ τὸ περιττὸν δὴ καὶ ἀνίατον ἐξαιροῦσι. βελτίους δέ εἰσιν οἱ μὴ ῥᾳδίως αὐτὸ πράττοντες. [18] τὴν δὲ ἑτέραν ἐπιμέλειαν ἔργον [p. 272] εἶναί φημι τῶν δυναμένων διὰ πειθοῦς καὶ λόγου ψυχὰς πραΰνειν καὶ μαλάττειν. οὗτοι δὲ σωτῆρές εἰσι καὶ φύλακες τῶν οἵων τε σώζεσθαι, πρὶν ἐλθεῖν εἰς τέλος τὴν πονηρίαν εἴργοντες καὶ κατέχοντες. δεῖ μὲν οὖν ἑκατέρων ταῖς πόλεσι, πολὺ δὲ ἐπιεικεστέρων τῶν ἐν ταῖς ἐξουσίαις. κολάζειν μὲν γὰρ προσήκει φειδόμενον,διδάσκειν δὲ μὴ φειδόμενον: καὶ χρηστοῦ μέν ἐστιν ἡγεμόνος συγγνώμη, φιλοσόφου δὲ κακοῦ μὴ πικρὸν εἶναι. τὸ μὲν γὰρ τῆς τιμωρίας σκληρὸν ἀπόλλυσι, τὸ δὲ τοῦ λόγου πικρὸν σῴζειν πέφυκε. [19] κινδυνεύει μέντοι πολλή τις εἶναι σπάνις ὑμῖν τῶν τὸ ὕστερον ἐπισταμένων. οὔτε γὰρ χρήματα αὐτοῖς οὔτε δύναμισπεριγίγνεται διὰ τούτου, ἀλλ᾽ ἀπέχθεια μᾶλλον καὶ λοιδορία καὶ προπηλακισμός: ὧν ἴσως οὐκ ἔδει φροντίζειν: τοιγαροῦν διὰ τὴν ἐκείνων ἀναχώρησιν καὶ σιωπὴν ἐρίδων ὑμῖν φύεται πλῆθος καὶ δικῶν καὶ βοὴ τραχεῖα καὶ γλῶτται βλαβεραὶ καὶ ἀκόλαστοι, κατήγοροι, συκοφαντήματα, γραφαί, ῥητόρων ὄχλος, καθάπερ οἶμαιδἰ ἔνδειαν ἰατρῶν ἢ δἰ ἀπειρίαν πλείους οἱ θάπτοντες γίγνονται. [20] καὶ τούτων ἐν ἀρχῇ μὲν ᾐτιασάμην τοὺς μὴ παριόντας εἰς τὸ πλῆθος μηδὲ τολμῶντας ὑμῖν διαλέγεσθαι, ἀλλὰ σεμνοὺς μὲν εἶναι βουλομένους, ἀνωφελεῖς δ᾽ ὁρωμένους καὶ ὁμοίους τοῖς ἀγεννέσι τῶν ἀθλητῶν, οἳ τὰς παλαίστρας ἐνοχλοῦσι καὶ τὰ γυμνάσια χειρονομοῦντες καὶ παλαίοντες, εἰς δ᾽ τὸ στάδιον οὐκ ἐθέλουσιν ἰέναι, τὸν ἥλιον καὶ τὰς πληγὰς ὑφορώμενοι. τὸ μέντοι πρᾶγμα δυσχερὲς ὄντως καὶ δι᾽ ὑμᾶς. οὐ γὰρ ῥᾴδιον ἐνεγκεῖν τοσοῦδε πλήθους θόρυβον οὐδὲ μυριάσιν ἀνθρώπων ἀπείροις ἐναντίον βλέψαι χωρὶσᾠδῆς καὶ κιθάρας. τοῦτο μὲν γὰρ ἀλεξιφάρμακόν ἐστι πρὸς τὸν δῆμον ὑμῶν, καθάπερ στέαρ φασὶν ἐνίων ζῴων ὠφελεῖν πρός τι τῶν χαλεπῶν. [21] ἐγὼ γοῦν, εἰ ἦν ᾠδικός, οὐκ ἂν δεῦρο εἰσῆλθον δίχα μέλους τινὸς ἢ ᾄσματος. νῦν δὲ τούτου μὲν ἀπορῶ τοῦ φαρμάκου: θεὸς δ᾽, ὅπερ ἔφην, θαρρῆσαί μοι παρέσχεν,[p. 273]

ὅς τε καὶ ἄλκιμον ἄνδρα φοβεῖ καὶ ἀφείλετο νίκης

ῥηιδίως, τοτὲ δ᾽ αὐτὸς ἐποτρύνει καὶ ἀνώγει.

εἰ οὖν τὰ τοῦ Ἑρμοῦ ἔπη κἀγὼ λέγοιμι πρὸς ὑμᾶς, ὡς ἐκεῖνος ἐν Ὀδυσσείᾳ πεποίηται Καλυψοῖ ἀπολογούμενος ὑπὲρ τῆς ἀγγελίας, ἣν ἀηδῆ οὖσαν ἐκόμιζε, τάχ᾽ ἂν ληρεῖν με φαίητε, ῥητέα δ᾽ ὅμως:

Ζεὺς ἐμέ γ᾽ ἠνώγει δεῦρ᾽ ἐλθέμεν οὐκ ἐθέλοντα:

τίς δ᾽ ἂν ἑκὼν τοσσόνδε διαδράμοι ἁλμυρὸν ὕδωρ

ἄσπετον; οὐδέ τις ἄγχι βροτῶν πόλις.

[22] ἐκεῖνος μὲν θεὸς ὢν καὶ πετόμενος δυσχεραίνει τὰ κύματα καὶ τὸ πέλαγος καὶ τὴν μεταξὺ τῶν πόλεων καὶ τῶν ἀνθρώπων ἐρημίαν: ἐγὼ δὲ ἄνθρωπος οὐδεὶς οὐδαμόθεν ἐν τριβωνίῳ φαύλῳ μήτε ᾄδειν ἡδὺς μήτε μεῖζον ἑτέρου φθεγγόμενος, οὐκ ἄρα ἔδεισα τὸν ὑμέτερον θροῦν οὐδὲ τὸν γέλωτα οὐδὲ τὴν ὀργὴν οὐδὲ τοὺς συριγμοὺς οὐδὲ τὰ σκώμματα, οἷς πάντας ἐκπλήττετε καὶ πανταχοῦ πάντων ἀεὶ περίεστε καὶ ἰδιωτῶν καὶ βασιλέων; καὶ ταῦτα ἀκούων Ὁμήρου τε καὶ τῶν ἄλλων ποιητῶν ὑμνούντων ἀεὶ τὸν ὄχλον ὡς χαλεπόν τε καὶ ἀπειθῆ καὶ πρὸς ὕβριν ἕτοιμον, τοῦ μὲν οὕτω λέγοντος: [23]

κινήθη δ᾽ ἀγορή, ὡς κύματα μακρὰ θαλάσσης

πόντου Ἰκαρίοιο, τὰ μέν τ᾽ Εὖρός τε Νότος τε

ὤρορ᾽ ἐπαΐξας πατρὸς Διὸς ἐκ νεφελάων:

ἑτέρου δὲ πάλιν αὖ,

δῆμος ἄστατον κακόν,

καὶ θαλάσσῃ πάνθ᾽ ὅμοιον ὑπ᾽ ἀνέμου ῥιπίζεται.

καὶ γαληνὸς εντηχω παν πνεῦμα βραχὺ κορύσσεται.

κἄν τις αἰτία γένηται, τὸν πολίτην κατέπιεν.

[24] τάχ᾽ ἂν οὖν καὶ ὑμεῖς ἐμὲ τῷ θορύβῳ καταπίοιτε καὶ τῇ ταραχῇ, βουλόμενον ὑμᾶς ὠφελεῖν. μείναντες δὲ καὶ ἀκούσαντες διὰ τέλους πᾶσι θαυμαστοὶ δόξετε, καὶ οὐ μόνον κρουμάτων ἔμπειροι καὶ ὀρχημάτων, ἀλλὰ καὶ λόγων φρονίμων, ἵνα κἀμοὶ πρὸς τούς αἰτιωμένους [p. 274] καὶ καταγιγνώσκοντας, ὅτι δεῦρο εἰσῆλθον, ᾖ δικαίως ἀπολογεῖσθαι: αἰτιάσονται γάρ, εὖ ἴστε, καὶ φήσουσι δοξοκόπον εἶναι καὶ μαινόμενον, ὅστις ἐμαυτὸν ὄχλῳ καὶ θορύβῳ παρέβαλον: ὅπως οὖν ἔχω λέγειν ὅτι οὐ πᾶν πλῆθος ἀσελγές ἐστιν οὐδὲ ἀνήκοον, οὐδὲ ἀπὸ παντὸς δεῖ τοὺς πεπαιδευμένους φεύγειν. [25] σαφέστερον δ᾽ ὑμῖν, εἰ βούλεσθε, διελεύσομαι περὶ δήμου φύσεως, τοῦτ᾽ ἔστι περὶ ὑμῶν αὐτῶν. καὶ γὰρ ἕν τι τῶν χρησίμων ἐστὶ καὶ μᾶλλον ἂν ὑμᾶς ὠφελήσειεν ἢ περὶ οὐρανοῦ καὶ γῆς εἰ λέγοιμι. φημὶ δὴ δῆμον ἐοικέναι μάλιστα ἀνδρὶ δυνάστῃ καὶ σφόδρα ἰσχυρῷ, μεγάλην τινὰ ἐξουσίαν καὶ ῥώμην ἔχοντι, καὶ τοσούτῳ μείζονι δυνάστῃ καὶ ἄρχοντι πλεόνων, ὅσῳπερ ἂν αὐτὸς ᾖ πλείων ὁ δῆμος καὶ πόλεως γενναιοτέρας. [26] ἐκείνων μὲν οὖν εἰσι βασιλεῖς, θεοὶ ἐπὶ σωτηρίᾳ κοινῇ γεγονότες, κηδεμόνες ὄντως καὶ προστάται χρηστοὶ καὶ δίκαιοι, τῶν μὲν ἀγαθῶν ἑκούσιοι ταμίαι, τῶν δὲ χαλεπῶν σπανίως μεταδιδόντες καὶ κατὰ ἀνάγκην, κόσμῳπόλεων ἡδόμενοι. οἱ δὲ τοὐναντίον σκληροὶ καὶ ἄγριοι τύραννοι, χαλεποὶ μὲν ἀκοῦσαι, χαλεποὶ δὲ συμβαλεῖν: τούτων ἡ μὲν ὀργὴ πρὸς πάντα ἕτοιμος, ὥσπερ θηρίων ἀνημέρων, τὰ δὲ ὦτα ἐμπέφρακται, καὶ πάροδος οὐκ ἔστιν εἰς αὐτὰ λόγοις ἐπιεικέσιν, ἀλλὰ κολακεία καὶ ἀπάτη κρατεῖ παρ᾽ αὐτοῖς. [27] ὁμοίως δὲ καὶ δῆμος ὁμέν τις εὐγνώμων καὶ πρᾷος καὶ γαληνὸς ὄντως, οἷος γεύσασθαι παρρησίας καὶ μὴ πάντα ἐθέλειν τρυφᾶν, ἐπιεικής, μεγαλόφρων, αἰδούμενος τοὺς ἀγαθοὺς καὶ ἄνδρας καὶ λόγους, τοῖς νουθετοῦσι καὶ διδάσκουσι χάριν εἰδώς: ὃν ἐγὼ τίθημι τῆς θείας καὶ βασιλικῆς φύσεως, καὶ προσιέναι φημὶ καὶ διαλέγεσθαι τούτῳ πρέπειν,καθάπερ ἵππον γενναῖον ἐξ ἡνίας εὐτελοῦς πρᾴως ἄγοντα, οὐδὲν δεόμενον ψαλίων. [28] οἱ δὲ πλείους καὶ οὶ θρασεῖς καὶ ὑπερήφανοι, δυσάρεστοι πρὸς ἅπαντα, ἁψίκοροι, τυράννοις ὅμοιοι καὶ πολὺ χείρους: οἷα δὴ τῆς κακίας αὐτῶν οὔσης οὐ μιᾶς οὐδὲ ἁπλῆς, ἀλλὰ συμπεφορημένης ἐκ μυρίων: ὥστε πάνυ ποικίλον τε καὶ δεινὸν εἶναιθηρίον, οἷα ποιηταὶ καὶ δημιουργοὶ πλάττουσι Κενταύρους τε καὶ Σφίγγας καὶ Χιμαίρας, ἐκ παντοδαπῶν φύσεων εἰς μίαν μορφὴν εἰδώλου ξυντιθέντες. τῷ δὲ τοιούτῳ τέρατι ξυμπλέκεσθαι καὶ ὁμόσε ἰέναι μαινομένου τινὸς ἀληθῶς ἔργον ἢ σφόδρα ἀνδρείου [p. 275] [29] καὶ πτηνοῦ, Περσέως ἢ Βελλεροφόντου. τὸν οὖν τῶν Ἀλεξανδρέων δῆμον τὸν ἄπειρον, ὥς φασι, τῆς ποίας μερίδος θῶμεν; ἐγὼ μὲν γὰρ ὡς τῆς βελτίονος οὖσιν ὑμῖν παρέσχηκα ἐμαυτόν: ἴσως δὲ καὶ ἄλλος προαιρήσεται τῶν ἐμοῦ κρειττόνων. καὶ μὴν οὐδὲν ἂν ἔχοιτε θέαμα κάλλιον καὶ παραδοξότερον αὑτῶν σωφρονούντων καὶ προσεχόντων. θεῖον γὰρ δὴ καὶ σεμνὸν ἀληθῶς καὶ μεγαλοπρεπὲς δήμου πρόσωπον πρᾷον καὶ καθεστηκὸς καὶ μήτε γέλωτι σφοδρῷ καὶ ἀκολάστῳ βρασσόμενον μήτε θορύβῳ συνεχεῖ καὶ ἀτάκτῳ τεταραγμένον, ἀλλ᾽ ἀκοὴ μία τοσοῦδε πλήθους. [30] ἴδετε δὲ αὑτοὺς ἐν τῷ παρόντι καὶ ὅταν τὰ συνήθη θεωρῆτε, οἷοί ἐστε. ἐμοὶ γὰρ νῦν μὲν ἀξιοθέατοι δοκεῖτε εἶναι καὶ ἰδιώταις καὶ βασιλεῦσι, καὶ οὐδείς ἐστιν ὃς οὐκ ἂν εἰσελθὼν καταπλαγείη τε ὑμᾶς καὶ τιμήσειεν: ὥστε, εἰ μηδὲν ἄλλο, τοῦτό γε ὑμῖν ὁ λόγος παρέσχηκεν οὐ μικρόν, μίαν ὥραν σωφρονῆσαι. καὶ γὰρ τοῖς νοσοῦσι μεγάλη ῥοπὴ πρὸς σωτηρίαν μικρὸν ἡσυχάσασιν. ἐν δὲ ταῖς ἄλλαις σπουδαῖς, ὅταν ὑμῖν ἐμπέσῃ τὸ τῆς ἀταξίας πνεῦμα, ὥσπερ ἂν τραχὺς ἄνεμος κινήσῃ θάλατταν ἰλυώδη καὶ ῥυπαράν, ἀτεχνῶς οἶμαι καθ᾽ Ὅμηρον ὁρᾶται ἀφρός τε καὶ ἄχνη καὶ φυκίων πλῆθος ἐκχεομένων: [31] ὡσαύτως δὴ καὶ παρ᾽ ὑμῖν σκώμματα, πληγαί, γέλως. τίς ἂν οὖν τοὺς οὕτω διακειμένους ἐπαινέσειεν; οὐ γὰρ διὰ τοῦτο καὶ τοῖς ἄρχουσιν εὐτελέστεροι φαίνεσθε; καὶ πρότερόν τινα εἰρηκέναι φασί: τὸ δὲ Ἀλεξανδρέων πλῆθος τί ἂν εἴποι τις, οἷς μόνον δεῖ παραβάλλειν τὸν πολὺν ἄρτον: οὕτω γὰρ εἰρῆσθαι πολὺ βέλτιον: καὶ θέαν ἵππων: ὡς τῶν γε ἄλλων οὐδενὸς αὐτοῖς μέλει. οὐ γὰρ ὑμεῖς μέν, ἄν τις ἀσχημονῇ τῶν μειζόνων ἐν τῷ μέσῳ πάντων ὁρώντων, καταφρονήσετε αὐτοῦ καὶ νομιεῖτε οὐδενὸς ἄξιον, κἂν μυριάκις ὑμῶν ἔχῃ τινὰ ἐξουσίαν, αὐτοὶ δὲ δύνασθε σεμνοὶ δοκεῖν καὶ σπουδαῖοι τοιαῦτα πράττοντες. [32] οὐκ ἴστε ὅτι ὥσπερ ἡγεμὼν καὶ βασιλεὺς ὅταν προέλθῃ, τότε σαφέστατα ὁρᾶται καὶ δεῖ μηδὲν [p. 276] ἀγεννὲς μηδὲ αἰσχρὸν ποιεῖν: παραπλησίως καὶ δῆμος, ὅταν εἰς ταὐτὸ προέλθῃ καὶ ἀθρόος γένηται; χρὴ μὲν γὰρ οἶμαι καὶ τὸν ἄλλον χρόνον σωφρονεῖν ὑμᾶς: ἀλλ᾽ ὅμως ὅ, τι ἂν πράττῃ τις καθ᾽ αὑτόν, οὐ κοινόν ἐστι τοῦτο οὐδὲ τῆς πόλεως: ἐν τῷ θεάτρῳ δὲ βλέπεται τὸ δημόσιον ἦθος. ὑμεῖς δὲ μάλιστα ἐνταῦθα ἀφυλάκτωσἔχετε καὶ προήσεσθε τὴν δόξαν τῆς πόλεως: ὥσπερ αἱ κακαὶ γυναῖκες, δέον αὐτάς, κἂν οἴκοι μὴ σωφρονῶσιν, ἔξω γε προϊέναι κοσμίως, αἱ δὲ μάλιστα ἐν ταῖς ὁδοῖς πλεῖστα ἁμαρτάνουσιν. [33] τί οὖν; τάχα ἐρεῖ τις, τοῦτο μόνον ἁμαρτάνομεν, τὸ φαύλως θεωρεῖν; καὶ περὶ τούτου μόνου λέγεις ἡμῖν, ἄλλο δ᾽ οὐθέν; δέδοικαἅμα τὸ περὶ πάντων ἐπεξελθεῖν. καίτοι τάχα φήσει τις ὡς πολλὰ λέγων οὐδὲν ὑμῖν συμβεβούλευκα οὐδὲ εἴρηκα σαφῶς, ἐφ᾽ ᾧ μάλιστα ἐπιτιμῶ: τοῦτο δὲ ἔργον εἶναι τοῦ διδάσκοντος. ἐγὼ δὲ καὶ νῦν μὲν ἡγοῦμαι πολλὰ καὶ χρήσιμα εἰρηκέναι τοῖς προσέχουσι καὶ περὶ θεοῦ καὶ περὶ δήμου φύσεως καὶ περὶ τοῦ δεῖν ἀκούειν, κεἰμὴ πείθεσθε, λόγων. τοῦτο γὰρ οἶμαι καὶ ἀναγκαιότατον ἦν, παρασκευάσαι πρῶτον ὑμᾶς ὑπομένοντας ἀκούειν. ὥστ᾽, εἰ μηδὲν ἄλλο παρέσχηκεν ὑμῖν μέγα ὁ λόγος, τοῦτο γοῦν ὅτι τοσοῦτον χρόνον κάθησθε σωφρονοῦντες. καὶ γὰρ τοῖς νοσοῦσι μεγάλη ῥοπὴ πρὸς σωτηρίαν μικρὸν ἡσυχάσασιν. [34] καὶ μὴν περί γε τῶν ἄλλωντὸ μὲν πάντα ἐπεξελθεῖν, καὶ ταῦτα ἐν ἡμέρᾳ μιᾷ, καὶ τελέως ὑμᾶς ἀναγκάσαι καταγνῶναι τῆς κακίας καὶ τῶν ἁμαρτημάτων οὐ δυνατόν:

οὐδ᾽ εἴ μοι δέκα μὲν γλῶσσαι, δέκα δὲ στόματ᾽ εἶεν,

φωνὴ δ᾽ ἄρρηκτος, χάλκεον δέ μοι ἦτορ ἐνείη:

εἰ μὴ Ὀλυμπιάδες Μοῦσαι, Διὸς αἰγιόχοιο

θυγατέρες, μνησαίαθ᾽ ὅση κακότης παρὰ πᾶσιν,

οὐχ ὑμῖν μόνοις. αὐτὸ δὲ τοῦτο περὶ οὗ λέγειν ἠρξάμην, ὁρᾶτε [p. 277] [35] ἡλίκον ἐστίν. ὅπως μὲν γὰρ ἑστιᾶσθε καθ᾽ ἑαυτοὺς ἢ κοιμᾶσθε ἢ διοικεῖτε τὴν οἰκίαν ἕκαστος οὐ πάνυ δῆλός ἐστιν: ὅπως μέντοι θεωρεῖτε καὶ ποῖοί τινες ἐνθάδε ἐστὲ ἅπαντες Ἕλληνες καὶ βάρβαροι ἴσασιν. ἡ γὰρ πόλις ὑμῶν τῷ μεγέθει καὶ τῷ τόπῳ πλεῖστον ὅσον διαφέρει καὶ περιφανῶς ἀποδέδεικται δευτέρα τῶν ὑπὸ τὸν ἥλιον. [36] ἥ τε γὰρ Αἴγυπτος ὑμῶν, τηλικοῦτον ἔθνος, σῶμα τῆς πόλεώς ἐστι, μᾶλλον δὲ προσθήκη, τοῦ τε ποταμοῦ τὸ ἴδιον τῆς φύσεως καὶ παρὰ τοὺς ἄλλους ἅπαντας λόγου μεῖζον, τό τε θαυμαστὸν αὐτοῦ καὶ τὸ ὠφέλιμον, τήν τε θάλατταν τὴν καθ᾽ ἡμᾶς ἅπασαν ἐκδέχεσθε, κάλλει τε λιμένων καὶ μεγέθει στόλου καὶ τῶν πανταχοῦ γιγνομένων ἀφθονίᾳ καὶ διαθέσει, καὶ τὴν ἔξωθεν ὑπερκειμένην ἔχετε, τήν τε Ἐρυθρὰν καὶ τὴν Ἰνδικήν, ἧς πρότερον τοὔνομα ἀκοῦσαι χαλεπὸν ἦν: ὥστε τὰς ἐμπορίας οὐ νήσων οὐδὲ λιμένων οὐδὲ πορθμῶν τινων καὶ ἰσθμῶν, ἀλλὰ σχεδὸν ἁπάσης τῆς οἰκουμένης γίγνεσθαι παρ᾽ ὑμῖν. κεῖται γὰρ ἐν συνδέσμῳ τινὶ τῆς ὅλης γῆς καὶ τῶν πλεῖστον ἀπῳκισμένων ἐθνῶν, ὥσπερ ἀγορὰ μιᾶς πόλεως εἰς ταὐτὸ ξυνάγουσα πάντας καὶ δεικνύουσά τε ἀλλήλοις καὶ καθ᾽ ὅσον οἷόν τε ὁμοφύλους ποιοῦσα. [37] ἴσως οὖν χαίρετε ἀκούοντες, καὶ νομίζετε ἐπαινεῖσθαι ταῦτα ἐμοῦ λέγοντος, ὥσπερ ὑπὸ τῶν ἄλλων τῶν ἀεὶ θωπευόντων ὑμᾶς: ἐγὼ δὲ ἐπῄνεσα ὕδωρ καὶ γῆν καὶ λιμένας καὶ τόπους καὶ πάντα μᾶλλον ἢ ὑμᾶς. ποῦ γὰρ εἶπον ὥς ἐστε φρόνιμοι καὶ σώφρονες καὶ δίκαιοι; οὐχὶ τἀναντία τούτων; ἔστι γὰρ ἀνθρώπων ἔπαινος εὐταξία, πρᾳότης, ὁμόνοια, κόσμος πολιτείας, τὸ προσέχειν τοῖς ὀρθῶς λέγουσι, τὸ μὴ πάντοτε ζητεῖν ἡδονάς. ἀναγωγαὶ δὲ καὶ κατάρσεις καὶ πλήθους ὑπερβολὴ καὶ ὠνίων καὶ νεῶν πανηγύρεως καὶ λιμένος καὶ ἀγορᾶς ἐστιν ἐγκώμιον, [38] οὐ πόλεως: οὐδέ γε, ἂν ὕδωρ ἐπαινῇ τις, ἀνθρώπων ἔπαινος οὗτός ἐστιν, ἀλλὰ φρεάτων: οὐδ᾽ ἂν περὶ εὐκρασίας λέγῃ τις, τοὺς ἀνθρώπους εἶναί φησιν ἀγαθούς, ἀλλὰ τὴν χώραν: οὐδ᾽ ἂν περὶ [p. 278] ἰχθύων, τὴν πόλιν ἐπαινεῖ: πόθεν; ἀλλὰ θάλατταν ἢ λίμνην ἢ ποταμόν. ὑμεῖς δέ, ἂν ἐγκωμιάζῃ τις τὸν Νεῖλον, ἐπαίρεσθε, ὥσπερ αὐτοὶ ῥέοντες ἀπὸ Αἰθιοπίας. σχεδὸν δὲ καὶ τῶν ἄλλων οἱ πλείους ἐπὶ τοῖς τοιούτοις χαίρουσι, καὶ μακαρίους ἑαυτοὺς κρίνουσιν, ἂν οἰκῶσι καθ᾽ Ὅμηρον νῆσον δενδρήεσσαν ἢ βαθεῖαν ἤτινα ἤπειρον εὔβοτον, εὔμηλον, ἢ πρὸς ὄρεσι σκιεροῖς ἢ πηγαῖς διαυγέσιν: ὧν οὐδὲν ἴδιόν ἐστιν ἐκείνων: ἀρετῆς δὲ οὐδὲ ὄναρ αὐτοῖς μέλει. [39] ἐγὼ δὲ τούτων ἐμνήσθην οὔτε ὑμᾶς ἐπαίρων οὔτε τοῖς συνήθως ὑμνοῦσιν αὐτὰ ῥήτορσιν ἢ ποιηταῖς παραβάλλων ἐμαυτόν. δεινοὶ γὰρ ἐκεῖνοι καὶ μεγάλοι σοφισταὶ καὶ γόητες: τὰδ᾽ ἡμέτερα φαῦλα καὶ πεζὰ ἐν τοῖς λόγοις, οὐ μέντοι περὶ φαύλων. τὰ μὲν γὰρ λεγόμενα αὐτὰ οὐ μεγάλα, περὶ μεγίστων δὲ ὡς οἷόν τε. καὶ νῦν εἶπον τὰ περὶ τῆς πόλεως, δεῖξαι βουλόμενος ὑμῖν ὡς ὅ, τι ἂν ἀσχημονῆτε οὐ κρύφα γίγνεται τοῦτο οὐδ᾽ ἐν ὀλίγοις, [40] ἀλλ᾽ ἐν ἅπασιν ἀνθρώποις. ὁρῶ γὰρ ἔγωγε οὐ μόνον Ἕλληνασπαρ᾽ ὑμῖν οὐδ᾽ Ἰταλοὺς οὐδὲ ἀπὸ τῶν πλησίον Συρίας, Λιβύης, Κιλικίας, οὐδὲ τοὺς ὑπὲρ ἐκείνους Αἰθίοπας οὐδὲ Ἄραβας ἀλλὰ καὶ Βακτρίους καὶ Σκύθας καὶ Πέρσας καὶ Ἰνδῶν τινας, οἳ συνθεῶνται καὶ πάρεισιν ἑκάστοτε ὑμῖν: ὥστε ὑμεῖς μὲν ἀκούετε ἑνός, ἂν οὕτω τύχῃ, κιθαρῳδοῦ, καὶ τούτου συνήθους, ἀκούεσθεδὲ ὑπὸ μυρίων ἐθνῶν οὐκ ἐπισταμένων ὑμᾶς, καὶ ὁρᾶτε μὲν τρεῖς ἢ τέτταρας ἡνιόχους, ὁρᾶσθε δὲ ὑπὸ τοσούτων μὲν Ἑλλήνων, τοσούτων δὲ βαρβάρων. [41] τί οὖν οἴεσθε τούτους ἐπὶ γῆς πέρατα ἐλθόντας λέγειν; οὐχ ὡς πόλιν εἴδομεν τὰ μὲν ἄλλα θαυμαστὴν καὶ τῶν ἀνθρωπίνων θεαμάτων πάντων κρεῖττον θέαμα, κόσμῳτε ἱερῶν καὶ πλήθει πολιτῶν καὶ τῶν ἐπιτηδείων περιουσίᾳ, πάντα ἀκριβῶς διεξιόντας ὡς ἂν δύνωνται τοῖς αὑτῶν, ἃ καὶ μικρὸν ἔμπροσθεν εἶπον, τὰ τοῦ Νείλου καὶ τῆς χώρας καὶ τῆς θαλάττης καὶ τὸ μέγιστον τὴν ἐπιφάνειαν τοῦ θεοῦ: μαινομένην δὲ ὑπὸ ᾠδῆς καὶ δρόμων ἱππικῶν καὶ μηδὲν ἄξιον πράττουσαν ἐν τούτοις ἑαυτῆς; οἱ γὰρ ἄνθρωποι θύοντες μέν εἰσι μέτριοι καὶ βαδίζοντες [p. 279] καθ᾽ αὑτοὺς καὶ τἄλλα πράττοντες: ὅταν δὲ εἰς τὸ θέατρον εἰσέλθωσιν ἢ τὸ στάδιον, ὥσπερ φαρμάκων αὐτοῖς ἐκεῖ κατορωρυγμένων, οὐδὲν οἴδασι τῶν προτέρων οὐδὲ αἰσχύνονται λέγειν ἢ ποιεῖν ὅ, τι ἂν αὐτοῖς ἐπέλθῃ. [42] τὸ δὲ πάντων χαλεπώτατον, ἐσπουδακότες περὶ τὴν θέαν οὐχ ὁρῶσι καὶ ἀκούειν ἐθέλοντες οὐκ ἀκούουσι, σαφῶς ἐξεστηκότες καὶ παρανοοῦντες, οὐκ ἄνδρες μόνον, ἀλλὰ καὶ παῖδες καὶ γύναια. ἐπειδὰν δὲ παύσηται τὸ δεινὸν καὶ διαλυθῶσι, τὸ μὲν ἀκμαιότερον ἔσβεσται τῆς ταραχῆς: ἔτι δὲ ἔν τε συνόδοις καὶ στενωποῖς μένει καὶ δι᾽ ὅλης τῆς πόλεως ἐπὶ συχνὰς ἡμέρας: καθάπερ ἐμπρησμοῦ μεγάλου λήξαντος ἰδεῖν ἔστι μέχρι πολλοῦ τήν τε λιγνὺν καὶ μέρη τινὰ φλεγόμενα. [43] καίτοι τάχα ἐρεῖ τις τῶν Περσῶν ἢ τῶν Βακτρίων, ὡς αὐτοὶ μὲν ἴσασιν ἱππεύειν καὶ σχεδὸν ἄριστοι δοκοῦσιν ἱππεῖς: τὸ γὰρ πρᾶγμα ὑπὲρ ἀρχῆς καὶ ἐλευθερίας ἐπιτηδεύουσιν: ἀλλ᾽ ὅμως οὐδὲν τοιοῦτον οὐδ᾽ αὖ ὅμοιον πεπόνθασιν: ὑμεῖς δὲ οὐδεπώποτε αὐτοὶ θιγόντες οὐδ᾽ ἐπιβάντες ἵππων οὐ δύνασθε κατέχειν αὑτοὺς, ἀλλ᾽ ἐστὲ ὅμοιοι χωλοῖς ὑπὲρ δρόμου ἐρίζουσιν. τοιγαροῦν δειλοὶ ὄντες καὶ ἀστράτευτοι πολλὰς ἤδη νενικήκατε ἱππομαχίας. [44] σκοπεῖτε δὲ μὴ περὶ ὑμῶν ἀληθέστερον οὗτοι λέγωσιν ἤ περὶ τῶν Ἑλλήνων Ἀνάχαρσιν τὸν Σκύθην φασὶν εἰπεῖν: ἐδόκει μὲν γὰρ εἶναι τῶν σοφῶν: ἧκε δὲ εἰς τὴν Ἑλλάδα θεασόμενος οἶμαι τά τε ἔθη καὶ τοὺς ἀνθρώπους: ἔλεγεν οὖν ὡς ἔστιν ἐν ἑκάστῃ πόλει τῶν Ἑλλήνων ἀποδεδειγμένον χωρίον, ἐν ᾧ μαίνονται καθ᾽ ἡμέραν, τὸ γυμνάσιον λέγων: ἐπειδὰν γὰρ ἐλθόντες ἀποδύσωνται, χρίονται φαρμάκῳ. τοῦτο δὲ ἔφη κινεῖν αὐτοῖς τὴν μανίαν. εὐθὺς γὰρ οἱ μὲν τρέχουσιν, οἱ δὲ καταβάλλουσιν ἀλλήλους, οἱ δὲ τὼ χεῖρε ἀνατείναντες μάχονται πρὸς οὐδένα ἀνθρώπων, οἱ δὲ παίονται. ταῦτα δὲ ποιήσαντες, ἀποξυσάμενοι τὸ φάρμακον αὐτίκα σωφρονοῦσι, καὶ φιλικῶς αὑτοῖς ἤδη ἔχοντες βαδίζουσι κάτω ὁρῶντες, αἰσχυνόμενοι τοῖς πεπραγμένοις. [45] ἐκεῖνος μὲν παίζων καὶ καταγελῶν οὐ φαύλου πράγματος, ὡς ἐγὼ δοκῶ, ταῦτα ἔλεγεν. περὶ δὲ ὑμῶν τί ἄν τις ἔχοι λέγειν; καὶ γὰρ ὑμεῖς ὅταν συνέλθητε, πυκτεύετε, βοᾶτε, ῥιπτεῖτε, ὀρχεῖσθε, ποίῳ χρισάμενοι φαρμάκῳ; δῆλον ὅτι τῷ τῆς ἀνοίας: ὡς οὐκ ἦν ὑμῖν [p. 280] ἐπιεικῶς αὐτὰ ὁρᾶν. μὴ γὰρ τοῦτό με οἴεσθε λέγειν ὡς οὐ χρὴ καὶ τὰ τοιαῦτα γίγνεσθαι ἐν ταῖς πόλεσι: χρὴ γὰρ ἴσως καὶ ἀναγκαῖόν ἐστι διὰ τὴν τῶν πολλῶν ἀσθένειαν καὶ σχολήν: ἴσως δὲ καὶ τῶν βελτιόνων εἰσὶν οἱ δεόμενοι διατριβῆς τινος καὶ παραμυθίας ἐν τῷ βίῳ: δεῖ δὲ μετὰ κόσμου καὶ σχήματος πρέποντος [46] ἀνθρώποις ἐλευθέροις. οὐ γὰρ παρὰ τοῦτο οὔτε τῶν ἵππων οὐδεὶς δραμεῖται βράδιον οὐδὲ χεῖρον ᾄσεταί τις τῶν ᾀδόντων, ἂν εὐσχημονῆτε ὑμεῖς. νυνὶ δὲ τὸ μὲν τῶν ἡνιόχων τινὰ ἐκπεσεῖν ἐκ τοῦ δίφρου δεινὸν ἡγεῖσθε καὶ συμφορὰν πασῶν μεγίστην: αὐτοὶ δὲ ἐκπίπτοντες ἐκ τοῦ κόσμου τοῦ προσήκοντος καὶ τῆς ἀξίας τῆσἑαυτῶν οὐ φροντίζετε. κἂν μὲν ὑμῖν ὁ κιθαρῳδὸς ἐκμελῶς ᾄδῃ καὶ παρὰ τὸν τόνον, συνίετε: αὐτοὶ δὲ παντελῶς ἔξω τῆς ἁρμονίας τῆς κατὰ φύσιν γιγνόμενοι καὶ σφόδρα ἀμούσως ἔχοντες οὐ διαφέρεσθε. [47] καίτοι πόσοι διὰ ταῦθ᾽ ὑμῶν ἀπολώλασιν; ἀδοξοῦσι μὲν γὰρ πάντες. αἱ δὲ Σειρῆνες ἄλλο τι ἐποίουν, ὡς ὁ μῦθόσφησιν, οὐκ ἀπώλλυον τοὺς σφόδρα ἡσθέντας αὐταῖς; ἀλλ᾽ ἐκεῖναι μὲν ἐν ἐρήμῳ ἦσαν πελάγει καὶ μακρὰν ἀπῳκισμέναι καθ᾽ αὑτὰς ἐπὶ σκοπέλου τινός, ὅπου μηδεὶς ῥᾳδίως παρέβαλλε: κἀκεῖ δ᾽ ὁ νοῦν ἔχων ἐσώθη καὶ μεθ᾽ ἡσυχίας ἤκουσεν. αὗται δὲ σχεδὸν ἐν μέσῳ τῆς οἰκουμένης ἐν τῇ πολυανθρωποτάτῃ πασῶν πόλει τοιαῦταἐργάζονται, μὰ Δι᾽ οὐ δι᾽ αὑτῶν τινα ἡδονὴν ἢ δύναμιν, ἀλλὰ διὰ τὴν ὑμετέραν ἀβελτερίαν. διὰ τί γὰρ ἔξω παραπλησίως ἀκούονται τοῖς ἄλλοις καὶ πολλάκις ἀηδεῖς ἔδοξαν; μὴ τὰ ὦτα ἐπαλήλιπται τῶν ἐκεῖ; τί οὖν τοῦτο δείκνυσι; [48] μὰ Δί᾽ οὐ μουσικῆς ἰσχὺν οὐδ᾽ ὑπερβολὴν τέχνης, ἀλλ᾽ ἀκροατῶν κουφότητακαὶ πόλεως ἀσθένειαν. φασὶ γοῦν ἤδη τινὰς τῶν ἀπολωλότων διὰ τὴν τοιαύτην πρόφασιν νεανιεύσασθαι, μὴ παραιτουμένους τὸν θάνατον, ἀλλὰ προσλιπαροῦντας, ὅπως ἀκούσωσιν ἐπὶ πλέον. τοῦτο δ᾽ ἐστὶ θαυμαστὸν ἐπ᾽ ὀνείδει καὶ καταγέλωτι τῆς πόλεως, εἰ παρὰ μὲν τοῖς ἄλλοις ἀριστεῖς καὶ τυραννοκτόνοι μνημονεύονται,[p. 281] σωτηρίας ἕνεκεν τῶν πατρίδων ἐπιδιδόντες αὑτούς: παρὰ δὲ ὑμῖν ὑπὲρ χορδῆς τοῦτο πάσχουσι καὶ δι᾽ ἡδονὴν μικράν, [49] μᾶλλον δὲ δόξαν κενήν. οὐ γὰρ ἡδόμενοι τοσοῦτον ὅσον οἰόμενοι καὶ βουλόμενοι προΐενται σφᾶς αὐτούς. τοσαύτη δ᾽ ἐστὶ δυστυχία τῶν ταλαιπώρων, ὥστε ἀνδρεῖον ἡγοῦνται τὸ πάντων ἀνανδρότατον καὶ σεμνὸν τὸ αἴσχιστον. ἑλοίμην γὰρ ἂν ἔγωγε λῃστεύων ἀποθανεῖν ἢ διὰ τοιαύτην αἰτίαν. τὸ μὲν γάρ ἐστιν ἀνδρὸς πονηροῦ θάνατος, τὸ δὲ ἀνδραπόδου δυστυχοῦς. κἀκεῖνος μὲν ἀδικηθεὶς ἴσως ἐπὶ τοῦτο ἦλθεν, ὑπὲρ τοὺς νόμους ἀμύνασθαι πειρώμενος, καὶ τάχα τι καὶ γενναῖον ἐδύνατο πρᾶξαι μὴ τοιούτου τυχὼν δαίμονος: ὁδὶ δὲ κραυγῇ μόνον καὶ ἀνοίᾳ διὰ δυστυχῆ φθόγγον καὶ κακὴν ἔγκλισιν καὶ τὰς ἐκμελεῖς καμπὰς καὶ λήρους καὶ κυνισμοὺς καὶ ὀλέθρους ἀκλεῶς ἀπολλύμενος. ἔστι δὲ ὁ τοιοῦτος μυίας θάνατος. καὶ γὰρ ἐκείναις ὅ, τι ἂν γευσαμέναις γλυκὺ φανῇ, πρὸς τούτῳ διαφθείρονται. τί οὖν τοῦτο λαμπρόν, [50] ὦ κακοδαίμονες; ὑπὲρ μὲν γὰρ δικαιοσύνης καὶ ἀρετῆς καὶ πατρῴων γερῶν καὶ νόμων καὶ χρηστοῦ βασιλέως, εἰ δέοι, πονεῖν καὶ ἀποθνῄσκειν ἀγαθῆς ἐστι καὶ οὐ φιλοζῴου ψυχῆς: ὑπὲρ δὲ τῆς ψαλτρίας ἀπάγχεσθαι, καθάρματος ἀγεννοῦς καὶ ζῆν οὐκ ἀξίου, πόσης αἰσχύνης; καὶ τούτους μὲν ἐάσωμεν, ἀλλ᾽ ἐν αὐτῇ τῇ θέᾳ τὰ γιγνόμενα οὐκ αἰσχρὰ καὶ μεστὰ πάσης ὕβρεως, τὸ ἀνατετάσθαι καὶ ἀποβλέπειν, μόνον οὐκ ἐπὶ τοῖς χείλεσι τὰς ψυχὰς ἔχοντας, καθάπερ οἶμαι διὰ τῶν ὤτων τὴν εὐδαιμονίαν δεχομένους, σωτῆρα καὶ θεὸν καλοῦντας ἄνθρωπον ἄθλιον; πόσον τινὰ γέλωτα τοὺς θεοὺς ὑμῶν καταγελᾶν οἴεσθε, ὅταν πάλιν ἐκείνους προσκυνοῦντες ταὐτὰ προσφέρησθε καὶ διὰ τῶν αὐτῶν ἀναγκάζησθε τιμᾶν τὸ δαιμόνιον; ἀλλ᾽ ἔστιν εὐγνώμων ὁ θεός, ὡς [p. 282] [51] θεός, οἶμαι, καὶ φέρει πρᾴως τὴν τῶν πολλῶν ἄνοιαν. τοιγαροῦν ὡς παισὶν ὑμῖν παιδαγωγοὺς δέδωκε τοὺς φρονιμωτέρους τῆς πόλεως, μεθ᾽ ὧν καὶ θεωρεῖτε καὶ τἄλλα ἄμεινον πράττετε. ἐπεὶ πῶς ἂν ἀπείχεσθε ἀλλήλων; καίτοι ποίους τινὰς ἂν ὑμεῖς ἡγοῖσθε ἀνθρώπους, οἷς ἐλευθερία μὴ συμφέρει; νὴ Δία, τὸ γὰρπρᾶγμά ἐστι φύσει τοιοῦτον. οὐ γὰρ καὶ ἐν ἄλλαις πόλεσιν ᾄδουσι καὶ νὴ Δία αὐλοῦσι καὶ τρέχουσι καὶ πάνθ᾽ ὅσα γίγνεται καὶ παρ᾽ ὑμῖν καὶ παρ᾽ ἑτέροις τισίν; ἀλλ᾽ οὐδαμοῦ τοιοῦτος ἔρως ἐστὶ τοῦ πράγματος οὐδὲ οἶστρος. [52] ἴστε Ῥοδίους ἐγγὺς οὕτως ὑμῶν ζῶντας ἐν ἐλευθερίᾳ καὶ μετὰ πάσης ἀδείας: ἀλλὰ παρ᾽ ἐκείνοισοὐδὲ τὸ δραμεῖν ἐν τῇ πόλει δοκεῖ μέτριον, ἀλλὰ καὶ τῶν ξένων ἐπιπλήττουσι τοῖς εἰκῇ βαδίζουσι. τοιγαροῦν εἰκότως εὐδοκιμοῦσι καὶ πάσης τιμῆς τυγχάνουσιν. αἰδούμενοι γὰρ αὑτοὺς πρῶτοι καὶ μηδὲν ἀνόητον ποιοῦντες εἰκότως οἶμαι παρά τε τῶν ἄλλων καὶ τῶν ἡγουμένων αἰδοῦς τυγχάνουσιν: ἐπεὶ καὶ τῶν ἄλλων εὑρήσομεντὰ πλεῖστα ταὐτὰ πράττοντας τοῖς ἀνοήτοις τοὺς σώφρονας, οἷον ἐσθίοντας, βαδίζοντας, παίζοντας, θεωροῦντας: [53] ἡ γὰρ φύσις ἀναγκάζει πολλῶν ὁμοίων δεῖσθαι: διαφέρουσι μέντοι περὶ ταῦτα πάντα: αὐτίκα ἑστιώμενοι πρῶτον οἱ μὲν οὔτε ἀμαθῶς οὔτε ἀπρεπῶς διάγουσιν, ἀλλ᾽ εὐσχημόνως ἅμα καὶ προσηνῶς, εὐωχίας,οὐ παροινίας, ἄρχοντες, φιλοφρονούμενοι τοὺς συνόντας, οὐ θρασυνόμενοι πρὸς αὐτούς: οἱ δὲ ἀπηνῶς καὶ ἀκολάστως, μετὰ βοῆς καὶ ἀταξίας ὀργιζόμενοι καὶ γελῶντες, πλεονεκτοῦντες ἀλλήλους, οὐ παρακαλοῦντες, τελευτῶντες ἀπίασι κακόν τι τοῖς συμπόταις δόντες ἢ παρ᾽ ἐκείνων λαβόντες: οἵαν ποτὲ γενέσθαι φασὶ [54] Κενταύρων συνουσίαν. καὶ τί δεῖ τἄλλα ἐπεξιέναι καθ᾽ ἕκαστον; ἀλλὰ τὸ βαδίζειν, ὃ κοινόν ἐστι καὶ ἁπλοῦν δήπουθεν, τοῦ μὲν ἐμφαίνει τὴν ἡσυχίαν τοῦ τρόπου καὶ τὸ προσέχειν ἑαυτῷ, τοῦ δὲ ταραχήν καὶ ἀναίδειαν: σπουδῇ πρόσεισι, φθέγγεται βαδίζων ἢ πεσών τινα ἔωσε, μάχεται πρὸς ἕτερον. ὁμοίως καὶ περὶ τὰς[p. 283] θέας οἱ μέν εἰσιν ἄπληστοι καὶ λίχνοι καὶ περὶ πάντα ὁμοίως ἐπτοημένοι τὰ τυχόντα, οἱ δὲ κοσμίως καὶ μετ᾽ εἰρήνης μετέχουσιν. [55] ἀλλ᾽ οὐχ ὑμεῖς, ἀλλ᾽ ἐκπεπληγμένοι κάθησθε, ἀναπηδᾶτε τῶν ὀρχηστῶν μᾶλλον, συντείνεσθε ὑπὸ τῶν ᾀσμάτων: τοὺς μὲν γὰρ ἄλλους ἀνθρώπους ἡ μέθη πρὸς ᾠδὴν τρέπει καὶ ὄρχησιν: παρ᾽ ὑμῖν δὲ τοὐναντίον ἐστίν. ἡ γὰρ ᾠδὴ μέθην ἐμποιεῖ καὶ παράνοιαν. οἴνου μὲν οὖν τοιαύτη φύσις, τὸ μὴ δύνασθαι σωφρονεῖν, ἀλλὰ πολλὰ δυσχερῆ πράττειν ἀναγκάζεσθαι τοὺς σκαιῶς αὐτῷ καὶ ἀμέτρως χρωμένους: ὑπὸ δὲ ᾠδῆς σφαλλομένους καὶ πολὺ κάκιον ἔχοντας τῶν παροινούντων εὐθὺς ἀπὸ τῆς ἀρχῆς, [56] οὐχ ὥσπερ ἐν τῷ πότῳ προϊόντας, οὐκ ἔστιν ἄλλους ἰδεῖν. παρὰ μὲν γὰρ ἐνίοις τῶν βαρβάρων μέθην φασὶ γίγνεσθαι πραεῖαν δι᾽ ἀτμοῦ θυμιαμάτων τινῶν: ἔπειτα χαίρουσι καὶ ἀνίστανται γελῶντες καὶ πάντα ποιοῦσιν ὅσα ἄνθρωποι πεπωκότες, οὐ μέντοι κακὸν οὐδὲν ἀλλήλους ἐργάζονται: τῶν δὲ Ἑλλήνων ὑμεῖς μόνοι δι᾽ ὤτων καὶ φωνῆς αὐτὸ πάσχετε, μᾶλλον δὲ ληρεῖτε ἐκείνων κάκιον καὶ παραφέρεσθε καὶ μᾶλλον ἐοίκατε κραιπαλῶσιν. καίτοι τὰ τῶν Μουσῶν καὶ τὰ τοῦ Ἀπόλλωνος ἤπια δῶρα καὶ προσηνῆ. τὸν μὲν γὰρ Παιήονα καὶ Ἀλεξίκακον προσαγορεύουσιν, ὡς ἀποτρέποντα τῶν κακῶν καὶ ὑγίειαν ἐμποιοῦντα ταῖς ψυχαῖς καὶ σώμασιν, οὐ νόσον οὐδὲ μανίαν: τὰς δὲ παρθένους, ὡς ἂν αἰδουμένας τε καὶ σώφρονας. [57] ἥ τε μουσικὴ θεραπείας ἕνεκα τοῖς ἀνθρώποις εὑρῆσθαι δοκεῖ τῶν παθῶν καὶ μάλιστα δὴ μεταστρέφειν ψυχὰς ἀπηνῶς καὶ ἀγρίως διακειμένας. διὰ τοῦτο καὶ τῶν φιλοσόφων ἔνιοι πρὸς λύραν αὑτοὺς ἡρμόσαντο ἕωθεν, ἀποπαύοντες τῆς διὰ τῶν ὀνειράτων ταραχῆς. καὶ θεοῖς μετὰ μέλους θύομεν, ἵνα εὔτακτοι καὶ καθεστηκότες ὦμεν. ἕτερος δὲ αὖ τρόπος αὐλοῦ τε καὶ ᾠδῆς ἐν πένθεσιν, ἰωμένων οἶμαι τὸ σκληρὸν καὶ ἄτεγκτον τοῦ πάθους, θηλυτέραν δὲ τὴν λύπην ἐργαζομένων δι᾽ ᾠδῆς λανθανούσης μετὰ [p. 284] γόων, ὥσπερ οἱ ἰατροὶ τὰ φλεγμαίνοντα τῶν ἑλκῶν ὑγραίνοντες καὶ μαλακοποιοῦντες ἀνώδυνα ἔθηκαν. [58] οὐχ ἧττον δὲ καὶ περὶ συνουσίας ἔδοξε πρέπειν ἡ μουσικῆς δύναμις, ἁρμονίαν καὶ τάξιν αὐτόματον ταῖς ψυχαῖς ἐπεισάγουσα καὶ τὸ σφαλερὸν τῆς ἐν οἴνῳ τέρψεως παραμυθουμένη μετὰ ξυγγενοῦς δυνάμεως, ὥσπερ αὐτῷσυγκεραννύμενον ἐμμελὲς γίγνεται καὶ μέτριον. ταῦτα δὴ πάντα ἀνέστραπται νῦν καὶ μεθέστηκεν εἰς τοὐναντίον. οὐ γὰρ ἐκ Μουσῶν, ἀλλ᾽ ἐκ Κορυβάντων τινῶν κατέχεσθε, καὶ πιστὰ ποιεῖτε τὰ τῶν ποιητῶν μυθολογήματα: ὡς ἐκεῖνοί γε παρεισάγουσι Βάκχας τινὰς μαινομένας ὑπὸ μέλους καὶ Σατύρους: οὐκοῦν ὑμῖν τὰ τῶν νεβρίδωντε καὶ θύρσων ἐνδεῖ καὶ τὸ λέοντας φέρειν ἐν ταῖς ἀγκάλαις: τὰ δὲ ἄλλα καὶ πάνυ μοι δοκεῖτε ἐοικέναι Νύμφαις καὶ Σατύροις. [59] ἱλαροί τε γὰρ ἀεὶ καὶ φιλογέλωτες καὶ φιλορχησταί: πλὴν οὐκ αὐτόματος ὑμῖν ἀναβλύει διψήσασιν ὁ οἶνος ἐκ πέτρας ποθέν τινος ἢ νάπης, οὐδὲ γάλα καὶ μέλι δύνασθε εὐχερῶς οὕτως ἔχειν ῾ἄκροισιδακτύλοισι διαμῶντες χθόνἀ: ἀλλ᾽ οὐδὲ τὸ ὕδωρ ὑμῖν ἀφικνεῖται δεῦρο αὐτόματον οὐδὲ τὴν μᾶζαν ἔχετε ἐν ἐξουσίᾳ δήπουθεν, ἀλλὰ καὶ ταύτην ἐκ τῆς τῶν κρειττόνων χειρὸς λαμβάνετε: ὥστε ἴσως καιρὸς ἦν ὑμᾶς παύσασθαι βακχειῶν καὶ προσέχειν μᾶλλον αὑτοῖς. νυνὶ δὲ ἂν μόνον ἀκούσητε χορδῆς, ὥσπερ σάλπιγγος ἀκηκοότες, [60] οὐκέτι δύνασθε εἰρήνην ἄγειν. ἆρά γε μή Λακεδαιμονίους μιμεῖσθε; φασὶ γοῦν αὐτοὺς τὸ ἀρχαῖον πρὸς αὐλὸν πολεμεῖν: ὑμεῖς δὲ πρὸς κιθάραν αὐτὸ δρᾶτε. ἢ βούλεσθε, ἐπειδὴ τοῖς βασιλεῦσι τοὺς δήμους κἀγὼ παρέβαλον, Νέρωνι φαίνεσθαι τὴν αὐτὴν ἔχοντες νόσον; ἀλλ᾽ οὐδ᾽ ἐκεῖνον ὤνησεν ἡ λίαν ἐμπειρία περὶ τοῦτο καὶσπουδή. καὶ πόσῳ κρεῖττον μιμεῖσθαι τὸν νῦν ἄρχοντα παιδείᾳ καὶ λόγῳ προσέχοντα; οὐκ ἀποθήσεσθε τὴν αἰσχρὰν ταύτην καὶ ἄμετρον φιλοτιμίαν; οὐ φυλάξεσθε τοὺς ἄλλους σκώπτοντες καὶ [p. 285] ταῦτα ἐν ἀνθρώποις, εἰ θεμιτὸν εἰπεῖν, οὐδὲν μέγα οὐδὲ θαυμαστὸν ἔχουσιν; [61] εἰ γὰρ Ἰσμηνίας ηὔλει παρ᾽ ὑμῖν ἢ Τιμόθεος ᾖδεν ὁ παλαιὸς ἢ Ἀρίων, ὑφ᾽ οὗ λέγουσιν ᾄδοντος ἐν τῷ πελάγει τοὺς δελφῖνας ἀφικέσθαι πρὸς τὴν ναῦν, καὶ μετὰ ταῦτα ἐκπεσόντα αὐτὸν κατὰ τύχην τινὰ ἀναλαβεῖν καὶ σῶσαι, πῶς ἂν διέκεισθε; τούτων μὲν γάρ ἐστιν οὐδεὶς Ἀμφίων οὐδὲ Ὀρφεύς: ὁ μὲν γὰρ υἱὸς ἦν Μούσης, οἱ δὲ ἐκ τῆς Ἀμουσίας αὐτῆς γεγόνασι: διαθρύψαντες γὰρ καὶ κατάξαντες τὸ σεμνὸν τοῦ μέλους καὶ πάντα τρόπον λωβησάμενοι τὴν ἀρχαίαν μουσικήν — [62] τίς γὰρ αὐτῶν ᾠδὴν τέλειον ἢ γενναῖον ῥυθμὸν οἷός τε εἰπεῖν; — ἀλλὰ ᾄσματα γυναικῶν καὶ κρούματα ὀρχηστῶν καὶ παροινίας τερετισμάτων ὥσπερ κακοὶ καὶ περίεργοι μάγειροι συντρίψαντες τοὺς νόμους ἰδιώτας καὶ λίχνους ἀκροατὰς κινοῦσιν. τοιγαροῦν οὐκ ἀπὸ κύκνων οὐδὲ ἀηδόνων ὁ ζῆλος αὐτῶν ὠνόμασται παρ᾽ ὑμῖν αὐτοῖς, ἀλλ᾽, ὡς ῾̣̣̓οικε, κνυζηθμοῖς καὶ ὑλαγμοῖς εἰκάζετε. καίτοι φιλοσόφους μὲν ᾔδειν οὕτως καλουμένους, κιθαρῳδοὶ δὲ Κυνικοὶ παρὰ μόνοις ὑμῖν γεγόνασιν. ὁ μὲν οὖν Ἀμφίων πρὸς τὸ μέλος, ὥς φασιν, ἤγειρε καὶ ἐπύργου τὴν πόλιν: οὗτοι δὲ ἀνατρέπουσι καὶ καταλύουσιν. καὶ μὴν ὅ γε Ὀρφεὺς τὰ θηρία ἡμέρου καὶ μουσικὰ ἐποίει διὰ τῆς ᾠδῆς: οὗτοι δὲ ὑμᾶς, ἀνθρώπους ὄντας, ἀγρίους πεποιήκασι καὶ ἀπαιδεύτους. [63] ἔχω δὲ καὶ ἄλλον εἰπεῖν λόγον ἀνθρώπου Φρυγὸς ἀκούσας, Αἰσώπου συγγενοῦς, δεῦρο ἐπιδημήσαντος, ὃν εἰς Ὀρφέα καὶ ὑμᾶς ἔλεγεν. ἔστι δὲ τῶν ὑμετέρων σκωμμάτων ἀτοπώτερος καὶ μακρότερος. σκοπεῖτε οὖν, εἰ βούλεσθε ἀκοῦσαι, καὶ μὴ δυσχεράνητε. ἔφη τοίνυν ἐκεῖνος περί τε Θρᾴκην καὶ Μακεδονίαν τὸν Ὀρφέα μελῳδεῖν, καθάπερ εἴρηται, κἀκεῖ τὰ ζῷα προσιέναι αὐτῷ, πολύ τι πλῆθος οἶμαι τῶν πάντων θηρίων. [64] πλεῖστα δὲ ἐν αὐτοῖς εἶναι τούς τε ὄρνιθας καὶ τὰ πρόβατα. τοὺς μὲν γὰρ λέοντας καὶ τὰ τοιαῦτα διὰ τὴν ἀλκὴν καὶ τὴν ἀγριότητα δυσπιστότερα εἶναι, καὶ τὰ μὲν οὐδ᾽ ὅλως πελάζειν, τὰ δ᾽ εὐθὺς ἀποχωρεῖν, οὐχ ἡδόμενα τῷ μέλει. τὰ δὲ πτηνὰ καὶ τὰ πρόβατα [p. 286] μᾶλλόν τε προσιέναι καὶ μηκέτ᾽ ἀπαλλάττεσθαι: τὰ μὲν οἶμαι διὰ τὸ εὔηθες καὶ τὴν φιλανθρωπίαν, τῶν δὲ ὀρνίθων μουσικὸν δήπου τὸ γένος αὐτὸ καὶ φιλῳδόν. ζῶντος μὲν οὖν Ὀρφέως συνέπεσθαι αὐτῷ πανταχόθεν ἀκούοντα αὐτοῦ ὁμοῦ καὶ νεμόμενα: καὶ γὰρ ἐκεῖνον ἔν τε τοῖς ὄρεσι καὶ περὶ τὰς νάπας τὰ πολλὰ διατρίβειν:ἀποθανόντος δὲ ἐρημωθέντα ὀδύρεσθαι καὶ χαλεπῶς φέρειν: ὥστε τὴν μητέρα αὐτοῦ Καλλιόπην διὰ τὴν πρὸς τὸν υἱὸν εὔνοιαν καὶ φιλίαν αἰτησαμένην παρὰ Διὸς τὰ σώματα αὐτῶν μεταβαλεῖν εἰς ἀνθρώπων τύπον, τὰς μέντοι ψυχὰς διαμένειν, [65] οἷαι πρότερον ἦσαν. χαλεπὸν οὖν ἤδη ἐστὶ τὸ λειπόμενον τοῦλόγου, καὶ δέδοικα πρὸς ὑμᾶς σαφῶς αὐτὸ εἰπεῖν. ἔλεγε γὰρ ἐξ ἐκείνων γένος τι φῦναι Μακεδόνων, καὶ τοῦτο αὖθις ὕστερον μετὰ Ἀλεξάνδρου διαβὰν ἐνθάδε οἰκῆσαι. καὶ διὰ τοῦτο δὴ τὸν τῶν Ἀλεξανδρέων δῆμον ἄγεσθαι μὲν ὑπὸ ᾠδῆς, ὡς οὐδένας ἄλλους, κἂν ἀκούσωσι κιθάρας ὁποιασοῦν, ἐξεστάναι καὶ φρίττεινκατὰ μνήμην τὴν Ὀρφέως. εἶναι δὲ τῷ τρόπῳ κοῦφον καὶ ἀνόητον, ὡς ἐκ τοιούτου σπέρματος: ἐπεὶ τούς γε ἄλλους Μακεδόνας ἀνδρείους καὶ πολεμικοὺς γενέσθαι καὶ τὸ ἦθος βεβαίους. [66] ἔλεγε δὲ καὶ περὶ τῶν κιθαρῳδῶν τῶν παρ᾽ ὑμῖν ἕτερον τοιοῦτόν τινα λόγον. τὰ γὰρ ζῷα ἐν τῇ συνουσίᾳ τῇ πρὸς τὸν Ὀρφέα τὰ μὲνἄλλα ἥδεσθαι μόνον καὶ ἐκπεπλῆχθαι, μιμεῖσθαι δὲ μηδὲν ἐπιχειρεῖν: τῶν κυνῶν δὲ ἐνίους, οἷα δὴ γένος ἀναιδὲς καὶ περίεργον ἐπιθέσθαι τῇ μουσικῇ, καὶ μελετᾶν τότ᾽ εὐθὺς ἀπιόντας καθ᾽ αὑτοὺς καὶ τὰ εἴδη μεταβαλόντας εἰς ἀνθρώπους διαφυλάττειν τὴν ἐπιμέλειαν. εἶναι δὲ τοῦτο αὐτὸ τὸ γένος τῶν κιθαρῳδῶν: διὸ μὴδύνασθαι παντάπασιν ἐκβῆναι τὴν αὑτῶν φύσιν, ἀλλὰ μικρὸν μέν τι διασῴζειν τῆς Ὀρφέως διδασκαλίας, τὸ πολὺ δ᾽ αὐτοῖς ἐμμένειν κύνειον τοῦ μέλους. ταῦτα μὲν ἐκεῖνος ἔπαιζεν ὁ Φρύξ. [67] ἐγὼ δ᾽ ὑμῖν βούλομαι Λακεδαιμονίων ἔργον εἰπεῖν, ὡς ἐκεῖνοι προσηνέχθησαν ἀνδρὶ κιθαρῳδῷ θαυμαζομένῳ τότε ἐν τοῖς Ἕλλησιν.[p. 287] ὅτι γὰρ λίαν ἡδὺς ἐδόκει καὶ περιττὸς εἶναι, μὰ Δί᾽ οὐκ ἐτίμησαν αὐτόν, ἀλλ᾽ ἀφείλοντο τὴν κιθάραν καὶ τὰς χορδὰς ἐξέτεμον, ἀπιέναι προειπόντες ἐκ τῆς πόλεως. ἐκεῖνοι μὲν οὖν τὸ πρᾶγμα οὕτως ὑφεωρῶντο, καὶ ἐφύλαττον τὰ ὦτα, ὡς ἂν μὴ διαφθαρῶσιν αἱ ἀκοαὶ μηδὲ τρυφερώτεραι γένωνται τοῦ δέοντος: ὑμεῖς δὲ οὕτως ἀγεννῶς δεδούλωσθε ὑπὸ τῆς τοιαύτης ἡδονῆς. [68] δἰ ὑμᾶς δὲ ἤδη μοι δοκεῖ τὸ πρᾶγμα καὶ τῶν ῥητόρων ἅπτεσθαι καὶ φιλοσόφων ἐνίων: μᾶλλον δὲ τοὺς ῥήτορας οὐδὲ γνῶναι ῥᾴδιον. ὡς γὰρ ὁρῶσι τὴν σπουδὴν ὑμῶν τὴν περὶ τοῦτο καὶ τὴν ἐπιθυμίαν, πάντες δὴ ᾄδουσι καὶ ῥήτορες καὶ σοφισταί, καὶ πάντα περαίνεται δἰ ᾠδῆς: ὥστ᾽, εἴ τις παρίοι δικαστήριον, οὐκ ἂν γνοίη ῥᾳδίως πότερον ἔνδον πίνουσιν ἢ δικάζονται: κἂν σοφιστοῦ δὲ οἴκημα πλησίον ᾖ, οὐκ ἔσται γνῶναι τὴν διατριβήν. δοκεῖ δέ μοι, καὶ ἐν τῷ γυμνασίῳ πορϊόντες ἤδη γυμνάσονται πρὸς μέλος καὶ τοὺς κάμνοντας ἰάσονται. περὶ γὰρ τῆς τέχνης καὶ νῦν ἡμῖν διαλέγονται ᾄδοντες. [69] κινδυνεύει δ᾽ ὁ βίος σχεδὸν ἅπας γεγονέναι κῶμος εἷς, οὐχ ἡδὺς οὐδὲ πρᾷος, ἀλλ᾽ ἄγριος καὶ χαλεπός, ἅμα ὀρχουμένων, τερετιζόντων, μιαιφονούντων. οἱ δ᾽ οὖν Λακεδαιμόνιοι πλεῖστον ὅσον ὑμῶν διέφερον, περὶ ταῦτα, ὡς ἔφην, εὐλαβῶς ἔχοντες. οἱ μὲν γὰρ ἄρχειν ἦσαν ἱκανοί, καὶ τῶν μὲν Ἑλλήνων προέστησαν πολλὰ ἔτη, τοὺς δὲ βαρβάρους ἐνίκων ἀεὶ πάντας: ὑμεῖς δὲ οὐδὲ ἄρχεσθαι καλῶς ἐπίστασθε. τοιγαροῦν εἰ μὴ τῶν προεστηκότων ἐτύχετε, χαλεπῶς ἂν οἶμαι καὶ ἐσῴζεσθε. τεκμήριον δὲ τὰ τελευταῖα συμβάντα περὶ ὑμᾶς, ὅτε γὰρ καθ᾽ αὑτοὺς ἦτε. [70] οὐχ ὁ μὲν βασιλεὺς ὑμῶν περὶ αὔλησιν ἠσχολεῖτο καὶ μόνῳ τούτῳ προσεῖχεν, ὑμεῖς δὲ πρὸς ἐκεῖνον μὲν ἀπεχθῶς, πρὸς ἀλλήλους δὲ στασιαστικῶς διέκεισθε, χωρὶς ἕκαστοι καὶ καθ᾽ αὑτοὺς διαφθείροντες τὰ πράγματα, Σιμάριστοι καὶ τοιαῦθ᾽ ἕτερα ἑταιρειῶν ὀνόματα: ὥστε φυγεῖν αὐτὸν ἠναγκάσατε καὶ μετὰ ταῦτα κατιέναι πολέμῳ καὶ διὰ Ῥωμαίων; καὶ τέλος ἐκεῖνος μὲν αὐλῶν, ὑμεῖς δὲ ὀρχούμενοι [p. 288] [71] τὴν πόλιν ἀπωλέσατε. καὶ νῦν οὕτως ἐπιεικεῖς ἔχοντες ἡγεμόνας εἰς ὑποψίαν αὐτοὺς καθ᾽ ὑμῶν αὐτῶν ἠγάγετε, ὥστε ἐπιμελεστέρας χρῆναι φυλακῆς ᾠήθησαν ἢ πρότερον: καὶ τοῦτο εἴργασθε δι᾽ ἀγερωχίαν, οὐκ ἐπιβουλεύοντες. ὑμεῖς γὰρ ἂν ἀποσταίητέ τινος; πολεμήσαιτε δ᾽ ἂν ὑμεῖς μίαν ἡμέραν; οὐκ ἐν τῇγενομένῃ ταραχῇ μέχρι σκωμμάτων ἐθρασύνοντο οἱ πολλοί, τινὲς δὲ ὀλίγοι βάλλοντες ὅ, τι ἔτυχον ἅπαξ ἢ δίς, ὥσπερ οἱ καταχέοντες τῶν παριόντων, κατέκειντο εὐθὺς ᾄδοντες, οἱ δ᾽ ἐπὶ τοὺς ὅρμους ᾔεσαν ὥσπερ ἐν ἑορτῇ πιούμενοι. [72] καὶ μὴν ἐκεῖνο μέμνησθε τὸ γελοῖον ὡς ὁ βέλτιστος ὑμῖν Κόνων ἐχρήσατο προελθών, οὗ μάλιστατὸ πλῆθος ὑμῶν συνειστήκει, καὶ δείξας τινὰ τόπον βραχὺν προηγόρευεν ὡς εἰ μὲν αὐτὸς ἐκεῖ προέλθοι, νενικηκὼς εἴη καὶ δέοι ὑμᾶς ἀπαλλάττεσθαι καθ᾽ αὑτοὺς καὶ παραχωρεῖν: εἰ δ᾽ ὑμεῖς, ἔφη, τέτταρα ἢ πέντε βήματα νικᾶτε, κἀγὼ βαδιοῦμαι: ταῦτα δὲ ἔλεγε, φειδόμενος ὑμῶν καὶ καταγελῶν καὶ καθάπερ παισὶ προσπαίζων.ἐπεὶ τὸ στράτευμα ἐφειστήκει κἀκεῖνος οὐδένα εἴα ἅπτεσθαι, γυμνοὺς ἅπαντας ὁρῶν καὶ ἑτοίμους ἀπόλλυσθαι. τί οὖν; ἐβιάσαντο μετὰ ταῦτα οἱ προπετεῖς καὶ ἀκόλαστοι καὶ ἐπίτηδες ἀνατρέψαι καὶ συγχέαι πάντα ἐπιβουλεύσαντες, καὶ οὐ πρότερον ὑμᾶς ἀνῆκαν ἕως ἐγεύσασθε πολέμου καὶ τὸ δεινὸν ἄχρι πείρας [73] προῆλθεν. τί δὴ καὶ τούτων ἐπεμνήσθην; ὅπως εἰδῆτε τὰ φυόμενα ἐκ τῆς περὶ τὸν βίον ταύτης ἀταξίας. οὐ γὰρ ἔστι τοὺς οὕτως ἐπτοημένους περὶ τὰ μικρὰ καὶ μηδενὸς ἄξια, φαύλως καὶ ἀκρατῶς ἔχοντας ἐν τούτοις ἃ πράττουσι καθ᾽ ἡμέραν, τἄλλα σωφρονεῖν καὶ περὶ τῶν μειζόνων ὀρθῶς βουλεύεσθαι. ἡ γὰρ τῶντρόπων κουφότης καὶ τὸ ἀλόγιστον οὐκ ἐᾷ μένειν ἐπὶ τοῖς ἐλάττοσιν οὐδ᾽ ἔχει μέτρον οὐδὲν ἡ ἄνοια τῶν ἁμαρτημάτων, ἀλλ᾽ ἐπὶ πᾶν ὁμοίως πρόεισι καὶ παντὸς ἅπτεται μετὰ τῆς ἴσης εὐχερείας. [74] μὴ οὖν οἴεσθε περὶ μικρῶν εἶναι τὸν λόγον, ὅταν τις ὑμῖν διαλέγηται περὶ τῶν ἐν τοῖς θεάτροις θορύβων. οὐ γὰρ οὕτως ἡ πενίαταχὺ πέφυκε συμβαίνειν διὰ τὰς κατ᾽ ὀλίγον ζημίας, ὡς ἡ κακία πρόεισιν ἐκ τῶν κατὰ μέρος τούτων ἁμαρτημάτων καὶ τελευταῖον ἐπ᾽ αὐτὸ τὸ πέρας καὶ τὸν ὄλεθρον αὐξηθεῖσα ἤγαγεν. [p. 289] καὶ ταῦτα μὲν δὴ τὰ περὶ τὸ θέατρον. ἀλλ᾽ ὅταν εἰς τὸ στάδιον ἔλθητε, τίς ἂν εἰπεῖν δύναιτο τὰς ἐκεῖ κραυγὰς καὶ θόρυβον καὶ ἀγωνίαν καὶ σχημάτων μεταβολὰς καὶ χρωμάτων καὶ βλασφημίας οἵας καὶ ὅσας ἀφίετε; εἰ γὰρ μὴ τοὺς ἵππους ἑωρᾶτε ἁμιλλωμένους καὶ τούτους συνήθεις, αὐτοὶ δ᾽ ὑπὸ μαστίγων ἠλαύνεσθε τῶν ἐν ταῖς τραγῳδίαις, οὐκ ἂν οὕτως χαλεπῶς διέκεισθε. [75] αὐτὸν γὰρ οἶμαι τὸν Ἰξίονα λῆρον ἀποφαίνετε τὸν ἐν τῷ τροχῷ παρὰ τοῖς ποιηταῖς ἐνδεδεμένον καὶ κολαζόμενον διὰ τοιαύτην τινὰ ἀσέβειαν. φέρε οὖν, εἰ μεταξὺ θεῶν τις ὑμῖν ἐπιστὰς εἴποι διατεινάμενος,

δαιμόνιοι, μαίνεσθε καὶ οὐκέτι κεύθετε θυμῷ

βρωτὺν οὐδὲ ποτῆτα.

τί σφόδρα οὕτω κυκᾶσθε; τίς ἡ σπουδή; τίς ὁ ἀγών; οὐ γὰρ Πέλοψ ἐστὶν ὁ διώκων, οὐδ᾽ Οἰνόμαος οὐδὲ Μυρτίλος, ὁ μὲν δεύτερος ἀπὸ Διὸς γεγονώς, ὁ δὲ Ἑρμοῦ παῖς, οὐδὲ περὶ βασιλείας οὐδὲ γυναικὸς οὐδὲ θανάτου πρόκειται κρίσις, ἀλλ᾽ ἔστιν ὁ ἀγὼν ἀνδραπόδων ὑπὲρ τοῦ τυχόντος ἀργυρίου, νῦν μὲν ἡττωμένων, νῦν δὲ νικώντων, ἀεὶ τῶν αὐτῶν: εἰ λέγοι ταῦτα, τί ἐρεῖτε; [76] ἢ δῆλον ὅτι οὐδ᾽ ἀκούσεσθε παρ᾽ ἐκεῖνον τὸν καιρόν, οὐδὲ ἂν αὐτὸς ὑμῖν ὁ τοῦ Πέλοπος διαλέγηται πρόγονος; τίνα οὖν εὕρῃ τις ἐπικουρίαν ἢ τίνα ἐξιλάσασθαι δεῖ δαιμόνων; ἔστιν Ὀλυμπίασι κατὰ μέσον τὸν ἱππόδρομον Ταραξίππου Ποσειδῶνος βωμός, ἔνθα μάλιστα συνέβαινε τοὺς ἵππους πτοεῖσθαι καὶ πλεῖστα διαφθείρεσθαι τῶν ἁρμάτων. ἔδοξεν οὖν τοῖς Ἠλείοις ὡς δαιμονίου τινὸς ὄντος ἱδρύσασθαι βωμόν. καὶ τὸ λοιπόν φασιν ἀπ᾽ ἐκείνου γεγονέναι τὸν τόπον ἀσφαλῆ. [77] πολὺ δὴ μᾶλλον ἔγωγε ὑμῖν συμβουλεύω τὸν θεὸν τοῦτον ἐξιλάσασθαι καὶ βωμὸν ἱδρύσασθαι τὸν αὐτόν, μὰ Δί᾽ οὐχ ὑπὲρ τῶν ἵππων, ἀλλ᾽ ὑπὲρ ὑμῶν αὐτῶν, ὅπως μὴ ταράττησθε μηδὲ ἐκπίπτητε τῆς τάξεως. μὴ γὰρ δαιμόνια πάντ᾽ ᾖ τὰ τοιαῦτα καὶ μείζονος δεόμενα ἀποτροπῆς. φασὶν ἀρχαίαν βασιλίδα ἐν Κρήτῃ τῶν Ἡλιαδῶν ἐρασθῆναι ταύρου, καὶ [p. 290] συγγενομένην χαλεπόν τι καὶ μέγα τεκεῖν τέρας. δέδοικα δὴ κἀγὼ τὸν ἱππικὸν τοῦτον ἔρωτα τῆς πόλεως, μή τι δυσχερὲς ὑμῖν καὶ ξένον ἐνέγκῃ τῷ χρόνῳ. [78] πάλιν δὲ ἑτέραν παρθένον ποταμοῦ τινος ἐρασθεῖσαν ὁσημέραι φοιτᾶν ἐπὶ τὸ ῥεῦμα, καὶ τόν τε ἀφρὸν ἐντίθεσθαι ταῖς ἀγκάλαις καὶ τὸ ὕδωρ ὑποδέχεσθαι τοῖς κόλποις.Ἀθήνησι δὲ αὐτὸ τοῦτο τὸ ζῷον ἀγαπηθῆναι τὸ καὶ παρ᾽ ὑμῖν εὐδοκιμοῦν: καὶ νῦν ἐστιν ἐν τῇ πόλει τόπος οὕτω καλούμενος Ἵππου καὶ κόρης ἄβατον. ὁ γὰρ πατὴρ συγκαθεῖρξε τὴν παῖδα τῷ ἵππῳ, καί φασιν οὕτω διαφθαρῆναι τὴν κόρην. [79] σκοπεῖτε δὲ μὴ καὶ ὑμεῖς ὑπὸ τῆς τοιαύτης ἐπιθυμίας ἀπόλησθε.ποῖος γὰρ Ὅμηρος ἢ τίς ἀνθρώπων δύναται τὰ συμβαίνοντα εἰπεῖν; οὐ γὰρ οὕτως ἐκεῖνός φησι τὰ ἅρματα ταπεινὰ γίγνεσθαι μεταξὺ καὶ σφόδρα ὑψηλὰ κατὰ τὸν δρόμον, ὡς τὰς ὑμετέρας ψυχὰς ἰδεῖν ἔστι πασχούσας. φησὶ δ᾽ οὕτως, ἵν᾽ ὑμῖν καὶ χαρίσωμαί τι μικρόν:

ἅρματα δ᾽ ἄλλοτε μὲν χθονὶ πίλνατο πουλυβοτείρῃ,

ἄλλοτε δ᾽ ἀΐξασκε μετήορα, τοὶ δ᾽ ἐλατῆρες

ἕστασαν ἐν δίφροισι, πάτασσε δὲ θυμὸς ἑκάστου

νίκης ἱεμένων, κέκλοντο δὲ οἷσιν ἕκαστος

ἵπποις.

[80] ἐνταῦθα τοὺς μὲν ἡνιόχους πεποίηκεν ἀγωνιστὰς καὶ φιλοτιμουμένους, τοὺς δὲ θεατὰς καθ᾽ ἡσυχίαν θεωροῦντας, ὥσπερ καὶ προσῆκε. μόνον δ᾽ ἐπὶ τῷ τέλει φησὶν Αἴαντα τὸν Λοκρὸν ὁρᾶν ἀπρεπέστερον καὶ λοιδορεῖσθαι Ἰδομενεῖ περὶ τῶν ἵππων τῶν Εὐμήλου. οὗτος μέντοι ἐστὶν ὁ περὶ τὴν Ἀθηνᾶν αὖθις ἀσεβήσασἁλισκομένης τῆς Τροίας, καὶ αὐτός τε διὰ τοῦτο κεραυνωθεὶς καὶ τοῦ χειμῶνος καὶ τῆς ναυαγίας τοῖς πᾶσιν αἴτιος γενόμενος. ὁ γὰρ ἐν τοιούτοις θρασὺς καὶ προπετὴς οὐδὲ τἄλλα εἶναι δύναται σώφρων, ὥσπερ καὶ εἶπον ἤδη. [81] τοῦτο μὲν οὖν τοιοῦτον παράδειγμα [p. 291] κακίας καὶ ἀνοίας ὅμοιος ἐκ τῶν τοιούτων ἀνθρώπων τοῖς παρ᾽ ὑμῖν ῾πλὴν ὅτι μάχεσθαί γε οὐδεὶς ἱκανός ἐστιν οὐδὲ ἀριστεύειν οὐδὲ αἱρεῖν πόλεις, ὡς ἐκεῖνοσ᾽ ὑμῶν δὲ οὐδεὶς ἐν τῇ θέᾳ καθέστηκεν, ἀλλὰ πολὺ μᾶλλον πέτεσθε τῶν ἵππων καὶ τῶν ἡνιόχων, καὶ γελοίως ἐλαύνετε καὶ ἡνιοχεῖτε καὶ διώκετε καὶ ἡγεῖσθε καὶ πίπτετε. τοιγαροῦν οὐ κακῶς τις παρεποίησε τῶν σαπρῶν τούτων ποιητῶν: [82]

ἅρματα δ᾽ ἄλλοτε μὲν χθονὶ πίλνατο πουλυβοτείρῃ,

ἄλλοτε δ᾽ ἀΐξασκε μετήορα: τοὶ δὲ θεαταὶ

θώκοις ἐν σφετέροις οὔθ᾽ ἕστασαν οὔτε κάθηντο,

χλωροὶ ὑπαὶ δείους πεφοβημένοι, οἱ δ᾽ ὑπὸ νίκης

ἀλλήλοισί τε κεκλόμενοι καὶ πᾶσι θεοῖσι

χεῖρας ἀνίσχοντες μεγάλ᾽ εὐχετόωντο ἕκαστοι.

ἠΰτε περ κλαγγὴ γεράνων πέλει ἠὲ κολοιῶν,

αἵτ᾽ ἐπεὶ οὖν ζῦθόν τ᾽ ἔπιον καὶ ἀθέσφατον οἶνον,

κλαγγῇ ταί γε πέτονται ἀπὸ σταδίοιο κελεύθου. [83]

οἱ δ᾽ ὥστε ψαρῶν νέφος ἔρχεται ἠὲ κολοιῶν οὖλον κεκλήγοντες, ὅτε προΐδωσιν ἰόντα

ἵππον, ὃς ἀνθρώποισι φόνον φέρει ἠλιθίοισιν:

ὣς οἱ κεκλήγοντες ἐπ᾽ ἀλλήλοισιν ἔπιπτον.

ὡς δ᾽ ἄνεμος ἄχνας φορέει ἱερὰς κατ᾽ ἀλωάς,

ὡς δ᾽ ἀναμαιμάει βαθέ᾽ ἄγκεα θεσπιδαὲς πῦρ,

πάντῃ δ᾽ εἰλυφόων ἄνεμος φέρει, οἱ δέ τε θάμνοι

πρόρριζοι πίπτουσιν ἐπειγόμενοι πυρὸς ὁρμῇ:

ὣς οἱ μὲν μάρναντο πυρὸς δέμας: οὐδέ κε φαίης

οὔτε ποτ᾽ ἠέλιον σόον ἔμμεναι οὔτε σελήνην. [84] οἵηπερ φύλλων γενεή, τοίη δὲ καὶ ἀνδρῶν,

ἀνδρῶν κουφονόων, φιλαοιδοτάτων, ἀγερώχων.

ἠχὴ δ᾽ ἀμφοτέρων ἵκετ᾽ αἰθέρα καὶ Διὸς αὐλάς.

ὧδε δέ τις εἴπεσκεν ἰδὼν ἐς πλησίον ἄλλον: [p. 292]

οἰνοβαρές, κυνὸς ὄμματ᾽ ἔχων, κραδίην δ᾽ ἐλάφοιο,

τί πτώσσεις; τί δ᾽ ὀπιπτεύεις κατὰ ἅρμ᾽ ἐν ἀγῶνι;

εἰ δ᾽ ἄγε νυν πείρησαι, ἵνα κναφθεὶς ἀποτίνῃς. [85] τὸν δ᾽ αὖθ᾽ Ἱπποκόων ἀπαμειβόμενος προσέειπε:

τέττα, σιωπῇ ἧσο, ἐμῷ δ᾽ ἐπιπείθεο μύθῳ:

ἠπεδανὸς δέ νύ τοι θεράπων, βραδέες δέ τοι ἵπποι.

τὸν δ᾽ ἄρ᾽ ὑπὸ ζυγόφιν προσέφη πόδας αἰόλος ἵππος:

οὐχ ὁράᾳς οἷος κἀγὼ καλός τε μέγας τε;

ἀλλ᾽ ἔπι τοι κἀμοὶ θάνατος καὶ μοῖρα κραταιή.

αἲ γάρ πως ὑμᾶς γε καὶ αὐτοὺς ἐνθάδε πάντας

ὁπλήεντας ἔθηκε θεὰ λευκώλενος Ἥρη,

ὡς μή μοι τρύζητε καθήμενοι ἄλλοθεν ἄλλος.

ὣς ἔφαθ᾽: οἱ δ᾽ εὔχοντο Διὶ Κρονίωνι ἄνακτι.

[86] ταῦτα μὲν ὑμῖν ἀπὸ πολλῶν καὶ φαύλων ὀλίγα, ὅπως μὴ μόνοι δοκῆτε εἶναι γελοῖοι. καὶ μὴν αἰσχρόν ἐστιν, ἄνδρες Ἀλεξανδρεῖς,τοὺς πυνθανομένους περὶ τῆς πόλεως τὰ μὲν ἄλλ᾽ ἀκούειν θαυμαστὰ οἷα, περὶ δὲ ὑμῶν αὐτῶν μηδὲν σεμνὸν λέγεσθαι μηδ᾽ ἄξιον ζήλου, τοὐναντίον δὲ ὡς φαύλους τοὺς ἀνθρώπους διαβεβλῆσθαι, μίμους καὶ γελωτοποιοὺς μᾶλλον, οὐκ ἄνδρας ἐρρωμένους, ὡς τῶν κωμικῶν ἔφη τις ἐπὶ τοῖς τοιούτοις: ἀκόλαστος ὄχλος ναυτική τ᾽ ἀταξία. [87] ἔστι γὰρ ὅμοιον ὥσπερ εἰ οἰκίαν μέν τις ἴδοι πάνυ καλήν, τὸν δὲ δεσπότην αὐτὸν ἀνδράποδον μηδὲ θυρωρεῖν ἄξιον. τῷ παντὶ γὰρ κρεῖττον ἐρημίαν καθορᾶν καὶ δεκαπέντε ἀνθρώπους εὐπόρους ἢ πλῆθος ἀνήριθμον ἀνθρώπων ἀθλίων καὶ μαινομένων, ὥσπερ τινὰκόπρον βαθεῖαν ἐν ταὐτῷ νενημένην ἐκ παντοδαπῶν λυμάτων. οὐδὲ γὰρ πόλιν εἴποι τις ἂν ὀρθῶς τὴν ἐκ τοιούτων, οὐδέ γε χορὸν τοὺς ὁποίους δήποτε συνελθόντας, οὐδὲ στρατόπεδον πάντα ὄχλον. [88] οὐδὲ γὰρ τὸ τοῦ Ξέρξου στράτευμα λαμπρὸν ἦν, πλὴν εἰ μή τι διορύττειν ἢ διασκάπτειν ἢ τοιοῦτον ἕτερον ἔργον πράττειν:οὐδὲ ἡ τῶν Τρώων πόλις εὐδαίμων, ὅτι πονηρῶν καὶ ἀκολάστων [p. 293] ὑπῆρξε πολιτῶν. καίτοι μεγάλη τε καὶ ἔνδοξος ἦν: ἀλλ᾽ ὅμως ὁ τῆς Ἰθάκης πολίτης ἐπόρθησεν αὐτήν, ὁ τῆς μικρᾶς καὶ ἀδόξου σφόδρα οὖσαν εὐρύχωρον. φοβοῦμαι δὴ μὴ καὶ ὑμεῖς ἀπόλησθε ἐκείνοις παραπλησίως, εἰ καὶ ψυχρότερόν ἐστιν εἰπεῖν ὅτι κἀκείνην ὑπὸ ἵππου τινὸς φθαρῆναι λέγεται: πλὴν οἱ μὲν ἴσως ὑφ᾽ ἑνός, [89] ὑμεῖς δὲ ὑπὸ πλειόνων ἑαλώκατε. μὴ γὰρ τοῦτο μόνον ἡγεῖσθε ἅλωσιν εἶναι πόλεως, ἄν τινες τὸ τεῖχος καταβαλόντες ἀποσφάττωσι τοὺς ἀνθρώπους καὶ τὰς γυναῖκας ἀπάγωσιν καὶ τὰς οἰκίας κατακάωσιν: αὕτη μὲν ἴσως τελευταία καὶ πρὸς ὀλίγον γιγνομένη καὶ μᾶλλον ἐλεεῖσθαι τοὺς παθόντας ἢ καταγελᾶσθαι παρασκευάζουσα: παρ᾽ οἷς δ᾽ ἂν ᾖ πάντων ἀμέλεια τῶν καλῶν, ἑνὸς δὲ πράγματος ἀγεννοῦς ἔρως, καὶ πρὸς μόνον τοῦτο ἀποβλέπωσι καὶ περὶ τοῦτο διατρίβωσι πηδῶντες καὶ μαινόμενοι καὶ παίοντες ἀλλήλους καὶ ἀπόρρητα λέγοντες καὶ τοὺς θεοὺς αὐτοὺς πολλάκις λοιδοροῦντες καὶ τὰ ὄντα ῥιπτοῦντες καὶ γυμνοὶ βαδίζοντες ἀπὸ τῆς θέας ἐνίοτε, τοῦτ᾽ ἔστιν αἰσχρὰ πόλεως καὶ ἐπονείδιστος ἅλωσις. [90] καὶ γὰρ ἀνθρώπους ἑαλωκέναι φαμὲν οὐχ ὑπὸ λῃστῶν μόνον, ἢ ἑταιρῶν ἀλλὰ καὶ ἑταίρας καὶ γαστρὸς καὶ ἄλλης τινὸς φαύλης ἐπιθυμίας. αἰχμάλωτος οὖν γενέσθαι καλῶς ἂν λέγοιτο καὶ ἀνὴρ καὶ πόλις, ἥτις ἂν τῶν κρειττόνων ἐπιτηδευμάτων ἀφεμένη καὶ μήτε ὁρῶσα μηδὲν μήτε ἀκούουσα τῶν φερόντων εἰς σωτηρίαν, ἀλλ᾽ αἱρεθεῖσα ὑπὸ μέθης ἢ ᾠδῆς γυναικῶν ἢ ἁρμάτων ἄγηται καὶ φέρηται καὶ πᾶσα δι᾽ ὅλης θορυβῆται περὶ τοῦτο καὶ ἐκφρονῇ: καὶ νὴ Δία ἑαλωκέναι λέγοιτ᾽ ἂν καὶ κατὰ κράτος ὃς οὕτως ἑάλωκε καὶ περιηγκωνίσθαι. οὐ γὰρ ἂν μὲν τὸ σῶμά τινος κρατῆται καὶ περιέχηται δεσμοῖς τισιν ἢ φρουροῖς, τὰ δυσχερῆ δεῖ ταῦτα νομίζειν αἰχμαλωσίαν καὶ δουλείαν καὶ ἀπαγωγήν, τῆς δὲ ψυχῆς ἠνδραποδισμένης καὶ ἀπολωλυίας εἰρωνεύεσθαι καὶ ὑποτιμᾶσθαι. [91] καίτοι δεινὰ μέν που καὶ ἐφ᾽ ἑκάστων τὰ τοιαῦτα, τῷ παντὶ δὲ αἰσχίω δημοσίᾳ φαινόμενα. καὶ γὰρ αἱ λοιπαὶ νόσοι μέχρι μὲν [p. 294] τῶν καθ᾽ ἕνα εἰσὶν οὐ μεγάλης οὐδὲ φοβερᾶς προσηγορίας τυγχάνουσιν: ὅταν δὲ κοινὸν γένηται τὸ πρᾶγμα, τότε λοιμὸς καλεῖται. καθόλου γὰρ πάντα ἁμαρτήματα εὕροι τις ἂν πανταχοῦ, καὶ οἰνόφλυγες καὶ πόρνοι καὶ γυναιμανεῖς ἐν πάσαις εἰσὶ ταῖς πόλεσιν: ἀλλ᾽ οὐδὲν τοῦτο χαλεπὸν οὐδὲ ὑπερβάλλον: ὅταν δὲ ἐπικρατῇ τὸπάθος καὶ βλέπηται κοινόν, τότε ἐπίσημον καὶ μέγα καὶ δημοσίᾳ [92] γίγνεται. ποία γὰρ πόλις ἐστὶ τῶν μὴ σφόδρα ἐρήμων καὶ μικρῶν, ἐν ᾗ μὴ καθ᾽ ἡμέραν τις πυρέττει πάντως: ἀλλὰ Καυνίους μόνον παρείληφε κἀκείνων ἐστὶ τὸ ὄνειδος, ὅτι πάντες αὐτὸ πάσχουσιν: ὥσπερ καὶ ἀπὸ τῶν βελτιόνων τινὲς ἐθαυμάσθησαν καὶδόξαν ἔσχον. πόσους γὰρ οἴεσθε Ἀθηναίων ἢ Μεγαρέων ἢ Κορινθίων τὰ σώματα ἀσκεῖν καὶ ζῆν φιλοπόνως πολλοὺς δῆλον ὅτι καὶ ταῦθ᾽ ὅτ᾽ ἀναγκαῖον ἦν αὐτοῖς ἄνδρας ἀγαθοὺς ὑπὲρ τῶν πατρίδων γίγνεσθαι; [93] τί οὖν μόνοι Λακεδαιμόνιοι τοῦτ᾽ ἔσχον τὸ ὄνομα καὶ τῆς δόξης ἀπολαύουσιν ἔτι καὶ νῦν; ὅτι κοινῇ ἐκτήσαντοτὴν φιλοτιμίαν. τοὺς δὲ Ἀθηναίους τὰ περὶ τοὺς λόγους μᾶλλον ἐπιτηδεύοντας καὶ ποίησιν καὶ χοροὺς ἐπὶ τούτοις αὐτοὺς ἐποίησε θαυμάζεσθαι διὰ τὴν αὐτὴν αἰτίαν. σκοπεῖτε δὲ μὴ ὑμεῖς οὐχ ὁμοίας μεταλάβητε δόξης τοῖς Ἀθηναίοις καὶ Λακεδαιμονίοις, ἀλλὰ μᾶλλον ἑτέροις τισίν: οὐ βούλομαι γὰρ ὀνομάσαι. ὅπερ γὰρἤδη πολλάκις εἶπον, αἰσχίω τὰ αἰσχρὰ καὶ καταγέλαστα μᾶλλον, [94] ὅταν ᾖ περὶ τὰς πόλεις. ὥσπερ ἐν ταῖς κωμῳδίαις καὶ διασκευαῖς Καρίωνα μὲν εἰσάγοντες μεθύοντα καὶ Δᾶον οὐ σφόδρα κινοῦσι γέλωτα, τὸν δὲ Ἡρακλέα τοιοῦτον ὁρῶσι γελοῖον δοκεῖ, παραφερόμενον, καὶ καθάπερ εἰώθασιν, ἐν κροκωτῷ, παραπλησίως καὶδῆμος οὕτως μέγας μινυρίζων διὰ βίου καὶ πάλιν ἡνιοχῶν χωρὶς ἵππων αἰσχρὸν γίγνεται καὶ καταγέλαστον. αὐτὸ γὰρ τοῦτο Εὐριπίδης τὸν Ἡρακλέα φησὶ παθεῖν μαινόμενον: [p. 295]

ἐκ τοῦδε βαίνων ἅρματ᾽ οὐκ ἔχων ἔχειν

ἔφασκε, δίφρου δ᾽ εἰσέβαινεν ἄντυγας,

κἄθεινε κέντρον δῆθεν ὡς ἔχων χερί.

[95] μὴ οὖν καὶ ὑμεῖς κατὰ ζῆλον τὸν ἐπ᾽ Ἀλεξάνδρῳ: καὶ γὰρ αὐτὸς ἔλεγε Διὸς υἱὸς εἶναι. μᾶλλον δ᾽ ἴσως οὐχ Ἡρακλεῖ προσέοικεν ὑμῶν ὁ δῆμος, ἀλλὰ Κενταύρῳ τινὶ ἢ Κύκλωπι πεπωκότι καὶ ἐρῶντι, τὸ μὲν σῶμα ἰσχυρῷ καὶ μεγάλῳ, τὴν δὲ διάνοιαν ἀμαθεῖ. πρὸς τοῦ Διὸς οὐχ ὁρᾶτε ὅσην ὁ αὐτοκράτωρ ὑμῶν πεποίηται τῆς πόλεως ἐπιμέλειαν; οὐκοῦν χρὴ καὶ ὑμᾶς ἀντιφιλοτιμεῖσθαι καὶ τὴν πατρίδα κρείττω ποιεῖν, μὰ Δί᾽ οὐ κρήναις οὐδὲ προπυλαίοις: εἰς ταῦτα μὲν γὰρ οὐ δύνασθε ὑμεῖς ἀναλίσκειν οὐδ᾽ ἂν ὑπερβάλοισθέ ποτε οἶμαι τῆν ἐκείνου μεγαλοψυχίαν: ἀλλ᾽ εὐταξίᾳ, κόσμῳ, τῷ δεικνύειν ὑμᾶς αὐτοὺς σώφρονας καὶ βεβαίους. οὕτως γὰρ ἂν οὔτ᾽ ἐπὶ τοῖς γεγονόσι μετανοήσειε καὶ πλείονα ὑμᾶς ἀγαθὰ ἐργάσεται. καὶ ἴσως ἂν αὐτῷ καὶ τῆς ἐνθάδε ἀφίξεως παράσχοιτε πόθον. [96] οὐ γὰρ οὕτως τὸ κάλλος τῶν οἰκοδομημάτων προσάγειν αὐτὸν δύναται: πάντα γὰρ κρείττω καὶ πολυτελέστερα ἔχει τῶν ὅπου δήποτε: ἀλλ᾽ ὅταν ἀκούσῃ τοὺς ὑποδεξομένους αὐτὸν εὐνοίας καὶ πίστεως ἀξίους καὶ τῶν πεμπομένων ἕκαστος καὶ διοικούντων ὑμᾶς προτιμήσῃ. μὴ γὰρ οἴεσθε ὑμᾶς μὲν πυνθάνεσθαι περὶ τῶν καταπλεόντων, ὁποῖοί τινες τυγχάνουσιν ὄντες, καὶ τοιαύτην ἔχειν γνώμην εὐθὺς πρὸς αὐτούς, οἵας ἂν μετάσχητε τῆς φήμης, ἐκείνους δὲ περὶ ὑμῶν μὴ πολυπραγμονεῖν, ὁποῖος ὁ τῶν Ἀλεξανδρέων δῆμος. οὐκοῦν ἂν ἀκούσωσιν ὅτι φρόνιμος, ἀλλ᾽ οὐχ οἷα τὰ νῦν λεγόμενα, ὡς ἐπτοημένος, ὡς εὐχερής, τὰ μικρὰ θαυμάζων, ἥττων τοῦ τυχόντος πραγμάτων, ἐραστὴς ἡνιόχων καὶ κιθαρῳδῶν, οὐκ ἄδηλον ὅπως ἕξουσιν. [97] Θεόφιλόν φασι παρ᾽ ὑμῖν γενόμενον ἄνδρα σοφὸν σιωπᾶν πρὸς ὑμᾶς καὶ μηδὲν ἐθέλειν διαλέγεσθαι. καίτοι τίνα γνώμην νομίζετε αὐτὸν ἔχειν; πότερον ὡς σοφοὺς ὑμᾶς καὶ μὴ δεομένους θεραπείας; ἢ μᾶλλον ὡς ἀνιάτων ἀπεγνωκέναι; [p. 296] παραπλήσιον γάρ, ὥσπερ εἴ τις τῶν ἐμπόρων πολλὰ καὶ τίμια ἔχων καταπλεύσειεν εἰς πόλιν, ἔπειθ᾽ ὑπ᾽ ἀνέμων τινῶν ἢ τύχης ἄλλης κρατούμενος καὶ διατρίβων ἐκεῖ χρόνον συχνὸν μήτε προθείη τῶν ὠνίων μηδὲν μήτε δείξειε μηδέποτε: δῆλον γὰρ ὡς ἐσχάτην τινὰ αὐτῶν πενίαν κατεγνωκὼς ἢ ἀπειρίαν οὐκ ἂν θέλοι μάτηνἐνοχλεῖσθαι, σαφῶς εἰδὼς ὅτι οὔτ᾽ ἂν ὠνήσαιτο τῶν ἀνθρώπων τούτων οὐθεὶς οὔτ᾽ ἂν ἴσως προσέλθοι. [98] καὶ Θεόφιλος τοίνυν πολλὰ ἔχων καὶ μεγάλα ἔνδον ὤνια παρ᾽ αὑτῷ ταῦτα, συνειδὼς ὑμῖν τὴν ἐσχάτην ἀπορίαν, οὐ χρημάτων, ἀλλὰ νοῦ καὶ συνέσεως. τοιγαροῦν τέθνηκε κατασιωπήσας ὑμῶν τὴν πόλιν, τοῦτ᾽ ἔστι καταδικάσας αὐτήν, καὶ ὑμεῖς τοῦ δεῖνος μὲν πολλάκις ἀκηκόατε καὶ διαμέμνησθε τῶν σκωμμάτων αὐτοῦ καὶ τῶν τοῦ δεῖνος ᾀσμάτων, Θεοφίλου δὲ οὐκ οἶδα εἴ ποτε ἠκούσατε: ὥσπερ ἔφη τις τοὺς ἐν τῇ Ἀττικῇ κανθάρους, τοῦ καθαρωτάτου μέλιτος ὄντος, τοῦ μὲν μηδέποτε γεύσασθαι, μηδ᾽ ἂν ἐκχέηται, τῆς δὲ ἑτέρας τροφῆς. [99] ἀλλ᾽ ἐστὲ ἱλαροὶ καὶ σκῶψαι πάντων δεινότατοι. οὐ δήμου τὸ ἐπιτήδευμα: πόθεν; οὐδὲ πόλεως, ἀλλὰ Θερσίτου τινός: αὐτὸν γοῦν ἐκεῖνον εἴρηκεν Ὅμηρος ἐν τοῖς πᾶσιν Ἕλλησιν ἀφικέσθαι γελωτοποιόν:

ἀλλ᾽ ὅτι οἱ εἴσαιτο γελοίιον Ἀργείοισιν

ἔμμεναι.

ἀλλ᾽ οὐ τὸ γελοῖον ἀγαθόν ἐστιν οὐδὲ τίμιον, ἀλλὰ τὸ χαίρειν: ἀπορίᾳ δὲ καὶ ἀγνοίᾳ χαρᾶς ἄνθρωποι διώκουσι γέλωτα. τὴν γοῦν βοτάνην ἀκηκόατε τὴν σαρδόνιον καλουμένην, ἣ γέλωτα μὲν ποιεῖ, [100] χαλεπὸν δὲ τοῦτον καὶ ἐπ᾽ ὀλέθρῳ. μὴ οὖν σφόδρα οὕτως περιέχεσθετούτου, μηδὲ ἀμούσους καὶ φορτικὰς καὶ ἀμαθεῖς ποιεῖτε τὰς Χάριτας, ἀλλὰ μᾶλλον Εὐριπίδην μιμεῖσθε οὕτω λέγοντα:

μὴ παυσαίμην τὰς Χάριτας

Μούσαις ἀναμιγνύς, ἁδίσταν συζυγίαν:

[p. 297] ἵνα μὴ τὸ Μουσεῖον ὑμῖν ἄλλως εἶναι δοκῇ τόπος ἐν τῇ πόλει, καθάπερ οἶμαι καὶ ἄλλοι τόποι μάτην προσαγορεύονται, τὸ πρᾶγμα μὴ ἔχοντες μετὰ τοῦ ὀνόματος. [101] ἀλλὰ γὰρ δέδοικα μὴ κἀμοὶ συμβέβηκεν ὅ φασιν Αἰγυπτίων τινὶ τῶν σφόδρα ἀρχαίων μουσικῷ. ἐκείνῳ γὰρ τὸ δαιμόνιόν ποτε προειπεῖν καθ᾽ ὕπνον ὡς εἰς ὄνου ὦτα ᾄσεται. καὶ δὴ τὸν μὲν ἄλλον χρόνον οὐ προσεῖχεν οὐδὲ ἐφρόντιζε τοῦ ὀνείρατος, ὡς οὐδενὸς ὄντος. ἐπεὶ δὲ ὁ τύραννος τῶν Σύρων ἧκεν εἰς Μέμφιν, ἐκπληττομένων αὐτὸν τῶν Αἰγυπτίων ἐκάλεσεν. ἐπεδείκνυτο οὖν πάσῃ προθυμίᾳ καὶ τἀκριβέστερα τῆς τέχνης: ὁ δέ, οὐ γὰρ ἦν οἱ σύνεσις μουσικῆς, ἐκέλευε παύσασθαι αὐτὸν ἀτιμάσας. ὁ δὲ ἀναμνησθεὶς ἐκείνου τοῦ ὀνείρατος, Τοῦτ᾽ ἦν ἄρα, ἔφη, τὸ εἰς ὄνου ὦτα ᾄδειν. ὁ δὲ τύραννος ἀκούσας τῶν ἑρμηνέων οἷα ἔλεγεν ἔδει καὶ ἐμαστίγου τὸν ἄνδρα, καὶ τοῦτο πολέμου λέγουσιν αἴτιον γενέσθαι.

ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ, ИЛИ ПЕРВАЯ ТАРСИЧЕСКАЯ, БЕСЕДА

ΤΑΡΣΙΚΟΣ ΠΡΩΤΟΣ.

ἐγὼ θαυμάζω τί ποτ᾽ ἐστὶ τὸ ὑμέτερον καὶ τί προσδοκῶντες ἢ βουλόμενοι τοὺς τοιούτους ἀνθρώπους διαλέγεσθαι ὑμῖν ζητεῖτε, πότερον εὐφώνους οἴεσθε εἶναι καὶ φθέγγεσθαι ἥδιον τῶν ἄλλων, ἔπειτα ὥσπερ ὀρνέων ποθεῖτε ἀκούειν μελῳδούντων ὑμῖν ἢ δύναμιν ἄλλην ἔχειν ἔν τε ὀνόμασι καὶ διανοήμασι δριμυτέρας τινὸς πειθοῦς καὶ τῷ ὄντι δεινῆς, ἣν καλεῖτε ῥητορικήν, ἔν τε ἀγοραῖς καὶ περὶ τὸ βῆμα δυναστεύουσαν, ἤ τινα ἔπαινον καθ᾽ αὑτῶν ἀκούσεσθαι οἰόμενοι καὶ δημόσιον ὕμνον τῆς πόλεως, περί τε Περσέως καὶ Ἡρακλέους καὶ τοῦ Ἀπόλλωνος τῆς τριαίνης καὶ περὶ χρησμῶν [p. 298] τῶν γενομένων, καὶ ὥς ἐστε Ἕλληνες καὶ Ἀργεῖοι καὶ ἔτι βελτίους, [2] καὶ ἀρχηγοὺς ἔχετε ἥρωας καὶ ἡμιθέους, μᾶλλον δὲ Τιτᾶνας: ἔτι δὲ οἶμαι περί τε τῆς χώρας καὶ τῶν ὀρῶν τῶν κατ᾽ αὐτὴν καὶ τοῦδε τοῦ Κύδνου, ὡς δεξιώτατος ἁπάντων ποταμῶν καὶ κάλλιστος, οἵ τε ἀπ᾽ αὐτοῦ πίνοντες ἀφνειοὶ καὶ μακάριοι καθ᾽ Ὅμηρον.ταῦτα γὰρ ἐστὶ μὲν ἀληθῆ, καὶ συνεχῶς αὐτὰ ἀκούετε τῶν τε ποιητῶν ἐν μέτροις καὶ ἄλλων ἀνδρῶν αὐτὸ τοῦτο ἔργον πεποιημένων ἐγκωμιάζειν, δεῖται δὲ μεγάλης τινὸς παρασκευῆς καὶ δυνάμεως. [3] τί οὖν ἡμᾶς ἐλπίζετε ἐρεῖν; ἢ τί μάλιστα ἀκοῦσαι σπεύδετε παρὰ ἀνδρῶν οὐκ εὐτραπέλων οὐδὲ πρὸς χάριν ὁμιλεῖν εἰδότων οὐδὲ αἱμύλων οὐδὲ ὑπὸ τρυφῆς ἰόντων ἐπὶ τοὺς λόγους; ὅτι μὲν γὰρ οὐ χρήματα ἐλπίζοντες παρ᾽ ἡμῶν οὐδὲ ἄλλο τι δῶρον καὶ πάνυ ἐπίσταμαι. φέρε οὖν ἔγωγε εἴπω τὴν ἐμαυτοῦ ὑπόνοιαν. [4] δοκεῖτέ μοι πολλάκις ἀκηκοέναι θείων ἀνθρώπων, οἳ πάντα εἰδέναι φασὶ καὶ περὶ πάντων ἐρεῖν ᾗ διατέτακται καὶ τίνα ἔχει φύσιν,περί τε ἀνθρώπων καὶ δαιμόνων καὶ περὶ θεῶν, ἔτι δὲ γῆς καὶ οὐρανοῦ καὶ θαλάττης, καὶ περὶ ἡλίου καὶ σελήνης καὶ τῶν ἄλλων ἄστρων, καὶ περὶ τοῦ σύμπαντος κόσμου, καὶ περὶ φθορᾶς καὶ γενέσεως καὶ μυρίων ἄλλων. ἔπειτ᾽ οἶμαι προσελθόντες ὑμῶν πυνθάνονται τί βούλεσθε αὐτοὺς εἰπεῖν καὶ περὶ τίνος, κατὰ τὸν Πίνδαρον,Ἰσμηνὸν ἢ χρυσηλάκατον Μελίαν ἢ Κάδμον: ὅ, τι δ᾽ ἂν ἀξιώσητε ὑμεῖς, ἔνθεν ἑλὼν ἄθρουν καὶ πολὺν ἀφήσει τὸν λόγον, ὥσπερ τι ῥεῦμα ἄφθονον ἐν αὐτῷ κατακεκλειμένον. [5] ἔπειθ᾽ ὑμεῖς ἀκούοντες τὸ μὲν ἐξετάζειν καθ᾽ ἕκαστον ἢ ἀπιστεῖνἀνδρὶ σοφῷ φαῦλον ἡγεῖσθε καὶ ἄκαιρον, ἄλλως δὲ τῇ ῥώμῃ καὶ τῇ ταχυτῆτι τῶν λόγων ἐπαίρεσθε καὶ πάνυ χαίρετε ἀπνευστὶ ξυνείροντος τοσοῦτον ὄχλον ῥημάτων, καὶ πεπόνθατε ὅμοιον τοῖς ὁρῶσι τοὺς ἵππους τοὺς ἀπὸ ῥυτῆρος θέοντας: οὐδὲν ὠφελούμενοι [p. 299] θαυμάζετε δὲ ὅμως καὶ μακάριόν φατε κτῆμα. καίτοι καὶ τοῖς ἵπποις ἰδεῖν ἔστιν οὐ τοὺς δεσπότας χρωμένους πολλάκις, ἀλλὰ φαῦλον ἀνδράποδον. [6] ἡ μὲν οὖν τοιάδε ἀκρόασις θεωρία τις οὖσα καὶ πομπὴ παραπλήσιον ἔχει τι ταῖς ἐπιδείξεσι τῶν καλουμένων ἰατρῶν, οἳ προκαθίζοντες ἐν τῷ μέσῳ ξυμβολὰς ἄρθρων καὶ ὀστέων συνθέσεις καὶ παραθέσεις καὶ τοιαῦθ᾽ ἕτερα ἐπεξίασι, πόρους καὶ πνεύματα καὶ διηθήσεις. οἱ δὲ πολλοὶ κεχήνασι καὶ κεκήληνται τῶν παιδίων μᾶλλον. ὁ δ᾽ ἀληθὴς ἰατρὸς οὐκ ἔστι τοιοῦτος οὐδὲ οὕτως διαλέγεται τοῖς ὄντως δεομένοις: πόθεν; ἀλλὰ προσέταξε τί δεῖ ποιεῖν, καὶ φαγεῖν βουλόμενον ἢ πιεῖν ἐκώλυσε, καὶ [7] λαβὼν ἔτεμεν ἀφεστηκός τι τοῦ σώματος. ὥσπερ οὖν εἰ συνελθόντες οἱ κάμνοντες εἶτ᾽ ἐπὶ τὸν ἰατρὸν ἐπεκώμαζον καὶ κωθωνίζεσθαι ἠξίουν, οὐκ ἂν αὐτοῖς κατ᾽ ἐλπίδα τὸ πρᾶγμα ἀπήντησεν, ἀλλ᾽ ἴσως ἠγανάκτουν πρὸς τὴν ὑποδοχήν, ταὐτό μοι πεπονθέναι δοκοῦσιν οἱ πολλοὶ ξυνιόντες ἐπὶ τὸν τοιοῦτον καὶ λέγειν κελεύοντες, ἄγευστοι δῆλον ὅτι τῶν τῆς ἀληθείας ὄντες λόγων, ἔπειθ᾽ ἡδύ τι καὶ προσηνὲς ἀκούσεσθαι προσδοκῶντες. φέρε δὴ πρὸς τῶν θεῶν, ἆρα ἀνέξεσθε, εἰ μὴ πάνυ τις τῇ παρρησίᾳ χρῷτο μηδὲ ἐπὶ πάντα ἔρχοιτο τὰ προσόντα ὑμῖν, ἀλλ᾽ ἓν εἴποι τι μόνον ἢ δεύτερον; [8] σκοπεῖτε δὴ μὴ ταὐτὸ πάσχητε Ἰλιεῦσιν ἐκείνοις, οἳ τραγῳδόν τινα ἐπιδημήσαντα ἠνώχλουν, ἐπιδείξασθαι κελεύοντες: ὁ δὲ ἐᾶν αὐτοὺς ἠξίου καὶ τὴν ἡσυχίαν ἄγειν. ὅσῳ γὰρ ἄν, ἔφη, κρεῖττον ἀγωνίσωμαι, τοσούτῳ φανήσεσθε ὑμεῖς ἀτυχέστεροι. τὸν οὖν φιλόσοφον κρεῖττόν ἐστι τοῖς πολλοῖς σιωπῶντα ἐᾶν. [9] σκοπεῖτε δὲ τὸ πρᾶγμα οἷόν ἐστιν. Ἀθηναῖοι γὰρ εἰωθότες ἀκούειν κακῶς, καὶ νὴ Δία ἐπ᾽ αὐτὸ τοῦτο συνιόντες εἰς τὸ θέατρον ὡς λοιδορηθησόμενοι, καὶ προτεθεικότες ἀγῶνα καὶ νίκην τοῖς ἄμεινον αὐτὸ πράττουσιν, οὐκ αὐτοὶ τοῦτο εὑρόντες, ἀλλὰ τοῦ θεοῦ συμβουλεύσαντος, Ἀριστοφάνους μὲν ἤκουον καὶ Κρατίνου καὶ [p. 300] Πλάτωνος, καὶ τούτους οὐδὲν κακὸν ἐποίησαν. ἐπεὶ δὲ Σωκράτης ἄνευ σκηνῆς καὶ ἰκρίων ἐποίει τὸ τοῦ θεοῦ πρόσταγμα, οὐ κορδακίζων οὐδὲ τερετίζων, οὐχ ὑπέμειναν. [10] ἐκεῖνοι μὲν γὰρ ὑφορώμενοι καὶ δεδιότες τὸν δῆμον ὡς δεσπότην ἐθώπευον, ἠρέμα δάκνοντες καὶ μετὰ γέλωτος, ὥσπερ αἱ τίτθαι τοῖς παιδίοις, ὅταν δέῃ τιτῶν ἀηδεστέρων πιεῖν αὐτά, προσφέρουσι μέλιτι χρίσασαι τὴν κύλικα. τοιγαροῦν ἔβλαπτον οὐχ ἧττον ἤπερ ὠφέλουν, ἀγερωχίας καὶ σκωμμάτων καὶ βωμολοχίας ἀναπιμπλάντες τὴν πόλιν. ὁ δὲ φιλόσοφος ἤλεγχε καὶ ἐνουθέτει. [11] καὶ μὴν ὅσῳ τὸ λοιδορεῖν καὶ τὴν ἀβελτερίαν τὴν ἑκάστου καὶ τὴν πονηρίαν φανερὰν ποιεῖν κρεῖττόν ἐστι τοῦ χαρίζεσθαι διὰ τῶν λόγων καὶ τοῖς ἐγκωμίοις θρύπτειν τοὺς ἀκούοντας, οὐχ ἥκιστα ἐκεῖθεν εἴσεσθε. δύο γὰρ ποιητῶν γεγονότων ἐξ ἅπαντος τοῦ αἰῶνος, οἷς οὐδένα τῶν ἄλλων ξυμβάλλειν ἄξιον, Ὁμήρου τε καὶ Ἀρχιλόχου, τούτων Ὅμηρος μὲν σχεδὸν πάντα ἐνεκωμίασε, καὶ θηρία καὶ φυτὰ καὶ ὕδωρ καὶ γῆνκαὶ ὅπλα καὶ ἵππους, καὶ οὐδὲν ἔσθ᾽ ὅτου μνησθεὶς χωρὶς ἐπαίνου τε καὶ τιμῆς, ὡς ἂν εἴποι τις, παρῆλθεν. ὃν γοῦν μόνον ἐξ ἁπάντων ἐβλασφήμησε Θερσίτην, καὶ τοῦτον λιγὺν εἶναί φησιν ἀγορητήν. [12] Ἀρχίλοχος δὲ ἐπὶ τὴν ἐναντίαν ἧκε, τὸ ψέγειν, ὁρῶν οἶμαι τούτου μᾶλλον δεομένους τοὺς ἀνθρώπους, καὶ πρῶτοναὑτὸν ψέγει. τοιγαροῦν μόνος καὶ μετὰ τὴν τελευτὴν καὶ πρὶν ἢ γενέσθαι τῆς μεγίστης ἔτυχε μαρτυρίας παρὰ τοῦ δαιμονίου. τὸν μέν γε ἀποκτείναντα αὐτὸν ὁ Ἀπόλλων ἐξελαύνων ἐκ τοῦ νεὼ Μουσῶν αὐτὸν ἀνεῖπε θεράποντα ἀνῃρηκέναι. καὶ τὸ δεύτερον, ὡς ἀπελογεῖτο ἐν πολέμῳ λέγων ἀποκτεῖναι, πάλιν Μουσῶν θεράπονταἔφη τὸν Ἀρχίλοχον. τῷ πατρὶ δὲ αὐτοῦ χρωμένῳ πρὸ τῆς γενέσεως ἀθάνατόν οἱ παῖδα γενήσεσθαι προεῖπεν. [13] ὥσθ᾽ ὁ λοιδορεῖν ἱκανὸς καὶ καθάπτεσθαι καὶ φανερὰ τῷ λόγῳ ποιεῖν τὰ ἁμαρτήματα δῆλον ὅτι κρείττων ἐστὶ καὶ προκέκριται τῶν ἐπαινούντων. εἰ δ᾽ ἄρα ὑμεῖς ἐπαινούμενοι μᾶλλον ἥδεσθε, ἐπ̓ἄλλους ὑμῖν ἰτέον. ὅταν οὖν πρῶτον αὑτόν τινα ἴδητε κολακεύοντα ἐν ἅπασιν οἷς ποιεῖ καὶ χαριζόμενον ἐν τροφαῖς, ἐν ἐσθῆσι, καὶ [p. 301] περιιόντα ἀκόλαστον, τοῦτον οἴεσθε κολακεύσειν καὶ ὑμᾶς καὶ παρὰ τούτου προσδοκᾶτε λόγον ἡδύν, ὃν ὑμεῖς ἔπαινον ὀνομάζετε, τρυφῶντα δὴ παρὰ τρυφῶντος. [14] ὅταν δὲ αὐχμηρόν τινα καὶ συνεσταλμένον ἴδητε καὶ μόνον βαδίζοντα, πρῶτον αὑτὸν ἐξετάζοντα καὶ λοιδοροῦντα, μὴ ζητεῖτε παρὰ τοῦ τοιούτου μηδεμίαν θωπείαν μηδὲ ἀπάτην, μηδὲ τὸν δεξιὸν ἐκεῖνον καὶ προσηνῆ λόγον, ὃς δὴ μάλιστα διατρίβει περὶ δήμους καὶ σατράπας καὶ τυράννους.

οὔτοι τοιοίδ᾽ εἰσὶν ὑποδρηστῆρες ἐκείνων,

ἀλλὰ νέοι, χλαίνας εὖ εἱμένοι ἠδὲ χιτῶνας,

αἰεὶ δὲ λιπαροὶ κεφαλὰς καὶ καλὰ πρόσωπα.

οἵδε μὲν γὰρ ὥσπερ ἐπίκωμοί τινες ἥκουσιν εἰς τὸν βίον αὐλούμενοι καὶ ᾀδόμενοι καὶ μεθύοντες εἰς ἑορτήν τινα καὶ πανήγυριν ἀσώτων εἰσβεβληκέναι νομίζοντες. [15] ἀλλ᾽ ὅστις ἰδὼν ὅσα δεινὰ καὶ δυσχερῆ καὶ ὅτι μεστὰ πάντα πολεμίων καὶ ἐχθρῶν, ὅπου τρυφὴ καὶ ἀπάτη δυναστεύουσιν,

αὐτόν μιν πληγῇσιν ἀεικελίῃσι δαμάσσας,

σπεῖρα κάκ᾽ ἀμφ᾽ ὤμοισι βαλών, οἰκῆι ἐοικώς,

ἀνδρῶν θρυπτομένων κατέδυ πόλιν εὐρυάγυιαν:

ἐπ᾽ οὐδενὶ κακῷ τῶν πέλας, ὥσπερ Ὀδυσσεὺς ἐπὶ κακῷ τῶν μνηστήρων ἧκε τοιοῦτος, ἀλλὰ τοὐναντίον ζητῶν ἂν ἄρα τι δύνηται λαθὼν ἀγαθὸν ἐργάσασθαι: τί δὴ κινεῖτε τὸν τοιοῦτον ἢ τί προκαλεῖσθε δύσκολόν τινα καὶ ἄγριον ὑμῖν φανούμενον δημηγόρον; οὐ γὰρ ὑμῶν παρεσκεύασται τὰ ὦτα δέξασθαι τραχεῖς τε καὶ στερεοὺς λόγους: ἀλλ᾽ ὥσπερ ἀσθενεῖς ὁπλαὶ κτηνῶν τῶν ἐν μαλακοῖς τε καὶ λείοις τραφέντων χωρίοις, ὁμοίως ὦτα τρυφερὰ ἐν κολακείᾳ τραφέντα καὶ λόγοις ψευδέσι. [16] τί οὖν προθυμεῖσθε ἀκούειν ὧν οὐκ ἀνέξεσθε; ἀλλὰ μὴν τοιοῦτον πεπόνθατε οἷον Αἴσωπος ἔφη τοὺς ὀφθαλμοὺς παθεῖν, ἐπειδὴ ἑαυτοὺς μὲν ἐνόμιζον πλείστου εἶναι ἀξίους, τὸ στόμα δὲ ἑώρων ἀπολαῦον τῶν τε ἄλλων καὶ δὴ τοῦ μέλιτος ἡδίστου ὄντος. οὐκοῦν ἠγανάκτουν τε καὶ ἐμέμφοντο τῷ ἀνθρώπῳ. ἐπεὶ δὲ αὐτοῖς ἐνῆκε τοῦ μέλιτος, [p. 302] οἱ δὲ ἐδάκνοντό τε καὶ ἐδάκρυον καὶ δριμὺ καὶ ἀηδὲς αὐτὸ ἡγοῦντο. μὴ οὖν καὶ ὑμεῖς ἐπιζητεῖτε γεύσασθαι τῶν ἐκ φιλοσοφίας λόγων, ὥσπερ ὀφθαλμοὶ μέλιτος: ἔπειτα οἶμαι καὶ δακνόμενοι δυσχερανεῖτε καὶ φήσετε ἴσως οὐδαμῶς φιλοσοφίαν εἶναι τὸ τοιοῦτον, ἀλλὰ λοιδορίαν καὶ βλάβην. [17] ἡγεῖσθε μὲν γάρ, ὦ ἄνδρες, εὐδαίμονας ἑαυτοὺς καὶ μακαρίους, ἐπειδὴ πόλιν τε μεγάλην οἰκεῖτε καὶ χώραν ἀγαθὴν νέμεσθε καὶ πλεῖστα δὴ καὶ ἀφθονώτατα παρ᾽ αὑτοῖς ὁρᾶτε τὰ ἐπιτήδεια, καὶ ποταμὸς ὑμῖν οὗτος διὰ μέσης διαρρεῖ τῆς πόλεως, πρὸς τούτοις δὲ μητρόπολις ἡ Ταρσὸς τῶν κατὰ Κιλικίαν. ὁ δὲἈρχίλοχος, ὅν φημι τῷ Ἀπόλλωνι ἀρέσαι, περὶ στρατηγοῦ λέγων οὕτω φησίν:

οὐ φιλέω μέγαν στρατηγὸν οὐδὲ διαπεπλιγμένον

οὐδὲ βοστρύχοισι γαῦρον οὐδ᾽ ὑπεξυρημένον:

ἀλλά μοι, φησίν, εἴη ῥαιβός, ἀσφαλῶς βεβηκὼς καὶ ἐπὶ κνήμαισιν [18] δασύς. μὴ οὖν αὐτὸν οἴεσθε στρατηγὸν μὲν μὴ ἀγαπᾶν οἷον εἴρηκε, μηδ᾽ ἐν σώματος μεγέθει καὶ κόμῃ τίθεσθαι τὸ τοῦ στρατηγοῦ ὄφελος, πόλιν δ᾽ ἂν ἐπαινέσαι ποτὲ εἰς ταῦτα ὁρῶντα, ποταμοὺς καὶ βαλανεῖα καὶ κρήνας καὶ στοὰς καὶ πλῆθος οἰκιῶν καὶ μέγεθος: κόμῃ γὰρ ἀτεχνῶς καὶ βοστρύχοις ταῦτα ἔοικεν: ἀλλ̓ἔμοιγε δοκεῖ μᾶλλον ἂν τούτων προκρῖναι σμικράν τε καὶ ὀλίγην σωφρόνως οἰκουμένην κἂν ἐπὶ πέτρας. [19] ἀλλὰ Ἀρχίλοχος μὲν οὕτως εἶπεν, Ὅμηρος δὲ πῶς; οὐχ ὁ μὲν Ὀδυσσεὺς νησιώτης ἦν οὐδὲ τῶν συμμέτρων νήσων: πόθεν; οὐδὲ τῶν ἐγκάρπων, ἀλλ᾽ ἣν μόνον ἐπαινέσαι θέλων αἰγίβοτον εἴρηκεν. ἀλλ᾽ ὅμως φησὶ τῇ τούτουβουλῇ τε καὶ γνώμῃ καὶ τὴν Τροίαν αἱρεθῆναι, τηλικαύτην πόλιν καὶ τοσούτων ἄρχουσαν,

ὅσσον Λέσβος ἄνω μακάρων ἕδος ἐντὸς ἐέργει.

καὶ Φρυγίη καθύπερθε καὶ Ἑλλήσποντος ἀπείρων:

[20] ἣν πάντας φησὶ μυθεῖσθαι πολύχρυσον, πολύχαλκον. μή τι οὖνὤνησεν αὐτοὺς ἢ τοῦ πλούτου τὸ μέγεθος ἢ τῶν ὑπηκόων ἢ τῶν [p. 303] συμμάχων τὸ πλῆθος ἢ τῶν πεδίων ἢ τῆς Ἴδης τὸ κάλλος ἢ τοῦ Σιμόεντος ἢ τοῦ Ξάνθου τοῦ δινήεντος, ὃν ἀθάνατος τέκετο Ζεύς. καίτοι φησὶ καὶ πηγάς τινας πάνυ καλὰς ἐν τῷ προαστείῳ, τὴν μὲν ἀλεεινὴν καὶ σφόδρα προσηνοῦς ὕδατος, ὥστε καὶ καπνὸν ἀπ᾽ αὐτῆς ἐγείρεσθαι, τὴν δ᾽ ἐοικυῖαν τῇ ψυχρότητι κρυστάλλῳ τοῦ θέρους, ὥστε καὶ θέρους καὶ χειμῶνος μὴ δυσχερῶς πλύνειν τὰς καλὰς Τρώων θυγατέρας. [21] οὐ μόνον δὲ πλούτῳ καὶ χώρας ἀρετῇ καὶ πλήθει διέφερον, ἀλλὰ καὶ ἄνθρωποι κάλλιστοι παρ᾽ αὐτοῖς ἐγίγνοντο, καὶ ἄνδρες καὶ γυναῖκες, καὶ ἵπποι τάχιστοι, καὶ θεοφιλεῖς ἐδόκουν εἶναι, καὶ τείχει καρτερωτάτῳ περιπεφραγμένοι ἦσαν. τὸ μέν γε τεῖχος αὐτοῖς Ποσειδῶνος ἔργον ἦν καὶ Ἀπόλλωνος. ὁ δὲ Ζεὺς τῶν ὑπὸ τὸν ἥλιον πόλεων ἐκείνην ἔφη μάλιστα ἀγαπῆσαι. τάχος δ᾽ ἵππων, ὥστε ἐπ᾽ ἄκρων θεῖν τῶν σταχύων. ἐπὶ κάλλει δὲ Γανυμήδην ὁ Ζεὺς ἐποιήσατο οἰνοχόον. Ἀλεξάνδρῳ δὲ ἐκ τῆς Ἑλλάδος ἐπηκολούθησεν ἡ ἀρίστη τῶν ἐκεῖθεν γυναικῶν. τὴν δὲ Κασσάνδραν Ὅμηρος οὔ φησι λείπεσθαι τῆς Ἀφροδίτης τὸ εἶδος. [22] ἀλλ᾽ ὅμως, ἐπειδὴ τρυφὴ καὶ ὕβρις εἰσῆλθεν αὐτοὺς καὶ παιδείας καὶ σωφροσύνης οὐδὲν ᾤοντο δεῖσθαι, πολὺ πάντων ἀτυχέστατοι γεγόνασιν. οὐχ ἡ σύμπασα χθὼν ταῖς συμφοραῖς αὐτῶν διατεθρύληται; καὶ οὐδὲν ὤνησεν αὐτοὺς οὔτε τῶν ἵππων τὸ τάχος οὔτε ὁ Ζεὺς οὔτε ὁ Γανυμήδης, ἀλλ᾽ ὑπ᾽ ἀνδρὸς ἐξ οὕτω λυπρᾶς καὶ ἀδόξου πόλεως ἀπώλοντο, καὶ ἴσχυσεν ὁ τῆς Ἰθάκης πολίτης περιγενέσθαι τῶν ἐκ τοῦ Ἰλίου πάντων, καὶ τὴν εὐρυάγυιαν ἅπασαν [23] πορθῆσαι καὶ ἀνελεῖν; οὐδὲ γὰρ οὐδ᾽ οἱ θεοὶ φιλοῦσιν ἔτι τοὺς ἀσελγεῖς καὶ ἄφρονας καὶ ἀκολάστους καὶ πρὸς ὕβριν ἐγκλίνοντας καὶ ῥᾳθυμίαν καὶ τρυφήν. ὥστε μὴ τούτοις θαρρεῖτε μηδὲ ἀποδέχεσθε τὸν συνηδόμενον ὑμῖν καὶ θαυμάζοντα λόγον μηδὲ τοὺς δεινοὺς ἐγκωμιάζειν: οὗτοι μὲν γὰρ ἐξαπατῶσιν ὑμᾶς καὶ μάτην ἐπαίρουσιν, ὥσπερ νηπίους παῖδας: ἀλλὰ μᾶλλον, ὃς ὑμῖν δείξει [p. 304] τι τῶν ἁμαρτημάτων, καὶ πρῶτον ἁπάντων, ἂν δύνηται, παρασκευάσει φρονεῖν ὑμᾶς, ὅτι τούτων ἕνεκεν, ὧν εἶπον, οὐκ ἐστὲ εὐδαίμονες, οὐδ᾽ ἂν ὁ Νεῖλος ὑμῶν διέρχηται τὴν πόλιν τῆς Κασταλίας γενόμενος διαυγέστερος, οὐδ᾽ ἂν ὁ Πακτωλὸς ἐνθάδε φανεὶς μὴ κατὰ ψῆγμα τὸ χρυσίον ὑμῖν φέρῃ, καθάπερ φασὶ Λυδοῖς πρότερον,ἀλλ᾽ ἄθρουν ὥσπερ ἰλύν, μηδ᾽ ἂν Αἴγυπτον ἢ Βαβυλῶνα τῇ πολυτελείᾳ τῶν οἰκοδομημάτων ὑπερβάλλησθε. [24] εἰ γὰρ ταῦτα δύναται ποιεῖν ἀνθρώπους μακαρίους, ποταμὸς ἢ κρᾶσις ἀέρος ἢ τόπος γῆς ἢ καὶ θαλάττης λιμένες ἢ ναὸς ἢ τεῖχος, οὐκ ἔστιν εἰπεῖν ὅσων λείπεσθε. Βυζαντίους ἐκείνους ἀκούετε παρ᾽ αὐτὸνοἰκοῦντας τὸν Πόντον, μικρὸν ἔξω τοῦ στόματος, αὐτομάτων ἰχθύων αὐτοῖς ἐπὶ τὴν γῆν ἐκπιπτόντων ἐνίοτε: ἀλλ᾽ ὅμως οὐδεὶς ἂν εἴποι διὰ τὸν ἰχθῦν εὐδαίμονας Βυζαντίους, εἰ μὴ καὶ τοὺς λάρους, οὐδὲ Αἰγυπτίους διὰ τὸν Νεῖλον οὐδὲ Βαβυλωνίους διὰ τὸ τεῖχος. [25] οὐχ ὁ Πηνειὸς δι᾽ ἐρήμου ῥεῖ Θετταλίας; οὐχ ὁ Λάδων διὰ τῆς Ἀρκαδίασἀναστάτου γενομένης; οὐκ αὐτὸς ὁ Κύδνος ἄνω καθαρώτερος; τί οὖν; διὰ τοῦτο βελτίους φήσετε ἐκείνους ἑαυτῶν; ἴσως μὲν ἀληθεύετε, ἐὰν λέγητε: οὐ μὴν ἐρεῖτε. τοὺς γὰρ ἀπείρους τρυφῆς καὶ πανουργίας, τούτους ἐγώ φημι πράττειν ἄμεινον. τί δ᾽ αὐτῆς τῆς Ἰταλίας; οὐ Σύβαρις μὲν ὅσῳ μάλιστα ἐτρύφησεν, τοσούτῳ θᾶττονἀπώλετο; Κρότων δὲ καὶ Θούριοι καὶ Μεταπόντιον καὶ Τάρας, ἐπὶ τοσοῦτον ἀκμάσασαι καὶ τηλικαύτην ποτὲ σχοῦσαι δύναμιν, [26] ποίας πόλεως οὐκ εἰσὶ νῦν ἐρημότεραι; πολὺ δ᾽ ἂν ἔργον εἴη πάντας ἐπεξιέναι τοὺς διὰ τρυφὴν ἀπολωλότας, Λυδοὺς πάλαι, Μήδους, Ἀσσυρίους πρότερον, τὰ τελευταῖα Μακεδόνας: οἳ νεωστὶμὲν τὰ ῥάκη περιῃρημένοι καὶ ποιμένες ἀκούοντες καὶ τοῖς Θρᾳξὶ περὶ τῶν μελινῶν μαχόμενοι τοὺς Ἕλληνας ἐκράτησαν, εἰς τὴν Ἀσίαν διέβησαν, ἄχρις Ἰνδῶν ἦρξαν. ἐπεὶ δὲ τὰ ἀγαθὰ τὰ Περσῶν ἔλαβον, [27] τούτοις ἐπηκολούθησε καὶ τὰ κακά. τοιγαροῦν ἅμα σκῆπτρα καὶ ἁλουργίδες καὶ Μηδικὴ τράπεζα καὶ τὸ γένος αὐτῶν ἐξέλιπεν:ὥστε νῦν εἴ τις διέρχοιτο Πέλλαν, οὐδὲ σημεῖον ὄψεται πόλεως [p. 305] οὐδέν, δίχα τοῦ πολὺν κέραμον εἶναι συντετριμμένον ἐν τῷ τόπῳ. καίτοι μένει τὰ χωρία τῶν πόλεων, ὧν εἶπον, καὶ τῶν ἐθνῶν, οἷα καὶ πρότερον ἦν, καὶ τοὺς ποταμοὺς οὐδεὶς ἄλλοσε ἔτρεψεν, οὐδ᾽ εἴ τι τοιοῦτον ἦν ἕτερον: ἀλλ᾽ ὅμως ὧν ἂν πολυτέλεια καὶ τρυφὴ ἅψηται, τούτοις οὐκ ἔστι πλείω χρόνον διαγενέσθαι. [28] μὴ γὰρ οἴεσθε τοὺς κριοὺς μηδὲ τὰς ἑλεπόλεις καὶ τὰς ἄλλας μηχανὰς οὕτως ἀνατρέπειν ὡς τρυφήν, εἴτε ἄνδρα βούλεταί τις πεπτωκότα ἰδεῖν εἴτε πόλιν. οὐ ποταμός ἐστιν οὐδὲ πεδίον οὐδὲ λιμὴν ὁ ποιῶν εὐδαίμονα πόλιν οὐδὲ χρημάτων πλῆθος οὐδὲ οἰκοδομημάτων οὐδὲ θησαυροὶ θεῶν, οἷς οὐδὲν προσέχει τὸ δαιμόνιον: οὐδ᾽ ἂν εἰς τὰς πόλεις τινὲς μεταφέρωσι τὰ ὄρη καὶ τὰς πέτρας ξὺν πολλῇ ταλαιπωρίᾳ καὶ πόνοις καὶ μυρίοις ἀναλώμασιν: ἀλλὰ σωφροσύνη καὶ νοῦς ἐστι τὰ σῴζοντα. ταῦτα ποιεῖ τοὺς χρωμένους μακαρίους, ταῦτα τοῖς θεοῖς προσφιλεῖς, οὐχὶ λιβανωτὸς οὐδὲ σμύρνα: πόθεν; οὐδὲ ῥίζαι καὶ δάκρυα δένδρων οὐδὲ τὰ Ἰνδῶν καὶ Ἀράβων φρύγανα. [29] ὑμεῖς δέ, ἂν μὲν ἐκ τύχης ὁ ποταμὸς μεταβάλῃ καὶ ῥυῇ θολερώτερος, ἄχθεσθε καὶ πρὸς τοὺς πρῶτον ἐπιδημήσαντας αἰτίαν λέγετε: τὸν δὲ τρόπον τῆς πόλεως μεταβάλλοντα ὁρῶντες καὶ χείρω γιγνόμενον καὶ τεταραγμένον ἀεὶ μᾶλλον οὐ φροντίζετε. ἀλλὰ ὕδωρ μὲν οὐ μόνον πίνειν βούλεσθε καθαρόν, ἀλλὰ καὶ ὁρᾶν: [30] ἦθος δὲ καθαρὸν καὶ μέτριον οὐ ζητεῖτε. καίτοι πολλάκις ἀκοῦσαί τινων ἔστι: μὴ γὰρ ἡμεῖς μόνοι μεταβεβλήκαμεν, ἀλλ᾽ οὐχὶ σχεδὸν ἅπαντες; ἔστι δὲ τοῦτο καθάπερ εἴ τις ἐν λοιμῷ διὰ τὸ πάντας ἢ τοὺς πλείστους νοσεῖν μηδεμίαν ἐθέλοι ποιεῖσθαι πρόνοιαν, ὥστε αὐτὸς ὑγιαίνειν, ἢ νὴ Δία ἐν θαλάττῃ χειμαζόμενος, ἔπειτα πάντας ὁρῶν τοὺς ἐν τῇ νηὶ κινδυνεύοντας ἀμελοῖ τῆς σωτηρίας. τί δέ; ἂν ὅλος καταδύηται στόλος, διὰ τοῦτο ἧττόν ἐστιν ἄτοπον τὸ ξυμβαῖνον; [31] ῾τί οὖν ἁμαρτάνομεν ἡμεῖς;᾿ τὰ μὲν ἄλλα ἐῶ. γελοῖον γάρ, εἴ τις πρὸς τὸν ὅλως οὐκ ἐπιστάμενον κιθαρίζειν, ἔπειτα ὡς ἔτυχε κρούοντα, ἐπιχειροῖ λέγειν ὅ,τι ἥμαρτεν ἢ τίνα φθόγγον παρέβη. [p. 306] τοσοῦτον δὲ μόνον εἰπεῖν ἄξιον, ὃ μηδεὶς ἂν ἀρνήσαιτο. φημὶ δὴ θαυμαστόν τι πάθος ἐν τῇ πόλει ταύτῃ πεπονθέναι πολλούς, ὃ παρ᾽ ἄλλοις τισὶ πρότερον ἤκουον μᾶλλον ἢ παρ᾽ ὑμῖν γιγνόμενον. [32] τί δὲ τοῦτ᾽ ἔστιν ἂν μὴ δύνωμαι δηλῶσαι σαφῶς, ἀλλὰ ὑμεῖς γε πειρᾶσθε ὑπονοεῖν: καὶ μηδέν με νομίσητε τῶν ἀπορρήτων λέγεινμηδ᾽ ὃ κρύπτουσιν οἱ ποιοῦντες, εἰ καὶ σφόδρα δόξει θαυμαστόν. μεταξὺ γοῦν ὀρθοὶ βαδίζοντες, λαλοῦντες οἱ πλείους καθεύδουσιν: εἰ δ᾽ ἐγρηγορέναι τοῖς πλείοσι δοκοῦσιν, οὐδὲν ἂν εἴη τοῦτο. καὶ γὰρ τοὺς λαγὼς φήσει τις ἐγρηγορέναι τῶν ἀπείρων, ἐὰν ἴδῃ κοιμωμένους. πόθεν οὖν ἐγνώσθη τοῦτο; ἐξ ἑτέρων τινῶν, ἃ σημεῖά [33] ἐστι τοῦ καθεύδειν: ἐπεὶ τά γε ὄμματα αὐτῶν ἀναπέπταται. τί οὖν οὗτοι ποιοῦσι κοιμωμένων; πολλὰ μὲν δὴ τά γε ἄλλα: σχεδὸν γὰρ πάντα ὀνείρασιν ἔοικεν αὐτῶν τὰ ἔργα: καὶ γὰρ χαίρουσι μάτην καὶ λυποῦνται καὶ θρασύνονται καὶ δεδοίκασι, μηδενὸς ὄντος, καὶ σπουδάζουσι, καὶ τῶν ἀδυνάτων ἐπιθυμοῦσι, καὶ τὰ μὴ ὄντανομίζουσιν εἶναι, καὶ τῶν ὄντων οὐκ αἰσθάνονται. πλὴν ταῦτα μὲν ἴσως κοινὰ καὶ ἡμῶν ἐστιν. ἐκεῖνο δὲ οἶμαι φανερώτατον ὕπνου τεκμήριον ποιοῦσι, ῥέγκουσιν. οὐ γὰρ ἔχω μὰ τοὺς θεοὺς εἰπεῖν εὐπρεπέστερον. καίτοι καὶ τῶν κοιμωμένων ὀλίγοι μὲν ἀεὶ τοῦτο πάσχουσι: τῶν δὲ ἄλλων τοῖς μεθύουσι ξυμβαίνει καὶ τοῖς ἐμπλησθεῖσι [34] καὶ τοῖς μὴ καλῶς κατακειμένοις. ἐγὼ δέ φημι τοῦτο τὸ ἔργον αἰσχρὰν τὴν πόλιν ποιεῖν καὶ δημοσίᾳ καταισχύνειν, καὶ τὴν μεγίστην ὕβριν εἰς τὴν πατρίδα ὑβρίζειν τοὺς μεθ᾽ ἡμέραν τούτους κοιμωμένους, καὶ δικαίως ἂν αὐτοὺς ἐξορισθῆναι καὶ παρ᾽ ὑμῶν καὶ πανταχόθεν. οὐδὲ γὰρ μέτριόν ἐστι τὸ γιγνόμενον οὐδὲσπανίως συμβαῖνον, ἀλλ᾽ ἀεὶ καὶ πανταχοῦ τῆς πόλεως, κἂν ἀπειλῇ τις κἂν παίζῃ κἂν καταγελᾷ. καὶ τὸ λοιπὸν ἤδη ξύνηθές ἐστι καὶ τοῖς πάνυ σμικροῖς παισί, καὶ τῶν τελείων ὅσοι δοκοῦσιν αἰδεῖσθαι, προάγονται πολλάκις ὥσπερ ἐπὶ δώρῳ τινὶ χρῆσθαι, κἂν ἐπιστήσαντες διατραπῶσιν, ἀνέπνευσαν γοῦν ὅμοιον. [35] εἰ δή τις[p. 307] ὑπῆρχε τοιαύτη πόλις, ὥστε ἀεὶ θρηνούντων ἐν αὐτῇ ἀκούειν καὶ μηδένα δύνασθαι δίχα τῆς δυσφημίας ταύτης προελθεῖν μηδὲ ἐπ᾽ ὀλίγον, πρὸς τοῦ Διὸς ἔστιν ὅστις ἂν ἡδέως ἐπεδήμησεν; καίτοι τὸ μὲν θρηνεῖν, ὡς ἂν εἴποι τις, ἀτυχίας ἐστὶ σημεῖον, τὸ δὲ τοιοῦτον ἀναισχυντίας, ἀσελγείας τῆς ἐσχάτης. οὐκοῦν εἰκὸς ἐν δυστυχέσι μᾶλλον ἀνθρώποις ἐθέλειν διατρίβειν ἢ ἀκολάστοις. ἐγὼ μὲν γὰρ οὐκ ἂν ἑλοίμην ἀκούειν οὐδὲ αὐλούντων διηνεκῶς: ἀλλ᾽ εἴ τις ἔστι τοιοῦτος τόπος, ἐν ᾧ συνεχής ἐστιν ἦχος εἴτε αὐλῶν εἴτε ᾠδῆς εἴτε κιθάρας, οἷον δή φασι τὸν τῶν Σειρήνων εἶναι σκόπελον ἀεὶ μελῳδούμενον, οὐκ ἂν δυναίμην ἐκεῖσε ἐλθὼν διάγειν. [36] τὸν δέ γε ἄγριον τοῦτον καὶ χαλεπὸν ἦχον τίς ἂν μέτριος ἄνθρωπος ὑπομείνειεν; ἀλλ᾽ ἐὰν μέν τις οἴκημα παριὼν ἀκούσῃ τοῦ τοιούτου, δῆλον ὅτι φήσει χαμαιτυπεῖον αὐτὸ εἶναι. τὴν δὲ πόλιν τί φήσουσιν, ἐν ᾗ πανταχοῦ σχεδὸν εἷς ἐπικρατεῖ φθόγγος, καὶ οὔτε καιρὸν οὔτε ἡμέραν οὔτε τόπον ἐξαίρετον οὐδένα ποιοῦνται, ἀλλ᾽ ἐν στενωποῖς, ἐν οἰκίαις, ἐν ἀγοραῖς, παρὰ τὸ θέατρον, ἐν τῷ γυμνασίῳ δυναστεύει τὸ πρᾶγμα; καὶ αὐλοῦντος μὲν ἕωθεν οὐδενὸς ἀκήκοα ἐγὼ μέχρι νῦν ἐν τῇ πόλει, τοῦτο δὲ τὸ θαυμαστὸν μέλος εὐθὺς ἅμα τῇ ἡμέρᾳ κινεῖται. [37] καίτοι με οὐ λέληθεν ὅτι ἴσως τινὲς ληρεῖν με νομίζουσι τὰ τοιαῦτα ἐξετάζοντα, καὶ μηδὲν εἶναι παρὰ τοῦτο, μόνον ἂν τὰ λάχανα ἁμάξαις εἰσφέρητε καὶ πολλοὺς ἄρτους θεωρῆτε ἐν τῷ μέσῳ καὶ τὸ τάριχος ᾖ καὶ τὰ κρέα. σκοπούντων δὲ ὅμως αὐτοὶ τὸ πρᾶγμα οὕτως. εἴ τις αὐτῶν παραγένοιτο εἰς πόλιν, ἐν ᾗ πάντες ὅ, τι ἂν δεικνύωσι τῷ μέσῳ δακτύλῳ δεικνύουσι, κἂν δεξιὰν ἐμβάλλῃ τις, οὕτως ἐνέβαλε, κἂν προτείνῃ τὴν χεῖρα οὕτως, κἂν ὁ δῆμος χειροτονῶσι, κἂν οἱ δικασταὶ τὴν ψῆφον φέρωσι, ποίαν τινὰ ἡγήσονται τὴν πόλιν ταύτην; ἐὰν δὲ ἀνασυράμενοι πάντες βαδίζωσιν, ὥσπερ ἐν λίμνῃ; [38] ἆρα ἀγνοεῖτε ὅτι ταῦτ᾽ ἐστὶ τὰ καθ᾽ ὑμῶν ἀφορμὴν δεδωκότα βλασφημίας, ὥστε δημοσίᾳ κατὰ τῆς πόλεως ἔχειν ὅ, τι λέγωσι τοὺς ἀπεχθῶς ὑμῖν διακειμένους; ἀλλὰ πόθεν τὰς κερκίδας ὑμῖν ἐπιβοῶσιν; καίτοι οὔ [p. 308] φασι δεῖν διαφέρειν οὔθ᾽ ὑμῖν οὔτε τοῖς ἄλλοις ὑπὲρ ὧν ἕτεροι λέγουσιν, ἀλλ᾽ ὑπὲρ ὧν αὐτοὶ ποιεῖτε. φέρε, ἂν καταλάβῃ τοιοῦτον πάθος δημοσίᾳ τινάς, ὥστε γυναικῶν λαβεῖν φωνὴν ἅπαντας καὶ μηδένα δύνασθαι μήτε νέον μήτε πρεσβύτερον ἀνδριστὶ μηδὲν εἰπεῖν: οὐ δόξει χαλεπὸν εἶναι καὶ παντὸς οἶμαι λοιμοῦ βαρύτερον;οὐ γὰρ τὸ πυρέττειν αἰσχρὸν οὐδὲ τὸ ἀποθῄνσκειν: ὥστε πέμποιεν ἂν εἰς θεοῦ καὶ τὸ δαιμόνιον πολλὰ ἱλάσκοιντο. καίτοι τὸ μὲν γυναικῶν ἀφιέναι φωνὴν ἀνθρώπων ἐστὶ φωνὴν ἀφιέναι, [39] καὶ οὐδεὶς ἂν ἀκούων γυναικὸς δυσχεράνειεν. ὁ δὲ τοιοῦτος ἦχος τίνων ἐστίν; οὐχὶ τῶν ἀνδρογύνων; οὐχὶ τῶν τὰ αἰδοῖα ἀποκεκομμένων;οὐδὲ τούτων ἀεὶ καὶ πρὸς ἅπαντας, ἀλλὰ ἴδιον αὐτῶν ὥσπερ ξύμβολον. φέρε δ᾽ εἰ κατεζωσμένοι πάντες ἐβαδίζετε ἢ τυμπανίζοντες, καὶ μηδὲν ὑμῖν ἐδόκει τοῦτ᾽ εἶναι χαλεπόν; εἰ συνέβαινεν ὑμᾶς ὑψηλήν τινα ἔχειν ἄκραν ἢ νὴ Δία ὄρος ὑπερκείμενον, ὥσπερ ἕτεραι πόλεις, ὅπου τις ἀνελθὼν ἕκαστον μὲν σαφῶς ἀκουεινμὴ δύναιτο, τὸν δὲ ξύμπαντα θροῦν, ποῖος ἦχος ὑμῖν ἂν ἀνενεχθῆναι δοκεῖ; ἢ δῆλον ὅτι τοῦ πλείονος ὥσπερ ἐν ἁρμονίᾳ [40] κρατοῦντος; εἰ δὲ ἐκ τῆς ἀκοῆς δέοι τεκμαίρεσθαι περὶ τῶν ἀνθρώπων, ὥσπερ Ὅμηρός φησι προσιόντα τὸν Ὀδυσσέα τῇ αὑτοῦ οἰκίᾳ μὴ περιμεῖναι θεάσασθαι τοὺς μνηστῆρας ἑστιωμένους,ἀλλ᾽ εὐθὺς εἰπεῖν πρὸς τὸν Εὔμαιον, ὡς αὐτὸν ἡ κιθάρα περιήνεγκε, γιγνώσκειν δὴ ὅτι πολλοὶ ἐν αὐτῇ δαῖτα τίθενται: [41] καὶ πάλιν ἐκ τῆς νήσου τῶν Κυκλώπων ἀκούοντα τῶν τε προβάτων βληχωμένων καὶ αὐτῶν τῆς φωνῆς, ὡς ἂν οἶμαι νεμόντων, νοεῖνὅτι ποιμένων τινῶν ἐστιν ἡ χώρα, φέρε καὶ ὑμᾶς εἴ τις ἐκ τοῦ φερομένου ἤχου πόρρωθεν εἰκάζοι, οἵους ἂν ἀνθρώπους ὑπολάβοι εἶναι καὶ τί πράττειν; οὐ γὰρ ἱκανοί ἐστε οὔτε βουκολεῖν οὔτε [p. 309] ποιμαίνειν: καὶ πότερον ὑμᾶς Ἀργείων ἀποίκους, ὡς λέγετε, φήσει τις ἢ μᾶλλον ἐκείνων Ἀραδίων; καὶ πότερον Ἕλληνας ἢ Φοινίκων τοὺς ἀσελγεστάτους; ἐγὼ μὲν γὰρ ἡγοῦμαι μᾶλλον προσήκειν ἀνδρὶ σώφρονι ἐν τοιαύτῃ πόλει κηρὸν ἐπαλεῖψαι τοῖς ὠσὶν ἢ εἰ τὰς Σειρῆνας παραπλέων ἔτυχεν. ὅπου μὲν γὰρ ὑπῆρχε θανάτου κίνδυνος, ὅπου δὲ ἀσελγείας, ὕβρεως, τῆς ἐσχάτης διαφθορᾶς. [42] καὶ πρόσεστιν οὐδεμία τέρψις οὐδ᾽ ἱστορία δήπου. πρότερον μὲν οὖν ἡ παραίνεσις τῶν ἀμεινόνων ἐκράτει, νῦν δ᾽, ὡς ἔοικε, τῶν χειρόνων. θαυμάσαι δ᾽ ἄν τις τὴν αἰτίαν τοῦ ζηλοῦν αὐτὸ τοὺς πλείους ἐνθάδε καὶ συνηθέστερον ἀεὶ γίγνεσθαι προβαῖνον. ὥσπερ Ἰωνική τις ἐκράτησεν ἁρμονία καὶ Δώριος καὶ Φρύγιος ἄλλη καὶ Λύδιος: οὕτως νῦν ἡ τῶν Ἀραδίων κρατεῖ μουσική, καὶ τὰ Φοινίκων ὑμῖν κρούματα ἀρέσκει, καὶ τὸν ῥυθμὸν τοῦτον ἐξαιρέτως ἠγαπήκατε, ὥσπερ ἕτεροι τὸν σπονδεῖον: [43] ἢ καὶ γένος τι πέφηνεν ἀνθρώπων ταῖς ῥισὶν εὔμουσον, ὥσπερ τοὺς κύκνους φασὶ τοῖς πτεροῖς, ἔπειτα τῶν λιγυφώνων τρόπον ὀρνέων τέρπουσιν ἀλλήλους ἔν τε ταῖς ὁδοῖς καὶ παρὰ τὰ ξυμπόσια, μηδὲν δεόμενοι λύρας μηδὲ αὐλῶν — ἀρχαῖα δὴ ταῦτα καὶ σκληρᾶς ἔτι καὶ ἀγροίκου τινὸς μουσικῆς ὄργανα — νῦν δὲ τρόπος ἄλλος ἀνθεῖ, βαρβίτων κρείττων καὶ προσηνέστερος. οὐκοῦν μετὰ χρόνον, καὶ χοροὺς ὑπὸ τῷ μέλει τούτῳ στησόμεθα παίδων καὶ παρθένων ἐπιμελῶς ἐκδιδάξαντες. [44] ἀλλ᾽ ὅτι μὲν ἄχθεσθε ἀκούοντες σαφῶς οἶδα, καὶ προεῖπον ὅτι τοὺς λόγους ἀποδέξεσθε οὐχ ἡδέως. ὑμεῖς δ᾽ ἴσως με περὶ ἄστρων καὶ γῆς ἐδοκεῖτε διαλέξεσθαι. καὶ τινὲς μὲν ὑμῶν ὀργίζονται καί φασί με ὑβρίζειν τὴν πόλιν, τοὺς δὲ ταῦτα ποιοῦντας οὐκ αἰτιῶνται: τινὲς δὲ ἴσως καταγελῶσιν, εἰ περὶ μηδενὸς κρείττονος εὗρον εἰπεῖν: ἐγὼ δὲ ὁρῶ καὶ τοὺς ἰατροὺς ἔσθ᾽ ὅτε ἁπτομένους ὧν οὐκ ἂν ἤθελον, οὐχὶ τῶν καλλίστων τοῦ σώματος, καὶ πολλοὺς οἶδα τῶν θεραπευομένων ἀγανακτοῦντας, ὅταν ἅπτηται τοῦ πεπονθότος. ὁ δὲ πολλάκις ἀμύττει τοῦτο καὶ τέμνει βοῶντος. [p. 310] οὔκουν ἀνήσω περὶ τούτου λέγων, πρὶν ἂν σφόδρα δηχθῆτε. καίτοι πάνυ ἀσθενοῦς φαρμάκου τυγχάνετε τοῦ λόγου τούτου καὶ πολὺ ἐλάττονος ἢ κατὰ τὴν ἀξίαν. [45] ἄγε δὴ πρὸς τοῦ Ἡρακλέους καὶ τοῦ Περσέως καὶ τοῦ Ἀπόλλωνος καὶ τῆς Ἀθηνᾶς καὶ τῶν ἄλλων θεῶν, οὓς τιμᾶτε, ἀποκρίνασθέμοι προθύμως, εἴ τις ὑμῶν ἐβούλετο γυναῖκα τοιαύτην ἔχειν, λέγω δέ, ὥσπερ κιθαρίστρια καλεῖται γυνὴ καὶ νὴ Δία αὐλητρὶς ἢ ποιήτρια καὶ τἄλλα ὁμοίως ἀπὸ τῶν ἄλλων ἐπιτηδευμάτων, οὕτως ἣν ἄν τις συνήθως ὀνομάσειεν ἀπὸ τούτου τοῦ ἔργου. καὶ μὴ δυσχεραίνετε μηδὲ ἄχθεσθε: τοὺς γὰρ λόγους τούτους αὐτὸπαρέχει τὸ πρᾶγμα τῷ βουλομένῳ περὶ αὐτοῦ λέγειν, οὐκ ἐγώ ποθεν ἀνευρίσκω. γυναικὶ μὲν δὴ τοιαύτῃ ξυνοικεῖν οὐδεὶς ἂν ἐθελήσειεν ὑμῶν οὐδὲ ἐπὶ πεντακοσίοις ταλάντοις οἶμαι, θυγατέρα δὲ σχεῖν ἕλοιτο ἄν; ἀλλὰ νὴ Δία μητέρα πως οὐ χαλεπὸν τοιαύτην ἔχειν καὶ γηροβοσκεῖν: σεμνὸν γὰρ δῆλον ὅτι καὶ πρεσβυτέραις πρέπον [46] μᾶλλον. εἶεν: οὐκοῦν ἐπὶ μὲν γυναικὸς ἢ θυγατρὸς οὐδ᾽ ἀκούοντες ἀνέχεσθε, πόλιν δὲ τοιαύτην καὶ πατρίδα οἰκεῖν οὐ δεινὸν ὑμῖν δοκεῖ; καὶ ταῦθ᾽, ὃ τῷ παντὶ χαλεπώτερον, οὐ τοιαύτην οὖσαν ἐξ ἀρχῆς, ἀλλ᾽ ἣν αὐτοὶ ποιεῖτε. καίτοι μητρόπολις ὑμῶν ἐστιν ἡ πόλις, ὥστε καὶ τὴν σεμνότητα καὶ τὸ ἀξίωμα ἔχει τὸ τῆσμητρός: ἀλλ᾽ ὅμως οὔτε τοῦ ὀνόματος οὔτε τῆς ἀρχαιότητος οὔτε τῆς δόξης φείδεσθε. [47] τί δὴ οἴεσθε, εἰ καθάπερ εἰκός ἐστι καί φασι τοὺς οἰκιστὰς ἥρωας ἢ θεοὺς πολλάκις ἐπιστρέφεσθαι τὰς αὑτῶν πόλεις τοῖς ἄλλοις ὄντας ἀφανεῖς ἔν τε θυσίαις καί τισιν ἑορταῖς δημοτελέσιν, ἔπειθ᾽ ὁ ἀρχηγὸς ὑμῶν Ἡρακλῆς παραγένοιτοἤτοι πυρᾶς οὔσης, ἣν πάνυ καλὴν αὐτῷ ποιεῖτε, σφόδρα γε ἂν αὐτὸν ἡσθῆναι τοιαύτης ἀκούσαντα φωνῆς; οὐκ ἂν εἰς Θρᾴκην ἀπελθεῖν μᾶλλον ἢ Λιβύην καὶ τοῖς Βουσίριδος ἢ τοῖς Διομήδους ἀπογόνοις θύουσι παρεῖναι; τί δέ; ὁ Περσεὺς οὐκ ἂν ὄντως ὑπερπτῆναι δοκεῖ τὴν πόλιν; καὶ τί δεῖ μεμνῆσθαι θεῶν;[p. 311] [48] ἀλλὰ Ἀθηνόδωρος ὁ πρῴην γενόμενος, ὃν ᾐδεῖτο ὁ Σεβαστός, ἆρα οἴεσθε, εἴπερ ἔγνω τοιαύτην οὖσαν τὴν πόλιν, προύκρινεν ἂν τῆς μετ᾽ ἐκείνου διατριβῆς τὴν ἐνθάδε; πρότερον μὲν οὖν ἐπ᾽ εὐταξίᾳ καὶ σωφροσύνῃ διαβόητος ἦν ὑμῶν ἡ πόλις καὶ τοιούτους ἀνέφερεν ἄνδρας: νῦν δὲ ἐγὼ δέδοικα μὴ τὴν ἐναντίαν λάβῃ τάξιν, ὥστε μετὰ τῶνδε καὶ τῶνδε ὀνομάζεσθαι. καίτοι πολλὰ τῶν νῦν ἔτι μενόντων ὅπως δήποτε ἐμφαίνει τὸ σῶφρον καὶ τὸ αὐστηρὸν τῆς τότε ἀγωγῆς, ὧν ἐστι τὸ περὶ τὴν ἐσθῆτα τῶν γυναικῶν, τὸ τοῦτον τὸν τρόπον κατεστάλθαι καὶ βαδίζειν ὥστε μηδένα μηδὲ ἓν αὐτῶν μέρος ἰδεῖν μήτε τοῦ προσώπου μήτε τοῦ λοιποῦ σώματος, [49] μηδὲ αὐτὰς ὁρᾶν ἔξω τῆς ὁδοῦ μηδέν. καίτοι τί δύνανται τοιοῦτον ἰδεῖν οἷον ἀκούουσιν; τοιγαροῦν ἀπὸ τῶν ὤτων ἀρξάμεναι τῆς διαφθορᾶς ἀπολώλασιν αἱ πλείους. ἡ γὰρ ἀσέλγεια καὶ δι᾽ ὤτων καὶ δι᾽ ὀφθαλμῶν πανταχόθεν εἰσδύεται. ὥστε τὰ μὲν πρόσωπα κεκαλυμμέναι βαδίζουσι, τῇ ψυχῇ δὲ ἀκαλύπτῳ καὶ σφόδρα ἀναπεπταμένῃ. τοιγαροῦν ὀξύτερον βλέπουσιν ἑνὶ τῶν ὀφθαλμῶν, [50] ὥσπερ οἱ γεωμέτραι. καὶ τουτὶ μὲν ἔκδηλόν ἐστι τὸ τῶν ῥινῶν. ἀνάγκη δὲ καὶ τἄλλα ἀκολουθεῖν τῷ τοιούτῳ ῥυθμῷ. μὴ γὰρ οἴεσθε, ὥσπερ ἑτέρων πολλάκις εἴς τινα μέρη κατασκήπτει, χεῖρας ἢ πόδας ἢ πρόσωπον, οὕτω καὶ παρ᾽ ὑμῖν ἐπιχώριόν τι νόσημα ταῖς ῥισὶν ἐμπεπτωκέναι, μηδ᾽ ὥσπερ Λημνίων ταῖς γυναιξὶ τὴν Ἀφροδίτην ὀργισθεῖσαν λέγουσι διαφθεῖραι τὰς μασχάλας, κἀνθάδε νομίζετε τῶν πλειόνων διεφθάρθαι τὰς ῥῖνας ὑπὸ δαιμονίου χόλου, κἄπειτα τοιαύτην φωνὴν ἀφιέναι: πόθεν; ἀλλ᾽ ἔστι σημεῖον τῆς ἐσχάτης ὕβρεως καὶ ἀπονοίας καὶ τοῦ καταφρονεῖν τῶν καλῶν ἁπάντων καὶ μηδὲν αἰσχρὸν ἡγεῖσθαι. [51] φημὶ δὴ διαλέγεσθαι τούτοις ὁμοίως καὶ βαδίζειν καὶ βλέπειν. εἰ δὲ μηδὲν ἔκδηλον οὕτω ποιεῖν διὰ τῶν ἀμμάτων δύνανται, ὥστε ἐπιστρέφειν ἅπαντας, ἢ [p. 312] μηδέπω τὴν τέχνην ἐπὶ τοσοῦτον προαγηόχασιν, οὐδὲν ἐπιεικέστερον τἄλλα ἔχουσιν. εἶτ᾽ ἄχθεσθε τοῖς Αἰγεῦσι καὶ τοῖς Ἀδανεῦσιν, ὅταν ὑμᾶς λοιδορῶσι, τοὺς δὲ ἐκείνοις μαρτυροῦντας ὡς ἀληθῆ λέγουσι τῶν ὑμετέρων πολιτῶν οὐκ ἐξελαύνετε τῆς πόλεως; [52] οὐκ ἴστε ὅτι τὸ μὲν ποιεῖν τι τῶν ἀπορρήτων καὶ τῶν παρὰ φύσινὑποψίαν ἐπὶ τῶν πλείστων μόνον ἔχει, καὶ οὐδεὶς ἑόρακεν οὐδὲν τῶν πολλῶν, ἀλλ᾽ ἐν τῷ σκότει που καὶ κρύφα λανθάνοντες ἀσεβοῦσιν οἱ κακοδαίμονες: τὰ δὲ τοιαῦτα ξύμβολα τῆς ἀκρασίας μηνύει τὸ ἦθος καὶ τὴν διάθεσιν, ἡ φωνή, τὸ βλέμμα, τὸ σχῆμα, καὶ δὴ καὶ ταῦτα τὰ δοκοῦντα σμικρὰ καὶ ἐν μηδενὶ λόγῳ, κουρά,περίπατος, τὸ τὰ ὄμματα ἀναστρέφειν, τὸ ἐγκλίνειν τὸν τράχηλον, τὸ ταῖς χερσὶν ὑπτίαις διαλέγεσθαι. μὴ γὰρ οἴεσθε αὐλήματα μὲν καὶ κρούματα καὶ μέλη τὰ μὲν ἐμφαίνειν τὸ ἀνδρεῖον, τὰ δὲ τὸ θῆλυ, κινήσεις δὲ καὶ πράξεις μὴ διαφέρειν μηδ᾽ εἶναι μηδένα ἐν τούτοις ἔλεγχον. ἀλλ᾽ ἐγὼ βούλομαί τινα λόγον ὑμῖν εἰπεῖν,ὃν ἴσως καὶ ἄλλοτε ἀκηκόατε. [53] τῶν γὰρ ἐνθάδε δεινῶν τινα λέγουσιν εἴς τινα πόλιν ἐλθεῖν αὐτὸ τοῦτο ἔργον πεποιημένον, ὥστε εὐθὺς εἰδέναι τὸν τρόπον ἑκάστου καὶ διηγεῖσθαι τὰ προσόντα, καὶ μηδενὸς ὅλως ἀποτυγχάνειν: ἀλλ᾽ ὥσπερ ἡμεῖς τὰ ζῷα γιγνώσκομεν ὁρῶντες, ὅτι τοῦτο μέν ἐστι πρόβατον, εἰτύχοι, τοῦτο δὲ κύων, τοῦτο δὲ ἵππος ἢ βοῦς: οὕτως ἐκεῖνος τοὺς ἀνθρώπους ἠπίστατο ὁρῶν καὶ λέγειν ἠδύνατο ὅτι οὗτος μὲν ἀνδρεῖος, οὗτος δὲ δειλός, οὗτος δὲ ἀλαζών, οὗτος δὲ ὑβριστὴς ἢ κίναιδος ἢ μοιχός. [54] ὡς οὖν θαυμαστὸς ἦν ἐπιδεικνύμενος καὶ οὐδαμῇ διημάρτανε, προσάγουσιν αὐτῷ σκληρόν τινα τὸ σῶμα καὶσύνοφρυν ἄνθρωπον, αὐχμῶντα καὶ φαύλως διακείμενον καὶ ἐν ταῖς χερσὶ τύλους ἔχοντα, φαιόν τι καὶ τραχὺ περιβεβλημένον ἱμάτιον, δασὺν ἕως τῶν σφυρῶν καὶ φαύλως κεκαρμένον: καὶ τοῦτον ἠξίουν εἰπεῖν ὅστις ἦν. ὁ δὲ ὡς πολὺν χρόνον ἑώρα, τελευταῖον ὀκνῶν μοι δοκεῖ τὸ παριστάμενον λέγειν οὐκ ἔφη ξυνιέναι, καὶ[p. 313] βαδίζειν αὐτὸν ἐκέλευσεν. ἤδη δὲ ἀποχωρῶν πτάρνυται: κἀκεῖνος εὐθὺς ἀνεβόησεν ὡς εἴη κίναιδος. [55] εἶτα ἐπ᾽ ἀνθρώπου μὲν ὁ πταρμὸς ἐξήλεγξε τὸν τρόπον καὶ πρὸς τἄλλα πάντα ἴσχυσε τὸ μὴ λαθεῖν: πόλιν δὲ οὐκ ἂν ἕν τι τοιοῦτον διαβάλοι καὶ δόξης ἀναπλήσειε πονηρᾶς, καὶ ταῦθ᾽ ὅπου μὴ δεῖται δεινοῦ τοῦ συνήσοντος τίνος ἐστὶ σημεῖον. ἀλλ᾽ ἔγωγε πυθοίμην ἂν ἡδέως τῶν ἐμπείρων τίνι τοῦτο ἔοικεν ἢ τί βούλεται δηλοῦν. οὔτε γὰρ κλωσμὸς οὔτε ποππυσμὸς οὔτε συριγμός ἐστιν: ἢ τίνος ἐστὶν οἰκεῖον ἔργου καὶ πότε μάλιστα γιγνόμενον: οὔτε γὰρ νέμουσιν οὕτως οὔτε ἀροῦσιν οὔτε κυνηγετοῦσιν, ἀλλ᾽ οὐδὲ ναυτῶν ἐστιν ἡ φωνή. [56] πότερον οὖν ἀσπαζομένων ἀλλήλους ἢ καλούντων ἢ φιλοφρονουμένων; ἀλλ᾽ ὥσπερ ὑμέναιος ἴδιόν τι μέλος ἐστὶν ἀρχαῖον ἐπὶ τῶν γαμούντων, οὕτως καινὸς οὗτος εὕρηται ῥυθμὸς ἄλλης τινὸς ἑορτῆς. ἀλλ᾽ ἀπελεύσεσθε ἀγανακτοῦντες καὶ λεληρηκέναι με φάσκοντες, εἰ τοσούτους λόγους μάτην διεθέμην καὶ πρὸς οὐδὲν τῶν χρησίμων. μηδεμίαν γὰρ ἐκ τούτου βλάβην ἀπαντᾶν μηδὲ χεῖρον οἰκεῖσθαι [57] τὴν πόλιν. παρὰ δὲ τοῖς Ἕλλησι πρότερον δεινὸν ἐδόκει τὸ μετακινεῖν τὴν μουσικήν, καὶ κατεβόων πάντες τῶν ῥυθμὸν εἰσαγόντων ἕτερον καὶ τὰ μέλη ποικιλώτερα ποιούντων, ὡς διαφθειρομένης ἐν τοῖς θεάτροις τῆς Ἑλλάδος. οὕτω σφόδρα τὰ ὦτα ἐφύλαττον καὶ τηλικαύτην ἡγοῦντο δύναμιν τὴν ἀκοὴν ἔχειν, ὥστε θηλύνειν τὴν διάνοιαν καὶ ἀδικεῖσθαι τὰ τῆς σωφροσύνης, εἰ παρὰ μικρὸν ἐνδοίη τὰ τῆς ἁρμονίας. τοιγαροῦν φασι Λακεδαιμονίους, ἐπειδὴ Τιμόθεος ἧκε παρ᾽ αὐτοὺς, λαμπρὸς ὢν ἤδη καὶ δυναστεύων ἐν τῇ μουσικῇ, τήν τε κιθάραν αὐτὸν ἀφελέσθαι καὶ τῶν χορδῶν τὰς περιττὰς ἐκτεμεῖν. καὶ ὑμεῖς, ἄνδρες Ταρσεῖς, μιμήσασθε τοὺς Λακεδαιμονίους, ἐκτέμετε τὸν περιττὸν φθόγγον. [58] ὁ παλαιὸς μῦθός φησι τὴν Κίρκην μεταβάλλειν τοῖς φαρμάκοις, ὥστε σῦς καὶ λύκους ἐξ ἀνθρώπων γίγνεσθαι: καὶ ταῦτα ἀπιστοῦμεν Ὁμήρου λέγοντος, [p. 314]

οἱ δὲ συῶν μὲν ἔχον κεφαλὰς φωνήν τε τρίχας τε

καὶ δέμας.

ἀλλ᾽ ἐκείνοις μὲν τὸν νοῦν μένειν φησὶν ἔμπεδον, τούτων δὲ ὁ [59] νοῦς πρῶτος ἀπόλωλε καὶ διέφθαρται. καὶ μὴν οὐχ οὕτω δεινόν ἐστιν, εἰ ἄνθρωποι μεταξὺ προβάτων φωνὴν λάβοιεν οὐδ᾽ εἰ βοῶν,οὐδ᾽ ἂν χρεμετίζωσιν οὐδ᾽ ἂν ὑλακτῶσιν, ὥσπερ τὴν Ἑκάβην οἱ ποιηταὶ λέγουσιν ἐπὶ πᾶσι τοῖς δεινοῖς τελευταῖον ποιῆσαι τὰς Ἐρινύας

χαροπὰν κύνα:

χάλκεον δέ οἱ γνάθων ἐκ πολιᾶν φθεγγομένας

ὑπάκουε μὲν Ἴδα Τένεδός τε περιρρύτα

Θρηίκιοί τε φιλήνεμοι γύαι.

[60] οὐχ οὕτω φημὶ τοῦτ᾽ εἶναι τὸ τέρας δεινὸν οὐδ᾽ ἀποτρόπαιον, ὡς ὅταν ἀνήρ τις ὢν καὶ τὸν χαρακτῆρα ἔχων τὸν αὐτὸν καὶ τὴν φωνὴν τὴν ἑαυτοῦ, καὶ τὰ σημεῖα τῆς φύσεως μὴ δυνάμενος ἀνελεῖν,μηδ᾽ ἂν ἅπαντα ποιῇ περιστέλλων, καθάπερ φώρια κλέπτης, ὑπ᾽ Ἐρινύων τινῶν τυπτόμενος καὶ διαστρεφόμενος καὶ πάντα τρόπον διακλώμενος πάντα βούληται ποιεῖν καὶ μηδὲν ὡς πέφυκε: κἄπειτα Πρωτέως τινὸς δίκην ἀλλάττων καὶ μετατιθεὶς αὑτὸν ἐξεύρῃ φωνὴν ἀφιέναι μήτε ἀνδρὸς μήτε γυναικὸς μήτε ἄλλου τινὸς ζῴουμιαρὰν καὶ ἀνδρόγυνον μιμούμενος μηδὲ χαμαιτύπην αὐτὸ τοῦτο χαμαιτυποῦσαν, ἀλλὰ τὸ τοῦ αἰσχίστου ἔργου καὶ τῆς ἀσελγεστάτης πράξεως ὥσπερ ἂν φθεγγόμενος, καὶ ταῦτα μεθ᾽ ἡμέραν ἐκφανοῦς ὄντος ἡλίου πολλῶν παρόντων. οὐχ οὕτω δεινὸν ἦν τὸ τὰς βύρσας τῶν βοῶν ἕρπειν οὐδὲ τὸ μυκᾶσθαι τὰ κρέα. [61] ποῖος οὖν Ὅμηρος ἢ τίς Ἀρχίλοχος ἰσχύει τὰ κακὰ ταῦτα ἐξᾷσαι; δοκεῖ γὰρ ἔμοιγε νὴ τὸν Ἡρακλέα γενναίου τινὸς καὶ τραγικοῦ [p. 315] δεῖσθαι ποιητοῦ τὸ τῶν ἀνθρώπων, ὅστις δυνήσεται κατασχεῖν καὶ ἀνακόψαι τοσαύτην φοράν: [62] ὡς ἤδη μανίᾳ τὸ γιγνόμενον ἔοικεν αἰσχρᾷ καὶ ἀπρεπεῖ καὶ τοῦτο τὸ νόσημα τῆς ἀπρεπείας καὶ ἀναισχυντίας κύκλῳ περιιὸν ὑμᾶς ἐπὶ πάντα ἄγει τὸ λοιπὸν καὶ ἔργα καὶ φωνὰς καὶ σχήματα καὶ παντὸς ἅπτεται καὶ καθικνεῖται μέρους, ποδῶν, χειρῶν, ὀμμάτων, γλώττης. οὔκουν ἡμῶν ὄφελος οὐδὲν οὐδὲ τῆς ἀνειμένης ταύτης καὶ ἀσθενοῦς παραμυθίας, ἀλλὰ μᾶλλον Στέντορός τινος χρεία φθεγγομένου χάλκεον ἢ σιδήρεον, ὃς ἐμοῦ βοήσεται μεῖζον καὶ σαφέστερον. ὁρᾶτε γὰρ οἷ πρόεισιν. [63] γενείων τὸ πρῶτον εὑρέθη κουρά, καὶ τοῦτο ἐδόκει μέτριον, τὸ μὴ σφόδρα καθεικέναι, μηδ᾽ ἐπὶ πλέον, ἀλλὰ πρᾴως ἐπανορθοῦν τὴν φύσιν. οὐκοῦν ὁ τοιοῦτος ἐδόκει πολλοῖς ἐπιδέξιος. εἶτα ἐξύρων μέχρι τῶν παρειῶν: οὐδὲ τοῦτό πω δεινόν: ἀλλ᾽ ὅμως ὁ κωμικὸς καὶ τοῦτον ἐκέλευσε κατακάειν

ἐπὶ φαλήτων συκίνων ἑκκαίδεκα.

πλὴν εἶχον εὐειδῆ τὰ πρόσωπα καὶ παιδικὰ παρ᾽ ἡλικίαν τῆς λάχνης ταύτης ἀπηλλαγμένα, εἶτα, τοῦτο λοιπὸν ἔτι, τὰ σκέλη καὶ τὸ στέρνον, ἵνα καὶ τἄλλα ὅμοιοι παισὶν ὦμεν. εἶτα μέχρι τῶν βραχιόνων, εἶτα ἐπὶ τὰ αἰδοῖα μεταβάν, ᾗ καὶ τὸ ἡβᾶν δοκεῖ περιττόν, σκώπτεται δὴ καὶ καταγελᾶται παρὰ τοῖς σοφοῖς καὶ νέοις ἡ τῆς φύσεως τέχνη, καθάπερ ἀρχαία τις οὖσα καὶ σφόδρα εὐήθης, [64] ἀχρεῖα καὶ περιττὰ προσθεῖσα τῷ σώματι. τί γὰρ ὑμῖν ὀνύχων ἔδει, τί δὲ τριχῶν; ἀλλ᾽ οὐδὲ χειρῶν ἴσως οὐδὲ ποδῶν. αἰδοῖα μόνον ὑμᾶς ἔδει ποιῆσαι καὶ γαστέρας καὶ τροφὴν παραθεῖναι καὶ τἄλλα, ὧν ἔστιν ἀπολαύειν. τοιγαροῦν αὐτοὶ περικόπτομεν ἑαυτούς, καὶ τὰ μὲν γένεια καὶ τὴν ἥβην ἀφαιροῦμεν, ἃ τῶν ἀνδρῶν ἴδιά ἐστιν: εἰ [p. 316] δὲ ἦν δυνατὸν παρὰ τῶν γυναικῶν προσλαβεῖν τὰ ἕτερα, δῆλον ὅτι παντελῶς τότ᾽ ἂν ἦμεν εὐδαίμονες, οὐ καθάπερ νῦν ἐνδεεῖς ὄντες, ἀλλ᾽ ὁλόκληροί τινες καὶ κατὰ φύσιν ἀνδρόγυνοι.

ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ, ИЛИ ВТОРАЯ ТАРСИЧЕСКАЯ, БЕСЕДА

ΤΑΡΣΙΚΟΣ ΔΕΥΤΕΡΟΣ.

οὐκ ἀγνοῶ μέν, ὦ ἄνδρες Ταρσεῖς, ὅτι νομίζεται καὶ παρ᾽ ὑμῖν καὶ παρὰ τοῖς ἄλλοις τοὺς πολίτας παριέναι καὶ συμβουλεύειν,οὐ τοὺς τυχόντας, ἀλλὰ τοὺς γνωρίμους καὶ τοὺς πλουσίους, ἔτι δὲ τοὺς καλῶς λελειτουργηκότας. οὐ γὰρ εὔλογον ἴσως τῆς μὲν οὐσίας τῆς τῶν πλουσίων μετέχειν ὑμᾶς τὸ μέρος, τῆς δὲ διανοίας μὴ ἀπολαύειν, ὁποία ποτ᾽ ἂν ᾖ. καίτοι κιθαρῳδῶν γε ὁπόταν ἀκούειν ἐθελήσητε ἢ αὐλητῶν ἢ ἀθλητὰς θεωρεῖν, οὐ καλεῖτετοὺς πλουσίους οὐδὲ τοὺς πολίτας, ἀλλὰ τοὺς ἐπισταμένους καὶ δυναμένους, οὐχ ὑμεῖς μόνον, ἀλλὰ πάντες οἱ τοιοῦτοι. [2] οὐ μὴν οὐδὲ ἐκεῖνο λανθάνει με, ὅτι τοὺς ἐν τούτῳ τῷ σχήματι σύνηθες μέν ἐστι τοῖς πολλοῖς Κυνικοὺς καλεῖν: οὐ μόνον δὲ οὐδὲν οἴονται διαφέρειν αὑτῶν οὐδ᾽ ἱκανοὺς εἶναι περὶ πραγμάτωνσπουδαίων διαλέγεσθαι,ἀλλὰ τὴν ἀρχὴν οὐδὲ σωφρονεῖν ἡγοῦνται, μαινομένους δέ τινας ἀνθρώπους καὶ ταλαιπώρους εἶναι. σκώπτειν δὲ καὶ καταγελᾶν ἔνιοι τούτων ἑτοίμως ἔχουσι καὶ πολλάκις μηδὲ σιγῶσιν ἐπιτρέπειν, [3] οὐχ ὅπως λεγόντων ἀνέχεσθαι. ἔτι δέ φασιν ὑμᾶς ἐν τῷ παρόντι καὶ λίαν παρωξύνθαι πρὸς τοὺς φιλοσόφους. καὶ καταρᾶσθαίγε, οὐ πᾶσιν, ἀλλὰ ἐνίοις αὐτῶν, πάνυ μὲν εὐλαβῶς καὶ μετρίως τοῦτο ποιοῦντας, ὅτι μὴ κοινῇ κατὰ πάντων ἐβλασφημεῖτε, εἴ τι οἱ ἐνθάδε ἡμάρτανον, ἐκεῖνο δὲ ἴσως ἀγνοοῦντας, ὅτι, εἴπερ κατηρᾶσθε, οὐ τοῖς φιλοσόφοις. οὐ γάρ ἐστιν οὐδεὶς φιλόσοφος τῶν ἀδίκων καὶ πονηρῶν, οὐδ᾽ ἂν τῶν ἀνδριάντων περιίῃγυμνότερος. οἱ δὲ δὴ τὴν πατρίδα βλάπτοντες καὶ συνιστάμενοι κατὰ τῶν πολιτῶν πόρρω που δοκοῦσιν εἶναί μοι τούτου τοῦ ὀνόματος. [p. 317] [4] τί ποτ᾽ οὖν ἐλπίσας καὶ τί βουληθεὶς παρελήλυθα τοιοῦτος ὢν ἐν καιρῷ τοιούτῳ; μανίας γὰρ τοῦτο ἀληθινῆς. ὅτι μηδενὸς αὐτὸς δέομαι παρ᾽ ὑμῶν, ἀλλὰ τῆς ὑμετέρας ὠφελείας ἕνεκα ἐσπούδακα. ἐὰν οὖν μὴ ἀνάσχησθέ μου, δῆλον ὅτι ὑμᾶς αὐτούς, οὐκ ἐμέ, ζημιώσετε. καίτοι οὐ προσήκει γε ὑμῖν, εἴ με ἡγεῖσθε καὶ τῷ ὄντι μαίνεσθαι, δι᾽ αὐτὸ τοῦτο ἀκοῦσαι. μὴ γὰρ οἴεσθε ἀετοὺς μὲν καὶ ἱέρακας προσημαίνειν ἀνθρώποις τὸ δέον, καὶ τὴν παρὰ τῶν τοιούτων συμβουλὴν πιστὴν εἶναι διὰ τὸ αὐτόματον καὶ τὸ θεῖον, ἄνδρα δὲ ἀφιγμένον οὕτως καὶ μηδαμόθεν ὑμῖν προσήκοντα μὴ κατὰ τὸ δαιμόνιον ἥκειν ἐροῦντα καὶ συμβουλεύσοντα. [5] καίτοι τὰ μὲν τῶν οἰωνῶν εἰκάζειν δεῖ, τῶν δὲ ὑπ᾽ ἐμοῦ λεγομένων ἔστιν ἀκούσασι συνιέναι καὶ σκέψασθαι, ἐὰν ἄρα σαφῶς ᾖ τι χρήσιμον. βούλομαι δέ, ἐπεὶ τῶν τοιούτων ἐμνήσθην, ἐν Φρυγίᾳ τι συμβὰν εἰπεῖν, ἵν᾽ εὐθὺς ἐνθένδε μου καταγελᾶν ἔχητε. ἀνὴρ Φρὺξ ἐπὶ κτήνους ἐβάδιζεν. ὡς δ᾽ ἐθεάσατό τινα κορώνην, οἰωνισάμενος, οἱ γὰρ Φρύγες τὰ τοιαῦτα δεινοί, λίθῳ βάλλει καί πως τυγχάνει αὐτῆς. πάνυ οὖν ἥσθη, καὶ νομίσας εἰς ἐκείνην τετράφθαι τὸ χαλεπὸν ἀναιρεῖται καὶ ἀναβὰς ἤλαυνεν. ἡ δὲ μικρὸν διαλιποῦσα ἀνέσφηλε: τὸ δὲ κτῆνος πτοηθὲν ἀποβάλλει τὸν ἄνδρα, καὶ ὃς πεσὼν κατάγνυσι τὸ σκέλος. ἐκεῖνος μὲν οὖν οὕτως ἀπήλλαξεν, ἀχάριστος γενόμενος περὶ τὸ σύμβολον. [6] ἐγὼ δὲ πολὺ μοι δοκῶ τῆς κορώνης ἀσφαλέστερον βεβουλεῦσθαι καὶ πρὸς εὐγνωμονεστέρους ἄνδρας ἥκειν τοῦ Φρυγός. ἐὰν γὰρ ὑμῖν δοκῶ φλυαρεῖν, οὐ δήπου λίθοις βαλεῖτέ με, ἀλλὰ θορυβήσετε. φέρε οὖν, ἐπεὶ σιωπᾶτε καὶ ὑπομένετε, πρῶτον μὲν ἐκεῖνο, εἰ μὴ σαφῶς ἴστε, ἐπιδείξω, ὅτι δεῖσθε γνώμης ἐν τῷ παρόντι, καὶ τοιαῦτα ὑμῶν τὰ πράγματά ἐστιν ὥστε βουλῆς ἄξια εἶναι καὶ πολλῆς προνοίας: ἔπειθ᾽, ὅτι μηδεὶς ὑμῖν δύναται ῥᾳδίως τούτων τὸ δέον παραινέσαι, οἱ μὲν ἀγνοίᾳ τοῦ συμφέροντος, οἱ δέ τινες καὶ δειλίᾳ τῇ πρὸς ὑμᾶς ἢ τῇ πρὸς ἑτέρους καὶ τὸ αὑτῶν ἴσως μᾶλλ ἔνιοι σκοποῦντες: [7] ἔπειτα, ἣν αὐτὸς ἔχω γνώμην περὶ τούτων, καὶ τί πράξασιν ὑμῖν ἐπὶ τοῦ παρόντος καὶ πῶς καθόλου προϊσταμένοις [p. 318] τῆς πόλεως εἰς ἅπαντα καὶ τὸν αὖθις οἶμαι συνοίσειν χρόνον. ὑμῖν γάρ, ἄνδρες Ταρσεῖς, συμβέβηκε μὲν πρώτοις εἶναι τοῦ ἔθνους, οὐ μόνον τῷ μεγίστην ὑπάρχειν τὴν πόλιν τῶν ἐν τῇ Κιλικίᾳ καὶ μητρόπολιν ἐξ ἀρχῆς, ἀλλ᾽ ὅτι καὶ τὸν δεύτερον Καίσαραὑπὲρ πάντας ἔσχετε οἰκείως ὑμῖν διακείμενον. τὸ γὰρ δι᾽ ἐκεῖνον ἀτύχημα τῇ πόλει συμβὰν εἰκότως αὐτὸν εὔνουν ὑμῖν ἐποίει καὶ σπουδάζειν, ὅπως μείζονες ὑμῖν φανήσονται τῶν δι᾽ αὐτὸν συμφορῶν αἱ παρ᾽ αὐτοῦ χάριτες. [8] τοιγαροῦν ἅ τις ἂν φίλοις ὄντως καὶ συμμάχοις καὶ τηλικαύτην προθυμίαν ἐπιδειξαμένοις κἀκεῖνοσὑμῖν παρέσχε, χώραν, νόμους, τιμήν, ἐξουσίαν τοῦ ποταμοῦ, τῆς θαλάττης τῆς καθ᾽ αὐτούς: ὅθεν ταχὺ μείζων ἐγένετο ἡ πόλις καὶ διὰ τὸ μὴ πολύν τινα χρόνον διελθεῖν τὸν ἀπὸ τῆς ἁλώσεως, καθάπερ οἱ μεγάλῃ μὲν νόσῳ χρησάμενοι, ταχὺ δ᾽ ἀνασφήλαντες, ἐπειδὰν τύχωσιν ἱκανῆς τῆς μετὰ ταῦτα ἐπιμελείας, πολλάκις μᾶλλον [9] εὐέκτησαν. καὶ μὴν τά γε ἐφεξῆς οὐχ ὡς οἴεταί τις ὤνησε τὴν πόλιν τὸ γενέσθαι τινὰς τῶν ἡγεμόνων βιαίους καὶ τούτοις ἐπεξελθεῖν ὑμᾶς. πρὸς μέν γε τὸ φανῆναί τινας ὄντας καὶ μὴ μόνον ἑαυτοῖς, ἀλλὰ καὶ τοῖς ἄλλοις βοηθῆσαι, καὶ νὴ Δία ὥστε τοὺς αὖθις ὀκνηρότερον ἐξαμαρτάνειν, συνήνεγκε τὸ δίκην ἐκείνους ὑποσχεῖν:ἄλλως δὲ τὴν πόλιν ἐπίφθονον ἐποίησε καὶ δυσχερεστέρους ὑμᾶς δοκεῖν φύσει καὶ ῥᾳδίως αἰτιᾶσθαι. τὸ γὰρ πολλάκις ἐγκαλεῖν ἤδη ποτὲ ἔδοξε τοῦ συκοφαντεῖν σημεῖον, ἄλλως τε ὁπόταν περὶ ἡγεμόνων ὁ λόγος ᾖ πρὸς ἡγεμόνας. οὐ γὰρ τῷ πλέον τι πάσχειν, ἀλλὰ τῷ μὴ ἐθέλειν ἄρχεσθαι τὴν ἀπέχθειαν ὑπονοοῦσι [10] γίγνεσθαι. πάλιν τοίνυν ἕτερον πρᾶγμα συμβὰν ὑπὲρ ὑμῶν τρόπον τινὰ ὅμοιον τούτῳ γέγονεν. οἱ γὰρ Αἰγαῖοι φιλοτιμίαν ἀνόητον ἐπανελόμενοι πρὸς ὑμᾶς, τὸ περὶ τὰς ἀπογραφὰς ἐξαμαρτάνοντες, αὐτοὶ μὲν ἔπταισαν, ἔτι δὲ μᾶλλον τὸν καθ᾽ ὑμῶν φθόνον καὶ τοιαύτην τινὰ ἡσυχῇ διαβολὴν εἰργάσαντο πρὸς τὴν πόλιν ὡς [11] ἐπαχθῆ καὶ βαρεῖαν ταῖς ἄλλαις. καὶ ταῦτα μὲν ἐκ τοῦ πρότερον [p. 319] χρόνου. τὰ δὲ νῦν οἵ γε Μαλλῶται διαφέρονται πρὸς ὑμᾶς, αὐτοὶ μὲν ἅπαντα ἀδικοῦντες καὶ θρασυνόμενοι, τῷ δὲ ἀσθενεῖς εἶναι καὶ πολὺ ἥττους ἀεὶ μᾶλλον τὴν τῶν ἀδικουμένων τάξιν ἀεὶ λαμβάνοντες. οὐ γὰρ ἃ ποιοῦσιν ἔνιοι σκοποῦσιν, ἀλλὰ τίνες ὄντες, οὐδὲ τοὺς ἀδικοῦντας ἢ βιαζομένους ἐθέλουσιν ἐξετάζειν πολλάκις, ἀλλ᾽ οὓς εἰκὸς βιάζεσθαι τῷ δύνασθαι πλέον. εἰ γοῦν ὑφ᾽ ὑμῶν ἐπράχθη τι τοιοῦτον οἷον ὑπ᾽ ἐκείνων νῦν γέγονε, πορθεῖν ἂν ἐδοκεῖτε τὰς πόλεις καὶ ἀποστάσεως ἄρχειν καὶ πολέμου, καὶ στρατοπέδου δεῖν ἐφ᾽ ὑμᾶς. [12] οὐκοῦν δεινὰ πάσχομεν, ἐρεῖ τις, εἰ τούτοις μὲν ἐξέσται ποιεῖν ὅ, τι ἂν ἐθέλωσι καὶ τοῦτο ἀπολαύσουσι τῆς ἐρημίας τῆς ἑαυτῶν, ἡμεῖς δὲ κινδυνεύσομεν, ἐὰν μόνον κινηθῶμεν. ἔστω δεινὸν καὶ ἄδικον. ἀλλ᾽ οὐκ, εἴ τι μὴ δίκαιον πέφυκε γίγνεσθαι, δεῖ πρὸς τοῦτο φιλονικοῦντας αὑτοὺς περιβάλλειν ἀτόπῳ τινί, μᾶλλον δὲ προορᾶν καὶ φυλάττεσθαι. τὸ γὰρ συμβαῖνον ὅμοιόν ἐστι τῷ περὶ τοὺς ἀθλητάς, ὅταν ἐλάττων πρὸς πολὺ μείζω μάχηται. [13] τῷ μὲν γὰρ οὐδὲν ἔξεστι παρὰ τὸν νόμον, ἀλλὰ κἂν ἄκων ἁμάρτῃ τι, μαστιγοῦται: τὸν δ᾽ οὐδεὶς ὁρᾷ πάνθ᾽ ἃ δύναται ποιοῦντα. τοιγαροῦν κἀκεῖ σωφρονοῦντος ἀνδρός ἐστι καὶ ταῖς ἀληθείαις κρείττονος τῇ δυνάμει περιεῖναι, τὰς δὲ πλεονεξίας ταύτας ἐᾶν, καὶ ὑμεῖς ἂν ἔχητε νοῦν, τοῖς δικαίοις περιέσεσθε καὶ τῷ μεγέθει τῆς πόλεως τῶν φθονούντων, πρὸς ὀργὴν δὲ οὐδὲν οὐδὲ ἀγανακτοῦντες δράσετε. καὶ περὶ μὲν τούτων αὖθις, ὥσπερ οἶμαι καὶ προεθέμην. [14] νῦν δὲ καὶ τὰ λοιπὰ ἐπέξειμι δι᾽ ἃ πλείονος σκέψεως ἧς φημι δεῖσθαι τὸν ἐνεστῶτα καιρόν. ἡ μέν γε τῶν Μαλλωτῶν ἀπέχθεια καὶ στάσις ἧττον ὀφείλει λυπεῖν ὑμᾶς. τὸ δὲ Σολεῖς τούτους καὶ Ἀδανεῖς καί τινας ἴσως ἄλλους ὁμοίως ἔχειν καὶ μηδὲν ἐπιεικέστερον, ἀλλὰ καὶ βαρύνεσθαι καὶ βλασφημεῖν καὶ μᾶλλον ἑτέρων ὑπακούειν ἐθέλειν, ὑποψίαν ποιεῖ τοῦ μηδὲ τοὺς Αἰγαίους τάχα μηδὲ τοὺς Μαλλώτας παντάπασιν ἀδίκως ἄχθεσθαι, μηδὲ τοὺς [p. 320] μὲν φθόνῳ, τοὺς δὲ πλεονεκτεῖν βουλομένους ἠλλοτριῶσθαι πρὸς ὑμᾶς, ἀλλ᾽ ἴσως εἶναί τι τοιοῦτον περὶ τὴν πόλιν καὶ ὑβρίζειν πως καὶ ἐνοχλεῖν τοὺς ἐλάττονας. [15] ταῦτα γὰρ ἔστι μὲν οὐκ ἀληθῆ, ταὐτὰ δ᾽ ἂν ὑμᾶς ὡς ἀληθῆ βλάψειεν. φέρε δὴ καὶ τὰ πρὸς τὸν στρατηγὸν ὑμῖν ὡς ἔχει λογίσασθε. πρότερον μὲν ὑποψία μόνονὑπῆρχεν ὡς οὐχ ἡδέως ὑμῶν διακειμένων, ἀλλ᾽ ὅμως ἐκεῖνός τε ἐπολιτεύετο πρὸς ὑμᾶς καὶ ὑμεῖς πρὸς ἐκεῖνον καὶ φανερὸν οὐδὲν ἦν: ἄρτι δὲ ὑμεῖς τε τῷ δοκεῖν ἐλαττοῦσθαι παροξυνθέντες εἴπατέ τι κἀκεῖνος προήχθη καὶ γράψαι πρὸς ὀργὴν καὶ ποιῆσαι τοῦθ᾽, [16] ὅπερ μὴ πρότερον. νὴ Δία ἀλλά γε τὰ τῆς πόλεως αὐτῆς καὶ τὰ πρὸς ἀλλήλους ὑμῖν ὡς δεῖ πρόεισιν. οὐ χθὲς καὶ πρῴην χωρὶς ἦν ὁ δῆμος καὶ χωρὶς ἡ βουλὴ καὶ νῦν ἔτι καθ᾽ αὑτοὺς οἱ γέροντες, ἰδίᾳ τὸ συμφέρον ἕκαστοι δῆλον ὅτι σκοποῦντες: ὥσπερ εἰ κατα πλεόντων ἰδίᾳ μὲν οἱ ναῦται τὸ συμφέρον αὑτοῖς ζητοῖεν, ἰδίᾳ δὲ ὁ κυβερνήτης, ἰδίᾳ δὲ ὁ ναύκληρος. καὶ γὰρ εἰ πολλάκις ταῦταλέγεται, ἀλλ᾽ οὖν προσήκει μὴ διὰ τοῦτο παραπέμπειν. οὐ γὰρ τὸ πρώτως ῥηθὲν οὐδ᾽ ὃ μὴ πρότερόν τις ἤκουσε δεῖ προθύμως ἀποδέχεσθαι, τὸ δὲ οἰκεῖον τῷ πράγματι καὶ τὸ χρείαν τινὰ ἔχον. [17] νὴ Δία, ἀλλὰ νῦν ὡμολογήκαμεν καὶ κοινῇ βουλευόμεθα. καὶ τίς ἂν ἀσφαλῆ καὶ βέβαιον ἡγήσαιτο τὴν τοιαύτην ὁμόνοιαν, τὴν ὑπ̓ὀργῆς μὲν γενομένην, τριῶν δὲ οὖσαν ἢ τεττάρων ἡμερῶν; οὐδὲ γὰρ ὑγιαίνειν ἀσφαλῶς εἴποι τις ἂν τὸν πρὸ μικροῦ πυρέττοντα. μὴ τοίνυν μηδὲ ὑμεῖς αὑτοὺς ὁμονοεῖν λέγετε, πρὶν ἂν ὑμῖν μάλιστα μὲν πολλαπλάσιος διέλθῃ χρόνος: εἰ δ᾽ οὖν, τοσοῦτος ὅσον δὴ διεφέρεσθε: μηδ᾽ εἰ ταὐτό ποτ᾽ ἐφθέγξασθε καὶ τὴν αὐτὴνἔσχετε ὁρμήν, καὶ δὴ νομίζετε ἐξῃρῆσθαι τὸ νόσημα τῆς πόλεως. [18] καὶ γὰρ ἐν τοῖς ἀναρμόστοις ὀργάνοις ἐνίοτε οἱ φθόγγοι συνεφώνησαν [p. 321] πρὸς ὀλίγον, εἶτα εὐθὺς ἀπᾴδουσιν. ὥσπερ οὖν τὸ μὲν τρῶσαί τι καὶ διελεῖν ταχὺ γίγνεται καὶ πάνυ ῥᾳδίως, τὸ δὲ συμφῦσαι καὶ συναγαγεῖν χρόνου δεῖται καὶ προσοχῆς, οὕτω καὶ ἐπὶ τῶν πόλεων ἔχει. τὸ μὲν διενεχθῆναι καὶ στασιάσαι πρόχειρον καὶ διὰ μικρὰ συμβαίνει πολλάκις, τὸ δὲ καταστῆναι καὶ τὴν προσήκουσαν λαβεῖν διάθεσιν καὶ πίστιν μὰ Δί᾽ οὐκ ἔστιν εἰπόντας οὐδὲ δόξαντας μετανοεῖν εὐθὺς ἔχειν. [19] ἴσως μὲν γὰρ οὐ παρὰ μόνοις ὑμῖν, ἀλλὰ καὶ παρὰ τοῖς ἄλλοις ἅπασι μεγάλης τινὸς τοῦτο δεῖται θεραπείας, μᾶλλον δὲ εὐχῆς. οὐ γὰρ ἔστιν ἄλλως ἢ τῶν κινούντων κακῶν καὶ ταρασσόντων ἀπολυθέντας, φθόνου, πλεονεξίας, φιλονικίας, τοῦ ζητεῖν ἕκαστον αὔξειν ἑαυτὸν καὶ τὴν πατρίδα καὶ τὸ κοινῇ συμφέρον ἐάσαντα συμπνεῦσαί ποτε ἰσχυρῶς καὶ ταὐτὰ προελέσθαι. ὡς παρ᾽ οἷς ἂν ἰσχύῃ ταῦτα καὶ τοιαῦθ᾽ ἕτερα, τούτους ἀνάγκη τὸν ἀεὶ χρόνον ἐπισφαλεῖς εἶναι καὶ διὰ μικρὰ συμπίπτειν καὶ θορυβεῖσθαι, καθάπερ ἐν θαλάττῃ πνευμάτων ἐναντίων ἰσχυόντων. [20] ἐπεί τοι μηδὲ τὴν βουλὴν αὐτὴν ἡγεῖσθ᾽ ὁμονοεῖν μηδ᾽ ὑμᾶς τὸν δῆμον. εἰ γοῦν τις ἐπεξίοι πάντας, δοκεῖ μοι μηδ᾽ ἂν δύο ἄνδρας εὑρεῖν ἐν τῇ πόλει τὸ αὐτὸ φρονοῦντας, ἀλλ᾽ ὥσπερ ἔνια τῶν ἀνιάτων καὶ χαλεπῶν νοσημάτων, ἃ δι᾽ ὅλων εἴωθεν ἔρχεσθαι τῶν σωμάτων καὶ οὐδέν ἐστι μέρος εἰς ὃ μὴ κάτεισιν, οὕτως ἡ τραχύτης αὕτη καὶ τὸ μικροῦ δεῖν ἅπαντας ἀλλήλων ἀπεστράφθαι διαπεφοίτηκε τῆς πόλεως. [21] ἵνα γὰρ τὴν βουλὴν ἀφῶ καὶ τὸν δῆμον τούς τε νέους καὶ τοὺς γέροντας, ἐστὶ πλῆθος οὐκ ὀλίγον ὥσπερ ἔξωθεν τῆς πολιτείας: τούτους δὲ εἰώθασιν ἔνιοι λινουργοὺς καλεῖν: καὶ ποτὲ μὲν βαρύνονται καί φασιν ὄχλον εἶναι περισσὸν καὶ τοῦ θορύβου καὶ τῆς ἀταξίας αἴτιον, πάλιν δὲ μέρος ἡγοῦνται τῆς πόλεως καὶ πολλοῦ ἀξιοῦσιν. οὓς εἰ μὲν οἴεσθε βλάπτειν ὑμᾶς καὶ στάσεως ἄρχειν καὶ ταραχῆς, ὅλως ἐχρῆν ἀπελάσαι καὶ μὴ παραδέχεσθαι ταῖς ἐκκλησίαις: εἰ δὲ τρόπον τινὰ πολίτας εἶναι τῷ μὴ μόνον οἰκεῖν, ἀλλὰ καὶ γεγονέναι τοὺς πλείους [p. 322] ἐνθάδε καὶ μηδεμίαν ἄλλην ἐπίστασθαι πόλιν, οὐδὲ ἀτιμάζειν δήπου προσήκει οὐδὲ ἀπορρηγνύειν αὑτῶν. [22] νυνὶ δὲ ἐξ ἀνάγκης ἀφεστᾶσι τὴν γνώμην τοῦ κοινῇ συμφέροντος, ὀνειδιζόμενοι καὶ δοκοῦντες ἀλλότριοι. τούτου δὲ οὐθέν ἐστι βλαβερώτερον ταῖς πόλεσιν οὐδὲ ὃ μᾶλλον στάσιν ἐγείρει καὶ διαφοράν, ὥσπερ ἐπὶ τῶν σωμάτωνὁ προσγενόμενος ὄγκος, ἂν μὲν οἰκεῖος ᾖ τῷ λοιπῷ σώματι καὶ συμφυής, εὐεξίαν ποιεῖ καὶ μέγεθος: εἰ δὲ μή, νόσου καὶ διαφθορᾶς αἴτιος γίγνεται. [23] τί οὖν σὺ κελεύεις ἡμᾶς; τοὺς ἅπαντας ἀναγράψαι πολίτας ναί φημι καὶ τῶν αὐτῶν ἀξίους, ἅμα μηδὲ ὀνειδίζειν μηδὲ ἀπορρίπτειν, ἀλλὰ μέρος αὑτῶν, ὥσπερ εἰσί, νομίζειν.οὐ μὲν γάρ, ἄν τις καταβάλῃ πεντακοσίας δραχμάς, δύναται φιλεῖν ὑμᾶς καὶ τῆς πόλεως εὐθὺς ἄξιος γεγονέναι: εἰ δέ τις ἢ πένης ὢν ἢ πολιτογραφοῦντός τινος οὐ μετείληφε τοῦ ὀνόματος, οὐ μόνον αὐτὸς παρ᾽ ὑμῖν γεγονώς, ἀλλὰ καὶ τοῦ πατρὸς αὐτοῦ καὶ τῶν προγόνων, οὐχ οἷός ἐστιν ἀγαπᾶν τὴν πόλιν οὐδ̓ἡγεῖσθαι πατρίδα, καὶ λίνον μὲν εἴ τις ἐργάζεται, χείρων ἐστὶν ἑτέρου καὶ δεῖ τοῦτο προφέρειν αὐτῷ καὶ λοιδορεῖσθαι: βαφεὺς δὲ ἢ σκυτοτόμος ἢ τέκτων ἐάν, οὐδὲν προσήκει ταῦτα ὀνειδίζειν. [24] καθόλου δὲ οὐ τοῦτο μάλιστα τῶν ἐν τῇ πόλει βουλόμενος εἰπεῖν οὐδὲ οἷόν ἐστι δεῖξαι προῆλθον ἴσως, ἀλλ᾽ ἐκεῖνο σαφὲσὑμῖν ποιήσων, ὅπως διάκεισθε πρὸς ἀλλήλους, καὶ νὴ Δία εἰ πιστεύειν ὑμᾶς ἄξιον τῇ παρούσῃ καταστάσει καὶ κατ᾽ ἀλήθειαν οἴεσθαι νῦν συμπεπνευκέναι. οἰκίαν γὰρ ἔγωγε καὶ ναῦν καὶ τἄλλα οὕτως ἀξιῶ δοκιμάζειν οὐ τὸ παρὸν σκοποῦντας, εἰ σκέπει νῦν καὶ μὴ δέχεται τὴν θάλατταν, ἀλλὰ καθόλου πῶς παρεσκεύασται καὶ [25] πέπηγεν, εἰ μηδέν ἐστι διεστηκὸς μηδὲ σαθρόν. καὶ μὴν ὅ γε ἔφην τὸ πρότερον αὐξῆσαι τὴν πόλιν, τοῦτο οὐχ ὁρῶ νῦν ὑμῖν ὑπάρχον, τὸ ἐξαίρετον εὐεργεσίαν καὶ χάριν καταθέσθαι τῷ κρατοῦντι, [p. 323] δῆλον ὅτι τῷ μὴ δεηθῆναι μηδενὸς αὐτὸν τοιούτου: πλὴν ὅτι γε εἰ μηδὲν τῶν ἄλλων ἔχετε πλεῖον πρὸς αὐτόν: ὥστε ὧν παρ᾽ ἐκείνου τότε δι᾽ εὔνοιαν καὶ φιλίαν ἐτύχετε, ταῦτα ὀφείλετε φυλάττειν τὸν λοιπὸν χρόνον δι᾽ εὐταξίαν καὶ τὸ μηδεμίαν αἰτίαν διδόναι καθ᾽ αὑτῶν. [26] καὶ μηδείς με νομίσῃ ταῦτα λέγειν ἁπλῶς ἁπάντων ἀνέχεσθαι παραινοῦντα ὑμῖν καὶ πάντα πάσχειν, ἀλλ᾽ ὅπως ἔμπειροι τῶν καθ᾽ αὑτοὺς ὄντες καὶ νῦν ἄμεινον βουλεύησθε καὶ τὸ λοιπὸν οὕτως ἀπαιτῆτε τὸν παριόντα μὴ ῥᾳδίως ὑμῖν μηδ᾽ ὡς ἂν ἐπέλθῃ μηδὲν εἰσηγεῖσθαι, πάντα δὲ εἰδότα καὶ περὶ πάντων ἐσκεμμένον. καὶ γὰρ ἰατρόν, ὅστις ἐξήτακεν ἀκριβῶς τὰ τοῦ κάμνοντος, ὡς μηδὲν αὐτὸν λανθάνειν, τοῦτον εἰκὸς ἄριστα θεραπεύειν. [27] ὅτι μὲν οὖν δεῖται τὰ παρόντα προσοχῆς καὶ βελτίονος συμβούλου οὐ τῶν ἀπὸ τῆς τύχης καὶ δι᾽ ἀργύριον ἢ διὰ γένος παριόντων, ἐνθένδε ὁρᾶτέ πως. ὅταν γὰρ μήτε αὐτοὶ βεβαίως ὁμονοῆτε μήθ᾽ αἱ πλείους τῶν πέριξ πόλεων οἰκείως ὑμῖν ἔχωσιν, ἀλλ᾽ οἱ μὲν φθονῶσιν, ἐκ πολλοῦ ἀντιφιλοτιμούμενοι πρὸς ὑμᾶς, οἱ δὲ ἀπεχθάνωνται, διὰ τὸ ὑπὲρ τῆς χώρας ἀμφισβητεῖν, οἱ δὲ οὐκ οἶδα ὅπως γε ἐνοχλεῖσθαι λέγωσιν, ὁ δὲ στρατηγὸς οἴηται μὲν τὰ βελτίω φρονεῖν περὶ αὐτοὺς ὑμᾶς, ἠναγκασμένοι δὲ ἦτε προσκροῦσαι καὶ πρότερον ἀλλήλοις, ἔτι δὲ ἐπίφθονοι τῷ τε μεγέθει τῆς πόλεως νομίζησθε καὶ τῷ πολλὰ τῶν ὄντων ἀπολαβεῖν δυνήσεσθαι: πῶς οὐχὶ διὰ ταῦτα ἐπιμελοῦς καὶ περιεσκεμμένης γνώμης δεῖσθε; [28] τί οὖν; οὐχ ἱκανοὶ ταῦτα οἱ πολῖται συνιδεῖν καὶ παραινέσαι; πόθεν; εἰ γὰρ ἦσαν ἱκανοὶ τὸ δέον εὑρίσκειν ἐν ταῖς πόλεσιν οἱ προεστῶτες καὶ πολιτευόμενοι, πάντες ἂν ἀεὶ καλῶς ἀπήλλαττον καὶ ἀπαθεῖς ἦσαν κακῶν, εἰ μή τις αὐτόματος ἄλλως ἐπέλθοι τισὶ [p. 324] συμφορά. ἀλλ᾽ οἶμαι καὶ πάλαι καὶ νῦν πλείονα εὕροι τις ἂν συμβεβηκότα δεινὰ ταῖς πόλεσι δι᾽ ἄγνοιαν τοῦ συμφέροντος καὶ τὰ τῶν προεστώτων ἁμαρτήματα τῶν ἐκ τοῦ δαιμονίου καὶ παρὰ τῆς τύχης. [29] οἱ μὲν γὰρ οὐδὲν δυνάμενοι τῶν δεόντων ἰδεῖν οὐδ᾽ ἐπιμεληθέντες αὑτῶν πρότερον, μηδὲ κώμην ὄντες ἱκανοὶ διοικῆσαικατὰ τρόπον, ἄλλως δὲ ὑπὸ χρημάτων ἢ γένους συνιστάμενοι προσέρχονται τῷ πολιτεύεσθαι: τινὲς δὲ ταύτην ἐπιμέλειαν εἶναι νομίζοντες, ἂν ῥήματα συμφορῶσι καὶ ταῦτα τῶν πολλῶν ὁπωσδὴ θᾶττον συνείρωσι, μηδενὸς τἄλλα ἀμείνους ὄντες. τὸ δὲ μέγιστον, διὰ μὲν τὸ βέλτιστον καὶ τῆς πατρίδος αὐτῆς ἕνεκεν οὔ, λοιπὸν δὲ διὰδόξας καὶ τιμὰς καὶ τὸ δύνασθαι πλέον ἑτέρου καὶ στεφάνους καὶ προεδρίας καὶ πορφύρας διώκοντες, πρὸς ταῦτα ἀποβλέποντες καὶ τούτων ἐξηρτημένοι τοιαῦτα πράττουσι καὶ λέγουσιν, ἐξ ὧν αὐτοί τινες εἶναι δόξουσιν. [30] τοιγαροῦν ἐστεφανωμένους πολλοὺς ἰδεῖν ἔστι καθ᾽ ἑκάστην πόλιν καὶ θύοντας ἐν κοινῷ καὶ προϊόντας ἐνπορφύρᾳ: γενναῖον δὲ καὶ φρόνιμον ἄνδρα καὶ κηδεμόνα ὄντως τῆς ἑαυτοῦ πατρίδος καὶ φρονοῦντα καὶ λέγοντα τἀληθῆ καὶ δι᾽ ὃν ἄμεινον οἰκεῖται καὶ μετέσχηκεν ἀγαθοῦ τινος ἡ πειθομένη πόλις, σπάνιον εὑρεῖν. καὶ τοῦτο ἀναγκαῖον συμβαίνειν τρόπον τινά. [31] ὅταν γὰρ οἴωνται τοὺς λελειτουργηκότας ἢ τοὺς μέλλοντας ἑαυτοῖσδεῖν συμβουλεύειν, κἂν ᾖ τις γυμνασίαρχος ἢ δημιουργός τις, καὶ τῷ τοιούτῳ μόνῳ λέγειν ἐπιτρέπωσιν ἢ νὴ Δία τοῖς καλουμένοις ῥήτορσιν, ὅμοιόν ἐστιν ὥσπερ ἂν εἰ τοὺς κήρυκας ἐκάλουν μόνους ἢ τοὺς κιθαρῳδοὺς ἢ τοὺς τραπεζίτας. τοιγαροῦν ἄνθρωποι παρίασι καὶ ἀνόητοι καὶ δοξοκόποι καὶ πρὸς τὸν ἀπὸ τοῦ πλήθουσθόρυβον κεχηνότες, οὐδὲν ἀπὸ γνώμης ἀσφαλοῦς οὐδὲ συνέντες λέγουσιν, ἀλλ᾽ ὥσπερ ἐν σκότει βαδίζοντες κατὰ τὸν κρότον ἀεὶ καὶ τὴν βοὴν φέρονται. [32] καίτοι κυβερνήταις εἴ τις λέγοι αὐτοῖς ὥστε ζητεῖν ἐξ ἅπαντος ἀρέσκειν τοῖς ἐπιβάταις, καὶ κροτουμένοις ὑπ᾽ αὐτῶν, ὅπως ἂν ἐκεῖνοι θέλωσιν, οὕτως κυβερνᾶν, οὐ μεγάλου[p. 325] τινὸς αὐτοῖς δεήσει χειμῶνος, ὥστε ἀνατρέψαι. πολλάκις γοῦν ἄγροικος ἄνθρωπος ναυτιῶν ἢ γύναιον, ἐὰν ἴδῃ πέτρας, γῆν ἑωρακέναι δοκεῖ καὶ λιμένα, καὶ δεῖται προσσχεῖν. [33] ἐγὼ δὲ τὸν σύμβουλον τὸν ἀγαθὸν καὶ τὸν ἄξιον προεστάναι πόλεώς φημι δεῖν πρὸς ἅπαντα μὲν ἁπλῶς παρεσκευάσθαι τὰ δοκοῦντα δυσχερῆ, μάλιστα δὲ πρὸς τὰς λοιδορίας καὶ τὴν τοῦ πλήθους ὀργήν, καὶ ταῖς ἄκραις ὅμοιον εἶναι ταῖς ποιούσαις τοὺς λιμένας, αἵτινες ἅπασαν ἐκδέχονται τὴν βίαν τῆς θαλάττης, τὸ δὲ ἐντὸς ἀκίνητον καὶ γαληνὸν φυλάττουσι, κἀκεῖνον δὲ ἐκκεῖσθαι τῷ δήμῳ, κἂν ὀργισθῆναί ποτε θέλῃ κἂν κακῶς εἰπεῖν κἂν ὁτιοῦν ποιῆσαι, πάσχειν δὲ μηδὲν ὑπὸ τῶν τοιούτων θορύβων, μήτε ἂν ἐπαινῆται, διὰ τοῦτο ἐπαίρεσθαι, [34] μήτε ἂν ὑβρίζεσθαι δοκῇ, ταπεινοῦσθαι. τὸ μέντοι γε παρ᾽ ὑμῖν γιγνόμενον οὐ τοιοῦτόν ἐστι, καὶ οὐδείς, ὡς ἐγὼ πυνθάνομαι, τῶν πολιτευομένων τοῦτο ἔχει προκείμενον οὐδ᾽ ἐστὶν ἔτι τῶν κοινῶν: ἀλλ᾽ οἱ μὲν ὅλως ἀφεστᾶσιν, οἱ δ᾽ ἐκ παρέργου προσίασιν ἁπτόμενοι μόνον τοῦ πράγματος, ὥσπερ οἱ σπονδῆς θιγγάνοντες, οὐκ ἀσφαλὲς εἶναι λέγοντες ἀναθεῖναι αὑτοὺς πολιτείᾳ. καίτοι ναυκληρεῖν μὲν ἢ δανείζειν ἢ γεωργεῖν οὐδεὶς ἂν ἱκανῶς δύναιτο πάρεργον αὐτὸ ποιούμενος, πολιτεύεσθαι δὲ ἐπιχειροῦσιν ἐκ περιουσίας καὶ πάντα ἔμπροσθεν τούτου τιθέντες. [35] ἔνιοι δ᾽, ἂν εἰς ἀρχήν τινα καταστῶσιν, ἐν ἐκείνῃ μόνον ζητοῦσιν ἅψασθαί τινος πράξεως, ὅπως ἀπέλθωσιν ἐνδοξότεροι, τοῦτο μόνον σκοποῦντες. τοιγαροῦν πρὸς ἓξ μῆνάς εἰσιν ὑμῖν ἀνδρεῖοι, πολλάκις οὐδὲ ἐπὶ τῷ συμφέροντι τῆς πόλεως. ὥστε νῦν μέν ἐστιν οὗτος ὁ λέγων, κἀκείνῳ ἔτι εὐθὺς ἄλλος, εἶθ᾽ ἕτερος: καὶ τὸν πρὸ τριάκοντα ἡμερῶν λαμπρὸν καὶ μόνον φάσκοντα κήδεσθαι τῆς πόλεως οὐδ᾽ ἰδεῖν ἔστι προσιόντα τῇ ἐκκλησίᾳ, [36] καθάπερ οἶμαι τῶν πομπευόντων αὐτὸς ἕκαστος ὀφθῆναι ἐπιθυμῶν κατὰ τοῦτ᾽ ἐσπούδακεν, ἕως ἂν παρέλθῃ, μικρὸν δὲ ἀποστὰς ἔλυσε τὸ σχῆμα καὶ τῶν ἄλλων εἷς [p. 326] ἐστι καὶ ὅπως δήποτε ἄπεισιν. ἐχρῆν μέντοι τὸν μὲν πρυτανεύοντα τῆς ἀρχῆς τοὺς ἓξ μῆνας ἡγεῖσθαι μέτρον: τοῦτο γὰρ ὁ νόμος κελεύει: τὸν μέντοι γε πολιτευόμενον τῆς εὐνοίας τῆς πρὸς ὑμᾶς καὶ τῆς ὑπὲρ τῶν κοινῶν ἐπιμελείας καὶ σπουδῆς μὴ μὰ Δία καιρόν τινα ἐξαίρετον ἔχειν, καὶ ταῦτα βραχὺν οὕτως, ἀλλ᾽ εἰς [37] αὐτὸ τοῦτο ἀποδύεσθαι καὶ ἀεὶ παραμένειν. νῦν δὲ ὥσπερ οἱ τοῖς ἀπογείοις, μᾶλλον δὲ τοῖς ἀπὸ τῶν γνόφων πνεύμασι πλέοντες, οὕτως φέρεσθε, ἄνδρες Ταρσεῖς, οὔτε τῆς τοιαύτης πολιτείας οὔτ᾽ ἐκείνου τοῦ πλοῦ βέβαιον οὐδ᾽ ἀσφαλὲς ἔχοντος οὐδέν. διαρκέσαι μὲν γὰρ ἄχρι παντὸς ἢ διαστήματος οὐχ οἷαί τέ εἰσιν αἱτοιαῦται προσβολαί, πολλάκις δὲ κατέδυσαν ἀκαίρως προσπεσοῦσαι. ἔδει δὲ πόλιν οὕτως μεγάλην καὶ λαμπρὰν ἔχειν τοὺς ἀληθῶς προνοοῦντας. ταύτῃ δὲ ἴσως ὑπὸ τῶν ἐφημέρων τούτων καὶ πρὸς ὀλίγον δημαγωγῶν οὐδὲν ἔστιν ἀγαθὸν παθεῖν. [38] περὶ μὲν οὖν τούτων καὶ μυρίων ἄλλων πολλὰ ἂν ἔχοι τισλέγειν. ἐπεὶ δὲ καὶ αὐτὸς ἀφ᾽ ἧς ἐπεδήμησα ἡμέρας ὑμῖν γέγονα δημαγωγός, καὶ ταῦτα ἐπιτιμῶν τοῖς τοιούτοις, ὅμως εἰπεῖν ἅπερ ὑπεσχόμην, ἃ γιγνώσκω περὶ τῶν παρόντων. καὶ πρῶτον μὲν τὰ πρὸς τὸν στρατηγόν. ἔσται δέ μοι περὶ πάντων ὁ λόγος. φημὶ δὴ τοίνυν τοὺς ἐν τοιαύτῃ καταστάσει τυγχάνοντας, ὁποία δὴ τὰνῦν ἐστι παρὰ πᾶσιν, οὕτω προσήκειν φρονεῖν, ὡς μήτε πάντα ἀνεξομένους καὶ παρέξοντας αὑτοὺς ἁπλῶς χρῆσθαι τοῖς ἐπὶ τῆς ἐξουσίας, ὅπως ἂν αὐτοὶ θέλωσι, κἂν εἰς ὁτιοῦν προΐωσιν ὕβρεως καὶ πλεονεξίας, μήτε ὡς ὅλως μηδὲν οἴσοντας διακεῖσθαι, μηδὲ προσδοκᾶν ὅτι Μίνως τις ὑμῶν ἀφίξεται νῦν ἢ Περσεὺς ἐπιμελησόμενος. [39] τὸ μὲν γὰρ ἐφ᾽ ἅπαν ἀποστῆναι τοῦ βοηθεῖν αὑτοῖς ἀνδραπόδων ἐστί, καὶ δυσχερές, εἰ μηδεὶς ὄκνος μηδὲ ὑποψία καταλειφθήσεται [p. 327] τοῖς ἀγνωμονοῦσιν. τὸ δὲ πλῆθος ἀπεχθάνεσθαι καὶ πάντα ἐξετάζειν οὐχ ὑπὲρ ὑμῶν ἐστιν. ἐὰν γὰρ ἀλόγως ἐνίοτε ἐγκαλεῖν δόξητε καί τις ὑμῶν περιγένηται: διὰ πολλὰς δ᾽ ἂν αἰτίας τοῦτο συμβαίη: δέδοικα μὴ τελέως ἀποβάλητε τὴν παρρησίαν. ὁρᾶτε δὲ τοὺς περὶ τὴν Ἰωνίαν, ὅτι μηδενὸς ἁπλῶς κατηγορεῖν ἐψηφίσαντο. δεῖ δὴ τοὺς νοῦν ἔχοντας ἅπαντα ταῦτα προορᾶσθαι, καὶ μὴ καθάπερ τοὺς ἀπείρους ἐν τῷ μάχεσθαι ῥᾳδίως ἀφέντας τὸ παρὸν αὐτοῖς ἀνόπλους εἶναι τὸ λοιπὸν καὶ μηδὲν ἔχειν ποιῆσαι, [40] μηδ᾽ ἂν ἀποσφάττῃ τις. ἐκεῖνο μέντοι καθόλου λέγω, τὴν τοιαύτην ἀνάτασιν μηδαμῶς συμφέρειν, καθ᾽ ἣν οὐδὲν ποιῆσαι διεγνωκότες εἰς ὑποψίαν ἔρχεσθε τοῖς ἡγεμόσιν: ἀλλ᾽ ὃν μὲν ἂν κρίνητε ἐξαιρήσεσθαι καὶ δοκῇ τοιαῦτα ἀδικεῖν, ὥστε παραπέμψαι μὴ συμφέρειν, τοῦτον ὡς ἐξελέγξοντες παρασκευάζεσθε, καὶ τὴν γνώμην εὐθὺς ἔχετε ὡς πρὸς ἐχθρὸν καὶ ἐπιβουλεύοντα ὑμῖν. περὶ οὗ δ᾽ ἂν ἄλλως προνοῆτε μηδὲν ἢ μὴ μεγάλα ἁμαρτάνειν ἢ δι᾽ ἣν δήποτε αἰτίαν μὴ νομίζητε ἐπιτήδειον εἶναι, τοῦτον μηδὲ ἐρεθίζετε μηδὲ εἰς ὀργὴν κατὰ τῆς πόλεως ἄγετε: [41] ὥσπερ οἶμαι τὰ βάρη ταῦτ᾽, ἂν μὲν σφόδρα πιέζῃ καὶ ἀνέχεσθαι μὴ δυνώμεθα, ζητοῦμεν ὡς τάχιστα ἀπορρῖψαι, μετρίως δὲ ἐνοχλούμενοι καὶ ὁρῶντες ἀνάγκην οὖσαν φέρειν ἢ τοῦτο ἢ μεῖζον ἕτερον, σκοποῦμεν ὡς κουφότατα ἐπέσται. ταῦτά ἐστι σωφρονούσης πόλεως. οὕτως καὶ ἀγαπήσουσιν ὑμᾶς οἱ πλείους καὶ φοβήσεταί τις ἀδικεῖν, καὶ οὐ μὴ πλῆθος ἄδικον μηδὲ ἀλόγιστον ὄχλον ὑμᾶς νομίσωσιν, ὁρμῇ τινι καὶ φορᾷ χρώμενον. [42] τουτὶ μὲν γάρ, ὃ ποιεῖ νῦν ὁ πρύτανις, καὶ παντελῶς ἀνόητον ἦν ἄν, εἰ καὶ διεγνώκειτε κατηγορεῖν: μηδέπω μέντοι καιρὸς ᾖ φανερῶς οὕτως διαφέρεσθαι καὶ προλέγειν. ἀλλ᾽ [p. 328] ἐπειδή τις τῶν ὑμετέρων πολιτῶν ἐν καιροῖς ἀναγκαίοις τῇ πόλει παρέσχεν αὑτὸν καὶ λαμπρὸς ἔδοξε δυοῖν ἡγεμόνων κατηγορήσας ἐφεξῆς, οἱ πολλοὶ νομίζουσι τοιούτου τινὸς ἔργου δεῖν αὐτοῖς. τοῦτο δὲ ὅμοιόν ἐστιν, ὥσπερ εἴ τις ἰατρὸν ἰδὼν εἴς τι τῶν ὠφελίμων φαρμάκων ἐκ μέρους τι μιγνύντα καὶ θανάσιμον, μηδὲν ἄλλοεἰδώς, μήτε ὅπως συνετέθη μήτε ὁπόσον δεῖ λαβεῖν, μιμεῖσθαι βούλοιτο. τὸ μὲν οὖν αὐτοσχεδιάζειν τὰ μέγιστα καὶ προεστάναι πόλεως ἡγεῖσθαι παντὸς εἶναι τοῦ ἐλπίσαντος οὐ πολὺ τῶν τοιούτων ἀφέστηκεν. [43] ἐγὼ δ᾽ ὑπὲρ τῶν πρὸς τοὺς Μαλλώτας καὶ τὰς ἄλλας πόλεισεἰπὼν ἔτι παύσομαι. καὶ γὰρ ἱκανῶς ἀνέχεσθαι δοκεῖτέ μοι. πρὸς μὲν οὖν τούτους, λέγω δὲ Μαλλώτας, εἴ τι πεποιήκασιν ἀγωμόνως, ὥσπερ πεποιήκασι, τὴν ὀργὴν καταβαλόντες καὶ τὴν τιμωρίαν, ἣν ἐνομίζετε ὀφείλεσθαι ὑμῖν, αὐτοῖς χαρισάμενοι, περὶ τοῦ πράγματος διακρίθητε καὶ τὸ περὶ τῆς χώρας, τὸ φέρειν τὰ τοιαῦτα καὶμὴ φιλονικεῖν, τοῦθ᾽, ὥσπερ ἐστίν, ἡγησάμενοι μέγα καὶ τῷ παντὶ κρειττόνων ἀνδρῶν, ἄλλως τε πρὸς τοσούτῳ καταδεεστέρους — [44] οὐ γάρ ἐστι κίνδυνος μὴ Μαλλωτῶν ἐσομένων ἀσθενέστεροι δόξετε — μηδὲ τοὺς παροξυνοῦντας ὑμᾶς, ἀλλὰ μάλιστα μὲν αὐτοὶ δικασταὶ γενόμενοι καὶ τὸ πρᾶγμα ἐπιμελῶς ἐξετάσαντες ἄνευ πάσης ἀπεχθείασκαὶ τῆς πρὸς αὑτοὺς χάριτος καταθέσθαι, μὴ μόνον ἀποστάντες τῆς ἔριδος καὶ τοῦ ζητεῖν ἐξ ἅπαντος πλέον ἔχειν, ἀλλὰ συγχωροῦντές τε καὶ παριέντες αὐτοῖς ὅ, τι ἂν ᾖ μέτριον. ὥσπερ γὰρ καὶ τῶν ἰδιωτῶν ἐπαινεῖτε τοὺς εὐγνώμονας καὶ βλαβῆναί τινας μᾶλλον αἱρουμένους ἢ διαφέρεσθαι πρός τινας, οὕτω καὶ [45] κοινῇ συμβαίνει τὰς τοιαύτας πόλεις εὐδοκιμεῖν. αἱ μὲν οὖν θῖνες καὶ τὸ πρὸς τῇ λίμνῃ χωρίον οὐδενὸς ἄξια. τίς γάρ ἐστιν ἡ τούτων πρόσοδος ἢ λυσιτέλεια; τὸ μέντοι χρηστοὺς φαίνεσθαι καὶ μεγαλόφρονας οὐκ ἔστιν εἰπεῖν ὅσου νομίζεται δικαίως ἄξια. τὸ [p. 329] μὲν γὰρ ἁμιλλᾶσθαι πρὸς ἅπαντας ἀνθρώπους ὑπὲρ δικαιοσύνης καὶ ἀρετῆς καὶ τὸ φιλίας καὶ ὁμονοίας ἄρχειν καὶ τούτοις περιεῖναι τῶν ἄλλων καὶ κρατεῖν ἡ καλλίστη πασῶν νίκη καὶ ἀσφαλεστάτη. τὸ δ᾽ ἐξ ἅπαντος τρόπου ζητεῖν μαχομένους ὑπερέχειν ἀλεκτρυόνων ἐστὶ μᾶλλον γενναίων ἤπερ ἀνδρῶν. [46] εἰ μὲν οὖν παρὰ τὰς θῖνας ἔμελλε Μαλλὸς μείζων ἔσεσθαι τῆς Ταρσοῦ καὶ παρὰ τὴν ἐπὶ τῆς ψάμμου νομήν, τάχα ἔδει σπουδάζειν ὑμᾶς ἐπὶ τοσοῦτον. νυνὶ δὲ αἰσχύνη καὶ γέλως ἐστὶν ὑπὲρ ὧν διαφέρεσθε. τί οὖν οὐκ ἐκεῖνοι κατεφρόνησαν; ὅτι οὐκ εἰσὶ βελτίους ὑμῶν. ὑμεῖς δέ γε βούλεσθε πρὸς τοῦ Διός. ἀλλ᾽ ἔγωγε ἠξίουν ἐπιτιμῆσαι λόγῳ πέμψαντας αὐτούς. τοῦτο γὰρ ἦν ὑπερεχόντων καὶ φρονούντων. τὸ δὲ μᾶλλον τοῦ δέοντος κεκινῆσθαι καὶ καταφεύγειν ἐπὶ τὴν ἐξουσίαν εὐθὺς καὶ νομίζειν ὑβρίζεσθαι μικροπολιτῶν μᾶλλον ἀνθρώπων ἐστίν. [47] ὁμοίως δὲ καὶ πρὸς τὰς ἄλλας πόλεις ὑμᾶς ἀξιῶ προσφέρεσθαι πρᾴως καὶ κηδεμονικῶς καὶ φιλοτίμως καὶ μὴ ἀπεχθῶς. οὕτω γὰρ ἑκόντες ἀκολουθήσουσιν ὑμῖν ἅπαντες θαυμάζοντες καὶ ἀγαπῶντες: ὃ μεῖζόν ἐστι τοῦ θύειν παρ᾽ ὑμῖν καὶ δικάζεσθαι Μαλλόν. ταῦτα μὲν γὰρ οὐδ᾽ ἡντινοῦν ἔχει ὠφέλειαν, ἐπελθεῖν ἐπὶ θυσίαν δεῦρο ἢ τοὺς Ἀδανεῖς ἢ τοὺς Αἰγαίους, ἀλλὰ τῦφον καὶ ἀπάτην καὶ φιλοτιμίαν ἄλλως ἀνόητον. [48] ἡ δὲ εὔνοια καὶ τὸ φαίνεσθαι διαφέροντας ἀρετῇ καὶ φιλανθρωπίᾳ, ταῦτά ἐστιν ὄντως ἀγαθά, ταῦτά ἐστιν ἄξια ζήλου καὶ σπουδῆς. ἃ καὶ σκοπεῖτε: ὡς τά γε νῦν γέλως ἐστίν. καὶ εἴτε Αἰγαῖοι πρὸς ὑμᾶς εἴτε Ἀπαμεῖς πρὸς Ἀντιοχεῖς εἴτε ἐπὶ τῶν πορρωτέρω Σμυρναῖοι πρὸς Ἐφεσίους ἐρίζουσι, περὶ ὄνου σκιᾶς, φασί, διαφέρονται. τὸ γὰρ προεστάναί τε καὶ κρατεῖν ἄλλων ἐστίν. [49] ἀλλὰ καὶ πρότερον ἦν ποτε Ἀθηναίοις πρὸς Λακεδαιμονίους ζηλοτυπία, καὶ τό γε πρῶτον ἡγοῦντο οἱ Λάκωνες, εἶτα συνέβη πρὸς τοὺς Ἀθηναίους μᾶλλον ἀποκλῖναι τοὺς Ἕλληνας μετὰ [p. 330] τὰ Μηδικά. τί οὖν ὁ Σπαρτιάτης; καὶ τὸν νησιώτην καὶ τὸν Ἴωνα καὶ τὸν Ἑλλησπόντιον ἀφεὶς αὑτὸν ἐσωφρόνιζε, καὶ τὰ τῆς Σπάρτης ἑώρα, σαφῶς εἰδὼς ὅτι καὶ τῶν νόμων καὶ τῆς εὐταξίας οὐδὲν δεῖ περὶ πλείονος ποιεῖσθαι. τοιγαροῦν μάλιστα εὐδαιμόνησαν ἐκεῖνον τὸν χρόνον. [50] τοῖς δὲ Ἀθηναίοις συνέβη, μέχρι μὲν οἰκείωσπρὸς ἀ τοὺς αἱ πόλεις εἶχον καὶ κατ᾽ εὔνοιαν ἡγοῦντο, μετὰ ταῦτα δέ, ὡς ἐγκλήματα καὶ φθόνος αὐτοῖς συνελέγη καὶ μὴ βουλομένων ἄρχειν ἠξίουν, πολλὰ καὶ δυσχερῆ παθεῖν: καὶ πρῶτον μὲν ἁπάντων ἀπολέσαι τὸν ἔπαινον καὶ τὴν εὐφημίαν, ἔπειτα καὶ τὴν ἰσχὺν καὶ τὰ χρήματα, καὶ τελευταῖον ὑπὸ τοῖς ἐχθροῖς γενέσθαι:καὶ τοῖς Λακεδαιμονίοις ὁμοίως, ἐπειδὴ κἀκεῖνοι πάλιν εἴχοντο τῆς ἀρχῆς, ἀποστάντες τῆς πρότερον αὐτοῖς γνώμης, ἐν τοῖς αὐτοῖς γενέσθαι. [51] καίτοι τὰ μὲν ἐκείνων εἶχεν ἀληθῆ δύναμιν καὶ μεγάλας ὠφελείας, εἰ δεῖ τὰς πλεονεξίας οὕτως καλεῖν: τὰ δὲ τῶν νῦν ἀμφισβητήματα καὶ τὰ αἴτια τῆς ἀπεχθείας κἂν αἰσχυνθῆναίμοι δοκεῖ τις ἂν ἰδών. ἔστι γὰρ ὁμοδούλων πρὸς ἀλλήλους ἐριζόντων περὶ δόξης καὶ πρωτείων. τί οὖν; οὐδὲν ἀγαθόν ἐστιν ἐν τῷ χρόνῳ τούτῳ, περὶ οὗ χρὴ σπουδάζειν; ἔστι τὰ μέγιστα καὶ μόνα σπουδῆς ἄξια καὶ τότε ὄντα καὶ νῦν καὶ ἀεὶ ἐσόμενα: ὧν οὐκ ἔχει δήπουθέν τις ἐξουσίαν οὔτ᾽ ἄλλῳ παρασχεῖν οὔτε ἀφελέσθαιδύναται τὸν κτησάμενον, ἀλλ᾽ ἀεί ἐστιν ἐπ᾽ αὐτῷ, κἂν ἰδιώτης ᾖ κἂν πόλις: ὑπὲρ ὧν ἴσως μακρότερον λέγειν πρὸς ὑμᾶς. [52] καίτοι με οὐ λέληθεν ὅτι τοὺς φιλοσόφους πολλοὶ νομίζουσιν ἐκλύειν ἅπαντα καὶ ἀνιέναι τὰς ὑπὲρ τῶν πραγμάτων σπουδάς, καὶ διὰ τοῦτο βλάπτειν μᾶλλον: ὥσπερ εἴ τις τὸν μουσικὸν βούλοιτοἁρμοζόμενον, ἔπειτ᾽ ἀνιέντα τῶν φθόγγων τινὰς καὶ πάλιν ἑτέρους ἐπιτείνοντα σκῶψαι τὸν αὐτόν. ἔχει δὴ καὶ τὰ τῶν πόλεων [53] πράγματα οὕτως. αἱ μὲν γὰρ πονηραὶ καὶ ἀνωφελεῖς σπουδαὶ καὶ [p. 331] φιλοτιμίαι μᾶλλόν εἰσι τοῦ προσήκοντος ἐντεταμέναι καὶ τρόπον τινὰ δἰ αὑτοὺς ἀπορρήγνυνται πάντες: αἱ δὲ ὑπὲρ τῶν καλλίστων ὅλως ἐκλύονται. θεάσασθε δ᾽ εὐθέως, εἰ βούλεσθε, τὴν τῆς φιλαργυρίας ἐπίτασιν, τὴν τῆς ἀκρασίας. ἀλλ᾽ ἔοικα γὰρ πόρρω προάγειν, καὶ καθάπερ οἱ ἐν ταῖς γαλήναις μακρότερον νηχόμενοι, τὸ μέλλον οὐ προορᾶν.

ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ РЕЧЬ, ПРОИЗНЕСЕННАЯ В СЕЛЕНАХ Во ФРИГИИ

ἐν ΚΕΛΑΙΝΑΙΣ τῆς ΦΡΥΓΙΑΣ.

οὐκ ἐπιδειξόμενος ὑμῖν, ὦ ἄνδρες, παρῆλθον οὐδὲ ἀργυρίου παρ᾽ ὑμῶν δεόμενος οὐδ᾽ ἔπαινον προσδεχόμενος. ἐπίσταμαι γὰρ οὔτε αὐτὸς ἱκανῶς παρεσκευασμένος, ὥστε ὑμῖν ἀρέσαι λέγων, οὔτε ὑμᾶς οὕτως ἔχοντας, ὥστε προσδεῖσθαι τῶν ἐμῶν λόγων. πλεῖστον δὲ τὸ μεταξὺ τῆς ὑμετέρας βουλήσεως καὶ τῆς ἐμῆς δυνάμεως. ἐγὼ μὲν γὰρ ἁπλῶς πέφυκα καὶ φαύλως διαλέγεσθαι καὶ οὐδενὸς ἄμεινον τῶν τυχόντων: ὑμεῖς δὲ θαυμαστῶς καὶ περιττῶς ἐπιθυμεῖτε ἀκούειν καὶ μόνων ἀνέχεσθε τῶν πάνυ δεινῶν. [2] οὐ δὴ τούτου χάριν προῆλθον, ἵνα με θαυμάσητε: οὐ γὰρ ἔστιν ὅπως ἂν ἐγὼ θαυμασθείην ὑφ᾽ ὑμῶν, οὐδὲ ἂν ἀληθέστερα λέγω τῶν Σιβύλλης ἢ Βάκιδος: ἀλλὰ ἵνα μηδεὶς ὑποβλέπῃ με μηδὲ πυνθάνηται παρ᾽ ἑτέρων ὅστις εἰμὶ καὶ ὁπόθεν ἔλθοιμι. νῦν γὰρ ἴσως ὑπονοοῦσιν εἶναί με τῶν σοφῶν ἀνθρώπων καὶ πάντα εἰδότων, γελοίῳ καὶ ἀτόπῳ τεκμηρίῳ χρώμενοι, τῷ κομᾶν. εἰ γὰρ τοῦτο αἴτιον ὑπῆρχεν ἀρετῆς καὶ σωφροσύνης, οὐδεμιᾶς ἂν ἐδεῖτο μεγάλης οὐδὲ χαλεπῆς δυνάμεως τὰ τῶν ἀνθρώπων. [3] ἀλλ᾽ ἐγὼ δέδοικα μὴ οὐδὲν ᾖ τοῖς ἀνοήτοις ὄφελος τοῦ κομᾶν, ὥσπερ οὐκ ἔστιν, οὐδ᾽ ἂν τὴν καρδίαν αὐτὴν γένωνται δασεῖς, καθάπερ Ἀριστομένη τὸν Μεσσήνιόν φασιν, ὃς πλεῖστα Λακεδαιμονίοις πράγματα παρέσχε, καὶ [p. 332] πολλάκις ἁλοὺς ἀπέδρα παρ᾽ αὐτῶν, τοῦτον, ἐπεὶ δή ποτε ἀπέθανεν, οὕτως ἔχοντα εὑρεθῆναι. φημὶ τοίνυν οὐδὲν ὄφελος εἶναι τοῖς γυμνῆσι τούτοις, οὐδ᾽ ἂν πελτασταὶ γένωνται, πρός γε τὸ δίκαιον καὶ σωφροσύνην ἀληθῆ καὶ φρόνησιν, οὐδ᾽ ἂν ἔτι μᾶλλον ἀποδύσωνται καὶ γυμνοὶ περιτρέχωσι τοῦ χειμῶνος ἢ τὴν Μήδωνκαὶ Ἀράβων στολὴν λάβωσιν, ὥσπερ οὐδὲ αὐλεῖν ἱκανοὶ ἔσονται τὰ τῶν αὐλητῶν ἐνδεδυκότες. οὐδὲ γὰρ τοὺς ὄνους ἵππους γενέσθαι δυνατόν, οὐδ᾽ ἂν ἔτι πλέον τὰς ῥῖνας ἀνατμηθῶσιν, οὐδ᾽ ἂν τὰς γνάθους τρήσαντες αὐτῶν ψάλιον ἐμβάλωσιν, οὐδὲ ἂν ἀφέλῃ τις τὰ σάγματα: ἀλλὰ ὀγκήσονται πρὸ τῶν τειχῶν πάνυ μέγα καὶ [4] τἄλλα ποιήσουσι τὰ πρέποντα αὐτοῖς. ὥστε μηδεὶς ἕνεκα τοῦ σχήματος νομισάτω διαφέρειν με μηδενὸς μηδὲ τούτῳ πεποιθότα λέγειν, ἀλλὰ τοὐναντίον ὁρᾶν, ἂν μὲν ἡσυχίαν ἄγω καθάπαξ καὶ διαλέγωμαι μηδενί, πολλῷ μᾶλλον ὑπονοεῖν τοὺς ἀνθρώπους, ὡς ἂν οἶμαι σεμνυνόμενον, ὡς σπουδαῖον κρύπτοντα — πολλοὶ γὰρ δὴδἰ αὐτὸ τοῦτο ἐθαυμάσθησαν, τὸ σιγᾶν — ἐὰν δὲ ἐν τῷ μέσῳ καταστὰς μηδενὸς ἄμεινον λέγων φαίνωμαι τῶν καπήλων καὶ τῶν ὀρεοκόμων, οὐκ ἐνοχλήσειν, σαφῶς αὐτοὺς ἑωρακότας ὁποῖός εἰμι. [5] σχεδὸν δὲ τοῦτο καὶ ἐπ᾽ ἄλλων ἰδεῖν ἔστι γιγνόμενον: οἷον ἐπειδάν τινες ὑπονοήσωσιν ἔχειν τινὰ τοῦτο αὐτό, ὃ τυγχάνουσι ζητοῦντες,προσίασι καὶ ἀνερευνῶσιν: ἐὰν οὖν περιστέλλῃ καὶ μὴ ἐθέλῃ δεικνύειν, ἔτι μᾶλλον ὑπονοοῦσιν: ἐὰν δὲ παραχρῆμα ἀποκαλύψῃ καὶ γένηται φανερὸς οὐκ ἔχων οὐδέν, ἀπίασι, διημαρτηκέναι νομίσαντες. πολὺ δὴ κρεῖττον τοῖς οὐ δεομένοις δόξης ἀποκαλύπτεσθαι πρὸς τοὺς πολλοὺς καὶ φανερὸν τῷ λόγῳ ποιεῖναὑτὸν τοῖς δυναμένοις ξυνεῖναι τὸν ἄνθρωπον ὁποῖός ἐστιν. οἶμαι [p. 333] γὰρ αὐτοὺς καταφρονήσειν σαφῶς ὡς ἔγωγε νῦν πέπονθα καὶ οὐ ξυνήσειν ἀλλήλων ἡμᾶς, οὔτε ἐμὲ τῶν ἀκουόντων οὔτε ἐκείνους τοῦ λέγοντος. τούτου δὲ αἴτιον ἔγωγε θείην ἂν ἐμαυτὸν μᾶλλον ἢ ὑμᾶς. μία μὲν οὖν αὕτη πρόφασις τοῦ προελθεῖν. [6] ἑτέρα δὲ τὸ φοβεῖσθαι μὴ διαφθαρῶ αὐτὸς διὰ τὴν ὑμετέραν ὑποψίαν καὶ τῷ ὄντι νομίσω προσεῖναι σπουδαῖόν τι ἐμαυτῷ. μεγάλης γὰρ διανοίας καὶ δυνάμεως ἔοικε δεῖν, ὅταν θαυμάσωσιν ἕνα πολλοὶ καὶ διαφέρειν ἡγῶνται τῶν ἄλλων, εἰ μέλλει σωφρονεῖν οὗτος ὁ ἀνὴρ καὶ μηδὲν ἀνόητον πάσχειν μηδὲ ἐπαίρεσθαι τοῖς τῶν πολλῶν λόγοις, ὥσπερ πτεροῖς: καθάπερ τὸν Ἀχιλλέα πεποίηκεν Ὅμηρος διὰ τὴν ἀλαζονείαν ὑπὸ τῶν ὅπλων ἐπαιρόμενον καὶ φερόμενον: [7] τῷ δ᾽ αὖτε πτερὰ γίνετ᾽, ἄειρε δὲ ποιμένα λαῶν. ἡλίκη δέ ἐστιν ἡ τῶν πολλῶν δύναμις τοῦ πείθειν ὅ, τι ἂν αὐτοὶ θέλωσιν, οὐχ ἥκιστα ἀπὸ τῶν παίδων μάθοι τις ἄν, ὅταν ἀνθρώπῳ σωφρονοῦντι παιδάρια ἀκολουθῇ, φάσκοντα μαίνεσθαι. τὸ μὲν γὰρ πρῶτον ἄπεισιν ἀγανακτῶν καθ᾽ αὑτόν, ἔπειτα προσκρούων ἀεὶ καὶ λοιδορούμενος ἑκάστῳ καὶ διώκων αὐτὸ τοῦτο ἔπαθεν, ἐξέστη τελευτῶν, καὶ τὴν φήμην ὑπέλαβε θεὸν εἶναι, οὐ μόνον τὴν τῶν ἀνδρῶν, [8] ἀλλὰ καὶ τὴν τῶν παίδων. δοκεῖ δέ μοι καὶ τὸ τῶν σοφιστῶν γένος ἐντεῦθεν αὔξεσθαί ποθεν. ἐπειδὰν πολλοὶ νεανίσκοι σχολὴν ἄγοντες ἕνα θαυμάζωσι πηδῶντες, καθάπερ αἱ Βάκχαι περὶ τὸν Διόνυσον, πᾶσα ἀνάγκη τοῦτον τὸν ἄνθρωπον οὐ πολλῷ τινι χρόνῳ πολλοῖς τῶν ἄλλων δόξαι τι λέγειν. σχεδὸν γὰρ ὥσπερ οἱ γονεῖς διαλέγεσθαι τὰ παιδία διδάσκουσιν, ἐπὶ παντὶ χαίροντες ὅ, τι ἂν εἴπωσιν: οὐκοῦν ἐκ τούτων θαρρεῖ καὶ μᾶλλο πρόεισι καὶ σαφέστερον ἀεὶ διαλέγεται καὶ τέλος ἐξέμαθε τὴν φωνὴν τῶν ξυνόντων, ἐάν τε Ἕλληνες ὦσιν ἐάν τε βάρβαροι: καὶ τοὺς σοφιστὰς ἀνάγκη τὴν διάνοιαν τῶν ἀκροατῶν ἀναλαβεῖν, τοιαῦτα καὶ λέγοντας καὶ διανοουμένους ὁποῖοί ποτ᾽ ἂν οὗτοι τυγχάνωσιν [9] ὄντες. εἰσὶ δὲ οἱ πλείους ἐπιεικῶς ἠλίθιοι καὶ δυστυχεῖς. οὗτος μὲν οὖν ἴσως οὐ μέγας κίνδυνος, εἴ τις αὑτῷ καὶ ἑτέροις δοκεῖ [p. 334] δεινὸς εἶναι καὶ περιάξει πλῆθος ἀνθρώπων ἀνοήτων: ὥσπερ τὸν Ὀρφέα φασὶ τὰς δρῦς καὶ τὰς πέτρας καὶ τοὺς λίθους: τὸ δ᾽ αὐτὸν ἀνόητον ὄντα καὶ δειλὸν καὶ ἀκόλαστον καὶ μηδὲν διαφέροντα τῶν βοσκημάτων ἀρετῆς τι νομίσαι προσήκειν αὑτῷ καὶ καλοκἀγαθίας, τοῦτο δὴ παντελῶς δεινὸν καὶ τῆς χαλεπωτάτης πασῶνἀνοίας καὶ μανίας. ἀλλ᾽ ὅταν φήμη καταλαμβάνῃ τινὰ καὶ τοιοῦτος ἄρξηται λόγος ὑποτύφεσθαι, δεῖ περιρρηξάμενον ἐκπηδᾶν γυμνὸν εἰς τὰς ὁδούς, ἐπιδεικνύντα πᾶσιν ὅτι μηδενός ἐστι βελτίων. [10] ἐὰν δὲ ἐπακολουθῇ τις φάσκων εἶναι μαθητής, ἀπελαύνειν παίοντα καὶ βάλλοντα ταῖς βώλοις καὶ τοῖς λίθοις, ὡς ἀνόητονἢ πονηρόν. λέγω δὲ οὐ πρὸς ἅπαντας — εἰσὶ γὰρ οἱ καλῶς καὶ συμφερόντως τὸ πρᾶγμα πράττοντες, οἷς ἔδει σπένδειν καὶ θυμιᾶν — ἀλλ᾽ οὓς σοφοὺς ὑμῖν ἀποδεικνύουσι τρεῖς ἢ τέτταρες κομῆται, καθάπερ τοὺς ἱερέας τῶν παρ᾽ ὑμῖν: τοὺς μακαρίους λέγω, τοὺς ἁπάντων ἄρχοντας τῶν ἱερέων, τοὺς ἐπωνύμους τῶν δύοἠπείρων τῆς ἑτέρας ὅλης. ταῦτα γάρ ἐστι τὰ ποιοῦντα καὶ τούτους εὐδαίμονας, στέφανος καὶ πορφύρα καὶ παιδάρια κομῶντα λιβανωτὸν φέροντα. ταῦτα μὲν οὖν ὅπως ποτὲ ἔχει, λελέχθω. [11] τὸ δὲ κομᾶν οὐ χρὴ πάντως ὑπολαμβάνειν ὡς ἀρετῆς σημεῖον. πολλοὶ γὰρ δὴ διὰ θεόν τινα κομῶσιν ἄνθρωποι: καὶ γεωργοὶκομῆται, μηδὲ τοὔνομα ἀκούσαντές ποτε τὸ φιλοσοφίας, καὶ νὴ Δία οἱ πλείους τῶν βαρβάρων, οἱ μὲν σκέπης ἕνεκεν, οἱ δὲ καὶ πρέπειν αὑτοῖς νομίζοντες. τούτων δ᾽ οὐκ ἔστιν ἐπίφθονος οὐδεὶς οὐδὲ καταγέλαστος. [12] ἴσως γὰρ ὀρθῶς αὐτὸ πράττουσιν: ἐπεὶ καὶ τοὺς λαγὼς ὁρᾶτε τοὺς πάνυ ἀσθενεῖς ὑπὸ τῆς δασύτητοσσῳζομένους, καὶ τῶν ὀρνέων τοῖς ἀσθενεστάτοις ἐξαρκεῖ τὰ πτερὰ εἴργειν τὸν ἄνεμον καὶ τὸ ὕδωρ, διότι ἐξ αὐτῶν πέφυκεν. ἡμεῖς δὲ τὴν μὴν κόμην ἀφαιροῦμεν, ὥσπερ οἱ νομεῖς τῶν ἵππων, ἃς ἂν ἐθέλωσι παραβαλεῖν τοῖς ὄνοις, καὶ τὰ γένεια ἀποκείρομεν, [p. 335] τὰς δὲ κεφαλὰς σκέπομεν. τοὺς δὲ ἀλεκτρυόνας ὁρῶμεν οὐδενὸς τοιούτου προσδεομένους, ὧν ἄνθρωποι σισύρας καὶ πίλους καὶ τοιαῦθ᾽ ἕτερα ξυρράπτοντες. καί ποῖος ἂν γένοιτο πῖλος Ἀρκαδικὸς ἢ Λακωνικὸς μᾶλλον ἁρμόττων τῆς αὑτοῦ κόμης ἑκάστῳ; καὶ τί δεῖ, φησί, τοσούτων ὄντων σκεπασμάτων; οὐδὲν τοῖς γε πλουσίοις: ἐκείνοις μὲν οὐδὲ χειρῶν οὐδὲ ποδῶν. [13] ἐγὼ δὲ ὁρῶ καὶ ταύτην τὴν πόλιν οὐδεμιᾶς ἐνδεεστέραν τῶν πρώτων, καὶ ξυνήδομαι καὶ ἀγαπῶ. τῆς γὰρ ἠπείρου τὸ καρτερώτατον νέμεσθε καὶ πιότατον, πεδίων δὲ καὶ ὀρῶν μεταξὺ καλλίστων ἵδρυσθε, καὶ πηγὰς ἀφθονωτάτας ἔχετε καὶ χώραν εὐκαρποτάτην ξύμπαντα μυρία φέρουσαν,

πυρούς τε ζειάς τ᾽ ἠδ᾽ εὐρυφυὲς κρῖ λευκόν,

καὶ πολλὰς μὲν ἀγέλας, πολλὰς δὲ ποίμνας ποιμαίνετε καὶ βουκολεῖτε. τῶν τε ποταμῶν οἱ μέγιστοι καὶ πολυωφελέστατοι τὴν ἀρχὴν ἐνθένδε ἔχουσιν, ὅ τε Μαρσύας οὗτος, διὰ μέσης τῆς πόλεως ὑμῶν ῥέων, ὅ τε Ὀργᾶς, ὅ τε Μαίανδρος, πολὺ πάντων τῶν ποταμῶν θειότατος καὶ σοφώτατος, ὃς ἑλίττων μυρίας καμπὰς σχεδόν τι τὴν ἀρίστην τῆς Ἀσίας ἔπεισιν. [14] τῆς τε Φρυγίας προκάθησθε καὶ Λυδίας, ἔτι δὲ Καρίας, ἄλλα τε ἔθνη περιοικεῖ πολυανδρότατα, Καππάδοκές τε καὶ Πάμφυλοι καὶ Πισίδαι, καὶ τούτοις ἅπασιν ἀγορὰν ὑμεῖς καὶ ξύνοδον παρέχεσθε τὴν αὑτῶν πόλιν. καὶ τοῦτο μὲν πολλὰς τῶν ἀνωνύμων πόλεων, τοῦτο δὲ πολλὰς εὐδαίμονας κώμας ὑπηκόους ἔχετε. σημεῖον δὲ μέγιστον τῆς δυνάμεως ὑμῶν τὸ πλῆθος τῶν φόρων. ὡς γὰρ οἶμαι τῶν ὑποζυγίων κράτιστα δοκεῖ τὰ πλεῖστον ἕλκοντα, οὕτω καὶ τῶν πόλεων εἰκὸς ἀρίστας εἶναι τὰς πλεῖστον ἀργύριον ὑποτελούσας. [15] πρὸς δὲ τούτοις αἱ δίκαι παρ᾽ ἔτος ἄγονται παρ᾽ ὑμῖν καὶ ξυνάγεται πλῆθος ἀνθρώπων ἄπειρον δικαζομένων, δικαζόντων, ῥητόρων, ἡγεμόνων, [p. 336] ὑπηρετῶν, οἰκετῶν, μαστροπῶν, ὀρεοκόμων, καπήλων, ἑταιρῶν τε καὶ βαναύσων: ὥστε τά τε ὤνια τοὺς ἔχοντας πλείστης ἀποδίδοσθαι τιμῆς καὶ μηδὲν ἀργὸν εἶναι τῆς πόλεως, μήτε τὰ ζεύγη μήτε τὰς οἰκίας μήτε τὰς γυναῖκας. τοῦτο δὲ οὐ σμικρόν ἐστι πρὸς εὐδαιμονίαν. [16] ὅπου γὰρ ἂν πλεῖστος ὄχλος ἀνθρώπων ξυνίῃ, πλεῖστονἀργύριον ἐξ ἀνάγκης ἐκεῖ γίγνεται, καὶ τὸν τόπον εἰκὸς εὐθηνεῖν: ὥσπερ οἶμαί φασι τὴν χώραν, οὗ ἂν πρόβατα πλεῖστα αὐλισθῇ, κρατίστην γίγνεσθαι τοῖς γεωργοῖς διὰ τὴν κόπρον, καὶ πολλοὶ δέονται τῶν ποιμένων παρ᾽ αὐτοῖς αὐλίζειν τὰ πρόβατα. [17] τοιγαροῦν μέγιστον νομίζεται πρὸς ἰσχὺν πόλεως τὸ τῶν δικῶνκαὶ πάντες ἐσπουδάκασιν ὑπὲρ οὐδενὸς οὕτω. μέτεστι δὲ αὐτοῦ ταῖς πρώταις πόλεσιν ἐν μέρει παρ᾽ ἔτος. φασὶ δὲ νῦν ἔσεσθαι διὰ πλείονος χρόνου. τοὺς γὰρ ἀνθρώπους οὐχ ὑπομένειν ξυνεχῶς ἐλαύνεσθαι πανταχοῦ. καὶ μὴν τῶν ἱερῶν τῆς Ἀσίας μέτεστιν ὑμῖν τῆς τε δαπάνης τοσοῦτον ὅσον ἐκείναις ταῖς πόλεσιν,ἐν αἷς ἐστι τὰ ἱερά. οὔκουν ἔγωγε ταύτης εὐποτμοτέραν ἐπίσταμαι πόλιν οὐδὲ ἀνθρώπους ἄμεινον ζῶντας, χωρὶς Ἰνδῶν. [18] ἐκεῖ γάρ, ὥς φασι, ποταμοὶ ῥέουσιν οὐχ ὥσπερ παρ᾽ ὑμῖν ὕδατος, ἀλλ᾽ ὁ μὲν γάλακτος, ὁ δὲ οἴνου διαυγοῦς, ἄλλος δὲ μέλιτος, ἄλλος δὲ ἐλαίου. ῥέουσι δ᾽ ἐγγύθεν ἐκ λόφων, ὥσπερ ἐκ μαστῶντῆς γῆς. πάντα δὲ ταῦτα τῶν παρ᾽ ἡμῖν ἄπειρον διαφέρει πρός τε ἡδονὴν καὶ δύναμιν. τὰ μὲν γὰρ ἐνθάδε γλίσχρως καὶ μόλις ἀπὸ ζῴων τινῶν καὶ φυτῶν συλλέγομεν, καρποὺς ξύλων βρίζοντες καὶ τροφὴν ζῴων βδάλλοντες καὶ βλίττοντες, τὰ δὲ ἐκεῖ τῷ παντὶ καθαρώτερα, χωρὶς οἶμαι βίας καὶ πανουργίας. οἱ δὲ ποταμοὶ ῥέουσινἕνα μῆνα τῷ βασιλεῖ, καὶ φόρος οὗτός ἐστιν αὐτῷ, τὸν δὲ λοιπὸν χρόνον τοῖς δημόταις. [19] ξυνίασιν οὖν καθ᾽ ἑκάστην ἡμέραν μετὰ παίδων καὶ γυναικῶν εἴς τε τὰς πηγὰς καὶ πρὸς τὰ ῥεύματα τῶν ποταμῶν παίζοντες καὶ γελῶντες, ὡς ἂν ἐπ᾽ εὐωχίαν. φύεται δὲ παρὰ ταῖς ὄχθαις ὅ τε λωτὸς ἰσχυρὸς καὶ σχεδὸν ἁπάντων σιτίωνἥδιστος, οὐχ ὥσπερ ὁ παρ᾽ ἡμῖν τετράποσι τροφή, καὶ πολλὰ [p. 337] σήσαμα καὶ σέλινα, ὡς ἂν εἰκάσειέ τις ἐκ τῆς ὁμοιότητος: τὴν δὲ ἀρετὴν οὐκ ἄξιον συμβάλλειν. γίγνεται δὲ αὐτόθι ἕτερον σπέρμα, τῶν πυρῶν καὶ τῶν κριθῶν ἀμείνων τροφὴ καὶ μᾶλλον ξυμφέρουσα. φύεται δὲ ἐν κάλυξι μεγάλαις, οἷον ῥόδων, εὐοσμοτέραις δὲ καὶ μείζοσιν. ταύτας τὰς ῥίζας καὶ τὸν καρπὸν ἐσθίουσιν, οὐδὲν πονήσαντες. [20] εἰσὶ δὲ ὀχετοὶ πολλοὶ ῥέοντες ἐκ τῶν ναμάτων, οἱ μὲν μείζους, οἱ δὲ ἐλάττους, ξυμμιγνύντες ἀλλήλοις, τῶν ἀνθρώπων πεποιηκότων, ὅπως ἂν αὐτοῖς δοκῇ. μετοχετεύουσι δὲ ῥᾳδίως, ὥσπερ ἡμεῖς τὸ ἐν τοῖς κήποις ὕδωρ. ἔστι δὲ καὶ λουτρὰ πλησίον αὐτοῖς ὕδατος, τὸ μὲν θερμὸν λευκότερον ἀργύρου, τὸ δὲ ὑπὸ τοῦ βάθους καὶ τῆς ψυχρότητος κυανοῦν. ἐνταῦθα νήχονται γυναῖκες ἅμα καὶ παῖδες, καλοὶ πάντες. ἔπειτα οἶμαι κατακλινέντες ἐν τοῖς λειμῶσιν ᾄδουσι καὶ μινυρίζουσιν. [21] εἰσὶ δὲ λειμῶνες αὐτόθι πάγκαλοι καὶ φύσις ἀνθῶν τε καὶ δένδρων παρεχόντων τὴν μὲν σκιὰν ἄνωθεν ἐξ ὕψους, τὸν δὲ καρπὸν ἐν ἐφικτῷ τοῖς βουλομένοις λαβεῖν νευόντων τῶν κλάδων. οἵ τε ὄρνιθες κατᾴδουσιν, οἱ μὲν ἐν τοῖς ὄρεσιν συγκαθήμενοι, πολύ τι πλῆθος, οἱ δὲ ἄνωθεν ἀπὸ ἀκρεμόνων, εὐφωνότεροι τῶν παρ᾽ ἡμῖν ὀργάνων. πνεῦμά τε ἀεὶ μέτριον διαρρεῖ, καὶ τῶν ἀέρων ἡ κρᾶσις ὁμοία διὰ παντός, μάλιστα δὲ ἔοικεν ἀρχομένῳ θέρει. πρὸς δὲ τούτοις ὅ τε οὐρανὸς ἐκεῖ καθαρώτερος καὶ τὰ ἄστρα πλείω καὶ λαμπρότερα. ζῶσι δὲ πλεῖον τετρακοσίων ἐτῶν, πάντα τὸν χρόνον τοῦτον ὡραῖοι καὶ νέοι καὶ οὔτε γῆράς ἐστι παρ᾽ ἐκείνοις οὔτε νόσος οὔτε πενία. [22] τούτων δὲ τοιούτων ὄντων καὶ τοσούτων ὑπαρχόντων ἀγαθῶν, ὅμως εἰσὶν ἄνθρωποι καλούμενοι Βραχμᾶνες, οἳ χαίρειν ἐάσαντες τούς τε ποταμοὺς ἐκείνους καὶ τοὺς παρ᾽ αὐτοῖς ἐρριμμένους ἐκτραπέντες ἰδίᾳ τε ξυλλογίζονται καὶ φροντίζουσι, πόνους τε θαυμαστοὺς ἀναλαβόμενοι τοῖς σώμασιν οὐδενὸς ἀναγκάζοντος καὶ καρτερήσεις δεινὰς ὑπομένοντες. φασὶ δὲ ἐξαίρετον αὐτοῖς εἶναι μίαν πηγὴν τὴν τῆς ἀληθείας, πολὺ πασῶν ἀρίστην καὶ θειοτάτην, ἧς οὐδέποτε τοὺς γευσαμένους ἐμπίμπλασθαι. τὰ μὲν οὖν ἐκεῖθεν [p. 338] λόγος ἐστὶν ἀψευδής. ἤδη γάρ τινες τῶν ἀφικνουμένων ἔφασαν: ἀφικνοῦνται δὲ οὐ πολλοί τινες ἐμπορίας ἕνεκεν: οὗτοι δὲ ἐπιμίγνυνται τοῖς πρὸς θαλάττῃ. τοῦτο δὲ ἄτιμόν ἐστιν Ἰνδῶν τὸ γένος, [23] οἱ δὲ ἄλλοι φεύγουσιν αὐτούς. τούτους ἀνάγκη ὁμολογεῖν ὑμῶν εὐδαιμονεστέρους, τῶν δὲ ἄλλων ὑμᾶς, πλὴν ἑνὸς ἀνθρώπων ἔτιγένους, τῶν πολυχρυσοτάτων. τὸ δὲ χρυσίον λαμβάνουσι παρὰ μυρμήκων. οὗτοι δέ εἰσιν ἀλωπέκων μείζονες, τἄλλα δὲ ὅμοιοι τοῖς παρ᾽ ἡμῖν. ὀρύττουσι δὲ κατὰ γῆς, ὥσπερ οἱ λοιποὶ μύρμηκες. ὁ δὲ χοῦς αὐτοῖς ἐστι χρυσίον καθαρώτατον πάντων χρυσίων καὶ στιλπνότατον. εἰσὶν οὖν πλησίον ἐφεξῆς, ὥσπερ κολωνοὶ τοῦψήγματος, καὶ τὸ πεδίον ἅπαν ἀστράπτει. χαλεπὸν οὖν ἰδεῖν ἐστι πρὸς τὸν ἥλιον, καὶ πολλοὶ τῶν ἐπιχειρούντων ἰδεῖν τὰς ὄψεις διεφθάρησαν. [24] οἱ δὲ προσοικοῦντες ἄνθρωποι τὴν μεταξὺ χώραν διελθόντες ἔρημον οὖσαν οὐ πολλὴν ἐφ᾽ ἁρμάτων, ὑποζεύξαντες ἵππους ταχίστους, ἀφικνοῦνται τῆς μεσημβρίας, ἡνίκα δεδύκασικατὰ γῆς: ἔπειτα φεύγουσι τὸν χοῦν ἁρπάσαντες. οἱ δὲ αἰσθανόμενοι διώκουσι καὶ μάχονται καταλαβόντες, ἕως ἂν ἀποθάνωσιν ἢ ἀποκτείνωσιν: ἀλκιμώτατοι γάρ εἰσι θηρίων ἁπάντων. ὥστε οὗτοί γε ἐπίστανται τὸ χρυσίον ὁπόσου ἐστὶν ἄξιον, καὶ οὐδὲ προΐενται πρότερον ἢ ἀποθανεῖν. [25] φέρε δή, τίνας ἄλλους τῶν καθ᾽ ἡμᾶσεὐδαίμονας ἀκούομεν; Βυζαντίους, χώραν τε ἀρίστην νεμομένους καὶ θάλατταν εὐκαρποτάτην. τῆς δὲ γῆς ἠμελήκασι διὰ τὴν ἀρετὴν τῆς θαλάττης. ἡ μὲν γὰρ διὰ μακροῦ φέρει τὸν καρπὸν αὐτοῖς καὶ δεῖ λαβεῖν ἐργασαμένους, ἡ δὲ αὐτόθεν μηδὲν πονήσασιν.

ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ, ИЛИ БОРИСФЕНИТСКАЯ, РЕЧЬ, КОТОРУЮ ДИОН ПРОИЗНЕС НА СВОЕЙ РОДИНЕ

ΒΟΡΥΣΘΕΝΙΤΙΚΟΣ ΟΝ ΑΝΕΓΝΩ ΕΝ ΤΗΙ ΠΑΤΡΙΔΙ.

Ἐτύγχανον μὲν ἐπιδημῶν ἐν Βορυσθένει τὸ θέρος, ὁπότε εἰσέπλευσα μετὰ τὴν φυγήν, βουλόμενος ἐλθεῖν, ἐὰν δύνωμαι, διὰ Σκυθῶν εἰς Γέτας, ὅπως θεάσωμαι τἀκεῖ πράγματα ὁποῖά ἐστι. καὶ δὴ καὶ περιεπάτουν περὶ πλήθουσαν ἀγορὰν παρὰ τὸν Ὕπανιν. ἡ γὰρ πόλις τὸ μὲν ὄνομα εἴληφεν ἀπὸ τοῦ Βορυσθένους διὰ τὸ κάλλος καὶ τὸ μέγεθος τοῦ ποταμοῦ, κεῖται δὲ πρὸς τῷ Ὑπάνιδι ἥ τε νῦν καὶ ἡ πρότερον οὕτως ᾠκεῖτο, οὐ πολὺ ἄνωθεν [2] τῆς Ἱππολάου καλουμένης ἄκρας ἐν τῷ κατ̓ ἀντικρύ. τοῦτο δέ ἐστι τῆς χώρας ὀξὺ καὶ στερεὸν ὥσπερ ἔμβολον, περὶ ὃ συμπίπτουσιν οἱ ποταμοί. τὸ δὲ ἐντεῦθεν ἤδη λιμνάζουσι μέχρι θαλάττης ἐπὶ σταδίους σχεδόν τι διακοσίους: καὶ τὸ εὖρος οὐχ ἧττον ταύτῃ τῶν ποταμῶν. ἔστι δὲ αὐτοῦ τὸ μὲν πλέον τέναγος καὶ γαλήνη ταῖς εὐδίαις ὥσπερ ἐν λίμνῃ γίγνεται σταθερά. ἐν δὲ τοῖς δεξιοῖς φαίνεται ποταμός, καὶ τεκμαίρονται οἱ εἰσπλέοντες ἀπὸ τοῦ ῥεύματος τὸ βάθος. ὅθενπερ καὶ ἐξίησι, διὰ τὴν ἰσχὺν τοῦ ῥοῦ: εἰ δὲ μή, ῥᾳδίως ἂν ἐφράττετο τοῦ νότου πολλοῦ κατὰ στόμα [3] εἰσπνέοντος. τὸ δὲ λοιπὸν ᾐών ἐστιν ἑλώδης καὶ δασεῖα καλάμῳ καὶ δένδροις. φαίνεται δὲ τῶν δένδρων πολλὰ καὶ ἐν μέσῃ τῇ λίμνῃ, ὡς ἱστοῖς προσεοικέναι, καὶ ἤδη τινὲς τῶν ἀπειροτέρων διήμαρτον, ὡς ἐπὶ πλοῖα ἐπέχοντες. ταύτῃ δὲ καὶ τῶν ἁλῶν ἐστι τὸ πλῆθος, ὅθεν οἱ πλείους τῶν βαρβάρων λαμβάνουσιν ὠνούμενοι τοὺς ἅλας καὶ τῶν Ἑλλήνων καὶ Σκυθῶν οἱ Χερρόνησον οἰκοῦντες τὴν Ταυρικήν. ἐκδιδόασι δὲ οἱ ποταμοὶ εἰς θάλασσαν παρὰ φρούριον Ἀλέκτορος, ὃ λέγεται τῆς γυναικὸς εἶναι τοῦ Σαυροματῶν [p. 2] [4] βασιλέως. ἡ δὲ πόλις ἡ τῶν Βορυσθενιτῶν τὸ μέγεθός ἐστιν οὐ πρὸς τὴν παλαιὰν δόξαν διὰ τὰς συνεχεῖς ἁλώσεις καὶ τοὺς πολέμους. ἅτε γὰρ ἐν μέσοις οἰκοῦσα τοῖς βαρβάροις τοσοῦτον ἤδη χρόνον, καὶ τούτοις σχεδόν τι τοῖς πολεμικωτάτοις, ἀεὶ μὲν πολεμεῖται, πολλάκις δὲ καὶ ἑάλω: τὴν δὲ τελευταίαν καὶ μεγίστην ἅλωσιν οὐ πρὸ πλειόνων ἢ πεντήκοντα καὶ ἑκατὸν ἐτῶν. εἷλον δὲ καὶ ταύτην Γέται καὶ τὰς ἄλλας τὰς ἐν τοῖς ἀριστεροῖς τοῦ Πόντου [5] πόλεις μέχρι Ἀπολλωνίας. ὅθεν δὴ καὶ σφόδρα ταπεινὰ τὰ πράγματα κατέστη τῶν ταύτῃ Ἑλλήνων, τῶν μὲν οὐκέτι συνοικισθεισῶν πόλεων, τῶν δὲ φαύλως, καὶ τῶν πλείστων βαρβάρων εἰς αὐτὰς συρρυέντων. πολλαὶ γὰρ δή τινες ἁλώσεις κατὰ πολλὰ μέρη γεγόνασι τῆς Ἑλλάδος, ἅτε ἐν πολλοῖς τόποις διεσπαρμένης. ἁλόντες δὲ τότε οἱ Βορυσθενῖται πάλιν συνῴκησαν, ἐθελόντων ἐμοὶ δοκεῖν τῶν Σκυθῶν διὰ τὸ δεῖσθαι τῆς ἐμπορίας καὶ τοῦ κατάπλου τῶν Ἑλλήνων. ἐπαύσαντο γὰρ εἰσπλέοντες ἀναστάτου τῆς πόλεως γενομένης, ἅτε οὐκ ἔχοντες ὁμοφώνους τοὺς ὑποδεχομένους οὐδὲ τῶν Σκυθῶν ἀξιούντων οὐδὲ ἐπισταμένων ἐμπόριον αὐτῶν κατασκευάσασθαι [6] τὸν Ἑλληνικὸν τρόπον. σημεῖον δὲ τῆς ἀναστάσεως ἥ τε φαυλότης τῶν οἰκοδομημάτων καὶ τὸ συνεστάλθαι τὴν πόλιν ἐς βραχύ. μέρει γάρ τινι προσῳκοδόμηται τοῦ παλαιοῦ περιβόλου, καθ̓ ὃ πύργοι τινὲς οὐ πολλοὶ διαμένουσιν οὐ πρὸς τὸ μέγεθος οὐδὲ πρὸς τὴν ἰσχὺν τῆς πόλεως. τὸ δὲ μεταξὺ συμπέφρακται κατ̓ ἐκεῖνο ταῖς οἰκίαις οὐκ ἐχούσαις ὁποῖα διαλείπει. τειχίον δὲ παραβέβληται πάνυ ταπεινὸν καὶ ἀσθενές. τῶν δὲ πύργων εἰσί τινες πολὺ ἀφεστῶτες τοῦ νῦν οἰκουμένου, ὥστε μηδ̓ εἰκάσαι ὅτι μιᾶς ἦσαν πόλεως. ταῦτά τε δὴ οὖν σημεῖα ἐναργῆ τῆς ἁλώσεως καὶ τὸ μηδὲν τῶν ἀγαλμάτων διαμένειν ὑγιὲς τῶν ἐν τοῖς ἱεροῖς, ἀλλὰ ξύμπαντα λελωβημένα εἶναι, ὥσπερ τὰ ἐπὶ τῶν μνημάτων. [7] ὅπερ οὖν ἔφην, ἔτυχον περιπατῶν πρὸ τῆς πόλεως, καί τινες ἐξῄεσαν ἔνδοθεν τῶν Βορυσθενιτῶν πρὸς ἐμέ, ὥσπερ εἰώθεσαν: ἔπειτα Καλλίστρατος ἐφ̓ ἵππου τὸ μὲν πρῶτον παρρίππευσεν ἡμᾶς ἔξωθεν προσελαύνων, παρελθὼν δὲ ὀλίγον κατέβη, καὶ τὸν ἵππον τῷ ἀκολούθῳ [p. 3] παραδοὺς αὐτὸς πάνυ κοσμίως προσῆλθεν ὑπὸ τὸ ἱμάτιον τὴν χεῖρα ὑποστείλας. παρέζωστο δὲ μάχαιραν μεγάλην τῶν ἱππικῶν καὶ ἀναξυρίδας εἶχε καὶ τὴν ἄλλην στολὴν Σκυθικήν, ἄνωθεν δὲ τῶν ὤμων ἱμάτιον μικρὸν μέλαν, λεπτόν, ὥσπερ εἰώθασιν οἱ Βορυσθενῖται. χρῶνται δὲ καὶ τῇ ἄλλῃ ἐσθῆτι μελαίνῃ ὡς τὸ πολὺ ἀπὸ γένους τινὸς Σκυθῶν τῶν Μελαγχλαίνων, ὡς ἐμοὶ δοκοῦσι, [8] κατὰ τοῦτο ὀνομασθέντων ὑπὸ τῶν Ἑλλήνων. ἦν δὲ ὡς ὀκτωκαίδεκα ἐτῶν ὁ Καλλίστρατος, πάνυ καλὸς καὶ μέγας, πολὺ ἔχων Ἰωνικὸν τοῦ εἴδους. ἐλέγετο δὲ καὶ τὰ πρὸς τὸν πόλεμον ἀνδρεῖος εἶναι, καὶ πολλοὺς Σαυροματῶν τοὺς μὲν ἀνῃρηκέναι, τοὺς δὲ αἰχμαλώτους εἰληφέναι. ἐσπουδάκει δὲ καὶ περὶ λόγους καὶ φιλοσοφίαν, ὥστε καὶ ἐκπλεῦσαι σὺν ἐμοὶ ἐπεθύμει. διὰ πάντα δὴ ταῦτα εὐδοκίμει παρὰ τοῖς πολίταις, οὐχ ἥκιστα δὲ ἀπὸ τοῦ κάλλους, καὶ εἶχε πολλοὺς ἐραστάς. πάνυ γὰρ δὴ τοῦτο ἐμμεμένηκεν αὐτοῖς ἀπὸ τῆς μητροπόλεως, τὸ περὶ τοὺς ἔρωτας τοὺς τῶν ἀρρένων: ὥστε κινδυνεύουσιν ἀναπείθειν καὶ τῶν βαρβάρων ἐνίους οὐκ ἐπ̓ ἀγαθῷ σχεδόν, ἀλλ̓ ὡς ἂν ἐκεῖνοι τὸ τοιοῦτον ἀποδέξαιντο, βαρβαρικῶς [9] καὶ οὐκ ἄνευ ὕβρεως. εἰδὼς οὖν αὐτὸν φιλόμηρον ὄντα περὶ τούτου εὐθὺς ἐπυνθανόμην. σχεδὸν δὲ καὶ πάντες οἱ Βορυσθενῖται περὶ τὸν ποιητὴν ἐσπουδάκασιν ἴσως διὰ τὸ πολεμικοὶ εἶναι ἔτι νῦν, εἰ μὴ ἄρα καὶ διὰ τὴν πρὸς τὸν Ἀχιλλέα εὔνοιαν: τοῦτον μὲν γὰρ ὑπερφυῶς τιμῶσι, καὶ νεὼν τὸν μὲν ἐν τῇ νήσῳ τῇ Ἀχιλλέως καλουμένῃ ἵδρυνται, τὸν δὲ ἐν τῇ πόλει: ὥστε οὐδὲ ἀκούειν ὑπὲρ οὐδενὸς ἄλλου θέλουσιν ἢ Ὁμήρου. καὶ τἄλλα οὐκέτι σαφῶς ἑλληνίζοντες διὰ τὸ ἐν μέσοις οἰκεῖν τοῖς βαρβάροις ὅμως [10] τήν γε Ἰλιάδα ὀλίγου πάντες ἴσασιν ἀπὸ στόματος. εἶπον οὖν προσπαίζων πρὸς αὐτόν, Πότερόν σοι δοκεῖ, ὦ Καλλίστρατε, ἀμείνων ποιητὴς Ὅμηρος ἢ Φωκυλίδης; καὶ ὃς γελάσας ἔφη, Ἀλλ̓ οὐδὲ ἐπίσταμαι ἔγωγε τοῦ ἑτέρου ποιητοῦ τὸ ὄνομα, οἶμαι δὲ μηδὲ τούτων μηδένα. οὐδὲ γὰρ ἡγούμεθα ἡμεῖς ἄλλον τινὰ ποιητὴν ἢ Ὅμηρον. τοῦτον δὲ σχεδόν τι οὐδὲ ἄλλος οὐδεὶς ἀγνοεῖ. μόνου γὰρ Ὁμήρου μνημονεύουσιν οἱ ποιηταὶ αὐτῶν ἐν τοῖς ποιήμασιν, [p. 4] καὶ ἄλλως μὲν εἰώθασι λέγειν, ἀεὶ δὲ ὁπόταν μέλλωσι μάχεσθαι παρακελεύονται τοῖς αὑτῶν ὥσπερ τὰ Τυρταίου ἐν Λακεδαίμονι ἐλέγετο. εἰσὶ δὲ πάντες οὗτοι τυφλοὶ καὶ οὐχ ἡγοῦνται δυνατὸν [11] εἶναι ἄλλως τινὰ ποιητὴν γενέσθαι. Τοῦτο μέν, ἔφην, ἀπολελαύκασιν οἱ ποιηταὶ αὐτῶν ἀπ᾽ Ὁμήρου ὥσπερ ἀπὸ ὀφθαλμίας. τὸν δὲ Φωκυλίδην ὑμεῖς μὲν οὐκ ἐπίστασθε, ὡς λέγεις: πάνυ δὲ τῶν ἐνδόξων γέγονε ποιητῶν. ὥσπερ οὖν ἐπειδάν τις τῶν ἐμπόρων καταπλεύσῃ πρὸς ὑμᾶς οὐ πρότερον παρα γεγονώς, οὐκ εὐθὺς ἠτιμάσατε αὐτόν, ἀλλὰ πρότερον γευσάμενοι τοῦ οἴνου, κἂν ἄλλο τι φορτίον ἄγῃ, δεῖγμα λαβόντες, ἐὰν μὲν ἀρέσῃ ὑμᾶς, ὠνεῖσθε, εἰ δὲ μή, ἐᾶτε: οὕτως, ἔφην, καὶ τῆς τοῦ Φωκυλίδου ποιήσεως ἔξεστί σοι λαβεῖν δεῖγμα ἐν βραχεῖ. καὶ γάρ ἐστιν οὐ τῶν μακράν τινα [12] καὶ συνεχῆ ποίησιν εἰρόντων, ὥσπερ ὁ ὑμέτερος μίαν ἑξῆς διέξεισι μάχην ἐν πλείοσιν ἢ πεντακισχιλίοις ἔπεσιν, ἀλλὰ κατὰ δύο καὶ τρία ἔπη αὐτῷ καὶ ἀρχὴν ἡ ποίησις καὶ πέρας λαμβάνει. ὥστε καὶ προστίθησι τὸ ὄνομα αὐτοῦ καθ̓ ἕκαστον διανόημα, ἅτε σπουδαῖον καὶ πολλοῦ ἄξιον ἡγούμενος, οὐχ ὥσπερ Ὅμηρος οὐδαμοῦ [13] τῆς ποιήσεως ὠνόμασεν αὑτόν. ἢ οὐ δοκεῖ σοι εἰκότως προσθεῖναι Φωκυλίδης τῇ τοιαύτῃ γνώμῃ καὶ ἀποφάσει, καὶ τόδε Φωκυλίδου: πόλις ἐν σκοπέλῳ κατὰ κόσμον οἰκεῦσα σμικρὴ κρέσσων Νίνου ἀφραινούσης. ἀλλ̓ οὐ πρὸς ὅλην Ἰλιάδα καὶ Ὀδύσσειαν ταῦτα τὰ ἔπη ἐστὶ τοῖς μὴ παρέργως ἀκροωμένοις; ἢ μᾶλλον ὑμῖν ἀκούειν συνέφερε περὶ τῶν τοῦ Ἀχιλλέως πηδήσεών τε καὶ ὀρούσεων καὶ τῆς φωνῆς, ὅτι μόνον φθεγξάμενος ἔτρεπε τοὺς Τρῶας, ταῦτα μᾶλλον ὠφελεῖ ὑμᾶς ἐκμανθάνοντας ἢ ἐκεῖνο, ὅτι ἡ σμικρὰ πόλις ἐν τραχεῖ σκοπέλῳ κειμένη κρείττων ἐστὶ καὶ εὐτυχεστέρα κατὰ κόσμον οἰκοῦσα ἢ μεγάλη ἐν λείῳ καὶ πλατεῖ πεδίῳ, ἐάνπερ ἀκόσμως καὶ ἀνόμως [14] ὑπὸ ἀνθρώπων ἀφρόνων οἰκῆται; καὶ ὃς οὐ μάλα ἡδέως ἀποδεξάμενος, Ὦ ξένε, εἶπεν, ὅτι ἡμεῖς σε ἀγαπῶμεν καὶ σφόδρα αἰδούμεθα: ὡς ἄλλως γε οὐδεὶς ἄν ἠνέσχετο Βορυσθενιτῶν εἰς Ὅμηρον [p. 5] καὶ Ἀχιλλέα τοιαῦτα εἰπόντος. ὁ μὲν γὰρ θεὸς ἡμῶν ἐστιν,ὡς ὁρᾷς, ὁ δὲ καὶ σχεδόν τι μετὰ τοὺς θεοὺς τιμᾶται. κἀγὼ πραῧναι βουλόμενος αὐτόν, ἅμα δὲ ἐπί τι χρήσιμον ἀγαγεῖν, Παραιτοῦμαί σε, εἶπον, καθ̓ Ὅμηρον συγγνώμην ἔχειν μοι, ‘εἴ τι κακὸν νῦν εἴρηται’. αὖθις γάρ ποτε ἐπαινεσόμεθα Ἀχιλλέα τε καὶ Ὅμηρον [15] ὅσα δοκεῖ ἡμῖν ὀρθῶς λέγειν. τὸ δὲ παρὸν σκεπτέον ἂν εἴη τὸ τοῦ Φωκυλίδου: ὡς ἐμοὶ δοκεῖ σφόδρα καλῶς λέγειν ὑπὲρ τῆς πόλεως. Σκόπει, ἔφη, ἐπεὶ καὶ τούσδε ὁρᾷς πάντας ἐπιθυμοῦντας ἀκοῦσαί σου καὶ διὰ τοῦτο συνερρυηκότας δεῦρο πρὸς τὸν ποταμόν, καίτοι οὐ σφόδρα ἀθορύβως ἔχοντας. οἶσθα γὰρ δήπου ὅτι χθὲς οἱ Σκύθαι προσελάσαντες μεσημβρίας τοὺς μέν τινας ἀπέκτειναν τῶν σκοπῶν οὐ προσέχοντας, τοὺς δὲ ἐζωγρήκασιν ἴσως: οὐ γάρ πω ἐπιστάμεθα διὰ τὸ μακροτέραν αὐτοῖς γενέσθαι τὴν φυγήν, [16] ἅτε οὐ πρὸς τὴν πόλιν φεύγουσιν. ἦν δὲ τῷ ὄντι ταῦτα οὕτως, καὶ αἵ τε πύλαι συγκέκλειντο καὶ τὸ σημεῖον ἦρτο ἐπὶ τοῦ τείχους τὸ πολεμικόν. ἀλλ̓ ὅμως οὕτως ἦσαν φιλήκοοι καὶ τῷ τρόπῳ Ἕλληνες, ὥστε μικροῦ δεῖν ἅπαντες παρῆσαν ἐν τοῖς ὅπλοις, βουλόμενοι ἀκούειν. κἀγὼ ἀγάμενος αὐτῶν τὴν προθυμίαν, Βούλεσθε, ἔφην, καθιζώμεθα ἰόντες ποι τῆς πόλεως; τυχὸν γὰρ νῦν οὐ πάντες ὁμοίως ἀκούουσιν ἐν τῷ βαδίζειν, ἀλλ̓ οἱ ὄπισθεν πράγματα ἔχουσι καὶ παρέχουσι τοῖς πρὸ αὐτῶν, σπεύδοντες ἐγγυτέρω προσελθεῖν. [17] ὡς δὲ τοῦτο εἶπον, εὐθὺς ὥρμησαν ἅπαντες εἰς τὸ τοῦ Διὸς ἱερόν, οὗπερ εἰώθασι βουλεύεσθαι. καὶ οἱ μὲν πρεσβύτατοι καὶ οἱ γνωριμώτατοι καὶ οἱ ἐν ταῖς ἀρχαῖς κύκλῳ καθίζοντο ἐπὶ βάθρων: τὸ δὲ λοιπὸν πλῆθος ἐφεστήκεσαν. ἦν γὰρ εὐρυχωρία πολλὴ πρὸ τοῦ νεώ. πάνυ οὖν ἄν τις ἥσθη τῇ ὄψει φιλόσοφος ἀνήρ, ὅτι ἅπαντες ἦσαν τὸν ἀρχαῖον τρόπον, ὥς φησιν Ὅμηρος τοὺς Ἕλληνας, κομῶντες καὶ τὰ γένεια ἀφεικότες, εἷς δὲ ἐν αὐτοῖς μόνος ἐξυρημένος, καὶ τοῦτον ἐλοιδόρουν τε καὶ ἐμίσουν ἅπαντες. ἐλέγετο δὲ οὐκ ἄλλως τοῦτο ἐπιτηδεύειν, ἀλλὰ κολακεύων Ῥωμαίους καὶ τὴν πρὸς αὐτοὺς φιλίαν ἐπιδεικνύμενος: ὥστε εἶδεν ἄν τις ἐπ̓ ἐκείνου [18] τὸ αἰσχρὸν τοῦ πράγματος καὶ οὐδαμῇ πρέπον ἀνδράσιν. ἐπεὶ δὲ ἡσυχία ἐγένετο, εἶπον ὅτι δοκοῦσί μοι ὀρθῶς ποιεῖν, πόλιν οἰκοῦντες [p. 6] ἀρχαίαν καὶ Ἑλληνίδα, βουλόμενοι ἀκοῦσαι περὶ πόλεως. καὶ πρῶτόν γε, ἔφην, ὅ,τι ἐστὶν αὐτὸ τοῦτο ὑπὲρ οὗ ὁ λόγος γνῶναι σαφῶς: οὕτω γὰρ ἂν εἴητε ἅμα ᾐσθημένοι καὶ ὁποῖόν τί ἐστιν. οἱ γὰρ πολλοί, ἔφην, ἄνθρωποι τὸ ὄνομα αὐτὸ ἴσασι καὶ φθέγγονται τοῦ [19] πράγματος ἑκάστου, τὸ δὲ πρᾶγμ̓ ἀγνοοῦσιν. οἱ δὲ πεπαιδευμένοι τοῦτο φροντίζουσιν, ὅπως καὶ τὴν δύναμιν εἴσονται ἑκάστου οὗ λέγουσιν: οἷον τὸ τοῦ ἀνθρώπου ὄνομα πάντες οὕτω λέγουσιν οἱ ἑλληνίζοντες, ἐὰν δὲ πύθῃ τινὸς αὐτῶν ὅ,τι ἐστὶ τοῦτο, λέγω δὲ ὁποῖόν τι καὶ καθ̓ ὃ μηδενὶ τῶν ἄλλων ταὐτόν, οὐκ ἂν ἔχοι εἰπεῖν ἀλλ̓ ἢ δεῖξαι μόνον αὑτὸν ἢ ἄλλον, ὥσπερ οἱ βάρβαροι. ὁ δὲ ἔμπειρος τῷ πυνθανομένῳ τί ἐστιν ἄνθρωπος ἀποκρίνεται ὅτι ζῷον λογικὸν θνητόν. τὸ γὰρ τοῦτο εἶναι μόνῳ ἀνθρώπῳ συμβέβηκε καὶ οὐδενὶ [20] ἄλλῳ. οὕτως οὖν καὶ τὴν πόλιν φασὶν εἶναι πλῆθος ἀνθρώπων ἐν ταὐτῷ κατοικούντων ὑπὸ νόμου διοικούμενον. ἤδη οὖν δῆλον ὅτι τῆς προσηγορίας ταύτης οὐδεμιᾷ προσήκει τῶν καλουμένων πόλεων τῶν ἀφρόνων καὶ ἀνόμων. οὔκουν οὐδὲ περὶ Νίνου εἴη ἂν ὁ ποιητὴς ὡς περὶ πόλεως εἰρηκώς, ἀφραινούσης γε αὐτῆς. ὥσπερ γὰρ οὐδὲ ἄνθρωπος ἐκεῖνός ἐστιν ᾧ μὴ πρόσεστι τὸ λογικόν, οὕτως οὐδὲ πόλις, ᾗ μὴ συμβέβηκε νομίμῳ εἶναι. νόμιμος δὲ οὐκ [21] ἂν εἴη ποτὲ ἄφρων καὶ ἄκοσμος οὖσα. ἴσως οὖν ζητήσαι ἄν τις, εἰ ἐπειδὰν οἱ ἄρχοντες καὶ προεστῶτες ὦσι φρόνιμοι καὶ σοφοί, τὸ δὲ λοιπὸν πλῆθος διοικῆται κατὰ τὴν τούτων γνώμην νομίμως καὶ σωφρόνως, τὴν τοιαύτην χρὴ καλεῖν σώφρονα καὶ νόμιμον καὶ τῷ ὄντι πόλιν ἀπὸ τῶν διοικούντων: ὥσπερ χορὸν ἴσως φαίημεν ἂν μουσικόν, τοῦ κορυφαίου μουσικοῦ ὄντος, τῶν δὲ ἄλλων ἐκείνῳ συνεπομένων καὶ μηδὲν παρὰ μέλος φθεγγομένων ἢ σμικρὰ καὶ [22] ἀδήλως. ἀγαθὴν μὲν γὰρ ἐξ ἁπάντων ἀγαθῶν πόλιν οὔτε τις γενομένην πρότερον οἶδε θνητὴν οὔτε ποτὲ ὡς ἐσομένην ὕστερον ἄξιον διανοηθῆναι, πλὴν εἰ μὴ θεῶν μακάρων κατ̓ οὐρανόν, οὐδαμῶς ἀκίνητον οὐδὲ ἀργήν, ἀλλὰ σφοδρὰν οὖσαν καὶ πορευομένην, τῶν μὲν ἡγουμένων τε καὶ πρώτων θεῶν χωρὶς ἔριδος καὶ ἥττης: οὔτε γὰρ ἐρίζειν θεοὺς οὔτε ἡττᾶσθαι θέμις οὔτε ὑπ̓ ἀλλήλων [p. 7] ἅτε φίλων οὔτε ὑπὸ ἄλλων κρειττόνων, ἀλλὰ πράττειν ἀκωλύτως τὰ σφέτερα ἔργα μετὰ πάσης φιλίας ἀεὶ πάντων κοινῆς: τῶν μὲν φανερωτάτων πορευομένων ἑκάστου καθ̓ ἑαυτόν, οὐ πλανωμένων ἄλλως ἀνόητον πλάνην, ἀλλὰ χορείαν εὐδαίμονα χορευόντων μετά τε νοῦ καὶ φρονήσεως τῆς ἄκρας: τοῦ δὲ λοιποῦ πλήθους ὑπὸ τῆς κοινῆς φορᾶς ἀγομένου μιᾷ γνώμῃ καὶ ὁρμῇ τοῦ ξύμπαντος οὐρανοῦ. [23] μίαν γὰρ δὴ ταύτην καθαρῶς εὐδαίμονα πολιτείαν εἴτε καὶ πόλιν χρὴ καλεῖν, τὴν θεῶν πρὸς ἀλλήλους κοινωνίαν, ἐάν τε καὶ ξύμπαν τὸ λογικὸν περιλάβῃ τις, ἀνθρώπων σὺν θεοῖς ἀριθμουμένων, ὡς παῖδες σὺν ἀνδράσι λέγονται μετέχειν πόλεως, φύσει πολῖται ὄντες, οὐ τῷ φρονεῖν τε καὶ πράττειν τὰ τῶν πολιτῶν οὐδὲ τῷ κοινωνεῖν τοῦ νόμου, ἀξύνετοι ὄντες αὐτοῦ. ἐκ δὲ τῶν ἄλλων πανταχοῦ πασῶν σχεδὸν ἁπλῶς ἡμαρτημένων τε καὶ φαύλων πρὸς τὴν ἄκραν εὐθύτητα τοῦ θείου καὶ μακαρίου νόμου καὶ τῆς ὀρθῆς διοικήσεως, ὅμως δὲ πρὸς τὸ παρὸν εὐπορήσομεν παράδειγμα τῆς ἐπιεικέστερον ἐχούσης πρὸς τὴν παντελῶς διεφθαρμένην, ὡς ἐν πᾶσι νοσοῦσι τόν γ̓ ἐλαφρότατα διάγοντα τῷ κάκιστα διακειμένῳ παραβάλλοντες. [24] ἐγὼ μὲν οὖν πρός τι τοιοῦτον ὥρμων τῷ λόγῳ. μεταξὺ δὲ τῶν παρόντων εἷς ἐφθέγξατο εἰς τὸ μέσον, ὅσπερ ἦν πρεσβύτατος αὐτῶν καὶ μέγιστον ἀξίωμα ἔχων, εἶπε δὲ πάνυ εὐλαβούμενος, Μηδαμῶς, ὦ ξένε, ἄγροικον μηδὲ βαρβαρικὸν ἡγήσῃ τὸ τοιοῦτον, ὅτι μεταξὺ λέγοντί σοι ἐμποδὼν ἐγενόμην. παῤ ὑμῖν μὲν γὰρ οὐκ ἔθος ἐστὶ τὸ τοιοῦτο διὰ τὸ πολλὴν ἀφθονίαν εἶναι τῶν ἐκ φιλοσοφίας λόγων καὶ περὶ παντὸς ὅτου ἂν ἐπιθυμῇ τις ἐξεῖναι παρὰ πολλῶν ἀκοῦσαι: παῤ ἡμῖν δὲ ὥσπερ τέρας τι τοῦτο πέφηνε [25] τὸ σὲ ἡμῖν ἀφικέσθαι. τὸ δὲ λοιπὸν σχεδόν τι δεῦρο ἀφικνοῦνται ὀνόματι Ἕλληνες, τῇ δὲ ἀληθείᾳ βαρβαρώτεροι ἡμῶν, ἔμποροι καὶ ἀγοραῖοι, ῥάκη φαῦλα καὶ οἶνον πονηρὸν εἰσκομίζοντες καὶ τά γε παῤ ἡμῶν οὐδὲν βελτίω τούτων ἐξαγόμενοι. σὲ δὲ αὐτὸς ἡμῖν ὁ Ἀχιλλεὺς ἔοικε δεῦρο ἀπὸ τῆς νήσου διαπέμψαι, καί σε πάνυ μὲν ἡδέως ὁρῶμεν, πάνυ δὲ ἡδέως ἀκούομεν ὅ,τι ἂν λέγῃς. οὐ μέντοι πολύν τινα χρόνον ἡγούμεθα ἔσεσθαι τοῦτον οὐδὲ βουλόμεθα, ἀλλά [26] σε εὖ πράξαντα οἴκαδε κατελθεῖν τὴν ταχίστην. νῦν οὖν ἐπεὶ [p. 8] ἥψω τῷ λόγῳ τῆς θείας διοκήσεως, αὐτός τε ἀνεπτέρωμαι δαιμονίως καὶ τούσδε ὁρῶ πάντας ὀργῶντας πρὸς ἐκεῖνον τὸν λόγον: καὶ γὰρ ἡμῖν ἔδοξας μεγαλοπρεπῶς καὶ τοῦ πράγματος οὐκ ἀναξίως ὅσα εἶπες εἰρηκέναι καὶ ὡς ἂν μάλιστα ἡμεῖς βουλοίμεθα ἀκοῦσαι. τῆς μὲν γὰρ ἀκριβεστέρας ταύτης φιλοσοφίας ἄπειροί ἐσμεν, Ὁμήρου δέ, ὡς οἶσθα, ἐρασταὶ καί τινες οὐ πολλοὶ Πλάτωνος: ὧν δὴ κἀμὲ ὁρᾷς ὄντα, ἀεί ποτε ἐντυγχάνοντα τοῖς ἐκείνου ὅπως ἂν δύνωμαι: καίτοι ἴσως ἄτοπον βαρβαρίζοντα τῶν πολιτῶν μάλιστα τῷ ἑλληνικωτάτῳ καὶ σοφωτάτῳ χαίρειν καὶ ξυνεῖναι, καθάπερ εἴ τις μικροῦ τυφλὸς τὸ μὲν ἄλλο φῶς ἀποστρέφοιτο, πρὸς αὐτὸν [27] δὲ τὸν ἥλιον ἀναβλέποι. ἔχει μὲν δὴ τὰ ἡμέτερα οὕτως. σὺ δὲ εἰ θέλεις πᾶσιν ἡμῖν χαρίσασθαι, τὸν μὲν ὑπὲρ τῆς θνητῆς πόλεως ἀναβαλοῦ λόγον, ἐὰν ἄρα σχολὴν ἡμῖν οἱ γείτονες παράσχωσιν εἰς αὔριον καὶ μὴ δέῃ προσγυμνάζεσθαι αὐτοῖς, ὥσπερ ἔθος ἡμῖν τὸ πολύ: περὶ δὲ τῆς θείας εἴτε πόλεως εἴτε διακοσμήσεως φίλον σοι καλεῖν, εἰπὲ ὅπῃ τε καὶ ὅπως ἔχει, ὡς δύνασαι ἐγγύτατα τείνων τῆς τοῦ Πλάτωνος ἐλευθερίας περὶ τὴν φράσιν, οἷον δὴ καὶ ἄρτι ποιεῖν ἡμῖν ἔδοξας. εἰ γὰρ μηδενὸς ἄλλου, τῆς γε φωνῆς ξυνίεμεν ὑπὸ συνηθείας ὅτι οὐ σμικρὸν οὐδὲ πόρρω τοῦ Ὁμήρου φθέγγεται. [28] κἀγὼ σφόδρα γε ἥσθην τῇ ἁπλότητι τοῦ πρεσβύτου, καὶ γελάσας εἶπον, Ὦ φίλε Ἱεροσῶν, εἴ με ἐκέλευες χθὲς εἰσβεβληκότων ὑμῖν τῶν πολεμίων λαβόντα ὅπλα ὥσπερ τὸν Ἀχιλλέα μάχεσθαι, τὸ μὲν ἕτερον ἐπείσθην ἄν, πειρώμενος ἀμύνεσθαι ὑπὲρ ἀνδρῶν φίλων, τὸ δὲ ἕτερον οὐκ ἂν οἶμαι ἐδυνάμην, καίτοι σφόδρα βουλόμενος, ὁμοίως τῷ Ἀχιλλεῖ ἀγωνίζεσθαι. καὶ νῦν ὧν κελεύεις ποιήσω τὸ ἕτερον, προθυμήσομαι εἰπεῖν τὸν λόγον, ὡς ἂν ἐγὼ δύνωμαι κατ̓ ἐμαυτόν:

ἀνδράσι δὲ προτέροισιν ἐριζέμεν οὐκ ἐθελήσω,

οὔτε Πλάτωνι οὔτε Ὁμήρῳ. οὐ γάρ τοι οὐδὲ τῷ Εὐρύτῳ φησὶ συνενεγκεῖν ὁ ποιητὴς ὅτι ἤριζε πρὸς τοὺς κρείττονας. οὐ μέντοι [29] σπουδῆς γε, ἔφην, οὐδὲν ἀπολείψομεν. ταῦτα δὲ εἰπὼν πρὸς ἐκεῖνον οὐδὲν ἧττον ὑπεκίνουν καὶ ἀνεφερόμην τρόπον τινὰ ἀναμνησθεὶς Πλάτωνός τε καὶ Ὁμήρου. [p. 9] τὸ μὲν δὴ τῆς πόλεως οὕτως, ἔφην, δεῖ ἀκούειν ὡς οὐκ ἄντικρυς τῶν ἡμετέρων τὸν κόσμον ἀποφαινομένων πόλιν: ἐναντίον γὰρ ἂν ὑπῆρχε τοῦτο τῷ λόγῳ τῷ περὶ τῆς πόλεως, ἥν, ὥσπερ οὖν εἶπον, σύστημα ἀνθρώπων ὡρίσαντο: ἅμα τε οὐκ ἦν ἴσως πρέπον οὐδὲ πιθανὸν [30] κυρίως εἰπόντας εἶναι τὸν κόσμον ζῷον ἔπειτα φάσκειν ὡς ἔστι πόλις: τὸ γὰρ αὐτὸ πόλιν τε καὶ ζῷον οὐκ ἂν οἶμαι ῥᾳδίως ὑπομένοι τις ὑπολαβεῖν. ἀλλὰ τὴν νῦν διακόσμησιν, ὁπηνίκα διῄρηται καὶ μεμέρισται τὸ πᾶν εἰς πολλάς τινας μορφὰς φυτῶν τε καὶ ζῴων θνητῶν καὶ ἀθανάτων, ἔτι δὲ ἀέρος καὶ γῆς καὶ ὕδατος καὶ πυρός, ἓν οὐδὲν ἧττον πεφυκὸς ἐν ἅπασι τούτοις καὶ μιᾷ ψυχῇ καὶ δυνάμει διεπόμενον, ἁμῃγέπῃ πόλει προσεικάζουσι διὰ τὸ πλῆθος τῶν ἐν αὐτῇ γιγνομένων τε καὶ ἀπογιγνομένων, ἔτι δὲ τὴν τάξιν καὶ τὴν εὐκοσμίαν [31] τῆς διοικήσεως. ὁ δὲ λόγος οὗτος ἔμβραχυ ἐσπούδακε ξυναρμόσαι τῷ θείῳ τὸ ἀνθρώπειον γένος καὶ ἑνὶ λόγῳ περιλαβεῖν πᾶν τὸ λογικόν, κοινωνίας ἀρχὴν καὶ δικαιοσύνης μόνην ταύτην ἰσχυρὰν καὶ ἄλυτον εὑρίσκων. πόλις μὲν γὰρ δὴ κατὰ τοῦτο ἂν εἴη λεγομένη μὰ Δἴ οὐ φαύλων οὐδὲ μικρῶν τυχοῦσα ἡγεμόνων οὐδὲ ὑπὸ τυράννων τε καὶ δήμων καὶ δεκαρχιῶν δὴ καὶ ὀλιγαρχιῶν καί τινων ἄλλων τοιούτων ἀρρωστημάτων διαφορουμένη καὶ στασιάζουσα τὸν ἅπαντα χρόνον, ἀλλὰ τῇ σωφρονεστάτῃ καὶ ἀρίστῃ βασιλείᾳ κεκοσμημένη, τῷ ὄντι βασιλευομένη κατὰ νόμον μετὰ πάσης φιλίας [32] καὶ ὁμονοίας: ὅπερ δὴ ὁ σοφώτατος καὶ ὁ πρεσβύτατος ἄρχων καὶ νομοθέτης ἅπασι προστάττει θνητοῖς καὶ ἀθανάτοις, ὁ τοῦ ξύμπαντος ἡγεμὼν οὐρανοῦ καὶ τῆς ὅλης δεσπότης οὐσίας, αὐτὸς οὕτως ἐξηγούμενος καὶ παράδειγμα παρέχων τὴν αὑτοῦ διοίκησιν τῆς εὐδαίμονος καὶ μακαρίας καταστάσεως: ὃν οἱ θεῖοι ποιηταὶ μαθόντες ἐκ Μουσῶν ὑμνοῦσιν ἅμα καὶ ὀνομάζουσι πατέρα θεῶν [p. 10] [33] καὶ ἀνθρώπων. κινδυνεύει γὰρ οὖν δὴ τὸ ποιητικὸν γένος οὐ πάνυ ἄστοχον εἶναι τῶν ἱερῶν λόγων οὐδὲ ἄπο στόχου φθέγγεσθαι τὰ τοιαῦτα πολλάκις, οὐ μέντοι οὐδὲ μεμυῆσθαι καθαρῶς κατὰ θεσμὸν καὶ νόμον τῶν μυουμένων οὐδὲ εἰδέναι τοῦ ξύμπαντος πέρι τῆς ἀληθείας σαφὲς οὐδέν, ὡς ἔπος εἰπεῖν: ἀτεχνῶς δὲ ἔοικεν ὅμοιον εἶναι τοῖς ἔξω περὶ θύρας ὑπηρέταις τῶν τελετῶν, πρόθυρα κοσμοῦσι καὶ βωμοὺς τοὺς ἐν τῷ φανερῷ καὶ τὰ ἄλλα τὰ τοιαῦτα παρασκευάζουσιν, οὐδέ ποτ̓ ἔνδον παριοῦσιν. ὅθεν δὴ καὶ θεράποντας Μουσῶν αὑτοὺς ὀνομάζουσιν, οὐ μύστας οὐδὲ ἄλλο σεμνὸν ὄνομα. [34] οὐκοῦν, ὡς ἔφην, τούς τε πλησίον ἀναστρεφομένους τελετῆς τινος πρὸς ταῖς εἰσόδοις εἰκὸς τό γε τοσοῦτον τῶν ἔνδοθεν αἰσθάνεσθαί τινος, ἤτοι ῥήματος ἐκβοηθέντος ἑνὸς μυστικοῦ ἢ πυρὸς ὑπερφανέντος, καὶ τοῖς ποιηταῖς ἐνίοτε, λέγω δὲ τοῖς πάνυ ἀρχαίοις, φωνή τις ἐκ Μουσῶν ἀφίκετο βραχεῖα καί πού τις ἐπίπνοια θείας φύσεώς τε καὶ ἀληθείας, καθάπερ αὐγὴ πυρὸς ἐξ ἀφανοῦς λάμψαντος: ἃ ἔπασχον ἐκ Μουσῶν καὶ κατείχοντο Ὅμηρός τε καὶ [35] Ἡσίοδος. οἱ δὲ μετ̓ ἐκείνους ὕστερον ἐπὶ σκηνὰς καὶ θέατρα τὴν αὑτῶν σοφίαν ἀγαγόντες ἀμύητοι ἀμυήτοις πολλάκις ἐξέφερον ἀτελῆ παραδείγματα ὀργίων: θαυμαζόμενοι δὲ ὑπὸ τῶν πολλῶν ἐπεχείρουν αὐτοὶ τελεῖν τὸν ὄχλον, τῷ ὄντι βακχείων τινὰς σκηνὰς ἀκαλύπτους πηξάμενοι ἔν τισι τραγικαῖς τριόδοις. οὗτοι δ̓ οὖν πάντες οἱ ποιηταὶ κατὰ ταὐτὰ τὸν πρῶτον καὶ μέγιστον θεὸν πατέρα καλοῦσι συλλήβδην ἅπαντος τοῦ λογικοῦ γένους καὶ δὴ [36] καὶ βασιλέα. οἷς πειθόμενοι οἱ ἄνθρωποι Διὸς βασιλέως ἱδρύονται βωμούς, καὶ δὴ καὶ πατέρα αὐτὸν οὐκ ὀκνοῦσι προσαγορεύειν τινὲς ἐν ταῖς εὐχαῖς, ὡς τοιαύτης τινὸς ἀρχῆς καὶ συστάσεως οὔσης τοῦ παντός. ὥστε ταύτῃ γε οὐδὲ οἶκον δοκοῦσί μοι ὀκνῆσαι ἂν ἀποφήνασθαι τοῦ Διὸς τὸν ἅπαντα κόσμον, εἴπερ ἐστὶ πατὴρ τῶν ἐν αὐτῷ, καὶ νὴ Δία πόλιν, ὥσπερ ἡμεῖς προσεικάζομεν κατὰ τὴν [p. 11] [37] μείζονα ἀρχήν. βασιλεία γὰρ πόλει μᾶλλον ἢ οἴκῳ πρεπόντως ἂν λέγοιτο. οὐ γὰρ δὴ βασιλέα εἰπόντες τὸν ἐπὶ τῶν ὅλων οὐκ ἂν βασιλεύεσθαι τὸ ὅλον ὁμολογοῖεν οὐδὲ βασιλεύεσθαι φήσαντες οὐκ ἂν πολιτεύεσθαι φαῖεν οὐδὲ εἶναι πολιτείαν βασιλικὴν τοῦ παντός. πολιτείαν δ̓ αὖ συγχωροῦντες πόλιν οὐκ ἂν ἀποτρέποιντο [38] ὁμολογεῖν ἤ τι τούτῳ παραπλήσιον τὸ πολιτευόμενον. ὅδε μὲν οὖν ὁ τῶν φιλοσόφων λόγος, ἀγαθὴν καὶ φιλάνθρωπον ἀποδεικνὺς κοινωνίαν δαιμόνων καὶ ἀνθρώπων, μεταδιδοὺς νόμου καὶ πολιτείας οὐ τοῖς τυχοῦσι τῶν ζῴων, ἀλλ̓ ὅσοις μέτεστι λόγου καὶ φρονήσεως, πολὺ κρείττω καὶ δικαιοτέραν τῆς Λακωνικῆς νομοθεσίας εἰσηγούμενος, καθ̓ ἣν οὐδὲ ὑπάρχει τοῖς Εἵλωσι γενέσθαι Σπαρτιάταις: ὅθεν δὴ καὶ διατελοῦσιν ἐπιβουλεύοντες τῇ Σπάρτῃ. [39] ἕτερος δὲ μῦθος ἐν ἀπορρήτοις τελεταῖς ὑπὸ μάγων ἀνδρῶν ᾄδεται θαυμαζόμενος, οἳ τὸν θεὸν τοῦτον ὑμνοῦσιν ὡς τέλειόν τε καὶ πρῶτον ἡνίοχον τοῦ τελειοτάτου ἅρματος. τὸ γὰρ Ἡλίου ἅρμα νεώτερόν φασιν εἶναι πρὸς ἐκεῖνο κρινόμενον, φανερὸν δὲ τοῖς πολλοῖς, ἅτε προδήλου γιγνομένης τῆς φορᾶς. ὅθεν κοινῆς φήμης τυγχάνειν, ὡς ἔοικεν, ἀπὸ πρώτων σχεδόν τι τῶν ποιητῶν τῶν ἀνατολὰς καὶ δύσεις ἑκάστοτε λεγόντων κατὰ ταὐτὰ πάντων ἐξηγουμένων ζευγνυμένους τε τοὺς ἵππους καὶ τὸν Ἥλιον αὐτὸν ἐπιβαίνοντα [40] τοῦ δίφρου. τὸ δὲ ἰσχυρὸν καὶ τέλειον ἅρμα τὸ Διὸς οὐδεὶς ἄρα ὕμνησεν ἀξίως τῶν τῇδε οὔτε Ὅμηρος οὔτε Ἡσίοδος, ἀλλὰ Ζωροάστρης καὶ μάγων παῖδες ᾄδουσι παῤ ἐκείνου μαθόντες: ὃν Πέρσαι λέγουσιν ἔρωτι σοφίας καὶ δικαιοσύνης ἀποχωρήσαντα τῶν ἄλλων καθ̓ αὑτὸν ἐν ὄρει τινὶ ζῆν: ἔπειτα ἁφθῆναι τὸ ὄρος πυρὸς ἄνωθεν πολλοῦ κατασκήψαντος συνεχῶς τε κάεσθαι. τὸν οὖν βασιλέα σὺν τοῖς ἐλλογιμωτάτοις Περσῶν ἀφικνεῖσθαι πλησίον, βουλόμενον εὔξασθαι τῷ θεῷ: καὶ τὸν ἄνδρα ἐξελθεῖν ἐκ τοῦ πυρὸς ἀπαθῆ, φανέντα δὲ αὐτοῖς ἵλεων θαρρεῖν κελεῦσαι καὶ θῦσαι θυσίας τινάς, [41] ὡς ἥκοντος εἰς τὸν τόπον τοῦ θεοῦ. συγγίγνεσθαί τε μετὰ ταῦτα οὐχ ἅπασιν, ἀλλὰ τοῖς ἄριστα πρὸς ἀλήθειαν πεφυκόσι καὶ τοῦ [p. 12] θεοῦ ξυνιέναι δυναμένοις, οὓς Πέρσαι μάγους ἐκάλεσαν, ἐπισταμένους θεραπεύειν τὸ δαιμόνιον, οὐχ ὡς Ἕλληνες ἀγνοίᾳ τοῦ ὀνόματος οὕτως ὀνομάζουσιν ἀνθρώπους γόητας. ἐκεῖνοι δὲ τά τε ἄλλα δρῶσι κατὰ λόγους ἱεροὺς καὶ δὴ τῷ Διὶ τρέφουσιν ἅρμα Νισαίων ἵππων: οἱ δέ εἰσι κάλλιστοι καὶ μέγιστοι τῶν κατὰ τὴν [42] Ἀσίαν: τῷ δέ γε Ἡλίῳ ἕνα ἵππον. ἐξηγοῦνται δὲ τὸν μῦθον οὐχ ὥσπερ οἱ παῤ ἡμῖν προφῆται τῶν Μουσῶν ἕκαστα φράζουσι μετὰ πολλῆς πειθοῦς, ἀλλὰ μάλα αὐθαδῶς. εἶναι γὰρ δὴ τοῦ ξύμπαντος μίαν ἀγωγήν τε καὶ ἡνιόχησιν ὑπὸ τῆς ἄκρας ἐμπειρίας τε καὶ ῥώμης γιγνομένην ἀεί, καὶ ταύτην ἄπαυστον ἐν ἀπαύστοις αἰῶνος περιόδοις. τοὺς δὲ Ἡλίου καὶ Σελήνης δρόμους, καθάπερ εἶπον, μερῶν εἶναι κινήσεις, ὅθεν ὑπ̓ ἀνθρώπων ὁρᾶσθαι σαφέστερον. τῆς δὲ τοῦ ξύμπαντος κινήσεως καὶ φορᾶς μὴ ξυνιέναι [43] τοὺς πολλούς, ἀλλ̓ ἀγνοεῖν τὸ μέγεθος τοῦδε τοῦ ἀγῶνος. τὸ δὴ μετὰ τοῦτο αἰσχύνομαι φράζειν τῶν ἵππων πέρι καὶ τῆς ἡνιοχήσεως, ὅπως ἐξηγούμενοι λέγουσιν, οὐ πάνυ τι φροντίζοντες ὅμοιόν σφισι γίγνεσθαι πανταχῇ τὸ τῆς εἰκόνος. ἴσως γὰρ ἂν φαινοίμην ἄτοπος παρὰ Ἑλληνικά τε καὶ χαρίεντα ᾄσματα βαρβαρικὸν ᾆσμα ἐπᾴδων: ὅμως δὲ τολμητέον. φασὶ τῶν ἵππων τὸν πρῶτον ἄνωθεν ἀπείρῳ διαφέρειν κάλλει τε καὶ μεγέθει καὶ ταχυτῆτι, ἅτε ἔξωθεν περιτρέχοντα τὸ μήκιστον τοῦ δρόμου, αὐτοῦ Ζηνὸς ἱερόν: πτηνὸν δὲ εἶναι: τὴν δὲ χρόαν λαμπρόν, αὐγῆς τῆς καθαρωτάτης: τὸν δὲ Ἥλιον ἐν αὐτῷ καὶ τὴν Σελήνην σημεῖα προφανῆ ὁρᾶσθαι, ὥσπερ οἶμαι καὶ τῶνδε τῶν ἵππων ἐστὶ σημεῖα, τὰ μὲν μηνοειδῆ, τὰ δὲ [44] ἀλλοῖα. ταῦτα δὲ ὑφ̓ ἡμῶν ὁρᾶσθαι συνεστραμμένα, καθάπερ ἐν αὐγῇ λαμπρᾷ φλογὸς σπινθῆρας ἰσχυροὺς διαθέοντας, ἰδίαν δὲ κίνησιν ἔχειν καθ̓ αὑτά. καὶ τἄλλα ἄστρα δἰ ἐκείνου φαινόμενα καὶ ξύμπαντα ἐκείνου πεφυκότα μέρη τὰ μὲν περιφέρεσθαι σὺν αὐτῷ μίαν ταύτην ἔχοντα κίνησιν, τὰ δὲ ἄλλους θεῖν δρόμους. τυγχάνειν δὲ παρὰ τοῖς ἀνθρώποις ταῦτα μὲν ἰδίου ἕκαστον ὀνόματος: [p. 13] τὰ δὲ ἄλλα κατὰ πλῆθος ἀθρόα, διανενεμημένα εἴς τινα [45] σχήματα καὶ μορφάς. ὁ μὲν δὴ λαμπρότατος ἵππος καὶ ποικιλώτατος αὐτῷ τε Διὶ προσφιλέστατος, ὧδέ πως ὑμνούμενος ὑπ̓ αὐτῶν, θυσίας τε καὶ τιμὰς ἅτε πρῶτος εἰκότως πρώτας ἔλαχεν: δεύτερος δὲ μετ̓ ἐκεῖνον ἁπτόμενος αὐτοῦ καὶ πλησιώτατος Ἥρας ἐπώνυμος, εὐήνιος καὶ μαλακός, πολὺ δὲ ἥττων κατά τε ῥώμην καὶ τάχος. χροιὰν δὲ τῇ μὲν αὑτοῦ φύσει μέλας, φαιδρύνεται δὲ ἀεὶ τὸ καταλαμπόμενον Ἡλίῳ: τὸ δὲ σκιασθὲν ἐν τῇ περιφορᾷ [46] τὴν αὑτοῦ μεταλαμβάνει τῆς χρόας ἰδέαν. τρίτος Ποσειδῶνος ἱερός, τοῦ δευτέρου βραδύτερος. τούτου δὲ μυθολογοῦσιν εἴδωλον οἱ ποιηταὶ γενέσθαι παῤ ἀνθρώποις, ἐμοὶ δοκεῖν, ὅντινα ὀνομάζουσι Πήγασον, καί φασιν ἀνεῖναι κρήνην ἐν Κορίνθῳ χαράξαντα τῇ ὁπλῇ. ὁ δὲ δὴ τέταρτος εἰκάσαι πάντων ἀτοπώτατος, στερεός τε καὶ ἀκίνητος, οὐχ ὅπως πτερωτός, ἐπώνυμος Ἑστίας. ὅμως δὲ οὐκ ἀποτρέπονται τῆς εἰκόνος, ἀλλὰ ἐνεζεῦχθαί φασι καὶ τοῦτον τῷ ἅρματι, μένειν δὲ κατὰ χώραν χαλινὸν ἀδάμαντος ἐνδακόντα. [47] συνερείδειν δὲ πανταχόθεν αὑτῷ τοῖς μέρεσι, καὶ τὼ δύο τὼ πλησίον ὁμοίως πρὸς αὐτὸν ἐγκλίνειν, ἀτεχνῶς ἐπιπίπτοντε καὶ ὠθουμένω: τὸν δὲ ἐξωτάτω πρῶτον ἀεὶ περὶ τὸν ἑστῶτα ὡς νύσσαν φέρεσθαι. τὸ μὲν οὖν πολὺ μετ̓ εἰρήνης καὶ φιλίας διατελοῦσιν ἀβλαβεῖς ὑπ̓ ἀλλήλων. ἤδη δέ ποτε ἐν μήκει χρόνου καὶ πολλαῖς περιόδοις ἰσχυρὸν ἆσθμα τοῦ πρώτου προσπεσὸν ἄνωθεν, οἷα δὴ θυμοειδοῦς, ἐθέρμηνε τοὺς ἄλλους, σφοδρότερόν γε μὴν τὸν τελευταῖον: τήν τε δὴ χαίτην περιέφλεξεν αὐτοῦ, ᾗ μάλιστα ἠγάλλετο, καὶ τὸν [48] ἅπαντα κόσμον. τοῦτο δὲ τὸ πάθος ἅπαξ Ἕλληνας μνημονεύοντάς φασι Φαέθοντι προσάπτειν, οὐ δυναμένους μέμφεσθαι τὴν Διὸς ἡνιόχησιν, τούς τε Ἡλίου δρόμους οὐκ ἐθέλοντας ψέγειν. διό φασι νεώτερον ἡνίοχον, Ἡλίου παῖδα θνητόν, ἐπιθυμήσαντα χαλεπῆς καὶ ἀξυμφόρου πᾶσι τοῖς θνητοῖς παιδιᾶς, αἰτησάμενον παρὰ τοῦ πατρὸς ἐπιστῆναι τῷ δίφρῳ, φερόμενόν τε ἀτάκτως πάντα καταφλέξαι ζῷα καὶ φυτά, καὶ τέλος αὐτὸν διαφθαρῆναι πληγέντα ὑπὸ [49] κρείττονος πυρός. πάλιν δὲ ὅταν διὰ πλειόνων ἐτῶν ὁ Νυμφῶν καὶ Ποσειδῶνος ἱερὸς πῶλος ἐπαναστῇ, παρὰ τὸ σύνηθες ἀγωνιάσας καὶ ταραχθείς, ἱδρῶτι πολλῷ κατέκλυσε τὸν αὐτὸν τοῦτον ἅτε [p. 14] ὁμόζυγα: πειρᾶται δὴ τῆς ἐναντίας τῇ πρότερον φθορᾷ, ὕδατι πολλῷ χειμαζόμενος. καὶ τοιοῦτον ἕνα χειμῶνα διηγεῖσθαι τοὺς Ἕλληνας ὑπὸ νεότητός τε καὶ μνήμης ἀσθενοῦς, καὶ λέγουσι Δευκαλίωνα [50] βασιλεύοντα τότε σφίσιν ἀρκέσαι πρὸ τῆς παντελοῦς φθορᾶς. ταῦτα δὲ σπανίως ξυμβαίνοντα δοκεῖν μὲν ἀνθρώποις διὰ τὸν αὑτῶν ὄλεθρον γίγνεσθαι μὴ κατὰ λόγον μηδὲ μετέχειν τῆς τοῦ παντὸς τάξεως, λανθάνειν δὲ αὐτοὺς ὀρθῶς γιγνόμενα καὶ κατὰ γνώμην τοῦ σῴζοντος καὶ κυβερνῶντος τὸ πᾶν. εἶναι γὰρ ὅμοιον ὥσπερ ὅταν ἅρματος ἡνίοχος τῶν ἵππων τινὰ κολάζῃ χαλινῷ σπάσας ἢ κέντρῳ ἁψάμενος: ὁ δ̓ ἐσκίρτησε καὶ ἐταράχθη, παραχρῆμα εἰς δέον καθιστάμενος. μίαν μὲν οὖν λέγουσι ταύτην ἡνιόχησιν ἰσχυράν, οὐχ ὅλου [51] φθειρομένου τοῦ παντός. πάλιν δὲ ἑτέραν τῆς τῶν τεττάρων κινήσεως καὶ μεταβολῆς, ἐν ἀλλήλοις μεταβαλλομένων καὶ διαλλαττόντων τὰ εἴδη, μέχρις ἂν εἰς μίαν ἅπαντα συνέλθῃ φύσιν, ἡττηθέντα τοῦ κρείττονος. ὅμως δὲ καὶ ταύτην τὴν κίνησιν ἡνιοχήσει προσεικάζειν τολμῶσιν ἐλάσει τε ἅρματος, ἀτοπωτέρας δεόμενοι τῆς εἰκόνος: οἷον εἴ τις θαυματοποιὸς ἐκ κηροῦ πλάσας ἵππους, ἔπειτα ἀφαιρῶν καὶ περιξύων ἀφ̓ ἑκάστου προστιθείη ἄλλοτε ἄλλῳ, τέλος δὲ ἅπαντας εἰς ἕνα τῶν τεττάρων ἀναλώσας μίαν [52] μορφὴν ἐξ ἁπάσης τῆς ὕλης ἐργάζοιτο. εἶναί γε μὴν τὸ τοιοῦτο μὴ καθάπερ ἀψύχων πλασμάτων ἔξωθεν τοῦ δημιουργοῦ πραγματευομένου καὶ μεθιστάντος τὴν ὕλην, αὐτῶν δὲ ἐκείνων γίγνεσθαι τὸ πάθος, ὥσπερ ἐν ἀγῶνι μεγάλῳ τε καὶ ἀληθινῷ περὶ νίκης ἐριζόντων: γίγνεσθαι δὲ τὴν νίκην καὶ τὸν στέφανον ἐξ ἀνάγκης τοῦ πρώτου καὶ κρατίστου τάχει τε καὶ ἀλκῇ καὶ τῇ ξυμπάσῃ ἀρετῇ, [53] ὃν εἴπομεν ἐν ἀρχῇ τῶν λόγων ἐξαίρετον εἶναι Διός. τοῦτον γάρ, ἅτε πάντων ἀλκιμώτατον καὶ φύσει διάπυρον, ταχὺ ἀναλώσαντα τοὺς ἄλλους, καθάπερ οἶμαι τῷ ὄντι κηρίνους, ἐν οὐ πολλᾷ τινι χρόνῳ, δοκοῦντι δὲ ἡμῖν ἀπείρῳ πρὸς τὸν ἡμέτερον αὐτῶν λογισμόν, καὶ τὴν οὐσίαν πάντων πᾶσαν εἰς αὑτὸν ἀναλαβόντα, πολὺ κρείττω καὶ λαμπρότερον ὀφθῆναι τοῦ πρότερον, ὑπ̓ οὐδενὸς ἄλλου θνητῶν οὐδὲ ἀθανάτων, ἀλλ̓ αὐτὸν ὑφ̓ αὑτοῦ νικηφόρον γενόμενον [p. 15] τοῦ μεγίστου ἀγῶνος. στάντα δὲ ὑψηλὸν καὶ γαῦρον, χαρέντα τῇ νίκῃ, τόπον τε ὡς πλεῖστον καταλαβεῖν καὶ μείζονος χώρας δεηθῆναι [54] τότε ὑπὸ ῥώμης καὶ μένους. κατὰ τοῦτο δὴ γενόμενοι τοῦ λόγου δυσωποῦνται τὴν αὐτὴν ἐπονομάζειν τοῦ ζῴου φύσιν. εἶναι γὰρ αὐτὸν ἤδη τηνικάδε ἁπλῶς τὴν τοῦ ἡνιόχου καὶ δεσπότου ψυχήν, μᾶλλον δὲ αὐτὸ τὸ φρονοῦν καὶ τὸ ἡγούμενον αὐτῆς. οὕτως δὴ λέγομεν καὶ ἡμεῖς τιμῶντες καὶ σεβόμενοι τὸν μέγιστον θεὸν [55] ἔργοις τε ἀγαθοῖς καὶ ῥήμασιν εὐφήμοις. λειφθεὶς γὰρ δὴ μόνος ὁ νοῦς καὶ τόπον ἀμήχανον ἐμπλήσας αὑτοῦ ἅτ̓ ἐπ̓ ἴσης πανταχῇ κεχυμένος, οὐδενὸς ἐν αὐτῷ πυκνοῦ λειφθέντος, ἀλλὰ πάσης ἐπικρατούσης μανότητος, ὅτε κάλλιστος γίγνεται, τὴν καθαρωτάτην λαβὼν αὐγῆς ἀκηράτου φύσιν, εὐθὺς ἐπόθησε τὸν ἐξ ἀρχῆς βίον. ἔρωτα δὴ λαβὼν τῆς ἡνιοχήσεως ἐκείνης καὶ ἀρχῆς καὶ ὁμονοίας τῆς τε τῶν τριῶν φύσεων καὶ ἡλίου καὶ σελήνης καὶ τῶν ἄλλων ἄστρων, ἁπάντων τε ἁπλῶς ζῴων καὶ φυτῶν, ὥρμησεν ἐπὶ τὸ γεννᾶν καὶ διανέμειν ἕκαστα καὶ δημιουργεῖν τὸν ὄντα νῦν κόσμον ἐξ ἀρχῆς [56] πολὺ κρείττω καὶ λαμπρότερον ἅτε νεώτερον. ἀστράψας δὲ ὅλος οὐκ ἄτακτον οὐδὲ ῥυπαρὰν ἀστραπήν, οἵαν χειμέριος ἐλαυνομένων βιαιότερον πολλάκις τῶν νεφῶν διῇξεν, ἀλλὰ καθαρὰν καὶ ἀμιγῆ παντὸς σκοτεινοῦ, μετέβαλε ῥᾳδίως ἅμα τῇ νοήσει. μνησθεὶς δὲ Ἀφροδίτης καὶ γενέσεως ἐπράϋνε καὶ ἀνῆκεν αὑτόν, καὶ πολὺ τοῦ φωτὸς ἀποσβέσας εἰς ἀέρα πυρώδη τρέπεται πυρὸς ἠπίου. μιχθεὶς δὲ τότε Ἥρᾳ καὶ μεταλαβὼν τοῦ τελειοτάτου λέχους, ἀναπαυσάμενος ἀφίησι τὴν πᾶσαν αὖ τοῦ παντὸς γονήν. τοῦτον ὑμνοῦσι παῖδες σοφῶν ἐν ἀρρήτοις τελεταῖς Ἥρας καὶ Διὸς εὐδαίμονα γάμον. [57] ὑγρὰν δὲ ποιήσας τὴν ὅλην οὐσίαν, ἓν σπέρμα τοῦ παντός, αὐτὸς ἐν τούτῳ διαθέων, καθάπερ ἐν γονῇ πνεῦμα τὸ πλάττον καὶ δημιουργοῦν, τότε δὴ μάλιστα προσεοικὼς τῇ τῶν ἄλλων συστάσει ζῴων, καθ̓ ὅσον ἐκ ψυχῆς καὶ σώματος συνεστάναι λέγοιτ̓ ἂν οὐκ ἄπο τρόπου, τὰ λοιπὰ ἤδη ῥᾳδίως πλάττει καὶ τυποῖ, λείαν καὶ μαλακὴν αὑτῷ περιχέας τὴν οὐσίαν καὶ πᾶσαν εἴκουσαν εὐπετῶς. [58] ἐργασάμενος δὲ καὶ τελεώσας ἀπέδειξεν ἐξ ἀρχῆς τὸν ὄντα [p. 16] κόσμον εὐειδῆ καὶ καλὸν ἀμηχάνως, πολὺ δὴ λαμπρότερον ἢ οἷος ὁρᾶται νῦν. πάντα γάρ που καὶ τἄλλα ἔργα τῶν δημιουργῶν καινὰ ἀπὸ τῆς τέχνης καὶ τῶν χειρῶν παραχρῆμα τοῦ ποιήσαντος κρείττω καὶ στιλπνότερα. καὶ τῶν φυτῶν τὰ νεώτερα εὐθαλέστερα τῶν παλαιῶν ὅλα τε βλαστοῖς ἐοικότα. καὶ μὴν τά γε ζῷα εὐχάριτα καὶ προσηνῆ ἰδεῖν μετὰ τὴν γένεσιν, οὐ μόνον τὰ κάλλιστα αὐτῶν, πῶλοί τε καὶ μόσχοι καὶ σκύλακες, ἀλλὰ καὶ θηρίων σκύμνοι τῶν [59] ἀγριωτάτων. ἡ μὲν γὰρ ἀνθρώπου φύσις νηπία τότε καὶ ὑδαρὴς ὁμοία Δήμητρος ἀτελεῖ χλόῃ, προελθοῦσα δὲ εἰς τὸ μέτρον ὥρας καὶ νεότητος παντὸς ἀτεχνῶς φυτοῦ κρεῖττον καὶ ἐπιφανέστερον βλάστημα. ὁ δὲ ξύμπας οὐρανός τε καὶ κόσμος, ὅτε πρῶτον συνετελέσθη, κοσμηθεὶς ὑπὸ τῆς σοφωτάτης τε καὶ ἀρίστης τέχνης, ἄρτι τῶν τοῦ δημιουργοῦ χειρῶν ἀπηλλαγμένος, λαμπρὸς καὶ διαυγὴς καὶ πᾶσι τοῖς μέρεσι παμφαίνων, νήπιος μὲν οὐδένα χρόνον ἐγένετο οὐδὲ ἀσθενὴς κατὰ τὴν ἀνθρωπίνην τε καὶ θνητὴν τῆς φύσεως [60] ἀσθένειαν, νέος δὲ καὶ ἀκμάζων εὐθὺς ἀπὸ τῆς ἀρχῆς. ὅτε δὴ καὶ ὁ δημιουργὸς αὐτοῦ καὶ πατὴρ ἰδὼν ἥσθη μὲν οὐδαμῶς: ταπεινὸν γὰρ ἐν ταπεινοῖς τοῦτο πάθος: ἐχάρη δὲ καὶ ἐτέρφθη διαφερόντως ἥμενος Οὐλύμπῳ, ἐγέλασσε δέ οἱ φίλον ἦτορ γηθοσύνῃ, ὅθ̓ ὁρᾶτο θεοὺς τοὺς ἅπαντας ἤδη γεγονότας καὶ παρόντας. τὴν δὲ τότε μορφὴν τοῦ κόσμου, λέγω δὲ τὴν τε ὥραν καὶ τὸ κάλλος ἀεὶ καλοῦ ὄντος ἀμηχάνως, οὐδεὶς δύναιτ̓ ἂν ἀνθρώπων διανοηθῆναι καὶ εἰπεῖν ἀξίως οὔτε τῶν νῦν οὔτε τῶν πρότερον, εἰ μὴ Μοῦσαί τε καὶ Ἀπόλλων ἐν θείῳ ῥυθμῷ τῆς εἰλικρινοῦς τε καὶ ἄκρας ἁρμονίας. [61] ὅθεν δὴ καὶ ἡμεῖς ἐάσωμεν τὰ νῦν, ὅσον ἡμῖν δυνατὸν ἐπᾶραι τὸν λόγον οὐκ ὀκνήσαντες. εἰ δὲ ἀτεχνῶς ὑψηλόν τε καὶ ἐξίτηλον ἀπέβη τὸ τοῦ λόγου σχῆμα, ὥσπερ οἱ δεινοὶ περὶ τοὺς ὄρνιθάς φασι τὸν σφόδρα ἄνω χωρήσαντα καὶ τοῖς νέφεσιν ἐγκρύψαντα αὑτὸν ἀτελῆ τὴν μαντείαν ποιεῖν, οὐκ ἐμὲ ἄξιον αἰτιᾶσθαι, τὴν δὲ Βορυσθενιτῶν ἀξίωσιν, ὡς τότε ἐκεῖνοι λέγειν προσέταξαν. [p. 17]

ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ РЕЧЬ: КОРИНФСКАЯ РЕЧЬ

ΚΟΡΙΝΘΙΑΚΟΣ.

Ὅτε τὸ πρῶτον ἐπεδήμησα τῇ πόλει τῇ ὑμετέρᾳ, ἀφ̓ οὗ δέκα ἔτη σχεδόν, καὶ τῶν λόγων μετέδωκα τῷ δήμῳ καὶ τοῖς τέλεσι τοῖς ὑμετέροις, ἔδοξα ἐπιτήδειος εἶναι ἔτι δὲ ὑμῖν οὕτω σφόδρα ὡς οὐδὲ Ἀρίων ὁ Μηθυμναῖος. Ἀρίονος μέν γε τύπον οὐκ ἐποιήσασθε. ὅταν δὲ ὑμᾶς λέγω, τοὺς προγόνους λέγω τοὺς ὑμετέρους καὶ Περίανδρον τὸν Κυψέλου τὸν σοφόν, ἐφ̓ οὗ Ἀρίων ἐγένετο, ὃς καὶ διθύραμβον πρῶτος ἀνθρώπων ἐποίησε καὶ ὠνόμασε καὶ ἐδίδαξεν ἐν Κορίνθῳ. [2] θεοφιλὴς μὲν γὰρ οὕτως ἦν ὥστε ἀναπλέων ἐνταῦθα μετὰ χρημάτων μεγάλων, ὧν ἔτυχεν εἰργασμένος περὶ Τάραντα καὶ τοὺς ἐκεῖσε Ἕλληνας, μέλλων εἰς τὴν θάλατταν ὑπὸ τῶν πορθμέων ἐκπεσεῖν δἰ αὐτά που ταῦτα τὰ χρήματα, παρῃτήσατο αὐτοὺς πρὸ τῆς ἐκβολῆς ᾆσαι, ὥσπερ φασὶ τοὺς κύκνους μέλλοντας ἀποθνῄσκειν καὶ προορωμένους τὸν θάνατον ἐμβιβάζειν τὴν ψυχὴν οἷον εἰς [3] ὄχημα τὸ μέλος. ὁ μὲν δὴ ᾖδε: καὶ γὰρ ἦν νηνεμία καὶ σιγὴ κατὰ θάλατταν: καὶ τὸ μέλος ᾔσθοντο δελφῖνες, αἰσθανόμενοι δὲ περὶ ναῦν ἦσαν. παυσαμένου δὲ τοῦ Ἀρίονος καὶ τῶν πορθμέων οὐδὲν μαλακὸν ἐνδιδόντων, ὁ μὲν ἔρριψεν ἑαυτὸν εἰς τὸν πόντον, δελφὶς δ̓ ὑπελθὼν ἐξεκόμισε τὸν ᾠδὸν ἐπὶ Ταίναρον ὡς εἶχε σὺν τῇ σκευῇ. Ἀρίων μὲν οὖν τοῦτον τὸν τρόπον σωθεὶς καὶ φθάσας τοὺς πορθμέας ἐν Κορίνθῳ ἦν, αὐτὰ δὴ ταῦτα διηγούμενος τῷ [4] Περιάνδρῳ. ἐπικαταγομένων δὲ τῶν πορθμέων καὶ τοῦ πράγματος ἀχθέντος εἰς ἔλεγχον, οἱ μὲν ἀπέθνῃσκον, Ἀρίων δέ ῾οὐ γὰρ Περίανδρος, ἀλλ̓ Ἀρίων̓ ποιησάμενος μίμημα χαλκοῦν οὐ μέγα ἀνέθηκεν ἐπὶ Ταινάρου, καὶ αὑτὸν ἐπὶ τοῦ εὐεργέτου καθήμενον. ἐγένετο δὲ ὑπὸ τὸν αὐτὸν τοῦτον χρόνον καὶ Σόλων μὲν ἐν Κορίνθῳ, φεύγων τὴν Πεισιστράτου τυραννίδα, οὐ φεύγων δὲ τὴν Περιάνδρου. [p. 18] [5] οὐ γὰρ ἦν ὅμοιον: ὁ μὲν καταλύσας τὴν δημοκρατίαν ἐτυράννευε τῶν Ἀθηναίων, Περίανδρος δὲ παρὰ τοῦ πατρὸς διαδεξάμενος τὴν βασιλείαν, ὃν οἱ μὲν Ἕλληνες τύραννον ἐκάλουν, οἱ δὲ θεοὶ βασιλέα. ἢ γὰρ οὐχ οὕτως ὁ χρησμὸς ἔχει;

ὄλβιος οὗτος ἀνὴρ ὃς ἐμὸν δόμον εἰσαφικάνει,

Κύψελος Ἠετίδης, βασιλεὺς κλειτοῖο Κορίνθου,

αὐτὸς καὶ παῖδες.

[6] ὧν εἷς αὐτὸς ὁ Περίανδρος ὁ τῷ πατρὶ ἐκδεξάμενος. οὕτω δὴ Περίανδρος, ὑπὸ μὲν τοῦ θεοῦ βασιλεύς, ὑπὸ δὲ τῶν Ἑλλήνων ἀνηγορεύθη σοφός: οὗ μεῖζον ὄνομα οὐδεὶς πώποτε βασιλεὺς ἢ τύραννος ἐκτήσατο: ἀλλ̓ οὐδ̓ Ἀντίοχος ὁ θεὸς ἐπικληθεὶς οὐδὲ Μιθριδάτης ὁ Διόνυσος. ηὔξατο δ̓ ἂν καὶ Πιττακὸς ὁ Μυτιληναῖος ἅμα ἄμφω κεκλῆσθαι καὶ τύραννος καὶ σοφός: νυνὶ δὲ περιεχόμενος τοῦ δευτέρου ὀνόματος ἀπεσκευάσατο τὴν τυραννίδα. Περίανδρος σοφὸς μὲν ἦν μετ̓ ὀλίγων, τύραννος δὲ μετὰ πολλῶν: [7] ἀμφότερα δὲ καὶ τύραννος καὶ σοφὸς μόνος. παρὰ τοῦτον ὁ Σόλων ἐλθὼν καὶ τυχὼν τῶν κοινῶν: κοινὰ γὰρ τὰ φίλων: ἀλλ̓ ὅμως ἀνδριάντος οὐκ ἔτυχεν, οὐ δήπου καταφρονῶν ἀνδριάντος, ἀλλὰ καὶ τὸ ἐν Σαλαμῖνι χαλκοῦς ἑστάναι μέγα ποιούμενος: πόθεν γε δὴ οὐχὶ ἐν Κορίνθῳ, ἐν τῷ περιπάτῳ τῆς Ἑλλάδος; ἧκε δὲ καὶ Ἡρόδοτος ὁ λογοποιὸς ὡς ὑμᾶς λόγους φέρων Ἑλληνικοὺς ἄλλους τε καὶ Κορινθίους οὐδέπω ψευδεῖς, ἀνθ̓ ὧν ἠξίου παρὰ τῆς πόλεως μισθὸν ἄρνυσθαι. διαμαρτὼν δὲ καὶ τούτου: οὐ γὰρ ἠξίουν οἱ ὑμέτεροι πρόγονοι δόξαν ἀγοράζειν: μετεσκεύασεν ἐκεῖνα ἃ πάντες ἐπιστάμεθα, τὰ περὶ τὴν Σαλαμῖνα καὶ τὸν Ἀδείμαντον. [8] ἡμᾶς δὲ δὶς ἐπιδημήσαντας οὕτως ἀσμένως ἐπείδετε ὥστε μάλιστα μὲν ἐπειρᾶσθε κατέχειν, ὁρῶντες δὲ ἀδύνατον ὄν, ἀλλά γε τὴν εἰκὼ τοῦ σώματος ἐποιήσασθε καὶ ταύτην φέροντες ἀνεθήκατε εἰς τὰ βιβλία, εἰς προεδρίαν, οὗ μάλιστ̓ ἂν ᾤεσθε τοὺς νέους προκαλέσασθαι τῶν αὐτῶν ἡμῖν ἐπιτηδευμάτων ἔχεσθαι. οὐ γὰρ ὡς ἕνα τῶν πολλῶν καὶ κατ̓ ἐνιαυτὸν καταιρόντων εἰς Κεγχρεὰς [p. 19] ἔμπορον ἢ θεωρὸν ἢ πρεσβευτὴν ἢ διερχόμενον, ἀλλ̓ ὡς μόλις διὰ μακρῶν χρόνων ἀγαπητὸν ἐπιφαινόμενον, οὕτως ἐτιμήσατε. [9] τιμὴ δ̓ ἠΰτ̓ ὄνειρος ἀποπταμένη πεπότηται. ὥστε ἐμὲ ἐν ἀπόρῳ καθεστάναι καὶ πρὸς ἐμαυτὸν καὶ νὴ Δία ἤδη πρὸς ἕτερον, πότεῤ ὡς ἀληθῶς οὐκ ἔβλεπον οὐδὲ ὕπαρ, ἀλλὰ ὄναρ ἦν τὰ γιγνόμενα, ἢ τὰ μὲν ἦν ταῦτα ταῖς πάσαις ἀκριβείαις, σπουδή τε τοῦ πλήθους καὶ κρίσις τῆς βουλῆς, ὁ δ̓ ἀνδριὰς τῶν [10] Δαιδάλου ποιημάτων ἔτυχεν ὢν καὶ λαθὼν ἡμᾶς ἀπέδρα. ἀλλ̓ ἀφ̓ οὗ Δαίδαλος ἐτελεύτησεν, οὐδεὶς εἰς ταύτην τὴν ἡμέραν ἐξίκετο τῆς τέχνης μέχρι τοῦ καὶ δρασμὸν ἐμποιεῖν τῷ χαλκῷ: ἀλλὰ διαβεβηκότας μὲν εὖ καὶ καλῶς ποιοῦσι, τοὺς δὲ καὶ ἐφ̓ ἵππων ὀχουμένους: μένουσι μέντοι οὗτοι πάντες κατὰ σχῆμα καὶ χώραν, κἂν μή τις αὐτοὺς μετακινήσῃ, τό γε ἐπ̓ αὐτοῖς εἶναι χαλκὸς ἄδραστος, [11] ἂν καὶ πτερὰ ἔχῃ, ὥσπερ καὶ ὁ τοῦ Πυθαγόρου Περσεύς. ἵνα δὲ καὶ τῆς ἀρχαίας τέχνης ᾖ τῆς Δαιδαλείου, τί παθὼν ἂν ὑμῶν ἀπηλλάγη τῆς πόλεως, ὑπὲρ ἧς τοὺς δύο θεούς φασιν ἐρίσαι, Ποσειδῶνα καὶ τὸν Ἥλιον, τὸν μὲν τοῦ πυρὸς κύριον, τὸν δὲ τοῦ ὕδατος; ἐρίσαντε δὲ καὶ τὴν δίαιταν ἐπιτρέψαντε τρίτῳ θεῷ πρεσβυτέρῳ, οὗ

πλεῖσται μὲν κεφαλαί, πλεῖσται δέ τε χεῖρες,

τούτῳ τὴν δίαιταν ἐπιτρέψαντες ἀμφότεροι τήνδε τὴν πόλιν καὶ τὴν χώραν ἔχουσιν: οὔτι που μικρὸν οὐδ̓ ἀμυδρὸν σημεῖον τῆς [12] πρὸς τὰς ἄλλας ὑπεροχῆς. αἱ μὲν γὰρ ἄλλαι λήξεις τε καὶ κτήσεις τῶν θεῶν κατὰ μόνας εἰσίν: Ἄργος μὲν Ἥρας, Ἀθηνᾶς δὲ Ἀθῆναι: καὶ αὐτῶν γε τούτων τῶν θεῶν Ῥόδος μὲν Ἠλίου, Ὀγχηστὸς δὲ Ποσειδῶνος, Κόρινθος δὲ ἑκατέρων. εἰκάσαις ἂν αἰνιττομένου τοῦ μύθου τὸ τῆς γῆς ἐν μέσῳ δύο πελαγῶν ὑπὸ τοῦ ἡλίου ἐξαίρετον βουλομένου τοῦ Ποσειδῶνος. τὸ μὲν οὖν τοῦ μύθου τε [13] καὶ τοῦ λόγου, τῇδέ πῃ συνᾴδοντα, τρίτην ἐπὶ δισσοῖς μάρτυσι [p. 20] τὴν θεσπιῳδὸν Σίβυλλαν παρακαλεῖ: τρανῆ δὲ ἐκ θεοῦ φωνὴν λαχοῦσα ᾄδει μάλα μέγα:

εὐδαίμων πιτυώδεος ὄλβιος αὐχὴν

Ὠκεανοῦ κούρης Ἐφύρης, ἔνθα Ποσειδῶν,

μητρὸς ἐμῆς Λαμίας γενέτωρ, προύθηκεν ἀγῶνα

πρῶτος ἅμ̓ Ἠελίῳ, τιμὰς δ̓ ἠνέγκατο μοῦνος.

[14] καὶ γάρ τοι καὶ ἀγῶνα πρῶτον ἐνταυθοῖ τεθῆναί φασιν ὑπὸ τῶν δύο θεῶν, καὶ νικῆσαι Κάστορα μὲν στάδιον, Κάλαϊν δὲ δίαυλον: καὶ γὰρ Κάλαΐν φασι δραμεῖν, ἀπεχόμενον τοῦ πέτεσθαι. δεῖ δὲ καὶ τοὺς ἄλλους, ἐπείπερ ἠρξάμεθα, ἀθλοφόρους τε λεχθῆναι καὶ νικηφόρους. Ὀρφεὺς κιθάρᾳ, Ἡρακλῆς πάμμαχον, πυγμὴν Πολυδεύκης, πάλην Πηλεύς, δίσκον Τελαμών, ἐνόπλιον Θησεύς. ἐτέθη δὲ καὶ ἵππων ἀγών, καὶ ἐνίκα κέλητι μὲν Φαέθων, τεθρίππῳ δὲ [15] Νηλεύς. ἐγένετο δὲ καὶ νεῶν ἅμιλλα, καὶ Ἀργὼ ἐνίκα, καὶ μετὰ ταῦτα οὐκ ἔπλευσεν, ἀλλὰ αὐτὴν ἀνέθηκεν ὁ Ἰάσων ἐνταῦθα τῷ Ποσειδῶνι, καὶ τὸ ἐπίγραμμα ἐπέγραψεν, ὃ λέγουσιν Ὀρφέως εἶναι:

Ἀργὼ τὸ σκάφος εἰμί, θεῷ δ̓ ἀνέθηκεν Ἰάσων,

Ἴσθμια καὶ Νεμέοις στεψάμενον πίτυσιν.

ὅπου δὲ θεοὶ ἀγωνοθετοῦσιν, ἡμίθεοι δὲ νικῶσι καὶ νικῶνται, ἀναπαύεται δὲ Ἀργώ, τίνα τούτου τόπον καλλίω ἐξευρεῖν ἐδύνατο αὐτὸς ὁ Δαίδαλος πτεροῖς πετόμενος, οὐχ ὅτι γε δὴ τὸ Δαιδάλου [16] ποίημα; ἀλλ̓ οὔτε ἀπέδρα οὔτε ἐπεχείρησεν οὔθ̓ ὅλως ἐμέλλησε: καταλείπεται τοίνυν αὐτοὺς τοὺς Κορινθίους ἐκβαλεῖν αὐτὸν μήτε κρίσεως προτεθείσης μήθ̓ ὅλως αἰτίαν ἔχοντας ἐπενεγκεῖν. καὶ τοῦτο ἐπείσθη τις κατὰ Κορινθίων; ὧν οἱ πρόγονοι διὰ πάντων Ἑλλήνων μάλιστα δὴ δικαιοσύνην ἐπήσκησαν. ἢ γὰρ οὐχ οὗτοί εἰσιν οἱ τὰς τυραννίδας ἐν ταῖς πόλεσι καταλύοντες καὶ τὰς δημοκρατίας καθιστάντες καὶ τὰς Ἀθήνας ἀπὸ τῶν τυράννων ἐλευθερώσαντες, [17] πρότερον μὲν ἀπὸ Ἱππίου, ὕστερον δὲ ἀπὸ Κλεομένους, καὶ μετὰ ταῦτα ὡς αὐτοὶ Ἀθηναῖοι πρᾶγμα ποιεῖν ἐπεχείρουν [p. 21] Ἱππίου καὶ Ἰσαγόρου καὶ τυραννίδα τῆς Ἑλλάδος καθίστασθαι, πρῶτοι μὲν αἰσθόμενοι, μάλιστα δὲ ἀλγήσαντες, ἡγεμόνες δὲ τοῖς ἄλλοις τῆς ἐλευθερίας καταστάντες, καὶ ταύτην τὴν διάνοιαν οὐ μόνον ἐπὶ τῶν Ἀθηναίων, ἀλλὰ καὶ ἐπὶ τῶν Λακεδαιμονίων διαφυλάξαντες; καὶ γὰρ Λακεδαιμονίοις ὑπὲρ τῶν κοινῶν δικαίων τῆς Ἑλλάδος μετὰ τῆς Θηβαίων καὶ Ἠλείων πόλεως ἀντέβησαν: ᾧ καὶ διέδειξαν οὐ φιλολάκωνες ὄντες, ἀλλ̓ ἁπλῶς φιλέλληνες καὶ φιλοδίκαιοι καὶ φιλελεύθεροι καὶ μισοπόνηροι καὶ μισοτύραννοι. [18] μισοβάρβαροι μὲν γὰρ οὕτως ἦσαν, ὥστε εἰς Θερμοπύλας τετρακοσίους σφῶν αὐτῶν ἀπέστειλαν, ὅτεπερ καὶ Λακεδαιμόνιοι τριακοσίους. ἐν Σαλαμῖνι δὲ ἠρίστευσαν καὶ τῆς νίκης αἴτιοι κατέστησαν. Ἡροδότῳ γὰρ οὐ προσέχω, ἀλλὰ τῷ τάφῳ καὶ τῷ Σιμωνίδῃ, ὃς ἐπέγραψεν ἐπὶ τοῖς νεκροῖς τῶν Κορινθίων τεθαμμένοις ἐν Σαλαμῖνι: ὦ ξεῖν̓, εὔυδρόν ποτ̓ ἐναίομεν ἄστυ Κορίνθου, νῦν δ̓ ἄμμ̓ Αἴαντος νᾶσος ἔχει Σαλαμίς. ῥεῖα δὲ Φοινίσσας νῆας καὶ Πέρσας ἑλόντες καὶ Μήδους ἱερὰν Ἑλλάδ̓ ἱδρυσάμεθα. [19] ἔστι δὲ καὶ ἕτερον ἐπίγραμμα Σιμωνίδῃ εἰς αὐτὸν τὸν στρατηγὸν ἐξαίρετον: οὗτος Ἀδειμάντου κείνου τάφος, οὗ διὰ βουλὰς Ἑλλὰς ἐλευθερίας ἀμφέθετο στέφανον. ἠλευθέρωσαν δὲ καὶ τὴν Σικελίαν ἀπὸ τῶν βαρβάρων, καὶ τὰς Συρακούσας δὲ ἀπὸ τῶν τυράννων. ἦν δ̓ ἰδεῖν Διονύσιον ἐν Κορίνθῳ, θέαμα κάλλιστον, οὐδενὸς κύριον: ἀλλ̓ ὅμως οὐδὲ τοῦτον οὐδεὶς ἠδίκει οὐδὲ ἐξέβαλλεν οὐδ̓ ἐξήλαυνε τῶν ἐκ Σικελίας. [20] τὸ δ̓ ἀνάθημα τῆς πόλεως τίς ἀνέτρεψεν; οὐ μὲν οὖν στρόβιλος [p. 22] ἢ πρηστὴρ ἢ σκηπτὸς ἐμπεσών σείων καὶ κεραυνὸν ἰθύνων. εἰ δ̓ ἔστι τις κρίσις ἀνδριάντος, οἵαν φασὶν ἐν Συρακούσαις γενέσθαι — ὃν δὲ τρόπον οὐκ ὀκνήσω ἐπεμβαλόμενος διηγήσασθαι: Συρακοσίους τοὺς ἀποίκους τοὺς ὑμετέρους ἐν πολλοῖς πολέμοις πρὸς Καρχηδονίους καὶ τοὺς ἄλλους βαρβάρους τοὺς τὴν Σικελίαν καὶ τὴν Ἰταλίαν κατοικοῦντας ὁ χαλκὸς ἐπιλελοίπει καὶ τὸ νόμισμα: [21] ἐψηφίσαντο οὖν τοὺς τῶν τυράννων ἀνδριάντας ῾οἱ δὲ πολλοὶ ἦσαν παῤ αὐτοῖς χαλκοῦ πεποιημένοἰ συγκόψαι κρίσιν γε ἐν αὐτοῖς ποιήσαντες, ὅστις ἄξιος αὐτῶν καταχωνευθῆναι καὶ ὅστις οὔ: καὶ περιγίγνεται τῇ δίκῃ, ἵνα καὶ τοῦτο ἀκούσητε, Γέλων ὁ Δεινομένους: οἱ δ̓ ἄλλοι πάντες κατεκόπησαν, πλὴν ἄρα Διονυσίου τοῦ [22] πρεσβυτέρου τῶν τὸ σχῆμα τοῦ Διονύσου περικειμένων — εἰ δὲ γένοιτο καὶ παῤ ὑμῖν ψήφισμά τι τοιοῦτον, ἀνδριάντων εὐθύνας εἶναι — μᾶλλον δ̓ εἰ θέλετε καθάπερ ἐψηφισμένον γε τοῦτο καὶ ἀγῶνος ἐνεστηκότος, δότε μοι, δότε τοὺς λόγους ὑπὲρ αὐτοῦ πρὸς ὑμᾶς οἷον ἐν δικαστηρίῳ ποιήσασθαι. ἄνδρες δικασταί, ἅπαντά φασι δεῖν προσδοκᾶν ἐν τῷ μακρῷ χρόνῳ: οὗτος δ̓ ἐν τῷ βραχεῖ κινδυνεύει τεθῆναι μὲν ὡς ἄριστος [23] Ἑλλήνων, ἐκπεσεῖν δ̓ ὡς πονηρότατος. ὅτι μὲν οὖν καλῶς καὶ δικαίως καὶ συμφερόντως τῇ πόλει τῇ ὑμετέρᾳ καὶ πᾶσι τοῖς Ἕλλησιν ἐστάθη, πολλὰ ἔχων εἰπεῖν ἓν ὑμῖν βούλομαι διηγήσασθαι γενόμενον ἐν ταῖς αὐταῖς Συρακούσαις. καὶ γὰρ οἰκεῖον τὸ παράδειγμα: καὶ δίκαιον ἴσως ἐστίν, ὥσπερ ἐκεῖνοι τιμῶσι τὴν μητρόπολιν, οὕτω καὶ ὑμᾶς τὰ τῆς ἀποικίας τῆς ὑμετέρας ἔργα, ἃ ἂν [24] καλῶς ἔχῃ, μιμεῖσθαι. ἐκεῖνοι τοίνυν κατὰ τοὺς ἀρχαίους ἐκείνους χρόνους Λευκανόν τινα ἄνθρωπον, ὅτι πρεσβείαν τινὰ εἰς τὸν δῆμον ἀπήγγειλε δωριστί, ἡσθέντες αὐτοῦ τῇ φωνῇ τά τε ἄλλα ὑπὲρ ὧν ἧκεν οὐκ ἄπρακτον ἀπεπέμψαντο καὶ ταλάντῳ ἐδωρήσαντο καὶ τὴν εἰκόνα τοῦ σώματος ἐστήσαντο παρὰ τῶν ἀστυγειτόνων τόνων καὶ τῶν ἐκείνῃ Δωριέων, τῶν τε ἄλλων καὶ τῶν τὴν Ἰταλίαν [p. 23] κατοικούντων, ὡς εὖ τὸν ἄνδρα καὶ φιλοκάλως ἀμειψάμενοι ὑπὲρ τοῦ γένους τοῦ Δωρικοῦ, οὗ τὴν φωνὴν ἐπησκήκει ἄχρι τοῦ καὶ [25] λέγειν δυνατὸς εἶναι. εἰ δέ τις οὐ Λευκανὸς ὤν, ἀλλὰ Ῥωμαῖος, οὐδὲ τοῦ πλήθους, ἀλλὰ τῶν ἱπποτρόφων, οὐδὲ τὴν φωνὴν μόνον ἀλλὰ καὶ τὴν γνώμην καὶ τὴν δίαιταν καὶ τὸ σχῆμα τῶν Ἑλλήνων ἐζηλωκώς, καὶ ταῦθ̓ οὕτως ἐγκρατῶς καὶ περιφανῶς, ὡς οὔτε τῶν πρὸ αὑτοῦ Ῥωμαίων οὔτε τῶν καθ̓ αὑτὸν Ἑλλήνων ῾εἰρήσεται γάῤ οὐδὲ εἷς: τῶν μὲν γὰρ Ἑλλήνων τοὺς ἀρίστους ἔστιν ἰδεῖν ἐκεῖσε πρὸς τὰ τῶν Ῥωμαίων πράγματα ἀποκλίνοντας, τὸν δὲ προστάτην πρὸς τὰ τῶν Ἑλλήνων καὶ τούτων ἕνεκα καὶ τὴν οὐσίαν καὶ τὸ πολιτικὸν ἀξίωμα καὶ πάνθ̓ ἁπλῶς προϊέμενον, ἵν̓ αὐτῷ περιῇ ἓν ἀντὶ πάντων Ἕλληνι δοκεῖν τε καὶ εἶναι — εἶτα τοῦτον [26] οὐκ ἐχρῆν παῤ ὑμῖν ἑστάναι χαλκοῦν; καὶ κατὰ πόλιν γε: παῤ ὑμῖν μέν, ὅτι Ῥωμαῖος ὢν ἀφηλληνίσθη, ὥσπερ ἡ πατρὶς ἡ ὑμετέρα, παρὰ Ἀθηναίοις δέ, ὅτι ἀττικίζει τῇ φωνῇ, παρὰ Λακεδαιμονίοις δέ, ὅτι φιλογυμναστεῖ, παρὰ πᾶσι δέ, ὅτι φιλοσοφεῖ καὶ πολλοὺς μὲν ἤδη τῶν Ἑλλήνων ἐπῆρε συμφιλοσοφῆσαι αὐτῷ, οὐκ [27] ὀλίγους δὲ καὶ τῶν βαρβάρων ἐπεσπάσατο. ἐπ̓ αὐτὸ γὰρ τοῦτο καὶ ἐδόκει ὑπὸ τῶν θεῶν οἷον ἐξεπίτηδες κατεσκευάσθαι, Ἕλλησι μέν, ἵνα ἔχωσιν οἱ ἐπιχώριοι τῆς Ἑλλάδος παράδειγμα ὡς οὐδὲν τὸ παιδευθῆναι τοῦ φῦναι πρὸς τὸ δοκεῖν διαφέρει: Ῥωμαίοις δέ, ἵνα μηδ̓ οἱ τὸ ἴδιον ἀξίωμα περιβεβλημένοι τὸ παιδεύεσθαι πρὸς τὸ ἀξίωμα παρορῶσι: Κελτοῖς δέ, ἵνα μηδὲ τῶν βαρβάρων μηδεὶς ἀπογιγνώσκῃ τῆς Ἑλληνικῆς παιδείας, βλέπων εἰς τοῦτον. ἐστάθη μὲν οὖν διὰ τοιαύτας τινὰς προφάσεις ῾ἵνα μὴ πλείους [28] λέγων δοκῶ προάγειν ἐμαυτὸν εἰς ἀπέχθειαν̓, ἔστι δ̓ οὐχ ὅμοιον ὑπὲρ ἀναστάσεως εἰκόνος βουλεύεσθαι καὶ καθαιρέσεως. διὰ τί; ὅτι ἕκαστος τούτων τῶν παῤ ὑμῖν ἀνακειμένων, εἴτε βελτίων [p. 24] εἴτε χείρων ἐστίν, ἤδη τὰ τῆς ὁσίας περίκειται, καὶ χρὴ τὴν πόλιν αὐτοῦ προεστάναι ὡς ἀναθήματος. πολλὰ ἄν τις ἔχοι εἰπεῖν ὑπὲρ τοῦ μὴ δεῖν Γοργίαν τὸν σοφιστὴν ἐν Δελφοῖς ἑστάναι, καὶ ταῦτα μετέωρον καὶ χρυσοῦν. Γοργίαν λέγω; ὅπου γε καὶ Φρύνην [29] τὴν Θεσπιακὴν ἔστιν ἰδεῖν, ἐπὶ κίονος κἀκείνην ὡς Γοργίαν. ἀλλὰ τὸ μὲν εὐθὺς ἐνστῆναι νόμιμον ἴσως καὶ πολιτικόν, τὸ δ̓ ὕστερον ἐλθόντας τῆς ἀναθέσεως ἀναλύειν πειρᾶσθαι τὰ δεδογμένα, Ἄπολλον, βαρύ: καὶ οὐδεὶς ἂν ἠνέσχετο τῶν Ἀμφικτυόνων. καὶ γὰρ εἰ μὴ δέον ἐστάθησαν, τὸ σταθῆναι προλαβόντες δέον ἑστήκασιν, ἐξ οὗ προειλήφασιν. ὥσπερ γὰρ τῶν εἰς ἐνιαυτὸν αἱρουμένων κἂν ἀνάξιος ᾖ τις ἀρχῆς, τὸν γοῦν ἐνιαυτὸν ἐκεῖνον εἰς ὃν ᾑρέθη ἄρχων διατελεῖ, οὕτω δὲ καὶ τοῖς ἀνδριᾶσι κύριον εἶναι δεῖ τὸν χρόνον, [30] ἐφ̓ ὃν ἐστάθησαν: ἔστι δὲ οὗτος πᾶς ὁ λοιπὸς χρόνος. ἢ τί διοίσετε τῶν τοὺς πηλίνους πλαττόντων; τί δὲ καλὸν ἕξετε λέγειν πρὸς τοὺς ἀπαιτοῦντας ὑμᾶς τὸν λόγον τοῦ τὰς μὲν τιμὰς εἶναι παῤ ὑμῖν θνητάς, τὰς δὲ ἀτιμίας ἀθανάτους; εἰ τοίνυν οὐδὲν αἰσχρὸν τοῦτό ἐστι, καίπερ ὂν δεινόν, οὐ κομιδῇ τετυφωμένης πολιτείας ἀνδριάντες ἐπέτειοι, ὥσπερ οἱ καρποί; οὓς γὰρ οὐχ ἵν̓ εὐθὺς ἐκλείπωσιν, ἀλλ̓ ὅπως πλεῖστον χρόνον παραμείνωσι, χαλκοῦς [31] ἵστατε, τούτους ἀποφαίνετε καὶ τῶν κηρίνων μαλακωτέρους. ἢ νὴ Δἴ ὅτι ὀφθῆναι πονηροὺς ὕστερον συνέβη; εἰ μὲν ὕστερον γεγόνασιν, οὐκ ἀφίησι τὴν πόλιν τῆς αἰτίας: οὐ γὰρ τῶν μελλόντων, ἀλλὰ τῶν παρῳχηκότων ὑμεῖς δίδοτε τὰς τιμάς. εἰ δὲ πρότερον ὢν τοιοῦτος ὕστερον κατωπτεύθη, ποτέρως ἂν οἴεσθε μᾶλλον παρὰ τοῖς Ἕλλησιν εὐδοκιμῆσαι καὶ ποτέρως ἂν τοὺς εὖ βουλομένους ὑμᾶς ποιεῖν προκαλέσασθαι, τὴν κρίσιν ἀνάδικον ποιήσαντες ἢ τοῖς ἅπαξ δεδογμένοις ἐμμείναντες; ἐγὼ μὲν οὕτως ἡγοῦμαι. τὸ [32] μὲν γὰρ ἠτυχηκότων, τὸ δὲ βεβαίων ἐστὶν ἀνθρώπων. οὔπω λέγω τὸ μέγιστον, ὅτι οὐκ ἐκ διαβολῆς, ἀλλ̓ ἐκ καταδίκης, μηδ̓ ἐκ τῆς τυχούσης αἰτίας, ἀλλ̓ ἐκ τῆς μεγίστης δεῖ τὴν τηλικαύτην, [p. 25] ἂν ἄρα δέῃ, τιμὴν ἀνατραπῆναι. διαβολῆς μὲν γὰρ ἕνεκα κἂν Σωκράτης εἴη τῶν νέων διαφθορεὺς καὶ πάντων τῶν ἐν ἀνθρώποις νομιζομένων ἀνατροπεύς, ἀπὸ τῶν θεῶν ἀρχόμενος. τίνας γὰρ οὗτοι οὐ διαβεβλήκασιν οἱ πάντα διαβάλλοντες; οὐ Σωκράτην; οὐ Πυθαγόραν; οὐ Πλάτωνα; οὐκ αὐτὸν τὸν Δία καὶ τὸν Ποσειδῶ καὶ τὸν Ἀπόλλω [33] καὶ τοὺς ἄλλους θεούς; ἅπτονται δὲ καὶ τῶν θηλειῶν θεῶν, ὧν εἰκὸς ἦν ἔτι μᾶλλον ἢ τῶν ἀρρένων ἐντρέπεσθαι. νῦν ἀκούετε γὰρ ἃ λέγουσι τὴν Δήμητρα καὶ τὴν Ἀφροδίτην καὶ τὴν Ἕω: ἀπέχονται δ̓ οὐδὲ τῆς Ἀθηνᾶς οὐδὲ τῆς Ἀρτέμιδος: ἀλλὰ τὴν μὲν ἀπογυμνοῦσι τῷ Ἀκταίωνι, τὴν δὲ καὶ συνάγουσι τῷ Ἡφαίστῳ καὶ ποιοῦσι τὴν παρθένον μικροῦ μητέρα. ταῦτ̓ οὖν ἐπιστάμενοι θαυμάζετε, εἰ καὶ κατὰ τούτου τις ψόγος διεδόθη, ὃν ἐκφυγεῖν μὲν οὐδενὶ τῶν πάντων ὑπῆρξε τῶν ἐν δόξῃ βεβιωκότων, τὴν δὲ ἀφορμὴν ἔλαβεν ἐκ τῆς περὶ τοὺς λόγους εἴτ̓ ἐπαφροδισίαν αὐτὴν εἴθ̓ ὅ, τι δήποτε χρὴ καλεῖν τοῦτο ὃ καὶ ὑμεῖς σὺν γυναιξὶ καὶ [34] τέκνοις ἀπεδέξασθε; οὐ σκέψεσθε; οὐκ ἀναμνησθήσεσθε πρὸς ἑαυτούς, εἴ τι τοιοῦτον αὐτῷ παῤ ὑμῖν πέπρακται; καίτοι πόλιν οἰκεῖτε τῶν οὐσῶν τε καὶ γεγενημένων ἐπαφροδιτοτάτην, ἀλλ̓ ὅμως οὐδὲν ἠκούσατε, θαρρῶν δ̓ ἂν εἴποιμι ὅτι μηδὲ ἄλλος τις Ἑλλήνων. εἶτα τὸν ἐπὶ τῆς Ἑλλάδος ἐν πλείονι ἀδείᾳ καὶ συγγνώμῃ κοσμίως βεβιωκότα, τοῦτον ἐπὶ τῆς Ῥώμης παῤ αὐτὸν τὸν ἄρχοντα καὶ τοὺς νόμους ἡγεῖσθε μεταβεβλῆσθαι; ἀλλὰ τοῦτό γε παραπλήσιόν ἐστιν, ὥσπερ ἂν εἴ τις τὸν ἀθλητὴν φαίη καθ̓ αὑτὸν μὲν εὐτακτεῖν, ἐν δὲ τῷ σταδίῳ καὶ παρὰ τὸν ἀγωνοθέτην πλημμελεῖν. [35] παρρησίαν δὲ ἄγω διπλῆν, ἑνὸς μὲν ἕνεκα τοῦ συνειδότος, ἑτέρου δὲ τοῦ ἀγωνοθέτου. πεπιστευκότος μὲν γὰρ ἦν τιμωρίαν παρὰ τοῦ ἡμαρτηκότος λαβεῖν, ἀκούσαντος δὲ μηνῖσαι: ὅπερ ἐκεῖνος ἐποίησεν. ὑμεῖς δ̓ ἐπακολουθήσαντες ἀνθρώποις — οὐδὲν δὲ αὐτοὺς ἐρῶ ὡς ἀμυνόμενος: πλὴν ὅτι δικαιότερον ἦν ἐκείνους ὑμῖν ἀκολουθεῖν [36] ἢ ὑμᾶς ἐκείνοις. ὑμεῖς γάρ ἐστε νῦν τὸ δὴ λεγόμενον πρῷρα καὶ [p. 26] πρύμνα τῆς Ἑλλάδος, ὄλβιοι μὲν καὶ ἀφνειοὶ καὶ τὰ τοιαῦτα τῶν ὀνομάτων ἐκ παλαιῶν χρόνων ὑπὸ τῶν ποιητῶν καὶ τῶν θεῶν ὀνομαζόμενοι, ὅτε καὶ τῶν ἄλλων τισὶν ὑπῆρχε καὶ πλουτεῖν καὶ δύνασθαι: νῦν δ̓ ἀφ̓ οὗ προλέλοιπεν ὁ πλοῦτος Ὀρχομενόν τε καὶ Δελφοὺς ἐλέῳ μὲν ὑμῶν δύνανται διαφέρειν, ζήλῳ δὲ οὐδὲ εἷς. [37] καὶ ταῦτα μὲν ὑπὲρ τῆς πόλεως, ἣν οὐ δεῖ παρὰ τοῖς Ἕλλησιν αἰσχύνην ὀφλεῖν, ὅταν τὸν ὑφ̓ ὑμῶν ἐκπεπτωκότα πάντες ἄσμενοι καταδέχωνται οὐ μόνον, ἀλλὰ καὶ καλῶσι καὶ διαπρεσβεύωνται καὶ τιμαῖς ταῖς τε ἄλλαις γεραίρωσι καὶ δὴ καὶ τῇ τῶν εἰκόνων ἀναθέσει. ὑπὲρ δὲ ἐμαυτοῦ καὶ τῆς εἰκόνος νῦν ἐρῶ λόγον, ὃν εἶπεν Ἀναξαγόρας υἱὸν ἀποβεβληκώς, Ἤιδειν θνητὸν γεγεννηκώς.῾ ἀλλ̓ οὖν ᾔδειν ὅτι τούτων τῶν ἀνδριάντων ἕκαστος ἀνατίθεται μὲν ὡς αἰώνιος ἐσόμενος, φθείρεται δὲ ἄλλος κατ̓ ἄλλην εἱμαρμένην, κοινοτάτην μὲν καὶ δικαιοτάτην καὶ πᾶσι πράγμασι προκειμένην τὴν [38] τοῦ χρόνου: ὁ δὲ ποιητὴς ἄλλως ἐκόμπαζεν ὁ τοῦτο τὸ ἐπίγραμμα ποιήσας, ὅ φασιν ἐπὶ τῷ Μίδα σήματι γεγράφθαι: χαλκῆ παρθένος εἰμί. Μίδα δ̓ ἐπὶ σήματι κεῖμαι, ἔστ̓ ἂν ὕδωρ τε νάῃ καὶ δένδρεα μακρὰ τεθήλῃ, αὐτοῦ τῇδε μένουσα πολυκλαύτῳ ἐπὶ τύμβῳ ἀγγελέω παριοῦσι Μίδας ὅτι τῇδε τέθαπται. [39] ἀλλ̓ ὦ παρθένε αὐτάγγελε, τοῦ μὲν ποιητοῦ ἀκούομεν, σὲ δὲ ζητοῦντες οὐχ εὕρομεν οὐδὲ τὸ σῆμα τὸ Μίδου. ὕδατα δὲ ἐκεῖνα καὶ δένδρα ἔτι μὲν νάει τε καὶ θάλλει, χρόνῳ δὲ καὶ ταῦτα μετὰ τῶν ἄλλων ἔοικεν ἐπιλείψειν, ὡς Μίδας, ὡς παρθένος. ἀνδρὶ μὲν Ἱππαίμων ὄνομ̓ ἦν, ἵππῳ δὲ Πόδαργος, καὶ κυνὶ Λήθαργος καὶ θεράποντι Βάβης. τίς οὖν οὐκ οἶδεν Ἑλλήνων οὐχ ὅτι τὸν ἵππον, ἀλλ̓ αὐτὸν τὸν Ἱππαίμονα; δοκῶ μὲν οὐδὲ Μαγνήτων, ὅθεν ἦν Ἰππαίμων. οὗτος [40] μὲν οὖν φροῦδος ἐξ ἀνθρώπων αὐτῷ Βάβητι καὶ Ποδάργῳ. ἕτεροι δὲ ἑστᾶσι καὶ γιγνώσκονται, τὴν δὲ ἐπιγραφὴν ἔχουσιν ἑτέρων, καὶ τὸ γιγνόμενόν ἐστιν οἷον ἐν τοῖς μέλεσιν ἀντίσπαστον τὸ μὲν ἐπίγραμμα ῥωμαΐζει, καὶ τρόπον τινὰ ἀντιδιδάσκουσιν οἱ ποιηταί: [p. 27] τρόπον μὲν Ἑλλήνων ἔχουσι, τύχας δὲ Ῥωμαίων. ἐθεασάμην καὶ τὸν Ἀλκιβιάδην τὸν καλὸν τὸν Κλεινίου, οὐκ οἶδ̓ ὅπου, πλὴν ἐθεασάμην ἐν καλῷ τῆς Ἑλλάδος ἐπιγραφὴν ἔχοντα Χαλκοπώγωνος, ἕτερον δὲ περικεκομμένον τὼ χεῖρε, ὃς ἐλέγετο τῆς Πολυκλέους τέχνης εἶναι: ὅραμα δεινόν, ὦ Γῆ καὶ Ἥλιε, Ἀλκιβιάδης πεπηρωμένος. [41] οἶδα δ̓ ἐγὼ καὶ Ἁρμόδιον καὶ Ἀριστογείτονα δουλεύσαντας ἐν Πέρσαις, καὶ Δημητρίου τοῦ Φαληρέως πεντακοσίους ἀνδριάντας καὶ χιλίους ὑπὸ Ἀθηναίων μιᾷ καὶ τῇ αὐτῇ ἡμέρᾳ πάντας καθῃρημένους. ἐτόλμησαν δὲ καὶ Φιλίππου τοῦ βασιλέως ἀμίδας κατασκεδάσαι. Ἀθηναῖοι μὲν οὖν τῆς εἰκόνος οὖρον κατέχεον, ἐκεῖνος δὲ τῆς πόλεως αἷμα καὶ τέφραν καὶ κονίαν. καὶ γὰρ ἦν νεμεσητὸν τὸν αὐτὸν ἄνδρα νῦν μὲν ἐν θεοῖς λέγειν, νῦν δ̓ οὐδ̓ ἐν ἀνθρώποις. [42] εἶτα ἐγὼ ταῦτα ἐπιστάμενος ὅτι οἱ ἄνθρωποι οὐδὲ τῶν θεῶν φείδονται, ἀνδριάντος ὑμῖν φροντίσαι δοκῶ; καὶ τοὺς μὲν ἄλλους σιγήσειν μοι δοκῶ, ἀλλὰ τὸν Ἴσθμιον, τὸν ἀγωνοθέτην τὸν ὑμέτερον, Μόμμιος ἐκ βάθρων ἀνασπάσας ἀνέθηκε τῷ Διί, φεῦ τῆς ἀμαθίας, τὸν ἀδελφὸν ὡς ἀνάθημα, ἄνθρωπος ἀπαίδευτος καὶ μηδενὸς τῶν καλῶν πεπειραμένος. ὃς Φίλιππον μὲν τὸν Ἀμύντου, ὃν ἐκ Θεσπιῶν ἔλαβεν, ἐπέγραψε Δία καὶ τοὺς ἐκ Φενεοῦ νεανίσκους τὸν μὲν Νέστορα, τὸν δὲ Πρίαμον. ὁ δὲ δῆμος ὁ τῶν Ῥωμαίων τοῦτ̓ ἐκεῖνο τοὺς ἐξ ἐκείνου ὁρᾶν ᾤοντο, ὁρῶν Ἀρκάδας ἐκ Φενεοῦ. [43] ταῦτα μὲν οὖν ἔξεστι καὶ γελᾶν. σπουδῇ δέ μοι ἐπελήλυθεν Ἀγησίλαον τὸν βασιλέα τῶν Λακεδαιμονίων τῆς γνώμης μακαρίσαι, ὅστις οὔποτε ἠξίωσεν οὔτε πλαστὰν οὔτε μιμηλὰν τοῦ σώματος ποιήσασθαι, οὐχ ὅτι χωλὸς ἦν, ὥς φασι, καὶ μικρός, ῾τί γὰρ ἐκώλυε μέγαν εἶναι τὸν ἀνδριάντα; τί γὰρ ἀρτίπουν, ὥσπερ τὸν Εὐφράνορος Ἥφαιστον;᾿ ἀλλὰ τοῦτ̓ ἐκεῖνος εἶδεν ἀκριβῶς ὅτι μὴ δεῖ τὰς ἀνθρωπίνας τύχας ἐκτείνειν μηδὲ κινδυνεύειν περὶ τῷ σώματι κατὰ λίθον καὶ χαλκόν. εἴθε γὰρ εἴη καὶ τοῦ σώματος ἀπηλλάχθαι. [44] χαιρέτω δ̓ ὁ Δαίδαλος καὶ τὰ Δαιδάλου μιμηλὰ τεχνήματα: ἄδην [p. 28] Προμηθέως, ἄδην πηλοῦ. καίτοι καὶ τὸ σῶμα τῶν γενναίων φασὶν ἀλλότριον εἶναι ,ἐπειὴ μάλα πολλὰ μεταξὺ ῾σώματός τε καὶ ψυχῆς. ὁ μὲν γὰρ οὐκ ἔστιν οὐδὲ φροντίζει τοῦ σώματος κάμνοντος. ἐμαίνετο Καμβύσης ὡς Ἄμασιν τὸν Αἰγυπτίων βασιλέα τὸν νεκρὸν αὐτοῦ κεντῶν τε καὶ μαστιγῶν. Αἰγύπτιοι μὲν γὰρ λέγουσιν Ἄμασιν ἐκ πλείονος ὑφορώμενον τὴν Καμβύσου χαλεπότητα τὸν μὲν αὑτοῦ νεκρὸν ἀποκρύψαι, ἄλλον δ̓ ἀντ̓ αὐτοῦ ὑποβαλεῖν, καὶ [45] τοῦτον εἶναι τὸν Καμβύσῃ περιπεσόντα. ἀλλ̓, ὦ Αἰγύπτιοί τε καὶ Καμβύση, εἴτε ἄλλος τις ἦν ὁ ταῦτα παθὼν εἴτε αὐτὸς Ἄμασις ἦν, τύπος ἦν ἄναιμος, ἄσαρκος, ἄψυχος. τοῦτον, εἴ σοι φίλον, ἕλκε καὶ σπάραττε καὶ κέντρου, Ἄμασιν δὲ οἰ κατείληφας. ἕτερος δέ τις ζῶν, ἐμπνέων, αἰσθανόμενος, Πτίσσε πτίσς᾿, ἔφη, τὸν Ἀναξάρχου θύλακον: Ἀνάξαρχον γὰρ οὐ πτίσσεις. οὗτος γὰρ ἁνὴρ ἐμπεσὼν μὲν εἰς ὅλμον, τυπτόμενος δὲ τοῖς ὑπέροις, αὐτὸς οὐκ ἔφη πτίσσεσθαι, ἀλλὰ τῶν αὑτοῦ ὅπερ ἔτυχε περικείμενος: ὥσπερ φασὶ Περσῶν τοὺς ὁμοτίμους λαμβάνειν πληγάς, ἀντὶ τοῦ σώματος τὸν [46] κάνδυν. Πέρσαι μὲν οὖν ἐπὶ τούτῳ δυσφοροῦσιν: Ἕλλην δ̓ ἀνὴρ παρεῖχε τύπτειν τὸ σῶμα ὡς κάνδυν ὡς ἱμάτιον: ἡμεῖς δ̓ οὐ παρέχωμεν τὸν ἀνδριάντα χωνεύειν, κἂν αἰσθάνηται; νῦν δ̓ ὁ μὲν κρείσσων αἰσθήσεως, ἐγὼ δὲ κατὰ τὴν Εὐριπίδου Λαοδάμειαν οὐκ ἂν προδοίην καίπερ ἄψυχον φίλον. βούλομαι οὖν αὐτὸν ὡς αἰσθανόμενον παραμυθήσασθαι. ὦ λόγων ἐμῶν σιγηλὸν εἴδωλον, οὐ φαίνῃ; οὐδὲ γὰρ ὁ πρὸ σοῦ Ἀριστέης: ὧδε γὰρ ἔσχε κἀκείνῳ, ὡς ἐμοὶ εἰκάσθη, ἀναστῆναι μὲν αὐτὸν ὑπὸ τῶν Προκοννησίων, ἀφανισθῆναι δὲ ὑπὸ τῶν ἐχθρῶν: λόγον δ̓ ὑπὸ τῶν αὐτῶν τούτων διαδοθῆναι, ὡς οὔτε ζῶν οὔτε τεθνεὼς φαίνοιτο [p. 29] Ἀριστέης. ἀλλὰ καὶ τότε καὶ νῦν καὶ πρὸς ἅπαντα τὸν χρόνον ἔζη Ἀριστέης. [47] μνάσεσθαί τινά φαμι καὶ ἕτερον ἀμμέων. πάνυ γὰρ καλῶς εἶπεν ἡ Σαπφώ: καὶ πολὺ κάλλιον Ἡσίοδος, φήμη δ̓ οὔτις πάμπαν ἀπόλλυται, ἥντινα λαοὶ πολλοὶ φημίξωσι: θεός νύ τίς ἐστι καὶ αὐτή. ἐγώ σε ἀναστήσω παρὰ τῇ θεῷ, ὅθεν οὐδείς σε μὴ καθέλῃ, οὐ σεισμός, οὐκ ἄνεμος, οὐ νιφετός, οὐκ ὄμβρος, οὐ φθόνος, οὐκ ἐχθρός, ἀλλὰ καὶ νῦν σε καταλαμβάνω ἑστηκότα. λάθα μὲν γὰρ ἤδη τινὰς καὶ ἑτέρους ἔσφηλε καὶ ἐψεύσατο, γνώμη δ̓ ἀνδρῶν ἀγαθῶν οὐδένα, ᾗ κατ̓ ἄνδρα μοι ὀρθὸς ἕστηκας.

ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ БЕСЕДА: К НИКОМЕДИЙЦАМ О СОГЛАСИИ С НИКЕЙЦАМИ

ΠΡΟΣ ΝΙΚΟΜΗΔΕΙΣ ΠΕΡΙ ΟΜΟΝΟΙΑΣ ΤΗΣ

ΠΡΟΣ ΝΙΚΑΕΙΣ. Ὅταν ἐκλογίσωμαι τὰς αἰτίας, ἄνδρες Νικομηδεῖς, δἰ ἃς ἐποιήσασθέ με πολίτην: οὐ γὰρ πλοῦτον ὄντα ὁρῶ μοι μέγαν, ὥστε νομίζειν ὅτι διὰ χρήματα ἐσπουδάσθην ὑφ̓ ὑμῶν, οὐδὲ πρὸς τὸ θεραπεύειν τοὺς ὄχλους ἐπιτηδείως ἔχοντι ἐμαυτῷ σύνοιδα: οὔκουν οὐδὲ εἰς τοῦτό μου χρῄζειν δοκεῖτε, τὸ ταῖς ὁρμαῖς ὑμῶν ἁπάσαις ὑπηρετεῖν ἑτοίμως ἐμέ: ἀλλὰ μὴν οὐδὲ συμποτικός εἰμί τις οὐδὲ κοινὸς ἐν ταῖς τοιαύταις συνουσίαις, ὥστε ἀπό γε τούτου παρέχειν τοῖς πλήθεσιν ἡδονήν: εἰ δὲ μὴ διαμαρτάνω μήτε τῆς ὑμετέρας περὶ ἐμαυτοῦ προαιρέσεως, ὅσα τε ὑμῖν δύναμαι χρήσιμος εἶναι, ταῦτα ἐπίσταμαι: τὸ λοιπόν ἐστιν, δἰ ὃ πολίτης ἐγὼ γεγένημαι παῤ ὑμῖν σπουδῆς, οὐδὲν ἄλλο ἢ τὸ συμβουλεύειν ἐμέ τι περὶ [p. 30] τῶν κοινῇ συμφερόντων ἴσως μᾶλλον ἑτέρων καὶ βούλεσθαι καὶ [2] δύνασθαι. τοῦτο δὲ εἰ μὲν οὐκ ἔστι τοιοῦτον, ὑμεῖς τε τῆς περὶ ἐμὲ σπουδῆς διημάρτετε ἐγώ τε ἔοικα μάτην ὑπακούσας ὑμῖν ἐπ̓ ἐλπίδι τοῦ γενήσεσθαι τῇ πόλει χρήσιμος, οὐ ποιουμένων μου χρείαν ὑμῶν, εἰς ἣν μόνον ἐπιτήδειός εἰμι. εἰ δὲ πάσαις μὲν ταῖς πόλεσι, μᾶλλον δὲ ταῖς μεγάλαις, δεῖ μὲν καὶ τῶν πλουσίων, ἵνα καὶ χορηγῶσι καὶ φιλοτιμῶνται ταυτὶ τὰ νενομισμένα δαπανήματα, δεῖ δὲ καὶ κολάκων ἀνδρῶν, ἵνα δημαγωγοῦσιν αὐτοῖς ἥδωνται: δεῖ δὲ καὶ συμβούλων, ἵνα σῴζωνται ταῖς πολιτείαις, κἀγὼ καθ̓ ὅσον μοι δυνατὸν οὐκ ὀκνήσω περὶ τῶν μεγίστων συμβουλεύων [3] ὠφελεῖν τὴν πόλιν. ἔστι μὲν οὖν καὶ ἄλλα τινὰ παῤ ὑμῖν ἐπαναρθώσεως ἄξια καὶ κατὰ μέρος αὐτῶν ποιήσομαι τὴν θεραπείαν, ἂν τἀληθῆ λέγων πιστευθῶ περὶ τῶν μειζόνων. τί δὲ παθὼν ἢ τί βουλόμενος οὐχ ὑπὲρ τῶν μικροτέρων συμβουλεύω πρότερον, οὐδὲ ἐν ἐκείνοις ἀποπειρῶμαι τοῦ δήμου τῆς εὐπειθείας, ἀλλ̓ εὐθὺς ἀξιῶ κινδυνεύειν περὶ τοῦ μεγίστου συμβουλεύων πράγματος; ὅτι πολλῷ μοι δοκεῖ ῥᾷον εἶναι πεῖσαι περὶ τῶν μεγίστων ἢ τῶν μικροτέρων καὶ φαύλων. τῶν μὲν γὰρ ἔξεστι καὶ καταφρονῆσαι τῆς ἀπ̓ αὐτῶν γιγνομένης βλάβης, ὁ δὲ χωρὶς ὧν ἀμήχανόν ἐστιν αὐτῷ σῴζεσθαι, περὶ τούτων οὐκ ἐθελήσας πεισθῆναι δῆλός [4] ἐστιν ὑπὲρ τῶν μικροτέρων οὐδὲ ἀκουσόμενος. ὅτι μὲν οὖν, ἐὰν ὑπομείνητε τὴν συμβουλίαν, πεισθήσεσθέ μοι περὶ ὧν συμβουλεύων πάρειμι, καὶ δὴ σφόδρα θαρρῶ. τὸ δὲ δύσκολον τοῦτ̓ ἔστι, τὸ μήτε φορτικὴν ὑμᾶς ἡγήσασθαι τὴν ἀκρόασιν τὴν περὶ τοῦ πράγματος μήτε περιττὴν μήτε ἄκαιρον. ἵνα οὖν μοι μὴ ταῦτα προαπαντήσῃ παῤ ὑμῶν, Τί δὲ συμβουλεύεις σὺ περὶ ὧν ἡμεῖς τὴν ἀρχὴν οὐδὲ βουλευόμεθα; Τί δὲ σεαυτῷ λόγου μεταδίδως, οὗ σοὶ μὴ μετέδομεν ἡμεῖς; Διὰ τί δὲ τοσούτων πεπολιτευμένων παῤ ἡμῖν ἀνδρῶν ἐπιχωρίων, εἰσποιητῶν, ῥητόρων, φιλοσόφων, γερόντων, νέων, οὐδέποτε οὐδεὶς ἐτόλμησεν ἡμῖν συμβουλεῦσαι ταύτην [5] τὴν συμβουλίαν; αἴτημα θέλω ποιήσασθαι τοῦτο αὐτὸ παῤ ὑμῶν, ἄνδρες Νικομηδεῖς, καὶ χαρίσασθέ μοι καὶ ὑπομείνατε, ἀκοῦσαι λόγου περιττοῦ καὶ ἀκαίρου καὶ μὴ πείσοντος ὑμᾶς. καὶ οὐδὲ [p. 31] μεγάλην εἶναι νομίζω τὴν δωρεάν: εἴτε γὰρ πεισθήσεσθε, ἄξιόν ἐστιν ἀκοῦσαι τοῦ τὰ λυσιτελῆ λέγοντος: εἴτε ἐφ̓ ὑμῖν ἀπόκειται τὸ πεισθῆναι, τί τοῦτο δύσκολόν ἐστιν, ἀνδρὶ φίλῳ λόγου μεταδοῦναι βουλομένῳ μάτην εἰπεῖν. καὶ τί δὴ τοῦτό ἐστιν, ὑπὲρ οὗ μέλλω μὲν συμβουλεύειν, ὀνομάσαι δὲ αὐτὸ ὀκνῶ; τὸ μὲν ὄνομα οὐκ ἀηδές, ὦ ἄνδρες Νικομηδεῖς, οὔτε ἐν ταῖς οἰκίαις οὔτε ἐν ταῖς συγγενείαις οὔτε ἐν ταῖς [6] φιλίαις οὔτε ἐν ταῖς πόλεσιν οὔτε ἐν τοῖς ἔθνεσιν. ὑπὲρ γὰρ ὁμονοίας ἐρῶν ἔρχομαι, καλοῦ μὲν ὀνόματος, καλοῦ δὲ πράγματος, ἄν δ̓ εὐθὺς προσθῶ περὶ τῆς πρὸς τίνας ὁμονοίας, τοῦτο δέδοικα, μὴ τὴν μὲν ὁμόνοιαν αὐτὴν ἐφ̓ ἑαυτῆς καλὴν εἶναι πιστεύσητε, τὸ δὲ πρὸς τούτους ὁμονοεῖν τοὺς ἀνθρώπους, οἷς ὁμονοεῖν φημι δεῖν ὑμᾶς, ἀδύνατον εἶναι νομίσητε. τοῦτο γάρ ἐστιν, ὃ μέχρι νῦν εἰς τὴν ἔχθραν καθίστησιν ὑμᾶς τὴν πρὸς ἀλλήλους καὶ οὐκ ἐᾷ γενέσθαι τὴν φιλίαν, τὸ πεπεῖσθαι δίχα λόγου μὴ δυνατὴν εἶναι ταῖς πόλεσι τὴν ὁμόνοιαν. μὴ θορυβήσητε δὲ ἀρχομένῳ πάλιν, [7] ἀλλ̓ ὑπομείνατε. φημὶ δεῖν ὑμᾶς, ἄνδρες Νικομηδεῖς, ὁμονοῆσαι πρὸς Νικαεῖς: ἀκούσατε δὲ καὶ μὴ χαλεπήνητε μηδέπω, πρὶν ἂν εἴπω τὰς αἰτίας. οὐδὲ γὰρ ὁ νοσῶν πρὸς τὸν ἰατρὸν ὀργίζεται διατάττοντα τὴν θεραπείαν, ἀλλ̓ ἀκούει μὲν ἀηδῶς αὐτοῦ λέγοντος, ὅτι αὐτὸν καὶ τμηθῆναι δεῖ καὶ καυθῆναι, πείθεται δὲ ὅμως: περὶ γὰρ σωτηρίας ὁ κίνδυνός ἐστι. καίτοι τί τοῦτο εἶπον; τὸ γὰρ ἐμὸν φάρμακον, ὃ προσφέρω ταῖς πόλεσιν, ἥδιστόν ἐστι φαρμάκων [8] καὶ χωρὶς οὗ ζῆν οὐδεὶς ἂν ἐθελήσειεν εὖ φρονῶν. βούλομαι δὲ διελεῖν τὸν λόγον καὶ τὸ πρῶτον ὑπὲρ αὐτῆς εἰπεῖν τῆς ὁμονοίας τῆς καθόλου, ποδαπόν τέ ἐστι καὶ τίνων αἴτιον, ἐξ ἐναντίας τὴν στάσιν καὶ τὴν ἔχθραν διακρίνας τὴν φιλίαν: εἶτα ῾ἔσται γάρ ἀκόλουθον τὸ τῆς ὁμονοίας ἀποδειχθείσης ὠφελίμου τοῖς ἀνθρώποις ἅπασιν̓ ἀποδεῖξαι ταύτην τὴν ὁμόνοιαν τῶν πόλεων τούτων καὶ ἀναγκαιοτάτην οὖσαν ὑμῖν καὶ λυσιτελεστάτην. οὐκ ἀποστήσομαι δὲ εἰπεῖν οὐδ̓ ὅπως ἂν μεῖναι γενομένη δύναιτο: καὶ γὰρ τοῦτο ὁρῶ [p. 32] [9] πολλοῖς ἐνοχλοῦν. εὔχομαι δὲ τοῖς θεοῖς πᾶσι καὶ τοῖς ὑμετέροις καὶ τοῖς ἐκείνων, εἰ ταῦτα εὐνοίᾳ τῇ πρὸς μόνους ὑμᾶς ἐγὼ νῦν λέγω καὶ μηδεμίαν οἰκείαν θηρώμενος δόξαν ἤ λυσιτέλειαν ἐκ τῆς καταλλαγῆς τῆς ὑμετέρας, καὶ πρὸ πάντων εἰ μέλλει λυσιτελήσειν τῇ πόλει, δοῦναι μὲν ἐμοὶ τοὺς ἀξίους τοῦ πράγματος εἰπεῖν λόγους, παρασχεῖν δὲ ὑμᾶς ἐμοὶ πεισθῆναι τὰ συμφέροντα βουλομένους. [10] ὁμόνοιαν τοίνυν πάντες μὲν ἐπῄνεσαν ἀεὶ καὶ λέγοντες καὶ γράφοντες, καὶ μεστὰ τῶν ἐγκωμίων αὐτῆς ἐστι καὶ τὰ ποιήματα καὶ τὰ τῶν φιλοσόφων συγγράμματα, καὶ ὅσοι τὰς ἱστορίας ἐξέδοσαν ἐπὶ παραδείγματι αὐτῶν τῶν ἔργων ἀπέδειξαν αὐτὴν μέγιστον οὖσαν τῶν ἀνθρωπείων ἀγαθῶν, καὶ πολλοὶ τολμήσαντες ἤδη τῶν σοφιστῶν παραδόξους εἰπεῖν λόγους μόνον τοῦτον οὐκ ἐπενοήθησαν ἐξενεγκεῖν, ὡς οὐ καλὸν ἡ ὁμόνοια καὶ σωτήριόν ἐστιν: τοῖς τε νῦν βουλομένοις αὐτὴν ἐγκωμιάζειν καὶ τοῖς ἀεὶ τοῦτο ποιεῖν ἄφθονος ἡ τῶν λόγων ὕλη, καὶ ἀεὶ καὶ πλείω καὶ [11] κρείττω περὶ αὐτῆς ἐξέσται λέγειν. εἴτε γὰρ ὑπὲρ γενέσεως αὐτῆς πολυπραγμονεῖν ἐθέλοι τις, ἀνάγκη τὴν ἀρχὴν αὐτῆς ἐπανάγειν ἐπὶ τὰ μέγιστα τῶν θείων πραγμάτων. ἡ γὰρ αὐτὴ καὶ φιλία ἐστὶ καὶ καταλλαγὴ καὶ συγγένεια, καὶ ταῦτα πάντα περιείληφεν. καὶ τὰ στοιχεῖα δὲ τί ἄλλο ἢ ὁμόνοια ἑνοῖ; καὶ δἰ οὗ σῴζεται πάντα τὰ μέγιστα, τοῦτό ἐστι, καὶ δἰ οὗ πάντα ἀπόλλυται, τοὐναντίον. εἰ μὲν οὖν μὴ θνητὸν ἦμεν οἱ ἄνθρωποι γένος μηδ̓ ἔδει πολλὰ εἶναι τὰ φθείροντα ἡμᾶς, οὐκ ἂν ἦν οὐδὲ ἐν τοῖς ἀνθρωπίνοις ἡ στάσις, ὥσπερ οὐδὲ ἐν τοῖς θείοις ἔνεστιν. ᾧ δὲ μόνῳ τῆς εὐδαιμονίας ἀπολειπόμεθα τῆς θείας καὶ τῆς ἀφθάρτου διαμονῆς ἐκείνων, τοῦτό ἐστιν, ὅτι μὴ πάντες ὁμονοίας αἰσθανόμεθα, ἀλλ̓ εἰσὶν οἱ καὶ τὴν ἐναντίαν αὐτῇ φιλοῦντες, τὴν στάσιν, ἧς μέρη καὶ ὑπουργήματα πόλεμοι καὶ μάχαι, καὶ ταῦτα ἐν τοῖς δήμοις ἀναστρέφεται [12] καὶ τοῖς ἔθνεσιν, ὥσπερ ἐν τοῖς σώμασιν αἱ νόσοι. καὶ γὰρ τὴν ὑγείαν ἐπιστάμενοι μέγιστον οὖσαν τῶν ἀνθρωπίνων ἀγαθῶν ὅμως αὐτῇ πολλάκις αὐτοὶ καθ̓ αὑτῶν ἐπιβουλεύομεν, οἱ [p. 33] μὲν ἡδοναῖς πεισθέντες, οἱ δὲ πόνους φεύγοντες ὑγιεινοὺς καὶ διαίτας σώφρονας. εἰ δὲ μὴ τοῦτο τοῖς μεγίστοις τῶν κακῶν ὑπῆρχε βοήθημα, ἡ παραυτίκα ἡδονή, δύναμιν ἂν οὐδ̓ ὅλως εἶχε βλάπτειν: νῦν δὲ αὐτοῖς ἔδωκεν ἡ φύσις, ὥστε ἐξαπατᾶν δύνασθαι [13] καὶ τέρπειν τοὺς ἀδικουμένους. καὶ ἐπί γε ᾧ τις ἂν καὶ μάλιστα φθονήσειεν αὐτοῖς, ἐκεῖνό ἐστιν ὅτι πάντα τὰ κακὰ λυπεῖ τοὺς ἀνθρώπους ὁποῖά ἐστιν ἐπισταμένους. εἰ μὲν οὖν τις ἐρωτήσειεν ἕνα ἄνδρα ἢ πολλοὺς ὁμοῦ περὶ τῶν ὀνομάτων αἰτῶν, ἐν ποίῳ δὴ μέρει τὰ τοιαῦτα κατατάττεται, πόλεμοι καὶ στάσεις καὶ νόσοι καὶ τὰ τούτοις ὁμότροπα, οὐδὲν ἂν μελλήσας ἀποκρίναιτο οὐδεὶς ὅτι ταῦτα ἐν τοῖς κακοῖς τάττεται καὶ οὕτως ὡς ἔχει καὶ νενόμισται [14] καὶ καλεῖται κακά. τὰ δ̓ ἐναντία τούτοις, εἰρήνη καὶ ὁμόνοια καὶ ὑγεία, καὶ ταῦτα οὐδεὶς ἂν ἀντείποι μὴ οὐχὶ ἀγαθὰ καὶ εἶναι καὶ λέγεσθαι. φανερᾶς δὲ οὕτως οὔσης τῆς μάχης τῶν κακῶν καὶ τῶν ἀγαθῶν, ὅμως εἰσί τινες, μᾶλλον δὲ πολλοί, οἵτινες τῶν κακῶν τοῖς ὁμολογουμένοις χαίρομεν. καὶ περὶ δὲ τῆς νεὼς πάντες οἱ πλέοντες ἐπιστάμενοι διότι μία αὕτη ἐστὶ σωτηρία, τὸ τοὺς ναύτας ὁμονοεῖν καὶ τῷ κυβερνήτῃ πείθεσθαι, γενομένης δὲ στάσεως ἐν αὐτῇ καὶ ἀπειθείας διότι καὶ τὰ δεξιὰ πολλάκις τῶν πνευμάτων εἰς ἐναντίον τῇ νηὶ περιίσταται καὶ τῶν λιμένων ἀποτυγχάνουσιν ἐγγὺς ὄντων, ὅμως στασιάζουσιν ἔστιν ὅτε ὑπὸ ἀφροσύνης οἱ ναῦται, [15] καὶ τοῦτο ἀπόλλυσιν αὐτοὺς ἐπισταμένους τοῦ ὀλέθρου τὴν αἰτίαν. καὶ τῶν οἴκων δὲ τῆς σωτηρίας οὔσης ἔν τε τῇ τῶν δεσποτῶν ὁμοφροσύνῃ καὶ ἐν τῇ τῶν οἰκετῶν πειθαρχίᾳ, πολλοὺς ὅμως οἴκους ἀπώλεσεν ἥ τε δεσποτικὴ στάσις καὶ ἡ κακοδουλία. τῷ μὲν γὰρ ἅρματι ποία καταλείπεται σωτηρία τῶν ἵππων συνθεῖν μὴ θελόντων; ἐπειδὰν γὰρ ἄρξωνται διαστάντες ἀφέλκειν ἄλλος ἀλλαχῇ, πᾶσα ἀνάγκη κινδυνεύειν τὸν ἡνίοχον. ὁ δὲ γάμος ὁ ἀγαθὸς τί ἄλλο ἐστὶν ἢ ὁμόνοια ἀνδρὸς πρὸς γυναῖκα; καὶ ὁ κακὸς γάμος τί ἄλλο ἐστὶν ἤ ἡ τούτων διχόνοια; καὶ τέκνων δὲ τίς ὠφέλεια γονεῦσιν, ὅταν [p. 34] ὑπὸ ἀφροσύνης ἄρξηται στασιάζειν πρὸς αὐτούς; ἡ δὲ ἀδελφότης [16] τί ἄλλο ἐστὶν ἢ ἀδελφῶν ὁμόνοια; ἡ δὲ φιλία τί ἄλλο ἢ φίλων ὁμόνοια; καὶ ταῦτα πάντα οὐ μόνον ἀγαθά ἐστι καὶ καλά, ἀλλὰ καὶ ἥδιστα: τὰ δὲ ἐναντία τούτοις οὐ κακὰ μόνον, ἀλλὰ καὶ ἀηδῆ: καὶ ὅμως αὐτὰ πολλάκις ἀντὶ τῶν ἡδίστων ἀγαθῶν προαιρούμεθα. τοὺς μὲν οὖν πολέμους ἤδη τινὲς ἀντὶ τῆς εἰρήνης ἐπανείλοντο μεγάλων ὄντων τῶν διαφόρων, οὐχ ὡς τὸ μάχεσθαι κρεῖττον ὂν ἢ ἥδιον καὶ δικαιότερον τοῦ τὴν εἰρήνην ἄγειν, ἀλλ̓ οἱ μὲν ὑπὲρ βασιλείας, οἱ δὲ ὑπὲρ ἐλευθερίας, οἱ δὲ γῆν κτώμενοι μὴ ἔχοντες, οἱ δὲ θάλατταν περιποιούμενοι: καὶ τηλικούτων ὅμως τῶν ἄθλων κειμένων ἐν τῷ μέσῳ πολλοὶ κατέθεντο τὸν πόλεμον ὡς οὐκ ἂν [17] ὄντα οὐδὲ ἀντὶ τῶν μεγίστων αἱρεθῆναί σφισιν ἄξιον. τὸ δὲ καὶ χωρὶς ὑποθέσεως πολεμεῖν καὶ μάχεσθαι τί ἄλλο ἢ μανία παντελής ἐστι καὶ διὰ ταύτην κακῶν ἐπιθυμία; τὰ μὲν οὖν θηρία διὰ τοῦτο μάλιστα οἱ ἄνθρωποι μισοῦμεν, ὅτι πόλεμος ἡμῖν ἀδιάλλακτος πρὸς ταῦτά ἐστιν ἀεί. πολλοὶ δὲ καί τινες ἡμῶν καὶ τοῖς ἀνθρώποις ὡς θηρίοις χρώμενοι χαίρουσι τῇ πρὸς τὸ ὁμόφυλον γιγνομένῃ μάχῃ. καὶ οὐδὲ τῶν σημείων αἰσθανόμεθα τῶν θείων, ὅσα [18] διδάσκοντες ἡμᾶς ὁμονοεῖν αὑτοῖς ἐπεφήμισαν. καὶ γὰρ κήρυκές τινες ἐκ τῶν θεῶν εἶναι λέγονται, καὶ διὰ τοῦτο καὶ παῤ ἡμῖν εἰρήνη μὲν ἐπικηρύσσεται, πόλεμοι δὲ ὡς ἐπὶ τὸ πλεῖστον ἀκήρυκτοι γίγνονται. καὶ γυμνοὶ πρεσβεύουσιν εἰς ὡπλισμένους ὑπὲρ εἰρήνης καὶ ἀδικῆσαι οὐκ ἔξεστιν αὐτῶν οὐδένα, ὡς τῶν θεῶν ἅπαντας τοὺς ὑπὲρ φιλίας ἀγγέλους. καὶ ὅταν συνερχομένων εἰς μάχην στρατῶν ἢ διοσημία φανῇ αἰφνίδιος ἢ τῆς γῆς γένηται σεισμός, ἀποστρέφονται εὐθὺς οἱ ἄνθρωποι καὶ ἀποχωροῦσιν ἀπ̓ ἀλλήλων, [19] ὡς τῶν θεῶν οὐ βουλομένων αὐτοὺς μάχεσθαι. πολέμου δὲ σημεῖον οὐδὲν θεῖόν ἐστιν ὑπειλημμένον. καὶ ὅσα δὲ ἥδιστά τε τοῖς ἀνθρώποις2καὶ εὐδαιμονίας σύμβολα, ταῦτα πάντα ποιοῦμεν, ἐπειδὰν εἰρήνη γένηται, καὶ στεφανούμεθα καὶ θύομεν καὶ ἑορτάζομεν: τὰ δὲ ἐναντία πάντα ἐν τοῖς πολέμοις, ὥσπερ ἐν τοῖς πένθεσι, καὶ συγκλειόμεθα ἔσω πυλῶν καὶ δεδοίκαμεν πάντα καὶ ἀπελπίζομεν ἑαυτούς: καὶ αἱ γυναῖκες τότε ὑπὲρ τῶν ἀνδρῶν κλαίουσι καὶ οἱ [p. 35] [20] παῖδες ὑπὲρ τῶν πατέρων ὡς ἐπὶ τοῖς μεγίστοις κακοῖς. ἐπειδὰν μὲν οὖν λοιμὸς ἢ σεισμὸς γένηται, τοῖς θεοῖς ἐγκαλοῦμεν, ὡς κακῶν παρέχουσιν τοῖς ἀνθρώποις αἰτίας, καὶ οὔ φαμεν αὐτοὺς εἶναι δικαίους οὐδὲ φιλανθρώπους, οὐδὲ ἂν τὰ μάλιστα ἡμῖν ἡμαρτηκόσιν ἐπιτιμῶσι σὺν τῇ δίκῃ: τοσοῦτον μῖσός ἐστι πρὸς τὰ αὐτόματα τῶν κακῶν. πόλεμον δέ, ὅστις οὐχ ἧττον ἀπόλλυσιν ἢ σεισμός, αὐτοὶ προαιρούμεθα καὶ τοῖς αἰτίοις τούτων ἀνθρώποις οὐκ ἐγκαλοῦμεν οὐδέν, ὥσπερ ὑπὲρ ἐκείνων τοῖς θεοῖς, ἀλλὰ τούτους εἶναι καὶ φιλοδήμους δοκοῦμεν καὶ λεγόντων ἥδιστα ἀκούομεν αὐτῶν καὶ συμβουλεύουσι πειθόμεθα, καὶ πάσας αὐτοῖς παρέχομεν ἀντὶ τῶν κακῶν οὐκ ἀμοιβάς: ἀμοιβαὶ γὰρ ἐξ ἴσων ἄν ἐγίγνοντο πρὸς αὐτοὺς κακῶν: ἀλλὰ χάριτας καὶ τιμὰς καὶ ἐπαίνους: ὥστε σφόδρα ἂν εἶεν [21] ἀνόητοι τῶν ἐπὶ τοῖς κακοῖς ἔτι χάριν εἰδότων φειδόμενοι. τὸ μὲν οὖν πρῶτον, ἄνδρες Νικομηδεῖς, τὰς αἰτίας τῆς στάσεως ἴδωμεν. εἰ μὲν γὰρ τηλικαῦτά ἐστιν, ὥστ̓ ἄξιον εἶναι πολεμεῖν πόλεμον οὐ σύντομον, οἷος ἄν τοῖς ὅπλοις ἐγίγνετο καὶ παρηγορίαν εἶχε τὸ τάχος τῆς διακρίσεως, ἀλλὰ μακρὸν καὶ ἄπαυστον, ὥστε αὐτὸν ὑπολείπεσθαι καὶ τοῖς παισὶ καὶ τοῖς ἐκγόνοις καὶ μηδέποτε σχεῖν ἐλπίδα καταλλαγῆς: ἀγωνιζώμεθα καὶ στασιάζωμεν καὶ πράγματα παρέχωμεν ἀλλήλοις, ὅσα ἔνεστι παρέχειν, ἀχθόμενοι διότι μὴ καὶ πλείω δυνάμεθα. εἰ δὲ μάλιστα μὲν οὐδέν ἐστι τὸ ἆθλον τούτου τοῦ κακοῦ, τὰ δὲ δοκοῦντα εἶναι καὶ μικρά ἐστι καὶ φαῦλα καὶ οὐδ̓ ἰδιώτας ὑπὲρ αὐτῶν στασιάζειν ἄξιόν ἐστιν, οὐχ ὅπως πόλεις τηλικαύτας: μὴ πάσχωμεν ὅμοιόν τι τοῖς ἄφροσι τῶν παίδων, οἵτινες αἰδούμενοι μὴ δοκῶσι μάτην ὀργίζεσθαι τοῖς πατράσιν ἢ [22] ταῖς μητράσιν οὐ βούλονται καταλλάττεσθαι ῥᾳδίως. ὑπὲρ μὲν οὖν γῆς ἢ θαλάττης οὐδὲ μαχόμεθα, ἀλλὰ θαλάττης μὲν οὐδ̓ ἀντιποιοῦνται πρὸς ὑμᾶς οἱ Νικαεῖς, ἀλλ̓ ἡδέως, ὥστε μηδεμίαν παρέχειν μάχην, διακέκρινται. καὶ μὴν οὐδὲ ὑπὲρ προσόδων ἀγωνιζόμεθα, ἀλλὰ ἑκάστοις ἀπόχρη τὰ οἰκεῖα: καὶ ταῦτα δὲ τυγχάνει διωρισμένα, καὶ μήν γε καὶ τἄλλα πάντα, ὥσπερ ἐν εἰρήνῃ καὶ φιλίᾳ. καὶ καρπῶν εἰσιν ἀντιδόσεις καὶ γάμων ἐπιμιξίαι καὶ ἀπ̓ αὐτῶν καὶ συγγένειαι πολλαί τινες ἤδη γεγενημέναι: καὶ προξενίας [p. 36] δὲ ἔχομεν καὶ φιλίας ἰδιωτικάς. θεούς τε τοὺς αὐτοὺς νομίζετε καὶ τὰς ἑορτὰς τὰς πλείστας ὁμοίως ἄγετε. καὶ μὴν οὐδὲ ὑπὲρ τῶν ἐθῶν οὐκ ἔστιν οὐδεμία ὑμῖν μάχη. τούτων δὲ ἁπάντων οὐκ ἔχθρας παρεχόντων αἰτίαν, ἀλλὰ τοὐναντίον φιλίας καὶ ὁμονοίας, [23] μαχόμεθα. κἄν τις ὑμᾶς ἐπιστὰς ἔρηται, Τί δὲ ὑμᾶς οἱ Νικαεῖς ἀδικοῦσιν; οὐδὲν εἰπεῖν ἕξετε. κἂν ἐκείνων πύθηται πάλιν, Τί δὲ οἱ Νικομηδεῖς ἀδικοῦσιν ὑμᾶς; οὐδὲ αὐτοὶ λέγειν ἕξουσιν οὐδὲ ἕν. ἀλλὰ ἆθλόν ἐστιν ἐστιν ἐν τῷ μέσῳ κείμενον, ὑπὲρ οὗ διαφέρεσθε. καὶ τί τοῦτό ἐστιν; ἃ μέν γε καὶ ὀνομάσαι ἄξιον καὶ ὁμολογῆσαι καὶ περὶ ὧν ἂν καὶ συγγνοίη τις τοῖς ἀγωνιζομένοις, τούτων οὐδέν ἐστι, τὰ δὲ ὄντα οὐδὲ εἰπεῖν οὐδὲ ὁμολογῆσαι ὡς καλῶς ἔχει: τοιαῦτά ἐστιν, οὕτω σμικρά, οὕτως τὰ τυχόντα, ἐφ̓ οἷς οἱ μὲν ἀνόητοι [24] φιλοτιμηθεῖεν ἂν ἴσως, εὖ δὲ φρονῶν ἂν οὐδεὶς. οἱ γὰρ παρακαλοῦντες ὑμᾶς ἐπὶ τὴν στάσιν: δἰ ἃς δὲ αἰτίας οὐκ ἐμὸν ἴσως ἐξελέγχειν: ἀλλ̓ οἵ γε χαίροντες αὐτῇ τοῦτο μόνον λαλοῦσιν: Ὑπὲρ πρωτείων ἀγωνιζόμεθα. τούτους οὖν αὐτοὺς ἐρήσομαι πάλιν ἐγώ: Τίνων πρωτείων; καὶ πότερον ἔργῳ καὶ πράγματι δοθησομένων ἢ περὶ ὀνόματος αὐτὸ μόνον ἐστὶν ὑμῖν ἡ μάχη; καὶ πρότερον γὰρ δήποτε ἀκούω τὸ αὐτὸ τοῦτο γενέσθαι στάσεως Ἑλληνικῆς αἴτιον, καὶ πολεμῆσαι περὶ τῶν πρωτείων τοὺς Ἀθηναίους καὶ τοὺς Λακεδαιμονίους. [25] καὶ διότι μὲν οὐδὲ ἐκείνοις ἐλυσιτέλησεν ἡ στάσις καὶ ὁ πόλεμος, ἀλλὰ πρὸς ἀλλήλους ἀγωνιζόμενοι περὶ τῶν πρωτείων ἀπώλεσαν αὐτὰ ἀμφότεροι, καὶ ὑμεῖς ἅπαντες ἐκεῖνα ἴστε καὶ ἴσως κἀγὼ μικρὸν ὕστερον ὑπὲρ αὐτῶν ἐρῶ. τί δέ; τοῦτο ὡς ὅμοιον ἐκείνῳ προβαλλόμενοι λέγουσιν; Ἀθηναῖοι περὶ τοῦ φόρους λαμβάνειν παρὰ τῶν νησιωτῶν ἐπολέμουν, καὶ περὶ τοῦ δικάζειν οἴκοι τὰς ἁπάντων δίκας Ἑλλήνων ἠγωνίζοντο, καὶ καθόλου περὶ [26] βασιλείας ὁ πόλεμος ἦν ταῖς πόλεσιν ἐκείναις. ἡμεῖς δὲ ἂν ἀπολάβωμεν τὸ πρωτεῖον ἀμαχεὶ παραδόντων αὐτὸ τῶν Νικαέων, πότερα ληψόμεθα τοὺς φόρους, οὓς νῦν ἐκεῖνοι λαμβάνουσιν; ἢ τὰς πόλεις τὰς συντελούσας εἰς τὸ παῤ ἐκείνοις δικαστήριον [p. 37] ἐνταυθοῖ καλέσομεν; ἢ πέμψομεν αὐτοῖς ἁρμοστάς; ἢ δεκάτας τὰς παρὰ τῶν Βιθυνῶν ἐκείνοις ἔλαττον παρέξομεν; ἢ τί ἔσται; καὶ τί ἡμῖν γενήσεται πλέον; ἐγὼ γὰρ ὑπὲρ ἁπάντων νομίζω τοὺς ἀνθρώπους τῶν πραττομένων οὐχὶ μάτην οὐδὲ εἰκῇ σπουδάζειν, ἀλλ̓ [27] ἀεὶ γίγνεσθαι τὸν ἀγῶνα ἀντί τινος. ὁ μὲν γὰρ πολεμῶν ἢ περὶ ἐλευθερίας ἀγωνίζεται, καταδουλουμένων αὐτὸν ἄλλων, ἢ περὶ ἀρχῆς, αὐτὸς ἑτέρους καταδουλούμενος. ὁ δὲ πλέων τὴν θάλατταν οὐκ ἄλην εἰκῇ διατίθεται: κινδυνεύει γὰρ ἤτοι γε ὁδοῦ χάριν ἢ ἐμπορίας. ἵνα δὲ μὴ πάντα φέρω τὰ παραδείγματα, ἁπλῶς καὶ πράττομεν ἅπαντα οἱ ἄνθρωποι τέλους ἕνεκεν ἀγαθοῦ καὶ φεύγομεν τὰς ἐναντίας πράξεις τέλους ἕνεκεν κακοῦ. τὸ δὲ χωρὶς αἰτίας σπουδάζειν ἢ πονεῖν, τοῦτ̓ ἔστιν ὃ τοῖς ἀνοήτοις προσήκει μόνοις. [28] εἰ μὲν οὖν τις σπουδὴν ἔχοι καλεῖσθαι βασιλεὺς ἰδιώτης ὤν, καὶ τοῦτο ἄριστα ἐπιστάμενος αὐτὸς ὑπὲρ αὑτοῦ, τοὐναντίον οὗτος ἢ δοκεῖ γέλωτα ὀφλήσει, χρώμενος ὀνόματι ψευδεῖ δίχα πράγματος. καὶ ἐπὶ τῶν ἄλλων δὲ ὁμοίως ἁπάντων, κἂν αὐλητής τις ἐθέλῃ δοκεῖν, αὐλεῖν οὐκ ἐπιστάμενος, κἂν μουσικὸς οὐδὲν ὑπὲρ μουσικῆς εἰδώς, κἂν κιθαριστὴς οὐδὲ ἅψασθαι τῆς λύρας ἐπιστημόνως δυνάμενος. τοὺς μὲν οὖν τοιούτους οὐδὲν κωλύσει καὶ μαινομένους δοκεῖν, ἡμεῖς δὲ οἰόμεθα, ἐὰν ἐπιγραφῶμέν που πρῶτοι, τὸ πρωτεῖον [29] ἕξειν; ποῖον, ἄνδρες Νικομηδεῖς, πρωτεῖον; καὶ γὰρ δεύτερον ὑμᾶς ἐρήσομαι καὶ τρίτον: οὗ τί τὸ ὄφελός ἐστιν; οὗ τί τὸ ἔργον; ἀφ̓ οὗ πότερον πλουσιώτεροι γενησόμεθα ἢ μείζονες ἢ δυνατώτεροι; τὸ κενοδοξεῖν ἀνόητον μὲν εἶναι καὶ ἐπὶ τῶν ἰδιωτῶν νενόμισται, καὶ μάλιστα τούτων καταγελῶμεν καὶ διαπτύομεν αὐτοῖς καὶ τελευτῶντες ἐλεοῦμεν τοὺς οὐκ ἐπισταμένους τίνι διαφέρει δόξα ψευδὴς ἀληθοῦς: καὶ τῶν πεπαιδευμένων οὐδεὶς οὕτως ἔχει πρὸς αὐτὴν ὡς ἐπιθυμεῖν ἀνονήτου πράγματος: ταῖς δὲ πόλεσι φῇ τις κοινῇ προσήκειν [30] ὅσα μηδὲ τῶν ἰδιωτῶν τοῖς γενναίοις καὶ πεπαιδευμένοις; καθόλου δ̓ εἴ τις ὑμᾶς ἔροιτο, Ἄνδρες Νικομηδεῖς, τί βούλεσθε, πότερον εἶναι πρῶτοι ταῖς ἀληθείαις ἢ καλεῖσθαι μὴ ὄντες; ὁμολογήσαιτε ἂν δήπουθεν εἶναι πρῶτοι μᾶλλον ἐθέλειν ἢ καλεῖσθαι μάτην. οὐ γὰρ τὰ ὀνόματα δύναμιν ἔχει τὴν τῶν πραγμάτων: ὅσα δὲ ταῖς [p. 38] [31] ἀληθείαις ἐστὶ τοιαῦτα, οὕτω καὶ ἐξ ἀνάγκης ὀνομάζεται. πειρᾶσθε τοίνυν πρωτεύειν τῶν πόλεων τὸ μὲν πρῶτον ἐκ τῆς ἐπιμελείας τῆς περὶ αὐτάς: τοῦτο μὲν γάρ, καθὸ μητρόπολίς ἐστε, ἐξαίρετόν ἐστιν ἔργον ὑμέτερον: εἶτα τῷ παρέχειν αὑτοὺς δικαίους ἅπασι καὶ μετρίους καὶ μὴ πλεονεκτεῖν ἐν μηδενὶ μηδὲ βιάζεσθαι. ταῦτα γὰρ ἐξ ἀνάγκης ἀπεχθείας κινεῖ καὶ διαφοράς, φύσει μὲν τῶν ἐλαττόνων πρὸς τοὺς μείζονας ὑπόπτως διακειμένων, ὡς ἐξ ἅπαντος πλεονεκτεῖσθαι μελλόντων, ὅταν δὲ καὶ ἔργῳ τοῦτο γίγνηται, [32] δικαιότερον τῆς ἀπεχθείας παροξυνομένης. ἔξεστι δὲ ὑμῖν εὐεργετεῖν τὰς πόλεις καὶ πλέον καὶ μεῖζον ἢ ἐκείνοις, τὸ μὲν πρῶτον καὶ μάλιστα διὰ τὴν θάλατταν, ἐξ ἧς ἁπάντων μὲν καὶ τῶν νῦν κομιζομένων ῾δεῖ δὲ δημοσίᾳ χαρίζεσθαι τὴν πόλιν, οὐκ ἰδίᾳ τινάς᾿ τὰ δὲ καὶ διακλέπτοντες αὐτοί, τὰ δ̓ αἰτούμενοι παῤ ἕκαστα: καὶ ἀντιλέγετε μὲν οὐδέποτε τοῖς αἰτήσασιν ὑμεῖς, αὐτὸ δὲ ὅμως φορτικόν ἐστι τὸ τὴν τῆς αἰτήσεως ἀνάγκην ἔχειν. εἰ δὲ καὶ τούτων ἁπάντων μεταλαμβάνειν ἐπιτρέψετε τοῖς δήμοις τοῖς καθ̓ ἑκάστην ἡμέραν αἰτουμένοις τὸ πρὸς τὴν χρείαν ἐπεῖγον, πῶς οὐκ εἰκός ἐστι μείζους ὑμᾶς ἔσεσθαι παῤ αὐτοῖς, εὐεργετοῦντας αὐτούς; καὶ ἅμα καὶ μεγάλην ποιήσετε τὴν ὁμόνοιαν διὰ πάντων [33] ἐλευσομένην. πειρᾶσθε δὲ καὶ τοῖς ἡγεμόσιν αἰδῶ παρέχειν, ἀεὶ τοῦτο φανερὸν καθιστάντες ὅτι μὴ ἀπόχρη ὑμῖν καλῶς διοικεῖσθαι μόνοις, ἀλλὰ παντὸς ἐπιμελεῖσθε τοῦ τῶν Βιθυνῶν γένους καὶ οὐδὲν ἧττον δυσχεραίνετε τοῖς εἰς τοὺς ἄλλους ἀδικήμασιν ἢ τοῖς εἰς αὑτούς: κἄν τινες καταφύγωσιν ἐφ̓ ὑμᾶς δεόμενοι βοηθείας, προθύμως ἐπαρκεῖτε καὶ ὁμοίως. ταῦτα τὸ πρωτεῖον ὑμῖν παραδώσει τὸ ἀληθινόν, οὐχ ἡ περὶ τῶν ὀνομάτων πρὸς Νικαεῖς [34] μάχη. βουλοίμην δ̓ ἂν καὶ ἐκείνους τὰ αὐτὰ ποιεῖν, καὶ ποιήσουσιν ἐὰν καταλλαγῆτε, καὶ μείζων ἡ δύναμις ὑμῶν γενήσεται συντεθεῖσα. καὶ γὰρ τῶν πόλεων ὁμοῦ γενόμενοι πασῶν ἄρξετε, καὶ τοῖς ἡγεμόσι γενήσεται πλείων διατροπὴ πρὸς ὑμᾶς [p. 39] καὶ φόβος, ἐὰν ἀδικεῖν θέλωσιν. τὸ δὲ νῦν ἔχον αἱ μὲν ἄλλαι πόλεις ὑπὸ τῆς ὑμετέρας στάσεώς εἰσιν ἐπηρμέναι: χρείαν γὰρ αὐτῶν δοκεῖτε ἔχειν καὶ ταῖς ἀληθείαις ἔχετε διὰ τὸν πρὸς ἀλλήλους ἀγῶνα καὶ πάσχετε οἷόν τι πάσχουσιν, ἐπειδὰν δύο ἐπιφανεῖς ὁμοίως ἄνδρες διαπολιτεύωνται πρὸς ἀλλήλους: ἐξ ἀνάγκης ἅπαντας θεραπεύουσι καὶ τοὺς πλεῖστον ὅσον ἀποδέοντας αὐτῶν. [35] ὥστε ἐν ᾧ περὶ τοῦ πρωτείου μάχεσθε ὑμεῖς, κινδυνεύει τὸ πρωτεῖον παῤ ἐκείνοις εἶναι τοῖς θεραπευομένοις ὑφ̓ ὑμῶν. οὐδὲ γὰρ ἔνεστιν οὐκ ἔχειν τοῦτο δοκεῖν τινας, ὃ παῤ αὐτῶν ἐκείνων ὑμεῖς λαμβάνειν ἀξιοῦτε. καὶ τὰς πόλεις οὖν πᾶσα ἀνάγκη γενήσεται τὴν τάξιν τὴν ἑαυτῶν ἀπολαβεῖν, καὶ ὥσπερ εἰκός ἐστι καὶ δίκαιον, ἐκείνας ὑμῶν χρῄζειν, οὐχ ὑμᾶς ἐκείνων. καὶ οὐχὶ παρὰ τοῦτο ἀξιώσω τυραννικῶς ὑμᾶς αὐτοῖς προσφέρεσθαι, πρᾴως δὲ καὶ μετρίως, ὥσπερ ὑφηγησάμην μικρὸν ἔμπροσθεν, ἵνα μὴ φορτικὸν [36] γένηται τὸ πρωτεῖον ὑμῶν, ἀλλὰ καὶ πρωτεῖον ᾖ καὶ φιλῆται. τὰ δὲ τῶν ἡγεμόνων νῦν μὲν ὅπως ἔχει, τί δεῖ πρὸς ἐπισταμένους λέγειν; ἢ γὰρ οὐκ ἐπαισθάνεσθε τῆς τυραννίδος, ἣν ἡ στάσις ἡ ὑμετέρα δίδωσι τοῖς ἄρχουσιν ὑμῶν; εὐθέως γὰρ ὁ βουλόμενος ἀδικῆσαι τὸ ἔθνος εἰδὼς ἥκει τί δεῖ ποιήσαντα αὐτὸν μὴ δοῦναι δίκην. ἢ γὰρ τῇ Νικαέων ἑταιρείᾳ προστίθεται καὶ τὸ μέρος τὸ ἐκείνων ἔχει βοηθοῦν ἢ τοὺς Νικομηδεῖς ἐλόμενος ὑφ̓ ὑμῶν σῴζεται. καὶ φιλεῖ μὲν οὐδετέρους, δοκεῖ δὲ τοὺς ἑτέρους φιλεῖν: ἀδικεῖ δὲ πάντας. ἀδικῶν δὲ σῴζεται διὰ τοὺς μόνους οἰομένους ὑπ̓ αὐτοῦ [37] φιλεῖσθαι. κατεγνώκασι δὲ ὑμῶν ἄνοιαν δημοσίᾳ, καὶ χρῶνται καθάπερ τοῖς παιδίοις ὑμῖν, οἷς πολλάκις ἀντὶ τῶν μεγίστων προτείνεται τὰ μικρότατα: κἀκεῖνα διὰ τὴν ἄγνοιαν τῶν ὡς ἀληθῶς μεγάλων καὶ διὰ τὴν πρὸς τὰ ἐλάχιστα ἡδονὴν χαίρει τῷ μηδενί: καὶ ὑμῖν οὕτως ἀντὶ δικαιοσύνης, ἀντὶ τοῦ μὴ συλᾶσθαι τὰς πόλεις μηδὲ ἀφαιρεῖσθαι τοὺς ἀνθρώπους τῶν ἰδίων, ἀντὶ τοῦ μὴ ὑβρίζειν αὐτοὺς εἰς ὑμᾶς, ἀντὶ τοῦ μὴ παροινεῖν, προτείνουσιν ὀνόματα καὶ ἢ εἶπον ὑμᾶς πρώτους ἢ ἔγραψαν: εἶτά εἰσιν ἀκίνδυνοι τὸ [38] λοιπὸν ὑμῖν ὡς ἐσχάτοις χρώμενοι. τὰ γὰρ τοιαῦτα, ἐφ̓ οἷς μέγα φρονεῖτε, παρὰ πᾶσι μὲν τοῖς ὀρθῶς ἐννοουμένοις διαπτύεται, [p. 40] μάλιστα δὲ παρὰ τοῖς Ῥωμαίοις γέλωτα κινεῖ καὶ καλεῖται τὸ ἔτι ὑβριστικώτερον Ἑλληνικὰ ἁμαρτήματα. καὶ γὰρ ἔστιν ἁμαρτήματα, ἄνδρες Νικομηδεῖς, ἀληθῶς, ἀλλ̓ οὐχ Ἑλληνικά, εἰ μὴ κατ̓ αὐτὸ τοῦτο Ἑλληνικὰ φήσει τις αὐτὰ εἶναι, καθ̓ ὅσον ἐκεῖνοι δόξης ἀντεποιήσαντό ποτε καὶ Ἀθηναῖοι καὶ Λακεδαιμόνιοι. τὰ δὲ ἐκείνων εἶπον ἤδη που καὶ πρότερον ὅτι μὴ κενόδοξα ἦν, ἀλλ̓ ὑπὲρ ἀρχῆς ἀληθοῦς ἀγών: εἰ μή τι νῦν δοκεῖτε αὐτοὺς ὑπὲρ τῆς προπομπείας καλῶς ἀγωνίζεσθαι, καθάπερ ἐν μυστηρίῳ τινὶ παίζοντας [39] ὑπὲρ ἀλλοτρίου πράγματος. ἂν δὲ τὸ μὲν τῆς μητροπόλεως ὑμῖν ὄνομα ἐξαίρετον ᾖ, τὸ δὲ τῶν πρωτείων κοινὸν ᾖ, τί κατὰ τοῦτο ἐλαττοῦσθε; ἐγὼ μὲν γὰρ τολμήσαιμι ἂν εἰπεῖν ὅτι κἂν πάντων ἐκστῆτε τῶν ὀνομάτων, οὐδενὸς ἐξίστασθε πράγματος. ἢ τί δοκεῖτε παρὰ τοῦτο; τὴν θάλατταν ἀναχωρήσειν ἀφ̓ ὑμῶν ἢ τὴν γῆν ὑμῖν ἔσεσθαι μικροτέραν ἢ τὰς προσόδους ἐλάττονας; ἤδη ποτὲ θέας μετελάβετε; μᾶλλον δὲ μόνον οὐχὶ καθ̓ ἑκάστην ἡμέραν θεᾶσθε καὶ τοὺς τραγῳδοὺς καὶ τοὺς ἄλλους, ὅσοι δοκοῦσι μὲν ἡδονῆς ἕνεκεν καὶ τέρψεως εἰς τὰς σκηνὰς παριέναι, τοὺς δὲ αἰσθανομένους τῶν γιγνομένων ὠφελοῦσιν: ἆῤ οὖν ἐκεῖ τις ὑμῖν ἀληθῶς [40] εἶναι δοκεῖ βασιλεὺς ἢ τύραννος ἢ θεός; καίτοι ταῦτα πάντα καλοῦνται καὶ Μενέλαοι καὶ Ἀγαμέμνονες, καὶ οὐκ ὀνόματα μόνον ἔχουσι θεῶν καὶ ἡρώων, ἀλλὰ καὶ πρόσωπα καὶ στολάς, καὶ κελεύουσι πολλά, ὡς ἐκεῖνοι: τοῦ δὲ ποιήματος συντελεσθέντος ἀπίασι τὸ μηδὲν ὄντες. ὀνομάζεσθαί τις θέλει πρῶτος: ἔστω. πρωτεύει τις: κἂν ἄλλος ὀνομάζηται, πρῶτός ἐστιν. οὐ γὰρ τὰ ὀνόματα πίστεις [41] τῶν πραγμάτων εἰσί, τὰ δὲ πράγματα καὶ τῶν ὀνομάτων. ἔτι τοίνυν κἀκεῖνο λογίσασθε τὸ ἐκ τῆς ὁμονοίας γενησόμενον. νῦν μὲν ἕκαστοι τοὺς ἑαυτῶν ἄνδρας ἔχετε: ἂν δὲ καταλλαγῆτε, τοὺς ἀλλήλων ἕξετε: καὶ τὰς φιλοτιμίας ῾δεῖ γὰρ καὶ τούτων πόλεἰ διπλασίας τίθεσθε καὶ τὰς ὑπηρεσίας. λέγειν τις δεινός ἐστι παῤ ὑμῖν; κἀκείνους ὠφελήσει. πλούσιός τις παῤ ἐκείνοις ἐστί; χορηγήσει καὶ παῤ ὑμῖν. καθόλου δὲ οὐδεὶς οὔτε ἂν ἄξιος ὢν τοῦ [p. 41] πρωτεύειν ἐν πόλει διὰ τοῦτο εὐδοκιμήσῃ, διαβεβλήσεται παῤ ὑμῖν τῷ πρὸς ἐκείνους λέγειν ἢ παῤ ἐκείνοις τῷ πρὸς ὑμᾶς: οὔτε ἂν φαῦλός τις ὢν καὶ τοῦ δοῦναι δίκην ἄξιος εὑρεθῇ, διαδράσεται τὴν [42] τιμωρίαν ἀπαλλαγεὶς ἐντεῦθεν ἐκεῖ, κἀκεῖθεν ἐνθάδε. τὸ δὲ νῦν ἔχον ὥσπερ ὑφορμεῖτε ἀλλήλαις αἱ πόλεις καὶ ἔστι τοῖς ἀδικήσασι τὴν ἑτέραν πρὸς τὴν ἑτέραν καταφυγή. τῆς δὲ ὁμονοίας γενομένης ἀνάγκη καλοὺς εἶναι καὶ δικαίους ἄνδρας ἢ ἐκ τῆς Βιθυνίας ἀπαλλάττεσθαι. μέγα φρονεῖτε τῇ τοῦ πλήθους ὑπερβολῇ: πλείους ἔσεσθε. γῆν ἱκανὴν δοκεῖτε ἔχειν: πλείω τῆς ἱκανῆς ἕξετε. καθόλου πάντα μιχθέντα, καὶ καρποὶ καὶ χρήματα καὶ ἀνδρῶν ἀξίαι καὶ [43] δυνάμεις, διπλάσια τὰ παῤ ἀμφοτέροις γίγνεται. καὶ οὗ δὲ πάντα ἕνεκεν οἱ ἄνθρωποι πράττουσιν, ἡ ἡδονή, κρείττων λόγου. τὸ γὰρ τὰ μὲν ὀδυνῶντα ὑμᾶς ἐξαιρεθῆναι, καὶ φθόνον καὶ φιλονικίαν καὶ τὴν ἐκ τούτων γιγνομένην στάσιν καὶ τὸ ἐπιβουλεύειν ἀλλήλοις ὑμᾶς καὶ τὸ τοῖς κακοῖς ἐφήδεσθαι τοῖς τῶν πλησίον καὶ τὸ ἐπὶ τοῖς ἀγαθοῖς ἄχθεσθαι, τὰ δὲ ἐναντία ἀντὶ τούτων εἰσελθεῖν εἰς τὰς πόλεις, κοινωνίαν ἀγαθῶν, ὁμοφροσύνην, ἐπὶ τοῖς αὐτοῖς ἀμφοτέρων χαράν, οὐχὶ ταῦτα πάντα ἑορτῇ ἔοικε δημοσίᾳ; [44] λογίσασθε δὲ οὕτως. εἴ τις ὑμῖν, ἄνδρες Νικομηδεῖς, θεῶν αἵρεσιν ἔδωκεν, εἰ βούλεσθε μὴ μόνον τὴν αὑτῶν πόλιν ἔχειν, ἀλλὰ καὶ τὴν Νικαέων, οὐκ ἂν παράδοξον μὲν ὑπὸ μεγέθους ἐφάνη ἀγαθὸν ὑμῖν, εὔξασθε δ̓ ἂν πάσας εὐχάς, ὥστε αὐτοῦ τυχεῖν; ἀλλὰ τοῦτο τὸ παράδοξον δοκοῦν ἔξεστιν ἤδη γενέσθαι καὶ τὴν Νίκαιαν [45] ὑμετέραν εἶναι καὶ τὰ παῤ ὑμῖν ἐκείνων. ἢ τῶν μὲν ἀδελφῶν θαυμάζομεν τοὺς εἰς ἅπαν τὸν κοινὸν οἰκοῦντας οἶκον καὶ μὴ νενεμημένους τὰ πατρῷα ὑπὸ μικρολογίας, ὅ τε πλοῦτος αὐτῶν ἔτι μᾶλλον θαυμάζεται μείζων καὶ κατὰ τοῦτο, τῷ μὴ νενεμῆσθαι μηδὲ ἑκάστῳ τὸ ἥμισυ γεγονέναι τῶν πάντων, ἀλλὰ τὸ ὅλον ἀμφοτέρων [p. 42] δοκεῖν, ἔτι δὲ καὶ ὡς ἀγαθοὺς πάντες ἐκείνους ὁρῶσι καὶ ὡς δικαίους καὶ ὡς τῷ ὄντι ἀδελφούς: ἐν δὲ ταῖς πόλεσι γενομένη αὕτη ἡ ἀδελφότης οὐχὶ καὶ μεῖζον ἀγαθὸν ἔσται καὶ [46] κάλλιον καὶ πλουσιώτερον; ἄξιον δὲ αὐτὴν γενέσθαι καὶ διὰ τοὺς προγόνους κοινοὺς ὄντας ἀμφοτέραις ταῖς πόλεσι καὶ διὰ τοὺς θεούς, ὧν καὶ παῤ ἐκείνοις καὶ παῤ ὑμῖν ὁμοιαί εἰσι τιμαί. τοῦτο γάρ ἐστιν, ἐφ̓ ᾧ καὶ μάλιστα ὀδυνηθείη τις ἄν, ὅτι πάντα κοινὰ ἔχοντες, καὶ προγόνους καὶ θεοὺς καὶ ἔθη καὶ ἑορτάς, οἱ δὲ πολλοὶ καὶ συγγενείας ἰδιωτικὰς καὶ φιλίας, ὥσπερ Ἕλληνες πρὸς βαρβάρους μαχόμεθα, ἢ τὸ ἔτι τούτου τῷ γιγνομένῳ ὑφ̓ ὑμῶν [47] ὁμοιότερον, ὥσπερ ἄνθρωποι πρὸς θηρία. οὐκ ὄψεσθε εἰς ἀλλήλους; οὐκ ἀκούσεσθε ἀλλήλων; οὐκ ἀντιδεξιώσονται τὴν ἀρχὴν ποιησαμένων ὑμῶν ἀλλήλας αἱ πόλεις; οὐχὶ πάντα τὰ παρὰ ἀμφοτέροις ἀγαθὰ κτήσεσθε καταλλαγέντες; οὐ χρήσεσθε αὐτοῖς θέλοντες; ὄφελον ἐξῆν καὶ τὸν Ἐφεσίων δῆμον ποιήσασθαι ἀδελφὸν ὑμῶν. ὄφελον καὶ τὰ Σμυρναίων οἰκοδομήματα κοινὰ ὑμῖν ἐγένετο. [48] ταῦτα δὲ πάντα τηλικαῦτα ὄντα ἀγαθὰ ἑνὸς ἕνεκα ὀνόματος ἀπόλλυτε, ποίαν ὠφέλειαν, τίνα ἡδονήν; ἀλλ̓ ὅτι μὲν καὶ λυσιτελήσει ταῖς πόλεσιν ἡ καταλλαγὴ γενομένη καὶ μέχρι νῦν ὑμῖν οὐκ ἐλυσιτέλησεν ἡ στάσις οὖσα καὶ τὰ ἀγαθὰ τὰ ἐκ τῆς ὁμονοίας γενησόμενα καὶ τὰ κακὰ τὰ διὰ τὴν ἔχθραν ὑπάρχοντα, [49] προείρηταί μοι μετρίως. λοιπὸν δὲ εἰπεῖν ὅτι καὶ μενεῖ ταῦτα διαλλαγέντων ὑμῶν. ἤδη γάρ τινές εἰσιν οἱ καὶ τοῦτο δεδοικότες, ὧν ἀποδέχομαι τοῦ φόβου τὴν αἰτίαν, εἴ γε λέγουσιν αὐτὸ ταῖς ἀληθείαις ἐπιθυμοῦντες τῆς ὁμονοίας καὶ φοβούμενοι μὴ λυθῇ καὶ οὐ τοὐναντίον αὐτοῦ χάριν τοῦ μηδὲ ὅλως αὐτὴν γενέσθαι τοῦτο προβάλλονται. τὸ μὲν οὖν μέγιστον ὑμῖν καὶ τὸ πιστότατον τοῦ μενεῖν τὴν ὁμόνοιαν ἐνέχυρον ἔστω τὸ συμφέρειν αὐτήν. ἃ γὰρ καὶ λόγῳ παραδειχθέντα διότι συνοίσει μόνον ἤδη πείθειν ὑμᾶς ἔοικε, πῶς οὐ χρὴ τὴν ἀπὸ τῶν ἔργων ἕξειν αὐτὰ πειθὼ [p. 43] [50] βεβαιοτέραν; ἔτι δὲ εὔθυμός εἰμι καὶ διὰ τὸ τῆς συνηθείας ὑμᾶς δυσαπαλλάκτως ἔχειν. εἰ γὰρ ἡ στάσις τοσούτῳ χρόνῳ διὰ τὴν συνήθειαν μόνον ἐμμεμένηκεν ὑμῖν, τηλικοῦτον οὖσα κακόν, πῶς οὐχὶ καὶ τὰς διαλλαγὰς εἰκός ἐστιν ἡδίους τε οὔσας καὶ δικαιοτέρας ποιήσειν καὶ τὴν συνήθειαν ἡδίονα; καὶ φυλάττεσθαι δὲ μικρά τινα δεήσει καὶ πρὸ ἁπάντων τοὺς ἄνδρας τοὺς ἀδόξους, ἄν ποτε διαβάλλωσιν ὑμᾶς ἀλλήλοις. μὴ γὰρ ἀκούσητε αὐτῶν ἴδιόν τι θηρωμένων, εἰ βουλήσονται πάλιν αὑτοῖς γενέσθαι τινὰ χώραν. καὶ [51] μικρῶν δὲ ἕνεκεν μὴ παροξύνεσθαι. καὶ τοὺς θεοὺς δὲ εἰκός ἐστιν μᾶλλον πάντων ἐπιμελήσεσθαι τοῦ συμμεῖναι τὴν ὁμόνοιαν. οἶμαι γὰρ καὶ αὐτὴν ταύτην τὴν ἀρχὴν παῤ ἐκείνων γενέσθαι καὶ οὐκ ἂν ἄλλως ἐπελθεῖν μοι τολμῆσαι περὶ τηλικούτου πράγματος ἐν ὑμῖν λέγειν, ὑπὲρ οὗ μηδεὶς πρότερον εἶπε μήτε νέος μήτε πρεσβύτερος. ἔστι δὲ καὶ ἄξιον αὐτοῖς εὔξασθαι πάλιν. οὐκοῦν ἐν ἀρχῇ μὲν εὐξάμην αὐτοῖς, ἵνα μοι πειθομένους παράσχωσιν ὑμᾶς: ἐπεὶ δὲ τοῦτο ἤδη ἐοίκατε ποιεῖν, λοιπόν ἐστιν εὔξασθαι περὶ τοῦ φυλάττειν αὐτοὺς εἰς ἀεὶ τὰ καλῶς δόξαντα ὑμῖν.

ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ БЕСЕДА: О СОГЛАСИИ В НИКЕЕ ПОСЛЕ ПРЕКРАЩЕНИЯ ГРАЖДАНСКИХ БЕСПОРЯДКОВ

ΠΕΡΙ ΟΜΟΝΟΙΑΣ ΕΝ ΝΙΚΑΙΑΙ ΠΕΠΑΥΜΕΝΗΣ ΤΗΣ ΣΤΑΣΕΩΣ.

Ἐγὼ χαίρω τιμώμενος ὑφ̓ ὑμῶν, ὥσπερ εἰκός ἐστι χαίρειν τὸν ἄνδρα τὸν σώφρονα τιμώμενον ὑπὸ πόλεως ἀγαθῆς καὶ λόγου ἀξίας, ὥσπερ ἡ ὑμετέρα πόλις κατά τε ἰσχὺν καὶ μέγεθος. οὐδεμιᾶς ἡττωμένη τῶν ὁποίποτε ἐνδόξων γένους τε γενναιότητι καὶ πλήθους συνοικήσει, τῶν φανερωτάτων γενῶν οὐκ ἀλλαχόθεν ἄλλων συνελθόντων φαύλων καὶ ὀλίγων, ἀλλὰ Ἑλλήνων τε τῶν πρώτων καὶ Μακεδόνων: τὸ δὲ μέγιστον ἥρωάς τε καὶ θεοὺς οἰκιστὰς λαβοῦσα. [2] πρέπει δὲ τοῖς ὑπὸ θεῶν ᾠκισμένοις εἰρήνη καὶ ὁμόνοια [p. 44] καὶ φιλία πρὸς αὑτούς. αἰσχρὸν γάρ. εἰ σφόδρα εὐδαίμονες ἔσονται καὶ θεοφιλεῖς καὶ διοίσουσί τι τῶν ἄλλων εὐτυχίᾳ, βουλόμενοί γε ἀληθὲς ἐπιδεικνύειν τὸ τοῦ γένους, ἀλλὰ μὴ ψευδῆ καὶ μάταιον λόγον. θεοὶ γὰρ οἰκισταὶ καὶ συγγενεῖς καὶ προπάτορες οὐδὲν οὕτως ἐθέλουσι τοὺς αὑτῶν ἔχειν, οὔτε χώρας κάλλος οὔτε καρπῶν ἀφθονίαν οὔτε πλῆθος ἀνθρώπων, ὡς σωφροσύνην καὶ ἀρετὴν καὶ πολιτείαν νόμιμον καὶ τῶν μὲν ἀγαθῶν πολιτῶν τιμήν, [3] τῶν δὲ κακῶν ἀτιμίαν. ὡς ἔγωγε ἥδομαι νῦν ὁρῶν ὑμᾶς ἓν μὲν σχῆμα ἔχοντας, μίαν δὲ φωνὴν ἀφιέντας, ταὐτὰ δὲ βουλομένους. ποῖον μὲν γὰρ θέαμα κάλλιον πόλεως ὁμοφρονούσης; ποῖον δὲ ἄκουσμα σεμνότερον; ποία μὲν βουλεύεται πόλις ἄμεινον τῆς ἅμα βουλευομένης; ποία δὲ εὐμαρέστερον πράττει τῆς ἅμα πραττούσης; ποία δὲ ἧττον ἀποτυγχάνει τῆς ταὐτὰ βουλομένης; τίσι μὲν ἡδίω τἀγαθὰ τῶν ὁμονοούντων; τίσι δὲ κουφότερα τὰ λυπηρὰ τῶν κοινῇ φερόντων, ὥσπερ βάρος; τίσι δὲ σπανιώτερον συμβαίνει τὰ χαλεπὰ τῶν ἀλλήλους φυλαττόντων; ποία μὲν τοῖς πολίταις προσφιλεστέρα [4] πόλις; ποία δὲ τιμιωτέρα τοῖς ξένοις; ποία δὲ χρησιμωτέρα τοῖς φίλοις; τίς δὲ τοῖς ἐχθροῖς φοβερωτέρα; ὁ παρὰ τίνων μὲν ἔπαινος δοκεῖ πιστότερος, ὁ παρὰ τίνων δὲ ψόγος ἀληθέστερος; τίνες δὲ παρὰ τοῖς κρατοῦσι πλείονος αἰδοῦς τυγχάνουσι; τίνες μὲν ἰσοτιμότεροι τοῖς κρατοῦσιν; τίνας δὲ μᾶλλον οἱ κρατοῦντες αἰδοῦνται; τίνας μὲν οὕτως ἀγαπῶσιν οἱ χρηστοὶ ἄρχοντες; τίνων δὲ ἧττον καταφρονοῦσιν οἱ πονηροί; οὐ γὰρ δῆλον ὅτι τοῖς μὲν ὁμονοοῦσιν οὐ μόνον οἱ κρατοῦντες, ἀλλὰ καὶ οἱ θεοὶ προσέχουσιν, οἱ δὲ στασιάζοντες οὐδ̓ αὑτῶν ἀκούουσιν; οὔτε γὰρ τῶν ἀσυμφώνων χορῶν οὐδεὶς ἀκούει ῥᾳδίως ὅ,τι λέγουσιν οὔτε τῶν διαφερομένων [5] πόλεων. ποῖα δὲ οἰκοδομήματα, πόση δὲ χώρα, πόσον δὲ πλῆθος ἀνθρώπων ἰσχυρότερον δῆμον ἀποφαίνει τῆς πρὸς αὑτὸν ὁμονοίας; ὁπόσοι γὰρ ἂν ὦσι πολῖται τῆς ὁμονοούσης πόλεως, τοσοῦτοι μὲν ὀφθαλμοὶ ὁρῶσι τὸ ἐκείνης συμφέρον, τοσαῦται δὲ ἀκοαὶ ἀκούουσι, [p. 45] τοσαῦται δὲ γλῶτται παραινοῦσι, τοσαῦται δὲ διάνοιαι φροντίζουσιν. διαφέρει γὰρ οὐδὲν ἢ εἴ τις θεῶν οὕτως μεγάλης καὶ πολυανθρώπου πόλεως μίαν ψυχὴν ἐποίησεν. ὡς οὔτε χρημάτων πλῆθος οὔτε ἀνθρώπων οὔτε ἄλλη δύναμις ξυνήνεγκε τοῖς διαφερομένοις, ἀλλὰ τοὐναντίον πάντα ταῦτα πρὸς βλάβης μᾶλλόν ἐστι καὶ ὅσῳ ἂν πλείονα ὑπάρχῃ, τοσούτῳ μείζονος καὶ χαλεπωτέρας: ὥσπερ οἶμαι καὶ τῶν σωμάτων τῷ μὲν ὑγιαίνοντι συμφέρει τὸ μέγεθος καὶ τὸ πλῆθος τῶν σαρκῶν, τῷ δὲ νοσοῦντι καὶ φαύλως ἔχοντι σφαλερωτάτη ἐστὶν ἡ τοιαύτη ἕξις καὶ ὀξύτατον [6] ἐπάγει κίνδυνον. ὁμοίως δὲ καὶ ναῦς ἥτις ἂν μετὰ ὁμονοίας πλέῃ τοῦ κυβερνήτου καὶ τῶν ναυτῶν, αὐτή τε σῴζεται καὶ σῴζει τοὺς ἐμπλέοντας: εἰ δὲ μή, ὅσῳ πλείω τὰ ἱστία, τοσούτῳ σφοδρότερον τὸν χειμῶνα καὶ τὴν ταραχὴν μείζω συμβαίνειν ἀνάγκη. τὸ αὐτὸ τοῦτο ἐπὶ ἅρματος, ἂν μὲν ὅ θ̓ ἡνίοχος ἄρχειν ἐπίστηται κατὰ τρόπον οἵ τε ἵπποι ὁμοφρονοῦντες καὶ πειθόμενοι ὦσιν, ἐλπίς ἐστιν ἐν μὲν ἀγῶνι νικᾶν, ἐν δὲ πολέμῳ σῴζεσθαι τὸ τοιοῦτον ἅρμα: στάσεως δὲ καὶ ταραχῆς ἐνούσης, τοσούτῳ μείζων ὁ κίνδυνος, ὅσῳ ἂν ἰσχυρότεροι ὦσιν οἱ ἵπποι καὶ [7] ταχύτεροι. παραπλησίως δὲ καὶ πόλει ὁμονοούσῃ πάντα τὰ τοιαῦτα χρήσιμά ἐστι, περιουσία χρημάτων καὶ πλῆθος ἀνθρώπων καὶ τιμαὶ καὶ δόξα καὶ δύναμις: εἰ δὲ μή, δύσχρηστα καὶ χαλεπά, οἷον ἐν ταὐτῷ τρεφομένων θηρίων πολλῶν ἢ βοσκημάτων, ἑνὸς εἴργοντος περιβόλου, κυριττόντων τε ἄλληλα καὶ πατούντων καὶ ἐπεμβαινόντων ἀλλήλοις. ἀλλ̓ εἰ μὲν ὑγιαίνων ἐτύγχανον, οὐκ ἂν ἀπέστην τοῦ λόγου, πρὶν ἱκανῶς αὐτὸν διελθεῖν κατὰ τὴν ἐμαυτοῦ δύναμιν: νῦν δὲ ὑμεῖς τε ἴσως πρὸς ἑτέροις μᾶλλόν ἐστε κἀγὼ [8] πολὺ καταδεέστερον ἔχω ἢ πρὸς τὸ μέγεθος τοῦ ἀγῶνος. τὸν οὖν βραχύτατον καὶ ἀνυσιμώτατον λόγον καταλείπεται εἰπεῖν τὸν πρὸς τοὺς θεούς. οὗτοι γὰρ καὶ τῶν μικρὸν φθεγγομένων ἃ διανοοῦνται ἴσασιν. ἴσως γὰρ καὶ τοῦτο τοῦ σφόδρα εὐνοοῦντός ἐστιν: ὥσπερ οἱ χρηστοὶ πατέρες τοῖς παισὶν ἃ μὲν δύνανται παραινοῦσιν, [p. 46] ἃ δ̓ ἄν ἂν μὴ πείθωσιν, εὔχονται τοῖς θεοῖς ὑπὲρ αὐτῶν. εὔχομαι δὴ τῷ τε Διονύσῳ τῷ προπάτορι τῆσδε τῆς πόλεως καὶ Ἡρακλεῖ τῷ κτίσαντι τήνδε τὴν πόλιν καὶ Διὶ Πολιεῖ καὶ Ἀθηνᾷ καὶ Ἀφροδίτῃ Φιλίᾳ καὶ Ὁμονοίᾳ καὶ Νεμέσει καὶ τοῖς ἄλλοις θεοῖς ἀπὸ τῆσδε τῆς ἡμέρας τῇδε τῇ πόλει πόθον ἑαυτῆς ἐμβαλεῖν καὶ ἔρωτα καὶ μίαν γνώμην καὶ ταὐτὰ βούλεσθαι καὶ φρονεῖν, στάσιν δὲ καὶ ἔριδα καὶ φιλονικίαν ἐκβαλεῖν, ὡς ἂν ἐν ταῖς εὐδαιμονεστάταις καὶ ἀρίσταις ᾖ πόλεσι τὸ λοιπόν.

СОРОКОВАЯ РЕЧЬ: ПРОИЗНЕСЕНА В ЕГО РОДНОМ ГОРОДЕ По СОГЛАСИЮ С АПАМЕЙЦАМИ

ΕΝ ΤΗΙ ΠΑΤΡΙΔΙ ΠΕΡΙ ΤΗΣ ΠΡΟΣ ΑΠΑΜΕΙΣ

ΟΜΟΝΟΙΑΣ. Ἐνόμιζον μέν, ὧ ἄνδρες πολῖται, νῦν γοῦν, εἰ καὶ μὴ πρότερον, ἄξειν τὴν ἅπασαν ἡσυχίαν, δεῦρο ἀφικόμενος, καὶ μὴ προσάψεσθαι μήτε ἑκὼν μήτε ἄκων μηδενὸς κοινοῦ πράγματος, δἰ ἓν μὲν ὅτι καὶ πολλοὺς ὁρῶ σὺν τοῖς θεοῖς ἀεὶ τῶν πρεσβυτέρων καὶ τῶν νεωτέρων βουλομένους καὶ δυναμένους ἐπιτροπεύειν τὴν πόλιν καὶ προΐστασθαι τῶν ὑμετέρων ὀρθῶς οὔτε τοῦ λέγειν οὔτε τοῦ πράττειν ἐνδεῶς ἔχοντας, ἔτι δὲ τῆς παῤ ὑμῖν πολιτείας ἐμπείρους ὄντας, ἐμὲ δὲ ὑπώπτευον: τὸ γὰρ ἀληθὲς [2] εἰρήσεται: βαρύνεσθαί τινας ὡς ξένον καὶ περιττόν: ἔπειτα οἶμαι καὶ τοῦ σώματος δέον ποιήσασθαί τινα πρόνοιαν, ἐκ πολλῆς καὶ συνεχοῦς ταλαιπωρίας ἀπειρηκότος, καὶ τῶν περὶ τὴν οἰκίαν, κομιδῇ φαύλως διακειμένων, ἃ τοσοῦτον ἀπολωλότα χρόνον οὐδεμιᾶς ἐπανορθώσεως τετύχηκεν. ὅπου γὰρ ἀποδημία δεσπότου χρονίσαντος ἱκανὴ διαφθεῖραι καὶ τὴν μεγίστην οὐσίαν, τί χρὴ προσδοκᾶν ἐν τοσούτοις ἔτεσι φυγῆς; ὅθεν οὐδεὶς ἂν προσεδόκησεν ἐμὲ σωθῆναι χωρὶς ὑμῶν δἰ εὐνοίας ὑπερβολήν. καίτοι μέχρι μὲν ὑπῆρχε πενίας κίνδυνος ἡμῖν, οὐδὲν ἦν δεινόν. οὐ γάρ εἰμι πρὸς τοῦτο ἀμελέτητος σχεδόν, τοσοῦτον χρόνον πλανηθεὶς οὐ μόνον ἄοικος καὶ ἀνέστιος, ἀλλὰ μηδὲ ἀκόλουθον ἕνα γοῦν ἐπαγόμενος. οὐ τοίνυν [p. 47] οὐδὲ τὸν υἱὸν ἤλπιζον χαλεπῶς ἂν ὑπομεῖναι πενίαν, οὐκ ὄντα [3] ἐμοῦ χείρω τὴν φύσιν. ἐπεὶ δὲ ὁ λόγος ἡμῖν ἐστιν ὑπὲρ τοῦ μὴ ψεύσασθαι τὴν πατρίδα μηδὲ ἀποστερῆσαι τὴν ὑπόσχεσιν ὑμᾶς, ἣν ὑπεσχόμεθα μηδενὸς ἀναγκάζοντος, οὐδαμῶς ῥᾳδίαν οὐδὲ ὀλίγων χρημάτων, τοῦτο οἶμαι χαλεπὸν καὶ πολλῆς φροντίδος ἄξιον: οὗ γε οὐδέν ἐστι βαρύτερον οὐδὲ ὀφειλόμενον ἐπὶ πλείονι τόκῳ χάριτος. καὶ τοῦτό ἐστι τὸ, ἀναίσχυντον δάνειον καὶ πικρόν̔, ὅταν οἶμαι τῷ βραδύνειν ἡ χάρις εἰς χρέος μεταστῇ: ὃ τῷ παντὶ χαλεπώτερον [4] ἀπαιτοῦσιν οἱ σιωπῶντες τῶν βοώντων. οὐδὲν γὰρ οὕτω δύναται τοὺς ὀφείλοντας ὑμῖν τὰ τοιαῦτα ὑπομιμνήσκειν, ὡς τὸ ὑμᾶς ἐκλελῆσθαι. διὰ μὲν δὴ ταῦτα ἀναγκαῖον ἐνόμιζον γενέσθαι πρὸς τοῖς ἐμαυτοῦ καὶ μηδενὶ τῶν κοινῶν προσιέναι μηδὲ μέχρι λόγου τέως, ἕως ἂν αἴσθωμαι τοῦτο δὴ τὸ παρὰ τῷ ποιητῇ λεγόμενον: [5] ὅ, ττι μοι ἐν μεγάροισι κακόν τ̓ ἀγαθόν τε τέτυκται. πρότερον γὰρ οὐδ̓ ἐπ̓ ὀλίγον σχολὴν ἤγαγον ἴσως διὰ τὴν ἐμαυτοῦ πολυπραγμοσύνην, ὃς δέον ἐντυχεῖν ὑμῖν καὶ φιλοφρονήσασθαι τοσοῦτο μόνον καὶ θῦσαι τοῖς θεοῖς καὶ νὴ Δία ἀναγνῶναι τὰ γράμματα τὰ τοῦ αὐτοκράτορος, ὅτι ἀναγκαῖον ἦν, ἔπειτα εὐθὺς ἀναχωρῆσαι καὶ τρέπεσθαι καθ̓ αὑτόν, λόγον τινὰ εἶπον ὑπὲρ ἔργου τινός, οὐκ αὐτὸς μόνον, ἀλλὰ καὶ τῶν ἡγεμόνων ἐσπουδακότων, ἴσως μὲν ὑμῖν, ἴσως δὲ κἀμοὶ χαρίζεσθαι βουλομένων καὶ τὴν πόλιν ἄμεινον κατασκευάζειν καὶ σεμνοτέραν ποιεῖν ἅπασαν. πρότερον γὰρ ἴστε δήπουθεν ὅτι τοῖς τοιούτοις καὶ τῶν [6] ἀστυγειτόνων ἐλειπόμεθα. τοῦτον ἐμοῦ τότε εἰπόντος τὸν λόγον, ἐπήρθη τε πρὸς αὐτὸν ὁ δῆμος: οὐ γάρ ἐστε ἀγεννεῖς οὐδὲ ἀναίσθητοι τὰς φύσεις: καὶ πολλοὶ προετράπησαν φιλοτιμηθῆναι τῶν πολιτῶν. πάλιν δὲ ὕστερον ἐμοῦ τὸ πρᾶγμα ἐφ̓ ὑμῖν ποιουμένου πολλάκις μὲν ἐν τῷ βουλευτηρίῳ, πολλάκις δ̓ ἐν τῷ θεάτρῳ, ἵνα, εἰ μὴ δοκιμάζοιτε μηδὲ βούλοισθε, μηδένα ἐνοχλῶ: τὴν γὰρ ἀσχολίαν τὴν ἐσομένην ὑπώπτευόν μοι περὶ ταῦτα: πολλάκις μὲν ὑφ̓ ὑμῶν ἐκυρώθη, πολλάκις δὲ ὑπὸ τῶν ἡγεμόνων, οὐδενὸς ἀντειπόντος. [p. 48] [7] ἐπεὶ δὲ ἀρχὴν ἔλαβεν, ὅσα μὲν αὐτὸς ἔπαθον μετρῶν καὶ διαμετρῶν καὶ λογιζόμενος, ὅπως μὴ γένοιτο ἀπρεπὲς μηδὲ ἀχρεῖον, ὁποῖα ἔργα πολλὰ γέγονε παῤ ἑτέροις μάτην ἀπολόμενα, καὶ τελευταῖον εἰς τὰ ὄρη φθειρόμενος, οὐκ ὢν ἔμπειρος τῶν τοιούτων οὐδενὸς οὐδὲ ἀπορῶν ἔργου τινός, ἀλλ̓ ἕτερα μᾶλλον πράττειν δυνάμενος σπουδαιότερα ἴσως, ἀφ̓ ὧν οὐ παρὰ μόνοις ὑμῖν εὐδοκιμεῖν ἔμελλον, ἐῶ νῦν ἐπεξιέναι. οὐδὲν γὰρ ἦν ἐμοὶ [8] βαρὺ δἰ ὑμᾶς ὑπομένοντι. λόγοι δὲ ἐγίγνοντο πολλοὶ μέν, οὐ παρὰ πολλῶν δέ, καὶ σφόδρα ἀηδεῖς, ὡς κατασκάπτω τὴν πόλιν, ὡς ἀνάστατον πεποίηκα σχεδὸν ἐξελαύνων τοὺς πολίτας, ὡς ἀνῄρηται πάντα, συγκέχυται, λοιπὸν οὐδέν ἐστιν. καὶ τινες ἦσαν οἱ σφόδρα ὀδυρόμενοι τὸ χαλκεῖον τὸ τοῦ δεῖνος, χαλεπῶς ἔχοντες, εἰ μὴ μενεῖ ταῦτα τὰ ὑπομνήματα τῆς παλαιᾶς εὐδαιμονίας, ὥσπερ τῶν Ἀθήνησι Προπυλαίων κινουμένων ἢ τοῦ Παρθενῶνος ἢ τὸ Σαμίων Ἥραιον ἡμᾶς ἀνατρέποντας ἢ τὸ Μιλησίων Διδύμειον ἢ [9] τὸν νεὼν τῆς Ἐφεσίας Ἀρτέμιδος, ἀλλ̓ οὐκ αἰσχρὰ καὶ καταγέλαστα ἐρείπια, πολὺ ταπεινότερα τῶν κλεισίων, οἷς ὑποδύεται τὰ πρόβατα, τῶν ποιμένων δὲ οὐδεὶς ἂν δύναιτο εἰσελθεῖν οὐδὲ τῶν γενναιοτέρων κυνῶν: ἐφ̓ οἷς ὑμεῖς μὲν ἠρυθριᾶτε καὶ διετρέπεσθε τῶν ἡγεμόνων εἰσιόντων, οἱ δὲ ἀηδῶς ἔχοντες πρὸς ὑμᾶς ἐπέχαιρον καὶ ἐγέλων: ὅπου μηδὲ τοῖς χαλκεῦσιν ἐξῆν διάρασθαι σχεδόν, ἀλλὰ εἰργάζοντο κεκυφότες: καὶ ταῦτα πίπτοντα καὶ ὑπερηρεισμένα, ἃ πρὸς τὴν πληγὴν τοῦ ῥαιστῆρος ἔτρεμε καὶ διίστατο: ἀλλ̓ ὅμως ἦσαν οἵ χαλεπῶς ἑώρων ἀφανιζόμενα τὰ σημεῖα τῆ ἔμπροσθεν πενίας καὶ ἀδοξίας, οὐχ ὅτι τῶν κιόνων ἔμελεν αὐτοῖς τῶν ἱσταμένων οὐδὲ τῶν γείσων, οὐ τῶν οἰκοδομουμένων ἐργαστηρίων [10] ἄλλοσε, ἀλλ̓ ἵνα μηδέποτε μεῖζον ὑμεῖς ἐκείνων φρονῆτε. εὖ γὰρ ἴστε ὅτι καὶ τοῖς οἰκοδομήμασι καὶ ταῖς ἑορταῖς καὶ τῷ δικάζειν αὐτοὶ καὶ τῷ μὴ παῤ ἑτέροις ἐξετάζεσθαι μηδὲ συντελεῖν ἄλλοις καθάπερ οἶμαι κώμην, πᾶσι τούτοις συναίρεσθαι πέφυκε [p. 49] τὸ φρόνημα τῶν πόλεων καὶ μεῖζον ἀξίωμα γίγνεσθαι τὸ τοῦ δήμου καὶ πλέονος τυγχάνειν τιμῆς καὶ παρὰ τῶν ἐπιδημούντων ξένων καὶ παρὰ τῶν ἡγεμόνων. ταῦτα δὲ τοῖς μὲν ἀγαπῶσι τὰς αὑτῶν πατρίδας καὶ μὴ φοβουμένοις μήποτε ἐλάττους αὐτῶν φανῶσι θαυμαστὴν ἔχει τὴν ἡδονήν: τοῖς δὲ ἐναντίως ἔχουσι καὶ βουλομένοις ἐν ἀσθενέσιν ἰσχύειν καὶ τὴν δόξαν τῆς πόλεως ἀδοξίαν [11] αὑτῶν νομίζουσι δέοντως φέρει λύπην καὶ φθόνον. καίτοι τὸ μὲν ὑπόδημα δεῖ πρὸς αὑτὸν ἁρμόττειν καὶ τὸν αὑτοῦ πόδα, καὶ ἂν δοκῇ μεῖζον, περιτεμεῖν: πόλιν δὲ οὐδέποτε δεῖ κολούειν οὐδὲ κατάγειν πρὸς αὑτὸν οὐδὲ πρὸς τὴν ἑαυτοῦ ψυχὴν μετρεῖν, ἐὰν τύχῃ σμικρὰν ἔχων καὶ ἀνελεύθερον, καὶ ταῦτα παραδειγμάτων ὄντων: λέγω δὲ τὸ τῶν Σμυρναίων, τὸ τῶν Ἐφεσίων, Ταρσεῖς ἐκείνους, Ἀντιοχέας. καὶ ταῦτα ἐπίσταμαι σαφῶς ὅτι καὶ πρότερόν τινες ἀκούοντες διερρήγνυντο καὶ χαλεπῶς ἔφερον, εἰ τοιούτων ἐθίζεσθε ἀκροᾶσθαι λόγων καὶ μετὰ τοιούτων πόλεων τολμᾷ [12] τις ὀνομάζειν τὴν ὑμετέραν. ὅμως δ̓ ἐπὶ τούτοις σχετλιάζοντες καὶ τοιαῦτα λέγοντες καὶ διδόναι μηδένα ἐῶντες καὶ τοῖς ἔργοις ἐμποδὼν γιγνόμενοι, οὕτως ἐμὲ διέθηκαν, ὥστε ὀλίγου φυγὴν ἐμαυτοῦ καταψηφίσασθαι. καὶ γὰρ ἦν γελοῖον μετὰ φυγὴν οὕτως μακρὰν καὶ πράγματα τοσαῦτα καὶ τύραννον ἐχθρὸν δεῦρο ἀφικόμενον, ὥστε ἀναπαύσασθαι καὶ τὸ λοιπὸν ἐπιλαθέσθαι τῶν πρότερον χαλεπῶν, οἷον ἐκ δεινοῦ καὶ ἀγρίου πελάγους καὶ χειμῶνος ἀδοκήτως σωθέντα μόλις δἰ εὔνοιαν θεοῦ τινος, ἔπειτα ἐνταῦθα [13] ὥσπερ ἐν λιμένι ναυαγεῖν. θαυμάζω δὲ μάλιστα ἐνίων ἀνθρώπων τὴν κακοήθειαν, μᾶλλον δὲ τὴν ἄνοιαν, ὑπομιμνησκόμενος οἷα ἐλογοποίουν τὸ μὲν πρῶτον περὶ τῆς πρεσβείας, ἣν ἐπέμψατε εὐχαριστοῦντες. οὐ γὰρ ἡδέως αὐτὸν ἀποδέξασθαι τοὺς πρέσβεις, ἀλλὰ δυσχερᾶναι μᾶλλον, ὡς δέον αὐτὸν ἐπὶ τῆς πύλης ἀπηντηκέναι καὶ περιβαλεῖν τοὺς ἥκοντας ἢ τοὺς μηδέπω παρόντας ὀνομάζειν ἢ πυνθάνεσθαι περὶ τοῦδε καὶ τοῦδε, τί πράττουσιν ἢ διὰ [14] τί πάντες οὐκ ἦλθον. οἱ δὲ ἐλογοποίουν ὅτι τοῖς Σμυρναίοις παμπόλλας [p. 50] δωρεὰς δοίη καὶ χρήματα ἀμύθητα πέμψειε μετὰ τῶν Νεμέσεων, καὶ νὴ Δἴ ὡς ἄλλου τινὸς διαλεχθέντος μυρίους μὲν αὐτῷ συνεχώρησε βουλευτάς, χρυσίου δ̓ ἐκέλευσε ποταμὸν εἰς τὴν πόλιν τραπῆναι καὶ μυριάδες ἄπειροί τινες ἐδόθησαν: ὧν [15] οὐδὲν ἦν ἀληθές, ὡς ἐβουλόμην ἂν ἔγωγε. τὸ γὰρ ἄλλους καλῶς πράττειν καὶ μεγάλων τυγχάνειν οὐκ ἂν οὐδέποτε λυπήσειε τὸν νοῦν ἔχοντα ἄλλως τε καὶ πρῶτον τυχόντα καὶ τὴν ἀφορμὴν ἴσως παρεσχηκότα. ὅμοιον γάρ, ὥσπερ εἴ τις αὑτῷ μόνον λάμπειν ἠξίου τὸν ἥλιον ἢ τὸν Δία ὕειν ἢ τοὺς ἀνέμους πνεῖν ἢ μηδένα ἄλλον ἀπὸ τῶν κρηνῶν δύνασθαι πιεῖν. ἀλλ̓ ὁμοῦ φιλανθρωπότατος ὢν ὁ αὐτοκράτωρ καὶ συνετώτατος ἁπάντων ἐμοί τε παρέσχεν [16] ὧν ἐγὼ ἐδεόμην καὶ ἄλλοις ὧν ἐκεῖνοι ἐδέοντο. τίνος οὖν ἕνεκεν εἴρηκα πάντα τοῦτον τὸν λόγον, ὑπὲρ ἄλλων ὑμῶν βουλευομένων; ὅτι καὶ τούτου τοῦ πράγματος ἐγὼ πρότερος ἡψάμην καὶ πολλοὺς εἶπον ἐνθάδε λόγους ὑπὲρ ὁμονοίας, ἡγούμενος συμφέρειν τῇ πόλει τοῦτο καὶ κρεῖττον εἶναι μὴ διαφέρεσθαι πρὸς μηδένα ἀνθρώπων, ἥκιστα δὲ οἶμαι πρὸς τοὺς ἐγγὺς οὕτω καὶ ἀστυγείτονας. οὐ μέντοι πρὸς ἐκείνους γε ἦλθον οὐδὲ εἶπον φιλάνθρωπον οὐδὲν πρὸ τοῦ καταλλαγῆναι δημοσίᾳ τὴν πόλιν καὶ φίλους ὑμᾶς γενέσθαι. καίτοι ψήφισμά γε ἔπεμψαν εὐθὺς ἐν ἀρχῇ φιλοφρονούμενοι καὶ παρακαλοῦντες ἀφικέσθαι: καὶ πολλὰ δίκαιά μοι πρὸς αὐτοὺς ὑπῆρχεν, ὥσπερ ἄλλῳ τινὶ τῶν ἐντεῦθεν: ἀλλ̓ ὅμως οὐχ ὑπέμενον φιλανθρωπεύεσθαι κατ̓ ἐμαυτόν, ἀλλὰ κοινῇ μεθ̓ ὑμῶν [17] αὐτοῖς ἐβουλόμην γενέσθαι φίλος. ὅθεν ὑφεωρῶντό με καὶ δυσχερῶς εἶχον. καὶ νῦν πυθόμενος τὰς διαλύσεις καὶ τὴν φιλίαν ταύτην πραττομένη, καὶ ψηφισαμένων ὑμῶν ἐμὲ καλεῖν, ἴσως καὶ ταύτης ἕνεκα τῆς χρείας ῾τυχὸν γὰρ ἠλπίζετε κἀμοῦ μετασχόντος ῥᾷον μᾶλλον καὶ ἀσφαλέστερον ἔσεσθαι πάντα: καίτοι καὶ νῦν ἴσως οὐ τοῖς παροῦσι μόνον, ἀλλὰ κἀμοὶ νέμοντες τιμὴν μετὰ τῶν ἄλλων, λογιζόμενοι κἀμὲ πολίτην ὑμέτερον, τυχὸν προθυμότεροι γεγόνασι πρὸς ὑμᾶς᾿ ὅμως οὐ σφόδρα ἠπείχθην εὐλαβούμενος μὴ γένηται τοῦτο ἐμποδὼν οὐκ ἐκείνοις, ἀλλὰ τῶν ἐντεῦθέν τισι. σχεδὸν γὰρ εἰώθασι πολλοὶ τῶν ἀνθρώπων οὐ τοῖς πραττομένοις, ἀλλὰ τοῖς [p. 51] [18] πράττουσι φθονεῖν. ἐπεὶ καὶ πέρυσι τοὺς λόγους τούτους πρὸς ἐμὲ ἔλεγον οἱ προεστῶτες αὐτῶν καὶ τότε ἐξῆν ὑμῖν ἀπηλλάχθαι πραγμάτων: ἀλλ̓ ὑφεωρώμην ἐγὼ μή τισι τῶν ἐντεῦθεν πρόσαντες γένηται καὶ δυσκόλως φέρωσιν ἐμοῦ πράττοντος αὐτά. καὶ νῦν τρόπον τινὰ ἑκὼν ἐβράδυνα. ὅσα μὲν οὖν καὶ δἰ ἐμοῦ καὶ δἰ ἑτέρων δυνατὰ γίγνεσθαι τῇ πόλει, ταῦτα ἐκείνοις ἀξιῶ μᾶλλον ἐπιτρέπειν, ἵνα μηδεὶς ἀντιβαίνῃ μηδὲ λυπῆται βασκαίνων. ὅσα δ̓ οὐ ῥᾴδιον ὑπ̓ ἄλλου τῶν ἐντεῦθεν πραχθῆναι, τυχὸν δὲ καὶ λίαν χαλεπόν, ἡγεῖσθε πρὸς ἐκείνοις ἀεί με τὴν γνώμην ἔχειν [19] μέχρις ἂν ἐμπνέω. καὶ μὴν ὅστις ἂν προθυμῆται τὰ περὶ τὴν πόλιν καὶ δύνηταί τι ποιεῖν ὑμῖν συμφέρον, ἐμὲ πρῶτον ἕξει τὸν μαρτυροῦντα καὶ συναγωνιζόμενον, καὶ τὸ αὐτὸ πρᾶγμα, ὃ γίγνεται ὀρθόν, πολὺ ἂν ἥδιον ἐπαινέσαιμι καὶ προθυμότερον ἄλλου πράττοντος ἢ αὐτὸς εἰσηγούμενος. οὐδὲ γὰρ εὐδοκιμεῖν βουλόμενος οὐδὲ τῶν ἐπαινούντων ἀπορῶν οὐδ̓ ἐπιθυμίᾳ δόξης, ἀλλὰ τῇ πρὸς ὑμᾶς εὐνοίᾳ βούλομαι γίγνεσθαί τι τῶν δεόντων, καὶ τοῖς θεοῖς εὔχομαι πᾶσι γηρῶν ὡς πλείστους ἐπιδεῖν ἱκανωτέρους ἐμοῦ τὴν [20] πόλιν ὠφελεῖν. καὶ νῦν ὑπὲρ τούτου ἐπαινῶ τόν τε ἄρχοντα καὶ τὸν εἰσηγησάμενον. πᾶσα μὲν γὰρ ὡς ἔπος εἰπεῖν ἔχθρα καἰ διαφορὰ πρὸς ὁντινοῦν γιγνομένη ἐργῶδες καὶ δυσχερὲς καὶ πόλει καὶ ἰδιώτῃ, κἂν ὁπωσοῦν τύχωσι διακείμενοι. τούς τε γὰρ ἀσθενεῖς ἱκανὸν ἐξελέγξαι καὶ ταπεινῶσαι πρὸς τοῖς οὖσι χαλεποῖς καὶ τοὺς εὖ πράττοντας ἐνοχλῆσαι καὶ ταράξαι τὴν ψυχὴν αὐτῶν: ὅθεν οἱ νοῦν ἔχοντες αἱροῦνται φέρειν ἐλαττούμενοι τὰ μέτρια καὶ μὴ σφόδρα ἀκριβῶς περιέχεσθαι τῶν δικαίων ἢ φιλονικοῦντες ἐφ̓ ἑκάστῳ καὶ μηδενὶ μηδὲν εἴκοντες ἀεί τινας ἔχειν τοὺς ἐπιβουλεύοντας καὶ πολεμοῦντας, καὶ τοῦτο μὲν τοῖς εὐτυχήμασι νεμεσῶντας καὶ καθ̓ ὅσον οἷοί τέ εἰσιν ἐμποδὼν ἱσταμένους, τοῦτο δέ, ἂν συμβῇ τι πταῖσμα ῾πολλὰ δέ, ὡς ἐν ἀνθρώποις, τὰ γιγνόμενἀ [21] χαίροντας καὶ ἐπιτιθεμένους. οὐ γάρ ἐστιν οὐδεὶς ἀσθενὴς οὕτως οὐδὲ ἀδύνατος τὴν φύσιν, ἄνθρωπος ὢν πρὸς ἄνθρωπον, ὃς οὐ τυγχάνει καιροῦ τὴν δυσμένειαν ἐνδείξασθαι καὶ τὸ μῖσος ἢ καθ̓ αὑτὸν ἢ σὺν ἑτέροις καὶ λόγον τινὰ εἰπεῖν, ᾧ πάντως ἐλύπησε, [p. 52] καὶ πρᾶγμα συνθεῖναι τὸ βλάψον. οὐδὲ γὰρ νόσημα οὐδὲν οὕτως ἀναίσθητον τοῖς ἔχουσιν ὡς μηδέποτε βλάψαι μηδὲ ἐμποδὼν γενέσθαι μηδεμιᾶς πράξεως, ἀλλὰ κἂν ἐγρηγορότι καὶ βαδίζοντι μὴ σφόδρα ἐνοχλῇ τὴν ἰσχὺν τοῦ σώματος, εἴς γε τὴν κοίτην [22] ἀπήντησε καὶ διασπᾷ καὶ διαφθείρει τὸν ὕπνον. οὕτως ἔγωγέ φημι μηδέποτε λυσιτελεῖν ἀπεχθάνεσθαι καὶ φιλονικεῖν μηδὲ τῇ μεγίστῃ πόλει πρὸς τὴν βραχυτάτην κώμην: ὅταν δὲ δὴ πρὸς ἀνθρώπους ᾖ πόλιν οἰκοῦντας οὐ σμικρὰν καὶ πολιτείαν ἐξαίρετον ἔχοντας καὶ παρὰ τοῖς ἡγεμόσι τιμήν τινα καὶ δύναμιν, ἐὰν σωφρονῶσι ῾δεῖ γὰρ ὑμᾶς ἀκούειν τἀληθῆ καὶ μὴ χαλεπῶς φέρειν, ἐάν τις ἑτέρους ἐπαινῇ βουλόμενος ὑμᾶς ὠφελεῖν̓ τὸ δὲ μέγιστον ὁμόρους καὶ ἀστυγείτονας καὶ μόνον οὐχὶ καθ̓ ἑκάστην τὴν ἡμέραν ὑμῖν ἐπιμιγνυμένους, τοῦτο μὲν τοῖς πλείστοις ἐπιγαμίας ὑπαρχούσης, τοῦτο δὲ πολιτῶν τινων, καὶ σχεδὸν τῶν δυνατωτάτων παῤ ἡμῖν, τῆς παῤ ἐκείνοις τιμῆς τετυχηκότων: πῶς χρὴ ταύτην [23] ἄλυπον καὶ ἀβλαβῆ τὴν ἔχθραν ὑπολαμβάνειν; καὶ μηδεὶς ὑπολάβῃ με λέγειν ὡς ἄρα χρὴ τελέως ὑποπεσεῖν καὶ μηδὲν ἐκείνων προαιρουμένων δίκαιον μηδὲ ἐπιεικὲς αὐτοὺς δεῖσθαι καὶ παρακαλεῖν: αἱρουμένων δὲ αὐτῶν καὶ προθυμουμένων τὰ εἰς φιλίαν ἑτοιμοτέρους πρὸς τοῦτο φαίνεσθαι καὶ τὴν φιλονικίαν τὴν ἐκ τῆς διαφορᾶς ἐπὶ τοῦτο μετενεγκεῖν πολὺ κάλλιον, ὅπως αὐτοὶ εὐγνωμονέστεροι φανησόμεθα καὶ μᾶλλον καταφρονοῦντες χρημάτων καὶ [24] τοῦ πλείονος. οὐ γὰρ οὕτως αἰσχρόν ἐστι λείπεσθαι τοῖς διὰ τὸ μῖσος ἔργοις καὶ νὴ Δία τοῖς πρὸς ἔχθραν ὡς τοῖς ἀπὸ τῆς μετριότητος καὶ τῆς φιλανθρωπίας. ὁ μὲν γὰρ ἐν ἐκείνοις ἡττώμενος κινδυνεύει λαβεῖν δόξαν ἀσθενείας, ὁ δ̓ ἐν τούτοις σκαιότητος καὶ φιλονικίας. ὅσῳ δὴ κρεῖττον ἀσθενῆ δόξαι μᾶλλον ἢ πονηρόν, τοσούτῳ βέλτιον ὑστέρους εἶναι μαχομένους ἢ διαλλαττομένους. [25] εἰκότως δ̓ ἄν μοι προσέχοιτε τὸν νοῦν μᾶλλον ἑτέρων τυχὸν μὲν καὶ ἄλλως, ἔτι δὲ κἀκεῖνο σκοποῦντες ὅτι μηδὲν ἰδίᾳ μοι διαφέρει, μηδὲ ὄχλησίν τινα ὀκνῶν ἢ δαπάνην ἐμαυτοῦ διὰ τοῦτο ἀμελῶ τοῦ πρέποντος ὑμῖν. ὅτι γάρ με οὐκ ἐνοχλήσετε μὴ βουλόμενον οὐδὲ [p. 53] κελεύσετε ἀποδημεῖν, ὥσπερ ἤδη πολὺν χρόνον ἔχοντα παῤ ὑμῖν, ἐπίσταμαι σαφῶς: ῾ἄλλως τε οὐκ ἀσχολούμενος ἐγὼ νομίζω συμφέρειν ὑμῖν οὐδὲ τοῦτον ἀποδημῶν τὸν τρόπον:᾿ ἀλλ̓ ὅπερ ἔφην, βέλτιον ἡγοῦμαι πᾶσιν ἀνθρώποις, οὐ μόνον ὑμῖν, μήτε ἀναιρεῖσθαι ῥᾳδίως ἔχθραν μὴ σφόδρα ἀναγκαίαν, τάς τε πρότερον οὔσας καταλύεσθαι πάντα τρόπον, ἂν ᾖ δυνατόν, τὴν ἐκ τοῦ διαφέρεσθαί τισι βλάβην μείζονα ἡγουμένους τῆς παρὰ τὰς διαλύσεις ζημίας. [26] πᾶσα γάρ, ὥς φασιν, εἰρήνη κρείττων πολέμου, καὶ πᾶσα φιλία πολὺ ἀμείνων καὶ λυσιτελεστέρα τοῖς γε νοῦν ἔχουσιν ἔχθρας, καὶ ἰδίᾳ τοῖς οἴκοις καὶ δημοσίᾳ ταῖς πόλεσιν. εἰρήνη μὲν γὰρ καὶ ὁμόνοια τοὺς χρωμένους οὐδὲν πώποτε ἔβλαψεν, ἔχθρα δὲ καὶ φιλονικία θαυμαστὸν εἰ μὴ σφόδρα ἀνήκεστα καὶ μεγάλα. καὶ τῆς μὲν ὁμονοίας τό τε ὄνομα εὔφημον ἥ τε πεῖρα ἀρίστη καὶ λυσιτελεστάτη πᾶσι: στάσεως δὲ καὶ διαφορᾶς σκυθρωπὴ μὲν ἡ προσηγορία καὶ δυσχερής, πολὺ δὲ χείρω καὶ τὰ ἔργα καὶ σκυθρωπότερα. καὶ γὰρ εἰπεῖν ἔστι καὶ ἀκοῦσαι καὶ πολλὰ τῶν ἀβουλήτων [27] καὶ πρᾶξαι καὶ παθεῖν. ἡ δὲ τῶν ἐγγὺς οὕτως καὶ ὁμόρων διαφορὰ καὶ τὸ μῖσος οὐδενὶ ἄλλῳ ἔοικεν ἢ στάσει μιᾶς πόλεως, ὅπου καὶ γάμων κοινωνία πολλοῖς καὶ συμβολαίων καὶ τὸ ἀφικνεῖσθαι παῤ ἀλλήλους σχεδόν τι καθ̓ ἑκάστην τὴν ἡμέραν καὶ τὸ συγγενεῖς εἶναι καὶ συνήθεις καὶ ξένους τρόπον τινὰ ἀλλήλοις ἅπαντας. παροικοῦσα δὲ πόλις ἐχθρὰ καὶ δυσμενὴς λυπηρὸν πάντα τρόπον καὶ δυσομίλητον, ὥσπερ εὔνους καὶ φίλη συμφέρον [28] καὶ ἀγαπητόν. ἐνθυμεῖσθε δὲ ὅσῳ μὲν ἥδιον ἀποδημεῖν πρὸς τοὺς πέλας οἰκείως ἔχοντας, ἀλλὰ μἠ ἐχθρῶς, ὅσῳ δὲ βέλτιον τοὺς ἐπιξενουμένους ὑποδέχεσθαι χωρὶς ὑποψίας, ἐν δὲ ταῖς κοιναῖς πανηγύρεσι καὶ θεῶν ἑορταῖς καὶ θέαις ὅσῳ κρεῖττον καὶ σωφρονέστερον ἀναμίγνυσθαι συνθύοντας ἀλλήλοις καὶ συνευχομένους, [29] ἀλλὰ μὴ τοὐναντίον καταρωμένους καὶ βλασφημοῦντας. αἱ δὲ ἐπιβοήσεις ἑκατέρου τοῦ πλήθους ἐν τοῖς σταδίοις καὶ τοῖς θεάτροις πόσον διαφέρουσι μετὰ ἐπαίνου γιγνόμεναι καὶ πολλῆς εὐφημίας τῶν μετὰ μίσους καὶ λοιδορίας; οὐ γὰρ ἀνθρώπων [p. 54] ἐπιεικῶν οὐδὲ πόλεων σωφρόνων, μᾶλλον δὲ ἑταιρῶν ἀσχημόνων ἀπὸ οἰκήματος ἑκατέρας οὐδὲν αἰσχυνομένων ῥῆμα ἀκόλαστον εἰπεῖν, ᾗ φησιν Ὅμηρος,

αἵ τε χολωσάμεναι ἀγορῆς ἐς μέσσον ἰοῦσαι

νεικεῦς᾿ ἀλλήλῃσι, χόλος δέ τε καὶ τὰ κελεύει.

[30] πόσου δὴ ταῦτά ἐστι τὸ μὴ πάσχειν; πόσῳ δὲ πλείονος τὸ μὴ ποιεῖν; ποῖον δ̓ ἂν τοσοῦτον γένοιτο χρημάτων πλῆθος ἢ χώρας μέγεθος ἀνθ̓ οὗ προσήκει τοὺς νοῦν ἔχοντας ἀνθρώπους ἀντικαταλλάξασθαι τὴν καθ̓ ἡμέραν εὐφημίαν, τὸ πρεπόντως μὲν θεᾶσθαι, προθύμως δὲ ἀποδημεῖν; καὶ μὴν τά γε τῆς χώρας καὶ τὰ τῆς θαλάττης καὶ τὰ τῶν ὀρῶν ἐξ ἅπαντος ὑμᾶς εἰς τὸ αὐτὸ συνάγει καὶ μὴ βουλομένους καὶ ἀναγκάζει χρήσασθαι ἀλλήλοις. ἐκεῖνοί τε γὰρ δέονται τῆς παῤ ἡμῶν ὕλης καὶ ἑτέρων πολλῶν καὶ ἡμεῖς οὐκ ἔχομεν οὔτε εἰσαγαγέσθαι δἰ ἑτέρου λιμένος [31] οὔτε ἐκπέμψαι τὰ γιγνόμενα παῤ ἡμῖν. πῶς οὖν οὐχ ἁπάντων δυστυχέστατον ὠνεῖσθαι μὲν ἑκάστους παρὰ ἀνθρώπων οὐ φίλων, ἀποδίδοσθαι δὲ τοῖς μισοῦσι, κατάγεσθαι δὲ παρὰ τοῖς βαρυνομένοις, ὑποδέχεσθαι δὲ τοὺς λοιδοροῦντας, συνεστιᾶσθαι δὲ ἐνίοτε τοῖς ἀλλοτριωτάτοις: ἐὰν δὲ πλοίου τις ἐπιβαίνῃ, σαφῶς εἰδέναι καὶ τὸν κυβερνήτην καὶ τοὺς ναύτας ἅπαντας καταρωμένους, τὸ δὲ πάντων ἀηδέστατον ὅραμα ἐχθρῶν, τοῦτο ἀεί ποτε ὁρᾶν καὶ πλέοντας καὶ βαδίζοντας, καὶ τούτοις ἀεὶ πλείστοις κατὰ τὰς ὁδοὺς ἀπαντᾶν, πονηρὸν καὶ δυσχερῆ σύμβολον, ὥστε πάντως εἰπόντα τι παρελθεῖν [32] ἢ ἀκούσαντα δυσχερές. ὥστε ἔγωγε ἐνεθυμούμην πολλάκις τὴν τῶν ἀνθρώπων ἀμαθίαν καὶ διαφθοράν, ὅτι τῶν σφόδρα ἀδόξων καὶ φαυλοτάτων ζῴων χείρους εἰσὶ ταῖς ψυχαῖς. οἱ μὲν γὰρ ἄνθρωποι πολλάκις ἐντυχόντες ἀλλήλοις μάχονται καὶ λοιδορηθέντες ἀπίασιν: οἱ δὲ μύρμηκες οὕτω πυκνοὶ βαδίζοντες οὐδέποτε ἠνώχλησαν ἀλλήλους, ἀλλὰ πάνυ πρᾴως ἐντυχάνουσι καὶ παρίασι [33] καὶ βοηθοῦσιν ἀλλήλοις. καὶ μὴν τὸ νῦν συμβεβηκὸς περὶ τὴν [p. 55] ἡμετέραν πόλιν τὸ μὲν ἀληθὲς ἅπτεται πολλῶν καὶ κνίζει τοὺς ἄλλους πάντας, ὅτι δὴ τὰς δίκας ὑμεῖς ἀποδέχεσθε καὶ παῤ ὑμῖν αὐτοὺς ἀνάγκη κρίνεσθαι: χρὴ δὲ δἰ αὐτὸ μᾶλλον φιλανθρώπως ἔχειν καὶ μὴ παρέχειν ἑαυτοὺς ἐπιφθόνους. αὐτίκα οἱ πρέσβεις οἱ χειροτονηθέντες ἐπὶ τοῦτο τὸ πρᾶγμα πόθεν ἀπίασιν; οὐκ ἐκεῖθεν; οὐ παρὰ τῶν ἐχθίστων ἀναχθήσονται πλέοντες καὶ χρήσονται τῷ λιμένι τῆς ἐχθρᾶς πόλεως; ἢ κύκλῳ περιίασιν, ὥσπερ χαλεπῆς καὶ ἀβάτου τῆς ἐγγὺς ἡμῖν θαλάττης; ἐγὼ μὲν γὰρ καὶ τοῖς πρότερον διαφερομένοις πρὸς τοὺς ἀστυγείτονας ταῦτα ἡγοῦμαι χαλεπώτερα καὶ βαρύτερα τοῦ λαβόντας ὅπλα βαδίζειν εἰς τὴν χώραν ἢ προσβάλλειν τοῖς τείχεσιν ἢ τὰ δένδρα κόπτειν ἢ τῷ καρπῷ πῦρ [34] ἐνιέναι. τούτων γὰρ οἶμαι χαλεπῶν ὄντων, τῷ παντὶ χαλεπώτερόν ἐστιν, ἀφ̓ ὧν γίγνεται, τὸ τῆς ἔχθρας καὶ τὸ τοῦ μίσους. οὐ γὰρ ἔστι φανῆναί ποτε ἀπὸ τούτου τοῦ πράγματος ὠφέλιμον οὐδὲ χρηστόν. ὅ τε γὰρ τῆς ἔχθρας καρπὸς ἁπάντων πικρότατος καὶ δριμύτατος, ὥσπερ οἶμαι τοὐναντίον ὁ τῆς εὐνοίας ἥδιστος καὶ λυσιτελέστατος. τὸ γὰρ μηδέποτε εἴκειν μηδὲ παραχωρεῖν τῷ πλησίον, λέγω δὲ χωρὶς αἰσχύνης, μηδὲ τῶν μὲν τυγχάνειν αὐτούς, τὰ δὲ παριέναι τοῖς ἄλλοις, οὐκ ἀνδρεῖόν ἐστιν, ὥσπερ οἴονταί [35] τινες, οὐδὲ μεγαλόφρον, ἀλλ̓ ἀνόητον καὶ ἀμαθές. οὐχ ὁρᾶτε τοῦ ξύμπαντος οὐρανοῦ καὶ τῶν ἐν αὐτῷ θείων καὶ μακαρίων αἰώνιον τάξιν καὶ ὁμόνοιαν καὶ σωφροσύνην, ἧς οὔτε κάλλιον οὔτε σεμνότερον οὐδὲν οἷόν τ̓ ἐπινοῆσαι; πρὸς δὲ αὖ τῶν λεγομένων στοιχείων, ἀέρος καὶ γῆς καὶ ὕδατος καὶ πυρός, τὴν ἀσφαλῆ καὶ δικαίαν δἰ αἰῶνος ἁρμονίαν, μεθ̓ ὅσης εὐγνωμοσύνης καὶ μετριότητος διαμένειν πέφυκεν αὐτά τε σῳζόμενα καὶ σῴζοντα τὸν [36] ἅπαντα κόσμον; σκοπεῖτε γάρ, εἰ καί τισι δόξει μετέωρος ὁ, λόγος καὶ οὐ πάνυ τι ὑμῖν συμπαθής, ὅτι ταῦτα πεφυκότα ἄφθαρτα καὶ θεῖα καὶ τοῦ πρώτου καὶ μεγίστου γνώμῃ καὶ δυνάμει κυβερνώμενα θεοῦ τὸν ἅπαντα χρόνον ἐκ τῆς πρὸς ἄλληλα φιλίας καὶ [p. 56] ὁμονοίας σῴζεσθαι φιλεῖ, τά τε ἰσχυρότερα καὶ μείζω καὶ τὰ ἐλάττω δὴ δοκοῦντα. ταύτης δὲ τῆς κοινωνίας διαλυθείσης καὶ στάσεως ἐπιγενομένης οὐχ οὕτως ἀνώλεθρος οὐδὲ ἄφθαρτος αὐτῶν ἡ φύσις, ὥστε μὴ ταραχθῆναι καὶ τὴν ἀμήχανόν τε καὶ ἄπιστον, [37] ὥς φασιν, ὑπομεῖναι φθορὰν ἐκ τοῦ ὄντος εἰς τὸ μὴ ὄν. ἡ μὲν γὰρ λεγομένη παρὰ τοῖς σοφοῖς ἐπικράτησις αἰθέρος, ἐν ᾧ τὸ βασιλεῦον καὶ τὸ κυριώτατον τῆς ψυχικῆς δυνάμεως ὂν οὐκ ἀποτρέπονται πῦρ ὀνομάζειν πολλάκις, ὅρῳ τε καὶ πρᾴως γιγνομένη ἔν τισι χρόνοις τεταγμένοις, μετὰ πάσης φιλίας καὶ ὁμονοίας ἔοικε συμβαίνειν. ἡ δὲ τῶν ἄλλων πλεονεξία καὶ διαφορὰ παρανόμως γιγνομένη τὸν ἔσχατον ἔχει κίνδυνον ὀλέθρου, περὶ τῶν ὅλων οὔποτε ἐσόμενον διὰ τὸ πᾶσαν εἰρήνην καὶ δικαιοσύνην ἐν αὐτοῖς ὑπάρχειν καὶ πανταχοῦ πάντα δουλεύειν καὶ ξυνακολουθεῖν [38] εὐγνώμονι νόμῳ πειθόμενα καὶ εἴκοντα. οὐχ ὁρᾶτε τοῦτο μὲν ἥλιον νυκτὶ μεθιστάμενον καὶ παρέχοντα ἀνατεῖλαι τοῖς ἀφανεστέροις ἄστροις, τοῦτο δὲ σελήνην ἐῶντα καταλάμψαι τὴν ἅπασαν γῆν ἐν ἐρημίᾳ τοῦ κρείττονος φωτός; τοῦτο δὲ ἄστρα ὑποχωροῦντα ἡλίῳ καὶ μηδὲν ἡγούμενα πάσχειν μηδὲ ἀπόλλυσθαι διὰ τὴν ἐκείνου τοῦ θεοῦ δύναμιν; τοῦτο δὲ αὖ τὸν ἥλιον περὶ μέσην ἐνίοτε ἡμέραν ἐπισκοτούμενον σελήνης ὑποδραμούσης, ᾗ τὸ φῶς αὐτὸς δίδωσι, πολλάκις γε μὴν ὑπὸ τῶν ἀσθενεστάτων νεφῶν ἀποκρυπτόμενον ἤ τινος ἀραιᾶς ὁμίχλης περί τε λίμνας καὶ ποταμοὺς ἱσταμένης, ὡς ἔσθ̓ ὅτε μὲν εἴργεσθαι παντελῶς, ἐνίοτε δὲ [39] ἀδρανῆ τὴν ἀκτῖνα καὶ λεπτὴν διαπέμπειν: τοῦτο δὲ τῶν πλανωμένων ἀστέρων τὴν ἄπαυστον χορείαν, ἃ μηδέποτε ἀλλήλοις ἐμποδὼν ἵσταται; πρὸς δὲ αὖ γῆ μὲν τὴν κατωτάτω χώραν λαχοῦσα ὑπομένει, καθάπερ ἕρμα νεώς, ὕδωρ δὲ περὶ ταύτῃ κεχυμένον, ὕπερθεν δὲ ἀμφοῖν ἀὴρ μαλακός τε καὶ εὔπνους, ὁ δὲ ἀνωτάτω καὶ ξύμπαντα ἔχων αἰθὴρ πυρὸς θείου κύκλῳ περιδραμόντος αὐτοῖς; καὶ ταῦτα μέν, οὕτως ἰσχυρὰ καὶ μεγάλα, τὴν πρὸς ἄλληλα κοινωνίαν ἀνέχεται καὶ διατελεῖ χωρὶς ἔχθρας: μικρὰ δὲ [p. 57] οὕτω πολίχνια τῶν ἐπιτυχόντων ἀνθρώπων καὶ ἔθνη ἀσθενῆ κατοικοῦντα ἐν μέρει τῆς γῆς οὐ δύναται τὴν ἡσυχίαν ἄγειν οὐδὲ [40] ἀθορύβως ἀλλήλοις γειτνιᾶν; ἀλλ̓ ὄρνιθες μὲν ἐγγὺς ἀλλήλων ποιησάμενοι νεοττιὰς οὐκ ἐπιβουλεύουσιν αὑτοῖς οὐδὲ διαφέρονται περὶ τροφῆς καὶ φρυγάνων, οὐδὲ μύρμηκες πλησίον ὀπὰς ἔχοντες, ἐκ τῆς αὐτῆς ἅλω πολλάκις εἰσφερόμενοι σῖτον, ἀλλὰ παραχωροῦσιν αὑτοῖς καὶ τῶν ὁδῶν ἐκτρέπονται καὶ συνεργάζονται πολλάκις, οὐδὲ ἑσμοὶ πλείονες μελιττῶν, ἕνα καὶ τὸν αὐτὸν νεμόμενοι λειμῶνα, τῶν ἔργων ἀμελήσαντες περὶ τῶν ἀνθῶν τῆς δρόσου [41] διαφέρονται. καὶ μὴν ἀγέλαι βοῶν τε καὶ ἵππων ἀναμιχθεῖσαι πολλάκις ἀθορύβως καὶ πρᾴως νέμονται, ὥστε μίαν ἐξ ἀμφοῖν ἀγέλην ὁρᾶσθαι: ἔτι δὲ αἰπόλια καὶ ποίμνια συμμιχθέντα ἐπὶ νομῆς διημερεύσαντα ῥᾳδίως καὶ πρᾴως ὑπὸ τῶν νομέων διεκρίθησαν. ἄνθρωποι δὲ βοσκημάτων καὶ θηρίων χείρους, ὡς ἔοικε, τὰ πρὸς φιλίαν καὶ τὸ κοινωνεῖν ἀλλήλοις. ἃ γὰρ ἡ φύσις ἐποίησεν εὐνοίας ἕνεκα, ταῦτα ἰδεῖν ἔστιν ἔχθρας καὶ μίσους αἴτια γιγνόμενα. αὐτίκα ἡ πρώτη καὶ μεγίστη φιλία γονεῦσι πρὸς παῖδας.

СОРОК ПЕРВАЯ БЕСЕДА: К АПАМЕЯНАМ О СОГЛАСИИ

ΠΡΟΣ ΑΠΑΜΕΙΣ ΠΕΡΙ ΟΜΟΝΟΙΑΣ.

Ὅτι μὲν ὑμεῖς, ὦ βουλὴ καὶ τῶν ἄλλων οἱ παρόντες οἱ μετριώτατοι, πρᾴως πρὸς ἐμὲ καὶ φιλικῶς ἔχετε, δοκῶ μοι τοῦτο γιγνώσκειν. αὐτός τε γὰρ ἐμαυτὸν οἶδα περὶ πολλοῦ ποιούμενον τὴν παῤ ὑμῶν εὔνοιαν καὶ μηδέποτε μηδὲν ἐναντίον μήτε εἰπόντα μήτε πράξαντα, καὶ ὑμεῖς εὐθὺς ἐμὲ ἀφικόμενον ἐτιμήσατε δημοσίᾳ ψηφίσματι πέμψαντες, συνηδόμενοι τῆς καθόδου καὶ παρακαλοῦντες [p. 58] [2] ἐπιδημῆσαι πρὸς αὑτούς. καὶ ἴσως οὐδὲν ἐποιεῖτε θαυμαστόν: οὐ γὰρ μόνον αἱ λοιπαὶ πόλεις, ἀλλὰ καὶ τῶν ἰσοτίμων ὑμῖν αἱ πλεῖσται σχεδόν, ὅπου γέγονα, καὶ πολιτείας καὶ βουλῆς καὶ τῶν πρώτων τιμῶν οὐδὲν δεομένῳ μετέδωκαν, οὐκ ἀνωφελῆ σφισι νομίζοντες οὐδὲ ἀνάξιον τιμᾶσθαι. τὸ δὲ ὑμέτερον οὐκ ἔστιν ἀλλότριον, ἀλλ̓ ὡς ἂν εὐνοίᾳ καὶ χάριτι πατρίδος τιμώσης πολίτην αὑτῆς. τὸ δὲ εἶναί τινας, ὡς ἂν ἐν δήμῳ, τῶν ἐνθάδε ἐμοὶ σχεδὸν μὴ σφόδρα ἡδομένους οὐκ ἂν θαυμάσαιμι διὰ τὴν τῶν πόλεων φιλοτιμίαν. καίτοι ἐπίσταμαι σαφῶς οὐδὲ τοὺς ἐκεῖ πολίτας ἅπαντας ἀρέσαι δυνάμενος, ἀλλ̓ ἐνίους δἰ αὐτὸ τοῦτο ἀχθομένους [3] ὅτι λίαν δοκῶ φιλόπολις καὶ πρόθυμος. δεῖ δὲ τὸν ἐπιεικῆ καὶ μέτριον ἄνδρα καὶ ταύτην παρέχειν τὴν ἐξουσίαν τοῖς ἑαυτοῦ πολίταις. τὸ γὰρ μηδένα ἐν πόλει μήτε ἀντιλέγειν ἑνὶ μήτε μέμφεσθαι κἂν ἅπαντα φαίνηται ποιῶν καλῶς, οὐ δήμων ἐστὶν οὐδὲ ἐπιεικές, ἀλλὰ μᾶλλον φιλεῖ τὸ τοιοῦτον συμβαίνειν τοῖς τυράννοις ἢ τοῖς εὐεργέταις. εἰ οὖν εἰσί τινες πρὸς ἐμὲ δυσκόλως διακείμενοι, τούτοις μάλιστα πιστεύω. δῆλον γὰρ ὡς νομίζοντές με ἀγαπᾶν τὴν ἐμαυτοῦ πατρίδα καὶ πάντα τρόπον αὔξειν οὕτως ἔχουσιν. ἐὰν οὖν πεισθῶσιν ὅτι καὶ ταύτην ἡγοῦμαι πατρίδα, καὶ πράττειν ὑπὲρ αὐτῆς ὅ,τι ἂν δύνωμαι πρόθυμός εἰμι, ῥᾳδίως [4] μεταβαλοῦνται καὶ ἀγαπήσουσί με τοῖς ἄλλοις ὁμοίως. τὸ μὲν οὖν φιλεῖν τὴν πατρίδα μάλιστα πάντων οὐκ ἔξαρνός εἰμι. πυνθάνομαι δὲ αὐτῶν, εἰ τοῦτο ἀδίκου νομίζουσιν ἀνδρὸς εἶναι καὶ μοχθηροῦ, καὶ πολίτην τοιοῦτον οὐκ ἂν ἐθέλοιεν εἶναι παῤ αὑτοῖς. οὐκοῦν ἔξεστιν ὑμῖν ἔχειν κἀμὲ πολίτην ἀνυπόπτως καὶ τῶν ἄλλων τοὺς βελτίστους. καὶ τοίνυν δἰ αὐτό μοι τοῦτο πιστεύοιτε ἂν δικαιότερον. ὅστις μὲν γὰρ ἀγνώμων περὶ τοὺς φύσει γονέας, οὐκ ἂν γένοιτο ὅσιος οὐδὲ πρὸς τοὺς θεμένους αὐτόν. [5] ὁ δὲ τοὺς γεννήσαντας ἀγαπῶν οὐδέποτ̓ ἂν ἀμελήσειε τῶν χάριτι γονέων γενομένων. τὸ μὲν γὰρ τῆς φύσεως αὐτόματόν ἐστι, τὸ δὲ τῆς χάριτος ἑκούσιον. εἰμὶ μὲν οὖν πολίτης ἑκατέρων: ἀλλ̓ ἐκείνοις μὲν οὐ δεῖ με περὶ τούτου χάριν εἰδέναι, ὑμᾶς δὲ ὡς εὐεργέτας ἀμείβεσθαι δίκαιον. διὰ γὰρ τὴν ὑμετέραν εὔνοιαν καὶ [p. 59] δωρεὰν μετέχω τῆς πόλεως. ἀλλ̓ ὅσοι μὲν αὐτοὶ πολῖται γεγόνασι, τούτοις μόνον ὑπάρχει φιλάνθρωπον τὸ τῆς δωρεᾶς, τὸ δὲ τῆς φύσεως ἀναγκαῖον οὐ πρόσεστιν. ἐμοὶ δὲ ἀμφοτέρων μέτεστιν: [6] ὁ μὲν γὰρ πάππος ὁ ἐμὸς μετὰ τῆς μητρὸς τῆς ἐμῆς παρὰ τοῦ τότε αὐτοκράτορος φίλου ὄντος ἅμα τῆς Ῥωμαίων πολιτείας καὶ τῆς ὑμετέρας ἔτυχεν, ὁ δὲ πατὴρ παῤ ὑμῶν: ὥστε καὶ χάριτι καὶ γένει πολίτης ὑμέτερός εἰμι. τὸ γὰρ ἀπωτέρω δυοῖν βαθμοῖν ζητεῖν τὸ γένος οὐδαμῶς ἐπιεικές. οὐδεὶς γὰρ οὕτω τό γε ἀληθὲς ἐξ οὐδεμιᾶς εὑρεθήσεται πόλεως. καὶ μὴν τῶν γε ἐμῶν τέκνων ἥδε πατρίς ἐστι μᾶλλον. τὸ μὲν οὖν ἀναγκαῖον συνακολουθεῖν τὰ τέκνα τῷ πατρί: πολὺ δὲ ἥδιον τὸν πατέρα τοῖς παισὶ συνέπεσθαι. [7] διὰ μὲν δὴ ταῦτα εὔνους ὢν ὑμῖν τυγχάνω καὶ πολίτου διάθεσιν ἔχω: καὶ φανερῶς δὲ ἐδήλωσα. τῆς γὰρ φιλονικίας ἐνεστώσης ταῖς πόλεσι, καὶ τῆς πατρίδος σφόδρα μὲν αἰδουμένης ἐμὲ ἄκοντα ἐνοχλῆσαι, σφόδρα δὲ ἐπιθυμούσης ἀναλαβεῖν τὸ πρᾶγμα, πολλάκις τῷ τιμᾶν προκαλουμένης οὐχ ὑπήκουσα πρὸς τοῦτο μόνον, οὐδὲν ἂν ὀκνήσας ἐκείνης ἕνεκεν ποιῆσαι, μηδενὸς ἔλαττον τυχὸν πρᾶξαι δυνάμενος, καὶ φίλων μοι ὄντων οὔτε ὀλίγων οὔτε ἀδυνάτων, ἵνα μηδὲν ἐπίφθονον εἴπω μηδὲ ὃ λυπήσει τινάς, ἔτι δὲ οὐκ [8] ὀκνῶν τὴν ὁδόν, ὁπότε δεῖ με καὶ ἄλλως ἀπιέναι. τούτων οὖν ὑπαρχόντων ἀπεσχόμην τοῦ πράγματος, οὐκ ἐκείνους προδιδούς, ἀλλ̓ αἰδούμενος ὑμᾶς καὶ νομίζων χρησιμώτερος ἔσεσθαι κἀκείνοις καὶ ὑμῖν, ἐὰν δύνωμαι φίλας ποιῆσαι τὰς πόλεις τῶν τε πρότερον ζητημάτων ἀπαλλάξας καὶ τὸ λοιπὸν εἰς εὔνοιαν καὶ ὁμόνοιαν προτρεψάμενος. τοῦτο γὰρ ἁπάντων βέλτιστόν τε καὶ ἄριστον οὐ μόνον τοῖς ἴσοις πρὸς ἀλλήλους, ἀλλὰ καὶ τοῖς κρείττοσι [9] πρὸς τοὺς ὑποδεεστέρους. ἐπίσταμαι μὲν οὖν ὡς χαλεπόν ἐστιν ἀνθρώπων ἐξελεῖν ἔριν, καὶ ταῦτα ἐν πλείονι χρόνῳ τεθραμμένην, ὥσπερ νόσημα ἐκ πολλοῦ συμπεφυκὸς οὐ ῥᾴδιον ἀπαλλάξαι τοῦ σώματος, ἄλλως τε εἴ τις ἐθέλοι ἀνωδύνως ἰᾶσθαι. ὅμως δὲ πιστεύω τῷ τῆς πόλεως ἤθει, νομίζων οὐ σκληρὸν οὐδὲ ἀμαθές, ἀλλὰ τῷ ὄντι γνήσιον ἐκείνων τῶν ἀνδρῶν καὶ τῆς μακαρίας πόλεως, [p. 60] ὑφ̓ ἧς δεῦρο ἐπέμφθητε φίλοι δὴ παρὰ φίλους δεῦρο οἰκήσοντες: ἣ τοσοῦτον εὐτυχίᾳ διαφέρουσα τῶν ἄλλων ἀνθρώπων καὶ δυνάμει πλέον διενήνοχεν ἐπιεικείᾳ καὶ φιλανθρωπίᾳ, τοῦτο μὲν ἀφθόνως μεταδιδοῦσα καὶ πολιτείας καὶ νόμων καὶ ἀρχῶν, οὐδέν̓ ἀλλότριον ἡγουμένη τῶν ἀξίων, τοῦτο δὲ ὁμοίως ἅπασι φυλάττουσα [10] τὸ δίκαιον. ἣν προσήκει μιμουμένους ὑμᾶς πρᾴους καὶ μεγαλόφρονας φαίνεσθαι καὶ τοῖς ἐγγὺς οὕτω καὶ συνοίκοις σχεδὸν μὴ χαλεποὺς μηδὲ ὑπερηφάνους γείτονας, πρὸς οὓς ὑμῖν καὶ γάμοι κοινοὶ καὶ τέκνα καὶ πολιτεῖαι καὶ θυσίαι θεῶν καὶ πανηγύρεις καὶ θεάματα, καὶ συμπαιδεύεσθε τοῖς καθ̓ ἕνα καὶ συνεστιᾶσθε καὶ ἀλλήλους ὑποδέχεσθε καὶ ἀλλήλοις τὸν πλείω χρόνον συνδιατρίβετε καὶ σχεδὸν εἷς ἐστε δῆμος καὶ μία πόλις ἐν οὐ πολλῷ διαστήματι. καὶ τοίνυν πλείους τῶν ἐκεῖθεν καὶ πολίτας πεποίησθε, καὶ βουλῆς μετεδώκατε, καὶ ἄρχοντας οὐκ ἀπηξιώσατε γενέσθαι παῤ ὑμῖν, καὶ τῶν σεμνῶν τούτων, ἃ τῆς Ῥωμαίων ἐστὶ πόλεως, [11] ἐκοινωνήσατε. πῶς οὖν εἰκὸς καθ̓ ἕνα μὲν ἕκαστον ἡγεῖσθαι φίλον καὶ τιμᾶν, κοινῇ δὲ τὴν πόλιν ἐχθρὰν νομίζειν, ὑμᾶς τε ἐκείνην κἀκείνους τὴν ὑμετέραν; οἱ γὰρ τοὺς ἀνθρώπους ἀγαπῶντες καὶ ἐπιμιγνύμενοι τούτοις καὶ προσαγόμενοι πολίτας τί λοιπὸν ἢ τὸν ἀέρα ἐχθαίρουσι καὶ τοὺς τόπους, ἤ, ὃ μηδὲ εἰπεῖν ὅσιον, τοῖς θεοῖς ἀπεχθάνονται; καὶ τοίνυν ἅπασα μὲν ἔχθρα πρὸς ἅπαντας ἐργῶδες καὶ χαλεπόν: οὐδεὶς γὰρ οὕτως ἀσθενὴς ἐχθρὸς ὅστις οὐκ ἐλύπησεν ἐπὶ καιροῦ καὶ τὸν ἄγαν φαινόμενον ἰσχυρὸν καὶ τὸ μῖσος ἐνεδείξατο ἢ λόγον τινὰ εἰπὼν λυπηρὸν ἢ ἔργον ἀσύμφορον [12] πράξας. οὐ γάρ ἐστιν, ὡς εἰπεῖν, οὐδέποτε ἡδὺς οὐδὲ ὠφέλιμος ὁ τοῦ μίσους καρπός, ἀλλὰ τοὐναντίον ἁπάντων ἀηδέστατος καὶ πικρότατος, οὐδὲ βάρος οὕτω χαλεπὸν οὐδὲ ἐπίπονον ὡς ἔχθρα φέρειν. ταῖς μὲν οὖν εὐτυχίαις ἀεὶ παρενοχλεῖ, τὰς δὲ συμφορὰς αὔξει, καὶ τῷ μὲν ἄλλο τι λυπουμένῳ τὴν λύπην ἀπεργάζεται διπλασίονα, τοὺς δὲ εὖ πράττοντας οὐκ ἐᾷ χαίρειν κατὰ τὴν [p. 61] ἀξίαν. ἀνάγκη γὰρ οἶμαι τοὺς πολλοὺς ὑπὸ μὲν ἀλλήλων βλάπτεσθαι, παρὰ δὲ τοῖς ἄλλοις καταφρονεῖσθαι καὶ ἀδοξεῖν, ὡς τοῦτο μὲν ὑπαρχόντων αὐτοῖς ἐναντίων, τοῦτο δὲ αὐτοὺς ἄφρονας καὶ φιλονίκους. φιλίας δὲ καὶ ὁμονοίας οὐδὲν κάλλιον οὐδὲ θειότερον καὶ ἀνδρὶ πρὸς ἄνδρα καὶ πόλει πρὸς πόλιν. τίνες μὲν [13] γὰρ εὐπρεπέστερον κτῶνται τἀγαθὰ τῶν φίλων συμποριζόντων αὐτοῖς; τίνες δὲ ἀποφεύγουσι τὰ κατὰ ῥᾷον ἢ οἷς ἂν φίλοι συμμαχῶσι; τίνων δὲ ἧττον ἅπτεται τὰ λυπηρὰ ἢ τῶν ἐχόντων τοὺς συναλγοῦντας καὶ συμφέροντας αὐτοῖς; τίσι δὲ ἥδιον τὸ εὐτυχεῖν ἢ ὅσοι μὴ μόνον αὑτούς, ἀλλὰ καὶ ἄλλους εὐφραίνουσιν εὖ πράττοντες; ὡς ἔγωγε οὐδ̓ ἂν εὐτυχεῖν ἐκεῖνον τὸν ἄνδρα φαίην [14] ὃς οὐδένα ἔχει τὸν συνηδόμενον. τίς δὲ συνεργός, τίς δὲ σύμβολος ἀμείνων τοῖς ἰδοῦσιν ἢ φίλος ἐντυχών; σχεδὸν γὰρ οὗτος σύμβολος οὐ μόνον εὐφημότατος, ἀλλὰ καὶ ὠφελιμώτατος, καὶ ὅτῳ ἂν ἐντύχῃ ἀνὴρ εὔνους. τὰ δὲ τοῦ μίσους καὶ τὰ τῆς ἔχθρας πανταχῇ λυπηρὰ καὶ δυσχερῆ. χαλεπὸν μὲν ἐν σπουδῇ, χαλεπὸν δὲ ἐν εὐφροσύνῃ παρὼν ἐχθρός, λυπηρὸν μὲν ὁρῶσι, λυπηρὸν δὲ μνημονεύουσι, πολὺ δὲ πάντων πειρωμένοις βλαβερώτατον.

СОРОК ВТОРАЯ РЕЧЬ: ОБРАЩЕНИЕ В Его РОДНОМ ГОРОДЕ

ΔΙΑΛΕΞΙΣ ΕΝ ΤΗΙ ΠΑΤΡΙΔΙ.

Ὅπως μὲν ὑμεῖς διανοεῖσθε περὶ ἐμοῦ καὶ τῆς ἐμῆς εἴτε σοφίας εἴτε ἀμαθίας οὐ δύναμαι ξυμβαλεῖν, πότερον ὄντως ἐπιθυμεῖτε τῶν λόγων, ὡς ἀκουσόμενοί τι θαυμαστὸν καὶ τοιοῦτον ὁποῖον οὐκ ἂν ἑτέρου τῶν νῦν, ἢ τοὐναντίον, ὡς ἐμὲ ἐξελέγξοντες [2] καὶ ἀποδείξοντες οὐθὲν μέγα οὐδὲ σπουδαῖον ἐπιστάμενον. εἰ μὲν γὰρ οὕτως ἔχετε, θαρρῶν ὑμῖν παρέχω ἐμαυτόν, ἵνα ἐμπλήσητε τὴν προθυμίαν: εἰ δὲ μή, φοβοῦμαι τὴν ἐναντίαν δόξαν, [p. 62] μήποτε ἀκούσαντες ἔπειτα οὐ δικαίως ἐμοῦ καταγνῶτε, ὅτι αὐτοὶ οὐκ ὀρθῶς ἐδόξατε. οὐδέποτε γὰρ οὐδενὶ ἔγωγε τοῦτο ὑπεσχόμην, ὡς ἱκανὸς ὢν λέγειν ἢ φρονεῖν ἢ πλέον τι γιγνώσκειν τῶν πολλῶν, ἀλλ̓ ὑπὲρ αὐτοῦ τούτου διαμαχόμενος ἑκάστοτε καὶ ἀντιλέγων τοῖς ἀξιοῦσιν ἔπειτα εἰς τὸ λέγειν καθίσταμαι: καὶ πολλοὶ τοῦτο [3] αὐτὸ ἐπίδειξιν ἡγήσαντο. ὅμως δὲ καὶ αὐτὸς ἑτέραν καὶ ἑτέραν λαμβάνω ὁδόν. ὅταν μὲν γὰρ εἰς ἐμαυτὸν ἀπίδω καὶ τὴν ἀπειρίαν τὴν ἐμαυτοῦ, περὶ πάντα μὲν ἁπλῶς, μάλιστα δὲ τὴν περὶ τοὺς λόγους, ὡς ἰδιώτης ὢν διανοοῦμαι καὶ τὸ λοιπὸν ἰδιώτου βίον βιωσόμενος: ὅταν δὲ εἰς τοὺς σπουδάζοντας καὶ παρακαλοῦντας, ὑπονοεῖν ἐμαυτὸν ἀναγκάζομαι, μὴ ἄρα τι τῶν ἐμῶν λόγου ἄξιον καὶ λανθάνω πεπονθὼς τὸ αὐτὸ ἐνίοις τῶν ζῴων, ἃ χρήσιμα ὄντα τοῖς ἀνθρώποις καὶ δύναμίν τινα ἔχοντα ἐν αὑτοῖς πρὸς ἴασιν νοσημάτων ἤτοι χολῆς ἢ αἵματος ἢ πιμελῆς ἢ τριχῶν οὐκ ἴσασιν, οἱ δὲ ἄνθρωποι εἰδότες διώκουσιν αὐτὰ καὶ πειρῶνται πάντα τρόπον συλλαβεῖν, οὐ τῶν κρεῶν ἕνεκεν, ἀλλ̓ ἐκείνης τῆς [4] δυνάμεως. μὴ ἄρα κἀμὲ ἀναγκάζουσιν ἑκάστοτε λέγειν, οὐδὲν δεόμενοι τῶν λόγων, ἀλλ̓ ἑτέρου τινός. οὐδὲ γὰρ ἐκεῖνο δύναμαι ὑπονοῆσαι, ὅτι ἀγνοοῦντες δὴ καὶ ἀνήκοοι ὄντες ἐσπουδάκασιν, ὥσπερ ἀμέλει πολλοὶ πολλῶν διὰ τὴν ἄγνοιαν ἐπιθυμοῦσιν. πάντες γάρ, ὡς ἔπος εἰπεῖν, τοὺς μὲν ἐμοὺς λόγους ἐπίστανται καὶ διαφέρουσιν αὐτοὺς ἄλλοι ἀλλαχοῦ, ὥσπερ τὰ φαῦλα ᾄσματα οἱ παῖδες ἐν ταῖς πόλεσιν ᾄδουσι τὸ πρὸς ἑσπέραν: καὶ τοὺς ἐμοὺς λόγους σχεδὸν πάντες ἀλλήλοις ἀπαγγέλλουσιν, οὐχ ὅπως ἐρρήθησαν, [5] ἀλλ̓ ἔτι βελτίους ποιήσαντες κατὰ τὴν αὑτῶν δύναμιν, οἱ μὲν ἑκόντες ἐπανορθούμενοι καὶ δῆλον ὅτι αἰσχυνόμενοι τὸ μεμνῆσθαι τοιούτων ἀλλάττοντες καὶ μετατιθέντες πολλὰ καὶ κρείττονα, οἱ δὲ ἴσως καὶ ἄκοντες διὰ τὸ μὴ σφόδρα μεμνῆσθαι: ὥστε οὐκέτι ὀβολοῦ, καθάπερ εἶπέ τις, εὔπορον ἐκ τῆς ἀγορᾶς πρίασθαι τὴν ἐμὴν σοφίαν, ἀλλὰ κύψαντα ἀνελέσθαι χαμᾶθεν. σχεδὸν οὖν παραπλήσιον πεπόνθασιν οἱ ἐμοὶ λόγοι τῷ κεράμῳ τῷ Τενεδίῳ: καὶ γὰρ [p. 63] ἐκεῖθεν πᾶς μὲν ὁ παραπλέων ἐμβάλλεται κέραμον, οὐδεὶς δὲ ὑγιῆ διακομίζει ῥᾳδίως, ἀλλὰ οἱ πολλοὶ σαθρὸν ποιήσαντες ἢ συντρίψαντες ὄστρακα ἔχοντες λανθάνουσιν αὑτούς.

СОРОК ТРЕТЬЯ РЕЧЬ: ПОЛИТИЧЕСКОЕ ОБРАЩЕНИЕ В Его РОДНОМ ГОРОДЕ

ΠΟΛΙΤΙΚΟΣ ΕΝ ΤΗΙ ΠΑΤΡΙΔΙ.

Λυδῷ, φασί, πράγματα οὐκ ἦν, ὁ δὲ ἐξελθὼν ἐπρίατο. οὐκοῦν ὁ μὲν Λυδὸς δικαίως πράγματα εἶχεν αὐτὸς ἐπιθυμήσας, ἐγὼ δὲ οὐκ ἐπιθυμῶν πράγματα ἔχω δἰ οὐδὲν ἕτερον ὑπὸ ἀνθρώπων ἀδυνάτων καὶ φθονερῶν ἢ ὅτι δοκῶ στέργειν ὑμᾶς καὶ τὰ μὲν εὖ πεποίηκα τὴν πατρίδα, ταῖς πρώταις ἴσην αὐτὴν ἀποδείξας [2] τιμῆς ἕνεκα, τὸ δὲ ποιήσω θεοῦ διδόντος. καὶ τοῦτο εἶπον οὐκ ἀλαζονευόμενος ἄλλως, ῾αὐτοὶ γὰρ ἴστε οὐδεπώποτε ὑπὲρ τούτων μνησθέντα με ἐν τοσούτοις λόγοις, οὓς εἴρηκα ἐν ὑμῖν̓ ἀλλ̓ ἀμυνόμενος τοὺς ἐμοὶ καὶ ὑμῖν βασκαίνοντας, ἵνα, ἐὰν μὲν δυνατὸν ᾖ, διαρραγῶσιν, ὃ τῇ πόλει πάσῃ βέλτιστόν ἐστιν: εἰ δὲ μή, ἀλλ̓ οὖν ὀδυνηθῶσιν. ὅτι δὲ οἱ αὐτοὶ πρὸς ἐμὲ ἀηδῶς ἔχουσι καὶ πρὸς τὴν πόλιν αὐτοὶ μάρτυρές ἐστε, ἐὰν θέλητε μεμνῆσθαι καὶ τῶν φιλούντων ὑμᾶς καὶ τῶν μισούντων. καίτοι ἐπιεικέστερον ἐμοὶ χρῶνται ἢ ὑμῖν. ἐμοῦ μὲν γὰρ ἐνθάδε κατηγοροῦσιν, ὑμῶν δὲ ἐπὶ τοῦ βήματος. ἐὰν οὖν Ἑλληνικοῖς, ὥσπερ εἴωθα, φαίνωμαι [3] παραδείγμασι χρώμενος, μὴ καταγελάσητε. οὐ γὰρ καταφρονῶ τῆς πατρίδος, οὐδὲ ἀδυνάτους ὑμᾶς νομίζω αὐτοὺς συνιέναι τὰ τοιαῦτα, οὐδὲ ἀπαίδευτον νομίζω οὔτε τὸν δῆμον οὔτε τὴν βουλήν. μάλιστα μὲν οὖν ὑμᾶς βούλομαι τὸ ἦθος Ἑλληνικὸν ἔχειν καὶ μήτε ἀχαρίστους μήτε ἀξυνέτους εἶναι: εἰ δὲ μή, λόγων γε τοιούτων ἀκούειν οὐ χεῖρόν ἐστιν, ἐξ ὧν μοι δοκεῖτε καὶ τοῖς ἤθεσιν ἀμείνους ἂν [4] γενέσθαι. τί δὴ οὖν τὸ παράδειγμα; ἦν τις ἄνθρωπος ἐν Θήβαις Ἐπαμεινώνδας λεγόμενος: οὗτος ἐφίλει τὴν πατρίδα πάντων μάλιστα: καιρῶν δὲ ἐπιλαβόμενος, οἷοι τότε ἦσαν, πολλὰ καὶ μεγάλα [p. 64] εὐεργέτησεν. ἀντὶ γὰρ δειλῶν καὶ ἀδυνάτων καὶ ἄλλοις ὑπακουόντων πρωτεύειν ἐποίησεν ἐν τοῖς Ἕλλησι καὶ τῆς ἡγεμονίας ἀντιποιεῖσθαι. τότε μὲν γὰρ ταῦτα ἦν δυνατά, νῦν δ̓ ἕτεροι γεγόνασιν οἱ καιροί: πλὴν τά γε τῆς εὐνοίας καὶ τῆς προθυμίας ἀεί ποτε ὅμοια. οἱ γὰρ προδόται καὶ συκοφάνται καὶ πάντα πράττοντες κατὰ τῶν πολιτῶν καὶ τότε ἦσαν ἐν ταῖς πόλεσι: καὶ μὴν φιλοῦντες τὰς πατρίδας καὶ τοὺς πολίτας τοὺς αὑτῶν μηδὲν κακὸν πάσχειν ἐθέλοντες καὶ τὰς πατρίδας αὔξειν φιλοτιμούμενοι τότε μὲν πολλοὶ καὶ μεγάλα πράττοντες καὶ ἐλάττω ποιεῖν ἀγαθὰ [5] δυνάμενοι. ὁ δ̓ οὖν Ἐπαμεινώνδας ἐκεῖνος ὑπὸ τῶν ἀνομοίων ἐμισεῖτο καί τινες ἦσαν οἱ διαβάλλοντες αὐτόν, ὁ δὲ δῆμος, ὡς ἂν δῆμος, ἠγνόει καὶ ἀνεπείθετο. καί ποτε τῶν ἀπεγνωσμένων τις καὶ ἀτίμων καὶ ὅτε ἐδούλευεν ἡ πόλις καὶ ἐτυραννεῖτο πάντα κατ̓ αὐτῆς πεποιηκὼς ἐν ἐκκλησίᾳ τὸν Ἐπαμεινώνδαν ἐλοιδόρει, καὶ πολλὰ καὶ χαλεπὰ ἔλεγε: πᾶς γὰρ ὁ ψευδόμενος οὐχ ὅ,τι ἀληθὲς εἴπῃ ζητεῖ, μηδέν γε ἀληθὲς λέγειν δυνάμενος, ἀλλ̓ εἴ τι χαλεπόν. καὶ αὐτὸς ἐπαναστὰς περὶ μὲν τῶν ἄλλων οὐκ εἶπεν οὐδ̓ ἀπελογήθη πρὸς οὐδέν, μόνον δὲ πρὸς ἐκεῖνον, τῇ δ̓ αὑτοῦ φωνῇ βοιωτιάζων Ἀλλά τοι Δαμάτηρ, ἔφη, κεχολωμένα γένοιτο. οἱ δὲ Θηβαῖοι ἀκούσαντες ἥσθησαν καὶ ἐγέλασαν εἰκότως, ἀναμνησθέντες οἶμαι τῆς ἐκείνου πρὸς τὸν δῆμον εὐνοίας καὶ τοῦ λοιδοροῦντος [6] τῆς συκοφαντίας. ἐγὼ μὲν οὖν εἴ τις λέγοι πρὸς ἐμὲ ἀνάξιον ἐμοῦ εἴτε ἄντικρυς εἴτε καὶ μετὰ σχήματος, ἵνα δοκῇ ῥήτωρ, καὶ ταῦτα οὐκ ὢν εὐσχήμων αὐτός, ἀποκρινοῦμαι αὐτῷ τὴν τοῦ Ἐπαμεινώνδου ἀπόκρισιν. εὖ δ̓ ἴστε ὅτι ταῦτα ποιοῦσι καὶ λέγουσι βαρυνόμενοι τὴν ἐμὴν ἐπιδημίαν δἰ ἄλλο μὲν οὐδέν: οὔτε γὰρ ἐνεδρεύω τινὰ τῶν πολιτῶν οὔτ̓ ἀργύριον λαμβάνω παρά τινος οὔτε δασμολογεῖν ἕτοιμός εἰμι τὴν χώραν τὴν ὑμετέραν οὔτ̓ ἐν τῇ ἀγορᾷ φαίνομαί τινι ὀχληρός: οὐ γάρ εἰμι ῥήτωρ: οὐδὲ εἶπον [p. 65] ὑπὲρ οὐδενὸς ἢ ἑνὸς ἀνθρώπου δυστυχοῦς, ὃν ἐκώλυσα ὑπὸ τῶν συγγενῶν καὶ τῶν ἐπιτρόπων διασπασθῆναι, πρότερον μὲν αὐτοῦ τὰ γράμματα ὑφῃρημένων καὶ πολλὰ τῆς οὐσίας διηρπακότων, [7] ὕστερον δὲ καταψευδομαρτυρούντων: ἄλλην δὲ οὐδεμίαν εἴρηκα δίκην, ὥστε δἰ οὐδὲν οὐδενὶ βαρύς εἰμι. ἀλλ̓ ἵνα, ἐάν ποτε γένηται καιρὸς οἷον εὔχονταί τινες, ὅμοιος τῷ πρότερον, οἷος οὐκ ἔσται: πλὴν εἰ γένοιτο, ἵνα μὴ παρῶ τῷ δήμῳ μηδὲ ἕξουσιν οἱ συκοφαντούμενοι τὸν παραιτούμενον ἢ συναλγοῦντα. καὶ διὰ τοῦτο δυσκόλως ἐμὲ φέρει τις ἐπιδημοῦντα. καὶ γὰρ εἰ πλείους ἦσαν, ὥσπερ εἰσίν, οὐδεὶς ἐμοῦ φήσει μᾶλλον. ἐγὼ δὲ ἔχω παρρησίαν πρὸς ὑμᾶς ὅσην οὐδείς. τῆς μὲν γὰρ εὐτυχίας τῆς ἐμαυτοῦ παρεχώρησα [8] ὑμῖν, τῆς δὲ δυστυχίας τῆς ὑμετέρας μετέλαβον. καὶ νῦν δεῖ με ἀποδημεῖν, οὐχ ὡς πρότερον ἀλύπως, πάντων με ἀγαπώντων καὶ θαυμαζόντων, ἀλλὰ μετ̓ ἔχθρας τινῶν: ἐπεὶ αὐτός γε οὐδὲν ἔπαθον κακόν: οὐ γὰρ πώποτ̓ ἐμὰς βοῦς ἤλασαν οὐδὲ μὲν ἵππους. οὐ μέντοι θαυμάζω τὰ παρόντα πράγματα: ἐπεὶ καὶ Σωκράτης ἐκεῖνος, οὗ μέμνημαι πολλάκις, ἐν μὲν τῇ τυραννίδι τῶν τριάκοντα ἔπραττε πάντα ὑπὲρ τοῦ δήμου καὶ τῶν κακῶν οὐδενὸς ἐκοινώνησεν, ἀλλὰ καὶ πεμφθεὶς ὑπ̓ αὐτῶν ἐπὶ Λέοντα τὸν Σαλαμίνιον οὐχ ὑπήκουσε, καὶ τοῖς τυράννοις ἄντικρυς ἐλοιδορεῖτο, λέγων ὁμοίους εἶναι τοῖς πονηροῖς βουκόλοις, οἳ παραλαβόντες ἰσχυρὰς [9] τὰς βοῦς καὶ πολλάς, ὀλίγας καὶ ἀσθενεστέρας ποιοῦσιν. ἀλλ̓ ὅμως ὑπὸ τοῦ δήμου, δἰ ὃν ἐκινδύνευεν, ὕστερον εὖ πράττοντος διαβληθεὶς ὑπὸ συκοφαντῶν τινων ἀπέθανεν. ἦν δὲ ὁ κατήγορος Μέλητος, βδελυρὸς ἄνθρωπος καὶ συκοφάντης. Ἀδικεῖ, φησί, Σωκράτης, τοὺς νέους διαφθείρων καὶ οὓς μὲν ἡ πόλις θεοὺς τιμᾷ μὴ τιμῶν, ἕτερα δὲ εἰσάγων καινὰ δαιμόνια: σχεδὸν αὐτὰ [p. 66] [10] τἀναντία οἷς ἐποίει Σωκράτης. ἐτίμα τε γὰρ τοὺς θεοὺς ὡς οὐδεὶς ἄλλος καὶ παιᾶνα ἐποίησεν εἰς τὸν Ἀπόλλω καὶ τὴν Ἄρτεμιν, τοῦτον ὃν ἐγὼ νῦν ᾄδω, καὶ τοὺς νέους ἐκώλυε διαφθείρεσθαι οὐ μόνον, ἀλλὰ καὶ τοὺς πρεσβυτέρους ὀνειδίζων καὶ προφέρων αὐτοῖς, εἴ τις ἄπληστος ἢ ἀκόλαστος ἢ τὰ τῆς πόλεως ἠργολάβει, τοὺς μὲν ἀπολύων ἐπ̓ ἀργυρίῳ, τοὺς δὲ συκοφαντῶν, τοὺς δὲ νησιώτας τοὺς ταλαιπώρους λεηλατῶν ἐπὶ προφάσει φόρων ἢ καταλογῇ στρατιωτῶν, ὥσπερ ἔνιοι ποιοῦσι παῤ ἡμῖν. [11] διὰ ταῦτα μισοῦντες αὐτὸν ἔφασαν διαφθείρειν τοὺς νέους. ἡ δ̓ ἐμὴ γραφὴ μείζων καὶ γενναιοτέρα σχεδὸν ἦν, κρυφαία τις, ὡς ἔοικεν: Ἀδικεῖ Δίων, τοὺς μὲν θεοὺς μὴ τιμῶν μήτ̓ ἐν θυσίαις μήτ̓ ἐν ὕμνοις, καταλύων τὰς πατρίους ἑορτάς, ἀναπείσας δὲ ἡγεμόνα πονηρὸν ὥστε τὸν μὲν δῆμον βασανίσαι καὶ ἐξελάσαι ὅσους ἂν δύνηται πλείστους, ἐνίους δὲ καὶ ἀποκτεῖναι, παρασχὼν ἀνάγκην αὐτοῖς ἑκουσίως ἀποθανεῖν διὰ τὸ μὴ δύνασθαι πρεσβύτας ὄντας φυγεῖν μηδὲ ὑπομένειν καταλιπεῖν τὴν πατρίδα: συμπράττων δὲ καὶ νῦν ἅπαντα: τῷ τυραννήσαντι τοῦ ἔθνους, καὶ ὅπως ἐκεῖνος καλῶς ἀγωνιεῖται καὶ κατὰ κράτος παραλήψεται τὰς πόλεις καὶ τοὺς δήμους κατασκευάζων, ὅσον ἐστὶν ἐπ̓ αὐτῷ κατασκευάζειν: [12] διαφθείρων δὲ καὶ τὸν δῆμον αὐτὸς ἐφιστάμενος κατήγορος καὶ τοῖς αὑτοῦ ῥήμασι καὶ τῇ γλώττῃ παρανομῶν εἰς τοὺς πολίτας, εἰς τοὺς δημότας, καὶ πολλὰ ἕτερα ποιῶν, ἅ αἰσχύνομαι καθ̓ ἕκαστον λέγειν: πονηρὸν δὲ παράδειγμα παρέχων ἑαυτὸν καὶ νεωτέροις καὶ πρεσβυτέροις ἀπονίας καὶ τρυφῆς καὶ ἀπιστίας: δεκάζων δὲ τὸ πλῆθος, ἵνα μηδεὶς αὐτῷ προφέρῃ τὰ τότε πραχθέντα, ἀλλὰ τοῦ μίσους καὶ τῆς ἐπιβουλῆς λήθην τινὰ ποιήσωνται. φέρε δὴ πρὸς ταῦτα ἀπολογήσομαι, ὦ ἄνδρες Προυσαεῖς, κἂν δοκῇ ὑμῖν ἀκούσασι, κατεψηφίσασθέ μου: καὶ γὰρ τοῦ Σωκράτους οἱ Ἀθηναῖοι ἀκούσαντες κατεψηφίσαντο. [p. 67]

СОРОК ЧЕТВЕРТОЕ ВЫСТУПЛЕНИЕ: ДРУЖЕСКОЕ ОБРАЩЕНИЕ К ЕГО РОДНОЙ СТРАНЕ По ПОВОДУ ПРЕДЛОЖЕНИЯ ЕМУ ПОЧЕСТЕЙ

ΦΙΛΟΦΡΟΝΗΤΙΚΟΣ ΠΡΟΣ ΤΗΝ ΠΑΤΡΙΔΑ ΕΙΣΗΓΟΥΜΕΝΗΝ ΑΥΤΩΙ ΤΙΜΑΣ.

Ἐμοί, ὦ ἄνδρες πολῖται, οὔτε ὄψις ἡδίων ἐστὶ τῆς ὑμετέρας οὔτε φωνὴ προσφιλεστέρα οὔτε τιμαὶ μείζους τῶν ἐνθάδε οὔτε ἔπαινος λαμπρότερος ἢ ὁ παῤ ὑμῶν: οὐδ̓ ἂν ξύμπαντες οἱ Ἕλληνες, πρὸς δὲ αὐτοῖς ὁ Ῥωμαίων δῆμος ἐμὲ θαυμάζωσι καὶ ἐπαινῶσιν, οὐκ ἂν οὕτως τοῦτο εὐφράναι τὴν ἐμὴν διάνοιαν. τῷ γὰρ ὄντι πολλὰ σοφὰ καὶ θεῖα εἰρηκὼς Ὅμηρος οὐδὲν σοφώτερον ἔφη τούτου τοῦ ἔπους οὐδὲ ἀληθέστερον ,ὣς οὐδὲν γλύκιον ἧς πατρίδος.῾ [2] εὖ μέντοι ἐπίστασθε ὅτι τὰς τιμὰς ἔχω πάσας, καὶ ὅσας νῦν εἰσηγεῖσθε καὶ εἴ τινες ἄλλαι εἰσίν, ἐν τῇ ὑμετέρᾳ εὐνοίᾳ καὶ φιλίᾳ καὶ οὐδενὸς ἄλλου ἐγὼ δέομαι. τοῦτο γὰρ ἀνθρώπῳ ἱκανώτατον ἐπιεικεῖ, τὸ ἀγαπᾶσθαι ὑπὸ τῶν αὑτοῦ πολιτῶν, καὶ ὁ τοῦτο ἔχων τί ἂν ἔτι προσδέοιτο εἰκόνων ἢ κηρυγμάτων ἢ κηρυγμάτων ἢ προεδριῶν; ἀλλ̓ οὐδὲ ,χρυσοῦς σφυρήλατος᾿ ἱστάμενος ἐν τοῖς ἐπιφανεστάτοις ἱεροῖς. ἓν γὰρ ῥῆμα πλείονος ἄξιον ἀπ̓ εὐνοίας ῥηθὲν καὶ φιλίας ἢ τὸ ξύμπαν ἐν ἀνθρώποις χρυσίον καὶ στέφανοι καὶ τὰ ἄλλα, [3] ὅσα δοκεῖ λαμπρά: ὥστε μοι πειθόμενοι οὕτω ποιεῖτε. εἰ δὲ ἄρα καὶ τοιαύτας τινὰς δεῖ με τιμὰς ἔχειν, πολλαί μοι καὶ ἄλλαι εἰσὶ παῤ ὑμῖν, τοῦτο μὲν αἱ τοῦ πατρὸς τοῦ ἐμοῦ, ὅσαις ἐκεῖνον ἐτιμήσατε, ὡς ἄνδρα ἀγαθὸν καὶ ὅσον ἔζη χρόνον δικαίως προεστῶτα τῆσδε τῆς πόλεως, τοῦτο δὲ τῆς μητρός, ἧς ὑμεῖς ἱδρύσασθε καὶ [4] ἄγαλμα καὶ ἱερόν, τοῦτο δὲ αἱ τῶν πάππων καὶ αἱ τῶν ἄλλων προγόνων, ἔτι δὲ αἱ τῶν ἀδελφῶν καὶ τῶν ἄλλων συγγενῶν. καὶ γὰρ ἀνδριάντας πολλοὺς καὶ ταφὰς δημοσίας καὶ ἀγῶνας ἐπιταφίους καὶ ἄλλα πολλὰ καὶ τίμια, ἃ ἐκείνοις παρὰ τῆσδε τῆς πόλεως γέγονεν, ὧν οὐδενὸς ἐγὼ ἐπιλέλησμαι, ἀλλὰ ἐπίσταμαι πάντα ὡς οἷόν τε μάλιστα, καὶ οἶμαι τὰς ὑπὲρ τούτων χάριτας [p. 68] αὐτὸς ὑμῖν ὀφείλειν, καὶ εὔχομαι τοῖς θεοῖς ἱκανὸς γενέσθαι ἀποτίνειν. πολλοῦ μὲν γὰρ ἐπίσταμαι κἀκείνους γενομένους ἀξίους καὶ δικαίως ἁπάντων τυχόντας, ὅμως δὲ ἐν ἅπασιν ὑπερέβαλεν ἡ πόλις. καὶ γὰρ ὅσα οὐκ ἐδυνήθησαν βουληθέντες διὰ τύχην τινά, [5] καὶ τούτων αὐτοῖς χάριν ἀπεδίδου ἡ πατρίς. ὁ γοῦν πάππος ὁ ἐμός, εἰ ἐπὶ πλέον ἀπώνατο τῆς φιλίας τοῦ τότε αὐτοκράτορος, ἀλλὰ μὴ βραχὺς παντελῶς ἐγένετο ὁ χρόνος, διενοεῖτο, ὥς φασιν, ἐλευθερίαν τῇ πόλει λαβεῖν καὶ ἤδη περὶ τούτου πεποίητο τὸν λόγον. οὐ δεῖ δὲ ἀπελπίζειν, ἕως ἂν ἀγαθοὺς καὶ φιλοτίμους ἄνδρας ἡ πόλις φέρῃ ὁποίους καὶ τοὺς νῦν. ἐγὼ γὰρ ἐν πολλαῖς γεγονὼς πόλεσιν οὐκ οἶδα βελτίους ἄνδρας τῶν παῤ ὑμῖν. ἔλεγον δ̓ ἄν ἐπὶ πλέον καθ̓ ἕκαστον, εἰ μὴ σχεδὸν ἅπαντας συγγενεῖς ὄντας ὤκνουν ἐπαινεῖν, καὶ ὥσπερ ἔρανόν τινα ἀποδιδοὺς τῶν εἰς [6] ἐμαυτὸν ἕνεκα τιμῶν. ἠκροασάμην γὰρ δὴ καὶ τούτων καίτοι σφόδρα αἰδούμενος ὅμως διὰ τοὺς λέγοντος αὐτούς, ἀγάμενος τῶν ἀνδρῶν τό τε ἄφθονον καὶ τὴν προθυμίαν, ἔτι δὲ τὴν περὶ τὸ εἰπεῖν δύναμιν. οὐ δὴ θαυμαστόν, εἰ ἐγὼ πατρίδα τοιαύτην οὕτω σφόδρα ἠγάπηκα ὥστε οὔτ̓ ἄν Ἀθήνας οὔτε Ἄργος οὔτε Λακεδαίμονα, αἵπερ εἰσὶ πρῶται καὶ ἐνδοξόταται τῶν Ἑλληνίδων, εἱλόμην ἂν εἶναί μοι πατρίδας πρὸ ταύτης: καὶ τοῦτο ἔργῳ ἐδήλωσα. πολλῶν γὰρ πολλαχῇ παρακαλούντων με καὶ μένειν καὶ προΐστασθαι τῶν κοινῶν οὐ νῦν μόνον, ἀλλὰ καὶ πρότερον, ὅτε ἤμην φυγάς ῾καὶ ψηφίσματα ἔπεμψάν τινες πρὸς τὸν αὐτοκράτορα χάριν εἰδότες τῆς εἰς ἐμὲ τιμῆς᾿, οὐδὲ πώποτε ἄχρι λόγου τὸ τοιοῦτον ὑπεσχόμην, ἀλλ̓ οἰδ̓ οἰκίαν ἢ χωρίον ἐκτησάμην παῤ ἑτέροις, [7] ὡς μηδὲν ᾖ μοι σημεῖον ἀλλαχοῦ πατρίδος. καὶ γὰρ ἄν εἴη δεινόν, εἰ οἱ ἄνθρωποι ἀδικώτεροι ἔσονται τῶν μελιττῶν. οὐδέποτε γὰρ ἐκείνων μία καταλιποῦσα τὸ αὑτῆς σμῆνος εἰς ἕτερον μετέστη τὸ μεῖζον ἢ μᾶλλον εὐθενοῦν, ἀλλὰ τὸν ἴδιον ἑσμὸν πληροῖ τε καὶ αὔξει, κἂν ψυχρότερον ᾖ τὸ χωρίον καὶ αἱ νομαὶ χείρους καὶ ἡ δρόσος ἐλάττων κἂν δυσκολώτερον τὸ ἔργον τὸ περὶ τὰ κηρία κἂν [p. 69] ὁ γεωργὸς ἀμελέστερος. οὕτως δὲ ἄγαν αὐτάς φασι φιλεῖν ἀλλήλας καὶ τὸ ἴδιον σμῆνος ἑκάστην, ὥστε ἐπειδὰν ἔξω ὑπὸ χειμῶνος ἀποληφθῶσι πολλοῦ γενομένου πνεύματος, λίθον εἰς τοὺς πόδας ἑκάστη λαβοῦσα ὥσπερ ἕρμα οὕτως πέτονται, ὅπως μὴ παρενεχθῶσιν ὑπὸ τοῦ πνεύματος μηδὲ τοῦ σμήνους διαμάρτωσιν. [8] ὅταν δὲ δὴ καὶ πρόθυμον οὕτως καὶ ἀγαθὴν ἔχῃ τις πατρίδα, πῶς οὐ χρὴ πάντα τἄλλα περὶ ἐλάττονος ποιεῖσθαι ταύτης; ἃ ἐγὼ λογιζόμενος χαίρω, ὁρῶν καὶ τὸν υἱέα τὸν ἐμαυτοῦ καὶ τὸν ἀδελφιδοῦν καὶ τοὺς ἄλλους νεανίσκους ῾πολλοὺς δὲ ὁρῶ σὺν θεῷ καὶ ἅπαντας ἀγαθῶν γονέων καὶ τό γε εἶδος ἀγαθοῖς ὁμοίους᾿ οὕτως διανοουμένους ὡς φιλονικήσοντας ἀλλήλοις ἄνευ φθόνου καὶ ζηλοτυπίας καὶ τοῖς ἄλλοις ἀνθρώποις ὑπὲρ ἀρετῆς καὶ εὐδοξίας τῆς τε αὑτῶν καὶ τῆς πατρίδος καὶ ὅπως πρωτεύσῃ ἕκαστος ἐν τῇ πατρίδι τῷ δίκαιός τε εἶναι καὶ φιλόπολις καὶ μὴ ἀδύνατος ἀγαθόν [9] τι ποιεῖν καὶ αὔξειν τὴν πατρίδα. εὖ γὰρ ἴστε ὅτι οὐ μεγίστη τῶν πόλεων οὖσα οὐδὲ πλεῖστον χρόνον οἰκουμένη πολλῶν γνωριμωτέρα ἐστὶ καὶ παρὰ τοῖς ἄλλοις ἀνθρώποις, καὶ σχεδόν τι πρὸς ἅπαντας ἀγωνιουμένους τοὺς Ἕλληνας πάλαι παρέχει τοὺς αὑτῆς πολίτας οὐκ ἐν τοῖς ὑστάτοις οὐδ̓ ἐν τοῖς τρίτοις ἢ δευτέροις ἀριθμουμένους. λέγω δὲ οὐχ ὑπὲρ ἐμαυτοῦ τοῦτον ἐγὼ τὸν λόγον, ἀλλὰ ὑπὲρ τῶν ἄλλων, ὧν οἱ μὲν ἀποδημήσαντες καὶ πλείοσι φανεροὶ γενόμενοι φανερὰν τὴν δόξαν ἐκτήσαντο, οἱ δὲ ἐνθάδε πολιτευόμενοι καὶ μένοντες οὐδὲν χείρους ἐκείνων εἰσὶν οὔτε περὶ τοὺς [10] λόγους οὔτε περὶ τὰ ἔργα. ὁρῶ δὲ οὐ μόνον ἀπὸ λόγων, ἀλλὰ καὶ ἀπὸ φιλοσοφίας ἄνδρας ἀγαθοὺς καὶ ἀξιολόγους γιγνομένους ἐν τῇ πόλει: ὑπὲρ ὧν ἐγὼ καὶ ἰδίᾳ τοὺς νέους καὶ κοινῇ, ὅταν ᾖ καιρός, οὐκ ὀκνήσω παρακαλεῖν. καὶ τὸν δῆμον ὑμᾶς ἀξιῶ, ἃ μὲν ἔστι παρὰ τῶν κρατούντων, ταῦτα ἐλπίζειν ὡς ἐσόμενα καὶ εὔχεσθαι συμβαίνειν τινὰ τιμὴν ἢ δόξαν ἢ εὐπορίαν χρημάτων: ἃ δὲ ἔστι παῤ αὐτῶν, ἔχειν, εὐταξίᾳ τῶν ἄλλων δήμων διαφέροντας, αἰδοῖ, τῷ πείθεσθαι τοῖς ἀγαθοῖς ἀνδράσι, φιλεργίᾳ, σωφροσύνῃ τῇ περὶ τὸν καθ̓ ἡμέραν βίον, τῷ μήτε τῶν σωμάτων ἀμελεῖν μήτε τῆς ψυχῆς, καθ̓ ὅσον ἑκάστῳ σχολὴν δίδωσι τὰ αὑτοῦ πράγματα, [p. 70] τῷ προθύμως ἐκτρέφειν τέκνα καὶ παιδεύειν, τῷ παρέχειν Ἑλληνικὴν τῷ ὄντι καὶ ἀθόρυβον καὶ καθεστῶσαν τὴν πόλιν καὶ τὸ δριμὺ καὶ τὸ ἀνδρεῖον τῆς φύσεως καὶ τὴν σύνεσιν ἐπὶ τὰ μείζω καὶ καλλίω τρέπειν, διχοφροσύνης δὲ καὶ ταραχῆς καὶ τοῦ προσκρούειν [11] ἀλλήλοις ὡς οἷόν τε ἀπέχεσθαι. ἔστι γάρ, ὦ ἄνδρες, καὶ δήμου παιδεία καὶ πόλεως ἦθος φιλόσοφον καὶ ἐπιεικές. καὶ οὐ μόνον Λακεδαιμονίοις οὐδὲ Ἀθηναίοις τὸ παλαιὸν καὶ ἄλλοις τισὶ συνέβη διὰ τὸ κοσμίως πολιτεύεσθαι μεγάλας καὶ ἐπιφανεῖς καὶ ἐκ πάνυ μικρῶν καὶ ἀσθενῶν ἀποδεῖξαι τὰς πόλεις, ἀλλὰ καὶ τῶν νῦν ἔξεστι τὸ τοιοῦτον τοῖς βουλομένοις. ταῦτα γὰρ ὑμᾶς ἐπιτηδεύοντας πλέον ὀνήσει καὶ τοῦ πλήθους τῶν βουλευτῶν καὶ τοῦ παῤ ὑμῖν τὰ πράγματα ἄγεσθαι καὶ τοῦ πρόσοδόν τινα χρημάτων ἔξωθεν ὑμῖν ὑπάρξαι καὶ τῆς ἐλευθερίας αὐτῆς, ἐὰν ἄρα [12] καὶ τούτου τύχητέ ποτε. εὖ γὰρ ἴστε ὅτι τὴν μὲν λεγομένην ἐλευθερίαν καὶ τὸ ὄνομα τοῦθ̓, ὃ παρὰ τῶν κρατούντων καὶ δυναμένων γίγνεται, ἐνίοτε οὐ δυνατὸν κτήσασθαι: τὴν δὲ ἀληθῆ ἐλευθερίαν καὶ ἔργῳ περιγιγνομένην τοῖς ἀνθρώποις καὶ ἀνὴρ καὶ πόλις ἑκάστη παῤ αὑτῆς λαμβάνει, μεγαλοφρόνως καὶ μὴ ταπεινῶς μηδ̓ ἀνελευθέρως διοικοῦσα τὸ καθ̓ αὑτήν. ἵνα δὲ καὶ ἀλλαχόθεν εἰδῆτε τὴν ἐμὴν γνώμην, ἀναγνώσομαι ὑμῖν ἐπιστολὴν ἥν τε αὐτὸς ἐπέστειλα τῷ αὐτοκράτορι, ὅτε ἐκλήθην, ὅτι ἐν ἐκείνῃ παρεκάλουν ἀφεθῆναι πρὸς ὑμᾶς, καὶ ἣν ἐκεῖνος ἀντέγραψεν.

СОРОК ПЯТАЯ РЕЧЬ: В ЗАЩИТУ СВОИХ ОТНОШЕНИЙ С РОДНЫМ ГОРОДОМ

ΑΠΟΛΟΓΙΣΜΟΣ ΟΠΩΣ ΕΣΧΗΚΕ ΠΡΟΣ ΤΗΝ ΠΑΤΡΙΔΑ.

Ἄνδρες πολῖται, βούλομαι ὑμῖν ἀποδοῦναι λόγον τῆς ἐπιδημίας ταύτης, ἐπειδὴ καὶ βραχὺν οἴομαι τὸν λοιπὸν ἔσεσθαί μοι χρόνον. τὴν μὲν γὰρ φυγὴν ὅπως διήνεγκα, μὴ φίλων ἐρημίας [p. 71] ἡττηθείς, μὴ χρημάτων ἀπορίας, μὴ σώματος ἀσθενείας, πρὸς δὲ τούτοις ἅπασιν ἐχθρὸν ἀνεχόμενος οὐ τὸν δεῖνα οὐδὲ τὸν δεῖνα τῶν ἴσων τινὰ καὶ τῶν ὁμοίων ἐνίοτε φθεγγομένων, ἀλλὰ τὸν ἰσχυρότατον καὶ βαρύτατον καὶ δεσπότην ὀνομαζόμενον καὶ θεὸν παρὰ πᾶσιν Ἕλλησι καὶ βαρβάροις, τὸ δὲ ἀληθὲς ὄντα δαίμονα πονηρόν, καὶ ταῦτα οὐ θωπεύων αὐτὸν οὐδὲ τὴν ἔχθραν παραιτούμενος, ἀλλὰ ἐρεθίζων ἄντικρυς καὶ τὰ προσόντα κακὰ μὰ Δἴ οὐ μέλλων νῦν ἐρεῖν ἢ γράψειν, ἀλλὰ εἰρηκὼς ἤδη καὶ γεγραφώς, καὶ τούτων πανταχῇ τῶν λόγων καὶ τῶν γραμμάτων ὄντων, οὐχ ὑπὸ μανίας καὶ ἀπονοίας ταῦτα πράττειν ἐπαιρόμενος, ἀλλὰ κρείττονι πεποιθὼς δυνάμει καὶ βοηθείᾳ τῇ παρὰ τῶν θεῶν, ἧς καταφρονοῦσιν [2] οἱ πολλοὶ καὶ ἀνωφελῆ νομίζουσιν. τὸ δὲ περὶ τούτων καθ̓ ἕκαστον λέγειν ἡγοῦμαι εἶναι περιττόν. παῤ ἄλλοις γὰρ μᾶλλον γιγνώσκεται ταῦτα καὶ τυγχάνει δόξης καὶ τιμῆς τῆς προσηκούσης. παῤ ὑμῖν δὲ ἂν διεξίω τὸν τῆς φυγῆς χρόνον, οὐκ ὀδύρεσθαί με φήσει τις, πολὺ δὲ μᾶλλον ἀλαζονεύεσθαι. τελευτήσαντος δὲ ἐκείνου καὶ τῆς μεταβολῆς γενομένης ἀνῄειν μὲν πρὸς τὸν βέλτιστον Νέρβαν. ὑπὸ δὲ νόσου χαλεπῆς κατασχεθεὶς ὅλον ἐκεῖνον ἐζημιώθην τὸν καιρόν, ἀφαιρεθεὶς αὐτοκράτορος φιλανθρώπου κἀμὲ ἀγαπῶντος καὶ πάλαι φίλου. καὶ ὀμνύω τοὺς θεοὺς ὑμῖν ἅπαντας, οὐκ ἐφ̓ οἷς ἂν εἰς ἐμαυτὸν ἢ τῶν ἐμῶν τινα ἔλαβον, οὐκ ἐπὶ τούτοις ἄχθομαι διαμαρτών, ἀλλ̓ ἐφ̓ οἷς ὑμῖν καὶ δημοσίᾳ τῇ πόλει παρασχεῖν ἐδυνάμην, ταύτην ἐγὼ μεγάλην ἀριθμῶ βλάβην [3] καὶ ζημίαν. ὧν γὰρ νῦν ἐτύχομεν, τότε ἐξῆν ταῦτα ἔχειν καὶ τῷ παρόντι καιρῷ πρὸς ἑτέρας κεχρῆσθαι δωρεάς. ἐπεὶ δ̓ οὖν ὑπῆρξε παρὰ τούτου φιλανθρωπία καὶ σπουδὴ τοσαύτη περὶ ἡμᾶς ὅσην ἐπίστανται μὲν οἱ παρατυχόντες, ἐγὼ δὲ ἂν λέγω νῦν, σφόδρα λυπήσω τινάς: ἴσως δὲ οὐδὲ φανεῖται πιστὸς ὁ λόγος τὸ τηλικαύτης τιμῆς τυγχάνοντα καὶ συνηθείας καὶ φιλίας ἅπαντα ταῦτα ἐᾶσαι καὶ παριδεῖν, ἐπιθυμήσαντα τῆς ἐνταῦθα ταραχῆς καὶ τῆς ἀσχολίας, ἵνα μηδὲν εἴπω πλέον: ὅμως δ̓ εἰς οὐδὲν τῶν ἰδίων [p. 72] κατεθέμην τὸν καιρὸν ἐκεῖνον οὐδὲ τὴν τοῦ κρατοῦντος εὔνοιαν οὐδὲ ἀπὸ μέρους, οἷον τὰ τῆς οὐσίας ἐπανορθώσας διεφθαρμένης ἢ προσλαβών τινα ἀρχὴν ἢ δύναμιν, ἀλλ̓ ἅπαν ὅσον ποτὲ ἦν εἰς [4] ὑμᾶς ἔτρεψα καὶ μόνον εἶδον τὸ τῆς πόλεως. ταῦτα δὲ εἰ μέν ἐστι χρήσιμα καὶ μεγάλα, ἢ μὴ πολλοῖς ὑπάρξαντα ἑτέροις ἀλλ̓ ἢ μιᾷ πόλει, καὶ ταύτῃ σχεδόν τι τῶν ἐλλογιμωτάτων κατὰ τὴν Ἀσίαν καὶ τηλικοῦτον ἐχούσῃ δίκαιον πρὸς τὸν αὐτοκράτορα, τοῦ θεοῦ παῤ ἐκείνοις μαντευσαμένου καὶ προειπόντος τὴν ἡγεμονίαν αὐτῷ καὶ πρώτου πάντων ἐκείνου φανερῶς αὐτὸν ἀποδείξαντος τῶν ὅλων κύριον: οὐ λέγω τοιοῦτον οὐδέν. ὅτι δ̓ ὑμεῖς μάλιστα τούτου ἐπεθυμεῖτε, καὶ χρόνος ἦν πολύς, ὃν ἠλπίζετε, ἐξηπάτησθε, τοῖς ὑποσχομένοις μόνον τῶν ἰδιωτῶν ῾οὐ γὰρ δὴ τῶν ἡγεμόνων οὐδεὶς οὔτε προσεδόκησε πώποτε οὔτε ὑπέσχετὀ τιμὰς ὑπερβαλλούσας ἐδίδοτε πρὸ πολλοῦ τῆς πόλεως ἀπαντῶντες πανδημεὶ ἢ [5] περιμένοντες ἐν ἑτέραις πόλεσι: τοῦτο ἴσως ἐννοεῖν ἄξιον. καίτοι σμικρῶν γενομένων καὶ οὐδενὸς ἀξίων, τὸν ἄνδρα τὸν γενναῖον καὶ μὴ φθόνου καὶ βασκανίας ἥττονα τότε ἐχρῆν λέγειν ὅτι μαίνεσθε καὶ παρανοεῖτε τοιούτων ἐξεχόμενοι σφόδρα οὕτως καὶ θεραπεύοντες ἀνθρώπους οὕτω ταπεινοὺς ἐπὶ πράγμασιν οὔτε ἀναγκαίοις οὔτε μεγάλοις, καὶ ταῦτα ἀδήλοις ἔτι καὶ μηδὲν ἔχοντες βέβαιον. ἀλλ̓ οἶμαι χαλεπὸν μὲν ἦν αὐτοῖς καὶ ὁπωσοῦν γενόμενόν τι τούτων. οὐ μὴν ὁμοίως ἐλύπει τὸ τὸν δεῖνα καὶ τὸν δεῖνα τῶν ἡγεμόνων εἶναι τὸν ποιήσαντα καὶ παρασχόντα, μὴ τῶν ἡμετέρων τινὰ πολιτῶν. ἔτι δὲ ἐλπὶς ὑπῄει καὶ ἔθελγεν αὐτοὺς ὡς οὐδέποτε ἂν [6] γενομένων. καίτοι καὶ τοῦτο ἀκήκοα πολλῶν ἐγὼ λεγόντων ὡς πρότερον ἀντιγράψαντος περὶ τῆς διοικήσεως τῶν ἡγεμόνων τινὸς καὶ τοῦ πράγματος ἀποτευχθέντος πολλοὶ κατεγέλων τῆς πόλεως, οὐ τῶν ἀστυγειτόνων ῾ἧττον γὰρ ἂν ἦν τὸ δεινόν̓ ἀλλὰ τῶν πολιτῶν, [p. 73] ὡς μειζόνων ἢ καθ̓ αὑτὴν ἐφιεμένης καὶ διαφερούσης οὐδὲν κατὰ τὴν ἀφροσύνην τῶν παίδων τῶν βασιλέων. καὶ ταῦτα λέγοντες οὐκ ᾐσχύνοντο διασύροντες τὴν αὑτῶν πατρίδα καὶ καθαιροῦντες ἐν τοῖς λόγοις αὑτοὺς ἀνοήτως. εἴτε γάρ εἰσι τῶν πρωτευόντων ἐν αὐτῇ ἢ τιμωμένων, αὑτοὺς καθαιροῦσιν ἀσθενοῦς καὶ ἀδόξου πόλεως προεστηκότες: εἴτε τῶν ἀπερριμμένων εἰσὶ καὶ τῶν ὑστάτων, ἔτι μείζω καὶ χαλεπωτέραν ποιοῦσι τὴν ἀτιμίαν αὑτοῖς, [7] εἰ τῆς ἐσχάτης πόλεως ἔσχατοι τυγχάνουσιν ὄντες. ἵνα δὲ μὴ διὰ τοὺς ἐμπίπτοντας λόγους τοῦ προτεθέντος ἐκκρουσθῶ, τούτων ὅπως δήποτε ληφθέντων καὶ κομισθέντων ἐνταῦθα, σκοπεῖτε εἴ τῳ βαρὺς γέγονα τῶν πολιτῶν ἢ κατ̓ ἰδίαν ὑπὲρ ἐμαυτοῦ λέγων ἢ κοινῇ προφέρων καὶ ὀνειδίζων χάριτας ἢ προαγαγών τινας ὧν ἐβουλόμην: ἢ τοὐναντίον οὐκ ἔλαττον ἑκατὸν βουλευτῶν καταλεγέντων ἕτεροι μὲν εἰσήγαγον φίλους αὑτῶν καὶ παρεσκεύασαν ὅπως ἕξουσι τοὺς συναγωνιζομένους καὶ βοηθοῦντας οἷς ἄν ποτε ἐθέλωσιν: ἐγὼ δὲ οὔτ̓ ἐποίησα τοιοῦτον οὐδὲν οὔτε διελέχθην τοιοῦτον, ὡς ἐμοὶ μᾶλλον ἂν προσθεμένων, εἰ ἐβουλόμην, ἢ ἄλλῳ [8] τινί. μάλιστα μὲν γὰρ ἠξίουν μηδὲ ἕτερον μηδένα τοιοῦτον ἔθος εἰσάγειν μηδὲ καθ̓ ἑταιρείας πολιτεύεσθαι μηδ̓ εἰς μέρη διασπᾶν τὴν πόλιν: εἰ δ̓ οὖν, αὐτὸς ἀπέχεσθαι τῶν τοιούτων ἁμαρτημάτων, εἰ καὶ πάντων ἔλαττον ἰσχύειν ἔμελλον καὶ μηδενὸς ἀξιοῦσθαι λόγου. τί οὖν ἥμαρτον ἐν τούτοις καὶ τί παρελείφθη μοι; δίκαιός εἰμι πρὸς ὑμᾶς ὁμολογεῖν ὅτι μήτε αὐτὸς μηδὲν ἔπραττον ἄδικον καὶ παράνομον μήτε τοὺς ἄλλους ἐκώλυον, ἐξὸν ἑνὶ ῥήματι κωλῦσαι καὶ καταστάντα καὶ μηνῦσαι τὸ γιγνόμενον καίπερ εἰδόσιν ὑμῖν καὶ τοῖς ἡγεμόσιν. εἰ δὲ μήτε ὑμεῖς προσείχετε μήτε τῶν ἡγεμόνων τὸ πρᾶγμα ἥπτετο, οὐ χαλεπὸν ἦν ἐπιστεῖλαι τῷ [9] αὐτοκράτορι. τοῦτο οὖν ἦν τὸ ποιῆσαν ἐμὲ τὴν ἡσυχίαν ἄγειν, ἵνα μὴ δοκῶ κατηγορεῖν τινων μηδὲ διαβάλλειν τὴν πόλιν μηδ̓ [p. 74] ὅλως λυπηρότερος ὦ τῶν ἐνθάδε μηδενί. τὸ μὲν δὴ τῆς βουλῆς οὕτω διῳκήθη τά γ̓ ἄλλα ὀρθῶς ῾οὔτε γὰρ φαύλους οὔτε ἀναξίους ἄνδρας ἐχειροτονήσατἐ πλὴν ὅτι πάντες τῆς ἴσης τυχόντες τιμῆς, καίτοι δικαίως τυγχάνοντες καὶ δἰ αὑτούς, ὅμως καθάπερ οἱ μυούμενοι μυσταγωγῶν ἐδεήθησαν. ἐγὼ δὲ οὐδὲ ψῆφον ἠξίωσα διενεγκεῖν ὑπὲρ οὐδενὸς μόνος, μὴ ῥοπήν τινα δοκῇ τὸ τοιοῦτον παρέχειν καὶ μαρτυρίαν καὶ τῶν ἄλλων τινὲς ὀκνήσωσιν ἐμοὶ τἀναντία [10] γράφειν καὶ ἀποφαίνεσθαι. τί οὖν; ἐπὶ δύο ἡμέρας ἢ τρεῖς γιγνομένης τῆς χειροτονίας ἐξῆλθον οὐδ̓ ἔμελλον παρατυχὼν τοῖς γεγονόσιν οὐδένα ἔχειν χρεώστην οὐδὲ συνωμότην οὐδὲ ἐμοὶ χάριν ὀφείλοντα τοῦ πράγματος. ὑμῖν γάρ, οὐκ ἐμαυτῷ, τοὺς βουλευτὰς ᾐτησάμην. καὶ τοίνυν διοικήσεως νῦν πρῶτον ἀχθείσης πολλὰ ὑπὸ πολλῶν ἠδικημένος, ὥσπερ εἰκός ἐστι τὸν ἐλθόντα μετὰ τοσαῦτα ἔτη φυγῆς, καὶ πρὸς ἐνίους οὐδὲ δικῶν μοι δέον, ἀλλὰ μᾶλλον εἰπεῖν καὶ μνησθῆναι περὶ τῶν κατεχομένων, πρὸς οὐδένα οὔτ̓ ἐμνήσθην οὔτε λόγον ἐποιησάμην οὐδένα, τοσούτων μὲν εἰς ἐλευθερίαν ἀφεστηκότων οἰκετῶν, τοσούτων δὲ χρήματα ἀπεστερηκότων, τοσούτων δὲ χωρία κατεχόντων, ἅτε μηδενὸς ὄντος τοῦ [11] κωλύσοντος. οὐ γὰρ δὴ τῷ μὲν Ὀδυσσεῖ πατέρα οἴκοι καταλιπόντι καὶ γυναῖκα ἀγαθὴν καὶ φίλους συνέβη καταφρονηθῆναι διὰ τὴν ἀποδημίαν οὕτως ὥστε τὴν οἰκίαν αὐτοῦ καταλαβόντας ἐνίους ἑστιᾶσθαι καὶ πίνειν καθ̓ ἑκάστην τὴν ἡμέραν τὸν οἶνον ἀντλοῦντας καὶ τὰ βοσκήματα ἀποκτιννύντας, καὶ μηδὲ τῆς γυναικὸς ἀπέχεσθαι τελευτῶντας, ἀλλ̓ ἄκουσαν βιάζεσθαι γῆμαι καὶ καταλιπεῖν τὸν ἄνδρα καὶ τὴν οἰκίαν, ἐμὲ δὲ οὐκ ἦν εἰκὸς ὑπὸ πολλῶν πολλὰ τοιαῦτα πεπονθέναι, πάντων ἀπεγνωκότων με καὶ μηδενὸς ἔτι [12] σωθήσεσθαι προσδοκῶντος. ἀλλὰ περὶ ταῦτα μὲν ἴσως οὐχ ὅμοιος ἑτέροις γέγονα, λέγω δὲ οὐ τῶν ἰδιωτῶν μόνον, ἀλλὰ πολλῶν καὶ φιλοσόφων καλουμένων σωφρονέστερος: ἐλύπησα δὲ ἐν τοῖς ἔργοις τὴν πόλιν. περὶ δὲ τούτων, ὡς ἐγένετο, πολλάκις ἀκηκόατε: δεῖ [p. 75] δὲ καὶ νῦν ἴσως ἀναμνῆσαι. ἐγὼ γάρ, ἄνδρες, τὸ μὲν βούλεσθαι τὴν πόλιν κοσμεῖν καὶ κατασκευάζειν μὴ μόνον στοαῖς καὶ ὕδασιν, ἀλλά, εἰ δυνατὸν ἦν, καὶ τείχεσι καὶ λιμέσι καὶ νεωρίοις ὁμολογῶ. [13] καὶ τοῦτον τὸν ἔρωτα οὕτως, εἴτε παιδικὸν φήσει τις εἴτε ἀνόητον, οὐκ ἔξαρνός εἰμι τὸ καὶ συνοικίζειν ἐθέλειν τὴν πόλιν καὶ πλῆθος ἀνθρώπων εἰς αὐτὴν ὅσον δύναμαι συναγαγεῖν, καὶ οὐ μόνον τῶν ἐπιχωρίων, ἀλλ̓, εἰ δυνατὸν ἦν, καὶ ἑτέρας πόλεις συνελθεῖν ἀναγκάσαντα, ὥσπερ Ἐπαμεινώνδας ποτὲ τὴν Βοιωτίαν εἰς τὰς Θήβας συνῴκισε καὶ Θησεὺς τὴν Ἀττικὴν εἰς τὰς Ἀθήνας, καὶ Μυτιληναῖοί ποτε λέγονται τῆς Αἰολίδος κατασχόντες καὶ τῶν περὶ τὸν Ἑλλήσποντον καὶ Τρῳάδα τόπων τὴν Λέσβον ἅπασαν εἰς [14] μίαν τὴν αὑτῶν συναγαγεῖν πόλιν. οὐ μὴν ἀλλ̓ ἐπιστάμενός γε τὰς διανοίας τῶν ἐνθάδε ἀνθρώπων ἐνίων καὶ τὴν ἐμαυτοῦ δύναμιν καὶ τὰς ἀσχολίας καὶ τὸν χρόνον τῆς ἐπιδημίας, ὅτι μοι βραχύς ἐστι παντελῶς, οὔτε ἡπτόμην οὐδενὸς μείζονος οὔτε ἤλπιζον, μόνον δὲ τὴν διάνοιαν οὐκ ἐδυνάμην τὴν ἐμαυτοῦ κατέχειν, ἀλλ̓ ὥσπερ οἱ ἐρῶντες ἀεί ποτε περὶ τῶν τοιούτων τοιαῦτα διεξίασιν οἵων καὶ ἐπιθυμοῦσι, κἀγὼ πολλάκις ἐμεμνήμην ὧν καὶ ἐνόμιζον συμφέρειν γενέσθαι τῇ πόλει κατασκευῆς ἕνεκα καὶ συνοικισμοῦ καὶ [15] προσόδων καὶ μυρίων ἄλλων. ἃ εἴ ποτε γένοιτο καιρὸς ἐπιτελεσθῆναι καὶ θεῶν τις ποιήσειε, τότε ὄψεσθε τὴν ὑπερβολὴν τῆς τινων ἔχθρας καὶ τοῦ πρὸς ἐμὲ μίσους, ἵνα μὴ λέγω τοῦ πρὸς ὑμᾶς, ὡς οὐκέτι ἀμφιβόλως οὐδὲ πρᾴως ἐροῦσι καὶ λοιδορήσονται, φανερῶς δὲ καὶ ἄντικρυς, κἂν μὴ κωλῦσαι δυνηθῶσιν, ἀπάγξονται πρότερον ἢ τὴν πόλιν ἰδεῖν, οἵαν αὐτὴν βουλομένων θεῶν οὐκ ἀδύνατον γενέσθαι. τότε δ̓ οὖν τοῦ ἡγεμόνος δεξαμένου τὸ πρᾶγμα, τυχὸν μὲν δἰ ὑμᾶς, ἴσως δὲ καὶ δἰ ἐμέ, καὶ συναγαγόντος ἐκκλησίαν οὐ προειδότος ἐμοῦ καὶ περὶ τούτων ἀναγιγνώσκοντος, οὐκ ἐδυνήθην τὴν ἡσυχίαν ἄγειν, ἀλλ̓ ἀνέστην καὶ συνεβούλευσα [p. 76] [16] καὶ ἐνεδειξάμην τοῖς ἀγνοοῦσι τὸ πρᾶγμα. καὶ μετὰ ταῦτα οὐχ ὁ μὲν δῆμος ὑμεῖς ἐπεθυμήσατε τῶν ἔργων, τῶν δὲ ἐν τέλει τις ἀντεῖπεν, οὐδὲ ἀντεῖπε μὲν οὐδείς, οὐ μὴν προθυμούμενος εὑρέθη καὶ συμπράττων, ἀλλὰ πάντες ὡς ἐπ̓ ἀγαθοῖς οὖσι καὶ συμφέρουσιν οὐ λόγῳ μόνον συμπράττοντες καὶ συνεισφέροντες: καὶ τὸ πρᾶγμα ὡς καλὸν καὶ μεγαλοπρεπὲς καὶ τῇ πόλει συμφέρον, οὕτως ἐγένετο

СОРОК ШЕСТАЯ БЕСЕДА: ПРОЧИТАНА В Его РОДНОМ ГОРОДЕ ДО НАЧАЛА ЕГО ФИЛОСОФСКОЙ КАРЬЕРЫ

ΠΡΟ ΤΟΥ ΦΙΛΟΣΟΦΕΙΝ ΕΝ ΤΗΙ ΠΑΤΡΙΔΙ.

Ἐγὼ οὐχ οὕτως ἐκπέπληγμαι ἐφ̓ οἷς ποιεῖτε, ὦ ἄνδρες, τοιούτοις οὖσιν, ἀλλ̓ ἐπεὶ οὐδεμίαν αἰτίαν ὁρῶ τῆς ὑμετέρας ὀργῆς πρὸς ἐμέ, τοῦτό ἐστι τὸ εἰς ἀπορίαν ἄγον. ὀργὴν μὲν γὰρ δικαίαν ἔστι παραιτήσασθαι ἀνθρώπων, μῖσος δὲ ἄδικον τίς ἂν θεραπεύσαι; ἀξιῶ δὲ ὑμᾶς ἀκοῦσαί μου λέγοντος οὐκ ἐμοῦ ἕνεκα μᾶλλον ἢ ὑμῶν αὐτῶν. εἰ μὲν γὰρ οὐδὲν ἀδικῶ, οὐδὲ ὑμεῖς βούλεσθε δήπου ἀναιτίως μισεῖν τινα τῶν ὑμετέρων πολιτῶν: εἰ δὲ ἀδικῶ, κατ̓ ἐμοῦ ὁ λόγος ἔσται, οὐχ ὑπὲρ ἐμοῦ: καὶ οὕτως γε μείζω ὑμῖν ὑφέξω τιμωρίαν ἢ αὐτοὶ ζητεῖτε. τὸ γὰρ ἐξελεγχθῆναι πονηρὸν [2] ὄντα τῷ παντὶ δεινότερον τοῦ λευσθῆναι ἢ καταφλεγῆναι. καὶ πρῶτον μὲν μάθετε ὅτι ἃ δοκεῖ ὑμῖν φοβερά, οἱ λίθοι καὶ τὸ πῦρ, οὐδενὶ φοβερά ἐστιν, οὐδ̓ ἐστέ γε τούτοις ἰσχυροί, ἀλλὰ πάντων ἀσθενέστατοι, ἐκτὸς εἰ μή τις ἀριθμεῖ τὴν τῶν λῃστῶν καὶ τῶν μαινομένων δύναμιν. πόλεως δὲ καὶ δήμου ἰσχὺς ἐν ἑτέροις ἐστί, καὶ πρῶτόν γε ἐν τῷ φρονεῖν καὶ τὰ δίκαια ποιεῖν. περὶ μὲν γὰρ τοῦ πατρὸς οὐδὲν ἐμὲ δεῖ λέγειν, εἰ ἀγαθὸς ἦν. ἀεὶ γὰρ εὐφημεῖτε αὐτὸν καὶ κοινῇ καὶ καθ̓ ἕκαστον, ὅπου ἄν μνησθῆτε, [3] ὡς οὐ φαῦλον πολίτην. δεῖ μέντοι εἰδέναι ὑμᾶς ὅτι οὐδὲν ὄφελος ἐκείνῳ ἐστὶ τούτων τῶν ἐπαίνων: ἀλλ̓ ὅταν ἡμᾶς τοὺς ἐξ αὐτοῦ [p. 77] ἀποδέχησθε, τότε κἀκείνου μέμνησθε. καὶ περὶ τοῦ πάππου δὲ τοῦ ἡμετέρου οὐκ ἂν εἴποι οὐδεὶς οὔτε ὡς κατῄσχυνε τὴν πόλιν οὔτε ὡς οὐδὲν ἀνάλωσεν ἐκ τῶν ἑαυτοῦ. τὴν γὰρ οὐσίαν ἣν εἶχε πατρῴαν καὶ παππῴαν ἅπασαν εἰς φιλοτιμίαν ἀναλώσας, ὥστε μηδὲν ἔχειν λοιπόν, ἑτέραν ἐκτήσατο ἀπὸ παιδείας καὶ παρὰ τῶν [4] αὐτοκρατόρων. καὶ τοίνυν εἰς αὑτὸν οὐδεμίαν φαίνεται χάριν αἰτησάμενος ἐν τοιαύτῃ φιλίᾳ καὶ σπουδῇ, φυλάττων δὲ καὶ ταμιευόμενος τὴν τοῦ αὐτοκράτορος προθυμίαν εἰς ὑμᾶς. εἰ δέ τῳ δοκεῖ φλυαρία τὸ πολιτῶν ὑμετέρων ἀναμιμνήσκειν ὑμᾶς εὐνοίας καὶ ἀρετῆς, οὗτος οὐκ οἶδ̓ ὅπως εὖ παθεῖν αὐτὸς ὑπό του βούλεται. ἐκ τοιούτων δὴ ὄντες ἡμεῖς, εἰ καὶ σφόδρα πονηροὶ ἦμεν, ἀλλά τοι δἰ ἐκείνους ἐντροπῆς τινος ἄξιοι ἦμεν, οὐχὶ λευσθῆναι [5] ὑφ̓ ὑμῶν οὐδὲ καταφλεχθῆναι. σκοπεῖτε δὲ καὶ τοὐμόν, ὦ ἄνδρες, μὴ ἀγνωμόνως. ἡμῖν γὰρ ὁ πατὴρ οὐσίαν κατέλιπε τῇ μὲν δόξῃ μεγάλην, δυνάμει δὲ μικρὰν καὶ πολλῷ ἐλάττω ἑτέρων: οὐ μεῖον γὰρ ἤ τετταράκοντα μυριάδες ἦσαν χρεῶν καὶ πράγματα τοιαῦτα ἔξωθεν, ὥστε πολὺ τῶν χρεῶν εἶναι ταῦτα χαλεπώτερα. οὐδὲ γὰρ ἀσφάλεια, ὡς εἰπεῖν, οὐδενὸς ἡμῖν τῶν ὄντων ὑπῆρχεν, ἀλλὰ τῇ αὑτοῦ δυνάμει πιστεύων ἐκεῖνος ἅπαντα ἐκέκτητο, ὡς [6] οὐδενὸς ἀμφισβητήσοντος. ἐν δὲ τοῖς τοιούτοις ἀπολειφθεὶς οὐδέπω μὲν καὶ νῦν τὸ ἐπιβάλλον αὑτῷ μέρος τῶν χρεῶν διαλέλυμαι, λελειτούργηκα δὲ ὑμῖν τὰς μεγίστας λειτουργίας καὶ οὐδεὶς ἐμοῦ πλείους τῶν ἐν τῇ πόλει. πλουσιωτέρους δὲ ἐμοῦ πολλοὺς ὄντας ἐπίστασθε καὶ αὐτοί. τί οὖν ἐστιν ἐφ̓ ὅτῳ ἐμοὶ ὀργίζεσθε καὶ ἄτιμον ἐξ ἁπάντων ἐμὲ καὶ τὸν δεῖνα προβέβλησθε καὶ λίθους καὶ πῦρ ἐφ̓ ἡμᾶς φέρετε; καὶ μηδεὶς ὑπὲρ ἐκείνου με φῇ λέγειν. ἴσως μὲν γὰρ ἐπ̓ οὐδένα οὐδὲ τῶν ἀδικούντων οὕτως ἔδει παροξύνεσθαι: [7] πλὴν ἔμοιγε ἀπόχρη τὰ κατ̓ ἐμαυτόν. καὶ σκοπεῖτε καὶ τὰ ἄλλα ὁποῖός εἰμι πολίτης ἐγώ, πρὸς ὅντινα βούλεσθε παραβάλλοντες τοσούτων οὕς οὐ κατακάετε. ἔστι μὲν γὰρ χωρία [p. 78] μοι καὶ πάντα ταῦτα ἐν τῇ ὑμετέρᾳ γῇ: τῶν δὲ ἐμοὶ γειτνιώντων οὐδὲν πώποτε οὐδεὶς οὔτε πλούσιος οὔτε πένης ῾πολλοὶ δὲ καὶ τῶν τοιούτων μοι γειτνιῶσιν̓ ᾐτιάσατο ἐμὲ ὡς ἀφαιρούμενός τινος ἤ ἐκβαλλόμενος, οὔτε δικαίως οὔτε ἀδίκως. εἰμὶ δὲ αὐτὸς οὔτε [8] ὑπέρδεινος εἰπεῖν οὔτε ἴσως ἁπάντων ὕστατος ἐν τῷ λέγειν. ἔστιν οὖν ὅντινα ἐν τῷ λόγῳ ἐλύπησα, πρᾶγμα ἐπαγαγών τινι τῶν ἀπραγμόνων ἢ κατασκευάσας ἐπήρειαν; ἢ περὶ τῆς οὐσίας ἐποίησα κινδυνεῦσαί τινα, ὡς Καίσαρι προσηκούσης ἢ ἐν συνηγορίᾳ προύδωκα; καὶ μὴν τῆς γε νῦν ἀπορίας οὐδεὶς μᾶλλον ἐμοῦ ἀναίτιος. πότερον γὰρ σῖτον ἁπάντων πλεῖστον γεωργῶν κατακέκλεικα τοῦτον, αὔξων τὴν τιμήν; ἀλλ̓ ἐπίστασθε αὐτοὶ τὴν δύναμιν τῶν ἐμῶν χωρίων, ὅτι σπάνιον εἴ ποτε ἀπεδόμην σῖτον καὶ τοῦθ̓ ὅταν ὑπερβάλῃ τῷ πλήθει, ἐν δὲ τοῖς τοιούτοις ἔτεσιν οὐδὲ τὸν ἀρκοῦντα ἔχω, ἀλλ̓ ἔστι μοι ἡ πᾶσα ἐπικαρπία ἐξ οἴνου καὶ βοσκημάτων. ἀλλ̓ ἀργύριον δανείζων οὐ βούλομαι παρέχειν εἰς τὴν τοῦ σίτου ὠνήν. οὔκουν οὐδὲ περὶ τούτου οὐδέν με δεῖ λέγειν. οἴδατε γὰρ ὑμεῖς καὶ τοὺς δανείζοντας ἐν τῇ πόλει καὶ τοὺς δανειζομένους. [9] τί οὖν ἐστιν ὅ γε ἐγὼ ποιῆσαι δυνάμενος, ὥστε ἀπαλλάξαι ὑμᾶς τῆς ἀπορίας, οὐ βούλομαι, ἤ διότι πρὸς ἐμὲ οὕτως ἔχετε; ὅτι νὴ Δία τὰς στοὰς ἐπὶ τῶν θερμῶν ᾠκοδόμηκα καὶ ἐργαστήρια: τοῦτο γά ἐστιν, ὅ φασιν ἔνιοι ἀδικεῖσθαι ὑπ̓ ἐμοῦ τὴν πόλιν. καὶ τίνα πώποτε ἢ ὑμεῖς ἢ ἄλλος τις ἀνθρώπων ἐμέμψατο ἐν ἀγρῷ αὑτοῦ οἰκίαν οἰκοδομοῦντα; ἢ παρὰ τοῦθ̓ ὁ σῖτος πλείονός ἐστι; καίτοι πέντε μυριάδων ἐώνημαι τὸ χωρίον, τῷ παντὶ πλείονος τιμῆς τῆς ἀξίας. ἀλλ̓ ἐγὼ αἰσχύνομαι νὴ τὸν Δία καὶ τοὺς θεούς, εἴ τις τῶν πολιτῶν, οὐ γὰρ δή γε ἡ πόλις, οὕτω μοχθηρός, ὥστε λυπεῖσθαι καὶ φθονεῖν, ἐάν τινα ἴδῃ στοὰν ἢ ἐργαστήριον ᾠκοδομηκότα. [10] καὶ μὴν τό γε πρᾶγμα, ἐφ̓ ᾧ παρωξύνθητε, δεῖται μέν τινος ἐπιμελείας ἀληθῶς, οὐ μέντοι ἀνήκεστόν ἐστιν οὐδὲ ὥστε τοιαῦτα [p. 79] ποιεῖν. ἡ γὰρ τιμὴ τοῦ σίτου τῆς μὲν συνηθείας παῤ ἡμῖν πλείων γέγονεν, οὐ μὴν ὥστε ἀπειπεῖν. ἀλλ̓ εἰσὶ πόλεις, ἐν αἷς ἀεὶ τοσούτου ἐστίν, ὅταν ἄριστα ἔχῃ. πάλιν αὖ θορυβεῖτε, ὥσπερ ἐμοῦ λέγοντος ὅτι καὶ παῤ ὑμῖν αὐτὸν τοσούτου προσήκει εἶναι καὶ μηδέποτε ἥττονος. ἐγὼ δέ φημι δεῖν προσέχειν μὲν ὅπως ἐλάττονος ἔσται, μὴ μέντοι πικρῶς οὕτως ἔχειν ἐπὶ τῷ συμβεβηκότι μηδὲ ἐξεστάναι: ὡς τά γε γενόμενα νῦν οὐχὶ τοιαῦτά ἐστιν, οἷα ἐπὶ τοιούτῳ πράγματι, ἀλλ̓ εἰ τὰ τέκνα ὑμῶν καὶ τὰς γυναῖκας [11] ἀνῃρήκειμεν, οὐδὲν ἂν εἴχετε ποιῆσαι χαλεπώτερον. τὸ γὰρ πολίταις ἑαυτῶν ὀργιζομένους ῾εἰ μὲν ἀδίκως ἢ δικαίως, ἐὦ πολίταις δ̓ οὖν καὶ τούτοις ἐπιτίμοις καὶ μηδενὸς χείροσι μὴ δοῦναι λόγον μηδὲ λαβεῖν, ἀλλ̓ εὐθὺς λιθάζειν καὶ κατακαίειν τὰς οἰκίας, ἵνα, εἰ ἐδύνασθε, μετὰ τῶν παίδων αὐτοὺς καὶ τῶν γυναικῶν συμφλέξητε, τίνων ἐστὶν ἀνθρώπων; ἐμοὶ μὲν νὴ τὸν Δία καὶ τοὺς θεούς, εἰ καὶ χαλεπῶς ἀκούσεσθε, οὐ δοκεῖ τὰ τοιαῦτα εἶναι τῶν ἐνδεῶς πραττόντων οὐδὲ τῶν οὐκ ἐχόντων τὰ ἀναγκαῖα. ἡ γὰρ ἔνδεια σωφροσύνην ποιεῖ. καὶ ταῦτα εἰ μὴ δοκεῖτε ὑπὲρ [12] ὑμῶν λέγεσθαι, πλεῖστον ἁμαρτάνετε. εἰ γὰρ τοιοῦτοι ἔσεσθε κἂν ὀργισθῆτέ τῳ ῾πολλὰ δὲ εἰκὸς ὡς ἐν πόλει συμβῆναι καὶ δίκαια καὶ ἄδικἀ τηλικαύτην ἀξιώσετε τιμωρίαν λαμβάνειν, ὥστ̓ εὐθὺς μετὰ τῶν παίδων κατακάειν καὶ τινας τῶν γυναικῶν, ἀνθρώπων ἐλευθέρων, ἀναγκάζειν ὑμῖν ὁρᾶσθαι περιερρηγμένας καὶ ἱκετευούσας ὑμᾶς ὥσπερ ἐν πολέμῳ: τίς οὕτως ἀνόητος καὶ ἀτυχὴς ἄνθρωπός ἐστιν, ὅστις ἐν τοιαύτῃ πόλει ζῆν αἱρήσεται μίαν ἡμέραν; πολὺ γὰρ κρεῖττον φυγάδα εἶναι καὶ παροικεῖν ἐπὶ ξένης ἢ τοιαῦτα πάσχειν. ἐπεὶ καὶ νῦν ἡ πρόφασις ἡ λεγομένη, δἰ ἣν ὑμᾶς ἀποτραπῆναί φασι τῆς οἰκίας τῆς ἐμῆς, ὑπιδομένους τοῦ στενωποῦ [13] τὸ βάθος, ὁρᾶτε οἶόν ἐστιν. εἰ γὰρ ἐμὲ τοῦτο ἔσωσε, καιρὸς ἤδη τὸ λοιπὸν ὡς ἐν στρατοπέδῳ τῇ πόλει τὰς δυσχωρίας καταλαμβάνειν καὶ τὰ ὑψηλὰ ἢ ἀπότομα. καίτοι μὰ τοὺς θεοὺς οὐδὲ ἐν [p. 80] τοῖς στρατοπέδοις ζητοῦσιν ἄλλος ἄλλου ἀσφαλέστερον σκηνοῦν, ἀλλὰ πρὸς τοὺς πολεμίους αὐτοῖς ἡ φυλακή ἐστιν. τῇ μὲν οὖν τύχῃ χάρις, δἰ ἣν ἀπετράπητε, εἴτε τοῦτο νοήσαντες εἴτε ἄλλο ὁτιοῦν: οὐ μέντοι ἀληθῶς ὑπείδεσθε. οὐ γὰρ ἂν ἔγωγε ἠμυνάμην ὑμᾶς, ἀλλὰ τούτου γε ἕνεκα πολλὴ ὑμῖν ἀσφάλειά ἐστιν, ὅταν βούλησθε κατακαίειν τὴν οἰκίαν, ἤρκει δέ μοι τὴν γυναῖκα καὶ τὸ παιδίον λαβόντα ἀποχωρεῖν. [14] καὶ μηδεὶς νομίσῃ ὡς ἐγὼ ὑπὲρ ἐμαυτοῦ ἀγανακτῶν ταῦτα εἴρηκα μᾶλλον ἢ ὑπὲρ ὑμῶν δεδιὼς μήποτε ἄρα διαβληθῆτε ὡς βίαιοι καὶ παράνομοι. οὐ γὰρ λανθάνει τῶν ἐν ταῖς πόλεσιν οὐδὲν τοὺς ἡγεμόνας ῾λέγω δὲ τοὺς μείζους ἡγεμόνας τῶν ἐνθάδἐ ἀλλ̓ ὥσπερ τῶν παιδίων τῶν ἀτακτοτέρων οἴκοι πρὸς τοὺς διδασκάλους κατηγοροῦσιν οἱ προσήκοντες, οὑτωσὶ καὶ τὰ τῶν δήμων ἁμαρτήματα πρὸς ἐκείνους ἀπαγγέλλεται. ταῦτα μὲν οὖν οὔτε καλῶς οὔτε συμφερόντως αὑτοῖς πράττοιτε ἄν. τὸ δὲ ἀξιοῦν ἐπιμελεῖσθαι τῆς ἀγορὰς καὶ τοὺς δυναμένους χειροτονεῖν καὶ τοὺς μὴ λελειτουργηκότας, εἰ δὲ μή γε, οὓς ἄν βούλησθε, σωφρονούντων τε ἀνθρώπων ἐστὶ καὶ πρός γε ταῦτα οὐδεὶς ὑμῖν ἐναντιώσεται.

СОРОК СЕДЬМАЯ РЕЧЬ: ВЫСТУПЛЕНИЕ НА ОБЩЕСТВЕННОМ СОБРАНИИ В ПРУСЕ

ΔΗΜΗΓΟΡΙΑ ΕΝ ΤΗΙ ΠΑΤΡΙΔΙ.

Πρῶτον μέν, ὦ ἄνδρες, ὅταν ἀναστῶ, μὴ πάντως ἡγεῖσθε λόγων ἀκούσεσθαι θαυμαστῶν μηδὲ ἐπισήμων: λέγω δὲ οἷον πρὸς ἡδονήν τινα ἢ κάλλος ἢ σοφίαν εἰργασμένων. ἴσως μὲν γὰρ οὐδὲ ἄλλως ἦμεν ἱκανοὶ πρὸς τὸ τοιοῦτον, ἀλλὰ τύχῃ τινὶ τὸ πλῆθος καὶ τὰς πόλεις πάσας ἐξηπατήσαμεν: εἰ δ̓ οὖν, ἀλλὰ νῦν πολλὴν ἀπορίαν καὶ λήθην εἰκὸς ἡμῖν γεγονέναι τῶν τοιούτων λόγων. ὁποῖα γὰρ ἂν πράττῃ τις καὶ ἐν ὁποίοις ἂν ᾖ πράγμασιν, ἀνάγκη καὶ τοὺς λόγους εἶναι παραπλησίους. ἡμεῖς δὲ πολὺν ἤδη χρόνον [p. 81] [2] σμικρὰ καὶ ἄδοξα πράττομεν: καὶ τοῦτο ἴσως ἀναγκαῖόν ἐστιν. ὡς ἐγὼ πρότερον μὲν ἐθαύμαζον τῶν φιλοσόφων τοὺς καταλιπόντας μὲν τὰς αὑτῶν πατρίδας οὐδενὸς ἀναγκάζοντος, παῤ ἄλλοις δὲ ζῆν ἑλομένους, καὶ ταῦτα ἀποφαινομένους αὐτοὺς ὅτι δεῖ τὴν πατρίδα τιμᾶν καὶ περὶ πλείστου ποιεῖσθαι καὶ ὅτι πράττειν τὰ κοινὰ καὶ πολιτεύεσθαι τῷ ἀνθρώπῳ κατὰ φύσιν ἐστίν. λέγω δὲ τὸν Ζήνωνα, τὸν Χρύσιππον, τὸν Κλεάνθην, ὧν οὐδεὶς οἴκοι [3] ἔμεινε ταῦτα λέγοντων. οὐκ ἄρα ἐφρόνουν ἃ ἔλεγον; πάντων μάλιστα, ὡς ἐμοὶ δοκοῦσιν. ἀλλὰ καλὸν μὲν ἡγοῦντο καὶ τῷ ὄντι μακάριον καὶ πρέπον ἀνδράσι σοφοῖς τὸ πρᾶγμα τῆς ἑαυτοῦ πόλεως ἐπιμέλειαν: τὰς δὲ ἐνούσας δυσκολίας καὶ τὰς χαλεπότητας ὑφεωρῶντο καὶ τῶν μὲν ἄγνοιαν, τῶν δὲ φθόνον, τῶν δὲ ἀγνωμοσύνην, εἰ μή τις σοφὸς ὢν ἅμα δύναιτο τὴν τοῦ Ἡρακλέους ἔχειν [4] ἰσχὺν καὶ δύναμιν: τοῦτο δὲ ἀδύνατον ἡγοῦντο. καίτοι τὸν Ἡρακλέα αὐτὸν ἀκούομεν τῆς μὲν Αἰγύπτου κρατῆσαι καὶ τῆς Λιβύης, ἔτι δὲ τῶν περὶ τὸν Εὔξεινον Πόντον οἰκούντων καὶ Θρᾳκῶν καὶ Σκυθῶν, καὶ τὸ Ἴλιον ἑλεῖν μικρῷ στόλῳ παραβαλόντα καὶ πάντων ἄρξαντα τῶν ἐθνῶν τούτων καὶ καταστῆσαι βασιλέα αὑτόν: ὁπότε δὲ εἰς Ἄργος ἀφίκοιτο, τὴν Αὐγέου κόπρον μεταφέρειν ἢ τοὺς ὄφεις θηρᾶν ἢ τὰς ὄρνιθας διώκειν, ἵνα μὴ ἐνοχλῶσι τοὺς ἐν Στυμφάλῳ γεωργούς, ἢ ἄλλα τοιαῦτα ποιεῖν φαῦλα καὶ ταπεινὰ προσταττόμενον: τελευταῖον δὲ εἰς ᾄδου φασὶ πεμφθῆναι αὐτόν: οὕτω σφόδρα ἐπιεικῶς αὐτῷ χρῆσθαι τὸν πολίτην. τοὺς δὲ Ἀργείους καὶ Θηβαίους ἐπαινεῖν μὲν καὶ ἀγαπᾶν τὸν Ἡρακλέα, περιορᾶν [5] δὲ ὑβριζόμενον. ἅ μοι δοκεῖ διανοηθεὶς Ὅμηρος, οὐ μόνον ποιητὴς ἀγαθὸς ὤν, ἀλλὰ καὶ τῷ τρόπῳ φιλόσοφος, τὸν ἅπαντα ἀποδημεῖν χρόνον, ὥστε μηδένα γνῶναι τὴν πατρίδα αὐτοῦ, καὶ μᾶλλον, ὡς ἔοικεν, αἱρεῖσθαι πέντε καὶ εἴκοσι δραχμὰς προσαιτῶν λαμβάνειν, καὶ ταῦτα ὡς μαινόμενος, ἢ οἴκοι διάγειν. τοιγαροῦν ἅπαντες ὕστερον ἠμφεσβήτησαν ὑπὲρ αὐτοῦ. καὶ τὸ μὲν ἐκείνου ὄνομα παρὰ πᾶσιν Ἕλλησι καὶ βαρβάροις γιγνώσκεται, τὴν δὲ Ἴον οὐδὲ ἀκηκόασιν οἱ πολλοὶ σχεδόν, εἴπερ ἦν Ἰήτης, καὶ τῆς Χίου [p. 82] τῆς πόλεως οὐ πολύς ἐστι λόγος οὐδὲ Κολοφῶνος: καίτοι ποιητὴν οὐ χείρονα Ὁμήρου παρέχεται τὸν Ἀπόλλωνα. Πυθαγόρας δὲ ἐκ Σάμου μὲν ἔφυγεν ἑκὼν τυραννουμένης, παρὰ δὲ τοῖς ἄλλοις ἅπασιν ἀνθρώποις, μάλιστα δὲ οἶμαι περὶ τὴν Ἰταλίαν [6] ἐτιμᾶτο ὡς θεός. τί οὖν; πάλαι τις ἤδη κάθηται λέγων, σὺ πρὸς Ὅμηρον καὶ Πυθαγόραν καὶ Ζήνωνα παραβάλλεις αὑτόν; Μὰ Δἴ οὐκ ἔγωγε, πλὴν ὅτι πᾶσι τοῖς φιλοσόφοις ἔδοξε χαλεπὸς ἐν τῇ πατρίδι ὁ βίος. ἐπεὶ τί οἴεσθε; οὐχὶ φιλεῖν τὰς πατρίδας; ἀλλὰ τὸν Ὅμηρον ὑπὲρ μὲν Ὀδυσσέως ὀδύρεσθαι καὶ φάσκειν αὐτὸν ἐθέλειν τὸν καπνὸν ἰδόντα τὸν ἐκ τῆς Ἰθάκης παραχρῆμα ἀποθανεῖν, αὐτὸν δὲ μὴ στέργειν τὴν αὑτοῦ πόλιν, ἀλλ̓ οὐ τὸν οἰκεῖον ἔρωτα καὶ τὴν ἐπιθυμίαν ὁμολογεῖν, ἣν εἶχε τῆς πατρίδος, ἐπ̓ [7] ὀνόματι τοῦ Ὀδυσσέως; ὃς δὲ πάντα τὸν χρόνον ἔμεινεν ἐν τῇ πατρίδι, πράττων ὅ,τι δοκοίη τοῖς πολίταις καὶ τοῖς νόμοις, εἰ μέν τι μέγα ὤνησε τοὺς Ἀθηναίους, οὐκ ἔχω εἰπεῖν: τὴν δὲ βλάβην ἐπίσταμαι τὴν γενομένην αὐτοῖς. ἔτι γὰρ νῦν ὀνειδίζονται περὶ Σωκράτους, ὡς οὔτε δικαίως οὔτε ὁσίως τῷ ἀνδρὶ προσενεχθέντες, καὶ πάντων αὐτοῖς τῶν ὕστερον γενομένων κακῶν ταύτην φασὶ συμβῆναι τὴν αἰτίαν. [8] ταῦτα μὲν ἀκηκόατε ἄλλως παρὰ ἀνθρώπου πλάνητος καὶ ἀδολέσχου. ὃ δ̓ οὖν ἔφην, παραιτοῦμαι ὑμᾶς μηδένα ἀπαιτεῖν ἐν τῷ παρόντι παῤ ἐμοῦ λόγον μεγαλόφρονα καὶ σοφόν, ἀλλ̓ ἰδιωτικὸν καὶ φαῦλον, ὁποῖα καὶ τὰ πράγματά ἐστιν. εὖ δ̓ ἴστε, ὥσπερ προειλόμην σιγᾶν, ἀφ̓ οὗ νῦν ἧκον, οὐκ ἂν ἐφθεγξάμην, εἰ μή τι ἀναγκαῖον συμβεβήκει. ἐγὼ γὰρ ἡψάμην πράγματος, ὅ μοι πολλῶν τῷ ὄντι πραγμάτων αἴτιον γέγονε καὶ θαυμαστῆς ἀηδίας. ὥστε πρότερον μὲν οὐκ ᾔδειν τὸ τῶν Θετταλῶν τί ποτέ ἐστι τὸ ἐφ̓ αὑτὰς τὴν σελήνην κατάγειν, νῦν δὲ ἐπιμελῶς ἔγνωκα. [9] καὶ τὸν Ἀριστοτέλην ἐνίοτε ἐμακάριζον, ὅστις Σταγειρίτης ὤν ῾τὰ δὲ Στάγειρα κώμη τῆς Ὀλυνθίας ἦν̓ ἁλούσης δὲ Ὀλύνθου συγγενόμενος Ἀλεξάνδρῳ καὶ Φιλίππῳ διεπράξατο οἰκισθῆναι πάλιν τὸ χωρίον, καὶ μόνον αὐτὸν ἔφασκον εὐτυχῆσαι τὴν εὐτυχίαν ταύτην, [p. 83] ὥστε τῆς πατρίδος οἰκιστὴν γενέσθαι. μεταξὺ δὲ πρῴην ἐνέτυχον ἐπιστολῇ τινι, ἐν ᾗ ἐστι μετανοῶν καὶ ὀδυρόμενος καὶ λέγων ὅτι τούτων τινὲς καὶ τὸν βασιλέα καὶ τοὺς ἀφικνουμένους σατράπας διαφθείρουσιν, ὥστε μηδὲν ἀγαθὸν γενέσθαι μηδὲ ὅλως [10] κατοικισθῆναι τὴν πόλιν. ὅπου δὲ τὸ κατοικισθῆναι τοῖς ἐκπεσοῦσι καὶ τοῦτο ἐλύπει τινάς, εἰ φυγάδες ὄντες καὶ ἀπόλιδες πατρίδα ἕξουσι καὶ πολιτεύσονται κατὰ νόμους ἐν ἐλευθερίᾳ, μᾶλλον δ̓ ᾑροῦντο διῳκίσθαι κατὰ κώμας τοῖς βαρβάροις ὁμοίως ἢ σχῆμα πόλεως καὶ ὄνομα ἔχειν: ἦπου προσήκει θαυμάζειν καὶ εἰ ἄλλο τι λυπεῖ τινας; ὃ δ̓ οὖν Ἀριστοτέλης ἐπιστέλλων γέγραφεν ὡς τοῖς πράγμασιν ἀπειρηκώς: φησὶ γὰρ αἴρειν τοὺς δακτύλους: [11] τοὺς Ἰδαίους κἀμὲ νομίζετε καὶ εἴ τινές εἰσιν ἕτεροι. καὶ γὰρ δὴ πλεῖον ἴσχυσεν ἡ τῶν ἀνθρώπων ἐκείνων κακοδαιμονία τῆς τοῦ Ἀριστοτέλους σπουδῆς, ὥστε οὐκ εἴασαν προβῆναι τὸ κωμίον εἰς ἀξίωμα πόλεως, καὶ νῦν ἔτι ἀοίκητόν ἐστιν. ἀλλ̓ ὅπως μὴ καὶ τοῦτό μου διαβάλῃ τις, ὡς ἐγὼ Στάγειρα καὶ κώμην καλῶ τὴν πόλιν ταύτην: δύναμαι γὰρ ὀμόσας εἰπεῖν μηδεμίαν ἄλλην πόλιν ἐμοὶ κρείττω πεφηνέναι, κἂν εἰ μόνον εἶχε τὸ χαλκεῖον τὸ τοῦ δεῖνος, ὃ ἐγὼ κατέλυσα ὁ τὰς πόλεις πορθῶν καὶ τὰς νεκροπόλεις. [12] ἵνα δ̓ οὖν μὴ ἐπιλάθωμαι οὗ χάριν ἀνέστην, ἁμάρτημα ἴσως ἥμαρτον ἀνθρώπινον. νῦν οὖν τίνα με βούλεσθε ὑποσχεῖν ζημίαν ἀντὶ τούτου τοῦ ἁμαρτήματος ἢ τί ποιεῖν; ἀξιῶ συμβούλους ὑμᾶς γενέσθαι: πότερον καθελεῖν με τὸ ἔργον ταῖς ἐμαυτοῦ δαπάναις τὸ γεγονὸς καὶ ποιῆσαι πάντα ὁποῖα ἦν πρότερον; ἀλλὰ ἴσως οὐ [13] δυνήσομαι. ἢ τί πρὸς θεῶν; εἴπατέ μοι. ἐγὼ μὲν γὰρ ᾤμην ὁρῶν τὰ τοιαῦτα πόλεις ἄλλας φιλοτιμουμένας, οὐ μόνον τὰς κατὰ τὴν Ἀσίαν λέγω καὶ Συρίαν καὶ Κιλικίαν, ἀλλὰ ταύτας τὰς ἀστυγείτονας καὶ πλησίον, τὴν τῶν Νικομηδέων, τὴν τῶν Νικαέων, τοὺς Καισαρεῖς τούτους, εὐγενεῖς μὲν ἀνθρώπους καὶ σφόδρα Ἕλληνας, πολὺ δὲ μικροτέραν τῆς ἡμετέρας οἰκοῦντας πόλιν, καὶ τοὺς πολιτευομένους [p. 84] παῤ ἑκάστοις, ἐὰν καὶ περὶ τῶν ἄλλων διαφέρωνται, τά γε τοιαῦτα ὁμοφρονοῦντας, καὶ τὸν αὐτοκράτορα τοιαῦτα ἐπιστέλλοντα τύχῃ τινί, ὅτι βούλεται πάντα τρόπον αὔξεσθαι τὴν πόλιν ὑμῶν ῾ἐπιτρέψατε δὲ ἀναγνῶναι τὴν ἐπιστολήν, ἐπειδὴ τὴν τοῦ [14] Ἀριστοτέλους μακρὸν ἦν καὶ περίεργον: — ᾿ ᾤμην καὶ παῤ ὑμῖν ταῦτα ἔσεσθαι, καὶ μηδένα λυπήσεσθαι τῆς πόλεως κατασκευαζομένης. καὶ τοῦτό γε ἀπέβη τοιοῦτον: καὶ γὰρ ἔδοξεν ὑμῖν ταῦτα καὶ πολλὰ καὶ πολλάκις συνεισεφέρετε αὐτοὶ καὶ προεθυμεῖσθε. τί οὖν βούλεσθε; ἐγὼ γὰρ ὄμνυμι τοὺς θεοὺς ὑμῖν ἅπαντας, ἦ μὴν ἀντὶ τοῦ λυπεῖν ὑμᾶς ἤ τινας ὑμῶν ἢ δοκεῖν βαρὺς οὐκ ἂν ἑλοίμην ἴδιά μοι γενέσθαι τὰ Δαρείου βασίλεια ἢ τὰ Κροίσου ἢ τὴν οἰκίαν τὴν πατρῴαν τὴν ἐμὴν χρυσῆν τῷ ὄντι, ἀλλὰ μὴ ὥσπερ [15] ὀνόματι μόνον τὴν τοῦ Νέρωνος καλοῦσιν. οὐδὲ γὰρ ὄφελος οὐδὲν οἰκίας χρυσῆς, οὐ μᾶλλον ἢ χύτρας χρυσῆς ἢ τῆς πλατάνου τῆς ἐν Πέρσαις. πόλεως δὲ ὄφελος οὐδὲν εὐπρεποῦς γιγνομένης, ἀέρα πλείονα λαμβανούσης, εὐρυχωρίαν, τοῦ μὲν θέρους σκιάν, τοῦ δὲ χειμῶνος ἥλιον ὑπὸ στέγῃ, ἀντὶ φαύλων καὶ ταπεινῶν ἐρειπίων οἰκήματα ὑψηλὰ καὶ μεγάλης πόλεως ἄξια: ἵνα ὥσπερ ἐπὶ τῶν εὐγενῶν πώλων καὶ τῶν σκυλάκων τὸ ἐσόμενον μέγεθος εἰκάζουσιν οἱ ὁρῶντες, ἐὰν ᾖ τὰ κῶλα ὑψηλὰ καὶ μεγάλα, ἐὰν δὲ ταπεινὰ καὶ ἀναυξῆ, φασὶν ἀεί ποτε μενεῖν τοιαῦτα, οὕτως ἔχῃ [16] καὶ περὶ τὴν ἡμετέραν πόλιν. ἀλλὰ τί μοι περὶ τούτων νῦν λέγειν; καλῶς μέ τις ἀηδόνα ἔφη τῶν σοφιστῶν, λοιδορῆσαι βουλόμενος: διὰ τοῦτο, ἐμοὶ δοκεῖν, ὅτι καὶ τὴν ἀηδόνα γλώσσαργόν φασιν οἱ ποιηταί. ἴσως δ̓ ἂν ὅμοιος εἴην τοῖς τέττιξι: καὶ γὰρ ἐκεῖνοι πρὸς τὸν ἥλιον διψῶντες ᾄδουσιν ὑπὸ ἀνοίας οὐδὲν ὠφελούμενοι. πλὴν τοσοῦτό γε μόνον, οὐκ ἄξιον ἴσως παραλιπεῖν περὶ τῶν μνημάτων καὶ τῶν ἱερῶν, ὅτι τοὺς Ἀντιοχέας οὐκ εἰκός ἐστιν οὐδενὸς ἅψασθαι τοιούτου: πολὺ γὰρ ἐλάττω τόπον ἐποίουν τοῦ παῤ ἡμῖν, ὧν ἡ πόλις ἓξ καὶ τριάκοντα σταδίων ἐστὶ τὸ [p. 85] μῆκος καὶ στοὰς ἑκατέρωθεν πεποιήκασιν: οὐδὲ τοὺς Ταρσεῖς [17] οὐδὲ νῦν Νικομηδεῖς, οἳ ἐψηφίσαντο τὰ μνήματα μεταίρειν. ὁ δὲ Μακρῖνος, ὃν εὐεργέτην ἀνεγράψατε τῆς πόλεως, τὸ Προυσίου τοῦ βασιλέως μνημεῖον μετήνεγκεν ἐκ τῆς ἀγορᾶς καὶ τὸν ἀνδριάντα. οὐδεὶς γάρ ἐστι παῤ ἐκείνοις φιλόπολις ἀνὴρ οὐδὲ ἐπιμελὴς περὶ τοὺς θεούς: ἀλλὰ παρά γε ἡμῖν ἦσαν πολλοί. πλὴν ταῦτα μὲν ὅπως ποτὲ δοκεῖ. τί γὰρ ἐμοὶ τῆς ἐνθάδε στοᾶς; ὥσπερ οὐκ ἔχοντά με ὅποι βούλομαι περιπατεῖν, τὴν Ποικίλην Ἀθήνησι, τὴν Περσικὴν ἐν Λακεδαίμονι, τὰς ἐν τῇ Ῥώμῃ τὰς χρυσᾶς, ἐν ταῖς τῶν Ἀντιοχέων, τῶν Ταρσέων, μετὰ πλείονος τιμῆς, ἢ μόνον ἕξοντά με καὶ περιπατήσοντα, τῶν δὲ ἄλλων οὐδένα πολιτῶν. ἀλλ̓ οὔτε γυμνάσιον ἐν πόλει μόνος οὐδεὶς ἔχει γυμναζόμενος οὔτε στοὰν οὔτε βαλανεῖον [18] οὔτε ἄλλο τῶν δημοσίων οὐδέν. ἢ ἐγὼ τετύφωμαι καὶ ἀνόητός εἰμι; πλὴν ὅ γε ἠξίωσα, συμβουλεύσατέ μοι. ὡς ἐγὼ βουλόμενος ὑμῖν ἀρέσκειν πάντα τρόπον ἀπορῶν. νῦν γὰρ ἐὰν ἅπτωμαι τοῦ πράγματος καὶ σπουδάζω γίγνεσθαι τὸ ἔργον, τυραννεῖν μέ φασί τινες καὶ κατασκάπτειν τὴν πόλιν καὶ τὰ ἱερὰ πάντα. δῆλον γὰρ ὅτι ἐνέπρησα τὸν νεὼν τοῦ Διὸς καὶ τοὺς ἀνδριάντας ἐκ τοῦ μυδῶνος ἐρρυσάμην, καὶ νῦν ἐν τῷ φανερωτάτῳ κεῖνται τῆς πόλεως. ἐὰν δὲ τὴν ἡσυχίαν ἄγω, μὴ βουλόμενος μηδένα στένειν μηδὲ προσκρούειν μηδενί, βοᾶτε ὑμεῖς, Γιγνέσθω τὸ ἔργον ἢ καθαιρείσθω τὸ γεγονός: ὥσπερ ἐμοὶ τοῦτο προφέροντες καὶ ὀνειδίζοντες. [19] τί οὖν βούλεσθέ με ποιεῖν; ὃ γὰρ ἂν εἴπητε, τοῦτο ποιήσω καὶ περὶ τῶν ἄλλων ἁπάντων οὐδὲν ἐρῶ, οὐδὲ ἂν ᾖ τις ἔργον πεποιηκὼς ὑπὲρ οὗ λόγον μὴ δέδωκεν, οὐδ̓ ἂν ἔτι ποιῶν καὶ χρήματα λαμβάνων ἀεὶ παρὰ τῶν κατ̓ ἔτος ἀρχόντων, ὥσπερ εἰς τὸν ἄπληστον πίθον τάδε ληψόμενος, οὐδὲ ἂν ἄλλο τι γίγνηται: τί γὰρ ἐμοὶ τούτων; διὰ μὲν γὰρ τῆς στοᾶς οὐ διελεύσομαι, σαφῶς ἴστε. ἀλλὰ πονεῖν [p. 86] καὶ προσιέναι καὶ παρακαλεῖν τὸν ἀνθύπατον, ὅπως πρᾴως καὶ πρὸς δύναμιν εἰσπράττῃ τοὺς ὑπεσχημένους; καὶ τοῦτο ἕτοιμος ποιεῖν οὐ μόνον, ἀλλὰ καὶ αὐτὸς συμβάλλεσθαι μέρος τῆς ὑποσχέσεως, ὥστε κουφίζεσθαι τοὺς ἄλλους. μόνον ἕν τι προστάξατε: [20] εἰ δὲ μή, τὴν ἡσυχίαν ἕξω βοώντων ὑμῶν, μᾶλλον δὲ ἄπειμι. οὐ γὰρ ὥσπερ ἡ ἀλώπηξ καταφαγοῦσα τὰ κρέα οὐκ ἐδύνατο ἐξελθεῖν ἐκ τῆς δρυὸς διὰ τὸ ἐμπλησθῆναι, κἀμοὶ ἐξελθεῖν διὰ τοῦτο χαλεπόν. πολὺ γὰρ γέγονα λεπτότερος ἢ ὅτε εἰσῆλθον. καὶ πρὸς θεῶν μή μοι νομίζετε χαρίζεσθαι περὶ τῆς στοᾶς ἐπιβοῶντες. ἐμοὶ γὰρ εἷς ἀνήρ ἐστιν ὁ χαριζόμενος ἐν τῇ πόλει σχεδόν, ὡς ἐγὼ ἀκούω, καὶ μάλιστα προνοῶν τῶν ἐμοὶ συμφερόντων: καὶ οὔτε φίλος οὔτε συγγενὴς οὕτως οὐδεὶς ἐμοῦ κήδεται. σκοπεῖτε [21] δὲ εἰ δόξει καλῶς ὑμῖν ὑπὲρ ἐμοῦ λογίζεσθαι καί με ἀγαπᾶν, ὃς πρῶτον οἴεταί με δεῖν πολλὰ κινδυνεύσαντα καὶ πονήσαντα τὴν ἡσυχίαν ἐνθάδε ἄγειν καὶ τοῖς ἐμαυτοῦ προσέχειν καὶ μήτε ἡγεμόνας θεραπεύειν μήτε ἄλλην ἀσχολίαν μηδεμίαν ἔχειν: ἔπειτα σμικρόν τι μέρος εὑρηκότα τῆς οὐσίας, καὶ πρὸς ταῖς πρότερον βλάβαις ἔτι καὶ τῆς ἀδελφῆς ἀποθανούσης ὠφεληθέντα μὲν μηδέν, ἀπολέσαντα δὲ πάντα, ὅσα τῶν ἐμῶν εἶχε, δανεισάμενόν τε, ὥστε τὰ χωρία πρίασθαι, τοῦτο ἀποδοῦναι τὸ χρέος καὶ τὰ πρότερον ὀφειλόμενα, καὶ μὴ στοὰν οἰκοδομεῖν μηδὲ ἀναλίσκειν παρὰ δύναμιν: [22] ἔπειτα συνηθείας οὔσης μοι πρὸς τὸν αὐτοκράτορα, ἴσως δὲ καὶ φιλίας, καὶ πρὸς ἄλλους πολλοὺς τοὺς δυνατωτάτους σχεδόν τι Ῥωμαίων, ἐκείνοις συνεῖναι τιμώμενον καὶ θαυμαζόμενον: ἀλλὰ μὴ παῤ ὑμῖν πρὸς τὸν δεῖνα ἢ τὸν δεῖνα ἐξεταζόμενον: εἰ δὲ ἄρα ἀποδημῶν ἥδομαι, τὰς μεγίστας πόλεις ἐπιέναι μετὰ πολλοῦ ζήλου καὶ φιλοτιμίας παραπεμπόμενον, χάριν εἰδότων μοι παῤ οὓς ἂν ἀφίκωμαι καὶ δεομένων λέγειν καὶ συμβουλεύειν καὶ περὶ τὰς ἐμὰς θύρας ἰόντων ἐξ ἑωθινοῦ, μηδὲν ἀναλώσαντα μηδὲ προστιθέντα, ὥστε θαυμάζειν ἅπαντας καὶ τυχὸν ἂν εἰπεῖν τινας, ὦ πόποι, ὡς ὅδε πᾶσι φίλος καὶ τίμιός ἐστιν ἀνθρώποις, ὅτεών κε πόλιν καὶ δῆμον ἵκηται: [p. 87] [23] ἀλλὰ μὴ δαπανᾶν μὲν ἐξ ὀλίγων ὑπαρχόντων, ἀσχολεῖσθαι δὲ ἀσχολίας ἀνωφελεῖς, τὸ δὲ σῶμα, θεραπείας δεόμενον καὶ πολλῆς προσοχῆς, καταφθείρειν ἀμελοῦντα, τὴν δὲ ψυχὴν τοσοῦτον χρόνον ἐᾶν ἄγευστον φιλοσοφίας καὶ τῶν τοιούτων μαθημάτων, πρὸς δὲ τὸν δεῖνα ἐξετάζεσθαι ἢ τὸν δεῖνα καὶ κακῶς ἀκούειν ἐνίοτε καὶ δάκνεσθαι. πρὸς θεῶν ὁ ταῦτα ὑπὲρ ἐμοῦ φροντίζων καὶ διαλεγόμενος οὐχ οὗτός ἐστιν ἀνθρώπων ἁπάντων εὐνούστατος ἐμοὶ καὶ μάλιστα ὑπ᾽ ἐμοῦ φιλεῖσθαι δίκαιος; ὅταν δὲ ἀκούω λέγειν τινὰ ὡς περὶ τυράννου, παράδοξον ἐμοὶ φαίνεται καὶ γελοῖον. [24] ἐγὼ γὰρ ἐπίσταμαι τῶν τυράννων ἔργα τοιαῦτα, μοιχεύειν γυναῖκας ἀλλοτρίας καὶ διαφθείρειν παῖδας, ἀνθρώπους ἐλευθέρους τύπτειν καὶ αἰκίζεσθαι πάντων ὁρώντων, τοὺς δὲ καὶ στρεβλοῦν, οἷον εἰς ζέοντα λέβητα καθιέντας, ἄλλους δὲ καταπιττοῦντας: ὧν οὐδὲν ἐγὼ ποιῶ: ἑτέραν δὲ γυναῖκα τύραννον Σεμίραμιν, ὅτι πρεσβυτέρα τὴν ἡλικίαν οὖσα καὶ μάχλος ἠνάγκαζε συγγίγνεσθαί τινας ἑαυτῇ. τῶν δὲ τυράννων ἕνα ἀκήκοα ταῦτα ποιοῦντα, πρεσβύτην θρασύν. [25] ὧν τί πρὸς ἐμέ ἐστιν; ἢ ὅτι τὴν οἰκίαν οἰκοδομῶ πολυτελῶς; ἀλλ̓ οὐκ ἐῶ πίπτειν; ἢ ὅτι πορφύραν αὐτὸς ἠμφίεσμαι; ἀλλ̓ οὐ φαῦλον τριβώνιον; ἀλλ̓ ὅτι κομῶ καὶ γένεια ἔχω; τοῦτο δ̓ ἴσως οὐ τυραννικόν ἐστιν, ἀλλὰ βασιλικόν. ἔφη δ̓ οὖν τις ὅτι καὶ τὸ κακῶς ἀκούειν καλῶς ποιοῦντα καὶ τοῦτο βασιλικόν ἐστιν.

СОРОК ВОСЬМАЯ РЕЧЬ: ПОЛИТИЧЕСКОЕ ОБРАЩЕНИЕ В АССАМБЛЕЕ

ΠΟΛΙΤΙΚΟΣ ΕΝ ΕΚΚΑΗΣΙΑΙ.

Πρῶτον μέν, ὦ ἄνδρες, τῷ κρατίστῳ Οὐαρηνῷ δεῖ χάριν ἡμᾶς εἰδέναι καὶ διὰ τὴν ἄλλην προθυμίαν, ἣν ἐπιδέδεικται πρὸς τὴν πόλιν, καὶ ὅτι βουλομένοις ἡμῖν ἐκκλησιάσαι πάλιν ἐφῆκεν οὐ μόνον ἑτοίμως, ἀλλὰ καὶ ἡδέως. τοῦτο γὰρ ἦν πιστεύοντος ὑμῖν καὶ εἰδότος [p. 88] ὅτι πρὸς οὐδὲν ἄτοπον χρήσεσθε τῇ ἐξουσίᾳ. οὔτε γὰρ ξύλα χλωρὰ δήπουθεν οὐδεὶς συντίθησιν, ὥστε κάεσθαι, προειδὼς ὅτι ἀνάγκη γενέσθαι καπνὸν πολὺν καὶ ἄτοπον, οὔτε τεταραγμένον δῆμον εἰς ταὐτὸ συνάγει νοῦν ἔχων ἡγεμών, ἀλλὰ ἂν μή τις μείζων ἀνάγκη [2] καταλάβῃ. νῦν οὖν ὑμέτερον ἔργον ἐστὶ μὴ ψεύσασθαι αὐτοῦ τὴν διάνοιαν, ἀλλ̓ ἐπιδεῖξαι σωφρόνως καὶ καλῶς αὑτοὺς ἐκκλησιάζοντας, καὶ πρῶτον, ἐμοὶ δοκεῖν, καλλωπίσασθαι τῇ φιλίᾳ τῇ πρὸς ἀλλήλους καὶ ὁμονοίᾳ, κἂν δεῦρο ἀφίκηται παρακληθείς, περὶ μὲν τῶν ἄλλων ὧν ἐβοᾶτε ὑπερθέσθαι: ζητήσει γὰρ αὐτὸς τὰ δημόσια, κἂν ὑμεῖς κωλύειν θέλητε. τὸ δὲ νῦν εὐχαριστήσατε καὶ δεξιώσασθε καὶ μετ̓ εὐφημίας καὶ τιμῆς ὑποδέξασθε, ἵνα μὴ ὥσπερ ατρὸς πρὸς νοσοῦντας ὑπόπτως καὶ ἀηδῶς θεραπείας ἕνεκεν, ἀλλ̓ [3] ὡς πρὸς ὑγιαίνοντας ἡδέως καὶ προθύμως παρῇ. καὶ γὰρ δὴ νῦν μὲν ἄπεισι μετὰ τὴν τήμερον ἴσως ἡμέραν, ἀφικνεῖται δὲ ἀλίγον ὕστερον: καὶ τότε, ἂν μὴ πρότερον αὐτοὶ πείσωμεν ὑμᾶς, εἴ τις ἄρα τῶν δημοσίων ἔχει τι, καὶ δικασταῖς καὶ διαιτηταῖς ἀλλήλοις χρησάμενοι, τότε ἐξέσται καὶ λέγειν καὶ καταβοᾶν. τό γε μὴν προεξανίστασθαι μὴ σφόδρα ἄγνωμον ᾖ. ποῦ γὰρ ἀπεπειράθητε ἢ πότε ἠξιώσατε παῤ αὐτῶν; ἢ τίς ὑμῖν οὐχ ὑπήκουσε; καὶ τὴν εὐφημίαν τὴν εἰς ἐμέ, ἐγὼ δέομαι, τρέψατε εἰς ἅπαντας. ὥσπερ γὰρ ἐν ἑστιάσει πάνυ αἰσχρόν ἐστιν ἕνα τῶν κατακειμένων πίνειν, καὶ διὰ τοῦτο μὴ μόνον τῷ οἰνοχόῳ δυσκολαίνομεν, ἀλλὰ καὶ τῷ πίνοντι, τὸ αὐτὸ τοῦτο ἐν τοῖς πολιτικοῖς [4] ἐπαίνοις ἐστίν. καὶ ταῦτα ποιοῦντες αὑτοὺς κοσμήσετε, ὡς ἔστι κόσμος τῆς πόλεως μέγιστος ὁ τῶν πολιτῶν ἔπαινος. ἐπὶ τίνι γὰρ ἄλλῳ μέγα φρονεῖτε; οὐ μεγέθει μὲν ἕτεραι διαφέρουσι πόλεις καὶ νὴ Δία πλούτῳ καὶ περιουσίᾳ καὶ τοῖς δημοσίοις οἰκοδομήμασιν; ἓν δὲ τοῦτό ἐστιν, ᾧ φιλοτιμούμεθα σχεδὸν πρὸς ἅπαντας ἀνθρώπους, τὸ ἔχειν ἄνδρας ἱκανοὺς καὶ πρᾶξαι καὶ εἰπεῖν, καὶ τὸ μέγιστον, ἀγαπῶντας τὴν πατρίδα. ἐὰν δέ τις ὑμῶν τοῦτο ἀφέληται, ποίας [p. 89] πόλεως καὶ τῆς βραχυτάτης δόξετε ἀμείνους; νῦν γάρ, ἐὰν διενεχθῆτε πρός τινα πόλιν, ὃ μηδεὶς ποιήσειε θεῶν, ἔπειτα ἐκεῖνοι τοὺς ἡμετέρους πολίτας λοιδορῶσι λέγοντες ὅτι εἰσὶν ἅρπαγες, ἄπιστοι, πῶς οἴσετε; οὐχ ἕξετε χαλεπῶς; οὐκ εὐθὺς βοήσετε, λοιδορήσεσθε, εἰς χεῖρας τυχὸν ἐλεύσεσθε, ὃ γέγονε πολλάκις πρότερον; [5] εἶθ̓ ἃ λεγόντων ἑτέρων οὐκ ἀνέχεσθε ἀκούοντες, ταῦτα ἐρεῖτε αὐτοὶ καθ̓ ἑαυτῶν; ἐάν ποτε γένηται διαφορά, κἀκεῖνοι προφέρωσιν ὑμῖν τὸ πονηροὺς ἔχειν πολίτας τὸ στασιάζειν, οὐκ αἰσχύνεσθε; ὡς ἔγωγε τοὺς θεοὺς ὑμῖν ὀμνύω πάντας, ἦ μὴν σφόδρα ἠχθέσθην εἰπόντος μοί τινος, Διάλλαξον τὴν πόλιν̔, καὶ πρὸς αὐτὸν ἠγανάκτησα. μὴ γὰρ ἴδοιμι τὴν ἡμέραν ἐκείνην, ἐν ᾗ διαλλαγῶν ὑμεῖς δεήσεσθε, ἀλλ̓ εἰς ἐχθρῶν, φασί, κεφαλὰς τὰ τοιαῦτα τρέποιτο, τοῦτ̓ ἔστι εἰς τοὺς καταράτους Γέτας, εἰς [6] μηδένα δὲ τῶν ἄλλων τῶν ὁμοεθνῶν. τί γὰρ ἂν εἴη τῆς ἡμετέρας ἐπιδημίας ὄφελος, εἰ μὴ πρὸς τὰ τοιαῦτα πειθομένους ὑμᾶς ἄγοιμεν, λόγων ἀεὶ συναγωγῶν ὁμονοίας καὶ φιλίας συναράμενοι, καθ̓ ὅσον οἷοί τέ ἐσμεν, ἔχθραν δὲ καὶ ἔριν καὶ φιλονικίαν ἄλογον καὶ [7] ἀνόητον ἐξαιροῦντες πάντα τρόπον. καλὸν γὰρ δὴ καὶ συμφέρον ὁμοίως ἅπασι πόλιν ὁμογνώμονα ὁρᾶσθαι καὶ φίλην αὑτῇ καὶ συμπαθῆ κάλλιστον θεαμάτων, εὐδαιμονέστατον δὲ ἁπάντων κτημάτων μία γνώμη περὶ πάντων φαινομένη: ψόγον τε καὶ ἔπαινον ἐπὶ ταὐτὸ φέροντας, τοῖς τε ἀγαθοῖς καὶ τοῖς φαύλοις πιστὴν ἑκατέροις μαρτυρίαν καλὸν γάρ, ὥσπερ ἐν χορῷ τεταγμένῳ, συνᾴδειν ἓν καὶ ταὐτὸ μέλος, ἀλλὰ μὴ πονηροῦ τρόπον ὀργάνου διαφέρεσθαι διπλοῦς φθόγγους τε καὶ ἤχους ἀποφαίνοντας ἀπὸ διπλῶν καὶ ποικίλων ἠθῶν τρόπον αὐλοῦ κατεαγότος διπλᾶς φωνὰς ἐν ᾧ σχεδὸν ἥ τε καταφρόνησις καὶ δυστυχία καὶ τὸ μηδὲν ἰσχύειν [p. 90] μήτε παῤ ἑαυτοῖς μήτε παρὰ τοῖς ἡγεμόσιν. οὔτε γὰρ τῶν ἀσυμφώνων φώνων χορῶν οὐδεὶς ἀκούει ῥᾳδίως ὅ,τι λέγουσιν οὔτε τῶν διαφερομένων πόλεων. ὥσπερ γὰρ ἐν μιᾷ νηὶ πλέοντας οὐ δυνατὸν οἶμαι χωρὶς ἕκαστον σωτηρίας τυγχάνειν, ἀλλ̓ ἅμα πάντας, οὕτως [8] οὐδὲ τοὺς συμπολιτευομένους. πρέπει δὲ ὑμῖν παιδείᾳ διαφέροντας καὶ φύσει καὶ τῷ ὄντι καθαρῶς ὄντας Ἕλληνας ἐν αὐτῷ τούτῳ τὴν γενναιότητα ἐπιδεικνύναι. πολλὰ δ̓ ἂν οἶμαι περὶ τούτων ἔλεγον καὶ πρὸς τὸ μέγεθος τῆς ὑποθέσεως, εἰ μὴ τό τε σῶμα κομιδῇ φαύλως εἶχον ὑμᾶς τε, ὅπερ ἔφην, οὐχ ἑώρων διενεχθέντας. οὐδὲ γὰρ γέγονεν οὐδὲν οὐδὲ φύεται παῤ ὑμῖν τοῦτο τὸ νόσημα, ἀλλὰ ἴσως βραχεῖά τις ὑποψία, ἧς καθάπερ ὀφθαλμίας παρὰ τῶν ἐγγὺς ἀπελαύσαμεν. εἴωθε δὲ τοῦτο συμβαίνειν καὶ τῇ θαλάττῃ πολλάκις: τοῦ βυθοῦ κλυσθέντος ἰσχυρῶς καὶ χειμῶνος ἔξω [9] γενομένου πολλάκις ἀδήλως ἐπεσήμηνε καὶ τοῖς λιμέσιν. οἴεσθε ἀγορᾶς καὶ θεάτρου καὶ γυμνασίων καὶ στοῶν καὶ χρημάτων εἶναί τι ὄφελος τοῖς στασιάζουσιν; οὐ ταῦτά ἐστι τὰ ποιοῦντα πόλιν καλήν, ἀλλὰ σωφροσύνη, φιλία, τὸ πιστεύειν ἀλλήλοις. ὅταν δὲ τὴν βουλὴν ψέγητε, τοὺς προεστῶτας, τοὺς ἐξειλεγμένους, οὐχ αὑτοὺς ψέγετε; εἰ γὰρ οἱ βελτίους ὑμῶν εἰσι πονηροί, τί δεῖ περὶ τῶν ἄλλων ὑπολαβεῖν; ,ἡμεῖς ἄρα τὰ αὑτῶν ἀπολέσωμεν;῾ οὐθείς φησιν: ἀλλ̓ εὖ ἴστε ὅτι ἐν πάσαις ταῖς πόλεσίν ἐστι χρήματα δημόσια, καὶ ταῦτα ἔχουσιν ἔνιοι, τινὲς μὲν δἰ ἄγνοιαν, τινὲς δὲ ἄλλως: καὶ δεῖ προνοεῖν καὶ σῴζειν, οὐ μέντοι μετὰ ἔχθρας οὐδὲ μετὰ διαφορᾶς. οὗτοι φιλοτιμοῦνται, πολλάκις ὑμῖν παῤ αὑτῶν [10] εἰσενηνόχασιν. πείθετε αὐτούς, παρακαλεῖτε: ἂν ἀντιτείνωσι, δικαιολογεῖσθε πρὸς μόνους μηθενὸς παρόντος ἔξωθεν. οὐχ ὑμεῖς ἐστε οἱ πολλάκις ἐπαινοῦντες ἡμᾶς δἰ ὅλης τῆς ἡμέρας, τοὺς μὲν ἀριστεῖς λέγοντες, τοὺς δὲ Ὀλυμπίους, τοὺς δὲ σωτῆρας, τοὺς δὲ [p. 91] τροφέας; εἶτα πρὸς Διὸς καὶ θεῶν παῤ αὑτοῖς ψευδομαρτυριῶν ἁλώσεσθε, καὶ πότερον νῦν ταῦτα ὀργιζόμενοι λέγετε ἤ τότε ἐκεῖνα κολακεύοντες, καὶ νῦν ἀπατώμενοι μᾶλλον ἤ τότε ἐξαπατῶντες. οὐ παύσεσθε τῆς ταραχῆς καὶ γνώσεσθε ὅτι πάνυ χαρίεντας ἔχετε πολίτας καὶ πόλιν δυναμένην εἶναι μακαρίαν; ἣν ἐγὼ πολλὰ δύναμαι σὺν τοῖς θεοῖς ἀγαθὰ ποιῆσαι, τούτους ἔχων συναγωνιζομένους, [11] λέγων τὸ τῆς παροιμίας ,εἷς ἀνὴρ οὐδεὶς ἀνήρ.῾ ἀλλ̓ ἴσως ἐδυσχεράνατε ὅτι οὐκ ἐγένετο τὸ ἔργον. γίγνεται καὶ σφόδρα ἔσται ταχέως, μάλιστα τούτων προθυμουμένων καὶ σπουδαζόντων, ἐὰν ἑκοντὶ διδῶσιν: οὐδὲ γὰρ ἄκοντες ὑμῖν ὑπέσχοντο. διὰ τί δὲ παρὰ τούτων μὲν ἀπαιτεῖτε, παῤ ἐμοῦ δὲ οὐκ ἀπαιτεῖτε; ὅτι δοκῶ παρεσχηκέναι ὑμῖν; ἔπειτα οἴεσθέ με τοῦτο ἐμποιεῖν, εἰ τὴν ἐμαυτοῦ πατρίδα τιμιωτέραν ἐποίησα, χρημάτων τινὰ ἀφορμὴν παρασχών ὥσπερ ἀπὸ τῶν βουλευτικῶν καὶ νὴ Δία ἀπὸ τῶν προσόδων ηὐξημένων διὰ τὴν διοίκησιν; ἀλλὰ ταῦτα μὲν ὅμοιά ἐστιν ὥσπερ ἂν εἰ ηὐξάμην ὑπὲρ ὑμῶν, οἱ θεοὶ δὲ ἐποίησαν. κἂν πάλιν δυνηθῶ, ποιήσω πάλιν ῾δυνήσομαι δὲ μεθ̓ ὑμῶν, φίλους [12] ἔχων τοὺς ἐνθάδἐ καὶ οὐδὲν ὑμῖν λογιοῦμαι τῶν τοιούτων. οὐδὲ γὰρ οἱ γονεῖς τοῖς τέκνοις ἀντὶ τῶν ἀναλωμάτων τὰς εὐχὰς λογίζονται. οἴεσθε ὅτι περὶ στοᾶς ἦν ἂν ἐμοὶ λόγος ἤ ἄλλου τινός, εἰ ἑώρων ὑμᾶς διαφερομένους; ἀλλὰ τοῦτό γε ὅμοιον ἦν ὥσπερ ἂν εἴ τις ἄνθρωπον νοσοῦντα καὶ φρενίτιδι ἐχόμενον, δέον οἶμαι καταπλάσαι κατακλίναντα, ὁ δὲ ἀλείφοι μύρῳ καὶ προσφέροι στέφανον: ταῦτα ἐκ περιουσίας ἐστὶ τοῖς ὑγιαίνουσι, τοῖς μηδὲν ἔχουσι κακόν. οὐκ οἴεσθε τοὺς Ἀθηναίους, ὅτ̓ ἐστασίαζον καὶ τοὺς πολεμίους ἐπήγοντο καὶ προεδίδοσαν ἀλλήλους οἱ ταλαίπωροι, καὶ τὰ Προπύλαια ἔχειν καὶ τὸν Παρθενῶνα καὶ τὰς στοὰς καὶ τὸν Πειραιᾶ; ἀλλὰ οἰμώζουσιν αὐτοῖς μεῖζον ἐπήχει τὰ Προπύλαια καὶ τὰ νεώρια [p. 92] [13] καὶ ὁ Πειραιεὺς αὐτός. καίτοι μεγάλη καὶ πολυάνθρωπος πόλις στασιάζουσα καὶ κακῶς φρονοῦσα δύναται χρόνον τινὰ ἐνεγκεῖν τὴν δυστυχίαν: ἀλλ̓ ὅμως καὶ ταῦτα ὁρᾶτε ὁποῖά ἐστιν. οὐ κατηγοροῦσιν ἀλλήλων, οὐκ ἐξελαύνουσιν, οὐ τοὺς μὲν εἰς τὴν βουλὴν εἰσάγουσιν καὶ ἑτέρους ἐξάγουσιν; οὐχ ὥσπερ ἐν σεισμῷ πάντα κινεῖται καὶ πάντα μετέωρά ἐστι καὶ οὐθὲν βέβαιον; οὐκ εἰς τοῦτο ἥκουσιν ὥστε μὴ ἀρκεῖσθαι τοῖς αὑτῶν ἡγεμόσιν, ἀλλ̓ ὥσπερ ἐν τοῖς ἀνιάτοις νοσήμασι, δέονται ξένων ἰατρῶν, καὶ τοῦτο δὴ τὸ τῶν χαλεπῶν ἵππων γιγνόμενόν ἐστιν: ὅταν ὁ χαλινὸς μὴ κατισχύῃ, ψάλιον αὐτοῖς ἔξωθεν ἐμβάλλεται. ἐμοὶ δὲ μέλει μὲν καὶ τοῦ καθ̓ ὑμᾶς, μέλει δὲ καὶ τοῦ κατ̓ [14] ἐμαυτόν. εἰ γὰρ φιλόσοφος πολιτείας ἁψάμενος οὐκ ἐδυνήθη παρέχειν ὁμονοοῦσαν πόλιν, τοῦτο δεινὸν ἤδη καὶ ἄφυκτον, ὥσπερ εἰ ναυπηγὸς ἐν νηὶ πλέων μὴ παρέχοι τὴν ναῦν πλέουσαν, καὶ εἰ κυβερνήτης φάσκων εἶναι πρὸς αὐτὸ τὸ κῦμα ἀποκλίνοι, ἢ λαβὼν οἰκίαν οἰκοδόμος, ὁρῶν πίπτουσαν, ὁ δὲ τούτου μὲν ἀμελοῖ, κονιῶν δὲ καὶ χρίων οἴοιτό τι ποιεῖν. εἴ μοι προέκειτο νῦν ὑπὲρ ὁμονοίας λέγειν, εἶπον ἂν πολλὰ καὶ περὶ τῶν ἀνθρωπίνων καὶ περὶ τῶν οὐρανίων παθημάτων: ὅτι τὰ θεῖα ταῦτα καὶ μεγάλα ὁμονοίας τυγχάνει δεόμενα καὶ φιλίας: εἰ δὲ μή, κίνδυνος ἀπολέσθαι καὶ φθαρῆναι τῷ καλῷ τούτῳ δημιουργήματι τῷ κόσμῳ. [15] ἀλλ̓ ἴσως μακρολογῶ, δέον βαδίζειν καὶ παρακαλεῖν τὸν ἡγεμόνα. τοσοῦτον δὴ μόνον ἐρῶ: οὐκ αἰσχρόν ἐστιν, εἰ μέλιτται μὲν ὁμονοοῦσι, καὶ οὐδεὶς οὐδέποτε ἑώρακεν ἑσμὸν στασιάζοντα καὶ μαχόμενον αὑτῷ: συνεργάζονται δὲ καὶ ζῶσιν ἅμα, καὶ παρέχουσαι τὴν τροφὴν αὑταῖς καὶ χρώμεναι . . . τί οὖν; οὐχὶ κἀκεῖ γίγνονται κηφῆνές τινες λεγόμενοι χαλεποὶ καὶ κατεσθίοντες τὸ μέλι; νὴ Δία, γίγνονται μέν: ὅμως δὲ καὶ τούτους πολλάκις ἐῶσιν οἱ γεωργοί, μὴ βουλόμενοι ταράττειν τὸν ἑσμόν, καὶ βέλτιον νομίζουσι [p. 93] [16] παραναλίσκειν τοῦ μέλιτος ἢ πάσας θορυβῆσαι τὰς μελίττας. οὐ μέντοι παῤ ἡμῖν τυχὸν οὐδείς ἐστι κηφὴν ἀργός, βομβῶν σαθρόν, γευόμενος τοῦ μέλιτος. καὶ μέντοι καὶ μύρμηκας πανὺ ἡδέως ἰδεῖν ἔστιν, ὅπως μὲν οἰκοῦσι μετ̓ ἀλλήλων εὐκόλως, ὅπως δὲ ἐξίασιν, ὅπως δὲ τὰ βάρη μεταλαμβάνουσιν, ὅπως δὲ παραχωροῦσιν ἀλλήλοις τῶν ὁδῶν. οὔκουν αἰσχρὸν ἀνθρώπους ὄντας ἀφρονεστέρους εἶναι θηρίων οὕτω σμικρῶν καὶ ἀφρόνων; ταῦτα μὲν οὖν ἄλλως ἐρρήθη τρόπον τινά. στάσιν δὲ οὔτε ὀνομάζειν ἄξιον παῤ ἡμῖν [17] μήτε λεγέτω μηδείς. ἀλλά μοι δοκεῖ περικαθήραντας τὴν πόλιν μὴ σκίλλῃ μηδὲ ὕδατι, πολὺ δὲ καθαρωτέρῳ χρήματι τῷ λόγῳ κοινῇ πράττειν τὰ λοιπά, καὶ περὶ τῶν ἀγορανόμων καὶ τῶν ἄλλων φροντίζειν καὶ τὴν βουλὴν παρακαλεῖν πρὸς ταῦτα, ἵνα, ὥσπερ εἴωθε, προνοῇ τῆς πόλεως: ἔσται γὰρ ὑμῖν πάνυ ῥᾴδια. τοῦτο δὲ ἄξιον ὑμῖν σπουδάσαι καὶ διὰ τὸν ἄρχοντα, ὃν πεποιήκατε, ἵνα μὴ λαβόντες ἄπειρον ἄνθρωπον ἔπειτα ἐν κλύδωνι καὶ σάλῳ ἐᾶτε.

СОРОК ДЕВЯТАЯ БЕСЕДА: ОТКАЗ ОТ ДОЛЖНОСТИ АРХОНТА, ПРОИЗНЕСЕННАЯ ПЕРЕД СОВЕТОМ

ΠΑΡΑΙΤΗΣΙΣ ΑΡΧΗΣ ΕΝ ΒΟΥΛΗΙ.

Τοῖς ἐπιεικέσιν ἀνθρώποις καὶ πεπαιδευμένοις οὔτε ἀηδὲς τὸ ἄρχειν οὔτε χαλεπόν. ἥδονται μὲν γὰρ οὐδενὶ μᾶλλον ἢ τῷ εὖ ποιεῖν: τῷ δὲ ἄρχοντι πόλεως ἢ ἔθνους ἢ καὶ πλειόνων ἀνθρώπων οὐ μόνον ἐξουσία πλείστη τοῦ εὐεργετεῖν ἐστιν, ἀλλὰ καὶ ἀνάγκη σχεδόν: εἰ δὲ μή, οὐκ ἀνέχονται τὸν βλαβερὸν ἄρχοντα οὐχ ὅπως ἄνθρωποι, δ δὴ δοκεῖ πάντων δριμύτατον εἶναι, ἀλλ̓ οὐδὲ τῶν [2] θηρίων τὰ ἀφρονέστατα. οὔτε γὰρ βόες ῥᾳδίως ὑπομένουσι βουκόλων ἀμέλειαν οὔτε αἰπόλια καὶ ποῖμναι τοὺς φθείροντας νομέας. τὰ μὲν γὰρ ἀποφεύγει καὶ οὐ πείθεται, τὰ δὲ καὶ ἀμύνεται τοὺς πονηροὺς προστάτας. οἱ δ̓ ἵπποι τοὺς ἀμαθεῖς ἡνιόχους ἀποβάλλοντες πολὺ κάκιον κολάζουσιν ἢ ἐκεῖνοι τῇ μάστιγι παίοντες. [p. 94] τούτων δὲ ἁπάντων ἄνθρωπος δεινότατόν ἐστι καὶ πλείστην ἔχον σύνεσιν: ὥστε κακῷ μὲν ἡγεμόνι πάντων ἐχθρότατον, τῷ δὲ ἀγαθῷ πάντων εὐνούστατον. ἡδὺ μὲν οὕτως τοῖς ἐπισταμένοις τὸ ἄρχειν: χαλεπὸν δὲ οὐκ ἂν εἴη πρᾶγμα οὐδὲν τῷ μελετήσαντι [3] ἐξ ἀρχῆς καὶ παρεσκευασμένῳ πρὸς αὐτό. ὁ δὲ τῷ ὄντι φιλόσοφος οὐκ ἄλλο τι φανήσεται διαπονούμενος ἢ ὅπως ἄρχειν καλῶς δυνήσεται καὶ αὑτοῦ καὶ οἰκίας καὶ πόλεως τῆς μεγίστης καὶ συλλήβδην ἁπάντων ἀνθρώπων, ἂν ἐπιτρέπωσι, καὶ αὐτὸς μὲν οὐ προσδεήσεται οὐδενὸς ἄρχοντος ἀλλ̓ ἢ τοῦ λόγου καὶ τοῦ θεοῦ, τῶν δὲ ἄλλων ἀνθρώπων ἐπιμελεῖσθαι καὶ φροντίζειν ἱκανὸς ἔσται. καὶ τοῦτο οὐδὲ τοὺς βασιλέας αὐτοὺς λέληθεν οὐδὲ τῶν ἐν ταῖς δυναστείαις ὅσοι μὴ τελέως ἄφρονες. τῶν γὰρ πεπαιδευμένων ἐν τοῖς μεγίστοις δέονται συμβούλους σφίσι γίγνεσθαι, καὶ τοῖς ἄλλοις προστάττοντες αὐτοὶ παῤ ἐκείνων προστάγματα [4] λαμβάνουσιν ἃ δεῖ πράττειν καὶ τίνων ἀπέχεσθαι: ὥσπερ τὸν Ἀγαμέμνονα Ὅμηρός φησιν ἀεὶ προσδεῖσθαι τῆς γνώμης τοῦ Νέστορος καὶ ὁσάκις αὐτῷ συμβουλεύοντι μὴ ἐπείσθη, ὀδύρεσθαι καὶ παραχρῆμα μετανοεῖν. Φίλιππος δέ, ὃς δοκεῖ δεινότατος γενέσθαι τῶν βασιλέων, Ἀριστοτέλην ἐπηγάγετο τῷ υἱεῖ Ἀλεξάνδρῳ διδάσκαλον καὶ ἄρχοντα, ὡς αὐτὸς οὐχ ἱκανὸς ὢν παιδεῦσαι τὴν βασιλικὴν ἐπιστήμην: ἀλλὰ τῶν μὲν ἄλλων Μακεδόνων καὶ Θρᾳκῶν καὶ Ἰλλυριῶν καὶ τῶν Ἑλλήνων ἁπάντων ἠξίου ἄρχειν, τὸν δὲ υἱὸν ἑτέρῳ παρεδίδου ἀρχθησόμενον, καὶ τοσαύταις μυριάσι προστάττων ἑνὶ ἐκείνῳ προστάττειν οὐχ ὑπέμενεν. οὐ γὰρ ἴσον ἡγεῖτο κίνδυνον εἶναι αὑτῷ, εἰ περὶ τοὺς ἄλλους ἐξαμαρτάνοι ἢ [5] εἴ τι περὶ τὸν υἱόν. καίτοι πρότερον αὐτὸς ἐν Θήβαις ὁμηρεύων Πελοπίδᾳ τε συνῆν, ἀνδρὶ πεπαιδευμένῳ, ὥστε καὶ ἐραστὴν ἔφασαν αὐτοῦ τὸν Πελοπίδαν γενέσθαι, καὶ Ἐπαμεινώνδου τά τε ἔργα ἑώρα καὶ τῶν λόγων δὲ ἤκουεν, ὃς οὐκ ἀπὸ ταὐτομάτου τοσοῦτον ἴσχυσεν ἐν τοῖς Ἕλλησι καὶ τοσαύτην μεταβολὴν ἐποίησεν, ὥστε [p. 95] καταλῦσαι Λακεδαιμονίους τοσοῦτον χρόνον ἄρχοντας, ἀλλὰ Λύσιδι ὁμιλήσας τῷ Πυθαγόρου μαθητῇ. ὅθεν οἶμαι πολὺ διήνεγκεν ὁ Φίλιππος τῶν πρότερον ἐν Μακεδονίᾳ βασιλευσάντων. ἀλλ̓ ὅμως τοιαύτης παιδείας ἐπιτυχὼν οὐκ ἐθάρρει τὸν Ἀλέξανδρον αὐτὸς [6] διδάσκειν. εὕροι δ̓ ἄν τις σπανίως μὲν φιλοσόφους ἄρξαντας ἐν τοῖς ἀνθρώποις, λέγω δὲ τὰς ὠνομασμένας ἀρχάς, στρατηγοὺς ἢ σατράπας ἢ βασιλέας καθισταμένους: πλεῖστα δὲ καὶ μέγιστα ἀπολαύσαντας αὐτῶν ἀγαθὰ τοὺς ἀρχομένους: Σόλωνος μὲν Ἀθηναίους καὶ Ἀριστείδου καὶ Περικλέους τοῦ Ἀναξαγόρου μαθητοῦ, Θηβαίους δὲ Ἐπαμεινώνδου, Ῥωμαίους δὲ Νόμα, ὅν φασί τινες τῆς Πυθαγόρου σοφίας μετασχεῖν: Ἰταλιώτας δὲ σύμπαντας τῶν Πυθαγορικῶν, τοσοῦτον χρόνον εὐδαιμονήσαντας καὶ μετὰ πλείστης ὁμονοίας καὶ εἰρήνης πολιτευσαμένους, ὅσον ἐκεῖνοι χρόνον τὰς [7] πόλεις διεῖπον. καὶ κοινῇ δὲ τὰ ἰσχυρότατα τῶν ἐθνῶν, ἐπειδὴ οὐ δύνανται ἀεὶ βασιλεύεσθαι ὑπὸ τῶν φιλοσόφων, ἐπιστάτας τοῖς βασιλεῦσι καὶ ἄρχοντας τούτους ἀπέδειξαν: Πέρσαι μὲν οἶμαι τοὺς καλουμένους παῤ αὐτοῖς μάγους, οἳ τῆς φύσεως ἦσαν ἔμπειροι καὶ τοὺς θεοὺς ᾔδεσαν ὡς δεῖ θεραπεύειν: Αἰγύπτιοι δὲ τοὺς ἱερέας, οἳ τὴν αὐτὴν ἐπιστήμην εἶχον τοῖς μάγοις, τῶν θεῶν ἐπιμελούμενοι καὶ τὰ ξύμπαντα γιγνώσκοντες ὅπῃ τε καὶ ὅπως ἔχοι: Ἰνδοὶ δὲ βραχμᾶνας, ἐγκρατείᾳ καὶ δικαιοσύνῃ διαφέροντας καὶ τῇ πρὸς τὸ θεῖον φιλίᾳ, ὅθεν μᾶλλον ἴσασι τὰ μέλλοντα ἢ οἱ ἄλλοι [8] ἄνθρωποι τὰ παρόντα αὐτοῖς: Κελτοὶ δὲ οὓς ὀνομάζουσι Δρυΐδας, καὶ τούτους περὶ μαντικὴν ὄντας καὶ τὴν ἄλλην σοφίαν: ὧν ἄνευ τοῖς βασιλεῦσιν οὐδὲν ἐξῆν πράττειν οὐδὲ βουλεύεσθαι, ὥστε τὸ μὲν ἀληθὲς ἐκείνους ἄρχειν, τοὺς δὲ βασιλέας αὐτῶν ὑπηρέτας καὶ διακόνους γίγνεσθαι τῆς γνώμης ἐν θρόνοις χρυσοῖς καθημένους καὶ οἰκίας μεγάλας οἰκοῦντας καὶ πολυτελῶς εὐωχουμένους. καὶ γὰρ δὴ τοῦτον εἰκός ἐστι πᾶσαν ἀρχὴν ἱκανώτατα διοικῆσαι, ὃς τὴν χαλεπωτάτην ἀρχὴν διηνεκῶς ἄρχων δύναται παρέχειν ἀναμάρτητον [9] αὑτόν. ὁ τοίνυν φιλόσοφος ἀεὶ αὑτοῦ ἄρχει: ὃ τῷ παντὶ χαλεπώτερον ἢ συμπάντων μὲν Ἑλλήνων, συμπάντων δὲ βαρβάρων βασιλεύειν. ποῖον μὲν γὰρ οὕτως ἄγριον ἀνθρώπων γένος ἐστὶν ὡς ὀργαί τε καὶ φθόνοι καὶ φιλονικίαι, ὧν αὐτὸν ἐγκρατῆ εἶναι [p. 96] δεῖ; ποῖον δὲ οὕτω πανοῦργον καὶ ἐπίβουλον καὶ προδοτικὸν ὡς ἡδοναί τε καὶ ἐπιθυμίαι, ὧν αὐτὸν οὐδέποτε ἡττᾶσθαι δεῖ; ποῖον δὲ οὕτω βίαιον καὶ καταπληττόμενον καὶ ταπεινοῦν τὰς ψυχὰς ὡς φόβοι τε καὶ λῦπαι, οἷς οὔποτε αὐτὸν πρέπει ὑπείκοντα ὀφθῆναι; [10] ποῖα δὲ ὅπλα, ποῖα δὲ ἐρύματα πρὸς ταῦτα προβέβληται, οἷα οἵ τε βασιλεῖς καὶ στρατηγοὶ πόλεως πρὸς τοὺς πολεμίους; ποίοις δὲ συμμάχοις ἢ δορυφόροις ἐπὶ ταῦτα χρῆσθαι δυνατόν, εἰ μή γε τοῖς σοφοῖς καὶ φρονίμοις λόγοις; τίσι δὲ ἄλλοις ἐντείλασθαι φυλακὰς ἢ ἐπιτρέψαι φρουρεῖν, ἦ ποίοις χρήσασθαι διακόνοις; ἆῤ οὐκ αὐτὸν δεῖ καὶ νύκτωρ καὶ μεθ̓ ἡμέραν φροντίζοντα καὶ ἀγρυπνοῦντα τὴν φυλακὴν ταύτην ἔχειν, ὅπως μὴ λάθῃ αὑτὸν ἤτοι ἀνασεισθεὶς ὑπὸ ἡδονῶν ἢ καταπλαγεὶς ὑπὸ φόβων ἢ παρακρουσθεὶς ὑπὸ ἐπιθυμίας ἢ ταπεινωθεὶς ὑπὸ λύπης, ὥστε ἀποστῆναι τῶν [11] βελτίστων καὶ δικαιοτάτων ἔργων προδότης αὑτοῦ γενόμενος; τῷ δὲ τὴν ἀρχὴν ταύτην ἰσχυρῶς καὶ ἐγκρατῶς ἄρχοντι οὐ χαλεπὸν ἤδη καὶ συμπάντων ἀνθρώπων κρείττω γίγνεσθαι. ὁπόταν δὲ ταῦτα διεξίω περὶ τῶν φιλοσόφων, μηδείς με ἡγείσθω πρὸς τὸ σχῆμα ἀφορῶντα λέγειν καὶ πρὸς τὸ ὄνομα. οὔτε γὰρ τὸν οἶνον ἐκ τοῦ κεράμου κρίνουσιν οἱ νοῦν ἔχοντες: πολλάκις γὰρ εὑρήσεις ἐν σπουδαίῳ κεράμῳ τὸν ἐκ τῶν καπηλείων οἶνον ἐξεστηκότα: οὔτε [12] τὸν ἄνδρα τὸν πεπαιδευμένον ἐκ τοῦ σχήματος. τοὺς μέντοι πολλοὺς οὐ θαυμάζω ἐξαπατᾶσθαι ὑπὸ τοῦ τοιούτου. τὸν γὰρ Ὀδυσσέα καὶ τὸν Ἶρον οἱ μνηστῆρες συνέβαλον διὰ τὸ σχῆμα ὡς οὐδὲν διαφέροντας. ἔφη δέ τις τῶν ὀλίγῳ πρότερον φιλοσόφων οὐ φαῦλον, τὸ Ἰσμηνίου τοῦτο μάλιστα ἀγανακτεῖν, τὸ καλεῖσθαι αὐλητὰς τοὺς τυμβαύλας, οὐ παντελῶς ὅμοιον ὄν, ἐμοὶ δοκεῖ. οὐ γὰρ βλάπτουσιν οὐδὲν οἱ τυμβαῦλαι τοὺς νεκροὺς οὐδ̓ ἐνοχλοῦσιν, τῶν δὲ προσποιουμένων φιλοσοφεῖν ἔνιοι καὶ πολλὰ χαλεπὰ ἐργάζονται. [13] ἀλλὰ τοῦ γε ὄντως φιλοσόφου τὸ ἔργον οὐχ ἕτερόν ἐστιν [p. 97] ἢ ἀρχὴ ἀνθρώπων. ὅστις δὲ ὀκνεῖ τὴν αὑτοῦ πόλιν ἑκοῦσαν καὶ ἐπικαλουμένην διοικεῖν, οὐ φάσκων ἱκανὸς εἶναι, ὅμοιός ἐστιν ὥσπερ εἴ τις τὸ μὲν ἑαυτοῦ σῶμα θεραπεύειν μὴ θέλοι, ἀξιῶν ἰατρὸς εἶναι, ἄλλους δὲ ἀνθρώπους ἰατρεύοι προθύμως ἀργύριον ἢ τιμὰς λαμβάνων, ὥσπερ ἐλάττω μισθὸν ὄντα ἑτέρου μισθοῦ τὴν ὑγίειαν, ἢ εἴ τις ἀξιῶν ἱκανὸς εἶναι παιδοτρίβης ἢ γραμμάτων διδάσκαλος ἀλλοτρίους μὲν παῖδας θέλοι διδάσκειν, τοὺς δὲ αὑτοῦ πέμποι πρὸς ἄλλον τινὰ τῶν φαυλοτέρων, ἢ εἴ τις ἀμελήσας τῶν ἑαυτοῦ γονέων ἀλλοτρίους ἐθέλοι προτιμᾶν, οὓς ἂν αἴσθηται πλουσιωτέρους ἐκείνων [14] ἢ μᾶλλον ἐνδόξους. οὔτε γὰρ δικαιότερον οὔτε μὰ Δία ἥδιον τῶν ἀναγκαίων ὑπεριδόντα τοῖς μηδὲν προσήκουσιν ὠφέλιμον γίγνεσθαι. ῾οὐκοῦν τό γε ἀκόλουθόν ἐστι τοῖς λόγοις τούτοις ἄρχειν αὐτὸν βουλομένων ἡμῶν̓. ἀλλ̓ εὖ ἴστε ὅτι εἰ μή τι ἦν ἀδύνατον, οὐκ ἂν περιέμενον ὥστε ὑμᾶς ἀξιοῦν, ἀλλ̓ αὐτὸς ἂν ἠξίουν καὶ παρεκάλουν. ἓν γάρ τι καὶ τοῦτό ἐστι τῶν καλῶν καὶ σωφρόνων, αὐτὸν παραγγέλλοντα καὶ χάριν εἰδότα τῆς χειροτονίας ἄρχειν τῶν πολιτῶν, ἀλλὰ μὴ καθαιροῦντα μηδὲ ἄτιμον τὸ πρᾶγμα ποιήσαντα. [15] τί οὖν ἐστι τὸ ἀδύνατον ἐν τῷ παρόντι; ἐγὼ μὲν καὶ τἄλλα ἀξιῶ πιστεύεσθαι, ἐφ̓ ὧν λέγω: οὐδέποτε γὰρ ὑμᾶς ἐξηπάτησα, ὡς ἐγὼ νομίζω, ὑπὲρ οὐδενός: οὐδὲ πρότερον ἄλλως διανοούμενος εἶπον, ἀλλ̓ ἀεὶ πλείους ἀσχολίαι καταλιπεῖν μέχρι τοῦδε οὐχ ἑκόντα με κατέσχηκεν. τὸ δὲ νῦν οὐκέτι ἐγχωρεῖ σχεδόν. οὔτε γὰρ ἐμοὶ οὔτε ἴσως ὑμῖν ἄμεινόν ἐστιν ἐμὲ διατρίβειν ἐνθάδε. ὥστε παραιτοῦμαι τὴν ψῆφον. ἐπίσταμαι γὰρ ὅτι οὐκ ἂν ἐδεήθη ἐξετάσεως, ἀλλὰ ὥσπερ πρότερον ἐν τῷ φανερῷ πάντες ἐψηφίσασθε, ὁπότε με ὑπενοήσατε βούλεσθαι, τὸ αὐτὸ καὶ νῦν ἂν ἐποιήσατε. ἀλλ̓ οὐκ ἔχω οὕτως, ἀλλ̓ ἵνα μὲν ἄρξω, ἐπίσταμαι ὅτι οὐκ ἂν ἔδει με παρακαλεῖν, ἵνα δὲ ἀφεθῶ, ὑπὲρ τούτου παρακαλῶν οὐκ αἰσχύνομαι. [p. 98]

ПЯТИДЕСЯТАЯ РЕЧЬ: О ЕГО ПРОШЛОМ ПОСЛУЖНОМ СПИСКЕ, ПРОИЗНЕСЕННАЯ ПЕРЕД СОВЕТОМ

ΠΕΡΙ ΤΩΝ ΕΡΓΩΝ ΕΝ ΒΟΥΛΗΙ.

Ἐγὼ καὶ πρότερον μὲν ὑμᾶς ἠγάπων, ὦ ἄνδρες, ὥσπερ εἰκὸς ἦν τὸν ἄνδρα τὸν ἐπιεικῆ καὶ οὐκ ἀνόητον τὸ φρονιμώτατον στέργειν τῆς πατρίδος καὶ βεβαιότατον: τὸ δὲ ὑμῶν ἄλλους προτιμᾶν ὅμοιον ὥσπερ εἴ τις φιλόπολις εἶναι λέγων ταῖς οἰκίαις μὲν ἥδοιτο καὶ τοῖς ἐργαστηρίοις τοῖς ἐν τῇ πόλει, τὴν δὲ ἀγορὰν καὶ τὸ πρυτανεῖον καὶ τὸ βουλευτήριον καὶ τὰ ἄλλα ἱερὰ ἀμελέστερον ὁρῴη, ἢ νὴ Δία εἴ τις Λακεδαιμονίων τὸ μὲν πλῆθος ἐφίλει, τοὺς δὲ βασιλέας καὶ τοὺς ἐφόρους καὶ τοὺς γέροντας ἠτίμαζε τοὺς σωφροσύνῃ τῶν ἄλλων διαφέροντας καὶ δἰ οὓς ἅπασα ἡ πόλις [2] ἐσῴζετο. ὅπου καὶ παρὰ τοῖς Ἀθηναίοις, οἳ μάλιστα ἀνθρώπων ἐδημοκρατοῦντο καὶ πλεῖστον ἔνεμον τοῖς πολλοῖς καὶ δημοτικοῖς, οὐδεὶς πώποτε οὕτως ἐγένετο θρασὺς δημαγωγός, οὐδὲ Ὑπέρβολος ἐκεῖνος ἢ Κλέων, ὥστε τὸν Ἄρειον πάγον ἢ τὴν βουλὴν τοὺς ἑξακοσίους ἀτιμότερον τοῦ δήμου νομίζειν. εἰ δὲ συνεχῶς μέμνημαι Λακεδαιμονίων καὶ Ἀθηναίων, συγγνώμην ἐχέτωσαν οἱ πάνυ δριμεῖς, ὅτι τῶν τοιούτων παραδειγμάτων ὑμᾶς ἀξίους κρίνω, καὶ πρὸς Ἕλληνας, ὡς οἶμαι, διαλεγόμενος οὐκ ἄλλων τινῶν μᾶλλον [3] ἡγοῦμαι πρέπειν μνημονεύειν ἢ τῶν ἄκρως Ἑλλήνων. τῆς δ̓ οὖν εὐνοίας τῆς πρὸς ὑμᾶς καὶ τῆς πίστεως ἐκεῖνο ὑμῖν γιγνέσθω τεκμήριον, ὅτι μήτε ἑταιρείᾳ τινὶ πεποιθὼς μήτε συνήθεις ἐξ ὑμῶν ἔχων τινὰς θαρρῶν εἰσέρχομαι πρὸς ὑμᾶς, καὶ νομίζω μηδενὸς ἔλαττον ἂν ἔχειν, δῆλον ὅτι τῇ κοινῇ φιλίᾳ πεπιστευκὼς καὶ τῇ πρὸς ἅπαντας εὐνοίᾳ, μή γε ἰσχυρὸς ἢ φοβερὸς εἶναι δοκῶν ἢ βουλόμενος ὡς διὰ τοῦτο θεραπεύεσθαι. εἰ δὲ ἠλέουν τοὺς δημοτικούς, ὅτε ἦσαν ἐλεεινοί, καὶ καθ̓ ὅσον οἷόν τε ἦν ἐπικουφίζειν ἐπειρώμην, οὐθέν ἐστι τοῦτο σημεῖον τοῦ πρὸς ἐκείνους ἔχειν οἰκειότερον: ἐπεὶ καὶ τοῦ σώματος ἀεὶ τὸ κάμνον θεραπεύομεν καὶ πλείονα ποιούμεθα πρόνοιαν ποδῶν ἢ ὀφθαλμῶν, ὅταν οἱ [p. 99] [4] μὲν ἀλγῶσι καὶ πεπονθότες ὦσιν, οἱ δὲ ὑγιαίνωσιν. εἰ δὲ εἶπον ἐλεεινοὺς τοὺς δημοτικούς, μηδεὶς ὑπολάβῃ λέγειν με ὡς ἄδικα καὶ παράνομα ἔπασχον, ὁπότε καὶ τοὺς ὑπὸ ἰατρῶν τεμνομένους ἢ καομένους, ἐπὶ σωτηρίᾳ πάσχοντας ταῦτα, ἐλεοῦμεν, καὶ δακρύουσιν ἐπ̓ αὐτοῖς καὶ μητέρες καὶ πατέρες, εἰδότες ὠφελουμένους. ὃ δὲ ἔφην, ὅτι καὶ πρότερον ὑμᾶς ἠγάπων πρὶν ἢ πεῖραν ἱκανὴν εἰληφέναι τῆς διανοίας, νῦν γε ὀμνύω τοὺς θεοὺς ὑμῖν ἅπαντας, ἦ μὴν ἔγωγε τὴν βουλὴν οὐ μόνον ἀξίαν τιμῆς κρίνω καὶ φιλίας, ἀλλὰ καὶ θαυμάζω τὴν ἰσχὺν ὑμῶν καὶ τὴν ἀλήθειαν καὶ [5] τὴν ἐλευθερίαν. καὶ τοῦτον ἔσχηκα τὸν τρόπον, ὥστε τῷ δήμῳ μὲν ἐκτετικέναι δοκεῖν κατὰ τὴν ἐμαυτοῦ δύναμιν, ὡς πολίτης, ὑμῖν δὲ ὀφείλειν καὶ μηδέποτε ἂν δυνηθῆναι τὴν ὑμετέραν εὔνοιαν ὑπερβαλέσθαι. καὶ τοῦτο δὴ τὸ ῥηθὲν ὑπὸ τῶν παλαιῶν τινος ῥητόρων, ὑπερβολήν τινα ἔχειν δοκοῦν κολακείας, ὅτι ,τὸν δῆμον εἰκότως ἂν ἐν τοῖς ὀφθαλμοῖς περιφεροίμην̔ ἐγὼ δικαίως ἂν εἴποιμι πρὸς ὑμᾶς. καὶ τὸν υἱὸν τοῦτον, εἰ νοῦν ἔχει καὶ σωφρονεῖ, νομίζω πάντα τὸν βίον ὑμῖν ἀναθήσειν καὶ θεραπεύσειν ὑμᾶς οὐχ [6] ἧττον ἐμοῦ. τίνος γενομένου, φήσει τις, καὶ τίνα τῶν ἀνδρῶν πεῖραν εἰληφὼς οὕτως ὑπερδιατείνῃ; ἴσως ἐπίπνοιά τις μοι γέγονεν αὐτόματος καὶ φορὰ τῆς ψυχῆς τοιαύτη πρὸς ὑμᾶς: ἐκεῖνο δ̓ οὖν ἐπίστασθε σαφῶς ὅτι οὔτε δῆμον οὔτε βουλὴν οὔτε ἄνδρα σατράπην ἢ δυνάστην ἢ τύραννον στέργειν ἢ θεραπεύειν τοῖς λόγοις ἐγὼ δύναμαι, μὴ παῤ ἐμαυτῷ πρότερον αὐτὸν ἐπαινέσας καὶ τὸ τῆς ψυχῆς ἦθος ἀποδεξάμενος. ὑμᾶς δὲ ὁρῶ σχεδὸν ὁσάκις ὑμῶν γέγονε πεῖρα τῆς διανοίας μηδὲν πώποτε ἄδικον μηδὲ ἀμφίβολον μηδὲ ταπεινὸν μηδὲ εὐμετάβολον μηδὲ ἀναίσθητον ἢ [7] θορύβων ἢ πραγμάτων ἐπιδεδειγμένους: ὥστε εἴποιμ̓ ἂν θαρρῶν, ἔχετε μὲν προστάτας χρηστούς, οὐδένα δὲ ἄξιον ἑαυτῶν, ἀλλ̓ οὐδὲ τῶν πρότερον ἢ τὸν ἐμὸν πατέρα ἢ πάππον οὐδὲ τοὺς τῶν ἄλλων, [p. 100] πάντας ἀγαθοὺς καὶ τιμῆς ἀξίους. καὶ μηδείς με νομίσῃ λέγειν ἐμαυτὸν εἰσποιοῦντα τῷ προΐστασθαι τῆς βουλῆς: ἐγὼ μὲν γὰρ ἄπειμι διὰ πολλὰς αἰτίας ῾καὶ πιστεύσατε ὡς νῦν γοῦν ἀληθῶς λέγὠ καὶ ἴσως οὐκ ἐμαυτοῦ χάριν ὠφελείας ἢ τρυφῆς τινος: ἣν [8] δὲ εἶχον ἀποκρύψασθαι γνώμην οὐκ ἐδυνάμην. καὶ οὐκ ἔστι δέος μήποτε ἐγὼ δόξω κολακεύειν ὑμᾶς, οὐ κολακεύσας τὸν ἐχθρὸν τύραννον οὐδὲ ῥῆμα ἀγεννὲς οὐδὲ ἀνελεύθερον εἰπών, ὅτε πολλοῖς ἀγαπητὸν ἦν ζῆν ὁτιοῦν πράττουσι καὶ λέγουσιν. ἀλλά μοι δοκεῖ μέγα καὶ θεῖον εἶναι τὸ γιγνόμενον παῤ ὑμῖν. ἰδίᾳ μὲν γὰρ ὁποῖοί ποτέ ἐστε, οὐ σφόδρα ἀκριβῶς ἐπίσταμαι: νομίζω δὲ βελτίους τῶν πολλῶν. κοινῇ δέ, ὅταν συνέλθητε δεῦρο ἢ πάλιν εἰς τὴν ἐκκλησίαν, οὐδὲν πώποτε οὔτε ταπεινὸν οὔτε ἀνελεύθερον οἶδα εἰπόντας ἢ φρονήσαντας ὑμᾶς, οὐ παράκλησιν ἰσχύουσαν παῤ ὑμῖν, οὐχ ὑπόσχεσιν, οὐκ ἀπειλήν, εἴ τις ἄρα τοιοῦτός ἐστιν, ὥστ̓ ἰσχύειν ἀπειλῶν. διὰ τί δὲ μὴ φῶ τὰ δοκοῦντα ἐμαυτῷ, καθάπερ δέον τὸν φιλόσοφον τὰ πονηρὰ μόνον ἐξελέγχειν, τὰ δὲ βελτίω παρακαλύπτεσθαι, ἢ τὴν ἀλήθειαν οὐκ ἐπὶ μόνοις τοῖς κακοῖς οὖσαν ὠφέλιμον, ἀλλ̓ οὐ καὶ ἐπὶ τοῖς ἀγαθοῖς οὐδὲν ἧττον, ὅτι εὔφημος; [9] σὺ οὖν, φήσει τις, ἐγκώμιον ἀναστὰς ἠθέλησας εἰπεῖν τῆς βουλῆς; καὶ τί δεινόν, ἐὰν ἀληθὲς ᾖ; τὸ δὲ ἐγκώμιον τοῦτο, ἐὰν φαίνησθε ἀνόμοιοι τοῖς λεγομένοις, οὐχ ὑμέτερός ἐστιν ἔπαινος, τοῦ δὲ εἰπόντος κατηγορία. ὅμως δὲ οὐκ ἂν ἐποιησάμην οὐδένα λόγον τοιοῦτον, εἰ μὴ σφόδρα ἤλγησα: ὥσπερ καὶ πρότερόν ποτε, ἀκούσας ὅτι καθυφίεμαι τὸ ὑμέτερον, διὰ τοῦτο ἀπελογησάμην, οὐχ ὑπερορῶν ἀπολογεῖσθαι: πόθεν; οὐδὲ κρίνων ἐμαυτοῦ ταπεινότερον. νυστάζοντι μὲν γάρ, ὥς φασι, δικαστῇ, καὶ νὴ Δία τυράννῳ κακοήθει καὶ πονηρῷ ταπεινὸν ἀπολογεῖσθαι: πολίταις δὲ καὶ συγγενέσι καὶ φίλοις, οὕς τις ἡγεῖται μετρίους, οὐ ταπεινόν, ἀλλ̓ εὔγνωμον καὶ δίκαιον. καὶ τότε οὖν ὀρθῶς ἐποίησα καὶ [10] νῦν πολλῷ μᾶλλον, ὅτε ὑμᾶς σαφέστερον ἐπίσταμαι. πυνθάνομαι [p. 101] γὰρ ὥς τινες ἔδοξαν καὶ λόγος ἐρρύη τοιοῦτος ὡς ἐμὲ ἐμποδὼν γενόμενον τῷ συνάγεσθαι βουλήν: ἐπεὶ καὶ τόδε ἤκουσα ὡς πάντα ἁπλῶς νομίζουσι τὰ τῆς ἀρχῆς γίγνεσθαι κατὰ τὴν ἐμὴν γνώμην. ἐγὼ δὲ ἐκεῖνο μὲν οὐκ ἀφαιροῦμαι τὸν υἱόν, τὸ μηδὲν ἄκοντος ἂν ἐμοῦ ποιῆσαι τῶν ἐφ̓ ἑαυτῷ μηδὲ ἄλλως ἂν ἢ στοχαζόμενον καὶ τῆς ἐμῆς γνώμης: ὀμνύω δὲ μὴ προστάξαι μηδεπώποτε μηδέν, λέγω δὲ τῶν κοινῶν, τὸ δὲ συμβουλεύειν πατέρα ὄντα τὰ κρείττονα δοκοῦντα προστάγματος ἔχει τάξιν. καὶ διὰ τὴν ὑποψίαν ταύτην ἀπὸ χρόνου τινὸς οὐδὲ ταῖς βουλαῖς παρετύγχανον. τὸ γὰρ ἄρχειν αὐτὸν ἀξιώσαντα τῆς πόλεως, ὡς ἱκανὸν ὄντα βουλεύεσθαι ἤδη καὶ διοικεῖν τὰ κοινά, μεταξὺ δὲ ἔργῳ ποιεῖν ἰδιώτην καὶ τῆς ἐξουσίας τῆς κατὰ τὸν νόμον ἄκυρον οὔτε ἄλλως ἐπιεικὲς οὔτε ἴσως αὖ τοῖς τηλικούτοις.

ПЯТЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ БЕСЕДА: В ОТВЕТ ДИОДОРУ

ΠΡΟΣ ΔΙΟΔΩΡΟΝ.

Σφόδρα θαυμάζειν ἔπεισιν, ὦ ἄνδρες, εἴ τις οὐκ ἀποδεχόμενός τινα οὐδὲ ἀγαπῶν ἔπειτα ἀναστὰς ἐπαινεῖ τῷ λόγῳ καὶ ἐνίοτε διῆλθεν ἐγκώμιον μακρὸν καὶ λίαν ἐπιμελῶς συγκείμενον. ὁ γὰρ τοιοῦτος ἄνθρωπος οὐκ ἔστιν ὅ, τι τῶν αἰσχίστων οὐ σύνοιδεν αὑτῷ, φθόνον, μικροψυχίαν, τὸ πάντων ἔσχατον, δουλείαν. λέγεται γοῦν οὐκ ἀτόπως καὶ παρὰ τοῖς παλαιοῖς ῾δούλου τόδ̓ εἶπας.῾ φέρε δή, πῶς οὐκ ἂν εἴη δοῦλος ὁ πρὸς τοσούτους ἅμα ἀνθρώπους ἕτερα ὧν φρονεῖ εἰπών, καὶ ταῦτα οὐχ ἁπλῶς, ἀλλὰ μετὰ φροντίδος καὶ παρασκευῆς, καὶ κολακεύων πολλάκις ἄνθρωπον [2] καὶ θαυμάζων ὃν οὐ φιλεῖ;μέτριον γὰρ οὕτως εἰπεῖν. καὶ μὴν ὅτι πάντες πάντας ἐγκωμιάζουσι παῤ ἡμῖν ἐπίστασθε δήπου: [p. 102] ὥστ̓ ἐγὼ συνήδομαι καὶ κρίνω μακαρίους ὑμᾶς, εἰ οὕτως φιλοῦμεν πάντες ἅπαντας. τοῦτο γάρ ἐστιν ἀκόλουθον. ἐβουλόμην δ̓ ἄν, ὥσπερ ἐν ταῖς βουλαῖς καὶ ταῖς ἐκκλησίαις πολλῶν ἐγκωμίων ἀκοῦσαι ἔστιν, οὕτως καὶ ἐν τῇ ἀγορᾷ καὶ τοῖς ἄλλοις συλλόγοις. νῦν δὲ παρὰ τὸν τόπον τοιαῦτα ἢ τοιαῦτά ἐστι τὰ λεγόμενα, καὶ ὥσπερ οἱ γυμνάζοντες αὑτοὺς ἐν ταῖς σχολαῖς, καὶ ἡμεῖς ἐγχειροῦμεν εἰς ἀμφότερα. οὐκοῦν, ἂν μὲν εἰς ἐκκλησίαν τις παραγένηται τῶν ξένων, ἡρώων τινῶν ἢ σοφῶν ἡγήσεται τὴν πόλιν: ἂν δ̓ εἰς τὴν ἀγορὰν ἐμβάλῃ, ὁποίων οὐδὲν δεῖ λέγειν: ἐπίστασθε γὰρ αὐτοί. [3] τί οὖν; φήσει τις, ἀνέστης ἐπιτιμήσων τοῖς ἐπαινοῦσιν; οὐ μὰ τὸν Δία, ἀλλ̓ ὅπως, ἂν ᾖ δυνατόν, μὴ μόνον ἐνθάδε ὦμεν φιλάνθρωποι καὶ φιλάγαθοι, ἀλλ̓ ὁμοίως ἐν παντὶ τόπῳ καὶ καιρῷ. τὸν μὲν οὖν τούτου ἔπαινον ὁρῶ πεπληρωμένον ὑφ̓ ὑμῶν, ὥστε μηδεμίαν ὑπερβολὴν ἔχειν. ἄξιον δὲ καὶ ὑμᾶς ἐπαινεῖν. δοκεῖτε γάρ μοι πολὺ πάντων τῶν δήμων διαφέρειν. κἀγὼ τοῦτο οὐκ ἂν εἶπον, εἰ μὴ καὶ ἐφρόνουν οὕτως. οἱ μὲν γὰρ ἄλλοι πρὸς τὸ λυσιτελὲς μόνον βλέπουσιν, καὶ τοὺς διδόντας αὐτοῖς ἢ δυναμένους διδόναι, τούτους ἐπαινοῦσιν: ὑμεῖς δὲ καὶ τὴν προθυμίαν [4] καὶ τὸ βούλεσθαι μέγα εἶναι νομίζετε. καὶ οὐχὶ τοῦτό φημι, ὡς οὐχὶ καὶ πεποίηκε πολλὰ καὶ μεγάλα: πεποίηκε γάρ: ἀλλ̓ ὅτι ὑμῖν γε ἀπέχρη καὶ τὸ βούλεσθαι αὐτόν. ἔτι δὲ οἱ μὲν ἄλλοι τὰ ἐλάχιστα τῶν γενομένων μάλιστα ἀποδέχονται: λέγω δὲ ὅσα ἔχει δαπάνην τινά: ὑμεῖς δὲ τῶν μεγίστων αἰσθάνεσθε κατὰ τὴν ἀξίαν. ἔστι δὲ τῷ παντὶ μεῖζον τοῦ δαπανᾶν τὸ κήδεσθαί τινα τῆς πόλεως καὶ φανερὸν εἶναι εὐνοοῦντα ὑμῖν. πρὸς δὲ τούτοις οἱ μὲν πλεῖστοι τοὺς νουθετοῦντας, κἂν μετὰ λόγου τοῦτο ποιῶσι, μισοῦσι, τοὺς δὲ μεθ̓ ἡδονῆς κολακεύοντας θαυμαστῶς ἀποδέχονται. παῤ ὑμῖν δὲ τοὐναντίον ὁ πλείστῃ παρρησίᾳ χρώμενος καὶ τοῖς ἁμαρτάνουσιν [5] ἐπιπλήττων καὶ σωφρονίζων, οὗτος μάλιστα ἀγαπᾶται. τίς οὖν οὐκ ἂν ἀγαπήσειε τοιαύτην πόλιν καὶ πολιτείαν, ἐν ᾗ τῶν φιλοτιμιῶν [p. 103] αἱ τιμαὶ μείζους εἰσίν, ὁ δὲ μετ̓ εὐνοίας νουθετῶν τοῦ μετὰ κολακείας ὁμιλοῦντος μᾶλλον στέργεται, προθυμότεροι δ̓ εἰσὶν οἱ πολλοὶ σωφρονίζεσθαι καὶ ἐπανορθοῦσθαι ἢ θεραπεύεσθαι καὶ τρυφᾶν: ἢ τίς οὐκ ἂν ὑμᾶς μὲν ἐκπλαγείη, τοῦτον δ̓ εὐδαιμονίσειεν, ὑφ̓ ὑμῶν τοιούτων ὄντων κεκριμένον τῆς ὑμετέρας ἀρχῆς ἄξιον; [6] καὶ ἔγωγε μέγαν αὐτῷ τὸν ἀγῶνα ὁρῶ πρὸς ὑμᾶς ὄντα. ὅτῳ γὰρ πόλις ὅλη καὶ δῆμος ἑκὼν ἐπέτρεψε παιδεύειν αὑτὸν καὶ ὃν ἐπιστάτην εἵλετο τῆς κοινῆς ἀρετῆς καὶ ὅτῳ τὴν μεγίστην ἀρχὴν ἔδωκε τῆς σωφροσύνης καὶ τῆς καὶ τοῦ καλῶς βιοῦν ἕκαστον, πῶς οὐχὶ τούτῳ μέγας ὁ ἀγών ἐστιν, ὥστε μηδὲν ἐλάττονι φανῆναι τῆς ὑμετέρας γνώμης; σκόπει δέ, ἵνα εἰδῇς ὅτι μηδὲ τῶν παλαιῶν μηδεὶς μηδὲ τῶν θαυμαζομένων διὰ παντὸς τοῦ χρόνου [7] τηλικαύτης τιμῆς παρὰ τῶν πολιτῶν τῶν αὑτοῦ τετύχηκεν. ὁ γοῦν Περικλῆς ἐκεῖνος, ὃν ἀκούομεν παρὰ τοῖς Ἀθηναίοις ἀκμαζούσης γενέσθαι τῆς πόλεως, στρατηγίας μὲν ἐτύγχανεν: οὐ μὴν ἄξιος ἔδοξε διὰ παντὸς ἄρχειν τοῦ χρόνου καὶ ταύτην οὐκ ἀργύριον διοικῶν οὐδὲ οἰκοδομημάτων ἐπιμελούμενος, ἀλλ̓ ὅπως ἂν ἀγαθοὶ ὦσιν οἱ πολῖται, καὶ νουθετεῖν ἠβούλετο τοὺς ἁμαρτάνοντας καὶ τὸ γοῦν καθ̓ αὑτὸν βελτίονας ποιεῖν. οὐ μὴν ἠνείχοντο [8] αὐτοῦ διὰ τὴν αὑτῶν ἀναγωγίαν οἱ τότε. πόσῳ δὴ κρείττους ὑμεῖς οἱ παραδιδόντες αὑτοὺς καὶ παιδεύειν κελεύοντες τῶν εἰ καί τις παῤ αὑτοῦ πρόθυμος ἦν τοῦτο ποιεῖν ἀγανακτούντων καὶ οὐ μόνον οὐ τιμώντων, ἀλλὰ καὶ ἀποκτεινάντων τὸν ἐπιμελούμενον ὥσπερ ἐκεῖνοι Σωκράτην. ποῖον οὖν ἔτι κάλλιον ἐγκώμιον ἢ τοῦδε ἢ ὑμῶν εἴποι τις ἄν; οἵ γε ἐπειδὴ ᾔσθεσθε τοὺς ἐφήβους καὶ τοὺς νεανίσκους κρείττονας πεποιηκότα, εὐθὺς ἡγεῖσθε καὶ ὑμᾶς ἀμείνους δύνασθαι ποιεῖν καὶ νὴ Δία γε οὐχὶ τοῖς μὲν [p. 104] ἐφήβοις ἐστὶ παιδείας καὶ ἀρετῆς χρεία, τοῖς δὲ προβεβηκόσιν οὒ καὶ πάσῃ τῇ πόλει: ὥσπερ εἴ τις ἰατρὸς τοῖς μὲν παισὶν ἢ τοῖς μειρακίοις χρείαν εἶναι θεραπείας νομίζοι, τοῖς δὲ τελείοις μή. [9] καὶ μὴν ἥ γε πρὸς τὰς τιμὰς μεγαλοψυχία πῶς οὐχὶ θαυμαστὴ τῆς πόλεως; τί γὰρ τῶν σεμνῶν οὐχὶ προθύμως παρεσχήκατε; οὐκ εἰκόνας;οὐκ ἀνδριάντας; οὐχὶ πρεσβεύοντες πρὸς τὰς πόλεις, πρὸς τὸν αὐτοκράτορα; οὐ κοινῇ τιμῶντες, οὐ κατ̓ ἰδίαν ἕκαστος δεξιούμενος; ἢ τίς ἂν οὐκ ἀνεθείη τῶν τοιούτων ὄντων; ἢ τίς οὐκ ἂν προθυμοῖτο ὅ, τι δύναιτο ποιεῖν ὑμᾶς ἀγαθόν; οὐκοῦν ἔγωγε οἶμαι καὶ τὸν τοῦδε ἔπαινον ὡς ἠδυνάμην εἰρηκέναι. τὸ γὰρ τῶν ἀποδεχομένων τινὰ καὶ τιμώντων ἐγκώμιον δῆλον ὡς κάλλιστος ἔπαινος ἐκείνου ἂν εἴη.

ПЯТЬДЕСЯТ ВТОРАЯ БЕСЕДА: ОБ ЭСХИЛЕ, СОФОКЛЕ И ЕВРИПИДЕ, ИЛИ ЛУК ФИЛОКТЕТА

ΠΕΡΙ ΑΙΣΧΥΛΟΥ ΚΑΙ ΣΟΦΟΚΛΕΟΥΣ ΚΑΙ

ΕΥΡΙΠΙΔΟΥ Η ΠΕΡΙ ΤΩΝ ΦΙΛΟΚΤΗΤΟΥ ΤΟΞΩΝ. Ἀναστὰς σχεδόν τι περὶ πρώτην ὥραν τῆς ἡμέρας καὶ διὰ τὴν ἀρρωστίαν τοῦ σώματος καὶ διὰ τὸν ἀέρα ψυχρότερον ὄντα διὰ τὴν ἕω καὶ μάλιστα μετοπώρῳ προσεοικότα καίτοι μεσοῦντος θέρους, ἐπεμελήθην ἐμαυτοῦ καὶ προσηυξάμην. ἔπειτα ἀνέβην ἐπὶ τὸ ζεῦγος καὶ περιῆλθον ἐν τῷ ἱπποδρόμῳ πολλούς τινας κύκλους, πρᾴως τε καὶ ἀλύπως ὡς οἷόν τε ὑπάγοντος τοῦ ζεύγους. καὶ μετὰ ταῦτα περιπατήσας ἀνεπαυσάμην μικρόν τινα χρόνον. ἔπειτα ἀλειψάμενος καὶ λουσάμενος καὶ μικρὸν ἐμφαγὼν ἐνέτυχον [2] τραγῳδίαις τισίν. σχεδὸν δὲ ἦσαν ἄκρων ἀνδρῶν, Αἰσχύλου καὶ Σοφοκλέους καὶ Εὐριπίδου, πάντων περὶ τὴν αὐτὴν ὑπόθεσιν. [p. 105] ἦν γὰρ ἡ τῶν Φιλοκτήτου τόξων εἴτε κλοπὴ εἴτε ἁρπαγὴν δεῖ λέγειν: πλὴν ἀφαιρούμενός γε τῶν ὅπλων ἦν Φιλοκτήτης ὑπὸ τοῦ Ὀδυσσέως καὶ αὐτὸς εἰς τὴν Τροίαν ἀναγόμενος, τὸ μὲν πλέον ἑκών, τὸ δέ τι καὶ πειθοῖ ἀναγκαίᾳ, ἐπειδὴ τῶν ὅπλων ἐστέρητο, ἃ τοῦτο μὲν βίον αὐτῷ παρεῖχεν ἐν τῇ νήσῳ, τοῦτο δὲ θάρσος ἐν [3] τῇ τοιαύτῃ νόσῳ, ἅμα δὲ εὔκλειαν. οὐκοῦν εὐωχούμην τῆς θέας καὶ ἐλογιζόμην πρὸς ἐμαυτὸν ὅτι τότε Ἀθήνησιν ὢν οὐχ οἷός τ̓ ἂν ἦν μετασχεῖν τῶν ἀνδρῶν ἐκείνων ἀνταγωνιζομένων, ἀλλὰ Σοφοκλέους μὲν πρὸς Αἰσχύλον νέου πρὸς γέροντα, καὶ πρὸς Εὐριπίδην πρεσβυτέρου πρὸς νεώτερον ἀγωνιζομένου μετέσχον τινές: Εὐριπίδης δ̓ ἀπελείφθη κατὰ τὴν ἡλικίαν Αἰσχύλου: καὶ ἅμα οὐ πολλάκις ἴσως ἢ οὐδέποτε τῷ αὐτῷ δράματι ἀντηγωνίσαντο. αὐτὸς δὲ ἐφαινόμην ἐμαυτῷ πάνυ τρυφᾶν καὶ τῆς ἀσθενείας παραμυθίαν [4] καινὴν ἔχειν. οὐκοῦν ἐχορήγουν ἐμαυτῷ πάνυ λαμπρῶς καὶ προσέχειν ἐπειρώμην, ὥσπερ δικαστὴς τῶν πρώτων τραγικῶν χορῶν. πλὴν ὀμόσας γε οὐκ ἂν ἐδυνάμην ἀποφήνασθαι οὐδέν, οὐδ̓ ἐμ οῦ γε ἕνεκεν οὐδεὶς ἂν ἡττήθη τῶν ἀνδρῶν ἐκείνων. ἥ τε γὰρ τοῦ Αἰσχύλου μεγαλοφροσύνη καὶ τὸ ἀρχαῖον, ἔτι δὲ τὸ αὔθαδες τῆς διανοίας καὶ φράσεως, πρέποντα ἐφαίνετο τραγῳδίᾳ καὶ τοῖς παλαιοῖς ἤθεσι τῶν ἡρώων, οὐδὲν ἐπιβεβουλευμένον οὐδὲ στωμύλον [5] οὐδὲ ταπεινόν: ἐπεί τοι καὶ τὸν Ὀδυσσέα εἰσῆγε δριμὺν καὶ δόλιον, ὡς ἐν τοῖς τότε, πολὺ δὲ ἀπέχοντα τῆς νῦν κακοηθείας, ὥστε τῷ ὄντι ἀρχαῖον ἂν δόξαι παρὰ τοὺς νῦν ἁπλοῦς εἶναι βουλομένους καὶ μεγαλόφρονας. καὶ οὐδέν γε ἀλλαττούσης τῆς Ἀθηνᾶς προσεδεήθη πρὸς τὸ μὴ γνωσθῆναι ὅστις ἐστὶν ὑπὸ τοῦ Φιλοκτήτου, καθάπερ Ὅμηρος κἀκείνῳ δὴ ἑπόμενος Εὐριπίδης ἐποίησεν: ὥστε τυχὸν ἄν τις ἐγκαλέσαι τῶν οὐ φιλούντων τὸν ἄνδρα, ὅτι οὐδὲν αὐτῷ ἐμέλησεν ὃπως πιθανὸς ἔσται ὁ Ὀδυσσεὺς οὐ γιγνωσκόμενος [p. 106] [6] ὑπὸ τοῦ Φιλοκτήτου. ἔχοι δ̓ ἂν ἀπολογίαν, ὡς ἐγᾦμαι, πρὸς τὸ τοιοῦτον: ὁ μὲν γὰρ χρόνος τυχὸν οὐκ ἦν τοσοῦτος, ὥστε μὴ ἀνενεγκεῖν τὸν χαρακτῆρα, δέκα ἐτῶν διαγεγονότων, ἡ δὲ νόσος ἡ τοῦ Φιλοκτήτου καὶ κάκωσις καὶ τὸ ἐν ἐρημίᾳ βεβιωκέναι τὸν μεταξὺ χρόνον οὐκ ἀδύνατον τοῦτο ἐποίει. πολλοὶ γὰρ ἤδη, οἱ μὲν ὑπὸ ἀσθενείας, οἱ δὲ ὑπὸ δυστυχίας, ἔπαθον αὐτό. καὶ μὴν ὁ χορὸς αὐτῷ παραιτήσεως, ὥσπερ ὁ τοῦ Εὐριπίδου, οὐδὲν ἐδεήθη. [7] ἄμφω γὰρ ἐκ τῶν Λημνίων ἐποίησαν τὸν χορόν. ἀλλ̓ ὁ μὲν Εὐριπίδης εὐθὺς ἀπολογουμένους πεποίηκε περὶ τῆς πρότερον ἀμελείας, ὅτι δὴ τοσούτων ἐτῶν οὔτε προσέλθοιεν πρὸς τὸν Φιλοκτήτην οὔτε βοηθήσειαν οὐδὲν αὐτῷ. ὁ δ̓ Αἰσχύλος ἁπλῶς εἰσήγαγε τὸν χορόν, ὃ τῷ παντὶ τραγικώτερον καὶ ἁπλούστερον: τὸ δ̓ ἕτερον πολιτικώτερον καὶ ἀκριβέστερον. καὶ γὰρ εἰ μὲν ἐδύναντο πάσας διαφεύγειν τὰς ἀλογίας ἐν ταῖς τραγῳδίαις, ἴσως ἂν εἶχε λόγον μηδὲ τοῦτο παραπέμψαι: νῦν δὲ πολλάκις ἐν μιᾷ ἡμέρᾳ παραγιγνομένους ποιοῦσι τοὺς κήρυκας πλειόνων ἡμερῶν ὁδόν. [8] ἔπειτα οὐδὲ ἐξ ἅπαντος ἦν μήτε προσελθεῖν αὐτῷ μηδένα Λημνίων μήτε ἐπιμεληθῆναι μηδέν: δοκεῖ γάρ μοι οὐδ̓ ἂν διεγένετο τὰ δέκα ἔτη μηδεμιᾶς τυγχάνων βοηθείας: ἀλλ̓ εἰκὸς μὲν τυγχάνειν αὐτόν, σπανίως δὲ καὶ οὐδενὸς μεγάλου, καὶ μηδένα αἱρεῖσθαι οἰκίᾳ ὑποδέξασθαι καὶ νοσηλεύειν διὰ τὴν δυσχέρειαν τῆς νόσου. αὐτὸς γοῦν ὁ Εὐριπίδης τὸν Ἄκτορα εἰσάγει, ἕνα Λημνίων, ὡς γνώριμον τῷ Φιλοκτήτῃ προσιόντα καὶ πολλάκις συμβεβληκότα. [9] οὐ τοίνυν οὐδὲ ἐκεῖνο δοκεῖ μοι δικαίως ἄν τις αἰτιάσασθαι, τὸ διηγεῖσθαι πρὸς τὸν χορὸν ὡς ἀγνοοῦντα τὰ περὶ τὴν ἀπόλειψιν τὴν τῶν Ἀχαιῶν καὶ τὰ καθόλου συμβαίνοντα αὐτῷ. οἱ γὰρ δυστυχοῦντες ἄνθρωποι πολλάκις εἰώθασι μεμνῆσθαι τῶν συμφορῶν καὶ τοῖς εἰδόσιν ἀκριβῶς καὶ μηδὲν δεομένοις ἀκούειν ἐνοχλοῦσιν ἀεὶ διηγούμενοι. καὶ μὴν ἡ ἀπάτη ἡ τοῦ Ὀδυσσέως πρὸς τὸν [p. 107] Φιλοκτήτην καὶ οἱ λόγοι, δἰ ὧν προσηγάγετο αὐτόν, οὐ μόνον εὐσχημονέστεροι, καὶ ἥρωι πρέποντες, ἀλλ̓ οὐκ Εὐρυβάτου ἢ Παταικίωνος, [10] ἀλλ̓, ὡς ἐμοὶ δοκοῦσι, καὶ πιθανώτεροι. τί γὰρ ἔδει ποικίλης τέχνης καὶ ἐπιβουλῆς πρὸς ἄνδρα νοσοῦντα, καὶ ταῦτα τοξότην, ᾧ εἴ τις μόνον ἐγγὺς παρέστη, ἀχρεῖος ἡ ἀλκὴ αὐτοῦ ἐγεγόνει; καὶ τὸ ἀπαγγέλλειν δὲ τὰς τῶν Ἀχαιῶν συμφορὰς καὶ τὸν Ἀγαμέμνονα τεθνηκότα καὶ τὸν Ὀδυσσέα ἐπ̓ αἰτίᾳ ὡς οἷόν τε αἰσχίστῃ καὶ καθόλου τὸ στράτευμα διεφθαρμένον οὐ μόνον χρήσιμον, ὥστε εὐφρᾶναι τὸν Φιλοκτήτην καὶ προσδέξασθαι μᾶλλον τὴν τοῦ Ὀδυσσέως ὁμιλίαν, ἀλλ̓ οὐδ̓ ἀπίθανα τρόπον τινὰ διὰ τὸ μῆκος τῆς στρατείας καὶ διὰ τὰ συμβεβηκότα οὐ πάλαι κατὰ τὴν ὀργὴν τοῦ Ἀχιλλέως, ὅθ̓ Ἕκτωρ παρὰ σμικρὸν ἦλθεν ἐμπρῆσαι τὸν ναύσταθμον. [11] ἥ τε τοῦ Εὐριπίδου σύνεσις καὶ περὶ πάντα ἐπιμέλεια, ὥστε μήτε ἀπίθανόν τι καὶ παρημελημένον ἐᾶσαι μήτε ἁπλῶς τοῖς πράγμασι χρῆσθαι, ἀλλὰ μετὰ πάσης ἐν τῷ εἰπεῖν δυνάμεως, ὥσπερ ἀντίστροφός ἐστι τῇ τοῦ Αἰσχύλου , πολιτικωτάτη καὶ ῥητορικωτάτη οὖσα καὶ τοῖς ἐντυγχάνουσι πλείστην ὠφέλειαν παρασχεῖν δυναμένη. εὐθὺς γοῦν πεποίηται προλογίζων αὐτῷ ὁ Ὀδυσσεὺς καὶ ἄλλα τε ἐνθυμήματα πολιτικὰ στρέφων ἐν ἑαυτῷ καὶ πρῶτόν γε διαπορῶν ὑπὲρ αὑτοῦ, μὴ ἄρα δοκῇ μὲν τοῖς πολλοῖς σοφός [12] τις εἶναι καὶ διαφέρων τὴν σύνεσιν, ᾖ δὲ τοὐναντίον. ἐξὸν γὰρ αὐτῷ ἀλύπως καὶ ἀπραγμόνως ζῆν, ὁ δὲ ἑκὼν ἀεὶ ἐν πράγμασι καὶ κινδύνοις γίγνεται. τούτου δέ φησιν αἴτιον εἶναι τὴν τῶν εὐφυῶν καὶ γενναίων ἀνδρῶν φιλοτιμίαν. δόξης γὰρ ἀγαθῆς ἐφιέμενοι καὶ τοῦ εὐκλεεῖς παρὰ πᾶσιν ἀνθρώποις εἶναι μεγίστους καὶ χαλεπωτάτους ἑκόντες πόνους ὑφίστανται: οὐδὲν γὰρ οὕτω γαῦρον ὡς ἀνὴρ ἔφυ. ἔπειτα σαφῶς καὶ ἀκριβῶς δηλοῖ τὴν τοῦ δράματος ὑπόθεσιν καὶ [p. 108] [13] οὗ ἕνεκεν ἐλήλυθεν εἰς τὴν Λῆμνον φησί τε ὑπὸ τῆς Ἀθηνᾶς ἠλλοιῶσθαι, ὥστε ἐντυχόντα τῷ Φιλοκτήτῃ μὴ γνωσθῆναι ὑπ̓ αὐτοῦ, μιμησάμενος κατὰ τοῦτο Ὅμηρον — καὶ γὰρ ἐκεῖνος τοῖς τε ἄλλοις καὶ τῷ Εὐμαίῳ καὶ τῇ Πηνελόπῃ πεποίηκεν ἐντυγχάνοντα τὸν Ὀδυσσέα ἠλλοιωμένον ὑπὸ τῆς Ἀθηνᾶς — φησί τε πρεσβείαν μέλλειν παρὰ τῶν Τρώων ἀφικνεῖσθαι πρὸς τὸν Φιλοκτήτην, δεησομένην αὑτόν τε καὶ τὰ ὅπλα ἐκείνοις παρασχεῖν ἐπὶ τῇ τῆς Τροίας βασιλείᾳ, ποικιλώτερον τὸ δρᾶμα κατασκευάζων καὶ ἀνευρίσκων λόγων ἀφορμάς, καθ̓ ἃς εἰς τὰ ἐναντία ἐπιχειρῶν εὐπορώτατος καὶ παῤ [14] ὁντινοῦν ἱκανώτατος φαίνεται. οὐ μόνον δὲ πεποίηκε τὸν Ὀδυσσέα παραγιγνόμενον, ἀλλὰ μετὰ τοῦ Διομήδους, ὁμηρικῶς καὶ τοῦτο, καὶ τὸ ὅλον, ὡς ἔφην, δἰ ὅλου τοῦ δράματος πλείστην μὲν ἐν τοῖς πράγμασι σύνεσιν καὶ πιθανότητα ἐπιδείκνυται, ἀμήχανον δὲ καὶ θαυμαστὴν ἐν τοῖς λόγοις δύναμιν, καὶ τά τε ἰαμβεῖα σαφῶς καὶ κατὰ φύσιν καὶ πολιτικῶς ἔχοντα, καὶ τὰ μέλη οὐ μόνον ἡδονήν, ἀλλὰ καὶ πολλὴν πρὸς ἀρετὴν παράκλησιν. [15] ὅ τε Σοφοκλῆς μέσος ἔοικεν ἀμφοῖν εἶναι, οὔτε τὸ αὔθαδες καὶ ἁπλοῦν τὸ τοῦ Αἰσχύλου ἔχων οὔτε τὸ ἀκριβὲς καὶ δριμὺ καὶ πολιτικὸν τὸ τοῦ Εὐριπίδου, σεμνὴν δέ τινα καὶ μεγαλοπρεπῆ ποίησιν τραγικώτατα καὶ εὐεπέστατα ἔχουσαν, ὥστε πλείστην εἶναι ἡδονὴν μετὰ ὕψους καὶ σεμνότητος, τῇ τε διασκευῇ τῶν πραγμάτων ἀρίστῃ καὶ πιθανωτάτῃ κέχρηται, ποιήσας τὸν Ὀδυσσέα μετὰ Νεοπτολέμου παραγιγνόμενον, ἐπειδὴ εἵμαρτο ἁλῶναι τὴν Τροίαν ὑπό τε τοῦ Νεοπτολέμου καὶ τοῦ Φιλοκτήτου χρωμένου τοῖς Ἡρακλείοις τόξοις, καὶ αὐτὸν μὲν ἀποκρυπτόμενον, τὸν δὲ Νεοπτόλεμον πέμποντα πρὸς τὸν Φιλοκτήτην, ὑποτιθέμενον αὐτῷ ἃ δεῖ ποιεῖν, καὶ τὸν χορὸν οὐχ ὥσπερ ὁ Αἰσχύλος καὶ Εὐριπίδης ἐκ τῶν ἐπιχωρίων πεποίηκεν, ἀλλὰ τῶν ἐν τῇ νηὶ συμπλεόντων [16] τῷ Ὀδυσσεῖ καὶ τῷ Νεοπτολέμῳ. τά τε ἤθη θαυμαστῶς σεμνὰ [p. 109] καὶ ἐλευθέρια, τό τε τοῦ Ὀδυσσέως πολὺ πρᾳότερον καὶ ἁπλούστερον ἢ πεποίηκεν ὁ Εὐριπίδης, τό τε τοῦ Νεοπτολέμου ὑπερβάλλον ἁπλότητι καὶ εὐγενείᾳ, πρῶτον μὲν μὴ βουλομένου δόλῳ καὶ ἀπάτῃ περιγενέσθαι τοῦ Φιλοκτήτου, ἀλλὰ ἰσχύϊ καὶ ἐκ τοῦ φανεροῦ: ἔπειτα πεισθεὶς ὑπὸ τοῦ Ὀδυσσέως καὶ ἐξαπατήσας αὐτὸν καὶ τῶν τόξων ἐγκρατὴς γενόμενος, αἰσθομένου ἐκείνου καὶ ὡς ἐξηπατημένου σχετλιάζοντος καὶ ἀπαιτοῦντος τὰ ὅπλα, οὐ κατέχει, ἀλλ̓ οἷός τέ ἐστιν ἀποδιδόναι αὐτά, καίτοι τοῦ Ὀδυσσέως ἐπιφανέντος καὶ διακωλύοντος, καὶ τέλος δίδωσιν αὐτά: δοὺς δὲ τῷ λόγῳ πειρᾶται πείθειν ἑκόντα ἀκολουθῆσαι εἰς τὴν Τροίαν. [17] τοῦ δὲ Φιλοκτήτου μηδένα τρόπον εἴκοντος μηδὲ πειθομένου, ἀλλὰ δεομένου τοῦ Νεοπτολέμου, ὥσπερ ὑπέσχετο, ἀπαγαγεῖν αὐτὸν εἰς τὴν Ἑλλάδα, ὑπισχνεῖται καὶ ἕτοιμός ἐστι ποιεῖν τοῦτο, μέχρι ἐπιφανεὶς Ἡρακλῆς πείθει τὸν Φιλοκτήτην ἑκόντα εἰς τὴν Τροίαν πλεῦσαι. τά τε μέλη οὐκ ἔχει πολὺ τὸ γνωμικὸν οὐδὲ πρὸς ἀρετὴν παράκλησιν, ὥσπερ τὰ τοῦ Εὐριπίδου, ἡδονὴν δὲ θαυμαστὴν καὶ μεγαλοπρέπειαν, ὥστε μὴ εἰκῇ τοιαῦτα περὶ αὐτοῦ τὸν Ἀριστοφάνην εἰρηκέναι:

ὁ δ̓ αὖ Σοφοκλέους τοῦ μέλιτι κεχρισμένου

ὥσπερ καδίσκου περιέλειχε τὸ στόμα.

ПЯТЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ БЕСЕДА: О ГОМЕРЕ

Щелкните по слову, чтобы просмотреть синтаксические анализы, словарные статьи и статистику частотности

ΠΕΡΙ ΟΜΗΡΟΥ.

Ὁ μὲν Δημόκριτος περὶ Ὁμήρου φησὶν οὕτως: Ὅμηρος φύσεως λαχὼν θεαζούσης ἐπέων κόσμον ἐτεκτήνατο παντοίων: ὡς οὐκ ἐνὸν ἄνευ θείας καὶ δαιμονίας φύσεως οὕτως καλὰ καὶ σοφὰ ἔπη ἐργάσασθαι. πολλοὶ δὲ καὶ ἄλλοι γεγράφασιν οἱ μὲν ἄντικρυς ἐγκωμιάζοντες τὸν ποιητὴν ἅμα καὶ δηλοῦντες ἔνια τῶν ὑπ̓ αὐτοῦ [p. 110] λεγομένων, οἱ δὲ αὐτὸ τοῦτο τὴν διάνοιαν ἐξηγούμενοι, οὐ μόνον Ἀρίσταρχος καὶ Κράτης καὶ ἕτεροι πλείους τῶν ὕστερον γραμματικῶν κληθέντων, πρότερον δὲ κριτικῶν. καὶ δὴ καὶ αὐτὸς Ἀριστοτέλης, ἀφ̓ οὗ φασι τὴν κριτικήν τε καὶ γραμματικὴν ἀρχὴν λαβεῖν, ἐν πολλοῖς διαλόγοις περὶ τοῦ ποιητοῦ διέξεισι, θαυμάζων αὐτὸν ὡς τὸ πολὺ καὶ τιμῶν, ἔτι δὲ Ἡρακλείδης ὁ Ποντικός. [2] τούτων δὲ πρότερος Πλάτων πανταχοῦ μέμνηται, τὴν μὲν ἡδονὴν καὶ χάριν τὴν τῶν ἐπῶν ἐκπληττόμενος, πολλάκις γε μὴν ἐπιμεμφόμενος ἐν τοῖς περὶ θεῶν μύθοις τε καὶ λόγοις, ὡς οὐ συμφέροντα τοῖς ἀνθρώποις οὐδαμῶς αὐτὸν εἰρηκότα, πλεονεξίας καὶ ἐπιβουλὰς κατ̓ ἀλλήλων καὶ μοιχείας καὶ ἔριδας καὶ φιλονικίας περὶ θεῶν ἐπεξιόντα: μετὰ ταῦτα δὲ οὐ μεταδιδοὺς αὐτῷ τῆς αὑτοῦ πόλεώς τε καὶ πολιτείας σοφῆς ὡς αὐτὸς ἐνόμιζεν ἐσομένης, ἵνα μήτε ταῦτα ἀκούωσι περὶ θεῶν νέοι ὄντες οὓς ἐκεῖνος ἀποφαίνει φύλακάς τε καὶ ἡγεμόνας τῆς πόλεως, μηδ̓ αὖ περὶ τῶν ἐν ᾄδου μηδὲν σκυθρωπὸν λεγόμενον μαλακωτέρους αὐτοὺς πρός τε τὸ μάχεσθαι καὶ τὸ ἀποθνῄσκειν ποιῇ μηδὲ ὥσπερ πώλους [3] κακῶς πωλευθέντας ἐξ ἀρχῆς ὑπόπτους πρὸς τὰ μὴ φοβερά. περὶ μὲν δὴ τούτων ἕτερος λόγος πλείων καὶ μακρότερος καὶ οὐ ῥᾴδιος, πότερον Ὅμηρος ἥμαρτε περὶ ταῦτα ἢ φυσικούς τινας ἐνόντας ἐν τοῖς μύθοις λόγους κατὰ τὴν τότε συνήθειαν παρεδίδου τοῖς ἀνθρώποις. οὐ γὰρ ῥᾴδιον διαιτῆσαι τὸ τοιοῦτον, καθάπερ οἶμαι δύο φίλων ἀνδρῶν, ἀμφοτέρων σεμνῶν, τοῦ ἑτέρου τῷ ἑτέρῳ ἐγκαλοῦντος, [4] ἑνὸς αὐτῶν καταγνῶναι. γέγραφε δὲ καὶ Ζήνων ὁ φιλόσοφος εἴς τε τὴν Ἰλιάδα καὶ τὴν Ὀδύσσειαν, καὶ περὶ τοῦ Μαργίτου δέ: δοκεῖ γὰρ καὶ τοῦτο τὸ ποίημα ὑπὸ Ὁμήρου γεγονέναι νεωτέρου καὶ ἀποπειρωμένου τῆς αὑτοῦ φύσεως πρὸς ποίησιν. ὁ δὲ Ζήνων οὐδὲν τῶν τοῦ Ὁμήρου ψέγει, ἅμα διηγούμενος καὶ διδάσκων ὅτι τὰ μὲν κατὰ δόξαν, τὰ δὲ κατὰ ἀλήθειαν γέγραφεν, ὅπως μὴ φαίνηται αὐτὸς αὑτῷ μαχόμενος ἔν τισι δοκοῦσιν ἐναντίως [5] εἰρῆσθαι. ὁ δὲ λόγος οὗτος Ἀντισθένους ἐστὶ πρότερον, ὅτι τὰ [p. 111] μὲν δόξῃ, τὰ δὲ ἀληθείᾳ εἴρηται τῷ ποιητῇ: ἀλλ̓ ὁ μὲν οὐκ ἐξειργάσατο αὐτόν, ὁ δὲ καθ̓ ἕκαστον τῶν ἐπὶ μέρους ἐδήλωσεν. ἔτι δὲ καὶ Περσαῖος ὁ τοῦ Ζήνωνος κατὰ τὴν αὐτὴν ὑπόθεσιν γέγραφε καὶ ἄλλοι πλείους. ὁ δὲ Πλάτων ἅμα αἰτιώμενος αὐτόν, ὡς εἶπον, καὶ τὴν δύναμιν αὐτοῦ θαυμαστήν τινα ἀποφαίνει τῆς ποιήσεως, ὡς εἰκόνα ὄντα παντὸς χρήματος καὶ πάσας ἀτεχνῶς ἀφιέντα φωνάς, ποταμῶν τε καὶ ἀνέμων καὶ κυμάτων: καὶ κελεύει μάλα εἰρωνικῶς στέψαντας αὐτὸν ἐρίῳ καὶ μύρον καταχέαντας ἀφιέναι παῤ ἄλλους. [6] τοῦτο δὲ αἱ γυναῖκες ἐπὶ τῶν χελιδόνων ποιοῦσιν. ἔτι δὲ καὶ αὐτὸς τῆς χάριτος ἐπιὼν τὴν ποίησιν σφόδρα ἄγασθαι τὸν ἄνδρα. ἀτεχνῶς γὰρ οὐκ ἄνευ θείας τύχης οὐδ̓ ἄνευ Μουσῶν τε καὶ Ἀπόλλωνος ἐπιπνοίας δυνατὸν οὕτως ὑψηλὴν καὶ μεγαλοπρεπῆ καὶ προσέτι ἡδεῖαν γενέσθαι ποίησιν, ὥστε μὴ μόνον τοὺς ὁμογλώττους καὶ ὁμοφώνους τοσοῦτον ἤδη κατέχειν χρόνον, ἀλλὰ καὶ τῶν βαρβάρων πολλούς: καὶ τοὺς μὲν διγλώττους καὶ μιγάδας σφόδρα ἐμπείρους εἶναι τῶν ἐπῶν αὐτοῦ, πολλὰ τῶν ἄλλων ἀγνοοῦντας τῶν Ἑλληνικῶν, ἐνίους δὲ καὶ τῶν σφόδρα μακρὰν διῳκισμένων: ὁπότε καὶ παῤ Ἰνδοῖς φασιν ᾄδεσθαι τὴν Ὁμήρου ποίησιν, μεταλαβόντων [7] αὐτὴν εἰς τὴν σφετέραν διάλεκτόν τε καὶ φωνήν. ὥστε καὶ Ἰνδοὶ τῶν μὲν ἄστρων τῶν παῤ ἡμῖν πολλῶν εἰσιν ἀθέατοι: τὰς γὰρ ἄρκτους οὔ φασι φαίνεσθαι παῤ αὐτοῖς: τῶν δὲ Πριάμου παθημάτων καὶ τῶν Ἀνδρομάχης καὶ Ἑκάβης θρήνων καὶ ὀδυρμῶν καὶ τῆς Ἀχιλλέως τε καὶ Ἕκτορος ἀνδρείας οὐκ ἀπείρως ἔχουσιν. τοσοῦτον ἴσχυσεν ἑνὸς ἀνδρός μουσική: καὶ δοκεῖ ἔμοιγε τῇ δυνάμει [8] ταύτῃ τάς τε Σειρῆνας ὑπερβαλέσθαι καὶ τὸν Ὀρφέα. τὸ γὰρ λίθους τε καὶ φυτὰ καὶ θηρία κηλεῖν καὶ ἄγειν τί ἔστιν ἕτερον ἢ τὸ βαρβάρους ἀνθρώπους ἀσυνέτους τῆς Ἑλληνικῆς φωνῆς οὕτως ἄγαν χειρώσασθαι, μήτε τῆς γλώττης μήτε τῶν πραγμάτων ἐμπείρους [p. 112] ὄντας, ὑπὲρ ὧν ὁ λόγος, ἀλλὰ ἀτεχνῶς καθάπερ οἶμαι πρὸς κιθάραν κηλουμένους; ἡγοῦμαι δὲ ἔγωγε πολλοὺς καὶ τῶν ἀμαθεστέρων ἔτι βαρβάρων τό γε ὄνομα ἀκηκοέναι τὸ Ὁμήρου, ὅ, τι δὲ δηλοῖ, τοῦτο μὴ εἰδέναι σαφῶς, εἴτε ζῷον εἴτε φυτὸν εἴτε πρᾶγμα ἕτερον. [9] οὐ μὴν ἀλλὰ καὶ τὸν βίον ἐπαινέσαι τις ἂν τοῦ ἀνδρὸς πολὺ μᾶλλον τῆς ποιήσεως. τὸ γὰρ ἐν πενίᾳ διαγενέσθαι καὶ ἀλώμενον καὶ τοσοῦτον ἀπὸ τῶν ποιημάτων πορίζοντα ὅσον ἀποζῆν θαυμαστῆς ἀνδρείας καὶ μεγαλοφροσύνης: ἔτι δὲ τὸ μηδαμοῦ γεγραφέναι τὸ αὑτοῦ ὄνομα, ἀλλὰ μηδὲ ἐν τῇ ποιήσει αὑτοῦ μνησθῆναι, καίτοι τῶν ἄλλων ἁπάντων, ὁπόσοι τινὰ ἔδοξαν ἔχειν δύναμιν ἢ περὶ ποίησιν ἢ καταλογάδην συγγράφοντες, καὶ πρῶτον καὶ τελευταῖον τὸ ἑαυτῶν ὄνομα γραφόντων, πολλῶν δὲ καὶ ἐν αὐτοῖς τοῖς λόγοις [10] τε καὶ ποιήμασιν, ὥσπερ Ἑκαταῖός τε καὶ Ἡρόδοτος καὶ Θουκυδίδης, οὗτος μὲν οὖν οὐχ ἅπαξ μόνον ἐν ἀρχῇ τῆς ἱστορίας, ἀλλὰ πολλάκις διαμαρτυρόμενος καθ̓ ἕκαστον χειμῶνα καὶ θέρος ὅτι ταῦτα ξυνέγραψε Θουκυδίδης. ὁ δὲ οὕτως ἄρα ἐλευθέριος ἦν καὶ μεγαλόφρων ὥστε οὐδαμοῦ φανήσεται τῆς ποιήσεως αὑτοῦ μεμνημένος, ἀλλὰ τῷ ὄντι ὥσπερ οἱ προφῆται τῶν θεῶν ἐξ ἀφανοῦς καὶ ἀδύτου ποθὲν φθεγγόμενος. [11] ὅτι δὲ καὶ ὠφέλιμα πάντα καὶ χρήσιμα ἔγραψε, τὰ μὲν ἄλλα εἰ διεξίοι τις, πολὺ ἂν ἔργον εἴη, ὅσα πεποίηκε περὶ ἀρετῆς καὶ κακίας: περὶ δὲ τῶν βασιλέων ἐν βραχεῖ οἵους φησὶ δεῖν εἶναι. ὃν γὰρ ἂν ἐπαινῇ τῶν βασιλέων, Διὶ μῆτιν ἀτάλαντόν φησιν εἶναι καὶ διοτρεφέας ἅπαντας τοὺς ἀγαθοὺς βασιλεῖς καὶ τὸν Μίνω, μεγίστην ἐπὶ δικαιοσύνῃ δόξαν ἔχοντα παρὰ τοῖς Ἕλλησι, τοῦ Διὸς ὁμιλητήν τε καὶ μαθητὴν εἶναί φησιν, ὡς πρῶτον δὴ καὶ μέγιστον [p. 113] ἁπάντων ἐκεῖνον βασιλέα καὶ μόνον αὐτὸν ἐπιστάμενον καὶ παραδιδόντα τὴν βασιλικὴν τέχνην, καὶ τοὺς ἀγαθοὺς βασιλεῖς δέον πρὸς ἐκεῖνον βλέποντας κατευθύνειν τὴν ἀρχήν, ἀφομοιοῦντας, ὡς [12] δυνατόν ἔστιν ἀνθρώποις, θεῷ τὸν αὑτῶν τρόπον. τὸ δὲ τοῦ Διὸς ἦθος καὶ τὴν βασιλείαν ὁποία τις ἦν, ἐν πολλοῖς μὲν ἄλλοις ποιεῖ φανεράν, ὡς δ̓ ἐν βραχεῖ περιλαβόντα εἰπεῖν τὴν δύναμιν αὐτοῦ καὶ τὴν διάνοιαν δηλοῖ πολλάκις, ἀεί ποτε αὐτὸν οὕτως ὀνομάζων ,πατὴρ ἀνδρῶν τε θεῶν τἑ: ὡς δέον τὴν τῶν βασιλέων ἐπιμέλειαν πατρικὴν καὶ κηδεμονικὴν εἶναι μετ̓ εὐνοίας καὶ φιλίας καὶ μηδέποτε ἄλλως προσῆκον ἀνθρώπων προΐστασθαί τε καὶ ἄρχειν ἤ ἀγαπῶντα καὶ προνοοῦντα, ὁπότε ὁ Ζεὺς οὐχ ὑπερορᾷ πατὴρ ἀνθρώπων καλεῖσθαι.

ПЯТЬДЕСЯТ ЧЕТВЕРТАЯ БЕСЕДА: О СОКРАТЕ

ΠΕΡΙ ΣΩΚΡΑΤΟΥΣ.

Ἱππίας ὁ Ἠλεῖος καὶ Γοργίας ὁ Λεοντῖνος καὶ Πῶλος καὶ Πρόδικος οἱ σοφισταὶ χρόνον τινὰ ἤνθησαν ἐν τῇ Ἑλλάδι καὶ θαυμαστῆς ἐτύγχανον φήμης, οὐ μόνον ἐν ταῖς ἄλλαις πόλεσιν, ἀλλὰ καὶ ἐν τῇ Σπάρτῃ καὶ παῤ Ἀθηναίοις, καὶ χρήματα πολλὰ συνέλεξαν, δημοσίᾳ τε παρὰ τῶν πόλεων καὶ παρὰ δυναστῶν τινων καὶ βασιλέων καὶ ἰδιωτῶν, ὡς ἕκαστος ἔχοι δυνάμεως. ἔλεγον δὲ πολλοὺς μὲν λόγους, νοῦν δὲ οὐκ ἔχοντας οὐδὲ βραχύν: ἐφ̓ ὧν ἔστιν οἶμαι χρήματα πορίζειν καὶ ἀνθρώπους ἠλιθίους ἀρέσκειν. [2] ἄλλος δέ τις ἀνὴρ Ἀβδηρίτης οὐχ ὅπως ἀργύριον παῤ ἑτέρων ἐλάμβανεν, ἀλλὰ καὶ διέφθειρε τὴν οὐσίαν τὴν αὑτοῦ συχνὴν οὖσαν καὶ ἀπώλεσε φιλοσοφῶν ἀναισθήτως δῆλον ὅτι καὶ ζητῶν ὧν οὐδὲν ὄφελος αὐτῷ. ἦν δὲ καὶ Σωκράτης Ἀθήνησι πένης ἀνὴρ [p. 114] καὶ δημοτικός, οὐδὲ οὗτος ὑπὸ τῆς πενίας ἀναγκαζόμενος οὐθὲν λαμβάνειν: καίτοι γυναῖκα εἶχεν οὐ μισοῦσαν ἀργύριον καὶ παῖδας δεομένους διατροφῆς καὶ τῶν νέων λέγεται τοῖς πλουσιωτάτοις συνεῖναι, ὧν φασιν ἐνίους μηδενὸς ἁπλῶς φείδεσθαι πρὸς αὐτόν. [3] ἦν δὲ τἄλλα τῷ τρόπῳ κοινὸς καὶ φιλάνθρωπος, καὶ παρεῖχεν αὑτὸν τοῖς βουλομένοις προσιέναι καὶ διαλέγεσθαι, περί τε τὴν ἀγορὰν τὰ πολλὰ διατρίβων καὶ εἰς τὰς παλαίστρας εἰσιὼν καὶ πρὸς ταῖς τραπέζαις καθεζόμενος ῾ὥσπερ οἱ τὰ ὤνια τὰ φαῦλα δεικνύντες ἐν τῇ ἀγορᾷ καὶ περιφέροντες ἐπὶ τὰς θύρας᾿ εἴ τις ἄρα ἐθελήσει πυθέσθαι τι καὶ ἀκοῦσαι τῶν νεωτέρων ἢ τῶν πρεσβυτέρων. οἱ μὲν οὖν πολλοὶ τῶν δυνατῶν καὶ ῥητόρων προσεποιοῦντο μηδὲ ὁρᾶν αὐτόν: ὁ δὲ προσελθών, ὥσπερ οἱ προσπταίσαντες, [4] ἀλγήσας ταχὺ ἀπηλλάττετο. ἀλλὰ δὴ τῶν μὲν θαυμαζομένων ἐκείνων σοφιστῶν ἐκλελοίπασιν οἱ λόγοι καὶ οὐδὲν ἢ τὰ ὀνόματα μόνον ἔστιν: οἱ δὲ τοῦ Σωκράτους οὐκ οἶδ̓ ὅπως διαμένουσι καὶ διαμενοῦσι τὸν ἅπαντα χρόνον, τούτου δὲ αὐτοῦ γράψαντος ἢ καταλιπόντος οὔτε σύγγραμμα οὔτε διαθήκας. ἐτελεύτα γὰρ ὁ ἀνὴρ ἀδιάθετος τήν τε σοφίαν καὶ τὰ χρήματα. ἀλλὰ οὐσίαν μὲν οὐκ εἶχεν, ὥστε δημευθῆναι, καθάπερ εἴωθε γίγνεσθαι ἐπὶ τῶν καταδικασθέντων: οἱ λόγοι δὲ τῷ ὄντι ἐδημεύθησαν μὰ Δἴ οὐχ ὑπ̓ ἐχθρῶν, ἀλλὰ ὑπὸ τῶν φίλων: οὐδὲν μέντοι ἧττον καὶ νῦν φανερῶν τε ὄντων καὶ τιμωμένων ὀλίγοι ξυνιᾶσι καὶ μετέχουσιν.

ПЯТЬДЕСЯТ ПЯТАЯ БЕСЕДА: О ГОМЕРЕ И СОКРАТЕ

ΠΕΡΙ ΟΜΗΡΟΥ ΚΑΙ ΣΩΚΡΑΤΟΥΣ.

Ἐπεὶ φαίνῃ καὶ τἄλλα Σωκράτους ὢν ἐπαινέτης καὶ τὸν ἄνδρα ἐκπληττόμενος ἐν τοῖς λόγοις, ἔχεις μοι εἰπεῖν ὅτου μαθητὴς γέγονε τῶν σοφῶν: ὥσπερ Φειδίας μὲν ὁ ἀγαλματοποιὸς Ἡγίου, Πολύγνωτος [p. 115] δὲ ὁ ζωγράφος καὶ ὁ ἀδελφὸς ἄμφω τοῦ πατρὸς Ἀγλαοφῶντος, Πυθαγόρου δὲ Φερεκύδης λέγεται διδάσκαλος γενέσθαι, Πυθαγόρας δὲ Ἐμπεδοκλέους καὶ ἑτέρων, καὶ τῶν ἄλλων δὲ τῶν πλείστων ἔχομεν εἰπεῖν τοὺς διδασκάλους τῶν ἐνδόξων ἀνδρῶν, ὅτῳ ἕκαστος συγγενόμενος λόγου ἄξιος ἐγένετο δίχα γε Ἡρακλείτου τοῦ Ἐφεσίου καὶ Ἡσιόδου τοῦ Ἀσκραίου. ὁ μὲν γάρ φησιν ποιμαίνων ἐν τῷ Ἑλικῶνι παρὰ τῶν Μουσῶν λαβεῖν ἐν δάφνης ὄζῳ τὴν ποίησιν, ἵνα μὴ πράγματα ἔχοιμεν ζητοῦντες αὐτοῦ τὸν διδάσκαλον: [2] Ἡράκλειτος δὲ ἔτι γενναιότερον αὐτὸς ἐξευρεῖν τὴν τοῦ παντὸς φύσιν ὁποία τυγχάνει οὖσα, μηδενὸς διδάξαντος καὶ γενέσθαι παῤ αὑτοῦ σοφός. Ὁμήρου μὲν γάρ, ὥσπερ τὰ ἄλλα τὰ περὶ αὐτόν, καὶ τοῦτο ἄδηλον τοῖς Ἕλλησιν. ὁ δὲ Σωκράτης ὅτι μὲν παῖς ὢν ἐμάνθανε λιθοξόος τὴν τοῦ πατρὸς τέχνην ἀκηκόαμεν: τὸν δὲ τῆς σοφίας αὐτοῦ διδάσκαλον οὕτως ὠφελίμου καὶ καλῆς γενομένης [3] σὺ ἡμῖν σαφῶς εἰπὲ καὶ μὴ φθονήσῃς. — Δ. Ἀλλὰ τοῦτό γε οἶμαι πολλοῖς εἶναι σαφές, ὅστις ἔμπειρος ἀμφοῖν τοῖν ἀνδροῖν, ὅτι Σωκράτης τό γε ἀληθὲς Ὁμήρου μαθητὴς γέγονεν, οὐχ ὥσπερ ἔνιοί φασιν Ἀρχελάου. — Καὶ πῶς οἷόν τε τὸν μήτε ξυγγενόμενον Ὁμήρῳ μήτε ἰδόντα πώποτε, ἀλλὰ τοσούτοις ἔτεσιν ὕστερον γενόμενον Ὁμήρου φάναι μαθητήν; — Δ. Τί δέ; ὅστις καθ̓ Όμηρον ἐγένετο, μηδὲν δὲ ἤκουσε τῶν Ὁμήρου ἐπῶν ἢ ἀκούων μηδενὶ προσέσχε τὸν νοῦν, ἔσθ̓ ὅπως φήσομεν ἐκεῖνον Ὁμήρου μαθητήν; [4] — Οὐδαμῶς. — Δ. Οὔκουν ἄτοπον τὸν μήτε ξυγγενόμενον μήτε ἰδόντα, τῆς δὲ ποιήσεως ξυνέντα τῆς Ὁμήρου καὶ τῆς ὅλης διανοίας ἔμπειρον γενόμενον μαθητὴν Ὁμήρου λέγεσθαι: ἢ οὐδὲ ζηλωτὴν οὐδένα οὐδενὸς φήσεις τῶν μὴ συγγενομένων; — Ἔγωγε. — Δ. Εἴπερ οὖν ζηλωτής, καὶ μαθητὴς εἴη ἄν. ὁ γὰρ ζηλῶν τινα ὀρθῶς ἐπίσταται δήπου ἐκεῖνον ὁποῖος ἦν καὶ μιμούμενος τὰ ἔργα καὶ τοὺς λόγους ὡς οἷόν τε ἐπιχειρεῖ ὅμοιον αὑτὸν ἀποφαίνειν. [5] ταὐτὸ δὲ τοῦτο καὶ ὁ μαθητὴς ποιεῖν ἔοικε: μιμούμενος τὸν διδάσκαλον [p. 116] καὶ προσέχων ἀναλαμβάνει τὴν τέχνην. τὸ δὲ ὁρᾶν καὶ ξυνεῖναι οὐδέν ἐστι πρὸς τὸ μανθάνειν: πολλοὶ γὰρ καὶ ὁρῶσι τοὺς αὐλητὰς καὶ ξύνεισι καὶ ἀκούουσιν ὁσημέραι, καὶ οὐδ̓ ἂν ἐμφυσῆσαι τοῖς αὐλοῖς δύναιντο, οἳ ἂν μὴ ἐπὶ τέχνῃ μηδὲ προσέχοντες ξυνῶσιν. ἀλλ̓ εἴ γε δυσωπῇ μαθητὴν Ὁμήρου τὸν Σωκράτην καλεῖν, ζηλωτὴν [6] δὲ μόνον, οὐδέν μοι διοίσει. — Ἐμοὶ μὲν οὐχ ἧττον παράδοξον τοῦτο ἐκείνου δοκεῖ. Ὅμηρος μὲν γὰρ ποιητὴς γέγονεν οἷος οὐδεὶς ἄλλος: Σωκράτης δὲ φιλόσοφος. — Δ. Εἶεν: οὕτως μὲν οὐδὲ Ἀρχίλοχον εἴποις ἂν Ὁμήρου ζηλωτήν, ὅτι μὴ τῷ αὐτῷ μέτρῳ κέχρηται εἰς ὅλην τὴν ποίησιν, ἀλλ̓ ἑτέροις τὸ πλέον, οὐδὲ Στησίχορον, [7] ὅτι ἐκεῖνος μὲν ἔπη ἐποίει, Στησίχορος δὲ μελοποιὸς ἦν. — Ναί: τοῦτό γε ἅπαντές φασιν οἱ Ἕλληνες, Στησίχορον Ὁμήρου ζηλωτὴν γενέσθαι καὶ σφόδρα γε ἐοικέναι κατὰ τὴν ποίησιν. Σωκράτης δὲ κατὰ τί σοι δοκεῖ Ὁμήρῳ ἐοικέναι; — Δ. Τὸ μὲν πρῶτον καὶ μέγιστον κατὰ τὸ ἦθος. οὐδέτερος γὰρ αὐτοῖν ἀλαζὼν ἦν οὐδὲ ἀναιδής, ὥσπερ οἱ ἀμαθέστατοι τῶν σοφιστῶν. Ὅμηρος μὲν γὰρ οὐδὲ ὁπόθεν ἦν εἰπεῖν ἠξίωσεν οὐδὲ ὧντινων γονέων οὐδὲ ὅστις αὐτὸς ἐκαλεῖτο. ἀλλὰ ὅσον ἐπ̓ ἐκείνῳ καὶ τὸ ὄνομα ἠγνοοῦμεν ἂν [8] τοῦ γράψαντος τὴν Ἰλιάδα καὶ τὴν Ὀδύσσειαν. Σωκράτης δὲ τὴν μὲν πατρίδα οὐχ οἷός τ̓ ἦν ἀποκρύψασθαι διὰ τὸ μέγεθος καὶ τὸ σφόδρα ἐνδόξους εἶναι τὰς Ἀθήνας καὶ τῶν Ἑλλήνων ἄρχειν κατ̓ ἐκεῖνον τὸν χρόνον: οὐδὲν δὲ πώποτε εἶπεν ὑπὲρ αὑτοῦ μέγα οὐδὲ προσεποιεῖτο σοφίαν οὐδεμίαν, καίτοι τοῦ Ἀπόλλωνος χρήσαντος ὡς εἴη σοφώτατος Ἑλλήνων καὶ βαρβάρων. τελευταῖον δὲ οὐδὲ τοὺς λόγους αὐτὸς κατέλιπε γράψας, καὶ ταύτῃ γε ὑπερέβαλε τὸν Ὅμηρον. ὥσπερ γὰρ τὸ ὄνομα τὸ ἐκείνου παῤ ἑτέρων ἀκούοντες ἴσμεν, οὕτω καὶ τοὺς λόγους τοὺς Σωκράτους ἄλλων καταλιπόντων. οὕτως ἄγαν κεκολασμένω ἤστην καὶ ἐσωφρονείτην ἄμφω τὼ ἄνδρε. [9] ἔπειτα ὑπερεῖδον κτήσεως χρημάτων ὁμοίως Σωκράτης τε καὶ Ὅμηρος. πρὸς δὲ τούτοις ὑπὲρ τῶν αὐτῶν ἐσπουδαζέτην καὶ ἐλεγέτην, ὁ μὲν διὰ τῆς ποιήσεως, ὁ δὲ καταλογάδην: περὶ ἀρετῆς ἀνθρώπων καὶ κακίας καὶ περὶ ἁμαρτημάτων καὶ κατορθωμάτων καὶ περὶ [p. 117] ἀληθείας καὶ ἀπάτης καὶ ὅπως δοξάζουσιν οἱ πολλοὶ καὶ ὅπως ἐπίστανται οἱ φρόνιμοι. καὶ μὴν εἰκάσαι καὶ παραβαλεῖν ἱκανώτατοι ἦσαν. — Τοῦτο μὲν θαυμαστόν, εἰ ταῖς Ὁμήρου παραβολαῖς πυρὸς καὶ ἀνέμων καὶ θαλάττης καὶ ἀετῶν καὶ ταύρων καὶ λεόντων καὶ τῶν ἄλλων, οἷς ἐκόσμησε τὴν ποίησιν Ὅμηρος, σὺ παραβαλεῖν [10] ἀξιώσεις τοὺς Σωκράτους κεραμέας καὶ τοὺς σκυτοτόμους. — Δ. Εἴπερ γε, ὦ μακάριε, καὶ τὴν Ἀρχιλόχου ἀλώπεκα τοῖς λέουσι καὶ ταῖς παρδάλεσι παραβάλλομεν καὶ οὐδὲν ἢ μὴ πολὺ ἀποδεῖν φαμεν. ἀλλὰ γὰρ ἴσως καὶ τῶν Ὁμήρου τὰ τοιαῦτα ἀποδοκιμάζεις, ὅπου μέμνηται ψαρῶν ἢ κολοιῶν ἢ ἀκρίδων ἢ δαλοῦ ἢ τέφρας ἢ κυάμων τε καὶ ἐρεβίνθων ἢ λικμῶντας ἀνθρώπους πεποίηκεν, ἀλλὰ ταῦτά [11] σοι δοκεῖ τὰ φαυλότατα εἶναι τῶν Ὁμήρου: μόνους δὲ θαυμάζεις τοὺς λέοντας καὶ τοὺς ἀετοὺς καὶ τὰς Σκύλλας καὶ τοὺς Κύκλωπας, οἷς ἐκεῖνος ἐκήλει τοὺς ἀναισθήτους, ὥσπερ αἱ τίτθαι τὰ παιδία διηγούμεναι τὴν Λάμιαν. καὶ μὴν ὥσπερ Ὅμηρος διά τε μύθων καὶ ἱστορίας ἐπεχείρησε τοὺς ἀνθρώπους παιδεύειν, σφόδρα ἐργώδεις ὄντας παιδευθῆναι, καὶ Σωκράτης πολλάκις ἐχρῆτο τῷ τοιούτῳ, ποτὲ μὲν σπουδάζειν ὁμολογῶν, ποτὲ δὲ παίζειν προσποιούμενος, τούτου ἕνεκεν ἀνθρώπους ὠφέλει: ἴσως δὲ προσέκρουσε [12] τοῖς μυθολόγοις καὶ τοῖς συγγραφεῦσιν. οὐ τοίνυν οὐδὲ τοὺς περὶ Γοργίαν ἢ Πῶλον ἢ Θρασύμαχον ἢ Πρόδικον ἢ Μένωνα ἢ Εὐθύφρονα ἢ Ἄνυτον ἢ Ἀλκιβιάδην ἢ Λάχητα μάτην ἐποίει λέγοντας, ἐξὸν ἀφελεῖν τὰ ὀνόματα: ἀλλὰ ᾔδει τούτῳ καὶ μάλιστα ὀνήσων τοὺς ἀκούοντας, εἴ πως ξυνεῖν: ἀπὸ γὰρ τῶν λόγων τοὺς ἀνθρώπους καὶ ἀπὸ τῶν ἀνθρώπων τοὺς λόγους ξυνορᾶν οὐ ῥᾴδιον ἄλλοις ἢ τοῖς φιλοσόφοις καὶ τοῖς πεπαιδευμένοις. οἱ δὲ πολλοὶ μάτην οἴονται τὰ τοιαῦτα λέγεσθαι καὶ ὄχλον ἄλλως καὶ [13] φλυαρίαν ἡγοῦνται. Σωκράτης δὲ ἐνόμιζεν, ὁσάκις μὲν ἀλαζόνα ἄνθρωπον εἰσάγει, περὶ ἀλαζονείας λέγειν: ὁπότε δὲ ἀναίσχυντον καὶ βδελυρόν, περὶ ἀναιδείας καὶ βδελυρίας: ὁπότε δὲ ἀγνώμονα [p. 118] καὶ ὀργίλον, ἀγγωμοσύνης καὶ ὀργῆς ἀποτρέπειν. καὶ ἐπὶ τῶν ἄλλων ὁμοίως τὰ πάθη καὶ τὰ νοσήματα ἐπ̓ αὐτῶν τῶν ἀνθρώπων τῶν ἐχομένων τοῖς πάθεσιν ἢ τοῖς νοσήμασι σαφέστερον ἐδείκνυεν [14] ὁποῖά ἐστιν ἢ εἰ τοὺς λόγους ψιλοὺς ἔλεγε. δοκεῖ δέ μοι καὶ τοῦτο παῤ Ὁμήρου λαβεῖν. καὶ γὰρ ἐκεῖνος, ὅταν μὲν διηγῆται περὶ Δόλωνος, ὅπως μὲν ἐπεθύμησε τῶν ἵππων τῶν Ἀχιλλέως, ὅπως δὲ τοὺς πολεμίους ἀποφεύγειν δυνάμενος ἔστη τοῦ δόρατος ἐγγὺς παγέντος καὶ οὐδὲν αὐτὸν ὤνησε τὸ τάχος, ὅπως δὲ ἐβάμβαινεν ὑπὸ τοῦ δέους καὶ συνεκρότει τοὺς ὀδόντας, ὅπως δὲ ἔλεγε τοῖς πολεμίοις, οὐ μόνον εἴ τι ἐρωτῷεν, ἀλλὰ καὶ ὑπὲρ ὧν μηδεὶς ἐπυνθάνετο ῾καὶ γὰρ τοὺς ἵππους ἐμήνυσε τοὺς Θρᾳκικοὺς καὶ τὸν Ῥῆσον, ὃν οὐδεὶς ᾔδει: ἀφιγμένον̓: ταῦτα δὲ λέγων οὕτω σφόδρα ἐναργῶς οὐ περὶ δειλίας ὑμῖν καὶ φιλοδοξίας δοκεῖ διαλέγεσθαι; [15] ὅταν δὲ περὶ τοῦ Πανδάρου, ὡς συνέχεε τὰς σπονδάς, ἐλπίσας δῶρα παρὰ Ἀλεξάνδρου τοῦ Πριάμου, καὶ οὔτε ἀπέκτεινε τὸν Μενέλεων βαλών, καίτοι τοξότης ἱκανὸς εἶναι δοκῶν, καὶ παραβὰς τὰ ὅρκια τοὺς Τρῶας ἀθυμοτέρους ἐποίησε πρὸς τὸν πόλεμον μεμνημένους ἀεὶ τῆς ἐπιορκίας: νῦν δ̓ ὅρκια πιστὰ ψευσάμενοι μαχόμεσθα: τῷ οὔ νύ τι κάλλιόν ἐστι: [16] καὶ ὃν τρόπον ἀπέθανεν οὐ μετὰ πολὺ τὴν γλῶτταν ἀποτμηθείς, πρὶν ἢ καὶ λόγῳ φῆσαι τὸν Ἀλέξανδρον αὐτῷ χάριν εἰδέναι: ταῦτα διεξιὼν οὕτως ἐπιμελῶς ὑπὲρ ἄλλου του δοκεῖ λέγειν ἢ δωροδοκίας καὶ ἀσεβείας καὶ τὸ ξύμπαν ἀφροσύνης; ὃς καὶ τοῖς βέλεσι κατηρᾶτο καὶ ἠπείλει διακλάσειν αὐτὰ καὶ κατακαύσειν, ὡς φοβουμένων αὐτὸν τῶν [17] βελῶν. ὅταν δὲ περὶ Ἀσίου τοῦ Ὑρτάκου, ὅτι τοῦ στρατηγοῦ κελεύσαντος ἔξω τῆς τάφρου καταλιπεῖν τοὺς ἵππους μόνος οὐχ ὑπήκουσεν, ἀλλὰ σὺν αὐτοῖσιν πέλασεν νήεσσι θοῇσι νήπιος: οὐδ̓ ἄῤ ἔμελλε, κακὰς ὑπὸ κῆρας ἀλύξας, [p. 119] ἵπποισιν καὶ ὄχεσφιν ἀγαλλόμενος παρὰ νηῶν ἂψ ἀπονοστήσειν προτὶ Ἴλιον ἠνεμόεσσαν: [18] εἰς τοσαύτην δυσχωρίαν τάφρου τε καὶ τείχους καὶ νεῶν εἰσελαύνων, ὅπου γε μηδὲ τοῖς πεζοῖς συνήνεγκε καταληφθεῖσιν ὑπὸ τῶν ἐναντίων, ἀλλὰ ὀλίγης ἐκβοηθείας γενομένης διεφθάρησαν οἱ πλείους: ὁ δὲ ὑπὸ τῶν ἵππων ἐπαιρόμενος καὶ τῷ κάλλει τοῦ δίφρου ᾤετο μὲν ὑπὲρ τὸ τεῖχος ἐλάσειν, ἕτοιμος δὲ ἦν ἐμβαλὼν εἰς τὴν θάλατταν ἀπὸ τοῦ ἅρματος μάχεσθαι: ἆῤ οὖν οὐ περὶ ἀπειθείας καὶ [19] ἀλαζονείας τότε λέγειν φαίνεται; πάλιν δὲ τούτοις παρατιθεὶς Πολυδάμαντα κελεύοντα εὐλαβηθῆναι καὶ μὴ διαβαίνειν τὴν τάφρον, ἅμα μὲν τὸ πρᾶγμα ἐπιδεικνύντα ὡς ἐπικίνδυνον, ἅμα δὲ τὸν οἰωνὸν τὸν γενόμενον αὐτοῖς: ἄλλως μὲν γὰρ οὐδένα ᾤετο ἀνέξεσθαι αὐτοῦ λέγοντος, σὺν δὲ τῷ οἰωνῷ τάχ̓ ἂν πεῖσαι τὸν Ἕκτορα: ἢ τὸν Νέστορα τοὺς περὶ τὸν Ἀγαμέμνονα καὶ τὸν Ἀχιλλέα λοιδορουμένους παύοντα τῆς ὀργῆς καὶ προλέγοντα φανερῶς τὰ συμβησόμενα αὐτοῖς ἀπὸ τῆς στάσεως, ὕστερον δὲ ἐπιπλήττοντα τῷ Ἀγαμέμνονι ὡς ἁμαρτόντι καὶ ἀναγκάζοντα δεῖσθαι τοῦ Ἀχιλλέως: ἢ τὸν Ὀδυσσέα ἐπανορθούμενον τὸ ἁμάρτημα τοῦ Ἀγαμέμνονος, δἰ οὗ πεῖραν βουλόμενος λαβεῖν τοῦ στρατοῦ, πῶς φέροιεν τὴν τοῦ πολέμου τριβήν, ὀλίγου φυγεῖν αὐτοὺς ἐποίησεν: οὐ περὶ φρονήσεως καὶ στρατηγίας καὶ μαντικῆς, πρὸς δὲ τούτοις καιροῦ καὶ ἀκαιρίας [20] ἔοικεν ὑποτίθεσθαι; ἐν δὲ τῇ Ὀδυσσείᾳ τὰ μὲν ἄλλ̓ ἐῶ, ἑνὸς δὲ μόνου μνησθήσομαι, τοῦ Ἀντινόου. τοῦτον γὰρ ἀλαζονίστατον πεποίηκε τῶν μνηστήρων καὶ ἀκολαστότατον: ὃς πρῶτον μὲν κατεφρόνει τοῦ Ὀδυσσέως, ὅτι ἐκεῖνος μὲν ἐν ῥάκεσιν ἦν, αὐτὸς δὲ ἐν πολυτελεῖ ἐσθῆτι καὶ ἔπινεν ἐκ χρυσῶν ποτηρίων καὶ τούτων οὐχ αὑτοῦ καὶ ἐδείπνει πολυτελῶς οὐκ ἐκ τῶν πατρῴων, ἀλλὰ παρασιτῶν ἐπ̓ οἰκίας ἀδεσπότου: καὶ ἔφη μὲν τῆς Πηνελόπης ἐρᾶν, [p. 120] ἐμίγνυτο δὲ ταῖς δούλαις ταῖς τοῦ Ὀδυσσέως καὶ τἄλλα ἦν ἀκόλαστος, [21] οὐχ ὡς ἔνιοι τῶν νῦν: τελευτῶν δὲ ἐπεχείρει τοξεύειν, ἄπειρος ὢν τοξικῆς καὶ τὰς χεῖρας οὕτως ὑπὸ τρυφῆς διεφθαρμένος, ὡς μὴ δύνασθαι ἅπτεσθαι τῆς νευρᾶς, εἰ μή τις ἐπιχρίσειε στέαρ, καὶ ταῦτα τοῦ Ὀδυσσέως ὁρῶντος καὶ τῆς ἐρωμένης παρούσης, ἐν ἀνθρώποις τοσούτοις, μηδ̓ ἐπιτεῖναι δυνάμενος τὸ τόξον μηδὲ ὅπως στήσει τοὺς πελέκεις ὁ Τηλέμαχος ξυνιείς. ὅμως δὲ τοῦτον καὶ ἀποθανόντα ἐποίησεν οὐκ εἰκῇ πληγέντα διὰ τοῦ λαιμοῦ, οὐχ ὅπου ἔτυχεν, ὥσπερ ἀμέλει τὸν Πάνδαρον διὰ τῆς γλώττης. καὶ γὰρ εἰ τύχῃ τινὶ συμβαίνει τὰ τοιαῦτα, ὅμως ἐπὶ πολλῶν ἔστιν εἰπεῖν ὅτι τοῦτον μὲν τὸν ἄνθρωπον διὰ τῆς γαστρὸς δεῖ πληγέντα ἀποθανεῖν, τοῦτον δὲ διὰ τῶν αἰδοίων, τοῦτον δὲ [22] διὰ τοῦ στόματος. μὴ οὖν ὑμῖν εἰκῇ δοκεῖ Ὅμηρος ὁτιοῦν λέγειν; οὐ τοίνυν οὐδὲ Σωκράτης ἄλλως ἐχρῆτο τοῖς λόγοις οὐδὲ τοῖς παραδείγμασιν, ἀλλ̓ Ἀνύτῳ μὲν διαλεγόμενος βυρσέων ἐμέμνητο καὶ σκυτοτόμων. εἰ δὲ Λυσικλεῖ διαλέγοιτο, ἀμνίων καὶ κωδίων: Λύκωνι δὲ δικῶν καὶ συκοφαντημάτων, Μένωνι δὲ τῷ Θετταλῷ περὶ ἐραστῶν καὶ ἐρωμένων. οὐ μέντοι ἀλλὰ καὶ ἄλλων ἐνίοτε παραδειγμάτων εὐπόρει, φίλους μὲν ὀνομάζων καὶ φιλίαν, ὅτε πρὸς Λῦσιν διαλέγοιτο, περὶ σωφροσύνης δὲ Χαρμίδῃ διαλεγόμενος. [p. 121]

ПЯТЬДЕСЯТ ШЕСТАЯ БЕСЕДА: АГАМЕМНОН, ИЛИ О ЦАРСТВОВАНИИ

ΑΓΑΜΕΜΝΩΝ Η ΠΕΡΙ ΒΑΣΙΛΕΙΑΣ.

Δ. Πότερα βούλει περὶ Ἀγαμέμνονος ἀκούειν φρονίμους λόγους, ἀφ̓ ὧν ἔστιν ὠφεληθῆναι τὴν διάνοιαν, ἢ λυπεῖ σε Ἀγαμέμνων ὁ Ἀτρέως ὀνομαζόμενος ἐν τοῖς λόγοις; — Οὐδ̓ εἰ περὶ Ἀδράστου τοῦ Ταλαοῦ λέγοις ἢ Ταντάλου ἢ Πέλοπος, ἀχθοίμην ἄν, εἰ μέλλω βελτίων ἔσεσθαι. — Δ. Καὶ μὴν ἀνεμνήσθην ἔναγχος λόγων τινῶν, [2] οἷς λέγοιμ̓ ἄν, εἴ μοι ἐρωτῶντι ἐθέλοις ἀποκρίνασθαι. — Λέγε ὡς ἀποκρινουμένου. — Δ. Εἰσί τινες ἀνθρώπων ἄρχοντες; ὥσπερ ἕτεροι μὲν αἰγῶν, ἕτεροι δὲ ὑῶν, οἱ δέ τινες ἵππων, οἱ δὲ καὶ βοῶν, ξύμπαντες οὗτοι οἱ καλούμενοι κοινῇ ποιμένες: ἢ οὐκ ἀνέγνωκας τοῦτο τὸ ἔπος Κρατίνου: ποιμὴν καθέστηκ̓, αἰπολῶ καὶ βουκολῶ; — Οὐκ ἂν ἔχοιμί σοι εἰπεῖν, εἰ ποιμένας ἄμεινον ὀνομάζειν σύμπαντας τοὺς τῶν ζῴων νομέας. — Δ. Οὐ μόνον γε τῶν ἀλόγων, ὦ ἄριστε, ἀλλὰ καὶ ἀνθρώπων, εἴ τι χρὴ Ὁμήρῳ πείθεσθαι περὶ τούτων. ἀλλὰ τί οὐκ ἀπεκρίνω τὸ ἐξ ἀρχῆς ἐρώτημα; — Τὸ ποῖον; [3] — Δ. Εἰπέ, εἰσί τινες ἀνθρώπων ἄρχοντες; — Πῶς γὰρ οὐκ εἰσί; — Δ. Τίνες οὗτοι; τίνας αὐτοὺς ἐπονομάζεις; λέγω δὲ οὐ τοὺς ἐν πολέμῳ στρατιωτῶν ἄρχοντας, ῾στρατηγοὺς γὰρ ὀνομάζειν εἰώθαμεν τοὺς ἁπάσης τῆς στρατιᾶς ἡγεμόνας: ὥσπερ γε καὶ κατὰ μέρος ὁ μὲν λόχου ἄρχων καλεῖται λοχαγός, ὁ δὲ τάξεως ταξίαρχος, ὁ δὲ τοῦ ναυτικοῦ ναύαρχος, ὁ δὲ μιᾶς τριήρους τριήραρχος: καὶ ἄλλοι εἰσὶν οὕτως καλούμενοι πλείους ἐν τοῖς πολέμοις ἄρχοντες κατ̓ ὀλίγους, ὅτι πλείστης προνοίας τότε καὶ ἡγεμονίας οἱ ἄνθρωποι [p. 122] [4] δέονταἰ οὐδέ γε τῶν χορῶν τοὺς κορυφαίους τυγχάνω πυνθανόμενος, οἵτινες καλοῦνται, τοὺς σημαίνοντας τοῖς ᾄδουσι καὶ μέλος ἐνδιδόντας, οὐδὲ τοὺς τῶν συμποσίων ἡγεμόνας, οὐδ̓ εἴ τινες ἄλλοι μέρους ἀνθρώπων πρὸς μίαν πρᾶξιν ἢ χρόνον ῥητὸν ἐπιμέλειάν τινα ἢ ἀρχὴν λαμβάνουσιν: ἀλλὰ τοὺς αὐτό γε τῶν ἀνθρώπων ἄρχοντας πολιτευομένων καὶ γεωργούντων, ἂν οὕτως τύχωσι, καὶ βιούντων ἁπλῶς, ὡς Κῦρός τε Περσῶν ἦρχε καὶ Μήδων Δηιόκης καὶ Ἕλλην τῶν δἰ αὐτὸν ὀνομασθέντων καὶ Αἰόλος Αἰολέων καὶ Δῶρος Δωριέων καὶ Νόμας Ῥωμαίων καὶ Δάρδανος Φρυγῶν. [5] — Ἀλλ̓ οὐδὲν ἤρου χαλεπόν: πάντες γὰρ οὗτοι, οὓς σὺ νῦν ὀνομάζεις, βασιλεῖς ἐκαλοῦντο καὶ ἦσαν: καὶ ἡ ἀρχὴ αὕτη, ἣν λέγεις, τὸ καθόλου ἀνθρώπων ἄρχειν καὶ ἐπιτάττειν ἀνθρώποις ἀνυπεύθυνον ὄντα βασιλεία καλεῖται. — Δ. Σὺ ἄρα οὐχ ἡγῇ βασιλείαν τὴν τῶν Ἡρακλειδῶν ἐν Λακεδαίμονι τοσοῦτον βασιλευσάντων χρόνον; ἐκεῖνοι γὰρ οὐ πάντα ἔπραττον ὡς αὐτοῖς ἐδόκει, ἀλλὰ [6] περὶ πολλῶν ὑπήκουον τοῖς ἐφόροις, ὅτε κατέστη τοῦτο τὸ ἀρχεῖον ἐν Σπάρτῃ, Θεοπόμπου βασιλεύοντος πρὸς ἐνιαυτόν, οὐδὲν ἧττον ἐκράτουν τῶν βασιλέων: ὥστε καὶ Παυσανίαν τὸν Κλεομβρότου τὸν νικήσαντα Πλαταιᾶσιν ἐβούλοντο μὲν εἰς τὴν εἱρκτὴν ἐμβαλεῖν, καταφυγόντα δὲ εἰς τὸ τῆς Ἀθηνᾶς ἱερὸν αὐτοῦ ἀπέκτειναν, καὶ οὐδὲν αὐτὸν ὤνησεν οὔτε ὅτι γένους ἦν τῶν Ἡρακλειδῶν οὔτε ὅτι παῖδα ἐπετρόπευεν οὔτε ὅτι τῆς Ἑλλάδος ἁπάσης ἡγήσατο, [7] οὐ μόνον τῆς Σπάρτης. ὕστερον δὲ Ἀγησίλαον πολεμοῦντα βασιλεῖ τῷ μεγάλῳ καὶ περὶ Σάρδεις νενικηκότα μάχῃ καὶ κρατήσαντα πάσης τῆς κάτω Ἀσίας ὑπηρέτην πέμψαντες ἐκάλουν παῤ αὑτούς: καὶ ὃς οὐδεμίαν ἡμέραν ἀνεβάλετο, τοσούτων μὲν Ἑλλήνων, τοσούτων δὲ βαρβάρων γεγονὼς κύριος. οὐκ ἄρα ὑπῆρχε [p. 123] βασιλεὺς τῆς Σπάρτης Ἀγησίλαος, ὃς ὑπήκουεν ἑτέροις ἄρχουσιν; — Καὶ πῶς ἂν εἶεν οὗτοι βασιλεῖς πρὸς τὸν ἀκριβῆ περὶ τῆς [8] βασιλείας λόγον; — Δ. Ἆρα οὐδὲ Ἀγαμέμνονα ἐν Ἰλίῳ φήσεις βασιλεύειν Ἀργείων τε καὶ Ἀχαιῶν, ὅτι εἶχε τῆς ἀρχῆς ἐπίτροπον ἄνδρα πρεσβύτερον, Νέστορα τὸν Πύλιον; κἀκείνου κελεύοντος τὸ τεῖχος ᾠκοδομήθη τὸ περὶ τὰς ναῦς καὶ τὴν τάφρον περιεβάλοντο ἔρυμα τοῦ ναυστάθμου, καὶ διεῖλεν εἰς τάξεις τὸν στρατὸν ὁ Ἀγαμέμνων, πρότερον, ὡς ἔοικεν, εἰκῇ μαχόμενον, πεζούς τε καὶ ἱππέας, φύρδην ἁπάντων ἀναμεμιγμένων, Πυλίων τε καὶ Ἀργείων καὶ Ἀρκάδων καὶ Βοιωτῶν; ὁ δὲ Νέστωρ ὕστερον αὐτῷ προσέταξε κατὰ φῦλα διαιρεῖν τὸν στρατόν, ὡς φρήτρη φρήτρῃφιν ἀρήγῃ, φῦλα δὲ φύλοις. [9] οὕτω δὲ καὶ τῶν ἡγεμόνων, ἔφη, γνώσῃ τούς τε ἀγαθοὺς καὶ τοὺς κακούς: εἰ δὲ τῶν ἡγεμόνων, δῆλον ὅτι καὶ τῶν στρατιωτῶν: ἅμα διδάσκων τῆς ὠφελείας τὸ μέγεθος. — Καὶ τί βουλόμενος οὕτως ἐποίει; — Δ. Ἵνα ἐπίστηται καὶ τελευτήσαντος αὐτοῦ τὴν στρατηγικὴν τέχνην ὁ Ἀγαμέμνων. οὕτως δὲ πάνυ ἦν κατήκοος τοῦ Νέστορος, ὥστε οὐ μόνον, εἴ τι προσέταττεν αὐτὸς παρών, τοῦτο ἐποίει προθύμως, ἀλλ̓ οὐδὲ εἴ τι ὄναρ ᾠήθη Νέστορα λέγειν, οὐκ ἂν οὐδὲ τοῦτο παρέλειπε. τὸ γοῦν ὄναρ τὸ περὶ τῆς μάχης οὕτως [10] ἐξηπάτησεν αὐτόν, Νέστορι ἀπεικασθέν. οὐ μόνον δὲ τῷ Νέστορι ὑπήκουε δοκοῦντι φρονιμωτάτῳ τῶν Ἀχαιῶν, ἀλλ̓ οὐδὲ ἄνευ τῶν γερόντων οὐδὲν ἔπραττεν. ὁπότε γοῦν ἔμελλεν ἐξάγειν τὸν στρατὸν τῷ ἐνυπνίῳ πεισθείς, οὐ πρότερον ἐξήγαγε πρὶν ἡ βουλὴ τῶν γερόντων ἐκάθισε παρὰ τῇ νηὶ τῇ Νέστορος. οὐδὲ τὴν πεῖραν, ἣν ἐβούλετο λαβεῖν τοῦ πλήθους, εἰ ἔτι μένειν ἐβούλετο καὶ διαπολεμεῖν τοῦ Ἀχιλλέως μηνίοντος, οὐκ ἄλλως ἐπειράθη, πρὶν εἰς τὴν βουλὴν πρῶτον εἰσήγγειλεν. οἱ δὲ πολλοὶ τῶν δημαγωγῶν ἀπροβούλευτα ψηφίσματα οὐκ ὀκνοῦσιν εἰς τὸν δῆμον εἰσφέρειν. ἐκεῖνος δὲ μετὰ τῶν γερόντων βουλευσάμενος οὕτως ἐμέμνητο εἰς [p. 124] [11] τὸ πλῆθος περὶ τῆς καταστάσεως τοῦ πολέμου. — Τοῦτο μὲν οὐδὲν ἄτοπον, εἰ βασιλεὺς ὢν μετεδίδου λόγου τοῖς ἄλλοις καὶ σύμβουλον εἶχε διὰ γῆρας πιστευόμενον, αὐτὸς ὢν κύριος ἁπάντων τῶν πραγμάτων. ἐπεὶ διὰ τί τὰ περὶ τὴν Βρισηίδα οὕτως ἐποίησεν οὐ πεισθεὶς τῷ Νέστορι τῷ βελτίστῳ; — Δ. Ὥσπερ δὴ καὶ πολλοὶ τῶν ἰδιωτῶν οὐ πειθόμενοι τοῖς ἄρχουσιν οὐδὲ τοῖς νόμοις πολλὰ πράττουσι παρανόμως, ὑπὲρ ὧν καὶ τὰς εὐθύνας ὑπέχουσιν: οὐκοῦν ἀχθέντες εἰς τὸ δικαστήριον τὴν ἀρχὴν ζημιοῦνται ἧς ἂν ἕκαστοι [12] δοκῶσιν ἄξιοι ζημίας; — Πάνυ γε. — Δ. Τί οὖν; Ἀγαμέμνων οὐ δοκεῖ σοι τότε ἀπειθήσας ὕστερον εὐθύνεσθαι ὑπὸ τοῦ Νέστορος, ὁπηνίκα αὐτοῦ κατηγορεῖ τῆς πράξεως ἐκείνης ἐν τοῖς φρονιμωτάτοις τῶν συμμάχων, τοῖς ἡγεμόσιν αὐτοῖς τίμημα ἐπάγων ὅ, τι χρὴ παθεῖν ἢ ἀποτῖσαι, κατηγορίαν χαλεπωτάτην, ἅτε δεινὸς ὢν ῥήτωρ, λέγων ὅτι πάλαι βαρέως ἔχει τοῖς πράγμασιν: [13] ἐξέτι τοῦ, ὅτε, διογενές, Βρισηίδα κούρην χωομένου Ἀχιλῆος ἔβης κλισίηθεν ἀπούρας οὔτι καθ̓ ἡμέτερόν γε νόον. μάλα γάρ τοι ἔγωγε πόλλ̓ ἀπεμυθεόμην: σὺ δὲ σῷ μεγαλήτορι θυμῷ εἴξας ἄνδρα φέριστον, ὃν ἀθάνατοί περ ἔτισαν, ἠτίμασσας: ἑλὼν γὰρ ἔχεις γέρας: ἀλλ̓ ἔτι καὶ νῦν φραζώμεσθα. [14] καὶ νὴ Δία γε οὐ μόνον αὐτὸν εὔθυνε τοῖς λόγοις, ἀλλὰ καὶ ζημίαν ἐπήγαγε τοῦ ἁμαρτήματος πασῶν βαρυτάτην. κελεύει γὰρ αὐτὸν δεηθῆναι τοῦ Ἀχιλλέως καὶ πάντα ποιεῖν, ὅπως πείσῃ τὸν ἄνδρα. καὶ ὃς ὑποτιμᾶται χρημάτων τὸ πρῶτον, ὥσπερ οἱ ἁλόντες τοῖς δικαστηρίοις, ὅσα φησὶν ἀποτῖσαι δύνασθαι ἀντὶ τῆς ὕβρεως καὶ [p. 125] τά τε ἄλλα καὶ ὅρκον ὑποδέχεται ὀμόσειν σφαγίων γενομένων περὶ [15] τῆς Βρισηίδος, ἦ μὴν αὐτῆς μηδὲ ἅψασθαι λαβών: ἀντὶ δὲ τοῦ μόνον μεταγαγεῖν ἀπὸ σκηνῆς ἐπὶ σκηνὴν χρυσίον ἐπαγγέλλεται δώσειν πολὺ καὶ ἵππους καὶ τρίποδας καὶ λέβητας καὶ γυναῖκας καὶ πόλεις: τελευταῖον δέ, ὡς οὐκ ὂν ἱκανόν, τῶν θυγατέρων τριῶν οὐσῶν ἣν ἂν βούληται συνοικιεῖν: ὅπερ οὐδεὶς πώποτε κατεκρίθη παθεῖν, ἀντὶ θεραπαίνης, καὶ ταύτης αἰχμαλώτου, μηδὲν παθούσης, ἀναγκάσαι συνοικίσαι τὴν θυγατέρα ἐπὶ προικὶ μεγάλῃ ἄνευ ἕδνων. καίτοι τῆς δίκης ταύτης οὐδεμίαν ἴσμεν ἰδιωτικὴν δίκην πικρότερον [16] κριθεῖσαν. ἆρά σοι δοκεῖ πρὸς θεῶν ἀνυπεύθυνος ἄρχειν ὁ Ἀγαμέμνων τῶν Ἑλλήνων, ἀλλ̓ οὐ πάνυ ἀκριβεῖς ὑπέχειν εὐθύνας ἁπάντων ὧν ἔπραττεν; περὶ μὲν δὴ τούτων αὐτοῦ τὸν λόγον ἐάσωμεν, χθὲς ἱκανῶς εἰρημένον, ἐπ̓ ἄλλον δέ τινα ἴωμεν. — Μὴ πρὸς θεῶν, ἀλλὰ πειράθητι πάντα εἰπεῖν ὅσα ἔχεις ὑπὲρ τοῦ αὐτοῦ πράγματος, ὡς ἐγὼ μόλις ἀρτίως συνίημι τοῦ λόγου τὴν ὑπόθεσιν. οἶμαι γάρ σε περὶ ἀρχῆς ἢ βασιλείας ἢ τοιοῦτόν τι βούλεσθαι λέγειν.

ПЯТЬДЕСЯТ СЕДЬМАЯ БЕСЕДА: НЕСТОР

ΝΕΣΤΩΡ.

Διὰ τί ποτε δοκεῖ ὑμῖν Νέστορος Ὅμηρος ποιῆσαι τάδε τὰ ἔπη πρὸς Ἀγαμέμνονα καὶ Ἀχιλλέα, παραμυθούμενον αὐτοὺς καὶ διδάσκοντα μὴ διαφέρεσθαι ἀλλήλοις: ἤδη γάρ ποτ̓ ἐγὼ καὶ ἀρείοσιν ἠέπερ ὑμῖν ἀνδράσιν ὡμίλησα, καὶ οὔποτέ μ̓ οἵ γ̓ ἀθέριζον. οὐ γάρ πω τοίους ἴδον ἀνέρας οὐδὲ ἴδωμαι, [p. 126] οἷον Πειρίθοόν τε Δρύαντά τε ποιμένα λαῶν, Καινέα τ̓ Ἐξάδιόν τε καὶ ἀντίθεον Πολύφημον, Θησέα τ̓ Αἰγείδην ἐπιείκελον ἀθανάτοισι. κάρτιστοι δὴ κεῖνοι ἐπιχθονίων τράφεν ἀνδρῶν: κάρτιστοι μὲν ἔσαν καὶ καρτίστοις ἐμάχοντο φηρσὶν ὀρεσκῴοισι, καὶ ἐκπάγλως ἀπόλεσσαν. καὶ μέν μευ βουλέων ξύνιον πείθοντό τε μύθῳ. ἀλλὰ πίθεσθε καὶ ὔμμες, ἐπεὶ πείθεσθαι ἄμεινον. [2] ἆρα μὴ ἀλαζόνα πεποίηκε τὸν Νέστορα λέγοντα περὶ τοῦ Πειρίθου καὶ Δρύαντος καὶ τῶν ἄλλων ὅτι θαυμαστοί τε φύσει ὄντες καὶ πολὺ κρείττους ἐκείνων προσεδέοντο τῆς αὐτοῦ διανοίας, καὶ ἧκε μετάπεμπτος εἰς Θετταλίαν ἐκ Πύλου δεομένων ξυνεῖναι καὶ διαλέγεσθαι αὐτῷ; ἔτι γὰρ εἰπὼν ὅτι κράτιστοι ἀνθρώπων ἦσαν, ὡς μέγα τι μαρτυρεῖν ἔοικεν αὐτοῖς τὸ ξυνιέναι τῆς αὑτοῦ γνώμης καὶ πείθεσθαι τοῖς λόγοις. ἢ τοῦτο μὲν σχεδὸν οὗ ἕνεκά φαμεν: πᾶσι τοῖς ὀρθῶς λέγουσιν οὐδέποτε οὐδεὶς ἀπειθεῖ τῶν ξυνιέντων: [3] ἀλλ̓ ἔστιν ἡ ἀπείθεια ταὐτὸν ἀξυνεσίᾳ; φέρε δὴ καὶ τἄλλα σκεψώμεθα, πότερον ὀρθῶς εἴρηκεν ἢ δἰ ἀλαζονείαν. οὐκοῦν οἱ ἀνόητοι πάντες καταφρονοῦσι τῶν ἀδόξων ἀνθρώπων καὶ οὐδὲν προσέχουσι τούτοις, οὐδ̓ ἂν τύχωσι τὰ ἄριστα συμβουλεύοντες: οὓς δ̓ ἂν ἴδωσι τιμωμένους ὑπὸ τοῦ πλήθους ἢ τῶν μέγιστα δυναμένων, οὐκ ἀπαξιοῦσι πείθεσθαι αὐτοῖς. ἑνὸς μὲν οὖν τούτου χάριν ὁ Νέστωρ συνίστησιν αὑτόν, ὅτι πολλοὺς καὶ δυνατοὺς πρότερον ἠδυνήθη πεῖσαι καὶ ὅτι ἐκεῖνοι κατὰ τὴν αὐτῶν ἀφροσύνην καὶ ἀναισθησίαν ἀπειθήσουσιν, ἂν ἀπειθῶσιν, οὐχ ὡς ἀδυνάτου [4] ὄντος αὐτοῦ συμβουλεῦσαι περὶ τῶν μεγίστων. ὥσπερ οὖν εἰ λοιδορῶν αὑτὸν καὶ λέγων ὅτι μηδέποτε μηδεὶς ἠξίωσεν αὐτῷ συμβουλεύσασθαι [p. 127] περὶ μηδενὸς ἔμελλε προτρέπειν τὸν Ἀγαμέμνονα καὶ τὸν Ἀχιλλέα πείθεσθαι τοῖς λόγοις, οὐκ ἂν ὤκνησε λοιδορεῖν: οὕτως εἰ τὸν ἔπαινον ᾤετο παρορμήσειν πρὸς τοῦτο, εἰκότως ἐπῄνει. ἢ οὐκ ἀνοήτου ἀνθρώπου ἐστὶν αἰσχύνεσθαι αὑτὸν ἐπαινεῖν μέλλοντα τὰ μέγιστα ὀνήσειν; ὥσπερ οἶμαι καὶ τοὐναντίον σεμνύνεσθαι καὶ λέγειν ὑπὲρ αὑτοῦ πολλάκις, εἰ κίνδυνός τις ἢ βλάβη [5] προσείη. καθάπερ οὖν ὅταν ἰατρὸς βουλόμενος τεμεῖν τινα ἢ καῦσαι παρασχεῖν αὑτὸν ἢ πιεῖν φάρμακον ἀηδές, δειλὸν εἰδὼς τὸν ἄνθρωπον καὶ ἀνόητον, ἑτέρων μνημονεύῃ τῶν ὑφ̓ αὑτοῦ σωθέντων διὰ τὸ πεισθέντας ὑπομεῖναι τὴν θεραπείαν, οὐδείς φησιν ἀλαζονεύεσθαι τὸν ταῦτα λέγοντα: δοκεῖ μοι δικαίως ἂν μηδὲ ὁ [6] Νέστωρ αἰτίαν ἔχειν ἀλαζονείας. ἓν μὲν δὴ τοῦτο ὑπῆρχεν ὄφελος ἐκ τῶν λόγων: ἕτερον δέ: καὶ τὸν Ἀγαμέμνονα καὶ τὸν Ἀχιλλέα ἠπίστατο οὐκ ἄλλως ἁμαρτάνοντας ἢ δἰ ὕβριν: ὑβρίζειν δὲ ἡγεῖτο τοὺς ἀνθρώπους τότε μάλιστα σχεδόν, ἐπειδὰν καταφρονῶσι τῶν ἄλλων καὶ νομίζωσι πολὺ χείρους αὑτῶν, ἐπαιρόμενοι διὰ δόξαν ἢ δύναμιν, ᾗ καὶ τὸν Ἀχιλλέα καὶ τὸν Ἀγαμέμνονα ἐγίγνωσκε διὰ τοῦτο ἐπαιρομένους καὶ στασιάζοντας ὑπὸ μεγαλαυχίας ἑκάτερον. ὁ μὲν γὰρ ᾤετο, Πηλέως καὶ Θέτιδος υἱὸς ὢν καὶ τῶν τότε ἀνθρώπων διαφέρων ἐν τῷ μάχεσθαι, προσήκειν αὑτῷ μηδενὸς ἁπλῶς ὑπακούειν μηδὲ κρείττονα νομίζειν αὑτοῦ μηδένα: τῷ δὲ Ἀγαμέμνονι τῆς ὕβρεως αἴτιον ὑπῆρχεν ἡ δύναμις ἡ τῆς βασιλείας καὶ τὸ [7] μόνον ἄρχειν τῶν Ἑλλήνων πάντων. ὑπὸ δὴ τούτων ὁρῶν αὐτοὺς διεφθαρμένους καὶ μὴ δυναμένους ὁμονοεῖν ἀλλήλοις, ἀλλὰ τὰς ψυχὰς οἰδοῦντας, ὡς ὕστερόν φησιν ὁ Ἀχιλλεύς, ἀλλά μοι οἰδάνεται κραδίη χόλῳ: [p. 128] ἐβούλετο ταπεινῶσαι καὶ τοῦ φρονήματος, εἰ δύναιτο, καθελεῖν: ὥσπερ οἱ τὰ οἰδοῦντα νύξαντες ἢ πιέσαντες. διὰ τοῦτο ἐμέμνητο ἀνδρῶν ἐνδόξων καὶ δυνατῶν, ἔτι δὲ οἶμαι πρότερον γεγονότων, [8] εἰδὼς ἐκείνοις μᾶλλον συνεπομένην τὴν δόξαν. καὶ μέντοι γε οὐκ ἐπ̓ αὐτοῖς ἐποιήσατο τίνα γνώμην ἕξουσι περὶ τῶν ἀνδρῶν, ἀλλ̓ αὐτὸς ἀποφαίνεται ἄντικρυς ὡς πολὺ κρείττονας ἐκείνων ὄντας, εἰ δύναιντο ὀλίγον ὑφεῖναι τοῦ τύφου καὶ τῆς μανίας. ἆρα εἰκῇ δοκεῖ ὑμῖν Ὅμηρος περιθεῖναι τοὺς λόγους τούτους Νέστορι, ὅν φησι δεινότατον εἶναι ἀνθρώπων καὶ τὴν δύναμιν αὐτοῦ τῶν λόγων προσεικάζει τῇ φύσει τοῦ μέλιτος, ὃ τοῖς μὲν ὑγιαίνουσιν ἥδιστον καὶ γλυκύτατον ἁπάντων, τοῖς δὲ νοσοῦσι καὶ πυρέττουσιν, ὥς φασιν, ἀηδέστατον καὶ τὰ ἡλκωμένα καὶ πεπονθότα καθαίρειν [9] καὶ δάκνειν πέφυκεν. καὶ γὰρ ὁ τοῦ Νέστορος λόγος, τοῖς ἄλλοις γλυκὺς φαινόμενος, πικρὸς ἔδοξε τῷ Ἀχιλλεῖ καὶ τῷ Ἀγαμέμνονι, νοσοῦσι καὶ διεφθαρμένοις ὑπὸ τῆς ὀργῆς, ὥστε οὐκ ἐπείσθησαν αὐτῷ διὰ τὴν ἄνοιαν. οὐκοῦν οὐδὲ τοῦτο εἶπε μάτην Ὅμηρος, οὐδέ, ὥσπερ οἴονταί τινες, ἀπὸ τύχης. ἢ δοκεῖ ὑμῖν τὰ παιδία, ὧν νέμεται τὸ στόμα καὶ διεφθαρμένον ἐστὶν ὑπὸ ἑλκῶν, οὐκ ἀγανακτεῖν καὶ βοᾶν, μέλιτος γευόμενα; περὶ μὲν οὖν τούτων ἐῶμεν. [10] ἐκεῖνο δ̓ ἐνθυμηθῆναι ἄξιον ἀπὸ τῶν εἰρημένων, ἐάν τις ἀνθρώποις ὁμιλῶν διηγῆται πρὸς αὐτοὺς ὅτι καὶ πρότερον ἄλλοις ὁμιλήσας πολὺ κρείττοσι, δήμοις ἢ βασιλεῦσιν ἢ τυράννοις, οὐκ ἀπέτυχεν αὐτῶν, ἀλλ̓ ἔσχεν ὑπακούοντας καὶ πειθομένους, εἰ δίκαιός ἐστιν ἀλαζὼν δοκεῖν, ὡς διὰ τοῦτο μεμνημένος ἐκείνων τῶν λόγων, ἵνα θαυμάζοιτο καὶ δοκοίη μακάριος, ἢ μᾶλλον ἵνα πειθομένους ἔχοι τοὺς ἀκούοντας, μιμούμενος τὴν τοῦ Νέστορος διδασκαλίαν. [11] καὶ γὰρ ἄτοπον, εἰ Σωκράτης μὲν τοὺς ἐν Λυκείῳ ῥηθέντας λόγους ὀλίγον μεταβὰς ἀπήγγελλε τοῖς ἐν Ἀκαδημίᾳ, καὶ τοὺς ἐν [p. 129] Ἀκαδημίᾳ πάλιν εἰς τὸ Λύκειον ἐλθὼν οὐκ ὤκνει διαλέγεσθαι, καὶ τοσοῦτος ἤδη χρόνος ἐστὶν ἐξ οὗ τὰς αὐτὰς διδάσκουσι τραγῳδίας καὶ κωμῳδίας: ἡμεῖς δὲ ἄτοπον δόξομεν ποιεῖν, ἐπειδὴ βούλεσθε ἀκροᾶσθαι λόγων τινῶν, τοὺς ῥηθέντας πρὸς τὸν αὐτοκράτορα νῦν ἀπαγγέλλοντες, ὡς οὐ διαφέρον εἰδέναι πότερον ὠφέλιμοι καὶ χρήσιμοι καὶ ὑμῖν καὶ τοῖς ἄλλοις ἀνθρώποις ἅπασιν [12] ἐκεῖνοι ἢ φαῦλοι καὶ ἀνωφελεῖς. εὖ γὰρ ἴστε ὅτι τοῖς μὲν ἰδιώταις οἱ λεγόμενοι λόγοι πρὸς αὐτοὺς ἐκείνους τείνουσι καὶ ὀλίγους τῶν ἄλλων: οἱ δὲ πρὸς τοὺς βασιλέας ταῖς δημοσίαις ἐοίκασιν εὐχαῖς ἢ κατάραις. ὅθεν ἐγὼ τὸν Πέρσην οὔτε τἄλλα νομίζω φρόνιμον οὔτε ὅτι τοὺς τυχόντας ἀνθρώπους πανταχῇ διέπεμπεν, ὦτα βασιλέως καλουμένους, καὶ πάντα ἐκείνοις ἀκούειν ἐπέτρεπε, δέον φυλάττεσθαι τὰ βασιλέως ὦτα πολὺ μᾶλλον τῆς χρυσῆς πλατάνου, μή τι δυσχερὲς ἀκούσῃ καὶ βλαβερόν.

ПЯТЬДЕСЯТ ВОСЬМАЯ БЕСЕДА: АХИЛЛ

ΑΧΙΛΛΕΥΣ.

Ὁ Ἀχιλλεὺς τὸν Χείρωνα ἤρετο, Τί μ̓, ἔφη, τοξεύειν διδάσκεις; Ὅτι, ἔφη, καὶ τοῦτο τῶν πολεμικῶν ἐστιν. Δειλῶν, ἔφη, τὸ ἔργον ἐπὶ δειλούς. Πῶς; ἔφη. Ὅ γε οὐκ ἐᾷ τὸν πολέμιον ἐγγὺς προσελθεῖν. Ὅ γε οὐκ ἐᾷ τὸν πολέμιον μακρὰν ἀπελθεῖν. Φευγόντων τὸ ὅπλον. Οὔκ, ἀλλ̓ ἐπὶ τοὺς φεύγοντας. Αὐτὸν δεῖ τοὺς φεύγοντας αἱρεῖν. Βράδιον ἢ τάχιον; Ὡς οἷόν τε τάχιστα. Πότερον οὖν τρέχων τις αἱροῖ ἂν θᾶττον ἢ πετόμενος; Μὴ οὖν αὐτός γε αἱρεῖ; Τίς μήν; Τὸ βέλος. Ἐὰν δὲ ἀκοντίσῃς, τίς αἱρεῖ; Οὐκ οἶδα. [2] Ἀλλὰ πότε αὐτὸς αἱρεῖς καὶ ἀποκτείνεις; ὅταν διασπάσῃς λαβών, [p. 130] ὥσπερ τὰ θηρία; ἦπου, ἔφη, ἀνδρειοτέρας ἡγῇ τὰς γυναῖκας, ὅτι ἐγγύτατα μάχονται ἐπιπεσοῦσαι ἀλλήλαις; ὁ δὲ Ἀχιλλεὺς ταῦτα ἀκούων ἅμα θυμοῦ καὶ δακρύων ἐνεπίμπλατο καὶ τὸν Χείρωνα ἐλοιδόρει καὶ οὐκ ἔφη παῤ αὐτῷ μενεῖν, ἀλλ̓ εἰς Φθίαν ἀπιέναι παρὰ τὸν πατέρα καὶ παῤ ἐκείνῳ παιδεύσεσθαι: πολὺ γὰρ κρείττονα εἶναι τὸν Πηλέα τοῦ Χείρωνος καὶ οὐκ εἶναι σοφιστήν, ὥσπερ ὁ Χείρων. ἦν δὲ ἔτι παῖς ὁ Ἀχιλλεὺς οὐδέπω ἡβάσκων. [3] Πῶς οὖν, ἔφη, κρείττων ὢν οὐκ αὐτὸς παιδεύει σε; Ὅτι, ἔφη, οὐ σχολὴ αὐτῷ. Ὑπὸ τοῦ; Ὑπὸ τῆς βασιλείας. Διαφέρει οὖν τι βασιλεύειν ἢ παιδεύειν; Πολὺ γε. σὺ δέ μοι δίδως κέρας τι καὶ νεῦρον καὶ μικρὰ σιδήρια ἐπὶ λεπτοῖς δονακίοις, ὥσπερ ὄρνιθας θηρεύσειν μέλλοντι, οὐκ ἀνδράσιν οὐδὲ θηρίοις μαχεῖσθαι. γνοίη δ̓ ἄν τις τὴν ἀθλιότητα ὅσα τὰ ὅπλα, εἴ ποτε ἐγγὺς γένοιτο καὶ ἀναγκασθείη αὐτοῖς ἐκ χειρὸς μάχεσθαι. ἀλλὰ δεῖ δραπετεύοντα μάχεσθαι, φοβούμενον καὶ φυλαττόμενον ὅπως μηδὲ ὀφθήσεται, ὥσπερ κακὸν ἀνδράποδον: ὅς γε οὐδὲ ἀποκτείνας σκυλεύσαι ἂν οὐδὲ ὀφθήσεταί ποτε ᾑμαγμένος ἀπ̓ ἀνδρὸς ἐχθροῦ. τοιαῦτα διδάσκεις με, τοξεύειν καὶ κιθαρίζειν: πρῴην δέ ποτε καὶ ῥίζας ὀρύττειν, ὥσπερ αἱ φαρμακίδες. [4] Οὐδὲ τὸ ἱππεύειν ἀρέσκει σε; ἐπήρετο αὐτὸν ὁ Χείρων. Οὐδὲ σύ, ἔφη, ἀρέσκεις με τοιοῦτος ὤν. δοκεῖς γάρ μοι ἑτοιμότερος εἶναι φεύγειν ἢ μένειν. καὶ ὁ Χείρων ὀργισθεὶς αὐτῷ καὶ ὑπὸ τῆς ὀργῆς φρίξας τὴν χαίτην, καὶ ὑποβλέψας δεινόν, ὥσπερ ἀστραπή, μόλις δὲ ἀπεχόμενος τοῦ μὴ παῖσαι αὐτόν, ὅτι [5] διενοεῖτο ἐρᾶν αὐτοῦ, Ὦ κακόν, ἔφη, γέννημα καὶ θρασὺ μητρὸς θαλασσίας, ἥ σε κακῶς διέφθειρε φυσῶσα ἐπὶ τῷ γένει: πολύ γε μὴν κάκιον ταύτης ὁ πατὴρ διηγούμενος ὡς ὕμνησαν αὐτοῦ τὸν γάμον οἱ θεοί: σοὶ δὲ οὔτε θαλάττης οὔτε οὐρανοῦ προσήκει οὐδέν. φημὶ δέ σε ἐγὼ πολεμικὸν μὲν οὐδέποτε ἔσεσθαι, δόξειν δὲ τοῖς [p. 131] ἀνοήτοις, οὐδὲ ἡγήσεσθαι οὐδέποτε, ὅπου ἂν πολεμῇς, καίτοι Θέτιδος ὄντα καὶ Πηλέως. διὰ μέντοι τὸ θράσος καὶ τὸ τάχος καὶ τὴν ἰσχὺν κολακεύοντές σε φήσουσι φέρτατον ἀνδρῶν. ὅμως δὲ ὑπὸ ἄλλων ἀξιώσουσι βασιλεύεσθαι, σὲ δὲ μάχεσθαι καὶ κινδυνεύειν ὑπὲρ αὑτῶν ἀναγκάσουσι δώροις τε καὶ ἐπαίνοις ματαίοις, [6] ἕως ἂν ἀποθάνῃς. οἶμαι δέ σε μηδὲ τῶν νεκρῶν ἀφέξεσθαι, ἀλλὰ καὶ τούτους ἂν κεντεῖν τε καὶ ἕλκειν, ὡς δή τι μέγα διαπραττόμενον: ὥσπερ τὰ παιδάρια τὰ νήπια ὅ,τι ἂν ἀποκτείνωσιν ἕλκουσι κύκλῳ. τοιοῦτος δὲ ὢν ἀποθανῇ ὑπ̓ οὐδενὸς τῶν γενναίων, ὡς σὺ οἴει: ἀλλὰ τοὺς μὲν σαυτῷ ὁμοίους, τοὺς ἀνδρείους καὶ ἀνοήτους, ἀποκτενεῖς ῥᾳδίως: ὑπὸ δὲ ἀνδρὸς φρονίμου καὶ πολεμικοῦ ἀποθανῇ, οὐδὲ ἰδὼν αὐτόν.

ПЯТЬДЕСЯТ ДЕВЯТАЯ БЕСЕДА: ФИЛОКТЕТ

ΦΙΛΟΚΤΗΤΗΣ

（Ὀδυσσεύς）. Φοβοῦμαι μήποτε μάτην κατ̓ ἐμοῦ φανῶσι ταύτην οἱ σύμμαχοι τὴν δόξαν εἰληφότες ὡς ἀρίστου δὴ καὶ σοφωτάτου τῶν Ἑλλήνων. καίτοι ποία τις ἡ τοιαύτη σοφία καὶ φρόνησις, δἰ ἥν τις ἀναγκάζεται πλείω τῶν ἄλλων πονεῖν ὑπὲρ τῆς κοινῆς σωτηρίας καὶ νίκης, ἐξὸν ἕνα τοῦ πλήθους δοκοῦντα μηδενὸς ἔλαττον ἐν τούτοις ἔχειν τῶν ἀρίστων; ἀλλὰ γὰρ ἴσως χαλεπὸν εὑρεῖν οὕτω μεγαλόφρον καὶ φιλότιμον ὁτιοῦν ὡς ἀνὴρ πέφυκεν. τοὺς γὰρ φανεροὺς καὶ πλειόνων ἅπτεσθαι τολμῶντας σχεδὸν τούτους[2] ἅπαντες θαυμάζομεν καὶ τῷ ὄντι ἄνδρας ἡγούμεθα. ὑφ̓ ἧς φιλοτιμίας κἀγὼ προάγομαι πλεῖστα πράγματα ἔχειν καὶ ζῆν ἐπιπόνως παῤ ὁντινοῦν, ἀεί τινα ποοσδεχόμενος καινὸν κίνδυνον, ὀκνῶν διαφθεῖραι τὴν ἐπὶ τοῖς ἔμπροσθεν γεγονόσιν εὔκλειαν. νῦν οὖν κατὰ πρᾶξιν πάνυ ἐπισφαλῆ καὶ χαλεπὴν δεῦρο ἐλήλυθα εἰς Λῆμνον, ὅπως Φιλοκτήτην καὶ τὰ Ἡρακλέους τόξα κομίζοιμι τοῖς συμμάχοις. ὁ γὰρ δὴ μαντικώτατος Φρυγῶν Ἕλενος ὁ Πριάμου [p. 132] κατεμήνυσεν, ὡς ἔτυχεν αἰχμάλωτος ληφθείς, ἄνευ τούτων μήποτ̓ [3] ἂν ἁλῶναι τὴν πόλιν. πρὸς μὲν δὴ τοὺς βασιλέας οὐχ ὡμολόγησα τὴν πρᾶξιν, ἐπιστάμενος τὴν τοῦ ἀνδρὸς ἔχθραν, ᾧ γε αὐτὸς αἴτιος ἐγενόμην καταλειφθῆναι, ὅτε δηχθεὶς ἔτυχεν ὑπὸ χαλεπῆς καὶ ἀνιάτου ἐχίδνης. οὐκ ἂν οὖν ᾤμην οὐδὲ πειθὼ τοιαύτην ἐξευρεῖν, ὑφ̓ ἧς ἄν ποτε ἐκεῖνος ἐμοὶ πρᾴως ἔσχεν: ἀλλ̓ εὐθὺς ἀποθανεῖσθαι ᾤμην ὑπ̓ αὐτοῦ. ὕστερον δέ, τῆς Ἀθηνᾶς μοι παρακελευσαμένης καθ̓ ὕπνους, ὥσπερ εἴωθε, θαρροῦντα ἐπὶ τὸν ἄνδρα ἰέναι: αὐτὴ γὰρ ἀλλάξειν μου τὸ εἶδος καὶ τὴν φωνήν, ὥστε λαθεῖν [4] αὐτῷ ξυγγενόμενον: οὕτω δὴ ἀφῖγμαι θαρρήσας. πυνθάνομαι δὲ καὶ παρὰ τῶν Φρυγῶν πρέσβεις ἀπεστάλθαι κρύφα, ἐάν πως δύνωνται τὸν Φιλοκτήτην πείσαντες δώροις ἅμα καὶ διὰ τὴν ἔχθραν τὴν πρὸς ἡμᾶς ἀναλαβεῖν εἰς τὴν πόλιν αὐτὸν καὶ τὰ τόξα. τοιούτου προκειμένου ἄθλου πῶς οὐ πάντα χρὴ ἄνδρα γίγνεσθαι πρόθυμον; ὡς διαμαρτάνοντι τῆς πράξεως ταύτης πάντα τὰ πρότερον [5] εἰργασμένα μάτην πεπονῆσθαι ἔοικεν. παπαῖ: πρόσεισιν ὁ ἀνήρ. αὐτὸς ὅδε ὁ Ποίαντος παῖς, οὐκ ἄδηλος τῇ ξυμφορᾷ, μόλις καὶ χαλεπῶς προβαίνων. ὢ τοῦ χαλεποῦ καὶ δεινοῦ ὁράματος: οὕτως τό τε γὰρ εἶδος ὑπὸ τῆς νόσου φοβερὸν ἥ τε στολὴ ἀήθης: δοραὶ θηρίων καλύπτουσιν αὐτόν. ἀλλὰ σὺ ἄμυνον, ὦ δεσποινα Ἀθηνᾶ, καὶ μὴ μάτην φανῇς ἡμῖν ὑποσχομένη τὴν σωτηρίαν. ῾Φιλοκτήτης.᾿ [6] Τί δὴ βουλόμενος, ὅστις εἶ ποτε σύ, ἢ τίνα τόλμαν λαβών, πότερον ἁρπαγῆς χάριν ἥκεις ἐπὶ τήνδε τὴν ἄπορον στέγην ἢ κατάσκοπος τῆς ἡμετέρας δυστυχίας; — Ο. Οὔ τοί γε ὁρᾷς ἄνδρα ὑβριστήν. — Ο. Οὐ μὴν εἰωθώς γε πρότερον δεῦρο ἥκεις. — Ο. Οὐ γὰρ εἰωθώς: εἴη δὲ καὶ νῦν ἐν καιρῷ ἀφῖχθαι. — Φ. Πολλὴν ἔοικας φράζειν ἀλογίαν τῆς δεῦρο ὁδοῦ. — Ο. Εὖ τοίνυν ἴσθι οὐ χωρὶς αἰτίας με ἥκοντα καὶ σοί γε οὐκ ἀλλότριον φανησόμενον. — [7] Φ. Πόθεν δή; τοῦτο γὰρ πρῶτον εἰκός με εἰδέναι. — Ο. Ἀλλ̓ εἰμὶ Ἀργεῖος τῶν ἐπὶ Τροίαν πλευσάντων. — Φ. Πόθεν; εἰπὲ πάλιν, ὡς εἰδῶ σαφέστερον. — Ο. Οὐκοῦν ἔτι δεύτερον ἀκούεις: τῶν ἐπ̓ Ἴλιον στρατευσάντων Ἀχαιῶν εἶναί φημι. — Φ. Καλῶς [p. 133] δῆτα ἔφησθα ἐμὸς εἶναι φίλος, ὁπότε γε τῶν ἐμοὶ πολεμιωτάτων Ἀργείων πέφηνας. τούτων δὴ τῆς ἀδικίας αὐτίκα μάλα ὑφέξεις δίκην. — Ο. Ἀλλ̓ ὢ πρὸς θεῶν ἐπίσχες ἀφεῖναι τὸ βέλος. — Φ. Οὐ δυνατόν, εἴπερ Ἕλλην ὢν τυγχάνεις, τὸ μὴ ἀπολωλέναι σε [8] ἐν τῇδε τῇ ἡμέρᾳ. — Ο. Ἀλλὰ πέπονθά γε ὑπ̓ αὐτῶν τοιαῦτα, ἐξ ὧν δικαίως σοὶ μὲν ἂν φίλος εἴην, ἐκείνων δὲ ἐχθρός. — Φ. Καὶ τί δὴ τοῦτό ἐστιν, ὃ πέπονθας οὕτως χαλεπόν; — Ο. Φυγάδα με ἤλασεν Ὀδυσσεὺς ἐκ τοῦ στρατοῦ. — Φ. Τί δὲ ἔδρας, ἐφ̓ ὅτῳ τῆσδε τῆς δίκης ἔτυχες; — Ο. Οἶμαί σε γιγνώσκειν τὸν Ναυπλίου παῖδα Παλαμήδην. — Φ. Οὐ γὰρ δὴ τῶν ἐπιτυχόντων οὐδὲ ὀλίγου ἄξιος συνέπλει οὔτε τῷ στρατῷ οὔτε τοῖς ἡγεμόσιν. — Ο. Τὸν δὴ τοιοῦτον ἄνδρα ὁ κοινὸς τῶν Ἑλλήνων λυμεὼν διέφθειρεν. — Φ. Πότερον ἐκ τοῦ φανεροῦ μάχῃ κρατήσας ἢ μετὰ δόλου τινός; — Ο. Προδοσίαν ἐπενεγκὼν τοῦ στρατοῦ τοῖς Πριαμίδαις. — Φ. Ἦν δὲ κατ̓ ἀλήθειαν οὕτως ἔχον ἢ πέπονθε κατεψευσμένος; — Ο. Πῶς δ̓ [9] ἂν δικαίως γένοιτο τῶν ὑπ̓ ἐκείνου γιγνομένων ὁτιοῦν; — Φ. Ὦ μηδενὸς ἀποσχόμενος τῶν χαλεπωτάτων, λόγῳ τε καὶ ἔργῳ πανουργότατε ἀνθρώπων Ὀδυσσεῦ, οἷον αὖ τοῦτον ἄνδρα ἀνῄρηκας, ὃς οὐδὲν ἧττον ὠφέλιμος ἦν τοῖς ξυμμάχοις ἤπερ οἶμαι σύ, τὰ κάλλιστα καὶ σοφώτατα ἀνευρίσκων καὶ συντιθείς: ὥσπερ ἀμέλει κἀμὲ ἐξέθηκας, ὑπὲρ τῆς κοινῆς σωτηρίας τε καὶ νίκης περιπεσόντα τῇδε τῇ ξυμφορᾷ, δεικνύντα τὸν Χρύσης βωμόν, οὗ θύσαντες κρατήσειν ἔμελλον τῶν πολεμίων: εἰ δὲ μή, μάτην ἐγίγνετο ἡ στρατεία. ἀλλὰ [10] τί δή σοι προσῆκον τῆς Παλαμήδους τύχης; — Ο. Εὖ ἴσθι ὅτι ἐπὶ πάντας τοὺς ἐκείνου φίλους ἦλθε τὸ κακὸν καὶ πάντες ἀπολώλασιν, ὅστις μὴ φυγεῖν ἠδυνήθη. οὕτω δὲ κἀγὼ τὴς παροιχομένης νυκτὸς διαπλεύσας μόνος δεῦρο ἐσώθην. σχεδὸν μὲν οὖν ἐν ὅσῃ ἔγωγε χρείᾳ καθέστηκας αὐτός. εἰ δ̓ οὖν ἔχεις τινὰ μηχανήν, ξυμπροθυμηθεὶς ἡμῖν περὶ τὸν οἴκαδε ἀπόπλουν ἡμᾶς τε εὖ πεποιηκὼς ἔσῃ καὶ ἅμα ἄγγελον ἀποπέμψεις πρὸς τοὺς σεαυτοῦ οἴκαδε [11] τῶν σοὶ προσόντων κακῶν. — Ἀλλ̓, ὦ δύστηνε, πρὸς τοιοῦτον [p. 134] ἕτερον ἥκεις ξύμμαχον, αὐτόν τε ἄπορον καὶ ἔρημον φίλων ἐπὶ τῆσδε τῆς ἀκτῆς ἐρριμμένον, γλίσχρως καὶ μόλις ἀπὸ τῶνδε τῶν τόξων πορίζοντα καὶ τροφὴν καὶ ἐσθῆτα, ὡς ὁρᾷς. ἣ γὰρ ἦν ἡμῖν ἐσθὴς πρότερον, ὑπὸ τοῦ χρόνου ἀνάλωται. εἰ δὲ δὴ τοῦδ̓ ἐθελήσεις κοινωνεῖν τοῦ βίου μεθ̓ ἡμῶν ἐνθάδε, ἕως ἂν ἑτέρα σοι παραπέσῃ σωτηρία ποθέν, οὐκ ἂν φθονοῖμεν. δυσχερῆ γε μὴν τἄνδον ὁράματα, ὦ ξένε, τελαμῶνές τε ἀνάπλεοι καὶ ἄλλα σημεῖα τῆς νόσου: αὐτός τε οὐχ ἡδὺς ξυγγενέσθαι, ὅταν ἡ ὀδύνη προσπέσῃ. καίτοι λελώφηκε τῷ χρόνῳ τὸ πολὺ τῆς νόσου, κατ̓ ἀρχὰς δὲ οὐδαμῶς ἀνεκτὸς ἦν.

ШЕСТИДЕСЯТОЕ РАССУЖДЕНИЕ: НЕССУС Или ДЕЙАНЕЙРА

ΝΕΣΣΟΣ Η ΔΗΙΑΝΕΙΡΑ.

Ἔχεις μοι λῦσαι ταύτην τὴν ἀπορίαν, πότερον δικαίως ἐγκαλοῦσιν οἱ μὲν τῷ Ἀρχιλόχῳ, οἱ δὲ τῷ Σοφοκλεῖ περὶ τῶν κατὰ τὸν Νέσσον καὶ τὴν Δηιάνειραν ἢ οὔ; φασὶ γὰρ οἱ μὲν τὸν Ἀρχίλοχον ληρεῖν, ποιοῦντα τὴν Δηιάνειραν ἐν τῷ βιάζεσθαι ὑπὸ τοῦ Κενταύρου πρὸς τὸν Ἡρακλέα ῥαψῳδοῦσαν, ἀναμιμνῄσκουσαν τῆς τοῦ Ἀχελῴου μνηστείας καὶ τῶν τότε γενομένων: ὥστε πολλὴν σχολὴν εἶναι τῷ Νέσσῳ ὅ,τι ἐβούλετο πρᾶξαι: οἱ δὲ τὸν Σοφοκλέα πρὸ τοῦ καιροῦ πεποιηκέναι τὴν τοξείαν, διαβαινόντων αὐτῶν ἔτι τὸν ποταμόν: οὕτως γὰρ ἂν καὶ τὴν Δηιάνειραν ἀπολέσθαι, ἀφέντος τοῦ Κενταύρου. ἀλλὰ μή, καθάπερ εἴωθας, πολὺ παρὰ τὴν [2] δόξαν λέγε καὶ πάντα μᾶλλον ἢ ὅ τις ἂν οἰηθείη. — Δ. Ἆῤ οὖν κελεύεις με ταῦτά σοι λέγειν ἅ τις ἂν οἰηθείη ὀρθῶς οἰόμενος ἢ ἅ τις ἂν καὶ μὴ ὀρθῶς; — Ἐγὼ μὲν ἃ ἄν τις ὀρθῶς οἰόμενος. — Δ. Τί οὖν ἃ οἱ πολλοὶ ἄνθρωποι δοξάζουσιν; ἆρά γε ἀνάγκη τὸν βουλόμενον ὀρθῶς ἐξηγεῖσθαι παρὰ τὴν δόξαν τῶν πολλῶν λέγειν; — Ἀνάγκη. — Δ. Μὴ οὖν δυσκόλως ἀκολουθήσῃς, ἐὰν [p. 135] τοιοῦτον ῃ τὸ λεγόμενον: σκόπει δέ, εἰ μὴ δεόντως λέγεται. — Λέγε τοίνυν καὶ ἐξηγοῦ, ὅπως σοι δοκεῖ. — Δ. Οὐκοῦν λέγω τὸ νῦν σοι ὅτι ὅλον τὸ ἀγνόημά ἐστι περὶ τὸν μῦθον τὸ ἐπιχειρεῖν τὸν Κένταυρον συγγενέσθαι τῇ Δηιανείρᾳ. — Οὐ γὰρ ἐπεχείρησεν; [3] — Δ. Οὔ. ἢ σοὶ δοκεῖ πιθανὸν εἶναι, ἐν ὄψει Ἡρακλέους τόξα ἔχοντος καὶ πεπειραμένον αὐτοῦ τῆς ἀρετῆς πρότερον, ἡνίκα μόνος τῶν Κενταύρων αὐτὸς διέφυγε παρὰ τοῦ Φόλου μηδὲν ἐκείνων τοιοῦτον ἀδικησάντων αὐτόν, ἐπιχειρεῖν συγγενέσθαι αὐτοῦ τῇ γυναικί; — Ἔχει μέν τινα ἀπορίαν τὸ τοιοῦτο: ἀλλὰ μὴ τοῦτο κινοῦντες καθόλου τὸν μῦθον ἀναιρῶμεν. — Δ. Οὐδαμῶς, ἄνπερ λογιζώμεθα ὡς ἐγένετο καὶ εἰκὸς ἦν γενέσθαι τὸ πρᾶγμα. — Οὕτω [4] δὴ λέγοις. — Δ. Ὁ Νέσσος τὴν Δηιάνειραν εὐθὺς διακομίζων καὶ ἐν τῷ περᾶν ἐπεχείρει διαφθείρειν τοῦτον τὸν τρόπον, οὐχ ὅν φασι βιαζόμενος, ἀλλὰ λόγους ἐπιτηδείους λέγων πρὸς αὐτὴν καὶ διδάσκων ὅπως κρατήσει τοῦ Ἡρακλέους, λέγων ὅτι νῦν μὲν ἄγριός ἐστι καὶ χαλεπὸς καὶ ὀλίγον τινὰ χρόνον αὐτῇ συνέσται καὶ τοῦτον δυσκόλως διὰ τοὺς ἄθλους καὶ τὰς ἀποδημίας καὶ τὸν βίον, ὃν προῄρηται. ἐὰν δ̓, ἔφη, σὺ πείσῃς αὐτὸν τὰ μὲν θεραπείᾳ, τὰ δὲ λόγοις, τῆς μὲν ταλαιπωρίας ταύτης καὶ τῶν πόνων ἐπανεῖναι, ζῆν δὲ ῥᾳθύμως καὶ ἡδέως, σοί τε πολὺ πρᾳότερος ἔσται καὶ ἄμεινον βιώσεται καί σοι τὸν λοιπὸν ἤδη συνέσται χρόνον οἴκοι μένων. [5] ταῦτα δὲ διελέγετο ὁ Κένταυρος ἐπιβουλεύων τῷ Ἡρακλεῖ, εἴ πως δύναιτο αὐτὸν ἐπὶ τρυφὴν ἀγαγεῖν καὶ ῥᾳθυμίαν: ᾔδει γὰρ ὅτι ἅμα τῷ μεταβαλεῖν τὸν βίον καὶ τὴν ἄσκησιν εὐχείρωτος ἔσται καὶ ἀσθενής. ἡ δὲ Δηιάνειρα ἀκούουσα οὐ παρέργως τοῖς λόγοις προσεῖχεν, ἀλλὰ ἐνεθυμεῖτο ὡς ὀρθῶς λέγοι ὁ Κένταυρος, ὥσπερ εἰκὸς ἦν βουλομένην τὸν ἄνδρα ὑφ̓ ἑαυτῇ ἔχειν. ὁ δὲ Ἡρακλῆς ὑπονοήσας μηδὲν ὑγιὲς τὸν Κένταυρον λέγειν ἐκ τοῦ διαλέγεσθαι πρὸς τὴν Δηιάνειραν ἐπιμελῶς καὶ ὅτι ἐκείνη προσεῖχεν αὐτῷ, [6] οὕτως δὴ ἐτόξευσεν αὐτόν. ὁ δὲ ἀποθνῄσκων οὐδὲν ἧττον ἐκέλευσε τὴν Δηιάνειραν ἀναμνησθῆναι ὧν εἶπε καὶ ποιεῖν ὡς αὐτὸς παρῄνεσεν. [p. 136] ὕστερον δὲ ἡ Δηιάνειρα μεμνημένη τῶν λόγων τοῦ Κενταύρου καὶ ἅμα τοῦ Ἡρακλέους οὐδὲν ἀνιέντος, ἀλλὰ καὶ μακροτέραν ἀποδημίαν ἀποδημήσαντος, τὴν τελευταίαν ὅτε ἐξεῖλε τὴν Οἰχαλίαν, καὶ λεγομένου δὴ ὡς ἐρασθείη τῆς Ἰόλης, ἡγησαμένη βέλτιον εἶναι [7] ἃ παρῄνεσεν ἀνύεσθαι, ἐπιτίθεται αὐτῷ καὶ, οἷον δὴ πέφυκε τὸ τῶν γυναικῶν αἱμύλον καὶ πανοῦργον, οὐ πρότερον ἀνῆκε πρὶν ἢ ἔπεισεν αὐτὸν τὰ μὲν παραμυθουμένη καὶ φάσκουσα ἐκείνου κήδεσθαι ὅπως μὴ κακοπαθῇ γυμνὸς τοῦ χειμῶνος καὶ τοῦ θέρους ὁμοίως ὑπομένων ἐν τῷ δέρματι τοῦ λέοντος, τὸ μὲν δέρμα ἀποθέσθαι, στολὴν δὲ ἀναλαβεῖν ὁμοίαν τοῖς ἄλλοις. καὶ τοῦτο δὴ [8] ἦν ὁ λεγόμενος τῆς Δηιανείρας χιτών, ὃν ἐνέδυ ὁ Ἡρακλῆς. ἅμα δὲ τῇ στολῇ καὶ τὴν ἄλλην δίαιταν ἐποίησεν αὐτὸν μεταβαλεῖν, ἐπί τε στρωμάτων καθεύδοντα καὶ μὴ θυραυλοῦντα τὰ πολλά, ὥσπερ εἰώθει πρότερον, μηδὲ αὐτουργοῦντα μηδὲ τροφῇ ὁμοίᾳ χρώμενον, ἀλλὰ σίτῳ τε ἐκπεπονημένῳ καὶ ὄψῳ καὶ οἴνῳ ἡδεῖ καὶ ὅσα δὴ τούτοις ἑπόμενά ἐστιν. ἐκ δὲ τῆς μεταβολῆς ταύτης, ὥσπερ ἦν οἶμαι ἀναγκαῖον, εἰς ἀσθένειαν καὶ μαλακίαν ἐμπεσὼν τοῦ σώματος καὶ ἡγησάμενος μηκέτ̓ εἶναι ῥᾴδιον ἁψάμενον τρυφῆς ἀποθέσθαι αὐτήν, οὕτως δὴ ἐνέπρησεν αὑτόν, ἅμα μὲν κρεῖττον οἰόμενος ἀπηλλάχθαι τοῦ τοιούτου βίου, ἅμα δὲ δυσχεραίνων, ὅτι ἠνέσχετο τρυφῆς ἅψασθαι. ἔχεις δὴ τὸν παῤ ἐμοῦ λόγον, ὁποῖον [9] ἐγὼ ἠδυνάμην ὑπὲρ τοῦ μύθου εἰπεῖν. — Καὶ μὰ τὸν Δία οὐδαμῶς φαῦλος οὐδὲ ἀπίθανος δοκεῖ μοι εἶναι. καὶ οὐκ οἶδα ὅπως δοκεῖ μοι προσεοικέναι τὸ τῶν φιλοσόφων ἐνίων περὶ τοὺς λόγους ἁμῃγέπῃ τῷ τῶν κοροπλάθων. καὶ γὰρ ἐκεῖνοι τύπον τινὰ παρέχοντες, ὁποῖον ἂν πηλὸν εἰς τοῦτον ἐμβάλωσιν, ὅμοιον τῷ τύπῳ τὸ εἶδος ἀποτελοῦσιν: καὶ τῶν φιλοσόφων ἤδη τινὲς τοιοῦτοι γεγόνασιν, ὥστε ὁποῖον ἂν μῦθον ἢ λόγον λάβωσιν ἕλκοντες καὶ πλάττοντες κατὰ τὴν αὑτῶν διάνοιαν ὠφέλιμον καὶ φιλοσοφίᾳ πρέποντα [10] ἀπέδειξαν: οἷον δὴ μάλιστα ἀκούομεν Σωκράτην γενέσθαι. ἐκεῖνος γὰρ εἰς ἅπαντας δὴ λόγους καὶ πάσας διατριβὰς καθίει, [p. 137] καὶ πρὸς ῥήτορας καὶ πρὸς σοφιστὰς καὶ πρὸς γεωμέτρας καὶ μουσικοὺς καὶ παιδοτρίβας καὶ τοὺς ἄλλους δημιουργούς, καὶ ἐν παλαίστραις καὶ ἐν συμποσίοις καὶ ἐν ἀγορᾶ οὐκ ἐκωλύετο ἐξ ἅπαντος τρόπου φιλοσοφεῖν καὶ προτρέπειν ἐπ̓ ἀρετὴν τοὺς συνόντας, οὐκ ἰδίαν εἰσφέρων ὑπόθεσιν οὐδὲ πρόβλημα ἐσκεμμένον, ἀλλ̓ ἀεὶ τῇ παρούσῃ χρώμενος καὶ ταύτην προσάγων πρὸς φιλοσοφίαν.

ШЕСТЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ БЕСЕДА: ХРИСЕИДА

ΧΡΥΣΗΙΣ.

Δ. Ἐπεὶ τυγχάνεις οὐ φαύλως ἐπαινοῦσα Ὅμηρον οὐδὲ ὥσπερ οἱ πολλοὶ πιστεύουσα τῇ δόξῃ προσποιῇ θαυμάζειν: ὃ δὲ δεινότατός ἐστιν, ᾔσθησαι τοῦ ποιητοῦ, τὴν περὶ τὰ πάθη τῶν ἀνθρώπων ἐμπειρίαν: τἄλλα μὲν ἐάσωμεν, εἰ ἐθέλεις, τὰ νῦν, τὰ τῶν βασιλέων καὶ στρατηγῶν, περὶ δὲ μιᾶς γυναικὸς σκεψώμεθα τῶν αἰχμαλώτων, ὁποίαν τινὰ πεποίηκε τὴν θυγατέρα τοῦ ἱερέως, ἧς εὐθὺς ἐμνήσθη κατ̓ ἀρχὰς τῆς ποιήσεως. ὁ μὲν γὰρ Ἀγαμέμνων οὐ μόνον τὸ εἶδος, ἀλλὰ καὶ τὸν τρόπον ἐπαινεῖν ἔοικε τῆς παιδίσκης. λέγει γὰρ ὡς οὐδὲν εἴη τὰς φρένας χείρων τῆς αὐτοῦ [2] γυναικός: δῆλον δὲ ὡς ἐκείνην οἰόμενος νοῦν ἔχειν. — Τί δὲ; οὐκ ἄλλως τοῦτο εἴρηκε διὰ τὸν ἔρωτα ἀπατώμενος; — Δ. Ἰδεῖν ἄξιον: καίτοι χαλεπώτατον πείθειν τοὺς ἐρῶντας. καὶ γὰρ ὑπονοοῦσιν οἱ πολλοὶ καὶ ὀργίζονται ῥᾳδίως, καὶ οὐδέποτέ φασιν ἀγαπᾶσθαι κατ̓ ἀξίαν ὑπὸ τῶν ἐρωμένων, ἄλλως τε ὅταν ὦσι κρείττους τοσοῦτον καὶ συνόντες μετ̓ ἐξουσίας. — Ταῦτα δέ φημι συμβαίνειν τοῖς φαύλοις ἐρασταῖς. — Δ. Εἴτε οὖν σπουδαῖος ἦν ὁ Ἀγαμέμνων, ὀρθῶς ἐγίγνωσκε περὶ αὐτῆς, εἴτε τοῖς πολλοῖς ὅμοιος, οὐ ῥᾴδιον φαύλην οὖσαν ἀρέσαι τὸν τοιοῦτον, ὥστε ἀγαθὴν ὑπολαβεῖν. [3] φέρε δὴ καὶ τἄλλα ἴδωμεν. — Καὶ τίνα ἄλλην ἀπόδειξιν ἔχεις παρά γε Ὁμήρῳ τοῦ τρόπου τῆς γυναικός; οὐδὲν γοῦν πεποίηκεν αὐτὴν πράττουσαν ἢ λέγουσαν, ἀλλὰ σιγῇ τῷ πατρὶ διδομένην. [p. 138] — Δ. Τί γάρ; ἐκ τῶν γενομένων περὶ αὐτὴν οὐκ ἄν τις συμβάλοι τὴν διάνοιαν μὴ πάνυ ἁπλῶς μηδὲ εὐήθως σκοπῶν; — Ἴσως. — πότερον οὖν οἰώμεθα τὸν Χρύσην ἀκούσης τῆς θυγατρὸς εἰς τὸ στρατόπεδον ἐλθεῖν μετὰ λύτρων ἅμα τὰ στέμματα κομίζοντα τοῦ θεοῦ καὶ τὸ πλῆθος ἱκετεύειν καὶ τοὺς βασιλέας ἀφιέναι αὐτήν, ἢ τοὐναντίον ἐκείνης δεομένης τοῦ πατρός, εἴ τι [4] δύναιτο, βοηθεῖν; εἰ γὰρ ἔστεργε τοῖς παροῦσιν ἡ Χρυσηὶς καὶ τῷ Ἀγαμέμνονι συνεῖναι ἠβούλετο, οὐδέποτ̓ ἂν εἵλετο Χρύσης ἅμα τὴν θυγατέρα λυπῶν τῷ βασιλεῖ ἀπεχθάνεσθαι, οὐκ ἀγνοῶν ὅπως εἶχε πρὸς αὐτήν. τὸ γὰρ συνεῖναι τῷ βασιλεῖ τὴν Χρυσηίδα στεργομένην οὐχ ἧττον τῷ Χρύσῃ συνέφερεν. καὶ γὰρ ἡ χώρα καὶ τὸ ἱερὸν καὶ αὐτὸς ὑπὸ τοῖς Ἀχαιοῖς ἐγεγόνει, κακεῖνος ἦν αὐτῶν [5] κύριος. ἔτι δὲ πῶς παραχρῆμα μὲν ἁλούσης οὔτε ἦλθεν οὔτε ἐμέμνητο περὶ λύτρων, ὅτε εἰκὸς ἦν χαλεπώτερον φέρειν, χρόνῳ δὲ ὕστερον τῆς μὲν λύπης ἐλάττονος γεγενημένης, συνηθείας δὲ πρὸς τὸν Ἀγαμέμνονα πλείονος; δεκάτῳ γὰρ ἔτει τῆς πολιορκίας ταῦτα συμβῆναί φησιν ὁ ποιητής, τὰ περὶ τὴν ἄφιξιν τοῦ ἱερέως καὶ τὴν κομιδὴν τῶν λύτρων. τὰς δὲ περιοίκους πόλεις καὶ τὰς ἐλάττονας εἰκὸς ἦν εὐθὺς ἁλῶναι κατ̓ ἀρχὰς τοῦ πολέμου, ὧν ὑπῆρχεν ἡ Χρῦσα καὶ τὸ ἱερόν. — Οὐκοῦν ὁ λόγος οὗτος πολλὴν ἀτοπίαν ἐπιδείκνυσι τῆς Χρυσηίδος, τὸ πρότερον μὲν αἰχμάλωτον οὖσαν ἀνέχεσθαι, προσφάτως στερομένην τοῦ πατρὸς καὶ τῆς πατρίδος, [6] διελθόντων δὲ δέκα ἐτῶν χαλεπῶς φέρειν. — Δ. Εἴ γε καὶ τὰ ἄλλα ἀκούσειας: οὐδὲ γὰρ τὸν τυχόντα ἐραστὴν ἅπαξ γενόμενον ἡδὺ ἀπολιπεῖν ταῖς ἐλευθέραις, μή τι γε τὸν ἐνδοξότατον καὶ πλουσιώτατον, βασιλέα μὲν τῶν Ἑλλήνων ξυμπάντων, μεγίστην δὲ ἔχοντα δύναμιν ἐν τοῖς τότε ἀνθρώποις, κύριον δὲ οὐ μόνον ἐκείνης, ἀλλὰ καὶ τοῦ πατρὸς καὶ τῆς πατρίδος, ἐλπίζοντα δὲ κρατήσειν ὀλίγου χρόνου καὶ τῆς Ἀσίας ῾τὸ γὰρ Ἴλιον φαύλως εἶχεν ἐκ πολλοῦ, καὶ μόλις διεφύλαττον αὐτὴν τὴν πόλιν, ἐπεξῄει δὲ οὐδεὶς εἰς μάχην̓, καὶ ταῦτα οὐ παρέργως ἔχοντος πρὸς αὐτὴν τοῦ βασιλέως, ἀλλὰ καὶ φανερῶς ὁμολογοῦντος προτιμᾶν τῆς αὑτοῦ γυναικός. τοσαῦτα ἀποπτύουσαν καὶ τηλικαῦτα ἀγαθά, καὶ τὸ μέγιστον [p. 139] ἐραστὴν οὐ μόνον βασιλέα μέγαν καὶ ἀνδρεῖον ἐν ὀλίγοις, ἀλλὰ καὶ νέον καὶ καλόν, ὥς φησιν Ὅμηρος τῷ Διὶ προσεικάζων αὐτόν, ἔπειτα εἰς ἑαλωκυῖαν ἀφικέσθαι τὴν πατρίδα καὶ συνοικεῖν ἑνὶ τῶν δούλων τῶν Ἀγαμέμνονος, εἴ γε ἔμελλε γαμεῖσθαι τῶν [7] ἐγχωρίων τινί, πῶς οὐκ ἄτοπον; τὸ γὰρ αἰχμάλωτον εἶναι καὶ διὰ τοῦτο μὴ στέργειν τὸν λαβόντα οὐχ ἱκανόν. ἡ γοῦν Βρισηὶς ἀγαπᾶν ἔοικε τὸν Ἀχιλλέα, καὶ ταῦτα ὅν φησιν ἀποκτεῖναι τὸν ἄνδρα αὐτῆς καὶ τοὺς ἀδελφούς. τῷ δὲ Ἀγαμέμνονι τοιοῦτον οὐδὲν ἐπέπρακτο περὶ τὴν Χρυσηίδα. — Καλῶς. οὐκοῦν ἐκ τῶν λόγων τούτων οὐκ ἐβουλήθη Χρυσηὶς ἀποπεμφθῆναι παρὰ τοῦ Ἀγαμέμνονος, ἀλλὰ Χρύσης ταῦτα ἔπραττε καθ̓ αὑτόν: ἢ εἴπερ ἐβούλετο, ἀφρονεστέρα [8] ἂν εἴη, καὶ τὸν λόγον ἐναντίον εἶπας ἢ ὑπέσχου. — Δ. Ἀλλ̓ οὖν μηδὲ δίκην δικάσῃς, φασί, πρὶν ἀμφοτέρων ἀκοῦσαι. λέγεις δὴ σοφὸν ὄντα τὸν Ὅμηρον; — Ἴσως. — Δ. Οὐκοῦν τὰ μὲν αὐτὸν λέγειν οἴου, τὰ δὲ τοῖς ἐντυγχάνουσι καταλιπεῖν αἰσθάνεσθαι. τοῦτο δὲ οὐ τῶν πάνυ ἀδήλων ἐστίν. ἡ γὰρ Χρυσηὶς κατ̓ ἀρχὰς μέν, ὡς ἔοικεν, ἠγάπα μένειν παρὰ τῷ Ἀγαμέμνονι δἰ ἃς εἶπον αἰτίας καὶ τοῖς θεοῖς ᾔδει χάριν, ὅτι μηδενὶ δοθείη τῶν ἀδοξοτέρων, ἀλλὰ τῷ πάντων βασιλεῖ, κἀκεῖνος οὐκ ἀμελῶς ἔχοι πρὸς [9] αὐτήν: ὥστε οὐκ ἔπραττε περὶ λύτρων. ἐπεὶ δὲ ἤκουε τὰ περὶ τὴν οἰκίαν τὴν τοῦ Ἀγαμέμνονος ὁποῖα ἦν, ὡς χαλεπά, καὶ τὴν ὠμότητα τῆς Κλυταιμνήστρας καὶ τὸ θράσος, ἐνταῦθα ἐφοβεῖτο τὴν εἰς τὸ Ἄργος ἄφιξιν. καὶ τὸν μὲν ἄλλον χρόνον παρέμενε στέργουσα ἴσως τὸν Ἀγαμέμνονα: ὅτε δὲ ἦν πρὸς τέλει ὁ πόλεμος καὶ διέρρει λόγος ὡς οὐκέτι δυνήσονται πλείω χρόνον ἀντέχειν οἱ Τρῶες, οὐ περιέμεινε τοῦ Ἰλίου τὴν ἅλωσιν. ᾔδει γὰρ ὡς τὸ πολὺ τοὺς νικῶντας ὑπερηφάνους γιγνομένους καὶ τὴν δεισιδαιμονίαν τότε μᾶλλον ἰσχύουσαν τὴν περὶ τὸν θεόν, ὅταν πολεμῶσιν [10] οἱ ἄνθρωποι. διὰ ταῦτα ἐκάλει τότε τὸν πατέρα καὶ δεῖσθαι τῶν Ἀχαιῶν ἐκέλευεν: ἐπυνθάνετο γάρ, ὡς ἔοικεν, ὅτι ἐγυναικοκρατοῦντο οἱ Ἀτρεῖδαι καὶ μεῖζον ἐφρόνουν τῶν ἀνδρῶν τούτων αἱ [p. 140] γυναῖκες, οὐκ ἐπὶ κάλλει μόνον, ἀλλὰ καὶ τὴν ἀρχὴν αὑταῖς νομιζουσαι προσήκειν μᾶλλον. τοὺς μὲν γὰρ Πελοπίδας τε εἶναι καὶ ἐπήλυδας τῆς Ἑλλάδος, αὐταὶ δὲ Ἀχαιίδες, Τυνδάρεω θυγατέρες καὶ Λήδας. ὁ δὲ Τυνδάρεως ἔνδοξος ἦν καὶ βασιλεὺς τῆς Σπάρτης, ὥστε καὶ τὴν Ἑλένην διὰ τοῦτο ἐμνήστευσαν οἱ ἄριστοι τῶν [11] Ἑλλήνων καὶ βοηθήσειν ὤμοσαν. πρὸς δὲ τούτοις ἀδελφαὶ Κάστορος καὶ Πολυδεύκους ἦσαν, οἳ Διὸς παῖδες ἐνομίσθησαν καὶ θεοὶ μέχρι νῦν πᾶσι δοκοῦσι διὰ τὴν δύναμιν ἣν τότε ἔσχον. τῶν μὲν γὰρ ἐν Πελοποννήσῳ προεῖχον: τῶν δὲ ἔξω Πελοποννήσου μεγίστη δύναμις ἦν ἡ περὶ τὰς Ἀθήνας, καὶ ταύτην καθεῖλον ἐπιστρατεύσαντες Θησέως βασιλεύοντος. ἔτι δὲ ἀνεψιὸς ἐγεγόνει αὐτοῖς Μελέαγρος ὁ τῶν Ἑλλήνων ἄριστος. ταῦτα μὲν οὖν ἴσως οὐκ ἠπίστατο ἡ Χρυσηίς, τὸ δὲ φρόνημα ἤκουε τῶν γυναικῶν καὶ τὴν Ἑλένην ἐπεγίγνωσκεν, ὅσον ὑπερεῖχε τοῦ ἀνδρός: ὥστε ἐπειδὴ τὰ περὶ τὴν Ἀσίαν μεγάλα ἤκουε διά τε χώρας ἀρετὴν καὶ πλῆθος ἀνθρώπων καὶ χρημάτων, κατεφρόνησεν οὐ τοῦ Μενελάου μόνον, ἀλλὰ τοῦ τε Ἀγαμέμνονος καὶ ξυμπάσης τῆς Ἑλλάδος, καὶ ταῦτα [12] εἵλετο ἀντ̓ ἐκείνων. ὁ μὲν οὖν Μενέλαος καὶ πρότερον ὑπεῖκε περὶ πάντων τῇ Ἑλένῃ καὶ ὕστερον εἰληφὼς αἰχμάλωτον ὅμως ἐθεράπευεν: ὁ δὲ Ἀγαμέμνων διὰ τὴν ἀρχὴν ἐπαιρόμενος τὴν Κλυταιμνήστραν ἠτίμασεν, ὥστε δῆλον ἦν ὅτι οὐκ ἀνέξοιντο ἀλλήλων, ἀλλ̓ ἔσοιτο τοιαῦτα σχεδὸν ὁποῖα συνέπεσεν. οὐδὲ γὰρ ἐκεῖνα ἥδετο λέγοντος τοῦ Ἀγαμέμνονος ἡ Χρυσηίς, καὶ ταῦτα φανερῶς ἐν ἐκκλησίᾳ τῶν Ἀχαιῶν, ὅτι προτιμᾷ τῆς γυναικὸς αὐτὴν καὶ οὐδὲν [13] ἡγοῖτο χείρονα: φθόνον γὰρ καὶ ζηλοτυπίαν ᾔδει φέροντα. καὶ νὴ Δία τὸν τρόπον ἑώρα τοῦ Ἀγαμέμνονος ὅτι οὐ βέβαιος ἀλλὰ ὑπερήφανος εἴη καὶ ὑβριστής, καὶ τί ποιήσει πρὸς αὑτὴν αἰχμάλωτον οὖσαν ἐλογίζετο παυσάμενος τῆς ἐπιθυμίας, ὅπου γε τῆς ἑαυτοῦ γυναικός, βασιλίδος τε οὔσης καὶ παῖδας ἐξ αὐτῆς πεποιημένος, οὕτως ὀλιγώρως ἐμνημόνευεν. αἱ μὲν γὰρ ἀνόητοι χαίρουσιν ἐπὶ τοῖς ἐρασταῖς, ὅταν φαίνωνται τὰς ἄλλας ἀτιμάζοντες: αἱ δὲ νοῦν ἔχουσαι τὴν φύσιν ὁρῶσι τοῦ ταῦτα ποιοῦντος ἢ λέγοντος. [14] ἅμα δὲ καὶ πρὸς αὑτὴν ᾐσθάνετο αὐτὸν ὑβριστικῶς ἔχειν, [p. 141] καὶ ταῦτα ὅτε μάλιστα ἤρα. τὸ γὰρ οὕτως ἀπελάσαι τὸν Χρύσην πατέρα τῆς ἐρωμένης καὶ μὴ φείσασθαι δἰ αὐτὴν καὶ οὐχ ὅπως παραμυθήσασθαι τὸν πρεσβύτην εἰπόντα ὡς οὐδὲν αὐτοῦ τῇ θυγατρὶ δεινὸν εἴη, τοὐναντίον δὲ μὴ μόνον ἐκείνῳ ἀπειλεῖν, ἀλλὰ καὶ τὴν Χρυσηίδα ἀτιμάζειν λέγοντα, τὴν δ̓ ἐγὼ οὐ λύσω πρίν μιν καὶ γῆρας ἔπεισιν ἡμετέρῳ ἐνὶ οἴκῳ ἐν Ἄργεϊ, τηλόθι πάτρης, ἱστὸν ἐποιχομένην καὶ ἐμὸν λέχος ἀντιόωσαν, πόσης τινὸς ὑπερηφανίας; τί γὰρ ἂν ὕστερον ἐποίησεν, ὅτε ἐρῶν οὕτως ὑπὲρ αὐτῆς διαλέγεται; ταῦτα οὖν φυλάξασθαι καὶ προϊδεῖν [15] οὐδαμῶς φαύλης γυναικός. ἐδήλωσε δὲ οἶμαι τὰ περὶ τὴν Κασσάνδραν γενόμενα ἐν τῷ Ἄργει καὶ τὸν Ἀγαμέμνονα αὐτόν, ὅτι νοῦν εἶχεν ἡ Χρυσηὶς ῥυσαμένη τῶν κακῶν τούτων ἑαυτήν. οὐκοῦν τὸ μήτε ἔρωτι μήτε βασιλείᾳ μήτε τοῖς δοκοῦσιν ἐνδόξοις καὶ ἀγαθοῖς νέαν οὖσαν ἐπαίρεσθαι μηδ̓ εἰς πράγματα σφαλερὰ καὶ τεταραγμένην οἰκίαν καὶ εἰς φθόνον καὶ ζηλοτυπίαν αὑτὴν προέσθαι γυναικὸς σώφρονος καὶ τῷ ὄντι ἀξίας ἱερέως εἶναι θυγατρός, παρὰ θεῷ τεθραμμένης. — Τί οὖν; ἐκ τούτων σὺ φῂς νοῦν ἔχειν αὐτὴν [16] ἡγήσασθαι τὸν Ἀγαμέμνονα; — Δ. Οὐδαμῶς: οὐδὲ γὰρ εἰκὸς ἦν λέγειν αὐτὴν τοιοῦτον οὐδὲν πρὸς ἐκεῖνον: ἀλλ̓ ἀπὸ τῶν ἄλλων συνεῖναι. — Πῶς οὖν οὔ φησι χαίρουσαν αὐτὴν ὁ ποιητὴς ἀπιέναι, καθάπερ τὴν Βρισηίδα λυπουμένην; — Δ. Ὅτι καὶ τοῦτο σωφρονοῦσα ἔπραττεν, ὅπως μὴ παροξύναι τὸν Ἀγαμέμνονα μηδὲ εἰς φιλονικίαν ἀγάγοι. δηλοῖ δὲ ὅμως, ὅπου φησὶν αὐτὴν ὑπὸ τοῦ Ὀδυσσέως τῷ πατρὶ δοθῆναι παρὰ τὸν βωμόν: ὣς εἰπὼν ἐν χερσὶ τίθει, ὁ δ̓ ἐδέξατο χαίρων παῖδα φίλην. οὐ γὰρ ἂν οἶμαι λυπουμένην αὐτὴν ὁ πατὴρ ἐδέχετο χαίρων: οὐδ̓ ἂν φίλην εἶπε τυχόν, εἰ μὴ σφόδρα ἠγάπα τοῖς γεγονόσι τὸν πατέρα. [17] — Εἶεν: ἀλλὰ τί μᾶλλον ἡ Χρυσηὶς ταῦτα ἐλογίζετο ἃ σὺ λέγεις ἢὁ Χρύσης καθ̓ αὑτὸν; Δ. Ὅτι τὰ περὶ τὴν Κλυταιμνήστραν εἰκὸς ἦν [p. 142] μᾶλλον ἐκείνην πολυπραγμονεῖν: εἰ δὲ καὶ λογιζομένου τοῦ πατρὸς ταῦτα συνεχώρει καὶ ἐπείθετο, οὐδὲ τοῦτο φαῦλον. αἱ γοῦν πολλαὶ καὶ ἀνόητοι τοὺς ἐραστὰς μᾶλλον ἀγαπῶσιν ἢ τοὺς γονέας. — Διὰ τί οὖν, εἴπερ ἦν φρόνιμος, οὐκ ἐκώλυε τὸν Χρύσην ἐν τῷ φανερῷ δεῖσθαι τοῦ Ἀγαμέμνονος, ἵνα ἧττον ἐχαλέπαινεν; — [18] Δ. Ὅτι ᾔδει τοὺς ἐρῶντας ἰδίᾳ μὲν πάντα βουλομένους χαρίζεσθαι τῷ ἔρωτι, τὸν δὲ ὄχλον αἰδουμένους ἐνίοτε, καὶ τὰ τοῦ θεοῦ στέμματα ἕξειν τινὰ ἡγεῖτο πρὸς τὸ πλῆθος δύναμιν, ὥσπερ καὶ ἐγένετο. — Ἀλλὰ ἐκεῖνο ἐνθυμοῦμαι πῶς συνέτυχε τὸν Ἀγαμέμνονα καὶ τότε τῆς τοῦ ἱερέως θυγατρὸς καὶ ὕστερον ἐρασθῆναι τῆς Κασσάνδρας, θεοφορήτου καὶ ἱερᾶς κόρης; — Δ. Ὅτι καὶ τοῦτο σημεῖον ὑπερηφανίας καὶ τρυφῆς, τὸ μᾶλλον ἐπιθυμεῖν τῶν παρανόμων καὶ σπανίων ἢ τῶν ἑτοίμων. — Οὐκ ἀντιλέγω τὸ μὴ οὐ φρόνιμον εἶναι τὴν Χρυσηίδα, εἰ ταῦτα οὕτω γέγονε. — Δ. Σὺ δὲ πότερον ἀκούειν θέλοις ἂν ὡς γέγονεν ὄντως ἢ ὅπως καλῶς εἶχε γενέσθαι;

ШЕСТЬДЕСЯТ ВТОРАЯ БЕСЕДА: О ЦАРСТВОВАНИИ И ТИРАНИИ

ΠΕΡΙ ΒΑΣΙΛΕΙΑΣ ΚΑΙ ΤΥΡΑΝΝΙΔΟΣ.

Καὶ μὴν εἴ τις ἑνὸς ἀνδρὸς οὐχ οἷός τε ἄρχειν ἐστί, καὶ τούτου σφόδρα ἐγγὺς ὄντος, ᾧ δὴ ξύνεστιν, οὐδὲ αὖ μίαν ψυχὴν κατευθύνειν τὴν αὑτοῦ, πῶς ἂν δύναιτο βασιλεύειν μυριάδων ἀναριθμήτων πανταχοῦ διεσπαρμένων, ὥσπερ σύ λέγεις, καὶ πολλῶν γε οἰκούντων ἐπὶ πέρασι γῆς, ὧν οὐδὲ ἑώρακε τοὺς πλείστους οὐδ̓ ἂν ἴδοι ποτὲ οὐδὲ τῆς φωνῆς ξυνήσει; ὅμοιον γὰρ ὥσπερ εἴ τις λέγοι τὸν οὕτως ἀδύνατον τὴν ὄψιν ὡς μηδὲ τὰ ἐν ποσὶν ὁρᾶν, ἀλλὰ προσδεόμενον χειραγωγοῦ, τοῦτον ἐφικεῖσθαι βλέποντα μέχρι τῶν πλεῖστον ἀπεχόντων, ὥσπερ οἱ πόρρωθεν ὁρῶντες ἐκ τοῦ πελάγους τά τε ὄρη καὶ τὰς νήσους, ἢ τὸν οὐ δυνάμενον φθέγγεσθαι τοῖς παρεστῶσιν ἱκανὸν ὅλοις δήμοις καὶ στρατοπέδοις [p. 143] [2] εἰς ἐπήκοον φθέγγεσθαι. καὶ γὰρ οὖν ἔχει τι παραπλήσιον ὁ νοῦς τῇ ὄψει: ὡς ἐκείνη διεφθαρμένη μὲν οὐδὲν οὐδὲ τῶν πλησιαίτατα ὁρᾷ, ὑγιὴς δὲ οὖσα μέχρις οὐρανοῦ τε καὶ ἀστέρων ἐξικνεῖται: ταὐτὸ δὴ τοῦτο ἡ μὲν τοῦ φρονίμου διάνοια καὶ πάντας ἀνθρώπους ἱκανὴ γίγνεται διοικεῖν, ἡ δὲ τοῦ ἄφρονος οὐδὲ ἓν σῶμα τὸ ἐκείνου δύναται φυλάττειν οὐδὲ ἕνα οἶκον. οἱ μὲν γὰρ πολλοὶ τῶν ἐν ταῖς δυναστείαις, ὅτι μὲν ἔξεστιν αὐτοῖς πάντα λαμβάνειν, πάντων ἐπιθυμοῦσιν. ὅτι δὲ ἐπ̓ αὐτοῖς ἐστι τὸ δίκαιον, διὰ τοῦτό εἰσιν ἄδικοι: ὅτι δὲ οὐ φοβοῦνται τοὺς νόμους, οὐδὲ εἶναι νομίζουσιν: ὅτι δὲ οὐκ ἀναγκάζονται πονεῖν, οὐδέποτε παύονται τρυφῶντες: ὅτι δὲ οὐδεὶς ἀμύνεται κακῶς πάσχων, οὐδέποτε παύονται ποιοῦντες: ὅτι δὲ οὐδεμιᾶς σπανίζουσιν ἡδονῆς, οὐδέποτε ἐμπίμπλανται ἡδόμενοι: ὅτι δὲ οὐδεὶς ψέγει ἐκ τοῦ φανεροῦ, οὐδὲν ἀπολείπουσι τῶν οὐδὲ καλῶς λεγομένων: ὅτι δὲ οὐδεὶς αὐτοὺς βούλεται λυπεῖν, διὰ τοῦτο πᾶσι χαλεπαίνουσιν: ὅτι δὲ ὀργισθεῖσιν ἔξεστι πάντα ποιεῖν, διὰ τοῦτο συνεχῶς ὀργίζονται. [3] ὁ δὲ ἀγαθὸς ἄρχων, ὥσπερ σύ, τἀναντία ἐπιτηδεύει: οὐδενὸς μὲν ἐπιθυμεῖ διὰ τὸ πάντα οἴεσθαι ἔχειν, φείδεται δὲ τῶν ἡδονῶν διὰ τὸ μηδεμιᾶς ἂν ἀπορῆσαι ὀρεχθείς, δικαιότερος δὲ τῶν ἄλλων ἐστίν, ἅτε πᾶσι παρέχων τὴν δικαιοσύνην, ἥδεται δὲ τοῖς πόνοις, ὅτι ἑκὼν πονεῖ, ἀγαπᾷ δὲ τοὺς νόμους, ὅτι οὐ δέδοικε. καὶ ταῦτα ὀρθῶς ὑπολαμβάνει. τίνι μὲν γὰρ φρονήσεως δεῖ πλείονος ἢ τῷ περὶ τοσούτων βουλευομένῳ; τίνι δὲ ἀκριβεστέρας δικαιοσύνης ἢ τῷ μείζονι τῶν νόμων; τίνι δὲ σωφροσύνης ἐγκρατεστέρας ἢ ᾧ πάντα ἔξεστι; τίνι δὲ ἀνδρείας μείζονος ἢ τῷ πάντα [4] σῴζοντι; καὶ τοίνυν τῷ μὲν ἄλλων ἄρξοντι πολλῶν τοῦτο μὲν δαπάνης δεῖ παμπόλλης, τοῦτο δὲ στρατοπέδων καὶ πεζικῶν καὶ ἱππικῶν, ἔτι δὲ τειχῶν καὶ νεῶν καὶ μηχανημάτων, εἰ μέλλει καθέξειν μὲν τοὺς ὑπηκόους, ἀμυνεῖσθαι δὲ τοὺς πολεμίους: ἐὰν δέ τις ἀφιστῆται τῆς ἀρχῆς, καταστρέψεσθαι. τὸ δὲ αὑτοῦ κρατεῖν πάντων ἀδαπανώτατον καὶ ἀπραγμονέστατόν ἐστι καὶ ἀκινδυνότατον: οὔτε γὰρ πολυδάπανος οὔτε ἐργώδης οὔτε ἐπισφαλὴς ὁ τοῦ [p. 144] ἐγκρατοῦς ἀνθρώπου βίος: ἀλλ̓ ὅμως τοιοῦτον ὂν πάντων χαλεπώτατον πέφυκεν. [5] ἐπεὶ Σαρδανάπαλλος ἐκεῖνος ὁ θρυλούμενος εἶχε μὲν Νίνον, εἶχε δὲ Βαβυλῶνα, τὰς μεγίστας τῶν πρότερον γεγενημένων πόλεων, ὑπήκουε δὲ αὐτῷ πάντα τὰ ἔθνη τὰ νεμόμενα τὴν ἑτέραν ἤπειρον μέχρι τῶν ἀοικήτων τῆς γῆς λεγομένων: βασιλείας δὲ οὐδὲν ἦν αὐτῷ προσῆκον, οὐ μᾶλλον ἢ τῶν σηπομένων τινὶ νεκρῶν. βουλεύεσθαι μὲν γὰρ ἢ δικάζειν ἢ στρατηγεῖν οὔτε ἐβούλετο οὔτε [6] ἐδύνατο. ἐν δὲ τοῖς βασιλείοις ἀποδιδράσκων εἰς τὴν γυναικωνῖτιν καθῆστο ἐπὶ χρυσηλάτου κλίνης ἀναβάδην ὑπὸ ἁλουργέσι παστοῖς, ὥσπερ ὁ θρηνούμενος ὑπὸ τῶν γυναικῶν Ἄδωνις, ὀξύτερον φθεγγόμενος εὐνούχων, τὸν μὲν τράχηλον ἀποκλίνων, ὑπὸ δὲ ἀργίας καὶ σκιᾶς λευκὸς καὶ τρέμων, τὸ σῶμα πελιδνός, τοὺς δὲ ὀφθαλμοὺς ἀναστρέφων, ὥσπερ ἐξ ἀγχόνης: ὃν οὐκ ἦν διαγνῶναι τῶν παλλακῶν. καίτοι χρόνον τινὰ κατέσχεν, ὡς ἐδόκει, τὴν ἀρχὴν εἰκῇ φερομένην, ὥσπερ ναῦν δίχα κυβερνήτου πολλάκις ἀλωμένην ὁρῶμεν μηδενὸς κατέχοντος ἐν τῷ πελάγει κατὰ τύχην, εὐδίας ἐπεχούσης: ἔπειτα ὀλίγος κλύδων ἐπαρθεὶς καὶ ῥᾳδίως ἓν κῦμα [7] ἐπέκλυσεν. καὶ δὴ καὶ ἅρμα ἰδεῖν ἔστιν οὐδενὸς ἡνιοχοῦντος ἐν ἀγῶνι ῥεμβόμενον, ὃ νίκης μὲν οὐκ ἄν ποτε τύχοι, ταράττει δὲ καὶ ἀπόλλυσι τὸν ἐγγὺς ὄχλον τῶν θεατῶν. οὔτε γὰρ ἄφρων βασιλεὺς ἔσται ποτέ, οὐ μᾶλλον ἢ τυφλὸς ἡγεμὼν ὁδοῦ γένοιτ̓ ἄν, οὔτε ἄδικος, οὐ μᾶλλον ἢ κανὼν σκολιὸς καὶ ἄνισος ἄλλου προσδεόμενος κανόνος, οὔτε δειλός, οὐ μᾶλλον ἢ λέων ἐλάφου λαβὼν ψυχὴν ἢ σίδηρος κηροῦ καὶ μολίβδου μαλακώτερος. τίνι δ̓ ἰσχυροτέρας ἐγκρατείας προσῆκον ἢ τῷ πλείστων μὲν ἡδονῶν ἐν μέσῳ ζῶντι, πλεῖστα δὲ πράγματα διοικοῦντι, ἐλαχίστην δὲ σχολὴν ἄγοντι, ὑπὲρ μεγίστων δὲ καὶ πλείστων φροντίζοντι; [p. 145]

ШЕСТЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ БЕСЕДА: О СУДЬБЕ (I)

ΠΕΡΙ ΤΥΧΗΣ ΠΡΩΤΟΣ ΛΟΓΟΣ.

Οἱ ἄνθρωποι ἐοίκασι πρὸς τὴν τύχην διακεῖσθαι ὃν τρόπον οἱ πλέοντες πρὸς τοὺς ἀνέμους τοὺς φορούς: ἄσμενοι γὰρ προσκαρτεροῦσι τῷ δρόμῳ, καὶ οἷς ἂν ὁ ἄνεμος παρῇ, ἐκεῖ τε ἦλθον ὅπου ἤθελον, οἱ δὲ ἀπολειφθέντες ἐν πελάγει μέσῳ μάτην ὀδύρονται: οὕτως οὖν καὶ τῆς τύχης παρούσης μὲν χαίρειν καὶ ἥδεσθαι τοὺς ἀνθρώπους, μὴ παρούσης δὲ λύπην ἔχειν καὶ ἀπορίαν. πάντα γὰρ ἐκ τῆς δαίμονος ταύτης, καὶ γὰρ τὸ ἄπορον εὔπορον φαίνεται καὶ τὸ ἀσθενὲς ἰσχυρὸν καὶ τὸ αἰσχρὸν καλὸν καὶ ἡ πενία γίγνεται [2] πλοῦτος. τύχης γοῦν ἐν θαλάττῃ γενομένης εὐπλοεῖ ναῦς καὶ ἐν ἀέρι φανείσης εὐτυχεῖ γεωργός. καὶ ψυχὴ γέγηθεν ὑπὸ τῆς τύχης αἰωρουμένη: εἰ δὲ ἀπολίποι τύχη, περίεστιν ὡς ἐν τάφῳ τῷ σώματι. οὔτε γὰρ εἰ λέγοι τις, εὐδοκιμεῖ, οὔτε εἰ πράττοι τις, ἐπιτυγχάνει, οὐδὲ ὄφελός τι εὐφυῆ γενέσθαι ἀπολιπούσης τύχης. ταύτης γὰρ μὴ παρούσης οὐ προῆλθε παιδεία οὐδὲ ἄλλο τι ἀγαθόν. ἀλλὰ μὴν καὶ ἀρετὴ τότε ἔργων ἕνεκεν θαυμάζεται, ὅταν παρῇ τύχη: εἰ δὲ ἀφεθείη μόνη, λόγος ἐστὶ καλοῦ πράγματος ἄπρακτος. αὕτη πολεμούντων μέν ἐστι νίκη καὶ εἰρήνην ἀγόντων ὁμόνοια καὶ γαμούντων εὔνοια καὶ ἐρώντων ἡδονὴ καὶ ὅλως ἡ ἐπὶ παντὶ τῷ γιγνομένῳ [3] εὐπραγία. γῆν ὅτε ἂν καταλίπῃ τύχη, τότε καὶ σείεται καὶ τρέμει καὶ τὰ ἐπ̓ αὐτῆς καλὰ διαρριπτεῖται: τοῦτο γῆς νόσημα, μὴ παρούσης τύχης. ὡς δὲ ναῦς εἰκῇ φέρεται καὶ ταχὺ βυθίζεται, κυβερνήτου στερομένη, καὶ ὡς τείχη κατέπεσε θεμελίων πονησάντων, οὕτω πόλις εἰς φθορὰν ὅλη χωρεῖ σπάνει τύχης. Ἀθῆναί [p. 146] ποτε εἰς ῥήτορας ἠδικήθησαν καὶ ἤγετο Δημοσθένης, οὐκέτι τῆς τύχης ἐπισκοπούσης τὰς Ἀθήνας. ἐμοὶ δὲ δοκεῖ καὶ οὐρανὸς τύχην ἔχειν, [4] ὁπόταν αἰθρίαν ἔχῃ, μὴ σκότος. ὁρᾶν δὲ χρὴ καὶ τὸ εὐμήχανον αὐτῆς. ἤδη γοῦν τις ἐκπεσὼν νεὼς ἐν πελάγει εὐπόρησε τοῦ ζῆν, ἐλθούσης τύχης. ἄξιον δὲ εἰπεῖν καὶ τὸ συμβὰν ἀπὸ τῆς τύχης Ἀπελλῇ τῷ ζωγράφῳ. ὡς γὰρ λόγος, ἵππον οὐχὶ ἐξ ἐργασίας, ἀλλὰ ἐκ πολέμου ἐποίει. ὑψηλὸς ἦν τῷ αὐχένι καὶ ἐπανεστὼς καὶ τὰ ὦτα ὄρθιος καὶ δριμὺς τὰς ὄψεις, ὡς ἐκ πολέμου παρών, τὸν ἐκ τοῦ δρόμου θυμὸν ἐν ταῖς ὄψεσιν ἔχων, οἱ δὲ πόδες ὑπεφέροντο ἐν τῷ ἀέρι, μικρὰ ψαύοντες ἀνὰ μέρος τῆς γῆς. καὶ ὁ ἡνίοχος ἐκράτει τοῦ χαλινοῦ, τὸ πολεμικὸν σάλευμα τοῦ ἵππου ἀπὸ ῥυτῆρος [5] ἄγων. ἅπαντα δὲ ἐχούσης τῆς εἰκόνος ἐοικότα ἔλειπεν ἀφροῦ χρῶμα, οἷον ἂν γένοιτο μιγέντος αἵματος καὶ ὑγροῦ κατὰ συνεχῆ μῖξιν, διώκοντος μὲν τοῦ ἄσθματος τὸ ὑγρὸν τῶν στομάτων, ἀφρίζοντος δὲ τῇ κοπῇ τοῦ πνεύματος, αἷμα δὲ ἐπιρραινούσης τῷ ἀφρῷ τῆς ἐκ τοῦ χαλινοῦ ὕβρεως. οὐ δὴ εὐπόρει γράφειν ἵππου ἀφρὸν κεκμηκότος ἐν ἀγῶνι. ἀπορῶν δὲ ἐπὶ πλέον, τέλος ἀπαλγήσας ἐνέσεισε περὶ τοὺς χαλινοὺς τῇ γραφῇ τὴν σπογγιάν. πολλὰ δὲ αὕτη ἔχουσα χρώματα ἐοικότα ἀφρῷ ᾑμαγμένῳ ἐφήρμοσε τῇ γραφῇ τὸ χρῶμα. Ἀπελλῆς δὲ ἰδὼν ἐχάρη τῷ ἐν ἀπογνώσει τέχνης τύχης ἔργῳ καὶ ἐτέλεσεν οὐ διὰ τῆς τέχνης, ἀλλὰ διὰ τῆς τύχης τὴν γραφήν. [6] τί δὲ ἄλλο Ἡρακλέα μέγιστον εποίησεν; ἀλλὰ γὰρ καὶ λέοντα ἄγξας ἔπνιξε καὶ πτηνὰ ζῷα ἐδίωξε τοῦ ἀέρος, καὶ τοῦ ἕλους τὴν ὕδραν ἀφείλετο, συντρίψας αὐτῆς τὰς κεφαλάς, καὶ οὐκ ἐφόβησεν αὐτὸν ὁ περὶ τὸν Ἐρύμανθον κάπρος, ἀλλὰ καὶ ἐπὶ τὴν ἑσπέραν [p. 147] ἦλθε καὶ τοῦ ἐκεῖ φυτοῦ τὸν καρπὸν ἐκόμισε. Γηρυόνου δὲ τὰς βόας ἀφείλετο καλὰς οὔσας, καὶ Διομήδη τὸν Θρᾷκα ἐνουθέτησεν ἵπποις σῖτον διδόναι, μὴ ἀνθρώπους ἐσθίειν, τάς τε Ἀμαζόνας, ὅτι εἶεν γυναῖκες, ἤλεγξεν. ἅπαντα δὲ ταῦτα ἔπραττεν ἑπομένης αὐτῷ τύχης. [7] ἔχει δ̓ οὐ κακῶς οὐδὲ τὰ τῶν παλαιῶν αἰνίγματα περὶ αὐτήν. οἱ μὲν γὰρ ἐπὶ ξυροῦ ἔστησαν αὐτήν, οἱ δὲ ἐπὶ σφαίρας, οἱ δὲ πηδάλιον ἔδωκαν κρατεῖν: οἱ δὲ τὰ κρείττω γράφοντες τὸ τῆς Ἀμαλθείας ἔδοσαν κέρας πλῆρες καὶ βρύον ταῖς ὥραις, ὃ ἐν μάχῃ Ἡρακλῆς Ἀχελῴου ἀπέρρηξεν. τὸ μὲν οὖν ξυρὸν τὸ ἀπότομον τῆς εὐτυχίας μηνύει: ἡ δὲ σφαῖρα ὅτι εὔκολος ἡ μεταβολὴ αὐτῆς ἐστιν: ἐν κινήσει γὰρ τυγχάνει πάντοτε ὂν τὸ θεῖον. τὸ δὲ πηδάλιον δηλοῖ ὅτι κυβερνᾷ τὸν τῶν ἀνθρώπων βίον ἡ τύχη. τὸ δὲ τῆς Ἀμαλθείας κέρας μηνύει τὴν τῶν ἀγαθῶν δόσιν τε καὶ εὐδαιμονίαν. μὴ ὀνομάζωμεν οὖν κακήν τινα τύχην: οὐδὲ γὰρ τὴν ἀρετὴν λέγει τις εἶναι κακὴν οὐδὲ τὸ ἀγαθὸν κακόν.

ШЕСТЬДЕСЯТ ЧЕТВЕРТАЯ БЕСЕДА: О СУДЬБЕ (II)

ΠΕΡΙ ΤΥΧΗΣ ΔΕΥΤΕΡΟΣ.

Τὰ γιγνόμενα παρὰ τῶν ἀνθρώπων εἰς τὴν τύχην ἐγκλήματα μέγιστα ἂν ἔγωγε θείην ὑπὲρ αὐτῆς ἐγκώμια. τὰς γοῦν ἀδήλους τῶν πραγμάτων μεταβολὰς εἰς ταύτην ἀναφέρουσι, καὶ οἷς ἀπὸ γνώμης ἐπιχειρήσαντες διήμαρτον, τούτων ἀφῃρῆσθαι νομίζουσιν ὑπὸ τῆς τύχης, ὡς πάντα περιποιεῖν, εἰ θελήσαι, δυναμένης. ἀκούσαις δ̓ ἂν αἰτιωμένων αὐτὴν καὶ γεωργῶν καὶ ἐμπόρων καὶ πλουσίων ἐπὶ τοῖς χρήμασι καὶ καλῶν ἐπὶ τοῖς σώμασι καὶ Πανθείας ἐπὶ τῷ ἀνδρὶ καὶ Κροίσου ἐπὶ τῷ παιδὶ καὶ Ἀστυάγους ἡττηθέντος καὶ Πολυκράτους ἑαλωκότος. καὶ Πέρσαι δὲ ἐμέμφοντο τὴν τύχην μετὰ τὴν Κύρου σφαγὴν καὶ Μακεδόνες μετὰ τὴν Ἀλεξάνδρου [p. 148] [2] τελευτήν. ἤδη δέ τινα καὶ τῶν ἰδίων παθῶν τῇ τύχῃ προφέρουσιν, ἡ Μήδεια τὸν ἔρωτα, ὁ Μίδας τὴν εὐχήν, ἡ Φαίδρα τὴν διαβολήν, ὁ Ἀλκμαίων, ὅτι ἐπλανᾶτο, ὁ Ὀρέστης, ὅτι ἐμαίνετο. ἐρῶ δὲ ὑμῖν τινα καὶ Κύπριον λόγον, εἰ βούλεσθε. ἤνεγκεν ὁ παλαιὸς βίος καὶ ἐνδόξους γυναῖκας, Ῥοδογούνην πολεμικήν, Σεμίραμιν βασιλικήν, Σαπφὼ μουσικήν, Τιμάνδραν καλήν: οὕτω καὶ ἐν Κύπρῳ Δημώνασσα ἐγένετο, πολιτική τε ὁμοῦ γυνὴ [3] καὶ νομοθετική. τρεῖς ἔθηκεν αὕτη τοῖς Κυπρίοις νόμους: τὴν μοιχευθεῖσαν κειραμένην πορνεύεσθαι: θυγάτηρ αὐτῆς ἐμοιχεύθη καὶ τὴν κόμην ἀπεκείρατο κατὰ τὸν νόμον καὶ ἐπορνεύετο. τὸν αὑτὸν ἀποκτείναντα ἄταφον ῥίπτεσθαι: δεύτερος οὗτος Δημωνάσσης νόμος: τρίτος ὥστε μὴ ἀποκτεῖναι βοῦν ἀρότριον. δυοῖν δὲ αὐτῇ παίδων ἀρρένων ὄντων, ὁ μὲν ἐπὶ τῷ βοῦν ἀποκτεῖναι [4] ἀπέθανε: τὸν δὲ αὑτὸν ἀποκτείναντα οὐκ ἔθαψεν. ἡ δὲ τέως μὲν ἐκαρτέρει καὶ ἄπαις οὖσα καὶ νομοθετοῦσα, ἰδοῦσα δὲ βοῦν ἐπὶ μόσχῳ ἀπολλυμένῳ μυκωμένην καὶ τὴν ἑαυτῆς ἐν ἄλλῳ συμφορὰν γνωρίσασα, τήξασα χαλκὸν εἰς αὐτὸν ἥλατο. καὶ ἦν ἐκεῖ πύργος ἀρχαῖος ἀνδριάντα χάλκεον ἔχων, χαλκῷ ἐντετηκότα καὶ πρὸς ἀσφάλειαν τοῦ ἱδρύματος καὶ πρὸς μίμημα τοῦ διηγήματος: ἐπιγραφὴ δὲ ἐπί τινος στήλης πλησίον, σοφὴ μὲν ἤμην, ἀλλὰ πάντ̓ οὐκ εὐτυχής. [5] φέρε οὖν μὴ ἐρήμην ἡ τύχη ἁλισκέσθω μηδὲ φοβώμεθα τὸν τῶν κατηγορούντων θόρυβον. ἴσως γὰρ ἄν τι ἡμῖν πρὸς τὸ εἰπεῖν εὖ καὶ αὐτὴ συλλάβοι. δοκοῦσιν οἱ τεχνῖται πρῶτον τῷ τρόπῳ τῆς κατασκευῆς τὴν δύναμιν αὐτῆς δεδηλωκέναι. πρῶτον μὲν γὰρ ἕστηκεν ἑτοίμη πρὸς τὰ ἔργα, εἶτα τῇ μὲν δεξιᾷ χειρὶ πηδάλιον κατέχει, καί, ὡς ἂν εἴποι τις, ναυτίλλεται. τί δὲ ἄρα τοῦτο ἦν; πότερον [p. 149] ὡς μάλιστα τῶν πλεόντων τῆς τύχης δεομένων, ἢ διότι τὸν βίον ἡμῶν ὥς τινα μεγάλην ναῦν κυβερνᾷ καὶ πάντας σῴζει τοὺς ἐμπλέοντας; Ἀσσυρίους μέχρι τῆς Σαρδαναπάλλου τρυφῆς, Μήδους μέχρι τῆς Κύρου τροφῆς, Πέρσας μέχρι τῆς διαβάσεως, Ἀθηναίους μέχρι τῆς ἁλώσεως, Κροῖσον μέχρι Σόλωνος; [6] ἦν Οἰδίπους τὸ πρῶτον εὐτυχὴς ἀνήρ. ἡ τύχη γὰρ αὐτῷ τὸ μηδὲν παθεῖν παραποιησαμένη τὸ ἀγνοεῖν ἔδωκεν, ὅπερ ὅμοιον ἦν τῷ μὴ παθεῖν. εἶτα ἅμα τῆς εὐτυχίας ἐπαύσατο καὶ τοῦ γιγνώσκειν ἤρξατο. ἐγὼ δὲ καὶ τὴν ἐκείνου πήρωσιν εὐτυχίαν καλῶ. Τέλλος μὲν γὰρ βλεπέτω τοὺς παῖδας καὶ Κυδίππη καὶ Αἰόλος καὶ εἴ τις ἄλλος ἦν πατὴρ εὐτυχής: Οἰδίπους δὲ ἐκ τῆς πηρώσεως ἀναβλέψας αἰσχρὰ κερδανεῖ θεάματα. [7] τῇ δὲ ἑτέρᾳ τῶν χειρῶν ἡ θεὸς καρποὺς ἑτοίμους κατέχει συνειλεγμένους, μηνύουσα τὸ πλῆθος τῶν ἀγαθῶν, ἅπερ αὐτὴ δίδωσιν. τοῦτο ἦν ἄρα καὶ χρυσοῦν γένος καὶ νῆσοι μακάρων τινές, αὐτομάτας ἔχουσαι τροφάς, καὶ Ἡρακλέους κέρας καὶ Κυκλώπων βίος. ὅτι τοῖς πονήσασι τὸν βίον ἐπὶ τῆς δεξιᾶς χειρὸς δεδήλωκεν, ὡς αὐτομάτη λοιπὸν ἡ τῶν ἀγαθῶν ἀφθονία παραγίγνεται. Τάνταλος δὲ ἄρα ἐπὶ γήρως ἀργὸς ἦν: διὰ τοῦτο ἄρα μέχρι τῶν χειλῶν ηὐδαιμόνει καὶ τοῖς ὀφθαλμοῖς μόνον ηὐτύχει: τὰ πάντα δὲ ἐκεῖνα ἁρπασθέντα οἴχεται καὶ λίμνη καὶ καρποὶ καὶ τροφὴ καὶ ποτὸν ὑπὸ τῆς τύχης, οὕτω γ̓ ὡς ὑπὸ πνεύματος. [8] ὠνόμασται δὲ ἡ τύχη καὶ πολλοῖς τισιν ἐν ἀνθρώποις ὀνόμασι, τὸ μὲν ἴσον αὐτῆς νέμεσις, τὸ δὲ ἄδηλον ἐλπίς, τὸ δὲ ἀναγκαῖον μοῖρα, τὸ δὲ δίκαιον θέμις, πολυώνυμός τις ὡς ἀληθῶς θεὸς καὶ πολύτροπος. ταύτῃ ἐπέθεσαν καὶ γεωργοὶ Δήμητρος [p. 150] ὄνομα καὶ ποιμένες Πανὸς καὶ ναῦται Λευκοθέας καὶ κυβερνῆται Διοσκόρων. ῥεῖα δ̓ ἀρίζηλον μινύθει καὶ ἄδηλον ἀέξει, ῥεῖα δέ τ̓ ἰθύνει σκολιὸν καὶ ἀγήνορα κάρφει. [9] τοῦτο ἄρα ἦν ὁ Ζεύς, ἡ τύχη κατέχων μὲν ἐπὶ τῆς δεξιᾶς τὸ ὅπλον, ἐπὶ δὲ τῆς ἀριστερᾶς τὸ σκῆπτρον, ὅτι τοῖς πολεμικοῖς τῶν ἀνθρώπων καὶ βασιλείαν δίδωσιν. εἶτα Εὐριπίδης τὸν ναύτην μέμφεται ,ἀωρὶ πόντου κύματ̓ εὐρέος περῶντα:᾿ καὶ διὰ τῶν ἑξῆς ἐπιτιμᾷ λέγων ὅτι ,σμικραῖς [10] ἐπιτρέπουσιν αὑτοὺς ἐλπίσιν.᾿ ὦ παῖ Μνησαρχίδου, ποιητὴς μὲν ἦσθα, σοφὸς δὲ οὐδαμῶς. οὔτε γὰρ πίττῃ τὴν ψυχὴν οὔτε σχοινίοις ἐπιτρέπουσιν οὔτε τριδάκτυλον αὐτοὺς σῴζει ξύλον πεύκινον, ἀλλ̓ ἐπέτρεψαν βεβαίῳ καὶ μεγάλῳ πράγματι τῇ τύχῃ. ἀσθενὲς μὲν πλοῦτος, ἂν τύχη μὴ παρῇ, ἀβέβαιον δὲ φιλία, μὴ συλλαμβανούσης τύχης. αὕτη σῴζει καὶ τὸν νοσοῦντα ἐν τῷ τέλει καὶ τὸν νηχόμενον ἐν τῇ θαλάσσῃ καὶ τὸν Ἀγαμέμνονα ἐπὶ τῶν χιλίων [11] νεῶν καὶ τὸν Ὀδυσσέα ἐπὶ τῆς σχεδίας φερόμενον. τί δέδοικας, ὦ δειλέ; τὸ μῆκος τῆς θαλάττης φοβῇ; ὄψεται μέν σε ὁ Ποσειδῶν καὶ παρακαλέσει τοὺς ἀνέμους καὶ τὴν τρίαιναν λήψεται καὶ πάσας ὀροθυνεῖ τὰς ἀέλλας, οὐκ ἀποκτενεῖ δὲ σέ. ἡ τύχη γὰρ οὐ βούλεται. οὕτως νῦν κακὰ πολλὰ παθὼν ἀλόω κατὰ πόντον, εἰσόκεν ἀνθρώποισι διοτρεφέεσσι μιγείης. [12] θεοῦ λόγος ὑπὸ τύχης νενικημένου. αὕτη καὶ τὸ τῶν ὑμετέρων προγόνων ἦν ἀρχαῖον γένος, τῶν αὐτοχθόνων καὶ πρώτων Ἀθηναίων, μητέρα μὲν τὴν γῆν αὐχοῦντας, τροφὸν δὲ τὴν Δήμητρα, ἐπώνυμον δὲ καὶ σύμμαχον τὴν Ἀθηνᾶν, τὸ μὲν γὰρ πρῶτον τῶν Ἀθηνῶν εἰς Εὔβοιαν ἐξήγαγεν: ὡς δ̓ ἐκεῖ μένοντας αὐτοὺς οὔτε [p. 151] ἡ θάλασσα τέρπειν οὔτε ἡ γῆ τρέφειν ἐδύνατο, καὶ οὐδὲ τὸ αἰσχρὸν ἔφερον τοῦ πράγματος, ἀντ̓ ἠπειρωτῶν νησιῶται γενόμενοι, δεύτερον [13] ἡ τύχη κρεῖσσον ἐβουλεύσατο. σεμνὴ μὲν γὰρ Εὔβοια ὡς ἀληθῶς: ἀλλὰ τίς ὑμῶν φέρειν ἠδύνατο γῆν τραχεῖαν κατοικῶν καὶ θαλάσσῃ στενῇ παροικῶν καὶ πολλὰς ἀνεχόμενος τῶν πραγμάτων μεταβολάς, τῶν ἐν τῷ ῥεύματι γιγνομένων πλείονας; νῦν Βοιωτοὺς ἔδει φέρειν καὶ τὴν Θηβαίων ἀναισθησίαν, εἶτα Ἀθηναίους, οὐκέτι ὡς παισὶν ὑμῖν, ἀλλ̓ ὡς δούλοις χρωμένους. διὰ τοῦτο ἀγαγοῦσα ἐνθάδε ἵδρυσε, τῇ ἑτέρᾳ μὲν τῶν χειρῶν μηχανωμένη τε τὸν πλοῦν καὶ κατιθύνουσα, τῇ δὲ τοὺς καρποὺς ἀφθόνως διδοῦσά τε καὶ δωρουμένη. τὴν μὲν οὖν τῶν λοιπῶν γνώμην εἰκάσαι [14] χαλεπόν ἐστιν. ἐγὼ δέ, ὦ τύχη: πρὸς σὲ γὰρ δικαίως ἂν ἴσως ῥηθείη ὁ λόγος: εἴ μέ τις ὑψηλὸν ἄρας ἄγοι μετέωρον ἐπί τινων ἢ Πηγάσου νώτων ἢ Πέλοπος πτηνῶν ἁρμάτων ὑποτείνων τὴν γῆν ἅπασαν καὶ τὰς πόλεις, οὐκ ἂν τὴν Λυδῶν ἑλοίμην τρυφὴν οὔτ̓ εὐτέλειαν τὴν Ἀττικὴν οὔτε πενίαν Λακωνικὴν οὔτε Κρότωνα: πένονται γάρ: οὔτε Σύβαριν, ὅτι οὐ πονοῦσιν, οὔτε Σκύθας, ὅτι οὐ γεωργοῦσιν, οὔτε Αἰγυπτίους, ὅτι ἄλλοις γεωργοῦσιν: [15] καὶ Λιβύην, ὅθι τ̓ ἄρνες ἄφαρ κεραοὶ τελέθουσιν: εὐτυχία ποιμένων. οὐ Θήβας Αἰγυπτίας, αἵθ̓ ἑκατόμπυλοί εἰσι, διηκόσιοι δ̓ ἀν̓ ἑκάστην ἀνέρες ἐξοιχνεῦσι σὺν ἵπποισιν καὶ ὄχεσφιν: ἱπποκόμων βίος καὶ πυλωρῶν. Δήλῳ δή ποτε τοῖον Ἀπόλλωνος παρὰ βωμῷ φοίνικος νέον ἔρνος ἀνερχόμενον ἐνόησα. οὐκ ἀρκεῖ μοι βωμὸς θύειν οὐκ ἔχοντι, οὐκ ἀρκεῖ μοι φυτὰ τρέφειν με μὴ δυνάμενα. [p. 152] τρηχεἶ, ἀλλ̓ ἀγαθὴ κουροτρόφος: οὔτε τραχεῖα αὕτη καὶ κουροτρόφος. [16] δέσποιν̓ ἁπασῶν πότνἰ Ἀθηναίων πόλι: μὴ λέγε, ἄνθρωπε. οὐκέτ̓ εἰσὶν ἐκεῖνοι δεσπόται. ὡς καὶ καλόν σου φαίνεται τὸ νεώριον. ἀλλὰ μεθ̓ Ἑλλήσποντον καὶ Λύσανδρον αἰσχρόν. — καλὸς δ̓ ὁ Πειραεύς: ἔτι γὰρ μετὰ τῶν τειχῶν αὐτὸν βλέπεις: ἄλση δὲ τίς πω τοιάδ̓ ἔσχ̓ ἄλλη πόλις; εἶχε μέν, δῃωθεῖσα δὲ ὡς ἐπὶ συμφοραῖς γυνή ἀπεκείρατο. καὶ τοὐρανοῦ γ̓, ὥς φασιν, ἐστὶν ἐν καλῷ. καὶ πῶς, οἵ γε λοιμώττουσι καὶ νοσοῦσι καὶ τὸ πλέον αὐτῶν [17] ἀπόλλυται μέρος ὑπὸ τῶν ἀέρων ἢ τῶν πολεμίων; καὶ μή τις ἀχθέσθω, διότι οὕτως τῶν πατέρων ἐμνημόνευσα. τῶν μὲν γὰρ πρωτείων οὐκ ἂν ἄλλως τύχοιμεν μὴ τοῖς πρώτοις ἁμιλλώμενοι. ἀλλὰ καὶ παλαιός τις στρατιώτης ὡς γεγονὼς τοῦ πατρὸς κρείσσων ἐσεμνύνετο, καὶ οὐδὲ Ἀθηναίοις αἰσχρὸν πατράσιν οὖσιν ὑπὸ τῶν παίδων ἡττωμένοις. τῆς γὰρ ὑμετέρας μεθέξουσιν ἀρετῆς κατὰ τὴν αὑτῶν ἐλαττούμενοι. πῶς οὖν οὐκ ἂν εἰδείητε τούτων ἁπάντων τῇ τύχῃ τὴν χάριν καὶ τοῦ γένους, ὅτι Ἕλληνες, καὶ τῆς μεταβολῆς, ὅτι ἐκ πενήτων εὐδαίμονες; Σωκράτης γοῦν ἐπὶ πολλοῖς [18] αὑτὸν ἐμακάριζε, καὶ ὅτι ζῷον λογικὸν καὶ ὅτι Ἀθηναῖος. Διογένης δὲ ὁ κύων ἀγροίκως καὶ τέλεον οὐ πολιτικῶς ηὔχει κατὰ τῆς τύχης, ὡς πολλὰ μὲν βέλη ἐφιείσης αὐτῷ ὡς σκοπῷ, τυχεῖν δὲ μὴ δυναμένης. οὐ φέρω θρασυνόμενον οὕτω φιλόσοφον. μὴ καταψεύδου [p. 153] τῆς τύχης: οὐ τοξεύει γάρ σε, ὅτι οὐ βούλεται: θελούσῃ δὲ τῇ τύχῃ πανταχοῦ ῥᾴδιον. καὶ τὰ μὲν σύντομα ἐκεῖνα οὐ λέγω, τὰ Λακωνικά, τοὺς δουλεύοντας Πέρσαις καὶ τὸν ἐν Κορίνθῳ Διονύσιον καὶ τὴν Σωκράτους καταδίκην καὶ τὴν Ξενοφῶντος φυγὴν καὶ τὸν Φερεκύδους θάνατον καὶ τὴν δυσδαιμονίαν τὴν Ἀναξάρχου: ἀλλ̓ αὐτοῦ τούτου τοῦ χαλεποῦ σκοποῦ πόσοις ἔτυχε τοξεύμασιν; φυγάδα σε ἐποίησεν, εἰς Ἀθήνας ἤγαγεν, Ἀντισθένει προυξένησεν, εἰς Κρήτην ἐπώλησεν. εἰ δέ σοι τὸν τῦφον βακτηρία καὶ πήρα περιτίθησι καὶ λεπτὸς καὶ ἀφελὴς βίος, ἴσθι καὶ τούτων τῇ τύχῃ [19] τὴν χάριν: κατὰ τύχην γὰρ φιλοσοφεῖς. ἦν δὲ καὶ Τιμόθεος Ἀθηναίων στρατηγός, ὃς πάντα εὐτύχει καὶ σκωπτόμενος οὐκ ἠνείχετο, καί ποτέ τι καὶ κατὰ τῆς τύχης ἐθρασύνετο καὶ πάλιν δυστυχεῖν ἤρξατο. τίς ἄν ποτε ἤλπισεν Ἰνδῶν ἄρξειν κουρέα, Λυδῶν βασιλεύσειν ποιμένα, τῆς Ἀσίας ἡγεμονεύσειν γυναῖκα; ὅτι τὸν Ἡρακλέα ἀποκτενεῖ χιτὼν καὶ γυνή, ὅτι τὸν Ἀλέξανδρον δοῦλος καὶ κύλιξ; ἔχει γὰρ ἐν αὑτῇ πλεῖστον ἀεὶ τὸ βασιλικόν, καὶ τοὺς παρὰ φύσιν δ̓ ἐπαιρομένους καθαιρεῖ. πολλὰ γοῦν Ἀλέξανδρος τολμηρὰ [20] ἔπρασσεν. οὐκ ἔφερεν υἱὸς Φιλίππου λεγόμενος, τοῦ Διὸς κατεψεύδετο, τῶν Διοσκόρων κατεφρόνει, τὸν Διόνυσον ἐλοιδόρει, καίτοι γε ἀφθόνως οὕτως αὐτοῦ τοῖς δώροις χρώμενος: ἀπέκτεινε δὲ καὶ Κλεῖτον τὸν σοφεν καὶ Φιλώταν τὸν καλὸν καὶ τὸν γέροντα Παρμενίωνα καὶ τὸν διδάσκαλον Καλλισθένην καὶ Αριστοτέλην ἐμέλλησε καὶ Ἀντίπατρον ἐβουλεύσατο. τοιγαροῦν ζῶντα αὐτὸν ὁμολογεῖν [21] ἠνάγκασεν ὅτι ἄνθρωπος ἦν. τρωθεὶς γοῦν πρὸς τοὺς φίλους, Ἀλλὰ τοῦτό γε οὐκ ἰχώρ ἐστιν, ἔφη, τὸ ῥέον, ἀλλὰ αἷμα [p. 154] ἀληθινόν. ἀποθνῄσκων δὲ καὶ πάνυ ὡμολόγησε μεγάλην τινὰ οὖσαν καὶ ἀνίκητον ὡς ἀληθῶς τὴν τύχην. ἐκεῖνος γοῦν ὁ ἐκφυγὼν καὶ τὸ Θηβαίων ὁπλιτικὸν καὶ τὸ Θεσσαλῶν ἱππικὸν καὶ τοὺς ἀκοντιστὰς Αἰτωλοὺς καὶ τοὺς μαχαιροφόρους Θρᾷκας καὶ τοὺς μαχίμους Πέρσας καὶ τὸ τῶν ἀμάχων Μήδων γένος καὶ ὄρη μεγάλα καὶ ποταμοὺς ἀδιαβάτους καὶ κρημνοὺς ἀνυπερβάτους καὶ Δαρεῖον καὶ Πῶρον καὶ πολλὰ ἄλλα ἐθνῶν καὶ βασιλέων ὀνόματα, ἐν Βαβυλῶνι [22] ἄνευ μάχης καὶ τραυμάτων ὁ στρατιώτης ἔθνῃσκε. τί δὲ δεῖ λέγειν τοὺς διαδεξαμένους τὴν βασιλείαν ἢ τοὺς ἐπ̓ ἐκείνοις γενομένους καὶ τὰ ἀλαζονικὰ αὐτῶν ὀνόματα, κεραυνοὺς καὶ πολιορκητὰς καὶ ἀετοὺς καὶ θεούς; ὧν τὸν μὲν ὁ θάνατος ἤλεγξεν: ὁ δὲ ὑψηλοτέραν εὗρε τὴν τύχην, καίτοι πεζὴν δοκῶν: ὁ δὲ πολιορκητὴς Δημήτριος αἰχμάλωτος γενόμενος ἐξ οἴνου καὶ μέθης ἀτίμως ἀπέθανεν, ὑπὸ τῆς τύχης πολιορκούμενος. τί οὖν οἱ τύραννοι μέγα φρονοῦσιν ἐπὶ τοῖς τείχεσι; τί δὲ Ἀμφίων ᾄδει; τί δὲ Δηιόκης πονεῖ; τί δὲ Σεμίραμις οἰκοδομεῖ; τί δὲ ὁ Ἀπόλλων μισθαρνεῖ; τί δὲ μετὰ τοῦ λέοντος Μήλης τὸ τεῖχος περιέρχεται; κρατήσει γὰρ Μήδων Κῦρος καὶ Βαβυλωνίων Ζώπυρος καὶ Σάρδεων Μάρδος [23] καὶ Τροίας ὁ ἵππος. μεγάλη γὰρ ῥοπή, μᾶλλον δὲ τὸ ὅλον, εἶπέ τις, ἡ τύχη. αὕτη καὶ Πίνδαρον εὗρεν ἐκκείμενον ἐν Βοιωτίᾳ καὶ Τήλεφον ἐν Ἀρκαδίᾳ καὶ τοὺς βασιλεῖς Ῥωμαίων ἐν Ἰταλίᾳ: καὶ τῷ μὲν ἔπεμψε μελίττας, τοῖς δὲ ποιμένας, Τηλέφῳ δὲ ἔλαφον, Κύρῳ δὲ ἢ κύνα ἢ γυναῖκα. Εὐμένης ἦν ἁμαξέως υἱός, ἀλλ̓ ὅμως βασιλεὺς ἐγένετο, Ἡρακλῆς Ἀλεξάνδρου παῖς, ἀλλ̓ οὐκ ἐβασίλευσεν: ἄταφος γοῦν Ὀλυμπιάδι ἐκομίσθη, καὶ πενθήσασα αὐτὸν καὶ αὐτὴ [24] ἐτελεύτησεν ἡ μήτηρ τοῦ θεοῦ. Δαρείου δὲ ἡ μήτηρ καὶ Ἀλέξανδρον προσεκύνησε καὶ τὸ ἀτιμότερον Ἡφαιστίωνα. τί δὲ ὁ Λιβύων βασιλεύς; οὐ πεντακοσίας μὲν πόλεις Ῥωμαίων ἐπόρθησεν; ἐπάρας [p. 155] δὲ τὸν χιτῶνα τὸν αὑτοῦ τοῖς πολίταις ἔδειξε Ῥωμαϊκῶν σφραγίδων ἀνάπλεων, ὧν ἑκάστην εἶχεν ἀπὸ πολεμίων σκῦλον ὑπ̓ αὐτοῦ πεφονευμένων; ταῦτα δὲ πάντα δράσας ἀτίμως ἀπέθανε, [25] μάτην πολλὰ φιλονικήσας πρὸς τὴν τύχην. διόπερ μοι δοκοῦσιν οἱ ἄνθρωποι τὰ μεγάλα πάντα τῶν πραγμάτων ἐπιτρέπειν τῇ τύχῃ, κληρωτὰς τὰς ἀρχὰς καὶ στρατηγίας ποιούμενοι: καὶ ἀδελφοὶ κτῆσιν αὑτῶν οὕτως διανέμονται. ἔδει δὲ ἄρα καὶ τὸν Πολυνείκην, εἴπερ καλῶς ἐβουλεύετο, κλήρῳ πρὸς τὸν ἀδελφὸν περὶ τῆς βασιλείας λαχεῖν: νυνὶ δὲ αὐτός τε ἀπέθανε καὶ τὸν ἀδελφὸν προσαπώλεσεν, ἡλικίᾳ τὸ πρᾶγμα ἐπιτρέψας, οὐ τύχῃ. [26] κλήρῳ νῦν πεπάλαχθε διαμπερές, ὅς κε λάχῃσιν. οὗτος γάρ δὴ ὀνήσει ἐϋκνήμιδας Ἀχαιούς: καὶ ὤνησε λαχών: ὁ δὲ Ἕκτωρ ἡττήθη γνώμῃ πιστεύσας, οὐ τύχῃ. δοιοὶ γάρ τε πίθοι κατακείαται ἐν Διὸς οὔδει. θησαυροὶ μὲν εἰς ἀνθρώπους οὗτοι παρὰ θεοῖς: ταμιεύει δὲ αὐτῶν πρὸς τὸ ἐπιβάλλον ἡ τύχη καὶ ῥήτορι καὶ στρατηγῷ καὶ [27] πένητι καὶ πλουσίῳ καὶ πρεσβύτῃ καὶ νέῳ. Κροίσῳ δίδωσι χρυσόν, Κανδαύλῃ γυναῖκα, Πηλεῖ ξίφος, Νέστορι ἀσπίδα, Πτερέλᾳ κόμην χρυσῆν, Νίσῳ πλόκαμον πορφυροῦν, Ἀλκιβιάδῃ κάλλος, Σωκράτει δὲ φρόνησιν, Ἀριστείδῃ δικαιοσύνην, Λακεδαιμονίοις γῆν, Ἀθηναίοις θάλατταν. εἶτα ἐν μέρει τούτων μὲν ἀφείλετο, ἄλλοις δὲ ἔδωκεν. καὶ οὐδέν μοι δοκεῖ ὁ βίος τῶν ἀνθρώπων πομπῆς διαφέρειν ἐν ταῖς ἡμερησίαις μεταβολαῖς. [p. 156]

ШЕСТЬДЕСЯТ ПЯТАЯ БЕСЕДА: О СУДЬБЕ (III)

ΠΕΡΙ ΤΥΧΗΣ ΤΡΙΤΟΣ.

Οἱ σφόδρα τῇ τύχῃ πεπιστευκότες καὶ τῇ παρουσίᾳ ταύτης ἐπαιρόμενοι δοκοῦσί μοι κάλλιστα συνηγορεῖν αὐτῇ καὶ παρασκευάζειν ὅπως ἐπειδὰν μεταπέσῃ, μηδεὶς αὐτῇ μέμφηται. τοὐναντίον γὰρ ἅπαντες τῇ βαρύτητι τῶν εὐτυχούντων δυσχεραίνοντες καὶ τὴν ὕβριν αὐτῶν μεμισηκότες ὅταν καταλίπῃ τινὰ αὐτῶν, ἐπαινοῦσι καί φασι δικαίαν αὐτοῖς γεγονέναι τὴν μεταβολήν. δεῖ δὲ τοὺς νοῦν ἔχοντας οὕτως χρῆσθαι τοῖς αὐτομάτοις ἀγαθοῖς ὥστε ὑπαρχόντων μὲν αὐτῶν μηδένα ἐγκαλεῖν, ἐὰν δὲ παύσηταί ποτε, [2] μηδένα ἐφήδεσθαι. τῷ παντὶ γὰρ κρεῖττόν ἐστιν ἐνδεῶς πράττοντα ἀγαπᾶσθαι καὶ δοκεῖν πᾶσι παρὰ τὴν ἀξίαν ἀπαλλάττειν ἢ τοὐναντίον εὐτυχοῦντα μισεῖσθαι καὶ προσέτι καὶ τῇ τύχῃ γίγνεσθαι βλασφημίας αἴτιον, ὡς τοὺς πονηροὺς ἀντὶ τῶν χρηστῶν εὐεργετεῖν προαιρουμένῃ. οἱ μὲν οὖν πολλοὶ τῶν ἀνθρώπων τοὺς βαρέως χρωμένους τοῖς ἐκ τῆς τύχης ὑπάρχουσι πονηροὺς μὲν εἷναί φασι καὶ τῶν ἀγαθῶν ἀναξίους, οὐ μὴν ἀτυχεῖς γε εἰώθασι λέγειν: ἐμοὶ δὲ τοὐναντίον οὗτοι δοκοῦσι πάντων ἀτυχέστατοι καθεστηκέναι. [3] τὸ γὰρ ἐκ τῶν νομιζομένων ἀγαθῶν μηδενὸς χρηστοῦ, βλασφημίας δὲ καὶ μίσους ἀπολαύειν πρὸς τῷ τὴν αὑτοῦ κακίαν γνωριμωτέραν πᾶσι ποιεῖν, πῶς οὐχὶ μεγάλη καὶ φανερὰ δυστυχία; διόπερ οἶμαι τοῖς ἀνοήτοις λυσιτελεῖ τῷ παντὶ μᾶλλον ἐνδεῶς πράττειν καὶ μήτε ἐξουσίας μήτε πλούτου μήτε τῶν τοιούτων μηδενὸς τυγχάνειν. ταπεινοὶ μὲν γὰρ ὄντες λανθάνειν τοὺς πολλοὺς ἔμελλον, ὁποῖοι κατὰ τρόπον ὑπάρχουσιν, ἀρθέντες δὲ ὑπὸ τῆς [4] τύχης ἐπίσημον τὴν πονηρίαν ἔσχον. ὥσπερ οὖν τοῖς τὸ σῶμα φαύλως διακειμένοις βέλτιον καθ̓ αὑτοὺς ἀποδύεσθαι καὶ μηδέποτε εἰς τὸ κοινόν, ὅπως μηδένα ἔχωσι τῆς περὶ τοῦτο αἰσχύνης μάρτυρα: τὸν αὐτὸν οἶμαι τρόπον, οἷς συμβέβηκε τὴν ψυχὴν ἀγεννῆ [p. 157] καὶ μοχθηρὰν ὑπάρχειν, λυσιτελὲς ἂν εἴη δήπου ἐν ἀγνοίᾳ τοῦ βίου καὶ σκότει τῆς τύχης διατελεῖν. — ἀδίκως γάρ μοι δοκοῦσιν οἱ πολλοὶ τῶν ἀνθρώπων τῆς τύχης κατηγορεῖν, ὡς οὐδὲν ἐχούσης βέβαιον οὐδὲ πιστόν, ἀλλὰ ταχὺ δὴ μάλα, οἷς ἂν παρῇ, τούτους καταλειπούσης [5] καὶ μεθισταμένης πρὸς ἑτέρους. εἰ μὲν γὰρ καλῶς ἦν ἰδεῖν χρωμένους ὡς τὸ πολὺ τοῖς παῤ αὐτῆς ἀγαθοῖς τοὺς λαμβάνοντας καὶ μὴ τοὐναντίον εὐθὺς ὕβρεως καὶ μισανθρωπίας καὶ θρασύτητος ἐμπιμπλαμένους, οὐκ ἂν ὀρθῶς ἐποίει μὴ τοῖς αὐτοῖς παραμένουσα: νῦν δὲ οἶμαι προαιρεῖται μὲν εὐεργετεῖν ἕκαστον ὡς χρηστὸν καὶ τῶν παῤ αὐτῆς δωρεῶν ἄξιον, ἐπειδὰν δὲ φαῦλον αἴσθηται καὶ ταπεινόν, καταισχύνοντα τὴν εὔνοιαν τὴν παῤ αὐτῆς, εἰκότως ἀφίσταται καὶ ζητεῖ πάλιν ἄλλον, ἐὰν ἄρα ἐπιεικέστερον [6] εὑρεῖν δύνηται. πονηρῶν δὲ τῶν πλείστων ὑπαρχόντων καὶ τῆς ἀνθρωπίνης φύσεως σπανίως τινὰ φερούσης ἐπιτήδειον εὖ πράττειν, ἐξ ἀνάγκης συνεχεῖς ποιεῖται τὰς μεταβολάς, πολὺ δὲ μᾶλλον διὰ τὴν ἡμετέραν ἢ τὴν αὑτῆς φύσιν. ἔστι δὲ ἄτοπον, εἴ τις αὐτὸς μὲν ἕκαστος οὐ δύναται φέρειν ἐνίους τῶν εὐτυχούντων, ἀλλὰ μικρὸν χρόνον ὁμιλήσας ἀφίσταται, καὶ μᾶλλον αἱρεῖται τὴν αὑτοῦ πενίαν ὅπως ἂν ἐνδέχηται φέρειν ἢ φορτικῶν καὶ ἀνοήτων ἀνέχεσθαι τρόπων: τὴν δὲ τύχην, θεὸν οὖσαν, ἀξιοῖ τοῖς αὐτοῖς τούτοις συζῆν ἄχρι παντὸς καὶ πολλάκις ὑβριζομένην ὕβρεις δεινὰς [7] παραμένειν ἀνδραπόδῳ μηδενὸς ἀξίῳ. παρὰ γὰρ τῶν πλουσίων εἰς μὲν τοὺς συμβιοῦντας ἀνθρώπους ἡ ὕβρις ἐστὶ λοιδορία, προπηλακισμός, κατάγελως, τὸ πληγῆναι πολλάκις, εἰς δὲ τὴν τύχην αὐτὴν ὑπερηφανία, βαρύτης, μικρολογία. — ἀδικώτατά μοι δοκοῦσιν ἐγκαλεῖν οἱ πολλοὶ τῇ τύχῃ. νῦν μὲν γὰρ αὐτὴν αἰτιῶνται, φάσκοντες ἄπιστον εἶναι καὶ μηδὲν ἔχειν βέβαιον. εἰ δ̓ [p. 158] ἀεὶ τοῖς αὐτοῖς παρέμενεν, οὐκ ἔστιν ὅπως οὐχὶ τῷ παντὶ μείζονος καὶ δικαιοτέρας ἐτύγχανε κατηγορίας. ὅπου γὰρ νῦν ὁρᾶτε τοὺς εὖ πράττοντας οὕτως ὄντας πονηροὺς καὶ βαρεῖς, καὶ ταῦτα τοῦ μέλλοντος ὑπάρχοντος ἀδήλου, πόσης ἂν οἴεσθε αὐτοὺς ὑπερηφανίας καὶ σκαιότητος εἶναι μεστούς, εἰ καθόλου μὴ τὴν ἐλπίδα τῆς μεταβολῆς ὑφεωρῶντο; [8] φασὶ πολλοὶ τὴν τύχην ἄκριτον εἶναι καὶ πονηροῖς ἀνθρώποις προσμένειν, τῶν χρηστῶν δὲ ἀμελεῖν, ὅταν ὁρῶσι τοὺς ἠξιωμένους τῶν παῤ ἐκείνης ἀγαθῶν βαρεῖς ὄντας καὶ δυσχρήστους καὶ ἀγεννεῖς. δοκεῖ δέ μοι ἡ τύχη πρὸς αὐτοὺς δίκαια ἂν εἰπεῖν ὅτι φύσει φιλάνθρωπος οὖσα ἀεί τισι πάρεστιν ἡμῶν, οὐχ αἱρουμένη τοὺς ἀξίους οὐδὲ τοὺς πονηρούς, ἀεὶ δὲ οἵοις ἂν αὐτοῖς παραγένηται, τοιούτους αὐτοὺς ὄντας ἐξελέγχεσθαι. δεῖν οὖν τὴν αὑτῶν αἰτιᾶσθαι φύσιν, μὴ τὴν ἐκείνης, ὅτι τοιοῦτοι καθεστήκασιν, [9] ὥστε ὁ μὲν ἐνδεῶς ἔτι πράττων εὐθὺς ἄξιος εἶναι δοκεῖ βέλτιον ἀπαλλάττειν, ὅτῳ δ̓ ἂν ὑπάρξῃ τὰ παῤ αὐτῆς ἀγαθά, εὐθὺς μοχθηρὸς πέφηνεν. ἔστι γὰρ ὅμοιον ὥσπερ εἴ τις, ἀγγείων πολλῶν ὄντων, μηδενὸς δὲ ὑγιοῦς, τὸν εἰς αὐτὰ ἐγχέοντα ψέγοι βλέπων ῥέον ἀεὶ τὸ πληρούμενον. εἴποι γὰρ ἄν, Ἀλλ̓ ἔστι πάντα τοιαῦτα: ἕως δ̓ ἂν ᾖ κενά, λανθάνει. [10] θαυμάζω πῶς ποτε οἱ πολλοὶ τὴν τύχην φασὶν ἐπικίνδυνον εἶναι καὶ μηδὲν τῶν παῤ αὐτῆς ὑπάρχειν βέβαιον. ἐκείνη γὰρ ἐπειδάν τινι δῷ τὰ παῤ αὑτῆς ἀγαθά ῾ταῦτα δ̓ ἐστὶ χρήματα, ἰσχύς, δόξα, τιμαἴ τούτοις οὐδένα κωλύει χρῆσθαι κατὰ τρόπον καὶ νὴ Δία γε εἰς τἀσφαλὲς αὑτοῖς κατατίθεσθαι, λέγω δὲ οὐκ εἰς τὴν οἰκίαν ἔνδον οὐδ̓ εἰς τὸ ταμιεῖον οὐδὲ κλεῖς ἐφιστάντας καὶ [p. 159] μοχλούς ῾οὐ φυλάττεται γὰρ ὑπὸ τούτων οὐδὲν τῶν παῤ αὐτῆς᾿ ἀλλ̓ εἰς εὔνοιαν ἀνθρώπων, πατρίδος εὐεργεσίαν, φίλων βοήθειαν. [11] οὐκοῦν οὐδέποτε αὐτοὺς οὐδὲν ἀφείλετο ἡ τύχη τοὺς γε ἅπαξ κτησαμένους τῶν οὕτως ἀποκειμένων. οὗτοι γάρ εἰσι θησαυροὶ βέβαιοι καὶ πᾶσι φανεροὶ τῶν αὐτομάτως περιγιγνομένων. ἐὰν δέ τις λαβὼν ῥίψῃ ἢ καὶ νὴ Δία κακῶς θῇ, θύραις [12] καὶ κλεισὶ πιστεύων, οὐκέτ̓ οἶμαι δἰ ἐκείνην ἀπόλλυνται. σφόδρα δὲ καὶ τοῦτο ἄτοπον: πρὸς γὰρ τῷ πολλὰ βλασφημεῖν διὰ λόγων κατὰ τῆς τύχης ἔτι καὶ πλάσται καὶ γραφεῖς αὐτὴν λοιδοροῦσιν, οἱ μὲν ὡς μαινομένην καὶ διαρρίπτουσαν γράφοντες, οἱ δὲ ἐπὶ σφαίρας βεβηκυῖαν, ὡς οὐκ ἀσφαλῶς οὐδὲ ἀκινδύνως ἐρηρεισμένην, δέον ἡμᾶς αὐτοὺς τοιούτους πλάττειν καὶ γράφειν τοὺς ἐμπλήκτως καὶ κακῶς πᾶσι χρωμένους καὶ μὰ Δία γε οὐκ ἐπὶ σφαίρας, ἀλλ̓ ἐπ̓ ἀνοίας ἑστηκότας, καὶ μὴ μάτην τῇ τύχῃ μέμφεσθαι. [13] περὶ πάντων μέν, ὡς εἰπεῖν, οἱ πολλοὶ τῶν ἀνθρώπων οὐκ ὀρθῶς ὑπολαμβάνουσι, μάλιστα δὲ τὴν ὑπὲρ τῆς τύχης δόξαν ψευδῆ καὶ πεπλανημένην ἔχουσιν. φασὶ γὰρ αὐτὴν διδόναι μὲν τοῖς ἀνθρώποις τἀγαθά, ῥᾳδίως δὲ ἀφαιρεῖσθαι: καὶ διὰ τοῦτο ὡς ἄπιστον βλασφημοῦσι καὶ φθονεράν. ἐγὼ δὲ οὐ διδόναι φημὶ [14] τὴν τύχην τούτων οὐδέν, ὧν οἱ πολλοὶ νομίζουσιν. ᾧ γὰρ κύριος ἕκαστος γίγνεται τῶν ὑπαρχόντων καὶ δἰ οὗ μόνου κεκτῆσθαι τἀγαθὰ ἀσφαλῶς ἔστιν, οὐ δίδωσιν αὐτοῖς μετὰ τῶν χρημάτων καὶ τῆς δόξης καὶ τῆς δυνάμεως. τοῦτο δέ ἐστιν οὗ χωρὶς οὐκ ἔστιν οὐδὲ τῶν ἄλλων ἔχειν οὐδέν, οἴεσθαι μέντοι καὶ ἀπατᾶσθαι. καθάπερ οὖν οὐδὲ ἡμεῖς, ὅταν εἰς τὴν οἰκίαν τινὰ εἰσαγάγωμεν ἢ τὸ χωρίον ἢ σκεύη τινὰ παράσχωμεν, εὐθὺς κύριον ἐκείνων τοῦτον ἀπεδείξαμεν, ἂν μὴ προσῇ τὸ μετὰ ἀσφαλείας τινὸς καὶ γράμματος, [p. 160] οὕτω καὶ ἡ τύχη κύριον οὐδένα ποιεῖ τῶν ὑφ̓ αὑτῆς διδομένων, ἐὰν μὴ προσῇ τὸ μετὰ νοῦ καὶ φρονήσεως τινὰ λαμβάνειν. [15] οἱ μὲν πολλοὶ τῶν ἀνθρώπων εἰώθασιν εὐδαιμονίζειν εὐθὺς οἷς ἂν ὁρῶσι τὰ παρὰ τῆς τύχης ὑπάρχοντα, ὥσπερ τοῖς πλέουσι συνήδονται πνεῦμα ὁρῶντες ἐπέχον, οὐκ εἰδότες οὔτ̓ εἰ φορὸν αὐτοῖς τοῦτό ἐστιν οὔτ̓ εἰ κυβερνήτην ἔχουσιν ἔμπειρον. ἐγὼ δ̓ οἶμαι τότε δεῖν μακαρίους κρίνειν τοὺς ἐν ἀφθόνοις ὄντας τοῖς παρὰ τῆς τύχης, ὅταν αὐτοῖς καὶ τὸ φρονεῖν παρῇ. καθ̓ αὑτὰ γὰρ ταῦτα δηλονότι εἰ τοῖς ἀνοήτοις γένοιτο κινδύνου καὶ δυστυχίας αἴτια.

ШЕСТЬДЕСЯТ ШЕСТАЯ БЕСЕДА: О РЕПУТАЦИИ

ΠΕΡΙ ΔΟΞΗΣ ΠΡΩΤΟΣ.

Εἰσί τινες, οἳ τοὺς μὲν φιλαργύρους ἢ φιλόψους ἢ οἰνόφλυγας ἢ περὶ γυναῖκας ἢ παῖδας ἐπτοημένους ἀσώτους ἀποκαλοῦσι καὶ δυστυχεῖς, καὶ τούτων ἕκαστον ἡγοῦνται τὸ μέγιστον ὄνειδος, τοὺς δὲ φιλοτίμους καὶ φιλοδόξους τοὐναντίον ἐπαινοῦσιν, ὡς λαμπρούς: ὥστε καὶ αὐτὸς ἕκαστος ὀψοφαγῶν μὲν ἢ πίνων ἢ ἐρῶν τινος αἰσχύνεται καὶ περιστέλλει τὴν ἀκρασίαν, δοξοκοπῶν δὲ καὶ φιλοτιμούμενος οὐδένα ἀνθρώπων βούλεται λανθάνειν, ἀλλὰ ἐν [2] τῷ μέσῳ ταῦτα ποιεῖ. τῶν γὰρ πολλῶν ἕκαστος εὐφημεῖ τὴν τοιαύτην νόσον, λυσιτελεῖν ἡγούμενος αὑτῷ. καὶ δημοσίᾳ σχεδὸν αἱ πόλεις ἅπασαι δελέατα ἐξευρήκασι παντοῖα τοῖς ἀνοήτοις, στεφάνους καὶ προεδρίας καὶ κηρύγματα. τοιγαροῦν ἤδη τινὰς τούτων ἐπιθυμοῦντας ἀθλίους καὶ πένητας ἀπέδειξαν, οὐδὲν ὀρέγοντες μέγα οὐδὲ οὐδὲ θαυμαστόν, ἀλλ̓ ἐνίους ἀπὸ θαλλοῦ περιάγοντες, ὥσπερ τὰ πρόβατα, ἢ στέφανόν τινα ἢ ταινίαν ἐπιβάλλοντες. οὐκοῦν ὁ τοιοῦτος, ἐξὸν αὐτῷ μυρίους, εἰ ἐθέλοι, στεφάνους προῖκα ἔχειν, οὐ μόνον ἐλαίας ἢ δρυός, ἀλλὰ καὶ κιττοῦ καὶ μυρρίνης, πολλάκις [p. 161] τὴν οἰκίαν ἀπέδοτο καὶ τὰ χωρία, καὶ μετὰ ταῦτα περιέρχεται πεινῶν καὶ φαῦλον τριβώνιον ἔχων. ,ἀλλὰ κηρύττεται, φησίν, ὑπὸ [3] τῶν πολιτῶν.᾿ ὥσπερ ἀπολωλὸς ἀνδράποδον. οὐκοῦν εἰκότως χρῶνται πρὸς τὰς χειροτονίας τῷ τῆς ἐλαίας θαλλῷ διὰ τὸ φύσει πικρὸν ὑπάρχειν. τοὺς δοξοκόπους ἐκβάλλουσιν ἐκ τῶν ἀγορῶν οἱ δῆμοι κραυγῇ καὶ ψόφῳ, καθάπερ οἶμαι τοὺς ψᾶρας οἱ γεωργοί. κἀκεῖνοι μὲν μεθίστανται πρὸς ὀλίγον: τοῖς δὲ οὐκ ἔστιν εἰς οὐδὲν ἔτι τῶν ἰδίων ἐπάνοδος, ἀλλὰ περιίασι μικρὸν ὕστερον πτωχοί, καὶ οὐδεὶς ἂν προσαγορεύσειεν ἰδὼν ἔτι τῶν πρότερον [4] διαρρηγνυμένων. τοσαύτη δ̓ ἐστὶν ἡ τοῦ τύφου δύναμις ὥστε παρὰ μὲν τῶν βαφέων ἀγοράσεις δυοῖν μνῶν ἢ τριῶν καλὴν πορφύραν: δημοσίᾳ δ̓ εἰ ἐθέλοις, πολλῶν πάνυ ταλάντων ὤνιος. καὶ τὰς μὲν ἐκ τῆς ἀγορᾶς ταινίας ὀλίγων δραχμῶν, τὰς δὲ ἐκ τῆς ἐκκλησίας πολλάκις ἁπάσης τῆς οὐσίας. καὶ τοὺς μὲν ἐπὶ τῆς ἀγορᾶς κηρυττομένους ἀθλίους πάντες νομίζουσι, τοὺς δ̓ ἐν τῷ θεάτρῳ μακαρίους: καὶ τούτους μὲν κηρύττεσθαί φασιν, ἐκείνους δὲ ἀποκηρύττεσθαι, δῆλον ὅτι παρὰ μίαν συλλαβὴν γιγνομένης τῆς [5] διαφορᾶς. οὕτω δὲ πάνυ τῶν ἀνθρώπων κατεφρόνησαν οἱ πρότερον καὶ τὴν εὐήθειαν αὐτῶν συνεῖδον ὥστε ὑπὲρ τῶν μεγίστων πόνων καὶ πληγῶν φύλλα προύθεσαν. ἀλλ̓ ὅμως εἰσὶν οἱ χάριν τούτων ἀποθνῄσκειν αἱρούμενοι. τῶν δὲ αἰγῶν οὐκ ἂν οὐδεμία κατακρημνίσειεν αὑτὴν κοτίνου χάριν, καὶ ταῦτα παρούσης ἐτέρας νομῆς. καίτοι ταῖς μὲν αἰξὶν οὐκ ἀηδὴς ὁ κότινος, ἄνθρωπος δὲ οὐκ ἂν φάγοι. καὶ τὴν μὲν ἐξ Ἰσθμοῦ πίτυν, οὐδὲν οὖσαν τῶν ἄλλων χλωροτέραν, μετὰ πολλοῦ πόνου καὶ κακῶν ἀναιροῦνται, πολλάκις ἀργύριον πολὺ διδόντες: καὶ ταῦτα τοῦ φυτοῦ μηδεμίαν ὠφέλειαν ἔχοντος: οὔτε γὰρ σκιὰν ποιεῖν οὔτε καρπὸν φέρειν δύναται τό τε φύλλον δριμὺ καὶ καπνῶδες: τῆς δ̓ ἐκ Μεγάρων πίτυος οὐδεὶς ἐπιστρέφεται. κἂν μὲν ἕτερός τις μὴ κατεαγὼς τὴν κεφαλὴν διαδήσηται, καταγελᾶται: τοῖς δὲ βασιλεῦσι πρέπειν δοκεῖ καὶ πολλαὶ [p. 162] [6] μυριάδες τεθνήκασιν ὑπὲρ τούτου τοῦ ῥάκους. ὅτι μὲν γὰρ διὰ χρυσοῦν πρόβατον ἀνάστατον συνέβη γενέσθαι τηλικαύτην οἰκίαν τὴν Πέλοπος οἱ τραγῳδοί φασιν. καὶ κατεκόπη μὲν τὰ τοῦ Θυέστου τέκνα, τῇ Πελοπίᾳ δὲ ὁ πατὴρ ἐμίχθη καὶ τὸν Αἴγισθον ἔσπειρεν: οὗτος δ̓ ἀπέκτεινε μὲν μετὰ τῆς Κλυταιμνήστρας τὸν Ἀγαμέμνονα τὸν ποιμένα τῶν Ἀχαιῶν, κἀκείνην Ὀρέστης ὁ υἱός, καὶ τοῦτο ποιήσας εὐθὺς ἐμαίνετο. τούτοις δὲ οὐκ ἄξιον ἀπιστεῖν, ἃ γέγραπται μὲν οὐχ ὑπὸ τῶν τυχόντων ἀνδρῶν, Εὐριπίδου καὶ Σοφοκλέους, λέγεται δὲ ἐν μέσοις τοῖς θεάτροις: ἔτι δὲ ἰδεῖν ἔστιν ἑτέραν οἰκίαν συντριβεῖσαν πλουσιωτέραν ἐκείνης διὰ γλῶτταν καὶ νὴ Δία [7] ἑτέραν κινδυνεύουσαν. τοιούτων δὲ τῶν κατὰ τὴν δόξαν ὄντων καὶ μυρίων ἄλλων ἀτοπωτέρων πῶς οὐχὶ τῷ παντὶ δυσχερέστερος ὁ πρὸς ταύτην κεχηνὼς τοῦ πρὸς ἄλλ̓ ὁτιοῦν ἐπτοημένου; τὸν φίλοψον εἷς ἰχθὺς ἀποπίμπλησι καὶ οὐδεὶς ἂν αὐτὸν κωλύσειεν ἥδεσθαι τῶν ἐχθρῶν: ὁμοίως ὁ πρὸς παῖδας ἀθλίως ἔχων, ἐὰν εἰς ὡραῖον ἐμπέσῃ, τοῦτον ἕνα ὄντα θεραπεύει, καὶ πολλάκις μικροῦ κατειργάσατο. τὸν οἰνόφλυγα ἓν Θάσιον κατέπλησε, καὶ πιὼν Ἐνδυμίωνος ἥδιον καθεύδει: τῷ δοξοκόπῳ δὲ οὐκ ἂν εἷς ἐπαινῶν ἐξαρκέσειεν, [8] ἀλλ̓ οὐδὲ χίλιοι πολλάκις. ὅτι μὲν γὰρ ῥᾷόν ἐστι μεταχειρίσασθαι τὸ χαλεπώτατον μειράκιον τοῦ μετριωτάτου δήμου τίς οὐκ ἂν φήσειεν; ὅσῳ μέντοι προχωρεῖ τὸ τῆς δόξης ἐπὶ πλέον, τοσούτῳ μᾶλλον οὐκ ἔστιν ὕπνου λαχεῖν: ἀλλ̓ ὥσπερ οἱ φρενιτίζοντες, ἀεὶ μετέωρος οὗτος καὶ νύκτωρ καὶ μεθ̓ ἡμέραν. ῾νὴ Δἴ, ἀλλ̓ ἐκείνους ἰδεῖν ἔστιν περὶ τὸν οἶνον καὶ τὰς ἑταίρας καὶ τὰ ὀπτανεῖἀ τῷ τοιούτῳ δὲ οὐκ ἀνάγκη πολὺ μὲν ὄψον ἀγοράζειν, πολὺν δὲ οἶνον; αὐλητὰς δὲ καὶ μίμους καὶ κιθαριστὰς καὶ θαυματοποιοὺς συνακτέον, ἔτι δὲ πύκτας καὶ παγκρατιαστὰς καὶ παλαιστὰς καὶ δρομεῖς καὶ τὸ τοιοῦτον ἔθνος, εἴ γε μὴ μέλλει φαύλως μηδὲ [9] ἀγεννῶς ἑστιάσειν τὸ πλῆθος. τοιοῦτος μὲν γὰρ οὐδεὶς πώποτε [p. 163] τῶν ὀψοφάγων γέγονεν, ὅστις ἐπεθύμησε λέοντος ἀγρίου ἢ ταύρων ἑκατόν: οἱ δὲ τοῖς πολλοῖς ἀρέσκειν ἐθέλοντες οὐ μόνον τούτων ἐπιθυμοῦσιν, ἀλλ̓ ὅσων οὐδὲ εἰπεῖν ἔστιν. οὐ γὰρ ὀλίγοις λίνοις, φασίν, ἢ δυσὶν ἢ τρισὶν ἑταίραις οὐδὲ δέκα Λεσβίσι θηρεύεται δόξα καὶ δῆμος ὅλος εἰς πειθὼ καὶ φιλίαν ἄγεται, μυρίων ἀντιπραττόντων: ἀλλὰ ἀνάγκη πόλεως ἀκολασίαν ἔχειν καὶ φιλῳδὸν καὶ φιλοχορευτὴν καὶ φιλοπότην καὶ ὀψοφάγον εἶναι καὶ πάντα δὴ τὰ τοιαῦτα μὴ ὡς ἕνα ἄνδρα, ἀλλὰ μυρίους ἢ δὶς μυρίους ἢ [10] δεκάκις, ἡλίκης ἄν ποτε ἐραστὴς ᾖ πόλεως. ἀεὶ δ̓ ἂν παρὰ τῷ τοιούτῳ καταλάβοις αὐλῶν συρίγγων τ̓ ἐνοπὴν ὅμαδόν τ̓ ἀνθρώπων. παρὰ δὲ πλήθουσι τράπεζαι σίτου καὶ κρειῶν, μέθυ δ̓ ἐκ κρητήρων οἰνοχόοι φορέουσι. κνισῆεν δέ τε δῶμα περιστεναχίζεται αὐλῇ ἤματα, νύκτας δ̓ αὖτε παῤ αἰδοίῃς ἀλόχοισιν οὐδέποθ̓ εὕδουσιν, οὐδ̓ ἂν πάνυ πολλοὺς ὑποστορέσωνται τάπητας. [11] ὥστε τούς γε φιλόπαιδας καὶ σφόδρα οἶμαι μακαρίζειν αὑτοὺς τοῖς φιλοδόξοις παραβάλλοντας, ὅταν αὐτοὶ μὲν ὄρτυγας ζητῶσιν ἢ ἀλεκτρυόνα ἢ ἀηδόνιον, τοῖς δὲ ὁρῶσιν ἀνάγκην οὖσαν Ἀμοιβέα ἢ Πῶλον ζητεῖν ἢ τῶν Ὀλυμπίασι νενικηκότων τινὰ πέντε μισθοῦσθαι ταλάντων. καὶ αὐτοὶ μὲν ἕνα τὸν παιδαγωγὸν ἢ τὸν ἀκόλουθον ἐγάστρισαν: οἱ δὲ ἂν μὴ τοὐλάχιστον ἑκατὸν τῆς ἡμέρας πολυτελῶς ἑστιάσωσιν οὐδὲν αὐτοῖς ὄφελος. τοῖς μὲν οὖν κάμνουσιν ἡσυχίας προνοοῦσιν οἱ θεραπεύοντες, ὅπως καθεύδωσι: τοῖς δὲ δοξοκόποις, ὅταν ἡσυχίας τυγχάνωσι, τότε μάλιστα [12] ὕπνος οὐκ ἔπεισιν. οἱ μὲν οὖν χρημάτων ἢ γένους ἐπιτυχόντες ἢ τινος [p. 164] τῶν τοιούτων ἢ σώματος εὐτονίας ἢ λαλιὰν γοῦν περιποιησάμενοι, καθάπερ ἐπτερωμένοι μόνον οὐ κατ̓ ἄστρων φέρονται, δημαγωγοί τε καὶ ξεναγοὶ καὶ σοφισταὶ λεγόμενοι, δήμους καὶ σατράπας καὶ μαθητὰς θηρεύοντες: τῶν δὲ ἄλλων ἕκαστος τῶν μηδεμίαν χορηγίαν ἐχόντων, ὑπὸ δὲ τῆς αὐτῆς νόσου κρατουμένων, περιέρχεται πρὸς ἕτερον ζῶν καὶ τί περὶ αὐτοῦ λέγει τις φροντίζων, κἂν μὲν εὐφημήσῃ τις, ὡς οἴεται, μακάριος καὶ φαιδρός, εἰ δὲ μή, ταπεινός τε καὶ κατηφὴς καὶ τοιοῦτον αὑτὸν εἶναι νομίζων ὁποῖον ἂν εἴπῃ τις. καὶ δίαιταν μὲν ἢ δίκην ἂν ἔχῃ πρός τινα, οὐκ ἀξιοῖ τὸν διαιτητὴν ἢ τὸν δικαστὴν τοῖς τυχοῦσι προσέχειν μάρτυσιν, αὐτὸς [13] δ̓ ὑπὲρ ἑαυτοῦ πάντας ἀξιόχρεως ἡγεῖται. τί δὴ κακοδαιμονέστερον ἀνθρώπων ἐπ̓ ἄλλοις κειμένων καὶ τὸν ἀπαντῶντα κύριον ἐχόντων, πρὸς ὃν ἀεὶ βλέπειν ἀνάγκη καὶ σκοπεῖν τὸ πρόσωπον ἑκάστου, καθάπερ τοῖς οἰκέταις τὸ τῶν δεσποτῶν; πᾶσα μὲν οὖν ἐστι δουλεία χαλεπή: τοὺς δὲ ἀπὸ τύχης ἐν οἰκίᾳ τοιαύτῃ δουλεύοντας, ἐν ᾗ δύο ἢ τρεῖς δεσπόται, καὶ ταῦτα ταῖς τε ἡλικίαις καὶ ταῖς φύσεσι διάφοροι ῾λέγω δὲ πρεσβύτης ἀνελεύθερος καὶ τούτου παῖδες νεανίσκοι πίνειν καὶ σπαθᾶν θέλοντες᾿ τίς οὐκ ἂν τῶν ἄλλων οἰκετῶν ὁμολογήσειεν ἀθλιωτέρους, ὅταν τοσούτους δέῃ θεραπεύειν, καὶ [14] τούτων ἕκαστον ἄλλο τι βουλόμενον καὶ προστάττοντα; εἰ δέ τις δημόσιος οἰκέτης εἴη, πρεσβυτῶν ἢ νεανίσκων, πενήτων, πλουσίων, ἀσώτων, φιλαργύρων, ποῖός τις ἂν ὁ τοιοῦτος εἴη; οἶμαι δὲ, εἴ τις ἐν τοιαύτῃ πόλει χρήματα ἔχων ἠναγκάζετο βιοῦν, ἐν ᾗ πᾶσιν ἐξῆν ἁρπάζειν τὰ τοῦ πέλας καὶ μηδεὶς νόμος ἐκώλυε, παραχρῆμα ἂν ἀπέστη τῶν χρημάτων, εἰ καὶ φιλαργυρίᾳ τοὺς πώποτε ὑπερβεβλήκει. τοῦτο δὴ νῦν ἐπὶ τῆς δόξης ἐστίν. ἐφεῖται γὰρ εἰς ταύτην τῷ βουλομένῳ τινὰ βλάπτειν καὶ πολίτῃ καὶ ξένῳ καὶ μετοίκῳ. [15] τοῖς ἀτίμοις ἀβίωτος εὐλόγως ὁ βίος φαίνεται, καὶ πολλοὶ μᾶλλον αἱροῦνται θάνατον ἢ ζῆν τὴν ἐπιτιμίαν ἀποβαλόντες, ὅτι τῷ ἐθελήσαντι τύπτειν ἔξεστι καὶ κόλασις οὐκ ἔστιν οὐδεμία τοῦ προπηλακίζοντος. οὐκοῦν τὸν δοξοκόπον ἅπασιν ἔξεστι τύπτειν τῷ παντὶ [p. 165] χαλεπωτέρας πληγὰς τῶν εἰς τὸ σῶμα καίτοι τοὺς μὲν ἀτίμους οὐκ ἂν εὕροι τις ῥᾳδίως ὑπό τινος τοῦτο πάσχοντας: τὸ γὰρ νεμεσητὸν οἱ πολλοὶ καὶ τὸν φθόνον εὐλαβοῦνται καὶ τὸ τελευταῖον ἐκ τῶν ἀσθενεστέρων αὐτοῖς οὐδείς ἐστι κίνδυνος. τοῦ δὲ βλασφημεῖν μάλιστα τοὺς δοκοῦντας ἐνδόξους οὐδεὶς φείδεται οὐδὲ ἀδύνατος [16] οὐδεὶς οὕτως, ὅστις οὐκ ἂν ἰσχύσαι ῥῆμα εἰπεῖν. τοιγαροῦν μέτριός τις τῶν ἀρχαίων συνεχῶς τινος αὐτῷ προσφέροντος τοιούτους λόγους, Εἰ μὴ παύσῃ κακῶς ἀκούων ὑπὲρ ἐμοῦ, κἀγώ, φησιν, ὑπὲρ σοῦ κακῶς ἀκούσομαι. βέλτιον δὲ ἴσως ἦν μηδὲ εἰ λέγει τὴν ἀρχὴν προσποιεῖσθαι. τὸν οἰκέτην πολλάκις ἀνειμένον καὶ παίζοντα ὁ δεσπότης περιπεσὼν κλαίειν ἐποίησε: τὸν δὲ τῆς δόξης ἥττονα ὁ βουλόμενος ἑνὶ ῥήματι συνέστειλεν. εἴ τις ἐπῳδὰς ἠπίστατο τοιαύτας παρὰ τῆς Μηδείας μαθὼν ἢ παρὰ τῶν Θετταλῶν, ὥστε φθεγγόμενος τῶν ἀνθρώπων οὓς ἤθελε ποιεῖν κλαίειν καὶ ὀδυνᾶσθαι μηδενὸς κακοῦ παρόντος, οὐκ ἂν ἐδόκει τυραννὶς εἶναι ἡ τούτου δύναμις; πρὸς οὖν τὸν ἐπὶ δόξῃ κεχαυνωμένον οὐκ ἔστιν [17] οὐδεὶς ὃς οὐκ ἔχει ταύτην τὴν ἰσχύν. δύο γὰρ ἢ τρία ῥήματα εἰπὼν εἰς συμφορὰν καὶ λύπην ἐνέβαλεν. καὶ μὴν εἴ γέ τις οὕτως ἐκ δαιμονίου τινὸς ἔχοι τὸ σῶμα, ὥστε ἄν τις αὐτῷ καταράσηται, παραχρῆμα πυρέττειν ἢ τὴν κεφαλὴν ἀλγεῖν, οὗτος ἂν ἀθλιώτερος ὑπῆρχε τῶν τρισαθλίων: εἰ δέ τις οὕτως ἀσθενῶς ἔχει τὴν διάνοιαν, ὥστε εἴ τις ἐλοιδόρησεν αὐτόν, ἐξίστασθαι παραχρῆμα τὴν ψυχήν, πῶς οὐχὶ τῷ τοιούτῳ φευκτὸς ὁ βίος; εἰ δέ τις κρίνοιτο καθ̓ ἑκάστην ἡμέραν περὶ ὅτου δήποτε, ἢ περὶ τοῦ ζῆν ἢ περὶ τῶν χρημάτων, ἆῤ οὐχὶ τῷ παντὶ βέλτιον ἐᾶσαι τοῦτο καὶ μηκέτι τὸ λοιπὸν κινδυνεύειν, καὶ εἰ μὲν περὶ χρημάτων, τὰ χρήματα, [18] εἰ δὲ περὶ τοῦ ζῆν, τὸν βίον; τί οὖν; ὁ περὶ τῆς δόξης ἀγὼν οὐκ ἀεὶ τοῖς ἀνθρώποις τοῖς ἀνοήτοις ἐνέστηκεν, οὐ μόνον ἅπαξ τῆς ἡμέρας, ἀλλὰ πολλάκις, οὐδὲ ἐφ̓ ὡρισμένοις δικασταῖς, ἀλλὰ πᾶσιν ἁπλῶς, καὶ τούτοις ἀνωμότοις καὶ μήτε μαρτύρων [p. 166] ἐπιστρεφομένοις μήτε τεκμηρίων; μήτε γὰρ εἰδότες μήτε ἀκούοντες μήτε λαχόντες δικάζουσι, καὶ οὐδὲν αὐτοῖς διαφέρει πίνουσιν ἤ λουομένοις τὴν ψῆφον φέρειν: καὶ τὸ πάντων δεινότατον: ὃν γὰρ [19] ἂν ἀπολύσῃ τήμερον, αὔριον καταδικάζει. οὐκοῦν ἀνάγκη τὸν ὑπὸ τῆς νόσου ταύτης ἐχόμενον ὑπεύθυνον περιέρχεσθαι καὶ προσέχειν ἑκάστῳ καὶ δεδοικέναι μή τινα ἑκὼν ἢ ἄκων λυπήσῃ, μάλιστα τῶν ἑτοίμων τινὰ καὶ τῶν εὐτραπέλων. εἰ γὰρ καὶ σμικρόν, οἷα πολλὰ συμβαίνει, προσκρούσας τινὶ τύχοι, εὐθὺς ἐσπάθησε ῥῆμα χαλεπόν: καὶ τοῦτο εἰπών, ἐὰν μὲν ἀποτύχῃ πως, οὐδὲν ἧττον ἐτάραξεν: ἐὰν δ̓ ἐπιτύχῃ τοῦ καιρίου, παραχρῆμα ἀνῄρηκεν. πολλοὶ μὲν γὰρ οὕτως ἔχουσιν ὥστε ὑπὸ παντὸς διατρέπεσθαι καὶ διαρρεῖν. οὐ μὴν ἀλλὰ [20] καὶ ἐνίοτε ἄλλα ἐπ̓ ἄλλοις μᾶλλον ἰσχύει: καθάπερ οἶμαι τῶν παιδαρίων ἕκαστον ἰδιότροπόν τινα μορμὼ δέδοικε καὶ ταύτην συνείθισται φοβεῖσθαι ῾τὰ μὲν γὰρ φύσει δειλὰ πᾶν ὅ,τι ἂν δείξῃ τις ὡς φοβερὸν βοᾆ πλὴν ἐπί γε τούτων τῶν μειζόνων ἤδη τινά ἐστι πρός τινας. τὸν πτωχὸν τὸν ἀλαζόνα καὶ θέλοντα φαίνεσθαι Κροῖσον ἐξίστησιν ὁ Ἶρος: καὶ οὐδὲ τὴν Ὀδύσσειαν ἀναγιγνώσκει διὰ τὸ

ἦλθε δ̓ ἐπὶ πτωχὸς πανδήμιος, ὃς κατὰ ἄστυ

πτωχεύεσκ̓ Ἰθάκης:

[21] τὸν ἐκ δούλων ὁ Κέκροψ, τὸν εὐτελῆ τὴν ὄψιν καὶ καλὸν εἶναι βουλόμενον ὁ Θερσίτης. ἐὰν μὲν γὰρ εἰς λίχνον ἢ φιλάργυρον σκώψῃς ἢ κίναιδον ἢ καθόλου πονηρὸν τὸν ἐπὶ τῇ σωφροσύνῃ κομῶντα καὶ τὴν ἀρετὴν ἐπιγεγραμμένον, ὅλον ἀπολώλεκας. ὁ Περσεὺς τὴν κεφαλὴν τῆς Γοργόνος περιφέρων καὶ ταύτην τοῖς ἐχθροῖς δεικνὺς ἐποίει λίθους: οἱ πολλοὶ δὲ ὑφ̓ ἑνὸς ῥήματος, ἐὰν ἀκούσωσι, λίθοι γεγόνασι: καὶ τοῦτο οὐ δεῖ περιφέρειν, ἐν πήρᾳ φυλάττοντα [22] αὐτό. καίτοι φέρε, εἰ καὶ τῶν ὀρνέων τὰς φωνὰς συνίεμεν, τῶν κοράκων ἢ κολοιῶν καὶ τῶν ἄλλων ζῴων, οἷον βατράχων ἢ τεττίγων, δῆλον ὅτι καὶ ταῖς τούτων φωναῖς ἂν προσείχομεν, τί λέγει περὶ ἡμῶν ὁ κολοιὸς ὁ πετόμενος ἢ τί φησιν ἡ [p. 167] κίττα καὶ τίνα ἔχει δόξαν. οὐκοῦν εὐτύχημα τὸ μὴ ξυνιέναι. πόσοι δὴ τῶν ἀνθρώπων τῶν βατράχων εἰσὶν ἀφρονέστεροι καὶ τῶν κολοιῶν; ἀλλ̓ ὅμως κινεῖ τὰ παρὰ τούτων ἡμᾶς καὶ πάνυ κακῶς διατίθησιν. [23] οὐ μὴν ὅ γ̓ ἀφεὶς ἐλεύθερον ἑαυτὸν ἐπιστρέφεται τῆς τῶν πολλῶν φλυαρίας, ἀλλὰ τῆς μὲν ἐκείνων ἀδολεσχίας καταγελᾷ, πάλαι δὴ πρὸς ἅπαντας εἰρηκώς, οὐκ ἀλέγω, ὡσεί με γυνὴ βάλοι ἢ πάϊς ἄφρων: κωφὸν γὰρ βέλος ἀνδρὸς ἀνάλκιδος οὐτιδανοῖο. τὸν Ἡρακλέα τὸν τοῦ Διὸς πόσους οἴει βλασφημεῖν, τοὺς μὲν ὡς κλῶπα, τοὺς δὲ ὡς βίαιον, τοὺς δὲ καὶ μοιχὸν λέγειν ἢ τεκνοκτόνον; ἀλλ̓ ὅμως οὐδὲν αὐτῷ τούτων ἔμελεν οὐδὲ ἦν ἴσως [24] τις ὁ ταῦτα φανερῶς λέγων, ἐπεὶ παραχρῆμα ἄν ὑπέσχε τὴν δίκην. εἰ μὴ τῶν ἄλλων καταφρονῆσαι πείσεις σαυτόν, οὐδέποτε παύσῃ κακοδαιμονῶν, ἀλλ̓ ἀεὶ βίον ἄθλιον ζήσεις καὶ χαλεπόν, πᾶσιν ὑποκείμενος τοῖς βουλομένοις λυπεῖν, καὶ τοῦτο δὴ τὸ τοῦ λόγου, λαγὼ βίον ζῶν. ἀλλ̓ ἐκεῖνοι μὲν τοὺς κύνας καὶ τὰ δίκτυα καὶ τοὺς ἀετοὺς δεδοίκασι: σὺ δὲ τοὺς λόγους ἐπτηχὼς καὶ τρέμων περιελεύσῃ, μηδεμίαν φυλακὴν φυλάξασθαι δυνάμενος, μηδ̓ ἂν [25] ὁτιοῦν πράττῃς, μηδ̓ ἄν ὅπως βούλῃ διάγῃς. ἀλλ̓ ἐὰν μὲν ἐμβάλλῃς συνεχῶς εἰς τὴν ἀγοράν, ἀγοραῖος ἀκούσῃ καὶ συκοφάντης: ἐὰν δὲ τοὐναντίον φυλάττῃ τὸ τοιοῦτον καὶ μᾶλλον ᾖς κατ̓ οἰκίαν καὶ πρὸς τοῖς ἑαυτοῦ, δειλὸς καὶ ἰδιώτης καὶ τὸ μηδέν: ἐὰν δὲ προνοῇ, εὐήθης καὶ μαλακός: ἐὰν δὲ ἐπ̓ ἐργασίας ᾖς τινος, βάναυσος: ἐὰν σχολάζων περιπατῇς, ἀργός: ἐὰν ἐσθῆτα μαλακωτέραν ἀναλάβῃς, ἀλαζὼν καὶ τρυφερός: ἐὰν ἀνυπόδητος ἐν [26] τριβωνίῳ, μαίνεσθαί σε φήσουσιν. Σωκράτην διαφθείρειν τοὺς νέους ἔφασαν, εἰς τὸ θεῖον ἀσεβεῖν: καὶ οὐκ εἶπον ταῦτα μόνον: ἧττον γὰρ ἂν ἦν δεινὸν: ἀλλὰ καὶ ἀπέκτειναν αὐτόν, ἀνυποδησίας [p. 168] δίκην λαμβάνοντες. Ἀριστείδην ἐξωστράκισαν Ἀθηναῖοι, καίτοι πεπεισμένοι σαφῶς ὅτι δίκαιος ἦν. τί οὖν δεῖ δόξης ἐπιθυμεῖν, ἧς καὶ ἐὰν τύχῃ, πολλάκις οὐκ ἐπ̓ ἀγαθῷ πολλάκις ἀπώνατο; δέον πολλάκις εὐλαβεῖσθαι, κἄν ἄρα συμβαίνῃ τινί τῷ Βίωνι δοκεῖ μὴ δυνατὸν εἶναι τοῖς πολλοῖς ἀρέσκειν, εἰ μὴ πλακοῦντα γενόμενον ἢ Θάσιον: εὐήθως, ὡς ἐμοὶ δοκεῖν. πολλάκις γὰρ οὐδὲ ἐν δείπνῳ δέκα ἀνθρώπων ὁ πλακοῦς ἤρεσε πᾶσιν, ἀλλ̓ ὁ μὲν ἕωλον εἶναί φησιν, ὁ δὲ θερμόν, ὁ δὲ λίαν γλυκύν: εἰ μὴ νὴ Δία Βίων φησὶν ὅτι καὶ θερμὸν πλακοῦντα καὶ ἕωλον δεῖ γενέσθαι καὶ ψυχρόν. καθόλου δὲ οὐ τοιοῦτόν ἐστι τὸ πρᾶγμα: πόθεν; [27] ἀλλὰ καὶ μύρον δεῖ καὶ αὐλητρίδα γενέσθαι καὶ μειράκιον ὡραῖον καὶ Φίλιππον τὸν γελωτοποιόν. λείπεται δὲ ἓν ἴσως, ὃ δεήσει γενέσθαι τὸν θέλοντα ἀρέσαι τοῖς πολλοῖς, ἀργύριον. οὔκουν, κἂν ἀργύριον γένηταί τις, εὐθὺς ἤρεσεν: ἀλλὰ δεῖ ῥάττεσθαι καὶ δάκνεσθαι. τί οὖν ἔτι διώκεις, ὦ κακόδαιμον, πρᾶγμα ἀκίχητον; οὔτε γὰρ μύρον οὔτε στέφανος οὔτε οἶνος σὺ γένοιό ποτ̓ ἂν οὔτ̓ ἀργύριον. [28] κἂν ἀργύριον γένηταί τις, χρυσίον ἐντιμότερον, κἂν χρυσίον, ἑψηθῆναι δεήσει. τὸ γὰρ ᾧ διαφέρει. τῶν πλουσίων ἕκαστος ἔοικε τῷ νομίσματι. καὶ γὰρ τοῦτο ἐπαινεῖ μὲν οὐδείς, χρῆται δὲ ἕκαστος τῶν λαβόντων: ἔπειτα ὑπὸ τῶν χρωμένων ἐκτρίβεται καὶ τελευταῖον ἐν τοῖς ἀδοκίμοις ἐγένετο. κἀκεῖνος εἰς τοὺς πένητας παρηγγυήθη καὶ τοὺς ἀδοκίμους, καὶ οὐδεὶς ἔτι τὸν τοιοῦτον προσίεται τῶν πρότερον τεθαυμακότων, ἀλλ̓ οὐδὲ στρέψας ἀπορρίπτει. [p. 169] [29] ταῖς τῶν τραγῳδῶν Ἐρινύσιν ἔοικεν ἡ δόξα: τὸ μὲν γὰρ φαινόμενον αὐτῆς λαμπρὸν ὅμοιον τῇ λαμπάδι, τὴν δὲ μάστιγα τοῖς κρότοις τις ἂν οἶμαι καὶ τῇ βοῇ τῶν πολλῶν προσεικάσειε, τοῖς δὲ ὄφεσι τοὺς ἐνίοτε συρίττοντας. πολλάκις οὖν ἐν ἡσυχίᾳ τινὰ ὄντα καὶ μηδὲν ἔχοντα κακὸν ἁρπάσασα καὶ τῇ μάστιγι ψοφήσασα ἐξέβαλεν εἰς πανήγυρίν τινα ἤ θέατρον.

ШЕСТЬДЕСЯТ СЕДЬМАЯ БЕСЕДА: О ОБЩЕСТВЕННОМ МНЕНИИ

ΠΕΡΙ ΔΟΞΗΣ ΔΕΥΤΕΡΟΣ.

Δ. Τίνι: γὰρ δοκεῖ σοι διαφέρειν μάλιστα ὁ σώφρων ἀνὴρ καὶ φιλόσοφος ἡμῶν τῶν πολλῶν τε καὶ εἰκῇ φερομένων; — Ἐμοὶ μέν, εἰ δεῖ οὕτως ἀποφήνασθαι φαύλως τε καὶ ἀκόμψως, ἀληθείᾳ δοκεῖ διαφέρειν καὶ τῷ ἐπίστασθαι οὐ μόνον τῶν πολλῶν, ἀλλὰ τῶν πάνυ ὀλίγων τε καὶ μακαρίων νενομισμένων τὸν. — Δ. Φιλόσοφον τῷ ὄντι, οὐ μέντοι φαῦλον καὶ ἄκομψον τὸ ῥῆμα. καί μοι τόδε εἰπὲ πρὸς θεῶν, ἄλλο τι ἢ ἀληθείᾳ φὴς διαφέρειν τῶν ἄλλων τὸν φιλόσοφον καὶ τῷ πρὸς ἀλήθειαν ἕκαστον, ἀλλὰ μὴ κατὰ δόξαν [2] σκοπεῖν; — Φαύλῳ γὰρ ἄν, ὦ ἄριστε, κανόνι καὶ παντάπασι σκολιῷ μὰ Δἴ οὐ μίαν τινὰ καμπὴν ἔχοντι, μυρίας δὲ καὶ πάσας ὑπεναντίας, τὰ πράγματα σταθμῷτο τῇ δόξῃ πειρώμενος ἀπευθύνειν αὐτά. — Δ. Πότερον οὖν τὰ μὲν ἄλλα πάντα πρὸς ἀλήθειαν σκοπεῖ, τὴν δόξαν οὐδαμῇ προσφέρων ὡς ψευδῆ τινα τῷ ὄντι καὶ ἀστάθμητον στάθμην καὶ κανόνα τοιοῦτον, ὁποῖον ἄρτι εἴρηκας: αὐτὸς δὲ αὑτὸν τούτῳ τῷ κανόνι καὶ ταύτῃ τῇ στάθμῃ σταθμώμενος ἄξιος ἂν εἴη; — Οὐ μὰ Δἴ οὐδαμῶς. — Δ. Δῆλον [p. 170] γὰρ ὅτι οὐδέποτε γνοίη ἂν ἑαυτὸν οὕτω σκοπῶν. — Οὐ γὰρ ἂν [3] γνοίη. — Δ. Ὥστε οὐκ ἂν ἔτι πείθοιτο τῷ Δελφικῷ προσρήματι κελεύσαντι παντὸς μᾶλλον γιγνώσκειν αὑτόν; — Πῶς γὰρ ἄν πείθοιτο; — Δ. Οὔκουν οὐδὲ τῶν ἄλλων οὐδὲν εἴσεται πραγμάτων αὑτὸν ἀγνοῶν οὐδὲ δυνήσεται πρὸς ἀλήθειαν ἐξετάζειν αὑτοῦ πρώτου ἐσφαλμένος; — Παντάπασι μὲν οὖν. — Δ. Χαίρειν οὖν ἐάσει τιμὰς καὶ ἀτιμίας καὶ ψόγον τε καὶ ἔπαινον τὸν παρὰ τῶν ἠλιθίων ἀνθρώπων, ἐάν τε πολλοὶ τύχωσιν ὄντες ἐάν τε ὀλίγοι μέν, ἰσχυροὶ δὲ καὶ πλούσιοι. τὴν δέ γε καλουμένην δόξαν ἡγήσεται μηδὲν διαφέρειν σκιᾶς, ὁρῶν ὅτι γίγνεται τῶν μεγάλων μικρὰ καὶ τῶν μικρῶν μεγάλη: πολλάκις δὲ καὶ τῶν αὐτῶν ὁτὲ μὲν πλείων, [4] ὁτὲ δὲ ἐλάττων. — Εὖ πάνυ δοκεῖς μοι προσεικάσαι. — Δ. Εἰ οὖν τις εἴη τοιοῦτος ἄνθρωπος οἷος ζῆν πρὸς τὴν αὑτοῦ σκιάν, ὥστε αὐξομένης μὲν αὐτῆς ἐπαίρεσθαι καὶ μεγαλαυχεῖσθαι καὶ τοῖς θεοῖς θύειν αὐτός τε καὶ τοὺς φίλους κελεύειν, βραχυτέρας δὲ γιγνομένης λυπεῖσθαί τε καὶ ὁρᾶσθαι ταπεινότερος, καὶ τοσούτῳ μᾶλλον ὅσῳπερ ἂν ἐλάττων γίγνηται, καθάπερ αὐτὸς φθίνων, θαυμαστὴν ἂν οἶμαι παρέχοι διατριβήν. — Πολύ γε ἂν εἴη τοῦ Μαργίτου μωρότερος, [5] ἀγνοοῦντος ὅ,τι χρὴ γήμαντα χρῆσθαι τῇ γυναικί. — Δ. Τῆς γὰρ αὐτῆς ἡμέρας ὁτὲ μὲν λυποῖτ̓ ἄν, ὁτὲ δὲ χαίροι. πρωῒ μὲν ἐπειδὰν ἴδῃ τὴν σκιὰν ἑωθινὴν πάνυ μακράν, τῶν τε κυπαρίττων καὶ τῶν ἐν τοῖς τείχεσι πύργων σχεδὸν μείζω, δῆλον ὅτι χαίροι ἂν ὡς αὐτὸς ἐξαπίνης γεγονὼς τοῖς Ἀλῳάδαις ἴσος καὶ εἰς τὴν ἀγορὰν βαδίζοι ἂν καὶ εἰς τὰ θέατρα καὶ πανταχόσε τῆς πόλεως, ὅπως ἂν ὑπὸ πάντων βλέποιτο. περὶ δὲ πλήθουσαν ἀγορὰν ἄρχοιτ̓ ἂν σκυθρωπότερος αὑτοῦ γίγνεσθαι καὶ ἀναχωροίη. τῆς δὲ μεσημβρίας αἰσχύνοιτ̓ ἂν ὀφθῆναι ἀνθρώπων τινὶ καὶ ἔνδον μένοι ἂν ἐγκλεισάμενος, [p. 171] ἐπειδὰν ἐν τοῖς ποσὶ βλέπῃ τὴν σκιὰν: πάλιν δὲ περὶ δείλην ἀναλαμβάνοι ἂν αὑτὸν καὶ γαυρότερος φαίνοιτ̓ ἂν ἀεὶ πρὸς ἑσπέραν. [6] — Πάνυ μοι δοκεῖς ἄτοπον διάθεσιν καὶ ἄνδρα διαπλάττειν ἠλίθιον. — Δ. Οὐκοῦν ὁ τῇ δόξῃ προσέχων οὐδέν τι βελτίων, ἀλλὰ πολὺ ἀθλιώτερος. πολλάκις γὰρ ἂν πλείους μεταβολὰς ἐν ἡμέρᾳ μιᾷ μεταβάλλοιτο, καίτοι οὐχ ὥσπερ ἐκεῖνος ἐν τεταγμέναις ὥραις τισίν, ἀλλὰ καὶ δείλης καὶ ἕωθεν οὐδὲν αὐτὸν κωλύσει μὴ δυστυχέστατον ἀνθρώπων εἶναι, νῦν μὲν φερόμενον καὶ πετόμενον ὑψηλότερον τῶν νεφῶν, ἂν τύχωσι μαρτυρήσαντες αὐτόν τινες καὶ ἐπαινέσαντες, νῦν δὲ συστελλόμενον καὶ ταπεινούμενον, πολὺ πλείους αὐξήσεις τε καὶ φθίσεις τῆς ψυχῆς αὐτοῦ λαμβανούσης, ἐμοὶ δοκεῖν, [7] τῶν τῆς σελήνης. ἆῤ οὖν οὐκ ἀθλιώτερον πότμον καὶ μοῖραν εἴληχε πολὺ δυστυχεστέραν ἤ φασι Μελέαγρον τὸν Ἀλθαίας τε καὶ Οἰνέως τυχεῖν, ᾧ δαλόν τινα λέγουσι ταμιεύειν τὸν τῆς ζωῆς χρόνον: καὶ δὴ λάμποντος αὐτοῦ καὶ τοῦ πυρὸς ἐν αὐτῷ διαμένοντος ζῆν τε καὶ ἀκμάζειν ἐκεῖνον, μαραινομένου δὲ τοῦ δαλοῦ καὶ τὸν Μελέαγρον φθίνειν ὑπὸ λύπης τε καὶ δυσθυμίας: σβεσθέντος δὲ οἴχεσθαι ἀποθανόντα.

ШЕСТЬДЕСЯТ ВОСЬМАЯ БЕСЕДА: О МНЕНИИ

ΠΕΡΙ ΔΟΞΗΣ ΤΡΙΤΟΣ.

Οἱ πολλοὶ ἄνθρωποι ὁπόσα ἐπιτηδεύουσιν ἢ ζηλοῦσιν, οὐδὲν αὐτῶν εἰδότες ὁποῖόν ἐστιν οὐδὲ ἥντινα ἔχει ὠφέλειαν ἐπιτηδεύουσιν, ἀλλ̓ ὑπὸ δόξης ἢ ἡδονῆς ἢ συνηθείας ἀγόμενοι πρὸς αὐτά. [p. 172] οὐδ̓ αὖ ὅσων ἀπέχονται καὶ εὐλαβοῦνται μὴ πράττειν, εἰδότες ἃ βλάπτει ἀπέχονται οὐδὲ ὁποίαν τινὰ φέρει τὴν βλάβην, ἀλλὰ καὶ τούτων ὅσα ὁρῶσι τοὺς ἄλλους εὐλαβουμένους ἢ περὶ ὧν ἂν εἰς ἔθος καταστῶσιν ὥστε εὐλαβεῖσθαι, ἢ ἃ νομίζουσιν ἀηδῆ ἔσεσθαι αὐτοῖς καὶ πόνον τινὰ δοκεῖ ἔχειν ὡς τὸ πολὺ ταῦτα ὑποπτεύουσιν. [2] καὶ τὸ μὲν τῆς ἡδονῆς καὶ τὸ τοῦ πόνου πᾶσι κοινόν: ἀλλ̓ οἱ μὲν ἧττον, οἱ δὲ μᾶλλον ὑπ̓ αὐτῶν δουλοῦνται: τὸ δὲ τῆς δόξης ἀνόμοιον καὶ οὐ ταὐτὸ πᾶσιν. ὅθεν οἱ μὲν ταῦτα, οἱ δὲ ταῦτα ἐπαινοῦσι καὶ ψέγουσι, πολλάκις τἀναντία. οἷον ἀλγεῖ μὲν ὅ τε Ἰνδὸς καὶ ὁ Λάκων τιτρωσκόμενος ἢ καόμενος καὶ ὅ τε Φρὺξ καὶ ὁ Λυδός: ἀλλ̓ ἐκεῖνοι μὲν οὐχ ὑπείκουσι διὰ τὸ ἠσκηκέναι, οὗτοι δὲ, διὰ τὸ ἀσθενεῖς καὶ ἀνάσκητοι εἶναι. πάλιν ἥδεσθαι μὲν ἀφροδισίοις καὶ σιτίοις καὶ ποτοῖς ἡδέσιν ἀνάγκη τόν τε Ἴωνα καὶ τὸν Θετταλὸν καὶ τὸν Ἰταλιώτην καὶ τὸν Γέτην καὶ τὸν Ἰνδὸν καὶ τὸν Σπαρτιάτην: ἀλλ̓ οἱ μὲν οὐ πάνυ τι φροντίζουσι τῶν ἡδέων, ἀρχὴν δὲ οὐδὲ πειρῶνται ἁπάντων: οἱ δὲ ἀποθανεῖν ἕλοιντ̓ ἂν [3] ὀλίγῳ πλέον ἡσθέντες. τὸ οὖν τῆς δόξης ἔοικεν εἶναι παντοδαπώτατον καὶ πλείστη καὶ μεγίστη τούτου διαφορά. διά τε τοῦτο ἐν οὐδενὶ γένει τῶν ζῴων εὕροι τις ἂν τοσαύτην στάσιν οὐδὲ οὕτως ἐναντίον αὑτῷ τι γένος, οἷον ἵππων ἢ κυνῶν ἢ λεόντων ἢ βοῶν ἢ ἐλάφων, ἀλλὰ τρέφονταί τε ὁμοίως καὶ γεννῶσι καὶ τρέφουσι καὶ ἐπὶ ταὐτὰ ὁρμῶσι καὶ τῶν αὐτῶν ἀπέχονται τὰ ὅμοια. μόνῳ γὰρ [4] ξυνέπονται ὡς τὸ πολὺ τῷ ἡδεῖ καὶ τὸ ἀλγεινὸν φεύγουσιν. ἄνθρωπος δὲ φύσει φρονήσεως μετέχων, ἀπολειπόμενος δὲ αὐτῆς διὰ φαυλότητα καὶ ῥᾳθυμίαν, δόξης καὶ ἀπάτης ἔνδοθεν μεστός ἐστι: καὶ πάντα ἀλλήλοις διαφέρονται, καὶ περὶ ἐσθῆτος καὶ στολῆς καὶ περὶ τροφῆς καὶ ἀφροδισίων καὶ περὶ τιμῆς καὶ ἀτιμίας, κατὰ ἔθνη καὶ πόλεις: ὁμοίως δὲ καὶ ἐν τῇ πόλει καθ̓ αὑτὸν ἕκαστος [p. 173] ἐσπούδακεν ὁ μὲν γῆν ὡς πλείστην κτήσασθαι, ὁ δὲ ἀργύριον, ὁ δὲ ἀνδράποδα, ὁ δὲ ξύμπαντα ταῦτα, ὁ δ̓ ἐπὶ τῷ λέγειν θαυμάζεσθαι καὶ διὰ τοῦτο τῶν ἄλλων πλέον δύνασθαι, ὁ δὲ αὐτὸ μόνον δεινὸς εἶναι καὶ τὴν ἐμπειρίαν τὴν περὶ τὰ πράγματα ἐζήλωκεν, ὁ δὲ ἀπ̓ ἄλλου τινὸς ἰσχύειν, ὁ δὲ τρυφὴν ὡς πλείστην ἐπιτηδεύει. [5] τούτων μὲν οὖν, ὅπερ ἔφην, οὐδὲν ἄν, ὡς εἰκός, ὀρθῶς πράττοιεν οὐδὲ οἱ τὰ κράτιστα δοκοῦντες ἐπιτηδεύειν. οὐ γὰρ εἰδότες τὸ βέλτιον ἢ τὸ χεῖρον ἢ τὸ συμφέρον αἱροῦνται οὐδέν. ὅστις δ̓ ἐπεθύμησε φρονήσεως καὶ διενοήθη πῶς χρὴ ἐπιμεληθέντα αὑτοῦ καὶ παίδευσιν τίνα παιδευθέντα γενέσθαι ἄνδρα ἀγαθὸν καὶ διαφέροντα τῶν πολλῶν, τοῦτον ἐγώ φημι φύσεώς τε χρηστῆς τυχεῖν καὶ τύχης ὁμοίας. ἐλπὶς γὰρ ζητοῦντα καὶ παιδευόμενον ἐξευρεῖν τὸ δέον καὶ πρὸς τί ὁρῶντα καὶ τί βουλόμενον πάντα τὰ ἄλλα χρὴ [6] πράττειν καὶ οἰκονομεῖν. ὁ δὲ τοῦτο συνεὶς ἅπαντα ἂν ἤδη καλῶς διαπράττοιτο καὶ τὰ μείζω δοκοῦντα καὶ τὰ σμικρότερα: καὶ εἴτε ἱππικῆς ἐπιτηδεύοι ἀγωνίαν εἴτε μουσικῆς εἴτε γεωργίας ἐπιμελοῖτο εἴτε στρατηγεῖν ἐθέλοι ἢ ἄρχειν τὰς ἄλλας ἀρχὰς ἢ τὰ ἄλλα τὰ κοινὰ ἐν τῇ πόλει πράττειν, καλῶς ἂν πάντα ποιήσειε καὶ περὶ οὐδὲν ἂν σφάλλοιτο. ἄνευ δὲ τούτου καθ̓ ἕκαστον μὲν τῶν ἔργων ἐνίοτε αὑτῷ τε καὶ τοῖς ἄλλοις φαίνοιτο ἂν κατορθοῦν: οἷον εἰ γεωργῶν ἐπιτυγχάνοι περὶ τοὺς καρποὺς ἢ ἱππεύειν ἐμπειρότερος εἴη ἢ τὰ κατὰ μουσικὴν ἱκανῶς γιγνώσκοι ἢ ἀγωνιζόμενος δύναιτο τῶν ἀντιπάλων κρατεῖν, τὸ δὲ σύμπαν ἁμαρτάνοι ἂν πρὸς οὐδὲν [7] ἀγαθὸν οὐδὲ ὥστε ὠφελεῖσθαι ταῦτα ἐργαζόμενος. οὔκουν δυνατός ἐστιν εὐδαιμονεῖν, ὥσπερ οὐδ̓ εὐπλοῆσαι δύναταί τις οὐκ εἰδὼς ἔνθα πλεῖ, μάτην δὲ ἄρτι ἐν τῷ πελάγει φερόμενος, νῦν μὲν ὀρθῆς [p. 174] πλεούσης τῆς νεώς, ἂν οὕτω τύχῃ, νῦν δὲ ἀποκλινούσης, καὶ νῦν μὲν οὐρίου φερομένου τοῦ πνεύματος, πάλιν δὲ ἐναντίου. χρὴ δὲ ὥσπερ ἐν λύρᾳ τὸν μέσον φθόγγον καταστήσαντες ἔπειτα πρὸς τοῦτον ἁρμόζονται τοὺς ἄλλους: εἰ δὲ μή, οὐδεμίαν οὐδέποτε ἁρμονίαν ἀποδείξουσιν: οὕτως ἐν τῷ βίῳ ξυνέντας τὸ βέλτιστον καὶ τοῦτο ἀποδείξαντας πέρας πρὸς τοῦτο τἄλλα ποιεῖν: εἰ δὲ μή, ἀνάρμοστον αὐτοῖς καὶ ἐκμελῆ τὸν βίον εἰκός ἐστι γίγνεσθαι.

ШЕСТЬДЕСЯТ ДЕВЯТАЯ БЕСЕДА: О ДОБРОДЕТЕЛИ

ΠΕΡΙ ΑΡΕΤΗΣ.

Ἄπορόν μοι δοκεῖ εἶναι ὅτι οἱ ἄνθρωποι ἄλλα μὲν ἐπαινοῦσι καὶ θαυμάζουσιν, ἄλλων δὲ ἐφίενται καὶ περὶ ἄλλα ἐσπουδάκασιν. ἐπαινοῦσι μὲν γάρ, ὡς ἔπος εἰπεῖν, πάντες καὶ θεῖα καὶ σεμνά φασιν ἀνδρείαν καὶ δικαιοσύνην καὶ φρόνησιν καὶ συλλήβδην ἀρετὴν πᾶσαν. καὶ οὓς ἂν ἡγῶνται τοιούτους εἶναι ἢ γεγονέναι ἢ ἐγγύς, θαυμάζουσι καὶ ὑμνοῦσι: καὶ τοὺς μέν τινας θεούς, τοὺς δὲ ἥρωας ἀποφαίνουσιν, οἷον Ἡρακλέα καὶ Διοσκούρους καὶ Θησέα καὶ Ἀχιλλέα καὶ πάντας τοὺς ἡμιθέους λεγομένους. οἷς ὃν ἂν ὅμοιον ὑπολαμβάνωσιν, ἕτοιμοί εἰσιν ἅπαντες ἐκείνῳ πείθεσθαι καὶ ὑπηρετεῖν, ὅ,τι ἂν προστάττῃ, καὶ βασιλέα καὶ ἄρχοντα ἀποδεικνύναι ἑαυτῶν καὶ τὰ σφέτερα ἐπιτρέπειν , ὅν ἂν σώφρονα καὶ δίκαιον [2] καὶ φρόνιμον ὄντως ὑπολαμβάνωσι καὶ ἁπλῶς ἄνδρα ἀγαθόν. ὥστε ταύτῃ μὲν οὐκ ἄν τις αὐτοῖς μέμψαιτο ὡς οὐκ αἰσθανομένοις ὅτι σεμνόν τι καὶ τίμιον καὶ τοῦ παντὸς ἄξιον χρῆμα ἀρετή: ἐπιθυμοῦσί γε μὴν πάντων μᾶλλον ἢ ἀγαθοὶ γενέσθαι καὶ πράττουσι πάντα πρότερον ἢ ὅπως σωφρονήσουσι καὶ φρόνιμοι ἔσονται καὶ [p. 175] δίκαιοι καὶ ἄνδρες σπουδαῖοι, καλῶς μὲν αὑτῶν δυνάμενοι προΐστασθαι, καλῶς δὲ οἶκον οἰκῆσαι, καλῶς δὲ ἄρξαι πόλεως, εὖ δὲ πλοῦτον ἐνεγκεῖν, εὖ δὲ πενίαν, εὖ δὲ προσενεχθῆναι φίλοις, εὖ δὲ συγγενέσι, δικαίως δ̓ ἐπιμεληθῆναι γονέων, ὁσίως δὲ θεραπεῦσαι [3] θεούς. ἀλλ̓ οἱ μέν τινες περὶ γεωργίαν πραγματεύονται, οἱ δὲ περὶ ἐμπορίαν, οἱ δ̓ ἐπὶ στρατείαν ὁρμῶσιν, οἱ δ̓ ἐπ̓ ἰατρικήν, οἱ δὲ οἰκοδομικὴν ἢ ναυπηγικὴν ἐκμανθάνουσιν, οἱ δὲ κιθαρίζειν ἢ αὐλεῖν ἢ σκυτοτομεῖν ἢ παλαίειν, οἱ δὲ ὅπως δεινοὶ δόξουσι περὶ τὸ εἰπεῖν ἐν δήμῳ ἢ δικαστηρίῳ τὴν πᾶσαν σπουδὴν ἔχουσιν, οἱ δὲ ὅπως ἰσχυροὶ ἔσονται τὰ σώματα. καίτοι τοὺς ἐμπόρους μὲν καὶ γεωργοὺς καὶ στρατιώτας καὶ ἰατροὺς καὶ οἰκοδόμους καὶ κιθαριστὰς καὶ αὐλητὰς καὶ παιδοτρίβας, ἔτι δὲ τοὺς λεγομένους ῥήτορας καὶ τοὺς πάνυ ἰσχύοντας τοῖς σώμασιν, ἀθλίους καὶ δυστυχεῖς [4] τοὺς πολλοὺς ἂν εὕροι τις ἢ μικροῦ δεῖν ἅπαντας. ἂν δὲ ἡ ψυχὴ ἔμφρων γένηται καὶ ὁ νοῦς ἀγαθὸς καὶ ἱκανοὶ ὦσι τά τε αὑτῶν πράγματα ὀρθῶς πράττειν καὶ τὰ τῶν ἄλλων, τούτους ἀνάγκη καὶ εὐδαιμόνως ζῆν, νομίμους ἄνδρας γενομένους καὶ ἀγαθοῦ δαίμονος τυχόντας καὶ φίλους ὄντας τοῖς θεοῖς. οὐ γὰρ ἄλλους μὲν φρονίμους εἰκὸς εἶναι, ἄλλους δὲ ἐμπείρους τῶν ἀνθρωπίνων πραγμάτων, οὐδὲ ἄλλους μὲν τἀνθρώπεια ἐπίστασθαι, ἄλλους δὲ τὰ θεῖα, οὐδὲ ἄλλους μὲν εἶναι τῶν θείων ἐπιστήμονας, ἄλλους δὲ ὁσίους, οὐδὲ ἄλλους μὲν ὁσίους, ἄλλους δὲ θεοφιλεῖς: οὐδὲ ἕτεροι μὲν ἔσονται θεοφιλεῖς, ἕτεροι δὲ εὐδαίμονες. οὐδὲ ἕτεροι μέν εἰσιν ἄνθρωποι ἄφρονες, ἕτεροι δ̓ ἀγνοοῦσι τὰ καθ̓ αὑτοὺς πράγματα: οὐδὲ οἵ τὰ σφέτερα πράγματα ἀγνοοῦσι, τὰ θεῖα ἴσασιν: οὐδὲ οἱ φαύλως περὶ τῶν θείων ὑπειληφότες οὐκ ἀνόσιοί εἰσιν. οὐδέ γε τοὺς ἀνοσίους οἷόν τε φίλους εἶναι θεοῖς, [5] οὐδὲ τοὺς μὴ φίλους θεοῖς μὴ δυστυχεῖς εἶναι. διὰ τί ποτ̓ οὖν οἱ μὲν ὀρεγόμενοι ὅπως εὐδαιμονήσουσιν οὐ προθυμοῦνται τοιούτους [p. 176] παρέχειν σφᾶς αὐτούς; ἃ δὲ πράττοντας οὐδὲν αὐτοὺς κωλύει κακῶς καὶ ἀθλίως ζῆν, πᾶσαν τούτων ἐπιμέλειαν ποιοῦνται; καίτοι ἄνευ μὲν αὐλητῶν καὶ κιθαριστῶν καὶ σκυτοτόμων καὶ παιδοτριβῶν καὶ ῥητόρων καὶ ἰατρῶν οὐκ ἀδύνατον ἀνθρώποις βιοῦν πάνυ καλῶς καὶ νομίμως, οἶμαι δ̓ ἐγὼ καὶ δίχα γεωργῶν καὶ οἰκοδόμων: [6] Σκύθαι γοῦν οὐδὲν κωλύονται οἱ νομάδες μήτε οἰκίας ἔχοντες μήτε γῆν σπείροντες ἢ φυτεύοντες δικαίως καὶ κατὰ νόμους πολιτεύεσθαι: ἄνευ δὲ νόμου καὶ δικαίου μὴ κακῶς ζῆν ἀνθρώπους καὶ πολὺ τῶν θηρίων ὠμότερον οὐ δυνατόν. ἔτι δ̓ ὅπου μὲν φαῦλοι σκυτοτόμοι εἰσὶ καὶ γεωργοὶ καὶ οἰκοδόμοι, οὐδὲν ἐκεῖ διὰ τοῦτο συμβαίνει χαλεπόν, ἀλλὰ τὰ ὑποδήματα καὶ πυροὶ ἐλάττους καὶ κριθαί: ὅπου δὲ ἄρχοντες χείρους καὶ δικασταὶ καὶ νόμοι, τὰ πράγματα κάκιον ἔχει τῶν ἀνθρώπων ἐκείνων καὶ ὁ βίος δυστυχέστερος καὶ στάσεις καὶ ἀδικίαι καὶ ὕβρεις καὶ ἀσέβεια πολλὴ φύεται παῤ [7] αὐτοῖς. ἔτι δὲ σκυτοτόμον μὲν αὐτὸν οὐκ ὄντα λυσιτελεῖ παῤ ἄλλου πρίασθαι ὑποδήματα, καὶ οἰκοδομεῖν οὐκ ἐπιστάμενον ἄλλον ἐπὶ τούτῳ μισθώσασθαι, καὶ γεωργὸν μὴ ὄντα σῖτον πρίασθαι καὶ ὄσπρια: ἄδικον δὲ αὐτὸν ὄντα οὐ λυσιτελεῖ τῶν δικαίων παῤ ἄλλου τυγχάνειν οὐδὲ ἄφρονα καὶ ἀγνοοῦντα ἃ δεῖ ποιεῖν καὶ ὧν ἀπέχεσθαι, μετὰ νοῦν ἐφ̓ ἑκάστῳ πρὸς ἕτερον ἰέναι. πρὸς γὰρ τοῖς ἄλλοις ὁ μὲν ἀργυρίου δεόμενος ἢ ἱματίων ἢ οἰκίας ἢ ἄλλου του ἐπίσταταί τε καὶ ζητεῖ παρὰ τῶν ἐχόντων λαβεῖν: ὁ δὲ νοῦν οὐκ ἔχων οὐδὲ αὐτὸ τοῦτο ἐπίσταται ὅτι οὐκ ἔχει νοῦν: ἀλλ̓ αὐτός φησιν ἱκανὸς εἶναι καὶ ἰσχυρίζεται τῇ ἀφροσύνῃ, πάντα πράττων καὶ λέγων ἀφρόνως, καὶ οὔ φησιν ἄδικος εἶναι οὐδὲ ἀνόητος οὐδὲ ἀκόλαστος, ἀλλ̓ ὡς οἷόν τε ἱκανῶς περὶ ταῦτα ἔχειν, ὧν οὐδεμίαν πώποτε ἐπιμέλειαν ἐποιήσατο οὐδὲ ἔμαθεν οὐδὲν τούτων [8] ἕνεκεν. οὐδὲ γὰρ ἐπιστήμην εἶναι νομίζουσι, καθ̓ ἣν εἴσονται τί πρακτέον αὐτοῖς ἢ τί μὴ πρακτέον καὶ πῶς βιώσονται ὀρθῶς: ἀλλὰ τοὺς νόμους αὐτοῖς ἱκανοὺς εἶναι πρὸς τοῦτο τοὺς γεγραμμένους: [p. 177] ὅπως δὲ πείσονται τοῖς νόμοις καὶ ἑκόντες ποιήσουσι τὰ ἐκείνοις δοκοῦντα οὐδὲν φροντίζουσιν. καίτοι τί ἧττον ὁ φόβῳ τοῦ κλέπτειν ἀπεχόμενος δοκῶν, ἀλλὰ μὴ μισῶν τὸ πρᾶγμα καὶ καταγιγνώσκων, κλέπτης τῶν ὑφαιρουμένων ἐστίν; εἰ μὴ καὶ τὸν ἡμέρας οὐ κλέπτοντα, ἀλλὰ νυκτὸς γενομένης, κλέπτην οὐ φήσομεν ἐν τῇ ἡμέρᾳ, ἀλλὰ δίκαιον εἶναι. ἔπειτα δέονται πολλῶν τῶν ἀπειλούντων καὶ κολαζόντων, ὡς οὐ δυνάμενοι αὐτοὶ ἀπέχεσθαι τῶν ἀδικημάτων, ἀλλὰ καὶ οἴκοι ὄντες: τοιοῦτοι δὲ ὄντες αἱροῦνται τοὺς νομοθέτας καὶ κολάζουσι τοὺς νόμους ὥσπερ εἰ ἄμουσοι ὄντες ᾑροῦντο τοὺς μουσικοὺς καὶ οὐδὲν ἐπαΐοντες περὶ γεωμετρίας τοὺς [9] γεωμέτρας. σημεῖον δὲ τῆς πονηρίας τῆς τῶν ἀνθρώπων: εἰ γὰρ ἀνέλοιεν τοὺς νόμους καὶ ἄδεια γένοιτο τοῦ τύπτειν ἀλλήλους καὶ ἀποκτείνειν καὶ ἁρπάζειν τὰ τῶν πέλας καὶ μοιχεύειν καὶ λωποδυτεῖν, τίνας ἔσεσθαι οἰητέον τοὺς ἀφεξομένους τοῦ των καὶ μὴ πάνυ ῥᾳδίως τε καὶ ἑτοίμως ἅπαντα ἐξαμαρτεῖν; καὶ τὸ νῦν γε οὐδὲν ἧττον λανθάνομεν μετὰ κλεπτῶν καὶ ἀνδραποδιστῶν καὶ μοιχῶν ζῶντες καὶ συμπολιτευόμενοι καὶ κατὰ τοῦτο οὐδὲν βελτίους τῶν θηρίων ἐσμέν: καὶ γὰρ ἐκεῖνα ἂν φοβηθῇ ἀνθρώπους φυλάττοντας ἢ κύνας, ἀπέχεται τοῦ ἁρπάζειν.

СЕМИДЕСЯТОЕ РАССУЖДЕНИЕ: О ФИЛОСОФИИ

ΠΕΡΙ ΦΙΛΟΣΟΦΙΑΣ.

Δ. Φέρε, εἴ τινος ἀκούοις λέγοντος ὅτι βούλεται γεωργεῖν, μηδὲν δὲ πρὸς τοῦτο πράττοντα ὁρῴης αὐτόν, μήτε βοῦς ὠνούμενον ἤ τρέφοντα μήτε ἄροτρα κατασκευαζόμενον μήτε τὰ ἄλλα τὰ πρὸς τὴν γεωργίαν σκεύη, μηδὲ ἐνοικοῦντα ἐν ἀγρῷ αὐτὸν ἢ [p. 178] αὐτὸν μὴ κεκτημένον ἢ παῤ ἄλλου μισθωσάμενον, ἀλλ̓ ἐν ἄστει τὰ πολλὰ διατρίβοντα περὶ τὴν ἀγορὰν καὶ τὸ γυμνάσιον καὶ περὶ πότους ὄντα καὶ ἑταίρας καὶ τὴν τοιαύτην ῥᾳθυμίαν, πότερον προσέξεις οἷς λέγει μᾶλλον ἢ τοῖς πραττομένοις ὑπ̓ αὐτοῦ; καὶ πότερα [2] φήσεις γεωργὸν εἶναι τὸν ἄνθρωπον καὶ ἐργάτην ἢ τῶν ἀργῶν καὶ ῥᾳθύμων; — Δῆλον ὅτι τῶν ἀργῶν. — Δ. Εἶεν: εἰ δὲ κυνηγέτης εἶναι λέγοι τις καὶ τὸν Ἱππόλυτον αὐτὸν ἢ Μελέαγρον ὑπερβάλλειν τῇ τε ἀνδρείᾳ καὶ τῇ φιλοπονίᾳ, μηδὲν δὲ φαίνοιτο πράττων ὅμοιον, μήτε κύνας κεκτημένος μήτε λίνα μήτε ἵππον μήτε ὅλως ἐπὶ θήραν ἐξιών, ἀλλὰ μήτε ὑπὸ ἡλίου τὸ σῶμα ἐπικεκαυμένος μήτε ψύχους ἀνέχεσθαι δυνάμενος, ἐσκιατραφημένος δὲ καὶ ἁπαλὸς καὶ μάλιστα ἐοικὼς ταῖς γυναιξίν, ἔσθ̓ ὅπως ὑπολάβοις ἂν τἀληθῆ λέγειν τοῦτον καὶ προσήκειν τι αὐτῷ κυνηγεσίων; — Οὐκ [3] ἔγωγε. — Δ. Ἄτοπον γὰρ ἀπὸ τῶν λόγων μᾶλλον, οὓς λέγει τις, ἢ ἀπὸ τῶν ἔργων εἰδέναι καὶ τεκμαίρεσθαι τὸν ἑκάστου βίον. εἰ δέ τις ἐπαγγέλλοιτο μὲν ὡς μουσικὴν ἄριστα ἐπιστάμενος καὶ περὶ τοῦτο διατρίβων, μήτε δὲ αὐτοῦ κιθαρίζοντος μηδεὶς πώποτε ἀκούσαι, ἀλλὰ μηδὲ κιθάραν ἢ λύραν ἔχοντα ὁρῴη τις, μήτε λόγον τινὰ διεξιόντα τῶν κατὰ μουσικὴν δίχα γε τῆς ἐπαγγελίας καὶ τοῦ ἐπίστασθαι φάσκειν τοῦ Ὀρφέως ἄμεινον καὶ τοῦ Θαμύρα, βλέποι δ̓ αὐτὸν ἀλεκτρυόνας ἢ ὄρτυγας θεραπεύοντα καὶ τρέφοντα καὶ μετὰ τῶν τοιούτων ἀνθρώπων ὡς τὸ πολὺ διατρίβοντα, πότερον τῶν μουσικῶν τοῦτον δεῖ ὑπολαμβάνειν ἢ τούτων τῶν ἀνθρώπων, μεθ̓ ὧν ἐστι καὶ οἷς ταὐτὰ ἐπιτηδεύει; — Δῆλον ὅτι [4] τούτων. — Δ. Ἐὰν δὲ ἀστρονόμος εἶναί τις ὑπισχνῆται καὶ σαφέστατα ἐπίστασθαι τὰς περιόδους καὶ πορείας καὶ τὰ ἀποστήματα πῶς ἔχουσι πρὸς ἄλληλα ἡλίου τε καὶ σελήνης καὶ τῶν τοιούτων ἄστρων καὶ τὰ οὐράνια πάθη, μηδὲν δὲ τοιοῦτον ᾖ προῃρημένος [p. 179] μηδὲ περὶ ταῦτα φροντίζων, ἀλλὰ μᾶλλον συνὼν τοῖς κυβεύουσι καὶ μετ̓ ἐκείνων ἑκάστοτε ζῶν καὶ βλεπόμενος, ἀστρονόμον τοῦτον φήσεις ἢ κυβευτήν; — Οὐ μὰ τὸν Δἴ ἀστρονομίας ἡγησαίμην ἂν [5] ἔγωγε προσήκειν αὐτῷ τι, πολὺ δὲ μᾶλλον κυβείας. — Δύο δέ τινων τοῦ μὲν λέγοντος ὅτι πλευσεῖται τὴν ταχίστην καὶ πολλὰ κερδανεῖ χρήματα ἀπὸ ἐμπορίας, μήτε δὲ ναῦς μήτε ναύτας παρεσκευασμένου μήτε φόρτον ἔχοντος μηδένα, ἀλλὰ μηδὲ προσιόντος ὅλως τῷ λιμένι μηδὲ τῇ θαλάττῃ, τοῦ δὲ πραγματευομένου περὶ ταῦτα καὶ πλοῖον περισκοποῦντος καὶ κυβερνήτην καὶ χρήματα ἐμβαλλομένου: πότερον αὐτῶν φήσεις ἐμπορίᾳ προσέχειν τὸν νοῦν; τὸν λέγοντα ἢ τὸν πράττοντα καὶ παρασκευαζόμενον τὰ τοῦ πλοῦ [6] καὶ τὰ τῆς ἐμπορίας; — Ἐγὼ μὲν τοῦτον. — Δ. Ἐπὶ παντὶ ἄρα τὸν μὲν λόγον, εἰ καθ̓ αὑτὸν λέγοιτο, μηδενὸς ἔργου προσόντος, ἄκυρον ἡγήσῃ καὶ οὐ πιστόν: τὸ δ̓ ἔργον αὐτὸ πιστόν τε καὶ ἀληθές, ἐὰν καὶ μὴ προάγῃ λόγος; — Οὕτως. — Δ. Πότερον οὖν γεωργίας ἐστί τινα ἔργα καὶ παρασκευὴ καὶ ναυτιλίας καὶ ἄλλα τῷ κυνηγέτῃ προσήκοντα καὶ τῷ ἀστρονόμῳ καὶ ἐπὶ τοῖς ἄλλοις ἅπασι, φιλοσοφίας δὲ οὐδέν ἐστιν οἰκεῖον ἔργον οὐδὲ πρᾶγμα οὐδὲ παρασκευή; [7] — Πάνυ μὲν οὖν. — Δ. Ἀλλὰ ταῦτα μὲν ἄδηλα τὰ προσήκοντα τῷ φιλοσόφῳ καὶ φιλοσοφίᾳ, τὰ δὲ τῶν ἐμπόρων καὶ γεωργῶν καὶ μουσικῶν καὶ ἀστρονόμων καὶ ὧν νῦν δὴ εἶπον ἔκδηλα καὶ φανερά; — Οὔ μοι δοκεῖ. — Δ. Ἀλλὰ δὴ καὶ λόγοι τινές εἰσιν, ὧν δεῖ τὸν φιλοσοφοῦντα ἀκούειν, καὶ μαθήματα, ἃ δεῖ μανθάνειν, καὶ δίαιτα, ἣν δεῖ διαιτᾶσθαι, καὶ καθόλου βίος ἄλλος μὲν τοῦ φιλοσοφοῦντος, ἄλλος δὲ τῶν πολλῶν ἀνθρώπων: ὁ μὲν πρὸς ἀλήθειαν καὶ φρόνησιν τείνων καὶ θεῶν ἐπιμέλειαν καὶ θεραπείαν [p. 180] τῆς αὑτοῦ ψυχῆς, μακρὰν ἀλαζονείας καὶ ἀπάτης καὶ τρυφῆς, [8] εὐτέλειάν τε καὶ σωφροσύνην — καὶ γὰρ στολὴ ἑτέρα μὲν τοῦ φιλοσοφοῦντος, ἑτέρα δὲ τῶν ἰδιωτῶν καὶ κατάκλισις καὶ γυμνάσια καὶ λουτρὰ καὶ ἡ ἄλλη δίαιτα, καὶ τὸν μὲν ἀκολουθοῦντα καὶ τὸν χρώμενον τούτοις δεῖ νομίζειν ὡς φιλοσοφίᾳ προσέχοντα τὸν νοῦν: τὸν δὲ ἐν μηδενὶ τούτων διαφέροντα μηδὲ ὅλως ἕτερον ὄντα τῶν πολλῶν οὐχ ἕνα ἐκείνων θετέον, κἂν μυριάκις εἴπῃ τε καὶ ἐπαγγείληται φιλοσοφεῖν ἐναντίον τοῦ δήμου τοῦ Ἀθηναίων ἢ Μεγαρέων ἢ παρὰ τοῖς Λακεδαιμονίων βασιλεῦσιν: ἀλλ̓ ὠστέον τοῦτον τὸν ἄνθρωπον εἰς τοὺς ἀλαζόνας καὶ ἀνοήτους καὶ τρυφερούς. [9] καίτοι μουσικὸν μὲν οὐκ ἀδύνατον εἷναι μὴ πράττοντα τὰ τοῦ μουσικοῦ: ἡ γὰρ μουσικὴ οὐκ ἀναγκάζει ἀεὶ προσέχειν αὑτῇ τὸν νοῦν καὶ μηδὲν ἄλλο ποιεῖσθαι περὶ πλείονος: καὶ ἀστρονόμον ὄντα οὐδὲν ἴσως κωλύει τρέφειν ἀλεκτρυόνας ἢ κυβεύειν: οὐδὲν γὰρ ἡ ἀστρονομία ἐμποδών ἐστι τὸ μὴ τὰ δέοντα ποιεῖν: καὶ νὴ Δία ἱππικὸν γενόμενον ἢ κυβερνήτην ἀγαθὸν ἢ γεωμέτρην ἢ γράμματα εἰδότα οὐδὲν θαυμαστὸν ἢ παρὰ ταῖς ἑταίραις ἢ ταῖς αὐλητρίσιν ὁρᾶσθαι: τὸ γὰρ ταῦτα ἐπίστασθαι οὐδὲν ποιεῖ βελτίω [10] τὴν τοῦ ἀνθρώπου ψυχὴν οὐδὲ ἀποτρέπει τῶν ἁμαρτημάτων: φιλοσοφίᾳ δὲ προσέχων τις καὶ μετασχὼν τούτου τοῦ μαθήματος οὐκ ἄν ποτε ἀποσταίη τῶν βελτίστων, οὐδὲ τούτων ἀμελήσας αἰσχρόν τι καὶ φαῦλον προέλοιτ̓ ἂν πράττειν οὐδὲ ἀργεῖν καὶ ὀψοφαγεῖν καὶ μεθύσκεσθαι. τὸ γὰρ ταῦτα μὴ θαυμάζειν καὶ τὴν τούτων ἐπιθυμίαν ἐξαιρεῖ τῆς ψυχῆς καὶ τοὐναντίον εἰς μῖσος αὐτῶν καὶ κατάγνωσιν προάγει φιλοσοφία ἐστί. τὸ δέ γε φῆσαι φιλοσοφεῖν καὶ ἀλαζονεύεσθαι καὶ αὑτὸν ἐξαπατῆσαι καὶ τοὺς ἄλλους οὐδὲν ἴσως κωλύει. [p. 181]

СЕМЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ БЕСЕДА: О ФИЛОСОФЕ

ΠΕΡΙ ΦΙΛΟΣΟΦΟΥ.

Εἰσὶν οἵ φασι δεῖν πάντα ἐν πᾶσιν εἷναι περιττὸν τὸν φιλόσοφον: καὶ ὁμιλῆσαι ἀνθρώποις φασὶ δεῖν εἶναι δεινότατον καὶ μηδέποτε σιγᾶν μηδὲ ἀπορεῖν λόγων τοιούτων πρὸς τοὺς παρόντας, οἳ δυνήσονται τέρπειν αὐτούς: εἰ δὲ μή, φασὶν ἰδιώτην εἶναι τὸν μὴ παρεσκευασμένον οὕτως καὶ ὀλίγου ἄξιον. ἐγὼ δέ φημι τὰ μὲν [2] δίκαια καὶ ἀληθῆ λέγειν αὐτούς, τὰ δὲ οὔ. τὸ μὲν γὰρ διαφέρειν πανταχοῦ τὸν φιλόσοφον τῶν ἄλλων δοκοῦσιν ὀρθῶς ἀξιοῦν: πλὴν εἰ μή γε καὶ τὰς τέχνας φασὶ δεῖν αὐτὸν ἁπάσας εἰδέναι καὶ βέλτιον κατὰ τὴν τέχνην ἅπαντα ποιεῖν τῶν δημιουργῶν, οἰκίας τε οἰκοδομούμενον καὶ πλοῖα ναυπηγούμενον καὶ χαλκεύοντα καὶ ὑφαίνοντα καὶ γεωργοῦντα: ὥσπερ ὁ Ἠλεῖος Ἱππίας ἠξίου σοφώτατος εἶναι τῶν Ἑλλήνων, οὐ μόνον ποιήματα παντοδαπὰ καὶ λόγους αὑτοῦ ποικίλους προφέρων Ὀλυμπίασί τε καὶ ἐν ταῖς ἄλλαις πανηγύρεσι τῶν Ἑλλήνων, ἀλλὰ καὶ ἄλλα ἐπιδεικνὺς ἔργα, τόν τε δακτύλιον καὶ τὴν λήκυθον καὶ στλεγγίδα καὶ τὸ ἱμάτιον καὶ τὴν ζώνην, ὡς ἅπαντα πεποιηκὼς αὐτός, οἷον ἀπαρχὰς τῆς σοφίας τοῖς Ἕλλησιν [3] ἐπιδεικνύων. σχεδὸν δὲ καὶ Ὅμηρος Ὀδυσσέα πεποίηκεν οὐ μόνον γνώμῃ διαφέροντα καὶ τῷ δύνασθαι περὶ πραγμάτων βουλεύεσθαι καὶ λέγειν δεινότατον ἔν τε πλήθει καὶ πρὸς ὀλίγους καὶ πρὸς ἕνα, καὶ νὴ Δία γε ἐν ἐκκλησίᾳ τε καὶ παρὰ πότον καὶ εἰ τύχοι μετά τινος βαδίζων ὁδόν, καὶ πρὸς βασιλέα καὶ πρὸς ἰδιώτην, καὶ πρὸς ἐλεύθερον καὶ πρὸς δοῦλον, καὶ αὐτὸν ἔνδοξον ὄντα καὶ βασιλέα καὶ αὖ πάλιν ἀγνοούμενον καὶ πτωχόν, καὶ πρὸς ἄνδρα τε ὁμοίως καὶ γυναῖκα καὶ κόρην, ἔτι δὲ μάχεσθαι ἐπιστάμενον, ἀλλὰ καὶ τῶν τοιούτων ἁπάντων ἔμπειρον, τεκτονικῆς καὶ οἰκοδομίας [4] καὶ ναυπηγικῆς. πῶς γὰρ ἂν τὸ λέχος ἐποίησεν ἀποκόψας [p. 182] τόν γε τῆς ἐλαίας θαλλόν, εἰ μὴ τεκτονικῆς ἐπιστήμων ἦν; πῶς δ̓ ἂν περιέβαλε τὸν θάλαμον, εἰ μὴ καὶ οἰκοδομῆσαι ἠπίστατο; πῶς δ̓ ἂν εἰργάσατο τὴν σχεδίαν οὐκ ὢν ἔμπειρος ναυπηγίας; τὰ δὲ περὶ φυτείαν καὶ γεωργίαν εὐθὺς ἐκ παίδων ἐσπουδακὼς φαίνεται παρὰ τοῦ πατρὸς δένδρα αἰτῶν καὶ ἀμπέλους: ἄλλως τε καὶ τοῦ πατρὸς γεωργοῦ ὄντος πάνυ ἐπιμελοῦς τε καὶ ἐμπείρου εἰκὸς ἦν αὐτὸν ταῦτα μὴ ἀγνοεῖν, ὅπου γε καὶ προκαλεῖται τὸν Εὐρύμαχον καὶ ἀμῆσαι καὶ ἀρόσαι. ἀλλά φησι καὶ τῶν τοιούτων ἔμπειρος εἶναι, μαγειρικῆς τε καὶ οἰνοχοΐας καὶ τῆς ἄλλης ἁπάσης [5] διακονίας, ἅ φησι τοὺς χείρονας τοῖς ἀγαθοῖς διακονεῖσθαι. ταῦτα μὲν οὖν ἴσως Ἱππίας καὶ Ὀδυσσεὺς δεινὼ ἤστην: ἐγὼ δέ φημι τὸν φιλόσοφον τὰς μὲν τέχνας οὐχ οἷόν τε εἶναι πάσας εἰδέναι ῾χαλεπὸν γὰρ καὶ μίαν ἀκριβῶς ἐργάσασθαἰ ποιῆσαι δ̓ ἂν ἅπαντα βέλτιον ὅ,τι ἄν τύχῃ ποιῶν τῶν ἄλλων ἀνθρώπων, καὶ τὰ κατὰ τὰς τέχνας, ἂν ἄρα ἀναγκασθῇ ποτε ἅψασθαι τοιούτου τινός, οὐ κατὰ τὴν τέχνην διαφέροντα — τοῦτο γὰρ οὐχ οἷόν τε, τοῦ τέκτονος τὸν ἰδιώτην ἄμεινον ποιῆσαί τι κατὰ τὴν τεκτονικὴν ἢ τοῦ γεωργοῦ τὸν οὐκ ὄντα γεωργίας ἔμπειρον ἐν τῷ ποιεῖν τι τῶν γεωργικῶν [6] ἐμπειρότερον φανῆναι — ποῦ δ̓ ἂν διαφέροι; τῷ συμφερόντως ποιεῖν ἢ μὴ ποιεῖν καὶ ὅτε δεῖ καὶ ὅπου καὶ τὸν καιρὸν γνῶναι τοῦ δημιουργοῦ μᾶλλον καὶ τὸ δυνατόν. αὐτίκα οὐ δοκεῖ μοι Δαίδαλος καλῶς εἰργάσθαι ἐν Κρήτῃ τὸν Λαβύρινθον, οὗ εἰσερχόμενοι ἀπώλλυντο οἱ πολῖται αὐτοῦ καὶ αἱ πολίτιδες: οὐ γὰρ δικαίως εἰργάσατο. συμπράττων δ̓ αὖ τῇ νόσῳ τῆς Πασιφάης οὐκ ὀρθῶς εἰργάσατο: οὐ γὰρ συνέφερεν οὐδὲ ἦν δίκαιον οὐδὲ καλὸν τοιαῦτα συμπράττειν οὐδὲ μηχανὰς εὑρίσκειν ἐπὶ τὰ αἰσχρὰ καὶ ἀνόσια. οὐδὲ ὡς τὸν Ἴκαρον ἐπτέρωσεν, εἰ χρὴ πιστεύειν τῷ μύθῳ, καλῶς [p. 183] ἐξευρεῖν φημι τήνδε τήνδε τὴν μηχανήν: οὐ γὰρ δυνατὰ ἐμηχανᾶτο, πτέρυγας [7] ἀνθρώπῳ προστιθείς. οὐκοῦν διέφθειρε τὸν υἱόν. ἔοικε δὲ καὶ Ὅμηρος λοιδορεῖν τινα τέκτονα τῶν Τρώων, οὐ καλῶς ἐργασάμενον τὰς ναῦς τῷ Ἀλεξάνδρῳ, αἷς ἔπλευσεν εἰς τὴν Ἑλλάδα, οὐδὲν ἔχων αἰτιάσασθαι κατὰ τὴν τέχνην. φησὶ γάρ, ὃς καὶ Ἀλεξάνδρῳ τεκτήνατο νῆας ἐΐσας, ἀρχεκάκους, οὐκ ἐγκωμιάζων αὐτὸν ἐπὶ τῇ ποιήσει τῶν νεῶν, ἀλλὰ ψέγων πολὺ μᾶλλον ἢ εἰ λέγων αὐτὸν ποιῆσαι τὰς ναῦς ἢ βραδείας ἢ ἄλλο τι ἁμάρτημα ἐχούσας ᾐτιᾶτο περὶ τὴν ναυπηγίαν. ψέγει δὲ ὁμοίως καὶ κυνηγέτην τινὰ καὶ καταγελᾷ τῆς ἐμπειρίας, ὅτι εἰς οὐδὲν δέον ἐκέκτητο αὐτήν, ἀλλὰ τὰ μὲν θηρία ἠπίστατο βάλλειν, ἐν δὲ τῷ πολέμῳ οὐκ ἐτύγχανεν οὐδενός, ἀλλ̓ ἀχρεῖος ἦν διὰ τὴν δειλίαν, [8] καὶ οὔ φησιν αὐτῷ τότε βοηθῆσαι τὴν Ἄρτεμιν. οὐκοῦν ἐκ τούτων δῆλον ὅτι δεῖ φρονήσεως καὶ ἀρετῆς καὶ πρὸς ἃ ἐπίστανται οἱ ἄνθρωποι καὶ πρὸς ἃ οὐκ ἐπίστανται: καὶ οὕτως ἂν ἅπαντα διαφέροι πάντων ὁ σώφρων, οἷον χρὴ εἶναι τὸν φιλόσοφον, καὶ ποιῶν τι τούτων καὶ μὴ ποιῶν, κἂν ὁπωσοῦν ποιῇ κατὰ τὴν τέχνην. ὡς δὲ τῶν ζωγράφων γράψει κρεῖττον οὐκ ὢν ζωγράφος, ἢ τῶν ἰατρῶν ἄμεινον θεραπεύσει κατὰ τὴν ἰατρικὴν οὐκ ὢν ἰατρός, ἢ τῶν μουσικῶν μουσικώτερον ᾄσεται οὐκ ὤν ἔμπειρος μουσικῆς ἢ μετρίως ἔμπειρος γεγονώς, ἢ τῶν ἀριθμητικῶν περὶ τοὺς ἀριθμοὺς ἢ τῶν γεωμετρῶν ἐμπειρότερος φανεῖται περὶ γεωμετρίαν ἢ περὶ φυτείαν τῶν γεωργῶν ἢ περὶ κυβερνητικὴν τῶν κυβερνητῶν, ἢ σφάξει θᾶττον τῶν μαγείρων ἢ διελεῖ δέον διελεῖν [9] τῶν αὐτὸ τοῦτο ἔργον πεποιημένων, οὐ χρὴ διανοεῖσθαι. καίτοι τῶν νῦν βασιλέων τις ἐπεθύμει σοφὸς εἶναι τὴν τοιαύτην σοφίαν, ὡς πλεῖστα ἐπιστάμενος: οὐ μέντοι τὰ τοιαῦτα, ἃ μὴ θαυμάζεται παρὰ τοῖς ἀνθρώποις, ἀλλὰ ἐφ̓ οἷς στεφανωθῆναι ἔστι, κηρύττειν [p. 184] καὶ ᾄδειν πρὸς κιθάραν καὶ τραγῳδεῖν καὶ παλαίειν καὶ παγκρατιάζειν. φασὶ δὲ καὶ γράφειν καὶ πλάττειν ἱκανὸν αὐτὸν εἶναι καὶ αὐλεῖν τῷ τε στόματι καὶ ταῖς μασχάλαις ἀσκὸν ὑποβάλλοντα, ὅπως διαπεφευγὼς ᾖ τὸ αἰσχρὸν τὸ τῆς Ἀθηνᾶς. οὔκουν ὑπῆρχε σοφός;

СЕМЬДЕСЯТ ВТОРАЯ БЕСЕДА: О ВНЕШНОСТИ ЧЕЛОВЕКА

ΠΕΡΙ ΤΟΥ ΣΧΗΜΑΤΟΣ.

Διὰ τί ποτε οἱ ἄνθρωποι, ὅταν μέν τινα ἴδωσιν αὐτὸ μόνον χιτῶνα ἔχοντα, οὔτε προσέχουσιν οὔτε διαγελῶσι, λογιζόμενοι τυχὸν ὅτι ναύτης ἐστὶν ὁ ἄνθρωπος καὶ ὅτι οὐδὲν δεῖ καταγελᾶν τούτου ἕνεκα: ὁμοίως οὐδ̓ εἴ τινα ἴδοιεν γεωργοῦ στολὴν ἔχοντα ἢ ποιμένος, ἐξωμίδα ἔχοντα ἢ διφθέραν ἐνημμένον ἢ κοσύμβην ὑποδεδυκότα οὐ χαλεπαίνουσιν, ἀλλ̓ οὐδὲ προσποιοῦνται τὴν ἀρχήν, [2] ἡγούμενοι προσήκειν τὴν στολὴν τῷ τοιοῦτόν τι πράττοντι. τούς γε μὴν καπήλους ἑκάστοτε ὁρῶντες πρὸ τῶν καπηλείων ἀνεζωσμένους οὐδέποτε τωθάζουσι, καταγελῷεν δ̓ ἂν τοὐναντίον, εἰ μὴ οὕτως ἐνεσκευασμένοι εἶεν, ὡς οἰκείου τοῦ σχήματος ὑπάρχοντος τῇ ἐργασίᾳ, ἣν μεταχειρίζονται. ἐπειδὰν δέ τινα ἴδωσιν ἀχίτωνα ἐν ἱματίῳ κομῶντα τὴν κεφαλὴν καὶ τὰ γένεια, οὐχ οἷοί τέ εἰσι πρὸς τούτους τὴν ἡσυχίαν ἄγειν οὐδὲ σιγῇ παρέρχεσθαι, ἀλλ̓ ἐφίστανται καὶ ἐρεθίζουσι καὶ ἤτοι κατεγέλασαν ἢ ἐλοιδόρησαν καὶ ἐνίοτε ἕλκουσιν ἐπιλαβόμενοι, ὅταν τινὰ ὁρῶσι μὴ πάνυ ἐρρωμένον αὐτὸν μηδὲ ἄλλον μηδένα παρόντα τὸν ἐπιβοηθήσοντα, καὶ ταῦτα εἰδότες ὅτι τοῖς καλουμένοις φιλοσόφοις ξυνήθης ἐστὶν ἡ [3] στολὴ αὕτη καὶ τρόπον τινὰ ἀποδεδειγμένη. ὃ δὲ ἔτι τούτου παραδοξότερον: ἔνθα γὰρ ἐνίοτε βλέπουσιν ἀνθρώπους, τοὺς μέν [p. 185] τινας πίλους ἐπὶ ταῖς κεφαλαῖς ἔχοντας, ὡς νῦν τῶν Θρᾳκῶν τινες τῶν Γετῶν λεγομένων, πρότερον δὲ Λακεδαιμόνιοι καὶ Μακεδόνες, ἄλλους δὲ τιάραν καὶ ἀναξυρίδας, καθάπερ οἶμαι Πέρσαι τε καὶ Βάκτριοι καὶ Παρθυαῖοι καὶ ἄλλοι πολλοὶ τῶν βαρβάρων: οἱ δὲ ἔτι τούτων ἀτοπώτεροι εἰώθασιν ἐπιδημεῖν πτερὰ ἔχοντες ἐπὶ ταῖς κεφαλαῖς ὀρθά, ὥσπερ Νασάμωνες — οὐκοῦν οὐδὲ τούτοις πάνυ τι τολμῶσι πράγματα παρέχειν οὐδ̓ ἐνοχλεῖν προσιόντες. καίτοι Γέτας μὲν ἢ Πέρσας ἢ Νασάμωνας, τοὺς μὲν οὐ πολλοὺς [4] βλέπουσι, τοὺς δὲ σπανίως ἐπιδημοῦντας: τῶν δὲ τοιούτων ἀνθρώπων ὀλίγου νῦν μεστὰ πάντα, καὶ σχεδὸν πλείους γεγόνασι τῶν σκυτοτόμων καὶ κναφέων καὶ τῶν γελωτοποιῶν ἢ ἄλλην ὁποίαν βούλει τέχνην ἐργαζομένων: ὥστε καὶ ἐφ̓ ἡμῶν ἴσως ῥηθῆναι εἰκότως ὅτι πλεῖ πάντα ὁμοίως ἀκάτια καὶ πᾶσα βοῦς ἀροτριᾷ. [5] οὐ τοίνυν κατὰ τοῦτο μόνον ξυνήθης αὐτοῖς ἡ ὄψις, ἀλλὰ καὶ τὰ ἀγάλματα ὁρῶσιν ἐν τοῖς ναοῖς, οἷον Διὸς καὶ Ποσειδῶνος καὶ ἄλλων πολλῶν θεῶν ἀγάλματα, ἐν τοιαύτῃ διαθέσει τοῦ σχήματος. παρὰ μὲν γὰρ Αἰγυπτίοις καὶ Φοίνιξι καὶ ἑτέροις τισὶ τῶν βαρβάρων οὐχ ὁ αὐτὸς τύπος τῶν ἀγαλμάτων, ὥσπερ οἶμαι παρὰ τοῖς Ἕλλησιν, ἀλλὰ πολὺ διαφέρων. ἐνθάδε δὲ ὁ αὐτός ἐστιν. καὶ ἀνδρῶν εἰκόνας ὁρῶσι πολιτῶν τῆς πόλεως καὶ ἐν τῇ ἀγορᾷ καὶ ἐν τοῖς ἱεροῖς, στρατηγῶν καὶ βασιλέων οὕτως ἀνακειμένας, γένεια [6] καθεικότων. ἀλλὰ τί δεῖ ταῦτα λέγειν; σχεδὸν γάρ τι καὶ τῶν Ἑλλήνων οἱ πλείους ὁμοίως πρὸς τοῦτο ἔχουσι, καὶ οὐδὲν αὐτοὺς ἡ ξυνήθεια ἀποκωλύει τὸ μὴ οὐκ ἐρεσχηλεῖν μηδὲ ὑβρίζειν, ἐπειδάν τινα ἴδωσι τοιοῦτον, λέγω δὲ τῶν πολλῶν καὶ ἀδόξων, οὓς μὴ δεδοίκασιν ὡς ἱκανοὺς ἀμύνεσθαι: ἐπεὶ τούς γε τοιούτους σχεδὸν δυσωποῦνται καὶ θαυμάζουσιν. τυχὸν οὖν τοιοῦτόν ἐστι τὸ γιγνόμενον. τοὺς μὲν ναύτας καὶ τοὺς γεωργοὺς καὶ ποιμένας, ἔτι δὲ Πέρσας καὶ Νασάμωνας, οὐκ οἴονται καταφρονεῖν αὑτῶν οὐδὲ εἶναι πρὸς αὑτοὺς οὐδένα ἐκείνοις [7] λόγον, ὅθεν οὐδὲν φροντίζουσιν. τοὺς μέντοι φιλοσόφους ὑπονοοῦσιν, [p. 186] ὡς καταφρονοῦντας αὐτῶν καὶ καταγιγνώσκοντας πολλὴν ἀμαθίαν καὶ δυστυχίαν, καὶ ὅτι φανερῶς μὲν οὐ καταγελῶσιν, ἰδίᾳ δὲ παῤ αὑτοῖς οὕτως ἔχουσιν, ὡς πάντας ἀθλίους ὄντας τοὺς ἀπαιδεύτους, ἀρξαμένους ἀπὸ τῶν πλουσίων δὴ καὶ μακαρίων δοκούντων, οὓς αὐτοὶ ζηλοῦσι καὶ σμικρὸν διαφέρειν οἴονται τῶν θεῶν εὐδαιμονίας ἕνεκεν: καὶ ὅτι ἀτιμάζουσι καὶ διαγελῶσι τοὺς πολυτελῶς ἐσθίοντάς τε καὶ πίνοντας καὶ καθεύδειν μαλακῶς βουλομένους καὶ μετὰ γυναικῶν ἑκάστοτε ὡραίων καὶ παίδων ἀναπαύεσθαι καὶ πολλὰ χρήματα ἔχειν καὶ θαυμάζεσθαι ὑπὸ τοῦ πολλοῦ ὄχλου καὶ περιβλέπεσθαι: ὧν οὐδὲν ἡγοῦνται μεῖζον οὐδὲ [8] κάλλιον. διὰ δὴ ταύτην τὴν ὑποψίαν δυσχεραίνουσι τοὺς μὴ ταὐτὰ σφίσι θαυμάζοντας μηδὲ τιμῶντας μηδὲ τὴν αὐτὴν περὶ τῶν μεγίστων ἔχοντας διάνοιαν. οὐκοῦν προκαταλαμβάνουσιν αὐτοὶ λοιδοροῦντες καὶ τωθάζοντες, ὡς ἀθλίους καὶ ἀνοήτους, εἰδότες ὅτι εἰ μὲν τούτους ἀποφανοῦσιν ἄφρονας καὶ μαινομένους, ἅμα καὶ αὑτοὺς ἀποδείξουσι σωφρονοῦντας καὶ νοῦν ἔχοντας: εἰ δὲ παραχωρήσουσιν, ὡς τούτων ἃ χρὴ γιγνωσκόντων καὶ πολλοῦ ἀξίων, ἅμα καὶ αὑτοὺς ὁμολογήσουσι δυστυχεῖς καὶ ἀναισθήτους καὶ οὐδὲν [9] εἰδότας ἁπλῶς ὧν προσήκει ἀνθρώπους ἐλευθέρους εἰδέναι. ἔτι δὲ ἐὰν μέν τινα ἴδωσιν ὡς ναύτην ἐσταλμένον, ἴσασι τοῦτον πλευσούμενον, κἂν ὡς γεωργὸν ἕτερον, γεωργήσοντα: τόν γε μὴν ποιμένος ἔχοντα στολὴν ἴσασι καὶ τοῦτον ὅτι ἄπεισιν ἐπὶ τὰ πρόβατα καὶ περὶ ἐκεῖνα διατρίψει, ὥστε ὑπ̓ οὐδενὸς λυπούμενοι τούτων ἐῶσιν αὐτούς: ὅταν δέ τινα ἴδωσι τὸ σχῆμα ἔχοντα τὸ τοῦ φιλοσόφου, λογίζονται ὅτι οὗτος οὔτε πρὸς τὸ πλεῖν ἐστιν οὔτε πρὸς γεωργίαν οὔτε προβάτων ἕνεκεν οὕτως ἔσταλται, ἀλλ̓ ἐπ̓ ἀνθρώπους παρεσκεύασται, ὡς νουθετήσων τε καὶ ἐξελέγξων καὶ οὐδέν τι θωπεύσων οὐδένα αὐτῶν οὐδὲ φεισόμενος οὐδενός, τοὐναντίον δὲ κολάσων ὡς ἂν δύνηται αὐτοὺς μάλιστα τῷ λόγῳ καὶ ἐπιδείξων [p. 187] [10] οἷοί εἰσιν. οὔκουν δύνανται ἡδέως ὁρᾶν αὐτούς, ἀλλὰ προσκρούουσι καὶ διαμάχονται, ὥσπερ οὐδ̓ οἱ παῖδες ἡδέως ὁρᾶν δύνανται οὓς ἂν ἴδωσι παιδαγωγῶν σχῆμα ἔχοντας καὶ παρεσκευασμένους οὕτως ὡς ἐπιπλήξοντας αὐτοῖς καὶ οὐκ ἐπιτρέψοντας ἁμαρτάνειν οὐδὲ ῥᾳθυμεῖν. εἰ γάρ τοι καὶ τοῖς παισὶν ἐξῆν τῶν τοιούτων καταγελᾶν καὶ ὑβρίζειν, οὐδὲν ἂν πρότερον τούτου ἐποίουν. οὐ μέντοι ἅπαντες ἀπὸ ταύτης τῆς διανοίας προσέρχονται καὶ ἐνοχλοῦσιν, ἀλλ̓ ἔστι γένος ἀνθρώπων πολυπραγμονοῦν τοιαύτην [11] πολυπραγμοσύνην καὶ τρόπον τινὰ οὐ πονηρόν: οὗτοι προσίασιν οὓς ἂν ἡγῶνται φιλοσόφους ἀπὸ τῆς στολῆς, ὡς ἀκουσόμενοί τι παῤ αὐτῶν σοφόν, ὃ οὐκ ἂν παῤ ἑτέρου ἀκούσειαν, πυνθανόμενοι καὶ περὶ Σωκράτους, ὅτι σοφός τε ἦν καὶ διελέγετο τοῖς προσιοῦσι λόγους φρονίμους, καὶ περὶ Διογένους, ὅτι καὶ αὐτὸς πρὸς ἅπαντα εὐπόρει λόγου καὶ ἀποκρίσεως. καὶ τὰ μὲν τούτου καὶ διαμνημονεύουσιν οἱ πολλοί, τὰ μέν τινα ἴσως εἰπόντος αὐτοῦ, [12] τὰ δὲ καὶ ἄλλων συνθέντων. τῶν γε μὴν ἑπτὰ σοφῶν τὰς γνώμας ἀκούουσι καὶ ἐν Δελφοῖς ἀνατεθῆναι πρότερον, οἷον ἀπαρχάς τινας τῆς σοφίας τῆς ἐκείνων καὶ ἅμα τῆς τῶν ἀνθρώπων ἕνεκεν ὠφελείας, ὡς τῷ ὄντι δὴ θεῖα ταῦτα καὶ σχεδόν τι τῶν χρησμῶν θειότερα, οὓς ἡ Πυθία ἔχρα καθίζουσα ἐπὶ τοῦ τρίποδος, ἐμπιμπλαμένη τοῦ πνεύματος. τὸ γὰρ αὑτῷ χρησθὲν ἕκαστος ἀκούσας ἄπεισι, καὶ οὐκ ἀνατίθεται ταῦτα, ὥστε δὴ καὶ πᾶσιν ἀνθρώποις εἶναι γνώριμα: τὰ δὲ ἐκείνων δόγματα κοινὰ ἀπεδείχθη τοῖς ἀφικνουμένοις παρὰ τὸν θεόν, ὡς ὁμοίως ξυμφέρον πᾶσιν εἰδέναι [13] καὶ πείθεσθαι. εἰσὶ δὲ οἱ καὶ τὸν Αἴσωπον οἴονται τοιοῦτόν τινα γενέσθαι, σοφὸν μὲν καὶ φρόνιμον, αἱμύλον δὲ ἄλλως καὶ ξυνθεῖναι λόγους ἱκανόν, οἵων οἱ ἄνθρωποι ἥδιστ̓ ἂν ἀκούοιεν. καὶ τυχὸν [p. 188] οὐ παντάπασι ψευδῆ οἴονται καὶ τῷ ὄντι Αἴσωπος τοῦτον τὸν τρόπον ἐπειρᾶτο νουθετεῖν τοὺς ἀνθρώπους καὶ ἐπιδεικνύναι αὐτοῖς ἅττα ἁμαρτάνουσιν, ὡς ἂν μάλιστα ἠνείχοντο αὐτόν, ἡδόμενοι ἐπὶ τῷ γελοίῳ καὶ τοῖς μύθοις: ὥσπερ τὰ παιδία ταῖς τίτθαις μυθολογουμέναις προσέχουσί τε καὶ ἥδονται. ἀπὸ δὴ τῆς τοιαύτης δόξης, ὡς καὶ παῤ ἡμῶν ἀκουσόμενοί τι τοιοῦτον οἷον Αἴσωπος ἔλεγεν ἢ ὁποῖον Σωκράτης ἢ ὁποῖα Διογένης, προσίασι καὶ ἐνοχλοῦσι καὶ οὐ δύνανται ἀπέχεσθαι, ὃν ἂν ἴδωσιν ἐν τούτῳ τῷ σχήματι, οὐ μᾶλλον ἢ τὰ ὄρνεα, ἐπειδὰν ἴδωσι γλαῦκα: ἐφ̓ ᾧ καὶ [14] ξυνετίθει λόγον Αἴσωπος τοιοῦτον, ὡς τὰ ὄρνεα ξυνῆλθε πρὸς τὴν γλαῦκα καὶ ἐδεῖτο τῆς μὲν ἀπὸ τῶν οἰκοδομημάτων σκέπης ἀπανίστασθαι, πρὸς δὲ τὰ δένδρα τὴν καλιάν, ὥσπερ καὶ αὐτά, καὶ τοὺς τούτων μεταπήγνυσθαι κλῶνας, ἀφ̓ ὧν καὶ ᾄδειν ἔστιν εὐσημότερον: καὶ δὴ καὶ πρὸς δρῦν ταυτηνὶ ἄρτι φυομένην, ἐπειδὰν πρὸς ὥραν ἀφίκηται, ἑτοίμως ἔχειν ἱζάνειν καὶ τῆς χλοερᾶς κόμης ἀπόνασθαι. ἀλλ̓ οὖν τήν γε γλαῦκα μὴ τοῦτο τοῖς ὀρνέοις ποιεῖν παραινεῖν μηδὲ φυτοῦ βλάστῃ ἐφήδεσθαι ῾ἰξὸν πεφυκότος [15] φέρειν, πτηνοῖς ὄλεθρον̓. τὰ δὲ μήτε τῆς ξυμβουλῆς ἀπεδέχετο τὴν γλαῦκα, τοὐναντίον δὲ ἔχαιρε τῇ δρυῒ φυομένῃ, ἐπειδή τε ἱκανὴ ἦν, καθίσαντα ἐπ̓ αὐτὴν ᾖδεν. γενομένου δὲ τοῦ ἰξοῦ ῥᾳδίως ἤδη ὑπὸ τῶν ἀνθρώπων ἁλισκόμενα μετενόουν καὶ τὴν γλαῦκα ἐθαύμαζον ἐπὶ τῇ ξυμβουλῇ. καὶ νῦν ἔτι οὕτως ἔχουσιν, ὡς δεινῆς καὶ σοφῆς οὔσης αὐτῆς, καὶ διὰ τοῦτο ἐθέλουσι πλησιάζειν, ἡγούμενα ἀγαθόν τι ἀπολαύειν τῆς ξυνουσίας: ἔπειτα οἶμαι προσίασι μάτην ἐπὶ κακῷ. ἡ μὲν γὰρ ἀρχαία γλαὺξ τῷ ὄντι φρονίμη τε ἦν καὶ ξυμβουλεύειν ἐδύνατο. αἱ δὲ νῦν μόνον τὰ πτερὰ ἔχουσιν ἐκείνης καὶ τοὺς ὀφθαλμοὺς καὶ τὸ ῥάμφος, τὰ δὲ ἄλλα ἀφρονέστεραί εἰσι τῶν ἄλλων ὀρνέων. οὐκοῦν οὐδὲ ἑαυτὰς δύνανται οὐδὲν ὠφελεῖν: [16] οὐ γὰρ ἂν παρὰ τοῖς ὀρνιθοθήραις ἐτρέφοντο δεδεμέναι καὶ [p. 189] δουλεύουσαι. καὶ ἡμῶν ἕκαστος τὴν μὲν στολὴν ἔχει τὴν Σωκράτους καὶ Διογένους, τὸ δὲ φρονεῖν πολλοῦ δέομεν ὅμοιοι εἶναι τοῖς ἀνδράσιν ἐκείνοις ἢ ζῆν ὁμοίως αὐτοῖς ἢ λόγους τοιούτους διαλέγεσθαι. τοιγάρτοι οὐδὲν ἄλλο ἢ βλεπόμενοι ὥσπερ αἱ γλαῦκες ὄχλον πολὺν ξυνάγομεν τῷ ὄντι ὀρνέων, αὐτοί τε ὄντες ἠλίθιοι καὶ ὑφ̓ ἑτέρων τοιούτων ἐνοχλούμενοι.

СЕМЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ БЕСЕДА: О ДОВЕРИИ

ΠΕΡΙ ΠΙΣΤΕΩΣ.

Ἆρά γε τὸ πιστεύεσθαι τοῖς πιστευομένοις ἀγαθόν ἐστι καὶ τοιοῦτον οἷον τὸ πλουτεῖν καὶ τὸ ὑγιαίνειν καὶ τὸ τιμᾶσθαι τοῖς τιμωμένοις καὶ ὑγιαίνουσι καὶ πλουτοῦσιν, αὐτοῖς ἐκείνοις τινὰ φέρον ὠφέλειαν; λέγω δὲ οἷον εἴ τις δημοσίᾳ τύχοι πιστευόμενος ὑπὸ τῆς αὑτοῦ πόλεως ἢ ἑτέρας στρατιὰν ἢ χρήματα ἢ τείχη, καθάπερ ἤδη πολλοὶ τὰ τοιαῦτα ἐπετράπησαν, οἱ δὲ καὶ αὐτὰς τὰς πόλεις μετὰ παίδων καὶ γυναικῶν εἰρήνης τε οὔσης καὶ πολέμου [2] καταλαβόντος ἐνίοτε, καὶ νὴ Δία εἴ τις ὑπ̓ ἀνδρὸς βασιλέως ἢ τυράννου πιστεύοιτο χρυσίον ἢ ἀργύριον ἢ ναῦς ἢ ὅπλα ἢ ἀκρόπολιν ἢ ξύμπασαν τὴν ἀρχήν, ὥσπερ Λεπτίνης μὲν παρὰ τοῦ ἀδελφοῦ πολλάκις Συρακούσας παρέλαβε, Φίλιστος δὲ παρὰ τοῦ νεωτέρου Διονυσίου, μάγοι δὲ παρὰ Καμβύσου τὰ Περσῶν βασίλεια, ὅτε εἰς Αἴγυπτον ἐστρατεύετο, παρὰ δὲ Δαρείου Μιθράνης τὴν Σάρδεων ἀκρόπολιν, Περσαῖος δὲ παρὰ Ἀντιγόνου τὸν Ἀκροκόρινθον, πολὺ δὲ τούτων πρότερον Ἀτρεὺς παῤ Εὐρυσθέως τὸ Ἄργος, ὅτε Εὐρυσθεὺς ἐπ̓ Ἀθήνας ἐστρατεύετο, οὐκ ἐκδιδόντων Ἀθηναίων τοὺς Ἡρακλέους παῖδας: ὁ δὲ υἱὸς αὐτοῦ ὁ Ἀγαμέμνων, ἡνίκα ἐπὶ Τροίαν ἔπλει, μουσικῷ ἀνδρὶ ἐπίστευσε τὴν γυναῖκα [3] καὶ τὴν οἰκίαν — τούτους ἅπαντας φῶμεν τοὺς πιστευομένους [p. 190] ἀγαθόν τι ἀπολαύειν καὶ αὐτοὺς τῆς πίστεως; καὶ αὖ τοὺς ὑπὸ τῶν ἰδιωτῶν πιστευομένους ἢ γυναῖκας ἢ παῖδας ἢ τὴν οὐσίαν, καθάπερ οἶμαι πολλοὶ ἐπιτρόπους καὶ κηδεμόνας καταλείπουσιν, οἱ μὲν ἀποδημοῦντες, οἱ δὲ ἀποθνήσκοντες, οἱ δὲ παρακαταθήκας διδόασιν ἄνευ μαρτύρων, οὐ δεδιότες μὴ ἀφαιρεθῶσιν, ἔνιοι δὲ τῶν νόμων ἀπαγορευόντων μὴ καταλιπεῖν κληρονόμους οὓς αὐτοὶ βούλονται, ἑτέρους καταλείπουσιν, ἐντειλάμενοι τὰ χρήματα ἀποδοῦναι [4] τοῖς αὑτῶν ἐπιτηδείοις — τούτοις δὴ πᾶσι λυσιτελεῖν φῶμεν τὸ πρᾶγμα καὶ τὴν δόξαν, ἣν ἔχοντες περὶ αὐτῶν ἐπιτρέπουσιν αὐτοῖς οἱ τὰ σφέτερα ἐπιτρέποντες, μάλιστα δὲ τοῖς τελευταίοις τοῖς παρανόμως πιστεύεσθαι δοκοῦσιν: ἢ τοὐναντίον χαλεπὸν εἶναι τὸ τοιοῦτον καὶ πολλῆς ἀσχολίας καὶ φροντίδων αἴτιον, ἐνίοτέ γε μὴν καὶ κινδύνων τῶν μεγίστων; ἔξεστι δὲ σκοπεῖν εὐθὺς ἀπὸ τῶν δοκούντων εἶναι μεγίστων: οὗτοι γὰρ τῶν μὲν ἰδίων ἐξ ἀνάγκης ἀμελοῦσι καὶ χρημάτων καὶ τέκνων, προσέχουσι δὲ τοῖς κοινοῖς καὶ ἐπὶ τούτων εἰσί: καὶ πολλάκις μὲν ὑπὸ τῶν ἐπιβουλευόντων ταῖς πόλεσιν ἢ πολεμίων ἢ πολιτῶν τινων ἀπόλλυνται, πολλάκις δὲ ὑπ̓ αὐτῶν τῶν πόλεων ἀδίκως διαβληθέντες. οἱ μὲν γὰρ οὐσίας ἀφῃρέθησαν, τοὺς δὲ καὶ ὀνείδη συνέβη κτήσασθαι καταδικασθέντας κλοπῆς: οἱ δὲ ἐξέπεσον [5] ἐκ τῶν πατρίδων, οἱ δὲ καὶ ἀπέθανον: ὥσπερ οὖν λέγουσι Περικλέα μὲν ἁλῶναι κλοπῆς παρὰ Ἀθηναίοις τὸν κάλλιστα καὶ ἄριστα προστάντα τῆς πόλεως, Θεμιστοκλέα δὲ ἐκπεσεῖν ὡς προδιδόντα, ὃς παραλαβὼν αὐτοὺς οὐ δυναμένους τὸ ἔδαφος τῆς πατρίδος οἰκεῖν, ἀλλὰ παραχωροῦντας τοῖς πολεμίοις αὐτοῦ τοῦ ἄστεος καὶ τῶν ἱερῶν, οὐ μόνον ταῦτα πάντα ἀπέδωκεν, ἀλλ̓ ἔτι καὶ τῶν Ἑλλήνων ἡγεμόνας ἐποίησεν, ἀφελόμενος Λακεδαιμονίους ἐξ ἀρχῆς [6] ἔχοντας τὴν τιμὴν ταύτην. Μιλτιάδης δὲ ὁ πρῶτος νικήσας τοὺς βαρβάρους μετὰ μόνων τῶν πολιτῶν καὶ τὸ Περσῶν φρόνημα καθελών, ὃ πρότερον εἶχον ὡς ἁπάντων ἀνθρώπων κρείττους ὄντες, οὗτος μετ̓ οὐ πολὺν χρόνον εἰς τὸ δεσμωτήριον ὑπ̓ αὐτῶν ἐνέπεσε, καὶ προσέτι ὁ υἱὸς αὐτοῦ Κίμων ἄτιμος ἦν ἂν τὸν ἅπαντα χρόνον, εἰ μὴ τὴν ἀδελφὴν Ἐλπινίκην ἐξέδωκεν ἀνδρὶ ταπεινῷ καὶ [p. 191] χρήματα ἔχοντι, ὃς ὑπὲρ αὐτοῦ τὴν ζημίαν κατέβαλε τὰ πεντήκοντα τάλαντα. καίτοι Κίμων ὕστερον Ἀθηναίοις Κύπρον ἐκτήσατο καὶ πεζῇ ἅμα καὶ ναυσὶν ἐνίκησε τοὺς βαρβάρους περὶ Παμφυλίαν: ἀλλ̓ ὅμως τὸν τοιοῦτον αὐτὸν ὄντα καὶ τοιούτου πατρός, [7] εἰ μὴ χρημάτων εὐπόρησεν, ἄτιμον ἂν εἴων ἐν τῇ πόλει. Φωκίωνα δὲ ὕστερον τὸν ὑπὲρ ὀγδοήκοντα ἔτη βιώσαντα, τούτων δὲ τὰ πλείω στρατηγήσαντα καὶ τὴν πόλιν διαφυλάξαντα ἐν τοῖς χαλεπωτάτοις καιροῖς καὶ χρηστὸν ὑπ̓ αὐτῶν ἐκείνων ὀνομασθέντα, τοῦτον οὐκ ἤρκεσεν αὐτοῖς ἀποκτεῖναι μόνον, ἀλλ̓ οὐδὲ νεκρὸν εἴασαν ἐν τῇ Ἀττικῇ, ἀλλ̓ ὑπὲρ τοὺς ὅρους ἐξέβαλον. Νικίας δὲ ὁ Νικηράτου διὰ τὸ πιστεύεσθαι ὑπὸ τῶν πολιτῶν, ἐπιστάμενος τὴν ἐν Σικελίᾳ στρατείαν οἵα ἔσοιτο καὶ ἀπὸ τοῦ θεοῦ καὶ τῷ λογίζεσθαι, ὅμως ἠναγκάσθη στρατεύσασθαι νοσῶν διὰ τὴν πίστιν ταύτην. καὶ εἰ μὲν ἀποβαλὼν τὴν στρατιὰν ἢ μέρος αὐτῆς αὐτὸς γοῦν ἐσώθη, δῆλον ὅτι οἴκοι ἀφικόμενος ἀπολώλει ἂν. ἐπεὶ δὲ τοῦτο εἰδὼς προσελιπάρει πάντα τρόπον, ληφθεὶς ὑπὸ τῶν πολεμίων [8] τοῦτο ἔπαθεν. καὶ ταῦτα ἐμοὶ περὶ μιᾶς πόλεως εἴρηται καὶ τῶν ἐν μιᾷ πόλει πολιτευομένων, οὐδὲ τούτων ἁπάντων. τοὺς δὲ παρὰ τοῖς τυράννοις δοκοῦντας πιστοὺς εἰ ἐπεξίοιμι οἵων δὴ τετυχήκασι, πολλῶν ἂν ἴσως μοι δεήσαι πάνυ ἡμερῶν. σχεδὸν γὰρ τό γε σωθῆναι ἐκείνους ἀδύνατόν ἐστιν. οἱ μὲν γὰρ ἂν παράσχωσι καθ̓ αὑτῶν αἰτίαν, ὡς ἀδικήσαντες, διὰ τοῦτο ἀπόλλυνται καὶ οὐκ ἔστιν οὐδεμιᾶς συγγνώμης τυχεῖν: οἳ δ̓ ἂν ἄνδρες ἀγαθοὶ φανῶσι καὶ διαφυλάττειν δυνάμενοι τὰ πιστευθέντα, παραχρῆμα μὲν τιμῆς τινος ἔτυχον, μετ̓ οὐ πολὺ δὲ ἀπόλλυνται φθονούμενοι [9] καὶ ὑποπτευόμενοι. οὐ γὰρ δοκεῖ λυσιτελεῖν τοῖς μονάρχοις οὐδέν̓ ἄνδρα ἀγαθὸν εἶναι παῤ αὐτοῖς οὐδ̓ εὐδοκιμοῦντα φαίνεσθαι παρὰ τῷ πλήθει. αἱ δὲ παρὰ τῶν ἰδιωτῶν πίστεις κινδύνους μὲν ἥττους ἴσως ἔχουσιν, ὅτι καὶ τὰ πράγματα ἐλάττω ἐστίν, ἀσχολίαν [p. 192] δὲ μυρίαν καὶ πόνους, καὶ πολλάκις οὐδὲ χάρις οὐδ̓ ἡτισοῦν συνέπεται. πολλάκις δὲ συμβαίνει παῤ αὐτῶν τῶν εὖ παθόντων αἰτίαν ἔχειν, ὡς οὐ δικαίως οὐδὲ καθαρῶς ἅπαντα ἀποδόντας. [10] τί δὴ βουλόμενος ταῦτα ἐγὼ διῆλθον; οὐ γὰρ δὴ νουθετῶν σε τοιαύτην νουθεσίαν οὐδὲ ἀποτρέπων τοῦ πιστὸν εἶναι. πολὺ γὰρ ἂν εἴην τοῦ Ζήθου φαυλότερος τοιαῦτα ἐπιτιμῶν, ὡς ἐκεῖνος ἐνουθέτει τὸν ἀδελφόν, οὐκ ἀξιῶν φιλοσοφεῖν αὐτὸν οὐδὲ περὶ μουσικὴν διατρίβειν, ἐάσαντα τὴν τῶν ἰδίων ἐπιμέλειαν: ἔφη δὲ αὐτὸν ἄτοπόν τινα καὶ ἀσύμφορον μοῦσαν εἰσάγειν. ὥσπερ ἂν τυχὸν εἴποι τις καὶ σὲ τοιαύτην προῃρῆσθαι πρᾶξιν, οὐκ ἀργὸν οὐδὲ φίλοινον οὐδαμῶς, χρημάτων μέντοι τῶν αὑτοῦ ἀτημελῆ ἴσως: καὶ νὴ Δία λέγοι ἂν καὶ τόδε τὸ ἔπος: ἐξ ὧν κενοῖσιν ἐγκατοικήσεις δόμοις.

СЕМЬДЕСЯТ ЧЕТВЕРТАЯ БЕСЕДА: О НЕДОВЕРИИ

ΠΕΡΙ ΑΠΙΣΤΙΑΣ.

Δ. Ἐπίστασαί τινας ἤδη βλαβέντας ὑπὸ ἐχθρῶν; — Πῶς γὰρ οὔ; — Δ. Τί δέ; ὑπὸ τῶν καλουμένων φίλων καὶ συνήθων ἢ καὶ ὑπὸ συγγενῶν τινων, ἐνίους δὲ καὶ ὑπὸ τῶν ἔγγιστα, ἀδελφῶν ἢ υἱῶν ἢ πατέρων; — Ἔγωγε πολλούς. — Δ. Τίς οὖν ἡ αἰτία, δἰ ἣν οὐ μόνον οἱ ἐχθροὶ τοὺς ἐχθροὺς ἀδικοῦσιν, ἀλλὰ καὶ οἱ λεγόμενοι φίλοι ἀλλήλους καὶ νὴ Δία πολλοὶ καὶ τῶν οὕτως ἀναγκαίων; — Δῆλον ὡς ἡ κακία τῶν ἀνθρώπων, ὑφ̓ ἧς ἕκαστος οἶμαι καὶ αὐτός ἐστιν αὑτῷ βλαβερός. — Δ. Πάντας ἄρα δεῖ τοὺς φίλους ἐπ̓ ἴσης φυλάττεσθαι καὶ μὴ πιστεύειν μηδὲν μᾶλλον, κἂν φίλος ἢ συνήθης ἢ πρὸς αἵματος εἶναι δοκῇ; — Πάντας, ὡς ὁ λόγος οὗτός φησιν. — Δ. Οὐκοῦν ὀρθῶς ἔγραψεν ὁ τοῦτο γράψας τὸ ἔπος: νᾶφε καὶ μέμνας᾿ ἀπιστεῖν: ἄρθρα ταῦτα τᾶν φρενῶν; [p. 193] [2] — Ἴσως ὀρδῶς. — Δ. Καὶ μὴν δῆλος ὁ ποιητὴς οὐ πρὸς τοὺς ἐχθροὺς ταῦτα ὑποτιθέμενος, ἀλλὰ πρὸς τοὺς νομιζομένους φίλους. οὐ γὰρ δὴ ὑφ̓ ὧν τις μισούμενος ἐπίσταται, τούτοις ἂν ἐξουσίαν δοίη καθ̓ αὑτοῦ. πῶς ἂν οὖν διακελεύοιτο ἀπιστεῖν, οἷς μηδεὶς πιστεύει; φέρε τοίνυν κἀκεῖνο ἴδωμεν: ὑπὸ τίνων πλείους ἀπολώλασι, πότερον ὑπὸ τῶν ὁμολογουμένων ἐχθρῶν ἢ τοὐναντίον ὑπὸ τῶν προσποιουμένων εἶναι φίλων; ἐγὼ μὲν γὰρ ὁρῶ καὶ τῶν πόλεων τῶν ἁλουσῶν πλείονας ὑπὸ τῶν προδοτῶν ἀπολομένας ἢ ὑπὸ τῶν πολεμίων εἰλημμένας κατὰ κράτος καὶ τῶν ἀνθρώπων πλείους τῷ παντὶ τοῖς φίλοις καὶ τοῖς συνήθεσιν ἐγκαλοῦντας τῶν αἰτιωμένων [3] τοὺς ἐχθροὺς ἐπὶ ταῖς συμφοραῖς: ἔτι δὲ πρὸς μὲν τοὺς πολεμίους ἅπασι τείχη καὶ φρούρια κατεσκευασμένα καὶ τούτων ἐνίοτε πολλῶν ἐτῶν μηδεμίαν χρείαν γενομένην: πρὸς δὲ τοὺς συμπολιτευομένους καὶ τῶν αὐτῶν κοινωνοῦντας: ἱερῶν καὶ θυσιῶν καὶ γάμων καὶ φυλέτας ὄντας ἀλλήλων καὶ δημότας καὶ συγγενεῖς τὰ δικαστήρια καὶ τοὺς νόμους καὶ τὰ ἀρχεῖα. καὶ ταῦτα οὐδέποτε ἠρεμεῖ. μεσταὶ γοῦν αἱ πόλεις αἰεὶ κατηγορούντων, ἀπολογουμένων, δικαζόντων, δικαζομένων, καὶ οὐδὲ ἐν ταῖς ἱερομηνίαις ἢ ταῖς σπονδαῖς ἀλλήλων ἀπέχεσθαι δύνανται. τίθενται γοῦν ἑτέρους νόμους ὑπὲρ τῶν ἀδικημάτων τῶν ἐν ταῖς ἑορταῖς καὶ τούτους ἱεροὺς καλοῦσιν, ὥσπερ τὸ ὄνομα ὠφελοῦν. ὁ γὰρ τῆς κακίας πόλεμος διηνεκὴς ἅπασι πρὸς ἅπαντας, ἄσπονδος ὢν καὶ ἀκήρυκτος: μάλιστα δὲ οὗτος συνέστηκε τοῖς ἐγγὺς πρὸς ἀλλήλους. [4] τὸν μὲν οὖν ἐν εἰρήνῃ βουλόμενον βιοῦν καὶ μετ̓ ἀσφαλείας τινὸς εὐλαβεῖσθαι δεῖ τὴν πρὸς ἀνθρώπους κοινωνίαν καὶ τὴν φύσιν ἐπίστασθαι τῶν πολλῶν ἑτοίμην οὖσαν πρὸς τὸ μεταδοῦναι κακίας τινός, καὶ μηδὲ ἂν μυριάκις λέγῃ φίλος εἶναι πιστεύειν. οἰ γάρ ἐστι παῤ αὐτοῖς βέβαιον οὐθὲν οὐδὲ ἀληθές: ἀλλ̓ ὃν ἂν ἁπάντων προτιμῶσιν ἤδη καὶ τοῦ ζῆν, ἐὰν οὕτω τύχῃ, μετὰ μικρὸν [p. 194] ἔχθιστον νομίζουσι καὶ οὐδὲ τοῦ σώματος ἀπέχονται πολλάκις. [5] ὁ γοῦν ἐραστὴς τὸν ἐρώμενον ἀποσφάττει διὰ τὸ λίαν φιλεῖν, ὡς οἴεται, παροξυνθεὶς ἐκ τῆς τυχούσης αἰτίας. ἕτεροι δ̓ ἑαυτοὺς ἀποκτιννύασιν, οἱ μὲν ἄκοντες δἰ ἀκρασίαν, οἱ δὲ ἑκόντες, μηδενὸς ὄντος αὐτοῖς ἀτόπου κατὰ τὸν βίον ἢ τῆς ἐν αὐτοῖς μοχθηρίας. τὰς μὲν γὰρ ἄλλας βλάβας τὰς εἰς ἑαυτὸν ἑκάστου δῆλον ὡς οὐκ ἐπεξελθεῖν ἔστιν. ποία δὴ πίστις πρὸς τοὺς τοιούτους ἢ τίς ἀσφάλεια; ἢ πῶς ἂν ἐμὲ ἀγαπήσειεν ὁ μηδ̓ αὑτὸν ἀγαπῶν; τὸ γὰρ πρὸς τοὺς Ἀθηναίους ῥηθέν, ὅτε ἐν ἐσχάτοις ὄντες ἠξίουν τι περὶ Σάμου, καλῶς ἂν οἶμαι λεχθείη πρὸς τοὺς φιλίαν ὑπερχομένους τῶν φαύλων: ὃς αὐτὸς αὑτὸν οὐ φιλεῖ, πῶς ἄλλον φιλεῖ, ἢ ξένον ἢ τέκνον ἢ ἀδελφόν; [6] τί οὖν, ὅταν τις φιλοφρονῆται καὶ καθ̓ ἱερῶν ὀμνύῃ καὶ μόνον οὐ κατατέμνειν αὑτὸν ᾖ πρόθυμος; ἀκούειν μὲν ἤδη τούτων ἐξ ἀνάγκης καὶ νὴ Δία ἴσως κατανεύειν: εἰδέναι μέντοι σαφῶς ὅτι μηδὲν αὐτῶν ἐστιν ἰσχυρόν. Ἠλέκτρα τὸν Ὀρέστην δακρύοντα ὁρῶσα καὶ προσαγόμενον αὐτήν, τότε μὲν ᾤετο ἄνεσίν τινα αὐτῷ γεγονέναι, τοῦ μέντοι παντάπασι πιστεύειν πολὺ ἀπεῖχεν. ὁρῶσα γοῦν μετ̓ ὀλίγον παρακινοῦντά φησιν, οἴμοι, κασίγνητ̓, ὄμμα σὸν ταράσσεται, ταχὺς δὲ μετέθου. [7] τὴν θάλασσαν οὕτως ἠρεμοῦσαν πολλάκις ἰδεῖν ἔστιν, ὥστ̓ οἶμαι καὶ τὸν δειλότατον καταφρονῆσαι. τί οὖν; διὰ τοῦτο πιστεύειν δεῖ καὶ μήτε ἀγκύρας ἔχοντα μήτε πηδάλιον μήτε τἄλλα τὰ πρὸς τὴν σωτηρίαν ἀνάγεσθαί ποτε; ὄψει γάρ, ἂν οὕτω τύχῃ, μετ̓ ὀλίγον κατερείσαντος ἀνέμου κλύδωνα ἰσχυρὸν καὶ κύματα τροφόεντα, πελώρια ἶσα ὄρεσσι, κυρτὰ φαληριόωντα: [p. 195] καὶ τὸν νῦν σοι φαινόμενον πρᾷον καὶ πολλὴν ἐνδεικνύμενον εὔνοιαν καὶ σπουδὴν τῆς τυχούσης αἰτίας καταλαβούσης ἄγριον εὑρήσεις [8] καὶ χαλεπὸν καὶ πᾶν ὁτιοῦν κακὸν ἕτοιμον ἐργάσασθαι. πόσα δοκεῖς τὴν Μήδειαν εὔξασθαι τοῖς θεοῖς ὑπὲρ τῶν τέκνων ἢ ποσάκις ἀγωνιᾶσαι νοσούντων ἢ ποσάκις ἀντ̓ ἐκείνων αὐτὴν ἂν ἑλέσθαι τελευτᾶν; ἀλλ̓ ὅμως αὐτόχειρ αὐτῶν ἐγένετο. νὴ Δία, ἐρεῖ τις, ὀργιζομένη καὶ ζηλοτυποῦσα. τοὺς πολλοὺς δὲ οὐκ ἂν οἴει καὶ ζηλοτυπῆσαι; τί δέ; φθονῆσαι; τί δέ; ἐλπίσαι; σχεδὸν γὰρ αἰεὶ καὶ συνεχῶς ἐν τούτοις εἰσίν. μὴ τοίνυν πίστευε τοῖς εὐνοεῖν φάσκουσι καὶ μηδέποτε ἂν ἐγκαταλιπεῖν τὴν πρὸς σὲ φιλίαν. ὥσπερ γὰρ αἱ τὸν ἄνεμον σημαίνουσαι ταινίαι κατὰ τὴν στάσιν αἰεὶ τοῦ πνεύματος αἰωροῦνται, νυνὶ μὲν οὕτως, πάλιν δὲ ἐπὶ θάτερα, τὸν αὐτὸν τρόπον ἡ τῶν φαύλων διάνοια πρὸς πᾶσαν [9] φορὰν οὕτως ἔχει. τοῖς δούλοις οὐδεὶς πιστεύει συντιθεμένοις διὰ τὸ μὴ κυρίους ἑαυτῶν εἶναι: πολὺ μᾶλλον οὐ χρὴ προσέχειν ταῖς τῶν τοιούτων ὁμολογίαις. τῷ παντὶ γὰρ πλεῖον ἀπέχουσι τῆς ἐλευθερίας διὰ τὴν κακίαν οἱ ἄνθρωποι. τοῖς νεωτέροις τοσούτων ἐτῶν νόμος οὐκ ἐᾷ συμβάλλειν ὡς ἀπίστοις οὖσιν, οὐδὲ γυναικὶ παῤ Ἀθηναίοις συναλλάσσειν πλὴν ἄχρι μεδίμνου κριθῶν, διὰ τὸ τῆς γνώμης ἀσθενές. τῶν μέντοι πάνυ νέων οὐθὲν διαφέρουσιν οἱ φαῦλοι, μᾶλλον δὲ οὐδὲ τῶν παιδαρίων, πλὴν τῷ δύνασθαι καὶ τῇ πανουργίᾳ: διὸ μᾶλλον αὐτοῖς άπιστεῖν ἐκείνων [10] προσήκει. μακάριον γὰρ ἂν ἦν, εἰ καθάπερ παῖδα καὶ μειράκιον καὶ νεανίσκον καὶ πρεσβύτην χρόνος ποιεῖ, καὶ φρόνιμον οὕτως ἐποίει καὶ δίκαιον καὶ πιστόν. καὶ μὴν τῶν γυναικῶν τῶν φαύλων οὐδέν εἰσι βελτίους οἱ ἄνδρες οἱ μοχθηροί. κατὰ γὰρ τὸ σῶμα διαφέρουσιν, οὐ κατὰ τὴν διάνοιαν. καθάπερ οὖν οὐδὲν [p. 196] ἐκείνας ἐᾷ προσίεσθαι τῶν πλείονος ἀξίων ὁ νόμος, ἀλλ̓ ὥρισται μέχρι τίνος προσήκει: τὸν αὐτὸν οἶμαι τρόπον καὶ τοῖς πολλοῖς μέχρι τῶν ἐλαχίστων κοινωνητέον: πράξεων δὲ μειζόνων ἢ λόγων [11] ἀναγκαίων ἢ τῆς ἀσφαλείας τῆς περὶ τὸν βίον οὐδέποτε. καὶ γὰρ εἴ ποτε ἀπέχονται τοῦ κακῶς ποιεῖν δἰ ἣν δήποτ̓ αἰτίαν, ὥσπερ τὰ θηρία πολλάκις ἠρεμεῖ κοιμώμενα ἢ ἐμπεπλησμένα, τὴν μέντοι φύσιν οὐκ ἀποβέβληκε τὴν αὑτῶν, παραπλησίως δὴ κἀκεῖνοι χρόνον τινὰ οὐκ ἔβλαψαν, ἔπειτα συμβάσης προφάσεως καὶ τὸν τόκον, φασί, καὶ τὸ κεφάλαιον τῆς πονηρίας ἐκτίνουσιν. ὁ Λάκων, ἐν ὁμιλίαις τινῶν συντιθεμένων αὐτῷ καὶ ἀξιούντων παῤ αὐτῶν λαμβάνειν ἣν ἂν προαιρῆται πίστιν ὑπὲρ τῆς φιλίας, μίαν ἔφη πίστιν εἶναι τὸ ἐὰν θέλωσιν ἀδικῆσαι μὴ δύνασθαι, τὰς δὲ λοιπὰς πάσας εὐήθεις καὶ τελέως ἀσθενεῖς. [12] ταύτην μόνην παρὰ τῶν πολλῶν τὴν πίστιν δεῖ λαμβάνειν, ἑτέραν δὲ οὐδεμίαν. ἡ γὰρ ἐκ τῶν λόγων καὶ τῆς συνηθείας καὶ τῶν ὅρκων καὶ τοῦ γένους καταγέλαστος. ὁ Ἀτρεὺς ἀδελφὸς ἦν τοῦ Θυέστου καὶ τῶν παιδαρίων, ἃ κατέκοψεν, θεῖος: ὁ Ἐτεοκλῆς καὶ ὁ Πολυνείκης οὐ μόνον ἀδελφοὶ κατὰ τὸν νόμον, ἀλλὰ καὶ ἐξ υἱοῦ καὶ μητρὸς γεγονότες τῶν ξυγγενεστάτων: ὥστ̓, εἴπερ ὠφέλει τι τὸ γένος, οὗτοι μάλιστα ἁπάντων ἀλλήλους μᾶλλον ὤφειλον ἀγαπᾶν: ἀλλ̓ ὁ πιστευθεὶς πρῶτον τὸν πιστεύσαντα ἐξέβαλε καὶ τῆς πατρίδος ἀπεστέρει καὶ μετὰ ταῦτα ἀλλήλους ἀπέκτειναν. [13] ὁ Θησεὺς τὸν Ἱππόλυτον, πατὴρ ὢν καὶ Ποσειδῶνος υἱός, διαβολαῖς πεισθεὶς ἀπέκτεινε καταρασάμενος. ὁ Πρίαμος πρότερον εὐδαιμονίᾳ διαφέρων καὶ τοσούτων ἐθνῶν καὶ τηλικούτου τόπου βασιλεύων, ὅσσον Λέσβος ἄνω Μάκαρος ἕδος ἐντὸς ἐέργει καὶ Φρυγίη καθύπερθε καὶ Ἑλλήσποντος ἀπείρων [p. 197] διὰ τὸν υἱὸν καὶ τὴν ἀκρασίαν τὴν ἐκείνου πάντων ἀθλιώτατος ἐγένετο. καὶ οὗτοι μὲν ἐπίσημοι. πόσον δὲ οἴει πλῆθος ἐν ἑκάστῃ πόλει τῶν ἀφανῶν καὶ δημοτικῶν Ἀτρέων καὶ Θυεστῶν, τῶν μὲν [14] καὶ ἀποκτιννύντων κρύφα, τῶν δὲ εἰς ἄλλα ἐπιβουλευόντων; Ἀερόπας μέν γε καὶ Κλυταιμνήστρας καὶ Σθενεβοίας οὐδὲ εἰπεῖν ἔστιν ὅσαι. ἀλλὰ τὰ μὲν τοῦ γένους καὶ τῆς οἰκειότητος τοιαῦτα, τὰ δὲ τῶν ὅρκων ποῖα; ὁ Πάνδαρος ὤμοσε τῷ Μενελάῳ, ὥσπερ καὶ οἱ λοιποὶ Τρῶες, ἀλλ̓ οὐδὲν ἧττον ἔτρωσεν αὐτόν. Τισσαφέρνης οὐκ ὤμοσε τοῖς περὶ Κλέαρχον; τί δέ; ὁ βασιλεὺς οὐχὶ καὶ τοὺς βασιλείους θεοὺς καὶ τὴν δεξιὰν ἀπέστειλε; Φίλιππος δὲ ὁ Μακεδὼν οὐ διετέλει καθάπερ ἄλλο τι τῶν εἰς τὸν πόλεμον εὐχρήστων καὶ τὴν ἐπιορκίαν παρεσκευασμένος καὶ δυσὶ τούτοις τὰς πόλεις αἱρῶν, τῷ τε παρασπονδεῖν καὶ τῷ τοὺς προδώσοντας παρασκευάζειν; τῷ παντὶ πρὸς ἐκεῖνον τὸν τρόπον οἰκειότερον ἔχων: τοῖς μὲν γὰρ προδόταις ἀργύριον ἦν ἀνάγκη διδόναι, τοῖς θεοῖς δὲ περὶ [15] ὅρκων οὐθὲν ἐτέλει. τὸν δὲ Λύσανδρον τὸν Λακεδαιμόνιον γνώμην ἀποφαίνεσθαι λέγουσιν ὅτι τοὺς μὲν παῖδας ἀστραγάλοις καὶ σφαίραις ἐξαπατᾶν δεῖ, τοὺς δὲ ἄνδρας ὅρκοις καὶ ῥήμασιν. ἡ κερδαλῆ δὲ ἀλώπηξ ἑτέρα τίς ἐστι παρὰ Ἀρχιλόχῳ; τὸν δὲ τοῦ Γλαύκου χρησμὸν οὐκ οἴει πρότερον δεδωκέναι τοὺς πλείστους τῶν ἀνθρώπων, ὀμνύειν ἐπεὶ θάνατός γε καὶ εὔορκον μένει ἄνδρα. καὶ τούτους μὲν τοὺς προειρημένους καὶ τοιούτους ἑτέρους διὰ τὰς περιστάσεις συμβέβηκεν ἐνδόξους γεγονέναι, τῶν δὲ ἀφανεστέρων Γλαύκων ἢ Πανδάρων μεσταὶ μὲν ἀγοραὶ ἀνθρώπων, μεσταὶ δὲ [p. 198] ἀγυιαί. διὸ μήτε τὸν Ἀπόλλωνα μήτε τὴν Ἀθηνᾶν σύμβουλον τῆς [16] ἐπιορκίας λαμβάνουσιν. ,ἀλλ̓ ἡ συνήθεια τοῖς ἀνθρώποις μέγα δίκαιον τοῦ μηθὲν ἀδικεῖν καὶ σπονδαὶ καὶ τράπεζαἰ. τὸν Εὔρυτον ἀπέκτεινεν ὁ παῤ αὐτῷ ξενισθείς, σχέτλιος, οὐδὲ θεῶν ὄπιν ᾐδέσατ̓ οὐδὲ τράπεζαν, τὴν ἣν οἱ παρέθηκεν: ἔπειτα δὲ πέφνε καὶ αὐτόν. καίτοι θεὸς ἔδοξεν οὗτος ὁ τὴν τῶν θεῶν ὄπιν οὐκ αἰδεσάμενος οὐδὲ τὴν τράπεζαν καὶ τέρπεται ἐν θαλίῃ, κατέχων καλλίσφυρον Ἥβην. τὸν Ἀρχίλοχον οὐδὲν ὤνησαν οἱ ἅλες καὶ ἡ τράπεζα πρὸς τὴν ὁμολογίαν [17] τῶν γάμων, ὥς φησιν αὐτός. ὁ Λυκάων ὢν ἀνόητος εἰς τὸν Ἀχιλλέα δεύτερον ἐμπεσών, δέον αὐτὸν ἢ μάχεσθαι προθύμως ἢ φεύγειν τάχιον, πὰρ γὰρ σοὶ πρώτῳ, φησί, πασάμην Δημήτερος ἀκτήν. τοιγαροῦν πρότερον, ὁπότε οὐδέπω μετειλήφει τῆς παῤ αὐτῷ τροφῆς, εἰς Λῆμνον ἀπεμποληθεὶς ἐσώθη: τότε δὲ ληφθεὶς ἀπεσφάγη. τοσοῦτον αὐτὸν ὤνησεν ἡ Δημήτηρ. τὰς νήττας καὶ τὰς πέρδικας [18] οὐ πρότερον θηρεύομεν, πρὶν ἂν φάγωσι παῤ ἡμῶν. ὁ δὲ Αἴγισθος τὸν Ἀγαμέμνονα δειπνίσσας ὥς τίς τε κατέκτανε βοῦν ἐπὶ φάτνῃ. καὶ ὑπὸ μὲν τῶν Τρώων οὐδὲν ἔπαθεν ἐν δέκα ἔτεσιν, οἷς ἐπολέμει καὶ οὐδεπώποτε αὐτοῖς συνέστιος ἐγένετο: εἰς δὲ τὴν οἰκίαν ἐλθὼν διὰ τοσούτου χρόνου, θύσας τοῖς θεοῖς, καὶ τὴν αὑτοῦ τράπεζαν παραθέμενος, ὑπὸ τῆς ἰδίας γυναικὸς οὕτως ὠμῶς ἀνῃρέθη. [19] καὶ μετὰ ταῦτα κάτω περιτυχὼν τῷ Ὀδυσσεῖ μέμφεται Κλυταιμνήστραν: μηδὲ γὰρ τοὺς ὀφθαλμοὺς αὐτοῦ τελευτῶντος συγκλεῖσαι: πρὸς δὲ τούτοις παρακελεύεται μηδέποτε πιστεύειν γυναικί, [p. 199] μηδέ οἱ ἐκφάσθαι πυκινὸν ἔπος. καίτοι ἡ Κλυταιμνήστρα οὐχ ὅτι γυνὴ ἦν ταῦτα διέθηκεν αὐτόν, ἀλλ̓ ὅτι πονηρά: καὶ οὐδὲν μᾶλλον οὐ χρὴ γυναικὶ ἤπιον εἶναι ἢ [20] ἀνδρί. ἀλλ̓ οἶμαι τῶν περιπεσόντων ἕκαστος, ὑφ̓ οὗ πέπονθε κακῶς, ἐκεῖνο μάλιστα ὑφορᾶται καὶ προλέγει φυλάττεσθαι τοῖς ἄλλοις, ὁ μὲν ὑπὸ ἔχεως πληγεὶς ἔχιν, ὁ δὲ ὑπὸ σκορπίου σκορπίον: ὅν δ̓ ἂν κύων δάκῃ, ὄψει βακτηρίαν ἀεὶ περιφέροντα, τὸ αὐτὸ δὴ τοῦτο καὶ πρὸς ἀνθρώπους πεπόνθασιν οἱ πολλοί. τῷ μὲν ἐκ γυναικός τι συνέβη δεινόν: οὗτος δὴ κέκραγεν: ὦ Ζεῦ, τί δὴ κίβδηλον ἀνθρώποις κακὸν γυναῖκας εἰς φῶς ἡλίου κατῴκισας; ἄλλον ὑποδεχθεὶς ξένος ἐλύπησεν, ὡς Ἀλέξανδρος τὰ τοῦ Μενελάου κτήματα καὶ τὴν γυναῖκα ὑφελόμενος. ὁ τοιοῦτος πρὸς τοὺς [21] ξένους διαβέβληται, πρὸς ἀδελφὸν ἕτερος, ἄλλος πρὸς υἱόν. τὸ δὲ πρᾶγμα οὐ τοιοῦτόν ἐστιν — οὐ γὰρ ὁ ἀδελφὸς οὐδὲ ὁ συγγενὴς οὐδὲ ὁ ξένος πέφυκεν ἀδικεῖν, ἀλλ̓ ὁ μοχθηρὸς ἄνθρωπος: τοῦτο δὲ μικροῦ δεῖν ἐν πᾶσίν ἐστιν — ἀλλ̓ εἰ νοῦν ἔχεις, πάντας εὐλαβοῦ. ξένος: εὐλαβοῦ. μέτριος εἶναί φησι: μᾶλλον εὐλαβοῦ. τοῦτο ἀκίνητον ὑπαρχέτω. ,νὴ Δἴ, ἀλλ̓ ἐπιδείκνυται δεξιοῦ τινος εὔνοιαν;᾿ οὐκοῦν ἀποδέχου τοῦτον, τοῖς θεοῖς εἰδὼς χάριν, εἰ βούλει δέ, κἀκείνῳ: πρὸς δὲ τὸ μέλλον φυλάττεσθαι χρὴ αὐτόν. ὃ γάρ τις ἐπὶ τῆς τύχης εἶπε, πολὺ μᾶλλον ἂν ἐπ̓ ἀνθρώπων τοῦτο ῥηθείη, τὸ μηδένα εἰδέναι περὶ μηδενός, εἰ μέχρι τῆς αὔριον [22] διαμενεῖ τοιοῦτος. τὰς γοῦν πρὸς αὑτοὺς παραβαίνουσι συνθήκας καὶ συμβουλεύουσιν αὑτοῖς ἕτερα, καὶ ἄλλα συμφέρειν νομίζοντες ἄλλα πράττουσιν. ὅθεν ὅταν τις ἐκ τοῦ πιστεύειν περιπέσῃ τινὶ τῶν δυσκόλων, γελοῖός ἐστιν αἰτιώμενος ἐκεῖνον, ἑαυτὸν δέον, καὶ θεοὺς ἐνίοτε ἐπιβοώμενος, ὑπ̓ ἀνδρὸς ἀπατηθεὶς φίλου καὶ συνήθους. [p. 200] οἱ δὲ θεοὶ καταγελῶσιν, εἰδότες ὅτι ἑαυτὸν ἐξηπάτησεν ἐπ̓ ἄλλῳ ποιησάμενος. οἱ προσπταίοντες ἐν ταῖς ὁδοῖς ἢ νὴ Δία ἐμπεσόντες εἰς πηλὸν ἢ βόθρον οὐκ ὀργίζονται τοῖς λίθοις ἢ τῷ πηλῷ: τελέως γὰρ ἂν ἦσαν ἀπόπληκτοι, δέον αὑτοὺς αἰτιᾶσθαι [23] καὶ τὸ μὴ προσέχειν. τί οὖν; φήσει τις, δεῖ θηρίου βίον προαιρεῖσθαι καὶ ζῆν ἔρημον; οὐ θηρίου, ἀλλ̓ ἀνδρὸς φρονίμου καὶ ζῆν ἀσφαλῶς ἐπισταμένου. πολὺ γὰρ ἀσφαλεστέρα καὶ κρείττων ἡ ἐρημία τῆς πρὸς ἀνθρώπους κοινωνίας, ἐὰν ἀδεῶς γίγνηται καὶ χωρὶς κοινῶν προσοχῆς. ὥσπερ οἶμαι τοῖς πλέουσι τὸ πέλαγος συμφέρει μᾶλλον τῆς γῆς, εἰ μή τις ἐν εὐδίᾳ πλέοι καὶ σαφῶς εἰδὼς τοὺς τόπους: ἐν μὲν γὰρ τῷ πελάγει σπάνιον εἴ που διεφθάρη ναῦς, πρὸς δὲ ταῖς ἀκταῖς καὶ περὶ τὰς ἄκρας [24] ἰδεῖν ἔστι τὰ ναυάγια. τοιγαροῦν, ὅταν χειμὼν καταλάβῃ, τῶν μὲν ἀπείρων ἕκαστος ἐπιθυμεῖ τῆς γῆς, ὁ δὲ κυβερνήτης ὡς πορρωτάτω φεύγει. καίτοι λιμένας μὲν εὕροι τις ἂν ἀκλύστους, οἷς ἔνεστι πιστεύσαντας ἀσφαλῶς ὁρμεῖν, ἡλίκον ἄν ποτε ἀρθῇ τὸ πνεῦμα: τῶν δὲ ἀνθρώπων οἱ μετριώτατοι τοῖς θερινοῖς ὅρμοις ἐοίκασιν, οἵτινες πρὸς τὸ παρὸν σκέπουσι: κἀκείνων γὰρ ἕκαστος πρὸς ἕν τι τῶν κατὰ τὸν βίον ἐπιεικής, οὐ μέντοι καὶ πρὸς τἄλλα ὑπάρχει. χρημάτων μὲν γὰρ ἕνεκεν οὐδέν σε ἀδικήσειεν ἄν: ἔστω γὰρ εἶναί τινα τοιοῦτον: ἀλλὰ τάχ̓ ἂν ὀργῆς ἢ φιλοτιμίας καταλαβούσης οὐκ ἂν ἐπιγνοίης αὐτὸν ἀσάλευτον καὶ πιστόν: ἄλλος ὑπὸ μηδενὸς πάθους κινούμενον, ἐφ̓ ᾧ τις ἂν πιστεῦσαι βεβαίως [25] δύναιτο. οὐκοῦν τοῖς γε τοιούτοις ὅσον ὑπὸ ἀνάγκης καὶ τελέως ὀλίγον δεῖ χρῆσθαι, τὸ πλέον αὐτὸν ἐγρηγορότα καὶ φυλάττοντα, ὡς τοὺς Ἀχαιοὺς τὸν Ἕκτορά φησιν ὁ ποιητής: ὁ δὲ ἰδρείῃ πολέμοιο ἀσπίδι ταυρείῃ κεκαλυμμένος εὐρέας ὤμους σκέπτετ̓ ὀϊστῶν τε ῥοῖζον καὶ δοῦπον ἀκόντων [p. 201] ὁμοίως ἐν τῷ βίῳ δεῖ τὴν φρόνησιν καὶ τὴν ἐπιστήμην προβεβλημένους καὶ καλυφθέντας αὐτῇ φεύγειν καὶ φυλάττεσθαι τὴν τῶν ἀνθρώπων κακίαν καὶ τὰς τέχνας καὶ τὰς ἐπιβουλάς, αἷς [26] εἰώθασι χρῆσθαι. καθόλου δὲ θαυμαστόν, εἰ τὸ μὲν φαγεῖν ἀπὸ τῆς αὐτῆς τραπέζης ἐμποδὼν ἔσται τῇ πονηρίᾳ καὶ νὴ Δία τὸ πιεῖν ἀπὸ τοῦ αὐτοῦ κρατῆρος καὶ τὸν αὐτὸν λύχνον ὁρᾶν: τὸ δὲ τὸν ἥλιον βλέπειν τὸν αὐτὸν καὶ ἀπὸ τῆς αὐτῆς τρέφεσθαι γῆς οὐδεὶς ὑπολογίζεται τῶν πονηρῶν: ἀλλὰ τὸ μὲν πανδοκεῖον ἢ νὴ Δία οἶκος ἕτερος ἐκ λίθων καὶ ξύλων ᾠκοδομημένος συγκίρνησιν ἀνθρώπους καὶ δύναται συνάγειν εἰς φιλίαν, ὥσπερ Ὀδυσσεὺς ἀξιοῖ: αἰδεῖσθαι δὲ μέλαθρον: ὑπωρόφιοι δέ τοί εἰμεν. οὕτως ἡγεῖται τὴν σκηνὴν ἀξιωτέραν αἰδοῦς, καὶ ταῦτα ἐκ ξύλων τῶν ἐν τῇ πολεμίᾳ γεγονυῖαν, ἤπερ αὐτούς. ὁ δὲ σύμπας οὐρανός, ὑφ̓ ᾧ πάντες ἐσμὲν ἀρχῆθεν, οὐδὲν ὠφελεῖ πρὸς ὁμόνοιαν οὐδὲ ἡ τῶν ὅλων κοινωνία θείων οὖσα καὶ μεγάλων, ἀλλὰ τοὐναντίον [27] ἡ τῶν μικρῶν καὶ οὐδενὸς ἀξίων. καὶ ὁ μὲν ἴδιος ἑκάστῳ πατήρ, πολλάκις οὐδενὸς ἄξιος πρεσβύτης, μέγα δίκαιον, ὥστε μὴ ἐπιβουλεύειν ἀλλήλοις τοὺς ἐκ τοῦ αὐτοῦ γένους: ὁ δὲ κοινὸς ἁπάντων ,ἀνδρῶν τε θεῶν τἐ, ἐξ οὗ πάντες γεγόναμεν, οὐ κατὰ Λάχητα ὢν οὐδὲ κατὰ Σίμωνα, οὐ δύναται κατασχεῖν οὐδὲ κωλῦσαι τὴν ἀδικίαν τῶν ἀνθρώπων. καὶ μὴν ὅτι γε τοῖς λόγοις οὐκ ἂν πιστεύοι τις τοῖς ὑπὲρ τῆς φιλίας, τοῦτο γὰρ λοιπόν ἐστι, φανερὸν [28] δήπου. γελοῖον γὰρ ἀργύριον μὲν δανείζοντα τοῖς πέλας μὴ ῥᾳδίως ἄν τινα πιστεῦσαι λόγῳ μόνῳ, ἀλλὰ μαρτύρων δεῖσθαι καὶ γραμμάτων καὶ πολλοὺς καὶ ταῦτα παραβαίνειν. τί οὖν; φησίν, οὐκ ἤδη τινὲς ἐγένοντο φίλοι τῶν πρότερον; οἷον πᾶς ἂν λέγοι τοὺς ἡμιθέους θρυλουμένους τούτους, Ὀρέστην καὶ Πυλάδην καὶ Θησέα καὶ Πειρίθουν καὶ Ἀχιλλέα καὶ Πάτροκλον; εἰ δ̓ οὖν τις συγχωρήσειεν ἀληθῆ τὴν δόξαν εἶναι ταύτην, δῆλον ὡς τρεῖς ἂν εἶεν φιλίαι γεγονυῖαι ἐν τοσούτῳ χρόνῳ, ἐν ὅσῳ πλεονάκις ἂν εἴποι τὸν ἥλιον ἐκλελοιπέναι. [p. 202]

СЕМЬДЕСЯТ ПЯТАЯ БЕСЕДА: О ПРАВЕ

ΠΕΡΙ ΝΟΜΟΥ.

Ἔστι δὲ ὁ νόμος τοῦ βίου μὲν ἡγεμών, τῶν πόλεων δὲ ἐπιστάτης κοινός, τῶν δὲ πραγμάτων κανὼν δίκαιος, πρὸς ὃν ἕκαστον ἀπευθύνειν δεῖ τὸν αὑτοῦ τρόπον: εἰ δὲ μή, σκολιὸς ἔσται καὶ πονηρός. οἱ μὲν οὖν τοῦτον φυλάττοντες ἔχονται τῆς σωτηρίας: οἱ δὲ παραβαίνοντες πρῶτον μὲν αὑτοὺς ἀπολλύουσιν, ἔπειτα καὶ τοὺς ἄλλους, παράδειγμα καὶ ζῆλον αὐτοῖς ἀνομίας καὶ βίας παρέχοντες. ὥσπερ δὲ τῶν πλεόντων οἱ τοῦ πυρσοῦ μὴ διαμαρτάνοντες, οὗτοι μάλιστα σῴζονται καὶ τοὺς λιμένας εὑρίσκουσιν, οὕτως οἱ κατὰ τὸν νόμον ζῶντες ἀσφαλέστατα πορεύονται διὰ τοῦ βίου καὶ [2] τῆς καταγωγῆς τῆς δεούσης τυγχάνουσιν. ἀνθρώπῳ μὲν οὖν ἤδη τις συμβούλῳ χρησάμενος μετενόησεν, οὐ μέντοι νόμῳ. τοσούτῳ δὲ τῶν τειχῶν ταῖς πόλεσι χρησιμώτερός ἐστιν, ὥστε ἀτείχιστοι μὲν πολλαὶ τῶν πόλεων διαμένουσι, νόμου δὲ χωρὶς οὐκ ἔστιν οὐδεμίαν οἰκεῖσθαι πόλιν. οὐ μόνον δὲ συμφέρει τοῖς θνητοῖς, ἀλλὰ καὶ τοῖς θεοῖς. ὁ γοῦν κόσμος ἀεὶ τὸν αὐτὸν νόμον ἀκίνητον φυλάττει καὶ τῶν αἰωνίων οὐδὲν ἂν παραβαίη τοῦτον. ὅθεν οἶμαι καὶ βασιλεὺς εἰκότως ἀνθρώπων καὶ θεῶν κέκληται, τὴν μὲν βίαν καταλύων, τὴν δὲ ὕβριν καθαιρῶν, τὴν δὲ ἄνοιαν σωφρονίζων, τὴν δὲ κακίαν κολάζων, ἰδίᾳ δὲ καὶ κοινῇ πάντας τοὺς δεομένους ὠφελῶν, τοῖς μὲν ἀδικουμένοις βοηθῶν, τοῖς δὲ ἀπορουμένοις περί [3] τινος μηνύων τὸ δέον. ὅταν γάρ τις συμβάντος τινὸς αὐτῷ δυσκόλου πράγματος ζητῇ τὸ συμφέρον, οὐδὲν οἶμαι δεῖ φίλους παρακαλεῖν καλεῖν οὐδὲ συγγενεῖς, ἀλλὰ ἐλθόντα παρὰ τοὺς νόμους πυνθάνεσθαι. καὶ οὐκ ἂν τὸ οἰκεῖον σκοπῶν χεῖρον ἐκείνῳ παραινέσειεν οὐδὲ ἀγνοήσας τὸ βέλτιον οὐδὲ δἰ ἀσχολίαν τινὰ ἢ τὸ μὴ φροντίζειν τοὺς σκεπτομένους παραιτήσαιτ̓ ἄν. τοὐναντίον γὰρ ἁπάντων ὁμοίως κήδεται καὶ σχολὴν ἄγει πρὸς τὰ τῶν ἄλλων πράγματα καὶ [4] οὐδὲν ἴδιον οὐδὲ ἐξαίρετόν ἐστιν αὐτῷ. καὶ μὴν τοσούτῳ γε τῆς [p. 203] παρὰ τῶν θεῶν μαντείας ὠφελιμώτερός ἐστι νόμος, ὅσῳ τοὺς μὲν χρησμοὺς ἤδη τινὲς ἠγνόησαν καὶ δοκοῦντες πράττειν κατ̓ αὐτοὺς τἀναντία ἐποίησαν, ὅθεν οἶμαι συμφοραῖς ἐχρήσαντο. παρὰ τοῦ νόμου δὲ οὐδέν ἐστι σκολιὸν οὐδὲ ἀμφίβολον, ἀλλ̓ ἁπλῶς ἅπαντα ἃ προσήκει τοῖς δεομένοις φράζει. ἄρχων δὲ ἁπάντων καὶ κύριος ὢν χωρὶς ὅπλων καὶ βίας κρατεῖ: τοὐναντίον γὰρ αὐτὸς καταλύει τὴν βίαν: ἀλλὰ μετὰ πειθοῦς καὶ βουλομένων προέστηκεν. πείσας γὰρ πρότερον καὶ δοκιμασθεὶς οὕτως γίγνεται καὶ τὴν ἰσχὺν [5] τὴν αὑτοῦ λαμβάνει. τηλικαύτην δὲ ἔχει δύναμιν ὥστε καὶ τοῖς θεοῖς οὗτός ἐστιν ὁ βοηθῶν. τοὺς γὰρ ἱεροσύλους καὶ τοὺς παραβαίνοντας τὴν πρὸς αὐτοὺς εὐσέβειαν κολάζει. καὶ μὴν αὐτόν γε οὐδὲ εἷς οἷός τέ ἐστιν ἀδικῆσαι. τῶν γὰρ παραβαινόντων τὸν νόμον [6] ἕκαστος οὐκ ἐκεῖνον, ἀλλ̓ ἑαυτὸν βλάπτει. τοσαύτης δὲ δικαιοσύνης καὶ φιλανθρωπίας μεστός ἐστιν, ὥστε καὶ τοῖς ἀτυχοῦσι χρησιμώτερος καθέστηκε τῶν γένει προσηκόντων καὶ τοῖς ἀδικουμένοις ἰσχυρότερος τῆς αὐτῶν ἐκείνων ῥώμης καὶ πατράσιν υἱέων εὐνούστερος καὶ παισὶ γονέων καὶ ἀδελφοῖς ἀδελφῶν. πολλοὶ γοῦν ὑπὸ τῶν φιλτάτων ἀδικούμενοι πρὸς τοῦτον καταφεύγουσιν. ἔτι δὲ καὶ μηδὲν ὑπὸ μηδενὸς εὖ πεπονθὼς ὁ νόμος πᾶσιν ὧν ἂν εὐεργετήσωσιν ἑτέρους ἐκτίνει τὰς χάριτας, καὶ γονεῦσι παρὰ παίδων τὰς ὁμοίας κομιζόμενος καὶ τοῖς ἰδίᾳ τινῶν εὐεργέταις παρὰ τῶν εὖ παθόντων καὶ τοῖς κοινῇ φιλοτιμουμένοις παρὰ τῆς πόλεως. [7] κάλλιστα δὲ τὰ ἆθλα τῶν εὐεργεσιῶν πεποίηκε, στεφάνους καὶ κηρύγματα καὶ προεδρίας ἐξευρών: ἃ τοῖς μὲν παρέχουσιν οὐδεμίαν φέρει δαπάνην, τοῖς δὲ τυγχάνουσι τοῦ παντὸς ἄξια καθέστηκεν. ὅ,τι δ̓ ἂν ἐθέλῃ τῶν εὐτελεστάτων, εὐθὺς τοῦτο μέγα καὶ τίμιον ἐποίησεν. οὗτός ἐστιν ὁ τὸν κότινον οὕτως μέγα καὶ τηλικαύτης ἄξιον σπουδῆς ἀποδείξας καὶ τὰ σέλινα καὶ τὴν πίτυν καὶ τὸν τοῦ θαλλοῦ στέφανον: οὗτος ὁ τὰ τρία ῥήματα, οἷς ἕκαστος [p. 204] κηρύττεται τῶν ἀγαθῶν, πολλοῖς ἀποφήνας τοῦ ζῆν τιμιώτερα. [8] οὗτός ἐστιν ὁ τὰς πανηγύρεις συνάγων, ὁ τοὺς θεοὺς τιμῶν, ὁ τὴν ἀρετὴν αὔξων: οὗτος ὁ τὴν θάλατταν καθαίρων, ὁ τὴν γῆν ἥμερον ποιῶν, ὁ τοῦ Διὸς θετὸς υἱός, ὁ τὴν ἀήττητον καὶ ἀνυπέρβλητον ἰσχὺν ἔχων: τοσοῦτον ἁπάντων σωφροσύνῃ καὶ πίστει διαφέρων, ὥστε καὶ γυναικῶν κοινωνίαν καὶ παρθένων ὥραν καὶ παίδων ἀκμὴν τούτῳ πάντες πεπιστεύκαμεν. ἔτι δὲ καὶ παρθένου τῆς [9] Δίκης οὔσης μόνος αὐτῇ διὰ σωφροσύνην σύνεστιν. οὗτος ἐπίκουρος γήρως, διδάσκαλος νεότητος, πενίας συνεργός, φύλαξ πλούτου, τῇ μὲν εἰρήνῃ σύμμαχος, τῷ δὲ πολέμῳ ἐναντίος. οὐ μὴν ἀλλὰ καὶ ἐν αὐτῷ τούτῳ πλεῖστον ἰσχύει. τὸν γοῦν παρὰ τῶν ἐχθίστων κήρυκα πεμπόμενον οὗτός ἐστιν ὁ σῴζων καὶ διαφυλάττων, παντὸς θώρακος καὶ πάσης ἀσπίδος ἰσχυρότερον αὐτῷ δοὺς ὅπλον τὸ κηρύκειον: ἔστι δὲ τοῦ νόμου σύμβολον. διὰ τοῦτον τοὺς ἀποθανόντας οὐδεὶς ἔτι κρίνει πολεμίους οὐδὲ τὴν ἔχθραν καὶ τὴν ὕβριν εἰς τὰ σώματα αὐτῶν ἐπιδείκνυνται. [10] τοσούτῳ δὲ ταῖς πόλεσι χρησιμώτερός ἐστιν ἤπερ τὰ πηδάλια ταῖς ναυσίν, ὥστε ἡ μὲν ἀποβαλοῦσα τοὺς οἴακας ναῦς οὐκ ἂν ἀπόλοιτο μὴ χειμῶνος καταλαβόντος, πόλιν δ̓ οὐκ ἔνι σωθῆναι τοῦ νόμου λυθέντος, οὐδ̓ ἂν μηδὲν ἔξωθεν συμβαίνῃ δεινόν. ὥσπερ δὲ ὑπὸ τῆς ἐν αὐτῷ διανοίας διοικεῖται καὶ σῴζεται τῶν ἀνθρώπων ἕκαστος, ἡ δὲ ταύτης διαφθορὰ μανίαν καὶ παρακοπὴν φέρει, παραπλησίως, ἄν τις ἀνέλῃ τὸν νόμον ἐκ τοῦ βίου, καθάπερ οἶμαι τὸν νοῦν ἀπολωλεκὼς εἰς παντελῆ μανίαν καὶ ταραχὴν περιστήσεται. [p. 205]

СЕМЬДЕСЯТ ШЕСТАЯ БЕСЕДА: ОБ ОБЫЧАЕ

ΠΕΡΙ ΕΘΟΥΣ.

Ἔστι δὲ τὸ ἔθος γνώμη μὲν τῶν χρωμένων κοινή, νόμος δὲ ἄγραφος ἔθνους ἢ πόλεως, δίκαιον δὲ ἑκούσιον, κατὰ ταὐτὰ πᾶσιν ἀρέσκον, εὕρημα δὲ ἀνθρώπων οὐδενός, ἀλλὰ βίου καὶ χρόνου. τῶν μὲν οὖν ἄλλων νόμων ἕκαστος ἅπαξ δοκιμασθεὶς ἔλαβε τὴν ἰσχύν: τὸ δὲ ἔθος ἀεὶ δοκιμάζεται. καὶ νόμος μὲν οὐδεὶς ῥᾳδίως ὑπὸ πάντων ἐγκριθήσεται: ταῖς γὰρ τῶν πλειόνων δόξαις κυροῦται: ἔθος δὲ οὐκ ἐνῆν γενέσθαι μὴ προσδεχθὲν ὑπὸ πάντων. κἀκεῖνος ἀπειλῶν καὶ βιαζόμενος μένει κύριος, ὑπὸ δὲ τῶν ἐθῶν πειθόμενοι [2] καὶ καλὰ καὶ συμφέροντα κρίνομεν αὐτά. διό μοι δοκεῖ τις ἂν προσεικάσαι τὸν μὲν ἔγγραφον νόμον τῇ δυνάμει τῆς τυραννίδος: φόβῳ γὰρ ἕκαστον καὶ μετὰ προστάγματος διαπράττεται: τὸ δὲ ἔθος μᾶλλον τῇ φιλανθρωπίᾳ τῆς βασιλείας. βουλόμενοι γὰρ αὐτῷ πάντες καὶ δίχα ἀνάγκης ἕπονται. καὶ νόμους μὲν ἴσμεν πολλοὺς ἀνῃρημένους ὑπὸ τῶν θέντων αὐτούς, ὡς πονηρούς: ἔθος δὲ οὐκ ἂν οὐδεὶς ῥᾳδίως δείξειε λελυμένον. καὶ μὴν τῷ παντὶ ῥᾷόν ἐστιν ἀνελεῖν ὅ,τι βούλει τῶν ἐγγράφων ἢ τῶν ἐθῶν. τὰ [3] μὲν γὰρ ἂν ἀπαλείψῃς ἅπαξ, ἡμέρᾳ μιᾷ λέλυται: συνήθειαν δὲ πόλεως οὐκ ἔστιν ἐν πάνυ πολλῷ καταλῦσαι χρόνῳ. κἀκεῖνοι μὲν ἐν σανίσιν ἢ στήλαις φυλάττονται: τῶν δὲ ἕκαστον ἐν ταῖς ἡμετέραις ψυχαῖς. ἀσφαλεστέρα δὲ καὶ κρείττων ἡ τοιαύτη φυλακή. καὶ μὴν ὁ μὲν ἔγγραφος νόμος αὐστηρός ἐστι καὶ ἀπηνής, ἔθους δὲ οὐδὲν ἥδιον. ἔπειτα τοὺς νόμους παῤ ἄλλων πυνθανόμεθα, [4] τὰ δὲ ἔθη πάντες ἐπιστάμεθα. κἀκείνων μέν εἰσιν οὐ σαφῶς ἔνιοι γεγραμμένοι καὶ διαστρέφονται πολλάκις ὑπὸ τῆς τῶν ῥητόρων δυνάμεως: [p. 206] τῶν δὲ ἐθῶν οὐδὲν ἀμφίβολον οὐδὲ σκολιόν, οὐδ̓ ἂν περιγένοιτ̓ αὐτῶν λόγος. κἀκείνων μὲν ἀεὶ δεῖ μνημονεύειν, εἰ μέλλοιμεν αὐτοῖς ἐμμένειν: τοῦ δὲ ἔθους οὐκ ἔστιν οὐδὲ βουλομένους ἐπιλαθέσθαι: τοιαύτην γὰρ ἔχει φύσιν ὥστε ἀεὶ ὑπομιμνήσκειν αὑτοῦ. καθόλου δὲ τοὺς μὲν νόμους φαίη τις ἂν ποιεῖν δούλων πολιτείαν, τὰ δὲ ἔθη τοὐναντίον ἐλευθέρων. ἐκεῖνοι μὲν γὰρ ποιοῦσιν εἰς τὰ σώματα κολάσεις: παραβαινομένου δὲ ἔθους τὴν ζημίαν εἶναι συμβέβηκεν αἰσχύνην. ὥστε ἐκεῖνος μὲν φαύλων, οὗτος δὲ ἀγαθῶν ἐστι νόμος. εἰ γὰρ ἅπαντες ἦσαν ἀγαθοί, δῆλον ὅτι τῶν ἐγγράφων ἡμῖν οὐδὲν ἂν ἔδει νόμων. ἔτι δὲ τῶν μὲν νόμων εἰσὶν οἱ βασιλεῖς ἐπάνω καὶ πολλὰ πράττουσι παῤ αὐτούς, [5] τοῖς δὲ ἔθεσι κἀκεῖνοι κατακολουθοῦσιν. καὶ τῶν μὲν ἐγγράφων οὐδὲν ἐν τοῖς πολέμοις ἰσχύει, τὰ δὲ ἔθη φυλάττεται παρὰ πᾶσι, κἄν εἰς ἐσχάτην ἔχθραν προέλθωσιν. τὸ γοῦν μὴ κωλύειν τοὺς νεκροὺς θάπτειν οὐδαμῇ γέγραπται: πῶς γὰρ ἂν ὑπήκουον οἱ κρατοῦντες τοῖς τῶν ἡττωμένων ἐπιτάγμασιν; ἀλλ̓ ἔθος ἐστὶ τὸ ποιοῦν τῆς φιλανθρωπίας ταύτης τοὺς κατοιχομένους τυγχάνειν. ὁμοίως τὸ τῶν κηρύκων ἀπέχεσθαι καὶ μόνοις τούτοις πολλὴν ἀσφάλειαν εἶναι βαδίζουσιν. τῶν μὲν οὖν νόμον παραβαινόντων οὐδεὶς ἂν ἐπιδείξειεν οὐδένα οἶμαι φανερῶς ὑπὸ τῶν θεῶν κεκολασμένον: Λακεδαιμόνιοι δ̓ ἐπεὶ παρέβησαν τὸ κηρύκων ἔθος, τοὺς παρὰ βασιλέως ἐλθόντας ἀνελόντες, ἐκολάσθησαν ὑπ̓ αὐτοῦ τοῦ δαιμονίου.

СЕМЬДЕСЯТ СЕДЬМАЯ/ВОСЬМАЯ БЕСЕДА: О ЗАВИСТИ

ΠΕΡΙ ΦΘΟΝΟΥ.

Δ. Ἆρα διὰ ταῦτα καὶ τὰ τοιαῦτα ἐνομίσθη σοφὸς ἐν τοῖς Ἕλλησιν Ἡσίοδος καὶ οὐδαμῶς ἀνάξιος ἐκείνης τῆς δόξης, ὡς οὐκ ἀνθρωπίνῃ τέχνῃ τὰ ποιήματα ποιῶν τε καὶ ᾄδων, ἀλλὰ ταῖς [p. 207] Μούσαις ἐντυχὼν καὶ μαθητὴς αὐτῶν ἐκείνων γενόμενος; ὅθεν ἐξ ἀνάγκης ὅ,τι ἐπῄει αὐτῷ πάντα μουσικά τε καὶ σοφὰ ἐφθέγγετο καὶ οὐδὲν μάταιον, ὧν δῆλον ὅτι καὶ τοῦτο τὸ ἔπος ἐστίν. — Τὸ ποῖον; Δ. καὶ κεραμεὺς κεραμεῖ κοτέει καὶ τέκτονι τέκτων. [2] — Πολλὰ μὲν καὶ ἄλλα φανήσεται τῶν Ἡσιόδου πεποιημένα καλῶς περί τε ἀνθρώπων καὶ θεῶν σχεδόν τι καὶ περὶ μειζόνων πραγμάτων ἢ ὁποῖα τὰ λεχθέντα νῦν: ἀτὰρ οὖν καὶ ταῦτα ἀπεφήνατο μάλ̓ ἀληθῶς τε καὶ ἐμπείρως τῆς ἀνθρωπίνης φύσεως. — Δ. Βούλει οὖν ἐπιμελέστερον σκοπῶμεν αὐτά; — Καὶ πῶς ἡμᾶς ἀνέξονται τοσοῦτος ὄχλος περὶ τοιούτων διαλεγομένους; — Δ. Τί δέ; οὐ σοφὰ καὶ περὶ σοφῶν ἥκουσιν ἀκουσόμενοι; — Φαῖεν ἄν, ὥς μοι δοκοῦσιν. — Δ. Ἀλλὰ μὴ τὸν Ἡσίοδον φαῦλον ἡγοῦνται καὶ ὀλίγου ἄξιον; — Οὐδαμῶς. — Δ. Ἀλλὰ περὶ φθόνου καὶ ζηλοτυπίας καὶ τίνες εἰσὶν οἱ πρὸς ἀλλήλους οὕτως ἔχοντες καὶ ἐπὶ τίσιν οὐ χρήσιμον αὐτοῖς ἀκροᾶσθαι; — Πάντων μὲν οὖν χρησιμώτατον. — [3] Δ. Οὐκοῦν χρὴ ἤδη καὶ ἀποπειρᾶσθαι τῶν ἀνδρῶν. φέρε δή, δἰ ἄλλο τί φησι τούτους Ἡσίοδος εἶναι φθονεροὺς καὶ δυσκόλως ἀλλήλοις ἔχειν ἢ διότι ἧττον ἂν ἐργάζοιτο τῆς αὐτοῦ τέχνης ἐκ τοῦ πράγματος ἕκαστος, ὅτου ἂν τύχῃ πράττων, πολλῶν ὄντων ὁμοίων; — Διὰ τί γὰρ ἄλλο; — Δ. Πότερον οὖν κεραμεῖ μὲν λυσιτελεῖ μηδένα ἄλλον εἶναι κεραμέα ἐν τῇ αὐτῇ πόλει τε καὶ κώμῃ, μαγείρῳ δὲ τοῦτο οὐ λυσιτελές, ὅπως ἐξῇ αὐτῷ ἀποδίδοσθαι ὁποἶ ἂν ἔχῃ τὰ κρέα τοῖς δεομένοις, ἂν καὶ πάνυ λεπτὸν ἱερεῖον ἢ πρεσβύτερον [4] τύχῃ πριάμενος; — Δῆλον ὅτι καὶ μαγείρῳ. — Δ. Τί δέ; βαφεῖ τὴν βαφικὴν ἐργάζεσθαι τέχνην οὐ μόνῳ αὐτῷ ἄμεινον ἢ μεθ̓ ἑτέρων ἀντιτέχνων, ἵνα ὁποιαοῦν ἀποδιδῶται τὰ βάμματα [p. 208] ταῖς γυναιξίν; ἀγαπήσουσι γὰρ ὠνούμεναι κἂν ὀλίγῳ βελτίω ἢ ὁποῖα εἰώθασιν αὐταὶ βάπτειν ἐν τοῖς ἀγροῖς ὡς ἔτυχε, καὶ οὐ ζητήσουσι δευσοποιὰ καὶ ἁλουργῆ. — Πῶς γὰρ ζητήσουσι; — Δ. Φέρε, πορνοβοσκῷ δὲ οὐ κερδαλεώτερόν τε καὶ ἄμεινον πρὸς τὴν ἐμπολὴν μόνον ἔχειν τοῦτο τὸ ὄνειδος καὶ μόνον αὐτὸν ἀκούειν κακῶς ἢ σὺν ἑτέροις, ὁμοίως μὲν ἐν πόλει τρέφοντα καὶ ἀσκοῦντα τοιοῦτον θρέμμα, ὁμοίως δὲ εἰς Πυλαίαν καὶ τὰς ἄλλας πανηγύρεις πορευόμενον καὶ περιάγοντα; — Καὶ πάνυ μοι δοκεῖ πορνοβοσκὸς εὔξασθαι ἂν ἀνδρῶν ὁμοτέχνων πολλὴν ἐρημίαν. — Δ. [5] Ἆῤ οὖν καὶ περὶ πάντων ἁπλῶς οὕτως ὑπελάμβανε τῶν τὰς αὐτὰς ἐργασίας ἐργαζομένων, ὡς βλαβεροὺς ὄντας ἀλλήλοις καὶ ἐμποδὼν πρὸς τὸν βίον; — Περὶ πάντων, ὡς τὸ εἰκός. — Δ. Ἀλλ̓ οὐκ ἔπρεπεν οἶμαι καθ̓ ἕκαστον ἐπεξιέναι. καὶ γὰρ ἐπ̓ ἄλλοις ἔθος ἐστὶν αὐτῷ περὶ ὅλου τοῦ πράγματος φράζειν ἐφ̓ ἑνὸς ἢ δυοῖν: οἷον ὅταν φῇ μηδ̓ ἂν βοῦν ἀπολέσθαι τινὶ ἄνευ τῆς τοῦ γείτονος πονηρίας, οὐ δήπου φησὶν ὅτι βοῦν μὲν ἀπολέσαι ἂν γείτων πονηρὸς ἢ ἄλλῳ συγγνοίη, πρόβατον δὲ οὔκ, ἂν ἀπόλοιτο, ἐὰν δύνηται λαθεῖν, οὐδὲ αἶγα τῶν καλῶν, τῶν πολὺ ἀμελγομένων καὶ διδυμοτοκουσῶν: ἀλλὰ δῆλον ὅτι ὡς πρὸς συνιέντας λέγει τοὺς ἐντυγχάνοντας [6] τοῖς ποιήμασιν. οὐκοῦν περὶ πάντων αὐτὸν ἑνὶ λόγῳ φῶμεν ἐν βραχεῖ λέγειν οὕτως τῶν ὁμοτέχνων, ὡς οὔτε φιλούντων αὑτοὺς οὔτε λυσιτελούντων ἀλλήλοις; — Πάνυ μὲν οὖν. — Δ. Φέρε δὴ πρὸς θεῶν, ἡ ναυτικὴ τέχνη ἐστίν, ἢ ἧττόν τι τῆς κεραμευτικῆς [p. 209] ἢ τῆς μαγειρικῆς τυγχάνοι ἂν τοῦδε τοῦ ὀνόματος; — Οὐχ ἧττον ἴσως. — Δ. Ἆῤ οὖν ἐν νηὶ μεγάλῃ πολλὰ ἱστία ἐχούσῃ καὶ φόρτον πολὺν καὶ ἀνθρώπων ἐπιβατῶν ὅμιλον εἷς ναύτης καλῶς πράττοι ἄν, καὶ συμφέροι αὐτῷ μηδένα ἄλλον ἐν τῇ νηὶ πλεῖν μήτε μᾶλλον αὐτοῦ μήτε ἔλαττον ἐπιστάμενον τὰ ναυτικά: ἂν δὲ πολλοὶ ὦσιν, ἀσύμφοροι ἀλλήλοις ἔσονται καὶ πρὸς βλάβης, καὶ διὰ τοῦτο ἐν νηὶ μισοῦσιν ἀλλήλους οἱ πλείονες ναῦται; — Τοῦτο μὲν ἕτερον [7] τὸ τῶν ναυτῶν. ἀλλὰ κυβερνήτης γε οἶμαι κυβερνήτην οὐκ ἂν ἥδοιτο ὁρῶν συμπλέοντα αὑτῷ. — Δ. Πότερον ὅταν χειμὼν ἰσχυρὸς ᾖ καὶ μὴ κατισχύῃ τοῖν πηδαλίοιν ἑκατέρου διὰ γῆρας ἢ διὰ βίαν τῆς θαλάττης, οὐδὲ τότε φιλεῖ κυβερνήτην ἄλλον οὐδ̓ εὔχεται φαίνεσθαι τὸν διαδεξόμενον, οὐδ̓ ὅταν κατακοιμηθῆναι δέηται, πολλὰς ἐφεξῆς ἀγρυπνῶν νύκτας καὶ ἡμέρας, ἀλλὰ καὶ τότε ὁμοίως μισεῖ καὶ ζημίαν αὑτοῦ νενόμικεν, εἰ κυβερνήτης ἐν τῇ νηὶ ἕτερός ἐστιν; — Οὐκ ἂν ἴσως τότε μισοῖ: πῶς γὰρ; ἀλλ̓ ἡμεῖς οὐ περὶ ναυτιλίας [8] οὐδὲ περὶ τῶν ἐν θαλάττῃ λέγομεν. — Δ. Εἶεν: οὐκοῦν ὅ γε ἰατρὸς ἐπὶ γῆς ἰᾶται καὶ τέχνην οὐδὲν ἐλάττονα ἔχει τῶν τεκτόνων. — Τί οὖν δὴ τοῦτο; — Δ. Ἆρά γε δοκεῖ σοι βούλεσθαι μόνος ἂν εἶναι τὴν τέχνην ἐπιστάμενος ἐν πόλει τηλικαύτῃ τὸ μέγεθος, καὶ ταῦτα πολλῶν νοσούντων; — Τί δὲ κωλύει βούλεσθαι μόνον εἶναι; τοῖς μὲν γὰρ ἄλλοις ἴσως χεῖρον οὐ δυναμένοις ὑφ̓ ἑνὸς ἰατρεύεσθαι: τὸ δέ γε ἐκείνου τιμιώτερον οὕτως. οὐδὲ γὰρ εἰπεῖν ἔστιν ἡλίκων ἂν καὶ ὅσων μισθῶν τυγχάνοι μόνος ἐν τοσούτοις νοσοῦσιν ἱκανὸς ὢν ἰᾶσθαι. — Δ. Ἀλλ̓ οὐ μαινόμενον [9] ἰατρὸν λέγω σοι. — Τί δέ; μαινομένου σοι δοκεῖ τὸ ἐπιθυμεῖν σφόδρα τιμᾶσθαι καὶ πολλὰ χρήματα λαμβάνειν; — Δ. Ὅταν γε αὐτὸς ὑπὸ ληθάργου ἐχόμενος ἢ φρενίτιδι περιπεσὼν χαίρῃ, ὅτι οὐδένα ἔχει τὸν ἰασόμενον οὐδὲ τὸν δώσοντα μανδραγόραν πιεῖν ἢ [p. 210] ἄλλο φάρμακον ὑγιεινόν, ἵνα δὴ μόνος ἔχῃ τοὺς ἐν τῇ πόλει μισθούς τε καὶ τιμάς. εἰ δὲ δὴ σὺν αὐτῷ καὶ τὰ παιδία νοσοῖ καὶ ἡ γυνὴ καὶ οἱ φίλοι πάντες ἐπισφαλῶς, ἆρα καὶ τότε εὔχοιτ̓ ἂν μηθένα ἄλλον ἰατρὸν εὑρεθῆναι τὸν βοηθήσοντα: ἐὰν δὲ φανῇ τις, κατὰ τὸν Ἡσίοδον κοτέειν μέλλει καὶ ἐχθρὸν ἡγεῖσθαι τὸν αὑτοῦ σωτῆρα [10] καὶ τῶν φιλτάτων; φέρε, ἐὰν δὲ συμβῇ πρᾶγμα τοιοῦτον ὁποῖόν ποτε συνέτυχε περὶ τοὺς Αἰγυπτίους ἰατρούς: ἐκεῖνοι γὰρ ἰώμενοι Δαρεῖον τὸν Πέρσην, ὡς ἔτυχεν αὐτῷ πεσόντι ἀπὸ τοῦ ἵππου μεταχωρήσας ὁ ἀστράγαλος, οὐχ οἷοί τε ἦσαν ἰᾶσθαι κατὰ τὴν αὑτῶν τέχνην, ἀλλ̓ εἰς ἀγρυπνίας τε καὶ ἀλγηδόνας δεινὰς ἐνέβαλον αὐτόν, ἕλκοντες καὶ βιαζόμενοι τὸ ἄρθρον. τούτους μὲν οὖν ἐκέλευσε φυλάττειν, ὅπως ἀποθάνοιεν στρεβλωθέντες. πυθόμενος δ̓ ἐν τοῖς αἰχμαλώτοις εἶναί τινα Ἕλληνα ἐπιχειροῦντα ἰᾶσθαι, καλέσας [11] αὐτὸν ὑπὸ ἀμηχανίας ἐκέλευσεν, εἴ τι ἔχοι, βοηθεῖν. ἦν δὲ ἄρα Δημοκήδης ὁ Κροτωνιάτης, ὅσπερ ἄριστος ἐδόκει τῶν τότε ἐν τοῖς Ἕλλησιν ἰατρῶν: ὃς καὶ παραχρῆμα μὲν καθυπνῶσαι αὐτὸν ἐποίησεν, εἶτα καταπλάττων καὶ καταιονῶν καὶ τἄλλα ἐπιμεληθεὶς ὀλίγων ἡμερῶν ὑγιῆ ἀπέδειξεν. κελεύσαντος δὲ Δαρείου λαβεῖν ὅ,τι βούλεται, τοὺς ἰατροὺς παρῃτήσατο ἀφεῖναι αὐτόν. καὶ μέντοι ἀφείθησαν, ἐκείνου δεηθέντος. πότερον οὖν τότε ἐφθόνουν τῷ Δημοκήδει καὶ ἐχθρὸν ἡγοῦντο, ᾗ φησιν Ἡσίοδος ἐπὶ τῶν κεραμέων ἢ τεκτόνων, λυσιτελεῖν νομίζοντες αὑτοῖς, εἰ μηδεὶς ἄλλος ἰατρὸς ἐφάνη βασιλέα ἰασάμενος, ἢ σφόδρα ἠγάπων καὶ χάριν ᾔδεσαν; [12] — Εἰκὸς μὲν ἦν χάριν εἰδέναι. — Δ. Καὶ μὴν θωρακοποιοί εἰσιν ἐν ταῖς πόλεσι καὶ κρανοποιοὶ καὶ τειχοποιοὶ καὶ δορυξόοι καὶ ἕτεροι πλείους: εἰ οὖν τούτοις λυσιτελεῖ ἕνα ἕκαστον ἐν ἑκάστῃ τῶν πόλεων εἶναι τῆς τέχνης δημιουργὸν μᾶλλον ἢ τοὺς ἱκανούς, ἡδέως ἔγωγ̓ ἂν πυθοίμην. δῆλον γὰρ ὡς πολεμίων ἐπιόντων, καὶ μήτε τῶν τειχῶν ἑστηκότων μήτε ὡπλισμένων ἁπάντων, ἀναγκάζοιντ̓ [p. 211] [13] ἂν ἄνοπλοι καὶ ἀτείχιστοι διακινδυνεύειν. ὥστε ἁλούσης τῆς πόλεως οὐκ ἂν ἴσως οὗτοί γε ἀποθάνοιεν, ληφθέντες δὲ καὶ δεθέντες προῖκα ἂν ἐργάζοιντο τοῖς πολεμίοις πρὸς ἀνάγκην, ἀνθ̓ ὧν πρότερον θρυπτόμενοι πολλῆς τιμῆς ἀπεδίδοντο τούς τε θώρακας καὶ τὰ κράνη καὶ τὰ δόρατα, καὶ γνοῖεν ἂν ὅτι οὐκ ὀρθῶς οὐδ̓ ἐπ̓ ἀγαθῷ ἐφθόνει καὶ ἐμήνιε διὰ τὴν τέχνην οὔτε χαλκεὺς χαλκεῖ οὔτε τέκτονι τέκτων, οὐδὲ λῷόν τε καὶ ἄμεινον ἦν αὐτῷ [14] μόνῳ ἢ σὺν ὀλίγοις εἶναι τῆς τέχνης ἐργάτην. ἀλλὰ δὴ τοῖς μὲν ἄλλοις σχεδὸν οὐκ ἀεὶ βέλτιον, ὅ φησι βούλεσθαι αὐτοὺς Ἡσίοδος, μόνοις δὲ τοῖς κεραμεῦσι καὶ μαγείροις τε καὶ βαφεῦσι καὶ πορνοβοσκοῖς. οὐκοῦν ἡ ζηλοτυπία καὶ ὁ φθόνος καὶ τὸ μηδένα ἄλλον ἐθέλειν πράττειν τὸ αὐτὸ ἔργον μαγειρικόν τε καὶ βαφικὸν καὶ κεραμευτικὸν καὶ ἔτι μᾶλλον πορνοβοσκοῖς προσῆκον ἤπερ ἰατροῖς τε καὶ κυβερνήταις ἢ ἄλλο τι σπουδαιότερον πράττουσιν. εἶεν: ἀλλ̓ εἰ κυβερνήταις τε καὶ ἰατροῖς καὶ οἷς νῦν δὴ ἐλέγομεν οὐ βέλτιον ἐν σπάνει τῶν ὁμοτέχνων ζῆν, ἦπου τοῖς γε φρονίμοις καὶ σοφοῖς ἀνδράσι λῷόν τε καὶ ἄμεινον ὁρᾶσθαι μόνοις; — Οὐδαμῶς. [15] — Δ. Ὅτι πρὸς τῷ μεγαλόφρων τε εἶναι καὶ ἄλυπος ὁ νοῦν ἔχων καὶ φιλάνθρωπος καὶ τὴν ἀρετὴν ἐπίστασθαι συμφέρουσαν αὐτῷ τήν τε αὑτοῦ καὶ τὴν τῶν πέλας καὶ μηδέποτε ἂν ὑπὲρ τούτων μηδένα μηδὲ τῶν φαυλοτέρων ἄλλον ἄλλῳ φθονεῖν, ἃ κοινὰ ὑπάρχει πᾶσιν ἀγαθά: πρὸς τούτοις πᾶσιν οὐδὲ τῶν ἄλλων, ἐφ̓ οἷς ὅ τε φθόνος γίγνεται καὶ τὸ βασκαίνειν ἀλλήλοις τοὺς πολλοὺς, οὔτε θαυμάζει τὸ παράπαν οὐδὲν οὔτε ἄξιον σπουδῆς νενόμικεν, οἷον [p. 212] [16] δὴ χθὲς περὶ πλούτου ἐλέγομεν. ὥστε οὐδ̓ ἂν φθονήσειεν οὐδενὶ χρυσοῦ ἢ ἀργύρου ἢ βοσκημάτων ἢ οἰκίας ἢ ἄλλου τῶν τοιούτων, ὑπὲρ ὧν ἐλέγομεν: ὥς φησιν ἕτερος ποιητής, οὐχ αὑτοῦ γνώμην ἀποφαινόμενος, ἀλλὰ τὴν τῶν ἀνθρώπων ἐξηγούμενος δόξαν: οἷσίν τ̓ εὖ ζώουσι καὶ ἀφνειοὶ καλέονται: ὡς μόνον καλουμένων αὐτῶν ἀφνειῶν, ἀλλ̓ οὐκ ὄντων κατ̓ ἀλήθειαν. [17] εἶεν: οὐκοῦν χρημάτων μὲν κρείττων ὁ γενναῖος καὶ τέλειος ἀνὴρ ἡμῖν δοκεῖ: περὶ δὲ δόξης τυχὸν ἐρίζοι ἂν καὶ φθονοῖ, οὓς ἂν τιμωμένους μᾶλλον παρὰ τῷ πλήθει βλέπῃ καὶ μειζόνων ἐπαίνων τυγχάνοντας; ἢ οὐκ ἀγνοεῖν φήσομεν ὡς ἔστιν ἡ δόξα ὁ παρὰ τῶν πολλῶν ἔπαινος: εἰ δὲ τῶν πολλῶν, δῆλον ὅτι τῶν οὐκ εἰδότων; [18] — Οὐδαμῶς τοῦτό γε εἰκὸς αὐτὸν ἀγνοεῖν. — Δ. Φέρε οὐκ οὖν δοκεῖ σοι ἀγαθὸς αὐλητὴς ἥδεσθαι ἐπὶ τῇ τέχνῃ καὶ μέγα φρονεῖν ὑπὸ ἀμούσων καὶ ἀτέχνων ἐπαινούμενος, κἂν εἰ περιστάντες αὐτὸν παῖδες συφορβοὶ καὶ ποιμένες θαυμάζοιεν καὶ κροτοῖεν, ἐπαίρεσθαι ἐπ̓ αὐτῷ τούτῳ καὶ τοῦ παντὸς ἄξιον ἡγεῖσθαι τὸν παῤ ἐκείνων ἔπαινον; ἀλλὰ μὴν ἐδήλωσεν ὁ Θηβαῖος αὐλητὴς οὐδὲ τῷ θεάτρῳ πάνυ προσέχων τὸν νοῦν οὐδὲ τοῖς κριταῖς ἀπείροις οὖσιν αὐλήσεως, καὶ ταῦτα περὶ ἄθλου καὶ νίκης ἀγωνιζόμενος: ἀλλ̓ ὅμως οὐδὲ μικρὸν ἐκβῆναι τοῦ ῥυθμοῦ τοῦ πρέποντος ἐτόλμησεν, [19] αὑτῷ δὲ καὶ ταῖς Μούσαις αὐλεῖν ἔφη. τί οὖν; οἴει τὸν Ὀρφέα, τὸν τῆς Μούσης υἱόν, εἰ ἀληθὴς ὁ κατ̓ αὐτὸν μῦθος, μᾶλλον ἂν χαίρειν τῶν ὀρνίθων καταπετομένων πρὸς αὐτὸν ᾄδοντα καὶ τῶν θηρίων κηλουμένων ὑπὸ τῆς φωνῆς καὶ παρεστηκότων πρᾴως καὶ ἀθορύβως, ὁπότε ἄρξαιτο μελῳδεῖν, ἔτι δὲ τῶν δένδρων προσιόντων ἅμα τῷ καρπῷ τε καὶ ἄνθει, καὶ τῶν λίθων κινουμένων καὶ ξυνιόντων, ὥστε μεγάλα ἕρματα ἀθροίζεσθαι λίθων πλησίον αὐτοῦ, μᾶλλον ἐπὶ τούτοις γιγνομένοις ὁρῶντα τέρπεσθαι καὶ μεγαλαυχεῖσθαι, νομίζοντα τῆς μουσικῆς ἥκειν ἐπ̓ ἄκρον, ἢ εἴπερ ἡ μήτηρ αὐτὸν ἡ Καλλιόπη κιθαρίζοντα ἐπῄνεσέ τε καὶ εἶπε καταψήσασα ἅμα τὴν κεφαλήν, ὡς ἱκανῶς ἔχοι μουσικῆς καὶ σοφώτατος εἴη [20] τὰ τῆς τέχνης; ἐγὼ μὲν γὰρ οἶμαι μᾶλλον ὑπὸ Φιλάμμωνος αὐτὸν ἐθέλειν ἐπαινεθῆναι περὶ μουσικὴν ἢ εἴ τις ἦν τῶν τότε ἔμπειρος κιθαρῳδίας ἢ ξυμπάντων ἁπλῶς τῶν θηρίων τε καὶ ὀρνέων: ἀλλ̓ [p. 213] οὐδὲ τῶν κύκνων ἐπιβοώντων καὶ συμφθεγγομένων φροντίσαι ἂν οὐδέν, ὅτι οὐκ εἶχον τέχνην οὐδὲ ἐπιστήμην περὶ τὸ μελῳδεῖν. εἶεν τί δέ; ὑγιείας μάρτυρα καὶ ἐπαινέτην βούλοιτ̓ ἂν ὁ νοῦν ἔχων ἀνὴρ ἕνα λαβεῖν, ὅστις ἰατρικὸς καὶ περὶ σώματος θεραπείας ἔμπειρος, ἢ πολλὰς μυριάδας ἀνθρώπων οὐδὲν ἐπαϊόντων, οἵ, ἂν οὕτω τύχῃ, πεπρημένον ὁρῶντες αὐτὸν ὑπὸ νόσου καὶ οἰδοῦντα καὶ ὕπουλον, μακαρίζοιεν ὡς Πουλυδάμαντα τὸν Θετταλὸν καὶ [21] Γλαῦκον τὸν Καρύστιον ἡγούμενοι διαφέρειν εὐεξίᾳ; ἀλλὰ εἰς μὲν αὔλησιν καὶ κιθαρῳδίαν καὶ τὸ περιεῖναι παλαίοντα ἢ πυκτεύοντα τῶν ἄλλων ἁπάντων οὐδαμῶς ὁ τῶν ἐπισταμένων ἔπαινος ἥδιστος τοῖς εἰδόσι καὶ πλείστης σπουδῆς ἄξιος: εἰς δὲ φρόνησιν καὶ δικαιοσύνην καὶ ξύμπασαν ἀρετὴν ἱκανὸς εὐφρᾶναι τὸν νοῦν ἔχοντα καὶ ἀποπληρῶσαι τὴν διάνοιαν ὁ τῶν ἠλιθίων καὶ τῶν ἐπιτυχόντων; [22] — Οὐδαμῶς. — Δ. Καὶ πότερον οἴει τὸν ἔμπειρον τῆς τεκτονικῆς τέχνης, εὐθύ τι ἐργάσασθαι βουλόμενον, ἑνὶ προσαρμόσαντα κανόνι καὶ μιᾷ στάθμῃ σταθμησάμενον ἥδιον ἔχειν καὶ πεποιθέναι περὶ τῆς ὀρθότητος μᾶλλον ἢ πολλοῖς τε καὶ ἀνωμάλοις ξύλοις ἀπευθύνοντα καὶ καταμετροῦντα; φέρε πρὸς Διός, ἆρα ἀκήκοας ζωγράφου χαρίεντος ἔργον, γραφήν τινα προθέντος εἰς τὸ [23] φανερὸν ἵππου θαυμαστήν τε καὶ ἀκριβῶς ἔχουσαν; φασὶ γὰρ αὐτὸν κελεῦσαι παραφυλάττειν τὸν παῖδα τοὺς ὁρῶντας, εἰ ψέγοιεν ἢ ἐπαινοῖεν, καὶ μνημονεύσαντα ἀπαγγεῖλαι πρὸς αὐτόν. τῶν δὲ ἕκαστον ἄλλον ἄλλο τι λέγειν περὶ τῆς γραφῆς καὶ αἰτιᾶσθαι, τὸν μέν τινα οἶμαι τὴν κεφαλήν, τὸν δὲ τὰ ἰσχία, τὸν δὲ περὶ τῶν σκελῶν, ὡς, εἰ τοιαῦτα ἐγεγόνει, πολὺ κάλλιον ἂν εἶχεν. ἀκούσαντα δὲ τὸν γραφέα τοῦ παιδός, ἐργασάμενον ἄλλην γραφὴν κατὰ τὴν τῶν πολλῶν δόξαν καὶ ἐπίνοιαν, κελεῦσαι θεῖναι παρὰ τὴν πρότερον. εἶναι οὖν πολὺ τὸ διαφέρον: τὴν μὲν γὰρ ἀκριβέστατα ἔχειν, τὴν δὲ αἴσχιστα καὶ γελοιότατα καὶ πᾶσι μᾶλλον ἢ ἵππῳ [24] ἐοικέναι. δῆλον οὖν ὡς εἰ σφόδρα προσδεήσεται τοῦ παρὰ τῶν πολλῶν ἐπαίνου, τῆς αὑτοῦ γνώμης ἡγούμενος κυριώτερον τὸν ἐκείνων ψόγον τε καὶ ἔπαινον, οὕτως ἕκαστα πράξει καὶ προθυμήσεται [p. 214] τοιοῦτον παρέχειν ἑαυτὸν ὁποῖον ἀξιοῦσιν οἱ πολλοί. καὶ δῆλον ὅτι ἔσται ταχὺ μάλα ἐοικὼς ἀντ̓ ἐκείνου τοῦ πρότερον ἵππου, τοῦ φαύλως καὶ κατὰ τὴν τοῦ ἑνὸς εἰργασμένου τέχνην, τῷ θαυμαστῷ καὶ πολυτέχνῳ δημιουργήματι, μηδὲ αὐτοὺς ἐκείνους ἀρέσκοντι τοὺς δημιουργούς, ὑπὸ τῆς ἁπάντων ἐπινοίας καὶ δημιουργίας [25] συγκείμενος: καθάπερ ὁ μῦθός φησι τὴν Πανδώραν οὐχ ὑφ̓ ἑνὸς τῶν θεῶν πεπλασμένην, ἀλλὰ κοινῇ ὑπὸ πάντων, ἄλλο ἄλλου δωρουμένου καὶ προστιθέντος, οὐδαμῶς σοφὸν οὐδ̓ ἐπ̓ ἀγαθῷ τὸ πλάσμα γενόμενον, παντοδαπὸν δὲ καὶ ποικίλον τοῖς λαβοῦσιν ἀποβῆναι κακόν. ὅπου δὲ θεῶν ὄχλος καὶ δῆμος κοινῇ δημιουργῶν καὶ ἐργαζόμενος οὐχ οἷός τε ἐγένετο καλῶς τε καὶ ἀμέμπτως ἐργάσασθαι, τί ἂν φαίη τις τὸν ὑπό γε ἀνθρωπίνης δόξης πλαττόμενον καὶ δημιουργούμενον βίον τε καὶ ἄνδρα; δῆλον οὖν ὡς εἴ τις ἔφυ τῷ ὄντι φρόνιμος, οὐδὲν ἂν προσέχοι τῷ λόγῳ τῶν πολλῶν οὐδὲ θεραπεύοι τὸν παῤ ἐκείνων ἔπαινον ἐξ ἅπαντος, ὥστε οὐδὲ μέγα οὐδὲ τίμιον οὐδὲ ἀγαθόν, ὡς ἔπος εἰπεῖν, τοῦτόν ποτε ἡγήσεται. μὴ νομίζων δὲ ἀγαθὸν βασκαίνειν ἐπ̓ αὐτῷ τοῖς ἔχουσιν ἀδύνατος. [26] οὔκουν τοιοῦτος ἡμῖν ὁ γενναῖος καὶ σώφρων καὶ κεκολασμένος ἀνήρ, πλούτους τε καὶ ἐπαίνους καὶ στεφάνους Ὀλυμπικούς τε καὶ Πυθικοὺς καὶ γράμματα ἐν στήλαις καὶ μαρτυρίας ἐγγράφους δήμων καὶ βασιλέων διώκων, ὅπως ἂν ᾖ περίβλεπτος καὶ φανερός, ἀλλ̓ εὐσταλής τε καὶ ἄτυφος ὡς οἷόν τε χωρῶν διὰ τοῦ βίου, ταπεινὸς καὶ κεκολασμένος αὐτὸς ὑφ̓ αὑτοῦ καὶ τῆς αὑτοῦ διανοίας, οὐθενὸς ἔξωθεν κόσμου προσδεόμενος οὐδὲ ἐπιθέτου τιμῆς οὐδὲ φαλάρων καὶ πτερῶν, ὥσπερ οἱ κακοὶ μισθοφόροι πτερὰ καὶ λόφους ἀναλαβόντες καὶ Γοργόνας ἐπὶ τῶν ἀσπίδων καὶ τοῖς δορατίοις ψοφοῦντες ἔπειτα φεύγουσιν, εἰ μικρὸς καταλάβοι κίνδυνος. [27] οἵους πολλοὺς ἰδεῖν ἔστι τῶν οἰομένων εἶναι μακαρίων, ξεναγούς τινας καὶ δημαγωγοὺς καὶ σοφιστάς, ἐν θεάτροις καὶ παρὰ τοῖς μαθηταῖς καὶ κατὰ σκηνὰς ἐντὸς στρατοπέδου μεγαλαυχουμένους, ὅταν τύχωσιν ὑποπιόντες τῆς μεσημβρίας, [p. 215] Τρώων ἀνθ̓ ἑκατόν τε διηκοσίων τε ἕκαστος στήσεσθαι: τοὺς δὲ αὐτοὺς τούτους ἑνὸς ἀνθρώπου κατατρέχοντος καὶ διώκοντος προτροπάδην φεύγοντας, ξύμπαντας οὐ φαινομένους ἐκείνου [28] ἀξίους. ἀλλὰ μὴν οὐδ̓ ἡδονάς τινας σίτων ἢ ἀφροδισίων ἢ γυναικὸς κάλλος ἢ παιδὸς ὥραν τεθαυμακὼς καὶ τούτων ἐπιθυμῶν καὶ μεγάλα ἡγούμενος, εὐδαιμονίζοι ἂν τοὺς τυγχάνοντας αὐτῶν, σατράπας καὶ δυνάστας καὶ νὴ Δία βαναύσους τινὰς καὶ οἰκότριβας, πεπλουτηκότας τοὺς μὲν ἀπὸ τῆς τέχνης, τοὺς δὲ τὰ τῶν δεσποτῶν ὑφαιρουμένους: αὑτὸν δὲ οἰκτείροι τῆς ἀπορίας τε καὶ ἐρημίας τούτων τῶν ἀγαθῶν καὶ ἡγοῖτο οὐ τῶν εὐτυχῶν: διὰ δὲ τοῦτο ἐκείνοις φθονοῖ καὶ ἐπιβουλεύοι πάντα τρόπον καὶ [29] εὔχοιτ̓ ἂν ἀπολέσθαι αὐτούς. ἢ καὶ συγχωρήσωμεν τὸν γενναῖον ἄνδρα καὶ μεγαλόφρονα τὸ τῶν κυνῶν τε καὶ ἵππων καὶ ἄλλων θηρίων πεπονθέναι πάθος, ἃ οὐ δύναται κατέχειν ἑτέρων ἐμπιμπλαμένων τε καὶ ὀχευόντων, ἀλλὰ χαλεπαίνει καὶ ἀγανακτεῖ καὶ ὀργίζεται τοῖς ἀπολαύουσι καὶ ἕτοιμα ἐπιπηδᾶν καὶ δάκνειν καὶ κυρίττειν καὶ πάντα τρόπον ἀλλήλοις πολεμεῖν ἔτι περὶ τῶν ἡδονῶν: κἀκεῖνον οὕτως ἔχειν φῶμεν, ὡς ὁμολογοῦντα τούτων εἶναί τι σπουδαῖον καὶ τὸν Σαρδανάπαλλον ἡγούμενον ζηλωτόν, ὃς ἔφη διατελέσαι τὸν βίον εὐωχούμενός τε καὶ ὑβρίζων μετὰ εὐνούχων καὶ γυναικῶν, καὶ διὰ τοῦτο ζηλοτυπεῖν αὐτὸν τὴν τῶν τράγων τε [30] καὶ ὄνων εὐδαιμονίαν; — Μὴ γὰρ οὐδὲ εὐσεβὲς ᾖ τὰ τοιαῦτα περὶ τοῦ μετρίου καὶ πεπαιδευμένου διανοηθῆναί ποτε ἀνδρός. — Δ. Οὐκοῦν εἰ μήτε διὰ δόξαν μήτε διὰ χρήματα μήτε δἰ ἡδονὰς βρώσεων ἢ πόσεων ἢ μίξεων αὑτὸν ἢ ἄλλον οἴεται μακάριον μηδὲ ὅλως εἶναί τι τῶν τοιούτων περιμάχητον ἢ τίμιον, οὐκ ἂν διαφέροιτο περὶ αὐτῶν οὐδ̓ ἂν φθονήσειεν οὐδενὶ ἐκείνων, οὐ μᾶλλον ἢ τῆς ψάμμου τῆς ἐπὶ τοῖς αἰγιαλοῖς ἢ τῶν κυμάτων τοῦ ψόφου [31] τε καὶ ἤχου τοῖς πρὸς τῇ θαλάττῃ οἰκοῦσιν: οὐδ̓ εἴ τῳ χρυσίον [p. 216] αὐτόματον ἐκ τοῦ οὐρανοῦ τὸν κόλπον ἐμπλήσειεν, ὥσπερ τῇ Δανάῃ δή ποτε λέγουσιν ἐν οἰκήματι χαλκῷ φυλαττομένῃ χρυσίον ἐξαίφνης ἄνωθεν εἰσρυῆναι διὰ τὸ κάλλος αὐτῆς, οὐδὲ εἰ χειμάρρους αὐτῷ ποθεν ἐπέλθοι χρυσὸν πολὺν καὶ ἄθρουν καταφέρων, ὥσπερ ἰλύν: καθάπερ οἶμαί φασι Κροίσῳ πρότερον τὸν Πακτωλὸν διὰ μέσων ἀφικνούμενον Σάρδεων ἕτοιμα χρήματα κομίζειν, πλείω φόρον τε καὶ δασμὸν ἢ ξύμπασα Φρυγία καὶ Λυδία καὶ Μαίονές τε καὶ [32] Μυσοὶ καὶ ξύμπαντες οἱ νεμόμενοι τὴν ἐντὸς Ἅλυος. οὐδέ γε τὸν λαβόντα παρὰ Κροίσου τὴν δωρεὰν ἐκεῖνον Ἀλκμέωνα ἐζήλωσεν οὔτε Σόλων οὔτε ἄλλος οὐδεὶς τῶν τότε σοφῶν ἀνδρῶν, ᾧ φασι τὸν Λυδὸν ἐπιτρέψαι τοὺς θησαυροὺς ἀνοίξαντα φέρειν αὐτὸν ὁπόσον βούλεται τοῦ χρυσοῦ. καὶ τὸν εἰσελθόντα πάνυ ἀνδρείως ἐμφορήσασθαι τῆς βασιλικῆς δωρεᾶς, χιτῶνά τε ποδήρη καταζωσάμενον καὶ τὸν κόλπον ἐμπλήσαντα γυναικεῖον καὶ βαθὺν καὶ τὰ ὑποδήματα ἐξεπίτηδες μεγάλα καὶ κοῖλα ὑποδησάμενον, τέλος δὲ τὴν κόμην διαπάσαντα καὶ τὰ γένεια τῷ ψήγματι καὶ τὸ στόμα ἐμπλήσαντα καὶ τὰς γνάθους ἑκατέρας μόλις ἔξω βαδίζειν, ὥσπερ αὐλοῦντα τὴν τῆς Σεμέλης ὠδῖνα, γέλωτα καὶ θέαν Κροίσῳ παρέχοντα [33] καὶ Λυδοῖς. καὶ ἦν τότε Ἀλκμέων οὐδεμιᾶς ἄξιος δραχμῆς, ὡς εἶχεν ἱστάμενος. οὔτε οὖν ἐπὶ τούτοις, ὡς ἔφην, ζηλοτυπήσειεν ἄν, οὔτε εἴ τινα βλέποι θαυμαζόμενόν τε καὶ ὑμνούμενον ὑπὸ ἀνθρώπων μυρίων ἢ δισμυρίων, εἰ δὲ βούλει, κροτούμενον καὶ ταινιούμενον, κορωνιῶντα καὶ γαυριῶντα, καθάπερ ἵππον ἐπὶ νίκῃ, παραπεμπόμενον ὑπὸ πλειόνων ἢ ὁπόσοι προπέμπουσι τοὺς νυμφίους: αὐτὸς δὲ ἀδοξότερος μὲν εἴη τῶν πτωχῶν, ἐρημότερος δὲ τῶν ἐν ταῖς ὁδοῖς ἐρριμμένων, μηδενὸς δὲ ἀξιούμενος παρὰ μηδενὶ λόγου, καθάπερ Μεγαρέας ποτέ φασι, διὰ τὸ μὴ δύνασθαι θεραπεύειν μηδὲ πρὸς χάριν ὁμιλεῖν, ἅτε αὐστηρὸς ὢν τὴν φύσιν καὶ ἀληθείας φίλος, οὐδὲν ἀποκρυπτόμενος — οὐδὲ οὕτως πείσεται τὸ τῶν κεραμέων τε καὶ τεκτόνων καὶ ἀοιδῶν οὐδὲ καμφθήσεταί ποτε δἰ ἔνδειαν ἢ δἰ ἀτιμίαν οὐδὲ μεταβαλεῖ τὸν αὑτοῦ [p. 217] [34] τρόπον, κόλαξ καὶ γόης ἀντὶ γενναίου καὶ ἀληθοῦς φανείς. καίτοι τί ποτε βούλονται τῶν μακαρίων τινὲς θεραπεύεσθαι πρὸς ἀνθρώπων ἐλευθέρων εἶναι φασκόντων καὶ τοὺς καλουμένους φιλοσόφους ἐπὶ θύραις αὑτῶν ὁρᾶσθαι ταπεινοὺς καὶ ἀτίμους, καὶ μὴ καθάπερ ἡ Κίρκη ἐβούλετο τὴν οἴκησιν αὐτῆς φυλάττεσθαι ὑπὸ λεόντων δειλῶν καὶ κατεπτηχότων; οὔκουν οὐδὲ ἐκεῖνοι λέοντες ὄντες ἐφύλαττον αὐτήν, ἀλλὰ δύστηνοι ἄνθρωποι καὶ ἀνόητοι, [35] διεφθαρμένοι διὰ τρυφὴν καὶ ἀργίαν. οὐκοῦν ὅταν ἴδῃ τις τῶν φιλοσόφων τινὰ καλουμένων περὶ τὰς αὐλὰς καὶ πρόθυρα σαίνοντα καὶ ταπεινὸν ἐκείνων ἄξιον ἀναμνησθῆναι τῶν λεόντων, κυσὶν ὁμοίων πεινῶσι καὶ δειλοῖς, ὠρυομένων ὀξύτατον, ἅτε ὑπὸ φαρμάκων διεφθαρμένων. ἀλλὰ δή ἐστιν οὐκ οἶδ̓ ὁποῖόν τι ἡ τοιαύτη ἐπιθυμία. μυρίοι μὲν γάρ εἰσιν, οἵ ἑκόντες καὶ πάνυ προθύμως θεραπεύουσι τοὺς πλουσίους καὶ δυνατοὺς καὶ μεστὰ πάντα κολάκων ἐστὶ τῶν μετ̓ ἐμπειρίας καὶ τέχνης αὐτὸ πραττόντων. [36] ὥστε οὐκ ἀπορίᾳ τοῦδε τοῦ χρήματος ζητοῦσι παρὰ τῶν οὐ πεφυκότων, ἀλλ̓ ἔστιν ὅμοιον τοῦτο ἑτέρῳ ἐπιχειρήματι τῶν σφόδρα ἀκολάστων, οἵ γυναικῶν ἀφθόνων οὐσῶν δἰ ὕβριν καὶ παρανομίαν ἐπιθυμοῦσιν ἐκ τῶν ἀνδρῶν γυναῖκας σφίσι γενέσθαι καὶ λαβόντες παῖδας ἐξέτεμον. ὅθεν πολὺ κάκιον καὶ δυστυχέστερον γένος εὐνούχων ἐγένετο, ἀσθενέστερον τοῦ γυναικείου καὶ θηλύτερον. [37] ἀλλ̓ ὅ γε πρὸς ἀλήθειαν ἀνδρεῖος καὶ μεγαλόφρων οὐκ ἄν ποτε πάθοι τοιοῦτον οὐδὲν οὐδ̓ ἂν πρόοιτο τὴν ἐλευθερίαν τὴν αὑτοῦ καὶ τὴν παρρησίαν τιμῆς τινος ἀτίμου χάριν ἢ δυνάμεως ἢ χρημάτων, οὐδ̓ ἂν φθονοῖ τοῖς μεταβαλλομένοις τε καὶ μεταμφιεννυμένοις ἐπὶ τοιαύταις δωρεαῖς, ἀλλ̓ ἡγοῖτ̓ ἂν ὁμοίους τοῖς μεταβάλλουσιν ἐξ ἀνθρώπων εἰς ὄφεις ἢ ἄλλα θηρία: ἐκείνους μὲν οὐ ζηλῶν οὐδὲ βασκαίνων αὐτοῖς τῆς τρυφῆς, ἀλλὰ τοὐναντίον ὀλοφυρόμενος καὶ ἐλεῶν, ὅταν ἐπὶ δώροις, ὥσπερ οἱ παῖδες, [38] ἀποκείρωνται, καὶ ταῦτα τὰς πολιάς: αὐτὸς δὲ τὸ καθ̓ αὑτὸν πειράσεται διαφυλάττειν εὐσχημόνως καὶ βεβαίως, μηδέποτε λείπων τὴν αὑτοῦ τάξιν, ἀρετὴν δὲ καὶ σωφροσύνην τιμῶν ἀεὶ καὶ αὔξων [p. 218] καὶ πάντας ἐπὶ ταῦτα ἄγων, τὰ μὲν πείθων καὶ παρακαλῶν, τὰ δὲ λοιδορούμενος καὶ ὀνειδίζων, εἴ τινα δύναιτο ἐξελέσθαι ἀφροσύνης καὶ φαύλων ἐπιθυμιῶν καὶ ἀκρασίας καὶ τρυφῆς, ἰδίᾳ ἕκαστον ἀπολαμβάνων καὶ ἀθρόους νουθετῶν, ὁσάκις ἂν καιροῦ τύχῃ τινός, ἄλλον μειλιχίοις, ἄλλον στερεοῖς ἐπέεσσι, [39] μέχρι ἂν οἶμαι διέλθῃ τὸν βίον κηδόμενος ἀνθρώπων, οὐ βοῶν οὐδὲ ἵππων οὐδὲ καμήλων τε καὶ οἰκημάτων, ὑγιὴς μὲν ἐν λόγοις, ὑγιὴς δὲ ἐν ἔργοις, ἀβλαβὴς μὲν συνοδοιπόρος ὅτῳ γένοιτο ἢ σύμπλους, ἀγαθὸς δὲ σύμβολος θύουσι φανείς, οὐ στάσιν ἐγείρων οὐδὲ πλεονεξίαν οὐδὲ ἐριδας καὶ φθόνους καὶ αἰσχρὰ κέρδη, σωφροσύνης δὲ ὑπομιμνήσκων καὶ δικαιοσύνης καὶ ὁμόνοιαν αὔξων, ἀπληστίαν δὲ καὶ ἀναίδειαν καὶ μαλακίαν ἐξελαύνων ὅσον δυνατόν, πολὺ τῶν σπονδοφόρων καὶ τῶν κηρύκων τῶν ἐν [40] τοῖς πολέμοις ἐκεχειρίας κομιζόντων ἱερώτερος. βούλεται μὲν οὖν καὶ προθυμεῖται καθ̓ ὅσον οἷός τέ ἐστι βοηθεῖν ἅπασιν: ἡττᾶται δ̓ ἑτέρων ἐνίοτε ἀνθρώπων καὶ ἐπιτηδευμάτων καὶ οὐδὲν ἢ μικρὸν ἰσχύει παντελῶς. λοιπὸν δὲ τὴν αὑτοῦ διάνοιαν καθαίρει τῷ λόγῳ καὶ πειρᾶται παρέχειν ἀδούλευτον, πολὺ μᾶλλον περὶ τῆς ἐλευθερίας μαχόμενος ἡδοναῖς τε καὶ δόξαις καὶ ἀνθρώποις ἅπασι μετ̓ ὀλίγων τῶν βουλομένων ἢ Λακεδαιμόνιοί ποτε τὰ στενὰ καταλαβόντες ἐμάχοντο πρὸς ἅπαντας τοὺς ἐκ τῆς Ἀσίας, ὀλίγοι τὸν ἀριθμὸν ὄντες, τρεῖς ἐφεξῆς νύκτας τε καὶ ἠμέρας, μέχρι κυκλωθέντες δἰ ἑνὸς ἀνδρὸς προδοσίαν ἐν ταὐτῷ μένοντες κατεκόπησαν: οἳ τὴν Σπάρτην ἐνόμιζον ἐλευθέραν διαφυλάττειν ἀτείχιστον [41] οὖσαν: τὸ δὲ σῶμα ἀσκῶν καὶ συνεθίζων κατὰ τὴν ἑαυτοῦ δύναμιν πονεῖν, οὐκ ἐᾷ θρύπτεσθαι λουτροῖς τε καὶ ἀλείμμασι καὶ μύροις, μέχρι ἂν γένηται μαλακώτερον καὶ σαθρότερον, ὥσπερ κακὸν σκεῦος. ταῦτα δὲ ὁρῶντες ἔνιοι δἰ εὐήθειαν αὐτὸν ἐπιτηδεύειν καὶ ἀφροσύνην φασί, τὸ πλουτεῖν ἐάσαντα καὶ τὸ τιμᾶσθαι [p. 219] καὶ τὸ διὰ παντὸς ἥδεσθαι, καὶ καταφρονοῦσι καὶ μαίνεσθαι [42] νομίζουσι καὶ ἀτιμάζουσιν. ὁ δὲ οὐκ ὀργίζεται πρὸς αὐτοὺς οὐδ̓ ἔχει χαλεπῶς, ἀλλ̓ ἔστιν οἶμαι καὶ πατρὸς εὐνούστερος ἑκάστῳ καὶ ἀδελφῶν καὶ φίλων, καὶ δὴ καὶ τοὺς πολίτας τοὺς αὑτοῦ καὶ φίλους καὶ συγγενεῖς αἰδούμενος μέν, οὐκ ἀποκρυπτόμενος δὲ νουθετεῖ τοσούτῳ μᾶλλον ὅσον τῶν ἄλλων οἰκειοτέρους τε καὶ ἀναγκαιοτέρους νενόμικεν, ὡς οἷόν τε ἐπιτείνας τοὺς λόγους καὶ σφοδροτέραν τὴν νουθεσίαν καὶ παρακέλευσιν ποιούμενος, αὑτῷ τε [43] κἀκείνοις. οὐδὲ γὰρ ἰατρός, ὅτῳ ἀνάγκη πατέρα ἢ μητέρα ἢ τοὺς ἑαυτοῦ παῖδας ἰᾶσθαι νοσοῦντας ἢ καὶ αὑτὸν διὰ σπάνιν τε καὶ ἐρημίαν ἄλλων ἰατρῶν, εἰ δέοι τέμνειν ἢ καίειν, ὅτι φιλεῖ τὰ τέκνα καὶ τὸν πατέρα αἰσχύνεται καὶ τὴν μητέρα, διὰ τοῦτο ἀμβλυτέρῳ τῷ σιδήρῳ τέμοι ἂν καὶ χλιαρωτέρῳ τῷ πυρὶ καίοι, τοὐναντίον δὲ [44] ὡς οἷόν τε ἰσχύοντι καὶ ἀκμαίῳ. τὸν γοῦν Ἡρακλέα φασίν, ἐπειδὴ οὐκ ἐδύνατο ἰάσασθαι τὸ σῶμα ὑπὸ νόσου δεινῆς κατεχόμενον, τοὺς υἱοὺς καλέσαι πρώτους κελεύοντα ὑποπρῆσαι λαμπροτάτῳ πυρί: τῶν δὲ ὀκνούντων καὶ ἀποστρεφομένων, λοιδορεῖν αὐτοὺς ὡς μαλακούς τε καὶ ἀναξίους αὑτοῦ καὶ τῇ μητρὶ μᾶλλον ἐοικότας, λέγοντα, ὡς ὁ ποιητής φησι, ποῖ μεταστρέφεσθ̓, ὦ κακοὶ καὶ ἀνάξιοι τῆς ἐμῆς σπορᾶς, Αἰτωλίδος ἀγάλματα μητρός; [45] οὐκοῦν αὑτῷ πρώτῳ χρὴ καὶ τοῖς φιλτάτοις καὶ ἐγγυτάτω μετὰ πλείστης παρρησίας τε καὶ ἐλευθερίας προσφέρεσθαι, μηδὲν ἀποκνοῦντα μηδὲ ὑφιέμενον ἐν τοῖς λόγοις. πολὺ γὰρ χεῖρον καὶ διεφθαρμένου σώματος καὶ νοσοῦντος ψυχὴ διεφθαρμένη, μὰ Δία οὐχ ὑπὸ φαρμάκων χριστῶν ἢ ποτῶν οὐδὲ ὑπὸ ἰοῦ τινος διεσθίοντος, ἀλλ̓ ὑπό τε ἀγνοίας καὶ πονηρίας καὶ ὕβρεως καὶ φθόνου δὴ καὶ λύπης καὶ μυρίων ἐπιθυμιῶν. τοῦτο τὸ νόσημα καὶ τὸ πάθος χαλεπώτερον ἐκείνου καὶ πολὺ μείζονος καὶ λαμπροτέρου δεόμενον ἐμπρησμοῦ: ἐφ̓ ἣν ἴασιν καὶ ἀπόλυσιν χρὴ παρακαλεῖν ἀπροφασίστως καὶ πατέρα καὶ υἱὸν καὶ ξυγγενῆ καὶ ἀλλότριον καὶ πολίτην καὶ ξένον. [p. 220]

СЕМЬДЕСЯТ ДЕВЯТАЯ БЕСЕДА: О БОГАТСТВЕ

ΠΕΡΙ ΠΛΟΥΤΟΥ.

Φέρε πρὸς θεῶν, ἐπὶ τίνι μάλιστα θαυμάζειν καὶ ἐπὶ τῷ μέγα φρονεῖν καὶ μακαρίζειν ἄξιον πόλιν ἁπασῶν μεγίστην καὶ δυνατωτάτην; πότερον ἐπὶ νόμων ἀρετῇ καὶ πολιτῶν ἐπιεικείᾳ καὶ σωφροσύνῃ τῶν ἀρχόντων, ἢ ταῦτα μὲν μικρὰ καὶ οὐδενὸς ἄξια καὶ ῥᾴδια τοῖς τυχοῦσιν, ἐπὶ δὲ ἀνθρώπων πλήθει καὶ ἀγορᾶς ἀφθονίᾳ καὶ τῇ πολυτελείᾳ τῶν οἰκοδομημάτων δεῖ μακαρίζειν αὐτὴν καὶ τοῖς Σήρων καὶ Βαβυλωνίων ὑφάσμασι, καὶ ὅτι χρυσῷ τὰς οἰκίας ἐρέπτουσι, καὶ μεστὰ πάντα ἀργύρου καὶ ἠλέκτρου καὶ ἐλέφαντος, ὁποῖα Όμηρος εἴρηκε τὰ Ἀλκινόου καὶ τὰ Μενελάου βασίλεια ὑπερβάλλων τό τε ἀληθὲς καὶ τὸ δυνατὸν σχεδόν, οὕτως ἅπασαν ἠσκημένην τὴν πόλιν: καὶ νὴ Δία ἐπὶ ταῖς γραφαῖς καὶ τοῖς ἀνδριᾶσιν, ὧν οὐδὲν ὤνησε τοὺς πρότερον ἔχοντας, ἀλλὰ παῤ ὧν ἐκεῖνα ἐκομίσθη, τούτους ἴδοι τις ἂν δούλους καὶ ταπεινοὺς καὶ [2] πένητας; εἰ γὰρ γὰρ ἦν ὄφελός τι χαλκοῦ καλῶς κεκραμένου καὶ κρατήρων καὶ βωμῶν καὶ θυμιατηρίων περιττῶς εἰργασμένων, ἡ Κορινθίων πόλις ἂν εὐδαίμων ἦν καὶ πολὺν ᾠκεῖτο ἂν χρόνον, σῴζουσα τοὺς ἑαυτῆς οἰκήτορας καὶ πολίτας: εἰ δ̓ αὖ λίθων εὐχρόων καὶ ποικίλων, ἡ Τηίων ἢ Καρυστίων καί τινων Αἰγυπτίων καὶ Φρυγῶν, παῤ οἷς ἐστι τὰ ὄρη ποικίλα: ἀκούω δ̓ ἔγωγε τῶν ὀρῶν τὰς πάνυ παλαιὰς τῆς αὐτῆς εἶναι πέτρας: ἀλλ̓ ὅμως οὐδενός εἰσι βελτίους οὐδ̓ εὐτυχέστεροι τῶν πάνυ ταπεινῶν τε [3] καὶ ἀθλίων. εἰ δέ γε ὠφέλει τὸ κεκτῆσθαι χρυσίον, οὐδὲν ἐκώλυεν Αἰθίοπας τοὺς ἄνω μακαριωτάτους εἶναι δοκεῖν, ὅπου τὸ χρυσίον ἀτιμότερον ἢ παῤ ἡμῖν ὁ μόλιβδος, καί φασιν αὐτόθι τοὺς κακούργους ἐν παχείαις χρυσοῦ δεδέσθαι πέδαις, ἀλλ̓ οὐδὲν ἧττόν εἰσι δεσμῶται καὶ πονηροὶ καὶ ἄδικοι. τὸ δὲ μακαρίζειν τοὺς πλουσίους καὶ πολλὰ χρήματα ἔχοντας, τὰ δὲ ἄλλα μηδὲν διαφέροντας [p. 221] τῶν πάνυ φαύλων, ὅμοιον ὡς εἴ τις τοὺς ἐκεῖ δεσμώτας ἰδὼν προϊόντας ἐκ τῆς εἱρκτῆς ἐζήλου, καὶ πάντων εὐδαιμονέστατον [4] ἔκρινε τὸν ἔχοντα τὰς μείζους πέδας. εἰ δὲ ἐλέφας θαυμαστὸν κτῆμα καὶ περιμάχητον, Ἰνδοὶ πολὺ πάντων ὀλβιώτατοι καὶ ἄριστοι, παῤ οἷς ἔρριπται τὰ τῶν ἐλεφάντων ὀστᾶ καὶ οὐδεὶς πρόσεισιν, ὥσπερ ἐνθάδε τὰ τῶν βοῶν τε καὶ ὄνων: καὶ πολλαχοῦ φασιν ἐν τοῖς τοίχοις ἐνοικοδομεῖσθαι τὰ κρανία τῶν ἐλεφάντων αὐτοῖς ὀδοῦσιν. τί δὲ χρὴ περὶ Κελτῶν λέγειν, ὅπου φασὶ ποταμόν τινα καταφέρειν τὸ ἤλεκτρον καὶ πολὺ πανταχοῦ κεῖσθαι παρὰ ταῖς ὄχθαις ἐκβεβρασμένον, ὥσπερ αἱ ψῆφοι παῤ ἡμῖν ἐπὶ τῶν αἰγιαλῶν; καὶ πρότερον μὲν οἱ παῖδες παίζοντες διερρίπτουν: νῦν δὲ κἀκεῖνοι συλλέγουσι καὶ φυλάττουσιν αὐτό, παῤ ἡμῶν μεμαθηκότες [5] ὅτι εἰσὶν εὐδαίμονες. ἆρα ἐνθυμεῖσθε ὅτι πάντες οὗτοι, λέγω δὲ τοὺς Κελτοὺς καὶ Ἰνδοὺς καὶ Ἴβηρας καὶ Ἄραβας καὶ Βαβυλωνίους, φόρους παῤ ἡμῶν λαμβάνουσιν, οὐ τῆς χώρας οὐδὲ τῶν βοσκημάτων, ἀλλὰ τῆς ἀνοίας τῆς ἡμετέρας: οὐ γάρ, ἂν μὲν τοῖς ὅπλοις κρατήσαντές τινες ἀναγκάσωσιν αὑτοῖς ἀργύριον ὑποτελεῖν τοὺς ἡττημένους, τοῦτο ὀνομάζεται φόρος, καὶ ἔστιν ἀνθρώπων οὐ σφόδρα εὐτυχῶν οὐδὲ ἀνδρείων δασμὸν ἑτέροις παρέχειν: ἐὰν δέ τινες, μήτε ἐπιστρατευσαμένου μηδενὸς μήτε ἀναγκάσαντος, δἰ εὐήθειαν δὲ καὶ τρυφήν, ὃ περὶ πλείστου ποιοῦνται ἁπάντων, ἀργύριον πέμπωσιν ἑκόντες, διὰ μακρᾶς μὲν ὁδοῦ, πολλῆς δὲ θαλάττης τοῖς μηδὲ ἐπιβῆναι ῥᾳδίως δυναμένοις τῆς ἡμετέρας γῆς, [6] οὐ τῷ παντὶ κάκιόν τε καὶ αἴσχιον τὸ γιγνόμενον; πλὴν ὅτι λίθους μικροὺς καὶ ἀσθενεῖς καὶ νὴ Δία θηρίων ὀστᾶ διδόντες λαμβάνουσιν ἀργύριον καὶ χρυσίον, ἀντὶ χρηστῶν ἄχρηστα ἀντικαταλλαττόμενοι. μάλιστα δὲ θαυμάζω πολλάκις ἐννοῶν ὅτι Μῆδοι μὲν τὰ Σύρων λαβόντες ἠγάπων καὶ ἔχαιρον, Πέρσαι δὲ τὰ Μήδων, Μακεδόνες δὲ τὰ Περσῶν, καὶ τότε ᾤοντο εὐτυχεῖς γεγονέναι καὶ πράττειν ἄμεινον, ὅτε εἶχον τὰ τῶν ἀθλίων καὶ δυστυχούντων κτήματα. ταῦτα δὲ οὐκ ἄλλως ἔγωγε ληρῶν εἶπον, ἀλλ̓ ὅτι τῶν [p. 222] τοιούτων, ὑπὲρ ὧν ἔχουσι τὴν πᾶσαν σπουδὴν καὶ ἐφ̓ οἷς θαυμάζουσιν οἱ πολλοὶ τοὺς κεκτημένους, οὐδέν ἐστιν ὄφελος, ἀλλ̓ οὐδεμιᾶς ἄξια δραχμῆς τὰ σύμπαντα: οὐδ̓ ἂν γένοιντο ἄνθρωποί ποτε εὐδαίμονες ἀνόητοι καὶ ἄφρονες, οὐδ̓ ἂν τὸν ἐν Σούσοις παράδεισον οἰκήσωσιν, ὃς ἦν, ὥς φασι, μετέωρος ἅπας.

ВОСЬМИДЕСЯТОЕ РАССУЖДЕНИЕ: О СВОБОДЕ

ΤΩΝ ΕΝ ΚΙΛΙΚΙΑΙ ΠΕΡΙ ΕΛΕΥΘΕΡΙΑΣ.

Ὑμεῖς μὲν ἴσως θαυμάζετε καὶ παράδοξον ἡγεῖσθε καὶ οὐδαμῶς σωφρονοῦντος ἀνδρός, ὅστις ἁπάντων ἀποστάς, περὶ ἃ οἱ πολλοὶ σπουδάζουσι, καὶ τρόπον τινὰ ἐάσας κατὰ ῥοῦν φέρεσθαι χρήματά τε καὶ δόξας καὶ ἡδονάς, οὔτε γεωργὸς οὔτε ναύκληρος οὔτε στρατιώτης οὔτε στρατηγὸς περίεισιν, οὐ σκυτοτόμος οὐ τέκτων, οὐκ ἰατρός, οὐ ῥήτωρ, οὐκ ἄλλο τι σύνηθες πρᾶγμα ποιῶν, οὑτωσὶ δὲ ἀτόπως ἰών τε καὶ ἀπιὼν καὶ παριστάμενος, ἔνθα μηδὲν αὐτῷ πρᾶγμά [2] ἐστιν, ἀλλ̓ ὡς ἂν τύχῃ τε καὶ ὁρμήσῃ: βουλευτήρια μὲν καὶ θέατρα καὶ συλλόγους ἀτιμάσας, ἐκκλησιάζων δὲ μόνος αὐτός: καὶ θεωρῶν οὐκ ὀρχουμένους οὐδὲ ᾄδοντας οὐδὲ πυκτεύοντας οὐδὲ παλαίοντας, ἀλλ̓ ὠνουμένους καὶ βαδίζοντας καὶ λαλοῦντας καὶ μαχομένους: ποτὲ μὲν τούτοις ἅπασι προσέχων εὖ μάλα καὶ τερπόμενος πολὺ μᾶλλον ἢ παῖδες ἐν ἀγῶσι καὶ θεάτροις, οὐ προκαταλαμβάνων οὐδὲ ἀγρυπνῶν οὐδὲ θλιβόμενος: ποτὲ δὲ αὖ μήτ̓ ἀκούων μηδενὸς μήθ̓ ὁρῶν, ἀλλὰ μηδ̓ εἶναι νομίζων αὐτούς, ἐννοῶν ὃ βούλεται [3] καὶ πράττων ἀδεῶς. ἐγὼ δὲ τοῦτο μὲν λαμπρὸν ἡγοῦμαι καὶ μακάριον, εἴ τις ἐν οἰκέταις ἐλεύθερος εἶναι δύναται καὶ ἐν ὑπηκόοις αὐτόνομος: ὑπὲρ οὗ πολλὰ μὲν Λυδοὶ Φρυξί, πολλὰ δὲ Φρύγες [p. 223] Λυδοῖς ἐπολέμησαν, πολλὰ δ̓ Ἴωνές τε καὶ Δωριεῖς καὶ ξύμπαντα γένη, ἀνοήτῳ δὲ ψευδοῦς αὐτονομίας ἔρωτι οὐδεὶς ἐγκεχείρηκεν τοῖς αὐτὸς αὑτοῦ χρῆσθαι νόμοις, οἱ δὲ ξύμπαντες περὶ τῶν Σόλωνος καὶ Δράκοντος καὶ Νόμα καὶ Ζαλεύκου νόμων ἐρίζουσιν, ὅπως τούτοις, ἀλλὰ μὴ τούτοις ἕπωνται, μηδενὸς αὖ μηδὲ ἐκείνων οἷα ἐχρῆν θέντος. Σόλωνα μέντοι καὶ αὐτὸν εἰρηκέναι φασὶν ὡς ὅτι αὑτῷ μὴ ἀρέσκοντα εἰσηγεῖτο Ἀθηναίοις, ἀλλ̓ οἷς αὐτοὺς [4] ὑπελάμβανε χρήσεσθαι. δῆλον οὖν ὅτι πονηροὺς ἔγραφε νόμους, εἴπερ τοὺς ἀρέσοντας πονηροῖς ἔγραφεν: ἀλλ̓ ὅμως καὶ αὐτὸς τούτοις ἐχρῆτο πονηροῖς τε οὖσι καὶ οὐκ ἀρέσκουσιν αὐτῷ. δῆλον οὖν ὅτι τούτων μὲν οὐδενὶ μετῆν αὐτονομίας, οὐδὲ ἐσπούδαζον οὐδὲ ἐπολέμουν, ὅπως ὦσιν ἐλεύθεροι: ἀλλὰ γὰρ ἄφθονόν τε καὶ πολλὴν δουλείαν ἐντὸς τῶν τειχῶν ἐγκαθείρξαντες ἔπειτα ἐπάλξεσι καὶ πύργοις καὶ βέλεσιν ἠμύνοντο, ὅπως μὴ εἰσίοι ἔξωθεν παῤ αὐτούς, ὥσπερ εἴ τις τῆς νεὼς διερρηγμένης κλύδωνος ἔνδον ὄντος φυλάττοιτο καὶ πράγματα ἔχοι, μήποτε ἄνωθεν ὑπερβάλῃ. καθάπερ οὖν φασι τοὺς Τρῶας ὑπὲρ τῆς Ἑλένης πολιορκεῖσθαι καὶ ἀποθνῄσκειν οὐκ ἔνδον οὔσης, ἀλλ̓ ἐν Αἰγύπτῳ, ταὐτὸ πάθος οὗτοι πεπόνθεσαν: ὑπέρ τῆς ἐλευθερίας ἐμάχοντο καὶ ἠγωνίων, οὐκ [5] οὔσης παῤ αὐτοῖς. ἀλλ̓ ὅμως ἐκεῖνοί τε ἔλεγον πάντα πάσχειν ὑπὲρ τῶν νόμων, καὶ νῦν φασιν ἐν τούτοις εἶναι τὴν δίκην, ὁπός᾿ ἂν αὐτοὶ δυστυχεῖς ὄντες συγγράφωσιν ἢ παῤ ἄλλων ὁμοίων παραλάβωσιν. νόμον δὲ τὸν ἀληθῆ καὶ κύριον καὶ φανερὸν οὔτε ὁρῶσιν οὔτε ἡγεμόνα ποιοῦνται τοῦ βίου. τοιγαροῦν ὥσπερ ἐν μεσημβρίᾳ λάμποντος ἡλίου δᾷδας ἴασι καὶ δαλοὺς ἀράμενοι, τὸ μὲν θεῖον φῶς ἐάσαντες, καπνῷ δὲ ἑπόμενοι κἂν ἄρα μικρὸν αἴθυγμα δεικνύντι πυρός. ὁ μὲν οὖν τῆς φύσεως νόμος ἀφεῖται καὶ ἐκλέλοιπε παῤ ὑμῖν, ὦ κακοδαίμονες: ἄξονας δὲ καὶ γραμματεῖα καὶ [6] στήλας φυλάττετε καὶ ἀνωφελῆ στίγματα. καὶ τὸν μὲν τοῦ Διὸς [p. 224] θεσμὸν πάλαι παρέβητε, τὸν δὲ τοῦ δεῖνος ἢ τὸν τοῦ δεῖνος ὅπως μηδεὶς παραβήσεται σκοπεῖσθε. καὶ τὴν ἀράν, ἣν Ἀθηναῖοι περὶ τῶν Σόλωνος ἔθεντο νόμων τοῖς ἐπιχειροῦσι καταλύειν, ἀγνοεῖτε κυριωτέραν οὖσαν ἐπὶ τοῖς ἐκείνου νόμοις ῾πᾶσα γὰρ ἀνάγκη τὸν συνέχοντα τὸ πᾶν θεσμὸν ἀραῖον ὑπάρχειν̓ πλὴν παῖδας καὶ γένος οὐκ ἐπέξεισιν, ὡς ἐκεῖ, τῶν ἁμαρτανόντων, ἀλλ̓ ἕκαστος αὑτῷ γίγνεται τῆς ἀτυχίας αἴτιος. τὸν οὖν ἐπιχειροῦντα τοῦτον ἂν σῴζειν ὡς ἂν οἷός τε ᾖ καὶ τό γε καθ̓ αὑτὸν φυλάττειν οὐδέποτε [7] ἂν μὴ φρονεῖν φαίην ἔγωγε. πολὺ δὲ μᾶλλον ὑμᾶς θαυμάζω καὶ ἐλεῶ τῆς χαλεπῆς καὶ παρανόμου δουλείας, ἐν ᾗ ζεύξαντες αὑτοὺς ἔχετε, οὐχ ἑνὶ δεσμῷ μόνον περιβαλόντες οὐδὲ δυσίν, ἀλλὰ μυρίοις, ὑφ̓ ὦν ἄγχεσθε καὶ πιέζεσθε πολὺ μᾶλλον τῶν ἐν ἁλύσει τε καὶ κλοιῷ καὶ πέδαις ἑλκομένων. τοῖς μὲν γὰρ ἔστι καὶ ἀφεθῆναι καὶ διακόψασι φυγεῖν, ὑμεῖς δὲ ἀεὶ μᾶλλον κρατύνεσθε τὰ δεσμὰ καὶ πλείω καὶ ἰσχυρότερα ἀπεργάζεσθε. καὶ μή, ὅτι οὐχ ὁρᾶτε αὐτά, ψευδῆ καὶ ἄπιστον ἡγεῖσθε τόνδε τὸν λόγον: σκοπεῖτε δὲ Ὁμήρου τοῦ καθ̓ ὑμᾶς σοφωτάτου ποἶ ἄττα δεσμὰ τὸν Ἄρη φησὶ κατασχεῖν, ὠκύτατόν περ ἐόντα θεῶν, οἳ Ὄλυμπον ἔχουσιν, ἠΰτ̓ ἀράχνια λεπτά, τά γ̓ οὔ κέ τις οὐδὲ ἴδοιτο. [8] μὴ οὖν οἴεσθε τὸν μὲν Ἄρη, θεὸν ὄντα καὶ ἰσχυρόν, οὕτως ὑπὸ λεπτῶν τε καὶ ἀοράτων πεδηθῆναι δεσμῶν, αὑτοὺς δέ, πάντων θηρίων ἀσθενεστάτους ὄντας, μὴ ἄν ποτε ἁλῶναι δεσμοῖς ἀφανέσιν, ἀλλ̓ εἰ μὴ σιδήρου τε καὶ ὀρειχάλκου εὖ πεποιημένα εἴη. τὰ μὲν οὖν σώματα ὑμῶν, οἷα δὴ στερεὰ καὶ τὸ πλέον ἐκ γῆς γεγονότα, τοιούτων δεῖται τῶν κρατησόντων: ψυχὴ δὲ ἀόρατός που καὶ λεπτὴ φύσει πῶς οὐκ ἂν δεσμῶν τοιούτων τυγχάνοι κατὰ [p. 225] τὸν Ἥφαιστον αὐτὸν; ὑμεῖς δὲ στερροὺς καὶ ἀδαμαντίνους πεποίησθε πάσῃ μηχανῇ πλεξάμενοι, καὶ τὸν Δαίδαλον αὐτὸν ὑπερβεβλημένοι τῇ τέχνῃ τε καὶ σπουδῇ πρὸς τὸ πᾶν ὑμῶν μέρος τῆς ψυχῆς καταδεδέσθαι καὶ μηδὲν ἐλεύθερον εἶναι μηδὲ αὐτόνομον. [9] τί γὰρ ἦν ἡ Κνωσίων εἱρκτὴ καὶ τὸ τοῦ Λαβυρίνθου σκολιὸν πρὸς τὴν σκολιότητα καὶ τὸ δυσεύρετον τῆς ἀφροσύνης; τί δ̓ ἡ Σικελικὴ φρουρὰ τῶν Ἀττικῶν αἰχμαλώτων, οὓς εἰς πέτραν τινὰ ἐνέβαλον; τί δ̓ ὁ Λακώνων Κεάδας καὶ τὸ παρὰ Πέρσαις οἴκημα μεστὸν τέφρας, ἢ νὴ Δία εἴ τινας κόρας χαλεποὶ πατέρες, ὡς ὁ τῶν ποιητῶν λόγος, ῾χαλκέων περιβόλων̓ ἐφρούρησαν ῾εἱρκταῖς᾿. οὐδ̓ ἐγὼ νήφειν ἐν τοῖς λόγοις ἔτι μοι δοκῶ τῶν ἀνθρωπίνων συμφορῶν μνησθεὶς ἐπὶ πλέον καὶ τῆς αἰσχρᾶς καὶ δυσχεροῦς δουλείας, λείας, ἣν δεδούλωσθε πάντες: ὅθεν οὐ νημάτων ἔστι λεπτῶν εὐπορήσαντας ἐξελθεῖν βοηθείᾳ κόρης ἄφρονος, ὥσπερ ἐκεῖνον Θησέα φασὶν ἐκ Κρήτης σωθῆναι, εἰ μή τις αὐτῆς οἶμαι τῆς Ἀθηνᾶς [10] παρισταμένης καὶ σῳζούσης ἅμα. εἰ γὰρ ἐθέλοιμι πάσας εἰπεῖν τὰς εἱρκτὰς καὶ τὰ δεσμὰ τῶν ἀνοήτων τε καὶ ἀθλίων ἀνθρώπων οἷς ἐγκλείσαντες αὑτοὺς ἔχετε, μὴ σφόδρα ὑμῖν ἀπηνής τε καὶ φαῦλος δόξω ποιητής, ἐν οἰκείοις τραγῳδῶν πάθεσιν. οὐ γὰρ μόνον, ὡς οἱ δόξαντες ὑμῖν κακοῦργοι πιέζονται, τραχήλου τε καὶ χειρῶν καὶ ποδῶν, ἀλλὰ καὶ γαστρὸς καὶ τῶν ἄλλων μερῶν ἑκάστου ἰδίῳ δεσμῷ τε καὶ ἀνάγκῃ κατειλημμένοι εἰσὶ ποικίλῃ τε καὶ πολυτρόπωι: καί μοι δοκεῖ τις ἂν ἰδὼν τῇ ὄψει τερφθῆναί τε καὶ [11] σφόδρα ἄγασθαι τὴν ἐπίνοιαν. πρώτη μὲν γὰρ οἶμαι πρὸς ἕκαστον ἔστη δέσποινα χαλεπὴ μὲν ἄλλως καὶ δυσμενὴς καὶ ἐπίβουλος, ἰδεῖν δὲ ἱλαρὰ καὶ μειδιῶσα πρὸς ἅπαντας ῾σαρδάνιον μάλα τοῖον̓ [p. 226] χαλεπὴ δὲ ἡδονὴ καὶ φέρει δεσμὰ κατὰ τὴν αὑτῆς φύσιν εὐανθῆ καὶ μαλακὰ τὴν πρώτην, οἵοις εἰκός ἐστι καταδεῖσθαι βασιλεῖς ἢ τυράννους καὶ πάντας, ὅσοι μακαρίων παῖδες κέκληνται: τούτων [12] δὲ χαλεπώτερον οὐδὲν οὐδὲ μᾶλλον ἐμφύεται καὶ πιέζει. μετὰ δὲ ταύτην ἦλθεν ἑτέρα, κλοιόν τινα φέρουσα χρυσοῦν ἢ ἀργυροῦν. τοῦτον δὲ περιθεῖσα ἕλκει μὲν ἰδιώτας περὶ πᾶσαν γῆν καὶ θάλασσαν, ἕλκει δὲ βασιλεῖς καθ̓ Ἡσίοδον, σύρει δὲ πόλεων στρατηγοὺς ἐπὶ πύλας, ὥστε ἀνοίγειν καὶ προδιδόναι. φησὶ δὲ κήδεσθαι τούτων, οὓς ἂν ἀπολλύῃ, καὶ ποιεῖν εὐδαίμονας: ὥσπερ Ἀστυάγην ποτὲ Κῦρος ἐν χρυσαῖς ἔδησε πέδαις, ὡς ἂν δῆλον ὅτι πάππου [13] κηδόμενος. πολὺ δ̓ ἂν ἔργον εἴη διεξιέναι πάσας τὰς ἰδέας τῶν δεσμῶν. ἕνα δ̓ οὖν ἄξιον μὴ παρεῖναι τὸν παραδοξότατον αὐτῶν καὶ ποικιλώτατον, ὃν ἡ χαλεπωτάτη φέρει δέσποινα, χρυσῷ καὶ ἀργύρῳ καὶ παντοίοις λίθοις τε καὶ ψήφοις καὶ ζῴων κέρασι καὶ ὀδοῦσι καὶ ὀστράκοις, ἔτι δὲ ἁλουργέσι βαφαῖς καὶ ἑτέροις μυρίοις τισὶν ὥσπερ ὅρμον πολυτελῆ καὶ θαυμαστὸν ἀσκήσασα καὶ πολλά τινα ἐν αὐτῷ σχήματά τε καὶ μορφὰς μιμησαμένη, στεφάνους τε καὶ σκῆπτρα καὶ τιάρας καὶ θρόνους ὑψηλούς: καθάπερ οἱ περιττοὶ τεχνῖται κλίνας τινὰς ἢ θύρας ἢ ὀροφὰς οἰκιῶν κατασκευάζοντες ἕτεῤ ἄττα μηχανῶνται φαίνεσθαι, λέγω δὲ οἷον θυρῶν ἐξοχὰς [14] θηρίων κεφαλαῖς ἀπεικάσαντες καὶ κιόνων ὁμοίως: ἔτι δὲ καὶ ἦχος ἐν τούτῳ καὶ φωνὴ παντοία κρότων τε καὶ ποππυσμῶν καὶ ἠχεῖ ταῦτα τὰ δεσμά. πάλιν οὖν τοῦτον περιβάλλει δημαγωγοῖς τε καὶ βασιλεῦσιν. ἀλλ̓ ὅπως μὴ πόρρω που αὐτοὶ φερώμεθα ὑπὸ τῆς εἰκόνος, ὥσπερ ὄντως εἰδώλῳ τινὶ λόγου ἐπακολουθοῦντες, ὡς Ὅμηρος Ἀχιλλέα ἐποίησε τῷ τοῦ Ἀγήνορος ἑπόμενον μακρὰν ἀπελθεῖν: ἱκανῶς ἔχει. [p. 227]

Двойной текст


Дельфийский Толос, Греция — по совету дельфийского оракула после своего изгнания Дион надел одежду нищего и, не имея в кармане ничего, кроме экземпляра "Федона" Платона и речи Демосфена "О посольстве", он жил жизнью философа-циника, предпринимая путешествие по странам севера и востока Римской империи.

ДВОЙНОЙ ТЕКСТ НА ГРЕЧЕСКОМ И АНГЛИЙСКОМ


Перевод Дж . У. Кохуна

В этом разделе читатели могут по частям просматривать текст БеседДиона, чередуя греческий оригинал и английский перевод Кохуна.

Содержание

ПЕРВОЕ РАССУЖДЕНИЕ О ЦАРСТВОВАНИИ

ВТОРОЕ РАССУЖДЕНИЕ О ЦАРСТВОВАНИИ

ТРЕТЬЕ РАССУЖДЕНИЕ О ЦАРСТВОВАНИИ

ЧЕТВЕРТОЕ РАССУЖДЕНИЕ О ЦАРСТВОВАНИИ

ПЯТАЯ БЕСЕДА: ЛИВИЙСКИЙ МИФ

ШЕСТАЯ БЕСЕДА: ДИОГЕН, ИЛИ О ТИРАНИИ

СЕДЬМАЯ , ИЛИ ЭВБЕЙСКАЯ БЕСЕДА

ВОСЬМАЯ БЕСЕДА О ДОБРОДЕТЕЛИ

ДЕВЯТЫЙ , ИЛИ ИСТМИЙСКИЙ ДИСКУРС

ДЕСЯТАЯ БЕСЕДА: ДИОГЕН, ИЛИ О СЛУГАХ

ОДИННАДЦАТОЕ РАССУЖДЕНИЕ , УТВЕРЖДАЮЩЕЕ , ЧТО ТРОЯ НЕ БЫЛА ЗАХВАЧЕНА

ДВЕНАДЦАТАЯ, ИЛИ ОЛИМПИЙСКАЯ, БЕСЕДА: ИЛИ О ПЕРВОМ ПРЕДСТАВЛЕНИИ ЧЕЛОВЕКА О БОГЕ

ТРИНАДЦАТАЯ БЕСЕДА: В АФИНАХ О ЕГО ИЗГНАНИИ

ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ БЕСЕДА: О РАБСТВЕ И СВОБОДЕ Я

ПЯТНАДЦАТАЯ БЕСЕДА: О РАБСТВЕ И СВОБОДЕ II

ШЕСТНАДЦАТАЯ БЕСЕДА: О БОЛИ И БЕДСТВИИ ДУХА

СЕМНАДЦАТАЯ БЕСЕДА: О ЖАДНОСТИ

ВОСЕМНАДЦАТАЯ БЕСЕДА: О ПОДГОТОВКЕ К ПУБЛИЧНЫМ ВЫСТУПЛЕНИЯМ

ДЕВЯТНАДЦАТАЯ БЕСЕДА: О ЛЮБВИ АВТОРА К МУЗЫКЕ, ДРАМАТУРГИИ И ОРАТОРСКОМУ ИСКУССТВУ

ДВАДЦАТЫЙ ДИСКУРС: О ВЫХОДЕ НА ПЕНСИЮ

ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ БЕСЕДА: О КРАСОТЕ

ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ БЕСЕДА: О МИРЕ И ВОЙНЕ

ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ БЕСЕДА: ЧТО МУДРЫЙ ЧЕЛОВЕК УДАЧЛИВ И СЧАСТЛИВ

ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ БЕСЕДА: О СЧАСТЬЕ

ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ БЕСЕДА: О РУКОВОДЯЩЕМ ДУХЕ (ИЛИ ХРАНИТЕЛЕ)

ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ БЕСЕДА: О РАЗМЫШЛЕНИЯХ

ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ БЕСЕДА: КРАТКИЙ РАССКАЗ О ТОМ, ЧТО ПРОИСХОДИТ НА СИМПОЗИУМЕ

ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ БЕСЕДА: МЕЛАНКОМЫ II

ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ БЕСЕДА: МЕЛАНКОМЫ I

ТРИДЦАТАЯ БЕСЕДА: ХАРИДЕМУС

ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ РЕЧЬ: РОДОССКАЯ РЕЧЬ

ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ БЕСЕДА: К ЖИТЕЛЯМ АЛЕКСАНДРИИ

ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ, ИЛИ ПЕРВАЯ ТАРСИЧЕСКАЯ, БЕСЕДА

ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ, ИЛИ ВТОРАЯ ТАРСИЧЕСКАЯ, БЕСЕДА

ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ РЕЧЬ, ПРОИЗНЕСЕННАЯ В СЕЛЕНАХ Во ФРИГИИ

ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ, ИЛИ БОРИСФЕНИТСКАЯ, РЕЧЬ, КОТОРУЮ ДИОН ПРОИЗНЕС НА СВОЕЙ РОДИНЕ

ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ РЕЧЬ: КОРИНФСКАЯ РЕЧЬ

ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ БЕСЕДА: К НИКОМЕДИЙЦАМ О СОГЛАСИИ С НИКЕЙЦАМИ

ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ БЕСЕДА: О СОГЛАСИИ В НИКЕЕ ПОСЛЕ ПРЕКРАЩЕНИЯ ГРАЖДАНСКИХ БЕСПОРЯДКОВ

СОРОКОВАЯ РЕЧЬ: ПРОИЗНЕСЕНА В ЕГО РОДНОМ ГОРОДЕ По СОГЛАСИЮ С АПАМЕЙЦАМИ

СОРОК ПЕРВАЯ БЕСЕДА: К АПАМЕЯНАМ О СОГЛАСИИ

СОРОК ВТОРАЯ РЕЧЬ: ОБРАЩЕНИЕ В Его РОДНОМ ГОРОДЕ

СОРОК ТРЕТЬЯ РЕЧЬ: ПОЛИТИЧЕСКОЕ ОБРАЩЕНИЕ В Его РОДНОМ ГОРОДЕ

СОРОК ЧЕТВЕРТОЕ ВЫСТУПЛЕНИЕ: ДРУЖЕСКОЕ ОБРАЩЕНИЕ К ЕГО РОДНОЙ СТРАНЕ По ПОВОДУ ПРЕДЛОЖЕНИЯ ЕМУ ПОЧЕСТЕЙ

СОРОК ПЯТАЯ РЕЧЬ: В ЗАЩИТУ СВОИХ ОТНОШЕНИЙ С РОДНЫМ ГОРОДОМ

СОРОК ШЕСТАЯ БЕСЕДА: ПРОЧИТАНА В Его РОДНОМ ГОРОДЕ ДО НАЧАЛА ЕГО ФИЛОСОФСКОЙ КАРЬЕРЫ

СОРОК СЕДЬМАЯ РЕЧЬ: ВЫСТУПЛЕНИЕ НА ОБЩЕСТВЕННОМ СОБРАНИИ В ПРУСЕ

СОРОК ВОСЬМАЯ РЕЧЬ: ПОЛИТИЧЕСКОЕ ОБРАЩЕНИЕ В АССАМБЛЕЕ

СОРОК ДЕВЯТАЯ БЕСЕДА: ОТКАЗ ОТ ДОЛЖНОСТИ АРХОНТА, ПРОИЗНЕСЕННАЯ ПЕРЕД СОВЕТОМ

ПЯТИДЕСЯТАЯ РЕЧЬ: О ЕГО ПРОШЛОМ ПОСЛУЖНОМ СПИСКЕ, ПРОИЗНЕСЕННАЯ ПЕРЕД СОВЕТОМ

ПЯТЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ БЕСЕДА: В ОТВЕТ ДИОДОРУ

ПЯТЬДЕСЯТ ВТОРАЯ БЕСЕДА: ОБ ЭСХИЛЕ, СОФОКЛЕ И ЕВРИПИДЕ, ИЛИ ЛУК ФИЛОКТЕТА

ПЯТЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ БЕСЕДА: О ГОМЕРЕ

ПЯТЬДЕСЯТ ЧЕТВЕРТАЯ БЕСЕДА: О СОКРАТЕ

ПЯТЬДЕСЯТ ПЯТАЯ БЕСЕДА: О ГОМЕРЕ И СОКРАТЕ

ПЯТЬДЕСЯТ ШЕСТАЯ БЕСЕДА: АГАМЕМНОН, ИЛИ О ЦАРСТВОВАНИИ

ПЯТЬДЕСЯТ СЕДЬМАЯ БЕСЕДА: НЕСТОР

ПЯТЬДЕСЯТ ВОСЬМАЯ БЕСЕДА: АХИЛЛ

ПЯТЬДЕСЯТ ДЕВЯТАЯ БЕСЕДА: ФИЛОКТЕТ

ШЕСТИДЕСЯТОЕ РАССУЖДЕНИЕ: НЕССУС Или ДЕЙАНЕЙРА

ШЕСТЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ БЕСЕДА: ХРИСЕИДА

ШЕСТЬДЕСЯТ ВТОРАЯ БЕСЕДА: О ЦАРСТВОВАНИИ И ТИРАНИИ

ШЕСТЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ БЕСЕДА: О СУДЬБЕ (I)

ШЕСТЬДЕСЯТ ЧЕТВЕРТАЯ БЕСЕДА: О СУДЬБЕ (II)

ШЕСТЬДЕСЯТ ПЯТАЯ БЕСЕДА: О СУДЬБЕ (III)

ШЕСТЬДЕСЯТ ШЕСТАЯ БЕСЕДА: О РЕПУТАЦИИ

ШЕСТЬДЕСЯТ СЕДЬМАЯ БЕСЕДА: О ОБЩЕСТВЕННОМ МНЕНИИ

ШЕСТЬДЕСЯТ ВОСЬМАЯ БЕСЕДА: О МНЕНИИ

ШЕСТЬДЕСЯТ ДЕВЯТАЯ БЕСЕДА: О ДОБРОДЕТЕЛИ

СЕМИДЕСЯТОЕ РАССУЖДЕНИЕ: О ФИЛОСОФИИ

СЕМЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ БЕСЕДА: О ФИЛОСОФЕ

СЕМЬДЕСЯТ ВТОРАЯ БЕСЕДА: О ВНЕШНОСТИ ЧЕЛОВЕКА

СЕМЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ БЕСЕДА: О ДОВЕРИИ

СЕМЬДЕСЯТ ЧЕТВЕРТАЯ БЕСЕДА: О НЕДОВЕРИИ

СЕМЬДЕСЯТ ПЯТАЯ БЕСЕДА: О ПРАВЕ

СЕМЬДЕСЯТ ШЕСТАЯ БЕСЕДА: ОБ ОБЫЧАЕ

СЕМЬДЕСЯТ СЕДЬМАЯ/ВОСЬМАЯ БЕСЕДА: О ЗАВИСТИ

СЕМЬДЕСЯТ ДЕВЯТАЯ БЕСЕДА: О БОГАТСТВЕ

ВОСЬМИДЕСЯТОЕ РАССУЖДЕНИЕ: О СВОБОДЕ


ПЕРВОЕ РАССУЖДЕНИЕ О ЦАРСТВОВАНИИ

περὶ ΒΑΣΙΛΕΙΑΣ α.

ПЕРВОЕ РАССУЖДЕНИЕ О ЦАРСТВОВАНИИ

Первая речь, как и три следующих, посвящена Царствованию, и, судя по внутренним свидетельствам, считается, что она была впервые произнесена перед Траяном в Риме сразу после того, как он стал императором. Во всяком случае, Дион не обращается к императору в тех интимных выражениях, которые он использует в третьей Речи.

На представление Диона об истинном царе большое влияние оказали Гомер и Платон. Истинный царь боится богов и присматривает за своими подданными точно так же, как Зевс, верховный бог, присматривает за всем человечеством. В конце приводится описание выбора, сделанного Гераклом, который является великим образцом для подражания киникам.

[1] φασί ποτε Ἀλεξἀνδρῳ τῷ βασιλεῖ τὸν αὐλητὴν Τιμόθεον τὸ πρῶτον ἐπιδεικνύμενον αὐλῆσαι κατὰ τὸν ἐκείνου τρόπον μάλα ἐμπείρως καὶ μουσικῶς, οὐ μαλακὸν αὔλημα οὐδὲ ἀναβεβλημένον οὐδὲ τῶν πρὸς ἄνεσιν καὶ ῥᾳθυμίαν ἀγόντων, ἀλλ᾽ αὐτὸν οἶμαι τὸν ὄρθιον τὸν τῆς Ἀθηνᾶς ἐπικαλούμενον νόμον.

Первое рассуждение о царствовании

История гласит, что когда флейтист Тимофей впервые выступил перед королем Александром, он продемонстрировал большое музыкальное мастерство в адаптации своей игры к характеру короля, выбрав пьесу, которая не была вялой или медленной, и не такого рода, которая вызывала бы расслабление или апатию, а скорее, как мне кажется, звенящую мелодию, носящую имя Афины и никакую другую.

[2] καὶ τὸν Ἀλέξανδρον εὐθὺς ἀναπηδῆσαι πρὸς τὰ ὅπλα τοῖς ἐνθέοις ὁμοίως: οὕτω σφόδρα ἐπαρθῆναι αὐτὸν ὑπὸ τοῦ μέλους τῆς μουσικῆς καὶ τοῦ ῥυθμοῦ τῆς αὐλήσεως. τὸ δὲ τούτου αἴτιον οὐχ οὕτως ἡ τῆς μουσικῆς δύναμις ὡς ἡ τοῦ βασιλέως διάνοια σύντονος οὖσα καὶ θυμοειδής:

[2] Говорят также, что Александр сразу же вскочил на ноги и побежал к своим рукам как одержимый, таков был восторг, вызванный звуками музыки и ритмичным ритмом исполнения. Причина, по которой он был так тронут, заключалась не столько в силе музыки, сколько в темпераменте короля, который был взвинченным и страстным.

[3] ἐπεὶ Σαρδανάπαλλον οὐκ ἄν ποτε ἤγειρεν ἐκ τοῦ θαλάμου καὶ παρὰ τῶν γυναικῶν οὐχ ὅπως Τιμόθεος ἤ ἄλλος τις τῶν νεωτέρων, ἀλλ᾽ οὐδὲ Μαρσύας αὐτὸς ἤ Ὄλυμπος: δοκεῖ δ᾽ ἔμοιγε μηδὲ τῆς Ἀθηνᾶς, εἰ δυνατὸν, διεξιούσης τὸν αὑτῆς νόμον ἅψασθαί ποτ᾽ ἄν ὅπλων ἐκεῖνος, πολὺ δ᾽ ἂν πρότερον ὀρχήσασθαι ἀναστὰς ἢ φυγεῖν: οὕτως ἀθλίως εἶχεν ὑπὸ ἐξουσίας καὶ τρυφῆς.

[3] Сарданапала, например, никогда не побудили бы покинуть свои покои и общество своих женщин даже сам Марсий или Олимп, не говоря уже о Тимофее или любом другом из более поздних художников; более того, я полагаю, что если бы даже сама Афина — если бы такое было возможно — исполнила для него свой собственный танец, этот царь никогда бы не взялся за оружие, но с гораздо большей вероятностью вскочил бы и закружился в танце или же пустился наутек; в таком порочном состоянии обладал неограниченной властью и был способен на многое. снисходительность принесла ему пользу.

[4] οὐκοῦν καὶ ἡμᾶς εἰκός ἐστι μὴ χείρους ἀνδρὸς αὐλητοῦ γενέσθαι περὶ τὸ ἡμέτερον ἔργον, μηδὲ ἧττον ἀνδρείους καὶ μεγαλόφρονας εὑρεῖν λόγους τῶν ἐκείνου κρουμάτων,

[4] Подобным образом от меня справедливо могут потребовать, чтобы я показал себя таким же искусным в своей области, каким может быть мастер-флейтист в своей, и чтобы я нашел слова, которые будут ничуть не менее действенными, чем его ноты, для внушения мужества и возвышенности —

[5] ἔτι δὲ μὴ ἕνα τρόπον ἡρμοσμένους, ἀλλὰ τοὺς αὐτοὺς σφοδρούς τε καὶ πρᾴους καὶ πολεμικοὺς ἅμα καὶ εἰρηνικοὺς καὶ νομίμους καὶ τῷ ὄντι βασιλικούς, ἅτε οἶμαι πρὸς ἀνδρεῖον βουλόμενον εἶναι καὶ νόμιμον ἡγεμόνα, πολλοῦ μὲν δεόμενον θάρσους, πολλῆς δὲ καὶ ἐπιεικείας.

[5] более того, слова, не настроенные на определенный лад, но одновременно энергичные и мягкие, призывающие к войне, но также говорящие о мире, повиновении закону и истинном королевстве, поскольку они адресованы тому, кто, как мне кажется, склонен быть не только храбрым, но и законопослушным правителем, тому, кто нуждается не только в высоком мужестве, но и в высоком чувстве справедливости.

[6] ὁ γοῦν Τιμόθεος, εἰ καθάπερ πολεμικόν τινα διελθεῖν ᾔδει νόμον, οὕτως ἠπίστατο αὔλημα δικαίαν καὶ φρόνιμον καὶ σώφρονα τὴν ψυχὴν καὶ φιλάνθρωπον δυνάμενον παρασχεῖν, [p. 2] μὴ πρὸς ὅπλα ὁρμῶσαν μόνον, ἀλλὰ ἐπί τε εἰρήνην καὶ ὁμόνοιαν καὶ θεῶν τιμὰς καὶ ἀνθρώπων ἐπιμέλειαν, τοῦ παντὸς ἂν ἦν ἄξιος Ἀλεξάνδρῳ παρεῖναί τε καὶ ἐπαυλεῖν, οὐ θύοντι μόνον,

[6] Если бы, например, мастерству, которым обладал Тимофей в исполнении воинственного напева, соответствовало знание такой композиции, которая могла бы сделать душу справедливой, благоразумной, умеренной и гуманной и могла бы побудить человека не просто взяться за оружие, но и следовать миру и согласию, чтить богов и считаться с людьми, для Александра было бы бесценным благом, если бы этот человек жил с ним в качестве товарища и играл для него не только когда он приносил жертвы, но и в другое время:

[7] ἀλλὰ καὶ ἄλλως, ὁπότε ἢ πενθῶν ἀκρίτως τύχοι παρὰ τὴν ἀξίαν καὶ τὸ πρέπον ἤ κολάζων πικρότερον τοῦ νομίμου καὶ ἐπιεικοῦς ἢ χαλεπαίνωντοῖς αὑτοῦ φίλοις τε καὶ ἑταίροις ἢ ὑπερορῶν τοὺς θνητούς τε καὶ ἀληθεῖς γονέας.

[7] когда, например, он поддавался беспричинному горю, невзирая на приличия, или наказывал более сурово, чем позволяли обычаи или справедливость, или яростно нападал на своих собственных друзей и товарищей или презирал своих смертных и настоящих родителей.

[8] ἀλλὰ γὰρ οὐ πᾶσαν ἴασιν οὐδὲ ὠφέλειαν ὁλόκληρον ἠθῶν ἱκανὴ παρασχεῖν ἡ μουσικῆς ἐπιστήμη τε καὶ ἕξις: οὐ γὰρ οὖν, ὥς φησιν ὁ ποιητής,

οὐδ᾽ Ἀσκληπιάδαις τοῦτό γ᾽ ἔδωκε θεός:

μόνος δὲ ὁ τῶν φρονίμων τε καὶ σοφῶν λόγος, οἷοι γεγόνασιν οἱ πολλοὶ τῶν πρότερον, ἀνενδεὴς καὶ τέλειος ἡγεμὼν καὶ βοηθὸς εὐπειθοῦς καὶ ἀγαθῆς φύσεως, πρὸς πᾶσαν ἀρετὴν παραμυθούμενός τε καὶ ἄγων ἐμμελῶς.

[8] Но, к сожалению, мастерство в музыке не может обеспечить совершенного исцеления и полного облегчения недостатков характера. Действительно, нет! Процитирую поэта:

“Никогда сыновьям Асклепия бог не даровал этого дарования”.

Нет, только устное слово мудрых и рассудительных, какими были большинство людей прежних времен, может оказаться компетентным и совершенным проводником и помощником человека, наделенного покладистой и добродетельной натурой, и может привести его ко всем совершенствам путем соответствующего поощрения и направления.

[9] τίς ἂν οὖν πρέπουσα καὶ ἀξία φανείη διατριβὴ τῆς σῆς προθυμίας,καὶ πόθεν ἂν εὕροιμεν ἡμεῖς τέλειον οὕτω λόγον, ἄνδρες ἀλῆται καὶ αὐτουργοὶ τῆς σοφίας, πόνοις τε καὶ ἔργοις ὅσον δυνάμεθα χαίροντες τὰ πολλά, τοὺς δ᾽ αὖ λόγους παρακλήσεως ἕνεκεν φθεγγόμενοι πρὸς αὑτοὺς καὶ τῶν ἄλλων ἀεὶ τὸν ἐντυγχάνοντα; ὥσπερ οἱ κινοῦντες καὶ μεταφέροντες οὐκ εὔφορον βάρος φθέγγονταί τε καὶᾄδουσιν ἡσυχῇ τὸ ἔργον παραμυθούμενοι, ἐργάται ὄντες, οὐκ ᾠδοί τινες οὐδὲ ποιηταὶ μελῶν.

[9] Тогда какой предмет, несомненно, будет уместен и достоин человека вашей серьезности, и где я найду слова, столь близкие к совершенству, простой странник, каким я являюсь, и философ-самоучка, который находит все возможное счастье в тяжелом труде по большей части и использует красноречие только для ободрения себя и тех других, кого я время от времени встречаю? Мой случай подобен случаю людей, которые, передвигая тяжелый груз, скрашивают свой труд тихим напевом — они простые труженики, а не барды или поэты песен.

[10] πολλοὶ μὲν οὖν κατὰ φιλοσοφίαν λόγοι καὶ πάντες ἀκοῆς ἄξιοι καὶ θαυμαστὴν ὠφέλειαν ἔχοντες τοῖς μὴ παρέργως ἀκροωμένοις: ἀλλὰ δεῖ τὸν ἐγγύς τε καὶ μάλιστα ἁψόμενον ἀνευρόντας καὶ παρακαλέσαντας Πειθώ τε καὶ Μούσας καὶ Ἀπόλλωναὡς δυνατὸν προθύμως διελθεῖν.

[10] Однако многие темы философии достойны внимания и удивительно полезны для любого, кто слушает с большим, чем просто небрежным вниманием; но поскольку мы нашли в качестве нашего слушателя того, кто находится под рукой и готов жадно ухватиться за наши слова, мы должны призвать на помощь Убеждение, Муз и Аполлона и продолжать нашу задачу с максимально возможной преданностью.

[11] φέρε εἴπωμεν τά τε ἤθη καὶ τὴν διάθεσιν τοῦ χρηστοῦ βασιλέως, ἐν βραχεῖ περιλαμβάνοντες ὡς ἔνεστιν,

ᾧ ἔδωκε Κρόνου παῖς ἀγκυλομήτεω

σκῆπτρόν τ᾽ ἠδὲ θέμιστας, ἵνα σφίσι βουλεύῃσιν.

[11] Тогда позвольте мне изложить, каковы характеристики и характер идеального короля, резюмируя их как можно короче — король

“которому сын

Сатурн дает скипетр, делая его

Законодатель, чтобы он мог править остальными”.

[12] πάνυ γὰρ οὖν καλῶς σὺν ἄλλοις πλείοσιν Ὅμηρος, ἐμοὶ δοκεῖν, καὶ τοῦτο ἔφη, ὡς οὐχ ἅπαντας παρὰ τοῦ Διὸς ἔχοντας τὸ σκῆπτρον [p. 3] οὐδὲ τὴν ἀρχὴν ταύτην, ἀλλὰ μόνον τὸν ἀγαθόν, οὐδὲ ἐπ᾽ ἄλλοις τισὶ δικαίοις ἤ τῷ βουλεύεσθαι καὶ φροντίζειν ὑπὲρ τῶν ἀρχομένων,

[12] Теперь мне кажется, что Гомер был совершенно прав в этом, как и во многих других высказываниях, поскольку это подразумевает, что не каждый царь получает свой скипетр или эту царскую должность от Зевса, а только добрый царь, и что он получает ее только по тому, что он должен планировать и изучать благосостояние своих подданных; он не должен становиться распущенным или расточительным,

[13] οὐχ ὥστε ἀκολασταίνειν καὶ σπαθᾶν, ἀνοίας καὶ ὕβρεως καὶ ὑπερηφανίας καὶ πάσης ἀνομίας ἐμπιμπλάμενόν τε καὶ ἀποπιμπλάντα ἐξ ἅπαντος αὑτοῦ τὴν ψυχὴν τεταραγμένην ὀργαῖς τε καὶ λύπαις καὶ φόβοις καὶ ἡδοναῖς καὶ παντοίαις ἐπιθυμίαις, ἀλλ᾽ ὡς οἶόν τε προσέχοντα τὸν νοῦν αὑτῷ καὶ τοῖς ὑπηκόοις, νομέα καὶ ποιμένα τῷ ὄντι τῶν λαῶν γιγνόμενον, οὐχ ἑστιάτορα καὶ δαιτυμόνα, ὡς ἔφη τις. ἐν ἄλλοις δὲ οὐδὲ καθεύδειν αὐτὸν ἀξιοῖ δι᾽ ὅλης τῆς νυκτός, ὡς οὐκ οὖσαν αὐτῷ σχολὴν ῥᾳθυμεῖν.

[13] набивая и насыщаясь глупостью, наглостью, высокомерием и всевозможным беззаконием, любыми средствами, находящимися в его власти, душа, возмущенная гневом, болью, страхом, удовольствием и похотями всякого рода, но в меру своих возможностей он должен уделять свое внимание себе и своим подданным, становясь действительно проводником и пастырем своего народа, а не, как кто-то сказал, поставщиком провизии и организатором банкетов за их счет. Нет, он должен быть именно таким человеком, чтобы думать, что ему вообще следует спать всю ночь, хотя у него и нет досуга для безделья.

[14] ταῦτα γάρ φησι καὶ Ὅμηρος ὁμοίως τοῖς ἄλλοις σοφοῖς τε καὶ ἀληθέσιν ἀνδράσιν, ὡς οὐδείς ποτε πονηρὸς καὶ ἀκόλαστος καὶ φιλοχρήματος οὔτε αὐτὸς ἑαυτοῦ γενέσθαι δυνατὸς ἄρχων οὐδ᾽ ἐγκρατὴς οὔτε τῶν ἄλλων οὐδενός, οὐδ᾽ ἔσται ποτὲ ἐκεῖνος βασιλεύς, οὐδ᾽ ἂν πάντες φῶσιν Ἕλληνες καὶ βάρβαροι καὶ ἄνδρες καὶ γυναῖκες, καὶ μὴ μόνον ἄνθρωποι θαυμάζωσιν αὐτὸν καὶ ὑπακούωσιν, ἀλλ᾽ οἵ τε ὄρνιθες πετόμενοι καὶ τὰ θηρία ἐν τοῖς ὄρεσι μηδὲν ἧττον τῶν ἀνθρώπων συγχωρῇ τε καὶ ποιῇ τὸ προσταττόμενον.

[14] Гомер также, в согласии со всеми другими мудрыми и правдивыми людьми, говорит, что ни один злой, распущенный или алчный человек никогда не сможет стать компетентным правителем или повелителем ни над самим собой, ни над кем-либо еще, и такой человек никогда не будет царем, даже если весь мир, как греки, так и варвары, мужчины и женщины, утверждают обратное, да, хотя не только люди восхищаются им и повинуются ему, но и птицы небесные и дикие звери в горах не меньше, чем люди, подчиняются ему и выполняют его приказы.

[15] οὐκοῦν λέγωμεν ὑπὲρ τοῦ καθ᾽ Ὅμηρόν τε καὶ τῇ ἀληθείᾳ βασιλέως: οὗτος γὰρ ὁ λόγος ἁπλῶς λεγόμενος ἄνευ πάσης κολακείας ἢ λοιδορίας αὐτὸς ἀφ᾽ αὑτοῦ τὸν μὲν ὅμοιον τῷ ἀγαθῷ γνωρίζει τε καὶ ἐπαινεῖ, καθ᾽ ὅσον ἐστὶν ἐκείνῳ ὅμοιος, τὸν δὲ ἀνόμοιον ἐξελέγχει τε καὶ ὀνειδίζει. ἔστι δὴ πρῶτον μὲν θεῶν ἐπιμελὴς καὶ τὸ δαιμόνιον προτιμῶν: οὐ γὰρ δυνατὸν ἄλλῳ τινὶ πεποιθέναι μᾶλλον τὸν δίκαιον ἄνδρα καὶ ἀγαθὸν ἤ τοῖς δικαιοτάτοις τε καὶ ἀρίστοις θεοῖς.

[15] Тогда позвольте мне говорить о короле так, как его представляет Гомер, о том, кто воистину является королем; ибо эта моя речь, произнесенная со всей простотой, без какой-либо лести или оскорблений, сама по себе распознает короля, подобного благому, и восхваляет его в той мере, в какой он подобен ему, в то время как того, кто непохож на него, она разоблачает и порицает. Такой царь, в первую очередь, заботится о богах и почитает божественное.

[16] ὅστις δὲ κακὸς ὢν ἡγεῖταί ποτε θεοὺς ἀρέσκειν, κατ᾽ αὐτὸ τοῦτο πρῶτον οὐχ ὅσιός ἐστιν:

[16] Ибо невозможно, чтобы справедливый и благой человек питал большее доверие к какому-либо другому существу, чем к в высшей степени справедливым и благим - богам. Однако тому, кто, будучи нечестивым, воображает, что он в любое время угоден богам, в самом этом предположении недостает благочестия, ибо он предположил, что божество либо глупо, либо зло.

[17] ἢ γὰρ ἀνόητον ἢ πονηρὸν νενόμικε τὸ θεῖον. μετὰ δὲ τοὺς θεοὺς ἀνθρώπων ἐπιμελεῖται, τιμῶν μὲν καὶ ἀγαπῶν τοὺς ἀγαθούς, κηδόμενος δὲ πάντων. τίς μὲν γὰρ ἀγέλης βοῶν κήδεται μᾶλλον τοῦ νέμοντος; τίς δὲ ποιμνίοις ὠφελιμώτερός τε καὶ ἀμείνων ποιμένος; τίς δὲ μᾶλλον φίλιππος τοῦ πλείστων μὲν ἄρχοντος [p. 4]

[17] Следующий после богов добрый царь заботится о своих ближних; он почитает и любит добрых, но при этом распространяет свою заботу на всех. Итак, кто лучше заботится о стаде крупного рогатого скота, чем пастух? Кто более полезен и лучше относится к стадам овец, чем пастух? Кто по-настоящему любит лошадей, как не тот, кто управляет наибольшим количеством лошадей и извлекает из них наибольшую пользу?

[18] ἵππων, πλεῖστα δὲ ἀφ᾽ ἵππων ὠφελουμένου; τίνα δὲ εἰκὸς οὕτως εἶναι φιλάνθρωπον ἢ ὅστις πλείστων μὲν ἀνθρώπων ἐγκρατής ἐστι, μάλιστα δὲ ὑπὸ ἀνθρώπων θαυμάζεται; δεινὸν γάρ, εἰ οἱ ἀλλοφύλων καὶ ἀγρίων ἄρχοντες θηρίων εὐνούστεροι εἷεν τοῖς ἀρχομένοις τοῦ βασιλεύοντος ἀνθρώπων ἡμέρων καὶ ὁμοφύλων.

[18] Итак, кто, по-видимому, так же сильно любит своих собратьев, как тот, кто пользуется властью над наибольшим количеством людей и пользуется высочайшим восхищением людей? Ибо было бы странно, если бы люди, управляющие животными, дикими и другой крови, чем у них, были более добры к этим своим подчиненным, чем монарх к цивилизованным людям, которые из той же плоти и крови, что и он сам.

[19] καὶ μέντοι καὶ φιλοῦσι καὶ ἀνέχονται μάλιστα πάντων ἀγέλαι μὲν νομεῖς, ἵπποι δὲ ἡνιόχους: κυνηγέται δὲ ὑπὸ κυνῶν φυλάσσονται καὶ ἀγαπῶνται, καὶ τὰ ἄλλα οὕτως ἀγαπᾷ τὰ ἀρχόμενα τοὺς ἄρχοντας.

[19] И далее, крупный рогатый скот больше всего любит своих хозяев и наиболее покорен им; то же самое относится к лошадям и их погонщикам; охотники защищены и любимы своими собаками, и точно так же другие подчиненные существа любят своих хозяев.

[20] πῶς οὖν εἰκὸς τὰ μὲν ἄφρονα καὶ ἀγνώμονα εἰδέναι καὶ φιλεῖν τοὺς ἐπιμελουμένους, τὸ δὲ πάντων συνετώτατον καὶ μάλισταἀποδοῦναι χάριν ἐπιστάμενον ἀγνοεῖν καὶ ἐπιβουλεύειν; ἀλλὰ γὰρ ἀνάγκη τὸν ἥμερον καὶ φιλάνθρωπον βασιλέα μὴ μόνον φιλεῖσθαι ὑπ᾽ ἀνθρώπων, ἀλλὰ καὶ ἐρᾶσθαι. ταῦτ᾽ οὖν εἰδὼς καὶ φύσει τοιοῦτος ὤν, ἵλεων καὶ πρᾷον παρέχει τὴν ψυχὴν πᾶσιν, ἅτε πάντας ἡγούμενος εὔνους καὶ φίλους.

[20] Как же тогда было бы возможно, чтобы, в то время как существа, лишенные разума, признавали и любили тех, кто заботится о них, это существо, безусловно, самое умное и лучше всех понимает, как отплатить за доброту благодарностью, не распознало, более того, даже устроило заговор против своих друзей? В самом деле, нет! Ибо по необходимости добрый и гуманный король не только любим, но даже обожаем своими собратьями. И поскольку он знает это и по природе своей склонен к этому, он проявляет душу, благожелательную и мягкую по отношению ко всем, поскольку он считает всех преданными и своими друзьями.

[21] καὶ μὲν δὴ οἴεται δεῖν πλέονἔχειν διὰ τὴν ἀρχὴν οὐ τῶν χρημάτων οὐδὲ τῶν ἡδονῶν, ἀλλὰ τῆς ἐπιμελείας καὶ τῶν φροντίδων: ὥστε καὶ φιλόπονος μᾶλλόν ἐστιν ἢ πολλοὶ τῶν ἄλλων φιλήδονοι καὶ φιλοχρήματοι. ἐπίσταται γὰρ ὅτι αἱ μὲν ἡδοναὶ τοὺς ἀεὶ συνόντας τά τε ἄλλα λυμαίνονται καὶ ταχὺ ποιοῦσιν ἀδυνάτους πρὸς αὑτάς, οἱ δὲ πόνοι τά τε ἄλλα

[21] Добрый король также считает, что благодаря своему положению он получает большую долю не богатства или удовольствий, а кропотливой заботы и тревог; следовательно, на самом деле он больше любит тяжелый труд, чем многие другие удовольствия или богатство. Ибо он знает, что удовольствие, в дополнение к общему вреду, который оно наносит тем, кто постоянно предается ему, также быстро лишает их способности получать удовольствие, тогда как тяжелый труд, помимо предоставления других преимуществ, постоянно увеличивает способность человека к труду.

[22] ὠφελοῦσι καὶ ἀεὶ μᾶλλον παρέχουσι δυναμένους πονεῖν. οὐκοῦν μόνῳ ἔξεστιν αὐτῷ τοὺς μὲν στρατιώτας συστρατιώτας προσειπεῖν, τοὺς δὲ συνήθεις φίλους, μὴ καταγελῶντα τοῦ ὀνόματος τῆς φιλίας: πατέρα δὲ τῶν πολιτῶν καὶ τῶν ἀρχομένων οὐ λόγῳ κεκλῆσθαι μόνον, ἀλλὰ τοῖς ἔργοις τοῦτο ἐπιδείκνυσθαι: δεσπότης δὲ οὐχὅπως τῶν ἐλευθέρων, ἀλλὰ μηδὲ τῶν δούλων χαίρει καλούμενος:

[22] Поэтому только он один может называть своих солдат “товарищами-солдатами”, а своих соратников “друзьями", не насмехаясь над словом "дружба"; и он не только может называться титулом “Отец” своего народа и своих подданных, но и может оправдывать этот титул своими делами. Однако титул “господин” не доставляет ему никакого удовольствия, более того, даже по отношению к своим рабам, не говоря уже о свободных подданных;

[23] βασιλεύειν γὰρ οὐχ αὑτοῦ χάριν οἴεται μᾶλλον ἑνὸς ὄντος ἢ τῶν ἀνθρώπων ἁπάντων. καὶ τοίνυν εὐεργετῶν ἥδεται πλείω τῶν εὐεργετουμένων, καὶ μόνης ταύτης ἐστὶ τῆς ἡδονῆς ἀκόρεστος. τὰ μὲν γὰρ ἄλλα τῆς βασιλείας ἀναγκαῖα νενόμικεν, τὸ

[23] ибо он считает себя царем не ради себя лично, а ради всех людей.

Поэтому он находит большее удовольствие в даровании благ, чем те, кто получает их, в их получении, и в этом единственном удовольствии он ненасытен. Что касается других функций королевской власти, то их он считает обязательными; только благотворительность он считает добровольной и благословенной.

[24] τῆς εὐεργεσίας μόνον ἑκούσιόν τε καὶ εὔδαιμον. καὶ τῶν μὲν [p. 5] ἀγαθῶν ἀφειδέστατός ἐστιν, ὡς οὐδέποτε ἐπιλειψόντων, κακοῦ δὲ ἧττον αἴτιος γίγνεσθαι πέφυκεν ἤπερ ὁ ἥλιος τοῦ σκότους. ὃν οἱ μὲν ἰδόντες καὶ συγγενόμενοι οὐκ ἐθέλουσιν ἀπολιπεῖν, οἱ δὲ ἀκούοντες ἐπιθυμοῦσιν ἰδεῖν μᾶλλον ἢ παῖδες ἀγνοουμένους πατέρας ἀνευρεῖν.

[24] Благословения он раздает самой щедрой рукой, как будто их запас неисчерпаем; но, напротив, он не может быть причиной чего-либо вредного, как солнце не может быть причиной тьмы. Мужчины, которые видели его и общались с ним, не хотят расставаться с ним, в то время как те, кто знает его только понаслышке, стремятся увидеть его больше, чем дети стремятся найти своих неизвестных отцов.

[25] τοῦτον οἱ μὲν πολέμιοι δεδοίκασι καὶ οὐδεὶς ὁμολογεῖ πολέμιος εἶναι, οἱ δὲ φίλοι θαρροῦσιν, καὶ οἱ σφόδρα ἐγγὺς ἡγοῦνται πάντων ἐν τῷ ἀσφαλεστάτῳ εἶναι. οὗ τἀναντία ὑπάρχει τῷ κακῷ, τοὺς μὲν ἐχθροὺς θαρρύνειν, τοὺς δὲ φίλους καὶ τοὺς ἐγγὺς ἐκπλήττειν καὶ φοβεῖν. τῷ γε μὴν ἡμέρῳ καὶ ἀβλαβεῖ τοὺς μὲν προσλιπαροῦντας μετὰ τοῦ πεποιθότος περιγίγνεται βιοῦν: τοὺς δὲ προσιόντας καὶ ὁρῶντας οὐκ ἔκπληξις οὐδὲ φόβος, ἀλλ᾽ αἰδὼς ὕπεισι, πολὺ κρεῖττον καὶ ἰσχυρότερον φόβου: τοὺς μὲν γὰρ φοβουμένους ἀνάγκη μισεῖν καὶ ἀποδρᾶναι θέλειν, τοὺς δὲ αἰδουμένους παραμένειν καὶ θαυμάζειν.

[25] Его враги боятся его, и никто не признает себя его врагом; но его друзья полны мужества, и те, кто находится рядом с ним, считают себя в наибольшей безопасности из всех людей. Те, кто приходит в его присутствие и созерцает его, не испытывают ни ужаса, ни боязни; но в их сердца закрадывается чувство глубокого уважения, нечто гораздо более сильное и могущественное, чем страх. Ибо те, кто боится, неизбежно должны ненавидеть и хотеть убежать; те, кто чувствует уважение, должны задерживаться и восхищаться.

[26] τὴν μὲν οὖν ἁπλότητα καὶ τὴν ἀλήθειαν ἡγεῖται βασιλικὸν καὶ φρόνιμον, τὴν δὲ πανουργίαν καὶ τὴν ἀπάτην ἀνόητον καὶ δουλοπρεπές, ὁρῶν ὅτι καὶ τῶν θηρίων τὰ δειλότατα καὶ ἀγεννέστατα, ἐκεῖνα καὶ ψεύδεται πάντων μάλιστα καὶ ἐξαπατᾷ.

[26] Он считает, что искренность и правдивость - качества, подобающие королю и благоразумному человеку, в то время как беспринципность и обман - для глупца и раба, ибо он замечает, что и среди диких зверей самые трусливые и подлые превосходят всех остальных во лжи и обмане.

[27] φιλότιμος δὲ ὤν τὴν φύσιν καὶ εἰδὼς ὅτι τοὺς ἀγαθοὺς πεφύκασιν οἱ ἄνθρωποι τιμᾶν, ἧττον ἐλπίζει τιμᾶσθαι ἂν ὑπὸ ἀκόντων ἢ παρὰ μισούντων φιλίας τυγχάνειν. καὶ πολεμικὸς μὲν οὕτως ἐστὶν ὥστ᾽ ἐπ᾽ αὐτῷ εἶναι τὸ πολεμεῖν, εἰρηνικὸς δὲ οὕτως ὡς μηδὲν ἀξιόμαχον αὐτῷ λείπεσθαι. καὶ γὰρ δὴ καὶ τόδε οἶδεν, ὅτι τοῖς κάλλιστα πολεμεῖν παρεσκευασμένοις, τούτοις μάλιστα ἔξεστιν εἰρήνην ἄγειν.

[27] Хотя он от природы жаден до чести и знает, что это благо, что люди склонны к чести, у него меньше надежды завоевать честь у тех, кто этого не желает, чем завоевать дружбу тех, кто его ненавидит.

Он воинственен до такой степени, что развязывание войны зависит от него, и миролюбив до такой степени, что не осталось ничего, за что стоило бы сражаться. Ибо, несомненно, он хорошо знает, что те, кто лучше всего подготовлен к войне, больше всего в их силах жить в мире.

[28] φιλέταιρος δὲ καὶ φιλοπολίτης καὶ φιλοστρατιώτης ὁμοίως πέφυκεν: ὅστις μὲν γὰρ ὑπερόπτης τῶν στρατευομένων καὶ οὐδεπώποτε ἢ σπανίως ἑώρακε τοὺς ὑπὲρ τῆς ἀρχῆς κινδυνεύοντας καὶ πονοῦντας, τὸν δὲ ἀνόνητον καὶ ἄνοπλον ὄχλον διατελεῖ θωπεύων, ὅμοιόν γε πέπονθε καθάπερ εἰ ποιμὴν τοὺς συμφυλάττοντας αὐτῷ κύνας ἀγνοοίη καὶ μήτε τροφὴν αὐτοῖς [p. 6] ὀρέγοι μήτε συναγρυπνήσειέ ποτε φυλάττουσιν: οὗτος γὰρ οὐ τὰ θηρία μόνον, ἀλλὰ καὶ τοὺς κύνας ἀναπείθει μὴ ἀπέχεσθαι τῆς ποίμνης.

[28] Он также по природе в равной мере любит своих товарищей, сограждан и солдат; ибо правитель, который с подозрением относится к военным и никогда или редко видел тех, кто сталкивается с опасностями и лишениями ради своего королевства, но постоянно льстит бесполезным и безоружным массам, подобен пастуху, который не знает тех, кто помогает ему нести охрану, никогда не предлагает им пищу и никогда не несет с ними вахту; ибо такой человек соблазняет не только диких зверей, но даже своих собственных собак охотиться на стадо.

[29] ὅστις δὲ τοὺς μὲν στρατιώτας διαθρύπτει, μήτε γυμνάζων μήτε πονεῖν παρακελευόμενος, τῶν δὲ ἄλλων ἀνθρώπων ἠμέλησεν, ὅμοιός ἐστι κυβερνήτῃ τοὺς μὲν ναύτας διαφθείροντι πλησμονῇτε καὶ ὕπνῳ δι᾽ ἡμέρας, τῶν δ᾽ ἐπιβατῶν καὶ τῆς νεὼς ἀπολλυμένης οὐδὲν φροντίζοντι.

[29] Тот, напротив, кто балует своих солдат, не муштруя их и не поощряя усердно работать, и в то же время не проявляет заботы о людях в целом, подобен капитану корабля, который деморализует свою команду переизбытком пищи и полуденным сном и не думает ни о своих пассажирах, ни о своем корабле, когда он гибнет.

[30] εἰ δέ τις πρὸς μὲν ταῦτα ἔχοι μετρίως, τοὺς δὲ πλησίον αὑτῷ καὶ φίλους καλουμένους ἀτιμάζοι τε καὶ μὴ σκοποῖ τοῦτο, ὅπως δόξουσι μακάριοι καὶ ζηλωτοὶ πᾶσι, λανθάνει προδότης αὑτοῦ καὶ τῆς ἀρχῆς γιγνόμενος, τοὺς μὲν ὄντασφίλους ἀθύμους ποιῶν, τῶν δὲ ἄλλων μηδένα ἐπιθυμεῖν τῆς αὐτοῦ φιλίας, ἀποστερῶν δ᾽ ἑαυτὸν τοῦ καλλίστου καὶ ὠφελιμωτάτου κτήματος φιλίας.

[30] И все же, если кто-то безупречен в этих двух вопросах, но не уважает тех, кто ему близок и называется его друзьями, и не следит за тем, чтобы все люди смотрели на них как на благословенных и объекты зависти, он становится предателем самого себя и своего королевства, прежде чем осознает это, обескураживая тех, кто является его друзьями, и не позволяя никому другому домогаться его дружбы, и лишая себя этого самого благородного и прибыльного достояния: дружбы.

[31] τίς μὲν γὰρ ἀοκνότερος πονεῖν, ὅταν τούτου καιρὸς ᾖ, φίλου; τίς δὲ συγχαίρειν ἑτοιμότερος ἐν ταῖς εὐτυχίαις; ὁ παρὰ τίνος δὲ ἔπαινος ἡδίων ἢ τῶν φίλων; παρὰ τίνος δὲ τἀληθὲς ἀλυπότερον;τίς δὲ φρουρά, ποῖα δὲ ἐρύματα, ποῖα δὲ ὅπλα βεβαιότερα καὶ κρείττω τῆς ἀπὸ τῶν εὐνοούντων φυλακῆς;

[31] Ибо кто более неутомим в труде, когда есть повод для труда, чем друг? Кто готов больше радоваться своей удаче? Чья похвала слаще похвалы друзей? Из чьих уст человек узнает правду с меньшей болью? Какая крепость, какие бастионы, какое оружие более стойкое или лучше защиты преданных сердец?

[32] ὁπόσους γὰρ ἄν τις ᾖ κεκτημένος ἑταίρους, τοσούτοις μὲν ὀφθαλμοῖς ἃ βούλεται ὁρᾷ, τοσαύταις δὲ ἀκοαῖς ἃ δεῖ ἀκούει, τοσαύταις δὲ διανοίαις διανοεῖται περὶ τῶν συμφερόντων. διαφέρει γὰρ οὐδὲν ἢεἴ τῳ θεὸς ἓν σῶμα ἔχοντι πολλὰς ψυχὰς ἔδωκεν ἁπάσας ὑπὲρ ἐκείνου προνοουμένας.

[32] Ибо сколько бы товарищей ни приобрел человек, столько же у него глаз, которыми он может видеть то, что желает, столько же ушей, которыми он может слышать то, что ему нужно услышать, столько же умов, которыми он может подумать о своем благополучии. Действительно, это в точности так, как если бы бог дал ему вместе с его единым телом множество душ, полных заботы о нем.

[33] ἵνα δὲ τὰ πολλὰ ἀφεὶς εἴπω τὸ φανερώτατον σημεῖον, οὗτός ἐστιν ὁ χρηστὸς βασιλεύς, ὃν οἱ ἀγαθοὶ ἄνδρες οὐκ αἰσχύνονται ἐπαινοῦντες οὔτε τὸν παρόντα χρόνον οὔτε τὸν ὕστερον. καὶ μέντοι καὶ αὐτὸς οὐ τὸν παρὰ τῶν βαναύσωνκαὶ ἀγοραίων ἀγαπᾷ ἔπαινον, ἀλλὰ τὸν παρὰ τῶν ἐλευθέρων καὶ γενναίων, οἷς οὐκ ἄξιον ζῆν ψευσαμένοις.

[33] Но я опущу большинство деталей и приведу самый ясный признак истинного короля: это тот, кого все хорошие люди могут восхвалять без угрызений совести не только при его жизни, но и после. И все же, несмотря на это, сам он жаждет похвалы не от простолюдинов и бездельников на рыночной площади, а только от свободнорожденных и благородных людей, которые предпочли бы умереть, чем быть виновными во лжи.

[34] τίς οὖν οὐκ ἂν μακαρίσειε τὸν τοιοῦτον ἄνδρα τε καὶ βίον; πόθεν δὲ οὐκ ἂν ἔλθοιεν [p. 7] ἐπ᾽ ἐκεῖνον ὀψόμενοί τε αὐτὸν καὶ ἀπολαύσοντες τῆς καλῆς διανοίας καὶ ἀγαθῆς; τί μὲν σεμνότερον θέαμα γενναίου καὶ φιλοπόνου πόνου βασιλέως; τί δὲ ἥδιον ἡμέρου καὶ προσφιλοῦς, πάντας μὲν εὖ ποιεῖν ἐπιθυμοῦντος, ἅπαντας δὲ δυναμένου;

[34] Кто же, следовательно, не счел бы такого человека и такую жизнь благословенными? Из каких отдаленных стран люди не приезжали бы, чтобы увидеть его и извлечь выгоду из его благородного и прямолинейного характера? Какое зрелище может быть более впечатляющим, чем зрелище благородного и прилежного короля? Что может доставить большее удовольствие, чем мягкий и незлобивый правитель, который желает служить всем и в его власти это делать?

[35] τί δὲ λυσιτελέστερον ἴσου καὶ δικαίου; τίνος μὲν γὰρ ὁ βίος ἀσφαλέστερος ἢ ὃν πάντες ὁμοίως φυλάττουσιν; τίνος δὲ ἡδίων ἢ τοῦ μηδένα ἐχθρὸν ἡγουμένου; τίνος δὲ ἀλυπότερος ἢ τοῦ μηδὲν ἔχοντος αὑτὸν αἰτιάσασθαι; τίς δὲ εὐτυχέστερος ἐκείνου τοῦ ἀνδρός, ὅστις ἀγαθὸς ὢν οὐδένα λανθάνει;

[35] Что может быть выгоднее равноправного и справедливейшего короля? Чья жизнь безопаснее, чем у того, кого все одинаково защищают, кто счастливее того, кто никого не считает врагом, и кто свободнее от досады, чем у того, у кого нет причин винить себя? Кто к тому же более удачлив, чем тот человек, чья доброта известна всем?

[36] ἐγὼ μὲν οὖν ἁπλῶς εἶπον τὰ περὶ τὸν ἀγαθὸν βασιλέα. τούτων δὲ εἴ τι φαίνεται προσήκειν σοι, μακάριος μὲν αὐτὸς τῆς εὐγνώμονος καὶ ἀγαθῆς φύσεως, μακάριοι δὲ ἡμεῖς οἱ συμμετέχοντες.

[36] Простым языком я описал доброго короля. Если вам кажется, что какое-либо из его качеств принадлежит вам, счастливы вы в своей милостивой и превосходной природе, и счастливы мы, разделяющие с вами ее благословения.

[37] μετὰ δὲ τὸν νῦν εἰρημένον λόγον ἐγὼ μὲν ἐπεθύμουν διελθεῖν περὶ τοῦ μεγίστου καὶ πρώτου βασιλέως καὶ ἄρχοντος, ὃν χρὴ μιμουμένους ἀεὶ τοὺς θνητοὺς καὶ τὰ τῶν θνητῶν διέποντας ἐπιμελεῖσθαι, πρὸς ἐκεῖνον ὡς δυνατόν ἐστιν εὐθύνοντας καὶ ἀφομοιοῦντας τὸν αὑτῶν τρόπον.

[37] Моей целью было, закончив описание доброго короля, обсудить далее того верховного короля и правителя, которому смертные и те, кто управляет делами смертных, всегда должны подражать в исполнении своих обязанностей, направляя и приспосабливая свои пути, насколько это возможно, к его образцу.

[38] διὰ τοῦτο γὰρ καὶ Ὅμηρος διοτρεφέας εἶναί φησι τοὺς ἀληθῶς βασιλέας καὶ Διὶ τὴν βουλὴν ὁμοίους, καὶ τὸν Μίνω, μεγίστην ἔχοντα δόξαν ἐπὶ δικαιοσύνῃ, τοῦ Διὸς ὁμιλητὴν ἔφη γενέσθαι. καὶ σχεδὸν ὅσοι πώποτε ἐν Ἕλλησιν ἢ βαρβάροις γεγόνασι βασιλεῖς οὐκ ἀνάξιοι τυγχάνειν ταύτης τῆς προσηγορίας, τοῦ θεοῦ τούτου μαθητάς τε καὶ ζηλωτὰς ὁ λόγος αὐτοὺς ἀποφαίνεται.

[38] Действительно, именно по этой причине Гомер называл истинных царей "вскормленными Зевсом" и “подобными Зевсу в совете"; а Миноса, прославившегося своей праведностью, он объявил спутником Зевса. На самом деле, само собой разумеется, что практически все цари греков или варваров, которые показали себя достойными этого титула, были учениками и подражателями этого бога.

[39] Ζεὺς γὰρ μόνος θεῶν πατὴρ καὶ βασιλεὺς ἐπονομάζεται καὶ Πολιεὺς καὶ Φίλιός τε καὶ Ἑταιρεῖος καὶ Ὁμόγνιος, πρὸς δὲ τούτοις Ἱκέσιός τε καὶ Φύξιος καὶ Ξένιος καὶ μυρίας ἄλλας ἐπικλήσεις ἔχων, πάσας ἀγαθὰς καὶ ἀγαθῶν αἰτίας:

[39] Ибо только у Зевса из богов есть эпитеты “Отец” и “Царь”, “Защитник городов”, “Повелитель друзей и товарищей”, “Хранитель Расы”, а также “Защитник просителей”, “Бог убежища” и “Бог гостеприимства”, эти и бесчисленные другие его титулы означают доброту и источник добра.

[40] βασιλεὺς μὲν κατὰ τὴν ἀρχὴν καὶ τὴν δύναμιν ὠνομασμένος, πατὴρ δὲ οἶμαι διά τε τὴν κηδεμονίαν καί τὸ πρᾷον, Πολιεὺς δὲ κατὰ τὸν νόμον καὶ τὸ κοινὸν ὄφελος, Ὁμόγνιος δὲ διὰ τὴν τοῦ γένους κοινωνίαν θεοῖς τε καὶ ἀνθρώποις, Φίλιος δὲ καὶ Ἑταιρεῖος, [p. 8] ὅτι πάντας ἀνθρώπους ξυνάγει καὶ βούλεται εἶναι ἀλλήλοις φίλους,

[40] К нему обращаются как к “Королю” из-за его владычества и силы; как к “Отцу”, я полагаю, из-за его заботы и мягкости; как к “Защитнику городов”, поскольку он поддерживает закон и общее благо; как к “Хранителю расы” из-за родственных уз, которые объединяют богов и людей; как к “Повелителю Друзей и товарищей”, потому что он объединяет всех людей и желает, чтобы они были дружелюбны друг к другу и никогда не враждовали;

[41] ἐχθρὸν δὲ ἢ πολέμιον μηδένα μηδενός, Ἱκέσιος δὲ ὡς ἂν ἐπήκοός τε καὶ ἵλεως τοῖς δεομένοις, Φύξιος δὲ διὰ τὴν τῶν κακῶν ἀπόφυξιν, Ξένιος δέ, ὅτι καὶ τοῦτο ἀρχὴ φιλίας, μηδὲ τῶν ξένων ἀμελεῖν μηδὲ ἀλλότριον ἡγεῖσθαι μηδένα ἀνθρώπων, Κτήσιος δὲ καὶ Ἐπικάρπιος,ἅτε τῶν καρπῶν αἴτιος καὶ δοτὴρ πλούτου καὶ κτήσεως, οὐ πενίας οὐδὲ ἀπορίας, ὡς εὐθὺς ἁπάσας ταύτας δέον ἕπεσθαι τὰς δυνάμεις τῇ τοῦ βασιλέως δυνάμει τε καὶ κλήσει.

[41] как “Защитник просителей", поскольку он склоняет ухо и милостив к людям, когда они молятся; как “Бог убежища", потому что он дает убежище от зла; как “Бог гостеприимства”, потому что это самое начало дружбы - не пренебрегать незнакомцами или рассматривать любого человека как чужака; и как “Бог богатства и преумножения”, поскольку он приносит все плоды и является дарителем богатства и состоятельности, а не бедности и нужды. Ибо все эти функции с самого начала должны быть присущи королевским функциям и титулу.

[42] καλὸν οὖν εἰπεῖν ὑπὲρ τῶν ὅλων τῆς διοικήσεως ὁποῖόν γε τὸ ξύμπαν αὐτό τε εὔδαιμον καὶ σοφὸν ἀεὶ διαπορεύεται τὸν ἄπειρον αἰῶνα συνεχῶσἐν ἀπείροις περιόδοις μετὰ ψυχῆς τε ἀγαθῆς καὶ δαίμονος ὁμοίου καὶ προνοίας καὶ ἀρχῆς τῆς δικαιοτάτης τε καὶ ἀρίστης, ἡμᾶς τε ὁμοίους παρέχεται, κατὰ φύσιν κοινὴν τὴν αὑτοῦ καὶ τὴν ἡμετέραν ὑφ᾽ ἑνὶ θεσμῷ καὶ νόμῳ κεκοσμημένους καὶ τῆς αὐτῆς μετέχοντας πολιτείας.

[42] Далее я вполне мог бы поговорить об управлении Вселенной и рассказать, как мир — само воплощение блаженства и мудрости — вечно движется сквозь бесконечное время в бесконечных циклах без остановки, направляемый удачей и подобной божественной силой, а также предвидением и руководящей целью, самой праведной и совершенной, и делает нас подобными себе, поскольку вследствие взаимного родства нас самих и его, мы выстроены по порядку в соответствии с одним постановлением и законом и участвуем в одном государственном устройстве.

[43] ἣν ὁ μὲν τιμῶν καὶ φυλάττων καὶ μηδὲνἐναντίον πράττων νόμιμος καὶ θεοφιλὴς καὶ κόσμιος, ὁ δὲ ταράττων ὅσον ἐφ᾽ ἑαυτῷ καὶ παραβαίνων καὶ ἀγνοῶν ἄνομος καὶ ἄκοσμος, ὁμοίως μὲν ἰδιώτης, ὁμοίως δὲ καὶ ἄρχων ὀνομαζόμενος: πολὺ δὲ μείζων καὶ φανερωτέρα πᾶσιν ἡ παρὰ τοῦ ἄρχοντος πλημμέλεια.

[43] Тот, кто чтит и поддерживает это государственное устройство и никоим образом не противостоит ему, является законопослушным, набожным и упорядоченным; тот, однако, кто нарушает его, насколько это для него возможно, и нарушает его или не знает об этом, является беззаконным и беспорядочным, независимо от того, называется ли он частным лицом или правителем, хотя преступление со стороны правителя гораздо больше и более очевидно для всех.

[44] ὥσπερ οὖν ὅσοι στρατηγοί τε καὶ ἄρχοντες στρατοπέδωνκαὶ πόλεων καὶ ἐθνῶν, ὅστις ἂν τὸν σὸν μάλιστα μιμῆται τρόπον καὶ τοῖς σοῖς ἤθεσιν ὅμοιον αὑτὸν ὡς δυνατὸν φαίνηται παρέχων, οὗτος ἂν εἴη σοὶ πάντων ἑταιρότατος καὶ προσφιλέστατος: εἰ δέ τις ἐναντίος καὶ ἀνόμοιος γίγνοιτο, δικαίως ἂν τυγχάνοι μέμψεώς τε καὶ ἀτιμίας καὶ αὐτῆς γε τῆς ἀρχῆς ταχὺ παυθεὶς παραχωρήσειεν

[44] Следовательно, точно так же, как среди генералов и командующих легионами, городами или провинциями, тот, кто наиболее точно подражает вашим повадкам и проявляет максимально возможное соответствие вашим привычкам, безусловно, был бы вашим самым дорогим товарищем и другом, в то время как тот, кто проявлял антагонизм или не соответствовал, справедливо навлек бы на себя порицание и позор и, будучи также быстро смещен со своего поста, уступил бы место лучшим людям, более подготовленным к управлению;

[45] ἑτέροις ἀμείνοσί τε καὶ ἄμεινον δυναμένοις διοικεῖν: οὕτω δὴ καὶ τῶν βασιλέων, ἅτε οἶμαι παρὰ τοῦ Διὸς ἐχόντων τὴν δύναμιν καὶ τὴν ἐπιτροπήν, ὃς μὲν ἂν πρὸς ἐκεῖνον βλέπων πρὸς τὸν [p. 9] τοῦ Διὸς νόμον τε καὶ θεσμὸν κοσμῇ καὶ ἄρχῃ δικαίως τε καὶ

[45] то же самое и среди царей, поскольку они, как я полагаю, черпают свою силу и руководство от Зевса; тот, кто, не сводя глаз с Зевса, приказывает и управляет своим народом справедливо и беспристрастно в соответствии с законами и постановлениями Зевса, наслаждается счастливой судьбой и удачным концом,

[46] καλῶς, ἀγαθῆς τυγχάνει μοίρας καὶ τέλους εὐτυχοῦς: ὃς δ᾽ ἂν παραβῇ καὶ ἀτιμάσῃ τὸν ἐπιτρέψαντα ἢ δόντα τὴν δωρεὰν ταύτην, οὐδὲν ἀπώνατο τῆς πολλῆς ἐξουσίας καὶ δυνάμεως ἢ τοσοῦτον μόνον ὅσον φανερὸς πᾶσι γενέσθαι τοῖς καθ᾽ αὑτὸν καὶ τοῖς ὕστερον πονηρὸς καὶ ἀκόλαστος ὤν, τὸν μυθευόμενον Φαέθοντος ἀναπληρώσας πότμον, ἅτε ἰσχυροῦ καὶ θείου παρὰ μοῖραν ἐπιβὰς ἅρματος, οὐχ ἱκανὸς ὢν ἡνίοχος.

[46] в то время как тот, кто сбивается с пути и бесчестит того, кто доверил ему управление или дал ему этот дар, не получает никакой другой награды за свой великий авторитет и могущество, кроме просто этого: он показал себя всем людям своего времени и потомкам злым и недисциплинированным человеком, иллюстрируя легендарный конец Фаэтона, который вопреки своей судьбе сел на могучую небесную колесницу, но показал себя слабым возничим.

[47] λέγει δὲ καὶ Ὅμηρος ὧδέ πως:

ὃς μὲν ἀπηνὴς αὐτὸς ἔῃ καὶ ἀπηνέα εἰδῇ,

τῷ δὲ καταρῶνται πάντες βροτοὶ ἄλγἐ ὀπίσσω

ζωῷ, ἀτὰρ τεθνεῶτί γ᾽ ἐφεψιόωνται ἅπαντες:

ὃς δ᾽ ἂν ἀμύμων αὐτὸς ἔῃ καὶ ἀμύμονα εἰδῇ,

τοῦ μέντοι κλέος εὐρὺ διὰ ξεῖνοι φορέουσι

πάντας ἐπ᾽ ἀνθρώπους, πολλοί τέ μιν ἐσθλὸν ἔειπον.

[47] Отчасти об этом же говорит и мудрый Гомер, когда говорит:

“Тот , кто несет

Жестокое сердце, замышляющее жестокие вещи,

На него люди призывают зло, исходящее от богов

При жизни и преследовать его, когда он умрет,

С насмешками. Но у кого великодушное сердце

И преследует благородные цели, заявляют его гости

Его хвала повсюду всему человечеству,

И бесчисленны те, кто называет его добрым”.

[48] τὸ μὲν οὖν ἐμόν, ὅπερ ἔφην, ἥδιστα καὶ προθυμότατα τοῦτον εἴποιμ᾽ ἂν τὸν λόγον, τὸν ὑπὲρ τοῦ Διὸς καὶ τῆς τοῦ παντὸς φύσεως. ἐπεὶ δὲ πλείων ἐστὶ παντὸς τοῦ καιροῦ τοῦ παρόντος καὶ δεόμενος ἀποδείξεων ἀκριβεστέρων, αὖθίς ποτε ἴσως γένοιτ᾽

[48] Со своей стороны, я был бы очень рад и жаждал, как я уже сказал, поговорить на эту тему — о Зевсе и природе вселенной. Но поскольку это в целом слишком обширная тема для того времени, которым я сейчас располагаю, и требует несколько тщательной демонстрации, возможно, в будущем у нас будет свободное время для ее изложения.

[49] ἂν σχολὴ διελθεῖν αὐτόν. εἰ δ᾽ ἄρα μῦθον ἐθέλοις τινὰ ἀκοῦσαι, μᾶλλον δὲ ἱερὸν καὶ ὑγιῆ λόγον σχήματι μύθου λεγόμενον, τυχὸν οὐκ ἄτοπός σοι φανήσεται νῦν τε καὶ ὕστερον ἐνθυμουμένῳ κατὰ σαυτὸν ὃν ἐγώ ποτε ἤκουσα γυναικὸς Ἠλείας ἢ Ἀρκαδίας ὑπὲρ Ἡρακλέους διηγουμένης.

[49] Но если вы хотите услышать миф или, скорее, священную и вместе с тем назидательную притчу, рассказанную под видом мифа, возможно, история, которую я однажды услышал от старухи из Элиды или Аркадии о Геракле, не покажется вам неуместной ни сейчас, ни впоследствии, когда вы придете поразмыслить над ней в одиночестве.

[50] ὡς γὰρ ἔτυχον ἐν τῇ φυγῇ ποτε ἀλώμενος: καὶ πολλήν γε χάριν οἶδα τοῖς θεοῖς, ὅτι με οὐκ εἴασαν θεατὴν γενέσθαι πολλῶν καὶ ἀδίκων πραγμάτων: ἐπῄειν δ᾽ οὖν ὡς ἐδυνάμην πλείστην γῆν ἐν ἀγύρτου σχήματι καὶ στολῇ, τοῦτο μὲν παρ᾽ Ἕλληνας, τοῦτο δὲ παρὰ βαρβάρους,

αἰτίζων ἀκόλους, οὐκ ἄορας οὐδὲ λέβητας.

καὶ δή ποτε ἀφικόμενος εἰς Πελοπόννησον ταῖς μὲν πόλεσιν οὐ

[50] Однажды, когда мне довелось скитаться в изгнании — и велика моя благодарность богам за то, что они таким образом предотвратили то, что я стал очевидцем многих актов несправедливости, - я посетил как можно больше стран, то странствуя среди греков, то среди варваров, принимая облик и одежду бродяги—попрошайки,

“Требую корочки, а не котелки файн или шпаги”.

[51] πάνυ προσῄειν, περὶ δὲ τὴν χώραν διέτριβον, ἅτε πολλὴν ἱστορίαν ἔχουσαν, νομεῦσι καὶ κυνηγέταις, γενναίοις τε καὶ ἁπλοῖς ἤθεσιν, [p. 10]

[51] Наконец я прибыл на Пелопоннес и, держась в стороне от городов, проводил время в сельской местности, как вполне достойной изучения, общаясь с пастухами и охотниками, честным народом с простыми привычками.

[52] ἐπιμιγνύμενος. καὶ δὴ βαδίζων ὡς ἀφ᾽ Ἡραίας εἰς Πῖσαν παρὰ τὸν Ἀλφειὸν μέχρι μέν τινος ἐπετύγχανον τῆς ὁδοῦ, μεταξὺ δὲ εἰς ὕλην τινὰ καὶ δυσχωρίαν ἐμπεσὼν καὶ πλείους ἀτραποὺς ἐπὶ βουκόλἰ ἄττα καὶ ποίμνας φερούσας, οὐδενὶ συναντῶν οὐδὲ δυνάμενος ἐρέσθαι, διαμαρτάνω τε καὶ ἐπλανώμην μεσημβρίᾳ σταθερᾷ. ἰδὼνοὖν ἐπὶ ὑψηλῷ τινι δρυῶν συστροφὴν οἷον ἄλσος, ᾠχόμην ὡς ἀποψόμενος ἐντεῦθεν ὁδόν τινα ἢ οἰκίαν.

[52] Когда я шел вдоль Алфея по пути из Гереи в Пизу, мне удалось найти дорогу на некоторое расстояние, но внезапно я попал в какую-то лесистую и пересеченную местность, где множество тропок вели к разным стадам, никого не встретив и не имея возможности спросить дорогу. Так я потерял направление и в полдень совсем сбился с пути. Но, заметив на высоком холме дубовую рощу, похожую на священную, я направился туда в надежде найти там какую-нибудь дорогу или дом.

[53] καταλαμβάνω οὖν λίθους τέ τινας εἰκῇ ξυγκειμένους καὶ δέρματα ἱερείων κρεμάμενα καὶ ῥόπαλα καὶ βακτηρίας, νομέων τινῶν ἀναθήματα, ὡς ἐφαίνετο, ὀλίγον δὲ ἀπωτέρω καθημένην γυναῖκα ἰσχυρὰν καὶ μεγάλην, τῇδὲ ἡλικίᾳ πρεσβυτέραν, τὰ μὲν ἄλλα ἄγροικον στολὴν ἔχουσαν,

[53] Там я нашел грубо сколоченные каменные блоки, свисающие шкуры животных, принесенных в жертву, и несколько дубинок и посохов — все это, очевидно, было посвящением пастухов. Чуть поодаль я увидел сидящую женщину, сильную и высокую, хотя и довольно преклонных лет, одетую по-деревенски, с несколькими косами седых волос, спадающими на плечи.

[54] πλοκάμους δέ τινας πολιοὺς καθεῖτο. ταύτην ἕκαστα ἀνηρώτων. ἣ δὲ πάνυ πρᾴως καὶ φιλοφρόνως δωρίζουσα τῇ φωνῇ τόν τε τόπον ἔφραζεν ὡς Ἡρακλέους ἱερὸς εἴη, καὶ περὶ αὑτῆς, ὅτι παῖδα ἔχοι ποιμένα καὶ πολλάκις αὐτὴ νέμοι τὰ πρόβατα: ἔχειν δὲ μαντικὴνἐκ μητρὸς θεῶν δεδομένην, χρῆσθαι δὲ αὐτῇ τούς τε νομέας πάντας τοὺς πλησίον καὶ τοὺς γεωργοὺς ὑπὲρ καρπῶν καὶ βοσκημάτων γενέσεως καὶ σωτηρίας.

[54] Я подробно расспросил ее об этом месте, и она очень любезно, говоря на дорийском диалекте, сообщила мне, что оно посвящено Гераклу, а что касается ее самой, то у нее есть сын, пастух, за овцами которого она часто ухаживает сама. Она также сказала, что Мать Богов наделила ее даром прорицания и что все пастухи и фермеры в округе советовались с ней по поводу выращивания и сохранения своего урожая и скота.

[55] καὶ σὺ δὲ ἐλήλυθας, ἔφη, οὐκ ἄνευ θείας τύχης εἰς τόνδε τὸν τόπον: οὐ γὰρ ἐάσω σε ἀπελθεῖν μάτην. καὶ μετὰ τοῦτο ἤδη προέλεγεν ὅτι οὐ πολὺς χρόνος ἔσοιτόμοι τῆς ἄλης καὶ τῆς ταλαιπωρίας, οὔτε σοί, εἶπεν, οὔτε τοῖς ἄλλοις ἀνθρώποις.

[55] “И ты тоже, ” продолжала она, “ попал в это место не случайно, потому что я не позволю тебе уйти незапятнанным”. После этого она сразу же начала пророчествовать, говоря, что период моих странствий и скорби не будет долгим, как и период человечества в целом.

[56] ταῦτα δὲ ἔλεγεν, οὐχ ὥσπερ οἱ πολλοὶ τῶν λεγομένων ἐνθέων ἀνδρῶν καὶ γυναικῶν, ἀσθμαίνουσα καὶ περιδινοῦσα τὴν κεφαλὴν καὶ πειρωμένη δεινὸν ἐμβλέπειν, ἀλλὰ πάνυ ἐγκρατῶς καὶ σωφρόνως. συμβαλεῖς δέ, ἔφη, ποτὲ ἀνδρὶ καρτερῷ,πλείστης ἄρχοντι χώρας καὶ ἀνθρώπων: τούτῳ μήποτε ὀκνήσῃς εἰπεῖν τόνδε τὸν μῦθον, εἰ καί σου καταφρονεῖν τινες μέλλοιεν ὡς ἀδολέσχου καὶ πλάνητος.

[56] Манера ее пророчества была не такой, как у большинства мужчин и женщин, о которых говорят, что они были вдохновлены; она не хватала ртом воздух, не вертела головой и не пыталась устрашить своими взглядами, но говорила с полным самообладанием и сдержанностью.

“Когда-нибудь, ” сказала она, “ ты встретишь могущественного человека, правителя очень многих земель и народов. Не колеблясь, расскажи ему эту мою историю, даже если найдутся те, кто будет высмеивать тебя за болтливого бродягу.

[57] οἱ γὰρ ἀνθρώπων λόγοι καὶ τὰ πάντα σοφίσματα οὐδενὸς ἄξια πρὸς τὴν παρὰ τῶν θεῶν ἐπίπνοιαν καὶ [p. 11] φήμην. ὅσοι γάρ ποτε σοφοὶ καὶ ἀληθεῖς κατ᾽ ἀνθρώπους λόγοι περὶ θεῶν τε καὶ τοῦ σύμπαντος, οὐκ ἄνευ θείας ποτε βουλήσεως καὶ τύχης ἐν ψυχῇ ποτε ἀνθρώπων ἐγένοντο διὰ τῶν πρώτων μαντικῶν τε καὶ θείων ἀνδρῶν:

[57] Ибо слова человеческие и все их тонкости - ничто по сравнению с вдохновением и речью, вызванными побуждениями богов. Действительно, из всех слов мудрости и истины, распространенных среди людей о богах и вселенной, ни одно никогда не находило пристанища в душах людей, кроме как по воле и распоряжению небес и устами пророков и святых людей древности.

[58] οἷον ἐν Θρᾴκῃ τινὰ λέγουσιν Ὀρφέα γενέσθαι Μούσης υἱόν, ἄλλον δὲ ποιμένα ἐν ὄρει τινὶ τῆς Βοιωτίας αὐτῶν ἀκοῦσαι τῶν Μουσῶν: ὅσοι δὲ ἄνευ δαιμονίου κατοχῆς καὶ ἐπιπνοίας λόγους τινὰς ὡς ἀληθεῖς παρ᾽ αὑτῶν ἐκόμισαν εἰς τὸν βίον ἀτόπους καὶ πονηρούς. ἄκουε δὴ τοῦδε τοῦ μύθου σφόδρα ἐγρηγορώς τε καὶ τὸν νοῦν προσέχων, ὅπως διαμνημονεύσας ἀπαγγείλῃς πρὸς ἐκεῖνον, ᾧ φημί σε συμβαλεῖν. ἔστι δὲ περὶ τοῦδε τοῦ θεοῦ, παρ᾽ ᾧ νῦν ἐσμεν.

[58] Например, говорят, что когда-то во Фракии жил некий Орфей, сын Музы; а на некоей горе Беотии жил другой пастух, который слышал голоса самих Муз. С другой стороны, те учителя, которые без божественного владения и вдохновения распространяют правдивые истории, рожденные их собственным воображением, самонадеянны и порочны.

Поэтому послушайте следующую историю и слушайте внимательно, чтобы вы могли ясно запомнить ее и передать тому человеку, с которым, как я говорю, вы встретитесь. Это имеет отношение к тому богу, в присутствии которого мы сейчас находимся.

[59] ἦν μὲν γάρ, ὡς πάντες λέγουσι, Διὸς υἱὸς ἐξ Ἀλκμήνης, βασιλεὺς δὲ οὐ μόνον Ἄργους, ἀλλὰ καὶ τῆς Ἑλλάδος ἁπάσης. τοῦτο δὲ οἱ πολλοὶ οὐκ ἴσασιν, ἀλλ᾽ ὅτι αὐτὸς ἀπεδήμει στρατευόμενος καὶ φυλάττων τὴν ἀρχήν, οἱ δ᾽ Εὐρυσθέα φασὶ βασιλεύειν τότε ὃς ἦν πάντων φιλοπονώτατος καὶ πολὺ κρείττων τῶν ἐκεῖ. ταῦτα μὲν οὖν λέγεται μάτην ὑπ᾽ αὐτῶν.

[59] Геракл был, как сходятся все люди, сыном Зевса и Алкмены, и он был царем не только Аргоса, но и всей Греции. (Большинство людей, однако, не знают, что Геракл постоянно отсутствовал в Аргосе, потому что был занят экспедициями и защитой своего царства, но они утверждают, что в то время царем был Эврисфей. Это, однако, всего лишь их досужие россказни.)

[60] ἐκεῖνος δὲ οὐ μόνον τῆς Ἑλλάδος ἦν βασιλεύς, ἀλλ᾽ ἀπ᾽ ἀνίσχοντος ἡλίου μέχρι δυομένου πάσης ἦρχε γῆς καὶ τῶν ἀνθρώπων ἁπάντων,

[60] И он был не только царем Греции, но и владел империей над всеми землями от восхода солнца до его заката, да, над всеми народами, где находятся святилища Геракла.

[61] παρ᾽ οἷς ἱερά ἐστιν Ἡρακλέους. ἦν δὲ καὶ πεπαιδευμένος ἁπλῶς, πολυτρόπως οὐδὲ περιττῶς σοφίσμασι καὶ πανουργήμασιν ἀνθρώπων κακοδαιμόνων. λέγουσι δὲ καὶ ταῦτα περὶ Ἡρακλέους, ὡς γυμνὸς ᾔει μόνον ἔχων λεοντῆν καὶ ῥόπαλον.

[61] У него тоже было простое образование, без каких-либо изысков и излишеств, изобретенных беспринципным умом презренных людей.

“Это также рассказывается о Геракле: что он ходил раздетый и безоружный, если не считать львиной шкуры и дубинки,

[62] τοῦτο δὲ οὕτως λέγουσιν, ὅτι ἐκεῖνος οὔτε χρυσίον οὔτε ἀργύριον οὔτε ἐσθῆτα περὶ πολλοῦ ἐποιεῖτο, ἀλλὰ ταῦτα πάντα ἐνόμιζε τοῦ μηδενὸς ἄξια, πλὴν ὅσον δοῦναι καὶ χαρίσασθαι. πολλοῖς γοῦν οὐ μόνον χρήματα ἄπειρα καὶ γῆν καὶ ἀγέλας ἵππων καὶ βοῶν, ἀλλὰ βασιλείας καὶ πόλεις ὅλας ἐδωρήσατο. ἐπίστευε γὰρ αὑτοῦ πάντα εἶναι καὶ οὐδὲν ἀλλότριον, προσγίγνεσθαι δὲ τοῖς δοθεῖσι τὴν εὔνοιαν τῶν λαβόντων.

[62] и они добавляют, что он не придавал большого значения золоту, серебру или изысканной одежде, но считал все подобные вещи бесполезными, кроме как для того, чтобы их раздавали и даровали другим. Во всяком случае, он подарил многим людям не только безграничные деньги, земли и стада лошадей и крупного рогатого скота, но и целые королевства и города. Ибо он полностью верил, что все принадлежит исключительно ему и что преподносимые подарки вызывают добрую волю получателей.

[63] οὐ τοίνυν οὐδὲ ἐκεῖνο ἀληθές φασιν ὅτι [p. 12] δὴ περιῄει μόνος ἄνευ στρατιᾶς. οὐ γὰρ δυνατὸν πόλεις τε ἐξαιρεῖν καὶ τυράννους ἀνθρώπους καταλύειν καὶ πᾶσι πανταχοῦ προστάττειν χωρὶς δυνάμεως. δτι δὲ αὐτουργὸς ἦν καὶ τῇ ψυχῇ πρόθυμος καὶ τὸ σῶμα ἱκανὸς καὶ πάντων μάλιστα ἐπόνει, μόνον αὐτὸν ἔφασαν βαδίζειν καὶ πράττειν ἅπαντα ὅσα βούλοιτο.

[63] Другая история, которую рассказывают люди, не соответствует действительности: что он действительно ходил один, без армии. Ибо невозможно опрокидывать города, низвергать тиранов и диктовать всему миру без вооруженных сил. Только потому, что, будучи уверенным в себе, ревностным душой и умелым телом, он превзошел всех людей в труде, возникла история о том, что он путешествовал в одиночку и в одиночку добивался всего, чего желал.

[64] καὶμὴν ὅ γε πατὴρ αὐτοῦ πολλὴν ἐπιμέλειαν ἐποιεῖτο, ὁρμάς τε ἀγαθὰς ἐπιπέμπων καὶ εἰς ὁμιλίας ἀνθρώπων ἀγαθῶν ἄγων. ἐσήμαινε δὲ καὶ δι᾽ οἰωνῶν καὶ δι᾽ ἐμπύρων καὶ διὰ πάσης μαντικῆς ἕκαστα.

[64]Более того, его отец прилагал к нему большие усилия, прививая ему благородные порывы и приводя его в общество хороших людей. Он также давал ему руководство для каждого предприятия с помощью птиц, всесожжений и любого другого вида гадания.

[65] ἐπεὶ δὲ ἐώρα βουλόμενον ἄρχειν αὐτόν, οὐ τῶν ἡδονῶν οὐδὲ τῶν πλεονεξιῶν ἐπιθυμοῦντα, ὧν ἕνεκεν οἱ πολλοὶ τούτου ἐρῶσιν, ἀλλ̓ὡς ἂν δύνηται πλεῖστα καὶ πλείστους εὖ ποιεῖν, ἐπιστάμενος αὐτοῦ γενναίαν οὖσαν τὴν φύσιν, ὅμως δὲ ὑπονοῶν ὅσον ἦν ἐν αὐτῷ θνητόν, καὶ ὅτι πολλὰ παραδείγματα ἐν ἀνθρώποις πονηρὰ εἴη τρυφῆς καὶ ἀκολασίας καὶ πολλοὶ παρατρέπουσιν ἄκοντα τὸν πεφυκότα ὀρθῶς ἔξω τῆς αὑτοῦ φύσεώς τε καὶ γνώμης, ταῦτα

[65] И когда он увидел, что юноша хочет быть правителем не из-за стремления к удовольствиям и личной выгоде, которые побуждают большинство людей любить власть, но чтобы он мог принести величайшее благо наибольшему числу людей, он признал, что его сын от природы благороден, и все же подозревал, насколько в нем смертного, и подумал о множестве пагубных примеров роскошной и распущенной жизни среди человечества, и о множестве людей, которые были способны отвлечь юношу с прекрасными природными качествами от его истинной природы и его принципов даже против его воли.

[66] λογιζόμενος Ἑρμῆν ἔπεμψε, κελεύσας ἃ δεῖ ποιεῖν. ὁ δὲ ἀφικόμενος εἰς Θήβας, ἔνθα νέος ὢν ἐτρέφετο Ἡρακλῆς, ἔφραζέν τε ὃς εἴη καὶ παρ᾽ ὅτου πεμφθείς, καὶ ἄγει λαβὼν αὐτὸν ἄφραστον καὶ ἄβατον ἀνθρώποις ὁδόν, ἕως ἦλθεν ἐπί τινα ὑπεροχὴν ὄρους περιφανῆ καὶ σφόδρα ὑψηλήν, τὰ δὲ ἔξωθεν δεινῶς ἀπότομον κρημνοῖσὀρθίοις καὶ βαθείᾳ φάραγγι ποταμοῦ κύκλῳ περιρρέοντος, πολὺν ψόφον τε καὶ ἦχον ἀναδιδόντος, ὡς τοῖς κάτωθεν ἀναβλέπουσι μίαν ὁρᾶσθαι τὴν ἄνω κορυφήν, τὸ δὲ ἀληθὲς ἦν δίδυμος ἐκ μιᾶς ῥίζης, καὶ πολύ γε ἀλλήλων διεστήκεσαν.

[66] Итак, имея в виду эти соображения, он отправил Гермеса, проинструктировав его относительно того, что он должен делать. Поэтому Гермес пришел в Фивы, где воспитывался юноша Геракл, и рассказал ему, кто он такой и кто его послал. Затем, взяв его под свою опеку, он повел его по тайной тропинке, нехоженой человеком, пока не пришел к приметной и очень высокой горной вершине, склоны которой были ужасно крутыми, с отвесными пропастями и глубоким ущельем реки, которая окружала ее, откуда доносился могучий грохот и рев. Теперь любому, кто смотрел снизу вверх, гребень наверху казался единым; но на самом деле он был двойным, поднимаясь от единого основания; и две вершины действительно были далеко друг от друга.

[67] ἐκαλεῖτο δὲ αὐτῶν ἡ μὲν βασίλειος ἄκρα, ἱερὰ Διὸς βασιλέως, ἡ δὲ ἑτέρα τυραννική,Τυφῶνος ἐπώνυμος. δύο δὲ εἶχον ἔξωθεν ἐφόδους εἰς αὑτάς, ἑκατέρα ἡ μὲν βασίλειος ἀσφαλῆ καὶ πλατεῖαν, ὡς ἀκινδύνως τε καὶ ἀπταίστως δι᾽ αὐτῆς εἰσιέναι ἐφ᾽ ἅρματος ἐλαύνοντα, εἴ τῳ δεδομένον εἴη παρὰ τοῦ μεγίστου θεῶν: ἡ δὲ ἑτέρα [p. 13] στενήν τε καὶ σκολιὰν καὶ βίαιον, ὡς τοὺς πλείστους πειρωμένους αὐτῆς οἴχεσθαι κατὰ τῶν κρημνῶν καὶ τοῦ ῥεύματος, ἅτε οἶμαι παρὰ δίκην ἰόντας.

[67] Один из них носил название Пик Королевский и был посвящен царю Зевсу; другой, Пик Тиранный, был назван в честь великана Тифона. К ним было два подхода извне, у каждого из которых был свой. Тропа, ведущая к Пик-Роялю, была безопасной и широкой, так что человек, сидящий верхом на повозке, мог въехать по ней без опасности или несчастного случая, если у него было разрешение величайшего из богов. Другой путь был узким, извилистым и трудным, так что большинство из тех, кто пытался пройти по нему, погибли со скал и в разлившемся внизу потоке, причина, как мне кажется, заключалась в том, что они преступили закон, выбрав этот путь.

[68] φαίνεται μὲν οὖν, ὅπερ ἔφην, τοῖς πολλοῖς, ἅτε ὁρῶσι μακρόθεν, ἄμφω μία τε καὶ ἐν ταὐτῷ σχεδόν, ὑπερέχει δὲ ἡ βασίλειος κορυφὴ τοσοῦτον ὥστ᾽ ἐκείνη μὲν ἐπάνω τῶν νεφῶν ἐστιν, ἐν αὐτῷ τῷ τε καθαρῷ καὶ αἰθρίῳ ἀέρι, ἡ δὲ ἑτέρα πολὺ κατωτέρω, περὶ αὐτὴν μάλιστα τὴν τῶν νεφῶν συστροφήν, σκοτεινὴ καὶ ἀχλυώδης.

[68] Итак, как я уже говорил, большинству людей эти две вершины кажутся практически одной и неразделимыми, поскольку они видят их издалека; но на самом деле Пик Роял возвышается так высоко друг над другом, что возвышается над облаками в самом чистом и безмятежном эфире, тогда как другая намного ниже, лежащая в самой гуще облаков, окутанная тьмой и туманом.

[69] ἄγων οὖν ἐκεῖσε ὁ Ἑρμῆς ἐπέδειξε τὴν φύσιν τοῦ χωρίου. τοῦ δὲ Ἡρακλέους, ἅτε νέου καὶ φιλοτίμου, προθυμουμένου θεάσασθαι τἄνδον, Οὐκοῦν ἕπου, φησίν, ἵνα καὶ σαφῶς ἴδῃς τὴν διαφορὰν τῶν ἄλλων, ἃ λανθάνει τοὺς ἀνοήτους.

[69]Затем Гермес объяснил природу этого места Гераклу, когда привел его туда. Но когда Гераклес, честолюбивый юноша, захотел увидеть, что находится внутри, он сказал: "Тогда следуй, чтобы ты мог увидеть своими глазами разницу и во всех других отношениях, вещи, скрытые от глупцов".

[70] ἐπεδείκνυεν οὖν αὐτῷ πρῶτον ἐπὶ τῆς μείζονος κορυφῆς καθημένην ἐν θρόνῳ λαμπρῷ γυναῖκα εὐειδῆ καὶ μεγάλην, ἐσθῆτι λευκῇ κεκοσμημένην, σκῆπτρον ἔχουσαν οὐ χρυσοῦν οὐδὲ ἀργυροῦν, ἀλλ᾽ ἑτέρας φύσεως καθαρᾶς καὶ πολὺ λαμπροτέρας, ὁποίαν μάλιστα τὴν Ἥραν γράφουσι:

[70] Поэтому он сначала повел его на более высокую вершину и показал ему женщину, сидящую на великолепном троне. Она была красива и статна, облачена в белые одежды и держала в руке скипетр, не из золота или серебра, а из другого материала, чистого и гораздо более яркого — фигура для всего мира, подобная изображениям Геры.

[71] τὸ δὲ πρόσωπον φαιδρὸν ὁμοῦ καὶ σεμνόν, ὡς τοὺς μὲν ἀγαθοὺς ἅπαντας θαρρεῖν ὁρῶντας, κακὸν δὲ μηδένα δύνασθαι προσιδεῖν, μὴ μᾶλλον ἢ τὸν ἀσθενῆ τὴν ὄψιν ἀναβλέψαι πρὸς τὸν τοῦ ἡλίου κύκλον: καθεστηκὸς δὲ καὶ ὅμοιον αὐτῆς τὸ εἶδος ὁρᾶσθαι καὶ τὸ βλέμμα οὐ μετατρεπόμενον:

[71] Ее лицо было одновременно сияющим и полным достоинства, так что все добрые люди могли смотреть на него без страха, но ни один злой человек не мог смотреть на него так же, как человек со слабыми глазами не может смотреть на солнечный диск; спокойным и непоколебимым было ее выражение лица, и взгляд ее не дрогнул.

[72] πολλὴν δ᾽ εὐφημίαν τε καὶ ἡσυχίαν ἀθόρυβον κατέχειν τὸν τόπον. ἦν δὲ ἅπαντα μεστὰ καρπῶν τε καὶ ζῴων εὐθηνούντων ἀπὸ παντὸς γένους: παρῆν δὲ καὶ χρυσὸς αὐτόθι ἄπλετος σεσωρευμένος καὶ ἄργυρος καὶ χαλκὸς καὶ σίδηρος. οὐ μὴν ἐκείνη γε οὐδὲν τῷ χρυσῷ προσεῖχεν οὐδὲ ἐτέρπετο,

[72] Глубокая тишина и нерушимый покой царили в этом месте; повсюду были в изобилии фрукты и процветающие животные всех видов. И там были огромные груды золота и серебра, бронзы и железа; но она совсем не обращала внимания на золото и не получала от него удовольствия, а скорее на плоды и живых существ.

[73] ἀλλὰ μᾶλλον τοῖς καρποῖς τε καὶ ζῴοις. ἰδὼν οὖν αὐτὴν ὁ Ἡρακλῆς ᾐδέσθη τε καὶ ἠρυθρίασεν, τιμῶν καὶ σεβόμενος, ὡς ἂν ἀγαθὸς παῖς μητέρα γενναίαν. καὶ ἤρετο τίς ἐστι θεῶν τὸν Ἑρμῆν: ὁ δὲ εἶπεν, Αὕτη σοι μακαρία δαίμων Βασιλεία, Διὸς βασιλέως ἔκγονος. ὁ δὲ Ἡρακλῆς ἐχάρη καὶ ἐθάρρησε πρὸς αὐτήν. καὶ αὖθις ἐπήρετο τὰς σὺν αὐτῇ γυναῖκας. τίνες εἰσίν; ἔφη: ὡς [p. 14]

[73] “Теперь, когда Геракл увидел эту женщину, он смутился, и румянец залил его щеки, ибо он почувствовал к ней то уважение и почтение, которые хороший сын испытывает к благородной матери. Тогда он спросил Гермеса, каким из божеств она была, и тот ответил: ‘Смотри, это благословенная Царственная Дама, дитя царя Зевса’. И Геракл возрадовался и ободрился в ее присутствии. И он снова спросил о женщинах, которые были с ней. - Кто они? - спросил он. - Какие чинные и величественные, лицом похожи на мужчин!

[74] εὐσχήμονες καὶ μεγαλοπρεπεῖς καὶ ἀρρενωποί. ἥδε μέν, ἔφη, σοι ἡ προσορῶσα γοργόν τε καὶ πρᾷον, ἐκ δεξιῶν καθημένη, Δίκη, πλείστῳ δὴ καὶ φανερωτάτῳ λάμπουσα κάλλει. παρὰ δὲ αὐτὴν Εὐνομία, πάνυ ὁμοία καὶ μικρὸν διαφέρουσα τὸ εἶδος.

[74] ‘Вот, - ответил он, - та, кто сидит там по правую руку от нее, чей взгляд одновременно яростен и нежен, есть Справедливость, сияющая непревзойденной и блистательной красотой. Рядом с ней сидит Гражданский Порядок, который очень похож на нее и лишь незначительно отличается внешне.

[75] ἐκ δὲ τοῦ ἐπὶ θάτερα μέρους γυνὴ σφόδρα ὡραία καὶ ἁβρῶς ἐσταλμένη καὶμειδιῶσα ἀλύπως: εἰρήνην καλοῦσιν αὐτήν: ὁ δ᾽ ἐγγὺς οὗτος ἑστηκὼς τῆς Βασιλείας παρ᾽ αὐτὸ τὸ σκῆπτρον ἔμπροσθεν ἰσχυρὸς ἀνήρ, πολιὸς καὶ μεγαλόφρων, οὗτος δὴ καλεῖται Νόμος, ὁ δὲ αὐτὸς καὶ λόγος ὀρθὸς κέκληται, σύμβουλος καὶ πάρεδρος, οὗ χωρὶς οὐδὲν ἐκείναις πρᾶξαι θέμις οὐδὲ διανοηθῆναι.

[75] С другой стороны - женщина необычайно красивая, изысканно одетая и доброжелательно улыбающаяся; они называют ее Покоем. Но тот, кто стоит рядом с Королем, рядом со скипетром и несколько впереди него, сильный мужчина, седовласый и гордый, носит имя Закона; но его также называют Здравым Смыслом, Советником, Помощником, без которого этим женщинам не разрешается предпринимать никаких действий или даже намечать их.’

[76] ταῦτα μὲν οὖνἀκούων καὶ ὁρῶν ἐτέρπετο καὶ προσεῖχε τὸν νοῦν, ὡς οὐδέποτε αὐτῶν ἐπιλησόμενος. ἐντεῦθεν δὴ ἐπεὶ κατιόντες ἐγένοντο κατὰ τὴν τυραννικὴν εἴσοδον, Δεῦρο, ἔφη, θέασαι καὶ τὴν ἑτέραν, ἧς ἐρῶσιν οἱ πολλοὶ καὶ περὶ ἧς πολλὰ καὶ παντοδαπὰ πράγματα ἔχουσι, φονεύοντες οἱ ταλαίπωροι, παῖδές τε γονεῦσι πολλάκις ἐπιβουλεύοντεσκαὶ γονεῖς παισὶ καὶ ἀδελφοὶ ἀδελφοῖς, τὸ μέγιστον κακὸν ἐπιποθοῦντες καὶ μακαρίζοντες, ἐξουσίαν μετὰ ἀνοίας.

[76] “Все, что он услышал и увидел, привело Геракла в восторг, и он внимательно прислушался, решив никогда этого не забывать. Но когда они спустились с более высокой вершины и оказались у входа в Тиранию, Гермес сказал: ‘Посмотри сюда и узри другую женщину. Именно по ней сходят с ума большинство мужчин, и, чтобы завоевать ее, они доставляют себе много хлопот всякого рода, совершая убийства, какими бы негодяями они ни были, сын часто замышляет заговор против отца, отец против сына и брат против брата, поскольку они жаждут и считают счастьем то, что является величайшим злом — силу, соединенную с безумием".

[77] καὶ δὴ πρῶτον μὲν αὐτῷ τὰ περὶ τὴν εἴσοδον ἐδείκνυεν, ὡς μία μὲν ἐφαίνετο πρόδηλος, καὶ αὐτὴ σχεδὸν, ὁποίαν πρότερον εἶπον, ἐπισφαλὴς καὶ παρ᾽ αὐτὸν φέρουσα τὸν κρημνόν, πολλαὶ δὲ ἄδηλοικαὶ ἀφανεῖς διαδύσεις, καὶ κύκλῳ πᾶς ὑπόνομος ὁ τόπος καὶ διατετμημένος ὑπ᾽ αὐτὸν οἶμαι τὸν θρόνον, αἱ δὲ πάροδοι καὶ ἀτραποὶ πᾶσαι πεφυρμέναι αἵματι καὶ μεσταὶ νεκρῶν. διὰ δὲ τούτων οὐδεμιᾶς ἦγεν αὐτόν, ἀλλ᾽ ἔξωθεν καθαρωτέραν, ἅτε οἶμαι θεατὴν ἐσόμενον.

[77] Затем он начал с того, что показал Гераклесу природу входа, объяснив, что, хотя виден был только один путь, который был примерно таким, как описано выше, — опасным и огибал самый край пропасти, — тем не менее, было много невидимых и скрытых коридоров, и что вся область была подрыта со всех сторон и прорыта туннелями, без сомнения, до самого трона, и что все проходы и обходные пути были залиты кровью и усеяны трупами. Однако Гермес не повел его ни по одному из этих проходов, кроме внешнего, который был менее загрязнен, потому что, я думаю, Гераклу предстояло быть простым наблюдателем.

[78] ἐπεὶ δὲ εἰσῆλθον, καταλαμβάνουσι τὴν Τυραννίδα καθημένηνὑψηλὴν ἐξεπίτηδες, προσποιουμένην καὶ ἀφομοιοῦσαν αὑτὴν τῇ Βασιλείᾳ, πολὺ δέ, ὡς ἐνόμιζεν, ὑψηλοτέρῳ καὶ κρείττονι τῷ θρόνῳ, μυρίας ἄλλας τινὰς ἔχοντι γλυφάς, καὶ διαθέσει χρυσοῦ καὶ ἐλέφαντος καὶ ἠλέκτρου καὶ ἐβένου καὶ παντοδαπῶν χρωμάτων πεποικιλμένῳ. τὴν δὲ βάσιν οὐκ ἦν ἀσφαλὴς ὁ θρόνος οὐδὲ[p. 15]

[78]Когда они вошли, то обнаружили Тиранию восседающей наверху, специально подделывающую и делающую себя похожей на Королевскую особу, но, как она и предполагала, на гораздо более высоком и великолепном троне, поскольку он был не только украшен бесчисленной резьбой, но и инкрустирован узорами из золота, слоновой кости, янтаря, черного дерева и других материалов всех цветов. Ее трон, однако, не был прочно закреплен на своем основании, а шатался и шатался на своих ножках.

[79] ἡδρασμένος, ἀλλὰ κινούμενός τε καὶ ὀκλάζων. ἦν δὲ οὐδ᾽ ἄλλο οὐδὲν ἐν κόσμῳ διακείμενον, ἀλλὰ πρὸς δόξαν ἅπαντα καὶ ἀλαζονείαν καὶ τρυφήν, πολλὰ μὲν σκῆπτρα, πολλαὶ δὲ τιᾶραι καὶ διαδήματα ἐπὶ τῆς κεφαλῆς. καὶ δὴ μιμουμένη τὸ ἐκείνης ἦθος ἀντὶ μὲν τοῦ προσφιλοῦς μειδιάματος ταπεινὸν ἐσεσήρει καὶ ὕπουλον, ἀντὶ δὲ τοῦ σεμνοῦ βλέμματος σκυθρωπὸν ὑφεωρᾶτο καὶ ἄγριον.

[79] И вообще все было в беспорядке, все наводило на мысль о тщеславии, показухе и роскоши — много скипетров, много тиар и диадем для головы. Более того, в своем рвении подражать характеру другой женщины, вместо дружелюбной улыбки Тирания носила ухмылку ложного смирения, а вместо полного достоинства взгляда у нее был уродливый и неприступный хмурый взгляд.

[80] ἵνα δὲ φαίνοιτο μεγαλόφρων, οὐ προσέβλεπε τοὺς προσιόντας, ἀλλ᾽ ὑπερεώρα καὶ ἠτίμαζεν. ἐκ δὲ τούτου πᾶσιν ἀπηχθάνετο, πάντας δὲ ὑπενόει. καθημένη δὲ ἀτρεμίζειν οὐκ ἐδύνατο, θαμινὰ δὲ κύκλῳ περιέβλεπε καὶ ἀνεπήδα πολλάκις ἐκ τοῦ θρόνου. τὸ δὲ χρυσίον αἴσχιστα ἐφύλαττεν ἐν τοῖς κόλποις, πάλιν δὲ ἐρρίπτει φοβηθεῖσα ἀθρόον, εἶτ᾽ εὐθὺς ἥρπαζεν ὅ,τι ἔχοι τις τῶν παριόντων καὶ τὸ βραχύτατον.

[80] Но для того, чтобы напустить на себя видимость гордости, она не смотрела на тех, кто появлялся в ее присутствии, а презрительно смотрела поверх их голов. И поэтому все ее ненавидели, а она сама игнорировала всех. Она не могла сидеть спокойно, но постоянно бросала взгляды во все стороны, часто вскакивая со своего трона. Она отвратительно прижимала свое золото к груди, а потом в ужасе отшвыривала его от себя кучей, после чего тут же хватала все, что могло быть у любого прохожего, если бы оно не было таким маленьким.

[81] ἡ δὲ ἐσθὴς παντοδαπή, τοῦτο μὲν ἁλουργίδων, τοῦτο δὲ φοινικῶν, τοῦτο δὲ κροκωτῶν: ἦσαν δὲ καὶ λευκοί τινες φαινόμενοι τῶν πέπλων: πολλὰ δὲ καὶ κατέρρηκτο τῆς στολῆς. χρώματα δὲ παντοδαπὰ ἠφίει, φοβουμένη καὶ ἀγωνιῶσα καὶ ἀπιστοῦσα καὶ ὀργιζομένη, καὶ ποτὲ μὲν ὑπὸ λύπης ταπεινή, ποτὲ δὲ ὑφ᾽ ἡδονῆς μετέωρος ἑωρᾶτο, καὶ νῦν μὲν ἐγέλα τῷ προσώπῳ

[81] Ее одежда была разноцветной, пурпурной, алой и шафрановой, с белыми пятнами, видневшимися кое-где из-под юбок, так как ее плащ был порван во многих местах. Ее лицо переливалось всевозможными красками в зависимости от того, испытывала ли она ужас, тоску, подозрение или гнев; в то время как в один момент она казалась поверженной от горя, в другой - пребывала в экстазе радости. В какой-то момент на ее лице появлялась довольно распутная улыбка, но в следующий момент она заливалась слезами.

[82] πάνυ ἀσελγῶς, πάλιν δὲ εὐθὺς ἐθρήνει. ἦν δὲ καὶ ὅμιλος περὶ αὐτὴν γυναικῶν οὐδὲν ἐκείναις ὁμοίων, αἷς ἔφην εἶναι περὶ τὴν Βασιλείαν, ἀλλ᾽ Ὠμότης καὶ Ὕβρις καὶ Ἀνομία καὶ Στάσις, αἳ πᾶσαι διέφθειρον αὐτὴν καὶ κάκιστα ἀπώλλυον. ἀντὶ δὲ Φιλίας Κολακεία παρῆν, δουλοπρεπὴς καὶ ἀνελεύθερος, οὐδεμιᾶς ἧττον ἐπιβουλεύουσα ἐκείνων, ἀλλὰ μάλιστα δὴ πάντων ἀπολέσαι ζητοῦσα.

[82] Вокруг нее также была толпа женщин, но они ни в чем не походили на тех, кого я описал как сопровождающих членов Королевской семьи. Это были Жестокость, Наглость, Беззаконие и Фракционность, все они были нацелены на то, чтобы развратить ее и привести к позорной гибели. И вместо Дружбы там была Лесть, раболепная и алчная, не менее готовая к предательству, чем любой другой, более того, ревностная прежде всего к разрушению.

[83] ὡς δὲ καὶ ταῦτα ἱκανῶς τεθέατο, πυνθάνεται αὐτοῦ ὁ Ἑρμῆς πότερα αὐτὸν ἀρέσειε τῶν πραγμάτων καὶ ποτέρα τῶν γυναικῶν. ἀλλὰ τὴν μὲν ἑτέραν, ἔφη, θαυμάζω καὶ ἀγαπῶ, καὶ δοκεῖ μοι θεὸς ἀληθῶς εἶναι, ζήλου καὶ μακαρισμοῦ ἀξία, ταύτην δὲ τὴν ὑστέραν ἐχθίστην ἔγωγε ἡγοῦμαι καὶ μιαρωτάτην, ὥστε ἥδιστα ἂν αὐτὴν ὤσαιμι κατὰ τούτου τοῦ σκοπέλου καὶ ἀφανίσαιμι. ταῦτ᾽ [p. 16]

[83]Теперь, когда Геракл насмотрелся на все это вдоволь, Гермес спросил его, какая из двух сцен понравилась ему и которая из двух женщин. ‘Да ведь это та, другая, - сказал он, - которой я восхищаюсь и люблю, и она кажется мне настоящей богиней, достойной зависти и того, чтобы считаться благословенной; эту вторую женщину, с другой стороны, я считаю настолько отвратительной, что с радостью сбросил бы ее с этой вершины и таким образом положил бы ей конец’. После чего Гермес похвалил Геракла за это высказывание и повторил его Зевсу, который доверил ему царствование над всем человечеством, поскольку считал его достойным этого доверия.

[84] οὖν ἐπῄνεσεν ὁ Ἑρμῆς καὶ τῷ Διὶ ἔφρασεν. κἀκεῖνος ἐπέτρεψεν αὐτῷ βασιλεύειν τοῦ σύμπαντος ἀνθρώπων γένους, ὡς ὄντι ἱκανῷ. τοιγαροῦν ὅπου μὲν ἴδοι τυραννίδα καὶ τύραννον ἐκόλαζε καὶ ἀνῄρει παρά τε Ἕλλησι καὶ βαρβάροις: ὅπου δὲ βασιλείαν καὶ βασιλέα, ἐτίμα καὶ ἐφύλαττεν. καὶ διὰ τοῦτο τῆς γῆς καὶ τῶν ἀνθρώπωνσωτῆρα εἶναι, οὐχ ὅτι τὰ θηρία αὐτοῖς ἀπήμυνεν: πόσον γὰρ ἄν τι καὶ βλάψειε λέων ἤ σῦς ἄγριος; ἀλλ᾽ ὅτι τοὺς ἀνημέρους καὶ πονηροὺς ἀνθρώπους ἐκόλαζε καὶ τῶν ὑπερηφάνων τυράννων κατέλυε καὶ ἀφῃρεῖτο τὴν ἐξουσίαν. καὶ νῦν ἔτι τοῦτο δρᾷ, καὶ βοηθός ἐστι καὶ φύλαξ σοι τῆς ἀρχῆς, ἕως ἄν τυγχάνῃς βασιλεύων.

[84] И поэтому везде, где Геракл обнаруживал тиранию и тирана, он наказывал и уничтожал их, как среди греков, так и среди варваров; но везде, где он находил царство и царя, он оказывал почести и защиту”.

Именно это, утверждала она, сделало его Избавителем земли и человеческого рода, а не тот факт, что он защищал их от диких зверей — ибо какой небольшой ущерб могли нанести лев или дикий медведь? — нет, дело было в том, что он наказывал диких и порочных людей, сокрушал и уничтожал власть самонадеянных тиранов. И даже по сей день Геракл продолжает эту работу, и вы имеете в нем помощника и защитника вашего правительства до тех пор, пока оно сподобит вас царствовать.

ВТОРОЕ РАССУЖДЕНИЕ О ЦАРСТВОВАНИИ

περὶ ΒΑΣΙΛΕΙΑΣ β.

ВТОРОЕ РАССУЖДЕНИЕ О ЦАРСТВОВАНИИ

Второй Дискурс о царствовании драматично облечен в форму диалога между Филиппом Македонским и его сыном Александром, и в нем сын является рупором Диона, что резко контрастирует с ситуацией в четвертом Дискурсе, где Диоген — и, следовательно, Дион — противопоставлен Александру. Здесь нам показано, как истинный король действует в практических делах жизни, и излагается стоический идеал, почерпнутый в основном у Гомера. Ближе к концу истинный король противопоставляется тирану.

Хотя эта Речь ни к кому не обращена, фон Арним по ее воинственному тону приходит к выводу, что она была произнесена перед Траяном в 104 году н.э., накануне Второй Дакийской войны.

[1] λέγεταί ποτε Ἀλέξανδρον τῷ πατρὶ Φιλίππῳ μειράκιον ὄντα διαλεχθῆναι περὶ Ὁμήρου μάλα ἀνδρείως καὶ μεγαλοφρόνως: οἱ δὲ αὐτοὶ λόγοι οὗτοι σχεδόν τι καὶ περὶ βασιλείας ἦσαν. ἐτύγχανε μὲν γὰρ ὁ Ἀλέξανδρος στρατευόμενος ἤδη μετὰ τοῦ πατρός, καίτοιτοῦ Φιλίππου κωλύοντος: ὁ δὲ οὐχ οἷός τ᾽ ἦν κατέχειν αὑτὸν, ὥσπερ οἱ γενναῖοι σκύλακες οὐχ ὑπομένουσιν ἀπολείπεσθαι τῶν ἐπὶ θήραν ἐξιόντων, ἀλλὰ ξυνέπονται πολλάκις ἀπορρήξαντες τὰ δεσμά.

Второе рассуждение о царствовании

Говорят, что Александр, будучи еще мальчиком, однажды беседовал со своим отцом Филиппом о Гомере в очень мужественном и возвышенном тоне, причем их беседа, по сути, была также обсуждением царствования. Ибо Александра уже можно было встретить со своим отцом в его походах, хотя Филипп и пытался отговорить его от этого. Александр, однако, не мог сдержаться, потому что с парнем это было как с молодыми собаками прекрасной породы, которые не могут смириться с тем, что их хозяева уходят на охоту, а следуют за ними, часто разрывая при этом свои привязи.

[2] ἐνίοτε μὲν οὖν ταράττουσιν ἐν τῷ ἔργῳ διὰ τὴν νεότητα καὶ τὴν ἐπιθυμίαν φθεγγόμενοι πρὸ τοῦ καιροῦ καὶ τὸ θηρίονἀνιστάντες: ἐνίοτέ γε μὴν εἷλον αὐτοὶ προπηδήσαντες. τοιαῦτα ἐκεῖνος ἔπασχε τὸ πρῶτον, ὥστε καὶ τῆς ἐν Χαιρωνείᾳ μάχης τε καὶ νίκης φασὶν αὐτὸν αἴτιον γενέσθαι, τοῦ πατρὸς ὀκνοῦντος τὸν κίνδυνον. τότε δ᾽ οὖν ἀπὸ στρατείας ἥκοντες ἐν Δίῳ τῆς Πιερίας ἔθυον ταῖς Μούσαις, καὶ τὸν ἀγῶνα τῶν Ὀλυμπίων ἐτίθεσαν, ὅν

[2] Это правда, что иногда из-за своей молодости и энтузиазма они портят игру, лая и слишком рано начиная игру, но иногда они сами портят игру, вырываясь вперед. Это, на самом деле, случилось с Александром в самом начале, так что, как говорят, он привел к битве и победе при Херонее, когда его отец не захотел рисковать.

Так вот, именно по этому случаю, когда они были в Диуме в Пиерии по пути домой из кампании и приносили жертвы Музам и праздновали олимпийский фестиваль, который, как говорят, является древним учреждением в этой стране,

[3] φασιν ἀρχαῖον εἶναι παρ᾽ αὐτοῖς. ἤρετο οὖν αὐτὸν ὁ Φίλιππος [p. 17] ἐν τῇ συνουσίᾳ, Διὰ τί ποτε, ὦ παῖ, σφόδρα οὕτως ἐκπέπληξαι τὸν Ὅμηρον ὥστε διατρίβεις περὶ μόνον τῶν ποιητῶν. ἐχρῆν μέντοι μηδὲ τῶν ἄλλων ἀμελῶς ἔχειν. σοφοὶ γὰρ οἱ ἄνδρες. καὶ ὁ Ἀλέξανδρος ἔφη, Ὅτι δοκεῖ μοι, ὦ πάτερ, οὐ πᾶσα ποίησις βασιλεῖ πρέπειν, ὥσπερ οὐδὲ στολή.

[3] что Филипп в ходе их беседы задал Александру такой вопрос: “Почему, сын мой, ты так увлекся Гомером, что посвятил себя ему одному из всех поэтов? Тебе действительно не следует пренебрегать другими, потому что эти люди мудры ”. И Александр ответил: “Моя причина, отец, в том, что не вся поэзия, как и не каждый стиль одежды, подобает королю, как мне кажется.

[4] τὰ μὲν οὖν ἄλλα ποιήματα ἔγωγε ἡγοῦμαι τὰ μὲν συμποτικὰ αὐτῶν, τὰ δὲ ἐρωτικά. τὰ δὲ ἐγκώμια ἀθλητῶν τε καὶ ἵππων νικώντων, τὰ δ᾽ ἐπὶ τοῖς τεθνεῶσι θρήνους, τὰ δὲ γέλωτος ἕνεκεν ἢ λοιδορίας πεποιημένα, ὥσπερ τὰ τῶν κωμῳδοδιδασκάλων καὶ τὰ τοῦ Παρίου ποιητοῦ:

[4] Теперь рассмотрим стихи других людей; некоторые из них, на мой взгляд, действительно подходят для банкета, или для любви, или для восхваления победоносных атлетов или лошадей, или как панихида по умершим, а некоторые предназначены для того, чтобы вызывать смех или насмешку, как произведения авторов комиксов и паросского поэта.

[5] ἴσως δέ τινα αὐτῶν καὶ δημοτικὰ λέγοιτ᾽ ἄν, συμβουλεύοντα καὶ παραινοῦντα τοῖς πολλοῖς καὶ ἰδιώταις, καθάπερ οἶμαι τὰ Φωκυλίδου καὶ Θεόγνιδος: ἀφ᾽ ὧν τί ἂν ὠφεληθῆναι δύναιτο ἀνὴρ ἡμῖν ὅμοιος,

πάντων μὲν κρατέειν ἐθέλων, πάντεσσι δ᾽ ἀνάσσειν;

[5] И, возможно, некоторые из них можно было бы назвать популярными еще и потому, что они дают советы и предостережения массам и частным гражданам, как, например, работы Фокилида и Феогнида. Что в них есть такого, чем мог бы воспользоваться человек, который, как вы или я,

‘стремится быть

Хозяин, над всеми властвующий.

[6] τὴν δέ γε Ὁμήρου ποίησιν μόνην ὁρῶ τῷ ὄντι γενναίαν καὶ μεγαλοπρεπῆ πρεπῆ καὶ βασιλικήν, ᾗ πρέπει τὸν νοῦν προσέχειν ἄνδρα μάλιστα μὲν ἄρξειν μέλλοντα τῶν ὅποι ποτὲ ἀνθρώπων, εἰ δὲ μή, τῶν πλείστων καὶ φανερωτάτων, ἀτεχνῶς γε ἐσόμενον κατ᾽ ἐκεῖνον ποιμένα λαῶν. ἢ πῶς οὐκ ἄτοπον ἵππῳ μὲν μὴ ἐθέλειν ἢ τῷ ἀρίστῳ χρῆσθαι τὸν βασιλέα, τῶν δὲ ποιητῶν καὶ τοῖς ἥττοσιν ἐντυγχάνειν, ὥσπερ σχολὴν ἄγοντα;

[6] Однако я считаю поэзию Гомера единственной по-настоящему благородной и возвышенной, подходящей для царя, достойной внимания настоящего мужчины, особенно если он рассчитывает править всеми народами земли — или, по крайней мере, большинством из них, в том числе наиболее выдающимися, — если он хочет быть, в строгом смысле этого слова, тем, кого Гомер называет ‘пастырем народа’. Или не было бы абсурдом, если бы король отказался использовать любую лошадь, кроме лучшей, и все же, когда речь заходит о поэтах, читал бы тех, кто беднее, как будто ему больше нечем заняться?

[7] εὖ ἴσθι, ἔφη, ὦ πάτερ, ἐγὼ οὐ μόνον ποιητὴν ἕτερον, ἀλλ᾽ οὐδὲ μέτρον ἄλλο ἢ τὸ Ὁμήρου ἡρῷον ἀκούων ἀνέχομαι. πάνυ οὖν ὁ Φίλιππος αὐτὸν ἠγάσθη τῆς μεγαλοφροσύνης, ὅτι δῆλος ἦν οὐδὲν φαῦλον οὐδὲ ταπεινὸν ἐπινοῶν, ἀλλὰ τοῖς τε ἥρωσι καὶ τοῖς ἡμιθέοις παραβαλλόμενος.

[7] Честное слово, отец, я не только не могу выносить, когда читают какого-либо другого поэта, кроме Гомера, но даже возражаю против любого другого метра, кроме героического гекзаметра Гомера”.

Тогда Филипп очень восхищался своим сыном за его благородный дух, поскольку было ясно, что он не питал недостойных или неблагородных идей, но ставил героев и полубогов в пример себе.

[8] ὅμως δὲ κινεῖν αὐτὸν βουλόμενος, Τὸν δὲ Ἡσίοδον, ὦ Ἀλέξανδρε, ὀλίγου ἄξιον κρίνεις, ἔφη, ποιητήν; οὐκ ἔγωγε, εἶπεν, ἀλλὰ τοῦ παντός, οὐ μέντοι βασιλεῦσιν οὐδὲ στρατηγοῖς ἴσως. ἀλλὰ τίσι μὴν; καὶ ὁ Ἀλέξανδρος γελάσας, Τοῖς ποιμέσιν, ἔφη, καὶ τοῖς τέκτοσι καὶ τοῖς γεωργοῖς. τοὺς μὲν γὰρ ποιμένας [p. 18] φησὶ φιλεῖσθαι ὑπὸ τῶν Μουσῶν, τοῖς δὲ τέκτοσι μάλα ἐμπείρως παραινεῖ πηλίκον χρὴ τὸν ἄξονα τεμεῖν, καὶ τοῖς γεωργοῖς, ὁπηνίκα ἄρξασθαι πίθου.

[8] Тем не менее, желая возбудить его, он сказал: “Но возьмем Гесиода, Александр; неужели ты считаешь его неважным как поэта?” “Нет, не я, ” ответил он, “ но во всех смыслах, хотя, я полагаю, не для королей и генералов”. “Ну, тогда для кого?” И Александр ответил с улыбкой: “Для пастухов, плотников и земледельцев; поскольку он говорит, что пастухи любимы Музами, а плотникам он дает очень дельные советы относительно того, какого размера им следует вырезать ось, а фермерам - когда вытачивать бочку”.

[9] τί οὖν; οὐχὶ ταῦτα χρήσιμα, ἔφη, τοῖς ἀνθρώποις, ὁ Φίλιππος; οὐχ ἡμῖν γε, εἶπεν, ὦ πάτερ, οὐδὲ Μακεδόσι τοῖς νῦν, ἀλλὰ τοῖς πρότερον, ἡνίκα νέμοντες καὶ γεωργοῦντες Ἰλλυριοῖσἐδούλευον καὶ Τριβαλλοῖς. οὐδὲ τὰ περὶ τὸν σπόρον, ἔφη, καὶ τὸν ἀμητόν, ὁ Φίλιππος, ἀρέσκει σοι τοῦ Ἠσιόδου μεγαλοπρεπῶς οὕτως εἰρημένα;

πληιάδων Ἀτλαγενέων ἐπιτελλομενάων

ἄρχεσθ᾽ ἀμητοῦ, ἀρότοιο δὲ δυσομενάων.

[9] “Что ж, ” сказал Филипп, “ разве такой совет не полезен мужчинам?” “Ни для нас с тобой, отец, ” ответил он, “ ни для нынешних македонцев, хотя тем, кто жил в прежние времена, это было полезно, когда они вели жизнь раба, выпасая скот и занимаясь сельским хозяйством для иллирийцев и трибаллийцев”. “Но разве вам не нравятся эти великолепные строки Гесиода о времени посева и сбора урожая?” - спросил Филипп.

“Запомни хорошенько время, когда восходят Плеяды, дочери Атласа;

Тогда начинайте собирать урожай, но не вспахивайте до тех пор, пока они не сядут”.

[10] πολύ γε μᾶλλον, εἶπεν ὁ Ἀλέξανδρος, τὰ παρ᾽ Ὁμήρῳ γεωργικά. καὶ ποῦ περὶ γεωργίας εἴρηκεν Ὅμηρος; ἤρετο ὁ Φίλιππος, ἤ τὰ ἐν τῇ ἀσπίδι μιμήματα λέγεις τῶν ἀρούντων καὶ θεριζόντων καὶ τρυγώντων; ἥκιστά γε, εἶπεν ὁ Ἀλέξανδρος, ἀλλὰ ἐκεῖνα πολὺ μᾶλλον:

οἱ δ᾽ ὥστ᾽ ἀμητῆρες ἐναντίοι ἀλλήλοισιν

ὄγμον ἐλαύνωσιν ἀνδρὸς μάκαρος κατ᾽ ἄρουραν

πυρῶν ἢ κριθῶν: τὰ δὲ δράγματα ταρφέα πίπτει:

ὥς Τρῶες καὶ Ἀχαιοὶ ἐπ᾽ ἀλλήλοισι θορόντες

δῄουν, οὐδ᾽ ἕτεροι μνώοντ᾽ ὀλοοῖο φόβοιο.

[10] “Мне больше нравится то, что Гомер рассказывает о жизни на ферме”, - сказал Александр. “А где, ” спросил Филипп, “ Гомер что-нибудь говорит о земледелии? Или ты имеешь в виду изображения на щите мужчин, пашущих и собирающих зерно и виноград?” “Вовсе нет, - сказал Александр, - скорее к этим хорошо известным строкам:

- Как когда две шеренги жнецов лицом к лицу,

На поле какого-нибудь богатого землевладельца, засеянном ячменем или пшеницей

Двигайся дальше, и быстро падают отрубленные горсти,

Итак, набрасываясь друг на друга, они из Трои

И они, аргосцы, сразили друг друга,

И ни один из них не помышлял о позорном бегстве.

[11] ταῦτα μέντοι ποιῶν Ὅμηρος ἡττᾶτο ὑπὸ Ἡσιόδου, ὁ Φίλιππος εἶπεν: ἢ οὐκ ἀκήκοας τὸ ἐπίγραμμα τὸ ἐν Ἑλικῶνι ἐπὶ τοῦ τρίποδος:

Ἡσίοδος Μούσαις Ἑλικωνίσι τόνδ᾽ ἀνέθηκεν

ὕμνῳ νικήσας ἐν Χαλκίδι θεῖον Ὅμηρον;

[11] “И все же, несмотря на подобные строки, - сказал Филипп, “ Гомер потерпел поражение от Гесиода в состязании. Или вы не слышали о надписи, начертанной на треножнике, стоящем на горе Геликон?

- Гесиод преподнес этот дар Музам на горе Геликон

Когда в Халкиде в песне он победил Гомера, богоподобного”.

[12] καὶ μάλα δικαίως, εἶπεν ὁ Ἀλέξανδρος, ἡττᾶτο: οὐ γὰρ ἐν βασιλεῦσιν ἠγωνίζετο, ἀλλ᾽ ἐν γεωργοῖς καὶ ἰδιώταις, μᾶλλον δὲ ἐν ἀνθρώποις φιληδόνοις καὶ μαλακοῖς. τοιγαροῦν ἠμύνατο τοὺς Εὐβοέας διὰ τῆς ποιήσεως Ὅμηρος. πῶς; ἤρετο θαυμάσας ὁ Φίλιππος. ὅτι μόνους αὐτοὺς τῶν Ἑλλήνων περιέκειρεν αἴσχιστα,κομᾶν ὄπισθεν ἀφεὶς ὥσπερ οἱ νῦν τοὺς παῖδας τοὺς ἁπαλούς. [p. 19]

[12] “ И он вполне заслуживал поражения, ” возразил Александр, “ ибо демонстрировал свое мастерство не перед царями, а перед фермерами и простым народом, или, скорее, перед мужчинами, любящими удовольствия и женоподобными. И вот почему Гомер использовал свои стихи, чтобы отомстить эвбейцам. “Как это?” - удивленно спросил Филипп. “Он выделил их среди всех греков за самую неподобающую стрижку, потому что он заставляет их носить волосы длинными прядями, ниспадающими на спину, как это делают современные поэты, описывая женоподобных мальчиков”.

[13] καὶ ὁ Φίλιππος γελάσας λέγει, ὁρᾷς, ἦ δ᾽ ὃς, ὦ Ἀλέξανδρε, ὅτι δεῖ μὴ λυπεῖν τοὺς ἀγαθοὺς ποιητὰς μηδὲ τοὺς δεινοὺς συγγραφέας, ὡς κυρίους ὄντας ὅ, τι βούλονται περὶ ἡμῶν λέγειν. οὐ πάντως, εἶπε, κυρίους. τῷ γοῦν Στησιχόρῳ ψευσαμένῳ κατὰ τῆς Ἑλένης οὐ συνήνεγκεν. ὁ μέντοι Ἡσίοδος, ὦ πάτερ, δοκεῖ μοι οὐδὲ αὐτὸς ἀγνοεῖν τὴν ἑαυτοῦ δύναμιν ὅσον ἐλείπετο Ὁμήρου.

[13] Филипп рассмеялся и сказал: “Ты заметил, Александр, что нельзя оскорблять хороших поэтов или умных писателей, поскольку они имеют право говорить о нас все, что пожелают”. “ Не абсолютная власть, ” сказал он. “ во всяком случае, для Стесихора это был печальный день, когда он солгал о Елене. Что же касается Гесиода, то мне кажется, что он сам, отец, осознавал, насколько его способности уступали способностям Гомера.

[14] πῶς λέγεις; ὅτι ἐκείνου περὶ τῶν ἡρώων ποιήσαντος αὐτὸς ἐποίησε Γυναικῶν κατάλογον, καὶ τῷ ὄντι τὴν γυναικωνῖτιν ὕμνησε, παραχωρήσας Ὁμήρῳ τοὺς ἄνδρας ἐπαινέσαι. ἐκ τούτου δὲ ἤρετο ὁ Φίλιππος, Ἀλλὰ σύ, ὦ Ἀλέξανδρε, πότερον ἕλοιο ἂν Ἀγαμέμνων ἢ Ἀχιλλεὺς ἢ ἐκείνων τις γεγονέναι τῶν ἡρώων ἢ Ὅμηρος;

[14] “Как это?” “Потому что, в то время как Гомер писал о героях, он составил Каталог Прекрасных женщин и на самом деле сделал женские кварталы темой своей песни, уступив Гомеру восхваление мужчин”.

Затем Филипп спросил его: “А что касается тебя, Александр, хотел бы ты быть Агамемноном, или Ахиллесом, или кем-нибудь из героев тех дней, или Гомером?”

[15] οὐ μέντοι, ἦ δ᾽ ὃς ὁ Ἀλέξανδρος, ἀλλὰ ὑπερβάλλειν πολὺ τὸν Ἀχιλλέα καὶ τοὺς ἄλλους. οὔτε γὰρ σὲ χείρονα νομίζω τοῦ Πηλέως οὔτε τῆς Φθίας ἀσθενεστέραν τὴν Μακεδονίαν οὔτε τὸν Ὄλυμπον ἀδοξότερον ὄρους τοῦ Πηλίου φαίην ἄν: ἀλλὰ μὴν οὐδὲ παιδείας φαυλοτέρας ἐπιτετύχηκα ὑπ᾽ Ἀριστοτέλους ἢ ἐκεῖνος ὑπὸ Φοίνικος τοῦ Ἀμύντορος, φυγάδος ἀνδρὸς καὶ διαφόρου τῷ πατρί. πρὸς δὲ αὖ τούτοις ὁ μὲν Ἀχιλλεὺς ὑπήκουεν ἑτέροις, καὶ πέμπεται μετὰ μικρᾶς δυνάμεως οὐ κύριος ἀλλ᾽ ἄλλῳ συστρατευσόμενος: ἐγὼ δὲ οὐκ ἄν ποτε ὑπὸ ἀνθρώπων οὐδενὸς βασιλευθείην.

[15] “ Конечно, нет, - сказал Александр, - но я хотел бы пойти намного дальше Ахилла и других. Ибо, по моему мнению, ты не уступаешь Пелею; и Македония не менее могущественна, чем Фтия; и я бы не стал признавать, что Олимп - менее знаменитая гора, чем Пелион; и, кроме того, образование, которое я получил у Аристотеля, не уступает тому, которое Ахилл получил от сына Аминтора, Феникса, изгнанника, отдалившегося от своего отца. Кроме того, Ахиллесу пришлось подчиняться приказам других, и его послали с небольшим отрядом, которым он командовал не единолично, поскольку ему предстояло разделить экспедицию с другим. Я, однако, никогда не смог бы подчиниться ни одному смертному, который был бы царем надо мной”.

[16] καὶ ὁ Φίλιππος μικροῦ παροξυνθείς, Ἀλλ᾽ ὑπ᾽ ἐμοῦ γε βασιλεύῃ, ὦ Ἀλέξανδρε. οὐκ ἔγωγε, εἶπεν: οὐ γὰρ ὡς βασιλέως, ἀλλ᾽ ὡς πατρὸς ἀκούω σου. οὐ δήπου καὶ θεᾶς φήσεις μητρὸς γεγονέναι σεαυτόν, ὥσπερ ὁ Ἀχιλλεύς; εἶπεν ὁ Φίλιππος, ἢ Ὀλυμπιάδα συμβαλεῖν ἀξιοῖς Θέτιδι; καὶ ὁ Ἀλέξανδρος ἡσυχῇ μειδιάσας, Ἐμοὶ μέν, εἶπεν, ὦ πάτερ, ἀνδρειοτέρα δοκεῖ πασῶν τῶν Νηρηίδων.

[16] После чего Филипп почти рассердился на него и сказал: “Но я король, и ты подчиняешься мне, Александр”. “Не я, ” сказал он, “ ибо я слушаюсь тебя не как короля, а как отца”. “ Я полагаю, ты не станешь продолжать и утверждать, что твоя мать была богиней, как Ахилл, “ сказал Филипп, ” или ты осмеливаешься сравнивать Олимпиаду с Фетидой? На это Александр слегка улыбнулся и сказал: “Мне, отец, она кажется более отважной, чем любая Нереида”.

[17] ἐνταῦθα ὁ Φίλιππος γελάσας, Οὐκ ἀνδρειοτέρα μόνον, ἔφη, ὦ παῖ, ἀλλὰ καὶ πολεμικωτέρα. ἐμοὶ γοῦν οὐ παύεται πολεμοῦσα. ταῦτα μὲν οὖν ἐπὶ τοσοῦτον ἅμα σπουδῇ ἐπαιξάτην. [p. 20] πάλιν δὲ ἤρετο αὐτὸν ὁ Φίλιππος, Ἀλλὰ τὸν Ὅμηρον οὕτω σφόδρα, ὦ Ἀλέξανδρε, θαυμάζων, πῶς ὑπερορᾷς αὐτοῦ τὴν σοφίαν; ὅτι, ἔφη, καὶ τοῦ Ὀλυμπίασι κήρυκος ἥδιστ᾽ ἂν ἀκούοιμι φθεγγομένου μέγα καὶ σαφές, οὐ μέντοι κηρύττειν ἐβουλόμην αὐτὸς ἑτέρους νικῶντας, ἀλλὰ πολὺ μᾶλλον κηρύττεσθαι.

[17] На что Филипп рассмеялся и сказал: “Не просто более храбрый, сын мой, но и более воинственный; по крайней мере, она не перестает воевать со мной”. Так далеко они оба зашли, смешивая шутку с серьезностью.

Затем Филипп продолжил свой допрос: “Если же вы такой восторженный поклонник Гомера, то почему же вы не стремитесь к его поэтическому мастерству?” “Потому что, - ответил он, - хотя для меня было бы величайшим наслаждением услышать, как герольд в Олимпии сильным и ясным голосом провозглашает победителей, сам я не стал бы возвещать о победах других; я бы предпочел услышать, как провозглашают мои собственные”.

[18] ταῦτα δὲ λέγων ἐποίει φανερὸν ὅτι τὸνμὲν Ὅμηρον ἐνόμιζε δαιμόνιον καὶ θεῖον τῷ ὄντι κήρυκα τῆς ἀρετῆς, αὑτὸν δὲ καὶ τοὺς ἄνδρας ἐκείνους ἀθλητάς τε καὶ ἀγωνιστὰς τῶν καλῶν ἔργων ἡγεῖτο. οὐδὲν μέντοι ἄτοπον, εἶπεν, ὦ πάτερ, εἰ καὶ ποιητὴς ἀγαθὸς εἴην παρεχούσης τῆς φύσεως: ἐπεί τοι καὶ ῥητορικῆς δέοι ἂν τῷ βασιλεῖ. σὺ γοῦν ἀντιγράφειν πολλάκισἀναγκάζει καὶ ἀντιλέγειν Δημοσθένει, μάλα δεινῷ ῥήτορι καὶ γόητι,

[18] Этими словами он попытался дать понять, что, хотя он считал Гомера чудесным и поистине божественным провозвестником доблести, все же он считал себя и гомеровских героев спортсменами, которые боролись в состязании благородных достижений. “ И все же не было бы ничего странного, отец, - продолжал он, - если бы я был еще и хорошим поэтом, если бы природа благоволила мне; ведь ты знаешь, что король мог бы обнаружить, что даже риторика для него ценна. Вы, например, часто вынуждены писать и выступать в противовес Демосфену, очень умному оратору, который может повлиять на свою аудиторию, не говоря уже о других политических лидерах Афин”.

[19] καὶ τοῖς ἄλλοις τοῖς Ἀθήνησι πολιτευομένοις. καὶ ἐβουλόμην γε, εἶπεν ὁ Φίλιππος παίζων, παραχωρῆσαι Ἀθηναίοις Ἀμφιπόλεως ἀντὶ τῆς Δημοσθένους δεινότητος. ἀλλὰ πῶς Ὅμηρον οἴει διανοεῖσθαι περὶ ῥητορικῆς; δοκεῖ μοι, ἔφη, τὸ πρᾶγμα θαυμάζειν, ὦπάτερ. οὐ γὰρ ἄν τῷ τε Ἀχιλλεῖ διδάσκαλον λόγων ἐπήγετο τὸν Φοίνικα （φησὶ γοῦν πεμφθῆναι αὐτὸν ὑπὸ τοῦ πατρὸς

μύθων τε ῥητῆρ᾽ ἔμεναι πρηκτῆρά τε ἔργων.）

[19] “ Да, ” игриво сказал Филипп, “ и я был бы рад уступить Амфиполь афинянам в обмен на этого умного Демосфена. Но как вы думаете, каково было отношение Гомера к риторике?” “Я думаю, что он восхищался этим исследованием, отец, “ сказал он, - иначе он никогда бы не представил Феникса как учителя Ахилла в искусстве речи. Феникс, во всяком случае, говорит, что его послал отец Ахиллеса,

Чтобы научить тебя обоим, чтобы ты мог стать

В словах оратор, в воинских подвигах

Деятель".

[20] τῶν τε ἄλλων τοὺς ἀρίστους καὶ βασιλικωτάτους ἐποίησεν ἐσπουδακότας οὐχ ἧττον περὶ τὴν τοιαύτην δύναμιν, τόν τε Διομήδηνκαὶ Ὀδυσσέα καὶ Νέστορα, τοῦτον μὲν ὑπερβάλλοντα τῇ τε συνέσει καὶ τῇ πειθοῖ. φησὶ γοῦν ἐν ἀρχῇ τῆς ποιήσεως,

τοῦ καὶ ἀπὸ γλώσσης μέλιτος γλυκίων ῥέεν αὐδή:

[20] А что касается других вождей, то он изобразил лучших и наиболее подходящих для царской должности, которые совершенствовались в этом искусстве с не меньшим усердием: я имею в виду Диомида, Одиссея и особенно Нестора, который превзошел всех остальных как проницательностью, так и убедительностью. Посмотрите, что он говорит в начале своего стихотворения:

чей язык

Оброненные слова слаще меда.’

[21] ὥστε καὶ τὸν Ἀγαμέμνονα εὔχεσθαι δέκα γέροντας αὐτῷ τοιούτους εἶναι μᾶλλον συμβούλους ἢ νεανίσκους οἷος ὅ τ᾽ Αἴας καὶ ὁ Ἀχιλλεύς,ὡς θᾶττον ἂν ἁλούσης τῆς Τροίας. καὶ μὴν τὸ μέγεθος τῆς περὶ τοὺς λόγους χρείας ἐδήλωσεν ἐν ἑτέρῳ.

[21] Именно по этой причине Агамемнон молился о том, чтобы у него было десять таких старейшин в качестве советников, а не такие юноши, как Аякс и Ахилл, подразумевая, что таким образом будет ускорен захват Трои. И действительно, в другом случае он показал важность риторического мастерства.

[22] τῶν γὰρ Ἑλλήνων διὰ τὸ μῆκος τοῦ πολέμου καὶ τὴν χαλεπότητα τῆς πολιορκίας, ἔτι δὲ οἶμαι διὰ τὴν ἐπιλαβοῦσαν νόσον καὶ τὴν στάσιν τῶν βασιλέων [p. 21] τοῦ τε Ἀγαμέμνονος καὶ τοῦ Ἀχιλλέως, ἀπειρηκότων ἤδη πρὸς τὴν στρατείαν, πρὸς δὲ αὖ τούτοις δημαγωγοῦ τινος ἐπαναστάντος αὐτοῖς καὶ ταράξαντος τὴν ἐκκλησίαν, τὸ πλῆθος ὥρμησεν ἐπὶ τὰς ναῦς, καὶ παραχρῆμα ἐμβάντες ἐβούλοντο φεύγειν, οὐδενὸς δυναμένου κατασχεῖν, οὐδὲ τοῦ Ἀγαμέμνονος ἔχοντος ὅ τι χρήσεται τοῖς παροῦσι παροῦσι πράγμασιν.

[22] Ибо, когда греки, наконец, ослабели в продолжении кампании из-за того, что война длилась так долго и осада была такой трудной, а также, без сомнения, из-за поразившей их чумы и раздоров между царями, Агамемноном и Ахиллесом; и когда, вдобавок, некий подстрекатель выступил против них и привел собрание в замешательство, — в этот критический момент войско бросилось к кораблям, в спешке погрузилось на них и было намерено бежать. Никто не был в состоянии сдержать их, и даже Агамемнон не знал, как справиться с ситуацией.

[23] οὐκοῦν ἐνταῦθα μόνος αὐτοὺς ἐδυνήθη μετακαλέσαι καὶ μεταβαλεῖν Ὀδυσσεύς, καὶ τέλος ἔπεισε δημηγορῶν μετὰ τοῦ Νέστορος μένειν. ὥστε τοῦτο μὲν τὸ ἔργον φανερῶς τῶν ῥητόρων ἐγένετο. πολλὰ δ᾽ ἄν τις ἐπιδείξειε καὶ ἕτερα.

[23] Теперь, в этой чрезвычайной ситуации, единственным, кто смог отозвать их назад и изменить их цель, был Одиссей, который, наконец, произнесенной им речью и с помощью Нестора убедил их остаться. Следовательно, это достижение явно было заслугой ораторов; и можно было бы указать и на множество других примеров.

[24] φαίνεται δ᾽ οὐ μόνον Ὅμηρος, ἀλλὰ καὶ Ἡσίοδος οὕτω φρονῶν, ὡς φιλοσοφίας τε ἅμα καὶ ῥητορικῆς τῆς ἀληθοῦς τῷ βασιλεῖ προσῆκον; ἐν οἶς φησι περὶ Καλλιόπης,

ἢ γὰρ καὶ βασιλεῦσιν ἅμ᾽ αἰδοίοισιν ὀπηδεῖ,

ὅντινα τιμήσωσι Διὸς κοῦραι μεγάλοιο

γεινόμενόν τε ἴδωσι διοτρεφέων βασιλήων.

[24] Таким образом, очевидно, что не только Гомер, но и Гесиод придерживались этой точки зрения, подразумевая, что риторика в истинном значении этого термина, так же как и философия, является подходящим занятием для царя; ибо последний говорит о Каллиопе:

"Она посещает царей августа , чтобы дочери великого Зевса

Почитайте и наблюдайте за теми царями, которые были воспитаны Зевсом при их рождении".

[25] ἔπη μὲν οὖν ποιεῖν, ὦ πάτερ, ἤ λόγους πεζοὺς συγγράφειν, ὁποίας σὺ τὰς ἐπιστολάς, ἀφ᾽ ὧν σφόδρα σέ φασιν εὐδοκιμεῖν, οὐ πάντως ἀναγκαῖον τοῖς βασιλεῦσιν, εἰ μή γε νέοις οὖσιν ἔτι καὶ σχολὴν ἄγουσιν, ὥσπερ καὶ σὲ λέγουσιν ἐν Θήβαις διαπονῆσαι τὰ περὶ τοὺς λόγους:

[25] Но писать эпические стихи или сочинять произведения в прозе, подобные тем твоим письмам, отец, которые, как говорят, снискали тебе высокую репутацию, не совсем необходимо для царя, за исключением тех случаев, когда он молод и у него есть досуг, как это было в случае с тобой, когда, как говорят, ты усердно изучал риторику в фивах.

[26] οὐδ᾽ αὖ φιλοσοφίας ἅπτεσθαι πρὸς τὸ ἀκριβέστατον, ἀπλάστως δὲ καὶ ἁπλῶς ἐνδεικνύμενον αὐτοῖς τοῖς ἔργοις φιλάνθρωπον ἦθος καὶ πρᾷον καὶ δίκαιον, ἔτι δὲ ὑψηλὸν καὶ ἀνδρεῖον, καὶ μάλιστα δὴ χαίροντα εὐεργεσίαις, ὅπερ ἐστὶν ἐγγυτάτω τῆς τῶν θεῶν φύσεως: τῶν γε μὴν λόγων ἡδέως ἀκούοντα τῶν ἐκ φιλοσοφίας, ὁπόταν καιρός, ἅτε οὐκ ἐναντίων φαινομένων,

[26] И опять же, нет необходимости изучать философию до такой степени, чтобы совершенствоваться в ней; ему нужно только жить просто и без аффектации, чтобы самим своим поведением доказывать гуманность, мягкость, справедливость, возвышенность и храбрость характера, и, прежде всего, того, кто получает удовольствие от дарования благ — черта, наиболее приближающаяся к божественной природе. Он должен, действительно, охотно прислушиваться к учениям философии при любой представившейся возможности, поскольку они явно не противоречат его собственному характеру, а согласуются с ним;

[27] ἀλλὰ συμφώνων τοῖς αὑτοῦ τρόποις: τέρπεσθαι δὲ ποιήσει καὶ προσέχειν τὸν νοῦν οὐχ ἁπάσῃ, τῇ δὲ καλλίστῃ καὶ μεγαλοπρεπεστάτῃ, συμβουλεύσαιμ᾽ ἂν τῷ γενναίῳ καὶ βασιλικῷ τὴν ψυχήν, οἵαν μόνην ἴσμεν τὴν Ὁμήρου καὶ τῶν Ἡσιόδου τὰ τοιαῦτα, καὶ [p. 22]

[27] и все же я бы особенно посоветовал благородному правителю с царственной душой услаждать себя поэзией и внимательно читать ее — не всю поэзию, однако, а только самую красивую и величественную, такую, какой, как мы знаем, являются только стихи Гомера, а из Гесиода - части, сходные с гомеровскими, и, возможно, различные назидательные пассажи у других поэтов ”.

[28] εἴ τις ἄλλο τι λέγει χρηστόν. οὐδὲ γὰρ μουσικήν, ἔφη, πᾶσαν μανθάνειν ἐθέλοιμ᾽ ἄν, ἀλλὰ κιθάρᾳ μόνον ἢ λύρᾳ χρῆσθαι πρὸς θεῶν ὕμνους καὶ θεραπείας, ἔτι δὲ οἶμαι τῶν ἀγαθῶν ἀνδρῶν τοὺς ἐπαίνους: οὐδέ γε ᾄδειν τὰ Σαπφοῦς ἢ Ἀνακρέοντος ἐρωτικὰ μέλη πρέπον ἂν εἴη τοῖς βασιλεῦσιν, ἀλλ᾽, εἴπερ ἄρα, τῶν Στησιχόρου

[28] “То же самое и с музыкой, - продолжал Александр, - ибо я не пожелал бы научиться всему, что есть в музыке, но только настолько, чтобы играть на кифаре или лире, когда я пою гимны в честь богов и поклоняюсь им, а также, я полагаю, воспевать хвалу храбрым людям. Королям, конечно, не подобало бы петь оды Сафо или Анакреона, тема которых - любовь; но если они все же поют оды, пусть это будут какие-нибудь из Стесихора или Пиндара, если они должны петь.

[29] μελῶν ἢ Πινδάρου, ἐὰν ᾖ τις ἀνάγκη. τυχὸν δὲ καὶ πρὸς τοῦτο ἱκανὸς Ὅμηρος. ἦ γάρ, εἶπεν ὁ Φίλιππος, πρὸς κιθάραν ἢ λύραν συμφωνῆσαί τινά σοι δοκεῖ ἂν τῶν Ὁμήρου; καὶ ὁ Ἀλέξανδρος γοργὸν ἐμβλέψας ὥσπερ λέων, Ἐγὼ μέν, εἶπεν, ὦ πάτερ, οἶμαι πρέπειν πολλὰ τῶν Ὁμήρου ἐπῶν πρὸς σάλπιγγα ᾄδεσθαι,μὰ Δί᾽ οὐ τὴν ἀνακαλοῦσαν, ἀλλὰ τὴν ἐποτρύνουσαν καὶ παρακελευομένην, οὐχ ὑπὸ γυναικείου χοροῦ λεγόμενα ἢ παρθένων, ἀλλ᾽ ὑπὸ φάλαγγος ἐνόπλου, πολὺ μᾶλλον ἢ τὰ Τυρταίου παρὰ τοῖς Λάκωσιν.

[29] Но, возможно, Гомер - это все, что нужно даже для этого ”. “ Как? ” воскликнул Филипп. - Как ты думаешь, какая-нибудь из строк Гомера хорошо прозвучала бы с кифарой или лирой? И Александр, свирепо глядя на него, как лев, сказал: “Что касается меня, отец, я считаю, что многие строки Гомера следовало бы петь под звуки трубы — клянусь небесами, не тогда, когда она объявляет отступление, а когда раздается сигнал к атаке, и пел бы их не хор женщин или служанок, а вооруженная фаланга. Они гораздо предпочтительнее песен Тиртея, которыми пользуются спартанцы”.

[30] ἐνταῦθα ἐπῄνεσεν ὡς καλῶς αὐτὸν εἰπόντα ὁ Φίλιππος καὶ ἀξίως τοῦ ποιητοῦ. οὐκοῦν, ἦ δ᾽ ὅς, καὶ τοῦτο, οὗπερ νῦνἐμνήσθημεν, Ὅμηρος ἐπιδείκνυσιν. τὸν γοῦν Ἀχιλλέα πεποίηκεν ὑστερίζοντα ἐν τῷ στρατοπέδῳ τῶν Ἀχαιῶν οὐκ ἔκλυτα οὐδὲ ἐρωτικὰ μέλη ᾄδοντα: καίτοι φησί γε ἐρᾶν αὐτὸν τῆς Βρισηίδος: ἀλλὰ κιθάρᾳ μὲν χρῆσθαι, μὰ Δί᾽ οὐκ ὠνησάμενον οὐδὲ οἴκοθεν ἄγοντα παρὰ τοῦ πατρός, ἀλλὰ ἐκ τῶν λαφύρων ἐξελόμενον, ὅτε εἷλετὰς Θήβας καὶ τὸν Ἠετίωνα ἀπέκτεινε τὸν τοῦ Έκτορος κηδεστήν.

[30] При этих словах Филипп похвалил своего сына за то, что тот достойно отозвался о поэте. “И действительно, ” продолжал Александер, - Гомер иллюстрирует тот самый момент, о котором мы только что упомянули. Например, он изображает Ахилла, когда тот слонялся без дела в лагере ахейцев, не распевающим непристойных или даже любовных песенок, хотя, конечно, говорит, что был влюблен в Брисеиду; более того, он говорит о нем как об игравшем на кифаре, и не той, которую он купил, уверяю вас, или принес из дома своего отца, а той, которую он прихватил из трофеев, когда захватил Фиву и убил Ээтиона, отца жены Гектора. Слова Гомера таковы:

[31] τῇ ὅγε, φησί, θυμὸν ἔτερπεν: ἄειδε δ᾽ ἄρα κλέα ἀνδρῶν, ὡς οὐδέποτε ἐκλανθάνεσθαι δέον τῆς ἀρετῆς οὐδὲ τῶν εὐκλεῶν πράξεων, οὔτε πίνοντα οὔτε ᾄδοντα, τὸν γενναῖον ἄνδρα καὶ βασιλικὸν, ἀλλ᾽ ἀεὶ διατελεῖν ἢ πράττοντα αὐτὸν μέγα τι καὶ θαυμαστὸν ἢ μεμνημένον

[31]Чтобы поднять себе настроение, он спел

Подвиги героев".

Это означает, что благородный и княжеский человек никогда не должен забывать о доблести и славных деяниях, будь то выпивка или пение, но должен непрестанно заниматься каким-нибудь великим и достойным восхищения действием сам или вспоминать о деяниях такого рода ”.

[32] τῶν ὁμοίων. ταῦτα δὲ ἔλεγε πρὸς τὸν πατέρα, ἐπιδεικνύμενος τὴν αὑτοῦ διάνοιαν. καὶ γὰρ δὴ ἐτύγχανε τὸν μὲν Ὅμηρον ἀγαπῶν, τὸν Ἀχιλλέα δὲ οὐ μόνον ἐθαύμαζεν, ἀλλὰ καὶ ἐζηλοτύπει τῆς Ὁμήρου ποιήσεως, ὥσπερ οἱ καλοὶ παῖδες ζηλοτυποῦσι τοὺς καλοὺς ἐνίοτε, [p. 23] κρειττόνων ἐραστῶν τυγχάνοντας. τὸν δὲ Ἀγαμέμνονα οὐκ ἐμακάριζεν:

[32] Таким образом Александр разговаривал со своим отцом, раскрывая тем самым свои самые сокровенные мысли. Дело в том, что, хотя он любил Гомера, к Ахиллу он испытывал не только восхищение, но даже ревность из-за поэзии Гомера, точно так же, как красивые мальчики иногда завидуют другим красивым, потому что у них есть более могущественные любовники. О других поэтах он почти не думал, но все же упомянул

[33] ἤλπιζε γὰρ πολὺ πλειόνων ἄρξειν αὐτὸς ἢ ὁπόσων ἐκεῖνος. τῶν δὲ ἄλλων ποιητῶν οὐ σφόδρα ἐφρόντιζε. Στησιχόρου δὲ καὶ Πινδάρου ἐπεμνήσθη, τοῦ μὲν ὅτι μιμητὴς Ὁμήρου γενέσθαι δοκεῖ καὶ τὴν ἅλωσιν οὐκ ἀναξίως ἐποίησε τῆς Τροίας, τοῦ δὲ Πινδάρου διά τε τὴν λαμπρότητα τῆς φύσεως καὶ ὅτι τὸν πρόγονον αὐτοῦ καὶ ὁμώνυμον ἐπῄνεσεν Ἀλέξανδρον τὸν φιλέλληνα ἐπικληθέντα ποιήσας εἰς αὐτόν,

ὀλβίων ἐπώνυμε Δαρδανιδᾶν.

διὰ τοῦτο γὰρ καὶ Θήβας ὕστερον πορθῶν μόνην κατέλιπε τὴν οἰκίαν τὴν ἐκείνου κελεύσας ἐπιγράψαι, Πινδάρου τοῦ μουσοποιοῦ τὴν στέγην μὴ κάετε. ἦπου πολλὴν ἠπίστατο χάριν τοῖς αὑτὸν ἐγκωμιάζουσι μὴ φαύλως, οὕτως ἄγαν φιλότιμος ὤν.

[33] Стесихор и Пиндар, первый из-за того, что на него смотрели как на подражателя Гомера и он сочинил “Взятие Трои”, достойное похвалы произведение, а Пиндар из-за блеска своего гения и того факта, что он превозносил предка, имя которого он носил: Александра по прозвищу Филэллин, на которого поэт ссылался в стихотворении

“Тезка благословенных сынов Дардана”.

Вот почему, когда позже он разграбил Фивы, он оставил стоять только дом этого поэта, распорядившись вывесить на нем следующее объявление:

“Не поджигай крышу Пиндара, творца песен”.

Несомненно, он был очень благодарен тем, кто достойно восхвалял его, когда он был так разборчив в поисках славы.

[34] τί δέ; εἶπεν ὁ Φίλιππος, ὦ παῖ, πάνυ γὰρ ἡδέως ἀκούω σου τὰ τοιαῦτα λέγοντος, οὐδὲ οἴκησιν ἀξιοῖς κατεσκευάσθαι τὸν βασιλέα πρὸς ἡδονὴν κεκοσμημένην χρυσῷ καὶ ἠλέκτρῳ καὶ ἐλέφαντι τοῖς πολυτίμοις; οὐδαμῶς, εἶπεν, ὦ πάτερ, πολὺ δὲ μᾶλλον σκύλοις τε καὶ ὅπλοις πολεμίων ἀνδρῶν: καὶ τά γε ἱερὰ τοιούτοις κόσμοις ἱλάσκεσθαι καθάπερ ὁ Ἕκτωρ ἠξίου, προκαλούμενος τὸν ἄριστον τῶν Ἀχαιῶν: ὅτι κρατήσας τὸ μὲν σῶμα ἀποδώσει τοῖς συμμάχοις, τὰ δὲ ὅπλα, ἔφη, σκυλεύσω,

καὶ κρεμόω ποτὶ νηὸν Ἀπόλλωνος ἑκάτοιο.

[34] “Ну, тогда, сын мой, - сказал Филипп, - поскольку я действительно рад слышать, что ты говоришь таким образом, скажи мне, по-твоему, королю не следует даже украшать свое жилище драгоценными украшениями из золота, янтаря и слоновой кости по своему усмотрению?” “Ни в коем случае не должен, отец, ” ответил он. “ Такие украшения должны состоять скорее из трофеев и доспехов, взятых у врага. Он также должен украшать храмы такими украшениями и таким образом умилостивлять богов. Таково было мнение Гектора, когда он бросил вызов лучшему из ахейцев, заявив, что в случае победы он передаст тело союзному войску, "но оружие, - сказал он, - я сниму и

- повесьте их повыше

В храме бога-лучника Аполлона.

[35] τῷ παντὶ γὰρ κρείττων οὗτος κόσμος τῶν ἱερῶν ἢ σμαράγδων καὶ σαρδίων καὶ ὀνύχων, οἷος ἦν ὁ Σαρδαναπάλου περὶ Νίνον. οὐ γὰρ βασιλέως τὰ τοιαῦτα φιλοτιμήματα οὐδαμῶς, ἀλλ᾽ ἀνοήτου

[35] Ибо такое украшение священных мест в целом превосходит яшму, сердолик и оникс, которыми Сарданапал украсил Ниневию. Действительно, такая показуха ни в коем случае не подобает королю, хотя она может развлечь какую-нибудь глупую девчонку или экстравагантную женщину.

[36] μὲν παίγνια κόρης, ἀκολάστου δὲ γυναικός. οὔκουν οὐδὲ Ἀθηναίους οὕτως, ἔφη, ζηλῶ τῆς δαπάνης καὶ πολυτελείας τῆς περὶ τὴν πόλιν καὶ τὰ ἱερὰ ὅσον τῶν ἔργων ἃ ἔπραξαν οἱ πρότερον: τὸν γὰρ ἀκινάκην τὸν Μαρδονίου πολὺ σεμνότερον καὶ κρεῖττον ἀνάθημα ἔχουσιν καὶ τὰς Λακώνων ἀσπίδας τῶν ἐν Πύλῳ ποτὲ [p. 24] ἁλόντων ἢ τὰ προπύλαια τῆς ἀκροπόλεως καὶ τὸ Ὀλύμπιον ἀπὸ πλειόνων ἢ μυρίων ταλάντων.

[36] И поэтому я завидую афинянам не столько из-за экстравагантности, с которой они украшали свой город и свои храмы, сколько из-за деяний, совершенных их предками; ибо в мече Мардония и щитах спартанцев, захваченных в плен при Пилосе, они демонстрируют гораздо более грандиозное и превосходное посвящение богам, чем в Пропилах Акрополя и Олимпия, стоимость которых превышает десять тысяч талантов ”.

[37] οὐκοῦν, Οὐκοῦν, ἦ δ᾽ ὃς ὁ Φίλιππος, ἐνταῦθα τὸν Ὅμηρον οὐκ ἂν ἔχοις ἐπαινεῖν. τὰ γὰρ τοῦ Ἀλκίνου βασίλεια, ἀνδρὸς Ἕλληνος καὶ νησιώτου, διεκόσμησεν οὐ μόνον κήποις καὶ φυτοῖς καὶ ὕδασιν, ὡς ἥδιστα ἐνοικεῖν, ἀλλὰ καὶ ἀγάλμασιχρυσοῖς. ἔτι δὲ μᾶλλον τὴν τοῦ Μενελάου οἴκησιν, καὶ ταῦτα ἀπὸ στρατείας ἥκοντος, ἆρ᾽ οὐ Περσικήν τινα καὶ Μηδικὴν ἐξηγεῖται, σχεδόν τε οὐ πολὺ ἀποδέουσαν Σεμιράμιδος ἢ Δαρείου τε καὶ Ξέρξου τῶν βασιλείων;

[37] “В этом конкретном случае, - сказал Филипп, - вы не могли бы одобрить Гомера; ибо он украсил дворец Алкиноя, грека и островитянина, не только садами и рощицами и фонтанами, но и золотыми статуями. Более того, разве он не описывает жилище Менелая, несмотря на то, что он только что вернулся из похода, как будто это было какое-то персидское или мидийское заведение, почти равное дворцам Семирамиды или Дария и Ксеркса?

[38] φησὶ γοῦν,

ὥστε γὰρ ἠελίου αἴγλη πέλεν ἠὲ σελήνης

δῶμα καθ᾽ ὑψερεφὲς Μενελάου κυδαλίμοιο

χρυσοῦ τ᾽ ἠλέκτρου τε καὶ ἀργύρου ἠδ᾽ ἐλέφαντος.

[38] Он говорит, например:

- Яркое сияние, как от солнца или луны.

По залам с высокими крышами сына Атрея

Действительно сиял.

- Блеск бронзы,

Из золота, серебра и слоновой кости.

[39] τοῖς γὰρ Τρωικοῖς σκύλοις ἐχρῆν μᾶλλον λάμπειν αὐτὸ ἢ τούτοις κατά γε τὴν σὴν διάνοιαν. καὶ ὁ Ἀλέξανδρος ἐπισχών, Οὐκ ἔγωγε, εἶπε, τὸν Ὅμηρον ἐάσειν μοι δοκῶ ἀναπολόγητον: ἴσως γὰρ πρὸστὸν τοῦ Μενελάου τρόπον ἐποίησε τὰ βασίλεια, ὅν φησι μόνον εἶναι τῶν Ἀχαιῶν μαλθακὸν αἰχμητήν.

[39] И все же, согласно вашей концепции, он должен был сиять не такими материалами, а скорее троянскими трофеями!” Тут Александер остановил его и сказал: “Я вообще не имею ни малейшего представления о том, чтобы отпускать Гомера без защиты. Ибо вполне возможно, что он описал дворец Менелая в соответствии со своим характером, поскольку он единственный из ахейцев, кого он считает малодушным воином.

[40] σχεδὸν γὰρ οὖν ἔοικεν οὐδὲ τῶν ἄλλων οὐδὲν μάτην ὁ ποιητὴς οὗτος λέγειν, ἀλλὰ καὶ στολὴν καὶ οἴκησιν καὶ δίαιταν πρὸς τὸ τῶν ἀνθρώπων ἦθος πολλάκις ἀπεικάζει. διὰ τοῦτο τὰ μὲν ἐν Φαίαξι βασίλεια ἐκόσμησεν

[40] Действительно, совершенно ясно, что этот поэт нигде не говорит бесцельно, но неоднократно изображает одежду, жилище и образ жизни людей так, чтобы они соответствовали их характеру. Вот почему он украсил дворец Феаков рощами, многолетними плодами и вечно текущими источниками;

[41] ἄλσεσί τε καὶ ὀπώραις δι᾽ ἔτους καὶ κρήναις ἀενάοις, ἔτι δὲ μᾶλλον τὸ τῆς Καλυψοῦς, ἅτε ὡραίας καὶ φιλανθρώπου θεᾶς, ἐν νήσῳ καθ᾽ αὑτὴν ἀπῳκισμένης: τοῦτο μὲν γὰρ εὐώδη διαφερόντως φησὶ τὴν νῆσον τῶν ἡδίστων ἐν αὐτῇ καιομένων θυμιαμάτων, τοῦτο δὲ σύσκιον δένδροις εὐθαλέσι, κύκλῳ δὲ περὶ τὸ σπήλαιον ἄμπελονπεριήκουσαν ὡραίαν, βότρυσι βριθομένην, ἔμπροσθεν δὲ λειμῶνας ἁπαλοὺς ἀναμὶξ σελίνων τε καὶ ἑτέρων, ἐν δὲ τῷ μέσῳ κρήνας τέτταρας [p. 25] λαμπροῦ καὶ διαφανοῦς ὕδατος πάντοσε ἀπορρέοντος, ἅτε οὐκ ὄντος ἑτεροκλινοῦς οὐδὲ ἀνίσου τοῦ χωρίου. πάντα γὰρ ταῦτα ὑπερφυῶς ἐρωτικὰ καὶ ἡδέα, κατὰ τὸν τρόπον οἶμαι τῆς θεᾶς.

[41] и снова, с еще большим мастерством, грот Калипсо, поскольку она была красивой и доброй богиней, живущей в одиночестве на острове. Ибо он говорит, что остров был чудесно благоухан ароматами сладчайших благовоний, сжигаемых там; и еще, что он был затенен пышными деревьями; что вокруг грота вился прекрасный виноград, усыпанный гроздьями, в то время как перед ним простирались мягкие луга с зарослями петрушки и других растений; и, наконец, что в его центре были четыре источника кристально чистой воды, которые текли во всех направлениях, следя за тем, чтобы земля не была наклонной или неровной. Теперь все эти прикосновения чудесным образом наводят на мысль о любви и удовольствии и, на мой взгляд, раскрывают характер богини.

[42] τὴν δέ γε τοῦ Μενελάου πολυχρήματον καὶ πολύχρυσον αὐλήν, καθάπερ οἶμαι τῶν Ἀσιαγενῶν τινος βασιλέων. καὶ γὰρ οὗτος ἦν οὐ μακρὰν τοῦ τε Ταντάλου καὶ Πέλοπος, ὅθεν οἶμαι καὶ τὸν χορὸν Εὐριπίδης εἰς τοῦτο αἰνιττόμενον πεποίηκεν ἐν τῇ προσόδῳ τοῦ βασιλέως,

Μενέλαος δὲ

πολὺ δ᾽ ἁβροσύνῃ δῆλος ὁρᾶσθαι

τοῦ Τανταλιδᾶν ἐξ αἵματος ὤν.

[42] Однако двор Менелая он изображает богатым имуществом и богатым золотом, как если бы он был каким-нибудь азиатским царем, как мне кажется. И, на самом деле, Менелай недалеко ушел по линии происхождения от Тантала и Пелопса; я думаю, именно по этой причине Еврипид в своем припеве делает завуалированный намек на его женственность, когда входит царь:

И Менелай,

Благодаря его изяществу, столь очевидному для взора,

Происходил из рода Танталидов.

[43] οὐ μὴν τήν γε τοῦ Ὀδυσσέως οἴκησιν οὐδαμῶς τούτοις ὁμοίαν, ἀλλ᾽ ὡς ἂν ἀσφαλοῦς ἀνδρὸς πεποίηκε πρὸς αὐτὸ τοῦτο παρεσκευασμένην. λέγει γὰρ οὕτως:

ἐξ ἑτέρων ἕτερ᾽ ἐστίν, ἐπήσκηται δέ οἱ αὐλὴ

τοίχῳ καὶ θριγκοῖσι: θύραι δ᾽ εὐεργέες εἰσὶ

δίκλιδες: οὐκ ἂν τίς μιν ἀνὴρ ὑπεροπλίσσαιτο.

[43] Жилище Одиссея, однако, совершенно иного рода; будучи человеком осторожным, Гомер предоставил ему дом, обставленный в соответствии с его характером. Ибо он говорит:

Там расположены комнаты за комнатами: вокруг его двора

- Это стены, зубчатые стены и складные двери

Крепко закрой вход; никто не смеет пренебрегать

Его сила.

[44] δεῖ δὲ τοῦ ποιητοῦ τὰ μὲν ὡς συμβουλεύοντος καὶ παραινοῦντος ἀποδέχεσθαι, τὰ δὲ ὡς ἐξηγουμένου μόνον, πολλὰ δὲ ὡς ὀνειδίζοντος καὶ καταγελῶντος. ἔοικέ γε μὴν καὶ τὰ περὶ κοίτην καὶ τὴν καθ᾽ ἡμέραν δίαιταν ἱκανὸς εἶναι παιδεύειν Ὅμηρος ἡρωικήν τινα καὶ βασιλικὴν τῷ ὄντι παίδευσιν, ὡς τὰς Λακωνικὰς ἑστιάσεις τῶν φιλιτίων δείπνων μαθόντα παρ᾽ ἐκείνου Λυκοῦργον νομοθετῆσαι τοῖς Σπαρτιάταις.

[44] “Но есть места, где мы должны понимать, что поэт дает советы и предостережения, другие, где он просто повествует, и многие, где его целью является порицание и насмешка. Конечно, когда Гомер описывает отход ко сну или рутину повседневной жизни, он кажется компетентным инструктором по воспитанию, которое можно правдиво охарактеризовать как героическое и царственное. Ликург, например, возможно, перенял у него свое представление об общем беспорядке спартанцев, когда основывал их институты.

[45] ἐπεί τοι καί φασιν αὐτὸν ἐπαινέτην Ὁμήρου γενέσθαι, καὶ πρῶτον ἀπὸ Κρήτης ἢ τῆς Ἰωνίας κομίσαι τὴν ποίησιν εἰς τὴν Ἑλλάδα. τὸν γοῦν Διομήδην πάνυ στερεῶς κατέκλινεν ἐπὶ βύρσης ἀγραύλου βοός, κύκλῳ περιστήσας τὰ δόρατα ὀρθὰ ἐπὶ σαυρωτῆρος, οὐ κόσμου χάριν, ἀλλ᾽ ἕτοιμα [p. 26] λαβεῖν: εὐωχεῖ γε μὴν ἀπὸ κρεῶν τοὺς ἥρωας, καὶ τούτων βοείων,

[45] На самом деле, история такова, что он стал поклонником Гомера и был первым, кто привез его стихи с Крита или из Ионии в Грецию. Чтобы проиллюстрировать мою мысль: поэт изображает Диомеда возлежащим на жестком ложе, "шкуре быка, обитающего в поле’; вокруг себя он расставил свои копья вертикально, остриями вниз, не ради порядка, а чтобы иметь их наготове. Более того, он угощает своих героев мясом, причем говядиной, очевидно, чтобы придать им сил, а не удовольствия.

[46] δῆλον ὅτι ἰσχύος, οὐχ ἡδονῆς ἕνεκεν. τὸν γοῦν Ἀγαμέμνονα τὸν ξυμπάντων βασιλέα καὶ πλουσιώτατον βοῦν ἀεί φησι θύειν, καὶ ἐπὶ τοῦτον καλεῖν τοὺς ἀρίστους. καὶ τὸν Αἴαντα μετά τὴν νίκην φιλοφρονεῖται τοῖς νώτοις τοῦ βοός.

[46] Например, он всегда говорит о быке, убитом Агамемноном, который был царем над всеми и самым богатым, и о том, как он пригласил вождей насладиться этим. А Аяксу после его победы Агамемнон дарит бычью шкуру в знак благосклонности.

[47] ἰχθύων δὲ οὐδέποτε γευομένουσαὐτοὺς ἐποίησεν, καὶ ταῦτα ἐπὶ θαλάττῃ στρατοπεδεύοντας, καίτοι τὸν Ἑλλήσποντον, ὥσπερ ἐστίν, ἰχθυόεντα ἑκάστοτε καλῶν: πάνυ γὰρ ὀρθῶς αὐτὸ τοῦτο ἀπεμνημόνευσεν ὁ Πλάτων: ἀλλ᾽ οὐδὲ τοὺς μνηστῆρας ἰχθύσιν ἑστιᾷ, σφόδρα ἀσελγεῖς καὶ τρυφεροὺς ὄντας, καὶ ταῦτα ἐν Ἰθάκῃ ἑστιωμένους.

[47] Но Гомер никогда не изображает своих героев вкушающими рыбу, хотя они стоят лагерем у моря; и все же он регулярно называет Геллеспонт изобилующим рыбой, как оно и есть на самом деле; Платон очень правильно привлек внимание к этому поразительному факту. Более того, он даже не подает рыбу женихам на их пиру, хотя они чрезвычайно распущенные и любящие роскошь люди, находятся на Итаке и, более того, заняты пиршеством.

[48] ὅτι γε μὴν οὐκ ἄλλωσδιέξεισι ταῦτα, φανερῶς αὐτὸς ἀποφαίνεται ποίαν τινὰ δεῖ τὴν τροφὴν εἶναι καὶ πρὸς τί γιγνομένην. ἣν γὰρ ἂν θέλῃ ἐπαινέσαι, μενοεικέα δαῖτά φησιν, τὴν οἵαν τε παρέχειν μένος, τουτέστιν ἰσχύν. ταῦτα δὲ λέγει διδάσκων καὶ παραινῶν ὡς δεῖ καὶ τραπέζης ἐπιμελεῖσθαι τοὺς ἀγαθούς, ἐπεὶ τροφῆς γε παντοίας καὶ πολυτελείασοὐκ ἐτύγχανεν ἄπειρος ὤν, ὥστε τοὺς περὶ ταῦτα νῦν ἐπτοημένους Πέρσας καὶ Σύρους καὶ τῶν Ἑλλήνων Ἰταλιώτας καὶ Ἴωνας μηδὲ ἐγγὺς ἐφικνεῖσθαι τῆς παρ᾽ Ὁμήρῳ χορηγίας καὶ ἁβρότητος.

[48] Теперь, поскольку Гомер не приводит таких подробностей просто так, он, очевидно, высказывает свое собственное мнение относительно того, какой вид питания лучше и для чего он полезен. Если он хочет похвалить какую-либо особенность, он использует выражение "дающий мощь", то есть ‘способный придать мощь" или силу. В отрывках, о которых идет речь, он дает наставления и советы относительно того, как хорошие люди должны заботиться даже о своем столе, поскольку, как оказалось, он был знаком со всевозможной пищей и светской жизнью. Это настолько верно, что современные народы, которые буквально сошли с ума в этом направлении - персы, сирийцы и, среди греков, италики и ионийцы, — даже близко не подошли к той расточительности и роскоши, которые мы находим у Гомера ”.

[49] τί δέ, εἶπεν ὁ Φίλιππος, οὐ δίδωσιν ἐσθῆτα ὡς οἷόν τε καλλίστην τοῖς ἥρωσι; νὴ Δία γε, ἦ δ᾽ ὃς ὁ Ἀλέξανδρος, οὐ μέντοι γυναικείανοὐδὲ ποικίλην, ἀλλὰ πορφύρᾳ μόνον ἐκόσμησε τὸν Ἀγαμέμνονα, καὶ τὸν Ὀδυσσέα δὲ μιᾷ χλαίνῃ τῇ οἴκοθεν. οὐδὲ γὰρ οἴεται δεῖν Ὅμηρος τὸν ἡγεμόνα φαίνεσθαι ταπεινὸν οὐδὲ τοῖς πολλοῖς καὶ ἰδιώταις ὅμοιον, ἀλλὰ καὶ στολῇ καὶ ὁπλίσει διαφέρειν παρὰ τοὺς ἄλλους ἐπὶ τὸ μεῖζον καὶ σεμνότερον, οὐ μὴν τρυφῶντά γε

[49] “Но почему он не одевает своих героев в самые лучшие одежды?” Спросил Филипп. “Клянусь Зевсом, у него есть, - ответили все, - хотя это не женское или расшитое одеяние; Агамемнон - единственный, кто носит пурпурную мантию, и даже у Одиссея есть только один пурпурный плащ, который он принес из дома. Ибо Гомер считает, что командир не должен быть скуповатым или походить на толпу рядовых, но должен выделяться среди остальных как одеждой, так и доспехами, чтобы показать свою большую важность и достоинство, но при этом не быть щеголем или привередливым в таких вещах.

[50] οὐδὲ σπουδάζοντα. τὸν γοῦν Κᾶρα τὸν χρυσῷ καλλωπιζόμενον εἰς τὸν πόλεμον μάλα ὑβριστικῶς ἐλοιδόρησεν, εἰπών, [p. 27]

ὃς καὶ χρυσὸν ἔχων πόλεμόνδ᾽ ἴεν ἠύτε κούρη

νήπιος, οὐδ᾽ ἄρα οἱ τό γ᾽ ἐπήρκεσε λυγρὸν ὄλεθρον

ἀλλ᾽ ἐδάμη ὑπὸ χερσὶ ποδώκεος Αἰακίδαο

ἐν ποταμῷ: χρυσὸν δ᾽ Ἀχιλεὺς ἐκόμισσε δαΐφρων:

[50] Он резко упрекнул карийца, например, который нарядился для войны в золотые доспехи. Вот его слова:

"который, безумно тщеславный,

Шел в бой , шалил , как юная девчонка

В золотых украшениях. Они не пощадили его

Горькая обреченность на смерть; он пал под

Рука стремительного Эацида внутри

Русло реки. Там великий на войне,

Ахилл, лишивший Номиона своего золота.

[51] καταγελῶν αὐτοῦ τῆς τρυφῆς ἅμα καὶ τῆς ἀφροσύνης, ὅτι τοῖς πολεμίοις ἆθλα ἐκόμιζε τοῦ θανάτου σχεδόν. οὔκουν φαίνεται χρυσοφορίας ἐπαινῶν ὁ Ὅμηρος, καὶ ταῦτα εἰς πόλεμον, ψελίων τε καὶ στρεπτῶν, ἔτι δὲ χρυσῶν φαλάρων καὶ χαλινῶν, ὁποῖα τοὺς Πέρσας φασὶν ἐπιτηδεύειν: οὐ γὰρ ἔχουσιν ἐπιτιμητὴν Ὅμηρον τῶν πολεμικῶν.

[51] Таким образом, он высмеивает его за его глупость, а также за его тщеславие в том, что он практически принес врагам награду за его убийство. Гомер, следовательно, явно не одобряет ношение золота, особенно перед битвой, будь то браслеты и ожерелья или даже такие золотые головные уборы и уздечки для лошадей, какие, как говорят, носят персы; ибо у них нет Гомера, который был бы их цензором в военных делах.

[52] ἐκ δὲ τούτων τῶν ἐπιτηδευμάτων τούς τε ἄρχοντας πεποίηκεν. ἀγαθοὺς καὶ τὸ πλῆθος εὔτακτον. προΐασι γοῦν αὐτῷ σιγῇ, ῾δειδιότες σημάντορασ᾽, οἱ δὲ βάρβαροι μετὰ πολλοῦ θορύβου καὶ ἀταξίας, ταῖς γεράνοις ὁμοίως: ὡς τοῦτο μάλιστα σωτήριον ὂν καὶ νικηφόρον ἐν τοῖς κινδύνοις, τὸ μὴ ἀδεεῖς εἶναι τῶν ἡγεμόνων τοὺς στρατιώτας. ὅσοι δ᾽ ἂν ὦσιν ἄφοβοι τῶν σφετέρων ἀρχόντων, οὗτοι τάχιστα ἂν φοβοῖντο τοὺς πολεμίους.

[52] “Прививая такое поведение, как следующее, он сделал своих офицеров хорошими, а своих солдат дисциплинированными. Например, он заставляет их двигаться вперед

"молчаливо, опасаясь своих лидеров"

в то время как варвары продвигаются с большим шумом и беспорядком, подобно журавлям, показывая тем самым, что для безопасности и победы в битве важно, чтобы солдаты благоговели перед своими командирами. Ибо те, кто без страха перед собственными офицерами, были бы первыми, кто испугался бы врага.

[53] καὶ μέντοι καὶ νικῶντας τοὺς Ἀχαιοὺς καθ᾽ ἡσυχίαν φησὶ στρατοπεδεύειν: παρὰ δὲ τοῖς Τρωσὶν ἐπειδή τι πλεονεκτεῖν ἔδοξαν, εὐθὺς εἶναι δι᾽ ὅλης τῆς νυκτὸς

αὐλῶν συρίγγων τ᾽ ἐνοπὴν ὅμαδόν τ᾽ ἀνθρώπων:

ὡς καὶ τοῦτο ἱκανὸν ὂν σημεῖον ἀρετῆς ἢ κακίας, οἵτινες ἂν ἐγκρατῶς τὰς εὐτυχίας ἢ τοὐναντίον μεθ᾽ ὕβρεως φέρωσιν.

[53] Более того, он говорит, что даже одержав победу, ахейцы сохраняли спокойствие в своем лагере, но что среди троянцев, как только они думали, что получили какое-либо преимущество, сразу же на протяжении всей ночи происходили

звук

Звуки флейт и флейтисток и шум толпы.

подразумевая, что и здесь мы имеем превосходное указание на добродетель в зависимости от того, насколько люди переносят свои успехи сдержанно или, наоборот, с безрассудной самоотдачей.

[54] ἐμοὶ μὲν οὖν, ὦ πάτερ, ἱκανώτατος σωφρονιστὴς Ὅμηρος καὶ ὁ τούτῳ πειρώμενος τὸν νοῦν προσέχειν εὐτυχέστατός τε καὶ ἄριστος βασιλεύς. αὐτὸς γὰρ σαφῶς ὑποτίθεται δύο τὰς βασιλικωτάτας ἀρετὰς τήν τε ἀνδρείαν καὶ δικαιοσύνην, ὅπου φησίν,

ἀμφότερον, βασιλεύς τ᾽ ἀγαθὸς κρατερός τ᾽ αἰχμητής,

[54] И поэтому мне, отец, Гомер кажется самым превосходным сторонником дисциплины, и тот, кто попытается прислушаться к нему, будет в высшей степени успешным и образцовым королем. Ибо он явно считает само собой разумеющимся, что в высшей степени царственными добродетелями являются две - мужество и справедливость. Обратите внимание на то, что он говорит,

"Превосходный король и к тому же могучий воин".

как будто все остальные добродетели следовали за ними по пятам.

[55] ὡς τῶν ἄλλων ταύταις συνεπομένων. οὐ μέντοι μόνον αὐτὸν οἶμαι [p. 28] δεῖν διαφέρειν τὸν βασιλέα πρὸς τὸ ἀνδρεῖον καὶ σεμνόν, ἀλλὰ μηδὲ τῶν ἄλλων ἀκούειν μήτ᾽ αὐλούντων μήτε κιθαριζόντων μήτε ᾀδόντων ἀνειμένα μέλη καὶ τρυφερά, μηδὲ αὖ λόγων διεφθορότων κακοὺς ζήλους παραδέχεσθαι, πρὸς ἡδονὴν τῶν ἀμαθεστάτων γεγονότας,

[55]Однако я не верю, что король должен просто выделяться в своей персоне мужеством и достоинством, но что он не должен обращать внимания на других людей, ни когда они играют на флейте, ни на арфе, ни поют распутные и сладострастные песни; он также не должен терпеть пагубное увлечение грязными выражениями, вошедшее в моду на радость дуракам;

[56] ἀλλὰ πάντα τὰ τοιαῦτα πρῶτον μὲν καὶ μάλιστα ἐκβαλεῖνὡς πορρωτάτω καὶ ἀποπέμψαι τῆς αὑτοῦ ψυχῆς, ἔπειτα τῆς βασιλευούσης πόλεως, γέλωτάς τε ἀκράτους καὶ τοιούτου γέλωτος ποιητὰς μετὰ σκωμμάτων, ἐμμέτρου τε καὶ ἀμέτρου, ὀρχήσεις τε πρὸς τούτοις καταλύειν ἀσελγεῖς καὶ σχήματα ἑταιρικὰ γυναικῶν ἐν ὀρχήσεσιν ἀκολάστοις, αὐλημάτων τε ὀξεῖς καὶ παρανόμουσῥυθμοὺς καὶ κατεαγότα μέλη ἀμούσοις καμπαῖς καὶ πολυφώνων ὀργάνων ποικιλίας.

[56] нет, он должен отбросить все подобные вещи и изгнать их как можно дальше от своей собственной души, в первую очередь, а затем и из столицы своего королевства — я имею в виду такие вещи, как непристойные шутки и тех, кто их сочиняет, в стихах или прозе, вместе с непристойными насмешками — затем, вдобавок, он должен покончить с непристойными танцами и похотливыми позами женщин в распутных танцах, а также с пронзительными и буйными мелодиями, исполняемыми на флейте, синкопированной музыкой, полной диссонирующие повороты и пестрые комбинации шумных лязгающих инструментов.

[57] μόνην δὲ ᾠδὴν μὲν ᾄσεται καὶ παραδέξεται τὴν τῷ Ἐνυαλίῳ πρέπουσαν μάλα ἰσχυρὰν καὶ διάτορον, οὐχ ἡδονὴν οὐδὲ ῥᾳθυμίαν φέρουσαν τοῖς ἀκούουσιν, ἀλλ᾽ ἀμήχανον φόβον καὶ θόρυβον, οἷον ὅ τε Ἄρης αὐτὸς ἤγειρεν,

ὀξὺ κατ᾽ ἀκροτάτης πόλιος Τρώεσσι κελεύων,

ὅ τε Ἀχιλλεὺς ὅτε φθεγξάμενος μόνον, πρὶν ὀφθῆναι, τροπὴν ἐποίησε τῶν Τρώων, καὶ δώδεκα ἀνδράσιν αἴτιος ὑπῆρξεν ὀλέθρου περὶ τοῖς αὐτῶν ἅρμασι καὶ ὅπλοις:

[57] Только одну песню он споет или позволит, чтобы ее пели — песню, соответствующую Богу Войны, полную энергии, звонкую и чистую, вызывающую в слушателе не чувство восторга или вялости, а скорее всепоглощающий страх и смятение; короче говоря, такую песню, которую пробудил сам Арес, когда он

- пронзительно крикнул ободряющий

Жители Трои, как на городских высотах

Он встал.

или как Ахилл, когда одним звуком своего голоса и прежде, чем его можно было увидеть, он обратил троянцев в бегство и таким образом уничтожил двенадцать героев среди их собственных колесниц и оружия.

[58] καὶ τὴν ἐπὶ ταύτῃ ποιηθεῖσαν ὑπὸ τῶν Μουσῶν τὴν ἐπινίκιον, οἷον ἐκέλευεν Ἀχιλλεὺς, τοῖσἈχαιοῖς τὸν παιᾶνα λέγειν ἅμα τῇ τοῦ Ἕκτορος ἀγωγῇ πρὸς τὰς ναῦς αὐτὸς ἐξάρχων,

νῦν δ᾽ ἄγ᾽ ἀείδοντες παιήονα κοῦροι Ἀχαιῶν

νηυσὶν ἐπὶ γλαφυρῇσι νεώμεθα, τόνδε δ᾽ ἄγωμεν.

ἠράμεθα μέγα κῦδος, ἐπέφνομεν Ἕκτορα δῖον,

ᾧ Τρῶες κατὰ ἄστυ θεῷ ὣς εὐχετόωντο.

[58] Или это может быть похоже на триумфальную песнь, сочиненную Музами для празднования победы, вроде гимна, который Ахилл велел ахейцам петь, когда он нес тело Гектора на корабли, сам возглавляя:

- А теперь, ахейский юноша, двигайся дальше и пой

Хвалебный гимн, пока, возвращаясь на флот,

Мы приносим с собой великую славу; мы убивали

Благородный Гектор, которого во всем их городе

Троянцы всегда поклонялись как богу.

[59] ἔτι δὲ οἶμαι τὴν παρακλητικήν, οἵα ἡ τῶν Λακωνικῶν ἐμβατηρίων, μάλα πρέπουσα τῇ Λυκούργου πολιτείᾳ καὶ τοῖς ἐπιτηδεύμασιν ἐκείνοις: [p. 29]

ἄγετ᾽, ὦ Σπάρτας εὐάνδρου

κοῦροι πατέρων πολιητᾶν,

λαιᾷ μὲν ἴτυν προβάλεσθε,

δόρυ δ᾽ εὐτόλμως πάλλοντες,

...

μὴ φειδόμενοι τᾶς ζωᾶς:

οὐ γὰρ πάτριον τᾷ Σπάρτᾳ.

[59] Или, наконец, это могут быть призывы к битве, подобные тем, которые мы находим в спартанских маршевых песнях, их настроения хорошо сочетаются с политикой Ликурга и спартанскими институтами:

Вставайте, сыны Спарты,

Богат отцами-гражданами;

Выдвиньте левой свои щиты вперед,

Смело размахивайте своими копьями;

Не щадите своих жизней.

В Спарте так не принято.

[60] χορεύματα δὲ καὶ χοροὺς ἀνάλογον τούτοις οὐ σφαλλομένους οὐδὲ ἀκρατεῖς, ἀλλὰ ὡς οἷόν τε ἰσχυροὺς καὶ σώφρονας ἐπάγειν ἐν καθεστῶτι ῥυθμῷ: ὄρχησίν γε μὴν τὴν ἐνόπλιον, τὴν γιγνομένην τοῖς θεοῖς ἀπαρχὴν ἅμα καὶ μελέτην τῶν πολεμικῶν, ἧς φησιν ὁ ποιητὴς καὶ τὸν Μηριόνην ἔμπειρον εἶναι: τῶν γὰρ Τρώων τινὰ πεποίηκε λέγοντα,

Μηριόνη, τάχα κέν σε καὶ ὀρχηστήν περ ἐόντα

ἔγχος ἐμὸν κατέπαυσε διαμπερές, εἴ σ᾽ ἔβαλόν περ.

[60] “В соответствии с этими песнями наш король должен ввести танцевальные движения и такты, которые не отмечены раскачиванием или насильственными движениями, но настолько мужественны и трезвы, насколько это возможно, составленные в спокойном ритме; танец должен быть "эноплическим", исполнение которого является не только данью богам, но и упражнением в ведении войны — танец, в котором, по словам поэта, был искусен Мерионес, ибо он вложил эти слова в уста некоего троянца:

-Если бы я только ударил тебя, хоть ты и танцор,

Мерионы, мое копье было раз и навсегда

Кончился твой танец".

[61] ἢ σὺ οἴει ἄλλην τινὰ λέγειν ἐπίστασθαι τὸν τοῦ Μόλου υἱόν, ἀριθμούμενον ἐν τοῖς ἀρίστοις τῶν Ἀχαιῶν, ἢ τὴν ἐνόπλιον, τὴν Κουρητικήν, ἥπερ ἦν ἐπιχώριος τοῖς Κρησίν, τὴν ὀξεῖαν καὶ ἐλαφρὰν κίνησιν πρὸς τὸ διακλῖναι καὶ φυλάξασθαι ῥᾳδίως τὸ βέλος;

[61] Или вы думаете, что он мог иметь в виду какой-то другой танец, известный сыну Молуса, который считался одним из лучших ахейцев, а не военный танец куретов, исконно критский танец, быстрое и легкое движение, предназначенное для того, чтобы научить солдат отклоняться в сторону и легко уклоняться от снаряда?

[62] τούτοις γε μὴν ξυνέπεται μηδὲ εὐχὰς εὔχεσθαι τὸν βασιλέα τοῖς ἄλλοις ὁμοίας μηδὲ αὖ τοὺς θεοὺς καλεῖν οὕτως εὐχόμενον ὥσπερ ὁ Ἰώνων ποιητὴς Ἀνακρέων,

ὦναξ, ᾧ δαμάλης Ἔρως

καὶ Νύμφαι κυανώπιδες

πορφυρέη τ᾽ Ἀφροδίτη

συμπαίζουσιν, ἐπιστρέφεαι δ᾽

ὑψηλὰς ὀρέων κορυφάς,

γουνοῦμαί σε, σὺ δ᾽ εὐμενὴς [p. 30]

ἔλθοις μοι, κεχαρισμένης δ᾽

εὐχωλῆς ἐπακούειν:

Κλευβούλῳ δ᾽ ἀγαθὸς γενεῦ

σύμβουλος, τὸν ἐμὸν δ᾽ ἔρωτ᾽,

ὦ Δεύνυσε, δέχεσθαι.

Анакр. фр. 2

[62] Более того, из этих соображений следует, что царь не должен возносить такие молитвы, как это делают другие люди, и, с другой стороны, не должен взывать к богам с таким прошением, как Анакреонт, ионийский поэт:

"О король , с которым неразрывная любовь"

Забавы и нимфы с такими темными глазами,

И Афродита, прекрасная из хюэ,

О ты, взбиравшийся на гребни гор,

Тебя я умоляю, сделай это

Ко мне благосклонный, приди и услышь

С добрым сердцем я возношу молитву:

Исповедником Клеобула будет

И эту любовь мою одобряю,

О Дионис".

[63] ἢ νὴ Δία τὰς τῶν Ἀττικῶν σκολιῶν τε καὶ ἐποινίων εὐχάς, οὐ βασιλεῦσι πρεπούσας, ἀλλὰ δημόταις καὶ φράτορσιν ἱλαροῖς καὶ σφόδρα ἀνειμένοις, ῾β. π. λ. ιιι π. 649᾿

εἴθε λύρα καλὴ γενοίμαν ἐλεφαντίνη,

καὶ με καλοὶ παῖδες φορέοιεν Διονύσιον ἐς χορόν.

εἴθ᾽ ἄπυρον καλὸν γενοίμαν μέγα χρυσίον,

καί με γυνὴ καλὴ φοροίη.

[63] И, клянусь небесами, он никогда не должен произносить таких молитв, какие мы находим в балладах и застольных песнях аттических симпозиумов, ибо они подходят не для королей, а для деревенских жителей и для веселых и шумных собраний кланов. Например,

"Хотел бы я стать прекрасной арфой из слоновой кости,

И какие-то милые дети отнесли меня в хор Диониса!

Хотел бы я стать прекрасной массивной золотой безделушкой,

И это на мне была прекрасная леди!"

[64] πολὺ δὲ μᾶλλον ὡς Ὅμηρος πεποίηκεν εὐχόμενον τὸν βασιλέα τῶν πάντων Ἑλλήνων,

Ζεῦ κύδιστε, μέγιστε, κελαινεφές, αἰθέρι ναίων,

μὴ πρὶν ἐπ᾽ ἠέλιον δῦναι καὶ ἐπὶ κνέφας ἐλθεῖν,

πρίν με καταπρηνὲς βαλέειν Πριάμοιο μέλαθρον

αἰθαλόεν, πρῆσαι δὲ πυρὸς δηίοιο θύρετρα:

Ἑκτόρεον δὲ χιτῶνα περὶ στήθεσσι δαΐξαι,

χαλκῷ ῥωγαλέον, πολέες δ᾽ ἀμφ᾽ αὐτὸν ἑταῖροι

πρηνέες ἐν κονίῃσιν ὀδὰξ λαζοίατο γαῖαν.

[64] Ему было бы гораздо лучше молиться так, как Гомер изобразил молящегося царя всех греков:

"О Зевс, самый великий и славный, кто правит"

Обитатель бурь эфирного пространства!

Пусть солнце не заходит и не наступает ночь

Прежде чем я опустошу чертоги Приама

С огнем, и отдайте их порталы пламени,

И срубите кольчугу , которая защищает

Грудь Гектора, рассекая ее сталью.

И пусть его товарищи-воины, многие из них,

Упади рядом с ним на землю и вгрызайся в пыль.

[65] πολλὰ δὲ καὶ ἄλλα ἔχοι τις ἂν εἰπεῖν παρ᾽ Ὁμήρῳ παιδεύματα καὶ διδάγματα ἀνδρεῖα καὶ βασιλικά, ὑπὲρ ὧν ἴσως μακρότερον τοῦ νῦν ἐπεξιέναι. πλὴν ὅτι γε τὴν αὑτοῦ γνώμην ἅπασαν ἀποδείκνυται σαφῶς, ὅτι πάντων ἄριστον οἴεται δεῖν τὸν βασιλέα εἶναι,μάλιστα δὲ ἐπὶ τοῦ Ἀγαμέμνονος, ὅτε τὸ πρῶτον παρατάττει τὴν στρατιὰν καὶ τοὺς ἡγεμόνας σύμπαντας καταλέγει καὶ τὸ πλῆθος τῶν νεῶν.

[65] “У Гомера есть много других уроков и поучений, которые можно было бы процитировать, способствующих развитию мужества и других качеств царя, но, возможно, их изложение потребовало бы больше времени, чем у нас сейчас есть. Я скажу, однако, что он не только четко выражает свое собственное суждение в каждом случае — что, по его убеждению, царь должен быть выше всех людей, — но особенно в случае с Агамемноном, в отрывке, где он впервые выстраивает армию, называет список вождей и рассказывает историю кораблей.

[66] ἐκεῖ γὰρ οὐδὲ ἅμιλλαν τῶν ἄλλων οὐδενὶ καταλέλοιπεν ἡρώων πρὸς αὐτόν, ἀλλ᾽ ὅσον ταῦρος ἀγέλης ὑπερφέρει κατὰ ῥώμην καὶ μέγεθος, τοσοῦτον διαφέρειν φησὶ τὸν βασιλέα, οὕτως λέγων:[p. 31]

ἠύτε βοῦς ἀγέληφι μέγ᾽ ἔξοχος ἔπλετο πάντων

ταῦρος: ὁ γάρ τε βόεσσι μεταπρέπει ἀγρομένῃσι:

τοῖον ἄρ᾽ Ἀτρείδην θῆκε Ζεὺς ἤματι κείνῳ,

ἐκπρεπέ᾽ ἐν πολλοῖσι καὶ ἔξοχον ἡρώεσσιν.

[66] В этой сцене поэт не оставил места ни для одного другого героя, даже для того, чтобы соперничать с Агамемноном; но насколько бык превосходит стадо по силе и размерам, настолько царь превосходит остальных, как говорит Гомер в этих словах:

И как бык среди рогатого стада

Стоит выше и благороднее остальных,

Итак , Зевс обратился к Агамемнону в тот день

Дал превзойти себя мужественным поведением

Все герои".

[67] τοῦτο δὲ οὐχ ἁπλῶς εἴρηκεν, ἐμοὶ δοκεῖν, τὴν ἰσχὺν αὐτοῦ μόνον ἐπαινῶν καὶ ἐπιδεῖξαι βουλόμενος: οὕτω μὲν γὰρ δὴ καὶ λέοντι παραβαλὼν καλῶς ἂν αὐτὸν ἐδόκει ἀφομοιῶσαι: τὸ δὲ ἥμερον τῆς φύσεως ἐνδεικνύμενος καὶ τὴν ὑπὲρ τῶν ἀρχομένων προθυμίαν. ὁ γὰρ ταῦρος οὐκ ἔστι τῶν γενναίων μόνον ζῴων οὐδὲ αὑτοῦ χάριν χρῆται τῇ ἀλκῇ, καθάπερ ὅ τε λέων καὶ σῦς οἵ τε ἀετοί, διώκοντες τὰ λοιπὰ ζῷα καὶ κρείττους γιγνόμενοι τροφῆς ἕνεκα τῆς αὑτῶν: διὸ δὴ καὶ μᾶλλον ἄν τις αὐτοὺς φαίη τυραννίδος παράδειγμα ἢ βασιλείας γεγονέναι.

[67] Это сравнение было выбрано, как мне кажется, не случайно, просто для того, чтобы восхвалить силу героя и в желании продемонстрировать ее. В таком случае, кажется, что он, несомненно, выбрал бы льва для своего сравнения и, таким образом, получил бы превосходную характеристику. Нет, его идея заключалась в том, чтобы показать мягкость его натуры и заботу о своих подданных. Ибо бык - это не просто одно из более благородных животных; и он не использует свою силу ради себя самого, подобно льву, кабану и орлу, которые преследуют других существ и господствуют над ними ради их собственного желудка. (По этой причине, по правде говоря, можно было бы сказать, что эти животные стали символами тирании, а не королевской власти.)

[68] ὁ δὲ ταῦρος σαφῶς, ἐμοὶ δοκεῖν, πρὸς βασιλείαν καὶ βασιλέως εἰκόνα πεποίηται. τροφῇ τε γὰρ ἑτοίμῃ καὶ διαίτῃ χρῆται νεμόμενος, ὥστε μηδὲν δεῖν βιάζεσθαι μηδὲ πλεονεκτεῖν ταύτης ἕνεκεν, ἀλλ᾽ ὥσπερ τοῖς ὀλβίοις βασιλεῦσιν ἀνελλιπῆ καὶ ἄφθονα ὑπάρχει τὰ τῆς ἀναγκαίου κτήσεως.

[68] Но, на мой взгляд, очевидно, что бык был использован поэтом для обозначения царской должности и изображения короля. Пища для быка всегда под рукой, и свое пропитание он добывает пастбищем, так что ему никогда не нужно прибегать к насилию или жадности по этому поводу; но у него, подобно богатым королям, есть все необходимое для жизни, неограниченное и изобильное.

[69] βασιλεύει δὲ καὶ ἄρχει τῶν ὁμοφύλων μετ᾽ εὐνοίας, ὡς ἂν εἴποι τις, καὶ κηδεμονίας, τοῦτο μὲν ἐξηγούμενος νομῆς, τοῦτο δὲ θηρίου φανέντος οὐ φεύγων, ἀλλὰ πάσης τῆς ἀγέλης προμαχόμενος καὶ τοῖς ἀσθενέσι βοηθῶν, προθυμούμενος σῴζειν τὸ πλῆθος ἀπὸ τῶν χαλεπῶν καὶ ἀγρίων θηρίων: ὥσπερ καὶ τὸν ἄρχοντα χρὴ καὶ βασιλέα τῷ ὄντι καὶ τῆς μεγίστης ἐν ἀνθρώποις οὐκ ἀνάξιον τιμῆς.

[69] Он осуществляет власть царя над своими собратьями по стаду с доброй волей, можно сказать, и заботой, то направляясь к пастбищу, то, когда появляется дикий зверь, не убегая, а сражаясь перед всем стадом и оказывая помощь слабым в своем желании спасти зависимое множество от опасных диких зверей; точно так же, как это долг правителя, который является настоящим царем и не недостоин высшей чести, известной среди людей.

[70] ἐνίοτέ γε μὴν ἄλλης ἀγέλης ἐπιφανείσης ἀγωνίζεται πρὸς τὸν ἐκείνης ἡγεμόνα νίκης ἕνεκα, ὡς κρείττω μὲν αὐτὸν δόξαι, κρείττω δὲ τὴν αὐτοῦ ἀγέλην. καὶ μὴν τό γε ἀνθρώποις μὴ πολεμεῖν, ἀλλὰ τῶν ἀφρόνων ζῴων ἡγεμονικώτατόν τε καὶ ἄριστον πεφυκότα [p. 32] ὅμως προσίεσθαι τὴν τοῦ κρείττονος ἡγεμονίαν, ἰσχύι μὲν καὶ θυμῷ καὶ βίᾳ μηδενὸς ἡττώμενον μηδὲ ὑπείκοντα, λογισμῷ δὲ καὶ φρονήσει ἑκόντα ὑποταττόμενον, πῶς οὐχὶ καὶ τοῦτο θείη τις ἂν παίδευμα καὶ δίδαγμα βασιλικὸν τῶν σωφρόνων βασιλέων,

[70] Иногда, это правда, когда на сцене появляется другое стадо, он вступает в бой с его вожаком и стремится к победе, чтобы все могли признать его превосходство и превосходство его стада. Подумайте еще раз о том факте, что бык никогда не воюет против человека, но, несмотря на то, что природа сделала его из всех неразумных животных лучшим и наиболее приспособленным для господства, он, тем не менее, признает господство своего начальника; и хотя он ни перед кем не признает своей неполноценности в отношении силы, духа и мощи, все же он охотно подчиняет себя разуму и сообразительности. Почему бы нам не считать это тренировкой и уроком царствования для благоразумных королей,

[71] τὸ δεῖν ἀνθρώπων μὲν τῶν ὁμοίων κρείττονα φαινόμενον ἄρχειν, δικαίωσκαὶ κατὰ φύσιν ἔχοντα τὴν ἡγεμονίαν, καὶ τὸ μὲν πλῆθος σῴζειν τῶν ὑπηκόων, προβουλεύοντα καὶ προπολεμοῦντα, ὅταν δέῃ, καὶ φυλάττοντα ἀπὸ τῶν ἀγρίων καὶ παρανόμων τυράννων, πρὸς δὲ τοὺς ἄλλων βασιλέας, εἴ τινες ἄρα εἶεν, ἁμιλλᾶσθαι περὶ τῆς ἀρετῆς καὶ ζητεῖν, εἰ δυνατὸν εἴη, ἐπ᾽ ὠφελείᾳ τῶν ὅποι ποτὲ ἀνθρώπων

[71] учить их, что в то время как король должен править людьми, себе подобными, потому что он явно их превосходит, кто справедливо и по замыслу природы осуществляет власть над ними; и в то время как он должен спасать множество своих подданных, планируя за них и, при необходимости, сражаясь за них и защищая их от диких и беззаконных тиранов, а что касается других королей, если таковые найдутся, должен бороться с ними в добром соперничестве, стремясь, по возможности, одержать над ними верх на благо человечества в целом;

[72] κρατεῖν: θεοῖς γε μὴν τοῖς ἀμείνοσιν ἕπεσθαι, καθάπερ οἶμαι νομεῦσιν ἀγαθοῖς, καὶ τὴν κρείττω καὶ μακαριωτέραν φύσιν προτιμᾶν, δεσπότας αὑτοῦ καὶ ἄρχοντας νομίζοντα ἐκείνους, καὶ τοῦ μεγίστου καὶ πρώτου βασιλέως θεοῦ κτῆμα ἀποφαίνοντα τιμιώτατον πρῶτον μὲν αὑτόν, ἔπειτα τοὺς ἄλλους τοὺς ὑπ᾽ αὐτῷ

[72] и все же богам, которые являются его начальниками, он должен следовать, как, я искренне верю, хорошим пастухам, и должен оказывать полное почтение их высшей и более благословенной природе, признавая в них своих собственных хозяев и правителей и показывая, что самое драгоценное достояние, которым может обладать Бог, величайший и высочайший царь, - это, в первую очередь, он сам, а затем те, кто был ... назначен быть его подданными?

[73] τεταγμένους. καὶ γὰρ δὴ ὥσπερ οἱ σώφρονες νομεῖς, ἐπειδὰν χαλεπὸς καὶ ἄγριος ταῦρος γενόμενος ἄρχῃ ἀσελγῶς παρὰ φύσιν, τῆς μὲν αὑτοῦ καταφρονῶν ἀγέλης καὶ λυμαινόμενος, τοὺς δὲ ἔξωθεν ἐπιβουλεύοντας ὑποχωρῶν καὶ προβαλλόμενος τὸ ἀδύνατον πλῆθος, μηδενὸς δὲ χαλεποῦ παρόντος ὑβρίζων καὶ θρασυνόμενος, τοῦτομὲν ὀξὺ καὶ ἀπειλητικὸν μυκώμενος, τοῦτο δὲ ὀρθοῖς τοῖς κέρασι παίων τὸν οὐκ ἀνθιστάμενον, ἐπιδεικνύμενος δὲ τὴν ἰσχὺν ἐν τοῖς ἥττοσι καὶ τοῖς οὐ μαχομένοις, τὸ δὲ τῶν βοῶν πλῆθος οὐκ ἐῶν νέμεσθαι καθ᾽ ἡσυχίαν δι᾽ ἔκπληξιν καὶ φόβον: τότε τοῦτον οἱ δεσπόται καὶ βουκόλοι μετέστησαν καὶ ἠφάνισαν, ὡς οὐκ ἐπιτήδειον

[73] “Теперь мы знаем, как мудрые пастухи обращаются с быком. Когда он становится диким и трудноуправляемым, и возмутительно правит, нарушая закон природы, когда он с презрением относится к собственному стаду и наносит ему вред, но уступает перед чужаками, которые замышляют против него, и прикрывается беспомощной толпой, и все же, когда поблизости нет опасности, становится властным и наглым, то громко рыча угрожающим образом, то забивая рогами любого, кто не может сопротивляться, демонстрируя таким образом свою силу более слабым, которые не будут сражаться, в то же время он не позволит множеству скота нападать на него. чтобы спокойно пастись из—за ужаса и паники, которые он внушает - когда у владельцев и пастухов, я говорю, есть такой бык, они низлагают и убивают его как непригодного для руководства стадом и полезного для него.

[74] οὐδὲ συμφέροντα ἡγεῖσθαι τῆς ἀγέλης: τὸν δὲ πρᾷον μὲν ταῖς ἑπομέναις βουσίν, εὔψυχον δὲ καὶ ἄφοβον πρὸς τὰ θηρία, σεμνὸν δὲ καὶ μεγαλοπρεπῆ καὶ δυνατὸν φυλάττειν καὶ προηγεῖσθαι τῆς ἀγέλης, τοῖς δέ γε νομεῦσιν εἴκοντα καὶ πειθόμενον, ἐῶσι μέχρι γήρως ὑστάτου, κἂν ἤδη βαρύτερος τὸ σῶμα γένηται.

[74] С другой стороны, того быка, который мягок по отношению к стаду своих последователей, но доблестен и бесстрашен по отношению к диким зверям, который величествен, горд и способен защищать свое стадо и быть его вожаком, в то же время покорный и послушный пастухам, — его они оставляют на попечении до глубокой старости, даже после того, как он становится слишком тяжелым телом.

[75] ὁμοίως δὲ[p. 33] καὶ οἱ θεοὶ καὶ ὁ δὴ μέγας βασιλεὺς βασιλέων, ὅτε κηδεμὼν καὶ πατὴρ κοινὸς ἀνθρώπων καὶ θεῶν, Ζεύς ὃς ἂν ἀνθρώπων γένηται βίαιος καὶ ἄδικος καὶ παράνομος ἄρχων, τὴν ἰσχὺν οὐ τοῖς πολεμίοις ἐνδεικνύμενος, ἀλλὰ τοῖς ὑπηκόοις καὶ τοῖς φίλοις, ἄπληστος μὲν ἡδονῶν, ἄπληστος δὲ χρημάτων, ὑπονοῆσαι ταχύς, ἀμείλικτος ὀργισθείς, ὀξὺς πρὸς διαβολάς, ἀπειθὴς λόγοις, πανοῦργος, ἐπίβουλος, ταπεινός, αὐθάδης, τοὺς κακοὺς αὔξων, τοῖς κρείττοσι φθονῶν, παιδείας ἀσύνετος, φίλον οὐδένα νομίζων οὐδ᾽ ἔχων, ὡς ἔλαττον αὑτοῦ τὸ κτῆμα, ἐκεῖνον ἐκποδὼν ἐποιήσατο καὶ μετέστησεν,

[75] Подобным образом действуют боги, и особенно великий Царь царей, Зевс, который является общим защитником и отцом людей и богов. Если какой—либо человек проявит себя жестоким, несправедливым и беззаконным правителем, обрушивающим свою силу не на врага, а на своих подданных и друзей; если он ненасытен к удовольствиям, ненасытен к богатству, скор на подозрения, неумолим в гневе, склонен к клевете, глух к доводам разума, плутоват, вероломен, унижен, своенравен, возвышает нечестивых, завидует своим начальникам, слишком глуп для образования, никого не считает другом и не имеет такового, как будто такое обладание ниже его достоинства, -

[76] ὡς οὐκ ἄξιον ὄντα βασιλεύειν οὐδὲ κοινωνεῖν τῆς αὑτοῦ τιμῆς καὶ ἐπωνυμίας, μετά τε αἰσχύνης καὶ προπηλακισμοῦ, καθάπερ οἶμαι Φάλαρίν τε καὶ Ἀπολλόδωρον καὶ πολλοὺς ἄλλους τῶν ὁμοίων.

[76] такого человека Зевс оттесняет в сторону и низлагает как недостойного быть царем или пользоваться собственной честью и титулами, подвергая его позору и насмешкам, как, мне кажется, он поступил с Фаларисом, Аполлодором и многими другими, подобными им.

[77] τὸν δέ γε ἀνδρεῖον καὶ φιλάνθρωπον καὶ τοῖς ὑπηκόοις εὔνουν καὶ τιμῶντα μὲν τὴν ἀρετὴν καὶ συναγωνιῶντα μή τινος τῶν ἀγαθῶν δόξῃ φαυλότερος, τοὺς δὲ ἀδίκους μετανοεῖν ἀναγκάζοντα, τοῖς δὲ ἀσθενέσιν ἀρήγοντα, τῆς ἀρετῆς ἀγάμενος ὡς τὸ πολὺ μὲν ἄγει πρὸς γῆρας, καθάπερ ἀκούομεν Κῦρόν τε καὶ Δηιόκην τὸν Μῆδον καὶ Ἰδάνθυρσον τὸν Σκύθην καὶ Λεύκωνα καὶ πολλοὺς τῶν Λακωνικῶν βασιλέων καὶ τῶν ἐν Αἰγύπτῳ πρότερόν τινας:

[77] Но храбрый и гуманный царь, который добр к своим подданным и, почитая добродетель и стремясь, чтобы его не считали в этом ниже любого хорошего человека, все же заставляет неправедных исправляться и протягивает руку помощи слабым — таким царем Зевс восхищается за его добродетель и, как правило, доводит до старости, как, например, согласно преданию, Кира и Дейока мидян, Идантирса Скифа, Левкона, многих спартанских царей. , и некоторые из более ранних царей Египта.

[78] ἐὰν δὲ τὸ τῆς εἱμαρμένης ἀναγκαῖον ἐπείγῃ πρὸ τοῦ γήρως, ἀλλ᾽ οὖν μνήμης γε ἀγαθῆς καὶ παρὰ πᾶσιν εὐφημίας εἰς τὸν ἀεὶ χρόνον ἠξίωσε, καθάπερ, εἶπεν ὁ Ἀλέξανδρος, τὸν ἡμέτερον πρόγονον,

[78] Но если неизбежный приговор судьбы унесет его прежде, чем он достигнет старости, все же Зевс дарует ему добрую славу и восхваление среди всех людей на веки веков, как, действительно, — заключил Александр, - он чтил нашего собственного предка, который из-за своей добродетели считался сыном Зевса - я имею в виду Геракла”.

[79] τὸν νομισθέντα τοῦ Διὸς διὰ τὴν ἀρετὴν Ἡρακλέα. ταῦτα δὲ ἀκούσας ὁ Φίλιππος, ἡσθείς, Οὐ μάτην, εἶπεν, Ἀλέξανδρε, περὶ πολλοῦ ποιούμεθα τὸν Ἀριστοτέλη, καὶ τὴν πατρίδα αὐτῷ συνεχωρήσαμεν ἀνακτίζειν, Στάγειρα τῆς Ὀλυνθίας οὖσαν. ὁ γὰρ ἀνὴρ ἄξιος πολλῶν καὶ μεγάλων δωρεῶν, εἰ τοιαῦτά σε διδάσκει περί τε ἀρχῆς καὶ βασιλείας εἴτε Ὅμηρον ἐξηγούμενος εἴτε ἄλλον τρόπον. [p. 34]

[79] Теперь, когда Филипп услышал все это, он обрадовался и сказал: “Александр, не зря мы так высоко ценили Аристотеля и позволили ему восстановить свой родной город Стагиру, который находится во владениях Олинфа. Это человек, заслуживающий многих больших дарований, если таковы уроки, которые он дает вам в управлении государством и исполнении обязанностей короля, будь то в качестве переводчика Гомера или любым другим способом ”.

ТРЕТЬЕ РАССУЖДЕНИЕ О ЦАРСТВОВАНИИ

περὶ ΒΑΣΙΛΕΙΑΣ γ.

ТРЕТЬЕ РАССУЖДЕНИЕ О ЦАРСТВОВАНИИ

Протест Диона в этой Речи о том, что он не льстит, по-видимому, ясно указывает на то, что он обращается к Траяну — иначе его слова были бы бессмысленны — и многое из сказанного указывает на существование очень сердечных отношений между оратором и этим императором. Отсюда делается вывод, что третий Дискурс более поздний, чем первый. Фон Арним предполагает, что оно было доставлено Траяну в день его рождения, 18 сентября 104 года нашей эры.

Излагается стоическая и киническая доктрина относительно природы истинного короля. Ссылка на солнце имеет стоическое происхождение. Тогда Траян, тип истинного царя, противопоставляется персидскому царю в ущерб последнему.

[1] Σωκράτης Ἀθήνησι, πρεσβύτης ἀνὴρ καὶ πένης, ὃν καὶ σὺ γιγνώσκεις ἀκοῇ πρὸ πάνυ πολλῶν ἐτῶν γενόμενον, πυθομένου τινὸς εἰ εὐδαίμονα νομίζοι τὸν Περσῶν βασιλέα, Τυχόν, εἶπεν, εὐδαίμων: οὐκ ἔφη δὲ αὐτὸς εἰδέναι διὰ τὸ μὴ συγγενέσθαι αὐτῷ μηδὲ γιγνώσκειν ὁποῖός ἐστι τὴν διάνοιαν, ὡς οὐκ ἀλλαχόθεν οἶμαιγιγνόμενον τὸ εὐδαιμονεῖν, ἀπὸ χρυσωμάτων ἢ πόλεων ἢ χώρας ἢ ἄλλων ἀνθρώπων, ἑκάστῳ δὲ παρά τε αὑτοῦ καὶ τῆς αὑτοῦ διανοίας.

Третье рассуждение о царствовании

Когда Сократ, который, как вы также знаете из предания, жил много лет назад, проводил старость в бедности в Афинах, кто-то спросил его, считает ли он персидского царя счастливым человеком, и кто-то ответил: “Возможно, так”; но он добавил, что на самом деле не знает, поскольку никогда не встречался с ним и не имел представления о его характере, подразумевая, без сомнения, что счастье человека определяется не какими-либо внешними благами, такими, например, как золотая посуда, города или земли, или другие человеческие существа, но в каждом случае самим собой и своим характером. .

[2] ὁ μὲν οὖν Σωκράτης, ὅτι ἐτύγχανεν ἄπειρος ὢν τοῦ Πέρσου τῆς ψυχῆς, ἄπειρος ἡγεῖτο εἶναι καὶ τῆς εὐδαιμονίας αὐτοῦ. ἐγὼ δέ, ὦ γενναῖε αὐτοκράτορ, παραγέγονά σοι, καὶ τυχὸν οὐδενὸς ἧττονἔμπειρός εἰμι τῆς σῆς φύσεως, ὅτι τυγχάνεις χαίρων ἀληθείᾳ καὶ παρρησίᾳ μᾶλλον ἢ θωπείᾳ καὶ ἀπάτῃ.

[2] Теперь Сократ подумал, что, поскольку он не знал внутренней жизни персидского царя, он также не знал его состояния счастья. Однако я, благороднейший принц, был в вашем обществе и, возможно, так же хорошо знаком с вашим характером, как и кто-либо другой, и знаю, что вы предпочитаете правду и откровенность лести и коварству.

[3] αὐτίκα τὰς μὲν ἀλόγους ἡδονὰς ὑποπτεύεις, καθάπερ ἀνθρώπους κόλακας, τοὺς δὲ πόνους ὑπομένεις, ἐλέγχους ὑπολαμβάνων εἶναι τῆς ἀρετῆς. ἐπειδὴ δὲ ὁρῶ σε, αὐτοκράτορ, ἐντυγχάνοντα τοῖς παλαιοῖς ἀνδράσι καὶσυνιέντα φρονίμων καὶ ἀκριβῶν λόγων, φημὶ δὴ σαφῶς ἄνδρα εἶναι μακάριον, τὸν μεγίστην μὲν ἔχοντα δύναμιν μετὰ τοὺς θεούς, κάλλιστα δὲ τῷ δύνασθαι χρώμενον.

[3] Начнем с того, что вы подозреваете иррациональные удовольствия точно так же, как льстите мужчинам, и терпите трудности, потому что верите, что это подвергает испытанию добродетель. И когда я вижу тебя, о принц, изучающим труды древних и постигающим их мудрые и взвешенные рассуждения, я утверждаю, что ты явно благословенный человек, поскольку обладаешь силой, уступающей только силе богов, и, тем не менее, используешь эту силу наиболее благородно.

[4] ᾧ γὰρ ἐξὸν ἁπάντων μὲν ἀπολαύειν τῶν ἡδέων, μηδενὸς δὲ πειρᾶσθαι τῶν ἐπιπόνων, ῥᾳθυμοῦντα δὲ ὡς οἷόν τε βιοτεύειν, συνελόντι δὲ εἰπεῖν, πράττοντα ὅ,τι βούλεται,οὐ μόνον κωλύοντος οὐδενὸς ὅ,τι βούλεται ἀλλὰ καὶ ἐπαινούντων ἁπάντων, οὗτος ὁ ἀνήρ,

[4] Для человека, который может вкушать все сладкое и избегать всего горького, который может проводить свою жизнь в предельной легкости, который, одним словом, может следовать своей собственной сладкой воле не только беспрепятственно, но и с одобрения всех —

[5] ὅταν ᾖ νομιμώτερος μὲν δικαστὴς τῶν κατὰ κλῆρον δικαζόντων, ἐπιεικέστερος δὲ βασιλεὺς τῶν ὑπευθύνων ἐν ταῖς πόλεσιν ἀρχόντων, δικαιότερος δὲ στρατηγὸς τῶν ἑπομένων στρατιωτῶν, φιλοπονώτερος δὲ ἐν ἅπασι τοῖς ἔργοις τῶνὑπ᾽ ἀνάγκης πονούντων, ἔλαττον δὲ βουλόμενος τρυφᾶν τῶν μηδεμιᾶς εὐπορούντων τρυφῆς, εὐνούστερος δὲ τοῖς ὑπηκόοις τῶν φιλοτέκνων [p. 35] πατέρων, φοβερώτερος δὲ τοῖς πολεμίοις τῶν ἀνικήτων καὶ ἀμάχων θεῶν, πῶς οὐκ ἂν εἴποι τις τοῦδε τοῦ ἀνδρὸς ἀγαθὸν εἶναι τὸν δαίμονα, οἰκ αὐτῷ μόνον, ἀλλὰ καὶ τοῖς ἄλλοις ἅπασι;

[5] когда этот человек, говорю я, одновременно является судьей, более соблюдающим закон, чем назначенные присяжные, королем большей справедливости, чем ответственные магистраты в наших городах, генералом более отважным, чем рядовые солдаты, человеком более усердным во всех своих обязанностях, чем те, кто вынужден работать, менее жадным до роскоши, чем те, у кого нет средств предаваться роскоши, более добрым к своим подданным, чем любящий отец к своим детям, более страшным для своих врагов, чем непобедимые и неодолимые боги, — как можно ли отрицать, что судьба такого человека - благословение не только для него самого, но и для всех остальных?

[6] τῶν μὲν γὰρ πολλῶν ἀνθρώπων καὶ ἰδιωτῶν μικράν τινα ἀρχὴν ἐχόντων ὀλίγος ὁ δαίμων καὶ μόνου τοῦ ἔχοντος: ὅτου δ᾽ ἄν παμπληθεῖς μὲν ὑπακούωσι πόλεις, πάμπολλα δὲ ἔθνη κυβερνᾶται διὰ τῆς ἐκείνου γνώμης, ἀνήριθμα δὲ φῦλα ἀνθρώπων καὶ ἄμικτα ἀλλήλοις ἀποβλέπῃ πρὸς τὴν φρόνησιν, πάντων οὗτος ἀνθρώπων γίγνεται σωτὴρ καὶ φύλαξ, ἄνπερ ᾖ τοιοῦτος. τοῦ γὰρ πάντων ἄρχοντος καὶ κρατοῦντος ἡ μὲν φρόνησις ἱκανὴ καὶ τοὺς ἄφρονας ὠφελεὶν: βουλεύεται γὰρ ὁμοίως ὑπὲρ πάντων.

[6] Ибо в случае с большинством людей, либо занимающих частное положение, либо занимающих какую—нибудь мелкую должность, личное состояние индивидуума не имеет большого значения и касается только его самого; но пусть бесчисленные города подчиняются человеку, пусть бесчисленные народы управляются его суждением, пусть племена людей, неисчислимые и враждебные друг другу, полагаются только на его благоразумие, и этот человек повсюду становится спасителем и защитником людей - то есть, если таков его тип.

[7] ἡ δὲ σωφροσύνη καὶ τοὺς ἀκολαστοτέρους σωφρονεστέρους ποιεῖ: ἐφορᾷ γὰρ ὁμοίως ἅπαντας. ἡ δὲ δικαιοσύνη καὶ τοῖς ἀδίκοις αὑτῆς μεταδίδωσιν, ἡ δὲ ἀνδρεία καὶ τοὺς ἧττον εὐψύχους οὐ μόνον σῴζειν, ἀλλὰ καὶ θαρραλεωτέρους ποιεῖν δύναται.

[7] Ибо, когда человек правит и властвует над всем человечеством, его благоразумие помогает даже неосторожным, поскольку он одинаково думает обо всех; его воздержанность служит для обуздания даже невоздержанных, поскольку его око одинаково смотрит на всех; его справедливость проявляется даже к несправедливым; и его мужество способно не только спасти менее доблестных, но даже уволить их с большей отвагой.

[8] οὔτε γὰρ δειλὸς οὕτως ἄγαν οὐδεὶς ὥστε μὴ θαρρεῖν ἑπόμενος μεθ᾽ οὗ νικᾶν ἕτοιμον, οὔτε ἐπὶ τοσοῦτον ἀνειμένος ὥστε ῥᾳθυμεῖν παραταττόμενον ὁρῶν ᾧ μόνῳ τὸ προστάττειν ἔνειμεν ὁ θεός, οὐδ᾽ αὖ σφόδρα οὕτως ἀναίσχυντος ὥστε περὶ ἑτέρου πονεῖν ἀναγκαῖον, τούτῳ δὲ μὴ συμπονεῖν ἐθέλειν.

[8] Ибо никто не настолько труслив, чтобы не чувствовать уверенности, следуя за генералом, победа которого несомненна, и не настолько безразличен, чтобы чувствовать себя непринужденно, когда видит, как подчиняется приказам человек, которому Бог даровал право только отдавать приказы, и, опять же, не настолько полностью потерян из—за чувства стыда, что может наблюдать, как человек трудится на благо другого, хотя в этом нет необходимости, - и все же отказывать ему в помощи.

[9] δοκεῖ δέ μοι καὶ Ὅμηρος αὐτὸ τοῦτο φράζειν: μνησθεὶς γὰρ τοῦ χρηστοῦ βασιλέως ἐπὶ πᾶσιν εἴρηκεν,

ἀρετῶσι δὲ λαοὶ ὑπ᾽ αὐτοῦ.

ὁ γὰρ τοιοῦτος βασιλεὺς τοῖς μὲν ἄλλοις καλὸν κτῆμα τὴν ἀρετὴν νενόμικεν, αὑτῷ δὲ καὶ ἀναγκαῖον.

[9] Мне кажется, что это в точности соответствует и взгляду Гомера; ибо, рассказав об идеальном царе, он заканчивает словами:

- И делает добродетельными людей, стоящих ниже него.

Такой король считает добродетель справедливым достоянием для других, но абсолютной необходимостью для себя.

[10] τίνι μὲν γὰρ δεῖ πλείονος φρονήσεως ἢ τῷ βουλευομένῳ περὶ τῶν μεγίστων; τίνι δὲ ἀκριβεστέρας δικαιοσύνης ἢ τῷ μείζονι τῶν νόμων; τίνι δὲ σωφροσύνης ἐγκρατεστέρας ἢ ὅτῳ πάντα ἔξεστι; τίνι δὲ ἀνδρείας ἰσχυροτέρας ἢ ὑφ᾽ [p. 36]

[10] Кто, на самом деле, должен проявлять большую мудрость, чем тот, кто занимается самыми важными делами; кто обладает более острым чувством справедливости, чем тот, кто выше закона; кто обладает более строгим самоконтролем, чем тот, кому все дозволено; кто обладает большей отвагой, чем тот, от безопасности которого зависит все?

[11] οὗ πάντα σῴζεται; τίνα δὲ μᾶλλον εὐφραίνει τὰ ἔργα τῆς ἀρετῆς ἢ τὸν σύμπαντας ἀνθρώπους θεατὰς καὶ μάρτυρας ἔχοντα τῆς αὑτοῦ ψυχῆς; ὥστε μήποτε πράξαντι μηδὲν οἷόν τε λαθεῖν, οὐ μᾶλλον ἢ τῷ ἡλίῳ πορεύεσθαι διὰ σκότους: πάντα γὰρ τἄλλα ἀναφαίνων πρῶτον ἑαυτὸν ἐπιδείκνυσι.

[11] И кто получает большее наслаждение от дел добродетели, чем тот, у кого все люди являются зрителями и свидетелями его собственной души? — чтобы ничто из того, что он может сделать, никогда не могло быть скрыто больше, чем солнце может совершать свой путь во тьме; ибо, выявляя все другие вещи на свет, оно раскрывает себя первым.

[12] λέγω δὲ ταῦτα οὐκ ἀγνοῶν ὅτι τὰ ῥηθέντα νῦν ὑπ᾽ ἐμοῦ ἐν πλείονι χρόνῳ ἀνάγκη λέγεσθαι: ἀλλ᾽ οὐκ ἔστι δέος μήποτε ἐγὼ φανῶ τι κολακείᾳ λέγων. οὐ

[12] Все это я говорю, полностью осознавая, что мои нынешние утверждения придется повторять более подробно; и все же нет никакой опасности, что я покажусь льстецом, поскольку я не дал ни малейшего или мимолетного доказательства своей искренности.

[13] γὰρ ὀλίγην οὐδὲ ἐν ὀλίγῳ χρόνῳ δέδωκα βάσανον τῆς ἐλευθερίας. εἰ δὲ ἐγὼ πρότερον μέν, ὅτε πᾶσιν ἀναγκαῖον ἐδόκει ψεύδεσθαι διὰφόβον, μόνος ἀληθεύειν ἐτόλμων, καὶ ταῦτα κινδυνεύων ὑπὲρ τῆς ψυχῆς, νῦν δέ, ὅτε πᾶσιν ἔξεστι τἀληθῆ λέγειν, ψεύδομαι, μηδενὸς κινδύνου παρεστῶτος, οὐκ ἂν εἰδείην οὔτε παρρησίας οὔτε κολακείας καιρόν.

[13] Если бы в прошлые дни, когда страх заставлял всех считать ложь необходимостью, я был единственным, у кого хватило смелости говорить правду даже с риском для жизни, и все же я лгу сейчас, когда все могут говорить правду, не подвергаясь опасности, — тогда я, возможно, не знал бы времени ни для откровенности, ни для лести.

[14] καίτοι σύμπαντες οἱ πράττοντες ὁτιοῦν ἑκόντες ἢ χρημάτων ἕνεκα πράττουσιν ἢ δόξης ἢ δι᾽ ἡδονήν τινα ἄλλην ἢ

[14] Опять же, все, кто действует сознательно, делают это либо ради денег, репутации, либо ради какой-то приятной цели, либо, я полагаю, ради добродетели и потому, что они чтят саму доброту.

[15] λοιπὸν οἶμαι δι᾽ ἀρετὴν καὶ τὸ καλὸν αὐτὸ τιμῶντες. ἐγὼ δὲ χρήματα μὲν λαβεῖν παρ᾽ οὐδενὸς πώποτε ἠξίωσα, πολλῶν δοῦναι βουλομένων, τῶν ἐμαυτοῦ δὲ ὀλίγων ὑπαρχόντων οὐ μόνον μεταδιδοὺς ἑτέροις, ἀλλὰ καὶ ῥίπτων φανήσομαι πολλάκις.

[15] Но я никогда не мог заставить себя принимать деньги от кого бы то ни было, хотя многие готовы их отдать. Нет, как бы мало у меня ни было денег, вы обнаружите, что я не только делился ими с другими, но и много раз растрачивал их впустую.

[16] ἡδονὴν δὲ ποίαν ἐθηρώμην, ὁπότε καὶ τῶν κολάκων οἱ φανερῶς πεποιημένοιτέχνην ταύτην ὁμολογοῦσιν ἁπάντων ἀηδέστερον τὸ κολακεύειν; πῶς γὰρ ἡδύ, ἵν᾽ ἄλλον ἀδίκως ἐπαινῇ τις, αὐτὸν δικαίως ψέγεσθαι;

[16] И какого рода удовольствия я искал, когда даже те льстецы, которые открыто следят за своим бизнесом, признают, что разыгрывать льстеца - самое неприятное из всего? Ибо какое удовольствие незаслуженно хвалить кого-то другого только для того, чтобы заслуженно обвинять самого себя?

[17] καὶ μὴν οὐδὲ ἔνδοξον οὐδὲ καλὸν εἶναι δοκεῖ τὸ κολακεύειν, ἵνα τιμῆς ἕνεκεν ἢ δι᾽ ἀρετήν τις τοῦτο ἐπιτηδεύῃ. πασῶν γάρ, ὡς ἔπος εἰπεῖν, τῶν κακιῶν αἰσχίστην τις ἂν εὕροι τὴν κολακείαν.

[17] Более того, лесть не кажется ни уважаемой, ни благородной, даже когда она применяется для получения отличия или из каких-либо других достойных побуждений. Более того, я могу сказать, что из всех пороков лесть считается самым подлым.

[18] πρῶτον μὲν γὰρ τὸ κάλλιστον καὶ δικαιότατον διαφθείρει, τὸν ἔπαινον, ὥστε μηκέτι δοκεῖν πιστὸν μηδὲ ἀληθῶς γιγνόμενον, καὶ τό γε πάντων δεινότατον, τὰ τῆς ἀρετῆς ἔπαθλα τῇ κακίᾳ δίδωσιν. ὥστε πολὺ χεῖρον δρῶσι τῶν διαφθειρόντων τὸ νόμισμα: οἱ μὲν γὰρ ὕποπτον ποιοῦσι τὸ νόμισμα, οἱ δὲ τὴν ἀρετὴν ἄπιστον.[p. 37]

[18] Во-первых, это унижает самое прекрасное и справедливое, даже похвалу, так что она больше не кажется честной или искренней, и — что самое возмутительное — это дает пороку награды добродетели. Следовательно, льстецы наносят гораздо больше вреда, чем те, кто обесценивает чеканку монет: в то время как последние заставляют нас подозревать чеканку монет, первые разрушают нашу веру в добродетель.

[19] ἔπειτα δὲ οἶμαι ἀεί ποτε μὲν ὁ πονηρὸς ἀνόητος λέγεται καὶ ἔστιν ὄντως, τῷ δὲ ἄφρονι πάντας ὑπερβέβληκεν ὁ κόλαξ. μόνος γὰρ τῶν ἀφανιζόντων τὴν ἀλήθειαν πρὸς ἐκείνους θαρρεῖ τὰ ψευδῆ λέγειν τοὺς μάλιστα εἰδότας ὅτι ψεύδεται. τίς γὰρ ἄπειρός ἐστι τῶν ἑαυτοῦ πραγμάτων; ἢ τίς ἠλίθιος οὕτως ὅστις οὐκ οἶδεν πότερον πόνοις ἢ ῥᾳθυμίᾳ χαίρει καὶ πότερον ἥδεται πλέον ἔχων ἢ τὰ δίκαια πράττων καὶ πότερον ἡδονῶν ἥττων ἐστὶν ἢ τῶν καλῶν πράξεων ἐραστής;

[19] Опять же, как я понимаю, мы всегда называем плохого человека дураком, и так оно и есть на самом деле; но по откровенной глупости льстец превосходит всех, поскольку он единственный искажатель истины, у которого хватило смелости рассказать свою ложь тем самым людям, которые лучше всех знают, что он лжет. Ибо кто не знает своего дела? или кто настолько глуп, чтобы не знать, приносит ли ему радость работа или безделье, находит ли он удовольствие в том, чтобы превзойти другого или действовать справедливо, и является ли он рабом удовольствий или любителем благородных поступков?

[20] καὶ τοίνυν ὃ μάλιστα οἴεται, χαρίζεσθαι τοῖς ἐπαινουμένοις, ἐμοὶ δοκεῖ τούτου καὶ μάλιστα ἀποτυγχάνειν: τοὐναντίον γὰρ ἀπεχθάνεσθαι μᾶλλον ἢ χαρίζεσθαι τοῖς μὴ τελέως κούφοις.

[20] И, далее, мне кажется, что льстец терпит наибольшую неудачу именно там, где он наиболее уверен в своем успехе, а именно в том, чтобы понравиться тем, кого он хвалит. Более того, он скорее отвратителен, чем приятен им, если только они не полные дураки.

[21] αὐτίκα ὁ τὸν πένητα μακαρίζων ὡς πλούσιον αὐτὸς μὲν ψεύδεται, τῷ δὲ μακαριζομένῳ τὴν πενίαν ὀνειδίζει. πάλιν ὁ τὸν αἴσχιστον ὡς καλὸν ἐπαινῶν ἄλλο τι ἢ προφέρει τὸ αἶσχος αὐτῷ; ἢ ὁ τὸν ἀνάπηρον ὁλόκληρον εἶναι λέγων πῶς ἂν χαρίζοιτο ὑπομιμνήσκων τῆς ἀτυχίας; ὁ δὲ αὖ τὸν ἀνόητον ὡς φρόνιμον ὑμνῶν, οὗτος ἂν τυχὸν ἁπάντων εἴη πιθανώτερος διὰ τὴν ἄνοιαν τοῦ ἀκούοντος καὶ τοσούτῳ γε μείζονα ἐργάζεται βλάβην: ἀναπείθει γὰρ ὑπὲρ ἑαυτοῦ βουλεύεσθαι καὶ μὴ τοῖς φρονίμοις ἐπιτρέπειν.

[21] Например, тот, кто поздравляет бедняка с его богатством, не только лжет сам, но и презирает бедность человека, которого он поздравляет. Опять же, разве тот, кто хвалит самого уродливого человека за его красоту, просто не бросает его уродство ему в зубы? Или как мог бы тот, кто называет калеку здоровым, угодить ему, напомнив о его несчастье? Однако человек, который хвалит глупца за его мудрость, возможно, наиболее убедителен из всех из-за глупости своего слушателя и, таким образом, наносит еще больший вред, поскольку он побуждает человека прислушиваться к собственному совету и не доверять умным людям.

[22] ὁ μὲν γὰρ τὸν δειλὸν ὡς ἀνδρεῖον θαυμάζων, οὗτος δικαιότατα χρῆται τῇ ἀνοίᾳ τοῦ κολακευομένου: τάχιστα γὰρ ὂν οἶμαι ἀπόλοιτο πειθόμενος αὐτῷ καὶ τῆς ἀνδρείας τὰ ἔργα ἐπιχειρῶν.

[22] Но человек, превозносящий труса как героя, самым оправданным образом использует глупость того, кому льстят; поскольку, если трус поверит ему и попытается совершить героические поступки, он попадет в беду еще быстрее. —

[23] καθόλου δὲ φωραθεὶς μὲν ὁ κόλαξ οὐ καταγιγνώσκεται μόνον, ἀλλὰ καὶ μισεῖται: δοκεῖ γὰρ καταγελῶν λέγειν: πείσας δὲ ὡς ἀληθῶς λέγει οὐ μεγάλης τινὸς τυγχάνει χάριτος. τί γὰρ καὶ δοκεῖ χαρίζεσθαι τἀληθῆ λέγων;

[23] Однако, вообще говоря, когда льстеца обнаруживают, его не только осуждают, но и ненавидят, поскольку его слова считаются насмешкой; в то время как, если он убеждает кого-либо в правдивости своих слов, он не получает большой благодарности. Ибо какую великую милость, как считается, он оказывает, просто говоря правду?

[24] πολύ γε μὴν πονηρότερός ἐστι τῶν ψευδομένων μαρτύρων. οἱ μὲν γὰρ οὐ διαφθείρουσι τὸν δικαστήν, ἀλλὰ μόνον ἐξαπατῶσιν: ὁ δὲ κολακεύων ἅμα δεκάζει τῷ ἐπαίνῳ.

[24] Кроме того, он гораздо больший негодяй, чем лживый свидетель: ибо последний не развращает судью, он просто обманывает его; но льстец развращает одновременно с восхвалением.

[25] ἵνα δὲ μήτε ἐγὼ κολακείας αἰτίαν ἔχω τοῖς θέλουσι διαβάλλειν μήτε σὺ τοῦ κατ᾽ ὀφθαλμοὺς ἐθέλειν ἐπαινεῖσθαι, ποιήσομαι τοὺς λόγους ὑπὲρ τοῦ χρηστοῦ βασιλέως, ὁποῖον εἶναι δεῖ [p. 38]

[25] Соответственно, чтобы мои потенциальные недоброжелатели не обвинили меня в лести, а вас, со своей стороны, не обвинили в желании, чтобы вас восхваляли прямо вам в лицо, я расскажу об идеальном короле, о том, каким он должен быть, и чем он отличается от человека, который притворяется правителем, но на самом деле далек от истинного владычества.

[26] καὶ τίς ἡ διαφορὰ τοῦ προσποιουμένου μὲν ἄρχοντος εἶναι, πλεῖστον δὲ ἀπέχοντος ἀρχῆς καὶ βασιλείας. εἰ δέ τις φήσει με τοὺς αὐτοὺς ποιεῖσθαι λόγους, τοῦτο ἂν εἴη κοινὸν ἐμοὶ τὸ ἔγκλημα καὶ Σωκράτει. φασὶ γάρ ποτε Ἱππίαν τὸν Ἠλεῖον, διὰ χρόνου πλείονος ἀκούοντα τοῦ Σωκράτους περὶ δικαιοσύνης καὶ ἀρετῆς λέγοντος,

[26] И если кто-нибудь скажет, что я всегда говорю одно и то же, это будет то же обвинение, которое было выдвинуто против Сократа. Ибо история гласит, что однажды Гиппий из Элиды, который некоторое время слушал слова Сократа о справедливости и добродетели и его излюбленные сравнения с лоцманами, врачами, сапожниками и гончарами, наконец произнес естественное для софиста восклицание:

[27] καὶ παραβάλλοντος, ὥσπερ εἰώθει, τοὺς κυβερνήτας καὶ ἰατροὺς καὶ σκυτοτόμους καὶ κεραμέας, εἰπεῖν, ἅτε σοφιστήν, Πάλιν σὺ ταὐτά, Σώκρατες; καὶ ὅς γελάσας ἔφη, Καὶ περὶ τῶν αὐτῶν. σὺ μὲν γάρ, ὡς ἔοικεν, ὑπὸ σοφίας οὐδέποτε ταὐτὰ περὶ τῶν αὐτῶν λέγεις, ἡμῖν δὲ ἓν τοῦτο δοκεῖ τῶν καλλίστων εἶναι. τοὺς μὲν γὰρ

[27] “Еще раз о том же, Сократ!” на что другой ответил со смехом: “Да, и на те же темы. Вы, вероятно, в силу своей мудрости никогда не говорите одно и то же об одних и тех же вещах, но мне это кажется в высшей степени замечательным. Мы знаем, что лжецы говорят много вещей и все по-разному, в то время как те, кто придерживается правды, не могут найти, что сказать, кроме как просто правду ”.

[28] ψευδομένους οἴδαμεν πολλὰ καὶ ἀνόμοια λέγοντας: τοῖς δὲ ἀληθεύουσιν οὐχ οἷόν τε ἕτερα εἰπεῖν τῶν ἀληθῶν. ἐγὼ δὲ εἰ μὲν ἑώρων ἄλλην ὑπόθεσιν σπουδαιοτέραν ἢ σοὶ μᾶλλον προσήκουσαν, ἐκείνην ἂν ἐπεχείρουν ποιήσασθαι. νῦν δὲ οὔτε ἰατρὸν ἄλλους τινὰς ἀκούειν ἢ λέγειν λόγους φαίην ἂν ὀρθῶς ἢ τοὺς περὶ ὑγιείασσώματος καὶ νόσου: οὗτοι γὰρ ὑγιεινοὶ καλοῦνται ἰατροῖς: οὔτε κυβερνήτην ἢ τοὺς περὶ ὡρῶν καὶ ἀνέμων καὶ ἄστρων: οὗτοι γὰρ κυβερνητικοὶ δικαίως λέγονται:

[28] То же самое и со мной: если бы я знал какую-либо тему, более серьезную или более подходящую для вас, я бы попытался заняться именно этой темой. Но так или иначе, точно так же, как я должен был бы сказать, что подходящей темой для слушания или обсуждения врача является физическое здоровье и болезни (действительно, термины, применяемые к врачам, hygieinoi и iatrikoi, означают “люди, которые заботятся о здоровье и целительстве”), а для мореплавателя - времена года, ветры и звезды (ибо мореплавателей справедливо называют кибернетиками, “людьми, занимающимися управлением кораблями”), так и я утверждаю, что подходящей темой для правителя и короля является управление людьми.

[29] οὔτε ἄρχοντα καὶ βασιλέα ἢ τοὺς περὶ ἀρχῆς τε καὶ διοικήσεως ἀνθρώπων. ὡς δὲ καὶ περὶ τούτων ἐνόμιζε Σωκράτης πειράσομαι εἰπεῖν. μετὰ γὰρ τὴν ἀπόκρισιν

[29] Итак, при обсуждении этого предмета я попытаюсь изложить взгляды Сократа. После ответа Сократа о счастье следователь задал ему следующий вопрос:

[30] τὴν περὶ τῆς εὐδαιμονίας ἐπύθετο τοῦ Σωκράτους ὁ ἐκεῖνο τὸ ἐρώτημα ἐρωτήσας, ὦ Σώκρατες, ἔφη, τοῦτο μὲν ἐπίστασαι παντὸς μᾶλλον, ὅτι τῶν ὑπὸ τὸν ἥλιον ἀνθρώπων ἐκεῖνός ἐστιν ἰσχυρότατος καὶ μηδὲ τῶν θεῶν αὐτῶν ἥττονα ἔχων δύναμιν, ᾧ γε ἔνεστι καὶ τὰ ἀδύνατα δοκοῦντα ποιῆσαι δυνατά, εἰ βούλοιτο πεζεύεσθαι

[30] “Сократ, — сказал он, — ты прекрасно знаешь, что из всех людей под солнцем тот человек самый могущественный и по могуществу ничуть не уступает самим богам, который способен совершить кажущееся невозможным - если на то будет его воля, заставить людей переходить сушу по морю, переплывать горы, осушать реки досуха, напиваясь ...”

[31] μὲν τὴν θάλατταν, πλεῖσθαι δὲ τὰ ὄρη, τοὺς δὲ ποταμοὺς ἐκλείπειν ὑπὸ ἀνθρώπων πινομένους. ἢ οὐκ ἀκήκοας ὅτι Ξέρξης ὁ τῶν Περσῶν βασιλεὺς τὴν μὲν γῆν ἐποίησε θάλατταν, διελὼν τὸ μέγιστον τῶν ὀρῶν καὶ διαστήσας ἀπὸ τῆς ἠπείρου τὸν Ἄθω, διὰ δὲ τῆς [p. 39] θαλάττης τὸν πεζὸν στρατὸν ἄγων ἤλαυνεν ἐφ᾽ ἅρματος; ὥσπερ οἶμαι τὸν Ποσειδῶνά φησιν Ὅμηρος: καὶ τυχὸν ὁμοίως οἵ τε δελφῖνες καὶ τὰ κήτη κάτωθεν ὑπέπλει τὴν σχεδίαν, ὁπότε ἐκεῖνος ἤλαυνεν.

[31] или вы не слышали, что Ксеркс, царь персов, превратил сушу в море, прорвавшись сквозь самую высокую из гор и отделив Афон от материка, и что он повел свою пехоту через море, восседая на колеснице, точь-в-точь как Посейдон в описании Гомера? И, возможно, точно так же дельфины и морские чудовища плавали под его плотом, когда король ехал дальше”.

[32] καὶ ὁ Σωκράτης, Οὐδὲ τοῦτό σοι ἔχω εἰπεῖν, εἴτε μέγιστον ὁ ταῦτα ποιῶν δύναται, καθάπερ σὺ λέγεις, εἴτε ἐλάχιστον ἢ τὸ παράπαν οὐδέν. αὐτίκα εἰ μὲν ἦν σώφρων καὶ ἀνδρεῖος καὶ δίκαιος καὶ μετὰ γνώμης ἔπραττεν ὅσα ἔπραττεν, ἰσχυρὸν αὐτὸν ἡγοῦμαι καὶ μεγίστην ἔχειν τῷ ὄντι δύναμιν:

[32] “Этого я тоже не могу тебе сказать”, - ответил Сократ. - “Я имею в виду, обладает ли человек, делающий такие вещи, наибольшей властью, как ты утверждаешь, или наименьшей, или вообще никакой. Если, например, он был умеренным, храбрым и справедливым, если все его поступки были отмечены рассудительностью, я думаю, что он был могущественным человеком и действительно обладал величайшей мощью.

[33] εἴ δὲ αὖ δειλὸς καὶ ἀνόητος καὶ ἀσελγὴς καὶ παράνομος καὶ δι᾽ ὕβριν ταῦτα ἐπιχειρῶν, τοὐναντίον ἔμοιγε ἀσθενέστερος εἶναι δοκεῖ τῶν σφόδρα πενήτων καὶ μηδὲ ἕνα γῆς κεκτημένων βῶλον, ὥστε διαθρύψαι μακέλλῃ τροφῆς ἕνεκεν, οὐχ ὅπως τὰ μέγιστα διθρύπτειν ὄρη, καθάπερ σὺ φῄς.

[33] Но если, с другой стороны, он был труслив, глуп, распущен и беззаконен и понимал, что творил в беспричинной наглости, то, напротив, я думаю, что он был слабее самого настоящего нищего, у которого нет даже комка земли, который можно было бы расколоть киркой, чтобы заработать себе на пропитание, не говоря уже о преодолении высочайших гор, о подвиге, о котором вы говорите.

[34] ὁ γὰρ ἀδύνατος μὲν ὀργὴν ἐπικατασχεῖν πολλάκις ὑπὲρ μικρῶν γιγνομένην, ἀδύνατος δὲ ἐπιθυμίαν παῦσαι τῶν αἰσχίστων, ἀδύνατος δὲ ἀπώσασθαι λύπην, ἐνίοτε μηδενὸς λυπηροῦ παρόντος, οὐ δυνάμενος δὲ ὑπομεῖναι πόνους, οὐδὲ τοὺς ἡδονῆς ἕνεκεν γιγνομένους, ἀδύνατος δὲ τῆς ψυχῆς ἀπελάσαι φόβον, οὐδὲν ὠφελοῦντα ἐν τοῖς δεινοῖς, ἀλλὰ τὰ μέγιστα βλάπτοντα,

[34] Ибо тот, кто не может обуздать приступ гнева, который часто вызывается сущими пустяками; кто не может победить вожделение к самым низменным вещам; кто не может отбросить боль, какой бы воображаемой она часто ни была; кто не может вынести тяжелого труда даже ради получения удовольствия; кто не может изгнать страх из своей души, хотя это ничего не дает среди тревог, но приносит величайший вред, — разве такому мужчине не должно сильно недоставать силы, быть слабее женщины, слабее евнуха?

[35] πῶς οὐκ ἄνανδρος σφόδρα, ἡττώμενος μὲν γυναικῶν, ἡττώμενος δὲ εὐνούχων; ἢ σὺ τὸν ἰσχυρὸν εἶναι λέγεις τὸν καὶ τοῦ μαλακωτάτου πάντων ἀσθενέστερον, ὕπνου; ὑφ᾽ οὗ ξυμποδισθεὶς πολλάκις ἄνευ δεσμῶν οὐχ ὅπως ἄλλοις, ἀλλ᾽ οὐδ᾽ ἑαυτῷ δύναται βοηθεῖν οὐδὲ ἐπίκουρον οὐδένα καλέσαι τῶν βουλομένων ἀμύνειν;

[35] Или ты называешь сильным того человека, который слабее самой мягкой вещи? — Я имею в виду сон, скованный которым, часто без оков, он не может помочь себе, не говоря уже о других, и не может позвать на помощь никого, кто готов сражаться в его защиту ”.

[36] ταῦτα δὲ ἀκούσας εἶπεν, Ἐκεῖνο μέντοι οἶσθα δήπου, ὦ Σώκρατες, ὅτι τῆς ἁπάσης οἰκουμένης τοῦ πλείστου καὶ ἀρίστου βασιλεύει μέρους. ἔξω γὰρ τῆς Ἑλλάδος καὶ τῆς Ἰταλίας καί τινων ὀλίγων ἐθνῶν ἄλλων τῶν κατὰ τὴν Εὐρώπην ξύμπαντα τἄλλα ὑφ᾽ ἑαυτῷ πεποίηται,

[36] Услышав это, другой воскликнул: “Однако, я полагаю, ты знаешь, Сократ, что из всего обитаемого мира персидский царь правит самой большой и лучшей частью; ибо, исключая Грецию, Италию и несколько других народов, разбросанных по всей Европе, он подчинил себе все остальные;

[37] καὶ τῆς μὲν [p. 40] καλουμένης Ἀσίας ὅλης ἄρχει μέχρις Ἰνδῶν: πολλοὺς δὲ καὶ αὐτῶν φασιν ὑπακούειν: τῆς δὲ Λιβύης τοῦ πλείονος μέρους: ἐν δὲ τῇ Εὐρώπῃ Θρᾴκης καὶ Μακεδονίας: ἁπάντων τούτων κρατεῖ: ὅθεν δὴ καὶ μέγας βασιλεὺς κέκληται μόνος ἐκεῖνος.

[37] и в том, что мы называем Азией, он управляет всем, вплоть до Индии, многие народы которой, как говорят, также владеют его властью, а также большей частью Африки; в то время как в Европе он управляет Фракией и Македонией. Все это он держит в подчинении, и это причина, по которой он один получил титул ”Великого короля".

[38] καὶ ὁ Σωκράτης εἶπεν, Ἀλλ᾽ οὐδὲ τοῦτο οἶδα ὅλως γε, εἰ βασιλεύς ἐστι τὴν ἀρχὴνοὐδεμιᾶς πόλεως ἢ κώμης. σὺ ἄρα, εἶπε, μόνος ἀνήκοος εἶ τούτων ἃ πάντες ἴσασιν; ἀκούω, ἔφη, πολλῶν λεγόντων ἃ σὺ λέγεις καὶ Ἑλλήνων καὶ βαρβάρων: ὃ δὲ οὐκ ἐᾷ με γιγνώσκειν ὃ λέγω τοιοῦτόν ἐστιν:

[38] “Но я не совсем уверен даже в этом пункте, - ответил Сократ, - является ли он вообще царем какого-либо города или деревни”. “Неужели ты один, - вмешался другой, - никогда не слышал того, что известно всему миру?” “Да, — ответил он, - я действительно слышу, как многие люди говорят именно то, что вы говорите, - многие, как греки, так и варвары; но вот что мешает мне составить определенное мнение по вопросу, который я поднимаю, так это следующее:

[39] οὐκ οἶδα, ὦ ἄριστε, εἰ νομίμως καὶ δικαίως τούτων ἁπάντων προέστηκεν καὶ τοιοῦτος ὢν ὁποῖον εἴρηκα πολλάκις:εἰ μὲν γὰρ εὐγνώμων καὶ φιλάνθρωπος καὶ νόμιμος ὢν ἐπὶ σωτηρίᾳ καὶ τῷ συμφέροντι τῶν ἀρχομένων ἐπιμελεῖται, αὐτὸς πρῶτος εὐδαίμων καὶ φρόνιμος ὤν, καθάπερ εἶπον, καὶ τοῖς ἄλλοις μεταδιδοὺς καὶ τῆς αὑτοῦ εὐδαιμονίας, οὐ δίχα θεὶς τό τε αὑτοῦ καὶ τὸ τῶν ἀρχομένων συμφέρον, ἀλλὰ τότε χαίρων μάλιστα καὶ τότε νομίζωνἄριστα πράττειν, ὅταν ὁρᾷ καλῶς πράττοντας τοὺς ἀρχομένους,

[39] Я не знаю, мой добрый сэр, наделен ли он правильной властью над всеми этими людьми и является ли человеком того сорта, о котором я упоминал снова и снова. Если он человек с добрым умом и сердцем, уважает закон, заботится о своих подданных с прицелом на их безопасность и благополучие, и, во—первых, сам счастлив и мудр, как я его описал, и делится этим своим счастьем с другими, не отделяя свои собственные интересы от интересов своих подданных, но радуясь больше всех и считая себя самым преуспевающим, когда видит, что и его подданные преуспевают, - тогда он самый могущественный и король в самом настоящем смысле.

[40] δυνάμει τε μέγιστός ἐστιν καὶ βασιλεὺς ἀληθῶς: εἰ δὲ φιλήδονος καὶ φιλοχρήματος καὶ ὑβριστὴς καὶ παράνομος, αὑτὸν οἰόμενος αὔξειν μόνον, ὡς ἂν πλεῖστα μὲν χρήματα κεκτημένος, μεγίστας δὲ καὶ πλείστας καρπούμενος ἡδονάς, ῥᾳθύμως δὲ διάγων καὶἀπόνως:

[40] Если, с другой стороны, он любит удовольствия и богатство, властен и беззаконен и стремится возвысить себя в одиночку до конца, чтобы получить как можно больше богатства и наслаждаться самыми большими удовольствиями, ведя праздную и не требующую усилий жизнь и рассматривая своих подданных всех до единого всего лишь как рабов и прислужников его собственной роскоши;

[41] τοὺς δὲ ὑπηκόους ἅπαντας ἡγούμενος δούλους καὶ ὑπηρέτας τῆς αὑτοῦ τρυφῆς, οὐδὲ ποιμένος ἐπιεικοῦς ἔχων ἦθος, σκέπης καὶ νομῆς προνοούμενος τοῖς αὑτοῦ κτήνεσιν, ἔτι δὲ θῆρας ἀπαμύνων καὶ φῶρας προφυλάττων, ἀλλ᾽ αὐτὸς πρῶτος διαρπάζων τε καὶ φθείρων καὶ τοῖς ἄλλοις ἐπιτρέπων, καθάπερ, οἶμαι, πολεμίωνλείαν, οὐκ ἄν ποτε εἴποιμι τὸν τοιοῦτον ἄρχοντα ἢ αὐτοκράτορα ἢ βασιλέα, πολὺ δὲ μᾶλλον τύραννον καὶ λευστῆρα, ὥς [p. 41] ποτε προσεῖπεν ὁ Ἀπόλλων τὸν Σικυώνιον τύραννον, εἰ καὶ πολλὰς μὲν ἔχοι τιάρας, πολλὰ δὲ σκῆπτρα ὑπακούοιεν αὐτῷ.

[41] если ему недостает даже качеств доброго пастыря, который заботится о приюте и выпасе своего собственного стада, и, кроме того, отгоняет диких зверей и охраняет его от воров; более того, если он самый первый грабит и уничтожает их и предоставляет такие же привилегии другим, как если бы они были настоящей добычей врага, — никогда я не стал бы называть такого правителя ни императором, ни королем. Гораздо вернее было бы назвать его тираном и угнетателем, как Аполлон однажды назвал тирана Сикиона — да, даже несмотря на то, что у него было много диадем, много скипетров и многие подчинялись его приказам ”.

Таково было обычное послание мудреца, в то время как он постоянно призывал к добродетели и пытался сделать лучше как правителей, так и подданных.

[42] τοιαῦτα μὲν ἐκεῖνος εἰώθει λέγειν, προτρέπων ἀεὶ πρὸς ἀρετὴν καὶ βελτίους ποιῶν καὶ ἄρχοντας καὶ ἰδιώτας. ὅμοια δὲ εἰρήκασι περὶ ἀρχῆς καὶ βασιλείας οἱ μετ᾽ αὐτόν, ὡς οἷόν τε ἑπόμενοι τῇ σοφωτάτῃ γνώμῃ. αὐτὰ δὲ πρῶτα δηλοῖ τὰ ὀνόματα τὴν διαφορὰν τῶν πραγμάτων.

[42] В том же духе его преемники говорили о правительстве и царствовании, следуя его самой мудрой доктрине настолько точно, насколько это было возможно.

[43] λέγεται γὰρ ἡ μὲν ἀρχὴ νόμιμος ἀνθρώπων διοίκησις καὶ πρόνοια ἀνθρώπων κατὰ νόμον, βασιλεία δὲ ἀνυπεύθυνος ἀρχή, βασιλεὺς δὲ καὶ αὐτοκράτωρ ὁ αὐτὸς ἀνυπεύθυνος ἄρχων ὁ δὲ νόμος βασιλέως δόγμα.

[43] И сами термины, которые они используют, с самого начала делают различия ясными. “Правительство” определяется как законное распоряжение людьми и как надзор за людьми в соответствии с законом; “монархия” - как безответственное правительство, где воля короля является законом;

[44] ὁ δὲ τύραννος καὶ ἡ τυραννὶς ἐναντίον τούτοις βίαιος καὶ παράνομος χρῆσις ἀνθρώπων τοῦ δοκοῦντος ἰσχύειν πλέον.

[44] “тиран”, или, скорее, “тирания”, напротив, как произвольная и беззаконная эксплуатация людей тем, кто считается имеющим на своей стороне превосходящую силу.

[45] οὕτω δὲ καὶ ἡμεῖς διανοούμεθα καὶ φαμὲν περὶ τοῦ θείου καὶ θεοφιλοῦς αὐτοκράτορος καὶ βασιλέως τρία γὰρ εἴδη, τὰ φανερώτατα, πολιτειῶν ὀνομάζεται γιγνομένων κατὰ νόμον καὶ δίκην μετὰ δαίμονός τε ἀγαθοῦ καὶ τύχης ὁμοίας: μία μὲν ἡ πρώτη καὶ μάλιστα συμβῆναι δυνατή, περὶ ἧς ὁ νῦν λόγος, εὖ διοικουμένης πόλεως ἢ πλειόνων ἐθνῶν ἢ ξυμπάντων ἀνθρώπων ἑνὸς ἀνδρὸς ἀγαθοῦ γνώμῃ καὶ ἀρετῇ:

[45] Четко названы три наиболее заметные формы правления — правительства, основанные на законе и справедливости и пользующиеся благосклонностью небес и фортуны. Первое возникает первым и наиболее осуществимым — то, что составляет предмет настоящего обращения, — когда у нас есть город, или несколько народов, или весь мир, хорошо организованный суждением и добродетелью одного хорошего человека; второе, так называемая “аристократия”,

[46] δευτέρα δὲ ἀριστοκρατία καλουμένη, οὔτε ἑνὸς οὔτε πολλῶν τινων, ἀλλὰ ὀλίγων τῶν ἀρίστων ἡγουμένων, πλεῖον ἀπέχουσα ἤδη τοῦ δυνατοῦ καὶ τοῦ συμφέροντος: τοῦτο ἔμοιγε δοκεῖ καὶ Ὅμηρος εἰπεῖν διανοηθείς,

οὐκ ἀγαθὸν πολυκοιρανίη: εἷς κοίρανος ἔστω,

εἷς βασιλεύς, ᾧ ἔδωκε Κρόνου παῖς ἀγκυλομήτεω.

[46] где не один человек и не значительное число людей, а несколько, и они лучшие, находятся под контролем - форма правления, в конце концов, далекая от того, чтобы быть осуществимой или целесообразной. Мне кажется, что Гомер тоже имел это в виду, когда говорил:

“Правило

Один из многих нездоров. Один должен быть главным

На войне, и один король, у которого сын

Кроноса, хитрого в советах, дает скипетр”.

[47] τρίτη δὲ πασῶν ἀδυνατωτάτη σχεδὸν ἡ σωφροσύνῃ καὶ ἀρετῇ δήμου προσδοκῶσά ποτε εὑρήσειν κατάστασιν ἐπιεικῆ καὶ νόμιμον, δημοκρατία προσαγορευομένη, ἐπιεικὲς ὄνομα καὶ πρᾷον, εἴπερ ἦν δυνατόν.

[47] Третий, возможно, самый невыполнимый из всех, тот, который ожидает, что благодаря самоконтролю и добродетели простых людей когда-нибудь будет создана справедливая конституция, основанная на законе. Люди называют это “демократией” — благовидное и безобидное название, если бы это было только осуществимо.

[48] τρισὶ δὲ ταύταις, ὥσπερ εἴρηται, πολιτείαις τρεῖς ἐναντίαι καὶ παράνομοι διαφθοραί, ἡ μὲν πρώτη τε καὶ ἀρίστη καὶ μόνη [p. 42] δυνατή, τυραννίς, ἑνὸς ὕβρει καὶ βίᾳ τοῦ κακίστου τῶν ἄλλων ἀπολλυμένων: ἡ δὲ μετ᾽ ἐκείνην ὀλιγαρχία, σκληρὰ καὶ ἄδικος πλεονεξία πλουσίων τινῶν καὶ πονηρῶν ὀλίγων ἐπὶ τοὺς πολλοὺς καὶ ἀπόρους συστᾶσα:

[48] Этим формам правления — а их, как я уже сказал, всего три — противостоят три дегенеративные формы, не основанные на законе: первая - это “тирания”, когда своевольное применение силы одним человеком приводит к разорению других. Затем следует олигархия, жестокая и несправедливая, возникающая в результате возвеличивания горстки богатых негодяев за счет нуждающихся масс.

[49] ἡ δὲ ἑξῆς ποικίλη καὶ παντοδαπὴ φορὰ πλήθους οὐδὲν εἰδότος ἁπλῶς, ταραττομένου δὲ ἀεὶ καὶ ἀγριαίνοντοσὑπὸ ἀκολάστων δημαγωγῶν, ὥσπερ κλύδωνος ἀγρίου καὶ χαλεποῦ ὑπὸ ἀνέμων σκληρῶν μεταβαλλομένου. τούτων μὲν οὖν ὁ λόγος ἄλλως ἐπεμνήσθη, πολλὰ παθήματα καὶ συμφορὰς ἑκάστης αὐτῶν ἐκ τοῦ πρότερον χρόνου δεῖξαι δυνάμενος:

[49] Следующая по порядку пестрая импульсивная толпа людей всех сортов и состояний, которые абсолютно ничего не знают, но всегда находятся в состоянии замешательства и гнева из-за беспринципных демагогов, подобно тому, как дикое бурное море раскачивается в разные стороны от жестоких взрывов.

Этих дегенеративных форм я лишь мимоходом коснулся, хотя мог бы указать на множество несчастий, которым каждая из них подверглась в прошлом,

[50] περὶ δὲ τῆς εὐδαίμονός τε καὶ θείας καταστάσεως τῆς νῦν ἐπικρατούσης χρὴ διελθεῖν ἐπιμελέστερον.πολλαὶ μὲν οὖν εἰκόνες ἐναργεῖς καὶ παραδείγματα οὐκ ἀμυδρὰ τῆσδε τῆς ἀρχῆς, ἔν τε ἀγέλαις καὶ σμήνεσι διασημαινούσης τῆς φύσεως τὴν κατὰ φύσιν τοῦ κρείττονος τῶν ἐλαττόνων ἀρχὴν καὶ πρόνοιαν: οὐ μὴν φανερώτερον οὐδὲ κάλλιον ἕτερον ἂν γένοιτο τῆς τοῦ παντὸς ἡγεμονίας, ἣ ὑπὸ τῷ πρώτῳ τε καὶ ἀρίστῳθεῷ ΤΑ περὶ τοῦ ΔΙΟΣ τοιοῦτος δὲ ὢν πρῶτον μέν ἐστι θεοφιλής,

[50] но мой долг - более тщательно обсудить действующее в настоящее время счастливое и богом данное государственное устройство. В природе можно найти много близких параллелей и поразительных аналогий с этой формой правления, где стада крупного рогатого скота и пчелиные рои ясно указывают на то, что для более сильного естественно управлять более слабым и заботиться о нем. Однако не может быть более поразительной или прекрасной иллюстрации, чем то правление вселенной, которое находится под контролем первого и наилучшего бога.

[51] ἅτε τῆς μεγίστης τυγχάνων παρὰ θεῶν τιμῆς καὶ πίστεως. καὶ πρῶτόν γε καὶ μάλιστα θεραπεύσει τὸ θεῖον, οὐχ ὁμολογῶν μόνον, ἀλλὰ καὶ πεπεισμένος εἶναι θεούς, ἵνα δὴ καὶ αὐτὸς ἔχῃ τοὺς κατ᾽

[51] Правитель с таким характером, прежде всего, пользуется большим благоволением богов, поскольку пользуется их величайшим уважением и доверием, и он будет уделять первое и главное место религии, не просто исповедуя, но и веря в глубине своего сердца, что боги существуют, чтобы в конце концов у него тоже могли быть достойные правители под его началом.

[52] ἀξίαν ἄρχοντας. ἡγεῖται δὲ τοῖς ἄλλοις ἀνθρώποις συμφέρειν τὴν αὑτοῦ πρόνοιαν οὕτως ὡς αὐτῷ τὴν ἐκείνων ἀρχήν. καὶ μὴν ἐκεῖνο ἑαυτῷ συνειδὼς ὡς οὔποτε δῶρον δέξεται παρὰ κακῶν ἀνδρῶν, οὐδὲ τοὺς θεοὺς ἀναθήμασιν οὐδὲ θυσίαις οἴεται χαίρειν τῶν ἀδίκων ἀνδρῶν, παρὰ μόνων δὲ τῶν ἀγαθῶν προσίεσθαι τὰ διδόμενα.τοιγαροῦν θεραπεύειν ἀφθόνως αὐτοὺς σπουδάσει καὶ τούτοις: ἐκείνοις γε μὴν οὐδέποτε παύσεται τιμῶν, τοῖς καλοῖς ἔργοις καὶ [p. 43] ταῖς δικαίαις πράξεσιν. ἕκαστόν γε μὴν τῶν θεῶν ἱλάσκεται κατὰ τὴν τοῦ θεοῦ δύναμιν.

[52] И он верит, что его собственный надзор выгоден другим точно так же, как правление богов выгодно ему самому. Более того, будучи твердо решенным в своем собственном сердце никогда не принимать даров от нечестивых людей, он верит, что боги также не получают удовольствия от подношений или жертвоприношений неправедных, но принимают дары, приносимые только добрыми. Соответственно, он будет ревностно поклоняться им и этим, не скупясь. По правде говоря, он никогда не перестанет почитать их благородными поступками. Воистину, каждого из богов он умилостивит настолько, насколько это в его силах.

[53] ἡγεῖται δὲ τὴν μὲν ἀρετὴν ὁσιότητα, τὴν δὲ κακίαν πᾶσαν ἀσέβειαν. εἶναι γὰρ ἐναγεῖς καὶ ἀλιτηρίους οὐ μόνον τοὺς τὰ ἱερὰ συλῶντας ἢ λέγοντάς τι βλάσφημον περὶ τῶν θεῶν, ἀλλὰ πολὺ μᾶλλον τούς τε δειλοὺς καὶ ἀδίκους καὶ ἀκρατεῖς καὶ ἀνοήτους καὶ καθόλου τοὺς ἐναντίον τι πράττοντας τῇ τε δυνάμει καὶ βουλήσει τῶν θεῶν.

[53] добродетель он считает святостью, а порок - крайним нечестием, будучи твердо убежден, что грешниками и проклятыми являются не только те, кто грабит храмы или хулит богов, но в гораздо большей степени трусливые, несправедливые, распущенные, глупцы и, вообще, те, кто действует вопреки силе и воле богов.

[54] οὐ μόνον δὲ ἡγεῖται θεούς, ἀλλὰ καὶ δαίμονας καὶ ἥρωας ἀγαθοὺς τὰς τῶν ἀγαθῶν ἀνδρῶν ψυχὰς μεταβαλούσας ἐκ τῆς θνητῆς φύσεως:

[54] Более того, он верит не только в богов, но и в добрых духов и полубогов, которые являются душами хороших людей, отбросивших эту смертную природу; и, подтверждая эту веру, он оказывает немалую услугу и самому себе.

[55] τοῦτο δὲ βεβαιοῖ τὸ δόγμα οὐχ ἥκιστα χαριζόμενος αὑτῷ. τήν τε τῶν ἀνθρώπων ἐπιμέλειαν οὐ πάρεργον οὐδὲ ἀσχολίαν ἄλλως νενόμικεν, βαρυνόμενος οἶμαι τὰς φροντίδας, ἀλλὰ ἔργον αὑτοῦ καὶ τέχνην ταύτην. καὶ ὅταν μὲν ἄλλο τι ποιῇ, οὐδὲν ἡγεῖται σπουδαῖον οὐδὲ τῶν αὑτοῦ πράττειν: ὅταν δὲ ἀνθρώπους ὠφελῇ, τότε νομίζει τὸ προσῆκον ἀποτελεῖν, ἅτε ὑπὸ τοῦ μεγίστου θεοῦ ταχθεὶς ἐπὶ τοῦτο τὸ ἔργον, ᾧ ἀπειθεῖν οὐ θέμις οὐδὲν οὐδὲ ἄχθεσθαι.

[55] Тогда заботу, оказываемую своим подданным, он рассматривает не как нечто второстепенное или простую нудную работу, когда ее отягощают, скажем, заботы, а как свою собственную работу и профессию. И когда он занят чем-то другим, он не чувствует, что делает что-то стоящее или что он занимается своим собственным делом; только когда он помогает людям, он думает, что выполняет свой долг, будучи назначенным для этой работы величайшим богом, которому ему не подобает ни в чем не повиноваться, ни чувствовать себя обиженным, полагая, что эти задачи - его долг.

[56] ἅτε προσηκούσας αὑτῷ νομίζων τὰς εὐεργεσίας. οὐδεὶς γὰρ οὕτω μαλακὸς οὐδὲ φιλήδονος ὃς οἰχ ἥδεται τῇ αὑτοῦ πράξει, κἂν τύχῃ ἐπίπονος: ὡς ἥκιστα μὲν κυβερνήτης ἂν ἀχθεσθείη τοῖς ἐν θαλάττῃ πόνοις, ἥκιστα δὲ γεωργὸς τοῖς περὶ γεωργίαν ἔργοις, ἥκιστα δὲ κυνηγέτης οἷς δεῖ θηρῶντα κάμνειν: καίτοι σφόδρα μὲν ἐπίπονον γεωργία,

[56] Ибо никто не настолько женственен или порабощен удовольствиями, чтобы не любить свое собственное занятие, даже если оно оказывается трудоемким. Морской капитан, например, никогда не считает свой труд в море утомительным, а фермер - работу по обработке земли; охотник никогда не устает от тягот охоты; и все же и земледелие, и охота наиболее трудоемки.

[57] σφόδρα δὲ κυνηγεσία. οὐ μὴν ἀπαξιοῖ τὸ κάμνειν καὶ ἐνοχλεῖσθαι τῶν ἄλλων ἕνεκεν, οὐδὲ ταύτῃ χεῖρον πράττειν νενόμικεν, ἐὰν δέῃ πλείστους αὐτὸν ἀνέχεσθαι πόνους καὶ πλεῖστα πράγματα ἔχειν.

[57] Действительно, король не возражает против тяжелого труда и дискомфорта ради других, и он не считает свою долю хуже просто потому, что ему приходится сталкиваться с большинством задач и испытывать больше всего неприятностей. Ибо он видит, что солнце тоже, хотя и не уступает никому из богов, не беспокоится, потому что, чтобы сохранить человека и жизнь, оно должно выполнить все свои многочисленные задачи на протяжении веков.

[62] ὁρᾷ γὰρ ὅτι πανταχοῦ τὸ βέλτιον τοῦ ἥττονος ἔταξεν ὁ θεὸς προνοεῖν [p. 44] τε καὶ ἄρχειν, οἷον τέχνην μὲν ἀτεχνίας, ἀσθενείας δὲ δύναμιν, τοῦ δὲ ἀνοήτου τὸ φρόνιμον προνοεῖν καὶ προβουλεύειν ἐποίησεν. ἐν πάσαις δὲ ταύταις ταῖς ἐπιμελείαις τὸ ἄρχειν οὐδαμῶς ῥᾴθυμον, ἀλλὰ ἐπίπονον, οὐδὲ πλεονεκτοῦν ἀνέσεως καὶ σχολῆς, ἀλλὰ φροντίδων καὶ πόνων.

[58] И опять же, он считает смелость, самообладание и благоразумие необходимыми даже для тех, кто пренебрегает справедливостью и желает играть роль тирана, если они не хотят быстро погибнуть; более того, он видит, что они нуждаются в этих качествах даже больше, чем те, другие,

[63] αὐτίκα ἐν νηὶ ἐπιβάταις ἔξεστιν ἀμελεῖνκαὶ μηδὲ ὁρᾶν τὴν θάλατταν, ἀλλὰ μηδὲ ὅποι γῆς εἰσι, τὸ τοῦ λόγου, τοῦτο εἰδέναι: καὶ πολλοὶ τὸν τρόπον τοῦτον πλέουσι ταῖς εὐδίαις, οἱ μὲν πεττεύοντες, οἱ δὲ ᾄδοντες, οἱ δὲ εὐωχούμενοι δι᾽ ἡμέρας: ὅταν δὲ καταλάβῃ χειμών, ἐγκαλυψάμενοι περιμένουσι τὸ συμβησόμενον: οἱ δέ τινες καθυπνώσαντες οὐδὲ ἀνέστησαν, ἕως

[59] и что чем больше такого человека окружают те, кто его ненавидит, и те, кто строит против него козни, в то время как у него нет никого, на кого он мог бы положиться или рассчитывать на сочувствие; тем больше, если он хочет оставаться в безопасности какое—то время, он должен быть настороже и использовать свой ум, остерегаясь поражения от своих врагов и замышляя заговоры, чтобы иметь полное представление о заговорщиках, и тем больше он должен воздерживаться от удовольствий и отказываться поддаваться под любым давлением соблазну роскошной жизни, лени и плотских утех. удовольствие - да, гораздо большее, чем от человека, любимого всеми, против которого никто не строит козней.

[64] ἐγένοντο ἐν τῷ λιμένι. τῷ κυβερνήτῃ δὲ ἀνάγκη μὲν ὁρᾶν πρὸς τὸ πέλαγος, ἀνάγκη δὲ ἀποβλέπειν εἰς τὸν οὐρανόν, ἀνάγκη δὲ προσκοπεῖν τὴν γῆν: οὐ μὴν οὐδὲ τὰ ἐν τῷ βυθῷ χρὴ λανθάνειν αὐτόν, ἢ λήσεται περιπεσὼν ὑφάλοις πέτραις ἢ ἀδήλοις ἕρμασι:

[60] Следовательно, если несправедливый правитель должен испытывать те же тревоги, что и другой, или даже больше, и гораздо более изнурительный труд, если он должен в равной степени закалять себя против удовольствий, в равной степени сталкиваться с опасностями, насколько лучше для него проявлять справедливость и добродетель, а не зло и несправедливость, делая все это, заслужить признание, а не порицание за свои поступки, заслужить любовь людей и богов, а не их ненависть?

[65] μόνῳ δὲ ἐκείνῳ τῆς μὲν νυκτὸς ἧττον ἔξεστι καθυπνῶσαι ἢ τοῖσνηχομένοις: ἡμέρας δὲ εἴ πού τι βραχὺ κλέψειε τοῦ ὕπνου, καὶ τοῦτο μετέωρον καὶ ἀμφίβολον, ὡς ἀναβοᾶν πολλάκις ἢ τὸ ἱστίον στέλλειν ἢ παράγειν τὸ πηδάλιον ἢ ἄλλο τι τῶν ναυτικῶν: ὥστε καὶ κοιμώμενος ἐκεῖνος μᾶλλον ἐπιμελεῖται τῆς νεὼς ἢ τῶν ἄλλων οἱ σφόδρα ἐγρηγορότες.

[61] Кроме того, настоящее человека коротко и неопределенно; большая часть его жизни наполнена воспоминаниями о прошлом и ожиданиями будущего. Итак, кто из двух мужчин, как мы думаем, находит радость в воспоминаниях, а кто раскаяние? Кого, как мы думаем, ободряют его ожидания, а кто встревожен? Следовательно, по необходимости жизнь доброго короля также более приятна.

[66] ἔν γε μὴν τῷ στρατεύεσθαι τῶν μὲν στρατιωτῶνἕκαστος αὑτῷ μόνῳ ἐπιμελεῖται καὶ ὅπλων καὶ τροφῆς, καὶ ταῦτα οὐ πορίζων, ἀλλ᾽ ἕτοιμα ἀξιῶν ἔχειν: μόνης δὲ φροντίζει τῆς ὑγιείας τῆς ἑαυτοῦ, μόνης δὲ τῆς σωτηρίας.

[62] Еще раз, вы видите, что Бог повсюду назначил высших, чтобы они заботились о низших и правили ими: мастерство, например, над неумелостью, силу над слабостью; и для глупых он дал мудрых проявлять заботу и размышлять, наблюдать и планировать; и со всеми этими обязанностями управлять отнюдь не легко; более того, это трудоемко и требует не большей доли расслабления и непринужденности, а скорее заботы и тяжелого труда.

[67] τῷ στρατηγῷ δὲ ἔργον ἐστὶν ἅπαντας μὲν ὡπλίσθαι καλῶς, ἅπαντας δὲ εὐπορεῖν σκέπης, οὐ μόνον δὲ τὰς τῶν ἀνθρώπων γαστέρας πληροῦν, ἀλλὰ καὶ τὰς τῶν ἵππων: ἐὰν δὲ μὴ πάντες ἔχωσι τὰ ἐπιτήδεια, πολὺ μᾶλλον ἄχθεται ἢ αὐτὸς νοσῶν: σωτηρίαν γε μὴν τὴν ἐκείνων οὐ περὶ ἐλάττονος ποιεῖται τῆς αὑτοῦ. καὶ γὰρ δὴ νικᾶν μὲν ἀδύνατον ἄνευ σωτηρίας τῶν στρατιωτῶν: ὑπὲρ δὲ τῆς νίκης πολλοὶ τῶν ἀγαθῶν καὶ ἀποθνήσκειν αἱροῦνται.

[63] Таким образом, на борту корабля пассажиры могут не обращать внимания на море и даже не смотреть на него; да, они даже не знают, “где они на земле”, как говорится, — и многие действительно плавают по морю подобным образом в хорошую погоду, кто-то играет в азартные игры, кто-то поет, кто-то пирует весь день напролет. Затем, когда надвигается шторм, они закутываются и ждут события, в то время как некоторые ложатся спать и не встают со своих постелей, пока не прибудут в порт.

[68] πάλιν δὲκαθ᾽ ἕκαστον ἡμῶν τὸ μὲν σῶμα, ἅτε ἀνόητον, οὐδὲ αὑτῷ βοηθεῖν [p. 45] ἱκανόν ἐστιν οὐδὲ ὑπὲρ αὑτοῦ φροντίζειν πέφυκεν, ὅ γε τῆς ψυχῆς ἀπολιπούσης οὐδὲ ὀλίγον δύναται διαμένειν, ἀλλὰ παραχρῆμα λύεται καὶ ἀπόλλυται: ἡ ψυχὴ δὲ ὑπὲρ ἐκείνου πάσας μὲν φροντίδας φροντίζει, πάσας δὲ ἐπινοίας σκύλλει καὶ πολλὰ μὲν ἀνιᾶται λυπουμένη.

[64] Но лоцман — он должен смотреть в море, должен сканировать небо, должен вовремя увидеть землю; более того, то, что находится на глубине, также не должно ускользнуть от него, иначе он неожиданно наткнется на подводные скалы или скрытые рифы.

[69] καὶ τὸ μὲν σῶμα παρούσης αὐτὸ μόνον αἰσθάνεται τῆς ἀλγηδόνος: ἡ ψυχὴ δὲ πρὶν ἢ γενέσθαι τὴν ἀλγηδόνα ἀνιᾶται, πολλάκις δὲ καὶ μὴ μελλούσης γίγνεσθαι δι᾽ ὀρρωδίαν. θανάτου δὲ σῶμα μὲν οὐδέποτε ᾔσθετο: ψυχὴ δὲ καὶ τούτου συνίησι, καὶ πολλὰ πάσχει ῥυομένη μὲν ἐκ νόσων τὸ σῶμα, ῥυομένη δὲ ἐκ πολέμων, ῥυομένη δὲ ἐκ χειμῶνος, ῥυομένη δὲ ἐκ θαλάσσης. ὁ̣̣̓τω πανταχῇ ἐπιπονώτερον ψυχὴ καὶ ταλαιπωρότερον σώματος, ὅμως δὲ θειότερον καὶ βασιλικώτερον.

[65] Он единственный, у кого ночью меньше шансов заснуть, чем у ночной вахты; в то время как днем, если ему и удается случайно сомкнуть глаза, даже это бывает тревожно и прерывисто, поскольку он часто кричит: “Сверни парус”, или “Крепче на румпель”, или отдает какую-нибудь другую морскую команду. И поэтому, даже когда он дремлет, он думает о корабле больше, чем любой другой, кто бодрствует дольше всех.

[70] καὶ μὴν τῶν γε ἀνθρώπων πᾶς ἂν ὁμολογήσειεν ὡς ἰσχυρότερον καὶ ἡγεμονικώτερον ἀνὴρ γυναικός. ἀλλ᾽ ἐκείναις μὲν τὰ πολλὰ τῶν ἔργων κατ᾽ οἰκίαν ἐστί, καὶ ἄπειροι μὲν ὡς τὸ πολὺ χειμώνων διατελοῦσιν, ἄπειροι δὲ πολέμων, ἄπειροι δὲ κινδύνων.

[66] Возьмем другой пример: в походе отдельный солдат заботится об оружии и продовольствии только для себя, и, кроме того, не доставляет их сам, а ожидает, что они будут наготове под рукой. Он должен думать только о своем собственном здоровье, только о своей безопасности.

[71] τοῖς δὲ ἀνδράσι προσήκει μὲν στρατεύεσθαι, προσήκει δὲ ναυτιλίας προσήκει δὲ πλεῖν, ἀνάγκη δὲ ἐν ὑπαίθρῳ τὰ ἔργα διαπονεῖν. ἀλλ᾽ οὐ διὰ τοῦτο μᾶλλον ἄν τις μακαρίσειε τῶν ἀνδρῶν τὰς γυναῖκας.

[67] Но долг генерала - следить за тем, чтобы все были хорошо экипированы, чтобы всем было предоставлено убежище, и обеспечивать достаточное количество пищи не только для людей, но и для лошадей; и если у всех нет припасов, он огорчается гораздо больше, чем если бы заболел сам; в то время как безопасность своих людей он считает такой же важной, как и свою собственную. Действительно, победа невозможна, если не спасти солдат, а ради победы многие хорошие люди предпочитают даже умереть.

[72] ὅσοι δ᾽ αὖ δι᾽ ἀσθένειάν τε καὶ μαλακίαν ἐζήλωσαν τὸν ἐκείνων βίον, ὥσπερ Σαρδανάπαλλος, διαβόητοι μέχρι νῦν εἰσιν ἐπὶ τοῖς αἰσχροῖς.

[68] Опять же, тело каждого из нас, будучи лишенным разума, не в состоянии помочь себе, и по самой своей природе оно не может позаботиться о себе само; действительно, когда душа покидает тело, она не может выстоять даже короткое время, но немедленно подвергается разложению; тогда как душа чувствует всяческую заботу о нем, беспокоится о каждой фантазии, когда ей причиняют боль, и сильно огорчается.

[73] τὸ δὲ μέγιστον, ὁρᾷς τὸν ἥλιον, πόσῳ μὲν τῶν ἀνθρώπων ὑπερέχει μακαριότητι θεὸς ὤν: ὅτι δὲ οὐκ ἀναίνεται δι᾽ αἰῶνος ἡμῖν ὑπουργῶν καὶ τῆς ἡμετέρας ἕνεκα σωτηρίας πράττων ἅπαντα.

[69] Только когда присутствует душа, тело чувствительно к боли; но душа огорчается еще до того, как приходит боль; часто также из-за предчувствия, что она не придет. Что касается смерти, то тело никогда не ощущает ее, но душа понимает это и сильно страдает, то спасая тело от болезней, то от войны, то спасая его от штормов и вытаскивая из моря. Итак, хотя со всех точек зрения душа более подвержена лишениям и страданиям, чем тело, все же это более божественная и царственная часть.

[74] τί γὰρ ἂν ἄλλο τις εἴποι τὸν ἥλιον ἐργάζεσθαι δι᾽ αἰῶνος ἢ ὁπόσων ἄνθρωποι δέονται; ποιοῦντα μὲν καὶ διακρίνοντα τὰς ὥρας, αὔξοντα δὲ καὶ τρέφοντα πάντα μὲν τὰ ζῷα, πάντα δὲ τὰ φυτά, χορηγοῦντα δὲ τὸ κάλλιστον καὶ ἥδιστον ὁραμάτων, φῶς, οὗ χωρὶς οὐδὲ τῶν ἄλλων ὄφελος οὐδὲν τῶν καλῶν, [p. 46] οὔτε οὐρανίων οὔτε ἐπιγείων, ἀλλ᾽ οὐδὲ τοῦ ζῆν: καὶ ταῦτα οὐδέποτε κάμνει χαριζόμενος.

[70] Затем сравните судьбы мужчины и женщины. Теперь все признают, что мужчина сильнее женщины и более приспособлен для руководства. Следовательно, на нее ложится большая доля домашних обязанностей, и, по большей части, она остается незнакома со штормами и войнами, незнакома с опасностями вообще;

[75] ἦπού γε δουλείαν δουλεύειν φαίη τις ἂν πάνυ ἰσχυράν. εἰ γὰρ καὶ σμικρὸν ἀμελήσειε καὶ παραβαίη τῆς αὑτοῦ τάξεως, οὐδὲν κωλύει πάντα μὲν οὐρανόν, πᾶσαν δὲ γῆν, πᾶσαν δὲ θάλατταν οἴχεσθαι, πάντα δὲ τοῦτον τὸν εὐειδῆ καὶμακάριον κόσμον τὴν αἰσχίστην καὶ χαλεπωτάτην ἀκοσμίαν φανῆναι.

[71] в то время как, с другой стороны, мужское дело - служить в армии, плавать по морю и выполнять тяжелую работу на свежем воздухе. И все же никто не стал бы из-за этого считать женщин счастливее мужчин.

[76] νῦν δέ, ὥσπερ ἐν λύρᾳ φθόγγων ἁπτόμενος ἐμμελῶς, οὐδέποτε ἐξίσταται τῆς καθαρᾶς τε καὶ ἄκρας ἁρμονίας, μίαν ἀεὶ καὶ τὴν αὐτὴν ἀπιὼν ὁδόν.

[72] Более того, каждый мужчина, чья слабость и недостаток мужественности побудили его подражать их образу жизни, как это делал Сарданапал, по сей день заклеймен этим позором.

[77] ἐπεὶ δὲ δεῖται μὲν ἀλέας ἡ γῆ ὥστε γεννῆσαι τὰ φυόμενα καὶ ὥστε αὐξῆσαι καὶ ὥστε ἐπιτελέσαι, δεῖται δὲ τὰζῷα καὶ σωτηρίας ἕνεκα τῶν σωμάτων καὶ ἡδονῆς τῆς κατὰ φύσιν, δεόμεθα δὲ πάντων μάλιστα ἡμεῖς, ἅτε πλείστης χρῄζοντες βοηθείας, θέρος ἐποίησεν ἀεὶ καὶ μᾶλλον, ἐγγυτέρω προσιὼν τῆς ἡμετέρας οἰκήσεως, ἵνα πάντα μὲν φύσῃ, πάντα δὲ θρέψῃ, πάντα δὲ τελειώσῃ, θείαν δὲ καὶ θαυμαστὴν παράσχῃ τοῖς ἀνθρώποις

[73] Но это лучшая иллюстрация: вы видите, насколько солнце, будучи богом, превосходит человека в блаженстве и все же на протяжении веков не устает служить нам и делать все для нашего благополучия.

[78] εὐφροσύνην τε καὶ ἑορτήν. ἐπεὶ δὲ αὖ πάλιν τἄλλα τε καὶ ἡμεῖς ἐν χρείᾳ γιγνόμεθα τῆς ἐναντίας κράσεως: δεῖται μὲν γὰρ ὑπὸ τοῦ ψύχους τὰ σώματα συνίστασθαι, δεῖται δὲ πυκνώσεως τὰ φυτά, δεῖται δὲ ὄμβρων ἡ γῆ: πάλιν ἄπεισιν ἀφ᾽ ἡμῶν ἀφιστάμενος τὸ μέτριον.

[74] Ибо что еще можно сказать, что солнце совершает на протяжении веков, кроме того, в чем нуждается человек? Разве он не вызывает и не определяет времена года, не дает роста и питания всем живым существам и всей растительной жизни? Разве Он не изливает на нас прекраснейшие и восхитительнейшие видения, даже свой свет, без которого мы не получили бы никакой пользы от других прекрасных вещей, будь они на небесах или на земле; более того, даже от самой жизни? И он никогда не устает изливать на нас эти благословения.

[79] οὕτω δὲ πάνυ ἀσφαλῶς καὶ ἀραρότως τηρεῖ τοὺς ὅρους πρὸς τὸ ἡμῖν συμφέρον, ὥστε εἴτε προσιὼν ὀλίγον ἐγγυτέρω γένοιτο, πάντα ἂν συμφλέξειεν, εἴτε ἀπιὼν μικρὸν ὑπερβάλοι, πάντα ἂν ἀποψυγείη τῷ κρύει.

[75] Поистине, можно было бы сказать, что он переносит самое суровое рабство; ибо, если бы он был неосторожен хотя бы на мгновение и сошел с намеченного пути, абсолютно ничто не помешало бы целым небесам, всей земле и всему морю прийти в смятение и разорение, и весь этот прекрасный и блаженный порядок не закончился бы самым отвратительным беспорядком.

[80] ἐπεὶ δὲ ἀσθενέστεροι φέρειν ἐσμὲν τὴν μεταβολὴν ἀθρόαν γιγνομένην, κατ᾽ ὀλίγον ταῦτα μηχανᾶται, καὶ τρόπον τινὰ λανθάνει συνεθίζων μὲν ἡμᾶς διὰ τοῦ ἦρος ὑπενεγκεῖντὸ θέρος, προγυμνάζων δὲ διὰ τοῦ μετοπώρου χειμῶνα ἀνέχεσθαι, ἐκ μὲν τοῦ χειμῶνος θάλπων κατ᾽ ὀλίγον, ἐκ δὲ τοῦ θέρους ἀναψύχων, ὥστε ἀλύπως ἀφικνεῖσθαι πρὸς ἑκατέραν τὴν ὑπερβολήν. [p. 47]

[76] Но теперь, словно касаясь струн лиры прикосновением художника, он никогда не отклоняется от своей чистой и изысканной гармонии, всегда двигаясь по своему единственному повторяющемуся пути.

[81] ἐπεὶ δὲ αὖ τὸ φῶς ὁρᾶσθαι μὲν ἥδιστον, πράττειν δὲ ἀδύνατον ὁτιοῦν χωρὶς αὐτοῦ, κοιμώμενοι δὲ πᾶσαν μὲν ἡσυχίαν ἄγομεν, οὐδὲν δὲ χρώμεθα τῷ φωτί, ὅσον μὲν ἱκανὸν ἐγρηγορέναι χρόνον, ἡμέραν ἐποίησεν, ὅσον δὲ κοιμᾶσθαι ἀναγκαῖον, νύκτα ἀπέδειξε, περὶ πᾶσαν ἰὼν γῆν, ἄλλοτε ἄλλους ἀναπαύων τε καὶ ἀνιστάς, ἀφιστάμενος μὲν ἀπὸ τῶν μηκέτι δεομένων φωτός, τοῖς δὲ ἀεὶ δεομένοις ἐπιφαινόμενος. καὶ ταῦτα μηχανώμενος δι᾽ αἰῶνος οὐδέποτε κάμνει.

[77] И поскольку земля нуждается в тепле, чтобы производить свои продукты, увеличивать их и доводить до совершенства, поскольку животные также нуждаются в нем как для сохранения своего тела, так и для своего естественного удовольствия, и поскольку мы, будучи настолько зависимыми в своей беспомощности, нуждаемся в нем больше всего, он приближает лето шаг за шагом, приближаясь все ближе и ближе к нашему жилищу, чтобы он мог дать рост всему, напитать все, усовершенствовать все и устроить божественный и чудесный праздник хорошего настроения перед человеком.

[82] ὅπου δὲ θεὸς ὁ πάντων κάλλιστος καὶ φανερώτατος οὐχ ὑπερορᾷ τὸν ἅπαντα χρόνον ἀνθρώπων ἐπιμελούμενος, ἦπού γε ἄνθρωπον θεοφιλῆ καὶ φρόνιμον χρὴ βαρύνεσθαι τὸ τοιοῦτον, ἀλλὰ μὴ καθ᾽ ὅσον οἶός τέ ἐστι μιμεῖσθαι τὴν ἐκείνου δύναμιν καὶ φιλανθρωπίαν;

[78] Но когда, с другой стороны, мы и все остальное начинаем нуждаться в противоположной температуре — ибо наши тела нуждаются в подкреплении холодом, растения — в закалке, а земля - в дожде, - он снова уходит от нас, удаляясь на умеренное расстояние;

[83] ταῦτα δὴ λογιζόμενος οὐκ ἄχθεται καρτερῶν. κατανοεῖ δὲ τοὺς μὲν πόνους ὑγίειάν τε παρέχοντας καὶ σωτηρίαν ἔτι δὲ δόξαν ἀγαθήν, τὴν δὲ αὖ τρυφὴν ἅπαντα τούτων τἀναντία. ἔτι δὲ οἱ μὲν πόνοι αὑτοὺς ἐλάττους ἀεὶ ποιοῦσι καὶ φέρειν ἐλαφροτέρους, τὰς δὲ ἡδονὰς μείζους καὶ ἀβλαβεστέρας, ὅταν γίγνωνται μετὰ τοὺς πόνους. ἡ δέ γε τρυφὴ τοὺς μὲν πόνους ἀεὶ χαλεπωτέρους ποιεῖ φαίνεσθαι, τὰς δὲ ἡδονὰς ἀπομαραίνει καὶ ἀσθενεῖς ἀποδείκνυσιν.

[79] и с такой совершенной точностью настройки он соблюдает свои границы в отношении нашего преимущества, что, если бы в своем приближении он подошел немного ближе, он бы все поджег, а если бы он зашел немного слишком далеко в своем уходе, все было бы покрыто инеем.

[84] ὁ γὰρ ἀεὶ τρυφῶν ἄνθρωπος, μηδέποτε δὲ ἁπτόμενος πόνου μηδενός, τελευτῶν πόνον μὲν οὐκ ἂν οὐδένα ἀνάσχοιτο, ἡδονῆς δὲ οὐδεμιᾶς ἂν αἴσθοιτο, οὐδὲ τῆς σφοδροτάτης. ὥστε ὁ φιλόπονος καὶ ἐγκρατὴς οὐ μόνον βασιλεύειν ἱκανώτερός ἐστιν, ἀλλὰ καὶ ἥδιον βιοτεύει πολὺ τῶν ἐναντίων.

[80] И поскольку внезапная перемена была бы непосильной для нашей слабости, Он приводит все это в действие постепенно, и таким образом он незаметно приучает нас весной переносить летнюю жару, а поздней осенью дает предварительную подготовку к переносу зимнего холода — в одном случае постепенно снимая зимний холод, в другом уменьшая летнюю жару, так что мы достигаем любой крайности без дискомфорта.

[85] ἐγρηγόρσεως δὲ καὶ ὕπνου τοῖς μὲν στρατιώταις ἐξ ἴσου μέτεστι, τῶν μὲν φυλαττόντων ἐν μέρει, τῶν δὲ ἀναπαυομένων: ὁ δὲ στρατηγὸς ἀγρυπνότερός ἐστι τῶν ἀεὶ φυλαττόντων.

[81] И более того, поскольку видеть свет - такое большое удовольствие и без него ничего невозможно сделать, и поскольку, когда мы спим, мы абсолютно ничего не делаем и не пользуемся светом, Он сделал день временем, необходимым для нашего бодрствования, и превратил ночь в время, необходимое для сна, совершая полный оборот вокруг земли и отправляя то этих людей отдыхать или будя их, то тех: уходя от тех, кто больше не нуждается в его свете, и появляясь тем, кто в нем снова нуждается, в свою очередь. И он никогда не устает воплощать эти вещи в жизнь на протяжении веков.

[58] καὶ τοίνυν τὴν μὲν ἀνδρείαν καὶ τὴν ἐγκράτειαν καὶ τὴν φρόνησιν [p. 48] ἀναγκαίας νομίζει καὶ τοῖς ἀμελοῦσι τοῦ δικαίου καὶ βουλομένοις τυραννεῖν, εἰ μὴ τάχιστα ἀπολοῦνται, ἀλλὰ καὶ μᾶλλον ἔτι τούτων ὁρᾷ

[82] Но там, где бог, прекраснейший и наиболее заметный из всех, не пренебрегает своим вечным присмотром за человеком, может ли быть правильным, чтобы человек, разумный объект божьей заботы, чувствовал себя угнетенным подобными обязанностями? Разве он не должен, насколько это в его силах, подражать божьей силе и благости?

[59] δεομένους αὐτούς, ὅσῳ δὲ πλείους μὲν ἔχει τοὺς μισοῦντας, πλείους δὲ τοὺς ἐπιβουλεύοντας, οὐδένα δὲ πιστὸν οὐδὲ κηδόμενον, τοσούτῳ γε μᾶλλον, εἰ σωθήσεταί τινα χρόνον, καὶ ἀγρυπνητέον εἶναι καὶ φροντιστέον,ὡς ἀμυνόμενόν τε μὴ ἡττᾶσθαι τῶν πολεμίων καὶ ἐπιβουλευόμενον μὴ ἀγνοεῖν τοὺς ἐπιβουλεύοντας, καὶ τῶν ἡδονῶν ἀφεκτέον καὶ γαστρὶ καὶ ὕπνῳ καὶ ἀφροδισίοις ἐλάχιστα προσεκτέον, ἤ τῷ φιλουμένῳ μὲν ὑπὸ πάντων, μηδένα δὲ ἔχοντι ἐπιβουλεύοντα.

[83] Рассуждая таким образом, добрый король терпит, не жалуясь. Он также понимает, что тяжелый труд приносит здоровье и спасение, а также хороший отчет; в то время как, с другой стороны, роскошная легкость приносит совершенно противоположное. С другой стороны, перенесенный труд становится все меньше, и его легче поддерживать, в то время как удовольствие становится больше и менее вредным, если оно следует за тяжелым трудом. Легкость, с другой стороны, делает тяжелый труд все более и более трудным, поскольку она уменьшает удовольствие и притупляет его остроту.

[60] εἰ δὲ δεῖ τὰς αὐτὰς μὲν φροντίδας ἔχειν ἢ καὶ πλείους, πολὺ δὲμείζους ἀσχολίας, ὁμοίως δὲ εὐλαβεῖσθαι τὰς ἡδονάς, ὁμοίως δὲ τοὺς κινδύνους ὑπομένειν, πόσῳ γε κρεῖττον μετὰ δικαιοσύνης καὶ ἀρετῆς ἢ μετὰ πονηρίας καὶ ἀδικίας πάντα ταῦτα ἐπιτηδεύειν, καὶ μετὰ ἐπαίνου φαίνεσθαι τοιοῦτον ἢ μετὰ ψόγου, ἀγαπώμενον μὲν ὑπὸ ἀνθρώπων, ἀγαπώμενον δὲ ὑπὸ θεῶν, ἢ τοὐναντίον μισούμενον;

[84] Человек, который живет в роскоши и никогда не прикладывает усилий ни к одной задаче, в конце концов оказывается неспособным вынести любую задачу или вообще испытывать какое-либо удовольствие, каким бы сильным оно ни было.

[61] καὶ τοίνυν τὸ μὲν παρὸν βραχύ τι τῷ ἀνθρώπῳ καὶ ἀσυλλόγιστον, κατέχει δὲ τοῦ βίου τὸ πλεῖστον ἡ μνήμη τῶν προγεγονότων καὶ ἡ τῶν μελλόντων ἐλπίς. πότερον οὖν τοῖν ἀνδροῖν ἡγώμεθα εὐφραίνειν τὴν μνήμην καὶ πότερον ἀνιᾶν, καὶ πότερον θαρρύνειν τὰς ἐλπίδας καὶ πότερον ἐκπλήττειν; οὐκοῦν καὶ ἡδίονα ἀνάγκη τὸν βίονεἶναι τοῦ ἀγαθοῦ βασιλέως.

[85] Следовательно, тот, кто любит трудиться и проявляет самоконтроль, не только лучше подходит для того, чтобы быть королем, но и способен жить гораздо более приятной жизнью, чем те, кто живет в противоположном случае.

[86] φιλίαν γε μὴν ἁπάντων νενόμικε τῶν αὑτοῦ κτημάτων κάλλιστον καὶ ἱερώτατον. οὐ γὰρ οὕτως αἰσχρὸν εἶναι τὸ βασιλεύειν οὐδὲ ἐπικίνδυνον χρημάτων ἀπορεῖν ὡς φίλων, οὐδ᾽ ἂν οὕτως τῇ χορηγίᾳ καὶ τοῖς στρατοπέδοις καὶ τῇ ἄλλῃ δυνάμει διαφυλάττειν

[86] Более того, дружбу добрый король считает самым справедливым и священным из своих достояний, полагая, что нехватка средств не так постыдна или опасна для короля, как отсутствие друзей, и что он поддерживает свое счастливое состояние не столько за счет доходов, армий и других источников своей силы, сколько за счет верности своих друзей.

[87] τὴν εὐδαιμονίαν ὡς τῇ πίστει τῶν φίλων. μόνος μὲν γὰρ οὐδεὶς πρὸς οὐδὲν οὐδὲ τῶν ἰδίων ἱκανός ἐστι: τοῖς δὲ βασιλεῦσιν ὅσῳ πλείω τε καὶ μείζω πράττειν ἀνάγκη, πλειόνων δεῖ καὶ [p. 49] τῶν συνεργούντων καὶ μετ᾽ εὐνοίας πλείονος. ἀνάγκη γὰρ τὰ μέγιστα καὶ σπουδαιότατα τῶν πραγμάτων ἢ πιστεύειν ἑτέροις ἢ προΐεσθαι.

[87] Ибо никто сам по себе не может удовлетворить ни одной из своих собственных потребностей; и чем больше и значительнее ответственность короля, тем больше число сослуживцев, в которых он нуждается, и тем большей лояльности от них требуется, поскольку он вынужден доверить свои величайшие и важнейшие интересы другим или же отказаться от них.

[88] καὶ τοίνυν τοῖς μὲν ἰδιώταις οἱ νόμοι παρέχουσι τὸ μὴ ἀδικεῖσθαι ῥᾳδίως ὑπὸ τούτων οἷς ἂν συμβάλωσιν ἢ χρήματα πιστεύσαντες ἢ οἶκον ἐπιτρέψαντες ἢ ἔργου τινὸς κοινωνήσαντες, ζημιοῦντες τὸν ἀδικοῦντα: τοῖς δὲ βασιλεῦσι τὸ μὴ ἀδικεῖσθαι πιστεύσαντας οὐκ ἔστι παρὰ τῶν νόμων ζητεῖν, ἀλλὰ παρὰ τῆς εὐνοίας.

[88] Кроме того, закон защищает частное лицо от того, чтобы его легко обидели люди, с которыми он вступает в деловые отношения, либо доверяя им деньги, либо делая их агентами по управлению имуществом, либо вступая с ними в партнерство в каком-либо предприятии; и он делает это путем наказания нарушителя. Король, однако, не может обращаться к закону за защитой от предательства оказанного доверия, но должен полагаться на лояльность.

[89] καὶ γὰρ ἰσχυροτάτους μὲν εἰκὸς ἁπάντων εἶναι τοὺς ἐγγὺς τῶν βασιλέων καὶ τὴν ἀρχὴν συνδιοικοῦντας. ἀπὸ δὲ τούτων οὐκ ἔστιν ἄλλη φυλακὴ πλὴν τὸ ἀγαπᾶσθαι: καὶ τοῖς μὲν τυχοῦσιν οὐκ ἀσφαλὲς εἰκῇ μεταδιδόναι δυνάμεως, ὅσῳ δ᾽ ἄν τις τοὺς φίλους ἰσχυροτέρους ποιῇ, τοσούτῳ ἰσχυρότερος αὐτὸς γίγνεται.

[89] Естественно, те, кто стоит рядом с королем и помогает ему управлять страной, самые сильные, и от них у него нет другой защиты, кроме их любви. Следовательно, для него небезопасно беспечно делиться своей властью с первыми встречными людьми; но чем сильнее он заводит своих друзей,

[90] ὅρα δὲ ὅτι τῶν μὲν ἄλλων κτημάτων τὰ μὲν ἀναγκαῖα μόνον καὶ χρήσιμα δοκεῖ πᾶσι, τέρψιν δὲ οὐδεμίαν παρέχεται: τὰ δὲ ἡδέα μόνον, συμφέροντα δὲ οὔ: τοὐναντίον δὲ τὰ πλεῖστα τῶν ἡδέων ἀσύμφορα εὑρίσκεται.

[90] тем сильнее становится он сам.

[91] καὶ τοίνυν ὅσα μὲν ἀναγκαῖα καὶ χρήσιμα τῶν κτημάτων, οὐ πάντως ἡδονήν τινα ἔχει τοῖς κεκτημένοις: ὅσα δὲ τερπνά, οὐκ εὐθὺς διὰ τοῦτο καὶ συμφέροντα: τοὐναντίον γὰρ πολλὰ τῶν ἡδέων ἀξύμφορα ἐξελέγχεται.

[91] Еще раз, необходимые и полезные вещи не во всех случаях доставляют их владельцу некоторое удовольствие, и из этого не следует, что, поскольку вещь приятна, она также приносит прибыль. Напротив, многие приятные вещи оказываются невыгодными.

[92] αὐτίκα τείχη μὲν καὶ ὅπλα καὶ μηχανήματα καὶ στρατόπεδα τῶν ἀναγκαίων ἐστὶ κτημάτων τοῖς κρατοῦσιν: ἄνευ γὰρ τούτων οὐχ οἷόν τε σώζεσθαι τὴν ἀρχήν: τέρψιν δὲ οὐχ ὁρῶ ποίαν δίχα γε τῆς ὠφελείας ἔχει.

[92] Укрепления, например, оружие, машины и войска — это имущество, необходимое правителю, поскольку без них его власть не может поддерживаться, но я не вижу, какое удовлетворение они приносят - по крайней мере, помимо их полезности;

[93] καλὰ δὲ ἄλση καὶ οἰκίαι πολυτελεῖς καὶ ἀνδριάντες καὶ γραφαὶ τῆς παλαιᾶς τε καὶ ἄκρας τέχνης καὶ χρυσοῖ κρατῆρες καὶ ποικίλαι τράπεζαι καὶ πορφύρα καὶ ἐλέφας καὶ ἤλεκτρος καὶ μύρων ὀσμαὶ καὶ θεαμάτων παντοίων καὶ ἀκουσμάτων τέρψεις διά τε φωνῆς καὶ ὀργάνων, πρὸς δὲ αὖ τούτοις γυναῖκες ὡραῖαι καὶ παιδικὰ ὡραῖα ξύμπαντα ταῦτα οὐδεμιᾶς ἕνεκα χρείας, ἀλλ᾽ ἡδονῆς εὑρημένα [p. 50]

[93] и, с другой стороны, прекрасные парки, дорогие резиденции, статуи, картины в изысканном раннем стиле, золотые чаши, инкрустированные столы, пурпурные одежды, слоновая кость, янтарь, духи, все, что радует глаз, восхитительная музыка, как вокальная, так и инструментальная, и, кроме того, прекрасные девушки и красивые юноши — все это, очевидно, не служит никакой полезной цели, а является изобретением удовольствия.

[94] φαίνεται. μόνῃ δὲ τῇ φιλίᾳ συμβέβηκεν ἁπάντων μὲν εἶναι συμφορώτατον, ἁπάντων δὲ ἥδιστον. εὐθὺς οἶμαι τῶν ἀναγκαίων τὰ μέγιστα, ὅπλα καὶ τείχη καὶ στρατεύματα καὶ πόλεις, ἄνευ τῶν διοικούντων φίλων οὔτε χρήσιμα οὔτε συμφέροντα, ἀλλὰ καὶ λίαν ἐπισφαλῆ: οἱ δέ γε φίλοι καὶ δίχα τούτων ὠφέλιμοι.

[94] Одной только дружбе было дано быть одновременно и самой выгодной из всех, и самой приятной из всех. Для иллюстрации: я предполагаю, что наши величайшие потребности - оружие, стены, войска и города - без друзей, контролирующих их, бесполезны и прибыльны; более того, они чрезвычайно ненадежны; в то время как друзья, даже без них, полезны. Кроме того, эти вещи полезны только на войне,

[95] καὶ ταῦταμὲν ἐν πολέμῳ μόνον χρήσιμα, τοῖς δὲ ἀεὶ βιωσομένοις ἐν εἰρήνῃ,

[95] в то время как для людей, которые собираются жить в нерушимом мире, — если такое возможно, — они являются бесполезным бременем. Однако без дружбы жизнь небезопасна даже в мирное время.

[96] ἂν ᾖ δυνατόν, ἀχρεῖα καὶ βαρέα: ἄνευ δὲ φιλίας οὐδ᾽ ἐν εἰρήνῃ ζῆν ἀσφαλές. καὶ μὴν ὧν εἶπον ἡδέων τὸ μὲν κοινωνεῖν φίλοις τερπνότερον, μόνον δὲ ἀπολαύειν ἐν ἐρημίᾳ πάντων ἀηδέστατον, καὶ οὐδεὶς ἂν ὑπομείνειεν: ἔτι δὲ λυπηρότερον, εἰ δεήσειε κοινωνεῖν

[96] Еще раз, удовольствия, о которых я упоминал, доставляют больше удовольствия, когда ими делятся с друзьями; наслаждаться ими в одиночестве - самое тоскливое, что только можно вообразить, и никто не смог бы этого вынести. Но было бы еще неприятнее, если бы вам пришлось делиться ими с людьми, которым вы не нравитесь.

[97] τοῖς μὴ ἀγαπῶσιν. ποία μὲν γὰρ εὐφροσύνη προσφιλής, ῾εἰ μὴ καὶ πάντα παρείη τὰ μέγιστἀ, ποῖον δὲ συμπόσιον ἡδὺ χωρὶς εὐνοίας τῶν παρόντων; ποία δὲ θυσία κεχαρισμένη θεοῖς ἄνευ τῶν συνευωχουμένων;

[97] Нет, какой праздник мог бы понравиться, если бы не было под рукой самого важного из всех, какой симпозиум мог бы доставить вам удовольствие, если бы вам не хватало доброй воли гостей? Какая жертва приемлема для богов без участия участников пира?

[98] οὐ γὰρ καὶ τὰ ἀφροδίσια ταῦτα ἥδιστα καὶ ἀνυβριστότατα ὅσα γίγνεται μετὰ φιλίας τῶν συνόντων καὶ ὅσα μαστεύουσιν εὔνοιαν ἀνθρώποις ἐπῆλθε παρὰ παιδικῶν ἢ παρὰ γυναικῶν;

[98] В самом деле, разве даже те любовные отношения, которые основаны на привязанности влюбленных и которые мужчины, преследующие благую цель, испытывают в обществе мальчиков или женщин, не являются самыми приятными и наименее распутными?

[99] πολλαὶ μὲν γὰρ ἐπωνυμίαι τῆς φιλίας, ὥσπερ ἀμέλει καὶ χρεῖαι: ἡ δὲ μετὰ κάλλους καὶ ὥρας γιγνομένη φιλία δικαίως ἔρως ὠνόμασται, καὶ δοκεῖ κάλλιστος τῶν θεῶν.

[99] Много имен применяется к дружбе, так же как, несомненно, много ее заслуг; но там, где вступают в дело молодость и красота, дружба по праву называется любовью и считается прекраснейшим из богов.

[100] καὶ μὴν τά γε ὠφέλιμα φάρμακα τοῖς μὲν νοσοῦσιν ὠφέλιμα, τοῖς δὲ ὑγιαίνουσιπεριττά. φιλίας δὲ καὶ τοῖς ὑγιαίνουσιν ἀεὶ σφόδρα δεῖ καὶ τοῖς νοσοῦσιν: ἥ συμφυλάττει μὲν πλοῦτον, ἐπαρκεῖ δὲ πενίᾳ, λαμπρύνει πρύνει μὲν δόξαν, ἀμαυροῖ δὲ ἀδοξίαν.

[100] Опять же, полезные лекарства полезны для больных, но бесполезны для здоровых. Однако в дружбе люди всегда больше всего нуждаются, будь то в здравии или в болезни: она помогает защитить богатство и избавляет от бедности; она добавляет блеска славе и приглушает блеск позора.

[101] μόνον δὲ τοῦτο τὰ μὲν δυσχερῆ πάντα μειοῖ, τὰ δὲ ἀγαθὰ πάντα αὔξει. ποία μὲν γὰρ συμφορὰ δίχα φιλίας οὐκ ἀφόρητος, ποία δὲ εὐτυχία χωρὶς φίλωνοὐκ ἄχαρις; εἰ δὲ σκυθρωπὸν ἐρημία καὶ πάντων φοβερώτατον, οὐ τὴν ἀνθρώπων ἐρημίαν χρὴ τοιοῦτον νομίζειν, ἀλλὰ τὴν τῶν φίλων:

[101] Только это заставляет все неприятное казаться менее неприятным и преувеличивает все хорошее. Ибо какое несчастье не было бы невыносимым без дружбы, и какой подарок судьбы не утратил бы своего очарования, если бы не было друзей? И хотя одиночество безрадостно и из всех вещей самое ужасное, мы должны считать одиночеством не отсутствие людей, а отсутствие друзей; ибо часто полное одиночество предпочтительнее присутствия людей, не располагающих к себе.

[102] ἐπεὶ τῶν γε μὴ εὐνοούντων πολλάκις ἡ ἐρημία κρείττων. ἐγὼ μὲν γὰρ οὐδ᾽ εὐτυχίαν ἐκείνην νενόμικα, ἥ μηδένα ἔχει τὸν συνηδόμενον. ῥᾷον γὰρ ἄν τις συμφορὰν τὴν χαλεπωτάτην φέροι μετὰ φίλων ἢ[p. 51] μόνος εὐτυχίαν τὴν μεγίστην. ὡς ἐκεῖνον ἀθλιώτατον ἐγὼ κρίνω δικαίως ὃς ἐν μὲν ταῖς συμφοραῖς πλείστους ἔχει τοὺς ἐφηδομένους,

[102] Со своей стороны, я никогда не считал таковой даже удачу, если рядом нет друга, который мог бы порадоваться вместе со мной, поскольку самые тяжелые удары судьбы легче перенести с друзьями, чем величайшую удачу без них. Ибо с полным правом я сужу о том самом несчастном человеке, у которого в несчастье больше всего желающих позлорадствовать над ним, но при удаче некому порадоваться вместе с ним.

[103] ἐν δὲ ταῖς εὐτυχίαις οὐδένα τὸν συνηδόμενον. ᾧ γὰρ πλεῖστοι μὲν καὶ ἄριστοι φίλοι, δυσμενὴς δὲ φαυλότατος, εἴτις ἄρα ἐστί, καὶ πολλοὶ μὲν οἱ ἀγαπῶντες, πλείους δὲ οἱ ἐπαινοῦντες, ψέγειν δὲ οὐδεὶς δυνάμενος, πῶς ὁ τοιοῦτος οὐ τελέως εὐδαίμων; ὁ γὰρ τοιοῦτος ἀνὴρ πολλοὺς μὲν ἔχει τοὺς συνηδομένους, οὐδένα δὲ ἐφηδόμενον καὶ διὰ τὸ εὐτυχεῖν ἐφ᾽ ἅπασι καὶ διὰ τὸ πολλοὺς μὲν ἔχειν φίλους, μηδένα δὲ ἐχθρόν.

[103] Когда у человека множество превосходных друзей, а его врагов очень мало — если у него вообще есть враги, — когда у него много тех, кто его любит, еще больше тех, кто восхищается им, и нет никого, кто может его осудить, разве он не совершенно счастлив? Ибо у такого человека есть множество людей, которые разделяют его радость, но нет никого, кто бы злорадствовал над ним в несчастье, и по этой причине ему повезло во всем, в том, что у него есть множество друзей, но нет ни одного врага.

[104] εἰ δὲ ὀφθαλμοὶ καὶ ὦτα καὶ γλῶττα καὶ χεῖρες ἀνθρώπῳ τοῦ παντὸς ἄξια οὐ μόνον πρὸς τὸ ἥδεσθαι ζῶντα, ἀλλὰ δύνασθαι ζῆν, τούτων οὐκ ἔλαττον, ἀλλὰ καὶ μᾶλλον φίλοι χρήσιμοι.

[104] Если глаза, уши, язык и руки стоят для человека всего, ради чего он может просто жить, не говоря уже о том, чтобы наслаждаться жизнью, то друзья не менее, а даже более полезны, чем эти члены семьи.

[105] διὰ μὲν γὰρ τῶν ὀφθαλμῶν μόλις ὁρᾶν ἔστι τὰ ἐμποδών, διὰ δὲ τῶν φίλων καὶ τὰ ἐπὶ γῆς πέρασι θεᾶσθαι. καὶ διὰ μὲν τῶν ὤτων οὐκ ἄν τις ἀκούσαι ἢ τῶν σφόδρα ἐγγύθεν, διὰ δὲ τῶν εὐνοούντων οὐδενὸς τῶν ἀναγκαίων ὅπου δήποτε ἀνήκοός ἐστι.

[105] Своими глазами он может едва видеть то, что лежит у его ног; но через своих друзей он может узреть даже то, что находится на краю земли. Своими ушами он не может слышать ничего, кроме того, что находится очень близко; но через тех, кто желает ему добра

[106] καὶ τῇ μὲν γλώττῃ μόνοις τοῖς παροῦσι σημαίνει, καὶ ταῖς χερσίν, εἰ καὶ σφόδρα εἴη καρτερός, οὐκ ἂν ἐργάσαιτο πλεῖον ἔργον ἢ δύ᾽ ἀνδρῶν: διὰ δὲ τῶν φίλων δύναται καὶ πᾶσιν ἀνθρώποις διαλέγεσθαι καὶ πάντων ἔργων ἐφικνεῖσθαι. οἱ γὰρ εὐνοοῦντες πάντα ἐκείνῳ συμφέροντα καὶ λέγουσι καὶ δρῶσι.

[106] у него нигде нет никаких важных известий. Своим языком он общается только с теми, кто находится в его присутствии, а своими руками, если бы он никогда не был таким сильным, он не смог бы выполнять работу более чем двух человек; но через своих друзей он может общаться со всем миром и выполнять любое начинание, поскольку те, кто желает ему добра, говорят и делают все, что в его интересах.

[107] τὸ δὲ δὴ πάντων παραδοξότατον, ἕνα γὰρ ὄντα ἐγχωρεῖ, ὅστις πολύφιλος, πολλὰ μὲν ἐν ταὐτῷ χρόνῳ πράττειν, περὶ πολλῶν δὲ ἅμα βουλεύεσθαι, πολλὰ δὲ ὁρᾶν, πολλὰ δὲ ἀκούειν, ἐν πολλοῖς δὲ ἅμα εἶναι τόποις, ὃ καὶ τοῖς θεοῖς χαλεπόν, ὡς μηδαμοῦ μηδὲν ἔρημον ἀπολείπεσθαι τῆς ἐκείνου προνοίας.

[107] Однако самое удивительное из всего, что тот, кто богат друзьями, способен, хотя и всего лишь один человек, делать множество дел одновременно, размышлять о многих вещах одновременно, видеть многое, слышать многое и быть во многих местах одновременно — что трудно даже для богов, — в результате чего нигде не остается ничего, что было бы лишено его заботы.

[108] καὶ τοίνυν οὐχ ἧττον αἱ τῶν φίλων εὐπάθειαι τὸν ἀγαθὸν πεφύκασιν εὐφραίνειν τῆς αὐτοῦ τινος τέρψεως. πῶς γὰρ οὐ μακαριστόν, ὅτῳ πάρεστι πολλοῖς [p. 52] μὲν σώμασιν ἡδόμενον εὐφραίνεσθαι, πολλαῖς δὲ διανοίαις φροντίζοντα βουλεύεσθαι πολλαῖς δὲ ψυχαῖς εὐτυχοῦντα χαίρειν;

[108] Опять же, счастливые переживания его друзей должны радовать хорошего человека не меньше, чем какая-то его собственная радость. Ибо разве не наиболее благословен тот человек, у которого много тел, с которыми он может быть счастлив, когда испытывает удовольствие, много душ, с которыми он может радоваться, когда ему сопутствует удача?

[109] εἰ δὲ δόξα τοῖς φιλοτίμοις περισπούδαστον, πολλάκις ἂν εὐδοξεῖν εἴη τῶν φίλων ἐπαινουμένων. εἰ δὲ πλοῦτος πέφυκεν εὐφραίνειν τοὺς κτωμένους, πολλάκις ἂν εἴη πλούσιος ὁ τοῖς φίλοις μεταδιδοὺς

[109] И если слава - высшая цель честолюбца, он может достичь ее многократно благодаря восхвалениям своих друзей. Если богатство естественным образом радует своего обладателя, он может разбогатеть во много раз больше тех, кто делится тем, что у него есть, со своими друзьями.

[110] τῶν παρόντων. καὶ τοίνυν ἡδὺ μὲν χαρίζεσθαι τοῖς ἐλευθέροις, ἀφθόνων ὄντων, ἡδὺ δὲ λαμβάνειν δῶρα, δικαίως λαμβάνοντα καὶ δι᾽ ἀρετήν: ὁ τοίνυν τοῖς φίλοις χαριζόμενος ἥδεται ἅμα μὲν ὡς διδούς, ἅμα δὲ ὡς αὐτὸς κτώμενος. καὶ γὰρ δὴ παλαιός ἐστιν ὁ λόγος ὁ κοινὰ ἀποφαίνων τὰ τῶν φίλων. οὐκοῦν ἀγαθῶν

[110] Кроме того, хотя приятно оказывать благосклонность хорошим и верным людям, когда у тебя достаточно средств, также приятно получать подарки, когда они заслужены и по заслугам. Следовательно, тот, кто оказывает своим друзьям услугу, радуется одновременно и как дающий, и как получающий. Старая, по правде говоря, пословица гласит, что “имущество друзей общее”. Поэтому, когда у хороших есть хорошие вещи, они, безусловно, будут общими.

[111] παρόντων τοῖς ἀγαθοῖς οὐχ ἥκιστα ἂν εἴη ταῦτα κοινά. ἐν μὲν οὖν τοῖς ἄλλοις οὐ πάντως ὑπερβάλλειν τοὺς ἰδιώτας ὁ τοιοῦτος βασιλεὺς βούλεται, πολλαχοῦ δὲ καὶ ἔλαττον ἐκείνων ἔχειν, οἷον σχολῆς, ῥᾳθυμίας, ἀνέσεως: ἐν μόνῃ δὲ φιλίᾳ βούλεται πλεονεκτεῖν.

[111] Теперь, в то время как в любом другом вопросе, таком как досуг, непринужденность и расслабление, наш добрый король не желает иметь неизменного преимущества перед частными гражданами и, действительно, часто был бы удовлетворен меньшим, в одном вопросе дружбы он хочет получить большую долю;

[128] οὐχ οὕτως δ᾽ ἡγεῖται μακάριον ὅτι ἔξεστι κεκτῆσθαι καλλίστους μὲνἵππους, κάλλιστα δὲ ὅπλα, καλλίστην δὲ ἐσθῆτα, καὶ τἄλλα ὁμοίως, ἀλλ᾽ ὅτι φίλους τοὺς καλλίστους, καὶ πολύ γε αἴσχιον φιλίας ἐνδεέστερον ἔχειν τῶν ἰδιωτῶν ἢ τούτων τινός.

[112] и он, несомненно, не считает это ни в коей мере странным — более того, он на самом деле ликует, потому что молодые люди любят его больше, чем своих родителей, а мужчины постарше больше, чем своих детей, потому что его коллеги любят его больше, чем своих сверстников, а те, кто знает его только понаслышке, любят его больше, чем своих ближайших соседей.

[129] ᾧ γὰρ ἐξ ἁπάντων ἀνθρώπων ἐκλέξασθαι τοὺς πιστοτάτους ὑπάρχει, καὶ σχεδὸν οὐδείς ἐστιν ὃς οὐκ ἂν ἄσμενος ὑπακούσειεν αὐτῷ βουλομένῳχρῆσθαι, πῶς οὐ καταγέλαστον τοῦτον μὴ χρῆσθαι τοῖς σπουδαιοτάτοις; οἱ μὲν γὰρ πολλοὶ τῶν δυναστῶν τοὺς ὅπως δήποτε πλησίον γενομένους καὶ τοὺς κολακεύειν ἐθέλοντας, τούτους μόνους ὁρῶσι, τοὺς δὲ ἄλλους πάντας ἀπελαύνουσι, καὶ τούς γε βελτίστους ἔτι μᾶλλον.

[113] Хотя он и чрезвычайно любит родных, все же в каком-то смысле он считает дружбу большим благом, чем родство. Ибо друзья человека полезны даже без семейных уз, но без дружбы даже самые близкие родственники не приносят пользы. Он настолько высоко ценит дружбу, что считает, что друг никогда никого не обижал и что такая вещь относится к категории невозможных;

[130] ὁ δὲ ἐξ ἁπάντων ποιεῖται τὴν ἐκλογήν, ἄτοπον ἡγούμενοσΝισαίους μὲν ἵππους μεταπέμπεσθαι, ὅτι βελτίους εἰσὶ τῶν Θετταλῶν, καὶ κύνας Ἰνδικάς, ἀνθρώποις δὲ μόνοις χρῆσθαι τοῖς ἐγγύς. πάντα γὰρ ὑπάρχει τούτῳ, δι᾽ ὧν ἐστι φιλία κτητόν.

[114] в тот момент, когда человека уличают в неправильном поведении, он показывает, что он вообще не был другом. Действительно, все, кто подвергся какому-либо насилию, пострадали от рук врагов — номинальных друзей, о которых они не знали, что они враги. Такие страдальцы должны винить свое собственное невежество, а не поносить имя дружбы.

[131] [p. 53] προσάγεται γὰρ εἰς εὔνοιαν τοὺς μὲν φιλοτίμους ἔπαινος, τοὺς δὲ ἡγεμονικοὺς τὸ ἀρχῆς μεταλαμβάνειν, τοὺς δὲ αὖ πολεμικοὺς τὸ πράττειν τι τῶν πολεμικῶν, τοὺς δὲ ἐπιμελεῖς τὸ πράγματα διοικεῖν:

[115] Более того, отец может быть несправедлив к сыну, а ребенок - грешить против своих родителей; брат тоже может в чем-то обидеть брата; но дружба, которую наш король почитает настолько священной, что он пытается сделать своими друзьями даже богов.

[132] τούς γε μὴν φιλοστόργους ἡ συνήθεια. τίς οὖν δύναται μᾶλλον ἄρχοντας ἀποδεικνύειν; τίς δὲ πλειόνων δεῖται τῶν ἐπιμελουμένων; τίς δὲ κύριος μειζόνων μεταδοῦναι πραγμάτων; τίνι δὲ μᾶλλον ἔξεστιν ἑτέρῳ πιστεύειν τὰ πρὸς πόλεμον; αἱ παρὰ τίνος δὲ τιμαὶ φανερώτεραι; ἡ παρὰ τίνι δὲ εὐδοξοτέρα τράπεζα; εἰ δὲ ὠνητὸν ὑπῆρχε φιλία, τίς εὐπορώτερος χρημάτων, ὥστε μηδένα ἔχειν τὸν ἀντιποιησόμενον;

[116] Теперь, хотя из всего сказанного можно сделать вывод, что тираны страдают от всех бед, которые противоположны перечисленным нами благам, это особенно верно в отношении вопроса, который мы сейчас обсуждаем. Ибо тиран - самый одинокий человек в мире, поскольку он не может даже завести друзей.

[112] καὶ οὐ μόνον οὐδὲν ἡγεῖται ποιεῖν ἄτοπον, ἀλλὰ καὶ ἀγάλλεται μᾶλλον μὲν ὑπὸ τῶν νεωτέρων ἀγαπώμενος ἢ οἱ γονεῖς, μᾶλλον δὲ ὑπὸ τῶν πρεσβυτέρων ἢ τοὺς παῖδας ἀγαπῶσι, μᾶλλον δὲ ὑπὸ τῶν συνόντων ἢ τοὺς ἐξ ἴσου συνόντας ἀγαπῶσι, μᾶλλον δὲ ὑπὸ τῶν ἀκοῇ μόνον ἀκουόντων ἢ οἱ

[117] Таких, как он, он подозревает, поскольку они злые, а те, кто непохож на него и добр, ненавидят его; а ненавидимый человек - враг как справедливых, так и неправедных. Ибо некоторые люди справедливо ненавидят его, в то время как другие, желая того же, замышляют против него заговор.

[113] σφόδρα ἐγγὺς ὄντες ἀγαπῶσι: φιλοσυγγενέστατος δὲ ὢν καὶ φιλοικειότατος ἔσθ᾽ ὅπῃ μεῖζον ἀγαθὸν νενόμικε τὴν φιλίαν τῆς συγγενείας. ἄνευ μὲν γὰρ συγγενείας οἱ φίλοι χρήσιμοι, ἄνευ δὲ φιλίας οὐδὲ οἱ σφόδρα ἐγγὺς ὠφέλιμοι. τοσούτου δὲ ἀξίαν κρίνει τὴν φιλίαν, ὥστε οὐδένα ἡγεῖται τῶν πώποτε ἠδικῆσθαι ὑπὸ φίλου, ἀλλὰ τοῦτο δὴ ἓν τῶν λεγομένων ἀδυνάτων εἶναι ὥστε καὶ παθεῖν ὑπὸ φίλου κακῶς τῶν ἀδυνάτων εἶναι κέκρικεν.

[118] Итак, у персидского царя был один особенный человек по имени “царское око" — не человек высокого ранга, а просто обычный. Он не знал, что все друзья доброго короля - это его глаза.

[114] ἅμα γάρ τις ἀδικῶν πεφώραται καὶ δῆλον πεποίηκεν ὅτι οὐκ ἦν φίλος. ὅσοι δὲ πεπόνθασι δεινόν, ὑπ᾽ ἐχθρῶν πεπόνθασι, λεγομένων μὲν φίλων, ἀγνοουμένων δὲ ὅτι ἦσαν ἐχθροί. δεῖ οὖν καταμέμφεσθαι τὴν αὑτῶν ἄγνοιαν, ἀλλὰ μὴ ψέγειν τὸ τῆς φιλίας ὄνομα.

[119] И разве узы крови и родства не должны быть особенно дороги хорошему королю? Ибо он считает своих близких частью своей собственной души,

[115] καίτοι πατέρα γε ὄντα οὐκ ἀδύνατον υἱὸν ἀδικῆσαι καὶ παῖδα περὶ τοὺς γονέας ἐξαμαρτεῖν: ὁμοίως δὲ ἀδελφοὺς ἀλλήλων κακόν τι ἀπολαῦσαι. οὕτως δὲ πάνυ τὴν φιλίαν ἱερὸν νενόμικεν ὥστε καὶ τοὺς [p. 54]

[120] и заботится о том, чтобы они не только имели долю того, что называется счастьем короля, но гораздо больше о том, чтобы их считали достойными быть партнерами в его власти; и он особенно стремится, чтобы было видно, что он предпочитает их почести не из-за их родства, а из-за их квалификации. И тех родственников, которые живут достойной жизнью, он любит больше всех остальных, но тех, кто так не живет, он считает не друзьями, а родственниками.

[116] θεοὺς αὑτῷ πειρᾶται ποιεῖν φίλους. ἐν ἅπασι μὲν οὖν τοῖς εἰρημένοις ἔστι συννοεῖν ὅτι πάντα τἀναντία τοῖς τυράννοις κακὰ πρόσεστιν ὧν ἐμνήσθημεν ἀγαθῶν, οὐχ ἥκιστα δὲ ἐν τῷ νῦν λεγομένῳ. πάντων γὰρ ἀπορώτατός ἐστι φιλίας τύραννος: οὐδὲ γὰρ δύναται ποιεῖσθαι φίλους.

[121] От других друзей он может отказаться, когда обнаружит в них что-то предосудительное, но в случае со своими родственниками он не может разорвать связь; но каким бы ни был их характер, он должен разрешить использовать титул.

[117] τοὺς μὲν γὰρ ὁμοίους αὑτῷ, πονηροὺσὑφορᾶται, ὑπὸ δὲ τῶν ἀνομοίων καὶ ἀγαθῶν μισεῖται. ὁ δὲ μισούμενος ἐχθρὸς καὶ τοῖς ἀδίκοις ἄδικος. οἱ μὲν γὰρ δικαίως μισοῦσιν αὐτόν, οἱ δὲ τῶν αὐτῶν ἐπιθυμοῦντες ἐπιβουλεύουσιν.

[122] Более того, свою жену он рассматривает не только как партнершу по постели и привязанностям, но и как помощницу в своих советах и действиях, да и вообще во всей своей жизни.

[118] ὥστε ὁ μὲν Πέρσης ἕνα τινὰ ἔσχεν, ὀφθαλμὸν βασιλέως λεγόμενον, καὶ τοῦτον οὐ σπουδαῖον ἄνθρωπον, ἀλλὰ ἐκ τῶν ἐπιτυχόντων,ἀγνοῶν ὅτι τοῦ ἀγαθοῦ βασιλέως οἱ φίλοι πάντες εἰσὶν ὀφθαλμοί. φιλοίκειος δὲ καὶ φιλοσυγγενὴς πῶς οὐκ ἂν εἴη διαφερόντως;

[123] Он один считает, что счастье заключается не в цветущей легкости, а скорее в совершенстве характера; добродетель не в необходимости, а в свободе воли; в то время как терпеливая выносливость, по его мнению, означает не трудности, а безопасность. Свои удовольствия он увеличивает тяжелым трудом и тем самым получает от них больше удовольствия, в то время как привычка облегчает его труд.

[119] ὅς γε τοὺς οἰκείους καὶ τοὺς συγγενεῖς μέρος νενόμικε τῆς αὑτοῦ ψυχῆς;

[124] Для него “полезный” и “доставляющий удовольствие” являются взаимозаменяемыми терминами; ибо он видит, что простые граждане, если они хотят сохранить здоровье и достичь старости, никогда не дают пищи одинаковому и бездеятельному телу, но что часть из них работает сначала в ремеслах, некоторые из которых — такие, как кузнечное дело, судостроение, строительство домов — очень трудоемки;

[120] καὶ προνοεῖ γε οὐ μόνον ὅπως μετέχωσι τῆς λεγομένης εὐδαιμονίας, πολὺ δὲ μᾶλλον ὅπως ἄξιοι δοκῶσι κοινωνεῖντῆς ἀρχῆς, καὶ τοῦτο ἐσπούδακεν ἐξ ἅπαντος ὅπως μὴ διὰ τὴν συγγένειαν αὐτούς, ἀλλὰ διὰ τὴν ἀρετὴν φαίνηται προτιμῶν. καὶ τοὺς μὲν ζῶντας μάλιστα πάντων ἀγαπᾷ καὶ φίλους ἀναγκαίους νενόμικεν.

[125] в то время как те, кто владеет землей, сначала усердно занимаются сельским хозяйством, а у тех, кто живет в городе, есть какая-то городская работа;

[121] τοὺς μὲν γὰρ φίλους ἔστι διαλύσασθαι δυσχέρειάν τινα ἐν αὐτοῖς ἐνιδόντα: πρὸς δὲ τοὺς συγγενεῖς οὐχ οἷόν τε διαλύσασθαιτὴν συγγένειαν, ἀλλ᾽ ὁποῖοί ποτ᾽ ἂν ὦσιν, ἀνάγκη τοῦτο ἀκούειν τὸ ὄνομα.

[126] он видит, как праздный класс толпится в спортзале и на борцовских площадках - одни бегают по дорожке, другие снова борются, третьи, которые не являются спортсменами, занимаются какими—то упражнениями, отличными от соревновательных, — словом, каждый, у кого есть хотя бы крупица здравого смысла, делает то или иное и поэтому находит свое мясо и питье полезными.

[122] γυναῖκα δὲ οὐ κοίτης μόνον ἢ ἀφροδισίων κοινωνὸν νενόμικεν, βουλῆς δὲ καὶ ἔργων καὶ τοῦ ξύμπαντος βίου συνεργόν.

[127] Но правитель отличается от всех них тем, что его труд не напрасен и что он не просто развивает свое тело, но считает выполнение дел своей целью. Он занимается каким-то делом, требующим его надзора, он действует быстро там, где требуется скорость, выполняет что-то нелегкое, проводит смотр армии, подчиняет провинцию, основывает город, наводит мосты через реки или прокладывает дороги через страну.

[123] μόνος δὲ τὴν εὐδαιμονίαν οὐχ ἡδυπάθειαν νενόμικε, πολὺ δὲ μᾶλλον καλοκἀγαθίαν, τὴν δὲ ἀρετὴν οὐκ ἀνάγκην, ἀλλὰβούλησιν, τὴν δὲ καρτερίαν οὐ ταλαιπωρίαν, ἀλλ᾽ ἀσφάλειαν, καὶ τὰς μὲν ἡδονὰς αὔξει τοῖς πόνοις καὶ μείζους διὰ τοῦτο καρποῦται,

[128] Он считает себя счастливым не только потому, что у него могут быть лучшие лошади, лучшее оружие, лучшая одежда и так далее, но и потому, что у него могут быть лучшие друзья; и он считает, что гораздо позорнее иметь меньше друзей среди частных лиц, чем у любого из них.

[124] τοὺς δὲ πόνους ἐπελαφρύνει τῷ ἔθει. ταὐτὰ δὲ ἡγεῖται συμφέροντα [p. 55] καὶ ἡδέα: ὁρᾷ γὰρ τοὺς μὲν ἰδιώτας, εἰ μέλλουσιν ὑγιαίνειν καὶ παραμένειν εἰς γῆρας, οὔποτε ἀργῷ καὶ ἀπόνῳ τῷ σώματι τροφὴν προσφέροντας, ἀλλὰ τοὺς μὲν τέχνας ἐργαζομένους, ἐνίας αὐτῶν καὶ πολὺν ἐχούσας τὸν κάματον, τοὺς μὲν χαλκέας,

[129] Ибо, когда человек может выбрать себе самых надежных друзей среди всех людей — а едва ли найдется мужчина, который с радостью не принял бы его ухаживания, — конечно, смешно, что у него нет лучших. Большинство властителей присматриваются только к тем, кто приближается к ним независимо от того, как, и к тем, кто готов льстить, в то время как всех остальных они держат на расстоянии, особенно лучших людей.

[125] τοὺς δὲ ναυπηγούς, τοὺς δὲ οἰκοδόμους: ὅσοι δὲ κέκτηνται γῆν, διαπονοῦντας πρότερον τὰ περὶ γεωργίαν, ὅσοι δὲ ἐν ἄστει διάγουσι, τῶν κατὰ πόλιν τι πράττοντας:

[130] Истинный царь, однако, выбирает из всех людей, считая порочным ввозить лошадей с нисейских равнин, потому что они превосходят фессалийскую породу, или гончих из Индии, и только в случае мужчин брать тех, что под рукой;

[126] τῶν τε σχολὴν ἀγόντων τὰ γυμνάσια μεστὰ καὶ τὰς παλαίστρας, καὶ τοὺς μὲν τρέχοντας ἐν τοῖς δρόμοις, τοὺς δὲ αὖ παλαίοντας, τοὺς δὲ ἄλλο τι περὶ τὴν ἀγωνίαν ἀσκοῦντας οὐκ ὄντας ἀθλητάς. ἁπλῶς δὲ εἰπεῖν, ἑκάστων τῶν μὴ σφόδρα ἀνοήτων καὶ σίτων καὶ λουτρῶν καὶ ὑγιεινῶν καὶ πάντων,

[131] поскольку все средства для того, чтобы завести друзей, принадлежат ему. Например, честолюбивых склоняют к дружелюбию похвалой, тех, кто обладает даром лидерства, - участием в правительстве, воинственных - выполнением какой-либо военной службы, тех, кто обладает исполнительными способностями, - управлением делами, и, конечно же, тех, кто способен к любви, - близостью.

[127] ὁ ἄρχων ἁπάντων τούτων διαφέρει τῷ μὴ μάτην πονεῖν μηδὲ τὸ σῶμα μόνον αὔξειν, ἀλλ᾽ ἕνεκα πράξεων: ἢ γὰρ ἦλθε πρός τι τῶν δεομένων προνοίας ἢ ἔφθασεν ὅπου δεῖ τάχους ἢ κατήνυσέν τι τῶν οὐ ῥᾳδίων ἀνυσθῆναι ἢ στρατιὰν ἐξέταξεν ἢ χώραν ἡμέρωσεν ἢ πόλιν ᾤκισεν ἢ ποταμοὺς ἔζευξεν ἢ γῆν ὁδευτὴν ἐποίησεν.

[132] Итак, кто в большей степени способен назначать губернаторов? Кому нужно больше руководителей? В чьей власти принимать участие в более крупных предприятиях? Кто в лучшем положении, чтобы поставить человека во главе военных операций? Кто может удостоить более выдающихся почестей? Чей стол выделяет больше? И если дружбу можно купить, у кого больше средств, чтобы опередить любого возможного соперника?

[133] ἐπειδὴ ἄνθρωπον ὄντα φύσει τῶν ἐν τῷ βίῳ διαφερόντων καὶ τοῦτο τῶν ἄλλων τι ὥσπερ παραμύθιον ἔχειν δεῖ: ὅθεν δὴ πολλὰ πολλοῖς προσέπεσε νοσήματα ἀγεννῆ καὶ λυμαινόμενα τὰς ψυχάς, ἔτι δὲ καθαιροῦντα τὸ ἀξίωμα τῆς βασιλείας:

[133] Поскольку природа создала его мужчиной, и человеком высокого положения в жизни, он тоже нуждается в некотором отвлечении, так сказать, для выполнения своих более серьезных обязанностей; и это, увы! который для многих оказался источником многих низменных и разрушающих душу пороков - пороков, которые также разрушают высокое уважение к королевской семье.

[134] ὁ μὲν γὰρ ὑπὸ ᾠδῆς ἁλοὺς μινυρίζων διετέλει καὶ θρηνῶν ἐν τοῖς θεάτροις, ἀμελήσας δὲ τῆς αὑτοῦ βασιλείας, τοὺς παλαιοὺς ὑποκρινόμενος ἠγάπα βασιλέας: ὁ δὲ αὐλήσεως ἐραστὴς ἐγένετο:

[134] Один король, влюбившись в пение, проводил время, распевая песни и причитая в театрах, и настолько забыл о своем королевском достоинстве, что довольствовался подражанием ранним королям на сцене; другой влюбился в игру на флейте;

[135] ὁ δὲ ἀγαθὸς βασιλεὺς τῶν μὲν τοιούτων οὐδέποτε ἀκροᾶται συνεχῶς: κάλλιστον δὲ εὕρεμα ἡγεῖται κυνηγεσίαν, καὶ τούτῳ μάλιστα χαίρει: δἰ οὗ τὸ μὲν σῶμα γίγνεται ῥωμαλεώτερον, ἡ ψυχὴ δὲ ἀνδρειοτέρα,

[135] но добрый король никогда не привыкает даже слушать подобные вещи. Он считает охоту лучшим развлечением и находит в ней величайшее наслаждение. Это делает его тело сильнее, сердце храбрее и предоставляет поле для любых военных действий.

[136] τὰ πολεμικὰ δὲ ἅπαντα ἀσκεῖται. καὶ γὰρ ἱππεῦσαι καὶ δραμεῖν ἀναγκαῖον καὶ ὑφίστασθαι πολλὰ τῶν ἀλκίμων θηρίων καὶ καῦμα [p. 56] ἀνέχεσθαι καὶ ψῦχος ὑπομένειν, πολλάκις δὲ καὶ λιμοῦ καὶ δίψους πειραθῆναι, διὰ δὲ τὴν ἐπιθυμίαν ἐθίζοντα καρτερεῖν μεθ᾽ ἡδονῆς οὐ μέντοι τήν γε Περσικὴν θήραν.

[136] Ибо ему приходится скакать верхом, бегать, во многих случаях противостоять нападению крупной дичи, переносить жару и холод, часто мучиться от голода и жажды, и он привыкает переносить любые трудности с удовольствием благодаря своей страсти к охоте. Но он не придерживается такого мнения о персидской погоне.

[137] ἐκεῖνοι μὲν γὰρ παραδείσοις περιλαβόντες, ὁπότε ἐπιθυμήσειαν, ὥσπερ ἐν εἱρκτῇ τὰ θηρία ἔκτεινον, ὡς μήτε ζητοῦντες πονεῖν μήτε αὖ κινδυνεύοντες, ἅτεἀσθενῆ καὶ δεδουλωμένα: ὁμοίως δὲ ἀφῃροῦντο τὴν ἐπὶ τῷ εὑρεῖν τε χαρὰν καὶ τὴν ἐπὶ τῷ φθάσαι σπουδὴν καὶ τὴν ἐπὶ τῷ συμβῆναι ἀγωνίαν.

[137] Эти люди загоняли дичь в парки, а затем, когда у них появлялась возможность, забивали ее, как в загоне, показывая, что они не искали тяжелой работы и не подвергались никакому риску, поскольку их добыча была слаба и сломлена духом. Но они в равной степени лишили себя радости от раскрытия игры, азарта от ее разгадки и борьбы при приближении к ближнему бою.

[138] ὅμοιον γὰρ ἐποίουν ὥσπερ εἰ πολεμικοὶ φάσκοντες εἶναι ἀφέντες τὸ τοῖς πολεμίοις μάχεσθαι τοὺς αἰχμαλώτους οἴκοι λαβόντες ἔκτεινον.

[138] Это точно так же, как если бы они утверждали, что любят войну, а затем, упустив шанс вступить в бой со своим врагом, захватили дома пленных и предали их смерти.

ЧЕТВЕРТОЕ РАССУЖДЕНИЕ О ЦАРСТВОВАНИИ

περὶ ΒΑΣΙΛΕΙΑΣ δ.

ЧЕТВЕРТОЕ РАССУЖДЕНИЕ О ЦАРСТВОВАНИИ

В четвертой Беседе Александр Македонский представлен беседующим с Диогеном, который говорит ему, что настоящий царь - сын Зевса, как и говорит Гомер. Затем он продолжает излагать циничную доктрину о том, что это сыновство подтверждается качествами ума и характера, а не военной мощью и широким владычеством. В заключение он наглядно изображает дух алчности, дух любви к удовольствиям и дух честолюбия, которые управляют жизнью обычных людей.

Ссылка в самом конце на счастливую судьбу тех, кто получил хорошего даймона или гения при рождении, привела к обоснованному предположению, что это обращение было произнесено перед Траяном в его день рождения, 18 сентября 103 года н.э.

[1] φασί ποτε Ἀλέξανδρον Διογένει συμβαλεῖν οὐ πάνυ τι σχολάζοντα πολλὴν ἄγοντι σχολήν. ἦν γὰρ ὁ μὲν βασιλεὺς Μακεδόνων τε καὶ ἄλλων πολλῶν, ὁ δὲ φυγὰς ἐκ Σινώπης. ταῦτα δὲ λέγουσι καὶ γράφουσι πολλοί, τὸν Ἀλέξανδρον οὐχ ἧττον θαυμάζοντες καὶ ἐπαινοῦντες, ὅτι τοσούτων ἄρχων καὶ τῶν τότε μέγιστον δυνάμενοσοὐχ ὑπερεώρα πένητος ἀνθρώπου συνουσίαν νοῦν ἔχοντος καὶ δυναμένου καρτερεῖν.

Четвертое рассуждение о царствовании

Они рассказывают нам, что однажды Александр, когда был не слишком занят, встретил Диогена, у которого было полно свободного времени. Ибо тот был царем Македонии и многих других стран рядом, в то время как был изгнан из Синопы; и многие, рассказывая и записывая об этой встрече, отдают Александру не меньше восхищения и чести, чем Диогену, потому что, хотя он был правителем стольких людей и обладал большей властью, чем любой другой человек своего времени, он не побрезговал беседовать с бедняком, обладавшим умом и выносливостью.

[2] οἱ γὰρ ἄνθρωποι χαίρουσι φύσει πάντες τιμωμένην ὁρῶντες φρόνησιν ὑπὸ τῆς μεγίστης ἐξουσίας τε καὶ δυνάμεως, ὥστε οὐ μόνον τἀληθῆ διηγοῦνται περὶ τῶν τοιούτων, ἀλλὰ καὶ αὐτοὶ πλάττουσιν ὑπερβάλλοντες, προσέτι καὶ τἄλλαἀφαιρούμενοι τῶν φρονίμων, οἷον χρήματα καὶ τιμὰς καὶ τὴν τοῦ σώματος δύναμιν, ὅπως διὰ μόνην δόξωσι τιμᾶσθαι τὴν ξύνεσιν.

[2] Ибо все люди без исключения, естественно, приходят в восторг, когда видят, что мудрость почитается величайшей властью и могуществом; следовательно, они не только излагают факты в таких случаях, но и сами добавляют экстравагантные приукрашивания; более того, они лишают своих мудрецов всего остального, такого как богатство, почести и физическая сила, так что высокое уважение, которым они пользуются, может показаться, обусловлено только их умом.

[3] ὡς δὲ εἰκὸς ἐκείνοις γενέσθαι τὴν ξυνουσίαν ἐκείνην, εἴποιμ᾽ ἄν, ἐπειδὴ καὶ τυγχάνομεν σχολὴν ἄγοντες ἀπὸ τῶν ἄλλων πραγμάτων. [p. 57]

[3] И поэтому я хотел бы по этому случаю рассказать, какова, по всей вероятности, была суть их разговора, поскольку так уж случилось, что у меня больше нет ничего, что требовало бы моего внимания.

[4] ἦν μὲν γάρ, ὥς φασιν, ὁ Ἀλέξανδρος ἀνθρώπων φιλοτιμότατος καὶ μάλιστα δόξης ἐραστὴς καὶ τοῦ καταλιπεῖν ὡς μέγιστον αὑτοῦ ὄνομα ἐν πᾶσιν Ἕλλησι καὶ βαρβάροις, καὶ ἐπεθύμει γε τιμᾶσθαι σχεδὸν οὐχ ὑπὸ τῶν ἀνθρώπων μόνον πανταχοῦ, ἀλλ᾽ εἴ πως δυνατὸν ἦν, ὑπό τε τῶν ὀρνίθων καὶ τῶν ἐν τοῖς ὄρεσι θηρίων.

[4] Теперь следует объяснить, что Александр, по общему мнению, был самым честолюбивым из людей и величайшим любителем славы. Он стремился оставить свое имя величайшим среди греков и варваров и жаждал, чтобы его чтили не только — как можно было бы выразиться — человечество во всем мире, но, если это вообще возможно, птицы небесные и горные звери.

[5] τῶν μὲν οὖν ἄλλων πάντων κατεφρόνει καὶ οὐδένα ᾤετο ἀξιόμαχον αὑτῷ περὶ τούτου τοῦ πράγματος, οὔτε τὸν Πέρσην οὔτε τὸν Σκύθην οὔτε τὸν Ἰνδὸν οὔτε ἐν τοῖς Ἕλλησιν οὐδένα οὔτε ἄνδρα οὔτε πόλιν.

[5] Более того, он смотрел свысока на всех остальных людей и думал, что никто не является опасным соперником в этом вопросе — ни персидский царь, ни скифский, ни индийский, ни какой-либо другой человек или город среди греков.

[6] ᾐσθάνετο γὰρ ὅτι μικροῦ διεφθαρμένοι πάντες εἰσὶ τὰς ψυχὰς ὑπὸ τρυφῆς καὶ ἀργίας καὶ τοῦ κερδαίνειν καὶ ἡδονῆς ἥττονες. περὶ Διογένους δὲ πυνθανόμενος τῶν τε λόγων οὓς ἔλεγεν καὶ τῶν ἔργων ἃ ἔπραττεν, καὶ ὅπως διήνεγκε τὴν φυγήν, ἐνίοτε μὲν κατεφρόνει τῆς τε πενίας τἀνδρὸς καὶ τῆς εὐτελείας, ἅτε νέος ὢν καὶ τραφεὶς ἐν βασιλικῷ τύφῳ,

[6] Ибо он понял, что все они были почти погублены душой роскошью и праздностью и были рабами денег и удовольствий. Но что касается Диогена, то когда Александр услышал о словах, которые говорил этот человек, и о делах, которые он совершал, и о том, как он переносил свое изгнание, хотя временами он презирал этого человека за его бедность и убогость, вполне естественно, поскольку он сам был молод и воспитывался в царской роскоши,

[7] πολλάκις δὲ ἐθαύμαζε καὶ ἐζηλοτύπει τῆς τε ἀνδρείας τοῦτον καὶ τῆς καρτερίας, καὶ μάλιστα τῆς δόξης, ὅτι τοιοῦτος ὢν πᾶσι τοῖς Ἕλλησι γιγνώσκοιτο καὶ θαυμάζοιτο, καὶ οὐδεὶς ἠδύνατο τῶν ἄλλων οἷος ἐκεῖνος γενέσθαι τῇ φιλοτιμίᾳ:

[7] тем не менее, часто он восхищался этим человеком и завидовал его мужеству и выносливости, и особенно его высокой репутации, потому что все греки знали его таким, какой он был, и никто другой не мог сравниться с ним в выдающихся качествах.

[8] καὶ ὅτι αὐτῷ μὲν ἔδει τῆς Μακεδόνων φάλαγγος καὶ τοῦ Θετταλῶν ἱππικοῦ καὶ Θρᾳκῶν καὶ Παιόνων καὶ ἄλλων πολλῶν, εἰ μέλλοι βαδίζειν ὅποι βούλοιτο καὶ τυγχάνειν ὧν ἐπιθυμοῖ: ὁ δὲ μόνος ἀπῄει πάνυ ἀσφαλῶς οὐ μόνον ἡμέρας, ἀλλὰ καὶ νυκτός, ἔνθα αὐτῷ ἐδόκει:

[8] Он сам нуждался в своей македонской фаланге, своей фессалийской кавалерии, фракийцах, пеонийцах и многих других, если хотел отправиться туда, куда хотел, и получить то, что хотел; но Диоген отправлялся без присмотра в полной безопасности как ночью, так и днем, куда бы ему ни захотелось.

[9] καὶ ὅτι αὐτὸς μὲν χρυσίου καὶ ἀργυρίου παμπόλλου ἐδεῖτο, ὥστε ἐπιτελέσαι τι ὧν ἐβούλετο: ἔτι δὲ εἰ μέλλοι πειθομένους ἕξειν Μακεδόνας καὶ τοὺς ἄλλους Ἕλληνας, θεραπευτέον αὐτῷ τούς τε ἄρχοντας καὶ τὸν ἄλλον ὄχλον λόγοις τε καὶ δώροις πολλάκις:

[9] Опять же, ему самому требовались огромные суммы золота и серебра для осуществления любого из своих проектов; и более того, если он рассчитывал держать македонцев и других греков в повиновении, он должен был снова и снова добиваться благосклонности их правителей и населения в целом словесными подарками;

[10] ὁ δὲ οὐδένα ἀνθρώπων ὑπῄει θωπεύων, ἀλλὰ τἀληθῆ πρὸς ἅπαντας λέγων καὶ οὐδεμίαν δραχμὴν κεκτημένος ὡς ἐβούλετο ἔπραττε καὶ τῶν προκειμένων οὐδενὸς ἀπετύγχανε καὶ τὸν βίον ἔζη μόνος, ὃν ἡγεῖτο ἄριστον καὶ εὐδαιμονέστατον, καὶ οὐκ ἂν ἠλλάξατο τὴν ἐκείνου βασιλείαν οὐδὲ τὸν τῶν Περσῶν τε καὶ Μήδων πλοῦτον ἀντὶ τῆς ἑαυτοῦ πενίας.

[10] в то время как Диоген никого не обольщал лестью, но говорил всем правду и, хотя у него не было ни единой драхмы, преуспевал в том, что ему нравилось, не потерпел неудачи ни в чем, что он ставил перед собой, был единственным человеком, который жил той жизнью, которую считал лучшей и счастливейшей, и не принял бы трон Александра или богатство мидян и персов в обмен на свою собственную бедность.

[11] διὰ ταῦτα δὴ δακνόμενος, εἴ τις αὐτοῦ [p. 58] διοίσει ῥᾳδίως οὕτως καὶ ἀπραγμόνως ζῶν, καὶ προσέτι οὐχ ἧττον ὀνομαστὸς ἔσοιτο, τυχὸν δέ τι καὶ ὠφεληθήσεσθαι νομίζων ἀπὸ τῆς συνουσίας τἀνδρός, πάλαι μὲν ἐπεθύμει θεάσασθαι τὸν ἄνδρα καὶ συγγενέσθαι αὐτῷ:

[11] Поэтому Александр, уязвленный мыслью, что кто-то, живущий такой легкой и беззаботной жизнью, превзойдет самого себя и вдобавок станет не менее знаменитым, и, возможно, также думая, что он получит некоторую пользу от беседы с этим человеком, давно желал увидеть его и поговорить с ним;

[12] ἐπεὶ δὲ ἧκεν εἰς Κόρινθον καὶ τάς τε πρεσβείας ἀπεδέξατο τὰς παρὰ τῶν Ἑλλήνων καὶ τἄλλα τὰ τῶνξυμμάχων διῴκησεν, ἔφη τοῖς περὶ αὐτὸν ὅτι σχολάσαι τι βούλοιτο, καὶ ᾤχετο, οὐκ ἐπὶ θύρας τοῦ Διογένους: οὐ γὰρ ἦσαν αὐτῷ θύραι οὔτε μείζους οὔτε ἐλάττους, οὐδὲ οἶκος ἴδιος οὐδὲ ἑστία, καθάπερ τοῖς μακαρίοις, ἀλλὰ οἴκοις μὲν ἐχρῆτο ταῖς πόλεσι,

[12] и когда он прибыл в Коринф и принял греческих послов, а также уладил дела союзников, он сказал своим приближенным, что хотел бы немного отдохнуть, и ушел — я не буду говорить, ко двору Диогена, ибо у него не было ни двора, ни большого, ни малого, ни дома, ни домашнего очага, как у зажиточных,

[13] καὶ ἐνταῦθα διέτριβεν ἐν τοῖς κοινοῖς τε καὶ ἱεροῖς, ἅπερ ἵδρυται τοῖς θεοῖς, ἑστίαν δὲ ἐνόμιζε τὴν γῆν ἅπασαν, ἥπερ ἐστὶ κοινὴ τῶν ἀνθρώπων ἑστία καὶ τροφός.

[13] но он сделал города своим домом и жил там в общественных зданиях и в святилищах, посвященных богам, и взял в качестве своего домашнего очага широкий мир, который, в конце концов, является общим очагом и кормилицей людей.

[14] καὶ τότε ἐτύγχανεν ἐν τῷ Κρανείῳ διατρίβων μόνος: οὐδὲ γὰρ μαθητάς τινας οὐδὲ τοιοῦτον ὄχλον περὶ αὑτὸν εἶχεν, ὥσπερ οἱ σοφισταὶ καὶ αὐληταὶ καὶ οἱ διδάσκαλοι τῶν χορῶν. προσῆλθεν οὖν αὐτῷ καθημένῳ καὶ ἠσπάσατο. καὶ ὃς ἀνέβλεψεπρὸς αὐτὸν γοργόν, ὥσπερ οἱ λέοντες, καὶ ἐκέλευσεν ἀποστῆναι σμικρόν: ἐτύγχανε γὰρ ἀλεαινόμενος πρὸς τὸν ἥλιον.

[14] В тот день случилось так, что Диоген оказался совсем один в Кранеоне, ибо у него вообще не было учеников и вокруг него не было такой толпы, какая бывает у софистов, трубачей и хормейстеров. Итак, царь подошел к нему, когда он сидел там, и поприветствовал его, на что тот посмотрел на него страшным взглядом, подобным взгляду льва, и приказал ему немного отойти в сторону, потому что Диоген случайно грелся на солнышке.

[15] ὁ οὖν Ἀλέξανδρος εὐθὺς ἠγάσθη τοῦ ἀνδρὸς τὸ θάρσος καὶ τὴν ἡσυχίαν, ὅτι οὐ κατεπλάγη ἐπιστάντος αὐτῷ. καὶ γάρ πως πεφύκασιν οἱ μὲν θαρραλέοι τοὺς θαρραλέους φιλεῖν, οἱ δὲ δειλοὶ τοὺς μὲν ὑφορῶνταικαὶ μισοῦσιν ὡς ἐχθρούς, τοὺς δὲ ἀγεννεῖς προσίενται καὶ ἀγαπῶσιν. ὅθεν τοῖς μὲν ἀλήθεια καὶ παρρησία πάντων ἐστὶν ἥδιστον, τοῖς δὲ κολακεία καὶ ψεῦδος, καὶ ἀκούουσιν ἡδέως οἱ μὲν τῶν πρὸς χάριν ὁμιλούντων, οἱ δὲ τῶν πρὸς ἀλήθειαν.

[15] Теперь Александр сразу же пришел в восторг от смелости и хладнокровия этого человека, не испытывающего благоговейного трепета в его присутствии. Ибо для смелых людей каким-то образом естественно любить смелых, в то время как трусы смотрят на них с опаской и ненавидят как врагов, но приветствуют низших и любят их. Итак, для одного класса истина и откровенность - самые приятные вещи в мире, для другого - лесть и обман. Последние охотно прислушиваются к тем, кто в своем общении стремится понравиться, первые - к тем, кто ценит истину.

[16] ὁ οὖν Διογένης ὀλίγον ἐπισχὼν ἤρετο αὐτὸν ὅστις εἴη καὶ τί βουλόμενος ἥκοι πρὸς αὐτόν,ἤ, ἔφη, τῶν ἐμῶν τι ληψόμενος; ἦ γάρ, ἔφη, χρήματα ἔστι σοι καὶ ἔχεις ὅτου ἂν μεταδοίης; πολλά γε, εἶπε, καὶ πολλοῦ ἄξια, ὧν σὺ οὐκ οἶδα εἴ ποτε δυνήσῃ μεταλαβεῖν. οὐ μέντοι ῾ἄορας οὐδὲ λέβητασ᾽ οὐδὲ κρατῆρας οὐδὲ κλίνας καὶ τραπέζας τυγχάνω κεκτημένος,

[16] Затем, после короткой паузы, Диоген спросил царя, кто он такой и с какой целью пришел к нему. “Это было для того, - сказал он, - чтобы забрать часть моего имущества?” “А что, у вас есть какое-нибудь имущество?” - ответил другой. “У вас есть что-нибудь, чем вы могли бы поделиться с кем-нибудь?” “Действительно, многое, ” ответил он, “ и очень ценное, в чем я вовсе не уверен, что вы когда-нибудь сможете получить свою долю. И все же мне посчастливилось владеть не глефами, не котлами, не мисками для смешивания, не ложами и столами, какими, по сообщениям некоторых авторов, обладал Дарий в Персии ”.

[17] ὥς τινές φασι κεκτῆσθαι Δαρεῖον ἐν Πέρσαις. τί δέ, ἔφη,[p. 59] οὐκ οἶσθα Ἀλέξανδρον τὸν βασιλέα; τό γε ὄνομα, εἶπεν, ἀκούω πολλῶν λεγόντων, ὡς κολοιῶν περιπετομένων, αὐτὸν δὲ οὐ γιγνώσκω:

[17] “Как, - возразил другой, “ разве ты не знаешь царя Александра?” “Конечно, я слышу, как многие произносят его имя, - сказал он, - как множество порхающих галок, но этого человека я не знаю, потому что не знаком с его умом”. “Но теперь, - последовал ответ, - вы также узнаете, что у него на уме, поскольку я пришел именно с той целью, чтобы вы досконально узнали меня и увидели вас”.

[18] οὐ γάρ εἰμι ἔμπειρος αὐτοῦ τῆς διανοίας. ἀλλὰ νῦν, ἔφη, γνώσῃ καὶ τὴν διάνοιαν: ἥκω γὰρ ἐπ᾽ αὐτὸ τοῦτο, ἐμαυτόν τε παρέξων σοι καταμαθεῖν καὶ σὲ ὀψόμενος. ἀλλὰ χαλεπῶς, ἔφη, με ἂν ἴδοις, ὥσπερ τὸ φῶς οἱ τὰ ὄμματα ἀσθενεῖς. τόδε δέ μοι εἰπέ, σὺ ἐκεῖνος εἶ Ἀλέξανδρος, ὃν λέγουσιν ὑποβολιμαῖον; καὶ ὃς ἀκούσας ἠρυθρίασε μὲν καὶ ὠργίσθη, κατέσχε δ᾽ ἑαυτόν: μετενόει δέ, ὅτι εἰς λόγους ἠξίωσεν ἐλθεῖν ἀνδρὶ σκαιῷ τε καὶ ἀλαζόνι, ὡς αὐτὸς ἐνόμιζεν.

[18] “Ну, тебе было бы трудно увидеть меня, - возразил другой, - точно так же, как людям со слабыми глазами трудно увидеть свет. Но скажи мне вот что: ты тот самый Александр, которого они называют бастардом? При этих словах король покраснел и выказал гнев, но взял себя в руки и пожалел, что соизволил вступить в разговор с человеком, который был одновременно груб и самозванцем, как он и думал.

[19] ὁ οὖν Διογένης καταμαθὼν αὐτὸν τεταραγμένον, ἐβουλήθη μεταβαλεῖν αὐτοῦ τὴν ψυχήν, ὥσπερ οἱ παῖδες τοὺς ἀστραγάλους. εἰπόντος δὲ αὐτοῦ, Πόθεν δέ σοι ἐπῆλθεν ἡμᾶς ὑποβολιμαίους εἰπεῖν; ὁπόθεν, ἔφη, καὶ τὴν μητέρα σου ἀκούω ταῦτα περὶ σοῦ λέγειν. ἢ οὐκ Ὀλυμπιάς ἐστιν ἡ εἰποῦσα ὅτι οὐκ ἐκ Φιλίππου τυγχάνεις γεγονώς, ἀλλ᾽ ἐκ δράκοντος ἢ Ἄμμωνος ἢ οὐκ οἶδα ὅτου ποτὲ θεῶν ἢ ἀνθρώπων ἢ θηρίων; καίτοι οὕτως ὑποβολιμαῖος ἂν εἴης. 54 ἢ σὺ τοὺς ἀλεκτρυόνας οὐ καλεῖς νόθους, οἳ ἂν ὦσιν ἐξ ἀνομοίων; ἢ οὐ μείζων σοι δοκεῖ διαφορὰ θεοῦ πρὸς γυναῖκα θνητὴν ἢ γενναίου ἀλεκτρυόνος; εἰ οὖν γέγονας οὕτως καθάπερ φασί, καὶ σὺ νόθος ἂν εἴης ὥσπερ ἀλεκτρυών. τυχὸν δὲ καὶ μαχιμώτατος ἔσῃ τῶν ἄλλων διὰ ταύτην τὴν νοθείαν.

[19] Однако Диоген, заметив свое смущение, охотно изменил бы свой бросок, точно так же, как люди, играющие в кости. Поэтому, когда король спросил: “Что натолкнуло тебя на мысль назвать меня бастардом?” он ответил: “Что натолкнуло? Я слышал, что твоя собственная мать говорит это о тебе. Или это не Олимпиада сказала, что Филипп - не твой отец, как это случилось, а дракон, или Амон, или еще какой-нибудь бог, или полубог, или дикое животное? И все же в этом случае ты, несомненно, был бы ублюдком.

[20] ἐνταῦθα ὁ Ἀλέξανδρος ἐμειδίασεν, καὶ ἥσθη ὡς οὐδέποτε, καὶ ἔδοξεν αὐτῷ ὁ Διογένης οὐ μόνον οὐ σκαιός, ἀλλὰ καὶ δεξιώτατος ἁπάντων καὶ μόνος εἰδὼς χαρίζεσθαι. τί οὖν, ἔφη, πότερον ἀληθὴς ἢ ψευδὴς εἶναι δοκεῖ σοι ὁ λόγος; ἄδηλον, ἔφη, ἐστίν:

[20] Вслед за этим Александр улыбнулся и был доволен, как никогда прежде, думая, что Диоген, далекий от грубости, был самым тактичным из людей и единственным, кто действительно знал, как сделать комплимент. “Ну что ж, - сказал он, - как вы думаете, эта история правдива или вымышлена?”

[21] ἐὰν μὲν γὰρ ᾖς σώφρων καὶ ἀνδρεῖος καὶ τὴν τοῦ Διὸς ἐπιστάμενος τέχνην τὴν βασιλικήν, οὐθέν σε κωλύει τοῦ Διὸς εἶναι υἱόν:

[21] “Это неопределенно”, - был ответ; “ибо, если ты владеешь собой и знаешь царское искусство Зевса, ничто не мешает тебе быть сыном Зевса;

[22] ἐπεὶ τοῦτό γε καὶ Ὅμηρόν φασι λέγειν, ὅτι πατήρ ἐστιν ὁ [p. 60] Ζεύς, ὥσπερ τῶν θεῶν, καὶ τῶν ἀνδρῶν, ἀλλ᾽ οὐ τῶν ἀνδραπόδων οὐδὲ τῶν φαύλων τε καὶ ἀγεννῶν οὐδενός: ἐὰν δὲ δειλὸς ᾖς καὶ τρυφερὸς καὶ ἀνελεύθερος, οὔτε σοι θεῶν οὔτε ἀνθρώπων τῶν ἀγαθῶν προσήκει.

[22] ибо именно это, как они утверждают, говорит Гомер: что Зевс - отец не только богов, но и людей, хотя и не рабов и не какого-либо низкого человека. Если, однако, вы трусливы, любите роскошь и обладаете рабской натурой, то вы никоим образом не связаны ни с богами, ни с хорошими людьми.

[23] ἀλλὰ τοῖς μὲν ἐν Θήβαις Σπαρτοῖς ποτε λεγομένοις σημεῖον λέγεται εἶναι τοῦ γένους λόγχη τις οἶμαι ἐπὶ τοῦσώματος: ὅστις δὲ τοῦτο τὸ σημεῖον μὴ ἔχοι, οὐ δοκεῖν τῶν Σπαρτῶν εἶναι: τοῖς δὲ τοῦ Διὸς ἐκγόνοις οὐκ οἴει σημεῖον ἐνεῖναι τῇ ψυχῇ, ἐξ οὗ φανεροὶ ἔσονται τοῖς δυναμένοις γνωρίζειν εἴτε ἐξ ἐκείνου γεγονότες εἰσὶν εἴτε μή; πάνυ οὖν ἥσθη τούτῳ τῷ λόγῳ ὁ

[23] Мне кажется, в древности у "Посеянных людей", как их называли, в Фивах было что-то вроде отметины от копья на теле как признак их происхождения, и тот, у кого не было этой метки, не считался одним из ‘Посеянных людей’. И не думаешь ли ты, что в душах отпрысков Зевса также можно найти знак, по которому те, кто имеет власть судить, узнают, от его семени они или нет?” Конечно, Александр был в большом восторге от этой мысли.

[24] Ἀλέξανδρος. μετὰ δὲ τοῦτο ἤρετο αὐτόν, Πῶς ἄν, ἔφη, κάλλισταβασιλεύοι τις; καὶ ὃς δεινὸν ὑποβλέψας, Ἀλλ᾽ οὐδὲ ἔστιν, ἔφη, βασιλεύειν κακῶς οὐ μᾶλλον ἢ κακῶς ἀγαθὸν εἶναι. ὁ γὰρ βασιλεὺς ἀνθρώπων ἄριστός ἐστιν, ἀνδρειότατος ὢν καὶ δικαιότατος καὶ φιλανθρωπότατος καὶ ἀνίκητος ὑπὸ παντὸς πόνου καὶ πάσης ἐπιθυμίας.

[24] После этого он задал Диогену следующий вопрос. “Как, ” сказал он, “ можно быть лучшим королем?” На это другой, сурово посмотрев на него, ответил: “Но никто не может быть плохим королем не больше, чем он может быть плохим хорошим человеком; ибо король - лучший среди людей, поскольку он самый храбрый, праведный и гуманный, и его не одолеть никаким трудом или никаким аппетитом.

[25] ἢ σὺ οἴει τὸν ἀδύνατον ἡνιοχεῖν ἡνίοχον εἶναι τοῦτον; ἢ τὸν ἄπειρον τοῦ κυβερνᾶν κυβερνήτην, ἢ τὸν οὐκ ἐπιστάμενον ἰᾶσθαι ἰατρόν; οὐκ ἔστιν. καθάπερ οὖν οὐκ ἔστι κυβερνᾶν μὴ κυβερνητικῶς, οὕτως οὐδὲ βασιλεύειν μὴ βασιλικῶς, οὐδ᾽ ἂν πάντες φῶσιν Ἕλληνες καὶ βάρβαροι καὶ πολλὰ διαδήματα καὶ σκῆπτρα καὶ τιάρας προσάψωσιν αὐτῷ, καθάπερ τὰ περιδέραια τοῖς ἐκτιθεμένοις

[25] Или ты думаешь, что человек - возничий, если он не умеет управлять автомобилем, или что он - лоцман, если он не умеет управлять рулем, или врач, если он не знает, как лечить? Это невозможно, нет, хотя все греки и варвары признают его таковым и украшают множеством диадем, скипетров и диадем, подобных тем ожерельям, которые надевают на потерпевших кораблекрушение детей, чтобы их не узнали. Следовательно, точно так же, как нельзя управлять кораблем иначе, как на манер пилотов, так и никто не может быть королем иначе, как по-королевски”.

[26] παιδίοις, ἵνα μὴ ἀγνοῆται. καὶ ὁ Ἀλέξανδρος φοβηθεὶς μὴ ἄρα ἄπειρος ἀναφανῇ τῆς βασιλικῆς ἐπιστήμης, Καὶ τίς, ἔφη,

[26] Тогда Александр, встревоженный тем, что его все-таки могут уличить в незнании науки царствования, сказал: “А кто, по-твоему, обучает этому искусству или куда нужно идти, чтобы научиться ему?”

[27] σοι δοκεῖ τὴν τέχνην ταύτην παραδιδόναι; ἢ ποῖ δεῖ πορευθέντα μαθεῖν; ὁ οὖν Διογένης εἶπεν, Ἀλλ᾽ ἐπίστασαι αὐτήν, εἴπερ ἀληθὴς ὁ τῆς Ὀλυμπιάδος λόγος καὶ γέγονας ἐκ τοῦ Διός: ἐκεῖνοσγάρ ἐστιν ὁ τὴν ἐπιστήμην ταύτην πρῶτος καὶ μάλιστα ἔχων καὶ οἷς ἐθέλει μεταδιδούς: οἷς δὲ ἂν μεταδῷ, πάντες οὗτοι Διὸς παῖδές εἰσί τε καὶ λέγονται.

[27] На что Диоген ответил: “Что ж, ты знаешь это, если слова Олимпиады правдивы и ты сын Зевса, ибо именно он первый и главный обладает этим знанием и передает его, кому пожелает; и все, кому он передает это, являются сыновьями Зевса и так называются.

[28] ἢ σὺ οἴει τοὺς σοφιστὰς εἶναι τοὺς διδάσκοντας βασιλεύειν; ἀλλ᾽ ἐκείνων μὲν οἱ πολλοὶ οὐχ ὅπως βασιλεύειν,

[28] Или ты думаешь, что это софисты учат царствованию? Нет, большинство из них даже не знают, как жить, не говоря уже о том, как быть королем.

[29] ἀλλ᾽ οὐδὲ ζῆν ἴσασιν. οὐκ οἶσθα, ἔφη, ὅτι διττή ἐστιν ἡ[p. 61] παιδεία, ἡ μέν τις δαιμόνιος, ἡ δὲ ἀνθρωπίνη; ἡ μὲν οὖν θεία μεγάλη καὶ ἰσχυρὰ καὶ ῥᾳδία, ἡ δὲ ἀνθρωπίνη μικρὰ καὶ ἀσθενὴς καὶ πολλοὺς ἔχουσα κινδύνους καὶ ἀπάτην οὐκ ὀλίγην: ὅμως δὲ ἀναγκαία προσγενέσθαι ἐκείνῃ, εἰ ὀρθῶς γίγνοιτο.

[29] Разве вы не знаете, ” продолжал он, “ что образование бывает двух видов: одно, так сказать, небесное, другое человеческое? Итак, божественное велико, сильно и легко, в то время как человеческое мало, слабо и полно ловушек и немалого обмана; и все же это должно быть добавлено к другому, если мы хотим, чтобы все было правильно.

[30] καλοῦσι δὲ οἱ πολλοὶ ταύτην μὲν παιδείαν, καθάπερ οἶμαι παιδιάν, καὶ νομίζουσι τὸν πλεῖστα γράμματα εἰδότα, Περσικά τε καὶ Ἑλληνικὰ καὶ τὰ Σύρων καὶ τὰ Φοινίκων, καὶ πλείστοις ἐντυγχάνοντα βιβλίοις, τοῦτον σοφώτατον καὶ μάλιστα πεπαιδευμένον: πάλιν δὲ ὅταν ἐντύχωσι τῶν τοιούτων τισὶ μοχθηροῖς καὶ δειλοῖς καὶ φιλαργύροις, ὀλίγου ἄξιόν φασι τὸ πρᾶγμα καὶ τὸν ἄνθρωπον: τὴν δὲ ἑτέραν ἐνίοτε μὲν παιδείαν, ἐνίοτε δὲ ἀνδρείαν καὶ μεγαλοφροσύνην.

[30] Однако именно такой тип людей большинство людей называет ‘образованием’ — подразумевая, таким образом, что-то для детей, я полагаю, — и у них есть представление, что тот, кто лучше всех знает литературу, персидскую, или греческую, или сирийскую, или финикийскую, и прочитал больше всего книг, является самым мудрым и образованным человеком; но опять же, когда люди находят среди них лжецов, трусов или алчных людей, тогда они говорят, что этот факт так же незначителен, как и сам человек. Другие добрые люди иногда называют это просто образованием, в другое время - "истинной мужественностью" и "возвышенностью ума".

[31] καὶ οὕτω δὴ Διὸς παῖδας ἐκάλουν οἱ πρότερον τοὺς τῆς ἀγαθῆς παιδείας ἐπιτυγχάνοντας καὶ τὰς ψυχὰς ἀνδρείους, πεπαιδευμένους ὡς Ἡρακλέα ἐκεῖνον. οὐκοῦν ὅστις ἂν ἐκείνην τὴν παιδείαν ἔχῃ καλῶς πεφυκώς, ῥᾳδίως καὶ ταύτης γίγνεται μέτοχος, ὀλίγα ἀκούσας καὶ ὀλιγάκις, αὐτὰ τὰ μέγιστα καὶ κυριώτατα, καὶ μεμύηται καὶ φυλάττει ἐν τῇ ψυχῇ.

[31] И именно по этой причине люди древности называли ‘сыновьями Зевса’ тех людей, которые получили хорошее образование и были мужественны душой, получив образование по образцу великого Геракла. Итак, тот, кто, будучи благородным по природе, обладает этим высшим образованием, с готовностью приобретает и это другое, ему нужно всего лишь выучить несколько вещей за несколько уроков, только самые великие и важные вещи, и он уже посвящен и хранит их в своей душе.

[32] καὶ οὐδεὶς ἂν αὐτόν τι τούτων ἀφέλοιτο οὔτε καιρὸς οὔτε ἄνθρωπος σοφιστής, ἀλλ᾽ οὐδ᾽ ἂν πυρί τις ἐκκαῦσαι βουλόμενος: ἀλλὰ κἂν ἐμπρήσῃ τις τὸν ἄνθρωπον, ὥσπερ τὸν Ἡρακλέα φασὶν αὑτὸν ἐμπρῆσαι, μένοι ἂν αὐτοῦ τὰ δόγματα ἐν τῇ ψυχῇ, καθάπερ οἶμαι τῶν κατακαιομένων νεκρῶν τοὺς ὀδόντας φασὶ διαμένειν, τοῦ ἄλλου σώματος δαπανηθέντος ὑπὸ τοῦ πυρός.

[32] И с тех пор ничто не сможет отнять у него ни одной из этих вещей, ни время, ни какой-либо хитрый софист, нет, даже тот, кто хотел бы выжечь их огнем. Но если бы человек был сожжен, как, по преданию, сжег себя Геракл, все же его принципы остались бы в его душе, подобно тому, как, я полагаю, зубы кремированных тел остаются нетронутыми, хотя остальное тело было сожжено огнем.

[33] οὐ γὰρ μαθεῖν, ἀλλ᾽ ὑπομνησθῆναι δεῖται μόνον: ἔπειτα εὐθὺς οἶδέν τε καὶ ἐγνώρισεν, ὡς ἂν ἐξ ἀρχῆς τὰ δόγματα ἔχων ταῦτα ἐν τῇ αὑτοῦ διανοίᾳ. προσέτι δέ, ἐὰν μὲν ἀνδρὶ περιπέσῃ ὥσπερ ὁδὸν ἐπισταμένῳ, ῥᾳδίως ἐκεῖνος ἐπέδειξεν αὐτῷ, καὶ μαθὼν εὐθὺς ἄπεισιν: ἐὰν δὲ ἀγνοοῦντι καὶ ἀλαζόνι σοφιστῇ, κατατρίψει περιάγων [p. 62] αὐτόν, ὁτὲ μὲν πρὸς ἀνατολάς, ὁτὲ δὲ πρὸς δύσιν, ὁτὲ δὲ πρὸς μεσημβρίαν ἕλκων, οὐδὲν αὐτὸς εἰδώς, ἀλλὰ εἰκάζων, καὶ πολὺ πρότερον αὐτὸς ὑπὸ τοιούτων ἀλαζόνων πεπλανημένος.

[33] Ибо ему не нужно учиться, а просто вспоминать; после этого он сразу узнает, поскольку с самого начала имел в виду эти принципы. И более того, если он натыкается на человека, который, так сказать, знает дорогу, этот человек легко направляет его, и, получив информацию, он сразу же идет своей дорогой. Если, однако, он встретится с каким-нибудь невежественным софистом-шарлатаном, этот парень измотает его, водя туда-сюда, увлекая то на восток, то на запад, то на юг, сам ничего не зная, а просто догадываясь, после того как задолго до этого сам был уведен далеко такими же самозванцами, как он сам.

[34] ὥσπερ γὰρ αἱ ἀμαθεῖς καὶ ἀκόλαστοι κύνες ἐν τῇ θήρᾳ μηδὲν ξυνεῖσαι μηδὲ γνωρίσασαι τὸ ἴχνος ἐξαπατῶσιν ἄλλας τῇ φωνῇ καὶ τῷ σχήματι, ὡσεἰδυῖαί τε καὶ ὁρῶσαι, καὶ πολλαὶ συνέπονται ταύταις, αἱ ἀφρονέσταται σχεδὸν ταῖς μάτην φθεγγομέναις,

[34] Это точно так же, как на охоте. Когда необученные и неуправляемые собаки не улавливают запаха и не берут след, они вводят в заблуждение других, лая и ведя себя так, как будто они знают и видели, и многие, в основном самые глупые, следуют за теми собаками, которые лают наугад,

[35] τούτων δ᾽ αἱ μὲν ἄφθογγοι καὶ σιωπῶσαι μόναι αὐταὶ ἐξαπατῶνται, αἱ δὲ προπετέσταται καὶ ἀνοητόταται μιμούμεναι τὰς πρώτας θορυβοῦσι καὶ φιλοτιμοῦνται ἄλλας ἐξαπατᾶν, τοιοῦτον εὕροις ἂν καὶ περὶ τοὺσκαλουμένους σοφιστάς πολὺν ὄχλον ἐνίοτε συνεπόμενον ἀνθρώπων ἠλιθίων: καὶ γνώσῃ ὅτι οὐδὲν διαφέρει σοφιστὴς ἄνθρωπος εὐνούχου ἀκολάστου.

[35] и из этой стаи те, которые не кричат и хранят молчание, просто обмануты сами, но самые порывистые и глупые собаки, подражая первым, поднимают шум и стараются обмануть других. Точно так же и вокруг так называемых софистов вы иногда встретите такую огромную толпу простаков, и вы обнаружите, что ваш софист ни на йоту не отличается от распутного евнуха”.

[36] καὶ ὃς ἀκούσας ἐθαύμασε κατὰ τί τὸν σοφιστὴν εὐνούχῳ παρέβαλεν, καὶ ἤρετο αὐτόν. ὅτι, εἶπε, τῶν εὐνούχων φασὶν οἱ ἀσελγέστατοι ἄνδρες εἶναι καὶ ἐρᾶν τῶν γυναικῶν, καὶσυγκαθεύδουσιν αὐταῖς καὶ ἐνοχλοῦσι, γίγνεται δ᾽ οὐδὲν πλέον, οὐδ᾽

[36] Услышав это, Александр задумался, по какой причине он сравнивает софиста с евнухом, и спросил его. “Потому что, - последовал ответ, - самые распутные евнухи, заявляя о своей мужественности и страсти к женщинам, ложатся с ними и досаждают им, и все же из этого ничего не выходит, даже если они остаются с ними день и ночь.

[37] ἂν τάς τε νύκτας καὶ τὰς ἡμέρας συνῶσιν αὐταῖς. καὶ παρὰ τοῖς σοφισταῖς οὖν πολλοὺς εὑρήσεις γηράσκοντας ἀμαθεῖς, πλανωμένους ἐν τοῖς λόγοις πολὺ κάκιον ἢ τὸν Ὀδυσσέα φησὶν Ὅμηρος ἐν τῇ θαλάττῃ, καὶ πρότερον εἰς ᾄδου ἂν ἀφίκοιτο, ὥσπερ ἐκεῖνος,

[37] Точно так же и в школах софистов вы найдете многих, состарившихся в своем невежестве, блуждающих в своих дискуссиях гораздо беспомощнее, чем, по словам Гомера, когда-либо блуждал Одиссей в пучине, и любой из них скорее мог бы найти свой путь в Ад, как это сделал этот герой, чем стать хорошим человеком, говоря и слушая.

[38] ἢ γένοιτο ἀνὴρ ἀγαθὸς λέγων τε καὶ ἀκούων. καὶ σύ, ἐπείπερ οὕτω πέφυκας, ἐὰν τύχῃς ἐπισταμένου ἀνδρός, ἱκανή σοί ἐστι μία ἡμέρα πρὸς τὸ συνιδεῖν τὸ πρᾶγμα καὶ τὴν τέχνην, καὶ οὐδὲν ἔτι δεήσῃ ποικίλων σοφισμάτων ἢ λόγων: ἐὰν δὲ μὴ τύχῃς διδασκάλου τοῦ Διὸς ἢ ἄλλου τοιούτου, ταχὺ καὶ σαφῶς φράζοντος ἃ δεῖ ποιεῖν,οὐδέν σοι πλέον, οὐδὲ ἂν ὅλον κατατρίψῃς τὸν βίον ἀγρυπνῶν τε καὶ ἀσιτῶν παρὰ τοῖς κακοδαίμοσι σοφισταῖς.

[38] И вам, поскольку вы родились с правильной натурой, если вы встретите понимающего человека, одного дня будет достаточно, чтобы вникнуть в его предмет и искусство, и у вас больше не будет нужды в утонченной болтовне и дискуссиях. Но если вам не посчастливилось иметь своим учителем ученика Зевса или такого, как Зевс, который сразу и ясно объяснил бы вам, в чем заключается ваш долг, то у вас ничего из этого не выйдет, даже если вы потратите всю свою жизнь на бессонную учебу и голодание в школах жалких софистов.

[39] τοῦτο δὲ οὐκ ἐγὼ λέγω νῦν, ἀλλ᾽ Ὅμηρος ἐμοῦ πρότερος. ἢ οὐκ ἔμπειρος εἶ τῶν Ὁμήρου ἐπῶν; ὁ δὲ Ἀλέξανδρος μέγιστον ἐφρόνει, ὅτι ἠπίστατο μὲν τὸ ἕτερον ποίημα ὅλον, τὴν Ἰλιάδα, πολλὰ δὲ καὶ τῆς Ὀδυσσείας.[p. 63] θαυμάσας οὖν ἔφη, Καὶ ποῦ διείλεκται περὶ τούτων Ὅμηρος; ἐκεῖ,

[39] Я не первый, кто это говорит, но Гомер сказал это до меня. Или ты не знаком с поэмами Гомера?

Теперь Александр очень гордился тем, что по праву знал всю эту поэму, "Илиаду", а также большую часть "Одиссеи". И поэтому он удивленно спросил: “Скажите на милость, где Гомер рассуждал об этих вещах?” - В том отрывке, - последовал ответ, - где он называет Миноса супругой Зевса.

[40] ἔφη, ὅπου τὸν Μίνω λέγει τοῦ Διὸς ὀαριστήν. ἢ οὐ τὸ ὀαρίζειν ὁμιλεῖν ἐστιν; οὐκοῦν ὁμιλητὴν τοῦ Διός φησιν αὐτὸν εἶναι, ὥσπερ ἂν εἰ ἔφη μαθητήν. ἆρ᾽ οὖν ὑπὲρ ἄλλων αὐτὸν οἴει μανθάνειν τε καὶ ὁμιλεῖν τῷ Διὶ πραγμάτων ἢ τῶν δικαίων καὶ βασιλικῶν; ἐπεί τοι καὶ λέγεται δικαιότατος ὁ Μίνως πάντων γενέσθαι.

[40] Или ‘консортировать’ не означает "ассоциировать’? Что ж, тогда он говорит, что был сподвижником Зевса, что фактически означало бы называть его его учеником. Теперь вы воображаете, что он общался с Зевсом как ученик с какой-либо иной целью, кроме как научиться справедливости и обязанностям царя? Ибо, заметьте, Минос, как говорят, был самым праведным человеком в мире.

[41] πάλιν δὲ ὅταν λέγῃ διοτρεφεῖς τοὺς βασιλέας καὶ διιφίλους, ἄλλο τι οἴει λέγειν αὐτὸν τὴν τροφὴν ταύτην, ἢ ἣν ἔφη εἶναι διδασκαλίαν καὶ μαθητείαν; ἢ σὺ οἴει λέγειν αὐτὸν ὑπὸ τοῦ Διὸς τοὺς βασιλέας τρέφεσθαι ὥσπερ ὑπὸ τίτθης γάλακτι καὶ οἴνῳ καὶ σιτίοις, ἀλλ᾽ οὐκ ἐπιστήμῃ καὶ

[41] Еще раз, когда он говорит, что цари ‘взращены Зевсом" и "дороги Зевсу", думаете ли вы, что он имеет в виду какое-либо иное воспитание, кроме учения и наставлений, которые я назвал божественными? Или вы полагаете, что он имеет в виду, что цари вскармливаются Зевсом, как кормилица, молоком, вином и различной пищей, а не знаниями и истиной?

[42] ἀληθείᾳ; ὁμοίως δὲ καὶ φιλίαν οὐκ ἄλλην ἢ τὸ ταὐτὰ βούλεσθαι καὶ διανοεῖσθαι, ὁμόνοιάν τινα οὖσαν; οὕτως γὰρ δήπου καὶ τοῖς ἀνθρώποις δοκοῦσιν οἱ φίλοι πάντων μάλιστα ὁμονοεῖν καὶ μὴ διαφέρεσθαι περὶ μηδενός.

[42] И точно так же он имеет в виду, что дружба также есть не что иное, как совпадение желаний и целей, то есть своего рода единомыслие. Ибо таков, я полагаю, и взгляд на мир: друзья по-настоящему единомышленники и ни в чем не расходятся.

[43] ὃς ἂν οὖν τῷ Διὶ φίλος ᾖ καὶ ὁμονοῇ πρὸς ἐκεῖνον, ἔσθ᾽ ὅπως ἀδίκου τινὸς ἐπιθυμήσει πράγματος ἢ πονηρόν τι καὶ αἰσχρὸν διανοηθήσεται; αὐτὸ δὲ τοῦτο ἔοικε δηλοῦν καὶ ὅταν ἐγκωμιάζων τινὰ λέγῃ τῶν βασιλέων ῾ποιμένα λαῶν᾽.

[43] Может ли, следовательно, кто-либо, кто является другом Зевса и единомышленником с ним по какой-либо возможности, иметь какое-либо неправедное желание или замысел, что является злым и постыдным? Гомер, по-видимому, также ясно отвечает на этот вопрос, когда, восхваляя какого-либо царя, называет его "пастырем народов".

[44] τοῦ γὰρ ποιμένος οὐκ ἄλλο τι ἔργον ἢ πρόνοια καὶ σωτηρία καὶ φυλακὴ προβάτων. καίτοι ἐνίοτε πολλὰ πρόβατα ἐλαύνει μάγειρος εἷς ὠνησάμενος ὥστε κατακόπτειν οὐ μὰ Δία καὶ σφάττειν καὶ δέρειν. ἀλλὰ πλεῖστον διαφέρει μαγειρική τε καὶ ποιμενική, σχεδὸν ὅσον βασιλεία τε καὶ τυραννίς.

[44] Ибо дело пастуха - просто присматривать, охранять и защищать стада, а не, клянусь небесами, забивать их, разделывать и сдирать шкуры. Это правда, что иногда пастух, подобно мяснику, покупает и уводит много овец; но между функциями мясника и пастуха существует огромная разница, практически такая же, как между монархией и тиранией.

[45] ὅτε γοῦν Ξέρξης καὶ Δαρεῖος ἄνωθεν ἐκ Σούσων ἤλαυνον πολὺν ὄχλον Περσῶν τε καὶ Μήδων καὶ Σακῶν καὶ Ἀράβων καὶ Αἰγυπτίων δεῦρο εἰς τὴν Ἑλλάδα ἀπολούμενον, πότερον βασιλικὸν ἢ μαγειρικὸν ἔπραττον ἔργον λείαν ἐλαύνοντες κατακοπησομένην;

[45] Например, когда Ксеркс и Дарий выступили из Сузов, ведя могучее войско персов, мидян, саков, арабов и египтян в нашу греческую землю на их уничтожение, действовали ли они как короли или как мясники, везя эту добычу на убой в будущем?”

[46] καὶ ὁ Ἀλέξανδρος, Σοί, ἔφη, ὡς ἔοικεν, οὐ δοκεῖ βασιλεὺς εἶναι οὐδὲ ὁ μέγας βασιλεύς; καὶ ὁ Διογένης μειδιάσας, Οὐ μᾶλλον, εἶπεν, ὦ Ἀλέξανδρε, ἢ ὁ σμικρὸς δάκτυλος. οὐδ᾽ ἄρα [p. 64]

[46] И Александр сказал: “Очевидно, ты не считаешь даже Великого царя царем, не так ли?” И Диоген с улыбкой ответил: “Не больше, Александр, чем я делаю со своим мизинцем”. “Но разве я не стану великим царем, - спросил Александр, - когда свергну его?” - “Да, но не по этой причине”, - ответил Диоген;

[47] ἐγώ, ἔφη, καταλύσας ἐκεῖνον μέγας βασιλεὺς ἔσομαι; οἰ τούτου γε ἕνεκα, εἶπεν ὁ Διογένης. οὐδὲ γὰρ τῶν παίδων ὁ νικήσας, ὅταν παίζωσιν, ὡς αὐτοί φασι, βασιλέας, τῷ ὄντι βασιλεύς ἐστιν. οἱ μέντοι παῖδες ἴσασιν ὅτι ὁ νενικηκὼς καὶ λεγόμενος βασιλεὺς σκυτοτόμου υἱός ἐστιν ἢ τέκτονος, καὶ δεῖ μανθάνειν αὐτὸν τὴν τοῦπατρὸς τέχνην: ὁ δὲ ἀποδρὰς παίζει μεθ᾽ ἑτέρων, καὶ τότε μάλιστα οἴεται σπουδάζειν ἐνίοτε δὲ καὶ δοῦλος καταλιπὼν τὸν δεσπότην.

[47] “ибо даже когда мальчики играют в игру, которой сами мальчики дают название ‘короли’, победитель на самом деле не король. Мальчики, во всяком случае, знают, что победитель, носящий титул ‘король’, всего лишь сын сапожника или плотника - и ему следовало бы учиться ремеслу своего отца, но он прогуливал уроки и теперь играет с другими мальчиками, и ему кажется, что именно сейчас он занимается серьезным делом —

[48] ἴσως οὖν καὶ ὑμεῖς τοιοῦτόν τι ποιεῖτε, ἑκάτερος ὑμῶν παῖδας ἔχοντες τοὺς συμφιλονικοῦντας, ὁ μὲν Πέρσας καὶ τοὺς ἄλλους τοὺς κατὰ τὴν Ἀσίαν, σὺ δὲ Μακεδόνας τε καὶ τοὺς ἄλλους Ἕλληνας2καὶ ὥσπερ ἐκεῖνοι τῇ σφαίρᾳ στοχάζονται ἀλλήλων, ὁ δὲ πληγεὶς ἥττηται, καὶ σὺ νῦν Δαρείου στοχάζῃ καὶ σοῦ ἐκεῖνος, καὶ τυχὸν ἂν πλήξαις τε καὶ ἐκβάλοις αὐτόν: ἐπισκοπώτερος γὰρ εἶναί μοι δοκεῖς.

[48] а иногда ‘царь’ - это даже раб, покинувший своего господина. Теперь, возможно, вы, цари, тоже делаете что-то подобное: у каждого из вас есть товарищи по играм — ревностные последователи на его стороне — у него персы и другие народы Азии, а у вас ваши македоняне и другие греки. И точно так же, как эти мальчики пытаются ударить друг друга мячом, и тот, в кого попали, проигрывает, так и ты сейчас целишься в Дариуса, а он в тебя, и, возможно, тебе удастся попасть в него и выбить его из игры; потому что я думаю, что ты стреляешь лучше.

[49] ἔπειτα οἱ μετ᾽ ἐκείνου πρότερον ὄντες μετὰ σοῦ ἔσονται καὶ ὑποκύψουσι, καὶ σὺ ὀνομασθήσῃ βασιλεὺς ἁπάντων. ὁ οὖν Ἀλέξανδροσπάλιν ἐλυπεῖτο καὶ ἤχθετο. οὐδὲ γὰρ ζῆν ἐβούλετο, εἰ μὴ βασιλεὺς εἴη τῆς Εὐρώπης καὶ τῆς Ἀσίας καὶ τῆς Λιβύης καὶ εἴ πού τίς ἐστι νῆσος ἐν τῷ Ὠκεανῷ κειμένη.

[49] Тогда те, кто сначала были на его стороне, будут на вашей и будут оказывать вам почтение, и вы будете провозглашены королем над всеми”.

Теперь Александр снова был обижен и раздосадован, ибо он вообще не хотел жить, если только не мог стать королем Европы, Азии, Ливии и любых островов, которые могли лежать в океане.

[50] ἐπεπόνθει γὰρ τοὐναντίον ἤ φησιν Ὅμηρος τὸν Ἀχιλλέα νεκρὸν πεπονθέναι. ἐκεῖνος μὲν γὰρ ἔλεγεν ὅτι ζῶν βούλοιτο θητεύειν

ἀνδρὶ παρ᾽ ἀκλήρῳ, ᾧ μὴ βίοτος πολὺς εἴη,

ἢ πᾶσιν νεκύεσσι καταφθιμένοισιν ἀνάσσειν:

ὁ δὲ Ἀλέξανδρος δοκεῖ μοι ἑλέσθαι ἂν καὶ τοῦ τρίτου μέρους τῶν νεκρῶν ἄρχειν ἀποθανὼν ἢ ζῆν τὸν ἅπαντα χρόνον θεὸς γενόμενος,

[50] Видите ли, его душевное состояние было противоположно тому, которое, по словам Гомера’ было у призрака Ахиллеса. За это герой сказал, что предпочитает жить в рабстве у

Какой-нибудь человек среднего достатка, от которого мало толку,

Вместо того, чтобы править всеми, кто пал

До смерти”.

Но Александр, я не сомневаюсь, предпочел бы умереть и править хотя бы третьей частью умерших, чем стать просто богом и жить вечно — если, конечно, он не стал бы царем над другими богами.

[51] μόνον εἰ μὴ βασιλεὺς γένοιτο τῶν ἄλλων θεῶν. μόνου δ᾽ ἴσωσοὐκ ἂν ὑπερεῖδε τοῦ Διός, ὅτι βασιλέα καλοῦσιν αὐτὸν οἱ ἄνθρωποι: ὅθεν καὶ ἐκόλαζεν αὐτὸν ὁ Διογένης πάντα τρόπον. ἔφη οὖν, ὦ Διόγενες, σὺ μέν μοι παίζειν δοκεῖς: ἐγὼ δὲ ἂν Δαρεῖον [p. 65] ἕλω καὶ ἔτι τὸν Ἰνδῶν βασιλέα, οὐδέν με κωλύσει τῶν πώποτε βασιλέων μέγιστον εἶναι. τί γὰρ ἐμοὶ λοιπόν ἐστι κρατήσαντι Βαβυλῶνος καὶ Σούσων καὶ Ἐκβατάνων καὶ τῶν ἐν Ἰνδοῖς πραγμάτων;

[51] Возможно также, что Зевс - единственный, к кому он не проявил бы презрения, и это потому, что люди называют его царем. Вот причина, по которой Диоген был склонен сделать ему основательный выговор.

Царь ответил: “Диоген, ты, кажется, шутишь. Если я захвачу в плен Дариуса и руку индейцев в придачу, ничто не помешает мне стать величайшим королем, который когда-либо жил. Ибо что останется мне, когда я однажды стану хозяином Вавилона, Сузов, Экбатаны и Индийской империи?”

[52] καὶ ὃς ὁρῶν αὐτὸν φλεγόμενον ὑπὸ τῆς φιλοτιμίας κἀκεῖ τῇ ψυχῇ ὅλον τεταμένον καὶ φερόμενον, ὥσπερ αἱ γέρανοι, ὅποι ἂν ὁρμήσωσιν,

[52] А другой, заметив, что он горит честолюбием и что от всего сердца его изо всех сил несет в этом направлении, подобно тому, как журавли в полете вытягиваются во все стороны, куда бы они ни мчались, воскликнул:

[53] ἀποτείνασαι ἑαυτὰς πέτονται, Ἀλλ᾽ οὐδὲν ἕξεις, ἔφη, πλέον οὐδενὸς οὐδὲ τῷ ὄντι βασιλεύσεις ἀφ᾽ ἧς ἔχεις ταύτης διανοίας, οὐδὲ ἂν ὑπερβαλλόμενος τὸ ἐν Βαβυλῶνι τεῖχος οὕτως ἕλῃς τὴν πόλιν, ἀλλὰ μὴ διορύττων ἔξωθεν καὶ ὑπορύττων, ὁμοίως δὲ καὶ τὸ ἐν Σούσοις καὶ τὸ ἐν Βάκτροις, οὐδ᾽ ἂν Κῦρον μιμησάμενος κατὰ τὸν ποταμὸν εἰσρυῇς, ὥσπερ ὕδρος, οὐδ᾽ ἂν ἑτέραν προσλάβῃς

[53] “Нет, в том состоянии ума, в котором ты находишься, у тебя будет ни на йоту не больше, чем у кого-либо другого, и ты не станешь по-настоящему царем, нет, даже если ты перепрыгнешь через стены Вавилона и захватишь город таким образом, вместо того, чтобы прорываться сквозь стены снаружи или подрывать их снизу, 54º, и даже если ты подражаешь Киру и скользишь, как водяная змея, по речному пути, и таким же образом попадешь за стены Сузов и Бактры, нет, даже если ты переплывешь их вплавь”. океан и аннексировать другой континент, больший, чем Азия".

[55] μείζω τῆς Ἀσίας ἤπειρον, τὸν Ὠκεανὸν διανηξάμενος. καὶ τίς, εἶπεν, ἔτι μοι καταλείπεται πολέμιος, ἐὰν ἕλω τούτους οὓς εἶπον; ὁ πάντων, ἔφη, δυσμαχώτατος, οὐ περσίζων, οὐ μηδίζων τῇ φωνῇ, καθάπερ οἶμαι Δαρεῖος, ἀλλὰ μακεδονίζων τε καὶ ἑλληνίζων. καὶ ὃς ἐταράχθη τε καὶ ἠγωνίασεν μή τινα ἐπίσταιτο ἐν Μακεδονίᾳ ἢ ἐν τῇ Ἑλλάδι παρασκευαζόμενον ὡς πολεμήσοντα καὶ ἤρετο,

[55] “А какой враг у меня еще останется, - сказал он, - если я возьму в плен те народы, о которых я упомянул?” “Труднее всего победить того, - ответил он, - кто говорит не по-персидски или мидийски, как Дарий, я полагаю, а по-македонски и по-гречески”. При этих словах Александр был встревожен и сильно огорчен, опасаясь, что другой знал о ком-то в Македонии или Греции, кто готовился начать с ним войну,

[56] τίς οὗτός ἐστιν ἐμὸς πολέμιος ἐν τῇ Ἑλλάδι ἢ Μακεδονίᾳ; σύ, ἔφη, ἀγνοεῖς, πάντων μάλιστα γιγνώσκειν οἰόμενος; ἔπειτα, ἔφη, οὐκ ἐρεῖς αὐτόν, ἀλλὰ κρύψεις; πάλαι γάρ, εἶπε, λέγω, σὺ δὲ οὐκ ἀκούεις, ὅτι σὺ αὑτῷ μάλιστα ἔχθιστος εἶ καὶ πολεμιώτατος, μέχρι ἂν ᾖς κακὸς καὶ ἀνόητος. καὶ οὗτος, ἔφη, ἐστὶν ἁνήρ, ὃν σὺ ἀγνοεῖς, ὡς οὐδένα ἄλλον.

[56] и спросил: “Кто этот мой враг в Греции или Македонии?” “Неужели ты не знаешь, - сказал он, - ты, который думаешь, что знаешь больше, чем кто-либо другой?” “В таком случае, не будешь ли ты так добр сказать мне?” он спросил: “Не скрывай этого”. “Я долго пытался сказать тебе, но ты не слышишь, что ты сам себе злейший враг и недоброжелатель, пока ты плохой и глупый. И это человек, о котором вы знаете больше, чем о ком-либо другом.

[57] οὐδεὶς γὰρ τῶν ἀφρόνων καὶ πονηρῶν ἐπίσταται ἑαυτόν. οὐ γὰρ ἂν τοῦτο πρῶτον προσέταττεν ὁ Ἀπόλλων ὡς χαλεπώτατον ἑκάστῳ, γνῶναι ἑαυτόν.

[57] Ибо ни один глупый и злой человек не познает себя; иначе Аполлон не дал бы в качестве первой заповеди: "Познай самого себя!", считая это самым трудным для каждого человека.

[58] ἢ οὐ τὴν ἀφροσύνην ἡγῇ μεγίστην καὶ τελεωτάτην πασῶν νόσον καὶ βλάβην τοῖς ἔχουσι καὶ τὸν ἄφρονα ἄνδρα αὐτὸν αὑτῷ βλαβερώτατον; ἢ οὐ τὸν βλαβερώτατον ἑκάστῳ καὶ πλείστων κακῶν αἴτιον, τοῦτον ἔχθιστον καὶ πολεμιώτατον ἐκείνῳ ὁμολογεῖς εἶναι;

[58] Или ты не думаешь, что глупость - величайшая и серьезнейшая из всех болезней и порча для тех, у кого она есть, и что глупый человек - это его собственное величайшее проклятие? Или вы не признаете, что тот, кто больше всего вредит человеку и причиняет ему больше всего бед, является величайшим врагом и противником этого человека? Ввиду того, о чем я говорю, ярость и гарцую, - сказал он,

[59] πρὸς ταῦτα χαλέπαινε καὶ πήδα, ἔφη, καὶ μιαρώτατον ἀνθρώπων ἐμὲ νόμιζε καὶ λοιδόρει [p. 66] πρὸς ἅπαντας, ἐὰν δέ σοι δόξῃ, τῷ δορατίῳ διαπερόνησον: ὡς ἀκούσει παρὰ μόνου ἀνθρώπων ἐμοῦ τἀληθῆ, καὶ παρ᾽ οὐδενὸς ἄλλου ἀνθρώπων ἂν μάθοις. πάντες γάρ εἰσι χείρους ἐμοῦ καὶ ἀνελευθερώτεροι.

[59]и считайте меня величайшим мерзавцем, и клевещите на меня перед всем миром, и, если вам будет угодно, проткните меня насквозь своим копьем; ибо я единственный человек, от которого вы добьетесь правды, и вы не узнаете ее ни от кого другого. Ибо все они менее честны, чем я, и более раболепны”.

[60] ταῦτα δὲ ἔλεγεν ὁ Διογένης, παρ᾽ οὐδὲν μὲν ἡγούμενος, εἰ καί τι πείσεται, πλὴν σαφῶς γε εἰδὼς ὅτι οὐδὲν ἔσοιτο. ἠπίστατογὰρ τὸν Ἀλέξανδρον δοῦλον ὄντα τῆς δόξης καὶ οὐδέποτ᾽ ἂν ἁμαρτόντα περὶ ἐκείνην.

[60] Так говорил Диоген, считая, что его можно было бы наказать, но совершенно убежденный, что ничего не произойдет. Ибо он знал, что Александр был рабом славы и никогда не сделал бы плохого шага там, где это было поставлено на карту.

[61] ἔφη οὖν αὐτὸν μηδὲ τὸ σημεῖον τὸ βασιλικὸν ἔχειν. καὶ ὁ Ἀλέξανδρος θαυμάσας, Οὐκ ἄρτι ἔλεγες, ἔφη, ὅτι οὐδὲν δεῖ σημείων τῷ βασιλεῖ; ναὶ μὰ Δί᾽, εἶπε, τῶν γε ἔξωθεν, οῖον τιάρας καὶ πορφύρας: τούτων γὰρ οὐδέν ἐστιν ὄφελος: τὸ δὲ

[61] Итак, он сказал королю, что у него даже нет королевского знака. И Александр сказал в изумлении: “Разве ты только что не заявил, что королю не нужны значки?” “Конечно, нет”, — ответил он. “Я допускаю, что ему не нужны внешние знаки, такие как диадемы и пурпурные одежды — от таких вещей нет никакой пользы -

[62] ἐκ τῆς φύσεως αὐτῷ δεῖ προσεῖναι πάντων μάλιστα. καὶ τί τοῦτό ἐστιν, ἔφη ὁ Ἀλέξανδρος; ὃ καὶ τῶν μελιττῶν, ἦ δ᾽ ὅς, τῷ βασιλεῖ πρόσεστιν. ἢ οὐκ ἀκήκοας ὅτι ἐστὶ βασιλεὺς ἐν ταῖς μελίτταις φύσει γιγνόμενος, οὐκ ἐκ γένους τοῦτο ἔχων, ὥσπερ ὑμεῖς φατε, ἀφ᾽ Ἡρακλέους ὄντες; τί οὖν τοῦτό ἐστιν, εἶπεν ὁ Ἀλέξανδρος,

[62] но знак, который дает природа, абсолютно необходим”. “И что это за знак?” - спросил Александр. “Это знак пчел, ” ответил он, “ который носит король. Разве ты не слышал, что среди пчел есть царь, созданный природой, который не занимает свой пост в силу того, что вы, люди, ведущие свое происхождение от Геракла, называете наследством?” “Что это за значок?” - спросил Александр.

[63] τὸ σημεῖον; οὐκ ἀκήκοας, εἶπε, τῶν γεωργῶν ὅτι μόνη ἐκείνη ἡ μέλιττα ἄνευ κέντρου ἐστίν, ὡς οὐδὲν αὐτῇ δέον ὅπλου πρὸς οὐδένα; οὐδεμία γὰρ αὐτῇ τῶν ἄλλων μελιττῶν ἀμφισβητήσει περὶ τῆς βασιλείας οὐδὲ μαχήσεται τοῦτο ἐχούσῃ. σὺ δέ μοι δοκεῖς οὐ

[63] “Разве вы не слышали, как фермеры говорили, - спросил другой, “ что это единственная пчела, у которой нет жала, поскольку ей не требуется оружие против кого бы то ни было?" Ибо ни одна другая пчела не будет оспаривать его право быть королем или сражаться с ним, когда у него есть этот значок. Однако у меня есть идея, что вы не только ходите во всеоружии, но даже спите таким образом.

[64] μόνον περιπατεῖν, ἀλλὰ καὶ καθεύδειν ἐν τοῖς ὅπλοις. οὐκ οἶσθα,ἔφη, ὅτι φοβουμένου ἐστὶν ἀνθρώπου ὅπλα ἔχειν; φοβούμενος δὲ οὐδέποτ᾽ ἂν οὐδεὶς γένοιτο βασιλεύς, οὐ μᾶλλον ἢ δοῦλος. ἀκούσας δὲ ὁ Ἀλέξανδρος ὀλίγου ἐκ τῆς χειρὸς ἀφῆκε τὸ δοράτιον.

[64] Разве вы не знаете, - продолжал он, - что ношение оружия является признаком страха у человека? И ни у одного человека, который боится, никогда не будет шанса стать царем больше, чем у раба ”. При этих словах Александр был близок к тому, чтобы метнуть свое копье.

[65] ταῦτα δὲ ἔλεγεν ὁ Διογένης, προτρέπων αὐτὸν εὐεργεσίᾳ πιστεύειν καὶ τῷ δίκαιον παρέχειν αὑτόν, ἀλλὰ μὴ τοῖς ὅπλοις. σὺ δέ, ἔφη, καὶτὸν θυμὸν ἐν τῇ ψυχῇ φορεῖς ἠκονημένον, χαλεπὸν οὕτως καὶ βίαιον κέντρον.

[65] Этими словами Диоген стремился побудить его полагаться на добрые дела и преданность праведности, а не на оружие.

- Но вы, - продолжал он, - также носите в своей душе вспыльчивый характер, как мы видим, вас трудно сдержать, и вы неотразимы.

[66] οὐκ ἀπορρίψας ταῦτα ἃ νῦν ἔχεις, ἐξωμίδα λαβὼν λατρεύσεις τοῖς αὑτοῦ κρείττοσιν, ἀλλὰ περιελεύσῃ διάδημα ἔχων καταγέλαστον; μικρῷ δὲ ὕστερον ἴσως λόφον φύσεις καὶ τιάραν, ὥσπερ οἱ ἀλεκτρυόνες; οὐκ ἐννενόηκας τὴν τῶν Σακῶν ἑορτήν, ἣν[p. 67] Πέρσαι ἄγουσιν, οὗ νῦν ὥρμηκας στρατεύεσθαι; καὶ ὃς εὐθὺς ἠρώτα, Ποίαν τινά;

[66] Не сбросишь ли ты эти доспехи, которые носишь сейчас, не наденешь ли тунику рабочего и не будешь ли служить тем, кто лучше тебя, вместо того, чтобы разгуливать с нелепой диадемой? И, возможно, вскоре вы отрастите гребень или диадему, как это делают петухи? Разве ты никогда не слышал о сакском пиршестве, устроенном персами, против которых ты сейчас готовишься выступить в поход?”

[67] ἐβούλετο γὰρ πάντα εἰδέναι τὰ τῶν Περσῶν πράγματα. λαβόντες, ἔφη, τῶν δεσμωτῶν ἕνα τῶν ἐπὶ θανάτῳ καθίζουσιν εἰς τὸν θρόνον τὸν τοῦ βασιλέως, καὶ τὴν ἐσθῆτα διδόασιν αὐτῷ τὴν βασιλικήν, καὶ προστάττειν ἐῶσι καὶ πίνειν καὶ τρυφᾶν καὶ ταῖς παλλακαῖς χρῆσθαι τὰς ἡμέρας ἐκείνας ταῖς βασιλέως, καὶ οὐδεὶς οὐδὲν αὐτὸν κωλύει ποιεῖν ὧν βούλεται. μετὰ δὲ ταῦτα ἀποδύσαντες καὶ μαστιγώσαντες ἐκρέμασαν.

[67] И Александр сразу спросил его, на что это похоже, он хотел знать все о персах. “Ну, они берут одного из своих пленников, ” объяснил он, “ приговоренного к смерти, сажают его на королевский трон, дают ему королевское одеяние и разрешают ему отдавать приказы, пить и кутить, а также развлекаться с королевскими наложницами в течение этих дней, и никто не мешает ему делать все, что ему заблагорассудится. Но после этого они раздевают его и бьют плетьми, а затем вешают.

[68] τίνος οὖν ἡγῇ τοῦτο εἶναι σύμβολον καὶ διὰ τί γίγνεσθαι παρὰ τοῖς Πέρσαις; οὐχ ὅτι πολλάκις ἀνόητοι ἄνθρωποι καὶ πονηροὶ τῆς ἐξουσίας ταύτης καὶ τοῦ ὀνόματος τυγχάνουσιν, ἔπειτα χρόνον τινὰ ὑβρίσαντες αἴσχιστα καὶ τάχιστα ἀπόλλυνται;

[68] Как вы думаете, что это должно означать и какова цель этого персидского обычая? Разве это не предназначено для того, чтобы показать, что глупые и порочные люди часто приобретают эту королевскую власть и титул, а затем, после периода беспричинной дерзости, приходят к самому позорному и жалкому концу?

[69] οὐκοῦν τότε, ἐπειδὰν ἄρωσι τὸν ἄνθρωπον ἐκ τῶν δεσμῶν, εἰκός ἐστι τὸν μὲν ἀνόητον καὶ ἄπειρον τοῦ πράγματος χαίρειν καὶ μακαρίζειν ἑαυτὸν ἐπὶ τοῖς γιγνομένοις, τὸν δὲ εἰδότα ὀδύρεσθαι καὶ μὴ ἐθέλειν ἑκόντα συνακολουθεῖν,

[69] Итак, когда человек освобождается от своих цепей, есть вероятность, что, если он глуп и не осознает значения процедуры, он чувствует радость и поздравляет себя с тем, что происходит; но если он понимает, он, вероятно, разражается воплями и отказывается идти дальше, не протестуя, но предпочел бы остаться в оковах таким же, каким был.

[70] ἀλλὰ μᾶλλον, ὥσπερ εἶχε, μένειν ἐν ταῖς πέδαις. μὴ οὖν πρότερον, ὦ μάταιε, βασιλεύειν ἐπιχείρει πρὶν ἢ φρονῆσαι. τέως δέ, ἔφη, κρεῖττον μηδὲν προστάττειν, ἀλλὰ μόνον αὐτὸν ζῆν διφθέραν ἔχοντα. σύ, ἔφη, κελεύεις ἐμὲ διφθέραν λαβεῖν τὸν ἀφ᾽ Ἡρακλέους γεγονότα καὶ τῶν Ἑλλήνων ἡγεμόνα καὶ Μακεδόνων βασιλέα; πάνυ γε, εἶπεν, ὥσπερ ὁ πρόγονός σου.

[70] Поэтому, о порочный человек, не пытайся стать царем, пока не достигнешь мудрости. А пока, - добавил он, - лучше не отдавать приказы другим, а жить в одиночестве, закутавшись в овчину”.

“Ты, — возразил он, - приказываешь ли ты мне, Александру из рода Геракла, надеть овечью шкуру - мне, вождю греков и царю македонян?”

[71] ποῖος, ἔφη, πρόγονος; Ἀρχέλαος. ἢ οὐκ αἰπόλος ἦν ὁ Ἀρχέλαος οὐδὲ ἦλθεν εἰς Μακεδονίαν αἶγας ἐλαύνων; πότερον οὖν αὐτὸν ἐν πορφύρᾳ μᾶλλον ἢ ἐν διφθέρᾳ οἴει τοῦτο ποιεῖν; καὶ ὁ Ἀλέξανδρος ἀνείθη τε καὶ ἐγέλασε καὶ ἔφη, Τὰ περὶ τὸν χρησμόν, ὦ Διόγενες, λέγεις.

[71] “Конечно, - ответил он, - так же, как это делал твой предок”. “Какой предок?” он спросил. “Архелай. Разве Архелай не был козопасом и разве он не пришел в Македонию, перегоняя коз? Теперь ты думаешь, что он сделал это, одетый в пурпур, а не в овечью шкуру?” И Александр успокоился, рассмеялся и сказал: “Ты имеешь в виду историю об оракуле, Диоген?”

[72] ὁ δὲ στρυφνῷ τῷ προσώπῳ, Ποῖον, εἶπε, χρησμόν; οὐκ οἶδα ἔγωγε, πλὴν ὅτι αἰπόλος ἦν ὁ Ἀρχέλαος. ἀλλ᾽ ἂν ἀπαλλαγῇς τοῦ τύφου καὶ τῶν νῦν πραγμάτων, ἔσῃ βασιλεύς, οὐ λόγῳ τυχόν, ἀλλ᾽ ἔργῳ: καὶ κρατήσεις οὐ μόνον τῶν ἀνδρῶν ἁπάντων, ἀλλὰ καὶ τῶν γυναικῶν,

[72] Другой сморщил лицо и сказал: “Воистину Оракул! Все, что я знаю, это то, что Архелай был пастухом. Но если ты отбросишь свое тщеславие и свои нынешние занятия, ты станешь царем, может быть, не на словах, а на деле; и ты будешь властвовать над всеми женщинами, равно как и над всеми мужчинами, как это сделал Геракл, которого ты считаешь своим предком ”.

[73] ὥσπερ ὁ Ἡρακλῆς, ὅν σου φῂς πρόγονον εἶναι. καὶ ὅς, Ποίων, ἔφη, γυναικῶν; ἢ δῆλον, ἔφη, ὅτι τῶν Ἀμαζόνων λέγεις; ἀλλ᾽ ἐκείνων, [p. 68] ἦ δ᾽ ὅς, οὐδὲν ἦν κρατῆσαι χαλεπόν: ἑτέρου δέ τινος γένους, δεινοῦ καὶ ἀγρίου παντελῶς. ἢ οὐκ ἀκήκοας τὸν Λιβυκὸν μῦθον;

[73] Александр сказал: “Воистину, женщины! Или я должен понимать, что ты имеешь в виду амазонок?” “Нет, победить их было нетрудно”, - ответил он. “Я имею в виду женщин другого типа, которые чрезвычайно опасны и свирепы. Разве вы не слышали ливийский миф?” И король ответил, что нет.

[74] καὶ ὃς οὐκ ἔφη ἀκηκοέναι. διηγεῖτο δὴ μετὰ ταῦτα προθύμως καὶ ἡδέως, βουλόμενος αὐτὸν παραμυθήσασθαι, καθάπερ αἱ τίτθαι τὰ παιδία, ἐπειδὰν αὐτοῖς πληγὰς ἐμβάλωσι, παραμυθούμεναι καὶ

[74] Тогда Диоген рассказал ему это с жаром и очарованием, потому что хотел привести его в хорошее расположение духа, подобно тому, как няни, выпоров детей, рассказывают им сказку, чтобы утешить и порадовать их.

[75] χαριζόμεναι μῦθον αὐτοῖς ὕστερον διηγήσαντο. εὖ δὲ ἴσθι, ἔφη, ὅτι οὐ πρότερον ἔσῃ βασιλεύς, πρὶν ἂν ἱλάσῃ τὸν αὑτοῦ δαίμονα καὶ θεραπεύσας ὡς δεῖ ἀποδείξῃς ἀρχικόν τε καὶ ἐλευθέριον καὶ βασιλικόν, ἀλλὰ μή, ὡς νῦν ἔχεις, δοῦλον καὶ ἀνελεύθερον καὶ πονηρόν.

[75] “Будь уверен, - продолжал он, - что ты никогда не станешь королем, пока не умилостивишь сопровождающий тебя дух и, обращаясь с ним должным образом, не сделаешь его повелительным, свободолюбивым и царственным, а не рабским, нелиберальным и порочным, как в твоем нынешнем состоянии”.

[76] ἐνταῦθα δὴ ὁ Ἀλέξανδρος ἐκπεπληγμένος τοῦ ἀνθρώπουτὸ ἀνδρεῖον καὶ τὸ ἀδεές, νομίσας πλέον τι τῶν ἄλλων ἐπίστασθαι αἰ τόν, παντοδαπὸς ἦν ἱκετεύων μὴ φθονῆσαι μηδένα τρόπον, ἀλλὰ φράσαι τίς ἔστιν ὁ δαίμων αὐτοῦ καὶ πῶς χρὴ ἱλάσασθαι αὐτόν. ἤλπιζε γὰρ ὄνομά τι ἀκούσεσθαι δαίμονος καὶ θυσίας τινὰς ἢ καθαρμούς, οὓς δεῖ ἐπιτελέσαι.

[76] Тогда Александр был поражен мужеством и бесстрашием этого человека; однако, считая, что он обладает большими знаниями, чем другие люди, он настойчиво умолял его не говорить ему "нет", а объяснить, что такое сопровождающий его дух и как он должен умилостивить его. Ибо он предполагал, что услышит имя какого-нибудь божества и о неких жертвоприношениях или очищениях, которые ему придется совершить.

[77] κατιδὼν οὖν αὐτὸν ὁ Διογένηστεθορυβημένον καὶ σφόδρα τῇ ψυχῇ μετέωρον, προσέπαιζε καὶ περιεῖλκεν, εἴ πως δύναιτο κινηθεὶς ἀπὸ τοῦ τύφου καὶ τῆς δόξης μικρόν τι ἀνανῆψαι.

[77] Поэтому, когда Диоген понял, что тот сильно взволнован и весьма взвинчен ожиданиями, он поиграл с ним и потянул за собой в надежде, что каким-то образом тот сможет избавиться от своей гордыни и жажды славы и сможет немного протрезветь.

[78] καὶ γὰρ δὴ ᾐσθάνετο αὐτὸν νῦν μὲν ἡδόμενον, νῦν δὲ λυπούμενον ἐν τῷ αὐτῷ καὶ τὴν ψυχὴν αὐτοῦ ἄκριτον οὖσαν, ὥσπερ τὸν ἀέρα ἐν ταῖς τροπαῖς, ὅταν ἐκ τοῦ αὐτοῦ νέφουσὕῃ τε καὶ λάμπῃ ὁ ἥλιος. συνίει δὲ ὅτι καὶ τοῦ τρόπου κατεφρόνει, ἐν ᾧ διελέγετο πρὸς αὐτόν, ἅτε οὐδέποτε ἀκηκοὼς δεινοῦ λέγειν ἀνδρός, ἀλλὰ τοὺς τῶν σοφιστῶν θαυμάζων λόγους, ὡς ὑψηλούς τε καὶ μεγαλοπρεπεῖς.

[78] Ибо он заметил, что в один момент он радовался, а в другой огорчался одному и тому же, и что на душе у него было так же неспокойно, как в дни солнцестояния, когда и дождь, и солнечный свет исходят из одного и того же облака. Он также понял, что Александр презирал то, как тот спорил с ним, из-за того, что принц никогда не слышал настоящего мастера дискурса, но восхищался стилем софистов, как возвышенным и утонченным.

[79] βουλόμενος οὖν χαρίσασθαι αὐτῷ, ἅμα τε ἐπιδεῖξαι ὅτι οὐκ ἀδύνατός ἐστιν ὥσπερ ἵππον εὐμαθῆκαὶ πειθόμενον, ὅταν αὐτῷ δοκῇ, τὸν λόγον ἐπᾶραι, λέγει πρὸς αὐτὸν οὕτως περὶ δαιμόνων, ὅτι οὐκ εἰσὶν ἔξωθεν τῶν ἀνθρώπων οἱ πονηροὶ καὶ ἀγαθοὶ δαίμονες, οἱ τὰς συμφορὰς καὶ τὰς εὐτυχίας φέροντες αὐτοῖς, ὁ δὲ ἴδιος ἑκάστου νοῦς,

[79] Поэтому, желая завоевать его расположение и в то же время показать, что он вполне способен, когда захочет, вести свою речь шагом, подобно хорошо обученной и послушной лошади, он следующим образом рассказал ему о сопутствующих духах, показывая, что хорошие и плохие духи, приносящие счастье и несчастье, находятся не вне человека,

[80] οὗτός ἐστι δαίμων τοῦ ἔχοντος ἀνδρός, ἀγαθὸς μὲν ὁ τοῦ φρονίμου καὶ ἀγαθοῦ δαίμων, πονηρὸς δὲ ὁ τοῦ πονηροῦ, ὡσαύτως δὲ ἐλεύθερος μὲν ὁ τοῦ ἐλευθέρου, δοῦλος δὲ ὁ τοῦ δούλου, καὶ βασιλικὸς μὲν ὁ τοῦ βασιλικοῦ καὶ μεγαλόφρονος, ταπεινὸς δὲ ὁ τοῦ ταπεινοῦ καὶ ἀγεννοῦς.

[80] и что разум каждого — это и ничто более — является руководящим духом его владельца, что дух мудрого и доброго человека добр, злого человека зол, и точно так же дух свободного человека свободен, раба - раболепен, царственного и возвышенного человека - царственен, презренного и подлого человека - презренен.

[81] ἵνα δέ, ἔφη, μὴ καθ᾽ ἓν ἕκαστον ἐπιὼν πολύ τι πλῆθος ἐπάγωμαι [p. 69] λόγων, ἐρῶ τοὺς κοινοτάτους καὶ φανερωτάτους δαίμονας, ὑφ᾽ ὧν ἅπαντες, ὡς εἰπεῖν, ἐλαύνονται τύραννοι καὶ ἰδιῶται καὶ πλούσιοι καὶ πένητες καὶ ὅλα ἔθνη καὶ πόλεις. ἐνταῦθα δὴ πάντα ἀνεὶς κάλων μάλα ὑψηλῶς καὶ ἀδεῶς τὸν ἑξῆς διεπέραινε λόγον.

[81] “Однако, чтобы не провоцировать утомительную дискуссию, ” продолжал он, - рассматривая каждый отдельный пункт, я упомяну самые распространенные и наиболее заметные побуждения, которыми, вообще говоря, руководствуются все - тираны и частные лица, богатые и бедные, целые нации и города”. После этого он распустил все свои паруса и произнес следующую речь с большой возвышенностью и мужеством.

[82] πολλαὶ μέν, ὦ παῖ Φιλίππου, περὶ πάντα κακίαι τε καὶ διαφθοραὶ τῶν ἀθλίων ἀνθρώπων, καὶ τοσαῦται σχεδὸν ὅσας οὐ δυνατὸν διελθεῖν. τῷ ὄντι γὰρ κατὰ τὸν ποιητὴν

οὐκ ἔστιν οὐδὲν δεινὸν ὧδ᾽ εἰπεῖν ἔπος

οὐδὲ πάθος οὐδὲ συμφορὰν θεήλατον,

ἧς οὐκ ἂν ἄραιτ᾽ ἄχθος ἀνθρώπου φύσις.

[82] “Много, ты, сын Филиппа, пороков и развращающих влияний, которые при любых обстоятельствах порождают несчастного человека, и их почти столько, что язык не повернется сказать. Ибо на самом деле, как говорит поэт,

“Нет такого слова, которое было бы так страшно произнести,

Ни печали, ни бедствия, посланные богом,

Но смертный человек мог бы выдержать его тяжесть”.

[83] τριῶν δὲ ἐπικρατούντων, ὡς ἔπος εἰπεῖν, βίων, εἰς οὓς μάλιστα ἐμπίπτουσιν οἱ πολλοί, μὰ Δί᾽ οὐ μετὰ λογισμοῦ σκεψάμενοι καὶ δοκιμάσαντες, ἀλόγῳ δὲ ὁρμῇ καὶ τύχῃ προσενεχθέντες, τοσούτους φατέον εἶναι καὶ δαίμονας, οἷς συνέπονται καὶ λατρεύουσιν ὁ πολὺς καὶ ἀμαθὴς ὅμιλος, ἄλλοι ἄλλῳ, καθάπερ ἡγεμόνι πονηρῷ καὶ μαινομένῳ πονηρὸς καὶ ἀσελγὴς θίασος.

[83] “Теперь, поскольку существуют, грубо говоря, три преобладающих типа жизни, которые большинство обычно принимает, не после вдумчивого рассмотрения и проверки, уверяю вас, а потому, что они увлекаются случайностью и необдуманным импульсом, мы должны подтвердить, что существует точно такое же количество духов, за которыми следует и которым служит огромная масса глупого человечества — некоторые люди являются одним духом, а некоторые другим — точно так же, как злая и распутная стая следует за злым и неистовым лидером.

[84] ἔστι δὲ τούτων ὧν ἔφην βίων ὁ μὲν ἡδυπαθὴς καὶ τρυφερὸς περὶ τὰς τοῦ σώματος ἡδονάς, ὁ δ᾽ αὖ φιλοχρήματος καὶ φιλόπλουτος, ὁ δὲ τρίτος ἀμφοτέρων ἐπιφανέστερός τε καὶ μᾶλλον τεταραγμένος, ὁ φιλότιμος καὶ φιλόδοξος, ἐκδηλοτέραν καὶ σφοδροτέραν ἐπιδεικνύμενος τὴν ταραχὴν καὶ τὴν μανίαν, ἐξαπατῶν αὑτόν, ὡς καλοῦ δή τινος ἐραστήν.

[84] Из этих типов жизни, которые я упомянул, первый - роскошный и потакающий своим желаниям в том, что касается телесных удовольствий, второй, в свою очередь, стяжательский и алчный, в то время как третий более заметен и более беспорядочный, чем два других — я имею в виду тот, который любит честь и прославление, — и он проявляет более очевидный и жестокий беспорядок или безумие, вводя себя в заблуждение, полагая, что он влюблен в какой-то благородный идеал.

[85] φέρε οὖν καθάπερ οἱ κομψοὶ τῶν δημιουργῶν ἐπὶ πάντα ἔμβραχυ φέρουσι τὴν αὑτῶν ἐπίνοιαν καὶ τέχνην, οὐ μόνον τὰς τῶν θεῶν ἀπομιμούμενοι φύσεις ἀνθρωπίνοις εἴδεσιν, ἀλλὰ καὶ τῶν ἄλλων ἕκαστον, ποταμούς τε ἐνίοτε γράφοντες ἀνδράσιν ὁμοίους καὶ κρήνας ἔν τισι γυναικείοις εἴδεσι, νήσους τε καὶ πόλεις καὶ τὰ ἄλλα μικροῦ δεῖν ξύμπαντα, ὁποῖον καὶ Ὅμηρος ἐτόλμησεν ἐπιδεῖξαι Σκάμανδρον φθεγγόμενον ὑπὸ τῇ δίνῃ,

[85] “Поэтому давайте подражать умным художникам. Они накладывают отпечаток своей мысли и искусства практически на все, представляя не только различных богов в человеческих обличьях, но и все остальное. Иногда они изображают реки в образе мужчин, а источники - в определенных женских формах, да, и острова, и города, и почти все остальное, подобно Гомеру, который смело изобразил Скамандра говорящим из-под воды,

[86] κἀκεῖνοι φωνὰς μὲν οὐκ ἔχουσι προσθεῖναι τοῖς εἰδώλοις, εἴδη δὲ οἰκεῖα καὶ σημεῖα ἀπὸ τῆς φύσεως, οἷον τοὺς ποταμοὺς κατακειμένους γυμνοὺς τὸ πλέον,

[86] и хотя они не могут говорить со своими фигурами, тем не менее придают им формы и символы, соответствующие их природе, как, например, их речные боги возлежат, обычно обнаженные, и носят длинные ниспадающие бороды, а на головах у них короны из тамариска или тростника.

[87] γένειον πολὺ καθεικότας, μυρίκην ἢ κάλαμον ἐστεφανωμένους: οὐκοῦν καὶ ἡμεῖς μὴ χείρους μηδὲ φαυλότεροι περὶ τοὺς λόγους [p. 70] φανῶμεν ἢ ἐκεῖνοι περὶ τὰς αὑτῶν τέχνας, τῷ πλάττειν καὶ ἀφομοιοῦν τοὺς τρόπους τοῦ τριπλοῦ δαίμονος τῶν τριῶν βίων, τὴν ἐναντίαν ἕξιν καὶ ἀντίστροφον ἐπιδεικνύμενοι τῆς τῶν λεγομένων φυσιογνωμόνων ἐμπειρίας καὶ μαντικῆς.

[87] Давайте тогда покажем, что мы ничуть не хуже и не менее компетентны в области дискурса, чем они, в их различных искусствах, поскольку мы формируем и изображаем характеры трех духов трех жизней, демонстрируя при этом достижение, обратное мастерству и пророческой силе физиономистов, как они их называют, и дополняющее их.

[88] οἱ μὲν γὰρ ἀπὸ τῆς μορφῆς καὶ τοῦ εἴδους τὸ ἦθος γιγνώσκουσι καὶ ἀπαγγέλλουσιν, ἡμεῖσδὲ ἀπὸ τῶν ἠθῶν καὶ τῶν ἔργων χαρακτῆρα καὶ μορφὴν ἀξίαν ἐκείνων σπάσωμεν, εἰ ἄρα μᾶλλον ἅψασθαι δυνησόμεθα τῶν πολλῶν καὶ φαυλοτέρων:

[88] Эти люди могут определить и объявить характер человека по его фигуре и внешнему виду; в то время как мы предлагаем извлечь из привычек и поступков человека тип и форму, которые будут соответствовать работе физиономиста — то есть, если нам удастся скорее овладеть средними и низшими типами.

[89] πρὸς τὸ ἀποδεῖξαι τὴν τῶν βίων ἀτοπίαν οὐδὲν ἄσχημον ὂν οὐδὲ νεμεσητὸν καὶ ποιηταῖς παραβαλλομένους καὶ χειροτέχναις καὶ καθαρταῖς ὁρᾶσθαι,σσσς εἰ δέοι, σπεύδειν πανταχόθενεἰκόνας καὶ παραδείγματα πορίζοντας, ἄν πως ἰσχύσωμεν ἀποτρέψαι κακίας καὶ ἀπάτης καὶ πονηρῶν ἐπιθυμιῶν, εἰς ἀρετῆς δὲ φιλίαν προαγαγεῖν καὶ ἔρωτα καὶ ζωῆς ἀμείνονος:

[89] Поскольку наша цель - показать абсурд, существующий в человеческих жизнях, нет ничего неприличного или возражающего против того, чтобы нас видели подражающими поэтам или художникам или, при необходимости, священникам очищения, и против нашего стремления предоставить иллюстрации и примеры из всех источников в надежде на то, что мы сможем избавить души от зла, заблуждений и порочных желаний и привести их к любви к добродетели и стремлению к лучшей жизни;

[90] ἢ ὡς εἰώθασιν ἔνιοι τῶν περὶ τὰς τελετὰς καὶ τὰ καθάρσια, μῆνιν Ἑκάτης ἱλασκόμενοί τε καὶ ἐξάντη φάσκοντες ποιήσειν, ἔπειτα οἶμαι φάσματαπολλὰ καὶ ποικίλα πρὸ τῶν καθαρμῶν ἐξηγούμενοι καὶ ἐπιδεικνύντες, ἅ φασιν ἐπιπέμπειν χολουμένην τὴν θεόν.

[90] или же мы могли бы последовать практике некоторых из тех, кто занимается посвящениями и обрядами очищения, кто умиротворяет гнев Гекаты и старается сделать человека здоровым, а затем перед процессом очищения, как я понимаю, излагает и указывает на множество разнообразных видений, которые, как они утверждают, богиня посылает в гневе.

[91] εἶεν: ὁ μὲν δὴ φιλοχρήματος δαίμων χρυσοῦ καὶ ἀργύρου καὶ γῆς καὶ βοσκημάτων καὶ συνοικιῶν καὶ πάσης κτήσεως ἐραστής. ἆρα οὐκ ἂν σκυθρωπός τε καὶ συννεφὴς ἰδεῖν ἐν σχήματι ταπεινῷ καὶ ἀγεννεῖ πλάττοιτο ὑπὸ δημιουργοῦ μὴ φαύλου τὴν τέχνην; αὐχμηρὸς καὶ ῥυπῶν, οὔτε παῖδας ἢ γονέας οὔτε πατρίδα φιλῶν, ἢ συγγένειαν ἄλλο τι νομίζων ἢ τὰ χρήματα, τοὺς δὲ θεοὺς πλέον οὐδὲν εἶναι λογιζόμενος, ὅ τι μὴ πολλοὺς αὐτῷ μηδὲ μεγάλους θησαυροὺς παραδεικνύουσιν ἢ θανάτους οἰκείων τινῶν καὶ συγγενῶν, ὅπως ἔχοικληρονομεῖν, τὰς δὲ ἑορτὰς ζημίαν ἄλλως ἡγούμενος καὶ ματαίαν δαπάνην, ἀγέλαστος καὶ ἀμειδίατος,

[91] “Что ж, тогда алчный дух жаждет золота, серебра, земель, скота, многоквартирных домов и всякого рода собственности. Разве хороший художник не изобразил бы его удрученным и мрачным с виду, скромным и убого одетым — да, убогим и оборванным, не любящим ни детей, ни родителей, ни родную землю, не признающим родства, кроме денежного, и рассматривающим богов не более чем как то, что открывает ему множество несметных сокровищ или смерть определенных родственников и связей, от которых он мог бы унаследовать, рассматривающим наши священные праздники как чистую потерю и бесполезные расходы, никогда не смеющимся и не улыбающимся,

[92] ὑφορώμενος ἅπαντας καὶ βλαβεροὺς ἡγούμενος καὶ ἀπιστῶν πᾶσιν, ἁρπακτικὸν βλέπων, ἀεὶ [p. 71] κινῶν τοὺς δακτύλους, ἤτοι τὴν αὑτοῦ λογιζόμενος οὐσίαν ἢ τῶν ἄλλων τινός, τἄλλα δὲ ἀναίσθητος καὶ ἀμαθής, παιδείας καὶ γραμμάτων καταγελῶν,

[92] смотрит на всех с подозрением и считает их опасными, не доверяет никому, имеет хищный вид, постоянно шевелит пальцами, подсчитывая свою собственность, я полагаю, или собственность кого—то другого - дух, не только не умеющий ценить что-либо другое, но и насмехающийся над образованием и литературой, за исключением тех случаев, когда они имеют отношение к сметам и контрактам, все еще слепой любитель богатства, которого справедливо описывают и изображают слепым;

[93] πλὴν ὅσον περὶ λογισμοὺς καὶ συμβόλαια, τυφλοῦ δικαίως καὶ λεγομένου καὶ γραφομένου τοῦ πλούτου τυφλότερος ἐραστής, περὶ πάντα λυττῶν κτήματα καὶ οὐδὲν ἀπόβλητον ἡγούμενος, οὐχ ὥσπερ τὴν μαγνῆτιν λίθον ἕλκειν φασὶ πρὸς αὑτὴν τὸν σίδηρον, ἀλλὰ καὶ χαλκὸν καὶ μόλυβδον προσαγόμενος, κἂν ψάμμον ἢ λίθον διδῷ τις, πανταχῇ καὶ περὶ πάντα σχεδόν τι τὸ ἔχειν τοῦ μὴ ἔχειν λυσιτελέστερόν τε καὶ ἄμεινον ἡγούμενος, μάλιστα δὲ περὶ τὴν τοῦ ἀργυρίου κτῆσιν ἔκφρων καὶ συντεταμένος, ὅτι δὴ τάχιστα κἀδαπανώτατα πρόεισι, σὺν ἡμέρᾳ καὶ νυκτὶ προβαῖνον καὶ φθάνον οἶμαι τὰς τῆς σελήνης περιόδους,

[93] без ума от всякого рода обладания и думает, что ничего не следует выбрасывать; в отличие от магнитного камня, который, как говорят, притягивает к себе железо, но также накапливает медь и свинец, да, даже песок и камень, если кто-нибудь их даст, и везде и почти в каждом случае рассматривает обладание как более выгодное и лучшее, чем не обладание. Однако он более всего неистовствует и жаждет заполучить деньги просто потому, что успех здесь самый быстрый и дешевый, поскольку деньги продолжают накапливаться день и ночь и, как мне кажется, опережают обращения Луны.

[94] τὸ δὲ τῆς ἀπεχθείας καὶ τὸ τοῦ μίσους καὶ τῶν βλασφημιῶν οὐδαμῇ λογιζόμενος, ἔτι δὲ τῇ μὲν ἄλλῃ κτήσει καλλωπισμόν τινα προσεῖναι καὶ διατριβὴν ἡγούμενος, τὸ δὲ ἀργύριον ὡς ἐν βραχυτάτῳ συνειληφέναι τὴν τοῦ πλούτου δύναμιν.

[94] Он не обращает внимания на неприязнь, ненависть и проклятия и, кроме того, считает, что, в то время как другие виды имущества могут быть милыми безделушками, с помощью которых можно развлечься, деньги, выражаясь кратко, являются самой сущностью богатства.

[95] τοῦτο οὖν διώκει καὶ ζητεῖ πανταχόθεν, οὐδέν τι μεταστρεφόμενος, οὔτ᾽ εἰ μετ᾽ αἰσχύνης οὔτ᾽ εἰ μετ᾽ ἀδικίας γίγνοιτο, πλὴν ὅσον τὰς κολάσεις ὑφορώμενος ὁδοιδόκων ἀσφαλέστερος δειλίᾳ κρατηθείς, κυνὸς ἀχρήστου ψυχὴν ἔχων, τὰ μὲν ἁρπάζοντος, ἐὰν ἐλπίσῃ λήσεσθαι, τοῖς δὲ ἐπεμβλέποντος καὶ ἄκοντος ἀπεχομένου

[95] Следовательно, это то, что он ищет и преследует из любого источника, никогда не задаваясь вопросом, приобретено ли это постыдным или несправедливым путем, за исключением тех случаев, когда, наблюдая за наказаниями, назначаемыми разбойникам, он позволяет трусости взять верх над ним и становится осторожным. Ибо у него душа никчемной дворняжки, которая хватается за вещи, когда ожидает, что ее не заметят, и смотрит на другие лакомства тоскующими глазами, но держится от них подальше, хотя и неохотно, потому что рядом стражники.

[96] διὰ τοὺς ἐφεστηκότας φύλακας. ἔστω δὴ βραχὺς ἰδεῖν, δουλοπρεπής, ἄγρυπνος, οὐδέποτε μειδιῶν, ἀεί τῳ λοιδορούμενος καὶ μαχόμενος, πορνοβοσκῷ μάλιστα προσεοικὼς τό τε σχῆμα καὶ τὸν τρόπον ἀναιδεῖ καὶ γλίσχρῳ, βαπτὸν ἀμπεχομένῳ τριβώνιον μιᾶς τινος τῶν ἑταιρῶν ὧν ἴσμεν, τοὺς αὑτοῦ φίλους τε καὶ ἑταίρους,

[96] Итак, пусть он будет человеком незначительным с виду, подобострастным, недосыпающим, никогда не улыбающимся, вечно ссорящимся и дерущимся с кем-либо, очень похожим на потворствующего, который и по одежде, и по характеру бесстыден и скуп, одетый в цветную мантию, наряд одной из своих блудниц.

[97] μᾶλλον δὲ δούλους καὶ ὑπηρέτας λωβώμενος καὶ καταισχύνων πάντα τρόπον, ἐάν τε ἐν ἰδιώτου σχήματι λάβῃ τινὰς ἐάν τε ἐν βασιλέως.

[97] Это грязный и омерзительный дух, ибо он навлекает всевозможные оскорбления и позор на своих друзей и товарищей, или, скорее, на своих рабов и подчиненных, независимо от того, видит ли он их в одежде частных лиц или членов королевской семьи.

[98] ἢ οὐ πολλοὺς τῶν καλουμένων βασιλέων ἰδεῖν ἔστι καπήλους καὶ [p. 72] τελώνας καὶ πορνοβοσκούς; ἀλλὰ Δρόμωνα μὲν καὶ Σάραμβον, ὅτι ἐν Ἀθήναις καπηλεύουσι καὶ ὑπὸ Ἀθηναίων τοῦτο ἀκούουσι τὸ ὄνομα, δικαίως φαμὲν ἀκούειν, Δαρεῖον δὲ τὸν πρότερον, ὅτι ἐν Βαβυλῶνι καὶ Σούσοις ἐκαπήλευε, καὶ Πέρσαι αὐτὸν ἔτι καὶ νῦν καλοῦσι κάπηλον, οὐ δικαίως κεκλῆσθαι; ἴδιόν γε μὴν τούτῳσυμβέβηκε παρὰ τοὺς ἄλλους δαίμονας:

[98] Или разве не ясно, что многие из тех, кого называют королями, всего лишь торговцы, сборщики налогов и содержатели публичных домов? Должны ли мы утверждать, что Дромон и Сарамбус, поскольку они держат лавки в Афинах и афиняне называют их лавочниками, справедливо носят это имя, но что старший Дарий, который держал лавки в Вавилоне и Сузах и которого персы до сих пор называют лавочником, не заслужил этого имени?

[99] ἐνίοτε μὲν γὰρ ἄρχει καὶ κρατεῖ τῆς ψυχῆς, ἐνίοτε δὲ ἐκείνοις συνέπεται διὰ τὸ πάσης ἐπιθυμίας καὶ σπουδῆς ὑπηρέτην τε καὶ διάκονον ἀπροφάσιστον εἶναι τὸν πλοῦτον.

[99] Более того, у этого духа есть одна особенность, которой не разделяют другие: хотя иногда он управляет душой и господствует над ней, все же иногда он кажется уступчивым, причина в том, что богатство - это служанка и добровольный помощник любому аппетиту и интересу.

[100] ἀλλ᾽ ἐγὼ λέγω νῦν τὸν αὐτὸν ἡγούμενον καὶ προεστηκότα τῆς τοῦ δυστυχοῦς ἀνθρώπου διανοίας, οὔτε ἐφ᾽ ἡδονήντινα οὔτε εἰς δόξαν ἀναφέροντα τὴν τῶν χρημάτων κτῆσιν, οὐδὲ ὡς ἀναλώσοντα καὶ χρησόμενον ξυνάγοντα, ἀνέξοδον δὲ καὶ ἀχρεῖον φυλάττοντα τὸν πλοῦτον τῷ ὄντι, κατάκλειστον ἔν τισι κρυπτοῖς καὶ ἀφεγγέσι θαλάμοις.

[100] Я, однако, сейчас говорю о духе, который сам руководит и доминирует над способностями своего несчастного обладателя; у него нет ни удовольствия, ни славы в качестве мотива для приобретения богатства, и он не намерен тратить или использовать то, что он собрал, но хранит свое богатство вне обращения и бесполезным, фактически запертым в тайных и лишенных солнца хранилищах.

[101] εἶεν: ὁ δὲ δὴ δεύτερος ἀνήρ τε καὶ δαίμων ἐκείνου τοῦ ἀνδρός,ὁ τὰ τῆς ἡδονῆς ἀναφαίνων ὄργια καὶ τὴν θεὸν ταύτην θαυμάζων καὶ προτιμῶν, ἀτεχνῶς γυναικείαν θεόν, ποικίλος καὶ πολυειδὴς περί τε ὀσμὰς καὶ γεύσεις ἀπλήρωτος, ἔτι δὲ οἶμαι περὶ πάντα μὲν ὁράματα, πάντα δὲ ἀκούσματα τὰ πρὸς ἡδονήν τινα φέροντα, πάσας δὲ ἁφὰς προσηνεῖς τε καὶ μαλακὰς λουτρῶν τεὁσημέραι θερμῶν μᾶλλον δὲ καὶ τῆς ἡμέρας, καὶ χρίσεων οὐ κάματον ἰωμένων,

[101] “Пока все идет хорошо. Второй мужчина и сопровождающий его дух - это тот, кто провозглашает оргии Наслаждения, восхищается и почитает эту богиню, истинно женское существо. Он бывает самых разных оттенков и форм, ненасытен ко всему, что щекочет ноздри и небо, и, кроме того, как мне кажется, ко всему, что радует глаз, и ко всему, что доставляет какое-либо удовольствие уху, ко всему, что успокаивает и приятно на ощупь, например, к теплым ваннам, принимаемым ежедневно, или, скорее, дважды в день, к помазаниям, которые не предназначены для снятия усталости

[102] πρὸς δὲ αὖ τούτοις ἐσθήτων τε μαλακῶν ἕλξεις καὶ κατακλίσεις ἠσκημένας καὶ διακονίας ἀκριβεῖς καθ᾽ ἑκάστην ἐπιθυμίαν τε καὶ χρείαν, περὶ ταῦτα πάντα δεινῶς ἐπτοημένος, μάλιστα μέντοι καὶ ἀκρατέστατα περὶ τὴν τῶν ἀφροδισίων ὀξεῖανκαὶ διάπυρον μανίαν θηλυκῶν τε καὶ ἀρρενικῶν μίξεων καὶ ἔτι πλειόνων ἀρρήτων καὶ ἀνωνύμων αἰσχρουργιῶν, ἐπὶ πάντα ὁμοίως [p. 73] τὰ τοιαῦτα φερόμενος καὶ ἄγων, οὐδὲν ἀπώμοτον οὐδὲ ἄπρακτον ποιούμενος.

[102] и, кроме того, ношение мягких широких одежд, укрепляло покой и внимательное обслуживание для любого аппетита и желания. Он страстно предан всем этим вещам, но особенно и наиболее безудержно острому и жгучему безумию сексуального потакания своим желаниям, посредством сношений как с женщинами, так и с мужчинами, а также посредством других невыразимых и безымянных непристойностей; после всего этого он без разбора бросается наутек и также ведет за собой других, не отказываясь ни от одной формы похоти и не оставляя ничего неиспытанным.

[103] νῦν γὰρ δὴ ἕνα τοῦτον τίθεμεν τὸν ἁπάσας τὰς τοιαύτας παρειληφότα νόσους καὶ ἀκρασίας τῆς ψυχῆς, ἵνα μὴ πολύν τινα ἀθροίσωμεν ἑσμὸν μοιχικῶν τινων δαιμονίων καὶ φιλόψων καὶ φιλοίνων καὶ ἄλλων δὴ μυρίων, ἀλλ᾽ ἁπλῶς ἕνα δαίμονα τιθῶμεν τὸν ἀκόλαστον καὶ δεδουλωμένον ὑφ᾽ ἡδονῆς,

[103]Следует пояснить, что в настоящее время мы рассматриваем как единый этот дух, пораженный всеми этими болезнями и излишествами души; ибо мы не хотим собирать огромную галерею развратных, прожорливых и наглухо набитых духов и других бесчисленных, но рассматривать как просто единый тот дух, который невоздержан и порабощен удовольствиям,

[104] ἐὰν μὲν ἐπιρρέῃ ποθὲν ἀνελλιπὲς τὸ τῆς χορηγίας, χρημάτων βασιλικῶν ἤ τινος μεγάλης ἰδιωτικῆς ὑπούσης οὐσίας, ἐν πολλῇ καὶ ἀφθόνῳ κυλινδούμενον ἀσελγείᾳ μέχρι γήρως: εἰ δὲ μή, ταχὺ μάλα ἐξαναλώσαντα τὰ παρόντα, πένητα ἀκρατῆ καὶ ἀκόλαστον ἐν σπάνει καὶ ἱμέρῳ

[104] который — если только есть из какого—либо источника приток неистощимых средств, будь то из королевской казны или из большого частного поместья - погрязает в глубоком и безграничном болоте разврата до наступления старости; лишенный таких ресурсов, человек быстро растрачивает состояние, с которого он начинал, или впадает в бессильную и распущенную нищету, и в лишениях, сочетающихся с жаждой, ужасно отстает от своих желаний.

[105] δεινῶς τῶν ἐπιθυμιῶν λειπόμενον. ἔτι δέ τινας οὗτος τῶν ὑπ᾽ αὐτοῦ κρατουμένων εἰς γυναικεῖον μετέβαλε βίον τε καὶ σχῆμα, ὥσπερ οἱ μῦθοί φασι τοὺς μεταβαλόντας ἐξ ἀνθρώπων εἰς ὄρνιθας ἢ θηρία, ἐὰν τύχωσι τοιαύτης ἡττηθέντες ἡδονῆς:

[105] И, далее, этот дух иногда менял тех, кем он обладал, на жизнь и одежду женщин, точно так же, как мифы повествуют о тех, кто превращал людей в птиц или зверей, если им не повезло стать рабами аппетита такой природы.

Но и здесь мы обнаруживаем контраст в наших примерах.

[106] πάλιν δὲ κἀνταῦθα διττὴ χορηγία πέφηνεν. ὁ μὲν γὰρ ἀσθενής τε καὶ ἄτολμος ἐκ τούτου τοῦ γένους δαίμων ἐπί τε τὰς γυναικείας νόσους καὶ ἄλλας αἰσχύνας, ὁπόσαις πρόσεστι ζημία καὶ ὀνείδη, προσάγει ῥᾳδίως: ὅπου δὲ ἡδονῶν τινων τιμωρίαι πρόσεισι, θανάτοις ἢ δεσμοῖς κολάζουσαι τοὺς ἐξαμαρτάνοντας ἢ χρημάτων πολλῶν ἐκτίσεσιν, οὐ πάνυ τι πρὸς ταῦτα ἐφίησιν.

[106] Во-первых, в этом классе есть слабый и безрассудный дух, который легко приводит людей к женоподобным порокам и другим видам проступков, влекущих за собой убытки и позор, но там, где за определенными послаблениями следуют наказания, влекущие за собой смерть, тюремное заключение или крупные штрафы, он полностью избегает подстрекательства жертвы к этим крайностям.

[107] ὁ δὲ ἀτενέστερός τε καὶ θρασύτερος πάντα ἁπλῶς ὑπερβαίνειν ἀναγκάζει τά τε ἀνθρώπινα καὶ τὰ θεῖα. καὶ ὁ μὲν ἀσθενής τε καὶ ἄτολμος ἔνθα προσθέμενος τὴν τοιαύτην αἰσχύνην ὁμολογεῖ οὐδενὸς ἀνδρείου πράγματος ἁπτόμενος, ἀλλὰ παραχωρῶν τῶν κοινῶν καὶ πολιτικῶν τοῖς ἄμεινον βεβιωκόσιν:

[107] Однако существует более агрессивный и дерзкий дух, который заставляет свою жертву переступать абсолютно все границы, как человеческие, так и божественные. Теперь, когда слабый и безрассудный дух не успевает вмешаться, как он признает свою постыдную слабость, не берясь за мужественное занятие, но оставляя социальную и гражданскую деятельность тем, кто прожил лучшую жизнь,

[108] ὁ δὲ ἰταμὸς καὶ ἄτρεστος, πολλὰς ὕβρεις τε καὶ αἰσχύνας ὑπομείνας, ὀστράκου, φασί, μεταπεσόντος, στρατηγὸς ἢ δημαγωγὸς πέφηνεν ὀξὺ καὶ διάτορον βοῶν, ὥσπερ [p. 74] οἱ τῶν δραμάτων ὑποκριταί ἀπορρίψας μεταξὺ τὴν γυναικείαν στολήν, ἔπειτα στρατιώτου τινὸς ἢ ῥήτορος στολὴν ἁρπάσας περιέρχεται συκοφάντης καὶ φοβερός, ἀντίον πᾶσι βλέπων.

[108] смелый и порывистый дух, выдержав множество отпоров и унижений, благодаря, как говорится, внезапному повороту колеса фортуны, стал генералом или популярным лидером с пронзительным голосом и, подобно актерам на сцене, на время сбрасывает свой женский наряд, а затем, присвоив облик генерала или оратора, расхаживает повсюду как шантажист и объект ужаса, глядя всему миру в глаза.

[109] ἆρ᾽ οὖν ἀρρενωπόν τι καὶ σεμνὸν εἶδος τῷ τοιούτῳ δαίμονι πρέπει ἢ μᾶλλον ὑγρόν τε καὶ μαλθακόν ; οὐκοῦν τὸ οἰκεῖον αὐτῷ σχῆμαπροσθήσομεν, οὐχ ὃ πλαττόμενος ἐνδύεται πολλάκις ἀνδρεῖον καὶ φοβερόν:

[109] “Подобает ли такому духу мужественный и серьезный вид, или, скорее, слабый и женоподобный? Поэтому мы оденем его в подобающий ему наряд, а не в смелую и внушающую благоговейный трепет одежду, которую он часто надевает, играя роль.

[110] προΐτω γε μὴν νὴ Δία τρυφῶν τε καὶ μύρου καὶ οἴνου ἀποπνέων ἐν κροκωτῷ μετὰ πολλοῦ καὶ ἀτάκτου γέλωτος, μεθύοντι προσεοικώς κωμάζοντι μεθ᾽ ἡμέραν ἀσελγῆ κῶμον, στεφάνους τινὰς ἐστεφανωμένος ἑώλους τήν τε κεφαλὴν καὶ περὶ τῷ τραχήλῳ , καὶπλάγιος φερόμενος, ὀρχούμενός τε καὶ ᾄδων θῆλυ καὶ ἄμουσον μέλος.

[110] Итак, клянусь небесами, пусть он выйдет роскошным, дышащим миррой и вином, в шафрановом одеянии, с непомерным смехом, напоминающим пьяного гуляку в разгуле полуденного буйства, с выцветшими гирляндами на голове и вокруг шеи, шатающейся походкой, танцующим и поющим женственную песню без мелодии. Пусть им руководят наглые, распутные женщины,

[111] ἀγέσθω δὲ ὑπὸ γυναικῶν ἀναισχύντων καὶ ἀκολάστων, ἐπιθυμιῶν τινων λεγομένων ἄλλων ἐπ᾽ ἄλλα ἑλκουσῶν, μηδεμίαν αὐτῶν ἀπωθούμενος μηδὲ ἀντιλέγων, ἀλλὰ ἑτοίμως δὴ καὶ προθύμως συνεπόμενος. αἱ δὲ μετὰ πολλοῦ πατάγου κυμβάλων τε καὶαὐλῶν φέρουσαι μαινόμενον αὐτὸν σπουδῇ προΐτωσαν.

[111] известен как одно из чувственных вожделений, каждое из которых тянет его по-своему, и он не отвергает ни одно из них и не говорит ей "нет", но следует с готовностью и рвением.

[112] ὁ δ᾽ ἐκ μέσων ἀναβοάτω τῶν γυναικῶν ὀξύτερον καὶ ἀκρατέστερον, λευκὸς ἰδεῖν καὶ τρυφερός, αἰθρίας καὶ πόνων ἄπειρος, ἀποκλίνων τὸν τράχηλον, ὑγροῖς τοῖς ὄμμασι μάχλον ὑποβλέπων, ἀεί ποτε τὸ σῶμα καταθεώμενος, τῇ ψυχῇ δὲ οὐδὲν προσέχων οὐδὲ τοῖς ὑπ᾽

[112] И пусть они с великим звоном кимвалов и флейт нетерпеливо выйдут вперед, сопровождая неистового парня. И пусть среди женщин он издает более пронзительные и страстные крики, чем они; он бледен и женоподобен на вид, незнаком с небесным воздухом или честным трудом, опускает голову и похотливо ухмыляется, его водянистые глаза постоянно изучают его плотское "я", но не обращают внимания на душу и ее повеления.

[113] αὐτῆς προσταττομένοις. τοῦτον ἀγαλματοποιὸς ἢ γραφεὺς ἀναγκαζόμενος εἰκάζειν οὐκ ἂν ὁμοιότερον ἄλλῳ ἐργάσαιτο ἢ τῷ Σύρων βασιλεῖ μετ᾽ εὐνούχων καὶ παλλακῶν ἔνδον διαβιοῦντι, στρατοπέδου δὲ καὶ πολέμου καὶ ἀγορᾶς ἀθεάτῳ τὸ παράπαν.

[113] Независимо от того, заставили ли скульптора или художника изобразить этого человека, он не смог бы создать лучшего его изображения, чем изображение сирийского царя, который провел свою жизнь в своем гареме с евнухами и наложницами, никогда не видя ни армии, ни войны, ни собрания вообще.

[114] προηγείσθω δὲ καὶ τούτου ἀπάτη, πάνυ ὡραία καὶ πιθανή, κεκοσμημένη κόσμοισπορνικοῖς, μειδιῶσα καὶ ὑπισχνουμένη πλῆθος ἀγαθῶν, ὡς ἐπ᾽ αὐτὴν ἄγουσα τὴν εὐδαιμονίαν, ἕως ἂν εἰς τὸ βάραθρον καταβάλῃ λαθοῦσα, εἰς πολύν τε καὶ ῥυπαρὸν βόρβορον, ἔπειτα ἐάσῃ κυλινδεῖσθαι μετὰ τῶν στεφάνων καὶ τοῦ κροκωτοῦ.

[114] Пусть его шаги также направляются Иллюзией, очень красивой и соблазнительной девушкой, разодетой в наряд блудницы, улыбающейся и обещающей множество благ и заставляющей его поверить, что она ведет его в самые объятия счастья, пока неожиданно она не бросит его в яму, в трясину вонючей грязи, а затем оставит барахтаться в своих гирляндах и шафрановом одеянии.

[115] τοιούτῳ δεσπότῃ λατρεύουσαι καὶ τοιαῦτα πάσχουσαι πλανῶνται κατὰ τὸν βίον ὅσαι[p. 75] ψυχαὶ πρὸς μὲν πόνους δειλαὶ καὶ ἀδύνατοι, δεδουλωμέναι δὲ ἡδοναῖς, φιλήδονοι καὶ φιλοσώματοι, βίον αἰσχρὸν καὶ ἐπονείδιστον οὐχ ἑλόμεναι ζῶσιν, ἀλλὰ ἐνεχθεῖσαι πρὸς αὐτόν.

[115] В рабстве у такого тирана и претерпевая такие невзгоды, блуждают по жизни те души, которые, малодушные и бессильные перед лицом трудностей, порабощенные удовольствиями, любящие удовольствия и плотские помыслы, продолжают вести позорную и достойную порицания жизнь не по собственному выбору, а потому, что они попали в нее.

[116] οὐκοῦν μετὰ τοῦτον ὁ λόγος ὥσπερ ἐν ἀγῶνι σφύττει τρίτον εἰσάγειν, ὡς ἐκεῖ χορόν, τὸν φιλότιμον, οὐ πάνυ προθύμως τὰ νῦν ἀγωνιούμενον, καίτοι φιλόνικον ὄντα τῇ φύσει περὶ πάντα καὶ πρωτεύειν ἀξιοῦντα: πλὴν οὐ περὶ δόξης ἢ τιμῆς ἡ κρίσις αὐτῷ

[116] “И теперь, оставляя этот дух, моя речь стремится, как на соревновании, привлечь третий дух, как глашатай привлечь хор - я имею в виду амбициозный. В настоящее время он не очень стремится к соперничеству, хотя от природы во всем стремится к соперничеству и требует быть первым. Однако нынешний судебный процесс касается не вопроса о какой-либо славе или почестях, которые могут прийти к нему, а его обильного и заслуженного бесчестия.

[117] τὰ νῦν ἐνέστηκεν, ὑπὲρ δὲ πολλῆς καὶ δικαίας ἀδοξίας. φέρε δὴ ποῖόν τι πλάττωμεν τό τε σχῆμα καὶ εἶδος τοῦ φιλοτίμου δαίμονος; ἢ δῆλον ὅτι πτερωτόν τε καὶ ὑπηνέμιον κατὰ τὸ ἦθος αὐτοῦ καὶ τὴν ἐπιθυμίαν ἅμα τοῖς πνεύμασι φερόμενον, ὁποίους τοὺς Βορεάδας ἐνεθυμήθησάν τε καὶ ἔγραψαν οἱ γραφεῖς, ἐλαφρούς τε καὶ μεταρσίους, ταῖς τοῦ πατρὸς αὔραις συνθέοντας.

[117] Итак, какое одеяние и внешний вид мы придадим честолюбивому духу? Или очевидно, что он должен быть окрыленным и жизнерадостным в соответствии со своим характером и амбициями, парящим вместе с бризом, подобно тем сыновьям Борея, которых художники задумали и нарисовали, легко парящими в вышине и бегущими вместе с бризом своего отца?

[118] ἀλλ᾽ ἐκεῖνοι μέν, ὁπότε βουληθεῖεν, ἐπεδείκνυντο τὴν αὑτῶν δύναμιν, τέως δὲ μετὰ τῶν ἄλλων ἡρώων ἐν τῇ Ἀργοῖ συνέπλεον ναυτιλλόμενοι καὶ τἄλλα πράττοντες οὐδενὸς ἧττον. ὁ δὲ τῶν φιλοδόξων ἀνδρῶν προστάτης ἀεὶ μετέωρος, οὐδέποτε γῆς ἐφαπτόμενος οὐδὲ ταπεινοῦ τινος, ἀλλὰ ὑψηλὸς καὶ μετάρσιος,

[118] Но хотя они привыкли демонстрировать свою собственную силу, когда им заблагорассудится, все же какое-то время они отправлялись в путешествие с другими героями на "Арго", служа им товарищами по кораблю и выполняя обычные задания так же, как и все остальные. Но дух, который руководит людьми, любящими славу, всегда устремлен и никогда не касается земли или чего-либо низменного; нет, он высок и вознесен

[119] ὅταν μὲν αἰθρίας τύχῃ καὶ γαλήνης ἢ ζεφύρου τινὸς ἐπιεικῶς πνέοντος, ἀεὶ μᾶλλον ἀγαλλόμενός τε καὶ ἀνιὼν εἰς αὐτὸν τὸν αἰθέρα, πολλάκις δ᾽ ἐν σκοτεινῷ νέφει κρυπτόμενος, ἀδοξίας τινὸς συντρεχούσης καὶ ψόγου παρὰ τῶν πολλῶν ἀνθρώπων, οὕς ἐκεῖνος θεραπεύει καὶ τιμᾷ καὶ τῆς

[119] пока он наслаждается спокойным и ясным небом или нежно дующим зефиром, он чувствует себя все счастливее и возносится к самым небесам, но часто его окутывает темное облако, когда оно сопровождается некоторой непопулярностью или порицанием со стороны многих людей, которых он обхаживает, почитает и назначил хозяевами своего собственного счастья.

[120] εὐδαιμονίας τῆς αὑτοῦ κυρίους ἀπέδειξεν. οὐδέν γε μὴν προσέοικεν ἀσφαλείας ἕνεκεν οὔτε ἀετοῖς οὔτε γεράνοις οὔτε ἄλλῳ τινὶ πτηνῷ γένει τὴν φύσιν, ἀλλὰ μᾶλλον ἄν τις αὐτὸν προσεικάσειε τῇ Ἰκαρίου βιαίῳ καὶ παρὰ φύσιν φορᾷ, οὐ δυνατὸν τέχνημα ἐπιχειρήσαντος Δαιδάλου τεχνήσασθαι.

[120]Что касается его безопасности, то этого духа вовсе нельзя причислять ни к орлам, ни к журавлям, ни к какому-либо другому виду пернатых; более того, его полет можно было бы скорее сравнить с неистовым и неестественным парением Икара, отец которого взялся изобрести устройство, оказавшееся катастрофическим.

[121] τοιγαροῦν ὑπὸ νεότητος καὶ ἀλαζονείας ἐπιθυμῶν ὑψηλότερος τῶν ἄστρων φέρεσθαι χρόνον μέν τινα ἐσῴζετο [p. 76] βραχύν, χαλωμένων δὲ τῶν δεσμῶν καὶ τοῦ κηροῦ ῥέοντος, ἐπωνυμίαν ἀπὸ τοῦδε τῷ πελάγει παρέσχεν, οὗπερ ἠφανίσθη πεσών:

[121] И тогда юноша, движимый юношеским тщеславием и желанием воспарить выше звезд, был в достаточной безопасности некоторое время, но когда крепления ослабли и воск потек, он дал свое имя из-за этого обстоятельства морю, куда упал, чтобы его больше не видели.

[122] κἀκεῖνος ἀσθενέσι καὶ κούφοις τῷ ὄντι πιστεύσας πτεροῖς, λέγω δὲ τιμαῖς τε καὶ ἐπαίνοις ὑπὸ τῶν ἀνθρώπων τῶν πολλῶν ὡς ἔτυχε γιγνομένοις, ἐπισφαλῶς καὶ ἀσταθμήτως φέρεται καὶφέρει τὸν ἄνδρα τὸν αὑτοῦ ζηλωτήν τε καὶ ὑπηρέτην, νῦν μὲν ὑψηλὸν καὶ μακάριον πολλοῖς φαινόμενον, πάλιν δὲ αὖ ταπεινόν τε καὶ ἄθλιον τοῖς τε ἄλλοις καὶ πρώτῳ καὶ μάλιστα αὑτῷ δοκοῦντα.

[122]Точно так же обстоит дело и с этим духом честолюбия: когда он также возлагает свою веру на слабые и по—настоящему воздушные крылья — я имею в виду почести и аплодисменты, беспорядочно раздаваемые общей толпой, - он уносится в свое опасное и неустойчивое путешествие, унося с собой человека, своего почитателя и приспешника, который теперь многим кажется возвышенным и благословенным, но теперь снова кажется низким и жалким не только другим, но прежде всего самому себе.

[123] εἰ δέ τῳ οὐ φίλον πτηνὸν αὐτὸν διανοεῖσθαι καὶ ποιεῖν, ὁ δὲ ἀφομοιούτω αὐτὸν τῇ τοῦ Ἰξίονος χαλεπῇ καὶ βιαίῳ φορᾷ τε καὶἀνάγκῃ, τροχοῦ τινος ῥύμῃ κύκλῳ κινουμένου τε καὶ φερομένου. οὐ γὰρ ἀπεοικὸς οὐδὲ μακρὰν δὴ τῶν σοφῶν τε καὶ κομψῶν εἰκασμάτων εἴη ἂν ὁ τροχὸς δόξῃ παραβαλλόμενος, τῇ τε κινήσει καὶ μεταβολῇ πάνυ ῥᾳδίως περιθέων, ἐν δὲ τῇ περιφορᾷ παντοῖα σχήματα τὴν ψυχὴν ἀναγκάζων λαμβάνειν μᾶλλον ἢ ὁ τῶν κεραμέων

[123] Но если найдется кто-нибудь, кто не хочет представлять его крылатым, пусть он уподобит его Иксиону, вынужденному совершать жестокие и неистовые движения, когда его быстро вращают на колесе. В самом деле, сравнение колеса с репутацией было бы уместным и далеко уступало бы по правдивости умным и блестящим метафорам риторов: своим изменчивым движением оно очень легко поворачивается и в своих оборотах заставляет душу принимать всевозможные формы, более верно, чем гончарный круг влияет на то, чему на нем придается форма.

[124] τὰ ἐπ᾽ αὐτῷ πλαττόμενα. ἄνδρα δὴ τοιοῦτον εἱλούμενον ἀεὶ καὶ περιφερόμενον, κόλακα δήμων τε καὶ ὄχλων ἐν ἐκκλησίαις ἢ ἐπιδείξεσιν ἢ βασιλέων ἢ τυράννων λεγομέναις δὴ φιλίαις καὶ θεραπείαις, τίς οὐκ ἂν ἐλεήσειε τῆς φύσεως καὶ τοῦ βίου; λέγω δὲ οὐχ ὃς ἂν ἀπὸ τοῦ βελτίστου προεστηκὼς πολύ τι πλῆθος ἀνθρώπων πειθοῖκαὶ λόγῳ μετ᾽ εὐνοίας καὶ δικαιοσύνης πειρᾶται ῥυθμίζειν τε καὶ ἄγειν ἐπὶ τὰ βελτίω.

[124] Такой человек, постоянно вращающийся, льстец людям и толпе, будь то на публичных собраниях или в лекционных залах, или в своей так называемой дружбе с тиранами или королями и в своем ухаживании за ними, — кто бы не испытывал жалости к его характеру и образу жизни? Однако я не говорю о человеке, который, превосходно справившись со своей собственной жизнью, пытается убедительной речью в сочетании с доброй волей и чувством справедливости обучать и направлять великое множество людей и вести их к лучшему.

[125] ἐχέτω δὴ καὶ οὗτος ἡμῖν ὁ δαίμων τέλος, ἵνα μὴ νῦν στολάς τε καὶ μορφὰς προστιθέντες αὐτῷ καὶ τἄλλα τὰ προσήκοντα πολὺν καὶ ἄπειρον εἰσφερώμεθα λόγων ὄχλον.

[125]Тогда давайте покончим и с этим настроем, поскольку я предпочел бы в настоящее время не снабжать его одеждой, формой и прочими принадлежностями и, таким образом, добавлять великое и бесконечное нагромождение слов.

[126] εἴη δ᾽ ἂν αὐτοῦ τὸ ἦθος, ὡς ἐν βραχεῖ περιλαβεῖν, φιλόνικον,ἀνόητον, χαῦνον, ἀλαζονείᾳ καὶ ζηλοτυπίᾳ καὶ πᾶσι τοῖς τοιούτοις ἔγγιστα χαλεποῖς καὶ ἀγρίοις πάθεσιν. ἅπαντα γὰρ ταῦτα φιλοτίμῳ [p. 77]

[126] Короче говоря, его можно было бы охарактеризовать как склочного, глупого и тщеславного человека, подверженного тщеславию, ревности и всем подобным сложным и диким эмоциям. Ибо совершенно неизбежно, что все эти нелюдимые, дикие и трудные чувства должны сопровождать души, ищущие чести,

[127] τρόπῳ ψυχῆς ἀκοινώνητα καὶ ἄγρια καὶ χαλεπὰ ἀνάγκη πᾶσα συνέπεσθαι, ἔτι δὲ αὐτὸν πολὺ μεταλλάττειν καὶ ἀνώμαλον ἔχειν τὴν διάνοιαν, ἅτε ἀνωμάλῳ δουλεύοντα καὶ προσέχοντα πράγματι, πυκνότερον καὶ συνεχέστερον ἢ τοὺς κυνηγέτας φασὶ χαίροντα καὶ λυπούμενον: ἐκείνοις γὰρ δὴ μάλιστα τοῦτο πλεῖστον καὶ συνεχέστατον συμβαίνειν λέγουσι, φαινομένης τε καὶ ἀπολλυμένης τῆς ἄγρας:

[127] и естественно, что он часто меняет свое мнение и бывает непоследовательным — поскольку он служит и ухаживает за такими непостоянными существами — чередуя радость и печаль чаще и непрерывнее, чем это, как говорят, делают охотники. Ибо они говорят, что это их особое и самое продолжительное переживание, когда они видят игру, а затем снова проигрывают ее.

[128] ὅταν μὲν γὰρ εὐδοκιμήσεις τε καὶ ἔπαινοι συμβαίνωσιν αὐτοῖς, ἡ ψυχὴ τοῦ τοιούτου ἀνδρὸς αὔξει καί βλαστάνει καὶ θαυμαστὸν ἴσχει μέγεθος, καθάπερ Ἀθήνησί φασι τὸν ἱερὸν τῆς ἐλαίας θαλλὸν ἐν ἡμέρᾳ μιᾷ βλαστῆσαι καὶ τέλειον γενέσθαι: ταχὺ δὲ αὖ πάλιν συστέλλεται καὶ ταπεινοῦται καὶ φθίνει, ψόγου τινὸς προσπεσόντος ἢ δυσφημίας.

[128] Так бывает и с честолюбивыми: когда на их пути встречаются хорошая репутация и похвала, их души преумножаются и распухают, демонстрируя чудесный расцвет, точно так же, как побег священной оливы, о котором рассказывают в Афинах, который распух и вырос до полных размеров за один день. Но, увы! вскоре они снова увядают, вянут и умирают, когда их настигают порицание и поношения.

[129] ἀπάτη δὲ καὶ τούτῳ παρέπεται τῷ δαίμονι ἁπασῶν πιθανωτάτη. οὐ γὰρ ὡς ἡ τοῦ φιλαργύρου καὶ φιληδόνου λαμπρὸν μὲν οὐδὲν λόγῳ ἐδύναντο ὑποσχέσθαι, οὐδ᾽ ὡς ἐπὶ σεμνὰ καὶ λαμπρὰ προήγαγον τοὺς ἀπατωμένους ὑπ᾽ αὐτῶν, ἀλλὰ μόνον τὸ τῶν ἀγαθῶν αὐτοῖς ὄνομα ἐπεφήμιζον καὶ προσετίθεσαν, οὕτως ἡ τοῦδε ἀπάτη, ἀλλ᾽ ἐπᾴδουσα καὶ γοητεύουσά φησι φιλόκαλον αὐτὸν εἶναι καὶ ὡς ἐπ᾽ ἀρετήν τινα ἢ εὔκλειαν ἄγει τὴν δόξαν.

[129] И заблуждение, самая убедительная вещь, которую только можно вообразить, также окружает этот дух. Ибо, в то время как заблуждения скупца и гедониста не могли определенно обещать им блестящие плоды и не открывали своим обманутым вратам дверь к возвышенной и великолепной судьбе, а просто нашептывали и подсказывали им названия будущих благ, с Заблуждением честолюбия дело обстоит иначе. Очаровывая свою жертву своими чарами и заклинаниями, она говорит ему, что он любит все хорошее, и ведет его к дурной славе как к какой-то добродетели или справедливой известности.

[130] πάλιν οὖν ἐνθάδε κινδυνεύσω τὸ δεύτερον εἰς τὸν αὐτὸν πεσεῖν μῦθον τὸν Ἰξίονος. καὶ γὰρ ἐκεῖνόν φασιν ἐπιθυμήσαντα τῶν Ἥρας μακαρίων γάμων νεφέλῃ τινὶ συγγενόμενον σκοτεινῇ καὶ ἀχλυώδει ἄχρηστα καὶ ἀλλόκοτα γεννῆσαι τέκνα, τὸ τῶν Κενταύρων γένος ποικίλον καὶ συμπεφορημένον.

[130] Поэтому здесь я снова поддамся искушению сделать вторую ссылку на ту же историю Иксиона. Говорят, что в своем стремлении к блаженному союзу с Герой он окутался темным и мрачным облаком и стал родителем бесполезного и чудовищного выводка, любопытной гибридной расы кентавров.

[131] ὁ γὰρ εὐκλείας ἔρωτος διαμαρτών, ἔπειτα δόξης ἐπιθυμίᾳ συνών, τῷ ὄντι νεφέλῃ λέληθεν ἀντὶ τῆς θείας καὶ σεμνῆς ὁμιλίας συνών. ἐκ δὲ τῶν τοιούτων συνουσιῶν ἢ γάμων ὠφέλιμον μὲν ἢ χρήσιμον οὐδὲν ἂν γένοιτο, θαυμαστὰ δὲ καὶ ἄλογα, προσεοικότα τοῖς Κενταύροις,

[131] И точно так же тот, кто разочаровался в своей любви к истинной славе, а затем потакал жажде дурной славы, на самом деле общался с облаком, сам того не подозревая, вместо того, чтобы наслаждаться общением с божественным и величественным. И из таких ассоциаций и союзов не может получиться ничего полезного, а только странные иррациональные создания, напоминающие кентавров —

[132] δημαγωγῶν τινων πολιτεύματα καὶ ξυγγράμματα σοφιστῶν. ξεναγοὶ [p. 78] γὰρ καὶ σοφισταὶ καὶ δημαγωγοί: λέγω δὲ διακρίνων στρατηγούς τε καὶ παιδευτὰς καὶ πολιτικοὺς ἄνδρας ἀπὸ τῶν νῦν εἰρημένων: οὗτοι πάντες ἐκείνῳ τῷ δαίμονι προσνέμεσθαι ἄξιοι καὶ τῆς ἐκείνου μερίδος τε καὶ ἑταιρείας ἀριθμεῖσθαι.

[132] Я имею в виду политические действия определенных демагогов и трактаты софистов; ибо и софисты, и демагоги - чисто корыстные лидеры. Но, говоря это, я отличаю генералов, педагогов и государственных деятелей от тех, кого я только что упомянул, и все они вполне могут быть отнесены к этому духу честолюбия и числиться в его фракции и последователях.

[133] καὶ δὴ νῦν μὲν ἐπεξῆλθον τοὺς ὑφ᾽ ἑνὸς ἑκάστου τῶν εἰρημένωνδαιμόνων ἐλαυνομένους: πολλάκις δὲ καὶ δύο τὸν αὐτὸν ἢ πάντες εἰλήχασι, τἀναντία ἀλλήλοις προστάττοντες καὶ ἀπειλοῦντες,

[133] “А теперь я описал тех, кто находится под властью каждого из названных духов; но очень часто двое или все они овладевают одним и тем же человеком, предъявляют к нему противоречивые требования и угрожают, что, если он не подчинится, они подвергнут его суровому наказанию.

[134] εἰ μὴ πείθοιτο, μεγάλαις τισὶ περιβαλεῖν ζημίαις, ὁ μὲν φιλήδονος ἀναλίσκειν εἰς τὰς ἡδονὰς κελεύων, καὶ μήτε χρυσοῦ μήτε ἀργύρου μήτε ἄλλου κτήματος φείδεσθαι μηδενός, ὁ δ᾽ αὖ φιλοχρήματοσκαὶ μικρολόγος οὐκ ἐῶν, ἀλλὰ κατέχων τε καὶ ἀπειλῶν, εἰ πείσεται ἐκείνῳ, λιμῷ τε καὶ δίψῃ καὶ ἁπάσῃ πενίᾳ τε καὶ ἀπορίᾳ διολλύειν αὐτόν.

[134] Любящий удовольствия дух велит ему тратить деньги на удовольствия и не жалеть ни золота, ни серебра, ни чего-либо еще, что у него есть, в то время как скупой и бережливый дух возражает, сдерживает его и угрожает, что это погубит его голодом, жаждой, крайним попрошайничеством и нуждой, если он прислушается к другому.

[135] πάλιν δὲ ὁ μὲν φιλόδοξος συμβουλεύει καὶ παρακαλεῖ προΐεσθαι τὰ ὄντα τιμῆς ἕνεκεν: ὁ δὲ καὶ πρὸς τοῦτον ἀπομάχεται καὶ ἀντιβαίνει. καὶ μὴν ὅ γε τῆς ἡδονῆς φίλοσκαὶ ὁ τῆς δόξης οὔποτε δύνανται συνᾷσαι οὐδὲ τὸ αὐτὸ εἰπεῖν. ὁ μὲν γὰρ καταφρονεῖ τῆς δόξης καὶ λῆρον ἡγεῖται καὶ τὸ τοῦ Σαρδαναπάλλου προφέρεται πολλάκις ἐλεγεῖον,

τόσσ᾽ ἔχω ὅσσ᾽ ἔφαγον καὶ ἐφύβρισα καὶ μετ᾽ ἔρωτος

τέρπν᾽ ἔπαθον: τὰ δὲ λοιπὰ καὶ ὄλβια πάντα λέλειπται,

[135] Опять же, дух, любящий отличия, советует и поощряет его пожертвовать всем, что у него есть, ради чести, но другой дух противостоит этому и блокирует. И действительно, любитель удовольствий и любитель славы никогда не могут быть согласны или говорить одно и то же; ибо один презирает славу, считает ее бессмыслицей и часто цитирует строки Сарданапала:

- То, что я ел и чего желал, радости, которые я испытывал от своих любовей,

Теперь у меня есть только это. Остальные мои благословения исчезли".

[136] καὶ μάλιστα τὸν θάνατον ἀεὶ πρὸ ὀφθαλμῶν δείκνυσιν, ὡς οὐδενὸς ἔτι τῶν ἡδέων δυνησομένῳ μετασχεῖν: ὁ δὲ φιλόδοξος ἀπάγει τε καὶ ἀφέλκει τῶν ἡδονῶν, τά τε ὀνείδη καὶ τὰς λοιδορίας ἐπανατεινόμενος.

[136] И особенно этот дух постоянно держит смерть у него перед глазами, предупреждая его, что после смерти он больше не сможет наслаждаться никакими удовольствиями. Но дух, который стремится к славе, ведет, да, уводит его от удовольствий, удерживая его в уме о порицании, которое ему предстоит.

[137] οὐκ ἔχων οὖν ὃ ποιήσῃ καὶ ὅποι τράπηται καὶ καταδύσηται, ἀποδιδράσκει πολλάκις εἰς τὸ σκότος, καὶ πειρᾶται λανθάνων τῷ ἑτέρῳ χαρίζεσθαι καὶ ὑπηρετεῖν: ὁ δὲ ἀποκαλύπτει καὶ εἰς τὸ μέσον αὐτὸν ἕλκει.

[137] Поэтому, не зная, что делать или куда повернуться и спрятаться, он часто убегает во тьму и под ее покровом пытается угодить второму духу и служить ему,

[138] οὕτω δὴ ψυχὴν διαφορουμένην τε καὶ διασπωμένην, ἀεί ποτε ἐν μάχῃ καὶ στάσει διηνεκεῖ πρὸς αὑτὴν οὖσαν, ἀνάγκη πρὸς πᾶσαν ἀφικνεῖσθαι δυστυχίαν. ὥσπερ γὰρ τὰ νοσήματα ἀλλήλοις ἐπιπλεκόμενα, τἀναντία δοκοῦντα πολλάκις,[p. 79] χαλεπὴν καὶ ἄπορον ποιεῖ τὴν ἴασιν, τὸν αὐτὸν οἶμαι τρόπον ἀνάγκη γίγνεσθαι καὶ τῶν τῆς ψυχῆς συμμιγνυμένων τε καὶ συμπλεκομένων εἰς τὸ αὐτὸ παθῶν.

[138] но другой обнаруживает его и вытаскивает на чистую воду, и его душа, такая растерзанная и рассеянная, вечно пребывающая в битве и непрестанной борьбе с самой собой, не может не закончить свой путь в полном страдании. Ибо подобно тому, как осложнение болезней, которые часто кажутся противоречащими друг другу, делают лечение трудным и почти безнадежным, так, по моему мнению, должна быть ситуация, когда различные душевные привязанности смешиваются и переплетаются в одно.

[139] ἀλλὰ δὴ μεταλαβόντες καθαράν τε καὶ κρείττω τῆς πρότερον ἁρμονίας τὸν ἀγαθὸν καὶ σώφρονα ὑμνῶμεν δαίμονα καὶ θεὸν, οἷς ποτε ἐκείνου τυχεῖν ἐπέκλωσαν ἀγαθαὶ Μοῖραι παιδείας ὑγιοῦς καὶ λόγου μεταλαβοῦσι καὶ δὴ πεπρωμένον αὐτοῖς ἐκ θεῶν ἐγένετο.

[139] “Но придите, давайте достигнем чистой гармонии, лучшей, чем та, которой мы наслаждались раньше, и превознесем доброго и мудрого духа —хранителя или бога - нас, которым благосклонная Судьба распорядилась принять Его, когда мы получим хорошее образование и разум”.

ПЯТАЯ БЕСЕДА: ЛИВИЙСКИЙ МИФ

ΛΙΒΥΚΟΣ ΜΥΘΟΣ.

ПЯТАЯ БЕСЕДА: ЛИВИЙСКИЙ МИФ

Некоторыми было высказано предположение, что ливийский миф, рассказанный в пятой Беседе, был одним из собрания мифов, приписываемых некоему Кибиссу, ливийцу. Другие дискредитируют эту точку зрения и считают, что здесь мы имеем дело с одной из многих историй о Ламии, сказочном чудовище, дочери Сциллы, пожиравшей плоть детей и юношей. Хирцель в своей книге "Диалог" предполагает, что этот миф был придуман самим Дио. Этот же миф, по-видимому, упоминается в семьдесят третьем разделе четвертой беседы, и фон Арним полагает, что он послужил альтернативным окончанием для нее и что Арета (архиепископ Кесарии Каппадокийской в первой половине десятого века н.э.) снабдил ее собственным введением и выделил в отдельную беседу.

Похожая история рассказана Лукианом в Vera Historia, II.76.

[1] Μῦθον Λιβυκὸν ἐκπονεῖν καὶ περὶ τὰ τοιαῦτα κατατρίβειν τὴν περὶ λόγους φιλοπονίαν οὐκ εὐτυχὲς μέν, οὐ γὰρ οὖν τῶν πρὸς ζῆλον τοῖς ἐπιεικεστάτοις ἀνθρώπων ἀπονευόντων, ἀλλ᾽ ὅμως οὐκ ἀφεκτέον ὀλιγωρίᾳ τῆς περὶ τὰ τοιαῦτα ἀδολεσχίας. τάχα γὰρ ἄν ποτε καὶ ἡμῖν χρείαν οὐ φαύλην παράσχοι ἑλκόμενά πῃ πρὸς τὸ δέον καὶ παραβαλλόμενα τοῖς οὖσι καὶ ἀληθέσιν.

Пятая беседа: Ливийский миф

Развивать ливийский миф и растрачивать впустую свое усердие на подобную тему — занятие малоперспективное, действительно, нет, поскольку эти темы не склоняют самых способных людей к подражанию. Тем не менее, мы не должны воздерживаться от обсуждения подобных тем из-за их презрения. Ибо, возможно, мы сами извлекли бы немалую пользу, если бы мифу каким-то образом был придан правильный оборот и он стал притчей о реальном и неподлинном.

[2] ἡ δὲ τοιαύτη δύναμις καὶ ἐπιχείρησις ὁμοία μοι δοκεῖ τῇ τῶν γεωργῶν ἐμπειρίᾳ περὶ τὰ φυτά, ἐάνπερ ἱκανῶς γίγνηται: ἐκεῖνοι γὰρ ἐνίοτε τοῖς ἀκάρποις καὶ ἀγρίοις ἐνθέντες καὶ ἐμφυτεύσαντες τὰ ἥμερα καὶ καρποφόρα χρήσιμον ἀντ᾽ ἀχρήστου καὶ ὠφέλιμον ἀντὶ ἀνωφελοῦς ἀπέδειξαν τὸ φυτόν.

[2] Теперь, когда кто-то использует свои силы для достижения такой цели, он предлагает мне фермерское обращение с растениями, когда оно оказывается успешным. Иногда, прививая культурные и плодоносящие привои на дикие и бесплодные подвои и заставляя их там расти, он превращает бесполезное и нерентабельное растение в полезное и прибыльное.

[3] οὕτω δὴ καὶ τοῖς ἀνωφελέσι μυθεύμασι λόγος ἐμβληθεὶς χρήσιμος καὶ συμφέρων οὐδὲ ἐκεῖνα εἴασεν εἶναι μάτην λεγόμενα. τυχὸν δὲ καὶ οἱ πρῶτοι συντιθέντες αὐτὰ πρός τι τοιοῦτον συνέθεσαν, αἰνιττόμενοι καὶ μεταφέροντες τοῖς δυναμένοις ὀρθῶς ὑπολαμβάνειν.

[3] И точно так же, когда какая-нибудь полезная и назидательная мораль прививается к бесполезной легенде, последняя спасается от превращения в просто досужую сказку. Возможно также, что те, кто изначально сочинил эти сказки, сочинили их с какой-то подобной целью, используя аллегории и метафоры для тех, кто был способен правильно их истолковать.

[4] τόδε μὲν δὴ προοίμιον, ὡς ἔφη τις, τοῦ [p. 80] νόμου. τὸ λοιπὸν δ᾽ ἂν εἴη αὐτὸν τὸν νόμον ἢ τὸν μῦθον λέγειν τε καὶ ᾄδειν, ὁποίῳ μάλιστα ἀφομοιοῦμεν εἰκάσματι τὰς ἐπιθυμίας.

[4] Это во многом прелюдия к моей оде, как кто-то сказал. Все еще остается декламировать и петь саму оду, то есть миф, повествующий о том, с чем мы можем лучше всего сравнить человеческие страсти.

[5] λέγεται γὰρ πάλαι ποτὲ θηρίων εἶναί τι γένος χαλεπὸν καὶ ἄγριον, πλεῖστον καὶ μάλιστα γιγνόμενον ἐν τοῖς ἀοικήτοις τῆσΛιβύης. ἥδε γὰρ ἡ χώρα καὶ νῦν ἔτι δοκεῖ παντοδαπὰς φέρειν ζῴων φύσεις, ἑρπετῶν τε καὶ ἄλλων θηρίων.

[5] Давным-давно, так гласит история, существовал опасный и дикий вид животных, основное место обитания которых находилось в необитаемых районах Ливии. Ибо эта страна даже по сей день, кажется, производит всевозможные живые существа, рептилий, а также другие виды.

[6] ἐν οἷς εἶναι καὶ τοῦτο τὸ γένος, ὑπὲρ οὗ νῦν ὁ λόγος, σύνθετον τὴν τοῦ σώματος ἰδέαν σχεδὸν ἐκ τῶν πλεῖστον διαφερόντων, παντελῶς ἄτοπον. πλανᾶσθαι δὲ αὐτὸ μέχρι τῆσδε τῆς θαλάττης ἐπὶ τὴν Σύρτιν

[6] Теперь среди них был вид, с которым имеет дело эта история. У него было тело, которое, в общем-то, представляло собой композицию из самых несочетаемых частей, совершенное чудовище, и раньше оно бродило до Средиземного моря и Сирта в поисках пищи.

[7] τροφῆς ἕνεκα. θηρᾶν μὲν γὰρ καὶ τἄλλα θηρία, τούς τε λέοντας καὶ παρδάλεις ὡς ἐκεῖνα τάς τε ἐλάφους καὶ τοὺς ἀγρίους ὄνους καὶ τὰ πρόβατα, μάλιστα δὲ ἥδεσθαι τῇ τῶν ἀνθρώπων ἄγρᾳ. ὧν δὴ καὶ ἕνεκεν ἐγγὺς ἀφικνεῖσθαι τῶν οἰκουμένων μέχρι τῆς Σύρτεως.

[7] Ибо он охотился как на хищных зверей, таких как лев и пантера, так и на оленей, диких ослов и овец, но больше всего наслаждался ловлей людей; и вот почему он приближался к поселениям вплоть до Сиртиса.

[8] ἔστι δὲ ἡ Σύρτις κόλπος θαλάττης εἰσέχων ἐπὶ πολὺτῆς χώρας καὶ τριῶν ἡμερῶν, φασί, πλοῦς ἀκωλύτως πλέουσι.

[8] Сиртис - это рукав Средиземного моря, простирающийся далеко вглубь материка, говорят, что до него можно плыть на лодке три дня, не встречая препятствий на своем пути. Но те, кто однажды заплыл в него, находят выход невозможным;

[9] τοῖς δὲ κατενεχθεῖσιν οὐκ εἶναι τὸν ἔκπλουν δυνατόν: βραχέα γὰρ καὶ διθάλαττα καὶ ταινίαι μακραὶ μέχρι πολλοῦ διήκουσαι παντάπασιν ἄπορον καὶ δύσκολον παρέχουσι τὸ πέλαγος. οὐ γάρ ἐστι κατ᾽ ἐκεῖνα τὸ τῆς θαλάττης ἀγγεῖον καθαρόν, κοῖλος δὲ καὶ ψαμμώδησὁ τόπος ὢν ἐκδέχεται τὸ πέλαγος, οὐδὲν ἔχων στερεόν.

[9] поскольку отмели, поперечные течения и длинные песчаные отмели, простирающиеся на большое расстояние, делают море совершенно непроходимым или доставляющим беспокойство. Морское дно в этих краях не совсем чистое, но поскольку дно пористое и песчаное, оно позволяет морю просачиваться внутрь, поскольку оно не имеет плотности.

[10] ὅθεν οἶμαι θῖνές τε μεγάλαι καὶ χώματα ἐν αὐτῷ γίγνονται τῆς ψάμμου, καθάπερ ἐν τῇ χώρᾳ συμβαίνει τὸ τοιοῦτον ἀπὸ πνευμάτων, ἐκεῖ μᾶλλον ὑπὸ τοῦ κλύδωνος. ἔστι δὲ καὶ τὰ κύκλῳ

[10] Это, я полагаю, объясняет существование там огромных песчаных кос и дюн, которые напоминают о подобном состоянии, созданном внутри страны ветрами, хотя здесь, конечно, это происходит из-за прибоя. Окружающая местность почти такая же — одинокая полоса песчаных дюн.

[11] τοιαῦτα σχεδόν, ἐρημία καὶ θῖνες. ἀλλὰ γὰρ δὴ τούς τε ναυαγοὺσἀπὸ τῆς θαλάττης ἐπανιόντας καὶ εἴ τινας τῶν Λιβύων κατ᾽ ἀνάγκην διεξιόντας ἢ πλανωμένους ἐπιφαινόμενα ἥρπαζε τὰ θηρία.

[11] Как бы то ни было, если потерпевшие кораблекрушение моряки окажутся в глубине страны или кто-либо из ливийцев будет вынужден пройти через нее или заблудится, звери появятся и схватят их.

[12] ἡ δὲ φύσις αὐτῶν τοῦ σώματος καὶ ἡ ἰδέα τοιάδε: τὸ μὲν πρόσωπον γυναικεῖον εὐειδοῦς γυναικός, μαστοὶ δὲ καὶ στήθη πολύ τι κάλλιστα καὶ τράχηλος, ὁποῖα οὔτε παρθένου θνητῆς γένοιτ᾽ ἂν οὔτε νύμφης ἀκμαζούσης οὔτε πλάττων ἢ γράφων οὐδεὶς δυνήσεται [p. 81] ἀπεικάσαι: τὸ δὲ χρῶμα λαμπρότατον, καὶ ἀπὸ τῶν ὀμμάτων φιλοφροσύνη καὶ ἵμερος ταῖς ψυχαῖς ἐνέπιπτεν, ὁπότε προσίδοι τις:

[12] Общий характер и внешний вид их тел были следующими: лицо было женским, невысокого роста. Грудь, лоно и шея тоже были необычайно красивы, на подобие которых не могла претендовать ни одна смертная девушка или невеста в расцвете юности, а скульптор или художник никогда не смогут воспроизвести. Цвет лица был ослепительно ярким, взгляд глаз пробуждал нежность и тоску в душах всех, кто смотрел.

[13] τὸ δὲ λοιπὸν σῶμα σκληρόν τε καὶ ἄρρηκτον φολίσι, καὶ τὸ κάτω πᾶν ὄφις: ὑστάτη δὲ κεφαλὴ τοῦ ὄφεως μάλα ἀναιδής. τὰ δὲ θηρία ταῦτα πτερωτὰ μὲν οὐ λέγεται γενέσθαι, καθάπερ αἱ σφίγγες, οὐδὲ διαλέγεσθαι, ὡς ἐκεῖναι, οὐδὲ ἄλλην ἱέναι φωνήν,

[13] Остальная часть тела была твердой и защищенной чешуей, а вся нижняя часть была змеиной, заканчивающейся зловещей головой змеи. История не говорит, что эти животные были крылатыми, как сфинксы, и что они, подобно им, говорили или издавали какие—либо звуки, кроме очень пронзительного шипения, которое издают драконы, но что они были самыми быстрыми из всех наземных существ, так что никто никогда не мог убежать от них.

[14] ἀλλὰ συρίττειν μόνον, ὥσπερ οἱ δράκοντες, ὀξύτατα: τῶν δὲ πεζῶν ἁπάντων τάχιστα, ὡς μηδένα ἄν ποτε ἐκφυγεῖν αὐτά: καὶ τῶν μὲν ἄλλων ἀλκῇ κρατεῖν, ἀνθρώπων δὲ ἀπάτῃ, παραφαίνοντα τὰ στήθη καὶ τοὺς μαστούς, καὶ ἅμα προσβλέποντα καταγοητεύειν τε καὶ ἔρωτα ἐμβάλλειν δεινὸν τῆς ὁμιλίας: καὶ τοὺς μὲν προσιέναι καθάπερ γυναιξί, τὰ δὲ μένειν ἀτρεμοῦντα καὶ κάτω πολλάκις βλέποντα,

[14] И в то время как они побеждали других существ силой, они использовали хитрость с людьми, давая им мельком увидеть свою грудь, и в то же время они сводили с ума своих жертв, фиксируя на них свои взгляды, и наполняли их страстным желанием совокупления. Тогда мужчины подходили к ним, как к женщинам, в то время как они, со своей стороны, стояли совершенно неподвижно, часто опуская глаза, как подобает благопристойной женщине.

[15] μιμούμενα γυναῖκα κοσμίαν, γενόμενον δ᾽ ἐγγὺς συναρπάζειν: ἔχειν γὰρ δὴ καὶ χεῖρας θηριώδεις, ἃς ὑποκρύπτειν τέως. ὁ μὲν οὖν ὄφις εὐθὺς δακὼν ἀπέκτεινεν ἀπὸ τοῦ ἰοῦ: τὸν δὲ νεκρὸν κατεσθίουσιν ἅμα τε ὁ ὄφις καὶ τὸ ἄλλο θηρίον.

[15] Но как только человек оказывался в пределах досягаемости, они хватали его своими руками; потому что у них тоже были похожие на когти руки, которые они поначалу прятали. Тогда змей немедленно ужалил и убил его своим ядом; и мертвое тело было съедено змеей и остальным зверем вместе.

[16] ὅδε μὲν δὴ ὁ μῦθος, οὐ παιδίῳ πλασθείς, ὡς ἂν ἧττον ᾖ θρασὺ καὶ ἀκόλαστον, ἀλλὰ τοῖς μείζω καὶ τελειοτέραν ἀφροσύνην ἔχουσιν, ὑφ᾽ ἡμῶν δεῦρο μετενεχθεὶς τάχ᾽ ἂν ἱκανῶς ἐπιδεῖξαι δύναιτο ὁποῖόν ἐστι τὸ τῶν ἐπιθυμιῶν γένος, ὅτι ἄλογοι οὖσαι καὶ θηριώδεις, ἔπειτα ἡδονήν τινα παραδεικνύουσαι, προσαγόμεναι τοὺς ἀνοήτους ἀπάτῃ καὶ γοητείᾳ, διαφθείρουσιν οἴκτιστα καὶ ἐλεεινότατα.

[16] Теперь этот миф, который был придуман не для того, чтобы сделать ребенка менее опрометчивым и неуправляемым, а для тех, чья глупость больше и совершеннее, возможно, теперь, когда мы привели его в этот контекст, сможет адекватно показать характер страстей, что они иррациональны и жестоки и что, соблазняя каким-то удовольствием, они побеждают глупцов хитростью и колдовством и приводят их к самому печальному и прискорбному концу.

[17] ἃ χρὴ δεδιέναι πρὸ ὀφθαλμῶν ἔχοντας, ὥσπερ ἐκεῖνα τοὺς παῖδας ὁπόταν παρὰ καιρὸν τροφῆς ἢ παιδιᾶς ἢ ἄλλου τινὸς ὀρέγωνται, καὶ ἡμᾶς, ὁπόταν ἢ τρυφῆς ἢ χρημάτων ἢ ἀφροδισίων ἢ δόξης ἢ ἄλλης τινὸς ἡδονῆς ἐρῶμεν, μήποτε προσιόντες ταῖς πανούργοις ταύταις συναρπασθῶμεν ὑπ᾽ αὐτῶν ἐπ᾽ ὀλέθρῳ καὶ διαφθορᾷ πασῶν αἰσχίστῃ.

[17] Эти вещи мы должны всегда держать перед глазами, чтобы сдерживать себя — точно так же, как эти ужасающие образы отпугивают детей, когда они хотят есть, или поиграть, или еще чего—нибудь не по сезону, - всякий раз, когда мы влюблены в роскошь, или деньги, или чувственные наслаждения, или славу, или любое другое удовольствие, чтобы, подойдя слишком близко к этим беспринципным страстям, мы не были захвачены ими для самого постыдного разрушения, какое только возможно.

[18] καὶ γάρ τοι καὶ τὸ λοιπὸν τοῦ μύθου [p. 82] ταύτῃ τρέπειν οὐ χαλεπὸν ἀνδρὶ ἀδολέσχῃ καὶ πλείω σχεδὸν ἢ ἔδει σχολὴν ἄγοντι. προστιθέασι γὰρ ὡς δὴ βασιλεύς τις τῶν Λιβύων ἐπεχείρησεν ἀνελεῖν τόδε τὸ φῦλον τῶν θηρίων, ἀγανακτῶν τῇ διαφθορᾷ τοῦ λαοῦ. τυγχάνειν δὲ αὐτῶν πολλὰς αὐτοῦ κατῳκισμένας, ὑπὲρ τὴν

[18] И, действительно, интерпретировать остальную часть мифа таким образом не составило бы труда для умного человека, у которого, возможно, в распоряжении больше времени, чем следовало бы.

Ибо это то, что они добавляют к мифу. Некий царь Ливии попытался уничтожить эту породу животных, разгневанный уничтожением своего народа. И он обнаружил, что многие из них обосновались там, завладев густым диким лесом за Сиртисом.

[19] Σύρτιν δρυμὸν καταλαβούσας πυκνόν τε καὶ ἄγριον. συναγαγόντα δὴ πλῆθος στρατοῦ πολύ εἶναι γὰρ οὐκ ἀφανεῖς τοῖς τε σύρμασι τῶν ὄφεων καὶ ὀσμῆς αὐτόθεν δεινῆς φερομένης: οὕτω περισχόντα πανταχόθεν πῦρ ἐμβαλεῖν, καὶ τὰς μὲν ἀποληφθείσας ἀπολέσθαι μετὰ τῶν σκύμνων, τοὺς δὲ Λίβυας φεύγειν κατὰ τάχος ἀπὸ τοῦχωρίου, μήτε νύκτα μήτε ἡμέραν ἀναπαυομένους, μέχρι νομίζοντες πολὺ προειληφέναι κατέζευξαν παρὰ ποταμόν τινα.

[19] Поэтому он собрал могучее войско и нашел их логова. Ибо обнаружить их было нетрудно по следам, оставляемым их змеиными хвостами, и по ужасному зловонию, исходившему из логовищ. Таким образом, он окружил их со всех сторон и обрушил на них огонь, так что, будучи отрезанными, они погибли вместе со своими детенышами. Что касается ливийцев, то они со всей поспешностью бежали из этого региона, не отдыхая ни днем, ни ночью, пока, думая, что им удалось добиться большого успеха, они не остановились на отдых у определенной реки.

[20] τῶν δὲ θηρίων ὁπόσα ἀπῆν κατὰ θήραν, ἐπειδὴ τάχιστα ᾔσθοντο ἀπολωλότας τοὺς φωλεούς, καταδιώξαντα τὴν στρατιὰν πρὸς τὸν ποταμὸν τοὺς μὲν ἐν ὕπνῳ καταλαβόντα, τοὺς δὲ ἄλλους ἀπειρηκότας ὑπὸ τοῦ

[20] Но те из существ, которые были на охоте, как только узнали о разрушении их логовищ, преследовали армию до реки и, найдя одних спящими, а других измученными тяжелым трудом, уничтожили их всех до единого.

[21] κόπου, διαφθεῖραι πανσυδί. τότε μὲν οὖν ἀτελὲς αὐτῷ γενέσθαι τὸ ἔργον τῆς διαφθορᾶς τοῦ γένους. ὕστερον δὲ Ἡρακλέα τὴν σύμπασαν γῆν καθαίροντα ἀπό τε τῶν θηρίων καὶ τῶν τυράννων κἀκεῖσε ἀφικέσθαι, καὶ τόν τε τόπον ἐμπρῆσαι καὶ τὰ φεύγοντα ἐκ τοῦ πυρὸς τὰ μὲν τῷ ῥοπάλῳ παίοντα κατακαίνειν, ὁπόσα

[21] Таким образом, в то время задача по уничтожению этого выводка не была выполнена королем. Однако позже — так продолжается история — Геракл, очистив всю землю от диких зверей и тиранов, пришел и на это место, поджег его, и когда существа спасались от пламени, убил своей дубиной всех, кто нападал на него, и своими стрелами тех, кто пытался убежать.

[22] ὁμόσε ᾔει, τὰ δὲ ἀποδιδράσκοντα τοῖς βέλεσι. τυχὸν οὖν ὁ μῦθος αἰνίττεται λέγων τοὺς πολλοὺς μὲν εἴ πού τις ἐπεχείρησε καθῆραι τὴν αὑτοῦ ψυχὴν ὥσπερ ἄβατον καὶ μεστόν τινα θηρίων χαλεπῶν τόπον, ἐξελὼν δὴ καὶ ἀπολέσας τι τῶν ἐπιθυμιῶν εἶδος, ἐλπίσαντας ἀπηλλάχθαι καὶ διαπεφευγέναι, οὐκ ἰσχυρῶς αὐτὸ δράσαντας, ὀλίγον[p. 83] ὕστερον ὑπὸ τῶν λειπομένων ἐπιθυμιῶν ἀπολέσθαι καὶ διαφθαρῆναι.

[22] Теперь, возможно, миф является аллегорией, показывающей, что, когда большинство людей пытаются очистить непроходимую область своей души, кишащую дикими зверями, путем выкорчевывания и уничтожения порождений похоти в надежде затем избавиться от них и спастись, и все же не имеют ни одного настолько основательно, вскоре после этого они подавляются и уничтожаются оставшимися похотями;

[23] Ἡρακλέα δὲ τὸν Διὸς καὶ Ἀλκμήνης ἐπεξελθεῖν καὶ ἀποφῆναι καθαρὰν καὶ ἥμερον τὴν αὑτοῦ διάνοιαν. καὶ τοῦτο αὐτῷ βούλεσθαι δηλοῦν τῆς γῆς τὴν ἡμέρωσιν.

[23] но что Геракл, сын Зевса и Алкмены, довел задачу до конца и сделал свое собственное сердце чистым и нежным, или ручным; и что именно это подразумевается под его приручением, то есть цивилизацией земли.

[24] βούλεσθε οὖν βραχύ τι καὶ τοῖς νεωτέροις λόγων ἐπιχαρισώμεθα τοῦ μυθολογήματος; οὕτω γὰρ πάνυ πείθονται αὐτῷ καὶ νομίζουσιν ἀληθὲς ὥστε ὕστερόν ποτέ φασιν ἐπιφανῆναι τοῦ γένους τούτου βαδίζουσιν εἰς Ἄμμωνος Ἕλλησι θεωροῖς μετὰ πολλῆς λῆς δυνάμεως παραπεμπούσης ἱππέων καὶ τοξοτῶν.

[24] Тогда не могли бы вы попросить меня порадовать молодых людей среди вас, приведя краткую дополнительную часть мифа? Ибо они настолько глубоко верят в это и настолько убеждены в его истинности, что утверждают, что один из этого выводка явился оракулу Амона в сопровождении сильного отряда кавалерии и лучников.

[25] δόξαι γὰρ αὐτοῖς ἐπὶ θινός τινος κατακεῖσθαι γυναῖκα, διφθέραν ἐπιβεβλημένην ἄνωθεν, ὥσπερ αἱ Λίβυσσαι, ἐπιδεικνύειν δὲ τὰ στήθη καὶ τοὺς μαστοὺς καὶ τὸν τράχηλον ἀνακλῶσαν. καὶ τοὺς ὑπολαβεῖν ἔκ τινος κώμης τῶν ἑταιρουσῶν τινα γυναικῶν ἐνταῦθα ἰέναι πρὸς τὸν ὄχλον.

[25] Они увидели нечто, похожее на женщину, полулежавшую на куче песка; она была одета в овчину, наброшенную на голову на манер ливийских женщин, но выставляла напоказ свою грудь и соски и лежала, запрокинув голову. Они предположили, что она была одной из профессиональных проституток из какой-то деревни, которая направлялась туда, чтобы присоединиться к их компании.

[26] δύο δέ τινας νεανίσκους ἐκπλαγέντας τὸ εἶδος ἰέναι πρὸς αὐτήν, θάτερον τὸν ἕτερον φθάνοντα. τὸ δὲ θηρίον, ὡς ἔλαβεν αὐτόν, κατασῦραν εἰς κοῖλόν τι τῆς ψάμμου κατεσθίειν.

[26] Соответственно, некие двое молодых людей, очень очарованные ее внешностью, подошли к ней, один опередив другого. Когда тварь схватила этого человека, она затащила его в яму в песке и сожрала.

[27] καὶ τὸν ἕτερον νεανίσκον ὑπερβαλόντα θεάσασθαι καὶ ἀνακραγεῖν, καὶ οὕτως ἐπιβοηθῆσαι τὸ λοιπὸν πλῆθος. τὸ δὲ θηρίον ἐφορμῆσαι τῷ νεανίσκῳ, προϊσχόμενον τὸν ὄφιν, καὶ ἀποκτεῖναν οἴχεσθαι μετὰ συριγμοῦ. τὸν δὲ νεκρὸν εὑρεθῆναι σαπρόν τε καὶ μυδῶντα: καὶ τοὺς Λίβυας τοὺς ἡγεμόνας τῆς ὁδοῦ οὐκ ἐᾶν ἅπτεσθαι τοῦ σώματος, ὡς ἅπαντας ἀπολουμένους.

[27] Другой молодой человек, пробегавший мимо нее, увидел это и громко закричал, так что остальные пришли ему на помощь. Но существо бросилось на молодого человека со змеиной частью тела впереди и, убив его, исчезло с шипящим звуком. Они добавляют, что тело было найдено прогнившим и разлагающимся, и что ливийцы, которые выполняли роль проводников, никому не разрешали прикасаться к телу, чтобы все не погибли.

ШЕСТАЯ БЕСЕДА: ДИОГЕН, ИЛИ О ТИРАНИИ

ΔΙΟΓΕΝΗΣ ἢ περὶ ΤΥΡΑΝΝΙΔΟΣ

ШЕСТАЯ БЕСЕДА: ДИОГЕН, ИЛИ О ТИРАНИИ

Фон Арним совершенно убедительно доказал, что шестая, восьмая, девятая и десятая беседы относятся к периоду, когда Дион был странником в изгнании. Например, многие вещи, которые Дион говорит о действиях Диогена, такие как безопасное прохождение армий без посоха герольда, лучше соответствуют опыту самого Диона, и многие упоминания о персидском царе с таким же успехом применимы к Домициану, который изгнал Диона. Без сомнения, слушатели оратора довольно легко поняли бы его завуалированные намеки.

В этих Беседах Дион излагает определенные принципы кинической философии, используя Диогена в качестве своего рупора. Его тема - Удовлетворенность.

[1] Διογένης ὁ Σινωπεύς, ὅτε ἔφυγεν ἐκ Σινώπης, ἀφικόμενος τὴν Ἑλλάδα διῆγε ποτὲ μὲν ἐν Κορίνθῳ, ποτὲ δὲ Ἀθήνησιν. ἔφη δὲ μιμεῖσθαι τοῦ Περσῶν βασιλέως τὴν δίαιταν: καὶ γὰρ ἐκεῖνος [p. 84] τοῦ μὲν χειμῶνος ἐν Βαβυλῶνι καὶ Σούσοις, ἐνίοτε δὲ ἐν Βάκτροις διῆγεν, ἐν τοῖς εὐδιεινοτάτοις τῆς Ἀσίας, τοῦ δὲ θέρους ἐν Ἐκβατάνοις τῆς Μηδικῆς, ὅπου ψυχρότατος ὁ ἀὴρ ἀεί ποτέ ἐστι καὶ

Шестая беседа: Диоген, или О тирании

Когда Диоген Синопский был изгнан оттуда, он приехал в Грецию и проводил время между Коринфом и Афинами. И он сказал, что следует практике персидского царя. Зиму этот монарх проводил в Вавилоне и Сузах, или иногда в Бактре, которые являются самыми теплыми районами Азии, а лето - в Срединной Экбатане, где воздух всегда очень прохладный и лето похоже на зиму в районе Вавилона.

[2] τῷ περὶ Βαβυλῶνα χειμῶνι τὸ θέρος ὅμοιον. οὕτως δὲ καὶ αὐτὸς μεταλλάττειν τὴν οἴκησιν κατὰ τὰς ὥρας τοῦ ἔτους. τὴν μὲν γὰρἈττικὴν μήτε ὄρη μεγάλα ἔχειν μήτε ποταμοὺς διαρρέοντας, καθάπερ τήν τε Πελοπόννησον καὶ Θετταλίαν: εἶναι γὰρ τὴν χώραν ἀραιὰν καὶ τὸν ἀέρα κοῦφον, ὡς μήτε ὕεσθαι πολλάκις μήτε ὑπομένειν τὸ γιγνόμενον ὕδωρ, περιέχεσθαί τε ὀλίγου πᾶσαν αὐτὴν ὑπὸ τῆς θαλάττης: ὅθεν δὴ καὶ τοὔνομα λαβεῖν, οἷον ἀκτήν τιναοὖσαν: τὴν δὲ αὖ πόλιν ἐν τῷ χθαμαλῷ κεῖσθαι καὶ πρὸς μεσημβρίαν.

[2] Так что он тоже, по его словам, менял место жительства в зависимости от времени года. Ибо в Аттике не было ни высоких гор, ни рек, протекающих через нее, как на Пелопоннесе и в Фессалии; ее почва была разреженной, а воздух таким сухим, что дожди выпадали редко, а то, что выпадало, не задерживалось. Кроме того, он был почти полностью окружен морем, от чего, собственно, и получил свое название, поскольку Аттика - это своего рода пляжная территория.

[3] σημεῖον δέ: τοὺς γὰρ ἀπὸ τοῦ Σουνίου καταίροντας εἰς τὸν Πειραιᾶ μὴ δύνασθαι ἄλλως ἢ νότῳ κατᾶραι. εἰκότως οὖν τὸν χειμῶνα γίγνεσθαι πρᾷον. ἐν δὲ τῇ Κορίνθῳ τὸ θέρος εὔπνουν, διὰ τοὺς εἰσέχοντας κόλπους ἀεί ποτε τῶν πνευμάτων ἐκεῖσεσυρρεόντων: ὅ τε Ἀκροκόρινθος ἐπισκιάζει καὶ αὐτὴ μᾶλλον ἐπὶ τὸ Λέχαιον καὶ πρὸς τὴν ἄρκτον ἀποκλίνει.

[3] Город, кроме того, располагался на низменности и был обращен к югу, о чем свидетельствует тот факт, что те, кто плыл из Суниума, могли войти в Пейрей только при южном ветре. Естественно, поэтому зимы были мягкими. С другой стороны, в Коринфе лето было ветреным, поскольку воздушные потоки всегда встречались там из-за заливов, изрезавших берег. Акрокоринф тоже затеняет его, а сам город несколько наклонен к Лечею и северу.

[4] πολὺ δὲ καλλίονας ὑπάρχειν τὰς πόλεις ταύτας Ἐκβατάνων καὶ Βαβυλῶνος, καὶ πολὺ ἄμεινον κατεσκευάσθαι τῶν ἐκεῖ βασιλείων τό τε Κράνειον καὶ τὴν Ἀθήνησιν ἀκρόπολιν καὶ τὰ προπύλαια, μεγέθει δὲ λείπεσθαιμόνον: καίτοι διακοσίων σταδίων εἶναι τὴν περίμετρον τῶν Ἀθηνῶν, τοῦ Πειραιῶς συντιθεμένου καὶ τῶν διὰ μέσου τειχῶν πρὸς τὸν περίβολον τοῦ ἄστεος: οἰκεῖσθαι γὰρ οὐ πάλαι καὶ ταῦτα σύμπαντα: ὥστε τὸ ἥμισυ ἔχειν Ἀθήνας Βαβυλῶνος, εἰ τυγχάνει ἀληθῆ λεγόμενα περὶ τῶν ἐκεῖ.

[4] Диоген считал, что эти города были намного красивее Экбатаны и Вавилона, и что Кранейон и афинский акрополь с Пропилами были гораздо более красивыми сооружениями, чем эти обители королевской власти, уступая им только по размерам. И все же окружность Афин составляла двести стадий, теперь, когда Пейрей и соединяющие его стены были добавлены к окружности города — ибо вся эта территория в древние времена не была заселена, — так что Афины были вдвое меньше Вавилона, если мы могли принять за истину то, что говорили о тамошних вещах.

[5] καὶ μὴν τό γε τῶν λιμένων κάλλος,ἔτι δὲ ἀνδριάντας καὶ γραφὰς καὶ χρυσόν τε καὶ ἄργυρον καὶ χαλκόν, τό τε νόμισμα καὶ τὰ ἔπιπλα, καὶ τὴν τῶν οἰκιῶν κατασκευήν, ὑπερβάλλειν μὲν τὰ ἐνταῦθα: πλὴν αὐτῷ γε οὐ πολὺ μέλειν τῶν τοιούτων.

[5] Более того, в том, что касается красоты гаваней и, далее, статуй, картин, изделий из золота, серебра и бронзы, в том, что касается чеканки монет, обстановки, великолепия домов, он считал, что Афины намного превосходят их; только его, со своей стороны, подобные вещи мало заботили.

[6] τὸ δὲ τῆς ὁδοῦ μῆκος ἐκείνῳ μέν ὥστε μεταβῆναι [p. 85] πάμπολυ γίγνεσθαι: σχεδὸν γοῦν αὐτὸν ἐν ὁδῷ διάγειν τοῦ χειμῶνος καὶ τοῦ θέρους τὸ πλέον: αὐτὸν δὲ πλησίον καταλύσαντα Μεγαροῖ Ἀθήνησι γενέσθαι τῇ ὑστεραίᾳ πάνυ ῥᾳδίως, εἰ μὲν βούλοιτο, ἐπ᾽ Ἐλευσῖνος: εἰ δὲ μή, βραχυτέραν διὰ Σαλαμῖνος, μὴ δἰ ἐρήμων σταθμῶν πορευόμενον: ὥστε πλεονεκτεῖν βασιλέως καὶ μᾶλλον τρυφᾶν: ἄμεινον γὰρ κατεσκευάσθαι τὴν οἴκησιν.

[6] Кроме того, королю приходилось преодолевать очень большие расстояния, меняя резиденции; ему приходилось проводить в дороге почти большую часть зимы и лета. Сам он, с другой стороны, проведя ночь близ Мегары, мог бы очень легко оказаться в Афинах на следующий день — или же, если бы предпочел, в Элевсине; в противном случае он мог бы выбрать более короткий путь через Саламин, не проезжая через какие-либо пустыни. Таким образом, у него было преимущество перед королем, и он наслаждался большей роскошью, поскольку его жилищные условия были лучше.

[7] ταῦτα δὲ εἰώθει μὲν παίζων λέγειν: ὅμως δὲ ἐνεδείκνυτο τοῖς θαυμάζουσι τὸν πλοῦτον τοῦ Πέρσου καὶ τὴν λεγομένην εὐδαιμονίαν ὅτι οὐδέν ἐστι τῶν ἐκείνου πραγμάτων οἷον νομίζουσι. τῶν μὲν γὰρ οὐδὲν ὄφελος εἶναι, τὰ δὲ καὶ σφόδρα πένησιν ἐξεῖναι ποιεῖν.

[7] Это то, что он обычно говорил в шутку, и все же он хотел обратить внимание тех, кто восхищался богатством перса и его предполагаемым счастьем, на то, что в его реальной жизни не было ничего такого, как они себе представляли. Ибо некоторые вещи были вообще бесполезны, а другие были доступны даже очень бедным.

[8] οὐδὲ γάρ, ὡς ἐνόμιζον ἔνιοι τῶν ἀφρόνων, ἀμελὲς ἦν αὐτῷ περὶ τοῦ σώματος, ἀλλ᾽ ἐκεῖνοι μὲν ὁρῶντες ῥιγῶντα καὶ θυραυλοῦντα καὶ διψῶντα πολλάκις ἡγοῦντο ἀμελεῖν τοῦ ὑγιαίνειν καὶ τοῦ ζῆν: ὁ δὲ ταῦτα πάσχων μᾶλλον μὲν ὑγίαινε τῶν ἀεὶ ἐμπιμπλαμένων, μᾶλλον δὲ τῶν ἔνδον μενόντων καὶ μηδέποτε μήτε ψύχους μήτε καύματος πειρωμένων,

[8] На самом деле Диоген не пренебрегал своим телом, как думали некоторые глупые люди; но когда они увидели, что он часто дрожал, жил под открытым небом и испытывал жажду, они вообразили, что он был небрежен к своему здоровью и жизни, тогда как этот строгий режим дал ему лучшее здоровье, чем выпало на долю тех, кто постоянно объедался, лучше, чем выпало на долю тех, кто оставался дома и никогда не испытывал ни холода, ни жары.

[9] ἔτι δὲ ἥδιον μὲν ἀλεαινόμενος ᾐσθάνετο, ἥδιον δὲ σιτία προσεφέρετο: πολὺ δὲ μάλιστα ταῖς ὥραις ἔχαιρεν, καὶ τοῦτο μὲν εὐφραίνετο θέρους προσιόντος, ὁπότε ἤδη διαχέοι τὸν ἀέρα, τοῦτο δὲ οὐκ ἤχθετο παυομένου, ἅτε ἀπαλλαττόμενος τοῦ σφοδροῦ καύματος, τοῖς δὲ ὥραις ξυνεπόμενος καὶ κατ᾽ ὀλίγον αὐτῶν πειρώμενος ἀλύπως ἀφικνεῖτο πρὸς ἑκατέραν τὴν ὑπερβολήν.

[9] И он тоже получал больше удовольствия от того, что загорал, и от того, что ел свою еду, чем они. Но, безусловно, больше всего его радовали времена года. С одной стороны, он радовался приближению лета, которое уже рассеивало холодный воздух; а с другой, он не испытывал сожаления, когда оно подходило к концу, поскольку это приносило ему облегчение от чрезмерной жары; и, идя в ногу со временем года и постепенно привыкая к ним, он встречал любую крайность без дискомфорта.

[10] πυρὶ δὲ ἢ σκιᾷ ἢ σκέπῃ σπανίως ἐχρῆτο, οὐ προλαμβάνων τὸν καιρόν, οὐδὲ ὥσπερ οἱ ἄλλοι ἄνθρωποι, ὅτι μὲν ἔξεστιν αὐτοῖς ἀεὶ πῦρ καίειν, εὐποροῦσι δὲ ἐσθῆτος, ἔχουσι δὲ οἰκίας, ἐὰν καὶ μικρὸν αἴσθωνται ψύχους, εὐθὺς ἀποδιδράσκουσι τὸν ἀέρα καὶ τὰ σώματα ἀχρεῖα ποιοῦσι καὶ ἀδύνατα ἀνέχεσθαι χειμῶνος,

[10] Он редко пользовался теплом, тенью или укрытием в ожидании подходящего для них времени года и не поступал так, как поступают другие, которые, поскольку они могут разжечь огонь в любое время и хорошо обеспечены одеждой и собственными домами, сразу убегают с открытого воздуха при малейшем ощущении холода, тем самым ослабляя свои тела и делая их неспособными переносить зимние холода,

[11] ὅτι δὲ ἔξεστιν αὐτοῖς σκιᾷ μὲν ἀφθόνῳ χρῆσθαι τοῦ θέρους, πίνειν δὲ οἶνον ὁπόσον βούλονται, διὰ τοῦτο ἄπειροι μὲν [p. 86] ἡλίου διατελοῦσιν, ἄπειροι δὲ τοῦ διψῆν κατὰ φύσιν, οἰκότροφοι μὲν οὐχ ἧττον τῶν γυναικῶν, ἄπονοι δὲ καὶ ἀργοὶ τὰ σώματα, κραιπάλης δὲ καὶ λήθης τὰς ψυχὰς γέμοντες. ὅθεν δὴ καὶ ἐπιμηχανῶνται αὑτοῖς καὶ σιτία πονηρὰ καὶ βαλανεῖα τούτου χάριν, τῆς δ᾽ αὐτῆς ἡμέρας πολλάκις δέονται μὲν ἀνέμου, δέονται δὲ ἐσθῆτος,δέονται δὲ ὁμοῦ χιόνος καὶ πυρός, τὸ δὲ πάντων ἀτοπώτατον,

[11] или, с другой стороны, поскольку для них возможно наслаждаться обильной тенью в летнее время и пить столько вина, сколько они пожелают, по этой причине они никогда не выставляют себя на солнце, никогда не испытывают естественной жажды, сидят дома так же часто, как женщины, малоподвижны и вялы телом, а их души погружены в пьяное оцепенение. Вот почему они придумывают для себя как нездоровое меню, так и ванны, чтобы нейтрализовать вредные последствия всего этого, и в течение одних и тех же двадцати четырех часов им часто хочется и легкого ветра, и плотной одежды; им хочется льда и огня одновременно, и - что самое абсурдное из всего — они жаждут и голода, и жажды.

[12] ἐπιθυμοῦσι καὶ λιμοῦ καὶ δίψους. ἀκόλαστοι δὲ ὄντες οὐχ ἥδονται ἀφροδισίοις διὰ τὸ μὴ περιμένειν ὀρέγεσθαι αὐτῶν: ὅθεν ζητοῦσιν ἀχαρίτους καὶ ἀτερπεῖς ἡδονάς. ὁ δὲ λιμῷ μὲν ἐχρῆτο καὶ δίψει πρὸ τῆς τροφῆς ἑκάστοτε, καὶ ἐνόμιζε τοῦτο ἱκανώτατον καὶ δριμύτατοντῶν ὄψων. τοιγαροῦν ἥδιον μὲν προσεφέρετο μᾶζαν ἢ οἱ ἄλλοι τὰ πολυτελέστατα τῶν σιτίων, ἥδιον δὲ ἔπινε τοῦ ῥέοντος ὕδατος ἢ οἱ ἄλλοι τὸν Θάσιον οἶνον.

[12] И хотя они невоздержанны, они не находят наслаждения в любви, потому что не ждут, пока захотят ее естественным образом; следовательно, удовольствия, которые они ищут, лишены удовлетворения и безрадостны.

Однако Диоген всегда ждал, пока проголодается или почувствует жажду, прежде чем приступить к трапезе, и он считал, что голод - самая сытная и острая закуска. И поэтому он ел ячменную лепешку с большим удовольствием, чем другие ели самую дорогую пищу, и пил из проточного ручья больше, чем другие пили тазийское вино.

[13] κατεγέλα δὲ τῶν, ὁπότε διψῷεν, τὰς μὲν κρήνας παρερχομένων, ζητούντων δὲ πάντως ὁπόθεν ὠνήσονται Χῖον ἢ Λέσβιον, καὶ πολὺ ἔφασκεν ἀφρονεστέρουσεἶναι τῶν βοσκημάτων: ἐκεῖνα γὰρ οὐδέποτε διψῶντα κρήνην οὐδὲ ῥεῦμα καθαρὸν παρελθεῖν οὐδὲ πεινῶντα ἀπέχεσθαι τῶν ἁπαλωτάτων φύλλων καὶ πόας τῆς ἱκανῆς τρέφειν:

[13] Он презирал тех, кто проходил мимо источника, испытывая жажду, и переворачивал небо и землю, чтобы найти, где можно купить чианское или лесбийское вино; и он обычно говорил, что такие люди гораздо глупее крупного рогатого скота, поскольку эти существа никогда не проходят мимо источника или чистого ручья, когда испытывают жажду, а когда голодны, пренебрегают самыми нежными листьями или травой, достаточными для их пропитания.

[14] οἰκίας δὲ τὰς καλλίστας καὶ ὑγιεινοτάτας ἐν ἁπάσαις ταῖς πόλεσιν ἔχειν ἀναπεπταμένας τά τε ἱερὰ καὶ τὰ γυμνάσια. ἱμάτιον δὲ ἓν ἐξήρκει τοῦθέρους αὐτῷ καὶ τοῦ χειμῶνος: τοῦ γὰρ ἀέρος ἠνείχετο ῥᾳδίως,

[14] Он также сказал, что для него открыты самые красивые и полезные дома в каждом городе, а именно храмы и гимназии. И одной одежды было достаточно ему как для лета, так и для зимы, потому что он легко переносил холодную погоду, потому что привык к ней.

[15] ἅτε δὴ συνήθης αὐτῷ γενόμενος. τοὺς δὲ πόδας οὐδέποτε ἔσκεπεν: οὐ γὰρ ἔφη τρυφερωτέρους εἷναι τῶν ὀφθαλμῶν καὶ τοῦ προσώπου. ταῦτα γάρ, ἀσθενέστατα πεφυκότα, μάλιστα ἀνέχεσθαι τὸ ψῦχος διὰ τὸ γυμνοῦσθαι ἀεί: μὴ γὰρ εἶναι τοῖς ἀνθρώποις δυνατὸνκαταδησαμένους τὰ ὄμματα βαδίζειν, ὥσπερ τοὺς πόδας. ἔφη δὲ τοὺς πλουσίους ὁμοίους εἶναι τοῖς νεογνοῖς βρέφεσι: δεῖσθαι γὰρ ἀεί ποτε σπαργάνων.

[15] Он также никогда не защищал свои ноги, потому что, по его словам, они были не более чувствительны, чем его глаза и лицо. Ибо эти части тела, хотя и были от природы самыми нежными, очень хорошо переносили холод из-за постоянного воздействия; ибо люди не могли ходить после того, как им завязали глаза, как они завязали ноги. Он также часто говорил, что богатые мужчины подобны новорожденным младенцам; и те, и другие постоянно нуждаются в пеленках.

[16] ὑπὲρ οὗ δὲ πλεῖστα μὲν πράγματα [p. 87] ἔχουσιν ἄνθρωποι, πλεῖστα δὲ χρήματα ἀναλίσκουσι, πολλαὶ δὲ ἀνάστατοι πόλεις διὰ ταῦτα γεγόνασι, πολλὰ δὲ ἔθνη τούτων ἕνεκεν οἰκτρῶς ἀπόλωλεν, ἁπάντων ἐκείνῳ χρημάτων ἀπονώτατον ἦν καὶ ἀδαπανώτατον.

[16] То, ради чего люди доставляли себе больше всего хлопот и тратили больше всего денег, что привело к разрушению многих городов и жалкому уничтожению многих наций, — это он считал наименее трудоемким и недорогим из всех приобретаемых товаров.

[17] οὐ γὰρ ἔδει αὐτὸν οὐδαμόσε ἐλθεῖν ἀφροδισίων δισίων ἕνεκεν, ἀλλὰ παίζων ἔλεγεν ἁπανταχοῦ παρεῖναι αὐτῷ τὴν Ἀφροδίτην προῖκα: τοὺς δὲ ποιητὰς καταψεύδεσθαι τῆς θεοῦ διὰ τὴν αὑτῶν ἀκρασίαν, πολύχρυσον καλοῦντας. ἐπεὶ δὲ πολλοὶ τοῦτο ἠπίστουν, ἐν τῷ φανερῷ ἐχρῆτο καὶ πάντων ὁρώντων: καὶ ἔλεγεν ὡς εἴπερ οἱ ἄνθρωποι οὕτως εἶχον, οὐκ ἂν ἑάλω ποτὲ ἡ Τροία, οὐδ᾽ ἂν ὁ Πρίαμος ὁ Φρυγῶν βασιλεύς, ἀπὸ Διὸς γεγονώς,

[17] Ибо ему не нужно было никуда идти для своего сексуального удовлетворения, но, как он с юмором выразился, он находил Афродиту повсюду, без затрат; и поэты оклеветали богиню, утверждал он, из-за их собственного недостатка самоконтроля, когда они назвали ее “полностью золотой”. И поскольку многие усомнились в этом бахвальстве, он публично продемонстрировал это на глазах у всех, сказав, что, если бы люди были похожи на него, Троя никогда не была бы взята, а Приам, царь фригийцев и потомок Зевса, не был бы убит на алтаре Зевса.

[18] ἐπὶ τῷ βωμῷ τοῦ Διὸς ἐσφάγη. τοὺς δὲ Ἀχαιοὺς οὕτως εἶναι ἄφρονας ὥστε καὶ τοὺς νεκροὺς νομίζειν προσδεῖσθαι γυναικῶν καὶ τὴν Πολυξένην σφάττειν ἐπὶ τῷ τάφῳ τοῦ Ἀχιλλέως. ἔφη δὲ τοὺς ἰχθύας σχεδόν τι φρονιμωτέρους φαίνεσθαι τῶν ἀνθρώπων: ὅταν γὰρ δέωνται τὸ σπέρμα ἀποβαλεῖν, ἰόντας ἔξω προσκνᾶσθαι πρὸς τὸ τραχύ.

[18] Но ахейцы были такими глупцами, что верили, что даже мертвые мужчины считают женщин незаменимыми, и поэтому убили Поликсену у могилы Ахилла. Рыбы показали себя почти более разумными, чем мужчины; потому что всякий раз, когда им нужно было выпустить сперму, они выходили на улицу и терлись обо что-нибудь шершавое.

[19] θαυμάζειν δὲ τῶν ἀνθρώπων τὸ τὸν μὲν πόδα μὴ θέλειν ἀργυρίου κνᾶσθαι μηδὲ τὴν χεῖρα μηδὲ ἄλλο μηδὲν τοῦ σώματος, μηδὲ τοὺς πάνυ πλουσίους ἀναλῶσαι ἂν μηδεμίαν ὑπὲρ τούτου δραχμήν: ἕν δὲ ἐκεῖνο τὸ μέρος πολλάκις πολλῶν ταλάντων, τοὺς δέ τινας ἤδη καὶ τῇ ψυχῇ παραβαλλομένους.

[19] Он удивлялся тому, что, хотя люди не желают платить деньги за то, чтобы им растерли ногу, руку или любую другую часть тела, что, хотя даже очень богатые не потратят ни единой драхмы для этой цели, все же на одного этого члена они снова и снова тратили много талантов, а некоторые даже рисковали своей жизнью в придачу.

[20] ἔλεγε δὲ παίζων τὴν συνουσίαν ταύτην εὕρεμα εἶναι τοῦ Πανός, ὅτε τῆς Ἠχοῦς ἐρασθεὶς οὐκ ἐδύνατο λαβεῖν, ἀλλ᾽ ἐπλανᾶτο ἐν τοῖς ὄρεσι νύκτα καὶ ἡμέραν, τότε οὖν τὸν Ἑρμῆν διδάξαι αὐτόν, οἰκτείραντα τῆς ἀπορίας, ἅτε υἱὸν αὐτοῦ. καὶ τόν, ἐπεὶ ἔμαθε, παύσασθαι τῆς πολλῆς ταλαιπωρίας: ἀπ᾽ ἐκείνου δὲ τοὺς ποιμένας χρῆσθαι μαθόντας.

[20] В шутку он говорил, что такого рода общение было открытием, сделанным Паном, когда он был влюблен в Эхо и не мог заполучить ее, но скитался по горам день и ночь, пока Гермес, сжалившись над его бедственным положением, поскольку он был его сыном, не научил его этому трюку. Итак, Пан, усвоив свой урок, был избавлен от своих великих страданий; и пастухи переняли у него этот обычай.

[21] τὰ μὲν οὖν τοιαῦτα ἐνίοτε τῶν ἀνθρώπων καταγελῶν ἔλεγεν τῶν τετυφωμένων καὶ ἀνοήτων: μάλιστα δὲ ὕβριζε τοὺς σοφιστὰς τοὺς σεμνοὺς εἶναι θέλοντας καὶ πλέον τι τῶν ἄλλων εἰδέναι οἰομένους. [p. 88] ἔλεγε δὲ διὰ τὴν μαλακίαν τοὺς ἀνθρώπους ἀθλιώτερον ζῆν τῶν θηρίων.

[21] Таким языком он иногда высмеивал жертв тщеславия и глупости, хотя особенно сильно он ругал софистов, которые хотели, чтобы на них равнялись, и думали, что они знают больше других людей. Он часто говорил, что люди из-за своей мягкости живут более жалкой жизнью, чем животные.

[22] ἐκεῖνα γὰρ ὕδατι μὲν ποτῷ χρώμενα, τροφῇ δὲ βοτάνῃ, τὰ πολλὰ δὲ αὐτῶν γυμνὰ ὄντα δι᾽ ἔτους, εἰς οἰκίαν δὲ οὐδέποτε εἰσιόντα, πυρὶ δὲ οὐδὲν χρώμενα, ζῆν μὲν ὁπόσον ἡ φύσις ἑκάστοις ἔταξε χρόνον, ἐὰν μηδεὶς ἀναιρῇ: ἰσχυρὰ δὲ καὶὑγιαίνοντα διάγειν ὁμοίως ἅπαντα, δεῖσθαι δὲ μηδὲν ἰατρῶν μηδὲ φαρμάκων.

[22] Ибо они питались водой и травой, большинство из них были обнажены от конца года до конца, никогда не входили в дом и не пользовались огнем, и все же они жили столько, сколько природа предназначила каждому, если никто не уничтожал их, и все одинаково оставались сильными и здоровыми и не нуждались ни во врачах, ни в лекарствах.

[23] τοὺς δὲ ἀνθρώπους οὕτως μὲν πάνυ φιλοζῴους ὄντας, τοσαῦτα δὲ μηχανωμένους πρὸς ἀναβολὴν τοῦ θανάτου, τοὺς μὲν πολλοὺς αὐτῶν μηδὲ εἰς γῆρας ἀφικνεῖσθαι, ζῆν δὲ νοσημάτων γέμοντας, ἃ μηδὲ ὀνομάσαι ῥᾴδιον, τὴν δὲ γῆν αὐτοῖς μὴ ἐξαρκεῖν

[23] Однако люди, которые так любят жизнь и изобретают так много способов отсрочить смерть, обычно даже не достигали старости, а жили, пораженные множеством болезней, которым было нелегко даже дать название, и земля не снабжала их достаточным количеством лекарств, но им также требовались нож и прижигание.

[24] παρέχουσαν φάρμακα, δεῖσθαι δὲ καὶ σιδήρου καὶ πυρός. καὶ μήτε Χείρωνος μήτε Ἀσκληπιοῦ μήτε τῶν Ἀσκληπιαδῶν ἰωμένων μηδὲν αὐτοῖς ὄφελος εἶναι διὰ τὴν αὐτῶν ἀκολασίαν καὶ πονηρίαν,

[24] Ни сыновья Хирона и Асклепия, со всей их целительной силой, ни провидцы, ни священники-экзорцисты не принесли им никакой пользы из-за их излишеств и нечестия.

[25] μηδὲ μάντεων μαντευομένων μηδὲ ἱερέων καθαιρόντων. εἰς δὲ τὰς πόλεις συνελθόντας, ὅπως ὑπὸ τῶν ἔξωθεν μὴ ἀδικῶνται,τοὐναντίον αὑτοὺς ἀδικεῖν καὶ τὰ δεινότατα πάντα ἐργάζεσθαι, ὥσπερ ἐπὶ τούτῳ ξυνεληλυθότας. διὰ ταῦτα δὲ δοκεῖν αὐτῷ καὶ τὸν μῦθον λέγειν ὡς τὸν Προμηθέα κολάζοι ὁ Ζεὺς διὰ τὴν εὕρεσιν καὶ μετάδοσιν τοῦ πυρός, ὡς ἀρχὴν τοῦτο καὶ ἀφορμὴν τοῖς ἀνθρώποις μαλακίας καὶ τρυφῆς. οὐ γὰρ δὴ τὸν Δία μισεῖν τοὺς

[25] Люди толпились в городах, спасаясь от несправедливости со стороны тех, кто снаружи, только для того, чтобы причинять друг другу зло и совершать всевозможные самые ужасные злодеяния, как будто это было целью их объединения. И причина, по его мнению, почему в мифе говорится, что Зевс наказал Прометея за его открытие и дарование огня, заключалась в том, что в этом крылось происхождение человеческой мягкости и любви к роскоши; ибо Зевс, конечно же, не испытывал ненависти к людям и не завидовал им ни за что хорошее.

[26] ἀνθρώπους οὐδὲ φθονεῖν αὐτοῖς ἀγαθοῦ τινος. ἐπεὶ δὲ ἔλεγόν τινες οὐ δυνατὸν εἶναι ζῆν τὸν ἄνθρωπον ὁμοίως τοῖς ἄλλοις ζῴοις διὰ τὴν ἁπαλότητα τῶν σαρκῶν καὶ διότι ψιλός ἐστιν, οὔτε θριξὶ σκεπόμενος, ὥσπερ τὰ πολλὰ τῶν θηρίων, οὔτε πτεροῖς,

[26] Когда некоторые люди настаивали на том, что человек не может жить подобно животным из-за нежности своей плоти и потому, что он наг и не защищен ни шерстью, как большинство животных, ни перьями и не имеет покрытия из жесткой кожи,

[27] οὐδὲ δέρμα ἰσχυρὸν ἐπαμπέχεται, πρὸς ταῦτα ἀντέλεγεν, οὕτωσμὲν σφόδρα ἁπαλοὺς εἶναι διὰ τὴν δίαιταν: φεύγειν μὲν γὰρ ὡς τὸ πολὺ τὸν ἥλιον, φεύγειν δὲ τὸ ψῦχος: τὴν δὲ ψιλότητα τοῦ σώματος μηδὲν ἐνοχλεῖν. ἐπεδείκνυε δὲ τούς τε βατράχους καὶ ἄλλα οὐκ ὀλίγα ζῷα πολὺ μὲν ἁπαλώτερα ἀνθρώπου, πολὺ δὲ ψιλότερα, καὶ ἔνια τούτων ἀνεχόμενα οὐ τὸν ἀέρα μόνον, ἀλλὰ καὶ

[27] он сказал бы в ответ, что мужчины такие нежные из-за своего образа жизни, поскольку, как правило, они избегают солнца, а также холода. Проблема не в наготе тела. Затем он обратил бы внимание на лягушек и множество других животных, гораздо более деликатных, чем человек, и гораздо менее защищенных, и все же некоторые из них не только выдерживают холодный воздух, но даже способны жить зимой в самой холодной воде.

[28] ἐν τῷ ψυχροτάτῳ ὕδατι ζῆν δυνάμενα τοῦ χειμῶνος. ἐπεδείκνυε δὲ τῶν ἀνθρώπων αὐτῶν τούς τε ὀφθαλμοὺς καὶ τὸ πρόσωπον [p. 89] οὐδὲν δεόμενα σκέπης. καθόλου δὲ ἐν μηδενὶ τόπῳ γίγνεσθαι ζῷον, ὃ μὴ δύναται ζῆν ἐν αὐτῷ: ἢ πῶς ἂν ἐσώθησαν οἱ πρῶτοι ἄνθρωποι γενόμενοι, μήτε πυρὸς ὄντος μήτε οἰκιῶν μήτε ἐσθῆτος μήτε ἄλλης τροφῆς ἢ τῆς αὐτομάτου; ἀλλὰ τὴν πανουργίαν τοῖς ὕστερον καὶ τὸ πολλὰ εὑρίσκειν καὶ μηχανᾶσθαι πρὸς τὸν βίον οὐ

[28] Он также указал, что глаза и лицо самого человека не нуждаются в защите. И, в общем, ни в одном регионе не рождается существо, которое не могло бы в нем жить. Иначе как могли бы выжить первые родившиеся человеческие существа, если бы не было ни огня, ни домов, ни одежды, ни какой-либо другой пищи, кроме той, что росла в диком виде? Более того, изобретательность человека, его открытие и изобретение стольких вспомогательных средств к жизни не были в полной мере полезны для последующих поколений,

[29] πάνυ τι συνενεγκεῖν. οὐ γὰρ πρὸς ἀνδρείαν οὐδὲ δικαιοσύνην χρῆσθαι τῇ σοφίᾳ τοὺς ἀνθρώπους, ἀλλὰ πρὸς ἡδονήν: διώκοντας οὖν τὸ ἡδὺ ἐξ ἅπαντος ἀεὶ ζῆν ἀηδέστερον καὶ ἐπιπονώτερον, καὶ δοκοῦντας προμηθεῖσθαι σφῶν αὐτῶν κάκιστα ἀπόλλυσθαι διὰ τὴν πολλὴν ἐπιμέλειάν τε καὶ προμήθειαν.

[29] поскольку люди используют свой ум не для поощрения мужества или справедливости, а для получения удовольствия. И вот, поскольку они стремятся к приятному любой ценой, их жизнь постоянно становится менее приятной и более обременительной; и хотя кажется, что они заботятся о своих собственных потребностях, они погибают самым плачевным образом именно из-за чрезмерной заботы и внимания. И по этим причинам справедливо утверждалось, что Прометей был прикован к скале, и орел вырвал ему печень.

[30] καὶ οὕτως δὴ τὸν Προμηθέα δικαίως λέγεσθαι δεδεμένον ἐν πέτρᾳ κείρεσθαι τὸ ἧπαρ ὑπὸ τοῦ ἀετοῦ. ὁπόσα μὲν: οὖν πολυδάπανα καὶ δεόμενα πραγματείας καὶ ταλαιπωρίας, ταῦτα μὲν ἀφῄρει καὶ βλαβερὰ τοῖς χρωμένοις ἀπέφαινεν: ὅσα δὲ ῥᾳδίως καὶ ἀπραγμόνως ἔστιν ἐπικουρεῖν τῷ σώματι καὶ πρὸς χειμῶνα καὶ πρὸς λιμὸν καὶ πρὸς τὸ παῦσαί τινα ὄρεξιν τοῦ σώματος, οὐ παρέπεμπεν οὐδὲν αὐτῶν, ἀλλὰ καὶ τόπους ᾑρεῖτο τοὺς ὑγιεινοὺς μᾶλλον ἢ τοὺς νοσώδεις καὶ τοὺς εὐφόρους ἑκάστῃ ὥρᾳ,

[30] Поэтому вещи, которые были дорогостоящими или требовали постоянного внимания и беспокойства, он отвергал и показывал, что они вредны для тех, кто ими пользовался; но от всего, что могло легко и без усилий помочь организму противостоять зимнему холоду или голоду или удовлетворить какой-либо другой аппетит тела, он никогда не отказывался; более того, он предпочитал здоровые места нездоровым, и те, которые были приспособлены к разным временам года,

[31] καὶ τροφῆς ὅπως εὐπορήσει τῆς ἱκανῆς ἐπεμελεῖτο καὶ ἐσθῆτος τῆς μετρίας, πραγμάτων δὲ καὶ δικῶν καὶ φιλονικιῶν καὶ πολέμων καὶ στάσεων ἐκτὸς ἦν. καὶ μάλιστα ἐμιμεῖτο τῶν θεῶν τὸν βίον: ἐκείνους γὰρ μόνους φησὶν Ὅμηρος ῥᾳδίως ζῆν, ὡς τῶν ἀνθρώπων ἐπιπόνως καὶ χαλεπῶς βιούντων. τὰ δὲ τοιαῦτα ἔφη καὶ τὰ θηρία διορᾶν.

[31] и он позаботился о том, чтобы иметь достаточный запас еды и скромной одежды, но от общественных дел, судебных процессов, соперничества, войн и фракций он держался в стороне. Особенно он старался подражать жизни богов, ибо только они, как утверждает Гомер, живут непринужденно, подразумевая, что жизнь человека полна труда и лишений. Он утверждал, что даже низшие животные ясно понимают подобные вещи.

[32] τοὺς μὲν γὰρ πελαργοὺς τὰ θερμὰ τοῦ θέρους ἀπολείποντας εἰς τὸν εὔκρατον ἀέρα ἀφικνεῖσθαι, καὶ διαγαγόντας ἐνταῦθα ὁπόσον ἥδιστον τοῦ χρόνου, μετὰ ταῦτα ἀθρόους ἀπιέναι, τὸν χειμῶνα ὑποχωροῦντας, τὰς δὲ γεράνους ἐπιφοιτᾶν τῷ σπόρῳ, χειμῶνα μετρίως φερούσας, καὶ τῆς τροφῆς ἕνεκα.

[32] Аисты, например, покидают летнюю жару и мигрируют в умеренный климат и, проведя там столько времени, сколько им наиболее благоприятно, улетают стаями, отступая перед зимой; в то время как журавли, которые довольно хорошо переносят зиму, прилетают во время посева и за добычей пищи.

[33] τὰς δὲ ἐλάφους καὶ τοὺς λαγὼς τοῦ μὲν ψύχους εἰς τὰ πεδία καὶ τὰ κοῖλα καταβαίνειν ἐκ τῶν ὀρῶν, κἀνταῦθα ὑποστέλλειν τοῖς ἀπηνέμοις καὶ προσηνέσι, τοῦ [p. 90] δὲ καύματος εἰς τὴν ὕλην ἀποχωρεῖν καὶ τὰ βορειότατα τῶν χωρίων.

[33] Олени и зайцы спускаются с гор на равнины и долины в холодную погоду и находят там убежище в удобных уголках вдали от ветра, но в жаркое время года уходят в леса и самые северные районы.

[34] ὁρῶν δὲ τοὺς ἄλλους ἀνθρώπους ἅπαντα μὲν τὸν βίον ταραττομένους, ἅπαντα δὲ ἀλλήλοις ἐπιβουλεύοντας, ἀεὶ δὲ ἐν κακοῖς ὄντας μυρίοις, μηδέποτε δὲ ἡσυχίαν δυναμένους ἄγειν, ἀλλὰ μηδὲ ἐν ταῖς ἱερομηνίαις μηδὲ ἂν ἐκεχειρίαν ἐπαγγέλλωσι, καὶταῦτα ξύμπαντα δι᾽ οὐδὲν ἕτερον τὰ μὲν δρῶντας, τὰ δὲ πάσχοντας, ἢ ὅπως ζῆν δυνήσονται, καὶ μάλιστα δὴ δεδιότας μήποτε αὐτοὺς ἐπιλίπῃ τἀναγκαῖα δὴ λεγόμενα, ἔτι δὲ φροντίζοντας καὶ ζητοῦντας ὅπως παισὶ τοῖς αὑτῶν καταλίπωσι πολλὰ χρήματα, ἐθαύμαζεν ὅτι μηδὲν αὐτὸς πράττοι τοιοῦτον, ἀλλὰ μόνος δὴ τῶνἁπάντων ἐλεύθερός ἐστι καὶ οὐδεὶς ἄλλος συνίησι τῆς αὑτοῦ μάλιστα εὐδαιμονίας.

[34] Поэтому, когда он наблюдал, как другие люди подвергались преследованиям на протяжении всей своей жизни, постоянно строили козни друг против друга, всегда были охвачены тысячью болезней и никогда не могли насладиться ни минутой отдыха, нет, даже во время великих праздников или когда они объявляли перемирие; и когда он увидел, что они делали или терпели все это просто для того, чтобы сохранить себе жизнь, и что их самым большим страхом было то, что их так называемые потребности подведут их, и как, более того, они планировали и стремились оставить своим детям огромные богатства, он удивился что он тоже не делал ничего подобного, но был единственным независимым человеком в мире, и что никто другой не имел ни малейшего представления о его собственном высшем счастье.

[35] ὥστε οὐκέθ᾽ αὑτὸν ἠξίου τῷ Περσῶν βασιλεῖ παραβάλλειν: πολὺ γὰρ εἶναι τὸ μεταξύ. τὸν μὲν γὰρ ἀθλιώτατον ἁπάντων τυγχάνειν, φοβούμενον μὲν ἐν τοσούτῳ χρυσῷ πενίαν, φοβούμενονδὲ νόσους, τῶν δὲ νοσερῶν ἀπέχεσθαι μὴ δυνάμενον, ἐκπεπληγμένον δὲ τὸν θάνατον, καὶ πάντας ἐπιβουλεύειν αὐτῷ νομίζοντα μέχρι τῶν παίδων τε καὶ ἀδελφῶν.

[35] По этим причинам он отказался продолжать сравнивать себя с персидским царем, поскольку между ними была большая разница. На самом деле, по его словам, король был самым несчастным человеком на свете, боявшимся бедности, несмотря на все свое золото, боявшимся болезней и все же неспособным держаться подальше от того, что их вызывает, ужасно боявшимся смерти и воображавшим, что все замышляют против него заговор, даже его собственные сыновья и братья.

[36] διὰ δὲ ταῦτα μήτε ἐσθίοντα ἥδεσθαι, τῶν ἡδίστων αὐτῷ παρόντων, μήτε πίνοντα ἐπιλανθάνεσθαι τῶν ὀχληρῶν. μηδεμίαν δὲ ἡμέραν διάγειν ῥᾳδίως, ἐν ᾗβλέπειν αὐτὸν εἶναι μὴ τὰ δεινότατα πάσχοντα. καὶ τοῦτο μὲν νήφοντα ἐπιθυμεῖν μέθης, ὡς τότε ἀπαλλαγησόμενον τῶν συμφορῶν, τοῦτο δ᾽ αὖ μεθύοντα ἀπολωλέναι νομίζειν, ὡς ἀδύνατον αὑτῷ βοηθεῖν.

[36] Таким образом, деспот не мог ни есть с удовольствием, хотя перед ним ставили самые соблазнительные блюда, ни утопить свои беды в вине. Не проходило и дня, чтобы он “спокойно” смотрел по сторонам, не испытывая мучений. Когда он был трезв, он жаждал опьянения в надежде, что тогда он получит облегчение от своих несчастий, а когда был пьян, он воображал себя разоренным только потому, что не мог ничего с собой поделать.

[37] ἔτι δὲ ἐγρηγορότα μὲν εὔχεσθαι καθυπνῶσαι, ὅπως ἐπιλάθηται τῶν φόβων, κοιμώμενον δὲ ἀναστῆναι τὴν ταχίστην,ἅτε ὑπ᾽ αὐτῶν τῶν ἐνυπνίων ἀπολλύμενον: τῆς δὲ χρυσῆς αὐτῷ πλατάνου καὶ τῶν Σεμιράμιδος οἰκοδομημάτων καὶ τῶν ἐν Βαβυλῶνι τειχῶν μηδὲν ὄφελος γιγνόμενον.

[37] И далее, проснувшись, он молился о сне, чтобы забыть свои страхи, но, засыпая, он немедленно вскакивал, воображая, что сами его сны убивают его; и ни золотая чинара, ни особняки Семирамиды, ни стены Вавилона не могли ему помочь.

[38] τὸ δὲ δὴ πάντων παραλογώτατον, [p. 91] φοβεῖσθαι μὲν τοὺς ἀνόπλους, πιστεύειν δὲ αὑτὸν τοῖς ὡπλισμένοις, καὶ διερευνᾶσθαι μὲν τοὺς προσιόντας, μή τις ἔχοι σίδηρον, ἐν μέσῳ δὲ ζῆν τῶν σιδηροφορούντων. φεύγειν δὲ ἀπὸ μὲν τῶν ἀνόπλων πρὸς τοὺς ὡπλισμένους, ἀπὸ δὲ τῶν ὡπλισμένων πρὸς τοὺς ἀνόπλους: ἀπὸ μέν γε τοῦ πλήθους φυλάττεσθαι τοῖς δορυφόροις, ἀπὸ δὲ τῶν δορυφόρων εὐνούχοις. οὐκ ἔχειν δὲ οἷς ἂν πιστεύσας οὐδὲ ὅποι τραπόμενος δυνήσεται ζῆσαι μίαν ἡμέραν ἀφόβως.

[38] Однако самым абсурдным из всего было то, что, хотя он боялся безоружных людей, все же он доверился своей вооруженной охране, что, хотя он обыскивал тех, кто подходил к нему, чтобы узнать, есть ли у кого-нибудь оружие, все же он жил в окружении людей, которые носили оружие. Он вечно убегал от безоружных к вооруженным и от вооруженных к безоружным; от людей он защищал себя с помощью своей телохранительницы, а от своей телохранительницы - с помощью своих евнухов. У него не было никого, кому он мог бы доверять, и убежища, к которому он мог бы обратиться, чтобы прожить хоть один день без страха.

[39] ὑφορᾶσθαι δὲ καὶ τὰ σιτία καὶ τὸ ποτόν, καὶ τοὺς προπειράσοντας ταῦτα ἔχειν, ὥσπερ ἐν ὁδῷ πολεμίων γεμούσῃ τοὺς προερευνῶντας. ἀλλὰ μηδὲ τοῖς ἀναγκαίοις θαρρεῖν, μήτε παισὶ μήτε γυναικί. οὕτως δὲ χαλεποῦ ὄντος τοῦ πράγματος καὶ δυστυχοῦς τῆς μοναρχίας, μηδὲ ἀπαλλαγῆναί ποτε αὐτοῦ μήτε βούλεσθαι μήτε δύνασθαι.

[39] Он подозревал все, что ел или пил, и у него были люди, которые пробовали для него все, как у разведчиков на дороге, осажденной врагом. Более того, он не мог доверять своим самым близким, будь то дети или жена. И все же, каким бы трудным и прискорбным ни было положение монарха, он никогда не хотел и не мог избавиться от него.

[40] καίτοι πάντα ὅσα δεινὰ τοῖς ἀνθρώποις παραμυθίαν ἔχει τὸ τυχὸν ἂν παύσασθαι αὐτῶν. καὶ γὰρ ὅστις ὑπὸ δεσμῶν ἔχεται, προσδοκᾷ ποτε λυθῆναι, καὶ τῷ τὴν πατρίδα φεύγοντι οὐκ ἀδύνατον κατελθεῖν, καὶ τῷ νοσοῦντι μέχρι τῆς τελευτῆς ἔστιν ἐλπίζειν τὴν ὑγίειαν: τῷ δὲ οὐκ ἔστιν ἀπαλλαγῆναι τοῦ πράγματος, ἀλλ᾽ οὐδ᾽ εὔξασθαι γοῦν, εἰ μή τι ἕτερον. ὅσοις δὲ ἀνιᾶσθαι συμβέβηκε τῶν φίλων τινὸς ἀποθανόντος, σαφῶς ἐπίστανται ὅτι παύσονταί ποτε λυπούμενοι τῷ χρόνῳ: τῷ δὲ τοὐναντίον ἐπιτείνεται μᾶλλον τὰ χαλεπά.

[40] “Тем не менее, все человеческие беды допускают одно утешение, — продолжал Диоген, “ возможно, им придет конец. Заключенный в цепях ожидает, что через некоторое время его освободят; для изгнанника нет ничего невозможного вернуться в свой дом; и тот, кто болен, может надеяться на выздоровление, пока не наступит конец. Но тиран не может избежать своего состояния; нет, он не может даже молиться, кроме как о чем-то другом. Любой, кто пережил потерю друга в результате смерти, в глубине души верит, что время в конце концов излечит его горе; но тираны, напротив, обнаруживают, что их проблемы становятся все хуже и хуже;

[41] οὐ ῥᾴδιον μὲν γὰρ ἄνδρα γηρᾶσαι τύραννον, χαλεπὸν δὲ τυράννου γῆρας, οὐχ οἶον ἵππου φασίν. οἵ τε γὰρ πεπονθότες κακῶς πλείους οἵ τε καταφρονοῦντες: αὐτὸς δὲ τῷ σώματι βοηθεῖν ἀδύνατος αὑτῷ. πάντα μὲν οὖν τὰ δεινὰ πέφυκε μᾶλλον ἐκπλήττειν τοὺς προσδεχομένους ἢ λυπεῖν τοὺς πειραθέντας, καὶ πενία καὶ φυγὴ καὶ δεσμοὶ καὶ ἀτιμία. τοῦ θανάτου δὲ εἴ τις ἀφέλοι τὸ δέος, οὐδὲν ὑπολείπεται δυσχερές:

[41] поскольку тирану нелегко достичь старости, а старость тирана тяжела, в отличие от старости лошади в пословице. Ибо его жертвы, а также те, кто презирает его, умножились, и он, из-за своих собственных немощей, не может защитить себя.

“Теперь все бедствия, естественно, более тревожны в ожидании, чем в переживании, как это верно в отношении голода, ссылки, тюремного заключения или потери гражданских прав;

[42] οὐ γὰρ μόνον αὐτὸς οὐκ ἐνοχλεῖ τοὺς παθόντας, ἀλλ᾽ οὐδὲν ἔτι λυποῦνται. ὁ δὲ φόβος οὕτω χαλεπός ἐστιν ὥστε πολλοὶ [p. 92] ἤδη προέλαβον τὸ ἔργον: οἱ μὲν γὰρ ἐν νηὶ χειμαζόμενοι οὐ περιέμειναν καταδῦναι τὴν ναῦν, ἀλλὰ πρότερον αὑτοὺς ἀπέσφαξαν, οἱ δὲ πολεμίων περιειληφότων, σαφῶς εἰδότες ὅτι οὐδὲν πείσονται δεινότερον.

[42] но если страх смерти был устранен, то больше никаких страданий не осталось. Ибо смерть сама по себе настолько далека от беспокойства тех, кто пережил ее, что у них вообще больше нет горя. Страх перед ней, однако, настолько силен, что многие ожидали этого события. Люди на корабле, брошенном штормом, не ждали, пока он пойдет ко дну, а сначала покончили с собой; другие поступали так же, когда были окружены врагом, хотя они хорошо знали, что их не ждет ничего хуже смерти.

[43] τοῦτο δὴ τὸ χαλεπὸν ἀεὶ πάρεστι τοῖς μονάρχοις, ὁμοίως μὲν ἡμέρας, ὁμοίως δὲ νυκτός. καὶ τοῖς μὲν καταδικασθεῖσιν ἡμέρα ῥητὴ πρόκειται, ἐν ᾗ δεῖ ἀποθνήσκειν, τοῖς δὲ καὶ τοῦτο ἄδηλον, εἴτε μετ᾽ ὀλίγον εἴτε ἤδη, καὶ οὐδεὶς καιρός, οὐδὲ ὁ βραχύτατος, ἀπήλλακται τούτου τοῦ δέους, ἀλλὰ καὶ ἐσθίοντα ἀνάγκη δεδιέναι καὶ θύοντα τοῖς θεοῖς καὶ συμπίνειν τούτῳ τῷ

[43] Это ужасное положение, в котором всегда находятся деспоты, как днем, так и ночью. Для осужденных преступников установлен установленный день, в который они должны умереть, но тираны не уверены, скоро ли придет смерть или ее час уже пробил. Ни одно мгновение, даже самое мимолетное, не свободно от этого страха, но независимо от того, ест ли тиран или приносит жертву богам, он должен жить в этом страхе.

[44] φόβῳ καὶ συγκαθεύδειν. εἰ δέ ποτε ἐπέλθοι παίζειν τοῖς τοιούτοις,καὶ πρὸς ἀφροδισίοις οὗτος γιγνόμενος, ἐὰν καὶ πάνυ τύχῃ ἐρῶν, μέμνηται τοῦ θανάτου, ὡς τυχὸν ὑπ᾽ αὐτῶν τῶν ἐρωμένων μένων ἀπολούμενος, ὥστε μοι δοκεῖ τότε μόνον χαίρειν,

[44] И если такому правителю когда-нибудь придет в голову искать развлечения даже в любовных утехах, независимо от того, насколько сильна страсть, его ум зацикливается на смерти, представляя, что, возможно, он будет убит самим объектом своей любви, и с этим страхом он должен выпить вина и с ним же лечь спать.

[45] ἐπειδὰν πληγῇ, ἀνὴρ τύραννος, ὡς τοῦ μεγίστου κακοῦ ἀπηλλαγμένος. τὸ δὲ πάντων ἀτοπώτατον, οἱ μὲν γὰρ ἄλλοι ἴσασιν ἐν ταῖς ἀνιάτοισγιγνόμενοι συμφοραῖς, ὥστε οὐ πολὺν χρόνον κακοπαθοῦσιν, οἷς ἂν μὴ ἀδύνατον ᾖ τὸ ἀποθνήσκειν: οἱ δὲ τύραννοι τὰ μέγιστα κακὰ ἔχοντες ἐν τοῖς μεγίστοις νομίζουσιν ἀγαθοῖς εἶναι, οἶμαι τῇ δόξῃ τῶν ἄλλων ἀνθρώπων ἐξηπατημένοι τῶν ἀπείρων τοῦ πράγματος. καὶ ταύτην ὁ θεὸς αὐτοῖς τὴν ἄγνοιαν συνέζευξεν, ἵναπαραμένωσι κολαζόμενοι.

[45] Итак, на мой взгляд, тиран счастлив только в тот момент, когда его повергают, поскольку именно тогда он освобождается от своего величайшего зла.

Но самое абсурдное из всего этого вот что: другие люди понимают, что их положение безнадежно, и поэтому недолго страдают, когда для них возможна смерть; но тираны, хотя и страдают от величайших зол, воображают, что окружены величайшими благами, предположительно потому, что они обмануты мнениями других, у которых не было опыта правления.

[46] δοκεῖ δὲ τοῖς μὲν εὖ πράττουσι τῶν ἀνθρώπων ὁ μὲν βίος ἀμείνων, ὁ δὲ θάνατος διὰ τοῦτο λυπηρότερος:

[46] Бог наделил тиранов этим невежеством, чтобы они могли выстоять под своим наказанием. Опять же, благополучному человеку жизнь кажется более стоящей того, чтобы жить, а смерть, соответственно, более горькой,

[47] οἱ δὲ αὖ κακῶς ζῶντες τὸν βίον δοκοῦσι δυσχερέστερον φέρειν, τὸν δὲ θάνατον ἥδιον προσδέχεσθαι. τοῖς δέ γε τυράννοις ἀμφότερα ταῦτα χαλεπώτερα ἢ τοῖς ἄλλοις: ζῶσι μὲν γὰρ πολὺἀηδέστερον τῶν πάνυ ἐπιθυμούντων τεθνάναι, τὸν δὲ θάνατον οὕτω δεδοίκασιν ὡς ἥδιστα διάγοντες ἐν τῷ βίῳ.

[47] в то время как тем, кто попал в беду, кажется, труднее переносить жизнь и они с большей радостью встречают смерть. Но для тиранов и то, и другое тяжелее, чем для других, поскольку в жизни у них гораздо меньше счастья, чем у тех, кто страстно желает умереть, и все же они боятся смерти, как будто получают от жизни величайшее наслаждение.

[48] πεφυκότος δὲ [p. 93] τοῦ τὰ μὲν ἡδέα μᾶλλον εὐφραίνειν, ὅταν ᾖ σπάνια, τοῖς δὲ συνεχῶς χρωμένοις εἰς ἀηδίαν περιίστασθαι, τὰ δὲ κακὰ χαλεπώτερα εἶναι μηδέποτε ἀπαλλαττόμενα, σχεδὸν ἀμφότερα τοῖς τυράννοις καὶ τὰ ἡδέα καὶ τὰ λυπηρὰ ἀεὶ πάρεστιν, ὡς λυπούμενον μὲν μηδέποτε παύεσθαι σχεδόν, ἡδόμενον δὲ μηδέποτε αἰσθάνεσθαι.

[48] И если вещи, доставляющие удовольствие, естественно, доставляют большее наслаждение, когда они редки, но становятся отталкивающими для тех, кто постоянно наслаждается ими, и если зло, которое никогда не прекращается, естественно, переносить труднее; тогда мы можем почти сказать, что оба они — приятное и болезненное — всегда сопровождают тирана таким образом, что он редко находит облегчение от боли и никогда не осознает удовольствия.

[49] δέδοικε δὲ ἀεί ποτε τῶν μὲν πλουσίων τὴν δύναμιν, τῶν δὲ ἀπόρων τὴν ἐπιθυμίαν τοῦ πλούτου. μόνοις δὲ τοῖς μονάρχοις τῶν μὲν εὖ παθόντων οὐδεὶς οἶδε χάριν: οὐδέποτε γὰρ ἡγοῦνται τῶν ἱκανῶν τυγχάνειν: οἱ δὲ μὴ τυγχάνοντες ὧν βούλονται πάντων μάλιστα μισοῦσιν αὐτούς.

[49] Кроме того, он постоянно боится власти богатых и тяги бедных к богатству. Опять же, деспоты - единственные люди, которые не получают благодарности за оказанные услуги; поскольку люди никогда не думают, что получают достаточно, в то время как те, кто не получает желаемого, ненавидят их больше всех остальных.

[50] καὶ μὴν ἐπιφθονώτατος ἁπάντων ὁ πλεῖστα μὴ δικαίως ἔχων: ὥστε οὐδεὶς τυράννου ἐπιφθονώτερός ἐστιν. πρὸς δὲ τούτοις ἀνάγκη μὲν αὐτῷ χαρίζεσθαι τοῖς περὶ αὐτόν: εἰ δὲ μή, τάχιστα ἀπολεῖται. χαρίζεσθαι δὲ πολλάκις πολλοῖς οὐ ῥᾴδιον μὴ ἄλλων ἀφαιρούμενον. ἔχει δὴ καὶ τοὺς ἀφαιρεθέντας ἐχθροὺς καὶ τοὺς εἰληφότας ὑπόπτους καὶ ζητοῦντας ὅτι τάχιστα ἀπηλλάχθαι. τὰ μὲν οὖν πόρρω διὰ τὸ πολὺ ἀφεστάναι φοβεῖται, τὰ δὲ ἐγγύς, ὅτι πλησίον ἐστὶν αὐτῷ, καὶ παρὰ μὲν τῶν μακρόθεν ὑφορᾶται πόλεμον, παρὰ δὲ τῶν ἐγγὺς δόλον.

[50] “Самый нелюбимый человек - это также тот, кто приобрел большое богатство неправедным путем; следовательно, нет человека более нелюбимого, чем тиран. И более того, он обязан оказывать благосклонность тем, кто его окружает, иначе он погибнет быстрее всего. Но нелегко постоянно давать многим, не беря у других. Соответственно, люди, которых он грабит, являются его врагами, в то время как его бенефициары смотрят на него с подозрением и стремятся избавиться от него как можно скорее. Того, что далеко от него, он боится из-за его удаленности; того, что близко, потому что оно близко ему; от тех, кто на расстоянии, он ждет войны, от тех, кто рядом, - предательства.

[51] καὶ τὴν μὲν εἰρήνην ἀσύμφορον νομίζει διὰ τὴν τῶν ἀνθρώπων σχολήν, τὸν δὲ πόλεμον, ὅτι ἀνάγκη τοὺς ὑπηκόους ἐνοχλεῖν καὶ χρήματα πορίζοντα καὶ στρατεύεσθαι προσαναγκάζοντα. τοιγαροῦν πολέμου μὲν ὄντος εἰρήνης ἐρῶσιν, εἰρήνης δὲ γενομένης εὐθὺς μηχανῶνται πόλεμον.

[51] Мир он считает нежелательным, потому что он оставляет людей без дела, и войну, потому что он вынужден беспокоить своих подданных, собирая деньги и заставляя их тоже выходить на поле боя. Поэтому, когда идет война, тираны хотят мира; а когда мир заключен, они сразу же замышляют войну.

[52] καὶ τοῦτο μὲν τῶν ἐπιτηδείων ἀφθόνων ὄντων δεδοίκασι τοῦ πλήθους τὴν ὕβριν, τοῦτο δὲ εἴ τις ἔνδεια καταλαμβάνοι, τὴν ὀργήν. ἡγοῦνται δὲ μήτε ἀποδημεῖν ἀσφαλὲς μήτε μένειν μήτε προϊέναι μήτ᾽ ἔνδον διαιτᾶσθαι παρ᾽ αὑτοῖς, ἀλλὰ μηδὲ ἐπιβαίνειν οὗ ἂν ἐπιβαίνωσιν ἀσφαλῶς, ἅπαντα δὲ εἶναι μεστὰ ἐνέδρας καὶ δόλων.

[52] Когда у людей есть все удобства жизни, они боятся своей наглости; когда наступают трудные времена, они боятся их гнева. Они считают, что безопасно ни покидать страну, ни оставаться дома, ни появляться на людях, ни жить в уединении, более того, даже не ступать ногой туда, где они могут сделать это в безопасности, и что заговоры и предательство угрожают им со всех сторон.

[53] ἀναλογίζεται δὲ ἕκαστος αὐτῶν καὶ τοὺς θανάτους τῶν τυράννων καὶ τὰς ἐπιβουλάς, ὅσαι πώποτε γεγόνασι, καὶ ξύμπαντα ταῦτα ἐφ᾽ αὑτὸν ἰέναι νομίζει, καὶ οὕτως ἔχει περιφόβως ὡς ξύμπαντας ἐκείνους τοὺς θανάτους ἀποθανούμενος: καὶ περιβλέπειν μὲν ἀεὶ [p. 94] καὶ περιστρέφεσθαι βούλεται, πληγήσεσθαι πανταχόθεν οἰόμενος, αὐτὸ δὲ τοῦτο οὐκ ἔξεστι ποιεῖν ὑπὸ αἰσχύνης ἅμα καὶ φόβου.

[53] Каждый из них вспоминает смерти тиранов и все заговоры, которые когда-либо составлялись против них; он воображает, что все они идут на его пути, и охвачен ужасом, как будто он обречен на все эти смерти; и ему всегда хочется оглянуться по сторонам и развернуться, как будто его могут ударить с любой стороны; но это именно то, чего он не может сделать сразу от стыда и страха.

[54] ὅσῳ γὰρ ἂν ἐνδηλότερος ᾖ φοβούμενος ἀνὴρ τύραννος, τοσούτῳ μᾶλλον ἐπιβουλεύουσι καταφρονοῦντες τῆς δειλίας. ἔστιν οὖν ὁ βίος ὅμοιος ὥσπερ οὖν εἴ τις καθείρξειέ τινα ἐν εἱρκτῇ μικρᾷ,τῶν μὲν ἄνωθεν ξιφῶν κρεμαμένων, τῶν δὲ κυκλόθεν περιπεπηγότων,

[54] Ибо, чем очевиднее страх тирана, тем больше людей плетут против него заговоры, презирая его трусость. Таким образом, он живет, как человек, запертый в узкой камере, с висящими над головой мечами, а другие, едва касаясь кожи, закреплены повсюду вокруг него.

[55] καὶ τούτων ἁπτομένων τοῦ χρωτός: οὕτως οὐ τῷ σώματι μόνον, ἀλλὰ τῇ ψυχῇ τοῦ τυράννου περιπέπηγε τὰ ξίφη, ὥστε τὸν ἐν ᾄδου Τάνταλον, ὅν φασι

κεφαλῆς ὑπερτέλλοντα δειμαίνειν πέτρον,

πολὺ ῥᾷον διάγειν. οὐ γὰρ δὴ ἔτι φοβεῖται ὁ Τάνταλος μὴ ἀποθάνῃ: τῷ δὲ τυράννῳ ζῶντι τοῦτο ξυμβέβηκεν, ὃ ἐκείνῳ νεκρῷ

[55] Мечи действительно так тесно связаны с душой тирана, как и с его телом, что Танталу в Аиде приходится гораздо легче, Танталу, который, как говорят,

- бояться скалы, которая качается у него над головой.

По крайней мере, Тантал больше не боится смерти, в то время как тирана при жизни постигает та участь, которую люди приписывают Танталу в потустороннем мире.

[56] λέγουσιν. ὅσοι μὲν οὖν μιᾶς γεγόνασι τύραννοι πόλεως ἢ χώρας ὀλίγης, τούτοις μὲν οὐκ ἀδύνατον ἀποδράντας ἐκ τῆς ἀρχῆς ἀλλαχόσε ποι καταφυγόντας ζῆν: καίτοι οὐδεὶς ἄνδρα ἀγαπᾷ τύραννον,ἀλλὰ μισοῦσί τε καὶ ὑποπτεύουσι καὶ ῥᾳδίως ἐκδιδόασι τοῖς ἠδικημένοις: ὅσοι δὲ πολλῶν πόλεων ἄρχουσι καὶ ἐθνῶν καὶ ἀπείρου γῆς, ὥσπερ ὁ τῶν Περσῶν βασιλεύς, τούτοις δὲ οὐδ᾽ ἄν ποτε παραστῇ συνεῖναι τῶν κακῶν κἂν θεῶν τις ἀφέλῃ τὴν ἄγνοιαν αὐτῶν, οὐ δυνατὸν ἐκφυγεῖν.

[56] “Теперь для тех, кто сделал себя тиранами всего лишь в одном городе или маленькой стране, нет ничего невозможного в том, чтобы бежать из своего царства и жить в уединении в другом месте — однако ни у кого нет никакой симпатии к тирану, а только ненависть и подозрение, и каждый готов отдать его своим жертвам — однако те, кто правит многими городами и народами и бескрайней территорией, как персидский царь, не могут спастись, даже если они осознают свое злое положение и какой-нибудь бог избавит их от невежества.

[57] δοκεῖ δὲ οὐδέποτε ἂν ἀσφαλῶς ζῆν,οὐδ᾽ εἰ χαλκοῦς ἢ σιδηροῦς γένοιτο, ἀλλὰ καὶ οὕτως ἂν κατακοπεὶς ἢ καταχωνευθεὶς ἀπολέσθαι. ἐὰν μὲν οὖν τις αὐτῷ διαλέγηται θαρρῶν, ὁ δὲ ὀργίζεται καὶ δέδοικε τὴν παρρησίαν: ἐὰν δὲ θεραπεύων καὶ ὑποκατακλινόμενος, ὑποπτεύει τὴν θεραπείαν.

[57] Таким образом, кажется, что жизнь тирана никогда не была бы в безопасности, даже если бы он стал бронзовым или железным, но даже тогда он был бы уничтожен, будучи разорванным на куски или переплавленным.

“Если вы говорите с ним смело, он сердится и боится вашей откровенности; если вы разговариваете с ним кротко и почтительно, он подозревает вашу кротость.

[58] καὶ ὑπὸ μὲν τῶν ἐλευθερίως προσερχομένων οἴεται ὑβρίζεσθαι, ὑπὸδὲ τῶν ταπεινοτέρων ἐξαπατᾶσθαι. καὶ λοιδορούμενος μὲν πολλαπλασίως ἀνιᾶται ἢ ἄλλος, ὅτι δὴ τύραννος ὢν ἀκούει κακῶς: ἐπαινούμενος δὲ οὐχ ἥδεται: οὐ γὰρ φρονοῦντας οὕτως οἴεται λέγειν.

[58] Он чувствует, что его оскорбляют те, кто обращается с ним как с равным, и обманывают те, кто более подобострастен. Порицание также ранит его гораздо сильнее, чем других, потому что о нем, государе, говорят плохо; и похвала ему тоже не по душе,

[59] τοῦ δὲ καλλίστου καὶ λυσιτελεστάτου κτήματος ἁπάντων [p. 95] ἐστὶν ἀπορώτατος: εὐνοίας γὰρ καὶ φιλίας ἐλπίσαι δὲ οὐδὲν δύναται παρ᾽ οὐδενός, ἀλλὰ πρότερον τοὺς ἀγρίους λέοντας οἱ τρέφοντες ἀγαπήσουσιν ἢ τοὺς τυράννους οἱ θεραπεύοντες καὶ προσιόντες.

[59] ибо он не думает, что говорящий искренен в своей похвале. Тогда ему больше всего недостает самого прекрасного и полезного из всех сокровищ; ибо дружбы и доброжелательности он ни от кого не может ожидать; более того, хранители свирепых львов полюбят этих зверей скорее, чем те, кто ухаживает за тиранами и приближается к ним.

[60] ἐγὼ δὲ βαδίζω μὲν ὅποι βούλομαι, φησί, νύκτωρ, βαδίζω δὲ μεθ᾽ ἡμέραν μόνος, θαρρῶ δέ, εἰ δέοι, καὶ διὰ στρατοπέδου πορευόμενος ἄνευ κηρυκείου καὶ διὰ λῃστῶν: οὐδεὶς γὰρ ἐμοὶ πολέμιος οὐδὲ ἐχθρός ἐστι βαδίζοντι. ἂν δὲ ἅπας μὲν ἐκλίπῃ ὁ χρυσός, ἅπας δὲ ὁ ἄργυρος, ἅπας δὲ ὁ χαλκός, οὐκ ἂν ἐγὼ βλαβείην οὐδὲ μικρόν.

[60] “Я же, - говорит Диоген, - хожу ночью, куда захочу, и путешествую днем без присмотра, и я не боюсь пройти даже сквозь армию, если понадобится, без посоха герольда, да, и среди разбойников; ибо у меня нет врага, общественного или частного, который преградил бы мне путь. Если все золото, все серебро и вся медь исчезнут, это нисколько не повредит мне.

[61] ἐὰν δὲ ἅπασαι μὲν αἱ οἰκίαι πέσωσιν ὑπὸ σεισμοῦ, καθάπερ ἐν Σπάρτῃ ποτέ, καὶ πάντα διαφθαρῇ τὰ πρόβατα, ὡς μηδένα ἐσθῆτος εὐπορῆσαι, μὴ μόνον δὲ τὴν Ἀττικήν, ἀλλὰ καὶ Βοιωτίαν καὶ Πελοπόννησον καὶ Θετταλίαν ἀπορία καταλάβῃ, ὥσπερ ἤδη πρότερόν φασιν, οὐδὲν ἐγὼ χεῖρον οὐδὲ ἀπορώτερον βιώσομαι.

[61] И если землетрясение разрушит все дома, как это однажды случилось в Спарте, и все овцы погибнут, так что ни одному человеку нечем будет одеться, и нужда охватит не только Аттику, но также Беотию, Пелопоннес и Фессалию, как это, как говорят, было раньше, мне не станет хуже и я не буду более обездоленным.

[62] παρὰ πόσον μὲν γὰρ ἔσομαι γυμνότερος τοῦ νῦν, πόσῳ δὲ ἀοικότερος; ἱκανὰ δέ μοι τροφὴν παρασχεῖν καὶ μῆλα καὶ κέγχροι καὶ κριθαὶ καὶ ὄροβοι καὶ τὰ εὐτελέστατα τῶν ὀσπρίων καὶ φηγὸς ὑπὸ τῇ τέφρᾳ καὶ ὁ τῆς κρανείας καρπός, ᾗ φησιν Ὅμηρος εὐωχεῖν τοὺς τοῦ Ὀδυσσέως ἑταίρους τὴν Κίρκην, ὑφ᾽ ὧν ἀντέχει τρεφόμενα καὶ τὰ μέγιστα θηρία.

[62] Насколько более обнаженным я буду, чем сейчас, насколько более бездомным? Я найду всю необходимую мне пищу в яблоках, просе, ячмене, вике, самой дешевой чечевице, желудях, запеченных в золе, и ягодах кизила, которыми, по словам Гомера, Цирцея угощала товарищей Одиссея и которыми могут прокормиться даже самые крупные животные ”.

СЕДЬМАЯ , ИЛИ ЭВБЕЙСКАЯ БЕСЕДА

ΕΥΒΟΙΚΟΣ ἢ ΚΥΝΗΓΟΣ.

СЕДЬМАЯ , ИЛИ ЭВБЕЙСКАЯ БЕСЕДА

Седьмая речь относится к более позднему периоду жизни Дио, о чем свидетельствует упоминание о себе как о старике и его стиль. Кажется, его доставили в Рим.

Этот Дискурс, естественно, делится на две части: во—первых, история простых охотников в дебрях Эвбеи — очень популярная, которая в ранний период была отделена от остальной части Дискурса, - во-вторых, описание жизни Дио, которую бедняки вели бы в городах, и трудностей, с которыми им приходится бороться, и, наконец, социального зла, которое необходимо исправить.

Описание условий в стране и городах его времени очень поучительно для историка, который хотел бы познакомиться с этим периодом истории и получить некоторое представление о причинах, приведших к падению Римской империи.

[1] τόδε μὴν αὐτὸς ἰδών, οὐ παρ᾽ ἑτέρων ἀκούσας, διηγήσομαι. ἴσως γὰρ οὐ μόνον πρεσβυτικὸν πολυλογία καὶ τὸ μηδένα διωθεῖσθαι ῥᾳδίως τῶν ἐμπιπτόντων λόγων, πρὸς δὲ τῷ πρεσβυτικῷ τυχὸν ἂν εἴη καὶ ἀλητικόν. αἴτιον δέ, ὅτι πολλὰ τυχὸν ἀμφότεροι πεπόνθασιν, ὧν οὐκ ἀηδῶς μέμνηνται. ἐρῶ δ᾽ οὖν οἵοις ἀνδράσι καὶ ὅντινα βίον ζῶσι συνέβαλον ἐν μέσῃ σχεδόν τι τῇ Ἑλλάδι. [p. 190]

Эвбейский дискурс, или Охотник

Теперь я расскажу о своем личном опыте, а не просто о том, что слышал от других. Возможно, действительно, для старика вполне естественно быть болтливым и неохотно переходить к любой теме, которая приходит ему в голову, и, возможно, это так же верно для странника, как и для старика. Осмелюсь сказать, причина в том, что у обоих было много переживаний, пересказывать которые они находят немалое удовольствие. Во всяком случае, я опишу характер и образ жизни некоторых людей, которых я встретил практически в центре Греции.

[2] ἐτύγχανον μὲν ἀπὸ Χίου περαιούμενος μετά τινων ἁλιέων ἔξω τῆς θερινῆς ὥρας ἐν μικρῷ παντελῶς ἀκατίῳ. χειμῶνος δὲ γενομένου χαλεπῶς καὶ μόλις διεσώθημεν πρὸς τὰ κοῖλα τῆς Εὐβοίας: τὸ μὲν δὴ ἀκάτιον εἰς τραχύν τινα αἰγιαλὸν ὑπὸ τοῖς κρημνοῖς ἐκβαλόντες διέφθειραν, αὐτοὶ δὲ ἀπεχώρησαν πρός τινας πορφυρεῖσὑφορμοῦντας ἐπὶ τῇ πλησίον χηλῇ, κἀκείνοις συνεργάζεσθαι

[2] Случилось так, что в конце летнего сезона я переправлялся с Хиоса с несколькими рыбаками на очень маленькой лодке, когда поднялся такой шторм, что нам было очень трудно безопасно добраться до впадин Эвбеи. Команда провела свою лодку по неровному пляжу под утесами, где она потерпела крушение, а затем отправилась к компании ловцов пурпура, чье судно стояло на якоре в укрытии отрога скал неподалеку, и они планировали остаться там и работать вместе с ними.

[3] διενοοῦντο αὐτοῦ μένοντες. καταλειφθεὶς δὴ μόνος, οὐκ ἔχων εἰς τίνα πόλιν σωθήσομαι, παρὰ τὴν θάλατταν ἄλλως ἐπλανώμην, εἴ πού τινας ἢ παραπλέοντας ἢ ὁρμοῦντας ἴδοιμι. προεληλυθὼς δὲ συχνὸν ἀνθρώπων μὲν οὐδένα ἑώρων: ἐπιτυγχάνω δὲ ἐλάφῳνεωστὶ κατὰ τοῦ κρημνοῦ πεπτωκότι παρ᾽ αὐτὴν τὴν ῥαχίαν, ὑπὸ τῶν κυμάτων παιομένῳ, φυσῶντι ἔτι. καὶ μετ᾽ ὀλίγον ἔδοξα ὑλακῆς ἀκοῦσαι κυνῶν ἄνωθεν μόλις πως διὰ τὸν ἦχον τὸν ἀπὸ τῆς θαλάττης.

[3] Итак, я остался один и, не зная ни одного города, в котором можно было бы найти убежище, бесцельно бродил вдоль берега в надежде встретить какую-нибудь лодку, проплывающую мимо или стоящую на якоре. Я прошел значительное расстояние, никого не встретив, когда случайно наткнулся на оленя, который только что сорвался со скалы и лежал среди прибоя, окутанный волнами и все еще дышащий. И вскоре мне показалось, что я услышал наверху собачий лай, но не совсем отчетливый из-за рева моря.

[4] προελθὼν δὲ καὶ προβὰς πάνυ χαλεπῶς πρός τι ὑψηλὸν τούς τε κύνας ὁρῶ ἠπορημένους καὶ διαθέοντας, ὑφ᾽ ὧνεἴκαζον ἀποβιασθὲν τὸ ζῷον ἁλέσθαι κατὰ τοῦ κρημνοῦ, καὶ μετ᾽ ὀλίγον ἄνδρα, κυνηγέτην ἀπὸ τῆς ὄψεως καὶ τῆς στολῆς, τὰ γένεια ὑγιῆ κομῶντα οὐ φαύλως οὐδὲ ἀγεννῶς ἐξόπισθεν, οἵους ἐπὶ Ἴλιον Ὅμηρός φησιν ἐλθεῖν Εὐβοέας, σκώπτων, ἐμοὶ δοκεῖν, καὶ καταγελῶν, ὅτι τῶν ἄλλων Ἀχαιῶν καλῶς ἐχόντων οἱ δὲ ἐξ ἡμίσους

[4] Продвигаясь вперед и с большим трудом добираясь до возвышенности, я увидел сбитых с толку собак, бегающих взад и вперед, и сделал вывод, что их добыча, будучи сильно прижатой ими, прыгнула со скалы. Затем, вскоре после этого, я увидел человека, охотника, судя по его внешности и одежде; он носил бороду на своем здоровом лице, а не просто волосы на затылке в подлой манере, как, по словам Гомера, делали эвбейцы, когда они снова захватили Трою, насмехаясь над ними, как мне кажется, потому что, в то время как другие греки там имели приятную внешность, у них были волосы только на половине головы.

[5] ἐκόμων. καὶ ὃς ἀνηρώτα με, Ἀλλ᾽ ἦ, ὦ ξεῖνε, τῇδέ που φεύγοντα ἔλαφον κατενόησας; κἀγὼ πρὸς αὐτόν, Ἐκεῖνος, ἔφην, ἐν τῷ κλύδωνι ἤδη: καὶ ἀγαγὼν ἔδειξα. ἑλκύσας οὖν αὐτὸν ἐκ τῆς θαλάττης τό τε δέρμα ἐξέδειρε μαχαίρᾳ, κἀμοῦ ξυλλαμβάνοντος ὅσον οἷός τε ἦν, καὶ τῶν σκελῶν ἀποτεμὼν τὰ ὀπίσθια ἐκόμιζεν ἅμα τῷ δέρματι.παρεκάλει δὲ κἀμὲ συνακολουθεῖν καὶ συνεστιᾶσθαι τῶν κρεῶν: εἶναι δὲ οὐ μακρὰν τὴν οἴκησιν.

[5] Теперь этот человек окликнул меня, сказав: “Незнакомец, ты видел где-нибудь поблизости бегущего оленя?” И я ответил: “Вот она, сию минуту, в прибое”, - и я взял его и показал ему. Поэтому он вытащил его из моря, содрал кожу своим ножом, пока я протягивал руку помощи, как мог. Затем, отрезав задние конечности, он уже собирался унести их вместе со шкурой, когда пригласил меня пойти с ним пообедать олениной, добавив, что его жилище находится недалеко.

[6] ἔπειτα ἕωθεν παρ᾽ ἡμῖν, ἔφη, κοιμηθεὶς ἥξεις ἐπὶ τὴν θάλατταν, ὡς τά γε νῦν οὐκ ἔστι πλόϊμα. καὶ μὴ τοῦτο, εἶπε, φοβηθῇς. βουλοίμην δ᾽ ἂν ἔγωγε καὶ μετὰ πέντε ἡμέρας λῆξαι τὸν ἄνεμον: ἀλλ᾽ οὐ ῥᾴδιον, εἶπεν,ὅταν οὕτως πιεσθῇ τὰ ἄκρα τῆς Εὐβοίας ὑπὸ τῶν νεφῶν ὥς γε νῦν κατειλημμένα ὁρᾷς. καὶ ἅμα ἠρώτα με ὁπόθεν δὴ καὶ ὅπως ἐκεῖ κατηνέχθην, καὶ εἰ μὴ διεφθάρη τὸ πλοῖον. μικρὸν ἦν παντελῶς, [p. 191] ἔφην, ἁλιέων τινῶν περαιουμένων, κἀγὼ μόνος ξυνέπλεον ὑπὸ σπουδῆς τινος. διεφθάρη δ᾽ ὅμως ἐπὶ τὴν γῆν ἐκπεσόν.

[6] “ А утром, - продолжал он, - после того, как вы отдохнете у нас, вы вернетесь в море, поскольку погода сейчас неподходящая для плавания. Но не беспокойтесь об этом, ” продолжал он, “ я был бы доволен, если бы ветер стих через полных пять дней, но это маловероятно, когда вершины Эвбейских гор так покрыты облаками, как вы видите их сейчас.” И в то же время он спросил меня, откуда я прибыл, как я там приземлился и не потерпела ли крушение лодка. “Это был очень маленький корабль, - ответил я, - принадлежавший нескольким рыбакам, которые переправлялись через реку, и я, их единственный пассажир, плыл с ними по срочному делу,

[7] οὔκουν ῥᾴδιον, ἔφη, ἄλλως: ὅρα γὰρ ὡς ἄγρια καὶ σκληρὰ τῆς νήσου τὰ πρὸς τὸ πέλαγος. ταῦτ᾽, εἶπεν, ἐστὶ τὰ κοῖλα τῆς Εὐβοίας λεγόμενα, ὅπου κατενεχθεῖσα ναῦς οὐκ ἂν ἔτι σωθείη: σπανίως δὲ σῴζονται καὶ τῶν ἀνθρώπων τινές, εἰ μὴ ἄρα, ὥσπερ ὑμεῖς, ἐλαφροὶ παντελῶς πλέοντες. ἀλλ᾽ ἴθι καὶ μηδὲν δείσῃς. νῦν μὲν ἐκ τῆς κακοπαθείας ἀνακτήσῃ σαυτόν: εἰς αὔριον δέ, ὅ τι ἂν ᾖ δυνατόν, ἐπιμελησόμεθα ὅπως σωθῇς, ἐπειδή σε ἔγνωμεν ἅπαξ.

[7] но все равно он сел на мель и потерпел крушение”. “Что ж, по-другому и быть не могло, - ответил он, - ибо посмотрите, насколько дика и изрезана та часть острова, которая обращена к морю. Это то, что они называют Впадинами Эвбеи, где корабль обречен, если его выбросит на берег, и редко кто-либо из находящихся на борту спасается, если, конечно, они, как и вы, не плавают на очень легком судне. Но приходи и ничего не бойся. Сегодня вы отдохнете после пережитого, но завтра мы сделаем все возможное, чтобы вытащить вас оттуда в целости и сохранности, теперь, когда мы узнали вас получше.

[8] δοκεῖς δέ μοι τῶν ἀστικῶν εἶναί τις, οὐ ναύτης οὐδ᾽ ἐργάτης, ἀλλὰ πολλήν τινα ἀσθένειαν τοῦ σώματος ἀσθενεῖν ἔοικας ἀπὸ τῆς ἰσχνότητος. ἐγὼ δὲ ἄσμενος ἠκολούθουν: οὐ γὰρ ἐπιβουλευθῆναί ποτε ἔδεισα, οὐδὲν ἔχων ἢ φαῦλον ἱμάτιον.

[8] Ты кажешься мне человеком из города, а не моряком или работником на суше, более того, судя по твоей худобе, ты, кажется, страдаешь каким-то тяжким телесным недугом”.

Я с радостью последовал за ним, не опасаясь никакого предательства, поскольку у меня не было ничего, кроме поношенного плаща.

[9] καὶ πολλάκις μὲν δὴ καὶ ἄλλοτε ἐπειράθην ἐν τοῖς τοιούτοις καιροῖς, ἅτε ἐν ἄλῃ συνεχεῖ, ἀτὰρ οὖν δὴ καὶ τότε ὡς ἔστι πενία χρῆμα τῷ ὄντι ἱερὸν καὶ ἄσυλον, καὶ οὐδεὶς ἀδικεῖ, πολύ γε ἧττον ἢ τοὺς τὰ κηρύκεια ἔχοντας:

[9] Теперь я часто убеждался в других ситуациях, подобных этой, — поскольку я постоянно бродил по городу, — и я определенно убедился в этой, что бедность на самом деле священна и неприкосновенна, и никто не причиняет вам зла; да, гораздо меньше, чем они причиняют зло тем, кто носит жезл герольда. И поэтому я последовал за ним, не испытывая никаких опасений по этому поводу.

[10] ὡς δὴ καὶ τότε θαρρῶν εἱπόμην. ἦν δὲ σχεδόν τι περὶ τετταράκοντα στάδια πρὸς τὸ χωρίον. ὡς οὖν ἐβαδίζομεν, διηγεῖτό μοι κατὰ τὴν ὁδὸν τὰ αὑτοῦ πράγματα καὶ τὸν βίον ὃν ἔζη μετὰ γυναικὸς αὐτοῦ καὶ παίδων. ἡμεῖς γάρ, ἔφη, δύο ἐσμέν, ὦ ξένε, τὸν αὐτὸν οἰκοῦντες τόπον. ἔχομεν δὲ γυναῖκας ἀλλήλων ἀδελφὰς καὶ παῖδας ἐξ αὐτῶν υἱοὺς καὶ θυγατέρας.

[10] И до его дома было около пяти миль.

Пока мы продолжали наш путь, он рассказал мне о своих обстоятельствах и о том, как он жил со своей женой и детьми. “Нас двое, незнакомец, ” сказал он, “ которые живут в одном и том же месте. Каждый женат на сестре другого, и у нас от них дети, сыновья и дочери.

[11] ζῶμεν δὲ ἀπὸ θήρας ὡς τὸ πολύ, μικρόν τι τῆς γῆς ἐπεργαζόμενοι. τὸ γὰρ χωρίον οὐκ ἔστιν ἡμέτερον, οὔτε πατρῷον οὔτε ἡμεῖς ἐκτησάμεθα, ἀλλὰ ἦσαν οἱ πατέρες ἡμῶν ἐλεύθεροι μέν, πένητες δὲ οὐχ ἧττον ἡμῶν, μισθοῦ βουκόλοι, βοῦς νέμοντες ἀνδρὸς μακαρίου τῶν ἐνθένδε τινὸς ἐκ τῆς νήσου, πολλὰς μὲν ἀγέλας καὶ ἵππων καὶ βοῶν κεκτημένου, πολλὰς δὲ ποίμνας, πολλοὺς δὲ καὶ καλοὺς ἀγρούς, πολλὰ δὲ ἄλλα χρήματα, ξύμπαντα δὲ ταῦτα τὰ ὄρη.

[11] По большей части мы живем погоней и обрабатываем лишь небольшой участок земли. Видите ли, это место нам не принадлежит: мы не унаследовали его и не получили своими силами. Наши отцы, хотя и были свободными, были такими же бедными, как и мы, — наемными пастухами, пасущими скот богатого человека, одного из жителей здешнего острова, человека, который владел многими стадами лошадей и крупного рогатого скота, множеством отар, многими хорошими полями и многими другими владениями вместе со всеми этими холмами.

[12] οὗ δὴ ἀποθανόντος καὶ τῆς οὐσίας δημευθείσης: φασὶ δὲ καὶ αὐτὸν ἀπολέσθαι διὰ τὰ χρήματα ὑπὸ τοῦ βασιλέως: τὴν μὲν ἀγέλην εὐθὺς ἀπήλασαν, ὥστε κατακόψαι, πρὸς δὲ τῇ [p. 192] ἀγέλῃ καὶ τὰ ἡμέτερα ἄττα βοίδια, καὶ τὸν μισθὸν οὐδεὶς ἀποδέδωκε.

[12] Теперь, когда он умер и его имущество было конфисковано — говорят, он был казнен императором за его богатство, — они сразу же угнали его скот на забой, и в дополнение к его скоту у нас осталось немного скота, а что касается нашего жалованья, то его никто никогда не платил.

[13] τότε μὲν δὴ ἐξ ἀνάγκης αὐτοῦ κατεμείναμεν, οὗπερ ἐτύχομεν τὰς βοῦς ἔχοντες καί τινας σκηνὰς πεποιημένοι καὶ αὐλὴν διὰ ξύλων οὐ μεγάλην οὐδὲ ἰσχυράν, μόσχων ἕνεκεν, ὡς ἂν οἶμαι πρὸς αὐτό που τὸ θέρος. τοῦ μὲν γὰρ χειμῶνος ἐν τοῖς πεδίοισἐνέμομεν, νομὴν ἱκανὴν ἔχοντες καὶ πολὺν χιλὸν ἀποκείμενον: τοῦ δὲ θέρους ἀπηλαύνομεν εἰς τὰ ὄρη. μάλιστα δ᾽ ἐν τούτῳ τῷ τόπῳ

[13] Итак, в то время мы по необходимости остановились в том месте, где он держал наш скот, и построили для телят несколько хижин и изгородь из прутьев, не очень больших и прочных — как раз то, что могло бы сгодиться на лето, я полагаю; потому что зимой мы пасли наш скот на равнинах, где у нас было много пастбищ и заготовлено много сена; но летом мы загоняли его в горы.

[14] σταθμὸν ἐποιοῦντο: τό τε γὰρ χωρίον ἀπόρρυτον ἑκατέρωθεν, φάραγξ βαθεῖα καὶ σύσκιος, καὶ διὰ μέσου ποταμὸς οὐ τραχύς, ἀλλ᾽ ὡς ῥᾷστος ἐμβῆναι καὶ βουσὶ καὶ μόσχοις, τὸ δὲ ὕδωρ πολὺκαὶ καθαρόν, ἅτε τῆς πηγῆς ἐγγὺς ἀναδιδούσης, καὶ πνεῦμα τοῦ θέρους ἀεὶ διαπνέον διὰ τῆς φάραγγος: οἵ τε περικείμενοι δρυμοὶ μαλακοὶ καὶ κατάρρυτοι, ἥκιστα μὲν οἶστρον τρέφοντες, ἥκιστα δὲ ἄλλην τινὰ βλάβην βουσί.

[14] Именно в этом месте наши отцы устраивали свои стоянки; потому что место обрывалось с обеих сторон, образуя овраг, глубокий и тенистый; по центру протекал тихий ручей, в котором коровы и телята могли переходить вброд с совершенной легкостью; вода была обильной и чистой, журчала из родника неподалеку; и летом в овраге всегда дул ветерок. Тогда поляны вокруг были мягкими и влажными, на них никогда не размножались оводы или какие-либо другие вредители для скота.

[15] πολλοὶ δὲ καὶ πάγκαλοι λειμῶνες ὑπὸ ὑψηλοῖς τε καὶ ἀραιοῖς δένδρεσιν ἀνειμένοι, καὶ πάντα μεστὰβοτάνης εὐθαλοῦς δι᾽ ὅλου τοῦ θέρους, ὥστε μὴ πολὺν πλανᾶσθαι τόπον. ὧν δὴ ἕνεκα συνήθως ἐκεῖ καθίστασαν τὴν ἀγέλην: καὶ τότε ἔμειναν ἐν ταῖς σκηναῖς, μέχρι ἂν εὕρωσι μισθόν τινα ἢ ἔργον, καὶ διετράφησαν ἀπὸ χωρίου μικροῦ παντελῶς, ὃ ἔτυχον εἰργασμένοι πλησίον τοῦ σταθμοῦ. τοῦτό τε ἐπήρκεσεν αὐτοῖς ἱκανῶς,ἅτε κόπρου πολλῆς ἐνούσης.

[15] Под высокими редкими деревьями простиралось множество очень красивых лугов, и вся округа в течение всего лета изобиловала пышной растительностью, так что скот не отходил далеко. По этим причинам они регулярно собирали там стадо.

“В то время наши отцы оставались в хижинах, надеясь наняться или найти какую-нибудь работу, и они жили за счет продуктов с очень маленького клочка земли, который им случайно достался под обработку рядом со скотным двором.

[16] καὶ σχολὴν ἄγοντες ἀπὸ τῶν βοῶν πρὸς θήραν ἐτράπησαν, τὸ μὲν αὐτοί, τὸ δὲ καὶ μετὰ κυνῶν. δύο γὰρ τῶν ἑπομένων ταῖς βουσίν, ὡς δὴ μακρὰν ἦσαν οὐχ ὁρῶντες τοὺς νομεῖς, ὑπέστρεψαν ἐπὶ τὸν τόπον καταλιπόντες τὴν ἀγέλην. οὗτοι τὸ μὲν πρῶτον συνηκολούθουν αὐτοῖς, ὥσπερ ἐπ᾽ ἄλλο τι: καὶ τοὺς μὲν λύκους ὁπότε ἴδοιεν, ἐδίωκον μέχρι τινός, συῶν δὲ ἢ ἐλάφων οὐδὲν αὐτοῖς ἔμελεν.

[16] Для них этого было вполне достаточно, так как земля была хорошо удобрена. И, не имея больше никакого отношения к скоту, они обратились к охоте, иногда отправляясь одни, а иногда с собаками; ибо двое из тех, кто следовал за скотом, пройдя большое расстояние и не увидев пастухов, оставили стадо и вернулись на место. Сначала они просто следовали за ним, как будто выходили не на охоту, а с какой-то другой целью, и хотя, когда он видел волков, они бросались в погоню на расстоянии, все же на кабанов или оленей они не обращали никакого внимания.

[17] εἰ δέ ποτε ἴδοιεν τῶν ἀνθρώπων τινα ὀψὲ καὶ πρῴ, συνιστάμενοι ὑλάκτουν τε καὶ ἤμυνον, ὥσπερ ἂν εἰ πρὸς ἄνθρωπον ἐμάχοντο. γευόμενοι δὲ τοῦ αἵματος καὶ συῶν [p. 193] καὶ ἐλάφων καὶ τῶν κρεῶν πολλάκις ἐσθίοντες, ὀψὲ μεταμανθάνοντες κρέασιν ἀντὶ μάζης ἥδεσθαι, τῶν μὲν ἐμπιμπλάμενοι, εἴ ποτε ἁλοίη τι σίτου, ὁπότε δὲ μή, πεινῶντες, μᾶλλον ἤδη τῷ τοιούτῳ προσεῖχον, καὶ τὸ φαινόμενον ἐδίωκον πᾶν ὁμοίως, καὶ ὀσμῆς ἁμῃγέπῃ καὶ ἴχνους ᾐσθάνοντο, καὶ ἀπέβησαν ἀντὶ βουκόλων τοιοῦτοί τινες ὀψιμαθεῖς καὶ βραδύτεροι θηρευταί.

[17] Но всякий раз, когда они видели медведя, рано или поздно, они бросались в атаку, лаяли и отбивались от него, как будто дрались с человеком. И вот, попробовав кровь кабанов и оленей и часто поедая их мясо, они изменили свои привычки в конце жизни и научились любить мясо вместо ячменного хлеба, объедаясь им всякий раз, когда попадалась какая-нибудь дичь, и оставаясь голодными в противном случае, пока, наконец, не стали уделять больше внимания охоте, с одинаковым рвением преследовали каждое животное, которое видели, начали так или иначе брать запах и следы и, таким образом, превратились из пастушьих собак в своего рода поздно обученных и довольно медлительных охотничьих собак.

[18] χειμῶνος δὲ ἐπελθόντος ἔργον μὲν οὐδὲν ἦν πεφηνὸς αὐτοῖς, οὔτε εἰς ἄστυ καταβᾶσιν οὔτε εἰς κώμην τινά: φραξάμενοι δὲ τὰς σκηνὰς ἐπιμελέστερον καὶ τὴν αὐλὴν πυκνοτέραν ποιήσαντες, οὕτως διεγένοντο, καὶ τὸ χωρίον ἐκεῖνο πᾶν εἰργάσαντο, καὶ τῆς θήρας ἡ χειμερινὴ ῥᾴων ἐγίγνετο.

[18]Затем, когда наступила зима, для мужчин не было видно никакой работы, независимо от того, приезжали ли они в город или в деревню. Таким образом, после того, как они построили свои хижины покрепче, а забор во дворе - плотнее, им удалось поладить и обрабатывать весь этот участок, и зимняя охота оказалась легче.

[19] τὰ γὰρ ἴχνη φανερώτερα, ὡς ἂν ἐν ὑγρῷ τῷ ἐδάφει σημαινόμενα: ἡ δὲ χιὼν καὶ πάνυ τηλαυγῆ παρέχει, ὥστε οὐδὲν δεῖ ζητοῦντα πράγματα ἔχειν, ὥσπερ ὁδοῦ φερούσης ἐπ᾽ αὐτά, καὶ τὰ θηρία μᾶλλόν τι ὑπομένει ὀκνοῦντα: ἔστι δ᾽ ἔτι καὶ λαγὼς καὶ δορκάδας ἐν ταῖς εὐναῖς καταλαμβάνειν.

[19] Следы, естественно, были четче, потому что отпечатались на влажной земле, а снег делал их видимыми на большом расстоянии, так что не было необходимости в утомительных поисках, поскольку к ним, так сказать, вела большая дорога, а добыча была медленной и ждала дольше. Кроме того, можно ловить зайцев и джейранов в их логовищах.

[20] οὕτως δὴ τὸ ἀπ᾽ ἐκείνου διέμειναν, οὐδὲν ἔτι προσδεηθέντες ἄλλου βίου. καὶ ἡμῖν συνέζευξαν γυναῖκας τοῖς ἀλλήλων υἱέσιν ἑκάτερος τὴν αὑτοῦ θυγατέρα. τεθνήκασι δὲ ἀμφότεροι πέρυσι σχεδόν, τὰ μὲν ἔτη πολλὰ λέγοντες ἃ βεβιώκεσαν, ἰσχυροὶ δὲ ἔτι καὶ νέοι καὶ γενναῖοι τὰ σώματα. τῶν δὲ μητέρων ἡ ἐμὴ περίεστιν.

[20] Таким образом, с тех пор жили наши отцы, больше не имея никакого желания жить по-другому. И они женили нас, своих сыновей, на женах, каждый из которых отдал свою дочь. Двое стариков умерли около года назад, считая прожитые годы, но оставаясь по-прежнему сильными, молодыми и энергичными телом. Из матерей моя еще жива.

[21] ὁ μὲν οὖν ἕτερος ἡμῶν οὐδεπώποτε εἰς πόλιν κατέβη, πεντήκοντα ἔτη γεγονώς: ἐγὼ δὲ δὶς μόνον, ἅπαξ μὲν ἔτι παῖς μετὰ τοῦ πατρός, ὁπηνίκα τὴν ἀγέλην εἴχομεν. ὕστερον δὲ ἧκέ τις ἀργύριον αἰτῶν, ὥσπερ ἔχοντάς τι, κελεύων ἀκολουθεῖν εἰς τὴν πόλιν. ἡμῖν δὲ ἀργύριον μὲν οὐκ ἦν, ἀλλ᾽ ἀπωμοσάμην μὴ ἔχειν: εἰ δὲ μή,

[21]Так вот, второй из нас еще ни разу не был в городе, хотя ему пятьдесят лет, а я только дважды — один раз, когда я был еще мальчиком, с моим отцом, когда у нас был скот; а позже пришел мужчина, требующий денег, полагая, что у нас они есть, и велел нам следовать за ним в город. Теперь у нас не было денег, и мы поклялись под присягой, что у нас их не было, добавив, что в противном случае мы бы их отдали.

[22] δεδωκέναι ἄν. ἐξενίσαμεν δὲ αὐτὸν ὡς ἠδυνάμεθα κάλλιστα καὶ δύο ἐλάφεια δέρματα ἐδώκαμεν: κἀγὼ ἠκολούθησα εἰς τὴν πόλιν. ἔφη γὰρ ἀνάγκην εἶναι τὸν ἕτερον ἐλθεῖν καὶ διδάξαι περὶ τούτων. εἶδον οὖν, οἷα καὶ πρότερον, οἰκίας πολλὰς καὶ μεγάλας καὶ τεῖχος ἔξωθεν καρτερὸν καὶ οἰκήματά τινα ὑψηλὰ καὶ τετράγωνα [p. 194] ἐν τῷ τείχει, τοὺς πύργους καὶ πλοῖα πολλὰ ὁρμοῦντα ὥσπερ ἐν λίμνῃ ἐν τῷ λιμένι κατὰ πολλὴν ἡσυχίαν.

[22] Мы развлекали его, как могли, и дали ему две оленьи шкуры, и я последовал за ним в город, потому что он сказал, что одному из нас необходимо пойти и объяснить это дело.

“Теперь, как и во время моего предыдущего путешествия, я увидел много больших домов и прочную окружающую стену с рядом высоких квадратных сооружений на стене и множество лодок, стоящих в полном спокойствии на якоре в озере.

[23] τοῦτο δὲ ἐνθάδε οὐκ ἔστιν οὐδαμοῦ, ὅπου κατηνέχθης: καὶ διὰ τοῦτο αἱ νῆες ἀπόλλυνται. ταῦτα οὖν ἑώρων καὶ πολὺν ὄχλον ἐν ταὐτῷ συνειργμένον καὶ θόρυβον ἀμήχανον καὶ κραυγήν: ὥστε ἐμοὶ ἐδόκουν πάντεσμάχεσθαι ἀλλήλοις. ἄγει οὖν με πρός τινας ἄρχοντας, καὶ εἶπε γελῶν, Οὗτός ἐστιν ἐφ᾽ ὅν με ἐπέμψατε. ἔχει δὲ οὐδὲν εἰ μή γε τὴν κόμην καὶ σκηνὴν μάλα ἰσχυρᾶν ξύλων.

[23] Здесь нигде нет ничего подобного, куда бы вы ни заходили, и именно поэтому корабли терпят крушение. Так вот, это то, что я увидел: большая толпа собралась вместе, поднялся страшный шум и крики, так что я подумал, что все они дерутся друг с другом. Так вот, он привел меня к определенным судьям и сказал со смехом: ‘Это тот человек, за которым вы меня послали. У него нет ничего, кроме длинных волос и хижины из очень крепких бревен.

[24] οἱ δὲ ἄρχοντες εἰς τὸ θέατρον ἐβάδιζον, κἀγὼ σὺν αὐτοῖς. τὸ δὲ θέατρόν ἐστιν ὥσπερ φάραγξ κοῖλον, πλὴν οὐ μακρὸν ἑκατέρωθεν, ἀλλὰ στρογγύλον ἐξἡμίσους, οὐκ αὐτόματον, ἀλλ᾽ ᾠκοδομημένον λίθοις. ἴσως δέ μου καταγελᾷς, ὅτι σοι διηγοῦμαι σαφῶς εἰδότι ταῦτα. πρᾶτον μὲν οὖν πολύν τινα χρόνον ἄλλα τινὰ ἔπραττεν ὁ ὄχλος, καὶ ἐβόων ποτὲ μὲν πρᾴως καὶ ἱλαροὶ πάντες, ἐπαινοῦντές τινας, ποτὲ δὲ σφόδρα καὶ ὀργίλως.

[24] Затем официальные лица вошли в театр, и я вместе с ними. Театр полый, как овраг, за исключением того, что он не длинный в двух направлениях, а полукруглый, и не естественный, а построенный из камня. Но, возможно, вы смеетесь надо мной за то, что я рассказываю вам то, что вы прекрасно знаете.

Сначала толпа довольно долго обсуждала другие вопросы, и они продолжали кричать, в одно время мягко, и все они были в веселом настроении, когда аплодировали некоторым ораторам, но в другое время с яростью и в гневе.

[25] ἦν δὲ τοῦτο χαλεπὸν τὸ τῆς ὀργῆς αὐτᾶν:καὶ τοὺς ἀνθρώπους εὐθὺς ἐξέπληττον οἷς ἀνέκραγον ὥστε οἱ μὲν αἰτῶν περιτρέχοντες ἐδέοντο, οἱ δὲ τὰ ἱμάτια ἐρρίπτουν ὑπὸ τοῦ φόβου. ἐγὼ δὲ καὶ αὐτὸς ἅπαξ ὀλίγου κατέπεσον ὑπὸ τῆς κραυγῆς,

[25] Этот их гнев был чем-то ужасным, и они сразу же напугали людей, на которых подняли свой голос, так что некоторые из них забегали, моля о пощаде, в то время как другие от страха сбросили свои плащи. Я тоже однажды чуть не сбился с ног от этого крика, как будто на меня внезапно обрушилась приливная волна или гроза.

[26] ὥσπερ κλύδωνος ἐξαίφνης ἢ βροντῆς ἐπιρραγείσης. ἄλλοι δέ τινες ἄνθρωποι παριόντες, οἱ δ᾽ ἐκ μέσων ἀνιστάμενοι, διελέγοντο πρὸς τὸ πλῆθος, οἱ μὲν ὀλίγα ῥήματα, οἱ δὲ πολλοὺς λόγους. καὶ τᾶν μὲν ἤκουον πολύν τινα χρόνον, τοῖς δὲ ἐχαλέπαινον εὐθὺς φθεγξαμένοις καὶ οὐδὲ γρύζειν ἐπέτρεπον. ἐπεὶ δὲ καθέστασάν ποτε καὶ ἡσυχία ἐγένετο, παρήγαγον κἀμέ.

[26] И другие люди выходили вперед или вставали с того места, где они были, и обращались к толпе, иногда используя несколько слов, в другое время произнося длинные речи. Некоторых из них они слушали довольно долго, но на других злились, как только те открывали рты, и не позволяли им даже пикнуть.

- Но когда они наконец успокоились и воцарилась тишина, они вывели меня вперед.

[27] καὶ εἶπέ τις, Οὗτός ἐστιν, ὦ ἄνδρες, τῶν καρπουμένων τὴν δημοσίαν γῆν πολλὰ ἔτηοὐ μόνον αὐτός, ἀλλὰ καὶ ὁ πατὴρ αὐτοῦ πρότερον, καὶ κατανέμουσι τὰ ἡμέτερα ὄρη καὶ γεωργοῦσι καὶ θηρεύουσι καὶ οἰκίας ἐνῳκοδομήκασι καὶ ἀμπέλους ἐμπεφυτεύκασι πολλὰς καὶ ἄλλα πολλὰ ἔχουσιν ἀγαθά, οὔτε τιμὴν καταβαλόντες οὐδενὶ τῆς γῆς οὔτε δωρεὰν παρὰ τοῦ δήμου λαβόντες.

[27] И некоторые закричали: ‘Этот человек, господа, один из тех, кто много лет пользовался нашей общественной землей, и не только он, но и его отец до него. Они пасут свой скот в наших горах, занимаются сельским хозяйством и охотой, построили много домов, посадили виноградники и пользуются многими другими преимуществами, не платя никому арендной платы за землю и никогда не получая ее от людей в дар.

[28] ὑπὲρ τίνος γὰρ ἂν καὶ ἔλαβον;[p. 195] ἔχοντες δὲ τὰ ἡμέτερα καὶ πλουτοῦντες οὔτε λειτουργίαν πώποτε ἐλειτούργησαν οὐδεμίαν οὔτε μοῖράν τινα ὑποτελοῦσι τᾶν γιγνομένων, ἀλλ᾽ ἀτελεῖς καὶ ἀλειτούργητοι διατελοῦσιν, ὥσπερ εὐεργέται τῆς πόλεως. οἶμαι δέ, ἔφη, μηδὲ ἐληλυθέναι πώποτε αὐτοὺς ἐνθάδε.

[28] За что, скажите на милость, они когда-либо получили бы это? И хотя они занимают то, что принадлежит нам, и богаты, все же они никогда не выполняли никакой общественной работы и не платят никаких налогов с того, что зарабатывают, но живут без налогов и общественных услуг, как если бы они были благодетелями города. Да, и я полагаю, - продолжил он, - что они никогда раньше сюда не приезжали.

[29] κἀγὼ ἀνένευσα. ὁ δὲ ὄχλος ἐγέλασεν, ὡς εἶδε. καὶ ὁ λέγων ἐκεῖνος ὠργίσθη ἐπὶ τῷ γέλωτι καί μοι ἐλοιδορεῖτο. ἔπειτα ἐπιστρέψας, Εἰ οὖν, ἔφη, δοκεῖ ταῦτα οὕτως, οὐκ ἂν φθάνοιμεν ἅπαντες τὰ κοινὰ διαρπάσαντες, οἱ μὲν τὰ χρήματα τῆς πόλεως, ὥσπερ ἀμέλει καὶ νῦν ποιοῦσί τινες, οἱ δὲ τὴν χώραν κατανειμάμενοι μὴ πείσαντες ὑμᾶς, ἐὰν ἐπιτρέψητε τοῖς θηρίοις τούτοις προῖκα ἔχειν πλέον ἢ χίλια πλέθρα γῆς τῆς ἀρίστης, ὅθεν ὑμῖν ἔστι τρεῖς χοίνικας Ἀττικὰς σίτου λαμβάνειν κατ᾽ ἄνδρα.

[29] Я покачал головой, и толпа засмеялась, когда увидела это. Этот смех привел оратора в ярость, и он грубо оскорбил меня. Затем, снова повернувшись к аудитории, он сказал: "Что ж, тогда, если эти действия находят ваше одобрение, нам всем лучше, не теряя времени, разграбить общественную собственность, некоторые из нас забирают деньги города, как, без сомнения, делают некоторые люди даже сейчас, а другие захватывают землю без вашего согласия, если вы собираетесь позволить этим жителям лесной глуши бесплатно владеть более чем 250 акрами лучшей земли, с которой вы могли бы получить три чердачные меры зерна на душу населения".

[30] ἐγὼ δὲ ἀκούσας ἐγέλασα ὅσον ἐδυνάμην μέγιστον. τὸ δὲ πλῆθος οὐκέτ᾽ ἐγέλων, ὥσπερ πρότερον, ἀλλ᾽ ἐθορύβουν. ὁ δὲ ἄνθρωπος ὁ ῥήτωρ ἐχαλέπαινε, καὶ δεινὸν ἐμβλέψας εἰς ἐμὲ εἶπεν, ὁρᾶτε τὴν εἰρωνείαν καὶ τὴν ὕβριν τοῦ καθάρματος, ὡς καταγελᾷ πάνυ θρασέως; ὃν ἀπάγειν ὀλίγου δέω καὶ τὸν κοινωνὸν αὐτοῦ — πυνθάνομαι γὰρ δύο εἶναι τοὺς κορυφαίους τῶν κατειληφότων ἅπασαν

[30] “Когда я услышал это, я рассмеялся так громко, как только мог. Толпа, однако, не смеялась, как раньше, а стала очень шумной, в то время как парень разозлился и, бросив на меня свирепый взгляд, сказал: "Ты видишь лживость и наглость этого негодяя и то, как нагло он насмехается надо мной? Я намерен упрятать его и его напарника в тюрьму, поскольку, как я понимаю, есть два главаря этой банды, захватившей практически всю землю в горах.

[31] σχεδὸν τὴν ἐν τοῖς ὄρεσι χώραν — οἶμαι γὰρ αὐτοὺς μηδὲ τῶν ναυαγίων ἀπέχεσθαι τῶν ἑκάστοτε ἐκπιπτόντων, ὑπὲρ αὐτὰς σχεδόν τι τὰς Καφηρίδας οἰκοῦντας. πόθεν γὰρ οὕτως πολυτελεῖς ἀγρούς, μᾶλλον δὲ ὅλας κώμας κατεσκευάσαντο καὶ τοσοῦτον πλῆθος βοσκημάτων καὶ ζεύγη καὶ ἀνδράποδα;

[31] Да, и я не верю, что они держатся подальше от обломков, которые время от времени выбрасывает на берег, поскольку живут почти над скалами над мысом Капереус. Иначе откуда у них были такие ценные поля, нет, скорее, целые деревни, и такое количество крупного рогатого скота, тягловых животных и рабов?

[32] καὶ ὑμεῖς δὲ ἴσως ὁρᾶτε αὐτοῦ τὴν ἐξωμίδα ὡς φαύλη, καὶ τὸ δέρμα, ὃ ἐλήλυθε δεῦρο ἐναψάμενος τῆς ὑμετέρας ἕνεκεν ἀπάτης, ὡς πτωχὸς δῆλον ὅτι καὶ οὐδὲν ἔχων. ἐγὼ μὲν γάρ, ἔφη, βλέπων αὐτὸν μικροῦ δέδοικα, ὥσπερ οἶμαι τὸν Ναύπλιον ὁρῶν ἀπὸ τοῦ Καφηρέως ἥκοντα. καὶ γὰρ οἶμαι πυρσεύειν αὐτὸν ἀπὸ τῶν ἄκρων τοῖς πλέουσιν, ὅπως ἐκπίπτωσιν εἰς τὰς πέτρας.

[32] Возможно, вы также заметили, насколько бедна его блузка и кожа, в которую он облачился, чтобы прийти сюда, чтобы ввести вас в заблуждение, представив, что он, очевидно, нищий и у него ничего нет. - Что касается меня, - сказал он, - то, когда я смотрю на него, я почти пугаюсь, как, наверное, испугался бы, если бы увидел науплиуса, прилетевшего из Каферея. Я полагаю, он подает морякам сигнал с высоты, чтобы заманить их на скалы.

[33] ταῦτα δὲ ἐκείνου λέγοντος καὶ πολλὰ πρὸς τούτοις, ὁ μὲν ὄχλος ἠγριοῦτο: ἐγὼ δὲ ἠπόρουν καὶ ἐδεδοίκειν μή τί με ἐργάσωνται κακόν. παρελθὼν δὲ ἄλλος τις, ὡς ἐφαίνετο, ἐπιεικὴς ἄνθρωπος ἀπό [p. 196] τε τῶν λόγων οὓς εἶπε καὶ ἀπὸ τοῦ σχήματος πρῶτον μὲν ἠξίου σιωπῆσαι τὸ πλῆθος: καὶ ἐσιώπησαν: ἔπειτα εἶπε τῇ φωνῇ πρᾴως ὅτι οὐδὲν ἀδικοῦσιν οἱ τὴν ἀργὸν τῆς χώρας ἐργαζόμενοι καὶ κατασκευάζοντες,

[33] Пока он говорил это и многое другое, толпа становилась все безобразнее, а я был крайне озадачен и боялся, что они могут причинить мне какой-нибудь вред.

Затем вперед вышел еще один человек, хороший, незлобивый человек, судя по словам, которые он произнес, и по его внешности. Сначала он попросил людей замолчать, и они замолчали, а затем спокойным тоном сказал, что те, кто возделывал незанятую землю страны и приводил ее в порядок, не сделали ничего плохого, а, наоборот, заслуживают похвалы.

[34] ἀλλὰ τοὐναντίον ἐπαίνου δικαίως ἂν τυγχάνοιεν: καὶ δεῖ μὴ τοῖς οἰκοδομοῦσι καὶ φυτεύουσι τὴν δημοσίαν γῆν χαλεπῶς ἔχειν,ἀλλὰ τοῖς καταφθείρουσιν. ἐπεὶ καὶ νῦν, ἔφη, ὦ ἄνδρες, σχεδόν τι τὰ δύο μέρη τῆς χώρας ἡμῶν ἔρημά ἐστι δι᾽ ἀμέλειάν τε καὶ ὀλιγανθρωπίαν. κἀγὼ πολλὰ κέκτημαι πλέθρα, ὥσπερ οἶμαι καὶ ἄλλος τις, οὐ μόνον ἐν τοῖς ὄρεσιν, ἀλλὰ καὶ ἐν τοῖς πεδινοῖς, ἃ εἴ τις ἐθέλοι γεωργεῖν, οὐ μόνον ἂν προῖκα δοίην, ἀλλὰ καὶ ἀργύριον

[34] Они должны сердиться не на тех, кто строил на общественной земле и сажал на ней деревья, а на тех, кто наносил ей вред. ‘В данный момент, господа, ’ сказал он, - почти две трети нашей земли превратились в дикую местность из-за запущенности и отсутствия населения. У меня тоже много акров земли, как, полагаю, и у некоторых других, не только в горах, но и на равнинах, и если бы кто-нибудь захотел их обрабатывать, я бы не только дал ему такую возможность даром, но и с радостью заплатил деньги.

[35] ἡδέως προστελέσαιμι. δῆλον γὰρ ὡς ἐμοὶ πλέονος ἀξία γίγνεται, καὶ ἅμα ἡδὺ ὅραμα χώρα οἰκουμένη καὶ ἐνεργός: ἡ δ᾽ ἔρημος οὐ μόνον ἀνωφελὲς κτῆμα τοῖς ἔχουσιν, ἀλλὰ καὶ σφόδρα ἐλεεινόν τε καὶ δυστυχίαν τινὰ κατηγοροῦν τῶν δεσποτῶν.

[35] Ибо очевидно, что они становятся для меня более ценными, и в то же время вид занятой и возделываемой земли приятен, в то время как пустующие земли являются не только бесполезным владением для тех, кто ими владеет, но и весьма прискорбным свидетельством какого-то несчастья их владельцев.

[36] ὥστε μοι δοκεῖ μᾶλλον ἑτέρους προτρέπειν, ὅσους ἂν δύνησθε τῶν πολιτῶν, ἐργάζεσθαιτῆς δημοσίας γῆς ἀπολαβόντας, τοὺς μὲν ἀφορμήν τινα ἔχοντας πλείω, τοὺς δὲ πένητας, ὅσην ἂν ἕκαστος ᾖ δυνατός, ἵνα ὑμῖν ἥ τε χώρα ἐνεργὸς ᾖ καὶ τῶν πολιτῶν οἱ θέλοντες δύο τῶν μεγίστων ἀπηλλαγμένοι κακῶν, ἀργίας καὶ πενίας.

[36] Поэтому я советую вам скорее поощрять всех других граждан, которых вы можете, брать часть общественной земли и обрабатывать ее, тех, у кого есть некоторый капитал, брать больше, а более бедных граждан - столько, сколько каждый в состоянии обработать, чтобы ваша земля использовалась, а граждане, которые соглашаются, могли быть свободны от двух очень больших зол: праздности и бедности.

[37] ἐπὶ δέκα μὲν οὖν ἔτη προῖκα ἐχόντων: μετὰ δὲ τοῦτον τὸν χρόνον ταξάμενοι μοῖρανὀλίγην παρεχέτωσαν ἀπὸ τῶν καρπῶν, ἀπὸ δὲ τῶν βοσκημάτων μηδέν. ἐὰν δέ τις ξένος γεωργῇ, πέντε ἔτη καὶ οὗτοι μηδὲν ὑποτελούντων, ὕστερον δὲ διπλάσιον ἢ οἱ πολῖται. ὃς δὲ ἂν ἐξεργάσηται τῶν ξένων διακόσια πλέθρα, πολίτην αὐτὸν εἶναι, ἵνα ὡς πλεῖστοι ὦσιν οἱ προθυμούμενοι.

[37] Итак, пусть эти люди получат его бесплатно на десять лет, и по истечении этого срока пусть они согласятся платить небольшую часть от своей продукции, но ничего от своего скота. Если какой-либо иностранец займет землю, пусть он также ничего не платит в течение первых пяти лет, но после этого вдвое больше, чем граждане. И пусть любой иностранец, который займется обработкой пятидесяти акров, станет гражданином, чтобы поощрить как можно больше людей.

[38] ἐπεὶ νῦν γε καὶ τὰ πρὸ τῶνπυλῶν ἄγρια παντελῶς ἐστι καὶ αἰσχρὰ δεινῶς, ὥσπερ ἐν ἐρημίᾳ τῇ βαθυτάτῃ, οὐχ ὡς προάστιον πόλεως: τὰ δέ γε ἐντὸς τείχους σπείρεται τὰ πλεῖστα καὶ κατανέμεται. οὐκοῦν ἄξιον, ἔφη, θαυμάσαι τῶν ῥητόρων, ὅτι τοὺς μὲν ἐπὶ τῷ Καφηρεῖ φιλεργοῦντας ἐν τοῖς ἐσχάτοις τῆς Εὐβοίας συκοφαντοῦσι, τοὺς δὲ τὸ γυμνάσιονγεωργοῦντας καὶ τὴν ἀγορὰν κατανέμοντας οὐδὲν οἴονται ποιεῖν [p. 197]

[38] “В настоящий момент даже земля сразу за городскими воротами совершенно дикая и ужасно непривлекательная, как будто она находится в глубине дикой природы, а не в пригородах города, в то время как большая часть земли внутри стен засеяна или выпасается. Поэтому удивительно, что ораторы выдвигают обвинения против трудолюбивых жителей Каферея в отдаленных частях Эвбеи и в то же время утверждают, что мужчины, занимающиеся хозяйством гимнасия и выпасом скота на рыночной площади, не делают ничего необычного.

[39] δεινόν. βλέπετε γὰρ αὐτοὶ δήπουθεν ὅτι τὸ γυμνάσιον ὑμῖν ἄρουραν πεποιήκασιν, ὥστε τὸν Ἡρακλέα καὶ ἄλλους ἀνδριάντας συχνοὺς ὑπὸ τοῦ θέρους ἀποκεκρύφθαι, τοὺς μὲν ἡρώων, τοὺς δὲ θεῶν: καὶ ὅτι καθ᾽ ἡμέραν τὰ τοῦ ῥήτορος τούτου πρόβατα ἕωθεν εἰς τὴν ἀγορὰν ἐμβάλλει καὶ κατανέμεται τὰ περὶ τὸ βουλευτήριον καὶ τὰ ἀρχεῖα: ὥστε τοὺς πρῶτον ἐπιδημήσαντας ξένους τοὺς μὲν καταγελᾶν τῆς πόλεως, τοὺς δὲ οἰκτίρειν αὐτήν. πάλιν οὖν ταῦτα ἀκούσαντες ὠργίζοντο πρὸς ἐκεῖνον καὶ ἐθορύβουν.

[39] Вы, несомненно, можете сами убедиться, что они превратили ваш спортивный зал во вспаханное поле, так что Геракл и множество других статуй скрыты кукурузой, - одни изображают героев, другие - богов. Вы также видите, как день за днем овцы, принадлежащие этому оратору, на рассвете вторгаются на рыночную площадь и пасутся около зала совета и административных зданий. Поэтому, когда незнакомцы впервые приезжают в наш город, они либо смеются над ним, либо жалеют его". Теперь, услышав это, они, в свою очередь, пришли в ярость против первого говорившего и подняли большой шум.

[40] καὶ τοιαῦτα ποιῶν τοὺς ταλαιπώρους ἰδιώτας οἴεται δεῖν ἀπαγαγεῖν, ἵνα δῆλον ὅτι μηδεὶς ἐργάζηται τὸ λοιπόν, ἀλλ᾽ οἱ μὲν ἔξω λῃστεύωσιν, οἱ δ᾽ ἐν τῇ πόλει λωποδυτῶσιν. ἐμοὶ δέ, ἔφη, δοκεῖ τούτους ἐᾶν ἐφ᾽ οἷς αὐτοὶ πεποιήκασιν, ὑποτελοῦντας τὸ λοιπὸν ὅσον μέτριον, περὶ δὲ τῶν ἔμπροσθεν προσόδων συγγνῶναι αὐτοῖς, ὅτι ἔρημον καὶ ἀχρεῖον γεωργήσοντες τὴν γῆν κατελάβοντο. ἐὰν δὲ τιμὴν θέλωσι καταβαλεῖν τοῦ χωρίου, ἀποδόσθαι αὐτοῖς ἐλάττονος ἢ ἄλλοις.

[40] “И все же, хотя обвинитель совершает подобные вещи, он думает, что смиренных и нуждающихся граждан следует заключить в тюрьму, чтобы никто, по правде говоря, не мог впоследствии выполнять никакой работы, но чтобы те, кто за пределами города, могли жить разбоем, а те, кто внутри, - воровством. Я предлагаю, ’ продолжил он, ‘ чтобы мы оставили этим людям во владении то, что они сами создали, при условии, что в дальнейшем они будут платить умеренный налог, и чтобы мы аннулировали всю задолженность на сегодняшний день, поскольку они обрабатывали землю, которая была дикой и бесполезной, и таким образом приобрели ее во владение. Однако, если они хотят заплатить определенную цену за свою ферму, давайте продадим им ее дешевле, чем кому-либо другому".

[41] εἰπόντος δὲ αὐτοῦ τοιαῦτα, πάλιν ὁ ἐξ ἀρχῆς ἐκεῖνος ἀντέλεγεν, καὶ ἐλοιδοροῦντο ἐπὶ πολύ. τέλος δὲ καὶ ἐμὲ ἐκέλευον εἰπεῖν ὅ, τι βούλομαι. καὶ τί με, ἔφην, δεῖ λέγειν; πρὸς τὰ εἰρημένα, εἶπέ τις τῶν καθημένων. οὐκοῦν λέγω, ἔφην, ὅτι οὐθὲν ἀληθές ἐστιν ὧν εἴρηκεν.

[41]Когда он закончил таким образом, первый оратор снова заговорил в ответ, и эти двое долго нападали друг на друга. Но в конце концов мне было предложено сегодня все, что я пожелаю.

[42] ἐγὼ μὲν, ὦ ἄνδρες, ἐνύπνια ᾤμην, ἔφην, ὁρᾶν, ἀγροὺς καὶ κώμας καὶ τοιαῦτα φλυαροῦντος. ἡμεῖς δὲ οὔτε κώμην ἔχομεν οὔτε ἵππους οὔτε ὄνους οὔτε βοῦς. εἴθε γὰρ ἦν ἔχειν ἡμᾶς ὅσα οὗτος ἔλεγεν ἀγαθά, ἵνα καὶ ὑμῖν ἐδώκαμεν καὶ αὐτοὶ τῶν μακαρίων ἦμεν. καὶ τὰ νῦν δὲ ὄντα ἡμῖν ἱκανά ἐστιν, ἐξ ὧν εἴ τι βούλεσθε λάβετε: κἂν πάντα ἐθέλητε, ἡμεῖς ἕτερα κτησόμεθα. ἐπὶ τούτῳ δὲ τῷ λόγῳ ἐπῄνεσαν.

[42] “И что я должен сказать?’ - Спросил я. ‘Отвечайте на то, что было сказано", - крикнул один из них со своего места. "Что ж, тогда я заявляю, - сказал я, - что в том, что он сказал, нет ни единого слова правды. А что касается меня, господа, ’ продолжил я, - я думал, что сплю, когда он болтал о полях, деревнях и тому подобном. У нас нет ни деревни, ни лошадей, ни ослов, ни крупного рогатого скота. Я хотел бы, чтобы мы обладали всеми теми хорошими вещами, которые он описал, которые мы могли бы не только подарить вам, но и сами принадлежать к богатому классу! Но того, что у нас есть даже сейчас, нам вполне достаточно, и ты можешь брать из этого все, что пожелаешь. Даже если вам нужно все, мы заменим это". При этих словах они зааплодировали.

[43] εἶτα ἐπηρώτα με ὁ ἄρχων τί δυνησόμεθα δοῦναι τῷ δήμῳ; κἀγώ, Τέσσαρα, ἔφην, ἐλάφεια δέρματα πάνυ καλά. οἱ δὲ πολλοὶ αὐτῶν ἐγέλασαν. ὁ δὲ ἄρχων ἠγανάκτησε πρός με. τὰ γὰρ ἄρκεια, ἔφην, σκληρά ἐστιν καὶ τὰ τράγεια οὐκ ἄξια τούτων, ἄλλα δὲ παλαιά, τὰ δὲ μικρὰ αὐτῶν: εἰ δὲ βούλεσθε, κἀκεῖνα [p. 198] λάβετε. πάλιν οὖν ἠγανάκτει καὶ ἔφη με ἄγροικον εἶναι παντελῶς.

[43]Вслед за этим судья спросил меня, что мы могли бы дать людям, на что я ответил: ‘Четыре оленьи шкуры превосходного качества’. Тут большинство рассмеялось, а судья разозлился на меня. ‘ Это потому, что медвежьи шкуры грубые, - продолжал я, - а козьи шкуры не так хороши, как они. Одни старые, другие маленькие. Но возьми и эти, если хочешь. Потом он снова разозлился и сказал, что я настоящий землевладелец,

[44] κἀγώ, Πάλιν, εἶπον, αὖ καὶ σὺ ἀγροὺς λέγεις; οὐκ ἀκούεις ὅτι ἀγροὺς οὐκ ἔχομεν; ὁ δὲ ἠρώτα με εἰ τάλαντον ἑκάτερος Ἀττικὸν δοῦναι θέλοιμεν. ἐγὼ δὲ εἶπον, Οὐχ ἵσταμεν τὰ κρέα ἡμεῖς: ἃ δ᾽ ἂν ᾖ, δίδομεν. ἔστι δὲ ὀλίγα ἐν ἁλσί, τἄλλα δ᾽ ἐντῷ καπνῷ ξηρά, οὐ πολὺ ἐκείνων χείρω, σκελίδες ὑῶν καὶ ἐλάφειοι καὶ ἄλλα γενναῖα κρέα.

[44] и я ответил: ‘Неужели я снова слышу упоминание о землях, причем от тебя? Разве я не говорил тебе, что у нас нет земель?

Затем он спросил, согласны ли мы дать каждому по таланту на Чердаке, и я ответил: ‘Мы не взвешиваем наше мясо, но отдадим все, что у нас есть. Мясо немного подсолено, но остальное копченое и не намного уступает предыдущему. На гарнир подают бекон, оленину и другое превосходное мясо.

[45] ἐνταῦθα δὴ ἐθορύβουν καὶ ψεύδεσθαί με ἔφασαν. ὁ δὲ ἠρώτα με εἰ σῖτον ἔχομεν καὶ πόσον τινά. εἶπον τὸν ὄντα ἀληθῶς: δύο, ἔφην, μεδίμνους πυρῶν καὶ τέτταρας κριθῶν καὶ τοσούτους κέγχρων, κυάμων δὲ ἡμίεκτον: οὐ γὰρ ἐγένοντο τῆτες. τοὺς μὲν οὖν πυροὺς καὶ τὰς κριθάς, ἔφην, ὑμεῖς λάβετε, τὰς δὲ κέγχρους ἡμῖν ἄφετε. εἰ δὲ κέγχρων δεῖσθε, καὶ ταύτας λάβετε.

[45] Тогда они действительно подняли шум и назвали меня лжецом. Мужчина также спросил меня, есть ли у нас зерно и в каком количестве. Я назвал ему точное количество. ‘ Три бушеля пшеницы, ’ сказал я, ‘ шесть ячменя и столько же проса, но только четыре кварты бобов, поскольку в этом году их не было. ’ Теперь возьмите пшеницу и ячмень, - сказал я, - а просо оставьте нам. Но если вам нужно просо, возьмите и его.

[46] οὐδὲ οἶνον ποιεῖτε; ἄλλος τις ἠρώτησεν. ποιοῦμεν, εἶπον. ἂν οὖν τις ὑμῶν ἀφίκηται, δώσομεν: ὅπως δὲ ἥξει φέρων ἀσκόν τινα: ἡμεῖς γὰρ οὐκ ἔχομεν. πόσαι γάρ τινές εἰσιν ὑμῖν ἄμπελοι; Δύομέν, ἔφην, αἱ πρὸ τῶν θυρῶν, ἔσω δὲ τῆς αὐλῆς εἴκοσι: καὶ τοῦ ποταμοῦ πέραν ἃς ἔναγχος ἐφυτεύσαμεν, ἕτεραι τοσαῦται: εἰσὶ δὲ γενναῖαι σφόδρα καὶ τοὺς βότρυς φέρουσι μεγάλους, ὅταν οἱ παριόντες ἐπαφῶσιν αὐτούς.

[46] “А вы совсем не делаете вина?" - спросил другой. ‘Мы делаем это, - сказал я, - чтобы, если кто-нибудь из вас придет, мы передали его вам, но обязательно захватите с собой какой-нибудь бурдюк с вином, поскольку у нас его нет’. ‘Итак, сколько у вас виноградных лоз?’ ‘Две, - ответил я, - за нашими дверями, двадцать во дворе, столько же за рекой, куда мы недавно отправились. Они очень хорошего качества и дают большие гроздья, когда прохожие оставляют их в покое.

[47] ἵνα δὲ μὴ πράγματα ἔχητε καθ᾽ ἕκαστον ἐρωτῶντες, ἐρῶ καὶ τἄλλα ἅ ἐστιν ἡμῖν: αἶγες ὀκτὼ θήλειαι, βοῦσκολοβή, μοσχάριον ἐξ αὐτῆς πάνυ καλόν, δρέπανα τέτταρα, δίκελλαι τέτταρες, λόγχαι τρεῖς, μάχαιραν ἡμῶν ἑκάτερος κέκτηται πρὸς τὰ θηρία. τὰ δὲ κεράμια σκεύη τί ἂν λέγοι τις; καὶ γυναῖκες ἡμῖν εἰσι καὶ τούτων τέκνα. οἰκοῦμεν δὲ ἐν δυσὶ σκηναῖς καλαῖς: καὶ τρίτην ἔχομεν, οὗ κεῖται τὸ σιτάριον καὶ τὰ δέρματα. νὴ Δία,εἶπεν ὁ ῥήτωρ, ὅπου καὶ τὸ ἀργύριον ἴσως κατορύττετε.

[47] Но чтобы избавить вас от необходимости расспрашивать о каждой детали, я скажу вам, что еще у нас есть: восемь коз, корова-мулли с очень красивым теленком, четыре серпа, четыре мотыги, три копья, и у каждого из нас есть охотничий нож. Что касается посуды — зачем об этом упоминать? У нас тоже есть жены и дети от них. Мы живем в двух симпатичных хижинах, и у нас есть третья, где хранятся зерно и шкуры.

[48] οὐκοῦν, ἔφην, ἀνάσκαψον ἐλθών, ὦ μῶρε. τίς δὲ κατορύττει ἀργύριον; οὐ γὰρ δὴ φύεταί γε. ἐνταῦθα πάντες ἐγέλων, ἐκείνου μοι δοκεῖν καταγελάσαντες. ταῦτα ἔστιν ἡμῖν: εἰ οὖν καὶ πάντα θέλετε, ἡμεῖς ἑκόντες ὑμῖν χαριζόμεθα, καὶ οὐδὲν ὑμᾶς ἀφαιρεῖσθαι

[48] “Да, клянусь небесами, - сказал оратор, - я подозреваю, что вы зарываете и свои деньги тоже’. ‘Ну что ж, ’ сказал я, ‘ иди сюда и выкопай это, дурак! Кто зарывает деньги в землю? Они, конечно, не растут’. Потом все засмеялись, и, как мне показалось, это было над ним.

“Это все, что у нас есть; и теперь, если вы хотите получить все, мы готовы отдать это вам добровольно. Вам нет необходимости забирать его у нас силой, как если бы он принадлежал иностранцам или негодяям;

[49] δεῖ πρὸς βίαν ὥσπερ ἀλλοτρίων ἢ πονηρῶν: ἐπεί τοι καὶ πολῖται [p. 199] τῆς πόλεώς ἐσμεν, ὡς ἐγὼ τοῦ πατρὸς ἤκουον. καί ποτε ἐκεῖνος δεῦρο ἀφικόμενος, ἐπιτυχὼν ἀργυρίῳ διδομένῳ, καὶ αὐτὸς ἔλαβεν ἐν τοῖς πολίταις. οὐκοῦν καὶ τρέφομεν ὑμετέρους πολίτας τοὺς παῖδας. κἄν ποτε δέησθε, βοηθήσουσιν ὑμῖν πρὸς λῃστὰς ἢ πρὸς πολεμίους. νῦν μὲν οὖν εἰρήνη ἐστίν: ἐὰν δέ ποτε συμβῇ καιρὸς τοιοῦτος, εὔξεσθε τοὺς πολλοὺς φανῆναι ὁμοίους ἡμῖν. μὴ γὰρ δὴ τοῦτόν γε τὸν ῥήτορα νομίζετε μαχεῖσθαι τότε περὶ ὑμῶν, εἰ

[49] ибо, заметьте, мы тоже граждане этого города, как говаривал мой отец. И однажды он тоже приехал сюда, как раз когда выдавался денежный грант, как это случилось, и тоже получил немного вместе с остальными. Поэтому мы воспитываем наших детей такими, чтобы они были вашими согражданами; и если они вам когда-нибудь понадобятся, они помогут вам в борьбе с разбойниками и иностранными врагами. Прямо сейчас здесь царит мир; но если когда-нибудь возникнет такой кризис, вы будете молить небеса, чтобы большинство было таким же, как мы. Ибо не воображайте, что этот болтун тогда будет драться за вас, если, конечно, не для того, чтобы ругаться, как женщина.

[50] μή γε λοιδορούμενον ὥσπερ τὰς γυναῖκας. τῶν μέντοι κρεῶν καὶ τῶν δερμάτων, ὅταν γέ τοί ποτε ἕλωμεν θηρίον, μοῖραν δώσομεν: μόνον πέμπετε τὸν ληψόμενον. ἐὰν δὲ κελεύσητε καθελεῖν τὰς σκηνάς, εἴ τι βλάπτουσι, καθελοῦμεν. ἀλλ᾽ ὅπως δώσετε ἡμῖν ἐνθάδε οἰκίαν: ἢ πῶς ὑπενεγκεῖν δυνησόμεθα τοῦ χειμῶνος; ἔστι δ᾽ ὑμῖν οἰκήματα πολλὰ ἐντὸς τοῦ τείχους, ἐν οἷς οὐδεὶς οἰκεῖ: τούτων ἡμῖν ἓν ἀρκέσει. εἰ δὲ οὐκ ἐνθάδε ζῶμεν οὐδὲ πρὸς τῇ στενοχωρίᾳ τοσούτων ἀνθρώπων ἐν ταὐτῷ διαγόντων καὶ ἡμεῖς ἐνοχλοῦμεν,

[50] Кроме того, всякий раз, когда мы поймаем какую-нибудь дичь, мы отдадим вам часть мяса и шкур; только пошлите кого-нибудь за ними. Тогда, если вы прикажете нам снести наши хижины, мы сделаем это, если они вас побеспокоят. Но вы должны предоставить нам здесь жилье; иначе как мы перенесем зимний холод? У вас много пустых домов внутри городских стен; нам будет достаточно одного из них. И все же, если мы решим жить в другом месте, а не здесь, и таким образом избежим заторов, вызванных тем, что так много людей сбиваются в кучу, это, конечно, не причина для нашего переезда.

[51] οὐ δήπου διά γε τοῦτο μετοικίζεσθαι ἄξιοί ἐσμεν. ὃ δὲ ἐτόλμησεν εἰπεῖν περὶ τῶν ναυαγίων, πρᾶγμα οὕτως ἀνόσιον καὶ πονηρόν: τοῦτο γὰρ μικροῦ ἐξελαθόμην εἰπεῖν ὃ πάντων πρῶτον ἔδει με εἰρηκέναι: τίς ἂν πιστεύσειέ ποτε ὑμῶν; πρὸς γὰρ τῇ ἀσεβείᾳ καὶ ἀδύνατόν ἐστιν ἐκεῖθεν καὶ ὁτιοῦν λαβεῖν, ὅπου καὶ τῶν ξύλων οὐδὲν πλέον ἔστιν ἰδεῖν ἢ τὴν τέφραν: οὕτω πάνυ σμικρὰ ἐκπίπτει, καὶ ἔστιν ἐκείνη μόνη ἡ ἀκτὴ ἁπασῶν ἀπρόσιτος.

[51] “Тогда что касается той отвратительной и порочной практики в случае крушения судов, в которой у говорившего хватило смелости обвинить нас — и я чуть не забыл упомянуть об этом, хотя должен был сделать это с самого начала, — кто из вас мог бы ему поверить? Не говоря уже о том, что это нечестиво, там вообще невозможно что-либо спасти. Действительно, все дерево, которое вы можете там найти, - это щепки, настолько малы выброшенные фрагменты. Кроме того, это самый труднодоступный пляж в мире.

[52] καὶ τοὺς λάρους, οὓς ἅπαξ εὗρόν ποτε ἐκβεβρασμένους, καὶ τούτους ἀνέπηξα εἰς τὴν δρῦν τὴν ἱερὰν τὴν πλησίον τῆς θαλάττης. μὴ γὰρ εἴη ποτέ, ὦ Ζεῦ, λαβεῖν μηδὲ κερδᾶναι κέρδος τοιοῦτον ἀπὸ ἀνθρώπων δυστυχίας. ἀλλὰ ὠφελήθην μὲν οὐδὲν πώποτε, ἠλέησα δὲ πολλάκις ναυαγοὺς ἀφικομένους, καὶ τῇ σκηνῇ ὑπεδεξάμην, καὶ φαγεῖν ἔδωκα καὶ πιεῖν, καὶ εἴ τι ἄλλο ἐδυνάμην, ἐπεβοήθησα καὶ συνηκολούθησα μέχρι τῶν οἰκουμένων.

[52] А лопасти весел, которые я однажды нашел выброшенными на берег, — да ведь я прибил их к священному дубу, который растет у моря. Молю бога, чтобы я никогда не получил такой прибыли от человеческого несчастья! Да я никогда ничего из этого не извлекал, но много раз я жалел путешественников, потерпевших кораблекрушение, которые приходили к моей двери, принимали их в моей хижине, давали им есть и пить, помогали им всем, чем могли, и сопровождали их, пока они не выбрались из дикой местности.

[53] ἀλλὰ τίς ἂν ἐκείνων ἐμοὶ νῦν μαρτυρήσειεν; οὔκουν οὐδὲ τότε ἐποίουν μαρτυρίας ἕνεκεν ἢ [p. 200] χάριτος, ὅς γε οὐδ᾽ ὁπόθεν ἦσαν ἠπιστάμην. μὴ γὰρ ὑμῶν γε μηδεὶς περιπέσοι τοιούτῳ πράγματι. ταῦτα δὲ ἐμοῦ λέγοντος ἀνίσταταί τις ἐκ μέσων: κἀγὼ πρὸς ἐμαυτὸν ἐνεθυμήθην ὅτι ἄλλος τοιοῦτος τυχὸν ἐμοῦ καταψευσόμενος.

[53] Но кто из них сейчас будет свидетельствовать в мою пользу? И я никогда не делал этого, чтобы заслужить похвалу или благодарность; да ведь я даже не знал, откуда взялись эти люди. Я молюсь, чтобы никто из вас никогда не пережил подобного опыта".

Пока я так говорил, среди них поднялся человек, и я подумал про себя, что, возможно, это еще один человек того же сорта, который собирается оклеветать меня,

[54] ὁ δὲ εἶπεν, Ἄνδρες, ἐγὼ πάλαι τοῦτον ἀμφιγνοῶν ἠπίστουν ὅμως. ἐπεὶ δὲ σαφῶς αὐτὸν ἔγνωκα, δεινόν μοι δοκεῖ, μᾶλλον δὲ ἀσεβές, μὴ εἰπεῖν ἃ συνεπίσταμαι μηδ᾽ ἀποδοῦναι λόγῳ

[54] но он сказал: ‘Господа, долгое время я задавался вопросом, знал ли я этого человека, но, тем не менее, был склонен думать, что нет. Но теперь, когда я четко опознал его, мне кажется, что было бы ужасно, или, скорее, преступлением против небес, если бы я не подтвердил его заявления, насколько это возможно, или не выразил свою благодарность словами после того, как на самом деле получил величайшую доброту из его рук.

[55] χάριν, ἔργῳ τὰ μέγιστα εὖ παθών. εἰμὶ δέ, ἔφη, πολίτης, ὡς ἴστε, καὶ ὅδε, δείξας τὸν παρακαθήμενον, καὶ ὃς ἐπανέστη: ἐτύχομεν δὲ πλέοντες ἐν τῇ Σωκλέους νηὶ τρίτον ἔτος. καὶ διαφθαρείσης τῆσνεὼς περὶ τὸν Καφηρέα παντελῶς ὀλίγοι τινὲς ἐσώθημεν ἀπὸ πολλῶν. τοὺς μὲν οὖν πορφυρεῖς ἀνέλαβον: εἶχον γὰρ αὐτῶν τινες ἀργύριον ἐν φασκωλίοις. ἡμεῖς δὲ γυμνοὶ παντελῶς ἐκπεσόντες δἰ ἀτραποῦ τινος ἐβαδίζομεν, ἐλπίζοντες εὑρήσειν σκέπην τινὰ ποιμένων ἢ βουκόλων, κινδυνεύοντες ὑπὸ λιμοῦ τε καὶ δίψους διαφθαρῆναι.

[55] Я, - продолжал он, - здешний гражданин, как вам известно, и этот человек тоже, - он указал на своего соседа, который вслед за этим тоже поднялся. ‘Два года назад мы плыли на лодке Соклеса, когда она затонула у берегов Капереуса, и только горстка из нас спаслась из большого числа. Теперь некоторых приютили ловцы пурпура, потому что у некоторых были деньги в кошельках; но мы, выброшенные на берег в нищете, брели по тропинке, надеясь найти какое-нибудь убежище у пастухов или пастушатниц, ибо нам грозила опасность погибнуть от голода и жажды.

[56] καὶ μόλις ποτὲ ἤλθομεν ἐπὶ σκηνάς τινας, καὶ στάντες ἐβοῶμεν. προελθὼν δὲ οὗτος εἰσάγει τε ἡμᾶς ἔνδον καὶ ἀνέκαε πῦρ οὐκ ἀθρόον, ἀλλὰ κατ᾽ ὀλίγον: καὶ τὸν μὲν ἡμῶν αὐτὸς ἀνέτριβε, τὸν δὲ ἡ γυνὴ στέατι: οὐ γὰρ ἦν αὐτοῖς ἔλαιον: τέλος δὲ ὕδωρ κατέχεον θερμόν, ἕως ἀνέλαβον ἀπεψυγμένους.

[56] И после долгих трудностей мы, наконец, добрались до каких-то хижин, остановились и закричали, когда вышел этот человек, привел нас внутрь и развел небольшой костер, который он постепенно увеличивал. Потом он сам натер одного из нас, а другого - свою жену, жиром, у них не было оливкового масла. Наконец, они облили нас теплой водой, пока не привели в чувство, продрогшими до костей, какими мы и были.

[57] ἔπειτα κατακλίναντεσκαὶ περιβαλόντες οἷς εἶχον παρέθηκαν φαγεῖν ἡμῖν ἄρτους πυρίνους, αὐτοὶ δὲ κέγχρον ἑφθὴν ἤσθιον. ἔδωκαν δὲ καὶ οἶνον ἡμῖν πιεῖν, ὕδωρ αὐτοὶ πίνοντες, καὶ κρέα ἐλάφεια ὀπτῶντες ἄφθονα, τὰ δὲ ἕψοντες: τῇ δ᾽ ὑστεραίᾳ βουλομένους ἀπιέναι κατέσχον ἐπὶ τρεῖς ἡμέρας. ἔπειτα προύπεμψαν εἰς τὸ πεδίον, καὶἀπιοῦσι κρέας ἔδωκαν καὶ δέρμα ἑκατέρῳ πάνυ καλόν.

[57] Затем, заставив нас откинуться на спинку стула и разбросав вокруг нас то, что у них было, они поставили перед нами пшеничные буханки, чтобы мы поели, в то время как сами ели пшенную кашу. Они также поили нас вином, сами пили воду и в изобилии жарили оленину, а часть ее отваривали. И хотя мы хотели уехать завтра, они задержали нас на три дня.

[58] ἐμὲ δὲ ὁρῶν ἐκ τῆς κακοπαθείας ἔτι πονήρως ἔχοντα ἐνέδυσε χιτώνιον, τῆς θυγατρὸς ἀφελόμενος: ἐκείνη δὲ ἄλλο τι ῥάκος περιεζώσατο. τοῦτο, ἐπειδὴ ἐν τῇ κώμῃ ἐγενόμην, ἀπέδωκα. οὕτως ἡμεῖς γε ὑπὸ τούτου μάλιστα ἐσώθημεν μετὰ τοὺς θεούς.

[58] Затем они сопроводили нас на равнины и дали нам мяса, когда мы уходили от них, а также очень красивую шкуру для каждого из нас. И когда этот человек увидел, что я все еще болен после пережитого, он надел на меня маленькую тунику, которую взял у своей дочери, а она вместо этого опоясалась куском ткани. Это я вернул, когда добрался до деревни. Итак, после богов, мы особенно обязаны жизнью этому человеку.

[59] ταῦτα δὲ ἐκείνου λέγοντος ὁ μὲν δῆμος ἤκουεν ἡδέως καὶ ἐπῄνουν [p. 201] με, ἐγὼ δὲ ἀναμνησθείς, χαῖρε, ἔφην, Σωτάδη: καὶ προσελθὼν ἐφίλουν αὐτὸν καὶ τὸν ἕτερον. ὁ δὲ δῆμος ἐγέλα σφόδρα, ὅτι ἐφίλουν αὐτούς. τότε ἔγνων ὅτι ἐν ταῖς πόλεσιν οὐ φιλοῦσιν ἀλλήλους.

[59]Пока он говорил таким образом, люди слушали с удовольствием и выражали мне свое одобрение, и я вспомнил все это и воскликнул: ‘Привет, Сотадес!’ И я подошла и поцеловала его и другого мужчину. Однако люди от души смеялись, потому что я поцеловала их. Потом я поняла, что в городах люди не целуют друг друга.

[60] παρελθὼν δὲ ἐκεῖνος ὁ ἐπιεικὴς ὁ τὴν ἀρχὴν ὑπὲρ ἐμοῦ λέγων, Ἐμοί, ἔφη, ὦ ἄνδρες, δοκεῖ καλέσαι τοῦτον εἰς τὸ πρυτανεῖον ἐπὶ ξένια. οὐ γάρ, εἰ μὲν ἐν πολέμῳ τινὰ ἔσωσε τῶν πολιτῶν ὑπερασπίσας, πολλῶν ἂν καὶ μεγάλων δωρεῶν ἔτυχε: νυνὶ δὲ δύο σώσας πολίτας, τυχὸν δὲ καὶ ἄλλους, οἳ οὐ πάρεισιν, οὐκ ἔστιν ἄξιος οὐδεμιᾶς τιμῆς;

[60]Затем тот добрый человек, который вначале выступал в мою защиту, вышел вперед и сказал: "Я предлагаю, господа, пригласить этого человека отобедать в ратуше. Если бы он спас одного из наших горожан в битве, прикрыв его своим щитом, разве он не получил бы много больших подарков? Но теперь, когда он спас двух граждан и, возможно, других, кого здесь нет, имеет ли он право вообще не на какие-либо почести?

[61] ἀντὶ δὲ τοῦ χιτῶνος, ὃν ἔδωκε τῷ πολίτῃ κινδυνεύοντι, τὴν θυγατέρα ἀποδύσας, ἐπιδοῦναι αὐτῷ τὴν πόλιν χιτῶνα καὶ ἱμάτιον, ἵνα καὶ τοῖς ἄλλοις προτροπὴ γένηται δικαίοις εἶναι καὶ ἐπαρκεῖν ἀλληλοις, ψηφίσασθαι δὲ αὐτοῖς καρποῦσθαι τὸ χωρίον καὶ αὐτοὺς καὶ τὰ τέκνα, καὶ μηδένα αὐτοῖς ἐνοχλεῖν, δοῦναι δὲ αὐτῷ καὶ ἑκατὸν δραχμὰς εἰς κατασκευήν: τὸ δὲ ἀργύριον τοῦτο ὑπὲρ τῆς πόλεως ἐγὼ παρ᾽ ἐμαυτοῦ δίδωμι.

[61] За тунику, которую он снял со своей дочери и отдал своему земляку в беде, пусть город даст ему тунику и плащ в качестве стимула для других быть праведными и помогать друг другу. Далее, пусть он проголосует за то, чтобы они и их дети пользовались фермой, свободной от растления, и чтобы самому человеку было выделено сто драхм на оборудование; а что касается этих денег, я предлагаю их из своего кармана от имени города".

[62] ἐπὶ τούτῳ δὲ ἐπῃνέθη, καὶ τἄλλα ἐγένετο ὡς εἶπεν. καὶ ἐκομίσθη παραχρῆμα εἰς τὸ θέατρον τὰ ἱμάτια καὶ τὸ ἀργύριον. ἐγὼ δὲ οὐκ ἐβουλόμην λαβεῖν, ἀλλ᾽ εἶπον ὅτι οὐ δύνασαι δειπνεῖν ἐν τῷ δέρματι. οὐκοῦν, εἶπον, τὸ σήμερον ἄδειπνος μενῶ. ὅμως δὲ ἐνέδυσάν με τὸν χιτῶνα καὶ περιέβαλον τὸ ἱμάτιον.

[62]За это ему зааплодировали, и предложение было принято. Одежду и деньги тоже сразу принесли в театр. Но мне не хотелось соглашаться, на что они сказали: ‘Вы не можете обедать в шкуре’. ‘Ну что ж, ’ сказал я, - сегодня я останусь без ужина’. Однако они надели на меня тунику и накинули на плечи плащ. Потом я хотел накинуть поверх всего свою шкуру, но они мне не позволили.

[63] ἐγὼ δὲ ἄνωθεν βαλεῖν ἐβουλόμην τὸ δέρμα, οἱ δὲ οὐκ εἴων. τὸ δὲ ἀργύριον οὐκ ἐδεξάμην οὐδένα τρόπον, ἀλλ᾽ ἀπωμοσάμην λήψεσθαι. εἰ δὲ ζητεῖτε τίς λάβῃ, τῷ ῥήτορι, ἔφην, δότε, ὅπως κατορύξῃ αὐτό: ἐπίσταται γὰρ δῆλον ὅτι. ἀπ᾽ ἐκείνου δὲ ἡμᾶς οὐδεὶς ἠνώχλησε.

[63] От денег я категорически отказался и поклялся, что не возьму их. ‘Но если вы ищете кого-то, кто возьмет его, ’ сказал я, - отдайте его этому оратору, чтобы он мог похоронить его, потому что он, очевидно, все об этом знает’. И с того дня нас никто не беспокоил”.

[64] σχεδὸν οὖν εἰρηκότος αὐτοῦ πρὸς ταῖς σκηναῖς ἦμεν. κἀγὼ γελάσας εἶπον, Ἀλλ᾽ ἕν τι ἀπεκρύψω τοὺς πολίτας, τὸ κάλλιστον τῶν κτημάτων. τί τοῦτο; εἶπεν. τὸν κῆπον, ἔφην, τοῦτον, πάνυ καλὸν καὶ λάχανα πολλὰ καὶ δένδρα ἔχοντα. οὐκ ἦν, ἔφη, τότε, ἀλλ᾽ ὕστερον ἐποιήσαμεν.

[64] Едва он закончил, как мы уже были у хижин, и, смеясь, я сказал: “Но ты скрыл от своих сограждан одну вещь, самое прекрасное из твоих владений”. “Что это?” - спросил он. “Этот сад, - ответил я, - действительно очень красивый со всеми его овощами и деревьями”. “Тогда ничего такого не было, - сказал он. - мы сделали это позже”.

[65] εἰσελθόντες οὖν εὐωχούμεθα τὸ λοιπὸν τῆς ἡμέρας, ἡμεῖς μὲν κατακλιθέντες ἐπὶ φύλλων τε καὶ δερμάτων ἐπὶ στιβάδος ὑψηλῆς, ἡ δὲ γυνὴ πλησίον παρὰ τὸν ἄνδρα καθημένη. θυγάτηρ δὲ ὡραία γάμου διηκονεῖτο, καὶ ἐνέχει πιεῖν μέλανα οἶνον ἡδύν. [p. 202] οἱ δὲ παῖδες τὰ κρέα παρεσκεύαζον, καὶ αὐτοὶ ἅμα ἐδείπνουν παρατιθέντες, ὥστε ἐμὲ εὐδαιμονίζειν τοὺς ἀνθρώπους ἐκείνους καὶ οἴεσθαι μακαρίως ζῆν πάντων μάλιστα ὧν ἠπιστάμην.

[65] Затем мы вошли и пировали остаток дня, возлежа на ветках и шкурах, устроивших высокую постель, а жена сидела рядом со своим мужем. Но дочь на выданье подала еду и налила нам сладкого темного вина; а мальчики приготовили мясо, угощаясь и передавая его по кругу, так что я не мог не считать этих людей счастливчиками и не думать, что из всех мужчин, которых я знал, они прожили самую счастливую жизнь.

[66] καίτοι πλουσίων οἰκίας τε καὶ τραπέζας ἠπιστάμην, οὐ μόνον ἰδιωτῶν, ἀλλὰ καὶ σατραπῶν καὶ βασιλέων, οἳ μάλιστα ἐδόκουν μοι τότεἄθλιοι, καὶ πρότερον δοκοῦντες, ἔτι μᾶλλον, ὁρῶντι τὴν ἐκεῖ πενίαν τε καὶ ἐλευθερίαν, καὶ ὅτι οὐδὲν ἀπελείποντο οὐδὲ τῆς περὶ τὸ φαγεῖν τε καὶ πιεῖν ἡδονῆς, ἀλλὰ καὶ τούτοις ἐπλεονέκτουν σχεδόν τι.

[66] И все же я знал дома и столы богатых людей, сатрапов и царей, а также частных лиц; но тогда они казались мне самыми убогими из всех; и хотя такими они казались и раньше, все же я почувствовал это сильнее, когда увидел бедность и свободный дух скромных дачников и отметил, что им не доставляло никакого удовольствия есть и пить, более того, что даже в этих вещах у них было, можно сказать, даже больше.

[67] ἤδη δ᾽ ἱκανῶς ἡμῶν ἐχόντων ἦλθε κἀκεῖνος ὁ ἕτερος. συνηκολούθειδὲ υἱός αὐτῷ, μειράκιον οὐκ ἀγεννές, λαγὼν φέρων. εἰσελθὼν δὲ οὗτος ἠρυθρίασεν: ἐν ὅσῳ δὲ ὁ πατὴρ αὐτοῦ ἠσπάζετο ἡμᾶς, αὐτὸς ἐφίλησε τὴν κόρην καὶ τὸν λαγὼν ἐκείνῃ ἔδωκεν. ἡ μὲν οὖν παῖς ἐπαύσατο διακονουμένη καὶ παρὰ τὴν μητέρα ἐκαθέζετο,

[67] Мы были почти уже достаточно обеспечены, когда вошел тот другой мужчина в сопровождении своего сына, симпатичного паренька, который нес зайца. Последний, войдя, начал краснеть; и пока его отец приветствовал нас, он сам поцеловал девушку и подарил ей зайца. Затем девочка перестала прислуживать и села рядом с матерью, в то время как мальчик прислуживал вместо нее.

[68] τὸ δὲ μειράκιον ἀντ᾽ ἐκείνης διηκονεῖτο. κἀγὼ τὸν ξένονἠρώτησα, Αὕτη, ἔφην, ἐστίν, ἧς τὸν χιτῶνα ἀποδύσας τῷ ναυαγῷ ἔδωκας; καὶ ὃς γελάσας, Οὐκ, ἔφη, ἀλλ᾽ ἐκείνη, εἶπε, πάλαι πρὸς ἄνδρα ἐδόθη, καὶ τέκνα ἔχει μεγάλα ἤδη, πρὸς ἄνδρα πλούσιον εἰς κώμην. οὐκοῦν, ἔφην, ἐπαρκοῦσιν ὑμῖν ὅ, τι ἂν δέησθε; οὐδέν,

[68] “Это та самая, - спросил я хозяина, - чью тунику ты снял и отдал потерпевшему кораблекрушение?” “Нет, ” сказал он с улыбкой, - эта дочь давно вышла замуж, и у нее уже взрослые дети. Ее муж - богатый человек, живет в деревне”. “И они помогают вам, когда вам что-нибудь нужно?” Поинтересовался я. “Нам ничего не нужно”, - ответила жена,

[69] εἶπεν ἡ γυνή, δεόμεθα ἡμεῖς. ἐκεῖνοι δὲ λαμβάνουσι καὶ ὁπηνίκ᾽ ἄντι θηραθῇ καὶ ὀπώραν καὶ λάχανα: οὐ γὰρ ἔστι κῆπος παρ᾽ αὐτοῖς. πέρυσι δὲ παρ᾽ αὐτῶν πυροὺς ἐλάβομεν, σπέρμα ψιλόν, καὶ ἀπεδώκαμεν αὐτοῖς εὐθὺς τῆς θερείας. τί οὖν; ἔφην, καὶ ταύτην διανοεῖσθε διδόναι πλουσίῳ, ἵνα ὑμῖν καὶ αὐτὴ πυροὺς δανείσῃ; ἐνταῦθα μέντοι ἄμφω ἠρυθριασάτην, ἡ κόρη καὶ τὸ μειράκιον.

[69] - но они получают от нас дичь, когда бы мы ее ни поймали, а также фрукты и овощи, потому что у них нет сада. В прошлом году мы взяли в долг немного пшеницы только на семена, но вернули их, как только пришло время сбора урожая ”. “Скажи мне, ” спросил я, - ты собираешься выдать эту девушку замуж за богатого человека, чтобы она тоже могла ссужать тебе пшеницу?” При этих словах оба покраснели, и девочка, и мальчик.

[70] ὁ δὲ πατὴρ αὐτῆς ἔφη, Πένητα ἄνδρα λήψεται, ὅμοιον ἡμῖν κυνηγέτην: καὶ μειδιάσας ἔβλεψεν εἰς τὸν νεανίσκον. κἀγώ, τί οὖν οὐκ ἤδη δίδοτε; ἢ δεῖ ποθεν αὐτὸν ἐκ κώμης ἀφικέσθαι; δοκῶ μέν, εἶπεν, οὐ μακράν ἐστίν: ἀλλ᾽ ἔνδον ἐνθάδε. καὶ ποιήσομέν γε τοὺς γάμους ἡμέραν ἀγαθὴν ἐπιλεξάμενοι. κἀγώ, Πῶς, ἔφην,κρίνετε τὴν ἀγαθὴν ἡμέραν; καὶ ὅς, Ὅταν μὴ μικρὸν ᾖ τὸ σελήνιον:

[70] “ У нее в мужьях будет бедняк, - сказал отец, - такой же охотник, как и мы, - и с улыбкой взглянул на молодого человека. И я сказал: “Но почему вы не отдаете ее сразу? Ее муж должен быть родом из какой-нибудь деревни?” “У меня есть предположение, - ответил он, - что он не за горами; более того, он здесь, в этом доме, и мы отпразднуем свадьбу, когда выберем подходящий день”. “А как вы определяете хороший день?” - спросил я. И он ответил: “Когда луна не на четверть, воздух тоже должен быть чистым, а погода хорошей”.

[71] δεῖ δὲ καὶ τὸν ἀέρα εἶναι καθαρόν, αἰθρίαν λαμπράν. κἀγώ, Τί δέ; τῷ ὄντι κυνηγέτης ἀγαθός ἐστιν; ἔφην. ἔγωγε, εἶπεν ὁ νεανίσκος, [p. 203] καὶ ἔλαφον καταπονῶ καὶ σῦν ὑφίσταμαι. ὄψει δὲ αὔριον, ἂν θέλῃς, ὦ ξένε. καὶ τὸν λαγὼν τοῦτον σύ, ἔφην, ἔλαβες; ἐγώ, ἔφη γελάσας, τῷ λιναρίῳ τῆς νυκτός: ἦν γὰρ αἰθρία πάνυ καλὴ καὶ ἡ σελήνη τηλικαύτη τὸ μέγεθος ἡλίκη οὐδεπώποτε ἐγένετο.

[71] И тогда я спросил: “Скажи мне, он действительно хороший охотник?” “ Да, ” воскликнул юноша. “ Я могу загнать оленя и встретить атаку кабана. Увидишь завтра, незнакомец, если захочешь.” “А ты поймал этого зайца?” - спросил я. “Да, ” ответил он, смеясь, — моей сетью ночью, потому что небо было очень красивым, и луна никогда еще не была такой большой”.

[72] ἐνταῦθα μέντοι ἐγέλασαν ἀμφότεροι, οὐ μόνον ὁ τῆς κόρης πατήρ, ἀλλὰ καὶ ὁ ἐκείνου. ὁ δὲ ᾐσχύνθη καὶ ἐσιώπησε. λέγει οὖν ὁ τῆς κόρης πατήρ, Ἐγὼ μέν, ἔφη, ὦ παῖ, οὐδὲν ὑπερβάλλομαι. ὁ δὲ πατήρ σου περιμένει, ἔστ᾽ ἂν ἱερεῖον πρίηται πορευθείς. δεῖ γὰρ θῦσαι τοῖς θεοῖς. εἶπεν οὖν ὁ νεώτερος ἀδελφὸς τῆς κόρης, Ἀλλὰ ἱερεῖόν γε πάλαι οὗτος παρεσκεύακε, καὶ ἔστιν ἔνδον τρεφόμενον ὄπισθεν τῆς σκηνῆς γενναῖον.

[72] Затем двое мужчин рассмеялись, причем не только отец девушки, но и его собственный. Что касается него, то ему стало стыдно, и он замолчал.

Тогда отец девочки сказал: “Что ж, мой мальчик, это не я задерживаю тебя, а твой отец ждет, пока не сможет пойти и купить жертву, потому что мы должны принести ее богам”. В этот момент младший брат девушки прервал ее, сказав: “Ну, у этого парня давным-давно была жертва. Его откармливают там, за хижиной, и это прекрасное животное.

[73] ἠρώτων οὖν αὐτόν, Ἀληθῶς; ὁ δὲ ἔφη. καὶ πόθεν σοι; ἔφασαν. ὅτε τὴν ὗν ἐλάβομεν τὴν τὰ τέκνα ἔχουσαν, τὰ μὲν ἄλλα διέδρα: καὶ ἦν, ἔφη, ταχύτερα τοῦ λαγώ: ἑνὸς δὲ ἐγὼ λίθῳ ἔτυχον καὶ ἁλόντι τὸ δέρμα ἐπέβαλον: τοῦτο ἠλλαξάμην ἐν τῇ κώμῃ, καὶ ἔλαβον ἀντ᾽ αὐτοῦ χοῖρον, καὶ ἔθρεψα ποιήσας ὄπισθεν συφεόν.

[73] “Это действительно так?” - спросили его, и он ответил “Да”. “И где ты его взял?” - спросили они. “Когда мы поймали дикую свинью, у которой были детеныши, все они сбежали, кроме одного. Они бежали быстрее зайца”, - добавил он. Одного, однако, я сбил камнем, поймал и прикрыл своей кожаной курткой. Я обменял его в деревне и получил за него молодого поросенка. Потом я устроил позади хлев и вырастил его”.

[74] ταῦτα, εἶπεν, ἄρα ἡ μήτηρ σοῦ ἐγέλα, ὁπότε θαυμάζοιμι ἀκούων γρυλιζούσης τῆς συός, καὶ τὰς κριθὰς οὕτως ἀνήλισκες. αἱ γὰρ εὐβοΐδες, εἶπεν, οὐχ ἱκαναὶ ἦσαν πιᾶναι, ἣ μηδὲ βαλάνους ἤθελεν ἐσθίειν. ἀλλὰ εἰ βούλεσθε ἰδεῖν αὐτήν, ἄξω πορευθείς. οἱ δὲ ἐκέλευον. ἀπῄεσαν οὖν ἐκεῖνός τε καὶ οἱ παῖδες αὐτόθεν δρόμῳ χαίροντες.

[74] “Так вот почему твоя мать смеялась, - воскликнул отец, - когда я удивлялся, услышав хрюканье свиньи, а ты так свободно использовала ячмень”. “Ну, - ответил он, “ каштанов было недостаточно, чтобы откормить ее, предположим, она была готова есть орехи без чего-либо другого. Но если ты хочешь увидеть ее, я пойду и приведу ее”. И они велели ему сделать это. Так что они с мальчиками сразу же пустились в бега, полные ликования.

[75] ἐν δὲ τούτῳ ἡ παρθένος ἀναστᾶσα ἐξ ἑτέρας σκηνῆς ἐκόμισεν οὖα τετμημένα καὶ μέσπιλα καὶ μῆλα χειμερινὰ καὶ τῆς γενναίας σταφυλῆς βότρυς σφριγῶντας, καὶ ἔθηκεν ἐπὶ τὴν τράπεζαν, καταψήσασα φύλλοις ἀπὸ τῶν κρεῶν, ὑποβαλοῦσα καθαρὰν πτερίδα. ἧκον δὲ καὶ οἱ

[75] Тем временем девушка встала и принесла из другой хижины нарезанные сорбеты, мушмулу, зимние яблоки и набухшие гроздья прекрасного винограда и поставила все это на стол, предварительно вытерев пятна с мяса листьями и положив под них немного чистого папоротника. Затем вошли мальчики, смеющиеся и полные веселья, ведя за собой свинью,

[76] παῖδες τὴν ὗν ἄγοντες μετὰ γέλωτος καὶ παιδιᾶς. συνηκολούθει δὲ ἡ μήτηρ τοῦ νεανίσκου καὶ ἀδελφοὶ δύο παιδάρια: ἔφερον δὲ ἄρτους τε καθαροὺς καὶ ᾠὰ ἑφθὰ ἐν ξυλίνοις πίναξι καὶ ἐρεβίνθους φρυκτούς. ἀσπασαμένη δὲ τὸν ἀδελφὸν ἡ γυνὴ καὶ τὴν θυγατέρα καὶ τὴν ἀδελφιδῆν ἐκαθέζετο παρὰ τὸν αὑτῆς ἄνδρα, [p. 204] καὶ εἶπεν, ἰδοῦ τὸ ἱερεῖον, ὃ οὗτος πάλαι ἔτρεφεν εἰς τοὺς γάμους, καὶ τἄλλα τὰ παρ᾽ ἡμῶν ἕτοιμά ἐστι, καὶ ἄλφιτα καὶ ἄλευρα πεποίηται: μόνον ἴσως οἰναρίου προσδεησόμεθα: καὶ τοῦτο οὐ χαλεπὸν ἐκ τῆς κώμης λαβεῖν.

[76] и с ними последовали мать юноши и два маленьких брата. Они принесли белые буханки пшеничного хлеба, вареные яйца на деревянных тарелках, сушеный нут.

После того, как женщина поприветствовала своего брата и свою племянницу, его дочь, она села рядом с мужем и сказала: “Видишь, вот жертва, которую этот мальчик долго кормил ко дню своей свадьбы, и все остальное с нашей стороны готово. Ячменная и пшеничная мука перемолота; только, возможно, нам понадобится еще немного вина. Это мы тоже легко достанем в деревне.

[77] παρειστήκει δὲ αὐτῇ πλησίον ὁ υἱὸς πρὸς τὸν κηδεστὴν ἀποβλέπων. καὶ ὃς μειδιάσας εἶπεν, Οὗτος,ἔφη, ἐστὶν ὁ ἐπέχων: ἴσως γὰρ ἔτι βούλεται πιᾶναι τὴν ὗν. καὶ τὸ μειράκιον, Αὕτη μέν, εἶπεν, ὑπὸ τοῦ λίπους διαρραγήσεται.

[77] А рядом с ней стоял ее сын, поглядывая на своего будущего тестя. Он улыбнулся парню и сказал: “Вот тот, кто все задерживает. Я думаю, он хочет еще немного откормить свинью”. Молодой человек ответил: “Да ведь она готова лопнуть от жира”.

[78] κἀγὼ βουλόμενος αὐτῷ βοηθῆσαι, ὅρα, ἔφην, μὴ ἕως πιαίνεται ἡ ὗς οὗτος ὑμῖν λεπτὸς γένηται. ἡ δὲ μήτηρ, Ἀληθῶς, εἶπεν, ὁ ξενος λέγει, ἐπεὶ καὶ νῦν λεπτότερος αὑτοῦ γέγονε: καὶ πρῴην ᾐσθόμηντῆς νυκτὸς αὐτὸν ἐγρηγορότα καὶ προελθόντα ἔξω τῆς σκηνῆς.

[78] И, желая помочь ему, я сказал: “Позаботься о том, чтобы твой молодой человек не похудел, пока свинья жиреет”. “Наш гость хорошо говорит, - сказала мать, - потому что он уже похудел больше, чем я когда-либо видела его раньше; и я недавно заметила, что он проснулся ночью и вышел из хижины”. “Лаяли собаки, - перебил молодой человек, - и я вышла посмотреть”.

[79] οἱ κύνες, ἔφη, ὑλάκτουν, καὶ ἐξῆλθον ὀψόμενος. οὐ σύ γε, εἶπεν, ἀλλὰ περιεπάτεις ἀλύων. μὴ οὖν πλείω χρόνον ἐῶμεν ἀνιᾶσθαι αὐτόν. καὶ περιβαλοῦσα ἐφίλησε τὴν μητέρα τῆς κόρης. ἡ δὲ πρὸς τὸν ἄνδρα τὸν ἑαυτῆς, Ποιῶμεν, εἶπεν, ὡς θέλουσι. καὶἔδοξε ταῦτα, καὶ εἶπον, Εἰς τρίτην ποιῶμεν τοὺς γάμους. παρεκάλουν δὲ κἀμὲ προσμεῖναι τὴν ἡμέραν.

[79] “Нет, ты этого не делал, - сказала она, “ но ты ходил обезумевший. Так давайте же не позволим больше мучить его”. И, обняв мать девушки, она поцеловала ее; а та, повернувшись к мужу, сказала: “Давай сделаем так, как они хотят”. Они решили это сделать и сказали: “Давайте сыграем свадьбу послезавтра”. Они также пригласили меня остаться на ночь,

[80] κἀγὼ προσέμεινα οὐκ ἀηδῶς, ἐνθυμούμενος ἅμα τῶν πλουσίων ὁποῖά ἐστι τά τε ἄλλα καὶ τὰ περὶ τοὺς γάμους, προμνηστριῶν τε πέρι καὶ ἐξετάσεων οὐσιῶν τε καὶ γένους, προικῶν τε καὶ ἕδνων καὶ ὑποσχέσεων καὶἀπατῶν, ὁμολογιῶν τε καὶ συγγραφῶν, καὶ τελευταῖον πολλάκις ἐν αὐτοῖς τοῖς γάμοις λοιδοριῶν καὶ ἀπεχθειῶν.

[80] и я сделал это с радостью, в то же время размышляя о характере свадеб и других вещей среди богатых, о свахах, проверке собственности и происхождения, приданом, подарках от жениха, обещаниях и обманах, контрактах и соглашениях и, наконец, о пререканиях и вражде, которые часто происходят на самой свадьбе.

[81] ἅπαντα δὴ τοῦτον τὸν λόγον διῆλθον οὐκ ἄλλως οὐδ᾽ ὡς τάχ᾽ ἂν δόξαιμί τισιν, ἀδολεσχεῖν βουλόμενος, ἀλλ᾽ οὗπερ ἐξ ἀρχῆς ὑπεθέμην βίου καὶ τῆς τῶν πενήτων διαγωγῆς παράδειγμα ἐκτιθείς,ὃ αὐτὸς ἠπιστάμην, τῷ βουλομένῳ θεάσασθαι λόγων τε καὶ ἔργων καὶ κοινωνιῶν τῶν πρὸς ἀλλήλους, εἴ τι τῶν πλουσίων ἐλαττοῦνται διὰ τὴν πενίαν πρὸς τὸ ζῆν εὐσχημόνως καὶ κατὰ φύσιν ἢ τῷ

[81] Теперь я рассказал эту длинную историю не просто так или, как некоторые, возможно, могли бы предположить, с желанием поплести небылиц, но чтобы представить иллюстрацию образа жизни, который я принял вначале, и жизни бедных — иллюстрацию, почерпнутую из моего собственного опыта, для любого, кто желает рассмотреть, находятся ли бедные в невыгодном положении по сравнению с богатыми из-за своей бедности, или же они во всех отношениях имеют преимущество.

[82] παντὶ πλέον ἔχουσιν. καὶ δῆτα καὶ τὸ τοῦ Εὐριπίδου σκοπῶν, εἰ κατ᾽ ἀλήθειαν ἀπόρως αὐτοῖς ἔχει τὰ πρὸς τοὺς ξένους, ὡσμήτε ὑποδέξασθαί ποτε δύνασθαι μήτε ἐπαρκέσαι δεομένῳ τινί, οὐδαμῇ πω τοιοῦτον εὑρίσκω τὸ τῆς ξενίας, ἀλλὰ καὶ πῦρ ἐναύοντας προθυμότερον τῶν πλουσίων καὶ ὁδῶν ἀπροφασίστους ἡγεμόνας: [p. 205] ἐπεί τοι τὰ τοιαῦτα καὶ αἰσχύνοιντο ἄν: πολλάκις δὲ καὶ μεταδιδόντας ὧν ἔχουσιν ἑτοιμότερον: οὐ γὰρ δὴ ναυαγῷ τις δώσει ἐκείνων οὔτε τὸ τῆς γυναικὸς ἁλουργὲς ἢ τὸ τῆς θυγατρὸς οὔτε πολὺ ἧττον τούτου φόρημα, τῶν χλαινῶν τινα ἢ χιτώνων, μυρία ἔχοντες, ἀλλ᾽ οὐδὲ τῶν οἰκετῶν οὐδενὸς ἱμάτιον.

[82] И действительно, когда я размышляю над словами Еврипида и спрашиваю себя, действительно ли прием незнакомцев настолько труден для них, что они никогда не смогут приветствовать или помочь нуждающемуся, я нахожу, что это никоим образом не относится к их гостеприимству. Они быстрее разжигают огонь, чем богатые, и без колебаний направляют человека по пути — действительно, в таких вопросах чувство самоуважения заставило бы их — и часто они охотнее делятся тем, что у них есть. Когда вы найдете богатого человека, который подарит потерпевшему кораблекрушение пурпурное платье своей жены или дочери или какой-либо предмет одежды гораздо дешевле этого: мантию, например, или тунику, хотя у него их тысячи, или даже плащ одного из своих рабов?

[83] δηλοῖ δὲ καὶ τοῦτο Ὅμηρος: τὸν μὲν γὰρ Εὔμαιον πεποίηκε δοῦλον καὶ πένητα ὅμως τὸν Ὀδυσσέα καλῶς ὑποδεχόμενον καὶ τροφῇ καὶ κοίτῃ: τοὺς δὲ μνηστῆρας ὑπὸ πλούτου καὶ ὕβρεως οὐ πάνυ ῥᾳδίως αὐτῷ μεταδιδόντας οὐδὲ τῶν ἀλλοτρίων, ὥς που καὶ αὐτὸς πεποίηται λέγων πρὸς τὸν Ἀντίνουν, ὀνειδίζων τὴν ἀνελευθερίαν,

οὐ σύγ᾽ ἂν ἐξ οἴκου σῷ ἐπιστάτῃ οὐδ᾽ ἅλα δοίης,

ὃς νῦν ἀλλοτρίοισι παρήμενος οὔτι μοι ἔτλης

σίτου ἀπάρξασθαι, πολλῶν κατὰ οἶκον ἐόντων.

[83] Гомер также иллюстрирует это, поскольку в "Эвмее" он дал нам раба и бедняка, который все еще может щедро приветствовать Одиссея едой и постелью, в то время как поклонники в своем богатстве и наглости неохотно делятся с ним даже тем, что принадлежит другим, и это, я думаю, именно то, что сам Одиссей говорит Антиною, когда упрекает его в грубости.

“Ты не дал бы просителю даже соли

В твоем собственном доме, — ты, который, сидя здесь,

Накормленный за чужим столом, не выношу

Дай мне хлеба с твоего хорошо нагруженного стола”.

[84] καὶ τούτους μὲν ἔστω διὰ τὴν ἄλλην πονηρίαν εἶναι τοιούτους: ἀλλ᾽ οὐδὲ τὴν Πηνελόπην, καίτοι χρηστὴν οὖσαν καὶ σφόδρα ἡδέως διαλεγομένην πρὸς αὐτὸν καὶ περὶ τοῦ ἀνδρὸς πεπυσμένην, οὐδὲ ταύτην φησὶν ἱμάτιον αὐτῷ δοῦναι γυμνῷ παρακαθημένῳ, ἀλλ᾽ ἢ μόνον ἐπαγγέλλεσθαι, ἂν ἄρα φανῇ ἀληθεύων περὶ τοῦ Ὀδυσσέως,

[84] Но, допустим, что такая низость со стороны женихов соответствовала их общей порочности, все же как обстояло дело с Пенелопой? Хотя она была превосходной женщиной, вне себя от радости поговорить с Одиссеем и узнать о своем муже, Гомер не говорит, что даже она подарила ему плащ, когда он сидел рядом с ней в голой тунике, но что она просто пообещала ему плащ, если окажется, что он говорил правду об Одиссее, говоря, что прибудет в течение месяца.

[85] ὅτι ἐκείνου τοῦ μηνὸς ἥξοι, καὶ ὕστερον, ἐπειδὴ τὸ τόξον ᾔτει, τῶν μνηστήρων, οὐ δυναμένων ἐντεῖναι, χαλεπαινόντων ἐκείνῳ, ὅτι ἠξίου πρὸς αὐτοὺς ἁμιλλᾶσθαι περὶ ἀρετῆς, ἀξιοῖ δοθῆναι αὐτῷ: οὐ γὰρ δὴ περὶ τοῦ γάμου γε εἶναι κἀκείνῳ τὸν λόγον, ἀλλ᾽ ἐὰν τύχῃ ἐπιτείνας καὶ διαβαλὼν διὰ τῶν πελέκεων, ἐπαγγέλλεται αὐτῷ δώσειν χιτῶνα καὶ ἱμάτιον καὶ ὑποδήματα:

[85] И впоследствии, когда он попросил лук, а женихи, которые не могли его натянуть, рассердились на него за то, что у него хватило смелости соперничать с ними в доблести, она настояла, чтобы лук был отдан ему, добавив, что, конечно, ее обещание жениться на нем неприменимо; но она пообещала подарить ему тунику, плащ и обувь, если ему удастся натянуть лук и пронзить топоры;

[86] ὡς δέον αὐτὸν τὸ Εὐρύτου τόξον ἐντεῖναι καὶ τοσούτοις νεανίσκοις ἐχθρὸν γενέσθαι, τυχὸν δὲ καὶ ἀπολέσθαι παραχρῆμα ὑπ᾽ αὐτῶν, εἰ μέλλει τυγχάνειν ἐξωμίδος καὶ ὑποδημάτων, ἢ τὸν Ὀδυσσέα, εἴκοσιν ἐτῶν οὐδαμοῦ πεφηνότα, ἥκοντα ἀποδεῖξαι, καὶ ταῦτα ἐν ἡμέραις ῥηταῖς: εἰ δὲ μή, ἐν τοῖς αὐτοῖς ἀπιέναι ῥάκεσι παρὰ τῆς σώφρονος καὶ ἀγαθῆς Ἰκαρίου θυγατρὸς βασιλίδος.

[86] как будто он должен был натянуть лук Эврита и стать врагом всех этих молодых людей и, возможно, потерять свою жизнь от их рук прямо там, если хотел получить тунику и обувь, или же должен был лично предъявить Одиссея, которого нигде не видели двадцать лет, и притом в установленный срок, с альтернативой, на случай, если он не сможет сделать ни того, ни другого, удалиться в тех же лохмотьях от доброй и благоразумной дочери царя Икария!

[87] σχεδὸν δὲ καὶ ὁ Τηλέμαχος τοιαῦτα ἕτερα πρὸς τὸν συβώτην λέγει περὶ αὐτοῦ, κελεύων αὐτὸν εἰς [p. 206] τὴν πόλιν πέμπειν τὴν ταχίστην πτωχεύσοντα ἐκεῖ, καὶ μὴ πλείους ἡμέρας τρέφειν ἐν τῷ σταθμῷ: καὶ γὰρ εἰ ξυνέκειτο αὐτοῖς ταῦτα, ἀλλ᾽ ὅ γε συβώτης οὐ θαυμάζει τὸ πρᾶγμα καὶ τὴν ἀπανθρωπίαν,

[87] Другие слова примерно того же смысла Телемах также адресует свинопасу относительно Одиссея, когда просит последнего как можно скорее отправить его в город, чтобы он мог просить там милостыню, и больше не кормить его на постоялом дворе. И даже если бы это было согласовано между ними, все же свинопас не испытывает удивления по поводу обращения и его бесчеловечности,

[88] ὡς ἔθους δὴ ὄντος οὕτως ἀκριβῶς καὶ ἀνελευθέρως πράττειν τὰ περὶ τοὺς ξένους τοὺς πένητας, μόνους δὲ τοὺς πλουσίους ὑποδέχεσθαιφιλοφρόνως ξενίοις καὶ δώροις, παρ᾽ ὧν δῆλον ὅτι καὶ αὐτοὶ προσεδόκων τῶν ἴσων ἂν τυχεῖν, ὁποῖα σχεδὸν καὶ τὰ τῶν νῦν ἐστι φιλανθρωπίας τε πέρι καὶ προαιρέσεως.

[88] как будто это обычная процедура - обращаться с нуждающимися незнакомцами таким строгим и подлым образом и принимать с открытым сердцем подарки только богатым, от которых, конечно, хозяин ожидал такой же отдачи, подобно нынешнему обычаю выбирать получателей нашего доброго отношения и предпочтения;

[89] αἱ γὰρ δὴ δοκοῦσαι φιλοφρονήσεις καὶ χάριτες, ἐὰν σκοπῇ τις ὀρθῶς, οὐδὲν διαφέρουσιν ἐράνων καὶ δανείων, ἐπὶ τόκῳ συχνῷ καὶ ταῦτα ὡστὸ πολὺ γιγνόμενα, εἰ μὴ νὴ Δί᾽ ὑπερβάλλει τὰ νῦν τὰ πρότερον,

[89] ибо то, что кажется актами доброты и одолжения, оказывается, при правильном рассмотрении, ссудами, и притом под высокие проценты, как обычное дело, если, клянусь небом, условия сегодня не хуже, чем были раньше, точно так же, как и в случае со всяким другим злом.

[90] ὥσπερ ἐν τῇ ἄλλῃ ξυμπάσῃ κακίᾳ. ἔχω γε μὴν εἰπεῖν καὶ περὶ τῶν Φαιάκων καὶ τῆς ἐκείνων φιλανθρωπίας, εἴ τῳ δοκοῦσιν οὗτοι οὐκ ἀγεννῶς οὐδ᾽ ἀναξίως τοῦ πλούτου προσενεχθῆναι τῷ Ὀδυσσεῖ, μεθ᾽ οἵας μάλιστα διανοίας καὶ δι᾽ ἃς αἰτίας προυτράπησανἀφθόνως καὶ μεγαλοπρεπῶς χαρίζεσθαι. ἀλλὰ γὰρ πολὺ πλείω τῶν ἱκανῶν καὶ τὰ νῦν ὑπὲρ τούτων εἰρημένα.

[90] Кроме того, я мог бы также сказать о феакийцах и их щедрости, на случай, если кто-нибудь вообразит, что их поведение по отношению к Одиссею не было ни малодушным, ни недостойным их богатства, какие мотивы и причины побудили их быть такими открытыми и великолепными в своей щедрости. Но того, что я сказал до сих пор по этому поводу, более чем достаточно.

[91] δῆλόν γε μὴν ὡς ὁ πλοῦτος οὔτε πρὸς ξένους οὔτε ἄλλως μέγα τι συμβάλλεται τοῖς κεκτημένοις, ἀλλὰ τοὐναντίον γλίσχρους καὶ φειδωλοὺς ὡς τὸ πολὺ μᾶλλον τῆς πενίας ἀποτελεῖν πέφυκεν. οὐδὲγάρ, εἴ τις αὖ τῶν πλουσίων, εἷς που τάχα ἐν μυρίοις, δαψιλὴς καὶ μεγαλόφρων τὸν τρόπον εὑρεθείη, τοῦτο ἱκανῶς δείκνυσι τὸ μὴ οὐχὶ τοὺς πολλοὺς χείρους περὶ ταῦτα γίγνεσθαι τῶν ἀπορωτέρων.

[91] Безусловно, ясно, что богатство не оказывает большой услуги своим владельцам в том, что касается развлечения незнакомцев или чего-либо еще. Напротив, это с большей вероятностью сделает их, вообще говоря, скупыми, чем бедность. Даже если найдется какой—нибудь богатый человек — возможно, один на миллион, - обладающий либеральным и великодушным характером, это ни в коем случае не доказывает окончательно, что большинство не становится в этом отношении хуже тех, чьи средства ограничены.

[92] ἀνδρὶ δὲ πένητι μὴ φαύλῳ τὴν φύσιν ἀρκεῖ τὰ παρόντα καὶ τὸ σῶμα μετρίως ἀσθενήσαντι, τοιούτου ποτὲ νοσήματος ξυμβάντοσοἷάπερ εἴωθε γίγνεσθαι τοῖς οὐκ ἀργοῖς ἑκάστοτε ἐμπιμπλαμένοις, ἀνακτήσασθαι, καὶ ξένοις ἐλθοῦσι δοῦναι προσφιλῆ ξένια, χωρὶς ὑποψίας παρ᾽ ἑκόντων διδόμενα ἀλύπως, οὐκ ἴσως ἀργυροῦς κρατῆρας ἢ ποικίλους πέπλους ἢ τέθριππον,

[92] Бедный человек, если он обладает сильным характером, находит то немногое, что у него есть, достаточным как для восстановления здоровья, когда его организм поражен не слишком тяжелой болезнью — когда, например, его посещает болезнь, которая обычно поражает трудолюбивых людей всякий раз, когда они переедают, - так и для того, чтобы делать приемлемые подарки незнакомым людям, когда они приходят, — подарки, которые он делает добровольно, которые не вызывают у получателя подозрений и не обижают его, —

[93] τὰ Ἑλένης καὶ Μενέλεω Τηλεμάχῳ δῶρα. οὐδὲ γὰρ τοιούτους ὑποδέχοιντ̓ἄν, ὡς εἰκός, ξένους, σατράπας ἢ βασιλέας, εἰ μή γε πάνυ σώφρονας καὶ ἀγαθούς, οἷς οὐδὲν ἐνδεὲς μετὰ φιλίας γιγνόμενον. [p. 207] ἀκολάστους δὲ καὶ τυραννικοὺς οὔτ᾽ ἂν οἶμαι δύναιντο θεραπεύειν ἱκανῶς ξένους οὔτ᾽ ἂν ἴσως προσδέοιντο τοιαύτης ξενίας.

[93] возможно, не серебряные чаши, не расшитые одежды и не колесницу, запряженную четверкой лошадей, которые были подарками Елены и Менелая Телемаху. Ибо бедный человек вряд ли смог бы приветствовать таких гостей, как, например, сатрапы или цари, если бы они не были очень умеренными и хорошими людьми, в глазах которых ни один дар, продиктованный любовью, не был бы недостаточным. Но распутных и деспотичных гостей они, я полагаю, не смогли бы обслужить должным образом и, возможно, не захотели бы оказать такое гостеприимство.

[94] οὐδὲ γὰρ τῷ Μενέλεῳ δήπουθεν ἀπέβη πρὸς τὸ λῷον, ὅτι ἠδύνατο δέξασθαι τὸν πλουσιώτατον ἐκ τῆς Ἀσίας ξένον, ἄλλος δὲ οὐδεὶς ἱκανὸς ἦν ἐν τῆ Σπάρτῃ τὸν Πριάμου τοῦ βασιλέως υἱὸν ὑποδέξασθαι.

[94] Ибо для Менелая, конечно, не стало лучше от того, что он смог принять самого богатого принца Азии в качестве гостя и что никто другой в Спарте не был способен принять сына царя Приама.

[95] τοιγάρτοι ἐρημώσας αὐτοῦ τὴν οἰκίαν καὶ πρὸς τοῖς χρήμασι τὴν γυναῖκα προσλαβών, τὴν δὲ θυγατέρα ὀρφανὴν τῆς μητρὸς ἐάσας, ᾤχετο ἀποπλέων. καὶ μετὰ ταῦτα ὁ Μενέλαος χρόνον μὲν πολὺν ἐφθείρετο πανταχόσε τῆς Ἑλλάδος, ὀδυρόμενος τὰς αὑτοῦ συμφοράς, δεόμενος ἑκάστου τῶν βασιλέων ἐπαμῦναι. ἠναγκάσθη δὲ ἱκετεῦσαι καὶ τὸν ἀδελφόν, ὅπως ἐπιδῷ τὴν θυγατέρα σφαγησομένην ἐν Αὐλίδι.

[95] Ибо, заметьте, этот принц разорил его дом, присвоил его жену, а также его сокровища, оставил дочь без матери и уплыл. И после этого Менелай потратил уйму времени, путешествуя по всей Греции, оплакивая свои несчастья и умоляя каждого царя по очереди помочь ему. Он был вынужден также умолять своего брата отдать его дочь для принесения в жертву в Авлиде.

[96] δέκα δὲ ἔτη καθῆστο πολεμῶν ἐν Τροίᾳ, πάλιν ἐκεῖ κολακεύων τοὺς ἡγεμόνας τοῦ στρατοῦ καὶ αὐτὸς καὶ ὁ ἀδελφός: εἰ δὲ μή, ὠργίζοντο καὶ ῾̣̣̓πείλουν ἑκάστοτε ἀποπλεύσεσθαι: καὶ πολλοὺς πόνους καὶ κινδύνους ἀμηχάνους ὑπομένων, ὕστερον δὲ ἠλᾶτο καὶ οὐχ οἷός τ᾽ ἦν δίχα μυρίων κακῶν οἴκαδ᾽

[96] Затем в течение десяти лет он сражался в стране Троя, где снова и он, и его брат продолжали уговаривать военачальников армии. Когда этого не делалось, солдаты приходили в ярость и при каждом удобном случае угрожали отплыть домой. Кроме того, он пережил много лишений и страшных опасностей, после чего долго скитался и смог добраться до своего дома только после бесконечных хлопот.

[97] ἀφικέσθαι. ἆρ᾽ οὖν οὐ σφόδρα ἄξιον ἄγασθαι τοῦ πλούτου κατὰ τὸν ποιητὴν καὶ τῷ ὄντι ζηλωτὸν ὑπολαβεῖν , ὅ φησιν αὐτοῦ μέγιστον εἶναι ἀγαθόν, τὸ δοῦναι ξένοις, καὶ ἐάν ποτέ τινες ἔλθωσι τρυφῶντες ἐπὶ τὴν οἰκίαν , μὴ ἀδύνατον γενέσθαι παρασχεῖν κατάλυσιν καὶ προθεῖναι ξένια, οἷς ἂν ἐκεῖνοι μάλιστα ἥδοιντο;

[97] Не является ли тогда самым неподходящим восхищаться богатством, как это делает поэт, и считать, что к нему действительно стоит стремиться? Он говорит, что величайшее благо заключается в том, чтобы угощать гостей и, когда кто-то, привыкший к роскоши, выходит из дома, быть в состоянии предложить им кров и предложить им такие знаки гостеприимства, которые понравятся им больше всего.

[98] λέγομεν δὲ ταῦτα μεμνημένοι τῶν ποιητῶν , οὐκ ἄλλως ἀντιπαρεξάγοντες ἐκείνοις οὐδὲ τῆς δόξης ζηλοτυποῦντες, ἣν ἀπὸ τῶν ποιημάτων ἐκτήσαντο ἐπὶ σοφίᾳ: οὐ τούτων ἕνεκα, φιλοτιμούμενοι ἐξελέγχειν αὐτούς, ἀλλὰ παρ᾽ ἐκείνοις μάλιστα εὑρήσειν ἡγούμενοι τὴν τῶν πολλῶν διάνοιαν, ἃ δὴ καὶ τοῖς πολλοῖς ἐδόκει περί τε πλούτου καὶ τῶν ἄλλων, ἃ θαυμάζουσι, καὶ τί μέγιστον οἴονταί σφισι γενέσθαι ἂν ἀφ᾽ ἑκάστου τῶν τοιούτων.

[98] И, продвигая эти взгляды, мы цитируем поэтов не для того, чтобы праздно опровергать их, и не потому, что мы завидуем их репутации мудреца, которую они завоевали своими стихами; нет, не по этим причинам мы жаждем чести доказать их неправоту, а потому, что мы думаем, что именно в них мы найдем мысли и чувства людей в целом, именно то, что многие думают о богатстве и других объектах своего восхищения, и то, что, по их мнению, было бы величайшим благом, полученным от каждого из них.

[99] δῆλον γὰρ ὅτι μὴ συμφωνοῦντος αὐτοῖς τοῦ ποιήματος μηδὲ τὴν αὐτὴν γνώμην ἔχοντος οὐκ ἂν οὕτω σφόδρα ἐφίλουν οὐδὲ ἐπῄνουν ὡς σοφούς τε καὶ ἀγαθοὺς γενέσθαι καὶ τἀληθῆ λέγοντας.

[99] Ибо очевидно, что люди не любили бы поэтов так страстно и не превозносили бы их как мудрых, добрых и выразителей истины, если бы поэзия не отражала их собственные чувства и не выражала их собственные взгляды.

[100] ἐπεὶ οὖν οὐκ ἔστιν ἕκαστον ἀπολαμβάνοντα ἐλέγχειν τοῦ πλήθους, οὐδ᾽ ἀνερωτᾶν [p. 208] ἅπαντας ἐν μέρει, τί γὰρ σύ, ὦ ἄνθρωπε, δέδοικας τὴν πενίαν οὕτως πάνυ, τὸν δὲ πλοῦτον ὑπερτιμᾷς, τί δ᾽ αὖ σὺ ἐλπίζεις κερδανεῖν μέγιστον, ἂν τύχῃς πλουτήσας ἢ νὴ Δία ἔμπορος γενόμενος ἢ καὶ βασιλεύσας; ῾ἀμήχανον γὰρ δὴ τὸ τοιοῦτον καὶ οὐδαμῶς ἀνυστόν᾽ οὕτως οὖν ἐπὶ τοὺς προφήτας αὐτῶν καὶ συνηγόρους,τοὺς ποιητάς, ἐξ ἀνάγκης ἴμεν,

[100] Поскольку, таким образом, невозможно отвести каждого члена толпы в сторону и указать ему на его ошибку или задать перекрестный вопрос каждому по очереди, сказав: “Почему, сэр, вы так сильно боитесь бедности и так высоко цените богатство?” и снова: “Какую большую прибыль вы ожидаете получить, если вам посчастливится накопить богатство или, скажем, стать торговцем или даже королем?” Такая процедура повлекла бы за собой бесконечные хлопоты и совершенно невыполнима.

[101] ὡς ἐκεῖ φανερὰς καὶ μέτροις κατακεκλειμένας εὑρήσοντες τὰς τῶν πολλῶν δόξας: καὶ δῆτα οὐ πάνυ μοι δοκοῦμεν ἀποτυγχάνειν.

[101] Поэтому, поскольку мы должны, давайте обратимся к их пророкам и выразителям, поэтам, с убеждением, что мы найдем среди них верования многих, ясно выраженные и закрепленные в стихах; и, по правде говоря, я не думаю, что, поступая так, мы сильно отстаем от нашей цели.

[102] τοῦτο δὲ σύνηθες δήπου καὶ τοῖς σοφωτέροις, ὃ νῦν ἡμεῖς ποιοῦμεν: ἐπεὶ καὶ αὐτοῖς τούτοις τοῖς ἔπεσιν ἀντείρηκε τῶν πάνυ φιλοσόφων τις, ὃν οὐδείς, ἐμοὶδοκεῖν, φαίη ἄν ποτε φιλονικοῦντα τούτοις τε ἀντειρηκέναι καὶ τοῖς ὑπὸ Σοφοκλέους εἰς τὸν πλοῦτον εἰρημένοις, ἐκείνοις μὲν ἐπ᾽ ὀλίγον, τοῖς δὲ τοῦ Σοφοκλέους ἐπὶ πλέον, οὐ μήν, ὥσπερ νῦν ἡμεῖς, διὰ μακρῶν, ἅτε οὐ παραχρῆμα κατὰ πολλὴν ἐξουσίαν διεξιών, ἀλλ᾽ ἐν βίβλοις γράφων.

[102] И наша нынешняя процедура, я полагаю, обычная даже для людей более мудрых, чем я. Действительно, один очень великий философ прямо противоречил чувствам, содержащимся в тех же строках Еврипида, и я думаю, что это человек, которого никто никогда не обвинил бы в том, что он противоречит им и словам Софокла о богатстве в каком-либо духе придирчивости. Он кратко возражает в первом случае, но более подробно в случае Софокла, и все же не так подробно, как мы сейчас делаем, поскольку он не обсуждал вопрос ex tempore с полной привилегией оратора, а писал в книге.

[103] γεωργικοῦ μὲν δὴ πέρι καὶ κυνηγετικοῦ τε καὶ ποιμενικοῦ βίου τάδε πλείω διατριβὴν ἴσως παρασχόντα τοῦ μετρίου λελέχθω, προθυμουμένων ἡμῶν ἁμῃγέπῃ δεῖξαι πενίαν ὡς οὐκ ἄπορον χρῆμα βίου καὶ ζωῆς πρεπούσης ἀνδράσιν ἐλευθέροις αὐτουργεῖν ἐθέλουσιν, ἀλλ᾽ ἐπὶ κρείττω πολὺ καὶ συμφορώτερα ἔργα καὶ πράξεισἄγον καὶ μᾶλλον κατὰ φύσιν ἢ ἐφ᾽ οἷα ὁ πλοῦτος εἴωθε τοὺς πολλοὺς προτρέπειν.

[103] Вот и все о жизни фермера, охотника и пастуха. Возможно, я потратил на эту тему больше времени, чем следовало, но я хотел так или иначе показать, что бедность не является безнадежным препятствием для жизни, подобающей свободным людям, которые готовы работать своими руками, но побуждает их к поступкам, которые намного лучше, полезнее и больше соответствуют природе, чем те, к которым богатство обычно привлекает большинство людей.

[104] εἶεν δή, περὶ τῶν ἐν ἄστει καὶ κατὰ πόλιν πενήτων σκεπτέον ἂν εἴη τοῦ βίου καὶ τῶν ἐργασιῶν, πῶς ἂν μάλιστα διάγοντες καὶ ποἶ ἄττα μεταχειριζόμενοι δυνήσονται μὴ κακῶς ζῆν μηδὲ φαυλότερον τῶν δανειζόντων ἐπὶ τόκοις συχνοῖς,εὖ μάλ᾽ ἐπισταμένων τὸν ἡμερῶν τε καὶ μηνῶν ἀριθμόν, καὶ τῶν συνοικίας τε μεγάλας καὶ ναῦς κεκτημένων καὶ ἀνδράποδα πολλά:

[104] Что ж, теперь нашим долгом было бы рассмотреть жизнь и занятия бедных людей, которые живут в столице или каком-нибудь другом городе, и посмотреть, благодаря какому распорядку жизни и каким занятиям они смогут прожить действительно хорошую жизнь, не уступающую жизни людей, которые ссужают деньги под чрезмерные проценты и очень хорошо понимают счет дням и месяцам, или жизни тех, кто владеет большими многоквартирными домами, кораблями и рабами в большом количестве!

[105] μήποτε σπάνια ᾖ τὰ ἐν ταῖς πόλεσιν ἔργα τοῖς τοιούτοις, ἀφορμῆς τε ἔξωθεν προσδεόμενα, ὅταν οἰκεῖν τε μισθοῦ δἑῃ καὶ τἄλλ᾽ ἔχειν ὠνουμένους, οὐ μόνον ἱμάτια καὶ σκεύη καὶ σῖτον, ἀλλὰ καὶξύλα, τῆς γε καθ᾽ ἡμέραν χρείας ἕνεκα τοῦ πυρός, κἂν φρυγάνων [p. 209]

[105] Для бедняков этого типа, возможно, будет трудно найти подходящую работу в городах, и ее нужно будет дополнять за счет внешних ресурсов, когда им придется платить за аренду дома и покупать все, что они получают, не только одежду, домашние принадлежности и еду, но даже дрова для удовлетворения ежедневных потребностей в огне, и даже любые лишние палочки, листья или другие самые пустяковые вещи, которые им понадобятся в любое время,

[106] δέῃ ποτὲ ἢ φύλλων ἢ ἄλλου ὁτουοῦν τῶν πάνυ φαύλων, δίχα δὲ ὕδατος τὰ ἄλλα σύμπαντα ἀναγκάζωνται λαμβάνειν, τιμὴν κατατιθέντες, ἅτε πάντων κατακλειομένων καὶ μηδενὸς ἐν μέσῳ φαινομένου πλήν γε οἶμαι τῶν ἐπὶ πράσει πολλῶν καὶ τιμίων. τάχα γὰρ φανεῖται χαλεπὸν τοιούτῳ βίῳ διαρκεῖν μηδὲν ἄλλο κτῆμα ἔξω τοῦ σώματος κεκτημένους, ἄλλως τε ὅταν μὴ τὸ τυχὸν ἔργον μηδὲ πάνθ᾽ ὁμοίως συμβουλεύωμεν αὐτοῖς, ὅθεν ἔστι κερδᾶναι:

[106] и когда они вынуждены платить деньги за все, кроме воды, поскольку все хранится под замком, и ничто не выставляется на всеобщее обозрение, за исключением, конечно, множества дорогих вещей на продажу. Возможно, покажется трудным существовать в таких условиях мужчинам, у которых нет ничего, кроме собственного тела, особенно потому, что мы не советуем им браться за любую работу, которая предлагает все виды без разбора, на которых можно заработать немного денег.

[107] ὥστε ἴσως ἀναγκασθησόμεθα ἐκβαλεῖν ἐκ τῶν πόλεων τῷ λόγῳ τοὺς κομψοὺς πένητας, ἵνα παρέχωμεν τῷ ὄντι καθ᾽ Ὅμηρον τὰς πόλεις εὖ ναιεταώσας, ὑπὸ μόνων τῶν μακαρίων οἰκουμένας, ἐντὸς δὲ τείχους οὐδένα ἐάσομεν, ὡς ἔοικεν, ἐλεύθερον ἐργάτην. ἀλλὰ τοὺς τοιούτους ἅπαντας τί δράσομεν; ἢ διασπείραντες ἐν τῇ χώρᾳ κατοικιοῦμεν, καθάπερ Ἀθηναίους φασὶ νέμεσθαι καθ᾽ ὅλην τὴν Ἀττικὴν τὸ παλαιόν, καὶ πάλιν ὕστερον τυραννήσαντος Πεισιστράτου;

[107] Так что, возможно, в ходе нашего обсуждения мы будем вынуждены изгнать респектабельных бедняков из городов, чтобы на самом деле сделать наши города городами “хорошо заселенными”, как называет их Гомер, где живут только зажиточные, и мы, по-видимому, не допустим в свои стены ни одного свободного работника. Но что нам делать со всеми этими бедными людьми? Должны ли мы расселить их по поселениям в стране, как афиняне, как говорят, были расселены по всей Аттике в ранние времена и позже, когда Писистрат стал тираном?

[108] οὔκουν οὐδὲ ἐκείνοις ἀξύμφορος ἡ τοιαύτη δίαιτα ἐγένετο, οὐδὲ ἀγεννεῖς ἤνεγκε φύσεις πολιτῶν, ἀλλὰ τῷ παντὶ βελτίους καὶ σωφρονεστέρους τῶν ἐν ἄστει τρεφομένων ὕστερον ἐκκλησιαστῶν καὶ δικαστῶν καὶ γραμματέων, ἀργῶν ἅμα καὶ βαναύσων. οὔκουν ὁ κίνδυνος μέγας οὐδὲ χαλεπός, εἰ πάντες οὗτοι καὶ πάντα τρόπον ἄγροικοι ἔσονται: οἶμαι δ᾽ ὅμως αὐτοὺς οὐκ ἀπορήσειν οὐδὲ ἐν ἄστει τροφῆς.

[108] Такой образ жизни не оказался невыгодным для афинян того времени и не породил вырождающуюся породу граждан, но людей во всех отношениях лучших и более умеренных, чем те, кто позже зарабатывал на жизнь в городе в качестве священнослужителей, присяжных и клерков — ленивой и в то же время неблагородной толпы. Следовательно, не возникнет никакой большой и ужасной опасности, если все эти респектабельные бедняки станут сельскими жителями, но, тем не менее, я думаю, что даже в городе они не преминут заработать на жизнь.

[109] ἀλλὰ ἴδωμεν πόσα καὶ ἅττα πράττοντες ἐπιεικῶς ἡμῖν διάξουσιν, ἵνα μὴ πολλάκις ἀναγκασθῶσιν ἀργοὶ καθήμενοι πρός τι τῶν φαύλων τραπῆναι. αἱ μὲν δὴ σύμπασαι κατὰ πόλιν ἐργασίαι καὶ τέχναι πολλαὶ καὶ παντοδαπαί, σφόδρα τε λυσιτελεῖς ἔνιαι τοῖς χρωμένοις, ἐάν τις τὸ λυσιτελὲς σκοπῇ πρὸς ἀργύριον.

[109] Но давайте посмотрим, каковы разнообразие и природа занятий, которым они должны следовать, чтобы жить так, как мы считаем правильным, и не быть часто вынужденными обращаться к чему-то недостойному из-за того, что они остались без работы. Занятий и промысел в городе, если принять во внимание все, много и всевозможных, и некоторые из них очень прибыльны для тех, кто ими занимается, если кто-то думает о деньгах, когда говорит “прибыльный”.

[110] ὀνομάσαι δὲ αὐτὰς πάσας κατὰ μέρος οὐ ῥᾴδιον διὰ τὸ πλῆθος καὶ τὴν ἀτοπίαν οὐχ ἧττον. οὐκοῦν ὅδε εἰρήσθω περὶ αὐτῶν ἐν βραχεῖ ψόγος τε καὶ ἔπαινος. ὅσαι μὲν σώματι βλαβεραὶ πρὸς ὑγίειαν ἢ πρὸς ἰσχὺν τὴν ἱκανὴν δι᾽ ἀργίαν τε καὶ ἑδραιότητα ἢ ψυχῇ ἀσχημοσύνην τε καὶ ἀνελευθερίαν ἐντίκτουσαι ἢ ἄλλως ἀχρεῖοι καὶ πρὸς οὐδὲν ὄφελός εἰσιν εὑρημέναι δι᾽ ἀβελτερίαν τε καὶ τρυφὴν [p. 210] τῶν πόλεων, ἅς γε τὴν ἀρχὴν μήτε τέχνας μήτε ἐργασίας τό γε ὀρθὸν καλεῖν: οὐ γὰρ ἄν ποτε Ἡσίοδος σοφὸς ὢν ἐπῄνεσεν ὁμοίως πᾶν ἔργον, εἴ τι τῶν πονηρῶν ἢ τῶν αἰσχρῶν ἠξίου ταύτης τῆς

[110] Но нелегко назвать их все по отдельности из-за их множества, а также потому, что это было бы здесь неуместно. Поэтому пусть будет достаточно этой краткой критики и похвалы в их адрес: все, что вредит телу, ухудшая его здоровье, или препятствуя поддержанию его достаточной силы из—за своего малоподвижного или сидячего образа жизни, или что порождает в душе либо распущенность, либо нелиберальность, или, в общем, бесполезно и ни на что не годно, поскольку они обязаны своим происхождением глупой роскоши городов, — все это вообще нельзя должным образом назвать ремеслами или занятиями; ибо Гесиод, мудрый человек, никогда бы не похвалил все занятия одинаково, если бы он думал, что какое-либо дурное или позорное занятие заслуживает этого названия -

[111] προσηγορίας: οἷς μὲν ἄν τις προσῇ τούτων τῶν βλαβῶν καὶ ἡτισοῦν, μηδένα ἅπτεσθαι τῶν ἐλευθέρων τε καὶ ἐπιεικῶν μηδὲἐπίστασθαι μήτε αὐτὸν μήτε παῖδας τοὺς αὑτοῦ διδάσκειν, ὡς οὔτε καθ᾽ Ἡσίοδον οὔτε καθ᾽ ἡμᾶς ἐργάτην ἐσόμενον, ἄν τι μεταχειρίζηται τοιοῦτον, ἀλλὰ ἀργίας τε ἅμα καὶ αἰσχροκερδείας ἀνελεύθερον ἕξοντα ὄνειδος, βάναυσον καὶ ἀχρεῖον καὶ πονηρὸν ἁπλῶς ὀνομαζόμενον.

[111]итак, если какое-либо из этих зол, каким бы оно ни было, связано с этими видами деятельности, ни один уважающий себя и честный человек не должен сам иметь к ним никакого отношения, или знать что-либо о них, или учить им своих сыновей, ибо он знает, что он не будет тем, кого Гесиод или мы подразумеваем под “работником”, если займется каким-либо подобным бизнесом, но навлечет на себя позорный упрек в том, что он бездельник, живущий на постыдные доходы, и услышит, как его прямо называют грязным, ни на что не годным и порочным.

[112] ὅσα δὲ αὖ μήτε ἀπρεπῆ τοῖς μετιοῦσι μοχθηρίαντε μηδεμίαν ἐμποιοῦντα τῇ ψυχῇ μήτε νοσώδη τῶν τε ἄλλων νοσημάτων καὶ δῆτα ἀσθενείας τε καὶ ὄκνου καὶ μαλακίας διὰ πολλὴν ἡσυχίαν ἐγγιγνομένης ἐν τῷ σώματι, καὶ μὴν χρείαν γε ἱκανὴν παρέχοντα πρὸς τὸν βίον,

[112] Но, с другой стороны, там, где занятия не являются неподобающими для тех, кто им следует, и не создают дурного состояния в их душах, и не вредят их здоровью, вызывая, среди прочих заболеваний, физическую слабость, в частности, вялость и размягченность из—за почти полного отсутствия физических упражнений, и, кроме того, позволяют человеку вести удовлетворительный образ жизни -

[113] πάντα τὰ τοιαῦτα πράττοντες προθύμως καὶ φιλοπόνως οὔποτ᾽ ἂν ἐνδεεῖς ἔργου καὶ βίου γίγνοιντο,οὐδ᾽ ἂν ἀληθῆ τὴν ἐπίκλησιν παρέχοιεν τοῖς πλουσίοις καλεῖν αὐτούς, ᾗπερ εἰώθασιν, ἀπόρους ὀνομάζοντες, τοὐναντίον μᾶλλον ἐκείνων ὄντες πορισταὶ καὶ μηδενὸς ἀποροῦντες, ὡς ἔπος εἰπεῖν, τῶν ἀναγκαίων καὶ χρησίμων.

[113] люди, которые ревностно и прилежно занимаются любым из этих занятий, никогда не будут испытывать недостатка в работе и средствах к существованию, и они не дадут богатым никакого оправдания называть их “бедным классом”, как это у них принято; напротив, они будут скорее поставщиками богатых и практически ни в чем не будут испытывать недостатка в необходимом и полезном.

[114] φέρε οὖν μνησθῶμεν ἀφ᾽ ἑκατέρου τοῦ γένους, εἰ καὶ μὴ πάνυἀκριβῶς ἕκαστα φράζοντες, ἀλλ᾽ ὡς τύπῳ γε κατιδεῖν, τὰ ποἶ ἄττα καὶ ὧν ἕνεκα οὐ προσιέμεθα, καὶ ποῖα θαρροῦντας ἐπιχειρεῖν κελεύομεν, μηδὲν φροντίζοντας τῶν ἄλλως τὰ τοιαῦτα προφερόντων, οἷον εἰώθασι λοιδορούμενοι προφέρειν πολλάκις οὐ μόνον τὰς αὐτῶν ἐργασίας, αἷς οὐδὲν ἄτοπον πρόσεστιν, ἀλλὰ καὶ τῶν γονέων,ἄν τινος ἔριθος ἡ μήτηρ ἢ τρυγήτρια ἐξελθοῦσά ποτε ἢ μισθοῦ τιτθεύσῃ παῖδα τῶν ὀρφανῶν ἢ πλουσίων ἢ ὁ πατὴρ διδάξῃ γράμματα ἢ παιδαγωγήσῃ: μηδὲν οὖν τοιοῦτον αἰσχυνομένους ὁμόσε ἰέναι.

[114] Теперь, не описывая подробно каждое занятие, а просто предлагая общий план, давайте упомянем в этих двух классах те виды деятельности, которые мы не одобряем, приводя наши причины, и те, которыми мы призываем мужчин заниматься без колебаний. Пусть они не обращают внимания на тех праздных возражателей, которые часто явно насмехаются не только над занятием человека, когда в нем нет ничего предосудительного, но даже над занятием его родителей, когда, например, его мать когда-то была чьей-то наемной прислугой или сборщицей винограда, или была платной кормилицей ребенка, оставшегося без матери, или ребенка богатого человека, или когда его отец был школьным учителем или гувернером. Пусть им, говорю я, не будет стыдно перед такими людьми, но идите прямо вперед.

[115] οὐ γὰρ ἄλλως αὐτὰ ἐροῦσιν, ἂν λέγωσιν, ἢ ὡς σημεῖα πενίας, πενίαν αὐτὴν λοιδοροῦντες δῆλον ὅτι καὶ προφέροντες ὡς[p. 211] κακὸν δή τι καὶ δυστυχές, οὐ τῶν ἔργων οὐδέν. ὥστε ἐπειδὴ οὔ φαμεν χεῖρον οὐδὲ δυστυχέστερον πλούτου πενίαν, τοῖς δὲ πολλοῖς ἴσως καὶ ξυμφορώτερον, οὐδὲ τὸ ὄνειδος τοῦ ὀνείδους μᾶλλόν τι βαρυντέον τοῦτ᾽ ἐκείνου.

[115] Ибо, если они будут ссылаться на такие вещи, они будут просто упоминать их как признаки бедности, очевидно злоупотребляя и выставляя саму бедность как нечто злое и прискорбное, а не какое-либо из этих занятий. Следовательно, поскольку мы утверждаем, что быть бедным не хуже и не более прискорбно, чем быть богатым, и, возможно, не менее выгодно для многих, насмешка над чьим-либо занятием не должна вызывать большего оскорбления, чем насмешка над чьей-либо бедностью.

[116] εἰ γάρ τοι δέοι μὴ ὀνομάζοντας τὸ πρᾶγμα, ὅ ψέγουσι, τὰ καθ᾽ ἡμέραν συμβαίνοντα δι᾽ αὐτὸ βλασφημεῖν προφέροντας, πολὺ πλείω ἂν ἔχοιεν καὶ τῷ ὄντι αἰσχρὰ διὰ πλοῦτον γιγνόμενα, οὐχ ἥκιστα δὲ τὸ παρὰ τῷ Ἡσιόδῳ κεκριμένον ἐπονείδιστον προφέρειν, τὸ τῆς ἀργίας, λέγοντες, ὅτι σε, ὦ ἄνθρωπε,

οὔτε σκαπτῆρα θεοὶ θέσαν οὔτ᾽ ἀροτῆρα,

καὶ ὅτι ἄλλως τὰς χεῖρας ἔχεις κατὰ τοὺς μνηστῆρας ἀτρίπτους καὶ ἁπαλάς.

[116] Видите ли, если бы, не упоминая о том, к чему они придирались, им пришлось изо дня в день поднимать и осуждать то, к чему это приводило, им пришлось бы поднимать еще очень много действительно постыдных вещей, вызванных обладанием богатством, и не в последнюю очередь то, что у Гесиода признано величайшим позором, а именно обвинение в праздности, и восклицать: “Сэр,

“Боги не сотворили тебя ни землекопом, ни пахарем”,

добавив: “Напрасно у тебя такие руки; мягкие и нежные, как у женихов”.

[117] οὐκοῦν τόδε μὲν οἶμαι παντί τῳ δῆλον καὶ πολλάκις λεγόμενον ἴσως ὅτι βαφεῖς μὲν καὶ μυρεψοὺς καὶ βυρσοδέψας σὺν κουρικῇ γυναικῶν τε καὶ ἀνδρῶν, οὐ πολύ τι διαφερούσαις τὰ νῦν, καὶ ποικιλτικῇ πάσῃ σχεδὸν οὐκ ἐσθῆτος μόνον, ἀλλὰ καὶ τριχῶν καὶ χρωτός, ἐγχούσῃ καὶ ψιμυθίῳ καὶ πᾶσι φαρμάκοις μηχανωμένῃ ὥρας ψευδεῖς καὶ νόθα εἴδωλα, ἔτι δὲ ἐν οἰκιῶν ὀροφαῖς καὶ τοίχοις καὶ ἐδάφει τὰ μὲν χρώμασι, τὰ δὲ λίθοις, τὰ δὲ χρυσῷ, τὰ δ᾽ ἐλέφαντι ποικιλλόντων,

[117] Теперь то, что я должен сказать дальше, я полагаю, очевидно каждому мужчине и, возможно, часто замечается — что окрашивание и парфюмерия, наряду с обработкой волос мужчин и женщин — сегодня почти одинаковы для обоих полов - и практически все украшения не только одежды, но даже волос и кожи с использованием алканола, свинцовых белил и всевозможных химикатов в попытке подделать молодость создают ложный образ человека, и, кроме того, украшение крыш, стен и пола домов, теперь с использованием алканола. рисует, то драгоценными камнями, то золотом, то слоновой костью,

[118] τὰ δὲ αὐτῶν τοίχων γλυφαῖς, τὸ μὲν ἄριστον μή παραδέχεσθαι καθόλου τὰς πόλεις, τὸ δὲ ἡμῖν ἐν τῷ παρόντι λόγῳ διορίσαι μηδένα ἂν τοιοῦτον γίγνεσθαι τῶν ἡμετέρων πενήτων, οἷς πρὸς τοὺς πλουσίους ἡμεῖς ἀγωνιζόμεθα ὥσπερ χορῷ τὰ νῦν, οὐχ ὑπὲρ εὐδαιμονίας προκειμένου τοῦ ἀγῶνος: οὐ γὰρ πενίᾳ τοῦτό γε πρόκειται τὸ ἆθλον οὐδὲ αὖ πλούτῳ, μόνης δὲ ἀρετῆς ἐστιν ἐξαίρετον:

[118] и, опять же, с резьбой по самим стенам — что касается этих занятий, то лучше всего было бы, чтобы города вообще не допускали ни одно из них, но что для нас в нашем нынешнем обсуждении следующим лучшим решением было бы постановить, чтобы никто из наших бедных не занимался каким—либо подобным ремеслом; ибо в настоящее время мы соревнуемся с богатыми, как будто выступаем хором, и борьба ведется не за счастье — это не награда, поставленная перед бедностью или богатством, но особая награда только за добродетель - нет, это за определенный образ жизни и модерация в нем.

[119] ἄλλως δὲ ὑπὲρ ἀγωγῆς τινος καὶ μετριότητος βίου. καὶ τοίνυν οὐδ᾽ ὑποκριτὰς τραγικοὺς ἢ κωμικοὺς ἤ διά τινων μίμων ἀκράτου γέλωτος δημιουργοὺς οὐδὲ ὀρχηστὰς οὐδὲ χορευτὰς, πλήν [p. 212] γε τῶν ἱερῶν χορῶν, ἀλλ᾽ οὐκ ἐπί γε τοῖς Νιόβης ἤ Θυέστου πάθεσιν ᾄδοντας ἤ ὀρχουμένους, οὐδὲ κιθαρῳδοὺς οὐδὲ αὐλητὰς περὶ νίκης ἐν θεάτροις ἁμιλλωμένους, εἰ καί τινες τῶν ἐνδόξων πόλεων ἐπὶ τούτοις ἡμῖν δυσχερῶς ἕξουσι, Σμύρνα καὶ Χίος, καὶ δῆτα σὺν ταύταις καὶ τὸ Ἄργος, ὡς τὴν Ὁμήρου τε καὶ Ἀγαμέμνονος δόξαν

[119] Более того, мы также не позволим нашим беднякам становиться трагическими или комическими актерами или создателями неумеренного смеха с помощью определенных мимов, танцоров или хористов. Мы, однако, исключаем священные припевы, но не в том случае, если они выражают печали Ниобы или Фиеста песней или танцем. Бедняки также не должны становиться арфистами или флейтистами, борющимися за победу в театрах, даже если этим мы оскорбим некоторые выдающиеся города, такие как Смирна или Хиос, например, и, конечно, Аргос тоже, за то, что мы не позволяем возвеличивать славу Гомера и Агамемнона, по крайней мере, насколько это в наших силах.

[120] οὐκ ἐώντων αὔξεσθαι τὸ γοῦν ἐφ᾽ ἡμῖν: τυχὸν δὲ καὶ Ἀθηναῖοι χαλεπανοῦσιν, ἀτιμάζεσθαι νομίζοντες τοὺς σφετέρους ποιητὰς τραγικοὺς καὶ κωμικούς, ὅταν τοὺς ὑπηρέτας αὐτῶν ἀφαιρώμεθα, μηδὲν ἀγαθὸν φάσκοντες ἐπιτηδεύειν. εἰκὸς δὲ ἀγανακτεῖν καὶ Θηβαίους, ὡς τῆς νίκης αὐτῶν ὑβριζομένης, ἣν προεκρίθησαν ὑπὸ

[120] Возможно, афиняне тоже будут недовольны, потому что они считают, что мы принижаем их поэтов, трагических и комических, когда лишаем их помощников, утверждая, что в их призвании нет ничего хорошего. Вполне вероятно, что фиванцы тоже будут возмущены на том основании, что им предлагают унизить их победу в игре на флейте, которой их наградила Греция.

[121] τῆς Ἑλλάδος νικᾶν ἐπ᾽ αὐλητικῇ: ταύτην δὲ τὴν νίκην οὕτω σφόδρα ἠγάπησαν, ὥστε ἀναστάτου τῆς πόλεως αὐτοῖς γενομένης καὶ ἔτι νῦν σχεδὸν οὔσης πλὴν μικροῦ μέρους, τῆς Καδμείας οἰκουμένης, τῶν μὲν ἄλλων οὐδενὸς ἐφρόντισαν τῶν ἠφανισμένων ἀπὸ πολλῶν μὲν ἱερῶν, πολλῶν δὲ στηλῶν καὶ ἐπιγραφῶν, τὸν δὲ Ἑρμῆν ἀναζητήσαντεσπάλιν ἀνώρθωσαν, ἐφ᾽ ᾧ ἦν τὸ ἐπίγραμμα τὸ περὶ τῆς αὐλητικῆς,

Ἑλλὰς μὲν Θήβας νικᾶν προέκρινεν ἐν αὐλοῖς:

καὶ νῦν ἐπὶ μέσης τῆς ἀρχαίας ἀγορᾶς ἓν τοῦτο ἄγαλμα ἕστηκεν ἐν τοῖς ἐρειπίοις:

[121] Они так дорожили этой победой, что, когда их город был разрушен — почти в том виде, в каком он сохранился сегодня, за исключением небольшой части, Кадмеи, которая все еще населена, - им было наплевать на другие исчезнувшие объекты, на множество храмов, колонн и надписей, но Гермеса они разыскали и основали заново, потому что на нем была выгравирована надпись о состязании в игре на флейте.

“Греция присудила Фивам победу в игре на свирелях”.

И теперь посреди старой рыночной площади стоит эта единственная статуя, окруженная руинами.

[122] οὐ δὴ φοβηθέντες οὐδένα τούτων οὐδὲ τοὺς ἐπιτιμήσοντασἡμῖν, ὡς τὰ σπουδαιότατα παρὰ τοῖς Ἕλλησι ψέγομεν, ἅπαντα τὰ τοιαῦτα οὐκ αἰδημόνων οὐδὲ ἐλευθέρων ἀνθρώπων ἀποφαινόμενοι ἔργα, ὡς ἄλλα τε πολλὰ δυσχερῆ πρόσεστιν αὐτοῖς καὶ δὴ μέγιστον τὸ τῆς ἀναιδείας, τὸ μᾶλλον τοῦ δέοντος φρονεῖν τὸν ὄχλον, ὅπερ μέγιστον θρασύνεσθαι καλεῖν ὀρθότερον.

[122] Но мы не будем бояться ни этих людей, ни тех, кто обвинит нас в принижении того, что греки считают самым важным, но заявим, что все подобные действия неуместны для уважающих себя или свободных людей, считая, что они несут в себе много зла, величайшим из которых, безусловно, является бесстыдство, эта чрезмерная гордыня со стороны населения, для которой было бы лучшим названием высокомерие.

[123] οὔκουν οὐδὲ κήρυκασὠνίων οὐδὲ κλοπῶν ἢ δρασμῶν μήνυτρα προτιθέντας ἐν ὁδοῖς καὶ ἐν ἀγορᾷ φθεγγομένους μετὰ πολλῆς ἐλευθερίας, οὐδὲ συμβολαίων καὶ προκλήσεων καὶ καθόλου τῶν περὶ δίκας καὶ ἐγκλήματα συγγραφεῖς, προσποιουμένους νόμιμον ἐμπειρίαν, οὐδὲ αὖ τοὺς σοφούς τε καὶ δεινοὺς δικορράφους τε καὶ συνηγόρους, μισθοῦ πᾶσιν ὁμοίως [p. 213] ἐπαγγελλομένους βοηθήσειν, καὶ ἀδικοῦσι τὰ μέγιστα, καὶ ἀναισχυντήσειν ὑπὲρ τῶν ἀλλοτρίων ἀδικημάτων καὶ σχετλιάσειν καὶ βοήσεσθαι καὶ ἱκετεύσειν ὑπὲρ τῶν οὔτε φίλων οὔτε συγγενῶν σφίσιν ὄντων, σφόδρα ἐντίμους καὶ λαμπροὺς ἐνίους εἶναι δοκοῦντας ἐν τῇ πόλει, οὐδὲ τοιοῦτον οὐδένα ἀξιοῖμεν ἂν ἐκείνων γίγνεσθαι,

[123] Наши бедняки также не должны становиться аукционистами или объявляющими награды за поимку воров или беглецов, кричащих на улицах и рыночных площадях с большой вульгарностью, или писцами, которые составляют контракты и повестки в суд или вообще документы, имеющие отношение к судебным процессам и жалобам, и заявляют о знании юридических форм; они также не должны быть образованными и ловкими адвокатами-обманщиками, которые обещают свои услуги всем одинаково за плату, даже самым большим негодяям, и обязуются без зазрения совести защищать преступления других людей и защищать их интересы. гневаются, разглагольствуют и просят пощады для людей, которые не являются ни их друзьями, ни родственниками, хотя в некоторых случаях эти защитники пользуются высокой репутацией среди своих сограждан как самые благородные и выдающиеся люди. Нет, мы никому из наших бедняков не позволим заниматься подобными профессиями, но оставим их другим людям.

[124] παραχωρεῖν δὲ ἑτέροις. χειροτέχνας μὲν γὰρ ἐξ αὐτῶν τινας ἀνάγκη γενέσθαι, γλωσσοτέχνας δὲ καὶ δικοτέχνας οὐδεμία ἀνάγκη. τούτων δὲ τῶν εἰρημένων τε καὶ ῥηθησομένων εἴ τινα δοκεῖ χρήσιμα ταῖς πόλεσιν, ὥσπερ ταῖς νῦν οἰκουμέναις, οἷον δὴ ἴσως τὸ περὶ τὴν τῶν δικῶν ἀναγραφὴν καὶ τῶν συμβολαίων, τάχα δὲ καὶ κηρυγμάτων ἐνίων, ὅπως ἂν ἢ ὑφ᾽ ὧν γιγνόμενα ἥκιστα ἂν εἴη βλαβερὰ, οὐ νῦν καιρός ἐστι διορίζειν.

[124] Ибо, хотя некоторые из них по необходимости должны стать ремесленниками, нет необходимости, чтобы они становились знатоками языка и законов.

Тем не менее, если какое-либо из занятий, о которых я говорил и еще буду говорить, кажется, имеет свое полезное место в наших городах, как и в ныне существующих, например, регистрация судебных решений и контрактов и, возможно, определенных прокламаций, то сейчас не наше место определять, как и кем эти потребности будут удовлетворены с наименьшим ущербом.

[125] οὐ γὰρ πολιτείαν ἐν τῷ παρόντι διατάττομεν, ὁποία τις ἂν ἢ ἀρίστη γένοιτο ἢ πολλῶν ἀμείνων, ἀλλὰ περὶ πενίας προυθέμεθα εἰπεῖν ὡς οὐκ ἄπορα αὐτῇ τὰ πράγματά ἐστιν, ᾗπερ δοκεῖ τοῖς πολλοῖς αὐτή τε εἶναι φευκτὸν καὶ κακόν, ἀλλὰ μυρίας ἀφορμὰς πρὸς τὸ ζῆν παρέχει τοῖς αὐτουργεῖν βουλομένοις οὔτε ἀσχήμονας οὔτε βλαβεράς.

[125] Ибо в настоящее время мы не определяем форму правления, которая была бы наилучшей или превосходила многие другие, но мы намеревались обсудить бедность и показать, что ее положение не безнадежно, как думает большинство, но что она предоставляет множество возможностей зарабатывать на жизнь, которые не являются ни неприличными, ни вредными для людей, готовых работать своими руками.

[126] ἀπὸ γὰρ αὐτῆς ἀρχῆς ταύτης τὰ περὶ γεωργίας καὶ θήρας προυτράπημεν προδιελθεῖν ἐπὶ πλέον πρότερον, καὶ νῦν περὶ τῶν κατὰ ἄστυ ἐργασιῶν, τίνες αὐτῶν πρέπουσαι καὶ ἀβλαβεῖς τοῖς μὴ κάκιστα βιωσομένοις καὶ τίνες χείρους ἂν ἀποτελοῖεν τοὺς ἐπ᾽ αὐτῶν.

[126] Действительно, именно исходя из этой предпосылки, мы вначале рассказали эту довольно длинную историю о жизни среди фермеров и охотников, а теперь поговорим о городских профессиях, определяя те, которые подходят и не вредят людям, которые не должны жить на низшем плане, и те, которые унижают людей, которые ими заняты.

[127] εἰ δὲ πολλὰ τῶν εἰρημένων καθόλου χρήσιμά ἐστι πρὸς πολιτείαν καὶ τὴν τοῦ προσήκοντος αἵρεσιν, ταύτῃ καὶ δικαιότερον συγγνώμην ἔχειν τοῦ μήκους τῶν λόγων, ὅτι οὐ μάτην ἄλλως οὐδὲ περὶ ἄχρηστα πλανωμένῳ πλείονες γεγόνασιν. ἡ γὰρ περὶ ἐργασιῶν καὶ τεχνῶν σκέψις καὶ καθόλου περὶ βίου προσήκοντος ἢ μὴ τοῖς μετρίοις καὶ καθ᾽ αὑτὴν ἀξία πέφηνεν πολλῆς καὶ πάνυ ἀκριβοῦς θεωρίας.

[127] Далее, если многое из того, что я сказал, в целом полезно для формирования государственной политики и оказания помощи в правильном выборе, то есть большая причина простить длину моего выступления, потому что я не растянул его в праздных блужданиях или разговорах о бесполезных вещах. Ибо изучение занятий и профессий и, в целом, жизни, подходящей или нет для обычных людей, само по себе оказалось достойным большого и очень тщательного исследования.

[128] χρὴ οὖν τὰς ἐκτροπὰς τῶν λόγων, ἄν καὶ σφόδρα μακροὶ δοκῶσι, μὴ μέντοι [p. 214] περί γε φαύλων μηδὲ ἀναξίων λόγων μηδὲ οὐ προσηκόντων, μὴ δυσσκόλως φέρειν, ὡς οὐκ αὐτὴν λιπόντος τὴν τῶν ὅλων ὑπόθεσιν τοῦ λέγοντος, ἕως ἂν περὶ τῶν ἀναγκαίων καὶ προσηκόντων φιλοσοφίᾳ

[128] Поэтому слушателя не должны раздражать отступления, даже если они кажутся чрезмерно длинными, если только они не касаются тривиальных, недостойных или не относящихся к делу вещей, поскольку говорящий не отказался от реальной темы всего выступления, при условии, что он рассматривает вопросы, которые существенны и имеют отношение к философии.

[129] διεξίῃ. σχεδὸν γὰρ κατὰ τοῦτο μιμούμενοι τοὺς κυνηγέτας οὐκ ἂν ἁμαρτάνοιμεν: οἵ γε ἐπειδὰν τὸ πρῶτον ἴχνος ἐκλαβόντες κἀκείνῳἑπόμενοι μεταξὺ ἐπιτύχωσιν ἑτέρῳ φανερωτέρῳ καὶ μᾶλλον ἐγγύς, οὐκ ὤκνησαν τούτῳ ξυνακολουθήσαντες, καὶ ἑλόντες τὸ ἐμπεσὸν ὕστερον ἴσως οὖν οὐδὲ ἐκεῖνο μεμπτέον,

[129] Вероятно, если бы мы подражали в этом охотнику, то не сильно сбились бы с пути. Когда он берет свой первый след и, следуя по нему, сразу же натыкается на другой, более четкий и свежий, он без колебаний идет по этому последнему и затем, загнав дичь в мешок, возвращается к первому следу.

[130] ὅστις περὶ ἀνδρὸς δικαίου καὶ δικαιοσύνης λέγειν ἀρξάμενος, μνησθεὶς πόλεως παραδείγματος ἕνεκεν, πολλαπλάσιον λόγον ἀνάλωσεν περὶπολιτείας, καὶ οὐ πρότερον ἀπέκαμε πρὶν ἢ πάσας μεταβολὰς καὶ ἅπαντα γένη πολιτειῶν διεξῆλθε, πάνυ ἐναργῶς τε καὶ μεγαλοπρεπῶς τὰ ξυμβαίνοντα περὶ ἑκάστην ἐπιδεικνύς:

[130] Возможно, нам также не следует придираться к человеку, который начал рассуждать о справедливом человеке и правосудии, а затем, упомянув город ради иллюстрации, гораздо пространнее рассказал о конституции государства и не уставал до тех пор, пока не перечислил все разновидности и виды таких организаций, очень четко и великолепно изложив особенности, характерные для каждой;

[131] εἰ καὶ παρά τισιν αἰτίαν ἔχει περὶ τοῦ μήκους τῶν λόγων καὶ τῆς διατριβῆς τῆς περὶ τὸ παράδειγμα δήπουθεν: ἀλλ᾽ ὡς οὐδὲν ὄντα πρὸς τὸ προκείμενοντὰ εἰρημένα καὶ οὐδ᾽ ὁπωστιοῦν σαφεστέρου δι᾽ αὐτὰ τοῦ ζητουμένου γεγονότος, οὗπερ ἕνεκεν ἐξ ἀρχῆς εἰς τὸν λόγον παρελήφθη, διὰ ταῦτα, εἴπερ ἄρα, οὐ παντάπασιν ἀδίκως εὐθύνεται.

[131] хотя тут и там он находит критиков, которые упрекают его за продолжительность обсуждения и время, потраченное на “иллюстрацию, конечно!” Но если критика заключается в том, что его замечания о государстве не имеют отношения к рассматриваемому вопросу и что не было пролито ни малейшего света на предмет расследования, которое привело его к дискуссии в самом начале, — по этим причинам, если таковые имеются, не совсем несправедливо призвать его к ответу.

[132] ἐὰν οὖν καὶ ἡμεῖς μὴ προσήκοντα μηδὲ οἰκεῖα τῷ προκειμένῳ φαινώμεθα διεξιόντες, μακρολογεῖν εἰκότως ἄν λεγοίμεθα. καθ᾽ αὑτὸδὲ ἄλλως οὔτε μῆκος οὔτε βραχύτητα ἐν λόγοις ἐπαινεῖν ἢ ψέγειν δίκαιον. περὶ δὲ τῶν λοιπῶν τῶν ἐν ταῖς πόλεσι πράξεων χρὴ θαρροῦντας διαπερᾶναι, τῶν μὲν μιμνησκομένους, τὰ δὲ καὶ ἐῶντας ἄρρητά τε καὶ ἀμνημόνευτα.

[132] Итак, если будет обнаружено, что мы тоже излагаем вопросы, которые не относятся к рассматриваемому нами вопросу, то нас могут признать виновными в многословии. Но, строго говоря, несправедливо по другим причинам хвалить или критиковать длину или краткость речи.

Теперь мы должны уверенно продолжить и завершить наше обсуждение других видов деятельности в городской жизни, упомянув некоторые из них и оставив другие не упомянутыми и незарегистрированными.

[133] οὐ γὰρ δὴ περί γε πορνοβοσκῶν καὶπερὶ πορνοβοσκίας ὡς ἀμφιβόλων ἀπαγορευτέον, ἀλλὰ καὶ πάνυ ἰσχυριστέον τε καὶ ἀπορρητέον, λέγοντι μηδένα προσχρῆσθαι μήτε οὖν πένητα μήτε πλούσιον ἐργασίᾳ τοιαύτῃ, μισθὸν ὕβρεως καὶ ἀκολασίας ὁμοίως παρὰ πᾶσιν ἐπονείδιστον ἐκλέγοντας, ἀναφροδίτου μίξεως καὶ ἀνεράστων ἐρώτων κέρδους ἕνεκα γιγνομένους[p. 215] συναγωγούς, αἰχμάλωτα σώματα γυναικῶν ἢ παίδων ἢ ἄλλως ἀργυρώνητα ἐπ᾽ αἰσχύνῃ προϊστάντας ἐπ᾽ οἰκημάτων ῥυπαρῶν, πανταχοῦ τῆς πόλεως ἀποδεδειγμένων, ἔν τε παρόδοις ἀρχόντων καὶ ἀγοραῖς, πλησίον ἀρχείων τε καὶ ἱερῶν, μεταξὺ τῶν ὁσιωτάτων,

[133] Имея дело с содержательницами публичных домов и их ремеслом, мы, безусловно, не должны проявлять слабости, как будто с обеих сторон что-то должно быть сказано, но должны строго запрещать им и настаивать на том, чтобы никто, будь он бедным или богатым, не занимался таким бизнесом, таким образом взимая плату, которую весь мир осуждает как постыдную, за жестокость и похоть. Такие люди объединяют индивидуумов в союз без любви и совокупляются без привязанности, и все ради грязной наживы. Они не должны брать несчастных женщин или детей, захваченных на войне или иным образом купленных за деньги, и подвергать их постыдным действиям в грязных будках, которые выставлены напоказ в каждой части города, у дверей домов магистратов и на рыночных площадях, возле правительственных зданий и храмов,

[134] μήτ᾽ οὖν βαρβαρικὰ σώματα μήτε Ἑλλήνων πρότερον μὲν οὐ πάνυ, τὰ νῦν δὲ ἀφθόνῳ τε καὶ πολλῇ δουλείᾳ κεχρημένων, ἐπὶ τὴν τοιαύτην λώβην καὶ ἀνάγκην ἄγοντας, ἱπποφορβῶν καὶ ὀνοφορβῶν πολὺ κάκιον καὶ ἀκαθαρτότερον ἔργον ἐργαζομένους, οὐ κτήνεσι κτήνη δίχα βίας ἑκόντα ἑκοῦσιν ἐπιβάλλοντας οὐδὲν αἰσχυνομένοις, ἀλλὰ ἀνθρώποις αἰσχυνομένοις καὶ ἄκουσιν οἰστρῶντας καὶ ἀκολάστους ἀνθρώπους ἐπ᾽ ἀτελεῖ καὶ ἀκάρπῳ συμπλοκῇ σωμάτων φθορὰν μᾶλλον ἢ γένεσιν ἀποτελούσῃ, οὐκ αἰσχυνομένους οὐδένα ἀνθρώπων ἢ θεῶν,

[134] посреди всего самого святого. Ни варварские женщины, говорю я, ни греки, из которых последние были в прежние времена почти свободными, но теперь живут в полном рабстве, не должны подвергаться такому постыдному принуждению, занимаясь гораздо более злым и нечистым делом, чем занимаются заводчики лошадей и ослов, не спаривая животных с животными, когда оба желают и не чувствуют стыда, но спаривая людей, которые действительно чувствуют стыд и отвращение, с развратными и бесплодными мужчинами в неэффективном и бесплодном физическом союзе, который порождает разрушение, а не жизнь. Да, и они не уважают ни человека, ни бога —

[135] οὔτε Δία γενέθλιον οὔτε Ἥραν γαμήλιον οὔτε Μοίρας τελεσφόρους ἢ λοχίαν Ἄρτεμιν ἢ μητέρα Ῥέαν,

[135] не Зевс, бог семейной жизни, не Гера, богиня брака, не Судьбы, приносящие удовлетворение, не Артемида, покровительница детского ложа, не мать Рея, не Эйлиф, которые руководят рождением человека, не Афродита, чье имя обозначает нормальное общение и союз мужчины и женщины.

[136] οὐδὲ τὰς προεστώσας ἀνθρωπίνης γενέσεως Εἰλειθυίας οὐδὲ Ἀφροδίτην ἐπώνυμον τῆς κατὰ φύσιν πρὸς τὸ θῆλυ τοῦ ἄρρενος συνόδου τε καὶ ὁμιλίας: μὴ δὴ ἐπιτρέπειν τὰ τοιαῦτα κέρδη μηδὲ νομοθετεῖν μήτε ἄρχοντα μήτε νομοθέτην μήτ᾽ ἐν ταῖς ἄκρως πρὸς ἀρετὴν οἰκησομέναις πόλεσιν μήτ᾽ ἐν ταῖς δευτέραις ἢ τρίταις ἢ τετάρταις ἢ ὁποιαισοῦν, ἐὰν ἐπ᾽ αὐτῶν τινι ᾖ τὰ τοιαῦτα κωλύειν.

[136] Нет, мы должны заявить, что ни магистрат, ни законодатель не должны допускать такой торговли или легализовывать ее, независимо от того, собираются ли в наших городах проживать люди высочайшей добродетели или они относятся ко второму, третьему, четвертому или любому другому классу, пока во власти любого из них предотвратить подобные вещи.

[137] ἐὰν δ᾽ ἄρα παλαιὰ ἔθη καὶ νοσήματα ἐσκιρωμένα χρόνῳ παραλάβῃ, μήτοι γε παντελῶς ἐᾶν ἀθεράπευτα καὶ ἀκόλαστα, ἀλλὰ σκοποῦντα τὸ δυνατὸν ἁμῃγέπῃ στέλλειν καὶ κολάζειν. ὡς οὔποτε φιλεῖ τὰ μοχθηρὰ μένειν ἐπὶ τοῖς αὐτοῖς, ἀλλ᾽ ἀεὶ κινεῖται καὶ πρόεισιν ἐπὶ τὸ ἀσελγέστερον, μηδενὸς ἀναγκαίου μέτρου τυγχάνοντα.

[137] Но если старые обычаи и болезни, укоренившиеся с течением времени, попадут под опеку нашего правителя, он ни в коем случае не должен оставлять их без внимания и исправления, но, с прицелом на то, что практически осуществимо, он должен обуздать и исправить их тем или иным способом. Ибо зло никогда не имеет обыкновения оставаться таким, какое оно есть; оно всегда активно и переходит в еще большую распущенность, если не встречает убедительного противодействия.

[138] δεῖ δὴ ποιεῖσθαί τινα ἐπιμέλειαν, μὴ πάνυ τι πρᾴως μηδὲ ῥᾳθύμως φέροντας τὴν εἰς τὰ ἄτιμα καὶ δοῦλα σώματα ὕβριν, οὐ ταύτῃ μόνον, ᾗ κοινῇ τὸ ἀνθρώπινον γένος ἅπαν ἔντιμον καὶ ὁμότιμον ὑπὸ τοῦ φύσαντος θεοῦ ταὐτὰ σημεῖα καὶ σύμβολα ἔχον τοῦ τιμᾶσθαι δικαίως καὶ λόγον καὶ ἐμπειρίαν καλῶν τε καὶ αἰσχρῶν γέγονεν, ἀλλὰ [p. 216] κἀκεῖνο ἐνθυμουμένους, ὅτι χαλεπὸν ὕβρει τρεφομένῃ δι᾽ ἐξουσίαν ὅρον τινὰ εὑρεῖν,ὃν οὐκ ἂν ἔτι τολμήσαι διὰ φόβον ὑπερβαίνειν: ἀλλ᾽ ἀπὸ τῆς ἐν τοῖς ἐλάττοσι δοκοῦσι καὶ ἐφειμένοις μελέτης καὶ συνηθείας ἀκάθεκτον τὴν ἰσχὺν καὶ ῥώμην λαβοῦσα οὐδενὸς ἔτι φείδεται τῶν λοιπῶν.

[138] Поэтому наш долг - уделить этому некоторое внимание и ни при каких условиях не переносить это жестокое обращение с отверженными и порабощенными существами со спокойствием и безразличием, не только потому, что все человечество было в почете и в равной степени почитаемо Богом, который его породил, имея одинаковые знаки и приметы, показывающие, что оно заслуживает почестей, в смысле ума, разума и знания зла и добра, но также из-за следующего соображения, которое мы всегда должны помнить: для вопиющего зла, порождаемого распущенностью, трудно установить предел, которого оно больше не будет, из-за страха наказания. последствия, которые осмеливаются преступать. Действительно, начиная с практик и привычек, которые кажутся тривиальными и допустимыми, оно приобретает неконтролируемую силу и больше ни перед чем не останавливается.

[139] ἤδη οὖν χρὴ παντὸς μᾶλλον οἴεσθαι τὰσἐν τῷ μέσῳ ταύτας φανερὰς καὶ ἀτίμους μοιχείας καὶ λίαν ἀναισχύντως καὶ ἀνέδην γιγνομένας, ὅτι τῶν ἀδήλων καὶ ἀφανῶν εἰς ἐντίμους γυναῖκάς τε καὶ παῖδας ὕβρεων οὐχ ἥκιστα παρέχουσι τὴν αἰτίαν, τοῦ πάνυ ῥᾳδίως τὰ τοιαῦτα τολμᾶσθαι, τῆς αἰσχύνης ἐν κοινῷ καταφρονουμένης, ἀλλ᾽ οὐχ, ὥσπερ οἴονταί τινες, ὑπὲρ ἀσφαλείας

[139]Теперь, на этом этапе, мы, несомненно, должны помнить, что это прелюбодеяние, совершаемое с отверженными, столь очевидное среди нас и становящееся таким наглым и неконтролируемым, в очень большой степени прокладывает путь к скрытым нападкам на целомудрие женщин и мальчиков из хорошей семьи, такие преступления совершаются слишком смело, когда открыто попирается скромность, и что это не было изобретено, как думают некоторые, для обеспечения безопасности и воздержания от этих преступлений.

[140] καὶ ἀποχῆς ἐκείνων εὑρῆσθαι τῶν ἁμαρτημάτων. τάχ᾽ οὖν λέγοι τις ἂν ἀγροικότερον οὕτω πως: ὦ σοφοὶ νομοθέται καὶ ἄρχοντες οἱ παραδεξάμενοι τὰ τοιαῦτα ἀπ᾽ ἀρχῆς, ὡς δή τι θαυμαστὸν εὑρηκότες ταῖς πόλεσιν ὑμεῖς σωφροσύνης φάρμακον, ὅπως ὑμῖν μὴ τὰ φανερὰ ταῦτα καὶ ἄκλειστα οἰκήματα τὰς κεκλειμένασοἰκίας καὶ τοὺς ἔνδοθεν θαλάμους ἀναπετάσῃ, καὶ τοὺς ἔξω καὶ φανερῶς ἀσελγαίνοντας ἀπὸ μικρᾶς δαπάνης ἐπὶ τὰς ἐλευθέρας καὶ σεμνὰς τρέψῃ γυναῖκας μετὰ πολλῶν χρημάτων τε καὶ δώρων, τὸ σφόδρα εὔωνον καὶ μετ᾽ ἐξουσίας οὐκέτι στέργοντας, ἀλλ᾽ αὐτὸ δὴ τὸ κεκωλυμένον ἐν φόβῳ τε καὶ πολλοῖς ἀναλώμασι διώκοντας.

[140] Возможно, сейчас кто-то может сказать, довольно грубо, что-то вроде этого: “О вы, мудрые правители и законодатели, которые вначале терпели подобную практику и воображали, что вы на самом деле открыли какой-то чудесный эликсир для поддержания целомудрия в наших городах, вашим мотивом было не допустить, чтобы эти открытые публичные дома без решеток загрязняли ваши закрытые дома и внутренние покои, и удержать мужчин, которые предаются своим излишествам за границей и открыто за небольшие деньги, от обращения к вашим свободнорожденным и уважаемым женам с их многочисленными взятками и подарками!” Ибо люди действительно устают от того, что чрезмерно дешево и свободно разрешается, но в страхе и с большими затратами стремятся к тому, что запрещено, просто потому, что это запрещено.

[141] ὄψεσθε δὲ αὐτό, ἐμοὶ δοκεῖν, ἀκριβέστερον, ἐὰν σκοπῆτε: παρ᾽ οἷς γὰρ καὶ τὰ τῶν μοιχειῶν μεγαλοπρεπέστερόν πως παραπέμπεται, πολλῆς καὶ σφόδρα φιλανθρώπου τῆς εὐγνωμοσύνης τυγχάνοντα, τὰ μὲν πολλὰ ὑπὸ χρηστότητος οὐκ αἰσθανομένων τῶν ἀνδρῶν, τὰ δέ τινα οὐχ ὁμολογούντων εἰδέναι, ξένους δὲ καὶ φίλους καὶ ξυγγενεῖστοὺς μοιχοὺς καλουμένους ἀνεχομένων, καὶ αὐτῶν ἐνίοτε φιλοφρονουμένων καὶ παρακαλούντων ἐν ταῖς ἑορταῖς καὶ θυσίαις ἐπὶ τὰς ἑστιάσεις, ὡς ἂν οἶμαι τοὺς οἰκειοτάτους,

[141] Я думаю, вы поймете это более ясно, если просто поразмыслите. Ибо там, где мужчины потворствуют даже прелюбодеянию в несколько величественной манере и практика его находит большое и самое милосердное отношение, где мужья в своей простоте не замечают большинства вещей и не признают знания некоторых вещей, но позволяют прелюбодеям называться гостями, друзьями и родственниками, иногда даже сами развлекая их и приглашая к своим столам на празднествах и жертвоприношениях, как, я полагаю, они могли бы приглашать своих закадычных друзей,

[142] ἐπὶ δὲ τοῖς σφόδρα ἐκδήλοις καὶ φανεροῖς μετρίας τὰς ὀργὰς ποιουμένων: παρ᾽ οἷς, φημί, ταῦθ᾽ οὕτως ἐπιεικῶς ἐξάγεται τὰ περὶ τὰς γυναῖκας,[p. 217] οὐδὲ περὶ τῶν παρθένων ἐκεῖ θαρρῆσαι ῥᾴδιον τῆς κορείας οὐδὲ τὸν ὑμέναιον ὡς ἀληθῶς καὶ δικαίως ᾀδόμενον ἐν τοῖς παρθενικοῖς γάμοις πιστεῦσαί ποτε.

[142] и проявлять, но умеренный гнев по поводу действий, которые являются наиболее вопиющими и открытыми — там, где, я говорю, эти интриги замужних женщин ведутся с таким видом респектабельности, в этом сообществе будет нелегко чувствовать себя вполне уверенным в девственности незамужних девушек или когда-либо быть уверенным в том, что слова свадебной песни, исполняемой на свадьбе девушек, правдивы.

[143] ἢ οὐκ ἀνάγκη πολλὰ ἐοικότα ξυμβαίνειν αὐτόθι τοῖς παλαιοῖς μύθοις, δίχα γε τῆς τῶν πατέρων ὀργῆς καὶ πολυπραγμοσύνης, ἀλλὰ πολλῶν μιμουμένων τοὺς τῶν θεῶν ἔρωτας λεγομένους, χρυσοῦ τε πολλοῦ διαρρέοντος διὰ τῶν ὀρόφων καὶ πάνυ ῥᾳδίως, ἅτε οὐ χαλκῶν ὄντων οὐδὲ λιθίνων τῶν οἰκημάτων,

[143] Разве не неизбежно, что в этих городах происходит много событий, похожих на старые легенды? — исключая, конечно, разгневанных и назойливых отцов, — что очень многие люди копируют легендарные любовные похождения богов и золото ливнем льется с крыш (и без особых трудностей, поскольку покои не из меди или камня),

[144] καὶ νὴ Δία ἀργύρου στάζοντος οὐ κατ᾽ ὀλίγον οὐδ᾽ εἰς τοὺς τῶν παρθένων κόλπους μόνον, ἀλλ᾽ εἴς τε μητέρων καὶ τροφῶν καὶ παιδαγωγῶν, καὶ ἄλλων πολλῶν καὶ καλῶν δώρων τῶν μὲν κρύφα εἰσιόντων διὰ τῶν στεγῶν, ἔστι δ᾽ ὧν φανερῶς κατ᾽

[144] и да, клянусь небесами, это серебро течет не маленьким ручейком и не только на колени девиц, но и в колени матерей, нянек и наставниц, не говоря уже о многих других прекрасных подарках, которые иногда проникают украдкой через крышу, а иногда открыто, без сомнения, у самой постели!

[145] αὐτάς που τὰς κλισίας; τί δ᾽; ἐν ποταμοῖς καὶ ἐπὶ κρηνῶν οὐκ εἰκὸς ὅμοια πολλὰ γενέσθαι τοῖς πρότερον λεγομένοις ὑπὸ τῶν ποιητῶν; πλὴν ἴσως γε οὐ δημόσια γιγνόμενα οὐδ᾽ ἐν τῷ φανερῷ, κατ᾽ οἰκίας δὲ οὕτως εὐδαίμονας κήπων τε καὶ προαστείων πολυτελεῖς ἐπαύλεις ἔν τισι νυμφῶσι κατεσκευασμένοις καὶ θαυμαστοῖς ἄλσεσιν,ἅτε οὐ περὶ πενιχρὰς οὐδὲ πενήτων βασιλέων οἵας ὑδροφορεῖν τε καὶ παίζειν παρὰ τοῖς ποταμοῖς, ψυχρὰ λουτρὰ λουομένας καὶ ἐν αἰγιαλοῖς ἀναπεπταμένοις, ἀλλὰ μακαρίας καὶ μακαρίων γονέων, ἐν βασιλικαῖς καταγωγαῖς ἴδια πάντα ταῦτα ἐχούσαις,

[145] Не кажется ли также, что в реках и рядом с источниками происходит многое подобное тем событиям древних времен, которые описывают поэты? Только, возможно, они происходят не на открытом воздухе, а в домах поистине великого блаженства, в дорогих домиках в парках и городских пригородах, в роскошных искусственных беседках и в великолепных рощах; ибо речь идет не о бедных дочерях королей без гроша в кармане, о тех, что носят воду и играют на берегах рек, купаются в прохладной воде или на широко раскинувшихся морских пляжах; нет, это богатые дочери богатых родителей в королевских заведениях, которые владеют всеми этими вещами в частном порядке, намного превосходящими все, что есть в общественном великолепии.

[146] πολὺ κρείττονα καὶ μεγαλοπρεπέστερα τῶν κοινῶν. ἀλλ᾽ ἴσως γε οὐδὲν ἧττον ἔμελλον ἐν ἐκείνῃ τῇ πόλει παῖδας προσδοκᾶν ἐσομένους, οἷον Ὅμηρος εἴρηκεν Εὔδωρον, υἱὸν Ἑρμοῦ καὶ Πολυδώρας, ὑποκοριζόμενος αὐτὸν οἶμαι κατὰ τὴν γένεσιν,

παρθένιος, τὸν ἔτικτε χορῷ καλὴ Πολυδώρη.

[146] Но, возможно, они все же ожидали бы рождения детей в этом городе, детей того типа, на которых ссылается Гомер, когда упоминает Эвдора, сына Гермеса и Полидоры, и использует эвфемизм, как я понимаю, в отношении его рождения:

“Сын Девы, которого родила Полидора, прекрасный в хоре”.

[147] σχεδὸν δὲ καὶ παρὰ Λακεδαιμονίοις ἔτυχόν τινες ταύτης τῆς ἐπωνυμίας τῶν οὕτως γενομένων, Παρθενίαι κληθέντες συχνοί: ὥστ᾽, [p. 218] εἰ μὴ διεφθείροντο οἱ πλείους τῶν ἐν ταῖς οὕτως τρυφώσαις πόλεσι γιγνομένων, ἅτε οὐδαμῶς οἶμαι δαιμονίου τυγχάνοντες ἐπιμελείας,

[147] Я подозреваю, что и в Спарте некоторые мальчики с похожим происхождением получали это прозвище, поскольку довольно многих называют парфенянами. Следовательно, если бы большинство людей, родившихся в таких аморальных городах, не погибли из-за полного отсутствия, как я полагаю, божественной защиты, то ничто не спасло бы мир от наводнения полубогами.

[148] οὐδὲν ἂν ἐκώλυε πάντα μεστὰ ἡρώων εἶναι. νῦν δὲ οἱ μὲν ἀπόλλυνται παραχρῆμα: ὅσοι δ᾽ ἂν καὶ φανῶσι, κρύφα ἐν δούλου σχήματι μένουσιν ἄχρι γήρως, ἅτε οὐδὲν αὐτοὺς δυναμένωντῶν σπειράντων προσωφελεῖν.

[148] Но как бы то ни было, некоторые умирают при рождении, в то время как те, кто выживает, доживают до старости в безвестности в статусе рабов, поскольку те, кто дал им бытие, больше не могут их поддерживать.

Итак, в городе, где положение девочек настолько плохое, как мы описали,

[149] εἶεν δή, παρ᾽ οἷς ἂν καὶ τὰ περὶ τὰς κόρας οὕτως ἁπλῶς ἔχῃ, τί χρὴ προσδοκᾶν τοὺς κόρους, ποίας τινὸς παιδείας καὶ ἀγωγῆς τυγχάνειν; ἔσθ᾽ ὅπως ἂν ἀπόσχοιτο τῆς τῶν ἀρρένων λώβης καὶ φθορᾶς τό γε ἀκόλαστον γένος, τοῦτον ἱκανὸν καὶ σαφῆ ποιησάμενον ὅρον τὸν τῆς φύσεως, ἀλλ̓οὐκ ἂν ἐμπιμπλάμενον πάντα τρόπον τῆς περὶ γυναῖκας ἀκρασίας διακορὲς γενόμενον τῆς ἡδονῆς ταύτης ζητοίη ἑτέραν μείζω καὶ παρανομωτέραν ὕβριν;

[149] какими мы должны ожидать от мальчиков? Какое образование и выучку мы должны ожидать от них? Есть ли какая-либо вероятность, что этот развратный класс воздержится от бесчестья и развращения мужчин, установив для них четкие и достаточные ограничения, установленные природой? Или же, удовлетворяя свою похоть к женщинам всеми мыслимыми способами, он не устанет от этого удовольствия и не будет искать какую-нибудь другую, худшую и более беззаконную форму распутства?

[150] ὡς τά γε γυναικῶν, αὐτῶν σχεδόν τι τῶν ἐλευθέρων καὶ παρθένων, ἐφάνη ῥᾴδια καὶ οὐδεὶς πόνος θηρῶντι μετὰ πλούτου τὴν τοιάνδε θήραν: οὐδὲ ἐπὶ τὰς πάνυ σεμνὰς καὶσεμνῶν τῷ ὄντι γυναῖκας καὶ θυγατέρας ὅστις ἂν ἴῃ σὺν τῇ τοῦ Διὸς μηχανῇ, χρυσὸν μετὰ χεῖρας φέρων, οὐ μήποτε ἀποτυγχάνῃ.

[150] Да, соблазнение женщин — особенно, можно почти сказать, свободнорожденных и девственниц — считалось легким делом для мужчины, который ведет подобную игру с деньгами; и даже против высокоуважаемых жен и дочерей действительно уважаемых людей распутник, который нападает с помощью устройства Зевса и приносит золото в руках, никогда не потерпит неудачу.

[151] ἀλλ᾽ αὐτά που τὰ λοιπὰ δῆλα παρὰ πολλοῖς γιγνόμενα. ὁ γὰρ ἄπληστος τῶν τοιούτων ἐπιθυμιῶν, ὅταν μηδὲν εὑρίσκῃ σπάνιον μηδὲ ἀντιτεῖνον ἐν ἐκείνῳ τῷ γένει, καταφρονήσας τοῦ ῥᾳδίου καὶ ἀτιμάσας τὴν ἐν ταῖς γυναιξὶν Ἀφροδίτην ὡς ἕτοιμον δή τινα καὶ τῷ ὄντι θῆλυν παντελῶς ἐπὶ τὴν ἀνδρωνῖτιν μεταβήσεται, τοὺς ἄρξοντας αὐτίκα μάλα καὶ δικάσοντας καὶ στρατηγήσοντας ἐπιθυμῶν καταισχύνειν,

[151] Но дальнейшее развитие событий, я полагаю, совершенно очевидно, поскольку мы видим так много иллюстраций. Мужчина, чей аппетит ненасытен в таких вещах, когда он обнаружит, что в этой области нет недостатка, нет сопротивления, будет презирать легкую победу и женскую любовь, как вещь, которая дается слишком легко — фактически, слишком женственно — и направит свое наступление против мужской части общества, стремясь осквернить молодежь, которая очень скоро станет магистратами, судьями и генералами,

[152] ὡς ἐνθάδε που τὸ χαλεπὸν καὶ δυσπόριστον εὑρήσων τῶν ἡδονῶν εἶδος, τοῖς ἄγαν φιλοπόταις καὶ οἰνόφλυξι[p. 219] ταὐτὸ πεπονθὼς πάθος: ὁ̣̣̓ πολλάκις μετὰ πολλὴν ἀκρατοποσίαν καὶ συνεχῆ οὐκ ἐθέλοντες πιεῖν αὐχμὸν ἐξεπίτηδες μηχανῶνται διά τε ἱδρώτων καὶ σιτίων ἁλμυρῶν καὶ δριμέων προσφορᾶς.

[152] полагая, что в них он найдет своего рода удовольствие, которое трудно получить. Его состояние подобно состоянию людей, пристрастившихся к выпивке и пристрастившихся к вину, которые после длительного и постоянного употребления несмешанного вина часто теряют вкус к нему и создают искусственную жажду, стимулируя потоотделение, соленую пищу и приправы.

ВОСЬМАЯ БЕСЕДА О ДОБРОДЕТЕЛИ

ΔΙΟΓΕΝΗΣ ἢ περὶ ΑΡΕΤΗΣ.

ВОСЬМАЯ БЕСЕДА О ДОБРОДЕТЕЛИ

Тема восьмой беседы - “Настоящий спортсмен”, и речь, очевидно, была произнесена в период изгнания Дио. Ссылка на изгнание Диогена в самом начале не случайна. Когда последний был представлен рассказывающим о том, как он переносил голод, жажду и нищету, и повествующим о подвигах Геракла, слушатели Диона, естественно, подумали о самом ораторе; а когда Эврисфей тиранил Геракла, они подумали о Домициане, который изгнал Диона.

[1] Διογένης ὁ Σινωπεὺς ἐκπεσὼν ἐκ τῆς πατρίδος, οὐδενὸς διαφέρων τῶν πάνυ φαύλων Ἀθήναζε ἀφίκετο, καὶ καταλαμβάνει συχνοὺς ἔτι τῶν Σωκράτους ἑταίρων: καὶ γὰρ Πλάτωνα καὶ Ἀρίστιππον καὶ Αἰσχίνην καὶ Ἀντισθένην καὶ τὸν Μεγαρέα Εὐκλείδην: Ξενοφῶν δὲ ἔφευγε διὰ τὴν μετὰ Κύρου στρατείαν. τῶν μὲν οὖν [p. 96] ἄλλων ταχὺ κατεφρόνησεν, Ἀντισθένει δὲ ἐχρῆτο, οὐκ αὐτὸν οὕτως ἐπαινῶν ὡς τοὺς λόγους οὓς ἔλεγεν, ἡγούμενος μόνους εἶναι ἀληθεῖς καὶ μάλιστα δυναμένους ἄνθρωπον ὠφελῆσαι.

Восьмая беседа: Диоген, или О добродетели

Когда Диоген был изгнан из своей родной Синопы, он приехал в Афины, выглядя как самый настоящий нищий; и там он нашел еще немало товарищей Сократа, а именно Платона, Аристиппа, Эсхила, Антисфена и Евклидида Мегарского; но Ксенофонт находился в изгнании из-за своей кампании с Киром. Теперь прошло совсем немного времени, прежде чем он презирал их всех, кроме Антисфена, которого он воспитывал, не столько из одобрения самого человека, сколько из-за произносимых им слов, которые, по его мнению, были единственно верными и наилучшим образом приспособленными к человечеству.

[2] ἐπεὶ αὐτόν γε τὸν Ἀντισθένην παραβάλλων πρὸς τοὺς λόγους ἐνίοτε ἤλεγχεν ὡς πολὺ μαλακώτερον, καὶ ἔφη αὐτὸν εἶναι σάλπιγγα λοιδορῶν: αὑτοῦ γὰροὐκ ἀκούειν φθεγγομένου μέγιστον. καὶ ὁ Ἀντισθένης ὑπέμενεν αὐτὸν ταῦτα ἀκούων: πάνυ γὰρ ἐθαύμαζε τοῦ ἀνθρώπου τὴν φύσιν.

[2] Ибо, когда он противопоставлял человека Антисфену его словам, он иногда критиковал его, говоря, что сам человек был намного слабее; и поэтому в упрек он называл его трубой, потому что тот не мог слышать самого себя, сколько бы шума тот ни производил. Антисфен терпел это его подшучивание, поскольку очень восхищался характером этого человека;

[3] ἔλεγεν οὖν ἀμυνόμενος ἀντὶ τῆς σάλπιγγος τοῖς σφηξὶν αὐτὸν ὅμοιον εἶναι. καὶ γὰρ τῶν σφηκῶν εἶναι τὸν μὲν ψόφον τῶν πτερῶν μικρόν, τὸ δὲ κέντρον δριμύτατον. ἔχαιρεν οὖν τῇ παρρησίᾳ τοῦΔιογένους, ὥσπερ οἱ ἱππικοί, ὅταν ἵππον θυμοειδῆ λάβωσιν, ἄλλως δὲ ἀνδρεῖον καὶ φιλόπονον, οὐδὲν ἧττον ἀποδέχονται τὸ χαλεπὸν τοῦ ἵππου: τοὺς δὲ νωθροὺς καὶ βραδεῖς μισοῦσι καὶ ἀποδοκιμάζουσιν.

[3] и вот, в отместку за то, что его назвали трубачом, он говорил, что Диоген подобен осе, жужжание крыльев которой слабое, но жало очень острое. Поэтому он восхищался прямотой Диогена, точно так же, как всадники, приобретая лошадь с высокими нервами, но в то же время смелую и готовую работать, не возражают против трудного нрава животного, но не любят ленивых и медлительных и не находят в них никакой пользы.

[4] ἐνίοτε μὲν οὖν ἐπέτεινεν αὐτόν, ἐνίοτε δὲ ἐπειρᾶτο ἀνιέναι, ὥσπερ οἱ χορδοστρόφοι τὰ νεῦρα τείνουσι, προσέχοντες μὴ ῥαγῇ.ἐπεὶ δὲ ἀπέθανεν ὁ Ἀντισθένης καὶ τῶν ἄλλων οὐδένα ἡγεῖτο συνουσίας ἄξιον, μετέβη εἰς Κόρινθον, κἀκεῖ διῆγεν οὔτε οἰκίαν μισθωσάμενος οὔτε παρὰ ξένῳ τινὶ καταγόμενος, ἀλλ᾽ ἐν τῷ Κρανείῳ

[4] Поэтому иногда он заводил Диогена, в то время как в другое время пытался ослабить его напряжение, подобно тому, как те, кто крутит струны для музыкальных инструментов, растягивают струны, стараясь, однако, не порвать их.

После смерти Антисфена он переехал в Коринф, поскольку не считал никого достойным общения, и там он жил, не снимая дом и не останавливаясь у друга, а разбивая лагерь в Кранеоне.

[5] θυραυλῶν. ἑώρα γὰρ ὅτι πλεῖστοι ἄνθρωποι ἐκεῖ συνίασιδιὰ τοὺς λιμένας καὶ τὰς ἑταίρας, καὶ ὅτι ἡ πόλις ὥσπερ ἐν τριόδῳ τῆς Ἑλλάδος ἔκειτο. δεῖν οὖν τὸν φρόνιμον ἄνδρα, ὥσπερ τὸν ἀγαθὸν ἰατρόν, ὅπου πλεῖστοι κάμνουσιν, ἐκεῖσε ἰέναι βοηθήσοντα, οὕτως ὅπου πλεῖστοί εἰσιν ἄφρονες, ἐκεῖ μάλιστα ἐπιδημεῖν,

[5] Ибо он заметил, что в Коринфе собралось большое количество людей из-за гаваней и гетер, а также потому, что город был расположен как бы на перекрестке дорог Греции. Соответственно, точно так же, как хороший врач должен идти и предлагать свои услуги там, где больных больше всего, так и мудрый человек, сказал он, должен поселиться там, где глупцов больше всего, чтобы уличить их в их глупости и обличить их.

[6] ἐξελέγχοντα καὶ κολάζοντα τὴν ἄνοιαν αὐτῶν. ἐπεὶ δὲ ἧκεν ὁ τῶνἸσθμίων χρόνος καὶ πάντες ἦσαν ἐν Ἰσθμῷ, κατέβη καὶ αὐτός. εἰώθει γὰρ ἐπισκοπεῖν ἐν ταῖς πανηγύρεσι τὰς σπουδὰς τῶν ἀνθρώπων καὶ τὰς ἐπιθυμίας καὶ ὧν ἕνεκα ἀδημονοῦσι καὶ ἐπὶ τίσι μέγα φρονοῦσι.

[6] Итак, когда пришло время истмийских игр, и все были на Истме, он тоже спустился. Ибо у него было в обычае на больших собраниях изучать стремления и амбиции людей, причины, по которым они находятся за границей, и то, чем они гордятся.

[7] παρέσχε δὲ καὶ αὑτὸν τῷ βουλομένῳ ἐντυγχάνειν, [p. 97] καὶ ἔλεγε θαυμάζειν ὅτι εἰ μὲν ἔφη ὀδόντας ἰᾶσθαι, πάντες ἂν αὐτῷ προσῇσαν οἱ δεόμενοι ὀδόντα ἐξελέσθαι, καὶ νὴ Δία εἰ ὑπέσχετο ὀφθαλμοὺς θεραπεύειν, πάντες ἂν οἱ ὀφθαλμιῶντες αὑτοὺς ἐπεδείκνυον: ὁμοίως δέ, εἰ σπληνὸς ἢ ποδάγρας ἢ κορύζης εἰδέναι φάρμακον:

[7] Он уделял свое время также любому, кто хотел взять у него интервью, отмечая, что был удивлен тем фактом, что, заяви он, что лечит зубы, к нему стекались бы все, кому нужно было вырвать зуб; да, и, клянусь небесами, если бы он заявил, что лечит глаза, все, кто страдал от воспаления глаз, пришли бы сами, и точно так же, если бы он утверждал, что знает лекарство от болезней селезенки, или от подагры, или от насморка;

[8] ἐπεὶ δὲ ἔφη παύσειν τοὺς πεισομένους αὐτῷ ἀγνοίας καὶ πονηρίας καὶ ἀκολασίας, οὐδεὶς αὐτῷ προσεῖχεν οὐδὲ ἐκέλευεν ἰᾶσθαι αὑτόν, οὐδ᾽ ἂν εἰ πολὺ προσλήψεσθαι ἀργύριον ἔμελλεν, ὡς ἧ̣̣̓τον ὑπὸ τούτων ἢ ἐκεῖνοι ἐνοχλούμενος ἢ χαλεπώτερον ἀνθρώπῳ σπληνὸς ἀνέχεσθαι οἰδοῦντος καὶ διεφθαρμένου ὀδόντος ἢ ψυχῆς ἄφρονος καὶ ἀμαθοῦς καὶ δειλῆς καὶ θρασείας καὶ φιληδόνου καὶ ἀνελευθέρου καὶ ὀργίλης καὶ λυπηρᾶς καὶ πανούργου καὶ πάντα τρόπον διεφθαρμένης.

[8] но когда он объявил, что все, кто последует его лечению, будут избавлены от глупости, порочности и невоздержанности, ни один человек не стал слушать его и не стремился вылечиться у него, независимо от того, насколько богаче он мог бы стать благодаря этому, как будто эти духовные недуги причиняли ему меньше неудобств, чем другие, или как будто человеку хуже страдать от увеличенной селезенки или гнилого зуба, чем от глупой, невежественной, трусливой, опрометчивой, любящей удовольствия, нелиберальной души. вспыльчивый, недобрый и порочный, на самом деле совершенно коррумпированный.

[9] καὶ δὴ καὶ τότε ἦν περὶ τὸν νεὼν τοῦ Ποσειδῶνος ἀκούειν πολλῶν μὲν σοφιστῶν κακοδαιμόνων βοώντων καὶ λοιδορουμένων ἀλλήλοις, καὶ τῶν λεγομένων μαθητῶν ἄλλου ἄλλῳ μαχομένων, πολλῶν δὲ συγγραφέων ἀναγιγνωσκόντων ἀναίσθητα συγγράμματα, πολλῶν δὲ ποιητῶν ποιήματα ᾀδόντων, καὶ τούτους ἐπαινούντων ἑτέρων, πολλῶν δὲ θαυματοποιῶν θαύματα ἐπιδεικνύντων, πολλῶν δὲ τερατοσκόπων τέρατα κρινόντων, μυρίων δὲ ῥητόρων δίκας στρεφόντων, οὐκ ὀλίγων δὲ καπήλων διακαπηλευόντων ὅ,τι τύχοιεν ἕκαστος.

[9] Также было время, когда можно было услышать, как толпы жалких софистов вокруг храма Посейдона кричали и поносили друг друга, а их ученики, как их называли, дрались друг с другом, многие писатели читали вслух свои глупые произведения, многие поэты декламировали свои стихи, в то время как другие аплодировали им, многие фокусники показывали свои фокусы, многие предсказатели предсказывали судьбу, бесчисленные юристы искажали суждения, и немало разносчиков, торгующих всем, что у них случайно оказалось.

[10] εὐθὺς οὖν καὶ αὐτῷ τινες προσῆλθον, τῶν μὲν Κορινθίων οὐδείς: οὐδὲ γὰρ ᾤοντο οὐδὲν ὠφεληθήσεσθαι, ὅτι καθ᾽ ἡμέραν ἑώρων αὐτὸν ἐν Κορίνθῳ: τῶν δὲ ξένων ἦσαν οἱ προσιόντες, καὶ τούτων ἕκαστος βραχύ τι εἰπὼν ἢ ἀκούσας ἀπῄει, φοβούμενος τὸν ἔλεγχον.

[10] Естественно, вокруг него тоже сразу же собралась толпа; однако не коринфяне, потому что они не думали, что это вообще стоит их внимания, поскольку они привыкли видеть его каждый день в Коринфе. Собравшаяся толпа состояла из незнакомых людей, и каждый из них, поговорив или послушав некоторое время, пошел своей дорогой, опасаясь, что он опровергнет их взгляды.

[11] διὰ δὴ τοῦτο ἔφη ὁ Διογένης προσεοικέναι τοῖς κυσὶ τοῖς Λάκωσι: καὶ γὰρ τούτους, ὅταν στῶσιν εἰς τὰς πανηγύρεις, πολλοὺς μὲν εἶναι τοὺς καταψήχοντας καὶ προσπαίζοντας, μηδένα δὲ ὠνεῖσθαι ῥᾳδίως, διὰ τὸ μὴ ἐπίστασθαι χρῆσθαι. πυθομένου δέ τινος εἰ καὶ αὐτὸς ἥκοι τὸν ἀγῶνα θεασόμενος, οὐκ, ἔφη, [p. 98] ἀλλ᾽ ἀγωνιούμενος. καὶ ὃς ἐγέλασέ τε καὶ ἤρετο αὐτὸν τίνας ἔχοι τοὺς ἀνταγωνιστάς.

[11] Именно по этой причине, сказал Диоген, он был подобен лаконским собакам; было много мужчин, которые гладили их и играли с ними, когда их показывали на народных собраниях, но никто не хотел покупать ни одной, потому что не знал, как с ними обращаться.

И когда некий мужчина спросил, пришел ли он тоже посмотреть на состязание, он ответил: “Нет, но принять участие”. Затем, когда мужчина рассмеялся и спросил его, кто его конкуренты,

[12] ὁ δὲ ὥσπερ εἰώθει ὑποβλέψας, Τοὺς χαλεπωτάτους, εἶπε, καὶ ἀμαχωτάτους, οἷς οὐδεὶς δύναται ἀντιβλέψαι τῶν Ἑλλήνων, οὐ μέντοι διατρέχοντας ἢ παλαίοντας ἢ διαπηδῶντας οὐδὲ πυκτεύοντας καὶ ἀκοντίζοντας καὶ δισκεύοντας ἀλλὰ τοὺς σωφρονίζοντας.

[12] он сказал своим обычным взглядом: “Самые выносливые, которых труднее всего победить, люди, которым ни один грек не может смотреть прямо в глаза; однако не конкуренты, которые бегают, борются или прыгают, не те, кто боксирует, метает копье и диск, но те, кто наказывает человека”.

[13] τίνας μήν; ἤρετο. τοὺς πόνους, ἔφη, μάλα ἰσχυρούς τε καὶ ἀνικήτους ὑπὸ ἀνθρώπων ἐμπεπλησμένων καὶ τετυφωμένων καὶ τὰς μὲν ἡμέρας ὅλας ἐσθιόντων, ἐν δὲ ταῖς νυξὶ ῥεγκόντων, ὑπὸ δὲ ἀνδρῶν ἡττωμένους λεπτῶν τε καὶ ἀσάρκων καὶ τῶν σφηκῶν τὰς γαστέρας μᾶλλον ἐντετμημένων.

[13] “Кто они, скажите на милость?” - спросил другой. “Трудности, - ответил он, - очень суровые и непреодолимые для прожорливых и безумных людей, которые пируют весь день напролет и храпят по ночам, но которые уступают худым, худощавым людям, чьи талии сжаты сильнее, чем у ос.

[14] ἢ σὺ οἴει τούτων τι ὄφελοσεἶναι τῶν τὰς μεγάλας κοιλίας ἐχόντων, οὓς ἐχρῆν περιαγαγόντας καὶ περικαθάραντας ἐκβαλεῖν, μᾶλλον δὲ καταθύσαντας καὶ κατατεμόντας εὐωχεῖσθαι, καθάπερ οἶμαι τὰ τῶν κητῶν κρέα, τοὺς νοῦν ἔχοντας, ἕψοντας ἁλσὶ καὶ θαλάσσῃ, τὴν δὲ πιμελὴν τήξαντας, ὥσπερ ἐν Πόντῳ παρ᾽ ἡμῖν τὸ τῶν δελφίνων στέαρ, ἀλείφεσθαι τοὺς

[14] Или ты думаешь, что эти пузики на что-нибудь годятся? — существа, которых разумные люди должны водить по кругу, подвергать обряду очищения, а затем выбрасывать за границы, или, скорее, убивать, четвертовать и употреблять в пищу точно так же, как люди поступают с мясом крупной рыбы, разве вы не знаете, отваривая его в рассоле и вытапливая жир, как наши люди дома в Понте поступают со свиным салом, когда хотят помазаться. Потому что я думаю, что у этих людей души меньше, чем у свиней.

[15] δεομένους. οἶμαι γὰρ αὐτοὺς τῶν ὑῶν ἥττονα ψυχὴν ἔχειν. ὁ δὲ ἀνὴρ ὁ γενναῖος ἡγεῖται τοὺς πόνους ἀνταγωνιστὰς μεγίστους, καὶ τούτοις ἀεὶ φιλεῖ μάχεσθαι καὶ τὴν νύκτα καὶ τὴν ἡμέραν, οὐχ ὑπὲρ σελίνου, ὥσπερ αἱ αἶγες, οὐδὲ κοτίνου καὶ πίτυος, ἀλλὰ ὑπὲρ εὐδαιμονίας καὶ ἀρετῆς παρὰ πάντα τὸν βίον, οὐχ ὅταν Ἠλεῖοι προείπωσινἢ Κορίνθιοι ἢ τὸ κοινὸν Θετταλῶν, μηδένα αὐτῶν φοβούμενον μηδὲ εὐχόμενον ἄλλῳ λαχεῖν,

[15] Но благородный человек считает свои трудности своими величайшими противниками, и с ними он всегда имеет обыкновение сражаться день и ночь, не за то, чтобы завоевать веточку петрушки, как это могло бы сделать множество коз, и не за кусочек дикой оливы или сосны, но за то, чтобы завоевать счастье и добродетель на протяжении всех дней своей жизни, и не только тогда, когда Элейцы провозглашают, или коринфяне, или фессалийское собрание. Он не боится ни одного из этих противников и не молится о том, чтобы привлечь другого антагониста,

[16] ἀλλὰ προκαλούμενον ἐφεξῆς ἅπαντας, καὶ λιμῷ φιλονεικοῦντα καὶ ψύχει καὶ δίψος ὑπομένοντα, κἂν δέῃ μαστιγούμενον καρτερεῖν καὶ τεμνόμενον καὶ καόμενον μηδὲν μαλακὸν ἐνδιδόντα: πενίαν δὲ καὶ φυγὴν καὶ ἀδοξίαν καὶ τὰ τοιαῦταμηδὲν ἡγεῖσθαι δεινὸν αὑτῷ, ἀλλὰ πάνυ κοῦφα, καὶ πολλάκις παίζειν ἐν αὐτοῖς τὸν ἄνδρα τὸν τέλειον, ὥσπερ οἱ παῖδες τοῖς ἀστραγάλοις καὶ ταῖς σφαίραις ταῖς ποικίλαις.

[16] но бросает вызов им одному за другим, борясь с голодом и холодом, утоляя жажду и не обнаруживая слабости, даже если ему приходится терпеть удары плетью или отдавать свое тело на растерзание или сожжение. Охота, изгнание, потеря репутации и тому подобное его не пугают; более того, он воспринимает их как сущие пустяки, и, находясь в их власти, совершенный мужчина часто так же резв, как мальчишки с игральными костями и цветными шариками.

[17] καὶ γὰρ δοκοῦσι μέν, ἔφη, δεινοὶ καὶ ἀνυπόστατοι πᾶσι τοῖς κακοῖς οἱ ἀνταγωνισταὶ οὗτοι: ἐὰν δέ τις [p. 99] αὐτῶν καταφρονήσῃ καὶ προσίῃ θαρρῶν οὐ χαλεπὸν δειλοὺς καὶ ἀδυνάτους ἄνδρας ἰσχυροὺς κρατῆσαι, μάλιστα τοῖς κυσὶν ὁμοίους, οἳ τοὺς μὲν φεύγοντας ἐπιδιώκουσι καὶ δάκνουσι καὶ διέσπασαν ἔστιν οὓς καταλαβόντες, τοὺς δὲ ἐπιόντας καὶ μαχομένους φοβοῦνται καὶ ἀναχωροῦσι, τελευτῶντες δὲ σαίνουσιν, ἐπειδὰν συνήθεις γένωνται.

[17] “Конечно, - продолжал он, - эти противники кажутся ужасными и непобедимыми всем малодушным; но если вы относитесь к ним с презрением и смело встречаете их, вы обнаружите, что они трусливы и неспособны справиться с сильными людьми, в этом они очень похожи на собак, которые преследуют и кусают людей, которые убегают от них, в то время как некоторых они хватают и разрывают на куски, но боятся и убегают от людей, которые сталкиваются с ними лицом к лицу и показывают борьбу, и в конце концов виляют хвостами, когда узнают их.

[18] οἱ δὲ πολλοὶ ἄνθρωποι ἐκπεπληγμένοι αὐτοὺς καὶ ἀεί ποτε φεύγοντες κρίνουσιν, οὐδέποτε ἐναντίον βλέποντες. καὶ γὰρ δή, ὥσπερ οἱ πυκτεύειν εἰδότες, ἐὰν μὲν προλάβωσι τὸν ἀνταγωνιστήν, οὐ παίονται τὴν ἀρχήν, πολλάκις δὲ ἀπέβησαν αὐτοὶ καταβαλόντες: ἐὰν δὲ ὑποχωρῶσι φοβούμενοι, τότ᾽ ἰσχυροτάτας πληγὰς λαμβάνουσιν: οὕτως ἐὰν μέν τις τοὺς πόνους δέχηται καταφρονῶν καὶ πλησιάζῃ προθύμως, οὐ πάνυ ἰσχύουσι πρὸς αὐτόν: ἐὰν δὲ ἀφιστῆται καὶ ἀναχωρῇ, τῷ παντὶ μείζους καὶ σφοδρότεροι δοκοῦσι.

[18] Однако большинство людей испытывают смертельный ужас перед этими антагонистами, всегда избегая их бегством и никогда не глядя им в лицо. И действительно, точно так же, как искусные боксеры, если они предвосхищают своих противников, вообще не получают ударов, но часто в конечном итоге сами выигрывают бой, но если, напротив, они уступают из-за страха, то получают самый тяжелый удар; точно так же, если мы принимаем наши трудности с презрением к ним и подходим к ним бодро, они очень мало помогают нам; но если мы отступаем и уступаем дорогу, они кажутся в целом более значительными и суровыми.

[19] τοῦτο δ᾽ ἂν ἴδοις καὶ ἐπὶ τοῦ πυρὸς γιγνόμενον: ἐὰν μὲν σφόδρα ἐπιβῇς, ἔσβεσας τὸ πῦρ: ἐὰν δὲ ὑποπτεύων καὶ δεδοικώς, σφόδρα ἐκαύθης: ὥσπερ ἐνίοτε παίζοντες οἱ παῖδες τῇ γλώττῃ τὸ πῦρ σβεννύουσιν. οὗτοι μὲν οὖν οἱ ἀνταγωνισταὶ σχεδὸν ὅμοιοί εἰσι τοῖς παμμάχοις, παίοντές τε καὶ ἄγχοντες καὶ διασπῶντες καὶ ἀποκτιννύντες ἐνίοτε.

[19] Вы можете видеть, что то же самое относится и к огню: если вы атакуете его наиболее энергично, вы его потушите; но если действовать осторожно и со страхом, вы сильно обожжетесь, точно так же, как это делают дети, когда во время игры они иногда пытаются потушить огонь языком. Противники этого класса во многом похожи на панкратиастов, которые наносят удары, душат, разрывают на части, а иногда и убивают.

[20] ἑτέρα δὲ δεινοτέρα μάχη καὶ ἀγών ἐστιν οὐ μικρός, ἀλλὰ πολὺ τούτου μείζων καὶ ἐπικινδυνότερος ὁ πρὸς τὴν ἡδονήν, οὐκ ἄντικρυς βιαζομένην, ἀλλ᾽ ἐξαπατῶσαν καὶ γοητεύουσαν δεινοῖς φαρμάκοις οὐχ οἵαν Ὅμηρός φησιν,

αὖθις δὲ δριμεῖα μάχη παρὰ νηυσὶν ἐτύχθη.

[20] “Но есть другая битва, более ужасная, и борьба не незначительная, а гораздо большая, чем эта, и чреватая большей опасностью, я имею в виду борьбу с удовольствием. И это не похоже на ту битву, о которой говорит Гомер, когда говорит:

Затем яростно окружили корабли

Борьба возобновилась.

С алебардами и острым боевым топором

Они сражались могучим мечом и обоюдоострым копьем.

[21]

ὀξέσι δὴ πελέκεσσι καὶ ἀξίναις ἐμάχοντο

καὶ ξίφεσιν μεγάλοισιν

οὐχ οὗτος ὁ τρόπος τῆς μάχης: οὐδὲ γὰρ ἄντικρυς βιάζεσθαι τὴν ἡδονήν, ἀλλ᾽ ἐξαπατᾶν καὶ γοητεύειν δεινοῖς φαρμάκοις, ὥσπερ Ὅμηρός φησι τὴν Κίρκην τοὺς τοῦ Ὀδυσσέως ἑταίρους καταφαρμάξαι, [p. 100] κἄπειτα τοὺς μὲν σῦς αὐτῶν, τοὺς δὲ λύκους γενέσθαι, τοὺς δὲ ἄλλ᾽ ἄττα θηρία, τοιοῦτόν ἐστι τὸ χρῆμα τῆς ἡδονῆς, οὐχ ἁπλῶς ἐπιβουλευούσης, ἀλλὰ πάντα τρόπον, διά τε τῆς ὄψεως καὶ ἀκοῆς ἢ ὀσφρήσεως ἢ γεύσεως ἢ ἁφῆς,

[21] Нет, это не такая битва, ибо удовольствие не использует открытую силу, но обманывает и накладывает чары с помощью пагубных наркотиков, точно так же, как, по словам Гомера, Цирцея накачала товарищей Одиссея наркотиками, и некоторые из них сразу же превратились в свиней, некоторые - в волков и некоторые другие виды зверей. Да, таково это удовольствие, которое вынашивает не один заговор, а всевозможные заговоры и направлено на то, чтобы губить людей с помощью зрения, звука, обоняния, вкуса и осязания, а также еды, питья и плотской похоти, искушая как бодрствующих, так и спящих.

[22] ἔτι δὲ σιτίοις καὶ ποτοῖς καὶ ἀφροδισίοις διαφθεῖραι πειρωμένης, ὁμοίως μὲν ἐγρηγορότας, ὁμοίως δὲκοιμωμένους. οὐδὲ γὰρ ὥσπερ πρὸς τοὺς πολεμίους ἔστι φυλακὰς καταστήσαντας καθεύδειν, ἀλλὰ μάλιστα δὴ πάντων τότε ἐπιτίθεται,

[22] Ибо невозможно выставить стражу, а затем лечь спать, как на обычной войне, поскольку именно тогда она совершает свое нападение, в одно время ослабляя и порабощая душу посредством самого сна, в другое время посылая озорные и коварные сны, которые подсказывают о ней.

[23] τὰ μὲν αὐτῷ τῷ ὕπνῳ μαραίνουσα καὶ δουλουμένη, τὰ δὲ ἐπιπέμπουσα ὀνείρατα πανοῦργα καὶ ἐπίβουλα, ἀναμιμνῄσκοντα αὐτῆς. ὁ μὲν οὖν πόνος διὰ τῆς ἁφῆς ἐπιγίγνεται ὡς τὸ πολὺ καὶ ταύτῃ πρόσεισιν, ἡδὲ ἡδονὴ κατὰ πᾶσαν αἴσθησιν ὁπόσας ἄνθρωπος αἰσθήσεις ἔχει, καὶ δεῖ τοῖς μὲν πόνοις ἀπαντᾶν καὶ συμπλέκεσθαι,

[23] “Теперь работа по большей части осуществляется с помощью прикосновений и протекает таким образом, но удовольствие одолевает человека всеми без исключения чувствами, которые у него есть; и хотя он должен смотреть в лицо работе и бороться с ней, удовольствию он должен уделять как можно больше внимания и иметь с ней только неизбежные отношения.

[24] τὴν δὲ ἡδονὴν φεύγειν ὡς πορρωτάτω καὶ μηδὲν ὅλως ἢ τἀναγκαῖα ὁμιλεῖν. καὶ ἐνταῦθα ὁ κράτιστος ἀνήρ κράτιστος δὲ σχεδόν, ὃς ἂν δύνηται πλεῖστον ἀποφεύγειν τὰς ἡδονάς: οὐδὲ γὰρ ἔστιν ἡδονῇ συνόντα ἢ καὶ πειρώμενονσυνεχῶς μὴ οὐ πάντως ἁλῶναι. ὅταν οὖν κρατήσῃ καὶ περιγένηται τῆς ψυχῆς τοῖς φαρμάκοις, γίγνεται τὸ λοιπὸν ἤδη τὸ τῆς Κίρκης,

[24] И в этом смысле действительно сильнейший мужчина, можно почти сказать, тот, кто может держаться дальше всех от удовольствий; ибо невозможно жить с удовольствием или даже развлекаться с ней сколь угодно долго, не будучи полностью порабощенным. Следовательно, когда она овладевает мастерством и покоряет душу своими чарами, сразу же следует остальная часть колдовства Цирцеи. Взмахом своей волшебной палочки удовольствие хладнокровно загоняет свою жертву в нечто вроде свинарника и запирает ее там,

[25] πλήξασα ῥᾳδίως τῇ ῥάβδῳ εἰς συφεόν τινα ἐλαύνει καὶ καθείργνυσι καὶ τὸ λοιπὸν ἀπ᾽ ἐκείνου ἤδη ὁ ἄνθρωπος διατελεῖ σῦς ὢν ἢ λύκος,

[25] и вот с тех пор человек продолжает жить как свинья или волк. Удовольствие также порождает ныряльщиков, смертоносных гадюк и других ползучих тварей, которые постоянно окружают ее, лежа у ее дверей, и, хотя они жаждут удовольствий и служат ей, они все же терпят тысячи лишений, и все напрасно.

[26] γίγνονται δὲ καὶ ὄφεις ὑφ᾽ ἡδονῆς ποικίλοι καὶὀλέθριοι καὶ ἄλλ᾽ ἄττα ἑρπετά, καὶ θεραπεύουσιν ἐκείνην ἀεὶ περὶ τὰς θύρας ὄντες καὶ ἐπιθυμοῦντες μὲν τῆς ἡδονῆς καὶ λατρεύοντες ἐκείνῃ, μυρίους δὲ ἄλλως πόνους ἔχοντες. ἡ γὰρ ἡδονὴ κρατήσασα αὐτῶν καὶ παραλαβοῦσα τοῖς πόνοις παραδίδωσι τοῖς ἐχθίστοις καὶ χαλεπωτάτοις.

[26] Ибо наслаждение, одержав верх и завладев своими жертвами, подвергает их испытаниям, самым ненавистным и которые труднее всего переносить.

“Это соревнование, которое я стойко поддерживаю и в котором я рискую своей жизнью вопреки удовольствиям и трудностям, но ни один жалкий смертный не обращает на меня внимания, а только на прыгунов, бегунов и танцоров.

[27] τοῦτον δὴ τὸν ἀγῶνα ἐμοὶ καρτεροῦντι καὶπαραβαλλομένῳ πρὸς ἡδονὴν καὶ πόνον οὐδεὶς προσέχει τῶν ἀθλίων ἀνθρώπων, ἀλλὰ τοῖς ἀνδραπόδοις τοῖς πηδῶσι καὶ τρέχουσι καὶ χορεύουσιν. οὐδὲ γὰρ τὸν Ἡρακλέα ἑώρων ἀγωνιζόμενον καὶ πονοῦντα, οὐδὲ ἔμελεν αὐτοῖς, ἀλλὰ καὶ τότε ἴσως ἀθλητάς τινας ἐθαύμαζον, Ζήτην καὶ Κάλαϊν καὶ Πηλέα καὶ ἄλλους τοιούτους[p. 101] δρομέας τινὰς καὶ παλαιστάς: καὶ τοὺς μὲν ἐπὶ κάλλει, τοὺς δὲ ἐπὶ πλούτῳ ἐθαύμαζον, καθάπερ Ἰασίωνα καὶ Κινύραν:

[27] На самом деле, люди также не следили за борьбой и подвигами Геракла и не проявляли к ним никакого интереса, но, возможно, даже тогда они восхищались определенными спортсменами, такими как Зетес, Калаис, Пелей и другими подобными бегунами и борцами; и некоторыми они восхищались бы за их красоту, а другими - за их богатство, как, например, Ясоном и Киниром.

[28] περὶ δὲ τοῦ Πέλοπος ἔλεγον ὅτι καὶ τὸν ὦμον ἐλεφάντινον ἔχοι, ὥσπερ τι ὄφελος ἀνθρώπου χρυσῆν χεῖρα ἢ ἐλεφαντίνην ἔχοντος ἢ ὀφθαλμοὺς ἀδάμαντος ἢ σμαράγδου: τὴν δὲ ψυχὴν οὐκ ἐγίγνωσκον αὐτοῦ ὁποίαν τινὰ εἶχεν. τὸν δὲ Ἡρακλέα πονοῦντα μὲν καὶ ἀγωνιζόμενον ἠλέουν, καὶ ἔφασαν αὐτὸν ἀνθρώπων ἀθλιώτατον: καὶ διὰ τοῦτο ἄθλους ἐκάλουν τοὺς πόνους αὐτοῦ καὶ τὰ ἔργα, ὡς τὸν ἐπίπονον βίον ἄθλιον ὄντα: ἀποθανόντα δὲ πάντων σσσμάλιστα τιμῶσι καὶ θεὸν νομίζουσι καί φασιν Ἥβῃ συνοικεῖν, καὶ τούτῳ πάντες εὔχονται,

[28] О Пелопсе тоже рассказывали, что у него было плечо из слоновой кости, как будто была какая-то польза от человека с золотой рукой или глазами из слоновой кости, алмаза или малахита; но какая у него была душа, люди не замечали. Что касается Геракла, они жалели его, когда он трудился и боролся, и называли его самым "беспокойным" или несчастным из людей; действительно, вот почему они дали название "неприятности" или задачи его трудам, как будто трудолюбивая жизнь была беспокойной или несчастной жизнью; но теперь, когда он мертв, они почитают его превыше всех других, обожествляют его и говорят, что у него есть Геба в жены, и все молятся ему, чтобы они сами не были несчастны - тому, кто в его жизни был несчастен. труды претерпевали чрезвычайно большие страдания.

[29] ὅπως αὐτοὶ μὴ ἔσονται ἄθλιοι, τῷ πλεῖστα ἀθλήσαντι. τὸν δὲ Εὐρυσθέα οἴονται κρατεῖν τούτου καὶ ἐπιτάττειν, ὃν οὐδενὸς ἄξιον νενομίκασιν, οὐδὲ εὔξατο οὐδὲ ἔθυσεν οὐδέποτε οὐδεὶς Εὐρυσθεῖ. πλὴν ὅ γε Ἡρακλῆς περιῄει τὴν Εὐρώπην καὶ τὴν Ἀσίαν ἅπασαν,

[29] “У них также есть представление, что Эврисфей держал его в своей власти и командовал им, Эврисфеем, которого они считали никчемным человеком и которому никто никогда не молился и не приносил жертв. Однако Геракл объездил всю Европу и Азию, хотя и не был похож ни на одного из этих атлетов;

[30] οὐδὲν ὢν τούτοις ὅμοιος τοῖς ἀθληταῖς — ποῦ γὰρ ἂν ἠδυνήθη προελθεῖν σάρκας τοσαύτας ἔχων ἢ τοσούτων κρεῶν δεόμενος ἢ βαθὺν οὕτως ὕπνον καθεύδων; — ἀλλ᾽ ἄγρυπνος καὶ λεπτός, ὥσπερ οἱ λέοντες, ὀξὺ βλέπων, ὀξὺ ἀκούων, οὔτε χειμῶνος οὔτε καύματος φροντίζων, οὐδὲν δεόμενος στρωμάτων ἢ χλανίδων ἢ ταπήτων, ἀλλὰ δέρμα ἀμπεχόμενος ῥυπαρόν, λιμοῦ πνέων, τοῖς ἀγαθοῖς βοηθῶν, τοὺς κακοὺς κολάζων.

[30] ибо куда он мог проникнуть, если бы нес с собой столько плоти или требовал так много мяса или питья в такие глубины сна? Нет, он был бдительным и поджарым, как лев, с острым зрением и слухом, не обращал внимания ни на холод, ни на жару, не пользовался постелью, шалью или пледом, одетый в грязную шкуру, с голодным видом, когда помогал хорошим и наказывал плохих.

[31] καὶ Διομήδην δὲ τὸν Θρᾷκα, ὅτι ποικίλην εἶχεν ἐσθῆτα καὶ καθῆστο ἐπὶ θρόνου πίνων δι᾽ ἡμέρας καὶ τρυφῶν, καὶ τοὺς ξένους ἠδίκει καὶ τοὺς ὑφ᾽ αὑτῷ, πολλὴν ἵππον τρέφων, τῷ ῥοπάλῳ παίων διήραξεν ὥσπερ πίθον παλαιόν. καὶ τὸν Γηρυόνην, πλείστους βοῦς ἔχοντα καὶ τῶν πρὸς ἑσπέρας ἁπάντων πλουσιώτατον ὄντα καὶ ὑπερηφανώτατον, αὐτόν τε ἀπέκτεινε καὶ τοὺς ἀδελφοὺς καὶ τὰς βοῦς ἀπήλασε.

[31] И из-за того, что Диомед, фракиец, носил такие прекрасные одежды и сидел на троне, пьянствуя весь день напролет, и обращался с незнакомцами неправедно так же, как со своими собственными подданными, и держал большую конюшню, Геракл ударил его своей дубиной и разбил вдребезги, как если бы он был старым кувшином. Тогда Герионес, у которого было так много скота и который был самым богатым из всех западных лордов и самым высокомерным, он тоже убил вместе со своими братьями и угнал свой скот.

[32] τὸν δὲ Βούσιριν εὑρὼν πάνυ ἐπιμελῶς ἀθλοῦντα καὶ δι᾽ ὅλης ἡμέρας ἐσθίοντα καὶ φρονοῦντα μέγιστον ἐπὶ πάλῃ, διέρρηξεν ἐπὶ τὴν γῆν καταβαλὼν ὥσπερ τοὺς θυλάκους τοὺς σφόδρα γέμοντας. καὶ τῆς Ἀμαζόνος ἔλυσε τὴν ζώνην, θρυπτομένης αὐτῷ καὶ νομιζούσης ὅτι τῷ κάλλει κρατήσει, [p. 102] συγγενόμενος δ᾽ ἀπῄει δείξας ὅτι οὐκ ἄν ποτε ἡττηθείη κάλλους οὐδ᾽ ἂν μείνειε χάριν γυναικὸς πόρρω τῶν αὑτοῦ κτημάτων οὐδέποτε.

[32] И когда он обнаружил, что Бусирис очень усердно тренируется, ест весь день напролет и чрезвычайно гордится своей борьбой, Геракл разорвал его, как переполненный мешок, швырнув на землю. Он ослабил пояс Амазонки, которая пыталась кокетничать с ним и думала завоевать своей красотой. Потому что он и общался с ней, и давал ей понять, что его никогда не покорит красота, и он никогда не останется вдали от своих владений ради женщины.

[33] τὸν δὲ Προμηθέα, σοφιστήν τινα, ἐμοὶ δοκεῖν, καταλαβὼν ὑπὸ δόξης ἀπολλύμενον, καὶ νῦν μὲν οἰδοῦντος αὐτῷ καὶ αὔξοντος τοῦ ἥπατος, ὁπότε ἐπαινοῖτο, πάλιν δὲ φθίνοντος, ὁπότε ψέγοιεν αὐτόν,ἐλεήσας καὶ φοβήσας ἔπαυσε τοῦ τύφου καὶ τῆς φιλονικίας: καὶ οὕτως ᾤχετο ὑγιᾶ ποιήσας. ταῦτα μὲν οὖν ἔπραττεν οὐδὲν Εὐρυσθεῖ χαριζόμενος.

[33] И Прометей, которого я считаю чем-то вроде софиста, обнаружил, что был уничтожен общественным мнением; ибо его печень раздувалась всякий раз, когда его хвалили, и снова сморщивалась, когда его порицали. Поэтому он сжалился над ним, испугался ... и таким образом избавил его от тщеславия и непомерных амбиций; и сразу же исчез, сделав его здоровым.

- Так вот, всеми этими подвигами он вовсе не делал одолжения Эврисфею.

[34] τὰ δὲ μῆλα τὰ χρυσᾶ ἃ ἐκόμισε λαβὼν ἔδωκεν ἐκείνῳ, τὰ τῶν Ἑσπερίδων: οὐδὲν γὰρ αὐτῶν ἐδεῖτο, ἀλλ᾽ ἐκέλευσε κλάειν ἔχοντα. μηδὲν γὰρ ὄφελος εἶναι ἀνθρώπῳ χρυσῶν μήλων: μηδὲγὰρ ταῖς Ἑσπερίσι γενέσθαι. πέρας δέ, ἐπεὶ βραδύτερος ἐγίγνετο καὶ ἀσθενέστερος αὑτοῦ, φοβούμενος μὴ οὐ δύνηται ζῆν ὁμοίως, ἔπειτα οἶμαι νόσου τινὸς καταλαβούσης κάλλιστα ἀνθρώπων ἐθεράπευσεν αὑτόν, πυρὰν νήσας ἐν τῇ αὐλῇ ξύλων ὡς ξηροτάτων καὶ δείξας ὅτι οὐδὲν ἄξιον ἐφρόντιζε τοῦ πυρετοῦ.

[34] А что касается золотых яблок, которые он раздобыл и принес обратно — я имею в виду яблоки Гесперид, — он действительно отдал их ему, поскольку самому они были ни к чему, но велел ему оставить их себе и пойти повеситься; ибо он объяснил, что золотые яблоки бесполезны для человека, и Геспериды тоже не сочли их таковыми. Затем, наконец, когда он становился все медленнее и слабее из-за страха, что не сможет жить по-прежнему, и, кроме того, я полагаю, из-за того, что на него напала какая-то болезнь, он сделал для себя все возможное, что было в человеческих силах, ибо он развел костер из самых сухих дров во дворе и показал, что очень мало возражает против жара костра.

[35] πρότερον δέ,ἵνα μὴ δοκῇ σεμνὰ μόνον καὶ μεγάλα ἔργα διαπράττεσθαι, τὴν κόπρον ἀπελθὼν τὴν κειμένην παρ᾽ Αὐγέᾳ, πολύ τι χρῆμα πολλῶν ἐτῶν, ἐκείνην ἐξεφόρει καὶ ἐκάθαιρεν. ἡγεῖτο γὰρ οὐχ ἧττον αὑτῷ διαμαχητέον εἶναι καὶ πολεμητέον πρὸς τὴν δόξαν ἢ τὰ θηρία καὶ τῶν ἀνθρώπων τοὺς κακούργους.

[35] Но перед этим, чтобы не создавать мнения, что он совершал только впечатляющие и могущественные поступки, он пошел и убрал навоз в авгиевых конюшнях, это огромное многолетнее скопление. Ибо он считал, что должен упорно бороться против общественного мнения в той же степени, что и против диких зверей и нечестивых людей”.

[36] ταῦτα δὲ λέγοντος τοῦ Διογένους, περιίσταντο πολλοὶ καὶ πάνυ ἡδέως ἠκροῶντο τῶν λόγων. ἐννοήσας δὲ οἶμαι τὸ τοῦ Ἡρακλέους, τοὺς μὲν λόγους ἀφῆκε, χαμαὶ δὲ καθεζόμενος ἐποίει τι τῶν ἀδόξων. εὐθὺς οὖν οἱ πολλοὶ κατεφρόνουν αὐτοῦ καὶ μαίνεσθαι ἔφασαν, καὶ πάλιν ἐθορύβουν σοφισταί, καθάπερ ἐν τέλματι βάτραχοι τὸνὕδρον οὐχ ὁρῶντες. [p. 103]

[36] Пока Диоген говорил таким образом, многие стояли вокруг и слушали его слова с большим удовольствием. Затем, возможно, с этой мыслью о Геракле в голове, он замолчал и, присев на корточки, совершил непристойный поступок, после чего толпа сразу же осмеяла его и назвала сумасшедшим, и софисты снова подняли шум, как лягушки в пруду, когда они не видят водяного змея.

ДЕВЯТЫЙ , ИЛИ ИСТМИЙСКИЙ ДИСКУРС

ΔΙΟΓΕΝΗΣ ἢ ΙΣΘΜΙΚΟΣ.

ДЕВЯТЫЙ , ИЛИ ИСТМИЙСКИЙ ДИСКУРС

В девятой речи, как и в восьмой, мы находим Диогена присутствующим на истмийских играх, и в обеих Беседах есть одно и то же упоминание о важности больших общественных собраний для целей Диогена, одни и те же упоминания о врачах и собаках. Эти сходства привели к выводу, что две Беседы были подготовлены примерно в одно и то же время; но в то время как в предыдущей Беседе нам дается предмет учения Диогена, в этой, скорее, показан его метод преподавания.

[1] Ἰσθμίων ὄντων κατέβη Διογένης εἰς τὸν Ἰσθμόν, ὡς ἔοικεν, ἐν Κορίνθῳ διατρίβων. παρετύγχανε δὲ ταῖς πανηγύρεσιν οὐχ ὧνπερ οἱ πολλοὶ ἕνεκα, βουλόμενοι θεάσασθαι τοὺς ἀθλητὰς καὶ ἵνα ἐμπλησθῶσιν, ἀλλ᾽ ἐπισκοπῶν οἶμαι τοὺς ἀνθρώπους καὶ τὴν ἄνοιαν αὐτῶν. ᾔδει γὰρ ὅτι φανερώτατοί εἰσιν ἐν ταῖς ἑορταῖς καὶ ταῖς πανηγύρεσιν: ἐν δὲ πολέμῳ καὶ στρατοπέδῳ λανθάνουσι μᾶλλον διὰ τὸ κινδυνεύειν καὶ φοβεῖσθαι.

Девятый , или Истмийский дискурс

Когда были в разгаре Истмийские игры, Диоген, который, вероятно, находился в Коринфе, спустился на Перешеек. Однако он не посещал большие общественные собрания по тем же мотивам, что и большинство, которые хотели увидеть спортсменов и погорячиться. Нет, я ручаюсь, что он пришел как наблюдатель за человечеством и человеческой глупостью. Он знал, что люди ярче всего проявляют свой истинный характер на публичных празднествах и больших сборищах, в то время как на войне и в лагере он более скрыт из-за присутствия опасности и страха.

[2] καὶ μέντοι ἐνόμιζε τότε εὐιατοτέρους εἶναι: καὶ γὰρ τὰ νοσήματα τοῦ σώματος, ὅταν ἔκδηλα ᾖ, ῥᾷον θεραπεύεσθαι ὑπὸ τῶν ἰατρῶν ἢ μέχρι ὑποστέλλεται: τοὺς μέντοι ἀμελουμένους τῶν ἀνθρώπων ἐν ταῖς τοιαύταις διατριβαῖς τάχιστα ἀπόλλυσθαι.

[2] Более того, он думал, что здесь их легче вылечить (ибо телесные болезни врачам легче лечить, когда они явно видны, чем когда проблема остается скрытой), но что те, кем пренебрегают, когда занимаются такими занятиями, быстрее всего погибают. Поэтому он часто посещал общественные собрания.

[3] διὰ ταῦτα παρέβαλλεν εἰς τὰς πανηγύρεις. ἔλεγε δὲ ἐπισκώπτων, ὅτι ἐπιπλήττοι τὸ τοῦ κυνός: διὰ τὴν χαλεπότητα καὶ τὸ λοιδορεῖσθαι κύνα αὐτὸν ἀπεκάλουν: τοὺς γὰρ κύνας ἕπεσθαι μὲν εἰς τὰς πανηγύρεις, μηδένα δὲ ἀδικεῖν τῶν ἐκεῖ γιγνομένων, ὑλακτεῖν δὲ καὶ μάχεσθαι τοῖς κακούργοις καὶ λῃσταῖς, καὶ ὅταν οἱ ἄνθρωποι μεθυσθέντες καθεύδωσιν, αὐτοὺς ἐγρηγορότας φυλάττειν.

[3] И он в шутку замечал, когда его облагали налогом за его карришские манеры: “Ну, собаки следуют на фестивали, но они не причиняют вреда никому из присутствующих; они лают и нападают на жуликов и воров, а когда их хозяева спят пьяным сном, они бодрствуют и охраняют их”.

[4] ὡς δὲ ἐφάνη ἐν τῇ πανηγύρει, Κορινθίων μὲν οὐδεὶς αὐτῷ προσεῖχε τὸν νοῦν, ὅτι πολλάκις αὐτὸν ἑώρων ἐν τῇ πόλει καὶ περὶ τὸ Κράνειον. οἱ γὰρ ἄνθρωποι οὓς ἂν ἀεὶ βλέπωσι καὶ οἷς νομίζουσιν εἶναι ὁπότε βούλονται προσελθεῖν, τούτων οὐ πάνυ φροντίζουσιν: οὓς δ᾽ ἂν διὰ χρόνου ἴδωσιν ἢ μηδεπώποτε ἑωρακότες, πρὸς ἐκείνους τρέπονται. ὅθεν ἥκιστα ὠφελοῦντο ὑπὸ τοῦ Διογένους Κορίνθιοι, καθάπερ ἂν εἰ νοσοῦντες ἐπιδημοῦντος ἰατροῦ μὴ προσῄεσαν ἀλλ᾽ ἐνόμιζον ἱκανὸν εἶναι καὶ τὸ ὁρᾶν αὐτὸν ἐν τῇ πόλει.

[4] Однако ни один коринфянин не обратил на него никакого внимания, когда он появился на собрании, потому что они часто видели его в городе и окрестностях Крейниона. Ибо люди не обращают особого внимания на тех, с кем они постоянно видятся и к кому, как они думают, они могут приблизиться, когда захотят, но они обращаются к тем, кого видят лишь время от времени или никогда раньше не видели. Таким образом, коринфяне извлекли наименьшую пользу из Диогена, точно так же, как если бы больные люди не обращались к врачу, живущему среди них, но считали достаточным одного его появления в городе.

[5] τῶν δὲ ἄλλων οἱ μακρόθεν μάλιστα [p. 104] προσῄεσαν πρὸς αὐτόν, ἀπὸ τῆς Ἰωνίας τε καὶ Σικελίας καὶ Ἰταλίας ὅσοι παρῆσαν καὶ τῶν ἐκ Λιβύης τινὲς καὶ τῶν ἐκ Μασσαλίας καὶ ἀπὸ Βορυσθένους, οὗτοι δὴ πάντες ἰδεῖν βουλόμενοι μᾶλλον αὐτὸν καὶ βραχύ τι ἀκοῦσαι λέγοντος, ὡς ἔχοιεν ἀπαγγέλλειν ἑτέροις,

[5] Что касается других людей, то его посещали в основном те, кто был издалека, все, кто приехал на фестиваль из Ионии, Сицилии и Италии, и некоторые из тех, кто приехал из Ливии, Массилии и Борисфена, и мотивом всех них было увидеть и услышать его речь хотя бы на короткое время, чтобы было что рассказать другим, а не добиться улучшения для себя.

[6] ἢ βελτίους γενέσθαι. ἐδόκει γὰρ ἱκανὸς εἶναι λοιδορῆσαι καὶ τοῖσἐρωτῶσιν ἀποκρίνασθαι πρὸς ἔπος. ὥσπερ οὖν τοῦ Ποντικοῦ μέλιτος γεύεσθαι ἐπιχειροῦσιν οἱ ἄπειροι, γευσάμενοι δὲ παραχρῆμα ἐξέπτυσαν δυσχεράναντες, ὅτι πικρόν ἐστι καὶ ἀηδές, οὕτως καὶ τοῦ Διογένους ἀποπειρᾶσθαι μὲν ἤθελον διὰ πολυπραγμοσύνην,

[6] Ибо у него была репутация человека с острым языком и мгновенно готового дать ответ своим допрашивающим. Соответственно, точно так же, как те, кто ничего не знает о понтийском меде, пробуют его на вкус, а затем быстро выплевывают, потому что он горький и неприятный на вкус, так и люди в своем праздном любопытстве хотели испытать Диогена, но, будучи смущены им, поворачивались на каблуках и убегали.

[7] ἐλεγχόμενοι δὲ ἀπεστρέφοντο καὶ ἔφευγον. καὶ ἄλλων μὲν ἥδοντολοιδορουμένων, αὐτοὶ δὲ ἐφοβοῦντο καὶ ἀνεχώρουν. καὶ εἰ μὲν ἔσκωπτέν τε καὶ ἔπαιζεν, ὥσπερ εἰώθει ἐνίοτε, ὑπερφυῶς ἔχαιρον, ἀνατειναμένου δὲ καὶ σπουδάσαντος οὐχ ὑπέμενον τὴν παρρησίαν: καθάπερ οἶμαι τὰ παιδία προσπαίζοντα ἥδεται τοῖς γενναίοις κυσίν, ἐπειδὰν δὲ χαλεπήνῃ καὶ ὑλάξῃ μεῖζον, ἐξεπλάγη καὶ τῷδέει τέθνηκε. καὶ τότε ἐκεῖνος ἐποίει ταὐτά, οὐδὲν μεταστρεφόμενος οὐδὲ φροντίζων, εἴτε ἐπαινοίη τις αὐτὸν εἴτε καὶ ψέγοι τῶν παρόντων, οὐδὲ εἰ τῶν πλουσίων τε καὶ ἐνδόξων ἢ στρατηγὸς ἢ δυνάστης διαλέγοιτο προσελθὼν ἢ τῶν πάνυ φαύλων τε καὶ πενήτων:

[7] Их, конечно, забавляло, когда ругали других, но сами они боялись и поэтому старались не попадаться ему на пути. Опять же, когда он шутил, что было у него временами в привычке, они были безмерно довольны; но когда он потеплел и стал серьезным, они не смогли вынести его откровенности. Мне кажется, ситуация была такой же, как когда дети с удовольствием играют с хорошо воспитанными собаками, но приходят в ужас и пугаются до смерти, когда те проявляют гнев и лают громче.

На этих собраниях он также придерживался той же линии поведения, не меняя своих привычек и не заботясь о том, хвалил ли его кто-нибудь из слушателей или критиковал его; нет, даже если это был какой-нибудь богатый и выдающийся человек, такой как генерал или правитель, который подошел и заговорил с ним, или какой-нибудь очень скромный и бедный человек.

[8] ἀλλὰ τῶν μὲν τοιούτων ληρούντων ἐνίοτε κατεφρόνει, τοὺσδὲ σεμνοὺς εἶναι βουλομένους καὶ μέγα φρονοῦντας ἐφ᾽ αὑτοῖς διὰ πλοῦτον ἢ γένος ἢ ἄλλην τινὰ δύναμιν, τούτους μάλιστα ἐπίεζε καὶ ἐκόλαζε πάντα τρόπον. τινὲς μὲν οὖν αὐτὸν ἐθαύμαζον ὡς σοφώτατον πάντων, τισὶ δὲ μαίνεσθαι ἐδόκει, πολλοὶ δὲ κατεφρόνουν ὡς πτωχοῦ τε καὶ οὐδενὸς ἀξίου, τινὲς δ᾽ ἐλοιδόρουν, οἱ δὲπροπηλακίζειν ἐπεχείρουν, ὀστᾶ ῥιπτοῦντες πρὸ τῶν ποδῶν, ὥσπερ τοῖς κυσίν, οἱ δὲ καὶ τοῦ τρίβωνος ἥπτοντο προσιόντες,

[8] Когда такие люди говорили глупости, он обычно просто презирал их, но тех, кто напускал на себя вид и поэтому гордился своим богатством, семьей или каким-либо другим отличием, он делал особым объектом своих нападок и тщательно бичевал. Поэтому одни восхищались им как мудрейшим человеком в мире, другим он казался сумасшедшим, многие презирали его как нищего и ни на что не годного, некоторые насмехались над ним,

[9] πολλοὶ δὲ οὐκ εἴων, ἀλλ᾽ ἠγανάκτουν, καθάπερ Ὅμηρός φησι τὸν Ὀδυσσέα προσπαίζειν τοὺς μνηστῆρας, κἀκεῖνον πρὸς ὀλίγας ἡμέρας ἐνεγκεῖν τὴν ἀκολασίαν αὐτῶν καὶ τὴν ὕβριν: ὁ δὲ ὅμοιος ἦν ἐν ἅπαντι:[p. 105] τῷ ὄντι γὰρ ἐῴκει βασιλεῖ καὶ δεσπότῃ, πτωχοῦ στολὴν ἔχοντι, κἄπειτα ἐν ἀνδραπόδοις τε καὶ δούλοις αὑτοῦ στρεφομένῳ τρυφῶσι καὶ ἀγνοοῦσιν ὅστις ἐστί, καὶ ῥᾳδίως φέροντι μεθύοντας ἀνθρώπους καὶ μαινομένους ὑπὸ ἀγνοίας καὶ ἀμαθίας.

[9] другие пытались грубо оскорбить его, бросая кости ему под ноги, как собакам, а другие подходили к нему и срывали с него плащ, но многие не могли его терпеть и возмущались. Это было точно так же, как, по словам Гомера, поклонники потешались над Одиссеем; он тоже несколько дней терпел их буйное поведение и дерзость, и Диоген был похож на него во всех отношениях. Ибо он действительно напоминал короля и повелителя, который в обличье нищего бродил среди рабов и прислуги, в то время как они пьянствовали, не зная, кто он, и все же был терпелив с ними, какими бы пьяными они ни были и обезумевшими от невежества и глупости.

[10] ὅμως δὲ οἵ τε ἀθλοθέται τῶν Ἰσθμίων καὶ τῶν ἄλλων ὅσοι ἔντιμοι καὶ δυνατοὶ σφόδρα ἠποροῦντο καὶ συνεστέλλοντο, κατ᾽ ἐκεῖνον ὁπότε γένοιντο, καὶ πάντες οὗτοι σιγῇ παρῄεσαν ὑποβλέποντες αὐτόν. ἐπεὶ δὲ καὶ ἐστεφανώσατο τῆς πίτυος, πέμψαντες οἱ Κορίνθιοι τῶν ὑπηρετῶν τινας ἐκέλευον ἀποθέσθαι τὸν στέφανον καὶ μηδὲν παράνομον ποιεῖν.

[10] Обычно распорядители истмийских игр и другие почтенные и влиятельные люди были сильно обеспокоены и держались в стороне всякий раз, когда попадались ему на пути, и проходили мимо, все молча и с хмурыми взглядами. Но когда он зашел так далеко, что возложил себе на голову сосновую корону, коринфяне послали нескольких своих слуг приказать ему снять корону и не делать ничего противозаконного.

[11] ὁ δὲ ἤρετο αὐτοὺς διὰ τί παράνομόν ἐστιν αὐτὸν ἐστεφανῶσθαι τῆς πίτυος, ἄλλους δὲ οὐ παράνομον. εἶπεν οὖν τις αὐτῶν, Ὅτι οὐ νενίκηκας, ὦ Διόγενες. ὁ δέ, Πολλούς γε, εἶπεν, ἀνταγωνιστὰς καὶ μεγάλους, οὐχ οἷα ταῦτά ἐστι τὰ ἀνδράποδα τὰ νῦν ἐνταῦθα παλαίοντα καὶ δισκεύοντα καὶ τρέχοντα,

[11] Он, однако, спросил их, почему для него было незаконно носить сосновую корону, а для других - нет. На что один из них сказал: “Потому что ты не одержал никакой победы, Диоген”. На что он ответил: “Я победил многих и могущественных противников, не таких, как эти рабы, которые сейчас борются здесь, метают диск и бегают,

[12] τῷ παντὶ δὲ χαλεπωτέρους, πενίαν καὶ φυγὴν καὶ ἀδοξίαν, ἔτι δὲ ὀργήν τε καὶ λύπην καὶ ἐπιθυμίαν καὶ φόβον καὶ τὸ πάντων ἀμαχώτατον θηρίον, ὕπουλον καὶ μαλθακόν, ἡδονήν: ᾗ οὐδεὶς οὔτε τῶν Ἑλλήνων οὔτε τῶν βαρβάρων ἀξιοῖ μάχεσθαι καὶ περιεῖναι τῇ ψυχῇ κρατήσας, ἀλλὰ πάντες ἥττηνται καὶ ἀπειρήκασι πρὸς τὸν ἀγῶνα τοῦτον, Πέρσαι καὶ Μῆδοι καὶ Σύροι καὶ Μακεδόνες καὶ Ἀθηναῖοι καὶ Λακεδαιμόνιοι, πλὴν ἐμοῦ.

[12] но сложнее во всех отношениях — я имею в виду бедность, изгнание и дурную славу; да, и гнев, боль, желание, страх и самого грозного зверя из всех, вероломного и трусливого, я имею в виду удовольствие, с которым ни один грек или варвар не может претендовать, он борется и побеждает силой своей души, но все одинаково поддались ей и потерпели поражение в этом состязании — персы, мидяне, сирийцы, македоняне, афиняне, лакедемоняне — все, то есть спасти себя.

[13] πότερον ὑμῖν ἄξιος δοκῶ τῆς πίτυος, ἢ λαβόντες αὐτὴν δώσετε τῷ πλείστων κρεῶν γέμοντι; ταῦτα οὖν ἀπαγγέλλετε τοῖς πέμψασι καὶ ὅτι αὐτοὶ παρανομοῦσιν: οὐ γὰρ νικήσαντες οὐδένα ἀγῶνα περιέρχονται στεφάνους ἔχοντες: καὶ ὅτι ἐνδοξότερα πεποίηκε τὰ Ἴσθμια κατακρατήσας αὐτὸς τὸν στέφανον, καὶ ὅτι οὐ τοῖς ἀνθρώποις, ἀλλὰ ταῖς αἰξὶ δηλαδὴ περιμάχητον

[13] Значит, я считаю тебя достойным сосны, или ты возьмешь и отдашь ее тому, кто нафарширован большим количеством мяса? Тогда прими этот ответ тем, кто послал тебя, и скажи, что это они нарушают закон; ибо они ходят в коронах и все же не победили ни в одном состязании; и добавь, что я придал большой блеск истмийским играм, взяв корону, за которую, по правде говоря, должны драться козлы, а не мужчины ”.

[14] αὐτὸν εἶναι δεῖ. μετὰ δὲ τοῦτο ἰδών τινα ἐκ τοῦ σταδίου βαδίζοντα μετὰ πολλοῦ πλήθους καὶ μηδὲ ἐπιβαίνοντα τῆς γῆς, ἀλλὰ ὑψηλὸν φερόμενον ὑπὸ τοῦ ὄχλου, τοὺς δέ τινας ἐπακολουθοῦντας καὶ βοῶντας, ἄλλους δὲ πηδῶντας ὑπὸ χαρᾶς καὶ τὰς χεῖρας αἴροντας πρὸς τὸν οὐρανόν, τοὺς δὲ ἐπιβάλλοντας αὐτῷ στεφάνους καὶ ταινίας, ὅτε ἐδυνήθη προσελθεῖν ἤρετο τίς ἐστιν ὁ [p. 106]

[14] И позже, когда он увидел человека, покидающего ипподром в окружении огромной толпы и даже не ступающего по земле, а несомого толпой на плечах, причем одни следовали за ним и кричали, другие прыгали от радости и воздевали руки к небу, а третьи бросали в него гирлянды и ленты, он спросил, когда смог приблизиться, что означал шум вокруг него и что произошло.

[15] θόρυβος ὁ περὶ αὐτὸν καὶ τί συνέβη. ὁ δὲ ἔφη, Νικῶμεν, Διόγενες, βέλτιστε ἀνδρῶν, τὸ στάδιον. τοῦτο δὲ τί ἐστιν; εἶπεν: οὐ γὰρ δὴ φρονιμώτερος γέγονας οὐδὲ μικρὸν, ὅτι ἔφθασας τοὺς συντρέχοντας, οὐδὲ σωφρονέστερος νῦν ἢ πρότερον οὐδὲ δειλὸς ἧττον, οὐδ᾽ ἔλαττον ἀλγεῖς οὐδ᾽ ἐλαττόνων δεήσῃ τὸ λοιπὸν οὐδὲ ἀλυπότερον βιώσῃ.

[15] Победитель ответил: “Я выиграл бег на двести ярдов среди мужчин, Диоген”. “И к чему это сводится?” он спросил: “Потому что вы, конечно, не стали ни на йоту умнее из-за того, что опередили своих конкурентов, не стали ни более умеренными, чем были, ни менее трусливыми, и вы не стали менее недовольны, и ваши потребности не станут меньше в будущем, а ваша жизнь свободнее от горя и боли”.

[16] μὰ Δία, εἶπεν, ἀλλὰ τῶν ἄλλων Ἑλλήνων ταχύτατός εἰμι πάντων. ἀλλ᾽ οὐ τῶν λαγῶν, ἔφη ὁ Διογένης, οὐδὲ τῶν ἐλάφων: καίτοι ταῦτα τὰ θηρία πάντων ἐστὶ τάχιστα καὶ δειλότατα, καὶ τοὺς ἀνθρώπους καὶ τοὺς κύνας καὶ τοὺς ἀετοὺς φοβεῖται, καὶ ζῇ βίον ἄθλιον. οὐκ οἶσθα, ἔφη, ὅτι τὸ τάχος δειλίας σημεῖόν ἐστι; τοῖσγὰρ αὐτοῖς ζῴοις συμβέβηκε ταχίστοις τε εἶναι καὶ ἀνανδροτάτοις.

[16] “Нет, клянусь небом, - сказал он, - но я самый быстрый пеший из всех греков”. “Но не быстрее кроликов, - сказал Диоген, - и не быстрее оленей; и все же эти животные, самые быстрые из всех, также самые трусливые. Они боятся людей, собак и орлов и ведут жалкую жизнь. Разве вы не знаете, ” добавил он, - что скорость - признак трусости? В порядке вещей, что самые быстрые животные в то же время самые пугливые.

[17] ὁ γοῦν Ἡρακλῆς διὰ τὸ βραδύτερος εἶναι πολλῶν καὶ μὴ δύνασθαι κατὰ πόδας αἱρεῖν τοὺς κακούργους, διὰ τοῦτο ἐφόρει τόξα καὶ τούτοις ἐχρῆτο ἐπὶ τοὺς φεύγοντας. καὶ ὅς, Ἀλλὰ τὸν Ἀχιλλέα, ἔφη, ταχὺν ὄντα, φησὶν ὁ ποιητὴς ἀνδρειότατον εἶναι. καὶ πῶς,ἔφη, οἶσθα ὅτι ταχὺς ἦν ὁ Ἀχιλλεύς; τὸν μὲν γὰρ Ἕκτορα ἑλεῖν οὐκ ἐδύνατο κατὰ τὴν ἡμέραν ὅλην διώκων.

[17] Геракл, например, из-за того, что был медлительнее многих и не мог догнать злодеев бегом, имел обыкновение носить лук и стрелы и применять их против тех, кто убегал от него”. “Но, - последовал ответ, - поэт утверждает, что Ахилл, который был очень быстроногим, был, тем не менее, очень храбрым”. “А откуда ты знаешь, ” воскликнул Диоген, “ что Ахилл был быстроногим?" Ибо он не смог догнать Гектора, хотя преследовал его весь день.

[18] οὐκ αἰσχύνῃ, ἔφη, ἐπὶ πράγματι σεμνυνόμενος, ἐν ᾧ τῶν φαυλοτάτων θηρίων χείρων πέφυκας; οἶμαι γάρ σε μηδὲ ἀλώπεκα δύνασθαι φθάσαι. πόσον δέ τι καὶ ἔφθασας; παρ᾽ ὀλίγον, εἶπεν, ὦ Διόγενες. τοῦτο γάρτοι καὶ τὸ θαυμαστὸν ἐγένετο τῆς νίκης. ὥστε, ἔφη, παρ᾽ ἓν βῆμα εὐδαίμων γέγονας. ἅπαντες γὰρ οἱ κράτιστοι ἦμεν οἱ τρέχοντες. οἱ δὲ κόρυδοι οὐ πολλῷ τινι θᾶττον ὑμῶν διέρχονται τὸ στάδιον; πτηνοὶ γάρ εἰσιν, εἶπεν.

[18] “Тебе не стыдно, - продолжал он, - гордиться достижением, в котором тебя, естественно, превосходят самые подлые звери?" Я не верю, что ты можешь превзойти даже лису. И на сколько же ты все-таки превзошел того человека?” “Совсем чуть-чуть, Диоген, - сказал он, - ибо ты знаешь, что именно это сделало победу такой чудесной”. “Итак, ” ответил Диоген, “ тебе повезло всего на один шаг”. “Да, потому что все мы, кто бежал, были первоклассными бегунами”. “Однако насколько быстрее хохлатый жаворонок преодолевает дистанцию, чем вы?” “Ах, но у него есть крылья”, - сказал он.

[19] οὐκοῦν, ἔφη ὁ Διογένης, εἴπερ τὸ ταχύτατον εἶναι κράτιστόν ἐστι, πολὺ βέλτιον κόρυδον εἶναι σχεδὸνἢ ἄνθρωπον: ὥστε τὰς ἀηδόνας οὐδέν τι δεῖ οἰκτίρειν οὐδὲ τοὺς ἔποπας, ὅτι ὄρνιθες ἐγένοντο ἐξ ἀνθρώπων, ὡς ὑπὸ τοῦ μύθου λέλεκται. ἀλλ᾽ ἐγώ, ἔφη, ἄνθρωπος ὢν ἀνθρώπων ταχύτατός εἰμι. τί δέ; οὐχὶ καὶ ἐν τοῖς μύρμηξιν, εἶπεν, εἰκὸς ἄλλον ἄλλου ταχύτερον εἶναι; μὴ οὖν θαυμάζουσιν αὐτόν; ἢ οὐ δοκεῖ σοι γελοῖον[p. 107]

[19] “Что ж, ” ответил Диоген, “ если самое быстрое - самое лучшее, то, возможно, гораздо лучше быть жаворонком, чем человеком. Итак, нам не нужно жалеть соловья или удода, потому что, согласно мифу, они превратились из людей в птиц”. “Но, ” ответил он, - я, мужчина, самый быстротечный из людей”. “ Ну и что из этого? Разве не вероятно, что и среди муравьев, ” возразил Диоген, “ один быстрее другого? И все же они не восхищаются этим, не так ли? Или вам не показалось бы абсурдным, если бы кто-то восхищался муравьем за его скорость?

[20] εἶναι, εἴ τις ἐθαύμαζε μύρμηκα ἐπὶ τάχει; τί δέ; εἰ χωλοὶ πάντες ἦσαν οἱ τρέχοντες, ἐχρῆν σε μέγα φρονεῖν, ὅτι χωλοὺς οὐ χωλὸς ἔφθης; τοιαῦτα δὲ πρὸς τὸν ἄνθρωπον διαλεγόμενος πολλοὺς ἐποίησε τῶν παρόντων καταφρονῆσαι τοῦ πράγματος, κἀκεῖνον αὐτὸν λυπούμενον ἀπελθεῖν καὶ πολὺ ταπεινότερον.

[20] С другой стороны, если бы все бегуны были хромыми, было бы правильно с вашей стороны важничать, потому что, будучи хромым, вы обогнали хромых мужчин?”

Когда он разговаривал с этим человеком в таком ключе, в глазах многих прохожих забеги казались дешевыми, а сам победитель ушел опечаленным и гораздо более кротким.

[21] τοῦτο δὲ οὐ μικρὸν παρεῖχε τοῖς ἀνθρώποις, ὁπότε ἴδοι τινὰ μάτην ἐπαιρόμενον καὶ διὰ πρᾶγμα οὐδενὸς ἄξιον ἔξω τοῦ φρονεῖν, συστείλας ἐπὶ βραχὺ καὶ ἀφελὼν μικρόν τι τῆς ἀνοίας, ὥσπερ οἱ τὰ πεφυσημένα καὶ οἰδοῦντα νύξαντες ἢ σείσαντες.

[21] И это была немалая услуга, которую он оказывал человечеству всякий раз, когда обнаруживал кого-нибудь, кто был глупо надут и терял всякий рассудок из-за какой-нибудь никчемной вещи; ибо он немного смирял человека и избавлял его от какой-то малой части его глупости, даже когда кто-то колет или прокалывает раздутые и опухшие части тела.

[22] ἐν δὲ τούτῳ θεασάμενος ἵππους ἐν τῷ αὐτῷ δεδεμένους, ἔπειτα μαχομένους τε καὶ λακτίζοντας αὑτούς, καὶ πολὺν ὄχλον περιεστῶτας καὶ θεωμένους, ἕως καμὼν ὁ ἕτερος ἔφυγεν ἀπορρήξας προσελθὼν ἐστεφάνωσε τὸν μένοντα καὶ ἀνεκήρυττεν ὡς Ἰσθμιονίκην, ὅτι λακτίζων ἐνίκησεν. ἐπὶ τούτῳ γέλως καὶ θόρυβος ἦν ἁπάντων, καὶ τὸν Διογένην πολλοὶ ἐθαύμαζον καὶ τῶν ἀθλητῶν κατεγέλων, καί τινας ἀπελθεῖν φασιν οὐκ ἰδόντας αὐτούς — ὅσοι κακῶς ἐσκήνουν ἢ καὶ τούτου ἠπόρουν.

[22] В этом случае он увидел, как две лошади, которые были запряжены вместе, начали драться и пинать друг друга, при этом большая толпа стояла рядом и смотрела, пока одно из животных, выбившись из сил, не вырвалось и не убежало. Затем подошел Диоген и возложил корону на голову лошади, которая устояла на месте, и провозгласил ее победительницей истмийского приза, потому что она “победила в ударе ногами”. При этом раздался общий смех и шум, в то время как многие аплодировали Диогену и высмеивали атлетов. Они также говорят, что некоторые люди действительно уехали, не став свидетелями их выступлений, — те, у кого было плохое жилье или его вообще не было.

ДЕСЯТАЯ БЕСЕДА: ДИОГЕН, ИЛИ О СЛУГАХ

ΔΙΟΓΕΝΗΣ ἢ περὶ ΟΙΚΕΤΩΝ.

ДЕСЯТАЯ БЕСЕДА: ДИОГЕН, ИЛИ О СЛУГАХ

Десятое Рассуждение содержит киническую доктрину и относится, как и два предыдущих, к периоду изгнания Диона. Он не мог бы последовательно восхвалять состояние без собственности, за исключением тех случаев, когда он сам был в изгнании и без собственности, и бессердечие, с которым он относится к тяжелому положению Эдипа, не соответствовало бы его дальнейшей жизни.

Этот Дискурс состоит из двух частей. В первом показано, что лучше быть без ведомого устройства или любой другой части собственности, если вы не знаете, как им пользоваться, а затем делается более сильное утверждение, что лучше вообще не иметь собственности. Во второй части показано, что очень опасно и даже вредно советоваться с богом, когда вы не знаете, как это сделать; в то время как если вы знаете, в этом нет необходимости. Подводя итог: лучше не владеть собственностью и не советоваться с богом.

[1] ἀπιών ποτε Διογένης ἐκ Κορίνθου Ἀθήναζε συνέβαλε κατὰ τὴν ὁδὸν ἑνὶ τῶν γνωρίμων, καὶ ἤρετο ποῖ ἄπεισιν, οὐχ ὥσπερ οἱ πολλοὶ τὰ τοιαῦτα ἐπερωτῶσιν, ἐπιδεικνύμενοι ὅτι οὐκ ἀμελὲς εἰδέναι αὐτοῖς τὰ περὶ τῶν φίλων, ἔπειτα ἀκούσαντες μόνον ἀπηλλάγησαν: ἀλλ᾽ ὥσπερ οἱ ἰατροὶ ἀνακρίνουσι τοὺς ἀσθενοῦντας ὅ τι μέλλουσι ποιεῖν ἕνεκα τοῦ συμβουλεῦσαι, καὶ τὰ μὲν κελεύουσι, τὰ δὲ ἀπαγορεύουσιν, οὕτως ἀνέκρινεν ὁ Διογένης τὸν ἄνθρωπον ὅ,τι πράττοι;

Десятая беседа: Диоген, или О слугах

Однажды, когда Диоген уезжал из Коринфа в Афины, он встретил по дороге знакомого и спросил, куда тот направляется; однако не так, как большинство людей задают подобные вопросы и тем самым демонстрируют интерес к делам своих друзей, но, едва услышав, уходят; нет, но точно так же, как врачи спрашивают больных, что они планируют делать, с целью дать им совет и рекомендовать, что им следует делать и чего следует избегать, так и с той же целью Диоген спросил этого человека, что он делает.

[2] καὶ ὃς ἔφη, ὦ Διόγενες, πορεύομαι εἰς Δελφοὺς τῷ θεῷ χρησόμενος. μέλλων δὲ διὰ Βοιωτῶν ἰέναι, ὁ γὰρ παῖς [p. 108] με ὁ μετ᾽ ἐμοῦ πορευόμενος ἀπέδρα, νῦν ἐπὶ Κορίνθου ἄπειμι: ἴσως γὰρ ἂν εὕροιμι καὶ τὸν παῖδα. καὶ ὁ Διογένης εἶπεν, ὥσπερ εἰώθει, σπουδάσας, Ἔπειτα, καταγέλαστε, ἐπιχειρεῖς θεῷ χρῆσθαι, οὐ δυνάμενος ἀνδραπόδῳ χρήσασθαι; ἢ οὐ δοκεῖ σοι τοῦτο ἐκείνου ἧττον χαλεπὸν καὶ ἐλάττονα ἔχειν κίνδυνον τοῖς οὐδυναμένοις χρήσασθαι ὀρθῶς; τί δὲ καὶ βουλόμενος, εἶπε, ζητεῖς τὸν παῖδα; ἢ οὐκ ἦν πονηρός; πάντων γε, ἔφη, μάλιστα:

[2] И тот ответил: “Я направляюсь в Дельфы, Диоген, чтобы воспользоваться помощью оракула, но когда я собирался проезжать через Беотию, мой раб, который был со мной, сбежал, и поэтому я сейчас направляюсь в Коринф, ибо, возможно, я смогу найти мальчика там”. На это Диоген ответил со свойственной ему серьезностью: “Итак, ты, смешной малый, пытаешься использовать бога, когда не способен использовать раба? Или последнее не кажется вам менее трудным и опасным, чем первое, для тех, кто не способен правильно пользоваться вещами? Кроме того, какова ваша цель в охоте за мальчиком? Разве он не был плохим рабом?”

[3] μηδὲν γὰρ ὑπ᾽ ἐμοῦ ἀδικούμενος, πρὸς δὲ καὶ γενόμενος ἡγεῖτο πονηρόν: εἰ γὰρ ἀγαθὸν ἡγεῖτο, οὐκ ἄν ποτε ἀπέλιπεν. ἴσως, ὦ Διόγενες, κακὸς αὐτὸς ὢν. ἔπειτα ἐκεῖνος μέν, ἔφη, σὲ πονηρὸνἡγούμενος ἔφυγεν, ἵνα μὴ βλάπτηται ὑπὸ σοῦ, σὺ δὲ ἐκεῖνον πονηρὸν εἶναι λέγων ζητεῖς, δῆλον ὅτι βλάπτεσθαι ὑπ᾽ αὐτοῦ βουλόμενος;

[3] “Да, конечно, был, - ответил тот, - потому что, хотя я не сделал ему ничего плохого и, более того, сделал его своим телохранителем, он сбежал”. “Возможно, он думал, что ты плохой хозяин, потому что, если бы он думал, что ты хороший, он бы никогда не оставил тебя”. “Возможно, Диоген, это было потому, что он сам был плохим”.

“И вот, - продолжал Диоген, - поскольку он думал, что ты плохой, он убежал, чтобы ты не причинил ему вреда, пока ты его ищешь, хотя ты и говоришь, что он плохой, очевидно, с желанием, чтобы он причинил тебе вред!

[4] ἢ οὐχ οἱ κακοὶ ἄνθρωποι βλαβεροί εἰσι τοῖς ἔχουσι καὶ τοῖς χρωμένοις, ἐάν τε Φρύγες ὦσιν ἐάν τε Ἀθηναῖοι, ἐάν τε ἐλεύθεροι ἐάν τε δοῦλοι; καίτοι κύνα μὲν οὐδεὶς κακὸν ἡγούμενος ζητεῖ ἀποδράντα, οἱ δὲ καὶ ἐκβάλλουσιν, ἐὰν ἐπανέλθῃ: ἀνθρώπου δὲ πονηροῦ ἀπαλλαγέντες οὐκ ἀγαπῶσιν, ἀλλὰ πολλὰ πράγματα ἔχουσι καὶ τοῖς ξένοις ἐπιστέλλοντες καὶ αὐτοὶ ἀποδημοῦντες καὶ χρήματα ἀναλίσκοντες, ὅπως λάβωσιν αὐτόν.

[4] Разве это не правда, что плохие люди вредят тем, кто ими владеет, или тем, кто ими пользуется, будь то фригийцы или афиняне, рабы или свободные? И все же никто не охотится за сбежавшей собакой, которая, по его мнению, никуда не годится; более того, некоторые даже пинают такую собаку, если она возвращается; но когда люди избавляются от плохого человека, они недовольны, а доставляют много хлопот, посылая весточку своим друзьям, сами совершая поездки и тратя деньги, чтобы вернуть этого человека обратно.

[5] καὶ πότερον οἴει πλείους ὑπὸ κυνῶν βλαβῆναι πονηρῶν ἢ ὑπ᾽ ἀνθρώπων; ὑπὸ μένγε κυνῶν φαύλων ἕνα τὸν Ἀκταίωνά φασιν ἀπολέσθαι, καὶ τούτων μανέντων: ὑπὸ δὲ ἀνθρώπων φαύλων οὐδὲ εἰπεῖν ἔστιν ὅσοι ἀπολώλασι καὶ ἰδιῶται καὶ βασιλεῖς καὶ πόλεις ὅλαι, οἱ μὲν ὑπὸ οἰκετῶν, οἱ δὲ ὑπὸ στρατιωτῶν καὶ δορυφόρων, οἱ δὲ ὑπὸ φίλων τινῶν καλουμένων, οἱ δέ τινες καὶ ὑπὸ υἱέων καὶ ἀδελφῶν καὶ

[5] Теперь вы верите, что от плохих собак пострадало больше, чем от плохих людей? Конечно, мы слышим, что один человек, Актеон, был убит никчемными собаками, причем сумасшедшими; но даже невозможно сказать, сколько частных лиц, королей и целых городов было уничтожено плохими людьми: одни были убиты слугами, другие - солдатами и телохранителями, третьи - так называемыми друзьями, а третьи - сыновьями, братьями и женами.

[6] γυναικῶν. ἆρα οὖν οὐ μέγα κέρδος, ὅτῳ ἂν συμβῇ ἀπαλλαγῆναι κακοῦ ἀνδρός, ἀλλὰ δεῖ τοῦτον ζητεῖν τε καὶ ἐπιδιώκειν; ὥσπερ εἴ τις ἀπαλλαγὲν νόσημα ἐζήτει καὶ ἐβούλετο ἀναλαβεῖν εἰς τὸ σῶμα; καὶ ὁ ἄνθρωπος εἶπεν, Ταῦτα μὲν ὀρθῶς εἶπας, ὦ Διόγενες:[p. 109] ἀλλὰ χαλεπόν ἐστιν ἀδικηθέντα μὴ τιμωρήσασθαι. ἐκεῖνος γὰρ οὐδὲν ὑπ᾽ ἐμοῦ παθών, ὡς ὁρᾷς, ἐτόλμησεν ἀπολιπεῖν με: ὃς ἔργον μὲν παρ᾽ ἐμοὶ οὐδὲν ἔπραττεν ὅσα δοῦλοι ἐργάζονται, ἀργὸς δὲ ὢν ἔνδον ἐτρέφετο, οὐδὲν ποιῶν ἢ ἐμοὶ ἀκολουθῶν.

[6] Не является ли, следовательно, большим приобретением избавление от плохого человека? Следует ли охотиться за ним? Это было бы все равно что охотиться за болезнью, от которой человек избавился, и пытаться снова вернуть ее в свой организм ”.

Человек ответил: “То, что ты говоришь, достаточно верно, Диоген, но человеку, с которым поступили несправедливо, трудно не добиваться возмещения ущерба. Как вы видите, этот отступник не пострадал от моих рук, и все же он осмелился покинуть меня. В моем доме он не выполнял никакой работы, которую выполняют рабы, но его держали внутри в праздности, и ему нечем было заняться, кроме как сопровождать меня”.

[7] ἔπειτα, ἔφη, οὐδὲν ἠδίκεις αὐτὸν ἀργὸν ὄντα καὶ ἀμαθῆ τρέφων καὶ ποιῶν ὅτι κάκιστον; ἡ γὰρ ἀργία καὶ τὸ σχολὴν ἄγειν ἀπόλλυσι πάντων μάλιστα τοὺς ἀνοήτους ἀνθρώπους. οὐκοῦν ὀρθῶς συνῆκεν ὑπὸ σοῦ διαφθειρόμενος, καὶ ἀπέδρα δικαίως, ἵν᾽ ἐργάζηται δῆλον ὅτι καὶ μὴ σχολάζων τε καὶ καθεύδων καὶ ἐσθίων χείρων ἀεὶ γίγνηται. σὺ δὲ ἴσως οἴει μικρὸν ἀδίκημα εἶναι, ὃς ἄνθρωπον ποιεῖ πονηρότερον, ἀλλ᾽ οὐχὶ τοῦτον δεῖν πάντων μάλιστα φεύγειν ὡς ἔχθιστον καὶ ἐπιβουλότατον; καὶ ὅς, τί οὖν, ἔφη, ποιήσω; οὐ γὰρ ἔστι μοι ἄλλος οἰκέτης.

[7] “Тогда ты не причинил ему вреда, - ответил Диоген, - держа его в праздности и невежестве и делая его настолько плохим, насколько это было возможно?" Ибо праздность и отсутствие занятий - лучшие в мире средства погубить глупцов. Следовательно, он был прав, решив, что вы его погубили, и у него были основания сбежать, очевидно, для того, чтобы найти работу и не становиться все хуже и хуже из-за безделья, сна и еды. Но вы, возможно, думаете, что это пустяковая ошибка, когда кто-то делает другому человеку хуже. И все же разве не правильно держаться подальше от такого человека, прежде всего как от самого смертоносного и коварного из врагов?”

“Что же мне тогда делать?” он спросил: “Потому что у меня нет другой прислуги.

[8] τί δέ, ἔφη, ποιήσεις, ὅταν ἄλλα ὑποδήματα μὴ ἔχῃς, τὰ δὲ ὄντα ἐνοχλῇ καὶ διακόπτῃ τοὺς πόδας; ἆρα οὐχ ὑπολυσάμενος ὅτι τάχιστα ἀνυπόδητος βαδίσεις; ἀλλὰ κἂν αὐτόματον λυθῇ, πάλιν ἐπιδεῖς τε καὶ σφίγγεις τὸν πόδα; καὶ γὰρ δὴ ὥσπερ οἱ ἀνυπόδητοι ἐνίοτε ῥᾷον βαδίζουσι τῶν φαύλως ὑποδεδεμένων, οὕτως πολλοὶ χωρὶς οἰκετῶν ῥᾷον ζῶσι καὶ ἀλυπότερον τῶν πολλοὺς οἰκέτας ἐχόντων.

[8] “Ну, и что ты будешь делать, - сказал он, - когда у тебя не будет другой обуви, а та, что у тебя есть, поранит тебе ноги?" Разве ты не снимешь их как можно скорее и не пойдешь босиком? Если, однако, они спадут сами по себе, ты снова их завязываешь и зажимаешь ступни? Ведь иногда босоногим людям передвигаться легче, чем тем, кто плохо обут; и точно так же многие живут с большим комфортом и с меньшим раздражением без прислуги, чем те, у кого их много. Посмотрите, что беспокоит богатых.

[9] οὐχ ὁρᾷς τοὺς πλουσίους, ὁπόσα πράγματα ἔχουσιν, οἱ μὲν θεραπεύοντες τοὺς νοσοῦντας τῶν οἰκετῶν καὶ δεόμενοι ἰατρῶν καὶ τῶν ἄλλων τῶν παραμενούντων; καὶ γὰρ ὡς τὸ πολὺ πέφυκεν ἀμελεῖν αὑτῶν τὰ ἀνδράποδα καὶ οὐ προσέχειν ἐν ταῖς νόσοις, τὸ μέν τι ὑπὸ ἀκρατείας, τὸ δὲ ἡγούμενα, εἴ τι πάθοι, τοὺς δεσπότας ζημιώσεσθαι, οὐχ αὑτούς: οἱ δὲ μαστιγοῦντες ὁσημέραι, ἕτεροι δὲ δεσμεύοντες, ἄλλοι διώκοντες φεύγοντας. καὶ γάρ τοι οὔτε ἀποδημῆσαι δύνανται ῥᾳδίως, ὁπόταν δοκῇ αὐτοῖς, οὔτε μένοντες σχολὴν ἄγουσι.

[9] Некоторые заботятся о своих больных рабах и нуждаются во врачах и медсестрах — ибо обычно рабы пренебрегают собой и не проявляют осторожности, когда болеют, отчасти из-за отсутствия самоконтроля, отчасти потому, что они думают, что если с ними что-то случится, то это будет потеря их хозяина, а не их собственная — другие богатые люди ежедневно подвергают их телесным наказаниям, другие надевают на них кандалы, в то время как третьи преследуют беглецов. И так оно и происходит; они не могут ни легко уйти из дома, когда захотят, ни иметь досуг, если остаются дома.

[10] τὸ δὲ πάντων γελοιότατον: ἐνίοτε ἀποροῦσι διακόνων μᾶλλον τῶν πενήτων τε καὶ οὐκ ἐχόντων οὐδένα οἰκέτην. καὶ ἔστι τὸ πρᾶγμα ὅμοιον τοῖς ἰούλοις: οἶμαι γάρ σε εἰδέναι: καὶ γὰρ ἐκεῖνοι μυρίους πόδας ἔχοντες βραδύτατοί εἰσι τῶν ἑρπετῶν. οὐκ οἶσθα ὅτι τὸ σῶμα ἡ φύσις ἑκάστῳ ἐποίησεν [p. 110] ἱκανὸν εἶναι πρὸς τὴν ἑαυτοῦ θεραπείαν; πόδας μέν, ὥστε ἀπιέναι, χεῖρας δέ, ὥστε ἐργάζεσθαι καὶ τοῦ ἄλλου σώματος ἐπιμελεῖσθαι,

[10] И самое абсурдное из всего этого то, что им часто приходится хуже, чем беднякам, у которых нет прислуги. Их положение напоминает сороконожку — я думаю, вы это знаете, — у которой бесчисленное множество ног, и все же это самое медленное из ползающих существ. Разве вы не знаете, что природа создала тело каждого человека таким, чтобы оно было достаточным для того, чтобы служить ему? — ноги, чтобы передвигаться, руки, чтобы работать и заботиться об остальных частях тела, глаза, чтобы видеть, и уши, чтобы слышать.

[11] ὀφθαλμοὺς δέ, ὥστε ὁρᾶν, ὦτα δέ, ὥστε ἀκούειν. πρὸς δὲ τούτοις σύμμετρον ἐποίησε τὴν γαστέρα, καὶ οὐ δεῖται πλείονος τροφῆς ὁ ἄνθρωπος ἢ δυνατός ἐστιν αὑτῷ πορίζειν, ἀλλὰ τοῦτο μέτρονἑκάστῳ ἱκανώτατον καὶ ἄριστον καὶ ὑγιέστατον. ὥσπερ οὖν ἡ χεὶρ ἀσθενεστέρα ἐστὶν ἡ πλείονας δακτύλους ἔχουσα τῶν φύσει γιγνομένων, καὶ ὁ τοιοῦτος ἄνθρωπος ἀνάπηρος καλεῖται τρόπον τινὰ ᾧ ἂν ἔξωθεν προσφυῇ δάκτυλος περιττός, καὶ μηδὲ τοῖς ἄλλοις χρῆσθαι δύναται κατὰ τρόπον, οὕτως ὅταν πολλοὶ πόδες καὶ πολλαὶχεῖρες καὶ πολλαὶ γαστέρες ἀνθρώπῳ τινὶ προσγένωνται, μὰ Δί᾽ οὐκ ἰσχυρότερος οὗτος γίγνεται πρὸς οὐδὲν οὐδὲ μᾶλλον τυγχάνει ὧν δεῖ τυγχάνειν αὐτόν, ἀλλὰ πολὺ ἔλαττον καὶ δυσχερέστερον.

[11] Кроме того, она сделала его желудок такого размера, чтобы человек не нуждался в большем количестве пищи, чем он в состоянии обеспечить сам, но это количество представляет то, чего вполне достаточно для каждого мужчины, и самое лучшее и полезное. Точно так же, как рука становится слабее из-за того, что у нее больше пальцев, чем положено от природы, и такого человека называют своего рода калекой, когда у него появляется дополнительный палец снаружи и он не может должным образом пользоваться другими пальцами; так и когда человек оснащается множеством дополнительных ног, кистей и желудков, клянусь небесами, он не становится ни на йоту более эффективным для какой бы то ни было задачи и не добивается того, чего должен добиться, лучше, а, скорее, гораздо хуже и с большим трудом.

[12] σὺ δέ, ἔφη, νῦν μὲν ἑνὶ ἀνθρώπῳ ζητεῖς τροφήν, τότε δὲ δυσί: καὶ νῦν μὲν σαυτὸν νοσηλεύσεις, ἐὰν ἄρα συμβῇ τις ἀσθένεια, τότε δὲ ἀνάγκη θεραπεύειν κἀκεῖνον νοσοῦντα: καὶ νῦν μὲν ὅταν αὐτὸς ᾖς ἐν τῇ οἰκίᾳ, οὐ φροντίζεις μή τι αὐτὸς ὑφέλῃ, οὐδὲ ὅταν καθεύδῃς, μὴ ἐγρηγορὼς ὁ παῖς κακόν τι ἐργάσηται. πάντα δὴ ταῦτα δεῖ σε σκοπεῖν. γυναῖκα τοίνυν εἰ ἔχεις, τότε μὲν οὐκ ἂν ἠξίου σε θεραπεύειν, ὁρῶσα οἰκέτην ἔνδον τρεφόμενον, καὶ τὰ μὲν ἐκείνῳμαχομένη, τὰ δὲ αὐτὴ τρυφῶσα, ἐνοχλεῖν σε ἔμελλεν: νῦν δὲ ἧττον μὲν αὐτὴ ἀργήσει, μᾶλλον δὲ σοῦ ἐπιμελήσεται.

[12] “Сейчас вы обеспечиваете едой одного человека, ” продолжал он, “ но тогда это было для двоих; и теперь, если на вас нападет какая-нибудь болезнь, вам придется лечить только себя, но тогда вам приходилось заботиться и о нем, когда он был болен. Теперь, когда вы находитесь в доме совсем одни, вы не беспокоитесь из-за страха, что сами можете что-нибудь украсть, и, когда вы ложитесь спать, не беспокоитесь из-за того, что ваш раб проснулся и натворил какую-нибудь пакость. Обо всех этих вещах вам, несомненно, следует подумать. И далее, если бы у вас была жена, она бы тогда не сочла своим долгом присматривать за вами, когда увидела, что в семье есть прислуга, и она, вероятно, раздражала бы вас, иногда ссорясь с ним, в другое время будучи трудолюбивой; но теперь она сама будет менее недовольна и будет лучше заботиться о вас.

[13] καὶ μὴν ὅπου οἰκέτης ἐστίν, εὐθὺς διαφθείρονται οἱ γιγνόμενοι παῖδες καὶ ἀργότεροί τε γίγνονται καὶ ὑπερηφανώτεροι, ὄντος μὲν τοῦ διακονοῦντος, ἔχοντες δὲ οὗ καταφρονοῦσιν: ὅπου δ᾽ ἂν αὐτοὶ μὴ ὦσι, πολὺἀνδρειότεροι καὶ ἰσχυρότεροι καὶ τῶν πατέρων εὐθὺς ἐξ ἀρχῆς κήδεσθαι μανθάνοντες. ἀλλ᾽, ὦ Διόγενες, πένης τέ εἰμι καὶ εἰ μὴ συμφέροι κεκτῆσθαι τὸν οἰκέτην, ἀποδώσομαι αὐτόν. ἔπειτα, ἔφη, οὐκ αἰσχύνῃ, πρῶτον [p. 111] μὲν ἐξαπατῶν τὸν ἄνθρωπον, πονηρὸν αὐτῷ ἀποδιδόμενος; ἢ γὰρ οὐκ ἐρεῖς τἀληθὲς ἢ οὐ δυνήσῃ ἀποδόσθαι αὐτόν.

[13] Кроме того, везде, где есть прислуга, дети по мере их появления сразу же становятся избалованными и более ленивыми и властными, пока есть кто-то, кто прислуживает им, и когда у них есть кто-то, на кого они смотрят свысока. С другой стороны, где бы дети ни были одни, они гораздо более мужественны и энергичны и с самого начала учатся заботиться о своих родителях ”.

“Но, Диоген, я бедный человек, и если мне не выгодно держать слугу, я избавлюсь от него”. “В таком случае, - возразил он, - разве тебе не стыдно, во-первых, обмануть покупателя, продав ему плохого раба? Потому что либо ты скроешь правду, либо не сможешь его продать.

[14] πρὸς δὲ τούτοις, ἐάν τις ἱμάτιον ἀποδῶται κίβδηλον ἢ σκεῦος ἢ κτῆνος νοσοῦν τε καὶ ἄχρηστον, ἀνάγκη αὐτὸ ἀπολαμβάνειν, ὥστε οὐδὲν ἔσται σοι πλέον. εἰ δὲ καὶ δυνήσῃ ἐξαπατῆσαί τινα κἀκεῖνος οὐκ αἰσθήσεται τοῦ ἀνθρώπου τῆς πονηρίας, τὸ ἀργύριον οὐ δέδοικας; ἴσως μὲν γὰρ ἄλλον ὠνήσῃ φαυλότερον, ἐὰν δριμυτέρου τύχῃς ἢ κατὰ σὲ τοῦ ἀποδιδομένου: τυχὸν δὲ εἰς ἄλλο τι χρήσῃ λαβὼν ἀφ᾽ οὗ βλαβήσῃ. οὐ γὰρ δὴ ἀεί ποτε τὸ ἀργύριον ὠφελεῖ τοὺς κτησαμένους, ἀλλὰ πολλῷ πλείονας βλάβας καὶ πλείω κακὰ πεπόνθασιν ἄνθρωποι ὑπὸ ἀργυρίου ἢ ὑπὸ πενίας, ἄλλως τε καὶ ἀνόητοι ὄντες.

[14] Далее, если человек продает плащ или посуду, которые не соответствуют своему назначению, или животное, которое больное и бесполезное, он должен забрать их обратно; таким образом, от продажи вам не станет лучше. И даже если вам удастся обмануть кого-нибудь, и он не будет знать о порочности раба, разве вы не боитесь денег? Ибо, возможно, ты купишь другого, еще худшего раба, если случайно встретишь продавца, который окажется слишком проницательным для тебя. Или, возможно, ты используешь полученные деньги на что-то, что причинит тебе вред. Ибо далеко не во всех случаях деньги помогают тем, кто их получил; но люди пострадали от денег гораздо больше травм и гораздо большего зла, чем от бедности, особенно когда им не хватало здравого смысла.

[15] οὐκ ἐκεῖνο πρότερον κτήσασθαι σπουδάσεις ᾧ δυνήσῃ ὑπὸ παντὸς ὠφελεῖσθαι καὶ πᾶσι τοῖς αὑτοῦ πράγμασι χρῆσθαι καλῶς, ἀλλὰ πρὸ τοῦ φρονῆσαι ζητήσεις ἀργύριον ἢ γῆν ἢ ἀνδράποδα ἢ ζεῦγος ἢ πλοῖον ἢ οἰκίαν; οἷς σὺ δουλεύσεις καὶ λυπήσῃ δι᾽ αὐτὰ καὶ πολλὰ πονήσεις μάτην καὶ διατελέσεις ἅπαντα τὸν βίον φροντίζων ἐκείνων,

[15] Собираетесь ли вы в первую очередь стремиться к обеспечению, а не к чему-то другому, что позволит вам извлекать выгоду из всего и хорошо организовывать все свои дела, но предпочтете ли вы мудрости богатство, или земли, или упряжки лошадей, или корабли, или дома? Вы станете их рабом, будете страдать из-за них, выполнять много бесполезной работы и проведете всю свою жизнь, беспокоясь о них, не получая от них никакой пользы.

[16] ὀνήσῃ δὲ οὐδ᾽ ὁτιοῦν ἀπ᾽ αὐτῶν. οὐχ ὁρᾷς τὰ θηρία ταῦτα καὶ τὰ ὄρνεα, ὅσῳ ζῇ τῶν ἀνθρώπων ἀλυπότερον, πρὸς δὲ καὶ ἥδιον, καὶ μᾶλλον ὑγιαίνει καὶ πλέον ἰσχύει καὶ ζῇ χρόνον ἕκαστον αὐτῶν ὅσον πλεῖστον δύναται, καίτοι οὔτε χεῖρας ἔχοντα οὔτε ἀνθρώπου διάνοιαν; ἀλλ᾽ ὅμως ἀντὶ πάντων αὐτοῖς τῶν ἄλλων κακῶν ὑπάρχει μέγιστον ἀγαθόν, ὅτι ἀκτήμονά ἐστιν. ἀλλὰ δοκῶ μοι ἐάσειν, ὦ Διόγενες, τὸν οἰκέτην, ἐάνπερ μὴ ἀπὸ τύχης ἐμπέσῃ μοι. ναὶ μὰ Δία, εἶπεν ὁ Διογένης, ὥσπερ εἰ λέγοις ὅτι δάκνοντα ἢ λακτίζοντα ἵππον οὐκ ἂν ζητήσαιμι: ἐὰν μέντοι περιτύχω, προσέλθοιμ᾽ ἄν, ὥστε δηχθῆναι ἢ λακτισθῆναι.

[16] Посмотрите вон на тех зверей и птиц, насколько свободнее от неприятностей они живут, чем люди, и насколько счастливее они также, насколько они здоровее и сильнее, и как каждый из них живет как можно дольше, хотя у них нет ни рук, ни человеческого разума. И все же, чтобы уравновесить эти и другие их ограничения, у них есть одно очень великое благо - они не владеют собственностью ”.

“Что ж, Диоген, я, пожалуй, отпущу своего слугу, если, конечно, он случайно не попадется мне на пути”. “Что ж, я заявляю, - воскликнул Диоген, - это все равно что сказать, что ты не стал бы искать лошадь, которая кусается или лягается, но если бы ты наткнулся на нее, то подошел бы к ней ради удовольствия быть укушенным или лягнутым!”

[17] ταῦτα μὲν ἔασον: ἀλλὰ τῷ θεῷ διὰ τί με χρῆσθαι οὐκ ἐᾷς; ἐγὼ γὰρ ἀπαγορεύω σοι θεῷ χρῆσθαι, εἰ δύνασαι; οὐ τοῦτο ἔφην, ἀλλ᾽ ὅτι χαλεπόν ἐστι, μᾶλλον δὲ ἀδύνατον, χρῆσθαι ἢ θεῷ ἢ ἀνθρώπῳ ἢ αὐτὸν αὑτῷ μὴ ἐπιστάμενον: τὸ δὲ ἐπιχειρεῖν ἄνευ [p. 112] τοῦ ἐπίστασθαι πάντων βλαβερώτατον: ἢ ὅστις οἰκ ἔστιν ἔμπειρος ἵππων χρήσεως, δοκεῖ σοι οὗτος χρῆσθαι ἂν ἵπποις; οὐκ ἔμοιγε. εἰ δ᾽ αὖ βιάζοιτο, κακὸν ἄν τι ἀπολαῦσαι πρότερον ἢ ἀγαθόν; ἀληθῆ.

[17] “ Хватит об этом! Но почему ты возражаешь против того, чтобы я использовал бога? “ Что? Я возражаю против того, чтобы вы использовали бога, если можете! Это не то, что я имел в виду, а то, что трудно, даже скорее невозможно, использовать бога, человека или самого себя, если не знаешь, как это сделать. Предпринимать попытки, не зная, как это делается, чрезвычайно вредно. Или вы думаете, что человек, не обученный обращению с лошадьми, мог бы ими воспользоваться? “Я не знаю”. “И что, если, с другой стороны, он применит силу, то получит от этого скорее вред, чем пользу?” “Верно.”

[18] τί δέ; ὅστις ἀγνοεῖ χρῆσιν κυνῶν, δυνατὸς ἂν εἴη χρῆσθαι; ἢ οὐ τό τινι χρῆσθαι ὠφελεῖσθαί ἐστιν ἀπ᾽ ἐκείνου;δοκεῖ μοι. οὐδεὶς ἄρα τῶν βλαπτομένων ἀπό τινος χρῆται ἐκείνῳ ὑφ᾽ οὗ βλάπτεται; οὐ γάρ. οὔκουν καὶ ὁ κυσὶ πειρώμενος χρῆσθαι ἄνευ τοῦ ἐπίστασθαι ζημιώσεται ἀπ᾽ αὐτῶν; εἰκός γε. οὐκ ἄρα οὐδὲ χρήσεται αὐτοῖς, ἐπεὶ οὐκ ἔστι χρῆσις ὅπου ζημία πρόσεστι. καὶ οὐ μόνον περὶ κυνῶν καὶ ἵππων ἔχει οὕτως, ἀλλὰ καὶ βοῶν καὶ ὀρέων, καὶὅ μᾶλλον θαυμάσαις ἄν, οὐδὲ ὄνῳ ἢ προβάτῳ χρῆσθαι πάρεστι τοῖς

[18] “Итак, сможет ли человек, не знающий, как пользоваться собаками, использовать их? Или использование чего-либо не подразумевает извлечения из этого выгоды? “Я так думаю”. “Следовательно, никто из тех, кто пострадал от чего-либо, на самом деле не использует то, от чего он пострадал, не так ли?” “Конечно, нет”. “Следовательно, если человек попытается использовать собак, не зная как, не получит ли он от них вреда?” “Весьма вероятно”. “Следовательно, он также не будет ими пользоваться, поскольку использование не является надлежащим там, где это приводит к повреждению. И это верно не только в случае с собаками и лошадьми, но также и с быками и мулами, и — что может вас удивить еще больше — даже использование осла или овцы не является делом для неопытных людей.

[19] ἀπείροις. ἢ οὐκ οἶσθα τοὺς μέν τινας ὠφελημένους, τοὺς δὲ καὶ βεβλαμμένους ἀπό τε προβατείας καὶ ὀνηλασίας; ἔγωγε. πότερον δἰ ἄλλο τι ἢ διότι ἀνάγκη τοὺς μὲν ἀπείρους ζημιοῦσθαι, τοὺς δὲ εἰδότας ὀνίνασθαι καὶ ἀπὸ ὄνων καὶ ἀπὸ συῶν καὶ ἀπὸχηνῶν καὶ ἀπὸ ἄλλου ζῴου παντός; ἔοικε. τί δέ; οὐκ ἐπὶ τοῖς σκεύεσιν ὁ αὐτὸς λόγος; ἀλλὰ κιθάρᾳ χρήσαιτο ἂν ὁ ἄμουσος, ἢ ἐπιχειρῶν οὐκ ἂν εἴη καταγέλαστος, πρὸς τῷ μηδὲν ἐργάζεσθαι καὶ τὴν κιθάραν διαφθείρων καὶ ἀπορρηγνὺς τοὺς φθόγγους; τί δέ;

[19] Или ты не знаешь, что от содержания овец и погони ослов одни получают пользу, а другие вред?” “Я верю”. “Разве это не просто потому, что неопытные обязательно получают урон, а те, кто знает, получают пользу, будь то ослы, свиньи, гуси или любое другое существо?” “Похоже на то”.

“Более того, может ли быть так, что в отношении использования вещей то же самое рассуждение неверно, но что тот, кто не разбирается в музыке, мог бы пользоваться лирой, или не было бы смешно пытаться, не говоря уже о том, что он ничего не достиг, испортил лиру и порвал струны?

[20] εἴ τις αὐλοῖς οὐκ ὢν αὐλητικὸς ἐθέλοι χρῆσθαι καὶ παριὼνεἰς τὰ θέατρα αὐλεῖν, οὐκ αὐτός τε δώσει δίκην βαλλόμενος καὶ τοὺς αὐλοὺς ἂν προσέτι συντρίψειεν; ὃς δ᾽ ἂν ἐπιχειρῇ πηδαλίῳ χρῆσθαι οὐκ ἐπιστάμενος κυβερνᾶν, ἔστιν ὅπως οὐκ ἂν τάχιστα ἀνατρέψας τὴν ναῦν αὑτόν τε ἀπολέσειεν καὶ τοὺς ἐμπλέοντας; τί δέ; ἡ δόρατος χρῆσις ἢ ἀσπίδος συμφέρει τοῖς δειλοῖς καὶ ἀνεπιστήμοσιν,ἀλλ᾽ οὐκ ἂν ἀποβάλοιεν τῇ τοιαύτῃ πείρᾳ τῆς χρήσεως οὐ τὰ ὅπλα μόνον, ἀλλὰ καὶ αὑτούς; συγχωρῶ, ἔφη, ὦ Διόγενες: ἀλλὰ καταδύεις τὸν ἥλιον περὶ πάντων ἐπερωτῶν.

[20] С другой стороны, если кто-то, кто не является флейтистом, пожелает использовать флейту, появляться в театрах и играть на ней, разве его не побьют в наказание и, скорее всего, вдобавок разобьют его флейту? И если человек возьмется за руль, не зная, как им управлять, разве он не опрокинет лодку в мгновение ока и не станет причиной смерти как самого себя, так и своих попутчиков? Далее, приносит ли пользу использование копья или щита, когда ими владеют робкие и неопытные люди, или, скорее, не потеряют ли они при такой попытке использования не только свое оружие, но и свои собственные жизни?”

“Я согласен с этим, Диоген, - ответил он, - но ты подводишь солнце своими бесконечными вопросами”.

[21] καὶ πότερον ἄμεινον, εἶπεν, ἀκούοντα ὧν χρὴ καταδῦσαι τὸν ἥλιον ἢ βαδίζοντα μάτην; ὁμοίως δ᾽ ἐπὶ πάντων σχεδὸν ὅσων ἄπεστιν[p. 113] ἐμπειρία τοῦ χρῆσθαι χαλεπὸν τὸ προθυμεῖσθαι, μείζω δὲ τὴν βλάβην γενέσθαι εἰκὸς ἀπὸ τῶν μειζόνων. ἦ οὖν δοκεῖ σοι ὁμοία εἶναι ἡ ὄνου χρῆσις τῇ ἵππου; πόθεν; τί δέ; ἡ ἀνθρώπου τῇ θεοῦ; ἀλλ᾽ οὐδὲ λέγειν ἄξιον, ἔφη, ὦ Διόγενες. ἔστιν οὖν ὃς αὑτῷ χρῆσθαι δύναται, οὐ γιγνώσκων αὑτόν; καὶ πῶς; εἶπεν. ὁ γὰρ ἄνθρωπον ἀγνοῶν ἀδύνατος ἀνθρώπῳ χρῆσθαι. ἀδύνατος γάρ. ὁ δὴ αὑτὸν ἀγνοῶν οὐκ ἂν ἔχοι αὑτῷ χρῆσθαι; δοκεῖ μοι.

[21] “А не лучше ли, - сказал он, - дождаться захода солнца, слушая полезные слова, чем отправиться в праздное путешествие?”

“И точно так же почти во всех случаях, когда отсутствует практический опыт "использования", трудно проявлять усердие, и ущерб, вероятно, будет больше там, где затронутых вещей больше. Значит, вы думаете, что ‘использование’ осла похоже на ‘использование’ лошади? - Конечно, нет. “Что ж, тогда "польза" человека подобна ‘пользе’ бога?” “Но этот вопрос не заслуживает ответа, Диоген”, - сказал он. “Тогда есть ли кто-нибудь, кто может использовать себя, если он не знает себя?” “Как он мог?” - ответил другой. “Потому что тот, кто не понимает человека, неспособен ”использовать" человека?" “Да, потому что он не может”.

[22] ἤδη οὖν ἀκήκοας τὸ ἐν Δελφοῖς γράμμα τὸ ‘γνῶθι σαυτόν’; ἔγωγε. οὔκουν δῆλον ὅτι ὁ θεὸς κελεύει πᾶσιν ὡς οὐκ εἰδόσιν αὑτούς; ἔοικεν. εἷς ἄρα τῶν πάντων καὶ σὺ εἴης ἄν; πῶς γὰρ οὔ; οὐκ ἄρα οὐδὲ σὺ γιγνώσκεις αὑτόν; οὔ μοι δοκῶ. σεαυτὸν δὲ ἀγνοῶν ἄνθρωπον ἀγνοεῖς, ἄνθρωπον δὲ οὐκ εἰδὼς χρῆσθαι ἀνθρώπῳ οὐ δυνατὸς εἷ, ἀνθρώπῳ δὲ χρῆσθαι ἀδύνατος ὢν θεῷ ἐπιχειρεῖς, ὃ τῷ παντὶ μεῖζον καὶ χαλεπώτερον ἐκείνου ὁμολογοῦμεν εἶναι.

[22] “Значит, тот, кто не понимает себя, не смог бы использовать себя, не так ли?” “Я думаю, что нет”. “ Ты когда-нибудь слышал о надписи в Дельфах: "Познай самого себя"? “Я слышал”. “Разве не ясно, что бог дает это повеление всем, полагая, что они не знают самих себя?’ “Похоже, что так”. “Следовательно, вы были бы включены во ‘все”?" “Конечно”. “Так, значит, вы и сами себя не знаете?” “Я полагаю, что нет”. “И не зная себя, вы не знаете человека; и не зная человека, вы неспособны "использовать" человека; и все же, хотя вы неспособны "использовать" человека, вы пытаетесь "использовать" бога, попытка, которая, как мы согласны, в целом более масштабная и трудная из двух.

[23] τί δέ; νομίζεις τὸν Ἀπόλλωνα ἀττικίζειν ἢ δωρίζειν; ἢ τὴν αὐτὴν εἶναι διάλεκτον ἀνθρώπων καὶ θεῶν; ἀλλὰ τοσοῦτον διαφέρει ὥστε τὸν ποταμὸν τὸν ἐν Τροίᾳ Σκάμανδρον παρ᾽ ἐκείνοις Ξάνθον καλεῖσθαι, καὶ τὴν κύμινδιν τὸ ὄρνεον χαλκίδα, καὶ τόπον τινὰ πρὸ τῆς πόλεως, ὃν οἱ Τρῶες ἐκάλουν Βατίειαν, τοὺς θεοὺς σῆμα Μυρίνης ὀνομάζειν. ὅθεν δὴ καὶ ἀσαφῆ τὰ τῶν χρησμῶν ἐστιν καὶ πολλοὺς ἤδη ἐξηπάτηκεν.

[23]Скажи мне, как ты думаешь, Аполлон говорит на аттическом или дорическом? Или что у людей и богов один и тот же язык? И все же разница настолько велика, что река Скамандр в Трое названа богами Ксанфом, а птица киминдис - халкидой, и что определенное место за пределами города, которое троянцы называли Батией, боги назвали Семамиринами. Из этого естественным образом следует, что оракулы неясны и уже обманули многих людей.

[24] Ὁμήρῳ μὲν οὖν ἀσφαλὲς ἦν ἴσως πορεύεσθαι παρὰ τὸν Ἀπόλλω εἰς Δελφούς, ἅτε διγλώττῳ ἐπισταμένῳ τὰς φωνάς, — εἴπερ ἁπάσας ἠπίστατο, ἀλλὰ μὴ ὀλίγ᾽ ἄττα: ὥσπερ οἱ δύο ἢ τρία Περσικὰ εἰδότες ῥήματα ἢ Μηδικὰ ἢ Ἀσσύρια τοὺς ἀγνοοῦντας ἐξαπατῶσι — σὺ δὲ οὐ δέδοικας μὴ ἄλλα τοῦ θεοῦ λέγοντος ἄλλα διανοηθῇς; ὥσπερ οὖν φασι Λάϊον ἐκεῖνον, τὸν γενόμενον Χρυσίππου ἐραστήν, ὃς ἀφικόμενος εἰς Δελφοὺσ῾̣̣̓ἐπηρώτα [p. 114] τὸν θεὸν ὅπως αὐτῷ ἔσοιντο παῖδες. ἔχρησεν οὖν μὴ γεννᾶν, ἢ ἐκτιθέναι γεννήσαντα.

[24] Теперь для Гомера, возможно, было безопасно обратиться к Аполлону в Дельфах, поскольку он говорил на двух языках и понимал диалекты — если он действительно понимал их все, а не только некоторые вещи, как люди, которые знают два или три персидских, мидийских или ассирийских слова и таким образом дурачат невежд.

“ А как насчет тебя? Ты не боишься, что, когда бог говорит одно, ты можешь понять другое? Как, например, история знаменитого Лая, человека, который стал любовником Хрисиппы; отправившись в Дельфы, он спросил бога, как у него могло получиться потомство. Бог повелел ему ‘не зачинать и, родив, не разоблачать".

[25] οὕτω δὲ ἀνόητος ἦν ὁ Λάϊος ὥστε ἀμφότερα παρακοῦσαι τοῦ θεοῦ: καὶ γὰρ ἐγέννησε καὶ ἔθρεψεν. ἔπειτα καὶ αὐτὸς ἀπώλετο καὶ πᾶς ὁ οἶκος αὐτοῦ, διότι ἀδύνατος ὢν ἐπεχείρησε τῷ Ἀπόλλωνι χρῆσθαι. μὴ γὰρ ταῦτα ἀκούσας τὸν Οἰδίποδαοὐκ ἂν ἐξέθηκεν. ὁ δὲ οἴκοι τραφεὶς οὐκ ἂν ἀπέκτεινε τὸν Λάϊον, ἐπιστάμενος ὅτι αὐτοῦ παῖς εἴη.

[25] И Лай был настолько глуп, что неправильно понял обе заповеди бога, ибо он родил сына и не воспитал его. Впоследствии и он, и весь его дом были разрушены, и все потому, что он взялся ‘использовать’ Аполлона, когда у него не было на это возможности. Ибо, если бы он не получил этого оракула, он не разоблачил бы Эдипа, а последний, воспитанный дома, не убил бы Лая, ибо знал бы, что тот его сын.

[26] καὶ τοίνυν τὰ περὶ Κροῖσον ἀκήκοας τὸν Λυδόν, ὃς ἡγούμενος πείθεσθαι τῷ θεῷ παντὸς μᾶλλον καὶ διαβὰς τὸν ποταμὸν τὸν Ἅλυν, τὴν ἀρχὴν ἀπέβαλε, καὶ αὐτὸς ἐν πέδαις ἐδέθη καὶ ὀλίγου κατεκαύθη ζῶν. ἢ σὺ οἴει φρονιμώτερος εἶναι Κροίσου, ἀνδρὸς οὕτω πλουσίου καὶ τοσούτων ἀνθρώπων ἄρχοντος καὶ Σόλωνι συγγενομένου καὶ ἄλλοις παμπόλλοις σοφισταῖς;

[26] Тогда вы слышали историю о Крезе, лидийце, который, вообразив, что самым добросовестным образом выполняет повеления бога, пересек реку Галис, потерял свою империю, сам был закован в цепи и едва избежал сожжения заживо. Или ты, скажи на милость, думаешь, что ты мудрее Креза, человека такого богатства, который правил столькими людьми и встречался с Солоном и великим множеством других мудрецов?

[27] τὸν δὲ Ὀρέστην καὶ αὐτὸν δήπου ὁρᾷς ἐν ταῖς τραγῳδίαις ἐγκαλοῦντα τῷ θεῷ καὶ μεμφόμενον, ὁπότε μαίνοιτο, ὡς συμβουλεύσαντος ἐκείνου τὴν μητέρα ἀποκτεῖναι. καί τοι μὴ νόμιζετὸν Ἀπόλλωνα χαλεπόν τι ἢ αἰσχρὸν προστάξαι τοῖς ἐρωτῶσιν αὐτόν. ἀλλ᾽ ὅπερ εἶπον, χρῆσθαι τῷ θεῷ ἀδύνατοι ὄντες, ἔπειτα ἐπιχειροῦντες, οὐχ αὑτούς, ἀλλ᾽ ἐκεῖνον αἰτιῶνται. σὺ οὖν, ἐάν μοι πεισθῇς, φυλάξῃ, καὶ πρότερον προθυμήσῃ γνῶναι σεαυτόν,

[27] Что касается Ореста, я полагаю, вы также видите его в трагических представлениях, в припадках безумия он оскорбляет бога и обвиняет его, как будто это он посоветовал ему убить свою мать. Но не думайте, что Аполлон когда-либо приказывал тем, кто советовался с ним, совершить какой-либо ужасный или позорный поступок. Все так, как я сказал: хотя люди не способны "использовать" бога, они идут вперед, пытаются, а затем обвиняют его, а не себя.

Тогда ты, если последуешь моему совету, сначала прислушайся к себе и постарайся познать себя; впоследствии, обретя мудрость, ты, если тебе будет угодно, обратишься к оракулу.

[28] ἔπειτα φρονήσας, ἐὰν δοκῇ σοι, τότε ἤδη μαντεύσῃ. ἐγὼ μὲν γὰροἶμαί σε μηδὲν δεήσεσθαι μαντείας νοῦν ἔχοντα. καὶ γὰρ δὴ ὅρα, ἐάν σε κελεύσῃ γράφειν καὶ ἀναγιγνώσκειν ὀρθῶς μὴ γραμματικὸν ὄντα, οὐ δυνήσῃ. γράμματα δὲ εἰδώς, καὶ μὴ τοῦ θεοῦ κελεύοντος κατὰ τρόπον γράψεις καὶ ἀναγνώσῃ. ὁμοίως δὲ ἄλλο ὁτιοῦν πράττειν, ἐὰν συμβουλεύσῃ σοι μὴ ἐπισταμένῳ, οὐχ οἷός τε ἔσει. καὶζῆν ὀρθῶς οὐ δυνήσῃ μὴ ἐπιστάμενος, οὐδ᾽ ἂν κατὰ τὴν ἡμέραν ἑκάστην τὸν Ἀπόλλω ἐνοχλῇς καὶ σοὶ μόνῳ σχολάζῃ. νοῦν δὲ ἔχωνς γνώσῃ ἀπὸ σεαυτοῦ ὅ, τι σοι πρακτέον ἐστὶ καὶ ὅπως.

[28] Ибо я убежден, что вам не понадобится советоваться с оракулами, если у вас есть разум. Зачем просто размышлять! Если бог прикажет вам правильно читать и писать, когда вы не разбираетесь в буквах, вы не сможете этого сделать; но если вы знаете свои буквы, вы будете читать и писать достаточно хорошо, даже без какого-либо приказа от бога. Точно так же, если он посоветует вам сделать что-нибудь еще, когда вы не знаете, как это сделать, вы не будете в состоянии подчиниться. Вы также не сможете жить должным образом, если не будете знать, как это сделать, даже если вы изо дня в день докучаете Аполлону и он отдает вам все свое время. Но если вы обладаете разумом, вы сами будете знать, что вам следует делать и как это сделать.

[29] ὃ δὲ ἔλαθέ με περὶ τοῦ Οἰδίποδος εἰπεῖν, ὅτι εἰς Δελφοὺς μὲν οὐκ ἦλθε μαντευσόμενος, τῷ δὲ Τειρεσίᾳ συμβαλὼν μεγάλα κακὰ ἀπέλαυσετῆς ἐκείνου μαντικῆς διὰ τὴν αὑτοῦ ἄγνοιαν. ἔγνω γὰρ ὅτι [p. 115] τῇ μητρὶ συνεγένετο καὶ παῖδές εἰσιν αὐτῷ ἐξ ἐκείνης: καὶ μετὰ ταῦτα, δέον ἴσως κρύπτειν τοῦτο ἢ ποιῆσαι νόμιμον τοῖς Θηβαίοις, πρῶτον μὲν πᾶσιν ἐποίησε φανερόν, ἔπειτα ἠγανάκτει καὶ ἐβόα μεγάλα, ὅτι τῶν αὐτῶν πατήρ ἐστι καὶ ἀδελφὸς καὶ τῆς αὐτῆς γυναικὸς ἀνὴρ καὶ υἱός.

[29]Однако есть одна вещь, которую я забыл сказать об Эдипе: он не отправился в Дельфы, чтобы посоветоваться с оракулом, но встретился с Тиресиасом и по собственному невежеству претерпел великие бедствия от предсказаний этого провидца. Ибо он знал, что тот был женат на своей собственной матери и что у него от нее были дети; и впоследствии, когда, возможно, ему следовало скрыть это или узаконить в Фивах, он первым делом сообщил всем об этом факте, а затем сильно разволновался, повысил голос и пожаловался, что он одновременно отец и брат одних и тех же детей, муж и сын одной и той же женщины.

[30] οἱ δὲ ἀλεκτρυόνες οὐκ ἀγανακτοῦσιν ἐπὶ τούτοις οὐδὲ οἱ κύνες οὐδὲ τῶν ὄνων οὐδείς, οὐδὲ οἱ Πέρσαι: καίτοι δοκοῦσι τῶν κατὰ τὴν Ἀσίαν ἄριστοι. πρὸς δὲ τούτοις ἐτύφλωσεν αὑτόν: ἔπειτα ἠλᾶτο τετυφλωμένος, ὥσπερ οὐ δυνάμενος βλέπων πλανᾶσθαι. καὶ ὃς ἀκούσας ἔφη, Σὺ μέν, ὦ Διόγενες, ἀναισθητότατον ἁπάντων ἀνθρώπων ἀποφαίνεις τὸν Οἰδίπουν: οἱ δὲ Ἕλληνες οἴονται οὐκ εὐτυχῆ μὲν γενέσθαι ἄνθρωπον,

[30] Но домашние птицы не возражают против таких отношений, ни собаки, ни какой-либо осел, ни персы, хотя они и считаются азиатской аристократией. И в дополнение ко всему этому Эдип ослепил себя, а затем бродил вслепую, как будто он не мог бродить, сохраняя при этом зрение”.

Другой, услышав это, ответил: “Ты, Диоген, выставляешь Эдипа величайшим тупицей в мире; но греки верят, что, хотя он и не был удачливым человеком, он был самым проницательным из всех людей. Во всяком случае, говорят, что он один разгадал загадку Сфинкса.

[31] συνετὸν δὲ πάντων μάλιστα: μόνον γοῦν αὐτὸν λῦσαι τὸ αἴνιγμα τῆς Σφιγγός. καὶ ὁ Διογένης γελάσας, Μὴ γάρ, ἔφη, ἐκεῖνος ἔλυσε τὸ αἴνιγμα; οὐκ ἀκήκοας ὅτι ἄνθρωπον αὐτὸν ἐκέλευσε γνῶναι ἡ Σφίγξ; ὁ δὲ ἄνθρωπον μὲν ὅ ἐστιν οὔτε εἶπεν οὔτε ἔγνω: τὸ δὲ ὄνομα τὸ τοῦ ἀνθρώπου λέγων ᾤετο λέγειν τὸ ἐρωτώμενον: ὥσπερ εἴ τις ἐρωτηθεὶς τί ἐστι Σωκράτης, ὁ δὲ μηδὲν εἴποι πλέον τοῦ ὀνόματος, ὅτι Σωκράτης. ἐγὼ δὲ ἤκουσά του λέγοντος ὅτι ἡ Σφίγξ ἡ ἀμαθία ἐστίν.

[31] При этих словах Диоген расхохотался и сказал: “Он разгадал загадку Сфинкса! Разве вы не слышали, что Сфинкс побудил его дать ответ ‘человек’? Однако что касается значения слова ‘человек’, он не выражал его сам и не знал, но когда он произнес слово "человек", ему показалось, что он отвечает на вопрос. Это было точно так же, как если бы человека спросили: "Что такое Сократ?" и он не должен был давать никакого другого ответа, кроме слова ‘Сократ’. Я слышал, как кто-то сказал, что Сфинкс олицетворяет глупость;,,

[32] ταύτην οὖν καὶ πρότερον διαφθεῖραι τοὺς Βοιωτοὺς καὶ νῦν, οὐδὲν αὐτοὺς ἐῶσαν εἰδέναι, ἅτε ἀνθρώπων ἀμαθεστάτους. τοὺς μὲν οὖν ἄλλους μᾶλλόν τι αἰσθάνεσθαι τῆς αὑτῶν ἀνοίας, τὸν δὲ Οἰδίποδα, σοφώτατον ἡγησάμενον αὑτὸν εἶναι καὶ διαπεφευγέναι τἠν Σφίγγα καὶ πείσαντα τοὺς ἄλλους Θηβαίους τοῦτο, κάκιστα ἀπολέσθαι. ὅσοι γὰρ ἂν ἀμαθεῖς ὄντες πεισθῶσι σοφοὶ εἶναι, οὗτοι πολύ εἰσιν ἀθλιώτεροι τῶν ἄλλων ἁπάντων: καὶ ἔστι τοιοῦτον τὸ τῶν σοφιστῶν γένος.

[32] что это, соответственно, доказывало гибель беотийцев в прошлом точно так же, как и сейчас, их глупость мешала им что-либо знать, такие они несусветные тупицы; и что, в то время как другие подозревали об их невежестве, Эдип, который считал себя очень мудрым и сбежал от Сфинкса, и который заставил других фиванцев поверить во все это, погиб самым жалким образом. Ибо любой человек, который, несмотря на свое невежество, обманывает себя, полагая, что он мудр, находится в гораздо более печальном положении, чем кто-либо другой. И таково племя софистов”.

ОДИННАДЦАТОЕ РАССУЖДЕНИЕ , УТВЕРЖДАЮЩЕЕ , ЧТО ТРОЯ НЕ БЫЛА ЗАХВАЧЕНА

ΤΡΩΙΚΟΣ ΥΠΕΡ τοῦ ΙΛΙΟΝ ΜΗ ΑΛΩΝΑΙ.

ОДИННАДЦАТОЕ РАССУЖДЕНИЕ , УТВЕРЖДАЮЩЕЕ , ЧТО ТРОЯ НЕ БЫЛА ЗАХВАЧЕНА

Одиннадцатое Рассуждение интересно для нас, потому что оно содержит большую часть критики Гомера со времен Платона; и поскольку оно кажется столь очевидным просто “трюком”, призванным показать, что можно сделать, чтобы опровергнуть то, что все считали фактом, некоторые отнесли бы его к периоду до изгнания Диона, когда он был софистом. Если принять эту точку зрения, то враждебность, которую Дио проявляет к софистам, является просто притворством, чтобы заставить своих слушателей забыть, что он сам софист, хотя в это самое время он совершает одно из самых характерных действий софистов. Другие считают, что ввиду уверенности оратора и мастерства, с которым он представляет свои аргументы, речь относится к более зрелым годам жизни Дио и что у него была какая-то серьезная цель, произнося ее.

[1] οἶδα μὲν ἔγωγε σχεδὸν ὅτι διδάσκειν μὲν ἀνθρώπους ἅπαντας χαλεπόν ἐστιν, ἐξαπατᾶν δὲ ῥᾴδιον. καὶ μανθάνουσι μὲν μόγις, ἐάν τι καὶ μάθωσι, παρ᾽ ὀλίγων τῶν εἰδότων, ἐξαπατῶνται δὲ [p. 116] τάχιστα ὑπὸ πολλῶν τῶν οὐκ εἰδότων, καὶ οὐ μόνον γε ὑπὸ τῶν ἄλλων, ἀλλὰ καὶ αὐτοὶ ὑφ᾽ αὑτῶν. τὸ μὲν γὰρ ἀληθὲς πικρόν ἐστι καὶ ἀηδὲς τοῖς ἀνοήτοις, τὸ δὲ ψεῦδος γλυκὺ καὶ προσηνές.

Одиннадцатое Рассуждение , Утверждающее , что Троя не была захвачена

Я почти уверен, что, хотя всех людей трудно научить, их легко обмануть. Они с трудом учатся — если они вообще чему—то учатся - у тех немногих, кто знает, но они слишком легко обманываются многими, кто не знает, и не только другими, но и самими собой. Ибо истина горька и неприятна для бездумного, в то время как ложь сладка и приятна.

[2] ὥσπερ οἶμαι καὶ τοῖς νοσοῦσι τὰ ὄμματα τὸ μὲν φῶς ἀνιαρὸν ὁρᾶν, τὸ δὲ σκότος ἄλυπον καὶ φίλον, οὐκ ἐῶν βλέπειν. ἢ πῶς ἂν ἴσχυε τὰ ψεύδη πολλάκις πλέον τῶν ἀληθῶν, εἰ μὴ δι᾽ ἡδονὴν ἐνίκα; χαλεποῦ δέ, ὡς ἔφην, ὄντος τοῦ διδάσκειν, τῷ παντὶ χαλεπώτερον τὸ μεταδιδάσκειν, ἄλλως τε ὅταν πολύν τινες χρόνον ὦσι τὰ ψευδῆ ἀκηκοότες καὶ μὴ μόνον αὐτοὶ ἐξηπατημένοι, ἀλλὰ καὶ οἱ πατέρες αὐτῶν καὶ οἱ πάπποι καὶ σχεδὸν πάντες οἱ πρότερον.

[2] Мне кажется, они похожи на людей с воспаленными глазами — свет причиняет им боль, в то время как темнота, которая не позволяет им ничего видеть, успокаивает и приятна. Иначе как ложь часто оказывалась бы могущественнее правды, если бы она не одерживала своих побед через удовольствие?

Но хотя, как я уже сказал, людям трудно учиться, им гораздо труднее разучиться и учиться заново, особенно когда они долгое время слушали ложь, и не только они сами, но и их отцы, их деды и, вообще говоря, все предыдущие поколения были обмануты.

[3] οὐ γάρ ἐστι ῥᾴδιον τούτων ἀφελέσθαι τὴν δόξαν, οὐδ᾽ ἂν πάνυ τις ἐξελέγχῃ. καθάπερ οἶμαι τῶν τὰ ὑποβολιμαῖα παιδάρια θρεψάντων χαλεπὸν ὕστερον ἀφελέσθαι τἀληθῆ λέγοντα ἅ γε ἐν ἀρχῇ, εἴ τις αὐτοῖς ἔφρασεν, οὐκ ἄν ποτε ἀνείλοντο. οὕτω δὲ τοῦτο ἰσχυρόν ἐστιν ὥστε πολλοὶ τὰ κακὰ μᾶλλον προσποιοῦνται καὶὁμολογοῦσι καθ᾽ αὑτῶν, ἂν ὦσι πεπεισμένοι πρότερον, ἢ τἀγαθὰ μετὰ χρόνον ἀκούοντες.

[3] Ибо нелегко разубедить этих людей в их мнении, независимо от того, насколько ясно вы показываете, что оно неверно. Я предполагаю, что это то же самое, что когда люди воспитывают воображаемых детей: трудно отнять это у них впоследствии, когда вы говорите им правду, но если бы вы сказали им это в самом начале, они бы не взялись их воспитывать. Эта тенденция настолько сильна, что многие предпочитают заявлять о плохих детях и признавать их, к своему собственному ущербу, своими собственными, если они изначально считали их таковыми, а не хорошими детьми, о которых они узнают много позже.

[4] οὐκ ἂν οὖν θαυμάσαιμι καὶ ὑμᾶς, ἄνδρες Ἰλιεῖς, εἰ πιστότερον ἡγήσασθαι Ὅμηρον τὰ χαλεπώτατα ψευσάμενον καθ᾽ ὑμῶν ἢ ἐμὲ τἀληθῆ λέγοντα, κἀκεῖνον μὲν ὑπολαβεῖν θεῖον ἄνδρα καὶ σοφόν,καὶ τοὺς παῖδας εὐθὺς ἐξ ἀρχῆς τὰ ἔπη διδάσκειν οὐθὲν ἄλλο ἢ κατάρας ἔχοντα κατὰ τῆς πόλεως, καὶ ταύτας οὐκ ἀληθεῖς, ἐμοῦ δὲ μὴ ἀνέχοισθε τὰ ὄντα καὶ γενόμενα λέγοντος, ὅτι πολλοῖς ἔτεσιν ὕστερον Ὁμήρου γέγονα.

[4] Поэтому я не удивился бы вам, жители Илиона, если бы вы собирались больше верить Гомеру, несмотря на его самые прискорбные искажения против вас, чем в мое нынешнее изложение истины, и считали бы его мудрым и вдохновенным человеком, и учили бы своих детей его эпосу с самых ранних лет, хотя у него нет ничего, кроме обвинений в адрес вашего города, и притом неправдивых, но отказались бы слушать меня, когда я излагаю факты так, как они произошли, только потому, что я родился на много лет позже Гомера.

[5] καίτοι φασὶ μὲν οἱ πολλοὶ τὸν χρόνον τῶν πραγμάτων καὶ κριτὴν ἄριστον εἶναι, ὅτι δ᾽ ἂν ἀκούωσι μετὰπολὺν χρόνον, διὰ τοῦτο ἄπιστον νομίζουσιν. εἰ μὲν οὖν παρ᾽ Ἀργείοις ἐτόλμων ἀντιλέγειν Ὁμήρῳ, καὶ τὴν ποίησιν αὐτοῦ δεικνύναι ψευδῆ περὶ τὰ μέγιστα, τυχὸν ἂν εἰκότως ἤχθοντό μοι καὶ τῆς πόλεως ἐξέβαλλον εἰ τὴν παρ᾽ ἐκείνων δόξαν ἐφαινόμην ἀφανίζων καὶ καθαιρῶν: ὑμᾶς δὲ δίκαιόν ἐστί μοι χάριν εἰδέναι καὶἀκροᾶσθαι προθύμως: ὑπὲρ γὰρ τῶν ὑμετέρων προγόνων ἐσπούδακα.

[5] И все же большинство людей говорят, что время лучше всего судит о вещах, но всякий раз, когда они слышат что-либо по прошествии долгого времени, они считают это невероятным именно по этой причине. Теперь, если бы у меня хватило смелости возразить Гомеру перед аргивянами и показать ошибку в его поэзии относительно самых важных вещей, возможно, для них было бы естественно рассердиться на меня и изгнать из своего города, если бы они увидели, что я развеиваю и разрушаю репутацию, которую их город получил из этого источника. Вы, с другой стороны, должны быть благодарны и с радостью выслушать меня, ибо я ревностно защищал ваших предков.

[6] προλέγω δὲ ὑμῖν ὅτι τοὺς λόγους τούτους ἀνάγκη καὶ [p. 117] παρ᾽ ἑτέροις ῥηθῆναι καὶ πολλοὺς πυθέσθαι: τούτων δὲ οἱ μέν τινες οὐ συνήσουσιν, οἱ δὲ προσποιήσονται καταφρονεῖν, οὐ καταφρονοῦντες αὐτῶν, οἱ δέ τινες ἐπιχειρήσουσιν ἐξελέγχειν, μάλιστα δὲ οἶμαι τοὺς κακοδαίμονας σοφιστάς. ἐγὼ δὲ ἐπίσταμαι σαφῶς ὅτι οὐδὲ ὑμῖν πρὸς ἡδονὴν ἔσονται. οἱ γὰρ πλεῖστοι τῶν ἀνθρώπων οὕτως ἄγαν εἰσὶν ὑπὸ δόξης διεφθαρμένοι τὰς ψυχὰς ὥστε μᾶλλον ἐπιθυμοῦσι περιβόητοι εἶναι ἐπὶ τοῖς μεγίστοις ἀτυχήμασιν ἢ μηδὲν κακὸν ἔχοντες ἀγνοεῖσθαι.

[6] С самого начала я хочу сказать, что эта речь должна быть произнесена и перед другими аудиториями, и что о ней услышат многие, из которых одни не поймут ее, в то время как другие будут притворяться, что относятся к ней легкомысленно, хотя на самом деле это не так, а третьи попытаются опровергнуть ее аргументы, особенно, я полагаю, жалкие софисты. Я прекрасно знаю, что вам это, полагаю, тоже не понравится. Ибо большинство людей в глубине души настолько развращены мнением, что они предпочли бы прославиться величайшими бедствиями, чем не страдать от болезней и оставаться неизвестными.

[7] αὐτοὺς γὰρ οἶμαι τοὺς Ἀργείους μὴ ἂν ἐθέλειν ἄλλως γεγονέναι τὰ περὶ τὸν Θυέστην καὶ τὸν Ἀτρέα καὶ τοὺς Πελοπίδας, ἀλλ᾽ ἄχθεσθαι σφόδρα, ἐάν τις ἐξελέγχῃ τοὺς μύθους τῶν τραγῳδῶν, λέγων ὅτι οὔτε Θυέστης ἐμοίχευσε τὴν τοῦ Ἀτρέως οὔτε ἐκεῖνος ἀπέκτεινε τοὺς τοῦ ἀδελφοῦ παῖδας οὐδὲ κατακόψας εἱστίασε τὸν Θυέστην οὔτε Ὀρέστης αὐτόχειρ ἐγένετο τῆς μητρός. ἅπαντα ταῦτα εἰ λέγοι τις, χαλεπῶς ἂν φέροιεν ὡς λοιδορούμενοι.

[7] Я полагаю, что даже аргивяне не пожелали бы, чтобы события, рассказанные о Фиесте, Атрее и доме Пелопа, произошли иначе, но были бы очень недовольны, если бы кто-нибудь опроверг мифы, изложенные трагическими поэтами, утверждая, что Фиест не осквернял жену Атрея и что последний не убивал сыновей своего брата и не расчленял их, а затем не подавал их останки на пиршество для Фиеста, или что Орест не убивал свою собственную мать. Если бы какой-либо мужчина сделал какие-либо подобные заявления, он почувствовал бы себя оскорбленным на том основании, что его оскорбили.

[8] τὸ δὲ αὐτὸ τοῦτο κἂν Θηβαίους οἶμαι παθεῖν, εἴ τις τὰ παρ᾽ αὐτοῖς ἀτυχήματα ψευδῆ ἀποφαίνοι, καὶ οὔτε τὸν πατέρα Οἰδίπουν ἀποκτείναντα οὔτε τῇ μητρὶ συγγενόμενον οὔθ᾽ ἑαυτὸν τυφλώσαντα οὔτε τοὺς παῖδας αὐτοῦ πρὸ τοῦ τείχους ἀποθανόντας ὑπ᾽ ἀλλήλων, οὔθ᾽ ὡς ἡ Σφὶγξ ἀφικομένη κατεσθίοι τὰ τέκνα αὐτῶν, ἀλλὰ τοὐναντίον ἥδονται ἀκούοντες καὶ τὴν Σφίγγα ἐπιπεμφθεῖσαν αὐτοῖς διὰ χόλον Ἥρας καὶ τὸν Λάιον ὑπὸ τοῦ υἱέος ἀναιρεθέντα καὶ τὸν Οἰδίπουν ταῦτα ποιήσαντα καὶ παθόντα τυφλὸν ἀλᾶσθαι,

[8] Я также полагаю, что чувства фиванцев были бы точно такими же, если бы кто-нибудь утверждал, что в их рассказах о горе не было правды, и настаивал на том, что Эдип не убивал своего отца, не женился на своей матери и не ослепил себя, или что его сыновья не погибли у стен друг от руки другого, или что Сфинкс не пришел и не пожрал детей города. Нет, напротив, они рады слышать, что Сфинкс был послан досаждать им из-за гнева Геры, что Лай был убит его сыном и что Эдип после всего, что он сделал и выстрадал, блуждал в слепоте,

[9] καὶ πρότερον ἄλλου βασιλέως αὐτῶν καὶ τῆς πόλεως οἰκιστοῦ, Ἀμφίονος, τοὺς παῖδας, ἀνθρώπων καλλίστους γενομένους, κατατοξευθῆναι ὑπὸ Ἀπόλλωνος καὶ Ἀρτέμιδος: καὶ ταῦτα καὶ αὐλούντων καὶ ᾀδόντων ἀνέχονται παρ᾽ αὑτοῖς ἐν τῷ θεάτρῳ, καὶ τιθέασιν ἆθλα περὶ τούτων, ὃς ἂν οἰκτρότατα εἴπῃ περὶ αὐτῶν ἢ αὐλήσῃ: τὸν δὲ εἰπόντα ὡς οὐ

[9] и что сыновья более раннего царя Амфиона, основавшего город, были убиты стрелами Аполлона и Артемиды, потому что они были прекраснейшими среди людей. Это те темы, которые они могут вынести, услышав в интерпретации флейты или песни в своих театрах, и они предлагают призы за самую трогательную интерпретацию истории словами или музыкой; но человека, который говорит, что ничего из этого не происходило, они изгоняют из своего города.

[10] γέγονεν οὐδὲν αἰτῶν ἐκβάλλουσιν. εἰς τοῦτο μανίας οἱ πολλοὶ ἐληλύθασι καὶ οὕτω πάνυ ὁ τῦφος αὐτῶν κεκράτηκεν. ἐπιθυμοῦσι γὰρ ὡς πλεῖστον ὑπὲρ αὐτῶν γίγνεσθαι λόγον: ὁποῖον δέ τινα, οὐθὲν μέλει αὐτοῖς. ὅλως δὲ πάσχειν μὲν οὐ θέλουσι τὰ δεινὰ [p. 118] διὰ δειλίαν, φοβούμενοι τούς τε θανάτους καὶ τὰς ἀλγηδόνας: ὡς δὲ παθόντες μνημονεύεσθαι περὶ πολλοῦ ποιοῦνται.

[10] Так далеко большинство зашло в своем безумии, и так сильно их увлечение взяло верх над ними. Они хотят, чтобы о них говорили как можно больше, но суть того, что говорится, их нисколько не волнует. Вообще говоря, люди слишком трусливы, чтобы быть готовыми подвергнуться серьезным страданиям, поскольку они боятся смерти и боли, но они высоко ценят упоминание о том, что они так страдали.

[11] ἐγὼ δὲ οὔθ᾽ ὑμῖν χαριζόμενος οὔθ᾽ Ὁμήρῳ διαφερόμενος οὐδὲ τῆς δόξης φθονῶν ἐκείνῳ, πειράσομαι δεικνύειν ὅσα μοι δοκεῖ ψευδῆ εἰρηκέναι περὶ τῶν ἐνθάδε πραγμάτων, οὐκ ἄλλοθέν ποθεν,ἀλλ᾽ ἐξ αὐτῆς τῆς ποιήσεως ἐλέγχων, τῷ τε ἀληθεῖ βοηθῶν καὶ μάλιστα διὰ τὴν Ἀθηνᾶν, ὅπως μὴ δοκῇ ἀδίκως διαφθεῖραι τὴν αὑτῆς πόλιν μηδὲ ἐναντία βούλεσθαι τῷ αὑτῆς πατρί, οὐχ ἧττον δὲ διὰ τὴν Ἥραν καὶ τὴν Ἀφροδίτην.

[11]Но что касается меня, то, не желая ни снискать вашего расположения, ни поссориться с Гомером, а тем более лишить его славы, я попытаюсь показать все ложные утверждения, которые, как мне кажется, он сделал относительно событий, произошедших здесь, и я не буду использовать никаких других средств опровержения его, кроме его собственной поэзии. В этом я просто защищаю правду, и особенно ради Афины, чтобы никто не подумал, что она несправедливо разрушила свой собственный город или противопоставила свою волю воле своего отца; но я говорю также от имени Геры и Афродиты.

[12] δεινὸν γὰρ τὴν μὲν τῷ Διὶ συνοῦσαν μὴ νομίσαι αὐτὸν κριτὴν ἱκανὸν τοῦ αὑτῆς εἴδους, εἰ μὴἀρέσει καὶ τῶν ἐν Ἴδῃ βουκόλων ἑνί, τὴν δὲ ἀρχὴν ὑπὲρ κάλλους ἐρίζειν τῇ Ἀφροδίτῃ, πρεσβυτάτην φάσκουσαν εἶναι τῶν Κρόνου παίδων, ὡς αὐτὸς Ὅμηρος ἀπήγγειλε ποιήσας,

[12] Ибо довольно странно, что супруга Зевса не считала его компетентным судьей своей красоты, если только это не должно было понравиться также одному из пастухов Иды, и что она вообще соперничала с Афродитой за приз красоты, той, которая утверждала, что она была старшей из детей Крона, как сам Гомер выразил это в стихе:

“Меня, как старшего ребенка, породил Кронос коварный”.

[13]

καί με πρεσβυτάτην τέκετο Κρόνος ἀγκυλομήτης,

ἔτι δὲ οὕτω χαλεπῶς διατεθῆναι πρὸς τὸν Πάριν, αὐτὴν ἐπιτρέψασαντὴν κρίσιν: καίτοι οὐδὲ τῶν ἀνθρώπων ὃς ἂν ἐπιτρέψῃ δίαιταν, ἐχθρὸν ἡγεῖται τὸν διαιτητήν, ἐὰν μὴ δικάσῃ καθ᾽ ἑαυτόν: τὴν δέ γε Ἀφροδίτην οὕτως αἰσχρὰν καὶ ἄδικον καὶ ἀσύμφορον δοῦναι δωρεάν, καὶ μηδένα ποιήσασθαι λόγονμήτε τῆς Ἑλένης ἀδελφῆς οὔσης μήτε τοῦ Ἀλεξάνδρου τοῦ προκρίναντος αὐτήν, ἀλλὰ χαρίζεσθαιτοιοῦτον γάμον δι᾽ ὃν αὐτός τε ἔμελλεν ἀπόλλυσθαι καὶ οἱ γονεῖς αὐτοῦ καὶ ἡ πόλις.

[13] Более того, странно, что она стала так неприязненно относиться к Парису, когда сама доверила ему вынесение решения; и все же, даже в человеческих делах человек, передающий спор в арбитраж, не считает арбитра врагом, когда решение не в его пользу. Странно также, что Афродита преподнесла столь скандальный подарок, столь чреватый злом и несправедливостью, и что она была настолько безразлична как к Елене, своей родной сестре, так и к Парису, который принял решение в ее пользу, но наградил последнего таким браком, что ему было суждено из-за этого погубить себя, своих родителей и свой город.

[14] ἔτι δὲ οὐκ ἄξιον οἶμαι παριδεῖν οὐδὲ τὸ τῆς Ἑλένης, ἣ τοῦ Διὸς λεγομένη θυγάτηρ διὰ μὲν τὴν ἄδικον φήμην περιβόητος ἐπ᾽ αἰσχύνῃ γέγονε, διὰ δὲ τὴν αὑτῆς ἰσχὺν θεὸς ἐνομίσθη παρὰ τοῖς Ἕλλησιν. ἀλλ᾽ ὅμως ὑπὲρ τηλικούτων ὄντοστοῦ λόγου τινὲς τῶν σοφιστῶν ἀσεβεῖν με φήσουσιν Ὁμήρῳ ἀντιλέγοντα καὶ ἐπιχειρήσουσι διαβάλλειν πρὸς τὰ δύστηνα μειράκια, ὧν ἐμοὶ ἐλάττων λόγος ἐστὶν ἢ πιθήκων.

[14] Кроме того, положение Елены, по моему мнению, также не следует игнорировать; ибо она, предполагаемая дочь Зевса, стала из-за несправедливых слухов притчей во языцех, обозначающей позор, и все же считалась божеством среди греков из-за своей милости. И все же, хотя в настоящем обсуждении затронуты такие очень серьезные вопросы, некоторые софисты заявят, что я виновен в нечестии, отрицая Гомера, и попытаются оклеветать меня перед своими жалкими учениками, о которых я забочусь меньше, чем о стольких обезьянах.

[15] πρῶτον μὲν οὖν φασι τὸν Ὅμηρον ὑπὸ πενίας τε καὶ ἀπορίας προσαιτεῖν ἐν τῇ Ἑλλάδι: τὸν δὲ τοιοῦτον ἀδύνατον ἡγοῦνται ψεύσασθαιπρὸς χάριν τῶν διδόντων, οὐδ᾽ ἂν τὰ τοιαῦτα λέγειν ὁποῖα ἔμελλεν ἐκείνοις καθ᾽ ἡδονὴν ἔσεσθαι: τοὺς δὲ νῦν πτωχοὺς οὐδέν φασιν ὑγιὲς λέγειν, οὐδὲ μάρτυρα οὐδεὶς ἂν ἐκείνων οὐδένα ποιήσαιτο ὑπὲρ οὐδενός, οὐδὲ τοὺς ἐπαίνους τοὺς παρ᾽ αὐτῶν ἀποδέχονται ὡς ἀληθεῖς.

[15] Во-первых, они говорят, что Гомер, будучи стесненным крайней нищетой, ходил просить милостыню по всей Греции, и все же они думают, что такой человек не мог лгать, чтобы угодить тем, чье пособие он получал, и что он не стал бы рассказывать истории такого рода, которые могли бы им понравиться. Однако нищие нашего времени, как нам говорят, не говорят ничего, кроме лжи, и никто не примет свидетельства кого-либо из них по какому бы то ни было вопросу или не сочтет их похвалу искренней.

[16] ἴσασι γὰρ ὅτι πάντα θωπεύοντες ὑπ᾽ ἀνάγκης[p. 119] λέγουσιν. ἔπειτα δὲ εἰρήκασι τοὺς μὲν ὡς πτωχῷ, τοὺς δὲ ὡς μαινομένῳ ἀπάρχεσθαι, καὶ μᾶλλον οἴονται τοὺς τότε καταγνῶναι αὐτοῦ μανίαν τἀληθῆ λέγοντος ἢ ψευδομένου. οὐ μὴν ὅσον γε ἐπὶ τούτοις ψέγω Ὅμηρον: κωλύει γὰρ οὐθὲν ἄνδρα σοφὸν πτωχεύειν οὐδὲ μαίνεσθαι δοκεῖν: ἀλλ᾽ ὅτι κατὰ τὴν ἐκείνων δόξαν, ἣν ἔχουσι περὶ Ὁμήρου καὶ περὶ τῶν τοιούτων, εἰκός ἐστι μηθὲν ὑγιὲς εἶναι τῶν εἰρημένων ὑπ᾽ αὐτοῦ.

[16] Ибо каждый знает, что они вынуждены льстить во всем, что говорят. Далее говорилось, что одни отдавали часть своих щедрот Гомеру нищему, а другие - Гомеру безумцу, и считается, что люди того времени считали его сумасшедшим, когда он говорил правду, а не когда искажал ее. Теперь на этот счет у меня, конечно, нет никакой критики в адрес Гомера; ибо ничто не мешает мудрому человеку просить милостыню или притворяться сумасшедшим; но я говорю, что, согласно мнению, которого придерживаются эти люди о Гомере и ему подобных, в том, что он сказал, вероятно, нет ничего заслуживающего доверия.

[17] οὐ τοίνυν οὐδὲ τόδε νομίζουσιν, οὐκ εἶναι ἐν τῇ Ὁμήρου φύσει τὸ ψεῦδος οὐδὲ ἀποδέχεσθαι αὐτὸν τοιοῦτον: πλεῖστα γοῦν τὸν Ὀδυσσέα πεποίηκε ψευδόμενον, ὃν μάλιστα ἐπῄνει, τὸν δὲ Αὐτόλυκον καὶ ἐπιορκεῖν φησι, καὶ τοῦτ᾽ αὐτῷ παρὰ τοῦ Ἑρμοῦ δεδόσθαι. περὶ δὲ θεῶν πάντες, ὡς ἔπος εἰπεῖν, ὁμολογοῦσι μηθὲν ἀληθὲς λέγειν Ὅμηρον καὶ οἱ πάνυ ἐπαινοῦντες αὐτόν, καὶ τοιαύτας ἀπολογίας πειρῶνται πορίζειν, ὅτι οὐ

[17] И, далее, они не думают, что ложь была чужда характеру Гомера или что он ею не пользовался. Во всяком случае, Одиссея, которого он превозносил наиболее высоко, он изобразил рассказывающим многочисленные лживые истории. Он также говорит, что Автолик на самом деле лжесвидетельствовал сам и что он узнал об этом от Гермеса. А что касается богов, то практически каждый человек, включая его самых горячих поклонников, признает, что Гомер не говорит ни слова правды, и они пытаются найти такие оправдания, как то, что в такие моменты он говорит не то, что думает на самом деле, а использует загадки и фигуры речи.

[18] φρονῶν ταῦτ᾽ ἔλεγεν, ἀλλ᾽ αἰνιττόμενος καὶ μεταφέρων. τί οὖν κωλύει καὶ περὶ τῶν ἀνθρώπων αὐτὸν οὕτως εἰρηκέναι; ὅστις γὰρ περὶ θεᾶν οὐ φανερῶς τἀληθῆ φησιν, ἀλλὰ τοὐναντίον οὕτως ὥστε τὰ ψευδῆ μᾶλλον ὑπολαμβάνειν τοὺς ἐντυγχάνοντας, καὶ ταῦτα μηδὲν ὠφελούμενος, πῶς ἂν περί γε ἀνθρώπων ὀκνήσειεν ὁτιοῦν ψεῦδος εἰπεῖν; καὶ ὅτι μὲν πεποίηκεν ἀλγοῦντας τοὺς θεοὺς καὶ στένοντας καὶ τιτρωσκομένους καὶ ἀποθνῄσκοντας σχεδόν, ἔτι δὲ μοιχείας καὶ δεσμὰ καὶ διεγγυήσεις θεῶν, οὐ λέγω, πρότερον εἰρημένα πολλοῖς. οὐδὲ γὰρ βούλομαι κατηγορεῖν Ὁμήρου, μόνον δὲ ἐπιδεῖξαι τἀληθὲς ὡς γέγονεν: ἐπεί τοι καὶ ἀπολογήσομαι περὶ αὐτοῦ τὰ ἐμοὶ δοκοῦντα.

[18] Тогда что мешает ему говорить таким же образом и о людях? Ибо, когда человек не говорит откровенно правду о богах, а, напротив, излагает дело таким образом, что у его читателей складывается неверное представление о них, причем без какой-либо выгоды и для него самого, почему он должен колебаться, произнося какую бы то ни было ложь о людях? То, что он изобразил богов страдающими от боли, стонущими, ранеными и почти умирающими; то, что он рассказывает об их любовных похождениях, об их мерзкой жизни, об их дающих узах — на этих вопросах я не останавливаюсь; многие другие уже сделали это. Ибо у меня нет желания обвинять Гомера, а только показать, как обстоит дело с истиной. На самом деле я даже скажу в его защиту то, что считаю фактами.

[19] ὅτι δὲ τὸ ψεῦδος οὐκ ὤκνει πάντων μάλιστα οὐδὲ αἰσχρὸν ἐνόμιζε, τοῦτο λέγω: πότερον δὲ ὀρθῶς ἢ μὴ παρίημι νῦν σκοπεῖν. ἀφεὶς οὖν ὅσα δοκεῖ δεινὰ πεποιηκέναι περὶ θεῶν καὶ οὐ πρέποντα ἐκείνοις, τοσοῦτό φημι μόνον, ὅτι λόγους οὐκ ὤκνει τῶν θεῶν ἀπαγγέλλειν, οὕς φησιν αὐτοὺς διαλέγεσθαι πρὸς αὑτούς, καὶ οὐ μόνον γε τοὺς ἐν κοινῷ γενομένους καὶ παρατυγχανόντων ἁπάντων τῶν θεῶν, ἀλλὰ καὶ οὓς ἰδίᾳ τινὲς διαλέγονται ἀλλήλοις,

[19] Но я утверждаю, что он использовал ложь как можно свободнее и не считал это постыдным. Был ли он прав в этом или нет, я воздерживаюсь сейчас рассматривать.

Опуская, таким образом, то, что он изобразил о богах в своих стихах, что шокирует и не подобает им, я говорю только то, что он без колебаний повторял беседы богов, которые, по его словам, они вели друг с другом, не только те, которые велись при открытом дворе, когда присутствовали все другие божества, но и те, которые некоторые вели наедине с одним из них,

[20] οἷον ὁ Ζεὺς τεθυμωμένος τῇ Ἥρᾳ διὰ τὴν ἀπάτην καὶ τὴν ἧτταν τῶν Τρώων, καὶ πρότερον Ἥρα πρὸς τὴν Ἀφροδίτην, παρακαλοῦσα φαρμάξαι τὸν πατέρα καὶ δοῦναι τὸ φίλτρον αἰτῇ, τὸν κεστὸν ἱμάντα, ὡς εἰκός, ἐν ἀπορρήτῳ τοῦτο [p. 120] ἀξιοῦσα. οὐδὲ γὰρ τῶν ἀνθρώπων εἰκὸς ἄλλον τινὰ εἰδέναι τὰ τοιαῦτα, ἀνδρὸς καὶ γυναικὸς διαφερομένων καὶ λοιδορούντων ἐνίοτε ἀλλήλους. καὶ τὸν Ὀδυσσέα πεποίηκεν ἐπανορθούμενον τὸ τοιοῦτο, μὴ δόξῃ ἀλαζὼν διηγούμενος τοὺς παρὰ τοῖς θεοῖς γενομένους ὑπὲρ αὑτοῦ λόγους. ἔφη γὰρ ἀκοῦσαι τῆς Καλυψοῦς, ἐκείνην δὲπαρά του πυθέσθαι: περὶ αὑτοῦ δὲ οὐδὲν τοιοῦτον εἴρηκεν ὅτι πύθοιτο παρὰ θεοῦ τινος.

[20] как, например, когда Зевс разгневался на Геру за то, что она обманула его и привела к поражению троянцев, или тот предыдущий разговор, который у нее был с Афродитой, в котором она убеждала ее накачать своего отца наркотиками и одолжить ей любовный амулет, а именно вышитый пояс — просьбу, которую она, по-видимому, сделала втайне. Ибо вряд ли даже в человеческих делах кто-либо посторонний знает о тех случайных сценах, когда мужья и жены ссорятся и оскорбляют друг друга. Однако у Гомера есть отрывок, в котором Одиссей излагает этот вопрос должным образом, чтобы не показаться простым самозванцем, а именно, где он рассказывает о спорах, которые боги вели по его поводу. Ибо он говорит, что слышал эти споры от Калипсо и что она узнала о них от кого-то другого; но о себе Гомер не делал подобного заявления о том, что получил информацию от какого-то бога.

[21] οὕτω πάνυ κατεφρόνει τῶν ἀνθρώπων, καὶ οὐθὲν αὐτῷ ἔμελεν, εἰ δόξει μηθὲν λέγειν ἀληθές. οὐ γὰρ δὴ πείσειν γε ἐνόμιζέ τινα ὡς ἐπίσταιτο τοὺς παρὰ τοῖς θεοῖς γενομένους ὑπὲρ αὑτοῦ λόγους. ἔφη γὰρ ἀκοῦσαι ἅπαντα καὶτοὺς πολλοὺς ἔπεισε. διηγεῖται δὲ καὶ τὴν συνουσίαν τὴν τοῦ Διὸς πρὸς τὴν Ἥραν ἐν τῇ Ἴδῃ γενομένην καὶ τοὺς λόγους οὓς εἶπε πρὸ τῆς συνουσίας, ὡς αὐτὸς ἑωρακώς τε καὶ ἀκηκοώς, καὶ οὐδὲν αὐτὸν ἐκώλυσεν, ὡς ἔοικε, τὸ νέφος, ὅ περιεκάλυψεν ὁ Ζεὺς τοῦ μὴ φανερὸς γενέσθαι.

[21] Такое крайнее презрение Гомер проявлял к людям, и его нисколько не заботило, что все его утверждения считались ложными. Ибо, конечно, он не предполагал, что сможет убедить кого-либо в том, что ему известно [о его собственном знании] о спорах между богами. Он рассказывает также о флирте Зевса и Геры, который произошел на горе Идея, и о том, какие слова произнес Зевс перед встречей, как будто он лично видел и слышал, и, по-видимому, облако, в которое Зевс завернулся, чтобы его не увидели.

[22] τούτοις δὲ ἐπέθηκε τὸν κολοφῶνα σχεδόν: ἵνα γὰρ μὴ ἀπορῶμεν ὅπως ξυνίει τῶν θεῶν, οὕτως διαλέγεται ἡμῖν σχεδὸν ὡς ἔμπειρος τῆς τῶν θεῶν γλώττης, καὶ ὅτι οὐχ ἡ αὐτή ἐστι τῇ ἡμετέρᾳ οὐδὲ τὰ αὐτὰ ὀνόματα ἐφ᾽ ἑκάστῳ λέγουσιν ἅπερ καὶ ἡμεῖς. ἐνδείκνυται δὲ ταῦτα ἐπὶ ὀρνέου τινός, ὅ φησι τοὺς μὲν θεοὺς χαλκίδα καλεῖν, τοὺς δὲ ἀνθρώπους κύμινδιν, καὶ ἐπὶ τόπου τινὸς πρὸ τῆς πόλεως, ὃν τοὺς μὲν ἀνθρώπους Βατίειαν ὀνο- [p. 121] μάζειν, τοὺς δὲ θεοὺς Σῆμα 1 Μυρίνης.

[22] И ко всему этому Гомер только что добавил завершающий штрих. Ибо, чтобы не оставлять у нас сомнений относительно того, как он пришел к пониманию богов, он говорит с нами почти так, как если бы был знаком с их языком, говорит нам, что он не такой, как наш, и что они не применяют те же названия к различным вещам, что и мы. Он обращает на это внимание в случае с птицей, которую, по его словам, боги называют халкидой, а люди - киминдис, и в случае с местом перед Троей, которое люди называют Батией, а боги - Семамиринами.

[23]  περὶ δὲ τοῦ ποταμοῦ φράσας ἡμῖν ὅτι οὐ Σκάμανδρος ἀλλὰ Ξάνθος λέγοιτο παρὰ τοῖς θεοῖς, αὐτὸς οὕτως ἤδη ἐν τοῖς ἔπεσιν ὀνομάζει, ὡς οὐ μόνον ἐξὸν αὐτῷ τὰς ἄλλας γλώττας μιγνύειν τὰς τῶν Ἑλλήνων, καὶ ποτὲ μὲν αἰολίζειν, ποτὲ δὲ δωρίζειν, ποτὲ δὲ ἰάζειν, ἀλλὰ καὶ διαστὶ διαλέγεσθαι. ταῦτα δέ μοι εἴρηται, ὥσπερ δὴ ἔφην, οὐ κατηγορίας ἕνεκεν, ἀλλ᾽ ὅτι ἀνδρειότατος ἀνθρώπων ἦν πρὸς τὸ ψεῦδος Ὅμηρος καὶ οὐθὲν ἧττον ἐθάρρει καὶ ἐσεμνύνετο ἐπὶ τῷ ψεύδεσθαι ἢ 2 τῷ τἀληθῆ λέγειν. οὕτω μὲν γὰρ σκοποῦσι πάνυ σμικρὰ καὶ ὀλίγου ἄξια φαίνεται, ἃ ἐγώ φημι αὐτὸν ἐψεῦσθαι. τῷ γὰρ ὄντι ἀνθρώπινα ψεύσματα καὶ λίαν πιθανὰ πρὸς θείαν καὶ ἀμήχανον φύσιν. 3 πέρας δὴ ἐπιτέθεικεν: ὥσπερ γὰρ τοῖς βαρβάροις διαλέγονται οἱ δίγλωττοι καλούμενοι καὶ ἑρμηνεύοντες αὐτοῖς τὰ παρ᾽ ἡμῶν, οὕτως Ὅμηρος ἡμῖν διαλέγεται, τὰ παρὰ τῶν θεῶν ἑρμηνεύων, ὥσπερ ἐπιστάμενος τὴν θείαν διάλεκτον: πρῶτον μὲν ὅτι οὐχ ἡ αὐτή ἐστι τῇ ἡμετέρᾳ οὐδὲ τὰ αὐτὰ παρά τε ἡμῖν καὶ παρ᾽ ἐκείνοις ὀνόματα, ἔπειτα ἐξηγούμενος περί τινων, ὅπως οἱ θεοὶ νομίζουσιν, οἷον ὅτι τὴν χαλκίδα κύμινδιν οἱ θεοὶ καλοῦσι: τόπον δέ τινα πρὸ τῆς πόλεως, Βατίειαν ὀνομαζόμενον σῆμα Μυρίνης.

[23] И после того, как Гомер сообщил нам, что боги назвали реку не Скамандром, а Ксанфом, он сам продолжает называть ее этим последним именем в своих стихах, как будто это была его привилегия не только свободно смешивать различные диалектные формы греков, используя то эолийскую, то дорийскую, то ионическую форму, но и использовать в придачу даже диалект Зевса. Я говорю так, как уже сказал, не в порядке критики, а потому, что Гомер был самым смелым лжецом на свете и демонстрировал не меньше уверенности и гордости за свою ложь, чем за то, что говорил правду.

[24] τὸ δὲ μῶλυ εἰπὼν ὅπως οἱ θεοὶ λέγουσιν, οὐκέτι προστίθησι τὸ παρὰ τοῖς ἀνθρώποις ὄνομα: καὶ τὸν ποταμὸν εἰπὼν ὅτι οὐ Σκάμανδρος ἀλλὰ Ξάνθος ὀνομάζοιτο παρ᾽ αὐτοῖς, οὕτως ἤδη ἐν τοῖς ἔπεσι χρῆται, ὡς ἐξὸν αὐτῷ, μὴ μόνον τὰς τῶν Ἑλλήνων φωνὰς μιγνύειν, μηδὲ τοῖς σφόδρα ἀρχαίοις μόνον, ἀλλὰ καὶ τοῖς δαιμονίοις χρῆσθαι ὀνόμασι, καὶ ποτὲ μὲν αἰολίζοντα ποτὲ δὲ δωρίζοντα, πάλιν δὲ ἰάζοντα διαλέγεσθαι, καθάπερ οἶμαι θετταλίζοντα ἢ κρητίζοντα, οἱονεὶ τὴν ἀγορὰν ἐκάλει λιμένα, Θετταλῶν ἀκούσας. 5 ταῦτα δέ μοι εἴρηται, ὥσπερ ἤδη ἔφην, οὐ κατηγορίας ἕνεκεν, ἀλλ᾽ ὅτι ἀνδρειότατος ἦν ἀνθρώπων πρὸς τό ψεῦδος Ὅμηρος καὶ οὐχ ἧττον ἐθάρρει καὶ ἐσεμνύνετο ἐπὶ τῷ ψεύδεσθαι ἢ τῷ τἀληθῆ λέγειν. οὕτω γὰρ σκοποῦσιν οὐδὲν ἔτι φαίνεται παράδοξον οὐδὲ ἄπιστον τῶν ὑπ᾽ ἐμοῦ δεικνυμένων, ἀλλὰ σμικρὰ καὶ ἀνθρώπεια ψεύσματα πρὸς θεῖα καὶ μεγάλα. [p. 122] 6 ἐπιχειρήσας γὰρ τὸν πόλεμον εἰπεῖν τὸν γενόμενον τοῖς Ἀχαιοῖς πρὸς τοὺς Τρῶας, οὐκ εὐθὺς ἤρξατο ἀπὸ τῆς ἀρχῆς, ἀλλ᾽ ὅθεν ἔτυχεν: ὃ ποιοῦσι πάντες οἱ ψευδόμενοι σχεδόν, ἐμπλέκοντες καὶ περιπλέκοντες καὶ οὐθὲν βουλόμενοι λέγειν ἐφεξῆς: ἧττον γὰρ κατάδηλοί εἰσιν: εἰ δὲ μή, ὑπ᾽ αὐτοῦ τοῦ πράγματος ἐξελέγχονται.

[24] При таком рассмотрении ни одно из моих утверждений больше не кажется странным или невероятным; более того, они кажутся всего лишь незначительной человеческой ложью по сравнению с великими сверхчеловеческими.

Ибо, когда Гомер взялся описать войну между ахейцами и троянцами, он начал не с самого начала, а наугад; и это обычный путь практически для всех, кто искажает правду; они запутывают историю, делают ее запутанной и отказываются рассказывать что-либо последовательно, тем самым легче ускользая от разоблачения. В противном случае они будут осуждены самим предметом обсуждения.

[25] τοῦτο δὲ ἰδεῖν ἔστι καὶ ἐν τοῖς δικαστηρίοις καὶ παρ᾽ ἄλλοις γιγνόμενον, οἳ μετὰ τέχνης ψεύδονται. οἱ δὲ βουλόμενοι τὰ γενόμενα ἐπιδεῖξαι, ὡς ξυνέβη ἕκαστον, οὕτως ἀπαγγέλλουσι, τὸ πρῶτον πρῶτον καὶ τὸ δεύτερον δεύτερον καὶ τἄλλα ἐφεξῆς ὁμοίως. ἓν μὲν τοῦτο αἴτιον τοῦ μὴ κατὰ φύσιν ἄρξασθαι τῆς ποιήσεως:ἕτερον δέ, ὅτι τὴν ἀρχὴν αὐτῆς καὶ τὸ τέλος μάλιστα ἐπεβούλευσεν

[25] Это именно то, что можно увидеть в судах и в случае с другими людьми, которые умело лгут; тогда как те, кто хочет представить каждый факт так, как он произошел на самом деле, делают это, сообщая сначала о первом, затем о втором и так далее в подобном порядке. Это одна из причин, почему Гомер не начал свою поэму естественным образом. Другой заключается в том, что он специально планировал, насколько это возможно, стереть его начало и конец и создать о них совершенно противоположное впечатление.

[26] ἀφανίσαι καὶ ποιῆσαι τὴν ἐναντίαν δόξαν ὑπὲρ αὐτῶν. ὅθεν οὔτε τὴν ἀρχὴν οὔτε τὸ τέλος ἐτόλμησεν εἰπεῖν ἐκ τοῦ εὐθέος, οὐδὲ ὑπέσχετο ὑπὲρ τούτων οὐδὲν ἐρεῖν, ἀλλ᾽ εἴ που καὶ μέμνηται, παρέργως καὶ βραχέως, καὶ δῆλός ἐστιν ἐπιταράττων: οὐ γὰρἐθάρρει πρὸς αὐτὰ οὐδὲ ἐδύνατο εἰπεῖν ἑτοίμως. συμβαίνει δὲ καὶ τοῦτο τοῖς ψευδομένοις ὡς τὸ πολύ γε, ἄλλα μέν τινα λέγειν τοῦ πράγματος καὶ διατρίβειν ἐπ᾽ αὐτοῖς, ὃ δ᾽ ἂν μάλιστα κρύψαι θέλωσιν, οὐ προτιθέμενοι λέγουσιν οὐδὲ προσέχοντι τῷ ἀκροατῇ, οὐδ᾽ ἐν τῇ αὑτοῦ χώρᾳ τιθέντες, ἀλλ᾽ ὡς ἂν λάθοι μάλιστα,καὶ διὰ τοῦτο καὶ ὅτι αἰσχύνεσθαι ποιεῖ τὸ ψεῦδος καὶ ἀποκνεῖν προσιέναι πρὸς αὑτό, ἄλλως τε ὅταν ᾖ περὶ τῶν μεγίστων.

[26] Вот почему он не осмелился прямо рассказать ни о начале, ни о конце и не обязывал себя ничего говорить о них, но если он где-нибудь и упоминает о них, то случайно и кратко, и он явно пытается запутать. Ибо он был не в своей тарелке по отношению к этим частям и не мог говорить свободно. Следующий прием также обычно используется теми, кто хочет ввести в заблуждение: они упоминают некоторые части истории и останавливаются на них, но то, что они особенно стремятся скрыть, они раскрывают не ясно и не тогда, когда их слушатель обращает на это внимание, и не помещают это в надлежащее место, а там, где это может лучше всего ускользнуть от внимания. Они делают это не только по только что упомянутой причине, но и потому, что ложь заставляет их стыдиться и неохотно продолжать, особенно когда речь идет о самых важных вещах.

[27] ὅθεν οὐδὲ τῇ φωνῇ μέγα λέγουσιν οἱ ψευδόμενοι, ὅταν ἐπὶ τοῦτο ἔλθωσιν: οἱ δέ τινες αὐτῶν βατταρίζουσι καὶ ἀσαφῶς λέγουσιν: οἱ δὲ οὐχ ὡς αὐτοί τι εἰδότες, ἀλλ᾽ ὡς ἑτέρων ἀκούσαντες. ὃς δ᾽ ἂνἀληθὲς λέγῃ τι, θαρρῶν καὶ οὐδὲν ὑποστελλόμενος λέγει. οὔτε οὖν τὰ περὶ τὴν ἁρπαγὴν τῆς Ἑλένης Ὅμηρος εἴρηκεν ἐκ τοῦ εὐθέος οὐδὲ παρρησίαν ἄγων ἐπ᾽ αὐτοῖς οὔτε τὰ περὶ τῆς ἁλώσεως τῆς πόλεως. καίτοι γάρ, ὡς ἔφην, ἀνδρειότατος ὢν ὑποκατεκλίνετο καὶ ἡττᾶτο, ὅτι ᾔδει τἀναντία λέγων τοῖς οὖσι καὶ τὸ κεφάλαιον

[27] И поэтому лжецы не говорят вслух, когда доходят до этой части. Некоторые из них запинаются и говорят невнятно, другие так, как будто они сами не знают, а говорят понаслышке. Однако тот, кто говорит правду, делает это без страха или скрытности. Гомер не был прямолинеен или откровенен, рассказывая о похищении Елены или падении Трои. Более того, при всей той смелости, которая, как я сказал, у него была, он, тем не менее, дрогнул и ослабел, потому что знал, что говорит неправду и фальсифицирует существенную часть своей темы.

[28] αὐτὸ τοῦ πράγματος ψευδόμενος. ἢ πόθεν μᾶλλον ἄρξασθαι ἔπρεπεν ἢ ἀπ᾽ αὐτοῦ τοῦ ἀδικήματος καὶ τῆς ὕβρεως τοῦ Ἀλεξάνδρου, [p. 123] δἰ ἣν συνέστη ὁ πόλεμος, ἐπειδὴ συνωργίζοντο ἂν πάντες οἱ τῇ ποιήσει ἐντυγχάνοντες καὶ συνεφιλονίκουν ὑπὲρ τοῦ τέλους καὶ μηδεὶς ἠλέει τοὺς Τρῶας ἐφ᾽ οἷς ἔπασχον: οὕτω γὰρ εὐνούστερον καὶ προθυμότερον ἕξειν ἔμελλε τὸν ἀκροατήν.

[28] Или с какого момента истории Гомеру было бы правильнее начать, чем с самого бессмысленного преступления Париса, вызвавшего войну, поскольку все читатели его поэмы тогда присоединились бы к негодованию и с нетерпением ждали бы развязки, и никто не сочувствовал бы страданиям троянцев? Ибо, поступив таким образом, Гомер обрел бы более сочувствующую и заинтересованную аудиторию.

[29] εἰ δ᾽ αὖ ἐβούλετο τὰ μέγιστα καὶ φοβερώτατα εἰπεῖν καὶ πάθη παντοδαπὰ καὶ συμφοράς, ἔτι δὲ ὃ πάντων μάλιστα ἕκαστος ἐπόθει ἀκοῦσαι, τί μεῖζον ἢ δεινότερον εἶχεν εἰπεῖν τῆς ἁλώσεως; οὔτε ἀνθρώπους πλείους ἀποθνήσκοντας οὐδὲ οἰκτρότερον τοὺς μὲν ἐπὶ τοὺς βωμοὺς τῶν θεῶν καταφεύγοντας, τοὺς δὲ ἀμυνομένους ὑπὲρ τῶν τέκνων καὶ τῶν γυναικῶν, οὔτε γυναῖκας ἢ παρθένους ἄλλοτε ἀγομένας βασιλίδας ἐπὶ δουλείᾳ τε καὶ αἰσχύνῃ, τὰς μὲν ἀνδρῶν, τὰς δὲ πατέρων, τὰς δὲ ἀδελφῶν ἀποσπωμένας, τὰς δέ τινας αὐτῶν τῶν ἀγαλμάτων, ὁρώσας μὲν τοὺς φιλτάτους ἄνδρας ἐν φόνῳ κειμένους καὶ μὴ δυναμένας ἀσπάσασθαι μηδὲ καθελεῖν τοὺς ὀφθαλμούς, ὁρώσας δὲ τὰ νήπια βρέφη πρὸς τῇ γῇ παιόμενα ὠμῶς,

[29] Если бы, с другой стороны, он захотел описать величайшие и ужаснейшие вещи, все формы страданий и бедствий, и, более того, рассказать о том, что все жаждали услышать больше всего на свете, какую более великую или внушающую благоговейный трепет тему он мог бы выбрать, чем взятие города? Он не смог бы найти события, в котором большее количество людей встретило бы свою смерть или где мужчины с большим пафосом бежали к алтарям своих богов или сражались, чтобы спасти своих детей и жен, где царственных матрон и дев увозили в рабство и позор в чужие края, одних отрывали от их мужей, других от отцов, третьих от братьев, а некоторых даже от святых образов, в то время как они созерцали своих любимых мужей, купающихся в крови, и все же не могли обнять их или закрыть им глаза, и созерцали своих беспомощных младенцев, безжалостно брошенных на землю.

[30] οὔτε ἱερὰ πορθούμενα θεῶν οὔτε χρημάτων πλῆθος ἁρπαζόμενον οὔτε κατ᾽ ἄκρας ὅλην ἐμπιμπρα μένην τὴν πόλιν οὔτε μείζονα βοὴν ἢ κτύπον χαλκοῦ τε καὶ πυρὸς τῶν μὲν φθειρομένων, τῶν δὲ ῥιπτουμένων: ἃ τὸν Πρίαμον πεποίηκε λέγοντα ἐπ᾽ ὀλίγον ὡς ἐσόμενα, ἃ τυχὸν αὐτῷ ὡς γιγνόμενα διελθεῖν, ὅπως ἐβούλετο καὶ μεθ᾽ ὅσου τἄλλα εἰώθει δείματος,

[30] Подумайте также об осквернении святилищ богов, разграблении сокровищниц, о том, что весь город дотла сожжен пламенем, о могучих криках людей, звоне бронзы, реве пламени, когда одни погибали в нем, а другие бросались на них. Гомер заставляет Приама говорить об этих событиях, как только они свершатся, хотя он, возможно, мог бы рассказать о них как о реальных событиях любым способом, который ему нравился, и со всем тем ужасом, с которым он привык описывать другие побоища, волнуя слушателя и преувеличивая мельчайшие детали.

[31] ἐκπλήττων τε καὶ αὔξων τὰ μικρότατα. εἰ δέ γε ἤθελεν ἀνδρῶν ἐπισήμων εἰπεῖν θάνατον, πῶς ἀπέλιπε τὸν τοῦ Ἀχιλλέως καὶ τὸν τοῦ Μέμνονος καὶ Ἀντιλόχου καὶ Αἴαντος καὶ αὐτοῦ τοῦ Ἀλεξάνδρου; πῶς δὲ τὴν Ἀμαζόνων στρατείαν καὶ τὴν μάχην ἐκείνην τὴν λεγομένην τοῦ Ἀχιλλέως καὶ τῆς Ἀμαζόνος γενέσθαι καλὴν οὕτως καὶ παράδοξον;

[31] Если он хотел рассказать о смерти прославленных людей, то почему он опустил убийство Ахилла, Мемнона, Антилоха, Аякса и самого Париса? Почему он не упомянул о походе амазонок и о битве между Ахиллом и Амазонкой, которая, как говорят, была такой великолепной и такой странной?

[32] ὁπότε τὸν ποταμὸν αὐτῷ πεποίηκε μαχόμενον ὑπὲρ τοῦ λέγειν τι θαυμαστόν, ἔτι δὲ τοῦ Ἡφαίστου καὶ τοῦ Σκαμάνδρου μάχην καὶ τῶν ἄλλων θεῶν πρὸς ἀλλήλους, τροπάς τε καὶ ἥττας καὶ τραύματα ἐπιθυμῶν ὅ, τι εἴποι μέγα καὶ θαυμαστόν, ὑπὸ ἀπορίας πραγμάτων τοσούτων ἔτι καὶ τηλικούτων [p. 124]

[32] Тем не менее, он представил реку сражающейся с Ахиллесом только ради того, чтобы рассказать чудесную историю, а также битву между Гефестом и Скамандром и взаимные неудачи, поражения и ранения других богов, желая сказать что-то великое и чудесное, потому что он не знал фактов, хотя многие важные факты все еще оставались нетронутыми.

[33] ἀπολειπομένων. ἀνάγκη οὖν ἐκ τούτων ὁμολογεῖν ἢ ἀγνώμονα Ὅμηρον καὶ φαῦλον κριτὴν τῶν πραγμάτων, ὥστε τὰ ἐλάττω καὶ ταπεινότερα αἱρεῖσθαι, καταλιπόντα ἄλλοις τὰ μέγιστά τε καὶ σπουδαιότατα, ἢ μὴ δύνασθαι αὐτόν, ὅπερ εἶπον, ἰσχυρίζεσθαι τὰ ψευδῆ, μηδ᾽ ἐν τούτοις ἐπιδεικνύναι τὴν ποίησιν ἃ ἐβούλετο κρύψαι

[33] Итак, из сказанного следует признать, что Гомер был либо неразумным и плохо разбирался в фактах, так что он выбирал наиболее неважные и тривиальные вещи и оставлял другим величайшие и наиболее впечатляющие, либо, как я уже сказал, он не смог подкрепить свою ложь и проявить свой поэтический гений в обращении с теми эпизодами, истинную природу которых он намеревался скрыть.

[34] ὅπως γέγονεν. οὕτως γὰρ καὶ ἐν Ὀδυσσείᾳ τὰ μὲν περὶ τὴν Ἰθάκην καὶ τὸν θάνατον τῶν μνηστήρων αὐτὸς λέγει, τὰ δὲ μέγιστα τῶν ψευσμάτων οὐχ ὑπέμεινεν εἰπεῖν, τὰ περὶ τὴν Σκύλλαν καὶ τὸν Κύκλωπα καὶ τὰ φάρμακα τῆς Κίρκης, ἔτι δὲ τὴν εἰς ᾄδου κατάβασιν τοῦ Ὀδυσσέως, ἀλλὰ τὸν Ὀδυσσέα ἐποίησε διηγούμενον τοῖσπερὶ τὸν Ἀλκίνοον: ἐκεῖ δὲ καὶ τὰ περὶ τὸν ἵππον καὶ τὴν ἅλωσιν τῆς Τροίας διεξιόντα τὸν Δημόδοκον ἐν ᾠδῇ δι᾽ ὀλίγων ἐπῶν.

[34] Мы находим это и в "Одиссее". Ибо он рассказывает о событиях на Итаке и о смерти женихов собственной персоной, но не осмеливается упомянуть о величайшей из своих выдумок — истории о Сцилле, Циклопе, волшебных чарах Цирцеи и, далее, о нисхождении Одиссея в нижний мир. Он заставляет Одиссея рассказать об этом Алкиною и его придворным, и там же он попросил Демодока рассказать историю о коне и взятии Трои в песне всего из нескольких строк.

[35] δοκεῖ δέ μοι μηδὲ προθέσθαι ταῦτα τὴν ἀρχήν, ἅτε οὐ γενόμενα, προϊούσης δὲ τῆς ποιήσεως, ἐπεὶ ἑώρα τοὺς ἀνθρώπους ῥᾳδίως πάντα πειθομένους, καταφρονήσας αὐτῶν καὶ ἅμα χαριζόμενοστοῖς Ἕλλησι καὶ τοῖς Ἀτρείδαις πάντα συγχέαι καὶ μεταστῆσαι τὰ πράγματα εἰς τοὐναντίον. λέγει δὲ ἀρχόμενος,

μῆνιν ἄειδε, θεά, Πηληιάδεω Ἀχιλῆος

οὐλομένην, ἣ μυρί᾽ Ἀχαιοῖς ἄλγἐ ἔθηκε,

πολλὰς δ᾽ ἰφθίμους ψυχὰς ἄϊδι προΐαψεν

ἡρώων: αὐτοὺς δὲ ἑλώρια τεῦχε κύνεσσιν

οἰωνοῖσί τε πᾶσι: Διὸς δ᾽ ἐτελείετο βουλή.

[35] Как мне кажется, он вообще не предусмотрел этих инцидентов, поскольку они никогда не происходили; но по мере того, как его поэма росла, и он видел, что люди охотно поверят чему угодно, он продемонстрировал свое презрение к ним и свое желание посмеяться над греками и Атридами, приведя все в замешательство и изменив исход. В начале он говорит:

“О богиня! воспой гнев сына Пелея,

Ахилл, воспой смертоносный гнев, который принес

Неисчислимые беды обрушились на греков и охватили

Аиду много доблестных душ, и отдал

Их конечности становятся добычей собак и воздушных птиц,

Ибо так было предопределено Юпитером”.

[36] ἐνταῦθά φησι περὶ μόνης ἐρεῖν τῆς τοῦ Ἀχιλλέως μήνιδος καὶ τὰς συμφορὰς καὶ τὸν ὄλεθρον τῶν Ἀχαιῶν, ὅτι πολλὰ καὶ δεινὰ ἔπαθον [p. 125] καὶ πολλοὶ ἀπώλοντο καὶ ἄταφοι ἔμειναν, ὡς ταῦτα μέγιστα τῶν γενομένων καὶ ἄξια τῆς ποιήσεως, καὶ τὴν τοῦ Διὸς βουλὴν ἐν τούτοις φησὶ τελεσθῆναι, ὥσπερ οὖν καὶ συνέβη: τὴν δὲ ὕστερον μεταβολὴν τῶν πραγμάτων καὶ τὸν τοῦ Ἕκτορος θάνατον, ἃ ἔμελλε χαριεῖσθαι, οὐ φαίνεται ὑποθέμενος, οὐδὲ ὅτι ὕστερον ἑάλω τὸ Ἴλιον: ἴσως γὰρ οὐκ ἦν πω βεβουλευμένος ἀναστρέφειν ἅπαντα.

[36] В этих стихах он говорит, что будет петь о гневе одного Ахиллеса, о лишениях и гибели ахейцев, о том, что их страдания были многочисленными и ужасными, что многие погибли и остались непогребенными, как будто это были главные события, достойные поэтической обработки, и что в этом была достигнута цель Зевса; все это действительно сбылось. Но последующий поворот событий, включая смерть Гектора, которая, вероятно, понравилась бы его слушателям, не входил в его первоначальный план, как и окончательный захват Илиона. Ибо, возможно, он еще не планировал переворачивать все с ног на голову,

[37] ἔπειτα βουλόμενος τὴν αἰτίαν εἰπεῖν τῶν κακῶν, ἀφεὶς τὸν Ἀλέξανδρον καὶ τὴν Ἑλένην περὶ Χρύσου φλυαρεῖ καὶ τῆς ἐκείνου θυγατρός. ἐγὼ οὖν ὡς ἐπυθόμην παρὰ τῶν ἐν Αἰγύπτῳ ἱερέων ἑνὸς εὖ μάλα γέροντος ἐν τῇ Ὀνούφι, ἄλλα τε πολλὰ τῶν Ἑλλήνων καταγελῶντος ὡς οὐθὲν εἰδότων ἀληθὲς περὶ τῶν πλείστων, καὶ μάλιστα δὴ τεκμηρίῳ τούτῳ χρωμένου ὅτι Τροίαν τέ εἰσι πεπεισμένοι ὡς ἀλοῦσαν ὑπὸ Ἀγαμέμνονος καὶ ὅτι Ἑλένη συνοικοῦσα Μενελάῳ ἠράσθη Ἀλεξάνδρου: καὶ ταῦτα οὕτως ἄγαν πεπεισμένοι εἰσὶν ὑφ᾽

[37] но позже, когда он хочет изложить причину страданий, он роняет Париса и Елену и лепечет о Хрисе и дочери того человека.

Поэтому я приведу рассказ так, как я узнал об этом от одного очень пожилого священника в Онуфисе, который часто подтрунивал над греками как народом, утверждая, что они на самом деле ничего не знали о большинстве вещей, и используя в качестве главной иллюстрации этого тот факт, что они верили, что Троя была взята Агамемноном и что Елена влюбилась в Париса, когда жила с Менелаем; и они были настолько глубоко убеждены в этом, сказал он, будучи полностью обманутыми одним человеком, что все фактически поклялись в правдивости этого.

[38] ἑνὸς ἀνδρὸς ἐξαπατηθέντες ὥστε καὶ ὀμόσαι ἕκαστος. ἔφη δὲ πᾶσαν τὴν πρότερον ἱστορίαν γεγράφθαι παρ᾽ αὐτοῖς, τὴν μὲν ἐν τοῖς ἱεροῖς, τὴν δ᾽ ἐν στήλαις τισί, τὰ δὲ μνημονεύεσθαι μόνον ὑπ᾽ ὀλίγων, τῶν στηλῶν διαφθαρεισῶν, πολλὰ δὲ καὶ ἀγνοεῖσθαι τῶν ἐν ταῖς στήλαις γεγραμμένων διὰ τὴν ἀμαθίαν τε καὶ ἀμέλειαν τῶν ἐπιγιγνομένων: εἶναι δὲ καὶ ταῦτα ἐν τοῖς νεωτάτοις τὰ περὶ τὴν Τροίαν: τὸν γὰρ Μενέλαον ἀφικέσθαι παρ᾽ αὐτοὺς καὶ διηγήσασθαι ἅπαντα ὡς ἐγένετο.

[38] Мой информатор сказал мне, что вся история прежних времен была записана в Египте, частично в храмах, частично на определенных колоннах, и что некоторые вещи запомнились немногим только после того, как колонны были разрушены, в то время как многому, что было начертано на колоннах, не поверили из-за невежества и безразличия последующих поколений. Он добавил, что эти истории о Трое были включены в их более поздние записи, поскольку Менелай посетил их и описал все так, как это произошло.

[39] δεομένου δέ μου διηγήσασθαι, τὸ μὲν πρῶτον οὐκ ἐβούλετο, λέγων ὅτι ἀλαζόνες εἰσὶν οἱ Ἕλληνες καὶ ἀμαθέστατοι ὄντες πολυμαθεστάτους ἑαυτοὺς νομίζουσι: τούτου δὲ μηθὲν εἶναι νόσημα χαλεπώτερον μήτε ἑνὶ μήτε πολλοῖς ἢ ὅταν τις ἀμαθὴς ὢν σοφώτατον ἑαυτὸν νομίζῃ. τοὺς γὰρ τοιούτους τῶν ἀνθρώπων μηδέποτε δύνασθαι τῆς ἀγνοίας ἀπολυθῆναι.

[39] Когда я попросил его рассказать об этом, он сначала заколебался, заметив, что греки тщеславны и что, несмотря на свое полное невежество, они думают, что знают все. Он утверждал, что никакое более серьезное бедствие не может постигнуть ни человека, ни общество, чем когда невежда считает себя самым мудрым, поскольку такие люди никогда не смогут освободиться от своего невежества.

[40] οὕτως δέ, ἔφη, γελοίως ἀπὸ τούτων διάκεισθε ὑμεῖς ὥστε ποιητὴν ἕτερον Ὁμήρῳ πεισθέντα καὶ ταὐτὰ πάντα ποιήσαντα περὶ Ἑλένης, Στησίχορον, ὡς οἶμαι, τυφλωθῆναί φατε ὑπὸ τῆς Ἑλένης, ὡς ψευσάμενον, αὖθις δὲ ἀναβλέψαι τἀναντία ποιήσαντα. καὶ ταῦτα λέγοντες [p. 126]

[40] “И столь смехотворное впечатление произвели на тебя эти люди, - продолжал он, - что ты говоришь о другом поэте — Стесихоре, я полагаю, это он, — который следовал рассказу Гомера и повторял те же истории о Елене, что она ослепила его как лгунью, и он прозрел после отречения. И хотя вы рассказываете эту историю, вы тем не менее верите, что рассказ Гомера правдив.

[41] οὐδὲν ἧττον ἀληθῆ φασιν εἶναι τὴν Ὁμήρου ποίησιν καὶ ἀκούοντες τὸν μὲν Στησίχορον ἐν τῇ ὕστερον ᾠδῇ λέγειν ὅτι τὸ παράπαν οὐδὲ πλεύσειεν ἡ Ἑλένη οὐδαμόσε, ἄλλους δέ τινας ὡς ἁρπασθείη μὲν Ἑλένη ὑπὸ τοῦ Ἀλεξάνδρου, δεῦρο δὲ παρ᾽ ἡμᾶς εἰς Αἴγυπτον ἀφίκοιτο καὶ τοῦ πράγματος οὕτως ἀμφισβητουμένουκαὶ πολλὴν ἄγνοιαν ἔχοντος, οὐδὲ οὕτως ὑποπτεῦσαι δύνανται τὴν ἀπάτην.

[41] Вы говорите также, что Стесихор в своей "палиноде" заявил, что Елена никогда никуда не уплывала, в то время как некоторые другие говорят, что Елена была увезена Парисом, но попала к нам сюда, в Египет. Однако при всей этой неопределенности и невежестве, окружающих этот вопрос, вы даже таким образом не можете разгадать обман”.

[42] τούτου δὲ αἴτιον ἔφη εἶναι ὅτι φιλήκοοί εἰσιν οἱ Ἕλληνες: ἃ δ᾽ ἂν ἀκούσωσιν ἡδέως τινὸς λέγοντος, ταῦτα καὶ ἀληθῆ νομίζουσι, καὶ τοῖς μὲν ποιηταῖς ἐπιτρέπουσιν ὅ,τι ἂν θέλωσι ψεύδεσθαι καί φασιν ἐξεῖναι αὐτοῖς, ὅμως δὲ πιστεύουσινοἷς ἂν ἐκεῖνοι λέγωσι, καὶ μάρτυρας αὐτοὺς ἐπάγονται ἐνίοτε περὶ ὧν ἀμφισβητοῦσι: παρὰ δὲ Αἰγυπτίοις μὴ ἐξεῖναι μηδὲν ἐμμέτρως λέγεσθαι μηδὲ εἶναι ποίησιν τὸ παράπαν: ἐπίστασθαι γὰρ ὅτι φάρμακον τοῦτο ἡδονῆς ἐστι πρὸς τὴν ἀκοήν. ὥσπερ οὖν οἱ διψῶντες οὐδὲν δέονται οἴνου, ἀλλ᾽ ἀπόχρη αὐτοῖς ὕδατος πιεῖν,οὕτως οἱ τἀληθῆ εἰδέναι θέλοντες οὐδὲν δέονται μέτρων, ἀλλ᾽

[42] Это, по его утверждению, было связано с греческой любовью к удовольствиям. Все, что им приятно слышать из чьих-либо уст, они сразу же принимают за правду. Они дают своим поэтам полное право говорить любую неправду, какую те пожелают, и заявляют, что это привилегия поэтов. Тем не менее, они доверяют им во всем, что они говорят, и даже иногда цитируют их в качестве свидетелей в спорных вопросах. Однако среди египтян запрещено говорить что-либо стихами. На самом деле у них вообще нет поэзии, поскольку они знают, что это всего лишь очарование, которым удовольствие услаждает слух. “Следовательно, - сказал он, - подобно тому, как жаждущие не нуждаются в вине, но им достаточно глотка воды, так и искатели истины не нуждаются в стихах, но им вполне достаточно услышать неприкрашенную истину.

[43] ἐξαρκεῖ αὐτοῖς ἁπλῶς ἀκοῦσαι. ἡ δὲ ποίησις ἀναπείθει τὰ ψευδῆ ἀκούειν ὥσπερ ὁ οἶνος πίνειν μάτην. ὡς οὖν ἤκουσα παρ᾽ ἐκείνου, πειράσομαι εἰπεῖν, προστιθεὶς ἐξ ὧν ἐδόκει μοι ἀληθῆ τὰ λεγόμενα. ἔφη γὰρ ἐν Σπάρτῃ γενέσθαιΤυνδάρεων σοφὸν ἄνδρα καὶ βασιλέα μέγιστον, τούτου δὲ καὶ Λήδας δύο θυγατέρας κατὰ ταὐτὸ ὥσπερ ἡμεῖς ὀνομάζομεν, Κλυταιμνήστρας καὶ Ἑλένην, καὶ δύο ἄρρενας παῖδας διδύμους καλοὺς καὶ μεγάλους καὶ πολὺ τῶν Ἑλλήνων ἀρίστους.

[43] Поэзия, однако, соблазняет их слушать ложь точно так же, как вино приводит к перееданию”.

Теперь я попытаюсь повторить то, что он мне сказал, добавив свои причины считать его слова правдой. Согласно его рассказу, Тиндарей, мудрый человек и очень великий царь, родился в Спарте. Затем у них с Ледой родились две дочери, которых назвали точно так же, как мы их называем, Клитемнестра и Елена, и два крупных красивых сына-близнеца, безусловно, лучшие среди греков.

[44] εἶναι δὲ τὴν Ἑλένην ἐπὶ κάλλει περιβόητον καὶ πολλοὺς μνηστῆρας αὐτῆς ἔτι σμικρᾶσπαιδὸς οὔσης γενέσθαι καὶ ἁρπαγὴν ὑπὸ Θησέως βασιλέως ὄντος Ἀθηνῶν. τοὺς οὖν ἀδελφοὺς τῆς Ἑλένης εὐθέως ἐλθεῖν εἰς τὴν τοῦ Θησέως χώραν καὶ πορθῆσαι τὴν πόλιν καὶ κομίσασθαι τὴν ἀδελφήν. τὰς μὲν οὖν ἄλλας γυναῖκας ἀφιέναι λαβόντας: τὴν δὲ τοῦ Θησέως μητέρα αἰχμάλωτον ἄγειν, τιμωρουμένους αὐτόν: εἶναιγὰρ αὐτοὺς ἀξιομάχους πρὸς ἅπασαν τὴν Ἑλλάδα, καὶ καταστρέψασθαι [p. 127]

[44] Елена славилась своей красотой, и, когда она была еще маленькой девочкой, у нее было много женихов, и ее похитил Тесей, который был царем Афин. После чего ее братья немедленно вторглись в страну Тесея, разграбили город и вернули себе свою сестру. Они освободили всех захваченных женщин, за исключением матери Тесея, которую в отместку увели в плен; ибо они были достойны всей Греции и могли бы легко подчинить ее, если бы захотели.

[45] ῥᾳδίως ἄν, εἰ ἐβούλοντο. εἶπον οὖν ὅτι καὶ παρ᾽ ἡμῖν ταῦτα λέγεται, καὶ προσέτι ὡς αὐτὸς ἑορακὼς εἴην ἐν Ὀλυμπίᾳ ἐν τῷ ὀπισθοδόμῳ τοῦ νεὼ τῆς Ἥρας ὑπόμνημα τῆς ἁρπαγῆς ἐκείνης ἐν τῇ ξυλίνῃ κιβωτῷ τῇ ἀνατεθείσῃ ὑπὸ Κυψέλου, τοὺς Διοσκόρους ἔχοντας τὴν Ἑλένην ἐπιβεβηκυῖαν τῇ κεφαλῇ τῆς Αἴθρας καὶ τῆς κόμης ἕλκουσαν, καὶ ἐπίγραμμα ἐπιγεγραμμένον ἀρχαίοις γράμμασι.

[45] Я заметил, что это тоже наш рассказ и что, более того, я сам видел в Олимпии в задней комнате храма Геры памятник об этом похищении на деревянном сундуке, освященном Кипселом. На нем изображены диоскуры, держащие Елену, которая стоит на голове Этры и тянет ее за волосы, а также есть надпись древними иероглифами.

[46] μετὰ δὲ ταῦτα, ἔφη, φοβούμενος τοὺς Τυνδαρίδας ὁ Ἀγαμέμνων: ἠπίστατο γὰρ ὅτι ξένος ὢν καὶ ἔπηλυς ἄρχοι τῶν Ἀργείων: ἐβούλετο προσλαβεῖν αὐτοὺς κηδεύσας, καὶ διὰ τοῦτο ἔγημε Κλυταιμνήστραν: τὴν δὲ Ἑλένην ἐμνήστευε μὲν τῷ ἀδελφῷ, οὐδεὶς δὲ ἔφασκε τῶν Ἑλλήνων ἐπιτρέψειν, καὶ γὰρ προσήκειν ἕκαστος αὑτῷ τοῦ γένους μᾶλλον ἢ Μενελάῳ, Πελοπίδῃ ὄντι. ἧκον δὲ καὶ ἔξωθεν πολλοὶ μνηστῆρες διά τε τὴν δόξαν τὴν περὶ τοῦ κάλλους καὶ τὴν δύναμιν τῶν ἀδελφῶν καὶ τοῦ πατρός.

[46] “Вслед за этим, - продолжал он, - Агамемнон, который боялся сыновей Тиндарея - потому что знал, что, хотя он и правил аргивянами, он был чужаком и новичком, — попытался привлечь их на свою сторону брачным союзом и по этой причине женился на Клитемнестре. Руки Елены он добивался для своего брата, но греки все до единого заявили, что не допустят этого, поскольку каждый из них считал, что она более близка ему по крови, чем Менелаю, который был потомком Пелопса. Многие поклонники приезжали из-за пределов Греции также из-за репутации Елены как красавицы и могущества ее братьев и отца”.

[47] ἐδόκει οὖν μοι καὶ τοῦτο ἀληθὲς λέγειν, ὅπου τὴν Κλεισθένους θυγατέρα τοῦ Σικυωνίων τυράννου καὶ τῶν ἀπὸ Ἰταλίας τινὰ μνηστεῦσαί φασιν: ἔτι δὲ Ἱπποδάμειαν τὴν Οἰνομάου Πέλοψ ἔγημεν ἐκ τῆς Ἀσίας ἀφικόμενος, Θησεὺς δὲ ἀπὸ τοῦ Θερμώδοντος ποταμοῦ μίαν τῶν Ἀμαζόνων:

[47] Теперь я подумал, что это последнее утверждение также верно, поскольку история гласит, что за дочерью Клисфена, тирана Сикиона, ухаживал человек из Италии, и что Пелопс, женившийся на Гипподамии, дочери Эномая, был родом из Азии, и что Тесей женился на одной из амазонок с берегов Термодонта

[48] ὡς δὲ ἐκεῖνος ἔφη, καὶ τὴν Ἰὼ ἀφικέσθαι ἐκδοθεῖσαν εἰς Αἴγυπτον, ἀλλὰ μὴ βοῦν γενομένην οὕτως οἰστρήσασαν ἐλθεῖν. οὕτως δὲ ἔθους ὄντος ἐκδιδόναι καὶ λαμβάνειν γυναῖκας παρ᾽ ἀλλήλων καὶ τοὺς πλεῖστον ἀπέχοντας τοῖς ἐνδοξοτάτοις, καὶ τὸν Ἀλέξανδρον ἀφικέσθαι κατὰ μνηστείαν ἔφη, πιστεύοντα τῇ δυνάμει τοῦ πατρός, σχεδόν τι βασιλεύοντος τῆς Ἀσίας ἁπάσης, καὶ οὐδὲ πολὺ τῆς Τροίας ἀπεχούσης, ἄλλως τε καὶ τῶν Πελοπιδῶν ἤδη δυναστευόντων ἐν τῇ Ἑλλάδι καὶ πολλῆς ἐπιμιξίας γενομένης.

[48] и, как утверждал этот священник, Ио пришла в Египет как обрученная невеста, а не как телка, обезумевшая от овода.

“И, - добавил он, - поскольку великие дома привыкли, как мы видели, не считать расстояние препятствием для заключения брачных союзов друг с другом, случилось так, что Парис явился в качестве жениха, полагаясь на силу своего отца, который был правителем практически всей Азии. Кроме того, Троя находилась недалеко, и, что было особенно важно, потомки Пелопса уже были у власти в Греции, и между двумя народами установились тесные контакты.

[49] ἐλθόντα δὲ μετὰ πολλοῦ πλούτου καὶ παρασκευῆς ὡς ἐπὶ μνηστείαν, καὶ διαφέροντα κάλλει, εἰς λόγους αὐτὸν καταστῆναι Τυνδάρεῴ τε καὶ τοῖς ἀδελφοῖς τῆς Ἑλένης, λέγοντα περὶ τῆς ἀρχῆς τῆς Πριάμου καὶ τῶν χρημάτων τοῦ πλήθους καὶ τῆς ἄλλης δυνάμεως, καὶ ὅτι αὑτοῦ γίγνοιτο ἡ βασιλεία: τὸν δὲ [p. 128] Μενέλαον ἰδιώτην ἔφη εἶναι: τοῖς γὰρ Ἀγαμέμνονος παισίν, ἀλλ᾽ οὐκ ἐκείνῳ τὴν ἀρχὴν προσήκειν: καὶ ὡς θεοφιλὴς εἴη καὶ ὡς ἡ Ἀφροδίτη αὐτῷ ὑπόσχοιτο τὸν ἄριστον γάμον τῶν ἐν ἀνθρώποις: αὐτὸς οὖν προκρῖναι τῆν ἐκείνου θυγατέρα, ἐξὸν αὐτῷ λαβεῖν ἐκ τῆς Ἀσίας τινά, εἰ βούλοιτο, εἴτε τοῦ Αἰγυπτίων βασιλέως εἴτε

[49] Итак, когда он прибыл с большой демонстрацией богатства и великолепного снаряжения для простого ухаживания — и к тому же он был поразительно красив — у него было интервью с Тиндареем и братьями Елены, в котором он подробно рассказал об империи Приама, масштабах его ресурсов и его власти в целом, и добавил, что он следующий в очереди наследования. Менелай, заявил он, был всего лишь частным лицом, поскольку царская прерогатива перешла к детям Агамемнона, а не к нему. Он настаивал на том, что сам пользуется благосклонностью богов и что Афродита пообещала ему самый блестящий брак в мире. Соответственно, он выбрал дочь Тиндарея, хотя при желании мог бы взять кого-нибудь из Азии, будь то египетская или индийская принцесса.

[50] τοῦ Ἰνδῶν. τῶν μὲν γὰρ ἄλλων ἁπάντων ἔλεγεν αὐτὸς ἄρχειν ἀρξάμενος ἀπὸ Τροίας μέχρι Αἰθιοπίας: καὶ γὰρ Αἰθιόπων βασιλεύειν τὸν αὑτοῦ ἀνεψιὸν Μέμνονα, ἐκ Τιθωνοῦ ὄντα τοῦ Πριάμου ἀδελφοῦ. καὶ ἄλλα πολλὰ ἔλεγεν ἐπαγωγά, καὶ δῶρα ἐδίδου τῇ τε Λήδᾳ καὶ τοῖς ἄλλοις τοῖς προσήκουσιν, ὅσα οὐδὲ ξύμπαντεσοἱ Ἕλληνες ἐδύναντο. ἔφη δὲ καὶ ξυγγενὴς εἶναι τῆς Ἑλένης καὶ αὐτός: ἀπὸ γὰρ Διὸς εἶναι τὸν Πρίαμον: πυνθάνεσθαι δὲ κἀκείνους καὶ τὴν ἀδελφὴν αὐτῶν Διὸς ὄντας. τῷ δὲ Ἀγαμέμνονι καὶ τῷ Μενελάῳ μὴ προσήκειν ὀνειδίζειν αὐτῷ τὴν πατρίδα: καὶ γὰρ αὐτοὺς εἶναι Φρύγας ἀπὸ Σιπύλου. πολὺ δὴ κρεῖττον τοῖσβασιλεῦσι κηδεύειν τῆς Ἀσίας ἢ τοῖς ἐκεῖθεν μετανάσταις. καὶ γὰρ Λαομέδοντα Τελαμῶνι δοῦναι τὴν ἑαυτοῦ θυγατέρα Ἡσιόνην: ἐλθεῖν γὰρ αὐτὸν εἰς Τροίαν μνηστῆρα μετὰ Ἡρακλέους, ἄγειν δὲ καὶ τὸν Ἡρακλέα φίλον ὄντα καὶ ξένον Λαομέδοντι.

[50] Что касается его самого, то он сказал, что был царем всех других народов от Трои до Эфиопии, поскольку эфиопы находились под властью его двоюродного брата Мемнона, который был сыном Титона, брата Приама. Он упомянул множество других соблазнов и предложил Леде и остальным членам семьи такие подарки, с которыми не смогли бы сравниться все греки вместе взятые.

Он настаивал также на том, что он сам был того же происхождения, что и Елена, поскольку Приам происходил от Зевса, и ему сказали, что она и ее братья также были его потомками; что Агамемнону и Менелаю не пристало насмехаться над его происхождением, поскольку они сами были фригийцами с горы Сипил; Тиндарею гораздо лучше было бы объединить свою семью с правящими царями Азии, чем с иммигрантами из этой страны. Ибо Лаомедонт тоже отдал свою дочь Гесиону Теламону, который пришел с Гераклом в Трою просить ее руки, взяв последнего с собой еще и потому, что он был другом и союзником Лаомедонта.

[51] πρὸς οὖν ταῦτα ὁ Τυνδάρεως ἐβουλεύετο μετὰ τῶν παίδων. καὶ ἐδόκει αὐτοῖς σκοποῦσιν οὐ χεῖρον εἶναι προσλαβεῖν τοὺς ἐκ τῆς Ἀσίας βασιλέας. τὴν μὲν γὰρ Πελοπιδῶν οἰκίαν ἔχειν Κλυταιμνήστραν συνοικοῦσαν Ἀγαμέμνονι: λοιπὸν δέ, εἰ Πριάμῳ κηδεύσειαν, καὶ τῶν ἐκεῖ πραγμάτων κρατεῖν καὶ μηδένα αὐτοὺς κωλύειν τῆς Ἀσίας καὶ τῆς Εὐρώπης ἄρχειν ἁπάσης. πρὸς δὲ ταῦτα ἠγωνίζετο

[51] И вот Тиндарей посоветовался со своими сыновьями по этим вопросам, и после должного рассмотрения они решили, что заключать союз с царями Азии - не такая уж плохая политика. Ибо они видели, что в доме Пелопса была Клитемнестра, которая была женой Агамемнона, и, кроме того, если бы они вступили в брачный союз с домом Приама, они бы контролировали дела и там, и никто не встал бы на пути их управления всей Азией и Европой ”.

Агамемнон возражал против всего этого, но весомость аргумента была для него слишком велика.

[52] μὲν ὁ Ἀγαμέμνων, ἡττᾶτο δὲ τοῖς δικαίοις. ἔφη γὰρ ὁ Τυνδάρεως ἱκανὸν εἶναι αὐτῷ κηδεύσαντι: καὶ ἅμα ἐδίδασκεν ὅτι οὐδὲ συμφέροι τὸν ἀδελφὸν αὐτοῦ τυγχάνειν τῶν: οὕτω γὰρ μᾶλλον ἐπιβουλεύσειν: οὐδὲ γὰρ Ἀτρεῖ Θυέστην εὔνουν γενέσθαι. μάλιστα δ᾽ ἔπειθε λέγων αὐτὸν ὅτι οὐκ ἀνέξονται οἱ ἄλλοι μνηστῆρες τῶνἙλλήνων ἀποτυχόντες, οὔτε Διομήδης οὔτε Ἀντίλοχος οὔτε Ἀχιλλεύς, ἀλλὰ πολεμήσουσι: καὶ ὅτι κινδυνεύσει τοὺς δυνατωτάτους ποιῆσαι [p. 129]

[52] Ибо Тиндарей заверил его, что для него вполне достаточно стать его зятем, и предупредил его, что его брату вовсе не желательно обладать властью, равной его собственной, поскольку таким образом ему будет легче подорвать его авторитет. Фиест, например, не был верен Атрею. Однако он наиболее эффективно отговорил его, настаивая на том, что другие претенденты из Греции не потерпят собственного отказа в его интересах, ни Диомед, ни Антилох, ни Ахилл, но возьмутся за оружие, и поэтому ему грозит опасность сделать своими врагами сильнейших людей среди греков.

[53] τῶν Ἑλλήνων πολεμίους. κρεῖττον οὖν εἶναι μὴ καταλιπεῖν ἀρχὴν πολέμου καὶ στάσεως ἐν τοῖς Ἕλλησι. τὸν δὲ ἄχθεσθαι μέν, οὐκ ἔχειν δὲ ὅπως κωλύσῃ τὸν Τυνδάρεων: κύριον γὰρ εἶναι τῆς αὑτοῦ θυγατρός: καὶ ἅμα φοβεῖσθαι τοὺς παῖδας αὐτοῦ. καὶ οὕτως δὴ λαβεῖν Ἀλέξανδρον τὴν Ἑλένην ἐκ τοῦ δικαίου, πείσαντα τοὺς γονεῖς αὐτῆς καὶ τοὺς ἀδελφούς, καὶ ἀφικέσθαι ἄγοντα μετὰ πολλοῦ ζήλου καὶ χαρᾶς: καὶ τόν τε Πρίαμον καὶ τὸν Ἕκτορα καὶ τοὺς ἄλλους ἅπαντας ἥδεσθαι τῷ γάμῳ, καὶ τὴν Ἑλένην ὑποδέχεσθαι μετὰ θυσιῶν καὶ εὐχῶν.

[53] Поэтому было бы лучше не оставлять никаких поводов для войны и раздоров среди греков. Однако это, по словам жреца, разгневало Агамемнона, но он не смог успешно противостоять Тиндарею, который был хозяином своей собственной дочери; и в то же время он благоговел перед сыновьями Тиндарея. Таким образом, Парис взял Елену в качестве своей законной жены после получения согласия ее родителей и братьев и увез ее к себе домой с большим энтузиазмом и ликованием. И Приам, Гектор и все остальные были в восторге от этого союза и приветствовали Елену жертвоприношениями и молитвами.

[54] σκόπει δέ, ἔφη, τὴν εὐήθειαν τοῦ ἐναντίου λόγου, εἴ σοι δοκεῖ δυνατὸν εἶναι πρῶτον μὲν ἐρασθῆναί τινα γυναικός, ἣν οὐπώποτε εἶδεν: ἔπειτα καὶ πεῖσαι καταλιποῦσαν τὸν ἄνδρα καὶ τὴν πατρίδα καὶ πάντας τοὺς ἀναγκαίους, ἔτι δὲ οἶμαι θυγατρίου γεγονυῖαν μητέρα, συνακολουθῆσαι ἀνδρὶ ἀλλοφύλῳ. διὰ ταύτην γὰρ τὴν ἀλογίαν συνέπλασαν τὸν περὶ τῆς Ἀφροδίτης μῦθον πολὺ τούτων ἀποπληκτότερον.

[54] “Тогда видите, - продолжал священник, - насколько глупа противоположная история. Можете ли вы представить себе, что кто-то мог влюбиться в женщину, которую он никогда не видел, а затем, что она могла позволить уговорить себя оставить мужа, родину и всех своих родственников — и это тоже, я полагаю, когда она была матерью маленькой дочери — и последовать за мужчиной другой расы? Именно потому, что это настолько невероятно, они придумали эту нелепую историю об Афродите, которая еще более нелепа.

[55] εἰ δὲ ὁ Ἀλέξανδρος ἐνεθυμήθη, πῶς ὅ τε πατὴρ ἐπέτρεψεν οὐκ ὢν ἀνόητος, ἀλλὰ καὶ σφόδρα δοκῶν νοῦν ἔχειν, ἥ τε μήτηρ; πῶς δὲ εἰκὸς τὸν Ἕκτορα ὕστερον μὲν ὀνειδίζειν καὶ λοιδορεῖσθαι αὐτῷ περὶ τῆς ἁρπαγῆς, ὥς φησιν Ὅμηρος: λέγει γὰρ οὕτως:

Δύσπαρι, εἶδος ἄριστε, γυναιμανές, ἠπεροπευτά,

αἴθ᾽ ὄφελες ἄγονός τ᾽ ἔμεναι ἄγαμός τ᾽ ἀπολέσθαι.

οὐ γάρ τοι χραίσμῃ κίθαρις τά τε δῶρ᾽ Ἀφροδίτης

ἥ τε κόμη τό τε εἶδος, ὅτ᾽ ἐν κονίῃσι μιγείης:

[55] И если у Париса была какая-то мысль увезти Елену, почему его отец, который не был дураком, но имел репутацию человека с большим умом, и его мать позволили этому случиться? Какова вероятность того, что Гектор с самого начала терпел такой поступок, а затем осыпал его оскорблениями и упреками за то, что он похитил ее, как утверждает Гомер? Вот его слова:

О несчастный Париж, благородно сложенный,

Все же поклонник женщин и соблазнитель! Ты

Ему вообще не следовало рождаться, или, в лучшем случае,

Умерли незамужними. Твоя арфа не поможет,

Ни все дары Венеры, ни твои локоны,

Ни твой прекрасный облик, когда ты будешь повержен в прах".

[56] ἐξ ἀρχῆς δὲ πράττοντι συγχωρῆσαι ταῦτα; ὅ τε Ἕλενος πῶς οὐ προέλεγε μάντις ὤν, ἥ τε Κασσάνδρα θεοφορουμένη, πρὸς δὲ τούτοις ὁ Ἀντήνωρ δοκῶν φρονεῖν, ἀλλ᾽ ὕστερον ἠγανάκτουν καὶ ἐπέπληττον ἐπὶ πεπραγμένοις, ἐξὸν ἀφ᾽ ἑστίας κωλύειν; ἵνα δὲ εἰδῇς τὴν ὑπερβολὴν τῆς ἠλιθιότητος καὶ ὡς τὰ ψευδῆ ἀλλήλοις μάχεται: λέγουσι γὰρ ὡς πρὸ ὀλίγων ἐτῶν Ἡρακλῆς πεπορθήκει τὴν πόλιν διὰ μικρὰν πρόφασιν, ὀργισθεὶς ὑπὲρ ἵππων, ὅτι ὑποσχόμενος αὐτῷ δώσειν ὁ Λαομέδων ψεύσαιτο.

[56] Как получилось, что ни Хелен, каким бы провидцем он ни был, ни Кассандра, богодухновенная, ни даже Антенор, известный своей мудростью, не произнесли ни слова предупреждения, но впоследствии возмутились и осудили то, что было сделано, когда они могли не пустить Елену к своим дверям?

“Но чтобы вы могли понять крайнюю степень абсурдности и увидеть, как ложь противоречит друг другу, я процитирую рассказ о том, как несколькими годами ранее Геракл разграбил город под незначительным предлогом, разгневанный тем, что Лаомедонт доказал свою неправоту, не дав ему лошадей, которых он обещал”.

[57] καὶ ἐγὼ ἀνεμνήσθην τῶν ἐπῶν, ἐν οἷς ταῦτά φησιν: [p. 130]

ὅς ποτε δεῦρ᾽ ἐλθὼν ἕνεχ᾽ ἵππων Λαομέδοντος

ἓξ οἴῃς σὺν νηυσὶ καὶ ἀνδράσι παυροτέροισιν

Ἰλίου ἐξαλάπαξε πόλιν, χήρωσε δ᾽ ἀγυιάς.

οὔκουν, εἶπεν, οὐδὲ τοῦτο ἀληθὲς λέγουσι. πῶς γὰρ ἐν ὀλίγῳ χρόνῳ οὕτω πόλις ἁλοῦσα καὶ ἐρημωθεῖσα τοσαύτην ἐπίδοσιν ἔσχενὡς μεγίστην γενέσθαι τῶν κατὰ τὴν Ἀσίαν; πῶς δὲ ὁ μὲν Ἡρακλῆς σὺν ἓξ ναυσὶν εἷλεν ἐκ πολλοῦ ἀπόρθητον οὖσαν, οἱ δὲ Ἀχαιοὶ μετὰ νεῶν χιλίων καὶ διακοσίων ἐλθόντες οὐκ ἐδύναντο ἑλεῖν; ἢ πῶς τὸν Πρίαμον εἴασε βασιλεύειν ὁ Ἡρακλῆς, ἀποκτείνας αὐτοῦ τὸν πατέρα, ὡς πάντων ἐχθρότατον, ἀλλ᾽ οὐκ ἄλλον τινὰ ἀπέδειξεν

[57] И я вспомнил стихи, в которых Гомер делает это утверждение:

“Геркулес

Львиное сердце, некогда пришедший в Трою

Заявить права на воинов Лаомедонта,

Всего с шестью кораблями и немногочисленными воинами,

Он опустошил город и застроил его улицы

Запустение”.

“Это еще одно популярное заблуждение, - сказал мой друг, - ибо как мог город, который был таким образом взят и превращен в пустыню, так чудесно восстановиться за столь короткое время и стать величайшим из всех в Азии?” И как получилось, что Геракл, пришедший всего с шестью кораблями, захватил его, когда он долгое время был неприкосновенен, в то время как ахейцы, пришедшие с двенадцатью сотнями кораблей, не смогли захватить его? Или как Геракл, убивший отца Приама, своего смертельного врага, позволил Приаму стать царем вместо того, чтобы назначить кого-то другого правителем страны?

[58] ἄρχοντα τῆς χώρας; εἰ δ᾽ ἦν οὕτως ὥς φασι, πῶς οὐκ ἔφριττον οἱ Τρῶες καὶ ὁ Πρίαμος τὴν πρὸς τοὺς Ἕλληνας ἔχθραν, εἰδότες ὅτι καὶ πρότερον οὐδὲν τηλικοῦτον ἐξαμαρτόντες ἀπώλοντο καὶ ἀνάστατοι ἐγένοντο, καὶ πολλοὶ μνημονεύοντες τὴν ἅλωσιν μηδὲν τούτων ἐννοῆσαι μηδὲ κωλῦσαι τὸν Ἀλέξανδρον μηδένα αὐτῶν;τίνα δὲ τρόπον ἀφικόμενος εἰς τὴν Ἑλλάδα συνῆν τῇ Ἑλένῃ καὶ διελέγετο καὶ τελευτῶν ἀνέπεισεν αὐτήν φυγεῖν, μήτε γονέων μήτε πατρίδος μήτε ἀνδρὸς ἢ θυγατρὸς μήτε τῆς παρὰ τοῖς Ἕλλησι φήμης φροντίσασαν, ἀλλὰ μηδὲ τοὺς ἀδελφοὺς φοβηθεῖσαν περιόντας, οἳ πρότερον αὐτὴν ἀφείλοντο Θησέως καὶ οὐ περιεῖδον

[58] Но если все было так, как они говорят, то почему Приам и троянцы не боялись вражды с греками, когда они знали, что однажды раньше, и за преступление не столь великое, их народ лишился жизни или был изгнан? И хотя многие помнили о захвате, как получилось, что ни один из них не подумал ни о чем из этого, - воскликнул египтянин, - и что ни один из них не остановил Париса?”

И как, черт возьми, после приезда в Грецию он сблизился с Еленой, заговорил с ней и в конце концов убедил ее сбежать, не думая ни о родителях, ни о стране, ни о муже, ни о дочери, ни о ее репутации среди греков, более того, не боясь даже ее братьев, которые все еще были живы и однажды уже забрали ее у Тесея и не допустили ее похищения?

[59] ἁρπασθεῖσαν; τοῦτο μὲν γὰρ παρόντα τὸν Μενέλαον πῶς ταῦτα ἔλαθε γιγνόμενα; τοῦτο δὲ ἀπόντος ἀνδρὸς γυναῖκα εἰς ὁμιλίαν ἀφικνεῖσθαι ξένῳ ἀνδρὶ πῶς εἰκός τοῦτο δὲ μηδὲ τῶν ἄλλων μηδένα αἰσθέσθαι τὴν ἐπιβουλὴν ἢ αἰσθομένους κρύψαι, προσέτι δὲ τὴν Αἴθραν τὴν τοῦ Θησέως μητέρα συναπᾶραι αὐτῇ αἰχμάλωτονοὖσαν; — οὐ γὰρ ἱκανὸν ἦν Πιτθέως θυγατέρα οὖσαν ἐν Σπάρτῃ δουλεύειν, ἀλλ᾽ ᾑρεῖτο ἀκολουθεῖν εἰς Τροίαν,

[59] Ибо, если Менелай был дома, как он мог не заметить, что происходит, но если, с другой стороны, он был вдали от дома, как возможно, что его жена могла встретиться и беседовать с незнакомым мужчиной, и никто из других не был в курсе заговора, или что они скрыли бы это, если бы знали об этом; и, кроме того, что Эфра, мать Тесея, и она пленница, должна была уплыть с ней — ибо было недостаточно, чтобы она, дочь Питфея, была убита? рабыня в Спарте, но она должна сознательно следовать за ней в Трою,

[60] ὁ δὲ Ἀλέξανδρος ἀδεῶς καὶ μετὰ τοσαύτης ἐξουσίας ἔπραττε τὸ πρᾶγμα, ὥστε οὐκ ἦν ἱκανὸν αὐτῷ τῆν γυναῖκα ἀπαγαγεῖν, ἀλλὰ καὶ τὰ χρήματα προσεπέθετο — καὶ μηδὲ ἐπαναχθῆναι μηδένα αὐτῷ, μήτε[p. 131] τῶν τοῦ Μενελάου μήτε τῶν τοῦ Τυνδάρεω μήτε τοὺς ἀδελφοὺς τῆς Ἑλένης, καὶ ταῦτα νεῶν οὐσῶν ἐν τῇ Λακωνικῇ, ἔτι δὲ πρότερον πεζῇ ἀπὸ Σπάρτης ἐπὶ θάλατταν κατιόντων, παραχρῆμα, ὡς εἰκός, περιβοήτου γενομένης τῆς ἁρπαγῆς; καὶ οὕτω μὲν οἰ δυνατὸν ἐλθεῖν Ἑλένην μετὰ Ἀλεξάνδρου: γάμῳ δὲ παρ᾽ ἑκόντων δοθεῖσαν τῶν οἰκείων.

[60] и Парис повел себя так дерзко и с такой распущенностью, что ему было недостаточно похитить жену, но он забрал еще и сокровище! — и что ни одна душа не отправилась в погоню за ним, ни люди Менелая, ни Тиндарея, ни братья Елены, хотя в Лаконии были корабли и, более того, хотя этой паре пришлось сначала пешком спуститься из Спарты к побережью, и новость о ее похищении, вероятно, была немедленно опубликована? Для нее было бы невозможно уехать с Парисом каким-либо подобным образом, но это было возможно, если бы ее выдали замуж с полного согласия ее родственников.

[61] οὕτω γὰρ εὔλογον ἦν τήν τε Αἴθραν ἀφικέσθαι μετ᾽ αὐτῆς καὶ τὰ χρήματα κομισθῆναι. οὐδὲν γὰρ τούτων ἁρπαγῆς, ἀλλὰ πολὺ μᾶλλον γάμου σημεῖόν ἐστιν. ἐπεὶ δέ, ὡς ἔφην, γαμήσας ὁ Ἀλέξανδρος ἀπηλλάγη μετ᾽ αὐτῆς, ὅ τε Μενέλαος ἠνιᾶτο τῆς μνηστείας ἀποτυχὼν καὶ τὸν ἀδελφὸν ᾐτιᾶτο, καὶ ἔφη προδοθῆναι ὑπ᾽ αὐτοῦ,

[61] Таким образом, было разумно только то, что Этра прибыла вместе с ней и что сокровища были взяты с собой. Ни один из этих фактов не указывает на похищение, скорее на брак.

- Но когда, как я уже сказал, Парис женился на Елене и уехал с ней, Менелай задумался о неудаче своего сватовства и упрекнул своего брата, заявив, что тот его предал.

[62] ὅ τε Ἀγαμέμνων ἐκείνου μὲν ἧττον ἐφρόντιζε, τὸν Ἀλέξανδρον δὲ ἐφοβεῖτο καὶ ὑπώπτευε μήποτε ἀντιποιήσηται τῶν ἐν τῇ Ἑλλάδι πραγμάτων, προσηκόντων αὐτῷ διὰ τὸν γάμον. οὕτω δὴ καὶ τοὺς ἄλλους συγκαλεῖ τοὺς μνηστῆρας τῆς Ἑλένης, καὶ ἔφη ὑβρισθῆναι αὐτοὺς ἅπαντας, καὶ τὴν Ἑλλάδα καταφρονηθῆναι, καὶ τὴν ἀρίστην γυναῖκα οἴχεσθαι εἰς τοὺς βαρβάρους ἐκδοθεῖσαν, ὡς οὐδενὸς ὄντος ἀξίου παρ᾽

[62] Но Агамемнон беспокоился не столько о нем, сколько о Парисе, который, как он подозревал, мог когда-нибудь вмешаться в дела Греции, которые теперь беспокоили его из-за его брака с Еленой. По этой причине он созвал остальных, кто был женихом Елены, и объявил, что они все до единого были оскорблены, а к Греции относились с презрением, и что лучшая женщина среди них была отдана замуж за варваров и исчезла, как будто среди них не было никого, кто был бы достоин ее.

[63] αὐτοῖς. ταῦτα λέγων τὸν μὲν Τυνδάρεων παρῃτεῖτο καὶ συγγνώμην ἔχειν ἐκέλευε: παραλογισθῆναι γὰρ αὐτὸν ὑπὸ δώρων: τὸν δὲ Ἀλέξανδρον αἴτιον ἁπάντων ἀπέφαινε καὶ τὸν Πρίαμον: καὶ παρεκάλει συστρατεύειν ἐπὶ τὴν Τροίαν: πολλὰς γὰρ ἐλπίδας ἔχειν αἱρήσειν αὐτὴν συναραμένων ἁπάντων. γενομένου δὲ τούτου πολλὰ χρήματα διαρπάσειν αὐτοὺς καὶ χώρας κρατήσειν τῆς ἀρίστης. εἶναι γὰρ τὴν μὲν πόλιν πλουσιωτάτην ἁπασῶν, τοὺς δὲ ἀνθρώπους ὑπὸ τρυφῆς διεφθαρμένους: ἔχειν δὲ καὶ συγγενεῖς πολλοὺς ἐν τῇ Ἀσίᾳ τοὺς ἀπὸ Πέλοπος, οἳ συμπράξουσιν αὐτῷ, μισοῦντες τὸν Πρίαμον.

[63] В таких выражениях он пытался извинить Тиндарея и убеждал их простить его за то, что он был ослеплен подарками; но он возложил всю вину на Париса и Приама и призвал своих соотечественников вместе пойти войной на Трою, заявив, что он возлагает большие надежды на ее взятие, если все они присоединятся, и на то, что в этом случае они соберут богатый урожай добычи и обеспечат себе господство над прекраснейшей из стран; ибо из всех городов, по его словам, Троя была самой богатой, а ее жители были ослаблены роскошью. . Кроме того, у него было много родственников в Азии, которые принадлежали к дому Пелопса и были бы заодно с ним, потому что ненавидели Приама.

[64] ταῦτα δὴ ἀκούοντες, οἱ μέν τινες ὠργίζοντο καὶ ἀτιμίαν τῷ ὄντι ἐνόμιζον τῆς Ἑλλάδος τὸ γεγονός, οἱ δέ τινες ἤλπιζον ὠφεληθήσεσθαι ἀπὸ τῆς στρατείας: δόξα γὰρ ἦν τῶν ἐν τῇ Ἀσίᾳ πραγμάτων ὡς μεγάλων καὶ πλούτου ὑπερβάλλοντος. εἰ μὲν οὖν ἡττήθησαν ὑπὸ τοῦ Μενελάου μνηστεύοντες τὴν Ἑλένην, οὐκ ἂν ἐφρόντισαν, ἀλλὰ τοὐναντίον ἐφήδεσθαι ἔμελλον αὐτῷ: νῦν [p. 132] δὲ τὸν Ἀλέξανδρον ἐμίσουν ἅπαντες, αὐτὸς ἕκαστος ἡγούμενος ἀφῃρῆσθαι τοῦ γάμου. οὕτω δὲ τῆς στρατείας γενομένης, πέμψας ὁ Ἀγαμέμνων ἀπῄτει τὴν Ἑλένην: προσήκειν γὰρ αὐτὴν Ἑλληνίδα οὖσαν γαμηθῆναί τινι τῶν Ἑλλήνων.

[64]Теперь некоторые из претендентов пришли в ярость, услышав эти слова, чувствуя, что произошедшее действительно было позором для Греции, в то время как другие ожидали извлечь выгоду из кампании; ибо преобладало мнение, что Азия была страной больших вещей и несметных богатств. Теперь, если бы это был Менелай, победивший их в борьбе за руку Елены, им самим было бы все равно; более того, они, несомненно, радовались бы его счастью. Но как бы то ни было, все они ненавидели Париж, каждый мужчина чувствовал себя так, словно у него отняли его собственную невесту. Так началась кампания, и Агамемнон послал потребовать возвращения Елены на том основании, что она, гречанка, должна выйти замуж за кого-нибудь из греков.

[65] ταῦτα δὲ ἀκούσαντες οἱ Τρῶες ἠγανάκτουν καὶ ὁ Πρίαμος καὶ πάντων μάλιστα ὁ Ἕκτωρ,ὅτι νόμῳ τοῦ Ἀλεξάνδρου λαβόντος παρὰ τοῦ πατρός, καὶ τῆς Ἑλένης βουλομένης ἐκείνῳ συνοικεῖν, οἱ δὲ οὕτως ἀναίσχυντον ἐτόλμων λέγειν λόγον: καὶ ἔφασαν γιγνώσκειν ὅτι ζητοῖεν πολέμου πρόφασιν: αὐτοὶ δὲ μὴ ἄρχειν πολέμου, κρείττους ὄντες, ἀμύνεσθαι δὲ ἐπιχειροῦντας. καὶ διὰ ταῦτα ὑπέμενον οἱ Τρῶεσπολὺν χρόνον πολεμούμενοι καὶ πολλὰ πάσχοντες, οὐχ ὅσα Ὅμηρός φησιν, ὅμως δὲ καὶ τῆς γῆς αὐτῶν φθειρομένης καὶ πολλῶν ἀποθνῃσκόντων ἀνθρώπων, ὅτι ἠπίσταντο ἀδικοῦντας τοὺς Ἀχαιοὺς καὶ τὸν Ἀλέξανδρον οὐθὲν ἄτοπον πράξαντα.

[65]Услышав это сообщение, троянцы пришли в негодование, как и Приам, но Гектор в особенности, поскольку Парис законно принял ее от руки ее отца, а Елена согласилась стать его женой, и все же греки осмелились использовать такие дерзкие выражения. По их словам, они поняли, что греки искали предлог для войны и что они не были агрессорами, какими бы сильными они ни были, но защищались от нападения. Вот почему троянцы держались, хотя на них долго нападали и они терпели много лишений — не так много, как говорит Гомер, но, тем не менее, их земли опустошались, а многие их люди гибли — потому что они знали, что ахейцы были неправы и что Парис не сделал ничего предосудительного.

[66] εἰ δὲ μή, τίς ἂν ἠνέσχετο αὐτῶν ἢ τῶν ἀδελφῶν ἢ ὁ πατὴρ ἢ τῶν ἄλλων πολιτῶνἀπολλυμένων καὶ πάσης κινδυνευούσης ἀναστάτου γενέσθαι τῆς πόλεως διὰ τὴν ἐκείνου παρανομίαν, ἐξὸν ἀποδόντας τὴν Ἑλένην σῶσαι αὑτούς; οἱ δὲ καὶ ὕστερον, ὥς φασιν, Ἀλεξάνδρου ἀποθανόντος, κατεῖχον αὐτὴν καὶ Δηιφόβῳ συνῴκιζον, ὡς μέγιστον ἀγαθὸν ἔχοντες ἐν τῇ πόλει καὶ φοβούμενοι μὴ καταλίποι αὑτούς.

[66] Если бы это было не так, выдержал бы кто-нибудь из них, кто-нибудь из братьев или отца, в то время как их соотечественники гибли, а городу угрожало полное разрушение из-за беззакония Париса, когда благодаря сдаче Елены они могли бы спастись? Однако, согласно этой истории, они даже впоследствии, после смерти Париса, сохранили ее и выдали замуж за Деифоба, как будто иметь ее в городе было большим благом и они боялись, что она может покинуть их.

[67] καίτοιεἰ πρότερον ἐρῶσα τοῦ Ἀλεξάνδρου ἔμενεν, πῶς ἔτι ἐβούλετο μένειν, εἰ μὴ καὶ Δηιφόβου αὐτὴν ἐρασθῆναι λέγουσιν; εἰκὸς γὰρ ἦν πεῖσαι τοὺς Τρῶας, ἀποδοῦναι αὐτὴν ἑτοίμους ὄντας. εἰ δὲ ἐφοβεῖτο τοὺς Ἀχαιούς, διαλύσεις πρότερον εὑρέσθαι χρῆν: καὶ γὰρ ἐκεῖνοι ἀγαπητῶς ἂν ἀπηλλάγησαν τοῦ πολέμου, πλείστωνκαὶ ἀρίστων τεθνηκότων. ἀλλ᾽ οὐ γὰρ ἦν ἀληθὲς τὸ τῆς ἁρπαγῆς οὐδὲ παρέσχον αἰτίαν τοῦ πολέμου οἱ Τρῶες, ὅθεν εὐέλπιδες ἦσαν περιγενέσθαι. οἱ γὰρ ἄνθρωποι, ἐν οἷς ἂν ἀδικῶνται, μέχρι ἐσχάτου ὑπομένουσιν ἀμυνόμενοι.

[67] И все же, если сначала она осталась в Трое из любви к Парису, почему она согласилась остаться, поскольку, как гласит история, она тоже полюбила Деифоба? Ибо троянцев, по всей вероятности, можно было бы заставить сдать ее, поскольку они были готовы это сделать. Однако, если бы у нее были причины опасаться ахейцев, то сначала нужно было бы договориться об условиях мира. Действительно, ахейцы были бы рады выйти из войны, поскольку они потеряли многих из своих лучших людей. Хватит! В рассказе о похищении Елены не было правды, и троянцы не были ответственны за войну, и поэтому они с уверенностью ожидали победы. Ибо мужчины сражаются до последнего, когда с ними поступают несправедливо.

[68] ταῦτα μὲν οὖν μὴ ἄλλως νόμιζε πραχθῆναι ἢ ὡς ἐγὼ λέγω. πολὺ γὰρ πιστότερον ἑκόντα Τυνδάρεων κηδεῦσαι τοῖς βασιλεῦσι τῆς Ἀσίας, καὶ Μενέλἁ̣̣̓ν τῆς μνηστείας ἀπελπίσαντα βαρέως ἐνεγκεῖν, καὶ Ἀγαμέμνονα φοβηθῆναι [p. 133] τοὺς Πριαμίδας μὴ κατάσχωσι τὴν Ἑλλάδα, ἀκούοντα καὶ Πέλοπα τὸν αὑτοῦ πρόγονον, ἐκ τῆς αὐτῆς ὄντα χώρας, διὰ τὸ κῆδος τὸ Οἰνομάου τὴν Πελοπόννησον κατασχεῖν, καὶ τοὺς ἄλλους ἡγεμόνας συνάρασθαι τοῦ πολέμου, μνησικακοῦντας, ὅτι αὐτὸς ἕκαστος οὐκ ἔγημεν, ἢ ἐρασθῆναι μὲν Ἀλέξανδρον ἧς ἠγνόει γυναικός, ἐπιτρέψαι δὲ αὐτῷ τὸν πατέρα πλεῦσαι τοιαύτης ἕνεκα πράξεως, καὶ ταῦτα, ὥς φασιν, οὐ πάλαι τῆς Τροίας ἁλούσης ὑπὸ Ἑλλήνων καὶ τοῦ πατρὸς αὐτοῦ Λαομέδοντος ἀποθανόντος:

[68] “Уверяю вас, - продолжал священник, - все произошло именно так, как я описал. Ибо гораздо более правдоподобно, что Тиндарей добровольно заключил брачный союз с азиатскими царями, что Менелай был разгневан тем, что ему пришлось отказаться от своего иска, что Агамемнон был встревожен тем, что потомки Приама получат контроль над Грецией, услышав, как и он, что его собственный предок Пелопс, пришедший из той же Азии, получил контроль над Пелопоннесом благодаря своей связи с Эномаем, и что остальные вожди приняли участие в войне, и каждый из них испытывал чувство мести, терзающее его сердце, потому что он не был убит. был принятым женихом — это, я говорю, гораздо правдоподобнее, чем то, что Парис влюбился в женщину, которую он не знал, и что его отец разрешил ему отправиться в такое предприятие, хотя, согласно легенде, Троя совсем недавно была взята греками, а отец Приама, Лаомедонт, убит;

[69] ὕστερον δὲ πολεμουμένους καὶ τοσαῦτα κακὰ πάσχοντας μὴ θέλειν ἐκδοῦναι μήτε ζῶντος Ἀλεξάνδρου μήτε ἀποθανόντος, οὐδεμίαν ἐλπίδα ἔχοντας τῆς σωτηρίας: τὴν δὲ Ἑλένην ἐρασθῆναι μὲν ξένου ἀνδρός, ᾧ τὴν ἀρχὴν οὐκ εἰκὸς αὐτὴν ἐν ὁμιλίᾳ γενέσθαι, καταλιποῦσαν δὲ τὴν πατρίδα καὶ τοὺς οἰκείους καὶ τὸν ἄνδρα μετ᾽ αἰσχύνης ἐλθεῖν εἰς ἀνθρώπους μισοῦντας: πάντα ταῦτα δὲ γιγνόμενα μηδένα κωλῦσαι, καὶ μήτε ἐξιοῦσαν αὐτήν, καὶ ταῦτα πεζῇ, ἕως θαλάττης μήτε ἀποπλεύσασαν διῶξαι, συνάρασθαι δὲ τοῦ στόλου τὴν Θησέως μητέρα πρεσβυτέραν καὶ δῆλον ὅτι μισοῦσαν τὴν Ἑλένην:

[69] и что впоследствии, несмотря на войну и свои бесчисленные лишения, троянцы отказались выдать Елену ни при жизни Париса, ни после его смерти, хотя у них не было надежды на безопасность; гораздо разумнее, чем то, что Елена отдала свою привязанность незнакомцу, с которым она, вероятно, вообще никогда не соприкасалась, и позорно бросила свое отечество, родственников и мужа, чтобы прийти к людям, которые ее ненавидели. Как невероятно также, что никто не пресек все эти действия в зародыше, не попытался поймать ее, когда она спешила к морю, к тому же пешком, и не преследовал после того, как она села на корабль, и что мать Тесея, пожилая женщина, которая, безусловно, ненавидела Елену, должна была сопровождать ее в путешествии.

[70] ὕστερον δὲ Ἀλεξάνδρου τελευτήσαντος, οὗ λέγεται ἐρᾶν, Δηιφόβῳ συνεῖναι, καθάπερ οἶμαι κἀκείνῳ τῆς Ἀφροδίτης ὑποσχομένης, καὶ μήτε αὐτὴν ἐθέλειν ἀπιέναι παρὰ τὸν αὑτῆς ἄνδρα μήτε τοὺς Τρῶας ἀποδοῦναι τὴν Ἑλένην βίᾳ, μέχρι ἁλῶναι τὴν πόλιν. τούτων οὐθὲν εἰκὸς οὐδὲ δυνατόν. ἔτι δὲ καὶ τόδε πρὸς τοῖς εἰρημένοις. τοὺς μὲν ἄλλους ἅπαντας Ἀχαιούς φησιν Ὅμηρος κοινωνῆσαι, οἷς ἧττον ἔμελε, τῆς δυνάμεως: Κάστορα δὲ καὶ Πολυδεύκην μόνους

[70] Впоследствии также столь же маловероятно, что после смерти Париса, которого, как говорят, любила Елена, она должна была стать женой Деифоба - я полагаю, потому, что Афродита пообещала и ее ему — и что не только она не хотела возвращаться к своему мужу, но и что троянцы не должны были не желать, пока их город не был захвачен, выдать ее по принуждению. Все это невероятно и даже невозможно. То же самое относится и к следующему.

Согласно Гомеру, все остальные греки, несмотря на то, что они имели лишь второстепенный интерес к спору, приняли участие в экспедиции, в то время как Кастор и Поллукс, которые были наиболее глубоко ранены, не пошли.

[71] μὴ ἀφικέσθαι, τοὺς μάλιστα ὑβρισμένους. ταύτην δὲ τὴν ἀλογίαν κρύπτων Ὅμηρος πεποίηκε θαυμάζουσαν τὴν Ἑλένην: ἔπειτα αὐτὸς ἀπελογήσατο, εἰπὼν ὅτι τεθνήκεσαν πρότερον. οὐκοῦν τό γε ζώντων αὐτὴν ἁρπασθῆναι δῆλόν ἐστιν. ἔπειταπῶς Ἀγαμέμνονα περιέμενον δέκα ἔτη διατρίβοντα καὶ συνάγοντα στρατιάν, ἀλλ᾽ οὐκ εὐθὺς ἐδίωξαν τὴν ἀδελφήν, μάλιστα μὲν εἰ κατὰ πλοῦν ἕλοιεν:

[71] Гомер, скрывая эту ошибку, изобразил Елену как выражающую свое удивление, а затем сам извинился перед ними, сказав, что они умерли до этого. Следовательно, очевидно, что они были еще живы, когда ее унесли. И все же, неужели они ждали десять лет, пока Агамемнон зря потратил время и собрал армию, вместо того чтобы сразу же преследовать свою сестру в надежде взять ее с собой в путешествие, если это возможно, или же вести войну собственными силами, если потерпят неудачу?

[72] εἰ δ᾽ οὖν, ὡς πολεμήσοντες μετὰ τῆς αὑτῶν δυνάμεως; οὐ γὰρ [p. 134] ἐπὶ Θησέα μὲν ἦλθον εὐθύς, ἄνδρα Ἕλληνα καὶ τῶν ἄλλων ἄριστον, ἔτι δὲ αὐτόν τε πολλῶν ἄρχοντα καὶ Ἡρακλέους ἑταῖρον καὶ Πειρίθου καὶ Θετταλοὺς καὶ Βοιωτοὺς ἔχοντα συμμάχους: ἐπὶ δὲ Ἀλέξανδρον οὐκ ἂν ἦλθον, ἀλλὰ τοὺς Ἀτρείδας περιέμενον δέκα ἔτη συλλέγοντας τὴν δύναμιν. ἴσως γὰρ εἰκὸς ἦν καὶ αὐτὸν ἀφικέσθαι

[72] Я не могу поверить, что они сразу же выступили бы против Тесея, человека греческой крови и несравненного по доблести, правителя многих и товарища Геракла и Пирита с фессалийцами и беотийцами, чтобы помочь ему, и все же не двинулись бы против Париса, а подождали бы десять лет, пока Атриды соберут свои силы. Что ж, возможно, нам следовало ожидать, что сам Тиндарей уедет и не обнаружит, что его годы не помеха.

[73] τὸν Τυνδάρεων καὶ μηθὲν αὐτὸν κωλῦσαι τὴν ἡλικίαν. οὐ γὰρ δὴ Νέστορος παλαιότερος ἦν οὐδὲ Φοίνικος, οὐδὲ μᾶλλον ἐκείνους προσῆκον ἦν ἀγανακτεῖν ἢ τὸν πατέρα αὐτόν. ἀλλ᾽ οὔτε αὐτὸς οὔτε οἱ παῖδες ἧκον οὐδὲ ἦν αὐτοῖς βουλομένοις τὰ τῆς στρατείας. ἑκόντες γὰρ αὐτοὶ τὴν Ἑλένην ἐξέδωκαν, προκρίναντεστῶν ἄλλων μνηστήρων τὸν Ἀλέξανδρον διὰ μέγεθος τῆς ἀρχῆς καὶ ἀνδρείαν: οὐδενὸς γὰρ ἦν χείρων τὴν ψυχήν. οὔτε οὖν ἐκεῖνοι ἀφίκοντο πολεμήσοντες οὔτε Λακεδαιμονίων οὐδείς, ἀλλὰ καὶ τοῦτο ψεῦδός ἐστιν ὅτι Μενέλαος ἦγε Λακεδαιμονίους καὶ τῆς Σπάρτης ἐβασίλευε Τυνδάρεω ζῶντος ἔτι.

[73] Он, конечно, был не старше Нестора или Феникса, и им было не более подобающе испытывать негодование, чем самому отцу. Однако ни он, ни его сыновья не приехали и не одобрили эту экспедицию. На самом деле причина заключалась в том, что они добровольно выдали Елену замуж, поскольку предпочли Париса другим претендентам из-за величия его королевства и его мужественных качеств, поскольку по характеру он был ничуть не хуже мужчины. Таким образом, ни эти люди, ни кто-либо другой из Лакедемона не пришли сражаться; более того, неверно и то, что Менелай возглавлял лакедемонян и был царем Спарты, когда Тиндарей был еще жив.

[74] καὶ γὰρ ἦν δεινόν, εἰ Νέστωρμὲν μήτε πρότερον μήτε ὕστερον ἐλθὼν ἀπ᾽ Ἰλίου παρεχώρησε τοῖς υἱοῖς τῆς βασιλείας καὶ τῆς ἀρχῆς διὰ γῆρας, Τυνδάρεως δὲ Μενελάῳ ἐξέστη. φαίνεται γὰρ καὶ ταῦτα πολλὴν ἀπορίαν ἔχοντα. ἐπεὶ δ᾽ οὖν ἦλθον οἱ Ἀχαιοί, τὸ μὲν πρῶτον εἴργοντο τῆς γῆς, καὶ Πρωτεσίλαός τε ἀποθνῄσκει βιαζόμενος ἀποβῆναι καὶ πολλοὶ τῶν ἄλλων, ὥστε διέπλευσαν εἰς τὴν Χερρόνησον, ὑποσπόνδους τοὺς νεκροὺς ἀνελόμενοι, κἀκεῖ θάπτουσι τὸν Πρωτεσίλαον. ἔπειτα περιπλέοντες ἀπέβαινον εἰς τὴν χώραν καὶ τῶν πολισμάτων τινὰ ἐπόρθουν.

[74] Было бы действительно странно, если бы Нестор ни до своего отъезда, ни после возвращения из Трои не уступил свою царскую власть и царство своим сыновьям из-за своего возраста, и все же Тиндарей уступил место Менелаю. Эти соображения также, безусловно, вызывают серьезные трудности.

“Итак, когда прибыли ахейцы, им сначала не дали совершить высадку, и Протесилай со многими другими был убит при попытке форсировать ее. Поэтому они отплыли в Херсонес после того, как забрали своих погибших по условиям перемирия, и там Протесилаус был похоронен. После этого они поплыли вокруг, высадились в стране и разграбили несколько городов,

[75] ὁ δὲ Ἀλέξανδρος μετὰ τοῦ Ἕκτορος τὸν μὲν ὄχλον συνῆγεν ἅπαντα τὸν ἐκ τῆς χώρας εἰς τὸ ἄστυ, τὰσδὲ μικρὰς πόλεις εἴων τὰς πρὸς τῇ θαλάττῃ διὰ τὸ μὴ δύνασθαι πανταχοῦ βοηθεῖν. πάλιν δὲ καταπλεύσαντες εἰς τὸν Ἀχαιῶν λιμένα νυκτὸς ἔλαθον ἀποβάντες, καὶ ναύσταθμον περιεβάλοντο καὶ τάφρον ὤρυξαν φοβούμενοι τὸν Ἕκτορα καὶ τοὺς Τρῶας, καὶ μᾶλλον ὡς αὐτοὶ πολιορκησόμενοι παρεσκευάζοντο.

[75] после чего Парис и Гектор перевезли всех сельских жителей в город, но бросили маленькие городки на побережье на произвол судьбы из-за неспособности оказать помощь повсюду. Затем враг отплыл обратно в ахейскую гавань и высадился в темноте, построил стену вокруг своих кораблей и вырыл ров, потому что они боялись Гектора и троянцев и готовились так, как будто это они ожидали осады.

[76] οἱ δὲ τὰμὲν ἄλλα συγχωροῦσιν Ὁμήρῳ, τὸ δὲ τεῖχος οὔ φασιν αὐτὸν γενόμενον λέγειν, ὅτι πεποίηκεν ὕστερον Ἀπόλλωνα καὶ Ποσειδῶνα [p. 135] τοὺς ποταμοὺς ἐφιέντας ἐπ᾽ αὐτὸ καὶ ἀφανίσαντας: ὃ πάντων πιθανώτατόν ἐστι, κατακλυσθῆναι τὰ θεμέλια τοῦ τείχους. ἔτι γὰρ καὶ νῦν οἱ ποταμοὶ λιμνάζουσι τὸν τόπον καὶ πολὺ τῆς θαλάττης προσκεχώκασι.

[76] “Теперь, хотя египтяне согласны с Гомером по другим пунктам, они настаивают на том, что он не говорит о стене как о законченной, их причина в том, что он представил Аполлона и Посейдона как тех, кто в более позднее время направил на нее реки и смел ее. Наиболее правдоподобным объяснением всего этого было просто затопление фундамента стены. Действительно, даже в наши дни реки все еще превращают это место в болото и заносят ил далеко в море.

[77] τὸν δὲ λοιπὸν χρόνον τὰ μὲν ἐποίουν κακῶς, τὰ δ᾽ ἔπασχον, καὶ μάχαι μὲν οὐ πολλαὶ ἐγένοντο ἐκ παρατάξεως: οὐ γὰρ ἐθάρρουν προσιέναι πρὸς τὴν πόλιν διὰ τὸ πλῆθος καὶ τὴν ἀνδρείαν τῶν ἔνδοθεν: ἀκροβολισμοὶ δὲ καὶ κλωπεῖαι τῶν Ἑλλήνων: καὶ Τρωίλος τε οὕτως ἀποθνῄσκει παῖς ὢν ἔτι καὶ Μήστωρ καὶ ἄλλοι πλείους. ἦν γὰρ ὁ Ἀχιλλεὺς ἐνεδρεῦσαι δεινότατος καὶ νυκτὸς ἐπιθέσθαι.

[77] “В последующие годы греки как наносили ущерб, так и терпели его. Однако серьезных сражений было разыграно не так уж много, поскольку они не осмеливались приближаться к городу из-за численности и мужества жителей. Со стороны греков происходили стычки и набеги, и именно так погибли Троил, еще мальчик, Местор и многие другие; ибо Ахилл был очень искусен в организации засад и ночных атак.

[78] ὅθεν Αἰνείαν τε οὕτως ἐπελθὼν ὀλίγου ἀπέκτεινεν ἐν τῇ Ἴδῃ καὶ πολλοὺς ἄλλους κατὰ τὴν χώραν, καὶ τῶν φρουρίων ᾕρει τὰ κακῶς φυλαττόμενα: οὐδὲ γὰρ τῆς γῆς ἐπεκράτουν οἱ Ἀχαιοὶ ἀλλ᾽ ἢ μόνον τοῦ στρατοπέδου. τεκμήριον δέ: οὐ γὰρ ἄν ποτε Τρωίλος ἔξω τοῦ τείχους ἐγυμνάζετο, καὶ ταῦτα μακρὰν ἀπὸ τῆς πόλεως, οὐδ᾽ ἂν ἐγεώργουν τὴν Χερρόνησον, ὡς ὁμολογοῦσι πάντες, εἴπερ ἐκράτουν τῆς Τρῳάδος, οὐδ᾽ ἂν ἐκ Λήμνου οἶνος ἐκομίζετο αὐτοῖς.

[78] Таким образом он почти поймал и убил Энея на горе Ида и многих других по всей стране, и он захватил все крепости, которые плохо охранялись. Ибо ахейцы располагали лишь плацдармом для своего лагеря и не контролировали страну. Вот доказательство: Троил никогда бы не отважился выйти за стены для физических упражнений, да еще и далеко от города, и ахейцы не возделывали бы Херсонес, как, по общему мнению, они делали, если бы контролировали Троаду, и не ездили бы на Лемнос за вином.

[79] κακῶς δὲ φερομένων τῶν Ἀχαιῶν ἐν τῷ πολέμῳ καὶ μηδενὸς ἀποβαίνοντος ὧν ἤλπισαν, ἀλλὰ συμμάχων ἐπιρρεόντων ἀεὶ τοῖς Τρωσὶ πλειόνων, λοιμός τε καὶ λιμὸς αὐτοὺς ἐπίεζε καὶ στάσις ἐγένετο τῶν ἡγεμόνων, ὅπερ εἴωθεν ὡς τὸ πολὺ γίγνεσθαι τοῖς κακῶς πράττουσιν, οὐ τοῖς κρατοῦσιν.

[79] “Поскольку ахейцы потерпели неудачу на войне и не оправдали ни одного из своих ожиданий, в то время как к троянцам стекалось все больше и больше союзников, их начали угнетать голод и болезни, и среди их лидеров вспыхнули разногласия, как это обычно бывает с проигравшей стороной, а не с победителями.

[80] ὁμολογεῖ δὲ ταῦτα καὶ Ὅμηρος: οὐδὲ γὰρ ἐδύνατο πάντα τἀληθῆ ἀποκρύψασθαι: ἐν οἷς φησι τὸν Ἀγαμέμνονα ἐκκλησίαν συναγαγεῖν τῶν Ἑλλήνων, ὡς ἀπάξοντα τὸ στράτευμα, δῆλον ὅτι τοῦ πλήθους χαλεπῶς φέροντος καὶ ἀπιέναι βουλομένου, καὶ τὸν ὄχλον ὁρμῆσαι πρὸς τὰς ναῦς: τὸν δὲ Νέστορα καὶ τὸν Ὀδυσσέα κατασχεῖν μόλις μαντείαν τινὰ προβαλλομένους καὶ ὀλίγον εἶναι χρόνον φάσκοντας,

[80] Даже Гомер признает это, поскольку он не мог скрыть всех фактов. Например, он рассказывает, как Агамемнон созвал собрание греков, как будто намереваясь отозвать свою армию, несомненно, потому, что войска были недовольны и хотели разойтись по домам; как толпа также бросилась к кораблям, и Нестору и Одиссею едва удалось сдержать ее, сославшись на старое пророчество и заявив, что их терпение потребуется еще немного.

[81] ὃν ἐδέοντο αὐτῶν ὑπομεῖναι. τὸν δὲ μάντιν τούτων Ἀγαμέμνων ἐν τοῖς ἄνω ἔπεσί φησι μηδὲν πώποτε ἀληθὲς μαντεύεσθαι. [p. 136] μέχρι μὲν οὖν τούτων ἐφεξῆς οὐ πάνυ φαίνεται τῶν ἀνθρώπων καταφρονῶν Ὅμηρος, ἀλλὰ τρόπον τινὰ ἔχεσθαι τἀληθοῦς, εἰ μή γε τὰ περὶ τὴν ἁρπαγὴν οὐκ αὐτὸς ὡς γενόμενα διηγούμενος, ἀλλ᾽ Ἕκτορα ποιήσας ὀνειδίζοντα Ἀλεξάνδρῳ καὶ Ἑλένην ὀδυρομένην πρὸς Πρίαμον, καὶ αὐτὸν Ἀλέξανδρον μεμνημένον ἐν τῇσυνουσίᾳ τῇ πρὸς τὴν Ἑλένην, ὃ πάντων σαφέστατα ἔδει ῥηθῆναι καὶ μετὰ πλείστης σπουδῆς: ἔτι δὲ καὶ τὰ περὶ τὴν μονομαχίαν.

[81] Однако в более раннем отрывке Агамемнон утверждает, что провидец, произнесший это пророчество, никогда не был истинным пророком.

“Пока что в порядке событий Гомер, очевидно, не обращается со своими читателями столь бесцеремонно, но довольно хорошо придерживается правды, за исключением похищения; об этом он не рассказывает от своего имени как о происшедшем, но изображает Гектора упрекающим Париса, Елену оплакивающей Приама, а самого Париса упоминающим об этом в своей беседе с Еленой, хотя этот факт следовало бы представить с особой ясностью и величайшей осторожностью. Еще одним исключением является рассказ об единоборстве.

[82] οὐ γὰρ δυνάμενος εἰπεῖν ὡς ἀπέκτεινε τὸν Ἀλέξανδρον ὁ Μενέλαος, κενὰς αὐτῷ χαρίζεται χάριτας καὶ νίκην γελοίαν, ὡς τοῦ ξίφους καταχθέντος. οὐ γὰρ ἦν τῷ τοῦ Ἀλεξάνδρου χρήσασθαι,τοσοῦτόν γε κρείττονα ὄντα, ὡς ἕλκειν αὐτὸν εἰς τοὺς Ἀχαιοὺς ζῶντα μετὰ τῶν ὅπλων, ἀλλ᾽ ἀπάγχειν ἔδει τῷ ἱμάντι;

[82] Поскольку Гомер не может сказать, что Менелай убил Париса, он удостаивает его пустой почести и победы, которые смешны, говоря, что его меч сломался. Скажите на милость, неужели он не мог воспользоваться мечом Париса — когда тот был, по крайней мере, достаточно силен, чтобы притащить его живым к ахейцам, в доспехах и всем остальном, — но обязательно ли было душить его ремнем от шлема?

[83] ψευδὴς δὲ καὶ ἡ τοῦ Αἴαντος καὶ τοῦ Ἕκτορος μονομαχία καὶ πάνυ εὐήθης ἡ διάλυσις, πάλιν ἐκεῖ τοῦ Αἴαντος νικῶντος, πέρας δὲ οὐδέν, καὶ δῶρα δόντων ἀλλήλοις ὥσπερ φίλων. μετὰ δὲ ταῦτα ἤδη τἀληθῆ λέγει, τὴν τῶν Ἀχαιῶν ἧτταν καὶ τροπὴν καὶ τὰς τοῦ Ἕκτορος ἀριστείας καὶ τὸ πλῆθος τῶν ἀπολλυμένων, ὥσπερ ὑπέσχετο ἐρεῖν,

[83] Единоборство между Аяксом и Гектором также является чистой выдумкой, и его финал очень абсурден. И здесь Аякс снова побеждает, но финала нет, и эти двое делают друг другу подарки, как будто они друзья!

Но сразу же после этого Гомер приводит подлинный отчет, повествуя о поражении и разгроме ахейцев, о могучих деяниях Гектора и количестве убитых, как он и обещал, хотя и с некоторой неохотой и желанием приумножить славу Ахиллеса.

[84] τρόπον τινὰ ἄκων καὶ ἀναφέρων εἰς τιμὴν τοῦ Ἀχιλλέως. καίτοι θεοφιλῆ γ᾽ εἶναι τὴν πόλιν φησὶ καὶ Δία ἄντικρυς πεποίηκε λέγοντα πασῶν τῶν ὑπὸ τὸν ἥλιον πόλεων τὸ Ἴλιον μάλιστα ἀγαπῆσαικαὶ τὸν Πρίαμον καὶ τὸν λαὸν αὐτοῦ. ἔπειτα ὀστράκου μεταπεσόντος, φασί, τοσοῦτον μετέβαλεν ὥστε οἴκτιστα ἀνελεῖν τὴν ἁπασῶν προσφιλεστάτην δι᾽ ἑνὸς ἀνδρὸς ἁμαρτίαν, εἴπερ ἥμαρτεν. ὅμως δὲ οὐχ οἷός τέ ἐστιν ἀποκρύψαι τὰ τοῦ Ἕκτορος ἔργα νικῶντος καὶ διώκοντος μέχρι τῶν νεῶν, ὁτὲ μὲν Ἄρει παραβάλλωναὐτόν, ὁτὲ δὲ φλογὶ λέγων τὴν ἀλκὴν ὅμοιον εἶναι, καὶ πάντων αὐτὸν ἐκπεπληγμένων τῶν ἀρίστων, μηδενὸς δὲ ἁπλῶς ὑπομένοντος αὐτόν, τοῦ τε Ἀπόλλωνος αὐτῷ παρισταμένου καὶ τοῦ Διὸς ἄνωθεν ἐπισημαίνοντος ἀνέμῳ καὶ βροντῇ —

[84] Тем не менее он называет город ‘возлюбленным богов" и заставляет Зевса откровенно сказать, что из всех городов под солнцем он больше всего любил Илион, а также Приама и его народ. И все же впоследствии, когда снаряд упал, как говорится, другой стороной вверх, он совершил такой полный поворот, что самым жалким образом разрушил этот самый любимый из городов из-за преступления одного человека, если преступление там было. Однако Гомер не может обойти вниманием рассказ о подвигах Гектора, когда он разгромил врага и преследовал его даже до кораблей, и все самые храбрые были охвачены ужасом при виде его. Теперь он сравнивает его с Аресом и снова говорит, что его сила подобна силе огня, и никто не осмеливается противостоять ему, в то время как Аполлон стоит рядом с ним, а Зевс сверху сигнализирует о своем одобрении ветром и громом.

[85] ταῦτα γὰρ οὐ βουλόμενος εἰπεῖν οὕτως ἐναργῶς, ὅμως ἐπεὶ ἀληθῆ ἦν, ἀρξάμενος[p. 137] αὐτῶν οὐ δύναται ἀποστῆναι — τήν τε νύκτα ἐκείνην τὴν χαλεπὴν καὶ τὴν ἐν τῷ στρατοπέδῳ κατήφειαν καὶ τὴν τοῦ Ἀγαμέμνονος ἔκπληξιν καὶ τὰς οἰμωγάς, ἔτι δὲ τὴν νυκτερινὴν ἐκκλησίαν βουλευομένων ὅπως φύγοιεν, καὶ τὰς δεήσεις τὰς τοῦ Ἀχιλλέως, εἴ τι δύναιτο ἐκεῖνος ἄρα ὠφελῆσαι.

[85] Гомер неохотно излагает эти вещи так откровенно, но, поскольку они правдивы, он не может удержаться, раз уж начал. Затем следует та ужасная ночь уныния в лагере, панический страх и стенания Агамемнона, а также тот полуночный совет, на котором они обсуждали способ бегства, и это обращение к Ахиллесу в надежде, что он, в конце концов, сочтет возможным оказать им хоть какую-то помощь.

[86] τῇ δ᾽ ὑστεραίᾳ τῷ μὲν Ἀγαμέμνονι χαρίζεταί τινα ἀριστείαν ἀνόνητον καὶ τῷ Διομήδει καὶ τῷ Ὀδυσσεῖ καὶ Εὐρυπύλῳ, καὶ τὸν Αἴαντά φησι μάχεσθαι προθύμως, εὐθὺς δὲ τοὺς Τρῶας ἐπικρατῆσαι καὶ τὸν Ἕκτορα ἐλαύνειν ἐπὶ τὸ τεῖχος τῶν Ἀχαιῶν καὶ τὰς ναῦς. καὶ ταῦτα μὲν λέγων δῆλός ἐστιν ὅτι ἀληθῆ λέγει καὶ τὰ γενόμενα ὑπ᾽ αὐτῶν τῶν πραγμάτων προαγόμενος: ὅταν δὲ αὔξῃ τοὺς Ἀχαιούς, πολλῆς ἀπορίας μεστός ἐστι καὶ πᾶσι φανερὸς ὅτι ψεύδεται: τὸν μὲν Αἴαντα δὶς κρατῆσαι τοῦ Ἕκτορος μάτην, ὁτὲ μὲν τῇ μονομαχίᾳ, πάλιν δὲ τῷ λίθῳ, τὸν δὲ Διομήδην τοῦ Αἰνείου, μηδὲ τούτου μηδὲν πράξαντος, ἀλλὰ τοὺς ἵππους μόνον λαβόντος, ὅπερ ἦν ἀνεξέλεγκτον.

[86]Ибо на следующий день Гомер действительно предоставляет некоторую неэффективную демонстрацию доблести Агамемнону, Диомеду, Одиссею и Эврипилу, и он говорит, что Аякс действительно храбро сражался, но троянцы сразу же одержали верх, и Гектор преследовал их до ахейского вала и кораблей. В этой части своего повествования он также, очевидно, говорит правду и о том, что произошло на самом деле, будучи увлечен самими фактами. Но когда он прославляет ахейцев, он ужасно смущен, и любой может увидеть, что он имеет дело с вымыслом: когда, например, у него Аякс дважды побеждает Гектора, но оба раза безрезультатно, один раз в поединке один на один и снова с камнем; снова, когда Диомед побеждает Энея, на этот раз тоже без какого-либо результата, кроме простого захвата его лошадей, утверждение, которое невозможно опровергнуть.

[87] οὐκ ἔχων δὲ ὅ, τι αὐτοῖς χαρίσηται τὸν Ἄρην καὶ τὴν Ἀφροδίτην φησὶ τρωθῆναι ὑπὸ τοῦ Διομήδους. ἐν οἷς ἅπασι δῆλός ἐστιν εὔνους μὲν ὢν ἐκείνοις καὶ βουλόμενος αὐτοὺς θαυμάζειν, οὐκ ἔχων δὲ ὅ,τι εἴπῃ ἀληθές, διὰ τὴν ἀπορίαν εἰς ἀδύνατα ἐμπίπτων καὶ ἀσεβῆ πράγματα, ὃ πάσχουσιν ὡς τὸ πολὺ πάντες ὅσοι τῇ ἀληθείᾳ μάχονται.

[87] Поэтому, не зная, в чем заслуга ахейцев, он рассказывает, как Арес и Афродита были ранены Диомедом. Во всех подобных рассказах ясно, что он неравнодушен к ахейцам и стремится превознести их, но, не зная, что сказать правдивого, он в замешательстве упоминает невозможные и нечестивые поступки — обычное явление для всех, кто противостоит истине.

[88] ἀλλ᾽ οὐ περὶ τοῦ Ἕκτορος ὁμοίως ἀπορεῖ ὅ,τι εἴπῃ μέγα καὶ θαυμαστόν, ὥς γε οἶμαι τὰ γενόμενα διηγούμενος: ἀλλὰ φεύγοντας μὲν προτροπάδην ἅπαντας καὶ κατ᾽ ὄνομα τοὺς ἀρίστους, ὅταν φῇ μήτε Ἰδομενέα μένειν μήτε Ἀγαμέμνονα μήτε τοὺς δύο Αἴαντας, ἀλλὰ Νέστορα μόνον ὑπ᾽ ἀνάγκης, καὶ τοῦτον ἁλῶναι παρ᾽ ὀλίγον: ἐπιβοηθήσαντα δὲ τὸν Διομήδην καὶ πρὸς ὀλίγον θρασυνόμενον, ἔπειτα εὐθὺς ἀποστραφέντα φεύγειν,

[88]Однако в случае с Гектором он не проявляет такой склонности к тому, чтобы сказать что—то великое и великолепное - потому что, я полагаю, он рассказывает о реальных событиях. Более того, он говорит, что все бежали врассыпную, даже самые храбрые, имена которых он называет, что ни Идоменей, ни Агамемнон, ни два Аджакса не устояли на ногах, а только Нестор, и то потому, что его вынудили это сделать, и что его чуть не взяли в плен; но что Диомед пришел ему на помощь, на короткое время проявил храбрость, а затем сразу же развернулся и бежал - потому что, по правде говоря, его остановили какие—то молнии!

[89] ὡς κεραυνῶν δῆθεν εἰργόντων αὐτόν: τέλος δὲ τὴν τάφρον διαβαινομένην καὶ τὸ ναύσταθμον πολιορκούμενον καὶ ῥηγνυμένας [p. 138] ὑπὸ τοῦ Ἕκτορος τὰς πύλας καὶ τοὺς Ἀχαιοὺς εἰς τὰς ναῦς ἤδη κατειλημένους καὶ περὶ τὰς σκηνὰς πάντα τὸν πόλεμον καὶ τὸν Αἴαντα ἄνωθεν μαχόμενον ἀπὸ τῶν νεῶν καὶ τέλος ἐκβληθέντα ὑπὸ τοῦ Ἕκτορος καὶ ἀναχωρήσαντα καὶ τῶν νεῶν τινας ἐμπρησθείσας.

[89] Наконец, Гомер рассказывает, как был пересечен ров, осаждена корабельная станция и Гектор сломал ворота, как ахейцы теперь были заперты на своих кораблях, и вся война сосредоточилась вокруг хижин, как Аякс сражается наверху на кораблях и, наконец, был вытеснен Гектором и отступает, в то время как некоторые корабли подожжены.

[90] ἐνταῦθα γὰρ οὐκ ἔστιν Αἰνείας ὑπὸ Ἀφροδίτης ἁρπαζόμενοσοὐδὲ Ἄρης ὑπὸ ἀνδρὸς τιτρωσκόμενος οὐδὲ ἄλλο τοιοῦτον οὐθὲν ἀπίθανον, ἀλλὰ πράγματα ἀληθῆ καὶ ὅμοια γεγονόσι. μεθ᾽ ἣν ἧτταν οὐκέτι ἦν ἀναμάχεσθαι δυνατὸν οὐδὲ θαρρῆσαί ποτε τοὺς οὕτως ἀπειρηκότας ὡς μήτε ὑπὸ τῆς τάφρου μήτε ὑπὸ τοῦ ἐρύματος ὠφεληθῆναι μηθὲν μήτε αὐτὰς διαφυλάξαι τὰς ναῦς.

[90] Ибо здесь нет ни Энея, похищенного Афродитой, ни Ареса, раненного смертным, ни каких-либо других подобных невероятных историй; более того, здесь представлены подлинные события, и они напоминают реальные происшествия. После этого поражения люди, которые были настолько полностью раздавлены, ни при какой возможности не смогли бы возобновить борьбу или даже восстановить мужество, чтобы им помогли траншеи или вал, или даже чтобы спасти свои корабли.

[91] ποία γὰρ ἔτι τηλικαύτη δύναμις ἢ τίς οὕτως ἀνὴρ ἄμαχος καὶ θεοῦ ῥώμην ἔχων, ὃς ἐπιφανεὶς ἐδύνατο σῶσαι τοὺς ἀπολωλότας ἤδη; τὸ γὰρ τῶν Μυρμιδόνων πλῆθος πόσον τι πρὸς τὴν σύμπασαν ἦν στρατιάν; ἢ τὸ τοῦ Ἀχιλλέως σθένος, οὐ δήπου τότε πρῶτον μέλλοντος μάχεσθαι, πολλάκις δὲ ἐν πολλοῖς τοῖς ἔμπροσθενἔτεσιν εἰς χεῖρας ἐλθόντος, καὶ μήτε τὸν Ἕκτορα ἀποκτείναντος μήτε ἄλλο μηθὲν εἰργασμένου μέγα, εἰ μή γε Τρωίλον παῖδα ἔτι ὄντα τὴν ἡλικίαν ἑλόντος;

[91] Ибо где же теперь можно было найти такую силу или такого героя, столь непобедимого и обладающего божьей мощью, чтобы те, кто уже был потерян, могли быть спасены его появлением? Как ничтожно, например, было количество мирмидонян по сравнению со всей троянской армией! — или сила Ахилла, который, конечно, не собирался сражаться тогда в первый раз, но за много предшествующих лет неоднократно участвовал в конфликтах, и все же ни убил Гектора, ни совершил какой-либо другой великий подвиг, кроме захвата Троила, который был еще мальчиком в годах!

[92] ἐνταῦθα δὲ γενόμενος Ὅμηρος οὐδὲν ἔτι τἀληθοῦς ἐφρόντισεν, ἀλλ᾽ εἰς ἅπαν ἧκεν ἀναισχυντίας καὶ πάντα τὰ πράγματα ἁπλῶσἀνέτρεψε καὶ μετέστησεν εἰς τοὐναντίον, καταπεφρονηκὼς μὲν τῶν ἀνθρώπων, ὅτι καὶ τἄλλα ἑώρα πάνυ ῥᾳδίως πειθομένους αὐτοὺς καὶ περὶ τῶν θεῶν, οὐκ ὄντων δὲ ἑτέρων ποιητῶν οὐδὲ συγγραφέων, παρ᾽ οἷς ἐλέγετο τἀληθές, ἀλλ᾽ αὐτὸς πρῶτος ἐπιθέμενος ὑπὲρ τούτων γράφειν, γενεαῖς δὲ ὕστερον ξυνθεὶς πολλαῖς, τῶν εἰδότωναὐτὰ ἠφανισμένων καὶ τῶν ἐξ ἐκείνων ἔτι, ἀμαυρᾶς δὲ καὶ ἀσθενοῦς ἔτι φήμης ἀπολειπομένης, ὡς εἰκὸς περὶ τῶν σφόδρα παλαιῶν, ἔτι δὲ πρὸς τοὺς πολλοὺς καὶ ἰδιώτας μέλλων διηγεῖσθαι τὰ ἔπη, καὶ ταῦτα βελτίω ποιῶν τὰ τῶν Ἑλλήνων, ὡς μηδὲ τοὺς γιγνώσκοντας ἐξελέγχειν. οὕτως δὴ ἐτόλμησε τἀναντία τοῖς γενομένοις

[92]Однако, достигнув этого момента в своем повествовании, Гомер больше не заботился об истине, а довел свое бесстыдство до крайности. Он просто перевернул все события с ног на голову и обратил их вспять, презирая своих слушателей, потому что видел, как легко их можно было обмануть в других вопросах, и особенно в том, что касалось богов. Кроме того, не было других поэтов или авторов, где можно было бы прочесть правду, но он был первым, кто занялся описанием этих событий, хотя он сочинил свое стихотворение через много поколений после реальных событий, когда те, кто знал факты, ушли из жизни вместе со своими потомками, и сохранилась только неясная и неопределенная традиция, как и следовало ожидать в случае событий, произошедших в далеком прошлом. Более того, он намеревался рассказывать свои эпосы широким массам и простым людям, в то же время преувеличивая достижения греков, чтобы даже более мудрые люди не опровергли его.

[93] ποιῆσαι: [p. 139] Τοῦ γὰρ Ἀχιλλέως ἐπιβοηθήσαντος ἐν τῇ καταλήψει τῶν νεῶν ὑπ᾽ ἀνάγκης τὸ πλέον καὶ τῆς αὑτοῦ σωτηρίας ἕνεκεν, τροπὴν μέν τινα γενέσθαι τῶν Τρώων καὶ ἀναχωρῆσαι παραχρῆμα ἀπὸ τῶν νεῶν αὐτοὺς καὶ σβεσθῆναι τὸ πῦρ, ἅτε ἐξαπίνης ἐπιπεσόντος τοῦ Ἀχιλλέως, καὶ τούς τε ἄλλους ἀποχωρεῖν καὶ τὸν Ἕκτορα ὑπάγειν αὑτὸν ἔξω τῆς τάφρου καὶ τῆς περὶ τὸ στρατόπεδον στενοχωρίας,

[93] Таким образом, он зашел так далеко, что изобразил противоположное тому, что произошло на самом деле.

“Например, когда Ахилл пришел им на помощь во время штурма кораблей, по большей части по необходимости и для спасения собственной шкуры, произошло, - так утверждал египтянин, - частичное бегство троянцев, которые немедленно снялись с кораблей, и огонь был погашен, потому что Ахилл напал на них врасплох; и, в дополнение к общему отступлению, сам Гектор отошел за ров и на узкое пространство вокруг лагеря, однако, стойко сопротивляясь каждому шагу, как признает сам Гомер.

[94] σχέδην δὲ καὶ ἐφιστάμενον, ὥσπερ αὐτός φησιν Ὅμηρος. συμπεσόντων δὲ καὶ μαχομένων πάλιν, τὸν Ἀχιλλέα κάλλιστα ἀγωνίσασθαι μετὰ τῶν αὑτοῦ, καὶ πολλοὺς ἀποκτεῖναι τῶν Τρώων καὶ τῶν ἐπικούρων, ἄλλους τε καὶ τὸν Σαρπηδόνα τὸν τοῦ Διὸς υἱὸν λεγόμενον εἶναι, βασιλέα Λυκίων: καὶ περὶ τὴν τοῦ ποταμοῦ διάβασιν ἀποχωρούντων γενέσθαι φόνον πολύν, οὐ μέντοι προτροπάδην φεύγειν αὐτούς, ἀλλὰ πολλὰς ἑκάστοτε ὑποστροφὰς γίγνεσθαι.

[94] Затем, когда они снова столкнулись и вступили в бой, Ахилл и его последователи сражались наиболее блестяще и убили большое количество троянцев и их союзников, особенно Сарпедона, царя ликийцев и предполагаемого отпрыска Зевса; а у брода через реку произошла большая резня убегающих троянцев, которые, однако, не бежали в полном замешательстве, а неоднократно оборачивались, чтобы дать отпор.

[95] τὸν δὲ Ἕκτορα ἐν τούτῳ παραφυλάττειν, ἐμπειρότατον ὄντα καιρὸν μάχης ξυνεῖναι, καὶ μέχρι μὲν ἤκμαζεν ὁ Ἀχιλλεὺς καὶ νεαλὴς ὢν ἐμάχετο, μὴ ξυμφέρεσθαι αὐτῷ, μόνον δὲ τοὺς ἄλλους παρακαλεῖν: ἐπεὶ δ᾽ ᾐσθάνετο κάμνοντα ἤδη καὶ πολὺ τῆς πρότερον ὑφεικότα ὁρμῆς, ἅτε οὐ ταμιευσάμενον ἐν τῷ ἀγῶνι, καὶ ὑπὸ τοῦ ποταμοῦ κοπωθέντα μείζονος ἐρρυηκότος ἀπείρως διαβαίνοντα, καὶ ὑπό τε Ἀστεροπαίου τοῦ Παίονος ἑώρα τετρωμένον, Αἰνείαν τε συστάντα αὐτῷ καὶ μαχεσάμενον ἐπὶ πλέον, ὁπότε δὲ ἐβουλήθη ἀσφαλῶς ἀποχωρήσαντα, Ἀγήνορα δὲ οὐ καταλαβόντα ὁρμήσαντα διώκειν: καίτοι τούτῳ μάλιστα προεῖχεν ὁ Ἀχιλλεὺς ὅτι ἐδόκει τάχιστος εἶναι:

[95] Между тем Гектор, каким бы опытным он ни был в распознавании критического момента в бою, держался настороже, и пока Ахилл был полон сил и сражался с юношеской энергией, избегал его, довольствуясь подбадриванием остальных. Но позже он заметил, что Ахилл, наконец, начал уставать и в значительной степени утратил свой первоначальный порыв, потому что он не щадил своих сил в этой борьбе, и что он был измотан своим безрассудным прыжком в реку, разлившуюся сверх обычного, и был ранен Астеропеем, сыном Пеона. Затем он увидел также, что Эней вступил в бой с Ахиллом и после продолжительной схватки благополучно вышел в нужный ему момент, и что последний, бросившись в погоню за Агенором, не смог его догнать — и все же именно в этом пункте Ахиллес особенно преуспел, поскольку считался самым быстрым пешим.

[96] καταφανὴς οὖν ἐγεγόνει αὐτῷ διὰ τούτων ἁπάντων εὐάλωτος ὤν, ἅτε δεινῷ τὴν πολεμικὴν τέχνην: ὥστε θαρρῶν ἀπήντησεν αὐτῷ κατὰ μέσον τὸ πεδίον. καὶ τὸ μὲν πρῶτον ἐνέκλινεν ὡς φεύγων, ἀποπειρώμενος αὐτοῦ, ἅμα δὲ κοπῶσαι βουλόμενος, ὁτὲ μὲν περιμένων, ὁτὲ δὲ ἀποφεύγων: ἐπεὶ δὲ ἑώρα βραδύνοντα καὶ ἀπολειπόμενον, οὕτως ὑποστρέψας αὐτὸς ἧκεν ἐπ᾽ [p. 140] αὐτὸν οὐδὲ τὰ ὅπλα φέρειν ἔτι δυνάμενον, καὶ συμβαλὼν ἀπέκτεινε καὶ τῶν ὅπλων ἐκράτησεν, ὡς καὶ τοῦτο Ὅμηρος εἴρηκε. τοὺς δὲ ἵππους διῶξαι μέν φησι τὸν Ἕκτορα, οὐ λαβεῖν δέ, κἀκείνων ἁλόντων.

[96] Итак, Гектору, мастеру военного искусства, стало ясно, что ввиду всех этих условий Ахилл был легкой добычей. Поэтому он смело выступил против него на открытой равнине. Сначала он уступил, как будто в открытом бегстве, но на самом деле с целью испытать его и в то же время измотать, то оказывая сопротивление, то убегая. Затем, когда он заметил, что отстает, он сам повернулся и упал на Ахилла, который уже не мог даже опереться на руки. Он дал ему бой, убил его и, как рассказывал Гомер, завладел его оружием. Он преследовал и лошадей Ахилла, - сказал египетский жрец, - но не привел их сюда, хотя они тоже были пойманы.

[97] τὸ μὲν οὖν σῶμα μόλις διέσωσαν ἐπὶ τὰς ναῦς οἱ Αἴαντες. οἱ γὰρ Τρῶες ἤδη θαρροῦντες καὶ νικᾶν νομίζοντες, μαλακώτερονἐφείποντο: ὁ δὲ Ἕκτωρ ἐνδυσάμενος τὰ τοῦ Ἀχιλλέως ὅπλα ἐπίσημα ὄντα ἔκτεινέ τε καὶ ἐδίωκε μέχρι τῆς θαλάττης, ὡς ὁμολογεῖ ταῦτα Ὅμηρος. νὺξ δὲ ἐπιγενομένη ἀφείλετο μὴ πάσας ἐμπρῆσαι τὰς ναῦς. τούτων δὲ οὕτως γενομένων, οὐκ ἔχων ὅπως κρύψῃ τἀληθές, Πάτροκλον εἶναί φησι τὸν ἐπεξελθόντα μετὰ τῶν Μυρμιδόνων,ἀναλαβόντα τὰ τοῦ Ἀχιλλέως ὅπλα, καὶ τοῦτον ὑπὸ τοῦ Ἕκτορος ἀποθανεῖν, καὶ τὸν Ἕκτορα τῶν ὅπλων οὕτως κρατῆσαι.

[97] Двум Аяксам с большим трудом удалось вернуть тело Ахилла на корабли; ибо троянцы, теперь почувствовав облегчение и поверив, что они победили, наступали с меньшей энергией; в то время как Гектор, надев герб Ахилла, продолжил бойню и устремился в погоню к морю, как и признает Гомер. Однако наступила ночь и предотвратила сожжение всех кораблей.

Однако перед лицом этих фактов Гомер, сочтя невозможным скрыть правду, говорит, что именно Патрокл атаковал мирмидонцев после того, как отнял оружие Ахилла, что именно он был убит Гектором и что Гектор таким образом одержал победу.

[98] καίτοι πῶς ἂν ὁ Ἀχιλλεὺς ἐν τοσούτῳ κινδύνῳ τοῦ στρατοπέδου ὄντος καὶ τῶν νεῶν ἤδη καιομένων καὶ ὅσον οὔπω ἐπ᾽ αὐτὸν ἥκοντος τοῦ δεινοῦ, καὶ τὸν Ἕκτορα ἀκούων ὅτι φησὶ μηδένα αὑτῷἀξιόμαχον εἶναι καὶ τὸν Δία βοηθεῖν αὑτῷ καὶ δεξιὰ σημεῖα φαίνειν, εἴ γε ἐβούλετο σῶσαι τοὺς Ἀχαιούς, αὐτὸς μὲν ἐν τῇ σκηνῇ ἔμενεν ἄριστος ὢν μάχεσθαι, τὸν δὲ πολὺ χείρονα αὑτοῦ ἔπεμπε; καὶ ἅμα μὲν παρήγγελλεν ἐμπεσεῖν ἰσχυρῶς καὶ ἀμύνεσθαι τοὺς Τρῶας, ἅμα δὲ τῷ Ἕκτορι μὴ μάχεσθαι; οὐδὲ γὰρ ἐπ᾽ ἐκείνῳ ἦν

[98] И все же, когда армия подвергалась такой большой опасности, когда корабли были объяты пламенем, а опасность была почти у его собственных дверей, как мог Ахилл, услышав, что Гектор заявил, что не нашел противника, достойного его стали, и что Зевс помогает ему и проявляет знаки своего расположения, оставаться в своей палатке, великим воином, каким он был, если он действительно желал спасения ахейцев, и посылать героя, намного уступающего ему, и увещевать его мужественно выступить и отбросить троянцев, только не только для того, чтобы встретиться с Гектором? Ибо, я полагаю, для Патрокла было совершенно невозможно выбрать, с кем он будет сражаться, когда отправится в путь.

[99] οἶμαι προελθόντι γε ἅπαξ ὅτῳ ἐβούλετο μάχεσθαι. οὕτως δὲ ὑποκαταφρονῶν τοῦ Πατρόκλου καὶ ἀπιστῶν αὐτῷ, τὴν δύναμιν ἐπέτρεπεν ἐκείνῳ καὶ τὰ ὅπλα τὰ αὑτοῦ καὶ τοὺς ἵππους, ὡς ἂν κάκιστά τις βουλεύσαιτο περὶ τῶν αὑτοῦ, πάντα ἀπολέσαι βουλόμενος: ἔπειτα ηὔχετο τῷ Διὶ ὑποστρέψαι τὸν Πάτροκλον μετὰτῶν ὅπλων ἁπάντων καὶ τῶν ἑταίρων, οὕτως ἀνοήτως πέμπων αὐτὸν πρὸς ἄνδρα κρείττονα, ᾧ προκαλουμένῳ τοὺς ἀρίστους οὐδεὶς ὑπακοῦσαι ἤθελεν,

[99] Но, хотя он был такого низкого мнения о Патрокле и не доверял ему, доверил ли Ахилл ему свои силы, а также свое оружие и лошадей - безумный поступок, который никто не принял бы в своих собственных интересах, если бы не хотел все разрушить? Затем он взмолился Зевсу вернуть Патрокла со всем его оружием и товарищами, в то время как так глупо посылал его против более могущественного человека, чей вызов самый храбрый и единственный был готов принять,

[100] ὁ δὲ Ἀγαμέμνων ἄντικρυς ἔφη καὶ τὸν Ἀχιλλέα φοβεῖσθαι καὶ μὴ βούλεσθαι συμβαλεῖν ἐκείνῳ; τοιγαροῦν οὕτω βουλευσάμενον αὐτὸν λέγει τοῦ τε ἑταίρου στερηθῆναι καὶ πολλῶνἑτέρων, ὀλίγου δὲ καὶ τῶν ἵππων καὶ ἄοπλον γενέσθαι. ἃ οὐδέποτ᾽ [p. 141] ἂν ἐποίησεν Ἀχιλλεὺς μὴ ἀπόπληκτος ὤν: εἰ δὲ μή, πάντως ἂν αὐτὸν ἐκώλυσε Φοῖνιξ. ἀλλ᾽ οὐ γὰρ ἐβούλετο, φησί, ταχέως ἀπαλλάξαι τοῦ κινδύνου τοὺς Ἀχαιούς, ἕως ἂν λάβῃ τὰ δῶρα, καὶ ἅμα οὐδέπω τῆς ὀργῆς ἐπέπαυτο.

[100] и которого Агамемнон откровенно заявил, что даже Ахилл так боялся, что избегал встречи с ним? Следовательно, составив этот план, он потерял, как признает Гомер, и своего товарища, и многих других людей, в то время как сам чуть не потерял своих лошадей и действительно лишился оружия. Ахилл никогда бы не сделал ничего подобного, если бы не был не в своем уме, и если бы это было так, Феникс, несомненно, удержал бы его.

“Но, - говорит Гомер, - Ахилл не хотел быстро избавлять ахейцев от нависшей над ними опасности, по крайней мере до тех пор, пока сам не получит свои дары. Кроме того, он еще не подавил свой гнев.

[101] καὶ τί ἦν ἐμποδὼν αὐτὸν προελθόντα ἐφ᾽ ὅσον ἐβούλετο πάλιν μηνίειν; ξυνεὶς δὲ τῆς τοιαύτης ἀλογίας αἰνίττεται διὰ πρόρρησίν τινα μένειν αὐτόν, ὡς, εἰ ἐξῄει, πάντως ἀποθανούμενον, ἄντικρυς αὐτοῦ κατηγορῶν δειλίαν: καίτοι ἐξῆν αὐτῷ διὰ ταύτην τὴν πρόρρησιν ἀποπλεῦσαι διενεχθέντα πρὸς τὸν Ἀγαμέμνονα. οὐ μέντοι ἀλλὰ καὶ περὶ τοῦ Πατρόκλου ἐτύγχανεν ἀκηκοὼς τῆς μητρός, ὅν φησιν ἐν ἴσῳ τῇ ἑαυτοῦ κεφαλῇ τιμᾶν καὶ μηδὲ αὐτὸς ἔτι βούλεσθαι ζῆν ἐκείνου ἀποθανόντος.

[101] Но что могло помешать ему выйти вперед и затем лелеять свой гнев столько, сколько он пожелает? Гомер осознает эту непоследовательность и намекает, что он задержался в своей палатке из-за некоего пророчества, в котором говорилось, что он непременно умрет, если выйдет, таким образом, обвиняя его в трусости прямо у дверей. И все же в силу этого пророчества он мог отказаться от участия в экспедиции после своей ссоры с Агамемноном. Но что более важно, случилось так, что он услышал предупреждение, которое дала его мать относительно Патрокла, которого, по его словам, он любит как родную душу и после смерти которого не хотел бы больше жить.

[102] ὡς δὲ ἑώρα αὐτὸν οὐ δυνάμενον βαστάσαι τὸ δόρυ τὰ ἄλλα ἐδίδου δῆλον ὅτι προσεοικότα τῷ δόρατι, καὶ οὐκ ἐφοβεῖτο μὴ οὐ δύνηται φέρειν αὐτά: ὥσπερ οὖν καί φησι συμβῆναι περὶ τὴν μάχην. ἀλλὰ γὰρ εἴ τις ἅπαντα ἐλέγχοι, πολὺ ἂν ἔργον εἴη. τὸ γὰρ ψεῦδος ἐξ αὑτοῦ φανερόν ἐστι τοῖς προσέχουσιν: ὥστε οὐδενὶ ἄδηλον καὶ τῶν ὀλίγον νοῦν ἐχόντων ὅτι σχεδὸν ὑπόβλητός ἐστιν ὁ Πάτροκλος καὶ τοῦτον ἀντήλλαξεν Ὅμηρος τοῦ Ἀχιλλέως, βουλόμενος τὸ κατ᾽ ἐκεῖνον κρύψαι.

[102] Однако, когда он увидел, что тот не в состоянии поднять копье, он дал ему другие предметы, которые, очевидно, были пропорциональны по весу копью, и не боялся, что он не сможет нести их. И это именно то, что, по словам Гомера, действительно произошло в битве.

“Но было бы долгой задачей выявить все искажения. Для любого внимательного наблюдателя ложь очевидна настолько, что любой, у кого есть хоть капля ума, может увидеть, что Патрокл - не более чем подделка, которой Гомер заменил Ахилла в своем стремлении скрыть правду об этом герое.

[103] ὑφορώμενος δὲ μή τις ἄρα καὶ τοῦ Πατρόκλου ζητῇ τάφον: ὥσπερ οἶμαι καὶ τῶν ἄλλων ἀριστέων τῶν ἀποθανόντων ἐν Τροίᾳ φανεροί εἰσιν οἱ τάφοι: διὰ τοῦτο προκαταλαμβάνων οὐκ ἔφη τάφον αὐτοῦ γενέσθαι καθ᾽ αὑτόν, ἀλλὰ μετὰ τοῦ Ἀχιλλέως τεθῆναι. καὶ Νέστωρ μὲν οὐκ ἠξίωσε μετ᾽ Ἀντιλόχου ταφῆναι δι᾽ αὐτὸν ἀποθανόντος, οἴκαδε τὰ ὀστᾶ κομίσας: τὰ δὲ τοῦ Ἀχιλλέως ὀστᾶ ἀνεμίχθη τοῖς τοῦ Πατρόκλου; μάλιστα μὲν οὖν ἐβούλετο Ὅμηρος ἀφανίσαι τὴν τοῦ Ἀχιλλέως τελευτὴν ὡς οὐκ ἀποθανόντος ἐν Ἰλίῳ.

[103]Затем у Гомера возникло опасение, что на самом деле могут быть какие-то поиски могилы Патрокла — я полагаю, она, естественно, была бы четко обозначена, как и могилы других вождей, также погибших в Трое, — поэтому, защищая себя от этого, он говорит, что у Патрокла не было отдельной могилы, но он был похоронен вместе с Ахиллом. Опять же, Нестор, который привез с собой кости Антилоха из Трои, не просил похоронить его вместе с ним, хотя Антилох умер за него, но прах Ахиллеса был смешан с прахом Патрокла.

“Итак, особой целью Гомера было набросить завесу на смерть Ахилла и создать впечатление, что он погиб не в Трое;

[104] τοῦτο δὲ ἐπεὶ ἀδύνατον ἑώρα, τῆς φήμης ἐπικρατούσης καὶ τοῦ τάφου δεικνυμένου, τό γε ὑφ᾽ Ἕκτορος [p. 142] αὐτὸν ἀποθανεῖν ἀφείλετο καὶ τοὐναντίον ἐκεῖνον ὑπὸ τοῦ Ἀχιλλέως ἀναιρεθῆναί φησιν, ὃς τοσοῦτον ὑπερεῖχε τῶν ἀνθρώπων ἁπάντων καὶ προσέτι αἰκισθῆναι τὸν νεκρὸν αὐτοῦ καὶ συρῆναι μέχρι τῶν τειχῶν. πάλιν δὲ εἰδὼς τάφον ὄντα τοῦ Ἕκτορος καὶ τιμώμενον αὐτὸν ὑπὸ τῶν πολιτῶν, ἀποδοθῆναι αὐτὸν λέγει κελεύσαντος

[104] но, видя невозможность этого, поскольку традиция возобладала и указывали на его могилу, Гомер, умалчивая о его смерти от руки Гектора, делает противоположное утверждение, что последний, который был настолько выше всех других людей, был убит Ахиллом, добавляя, что его труп был обесчещен и протащен до самых стен. Зная также, что существовала гробница Гектора, где его чтили горожане, Гомер продолжает говорить, что его тело было возвращено по приказу Зевса после уплаты выкупа,

[105] τοῦ Διὸς λύτρων δοθέντων, τέως δὲ τὴν Ἀφροδίτην ἐπιμεληθῆναι καὶ τὸν Ἀπόλλω τοῦ διαμεῖναι τὸν νεκρόν. οὐκ ἔχων δὲ ὅ,τι ποιήσῃ τὸν Ἀχιλλέα, ἐπεὶ ἔδει αὐτὸν ὑπὸ τῶν Τρώων τινὸς ἀνῃρῆσθαι: οὐ γὰρ δὴ καὶ τοῦτον ἔμελλεν, ὥσπερ καὶ τὸν Αἴαντα, ὑφ᾽ ἑαυτοῦ ἀποθανόντα ποιεῖν, φθονῶν τῆς δόξης τῷ ἀνελόντι:τὸν Ἀλέξανδρόν φησιν ἀποκτεῖναι αὐτόν, ὃν πεποίηκε τῶν Τρώων κάκιστον καὶ δειλότατον καὶ ὑπὸ τοῦ Μενελάου μικροῦ δεῖν ζωγρηθέντα, γρηθέντα, ὃν λοιδορούμενον ἀεὶ πεποίηκεν, ὡς μαλθακὸν αἰχμητὴν καὶ ἐπονείδιστον ἐν τοῖς Ἕλλησι.

[105] Афродита и Аполлон тем временем позаботились о его сохранении. Но, не зная, как относиться к Ахиллу — ибо он, должно быть, был убит кем—то из троянцев, поскольку Гомеру и в голову не приходило изображать его погибшим от собственной руки, как он убил Аякса, тем самым лишая своего убийцу славы подвига, - Гомер говорит, что Парис убил его, Парис, которого он изобразил как самого низкого и трусливого из троянцев, и которого Менелай чуть не захватил живым в плен, которого он изобразил как всегда поносимого как малодушного копейщика и позорное имя среди греков; и мы видим, что он делает это

[106] ἵνα δὴ τοῦ Ἕκτορος τὴν δόξαν ἀφέλοιτο, καὶ τὸν Ἀχιλλέα φαίνεται καθῃρηκώς, καὶ πολὺ χείρωκαὶ ἀδοξότερον αὐτοῦ ποιήσας τὸν θάνατον. τέλος δὲ προάγει ἤδη τεθνηκότα τὸν Ἀχιλλέα καὶ ποιεῖ μαχόμενον: οὐκ ὄντων δὲ ὅπλων, ἀλλὰ τοῦ Ἕκτορος ἔχοντος: ἐν τούτῳ γὰρ ἔλαθεν αὐτὸν ἕν τι τῶν ἀληθῶν ῥηθέν: ἐκ τοῦ οὐρανοῦ φησι κομίσαι τὴν Θέτιν ὑπὸ τοῦ Ἡφαίστου γενόμενα ὅπλα: καὶ οὕτως δὴ γελοίως τὸν Ἀχιλλέαμόνον τρεπόμενον τοὺς Τρῶας, τῶν δὲ ἄλλων Ἀχαιῶν, ὥσπερ οὐδενὸς παρόντος, ἁπάντων ἐπελάθετο: ἅπαξ δὲ τολμήσας τοῦτο ψεύσασθαι πάντα συνέχεε. καὶ τοὺς θεοὺς ἐνταῦθα ποιεῖ μαχομένους ἀλλήλοις, σχεδὸν ὁμολογῶν ὅτι οὐδὲν αὐτῷ μέλει ἀληθείας.

[106] для того, чтобы украсть славу Гектора, который, несомненно, убил Ахиллеса, тем самым сделав конец героя гораздо менее похвальным, чем он был на самом деле, и гораздо более бесславным.

Наконец, он выводит Ахилла, который на самом деле уже был убит, и заставляет его сразиться с троянцами. Но его оружие не под рукой, а во владении Гектора — ибо здесь Гомер позволил сорваться с его губ одной истине - и поэтому он говорит, что Фетида принесла с небес оружие, созданное Гефестом, позволив Ахиллу таким образом, по сути, разгромить троянцев в одиночку — нелепая концепция, в которой Гомер игнорирует всех остальных ахейцев, как будто ни одного человека не было в наличии. И однажды позволив себе сделать это искажение, он продолжил искажать всю историю. В этот момент он заставляет богов сражаться друг с другом, тем самым фактически признавая свое полное пренебрежение к истине.

[107] πάνυ δὲ ἀσθενῶς καὶ ἀπιθάνως τὴν ἀριστείαν διελθών, ὁτὲ μὲνποταμῷ μαχόμενον αὐτόν, ὁτὲ δὲ ἀπειλοῦντα Ἀπόλλωνι καὶ διώκοντα αὐτόν: ἐξ ὧν ἁπάντων ἰδεῖν ἔστι τὴν ἀπορίαν αὐτοῦ σχεδόν: οὐ γάρ ἐστιν ἐν τοῖς ἀληθέσιν οὕτως ἀπίθανος οὐδὲ ἀηδής: μόλις ποτὲ τῶν Τρώων εἰς τὴν πόλιν φευγόντων, τὸν Ἕκτορα πεποίηκε πρὸ τοῦ τείχους ἀνδρειότατα ὑπομένοντα αὐτὸν καὶ μήτε τῷ πατρὶδεομένῳ μήτε τῇ μητρὶ πειθόμενον, ἔπειτα φεύγοντα κύκλῳ τῆς [p. 143] πόλεως, ἐξὸν εἰσελθεῖν, καὶ τὸν Ἀχιλλέα, τάχιστον ἀνθρώπων ἀεί ποτε ὑπ᾽ αὐτοῦ λεγόμενον, οὐ δυνάμενον καταλαβεῖν.

[107] Более того, он рассказывает о героических подвигах Ахилла очень слабо и неубедительно. Теперь герой борется с рекой, теперь угрожает Аполлону и преследует его, и все повествование в этот момент показывает, насколько близок к отчаянию был поэт. Потому что, когда он говорит правду, он не такой неубедительный или скучный. Однажды, когда троянцам было трудно безопасно отступить в город, Гомер изобразил великолепный героизм, с которым Гектор поджидал Ахилла за городскими стенами, глухой к молитвам отца и матери. Затем он облетает город в полете, когда мог бы войти в него, и Ахилл не может его поймать, хотя Гомер всегда изображает его самым быстрым из людей.

[108] τοὺς δὲ Ἀχαιοὺς ὁρᾶν ἅπαντας ὥσπερ ἐπὶ θέαν παρόντας καὶ μηδένα βοηθεῖν τῷ Ἀχιλλεῖ, τοιαῦτα πεπονθότας ὑπὸ τοῦ Ἕκτορος καὶ μισοῦντας αὐτόν, ὥστε καὶ νεκρὸν τιτρώσκειν. ἔπειτα Δηίφοβον ἐξελθόντα τοῦ τείχους, μᾶλλον δὲ Ἀθηνᾶν παραλογίσασθαι αὐτόν, εἰκασθεῖσαν Δηιφόβῳ, καὶ τὸ δόρυ κλέψαι τὸ τοῦ Ἕκτορος ἐν τῇ μάχῃ, οὐδὲ ὅπως ἀποκτείνῃ τὸν Ἕκτορα εὑρίσκων, τρόπον τινὰ ἰλιγγιῶν περὶ τὸ ψεῦδος καὶ τῷ ὄντι ὡς ἐν ὀνείρατι μάχην διηγούμενος. μάλιστα γοῦν προσέοικε τοῖς ἀτόποις ἐνυπνίοις τὰ περὶ τὴν μάχην ἐκείνην.

[108] Тем временем все ахейцы смотрели так, словно присутствовали на представлении, и никто не оказал Ахиллесу никакой помощи после всего, что они перенесли от рук Гектора, и хотя они так ненавидели его, что впоследствии даже ранили его мертвое тело. Затем он заставляет Деифоба выйти из стен - или, скорее, Афину в его обличье — и обмануть Гектора, и украсть у него копье во время поединка, поэт не знает, как убить Гектора, и как бы ошеломлен его ложью, так что он действительно описывает бой как во сне. Во всяком случае, рассказ об этой борьбе больше всего похож на ночной кошмар.

[109] εἰς τοῦτο δὲ προελθὼν ἀπεῖπε λοιπόν, οὐκ ἔχων ὅ,τι χρήσηται τῇ ποιήσει καὶ τοῖς ψεύσμασι δυσχεραίνων ἀγῶνά τινα προσθεὶς ἐπιτάφιον, καὶ τοῦτο πάνυ γελοίως, καὶ τὴν Πριάμου βασιλέως εἰς τὸ στρατόπεδον ἄφιξιν παρὰ τὸν Ἀχιλλέα, μηδενὸς αἰσθομένου τῶν Ἀχαιῶν, καὶ τὰ λύτρα τοῦ Ἕκτορος. καὶ οὔτε τὴν τοῦ Μέμνονος βοήθειαν οὔτε τὴν τῶν Ἀμαζόνων, οὕτως θαυμαστὰ καὶ μεγάλα, ἐτόλμησεν εἰπεῖν, οὔτε τὸν τοῦ Ἀχιλλέως θάνατον οὔτε τὴν ἅλωσιν τῆς Τροίας.

[109]Достигнув этой точки, Гомер сдался, не зная, как продолжать свою работу, и будучи неудовлетворенным своей ложью. Он просто добавил какие-то похоронные игры, совершенно нелепую вещь, затем прибытие царя Приама в греческий лагерь к шатру Ахилла без ведома кого-либо из ахейцев и выкуп Гектора. Но о помощи, которую оказали Мемнон и амазонки, какими бы великими и блистательными они ни были, он не осмелился сказать ни слова, ни о смерти Ахилла, ни о взятии Трои.

[110] οὐδὲ γὰρ ὑπέμεινεν οἶμαι πάλαι τεθνηκότα τὸν Ἀχιλλέα ποιεῖν πάλιν ἀναιρούμενον, οὐδὲ νικῶντας τοὺς ἡττηθέντας καὶ φεύγοντας, οὐδὲ τὴν κρατήσασαν πόλιν, ταύτην πορθουμένην. οἱ δὲ ὕστερον ἅτε ἐξηπατημένοι καὶ τοῦ ψεύδους ἰσχύοντος ἤδη θαρροῦντες ἔγραφον. τὰ δὲ πράγματα οὕτως ἔσχεν.

[110] Мне кажется, у Гомера не хватило духу изобразить Ахиллеса, который давно был мертв, как вновь поверженного, или побежденного и разгромленного как победителя, или этот город-завоеватель как разграбленный. Затем более поздние авторы, поскольку они были обмануты и ложь теперь стала общепринятой, с тех пор писали без опасений. Но фактический ход событий был таким, как я его описал.

[111] Ἀχιλλέως τελευτήσαντος ὑπὸ Ἕκτορος ἐν τῇ βοηθείᾳ τῶν νεῶν, οἱ μὲν Τρῶες, ὥσπερ καὶ πρότερον, ἐπηυλίσθησαν ἐγγὺς τῶν νεῶν, ὡς φυλάξοντες τοὺς Ἀχαιούς: ὑπώπτευον γὰρ αὐτοὺς ἀποδράσεσθαι τῆς νυκτός: ὁ δὲ Ἕκτωρ ἀνεχώρησεν εἰς τὴν πόλιν παρά τε τοὺς γονέας καὶ τὴν γυναῖκα, χαίρων τοῖς πεπραγμένοις, ἐπὶ τοῦ στρατεύματος καταλιπὼν Πάριν.

[111] “Теперь, когда Ахилл, защищая корабли, был убит Гектором, троянцы, как и раньше, расположились бивуаком у кораблей, чтобы следить за ахейцами, которые, как они подозревали, могли сбежать ночью. Но Гектор, радуясь своему успеху, удалился в город, чтобы побыть со своими родителями и женой, оставив Париса командовать войсками.

[112] ὁ δ᾽ αὐτός τε καὶ τῶν Τρώων τὸ πλῆθος ἐκάθευδεν, ὡς εἰκὸς ἦν κεκοπωμένους καὶ μηδὲν προσδεχομένους κακόν, ἔτι δὲ παντελοῦς εὐπραγίας οὔσης. ἐν τούτῳ δὴ Ἀγαμέμνων μετὰ Νέστορος καὶ Ὀδυσσέως καὶ Διομήδους βουλευσάμενος [p. 144] σιωπῇ καθείλκυσαν τῶν νεῶν τὰς πολλάς, ὁρῶντες ὅτι καὶ τῇ προτεραίᾳ μικροῦ διεφθάρησαν, ὡς μηδὲ φυγὴν ἔτι εἶναι, καὶ μέρος οὐκ ὀλίγον ἦν ἐμπεπρησμένον αὐτῶν, ἀλλ᾽ οὐ μία ναῦς ἡ Πρωτεσιλάου: ταῦτα δὲ ποιήσαντες ἀπέπλευσαν εἰς τὴν Χερρόνησον, τῶν αἰχμαλώτων πολλὰ καταλιπόντες καὶ τῶν ἄλλων οὐκ ὀλίγα κτημάτων.

[112] Он вместе с воинством троянцев прилег отдохнуть, что было естественно, поскольку они были измотаны и не подозревали ничего дурного и, более того, добились полного успеха. Но тем временем, после того, как Агамемнон посоветовался с Нестором, Одиссеем и Диомедом, они спокойно спустили на воду большинство кораблей, понимая, что накануне они были близки к уничтожению, так что даже бегство снова будет невозможно; и фактически значительная часть флота стала жертвой пламени, а не только один корабль Протесилая. Поэтому, спустив на воду свои корабли, они отплыли в Херсонес, оставив там многих своих пленников и значительную часть другого имущества.

[113] ἅμα δὲ τῆ ἡμέρᾳ φανεροῦ γενομένου τοῦ πράγματος, ὁ μὲν Ἕκτωρ ἠγανάκτει καὶ βαρέως ἔφερε καὶ τὸν Ἀλέξανδρον ἐλοιδόρει: τοὺς γὰρ πολεμίους αὐτὸν ἐκ τῶν χειρῶν ἀφεῖναι: τὰς δὲ σκηνὰς ἐνέπρησαν οἱ Τρῶες καὶ διήρπαζον τὰ καταλειφθέντα. τοῖς δὲ Ἀχαιοῖς ἐν τῷ ἀσφαλεῖ βουλευομένοις: οὐ γὰρ εἶχον οἱ περὶ τὸν Ἕκτορα ναυτικὸν ἕτοιμον, ὥστε διαβαίνειν ἐπ᾽ αὐτούς: ἐδόκει μὲν ἀπιέναι πᾶσι, πολλοῦ πλήθους ἀπολωλότος καὶ τῶν ἀρίστων ἀνδρῶν: κίνδυνος δὲ ἦν μὴ ναῦς ποιησάμενοι παραχρῆμα ἐπιπλεύσωσιν ἐπὶ τὴν Ἑλλάδα.

[113]Утром, когда этот факт стал очевиден, Гектор преисполнился гнева и упрекнул Париса за то, что тот позволил врагу вырваться из его рук. Затем троянцы сожгли хижины и разграбили то, что осталось, в то время как ахейцы, посоветовавшись со своей безопасной позиции — поскольку у Гектора и его людей не было под рукой флота, на котором они могли бы переправиться и напасть на них, — единодушно решили отступить, поскольку они потеряли многих своих людей и самых храбрых воинов. Однако существовала опасность, что троянцы могут построить себе корабли и сразу же отправиться против Греции.

[114] διὰ τοῦτο οὖν ἀναγκαῖον ἦν μένειν ὥσπερ κατ᾽ ἀρχὰς λῃστεύοντας, εἴ πως τῷ Πάριδι κάμνοντι διαλλάξειαν αὑτοὺς καὶ πρὸς φιλίαν πράξαντες ἀπελθεῖν. ὡς δὲ ἔκριναν ταῦτα, καὶ ἐποίουν πέραν μένοντες. κἀνταῦθα τοῖς Τρωσὶν ἐπῆλθον ἐκ μὲν Αἰθιοπίας Μέμνων, αἱ δὲ Ἀμαζόνες ἐκ τοῦ Πόντου βοηθοὶ καὶ ἄλλο πλῆθος ἐπικούρων, ὡς εὐτυχοῦντας ἐπυνθάνοντο τὸν Πρίαμον καὶ τὸν Ἕκτορα καὶ τοὺς Ἀχαιοὺς ὅσον οὔπω διεφθαρμένους πάντας, οἱ μέν τινες κατ᾽ εὔνοιαν, οἱ δὲ καὶ φόβῳ τῆς δυνάμεως: οὐ γὰρ τοῖς ἡττημένοις οὐδὲ τοῖς κακῶς πράττουσιν, ἀλλὰ τοῖς νικῶσι καὶ τοῖς περιγενομένοις ἀπάντων πάντες ἐθέλουσι βοηθεῖν.

[114] Поэтому они были вынуждены остаться и жить грабежом, как и вначале, в надежде заключить мир с Парисом, когда он устанет, и уехать после установления дружеских отношений. Они сделали, как решили, и остались на другом берегу.

В этот момент Мемнон прибыл из Эфиопии, чтобы помочь троянцам, и амазонки из Понта, а также другие многочисленные союзники, когда они узнали, что Приам и Гектор добились успеха и что ахейцы теперь почти полностью уничтожены. Некоторые пришли из дружбы, другие опасались могущества Трои, поскольку все стремятся помочь не тем, кто потерпел поражение или находится в тяжелом положении, а тем, кто победил всех своих врагов.

[115] μετεπέμψαντο δὲ καὶ οἱ Ἀχαιοὶ παρ᾽ αὑτῶν εἴ τινα ἐδύναντο ὠφέλειαν: τῶν μὲν γὰρ ἔξωθεν οὐδὲν οὐδεὶς ἔτι προσεῖχεν αὐτοῖς: ἀλλὰ Νεοπτόλεμόν τε τὸν Ἀχιλλέως κομιδῇ νέον ὄντα καὶ Φιλοκτήτην ὑπεροφθέντα πρότερον διὰ τὴν νόσον, καὶ τοιαύτας βοηθείας οἴκοθεν ἀσθενεῖς καὶ ἀπόρους. ὧν ἀφικομένων μικρὸν ἀναπνεύσαντες πάλιν διέπλευσαν εἰς τὴν Τροίαν, καὶ περιεβάλοντο τεῖχος ἕτερον πολὺ ἔλαττον, οὐκ ἐν ᾧ πρότερον τόπῳ παρὰ τὸν αἰγιαλόν, ἀλλὰ τὸ ὑψηλὸν αὐτοῦ καταλαβόντες. [p. 145]

[115] Ахейцы также послали за любым подкреплением, которое у них было дома, поскольку никто за пределами Греции больше не обращал на них никакого внимания. Так случилось, что Неоптолемей, сын Ахилла, прибыл сюда, хотя был еще очень молод, и Филоктет, которым до сих пор пренебрегали из-за его болезни, и другие столь же бедные и немощные новобранцы из дома. По прибытии ахейцы, восстановив свои силы, вернулись к Трои и возвели другую стену, гораздо меньших размеров, но не в том же месте, что и раньше, вдоль берега, а в более высокой ее части, которую они захватили.

[116] τῶν δὲ νεῶν αἱ μέν τινες ὑφώρμουν ὑπὸ τὸ τεῖχος, αἱ δὲ ἐν τῷ πέραν ἔμενον: ἅτε γὰρ οὐδεμίαν ἐλπίδα ἔχοντες κρατήσειν, ἀλλ᾽ ὁμολογιῶν δεόμενοι, καθάπερ εἶπον, οὐ βεβαίως ἐπολέμουν, ἀλλ᾽ ἀμφιβόλως τρόπον τινὰ καὶ πρὸς ἀπόπλουν μᾶλλον τὴν γνώμην ἔχοντες. ἐνέδραις οὖν ὡς τὸ πολὺ καὶ καταδρομαῖς ἐχρῶντο. καὶ ποτε μάχης ἰσχυροτέρας γενομένης, βιαζομένων αὐτῶν τὸ φρούριον ἐξελεῖν, Αἴας τε ὑπὸ Ἕκτορος ἀποθνήσκει καὶ Ἀντίλοχος ὑπὸ τοῦ Μέμνονος πρὸ τοῦ πατρός:

[116] Некоторые корабли стояли на якоре недалеко от этого вала, другие оставались по ту сторону воды. Поскольку, как я уже сказал, греки не надеялись на победу, но хотели заключить условия, они вели войну не энергично, а несколько нерешительно и были настроены скорее на возвращение домой.

Поэтому они прибегали к засадам и по большей части к партизанской войне; но однажды, когда возникла необычайно ожесточенная борьба из-за попытки троянцев разрушить их крепость, Аякс был убит Гектором, а Антилох, защищая своего отца, - Мемноном.

[117] ἐτρώθη δὲ καὶ αὐτὸς ὁ Μέμνων ὑπὸ τοῦ Ἀντιλόχου, καὶ ἀποκομιζόμενος τραυματίας τελευτᾷ κατὰ τὴν ὁδόν. συνέβη δὲ καὶ τοῖς Ἀχαιοῖς εὐημερῆσαι τότε ὡς οὐ πρότερον. ὅ τε γὰρ Μέμνων μέγα ἀξίωμα ἔχων ἐτρώθη καιρίως, τήν τε Ἀμαζόνα ἀπέκτεινε Νεοπτόλεμος καταδραμοῦσαν ἐπὶ τὰς ναῦς ἰταμώτερον καὶ πειρωμένην ἐμπρῆσαι, μαχόμενος ἐκ τῆς νεὼς ναυμάχῳ δόρατι, καὶ Ἀλέξανδρος ἀποθνῄσκει Φιλοκτήτῃ διατοξευόμενος.

[117] Но Мемнон тоже был ранен Антилохом и умер, когда его уносили с поля боя. Тогда же ахейцы наслаждались периодом успеха, как никогда прежде. Ибо не только Мемнон, пользовавшийся большим уважением, был смертельно ранен, но и Амазонка, которая с необычайной свирепостью бросилась на корабли и попыталась обстрелять их, была убита Неоптолемом, который сражался со своего корабля морской пикой; и Парис был убит, пронзенный стрелой Филоктета.

[118] ἦν οὖν ἀθυμία καὶ παρὰ τοῖς Τρωσίν, εἰ μηδέποτε παύσονται τοῦ πολέμου μηδὲ ἔσται μηδὲν αὐτοῖς πλέον νικῶσιν. ὅ τε Πρίαμος ἄλλος ἐγεγόνει μετὰ τὴν Ἀλεξάνδρου τελευτήν, σφόδρα ἀνιαθεὶς καὶ φοβούμενος ὑπὲρ τοῦ Ἕκτορος. πολὺ δὲ φαυλότερον ἔσχε τὰ τῶν Ἀχαιῶν Ἀντιλόχου τε καὶ Αἴαντος τεθνηκότων: ὥστε πέμπουσι περὶ συμβάσεων, φάσκοντες ἀπιέναι γενομένης εἰρήνης καὶ ὅρκων ὀμοσθέντων μηκέτι στρατεύσειν μήτε αὐτοὺς εἰς τὴν Ἀσίαν μήτε ἐκείνους ἐπὶ τὸ Ἄργος.

[118] Таким образом, троянцы, в свою очередь, впали в уныние и задавались вопросом, избавятся ли они когда-нибудь от войны или победа принесет им какое-либо преимущество. Приам тоже изменился после смерти Париса из-за своей глубокой скорби по нему и страха за Гектора, в то время как смерть Антилоха и Аякса оставила ахейцев в гораздо более слабом состоянии. Результатом было то, что они послали посольство с предложением уйти, как только будет заключен мир и принесены клятвы, что ни один народ не вторгнется ни в Азию, ни в другой, в Аргос.

[119] μετὰ δὲ ταῦτα ὁ μὲν Ἕκτωρ ἀντέλεγε: πολὺ γὰρ εἶναι κρείττους καὶ τὸ ἐπιτείχισμα ἔφη κατὰ κράτος αἱρήσειν: μάλιστα δὲ ἐχαλέπαινε τῇ Ἀλεξάνδρου τελευτῇ. δεομένου δὲ τοῦ πατρὸς καὶ τὸ γῆρας τὸ αὑτοῦ λέγοντος καὶ τῶν παίδων τὸν θάνατον, τοῦ τε ἄλλου πλήθους ἀπηλλάχθαι βουλομένου, τὰς μὲν διαλύσεις συνεχώρησεν: ἠξίου δὲ τοὺς Ἀχαιοὺς τά τε χρήματα διαλῦσαι τὰ δαπανηθέντα εἰς τὸν πόλεμον καὶ δίκην τινὰ ὑποσχεῖν, ὅτι μηθὲν ἀδικηθέντες ἐστρατεύσαντο, καὶ τήν τε χώραν διέφθειραν πολλοῖς ἔτεσι καὶ ἄνδρας ἀγαθοὺς ἄλλους τε καὶ Ἀλέξανδρον, οὐδὲν ὑπ᾽ αὐτοῦ παθόντες, ἀλλ᾽ ὅτι κρείττων ἐνομίσθη [p. 146] κατὰ μνηστείαν καὶ γυναῖκα ἔλαβεν ἐκ τῆς Ἑλλάδος τῶν κυρίων

[119] Вслед за этим Гектор выступил против этого, поскольку троянцы, по его словам, были намного сильнее и захватили бы укрепление штурмом; но больше всего его разозлила гибель Париса. Однако по просьбе своего отца, который настаивал на преклонных годах и потере своих сыновей, а также под влиянием желания жителей города избавиться от войны, он согласился на прекращение военных действий, но настоял на том, чтобы ахейцы оплатили военные расходы и возместили ущерб, потому что они были агрессорами, грабили страну в течение многих лет и убили Париса вместе со многими другими храбрыми воинами, не потому, что он причинил им какой-либо вред, а потому, что ему отдали предпочтение в ухаживании за Еленой и он получил жену из Эллады, дано теми, кто имел на это право.

[120] διδόντων. ὁ δὲ Ὀδυσσεύς, οὗτος γὰρ ἐπρέσβευε περὶ τῆς εἰρήνης, παρῃτεῖτο, ἐπιδεικνὺς ὅτι οὐχ ἥττω δεδράκασιν ἢ πεπόνθασιν, καὶ τὴν αἰτίαν ἐκείνοις ἀνετίθει τοῦ πολέμου: μηδὲν γὰρ δεῖν Ἀλέξανδρον τοσούτων οὐσῶν κατὰ τὴν Ἀσίαν γυναικῶν, τὸν δὲ εἰς τὴνἙλλάδα ἐλθόντα μνηστεύειν καὶ ἀπελθεῖν καταγελάσαντα τῶν ἀρίστων παρ᾽ αὐτοῖς, πλούτῳ νικήσαντα: συμβῆναι γὰρ οὐχ ἁπλῶς τὴν μνηστείαν, ἀλλὰ ἐπιβουλεύειν αὐτὸν τοῖς ἐκεῖ πράγμασι διὰ τούτου μὴ λανθάνειν αὐτούς: ὥστε τὸ λοιπὸν ἠξίου παύσασθαι, τοσούτων κακῶν γεγονότων ἀμφοτέροις, καὶ ταῦτα ἐπιγαμίας τεοὔσης καὶ συγγενείας τοῖς Ἀτρείδαις πρὸς αὐτοὺς διὰ Πέλοπα.

[120] Против этого протестовал Одиссей, который был членом посольства мира, указав, что достижения ахейцев были не меньшими, чем их поражения, и он был за то, чтобы возложить вину за войну на их врагов. Парис, думал он, не имел права, когда в Азии было так много женщин, отправляться оттуда в Грецию, чтобы просить жену, а затем возвращаться, щелкнув пальцами перед ее вождями и торжествуя благодаря силе своего богатства. Он настаивал, что его поручение не было простым ухаживанием; более того, они не забывали о том факте, что с его помощью Париж замышлял заговор против интересов Греции. Поэтому он настаивал, чтобы от этого отказались на будущее, поскольку обе стороны так много пострадали, и что, хотя Атриды уже были связаны с троянцами брачными узами и родством через Пелопса.

[121] περὶ δὲ τῶν χρημάτων κατεγέλα: μὴ γὰρ εἶναι χρήματα τοῖς Ἕλλησιν, ἀλλὰ καὶ νῦν τοὺς πολλοὺς ἑκόντας στρατεύεσθαι διὰ τὴν οἴκοι πενίαν. ταῦτα δὲ ἔλεγεν ἀποτρέπων αὐτοὺς τῆς ἐπὶ τὴν Ἑλλάδα στρατείας. εἰ δὲ δέοι τινα δίκην γενέσθαι τοῦ εὐπρεποῦσχάριν, αὐτὸς εὑρεῖν. καταλείψειν γὰρ αὐτοὺς ἀνάθημα κάλλιστον καὶ μέγιστον τῇ Ἀθηνᾷ καὶ ἐπιγράψειν, Ἱλαστήριον Ἀχαιοὶ τῇ Ἀθηνᾷ τῇ Ἰλιάδι. τοῦτο γὰρ φέρειν μεγάλην τιμὴν ἐκείνοις: καθ᾽

[121] Что касается возмещения ущерба, то у него были только насмешки. У греков, по его словам, не было средств; более того, даже большая часть армии служила добровольно из-за бедности материка. Он настаивал на том, чтобы удержать троянцев от похода против Греции, и сказал, что, если ради соблюдения приличий потребуется какая-либо компенсация, у него готов план. Ибо греки оставляли Афине очень большое и красивое подношение и вырезали на нем такую надпись: “Умилостивление от ахейцев Афине Илионской”. Это, объяснил он, оказало троянцам великую честь и стало свидетельством их поражения в противостоянии грекам.

[122] ἑαυτῶν δὲ γίγνεσθαι μαρτύριον ὡς ἡττημένων. παρεκάλει δὲ καὶ τὴν Ἑλένην ὑπὲρ τῆς εἰρήνης συλλαμβάνειν. ἡ δὲ συνέπραττεπροθύμως: ἤχθετο γὰρ ὅτι δι᾽ αὐτὴν οἱ Τρῶες ἐδόκουν πολλὰ κακὰ πάσχειν. καὶ ποιοῦνται τὰς διαλύσεις, καὶ σπονδαὶ γίγνονται τοῖς Τρωσὶ καὶ τοῖς Ἀχαιοῖς: Ὅμηρος δὲ καὶ τοῦτο μετήνεγκεν ἐπὶ τὸ ψεῦδος, εἰδὼς γενόμενον: ἀλλ᾽ ἔφη τοὺς Τρῶας συγχέαι τὰς σπονδάς: ὤμοσάν τε ἀλλήλοις ὅ τε Ἕκτωρ καὶ Ἀγαμέμνων καὶτῶν ἄλλων οἱ δυνατοὶ μήτε τοὺς Ἕλληνάς ποτε στρατεύσειν εἰς τὴν Ἀσίαν, ἕως ἂν ἄρχῃ τὸ Πριάμου γένος, μήτε τοὺς Πριαμίδας εἰς Πελοπόννησον ἢ Βοιωτίαν ἢ Κρήτην ἢ Ἰθάκην ἢ Φθίαν ἢ Εὔβοιαν.

[122] Он также призвал Елену позаботиться о мире, и она с радостью согласилась помочь, ибо ей было больно от того, что ее обвиняли во многих несчастьях троянцев. Таким образом, военные действия были прекращены, и между троянцами и ахейцами было заключено перемирие. Но и здесь Гомер исказил факты, хотя и знал, что произошло. Он говорит, что троянцы нарушили перемирие; и Гектор и Агамемнон вместе с другими выдающимися вождями только поклялись друг другу, что ахейцы никогда не вторгнутся в Азию, пока на троне находится семья Приама, и что потомки Приама не вторгнутся в Пелопоннес, Беотию, Крит, Итаку, Фтию или Эвбею. Это были единственные страны, которые они указали;

[123] ταύτας γὰρ μόνας ἐξαιρέτους ἐποίουν: περὶ δὲ τῶν ἄλλων οὐκ ἐβούλοντο ὀμνύειν οἱ Τρῶες οὐδὲ τοῖς Ἀτρείδαις ἔμελε. τούτων δὲ ὀμοσθέντων, ὅ τε ἵππος ὑπὸ τῶν Ἀχαιῶν ἐτελέσθη, μέγα ἔργον, καὶ ἀνήγαγον αὐτὸν οἱ Τρῶες πρὸς τὴν πόλιν καὶ τῶν [p. 147] πυλῶν οὐ δεχομένων, μέρος τι τοῦ τείχους καθεῖλον: ὅθεν γελοίως ἐλέχθη τὸ ἁλῶναι τὴν πόλιν ὑπὸ τοῦ ἵππου. καὶ τὸ στράτευμα ᾤχετο ὑπόσπονδον τούτῳ τῷ τρόπῳ. τὴν δὲ Ἑλένην ὁ Ἕκτωρ συνῴκισε Δηιφόβῳ, ὃς ἦν μετ᾽ ἐκεῖνον τῶν ἀδελφῶν ἄριστος.

[123] что касается остальных, троянцы отказались дать свою клятву, да и Атриды не были настойчивы. Когда этот договор был подписан, ахейцы достроили коня, огромное сооружение, и троянцы доставили его в город, которые снесли часть стен, когда ворота не пропускали его. Отсюда нелепая история о взятии города конницей. Таким образом, армия отступила по условиям перемирия. Затем Гектор отдал Елену Деифобу в жены, потому что тот был лучшим из братьев после него самого.

[124] ὁ δὲ πατὴρ αὐτοῦ τελευτᾷ πάντων εὐδαιμονέστατος, πλὴν ὅσα λελύπητο περὶ τῶν παίδων τῶν τετελευτηκότων. καὶ αὐτὸς βασιλεύσας συχνο ἔτη καὶ πλεῖστα τῆς Ἀσίας καταστρεψάμενος γηραιὸς ἀποθνῄσκει, καὶ θάπτεται πρὸ τῆς πόλεως. τὴν δὲ ἀρχὴν Σκαμανδρίῳ τῷ παιδὶ κατέλιπεν. ταῦτα δὲ ἔχοντα οὕτως ἐπίσταμαι σαφῶς ὅτι οὐδεὶς ἀποδέξεται, φήσουσι δὲ ψευδῆ πάντες εἶναι, πλὴν τῶν φρονούντων, οὐ μόνον οἱ Ἕλληνες, ἀλλὰ καὶ ὑμεῖς. ἡ γὰρ διαβολὴ σφόδρα χαλεπόν ἐστι καὶ τὸ ἐξηπατῆσθαι πολὺν χρόνον.

[124] Его отец умер как самый счастливый человек в мире, если не считать горя, которое он испытывал по погибшим сыновьям. Гектор тоже умер преклонных лет в конце долгого правления после покорения большей части Азии и был похоронен за пределами города. Свое королевство он оставил своему сыну Скамандрусу.

Хотя это правдивый рассказ, я ясно вижу, что никто его не примет, но все, кроме вдумчивых, объявят его ложным. Под “всеми” я подразумеваю вас, а также греков. Ибо клевету чрезвычайно трудно преодолеть, особенно когда люди долгое время были обмануты.

[125] σκοπεῖτε δὲ τἀναντία πῶς ἐστι γελοῖα, ἀφελόντες τὴν δόξαν καὶ τὸ προκατειλῆφθαι: κρυφθῆναι μὲν ἐν τῷ ἵππῳ στράτευμα ὅλον, τῶν δὲ Τρώων μηθένα αἰσθάνεσθαι τοῦτο μηδὲ ὑποπτεῦσαι, καὶ ταῦτα μάντεως οὔσης παρ᾽ αὐτοῖς ἀψευδοῦς, ἀλλὰ κομίσαι τοὺς πολεμίους δι᾽ αὑτῶν εἰς τὴν πόλιν: πρότερον δὲ ἕνα ἄνδρα πάντων ἡττωμένων ἱκανὸν γενέσθαι γυμνὸν ἐπιφανέντα τῇ φωνῇ τρέψασθαι τοσαύτας μυριάδας, καὶ μετὰ τοῦτο ὅπλα οὐκ ἔχοντα, ἐκ τοῦ οὐρανοῦ λαβόντα νικῆσαι τοὺς μιᾷ πρότερον ἡμέρᾳ κρατοῦντας καὶ διώκειν ἅπαντας ἕνα ὄντα.

[125] Но избавьтесь от своих мнений и предрассудков и подумайте, насколько нелепа противоположная история. Целая армия была спрятана в коне, и все же ни один троянец не заметил этого и даже не догадался об этом, несмотря на то, что среди них была безошибочная пророчица, но своими собственными усилиями они загнали врага в город. Затем, перед этим, когда все были побеждены, один человек появился безоружным и доказал, что способен силой своего голоса обратить в бегство многие тысячи; и после этого, будучи безоружным, он получил новое оружие с небес и сокрушил победителей предыдущего дня и без посторонней помощи прогнал их всех с поля боя.

[126] αὐτὸν δὲ ἐκεῖνον τοσοῦτον ὑπερέχοντα ἀποθανεῖν ὑπὸ τοῦ πάντων κακίστου τὴν ψυχήν, ὡς αὐτοί φασιν, ἄλλου τε ἀποθανόντος ἄλλον σκυλευθῆναι, μόνῳ δὲ ἐκείνῳ τῶν ἡγεμόνων μὴ γενέσθαι τάφον. ἄλλον δέ τινα τῶν ἀρίστων τοσαῦτα ἔτη πολεμοῦντα ὑπὸ μὲν τῶν πολεμίων μηδενὸς ἀποθανεῖν: αὑτὸν δὲ ὀργισθέντα ἀποσφάξαι, καὶ ταῦτα δοκοῦντα σεμνότατον καὶ πρᾳότατον εἶναι τῶν συμμάχων.

[126] Можете ли вы поверить далее, что этот самый Ахилл, столь выдающийся герой, был убит самым малодушным человеком в мире, как признают сами троянцы, что в то время как один человек был убит, у другого отняли оружие, и что этот герой был единственным среди вождей, кому не дали места для захоронения; что еще один, и он один из храбрейших, сражавшийся столько лет, был спасен от рук врага только для того, чтобы покончить с собой в припадке гнева, и что хотя на него смотрели как на самого достойного и воспитанного среди союзников?

[127] τὸν δὲ ποιητὴν προθέμενον εἰπεῖν τὸν Τρωικὸν πόλεμον τὰ κάλλιστα καὶ μέγιστα τῶν γεγονότων ἐᾶσαι καὶ μηδὲ τὴν ἅλωσιν τῆς πόλεως διελθεῖν. ταῦτα γάρ ἐστιν ἐν τοῖς πεποιημένοις καὶ λεγομένοις. ὁ μὲν Ἀχιλλεύς, προηττημένων τῶν Ἀχαιῶν οὐκ εἰς ἅπαξ οὐδὲ τῶν ἄλλων μόνον, ἀλλὰ [p. 148] καὶ τῆς ἑαυτοῦ στρατιᾶς, μόνος περιγενόμενος καὶ τοσοῦτον τὰ πράγματα μεταβαλών, αὐτὸς δὲ Ἕκτορα μὲν ἀποκτείνας, ὑπὸ δὲ Ἀλεξάνδρου ἀποθνῄσκων, ὃς ἦν ὕστατος τῶν Τρώων, ὡς αὐτοὶ λέγουσι, Πατρόκλου δὲ ἀποθανόντος, σκυλευόμενος ὁ Ἀχιλλεὺς καὶ τὰ ἐκείνου ληφθέντα ὅπλα, ὁ δὲ Πάτροκλος οὐ ταφείς.

[127] И, наконец, поэт, задавшийся целью рассказать о троянской войне, опустил самые славные и важные события и даже не рассказал о взятии города!

Ниже приведены некоторые из вещей, которые он упоминает в своем стихотворении: — Когда ахейцы уже потерпели поражение, и не один раз, включая собственные силы Ахилла, и он был единственным выжившим, он сильно изменил ситуацию, убив Гектора, и сам был убит Парисом, который был самым подлым из троянцев, как они сами признают, и когда Патрокл был убит, именно Ахиллес был обнажен и у него отняли руки, в то время как Патрокл не был похоронен.

[128] ἐπειδὴδὲ Αἴαντος ἦν τάφος καὶ πάντες ᾔδεσαν αὐτὸν ἐν Τροίᾳ τελευτήσαντα, ἵνα δὴ μὴ ποιήσῃ τὸν ἀποκτείναντα ἔνδοξον, αὐτὸς αὑτὸν ἀνελών. οἱ δὲ Ἀχαιοὶ φεύγοντες μὲν ἐκ τῆς Ἀσίας σιωπῇ καὶ τὰς σκηνὰς κατακαύσαντες καὶ τὸ ναύσταθμον ἁφθὲν ὑπὸ τοῦ Ἕκτορος καὶ τὸ τεῖχος αὐτῶν ἑαλωκός, καὶ ἀνάθημα ἀναθέντες τῇἈθηνᾷ καὶ ἐπιγράψαντες, ὡς ἔθος ἐστὶ τοὺς ἡττημένους, οὐδὲν δὲ ἧττον τὴν Τροίαν ἑλόντες, ἐν δὲ τῷ ἵππῳ τῷ ξυλίνῳ στράτευμα ἀνθρώπων ἀποκρυφθέν. οἱ δὲ Τρῶες ὑποπτεύσαντες μὲν τὸ πρᾶγμα καὶ βουλευσάμενοι κατακαῦσαι τὸν ἵππον ἢ διατεμεῖν, μηθὲν δὲ τούτων ποιήσαντες, ἀλλὰ πίνοντες καὶ καθεύδοντες, καὶ

[128] Затем, поскольку там была могила Аякса и все знали, что он погиб под Троей, он покончил с собой просто для того, чтобы лишить чести человека, убившего его! Ахейцы молча бежали из Азии после того, как сожгли свои хижины, а их военно-морской лагерь был подожжен Гектором, а крепостной вал захвачен. Затем они воздвигли жертвоприношение Афине и вырезали на нем надпись, как это принято у побежденных, но, тем не менее, они захватили Трою, и в деревянном коне была спрятана целая армия людей. Троянцы заподозрили неладное и намеревались сжечь деревянного коня или разрубить его на куски, но не сделали ни того, ни другого, а поели и поспали, несмотря на предупреждение Кассандры.

[129] ταῦτα προειπούσης αὐτοῖς τῆς Κασσάνδρας. ταῦτα οὐκ ἐνυπνίοις ἐοικότα τῷ ὄντι καὶ ἀπιθάνοις ψεύσμασιν; ἐν γὰρ τοῖς ὅρῳ γεγραμμένοις ὀνείρασιν οἱ ἄνθρωποι τοιαύτας ὄψεις ὁρῶσι, νῦν μὲν δοκοῦντες ἀποθνῄσκειν καὶ σκυλεύεσθαι, πάλιν δὲ ἀνίστασθαι καὶ μάχεσθαι γυμνοὶ ὄντες, ἐνίοτε δὲ οἰόμενοι διώκειν καὶ τοῖς θεοῖσδιαλέγεσθαι καὶ αὑτοὺς ἀποσφάττειν καὶ μηδενὸς δεινοῦ ὄντος, καὶ οὕτως, εἰ τύχοι ποτέ, πέτεσθαι καὶ βαδίζειν ἐπὶ τῆς θαλάττης. ὥστε καὶ τὴν Ὁμήρου ποίησιν ὀρθῶς ἄν τινα εἰπεῖν ἐνύπνιον, καὶ τοῦτο ἄκριτον καὶ ἀσαφές.

[129] Не напоминает ли все это в действительности сны и дикую выдумку? В книге Гора “Сны” люди переживают подобные переживания, представляя, что их убивают, а с их тел снимают оружие, и что они снова поднимаются на ноги и сражаются безоружными, в другое время представляя, что они преследуют кого-то, или беседуют с богами, или совершают самоубийство без какой-либо причины для этого поступка, а иногда, возможно, летают без оглядки или гуляют по морю. По этой причине поэзию Гомера вполне можно было бы назвать своего рода сном, притом неясным и расплывчатым.

[130] ἄξιον δὲ κἀκεῖνο ἐνθυμηθῆναι πρὸς τοῖς ὁμολογουμένοις. ὁμολογοῦσι γὰρ ἅπαντες τοὺς Ἀχαιοὺς ἐκ τῆς Ἀσίας ἀναχθῆναι χειμῶνος ἤδη, καὶ διὰ τοῦτο ἀπολέσθαι τὸ πλέον τοῦ στόλου περὶ τὴν Εὔβοιαν: ἔτι δὲ μὴ κατὰ ταὐτὸ πλεῖν ἅπαντας, ἀλλὰ στασιάσαι τὸ στράτευμα καὶ τοὺς Ἀτρείδας, καὶ τοὺς μὲν Ἀγαμέμνονι, τοὺς δὲ Μενελάῳ προσθέσθαι, τοὺς δὲ καθ᾽ αὑτοὺς ἀπελθεῖν, ὧν καὶΌμηρος ἐν Ὀδυσσείᾳ μέμνηται. τοὺς μὲν γὰρ εὖ πράττοντας ὁμονοεῖν εἰκὸς καὶ τῷ βασιλεῖ τὸ πλεῖστον ὑποτάττεσθαι, καὶ τὸν Μενέλαον μὴ διαφέρεσθαι πρὸς τὸν ἀδελφὸν παραχρῆμα τῆς εὐεργεσίας: [p. 149] τοῖς δὲ ἡττημένοις καὶ κακῶς πράττουσιν ἅπαντα ταῦτα ἀνάγκη συμβαίνειν.

[130] Наряду с тем, что было сказано выше, стоит подумать и о следующем. Все согласны с тем, что сезон штормов уже наступил, когда ахейцы отплыли из Азии, и что по этой причине большая часть их экспедиции потерпела неудачу у берегов Эвбеи; далее, что не все они пошли одинаковым курсом, поскольку в армии и между Атридами возникло разделение: одни присоединились к Агамемнону, другие к Менелаю, в то время как третьи, которых Гомер упоминает в "Одиссее", ушли сами. Ибо разумно предположить, что, если бы дела шли хорошо, царило бы единодушие и полнейшее повиновение царю, и что Менелай не поссорился бы со своим братом сразу после получения от него великой милости; но при поражении и неудаче все подобные вещи обязательно случаются.

[131] ἔτι δὲ τοὺς μὲν φοβουμένους καὶ φεύγοντας ἐκ τῆς πολεμίας ἀπιέναι τὴν ταχίστην: τοὺς δὲ νικῶντας καὶ διακινδυνεύειν μένοντας: τοὺς δὲ κρατοῦντας καὶ πρὸς τοῖς αὑτῶν ἔχοντας τοσοῦτον πλῆθος αἰχμαλώτων καὶ χρημάτων περιμένειν τὴν ἀσφαλεστάτην ὥραν, ἅτε καὶ αὐτῆς τῆς γῆς κρατοῦντας καὶ πολλὴν ἁπάντων ἀφθονίαν ἔχοντας, ἀλλὰ μὴ δέκα ἔτη περιμείναντας διαφθαρῆναι παρ᾽ ὀλίγον. αἵ τε οἴκοι συμφοραὶ καταλαβοῦσαι τοὺς ἀφικομένους οὐχ ἥκιστα δηλοῦσι τὸ πταῖσμα καὶ τὴν ἀσθένειαν αὐτῶν:

[131] Следует также отметить, что когда армия находится в страхе и бегстве, она с величайшей скоростью отступает из страны противника и не рискует, оставаясь, в то время как победоносная армия, которая пополнила свои собственные ресурсы большим количеством пленных и большими припасами, ожидает самого безопасного момента для отступления, поскольку она контролирует саму страну и имеет большое изобилие всего, но после десятилетнего ожидания не приблизилась бы к полному уничтожению.

Также и домашние бедствия, постигшие тех, кто добрался до своих домов, не в последнюю очередь свидетельствуют об их растерянности и слабости.

[132] οὐ πάνυ γὰρ εἰώθασιν ἐπιτίθεσθαι τοῖς νικῶσιν οὐδὲ τοῖς εὐτυχοῦσιν, ἀλλὰ τούτους μὲν θαυμάζουσι καὶ φοβοῦνται, τῶν δὲ ἀποτυχόντων καταφρονοῦσιν οἵ τε ἔξωθεν καί τινες τῶν ἀναγκαίων. φαίνεται δὲ Ἀγαμέμνων ὑπὸ τῆς γυναικὸς ὑπεροφθεὶς διὰ τὴν ἧτταν, ὅ τε Αἴγισθος ἐπιθέμενος αὐτῷ καὶ κρατήσας ῥᾳδίως, οἵ τε Ἀργεῖοι καταλαβόντες τὸ πρᾶγμα καὶ τὸν Αἴγισθον βασιλέα ἀποδείξαντες, οὐκ ἄν εἰ μετὰ τοσαύτης δόξης καὶ δυνάμεως ἀφικόμενον τὸν Ἀγαμέμνονα ἀπέκτεινε, κρατήσαντα τῆς Ἀσίας.

[132] Конечно, это не правило, когда нападают на мужчин, которые являются победителями и успешными. Таких людей боятся и ими восхищаются. Однако к неудачникам относятся с презрением посторонние и даже некоторые из их собственных родственников. Несомненно, именно из-за его поражения Агамемнон был презираем своей женой, Эгисф напал на него и легко победил, а аргивяне взяли дело в свои руки и сделали Эгисфа царем. Они бы не сделали этого, если бы он убил Агамемнона, который вернулся со всей своей славой и могуществом после завоевания Азии.

[133] ὅ τε Διομήδης ἐξέπεσεν οἴκοθεν, οὐθενὸς ἔλαττον εὐδοκιμῶν ἐν τῷ πολέμῳ, καὶ Νεοπτόλεμος εἴτε ὑπὸ Ἑλλήνων εἴτε ὑπὸ ἄλλων τινῶν: μετ᾽ οὐ πολὺ δὲ καὶ πάντες ἐξέπεσον ἐκ τῆς Πελοποννήσου, καὶ κατελύθη τὸ τῶν Πελοπιδῶν γένος δι᾽ ἐκείνην τὴν ξυμφοράν, οἱ δ᾽ Ἡρακλεῖδαι, πρότερον ἀσθενεῖς ὄντες καὶ ἀτιμαζόμενοι,

[133] И Диомед, завоевавший репутацию, не уступающую никому на войне, был изгнан из своего дома, как и Неоптолемей, будь то эллинами или некоторыми другими. Затем, вскоре после того, как все они были изгнаны с Пелопоннеса, и семье Пелопидов пришел конец из-за этого бедствия, в то время как Гераклиды, до сих пор слабая и презираемая семья, присоединились к дорийцам.

[134] κατῆλθον μετὰ Δωριέων. Ὀδυσσεὺς δὲ ἐβράδυνεν ἑκών, τὰ μὲν αἰσχυνόμενος, τὰ δ᾽ ὑποπτεύων τὰ πράγματα. καὶ διὰ τοῦτο ἐπὶ μνηστείαν ἐτράπησαν τῆς Πηνελόπης καὶ τῶν κτημάτων ἁρπαγὴν ἡ τῶν Κεφαλλήνων νεότης. καὶ οὐδεὶς ἐβοήθει τῶν φίλων τῶν Ὀδυσσέως οὐδὲ Νέστωρ οὕτως ἐγγύθεν. ἅπαντες γὰρ ἦσαν ταπεινοὶ καὶ φαύλως ἔπραττον οἱ τῆς στρατείας μετασχόντες. τοὐναντίον δὲ ἐχρῆν δεινοὺς ἅπασι φαίνεσθαι τοὺς νενικηκότας καὶ μηδένα αὐτοῖς ἐπιχειρεῖν.

[134] Одиссей, однако, добровольно задержался, отчасти потому, что ему было стыдно, а отчасти потому, что он подозревал ситуацию; и из-за этого молодежь Кефалении принялась ухаживать за Пенелопой и конфисковать его имущество, в то время как из друзей Одиссея никто не пришел ему на помощь, даже Нестор, хотя и был так близко. Ибо все, кто принимал участие в экспедиции, были унижены и находились в плохих обстоятельствах; тогда как, если бы они победили, они обязательно внушили бы страх всем, и никто не напал бы на них.

[135] Μενέλαος δὲ τὸ παράπαν οὐχ ἧκεν εἰς Πελοπόννησον, ἀλλ᾽ ἐν Αἰγύπτῳ κατέμεινεν. καὶ σημεῖά γε ἔστιν ἄλλα τε τῆς ἀφίξεως καὶ νομὸς ἀπ᾽ αὐτοῦ καλούμενος, οὐκ ἂν εἰ [p. 150] πεπλανημένος καὶ πρὸς ὀλίγον ἀφίκετο. γήμας δὲ τὴν τοῦ βασιλέως θυγατέρα καὶ διηγήσατο τοῖς ἱερεῦσι τὰ τῆς στρατείας οὐθὲν ἀποκρυπτόμενος. οἱ δέ φασιν ὅτι καὶ τὴν Ἑλένην ἐκεῖθεν ἔλαβεν, λόγον ἁπάντων ἀπιστότατον: τέως δὲ ἐλάνθανεν εἴδωλον ἐκ τῆς Τροίας ἔχων: ὅ τε πόλεμος συνεστήκει περὶ εἰδώλου τὰ δέκα ἔτη.

[135] Менелай вообще не вернулся на Пелопоннес, а остался в Египте. Среди других доказательств его прибытия есть тот факт, что в его честь была названа провинция; чего не было бы, если бы он был странником и пробыл здесь совсем недолго. Но он женился на дочери короля и рассказал священникам историю экспедиции, ничего не утаив.

[136] σχεδὸν δὲ καὶ Ὅμηρος ἐπίσταται τοῦτο καὶ αἰνίττεται, φήσας τὸν Μενέλαον μετὰ τὴν τελευτὴν ὑπὸ τῶν θεῶν εἰς τὸ Ἠλύσιον πεδίον πεμφθῆναι, ὅπου μήτε νιφετὸς γίγνεται μήτε χειμών, ἀλλ᾽ αἰθρία δἰ ἔτους καὶ πρᾷος ἀήρ: ὁ γὰρ ἐπὶ τῆς Αἰγύπτου τόπος τοιοῦτός ἐστιν. δοκοῦσι δέ μοι καὶ τῶν ὕστερον ποιητῶν τινες ὑποπτεῦσαιτὰ πράγματα. τὴν γὰρ Ἑλένην ἐπιβουλευθῆναι μὲν ὑπὸ Ὀρέστου λέγει τις τῶν τραγῳδοποιῶν εὐθὺς ἐλθοῦσαν, γενέσθαι δὲ ἀφανῆ τῶν ἀδελφῶν ἐπιφανέντων. τοῦτο δὲ οὐκ ἄν ποτε ἐποίησεν, εἰ ἐφαίνετο ἡ Ἑλένη κατοικήσασα ὕστερον ἐν τῇ Ἑλλάδι καὶ τῷ Μενελάῳ

[136] Можно было бы почти сказать, что Гомер не только хорошо знаком со всеми этими рассказами, но и намекает на это, когда говорит, что боги послали Менелая после его смерти на Елисейские поля, где нет ни снега, ни бури, но круглый год светит солнце и воздух благоуханный, ибо таков климат Египта. Мне кажется, что некоторые из более поздних поэтов тоже имели представление об этих фактах. Один из трагических поэтов, например, говорит, что Елена сразу по возвращении стала объектом заговора Ореста и что, когда появились ее братья, ее нельзя было найти. Поэт никогда бы так не изобразил это в своей пьесе, если бы не установленный факт, что Елена жила в Греции после войны и была женой Менелая.

[137] συνοῦσα. τὰ μὲν δὴ τῶν Ἑλλήνων μετὰ τὸν πόλεμον εἰστοῦτο ἦλθε δυστυχίας καὶ ταπεινότητος, τὰ δὲ τῶν Τρώων πολὺ κρείττονα καὶ ἐπικυδέστερα ἐγένετο. τοῦτο μὲν γὰρ Αἰνείας ὑπὸ Ἕκτορος πεμφθεὶς μετὰ στόλου καὶ δυνάμεως πολλῆς Ἰταλίαν κατέσχε τὴν εὐδαιμονεστάτην χώραν τῆς Εὐρώπης: τοῦτο δὲ Ἕλενος εἰς μέσην ἀφικόμενος τὴν Ἑλλάδα Μολοττῶν ἐβασίλευσε καὶ τῆς ἠπείρου πλησίον Θετταλίας. καίτοι πότερον εἰκὸς ἦν τοὺς ἡττηθέντας ἐπιπλεῖν ἐπὶ τὴν τῶν κρατησάντων χώραν καὶ βασιλεύειν παρ᾽ αὐτοῖς ἢ τοὐναντίον τοὺς κρατήσαντας ἐπὶ τὴν τῶν ἡττημένων;

[137] Это мрачное и слабое состояние, в которое пришла судьба Греции после войны, в то время как судьба Трои стала гораздо ярче и славнее. С одной стороны, Эней был послан Гектором с большим флотом и отрядом людей и занял Италию, самую благоприятствуемую страну в Европе; а с другой стороны, Элен проник в глубь Греции и стал царем молоссов и Эпира близ Фессалии. И все же что было более вероятным: чтобы побежденный народ приплыл в страну своих завоевателей и царствовал среди них, или чтобы, наоборот, победители приплыли в страну побежденных?

[138] πῶς δέ, εἴπερ ἁλούσης Τροίας ἔφευγον οἱ περὶ τὸν Αἰνείαν καὶ τὸν Ἀντήνορα καὶ τὸν Ἕλενον, οὐ πανταχόσε μᾶλλον ἔφευγονἢ εἰς τὴν Ἑλλάδα καὶ τὴν Εὐρώπην, οὐδὲ τόπον τινὰ ἠγάπων καταλαβόντες τῆς Ἄσίας, ἀλλ᾽ εὐθὺς ἐπὶ τὴν ἐκείνων ἔπλεον ὑφ᾽ ὧν ἀνάστατοι ἐγένοντο; πῶς δὲ ἐβασίλευσαν ἅπαντες οὐ σμικρῶν οὐδὲ ἀνωνύμων χωρίων; ἐξὸν αὐτοῖς καὶ τὴν Ἑλλάδα κατασχεῖν; ἀλλ᾽ ἀπείχοντο διὰ τοὺς ὅρκους. ὅμως δὲ Ἕλενος οὐκ ὀλίγον αὐτῆσἀπετέμετο, τὴν Ἤπειρον: Ἀντήνωρ δὲ Ἑνετῶν ἐκράτησε καὶ γῆς [p. 151] ἀρίστης τῆς περὶ τὸν Ἀδρίαν: Αἰνείας δὲ πάσης Ἰταλίας ἐβασίλευσε καὶ πόλιν ᾤκισε τὴν μεγίστην πασῶν.

[138] Более того, если после падения Трои Эней, Антенор, Эллин и их народ бежали, почему они не направились куда-нибудь еще, а не в Грецию и Европу, или удовлетворились занятием какого-нибудь места в Азии, а не поплыли прямо в страну тех, кто их изгнал? И как все они стали править регионами, отнюдь не малыми или малоизвестными, когда они могли захватить и Грецию? Но, как говорят, они воздержались из-за своих клятв. Тем не менее, Эллин отрезал немалую его часть, а именно Эпир. Затем Антенор приобрел власть над Хенети и самыми лучшими землями Адриатики, в то время как Эней стал хозяином всей Италии и основал величайший город в мире.

[139] ταῦτα δὲ οὐκ εἰκὸς ἦν πρᾶξαι φυγάδας ἀνθρώπους καὶ ταῖς οἴκοθεν ξυμφοραῖς καταβεβλημένους, ἀλλ᾽ ἀγαπᾶν, εἴ τις αὐτοὺς εἴα κατοικεῖν: ἄλλως τε μετὰ ποίας ἀφορμῆς ἀφικομένους χρημάτων ἢ στρατιᾶς διὰ μέσων τῶν πολεμίων φεύγοντας, ἐμπεπρησμένης τῆς πόλεως, πάντων ἀπολωλότων, ὅπου χαλεπὸν ἦν τὰ σώματα αὐτὰ διασῶσαι τοὺς ἰσχύοντας καὶ νέους, ἀλλ᾽ οὐ μετὰ παίδων, γυναικῶν καὶ γονέων καὶ χρημάτων ἀπανίστασθαι, καὶ ταῦτα ἀδοκήτως τε καὶ παρ᾽ ἐλπίδας ἁλούσης τῆς πόλεως, οὐχ ὥσπερ εἰώθασι κατὰ σπονδὰς κατ᾽ ὀλίγον ἐκλείπειν;

[139]Теперь само собой разумеется, что люди, отправленные в изгнание и раздавленные бедствиями дома, совершали такие поступки, скорее, они были бы удовлетворены тем, что им разрешили поселиться где угодно, особенно если учесть, с какими скромными ресурсами, будь то людьми или деньгами, им пришлось бы добираться сюда, спасаясь среди врагов, когда их город лежал в пепле и все было потеряно, когда молодым и энергичным было бы трудно спасти даже свою жизнь, не говоря уже о том, чтобы отправиться в путь с женами, детьми, родителями и имуществом, когда, что еще хуже, их город был взят внезапно, вопреки их ожиданиям, и они не стали бы отступать постепенно, как это обычно делают люди, когда заключено официальное соглашение. Нет, то, что произошло, было тем, что могло случиться.

[140] ἀλλὰ τὸ γενόμενον δυνατὸν γενέσθαι. τὸν δὲ Ἕκτορά φασιν, ὡς ἀπέπλευσαν οἱ Ἀχαιοί, πολλοῦ πλήθους εἰς τὴν πόλιν συνεληλυθότος καὶ μηδὲ τῶν ἐπικούρων ἀπιέναι βουλομένων ἁπάντων, ἔτι δὲ ὁρῶντα τὸν Αἰνείαν οὐκ ἀνεχόμενον, εἰ μὴ μέρος λάβοι τῆς ἀρχῆς: ταῦτα γὰρ ὑποσχέσθαι τὸν Πρίαμον αὐτῷ διαπολεμήσαντι τὸν πόλεμον καὶ ἐκβαλόντι τοὺς Ἀχαιούς: οὕτω δὴ τὴν ἀποικίαν στεῖλαι χρημάτων τε οὐ φεισάμενον καὶ πλῆθος ὁπόσον αὐτὸς ἐβούλετο πέμψαντα μετὰ πάσης προθυμίας.

[140] История гласит, что после того, как ахейцы уплыли, в городе собралось великое множество людей, и что не все союзники были склонны уходить, и что, кроме того, Гектор обнаружил, что Эней не будет удовлетворен, если он не получит некоторой доли царской власти, как обещал ему Приам, поэтому он утверждал, что если он доведет войну до конца и изгонит ахейцев; поэтому Гектор отправил колонистов, щедро снабдив средствами и отправив с Энеем столько войск, сколько тот пожелает, со всей доброй волей.

[141] λέγειν δὲ αὐτὸν ὡς ἄξιος μὲν εἴη βασιλεύειν καὶ μηδὲν καταδεεστέραν ἀρχὴν ἔχειν τῆς αὑτοῦ, προσήκειν δὲ μᾶλλον ἑτέραν κτήσασθαι γῆν: εἶναι γὰρ οὐκ ἀδύνατον πάσης κρατῆσαι τῆς Εὐρώπης: τούτων δὲ οὕτως γενομένων ἐλπίδας ἔχειν τοὺς ἀπ᾽ αὐτῶν ἄρχειν ἑκατέρας τῆς ἠπείρου, ἐφ᾽ ὅσον ἂν σώζηται τὸ γένος.

[141] Он заверил Энея, что тот имеет полное право царствовать и власть, ничуть не уступающую его собственной, но что для него было бы лучше получить другую страну; потому что для Энея не было невозможным стать хозяином всей Европы, и в этом случае он надеялся, что их потомки будут правителями обоих континентов до тех пор, пока будет существовать их раса.

[142] ταῦτα δὴ ἀξιοῦντος Ἕκτορος ἑλέσθαι τὸν Αἰνείαν, τὰ μὲν ἐκείνῳ χαριζόμενον, τὰ δὲ ἐλπίζοντα μειζόνων τεύξεσθαι: οὕτως δὴ τὴν ἀποικίαν γενέσθαι ἀπὸ ἰσχύος καὶ φρονήματος ὑπό τε ἀνθρώπων εὐτυχούντων παραχρῆμά τε δυνηθῆναι καὶ εἰς αὖθις. ὁρῶντα δὲ Ἀντήνορα Αἰνείαν στελλόμενον καὶ αὐτὸν ἐπιθυμῆσαι Εὐρώπης ἐπάρξαι, καὶ γενέσθαι στόλον ἄλλον τοιοῦτον. πρὸς δὲ τούτοις ἐγκαλοῦντα Ἕλενον ὡς ἐλαττούμενον Δηιφόβου δεηθῆναι τοῦ πατρός, καὶ λαβόντα ναῦς καὶ στρατιὰν ὡς ἐφ᾽ ἕτοιμον τὴν Ἑλλάδα πλεῦσαι καὶ κατασχεῖν ὅλην τὴν ἔκσπονδον.

[142] Соответственно, Эней принял предложение Гектора, отчасти чтобы доставить ему удовольствие, отчасти потому, что надеялся достичь большего. Таким образом, благодаря энергии и духу колония стала реальностью и под руководством любимцев фортуны стала державой сразу и в будущем. Затем Антенор, как говорят, наблюдая за приготовлениями Энея, также пожелал получить королевство в Европе. Поэтому была снаряжена еще одна подобная экспедиция. История добавляет, что Хелен, жалуясь на то, что получает меньше, чем Деифоб, подал прошение своему отцу, собрал флот и армию и отплыл в Грецию, как будто она его ждала, и занял всю территорию, с которой его не исключали договоры.

[143] οὕτω δὴ καὶ Διομήδην φεύγοντα ἐξ Ἄργους, ἐπειδὴ τὸν Αἰνείου στόλον ἐπύθετο, ἐλθεῖν πρὸς αὐτόν, εἰρήνης [p. 152] καὶ φιλίας αὐτοῖς γενομένης, δεηθῆναί τε βοηθείας τυχεῖν, διηγησάμενον τάς τε Ἀγαμέμνονος καὶ τὰς αὑτοῦ συμφοράς. τὸν δὲ ἀναλαβεῖν αὐτὸν ἔχοντα ὀλίγας ναῦς καὶ μέρος τι παραδοῦναι τῆς στρατιᾶς, ἐπειδὴ πᾶσαν ἔσχε τὴν χώραν.

[143] И вот случилось так, что, когда Диомед в изгнании из Аргоса услышал о походе Энея, он пришел к нему, поскольку между ними существовали мир и дружба, и попросил его о помощи, рассказав о несчастьях, постигших Агамемнона и его самого. Эней приветствовал его и его небольшую флотилию кораблей и дал ему небольшую часть своей армии, поскольку он подчинил всю страну своей власти.

[144] ὕστερον δὲ τῶν Ἀχαιῶν τοὺς ἐκπεσόντας ὑπὸ Δωριέων, ἀποροῦντας ὅποι τράπωνται δἰἀσθένειαν, εἰς τὴν Ἀσίαν ἐλθεῖν ὡς παρὰ φίλους τε καὶ ἐνσπόνδους τοὺς ἀπὸ Πριάμου τε καὶ Ἕκτορος, Λέσβον τε οἰκῆσαι κατὰ φιλίαν παρέντων καὶ ἄλλα οὐ μικρὰ χωρία. ὅστις δὲ μὴ πείθεται τούτοις ὑπὸ τῆς παλαιᾶς δόξης, ἐπιστάσθω ἀδύνατος ὢν ἀπαλλαγῆναι ἀπάτης καὶ διαγνῶναι τὸ ψεῦδος

[144]Позже те ахейцы, которые были изгнаны дорийцами, не зная в своем слабом состоянии, в какую сторону обратиться, направились в Азию и к потомкам Приама и Гектора как к друзьям и союзникам, а затем, с дружеского согласия этих людей, основали Лесбос, жители которого позволили им сделать это по дружбе, и другие немалые места.

Если кто-то не принимает этот рассказ под влиянием старого взгляда, пусть знает, что он неспособен освободиться от заблуждения и отличить истину от лжи.

[145] ἀπὸ τοῦ ἀληθοῦς. τὸ γὰρ πιστεύεσθαι πολὺν χρόνον ὑπὸ ἀνθρώπων ἠλιθίων οὐδέν ἐστιν ἰσχυρὸν οὐδὲ ὅτι τὰ ψευδῆ ἐλέχθη παρὰ τοῖς πρότερον: ἐπεί τοι καὶ περὶ ἄλλων πολλῶν διαφέρονται καὶ τἀναντία δοξάζουσιν. οἷον εὐθὺς περὶ τοῦ Περσικοῦ πολέμου, οἱ μέν φασιν ὑστέραν γενέσθαι τὴν περὶ Σαλαμῖνα ναυμαχίαν τῆς ἐνΠλαταιαῖς μάχης, οἱ δὲ τῶν ἔργων τελευταῖον εἶναι τὸ ἐν Πλαταιαῖς:

[145] Тот факт, что глупые люди давно приняли ту или иную вещь, не является весомым соображением, равно как и тот факт, что ложь была распространена среди людей прежних времен. Видите ли, по многим другим вопросам мужчины также расходятся во мнениях и придерживаются противоположных взглядов. Например, в отношении Персидской войны некоторые считают, что морское сражение у Саламина произошло после битвы при Платеях, другие - что сражение при Платеях было последним из событий; однако запись была сделана сразу после того, как произошли события.

[146] καίτοι γε ἐγράφη παραχρῆμα τῶν ἔργων. οὐ γὰρ ἴσασιν οἱ πολλοὶ τὸ ἀκριβές, ἀλλὰ φήμης ἀκούουσι μόνον, καὶ ταῦτα οἱ γενόμενοι κατὰ τὸν χρόνον ἐκεῖνον: οἱ δέ δεύτεροι καὶ τρίτοι τελέως ἄπειροι καὶ ὅ, τι ἄν εἴπῃ τις παραδέχονται ῥᾳδίως: ὁπότε τὸνΣκιρίτην μὲν λόχον ὀνομάζουσι Λακεδαιμονίων μηδεπώποτε γενόμενον, ὥς φησι Θουκυδίδης, Ἁρμόδιον δὲ καὶ Ἀριστογείτονα πάντων μάλιστα Ἀθηναῖοι τιμῶσιν, ὡς ἐλευθερώσαντας τὴν πόλιν καὶ ἀνελόντας τὸν τύραννον.

[146] Ибо большинство людей не обладают точными знаниями. Они просто принимают на веру слухи, даже если они современны рассматриваемому времени, в то время как второе и третье поколения находятся в полном невежестве и с готовностью верят всему, что кто-либо говорит; как, например, когда люди говорят о роте скиритов в лакедемонянской армии, которая, как говорит Фукидид, никогда не существовала, или когда афиняне воздают высшие почести Гармодию и Аристогитону, полагая, что они освободили город и убили тирана.

[147] καὶ τί δεῖ τἀνθρώπεια λέγειν, ὅπου τὸν μὲν Οὐρανὸν τολμῶσι λέγειν καὶ πείθουσιν ὡς ἐκτμηθένταὑπὸ τοῦ Κρόνου, τὸν Κρόνον δὲ ὑπὸ τοῦ Διός; τοῦ γὰρ πρώτου καταλαβόντος, ὥσπερ εἴωθεν, ἄτοπον τὸ πεισθῆναί ἐστι. βούλομαι δὲ καὶ περὶ Ὁμήρου ἀπολογήσασθαι, ὡς οὐκ ἀνάξιον ὁμολογεῖν αὐτῷ ψευδομένῳ. πρῶτον μὲν γὰρ πολὺ ἐλάττω τὰ [p. 153] ψεύσματά ἐστι τῶν περὶ τοὺς θεούς: ἔπειτα ὠφέλειάν τινα εἶχε τοῖς τότε Ἕλλησιν, ὅπως μὴ θορυβηθῶσιν, ἐὰν γένηται πόλεμος αὐτοῖς πρὸς τοὺς ἐκ τῆς Ἀσίας, ὥσπερ καὶ προσεδοκᾶτο. ἀνεμέσητον δὲ Ἕλληνα ὄντα τοὺς ἑαυτοῦ πάντα τρόπον ὠφελεῖν.

[147] Но зачем говорить о человеческих делах, когда люди утверждают и осмеливаются говорить, что Уран был искалечен Кроносом, а последний - Зевсом? Как только кому-то приходит в голову абсурдная мысль, как это часто бывает, абсурдно отказываться в это верить.

Но я хочу выступить в защиту Гомера, сказав, что нет ничего плохого в принятии его вымыслов. Во-первых, они гораздо менее серьезны, чем ложь, рассказанная о богах. Во-вторых, в них было некоторое преимущество для греков тех дней, поскольку они спасали их от тревоги в случае, если между ними и народами Азии, как и ожидалось, возникнет война. Мы можем простить того, кто, будучи греком, использовал все средства, чтобы помочь своим соотечественникам.

[148] τοῦτο δὲ τὸ στρατήγημα παρὰ πολλοῖς ἐστιν. ἐγὼ γοῦν ἀνδρὸς ἤκουσα Μήδου λέγοντος ὅτι οὐδὲν ὁμολογοῦσιν οἱ Πέρσαι τῶν παρὰ τοῖς Ἕλλησιν, ἀλλὰ Δαρεῖον μέν φασιν ἐπὶ Νάξον καὶ Ἐρέτριαν πέμψαι τοὺς περὶ Δᾶτιν καὶ Ἀρταφέρνην, κἀκείνους ἑλόντας τὰς πόλεις ἀφικέσθαι παρὰ βασιλέα. ὁρμούντων δὲ αὐτῶν περὶ τὴν Εὔβοιαν ὀλίγας ναῦς ἀποσκεδασθῆναι πρὸς τὴν Ἀττικήν, οὐ πλείους τῶν εἴκοσι, καὶ γενέσθαι τινὰ μάχην τοῖς ναύταις πρὸς τοὺς αὐτόθεν ἐκ τοῦ τόπου.

[148] Это очень распространенное устройство. Я слышал, например, как один мидянин заявлял, что персы не признают ни одного из притязаний греков, но утверждают, что Дарий отправил Датиса и Артаферна против Наксоса и Эретрии и что после захвата этих городов они вернулись к царю; что, однако, пока они стояли на якоре у Эвбеи, несколько их кораблей — не более двадцати — направили к аттическому побережью, и их команды вступили в какую-то перепалку с жителями того места;

[149] μετὰ δὲ ταῦτα Ξέρξην ἐπὶ τὴν Ἑλλάδα στρατεύσαντα Λακεδαιμονίους μὲν νικῆσαι περὶ Θερμοπύλας καὶ τὸν βασιλέα αὐτῶν ἀποκτεῖναι Λεωνίδην, τὴν δὲ τῶν Ἀθηναίων πόλιν ἑλόντα κατασκάψαι, καὶ ὅσοι μὴ διέφυγον ἀνδραποδίσασθαι. ταῦτα δὲ ποιήσαντα καὶ φόρους ἐπιθέντα τοῖς Ἕλλησιν εἰς τὴν Ἀσίαν ἀπελθεῖν. ὅτι μὲν οὖν ψευδῆ ταῦτά ἐστιν οὐκ ἄδηλον, ὅτι δὲ εἰκὸς ἦν τὸν βασιλέα κελεῦσαι στρατεῦσαι τοῖς ἄνω ἔθνεσιν οὐκ ἀδύνατον, ἵνα μὴ θορυβῶσιν. εἰ δὴ καὶ Ὅμηρος ἐποίει τοῦτο, συγγιγνώσκειν ἄξιον.

[149] что позже Ксеркс в своем походе против Греции победил лакедемонян при Фермопилах и убил их царя Леонида, затем захватил и сравнял с землей город афинян и продал в рабство всех, кто не сбежал; и что после этих успехов он обложил греков данью и удалился в Азию. Теперь совершенно ясно, что это ложное сообщение, но, поскольку это было естественно, вполне возможно, что король приказал распространить эту историю среди внутренних племен, чтобы заставить их замолчать. Так что, если Гомер использовал тот же прием, мы должны простить его.

[150] ἴσως ἂν οὖν εἴποι τις ἀνήκοος, Οὐκ ὀρθῶς Ἕλληνας καθαιρεῖς. ἀλλ᾽ οὐδὲν ἔστιν ἔτι τοιοῦτον, οὐδὲ ἔστι δέος μή ποτε ἐπιστρατεύσωνται ἐπὶ τὴν Ἑλλάδα τῶν ἐκ τῆς Ἀσίας τινές: ἥ τε γὰρ Ἑλλὰς ὑφ᾽ ἑτέροις ἐστὶν ἥ τε Ἀσία. τὸ δὲ ἀληθὲς οὐκ ὀλίγου ἄξιον. πρὸς δὲ τούτοις, εἰ ᾔδειν ὅτι πείσω ταῦτα λέγων, ἴσως ἂν ἐβουλευσάμην εἰπεῖν. ὅμως δὲ μείζω καὶ δυσχερέστερα ὀνείδη φημὶ τῶν Ἑλλήνων ἀφελεῖν.

[150] Возможно, однако, какой-нибудь неосведомленный человек скажет: “С вашей стороны нехорошо так унижать греков”. Что ж, ситуация изменилась, и больше нет страха перед азиатским народом, который когда-либо выступит против Греции. Ибо Греция подчиняется другим, как и Азия. Кроме того, правда многого стоит. И в дополнение ко всему этому, если бы я знал, что мои слова прозвучат убедительно, возможно, я бы решил вообще ничего не говорить. Но, тем не менее, я утверждаю, что освободил греков от упреков, более тяжких.

[151] τὸ μὲν γὰρ μὴ ἑλεῖν τινα πόλιν οὐδὲν ἄτοπον, οὐδέ γε τὸ στρατεύσαντας ἐπὶ χώραν μηδὲν αὐτοῖς προσήκουσαν ἔπειτα εἰρήνην ποιησαμένους ἀπελθεῖν, οὐδέ γε ἄνδρα ἀγαθὸν ὄντα τὴν ψυχὴν ὑπὸ ἀνδρὸς ὁμοίου τελευτῆσαι μαχόμενον, [p. 154] οὐδὲ τοῦτο ὄνειδος: ἀλλὰ καὶ ἀποδέξαιτο ἄν τις μέλλων ἀποθνῄσκειν, ὥσπερ ὅ γε Ἀχιλλεὺς πεποίηται λέγων, ὥς μ᾽ ὄφελ᾽ Ἕκτωρ κτεῖναι, ὅς ἐνθάδε τέτραφ᾽ ἄριστος.

[151] В том, что человек потерпел неудачу при взятии города, нет ничего необычного, как нет ничего необычного и в том, что он предпринял кампанию против страны, которая их не касалась, а затем отступил после заключения мира; и для человека благородного духа пасть в битве от руки достойного врага, в этом тоже нет упрека. Нет, человек, находящийся на пороге смерти, вполне может встретить это так, как это сделал Ахилл, когда он сказал:

“Хотел бы Гектор, самый храбрый

Воинов, выросших на троянской земле,

Убил меня”.

[152] τὸν δὲ ἄριστον ὄντα τῶν Ἑλλήνων ὑπὸ τοῦ φαυλοτάτου τῶν πολεμίων ἀποθανεῖν τῷ ὄντι μέγα ὄνειδος: ὁμοίως δὲ τὸν νοῦν ἔχεινδοκοῦντα καὶ σωφρονέστατον εἶναι τῶν Ἑλλήνων πρῶτον μὲν τὰ πρόβατα καὶ τοὺς βοῦς ἀποσφάττειν, βουλόμενον ἀποκτεῖναι τοὺς

[152] Но для храбрейшего из греков быть убитым самым презренным человеком среди врагов, это действительно великий упрек; и точно так же для того, кто слыл человеком умным и самым умеренным из греков, начать с того, что зарезать овец и быков, когда он намеревался убить царей, а затем покончить с собой, и все это ради доспехов, является самым постыдным.

[153] βασιλέας, ὕστερον δὲ αὑτὸν ἀνελεῖν ὅπλων ἕνεκεν αἴσχιστον. πρὸς δὲ τούτοις Ἀστυάνακτα μὲν ἀνδρὸς ἀγαθοῦ παῖδα οὕτως ὠμῶς ἀνελεῖν ῥίψαντας ἀπὸ τοῦ τείχους, καὶ ταῦτα κοινῇ δόξαν τῷστρατοπέδῳ καὶ τοῖς βασιλεῦσι: Πολυξένην δὲ παρθένον ἀποσφάττειν ἐπὶ τάφῳ καὶ τοιαύτας χεῖσθαι χοὰς τῷ τῆς θεᾶς υἱεῖ: Κασσάνδραν δέ, παναγῆ κόρην, ἱέρειαν τοῦ Ἀπόλλωνος, ἐν τῷ τεμένει φθαρῆναι τῆς Ἀθηνᾶς, ἐχομένην τοῦ ἀγάλματος, καὶ τοῦτο πρᾶξαι μηδένα τῶν φαύλων μηδὲ τῶν ἀναξίων, ἀλλ᾽ ὅσπερ ἦν ἐν

[153] Более того, когда Астианакс, сын благородного воина, так жестоко убит, будучи сброшенным с городских стен, и действительно, по объединенному решению армии и царей; когда девица Поликсена приносится в жертву на могиле и такие возлияния совершаются сыну богини; когда Кассандра, посвященная дева и жрица Аполлона, подвергается насилию в святилище Афины, цепляясь за статую богини, и это делает не какой-то безвестный или никчемный человек, а один из самых могущественных людей. самые выдающиеся лидеры;

[154] τοῖς ἀρίστοις: Πρίαμον δὲ τὸν βασιλέα τῆς Ἀσίας ἐν ἐσχάτῳ γήρᾳ κατατρωθέντα παρὰ τὸν τοῦ Διὸς βωμόν, ἀφ᾽ οὗ τὸ γένος ἦν, ἐπ᾽ αὐτῷ σφαγῆναι, καὶ μηδὲ τοῦτο εἰργάσθαι μηδένα τῶν ἀφανῶν, ἀλλὰ τὸν τοῦ Ἀχιλλέως υἱόν, καὶ ταῦτα ἑστιαθέντα ὑπὸ τοῦ πατρὸς αὐτοῦ καὶ σωθέντα ὑπ᾽ ἐκείνου πρότερον: Ἑκάβην δέ,δύστηνον τοσούτων μητέρα παίδων, Ὀδυσσεῖ δοθῆναι ἐπὶ ὕβρει, ὑπό τε τοῦ μεγέθους τῶν κακῶν πάνυ γελοίως κύνα γενέσθαι: τὸν δὲ βασιλέα τῶν Ἑλλήνων τὴν ἱερὰν κόρην τοῦ Ἀπόλλωνος, ἣν οὐδεὶς ἐτόλμησε γῆμαι διὰ τὸν θεόν, αὐτὸν ἀγαγέσθαι γυναῖκα, ὅθεν ἔδοξε τεθνηκέναι δικαίως: πόσῳ κρείττω ταῦτα μὴ γενόμενατοῖς Ἕλλησιν ἢ Τροίαν ἁλῶναι; [p. 155]

[154] когда Приам, царь Азии, в глубокой старости получает рану у алтаря Зевса, от которого он произошел, и его убивают на нем, и этот поступок совершает не безвестный человек, а сам сын Ахилла, несмотря на то, что Ахиллес, его отец, развлекал Приама и однажды пощадил его жизнь; когда Гекуба, убитая горем многодетная мать, отдается Одиссею на позор и под тяжестью своих страданий превращается в собака - совершенно нелепая идея; и когда повелитель греков берет в жены святую деву Аполлона, на которой никто не осмеливался жениться из страха перед богом, — поступок, за который, как считается, его постигла заслуженная участь, — насколько лучше для греков никогда не совершать этих эксцессов, чем захватить Трою!

ДВЕНАДЦАТАЯ, ИЛИ ОЛИМПИЙСКАЯ, БЕСЕДА: ИЛИ О ПЕРВОМ ПРЕДСТАВЛЕНИИ ЧЕЛОВЕКА О БОГЕ

Ὀλυμπικὸς ἢ περὶ τῆς πρώτης τοῦ θεοῦ ἐννοίας

ДВЕНАДЦАТАЯ, ИЛИ ОЛИМПИЙСКАЯ, БЕСЕДА: ИЛИ О ПЕРВОМ ПРЕДСТАВЛЕНИИ ЧЕЛОВЕКА О БОГЕ

Олимпийская речь была произнесена Дионом в Олимпии в 97 году н.э. перед большой аудиторией греков, которые приехали в город, чтобы стать свидетелями игр, и перед знаменитой статуей Зевса, выполненной Фидием, величайшим из греческих скульпторов, более пяти столетий назад.

После своего вступительного замечания, в котором он сообщает нам, что он только что вернулся с Дуная, где римская армия под командованием Траяна собиралась начать Вторую дакийскую войну, он поднимает вопрос о том, должен ли он рассказать своим слушателям о земле даков и надвигающейся войне или взять тему, предложенную богом, в присутствии которого они стояли. Он выбирает последнее и, объяснив, что представление о природе богов, и особенно о высшем, является врожденным для всего человечества, и что это врожденное представление и вера укрепляются человеческим опытом и наблюдениями в окружающем мире за ними, Дио дает классификацию того, каким образом представление и вера в их существование внедряются в умы людей. В разделе он проводит классификацию понятий на врожденные и приобретенные. Затем в разделе и далее он подразделяет приобретенные понятия на (1) добровольные и наставительные, данные поэтами, (2) обязательные и предписывающие, данные законодателями, (3) данные художниками и скульпторами, и (4) понятия и концепты, изложенные и разъясненные философами. Однако он осторожно указывает на то, что поэты, законодатели, скульпторы и другие люди не имели бы никакого влияния, если бы не это первичное и врожденное понятие.

После этого оратор переходит к самой важной части своего выступления, в которой он предлагает огромное количество явно оригинальных идей относительно того, какова область применения и функции пластических искусств и каковы их ограничения. Он вкладывает свои мысли по этому поводу в уста Фидия, который приводит конкретный пример своей собственной великой статуи Зевса и пытается показать, что он использовал все возможности искусства скульптора для создания достойной статуи величайшего из богов. Фидий в ходе своего изложения говорит, среди прочего, что он заимствовал свое представление о Зевсе у Гомера, и он проводит подробное сравнение соответствующих способностей поэзии и скульптуры изображать и репрезентировать к решительному преимуществу поэзии.

Ни один древний писатель, дошедший до нас во времена Диона, чьи произведения не давали нам столь полного освещения этого вопроса. Другие, такие как Плутарх, лишь вскользь упоминают пластические искусства. Конечно, никто из них не проводил такого подробного сравнения между ними и поэзией. Только дойдя до Иосифа Флавия, мы находим такую трактовку предмета, а Дион на многие столетия предвосхитил важнейшие принципы, на которых основана теория Лессинга "Лаокоон".

Пол Хаген, однако, в своих "Дионисийских вопросах" (Kiliae, 1887) пытается с некоторым успехом показать путем сравнения с некоторыми отрывками из Цицерона, Плиния и Квинтилиана, что Дион не был оригиналом в этих теориях искусства, а почерпнул их из Пергама, где в то время процветала знаменитая школа скульптуры. Самым известным примером его работы является ‘Умирающая галлия’, которая сейчас находится в Капитолийском музее в Риме. Дио, во всяком случае, находился недалеко от Пергама. Если он и не был оригинален в своих взглядах на искусство, то, во всяком случае, очень интересовался им, о чем свидетельствует его Тридцать первая речь.

Некоторые утверждают, что Дио произносил это обращение более одного раза и что в дошедших до нас версиях можно найти следы различных редакций, чтобы сделать обращение подходящим для разных мест и аудиторий.

[1] ἀλλ᾽ ἦ τὸ λεγόμενον, ὦ ἄνδρες, ἐγὼ καὶ παρ᾽ ὑμῖν καὶ παρ᾽ ἑτέροις πλείοσι πέπονθα τὸ τῆς γλαυκὸς ἄτοπον καὶ παράδοξον πάθος; ἐκείνην γὰρ οὐδὲν σοφωτέραν οὖσαν αὐτῶν οὐδὲ βελτίω τὸ εἶδος, ἀλλὰ τοιαύτην ὁποίαν ἴσμεν, ὅταν δήποτε φθέγξηται λυπηρὸν καὶ οὐδαμῶς ἡδύ, περιέπουσι τὰ ἄλλα ὄρνεα, καὶ ὅταν γε ἴδῃ μόνον, τὰ μὲν καθιζόμενα ἐγγύς, τὰ δὲ κύκλῳ περιπετόμενα, ὡς μὲν ἐμοὶ δοκεῖ, καταφρονοῦντα τῆς φαυλότητος καὶ τῆς ἀσθενείας: οἱ δὲ ἄνθρωποί φασιν ὅτι θαυμάζει τὴν γλαῦκα τὰ ὄρνεα.

Двенадцатая, или Олимпийская, беседа: или О первом представлении человека о Боге

Может ли быть так, господа, что здесь, перед вами, как и перед многими другими слушателями, — используя известное выражение, — я столкнулся со странным и необъяснимым опытом общения с совой? Ибо, хотя она ничуть не мудрее других птиц и не красивее внешне, а, напротив, всего лишь такая, какой мы ее знаем, все же всякий раз, когда она издает свою печальную и далеко не приятную ноту, все они слетаются к ней — да, и даже когда они просто видят ее, причина, как мне кажется, в том, что они с презрением смотрят на ее ничтожество и слабость; и все же люди в целом говорят, что птицы восхищаются совой.

[2] πῶς δὲ οὐ τὸν ταῶ μᾶλλον ὁρῶντα θαυμάζει, καλὸν οὕτω καὶ ποικίλον, ἔτι δὲ αὐτὸν ἐπαιρόμενον καὶ ἐπιδεικνύντα τὸ κάλλος τῶν πτερῶν, ὅταν ἁβρύνηται πρὸς τὴν θήλειαν, ἀνακλάσας τὴν οὐρὰν καὶ περιστήσας αὑτῷ πανταχόθεν ὥσπερ εὐειδὲς ἄντρον ἤ τινα γραφῇ μιμηθέντα οὐρανὸν ποικίλον ἄστροις, σύν γε τῷ λοιπῷ σώματι θαυμαστόν, ἐγγύτατα χρυσοῦ κυάνῳ κεκραμένου, καὶ δὴ ἐν ἄκροις τοῖς πτεροῖς οἷον ὀφθαλμῶν ἐνόντων ἤ τινων δακτυλίων τό τε σχῆμα καὶ κατὰ τὴν ἄλλην ὁμοιότητα;

[2] Несомненно, однако, что птицам следовало бы скорее восхищаться павлином, когда они видят его таким красивым и разноцветным, каким он есть, а затем, снова по-настоящему, когда он гордо выпрямляется и демонстрирует красоту своего оперения, когда он важно расхаживает перед своей курицей с распущенным хвостом, изогнутым дугой, как прекрасный театр или какая-нибудь картина небес, усыпанных звездами, — фигура, заслуживающая восхищения еще и за окраску, которая ближе всего к золотой, смешанной с темно-синей; и кроме того, на кончиках его перьев есть глаза. , так сказать, или отметины, похожие на кольца как по форме, так и по их общему сходству.

[3] εἰ δ᾽ αὖ τις ἐθέλοι σκοπεῖν τῆς πτερώσεως τὸ κοῦφον, ὡς μὴ χαλεπὸν εἶναι μηδὲ δύσφορον διὰ τὸ μῆκος, ἐν μέσῳ μάλα ἥσυχον καὶ ἀτρεμοῦντα παρέχει θεάσασθαι ἑαυτόν, ὥσπερ ἐν πομπῇ περιστρεφόμενος, ὅταν δὲ βουληθῇ ἐκπλῆξαι, σείων τὰ πτερὰ καί τινα ἦχον οὐκ ἀηδῆ ποιῶν, οἷον ἀνέμου κινήσαντος οὐ πολλοῦ πυκνήν τινα ὕλην. ἀλλ᾽ οὔτε τὸν ταῶ πάντα ταῦτα καλλωπιζόμενον τὰ ὄρνεα βούλεται ὁρᾶν οὔτε τῆς ἀηδόνος ἀκούοντα τῆς φωνῆς ἕωθεν ἐπορθρευομένης οὐδὲν πάσχει πρὸς αὐτήν,

[3] И, если вам захочется чего-нибудь еще, обратите внимание на легкость его оперения, действительно такого легкого, что оно не является обузой и нести его трудно из-за его длины. В центре он предстает взору зрителя совершенно спокойным и беззаботным, поворачиваясь то так, то эдак, словно на параде; а когда он хочет по-настоящему поразить нас, он шуршит перьями и издает приятный звук, похожий на то, как легкий ветерок шевелит толстую древесину.

Но птицы хотят видеть не павлина со всем этим великолепием, и когда они слышат пение соловья, поднимающегося на рассвете, она их нисколько не трогает —

[4] ἀλλ᾽ οὐδὲ τὸν κύκνον ἀσπάζεται [p. 156] διὰ τὴν μουσικήν, οὐδὲ ὅταν ὑμνῇ τὴν ὑστάτην ᾠδήν ἅτε εὐγήρως, ὑπὸ ἡδονῆς τε καὶ λήθης τῶν ἐν τῷ βίῳ χαλεπῶν εὐφημῶν ἅμα καὶ προπέμπων ἀλύπως αὑτόν, ὡς ἔοικε, πρὸς ἄλυπον τὸν θάνατον: οὔκουν οὐδὲ τότε ἀθροίζεται κηλούμενα τοῖς μέλεσι πρὸς ὄχθην ποταμοῦ τινος ἢ λειμῶνα πλατὺν ἢ καθαρὰν ᾐόνα λίμνης

[4] нет, даже лебедя не приветствуют из—за его музыки, даже когда на склоне лет он поет свою последнюю песню и от радости, забыв о жизненных невзгодах, издает свои торжествующие звуки и в то же время без печали ведет себя, как кажется, к безрадостной смерти - даже тогда, говорю я, птицы не настолько очарованы его звуками, чтобы собираться на берегу какой-нибудь реки, или на широком лугу, или на чистой отмели, или на каком-нибудь крошечном зеленом островке. в реке.

[5] ἤ τινα σμικρὰν εὐθαλῆ ποταμίαν νησῖδα. ὡς δὲ καὶ ὑμεῖς τοσαῦτα μὲν θεάματα ἔχοντες τερπνά, τοσαῦτα δὲ ἀκούσματα, τοῦτο μὲν ῥήτορας δεινούς, τοῦτο δὲ ξυγγραφέας ἠδίστους ἐμμέτρων καὶ ἀμέτρων λόγων, τοῦτο δὲ ταῶς ποικίλους, τοῦτο δὲ ὡς πολλοὺς σοφιστάς, δόξῃ καὶ μαθηταῖς ἐπαιρομένους οἷον πτεροῖς, ὑμεῖς δὲ ἐμοὶ πρόσιτε καὶ βούλεσθε ἀκούειν, τοῦ μηδὲν εἰδότος μηδὲ φάσκοντος εἰδέναι, ἆρ᾽ οὐκ ὀρθῶς ἀπεικάζω τὴν σπουδὴν ὑμῶν τῷ περὶ τὴν γλαῦκα γιγνομένῳ σχεδὸν οὐκ ἄνευ δαιμονίας τινὸς βουλήσεως;

[5] И поскольку у вас также, хотя и есть столько восхитительных зрелищ, которые можно созерцать, и так много всего, что можно услышать, — искусных ораторов, очаровательнейших авторов стихов и прозы, и, наконец, подобно великолепным павлинам, великое множество софистов, людей, которых слава и ученики возносят ввысь, как на крыльях, — поскольку вы, говорю я, несмотря на все эти привлекательности, приближаетесь и желаете послушать меня, человека, который ничего не знает и не претендует на знание, разве я не прав, сравнивая ваш интерес к сове с тем, который проявляют птицы, можно было бы почти сказать, что вы... сказать "не без какой-то божественной цели"?

[6] ὑφ᾽ ἧς καὶ τῇ Ἀθηνᾷ λέγεται προσφιλὲς εἶναι τὸ ὄρνεον, τῇ καλλίστῃ τῶν θεῶν καὶ σοφωτάτῃ, καὶ τῆς γε Φειδίου τέχνης παρὰ Ἀθηναίοισἔτυχεν, οὐκ ἀπαξιώσαντος αὐτὴν συγκαθιδρῦσαι τῇ θεῷ, συνδοκοῦν τῷ δήμῳ. Περικλέα δὲ καὶ αὑτὸν λαθὼν ἐποίησεν, ὥς φασιν, ἐπὶ τῆς ἀσπίδος. οὐ μέντοι ταῦτά γε εὐτυχήματα νομίζειν ἔπεισί μοι τῆς γλαυκός, εἰ μή τινα φρόνησιν ἄρα κέκτηται πλείω.

[6] Эта цель видна в вере людей в то, что эта птица любима также Афиной, прекраснейшей из богов и мудрейшей, и действительно, в Афинах ее чтили благодаря искусству Фидия, который не считал сову недостойной разделить посвящение с богиней, народное собрание одобрило; но Перикла и себя самого он изобразил скрыто, как нам сказали, на щите богини.

Однако мне не приходит в голову рассматривать все это как удачу со стороны совы, если только она действительно не обладает какой-то высшей проницательностью.

[7] ὅθεν οἶμαι καὶ τὸν μῦθον Αἴσωπος ξυνέστησεν ὅτι σοφὴοὖσα ξυνεβούλευε τοῖς ὀρνέοις τῆς δρυὸς ἐν ἀρχῇ φυομένης μὴ ἐᾶσαι, ἀλλ᾽ ἀνελεῖν πάντα τρόπον: ἔσεσθαι γὰρ φάρμακον ἀπ᾽ αὐτῆς ἄφυκτον, ὑφ᾽ οὗ ἁλώσονται, τὸν ἰξόν. πάλιν δὲ τὸ λίνον τῶν ἀνθρώπων σπειρόντων, ἐκέλευε καὶ τοῦτο ἐκλέγειν τὸ σπέρμα:

[7] И это, я полагаю, причина, по которой Эзоп сочинил басню, в которой он представляет ее мудрой и советующей птицам, когда начал расти первый дуб, не допустить этого, но во что бы то ни стало уничтожить растение; ибо, объяснила она, дерево произведет наркотик, от которого никто не сможет убежать, - птичью липу, и они будут пойманы ею. Опять же, когда мужчины сеяли лен, она велела им собрать и это семя, потому что, если оно прорастет, ничего хорошего из этого не выйдет.

[8] μὴ γὰρ ἐπ᾽ ἀγαθῷ φυήσεσθαι. τρίτον δὲ ἰδοῦσα τοξευτήν τιναἄνδρα προέλεγεν ὅτι οὗτος ὁ ἀνὴρ φθάσει ὑμᾶς τοῖς ὑμετέροις πτεροῖς, πεζὸς ὢν αὐτὸς πτηνὰ ἐπιπέμπων βέλη. τὰ δὲ ἠπίστει τοῖς λόγοις καὶ ἀνόητον αὐτὴν ἡγοῦντο καὶ μαίνεσθαι ἔφασκον: ὕστερον δὲ πειρώμενα ἐθαύμαζε καὶ τῷ ὄντι σοφωτάτην ἐνόμιζεν. [p. 157] καὶ διὰ τοῦτο, ἐπὰν φανῇ, πρόσεισιν ὡς πρὸς ἅπαντα ἐπισταμένην:

[8] И в-третьих, когда она увидела человека, вооруженного луком, она предсказала, сказав: “Этот человек опередит тебя с помощью твоих собственных перьев, ибо, хотя он сам пеший, он пошлет вслед тебе оперенные стрелы”.

Но другие птицы не поверили ее предупреждающим словам. Они считали ее глупой и говорили, что она сумасшедшая; но впоследствии, благодаря опыту, они стали восхищаться ею и, по правде говоря, считать ее чрезвычайно мудрой. И это причина, по которой всякий раз, когда она появляется, они приближаются к ней как к той, кто обладает всеми знаниями; но что касается ее самой, то она больше не дает им советов, а только сокрушается.

[9] ἡ δὲ συμβουλεύει μὲν αὐτοῖς οὐδὲν ἔτι, ὀδύρεται δὲ μόνον. ἴσως οὖν παρειλήφατε ὑμεῖς λόγον τινὰ ἀληθῆ καὶ ξυμβουλὴν συμφέρουσαν, ἥντινα ξυνεβούλευσε φιλοσοφία τοῖς πρότερον Ἕλλησιν, ἣν οἱ τότε μὲν ἠγνόησαν καὶ ἠτίμασαν, οἱ δὲ νῦν ὑπομιμνήσκονται καί μοι προσίασι διὰ τὸ σχῆμα, φιλοσοφίαν τιμῶντες ὥσπερ τὴν γλαῦκα ἄφωνον τό γε ἀληθὲς καὶ ἀπαρρησίαστον οὖσαν. ἐγὼ μὲν γὰρ οὐδὲν αὑτῷ ξύνοιδα οὔτε πρότερον εἰπόντι σπουδῆς ἄξιον οὔτε νῦν ἐπισταμένῳ πλέον ὑμῶν.

[9] Итак, возможно, вам было передано какое-то истинное слово и спасительный совет, которые философия давала древним грекам, но люди того времени не понимали этого и презирали; тогда как нынешние, вспоминая об этом, приближаются ко мне из-за моей внешности, таким образом почитая Философию, как птицы чтут сову, хотя на самом деле она безмолвна и неразговорчива. Ибо я вполне отдаю себе отчет в том, что до сих пор не сказал ничего, заслуживающего внимания, и что теперь у меня нет знаний, превосходящих ваши собственные.

[10] ἀλλὰ εἰσὶν ἕτεροι σοφοὶ καὶ μακάριοι παντελῶς ἄνδρες, οὓς ὑμῖν ἐγώ, εἰ βούλεσθε, μηνύσω, ἕκαστον ὀνομαστὶ δεικνύμενος. καὶ γὰρ νὴ Δία τοῦτο μόνον οἶμαι χρήσιμον ἔχειν, τὸ γιγνώσκειν τοὺς σοφούς τε καὶ δεινοὺς καὶ πάντα ἐπισταμένους: οἷς ἐὰν ὑμεῖς ἐθέλητε ξυνεῖναι τἄλλα ἐάσαντες, καὶ γονεῖς καὶ πατρίδας καὶ θεῶν ἱερὰ καὶ προγόνων τάφους, ἐκείνοις ξυνακολουθοῦντες, ἔνθα ἂν ἄγωσιν ἢ καὶ μένοντές που καθιδρύωσιν, εἴτε εἰς τὴν Βαβυλῶνα ἐν τῇ Νίνου καὶ Σεμιράμιδος εἴτε ἐν Βάκτροις ἢ Σούσοις ἢ Παλιβόθροις ἢ ἄλλῃ τινὶ πόλει τῶν ἐνδόξων καὶ πλουσίων, χρήματα διδόντες ἢ καὶ ἄλλῳ τρόπῳ πείθοντες, εὐδαιμονέστεροι ἔσεσθε αὐτῆς τῆς εὐδαιμονίας.

[10] Но есть и другие люди, которые мудры и совершенно благословенны; и если ты хочешь, я познакомлю тебя с ними, назвав каждого по имени. Ибо действительно, только это я считаю полезным — знать людей мудрых, способных и всеведущих. К таким, если вы готовы прилепиться, пренебрегая всем остальным — обоими родителями и страной вашего рождения, святилищами богов и гробницами ваших предков, — следуя туда, куда они ведут, или оставаясь там, где они обосновались — будь то в Вавилоне Нина и Семирамиды, или в Бактре, или Сузе, или Палиботре, или в каком—либо другом известном и богатом городе, - давая им деньги или каким-либо другим способом завоевывая их расположение, вы станете счастливее самого счастья.

[11] εἰ δ᾽ αὐτοὶ μὴ βούλεσθε, καταμεμφόμενοι τὴν αὑτῶν φύσιν ἢ πενίαν ἢ γῆρας ἢ ἀσθένειαν, ἀλλὰ τοῖς γε υἱέσι μὴ φθονοῦντες μηδὲ ἀφαιρούμενοι τῶν μεγίστων ἀγαθῶν, ἑκοῦσί τε ἐπιτρέποντες καὶ ἄκοντας πείθοντες ἢ βιαζόμενοι πάντα τρόπον, ὡς ἂν παιδευθέντες ἱκανῶς καὶ γενόμενοι σοφοὶ παρὰ πᾶσιν Ἕλλησι καὶ βαρβάροις ὀνομαστοὶ ὦσι τὸ λοιπόν, διαφέροντες ἀρετῇ καὶ δόξῃ καὶ πλούτῳ καὶ δυνάμει τῇ πάσῃ σχεδόν. οὐ γὰρ μόνον πλούτῳ φασὶν ἀρετὴν καὶ κῦδος ὀπηδεῖν,

[11] Но если вы не желаете делать это сами, не доверяя своим собственным природным способностям, или ссылаясь на бедность, или возраст, или недостаток физической силы, вы, по крайней мере, не будете завидовать своим сыновьям за это благо и не лишите их величайших благословений, но доверите их этим учителям, если они захотят их принять; а если они не захотят, вы убедите их любыми средствами, чтобы ваши сыновья, получив надлежащее образование и поумнев, могли отныне прославиться среди всех греков и варваров, будучи преданными богу. - выдающийся добродетелью, репутацией, богатством и почти всеми видами власти. Ибо не только добродетель и слава сопутствуют богатству, как нам говорят, но богатство также и по необходимости сопутствует добродетели.

[12] ἀλλὰ καὶ πλοῦτος ἀρετῇ συνέπεται ἐξ ἀνάγκης. ταῦτα δὲ ὑμῖν ἐναντίον τοῦδε τοῦ θεοῦ προλέγω καὶ ξυμβουλεύω δι᾽ εὔνοιαν καὶ φιλίαν [p. 158] προαγόμενος. οἶμαι δὲ ἐμαυτὸν ἂν πρῶτον πείθειν καὶ παρακαλεῖν, εἴ μοι τὰ τοῦ σώματος καὶ τὰ τῆς ἡλικίας ἐπεδέχετο: ἀλλὰ γὰρ ἀνάγκη διὰ τὸ κακοπαθεῖν, εἴ πού τι δυνησόμεθα εὑρέσθαι παρὰ τῶν παλαιῶν ἀνδρῶν ὥσπερ ἀπερριμμένον ἤδη καὶ ἕωλον σοφίας λείψανον χήτει τῶν κρειττόνων τε καὶ ζώντων διδασκάλων.ἐρῶ δὲ ὑμῖν καὶ ἄλλο, ὃ πέπονθα τῇ γλαυκὶ παραπλήσιον, ἐὰν καὶ

[12] Это пророчество и совет, которые Я даю вам в присутствии того бога, движимый духом доброй воли и дружбы по отношению к вам. И я полагаю, что моим долгом было бы прежде всего настаивать и увещевать самого себя, если бы только состояние моего здоровья и мой преклонный возраст позволяли, но факт таков, что из-за поражающих меня недугов я нахожусь под необходимостью, если, возможно, я найду это каким-либо образом возможным, открыть для себя какую-то крупицу мудрости, которая уже была у древних, так сказать, отброшена в сторону и устарела из-за отсутствия учителей, которые и лучше, и все еще живы.

И я расскажу вам еще об одном отношении, в котором я похож на сову, даже если вы готовы посмеяться над моими словами.

[13] βούλησθε καταγελᾶν τῶν λόγων. ὥσπερ γὰρ ἐκείνη αὐτὴ μὲν οὐδὲν χρῆται τοῖς προσπετομένοις, ἀνδρὶ δὲ ὀρνιθοθήρᾳ πάντων λυσιτελέστατόν ἐστι κτημάτων: οὐδὲν γὰρ δεῖ οὔτε τροφὴν προβάλλειν οὔτε φωνὴν μιμεῖσθαι, μόνον δ᾽ ἐπιδεικνύντα τὴν γλαῦκα πολὺπλῆθος ἔχειν ὀρνέων: οὕτω κἀμοὶ τῆς σπουδῆς τῶν πολλῶν οὐδὲν ὄφελος. οὐ γὰρ λαμβάνω μαθητάς, εἰδὼς ὅτι οὐδὲν ἂν ἔχοιμι διδάσκειν, ἅτε οὐδ᾽ αὐτὸς ἐπιστάμενος: ὡς δὲ ψεύδεσθαι καὶ ἐξαπατᾶν ὑπισχνούμενος, οὐκ ἔχω ταύτην τὴν ἀνδρείαν: σοφιστῇ δὲ ἀνδρὶ ξυνὼν μεγάλα ἂν ὠφέλουν ὄχλον πολὺν ἀθροίζων πρὸσαὑτόν, ἔπειτα ἐκείνῳ παρέχων ὅπως βούλεται διαθέσθαι τὴν ἄγραν. ἀλλ᾽ οὐκ οἶδα ὅπως οὐδείς με ἀναλαμβάνει τῶν σοφιστῶν οὐδὲ ἥδονται ὁρῶντες.

[13] Ибо точно так же, как эта птица сама не пользуется другими, которые летят к ней, но для птицелова это самое полезное из всех владений - поскольку ему не нужно разбрасывать корм или имитировать крик, а просто показать сову, и тогда у меня будет великое множество птиц, — так и я тоже ничего не выигрываю от интереса многих. Ибо я не беру учеников, поскольку знаю, что я ничему не мог бы их научить, поскольку сам ничего не знаю; но лгать и обманывать своими обещаниями у меня не хватает на это смелости. Но если бы я связался с профессиональным софистом, я бы очень помог ему, собрав перед ним большую толпу, а затем позволив ему распоряжаться уловом так, как он пожелает. Однако, по той или иной причине, ни один из софистов не желает сразиться со мной и не может вынести моего вида.

[14] σχεδὸν μὲν οὖν ἐπίσταμαι ὅτι πιστεύετέ μοι λέγοντι ὑπὲρ τῆς ἀπειρίας τε κἀνεπιστημοσύνης τῆς ἐμαυτοῦ, δῆλον ὡς διὰ τὴν αὑτῶν ἐπιστήμην καὶ φρόνησιν: καὶτοῦτο οὐκ ἐμοὶ μόνον, ἀλλὰ καὶ Σωκράτει δοκεῖτέ μοι πιστεύειν ἄν, ταὐτὰ ὑπὲρ αὑτοῦ προβαλλομένῳ πρὸς ἅπαντας ὡς οὐδὲν ᾔδει: τὸν δὲ Ἱππίαν καὶ τὸν Πῶλον καὶ τὸν Γοργίαν, ὧν ἕκαστος αὑτὸν μάλιστα ἐθαύμαζε καὶ ἐξεπλήττετο, σοφοὺς ἂν ἡγεῖσθαι καὶ μακαρίους:

[14] Теперь я почти уверен, что вы верите мне, когда я говорю о своей собственной неопытности, недостатке знаний и проницательности — и мне кажется, что вы не только верите мне в этом пункте, но поверили бы и Сократу, когда он постоянно и перед всеми людьми выдвигал от своего имени ту же защиту, — что он ничего не знал; но что Гиппий, Пол и Горгий, каждый из которых восхищался собой больше, чем кем-либо другим, вы сочли бы мудрыми и благословенными.

[15] ὅμως δὲ προλέγω ὑμῖν ὅτι ἐσπουδάκατε ἀνδρὸς ἀκοῦσαιτοσοῦτον πλῆθος ὄντες οὔτε καλοῦ τὸ εἶδος οὔτε ἰσχυροῦ, τῇ τε ἡλικίᾳ παρηκμακότος ἤδη, μαθητὴν δὲ οὐδένα ἔχοντος, τέχνην δὲ ἢ ἐπιστήμην οὐδεμίαν ὑπισχνουμένου σχεδὸν οὔτε τῶν σεμνῶν οὔτε τῶν ἐλαττόνων, οὔτε μαντικὴν οὔτε σοφιστικήν ἀλλ᾽ οὐδὲ [p. 159] ῥητορικήν τινα ἢ κολακευτικὴν δύναμιν, οὐδὲ δεινοῦ ξυγγράφειν οὐδὲ ἔργον τι ἔχοντος ἄξιον ἐπαίνου καὶ σπουδῆς, ἀλλ᾽ ἢ μόνον κομῶντος:

εἰ δ᾽ ὑμῖν δοκέει τόδε λωίτερον καὶ ἄμεινον,

[15] Но, несмотря на это, я заявляю, что, как бы велико ни было ваше число, вам не терпелось послушать человека, который не красив ни внешне, ни силен, а по возрасту уже вышел за пределы своего расцвета, того, у кого нет ученика, кто не исповедует, я бы даже сказал, никакого искусства или специальных знаний ни благородного, ни низкого рода, никаких способностей ни как пророк, ни как софист, нет, даже как оратор или льстец, того, кто даже не является умным писателем, у кого даже нет ремесла, заслуживающего внимания. похвала или интерес, но кто просто носит длинные волосы!

Но если вы считаете, что это лучший и мудрый курс,

[16] δραστέον τοῦτο καὶ πειρατέον ὅπως ἂν ᾖ δυνατὸν ἡμῖν. οὐ μέντοι λόγων ἀκούσεσθε ὁποίων ἄλλου τινὸς τῶν νῦν, ἀλλὰ πολὺ φαυλοτέρων καὶ ἀτοπωτέρων, ὁποίους δὴ καὶ ὁρᾶτε. χρὴ δὲ ἐᾶν ὑμᾶς ἔμβραχυ, ὅ,τι ἂν ἐπίῃ μοι, τούτῳ ἕπεσθαι, καὶ μὴ ἀγανακτεῖν, ἐὰν φαίνωμαι πλανώμενος ἐν τοῖς λόγοις, ὥσπερ ἀμέλει καὶ τὸν ἄλλον χρόνον ἔζηκα ἀλώμενος, ἀλλὰ συγγνώμην ἔχειν, ἅτε ἀκούοντας ἀνδρὸς ἰδιώτου καὶ ἀδολέσχου. καὶ γὰρ δὴ τυγχάνω μακράν τινα ὁδὸν τὰ νῦν πεπορευμένος, εὐθὺ τοῦ Ἴστρου καὶ τῆς Γετῶν χώρας ἢ Μυσῶν, ὥς φησιν Όμηρος κατὰ τὴν νῦν ἐπίκλησιν τοῦ ἔθνους.

[16] Я должен сделать это и постараться в меру своих возможностей. Однако вы услышите не такие слова, которые услышали бы от любого другого человека современности, а слова гораздо менее претенциозные и утомительные, фактически именно такие, какие вы сейчас наблюдаете. И вкратце, вы должны позволить мне развивать любую мысль, которая приходит мне в голову, и не раздражаться, если вы обнаружите, что я блуждаю в своих замечаниях точно так же, как в прошлом я жил бродячей жизнью, но вы должны предоставить мне свою снисходительность, принимая во внимание, что вы слушаете человека, который является непрофессионалом и любит поговорить.

Ибо на самом деле, так получилось, что я только что закончил долгое-долгое путешествие, проделав весь путь от Истра и земли гетов, или мизийцев, как называет их Гомер, используя современное обозначение этой расы.

[17] ἦλθον δὲ οὐ χρημάτων ἔμπορος οὐδὲ τῶν πρὸς ὑπηρεσίαν τοῦ στρατοπέδου σκευοφορῶν ἢ βοηλατῶν, οὐδὲ πρεσβείαν ἐπρέσβευον συμμαχικὴν ἤ τινα εὔφημον, τῶν ἀπὸ γλώττης μόνον συνευχομένων, γυμνὸς ἄτερ κόρυθός τε καὶ ἀσπίδος, οὐδ᾽ ἔχον ἔγχος,

[17] И я отправился туда не как торговец со своим товаром, и даже не как один из обоза снабжения армии в качестве носильщика багажа или погонщика скота, и я не выполнял миссию посла к нашим союзникам или в каком-то посольстве, приносящем поздравления, члены которого объединяются в молитвах только устами. Я пошел

Безоружный, без шлема, без щита и без копья,

[18] οὐ μὴν οὐδὲ ἄλλο ὅπλον οὐθέν. ὥστε ἐθαύμαζον ὅπως με ἠνείχοντο ὁρῶντες. οὔτε γὰρ ἱππεύειν ἐπιστάμενος οὔτε τοξότης ἱκανὸς ὢν οὔθ᾽ ὁπλίτης, ἀλλ᾽ οὐδὲ τῶν κούφων καὶ ἀνόπλων τὴν βαρεῖαν ὅπλισιν στρατιωτῶν οὐδ᾽ ἀκοντιστής ἢ λιθοβόλος, οὐδ᾽ αὖ τεμεῖν ὕλην ἢ τάφρον ὀρύττειν δυνατὸς οὐδὲ ἀμῆσαι χιλὸν ἐκ πολεμίου [p. 160] λειμῶνος πυκνὰ μεταστρεφόμενος, οὐδὲ ἐγεῖραι σκηνὴν ἢ χάρακα, ὥσπερ ἀμέλει ξυνέπονται τοῖς στρατοπέδοις πολεμικοί τινες ὑπηρέται:

[18] да и вообще никаким другим оружием тоже, так что я удивлялся, что они избегали моего вида. Ибо я, который не умел ездить верхом и не был искусным лучником или латником, а также метателем дротиков или пращником, принадлежал к легковооруженным войскам, не носящим тяжелых доспехов, и, опять же, не был способен рубить бревна или рыть траншеи, ни косить корм на вражеском лугу "оглядываясь назад", ни все же возводить палатку или вал, точно так же, как это делают некоторые некомбатанты, которые следуют за легионами в качестве помощников,

[19] πρὸς ἅπαντα δὴ ταῦτα ἀμηχάνως ἔχων ἀφικόμην εἰς ἄνδρας οὐ νωθροὺς οὐδὲ σχολὴν ἄγοντας ἀκροᾶσθαι λόγων, ἀλλὰ μετεώρους καὶ ἀγωνιῶντας καθάπερ ἵππους ἀγωνιστὰς ἐπὶ τῶν ὑσπλήγων, οὐκ ἀνεχομένους τὸν χρόνον, ὑπὸ σπουδῆς δὲ καὶ προθυμίας κόπτοντας τὸ ἔδαφος ταῖς ὁπλαῖς: ἔνθα γε ἦν ὁρᾶν πανταχοῦ μὲν ξίφη, πανταχοῦ δὲ θώρακας, πανταχοῦ δὲ δόρατα, πάντα δὲ ἵππων, πάντα δὲ ὅπλων πάντα δὲ ὡπλισμένων ἀνδρῶν μεστά: μόνος δὴ ἐν τοσούτοις φαινόμενος ῥᾴθυμος ἀτεχνῶς σφόδρα τε εἰρηνικὸς

[19] Я, бесполезный во всех подобных вещах, оказался среди людей, которые не были тупицами, и все же у них не было досуга слушать речи, но были взвинчены и напряжены, как скаковые лошади у стартовых барьеров, недовольные задержкой и в своем возбуждении и рвении бившие копытами землю. Там повсюду виднелись мечи, повсюду доспехи, повсюду копья, и все это место было запружено лошадьми, оружием и вооруженными людьми. Совершенно один я появился посреди этого могучего воинства, совершенно невозмутимый и самый мирный наблюдатель войны,

[20] πολέμου θεατής, τὸ μὲν σῶμα ἐνδεής, τὴν δὲ ἡλικίαν προήκων, οὐ χρυσοῦν σκῆπτρον φέρων οὐδὲ στέμματα ἱερὰ θεοῦ τινος, ἐπὶ λύσει θυγατρὸς ἥκων εἰς τὸ στρατόπεδον ἀναγκαίαν ὁδόν, ἀλλ᾽ ἐπιθυμῶν ἰδεῖν ἄνδρας ἀγωνιζομένους ὑπὲρ ἀρχῆς καὶ δυνάμεως, τοὺς δὲ ὑπὲρ ἐλευθερίας τε καὶ πατρίδος: ἔπειτα οὐ τὸν κίνδυνον ἀποκνήσας,μὴ τοῦτο ἡγησάσθω μηδείς, ἀλλ᾽ εὐχῆς τινος μνησθεὶς παλαιᾶς δεῦρο ἀπετράπην πρὸς ὑμᾶς, ἀεὶ τὰ θεῖα κρείττω καὶ προυργιαίτερα νομίζων τῶν ἀνθρωπίνων, ἡλίκα ἂν ῃ.

[20] слабый телом и преклонных лет, не носящий "золотого скипетра" или священных жезлов какого-либо бога и прибывший в лагерь в вынужденном путешествии, чтобы добиться освобождения дочери, но желающий увидеть сильных мужчин, борющихся за империю и власть, а их противников - за свободу и родную землю. Затем, не потому, что я испугался опасности — пусть никто так не думает, — но потому, что я вспомнил старую клятву, я направился сюда, к вам, всегда считая, что божественные вещи имеют большее право на существование и более выгодны, чем человеческие, какими бы важными они ни были.

[21] πότερον οὖν ἥδιον ὑμῖν καὶ μᾶλλον ἐν καιρῷ περὶ τῶν ἐκεῖ διηγήσασθαι, τοῦ τε ποταμοῦ τὸ μέγεθος καὶ τῆς χώρας τὴν φύσινἢ ὡρῶν ὡς ἔχουσι κράσεως καὶ περὶ τῶν ἀνθρώπων τοῦ γένους, ἔτι δὲ οἶμαι τοῦ πλήθους καὶ τῆς παρασκευῆς, ἢ μᾶλλον ἅψασθαι τῆς πρεσβυτέρας τε καὶ μείζονος ἱστορίας περὶ τοῦδε τοῦ θεοῦ,

[21] Теперь, не будет ли для вас более приятным и уместным, если я опишу то, что я там увидел — огромные размеры реки и характер страны, климат, которым наслаждаются жители, и их расовую принадлежность, а также, я полагаю, численность населения и их военную мощь? Или вы предпочитаете, чтобы я рассказал более древнюю и величественную историю об этом боге, в храме которого мы сейчас находимся?

[22] παρ᾽ ᾧ νῦν ἐσμεν; οὗτος γὰρ δὴ κοινὸς ἀνθρώπων καὶ θεῶν βασιλεύς τε καὶ ἄρχων καὶ πρύτανις καὶ πατήρ, ἔτι δὲ εἰρήνης καὶπολέμου ταμίας, ὡς τοῖς πρότερον ἐμπείροις καὶ σοφοῖς ποιηταῖς ἔδοξεν, ἐάν πως ἱκανοὶ γενώμεθα τήν τε φύσιν αὐτοῦ καὶ τὴν δύναμιν ὑμνῆσαι λόγῳ βραχεῖ καὶ ἀποδέοντι τῆς ἀξίας, αὐτά που ταῦτα λέγοντες.

[22] Ибо он действительно подобен людям и богам, царь и правитель, господь и отец, и вдобавок распространитель мира и войны, как верили опытные и мудрые поэты прошлого — посмотрим, сможем ли мы увековечить и его природу, и его могущество в краткой речи, которая не будет соответствовать тому, какой она должна быть, даже если мы ограничимся только этими двумя темами.

[23] ἆρ᾽ οὖν κατὰ Ἡσίοδον ἄνδρα ἀγαθὸν καὶ Μούσαις φίλον ἀρκτέον, ὡς ἐκεῖνος μάλα ἐμφρόνως οὐκ αὐτὸς ἐτόλμησενἄρξασθαι παρ᾽ αὑτοῦ διανοηθείς, ἀλλὰ τὰς Μούσας παρακαλεῖ διηγήσασθαι περὶ τοῦ σφετέρου πατρός; τῷ παντὶ γὰρ μᾶλλον [p. 161] πρέπον τόδε τὸ ᾆσμα ταῖς θεαῖς ἢ τοὺς ἐπὶ Ἴλιον ἐλθόντας ἀριθμεῖν, αὐτούς τε καὶ τὰ σέλματα τῶν νεῶν ἐφεξῆς, ὧν οἱ πολλοὶ ἀνόητοι ἦσαν: καὶ ποιητὴς σοφώτερός τε καὶ ἀμείνων ὁ παρακαλῶν ἐπὶ τοῦτο τὸ ἔργον ὧδέ πως:

[23] Должен ли я тогда начать в манере Гесиода, человека доброго и любимого Музами, подражая тому, как он, весьма проницательно, не отваживается начинать от своего лица и выражать свои собственные мысли, но приглашает Муз рассказать об их собственном отце? Ибо этот гимн богиням в целом более уместен, чем перечисление тех, кто пошел против Илиона, как их самих, так и экипажей их кораблей seriatim, хотя большинство людей были совершенно неизвестны. И какой поэт мудрее и лучше того, кто призывает на помощь эту работу следующим образом? —

[24]

Μοῦσαι Πιερίηθεν ἀοιδῇσι κλείουσαι,

δεῦτε Δί᾽ ἐννέπετε σφέτερον πατέρ᾽ ὑμνείουσαι,

ὅντε διὰ βροτοὶ ἄνδρες ὁμῶς ἄφατοί τε φατοί τε

ῥητοί τ᾽ ἄρρητοί τε, Διὸς μεγάλοιο ἕκητι:

ῥέα μὲν γὰρ βριάει, ῥέα δὲ βριάοντα χαλέπτει,

ῥεῖα δ᾽ ἀρίζηλον μινύθει καὶ ἄδηλον ἀέξει,

ῥεῖα δέ τ᾽ ἰθύνει σκολιὸν καὶ ἀγήνορα κάρφει

Ζεὺς ὑψιβρεμέτης, ὃς ὑπέρτατα δώματα ναίει.

[24] О вы, пиерийские музы, которые прославляют человека своими песнями,

Приблизься ко мне и воспой мне Зевса, твоего отца, и воспой ему хвалу.

Это он, благодаря которому смертные становятся известными или непризнанными;

По воле Зевса всевышнего славой они коронованы или дискронованы;

Ибо легкомысленно он укрепляет этого, а силу тому отвергает;

Слегка унижает надменного, низменного он превозносит;

Легко сгорбленных он выпрямляет и усмиряет гордыню гордых,

Даже Зевс, гремящий в вышине, обитающий в облачных обителях.

[25] ὑπολαβόντες οὖν εἴπατε πότερον ἁρμόζων ὁ λόγος οὗτος καὶ τὸ ᾆσμα τῇ συνόδῳ γένοιτ᾽ ἄν, ὦ παῖδες Ἠλείων: ὑμεῖς γὰρ ἄρχοντες καὶ ἡγεμόνες τῆσδε τῆς πανηγύρεως, ἔφοροί τε καὶ ἐπίσκοποι τῶν ἐνθάδε ἔργων καὶ λόγων: ἢ δεῖ θεατὰς εἶναι μόνον τοὺς ἐνθάδε ἥκοντας τῶν τε ἄλλων δῆλον ὅτι παγκάλων καὶ σφόδρα ἐνδόξων θεαμάτων καὶ δὴ μάλιστα τῆς τοῦ θεοῦ θρησκείας καὶ τῷ ὄντι μακαρίας εἰκόνος, ἣν ὑμῶν οἱ πρόγονοι δαπάνης τε ὑπερβολῇ καὶ τέχνης ἐπιτυχόντες τῆς ἄκρας εἰργάσαντο καὶ ἀνέθεσαν πάντων, ὅσα ἐστὶν ἐπὶ γῆς ἀγάλματα, κάλλιστον καὶ θεοφιλέστατον, πρὸς τὴν Ὁμηρικὴν ποίησιν, ὥς φασι, Φειδίου παραβαλλομένου,

[25] Поэтому ответьте и скажите мне, окажутся ли обращение, которое я предлагаю, и гимн более подходящими для этого собрания, вы, сыны Элиды, — ибо вы правители и распорядители этого национального праздничного собрания, как надзиратели, так и хранители того, что здесь говорится и делается, — или, возможно, те, кто собрались здесь, должны быть просто зрителями не только открывающихся видов, по общему признанию, совершенно прекрасных и чрезвычайно известных, но, в особенности, поклонения богу и его поистине благословенному образу, который ваши предки щедро потратили и сохранили. служение высочайшего искусства, созданное и установленное как посвящение — из всех статуй, которые есть на земле, самая прекрасная и самая дорогая богам, Фидий, как нам сказали, взял свой образец из поэзии Гомера, где бог легким наклоном бровей потряс весь Олимп,

[26] τοῦ κινήσαντος ὀλίγῳ νεύματι τῶν ὀφρύων τὸν ξύμπαντα Ὄλυμπον, ὡς ἐκεῖνος μάλιστα ἐναργῶς καὶ πεποιθότως ἐν τοῖς ἔπεσιν εἴρηκεν,

ἦ καὶ κυανέῃσιν ἐπ᾽ ὀφρύσι νεῦσε Κρονίων,

ἀμβρόσιαι δ᾽ ἄρα χαῖται ἐπερρώσαντο ἄνακτος

κρατὸς ἀπ᾽ ἀθανάτοιο, μέγαν δ᾽ ἐλέλιξεν Ὄλυμπον.

ἢ καὶ περὶ αὐτῶν τούτων σκεπτέον ἡμῖν ἐπιμελέστερον τῶν τε ποιημάτων καὶ ἀναθημάτων καὶ ἀτεχνῶς εἴ τι τοιουτότροπόν ἐστι, [p. 162] τὴν ἀνθρωπίνην περὶ τοῦ δαιμονίου δόξαν ἁμῃγέπῃ πλάττον καὶ ἀνατυποῦν, ἅτε ἐν φιλοσόφου διατριβῇ τὰ νῦν.

[26] как наиболее ярко и убедительно выразил это великий поэт в следующих стихах:

Сказал он и кивнул, сдвинув темные брови;

Развевал на своей "бессмертной голове" амброзиевые локоны,

И весь Олимп содрогнулся от его кивка.

Или же нам следует более тщательно рассмотреть сами эти две темы, я имею в виду высказывания наших поэтов и приведенные здесь посвящения, и попытаться установить, существует ли какое-то влияние, которое каким-то образом действительно формирует и выражает представление человека о божестве, точно так, как если бы мы в этот момент находились в аудитории философа?

[27] περὶ δὴ θεῶν τῆς τε καθόλου φύσεως καὶ μάλιστα τοῦ πάντων ἡγεμόνος πρῶτον μὲν καὶ ἐν πρώτοις δόξα καὶ ἐπίνοια κοινὴ τοῦ ξύμπαντος ἀνθρωπίνου γένους, ὁμοίως μὲν Ἑλλήνων, ὁμοίως δὲβαρβάρων, ἀναγκαία καὶ ἔμφυτος ἐν παντὶ τῷ λογικῷ γιγνομένη κατὰ φύσιν ἄνευ θνητοῦ διδασκάλου καὶ μυσταγωγοῦ χωρὶς ἀπάτης καὶ χαρᾶς διά τε τὴν ξυγγένειαν τὴν πρὸς αὐτοὺς καὶ πολλὰ μαρτύρια τἀληθοῦς, οὐκ ἐῶντα κατανυστάξαι καὶ ἀμελῆσαι τοὺς πρεσβυτάτους καὶ παλαιοτάτους:

[27] Теперь, что касается природы богов в целом, и особенно природы правителя вселенной, то, прежде всего, представление о нем и концепция о нем, общие для всего человеческого рода, как для греков, так и для варваров, концепция, которая неизбежна и врожденна для каждого существа, наделенного разумом, возникающая в ходе природы без помощи учителя-человека и свободная от обмана любого разъясняющего священника, пробила себе дорогу, и это сделало очевидным родство Бога с человеком и предоставило множество свидетельств истины, которые не пострадали от самых ранних и большинство древних людей дремали и становились к ним равнодушными;

[28] ἅτε γὰρ οὐ μακρὰν οὐδ᾽ ἔξω τοῦ θείου διῳκισμένοικαθ᾽ αὑτούς, ἀλλὰ ἐν αὐτῷ μέσῳ πεφυκότες, μᾶλλον δὲ συμπεφυκότες ἐκείνῳ καὶ προσεχόμενοι πάντα τρόπον, οὐκ ἐδύναντο μέχρι πλείονος ἀξύνετοι μένειν, ἄλλως τε σύνεσιν καὶ λόγον εἰληφότες περὶ αὐτοῦ, ἅτε δὴ περιλαμπόμενοι πάντοθεν θείοις καὶ μεγάλοις φάσμασιν οὐρανοῦ τε καὶ ἄστρων, ἔτι δὲ ἡλίου καὶ σελήνης,νυκτός τε καὶ ἡμέρας ἐντυγχάνοντες ποικίλοις καὶ ἀνομοίοις εἴδεσιν, ὄψεις τε ἀμηχάνους ὁρῶντες καὶ φωνὰς ἀκούοντες παντοδαπὰς ἀνέμων τε καὶ ὕλης καὶ ποταμῶν καὶ θαλάττης, ἔτι δὲ ζῴων ἡμέρων καὶ ἀγρίων, αὐτοί τε φθόγγον ἥδιστον καὶ σαφέστατον ἱέντες καὶ ἀγαπῶντες τῆς ἀνθρωπίνης φωνῆς τὸ γαῦρον καὶ ἐπιστῆμον,ἐπιθέμενοι σύμβολα τοῖς εἰς αἴσθησιν ἀφικνουμένοις, ὡς

[28] поскольку эти ранние люди не жили рассеянно вдали от божественного существа или за его пределами отдельно друг от друга, но выросли в его обществе и оставались близкими к нему во всех отношениях, они не могли какое-то время оставаться неразумными существами, особенно с тех пор, как они получили от него разум и способность рассуждать, со всех сторон озаренные божественной и величественной славой небес и звезд солнца и луны, днем и ночью сталкиваясь с разнообразными и непохожими переживаниями, видя чудесные зрелища. и слыша разнообразные голоса ветров, леса, рек и моря, ручных и диких животных; в то время как они сами издавали самые приятные и чистые звуки, и наслаждаясь гордым и разумным качеством человеческого голоса, прикрепляли символы к объектам, которые достигали их чувств, чтобы иметь возможность называть и обозначать все воспринимаемое,

[29] πᾶν τὸ νοηθὲν ὀνομάζειν καὶ δηλοῦν, εὐμαρῶς ἀπείρων πραγμάτων καὶ μνήμας καὶ ἐπινοίας παραλαμβάνοντες. πῶς οὖν ἀγνῶτες εἶναι ἔμελλον καὶ μηδεμίαν ἕξειν ὑπόνοιαν τοῦ σπείραντος καὶ φυτεύσαντος καὶ σῴζοντος καὶ τρέφοντος, πανταχόθεν ἐμπιμπλάμενοιτῆς θείας φύσεως διά τε ὄψεως καὶ ἀκοῆς συμπάσης τε ἀτεχνῶς αἰσθήσεως; νεμόμενοι μὲν ἐπὶ γῆς, ὁρῶντες δ᾽ ἐξ οὐρανοῦ [p. 163] φῶς,

[29] таким образом, легко приобретая воспоминания и представления о бесчисленных вещах. Как же тогда они могли оставаться в неведении и не иметь ни малейшего представления о том, кто сеял и насаждал, а теперь оберегал и питал их, когда со всех сторон они были наполнены божественной природой как через зрение, так и через слух, и фактически через все чувства? Они жили на земле, они созерцали небесный свет, у них была пища в изобилии, ибо бог, их предок, щедро снабдил и приготовил ее для них.

[30] τροφὰς δὲ ἀφθόνους ἔχοντες, εὐπορήσαντος καὶ προπαρασκευάσαντος τοῦ προπάτορος θεοῦ πρώτην μὲν τοῖς πρώτοις καὶ αὐτόχθοσι τὴν γεώδη, μαλακῆς ἔτι καὶ πίονος τῆς ἰλύος τότε οὔσης, ὥσπερ ἀπὸ μητρὸς τῆς γῆς λιχμωμένοις καὶ, καθάπερ τὰ φυτὰ νῦν, ἕλκουσι τὴν ἐξ αὐτῆς ἰκμάδα, δευτέραν δὲ τοῖς ἤδη προϊοῦσι καρπῶν τε αὐτομάτων καὶ πόας οὐ σκληρᾶς ἅμα δρόσῳ γλυκείᾳ καὶ νάμασι νυμφῶν ποτίμοις, καὶ δὴ καὶ τοῦ περιέχοντος ἠρτημένοι καὶ τρεφόμενοι τῇ διηνεκεῖ τοῦ πνεύματος ἐπιρροῇ, ἀέρα ὑγρὸν ἕλκοντες, ὥσπερ νήπιοι παῖδες, οὔποτε ἐπιλείποντος γάλακτος ἀεί σφισι θηλῆς ἐγκειμένης.

[30] В качестве первой пищи первые люди, будучи самими детьми почвы, получали земную пищу — влажный суглинок в то время был мягким и богатым, — которую они слизывали с земли, своей матери, подобно тому, как растения сейчас черпают влагу из нее. Затем у более позднего поколения, которое сейчас продвигалось вперед, появилась вторая пища, состоящая из диких фруктов и нежных трав, а также сладкой росы и

свежие ручейки, населенные нимфами.

Более того, находясь в контакте с окружающим воздухом и питаясь непрерывным притоком своего дыхания, они всасывали влажный воздух, как младенцы всасывают пищу, и это молоко никогда не подводило их, потому что соска всегда была у них на губах.

[31] σχεδὸν γὰρ ἂν ταύτην δικαιότερον λέγοιμεν πρώτην τροφὴν τοῖς τε πρότερον καὶ τοῖς ὕστερον ἁπλῶς. ἐπειδὰν γὰρ ἐκπέσῃ τῆς γαστρὸς νωθρὸν ἔτι καὶ ἀδρανὲς τὸ βρέφος, δέχεται μὲν ἡ γῆ, ἡ τῷ ὄντι μήτηρ, ὁ δὲ ἀὴρ εἰσπνεύσας τε καὶ ψύξας εὐθὺς ἤγειρεν ὑγροτέρᾳ τροφῇ γάλακτος καὶ φθέγξασθαι παρέσχεν. ταύτην εἰκότως πρώτην λέγοιτ᾽ ἂν τοῖς γεννωμένοις ἡ φύσις ἐπισχεῖν θηλήν.

[31] Действительно, у нас было бы почти полное право называть это первым питанием как для более ранних, так и для последующих поколений без каких-либо различий. Ибо, когда младенец, все еще вялый и немощный, извергается из утробы, земля, его настоящая мать, принимает его, а воздух, вдохнув в него жизнь, сразу же пробуждает его питанием, более жидким, чем молоко, и позволяет ему издавать крик. Это можно с полным основанием назвать первым соском, который природа подарила людям в момент рождения.

[32] ἃ δὴ πάσχοντες, ἐπινοοῦντες οὐκ ἐδύναντο μὴ θαυμάζειν καὶ ἀγαπᾶν τὸ δαιμόνιον, πρὸς δὲ αὖ τούτοις αἰσθανόμενοι τῶν ὡρῶν, ὅτι τῆς ἡμετέρας ἕνεκα γίγνονται σωτηρίας πάνυ ἀκριβῶς καὶ πεφεισμένως ἑκατέρας τῆς ὑπερβολῆς, ἔτι δὲ καὶ τόδε ἐξαίρετον ἔχοντες ἐκ τῶν θεῶν πρὸς τὰ ἄλλα ζῷα,

[32] Итак, испытав все эти вещи и впоследствии приняв их к сведению, люди не могли не восхищаться и не любить божество, также потому, что они наблюдали за временами года и видели, что именно для нашего сохранения они приходят с совершенной регулярностью и избеганием излишеств в любом направлении, и, более того, потому, что они наслаждались этим данным богом превосходством над другими животными в способности рассуждать о богах.

[33] λογίζεσθαι καὶ διανοεῖσθαι περὶ αὐτῶν. σχεδὸν οὖν ὅμοιον ὥσπερ εἴ τις ἄνδρα Ἕλληνα ἢ βάρβαρον μυοίη παραδοὺς εἰς μυστικόν τινα οἶκον ὑπερφυῆ κάλλει καὶ μεγέθει, πολλὰ μὲν ὁρῶντα μυστικὰ θεάματα, πολλῶν δὲ ἀκούοντα τοιούτων φωνῶν, σκότους τε καὶ φωτὸς ἐναλλὰξ αὐτῷ φαινομένων, ἄλλων τε μυρίων γιγνομένων, ἔτι δὲ εἰ καθάπερ εἰώθασιν ἐν τῷ καλουμένῳ θρονισμῷ καθίσαντες τοὺς μυουμένους οἱ τελοῦντες κύκλῳ περιχορεύειν: ἆρά [p. 164] γε τὸν ἄνδρα τοῦτον μηδὲν παθεῖν εἰκὸς τῇ ψυχῇ μηδ᾽ ὑπονοῆσαι τὰ γιγνόμενα, ὡς μετὰ γνώμης καὶ παρασκευῆς πράττεται σοφωτέρας, εἰ καὶ πάνυ τις εἴη τῶν μακρόθεν καὶ ἀνωνύμων βαρβάρων,

[33] Таким образом, это почти то же самое, как если бы кто—нибудь поместил человека, грека или варвара, в некое мистическое святилище необычайной красоты и размеров для посвящения, где он увидел бы множество мистических зрелищ и услышал множество мистических голосов, где ему попеременно являлись бы свет и тьма, и происходили бы тысячи других вещей; и далее, если бы это было точно так же, как в обряде, называемом интронизацией, где вводящие священники обычно усаживают послушников, а затем танцуют вокруг них — скажите, вероятно ли, что человек в этой ситуации был бы счастлив? ни одна частичка не шевельнулась бы в его сознании и не заподозрила бы, что все происходящее было результатом более чем мудрого намерения и подготовки, даже если бы он принадлежал к самым отдаленным и безымянным варварам и рядом с ним не было проводника и переводчика - при условии, конечно, что у него был разум человеческого существа?

[34] μηδενὸς ἐξηγητοῦ μηδὲ ἑρμηνέως παρόντος, ἀνθρωπίνην ψυχὴν ἔχων; ἢ τοῦτο μὲν οὐκ ἀνυστόν, κοινῇ δὲ ξύμπαν τὸ τῶν ἀνθρώπων γένοστὴν ὁλόκληρον καὶ τῷ ὄντι τελείαν τελετὴν μυούμενον, οὐκ ἐν οἰκήματι μικρῷ παρασκευασθέντι πρὸς ὑποδοχὴν ὄχλου βραχέος ὑπὸ Ἀθηναίων, ἀλλὰ ἐν τῷδε τῷ κόσμῳ, ποικίλῳ καὶ σοφῷ δημιουργήματι, μυρίων ἑκάστοτε θαυμάτων φαινομένων, ἔτι δὲ οὐκ ἀνθρώπων ὁμοίων τοῖς τελουμένοις, ἀλλὰ θεῶν ἀθανάτων θνητοὺστελούντων, νυκτί τε καὶ ἡμέρᾳ καὶ φωτὶ καὶ ἄστροις, εἰ θέμις εἰπεῖν, ἀτεχνῶς περιχορευόντων ἀεί, τούτων ξυμπάντων μηδεμίαν αἴσθησιν μηδὲ ὑποψίαν λαβεῖν μάλιστα δὲ τοῦ κορυφαίου προεστῶτος τῶν ὅλων καὶ κατευθύνοντος τὸν ἅπαντα οὐρανὸν καὶ κόσμον, οἷον σοφοῦ κυβερνήτου νεὼς ἄρχοντος πάνυ καλῶς τε καὶ

[34] Или, скорее, разве это не невозможно? невозможно также, чтобы вся человеческая раса, получающая полное и поистине совершенное посвящение, находилась не в маленьком здании, возведенном афинянами для приема небольшой компании, а в этой вселенной, разнообразном и искусно созданном творении, в котором каждое мгновение проявляются бесчисленные чудеса, и где, более того, обряды совершаются не людьми, которые не более высокого порядка, чем сами посвященные, но бессмертными богами, которые инициируют смертных, и днем и ночью, и при солнечном свете, и под звездами — если мы осмелимся использовать этот термин — буквально танцуют вокруг них вечно. — возможно ли предположить, повторяю, что обо всем этом его чувства ничего ему не сказали, или что он не получил ни малейшего представления о них, и особенно когда руководитель хора руководил всем представлением и управлял всем небом и вселенной, подобно тому, как искусный лоцман командует кораблем, который был прекрасно оборудован и ни в чем не испытывал недостатка?

[35] ἀνενδεῶς παρεσκευασμένης; οὐ γὰρ ἐπὶ τῶν ἀνθρώπων τὸ τοιοῦτον γιγνόμενον θαυμάσαι τις ἄν, πολὺ δὲ μᾶλλον ὅπως καὶ μέχρι τῶν θηρίων διικνεῖται τῶν ἀφρόνων καὶ ἀλόγων, ὡς καὶ ταῦτα γιγνώσκειν καὶ τιμᾶν τὸν θεὸν καὶ προθυμεῖσθαι ζῆν κατὰ τὸν ἐκείνου θεσμόν: ἔτι δὲ μᾶλλον ἀπεοικότως τὰ φυτά, οἷς μηδεμίαμηδενὸς ἔννοια, ἀλλὰ ἄψυχα καὶ ἄφωνα ἁπλῇ τινι φύσει διοικούμενα, ὅμως δὲ καὶ αὐτὰ ἑκουσίως καὶ βουλόμενα καρπὸν ἐκφέρει τὸν προσήκοντα ἑκάστῳ. οὕτω πάνυ ἐναργὴς καὶ πρόδηλος ἡ τοῦδε τοῦ θεοῦ γνώμη καὶ δύναμις.

[35] То, что люди подвергаются такому влиянию, не вызывает удивления, скорее, то, что, как мы видим, это влияние достигает даже бесчувственных и иррациональных животных, так что даже они признают и почитают бога и желают жить в соответствии с его установлениями; и еще более странно, что растения, которые ни о чем не имеют представления, но, будучи бездушными и безгласными, управляются простой природой — я говорю, довольно странно, что даже они добровольно приносят каждое свой собственный плод; настолько ясна и очевидна воля и сила природы. вон тот бог.

[36] ἀλλ᾽ ἦπου σφόδρα γελοῖοι καὶ ἀρχαῖοι δόξομεν ἐπὶ τοῖς λόγοις, ἐγγυτέρω φάσκοντες εἶναι τὴν τοιαύτηνξύνεσιν τοῖς θηρίοις καὶ τοῖς δένδροις ἤπερ ἡμῖν τὴν ἀπειρίαν τε καὶ ἄγνοιαν; ὁπότε ἄνθρωποί τινες σοφώτεροι γενόμενοι τῆς ἁπάσης σοφίας, οὐ κηρὸν ἐγχέαντες τοῖς ὠσίν, ὥσπερ οἶμαί φασι τοὺς Ἰθακησίους ναύτας ὑπὲρ τοῦ μὴ κατακοῦσαι τῆς τῶν [p. 165] Σειρήνων ᾠδῆς, ἀλλὰ μολύβδου τινὸς μαλθακὴν ὁμοῦ καὶ ἄτρωτον ὑπὸ φωνῆς φύσιν, ἔτι δὲ οἶμαι πρὸ τῶν ὀφθαλμῶν σκότος πολὺ προβαλόμενοι καὶ ἀχλύν, ὑφ᾽ ἧς Ὅμηρός φησι κωλύεσθαι τὸν καταληφθέντα διαγιγνώσκειν θεόν, ὑπερφρονοῦσι τὰ θεῖα, καὶ μίαν ἱδρυσάμενοι δαίμονα πονηρὰν καὶ ἄλυπον, τρυφήν τινα ἢ ῥᾳθυμίαν πολλὴν καὶ ἀνειμένην ὕβριν, ἡδονὴν ἐπονομάζοντες, γυναικείαν τῷ ὄντι θεόν, προτιμῶσι καὶ θεραπεύουσι κυμβάλοις τισὶν ἢ ψόφοις καὶ αὐλοῖς ὑπὸ σκότος αὐλουμένοις, ἧς εὐωχίας οὐδεὶς ἐκείνοις φθόνος,

[36] Нет, я задаюсь вопросом, не сочтут ли нас чрезвычайно абсурдными и безнадежно отстающими от времени в свете этих рассуждений, если мы будем утверждать, что это неожиданное знание действительно более естественно для зверей и деревьев, чем тупость и невежество для нас? Да, некоторые люди показали себя мудрее всякой мудрости; да, они залили себе в уши не воск, как, кажется, говорили моряки с Итаки, чтобы они не могли слышать пение сирен, но вещество, подобное свинцу, мягкое одновременно и непроницаемое для человеческого голоса, и они также, мне кажется, повесили перед их глазами завесу глубокой тьмы и тумана, подобную той, которая, согласно Гомеру, не давала узнать бога, когда он был схвачен; эти люди, таким образом, презирают все божественное и, создав образ одного из них, не признают бога. женское божество, развратное и чудовищное, представляющее собой своего рода распутство или потакающую своим желаниям легкость и безудержную распущенность, которым они дали название Удовольствия - женоподобный бог на самом деле — ей они предпочитают в почете и поклонении инструменты, похожие на кимвалы, или свирели, на которых играют под покровом темноты —

[37] εἰ μέχρι τοῦ ᾄδειν αὐτοῖς τὸ σοφὸν ἦν, ἀλλὰ μὴ τοὺς θεοὺς ἡμῶν ἀφῃροῦντο καὶ ἀπῴκιζον, ἐξελαύνοντες ἐκ τῆς αὑτῶν πόλεώς τε καὶ ἀρχῆς, ἐκ τοῦδε τοῦ κόσμου παντός, εἴς τινας χώρας ἀτόπους, καθάπερ ἀνθρώπους δυστυχεῖς εἴς τινας νήσους ἐρήμους: τάδε δὲ τὰ ξύμπαντα φάσκοντες ἀγνώμονα καὶ ἄφρονα καὶ ἀδέσποτα καὶ μηδένα ἔχοντα ἄρχοντα μηδὲ ταμίαν μηδὲ ἐπιστάτην πλανᾶσθαι εἰκῇ καὶ φέρεσθαι, μηδενὸς μήτε νῦν προνοοῦντος μήτε πρότερον ἐργασαμένου τὸ πᾶν, μηδὲ ὥσπερ οἱ παῖδες τοὺς τροχοὺς αὐτοὶ κινήσαντες εἶτα ἐῶσιν ἀφ᾽ αὑτῶν φέρεσθαι.

[37] форма развлечения, на которую никто бы не завидовал таким людям, если бы их ум доходил только до пения, и они не пытались отнять у нас наших богов и отправить их в изгнание, изгнав их из их собственного государства и царства, изгнать из этой упорядоченной вселенной в чужие регионы, подобно тому, как несчастные человеческие существа изгоняются на различные необитаемые острова; и вся эта вселенная над нами, как они утверждают, лишена цели, разума или хозяина, у нее нет ни правителя, ни даже управляющего или надзирателя, но она блуждает наугад и бесцельно несется вперед, без всякой причины. мастер находится там, чтобы подумать об этом сейчас, и ни один создатель не создавал этого изначально, или даже не делал так, как мальчики делают со своими обручами, которые они приводят в движение по собственному желанию, а затем позволяют им кататься самим.

[38] ταῦτα μὲν οὖν ἐπεξῆλθεν ὁ λόγος καθ᾽ αὑτὸν ἐκβάς: τυχὸν γὰρ οὐ ῥᾴδιον τὸν τοῦ φιλοσόφου νοῦν καὶ λόγον ἐπισχεῖν, ἔνθα ἂν ὁρμήσῃ, τοῦ ξυναντῶντος ἀεὶ φαινομένου ξυμφέροντος καὶ ἀναγκαίου τοῖς ἀκροωμένοις, οὐ μελετηθέντα πρὸς ὕδωρ καὶ δικανικὴν ἀνάγκην, ὥσπερ οὖν ἔφη τις, ἀλλὰ μετὰ πολλῆς ἐξουσίας καὶ ἀδείας. οὐκοῦν τό γε ἀναδραμεῖν οὐ χαλεπόν, ὥσπερ ἐν πλῷ τοῖς ἱκανοῖς κυβερνήταις οὐ πολὺ παραλλάξασι.

[38] Теперь поясню это отступление — моя аргументация ответственна за то, что она ушла в сторону сама по себе; ибо, возможно, нелегко контролировать ход мыслей и речи философа, независимо от того, какое направление они могут принять; ибо все, что приходит ему в голову, всегда кажется полезным, более того, необходимым для его аудитории, и моя речь не была подготовлена так, чтобы “соответствовать водяным часам и ограничениям судебной процедуры”, если воспользоваться чьим-то выражением, но позволяет себе большую вольность. Что ж, вернуться обратно нетрудно, точно так же, как в плавании компетентным рулевым, которые немного отклонились от курса, нетрудно вернуться на него.

[39] τῆς γὰρ περὶ τὸ θεῖον δόξης καὶ ὑπολήψεως πρώτην μὲν ἀτεχνῶς πηγὴν ἐλέγομεν τὴν ἔμφυτον ἅπασιν ἀνθρώποις ἐπίνοιαν, ἐξ αὐτῶν γιγνομένην τῶν ἔργων καὶ τἀληθοῦς, οὐ κατὰ πλάνην συστᾶσαν οὐδὲ ὡς ἔτυχεν, ἀλλὰ πάνυ ἰσχυρὰν καὶ ἀέναον ἐκ τοῦ παντὸς χρόνου καὶ παρὰ πᾶσι τοῖς ἔθνεσιν ἀρξαμένην καὶ διαμένουσαν, σχεδόν τι κοινὴν καὶ δημοσίαν τοῦ λογικοῦ γένους: δευτέραν δὲ λέγομεν [p. 166] τὴν ἐπίκτητον καὶ δι᾽ ἑτέρων ἐγγιγνομένην ταῖς ψυχαῖς λόγοις τε καὶ μύθοις καὶ ἔθεσι, τοῖς μὲν ἀδεσπότοις τε καὶ ἀγράφοις, τοῖς δὲ ἐγγράφοις καὶ σφόδρα γνωρίμους ἔχουσι τοὺς κυρίους.

[39]Итак, продолжая: О вере человека в божество и его предположении о существовании бога мы утверждали, что источником, если можно так выразиться, или истоком, была та идея, которая присуща всему человечеству и возникает в результате реальных фактов и истины, идея, которая не была сформулирована путано или еще как-то случайно, но была чрезвычайно мощной и стойкой с начала времен, и возникла среди всех народов, и все еще остается, являясь, можно почти сказать, общим даром разумных существ.

В качестве второго источника мы обозначаем идею, которая была приобретена и действительно внедрена в души людей не иначе как повествовательными рассказами, мифами и обычаями, в некоторых случаях не приписываемыми автору, а также неписаными, но в других написанных, авторами которых являются люди с очень большой известностью.

[40] τῆς δὲ τοιαύτης ὑπολήψεως τὴν μέν τινα ἑκουσίαν καὶ παραμυθητικὴν φῶμεν, τὴν δὲ ἀναγκαίαν καὶ προστακτικήν. λέγω δὲ τοῦ μὲν ἑκουσίουκαὶ παραμυθίας ἐχομένην τὴν τῶν ποιητῶν, τοῦ δὲ ἀναγκαίου καὶ προστάξεως τὴν τῶν νομοθετῶν: τούτων γὰρ οὐδετέραν ἰσχῦσαι δυνατὸν μὴ πρώτης ἐκείνης ὑπούσης, δι᾽ ἣν βουλομένοις ἐγίγνοντο καὶ τρόπον τινὰ προειδόσιν αὐτοῖς αἵ τε προστάξεις καὶ παραμυθίαι, τῶν μὲν ὀρθῶς καὶ ξυμφώνως ἐξηγουμένων ποιητῶνκαὶ νομοθετῶν τῇ τε ἀληθείᾳ καὶ ταῖς ἐννοίαις, τῶν δὲ ἀποπλανωμένων ἔν τισιν.

[40] Об этом приобретенном представлении о божественном существе давайте скажем, что одна часть является добровольной и обусловлена увещеваниями, другая часть обязательной и предписывающей. Под видом, зависящим от добровольного принятия и увещевания, я подразумеваю то, что передается поэтами, а под видом, зависящим от принуждения и предписания, я подразумеваю то, что принадлежит законодателям. Я называю их вторичными, потому что ни одно из них не могло бы обрести силу, если бы изначально не присутствовало это первичное представление; и поскольку оно присутствовало, оно пустило корни в человечестве по их собственной воле и потому, что они уже обладали своего рода предвидением, предписаниями законодателей и увещеваниями поэтов, причем некоторые из них излагали вещи правильно и в согласии с истиной и представлениями своих слушателей, а другие сбивались с пути в определенных вопросах.

[41] ἀμφοῖν δὲ τοῖν λεγομένοιν ποτέραν πρεσβυτέραν φῶμεν τῷ χρόνῳ παρά γε ἡμῖν τοῖς Ἕλλησι, ποίησιν ἢ νομοθεσίαν, οὐκ ἄν ἔχοιμι διατεινόμενος εἰπεῖν ἐν τῷ παρόντι. πρέπει δὲ ἴσως τὸ ἀζήμιον καὶ πειστικὸν ἀρχαιότερον εἶναι τοῦ

[41] Но какое из двух упомянутых влияний следует назвать более ранним по времени, во всяком случае, среди нас, греков, а именно поэзию или законодательство, боюсь, я не смогу подробно обсуждать в данном случае; но, возможно, уместно, что то влияние, которое зависело не от наказаний, а от убеждения, должно быть более древним, чем то, которое использовало принуждение и предписания.

[42] μετὰ ζημίας καὶ προστάξεως. σχεδὸν οὖν μέχρι τοῦδε ὁμοίως πρόεισι τοῖς ἀνθρώποις τὰ περὶ τοῦ πρώτου καὶ ἀθανάτου γονέως, ὃν καὶ πατρῷον Δία καλοῦμεν οἱ τῆς Ἑλλάδος κοινωνοῦντες, καὶ τὰ περὶ τῶν θνητῶν καὶ ἀνθρωπίνων γονέων. καὶ γὰρ δὴ ἡ πρὸς ἐκείνους εὔνοια καὶ θεραπεία τοῖς ἐκγόνοις πρώτη μὲν ἀπὸ τῆσφύσεως καὶ τῆς εὐεργεσίας ἀδίδακτος ὑπάρχει, τὸ γεννῆσαν καὶ τρέφον καὶ στέργον τοῦ γεννηθέντος εὐθὺς ἀντιφιλοῦντος καὶ ἀντιθεραπεύοντος ὅπως ἂν ᾖ δυνατόν,

[42] Теперь мы можем почти сказать, что чувства человеческой расы к своему первому и бессмертному родителю, которого мы, причастные к наследию Эллады, называем Прародителем Зевсом, развиваются шаг за шагом наряду с чувствами, которые люди испытывают по отношению к своим смертным родителям. Ибо на самом деле доброжелательность и желание служить, которые отпрыски испытывают по отношению к своим родителям, в первом типе присутствуют в них необученными, как дар природы и в результате полученных добрых поступков,

[43] δευτέρα δὲ καὶ τρίτη ποιητῶν καὶ νομοθετῶν, τῶν μὲν παραινούντων μὴ ἀποστερεῖν χάριν τὸ πρεσβύτερον καὶ ξυγγενές, ἔτι δὲ αἴτιον ζωῆς καὶ τοῦ εἶναι, τῶνδὲ ἐπαναγκαζόντων καὶ ἀπειλούντων κόλασιν τοῖς οὐ πειθομένοις, ἄνευ τοῦ διασαφεῖν καὶ δηλοῦν ὁποῖοί τινές εἰσιν οἱ γονεῖς καὶ τίνων εὐεργεσιῶν χρέος ὀφειλόμενον κελεύουσι μὴ ἀνέκτιτον ἐᾶν. ἐν τοῖς περὶ τῶν θεῶν λόγοις καὶ μύθοις μᾶλλον δὲ τοῦτο ἰδεῖν ἔστιν ἐπ᾽ ἀμφοτέρων γιγνόμενον. ὁρῶ μὲν οὖν ἔγωγε τοῖς πολλοῖς[p. 167] πανταχοῦ τὴν ἀκρίβειαν κοπῶδες καὶ τὰ περὶ τοὺς λόγους οὐδὲν ἧττον οἷς μέλει πλήθους μόνον, οὐδὲν δὲ προειπόντες οὐδὲ διαστειλάμενοι περὶ τοῦ πράγματος, οὐδὲ ἀπό τινος ἀρχῆς ἀρχόμενοι τῶν λόγων, ἀλλ᾽ αὐτό γε, ὥς φασιν, ἀπλύτοις ποσὶ διεξίασι τὰ φανερώτατα καὶ γυμνότατα. καὶ ποδῶν μὲν ἀπλύτων οὐ μεγάλη βλάβη διά τε πηλοῦ καὶ πολλῶν καθαρμάτων ἰόντων, γλώττης δὲ ἀνεπιστήμονος οὐ μικρὰ ζημία γίγνεται τοῖς ἀκροωμένοις. ἀλλὰ γὰρ εἰκὸς τοὺς πεπαιδευμένους, ὧν λόγον τινὰ ἔχειν ἄξιον, συνεξανύειν καὶ συνεκπονεῖν, μέχρις ἂν ὡς ἐκ καμπῆς τινος καὶ δυσχωρίας καταστήσωμεν εἰς εὐθεῖαν τοὺς λόγους.

[43] поскольку то, что было зачато сразу же от рождения, любит и лелеет в ответ, насколько это возможно, то, что породило, питает и любит его, тогда как второй и третий типы, которые происходят от наших поэтов и законодателей, первый призывает нас не отказывать в нашей благодарности тому, что старше и той же крови, помимо того, что оно является автором жизни и бытия, последний использует принуждение и угрозу наказания для тех, кто отказывается повиноваться, не делая, однако, ничего ясного и ясно показывая, кто такие родители и какие действия совершаются ими. доброта - это то, за что они предписывают нам не оставлять неоплаченным тот долг, который причитается. Но в еще большей степени мы видим, что это верно как в деталях, так и в их историях и мифах о богах.

Теперь я хорошо понимаю, что для большинства людей строгая точность в любом изложении в любом случае утомительна, и что точность в речи не менее важна для тех, чей единственный интерес заключается только в количестве; они без каких-либо предисловий или каких-либо утверждений, определяющих их предмет, более того, даже не начиная свои речи с какого-либо начала, а сразу, как говорится, ‘немытыми ногами’, приступают к изложению вещей, наиболее очевидных и обнаженных для взгляда. Теперь что касается "немытых ног", то, хотя они не приносят большого вреда, когда людям приходится проходить по грязи и кучам отбросов, все же невежественный язык наносит немалый вред аудитории. Однако мы можем разумно ожидать, что образованные люди из аудитории, с которыми следует считаться, будут не отставать от нас и выполнять эту задачу вместе с нами, пока мы, так сказать, не сойдем с окольного пути и неровной почвы и не вернем наши аргументы на прямую дорогу.

[44] τριῶν δὴ προκειμένων γενέσεων τῆς δαιμονίου παρ᾽ ἀνθρώποις ὑπολήψεως, ἐμφύτου, ποιητικῆς, νομικῆς, τετάρτην φῶμεν τὴν πλαστικήν τε καὶ δημιουργικὴν τῶν περὶ τὰ θεῖα ἀγάλματα καὶ τὰς εἰκόνας, λέγω δὲ γραφέων τε καὶ ἀνδριαντοποιῶν καὶ λιθοξόων καὶ παντὸς ἁπλῶς τοῦ καταξιώσαντος αὑτὸν ἀποφῆναι μιμητὴν διὰ τέχνης τῆς δαιμονίας φύσεως, εἴτε σκιαγραφίᾳ μάλα ἀσθενεῖ καὶ ἀπατηλῇ πρὸς ὄψιν, χρωμάτων μίξει καὶ γραμμῆς ὅρῳ σχεδὸν τὸ ἀκριβέστατον περιλαμβανούσῃ, εἴτε λίθων γλυφαῖς εἴτε ξοάνων ἐργασίαις, κατ᾽ ὀλίγον τῆς τέχνης ἀφαιρούσης τὸ περιττόν, ἕως ἂν καταλίπῃ αὐτὸ τὸ φαινόμενον εἶδος, εἴτε χωνείᾳ χαλκοῦ καὶ τῶν ὁμοίων ὅσα τίμια διὰ πυρὸς ἐλαθέντων ἢ ῥυέντων ἐπί τινας τύπους, εἴτε κηροῦ πλάσει ῥᾷστα ξυνακολουθοῦντος τῇ

[44] теперь, когда мы поставили перед собой три источника мужское представление о божественном существе, а именно врожденное, что вытекает из поэтов, и, что вытекает из законодатели, назовем четвертое, что вытекает из пластика и работу квалифицированным мастерам, которые делают статуи и статуэтки богов, — я имею в виду художников и скульпторов и каменщиков, которые работают в камне, в слове, все, кто держался достойно выступить в качестве изобразителя божественной природы с помощью искусства, будь то (1) при помощи набросок, очень невнятно или вводящим в заблуждение глаз, или (2) путем смешивания цветов и рисования линий, что приводит к результату, который мы можем почти сказать, является наиболее точным из всех, или (3) к высекать из камня, или (4) аппарат который делает снимки из дерева, в которой художник по-немногу удаляет излишки материала, пока не остается ничего, кроме формы, который наблюдатель видит, или (5) по отливке бронзы и драгоценных металлов, которые отапливаются, а затем либо выбиты, либо разливают в формы, или (6) по лепке из воска, который наиболее охотно отвечает на прикосновение художника и дает наибольшие возможности для изменения намерения.

[45] τέχνῃ καὶ πλεῖστον ἐπιδεχομένου τὸ τῆς μετανοίας: οἷος ἦν Φειδίας τε καὶ Ἀλκαμένης καὶ Πολύκλειτος, ἔτι δὲ Ἀγλαοφῶν καὶ Πολύγνωτος καὶ Ζεῦξις καὶ πρότερος αὐτῶν ὁ Δαίδαλος. οὐ γὰρ ἀπέχρη τούτοις περὶ τἄλλα ἐπιδείκνυσθαι τὴν αὑτῶν δεινότητα καὶ σοφίαν, ἀλλὰ καὶ θεῶν εἰκόνας καὶ διαθέσεις παντοδαπὰς ἐπιδεικνύντες, ἰδίᾳ τε καὶ δημοσίᾳ χορηγοὺς τὰς πόλεις λαμβάνοντες, πολλῆς ἐνέπλησαν [p. 168] ὑπονοίας καὶ ποικίλης περὶ τοῦ δαιμονίου, οὐ παντελῶς διαφερόμενοι τοῖς ποιηταῖς καὶ νομοθέταις, τὸ μὲν ὅπως μὴ δοκῶσι παράνομοι καὶ ταῖς ἐπικειμέναις ἐνέχωνται ζημίαις, τὸ δὲ ὁρῶντες προκατειλημμένους αὐτοὺς ὑπὸ τῶν ποιητῶν καὶ πρεσβυτέραν οὖσαν τὴν ἐκείνων εἰδωλοποιίαν. οὔκουν ἐβούλοντο φαίνεσθαιτοῖς πολλοῖς ἀπίθανοι καὶ ἀηδεῖς καινοποιοῦντες.

[45] К этому классу принадлежат не только Фидий, но также Алкамен и Поликлит, а затем Аглаофон, Полигнот и Зевксис и, еще раньше всех них, Дедал. Ибо эти люди не удовлетворялись тем, что демонстрировали свой ум и сноровку в обыденных предметах, но, демонстрируя всевозможные подобия и изображения богов, они обеспечили своим покровителям как частных лиц, так и государства, чей народ они наполнили обширным и разнообразным представлением о божественном; и здесь они не совсем отличались от поэтов и законодателей, во-первых, потому, что их нельзя было считать нарушителями законов и, таким образом, подвергать себя наказаниям, налагаемым на таких, а во-вторых, потому, что они видели, что они были предвосхищены поэтами и что создание образов поэтами было правильным. чем раньше.

[46] τὰ μὲν οὖν πολλὰ τοῖς μύθοις ἑπόμενοι καὶ συνηγοροῦντες ἔπλαττον, τὰ δὲ καὶ παρ᾽ αὑτῶν εἰσέφερον, ἀντίτεχνοι καὶ ὁμότεχνοι τρόπον τινὰ γιγνόμενοι τοῖς ποιηταῖς, ὡς ἐκεῖνοι δι᾽ ἀκοῆς ἐπιδεικνύντες, ἀτεχνῶς καὶ αὐτοὶ δι᾽ ὄψεως ἐξηγούμενοι τὰ θεῖα τοῖς πλείοσι καὶ ἀπειροτέροισθεαταῖς. πάντα δὲ ταῦτα τὴν ἰσχὺν ἔσχεν ἀπὸ τῆς πρώτης ἀρχῆς ἐκείνης, ὡς ἐπὶ τιμῇ καὶ χάριτι ποιούμενα τοῦ δαιμονίου.

[46] Следовательно, они предпочитали не казаться многим ненадежными и не вызывать неприязни за внедрение инноваций. Соответственно, в большинстве случаев они придерживались мифов и поддерживали согласие с ними в своих представлениях, но в некоторых редких случаях они привносили свои собственные идеи, становясь в некотором смысле соперниками поэтов, а также коллегами по ремеслу, поскольку последние взывали только к слуху, тогда как они, со своей стороны, просто глазами интерпретировали божественные атрибуты своим более многочисленным и менее образованным зрителям. И все эти влияния получили силу от этого первичного импульса, поскольку он возник из почитания божественного существа и завоевания его благосклонности.

[47] καὶ μὴν δίχα γε τῆς ἁπλῆς καὶ πρεσβυτάτης ἐννοίας περὶ θεῶν καὶ ξυγγενῶς πᾶσιν ἀνθρώποις ἅμα τῷ λόγῳ φυομένης πρὸς τοῖς τρισὶ τούτοις ἑρμηνεῦσι καὶ διδασκάλοις ποιητικῆς καὶ νομοθετικῆσκαὶ δημιουργικῆς τέταρτον ἀνάγκη παραλαβεῖν, οὐδαμῇ ῥᾴθυμον οὐδὲ ἀπείρως ἡγούμενον ἔχειν ὑπὲρ αὐτῶν, λέγω δὲ τὸν φιλόσοφον ἄνδρα, ἢ λόγῳ ἐξηγητὴν καὶ προφήτην τῆς ἀθανάτου φύσεως ἀληθέστατον ἴσως καὶ τελειότατον.

[47] И далее, совершенно отдельно от того простого и самого раннего представления о богах, которое развивается в сердцах всех людей вместе с их способностью рассуждать, в дополнение к этим трем толкователям и учителям, поэтам, законодателям и художникам-творцам, мы должны взять на вооружение четвертого, который ни в коем случае не равнодушен и не считает себя незнакомым с богами, я имею в виду философа, того, кто с помощью разума истолковывает и провозглашает божественную природу, возможно, наиболее верно и наиболее совершенно.

[48] τὸν μὲν οὖν νομοθέτην ἐάσωμεν τὰ νῦν εἰς εὐθύνας ἄγειν, ἄνδρα αὐστηρὸν καὶ τοὺς ἄλλους αὐτὸν εὐθύνοντα: δέοι γὰρ ἂν αὐτὸν αὐτοῦ φείδεσθαι καὶ τῆς ὑμετέρας ἀσχολίας. ὑπὲρ δὲ τῶν λοιπῶν ἑκάστου γένους προχειρισάμενοι τὸν ἄκρον σκοπῶμεν, εἴ τινα ὠφέλειαν ἢ καὶ βλάβην φανήσονται πεποιηκότες πρὸς εὐσέβειαν τοῖς αὑτῶν ἔργοις ἢ λόγοις, ὅπως τε ἔχουσιν ὁμολογίας ἢτοῦ διαφέρεσθαι ἀλλήλοις, καὶ τίς αὐτῶν ξυνέπεται τῷ ἀληθεῖ μάλιστα, τῇ πρώτῃ καὶ ἀδόλῳ γνώμῃ σύμφωνος ὤν. πάντες τοιγαροῦν οὗτοι ξυνᾴδουσιν, ὥσπερ ἑνὸς ἴχνους λαβόμενοι, καὶ τοῦτο σῴζοντες, οἱ μὲν σαφῶς, οἱ δὲ ἀδηλότερον. οὐ γὰρ ἂν ἴσως δέοιτο παραμυθίας ὁ τῇ ἀληθείᾳ φιλόσοφος, εἰ μὴ πρὸς σύγκρισιν ἄγοιτο ποιηταῖς[p. 169] ἀγαλμάτων ἢ μέτρων, καὶ ταῦτα ἐν ὄχλῳ πανηγύρεως ἐκείνοις φίλων δικαστῶν.

[48] Что касается законодателя, давайте пока не будем привлекать его к ответственности; он суровый человек и сам привык требовать от всех других отчета. Действительно, мы должны считаться с самими собой и со своими собственными заботами. Но что касается остальных, давайте выберем выдающихся людей из каждого класса и рассмотрим, было ли установлено, что они своими действиями или словами принесли какую-либо пользу или вред благочестию, и как они относятся к согласию друг с другом или расхождению друг с другом, и кто из них наиболее близко придерживается истины, находясь в гармонии с этим первичным и бесхитростным взглядом. Теперь, на самом деле, все эти люди говорят в один голос, точно так же, как если бы они выбрали один путь и придерживались его, одни ясно, а другие менее ясно. Может быть, истинный философ не нуждался бы в утешении, если бы его сравнили с создателями статуй или поэтических произведений, да еще перед толпой на национальном праздничном собрании, где судьи склоняются в их пользу?

[49] εἰ γάρ τις Φειδίαν πρῶτον ἐν τοῖς Ἕλλησιν εὐθύνοι, τὸν σοφὸν τοῦτον καὶ δαιμόνιον ἐργάτην τοῦ σεμνοῦ καὶ παγκάλου δημιουργήματος, καθίσας δικαστὰς τοὺς βραβεύοντας τῷ θεῷ τὸν ἀγῶνα, μᾶλλον δὲ κοινὸν δικαστήριον ξυμπάντων Πελοποννησίων, ἔτι δὲ Βοιωτῶν καὶ Ἰώνων καὶ τῶν ἄλλων Ἑλλήνων τῶν πανταχοῦ κατὰ τὴν Εὐρώπην καὶ τὴν Ἀσίαν, οὐ τῶν χρημάτων λόγον ἀπαιτῶν οὐδὲ τῆς περὶ τὸ ἄγαλμα δαπάνης, ὁπόσων χρυσὸς ὠνήθη ταλάντων καὶ ἐλέφας, ἔτι δὲ κυπάριττος καὶ θύον πρὸς τὴν ἐντὸς ἐργασίαν μόνιμος ὕλη καὶ ἀδιάφθορος, τροφῆς τε καὶ μισθῶν ἀναλώματος τοῖς ἐργασαμένοις οὐκ ὀλίγοις οὐδὲ ὀλίγον χρόνον ἄλλοις τε οὐ φαύλοις δημιουργοῖς καὶ τὸν πλεῖστον καὶ τελεώτατον μισθὸν ὑπὲρ τῆς τέχνης Φειδίᾳ:

[49] предположим, например, что кто-то займет Фидия первый и допросить его перед трибуналом эллинов, Фидия, что мудрый и боговдохновенный создатель этого внушающего страх шедевр из необыкновенной красоты, и следует назначать судьями людей, которые направляют этот конкурс в честь бога, или лучше, в суд общей юрисдикции всех пелопоннесцев и Boeotians тоже, и ионийцы и других эллинов, везде, где они могут быть найдены в Азии, а также в Европе, а затем предположим, что они должны требовать отчета, а не из суммы денежных средств или суммы, потраченной на статую — количество талантов заплатил за золото и слоновую кость, и кипарис и лимон-дерево, которое является прочным и несокрушимым пиломатериалов для внутренних работ, или расходы на содержание и заработную плату рабочим, которые не были немногочисленны и работал в течение столь долгого времени, заработная плата не только мужчин, которые были не ремесленники, а также Фидия, которому пошел величайшее и полное вознаграждение на счет своего художественного мастерства — эти предметы, - говорю я, - вполне уместно, что элейцы, кто изливал свои деньги так щедро и пышно, нужно было позвонить для отчета;

[50] ταῦτα μὲν γὰρ Ἠλείοις προσήκοντα λογίσασθαι τοῖς ἀναλώσασιν ἀφθόνως καὶ μεγαλοπρεπῶς: ἡμεῖς δὲ ὑπὲρ ἄλλου φήσομεν τῷ Φειδίᾳ προκεῖσθαι τὸν ἀγῶνα: εἰ οὖν δὴ λέγοι τις πρὸς αὐτόν, ὦ βέλτιστε καὶ ἄριστε τῶν δημιουργῶν, ὡς μὲν ἡδὺ καὶ προσφιλὲς ὅραμα καὶ τέρψιν ἀμήχανον θέας εἰργάσω πᾶσιν Ἕλλησι καὶ βαρβάροις, ὅσοι ποτὲ δεῦρο ἀφίκοντο πολλοὶ πολλάκις, οὐδεὶς ἀντερεῖ.

[50] но что касается нас, мы будем утверждать, что Фидий должен предстать перед судом за что-то другое. Предположим, тогда, что кто-то действительно должен сказать ему:

“О лучший и благороднейший из художников, какое очаровательное и приятное зрелище ты создал, и видение бесконечного восторга на благо всех людей, как греков, так и варваров, которые когда-либо приходили сюда, поскольку они приходили великими толпами и раз за разом, никто не станет отрицать.

[51] τῷ γὰρ ὄντι καὶ τὴν ἄλογον ἄν ἐκπλήξειε τοῦτό γε τῶν ζῴων φύσιν, εἰ δύναιντο προσιδεῖν μόνον, ταύρων τε τῶν ἀεὶ πρὸς τόνδε τὸν βωμὸν ἀγομένων, ὡς ἑκόντας ὑπέχειν τοῖς καταρχομένοις, εἴ τινα παρέξουσι τῷ θεῷ χάριν, ἔτι δὲ ἀετῶν τε καὶ ἵππων καὶ λεόντων, ὡς τὸ ἀνήμερον καὶ ἄγριον σβέσαντας τοῦ θυμοῦ πολλὴν ἡσυχίαν ἄγειν, τερφθέντας ὑπὸ τῆς θέας: ἀνθρώπων δέ, ὃς ἂν ᾖ παντελῶς ἐπίπονος τὴν ψυχήν, πολλὰς ἀναντλήσας συμφορὰς καὶ λύπας ἐν τῷ βίῳ μηδὲ ὕπνον ἡδὺν ἐπιβαλλόμενος, καὶ ὅς δοκεῖ μοι κατ᾽ ἐναντίον στὰς τῆσδε τῆς εἰκόνος [p. 170] ἐκλαθέσθαι ἂν πάντων ὅσα ἐν ἀνθρωπίνῳ βίῳ δεινὰ καὶ χαλεπὰ γίγνεται παθεῖν.

[51] Ибо, поистине, даже неразумные животные создания были бы настолько поражены благоговейным страхом, если бы они могли лишь мельком увидеть вон ту статую, не только быков, которых постоянно ведут к алтарю, чтобы они охотно подчинились священникам, совершающим обряды жертвоприношения, если так они доставляли бы какое—то удовольствие богу, но также орлов, лошадей и львов, чтобы они усмирили свой неукротимый и дикий дух и сохраняли совершенное спокойствие, восхищенные этим видением; и людей, кто бы ни был сильно огорчен душой, получив удовольствие от этого видения. на протяжении своей жизни испивший чашу многих несчастий и горестей, ни разу не удостоившийся сладкого сна - даже этот человек, мне кажется, если бы он предстал перед этим образом, забыл бы все ужасы и невзгоды, которые выпадают на нашу человеческую долю.

[52] οὕτως σύγε ἀνεῦρες καὶ ἐμηχανήσω θέαμα, ἀτεχνῶς νηπενθές τ᾽ ἄχολόν τε, κακῶν ἐπίληθες ἁπάντων. τοσοῦτον φῶς καὶ τοσαύτη χάρις ἔπεστιν ἀπὸ τῆς τέχνης. οὐδὲγὰρ αὐτὸν τὸν Ἥφαιστον εἰκὸς ἐγκαλέσαι τῷδε τῷ ἔργῳ, κρίνοντα πρὸς ἡδονὴν καὶ τέρψιν ἀνθρωπίνης ὄψεως. εἰ δ᾽ αὖ τὸ πρέπον εἶδος καὶ τὴν ἀξίαν μορφὴν τῆς θεοῦ φύσεως ἐδημιούργησας, ὕλῃ τε ἐπιτερπεῖ χρησάμενος, ἀνδρός τε μορφὴν ὑπερφυᾶ τὸ κάλλος καὶ τὸ μέγεθος δείξας, πλὴν ἀνδρὸς καὶ τἄλλα ποιήσασὡς ἐποίησας, σκοπῶμεν τὰ νῦν: ὑπὲρ ὧν ἀπολογησάμενος ἱκανῶς ἐν τοῖς παροῦσι, καὶ πείσας ὅτι τὸ οἰκεῖον καὶ τὸ πρέπον ἐξεῦρες σχήματός τε καὶ μορφῆς τῷ πρώτῳ καὶ μεγίστῳ θεῷ, μισθὸν ἕτερον τοῦ παρ᾽ Ἠλείων προσλάβοις ἂν μείζω καὶ τελειότερον.

[52] Такое чудесное видение ты придумал и воплотил в жизнь, одно из самых истинных

Заклинательница горя и гнева, исходящая от мужчин

Все воспоминания об их бедах могли исчезнуть!

Так велико сияние и так велико очарование, которыми ваше искусство окутало его. В самом деле, неразумно предполагать, что даже сам Гефест стал бы критиковать это произведение, если бы судил о нем по тому удовольствию, которое оно доставляет человеческому глазу”.

Но, с другой стороны, соответствовала ли форма, которую вы с помощью своего мастерства создали, богу и была ли ее форма достойна божественной природы, когда вы не только использовали материал, который доставляет наслаждение, но и представили человеческую форму необычайной красоты и размера; и помимо того, что это была форма человека, сделали также и все остальные атрибуты такими, какими вы их создали? это тот вопрос, который я приглашаю вас рассмотреть сейчас. И если вы представите удовлетворительную защиту по этим вопросам перед присутствующими и убедите их, что вы открыли надлежащую и подобающую форму для главного и величайшего бога, тогда вы получите в дополнение вторую награду, большую и более совершенную, чем та, что была дана элеанами.

[53] ὁρᾷς γὰρ ὅτι οὐ μικρὸς ἁγὼν οὐδ᾽ ὁ κίνδυνος ἡμῖν. πρότερον μὲν γάρ,ἅτε οὐδὲν σαφὲς εἰδότες, ἄλλην ἄλλος ἀνεπλάττομεν ἰδέαν, πᾶν τὸ θνητὸν κατὰ τὴν ἑαυτοῦ δύναμιν καὶ φύσιν ἕκαστος ἰνδαλλόμενοι καὶ ὀνειρώττοντες: εἴ τέ πού τινα μικρὰ καὶ ἄσημα τῶν ἔμπροσθεν εἰκάσματα τεχνιτῶν, οὐ πάνυ τούτοις οὔτε πιστεύοντες οὔτε προσέχοντες τὸν νοῦν. σὺ δέ γε ἰσχύϊ τέχνης ἐνίκησασκαὶ ξυνέλεξας τὴν Ἑλλάδα πρῶτον, ἔπειτα τοὺς ἄλλους τῷδε τῷ φάσματι, θεσπέσιον καὶ λαμπρὸν ἀποδείξας, ὡς μηδένα τῶν ἰδόντων δόξαν ἑτέραν ἔτι λαβεῖν ῥᾳδίως.

[53] Ибо вы видите, что проблема для нас немалая и не представляет опасности. Поскольку в прошлые времена, поскольку у нас не было четкого знания, мы формировали у каждого свою идею, и каждый человек, в соответствии со своими способностями и природой, придумывал подобие для каждого божественного проявления и создавал такие подобия в своих снах; и если мы случайно собираем какие-либо маленькие и незначительные подобия, сделанные более ранними художниками, мы не очень им доверяем и не уделяем им особого внимания. Но ты силой своего искусства сначала покорил и объединил Элладу, а затем и все остальные посредством этого чудесного представления, продемонстрировав столь чудесную и ослепительную концепцию, что никто из тех, кто видел ее, уже не мог легко сформировать другую.

[54] ἆρ᾽ οὖν οἴει τὸν Ἴφιτον καὶ τὸν Λυκοῦργον καὶ τοὺς τότε Ἠλείους διὰ χρημάτων ἀπορίαν τὸν μὲν ἀγῶνα καὶ τὴν θυσίαν ποιῆσαι τῷ Διὶ πρέπουσαν, ἄγαλμαδὲ μηδὲν ἐξευρεῖν ἐπ᾽ ὀνόματι καὶ σχήματι τοῦ θεοῦ, σχεδόν τι προέχοντας δυνάμει τῶν ὕστερον, ἢ μᾶλλον φοβηθέντας μήποτε οὐ δύναιντο ἱκανῶς ἀπομιμήσασθαι διὰ θνητῆς τέχνης τὴν ἄκραν καὶ τελειοτάτην φύσιν; [p. 171]

[54] Прошу тебя, неужели ты воображаешь, что именно из-за нехватки денег Ифит, Ликург и элейцы того периода, устраивая состязания и жертвоприношения таким образом, чтобы они были достойны Зевса, все же не смогли найти статую, носящую имя и демонстрирующую аспект бога, хотя они, можно почти сказать, превосходили по могуществу своих потомков? Или это было скорее потому, что они боялись, что никогда не смогут адекватно изобразить человеческим искусством Высшее и наиболее Совершенное Существо?”

[55] πρὸς δὴ ταῦτα τυχὸν εἴποι ἂν Φειδίας, ἅτε ἀνὴρ οὐκ ἄγλωττος οὐδὲ ἀγλώττου πόλεως, ἔτι δὲ συνήθης καὶ ἑταῖρος Περικλέους: ἄνδρες Ἕλληνες, ὁ μὲν ἀγὼν τῶν πώποτε μέγιστος: οὐ γὰρ περὶ ἀρχῆς οὐδὲ περὶ στρατηγίας μιᾶς πόλεως οὐδὲ περὶ νεῶν πλήθους ἢ πεζοῦ στρατοπέδου, πότερον ὀρθῶς ἢ μὴ διῴκηται, τὰ νῦν ὑπέχω λόγον, ἀλλὰ περὶ τοῦ πάντων κρατοῦντος θεοῦ καὶ τῆς πρὸς ἐκεῖνον ὁμοιότητος, εἴτε εὐσχημόνως καὶ προσεοικότως γέγονεν, οὐδὲν ἐλλείπουσα τῆς δυνατῆς πρὸς τὸ δαιμόνιον ἀνθρώποις ἀπεικασίας,

[55] Возможно, в ответ на это Фидий сказал бы, поскольку он не был косноязычен и не принадлежал к косноязычному городу, а кроме того, был близким другом и соратником Перикла:

“Мои греческие сограждане, этот вопрос является величайшим из когда-либо возникавших. Ибо сейчас меня призывают к ответу не по поводу империи или президентства одного отдельно взятого государства, или размера военно-морского флота, или того, правильно или нет управлялась пехотная армия, а по поводу того бога, который управляет вселенной, и моего представления о нем: было ли это сделано с должным уважением к достоинству бога и так, чтобы быть его истинным подобием, ни в коей мере не уступая лучшему изображению божества, которое в силах создать человеческие существа, или это недостойно его и неподходящее.

[56] εἴτε ἀναξία καὶ ἀπρεπής. ἐνθυμεῖσθε δὲ ὅτι οὐκ ἐγὼ πρῶτος ὑμῖν ἐγενόμην ἐξηγητὴς καὶ διδάσκαλος τῆς ἀληθείας. οὐδὲ γὰρ ἔφυν ἔτι κατ᾽ ἀρχὰς τῆς Ἑλλάδος οὐδέπω σαφῆ καὶ ἀραρότα δόγματα ἐχούσης περὶ τούτων, ἀλλὰ πρεσβυτέρας τρόπον τινὰ καὶ τὰ περὶ τοὺς θεοὺς ἤδη πεπεισμένης καὶ νομιζούσης ἰσχυρῶς. καὶ ὅσα μὲν λιθοξόων ἔργα ἢ γραφέων ἀρχαιότερα τῆς ἐμῆς τέχνης σύμφωνα ἦσαν, πλὴν ὅσον κατὰ τὴν ἀκρίβειαν τῆς ποιήσεως, ἐῶ λέγειν.

[56]Помните также, что не я был вашим первым толкователем и учителем истины, ибо я еще даже не родился, когда Эллада только начинала существовать и когда у нее еще не было твердо установленных идей по этим вопросам, но когда она была, так сказать, довольно старой и уже имела сильные верования и убеждения относительно богов. И все работы скульпторов или художников более ранних, чем мое искусство, которые, как я обнаружил, гармонируют с ним, за исключением того, что касается совершенства исполнения, я не упоминаю;

[57] δόξας δὲ ὑμετέρας κατέλαβον παλαιὰς ἀκινήτους, αἷς οὐκ ἦν ἐναντιοῦσθαι δυνατόν, καὶ δημιουργοὺς ἄλλους περὶ τὰ θεῖα, πρεσβυτέρους ἡμῶν καὶ πολὺ σοφωτέρους ἀξιοῦντας εἶναι, τοὺς ποιητάς, ἐκείνων μὲν δυναμένων εἰς πᾶσαν ἐπίνοιαν ἄγειν διὰ τῆς ποιήσεως, τῶν δὲ ἡμετέρων αὐτουργημάτων μόνην ταύτην ἱκανὴν ἐχόντων εἰκασίαν.

[57] однако я обнаружил, что ваши взгляды укоренились, их нельзя изменить, так что противостоять им было невозможно, и я нашел других художественных изображателей божества, которые были старше меня и считали себя намного мудрее, а именно поэтов, поскольку они были способны своей поэзией привести людей к принятию любой идеи, тогда как наши художественные произведения имеют только этот единственный адекватный стандарт сравнения.

[58] τὰ γὰρ θεῖα φάσματα, λέγω δὲ ἡλίου καὶ σελήνης καὶ σύμπαντος οὐρανοῦ καὶ ἄστρων, αὐτὰ μὲν καθ᾽ αὑτὰ φαινόμενα θαυμαστὰ πάντως, ἡ δὲ μίμησις αὐτῶν ἁπλῆ καὶ ἄτεχνος, εἴ τις ἐθέλοι τὰ σελήνης σχήματα ἀφομοιοῦν ἢ τὸν ἡλίου κύκλον: ἔτι δὲ ἤθους καὶ διανοίας αὐτὰ μὲν ἐκεῖνα μεστὰ πάντως, ἐν δὲ τοῖς εἰκάσμασιν οὐδὲν ἐνδεικνύμενα τοιοῦτον: ὅθεν ἴσως καὶ τὸ ἐξ ἀρχῆς οὕτως ἐνομίσθη τοῖς Ἕλλησι.

[58] Что касается этих божественных проявлений — я имею в виду солнце и луну, все небо и звезды — то, хотя сами по себе они, безусловно, кажутся чудесными, тем не менее, изображение их художником простое и не требует художественного мастерства, если кто-то хочет просто изобразить полумесяц луны или полный круг солнца; и более того, хотя эти небесные тела, безусловно, взятые сами по себе, в изобилии раскрывают характер и назначение, все же в их изображениях нет ничего, что указывало бы на это: что, возможно, является причиной того, что сначала греки еще не рассматривали их как божества.

[59] νοῦν γὰρ καὶ φρόνησιν αὐτὴν μὲν καθ᾽ αὑτὴν οὔτε τις πλάστης οὔτε τις γραφεὺς εἰκάσαι δυνατὸς ἔσται: ἀθέατοι γὰρ τῶν τοιούτων καὶ ἀνιστόρητοι παντελῶς [p. 172] πάντες. τὸ δὲ ἐν ᾧ τοῦτο γιγνόμενόν ἐστιν οὐχ ὑπονοοῦντες, ἀλλ᾽ εἰδότες, ἐπ᾽ αὐτὸ καταφεύγομεν, ἀνθρώπινον σῶμα ὡς ἀγγεῖον φρονήσεως καὶ λόγου θεῷ προσάπτοντες, ἐνδείᾳ καὶ ἀπορίᾳ παραδείγματος τῷ φανερῷ τε καὶ εἰκαστῷ τὸ ἀνείκαστον καὶ ἀφανὲς ἐνδείκνυσθαι ζητοῦντες, συμβόλου δυνάμει χρώμενοι, κρεῖττονἤ φασι τῶν βαρβάρων τινὰς ζῴοις τὸ θεῖον ἀφομοιοῦν κατὰ σμικρὰς καὶ ἀτόπους ἀφορμάς. ὁ δὲ πλεῖστον ὑπερβαλὼν κάλλει καὶ σεμνότητι καὶ μεγαλοπρεπείᾳ, σχεδὸν οὗτος πολὺ κράτιστος δημιουργὸς τῶν περὶ τὰ θεῖα ἀγαλμάτων.

[59] Ибо ум и разумность сами по себе ни одна скульптура или художник никогда не смогут изобразить; ибо все люди совершенно неспособны наблюдать такие атрибуты своими глазами или узнавать о них путем исследования. Но что касается того, в чем проявляется этот интеллект, люди, имея не простое представление об этом, а действительное знание, прибегают к нему в поисках убежища, приписывая Богу человеческое тело как сосуд для содержания интеллекта и рациональности, из-за отсутствия лучшей иллюстрации и в своем замешательстве стремясь указать на то, что невидимо и непередаваемо, посредством чего-то изображаемого и видимого, используя функцию символа и делая это лучше, чем некоторые варвары, которые, как говорят, представляют божественное в виде животных, используя в качестве отправной точки символы, которые тривиальны и абсурдны. Но этот человек, который больше всего выделялся среди других в отношении красоты, величия и великолепия, он, мы можем сказать, был, безусловно, величайшим создателем образов божественных существ.

[60] οὐδὲ γὰρ ὡς βέλτιον ὑπῆρχε μηδὲν ἵδρυμα μηδὲ εἰκόνα θεῶν ἀποδεδεῖχθαιπαρ᾽ ἀνθρώποις φαίη τις ἄν, ὡς πρὸς μόνα ὁρᾶν δέον τὰ οὐράνια. ταῦτα μὲν γὰρ ξύμπαντα ὅ γε νοῦν ἔχων σέβει, θεοὺς ἡγούμενος μακαρίους μακρόθεν ὁρῶν: διὰ δὲ τὴν πρὸς τὸ δαιμόνιον ὁρμὴν ἰσχυρὸς ἔρως πᾶσιν ἀνθρώποις ἐγγύθεν τιμᾶν καὶ θεραπεύειν τὸ θεῖον, προσιόντας καὶ ἁπτομένους μετὰ πειθοῦς, θύοντας καὶ στεφανοῦντας.

[60] Ибо, конечно, никто не стал бы утверждать, что было бы лучше, если бы статуи или изображения богов не выставлялись среди людей, на том основании, что мы должны смотреть только на небеса. Ибо, хотя разумный человек действительно благоговеет перед всеми этими объектами, считая их благословенными богами, которых он видит на большом расстоянии, все же из-за нашей веры в божественное все люди испытывают сильное желание почитать божество и поклоняться ему, находясь поблизости, приближаясь к нему и убеждая его, принося жертвы и увенчивая его гирляндами.

[61] ἀτεχνῶς γὰρ ὥσπερ νήπιοι παῖδες πατρὸς ἢ μητρὸς ἀπεσπασμένοι δεινὸν ἵμερον ἔχοντες καὶ πόθον ὀρέγουσι χεῖρας οὐ παροῦσι πολλάκις ὀνειρώττοντες, οὕτω καὶ θεοῖς ἄνθρωποι ἀγαπῶντες δικαίως διά τε εὐεργεσίαν καὶ συγγένειαν, προθυμούμενοι πάντα τρόπον συνεῖναί τε καὶ ὁμιλεῖν: ὥστε καὶ πολλοὶ τῶνβαρβάρων πενίᾳ τε καὶ ἀπορίᾳ τέχνης ὄρη θεοὺς ἐπονομάζουσι καὶ δένδρα ἀργὰ καὶ ἀσήμους λίθους, οὐδαμῇ οὐδαμῶς οἰκειότερα τῆς μορφῆς.

[61] Ибо точно так же, как младенцы, оторванные от отца или матери, исполняются ужасной тоски и желания и часто во сне протягивают руки к своим отсутствующим родителям, так и люди обращаются к богам, справедливо любя их за их благодеяния и родство и стремясь всеми возможными способами быть с ними и беседовать с ними. Следовательно, многие варвары, из-за недостатка художественных средств и трудностей с их применением, называют горы богами, а также не обтесанные деревья и бесформенные камни - предметы, которые по форме ничуть не более уместны, чем человеческие.

[62] εἰ δ᾽ ὑμῖν ἐπαίτιός εἰμι τοῦ σχήματος, οὐκ ἂν φθάνοιτε Ὁμήρῳ πρότερον χαλεπῶς ἔχοντες: ἐκεῖνος γὰρ οὐ μόνον μορφὴνἐγγύτατα τῆς δημιουργίας ἐμιμήσατο, χαίτας τε ὀνομάζων τοῦ θεοῦ, ἔτι δὲ ἀνθερεῶνα εὐθὺς ἐν ἀρχῇ τῆς ποιήσεως, ὅτε φησὶν ἱκετεύειν τὴν Θέτιν ὑπὲρ τιμῆς τοῦ παιδός: πρὸς δὲ τούτοις ὁμιλίας τε καὶ βουλεύσεις καὶ δημηγορίας τοῖς θεοῖς, ἔτι δὲ ἐξ Ἴδης ἀφίξεις πρὸς οὐρανὸν καὶ Ὄλυμπον, ὕπνους τε καὶ συμπόσια καὶ[p. 173] μίξεις, μάλα μὲν ὑψηλῶς σύμπαντα κοσμῶν τοῖς ἔπεσιν, ὅμως δὲ ἐχόμενα θνητῆς ὁμοιότητος. καὶ δή γε καὶ ὁπότε ἐτόλμησεν Ἀγαμέμνονα προσεικάσαι τοῦ θεοῦ τοῖς κυριωτάτοις μέρεσιν εἰπών,

ὄμματα καὶ κεφαλὴν ἴκελος Διὶ τερπικεραύνῳ.

[62] “Но если вы придираетесь ко мне за человеческую фигуру, вам следует поспешить сначала рассердиться на Гомера; ибо он не только изобразил форму, наиболее похожую на эту мою статую, упомянув также ниспадающие локоны бога и подбородок в самом начале поэмы, когда он говорит, что Фетида обратилась с мольбой о ниспослании почестей своему сыну; но в дополнение к этим вещам он приписывает богам встречи, советы и разглагольствования, затем также путешествия от Иды к небесам и Олимпу, а также сон". сцены, попойки и любовные объятия, облекающие все в очень возвышенный поэтический язык и в то же время сохраняющие близкое сходство со смертными. И самый поразительный пример этого - когда он осмелился сравнить Агамемнона с богом в отношении наиболее отличительных черт, сказав:

Его глаза и высокий лоб - двойник

О Зевсе, Повелителе грома.

[63] τὸ δέ γε τῆς ἐμῆς ἐργασίας οὐκ ἄν τις οὐδὲ μανείς τινι ἀφομοιώσειεν οὐδὲ θνητῷ, πρὸς κάλλος ἢ μέγεθος θεοῦ συνεξεταζόμενον. ἀφ᾽ οὗ γε εἰ μὴ Ὁμήρου πολὺ φανῶ κρείττων καὶ σωφρονέστερος ποιητής, τοῦ δόξαντος ὑμῖν ἰσοθέου τὴν σοφίαν, ἣν βούλεσθε ζημίαν ἕτοιμος ὑπέχειν ἐγώ. λέγω δὲ πρὸς τὸ δυνατὸν τῆς ἐμαυτοῦ τέχνης:

[63]Но что касается изделия моего мастерства, то никто, даже сумасшедший, не сравнил бы его ни с одним смертным, если его тщательно изучить с точки зрения божественной красоты или роста; поскольку, если я не окажусь лучшим и более умеренным мастером, чем Гомер, которого вы считали богоподобным в своем мастерстве, я готов заплатить любые штрафы, какие вы пожелаете! Но я говорю с оглядкой на то, что возможно в моем искусстве.

[64] δαψιλὲς γὰρ χρῆμα ποίησις καὶ πάντα τρόπον εὔπορον καὶ αὐτόνομον, καὶ χορηγίᾳ γλώττης καὶ πλήθει ῥημάτων ἱκανὸν ἐξ αὑτοῦ πάντα δηλῶσαι τὰ τῆς ψυχῆς βουλήματα, κἂν ὁποιονοῦν διανοηθῇ σχῆμα ἢ ἔργον ἢ πάθος ἢ μέγεθος, οὐκ ἂν ἀπορήσειεν ἀγγέλου φωνῆς πάνυ ἐναργῶς σημαινούσης ἕκαστα.

στρεπτὴ γὰρ γλῶσσ᾽ ἐστὶ βροτῶν, πολέες δ᾽ ἔνι μῦθοι,

φησὶν Ὅμηρος αὐτός,

παντοῖοι, ἐπέων δὲ πολὺς νομὸς ἔνθα καὶ ἔνθα.

[64] Ибо экстравагантная вещь - это поэзия, во всех отношениях изобретательная и являющаяся законом сама по себе, и с помощью языка и множества слов способна сама по себе выразить все замыслы сердца, и к какому бы представлению она ни пришла относительно какой-либо формы, действия, эмоции или величины, она никогда не может растеряться, поскольку голос Вестника может с совершенной ясностью раскрыть все эти вещи. Ибо, как говорит сам Гомер,

За бойкостью бегает язык, а может и по желанию

Выражать дискурс в любом ключе;

Широк диапазон языка; и такие слова

Как ни крути, другой может вернуться.

[65] κινδυνεύει γὰρ οὖν τὸ ἀνθρώπινον γένος ἁπάντων ἐνδεὲς γενέσθαι μᾶλλον ἢ φωνῆς καὶ λέξεως: τούτου δὲ μόνου κέκτηται θαυμαστόν τινα πλοῦτον. οὐδὲν γοῦν παραλέλοιπεν ἄφθεγκτον οὐδὲ ἄσημον τῶν πρὸς αἴσθησιν ἀφικνουμένων, ἀλλ᾽ εὐθὺς ἐπιβάλλει τῷ νοηθέντι σαφῆ σφραγῖδα ὀνόματος, πολλάκις δὲ καὶ πλείους φωνὰς ἑνὸς πράγματος, ὧν ὁπόταν φθέγξηταί τινα, παρέσχε δόξαν οὐ πολὺ ἀσθενεστέραν τἀληθοῦς. πλείστη μὲν οὖν ἐξουσία καὶ δύναμις ἀνθρώπῳ περὶ λόγον ἐνδείξασθαι τὸ παραστάν.

[65] В самом деле, человеческая раса, скорее всего, испытывает недостаток во всем остальном, чем в голосе и речах; в этом одном она обладает самым поразительным богатством. Во всяком случае, он не оставил невысказанным и не обозначил ни одной вещи, которая достигает нашего чувственного восприятия, но сразу же накладывает на все, что воспринимает ум, безошибочную печать имени, а часто даже нескольких звуковых знаков для обозначения одной вещи, так что, когда человек произносит какой-либо из них, они производят впечатление не намного менее отчетливое, чем сама действительная вещь. Действительно, очень велика способность и могущество человека выразить словами любую идею, которая приходит ему в голову.

[66] ἡ δὲ τῶν ποιητῶν τέχνη μάλα αὐθάδης καὶ ἀνεπίληπτος, ἄλλως τε Ὁμήρου, τοῦ πλείστην ἄγοντος παρρησίαν, ὃς οὐχ ἕνα εἵλετο χαρακτῆρα λέξεως, ἀλλὰ πᾶσαν τὴν Ἑλληνικὴν γλῶτταν διῃρημένην τέως ἀνέμιξε, Δωριέων τε καὶ Ἰώνων, ἔτι δὲ τὴν Ἀθηναίων, εἰς ταὐτὸ κεράσας [p. 174] πολλῷ μᾶλλον ἢ τὰ χρώματα οἱ βαφεῖς, οὐ μόνον τῶν καθ᾽ αὑτόν, ἀλλὰ καὶ τῶν πρότερον, εἴ πού τι ῥῆμα ἐκλελοιπός, καὶ τοῦτο ἀναλαβὼν ὥσπερ νόμισμα ἀρχαῖον ἐκ θησαυροῦ ποθεν ἀδεσπότου διὰ φιλορρηματίαν, πολλὰ δὲ καὶ βαρβάρων ὀνόματα,

[66] Но искусство поэтов чрезвычайно смело и не подлежит за это порицанию; это было особенно верно в отношении Гомера, который практиковал величайшую откровенность и свободу языка; и он не выбрал только одну разновидность дикции, но смешал все эллинские диалекты, которые до его времени были отдельными, — диалекты дорийцев и ионийцев, а также диалект афинян, — смешав их гораздо тщательнее, чем красильщики красят их красками, — и не только языки своего времени, но и прежних поколений; если, быть может, там были какие-то другие диалекты. пережил любое их проявление, взяв эту древнюю монету, так сказать, из какой-то бесхозной сокровищницы,

[67] φειδόμενος οὐδενὸς ὅ,τι μόνον ἡδονὴν ἢ σφοδρότητα ἔδοξεν αὐτῷῥῆμα ἔχειν: πρὸς δὲ τούτοις μεταφέρων οὐ τὰ γειτνιῶντα μόνον οὐδὲ ἀπὸ τῶν ἐγγύθεν, ἀλλὰ τὰ πλεῖστον ἀπέχοντα, ὅπως κηλήσῃ τὸν ἀκροατὴν μετ᾽ ἐκπλήξεως καταγοητεύσας, καὶ οὐδὲ ταῦτα κατὰ χώραν ἐῶν, ἀλλὰ τὰ μὲν μηκύνων, τὰ δὲ συναιρῶν, τὰ δὲ ἄλλως παρατρέπων: τελευτῶν δὲ αὑτὸν ἀπέφαινεν οὐ μόνον μέτρων ποιητήν,

[67] из-за своей любви к языку; и он также использовал много варварских слов, не жалея ни одного, которое, по его мнению, имело в нем хоть какое-то очарование или живость. Более того, он черпал не только из того, что находится по соседству или под рукой, но и из того, что находится довольно далеко, чтобы очаровать слушателя, околдовав и поразив его; и даже эти метафоры он не оставил в том виде, в каком использовал их впервые, а иногда расширил, а иногда и уплотнил их, или изменил каким-то другим способом.

[68] ἀλλὰ καὶ ῥημάτων, παρ᾽ αὑτοῦ φθεγγόμενος, τὰ μὲν ἁπλῶς τιθέμενος ὀνόματα τοῖς πράγμασι, τὰ δ᾽ ἐπὶ τοῖς κυρίοις ἐπονομάζων, οἷον σφραγῖδα σφραγῖδι ἐπιβάλλων ἐναργῆ μᾶλλον καὶ εὔδηλον, οὐδενὸς φθόγγου ἀπεχόμενος, ἀλλὰ ἔμβραχυ ποταμῶν τε μιμούμενος φωνὰς καὶ ὕλης καὶ ἀνέμων καὶ πυρὸς καὶ θαλάττης,ἔτι δὲ χαλκοῦ καὶ λίθου καὶ ξυμπάντων ἁπλῶς ζῴων καὶ ὀργάνων, τοῦτο μὲν θηρίων, τοῦτο δὲ ὀρνίθων, τοῦτο δὲ αὐλῶν τε καὶ συρίγγων: καναχάς τε καὶ βόμβους καὶ κτύπον καὶ δοῦπον καὶ ἄραβον πρῶτος ἐξευρὼν καὶ ὀνομάσας ποταμούς τε μορμύροντας καὶ βέλη κλάζοντα καὶ βοῶντα κύματα καὶ χαλεπαίνοντας ἀνέμουσκαὶ ἄλλα τοιαῦτα δεινὰ καὶ ἄτοπα τῷ ὄντι θαύματα, πολλὴν ἐμβάλλοντα τῇ γνώμῃ ταραχήν καὶ θόρυβον:

[68]И, наконец, он проявил себя не только создателем стихов, но и слов, придавая значение словам собственного изобретения, в некоторых случаях просто давая вещам свои собственные названия, а в других добавляя свои новые к существующим, ставя, так сказать, яркую и выразительную печать на печать. Он не избегал никаких звуков, но, короче говоря, подражал голосам рек и лесов, ветров, огня и моря, а также бронзы и камня, короче говоря, всех животных и инструментов без исключения, будь то дикие звери или птицы, свирели или тростник. Он изобрел термины "лязг" (kanache), "бум" (bombos), "крушение" (ktupos), "глухой удар" (doupos), "грохот" (arabos) и говорил о "ревущих реках", "свистящих ракетах", "грохочущих волнах", "бушующих ветрах" и других подобных ужасающих и поистине удивительных явлениях, наполняющих разум великим смятением и смятением.

[69] ὥστε οὐκ ἦν αὐτῷ ἀπορία φοβερῶν ὀνομάτων καὶ ἡδέων, ἔτι δὲ λείων καὶ τραχέων καὶ μυρίας ἄλλας ἐχόντων διαφορὰς ἔν τε τοῖς ἤχοις καὶ τοῖς διανοήμασιν. ὑφ᾽ ἧς ἐποποιίας δυνατὸς ἦν ὁποῖον ἐβούλετο ἐμποιῆσαιτῇ ψυχῇ πάθος. τὸ δὲ ἡμέτερον αὖ γένος, τὸ χειρωνακτικὸν καὶ δημιουργικόν, οὐδαμῇ ἐφικνεῖται τῆς τοιαύτης ἐλευθερίας, ἀλλὰ πρῶτον μὲν ὕλης προσδεόμεθα, ἀσφαλοῦς μὲν ὥστε διαμεῖναι, πολὺν δὲ ἐχούσης κάματον πορισθῆναί τε οὐ ῥᾳδίας,

[69] Следовательно, у него не было недостатка в внушающих страх названиях вещей и в приятных, а также в гладких и шероховатых, а также в тех, которые имеют бесчисленное множество других различий как в звучании, так и в значении. В результате своего эпического искусства он смог вселить в душу любую эмоцию, какую пожелал.

Но наше искусство, с другой стороны, то, что зависит от руки рабочего и творческого прикосновения художника, никоим образом не достигает такой свободы; но сначала нам нужна материальная субстанция, материал настолько прочный, чтобы он прослужил долго, но при этом мог обрабатываться без особых трудностей и, следовательно, нелегко доставаться; нам также нужно немалое количество помощников.

[70] ἔτι δὲ οὐκ ὀλίγων συνεργῶν. πρὸς δὲ αὖ τούτοις ἓν σχῆμα ἑκάστης[p. 175] εἰκόνος ἀνάγκη ἐργάσασθαι, καὶ τοῦτο ἀκίνητον καὶ μένον, ὥστε τὴν πᾶσαν ἐν αὑτῷ τοῦ θεοῦ ξυλλαβεῖν φύσιν καὶ δύναμιν. τοῖς δὲ ποιηταῖς πολλάς τινας μορφὰς καὶ παντοδαπὰ εἴδη περιλαβεῖν τῇ ποιήσει ῥᾴδιον, κινήσεις τε καὶ ἡσυχίας προστιθέντας αὐτοῖς, ὅπως ἂν ἑκάστοτε πρέπειν ἡγῶνται, καὶ ἔργα καὶ λόγους, καὶ προσέτι οἶμαι τὸ τῆς ἀπάτης καὶ τὸ τοῦ χρόνου. μιᾷ γὰρ ἐπινοίᾳ καὶ ὁρμῇ τῆς ψυχῆς ἐνεχθεὶς ὁ ποιητὴς πολύ τι πλῆθος ἐπῶν ἤρυσεν, ὥσπερ ἐκ πηγῆς ὕδατος ὑπερβλύσαντος, πρὶν ἐπιλιπεῖν αὐτὸν καὶ διαρρυῆναι τὸ φάντασμα καὶ τὴν ἐπίνοιαν ἣν ἔλαβε. τὸ δέ γε ἡμέτερον τῆς τέχνης ἐπίπονον καὶ βραδύ, μόλις καὶ κατ᾽ ὀλίγον προβαῖνον, ἅτε οἶμαι πετρώδει καὶ στερεᾷ κάμνον ὕλῃ.

[70] И затем, вдобавок, скульптор должен был разработать для себя дизайн, который показывает каждый предмет в одной-единственной позе, и это тоже поза, не допускающая движения и неизменяемая, настолько совершенная, что она будет заключать в себе всю природу и силу бога. Но для поэтов совершенно легко включать в свои стихи очень много форм и всевозможных поз, добавляя к ним движения и периоды отдыха в соответствии с тем, что они считают уместным в данный момент времени, а также действия и произносимые слова, и у них есть, я полагаю, дополнительное преимущество в плане сложности и времени. Ибо поэт, движимый одной-единственной концепцией и одним-единственным порывом своей души, извлекает огромный том стихов, словно из бьющего ручья, прежде чем видение и концепция, которые он уловил, могут покинуть его и утечь прочь. Но в нашем искусстве исполнение кропотливое и медленное, продвигаясь с трудом шаг за шагом, причина, без сомнения, в том, что оно должно выполняться с твердым материалом, подобным скале.

[71] τὸ δὲ πάντων χαλεπώτατον, ἀνάγκη παραμένειν τῷ δημιουργῷ τὴν εἰκόνα ἐν τῇ ψυχῇ τὴν αὐτὴν ἀεί, μέχρις ἂν ἐκτελέσῃ τὸ ἔργον, πολλάκις καὶ πολλοῖς ἔτεσι. καὶ δὴ τὸ λεγόμενον, ὡς ἔστιν ἀκοῆς πιστότερα ὄμματα, ἀληθὲς ἴσως: πολύ γε μὴν δυσπειστότερα καὶ πλείονος δεόμενα ἐναργείας. ἡ μὲν γὰρ ὄψις αὐτοῖς τοῖς ὁρωμένοις συμβάλλει, τὴν δὲ ἀκοὴν οὐκ ἀδύνατον ἀναπτερῶσαι καὶ παραλογίσασθαι, μιμήματα εἰσπέμποντα γεγοητευμένα μέτροις καὶ ἤχοις.

[71] “Но самое трудное из всего этого заключается в том, что скульптор должен постоянно держать в голове один и тот же образ, пока не закончит свою работу, что часто занимает много лет. Действительно, популярная поговорка о том, что глазам можно доверять больше, чем ушам, возможно, верна, но их гораздо труднее убедить и они требуют гораздо большей четкости; ибо, хотя глаз в точности соглашается с тем, что он видит, не так уж невозможно возбудить и обмануть слух, наполнив его представлениями, находящимися под чарами метра и звука.

[72] καὶ μὴν τά γε ἡμέτερα τῆς τέχνης ἀναγκαῖα μέτρα πλήθους τε πέρι καὶ μεγέθους: τοῖς δὲ ποιηταῖς ἔξεστι καὶ ταῦτα ἐφ᾽ ὁποσονοῦν αὐξῆσαι. τοιγαροῦν Ὁμήρῳ μὲν ῥᾴδιον ἐγένετο εἰπεῖν τὸ μέγεθος τῆς Ἔριδος, ὅτι

οὐρανῷ ἐστήριξε κάρη καὶ ἐπὶ χθονὶ βαίνει:

ἐμοὶ δὲ ἀγαπητὸν δήπουθεν πληρῶσαι τὸν ὑπὸ Ἠλείων ἢ Ἀθηναίων ἀποδειχθέντα τόπον.

[72] С другой стороны, в то время как меры нашего искусства навязываются нам соображениями количества и масштабности, поэты обладают способностью увеличивать даже эти элементы до любой степени. По этой причине Гомеру было достаточно легко определить размеры Эриды, сказав:

Сначала со скромным гребнем на голове,

Пока она еще ступает по земле, оскорбляет небеса.

Но, полагаю, я должен довольствоваться тем, что просто заполняю пространство, отведенное элеанами или афинянами.

[73] σὺ μὲν οὖν φήσεις, ὦ σοφώτατε τῶν ποιητῶν Ὅμηρε, πολὺ τῇ τε δυνάμει τῆς ποιήσεως καὶ τῷ χρόνῳ προέχων, σχεδὸν πρῶτος ἐπιδεῖξαι τοῖς Ἕλλησι τῶν τε ἄλλων ἁπάντων θεῶν [p. 176] καὶ δὴ τοῦ μεγίστου θεῶν πολλὰς καὶ καλὰς εἰκόνας, τὰς μέν τινας ἡμέρους, τὰς δὲ φοβερὰς καὶ δεινάς.

[73] “Ты, конечно, согласишься, о Гомер, мудрейший из поэтов, который как силой своей поэзии, так и со временем намного превзошел всех и был практически первым, кто показал эллинам множество прекрасных образов всех богов, и особенно величайших из них, некоторые образы мягкие, но другие внушающие страх.

[74] ὁ δὲ ἡμέτερος εἰρηνικὸς καὶ πανταχοῦ πρᾷος, οἷος ἀστασιάστου καὶ ὁμονοούσης τῆς Ἑλλάδος ἐπίσκοπος: ὃν ἐγὼ μετὰ τῆς ἐμαυτοῦ τέχνης καὶ τῆς Ἠλείων πόλεως σοφῆς καὶ ἀγαθῆς βουλευσάμενος ἱδρυσάμην, ἥμερον καὶ σεμνὸνἐν ἀλύπῳ σχήματι, τὸν βίου καὶ ζωῆς καὶ ξυμπάντων δοτῆρα τῶν ἀγαθῶν, κοινὸν ἀνθρώπων καὶ πατέρα καὶ σωτῆρα καὶ φύλακα, ὡς δυνατὸν ἦν θνητῷ διανοηθέντι μιμήσασθαι τὴν θείαν καὶ ἀμήχανον φύσιν.

[74] Но наш бог миролюбив и в целом мягок, как и подобает хранителю свободной от фракций и согласующейся Эллады; и это Я, с помощью моего искусства и совета мудрого и доброго города Элейн, создал - кроткого и величественного бога в приятном обличье, Подателя нашей материальной и физической жизни и всех наших благословений, общего Отца, Спасителя и Хранителя человечества, насколько это было возможно для смертного человека представить божественную и неповторимую природу. .

[75] σκόπει δέ, εἰ μὴ πάσαις ταῖς ἐπωνυμίαις ταῖς τοῦ θεοῦ πρέπουσαν εὑρήσεις τὴν εἰκόνα: Ζεὺς γὰρ μόνος θεῶν πατὴρ καὶ βασιλεὺς ἐπονομάζεται, Πολιεύς τε καὶ Ὁμόγνιος καὶ Φίλιος καὶ Ἑταιρεῖος, πρὸς δὲ τούτοις Ἱκέσιός τε καὶ Φύξιος καὶ Ξένιος καὶ Κτήσιος καὶ Ἐπικάρπιος καὶ μυρίας ἄλλας ἐπικλήσεις ἔχων πάσας ἀγαθάς, βασιλεὺς μὲν κατὰ τὴν ἀρχὴν καὶ δύναμιν ὠνομασμένος, πατὴρ δὲ οἶμαι διά τε τὴν κηδεμονίαν καὶτὸ πρᾷον, Πολιεὺς δὲ κατὰ τὸν νόμον καὶ τὸ κοινὸν ὄφελος, Ὁμόγνιος δὲ διὰ τὴν τοῦ γένους κοινωνίαν θεοῖς καὶ ἀνθρώποις,

[75]И подумайте, не обнаружите ли вы, что статуя соответствует всем титулам, под которыми известен Зевс. Ибо он единственный из богов носит титулы "Отец и Царь", "Защитник городов", "Бог дружбы" и "Бог Товарищества", а также "Защитник просителей" и "Бог гостеприимства", "Податель приумножения" и имеет бесчисленное множество других титулов, все указывающих на доброту: к нему обращаются "Царь" из-за его владычества и силы; как "Отец", я думаю, из-за его заботы о нас и его доброты; как "Защитник городов" в том смысле, что он поддерживает закон и общее благо; как "Страж порядка". раса"из-за родственных уз, объединяющих богов и людей;

[76] φίλιος δὲ καὶ Ἑταιρεῖος, ὅτι πάντας ἀνθρώπους ξυνάγει καὶ βούλεται φίλους εἶναι ἀλλήλοις, ἐχθρὸν δὲ ἢ πολέμιον οὐδένα οὐδενός, Ἱκέσιος δέ, ὡς ἂν ἐπήκοός τε καὶ ἵλεως τοῖς δεομένοις, Φύξιος δὲ διὰ τὴντῶν κακῶν ἀπόφυξιν, Ξένιος δέ, ὅτι δεῖ μηδὲ τῶν ξένων ἀμελεῖν μηδὲ ἀλλότριον ἡγεῖσθαι ἀνθρώπων μηδένα, Κτήσιος δὲ καὶ Ἐπικάρπιος, ἅτε τῶν καρπῶν αἴτιος καὶ δοτὴρ πλούτου καὶ δυνάμεως.

[76] как "Бог Дружбы" и "Бог товарищества", потому что он объединяет всех людей и желает, чтобы они были друзьями друг друга и никогда не враждовали; как "Защитник просителей", поскольку он склоняет ухо и милостив к людям, когда они молятся; как "Бог убежища", потому что он дает убежище от зла; как "Бог гостеприимства", потому что мы не должны пренебрегать даже незнакомцами и не рассматривать ни одно человеческое существо как чужака; как "Податель богатства и приумножения", поскольку он является причиной всех урожаев и является дарителем богатства и власти.

[77] ὅτου δὲ ἦν ἐπιδεῖξαι ταῦτα μὴ φθεγγόμενον, ἆρα οὐχ ἱκανῶς ἔχει κατὰ τὴν τέχνην; τὴν μὲν γὰρ ἀρχὴν καὶ τὸν βασιλέα βούλεται δηλοῦντὸ ἰσχυρὸν τοῦ εἴδους καὶ τὸ μεγαλοπρεπές: τὸν δὲ πατέρα καὶ τὴν κηδεμονίαν τὸ πρᾷον καὶ προσφιλές: τὸν δὲ Πολιέα καὶ νόμιμον ἥ τε σεμνότης καὶ τὸ αὐστηρόν: τὴν δὲ ἀνθρώπων καὶ θεῶν ξυγγένειαν αὐτό που τὸ τῆς μορφῆς ὅμοιον ἐν εἴδει συμβόλου: τὸν δὲ Φίλιον καὶ Ἱκέσιον καὶ Ξένιον καὶ Φύξιον καὶ πάντα τὰτοιαῦτα ἁπλῶς ἡ φιλανθρωπία καὶ τὸ πρᾷον καὶ τὸ χρηστὸν [p. 177] ἐμφαινόμενα προσομοιοῖ: τὸν δὲ Κτήσιον καὶ τὸν Ἐπικάρπιον ἥ τε ἁπλότης καὶ ἡ μεγαλοφροσύνη, δηλουμένη διὰ τῆς μορφῆς: ἀτεχνῶς γὰρ διδόντι καὶ χαριζομένῳ μάλιστα προσέοικε τἀγαθά.

[77] “И поскольку было возможно раскрыть эти атрибуты без помощи слов, разве бог не представлен адекватно с точки зрения искусства? Ибо его суверенитет и царственность должны быть показаны силой изображения и его величием; его отцовство и заботливость - его мягкостью и незлобивостью; "Защитник городов" и "Блюститель закона" - его величием и суровостью; родство между богами и людьми, я полагаю, по простому сходству формы, которое уже используется как символ; ‘Бог друзей, Просителей, чужеземцев, Беженцев’ и, короче говоря, все подобные качества - по благожелательности, мягкости и доброте, проявляющейся в его облике. ‘Бог богатства’ и “Дарующий приумножение’ представлены простотой и величием, демонстрируемыми фигурой, поскольку бог действительно выглядит как тот, кто дает и дарует благословения.

[78] ταῦτα μὲν οὖν ὡς οἷόν τε ἦν ἐμιμησάμην, ἅτε οὐκ ἔχων ὀνομάσαι. συνεχῶς δὲ ἀστράπτοντα ἐπὶ πολέμῳ καὶ φθορᾷ πλήθους ἢ ὄμβρων ὑπερβολὴν ἢ χαλάζης ἢ χιόνος, ἢ τανύοντα κυανῆν ἶριν, τοῦ πολέμου ξύμβολον, ἢ ἀστέρα πέμποντα ξυνεχεῖς σπινθῆρας ἀποβάλλοντα, δεινὸν τέρας ναύταις ἢ στρατιώτῃ, ἢ ἐπιπέμποντα ἔριν ἀργαλέαν Ἕλλησι καὶ βαρβάροις, ὥστε ἔρωτα ἐμβάλλειν πολέμου καὶ μάχης ἄπαυστον κάμνουσιν ἀνθρώποις καὶ ἀπειρηκόσιν: οὐδέ γε ἱστάντα ἐπὶπλάστιγγος ἀνθρώπων ἡμιθέων κῆρας ἢ στρατοπέδων ὅλων, αὐτομάτῳ ῥοπῇ κρινομένας: οὐκ ἦν διὰ τῆς τέχνης μιμεῖσθαι: οὐ

[78]Что касается этих атрибутов, то я представил их настолько, насколько это было возможно, поскольку я не был в состоянии дать им названия. Но бог, который постоянно посылает вспышку молнии, предвещающую войну и гибель многих, или сильный ливень, или град, или снег, или который протягивает по небу темно—синюю радугу, символ войны, или который посылает падающую звезду, выбрасывающую сноп искр, страшное предзнаменование для моряков или солдат, или который насылает тяжкие раздоры на греков и варваров, чтобы вдохновить усталых и отчаявшихся людей на непрестанную любовь к войне и сражениям, и бог, который взвешивает на весах судьбы народов. богоподобных людей или целых армий, определяемых их спонтанной склонностью - этого бога, говорю я, невозможно было изобразить моим искусством; и, несомненно, я никогда бы не захотел этого сделать, даже если бы это было возможно.

[79] μὴν οὐδὲ παρὸν ἠθέλησά γ᾽ ἄν ποτε. βροντῆς γὰρ εἴδωλον ἄφθογγον ἢ ἀστραπῆς ἢ κεραυνοῦ εἴκασμα ἀλαμπὲς ἐκ τῶν τῇδε ἐπιγείων μεταλλευμάτων ποῖον ἄν τι καὶ γένοιτο; ἔτι δὲ γῆν σειομένην καὶ κινούμενον Ὄλυμπον ὑπὸ νεύματι βραχεῖ τῶν ὀφρύων ἤ τινα νέφους περὶ τῇ κεφαλῇ στέφανον Ὁμήρῳ μὲν εἰπεῖν εὐμαρὲς καὶ πολλὴ πρὸς τὰ τοιαῦτα ἅπαντα ἐλευθερία, τῇ δέ γε ἡμετέρᾳ τέχνῃ παντελῶς ἄπορον, ἐγγύθεν ἐχούσῃ καὶ σαφῆ τὸν ἔλεγχον τῆς ὄψεως.

[79] Ибо какое беззвучное изображение грома или молнии и удара молнии, какое подобие без вспышки молнии можно было бы каким-либо образом создать из металлов, взятых, по крайней мере, из подземных разработок этой страны? Затем, когда земля сотрясалась, и Олимп приходил в движение от легкого наклона бровей, или облачный венец окутывал его голову, Гомеру было достаточно легко описать это, и велика была свобода, которой он пользовался во всех подобных вещах; но для нашего искусства это абсолютно невозможно, поскольку позволяет наблюдателю проверить это своими глазами с близкого расстояния и как на ладони.

[80] εἰ δ᾽ αὖ τὸ τῆς ὕλης ἀσημότερον ἡγεῖταί τις ἢ κατὰ τὴν ἀξίαν τοῦ θεοῦ, τοῦτο μὲν ἀληθές τε καὶ ὀρθόν: ἀλλ᾽ οὔτε τοὺς δόντας οὔτε τὸν ἑλόμενον καὶ δοκιμάσαντα ἐν δίκῃ μέμφοιτ᾽ ἄν. οὐ γὰρ ἦν ἑτέρα φύσις ἀμείνων οὐδὲ λαμπροτέρα πρὸς ὄψιν, ἣν δυνατὸν εἰς χεῖρας ἀνθρώπων ἀφικέσθαι καὶ μεταλαβεῖν δημιουργίας.

[80] “Но если, опять же, кто-то думает, что используемому материалу слишком не хватает различий, чтобы соответствовать образу бога, то его вера истинна. Но ни те, кто это сделал, ни человек, который это выбрал и одобрил, не имеют никакого права критиковать. Ибо не было другого вещества, лучшего или более сияющего для зрения, которое могло бы попасть в руки человека и подвергнуться художественной обработке. Во всяком случае, добывать воздух, или огонь, или ‘обильный источник воды’ - какими инструментами, которыми обладают смертные, можно это сделать?

[81] ἀέρα γὰρ ἢ πῦρ ἐργάσασθαι καὶ τὴν ἄφθονον πηγὴν ὕδατος ἔν τισι θνητοῖς ὀργάνοις ὅσον τε ἐν ἅπασι τούτοις στερεὸν ἕρμα: λέγω δὲ οὐ χρυσοῦ καὶ λίθου, ταῦτα μὲν γὰρ σμικρὰ καὶ [p. 178] φαῦλα, ἀλλὰ τὴν πᾶσαν ἰσχυρὰν καὶ βαρεῖαν οὐσίαν: ἰδίᾳ τε ἕκαστον διακρίνοντα καὶ συμπλέκοντα εἰς ταὐτὸ γένεσιν ζῴων καὶ φυτῶν, οὐδὲ θεοῖς πᾶσι δυνατὸν ἢ μόνῳ τούτῳ σχεδὸν ὃν πάνυ καλῶς ποιητὴς προσεῖπεν ἕτερος,

Δωδωναῖε μεγασθενὲς ἀριστοτέχνα πάτερ.

[81] Они не могут воздействовать ни на что, кроме любого твердого остаточного вещества, которое удерживается связанным внутри всех этих элементов. Я не имею в виду золото или серебро, ибо это тривиальные и ничего не стоящие вещи, но важнейшую субстанцию, прочную насквозь и тяжелую; и отобрать каждый вид материала и соединить их вместе, чтобы составить все виды, как животных, так и растений, — это вещь, которая невозможна даже для богов, всех, можно сказать, кроме одного этого Бога, о котором другой поэт довольно красиво сказал следующим образом:

Владыка Додоны, отец всемогущий, непревзойденный художник.

[82] οὗτος γὰρ δὴ πρῶτος καὶ τελειότατος δημιουργός, χορηγὸν λαβὼν τῆς αὑτοῦ τέχνης οὐ τὴν Ἠλείων πόλιν, ἀλλὰ τὴν πᾶσαν τοῦ παντὸς ὕλην. Φειδίαν δὲ ἢ Πολύκλειτον οὐκ ἂν εἰκότως ἀπαιτοῖτε πλέον οὐδέν, ἀλλὰ καὶ ταῦτα μείζω καὶ σεμνότερα τῆς ἡμετέρας χειρωναξίας.

[82] Ибо он действительно первый и самый совершенный мастер, взявший себе в помощники в своем искусстве не город Элиду, а весь материал всей вселенной. Но от Фидия или Поликлита вы не могли бы разумно требовать большего, чем они сделали; более того, даже то, что они попытались сделать, слишком велико и величественно для нашей работы.

[83] οὐδὲ γὰρ τὸν Ἥφαιστον Ὅμηρος ἐν ἄλλοις πεποίηκενἐπιδεικνύμενον τὴν ἐμπειρίαν, ἀλλὰ τεχνίτην μὲν θεὸν εὐπόρησεν ἐπὶ τὸ τῆς ἀσπίδος ἔργον, ὕλην δὲ ἑτέραν οὐκ ἐφίκετο εὑρεῖν. φησὶ γὰρ οὕτω:

χαλκὸν δ᾽ ἐν πυρὶ βάλλεν ἀτειρέα κασσίτερόν τε

καὶ χρυσὸν τιμῆντα καὶ ἄργυρον.

ἀνθρώπων μὲν οὖν ἔγωγε οὐδενὶ παραχωρήσαιμ᾽ ἂν κρείττονα ἐμοῦ ποτε γενέσθαι περὶ τὴν τέχνην, αὐτῷ δὲ τῷ Διί, δημιουργοῦντι τὸν ἅπαντα κόσμον οὐ χρὴ ξυμβάλλειν οὐδένα θνητόν.

[83] Действительно, даже Гефеста Гомер не изображал демонстрирующим свое мастерство в других материалах, но, хотя он предоставил бога в качестве мастера для изготовления щита, ему не удалось найти для него какой-либо другой материал. Ибо он говорит следующее:

Неподатливая медь, и олово, и драгоценное золото,

И серебро, сначала он расплавил в огне;

Нет, я никому не признаю, что когда-либо был лучший скульптор, чем я, но с Зевсом, создавшим всю вселенную, не пристало сравнивать ни одного смертного”.

[84] ταῦτ᾽ οὖν εἰπόντα καὶ ἀπολογησάμενον τὸν Φειδίαν εἰκότως ἐμοὶ δοκοῦσιν οἱ Έλληνες στεφανῶσαι ἄν. ἴσως δὲ τοὺς πολλοὺσλέληθεν ὁ λόγος ὑπὲρ ὧν γέγονε, καὶ μάλα, ἐμοὶ δοκεῖν, φιλοσόφοις τε ἁρμόττων καὶ πλήθει ἀκοῦσαι, περί τε ἀγαλμάτων ἱδρύσεως, ὅπως δεῖ ἱδρῦσθαι, καὶ περὶ ποιητῶν ὅπως, ἄμεινον ἢ χεῖρον διανοοῦνται περὶ τῶν θείων, ἔτι δὲ περὶ τῆς πρώτης ἐπινοίας θεοῦ, ποία τις καὶ τίνα τρόπον ἐν τοῖς ἀνθρώποις ἐγένετο. πολλὰδὲ οἶμαι καὶ περὶ δυνάμεως ἐρρήθη τοῦ Διὸς κατὰ τὰς ἐπωνυμίας. εἰ δὲ μετ᾽ εὐφημίας τοῦ τε ἀγάλματος καὶ τῶν ἱδρυσαμένων, πολὺ ἄμεινον.

[84] Итак, если бы Фидий сказал все это в свою защиту, я полагаю, что собравшиеся эллины были бы вправе возложить на него корону.

Но, возможно, большинство моих слушателей не обратили внимания на некоторые темы моего выступления, хотя, на мой взгляд, оно было столь же подходящим для толпы, как и для философов. В ней говорилось о посвящении статуй, о том, как это лучше всего сделать, и о поэтах, о том, лучше или хуже их представления о богах, а также о первом представлении о Боге, о том, что это было и как оно возникло у людей. И еще, я полагаю, много говорилось о могуществе Зевса и о его титулах. Если это сопровождалось восхвалением статуи и тех, кто ее посвятил, тем лучше.

[85] τῷ γὰρ ὄντι τοιοῦτος ἡμῖν προσορᾶν ἔοικε, πάνυ εὔνους [p. 179] καὶ κηδόμενος, ὥστ᾽ ἔμοιγε μικροῦ φθέγγεσθαι δοκεῖ ῾τάδε μὲν οὕτως, ὦ σύμπασα Ἑλλάς, καλῶς καὶ προσηκόντως ἐπιτελεῖς, θυσίας τε θύουσα ἐκ τῶν παρόντων μεγαλοπρεπεῖς καὶ δὴ καὶ τὸν εὐκλεέστατον ἀγῶνα τιθεῖσα ὡς ἀπ᾽ ἀρχῆς εὐεξίας καὶ ῥώμης καὶ τάχους, ὅσα τε ἑορτῶν καὶ μυστηρίων ἔθη λαβοῦσα διαφυλάττεις. ἀλλὰ ἐκεῖνο φροντίζων σκοπῶ, ὅτι αὐτήν σ᾽ οὐκ ἀγαθὴ κομιδὴ ἔχει, ἀλλ᾽ ἅμα γῆρας λυγρὸν ἔχεις αὐχμεῖς τε κακῶς καὶ ἀεικέα ἕσσαι.᾿

[85] Ибо в действительности теперь нам кажется, что у бога такое выражение лица, совершенно благожелательное и заботливое, что я, по крайней мере, почти могу представить, что он говорит так:

“Весь этот обряд, вы, элеи и вся Эллада, проводите, как можно видеть, очень красиво и подобающе, принося великолепные жертвы в соответствии с вашими средствами, и, прежде всего, проводя с самого начала это самое известное состязание в физической форме, силе и быстроте, и, наконец, потому, что вы сохраняете в отношении праздничных случаев и тайных обрядов все обычаи, которые вы унаследовали. Но с глубокой озабоченностью я наблюдаю, что

Ты кажешься неухоженным, и возраст у тебя жалкий

В убогой одежде - твой удел.

ТРИНАДЦАТАЯ БЕСЕДА: В АФИНАХ О ЕГО ИЗГНАНИИ

ἐν ΑΘΗΝΑΙΣ περὶ ΦΥΓΗΣ.

ТРИНАДЦАТАЯ БЕСЕДА: В АФИНАХ О ЕГО ИЗГНАНИИ

Вероятно, в 82 году н.э. император Домициан изгнал Диона не только из Рима и Италии, но и из своей родной Вифинии по обвинению в том, что он каким-то образом был замешан в заговоре одного из родственников императора, Юния Рустика, как утверждают некоторые, включая Моммзена, Флавия Сабина, как с большим основанием полагает фон Арним. Каждый из этих людей был родственником императора, Флавий Сабин был мужем Юлии, дочери старшего брата Домициана Тита, который был императором до него; и каждый из них был казнен по обвинению в заговоре против него. Если Дион ссылается на Флавия Сабина, то, поскольку этот человек был казнен в 82 году н.э., мы можем сделать вывод, что изгнание Диона началось в этом году и должно было продлиться всю его жизнь. Однако с восшествием на престол Нервы в 96 году н.э. ему было разрешено вернуться.

В Тринадцатой беседе Дион дает нам интересный взгляд на свои мысли и чувства в то время. Заняв позицию стоика, он решил мужественно перенести свое изгнание и обнаружил, что это вполне терпимо. Затем он рассказывает, как по настоятельной просьбе других он начал выступать с нравоучительными обращениями к группам людей, собравшихся послушать его. В этих выступлениях Дион не пытался излагать свои собственные идеи, но как можно тщательнее повторял идеи некоего Сократа.

Краткое изложение части учения Сократа, приведенное в разделах 14-28 Иоганном Вегехауптом (De Dione Xenophontis Sectatore, ff.), пытается показать, что взято из Клейтофона, ложно приписываемого Платону, Фердинанда Дюммлера (Academica, -17), что Архелай Антисфена является общим источником обоих, и фон Арним (Жизнь и Верке Дио фон Пруса) утверждает, что одно из четырех наставительных обращений (προτρεπτικοὶ) Антисфена является общим источником.

Тринадцатая беседа в том виде, в каком мы ее имеем, внезапно обрывается, создавая впечатление, что ее конец потерян.

[1] ὅτε φεύγειν συνέβη με φιλίας ἕνεκεν λεγομένης ἀνδρὸς οὐ πονηροῦ, τῶν δὲ τότε εὐδαιμόνων τε καὶ ἀρχόντων ἐγγύτατα ὄντος, διὰ ταῦτα δὲ καὶ ἀποθανόντος, δί᾽ ἃ πολλοῖς καὶ σχεδὸν πᾶσιν ἐδόκει μακάριος, διὰ τὴν ἐκείνων οἰκειότητα καὶ ξυγγένειαν, ταύτης ἐνεχθείσης ἐπ᾽ ἐμὲ τῆς αἰτίας, ὡς δὴ τἀνδρὶ φίλον ὄντα καὶ σύμβουλον: ἔθος γάρ τι τοῦτό ἐστι τῶν τυράννων, ὥσπερ ἐν Σκύθαις τοῖς βασιλεῦσι συνθάπτειν οἰνοχόους καὶ μαγείρους καὶ παλλακάς, οὕτως τοῖς ὑπ᾽ αὐτῶν ἀποθνήσκουσιν ἑτέρους προστιθέναι πλείους ἀπ᾽ οὐδεμιᾶς αἰτίας:

Тринадцатая беседа: В Афинах о его Изгнании

Когда на мою долю выпало изгнание из—за моей предполагаемой дружбы с человеком с хорошим характером и очень тесно связанным с теми, кто в то время был любимцем Фортуны и даже высокопоставленными чиновниками, человеком, который лишился жизни из—за тех самых вещей, которые заставляли его казаться удачливым многим людям, да и практически всем, я имею в виду его связь по браку и крови с этими чиновниками; обвинение, выдвинутое против меня, состояло в том, что я был другом и советчиком этого человека - ибо точно так же, как у скифов принято хоронить виночерпиев, поваров и наложниц с их короли, так что у деспотов есть обычай без всякой причины бросать нескольких других вместе с теми, кого они казнят -

[2] τότε δ᾽ οὖν, ἐπεί με φεύγειν ἔδοξεν, ἐσκόπουν πότερον ὄντως χαλεπόν τι καὶ δυστυχὲς εἴη τὸ τῆς φυγῆς κατὰ τὴν τῶν πολλῶν δόξαν, ἢ πάντα τὰ τοιαῦτα ἕτερον πέπονθεν, ὁποῖον λεγόμενόν ἐστι περὶ τὴν μαντείαν τὴν τῶν γυναικῶν ἐν τοῖς ἱεροῖς. ἐκεῖναι γὰρ βῶλόν τινα ἢ λίθον αἴρουσαι σκοποῦσιν ἐν τούτῳ περὶ τοῦ πράγματος οὗ πυνθάνονται. καὶ δὴ ταῖς μὲν αὐτῶν φασι γίγνεσθαι κοῦφον, ταῖς δὲ βαρύν, ὡς μηδὲ κινῆσαι [p. 180]

[2] итак, я начал размышлять, действительно ли изгнание было тяжким делом и несчастьем, как это представляется большинству, или же подобные переживания просто представляют собой еще один пример того, что, как нам говорят, происходит в связи с гаданиями женщин в священных местах. Ибо они случайно подбирают комок земли или камень и пытаются увидеть в нем ответ на свой вопрос. И, как гласит история, некоторые находят свой ком земли легким, в то время как другие находят свой настолько тяжелым, что не в состоянии даже легко сдвинуть его с места.

[3] δύνασθαι ῥᾳδίως. μὴ ἄρα καὶ τὸ φεύγειν καὶ τὸ πένεσθαι καὶ γῆρας δὴ καὶ νόσος καὶ πάντα τὰ τοιαῦτα τοῖς μὲν βαρέα φαίνεται καὶ χαλεπά, τοῖς δ᾽ ἐλαφρά τε καὶ εὔκολα: ἐκεῖ μὲν ἴσως κατὰ τὴν τοῦ πράγματος διαφορὰν ἐλαφρύνοντος τοῦ δαιμονίου τὸ βάρος, ἐνταῦθα δὲ οἶμαι πρὸς τὴν τοῦ χρωμένου δύναμιν καὶ γνώμην.

[3] “Не может ли изгнание, в конце концов, - подумал я, - и бедность, да, и старость тоже, и болезни, и все подобные вещи казаться одним тяжелыми и горестными, а другим легкими и непринужденными?” Ибо в первом случае, возможно, Бог облегчает бремя в соответствии с важностью рассматриваемого вопроса, а во втором случае, я полагаю, в соответствии с силой и волеизъявлением страждущего ”.

[4] καὶ δὴ ἀνεμιμνησκόμην Ὀδυσσέως τε παρ᾽ Ὁμήρῳ κατοδυρομένου πολλάκις αὑτόν, ἀνδρὸς ἥρωος οὐδαμῶς τε ἀδυνάτου καρτερεῖν, πολλὰ ὅμως ἀνάξια λέγοντος καὶ θρηνοῦντος ἑκάστοτε παρὰ τῇ θαλάττῃ διὰ πόθον τῆς πατρίδος: τέλος δέ, ὥς φησιν ὁ ποιητής, ἐπεθύμει καπνὸν ἰδεῖν ἀπὸ τῆς αὑτοῦ γῆς ἀνιόντα, εἰ καὶ δέοιπαραχρῆμα ἀποθνῄσκειν, καὶ οὔτε τὰ πρότερον ἔργα παρεμυθεῖτο αὐτὸν οὔτε θεὸς μάλα καλὴ καὶ ἀγαθὴ περὶ πολλοῦ ποιουμένη, ὥστε ὑποσχέσθαι ποιήσειν αὐτὸν ἀθάνατον, ἀλλὰ πάντων τούτων κατίσχυεν ὁ τῆς πατρίδος πόθος τε καὶ ἔρως:

[4] И тут я вспомнил гомеровского Одиссея, который всегда оплакивает свою судьбу, хотя он был героем и вполне мог терпеть. И все же он, несмотря на все это, говорит много недостойных вещей и вечно сидит, скорбя, на берегу моря, потому что тоскует по своей родной земле; и, наконец, как говорит поэт, им овладело страстное желание увидеть дым, поднимающийся над его собственной страной, даже если ему придется сразу умереть, и ни его прежние подвиги не могли утешить его, ни очень красивая и добрая богиня, которая лелеяла его, зайдя так далеко, что пообещала сделать его бессмертным; но все это перевесило его тоску и любовь к родной земле.

[5] πάλιν δ᾽ αὖ παρ᾽ ἑτέρῳ ποιητῇ τῶν ὕστερον τὴν Ἠλέκτραν πυνθανομένην ὑπὲρ τοῦἀδελφοῦ λυπηρῶς καὶ ἐλεοῦσαν αὐτὸν τῆς φυγῆς, οὕτω πως ἐρωτῶσαν: ποῦ γῆς ὁ τλήμων τλήμονας φυγὰς ἔχει; καὶ τὸν οὐχ ἧττον ἐλεεινῶς ἀποκρινόμενον, οὐχ ἕνα νομίζων φθείρεται πόλεως τόπον:τὴν δὲ αὖθις ἐρωτῶσαν, ἦπου σπανίζει τοῦ καθ᾽ ἡμέραν βίου; κἀκεῖνον οὕτως λέγοντα: ἔχει μέν, ἀσθενῆ δέ, ἅτε φεύγων ἀνήρ,

[5] И затем я снова вспомнил, как у одного из поздних поэтов Электра, скорбно расспрашивая о своем брате и жалея его за изгнание, спрашивает примерно следующим образом:

Где проводит время несчастный человек в своем жалком изгнании?

И он отвечает не менее жалобно:

Ни в одном заселенном регионе он так не чахнет.

Затем она снова спрашивает:

Может быть, он живет скудно на хлеб насущный?

И он отвечает так:

Нет, хлеб у него есть, но без сил, пища изгнанника.

[6] πρὸς δὲ τούτοις μυρία δὴ τολμηθέντα τολμήματα καὶ πολέμουσπολεμηθέντας ὑπὸ φυγάδων, ὅπως οἴκαδε κατέλθοιεν, πρός τε τοὺς δήμους καὶ τοὺς τυράννους τοὺς ἐξελάσαντας παρὰ δύναμιν, μέγα νομιζόντων, εἰ καὶ δέοι τελευτᾶν μαχομένους ἐν τῇ αὑτῶν γῇ: σύμπαντα ταῦτά με ἐξέπληττε καὶ ἠνάγκαζε δεινὸν ἡγεῖσθαι καὶ βαρὺ τὸ συμβεβηκός. ἐπεὶ δὲ ἐνεθυμήθην ὅτι Κροίσῳ τῷ Λυδῶν[p. 181] βασιλεῖ συνεβούλευσεν ὁ Ἀπόλλων συμβάντος τινὸς φεύγειν ἑκόντα καταλιπόντα τὴν ἀρχήν, καὶ μηδὲν αἰσχύνεσθαι τούτου ἕνεκεν, εἰ δόξει κακὸς εἶναι τοῖς ἀνθρώποις, οὕτω πως θεσπίσας:

[6] И в дополнение ко всему этому я вспомнил бесчисленные доблестные поступки и войны, которые вели изгнанники, стремящиеся таким образом вернуться в свои дома, войны, которые были выше их сил, против народных правительств и деспотизма, которые их изгнали, ибо они считали великим достижением сражаться на своей земле, даже если это означало их смерть.

Все эти воспоминания напугали меня и заставили считать случившееся со мной ужасным и обременительным. Но опять же, я подумал о том, что Крез, царь лидийцев, получил совет от Аполлона, когда случилось определенное несчастье, покинуть свое царство и добровольно отправиться в изгнание и не чувствовать себя опозоренным, если люди будут смотреть на него как на труса, причем оракул гласил примерно следующее:

[7]

ἀλλ᾽ ὅταν ἡμίονος βασιλεὺς Μήδοισι γένηται,

καὶ τότε, Λυδὲ ποδαβρέ, πολυψήφιδα παρ᾽ Ἕρμον

φεύγειν μηδὲ μένειν μηδ᾽ αἰδεῖσθαι κακὸς εἶναι,

δῆλον ὅτι τὴν αἰδῶ νῦν ἀντὶ τῆς αἰσχύνης ὀνομάζων, ὥσπερ ἔθος ἐστὶ τοῖς ποιηταῖς, καὶ τὸ κακὸν εἶναι ἀντὶ τῆς δόξης τῆς παρὰ τοῖς πολλοῖς:

[7] Подождите, пока не придет время, когда мул станет монархом Мидии:

Тогда, ты, нежная лидийка, отправляйся к гальке Гермуса;

Поспеши и больше не задерживайся, не испытывай страха перед тем, что ты трус.

Очевидно, что поэт использует "благоговейный трепет" вместо "стыда", как это принято у поэтов, и "быть трусом" вместо "быть таковым у многих".

[8] ἐκ δὲ τούτου ἐνεθυμούμην ὅτι οὐ πάντως ἡ φυγὴ βλαβερὸν οὐδὲ ἀσύμφορον οὐδὲ τὸ μένειν ἀγαθὸν καὶ πολλοῦ ἄξιον ῾οὐ γὰρ ἂν τὸ μὲν αὐτῶν παρῄνει καὶ συνεβούλευεν ὁ Ἀπόλλων, τὸ φεύγειν, τὸ δὲ μένειν ἄντικρυς ἀπηγόρευε, καὶ ταῦτα ἀνδρὶ θεσπίζων, ὅς ἦν ἐπιμελέστατος περὶ τὸ θεῖον καὶ θυσίας τε πλείστας ἔθυε καὶ μέγιστα ἀναθήματα πεπόμφει τῶν πώποτε ἀναθέντων εἰς Δελφοὺσ᾽

[8] Затем мне пришла в голову мысль, что изгнание не совсем вредно или невыгодно, а пребывание дома - дело хорошее и похвальное. Ибо Аполлон не стал бы настаивать и советовать на одном пути, а именно отправиться в изгнание, и категорически запретил бы другой путь - остаться, особенно когда пророчествовал человеку, который был наиболее внимателен к божественным обрядам, принес наибольшее количество жертвоприношений и отправил в Дельфы самые большие обетные подношения, когда-либо сделанные там.

[9] ταῦτα ἐνθυμουμένῳ μοι ἔδοξε καὶ αὐτὸν εἰς θεοῦ βαδίσαντα χρήσασθαι συμβούλῳ ἱκανῶς κατὰ τὸ παλαιὸν ἔθος τῶν Ἑλλήνων. οὐ γὰρ περὶ νόσου μὲν καὶ ἀπαιδίας, εἴ τῳ μὴ γίγνοιντο παῖδες, καὶ περὶ καρπῶν ἱκανῶς συμβουλεύειν αὐτόν, περὶ δὲ τοιούτου πράγματος ἧττον δυνήσεσθαι. καὶ δὴ χρωμένῳ μοι ἀνεῖλεν ἄτοπόν τινα χρησμὸν καὶ οὐ ῥᾴδιον συμβαλεῖν. ἐκέλευε γάρ με αὐτὸ τοῦτο πράττειν ἐν ᾧ εἰμι πάσῃ προθυμίᾳ, ὡς καλήν τινα καὶ συμφέρουσαν πρᾶξιν, ἕως ἄν, ἔφη, ἐπὶ τὸ ἔσχατον ἀπέλθῃς τῆς γῆς. καίτοι χαλεπὸν καὶ κατ᾽ ἄνθρωπον ψεύδεσθαι, μὴ ὅτι κατὰ θεόν.

[9] Помня обо всем этом, я решил сам отправиться в храм бога и посоветоваться с ним, как с компетентным советчиком, согласно древнему обычаю греков. "Конечно, - подумал я, - если он дает компетентные советы о болезнях и о том, не рождаются ли у мужчины дети, о бездетности и об урожаях, он не проявит меньших способностей в таком случае, как мой". А потом, когда я посоветовался с ним, он дал мне странный ответ, который нелегко было истолковать. Ибо он повелел мне продолжать со всем усердием заниматься тем самым делом, которым я занимаюсь, как наиболее почетным и полезным занятием, “пока ты не придешь, - сказал он, - в самые отдаленные уголки земли”. И все же ложь сурово вменять в вину, и она не согласуется даже со стандартами человека, не говоря уже о стандартах бога.

[10] ἐλογισάμην οὖν ὅτι ὁ μὲν Ὀδυσσεὺς μετὰ τοσούτους πλάνους οὐκ ὤκνησεν ἀλᾶσθαι πάλιν κώπην φέρων, Τειρεσίου συμβουλεύσαντος, ἀνδρὸς τεθνηκότος, μέχρι ἂν ἀνθρώποις συμβάλῃ μηδὲ ἀκοῇ γιγνώσκουσι θάλατταν: ἐμοὶ δὲ οὐ ποιητέον τοῦτο τοῦ θεοῦ κελεύοντος; οὕτω δὴ παρακελευσάμενος ἐμαυτῷ μήτε δεδιέναι μήτε αἰσχύνεσθαι τὸ πρᾶγμα, στολήν τε ταπεινὴν ἀναλαβὼν καὶ τἄλλα κολάσας ἐμαυτὸν ἠλώμην πανταχοῦ.

[10] Соответственно, я подумал, что Одиссей после всех своих странствий без колебаний отправился в странствие еще раз, взяв в руки весло, как советовал ему Тиресий, человек умерший, пока он не встретится с людьми, которые не знали моря даже понаслышке; и не должен ли я последовать его примеру, если так повелел Бог?

Итак, уговорив себя таким образом не бояться и не стыдиться своего поступка, надев скромную одежду и иным образом наказав себя, я продолжил бродить повсюду.

[11] οἱ δὲ ἐντυγχάνοντες ἄνθρωποι [p. 182] ὁρῶντες οἱ μὲν ἀλήτην, οἱ δὲ πτωχὸν ἐκάλουν, οἱ δέ τινες καὶ φιλόσοφον. ἐντεῦθεν ἐμοὶ συνέβη κατ᾽ ὀλίγον τε καὶ οὐ βουλευσάμενον αὐτὸν οὐδὲ ἐφ᾽ ἑαυτῷ μέγα φρονήσαντα τούτου τοῦ ὀνόματος τυχεῖν. οἱ μὲν γὰρ πολλοὶ τῶν καλουμένων φιλοσόφων αὑτοὺς ἀνακηρύττουσιν, ὥσπερ οἱ Ὀλυμπίασι κήρυκες: ἐγὼ δὲ τῶν

[11] И люди, которых я встречал, завидев меня, иногда называли меня бродягой, а иногда попрошайкой, хотя некоторые и называли меня философом. Из-за этого постепенно и без какого-либо планирования или самомнения с моей стороны я приобрел это имя. Сейчас подавляющее большинство этих именитых философов провозглашают себя таковыми, точно так же, как олимпийские глашатаи провозглашают победителей; но в моем случае, когда другие люди называли меня этим именем, я не всегда и не во всех случаях мог обсудить с ними этот вопрос.

[12] ἄλλων λεγόντων οὐκ ἐδυνάμην ἀεὶ καὶ πᾶσι διαμάχεσθαι. τυχὸν δέ τι καὶ ἀπολαῦσαι τῆς φήμης συνέβη μοι. πολλοὶ γὰρ ἠρώτων προσιόντες ὅ, τι μοι φαίνοιτο ἀγαθὸν ἢ κακόν: ὥστε ἠναγκαζόμην φροντίζειν ὑπὲρ τούτων, ἵνα ἔχοιμι ἀποκρίνεσθαι τοῖς ἐρωτῶσιν. πάλιν δὲ ἐκέλευον λέγειν καταστάντα εἰς τὸ κοινόν. οὐκοῦν καὶτοῦτο ἀναγκαῖον ἐγίγνετο λέγειν περὶ τῶν προσηκόντων τοῖς ἀνθρώποις καὶ ἀφ᾽ ὧν ἔμελλον ὀνίνασθαι τὰ ἐμοὶ φαινόμενα.

[12] И, как оказалось, весьма вероятно, что общий отчет обо мне принес мне некоторую пользу. Ибо многие подходили ко мне и спрашивали, каково мое мнение о добре и зле. В результате я был вынужден задуматься над этими вопросами, чтобы, возможно, иметь возможность ответить моим вопрошающим. Более того, они пригласили бы меня выступить перед публикой.

[13] ἐδόκουν δέ μοι πάντες ἄφρονες, ὡς ἔπος εἰπεῖν, καὶ οὐδεὶς οὐδὲν ὧν ἔδει πράττειν οὐδὲ σκοπεῖν ὅπως ἀπαλλαγεὶς τῶν παρόντων κακῶν καὶ τῆς πολλῆς ἀμαθίας καὶ ταραχῆς ἐπιεικέστερον καὶ ἄμεινονβιώσεται, κυκώμενοι δὲ καὶ φερόμενοι πάντες ἐν ταὐτῷ καὶ περὶ τὰ αὐτὰ σχεδόν, περί τε χρήματα καὶ δόξας καὶ σωμάτων τινὰς ἡδονάς, οὐδεὶς ἀπαλλαγῆναι τούτων δυνάμενος οὐδὲ ἐλευθερῶσαι τὴν αὑτοῦ ψυχήν: καθάπερ οἶμαι τὰ ἐμπεσόντα εἰς τὰς δίνας εἱλούμενα καὶ περιστρεφόμενα καὶ οὐχ οἷά τε ἀπαλλαγῆναι τῆς δινήσεως.

[13] Следовательно, мне стало необходимо поговорить также об обязанностях человека и о вещах, которые, по моему мнению, могли принести ему пользу.

И у меня сложилось мнение, что практически все люди глупы, и что никто не делает ничего из того, что он должен делать, или не думает о том, как избавиться от окружающего его зла, от своего великого невежества и смятения ума, чтобы жить более добродетельной и лучшей жизнью; но что все они пребывают в замешательстве и вертятся вокруг одного и того же места и практически одних и тех же объектов, а именно денег, репутации и определенных удовольствий тела, в то время как никто не в состоянии избавиться от всего этого и освободить свою собственную душу; точно так же, как , Мне кажется, предметы, попадающие в водоворот, подбрасываются и перекатываются, не имея возможности освободиться от этого кружения.

[14] ταῦτακαὶ τὰ τοιαῦτα τούς τε ἄλλους ἅπαντας καὶ μάλιστα καὶ πρῶτον ἐμαυτὸν καταμεμφόμενος ἐνίοτε ὑπὸ ἀπορίας ἀνῆγον ἐπί τινα λόγον ἀρχαῖον, λεγόμενον ὑπό τινος Σωκράτους, ὃν οὐδέποτε ἐκεῖνος ἐπαύσατο λέγων, πανταχοῦ τε καὶ πρὸς ἅπαντας βοῶν καὶ διατεινόμενος ἐν ταῖς παλαίστραις καὶ ἐν τῷ Λυκείῳ καὶ ἐπὶτῶν ἐργαστηρίων καὶ κατ᾽ ἀγοράν, ὥσπερ ἀπὸ μηχανῆς θεός, ὡς ἔφη τις.

[14] Время от времени, когда я высказывал эти и подобные упреки в адрес всех остальных, но в первую очередь в адрес самого себя, находясь в растерянности, я прибегал к древнему призыву некоего Сократа, который он никогда не переставал произносить везде и ко всем, искренне выкрикивая и декламируя в школах борьбы, лицеях, мастерских и взад и вперед по рыночной площади, подобно богу, появляющемуся на виду у машины, как кто-то сказал. Однако я ни в коем случае не притворялся, что это обращение было моим,

[15] οὐ μέντοι προσεποιούμην ἐμὸν εἶναι τὸν λόγον, ἀλλ᾽ οὗπερ ἦν, καὶ ἠξίουν, ἂν ἄρα μὴ δύνωμαι ἀπομνημονεῦσαι ἀκριβῶς [p. 183] ἁπάντων τῶν ῥημάτων μηδὲ ὅλης τῆς διανοίας, ἀλλὰ πλέον ἢ ἔλαττον εἴπω τι, συγγνώμην ἔχειν, μηδὲ ὅτι ταῦτα λέγω ἃ τυγχάνει πολλοῖς ἔτεσι πρότερον εἰρημένα, διὰ τοῦτο ἧττον προσέχειν τὸν νοῦν. ἴσως γὰρ ἄν, ἔφην, οὕτως μάλιστα ὠφεληθείητε. οὐ γὰρ δή γε εἰκός ἐστι τοὺς παλαιοὺς λόγους ὥσπερ φάρμακα διαπνεύσαντας ἀπολωλεκέναι τὴν δύναμιν.

[15] но отдал должное там, где это было необходимо, и попросил их, на случай, если я не смогу точно вспомнить все фразы или даже не всю мысль, но что-нибудь добавлю или убавлю, проявить снисхождение и не обращать на меня меньше внимания только потому, что я повторяю то, что было сказано много лет назад. “Ибо, возможно, - сказал я, “ таким образом вы извлечете наибольшую пользу. Ибо, по правде говоря, - добавил я, - совсем не вероятно, что древние слова испарились, как наркотики, и потеряли свою силу”.

[16] ἐκεῖνος γὰρ ὁπότ᾽ ἴδοι πλείονας ἀνθρώπους ἐν τῷ αὐτῷ, σχετλιάζων καὶ ἐπιτιμῶν ἐβόα πάνυ ἀνδρείως τε καὶ ἀνυποστόλως, Ποῖ φέρεσθε, ὤνθρωποι, καὶ ἀγνοεῖτε μηδὲν τῶν δεόντων πράττοντες, χρημάτων μὲν ἐπιμελούμενοι καὶ πορίζοντες πάντα τρόπον, ὅπως αὐτοί τε ἄφθονα ἕξετε καὶ τοῖς παισὶν ἔτι πλείω παραδώσετε, αὐτῶν δὲ τῶν παίδων καὶ πρότερον ὑμῶν τῶν πατέρων ἠμελήκατε ὁμοίως ἅπαντες, οὐδεμίαν εὑρόντες οὔτε παίδευσιν οὔτε ἄσκησιν ἱκανὴν οὐδὲ ὠφέλιμον ἀνθρώποις, ἣν παιδευθέντες δυνήσεσθε τοῖς χρήμασι χρῆσθαι ὀρθῶς καὶ δικαίως, ἀλλὰ μὴ βλαβερῶς καὶ ἀδίκως, καὶ ὑμῖν αὐτοῖς ἐπιζημίως, ὃ σπουδαιότερον ἡγεῖσθαι τῶν χρημάτων, καὶ υἱοῖς καὶ θυγατράσι καὶ γυναιξὶ καὶ ἀδελφοῖς καὶ φίλοις, κἀκεῖνοι ὑμῖν.

[16] Теперь Сократ всякий раз, когда он видел несколько человек собравшимися, выкрикивал наиболее смело и откровенно с негодующим упреком и порицанием: “Куда вы плывете, люди? Неужели вы совершенно не осознаете, что не делаете ничего из того, что вам следовало бы делать, занимаясь деньгами и пытаясь получить их любым способом, чтобы вы могли не только иметь их в изобилии сами, но и завещать еще больше своим детям? Однако самими детьми — да, и ранее вами самими, их отцами — вы все одинаково пренебрегли, поскольку не нашли ни образования, ни образа жизни, который был бы удовлетворительным или даже выгодным для человека, который, если он будет приобретен, позволит вам использовать свои деньги правильно, а не во вред и несправедливо, и относиться безболезненно не только к самим себе, которых вы должны были бы считать более ценными, чем богатство, но и к своим сыновьям, дочерям, женам, братьям и друзьям так же, как они должны относиться к вам.

[17] ἀλλ᾽ ἦ κιθαρίζειν καὶ παλαίειν καὶ γράμματα μανθάνοντες ὑπὸ τῶν γονέων καὶ τοὺς υἱοὺς διδάσκοντες οἴεσθε σωφρονέστερον καὶ ἄμεινον οἰκήσειν τὴν πόλιν; καίτοι εἴ τις συναγαγὼν τούς τε κιθαριστὰς καὶ τοὺς παισοτρίβας καὶ τοὺς γραμματιστὰς τοὺς ἄριστα ἐπισταμένους ἕκαστα τούτων πόλιν κατοικίσειεν ἐξ αὐτῶν ἢ καὶ ἔθνος, καθάπερ ὑμεῖς ποτε τὴν Ἰωνίαν, ποία τις ἂν ὑμῖν δοκεῖ γενέσθαι πόλις καὶ τίνα οἰκεῖσθαι τρόπον; οὐ πολὺ κάκιον καὶ αἴσχιον τῆς ἐν Αἰγύπτῳ καπήλων πόλεως, ὅπου πάντες κάπηλοι κατοικοῦσιν, ὁμοίως μὲν ἄνδρες, ὁμοίως δὲ γυναῖκες; οὐ πολὺ γελοιότερον οἰκήσουσιν οὗτοι, οὓς λέγω τοὺς τῶν ὑμετέρων παίδων διδασκάλους, οἱ παιδοτρίβαι καὶ κιθαρισταὶ καὶ γραμματισταί, προσλαβόντες τούς τε

[17] “Но, скажите на милость, неужели вы думаете, что, научившись у своих родителей игре на лире и борьбе, чтению и письму, а также обучив этим вещам своих сыновей, ваш город будет населен более дисциплинированными и лучшими гражданами?" И все же, если бы кто-то собрал всех кифаристов, мастеров гимнастики и школьных наставников, которые лучше всего разбираются в своих соответствующих предметах, и, если бы вы основали с ними город или даже нацию, подобно тому, как вы когда-то колонизировали Ионию, как вы думаете, что это был бы за город и каков характер его граждан? Разве жизнь не была бы намного хуже и подлее, чем в том городе лавочников в Египте, где селятся все лавочники, как мужчины, так и женщины? Не создадут ли гораздо более нелепое общество те учителя ваших детей, о которых я говорю, — я имею в виду мастеров гимнастики, кифаристов и школьных учителей, включая рапсодов и актеров?

[18] ῥαψῳδοὺς καὶ τοὺς ὑποκριτάς. καὶ γὰρ δὴ ὅσα μανθάνουσιν οἱ [p. 184] ἄνθρωποι, τούτου ἕνεκα μανθάνουσιν ὅπως, ἐπειδὰν ἡ χρεία ἐνστῇ πρὸς ἣν ἐμάνθανεν ἕκαστος, ποιῇ τὸ κατὰ τὴν τέχνην, οἷον ὁ μὲν κυβερνήτης ὅταν εἰς τὴν ναῦν ἐμβῇ, τῷ πηδαλίῳ κατευθύνων: διὰ τοῦτο γὰρ ἐμάνθανε κυβερνᾶν: ὁ δὲ ἰατρὸς ἐπειδὰν παραλάβῃ τὸν κάμνοντα, τοῖς φαρμάκοις καὶ τοῖς περὶ τὴν δίαιταν ἰώμενος, οὗ

[18] Ибо, заметьте, всему, чему люди учатся, они учатся просто для того, чтобы, когда возникнет необходимость в вещах, которым научился каждый человек, он мог выполнять работу своей профессии, пилот, например, управляет кораблем с помощью руля, как только ступает на борт — именно для этого он изучал пилотирование, — и врач, лечащий своими лекарствами и диетическими правилами, когда он берет на себя заботу о своем пациенте, — цель, ради которой он приобрел свое мастерство.

[19] ἕνεκα ἐκτήσατο τὴν ἐμπειρίαν. οὐκοῦν καὶ ὑμεῖς, ἔφη, ἐπειδὰν δέῃ τι βουλεύεσθαι περὶ τῆς πόλεως, συνελθόντες εἰς τὴν ἐκκλησίαν, οἱ μὲν ὑμῶν κιθαρίζουσιν ἀναστάντες, οἱ δέ τινες παλαίετε, ἄλλοι δὲ ἀναγιγνώσκετε τῶν Ὁμήρου τι λαβόντες ἢ τῶν Ἡσιόδου; ταῦτα γὰρ ἄμεινον ἴστε ἑτέρων, καὶ ἀπὸ τούτων οἴεσθε ἄνδρεσἀγαθοὶ ἔσεσθαι καὶ δυνήσεσθαι τά τε κοινὰ πράττειν ὀρθῶς καὶ τὰ ἴδια, καὶ νῦν ἐπὶ ταύταις ταῖς ἐλπίσιν οἰκεῖτε τὴν πόλιν καὶ τοὺς υἱέας παρασκευάζετε ὡς δυνατοὺς ἐσομένους χρῆσθαι τοῖς τε αὑτῶν καὶ τοῖς δημοσίοις πράγμασιν, οἳ ἂν ἱκανῶς κιθαρίσωσι Παλλάδα περσέπολιν δεινὰν ἢ τῷ ποδὶ βῶσι πρὸς τὴν λύραν:ὅπως δὲ γνώσεσθε τὰ συμφέροντα ὑμῖν αὐτοῖς καὶ τῇ πατρίδι καὶ νομίμως καὶ δικαίως μεθ᾽ ὁμονοίας πολιτεύσεσθε καὶ οἰκήσετε, μὴ ἀδικῶν ἄλλος ἄλλον μηδὲ ἐπιβουλεύων, τοῦτο δὲ οὐδέποτε ἐμάθετε οὐδὲ ἐμέλησεν ὑμῖν πώποτε οὐδὲ νῦν ἔτι φροντίζετε.

[19] Итак, если обратиться к вашему собственному случаю, - продолжил он, - когда возникает необходимость в каком-либо обсуждении вопроса о благополучии вашего города и вы собрались вместе на Собрании, кто-нибудь из вас встает и играет на кифаре, а некоторые другие борются, а кто-то из вас берет что-нибудь из Гомера или Гесиода и продолжает читать? Ибо это те вещи, которые вы знаете лучше других, и это те вещи, которые, по вашему мнению, сделают вас хорошими людьми и позволят вам должным образом вести свои общественные дела, а также ваши личные заботы. И теперь это те надежды, которые вдохновляют вас, когда вы руководите своим городом и готовите своих сыновей, работая над тем, чтобы дать им возможность отстаивать как свои собственные, так и общественные интересы, если только они смогут играть удовлетворительно

Паллада, ужасная разрушительница городов,

или ‘нетерпеливой поступью’ берутся за лиру. Но что касается того, как вам научиться тому, что служит вашей собственной выгоде и выгоде вашего родного города, и жить законно, справедливо и гармонично в ваших социальных и политических отношениях, не причиняя вреда и не замышляя заговоров друг против друга, этому вы никогда не учились, и эта проблема никогда вас не беспокоила, и даже в этот момент она вас совсем не беспокоит.

[20] καίτοι τραγῳδοὺς ἑκάστοτε ὁρᾶτε τοῖς Διονυσίοις καὶ ἐλεεῖτε τὰ ἀτυχήματατῶν ἐν ταῖς τραγῳδίαις ἀνθρώπων: ἀλλ᾽ ὅμως οὐδέποτε ἐνεθυμήθητε ὅτι οὐ περὶ τοὺς ἀγραμμάτους οὐδὲ περὶ τοὺς ἀπᾴδοντας οὐδὲ τοὺς οὐκ εἰδότας παλαίειν γίγνεται τὰ κακὰ ταῦτα, οὐδὲ ὅτι πένης τίς ἐστιν, οὐδεὶς ἕνεκα τούτου τραγῳδίαν ἐδίδαξεν. τοὐναντίον γὰρ περὶ τοὺς Ἀτρέας καὶ τοὺς Ἀγαμέμνονας καὶ τοὺσΟἰδίποδας ἴδοι τις ἂν πάσας τὰς τραγῳδίας, οἳ πλεῖστα ἐκέκτηντο χρήματα χρυσοῦ καὶ ἀργύρου καὶ γῆς καὶ βοσκημάτων: καὶ δὴ τῷ

[20] Но хотя вы каждый год смотрите трагические представления в "Дионисии" и сочувствуете несчастьям персонажей на выставках трагедий, все же, несмотря на это, вы никогда не задумывались о том, что это зло случается не с неграмотными, не с певцами, которые поют фальшиво, и не с теми, кто не умеет бороться, и никто никогда не устраивал трагедию о человеке просто потому, что он беден. Совсем наоборот! Как может видеть каждый, именно такие герои, как Атрей, Агамемнон и Эдип, являются героями всех трагедий, людьми, которые владели богатством в виде золота и серебра, земли и скота, и действительно, говорят, что у самого несчастного из них родилась золотая овца.

[21] δυστυχεστάτῳ αὐτῶν γενέσθαι φασὶ χρυσοῦν πρόβατον. καὶ μὴν ὁ Θάμυρίς γε εὖ μάλα ἐπιστάμενος κιθαρίζειν καὶ πρὸς αὐτὰς τὰς Μούσας ἐρίζων περὶ τῆς ἁρμονίας, ἐτυφλώθη διὰ τοῦτο καὶ προσέτι[p. 185] ἀπέμαθε τὴν κιθαριστικήν. καὶ τὸν Παλαμήδην οὐδὲν ὤνησεν αὐτὸν εὑρόντα τὰ γράμματα πρὸς τὸ μὴ ἀδίκως ὑπὸ τῶν Ἀχαιῶν τῶν ὑπ᾽ αὐτοῦ παιδευθέντων καταλευσθέντα ἀποθανεῖν: ἀλλ᾽ ἕως μὲν ἦσαν ἀγράμματοι καὶ ἀμαθεῖς τούτου τοῦ μαθήματος, ζῆν αὐτὸν εἴων: ἐπειδὴ δὲ τούς τε ἄλλους ἐδίδαξε γράμματα καὶ τοὺς Ἀτρείδας δῆλον ὅτι πρώτους, καὶ μετὰ τῶν γραμμάτων τοὺς φρυκτοὺς ὅπως χρὴ ἀνέχειν καὶ ἀριθμεῖν τὸ πλῆθος, ἐπεὶ πρότερον οὐκ ᾔδεσαν οὐδὲ καλῶς ἀριθμῆσαι τὸν ὄχλον, ὥσπερ οἱ ποιμένες τὰ πρόβατα, τηνικαῦτα σοφώτεροι γενόμενοι καὶ ἀμείνους ἀπέκτειναν αὐτόν.

[21] И опять же, даже Тамирис, которая была очень искусна в игре на кифаре и боролась с самими Музами за приз в музыке, была ослеплена из-за этого и вдобавок разучилась искусству игры на кифаре. И его изобретение букв алфавита нисколько не помогло Паламеду спасти его от несправедливости со стороны тех самых ахейцев, которые были проинструктированы им, и от казни через побивание камнями. Но до тех пор, пока они были неграмотны и незнакомы с этой его особой ученостью, они позволяли ему жить. Однако, когда он научил остальных читать и писать, и Атридов, конечно, в первую очередь, и вместе с письмами показал им, как разводить костры для тюков и как считать войско - ибо раньше они не знали, как правильно считать толпу, как пастухи своих овец, — как только они стали более умными и умелыми, тогда они убили его.

[22] εἰ δέ γε, ἔφη, τοὺς ῥήτορας οἴεσθε ἱκανοὺς εἶναι πρὸς τὸ βουλεύεσθαι καὶ τὴν ἐκείνων τέχνην ἄνδρας ἀγαθοὺς ποιεῖν, θαυμάζω ὅτι οὐ καὶ δικάζειν ἐκείνοις ἐπετρέψατε ὑπὲρ τῶν πραγμάτων, ἀλλ᾽ ὑμῖν αὐτοῖς, καὶ ὅπως οὐκ, εἰ δικαιοτάτους καὶ ἀρίστους ὑπειλήφατε, καὶ τὰ χρήματα ἐκείνοις ἐπετρέψατε διαχειρίζειν. ὅμοιον γὰρ ἂν ποιήσαιτε ὥσπερ εἰ κυβερνήτας καὶ ναυάρχους τῶν τριήρων ἀποδείξαιτε τοὺς τριηρίτας ἢ τοὺς κελευστάς.

[22] “Но если вы действительно думаете, ” сказал он, “ что ораторы способны рассуждать и что их профессия способна делать людей хорошими, я удивлен, что вы не доверили решение государственных вопросов им, а не себе; и почему, если вы считаете их лучшими и справедливейшими из людей, вы не позволили им также распоряжаться вашими финансами. Нет, потому что вы действовали бы точно так же, как если бы назначили морских пехотинцев или боцманов рулевыми и капитанами ваших трирем!”

[23] εἰ δὲ δή τις λέγοι τῶν πολιτικῶν τε καὶ ῥητόρων πρὸς αὐτὸν ὅτι ταύτῃ μέντοι τῇ παιδεύσει χρώμενοι Ἀθηναῖοι Περσῶν ἐπιστρατευσάντων τοσαύταις μυριάσιν ἐπὶ τὴν πόλιν δὶς ἐφεξῆς καὶ τὴν ἄλλην Ἑλλάδα, τὸ μὲν πρῶτον δύναμιν καὶ στρατηγοὺς ἀποστείλαντος τοῦ βασιλέως, ὕστερον δὲ αὐτοῦ Ξέρξου παραγενομένου μετὰ παντὸς τοῦ πλήθους τοῦ κατὰ τὴν Ἀσίαν, ἅπαντας τούτους ἐνίκησαν καὶ πανταχοῦ περιῆσαν αὐτῶν καὶ τῷ βουλεύεσθαι καὶ τῷ μάχεσθαι. καίτοι πῶς ἂν ἠδύναντο περιεῖναι τηλικαύτης παρασκευῆς καὶ τοσούτου πλήθους μὴ διαφέροντες κατ᾽ ἀρετήν; ἢ πῶς ἂν ἀρετῇ διέφερον μὴ τῆς ἀρίστης παιδείας τυγχάνοντες,

[23] Тогда, если бы кто-нибудь из общественных деятелей и ораторов сказал ему в ответ: “Во всяком случае, именно это воспитание получили афиняне и использовали в то время, когда персы с таким множеством войск дважды подряд нападали на их город и на остальную Грецию: в первый раз, когда персидский царь послал армию и генералов, и позже, когда Ксеркс прибыл лично со всеми войсками Азии; но, тем не менее, они победили всех их и повсюду доказали свое превосходство над ними как в планировании, так и в сражении. И все же, как бы они смогли одержать верх над таким огромным вооружением и над таким могучим войском, если бы не превосходили их в доблести? Или как бы они преуспели в таком совершенстве, если бы получили не самое превосходное образование, а бедное и бесполезное?”

[24] ἀλλὰ φαύλης καὶ ἀνωφελοῦς; πρὸς τὸν τοιαῦτα εἰπόντα ἔλεγεν ὅτι οὐδὲ ἐκεῖνοι ἦλθον παιδείαν οὐδεμίαν παιδευθέντες οὐδὲ ἐπιστάμενοι βουλεύεσθαι περὶ τῶν πραγμάτων, ἀλλὰ τοξεύειν τε καὶ ἱππεύειν καὶ θηρᾶν μεμελετηκότες, καὶ τὸ γυμνοῦσθαι τὸ [p. 186] σῶμα αἴσχιστον αὐτοῖς ἐδόκει καὶ τὸ πτύειν ἐν τῷ φανερῷ: ταῦτα δὲ αὐτοὺς οὐδὲν ἔμελλεν ὀνήσειν: ὥστε οὐδ᾽ ἦν στρατηγὸς ἐκείνων οὐδεὶς οὐδὲ βασιλεύς, ἀλλὰ μυριάδες ἀνθρώπων ἀμύθητοι πάντων ἀφρόνων καὶ κακοδαιμόνων. εἷς δέ τις ἐν αὐτοῖς ὑπῆρχεν ὀρθὴν ἔχων τιάραν καὶ ἐπὶ θρόνου χρυσοῦ καθίζων, ὑφ᾽ οὗ πάντες ὥσπερὑπὸ δαίμονος ἠλαύνοντο πρὸς βίαν, οἱ μὲν εἰς τὴν θάλατταν, οἱ δὲ κατὰ τῶν ὀρῶν, καὶ μαστιγούμενοι καὶ δεδιότες καὶ ὠθούμενοι καὶ τρέμοντες ἠναγκάζοντο ἀποθνῄσκειν.

[24] В ответ на любого, кто приводил подобные аргументы, он отвечал, что их враги не получали никакого образования до своего прихода и не знали, как решать государственные дела, а просто были обучены стрелять, ездить верхом и охотиться, в то время как они считали самым постыдным обнажать тело и плеваться на публике. “Но этим вещам, ” сказал он, “ было суждено вообще не принести им пользы; в результате над ними не было ни генерала, ни короля, а были просто бесчисленные мириады людей, все глупые и обреченные на злую судьбу. Однако среди них был один, имевший право носить свою тиару вертикально и восседать на золотом троне, которым всех гнали по принуждению, словно злым духом, одних в море, других вниз с холмов; в то время как избиваемые плетью, в ужасе, толкая друг друга и дрожа, они были вынуждены умереть.

[25] ὥσπερ οὖν εἰ δύο ἀνθρώπω παλαίειν οὐκ εἰδότε παλαίοιεν, ὅ γε ἕτερος καταβάλοι ἂν ἐνίοτε τὸν ἕτερον, οὐ δι᾽ ἐμπειρίαν, ἀλλὰ διά τινα τύχην, πολλάκισδὲ καὶ δὶς ἐφεξῆς ὁ αὐτός, οὕτως καὶ Ἀθηναίοις Πέρσαι συμβαλόντες, τοτὲ μὲν Ἀθηναῖοι περιῆσαν, τοτὲ δὲ Πέρσαι, ὥσπερ ὕστερον, ὅτε καὶ τὰ τείχη τῆς πόλεως κατέβαλον μετὰ Λακεδαιμονίων πολεμοῦντες.

[25] Следовательно, точно так же, как если бы два человека, совершенно несведущих в борьбе, боролись вместе, один из них иногда бросал другого не из-за своего большего опыта, а просто случайно, и часто один и тот же человек даже бросал своего противника дважды подряд; точно так же, когда персы сталкивались с афинянами, в одно время афиняне, а в другое время персы, как позже, когда они сражались с афинянами с помощью лакедемонян, они даже разрушали стены своих храмов. город.

[26] ἐπεὶ ἔχοις ἄν μοι εἰπεῖν εἰ τότε Ἀθηναῖοι ἀμουσότεροι καὶ ἀγραμματώτεροι γεγόνεσαν; ἔπειτα αὖθις ἐπὶΚόνωνος, ὅτε ἐνίκησαν τῇ ναυμαχίᾳ τῇ περὶ Κνίδον, ἄμεινον ἐπάλαιον καὶ ᾖδον; οὕτως οὖν ἀπέφαινεν αὐτοὺς οὐδεμιᾶς παιδείας χρηστῆς τυγχάνοντας. τοῦτο δὲ οὐ μόνον Ἀθηναίοις, ἀλλὰ καὶ σχεδόν τι πᾶσιν ἀνθρώποις καὶ πρότερον καὶ νῦν συμβέβηκεν.

[26] И все же можете ли вы утверждать мне, что в то время афиняне стали менее культурными и более неграмотными? Впоследствии, опять же, во времена Конона, когда они выиграли морское сражение у Книдоса, были ли они более искусны в борьбе и пении од?”

Таким образом, именно таким образом он продемонстрировал бы, что они не получали полезного образования. И это, по его словам, было опытом не только афинян, но практически всего человечества, как в прошлом, так и в настоящем веке.

[27] καὶ μὴν τό γε ἀπαίδευτον εἶναι καὶ μηδὲν ἐπιστάμενον ὧν χρὴμηδὲ ἱκανῶς παρεσκευασμένον πρὸς τὸν βίον ζῆν τε καὶ πράττειν ἐπιχειρεῖν οὕτως μεγάλα πράγματα μηδὲ αὐτοὺς ἐκείνους ἀρέσκειν: τοὺς γὰρ ἀμαθεῖς καὶ ἀπαιδεύτους ψέγειν αὐτοὺς ὡς οὐ δυναμένους ζῆν ὀρθῶς: εἶναι δὲ ἀμαθεῖς οὐχὶ τοὺς ὑφαίνειν ἢ σκυτοτομεῖν μὴ ἐπισταμένους οὐδὲ τοὺς ὀρχεῖσθαι οὐκ εἰδότας, ἀλλὰ τοὺς

[27] “Более того, - продолжал он, “ быть необразованным и не знать ничего из основных вещей, и не иметь надлежащей подготовки к жизни, и все же продолжать жить и пытаться, находясь в таком состоянии, заниматься важными государственными делами — это не может удовлетворить даже самих людей; ибо они сами критикуют невежественных и необразованных за то, что они не способны жить правильно. И под невежественными я подразумеваю не тех, кто не умеет ткать или шить обувь, и не людей, которые не умеют танцевать, а тех, кто не знает о вещах, которые человек должен знать, если он хочет быть хорошим и благородным человеком ”.

[28] ἀγνοοῦντας ἃ ἔστιν εἰδότα καλὸν καὶ ἀγαθὸν ἄνδρα εἶναι. καὶ οὕτως δὴ παρεκάλει πρὸς τὸ ἐπιμελεῖσθαι καὶ προσέχειν αὑτῷ τὸν νοῦν καὶ φιλοσοφεῖν: ᾔδει γὰρ ὅτι τοῦτο ζητοῦντες οὐδὲν [p. 187] ἄλλο ποιήσουσιν ἢ φιλοσοφήσουσι. τὸ γὰρ ζητεῖν καὶ φιλοτιμεῖσθαι ὅπως τις ἔσται καλὸς καὶ ἀγαθὸς οὐκ ἄλλο τι εἶναι ἢ τὸ φιλοσοφεῖν. οὐ μέντοι πολλάκις οὕτως ὠνόμαζεν, ἀλλὰ μόνον ζητεῖν ἐκέλευεν ὅπως ἄνδρες ἀγαθοὶ ἔσονται.

[28] И, говоря таким образом, он призывал своих слушателей быть осторожными, прислушиваться к его словам и заниматься философией; ибо он знал, что если они будут стремиться к тому, что он рекомендовал, они не будут заниматься ничем иным, как изучением философии. Ибо если человек искренне стремится быть хорошим и благородным, это не что иное, как быть философом. Однако он не часто употреблял это слово, а просто призывал их стремиться быть хорошими людьми.

[29] πρός τε οὖν τοὺς ἄλλους σχεδόν τι ταῦτα διελεγόμην ἀρχαῖα καὶ φαῦλα, καὶ ἐπειδὴ οὐκ εἴων ἐν αὐτῇ τῇ Ῥώμῃ γενόμενον ἡσυχίαν ἄγειν, ἴδιον μὲν οὐδένα ἐτόλμων διαλέγεσθαι λόγον, μὴ καταγελασθῶ τε καὶ ἀνόητος δόξω φοβούμενος, ἅτε συνειδὼς αὑτῷ πολλὴν ἀρχαιότητα καὶ ἀμαθίαν: ἐνεθυμούμην δέ, φέρε, ἂν μιμούμενος τοιούτους τινὰς διαλέγωμαι λόγους περὶ τῶν θαυμαζομένων παρ᾽ αὐτοῖς, ὡς οὐδέν ἐστιν αὐτῶν ἀγαθόν, καὶ περὶ τρυφῆς καὶ ἀκολασίας, καὶ ὅτι παιδείας πολλῆς καὶ ἀγαθῆς δέονται, τυχὸν οὐ καταγελάσουσί μου ταῦτα λέγοντος οὐδὲ φήσουσιν ἀνόητον:

[29] Теперь моим слушателям я говорил практически то же самое, что и Сократ, какими бы старомодными и банальными они ни были, и когда они отказались оставить меня в покое даже по прибытии в сам Рим, я не осмелился произнести ни слова от себя, опасаясь, что надо мной будут смеяться и считать дураком, поскольку я хорошо понимал, насколько я совершенно старомоден и невежественен; и я сказал себе:

“Ну же, если я, копируя слова другого, использую такие уничижительные слова о вещах, которые высоко ценятся здесь, в Риме, и скажу им, что ни одна из этих вещей не является благом, если я буду говорить о роскоши и невоздержанности и скажу им, что им нужно основательное и здравое образование, возможно, они не будут смеяться надо мной за высказывания такого рода и не объявят меня дураком.

[30] εἰ δὲ μή, ἕξω λέγειν ὅτι εἰσὶν οἱ λόγοι οὗτοι ἀνδρὸς ὃν οἵ τε Ἕλληνες ἐθαύμασαν ἅπαντες ἐπὶ σοφίᾳ καὶ δὴ καὶ ὁ Ἀπόλλων σοφὸν αὐτὸν ἡγήσατο. καὶ Ἀρχέλαος Μακεδόνων βασιλεύς, πολλὰ εἰδὼς καὶ πολλοῖς συγγεγονὼς τῶν σοφῶν, ἐκάλει αὐτὸν ἐπὶ δώροις καὶ μισθοῖς, ὅπως ἀκούοι αὐτοῦ διαλεγομένου τοὺς λόγους τούτους.

[30] Но если они это сделают, я смогу сказать, что эти слова были сказаны человеком, мудростью которого все греки восхищались, и более того, которого Аполлон действительно считал мудрейшим человеком в мире, в то время как Архелай, царь Македонии, который много знал и общался со многими мудрецами, пытался уговорить его приехать в Македонию, предлагая ему подарки и плату, чтобы он мог иметь привилегию слышать от него подобные вещи ”.

[31] οὕτω δὴ καὶ ἐγὼ ἐπειρώμην διαλέγεσθαι Ῥωμαίοις, ἐπειδή με ἐκάλεσαν καὶ λέγειν ἠξίουν, οὐ κατὰ δύο καὶ τρεῖς ἀπολαμβάνων ἐν παλαίστραις καὶ περιπάτοις: οὐ γὰρ ἦν δυνατὸν οὕτως ἐν ἐκείνῃ τῇ πόλει συγγίγνεσθαι: πολλοῖς δὲ καὶ ἀθρόοις εἰς ταὐτὸ συνιοῦσιν, ὅτι δέονται παιδείας κρείττονος καὶ ἐπιμελεστέρας, εἰ μέλλουσιν εὐδαίμονες ἔσεσθαι τῷ ὄντι κατ᾽ ἀλήθειαν, ἀλλὰ μὴ δόξῃ τῶν πολλῶν ἀνθρώπων, ὥσπερ νῦν, ἥτις αὐτοὺς μεταπείσει καὶ διδάξει παραλαβὼν ὅτι τούτων μὲν οὐδέν ἐστιν ἀγαθόν, ὑπὲρ ὧν σπουδάζουσι καὶ πάσῃ προθυμίᾳ κτῶνται, καὶ νομίζουσιν, ὅσῳ ἂν [p. 188] πλείω κτήσωνται, τοσούτῳ ἄμεινον βιώσεσθαι καὶ μακαριώτερον:

[31] И таким образом получилось, что я тоже попытался поговорить с римлянами, когда они вызвали меня и пригласили выступить, но я не водил их по двое или по трое в школы борьбы и на уединенные прогулки; потому что в том городе их невозможно было встретить таким образом; но когда большое количество людей собиралось в одном месте, я говорил им, что им нужно лучшее и более тщательно спланированное образование, если они хотят когда-нибудь быть счастливыми по правде и реальности, а не только по мнению большинства, как это было сейчас; что если кто-нибудь победит их, то они получат лучшее образование. придерживайтесь этой точки зрения, возьмите их под свою опеку и научите их, что ни одна из этих вещей не является благом, которому они посвятили себя и которое они стремились приобрести со всем своим рвением, в вере, что чем больше они приобретут, тем лучше и счастливее будет их жизнь;

[32] σωφροσύνην δὲ καὶ ἀνδρείαν καὶ δικαιοσύνην ἐάνπερ ἐκμελετήσωσι καὶ ταῖς ψυχαῖς ἀναλάβωσι, διδασκάλους ποθὲν τούτων εὑρόντες καὶ τῶν ἄλλων ἁπάντων ἀμελήσαντες, εἴτε Ἕλληνας εἴτε Ῥωμαίους εἴτε τις παρὰ Σκύθαις ἢ παρ᾽ Ἰνδοῖς ἀνήρ ἐστι διδάσκαλοσὧν εἶπον, ὥσπερ οἶμαι τοξικῆς τε καὶ ἱππικῆς ἢ νὴ Δία ἰατρός τις θεραπεύειν ἐπιστάμενος τὰ νοσήματα τοῦ σώματος, οὕτως ἱκανὸς ὢν ἰᾶσθαι τὰς τῆς ψυχῆς νόσους, ὅστις ἀκολασίας καὶ πλεονεξίας καὶ τῶν τοιούτων ἀρρωστημάτων δυνήσεται ἀπαλλάξαι τοὺς ὑπ᾽ αὐτῶν κρατουμένους, τοῦτον παραλαβόντας καὶ ἀγαγόντας, λόγῳ πείσαντασἢ φιλίᾳ:

[32] но что, если бы они от всего сердца практиковали воздержание, мужественность и справедливость и приняли их в свои души, добыв откуда—нибудь учителей, которые учили бы этим вещам, а также всему остальному, не заботясь о том, были ли эти люди греками или римлянами, или, если уж на то пошло, если бы среди скифов или индусов был человек, который учит вещам, о которых я говорил, — не стрельбе из лука и верховой езде, как я думаю, но гораздо лучше, если бы был врач, который, зная, как лечить телесные немощи, был бы хорошим врачом. таким образом, компетентный исцелять болезни души — я имею в виду учителя, который был бы способен избавить от распущенности, алчности и всех подобных немощей тех, кто находился под их властью, -

[33] χρήμασι μὲν γὰρ οὐ δυνατὸν ἄνδρα πεισθῆναι τοιοῦτον οὐδὲ ἄλλοις δώροις: καταστήσαντας δὲ εἰς τὴν ἀκρόπολιν νόμῳ προαγορεῦσαι τοὺς νέους ἅπαντας φοιτᾶν παρ᾽ αὐτὸν καὶ συνεῖναι, καὶ μηδὲν ἧττον τοὺς πρεσβυτέρους, ἕως ἂν ἅπαντες σοφοὶ γενόμενοι καὶ δικαιοσύνης ἐρασθέντες, καταφρονήσαντες χρυσοῦ καὶἀργύρου καὶ ἐλέφαντος καὶ ὄψου δὴ καὶ μύρου καὶ ἀφροδισίων, εὐδαίμονες οἰκῶσι καὶ ἄρχοντες μάλιστα καὶ πρῶτον αὑτῶν, ἔπειτα καὶ τῶν ἄλλων ἀνθρώπων:

[33] я говорю, что они должны завладеть этим человеком и привести его в свои дома, побуждая его прийти либо аргументом, либо дружбой — ибо ни деньгами, ни какими—либо другими подарками такого человека не убедишь - и после водворения его на свой акрополь они должны издать указ, предписывающий всем молодым людям регулярно обращаться к нему и общаться с ним, а в равной степени и пожилым мужчинам тоже, пока все они, очарованные праведностью, не научатся презирать золото, серебро и слоновую кость, да, а также богатую пищу, духи и похоть. плоти, должны после этого жить счастливой жизнью и быть хозяевами прежде всего самих себя, а затем

[34] τότε γάρ, ἔφην, ἔσται ὑμῶν ἡ πόλις μεγάλη καὶ ἰσχυρὰ καὶ ἄρχουσα κατ᾽ ἀλήθειαν: ὡς τό γε νῦν τὸ μέγεθος αὐτῆς ὕποπτον καὶ οὐ πάνυ ἀσφαλές. ὅσῳ γὰρ ἄν,ἔφην, πλείων ἥ τε ἀνδρεία καὶ ἡ δικαιοσύνη. καὶ ἡ σωφροσύνη γίγνηται παρ᾽ ὑμῖν, τοσούτῳ ἔλαττον ἔσται τό τε ἀργύριον καὶ τὸ χρυσίον καὶ τὰ ἐλεφάντινα σκεύη καὶ τὰ ἠλέκτρινα καὶ κρύσταλλος καὶ θύον καὶ ἔβενος καὶ ὁ τῶν γυναικῶν κόσμος καὶ τὰ ποικίλματα καὶ αἱ βαφαὶ καὶ ξύμπαντα ἁπλῶς τὰ νῦν ἐν τῇ πόλει τίμια καὶ

[34] также и всех других мужчин.

“Ибо только тогда, ” продолжал я, - ваш город станет великим, могучим и по-настоящему имперским, поскольку в настоящее время его величие вызывает недоверие и не очень безопасно. Ибо, - сказал я, - по мере того, как мужество, справедливость и воздержанность возрастают среди вас, в той же степени будет меньше серебра и золота, мебели из слоновой кости и янтаря, меньше хрусталя, лимонного дерева и черного дерева, женских украшений, вышивок и красок многих оттенков; короче говоря, все то, что сейчас считается в вашем городе драгоценным и стоит того, чтобы за него сражаться, вам понадобится в меньших количествах,

[35] περιμάχητα, ἐλαττόνων αὐτῶν δεήσεσθε: ὅταν δὲ ἐληλυθότες ἦτε ἐπ᾽ ἄκρον ἀρετῆς, οὐδενός: καὶ οἰκίας μικροτέρας καὶ ἀμείνους οἰκήσετε, καὶ οὐ τοσοῦτον ὄχλον θρέψετε ἀνδραπόδων ἀργῶν καὶ πρὸς οὐδὲν χρησίμων. τὸ δὲ πάντων παραδοξότατον: ὅσῳ γὰρ ἂν [p. 189] εὐσεβέστεροι καὶ ὁσιώτεροι γένησθε, τοσούτῳ ἐλάττων ἔσται παρ᾽ ὑμῖν ὁ λιβανωτὸς καὶ τὰ θυμιάματα καὶ τὰ στεφανώματα, καὶ θύσετε ἐλάττους θυσίας καὶ ἀπ᾽ ἐλάττονος δαπάνης, καὶ τὸ πᾶν πλῆθος τὸ νῦν παρ᾽ ὑμῖν τρεφόμενον πολὺ ἔλαττον ἔσται, καὶ ἡ ξύμπασα πόλις, ὥσπερ ναῦς κουφισθεῖσα, ἀνακύψει τε καὶ πολὺ ἔσται ἐλαφροτέρα καὶ ἀσφαλεστέρα.

[35] а когда вы достигнете вершины добродетели, совсем нет. И дома, в которых вы будете жить, будут меньше и лучше, и вы не будете содержать такую огромную толпу праздных и совершенно бесполезных рабов, и — что самое парадоксальное — чем более богобоязненными и благочестивыми вы станете, тем меньше среди вас будет ладана, ароматных подношений и гирлянд, и вы будете приносить меньше жертв и с меньшими затратами, и вся толпа, которая сейчас содержится в вашем городе, будет намного меньше; в то время как весь город, подобно облегченному кораблю, будет плавать выше и будет намного более плавучим и безопасным.

[36] ταὐτὰ δὲ ταῦτα καὶ Σίβυλλαν εὑρήσετε μαντευομένην ὑμῖν καὶ Βάκιν, εἴπερ ἀγαθὼ χρησμολόγω καὶ μάντιε ἐγενέσθην. ὡς δὲ νῦν τὰ παρόντα διάκειται, χρημάτων ἕνεκα πλήθους, ἃ πάντα πανταχόθεν εἰς ἕνα τοῦτον ἤθροισται τὸν τόπον, τρυφῆς ἐπικρατούσης καὶ πλεονεξίας, ὅμοιόν ἐστιν ὥσπερ εἰ τὴν τοῦ Πατρόκλου πυρὰν κοσμήσας ὁ Ἀχιλλεὺς πολλῶν μὲν ξύλων, πολλῶν δὲ σωμάτων καὶ ἐσθῆτος, ἔτι δὲ πιμελῆς τε καὶ ἐλαίου πρὸς τούτοις, παρακαλεῖ τοὺς ἀνέμους σπένδων καὶ θυσίας ὑπισχνούμενος ἐλθόντας ἐμπρῆσαί τε καὶ ἀνάψαι.

[36] Эти же заявления, как вы обнаружите, были сделаны и Сибиллой, и Бацисом, если это правда, что они оба оказались хорошими прорицателями. Но поскольку ваше имущество сейчас находится в таком состоянии, что из-за огромного количества богатств, все из которых было собрано со всего мира в это одно место, преобладают роскошь и алчность, ситуация подобна той, в которой Ахилл, после того как высоко сложил погребальный костер Патрокла множеством поленьев, множеством покрывал и одежд, а также жиром и оливковым маслом в придачу, призывает ветры возлияниями и обещаниями жертвоприношений прийти и поджечь его.

[37] τὰ γὰρ τοιαῦτα οὐχ ἧττόν γε πέφυκεν ἐξάπτειν τὴν τῶν ἀνθρώπων ὕβριν καὶ ἀκολασίαν. οὐ μέντοι ἔλεγον ὡς χαλεπὸν αὐτοῖς παιδευθῆναι, ἐπεὶ καὶ τἄλλα, ἔφην, οὐδενὸς βελτίους πρότερον ὄντες ὅσα ἐβουλήθητε ῥᾳδίως ἐμάθετε: λέγω δὲ ἱππικὴν καὶ τοξικὴν καὶ ὁπλιτικήν.

[37] Ибо такое имущество, как ваше, с не меньшей вероятностью разжигает распутный дух и распущенность человеческих существ”.

Я, однако, не утверждал, что им было трудно получить образование, “ибо, - сказал я, - хотя вы до сих пор были ничуть не лучше других людей, вы достаточно легко научились всему остальному, чему пожелали”. Я имею в виду искусство верховой езды, стрельбу из лука, сражение в тяжелых доспехах ...

ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ БЕСЕДА: О РАБСТВЕ И СВОБОДЕ Я

ΠΕΡΙ ΔΟΥΛΕΙΑΣ ΚΑΙ ΕΛΕΥΘΕΡΙΑΣ Α.

ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ БЕСЕДА: О РАБСТВЕ И СВОБОДЕ Я

Дио начинает свою речь с того, что говорит, что большинство людей не знают реальной разницы между рабством и свободой, и после некоторого изучения вопроса, наконец, в § 18излагает свою собственную точку зрения о том, что свобода - это знание того, что допустимо, а что запрещено, в то время как рабство - это противоположность. Затем, отождествляя свободного человека с королем, он продолжает доказывать парадокс, заключающийся в том, что король, или свободный человек, может быть таковым, хотя его держат в тюрьме или подвергают другим кажущимся унижениям.

Беседа носит очень неформальный характер. Дио говорит от своего имени до начала § 11, а затем с этого момента обсуждает вопрос с другим человеком. Это, по-видимому, переносит Беседу в период изгнания Диона, когда, согласно признанию в Тринадцатой Беседе, началось его неформальное преподавание моральной философии и, вероятно, в основном продолжалось.

Это Рассуждение, наряду с Пятнадцатым, является нашим главным источником знаний о доктрине Стоиков о том, что свободен только мудрый человек. Он также обнаружил, говорится в псевдо-Philonic трактат Περὶ τοῦ πάντα σπουδαῖον ἐλεύθερον εἶναι (каждому хорошему человеку бесплатно), в "Цицероне" парадоксальный Stoicorum, Плутарха Περὶ εὐγενείας (о благородном происхождении), и в Эпиктет, обличительной речи 4.1. Все эти переходы могут быть получены из одного общего Стоик источник Kaibel говорит (см. Гермес, объем. 23, 1888, , Н3), если не от какой-то циник еще раньше. По крайней мере, О. Хенсе (Рейнский музей, том 47, 1892, и далее) показывает, что в трактате, ложно приписываемом Филону, использовалось περὶ δουλείας Биона (О рабстве).

[1] Οἱ ἄνθρωποι ἐπιθυμοῦσι μὲν ἐλεύθεροι εἶναι μάλιστα πάντων, καί φασι τὴν ἐλευθερίαν μέγιστον τῶν ἀγαθῶν, τὴν δὲ δουλείαν αἴσχιστον καὶ δυστυχέστατον ὑπάρχειν, αὐτὸ δὲ τοῦτο ὅ,τι ἐστὶ τὸ ἐλεύθερον εἶναι ἢ ὅ,τι τὸ δουλεύειν, οὐκ ἴσασιν. καὶ τοίνυν οὐδὲ ποιοῦσιν οὐδέν, ὡς ἔπος εἰπεῖν, ὅπως τὸ μὲν αἰσχρὸν καὶ χαλεπὸν ἐκφεύξονται, τὴν δουλείαν, ὃ δὲ δοκεῖ αὐτοῖς πολλοῦ ἄξιον εἶναι, κτήσονται, τὴν ἐλευθερίαν, ἀλλὰ τοὐναντίον ταῦτα πράττουσιν ἐξ ὧν ἀνάγκη τοὺς ἐπιτηδεύοντας διατελεῖν δουλεύοντας τὸν ἅπαντα

Четырнадцатая беседа: О рабстве и свободе Я

Люди превыше всего желают быть свободными и говорят, что свобода - величайшее из благ, в то время как рабство - самое постыдное и жалкое из состояний; и все же они не имеют представления о сущностной природе этой свободы и этого рабства, о которых они говорят. И, более того, они практически ничего не делают, чтобы избежать позорной и прискорбной вещи, которой является рабство, и обрести то, что они считают ценным, то есть свободу; но, напротив, они делают то, что приводит к тому, что они остаются в рабстве всю свою жизнь и никогда не достигают свободы.

[2] χρόνον καὶ μηδεπώποτε ἐλευθερίας ἐπιτυγχάνειν. πλὴν τούτους οὐκ ἄξιον ἴσως θαυμάσαι ὅτι οὔτε ἑλεῖν οὔτε φυλάξασθαι δύνανται ὃ τυγχάνουσιν ἀγνοοῦντες. εἰ γοῦν ἐτύγχανον ἀγνοοῦντες πρόβατον καὶ λύκον ὅ,τι ἐστὶν ἑκάτερον αὐτοῖν, ὅμως δὲ ἡγοῦντο τὸ μὲν ὠφέλιμον καὶ κτήσασθαι ἀγαθόν, τὸ δὲ βλαβερὸν καὶ ἀσύμφορον, οὐκ ἂν ἦν θαυμαστὸν οὐδέν, εἰ τὸ μὲν πρόβατον ἐφοβοῦντο καὶ ἔφευγον ἐνίοτε ὡς λύκον, τὸν δὲ λύκον προσίεντο καὶ ὑπέμενον, νομίσαντες πρόβατον: ἡ γὰρ ἄγνοια τοιαῦτα ἐργάζεται τοὺς οὐκ εἰδότας καὶ ἀναγκάζει τἀναντία φεύγειν καὶ διώκειν ὧν βούλονται

[2] Однако, возможно, нас не должно удивлять, что эти люди неспособны ни получить, ни избежать того, о чем они, оказывается, ничего не знают. Например, если бы они оказались невежественными относительно того, что такое овца и волк соответственно, но, тем не менее, думали, что добывать одну выгодно, а другую вредно и убыточно, то было бы совсем неудивительно, если бы они боялись овцы и время от времени убегали от нее, как от волка, но позволяли волку приближаться и ждали его прихода, думая, что это овца. Ибо невежество оказывает такое воздействие на людей, которым не хватает знаний, и заставляет их убегать и преследовать противоположное тому, от чего они желают убегать и преследовать, и тому, что пошло бы им на пользу.

[3] καὶ τῶν συμφερόντων. φέρε δὴ σκεψώμεθα εἰ ἄρα τι οἱ πολλοὶ ἐπίστανται περὶ ἐλευθερίας καὶ δουλείας σαφές. ἴσως γάρ τοι μάτην αὐτοὺς αἰτιώμεθα, οἱ δὲ παντὸς μᾶλλον ταῦτα ἴσασιν. εἰ οὖν ἔροιτό τις αὐτοὺς ὅ,τι ἐστὶ τὸ ἐλεύθερον εἶναι, φαῖεν ἂν ἴσως τὸ μηδενὸς ὑπήκοον, ἀλλὰ πράττειν ἁπλῶς τὰ δοκοῦντα

[3] Тогда давайте подумаем, действительно ли большинство людей имеют какие-либо четкие знания о свободе и рабстве. Ибо вполне возможно, что мы критикуем их без веских на то оснований, и что они хорошо знают, что это такое.

Теперь, если бы кто-нибудь спросил утверждение, какова природа свободы, он, возможно, сказал бы, что она заключается в том, чтобы никому не подчиняться и действовать просто в соответствии со своим собственным суждением.

[4] ἑαυτῷ. τὸν δὲ τοῦτο ἀποκρινάμενον ἐάν τις ἐπερωτᾷ, εἰ ἐν χορῷ χορευτὴν ὄντα μὴ προσέχειν τῷ κορυφαίῳ μηδὲ ὑπήκοον εἶναι αὐτοῦ, ἀλλ̓ ᾄδειν τε καὶ ἀπᾴδειν, ὅπως ἂν αὐτῷ ἐπίῃ, τοῦτο καλὸν οἴεται εἶναι καὶ ἐλευθέριον, τὸ δὲ ἐναντίον τούτου, τὸ προσέχειν [p. 228] καὶ πείθεσθαι τῷ ἡγεμόνι τοῦ χοροῦ, καὶ τότε ἄρχεσθαι καὶ παύεσθαι ᾄδοντα ὁπόταν ἐκεῖνος κελεύσῃ, αἰσχρὸν εἶναι καὶ δουλοπρεπές,

[4] Но если продолжить и спросить человека, давшего этот ответ, считает ли он, что это прекрасно и достойно свободного человека, что, будучи членом хора, он не должен обращать внимания на руководителя и подчиняться ему, но должен петь в такт или не в такт, как он считает нужным, и считает ли он, что противоположный курс, а именно уделять внимание руководителю хора и подчиняться ему, начинать и прекращать пение только по его команде, был постыдным и раболепным, я не думаю, что он согласится.

[5] οὐκ ἂν οἶμαι ὁμολογοῖ. οὐδὲ εἴ τις ἐρωτήσειε, πλέοντα μὴ φροντίζειν τοῦ κυβερνήτου μηδὲ ποιεῖν ἅττ̓ ἂν ἐκεῖνος εἴπῃ, εἰ τὸ τοιοῦτον ἐλευθέριον οἴοιτο: οἷον κελεύσαντος καθῆσθαι ἑστάναι ἐν τῇ νηί, ἂν αὐτῷ μὴ ἐπίῃ, κἂν κελεύσῃ ἀντλεῖν ποτε ἢ συνέλκειν τὰ ἱστία, μήτ̓ ἀντλῆσαι μήθ̓ ἅψασθαι τῶν κάλων, οὐδὲ τοῦτον εἴποι ἂν ἐλεύθερον οὐδὲ ζηλωτόν, ὅτι πράττει τὰ δοκοῦντα

[5] И снова, если бы кто-нибудь спросил, считает ли он характерным для свободного человека, находящегося пассажиром на борту корабля, не обращать внимания на капитана и отказываться выполнять любые приказы, которые он должен отдавать; например, стоять прямо на корабле, когда ему приказывают сесть, просто если ему вздумается это сделать; и если бы ему иногда приказывали тюкать или помогать поднимать паруса, ни тюкать, ни хвататься за канаты; этого человека он тоже не назвал бы свободным или завидным, потому что он делает то, что кажется лучшим. самому себе.

[6] αὑτῷ. καὶ μὴν τούς γε στρατιώτας οὐκ ἂν φαίη δούλους εἶναι, διότι ὑπήκοοί εἰσι τοῦ στρατηγοῦ, καὶ τότε ἀνίστανται ὁπόταν ἐκεῖνος προστάξῃ, καὶ σῖτον αἱροῦνται καὶ ὅπλα λαμβάνουσι καὶ παρατάττονται καὶ ἐπίασι καὶ ἀναχωροῦσιν οὐκ ἄλλως ἢ τοῦ στρατηγοῦ κελεύσαντος: οὐδέ γε τοὺς κάμνοντας, ὅτι πείθονται τοῖς

[6] И, конечно же, никто не назвал бы солдат рабами, потому что они подчиняются приказам своего генерала и вскакивают на ноги в тот момент, когда он отдает команду, и принимают пищу, и хватаются за оружие, и сдаются, и наступают, и отступают только по приказу своего генерала. Они также не будут называть больных рабами, потому что они должны повиноваться своим врачам.

[7] ἰατροῖς, οὐ διὰ τοῦτο φήσουσι δούλους εἶναι: καίτοι οὐ σμικρά γε οὐδὲ ῥᾴδια πείθονται αὐτοῖς, ἀλλὰ καὶ πεινῆν καὶ διψῆν ἐνίοτε προστάττουσι: κἂν δόξῃ ποτὲ τῷ ἰατρῷ τὸν κάμνοντα δῆσαι, παραχρῆμα ἐδέθη, κἂν τεμεῖν ἢ καῦσαι, καυθήσεται καὶ τμηθήσεται ἐφ̓ ὅσον ἂν ἐκείνῳ δοκῇ: ἐὰν δὲ μὴ πείθηται, πάντες οἱ ἐν τῇ οἰκίᾳ τῷ ἰατρῷ συναγωνιοῦνται, οὐ μόνον οἱ ἐλεύθεροι, ἀλλὰ πολλάκις οἱ τοῦ νοσοῦντος οἰκέται αὐτοὶ καταδοῦσι τὸν δεσπότην, καὶ τὸ πῦρ κομίζουσιν, ὅπως καυθήσεται, καὶ τἄλλα ὑπηρετοῦσιν.

[7] И все же приказы, которым они подчиняются, не являются ни незначительными, ни простыми в исполнении, но иногда они приказывают им обходиться как без еды, так и без питья; и если врач решит в любой момент связать пациента, его тут же свяжут; и если он решит использовать нож или прижигание, пациент получит ожоги и порезы в той степени, в какой врач сочтет это наилучшим. И если больной отказывается повиноваться, все домашние помогают врачу справиться с ним, и не только свободные, но часто и сами слуги больного связывают своего хозяина и приносят огонь, чтобы ему сделали прижигание, и оказывают любую другую помощь.

[8] μὴ οὖν οὐ φῂς ἐλεύθερον εἶναι τὸν ἄνδρα τοῦτον, ὅτι πολλὰ καὶ ἀηδῆ ἑτέρου κελεύοντος ὑπομένει; οὐ γὰρ δήπου τὸν Περσῶν βασιλέα Δαρεῖον οὐκ ἂν ἔφης ἐλεύθερον εἶναι, ἐπειδὴ καταπεσὼν ἀπὸ τοῦ ἵππου ἐν κυνηγεσίοις, τοῦ ἀστραγάλου ἐκχωρήσαντος, ὑπήκουε τοῖς ἰατροῖς ἕλκουσι καὶ στρεβλοῦσιν αὐτοῦ τὸν πόδα, ὅπως καταστήσεται τὸ ἄρθρον, καὶ ταῦτα Αἰγυπτίοις ἀνθρώποις: οὐδ̓ αὖ Ξέρξην, ὁπηνίκα ἀναχωρῶν ἐκ τῆς Ἑλλάδος καὶ χειμαζόμενος ἐν τῇ νηὶ πάντα ἐπείθετο τῷ κυβερνήτῃ καὶ παρὰ τὴν ἐκείνου γνώμην οὐκ ἐπέτρεπεν αὑτῷ οὐδὲ νεῦσαι οὐδὲ μεταβῆναι. οὔκουν τὸ μηδενὸς ἀνθρώπων ὑπακούειν οὐδὲ τὸ πράττειν ὅ,τι ἄν τις ἐθέλῃ ἐλευθερίαν ἔτι φήσουσιν εἶναι. [p. 229]

[8] Вы же не говорите, что этот человек несвободен, потому что он переносит много неприятных вещей по приказу другого? Конечно, вы не стали бы отрицать, например, что Дарий, царь персов, был свободным человеком, когда, упав с лошади на охоте и вывихнув лодыжку, он подчинился хирургам, когда они тянули и выворачивали ему ногу, чтобы вправить сустав, и это тоже, хотя они были египтянами. Также, возьмем другой пример, вы бы не стали отрицать, что Ксеркс был свободным человеком, когда при его отступлении из Греции поднялся шторм и он, находясь на борту корабля, во всем повиновался капитану и не позволил бы себе вопреки решению капитана даже кивнуть или изменить свою позу. Поэтому они не будут упорствовать в утверждении, что никому не повиноваться или делать все, что кому нравится, - это свобода.

[9] ἀλλ̓ ἴσως ἐροῦσιν ὅτι οὗτοι μὲν ἐπὶ τῷ αὑτῶν συμφέροντι ὑπακούουσιν, ὡς οἱ πλέοντες τῷ κυβερνήτῃ καὶ οἱ στρατιῶται τῷ στρατηγῷ, καὶ οἱ κάμνοντες δὲ τῷ ἰατρῷ διὰ τοῦτο πείθονται. οὐδὲ γὰρ ἄλλ̓ ἄττα προστάττουσιν οὗτοι ἢ τὰ συμφέροντα αὐτοῖς. οἱ δέ γε δεσπόται τοῖς δούλοις οὐ ταῦτα ἐπιτάττουσιν ἃ ἐκείνοις

[9] Но, возможно, они возразят, сказав, что эти люди повинуются ради собственной выгоды, точно так же, как люди на борту корабля повинуются капитану, а солдаты - своему генералу, и что больные по этой причине прислушиваются к своему врачу, который прописывает только то, что идет на пользу их пациентам. Но хозяева, будут утверждать они, не приказывают своим рабам делать то, что принесет пользу им, а то, что, по их мнению, принесет пользу им самим.

[10] συνοίσει, ἀλλ̓ ὅπερ αὑτοῖς οἴονται λυσιτελεῖν. τί δή; ἆρά γε συμφέρει τῷ δεσπότῃ τὸ τεθνάναι τὸν οἰκέτην ἢ νοσεῖν ἢ πονηρὸν εἶναι; οὐδεὶς ἂν εἴποι, ἀλλὰ τοὐναντίον οἶμαι τό τε ζῆν καὶ ὑγιαίνειν καὶ χρηστὸν εἶναι. τὰ αὐτὰ δὲ ταῦτα φανεῖται καὶ τῷ οἰκέτῃ συμφέροντα: ὥστε καὶ τῷ οἰκέτῃ ὁ δεσπότης οὐδὲν ἧττον, ἄνπερ ἔχῃ νοῦν, τὰ συμφέροντα ἐκείνῳ προστάξει: ταῦτα γὰρ καὶ αὐτῷ φαίνεται συμφέρειν.

[10] Что ж, тогда выгодно ли хозяину, чтобы его слуга умер, или заболел, или оказался лжецом? Никто бы так не сказал, но подтвердил бы, что обратное идет ему на пользу, а именно, что он должен оставаться живым и здоровым и должен быть честным человеком. И окажется, что те же самые вещи идут на пользу и слуге; так что хозяин, если он действительно мудр, прикажет своему слуге делать то, что в равной степени идет на пользу слуге; ибо это окажется полезным и для него самого.

[11] ἀλλὰ ὑπὲρ ὅτου ἄν τις ἀργύριον καταβάλῃ, οὗτος ἐξ ἀνάγκης δοῦλός ἐστιν. οὔκουν πολλοὶ περὶ πολλῶν καὶ ἐλευθέρων καταβεβλήκασιν ἀργύριον, οἱ μὲν πολεμίοις, οἱ δὲ λῃσταῖς λύτρα διδόντες, οἱ δέ τινες τὴν αὑτῶν τιμὴν καταβεβλήκασι τοῖς δεσπόταις; καὶ

[11] — Но человек, за которого платят деньги, по необходимости является рабом.

Dio. Но разве не многие люди заплатили деньги за многих из тех, кто свободен, когда они заплатили выкуп, в одно время врагам на войне, а в другое - пиратам, и лишь немногие заплатили свою собственную стоимость своим хозяевам? И все же, конечно, эти последние не являются рабами самих себя?

[12] οὐ δήπου δοῦλοί εἰσιν οὗτοι αὐτῶν. ἀλλὰ μὴν ὃν ἂν ἐξῇ ἑτέρῳ μαστιγῶσαι καὶ δῆσαι καὶ ἀνελεῖν καὶ ἄλλο ὅ,τι ἂν βούληται ἐργάσασθαι, οὗτος ἐκείνου δοῦλός ἐστιν. τί δέ; οὐκ ἔξεστι τοῖς λῃσταῖς ταῦτα ποιεῖν τοὺς ληφθέντας; καὶ οὐδὲν ἧττον οὐ δοῦλοί εἰσιν. τί δέ; τοῖς δικασταῖς οὐκ ἔξεστι τιμᾶν καὶ δεσμοῦ καὶ θανάτου καὶ ἄλλου ὅτου ἂν βούλωνται πολλοῖς τῶν κρινομένων; καὶ οὐ δήπου δοῦλοί εἰσιν οὗτοι. εἰ δὲ μίαν ἡμέραν, ἐν ᾗ κρίνεται ἕκαστος, οὐδὲν τοῦτο: καὶ γὰρ μίαν ἡμέραν ἤδη τις λέγεται γενέσθαι δοῦλος.

[12] — Нет, но всякий раз, когда другой имеет власть наказать человека плетьми, заключить в тюрьму или казнить, или сделать с ним что-либо еще, что он пожелает, тогда этот человек является рабом другого.

Dio. Как это? Разве пираты не имеют права обращаться подобным образом с захваченными ими людьми? И все же, тем не менее, пленники не являются рабами. С другой стороны, разве судьи не имеют права назначать наказание в виде тюремного заключения, смертной казни или чего-либо еще, чего они пожелают, многим из тех, кто предстает перед ними на суде? И все же, конечно, эти люди не рабы. Но если они являются рабами на один день, в течение которого каждый из них находится под судом, это ничего не значит; ибо действительно ли когда-нибудь говорят, что человек был рабом на один день?

[13] ῾Ἀλλὰ μὴν ἑνὶ λόγῳ συλλαβόντα χρὴ ἀποφήνασθαι ὡς ὅτῳ μὲν ἔξεστιν ὃ βούλεται πράττειν, ἐλεύθερός ἐστιν, ὅτῳ δὲ μὴ ἔξεστι, δοῦλος᾿. οὐ δὴ ἐπὶ τῶν πλεόντων οὐδὲ τῶν καμνόντων οἰ δὲ τῶν στρατευομένων οὐδὲ τῶν μανθανόντων γράμματα ἢ κιθαρίζειν ἢ παλαίειν ἢ ἄλλην τινὰ τέχνην ἐρεῖς αὐτό: οὐ γὰρ ἔξεστι τούτοις πράττειν ὡς αὐτοὶ ἐθέλουσιν, ἀλλ̓ ὡς ὅ τε κυβερνήτης καὶ ἰατρὸς [p. 230] καὶ διδάσκαλος προστάττει. οὐ τοίνυν οὐδὲ τοῖς ἄλλοις ἔξεστιν ἃ ἐθέλουσι ποιεῖν, ἀλλ̓ ἐάν τις παρὰ τοὺς νόμους τοὺς κειμένους

[13] — Но, конечно, мы можем изложить суть дела кратко и заявить, что всякий, у кого есть власть делать все, что он пожелает, свободен, а тот, у кого этой власти нет, является рабом.

Dio. Нет, вы не можете сказать этого ни о тех, кто находится на борту корабля, ни о больных, ни о тех, кто служит в полевых условиях, ни о тех, кто учится читать и писать, или играть на арфе, или бороться, или овладевать каким-либо другим искусством; ибо они не имеют права следовать своим собственным предпочтениям, но должны действовать так, как инструктирует капитан, врач или учитель, в зависимости от обстоятельств. Если это так, то мужчинам вообще не разрешается делать то, что они хотят, но если они нарушат установленные законы, они будут наказаны.

[14] πράττῃ, ζημιώσεται. Οὐκοῦν ὅσα μὴ ἀπείρηται ὑπὸ τῶν νόμων μηδὲ προστέτακται, ὁ περὶ τούτων ἔχων αὐτὸς τὴν ἐξουσίαν τοῦ πράττειν ὡς βούλεται ἢ μὴ ἐλεύθερος, ὁ δὲ τοὐναντίον ἀδύνατος δοῦλος. Τί δέ; οἴει σοι ἐξεῖναι, ὅσα μὴ ἀπείρηται μὲν ὑπὸ τῶν νόμων ἐγγράφως, αἰσχρὰ δὲ ἄλλως δοκεῖ τοῖς ἀνθρώποις καὶ ἄτοπα: λέγω δὲ οἷον τελωνεῖν ἢ πορνοβοσκεῖν ἢ ἄλλα ὅμοια πράττειν; Οὐ μὰ Δία φαίην ἂν οὐδὲ τὰ τοιαῦτα ἐξεῖναι τοῖς ἐλευθέροις. καὶ γὰρ περὶ τούτων ἐπίκειται ζημία τὸ μισεῖσθαι ἢ δυσχεραίνεσθαι

[14] — Тогда я говорю, что человек, который имеет власть действовать или нет, как ему заблагорассудится, в отношении тех вопросов, которые не запрещены законами или предписаны ими, свободен, а человек, который, напротив, лишен этой власти, является рабом.

Dio. Что ж, тогда вы думаете, что вам позволено делать все то, что, хотя прямо и не запрещено законами, все же считается человечеством низким и неприличным? Я имею в виду, например, сбор налогов, или содержание борделя, или другие подобные вещи.

— О нет, конечно. Я должен сказать, что свободным тоже не позволительно делать такие вещи. И действительно, за эти деяния предусмотрено наказание в виде ненависти или отвращения со стороны людей.

[15] ὑπὸ τῶν ἀνθρώπων. Τί δέ; τοῖς ἀκολάστοις ἀνθρώποις, ὅσα ποιοῦσι διὰ τὴν ἀκολασίαν, καὶ τοῖς ἀνοήτοις, ὅσα διὰ τὴν ἄνοιαν, ἢ οὐσίας ἀμελοῦντες ἢ σώματος ἢ ἀδίκως καὶ ἀγνωμόνως προσφερόμενοι ἀλλήλοις, οὐ πάντα ταῦτα ἐπιζήμια τοῖς ποιοῦσίν ἐστιν; ἢ γὰρ εἰς τὸ σῶμα ἢ τὴν οὐσίαν ἢ τὸ μέγιστον τὴν ψυχὴν τὴν αὑτῶν βλάπτονται. Τοῦτο μὲν ἀληθὲς λέγεις. Οὔκουν οὐδὲ

[15] Dio. Что ж, в таком случае, в случае невоздержанных людей, какие бы действия они ни совершали по причине своей невоздержанности, и в случае невежественных людей, все, что они делают по причине своего невежества, пренебрегая либо своей собственностью, либо своей личностью, либо несправедливо и невнимательно обращаясь со своими собратьями, разве все это не налагает наказание на тех, кто их совершает? Ибо они пострадали либо лично, либо в своей собственности, либо, что самое серьезное, в своей собственной душе.

— То, что вы сейчас говорите, правда.

Dio. Следовательно, делать эти вещи тоже недопустимо?

— Нет, конечно, нет.

[16] ταῦτα ἔξεστι πράττειν; Οὐ γὰρ οὖν. Ἑνὶ δὴ λόγῳ τὰ μὲν φαῦλα καὶ ἄτοπα καὶ ἀσύμφορα οὐκ ἔξεστι πράττειν, τὰ δὲ δίκαια καὶ συμφέροντα καὶ ἀγαθὰ χρὴ φάναι ὅτι προσήκει τε καὶ ἔξεστιν; Ἐμοὶ γοῦν δοκεῖ. Οὐκοῦν οὐδενὶ τά τε φαῦλα καὶ ἀσύμφορα ποιεῖν ἀζήμιόν ἐστιν οὔτε Έλληνι οὔτε βαρβάρῳ οὔτε ὑπὲρ ὅτου τις τιμὴν δέδωκεν ἀργύριον; Οὐ γὰρ οὖν. Τὰ δέ γε ἐναντία πᾶσιν ὁμοίως ἐφεῖται, καὶ οἱ μὲν τὰ ἐφειμένα πράττοντες ἀζήμιοι διατελοῦσιν,

[16] Dio. Одним словом, значит, недопустимо совершать подлые, неприличные и невыгодные поступки, но о справедливых, прибыльных и хороших вещах мы должны сказать, что это и правильно, и дозволено делать?

— Во всяком случае, мне так кажется.

Dio. Следовательно, никто не может делать то, что является подлым и невыгодным, не понеся наказания, будь то грек или варвар ... или человек, за которого заплатили наличными?

— Действительно, нет.

Dio. Но противоположные вещи разрешены всем одинаково, и те, кто делает то, что разрешено, остаются свободными от наказания, в то время как те, кто делает то, что запрещено, подвергаются наказанию.

[17] οἱ δὲ τὰ κεκωλυμένα ζημιοῦνται. ἄλλοι οὖν δοκοῦσί σοι πράττειν ἃ ἔξεστιν ἢ οἱ ἐπιστάμενοι ταῦτα, καὶ ἄλλοι τἀναντία ἢ οἱ ἀγνοοῦντες; Οὐδαμῶς. Οὐκοῦν οἱ φρόνιμοι ὅσα βούλονται πράττειν, ἔξεστιν αὐτοῖς: οἱ δὲ ἄφρονες ὅσα βούλονται οὐκ ἐξὸν ἐπιχειροῦσι πράττειν: ὥστε ἀνάγκη τοὺς μὲν φρονίμους ἐλευθέρους τε εἶναι καὶ ἐξεῖναι αὐτοῖς ποιεῖν ὡς ἐθέλουσι, τοὺς δὲ ἀνοήτους δούλους τε εἶναι καὶ ἃ μὴ ἔξεστιν αὐτοῖς, ταῦτα ποιεῖν; Ἴσως.

[17] Теперь вы думаете, что кто-то другой делает то, что допустимо, кроме тех, кто знает, что это такое, или что кто-то другой делает противоположное, кроме тех, кто не знает?

— О нет!

Dio. Следовательно, мудрым позволено делать все, что они пожелают, в то время как глупые пытаются делать то, что они желают, хотя это и недопустимо; так что с необходимостью следует, что в то время как мудрые свободны и им позволено действовать так, как они желают, невежественные являются рабами и делают то, что для них непозволительно?

— Возможно.

[18] Οὐκοῦν καὶ τὴν ἐλευθερίαν χρὴ λέγειν ἐπιστήμην τῶν ἐφειμένων [p. 231] καὶ τῶν κεκωλυμένων, τὴν δὲ δουλείαν ἄγνοιαν ὧν τε ἔξεστι καὶ ὧν μή. ἐκ δὲ τούτου τοῦ λόγου οὐδὲν ἂν κωλύοι τὸν μέγαν βασιλέα πάνυ μεγάλην τιάραν ἐπὶ τῆς κεφαλῆς ἔχοντα δοῦλον εἶναι καὶ μὴ ἐξεῖναι αὐτῷ πράττειν μηδὲν ὧν ποιεῖ: πάντα γὰρ ἐπιζημίως καὶ ἀσυμφόρως πράξει. ἄλλον δέ τινα δοῦλον δοκοῦντα καὶ ὀνομαζόμενον, οὐχ ἅπαξ, ἀλλὰ πολλάκις, ἂν οὕτω τύχῃ, πεπραμένον, εἰ δὲ ἄρα τοῦτο συμβαίνοι, πέδας πάνυ παχείας ἔχοντα,

[18] Dio. Поэтому мы вынуждены определять свободу как знание того, что допустимо и что запрещено, а рабство - как незнание того, что разрешено, а что нет. Согласно этому определению, ничто не мешает Великому Королю, носящему на голове очень высокую тиару, быть рабом и не иметь права делать ничего из того, что он делает; ибо каждое действие, которое он совершает, повлечет за собой наказание и будет бесполезным. Но какой-нибудь другой человек, которого считают рабом и которого так называют, который не однажды, а часто, если это случится, был продан и, если это случится, носит очень тяжелые оковы, будет более свободен, чем Великий царь.

[19] μᾶλλον ἐλεύθερον εἶναι τοῦ μεγάλου βασιλέως. Ἐμοὶ μὲν σφόδρα δοκεῖ ἄτοπον, εἰ πέδας ἔχων τις ἢ ἐστιγμένος ἢ ἐν μυλῶνι ἀλῶν ἐλεύθερος ἔσται μᾶλλον τοῦ μεγάλου βασιλέως. Τί δέ; ἐν Θρᾴκῃ γέγονας; Ἔγωγε. Ἑώρακας οὖν ἐκεῖ τὰς γυναῖκας τὰς ἐλευθέρας στιγμάτων μεστάς, καὶ τοσούτῳ πλείονα ἐχούσας στίγματα καὶ ποικιλώτερα ὅσῳ ἂν βελτίους καὶ ἐκ βελτιόνων δοκῶσιν; Τί οὖν δὴ τοῦτο; Ότι βασίλισσαν, ὡς ἔοικεν, οὐδὲν κωλύει ἐστιγμένην εἶναι,

[19] — Мне кажется чрезвычайно странным, что тот, кто носит оковы, или был заклеймен, или кто перемалывается на мельнице, будет более свободен, чем Великий Король.

Dio. Ну, а теперь скажите, были ли вы когда-нибудь во Фракии?

— Да.

Dio. Значит, вы видели там женщин, свободных женщин, покрытых клеймами, и чем больше таких отметин и тем более изощренных пропорционально их социальному положению и положению семей, к которым они принадлежат?

— Итак, скажите на милость, что это означает?

[20] βασιλέα δὲ οἴει κωλύειν; σὺ τοίνυν οὐδὲ περὶ ἐκείνου τοῦ ἔθνους ἀκήκοας, παῤ οἷς ὁ βασιλεὺς ἐν πύργῳ πάνυ ὑψηλῷ φυλάττεται, καὶ οὐκ ἔξεστιν αὐτῷ καταβῆναι ἀπὸ τοῦ πύργου; εἰ δέ γε ἀκηκόεις, ἠπίστω ἂν ὅτι καὶ περιειργμένον ἔστιν εἶναι βασιλέα. καὶ τυχὸν ἤκουες ἂν ἐκείνων τῶν ἀνθρώπων θαυμαζόντων, εἰ διηγοῦ σὺ περὶ τοῦ Περσῶν βασιλέως, καὶ ἀπιστούντων ὅτι ἔστι τις βασιλεὺς περιελαύνων ἐφ̓ ἅρματος καὶ ὅποι βούλεται ἀπιών. Ἀλλὰ δεδεμένον

[20] Dio. Что, как кажется, ничто не мешает королеве сделать татуировку; но думаете ли вы, что есть что-то, что может помешать королю? И далее, разве вы никогда не слышали об этой расе, где короля держат под охраной в очень высокой башне и он не может спуститься с этой башни? Но если бы вы слышали, вы бы поняли, что человек может быть королем, даже если его держать в строгих условиях. И вы, возможно, услышали бы, как эти люди выражали удивление, если бы вы попытались рассказать им о персидском царе, и отказывались верить, что существует такая вещь, как царь, который разъезжает на колеснице и едет, куда пожелает.

— Но вы не можете привести пример короля, который находится в узах.

[21] οὐκ ἀποδείξεις βασιλέα. Οὐ τῶν γε ἀνθρώπων τυχόν: ἐπεὶ ὅ γε τῶν θεῶν βασιλεὺς ὁ πρῶτος καὶ πρεσβύτατος δέδεται, ὥς φασιν, εἰ χρὴ πιστεύειν Ἡσιόδῳ τε καὶ Ὁμήρῳ καὶ ἄλλοις σοφοῖς ἀνδράσιν, οἳ περὶ Κρόνου ταῦτα λέγουσι, καὶ μὰ Δία οὐχ ὑπ̓ ἐχθροῦ ἀδίκως παθόντα τοῦτο, ἀλλ̓ ὑπὸ τοῦ δικαιοτάτου καὶ φιλτάτου,

[21] Dio. Возможно, нет царя людей, и все же Царь Богов, первый и старейший, находится в узах, говорят они, если верить Гесиоду, Гомеру и другим мудрецам, которые рассказывают эту историю о Кроносе, и на самом деле он получает такое несправедливое обращение не от личного врага, а от самого справедливого человека, который горячо любил его, который, очевидно, обращается с ним так, потому что это подобает царю и выгодно ему.

[22] δῆλον ὅτι ὡς βασιλικὰ καὶ συμφέροντα ἐκείνῳ δρῶντος. οἱ δὲ τοῦτο μὲν ἀγνοοῦσι καὶ οὐδέποτ̓ ἂν οἰηθεῖεν πτωχὸν ἢ δεσμώτην ἢ ἄδοξον γενέσθαι βασιλέα, καίτοι τὸν Ὀδυσσέα ἀκούοντες ὅτι πτωχὸς ὢν καὶ τοὺς μνηστῆρας αἰτῶν οὐδὲν ἧττον βασιλεὺς [p. 232] ἦν καὶ τῆς οἰκίας κύριος: ὁ δὲ Ἀντίνους καὶ ὁ Εὐρύμαχος, οὓς Ὅμηρος ὠνόμαζε βασιλέας, ἄθλιοι καὶ δυστυχεῖς — ἀλλὰ ταῦτα μέν, ὡς ἔφην, ἀγνοοῦσι: σημεῖα δὲ αὐτοῖς περιτιθέασι τιάρας καὶ σκῆπτρα καὶ διαδήματα, μὴ λάθωσι βασιλεῖς ὄντες: ὥσπερ οἶμαι τοῖς βοσκήμασι χαρακτῆρας ἐπιβάλλουσιν οἱ δεσπόται, ὅπως ἐπίσημα

[22] Но они не знают этого и никогда бы не подумали, что нищий, пленник или человек без репутации когда-то был царем, хотя они слышали, что Одиссей, несмотря на то, что он был нищим и просил милостыню у женихов, тем не менее был царем и хозяином дома, в то время как Антиной и Эвримах, которых Гомер назвал ‘царями’, были жалкими и обездоленными негодяями. Но этого, как я уже сказал, они не знают, и в качестве знаков королевской власти они надевают на себя диадемы, скипетры и короны, чтобы никто не мог не узнать, что они короли; точно так же, как, я полагаю, владельцы метят свой скот, чтобы его было легко отличить.

[23] ἔσται. τοιγαροῦν ὁ Περσῶν βασιλεὺς ὅπως μὲν ἕξει μόνος ὀρθὴν τὴν τιάραν ἐφρόντιζεν, καὶ εἴ τις ἄλλος τοῦτο ἐποίησεν, εὐθὺς ἐκέλευσεν ἀποθνῄσκειν αὐτόν, ὡς οὐ καλὸν οὐδὲ συμφέρον ἐν τοσαύταις μυριάσιν ἀνθρώπων δύο εἶναι φοροῦντας τιάρας ὀρθάς: ὅπως δὲ τὴν γνώμην ὀρθὴν ἕξει καὶ μηδεὶς ἄλλος φρονήσει

[23] Несомненно, это причина, по которой персидский царь повелел, чтобы он один носил свою тиару вертикально; и если кто-то другой делал это, он немедленно приказывал казнить его, полагая, что нехорошо и не выгодно, чтобы среди стольких мириад людей двое мужчин носили диадемы вертикально; но чтобы он был в здравом уме

[24] αὐτοῦ σοφώτερα οὐδὲν αὐτῷ ἔμελεν. μὴ οὖν, ὥσπερ τῆς βασιλείας τῆς τότε τοιαῦτα ὑπῆρχε σημεῖα, καὶ νῦν δέῃ τῆς ἐλευθερίας τοιαῦτα ὑπάρχειν σύμβολα καὶ βαδίζειν πῖλον ἔχοντα ἐπὶ τῆς κεφαλῆς, ἄλλως δὲ οὐ δυνησόμεθα γνῶναι τὸν ἐλεύθερον ἢ τὸν δοῦλον.

[24] а о том, что никто не должен обладать большей мудростью, чем он сам, он не заботился. Поэтому я боюсь, что точно так же, как в те дни существовали такие символы королевской власти, как мы описали, так и сейчас должны быть подобные значки для обозначения свободного человека, и что он должен ходить в фетровой тюбетейке, иначе мы не сможем отличить свободного человека от раба.

ПЯТНАДЦАТАЯ БЕСЕДА: О РАБСТВЕ И СВОБОДЕ II

ΠΕΡΙ ΔΟΥΛΕΙΑΣ ΚΑΙ ΕΛΕΥΘΕΡΙΑΣ Β.

ПЯТНАДЦАТАЯ БЕСЕДА: О РАБСТВЕ И СВОБОДЕ II

Этот Дискурс, как и предыдущий, посвящен различию между свободой и рабством и по тем же причинам может быть отнесен к периоду изгнания Диона или позже. Дион начинает с сообщения о неформальной дискуссии по этому вопросу между двумя мужчинами, которые, как мы можем предположить из §§, 5 и 7, были афинянами. В конце их дебатов Дио в § 24 излагает аргументированное мнение аудитории о том, что когда один человек получает в законное владение другого с правом использовать его по своему усмотрению, то второй человек является рабом первого. После этого возникает вопрос о том, что представляет собой действительное владение.

Первый говорящий (обозначенный буквой А) - точно такой же человек, как раб Сириск в Эпитрепонте Менандра. Оба - словоохотливые агрессивные спорщики, использующие множество иллюстраций, взятых из мифологии и трагедий, чтобы подкрепить свои доводы.

Из изучения Диогена Лаэртского 2.31, 6.1, 6.4, 6.15 был сделан вывод, что Дион черпал вдохновение из Антисфена для этого Рассуждения. См. Wegehaupt, указ. соч., стр.65.

[1] Ἀλλὰ μὴν ἔναγχος παρεγενόμην τισὶ διαμφισβητοῦσι περὶ δουλείας καὶ ἐλευθερίας, οὐκ ἐπὶ δικαστῶν οὐδ̓ ἐν τῇ ἀγορᾷ, οὑτωσὶ δὲ κατ̓ οἰκίαν ἐπὶ χρόνον πάμπολυν. καὶ παρῆσαν ἑκατέρῳ τοῖν ἀνδροῖν οὐκ ὀλίγοι σπουδάζοντες. ἐτύγχανον γὰρ ὑπὲρ ἄλλων πρότερον ἀντιλέγοντες, ὡς ἐμοὶ δοκοῦσιν: ἡττώμενος δὲ ἐν τοῖς λόγοις ἅτερος καὶ διαπορῶν εἰς λοιδορίαν ἐτράπετο, ὥσπερ εἴωθε τοῦτο συμβαίνειν πολλάκις, καὶ ὠνείδισεν ὡς οὐκ ἐλεύθερον ὄντα τὸν ἕτερον.

Пятнадцатая беседа: О рабстве и свободе II

Недавно, уверяю вас, я присутствовал при том, как двое мужчин долго спорили о рабстве и свободе, не перед судьями или на рыночной площади, а в непринужденной обстановке у себя дома, долго обсуждая это; и у каждого из этих двоих было значительное количество горячих сторонников. Ибо до этого, как у меня сложилось впечатление, они обсуждали другие вопросы; и тот, кто потерпел поражение в споре, будучи не в состоянии найти аргументы, стал оскорбительным, как это часто бывает в таких случаях, и насмехался над другим за то, что тот не был свободным человеком. После чего первый очень мягко улыбнулся и сказал:

[2] καὶ ὃς πάνυ πρᾴως ἐμειδίασέ τε καὶ εἶπε, Πόθεν δὲ ἔστιν, ὦ ἄριστε, εἰδέναι ὅστις δοῦλος ἢ ὅστις ἐλεύθερος; Ναὶ μὰ Δία, ἔφη: ἐπίσταμαι γοῦν ἐμαυτὸν μὲν ἐλεύθερον ὄντα καὶ τούτους ἅπαντας, σοὶ δὲ οὐδὲν προσῆκον ἐλευθερίας. καί τινες τῶν παρόντων [p. 233] ἐγέλασαν. καὶ ὃς οὐδέν τι μᾶλλον ᾐσχύνθη, ἀλλ̓ ὥσπερ οἱ ἀνδρεῖοι ἀλεκτρυόνες πρὸς τὴν πληγὴν ἐπεγείρονται καὶ θαρροῦσιν, κἀκεῖνος ἐπηγέρθη καὶ ἐθάρρησε πρὸς τὴν λοιδορίαν, καὶ ἤρετο αὐτὸν ὁπόθεν τοῦτο ἐπίσταται τὸ περί τε αὑτοῦ καὶ περὶ

[2] А. “Но как ты можешь так говорить? Возможно ли, мой добрый друг, узнать, кто раб, а кто свободен?”

Б. “Да, это, безусловно, так”, - ответил другой. “Во всяком случае, я знаю, что я сам свободен и что все эти люди здесь свободны, но что у вас нет жребия или доли в свободе”.

При этих словах некоторые из присутствующих рассмеялись, и все же первый мужчина ничуть не смутился больше, но подобно тому, как храбрые петухи возбуждаются от удара своих хозяев и набираются храбрости, так и он тоже возбудился и набрался храбрости от оскорбления и спросил своего противника, откуда тот узнал о них двоих.

[3] ἐκείνου. Ὅτι, ἔφη, τὸν μὲν ἐμαυτοῦ πατέρα ἐπίσταμαι Ἀθηναῖον ὄντα, εἴπερ τις ἄλλος, τὸν δὲ σὸν οἰκέτην τοῦ δεῖνος, εἰπὼν τοὔνομα. καὶ ὅς, Τί οὖν, εἶπε, κατὰ τοῦτο κωλύει με ἐν Κυνοσάργει ἀλείφεσθαι μετὰ τῶν νόθων, εἴπερ ἐκ μητρὸς ἐλευθέρας, ἴσως δὲ καὶ ἀστῆς, τυγχάνω γεγονὼς καὶ πατρὸς οὗ σὺ φῄς; ἢ οὐ πολλαὶ ἀσταὶ γυναῖκες δἰ ἐρημίαν τε καὶ ἀπορίαν αἱ μὲν ἐκ ξένων ἐκύησαν, αἱ δὲ ἐκ δούλων, τινὲς μὲν ἀγνοοῦσαι τοῦτο, τινὲς δὲ καὶ ἐπιστάμεναι; καὶ οὐδεὶς δοῦλός ἐστιν, ἀλλὰ μόνον οὐκ Ἀθηναῖος,

[3] Б. “Потому что, - сказал он, - я знаю, что мой отец - афинянин, если таковой вообще есть, в то время как твой - раб такого-то”, - упомянув его имя.

А. “В таком случае, согласно этому, - сказал первый мужчина, - что мешает мне помазаться в киносарги вместе с бастардами, если я действительно сын свободнорожденной матери — которая, возможно, вдобавок гражданка — и отца, которого вы упоминаете?” Разве не многие гражданки, смущенные нехваткой подходящих мужчин, забеременели либо от иностранцев, либо от рабов, иногда не зная об этом факте, но иногда также полностью осознавая его? И из рожденных таким образом детей ни один не является рабом, а только неафинянином”.

[4] τῶν οὕτως γεννηθέντων. Ἀλλ̓ ἐγώ σου, ἔφη, καὶ τὴν μητέρα ἐπίσταμαι ὁμόδουλον τοῦ πατρός. Εἶεν, ἔφη: τὴν δὲ σαυτοῦ οἶσθα; Πάνυ μὲν οὖν: ἀστὴν ἐξ ἀστῶν καὶ προῖκα ἱκανὴν ἐπενηνεγμένην. Ἦ καὶ ἔχοις ἂν ὀμόσας εἰπεῖν ὅτι ἐξ οὗ φησιν ἐκείνη, ἐκ τούτου γέγονας; ὁ μὲν γὰρ Τηλέμαχος οὐ πάνυ ἠξίου διατείνεσθαι ὑπὲρ Πηνελόπης τῆς Ἰκαρίου, σφόδρα σώφρονος δοκούσης γυναικός, ὅτι ἀληθῆ λέγει τὸν Ὀδυσσέα ἀποφαίνουσα αὑτοῦ πατέρα: σὺ δὲ οὐ μόνον ὑπὲρ σαυτοῦ ἂν καὶ τῆς σῆς μητρός, ἐὰν κελεύσῃ σέ τις, ὀμόσαις, ὡς ἔοικεν, ἀλλὰ καὶ περὶ δούλης ἡστινοσοῦν, ἐξ ὅτου ποτὲ

[4] Б. “Ну, в твоем случае, - возразил он, - я сам знаю, что твоя мать - рабыня в том же доме, что и твой отец”.

А. “Очень хорошо!” - сказал первый мужчина. - “Ты знаешь, кто твоя собственная мать?”

Б. - Ну конечно; гражданка, рожденная от граждан, которая к тому же принесла своему мужу неплохое приданое.

А. “Могли бы вы на самом деле принести присягу в том, что вы сын того отца, о котором она говорит? Телемах, как вы знаете, вовсе не стремился настаивать в поддержку Пенелопы, дочери Икария, которая считалась очень целомудренной женщиной, на том, что она говорила правду, когда заявляла, что его отцом был Одиссей. Но ты, очевидно, принесла бы клятву не только в защиту себя и своей матери, если бы кто-нибудь приказал тебе, но и в отношении любой рабыни относительно того, кто был тем мужчиной, от которого она забеременела, такой рабыней, какой, по твоим словам, была моя мать.

[5] ἐκύησεν, ὥσπερ ἣν λέγεις ἐμὴν εἶναι μητέρα. ἀδύνατον γάρ σοι δοκεῖ εἶναι ἐξ ἄλλου ἀνδρὸς κυῆσαι ἐλευθέρου ἢ καὶ τοῦ αὑτῆς δεσπότου. οὐ πολλοὶ Ἀθηναίων συγγίγνονται θεραπαίναις αὑτῶν, οἱ μέν τινες κρύφα, οἱ δὲ καὶ φανερῶς; οὐ γὰρ δήπου βελτίους εἰσὶ πάντες τοῦ Ἡρακλέους, ὃς οὐδὲ τῇ Ἰαρδάνου δούλῃ συγγενέσθαι

[5] Прошу вас, не кажется ли вам невозможным, что она забеременела от какого-то другого мужчины, свободного человека или даже от своего собственного хозяина? Разве не многие афинские мужчины вступают в половую связь со своими служанками, некоторые из них тайно, а другие совершенно открыто? Ибо, конечно, не может быть, чтобы каждый грек был выше Геракла, который не считал ниже своего достоинства вступать в половую связь даже с рабыней Иардана, ставшей матерью царей Сард.

[6] ἀπηξίωσεν, ἐξ ἧς ἐγένοντο οἱ Σάρδεων βασιλεῖς. ἔτι δὲ οὐ δοκεῖ σοι, ὡς ἔοικε, Κλυταιμνήστρα μὲν, Τυνδάρεω θυγάτηρ, [p. 234] γυνὴ δὲ Ἀγαμέμνονος, μὴ μόνον Ἀγαμέμνονι συνεῖναι τῷ αὑτῆς ἀνδρί, ἀλλὰ καὶ ἀποδημήσαντος ἐκείνου Αἰγίσθῳ συγγενέσθαι, καὶ Ἀερόπη ἡ Ἀτρέως γυνὴ τὴν Θυέστου προσδέξασθαι ὁμιλίαν, καὶ ἄλλαι πολλαὶ καὶ πάλαι καὶ νῦν ἐνδόξων καὶ πλουσίων ἀνδρῶν γυναῖκες ἑτέροις συγγίγνεσθαι καὶ παῖδας ἐνίοτε ἐξ ἐκείνων ποιεῖσθαι: ἣν δὲ σὺ λέγεις θεράπαιναν οὕτως πάνυ ἀκριβῶς φυλάττειν τὰ πρὸς τὸν ἄνδρα τὸν αὑτῆς, ὥστε μὴ ἂν ἑτέρῳ συγγενέσθαι.

[6] И далее, вы не верите, как кажется, что Клитемнестра, дочь Тиндарея и жена Агамемнона, не только жила с Агамемноном, своим собственным мужем, но также, когда он был в отъезде, поддерживала отношения с Эгисфеем, и что Аэропа, жена Атрея, принимала ухаживания Фиеста, и что многие другие жены выдающихся и богатых мужчин как в древние, так и в современные времена поддерживали отношения с другими мужчинами и иногда рожали от них детей? Но та, которая, по вашим словам, была служанкой, была настолько скрупулезно верна своему собственному мужу, что не стала бы иметь отношений ни с каким другим мужчиной!

[7] ἔτι δὲ καὶ περὶ σαυτοῦ καὶ περὶ ἐμοῦ διαβεβαιοῖ ὡς ἑκάτερος ἡμῶν ἐστι τῆς δοκούσης καὶ λεγομένης μητρός. καίτοι πολλοὺς Ἀθηναίων ἔχοις ἂν εἰπεῖν καὶ τῶν πάνυ γνωρίμων, οἳ ἐφάνησαν ὕστερον οὐ μόνον πατρός, ἀλλὰ καὶ μητρός, οὐχ ἧς ἐλέγοντο, ὑποβολιμαῖοί ποθεν τραφέντες. καὶ ταῦτα σὺ ἑκάστοτε ὁρᾷς δεικνύμενα καὶ λεγόμενα ὑπὸ τῶν κωμῳδοδιδασκάλων καὶ ἐν ταῖς τραγῳδίαις, καὶ ὅμως οὐδὲν ἧττον ἰσχυρίζῃ καὶ περὶ σαυτοῦ καὶ περὶ ἐμοῦ, ὡς

[7] И далее, в отношении себя и меня вы также утверждаете, что каждый из нас родился от женщины, которая считается и называется его матерью. И все же вы могли бы назвать многих афинян, и притом очень выдающихся, которые, как позже выяснилось, не были сыновьями не только отца, но даже матери, которой их приписывали, поскольку были предполагаемыми детьми неизвестного происхождения, воспитанными как сыновья. И подобные инциденты вы сами постоянно видите выставленными и описанными авторами комедий и трагедий, но, тем не менее, вы продолжаете действовать тем же старым способом, делая позитивные заявления о себе и обо мне, как если бы вы точно знали обстоятельства нашего рождения и личность наших родителей.

[8] εὖ εἰδὼς ὅπως γεγόναμεν καὶ ἐκ τίνων. οὐκ οἶσθα, ἔφη, ὅτι κακηγορίας δίδωσιν ὁ νόμος γράψασθαι τοῦτον, ὃς ἂν βλασφημῇ τινα οὐκ ἔχων ἀποδεῖξαι περὶ ὧν λέγει σαφὲς οὐδέν; καὶ ὅς, Ἐπίσταμαι γάρ, ἔφη, ὅτι αἱ μὲν ἐλεύθεραι γυναῖκες ὑποβάλλονται πολλάκις δἰ ἀπαιδίαν, ὅταν μὴ δύνωνται αὐταὶ κυῆσαι, βουλομένη κατασχεῖν ἑκάστη τὸν ἄνδρα τὸν ἑαυτῆς καὶ τὸν οἶκον, καὶ ἅμα οὐκ ἀποροῦσαι ὁπόθεν τοὺς παῖδας θρέψουσι: τὰς δὲ δούλας τοὐναντίον, τὰς μὲν πρὸ τοῦ τόκου διαφθειρούσας, τὰς δὲ ὕστερον, ἐὰν δύνωνται λαθεῖν, τὸ γενόμενον, ἐνίοτε καὶ τῶν ἀνδρῶν συνειδότων, ὅπως μὴ πράγματα ἔχωσι παιδοτροφεῖν ἀναγκαζόμεναι

[8] Разве вы не знаете, - продолжил он, - что закон разрешает любому подать иск о клевете против человека, который клевещет, не имея возможности представить никаких четких доказательств своих утверждений?”

Б. И другой мужчина ответил: “Да, я знаю, что свободнорожденные женщины часто выдают чужих детей за своих из-за своей бездетности, когда они сами не могут зачать детей, потому что каждая хочет сохранить своего мужа и свой дом, в то же время у них нет недостатка в средствах для содержания детей; но в случае с рабынями, с другой стороны, некоторые уничтожают ребенка до рождения, а другие после, если они могут сделать это, не будучи пойманными, и все же иногда даже с попустительства своих мужей, чтобы они не могли быть пойманы”. быть втянутым в неприятности, будучи вынужденным растить детей в дополнение к их длительному рабству".

[9] πρὸς τῇ δουλείᾳ. Ναὶ μὰ Δία, ἔφη, πλήν γε τῆς Οἰνέως, τοῦ Πανδίονος, εἶπε, νόθου παιδός: ὁ γὰρ ἐκείνου νομεὺς ὁ ἐν ταῖς Ἐλευθεραῖς καὶ ἡ γυνὴ ἡ τοῦ νομέως οὐ μόνον οὐκ ἐξετίθεσαν αὐτοὶ γεννήσαντες, ἀλλὰ καὶ ἀλλότρια εὑρόντες ἐν τῇ ὁδῷ παιδία, οὐκ εἰδότες ὅτου ποτὲ ἦσαν, ἀνελόμενοι ἔτρεφον ὡς αὑτῶν, καὶ οὐδὲ [p. 235] ὕστερον ἑκόντες οὐδέποτε ὡμολόγησαν ὅτι ἀλλότριοι ἦσαν. σὺ δ̓ ἴσως καὶ τὸν Ζῆθον καὶ τὸν Ἀμφίονα ἐλοιδόρεις ἄν, πρὶν φανεροὺς γενέσθαι, καὶ διώμνυσο ὡς περὶ δούλων τῶν τοῦ Διὸς υἱέων.

[9] А. “О да, конечно”, - ответил первый мужчина, - "если вы сделаете исключение для рабыни Энея, внебрачного сына, как он утверждал, Пандиона. Ибо пастух Энея, живший в Элевтерах, и жена этого пастуха, не желая подвергать опасности своих собственных детей, забирали чужих детей, которых находили на обочине дороги, не имея ни малейшего представления, чьи это дети, и воспитывали их как своих собственных, и никогда впоследствии они не желали признавать, что они не были их собственными. Но ты, возможно, оскорбил бы и Зетуса, и Амфиона до того, как их личность стала известна, и принес бы торжественную клятву, что сыновья Зевса были рабами.

[10] καὶ ὃς γελάσας πάνυ εἰρωνικῶς, Τοὺς τραγῳδούς, ἔφη, καλεῖς μάρτυρας. Οἷς γε πιστεύουσιν, εἶπεν, οἱ Ἕλληνες: οὓς γὰρ ἐκεῖνοι ἀποδεικνύουσιν ἥρωας, τούτοις φαίνονται ἐναγίζοντες ὡς ἥρωσι, καὶ τὰ ἡρῷα ἐκείνοις ᾠκοδομημένα ἰδεῖν ἔστιν. ὁμοίως δὲ ἐννόησον, εἰ βούλει, καὶ τὴν Φρυγίαν τὴν Πριάμου δούλην, ἣ τὸν Ἀλέξανδρον ἐν τῇ Ἴδῃ ἐξέθρεψεν ὡς αὑτῆς υἱέα, λαβοῦσα παρὰ τοῦ ἀνδρὸς βουκόλου ὄντος, καὶ τὴν παιδοτροφίαν οὐ χαλεπῶς ἔφερεν. Τήλεφον δὲ τὸν Αὔγης καὶ Ἡρακλέους οὐχ ὑπὸ γυναικός, ἀλλ̓ ὑπὸ ἐλάφου τραφῆναι λέγουσιν. ἢ δοκεῖ σοι ἔλαφος μᾶλλον ἐλεῆσαι ἂν βρέφος

[10] Б. Тогда этот оппонент очень иронично рассмеялся и сказал: “Ага! это трагические поэты, к которым вы обращаетесь в качестве свидетелей?”

А. “Действительно, ” сказал другой человек, “ ибо греки доверяют им; ибо, кого бы ни изображали эти поэты героями, вы увидите, что все греки приносят им жертвы как герои, и вы можете увидеть своими глазами святилища, которые народ воздвиг в их честь. И точно так же рассмотрим, если вам угодно, фригийскую женщину, которая была рабыней Приама, которая вырастила Александра на горе Ида как собственного сына после того, как забрала его у своего мужа, который был пастухом, и не возражала против того, чтобы она растила ребенка. А Телеф, сын Авгия и Геракла, как говорят, был воспитан не женщиной, а самкой. Или ты думаешь, что у самки было бы больше сострадания к младенцу и желания растить его, чем у человека, если бы она оказалась рабыней?

[11] καὶ ἐπιθυμῆσαι τρέφειν ἢ ἄνθρωπος, ἐὰν τύχῃ δούλη οὖσα; φέρε δὴ πρὸς θεῶν, εἰ δὲ δὴ προσομολογήσαιμί σοι τούτους εἶναί μου γονέας, οὓς σὺ φῄς, πόθεν οἶσθα περὶ τῆς ἐκείνων δουλείας; ἢ καὶ τοὺς γονέας αὐτῶν ἠπίστω σαφῶς καὶ ἕτοιμος εἶ καὶ περὶ ἐκείνων κατόμνυσθαι ἑκατέρου ὅτι ἐξ ἀμφοῖν δούλοιν γεγόνεσαν ἀμφότεροι, καὶ τοὺς ἔτι πρότερον καὶ ἐξ ἀρχῆς ἅπαντας; δῆλον γὰρ ὡς ἐάνπερ ἐλεύθερος ᾖ τις τῶν ἐκ τοῦ γένους, οὐκέτι οἷόν τε τοὺς ἀπ̓ ἐκείνου δούλους ὀρθῶς νομίζεσθαι. τοῦτο δὲ οὐ δυνατόν ἐστιν, ὦ βέλτιστε, ὥς φασιν, ἐκ τοῦ παντὸς αἰῶνος εἶναί τι γένος ἀνθρώπων, ἐν ᾧ οὐκ ἄπειροι μὲν ἐλεύθεροι γεγόνασιν, οὐκ ἐλάττους δὲ τούτων οἱ δεδουλευκότες: καὶ νὴ Δία τύραννοι καὶ βασιλεῖς καὶ δεσμῶται καὶ στιγματίαι καὶ κάπηλοι καὶ σκυτοτόμοι καὶ τἄλλα ὅσα ἐν ἀνθρώποις ἐστίν, ἁπάσας μὲν ἐργασίας, ἅπαντας

[11] Ну же, во имя небес, если я зайду так далеко, что признаюсь вам, что мои родители - те, за кого вы их выдаете, откуда вы можете знать, что они рабы? Или вы действительно были уверены, кто были их родители, и готовы ли вы принести торжественную клятву в отношении каждого из них также в том, что оба родились от двух рабов — они и их прародители с самого начала - все они? Ибо ясно, что если какой-либо член семьи свободнорожденный, то уже невозможно справедливо считать его потомков рабами. И невозможно, мой добрый сэр, чтобы от века, как говорится, существовала какая-либо раса людей, в которой не было бы бесчисленного множества свободных и не меньше по числу тех, кто был рабами; и действительно, тиранов, и королей, и заключенных, и заклейменных рабов, и лавочников, и сапожников, и всех остальных, каких можно найти в мире людей, так что среди них вы испытали все занятия, все карьеры, все состояния и все несчастья.

[12] δὲ βίους, ἁπάσας δὲ τύχας καὶ ξυμφορὰς μετηλλαχότες. ἢ οὐκ οἶσθα ὅτι τούτου ἕνεκεν τὰ τῶν ἡρώων λεγομένων γένη εὐθὺς εἰς θεοὺς οἱ ποιηταὶ ἀναφέρουσιν, ὥστε μηκέτι ἐξετάζεσθαι τὸ προσώτερον; καὶ τούς γε πλείονας αὐτῶν φασιν ἐκ Διὸς γεγονέναι, ἵνα μὴ αὐτοῖς οἵ τε βασιλεῖς καὶ οἱ οἰκισταὶ τῶν πόλεων καὶ ἐπώνυμοι εἰς τοιαῦτα ἐμπίπτωσιν, ἃ δοκεῖ παρὰ τοῖς ἀνθρώποις ὀνείδη [p. 236] εἶναι. ὥστε, εἴπερ οὕτως ἔχει τὰ τῶν ἀνθρώπων, ὡς ἡμεῖς τε καὶ ἄλλοι σοφώτεροι ἡμῶν φασιν, οὐδὲν ἂν μᾶλλον σοὶ προσήκοι ἐλευθερίας κατὰ γένος ἢ ὁτῳοῦν τῶν σφόδρα δοκούντων οἰκετῶν: εἰ μὴ ἄρα καὶ σὺ φθάσεις ἀναγαγὼν εἰς Δία ἢ Ποσειδῶνα ἢ Ἀπόλλωνα τοὺς σαυτοῦ προγόνους: οὐδέ γε ἐμοὶ περὶ δουλείας.

[12] Или вы не знаете, что причина, по которой поэты возводят семьи так называемых героев непосредственно к богам, заключается просто в том, что рассматриваемый персонаж не может быть исследован дальше? И почти все из них, как говорят люди, произошли от Зевса, чтобы их цари, основатели их городов и одноименные герои не попадали в затруднительные положения, которые среди людей считаются позорными. Следовательно, если это действительно так с такими людьми, как мы, и другими, более мудрыми, чем мы утверждаем, то вы не можете иметь большей доли свободы в плане семьи, чем любой из тех, кого считают отъявленными рабами - если, конечно, вы тоже не поторопитесь проследить свою родословную до Зевса, Посейдона или Аполлона, - а я не больше разделяю рабство ”.

[13] Τὸ μὲν τοίνυν, ἔφη, τοῦ γένους καὶ τὸ τῶν προγόνων ἐῶμεν, ἐπειδὴ οὕτω σοι δοκεῖ ἀστάθμητον εἶναι: ἴσως γάρ τοι ἀναφανήσῃ ὥσπερ Ἀμφίων καὶ Ζῆθος καὶ Ἀλέξανδρος ὁ Πριάμου γεγονώς. ἀλλὰ σέ γε αὐτὸν πάντες ἐπιστάμεθα δουλεύοντα. Τί δέ; εἶπε, δοκοῦσί σοι πάντες οἱ δουλεύοντες ἀλλὰ οὐ πολλοὶ αὐτῶν ἐλεύθεροι ὄντες καὶ ἀδίκως; ὧν τινες ἤδη καὶ εἰς δικαστήριον εἰσελθόντες ἀπέδειξαν ἐλευθέρους ὄντας ἑαυτούς, οἱ δέ τινες καὶ ἀνέχονται μέχρι παντός, οὐκ ἔχοντες ἀποδεῖξαι φανερῶς περὶ τῆς ἐλευθερίας ἢ οἷς ἂν μὴ χαλεποὶ ὦσιν οἱ λεγόμενοι αὐτῶν δεσπόται.

[13] Б. “Ну что ж, “ сказал другой, ” давайте оставим все эти разговоры о семье и предках, раз уж вы считаете, что это так трудно определить; ибо вполне возможно, что вы окажетесь таким же, как Амфион и Зефус, и как Александр, отпрыск Приама. Но что касается вас, вашего собственного ”я", то мы все знаем, что вы находитесь в состоянии рабства".

А. “Что, - сказал первый человек, - вы думаете, что все те, кто находится в состоянии рабства, являются рабами?" Но разве многие из них, хотя и свободные люди, все же не содержатся несправедливо в рабстве? Некоторые из них уже предстали перед судом и доказали, что они свободны, в то время как другие терпят до конца, либо потому, что у них нет четких доказательств своей свободы, либо потому, что те, кого называют их хозяевами, не суровы с ними.

[14] ἐπεὶ φέρε, Εὔμαιος, ὁ Κτησίου τοῦ Ὀρμένου ἀνδρὸς πάνυ ἐλευθέρου καὶ πλουσίου παῖς, οὐκ ἐδούλευεν ἐν Ἰθάκῃ παῤ Ὀδυσσεῖ καὶ Λαέρτῃ; καὶ ἐνὸν αὐτῷ ἀποπλεῦσαι πολλάκις οἴκαδε, εἰ ἐβούλετο, οὐδέποτε ἠξίωσε. τί δέ; Ἀθηναῖοι πολλοὶ τῶν ἐν Σικελίᾳ ληφθέντων οὐκ ἐδούλευον ἐν Σικελίᾳ καὶ ἐν Πελοποννήσῳ ἐλεύθεροι ὄντες, καὶ ἐν ἄλλαις πολλαῖς μάχαις οἱ αἰεὶ αἰχμάλωτοι γιγνόμενοι οἱ μὲν χρόνον τινά, ἕως ἂν εὕρωσι τοὺς λυσομένους, οἱ

[14] Рассмотрим, например, случай с Эвмеем, сыном Ктесия, сына Ормена: он был сыном человека совершенно свободного и очень богатого, но разве он не служил рабом на Итаке в домах Одиссея и Лаэрта? И все же, хотя он мог бы снова и снова уплыть домой, если бы захотел, он никогда не думал, что это того стоит. Что, разве многие афиняне из тех, кого взяли в плен на Сицилии, не служили рабами на Сицилии и на Пелопоннесе, хотя они были свободными людьми; и из тех, кого время от времени брали в плен во многих других битвах, некоторые только на время, пока не находили людей, готовых выкупить их, а другие до самого конца?

[15] δὲ μέχρι παντός; ὁπότε καὶ ὁ Καλλίου υἱὸς ἔδοξε δουλεῦσαι πολὺν χρόνον ἐπὶ Θρᾴκης μετὰ τὴν μάχην, ἣν Ἀθηναῖοι περὶ Ἄκανθον ἡττήθησαν: ὥστε καὶ ὕστερον διαφυγὼν καὶ ἀφικόμενος ἠμφισβήτει τοῦ κλήρου τοῦ Καλλίου καὶ πολλὰ πράγματα παρεῖχε τοῖς ξυγγενέσιν, ἐκεῖνος μὲν οἶμαι ψευδόμενος ῾ἦν γὰρ οὐχ υἱός, ἀλλ̓ ἱπποκόμος Καλλίου, τὴν δὲ ὄψιν ὅμοιος τῷ τοῦ Καλλίου μειρακίῳ, ὃ ἔτυχεν ἐν τῇ μάχῃ τελευτῆσαν: ἔτι δὲ ἡλλήνιζεν ἀκριβῶς καὶ γράμματα ἠπίστατὀ, ἀλλὰ ἕτεροί γε μυρίοι τοῦτο πεπόνθασιν: [p. 237]

[15] Также считалось, что даже сын Каллия долгое время находился во Фракии в рабстве после битвы, в которой афиняне потерпели поражение при Аканте, так что, когда впоследствии он сбежал и вернулся домой, он предъявил права на поместье, оставленное Каллиасом, и причинил много неприятностей ближайшим родственникам, будучи, по моему мнению, самозванцем. Ибо он был не сыном Каллия, а его конюхом, внешне напоминавшим того мальчика Каллия, который действительно погиб в битве; и, кроме того, он хорошо говорил по—гречески и умел читать и писать. -

[16] ἐπεὶ καὶ τῶν νῦν τῶν ἐνθάδε δουλευόντων οὐκ ἀπογιγνώσκω πολλοὺς εἶναι ἐλευθέρους. οὐ γὰρ ἐὰν μὲν Ἀθηναίων τις ἁλοὺς κατὰ πόλεμον εἰς Πέρσας ἀπαχθῇ ἢ καὶ νὴ Δία ἐὰν εἰς Θρᾴκην ἢ Σικελίαν ἀχθεὶς ἀπεμποληθῇ, φήσομεν ἐλεύθερον ὄντα δουλεύειν: ἐὰν δὲ Θρᾳκῶν τις ἢ Περσῶν μὴ μόνον ἐξ ἐλευθέρων γεγονὼς ἐκεῖ δεῦρο ἀχθῇ, ἀλλὰ καὶ δυνάστου τινὸς ἢ βασιλέως υἱός, οὐχ ὁμολογήσομεν

[16] Но было бесчисленное множество других, кого постигла эта участь, поскольку даже из тех, кто находится здесь в рабстве в настоящее время, я твердо верю, что многие - свободнорожденные люди. Ибо мы не станем утверждать, что любой свободнорожденный афинянин является рабом, если он был взят в плен на войне и уведен в Персию, или даже, если хотите, доставлен во Фракию или Сицилию и продан как движимое имущество; но если какой-либо фракиец или перс, не только рожденный там от свободных родителей, но даже сын какого-нибудь принца или царя, будет доставлен сюда, мы не признаем, что он свободный человек.

[17] ἐλεύθερον εἶναι. οὐκ οἶσθα τὸν Ἀθήνησιν, ἔφη, νόμον, παρὰ πολλοῖς δὲ καὶ ἄλλοις, ὅτι τὸν φύσει δοῦλον γενόμενον οὐκ ἐᾷ μετέχειν τῆς πολιτείας; τὸν δὲ Καλλίου υἱόν, εἴπερ ὄντως ἐσώθη τότε ἁλούς, ἀφικόμενον ἐκ Θρᾴκης, συχνὰ ἔτη γεγονότα ἐκεῖ καὶ πολλάκις μεμαστιγωμένον οὐδεὶς ἂν ἠξίου τῆς πολιτείας ἀπελαύνειν: ὥστε ἐνίοτε καὶ ὁ νόμος οὔ φησι δούλους γεγονέναι τοὺς ἀδίκως

[17] Разве ты не знаешь, “ продолжал он, ” что в Афинах, как и во многих других государствах, действует закон, который не позволяет человеку, родившемуся рабом, пользоваться правами гражданина? Но сын Каллия, если бы он действительно сбежал из плена в тот раз, вернувшись домой из Фракии, даже несмотря на то, что он провел там много лет и часто подвергался бичеванию, никто не счел бы правильным исключать его из афинского гражданства; так что есть случайные случаи, когда закон также отрицает, что те, кто был несправедливо в рабстве, таким образом, стали рабами.

[18] δουλεύσαντας. τί δὲ καὶ ποιοῦντά με ἐπίστασαι πρὸς θεῶν ἢ τί πάσχοντα, ὅτι με φῂς ἐπίστασθαι δουλεύοντα; Τρεφόμενον ἔγωγε ὑπὸ τοῦ δεσπότου καὶ ἀκολουθοῦντα ἐκείνῳ καὶ ποιοῦντα ὅ,τι ποτ̓ ἐκεῖνος προστάττοι: εἰ δὲ μή, παιόμενον. Οὕτως μέν, ἔφη, καὶ τοὺς υἱοὺς ἀποφαίνεις δούλους τῶν πατέρων. καὶ γὰρ ἀκολουθοῦσι πολλοῖς τῶν πενήτων καὶ εἰς γυμνάσιον βαδίζουσι καὶ ἐπὶ δεῖπνον, καὶ τρέφονται πάντες ὑπὸ τῶν πατέρων καὶ παίονται πολλάκις ὑπ̓ αὐτῶν, καὶ πείθονται ὅ,τι ἂν ἐκεῖνοι προστάττωσιν

[18] Во имя небес, я спрашиваю вас, что я делаю такого, о чем вам известно, или что со мной делают, что оправдывает ваши слова о том, что вы знаете, что я нахожусь в состоянии рабства?”

Б. “Я знаю, что тебя содержит твой хозяин, прислуживай ему и делай все, что он прикажет; иначе тебя побьют”.

А. “Исходя из этого, - сказал первый мужчина, - вы можете сделать вывод, что сыновья также являются рабами своих отцов; ибо они ухаживают за своими отцами, часто, если они бедны, ходят с ними в гимнастический зал или на обед; и все они без исключения получают поддержку от своих отцов и часто подвергаются от них побоям, и они подчиняются любым приказам, которые им отдают отцы.

[19] αὐτοῖς. καίτοι ἕνεκα τοῦ πείθεσθαι καὶ πληγὰς λαμβάνειν καὶ τῶν γραμματιστῶν οἰκέτας φήσεις τοὺς παῤ αὐτοῖς μανθάνοντας καὶ τοὺς παιδοτρίβας δεσπότας εἶναι τῶν μαθητῶν ἢ τοὺς ἄλλο τι διδάσκοντας: καὶ γὰρ προστάττουσιν αὐτοῖς καὶ τύπτουσι μὴ πειθομένους. Νὴ Δἴ, ἔφη: ἀλλ̓ οὐκ ἔστι τοῖς παιδοτρίβαις οὐδὲ τοῖς ἄλλοις διδασκάλοις δῆσαι τοὺς μαθητὰς οὐδὲ ἀποδόσθαι οὐδέ γε εἰς μυλῶνα ἐμβαλεῖν: τοῖς δέ γε δεσπόταις ἅπαντα ταῦτα ἐφειμένα

[19] И все же, что касается послушания и побоев, вы можете продолжать и утверждать, что мальчики, берущие уроки у школьных учителей, также являются их слугами, а тренеры по гимнастике - рабовладельцами своих учеников или теми, кто учит чему-либо еще; ибо они отдают приказы своим ученикам и избивают их, когда те проявляют непослушание ”.

Б. “Действительно, это правда”, - ответил другой, - “но инструкторам по гимнастике или другим учителям не разрешается сажать в тюрьму своих учеников, продавать их или бросать на мельницу, но рабовладельцам все это позволено”.

[20] ἐστίν. Ἴσως γὰρ οὐκ οἶσθα ὅτι παρὰ πολλοῖς καὶ σφόδρα εὐνομουμένοις ταῦτα ἃ λέγεις ἔξεστι τοῖς πατράσι περὶ τοὺς υἱέας, καὶ δὴ καί, ἐὰν βούλωνται, καὶ ἀποδίδοσθαι, καὶ τὸ ἔτι τούτων χαλεπώτερον: ἐφεῖται γὰρ αὐτοῖς ἀποκτεῖναι μήτε κρίναντας μήτε [p. 238] ὅλως αἰτιασαμένους: ἀλλ̓ ὅμως οὐδὲν ἧττον οὐ δοῦλοί εἰσι τῶν πατέρων, ἀλλὰ υἱεῖς. εἰ δὲ δὴ ὅτι μάλιστα ἐδούλευον καὶ δοῦλος ἐξ ἀρχῆς ὑπῆρχον δικαίως, τί με, ἔφη, κωλύει νῦν ἐλεύθερον εἶναι μηδενὸς ἔλαττον, σὲ δὲ αὖ τοὐναντίον, εἰ καὶ σφόδρα

[20] А. “Да, но, возможно, вы не знаете, что во многих штатах с чрезвычайно хорошими законами отцы обладают всеми этими полномочиями, которые вы упоминаете в отношении своих сыновей, и более того, если они захотят сделать это, они могут даже заключить их в тюрьму или продать; и у них есть власть еще более ужасная, чем любая из этих; ибо им действительно разрешено предавать своих сыновей смерти без какого-либо суда и даже вообще без предъявления им каких-либо обвинений; но тем не менее они не рабы своих отцов, а их сыновья. И даже если я когда-то находился в состоянии рабства в полном смысле этого слова и был рабом по праву с самого начала, что мешает мне сейчас, - продолжал он, - быть таким же свободным, как и все остальные, а тебе, в свою очередь, наоборот, даже если ты бесспорно был сыном свободных родителей, быть отъявленным рабом?”

[21] ἐξ ἐλευθέρων ἦσθα, δοῦλον εἶναι παντὸς μᾶλλον; Ἐγὼ μέν, εἶπεν, οὐχ ὁρῶ ὅπως ἐλεύθερος ὢν δοῦλος ἔσομαι: σὲ δὲ οὐκ ἀδύνατον ἐλεύθερον γεγονέναι, ἀφέντος τοῦ δεσπότου. Τί δέ, ὦ λῷστε, ἔφη, οὐθεὶς ἂν γένοιτο ἐλεύθερος μὴ ὑπὸ τοῦ δεσπότου ἀφεθείς; Πῶς γάρ; εἶπεν. Ὅπως Ἀθηναίων ψηφισαμένων μετὰ τὴν ἐν Χαιρωνείᾳ μάχην τοὺς συμπολεμήσοντας οἰκέτας ἐλευθέρους εἶναι, εἰ προὔβη ὁ πόλεμος, ἀλλὰ μὴ διελύσατο θᾶττον ὁ Φίλιππος πρὸς αὐτούς, πολλοὶ ἂν τῶν Ἀθήνησιν οἰκετῶν ἢ μικροῦ πάντες ἐλεύθεροι ἦσαν, οὐχ ὑπὸ τοῦ δεσπότου ἕκαστος ἀφεθείς. Ἔστω

[21] Б. “Что касается меня, - возразил другой, - я не понимаю, как я могу стать рабом, когда на самом деле я свободен; но что касается вас, не исключено, что вы стали свободными благодаря тому, что ваш хозяин освободил вас”.

А. “Послушай, мой добрый друг, - сказал его противник, - неужели никто не получит свободы, если его не освободит хозяин?”

Б. “Почему, как кто-то мог?” - спросил другой.

А. “Точно так же, как когда афиняне после битвы при Херонее проголосовали за то, чтобы те рабы, которые помогли бы им в войне, получили свободу, если бы война продолжалась и Филипп не заключил с ними мир слишком рано, многие из рабов в Афинах, или, скорее, практически все они, были бы свободны, если бы их соответствующие хозяева не освобождали их по одному за раз”.

Б. “Да, пусть это будет предоставлено — если государство собирается освободить вас, предприняв официальные действия”.

[22] τοῦτό γε, εἰ δημοσίᾳ σε ἡ πόλις ἐλευθερώσει. Τί δέ; ἐμαυτὸν οὐκ ἄν σοι δοκῶ ἐλευθερῶσαι; Εἴ γε ἀργύριόν ποθεν καταβάλοις τῷ δεσπότῃ. Οὐ τοῦτόν φημι τὸν τρόπον, ἀλλὰ όνπερ Κῦρος οὐ μόνον ἑαυτόν, ἀλλὰ καὶ Πέρσας ἅπαντας ἠλευθέρωσε, τοσοῦτον ὄχλον, οὔτε ἀργύριον οὐδενὶ καταβαλὼν οὔτε ὑπὸ τοὺ δεσπότου ἀφεθείς. ἢ οὐκ οἶσθα ὅτι λυχνοποιὸς ἦν Κῦρος Ἀστυάγους, καὶ ὁπότε γ̓ ἐνεθυμήθη καὶ ἔδοξεν αὐτῷ, ἐλεύθερος ἅμα καὶ βασιλεὺς

[22] А. “Но что ты можешь сказать на это: ты не думаешь, что я мог бы освободиться?”

Б. - Да, если ты где-нибудь раздобудешь денег, чтобы заплатить своему хозяину.

А. “Я имею в виду не этот метод, а тот, с помощью которого Кир освободил не только себя, но и всех персов, великим воинством которых они были, никому не платя денег и не будучи освобожденным каким-либо хозяином. Или ты не знаешь, что Кир был вассалом Астиага и что, когда он получил власть и решил, что настало время действовать, он стал свободным и царем всей Азии?

Б. “Согласен; я это знаю. Но что ты имеешь в виду, говоря, что я могу стать рабыней?”

[23] ἐγένετο τῆς Ἀσίας ἁπάσης; Εἶεν: ἐμὲ δὲ πῶς φῂς δοῦλον ἂν γενέσθαι; Ὅτι μυρίοι δήπου ἀποδίδονται ἑαυτοὺς ἐλεύθεροι ὄντες, ὥστε δουλεύειν κατὰ συγγραφὴν ἐνίοτε ἐπ̓ οὐδενὶ τῶν μετρίων, ἀλλ̓ ἐπὶ πᾶσι τοῖς χαλεπωτάτοις. Τέως μὲν οὖν προσεῖχον τοῖς λόγοις οἱ παρόντες, ὡς οὐ μετὰ σπουδῆς λεγομένοις μᾶλλον ἢ μετὰ παιδιᾶς: ὕστερον δὲ ἐφιλονίκουν, καὶ ἐδόκει ἄτοπον εἶναι, εἰ μηδὲν ἔσται εἰπεῖν τεκμήριον, ᾧ τις ἀναμφιλόγως διακρινεῖ τὸν δοῦλον ἀπὸ τοῦ ἐλευθέρου, ἀλλ̓

[23] А. “Я имею в виду, что мы можем предположить, что огромное количество свободнорожденных людей продают себя, так что они становятся рабами по контракту, иногда на нелегких условиях, но на самых суровых, какие только можно себе представить”.

Теперь до этого момента аудитория обращала внимание на их аргументы, находясь под впечатлением, что они были высказаны не столько всерьез, сколько в шутку. Однако впоследствии они перешли к спорам и склонились к мнению, что было бы странно, если бы человек не мог привести никаких доказательств, по которым раба можно было бы однозначно отличить от свободного человека, но что было бы легко дискутировать и спорить о каждом отдельном случае.

[24] εὐμαρὲς ἔσοιτο περὶ παντὸς ἀμφισβητεῖν καὶ ἀντιλέγειν. ἀφέντες οὖν ὑπὲρ ἐκείνου σκοπεῖν καὶ τῆς ἐκείνου δουλείας ἐσκόπουν ὅστις εἴη δοῦλος. [p. 239] καὶ ἐδόκει αὐτοῖς, ὃν ἄν τις ᾖ κεκτημένος κυρίως, ὥσπερ ἄλλο τι τῶν αὑτοῦ χρημάτων ἢ βοσκημάτων, ὥστε ἐξεῖναι αὐτῷ χρῆσθαι ό,τι βούλεται, οὗτος ὀρθῶς λέγεσθαί τε καὶ εἶναι δοῦλος τοῦ κεκτημένου. πάλιν οὖν ἠμφεσβήτει ὁ περὶ τῆς δουλείας ἀντιλέγων

[24] Поэтому они прекратили дискуссию о конкретном человеке, о котором идет речь, и его рабстве и перешли к рассмотрению общего вопроса: кто такой раб. И они сошлись во мнении, что когда кто-либо овладевает человеком в строгом смысле этого слова, точно так же, как он мог бы овладеть любым предметом своего имущества или скотом, чтобы иметь право использовать его по своему усмотрению, тогда этот человек и правильно называется, и фактически является рабом человека, в чье владение он попал.

Следовательно, человек, который возражал против того, чтобы его называли рабом, поднял дополнительный вопрос относительно того, что представляет собой действительность владения.

[25] ό,τι ποτὲ εἴη τὸ κύριον τῆς κτήσεως. καὶ γὰρ οἰκίαν καὶ χωρίον καὶ ἵππον καὶ βοῦν πολλοὺς ἤδη φανῆναι τῶν κεκτημένων πολὺν χρόνον οὐ δικαίως ἔχοντας, ἐνίους δὲ καὶ παρὰ τῶν πατέρων παρειληφότας: οὕτως δὴ καὶ ἄνθρωπον εἶναι ἀδίκως κεκτῆσθαι. καὶ γὰρ δὴ τῶν κτωμένων εἶναι τοὺς οἰκέτας, ὥσπερ καὶ τὰ ἄλλα ξύμπαντα, οἱ μὲν παῤ ἄλλων λαμβάνουσιν ἢ χαρισαμένου τινὸς ἢ κληρονομήσαντες ἢ πριάμενοι, τινὲς δὲ ἐξ ἀρχῆς τοὺς παρὰ σφίσι γεννηθέντας, οὓς οἰκογενεῖς καλοῦσιν. τρίτος δὲ κτήσεως τρόπος, όταν ἐν πολέμῳ λαβὼν αἰχμάλωτον ἢ καὶ ληϊσάμενος, κατὰ τοῦτον τὸν τρόπον ἔχῃ καταδουλωσάμενος, ὅσπερ οἶμαι πρεσβύτατος ἁπάντων ἐστίν. τοὺς γὰρ πρώτους γενομένους δούλους οὐκ εἰκὸς ἐκ δούλων φῦναι τὴν ἀρχήν, ἀλλὰ ὑπὸ λῃστείας ἢ πολέμῳ

[25] Ибо, по его словам, в случае с домом, участком земли, лошадью или коровой многие из тех, кто владел ими в прошлом, как было установлено, долгое время владели ими несправедливо, в некоторых случаях даже несмотря на то, что они унаследовали эти вещи от своих отцов. Точно таким же образом, утверждал он, можно было несправедливо завладеть человеческим существом. Ибо очевидно, что из тех, кто время от времени приобретает рабов, как они приобретают все другие объекты собственности, некоторые получают их от других либо в качестве бесплатного подарка от кого-либо, либо по наследству, либо путем покупки, тогда как некоторые с самого начала владеют теми, кто родился под их крышей, "домашними" рабами, как они их называют. Третий способ овладения - это когда человек берет пленника на войне или даже в разбое и таким образом удерживает его после порабощения, я полагаю, самый старый метод из всех. Ибо маловероятно, что первые люди, ставшие рабами, изначально родились от рабов, но что они были побеждены в разбое или войне и таким образом вынуждены быть рабами своих похитителей.

[26] κρατηθέντας οὕτως ἀναγκασθῆναι δουλεύειν τοῖς λαβοῦσιν. οὐκοῦν οὗτος ὁ παλαιότατος τρόπος, ἐξ οὗ πάντες οἱ λοιποὶ ἤρτηνται, σφόδρα ἀσθενὴς καὶ οὐδὲν ἔχων ἰσχυρόν: ὅταν γάρ ποτε δυνηθῶσιν ἐκεῖνοι πάλιν ἀποφυγεῖν, οὐδὲν κωλύει ἐλευθέρους εἶναι αὐτούς, ὡς ἀδίκως δουλεύοντας: ὥστε οὐδὲ πρότερόν ποτε δοῦλοι ἦσαν. ἐνίοτε δὲ οὐ μόνον αὐτοὶ ἀπέφυγον τὴν δουλείαν, ἀλλὰ καὶ τοὺς δεσπότας κατεδουλώσαντο. κἀνταῦθα ἤδη, φασίν, ὀστράκου μεταπεσόντος ἅπαν γίγνεται τοὐναντίον τῶν πρότερον. εἶπεν οὖν τις τῶν παρόντων ὅτι ἐκεῖνοι μὲν αὐτοὶ ἴσως οὐκ ἂν λέγοιντο δοῦλοι, τοῖς δὲ ἐξ ἐκείνων γενομένοις καὶ τοῖς δευτέροις καὶ τοῖς τρίτοις κυρίως ἂν ἤδη προσήκοι τοῦ ὀνόματος. Καὶ

[26] Итак, мы видим, что этот самый ранний метод, от которого зависят все остальные, чрезвычайно уязвим и вообще не имеет силы; ибо как только эти люди смогут совершить побег, ничто не помешает им стать свободными, поскольку они находились в несправедливом рабстве. Следовательно, они и до этого не были рабами. А иногда они не только сами сбегали из рабства, но и обращали в рабство своих хозяев. В этом случае мы также обнаружили, что "по щелчку снаряда", как говорится, их позиции полностью меняются местами.

В этот момент один из присутствующих заметил, что, хотя самих этих людей, возможно, и нельзя назвать рабами, все же их детей, а также детей второго и третьего поколений вполне можно назвать таковыми.

[27] πῶς; εἰ μὲν γὰρ τὸ ἁλῶναι ποιεῖ δουλεύειν, αὐτοῖς τοῖς ἑαλωκόσι μᾶλλον τούτου προσήκοι ἂν ἢ τοῖς ἐξ ἐκείνων: εἰ δὲ τὸ ἐκ δούλων γεγονέναι, δῆλον ὅτι ἐξ ἐλευθέρων ὄντες τῶν ἑαλωκότων [p. 240] οἱ μετ̓ αὐτοὺς οὐκ ἂν εἶεν οἰκέται. καὶ γὰρ δὴ ὁρῶμεν ἐκείνους Μεσσηνίους, δἰ ὅσων ἐτῶν οὐ μόνον τὴν ἐλευθερίαν, ἀλλὰ καὶ

[27] “Но как это может быть? Ибо если попадание в плен делает человека рабом, то люди, которые сами попали в плен, заслуживают этого названия больше, чем их потомки; и если таковыми людей делает рождение от рабов, то ясно, что в силу того, что они произошли от тех, кто был взят в плен, и, следовательно, были свободнорожденными, их потомки не были бы рабами. Например, мы видим, что эти знаменитые мессенцы по прошествии стольких лет восстановили не только свою свободу, но и свою территорию.

[28] τὴν χώραν ἐκομίσαντο τὴν αὑτῶν. ἐπεὶ γὰρ ἡττήθησαν ἐν Λεύκτροις ὑπὸ Θηβαίων Λακεδαιμόνιοι, στρατεύσαντες εἰς Πελοπόννησον Θηβαῖοι μετὰ τῶν συμμάχων ἠνάγκασαν τήν τε χώραν τὴν Μεσσηνίαν ἀποδοῦναι Λακεδαιμονίους καὶ ὅσοι ἦσαν ἀπ̓ ἐκείνων γεγονότες, δουλεύοντας πρότερον παρὰ Λακεδαιμονίοις, τοὺς Εἴλωτας λεγομένους, κατῴκισαν πάλιν εἰς Μεσσήνην. καὶ ταῦτα οὐδείς φησιν ἀδίκως πεποιηκέναι τοὺς Θηβαίους, ἀλλὰ παγκάλως καὶ δικαίως. ὥστε εἴπερ οὗτος ὁ τρόπος οὐ δίκαιός ἐστι τῆς κτήσεως, ἐξ οὗ πάντες οἱ λοιποὶ τὴν ἀρχὴν ἔχουσι, κινδυνεύει μηδὲ ἄλλος μηθεὶς εἶναι, μηδὲ τῷ ὄντι κατ̓ ἀλήθειαν δοῦλος λέγεσθαι.

[28] Ибо, когда фиванцы разбили спартанцев при Левктре, последние при поддержке своих союзников вторглись на Пелопоннес и не только вынудили спартанцев вернуть мессенскую территорию, но и снова поселили в Мессене всех потомков первоначальных мессенцев, илотов, как их называли, которые ранее находились в рабстве у спартанцев. И ни один человек не скажет, что фиванцы поступили там несправедливо, но все согласны с тем, что в целом это благородно и справедливо. Следовательно, если этот метод получения владения, от которого берут начало все остальные, не является справедливым, то, вероятно, никакой другой также не является справедливым и что термин "раб" в действительности не соответствует истине.

[29] ἀλλὰ μὴ οὐχ οὕτως ᾖ λεγόμενος ἐξ ἀρχῆς ὁ δοῦλος, ὑπὲρ ὅτου ἀργύριόν τις τοῦ σώματος κατέβαλεν ἢ ὃς ἂν ἐκ δούλων λεγομένων ᾖ γεγονώς, ὥσπερ οἱ πολλοὶ νομίζουσι, πολὺ δὲ μᾶλλον ὅσπερ ἀνελεύθερος καὶ δουλοπρεπής. τῶν μὲν γὰρ λεγομένων δούλων πολλοὺς ὁμολογήσομεν δήπου εἶναι ἐλευθερίους, τῶν δέ γε ἐλευθέρων πολλοὺς πάνυ δουλοπρεπεῖς. ἔστι δὲ ὡς περὶ τοὺς γενναίους καὶ τοὺς εὐγενεῖς. τούτους γὰρ οἱ ἐξ ἀρχῆς ὠνόμασαν τοὺς εὖ γεγονότας πρὸς ἀρετήν, οὐδὲν πολυπραγμονοῦντες ἐκ τίνων εἰσίν: ὕστερον δὲ οἱ ἐκ τῶν πάλαι πλουσίων καὶ τῶν ἐνδόξων ὑπό τινων

[29]Но, возможно, первоначально термин "раб" применялся не таким образом, то есть к человеку, за тело которого кто-то заплатил деньги, или, как думает большинство, к тому, кто произошел от людей, которых называли рабами, а скорее к человеку, которому не хватало духа свободного человека и который имел рабскую природу. Ибо из тех, кого называют рабами, мы, я полагаю, признаем, что многие обладают духом свободных людей и что среди свободных людей есть много совершенно раболепных. То же самое происходит и с теми, кого называют "благородными" и "высокородными". Ибо те, кто изначально применял эти имена, применяли их к лицам знатного происхождения с точки зрения добродетели или превосходства, не утруждая себя выяснением, кем были их родители. Затем, впоследствии, потомки семей с древним богатством и высокой репутацией были названы определенным классом "высокородными".

[30] εὐγενεῖς ἐκλήθησαν. τούτου δὲ σημεῖον σαφέστατον: ἐπὶ γὰρ τῶν ἀλεκτρυόνων καὶ τῶν ἵππων καὶ τῶν κυνῶν διέμεινε τὸ ὄνομα, ὥσπερ καὶ ἐπὶ τῶν ἀνθρώπων εἶχε τὸ παλαιόν. ὁ γὰρ ἵππον θεασάμενος θυμοειδῆ καὶ γαῦρον καὶ πρὸς δρόμον εὖ ἔχοντα, οὐ πυθόμενος εἴτε ἐξ Ἀρκαδίας ὁ πατὴρ αὐτοῦ ἔτυχεν ὢν εἴτε ἐκ Μηδίας εἴτε Θετταλός, φησὶν εὐγενῆ τὸν ἵππον αὐτὸν κρίνων. ὁμοίως δὲ ὃς ἂν ἔμπειρος ᾖ κυνῶν, ἐὰν κύνα ἴδῃ ταχεῖαν καὶ πρόθυμον καὶ συνετὴν περὶ τὸ ἴχνος, οὐθὲν ἐπιζητεῖ πότερον ἐκ Καρῶν τὸ γένος ἢ Λάκαινα ἢ ἀλλαχόθεν ποθέν, ἀλλά φησι γενναίαν τὴν κύνα: τὸ αὐτὸ δὲ τοῦτο ἐπ̓ ἀλεκτρυόνος καὶ τῶν ἄλλων

[30] На этот факт есть самое ясное указание: ибо в случае петухов, лошадей и собак это обозначение было сохранено точно так же, как оно применялось к людям в древности. Например, когда кто-то видит энергичную и отважную лошадь, хорошо сложенную для скачек, не останавливаясь сначала, чтобы поинтересоваться, случайно ли ее родитель происходил из Аркадии, Мидии или Фессалии, он оценивает лошадь по ее собственным достоинствам и говорит, что она ‘хорошо воспитана’. И то же самое происходит с любым знатоком собак: всякий раз, когда он видит собаку, которая быстро, чутко и проницательно идет по запаху, он не уточняет, карийской, спартанской или какой-то другой породы, а говорит, что это ‘благородная’ собака. И точно так же обстоит дело с петухом и другими животными.

[31] ζῴων. οὐκοῦν δῆλον ὅτι καὶ ἐπ̓ ἀνθρώπων οὕτως ἔχοι ἄν. ὥστε [p. 241] ὃς ἂν ᾖ πρὸς ἀρετὴν καλῶς γεγονώς, τοῦτον προσήκει γενναῖον λέγεσθαι, κἂν μηθεὶς ἐπίστηται τοὺς γονέας αὐτοῦ μηδὲ τοὺς προγόνους. ἀλλὰ μὴν οὐχ οἷόν τε γενναῖον μὲν εἶναί τινα, μὴ εὐγενῆ δὲ τοῦτον, οὐδ̓ εὐγενῆ ὄντα μὴ ἐλεύθερον εἶναι: ὥστε καὶ τὸν ἀγεννῆ πᾶσα ἀνάγκη δοῦλον εἶναι. καὶ γὰρ δὴ εἰ τὸ τῆς ἐλευθερίας καὶ τὸ τῆς δουλείας ἔθος ἦν ἐπί τε ἵππων λέγεσθαι καὶ ἀλεκτρυόνων καὶ κυνῶν, οὐκ ἂν ἄλλους μὲν γενναίους εἶναι ἐλέγομεν, ἄλλους δὲ ἐλευθέρους, οὐδὲ ἄλλους μὲν δούλους, ἄλλους δὲ

[31] Следовательно, ясно, что то же самое было бы и в случае с мужчиной. И поэтому, когда человек благородного происхождения с точки зрения добродетели, правильно называть его "благородным", даже если никто не знает ни его родителей, ни его предков.

“Но, ” возразите вы, - для кого-либо невозможно быть “благородным", не будучи в то же время "высокородным", или для того, кто "высокороден", не быть свободным; следовательно, мы абсолютно вынуждены заключить, что рабом является человек низшего происхождения. Ибо, конечно, если бы было принято использовать термины "свобода" и "рабство" по отношению к лошадям, петухам и собакам, мы не стали бы называть одних "благородными", а других "свободными" или говорить, что одни были "рабами", в то время как другие имели "неблагородное" происхождение или породу.

[32] ἀγεννεῖς. ὁμοίως δὴ καὶ ἐπ̓ ἀνθρώπων οὐκ ἄλλους μὲν εἰκός ἐστι γενναίους καὶ εὐγενεῖς λέγειν, ἄλλους δὲ ἐλευθέρους, ἀλλὰ τοὺς αὐτούς, οὐδὲ ἄλλους μὲν ἀγεννεῖς καὶ ταπεινούς, ἄλλους δὲ δούλους. καὶ οὕτω δὴ ἀποφαίνει ὁ λόγος οὐ τοὺς φιλοσόφους μεταφέροντας τὰ ὀνόματα, ἀλλὰ τοὺς πολλοὺς τῶν ἀνοήτων ἀνθρώπων διὰ τὴν ἀπειρίαν.

[32] “Таким же образом, когда мы говорим о людях, неразумно называть одних "благородными’ и ‘высокородными", а других "свободными"; но мы не должны делать различия между этими двумя классами. Также неразумно говорить, что некоторые из них низкого происхождения и подлы, а другие - рабы.

“Таким образом, наш аргумент показывает, что не философы злоупотребляют терминами, а обычные невежественные люди, потому что они ничего не знают об этом вопросе”.

ШЕСТНАДЦАТАЯ БЕСЕДА: О БОЛИ И БЕДСТВИИ ДУХА

ΠΕΡΙ ΛΥΠΗΣ.

ШЕСТНАДЦАТАЯ БЕСЕДА: О БОЛИ И БЕДСТВИИ ДУХА

Эта речь, данная в форме обращения (διάλεξις), по-видимому, также относится к периоду изгнания Диона, потому что именно тогда он нуждался в утешении, которое дает эта речь. Он учит стоической доктрине, что, поскольку в жизни так много вещей, которые причиняют нам боль, мы должны укреплять свой дух, чтобы быть нечувствительными к ним.

Фон Арним (Leben und Werke, и далее) обращает внимание на тот факт, что этот Дискурс, точно так же, как Дискурсы 14, 17, 24, 27, 66, 68, 69, 71, 72, и 80, начинается с упоминания общей ошибки обычных людей, чтобы бороться с ней.

[1] Τὸ μὲν ὑφ̓ ἡδονῆς κρατεῖσθαι τοὺς πολλοὺς αἰτίαν ἴσως ἔχει: κηλούμενοι γὰρ καὶ γοητευόμενοι παρὰ ταύτῃ μένουσι: τὸ δὲ λύπῃ δεδουλῶσθαι παντελῶς ἄλογον καὶ θαυμαστόν. ὀδυνώμενοι γὰρ καὶ βασανιζόμενοι τῇ χαλεπωτάτῃ πασῶν βασάνῳ μένομεν ἐν αὐτῇ καὶ τὸν λόγον τὸν ἐλευθεροῦντα ἡμᾶς καὶ ἀπαλλάσσοντα τῆς ἀλγηδόνος οὐ προσιέμεθα. καίτοι τί μὲν ταπεινότερον ἀνδρὸς λυπουμένου; τί δὲ οὕτως αἰσχρὸν θέαμα; καθικνεῖται καὶ γὰρ οἶμαι καὶ τοῦ σώματος τὸ πάθος καὶ τοῦτο συστέλλει καὶ σκυθρωπὸν

Шестнадцатая беседа: О боли и бедствии духа

То, что большинство из нас находятся во власти Удовольствия, возможно, можно объяснить: именно потому, что мы находимся под ее чарами, мы остаемся в ее обществе, тогда как подчиняться Боли совершенно иррационально и странно. Ибо, хотя мы и испытываем боль и агонию от самой жестокой из всех пыток, мы, тем не менее, остаемся в ней и не принимаем слова разума, которое освобождает нас от наших страданий. И все же, есть ли на свете более жалкое создание, чем человек, находящийся в плену Боли? Что в этом зрелище может быть более постыдным? Ибо мне кажется, что его состояние на самом деле влияет и на его тело, делая его сморщенным, хмурым и искаженным внешне.

[2] καὶ δυσειδὲς ὀφθῆναι παρέχει. τὸ δὲ μὴ μόνον εἴκειν τῇ φορᾷ τῆς διανοίας, ἀλλὰ καὶ προσμηχανᾶσθαί τινα ἔξωθεν, οἷον μέλαιναν ἐσθῆτα καὶ συμπλοκὰς χειρῶν καὶ ταπεινὰς καθέδρας, ὡς ὑπὸ τούτων πάντων ἀναγκάζεσθαι τρόπον τινὰ τὴν διάνοιαν μηδέποτε ἀφίστασθαι τῆς λύπης, ἀλλ̓ ἀεὶ μνημονεύειν καὶ λυπεῖσθαι, διεγνωκότας δὴ ἔσεσθαί τινα ἀπαλλαγὴν τούτου καὶ μὴ πάντως ἀεὶ

[2] Но это подчинение беспокойству ума, и не только это, но и создание определенных внешних признаков этого, таких как черная одежда, заламывание рук, сидение в удрученной позе, так что из—за всего этого ум в определенном смысле вынужден никогда не избавляться от своей боли и дистресса, но всегда осознавать, что ему больно, хотя человек прекрасно знает, что от этого будет некоторое облегчение и что не всегда будет найдена какая-то причина для страдания - разве это не полная глупость?

[3] φαίνεσθαί τινα αἰτίαν τοῦ πάθους, οὐχὶ σφόδρα εὔηθες; ἢ γὰρ [p. 242] προσήκοντος θάνατος λυπεῖ ἢ νόσος ἐκείνων τινὸς ἢ καὶ αὐτοῦ: πρὸς δὲ τούτοις ἀδοξία, χρημάτων ἀποβολὴ, τὸ μὴ περᾶναί τι τῶν προκειμένων ἢ παρὰ τὸ δέον, ἀσχολία, κίνδυνος, μυρία ἄλλα ὅσα συμβαίνει κατὰ τὸν βίον, καὶ σχεδὸν ἀνάγκη τούτων ἀεί τι παρεῖναι:

[3] Например, может произойти либо смерть родственника, либо болезнь одного из них, либо вас самих, и, помимо этого, потеря репутации, финансовый крах, полный или частичный провал в каком-либо предприятии, давление дел, опасность и все бесчисленные другие несчастья, которые случаются в жизни (и одно из них практически наверняка присутствует всегда);

[4] τὸ δὲ τελευταῖον, ἂν ἄρα γίγνηται χρόνος, ἐν ᾧ μηδὲν ἀπαντᾷ δύσκολον, ἀλλά τοι τὸ προσδοκᾶν αὐτὰ καὶ γιγνώσκειν ὡς δυνατόν ἐστι συμβῆναι, καθάψεται τῆς γνώμης τῶν οὕτως διακειμένων. οὔκουν καθ̓ ἕκαστον αὐτῶν δεῖ ποιεῖσθαι τὴν παραμυθίαν ῾ἀνήνυτον γὰρ τὸ πρᾶγμα καὶ λυπηρός ἐστιν ὁ βίος᾿, ἀλλὰ ὅλως ἐξελόντα τῆς ψυχῆς τὸ πάθος καὶ τοῦτο κρίναντα βεβαίως, ὅτι μὴ λυπητέον ἐστὶ περὶ μηδενὸς τῷ νοῦν ἔχοντι, τὸ λοιπὸν ἐλευθεριάζειν, καὶ πάντων ἄδεια τῶν δυσχερῶν ἔσται. οὐδὲν γάρ ἐστιν αὐτὸ δεινόν, ἀλλὰ ὑπὸ τῆς δόξης καὶ τῆς ἀσθενείας τῆς ἡμετέρας

[4] и, наконец, если в конце концов все-таки наступит время, когда с человеком не столкнутся никакие неприятности, то постоянное ожидание подобных вещей и знание того, что они могут произойти, будут овладевать разумом тех, кто обладает таким темпераментом. Поэтому не следует искать особого утешения в каждой из этих неприятностей — ибо задача была бы бесконечной, а жизнь полна болезненных вещей, — но следует полностью вырвать это болезненное состояние из своей души, твердо усвоить истину, что разумный человек не должен ни по какому поводу испытывать боль, и отныне быть свободным человеком. Тогда наступит освобождение от страха перед всем, что причиняет страдания. Ибо на самом деле нет ничего, что само по себе должно вызывать страх; это только ложное мнение и слабость с нашей стороны делают его таким.

[5] γίγνεται τοιοῦτον. οἱ γοῦν πολλοί, ἐὰν γένηταί τι τῶν νομιζομένων ἀτόπων, ἀεὶ τούτου μνημονεύουσι, δυσχεροῦς οὔσης τῆς μνήμης, ὅμοιον δή τι πάσχοντες τοῖς παιδίοις. καὶ γὰρ ἐκεῖνα τοῦ πυρὸς ἅψασθαι προθυμεῖται, καίτοι σφόδρα ἀλγοῦντα, κἂν

[5] Подавляющее большинство, например, всякий раз, когда происходит что-либо из того, что обычно рассматривается как нежелательное, продолжают постоянно вспоминать об этом, какими бы неприятными ни были воспоминания, их душевное состояние примерно такое же, как у детей, которые стремятся прикоснуться, например, к огню, хотя при этом им причиняют сильную боль: но если вы дадите им разрешение, они сделают это снова.

[6] ἀφῇς, ἅψεται πάλιν. ὥσπερ οὖν τοῖς εἰς πόλεμον ἐξιοῦσιν οὐδέν ἐστιν ὄφελος, ἂν γυμνοὶ προελθόντες ἔπειτα ἕκαστον τῶν φερομένων βελῶν ἐκκλίνειν ἐθέλωσιν ῾οὐ γὰρ ἔνι φυλάττεσθαι πάντἀ, δεῖ δὲ θώρακος στερεοῦ καὶ τῆς ἄλλης πανοπλίας, ὥστε, κἂν ἐμπέσῃ τι, μὴ διικνεῖσθαι, τὸν αὐτὸν τρόπον καὶ τοῖς εἰς τὸν βίον προελθοῦσιν οὐχ οἷόν τε ἐκκλίνειν οὐδὲ φυλάττεσθαι ὥστε ὑπὸ μηδενὸς παίεσθαι τῶν ἐκ τῆς τύχης, μυρίων ἐφ̓ ἕκαστον φερομένων, ἀλλὰ διανοίας ἰσχυρᾶς ἐστιν ἡ χρεία, μάλιστα μὲν ἀτρώτου καὶ πρὸς μηδὲν εἰκούσης, εἰ δὲ μή, μή γε ῥᾳδίως μηδὲ ὑπὸ τοῦ τυχόντος τιτρωσκομένης: ἐπεὶ πολλάκις ἀνάγκη κεντεῖσθαι καὶ μυρία [p. 243]

[6] Итак, точно так же, как когда люди идут на войну, им бесполезно выходить без доспехов, а затем просто надеяться увернуться от каждого летящего снаряда, потому что невозможно защититься от них всех; но солдату нужен прочный нагрудник и все его доспехи, чтобы, даже если снаряд все—таки попадет в него, он не смог пробить - точно так же и те, кто вышел в жизнь, не могут увернуться или так остерегаться, чтобы не быть пораженными какой-либо из стрел Судьбы, тысячи которых летят в каждого человека; но то, что они делают, - это то, что они делают. нужно мужественное сердце, предпочтительно неуязвимое и не поддающееся никакому удару; или, если этого не может быть, по крайней мере такое, которое не было бы легко ранено каким-либо обычным ударом; ибо в противном случае его часто приходится колоть и получать тысячи ран.

[7] τραύματα λαμβάνειν. καὶ γὰρ οἱ τοὺς πόδας ἔχοντες ἁπαλοὺς καὶ παντελῶς ἀτρίπτους, ἔπειτα γυμνοῖς αὐτοῖς βαδίζοντες, οὐδέποτε τοιαύτην εὑρήσουσιν ὁδὸν ὥστε μὴ νύττεσθαι μηδὲ ἀλγεῖν, ἀλλὰ καὶ τὸ τυχὸν αὐτῶν ἅπτεται: τοῖς δὲ ἠσκηκόσιν οὐδὲ ἡ πάνυ τραχεῖα χαλεπή. τοσούτων οὖν δυσκόλων ὄντων ἀπὸ τοῦ σώματος ἀρξαμένοις, τί δεῖ προσδοκᾶν ἢ πῶς ἔνεστιν ἑκάστου τούτων αἰσθανόμενον καὶ ῥᾳδίως ἐνδιδόντα μὴ κακοδαιμονέστατον ἁπάντων εἶναι, ἀεὶ

[7] Почему те, у кого ноги нежные и совсем не мозолятся от непривычки, а затем кто пытается ходить с ними босиком, никогда не найдут дорогу настолько гладкой, чтобы их ступни не были порезаны или не болели, но любая мелочь причиняет им боль; тогда как для ног, закаленных практикой, даже самая неровная дорога не доставляет хлопот.

Следовательно, поскольку существует так много неприятных вещей, начиная с тех, которые связаны с телом, чего кому-либо следует ожидать, или как это возможно для любого, кто обращает внимание на каждую из них и легко уступает, не быть самым несчастным человеком на свете, когда-либо молящим богов, чтобы того или иного не случилось?

[8] προσευχόμενον τοῖς θεοῖς ὅπως μὴ τοῦτο μηδὲ τοῦτο συμβῇ: καθάπερ εἴ τις ἐν ὄμβρῳ πορευόμενος σκέπασμα μὲν ἔχοι μηδέν, εὔχοιτο δὲ μόνον ἕκαστον τῶν σταλαγμῶν διαφυγεῖν ῾πολὺ γοῦν τῶν σταλαγμῶν συνεχέστερά ἐστι τὰ δυσχερῆ τὰ παρὰ τῆς τύχης᾿ ἢ νὴ Δία εἴ τις πλέων ἀντὶ τοῦ τοῖς οἴαξι προσέχειν καὶ τὸ προσπῖπτον δέχεσθαι καλῶς εὔχοιτο μηδὲν τῶν κυμάτων κατὰ τὴν ναῦν γενέσθαι. φέρε γάρ, ὦ μάταιε, κἂν πάντα σοι τἄλλα ἔχῃ κατὰ τρόπον, ἀλλὰ τοῦ γε εἰς τὴν ἐπιοῦσαν ἡμέραν βιώσεσθαι τίνα ἔχεις πίστιν καὶ μὴ μεταξὺ πάντων ἀθρόως ἀφαιρεθῆναι τῶν δοκούντων ἀγαθῶν; οὐκοῦν σε περὶ τούτου πρώτου προσήκει λυπεῖσθαι

[8] Это подобно тому, как если бы человек вышел под дождь без всякого прикрытия и полагался только на молитвы, спасающие от каждой капли (и все же несчастья, которые посылает Судьба, гораздо гуще дождевых капель); или точно так же, как если бы человек, плывущий на лодке, вместо того, чтобы уделять свое внимание рулевым веслам и умело встречать каждую набегающую волну, должен молиться, чтобы ни одна из них не попала в корабль. Только подумай, ты, заблудший человек, — даже если все остальное обернется так, как желает твое сердце, все же есть ли у тебя уверенность в том, что ты доживешь хотя бы до завтра и не будешь внезапно, посреди всего этого, оторван от своих воображаемых благ? Следовательно, это первое, по поводу чего вы должны испытывать болезненную тревогу и страх — неопределенность всего.

[9] καὶ δεδιέναι τὴν ἀδηλότητα τοῦ πράγματος. ἂν δὲ ἐκεῖνο ἐννοηθῇς ὅτι μηδεὶς ὅλως ἐστὶ τοῦ βίου κύριος, ἀλλὰ πάντες οἱ μακάριοι καὶ λίαν εὐδαίμονες δόξαντες εἶναι τεθνήκασι καὶ σοὶ πάρεστιν ἤδη τοῦτο τὸ πέρας, κἂν ἐπὶ πλεῖστον ἔλθῃς τοῦ βίου, πολὺν λῆρον ἡγήσῃ καὶ μεγάλην εὐήθειαν τὸ νομίζειν ὅλως τι δεινὸν εἶναι τῶν γιγνομένων ἢ μέγα ἢ θαυμαστόν, δίχα γε ἑνὸς τοῦ χωρὶς λύπης καὶ φόβου καὶ τῶν τοιούτων παθῶν μίαν γοῦν ἡμέραν

[9] И все же, если у вас хватит мудрости осознать, что абсолютно никто не является хозяином своей жизни, но что все те, кого считали благословенными и чрезвычайно удачливыми, мертвы, и что эта цель ожидает вас в любой момент, даже если вы доживете до самой глубокой старости, вы сочтете большой бессмыслицей и абсолютной простотой воображать, что вообще что-либо происходящее ужасно, велико или чудесно, за исключением этого единственного достижения - прожить хотя бы один день свободным от болезненного беспокойства, страха и подобных эмоций.

[10] διαγαγεῖν. τὸν Ἰάσονά φασι χρισάμενον δυνάμει τινί, λαβόντα παρὰ τῆς Μηδείας, ἔπειτα οἶμαι μήτε παρὰ τοῦ δράκοντος μηδὲν παθεῖν μήτε ὑπὸ τῶν ταύρων τῶν τὸ πῦρ ἀναπνεόντων. ταύτην [p. 244] οὖν δεῖ κτήσασθαι τὴν δύναμιν παρὰ τῆς Μηδείας, τουτέστι τῆς φρονήσεως, λαβόντα, καὶ τὸ λοιπὸν ἁπάντων καταφρονεῖν. εἰ δὲ μή, πάντα πῦρ ἡμῖν καὶ πάντα ἄϋπνοι δράκοντες.

[10] История гласит, что знаменитый Ясон помазал себя некой сильнодействующей мазью, которую он получил от Медеи, и именно после этого, я полагаю, ни дракон, ни быки, изрыгавшие огонь, не причинили ему никакого вреда. Следовательно, это та могущественная вещь, которой мы должны овладеть, получив ее от Медеи, то есть от Медитации или Разума, а затем с помощью нашего разума с презрением взирать с тех пор на все вещи. Иначе все превратится для нас в огонь и все в неспящих драконов.

[11] καίτοι τῶν λυπουμένων ἕκαστος αὑτῷ τὸ συμβεβηκός φησιν εἶναι δεινότατον καὶ μάλιστα ἄξιον λύπης: καὶ γὰρ τῶν φερόντων ἕκαστος, ὃ φέρει, τοῦτ̓ εἶναι δοκεῖ βαρύτατον. ἔστι δὲ ἀσθενοῦς τοῦτο καὶ φαύλου σώματος: τὸ γὰρ αὐτὸ ἕτερος λαβὼν ἂν ἰσχυρότερος ῥᾳδίως οἴσει.

[11] И все же каждый человек, страдающий от боли и душевных страданий, говорит, что случившееся с ним - самое ужасное и достойное скорби, точно так же, как каждый человек, несущий ношу, воображает, что то, что он несет, очень тяжело. Но на самом деле это указывает на слабое и болезненное тело, ибо другой, более сильный человек легко возьмет на себя тот же груз и понесет его.

СЕМНАДЦАТАЯ БЕСЕДА: О ЖАДНОСТИ

ΠΕΡΙ ΠΛΕΟΝΕΞΙΑΣ.

СЕМНАДЦАТАЯ БЕСЕДА: О ЖАДНОСТИ

Сказав в качестве предисловия, что люди часто знают, что правильно, но все равно не могут этого сделать и нуждаются в увещеваниях снова и снова, Дио продолжает указывать на зло, которое приходит вслед за алчностью, и на благословения, которые следуют из удовлетворенности. В этих критических замечаниях о жадности он широко использует тот отрывок из "Финикийских женщин" Еврипида, где поэт говорит о зле честолюбия, очевидно показывая таким образом, что он считал эти два порока в основе своей одним и тем же.

[1] Οἱ μὲν πολλοὶ τῶν ἀνθρώπων ὑπὲρ τούτων οἴονται λέγειν τῷ φιλοσόφῳ προσήκειν ὑπὲρ ὧν ἕκαστος οὐκ ἔχει τὴν ἀληθῆ δόξαν, ὅπως ἀκούσαντες ὑπὲρ ὧν ἀγνοοῦσι μάθωσι: περὶ δὲ τῶν γνωρίμων καὶ πᾶσιν ὁμοίως φαινομένων περιττὸν εἶναι διδάσκειν. ἐγὼ δὲ εἰ μὲν ἑώρων ἡμᾶς οἷς νομίζομεν ὀρθῶς ἔχειν ἐμμένοντας καὶ μηδὲν ἔξωθεν πράττοντας τῆς ὑπαρχούσης ὑπολήψεως, οὐδ̓ ἂν αὐτὸς ᾤμην ἀναγκαῖον εἶναι διατείνασθαι περὶ τῶν προδήλων.

Семнадцатая беседа: О жадности

Большинство людей думают, что им следует говорить только о тех предметах, относительно которых обычный человек не имеет истинного мнения, чтобы они могли услышать и получить руководство по вопросам, в которых они невежественны; но относительно того, что хорошо известно и очевидно всем в равной степени, они считают излишним наставлять. И все же, со своей стороны, если бы я увидел, что мы придерживаемся того, что считаем правильным, и не делаем ничего противоречащего нашим уже сложившимся взглядам, я бы сам не считал необходимым настаивать на вопросах, которые совершенно ясны.

[2] ἐπεὶ δὲ οὐχὶ τὴν ἄγνοιαν ἡμᾶς τῶν ἀγαθῶν καὶ τῶν κακῶν τοσοῦτον ὁρῶ λυποῦσαν ὅσον τὸ μὴ πείθεσθαι τοῖς ὑπὲρ τούτων διαλογισμοῖς μηδὲ ἀκολουθεῖν αἷς ἔχομεν αὐτοὶ δόξαις, μεγάλην ὠφέλειαν ἡγοῦμαι τὸ συνεχῶς ἀναμιμνήσκειν καὶ διὰ τοῦ λόγου παρακαλεῖν πρὸς τὸ πείθεσθαι καὶ φυλάττειν ἔργῳ τὸ προσῆκον. ὥσπερ γὰρ οἶμαι καὶ τοὺς ἰατροὺς καὶ τοὺς κυβερνήτας ὁρῶμεν πολλάκις τὰ αὐτὰ προστάττοντας, καίτοι τὸ πρῶτον ἀκηκοότων οἷς ἂν κελεύωσιν, ἀλλ̓ ἐπειδὰν ἀμελοῦντας αὐτοὺς καὶ μὴ προσέχοντας βλέπωσιν, οὕτως καὶ κατὰ τὸν βίον χρήσιμόν ἐστι γίγνεσθαι πολλάκις περὶ τῶν αὐτῶν τοὺς λόγους, ὅταν εἰδῶσι μὲν οἱ πολλοὶ τὸ [p. 245]

[2] Однако, поскольку я замечаю, что нам вредит не столько наше незнание разницы между добром и злом, сколько наша неспособность прислушиваться к велениям разума в этих вопросах и быть верными своим личным мнениям, я считаю наиболее полезным постоянно напоминать людям об этом и взывать к их разуму, чтобы они прислушивались и в своих действиях соблюдали то, что правильно.

Например, точно так же, как мы видим, что врачи и пилоты снова и снова повторяют свои приказы тем, кто находится под их командованием, хотя они были услышаны с первого раза, — но все равно они делают это, когда видят, что те пренебрегают ими и невнимательны, — так и в жизни полезно постоянно говорить об одном и том же, когда большинство знает, в чем заключается их долг, но, тем не менее, не выполняет его.

[3] δέον, μὴ μέντοι πράττωσιν. οὐ γάρ ἐστι τέλος οὔτε τοῖς κάμνουσι τὸ γνῶναι τὸ συμφέρον αὐτοῖς, ἀλλ̓ οἶμαι τὸ χρήσασθαι: τοῦτο γὰρ αὐτοῖς παρέξει τὴν ὑγίειαν: οὔτε τοῖς ἄλλοις τὸ μαθεῖν γε τὰ ὠφελοῦντα καὶ βλάπτοντα πρὸς τὸν βίον, ἀλλὰ τὸ μὴ διαμαρτάνειν ἐν τῇ τούτων αἱρέσει. καθάπερ γὰρ ἔστιν ἰδεῖν τοὺς ὀφθαλμιῶντας ἐπισταμένους μὲν ὅτι λυπεῖ τὸ προσάγειν τοῖς ὀφθαλμοῖς τὰς χεῖρας, ὅμως δὲ οὐκ ἐθέλοντας ἀπέχεσθαι, παραπλησίως καὶ περὶ τὰ ἄλλα πράγματα οἱ πολλοὶ καὶ λίαν εἰδότες ὡς οὐ λυσιτελεῖ τι

[3] Ибо главное не в том, чтобы больные знали, что для них полезно, а, я полагаю, в том, чтобы они пользовались лечением; поскольку именно это принесет им здоровье; и не в том, чтобы люди в целом узнали, какие вещи полезны, а какие вредны для их жизни, но чтобы они не ошиблись в своем выборе между ними. Ибо подобно тому, как можно видеть людей, страдающих офтальмией, и знать, что прикладывать руки к глазам больно, но все же не желают воздерживаться от этого, так и в отношении вопросов в целом большинство, даже если они прекрасно знают, что делать определенную вещь невыгодно, тем не менее начинают это делать.

[4] ποιεῖν, οὐδὲν ἧττον ἐμπίπτουσιν εἰς αὐτό. τίς γοῦν οὐκ οἶδε τὴν ἀκρασίαν ὡς μέγα ἐστὶ κακὸν τοῖς ἔχουσιν; ἀλλ̓ ὅμως μυρίους ἄν τις ἀκρατεῖς εὕροι. καὶ νὴ Δία γε τὴν ἀργίαν ἅπαντες ἴσασιν ὡς οὐ μόνον οὐχ οἵα τε πορίζειν τὰ δέοντα πρὸς τὸ ζῆν, ἀλλ̓ ἔτι καὶ τὰ ὄντα ἀπόλλυσι: καίτοι σχεδόν τι πλείους ἔστιν εὑρεῖν τοὺς

[4] Кто, например, не знает, что невоздержанность является большим злом для ее жертв? Но при всем этом вы можете найти тысячи невоздержанных. Да, и праздность, которую каждый, безусловно, должен знать, не только неспособна обеспечить необходимым для жизни, но, вдобавок, разрушительна для того, что у человека уже есть; и все же, по правде говоря, вы можете найти больше бездельников, чем людей, готовых работать.

[5] ἀργοὺς τῶν ἐθελόντων τι πράττειν. ὅθεν οἶμαι προσήκει τοὺς ἄμεινον φρονοῦντας ἀεὶ καὶ συνεχῶς ὑπὲρ τούτων λέγειν, ἐάν πως γένηται δυνατὸν ἐπιστρέψαι καὶ βιάσασθαι πρὸς τὸ κρεῖττον. ὥσπερ γὰρ ἐν τοῖς μυστηρίοις ὁ ἱεροφάντης οὐχ ἅπαξ προαγορεύει τοῖς μυουμένοις ἕκαστον ὧν χρή, τὸν αὐτὸν τρόπον καὶ τοὺς ὑπὲρ τῶν συμφερόντων λόγους ὥσπερ τινὰ πρόρρησιν ἱερὰν λυσιτελεῖ

[5] Следовательно, на мой взгляд, более вдумчивым следует всегда и постоянно говорить об этих вопросах в надежде, что может оказаться возможным заставить людей изменить свой образ жизни и направить их в лучшее русло. Ибо точно так же, как в Мистериях инициирующий священник несколько раз заранее объясняет посвящаемым каждую отдельную вещь, которую они должны сделать, подобным образом полезно, чтобы слова, касающиеся полезных вещей, повторялись часто или, скорее, постоянно, точно как некое священное предостережение.

[6] πολλάκις, μᾶλλον δὲ ἀεὶ λέγεσθαι. τὰ γοῦν φλεγμαίνοντα τῶν σωμάτων οὐκ εὐθὺς ἐνέδωκε πρὸς τὴν πρώτην καταιόνησιν, ἄλλ̓ ἂν συνεχῶς τοῦτο ποιῇ τις, ἐμαλάχθη καὶ ῥᾷον ἔσχεν: οὐκοῦν ὁμοίως καὶ τὴν ἐν τῇ ψυχῇ τῶν πολλῶν φλεγμονὴν ἀγαπητὸν εἴ τις δύναιτο πραϋναι διηνεκῶς τῷ λόγῳ χρώμενος. Φημὶ δὴ καὶ περὶ τῆς πλεονεξίας εἰδέναι μὲν ἅπαντας ὡς οὔτε συμφέρον οὔτε καλόν ἐστιν, ἀλλὰ τῶν μεγίστων κακῶν αἴτιον, μὴ μέντοι γε ἀπέχεσθαι μηδὲ ἐθέλειν μηδένα ἀνθρώπων ἴσον

[6] Мы знаем, например, что воспаленные части тела не поддаются сразу первому раздражению, но если лечение продолжать, отек смягчается и наступает облегчение. Точно так же мы должны быть вполне довольны, если сможем унять воспаление в душах многих людей непрестанным использованием слова разума.

Итак, я утверждаю и в отношении алчности, что все люди знают, что она не является ни целесообразной, ни почетной, но является причиной величайшего зла; и что, несмотря на все это, ни один человек не воздерживается от нее и не желает иметь равные права собственности со своим соседом.

[7] ἔχειν τῷ πέλας. καίτοι τὴν μὲν ἀργίαν καὶ τὴν ἀκρασίαν καὶ καθόλου πάσας ἁπλῶς τὰς ἄλλας κακίας εὕροι τις ἂν αὐτοῖς τοῖς ἔχουσι βλαβεράς, καὶ νουθεσίας μὲν οἶμαι καὶ καταγνώσεως τοὺς ἔν τινι τούτων ὑπάρχοντας δικαίως τυγχάνοντας, οὐ μὴν μισουμένους γε οὐδὲ κοινοὺς ἅπασι δοκοῦντας ἐχθρούς. ἡ πλεονεξία [p. 246] δὲ μέγιστον μέν ἐστιν αὐτῷ τινι κακόν: λυπεῖ δὲ καὶ τοὺς πέλας: καὶ τὸν πλεονέκτην οὐδεὶς ἐλεεῖ δήπουθεν οὐδὲ ἀξιοῖ διδάσκειν,

[7] И все же вы обнаружите, что, хотя праздность, невоздержанность и, выражаясь в общих чертах, все остальные пороки без исключения вредны для тех самых людей, которые их практикуют; и хотя те, кто пристрастился к любому из них, заслуженно, на мой взгляд, встречают предостережение и осуждение, все же вы, несомненно, обнаружите, что их не ненавидят и не рассматривают как общих врагов всего человечества. Но жадность - это не только величайшее зло для самого человека, но и для его ближних. И поэтому никто, конечно, не жалеет алчного человека и не заботится о том, чтобы наставлять его, но все сторонятся его и считают своим врагом.

[8] προβάλλονται δὲ ἅπαντες καὶ πολέμιον αὑτῶν νομίζουσιν. ἕκαστος οὖν αὐτῶν εἰ βούλεται γνῶναι τὸ μέγεθος τῆς τοιαύτης πονηρίας, ἐννοησάτω πῶς αὐτὸς ἔχει πρὸς τοὺς ἐπιχειροῦντας πλεονεκτεῖν: οὕτως γὰρ ἂν συμβάλοι πῶς καὶ τοὺς λοιποὺς ἀνάγκη πρὸς ἐκεῖνον ἔχειν, ἐὰν ᾖ τοιοῦτος. καὶ μὴν ὅ γε Εὐριπίδης, οὐδενὸς ἧττον ἔνδοξος ὢν τῶν ποιητῶν, τὴν Ἰοκάστην εἰσάγει λέγουσαν πρὸς τὸν Ἐτεοκλέα, παρακαλοῦσαν αὐτὸν ἀποστῆναι τοῦ πλεονεκτεῖν τὸν ἀδελφόν, οὕτω πως:

[8] Итак, если каждый из присутствующих здесь желает познать чудовищность этого зла, пусть он подумает, что он сам чувствует по отношению к тем, кто пытается перехитрить его; ибо таким образом он может получить представление о том, что другие люди должны чувствовать по отношению к нему, если он такой человек. И далее, Еврипид, поэт, не имеющий себе равных по репутации, выводит Иокасту на сцену, обращаясь к Этеоклу и призывая его воздержаться от попыток перехитрить своего брата, примерно в таких словах:

[9] τί τῆς κακίστης δαιμόνων ἐφίεσαι πλεονεξίας, παῖ; μὴ σύ γ̓. ἄδικος ἡ θεός. πολλοὺς δ̓ ἐς οἴκους καὶ πόλεις εὐδαίμονας εἰσῆλθε κἀξῆλθ̓ ἐπ̓ ὀλέθρῳ τῶν χρωμένων: ἐφ̓ ᾗ σὺ μαίνει. τοῦτο κάλλιστον βροτοῖς, ἰσότητα τιμᾶν καὶ φίλους εἶναι φίλοις πόλεις τε πόλεσι συμμάχους τε συμμάχοις συνδεῖν: τὸ γὰρ ἴσον νόμιμον ἀνθρώποις ἔφυ, τῷ πλέονι δ̓ ἀεὶ πολέμιον καθίσταται τοὔλασσον, ἐχθρᾶς θ̓ ἡμέρας κατάρχεται.

[9] На жадность, худшее из божеств, сын мой,

Почему ты цепляешься? Не цепляйся; она - Королева зла.

Во многие дома и счастливые города входит она,

И не уйдет, пока не будут разорены ее приверженцы.

Ты без ума от нее! — лучше всего преклоняться

Равенство, которое связывает друзей с друзьями,

Города к городам, союзники к союзникам.

Природа дала людям закон равных прав,

И тем меньше, когда-либо выступавших против

Великое возвещает рассвет ненависти.

[10] παρεθέμην δὲ ἑξῆς τὰ ἰαμβεῖα. τὸ γὰρ τοῖς καλῶς εἰρημένοις αὐτοῖς χρῆσθαι νοῦν ἔχοντός ἐστιν. ἐν δὴ τούτοις ἅπαντα ἔνεστι τὰ συμβαίνοντα ἐκ τῆς πλεονεξίας, ὅτι μήτε ἰδίᾳ μήτε κοινῇ συμφέρει, τοὐναντίον δὲ καὶ τὴν τῶν οἴκων εὐδαιμονίαν καὶ τὴν τῶν πόλεων ἀνατρέπει καὶ διαφθείρει: καὶ πάλιν ὡς νόμος ἀνθρώποις τιμᾶν τὸ ἴσον, καὶ τοῦτο μὲν κοινὴν φιλίαν καὶ πᾶσιν εἰρήνην πρὸς ἀλλήλους ποιεῖ, τὰς δὲ διαφορὰς καὶ τὰς ἐμφύλους ἔριδας καὶ τοὺς ἔξω πολέμους κατ̓ οὐδὲν ἕτερον συμβαίνοντας ἢ διὰ τὴν τοῦ πλείονος ἐπιθυμίαν, ἐξ ὧν ἕκαστος καὶ τῶν ἱκανῶν ἀποστερεῖται. [p. 247]

[10] Я процитировал ямб полностью; ибо, когда мысль выражена превосходно, использовать ее в такой форме - признак здравомыслящего человека.

Итак, в этом отрывке перечислены все последствия жадности: она не приносит пользы ни отдельному человеку, ни государству; но, напротив, она разрушает процветание семей и государств; и, во-вторых, закон людей требует от нас уважать равенство, и это устанавливает общие узы дружбы и мира для всех по отношению друг к другу, тогда как ссоры, внутренние распри и внешние войны вызваны не чем иным, как желанием большего, в результате чего каждая сторона лишена даже средств к существованию.

[11] καίτοι τί τοῦ ζῆν ἀναγκαιότερόν ἐστιν, ἢ τί τούτου περὶ πλείονος ποιοῦνται πάντες; ἀλλ̓ ὅμως καὶ τοῦτο ἀπολλύουσι χρημάτων, οἱ δὲ καὶ τὰς πατρίδας τὰς αὑτῶν ἀναστάτους ἐποίησαν. μετὰ ταῦτα τοίνυν ὁ αὐτὸς ποιητὴς οὔ φησιν ἐν τοῖς θείοις εἶναι πλεονεξίαν: διὰ τοῦτο ἄφθαρτα καὶ ἀγήρω μένειν αὐτὰ, τὴν προσήκουσαν ἓν ἕκαστον ἑαυτῷ τάξιν φυλάττοντα, τήν τε νύκτα καὶ τὴν ἡμέραν καὶ τὰς ὥρας. εἰ γὰρ μὴ τοῦτον εἶχε τὸν τρόπον, οὐκ ἂν αὐτῶν οὐδὲν δύνασθαι διαμένειν. ὅταν οὖν καὶ τοῖς θείοις ἡ πλεονεξία φθορὰν ἐπιφέρῃ, τί χρὴ νομίζειν τἀνθρώπεια πάσχειν ἀπὸ ταύτης τῆς νόσου; καλῶς δὲ μέμνηται καὶ μέτρων καὶ σταθμῶν, ὡς ὑπὲρ τοῦ δικαίου καὶ τοῦ πλεονεκτεῖν μηδένα μηδενὸς

[11] Ибо что более необходимо, чем жизнь, или что все люди считают более важным, чем это? Но, тем не менее, люди разрушат даже это ради денег, и некоторые тоже опустошили даже свои собственные отечества. Затем тот же поэт продолжает говорить, что среди божественных существ нет жадности, поэтому они остаются нерушимыми и нестареющими, каждое из них сохраняет свое надлежащее положение днем и ночью и во все времена года. Ибо, добавляет поэт, если бы они не были так упорядочены, никто из них не смог бы выжить. Следовательно, когда жадность может привести к разрушению даже божественных существ, какие катастрофические последствия, как мы должны полагать, эта болезнь оказывает на человеческий род? И он метко упоминает меры и гири как изобретенные для обеспечения справедливости и предотвращения того, чтобы один человек превзошел другого.

[12] τούτων εὑρημένων. ὁ δὲ Ἡσίοδος καὶ πλέον εἶναι τοῦ παντός φησι τὸ ἥμισυ, τὰς ἐκ τοῦ πλεονεκτεῖν βλάβας οἶμαι καὶ ζημίας λογιζόμενος. τίς γὰρ πώποτε ἢ βασιλεὺς ἢ δυνάστης ἢ δῆμος ἐπιχειρήσας ὑπερβῆναι τὸ δίκαιον καὶ τοῦ πλείονος ὀρεχθῆναι οὐχ ἅπασαν μὲν τὴν ὑπάρχουσαν εὐδαιμονίαν ἀπέβαλε, μεγάλαις δὲ καὶ ἀμηχάνοις ἐχρήσατο συμφοραῖς, ἅπασι δὲ τοῖς μετ̓ αὐτὸν παραδείγματα ἐμφανῆ τῆς ἀνοίας καὶ τῆς πονηρίας κατέλιπεν; ἢ τίς τῶν ἐλαττοῦσθαι βουλομένων καὶ τὴν δοκοῦσαν ἧτταν ῥᾳδίως ὑπομένειν οὐ πολλαπλάσια μὲν τῶν ἄλλων ἐκτήσατο, αὐτομάτως αὐτῷ καὶ δίχα πόνου περιγιγνόμενα, πλεῖστον δὲ χρόνον τὴν εὐημερίαν κατέσχεν, ἀσφαλέστατα δὲ ἐχρήσατο τοῖς παρὰ τῆς

[12] И Гесиод говорит, что половина - это даже больше, чем целое, имея в виду, я полагаю, травмы и потери, возникающие в результате жадности. Ибо какой король, или властитель, или народ когда-либо пытался нарушить принцип справедливости и ухватиться за большую долю, но при этом утратил все свое былое счастье и претерпел великие и непреодолимые бедствия, оставив после себя всем людям безошибочные примеры безумия и порочности? Или из тех, кто был готов получить меньшую долю и с радостью перенести кажущееся поражение, какой человек не приобрел во много раз больше, чем другие, вещей, которые достались ему автоматически и без усилий с его стороны, и долгое время добивался справедливого процветания и в наибольшей безопасности наслаждался благословениями Фортуны?

[13] τύχης ἀγαθοῖς; αὐτίκα γοῦν οἱ τῆς Ἰοκάστης υἱεῖς οὐκ, ἐπεὶ διέστησαν τοῦ πλείονος χάριν, ὁ μὲν μόνος ἄρχειν βουλόμενος, ὁ δ̓ ἐξ ἅπαντος τρόπου ζητῶν κομίσασθαι τῆς δυναστείας τὸ μέρος, οὐκ ἀδελφοὶ μὲν ὄντες ἀλλήλους ἀπέκτειναν, μεγάλων δὲ κακῶν αἴτιοι κατέστησαν τοῖς συναραμένοις ἀμφότεροι, τῶν μὲν ἐπιστρατευσάντων παραχρῆμα ἀπολομένων, τῶν δὲ ἀμυναμένων μετὰ μικρὸν

[13] Вот примеры: разве сыновья Иокасты, когда они разошлись в своих желаниях большего, один желал быть единоличным правителем, а другой стремился честными или подлыми средствами отвоевать свою часть царства, — разве они, хотя и были братьями, не убивали друг друга и не приносили величайшее зло, оба, тем, кто поддерживал их дела, поскольку захватчики земли сразу же погибли, в то время как те, кто сражался, защищая ее, вскоре потерпели поражение, потому что не позволили похоронить трупы?

[14] ἡττηθέντων, ἐπειδὴ τοὺς νεκροὺς οὐκ εἴων ταφῆναι; καὶ μὴν δἰ ἑνὸς ἀνδρὸς πλεονεξίαν, τοῦ τὴν Ἑλένην ἁρπάσαντος καὶ τὰ τοῦ [p. 248] Μενελάου κτήματα, οἱ τὴν μεγίστην τῆς Ἀσίας οἰκοῦντες πόλιν ἀπώλοντο μετὰ παίδων καὶ γυναικῶν, καὶ μίαν γυναῖκα ὑποδεξάμενοι καὶ χρήματα ὀλίγα τηλικαύτην τιμωρίαν ἔτισαν. ὁ τοίνυν Ξέρξης, ὁ τῆς ἑτέρας ἠπείρου κύριος, ἐπειδὴ καὶ τῆς Ἑλλάδος ἐπεθύμησε καὶ τοσοῦτον στόλον καὶ τοσαύτας μυριάδας συναγαγὼν ἤλασεν, ἅπασαν μὲν αἰσχρῶς ἀπέβαλε τὴν δύναμιν, μόλις δὲ τὸ σῶμα ἴσχυσε διασῶσαι φεύγων αὐτός. πορθουμένης δὲ μετὰ ταῦτα τῆς χώρας καὶ

[14] И снова, из-за жадности одного человека, похитившего Елену и имущество Менелая, жители величайшего города Азии погибли вместе со своими детьми и женами, за укрывательство одной женщины и небольшого имущества они заплатили столь огромный штраф. Тогда возьмем случай с Ксерксом, повелителем другого континента. Когда он обратил алчные взоры и на Грецию, собрал и повел против нее такой могучий флот и такое множество мириад войск, он позорно потерял все свое вооружение и с трудом спас свою собственную персону, обратившись в бегство сам; и впоследствии он был вынужден терпеть разорение своей страны и своих городов на морском побережье.

[15] τῶν πόλεων τῶν ἐπὶ θαλάττῃ φέρειν ἠναγκάζετο. καὶ μὴν Πολυκράτην φασίν, ἕως μὲν Σάμου μόνης ἦρχεν, εὐδαιμονέστατον ἁπάντων γενέσθαι: βουλόμενον δέ τι καὶ τῶν πέραν πολυπραγμονεῖν, διαπλεύσαντα πρὸς Ὀροίτην, ὡς χρήματα λάβοι, μηδὲ ῥᾳδίου γε θανάτου τυχεῖν, ἀλλὰ ἀνασκολοπισθέντα ὑπὸ τοῦ βαρβάρου διαφθαρῆναι. ταῦτα μέν, ἵν̓ ᾖ παραδείγματα ὑμῖν, ἔκ τε τῶν σφόδρα παλαιῶν καὶ τῶν μετὰ ταῦτα καὶ τῶν ἐν ποιήμασι καὶ τῶν ἄλλως

[15] В качестве дополнительной иллюстрации возьмем Поликрата: говорят, что пока он был единственным правителем Самоса, он наслаждался величайшим счастьем из всех людей во всем мире; но когда он захотел немного вмешаться в дела жителей противоположного материка и переплыл с целью получить деньги от Ореста, его ждала нелегкая смерть, но этот варварский принц пронзил его насквозь и таким образом погиб.

Эти примеры, чтобы они были для вас предостерегающими примерами, я взял не только из чрезвычайно древних, но и из последующих времен, и так, как они описаны как в поэзии, так и в повествовательной прозе.

[16] ἱστορουμένων παρήνεγκα. ἄξιον δ̓ ἐνθυμηθῆναι καὶ τὸν θεόν, ὡς κἀκεῖνος κολάζειν πέφυκε τοὺς πλεονεκτοῦντας. Λακεδαιμονίοις γὰρ χρωμένοις, εἰ δίδωσιν αὐτοῖς τὴν Ἀρκαδίαν, οὐ μόνον ἀπεῖπε καὶ τὴν ἀπληστίαν ὠνείδισεν, οὕτως εἰπών: Ἀρκαδίην μ̓ αἰτεῖς, μέγα μ̓ αἰτεῖς, οὔτοι δώσω: ἀλλὰ καὶ τιμωρίαν αὐτοῖς ἐπέθηκε, προειπὼν μὲν τὸ μέλλον, οὕτως δὲ ὥστε ἐκείνους μὴ συνέντας ἐπὶ Τεγέαν στρατεύεσθαι καὶ ταῖς γιγνωσκομέναις ὑπὸ πάντων συμφοραῖς περιπεσεῖν. καίτοι φανερῶς τὴν Ἀρκαδίαν αὐτοῖς ἀρνούμενος οὐδὲ τὴν Τεγέαν ἐδίδου. τὸ γὰρ ἰσχυρότατον τῆς Ἀρκαδίας καὶ μέγιστον τοῦτ̓ ἦν. ἀλλ̓ ὅμως διὰ τὴν πλεονεξίαν οὐδὲ ὦτα ἔχουσιν οἱ πολλοὶ τῶν ἀνθρώπων οὐδὲ

[16] Тогда вам стоит вспомнить аналогичное отношение бога, который также по самой своей природе наказывает алчных. Когда, например, спартанцы обратились к его оракулу с вопросом, отдаст ли он им Аркадию, он не только отказал им, но и упрекнул их в ненасытной жадности следующими словами:

Аркадия, ты просишь у меня? Это много! Нет, я не дам этого,

но также наложил на них наказание и предсказал будущее, но таким образом, что они не поняли, но выступили против Тегеи навстречу бедствиям, известным всем людям. И все же, явно отказывая им в Аркадии, он не отдал им и Тегею. Ибо это было самое сильное и важное место в Аркадии. Но, говоря в целом, большинство человечества настолько алчны, что у них даже нет ушей, чтобы слышать, и они даже не понимают произносимых слов предупреждения.

[17] τῶν λεγομένων αἰσθάνονται. πάλιν τοίνυν Ἀθηναίοις ἐρωτῶσι περὶ τῆς νήσου Σικελίας ἔχρησε προσλαβεῖν τῇ πόλει τὴν Σικελίαν, λόφον τινὰ ἐγγὺς ὄντα τῆς πόλεως. οἱ δὲ τῶν μὲν παρακειμένων καὶ τῶν ἐν ὀφθαλμοῖς ἠμέλησαν: οὕτως δ̓ ἔκφρονες ὑπῆρχον [p. 249] διὰ τὴν ἐπιθυμίαν τοῦ πλείονος, ὥστε τὸν θεὸν αὐτοῖς ἐνόμιζον λέγειν ἐν ἑνὶ τείχει περιλαβεῖν τὰς Ἀθήνας καὶ τὴν ἀπὸ μυρίων που σταδίων οὖσαν νῆσον. τοιγαροῦν ἐκεῖσε πλεύσαντες οὐ μόνον Σικελίας διήμαρτον, ἀλλὰ καὶ τῆς Ἀττικῆς ἐστερήθησαν, καὶ τὴν πόλιν αὐτὴν ἐπεῖδον ἐπὶ τοῖς πολεμίοις γεγενημένην.

[17] В другой раз, когда афиняне спросили об острове Сицилия, оракул ответил, что они должны присоединить к своему городу ‘Сицилию", так назывался холм недалеко от города. Но они не обращали внимания на то, что было под рукой и перед их глазами; они были настолько лишены здравого смысла из-за своей жажды большего, что вообразили, будто бог велит им окружить одной стеной Афины и остров на расстоянии примерно десяти тысяч стадий. В результате они поплыли туда, но не только не смогли захватить Сицилию, но и потеряли Аттику, а сам их город оказался в руках ее врагов.

[18] καὶ τὰ μὲν τοιαῦτα εἰ θέλοι τις ἐπεξιέναι, δῆλον ὡς οὐδ̓ ἐν ἔτει ἐπιλείψει. σκοπεῖτε δ̓ ὅτι τὴν ἰσχὺν οἱ πλεῖστοι τῶν ἀγαθῶν εἶναι νομίζουσιν: ἀλλ̓ οἶμαι τοῖς ἐπ̓ ἄκρον ἰσχύουσι καὶ λίαν ὑπερβάλλουσι τῇ κατὰ τὸ σῶμα εὐεξίᾳ συμφέρει μέρος τι αὐτῆς ἀφελεῖν: τὸ γὰρ πλέον οἶμαι τοῦ συμμέτρου παγχάλεπον. ὁμοίως ὁ πλοῦτος ἔχων τὴν χρείαν, ἐὰν μὲν ᾖ μέτριος, οὐ λυπεῖ τοὺς ἔχοντας, ἀλλ̓ εὐχερέστερον καὶ νὴ Δἴ ἀνεπιδεῆ παρέχει τὸν βίον: ἐὰν δὲ ὑπερβάλῃ, πλείονας παρέχει τὰς φροντίδας καὶ τὰ λυπηρὰ τῆς δοκούσης ἡδονῆς, καὶ πολλοὶ μετενόησαν σφόδρα πλουτήσαντες, οἱ δὲ δἰ αὐτὸ τοῦτο ἄποροι καὶ τῶν ἐλαχίστων κατέστησαν.

[18] И если вы захотите перечислить все подобные примеры, то ясно, что даже через год они у вас не закончатся. Тогда учтите, прошу вас, что большинство мужчин считают физическую силу одним из благословений жизни; однако я полагаю, что в случае с теми, кто обладает наибольшей физической силой и значительно превосходит других в физической бодрости, полезно пожертвовать частью этого; ибо, по моему мнению, то, что превышает правильную пропорцию, доставляет очень много хлопот. Точно так же богатство, которое может быть использовано, если оно умеренное, не вредит своему обладателю, но облегчает его жизнь и, безусловно, избавляет его от нужды; но если оно становится чрезмерным, оно вызывает гораздо больше забот и неприятностей, чем то, что считается удовольствием; и многие сожалеют о том дне, когда они приобрели огромное богатство, в то время как некоторые именно по этой причине стали испытывать недостаток даже в самом необходимом.

[19] εἶεν: ἀλλ̓ ἐν ἡμῖν αὐτοῖς, εἰ τῶν τῆς φύσεως μερῶν ἕκαστον ἐθέλοι πλεονεκτεῖν, ἔσθ̓ ὅπως τὸν βραχύτατον καιρὸν διαμεῖναι δυνησόμεθα; λέγω δὲ οἷον εἰ πλέον τινὶ τοῦ συμμέτρου αἷμα γίγνοιτο ἢ νὴ Δία τὸ πνεῦμα τὸ θερμὸν ὅ,τι δήποτ̓ ἐν ἡμῖν ἐπιτείνοι παρὰ τὴν σύμμετρον καὶ τὴν προσήκουσαν, οὐχὶ μεγάλας ἐπίστασθε καὶ χαλεπὰς ἐκ τούτων ἀπαντᾶν νόσους; ἐν δὲ ταῖς ἁρμονίαις τῶν ὀργάνων τούτων, εἰ πλεονεκτήσειε τῶν φθόγγων τις τῇ τάσει, πρὸς τοῦ Διὸς οὐκ ἀνάγκη πᾶσαν λελύσθαι τὴν ἁρμονίαν;

[19] Пока все хорошо! Но давайте обратимся к самим себе: если бы каждый элемент, составляющий наше существо, желал иметь преимущество, смогли бы мы сохранить жизнь в течение как можно более короткого времени? Я имею в виду, например, что если количество крови немного превысит надлежащую пропорцию, или даже если что-то в нас увеличит давление теплого дыхания сверх положенной пропорции, разве вы не знаете, что неизбежно возникают серьезные и опасные болезни? И в гармонии этих инструментов нашего тела, если какая-либо из струн натянется больше положенного, во имя Небес, разве гармония в целом не должна быть разрушена?

[20] σφόδρα δ̓ ἔγωγε θαυμάζω τί ἂν ἐποιήσαμεν, εἰ μὴ καὶ τοῦ βίου τὸ ἐλάχιστον παρὰ τῶν θεῶν μέτρον εἴχομεν, οἵπερ καὶ νῦν ὥσπερ εἰς τὸν αἰῶνα παρασκευαζόμενοι πλέον ἄλλος ἄλλου φιλοτιμούμεθα ἔχειν. ὥσπερ οὖν εἴ τις εἰδὼς ὅτι ἢ δὔ ἢ τριῶν ἡμερῶν, ἐὰν πλεῖστος διαγένηται χρόνος, ἔχει πλοῦν, ἔπειτα δὲ ἐνιαυτοῦ σῖτα ἐμβάλοιτο, ἀνόητος δόξει, τὸν αὐτὸν τρόπον, εἴ τις ἐπιστάμενος ὅτι πλείω τῶν ἑβδομήκοντα ἐτῶν οὐκ ἂν βιώσειεν, εἰς ἔτη χίλια [p. 250] πορίζοιτο βίον ἴσως οὐχ ὁμοίως ἂν εἴη μαινόμενος; ἔνιοι μὲν γὰρ τοσαῦτα παρασκευάζονται, ὡς, εἴ γ̓ ἔπλεον, εὐθὺς ἂν καταδῦναι

[20] Что касается меня, то я очень удивляюсь, как бы мы поступили, если бы боги не подарили нам кратчайший срок жизни! Однако, точно так же, как если бы мы строили свои планы на бесконечную жизнь, мы искренне стремимся к тому, чтобы каждый имел больше, чем его сосед. Точно так же, как любой человек, который, зная, что ему предстоит путешествие продолжительностью всего в два-три дня, тем не менее, должен взять на борт достаточно провизии, чтобы продержаться год, будет считаться глупцом; точно так же любой человек, который, полностью осознавая, что он не сможет прожить более отведенных семидесяти лет, должен обеспечить себя средствами, которых ему хватит на тысячу лет, разве он не был бы в равной степени и таким же образом безумен? На самом деле, есть такие, у кого запасы настолько велики, что, окажись они в море, их корабль немедленно затонул бы. И я клянусь, это случается с бесчисленным количеством людей.

[21] τὴν ναῦν. καὶ νὴ Δία γε συμβαίνει μυρίοις. εἶεν: εἰ δὲ δή τις ἐφ̓ ἑστίασιν κεκληκὼς δέκα ἀνθρώπους ἢ πεντεκαίδεκα, τούτους αὐτὸν ἐμπλῆσαι δέον, ὁ δὲ πεντακοσίοις ἢ χιλίοις ἑτοιμάζοι τροφήν, οὐ παντελῶς ἐξεστάναι δόξει; τοιγαροῦν καὶ ἡμεῖς εἰδότες τὰς τοῦ σώματος χρείας εὐαριθμήτους τινάς ῾ἐσθῆτος γὰρ οἶμαι καὶ σκέπης καὶ τροφῆς δεόμεθἀ, ἔπειτα κατατεινόμεθα ὥσπερ στρατοπέδῳ τὰ ἐπιτήδεια συνάγοντες ῾καὶ νὴ Δία γε εἰκότως: οἱ γὰρ πολλοὶ βόσκουσι παῤ ἑαυτοῖς τῶν ἐπιθυμιῶν στρατόπεδον̓ καὶ ἐσθῆτα μὲν οὐδεὶς βούλεται μείζω τοῦ σώματος ἔχειν, ὡς δύσχρηστον ὄν: οὐσίαν δὲ τῷ παντὶ μείζω τῆς χρείας ἔχειν ἅπαντες ἐπιθυμοῦσιν, οὐκ εἰδότες ὅτι τοῦτο ἐκείνου χαλεπώτερον.

[21] Вот и все. Что ж, тогда, если человек пригласил на банкет десять или пятнадцать гостей и, хотя ему нужно накормить лишь стольких-то человек, должен затем пойти дальше и приготовить еды на пятьсот или тысячу, не сочтут ли его совершенно не в своем уме? Точно так же и мы, хотя и знаем, что потребности тела достаточно легко подсчитать — в одежде, я полагаю, а также в крове и пище мы действительно нуждаемся, — тем не менее напрягаемся до предела, как будто собираем припасы для армии, и, я клянусь, для этого есть веские причины; ибо подавляющее большинство питает в своих сердцах целую армию желаний. Что касается одежды, никто не хочет, чтобы она была слишком велика для его тела, зная, что ее было бы неудобно носить; но собственности, в целом слишком большой для их нужд, жаждут все люди, не понимая, что это более нежелательно, чем другое.

[22] δοκεῖ δὲ καὶ Κροῖσος καλῶς ὁ Λυδός, τὴν ἀπληστίαν τῶν ἀνθρώπων ἐλέγξαι βουλόμενος, εἰς τοὺς θησαυροὺς εἰσαγαγών τινας τοσοῦτο χρυσίον αὐτοῖς ἐπιτρέπειν ἐξενεγκεῖν ὅσον ἕκαστος ἂν: δύνηται τῷ σώματι. τοὺς γὰρ πολλοὺς οὐ μόνον τὸν κόλπον ἐμπλήσαντας, ἀλλὰ καὶ τῇ κεφαλῇ τοῦ ψήγματος ἐκφέρειν καὶ τῷ στόματι, καὶ μόλις πορεύεσθαι πάνυ γελοίους καὶ διεστραμμένους. οὕτως οὖν καὶ κατὰ τὸν βίον πορεύεσθαί τινας ἀσχημονοῦντας ὑπὸ τῆς πλεονεξίας καὶ καταγελάστους ὄντας.

[22] Я также думаю, что Крез Лидиец, когда хотел разоблачить ненасытную жадность людей, сделал это превосходно. Он провел группу людей в свою сокровищницу и позволил им забрать ровно столько золота, сколько каждый человек мог унести с собой. Ибо мы видим, что большинство из них не только заполняли пазухи своей одежды, но и уносили часть пыли со своих голов и в рот, и что они едва могли ходить, образуя нелепую фигуру, какими бы искореженными они ни были. Мне кажется, что и в жизни некоторые мужчины ходят в неподобающей позе и имеют нелепую фигуру из-за своей жадности.

ВОСЕМНАДЦАТАЯ БЕСЕДА: О ПОДГОТОВКЕ К ПУБЛИЧНЫМ ВЫСТУПЛЕНИЯМ

ΠΕΡΙ ΛΟΓΟΥ ΑΣΚΗΣΕΩΣ.

ВОСЕМНАДЦАТАЯ БЕСЕДА: О ПОДГОТОВКЕ К ПУБЛИЧНЫМ ВЫСТУПЛЕНИЯМ

Дион Хрисостом, Дионисий Галикарнасский и Квинтилиан предоставили студентам списки избранных авторов для чтения. Тот факт, что в этих списках нет больших расхождений, создает впечатление, что в древних школах существовало общее согласие относительно того, какие авторы были лучшими для студентов. Список Диона, как мы ожидаем, в некоторых отношениях будет отличаться от списка Квинтилиана, потому что Квинтилиан, чей основной интерес был к латинскому языку, также приводит избранный список латинских писателей; и, во-вторых, Дион давал советы богатому и влиятельному мужчине зрелых лет, который хотел принимать какое-то участие в общественной жизни, но ему не хватало досуга или склонности усердно работать, чтобы подготовить себя для этого, в то время как Квинтилиан писал в интересах молодежи, чей главный интерес было красноречие в адвокатуре.

После комплимента этому преуспевающему человеку и восхваления ораторского искусства Дион продолжает приводить свой список, называя поэтов, историков, ораторов в таком порядке; а затем, независимо от типа их литературных произведений, он в общих чертах упоминает последователей Сократа. Упоминая их в последнюю очередь, он получает хорошую возможность подробно и в самых высоких выражениях высказаться о Ксенофонте, которым он так восхищался, в этом отношении несколько отличаясь от большинства современных критиков.

В поэзии именно авторы Комедий и трагедий действительно полезны для достижения поставленной им цели, хотя эпический поэт Гомер, конечно, превосходит их. Другие виды поэзии у его богатого друга не будет времени читать. Среди историков он отдает первое место Фукидиду, а среди ораторов Демосфену, хотя считает, что Гиперид и Эсхин принесут больше практической пользы, поскольку им не так трудно подражать. На первый взгляд странно, что он вообще не упоминает Исократа, но, вероятно, он считал его длинные запутанные предложения неподходящей моделью для своего корреспондента. Из философов Дион вообще никого не называет, если не считать косвенной ссылки на Сократа, хотя из его сочинений мы знаем, что он, должно быть, был знаком с Платоном; и единственная ссылка на философию - это то, где он говорит, по-видимому, с одобрением, что Еврипид обладал некоторыми знаниями о ней. Квинтилиан, с другой стороны, заканчивает свой список греческих писателей, называя философами Платона, Ксенофонта, Аристотеля и Теофраста.

Затем возникает вопрос, должен ли этот человек, готовящийся стать оратором, писать или диктовать секретарю. Дион считает, что ему лучше диктовать, и особенно советует ему не писать школьных упражнений, занимая при этом позицию, противоположную позиции Квинтилиана.

Относительно того, когда Дио написал это письмо и кому, преобладают самые разные мнения, поскольку нам нечем руководствоваться, кроме содержания самого письма и наших несовершенных знаний о жизни Дио и постепенном изменении его взглядов. Однако, поскольку Дио представляет себя значительно моложе человека, к которому он обращался, который находился на пике своих сил, представляется разумным отнести это письмо к периоду до изгнания Дио. Уже тогда ему было, наверное, не меньше сорока лет. Еще одним соображением является тот факт, что Дио не рекомендует читать какие-либо философские произведения этому будущему оратору, как он, безусловно, сделал бы после того, как обратился к философии.

Фон Арним, который принимает στρατηγοῖς в § 16, где Дион говорит о преимуществах, которые можно извлечь из изучения речей Ксенофонта, за "губернаторов провинций", βασιλικοῖς - за "имперских чиновников", а πλῆθος - за "общину или гражданский орган" греческого государства, отмечает, что στρατιῶται (солдаты) прямо не упоминаются, и из этого делает вывод, что корреспондент Диона не имеет ничего общего с солдатами, но имеет дело с римскими губернаторами провинций и имперскими чиновниками, и поэтому сам не римлянин, а местный греческий чиновник, занимающий высокое положение в каком-то крупном греческом городе Малой Азии. Фон Арним далее поддерживает эту точку зрения, замечая, что, согласно Диону, речи Ксенофонта учат “не слишком доверять тем, кто над тобой властен” — хороший совет для греческого подданного римлянам, и как государственный деятель может подбодрить отчаявшихся — знание, не нужное римскому правителю. Он завершает свой аргумент утверждением, что римлянин изучал риторику исключительно для формальной интеллектуальной подготовки. Однако можно возразить, что Цицерон и Цезарь изучали его не только с этой целью.

Что касается того, почему этот человек высокого положения пожелал получить такое элементарное образование, а он грек, Дион предполагает, что по каким-то особым причинам ему не удалось получить риторическое образование в юности или что он жил далеко от центров греческой культуры. Наконец, фон Арним слабо намекает, что корреспондентом Дио, возможно, был Веспасиан до того, как он стал императором. Вильгельм Крист предполагает, что этот человек был Нервой до своего возведения на пост императора, в то время как Хаммер и Лемаршан поддерживают точку зрения, что письмо Дио не было адресовано какому-либо реальному лицу.

[1] Πολλάκις ἐπαινέσας τὸν σὸν τρόπον ὡς ἀνδρὸς ἀγαθοῦ καὶ ἀξίου πρωτεύειν ἐν τοῖς ἀρίστοις, οὐδέποτε πρότερον ἐθαύμασα ὡς νῦν. τὸ γὰρ ἡλικίας τε ἐν τῷ ἀκμαιοτάτῳ ὄντα καὶ δυνάμει [p. 251] οὐδενὸς λειπόμενον καὶ ἄφθονα κεκτημένον, καὶ πάσης ἐξουσίας οὔσης δἰ ἡμέρας καὶ νυκτὸς τρυφᾶν, ὅμως ἔτι παιδείας ὀρέγεσθαι καὶ φιλοκαλεῖν περὶ τὴν τῶν λόγων ἐμπειρίαν καὶ μὴ ὀκνεῖν, μηδὲ εἰ πονεῖν δέοι, σφόδρα μοι ἔδοξε γενναίας ψυχῆς καὶ οὐ φιλοτίμου μόνον, ἀλλὰ τῷ ὄντι φιλοσόφου ἔργον εἶναι. καὶ γὰρ τῶν παλαιῶν οἱ ἄριστοι οὐ μόνον ἀκμάζειν μανθάνοντες, ἀλλὰ καὶ γηράσκειν

Восемнадцатая беседа: О подготовке к публичным выступлениям

Хотя я часто восхвалял ваш характер как хорошего человека, достойного быть первым среди лучших, все же я никогда раньше не восхищался им так, как восхищаюсь сейчас. Ибо то, что человек в самом расцвете сил, не уступающий никому по влиянию, обладающий огромным богатством и имеющий все возможности жить в роскоши днем и ночью, несмотря на все это, также стремится к образованию и стремится научиться красноречию, и не должен проявлять колебаний, даже если это будет стоить тяжелого труда, кажется мне доказательством необычайно благородной души и человека не только честолюбивого, но и, по правде говоря, преданного мудрости. И если уж на то пошло, лучшие из древних говорили, что они продолжали учиться не только в расцвете сил, но и с возрастом.

[2] ἔφασκον. πάνυ δὲ σύ μοι δοκεῖς φρονεῖν, ἡγούμενος πολιτικῷ ἀνδρὶ δεῖν λόγων ἐμπειρίας τε καὶ δυνάμεως. καὶ γὰρ πρὸς τὸ ἀγαπᾶσθαι καὶ πρὸς τὸ ἰσχύειν καὶ πρὸς τὸ τιμᾶσθαι καὶ πρὸς τὸ μὴ καταφρονεῖσθαι πλείστη ἀπὸ τούτου ὠφέλεια. τίνι μὲν γὰρ μᾶλλον ἄνθρωποι δείσαντες θαρροῦσιν ἢ λόγῳ; τίνι δὲ ἐξυβρίζοντες καὶ ἐπαιρόμενοι καθαιροῦνται καὶ κολάζονται; τίνι δὲ ἐπιθυμιῶν ἀπέχονται; τίνα δὲ νουθετοῦντα πρᾳότερον φέρουσιν ἢ

[2] И вы, как мне кажется, совершенно правы, полагая, что государственному деятелю необходим опыт и тренировка в публичных выступлениях и красноречии. Ибо это правда, что это окажет очень большую помощь в том, чтобы сделать его любимым, влиятельным и почитаемым, вместо того, чтобы на него смотрели свысока. Ибо, когда люди боятся, что может вдохновить их больше, чем произнесенное слово? И когда они становятся дерзкими и возвышаются духом, что более эффективно подавляет и наказывает их? Что оказывает большее влияние, удерживая их от потакания своим желаниям? Чьи увещевания они переносят более кротко, чем слова человека, чья речь восхищает их?

[3] οὗ λόγῳ εὐφραίνονται; πολλάκις οὖν ἔστιν ἰδεῖν ἐν ταῖς πόλεσιν ἀναλίσκοντας μὲν ἑτέρους καὶ χαριζομένους καὶ ἀναθήμασι κοσμοῦντας, ἐπαινουμένους δὲ τοὺς λέγοντας, ὡς καὶ αὐτῶν ἐκείνων αἰτίους. διὸ καὶ τῶν ποιητῶν οἱ ἀρχαιότατοι καὶ παρὰ θεῶν τὴν ποίησιν λαβόντες οὔτε τοὺς ἰσχυροὺς οὔτε τοὺς καλοὺς ὡς θεοὺς ἔφασαν ὁρᾶσθαι, ἀλλὰ τοὺς λέγοντας. ὅτι μὲν δὴ ταῦτα καὶ

[3] Во всяком случае, снова и снова в наших городах можно увидеть, как одна группа людей тратит деньги, раздает щедрые пожертвования, украшает свой город посвящениями, но ораторы, поддерживающие эти меры, получают аплодисменты, как будто они, а не другие совершили все это. По той же причине поэты древнейших времен, получившие свой поэтический дар от богов, никогда не говорили ни о сильных, ни о красивых людях как о ‘почитаемых как боги’, но приберегали эту похвалу для ораторов. Так что я хвалю вас и восхищаюсь вами именно потому, что вы не только наблюдали все это, но и пытаетесь применить на практике.

[4] συνεώρακας καὶ ἐπιχειρεῖς πράττειν, ἐπαινῶ σε καὶ θαυμάζω. χάριν δὲ οὐ τὴν τυχοῦσαν οἶδα ὑπὲρ ἐμαυτοῦ, ὅτι με πρὸς τὴν διάνοιαν ταύτην καὶ τὸ ἐγχείρημα χρήσιμον σαυτῷ νενόμικας. μέχρι νῦν μὲν γάρ, ὥσπερ τις ἔφη τῶν παλαιῶν αὑτῷ ἱκανὸς εἶναι μάντις, κἀγὼ ἐξαρκεῖν ᾤμην ἐμαυτῷ περὶ τοὺς λόγους, μόγις καὶ τοῦτο. σὺ δέ με ἐπαίρεις καὶ θαρρεῖν ἀναπείθεις, εἰ ἀνδρὶ καὶ παιδείας ἐπὶ πλεῖστον ἥκοντι καὶ τηλικούτῳ δύναμαι χρήσιμος εἶναι. δυναίμην δ̓ ἂν τυχόν, ὥσπερ ὁδὸν ἰόντι μάλα ἰσχυρῷ καὶ ἀκμάζοντι παῖς ἤ τις πρεσβύτης ἐνίοτε νομεὺς ἐπίτομον δείξας ἢ καὶ λεωφόρον, ἣν οὐκ ἔτυχεν εἰδώς. [p. 252]

[4] И я от своего имени выражаю вам огромную благодарность за то, что вы поверили, что я могу быть вам полезен в достижении этой цели и в этом начинании. Ибо до настоящего времени, как сказал один из писателей древности, что он был "достаточно хорошим пророком для самого себя", я тоже считал, что должен преуспеть в ораторском искусстве, хотя едва ли даже в этом. Но вы воодушевляете меня и убеждаете набраться смелости в надежде, что я смогу быть полезен тому, кто не только достиг столь высокого уровня культуры, но и так же одарен, как вы. И, возможно, я мог бы, точно так же, как мальчик или какой-нибудь пожилой пастух, быть полезным сильному и энергичному путнику, указав ему более короткую дорогу или проторенную тропу, о которой он случайно не знал.

[5] ἀλλ̓ ἵνα μὴ πολλὰ πρὸ τοῦ πράγματος, ἤδη οἷς προσέταξας ἐγχειρητέον. μειρακίῳ μὲν οὖν ἢ νέῳ ἀνδρὶ τοῦ τε πράττειν ἀποχωρῆσαι χωρῆσαι βουλομένῳ καὶ πρὸς ἀσκήσει γενέσθαι καὶ δύναμιν περιποιήσασθαι ἐναγώνιον ἐτέρων ἔργων τε καὶ πράξεων δεῖ. σὺ δὲ οὔτε ἄπειρος τοῦ ἔργου οὔτε ἀπολιπεῖν τὸ πράττειν δύνασαι οὔτε χρῄζεις δικανικῆς δυνάμεώς τε καὶ δεινότητος, ἀλλὰ τῆς πολιτικῷ

[5] Но, чтобы сократить свое предисловие, я должен немедленно попытаться выполнить ваши инструкции.

Сейчас для простого юноши или молодого человека, который желает отойти от политической жизни и посвятить себя обучению и приобретению навыков судебной экспертизы, необходим иной режим как в задачах, так и в деятельности. Но вы не незнакомы с этой задачей, и вы не в состоянии отказаться от политической карьеры, и это не красноречие и эффективность защитника в судах, в которых вы нуждаетесь, а скорее то, что одинаково подходит и достаточно для государственного деятеля.

[6] ἀνδρὶ πρεπούσης τε ἅμα καὶ ἀρκούσης. τοῦτο μὲν δὴ πρῶτον ἴσθι, ὅτι οὐ δεῖ σοι πόνου καὶ ταλαιπωρίας — τῷ μὲν γὰρ ἐπὶ πολὺ ἀσκήσαντι ταῦτα ἐπὶ πλεῖστον προάγει, τῷ δὲ ἐπ̓ ὀλίγον χρησαμένῳ συλλήψει τὴν ψυχὴν καὶ ὀκνηρὰν ποιεῖ προσφέρεσθαι, καθάπερ τοὺς ἀσυνήθεις περὶ σώματος ἄσκησιν εἴ τις κοπώσειε βαρυτέροις γυμνασίοις, ἀσθενεστέρους ἐποίησεν — ἀλλὰ ὥσπερ τοῖς ἀήθεσι τοῦ πονεῖν σώμασιν ἀλείψεως δεῖ μᾶλλον καὶ κινήσεως συμμέτρου ἢ γυμνασίας, οὕτω σοὶ περὶ τοὺς λόγους ἐπιμελείας ἐστὶ χρεία μᾶλλον ἡδονῇ μεμιγμένης ἢ ἀσκήσεως καὶ πόνου. τῶν μὲν δὴ ποιητῶν συμβουλεύσαιμ̓ ἄν σοι Μενάνδρῳ τε τῶν κωμικῶν μὴ παρέργως ἐντυγχάνειν καὶ Εὐριπίδῃ τῶν τραγικῶν, καὶ τούτοις μὴ οὕτως, αὐτὸν ἀναγιγνώσκοντα, ἀλλὰ δἰ ἑτέρων ἐπισταμένων μάλιστα μὲν καὶ ἡδέως, εἰ δ̓ οὖν, ἀλύπως ὑποκρίνασθαι: πλείων γὰρ ἡ αἴσθησις ἀπαλλαγέντι τῆς περὶ τὸ ἀναγιγνώσκειν

[6] Итак, прежде всего, вы должны знать, что вам не нужен тяжелый или изнуряющий труд; ибо, хотя, когда человек уже прошел большую тренировку, это очень сильно способствует его прогрессу, все же, если у него было совсем немного, они уменьшат его уверенность и сделают его неуверенным в себе перед началом действия; точно так же, как у спортсменов, которые не привыкли тренировать тело, такая тренировка ослабляет их, если они утомляются от слишком тяжелых упражнений. Но точно так же, как тела, непривычные к тяжелому труду, нуждаются в помазании и умеренных физических упражнениях, а не в тренировках в гимнастическом зале, так и вы, готовясь к публичным выступлениям, нуждаетесь в усердии, которое смягчает удовольствие, а не кропотливую тренировку.

Итак, давайте рассмотрим поэтов: я бы посоветовал вам внимательно прочитать Менандра из авторов комедий и Еврипида из авторов трагедий, и делать это не случайно, читая их про себя, а заставляя их читать вам других, предпочтительно людей, которые знают, как передать строки приятно, но, во всяком случае, так, чтобы не обидеть. Ибо эффект усиливается, когда человек освобождается от поглощенности чтением.

[7] ἀσχολίας. καὶ μηδεὶς τῶν σοφωτέρων αἰτιάσηταί με ὡς προκρίναντα τῆς ἀρχαίας κωμῳδίας τὴν Μενάνδρου ἢ τῶν ἀρχαίων τραγῳδῶν Εὐριπίδην: οὐδὲ γὰρ οἱ ἰατροὶ τὰς πολυτελεστάτας τροφὰς συντάττουσι τοῖς θεραπείας δεομένοις, ἀλλὰ τὰς ὠφελίμους. πολὺ δ̓ ἂν ἔργον εἴη τὸ λέγειν ὅσα ἀπὸ τούτων χρήσιμα: ἥ τε γὰρ τοῦ Μενάνδρου μίμησις ἅπαντος ἤθους καὶ χάριτος πᾶσαν ὑπερβέβληκε τὴν δεινότητα τῶν παλαιῶν κωμικῶν, ἥ τε Εὐριπίδου [p. 253] προσήνεια καὶ πιθανότης τοῦ μὲν τραγικοῦ ἀναστήματος καὶ ἀξιώματος τυχὸν οὐκ ἂν τελέως ἐφικνοῖτο, πολιτικῷ δὲ ἀνδρὶ πάνυ ὠφέλιμος, ἔτι δὲ ἤθη καὶ πάθη δεινὸς πληρῶσαι, καὶ γνώμας πρὸς ἅπαντα ὠφελίμους καταμίγνυσι τοῖς ποιήμασιν, ἅτε φιλοσοφίας

[7] И пусть никто из более ‘продвинутых’ критиков не упрекает меня за то, что я предпочитаю пьесы Менандра Старой комедии или Еврипида более ранним авторам Трагедий. Ведь врачи назначают своим пациентам не самую дорогостоящую диету, а ту, которая полезна. Теперь было бы долгой задачей перечислять все преимущества, которые можно извлечь из этих авторов; действительно, не только изображение Менандром каждого персонажа и каждой очаровательной черты превзошло все мастерство ранних авторов комедии, но и учтивость и правдоподобие Еврипида, хотя, возможно, не вполне достигающие величия способа трагического поэта обожествлять своих персонажей или его высокого достоинства, очень полезны для человека в общественной жизни; и, более того, он ловко наполняет свои пьесы обилием персонажей и трогательных происшествий и усыпает их сентенциями, полезными для понимания. на все случаи жизни, поскольку он был не лишен знакомства с философией.

[8] οὐκ ἄπειρος ὤν. Ὅμηρος δὲ καὶ πρῶτος καὶ μέσος καὶ ὕστατος παντὶ παιδὶ καὶ ἀνδρὶ καὶ γέροντι, τοσοῦτον ἀφ̓ αὑτοῦ διδοὺς ὅσον ἕκαστος δύναται λαβεῖν. μέλη δὲ καὶ ἐλεγεῖα καὶ ἴαμβοι καὶ διθύραμβοι τῷ μὲν σχολὴν ἄγοντι πολλοῦ ἄξια: τῷ δὲ πράττειν τε καὶ ἅμα τὰς πράξεις καὶ τοὺς λόγους αὔξειν διανοουμένῳ

[8] Но Гомер стоит на первом, среднем и последнем месте в том смысле, что он отдает себя каждому мальчику, взрослому и старику ровно столько, сколько каждый из них может принять. Лирическая и элегическая поэзия, а также ямбы и дифирамбы очень ценны для человека досуга, но у человека, который намеревается сделать общественную карьеру и в то же время расширить сферу своей деятельности и эффективность своего ораторского искусства, на них не будет времени.

[9] οὐκ ἂν εἴη πρὸς αὐτὰ σχολή. τοῖς δ̓ ἱστορικοῖς διὰ πολλὰ ἀνάγκη τὸν πολιτικὸν ἄνδρα μετὰ σπουδῆς ἐντυγχάνειν, ὅτι καὶ ἄνευ τῶν λόγων τὸ ἔμπειρον εἶναι πράξεων καὶ εὐτυχιῶν καὶ δυστυχιῶν οὐ κατὰ λόγον μόνον, ἀλλὰ ἐνίοτε καὶ παρὰ λόγον ἀνδράσι τε καὶ πόλεσι συμβαινουσῶν σφόδρα ἀναγκαῖον πολιτικῷ ἀνδρὶ καὶ τὰ κοινὰ πράττειν προαιρουμένῳ. ὁ γὰρ πλεῖστα ἑτέροις συμβάντα ἐπιστάμενος ἄριστα οἷς αὐτὸς ἐγχειρεῖ διαπράξεται καὶ ἐκ τῶν ἐνόντων ἀσφαλῶς διάξει καὶ οὔτε εὖ πράττων παρὰ μέτρον ἐπαρθήσεται, δυσπραγίαν τε πᾶσαν οἴσει γενναίως διὰ τὸ μηδ̓ ἐν οἷς εὖ ἔπραττεν ἀνεννόητος εἶναι τῆς ἐπὶ τὸ ἐναντίον

[9] Но историков по многим причинам государственный деятель должен читать внимательно, потому что, даже помимо содержащихся в них речей, крайне важно, чтобы государственный деятель, человек, решивший вести государственные дела, был знаком с мерами, успехами и неудачами, которые происходят не только в соответствии с разумными ожиданиями, но и порой вопреки им, как с людьми, так и с государствами. И причина этого утверждения в том, что именно человек с самыми широкими знаниями о том, что случилось с другими, лучше всего выполнит свои собственные начинания, и, насколько это возможно, безопасно, в то время как каждую неудачу он перенесет благородно, потому что даже в своих успехах он никогда не забывал о возможности изменения судьбы к противоположной.

[10] μεταβολῆς. Ἡροδότῳ μὲν οὖν, εἴ ποτε εὐφροσύνης σοι δεῖ, μετὰ πολλῆς ἡσυχίας ἐντεύξῃ. τὸ γὰρ ἀνειμένον καὶ τὸ γλυκὺ τῆς ἀπαγγελίας ὑπόνοιαν παρέξει μυθῶδες μᾶλλον ἢ ἱστορικὸν τὸ σύγγραμμα εἶναι. τῶν δὲ ἄκρων Θουκυδίδης ἐμοὶ δοκεῖ καὶ τῶν δευτέρων Θεόπομπος. καὶ γὰρ ῥητορικόν τι περὶ τὴν ἀπαγγελίαν τῶν λόγων ἔχει, καὶ οὐκ ἀδύνατος οὐδὲ ὀλίγωρος περὶ τὴν ἑρμηνείαν, καὶ τὸ ῥᾴθυμον περὶ τὰς λέξεις οὐχ οὕτω φαῦλον ὥστε σε λυπῆσαι. Ἔφορος δὲ πολλὴν μὲν ἱστορίαν παραδίδωσι, τὸ δὲ ὕπτιον καὶ

[10] Что касается Геродота, то, если вы когда-нибудь захотите получить настоящее удовольствие, вы прочтете его, когда почувствуете себя непринужденно, поскольку непринужденная манера и очарование его повествования создадут впечатление, что его работа имеет дело с рассказами, а не с реальной историей. Но среди выдающихся историков я помещаю Фукидида, а среди историков второго ранга Феопомпа; ибо в повествовательной части его речей есть не только риторические качества, но и он не лишен красноречия и небрежен в выражениях, а неряшливость его дикции не настолько плоха, чтобы оскорбить вас. Что касается Эфора, то, хотя он передает нам много информации о событиях, все же занудство и небрежность его стиля повествования не соответствовали бы вашим целям.

[11] ἀνειμένον τῆς ἀπαγγελίας σοι οὐκ ἐπιτήδειον. τῶν γε μὴν ῤητόρων [p. 254] τοὺς ἀρίστους τίς οὐκ ἐπίσταται, Δημοσθένην μὲν δυνάμει τε ἀπαγγελίας καὶ δεινότητι διανοίας καὶ πλήθει λόγων πάντας τοὺς ῥήτορας ὑπερβεβληκότα, Λυσίαν δὲ βραχύτητι καὶ ἁπλότητι καὶ συνεχείᾳ διανοίας καὶ τῷ λεληθέναι τὴν δεινότητα; πλὴν οὐκ ἂν ἐγώ σοι συμβουλεύσαιμι τὰ πολλὰ τούτοις ἐντυγχάνειν, ἀλλ̓ Ὑπερείδῃ τε μᾶλλον καὶ Αἰσχίνῃ. τούτων γὰρ ἁπλούστεραί τε αἱ δυνάμεις καὶ εὐληπτότεραι αἱ κατασκευαὶ καὶ τὸ κάλλος τῶν ὀνομάτων οὐδὲν ἐκείνων λειπόμενον. ἀλλὰ καὶ Λυκούργῳ συμβουλεύσαιμ̓ ἂν ἐντυγχάνειν σοι, ἐλαφροτέρῳ τούτων ὄντι καὶ ἐμφαίνοντί

[11] Однако, когда дело доходит до ораторов, кто не знает, какие из них лучшие — Демосфен за силу своего стиля, впечатляющесть своей мысли и богатый словарный запас, качества, которыми он превосходит всех других ораторов; и Лисий за его краткость, простоту и связность своей мысли, а также за его хорошо скрытый ум. Однако я бы посоветовал вам читать главным образом не этих двоих, а Гиперида и Эсхина; ибо способности, в которых они преуспевают, проще, их риторические прикрасы легче уловить, а красота их дикции ни на йоту не уступает красоте двух, стоящих на первом месте. Но я бы посоветовал вам также почитать Ликурга, поскольку у него более легкий почерк, чем у других, и в его речах сквозит определенная простота и благородство характера.

[12] τινα ἐν τοῖς λόγοις ἁπλότητα καὶ γενναιότητα τοῦ τρόπου. ἐνταῦθα δή φημι δεῖν, κἂν εἴ τις ἐντυχὼν τῇ παραινέσει τῶν πάνυ ἀκριβῶν αἰτιάσεται, μηδὲ τῶν νεωτέρων καὶ ὀλίγον πρὸ ἡμῶν ἀπείρως ἔχειν: λέγω δὲ τῶν περὶ Ἀντίπατρον καὶ Θεόδωρον καὶ Πλουτίωνα καὶ Κόνωνα καὶ τὴν τοιαύτην ὕλην. αἱ γὰρ τούτων δυνάμεις καὶ ταύτῃ ἂν εἶεν: ἡμῖν ὠφέλιμοι, ᾗ οὐκ ἂν ἐντυγχάνοιμεν αὐτοῖς δεδουλωμένοι τὴν γνώμην, ὥσπερ τοῖς παλαιοῖς. ὑπὸ γὰρ τοῦ δύνασθαί τι τῶν εἰρημένων αἰτιάσασθαι μάλιστα θαρροῦμεν πρὸς τὸ τοῖς αὐτοῖς ἐπιχειρεῖν ᾗ καὶ ἥδιόν τις παραβάλλει αὑτὸν ᾧ πείθεται συγκρινόμενος οὐ καταδεέστερος, ἐνίοτε δὲ καὶ βελτίων

[12] На данный момент я говорю, что желательно — даже если кто-то, прочитав мои рекомендации о непревзойденных мастерах ораторского искусства, найдет недостатки — также не оставаться не знакомым с более поздними ораторами, теми, кто жил немного раньше нашего времени; я ссылаюсь на работы таких людей, как Антипатр, Феодорус, Плютион и Конон, и на аналогичный материал. Ибо сила, которую они демонстрируют, может быть для нас более полезной, потому что, когда мы читаем их, наше суждение не сковано и не порабощено, как это бывает, когда мы обращаемся к древним. Ибо, когда мы обнаруживаем, что способны критиковать то, что было сказано, нас больше всего воодушевляет пытаться делать то же самое самим, и мы находим больше удовольствия в сравнении себя с другими

[13] ἂν φαίνεσθαι. τρέψομαι δὲ ἤδη ἐπὶ τοὺς Σωκρατικούς, οὓς δὴ ἀναγκαιοτάτους εἶναί φημι παντὶ ἀνδρὶ λόγων ἐφιεμένῳ. ὥσπερ γὰρ οὐδὲν ὄψον ἄνευ ἁλῶν γεύσει κεχαρισμένον, οὕτως λόγων οὐδὲν εἶδος ἔμοιγε δοκεῖ ἀκοῇ προσηνὲς ἂν γενέσθαι χάριτος Σωκρατικῆς ἄμοιρον. τοὺς μὲν δὴ ἄλλους μακρὸν ἂν εἴη ἔργον

[13] когда мы убеждены, что при сравнении окажется, что мы не уступаем им, с шансом, иногда, оказаться даже выше.

Теперь я обращусь к сократи-кам, писателям, которые, я утверждаю, совершенно необходимы каждому человеку, стремящемуся стать оратором. Ибо точно так же, как мясо без соли не будет приятным на вкус, так и ни одна отрасль литературы, как мне кажется, не могла бы быть приятной для слуха, если бы ей не хватало сократовского изящества.

Восхвалять другие было бы долгой задачей; даже читать их нелегко.

[14] ἐπαινεῖν καὶ ἐντυγχάνειν αὐτοῖς οὐ τὸ τυχόν. Ξενοφῶντα δὲ ἔγωγε ἡγοῦμαι ἀνδρὶ πολιτικῷ καὶ μόνον τῶν παλαιῶν ἐξαρκεῖν δύνασθαι: εἴτε ἐν πολέμῳ τις στρατηγῶν εἴτε πόλεως ἀφηγούμενος, εἴτε ἐν δήμῳ λέγων εἴτε ἐν βουλευτηρίῳ, εἴτε καὶ ἐν δικαστηρίῳ μὴ ὡς ῥήτωρ ἐθέλοι μόνον, ἀλλὰ καὶ ὡς πολιτικὸς καὶ βασιλικὸς ἀνὴρ τὰ τῷ τοιούτῳ προσήκοντα ἐν δίκῃ εἰπεῖν: πάντων ἄριστος ἐμοὶ δοκεῖ καὶ λυσιτελέστατος πρὸς ταῦτα πάντα Ξενοφῶν. τά [p. 255] τε γὰρ διανοήματα σαφῆ καὶ ἁπλᾶ καὶ παντὶ ῥᾴδια φαινόμενα, τό τε εἶδος τῆς ἀπαγγελίας προσηνὲς καὶ κεχαρισμένον καὶ πειστικόν, πολλὴν μὲν ἔχον πιθανότητα, πολλὴν δὲ χάριν καὶ ἐπιβολήν, ὥστε μὴ λόγων δεινότητι μόνον, ἀλλὰ καὶ γοητείᾳ ἐοικέναι τὴν δύναμιν.

[14] Но я лично считаю, что Ксенофонт, и только он один из древних, может удовлетворить все требования человека в общественной жизни. Командует ли кто-либо армией во время войны, или руководит делами государства, или обращается к народному собранию или сенату, или даже если бы он выступал в суде и желал, не просто как профессиональный мастер красноречия, но как государственный деятель или принц царственной крови, высказать чувства, подобающие такому персонажу в суде, мне кажется, лучшим примером из всех и наиболее полезным для всех этих целей является Ксенофонт. Ибо не только его идеи ясны, просты и доступны для понимания каждому, но и характер его стиля повествования привлекателен, приятен и убедителен, будучи в высокой степени реалистичным в изображении персонажа, а также с большим шармом и эффективностью, так что его сила предполагает не ум, а настоящее волшебство.

[15] εἰ γοῦν ἐθελήσειας αὐτοῦ τῇ περὶ τὴν Ἀνάβασιν πραγματείᾳ σφόδρα ἐπιμελῶς ἐντυχεῖν, οὐδένα λόγον εὑρήσεις τῶν ὑπὸ σοῦ λεχθῆναι δυνησομένων, ὃν οὐ διείληπται καὶ κανόνος ἂν τρόπον ὑπόσχοι τῷ πρὸς αὐτὸν ἀπευθῦναι ἢ μιμήσασθαι βουλομένῳ. εἴτε γὰρ θαρρῦναι τοὺς σφόδρα καταπεπτωκότας χρήσιμον πολιτικῷ ἀνδρί, καὶ πολλάκις ὡς χρὴ τοῦτο ποιεῖν δείκνυσιν: εἴτε προτρέψαι καὶ παρακαλέσαι, οὐδεὶς Ἑλληνικῆς φωνῆς ἐπαΐων οὐκ ἂν ἐπαρθείη

[15] Если, например, вы захотите очень внимательно прочитать его работу о марше вглубь страны, вы не найдете там речи, которую вы когда-нибудь сможете произнести, темы которой он не касался и которую может предложить в качестве своего рода нормы любому человеку, желающему руководствоваться им или подражать ему. Если государственному деятелю необходимо ободрять тех, кто находится в глубоком унынии, наш автор снова и снова показывает, как это сделать; или, если необходимо подстрекать и увещевать, ни один человек, понимающий греческий язык, не мог не быть возбужден увещевательными речами Ксенофонта.

[16] τοῖς προτρεπτικοῖς Ξενοφῶντος λόγοις ῾ἐμοὶ γοῦν κινεῖται ἡ διάνοια καὶ ἐνίοτε δακρύω μεταξὺ διὰ τοσούτων ἐτῶν τοῖς λόγοις ἐντυγχάνων̓ εἴτε μέγα φρονοῦσι καὶ ἐπηρμένοις ὁμιλῆσαι φρονίμως καὶ μήτε παθεῖν τι ὑπ̓ αὐτῶν δυσχερανάντων μήτε ἀπρεπῶς δουλῶσαι τὴν αὑτοῦ διάνοιαν καὶ τὸ ἐκείνοις κεχαρισμένον ἐκ παντὸς ποιῆσαι, καὶ ταῦτα ἔνεστιν. καὶ ἀπορρήτοις δὲ λόγοις ὡς προσήκει χρήσασθαι καὶ πρὸς στρατηγοὺς ἄνευ πλήθους καὶ πρὸς πλῆθος οὐ κατὰ ταὐτὸ, καὶ βασιλικοῖς τίνα τρόπον διαλεχθῆναι, καὶ ἐξαπατῆσαι ὅπως πολεμίους μὲν ἐπὶ βλάβῃ, φίλους δ̓ ἐπὶ τῷ συμφέροντι, καὶ μάτην ταραττομένοις ἀλύπως τἀληθὲς καὶ πιστῶς εἰπεῖν, καὶ τὸ μὴ ῥᾳδίως πιστεύειν τοῖς ὑπερέχουσι, καὶ οἷς ἐξαπατῶσιν οἱ ὑπερέχοντες καὶ οἷς καταστρατηγοῦσι καὶ καταστρατηγοῦνται ἄνθρωποι, πάντα ταῦτα ἱκανῶς τὸ σύνταγμα περιέχει.

[16] Мое собственное сердце, во всяком случае, глубоко тронуто, и временами я плачу, даже когда читаю его рассказ обо всех этих доблестных деяниях. Или, если необходимо благоразумно обращаться с теми, кто горд и тщеславен, и избегать, с одной стороны, какого-либо влияния их неудовольствия, или, с другой стороны, порабощения им своего собственного духа неподобающим образом и исполнения их воли во всем, руководство в этом также можно найти в нем. А также как проводить тайные совещания как с генералами отдельно от простых солдат, так и с солдатами таким же образом; надлежащая манера общения с королями и принцами; как обманывать врагов во вред им и друзей для их собственной выгоды; как говорить чистую правду тем, кого без необходимости беспокоят, не обижая, и заставить их поверить в это; как не доверять слишком легко тем, кто находится у власти над вами, и средствам, с помощью которых такие люди обманывают своих подчиненных, и способу, которым люди перехитряют и их перехитряют —

[17] ἅτε γὰρ οἶμαι μιγνὺς ταῖς πράξεσι τοὺς λόγους, οὐκ ἐξ ἀκοῆς παραλαβὼν οὐδὲ μιμησάμενος, ἀλλ̓ αὐτὸς πράξας ἅμα καὶ εἰπών, πιθανωτάτους ἐποίησεν ἐν ἅπασί τε τοῖς συντάγμασι καὶ ἐν τούτῳ μάλιστα, οὗ ἐπιμνησθεὶς ἐτύγχανον. καὶ εὖ ἴσθι, οὐδένα σοι τρόπον μεταμελήσει, ἀλλὰ καὶ ἐν βουλῇ καὶ ἐν δήμῳ ὀρέγοντός σοι [p. 256] χεῖρα αἰσθήσῃ τοῦ ἀνδρός, εἰ αὐτῷ προθύμως καὶ φιλοτίμως ἐντυγχάνοις.

[17] по всем этим пунктам трактат Ксенофонта дает адекватную информацию. Ибо я полагаю, что именно потому, что он сочетает поступки со словами, потому что он учился не понаслышке и не копируя, а сам совершая поступки и рассказывая о них, он сделал свои речи наиболее убедительно правдивыми во всех своих произведениях, и особенно в этом, которое я случайно упомянул. И будьте уверены, что у вас не будет повода раскаиваться, но и в сенате, и перед народом вы обнаружите, что этот великий человек протягивает вам руку помощи, если вы будете искренне и прилежно читать его.

[18] γράφειν μὲν οὖν οὐ συμβουλεύω σοι αὐτῷ ἀλλ̓ ἢ σφόδρα ἀραιῶς, ἐπιδιδόναι δὲ μᾶλλον. πρῶτον μὲν γὰρ ὁμοιότερος τῷ λέγοντι ὁ ὑπαγορεύων τοῦ γράφοντος: ἔπειτα ἐλάττονι πόνῳ γίγνεται: ἔπειτα πρὸς δύναμιν μὲν ἧττον συλλαμβάνει τοῦ γράφειν, πρὸς ἕξιν δὲ πλεῖον. καὶ γράφειν δὲ οὐ ταῦτά σε ἀξιῶ τὰ σχολικὰ πλάσματα, ἀλλ̓, εἴπερ ἄρα, τινὰ τῶν λόγων, οἷς ἂν ἡσθῇς ἐντυγχάνων, μάλιστα τῶν Ξενοφωντείων, ἢ ἀντιλέγοντα τοῖς

[18] Однако я не советую вам заниматься письмом собственноручно или очень редко, а лучше диктовать секретарю. Ибо, во-первых, тот, кто высказывает свои мысли вслух, больше приближен к настроению человека, обращающегося к аудитории, чем тот, кто пишет, и, во-вторых, требует меньше труда. Опять же, хотя это в меньшей степени способствует эффективности изложения материала, чем письменное письмо, это в большей степени способствует формированию у вас привычки быть готовым. Но когда вы все-таки пишете, я не думаю, что вам лучше писать эти выдуманные школьные упражнения; и все же, если вы должны писать, возьмите одну из речей, которые вам нравится читать, предпочтительно одну из Ксенофонта, и либо опровергните то, что он сказал, либо выдвиньте те же аргументы по-другому.

[19] εἰρημένοις ἢ τὰ αὐτὰ ἕτερον τρόπον ὑποβάλλοντα. καὶ ἀναλαμβάνειν μέντοι, εἴ σοι ῥᾴδιον μεμνῆσθαι, τὰ ἐκείνων ἄμεινον. τῷ τε γὰρ τρόπῳ τῆς ἀπαγγελίας καὶ τῇ ἀκριβείᾳ τῶν διανοημάτων πάνυ συνήθεις ποιεῖ. λέγω δὲ οὐχ ἵνα σύνταγμά τι ὅλον, ὥσπερ οἱ παῖδες, εἴρων συνάπτῃς, ἀλλ̓ ἵνα, εἴ τί σοι σφόδρα ἀρέσειε, τοῦτο κατάσχῃς. πλείονα περὶ τούτου μειρακίῳ ἂν ἔγραψα, σοὶ δὲ ἀρκεῖ τοσαῦτα. καὶ γὰρ εἰ ἐλάχιστα ἀναλάβοις, πολὺ ὀνήσει: καὶ εἰ δυσκόλως ἔχοις καὶ μετὰ ὀδύνης πράττοις, οὐκ ἐξ

[19] И все же повторять то, что содержится в его речах, еще лучше, если у вас хорошая память на это. Ибо это позволяет человеку досконально ознакомиться как с тем, как он выражает свои мысли, так и с точностью, с которой они сформулированы. Я говорю это не для того, чтобы побудить вас нанизывать строку за строкой целый трактат, как это делают школьники, но чтобы вы могли досконально освоить все, что доставит вам особое удовольствие. Мне следовало бы очень подробно написать об этом парню, но для вас этого достаточно. Ибо, если вы будете вызывать в памяти только очень маленькие фрагменты, вы получите большую пользу; тогда как, если вы почувствуете нежелание и сочтете усилие болезненным, эта работа не является абсолютно необходимой.

[20] ἅπαντος ἀναγκαῖον. ἀλλὰ ἔοικα μὲν πάνυ μηκῦναι τὴν συμβουλίαν: σὺ δὲ αἴτιος ἀναπείσας καὶ προκαλεσάμενος: ὥσπερ οἱ ἐν πάλῃ ὑπερέχοντες τοῖς ἀσθενεστέροις ὑπείκοντες ἐνίοτε ἐποίησαν αὐτοὺς πείθεσθαι ἰσχυροτέρους εἶναι: καὶ σὺ ἔοικας, ἃ κρεῖττον τυγχάνεις εἰδώς, ἐμὲ προτρέψαι ὡς ἔλαττον ἐπισταμένῳ γράψαι. βουλοίμην δ̓ ἄν, εἴ σοι κεχαρισμένον εἴη, καὶ ἐν τῷ αὐτῷ ποτε ἡμᾶς γενέσθαι, ἵνα

[20] Что ж, я, кажется, слишком подробно изложил свой совет, но вы сами виноваты в этом, убеждая и бросая мне вызов. Точно так же, как опытные борцы иногда уступают тем, кто слабее, и заставляют их поверить, что они сильнее, так и вы, кажется, побудили меня написать и рассказать о том, что вы, так уж получилось, сами знаете лучше, как будто вы не знали этого так хорошо. Но я бы предпочел, если это окажется для вас приятным, чтобы мы как-нибудь собрались вместе и, читая древних писателей и обсуждая их, оказали друг другу некоторую услугу.

[21] καὶ ἐντυγχάνοντες τοῖς παλαιοῖς καὶ διαλεγόμενοι περὶ αὐτῶν χρήσιμοί τι γενοίμεθα: ὥσπερ τοῖς ζωγράφοις καὶ πλάσταις οὐκ ἀπόχρη εἰπεῖν ὅτι δεῖ τοιάδε τὰ χρώματα εἶναι καὶ τοιάσδε τὰς γραμμάς, ἀλλὰ μεγίστη ὠφέλεια, εἴ τις αὐτοὺς ἢ γράφοντας [p. 257] ἢ πλάττοντας ἴδοι: καὶ ὡς τοῖς παιδοτρίβαις οὐκ ἀρκεῖ εἰπεῖν τὰ παλαίσματα, ἀλλὰ καὶ δεῖξαι ἀνάγκη τῷ μαθησομένῳ: οὕτω καὶ ἐν ταῖς τοιαύταις συμβουλίαις πλείων ἡ ὠφέλεια γίγνοιτ̓ ἄν, εἴ τις αὐτὸν πράττοντα ἴδοι τὸν συμβεβουλευκότα. ὡς ἔγωγε, καὶ εἰ ἀναγιγνώσκειν με δέοι σοῦ ἀκροωμένου, τῆς σῆς ἕνεκα ὠφελείας οὐκ ἂν ὀκνήσαιμι, στέργων τέ σε καὶ τῆς φιλοτιμίας ἀγάμενος καὶ τῆς πρὸς ἐμὲ τιμῆς χάριν εἰδώς.

[21] Точно так же, как недостаточно сказать художникам и скульпторам, что их цвета должны быть именно такими и что их линии должны быть именно такими, но они получают наибольшую помощь, если критик может увидеть их в действии, рисуя или моделируя; и точно так же, как для мастеров гимнастики недостаточно назвать различные приемы борьбы, но они должны продолжать и демонстрировать их молодежи, которая хочет научиться; точно так же на консультациях, подобных этой, помощь была бы больше, если бы кто-то увидел человека, который сам дал совет в действии. Со своей стороны, я заявляю, что даже если бы мне пришлось читать вам вслух, пока вы слушали, ради того, чтобы помочь вам, я бы не колебался, поскольку я люблю вас и восхищаюсь вами за ваши амбиции, и благодарен за честь, которую вы мне оказали.

ДЕВЯТНАДЦАТАЯ БЕСЕДА: О ЛЮБВИ АВТОРА К МУЗЫКЕ, ДРАМАТУРГИИ И ОРАТОРСКОМУ ИСКУССТВУ

ΠΕΡΙ ΤΗΣ ΑΥΤΟΥ ΦΙΑΗΚΟΙΑΣ.

ДЕВЯТНАДЦАТАЯ БЕСЕДА: О ЛЮБВИ АВТОРА К МУЗЫКЕ, ДРАМАТУРГИИ И ОРАТОРСКОМУ ИСКУССТВУ

В этом фрагменте Дион рассказывает об инциденте, произошедшем во время его изгнания. Он приехал в Кизикус, чтобы встретиться с несколькими друзьями и земляками, которые, очевидно, хотели, чтобы он выступил с речью, в которой рассказал бы историю своих странствий; но от этого его спасло прибытие барда, который привлек к себе внимание всех, включая Диона. Затем он говорит о том огромном удовольствии, которое он получает, слушая тех, кто поет и играет на лире, а также актеров. Это приводит его к упоминанию состояния комедии и трагедии в его время. На этом Дискурс в том виде, в каком он у нас есть, обрывается, и мы можем только догадываться о том, что было предметом собственно Дискурса. Возможно, Дио продолжал подробно рассказывать о музыке или драме.

Это приятное введение к его основной теме напоминает нам о седьмой беседе в т. I, где Дион рассказывает о своем опыте общения с охотниками Эвбеи, чтобы привлечь наше внимание к тому, что последует дальше.

[1] Ἐδέοντο μὲν πάλαι τῶν οἰκείων τῶν ἐμῶν τινες ἐντυγχάνειν μοι: καὶ τῶν πολιτῶν δὲ ἐλέγοντο ἐπιθυμεῖν πολλοὶ θεάσασθαι, νομίζοντες πλέον τι παρὰ τοὺς ἄλλους ἔχειν με διὰ τὴν ἄλην καὶ τὴν μεταβολὴν τοῦ βίου καὶ διὰ τὴν δοκοῦσαν αὐτοῖς τοῦ σώματος ταλαιπωρίαν: τελευτῶντες δὲ ἤδη καὶ ἐνεκάλουν, ἀδικεῖσθαι φάσκοντες. ἐγὼ δὲ οὐκ ἤθελον ἐγγὺς ἰέναι πρὸς αὐτοὺς τοὺς ὅρους, ἀλλὰ ἐδόκει μοι τὸ τοιοῦτο παντελῶς ἀχθομένου τινὸς εἶναι τῇ φυγῇ καὶ ἐπιθυμοῦντος κατελθεῖν: ὥσπερ οἱ μηδὲν καταλιπόντες

Девятнадцатая беседа: О любви автора к музыке, драматургии и ораторскому искусству

Ряд моих близких друзей уже давно просили возможности встретиться со мной; и, кроме того, многие из моих сограждан, как говорили, жаждали меня увидеть, учитывая, что у меня есть определенное преимущество перед большинством людей из-за моих скитаний, изменившейся судьбы и физических лишений, которые, как предполагалось, я испытал. И в конце концов они зашли так далеко, что фактически стали придираться ко мне и утверждать, что я обращался с ними несправедливо. Но я, со своей стороны, отказался приближаться к фактической границе; напротив, мне казалось, что любой подобный поступок подобает человеку, который был совершенно подавлен своим изгнанием и очень хотел быть восстановленным; точно так же, как те, у кого ничего не осталось в чаше, очевидно, очень хотят пить.

[2] ἐν τῇ κύλικι δῆλοί εἰσι πάνυ διψῶντες. ἐλθὼν οὖν εἰς Κύζικον ἐκεῖ διέτριβον καὶ παρεῖχον, εἴ τις βούλεταί μοι τῶν ἐπιτηδείων συγγίγνεσθαι. καὶ δὴ τὸ τοῦ κιθαρῳδοῦ τοῦτο ὃ λέγουσιν ἔσωσέ με, ᾠδήν τινα ᾄσαντα αὐτοῖς. ἐπεὶ γὰρ ἧκεν ὁ ἄριστος τῶν νῦν κιθαρῳδῶν, ὡς δ̓ ἔνιοί φασιν, οὐδὲ τῶν πρότερον οὐδενὸς ἐνδεέστερος, ἀλλ̓ οὐδὲ Ἀρίονος τοῦ ἐκ πελάγους, μαντευόμενοι δῆλον ὅτι, πῶς γὰρ ἂν εἰδεῖεν τὸ σαφὲς οὐκ ἀκούσαντες ἐκείνου; — ὡς δ̓ οὖν τάχιστα ᾔσθοντο ἐπιδημοῦντα τὸν ἄνδρα, εὐθὺς καὶ σπουδὴ

[2] Итак, я отправился в Кизикус и остановился там, чтобы дать любому из моих друзей, пожелавших этого, возможность посовещаться со мной. А потом пришел бард из пословицы и спас меня, спев им песню.

Ибо к Кизику пришел бард, который, как утверждают некоторые, является лучшим из бардов нашего времени и фактически человеком, не уступающим даже никому из великих бардов прошлого, нет, даже Ариону, который был спасен из моря — они, очевидно, должны были судить с помощью предсказания, ибо как еще они могли быть уверены, когда не слышали этого знаменитого барда древности? — и как только они узнали, что этот человек находится в городе, сразу же возник огромный интерес, и все люди начали направляться к зданию сената.

[3] ἀμήχανος καὶ πάντες ἐβάδιζον εἰς τὸ βουλευτήριον. ἐγὼ οὖν καὶ αὐτὸς, ἐξεῖναι νομίζων καὶ ἡμῖν ἀκοῦσαι καὶ μεταλαβεῖν οὕτω [p. 258] καλῆς εὐωχίας ἐν ἀνθρώποις τρισχιλίοις καὶ πλείοσιν, ἧκον ἐν πρώτοις πάνυ θαρρῶν. εἰμὶ δὲ φιλήκοος καὶ φιλόμουσος ἀτεχνῶς, οὐ πάνυ ἔμπειρος ὢν μουσικῆς: ὥστε εἴπερ ἔτυχον γεγονὼς κατὰ ταὐτὸν Ὀρφεῖ, δοκῶ μοι, πρῶτος ἂν ἐπηκολούθουν, εἰ καὶ ἔδει μετὰ νεβρῶν τινων ἢ μόσχων, οὐδὲν αἰδούμενος: ἐπεὶ καὶ νῦν ταὐτὸ τοῦτο πάσχω πολλάκις, ἐπειδὰν εἰσαφίκωμαι σοφιστοῦ, διὰ τὴν προσοῦσάν μοι ἀκρασίαν περὶ τοὺς λόγους, καὶ μετὰ τοιούτων συναγελάζομαι θρεμμάτων, ὡραίων καὶ καλῶν, ἄλλως δὲ θορυβούντων

[3] Поэтому я тоже, думая, что тоже могу послушать и таким образом насладиться участием в таком великолепном развлечении, как один из толпы из трех с лишним тысяч человек, прибыл одним из первых, действительно очень выжидая. Я люблю потакать своему слуху и абсолютно предан музыке, хотя сам не обладаю в ней большим искусством; так что, если бы мне посчастливилось жить во времена Орфея, я полагаю, что был бы первым, кто последовал за ним, даже если бы мне пришлось смешаться с выводком оленят и телятяток; и я бы не испытывал стыда. Ибо даже сейчас я часто испытываю то же, что и они, всякий раз, когда посещаю лекцию софиста, из-за неконтролируемой жажды, которая овладевает мной, произносимого слова; и поэтому я общаюсь с существами, о которых я упоминал, грациозными и прекрасными, конечно, но все же шумными и жаждущими возможности взбрыкнуть.

[4] καὶ σκιρτᾶν προθυμουμένων. τοῦτο δὲ πέπονθα πρὸς τοὺς σοφιστάς τε καὶ ῥήτορας ἅπαντας σχεδόν. καθάπερ οἱ πτωχοὶ καὶ τοὺς μετρίως εὐπόρους μακαρίζουσι διὰ τὴν αὑτῶν ἀπορίαν, κἀγὼ τοὺς ἁμῃγέπῃ δυνατοὺς λέγειν θαυμάζω καὶ ἀγαπῶ διὰ τὸ αὐτὸς ἀδύνατος εἶναι λέγειν. τὸ μέντοι τῶν κιθαρῳδῶν τε καὶ νὴ Δία τῶν ὑποκριτῶν οὐ παῤ ὀλίγον μοι δοκεῖ διαφέρειν πρὸς ἡδονήν. ἥ τε γὰρ φωνὴ μείζων καὶ δῆλον ὅτι ἐμμελεστέρα ἥ τε λέξις οὐκ αὐτοσχέδιος, ὥσπερ ἡ τῶν ῥητόρων ἐξ ὑπογύου τὰ πολλὰ πειρωμένων λέγειν, ἀλλὰ ποιητῶν ἐπιμελῶς καὶ κατὰ σχολὴν

[4] И именно так я почти всегда переживал, слушая софистов и ораторов. Точно так же, как нищие из-за своей собственной нищеты завидуют умеренно обеспеченным, так и я восхищаюсь и аплодирую тем, кто хоть как-то владеет речью, потому что мне самому недостает такого мастерства. Но я должен сказать, что игра тех, кто поет под арфу, да и актеров тоже, кажется мне в немалой степени превосходящей то удовольствие, которое она доставляет. Ибо их голоса громче и, несомненно, лучше модулированы, а язык не импровизирован, как у ораторов, которые обычно пытаются говорить без подготовки; но поэты сочиняли кропотливо и на досуге.

[5] πεποιηκότων. καὶ τά γε πολλὰ αὐτῶν ἀρχαῖά ἐστι καὶ πολὺ σοφωτέρων ἀνδρῶν ἢ τῶν νῦν: τὰ μὲν τῆς κωμῳδίας ἅπαντα: τῆς δὲ τραγῳδίας τὰ μὲν ἰσχυρά, ὡς ἔοικε, μένει: λέγω δὲ τὰ ἰαμβεῖα: καὶ τούτων μέρη διεξίασιν ἐν τοῖς θεάτροις: τὰ δὲ μαλακώτερα ἐξερρύηκε τὰ περὶ τὰ μέλη: ὥσπερ οἶμαι τῶν ἀνθρώπων τῶν παλαιῶν ὅσα μέν ἐστι στερεὰ τοῦ σώματος, ὑπομένει τῷ χρόνῳ, τά τε ὀστᾶ καὶ οἱ μύες, τἄλλα δὲ ἐλάττω γίγνεται. οὐκοῦν τὰ σώματα ὁρᾶται τὰ τῶν παντελῶς γερόντων ἐνδεδωκότα καὶ λαγαρά: ὅσοι δ̓ αὖ παχεῖς γέροντες ὑπὸ πλούτου καὶ τρυφῆς, ἰσχυροῦ μὲν οὐδενὸς προσόντος ἔτι, πιμελῆς δὲ ἀντὶ τῶν σαρκῶν, εὐτραφεῖς δὴ ὁρῶνται καὶ νεώτεροι τοῖς πολλοῖς. [p. 259]

[5] И большая часть того, что они нам дают, исходит из древних времен и от гораздо более мудрых людей, чем нынешние. В случае комедии все сохранено; в случае трагедии, по-видимому, остаются только сильные партии — я имею в виду ямб, и отрывки из него все еще дают в наших театрах, — но более деликатные партии отпали, то есть лирические. Я мог бы проиллюстрировать это на примере стариков: все твердые части тела сопротивляются разрушительному воздействию времени, а именно кости и мышцы; но все остальное сморщивается. Это причина того, что тела чрезвычайно старых людей кажутся истощенными и сморщенными, в то время как все те старики, которые полны из-за своего богатства и роскоши, хотя у них не осталось сил, а только жир вместо плоти, кажутся подавляющему большинству хорошо упитанными и более молодыми.

ДВАДЦАТАЯ БЕСЕДА: О ВЫХОДЕ НА ПЕНСИЮ

ΠΕΡΙ ΑΝΑΧΩΡΗΣΕΩΣ.

ДВАДЦАТАЯ БЕСЕДА: О ВЫХОДЕ НА ПЕНСИЮ

Здесь Дио обсуждает истинное значение слова ‘выход на пенсию". Оно не состоит в том, чтобы уехать куда-то, чтобы избежать обязанностей или опасности, или даже обрести свободу от отвлекающих факторов. Уединиться в истинном смысле этого слова - значит сосредоточить свой ум на вещах, которые действительно важны, и не обращать внимания на тривиальные вещи и отвлекающие факторы извне. Уединение от людского пристанища просто дает глупым и порочным людям возможность отдаться своим глупым и порочным мыслям и спланировать, как они могут воплотить свои фантазии в реальность. Ничего не говорится о благом применении, которому добро может послужить такому уходу на пенсию. Сходство между этим Дискурсом и пятьдесят шестым письмом Сенеки привело Э. Вебера (De Dione Chrysostomo Cynicorum Sectatore, ) к выводу, что Дион и Сенека черпали из общего стоического или кинического источника.

Фон Арним, который утверждает, что Дион с исчезновением своих антимонархических чувств отказался от употребления слова μόναρχοι ("монархи"), которое встречается в § 24, поместил бы этот Дискурс во времена правления Домициана. Во всяком случае, мы можем быть уверены, что это не было написано в юности Диона, когда он был софистом.

[1] Τί γάρ ποτε τὸ τῆς ἀναχωρήσεώς ἐστι καὶ τίνας χρὴ τιθέναι τοὺς ἀναχωροῦντας; ἆρά γε τοὺς ἀπὸ τῶν προσηκόντων ἔργων αὐτοῖς καὶ πράξεων ἀφισταμένους, τούτους χρὴ φάσκειν ἀναχωρεῖν; οἷον εἴ τις Ἀθηναῖος ὤν, δέον αὐτὸν στρατεύεσθαι ὑπὲρ τῆς πατρίδος Λακεδαιμονίων εἰσβεβληκότων εἰς τὴν Ἀττικὴν ἢ Φιλίππου ἐπιόντος ἢ ἄλλων πολεμίων, ὁ δὲ ἀναχωρήσειεν εἰς Μέγαρα ἢ Αἴγιναν ἕνεκα τοῦ μὴ στρατεύεσθαι μηδὲ κινδυνεύειν, οὗτος

Двадцатая беседа: О выходе на пенсию

Скажите на милость, что же означает слово "выход на пенсию’ и кого мы должны определить как людей, которые "уходят на пенсию’? Это те, кто отказывается от своих надлежащих задач и деятельности, о ком мы должны сказать, что они уходят на пенсию? Например, если кто-либо, имеющий афинское гражданство, когда на него ложится обязанность служить на поле боя для защиты своей страны, потому что спартанцы вторглись в Аттику, или Филипп нападает на них, или какой-либо другой враг, должен уйти в отставку или удалиться в Мегару или Эгину, чтобы избежать службы или риска своей жизнью, можно ли назвать этого человека вышедшим на пенсию?

[2] ἂν ἀνακεχωρηκέναι λέγοιτο; ἢ εἴ τις συχνὴν οὐσίαν κεκτημένος ἕνεκα τοῦ διαφυγεῖν τὰς λειτουργίας ἀπέλθοι ἐκ τῆς πόλεως; ἢ εἴ τις ἰᾶσθαι τοὺς νοσοῦντας ἱκανὸς ὤν, καὶ φίλων δὴ καὶ ἐπιτηδείων αὐτῷ καμνόντων, ὅπως μὴ κακοπαθῇ καὶ πράγματα ἔχῃ τούτους θεραπεύων, ἀπολίποι τε αὐτοὺς καὶ ἀποδημήσειεν εἰς ἕτερον τόπον; ἢ εἴ τις ἄλλος, ἐν πόλει δέον ἐξετάζεσθαι καὶ αὐτόν, ἄρχειν καὶ ἀρχαῖς ὑπηρετεῖν καὶ φυλακάς τινας φυλάττειν ἀγρυπνῶν μὴ βούλοιτο, ἀλλ̓ ὅπως τούτων ἀπηλλαγμένος ἁπάντων ἔσται καὶ μηδὲ εἷς αὐτὸν ἐξελέγξει μηδὲ κωλύσει πίνοντα καὶ καθεύδοντα καὶ ῥᾳθυμοῦντα, ἑτέρωσε ἀποχωροῖ ποι, ἆρα τούτους ἀναχωρεῖν ῥητέον; ἀλλ̓ οὗτοι μὲν δῆλον ὅτι φεύγουσί τε καὶ δραπετεύουσι, καὶ οὐκ ἂν εἴη πρόφασις αὐτοῖς οὐδὲ συγγνώμη τῆς τοιαύτης

[2] Или, если кто-то обладает большим состоянием, должен ли он, чтобы избежать общественных услуг, требуемых от богатых, покинуть город? Или если человек, обладающий квалификацией для исцеления больных, а затем, когда больные становятся его друзьями и близкими людьми, должен оставить их и отправиться с визитом в какое-нибудь другое место, чтобы избежать заражения болезнью и проблем с их лечением? Или если кто-то другой, будучи обязанным явиться для выполнения общественных обязанностей в городе вместе с остальными, не захочет занимать должность или помогать занимающим должность лицам или выполнять какую-либо службу в качестве охранника, которая потребовала бы от него потери сна, но для того, чтобы избавиться от всех этих обязанностей и не позволить даже одному человеку призвать его к ответу или помешать ему пить, спать и бездельничать, должен удалиться в какое—то другое место - следует ли называть этих людей "уходящими в отставку"? Нет, эти люди, очевидно, убегают и дезертируют, и им не может быть никакого оправдания или прощения за то, что они таким образом взяли отпуск и сбежали.

[3] σχολῆς τε καὶ ἀποδράσεως. μὴ οὖν τοὺς ἀπὸ τῶν ἀνωφελῶν πραγμάτων καὶ τῶν οὐ προσηκουσῶν αὐτοῖς ἀσχολιῶν ἀπιόντας καὶ σχολήν τινα πορίζοντας αὑτοῖς ἀπὸ τῶν ἐνοχλούντων μάτην ῥητέον ᾖ ὡς ἀναχωροῦντας. ἀλλ̓ οὕτως μὲν οὐχ ὁ μεταβὰς ἐκ πόλεώς τινος εἰς ἑτέραν πόλιν ἢ ἐκ τόπου εἰς ἕτερον τόπον ἀναχωρεῖν λέγοιτ̓ ἄν: ὅπου γὰρ ἂν ἀφίκηται, πολλὰ ἂν εἴη τὰ ἐμποδὼν αὐτῷ γιγνόμενα καὶ οὐκ ἐῶντα τὰ προσήκοντα ποιεῖν. καὶ γὰρ τὸ ἐπὶ πολύ τῳ ξυνεῖναι καὶ τὸ πίνοντα ἢ κυβεύοντα ἢ ἄλλο τι [p. 260] τῶν βλαβερῶν καὶ ἀσυμφόρων πράττοντα διατελεῖν πανταχοῦ τοιαῦτά ἐστιν καὶ τὸ συνδιατρίβειν ἀεὶ τῷ ἐντυχόντι ἀδολεσχοῦντα καὶ ἀκούοντα λόγων οὐδὲν χρησίμων ἢ περὶ τὰ βασιλέως πράγματα

[3] Тогда, возможно, именно тех, кто уходит из убыточных предприятий и отнимающих много времени видов деятельности, которые их должным образом не касаются, и кто находит себе немного досуга от бесполезных забот, следует определять как "уходящих на пенсию’. Но если это верно, то "уходящим на пенсию" можно назвать не человека, переехавшего из одного города в другой или из одного места в другое. Ибо куда бы он ни пошел, на его пути будет множество вещей, которые не позволят ему делать то, что его должным образом касается. Ибо факт таков, что проводить много времени в чьей—либо компании и в постоянном пьянстве, или игре в кости, или в занятиях каким-либо другим вредным и невыгодным занятием - это практика, с которой можно столкнуться повсюду - и тратить все свое время на разговоры с любым, кого случайно встретишь, и на слушание совершенно бесполезных разговоров, или тратить свое время на рассуждения о делах императора или как там его зовут, как кто-то сказал.

[4] διατρίβειν ἢ τὰ τοῦ δεῖνος, ὡς ἔφη τις. οὐ γάρ ἐστιν ἀνόητος τῆς αὑτοῦ ψυχῆς κύριος, ἀλλὰ ῥεμβόμενός τε καὶ ἀγόμενος ῥᾳδίως ὑπὸ τῆς τυχούσης προφάσεως καὶ ὁμιλίας. ὥστε οἱ πολλοὶ ἄνθρωποι, καθάπερ οἱ ἄσωτοι τῶν χρημάτων οὐκ ἂν δύναιντο ἀποδοῦναι λόγον πρὸς ὅ,τι ἀνηλώκασιν ἕκαστον αὐτῶν, φαίνεται δ̓ ὅμως ἀνηλωμένα πάνυ συχνὰ χρήματα, οὐδὲ οὗτοι τοῦ χρόνου τε καὶ βίου δύναιντ̓ ἂν ἀποδοῦναι λόγον, πρὸς ὅ,τι ἑκάστην ἡμέραν ἀνήλωσαν ἢ μῆνα ἢ ἐνιαυτόν: φαίνεται δ̓ οὖν παριὼν ὁ βίος καὶ δαπανώμενος ὁ χρόνος, οὐκ ὀλίγου ἄξιος

[4] Ибо глупец не хозяин своей собственной душе, его водят за нос то так, то этак, и им легко руководит любой случайный предлог или ассоциация.

Следовательно, большинство людей подобны расточителям, которые были бы неспособны дать отчет о потраченных ими деньгах, объяснить, на что они потратили каждую отдельную статью, хотя очевидно, что были израсходованы огромные суммы: так же как и эти люди не могли дать отчет о том, что они потратили каждый день, или месяц, или год, хотя жизнь явно проходит и время тратится, а это имеет немалую ценность для человека, не меньшую ценность для него, на мой взгляд, чем деньги.

[5] τοῖς ἀνθρώποις οὐδὲ ἥττονος, ἐμοὶ δοκεῖν, ἢ τὸ ἀργύριον. ἀλλ̓ ὅμως μιᾶς δραχμῆς ἀπολομένης ἀνάγκη αἰσθέσθαι καὶ δηχθῆναι ἁμῃγέπῃ: εἰ δὲ καὶ πλείους τις ἐκβάλοι, οὐ πολλοί εἰσιν οἱ ἐπὶ τῷ τοιούτῳ πρᾴως ἔχοντες: λέγω δὲ οὐ διὰ τὴν ἀμέλειαν λυπούμενοι καὶ δακνόμενοι καὶ διὰ τὸ μὴ προσέχειν ῾ἐφ̓ οἷς ἄξιον ἦν δάκνεσθαἰ, ἀλλ̓ ἐπὶ τῇ ἀπωλείᾳ τῶν δραχμῶν. ἡμέρας δὲ ἐξελθούσης καὶ ἀπολομένης καὶ δύο καὶ τριῶν οὐδείς ἐστιν ὃς ἐφρόντισεν.

[5] Но все равно, когда теряется одна драхма, человек не может не заметить этого и не испытывать некоторого огорчения; а если человек теряет несколько, то не так уж много тех, кого это не беспокоит. Я не имею в виду, что им больно из-за их беспечности и из-за того, что они не смогли позаботиться о том, чтобы избежать такого поведения, которое должно было бы причинить им вред, но просто из-за потери драхм.

[6] ἀλλ̓ ἐκεῖ μὲν δύνανται λογίζεσθαι τὸ τοιοῦτον ὅτι εἰ μὴ προσέξουσι μηδὲ φροντιοῦσι τῶν τοιούτων, λάθοι ἂν αὐτοὺς ἡ σύμπασα οὐσία διαρρυεῖσα καὶ ἀπολομένη: ἐνταῦθα δὲ οὐ δύνανται ταὐτὸ τοῦτο λογίσασθαι, ὡς εἰ μὴ προνοήσουσιν ἑκάστης ἡμέρας καὶ φυλάξονται μὴ εἰκῇ προϊέναι, λάθοι ἂν αὐτοὺς ὁ σύμπας βίος διαρρυεὶς καὶ ἀπολόμενος.

[6] Но когда день уходит и теряется, или два, или три из них, никто не задумывается об этом! И все же в одном случае они способны так много учитывать: если они не будут внимательны и не подумают о таких вещах, все их имущество может ускользнуть и быть потеряно так, что они этого не заметят. Но в вопросе, который мы сейчас обсуждаем, люди не в состоянии применить тот же метод подсчета, чтобы прийти к тем же выводам, а именно, что если они не будут думать о каждом дне и следить за тем, чтобы не выбрасывать его бесцельно, вся их жизнь может ускользнуть и быть потеряна прежде, чем они это осознают.

[7] ἀλλ̓ ὅτι γε οὐ τόπος ἐστὶν ὁ παρέχων οὐδὲ τὸ ἀποδημῆσαι τὸ μὴ φαῦλ̓ ἄττα πράττειν οὐδὲ τὸ εἰς Κόρινθον ἢ Θήβας ἀνακεχωρηκέναι τὸ δὲ τὸν βουλόμενον πρὸς αὑτῷ εἶναι — καὶ γὰρ ἐν Θήβαις καὶ ἐν Μεγάροις καὶ πανταχοῦ σχεδὸν οὗ τις ἂν ἀπέλθῃ [p. 261] τῆς Ἑλλάδος καὶ τῆς Ἰταλίας ἔνεστι τό τε ἀργεῖν καὶ τὸ ῥᾳθυμεῖν, καὶ οὐκ ἀπορήσει προφάσεως, ὅπου ἂν τύχῃ ὤν, δἰ ἣν βλακεύων τε καὶ ἀσχολούμενος ἀναλώσει καὶ πάνυ πολὺν χρόνον, ἂν οὕτως

[7] Но очевидно, что не место, где вы находитесь, и не эта поездка за границу дают возможность отвлечься от различных тривиальных дел, и даже не то, что вы уехали в Коринф или в Фивы, а скорее то, что вы заняты самим собой, когда вам этого хочется. Ибо в Фивах и Мегаре, да, почти везде, куда бы человек ни отправился, будь то в Греции или в Италии, он может жить в праздности и расслабляться; и у него не будет недостатка в предлоге, где бы он ни оказался, проводить довольно много времени, если так случится, занимаясь своими делами, а также бездельничая.

[8] τύχῃ. μὴ οὖν βελτίστη ᾖ καὶ λυσιτελεστάτη πασῶν ἡ εἰς αὑτὸν ἀναχώρησις καὶ τὸ προσέχειν τοῖς αὑτοῦ πράγμασιν, ἐάν τ̓ ἐν Βαβυλῶνι τύχῃ τις ὢν ἐάν τ̓ Ἀθήνησιν ἐάν τ̓ ἐν στρατοπέδῳ ἐάν τ̓ ἐν νήσῳ μικρᾷ καὶ μόνος. αἱ γὰρ τοιαῦται ἀναχωρήσεις καὶ ἀποδημίαι μικράν τινα ἔχουσι ῥοπὴν πρὸς τὸ σχολὴν ἄγειν καὶ τὸ πράττειν τὰ δέοντα: ὥσπερ τοῖς ἀσθενοῦσιν ἐφ̓ ἑτέρας καὶ ἑτέρας κλίνας κατακλίνεσθαι φέρει μέν τινα ἐνίοτε μικρὰν

[8] Поэтому я склонен думать, что лучший и наиболее прибыльный вид выхода на пенсию - это уход в себя и уделение внимания собственным заботам, будь то в Вавилоне, или в Афинах, или в военном лагере, или в одиночестве на маленьком острове. Ибо выход на пенсию и пребывание за границей, о которых мы упоминали, очень мало способствуют тому, чтобы человек проводил досуг и делал только то, что должен делать. Больные люди, например, при переходе из одной постели в другую иногда получают небольшое облегчение, но, конечно, не такое, которое могло бы избавить их от болезни.

[9] ἀνάπαυσιν, οὐ μὴν ἱκανήν γε οὐδ̓ ὥστε ἀπαλλάξαι: — ἰδεῖν τε ἔστι καὶ τῷ πάνυ πολλῷ θορύβῳ τε καὶ πλήθει οὐ κωλυόμενον πράττειν ἕκαστον τὸ αὑτοῦ ἔργον, ἀλλ̓ ὅ τε αὐλῶν ἢ διδάσκων αὐλεῖν τοῦτο ποιεῖ πολλάκις ἐπ̓ αὐτῆς τῆς ὁδοῦ τὸ διδασκαλεῖον ἔχων καὶ οὐδὲν αὐτὸν ἐξίστησι τὸ πλῆθος οὐδὲ ὁ θόρυβος τῶν παριόντων, ὅ τε ὀρχούμενος ὁμοίως ἢ ὀρχηστοδιδάσκαλος πρὸς τούτῳ ἐστίν, ἀμελήσας τῶν μαχομένων τε καὶ ἀποδιδομένων καὶ ἄλλα πραττόντων, ὅ τε κιθαριστὴς ὅ τε ζωγράφος: ὃ δὲ πάντων σφοδρότατόν ἐστιν: οἱ γὰρ τῶν γραμμάτων διδάσκαλοι μετὰ τῶν παίδων ἐν ταῖς ὁδοῖς κάθηνται, καὶ οὐδὲν αὐτοῖς ἐμποδών ἐστιν

[9] И мы часто видим, как даже посреди очень большой суматохи и толпы индивидууму не мешают заниматься своим собственным занятием; но, напротив, человек, играющий на флейте или обучающий игре на ней ученика, посвящает этому всего себя, часто проводя занятия прямо на улице, и ни толпа, ни шум, производимый прохожими, его нисколько не отвлекают; точно так же танцор или учитель танцев поглощен своей работой, совершенно не обращая внимания на тех, кто дерется, торгует и занимается другими делами. ; и то же самое с арфистом и художником. Но вот самый крайний случай из всех: учителя начальных классов сидят на улицах со своими учениками, ничто не мешает им в этой огромной толпе преподавать и познавать.

[10] ἐν τοσούτῳ πλήθει τοῦ διδάσκειν τε καὶ μανθάνειν. ἤδη δέ ποτε εἶδον ἐγὼ διὰ τοῦ ἱπποδρόμου βαδίζων πολλοὺς ἐν τῷ αὐτῷ ἀνθρώπους ἄλλον ἄλλο τι πράττοντας, τὸν μὲν αὐλοῦντα, τὸν δὲ ὀρχούμενον, τὸν δὲ θαῦμα ἀποδιδόμενον, τὸν δὲ ποίημα ἀναγιγνώσκοντα, τὸν δὲ ᾄδοντα, τὸν δὲ ἱστορίαν τινὰ ἢ μῦθον διηγούμενον: καὶ οὐδὲ εἷς τούτων οὐδένα ἐκώλυσε προσέχειν αὑτῷ καὶ

[10] И я помню, как однажды, прогуливаясь по Ипподрому, я увидел множество людей на одном месте, и каждый делал что-то свое: один играл на флейте, другой танцевал, третий показывал трюк жонглера, третий читал вслух стихотворение, третий пел, а третий рассказывал какую-нибудь историю или миф; и все же ни один из них не мешал никому другому заниматься своими делами и выполнять работу, которая была у него в руках.

[11] τὸ προκείμενον πράττειν. καίτοι τούτων οὐδέν ἐστι τῶν ἔργων, ὃ συνάγει τὴν ψυχὴν καὶ καθίστησι καὶ καταφρονεῖν ποιεῖ τῶν ἄλλων ἁπάντων. παιδεία δέ, ὡς ἔοικε, καὶ φιλοσοφία, αἳ μάλιστα τοῦτο διαπράττονται, πολλῆς ἐρημίας τε καὶ ἀναχωρήσεως τυγχάνουσι δεόμεναι: καὶ ὥσπερ τοῖς νοσοῦσιν, εἰ μὴ πανταχόθεν ἐστὶ σιωπή τε καὶ ἡσυχία, οὐ δυνατὸν ὕπνου μεταλαβεῖν, οὕτως [p. 262] ἄρα καὶ τοῖς φιλολόγοις, εἰ μὴ πάντες ὑποσιγήσουσιν αὐτοῖς καὶ μήτε ὅραμα μηδὲν ἄλλο ἔσται μήτε ἀκούσματος ἀκούειν μηδενός, οὐκ ἄρα οἵα τε ἔσται ἡ ψυχὴ τοῖς αὑτῆς προσέχειν καὶ περὶ ταῦτα

[11] Однако, вы возразите, нет ни одного из этих занятий, которое концентрировало бы ум, уравновешивало его и заставляло бы его смотреть с презрением на все другие вещи; и образование, по—видимому, и философия, которые наилучшим образом достигают этого, требуют большого уединения и уединения; и точно так же, как больные, если вокруг них нет тишины и покой, не могут заснуть, так, видите ли, и с ищущими познания - если все вокруг них не затихнут, и если не будет ничего отвлекающего, что можно увидеть или услышать, их ум не сможет уснуть. уделять внимание своим собственным делам и концентрироваться на них.

[12] γίγνεσθαι. ἀλλ̓ ἔγωγε ὁρῶ καὶ τοὺς πλησίον τῆς θαλάττης οὐδὲν πάσχοντας, ἀλλὰ καὶ διανοεῖσθαι δυναμένους ἃ βούλονται διανοεῖσθαι καὶ λέγοντας καὶ ἀκούοντας καὶ καθεύδοντας, ὁπόταν αὐτοῖς ᾖ καιρός, ὅτι οὐδὲν οἴονται προσήκειν αὑτοῖς τοῦ ψόφου τούτου οὐδὲ φροντίζουσιν. εἰ δέ γε ἐβούλοντο προσέχειν ὁπότε μείζων ἢ ἐλάττων γίγνοιτο ἦχος ἢ διαριθμεῖν τὰ κύματα τὰ προσπίπτοντα ἢ τοὺς λάρους τε καὶ τὰ ἄλλα ὄρνεα ὁρᾶν, ὅπως ἐπιπέτονται ἐπὶ τὰ κύματα καὶ νήχονται ῥᾳδίως ἐπ̓ αὐτῶν, οὐκ ἂν

[12] Однако я, со своей стороны, замечаю, что люди, живущие у моря, не подвержены влиянию его звуков, но способны сосредоточиться на чем угодно, что они говорят, слушают и спят, когда чувствуют, что пришло время для этих вещей, потому что они думают, что звуки их не касаются, и поэтому не обращают на это внимания. Но если бы они обращали внимание, когда рев усиливается или стихает, или считали волны, разбивающиеся о берег, или наблюдали за чайками и другими птицами, за тем, как они садятся на волны и легко плывут по ним, у них не было бы времени ни на что другое.

[13] ἦν αὐτοῖς σχολὴ ἄλλο τι ποιεῖν. οὐκοῦν καὶ ὅστις δυνατὸς ἐννοῆσαι περὶ τῶν πολλῶν ἀνθρώπων καὶ τοῦ θορύβου τοῦ κατ̓ αὐτοὺς καὶ τῶν πραγμάτων, ὅτι οὐδὲν διαφέρει ταῦτα τῶν ἐν τῇ θαλάττῃ γιγνομένων, οὐκ ἂν ἐνοχλοῖτο ὑπ̓ αὐτῶν. ἀλλὰ τοῦτό ἐστιν, ὡς ἔοικε, πολλοῦ ἄξιον τὸ μάθημα καὶ δίδαγμα, τὸ τὴν ψυχὴν ἐθίζειν ἕπεσθαι τῷ λόγῳ καὶ μὴ ἐπ̓ ἄλλ̓ ἄττα τρέπεσθαι ἢ τά τε προκείμενα

[13] Точно так же человек, который может заставить себя задуматься о толпах, шуме, который они вызывают, и об их различных делах, о том, что эти вещи ни на йоту не отличаются от того, что происходит на море, не будет обеспокоен ни одним из них. Более того, мы получаем из этого, казалось бы, очень ценный урок и небольшое наставление — что мы должны приучать свой ум следовать доводам разума и не позволять ему отвлекаться ни на что другое, кроме тех вопросов, которые стоят перед ним и считаются подходящими.

[14] καὶ δοκοῦντα ὀρθῶς ἔχειν: καὶ ἡ μὲν οὕτως ἐθισθεῖσα ἡ ψυχὴ λόγῳ δυνήσεται ἅπαντα διαπράττεσθαι τὰ προσήκοντα αὐτῇ, ἡ δὲ ῥεμβομένη τε καὶ ἀλύουσα καὶ ἄλλοτε ἐπ̓ ἄλλο τρεπομένη, ὅταν τι προφανῇ ποτε ἡδονήν τινα ἢ ῥᾳστώνην ἔχον, ὥσπερ ὕδατος ἐν ἑτεροκλινεῖ χωρίῳ ὅποι ἔτυχε τρεπομένου, οὐδὲν

[14] И когда мы таким образом приучим ум с помощью разума, он сможет выполнять всю свою надлежащую работу; но ум, который вертится так и этак, суетится и обращается к одной вещи за другой, когда бы в поле зрения ни появлялось что-либо, что доставляет некоторое удовольствие или расслабление, подобно воде, которая поворачивается во все стороны, когда ей вздумается попасться на неровном участке земли, не получит никакой пользы даже от совершенного покоя и уединения.

[15] ἂν ὠφεληθείη οὐδ̓ ὑπὸ τῆς πάσης ἡσυχίας τε καὶ ἐρημίας. οἶδα γὰρ ἔγωγε καὶ τῶν κυνῶν τὰς μὲν καλῶς ἀχθείσας καὶ φιλοπόνους, ἐπειδὰν ἀφεθῶσιν, εὐθὺς ἀναζητούσας τὸ ἴχνος, καὶ οὐδ̓ εἰ πάντες ἀποκαλοῖεν, οὐκ ἄν ποτε τοῦτο ἀπολειπούσας, οὐδ̓ εἰ πολλαὶ μὲν φωναὶ πανταχόθεν φέροιντο, πολλαὶ δὲ ὀσμαὶ ἀπό τε τῶν καρπῶν καὶ ἀνθῶν ἐμπλέκοιντο, πολὺ δὲ πλῆθος ἀνθρώπων τε καὶ [p. 263] ἄλλων ζῴων φαίνοιτο καὶ ἴχνη τὰ μὲν ἵππων, τὰ δὲ βοῶν, τὰ δὲ προβάτων — οὐδὲν οὔτε ὁρᾷ τούτων οὔτε αἰσθάνεται αὐτῶν οὐδενός, ἀλλὰ ἐκεῖνο παριδοῦσα πανταχόθεν ἐκλέγει τὸ ἴχνος κἀκείνῳ ἕπεται, μέχρις ἂν εὕρῃ τε καὶ ἀναστήσῃ τὸν λαγών, καὶ μετὰ ταῦτα κατέχει διώκουσα, δἰ ὁποίων ἄν ποτε ἴῃ χωρίων, καὶ οὔτε πεδίον οὔτε ὄρος οὔτε τὰ λίαν τραχέα οὔτε χαράδρα ἢ ῥεῦμα ἀποκωλύει αὐτήν, πολλούς τινας δρόμους τοῦ λαγὼ θέοντος καὶ

[15] Я сам знаю, что, когда спускают с поводка хорошо обученных и усердных собак, они сразу берут след, и даже если все охотники попытаются вернуть их, они никогда не оставят его; нет, даже если до них донесется множество голосов со всех сторон, и к запаху примешается множество запахов, исходящих от фруктов и цветов, и появится огромное множество людей и других существ, и здесь появятся следы лошадей, а там - крупного рогатого скота или овец. Такая собака не видит ничего из этого, выбирает след со всех сторон и идет по нему, пока не найдет и не загонит зайца; и после этого она продолжает преследование, независимо от того, через какую местность ей приходится проходить, и ни равнина, ни дорога, ни чрезвычайно пересеченная местность, ни овраг, ни ручей не могут остановить ее, несмотря на все попытки зайца сбить ее со следа.

[16] πειρωμένου ἐξαπατᾶν: τὰς δὲ ἀμαθεῖς τε καὶ ἀπαιδεύτους κύνας βραδέως μὲν αἰσθανομένας, ταχέως δὲ ἀπαγορευούσας, εἰ δέ ποθεν ἀλλαχόθεν προσπέσοι θροῦς, εἴτε ὑλακὴ κυνῶν εἴτε ἀνθρώπων φθεγξαμένων ὁδοιπόρων ἢ νομέων, εὐθὺς ἀνακυπτούσας ἐκ τοῦ ἴχνους κἀκεῖ φερομένας. τούτων δὴ πάντων, ὅπερ ἔφην, τὸ ἔθος αἴτιον. ὁμοίως δὲ καὶ τὴν ψυχὴν ἐθίζειν ἂν δέοι μηδέποτε ἀποτρέπεσθαι μηδὲ ἀναχωρεῖν τοῦ δοκοῦντος εἶναι προσήκοντος ἔργου. εἰ δὲ μή, οὐ ῥᾴδιον περιγενέσθαι οὐδὲ ἐξεργάσασθαι οὐδὲν ἱκανῶς.

[16] Но я обнаружил, что невежественные и необученные собаки медленно берут след и быстро прекращают погоню, и если до их ушей откуда-либо доносится шум, будь то собачий лай или крики людей, будь то путники или пастухи, они сразу отрывают носы от тропы и бросаются прочь в том направлении. За все эти вещи, как я уже сказал, ответственна привычка. И точно так же ум также должен быть приучен никогда не сворачивать в сторону или уклоняться от того, что он считает своей правильной работой. В противном случае будет нелегко подняться над своим окружением или выполнить что-либо удовлетворительно.

[17] ἢ οὐκ ἐν ταῖς ἐρημίας καὶ ἡσυχίαις, οὐκ ἐνταῦθα μάλιστα ἀνευρήκασιν οἱ ἀνόητοι ἄνθρωποι, ὅπως μηδὲν διανοῶνται τῶν δεόντων, ἕτερα πολλὰ καὶ ἄτοπα διανοήματα, οἷς ἀγαπῶσι ξυνόντες, τυραννίδας τε καὶ πλούτους καὶ ἄλλ̓ ἄττα θαυμαστὰ ἀναπλάττοντες αὑτοῖς; οἱ μὲν θησαυρούς τινας ἀναπλάττοντες χρυσοῦ τε καὶ ἀργύρου πλῆθος ἐξαίφνης ἀμήχανον ὅσον κτώμενοι, οἱ δὲ βασιλεῖς τε καὶ μονάρχους πόλεών τε καὶ ἐθνῶν ἀποδεικνύντες σφᾶς αὐτούς, ἔπειτα ἤδη τὰ ἑξῆς περὶ τὴν τυραννίδα πάντα πράττοντες, τοὺς μέν τινας ἀποκτιννύντες, τοὺς δὲ ἐλαύνοντες, παρθένοις δὲ καὶ μειρακίοις καὶ γυναιξὶ πλησιάζοντες αἷς ἂν ἐθέλωσιν, ἑστιάσεων δὲ καὶ εὐωχιῶν τῶν πολυτελεστάτων μεταλαμβάνοντες,

[17] Или это не дикие места, не нарушаемые звуками, или, главным образом, не там, где глупые люди, пытаясь не концентрировать свои мысли на существенных вещах, создали множество странных фантазий, вещей, среди которых они жаждут жить, создавая для себя в воображении суверенную власть, богатство и другие подобные чудеса? Некоторые выкапывают сокровища из золота и серебра и таким образом внезапно завладевают огромным их количеством; а другие делают себя императорами и абсолютными правителями городов и наций, а затем сразу же применяют на практике все, что свойственно тирании: предают смерти одних и изгоняют других, вольно обходятся с любыми девственницами, мальчиками или матронами, которых они выберут, и принимают участие в самых дорогих банкетах и пиршествах;

[18] οἱ δέ τινες ἀργύριον ἐκδανείζοντες ἢ ἄλλας ἐργασίας οἷον ἐγρηγορότες τε καὶ ὁρῶντες ὀνείρατα ποικίλα καὶ παντοδαπὰ πλάττοντες αὑτοῖς. ἐνίοτέ γε μὴν ἐκ τῶν ὀνειράτων τούτων ἀποβαίνει καὶ ὕπαρ αὐτοῖς τὰ φαυλότατα καὶ ἀτοπώτατα. τυραννίδες μὲν γὰρ οὐ πάνυ τι ἐκ τῶν τοιούτων γίγνονται: οὐ γὰρ ἐθέλει ἡ [p. 264] τυραννὶς ὑπὸ ῥᾳθύμου τε καὶ τρόπον τινὰ ἀεὶ κοιμωμένης διανοίας θηρεύεσθαι, ἀλλὰ τοὐναντίον ὑπὸ δριμείας τε καὶ ἀγρύπνου φροντίδος: δαπάναι δὲ καὶ ἔρωτες καὶ τοιαῦταί τινες διατριβαὶ πολλοῖς

[18] другие вкладывают деньги в ростовщичество или занимаются другими предприятиями, видя себе всевозможные яркие сны, как если бы они бодрствовали с открытыми глазами. Да, и иногда, конечно, в результате этих снов наступает самое тривиальное и абсурдное пробуждение от таких снов! Ибо тирания вовсе не может возникнуть из таких вещей, поскольку тирания не склонна быть создана ленивым умом и в некотором смысле всегда спящим, но, напротив, острой и недремлющей мыслью. Но щедрые траты, любовные интриги и тому подобные приключения, несомненно, часто выпадали на долю многих.

[19] ἤδη πολλάκις ἀπήντησαν. οἷον δὴ ἐγὼ οἶμαι τὸν Ἀλέξανδρον, ὡς ἐτύγχανε σχολὴν ἄγων ἐν τῇ Ἴδῃ περὶ τὰ βουκόλια, τοιαύτης ἐννοίας καὶ ἐπιθυμίας αὐτῷ γενομένης ὡς ἄρα εὔδαιμόν τε καὶ μακάριον τὸ τὴν πασῶν καλλίστην γυναῖκα ἔχειν, καὶ οὔτε βασιλεία τούτου ἄξιον τοῦ χρήματος οὔτε πλοῦτος οὔτε κρατεῖν μαχόμενον ἁπάντων ἀνθρώπων, μετὰ ταῦτα ἤδη διανοεῖσθαι τίς τε δὴ καὶ παρὰ τίσιν ἡ τοιαύτη γυνὴ καὶ πόθεν ἂν αὐτῷ τοιοῦτος

[19] Я могу привести Александра в качестве примера: мне кажется, что, когда он наслаждался передышкой от своих пастушьих обязанностей на горе Ида, к нему пришла мысль, а вместе с ней и желание, какая это была бы удача и блаженство - иметь в жены самую красивую женщину во всем мире, и что ни трон не был так ценен, как этот приз, ни богатство, ни завоевание всего мира в войне; затем он начал размышлять о том, кем и где могла быть эта женщина его мечты, среди каких людей она жила, и что ни трон, ни богатство, ни завоевание всего мира в войне. и какими средствами он мог бы заключить блестящий союз;

[20] ὑπάρξαι γάμος: καὶ δὴ τὰς μὲν ἐν Ἰλίῳ νύμφας καὶ παρθένους ἅτε τύραννος ὢν ἠτίμαζε καὶ οὐκ ᾤετο ἀξίας τυχεῖν, ὁμοίως δὲ καὶ τὰς Λυδῶν τε καὶ Φρυγῶν τάς τε ἐν Λέσβῳ καὶ τὰς ἐν Μυσίᾳ γυναῖκας ὑπερεώρα. πυνθανόμενος δὲ ἐν Σπάρτῃ τινὰ εἶναι Διὸς λεγομένην θυγατέρα, Μενελάῳ συνοικοῦσαν, ἀνδρὶ βασιλεῖ καὶ βασιλέως ἀδελφῷ τῆς ξυμπάσης Ἑλλάδος, ἣν ἐμνήστευσάν τε καὶ ἔσπευσαν λαβεῖν πολλὰ ἕδνα καὶ δῶρα διδόντες οἱ πρῶτοί τε καὶ ἄκροι τῶν Ἑλλήνων: καὶ δὴ καὶ ἀδελφῶν ἀγαθῶν ἐλέγετο εἶναι Πολυδεύκους καὶ Κάστορος, Διὸς υἱῶν γενομένων: ἐπεθύμησεν

[20] и поэтому он начал презирать нимф и дев Илиона с презрением принца и думать, что они не стоят того, чтобы их завоевывать, и точно так же он презирал женщин Лидии и Фригии, а также женщин Лесбоса и Мизии. Но узнав, что в Спарте есть некая предполагаемая дочь Зевса, живущая в законном браке с Менелаем, самостоятельным царем и братом царя всей Греции, женщина, за которой ухаживал первый и выдающийся из греков и которую пытался завоевать, предлагая множество свадебных подарков и, в довершение всего, у нее, согласно слухам, были храбрые братья твен, Полидевк и Кастор, истинные сыновья Зевса. Поэтому он возжелал, чтобы эта женщина стала его женой.

[21] αὑτῷ ταύτην γενέσθαι τὴν γυναῖκα. ἄλλως μὲν οὖν οὐ πάνυ τι ἡγεῖτο δυνατόν, εἰ δὲ θεός τις ὑπόσχοιτο καὶ δοίη, τάχ̓ ἂν γενέσθαι τὸ τοιοῦτον. καὶ τίνα δὴ θεὸν ἄλλην εἰκὸς τὰς τοιαύτας χαρίζεσθαι χάριτας ἢ τὴν κρατοῦσάν τε καὶ ἄρχουσαν τῶν περὶ τοὺς γάμους τε καὶ ἔρωτας; οὔκουν ἐκείνης διδούσης ἀδύνατον ἡγεῖτο τὸν γάμον. πῶς ἂν οὖν ἐκείνην πείσαι χαρίσασθαι ἢ εἰ τρόπον τινὰ γίγνοιτο αὐτὸς προσφιλὴς τῇ θεῷ καὶ δωρεάν τινα καὶ χάριν δεδωκώς; ἀλλ̓ οὔτε χρημάτων αὐτὴν τυγχάνειν δεομένην, ἅτε χρυσῆν οὖσαν καὶ πάντα χρήματα ἁπλῶς κεκτημένην, οὔτε θυσιῶν: πάντας γὰρ αὐτῇ πανταχοῦ θύειν: οὔτε ἄλλῃ τινὶ ὁμιλίᾳ καὶ δεήσει ῥᾳδίως ὑπακοῦσαι ἄν: ἀλλ̓ εἰ οὗ μάλιστα ἐπιθυμεῖ [p. 265] καὶ ὃ πάντων τιμιώτατον νενόμικε, τοῦτο προσθείη τις αὐτῇ καὶ μαρτυρήσειεν, ὥς ἐστι καλλίστη, τάχ̓ ἂν ἀγαπῆσαι αὐτήν.

[21] Теперь, при обычном ходе событий, он думал, что это вообще неосуществимо, но что, если бы какой-нибудь бог пообещал и дал ей, столь дикое честолюбие, возможно, осуществилось бы. Тогда какая богиня, спрашивал он себя, могла бы даровать милости такого рода, кроме той, которая обладала властью и управляла всем, что относилось к браку и любви? Следовательно, если она предложила ему эту невесту, он не считал этот брак невозможным. Как же тогда он мог убедить ее оказать ему эту милость, если только каким-то образом он не должен был снискать расположение богини, оказав ей какую-нибудь милость? Но он размышлял о том, что она не нуждалась ни в богатстве, поскольку была "золотой" и обладала абсолютно всем богатством в мире; ни в жертвоприношениях, поскольку все мужчины повсюду приносили ей жертвы; и она с готовностью не прислушалась бы ни к чему другому, что можно было бы сказать, ни к любой простой просьбе. Но если бы, подумал он, кто-нибудь подарил ей то, чего она желала больше всего на свете, то, что она считала самой ценной вещью в мире, и засвидетельствовал бы ей, что она самая красивая богиня, возможно, она согласилась бы.

[22] νικᾶν δὲ καὶ προκρίνεσθαι κατὰ τοῦτο τίνος ἄν ποτε ἀξιώσειεν ἢ θεῶν τῶν πρώτων καὶ μεγίστων, Ἀθηνᾶς τε καὶ Ἥρας; καὶ ἔτι μᾶλλον, εἰ φαίνοιντο ἐκεῖναι μεγάλα καὶ θαυμαστὰ παρεχόμεναι δῶρα ἕνεκα τῆς νίκης. οὕτω δὴ διελθών τε καὶ ἐξεργασάμενος τὴν αὑτοῦ δόξαν καὶ ἐπίνοιαν, οἷον ψυχῆς ἐν ὕπνῳ φαντασίαις καὶ δόξαις ἐπακολουθούσης καὶ μακρόν τι καὶ συντεταγμένον ὑφαινούσης ὄναρ, κριτής τε ὑπὸ τοῦ Διὸς γίγνεται τῶν θεῶν, καὶ τὰς μὲν αὐτάς τε ὑπερεῖδε καὶ τὰ δῶρα αὐτῶν, τὴν δὲ προέκρινεν ἐπὶ μισθῷ τε καὶ δώρῳ τῷ λαβεῖν τὸν γάμον ἐκείνης τῆς γυναικός,

[22] Затем одержать победу и получить предпочтение в этом состязании красоты — над каким божеством, спрашивал он себя, она могла бы позволить себе одержать верх, кроме как над самыми выдающимися из них, Афиной и Герой? И это было бы тем более так, если бы эти двое появились, предлагая замечательные подарки ради победы. Итак, после обсуждения вопроса таким образом и развития своего собственного воображения и самомнения, подобно душе, которая во сне следует своим фантазиям и фантазиям и плетет какой-то длинный и связный сон, он был назначен Зевсом, как он воображает, судьей над богинями; а что касается других богинь, он пренебрег как их личностями, так и их дарами и выбрал третью в обмен на взятку и дар завоевания той женщины в жены, которая была объектом его мыслей и за которую он молился.

[23] ὑπὲρ ἧς ἐνεθυμήθη τε καὶ εὔξατο. εἰ μὲν οὖν αὐτὸ τοῦτο βουκόλος καὶ ἰδιώτης ἔτυχεν ὤν, οὐδὲν ἂν πρᾶγμα ἀπήντησεν ἐκ τοῦ τοιούτου ὀνείρατος. νῦν δὲ ἐπειδὴ τύραννος καὶ δυνάστης ἦν καὶ πλούτῳ τε ἰσχύων καὶ ἀρχῇ πόλεως τῆς τότε μεγίστης καὶ τῇ τῶν γονέων πρὸς αὐτὸν εὐνοίᾳ, τὰ λοιπὰ ἤδη ἔργῳ ἐξειργάσατο ὡς ἐπὶ τούτοις ἀληθῶς γεγονόσι, ναῦς τε ναυπηγησάμενος καὶ ἑταίρους συναγαγών: καὶ πλεύσας ἐπί τε τὴν Ἑλλάδα καὶ Σπάρτην καὶ εἰς τὴν οἰκίαν ἀφικόμενος τὴν Μενελάου καὶ Ἑλένης καὶ ξενίων τυχών, ἀναπείσας καταλιπεῖν αὐτὴν τὸν ἄνδρα καὶ τὴν Ἑλλάδα ἧκεν ἄγων εἰς Τροίαν πολλῶν καὶ χαλεπῶν πραγμάτων καὶ συμφορῶν

[23] Если бы тогда он был всего лишь пастухом и простолюдином по званию, никаких неприятностей из-за этой честолюбивой мечты у него не возникло бы. Но как бы то ни было, поскольку он был царской крови и могущественным принцем и пользовался большим влиянием благодаря своему богатству и владычеству над величайшим городом тех дней, а также привязанности, которую питали к нему его родители, он немедленно осуществил остальную часть своей мечты, точно так же, как если бы первая часть произошла на самом деле; и, построив корабли и собрав свиту, он отплыл в Грецию и Спарту, вошел в дом Менелая и Елены, где был гостеприимно принят, убедил ее покинуть мужа и Элладу, а затем вернулся к себе домой, принеся в Трою начало нового света. о многих тяжких бедах и бедствиях.

[24] ἀρχήν. οὕτως αἱ μὲν ἰδιωτικῆς καὶ ἀδυνάτου ψυχῆς ἔννοιαί τε καὶ ἐπιθυμίαι ὑπηνέμιοί τε καὶ ἀδρανεῖς, καὶ οὐδὲν ἀπ̓ αὐτῶν γίγνεται χαλεπόν, ἀλλ̓ ὥσπερ τὰ τῷ ὄντι ὀνείρατα ἀναστάντων εὐθὺς οἴχεται καὶ οὐδὲν αὐτῶν, ὥς φασι, τὸν ἥλιον οὐδὲ τὴν ἡμέραν ὑπομένει, παραπλησίως καὶ τὰ τοιαῦτα ἔχει ἐπιθυμήματά τε καὶ ἐλπίσματα. τὰ δὲ τῶν μονάρχων ἢ πλουσίων ἢ ἄλλην τινὰ ἐχόντων δύναμιν ἐπὶ πέρας ἀφικνεῖται πολλάκις χαλεπόν τε καὶ

[24] Таким образом, в то время как мысли и желания души человека частного положения и без влияния порождены ветром и безрезультатны, и из-за них не возникает никаких трудностей, но точно так же, как реальные мечты сразу исчезают, когда сновидцы встают со своих постелей, и никакая их часть не может вынести солнца или дня, как говорится, так же обстоит дело и с желаниями и надеждами такого рода; однако желания и надежды монархов, с другой стороны, или людей богатых, или тех, кто обладает какой-либо другой властью, довольно часто достигают исполнения, которое является одновременно и печальным, и и ужасный.

[25] φοβερόν. καὶ ἔστιν ὅμοιον, ὥσπερ ἐμοὶ δοκεῖ, τὸ τοιοῦτον ὑπηνεμίοις γεννήμασιν. φασὶ γὰρ δὴ ᾠὰ γίγνεσθαι οὕτως ἄνευ συνουσίας [p. 266] τε καὶ μίξεως ἄρρενος, ἃ καλοῦσιν ὑπηνέμια, ὡς ὑπ̓ ἀνέμῳ προσπεσόντι γιγνόμενα. ὅθεν δὴ καὶ Ὅμηρος, ἐμοὶ δοκεῖν, οὐκ ἀδύνατον ἡγησάμενος οὐδὲ ἀπίθανον τοῖς ἀνθρώποις φανῆναι ἵππων ὑπηνέμιον γένος, τὸν Βορρᾶν ἔφη ἐρασθέντα Τρωικῶν τινων ἵππων ἐμπλῆσαί τε αὐτὰς γονῆς καὶ γένος ἵππων ἐξ αὐτῶν γενέσθαι. πολλάκις ἔκ τινος ἐνθυμήματος ψευδοῦς καὶ ἀδυνάτου

[25] И такого рода вещи, на мой взгляд, подобны порожденным ветром продуктам генерации. Ибо они действительно говорят, что некоторые яйцеклетки производятся таким образом без полового акта и оплодотворения мужским семенем, и они называются яйцеклетками ветра, как будто зарождаются от порыва ветра. И в этом, как мне кажется, причина, почему даже Гомер, полагая, что не было ничего невозможного или невероятного в том, что людям явилась порожденная ветром порода лошадей, говорил, что Северный Ветер, влюбившись в некоторых троянских кобыл, оплодотворил их своим семенем, так что от них произошла порода лошадей. Точно так же то, что начинается с ошибочной и невозможной идеи, часто заканчивается свершившимся фактом.

[26] ἀποβῆναι πρᾶγμα ἀληθές. εἴρηται δέ μοι πάντα ταῦτα ἀπ̓ ἐκείνης τῆς ἀρχῆς καὶ ἐκτροπῆς, ὅτι δεῖ τὴν ψυχὴν ἐθίζεσθαι τὰ δέοντα πράττειν καὶ διανοεῖσθαι πανταχοῦ τε καὶ ἐν ἅπαντι θορύβῳ καὶ ἐν ἁπάσῃ ἠσυχίᾳ. εἰ δὲ μή, τὸ τῆς ἐρημίας τε καὶ ἡσυχίας οὐδὲν μεῖζον καὶ ἀσφαλέστερον τοῖς ἀνοήτοις τῶν ἀνθρώπων πρὸς τὸ μὴ πολλὰ καὶ ἄτοπα διανοεῖσθαί τε καὶ ἁμαρτάνειν.

[26] Все, что я сказал, следует из того первоначального отступления от темы, что ум должен приучить себя делать и думать о том, что для него существенно, везде, даже в совершенном шуме, а также в совершенной тишине. В противном случае уединение и тишина не дают глупым людям ни преимущества, ни большей защиты, удерживающей их от замыслов и совершения многих странных и злых поступков.

ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ БЕСЕДА: О КРАСОТЕ

ΠΕΡΙ ΚΑΛΛΟΥΣ.

ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ БЕСЕДА: О КРАСОТЕ

Дату этого Рассуждения можно приблизительно определить, рассмотрев § 10, где Дион говорит, что все хотели бы, чтобы Нерон был еще жив. Это утверждение было бы приблизительно правдой, если бы оно было сделано во времена правления кровожадного тирана Домициана. В то время даже Дион, несправедливо страдавший от изгнания по приказу Домициана, предпочел бы Нерона. При добрых правлениях Веспасиана и Тита, которые предшествовали Домициану, и Нервы и Траяна, которые последовали за ним, Дион не смог бы сделать такого заявления. Кроме того, на момент смерти Домициана в 96 году нашей эры Нерону было бы шестьдесят лет, если бы он был жив, так что в последующий период, примерно через двадцать восемь лет после смерти Нерона, маловероятно, что подавляющее большинство, как говорит Дион в том же разделе, все еще верило, что он жив. Наконец, в конце этого раздела спутник Дио обвиняет его в “постоянном” высмеивании своих собратьев. Это было характерной чертой философов-киников, и из тринадцатой беседы мы делаем вывод, что Дион не выступал в роли философа до своего изгнания, даже если до этого он был обращен к вере в философию.

В начале Беседы вид статуи красивого юноши побуждает Дио выразить сожаление по поводу того, что красота среди мужчин вымирает из-за того, что ее недооценивают, в то время как красота среди женщин растет. Таким образом, если по-настоящему красивых мужчин больше нет, мы, греки, начинаем привыкать к мнению персов о том, что женщины превосходят мужчин красотой. Упоминание о персах наводит Диона на мысль о некоторых неестественных сексуальных обычаях среди них, а это, в свою очередь, напоминает ему о порочности Нерона. Наконец спутник Дио получает возможность спросить о происхождении молодых людей, изображенных статуей, и ему говорят, что у него не было отца. Однако он явно грек по типу, поскольку утверждает, что существует отчетливо греческий тип красоты.

Таким образом, этот Дискурс представляет собой беседу между Дионом и другим мужчиной, вероятно, моложе и тоже греком, в которой Дион неофициально излагает некоторые свои взгляды на красоту. Нельзя не заметить дискурсивность и болтливость, столь характерные для нашего автора.

[1] Δ.Ὡς ὑψηλὸς ὁ νεανίσκος καὶ ὡραῖος: ἔτι δὲ ἀρχαῖον αὐτοῦ τὸ εἶδος, οἷον ἐγὼ οὐχ ἑώρακα τῶν νῦν, ἀλλ̓ ἢ τῶν Ὀλυμπίασιν ἀνακειμένων τῶν πάνυ παλαιῶν: αἱ δὲ τῶν ὕστερον εἰκόνες ἀεὶ χείρους καὶ ἀγεννεστέρων φαίνονται, τὸ μέν τι ὑπὸ τῶν δημιουργῶν, τὸ δὲ πλέον καὶ αὐτοὶ τοιοῦτοί εἰσιν. — Ἦ δεινὸν λέγεις, εἰ ὥσπερ φυτόν τι ἢ ζῷον ἐκλελοίπασι τῷ χρόνῳ οἱ καλοί, οἷον δή φασι τοὺς λέοντας παθεῖν τοὺς ἐν τῇ Εὐρώπῃ: οὐ γὰρ ἔτι αὐτῶν εἶναι τὸ γένος: πρότερον δὲ ἦσαν καὶ περὶ Μακεδονίαν καὶ ἐν

Двадцать первая беседа: О красоте

Dio. Как величествен и красив юноша; и, более того, его внешность антична или классична по типу, какого я не видел у наших современных статуй, а только у тех, что установлены в Олимпии, очень древних. Изображения последующих периодов даже демонстрируют неуклонный упадок и явно представляют менее благородные черты, в некоторой степени благодаря скульпторам, но главным образом потому, что изображенные люди сами похожи на свои статуи.

Собеседник. Это, конечно, печальное положение дел, согласно тому, что вы говорите, если красота со временем вымерла точно так же, как какое—нибудь растение или животное — судьба, которая, как говорят, постигла львов в Европе; ибо раса львов там сейчас вымерла, хотя раньше их можно было встретить в Македонии и в других местах - прискорбно, повторяю, если красота действительно исчезла из человечества таким образом.

[2] ἄλλοις τόποις: εἰ οὕτως οἴχεται δὴ κάλλος ἐξ ἀνθρώπων. — Δ. Τό γε ἀνδρεῖον, ὦ βέλτιστε: τὸ μέντοι γυναικεῖον ἴσως πλεονάζει. ἀνὴρ δὲ καλὸς σπάνιον μὲν εἰ γίγνεται νῦν, καὶ γενόμενος τοὺς πλείστους λανθάνει, πολλῷ μᾶλλον ἢ οἱ καλοὶ ἵπποι τοὺς ὀρεωκόμους. εἰ δ̓ ἄρα καὶ ἅψαιντο τῶν τοιούτων, μεθ̓ ὕβρεως καὶ πρὸς οὐδὲν ἀγαθόν: ὥστε μοι δοκοῦσι καὶ οἱ γενόμενοι ταχὺ λήγειν καὶ ἀφανίζεσθαι. οὐ γὰρ μόνον ἡ ἀρετὴ ἐπαίνῳ αὔξεται, ἀλλὰ [p. 267] καὶ τὸ κάλλος ὑπὸ τῶν τιμώντων αὐτὸ καὶ σεβομένων: ἀμελούμενον δὲ καὶ οὐδενὸς εἰς αὐτὸ βλέποντος ἢ πονηρῶν βλεπόντων σβέννυται, ὥσπερ τὰ κάτοπτρα. — Ἆῤ οὖν, ὅπερ Ἀθηναῖοι πολλάκις, καὶ ἡμᾶς χρὴ ἀναρχίαν ἀναγράφειν τὸν παρόντα καιρόν, ὡς οὐδενὸς

[2] Dio. Мужская красота, по крайней мере, изменилась, мой добрый сэр; женская красота, однако, возможно, возрастает. Но красивый мужчина не только становится редкостью в наши дни; но когда появляется такой мужчина, большинство не замечает его красоты, гораздо больше, чем погонщики мулов не замечают красивых лошадей. И если люди случайно проявляют интерес к красивым мужчинам, то это происходит распутно и без всякой благой цели. В результате, на мой взгляд, даже те красивые мужчины, которые действительно появляются, быстро уходят и исчезают. Ибо похвала приумножает не только добродетель, но и красоту тех, кто почитает ее. Но когда ею никто не пренебрегает и не ценит, или когда ее ценят злые люди, она исчезает, как отражение в зеркале.

Инт. Должны ли мы тогда перенять частую практику афинян и аналогичным образом записать настоящее время как междуцарствие

[3] ὄντος καλοῦ; — Δ. Ναὶ μὰ Δία, πλὴν ὡς Πέρσαι γε ἐνόμιζον: Ἑλλήνων δὲ οὐδεὶς ἢ εἴ τις, ἐκ τῶν τριάκοντα. ἢ οὐκ οἶσθα Κριτίαν τὸν τῶν τριάκοντα, ὅτι κάλλιστον ἔφη εἶδος ἐν τοῖς ἄρρεσι τὸ θῆλυ, ἐν δ̓ αὖ ταῖς θηλείαις τοὐναντίον; οὐκοῦν δικαίως Ἀθηναῖοι νομοθέτην αὐτὸν εἵλοντο ἐπί γε τῷ μεταγράψαι τοὺς παλαιοὺς νόμους, ὃς οὐδένα αὐτῶν ἔλιπεν. — Εἶεν: οἱ δὲ Πέρσαι πῶς ἐνόμιζον;

[3] потому что нет красивого мужчины?

Dio. Да, действительно, мы должны были бы, по крайней мере, так, как персы относились к красоте; но никто из греков так не относился к ней, за исключением одного из Тридцати. Или ты не знаешь историю о том Критии, который был членом Тридцати? Он сказал, что самая красивая фигура среди мужчин - женоподобная, но среди женщин, с другой стороны, все наоборот. Поэтому афиняне были правы, избрав его законодателем, чтобы он мог изменить старые законы, ибо на самом деле он не оставил ни одного из них неизменным.

Инт. Очень хорошо! Но как персы относились к красоте?

[4] — Δ. Οὐ γὰρ φανερόν, ὅτε εὐνούχους ἐποίουν τοὺς καλούς, ὅπως αὐτοῖς ὡς κάλλιστοι ὦσιν; τοσοῦτον διαφέρειν ᾤοντο πρὸς κάλλος τὸ θῆλυ. σχεδὸν δὲ καὶ πάντες οἱ βάρβαροι, ᾗπερ τὰ ἄλλα ζῷα, διὰ τὸ μόνον τὰ ἀφροδίσια ἐννοεῖν. ὡς οὖν λέγεται Δαίδαλος ποιῆσαι τὸν ταῦρον ἐξαπατῶν, περιτεῖναι τῷ ξύλῳ δέρμα βοός, κἀκεῖνοι γυναικὸς εἶδος περιτιθέασι τοῖς ἄρρεσιν, ἄλλως δὲ

[4] Dio. Почему, нуждается ли это в каком-либо объяснении, учитывая, что они сделали евнухов из красивых мужчин, чтобы они были как можно более красивыми? Они считали, что женщина настолько превосходит их по красоте. И практически все варвары обращались с ними точно так же, как они обращались с животными, потому что единственное, о чем они думали, — это о похоти плоти. Затем, точно так же, как, как говорят, поступил Дедал, когда обманул быка, натянув коровью шкуру на деревянный каркас, они пытаются придать мужчинам женственный вид, будучи неспособными любить их каким-либо другим способом.

[5] οὐκ ἐπίστανται ἐρᾶν. ἴσως δὲ καὶ ἡ τροφὴ αἰτία τοῖς Πέρσαις, τὸ μέχρι πολλοῦ τρέφεσθαι ὑπό τε γυναικῶν καὶ εὐνούχων τῶν πρεσβυτέρων, παῖδας δὲ μετὰ παίδων καὶ μειράκια μετὰ μειρακίων μὴ πάνυ συνεῖναι μηδὲ γυμνοῦσθαι ἐν παλαίστραις καὶ γυμνασίοις. ὅθεν ἐγὼ οἶμαι ξυμβῆναι αὐτοῖς τὸ ταῖς μητράσι μίγνυσθαι: ὥσπερ οἱ πῶλοι, ἐπειδὰν ἁδρότεροι ὄντες ἀκολουθῶσιν ἔτι

[5] Но, возможно, в случае с персами причиной является то, как воспитываются мальчики, я имею в виду то, что в течение длительного времени их воспитывают женщины и старшие евнухи, и что маленькие мальчики мало общаются с другими маленькими мальчиками, а юноши - со сверстниками, и что они не ходят обнаженными в школы борьбы и гимнастические залы. По этой причине, на мой взгляд, имели место случаи, когда они вступали в половую связь со своими матерями; точно так же жеребята, когда они все еще следуют за своими матерями, хотя и довольно взрослые, пытаются прикрыть их.

[6] ταῖς μητράσιν, ἐπιβαίνειν ζητοῦσιν. τὸ μέντοι τῆς τροφῆς καὶ ἐνταῦθα δείκνυσι τὴν ἰσχύν. κάλλιον μὲν γὰρ δὴ πολὺ ἵππος ὄνου, οἱ δέ γε ὄνοι οὐκ ἐπιθυμοῦσιν ἵππων διὰ τὴν φύσιν, εἰ μὴ ὃς ἂν ᾖ τεθραμμένος ἵππου γάλακτι: ὁμοίως δὲ καὶ ἵππος πωλευθεὶς ὑπὸ ὄνου τὸ αὐτὸ πάσχει. ἐν δὲ τοῖς ἀνθρώποις καὶ ἡ ἐξουσία παράνομόν τί ἐστι. Νέρωνα γοῦν πάντες ἐπιστάμεθα ἐφ̓ ἡμῶν [p. 268] ὅτι οὐ μόνον ἐξέτεμε τὸν ἐρώμενον, ἀλλὰ καὶ τὸ ὄνομα αὐτοῦ μετωνόμασε γυναικεῖον, τῆς αὑτοῦ ἐρωμένης καὶ γυναικός, ἧς ἐκεῖνος ἐπιθυμήσας ἔγημεν, ἀναφανδὸν εἴρξας τὴν πρόσθεν, ἐφ̓ ᾗ τὴν

[6] Более того, влияние их воспитания проявляется и в следующем случае. Лошадь, конечно, гораздо красивее осла, но все же ослы, поскольку они другой породы, не испытывают страсти к кобылам, за исключением тех случаев, когда они были вскормлены кобыльим молоком; и точно так же лошадь, вскормленная ослом, подвергается такому же воздействию.

У людей неограниченная власть также является чем-то беззаконным. Возьмем, к примеру, Нерона: мы все знаем, как в наше время он не только кастрировал юношу, которого любил, но и сменил свое имя на женское, имя девушки, которую он любил, и своей последующей жены, к которой он воспылал страстью и женился после того, как открыто заключил в тюрьму свою бывшую жену, на которой он уже был женат, когда стал императором.

[7] βασιλείαν εἰλήφει. — Καὶ τί ἦν τὸ ὄνομα τῇ γυναικί, ὃ τῷ εὐνούχῳ ἔθετο; — Δ. Τί δὲ σοὶ τοῦτο; πάντως γὰρ οὐ Ῥοδογούνη ἐλέγετο. ἀλλ̓ ἐκεῖνός γε καὶ τὰς ἐν τῇ κεφαλῇ τρίχας διεκέκριτο, καὶ παιδίσκαι ἠκολούθουν, ὁπότε βαδίζοι, καὶ ἀμπείχετο ἐσθῆτα γυναικείαν καὶ τά γε ἄλλα οὕτως ἠναγκάζετο ποιεῖν: τέλος δὲ προυτέθησαν μεγάλαι καὶ τιμαὶ καὶ χρήματα ἄπειρα τὸ πλῆθος, ὅστις

[7] Int. А как звали ту женщину, которую он дал евнуху?

Dio. Какое тебе до этого дело? Во всяком случае, ее звали не Родогуне. Но этот юноша Нерона на самом деле носил волосы с пробором, молодые женщины сопровождали его всякий раз, когда он выходил на прогулку, он носил женскую одежду и был вынужден делать все остальное, что делает женщина, таким же образом. И, в довершение кульминации, великие почести и безграничные суммы денег были фактически предложены любому, кто сделает его своей женой.

Int. Ну, тогда, они действительно обещали это сделать?

[8] αὐτὸν γυναῖκα ποιήσειεν. — Ἦ οὖν καὶ ὑπέσχοντο; Δ. Τί δὲ οὐκ ἔμελλον ἐκείνῳ ὑποσχέσθαι τοσαῦτα διδόντι; ἢ οὐκ οἶσθα τὴν δύναμιν τοῦ διδόντος ὅση ἐστίν; ὅπου γε καὶ ὁπόταν βασιλέα ἀποδεῖξαι δέῃ, τὸν πλουσιώτατον αἱροῦνται καὶ παῤ οὗ ἂν ἐλπίσωσιν ὡς πλεῖστον ἀργύριον λήψεσθαι, τὰ δὲ ἄλλα οὐδὲν φροντίζουσιν ὁποῖος ἂν ᾖ, κἂν μέλλῃ πάντας διατεμεῖν παραλαβὼν τὴν ἀρχήν, τούς τε ἄλλους ἅπαντας καὶ αὐτοὺς ἐκείνους τοὺς εἰληφότας τὰ χρήματα, καὶ ἔτι πάντων αὐτοὺς καὶ τῶν ὑπαρχόντων ἀφαιρήσεσθαι.

[8] Dio. Почему они не должны были обещать тому человеку, который предложил так много? Или ты не знаешь, насколько велика мощь дающего? Например, где бы и когда бы ни возникла необходимость назначить императора, они выбирают самого богатого человека, любого, от кого они надеются получить больше всего денег; но что касается других качеств, им все равно, что это за человек, даже если он рано или поздно облагодетельствует их всех после прихода к власти - всех, включая людей, получивших деньги, и, кроме того, намеревается лишить их всего, что у них есть.

[9] τούτῳ δὴ μάλιστα περιῆν ὁ Νέρων, καὶ οὐδεὶς ἀντέλεγεν αὐτῷ περὶ οὐδενὸς ὅ,τι εἴποι οὐδ̓ ἀδύνατον ἔφη εἶναι ὃ κελεύσειεν, ὥστε οὐδ̓ εἰ πέτεσθαι κελεύοι τινά, ἀλλὰ καὶ τοῦτο ὑπέσχετο αὐτῷ, καὶ συχνὸν χρόνον ἐτρέφετο ἔνδον παῤ αὐτῷ ἐν τοῖς βασιλείοις, ὡς πτησόμενος. μόνος γὰρ δὴ οὐδένα τρόπον ἐφείδετο χρημάτων, οὔτε διδοὺς οὔτε λαμβάνων. διὰ μόνην μέντοι ταύτην τὴν ὕβριν καὶ ἀπέθανε τὴν εἰς τὸν εὐνοῦχον. ὀργισθεὶς γὰρ ἐξήνεγκεν αὐτοῦ τὰ βουλεύματα τοῖς περὶ αὐτόν: καὶ οὕτως ἀπέστησαν ἀπ̓ αὐτοῦ καὶ ἠνάγκασαν ὅτῳ ποτὲ τρόπῳ ἀπολέσθαι αὐτόν:

[9] Это, действительно, было особенно верно в отношении Нерона, и никто ни в чем не противоречил ему, что бы он ни говорил, и не утверждал, что все, что он прикажет, невозможно выполнить, так что даже если он прикажет кому-нибудь летать, этот человек пообещал, что и это тоже, и в течение значительного времени его будут поддерживать в императорском доме в вере, что он полетит. Ибо Нерон был единственным человеком, который совершенно не считался с деньгами как в том, что давал, так и в том, что брал. Однако исключительно из-за этого своего распутства он лишился жизни — я имею в виду то, как он обошелся с евнухом. Ибо последний в гневе раскрыл замыслы императора своей свите; и поэтому они восстали против него и вынудили его покончить с собой, насколько это было возможно. Действительно, правда об этом даже еще не вышла наружу;

[10] οὐδέπω γὰρ καὶ νῦν τοῦτό γε δῆλόν ἐστιν: ἐπεὶ τῶν γε ἄλλων ἕνεκεν οὐδὲν ἐκώλυεν αὐτὸν βασιλεύειν τὸν ἅπαντα χρόνον, ὅν γε καὶ νῦν ἔτι πάντες ἐπιθυμοῦσι ζῆν. οἱ δὲ πλεῖστοι καὶ οἴονται, καίπερ τρόπον τινὰ οὐχ ἅπαξ αὐτοῦ τεθνηκότος, ἀλλὰ πολλάκις μετὰ τῶν σφόδρα οἰηθέντων αὐτὸν ζῆν. — Σὺ μὲν ἀεὶ λόγους [p. 269] ἀνευρίσκεις, ὥστε διασύρειν τὰ τῶν ἀνθρώπων, καὶ νῦν ἐξ οὐδενός, ὡς εἰπεῖν, ἐπὶ ταῦτα ἦλθες. ὃ δὲ ἐβουλόμην ἐρέσθαι, οὐκ εἴασας.

[10] что касается остальных его подданных, то ничто не могло помешать ему оставаться императором на все времена, поскольку даже сейчас все желают, чтобы он был еще жив. И подавляющее большинство действительно верит, что это так, хотя в определенном смысле он умирал не один раз, а часто вместе с теми, кто был твердо убежден, что он все еще жив.

Инт. Вы постоянно ищете причины для высмеивания того, что делают и думают ваши собратья, и теперь, едва ли имея хоть тень предлога, вы затронули эту тему. Следовательно, вы не дали мне возможности задать вопрос, который я хотел задать.

[11] — Δ. Ἴσως γάρ μου καταφρονεῖς καὶ ἡγῇ με ληρεῖν, ὅτι οὐ περὶ Κύρου καὶ Ἀλκιβιάδου λέγω, ὥσπερ οἱ σοφοὶ, ἔτι καὶ νῦν, ἀλλὰ Νέρωνος καὶ τοιούτων πραγμάτων νεωτέρων τε καὶ ἀδόξων ὧν μνημονεύω. τούτου δὲ αἴτιον τὸ μὴ πάνυ φιλεῖν τοὺς τραγῳδοὺς μηδὲ ζηλοῦν: ἐπεὶ οἶδα ὅτι αἰσχρόν ἐστιν ἐν τραγῳδίᾳ τοὺς νῦν ὄντας ὀνομάζειν, ἀλλ̓ ἀρχαίου τινὸς δεῖ πράγματος καὶ οὐδὲ πάνυ πιστοῦ. οἱ μὲν οὖν ἔμπροσθεν οὐκ ᾐσχύνοντο τοὺς τότε ὄντας ὀνομάζειν καὶ λέγοντες καὶ γράφοντες: οἱ δὲ νῦν ἐκείνους ἐξ ἅπαντος

[11] Dio. О да, я полагаю, вы смотрите на меня свысока и думаете, что я несу чушь, потому что я говорю не о Кире и Алкивиаде, как это делают мудрецы, даже в наше время, а о Нероне и других подобных субъектах, более недавних и бесславных, которых я могу вспомнить. Причина этого в том, что я не очень люблю авторов Трагедий и не пытаюсь им подражать; ибо я знаю, что это позор - упоминать людей наших дней в трагедии, но это какое-то древнее событие, которого я должен был коснуться, и к тому же не очень правдоподобное. И все же люди прежних времен, конечно, не стыдились называть людей своего времени ни в устной, ни в письменной форме; но современные люди стремятся назвать древних под любым предлогом.

[12] ὀνομάζειν ζητοῦσιν. ᾗτινι δὲ τῇ σοφίᾳ πράττουσιν αὐτὸ ἐγώ σοι ἐρῶ — καὶ μὴ πάντα φλυαρεῖν με φῇς: ἀλλ̓ ἴσως πολλοῦ δέω — πάντως γάρ τινι τῶν βιβλιοπωλῶν προσέσχηκας. — Διὰ τί δὴ τοῦτό με ἐρωτᾷς; — Δ. Ὅτι εἰδότες τὰ ἀρχαῖα τῶν βιβλίων σπουδαζόμενα, ὡς ἄμεινον γεγραμμένα καὶ ἐν κρείττοσι βυβλίοις, οἱ δὲ τὰ φαυλότατα τῶν νῦν καταθέντες εἰς σῖτον, ὅπως τό γε χρῶμα ὅμοια γένηται τοῖς παλαιοῖς, καὶ προσδιαφθείροντες ἀποδίδονται

[12] Я скажу вам, какую мудрость они проявляют, поступая таким образом, — и не заявляйте, что все, что я говорю, является бессмыслицей; возможно, однако, это что угодно, только не бессмыслица, — ведь вы наверняка замечали, что делают некоторые из наших книготорговцев?

Int. Просто по какой причине вы спрашиваете меня об этом?

Dio. Потому что они, зная, что старые книги пользуются спросом, поскольку лучше написаны и на лучшей бумаге, хоронят худшие экземпляры наших дней в зерне, чтобы они приобрели тот же цвет, что и старые, и, испортив книги в придачу, продают их как старые. Но о чем ты все это время хотел меня спросить?

[13] ὡς παλαιά. ἀλλὰ τί ἦν, ὃ πάλαι δὴ ἐρέσθαι σπεύδεις; — Περὶ τοῦδε τοῦ νεανίσκου, ὅστις τέ ἐστι καὶ οὗτινος υἱός: ὡς ἐγὼ οὐδένα πώποτε οὕτως ἐξεπλάγην. ἡ μὲν γὰρ ἡλικία παῖδα αὐτὸν ἐνδείκνυσιν ἑκκαίδεκα ἴσως ἢ ἑπτακαίδεκα ἐτῶν: τὸ δὲ μέγεθος οὐδενὸς ἧττον τῶν ἀνδρῶν: ἡ δὲ αἰδὼς τοσαύτη ὥστε καὶ τὸν προσιόντα αἰδεῖσθαι εὐθὺς ποιεῖ. καὶ οὐκ ἔστιν ἐπὶ πλέον αὐτοῦ εἰς τὸ πρόσωπον ὁρᾶν, εἰ μὴ καὶ αὐτὸς ἀποβλέψειεν ἀπὸ τύχης. οὐδεὶς γὰρ οὕτως ἀναιδὴς οὐδὲ λίθινός ἐστιν ὅστις ὑπομενεῖ καὶ ἀντιστήσεται ὁρῶν αὐτόν, ἀλλ̓ εὐθὺς ἀνάγκη τραπῆναι καὶ μεταβαλέσθαι τὼ ὀφθαλμώ. τοῦτο δὲ ἐγὼ τὸ πάθος πάνυ θαυμάζω, ὅτι τὸ κάλλος, ἐὰν μετὰ αἰδοῦς ᾖ, καὶ τοὺς ἀναιδεῖς τρέπει τε

[13] Int. Речь идет вот об этом молодом человеке. Кто он и кому принадлежит? Я заявляю, что никогда еще ни к кому не испытывал такого восхищения. Ибо, хотя по его внешности видно, что ему, возможно, шестнадцать или семнадцать лет, ростом он не уступает любому мужчине; и потом, его скромность такова, что любой приближающийся к нему сразу же смущается. И невозможно дольше смотреть на его лицо, если только он сам не отвлечет взгляд. Ибо никто не настолько бесстыден или сделан из камня, чтобы стоять на своем и смотреть ему в лицо, но нужно сразу же отвернуться и опустить глаза. И этот эффект меня очень удивляет — эта красота в сочетании со скромностью заставляет отворачиваться даже мужчин с наглыми лицами и заставляет их смущаться.

[14] καὶ ἀναγκάζει αἰδεῖσθαι. — Δ. Ἴσως γὰρ οὐ προσενόησας τὸ ἐν [p. 270] τοῖς ὕδασι γιγνόμενον. — Τί δή; — Δ. Ότι τοῦ ἡλίου ἐπιλάμψαντος εἰς τὸ κατ̓ εὐθὺ μάλιστα ἀντιλάμπει. καὶ ἴσως ἑώρακας ἐν τοῖς τοίχοις τὸ κινούμενον καὶ περιτρέχον φῶς, οὐκ ὂν ἀληθινόν, ἀλλ̓ ἀπὸ τῆς ἐν τοῖς ὕδασιν αὐγῆς τοῦ ἡλίου γεγονὸς πρὸς τὸ μάλιστα κατ̓ εὐθύ. τοιοῦτον οὖν τι καὶ ἀπὸ τῆς ἀληθινῆς αἰδοῦς ἀντιλάμπει τε καὶ ποιεῖ δοκεῖν αἰδεῖσθαι τοὺς ὁρῶντας: ἔπειτ̓ εὐθὺς ἀπελθόντες ἀναιδεῖς εἰσιν. — Ὡς ἔμοιγε καὶ ὁ παιδοτρίβης

[14] Dio. Да, ибо, возможно, вы не заметили, что происходит в воде.

Инт. Что это?

Dio. Что когда солнце светит прямо вниз, отражение сильнее всего. И, возможно, вы видели на стенах движущийся и танцующий свет, не настоящий свет, а отражение солнечного света в воде — в отличие от самого прямого отражения. Теперь есть нечто похожее на отражение истинной скромности, из-за чего зрители кажутся смущенными. Затем, как только они уходят, они снова не стыдятся.

Инт. Точно так же, как я думал, что даже тренер по гимнастике, каким бы закаленным он ни был, казался в присутствии юноши как бы ошарашенным, так и очарованным.

[15] ἐδόκει καὶ αὐτὸς οἷον ἐνθουσιῶν τε καὶ ἐκπεπληγμένος. — Δ. Οὐκοῦν ἔτι μᾶλλον θαυμάσεις, ἐπειδάν πύθῃ ὅτι οὗτος τοιοῦτος ὢν οὐδενὸς υἱός ἐστιν. — Πῶς λέγεις μηδενὸς εἶναι αὐτόν; — Δ. Οὕτως ὅπως σὺ ἐπύθου ὅτου ἐστίν. οἶμαι γὰρ ἐρωτᾶν σε ὅτου υἱός ἐστιν. — Ἀλλ̓ ἦ τῶν Σπαρτῶν ἐστιν εἷς; — Δ. Πρέποι μὲν ἂν τῷ μεγέθει αὐτοῦ καὶ τῇ ἀνδρείᾳ, εἴ γε ἐπιεικεῖς ἦσαν καὶ φιλάνθρωποι τὰς φύσεις, ὥσπερ ὅδε, ἀλλὰ μὴ παντελῶς σκληροὶ καὶ ἄγριοι τῆς γῆς τὰ τέκνα: ἐπεὶ τό γε σῶμα οὐ φαύλως εἰκάζεις Βοιωτίῳ μᾶλλον εἰκάζων αὐτὸ ἢ Λακωνικῷ τε καὶ Ἀττικῷ. ὅτι μὲν γὰρ Ἑλληνικὸν ἄκρως ἐστὶν οὐ δεῖ δήπου ἀμφιγνοῆσαι. —

[15] Dio. Поэтому вы будете тем более удивлены, узнав, что этот красивый юноша никому не принадлежит.

Инт. Что вы имеете в виду, говоря, что он никому не принадлежит?

Dio. Именно это вы имели в виду, спрашивая, кому он принадлежит. Ибо, я полагаю, вы спрашивали, чей он сын.

Инт. Ну, он один из Сеятелей?

Dio. Это соответствовало бы его росту и мужественности, если бы они были мягкими и незлобивыми по характеру, как этот юноша, а не совсем грубыми и необузданными, настоящими детьми земли; ибо что касается его телосложения, вы не сильно ошибаетесь, сравнивая его скорее с беотийцем, чем со спартанцем или афинянином. То, что он настоящий грек, я полагаю, совершенно очевидно.

[16] τι γὰρ; εἴη τις ἂν τοῦ γένους διαφορὰ πρός γε τὸ κάλλος; ἢ οὐδένα οἴει γίγνεσθαι ἐν τοῖς βαρβάροις καλόν; — Δ. Ἀλλ̓ οὐκ οἴει τὸ μέν τι βαρβαρικὸν εἶναι ὥσπερ εἶδος καὶ κάλλος, τὸ δὲ Ἑλληνικόν, ὥσπερ καὶ φωνὴν καὶ ἐσθῆτα, ἢ ὁμοίως σοι δοκεῖ γενέσθαι καλὸς Ἀχιλλεύς τε καὶ Ἕκτωρ; — Οὐ γὰρ μόνον ὡς περὶ ἀνδρείου τοῦ Ἕκτορος ὁ ποιητὴς διέξεισιν; — Δ. Ὅπου γε τὰς ναῦς ἐμπίμπρησιν: οὐ γὰρ οἶμαι περὶ κάλλους ἔπρεπεν αὐτοῦ τι μεμνῆσθαι. τελευτήσαντος δὲ καὶ γυμνωθέντος ἐκπλαγῆναί φησιν αὐτοῦ τὸ κάλλος τοὺς Ἀχαιοὺς ἰδόντας, οὕτω πως λέγων: οἳ καὶ θηήσαντο φυὴν καὶ εἶδος ἀγητὸν Ἕκτορος.

[16] Int. Почему, хотел бы я знать? Могут ли быть какие-либо расовые различия в отношении красоты? Или вы думаете, что среди иностранцев нет красивых мужчин?

Dio. Ну, а вам не кажется, что существует иностранный тип красоты, как и общий внешний вид, и эллинский тип, точно так же, как различаются их язык и одежда, или вы думаете, что Ахилл и Гектор были красивы точно так же?

Инт. Почему поэт не говорит о Гекторе только как о храбром человеке?

Dio. Да, там, где он поджигает корабли. Ибо, я думаю, было бы неуместно упоминать о красоте в тот момент. Но после того, как он был убит и раздет, ахейцы были просто поражены, увидев его красоту, поэтому поэт говорит примерно следующими словами:

“Тогда взирали они на чудесный облик и красоту Гектора”.

[17] οὐ γὰρ ἦν αὐτοῖς πρότερον οἶμαι σχολὴ θηήσασθαι αὐτὸν ἀκριβῶς: [p. 271] καὶ τὰ ἄλλα σχεδὸν σαφέστερον ἐπέξεισιν ἢ περὶ ἄλλου τινὸς τῶν καλλίστων. τήν τε γὰρ κεφαλὴν χαρίεσσαν αὐτοῦ φησιν εἶναι καὶ τὴν κόμην πάνυ μέλαιναν καὶ τὸ σῶμα οὐ σκληρόν. περὶ δὲ τοῦ Ἀχιλλέως εἴδους οὐδὲν λέγει καθ̓ ἕκαστον ἀλλ̓ ἢ τῆς κόμης, ὅτι ξανθὸς ἦν, καὶ περὶ τῆς Εὐφόρβου κόμης καὶ Πατρόκλου ὡς μάλιστα ἐν ἀκμῇ τελευτησάντων, καὶ περὶ τῶν ἄλλων σμικρόν τι περὶ ἑκάστου καὶ ἀνδρῶν καὶ γυναικῶν τῶν καλλίστων. πλὴν ὅτι γε οὐδεὶς ἂν εἴποι τούσδε ὁμοίως ἂν εἶναι καλούς, οὐδὲ Ἀλέξανδρον ἢ Εὔφορβον ἢ Τρωίλον: ἐοικέναι τι Μενελάῳ καὶ Πατρόκλῳ καὶ Νιρεῖ, οὐδὲ ἐν τοῖς βαρβάροις Σέσωστριν τὸν Αἰγύπτιον ἢ Μέμνονα τὸν Αἰθίοπα ἢ Νινύαν ἢ Εὐρύπυλον ἢ Πέλοπα.

[17] Ибо я полагаю, что до этого они были слишком заняты, чтобы смотреть на него критически. И поэт продолжает описывать его, можно сказать, более ярко и в мельчайших подробностях, чем любого другого из самых красивых мужчин. Ибо он говорит, что голова у него была изящная, волосы совсем черные, а тело нетвердое. Но о внешности Ахилла он не сообщает никаких подробностей, кроме того, что у него были каштановые волосы; и он упоминает волосы Эвфорба и Патрокла как мужчин, умерших в самом расцвете сил; и о каждом из других мужчин и самых красивых женщинах ему очень мало что можно сказать; однако никто не стал бы утверждать, что эти мужчины могли быть так же красивы, или что Александр, или Эвфорб, или Троил имели какое-либо сходство с Менелаем, Патроклом и Ниреем, не больше, чем среди варваров Сесострис египтянин не имел сходства с Менелаем, Патроклом и Ниреем. или Мемнон Эфиоп, или Ниньяс, Эврипил или Пелопс.

ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ БЕСЕДА: О МИРЕ И ВОЙНЕ

ΠΕΡΙ ΕΙΡΗΝΗΣ ΚΑΙ ΠΟΛΕΜΟΥ.

ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ БЕСЕДА: О МИРЕ И ВОЙНЕ

Здесь мы приводим лишь фрагмент этого Рассуждения. В § 3 Дио действительно упоминает свой предмет, но все, что предшествует и следует, носит вводный характер. Он говорит, что есть много вопросов, которые являются общей заботой как философов, так и ораторов. Один класс этих общих вопросов включает те, которые имеют отношение к государству (πολιτικὰ ζητήματα); и некоторые из них, такие как вопросы о мире и войне, имеют отношение к тому, что целесообразно. Затем в вопросах целесообразности философы и ораторы проводят разделение: философы занимаются вопросами общего характера, а ораторы - частными случаями.

Такое разделение сделал Посидоний, выдающийся философ-стоик, родившийся в 135 году до н.э. в Апамее, городе недалеко от родной Прусы Диона. То, что последователи Платона и Аристотеля проводили такое же разделение, явствует из Цицерона " De Oratore " . и . Таким образом, в этом вопросе Дион явно встает на сторону философов против риторов или учителей ораторского искусства, таких как Гермагор, который утверждал, что все политические вопросы относятся к ораторскому искусству и риторике. Возможно, то, что Дион говорит здесь, основано на Посидонии, как думает фон Арним, и в любом случае мы можем заключить, что Дион сочинил это Рассуждение после своего обращения к философии.

[1] Πολλὰ μὲν καὶ ἄλλα εὕροι τις ἂν καὶ ξύμπαντα ἀτεχνῶς τὰ ἔργου τινὸς ἐχόμενα καὶ πράξεως κοινὰ τοῖς φιλοσόφοις καὶ τοῖς ῥήτορσιν, ὅσοι μὴ ἀγοραῖοι μηδὲ μίσθαρνοι, πρὸς χρήματα ὁρῶντες μόνον καὶ τὰς ἰδιωτικὰς ἀμφιλογίας περὶ συμβολαίων ἤ τινων ἀλλὰ δημοσίᾳ συμβουλεύειν καὶ νομοθετεῖν ἀξιούμενοι — καθάπερ οἶμαι Περικλῆς καὶ Θουκυδίδης Ἀθήνησι καὶ Θεμιστοκλῆς ἔτι πρότερον καὶ Κλεισθένης καὶ Πεισίστρατος, ἕως ἔτι ῥήτωρ καὶ

Двадцать вторая беседа: О мире и войне

Многие вещи в целом и абсолютно все, что связано с какой-либо работой или видом деятельности, будут признаны общими для философов и ораторов — всех тех ораторов, которые не ведут свой бизнес на рыночной площади и работают по найму, сосредоточившись только на денежных вопросах и на частных спорах, касающихся контрактов или ссуд под проценты, но стремятся консультировать и издавать законы для государства. Это, я думаю, то, что, должно быть, делали в Афинах Перикл и Фукидид, а еще раньше Фемистокл, и Клисфен, и Писистрат, пока он еще позволял называть себя "оратором" и "народным лидером" —

[2] δημαγωγὸς ἠνείχετο καλούμενος: Ἀριστείδην μὲν γὰρ καὶ Λυκοῦργον καὶ Σόλωνα καὶ Ἐπαμεινώνδαν, καὶ εἴ τις ἕτερος τοιοῦτος, φιλοσόφους ἐν πολιτείᾳ θετέον ἢ ῥήτορας κατὰ τὴν γενναίαν τε καὶ [p. 272] ἀληθῆ ῥητορικήν — λέγω δὲ οἷον περί τε ἀγωγῆς τῶν νέων συμβουλεύοντες καὶ νομοθετοῦντες, ὥσπερ ἐν Λακεδαίμονι Λυκοῦργος, καὶ περὶ τῆς ἐρωτικῆς ὁμιλίας καὶ περὶ χρημάτων κτήσεως, ὅσην τε καὶ ὅπως δεῖ ποιεῖσθαι, καὶ περὶ γάμου καὶ περὶ κοινωνίας καὶ περὶ νομίσματος καὶ περὶ τιμῆς καὶ ἀτιμίας καὶ περὶ οἴκων κατασκευῆς, καὶ πότερα χρὴ τετειχισμένην οἰκεῖν πόλιν ἢ καθάπερ ὁ θεὸς παρῄνεσε Λακεδαιμονίοις, ἀτείχιστον, καὶ περὶ ἀσκήσεως τῶν πολεμικῶν καὶ τάξεως οὐ μόνον ὁπλιτικῆς, ἀλλὰ καὶ οἵαν Ἐπαμεινώνδας εὑρεῖν λέγεται, τοὺς ἐραστὰς μετὰ τῶν ἐρωμένων τάξας, ἵνα σῴζοιντο μᾶλλον καὶ μάρτυρες ὦσιν ἀλλήλοις τῆς ἀρετῆς καὶ τῆς κακίας: καὶ τὸν λόχον τοῦτον ἱερὸν ἐπονομασθέντα κρατῆσαι Λακεδαιμονίων τῇ περὶ Λεῦκτρα μάχῃ, ξυμπάντων ἐκείνοις

[2] ибо Аристид, Ликург, Солон, Эпаминонд и другие в том же роде должны рассматриваться как философы в политике или ораторы в благородном и реальном смысле этого слова. И я использую слово "философ" по отношению к людям, которые, например, размышляют и издают законы об обучении молодежи, как это делал Ликург в Спарте, и об объединении "влюбленных", о приобретении денег — сколько человек должен зарабатывать и каким образом, — о браке, об обязанностях гражданина, о чеканке монет, о гражданских правах и их утрате, о создании домашнего хозяйства и о том, следует ли жить в городе, обнесенном стеной, или, как бог посоветовал спартанцам, в городе без стен; о подготовке к войне и организации гражданского общества. не только о тяжеловооруженных войсках в целом, но и о формировании, которое, как говорят, изобрел Эпаминонд, в которое он поместил "влюбленных" рядом с их возлюбленной, чтобы у них было больше шансов благополучно пройти и они могли быть свидетелями мужества или трусости друг друга - и история говорит нам, что этот Священный Отряд, как его называли, победил спартанцев в битве при Левктрах, хотя их поддерживала вся Греция.

[3] ἑπομένων τῶν Ἑλλήνων: τὸ δὲ δὴ κεφάλαιον, καὶ πολλάκις πολλοῖς παρέπιπτε, περί τε εἰρήνης καὶ πολέμου, ὃ νῦν τυγχάνει ζητούμενον. πᾶν δὲ τὸ τοιοῦτον γένος παρὰ τοῖς φιλοσόφοις καλεῖται περὶ τοῦ προσήκοντος, οἷον εἰ γαμητέον, εἰ πολιτευτέον, εἰ βασιλείᾳ χρηστέον ἢ δημοκρατίᾳ ἢ ἄλλῃ τινὶ καταστάσει πολιτείας: ἐν οἷς ἐστι καὶ τοῦτο, ἐμοὶ δοκεῖν, εἰ πολεμητέον. οὐ γὰρ μόνον ἁπλῶς οἱ φιλόσοφοι ζητοῦσι περὶ τούτων, ἀλλὰ πηνίκα καὶ πρὸς τίνας καὶ τίνος συμβάντος ἢ μὴ συμβάντος ἕκαστα τούτων πρακτέον. διαφέρει δὲ τοσοῦτον, ὅτι οἵ γε ῥήτορες ἐπὶ τῶνδε ἢ τῶνδε σκοποῦσιν, οἷον εἰ συμφέρει πολεμεῖν Ἀθηναίοις πρὸς Πελοποννησίους ἢ βοηθεῖν Κερκυραίοις πρὸς Κορινθίους ἢ Φιλίππῳ συμμαχῆσαι Θηβαίοις ἐπὶ Φωκέας ἢ Ἀλεξάνδρῳ διαβῆναι εἰς τὴν

[3] Но главный вопрос из всех, с которым многим часто приходилось сталкиваться, касается мира и войны; и это сейчас, так уж получилось, моя тема.

Все проблемы такого рода философы называют вопросами приличия: например, следует ли вступать в брак, следует ли вести общественную жизнь, следует ли устанавливать монархию, или демократию, или какую-либо другую форму правления; и в эти темы, по моему мнению, входит и такая, следует ли начинать войну.

Действительно, философы рассматривали не только эти вопросы в их общем аспекте, но и следующие: когда, по отношению к кому и после какого события или ненаступления следует предпринимать каждое отдельное действие. Но есть одно важное различие — ораторы рассматривают определенные случаи; например, выгодно ли афинянам воевать с Пелопоннесцами, коркирянам идти на помощь Коринфянам, Филиппу поддерживать фиванцев в войне против фокейцев или Александру перейти границу в Азию.

[4] Ἀσίαν. ἐν γὰρ ταύταις ἁπάσαις ταῖς βουλαῖς οὐχ ἥκιστα ἐμπίπτει καὶ τὸ τοιοῦτον, εἰ δίκαιον τοῖς μὴ προαδικήσασι πολεμεῖν: εἰ συμβέβηκεν ἀδίκημα παρὰ τούτων οἷς διανοοῦνται πολεμεῖν, πηλίκον τι τοῦτο τὸ συμβεβηκός. οἱ φιλόσοφοι δὲ πόρρωθεν τὰ πράγματα ὁρῶσιν, ἐπ̓ αὐτῶν ἐξετάζοντες ὁποἶ ἄττα ἐστίν. πολὺ γὰρ κρεῖττον τὸ βεβουλεῦσθαι περὶ ἁπάντων ἐκ πλείονος καὶ διεγνωκότας ἐπειδὰν ἥκῃ τινὸς πράγματος καιρός, αὐτούς τε εἰδότας [p. 273] ἔχειν χρῆσθαι καὶ ἑτέροις παραινεῖν, ἀλλὰ μὴ τρόπον τινὰ ἐξαίφνης

[4] Кроме того, во всех этих обсуждениях склонен возникать вопрос следующего рода: правильно ли начинать войну с теми, кто не спровоцировал войну каким-либо противоправным действием? если зло было совершено теми, против кого вы предлагаете вести войну, насколько серьезно это зло, которое было совершено?

Но философы смотрят на события издалека и исследуют абстрактно, каков их характер; ибо гораздо лучше заранее все обдумать и, поскольку они уже приняли решение, иметь возможность, когда наступит момент для какого-либо действия, с полным знанием дела либо справиться с ситуацией самостоятельно, либо дать совет другим, а не быть, так сказать, застигнутыми врасплох и, таким образом, оказаться в состоянии замешательства и быть вынужденными прибегать к импровизирующим мерам в ситуациях, о которых они ничего не знают.

[5] ληφθέντας ταράττεσθαι καὶ αὐτοσχεδιάζειν περὶ ὧν οὐκ ἴσασιν. οἱ μὲν γὰρ ῥήτορες, ὅταν δέῃ σκοπεῖν περί τινος, οὐδὲν εἰδότες τῶν ἄλλων πλέον οὐδὲ ἐσκεμμένοι πρότερον, ἅμα τε αὐτοὶ βουλεύονται τρόπον τινὰ καὶ συμβουλεύουσιν ἑτέροις. οἱ φιλόσοφοι δὲ περὶ τῶν πράξεων προοίδασι καὶ πάλαι βεβουλευμένοι τυγχάνουσιν: ὥστε ἄν τις αὐτοὺς παρακαλῇ συμβούλους τῶν πόλεων ἢ τῶν ἐθνῶν ἢ τῶν βασιλέων, κρεῖττον ἕξουσι καὶ ἀσφαλέστερον ἀποφαίνεσθαι οὐ τὸ ἐπιὸν αὐτοῖς, οὐδὲ νῦν μὲν ταῦτα, πάλιν δὲ τἀναντία, δἰ ὀργὴν ἢ φιλονικίαν ἢ χρήμασι πληγέντες, ὥσπερ ἐπὶ τρυτάνης, ἔφη τις οἶμαι τῶν ῥητόρων αὐτῶν, κατὰ τὸ λῆμμα ἀεὶ ῥέποντες. λέγω δὲ οὐ ψέγων ῥητορικὴν οὐδὲ ῥήτορας τοὺς ἀγαθούς, ἀλλὰ τοὺς φαύλους καὶ τοὺς προσποιουμένους τὸ πρᾶγμα.

[5] Ибо всякий раз, когда ораторам-политикам приходится рассматривать какой-либо вопрос, поскольку они знают не больше, чем кто-либо другой, и не рассматривали этот вопрос раньше, в некотором смысле они и обдумывают сами, и дают советы другим в одно и то же время. Философы, с другой стороны, заранее знают о том, какой курс следует избрать, и задолго до этого обдумывали его. Следовательно, если их призывают давать советы городам, нациям или королям, они находятся в лучшем и более безопасном положении, чтобы излагать не только то, что приходит им в голову, не одно в один момент и не противоположное в следующий, находясь под влиянием гнева, склочности или подкупа, действуя точно так же, как это делает язык весов, как, по-моему, сказал кто-то из самих ораторов-политиков, всегда давая чаевые в зависимости от того, что получено. И я говорю это не для того, чтобы критиковать ораторское искусство или хороших ораторов, а для того, чтобы критиковать бедных и тех, кто ложно называет эту профессию своей.

ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ БЕСЕДА: ЧТО МУДРЫЙ ЧЕЛОВЕК УДАЧЛИВ И СЧАСТЛИВ

ΟΤΙ ΕΥΔΑΙΜΩΝ Ο ΣΟΦΟΣ.

ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ БЕСЕДА: ЧТО МУДРЫЙ ЧЕЛОВЕК УДАЧЛИВ И СЧАСТЛИВ

Это одна из двенадцати бесед, которые представлены в форме диалога между Дио, учителем, и одним из его учеников, переданного непосредственно. Казалось бы, это воспроизводит реальный опыт Диона, в котором он излагает доктрину стоиков о том, что счастлив только мудрый человек.

Ход мыслей таков: Гомер и Еврипид говорили, что человек несчастлив; но верно как раз обратное, или, скорее, верно частично. Ибо у каждого человека есть удача или руководящий дух; и если эта удача или руководящий дух хороши, то человек удачлив (то естьудачлив) и счастлив. Но если человеку не повезло или руководящий дух, то он неудачлив (т.е. неудачлив) и несчастлив. Но если руководящий дух хорош в том смысле, что он приносит удачу, он также хорош и в значении "справедливый, полезный и разумный" — что является непоследовательным — и поскольку он, очевидно, наделяет человека, у которого он есть, своими собственными качествами, этот человек в то же время также справедлив, полезен и разумен, другими словами, мудр. Хорошее δαίμων, если использовать греческое слово, будучи хорошим в обоих смыслах, дает и счастье, и мудрость. Эти два понятия неразделимы.

Затем ученик поднимает вопрос о том, может ли какой-либо руководящий дух быть плохим, поскольку все они божественны; и Дио признает, что он просто принимал распространенное мнение, а не следовал своему собственному, предполагая, что некоторые руководящие духи хорошие, а другие плохие. Он действительно верит вместе с философами, что все руководящие духи добры. Если человек прислушивается к своему доброму и мудрому руководящему духу, он обретает в одно и то же время и счастье, и мудрость; если он этого не делает, он одновременно несчастлив и глуп. Следовательно, счастлив только мудрый человек.

[1] Δ. Πότερον δοκεῖ σοι εἶναι ἄνθρωπος εὐδαίμων, εἰ δὲ μή, γεγονέναι ἢ ἔσεσθαι, ἢ ἀδύνατον ἡγῇ τὸ τοιοῦτον περὶ ἀνθρώπου, ὥσπερ εἴ τις ἀθάνατον ἄνθρωπον λέγοι εἶναι; ἴσως γὰρ ἂν τὴν αὐτὴν ἔχοις δόξαν Ὁμήρῳ καὶ ἄλλοις συχνοῖς τῶν ποιητῶν. — Καὶ ποῦ ἀποφαίνεται περὶ τούτου Ὅμηρος; — Δ. Ὅπου πεποίηκε τὸν Δία λέγοντα αὐτόν, οὐκ ἄλλον τινὰ τῶν θεῶν, ὡς οὐδέν φησιν ὀιζυρότερον εἶναι ἀνδρὸς ἁπάντων τῶν ζῴων, ὅσσα τε γαῖαν ἔπι πνείει τε καὶ ἕρπει. οὐ δοκεῖ σοι τὴν ὀϊζὺν ἄντικρυς κακοδαιμονίαν τινὰ λέγειν; —

Двадцать третья Беседа: Что Мудрый Человек удачлив и Счастлив

Dio. Верите ли вы, что человек счастлив, а если нет, то что он был или будет; или вы считаете, что такую вещь, как эта, невозможно приписать человеку, точно так же, как если бы человек сказал, что человек бессмертен? Ибо, возможно, вы придерживаетесь тех же взглядов, что Гомер и многие другие наши поэты.

Собеседник. И где Гомер выражает эту точку зрения по этому вопросу?

Dio. Где он представил самого Зевса, а не какого-то другого из богов, говоря, что нет ни одного из всех живых существ более несчастного, чем человек,

Всего, что дышит и движется на земле.

Вам не кажется, что под несчастьем он явно подразумевает какое-то большое несчастье?

Int. Я верю.

[2] Ἔμοιγε. — Δ. Έτερος δὲ ποιητὴς οὐκ ἰδίᾳ οὕτως, ἀλλὰ κοινῇ πρὸς θέατρον ἀγωνιζόμενος εἰσηγεῖται, τὸν φύντα θρηνεῖν εἰς ὅς᾿ ἔρχεται κακά, τὸν δ̓ αὖ θανόντα καὶ πόνων πεπαυμένον [p. 274] χαίροντας καὶ συνηδομένους οἴεται δεῖν ἐκπέμπειν. — Ἔστι ταῦτα. — Δ. Οὔκουν ὀρθῶς παρῄνεσεν. εἰ γὰρ ἅπαξ δεῖ κλαίειν τοὺς ἀνθρώπους διὰ τὴν ἀτυχίαν, καὶ γενομένους προσήκει θρηνεῖν τῶν ἐσομένων αὐτοῖς κακῶν ἕνεκεν, καὶ τελευτήσαντας, ὅτι πολλὰ καὶ

[2] Dio. А другой поэт, не говоря ни о каком конкретном человеке, но выражая общее чувство аудитории в череде трагедий, предлагает, чтобы мы

Тот человек, который оплакивает рождение и все жизненные невзгоды, с которыми сталкивается,

Но тот, кто мертв и свободен от всех своих тягот

он считает, что мы должны “с радостью выбежать из дома”.

Инт. Это так.

Dio. Что ж, это был не самый разумный совет, который он дал; ибо если мы должны хоть раз оплакать человечество из-за его несчастья, то нам подобает оплакивать их судьбу, когда они рождаются, из-за всего зла, которое им уготовано, и когда они умирают, потому что они испытали много ужасных страданий, а также, пока они живы, потому что они находятся посреди зла.

[3] δεινὰ πεπόνθασι, καὶ ζῶντας, ὅτι εἰσὶν ἐν κακοῖς. ὥστε ὥρα ἂν εἴη κατὰ τὸν ποιητὴν μηδέποτε παύσασθαι ὀδυρομένους πολὺ μᾶλλον τῶν ἀηδόνων. ἐκεῖναι μὲν γὰρ τοῦ ἦρος λέγονται θρηνεῖν τὸν Ἴτυν: τοὺς δὲ ἀνθρώπους εἰκὸς ἦν θρηνεῖν καὶ θέρους καὶ χειμῶνος. πόσῳ δὲ βέλτιον τοὺς γενομένους ἐᾶν εὐθὺς ἀπολέσθαι ὑπὸ τῶν κακῶν, ἀλλὰ μὴ σπαργάνοις ἐνειλοῦντας καὶ λούοντας καὶ τιθηνουμένους τοσαύτην ἐπιμέλειαν ποιεῖσθαι ὅπως ἄθλιοι ἔσονται: ἐχθρῶν γάρ, οὐ φίλων οὐδὲ κηδομένων τὸ τοιοῦτο: καὶ

[3] Следовательно, по словам поэта, никогда не наступит подходящего времени, когда люди перестанут причитать — гораздо более искренне, чем соловьи. Ибо, хотя говорят, что эти существа оплакивают Ити только весной, все же в случае с людьми само собой разумеется, что они должны оплакивать и лето, и зиму. Но насколько лучше было бы позволить им сразу же погибнуть от своих болезней, как только они родятся, вместо того, чтобы заворачивать их в пеленки, купать, выхаживать и уделять им столько заботы просто для того, чтобы они были несчастны — ибо такая забота подобала бы врагам, а не друзьям или тем, кто заботится о них, — или, что еще лучше, вообще убрать их самих из жизни!

[4] νὴ Δία αὑτοὺς πρώτους ἀπαλλάττειν τοῦ βίου; κινδυνεύουσι γὰρ κατὰ τὸν λόγον τοῦτον μόνοι φρόνιμοι γενέσθαι οἱ γενόμενοι ἐν Κόλχοις ἐκ τῶν τοῦ δράκοντος ὀδόντων, οὓς ἔσπειρεν Ἰάσων. οὗτοι γάρ, ὅτε πρῶτον ᾔσθοντο γεγονότες, εὐθὺς ἀλλήλους ἀνῄρουν, ἕως οὐδένα ἔλιπον, βοηθοῦντες ἀλλήλοις δῆλον ὅτι καὶ διὰ φιλίαν

[4] Ибо, согласно этой линии рассуждений, весьма вероятно, что единственными разумными людьми, которые родились, были те, кто родился в Колхиде от зубов дракона, посеянных Ясоном. Ибо эти люди, как только они поняли, что родились, сразу же начали уничтожать друг друга, пока не оставили ни одного, очевидно, помогая друг другу и делая это через дружбу, а не через ненависть.

[5] τοῦτο πράττοντες, οὐ δἰ ἔχθραν. — Ἀλλὰ οὗτός γε ὁ ποιητὴς ληρεῖν ἔμοιγε φαίνεται. τὸ δὲ τοῦ Ὁμήρου ταράττει με, ὅτι οὕτω σοφὸς ὢν ὑπὲρ τῶν ἀνθρώπων ταύτην ἀπεφήνατο τὴν γνώμην. — Δ. Καὶ τί ἄτοπον εἴρηκεν; οὐ γὰρ ὡς ἅπαντες οἱ ἄνθρωποι ἄθλιοί εἰσί φησιν, ἀλλ̓ ὅτι οὐθέν ἐστι ζῷον ἀνθρώπου ἀθλιώτερον τοῦ γε ἀθλίου, ὥσπερ ἀμέλει καὶ ἡμεῖς φαῖμεν ἄν. ἴσως γάρ τοι καὶ μόνος τῶν ἄλλων ὁ ἄνθρωπος κακοδαίμων ἐστίν, ὥσπερ καὶ εὐδαίμων: ἐπεί τοι καὶ μόνος ἄφρων, ὥσπερ καὶ φρόνιμος. οὔτε γὰρ ἄδικος οὔτε ἀκόλαστος εἴη ἂν ἵππος ἢ σῦς ἢ λέων, ὥσπερ

[5] Int. Что ж, я, со своей стороны, думаю, что то, что говорит этот поэт, - чепуха. Но утверждение Гомера беспокоит меня, потому что, каким бы мудрым он ни был, он выразил этот взгляд на человечество.

Dio. И что за абсурдность в этом есть? Он не говорит, что все люди без исключения несчастны, но что нет существа более несчастного, чем человек, когда он несчастен, как мы, несомненно, должны были бы сказать; ибо, заметьте, человек, возможно, единственное несчастное существо из всех, точно так же, как он единственный счастливый; ибо, видите ли, только о человеке говорят, что он "бессмысленный", точно так же, как о человеке говорят, что он один ‘разумный’. Ясно, что лошадь не может быть ни несправедливой, ни распутной, ни свинья, ни лев, точно так же, как она не может быть некультурной или неграмотной.

[6] οὐδὲ ἄμουσος οὐδὲ ἀγράμματος. — Ἀλλὰ καλῶς μοι δοκεῖς διωρθῶσθαι τὸ τοῦ Ὁμήρου καὶ ἀποκρίνομαι ὅτι ἡγοῦμαι ἄνθρωπον εὐδαίμονα εἶναι. — Δ. Ἆῤ οὗ ὁ δαίμων ἀγαθός ἐστι, τοῦτον εὐδαίμονα [p. 275] εἶναι φῄς, οὗ δὲ μοχθηρός, κακοδαίμονα; — Ἔγωγε. — Δ. Δαίμονα δὲ ἄλλως ἀγαθὸν λέγεις; — Ἢ πῶς γε; — Δ. Ὥσπερ ἄνθρωπον, ἔτι δὲ μᾶλλον θεόν; ἢ τοὺς θεούς, εἴπερ νομίζεις ἀγαθοὺς εἶναι, οὐ δικαίους νομίζεις καὶ φρονίμους καὶ σώφρονας καὶ τὰς ἄλλας ἀρετὰς ἔχοντας, ἀλλὰ ἀδίκους καὶ ἀνοήτους καὶ ἀκολάστους; — Οὐδαμῶς ἔγωγε. — Δ. Οὐκοῦν καὶ δαίμονα, εἴπερ τινὰ ἀγαθὸν ἡγῇ, δῆλον ὡς δίκαιον ἡγῇ καὶ χρήσιμον καὶ φρόνιμον; — Πῶς γὰρ οὔ; — Δ. Ἦ γὰρ ὃν κακόν τινα νομίζεις, πονηρὸν οἴει τὸν αὐτὸν εἶναι καὶ ἄδικον καὶ ἀνόητον; — Ἀνάγκη πάντως.

[6] Int. Что ж, я думаю, вы отлично исправили утверждение Гомера, и я отвечаю, что верю, что человеку повезло.

Dio. Значит, когда у человека хорошая судьба или дух-хранитель, вы утверждаете, что ему повезло, но когда все плохо, что он несчастлив, не так ли?

Int. Я верю.

Dio. И говорите ли вы о духе-хранителе как о хорошем в другом смысле?

Инт. Что ты имеешь в виду?

Dio. В том смысле, в каком человек добр и, еще более, бог; или, если вы действительно думаете, что боги добры, думаете ли вы, что они не справедливы, не разумны, не владеют собой и не обладают всеми другими добродетелями, но несправедливы, бессмысленны и невоздержанны?

Int. Я, конечно, нет.

Dio. Тогда и в случае с духом-хранителем, если вы действительно считаете кого-либо хорошим, разве не ясно, что вы считаете это справедливым, полезным и разумным?

Int. Ну, конечно.

Dio. Скажите на милость, когда вы думаете, что какой-либо человек плохой, верите ли вы, что он в то же время злой, несправедливый и бессмысленный?

Инт. Совершенно несомненно.

[7] — Δ. Τί δαί; οὐ τῶν ἀνθρώπων ἕκαστον κατὰ τὸν αὑτοῦ δαίμονα βιοῦν, ὁποῖος ἂν ᾖ ποτε, ἀλλὰ καθ̓ ἕτερον; — Οὐδαμῶς καθ̓ ἕτερον. — Δ. Οὐκοῦν τὸν τυχόντα ἀγαθοῦ δαίμονος ἡγῇ δικαίως ζῆν καὶ φρονίμως καὶ σωφρόνως; τοιοῦτον γὰρ ὁμολογεῖς εἶναι τὸν δαίμονα αὐτοῦ. — Πάνυ γε. — Δ. Τὸν δὲ μοχθηροῦ δαίμονος πονηρῶς καὶ ἀφρόνως καὶ ἀνοήτως καὶ ἀκολάστως; — Φαίνεται ταῦτα συμβαίνειν ἐκ τῶν εἰρημένων νῦν. — Δ. Ἆρα ὅστις ἄνθρωπος νοῦν ἔχων ἐστὶ καὶ δίκαιος καὶ σώφρων, οὗτος εὐδαίμων ἐστὶν ἀγαθῷ δαίμονι συνών: ὅστις δὲ ἀσελγὴς καὶ ἄφρων καὶ πανοῦργος, ἀνάγκη κακοδαίμονα φάσκειν ἐκεῖνον κακῷ δαίμονι

[7] Dio. Что ж, тогда не кажется ли вам, что каждый человек живет под руководством своего собственного руководящего духа, какого бы характера он ни был, и не направляется кем-то другим?

Int., Конечно, не направленный другим.

Dio. Тогда верите ли вы, что человек, которому Судьба дала хорошего духа-хранителя, живет справедливо, благоразумно и воздержанно? Ибо, как вы согласны, именно таким характером обладает его дух.

Int. Конечно.

Dio. И что человек, которому Судьба дала злого духа-хранителя, живет порочно, бессмысленно, глупо и невоздержанно?

Инт. Это, по-видимому, следует из того, что мы только что сказали.

Dio. Тогда, когда человек обладает умом, справедлив и вспыльчив, счастлив ли этот человек, потому что его сопровождает добрый дух; но когда человек распущен, глуп и порочен, должны ли мы утверждать, что он несчастлив, потому что подчинен злому духу и служит ему?

Инт. Верно.

[8] συνεζευγμένον καὶ λατρεύοντα; — Ἀληθές. — Δ. Σοφὸν δὲ ἄλλον τινα καλεῖς ἢ τὸν φρόνιμον ἄνθρωπον καὶ δίκαιον καὶ ὅσιον καὶ ἀνδρεῖον, φαῦλον δὲ τὸν ἄδικον καὶ ἀνόσιον καὶ δειλόν; — Φημί. — Δ. Μὴ τοίνυν ἔτι θαύμαζε τῶν λεγόντων, ὅτι μόνον καὶ πάντα φασὶ τὸν σοφὸν εὐδαίμονα εἶναι, τῶν δὲ φαύλων οὐδένα ὅντινα

[8] Dio. И называете ли вы мудрым кого-либо, кроме человека разумного, справедливого, святого и храброго, а глупцом - того, кто несправедлив, нечестив и труслив?

Int. Я верю.

Dio. Тогда вы больше не должны удивляться, когда люди говорят, что они считают мудрых людей единственными и без исключения удачливыми или счастливыми, в то время как среди дураков нет ни одного, кто не был бы несчастным; вы должны согласиться с этим, поскольку вы, похоже, тоже придерживаетесь этой точки зрения.

[9] οὐ κακοδαίμονα: ἐπειδή γε καὶ σοὶ ταῦτα δοκεῖ. — Τὰ μὲν ἄλλα δοκεῖς μοι οὐ παρὰ δόξαν διειλέχθαι: ὅπως δὲ χρὴ δαιμόνιόν τι πονηρὸν ἡγεῖσθαι καὶ ἄδικον καὶ ἀνόητον οὐκ ἔχω εἰπεῖν. ἄλλως τε οὐ πρὸς ὑμῶν τῶν φιλοσόφων ἐστίν, εἴπερ θεῖον τὸ δαιμόνιον ἡγεῖσθε, τοιοῦτον ὑπολαμβάνειν. — Δ. Ἀλλ̓ ἐγὼ νῦν οὐ κατὰ τὴν ἐμαυτοῦ δόξαν διείλεγμαι τὰ πολλά, πλήν γε αὐτὸ τοῦτο ὅτι μοι δοκεῖ πᾶς καὶ μόνος εὐδαίμων ὁ σοφός: τὰ δὲ ἄλλα κατὰ τὴν τῶν

[9] Int. То, что вы сказали до сих пор, я думаю, было вполне разумно; но как мы можем считать какой-либо дух злым, несправедливым и бессмысленным, я не могу сказать; и, кроме того, это не похоже на вас, философов, если вы действительно считаете, что руководящий дух божественен, предполагать что-либо подобное.

Dio. Что ж, только что я по большей части не выражал свою собственную точку зрения, за исключением одного вопроса — я верю, что каждый мудрый человек удачлив и счастлив только он; но во всем остальном я принял взгляды большинства людей, чтобы не казалось, что я навязываю им свои собственные взгляды.

[10] πολλῶν ἀνθρώπων, ὅπως μὴ δοκῶ βιάζεσθαι αὐτούς. ἐπεὶ φέρε, [p. 276] εἰ οὐχ ἡγεῖσθε τὸ δαιμόνιον θεῖον καὶ ἀγαθὸν καὶ μηδενὶ κακοῦ μηδενὸς αἴτιον, πῶς φατε γίγνεσθαι κακοδαίμονα ἄνθρωπον; ἢ ὅταν μὴ προσέχωσι μηδὲ πείθωνται τῷ δαιμονίῳ ἀγαθῷ ὄντι; ὥσπερ εἰ νομίζοιμεν τοὺς ἰατροὺς ἅπαντας ἀγαθοὺς εἶναι τὰ τῆς τέχνης καὶ μηδένα αὐτῶν πονηρὸν ἰατρὸν μηδὲ βλαβερόν, τῶν δὲ καμνόντων κακῶς τινας πράττοντας βλέποιμεν καὶ βλαπτομένους ἐν ταῖς νόσοις, δῆλον ὅτι τούτους ἂν φαῖμεν μὴ ἐθέλειν τὰ προσταττόμενα ποιεῖν, τοὺς δὲ πειθομένους ἀνάγκη καλῶς ἀπαλλάττειν: καὶ τί ἂν γίγνεσθαι οὐκ ἂν θαυμάζοιμεν. — Οὕτως ἔχει. —

[10] Ибо просто подумайте: если вы действительно верите, что руководящий дух божественен и добр и никому не причиняет зла, как вы объясните, что человек становится несчастным, то есть несчастной? Или это происходит, когда он не прислушивается к своему руководящему духу и не повинуется ему, хотя это и хорошо? Это точно так же, как если бы мы думали, что все врачи хороши в вопросах своей профессии и что ни один из них не является плохим врачом или вредным, но все же должны были видеть, как некоторые из их пациентов плохо себя чувствуют и страдают от своих болезней; очевидно, мы должны были бы сказать, что они отказываются подчиняться приказам и что те пациенты, которые подчиняются, не могут не выздороветь; и ничто из того, что с ними должно случиться, никого не удивит.

Инт. Это верно.

[11] Δ. Πότερον οὖν δοκοῦσί σοι οἱ ἐγκρατεῖς εἶναι καὶ σώφρονες καὶ νοῦν ἔχοντες, οὗτοι ἀπειθεῖν ἂν τοῖς ἰατροῖς τοῖς ἐμπείροις καὶ τὰ συμφέροντα προστάττουσιν, ἢ τοὐναντίον οἱ ἀνόητοι καὶ ἀκόλαστοι; — Δῆλον ὅτι οἱ ἀκόλαστοι. — Δ. Τί δέ; τῷ δαίμονι χρηστῷ ὄντι πείθεσθαι καὶ ζῆν κατ̓ ἐκεῖνον πότερον ἡγῇ τῶν σωφρόνων εἶναι καὶ νοῦν ἐχόντων ἢ τῶν πονηρῶν καὶ ἀνοήτων; —

[11] Dio. Считаете ли вы, следовательно, что по-настоящему самоконтролирующие, трезвые и здравомыслящие пациенты - это те, кто не подчиняется своим врачам, когда они квалифицированы и назначают лечение, которое полезно для них, или, наоборот, бессмысленное и неконтролируемое?

Int. Очевидно, неконтролируемый.

Dio. С другой стороны, считаете ли вы, что повиновение духу-хранителю, когда это хорошо, и жизнь в соответствии с его указаниями, является признаком тех, кто воздержан и благоразумен, или тех, кто порочен и бессмыслен?

Int. Из тех, кто придерживается умеренного образа жизни.

[12] Τῶν σωφρόνων. — Δ. Τὸ δέ γε μὴ πείθεσθαι μηδὲ προσέχειν ἀλλ̓ ἐναντίως τῷ θείῳ τε καὶ δαιμονίῳ πράττειν, τῶν κακῶν καὶ ἀγνωμόνων; — Πῶς δ̓ ἂν ἄλλως λέγοιμεν; — Δ. Εἶναι δὲ τοὺς πειθομένους τῷ δαιμονίῳ τοιούτῳ ὄντι εὐδαίμονας, τοὺς δὲ ἀπειθοῦντας κακοδαίμονας; — Ἀνάγκη. — Δ. Οὐκοῦν κἀνταῦθα συμβαίνει τὸν μὲν σοφὸν καὶ φρόνιμον εὐδαίμονα εἶναι πάντα, τὸν δὲ φαῦλον κακοδαίμονα, οὐχ ὡς τοῦ δαιμονίου κακοῦ ὄντος, ἀλλ̓ ὡς αὐτὸν οὐ προσέχοντα ἐκείνῳ χρηστῷ ὄντι.

[12] Dio. И что отказываться повиноваться, прислушиваться и действовать вопреки тому, что является божественным и исходит от духа-хранителя, является признаком плохого и глупого человека?

Инт. Как мы могли сказать что-нибудь еще?

Dio. И что те, кто повинуется руководящему духу, поскольку он имеет такой характер, "удачливы и блаженны", а те, кто не повинуется, "несчастны и обездолены"?

Int. Это обязательно.

Dio. Следовательно, и здесь оказывается, что мудрый и рассудительный человек "удачлив и счастлив" в любом случае, но что никчемный человек "несчастлив" не потому, что его дух-хранитель плох, а потому, что, хотя это и хорошо, он не обращает на это внимания.

ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ БЕСЕДА: О СЧАСТЬЕ

ΠΕΡΙ ΕΥΔΑΙΜΟΝΙΑΣ.

ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ БЕСЕДА: О СЧАСТЬЕ

Это Рассуждение, как и четырнадцатое, шестнадцатое и семнадцатое, начинается с утверждения, что большинство людей поступают неправильно по отношению к чему-либо, а затем продолжается, чтобы исправить это. Такое же предостерегающее отношение встречается и в "Дискурсе".-, где Дион рассказывает о начале своей "проповеднической" деятельности во время своего изгнания. По этой причине фон Арним считает, что все эти Дискурсы, за исключением последнего, конечно, относятся к периоду изгнания Диона.

Подавляющее большинство людей, говорит Дио, выбирают свое занятие в жизни, не задумываясь сначала над важным вопросом о том, какой должна быть жизнь человека и что является для него высшим благом, идеалом, к которому он должен стремиться. Только тот человек, который знает, что такое это высшее благо, и подчиняет ему все остальное, может обрести истинный успех и счастье.

[1] Οἱ πολλοὶ ἄνθρωποι καθόλου μὲν οὐδὲν πεφροντίκασιν ὁποίους χρὴ εἶναι οὐδὲ ὅ,τι βέλτιστον ἀνθρώπῳ ἐστίν, οὗ ἕνεκα χρὴ πάντα τἄλλα πράττειν, ἰδίᾳ δὲ ἐσπουδάκασιν οἱ μὲν ἱππεύειν, οἱ δὲ [p. 277] στρατηγεῖν, οἱ δὲ περὶ ἀγωνίαν, οἱ δὲ περὶ μουσικήν, ἄλλοι περὶ γεωργίαν, ἄλλοι δύνασθαι λέγειν. ἥντινα δὲ χρείαν αὐτοῖς ἔχει τούτων ἕκαστον ἢ τί τὸ ὄφελος ἐξ αὐτοῦ γίγνοιτ̓ ἂν οὐκ ἴσασιν

Двадцать четвертая беседа: О счастье

Большинство людей, как правило, вообще не задумывались ни о том, какими людьми они должны быть, ни о том, что в идеале является высшим благом человека, на достижение которого он должен направлять всю свою остальную деятельность; но, каждый в соответствии со своими вкусами, они посвятили себя: одни верховой езде, другие военному командованию, третьи спортивным состязаниям, третьи музыке, или земледелию, или искусству ораторского искусства. Но какую практическую пользу каждое из этих занятий имеет для них самих, они не знают и даже не пытаются установить.

[2] οὐδὲ ζητοῦσιν. τοιγαροῦν ἱππεῖς μὲν ἀγαθοὶ γίγνονται τινές, οἳ ἂν φιλοπονῶσιν αὐτὸ καὶ ἐκμελετῶσι, καὶ παλαῖσαι ἄλλοι ἄλλων ἱκανώτεροι καὶ πυκτεῦσαι καὶ δραμεῖν καὶ τἄλλα ἀγωνίσασθαι, καὶ τοῦ σπόρου μὴ διαμαρτεῖν, καὶ πλέοντες μὴ διαφθεῖραι τὴν ναῦν, καὶ τὰ κατὰ μουσικήν τινες ἐπίστανται βέλτιον ἑτέρων: ἀγαθὸν δὲ ἄνδρα καὶ φρόνιμον, καὶ αὐτὸ τοῦτο εἰδότα ὅστις ἐστὶν ὁ χρηστὸς

[2] Следствием этого является то, что, хотя некоторые становятся хорошими наездниками — если они усердно работают над этим и тренируются — и некоторые становятся более эффективными в борьбе, чем другие, или в боксе, или в беге, или в других состязаниях, или в предотвращении неурожая, или в плавании по морям, не разбивая своих кораблей, и в знании музыки некоторые превосходят других; тем не менее, хорошего и благоразумного человека, того, кто может ответить на важнейший вопрос: "Что это за человек, который добродетелен и умен?", - нельзя найти среди них всех.

[3] ἀνὴρ καὶ νοῦν ἔχων, οὐδένα τούτων ἔστιν εὑρεῖν. αὐτίκα περὶ τὸ λέγειν πάντες ἐσπουδάκασι πολλοὶ τῶν ἐλευθέρων καὶ φιλοτίμων εἶναι δοκούντων, οἱ μὲν ὥστε ἐν δικαστηρίοις ἀγωνίζεσθαι καὶ πρὸς δῆμον λέγοντες, διὰ δὲ τοῦτο ἰσχύειν πλέον τῶν ἄλλων καὶ πράττειν ὅ,τι ἂν αὐτοὶ θέλωσιν, οἱ δὲ τῆς δόξης ἕνεκα τῆς ἀπὸ τοῦ πράγματος, ὅπως δεινοὶ νομίζωνται. τινὲς δὲ αὐτῆς φασι τῆς ἐμπειρίας ἐπιθυμεῖς ἐπιθυμεῖν, καὶ τούτων οἱ μὲν λέγοντες, οἱ δὲ συγγράφοντες μόνον, οὓς ἔφη τις τῶν πρότερον μεθόρια εἶναι τῶν φιλοσόφων καὶ τῶν πολιτικῶν: ὅ,τι δὲ συμφέρει πράττουσιν ἢ πρὸς ὅ,τι ἡ δόξα αὐτοῖς ὠφέλιμος ἢ τί τῆς ἐμπειρίας ταύτης

[3] Возьмем, к примеру, ораторское искусство. Есть много людей знатного происхождения и, по мнению общества, честолюбивых, которые искренне заинтересованы в этом, некоторые из них могут выступать в судах или выступать перед народом в собрании, чтобы иметь большее влияние, чем их соперники, и добиваться своего в политике, в то время как целью других является слава, которую можно завоевать таким образом, чтобы они могли пользоваться репутацией красноречия; но есть люди, которые говорят, что они желают простого умения, полученного из опыта, некоторые из них действительно ораторы, но другие только писатели, о которых некий человек прежних времен сказал, что они занимали пограничную территорию между философия и политика. Но какую пользу приносит им их деятельность, или с какой целью им полезна слава, или в каком отношении этот опыт стоит затраченного времени - всего этого они не учитывают.

[4] ὄφελος οὐ σκοποῦσιν. ἐγὼ δέ φημι πάντα τἄλλα δίχα τῆς τοιαύτης ἐπιμελείας καὶ ζητήσεως ὀλίγου ἄξια εἶναι, τῷ δὲ ἐκεῖνο ἐννοήσαντι καὶ ξυνέντι, τούτῳ καὶ τὸ λέγειν καὶ τὸ στρατηγεῖν καὶ ὅ,τι ἂν ἄλλο ποιῇ ξυμφέρον τε εἶναι καὶ ἐπ̓ ἀγαθῷ γίγνεσθαι. ἐπεὶ τό γε ἐπαινεῖσθαι καθ̓ ἑαυτὸ ὑπὸ ἀνθρώπων ἀνοήτων, οἷοίπερ εἰσὶν οἱ πολλοί, ἢ τὸ δύνασθαι ἐν τοῖς τοιούτοις ἢ τὸ ἡδέως ζῆν οὐδὲν ἂν διαφέροι πρὸς εὐδαιμονίαν τοῦ ψέγεσθαι καὶ μηδὲν ἰσχύειν καὶ ἐπιπόνως ζῆν. [p. 278]

[4]Но что касается меня, я утверждаю, что без этого знания, о котором я говорю, и поиска его, все остальные вещи не имеют большой ценности; но что для человека, который поразмыслил над этим важным моментом и пришел к его пониманию, тогда практика красноречия, осуществление военного командования или любая другая деятельность, которая может его занимать, идет ему на пользу и направлена на благо. Ибо истина заключается в том, что само по себе одобрение бессмысленных личностей, каковыми является большинство, или иметь влияние на людей такого рода, или вести приятную жизнь, в том, что касается счастья, ни на йоту не лучше, чем подвергаться их порицанию, или не иметь никакого влияния, или вести тяжелую жизнь.

ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ БЕСЕДА: О РУКОВОДЯЩЕМ ДУХЕ (ИЛИ ХРАНИТЕЛЕ)

ΠΕΡΙ ΤΟΥ ΔΑΙΜΟΝΟΣ.

ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ БЕСЕДА: О РУКОВОДЯЩЕМ ДУХЕ (ИЛИ ХРАНИТЕЛЕ)

Эта беседа, как и двадцать первая, двадцать третья и двадцать шестая, является одной из двенадцати Бесед, которые представлены в форме прямого диалога и, как полагают, относятся к периоду изгнания Дио, хотя в данном случае после первых нескольких обменов репликами всю речь ведет Дио. Он представляет и иллюстрирует явно оригинальную точку зрения, предположение, которое он, возможно, почерпнул из "Республики" Платона, 540B, о том, что "руководящий дух’ (δαίμων) - это не что-то внутри самого человека, а некий другой человек, который контролирует его и определяет его судьбу. Один человек может даже управлять большим количеством людей, например, в городе, расе или империи, и быть причиной того, что им хорошо или плохо. В данном случае он является их δαίμων.

Несмотря на то, что Дион в этой Беседе не выполняет своего обещания, данного в самом начале, рассказать о точке зрения философов о том, что счастлив только мудрый человек, все же Беседа кажется завершенной в той форме, в которой мы ее имеем.

[1] Φασὶ τοὺς φιλοσόφους λέγειν ὡς ἄρα εὐδαίμων εἴη μόνος ὁ σοφός. — Δ. Λέγουσι γάρ. — Ἆῤ οὖν ἀληθῆ σοι δοκοῦσι λέγειν; — Δ. Ἔμοιγε. — Τί οὖν οὐχὶ κἀμοὶ ἔφρασας τὴν διάνοιαν ἀ τῶν; — Δ. Ἐὰν ἐμοὶ σὺ πρῶτον εἴπῃς ὅ,τι νομίζεις τὸν δαίμονα εἶναι. — Ἐγὼ μὲν τὸ κρατοῦν ἑκάστου καὶ καθ̓ ὃν ζῇ τῶν ἀνθρώπων ἕκαστος, ὁμοίως μὲν ἐλεύθερος, ὁμοίως δὲ δοῦλος, καὶ πλούσιος καὶ πένης καὶ βασιλεὺς καὶ ἰδιώτης, καὶ πράττει ὅσα ἂν πράττῃ. — Δ. Τοῦτο δὲ ἐν αὐτῷ νομίζεις εἶναι τῷ ἀνθρώπῳ, τὸ κρατοῦν ἑκάστου, ὃ δαίμονα καλεῖς, ἢ ἔξωθεν ὂν ἄρχον τι καὶ κύριον τοῦ

Двадцать пятая беседа: О Руководящем Духе (или Хранителе)

Собеседник. Люди говорят, что философы утверждают, что по-настоящему счастливым может быть только мудрый человек.

Dio. Да, именно это они и утверждают.

Инт. Ну, ты думаешь, они говорят правду?

Dio. Я знаю.

Инт. Тогда почему вы никогда не высказывали мне их точку зрения?

Dio. Я сделаю это, если ты сначала скажешь мне, что, по-твоему, является руководящим духом.

Инт. Со своей стороны, я верю, что это то, что управляет каждым человеком и под руководством чего живет каждое человеческое существо, независимо от того, является ли он свободным человеком или рабом, богатым или бедным, королем или простым гражданином, и независимо от того, чем он занимается в жизни.

Dio. И как вы думаете, находится ли этот принцип внутри самого человека, то, что управляет индивидом, что мы называем руководящим духом, или что, будучи силой вне человека, оно все же управляет им и является его хозяином?

Int. Я верю в последнее.

[2] ἀνθρώπου; — Ἔγωγε. — Δ. Ἆρά γε ἄνθρωπον ἕτερον; ἔστι γάρ που ἄνθρωπος ὁ μὲν ἑνός τινος κρατῶν, ὁ δὲ πολλῶν, καὶ ἄγων ὅπῃ τε καὶ ὅπως αὐτὸς βούλεται ἤτοι πειθοῖ ἢ βίᾳ ἢ καὶ ἀμφοτέροις. λέγω δὲ οὐδὲν ἄγνωστον, ἀλλὰ τούς τε δημαγωγούς, οἷς πάντα πείθονται αἱ πόλεις καὶ ὅπως ἂν ἐκεῖνοι ἐξηγῶνται καὶ συμβουλεύωσιν, οὕτω πράττουσιν, ἐάν τε πολεμεῖν συμβουλεύωσιν ἐάν τε εἰρήνην ἄγειν ἐάν τε τείχη οἰκοδομεῖσθαι ἐάν τε τριήρεις κατασκευάζεσθαι ἐάν τε θυσίας θύειν ἐάν τε ἐκβάλλειν τινὰς αὐτῶν ἢ χρήματα ἀφαιρεῖσθαι ἢ καὶ ἀποσφάττειν: καὶ τοὺς βασιλέας καὶ τοὺς τυράννους, ὁμοίως δὲ καὶ τοὺς δεσπότας τῶν οἰκετῶν, ὅσοι

[2] Dio. Вы имеете в виду другого человека? Ибо я полагаю, что это человек, который в одном случае контролирует одного конкретного человека, а в другом - многих людей, тот, кто ведет их туда и как он сам желает, используя либо убеждение, либо силу, либо и то, и другое. И я не говорю ничего неизвестного, но имею в виду народных вождей, которым города повинуются во всем и поступают точно так, как эти люди направляют и советуют, советуют ли они им идти на войну, или оставаться в мире, или строить укрепления, или сооружать триремы, или приносить жертвы, или изгонять некоторых из их числа, или конфисковывать их имущество, или даже перерезать им глотки; и я имею в виду также как королей, так и тиранов, а также всех хозяев слуг, которые, заплатив деньги за человека или каким-либо другим способом, вовлекли кого-либо в их собственность.

[3] ἀργύριον καταβαλόντες ἢ ἄλλῳ τῳ τρόπῳ κέκτηνταί τινα: ὡς ἂν εἰ Λυκοῦργόν τε Λακεδαιμονίων δαίμονα καλοῖς ῾ἐκείνου γὰρ κελεύσαντος ἔτι νῦν μαστιγοῦνται Λακεδαιμόνιοι καὶ θυραυλοῦσι καὶ γυμνητεύουσι καὶ ἄλλα πολλὰ καὶ χαλεπὰ δόξαντα ἂν ἑτέροις ἀνέχονταἰ καὶ Πεισίστρατον Ἀθηναίων τῶν πρότερον. οἶσθα γὰρ δήπου ὅτι Πεισιστράτου προστατοῦντος καὶ ἄρχοντος εἰς μὲν τὴν πόλιν οὐ κατῄεσαν ὁ δῆμος, ἐν δὲ τῇ χώρᾳ διατρίβοντες γεωργοὶ ἐγίγνοντο: καὶ τὴν Ἀττικήν, πρότερον ψιλὴν καὶ ἄδενδρον οὖσαν, [p. 279] ἐλαίαις κατεφύτευσαν, Πεισιστράτου προστάξαντος: καὶ τἄλλα

[3] Это все равно, как если бы вы назвали Ликурга руководящим духом спартанцев — ибо по его приказу даже сейчас спартанцев подвергают бичеванию, они спят под открытым небом, ходят легко одетыми и переносят многое другое, что другим народам показалось бы лишениями, — а Писистрата руководящим духом древних афинян. Ибо вы знаете, я полагаю, что когда Писистрат был вождем и правительницей, люди не спускались в город, а оставались на земле и становились фермерами, и ту Аттику, которая раньше была голой и безлесной, они засадили оливковыми деревьями по приказу Писистрата, и во всем остальном они поступали именно так, как он желал.

[4] ὅπως ἐκεῖνος ἐβούλετο, οὕτως ἔπραττον. ὕστερον δὲ ἴσως ἄλλους τε φαίη τις ἂν καὶ Θεμιστοκλέα καὶ Περικλέα γενέσθαι ῾οὐ γὰρ ἀνήκοος δήπου τυγχάνεις περὶ τοῖν ἀνδροῖν̓ τὸν μέν, ὅτι ναυμαχεῖν Ἀθηναίους ἠνάγκασε πεζοὺς πρότερον ὄντας καὶ τὴν χώραν καὶ τὴν πόλιν προεμένους τοῖς βαρβάροις καὶ θεῶν ἱερὰ καὶ τάφους προγόνων ἐν ταῖς ναυσὶ ποιήσασθαι πάντα τὰ σφέτερα πράγματα — καὶ ὕστερον τὸν Πειραιᾶ τειχίσαι πλειόνων ἢ ἐνενήκοντα σταδίων καὶ ἄλλα τοιαῦτα προσέταξεν αὐτοῖς, ὧν τὰ μὲν ἐπὶ τοσοῦτον ἔπραττον ἐφ̓ ὅσον ἐκεῖνος παρῆν, τὰ δὲ καὶ φυγόντος αὐτοῦ καὶ τελευτήσαντος. καὶ μετὰ ταῦτα ἄλλους τινὰς ἴσως φήσεις δαίμονας γεγονέναι τῶν Ἀθηναίων, οἷον Ἀλκιβιάδην τὸν Κλεινίου καὶ Νικίαν καὶ Κλέωνα καὶ Ὑπέρβολον, τοὺς μέν τινας ἐπιεικεῖς τυχόν,

[4] И позже, возможно, можно было бы сказать, что не только другие, но и Фемистокл и Перикл также стали руководящими духами; ибо я полагаю, вы слышали об этих двух людях, о том, как один заставил афинян, которые раньше были пешими воинами, сражаться на море, отдать варварам свою страну и свой город, а также храмы своих богов и могилы своих предков, и поставить все свое состояние на их флот, а затем укрепить Пейрей стенами длиной более девяноста стадий. и своим приказом предписал им другие меры того же рода, некоторые из которых они продолжали осуществлять только до тех пор, пока он присутствовал, а другие - даже когда он был в изгнании и после его смерти. Да, и в еще более позднее время некоторые другие люди, возможно, скажете вы, стали руководящими духами афинян, например, Алкивиад, сын Клеиния, и Никий, Клеон и Гипербола — некоторые из них, возможно, благородные люди, но остальные крайне порочны и жестоки.

[5] τοὺς δὲ πάνυ πονηρούς τε καὶ χαλεπούς. ἔτι δὲ Κῦρον Περσῶν ἀπὸ χρόνου τινὸς δαίμονα γενέσθαι καὶ βασιλικόν τινα καὶ ἐλευθέριον, ὃς δουλεύοντας αὐτοὺς Μήδοις πρότερον εἰς ἐλευθερίαν ἀφείλετο καὶ πάντων ἀπέφηνε δεσπότας τῶν κατὰ τὴν Ἀσίαν. ἔτι δὲ Καμβύσην καὶ Δαρεῖον καὶ τοὺς ἄλλους τοὺς ἐφεξῆς, τὸν μὲν Καμβύσην τά τε χρήματα αὐτῶν ἀναλίσκοντα καὶ αὐτοὺς κατατοξεύοντα καὶ στρατείας προστάσσοντα χαλεπὰς καὶ συνεχεῖς καὶ μηδέποτε ἐῶντα οἴκοι μένειν: τὸν δὲ Δαρεῖον χρήματα μὲν ὡς οἷόν τε πολλὰ συναγαγόντα καὶ τῇ χώρᾳ γενόμενον αἴτιον ὅπως ἐργασθήσεται, πολέμους δὲ καὶ τοῦτον ἀναγκάζοντα πολεμεῖν χαλεποὺς καὶ ἐπικινδύνους, καθάπερ οἶμαι τὸν πρὸς Σκύθας

[5] Опять же, вы могли бы сказать, что Кир на какое-то время стал руководящим духом персов, духом поистине царственным и либеральным по характеру, который, когда персы были порабощены мидянами, дал им свободу и сделал их повелителями всех народов Азии; и вы могли бы продолжить, назвав Камбиза и Дария и их преемников; Камбиз, который растратил их деньги, расстреливал своих подданных, посылал их в изнурительные кампании без перерыва и никогда не позволял им оставаться дома; и Дарий, который растратил их деньги, расстрелял своих подданных, отправил их в изнурительные кампании без перерыва и никогда не позволял им оставаться дома; и Дарий, который накопил как можно больше денег, заставил обрабатывать землю и, подобно другим, заставил их вести трудные и опасные войны, например, насколько я помню, одну против скифов и одну против афинян.

[6] καὶ τὸν πρὸς Ἀθηναίους. οὕτω δὲ καὶ Νουμᾶν μὲν Ῥωμαῖοι τυχὸν ἂν λέγοιεν αὑτῶν δαίμονα, Καρχηδόνιοι δὲ Ἄννωνα καὶ Ἀννίβαν, Μακεδόνες δὲ Ἀλέξανδρον ἢ Φίλιππον, ὃς Μακεδόνας ταπεινοὺς ὄντας καὶ ἀσθενεῖς, καὶ τοῦ πατρὸς αὐτοῦ παραχωρήσαντος Ὀλυνθίοις [p. 280] τῆς ἀρχῆς, ἰσχυροὺς ἐποίησε καὶ πολεμικοὺς καὶ μικροῦ δεῖν ἁπάσης Εὐρώπης ἐγκρατεῖς. Ἀλέξανδρος δὲ ὕστερον μετ̓ ἐκεῖνον εἰς τὴν Ἀσίαν ἐξαγαγὼν ἅμα μὲν πλουσιωτάτους ἁπάντων ἀνθρώπων ἀπέδειξεν, ἅμα δὲ πενιχροτάτους, καὶ ἅμα μὲν ἰσχυρούς, ἅμα δὲ ἀσθενεῖς, φυγάδας τε καὶ βασιλέας τοὺς αὐτούς, Αἴγυπτον μὲν καὶ Βαβυλῶνα καὶ Σοῦσα καὶ Ἐκβάτανα προσθείς, Αἰγὰς δὲ

[6] И, таким образом, римляне, возможно, могли бы назвать Нуму своим руководящим духом, карфагеняне - Ганнона и Ганнибала, македоняне - Александра или Филиппа, который, когда македоняне были бесславны и слабы, а его отец уступил часть своего царства олинфянам, сделал их сильными и воинственными и повелителями почти всей Европы. Затем Александр, сменивший Филиппа, повел их в Азию и сделал их одновременно самым богатым из всех народов и в то же время самым бедным, одновременно сильным и в то же время слабым, причем одни и те же люди были и изгнанниками, и царями, потому что, аннексировав Египет, Вавилон, Сузы и Экбатану, он лишил их Эгеи, Пеллы и Диума.

[7] καὶ Πέλλαν καὶ Δῖον ἀφελόμενος. Καρχηδονίους δὲ Ἄννων μὲν ἀντὶ Τυρίων ἐποίησε Λίβυας, καὶ Λιβύην κατοικεῖν ἀντὶ Φοινίκης, καὶ χρήματα πολλὰ κεκτῆσθαι καὶ συχνὰ ἐμπόρια καὶ λιμένας καὶ τριήρεις, καὶ πολλῆς μὲν γῆς, πολλῆς δὲ θαλάττης ἄρχειν. Ἀννίβας δὲ πρὸς τῇ Λιβύῃ καὶ τῆς Ἰταλίας αὐτῆς κρατῆσαι παρέσχεν ἑπτακαίδεκα ἔτη. αὖθις δὲ αἴτιος ἐγένετο ἀναστάτους γενέσθαι καὶ τὴν πόλιν αὐτὴν μεταβαλεῖν ὑπὸ Ῥωμαίων, πολλοὺς πρότερον τῶν Ῥωμαίων ἀπολέσας, καὶ μικρὸν ἀποσχὼν αὐτὴν ἑλεῖν τὴν Ῥώμην, οὐ βουληθεὶς δέ, ὥς φασι, διὰ τοὺς οἴκοι ἀντιστασιώτας. καὶ τοῦτον ἴσως οὔτε Καρχηδονίοις οὔτε Ῥωμαίοις ἀγαθὸν δαίμονα

[7] А карфагенян Ганнон превратил в ливийцев вместо тирийцев, заставил их жить в Ливии, а не в Финикии, дал им огромное богатство, множество торговых центров, гаваней и военных кораблей, а также власть над обширной землей и бескрайним морем. Затем, в дополнение к Ливии, Ганнибал позволил им контролировать саму Италию в течение семнадцати лет; но после этого он был ответственен за то, что они были изгнаны из своих домов, а сама их столица была перенесена по приказу римлян, после того как он ранее убил большое количество этих римлян и был близок к взятию самого Рима, хотя, как говорят, у него не было желания делать это из-за своих политических противников дома.

И все же Ганнибала, возможно, ни карфагеняне, ни римляне не могли с полным основанием назвать своим добрым руководящим духом.

[8] προσήκει αὑτῶν καλέσαι. Νουμᾶς δὲ τὴν Ῥώμην παραλαβὼν μικρὰν καὶ ἄδοξον, ἔτι δὲ ἐν ἀλλοτρίᾳ χώρᾳ διῳκισμένην καὶ σύγκλυδας καὶ πονηροὺς ἔχουσαν τοὺς ἐνοικοῦντας, ἔτι δὲ τοῖς προσχώροις πᾶσιν ἐχθροὺς καὶ πένητας καὶ ἀγρίους καὶ ἐπικινδύνως ζῶντας διὰ τὴν Ῥωμύλου χαλεπότητα, τήν τε γῆν αὐτοὺς βεβαίως ἔχειν ἐποίησε καὶ φίλους εἶναι τοῖς περιοίκοις καὶ νόμους καὶ θεοὺς καὶ πολιτείαν κατεστήσατο, καὶ πάσης αἴτιος ὑπῆρξε

[8] Но Нума захватил Рим, когда он был еще маленьким, никому не известным и располагался на земле, принадлежащей другим, когда его жителями были беспринципные черни, которые, к тому же, враждовали со всеми своими соседями, были одновременно бедными и дикими и вели ненадежное существование из-за суровости правления Ромула; заставил их охранять свою землю и дружить со своими соседями, и дал им свод законов, и богов для поклонения, и политическую конституцию , став, таким образом, автором всего их последующего счастья, о котором говорят все люди.

[9] τῆς λεγομένης ὕστερον εὐδαιμονίας. ἔχοιμι δ̓ ἂν καὶ περὶ τῶν ἄλλων λέγειν πόλεων καὶ γενῶν καὶ ἀνθρώπων τὸν αὐτὸν τρόπον εὖ τε καὶ κακῶς πραξάντων διά τινας ἄρχοντας αὐτῶν γενομένους [p. 281] καὶ προστάτας: ἀλλὰ ἱκανῶς οἶμαι τὴν ἐμαυτοῦ διάνοιαν ἐνδεδεῖχθαι. εἰ δὴ τούτους καλεῖς δαίμονας ὡς τῶν ὑπ̓ αὐτοῖς καὶ δἰ οὓς ἕκαστοι βέλτιον ἢ χεῖρον ἔπραξαν, ἡδέως ἂν ἀκούοιμι.

[9] Я мог бы продолжать говорить в том же духе о других городах и населении, которым жилось хорошо или плохо из-за определенных людей, которые были их правителями и лидерами. Однако мое собственное мнение, я думаю, было высказано достаточно ясно. Итак, если вы действительно называете тех, кого я упомянул, руководящими духами тех, кто находился под их влиянием и кому из-за них по отдельности жилось лучше или хуже, я был бы рад услышать, что вы хотите сказать.

ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ БЕСЕДА: О РАЗМЫШЛЕНИЯХ

ΠΕΡΙ ΤΟΥ ΒΟΥΛΕΥΕΣΘΑΙ.

ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ БЕСЕДА: О РАЗМЫШЛЕНИЯХ

Это еще один из двенадцати диалогов, о которых сообщается непосредственно, и, вероятно, все они написаны Дио во время изгнания. При этом Дион обсуждает со своим собеседником значение слова ‘обдумывание’ (τὸ βουλεύεσθαι). Это не значит строить слепую догадку относительно истинности чего-либо. Должны быть какие-то знания, какими бы несовершенными они ни были, на которых можно основывать догадку. С другой стороны, если имеется полное знание о предмете, то не остается места для догадок, то есть для обдумывания. Затем Дио пытается показать, что человек не может размышлять о будущем, потому что его не существует. У человека должно быть что-то реальное, о чем можно размышлять. Такая позиция нас скорее удивляет, потому что наиболее естественно обсуждать какой-то план действий в будущем. После этого Дио, возможно, бессознательно, меняет свою позицию и утверждает, что обдумывать - значит делать правильные выводы о предмете на основе полного знания всех задействованных факторов. Однако следует признать, что именно спутник Дио, а не сам Дио, был настолько уверен, что обдумывание вступает в игру только в тех случаях, когда есть некоторые знания, но их недостаточно, чтобы человек мог принять решение с уверенностью. В заключение Дио призывает мужчин искренне стремиться к получению полных знаний о самых важных вещах в жизни, чтобы их размышления по этим вопросам могли привести к правильным выводам.

Сонни (Ad Dionem Chrysostomum Analecta, f.) выражает мнение, что этот Дискурс и псевдоплатонический Сизиф, который, по-видимому, был написан около 350 г. до н.э., были взяты из общего источника, в то время как Дюммлер (Academica, ) пошел бы дальше и назвал парадокс Антисфена ὅ τι οὐκ ἔστι ζητεῖν (поиск того, чего нет) в качестве этого общего источника. С другой стороны, Хирцель (Der Dialog II, ), фон Арним, как можно заключить из его примечания к §§ 4-5, и Вегехаупт (De Dione Chrysostomo Xenophontis Sectatore, ff.) утверждают, что Дион напрямую использовал Сизифа. Вегехаупт указывает на такое количество параллелей между этим Дискурсом и Сизифом, что его теория кажется очень разумной. Если эта теория неверна, то Дион и автор "Сизифа" очень внимательно следили за своим общим источником.

[1] Πάλαι καθήμενος καὶ ὑμῶν ἀκούων, ὅτε πολλὰς ὥρας διετρίβετε παρά τινι τῶν πολιτικῶν βουλευόμενοι περί τινων πραγμάτων σκοπῶ παῤ ἐμαυτῷ καὶ ἀναζητῶ τί ἐστι τοῦτο ὅ φατε βουλεύεσθαι ἢ αὐτὸ δὴ τὸ βουλεύεσθαι; ἆρα γὰρ περὶ τούτου τις βουλεύεται τοῦ πράγματος ὃ οἶδέ τε καὶ ἐπίσταται; — Οὐ δοκεῖ μοι περὶ ὧν τις οἶδε, περὶ τούτων βουλεύεσθαι, ἀλλὰ ἤδη εἰδέναι. — Τί δαί; ἃ οὐκ οἶδεν οὐδὲ ἃ ἐπίσταται, περὶ τούτων ὥσπερ διαμαντευόμενος καὶ ἀναζητῶν γνῶναι ἃ οὐκ οἶδεν; — Οὐ δοκεῖ μοι οὐδὲ οὗτος δύνασθαι βουλεύεσθαι περὶ τούτων περὶ ὧν οὐδεμίαν

Двадцать шестая беседа: О размышлениях

Dio. Долгое время, когда я сидел и слушал вас, мужчины, когда вы проводили много часов в доме одного из наших общественных деятелей, обсуждая определенные государственные дела, я размышлял сам и исследовал значение того, что вы называете обдумыванием, или что такое обдумывание абстрактно. Действительно ли человек размышляет над вопросом, который он знает и понимает?

Собеседник. Я не думаю, что когда человек знает определенные вещи, он размышляет о них, но что он уже знает их.

Dio. Что ж, тогда, когда есть вещи, которых он не знает или не понимает, размышляет ли он именно об этом, размышляя, так сказать, подобно прорицателю, и таким образом стремясь выяснить то, чего он не знает?

Инт. Мне также не кажется, что этот человек может размышлять о вещах, когда у него нет о них никаких знаний.

[2] ἐπιστήμην ἔχει. — Ὅρα οὖν μὴ τοιόνδε τι ᾖ τὸ βουλεύεσθαι ὥστε τινὰ μὲν εἰδέναι, τινὰ δὲ ἀγνοεῖν, καὶ τοῦτο ᾖ περὶ οὗ βουλεύονται ἄνθρωποι; ἵνα δὲ μᾶλλον τῷ λόγῳ παρακολουθήσωμεν, δἰ εἰκόνος τινὸς ἐπιδείξομεν αὐτό. ὑποτιθέμεθα γὰρ εἰδέναι μὲν ἡμᾶς Χαρικλέα καὶ Χαρίξενον, ὅπου δὲ οἰκοῦσιν ἀγνοεῖν, στοχάζεσθαι

[2] Dio. Тогда может ли размышление быть чем—то подобным этому - что когда люди знают одни вещи, но не знают других, это и есть тот предмет, о котором они размышляют? И для того, чтобы мы могли лучше следить за аргументацией, мы проясним это с помощью иллюстрации. Например, мы предполагаем, что знаем Харикла и Хариксенуса, но не знаем, где они живут, и поэтому строим предположения об их месте жительства;

[3] δὲ περὶ τῆς οἰκίας αὐτοῖν, μὴ ἄρα τοῦτο ᾖ τὸ βουλεύεσθαι ὥστε ἐξ ὧν οἴδαμεν, ἐκ τούτων καὶ περὶ ὧν οὐδέπω ἴσμεν τεκμαίρεσθαι: καθάπερ οἱ ἀρτιάζοντες ἴσασι μὲν ὅτι ἐν ταῖς χερσὶν ἔχουσιν οἱ προκαλεσάμενοι αὐτοὺς χρῆμα, οὐ μέντοι ὅτι τοσοῦτον, ἀλλ̓ ἐνίοτε καὶ ἐπέτυχον εἰπεῖν, καὶ οὕτω δὴ κρατήσαντες ἀπηλλάγησαν. [p. 282] μὴ ἄρα καὶ τὸ βουλεύεσθαι τοιοῦτον ᾖ, ὥστε εἰδέναι μέν τι — τὰ δὲ ἄλλα, ὅσα ἀγνοοῦμεν, στοχασάμενοι ἐνίοτε αὐτομάτως ἐπετύχομεν καὶ μετ̓ οὐδεμιᾶς ἐπιστήμης.

[3] разве это не обдумывание — составление выводов из того, что мы знаем о том, чего мы еще не знаем? Или точно так же, как люди, играющие в чет и нечет, знают, что у претендентов что-то есть в руках, но не знают, сколько именно; и все же иногда они находят правильный ответ и таким образом выходят победителями. Можем ли мы тогда заключить, что обдумывание тоже подобно этому — что, хотя есть что-то, что мы действительно знаем, все же относительно всех других вещей, которых мы не знаем, мы делаем предположение и иногда случайно натыкаемся на это, хотя и без всякого знания?

[4] Φέρε γὰρ ἴδωμεν ὁποῖόν ἐστι τὸ πρᾶγμα. τὰ ὄντα καὶ ἔστι καὶ ἐγένετο καὶ ὑφέστηκε, τὰ δὲ μὴ ὄντα οὔτε ἔστιν οὔτε ἐγένετο οὔτε ὑφέστηκεν. οὐ δεῖ μὲν οὖν περὶ τῶν ἤδη ὄντων: ἔστι γὰρ καὶ οὐδὲν ὄφελος περὶ τῶν γεγονότων καὶ ὑφεστηκότων βουλεύεσθαι: τί γὰρ καὶ βουλευσόμεθα περὶ αὐτῶν; ἵνα μὴ γένηται τὰ γεγονότα; οὐ δύναται μὴ γεγονέναι. ἀλλ̓ ἵνα μὴ ᾖ τὰ ὄντα; πῶς δυνάμεθα ποιῆσαι μὴ εἶναι; οὕτως ὡς ἐγένετο; ἀλλ̓ ἵνα μὴ ὑφεστήκῃ; πᾶν τὸ ὂν ὑπόστασιν ἔχει. ἀλλὰ περὶ μὲν τῶν ὄντων τί

[4] Теперь давайте посмотрим, какова природа вещи: вещи, которые находятся в бытии, и есть, и возникли, и существуют, в то время как вещи, которых нет в бытии, ни есть, ни возникли, ни они не существуют. Теперь нам не нужно размышлять о вещах, которые уже существуют; ибо нет никакой пользы в размышлениях о вещах, которые возникли и существуют. На самом деле, какая мыслимая причина будет у нас для размышлений о них? Для того, чтобы вещи, которые возникли, могли не возникнуть? Невозможно, чтобы они не возникли. Что ж, это для того, чтобы вещей, которые существуют, могло не быть? Абсурд! Можем ли мы помешать им быть такими, какими они стали? Что ж, это для того, чтобы они могли не существовать? Все, что есть в бытии, имеет существование. Но о вещах, которые есть в бытии, зачем человеку вообще размышлять?

[5] ἄν τις καὶ βουλεύοιτο; περὶ τίνων οὖν βουλευόμεθα; περὶ τῶν μὴ ὄντων, ὡς ὁ λόγος ὑποδείκνυσι: τὰ δὲ μὴ ὄντα οὔτε ἔστιν οὔτε γέγονεν οὔτε ὑφέστηκεν. περὶ τῶν οὐκ ὄντων οὖν τίς δύναται βουλεύεσθαι καὶ περὶ τῶν οὐχ ὑφεστώτων; τὸ γὰρ οὐκ ὂν οὐδέν ἐστι. περὶ δὲ τοῦ οὐκ ὄντος οὐδεὶς δύναται βουλεύεσθαι. οὐδεὶς ἄρα δύναται βουλεύεσθαι περὶ τῶν μὴ ὄντων. ἡ γὰρ βουλὴ ἐπί τινί ἐστιν. τὸ δὲ μὴ ὂν οὔ τί ἐστιν. οὐκ ἄρα οὐδὲ τὸ βουλεύεσθαι περὶ τῶν μὴ ὄντων δύναιτ̓ ἂν εἶναι.

[5] О каких вещах тогда мы размышляем? О будущем, как предполагает аргумент. Но будущего нет, и не было, и не существует. Следовательно, кто способен размышлять о вещах, которых нет и не будет существовать? Ибо то, чего нет в бытии, есть ничто, и о том, чего нет, никто не может рассуждать. Следовательно, никто не может размышлять о вещах, которым еще предстоит быть; ибо размышление имеет дело с вещью, которая есть, а то, чему еще предстоит быть, не существует. Следовательно, размышления также не могут касаться будущего.

[6] Τί οὖν; ὁ ἄμουσος καὶ ὁ ἀνεπιστήμων ἁρμονίας καὶ μέλους καὶ ῥυθμοῦ καὶ τῆς τούτων τάξεως καὶ κινήσεως δύναιτ̓ ἂν καλῶς βουλεύσασθαι περὶ μουσικῆς καὶ τῶν ἔργων τῶν κατὰ μουσικήν; — Οὐδαμῶς. — Τί δέ; ὁ γεωμετρίας ἄπειρος περὶ σώματος καὶ μήκους καὶ πλάτους καὶ βάθους βουλευόμενος ἂν καλῶς βουλεύοιτο; — Οὐδὲ οὗτος. — Τί δέ; ὁ νεὼς ἄρχειν οὐκ ἐπιστάμενος περὶ νεὼς ἀρχῆς καὶ ἔργων κυβερνητικῶν ἱκανῶς ἂν βουλευόμενος

[6] Возьмем другой пример: сможет ли немузыкальный человек и тот, кто ничего не знает о гармонии, мелодии, ритме, их аранжировке и движении, успешно размышлять о музыке и операциях, связанных с музыкой?

Int. Конечно, нет.

Dio. Еще один момент: будет ли человек, не имеющий представления о геометрии, успешно размышлять о твердом теле, его длине, ширине и высоте?

Инт. Нет, он тоже не стал бы.

Dio. Затем далее: Будет ли человек, который не знает, как управлять кораблем, размышляя о командовании кораблем и обязанностях капитана, рассуждать компетентно?

Инт. Нет, он бы тоже не стал.

[7] βουλεύοιτο; — Οὐδὲ οὗτος. — Ὅστις ἄρα οὐδὲν ἱκανῶς περὶ οὐδενὸς [p. 283] οὔτε πεπαίδευται οὔτε οἶδεν, οὗτος οὐδὲ βουλεύσασθαι περὶ τούτων ἱκανός ἐστιν; χρὴ οὖν ἐπιμελεῖσθαι μάλιστα φρονήσεως καὶ παιδείας, ἵνα ἡμῖν ᾖ ῥᾴδιον περὶ ἁπάντων πραγμάτων βουλεύεσθαι καὶ εἰδέναι τὸ συνοῖσον ἑκάστῃ βουλῇ καὶ μὴ διαμαρτάνειν, ἀλλὰ καθάπερ οἱ μουσικοὶ καὶ οἱ γεωμέτραι καὶ οἱ κυβερνῆται περὶ τῶν ἰδίων ἔργων οὐκ ἀτέχνως σκέπτονται καὶ ἅπαντες οἱ περί τι δεινοὶ καὶ συνεῖναι περὶ αὐτῶν ἱκανοί εἰσιν, οὕτω δὴ καὶ ἡμεῖς περὶ

[7] Dio. Тогда человек, у которого не было компетентного образования и вообще никаких знаний о чем-либо, также не компетентен размышлять об этом. Следовательно, необходимо уделять наибольшее внимание благоразумию и образованию, чтобы нам было легко обдумывать все, что бы ни происходило, и знать, что подходит для каждого обдумывания, и не допускать серьезных ошибок; но точно так же, как музыканты, геометры и капитаны кораблей профессионально относятся к своей конкретной работе, и поскольку все люди, обладающие навыками в каком-либо вопросе, также компетентны понимать свою работу, подобным образом давайте и мы будем компетентны обдумывать и говорить о нашем собственном бизнесе.

[8] τῶν ἰδίων ἱκανοὶ ὦμεν βουλεύεσθαι καὶ λέγειν. ἄτοπον γὰρ τοὺς μὲν ἀρτιάζοντας σύνεσιν ἐπιδείκνυσθαι, καὶ ταῦτα εἰκάζοντας καὶ μὴ ὁρῶντας τοῦτο περὶ οὗ ἀποφαίνονται, τοὺς δὲ περὶ πραγμάτων βουλευομένους μήτε ξύνεσιν μήτε ἐπιστήμην μήτε ἐμπειρίαν ἐπιδείκνυσθαι, καὶ τούτων ἐνίοτε τῶν μεγίστων ὄντων, περὶ ὁμονοίας καὶ φιλίας οἰκιῶν καὶ πόλεων καὶ περὶ εἰρήνης καὶ πολέμου καὶ περὶ κατοικισμοῦ καὶ περὶ κατοικίσεως, περί τε παίδων καὶ περὶ γυναικῶν.

[8] Ибо абсурдно, что в то время как те, кто играет в чет и нечет, проявляют интеллект, а также когда они гадают и не видят того, о чем они догадываются, те, кто размышляет об общественных делах, не должны проявлять ни интеллекта, ни знаний, ни опыта, хотя эти вопросы иногда имеют величайшую важность, такие как согласие и дружба семей и государств, мир и война, колонизация и организация колоний, обращение с детьми и женами.

ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ БЕСЕДА: КРАТКИЙ РАССКАЗ О ТОМ, ЧТО ПРОИСХОДИТ НА СИМПОЗИУМЕ

ΔΙΑΤΡΙΒΗ ΠΕΡΙ ΤΩΝ ΕΝ ΣΥΜΠΟΣΙΩΙ.

ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ БЕСЕДА: КРАТКИЙ РАССКАЗ О ТОМ, ЧТО ПРОИСХОДИТ НА СИМПОЗИУМЕ

Дио начинает с того, что говорит, что именно на симпозиумах и великих национальных фестивалях характеры людей проявляются наиболее ярко. Затем, поговорив о различном воздействии вина на мужчин в зависимости от их характера, он переходит к описанию различных типов мужчин, которых можно увидеть на одном из национальных праздников, таких как Истмийские игры. Последний упомянутый тип - это философ, которому так же трудно привлечь внимание мужчин, как и врачу. Развитие этой мысли и комментарии о глупости людей, не обращающих внимания ни на свое тело, ни на свою душу, занимают вторую половину Беседы.

Из этого краткого изложения будет видно, что название не очень подходящее. То, что Био говорит о симпозиумах и национальных фестивалях, просто для того, чтобы привлечь внимание к своей настоящей теме, которая заключается в безрассудстве людей, не думающих ни о теле, ни о душе, пока их действительно не постигнет беда. Для Био здесь, как и в других частях его сочинений, очень естественно ссылаться на телесные немощи, потому что он сам страдал от плохого здоровья в результате тягот, перенесенных в изгнании.

Простота выраженных идей и их сходство с теми, что содержатся в восьмой и девятой беседах, относящихся к периоду изгнания Диона, делают вероятным, что эта Беседа также была написана в тот период.

[1] Οἱ ἄνθρωποι γίγνονται καταφανεῖς ὁποίαν ἔχουσι διάνοιαν ἕκαστος ἐν ταῖς πανηγύρεσιν οὐχ ἧττον ἢ ἐν τοῖς συμποσίοις, πλὴν ὅτι ποικιλώτερον τὸ τῶν πανηγύρεων καὶ χρόνου πλείονος. οὐκοῦν εἰς τὰ συμπόσια δήπου οἱ μέν τινες ἀφικνοῦνται τοῦ πιεῖν ἕνεκεν καὶ οὐθὲν ἄλλο πράττουσιν, ὥσπερ οἱ διψῶντες τῶν ὁδοιπόρων, ἐπειδὰν ἔλθωσιν ἐπὶ κρήνην τινά, πίνουσιν ἐπικύψαντες. ἀλλὰ ἐκεῖνοι μὲν ἐμπλησθέντες καὶ τὸ δίψος ἀποσβέσαντες ἡσυχῇ ἀπαλλάττονται, οὔτε πράξαντες οὔτε εἰπόντες ἄτοπον οὐδέν: οἱ δὲ

ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ БЕСЕДА: КРАТКИЙ РАССКАЗ О ТОМ, ЧТО ПРОИСХОДИТ НА СИМПОЗИУМЕ

Качества ума и характер отдельных людей раскрываются на наших национальных фестивалях не меньше, чем на симпозиумах, за исключением того, что на фестивалях откровение более разнообразно и растягивается на более длительный период времени.

Что касается симпозиумов, мы можем предположить, что некоторые люди посещают их ради выпивки и посвящают себя этому, точно так же, как изнывающие от жажды путники, когда они приходят к источнику, наклоняются и пьют. И все же путешественники, напившись досыта и утолив жажду, спокойно идут своей дорогой, не сделав и не сказав ничего неприличного, тогда как другие, напротив, временами говорят и делают много неприятных вещей.

[2] πολλὰ καὶ δυσχερῆ ἐνίοτε καὶ λέγουσι καὶ δρῶσιν. οὐ γὰρ ὁμοίως ὑποδέχονται [p. 284] τοὺς δεομένους αὐτῶν αἵ τε Νύμφαι καὶ ὁ Διόνυσος: ἀλλὰ ἅτε διθύραμβος ὢν ὁ Διόνυσος καὶ ὑπὸ κεραυνοῦ καὶ βροντῆς γενόμενος, ὥς φασιν οἱ ποιηταί, τοὺς ἀμαθέστερον χρωμένους ἀτεχνῶς πυρὸς πίμπλησι καὶ τῷ ὄντι πολλοὺς αὐτῶν ἐμβροντήτους ἐποίησεν. οὗτοι μὲν οὖν σχεδόν τι μαινόμενοι πολλὰ κακὰ δρῶσιν, ὥσπερ Ὅμηρός φησι τὸν Κένταυρον μεθυσθέντα ἐν τῇ τοῦ

[2] Ибо Дионис не приветствует своих приверженцев, которые нуждаются в нем, с тем же радушием, с каким Нимфы встречают их; но поскольку он по натуре неистовый и, как говорят поэты, дитя молнии и грома, он буквально наполняет огнем тех, кто использует его слишком невежественно, и фактически поражает большинство из них громом или ошеломляет. Нет, скорее, его приверженцы, будучи практически безумными, совершают много дурных поступков, подобно тому, как Гомер говорит о Кентавре, что в припадке опьянения он творил зло в доме Пейрито.

[3] Πειρίθου οἰκίᾳ κακὰ ἐργάσασθαι. καὶ ἄλλοι δὲ φύσει ἀδολέσχαι οἷον ἀκροατῶν τινων λαβόμενοι τῶν συμποτῶν ἀναισθήτους καὶ μακροὺς διατίθενται λόγους: οἱ δὲ ᾄδουσι καὶ ἀπᾴδουσι, σφόδρα ἄμουσοι ὄντες, καὶ σχεδόν τι μᾶλλον λυποῦσι τῶν μαχομένων καὶ λοιδορουμένων. ἕτεροι δὲ αὐστηροὶ καὶ σώφρονες εἶναι λέγοντες ἀποκναίουσιν ἀηδίᾳ, μήτε ποτοῦ τὸ μέτριον μήτε λαλιᾶς

[3] И другие, которые от природы словоохотливы, чувствуя, что их собеседники за столом - аудитория, произносят глупые и утомительные речи; в то время как третьи поют стройно и фальшиво, хотя у них нет никакого музыкального дара; и можно почти сказать, что они доставляют больше раздражения, чем те, кто ссорится и употребляет оскорбительные выражения. Но есть другой класс людей, которые утверждают, что они воздержанны и умеренны, которые до смерти надоедают людям своим неприятным поведением, поскольку они не снизойдут ни до того, чтобы умеренно выпить, ни до того, чтобы принять участие в общей беседе.

[4] κοινωνεῖν ἀξιοῦντες. ὃς δ̓ ἂν ᾖ πρᾷος ἀνὴρ καὶ τὸν τρόπον ἱκανῶς ἡρμοσμένος, τῶν τε ἄλλων ῥᾳδίως ὑπομένει τὴν δυσκολίαν καὶ αὐτὸς ὡς οἷόν τε ἀμαθῆ χορὸν εἰς τὸ δέον καθιστὰς ῥυθμῷ τε καὶ μέλει τῷ προσήκοντι, τούς τε οἰκείους λόγους εἰσφέρων καὶ δεξιότητι καὶ πειθοῖ προσαγόμενος τοὺς παρόντας, ὥστε ἐμμελέστερον καὶ φιλικώτερον ξυνεῖναι ἀλλήλοις.

[4] Но человек, который мягок и имеет правильно организованный характер, легко переносит грубость других и сам ведет себя как джентльмен, стараясь в меру своих возможностей привести невежественный хор в надлежащее поведение с помощью подходящего ритма и мелодии. И он предлагает подходящие темы для разговора и своим тактом и убедительностью пытается сделать так, чтобы присутствующие были более гармоничными и дружелюбными в общении друг с другом.

[5] τὰ μὲν δὴ τῶν συμποσίων τοιαῦτα: ἀφικνοῦνται δὲ καὶ πρὸς τὰς πανηγύρεις, οἱ μὲν ἱστορίας ἕνεκεν τῶν τε ἄλλων θεαμάτων καὶ τῶν ἀγώνων: καὶ τούτων ὅσοι σφόδρα ἐσπουδακότες περὶ τὸ πρᾶγμα, διατελοῦσιν οὐθὲν ἄλλο πράττοντες ἐξ ἑωθινοῦ: πολλοὶ δὲ ὤνια κομίζοντες παντοδαπά, ἀγοραῖος ὄχλος, οἱ δέ τινες ἑαυτῶν

[5] Вот и все для симпозиумов. Но люди также посещают национальные фестивали, некоторые просто для того, чтобы посмотреть достопримечательности и, в частности, спортивные соревнования; и все те, кто проявляет к ним очень большой интерес, продолжают ничего больше не делать с раннего рассвета. Многие тоже привозят всевозможные товары, то есть торговцы; а некоторые демонстрируют свое собственное искусство и поделки;

[6] ἐπιδειξόμενοι τέχνας καὶ δημιουργίας, ἄλλοι δὲ σοφίαν τινὰ αὑτῶν ἐκφαίνοντες, πολλοὶ μὲν ποιήματα ἐπιδεικνύντες τραγῳδίας τε καὶ ἐπῶν, πολλοὶ δὲ καταλογάδην συγγράμματα, τὸν σχολῆς ἕνεκεν ἥκοντα καὶ ῥᾳθυμεῖν βουλόμενον ἐνοχλοῦντες: οὗτοι δὲ μάλιστα ἐοίκασι τοῖς μινυρίζουσι καὶ ᾄδουσιν ἐν τοῖς συμποσίοις, ὧν ἐξ ἀνάγκης ἀκούειν ἔστι, κἂν μὴ θέλῃ τις. ἐν τούτοις ὁ δυνάμενος λόγους εἰπεῖν ὠφελίμους καὶ συμφέροντας καὶ τὴν ὅλην σύνοδον εὐσχημονεστέραν καὶ ἀμείνω παρασχεῖν, οὗτος ὑπὸ τῆς ταραχῆς καὶ τοῦ πλήθους τῶν ἄλλων ἡσυχίαν ἄγει καὶ τρέπεται

[6] в то время как другие хвастаются своими достижениями, многие из них декламируют стихи, как трагедии, так и эпосы, а многие другие - прозаические произведения, так что они раздражают человека, который приехал отдохнуть и желает отдохнуть. И эти люди очень похожи на тех, кто напевает мелодии и поет песни на симпозиумах, которых вы не можете не слышать, даже если не хотите этого.

Но человек, который среди этого народа обладает способностью произносить назидательные и полезные слова и таким образом делать все собрание более благопристойным и лучшим, из-за общего волнения и большого скопления людей другого сорта сохраняет спокойствие и уходит в себя.

[7] καθ̓ αὑτόν. πεπόνθασι γὰρ δὴ οἱ πολλοὶ πρὸς τοὺς ἐκ φιλοσοφίας [p. 285] λόγους ὅπερ οἶμαι πρὸς τὰ τῶν ἰατρῶν φάρμακα. οὔτε γάρ τις ἐκείνοις εὐθὺς πρόσεισιν οὐδὲ ὠνεῖται, πρὶν ἢ περιπεσεῖν φανερῷ νοσήματι καὶ ἀλγῆσαί τι τοῦ σώματος: οὔτε τῶν τοιούτων λόγων ἀκούειν ἐθέλουσιν ὡς τὸ πολύ, ὅτῳ ἂν μὴ λυπηρόν τι ξυνενεχθῇ

[7] Ибо на самом деле большинство людей относятся к словам философии точно так же, как, я полагаю, они относятся к лекарствам, которые назначают врачи; то есть сначала никто не прибегает к ним и не покупает их, пока не подхватит какую-нибудь безошибочно узнаваемую болезнь и не почувствует боль в какой-нибудь части своего тела. И точно так же люди, как правило, не желают прислушиваться к словам философа до тех пор, пока их не посетит какое-нибудь несчастье, нечто такое, что люди считают тяжким.

[8] καὶ τῶν δοκούντων χαλεπῶν. αὐτίκα τὸν εὐτυχοῦντα, ὁποίαν τινά φασιν οἱ πολλοὶ τὴν εὐτυχίαν, οἷον χρήματα ἐκ δανείων τὰ πολλὰ ἢ χώραν ἱκανὴν κεκτημένον καὶ αὐτὸν ὑγιαίνοντα καὶ τέκνων σῳζομένων καὶ γυναικός, καί τινα δύναμιν καὶ ἀρχὴν ἔχοντα μεγάλην ἄνευ πολέμου καὶ στάσεως καί τινων φανερῶν κινδύνων, οὐκ ἂν εὕροι τις ῥᾳδίως προσιόντα τοῖς τοιούτοις οὐδὲ ἀξιοῦντα

[8] Приведу иллюстрацию: преуспевающий человек — я использую этот термин в том смысле, в каком его использует большинство, — например, человек, получающий большой доход от своих займов, или имеющий много земли, и не только обладающий хорошим здоровьем, но и имеющий детей и жену в живых, или человек, занимающий какое—либо авторитетное положение и занимающий высокий пост без войн, мятежей или каких-либо открытых опасностей, - такого человека вам нелегко найти приближающимся к этим философам или желающим слушать учения философии.

[9] κοινωνεῖν τῶν ἐκ φιλοσοφίας λόγων. εἰ δέ τῳ ξυμβαίη τι πταῖσμα κατὰ τὸν βίον καὶ ἤτοι πένης ἐκ πλουσίου γένοιτο ἢ ἀσθενὴς καὶ ἀδύνατος ἐκ δυναμένου ἢ ἄλλην τινὰ ἔχων λύπην, οἱ δὲ οἰκειότερόν πως διατίθενται πρὸς τὸ πρᾶγμα καὶ τρόπον τινὰ ὑπομένουσι τοὺς τῶν φιλοσόφων λόγους καί πώς φασι δεῖσθαι παραμυθίας. κἄν τις ἀπολέσας τύχῃ τινὰ τῶν οἰκείων, ἢ γυναῖκα ἢ παῖδα ἢ ἀδελφόν, ἀξιοῦσιν ἀφικνεῖσθαι τὸν φιλόσοφον καὶ παρηγορεῖν, ὡς τότε δέον σκοπεῖν ὅπως μετρίως φέρῃ τις τὰ γιγνόμενα

[9] Но если какое-то бедствие постигнет кого-либо, затрагивающее его средства к существованию, и он станет либо бедным после того, как был богатым, либо слабым и бессильным после того, как был влиятельным, или столкнется с каким-то другим несчастьем, тогда он становится гораздо более дружелюбно расположенным к этому ремеслу, каким-то образом умудряется переносить слова философов и практически признает, что нуждается в утешении. И если ему не повезло потерять кого-либо из своих родственников, будь то жену, или ребенка, или брата, он просит философа прийти и сказать слова утешения, как будто он думал, что только тогда необходимо подумать о том, как можно смиренно переносить происходящее и быть способным смотреть в будущее; до этого он этого не делает.

[10] καὶ δυνήσονται ἀντέχειν τοῖς λοιποῖς, πρότερον δὲ οὔ: ὥσπερ καὶ περὶ τὸ σῶμα ἔχουσι σχεδὸν οἱ ἀνόητοι: τὸν μὲν ἄλλον χρόνον οὐθὲν αὐτοῖς μέλει ὅπως δύνωνται ὑγιαίνειν, ἀλλὰ σιτίοις τε καὶ οἴνῳ καὶ ἀφροδισίοις καὶ τῇ ἄλλῃ διαίτῃ ὡς οἷόν τε ἀκολάστως καὶ ἀδεῶς χρῶνται, ἐὰν δ̓ ἄρα τις καταλαμβάνῃ κόπος καὶ πυρετὸς περὶ τὰς τοῦ ἀέρος μεταβολάς καὶ θεραπεύειν σφᾶς κελεύουσι μεστοὶ ὄντες ἀταξίας πολλῆς καὶ νοσημάτων ἰσχυρῶν, οἷον εἰκὸς τοὺς τοιούτους καταλαμβάνειν, ὅπως δὲ μηδὲν ἰατροῦ δεήσονται, τοῦτο τὴν ἀρχὴν οὐ σκοποῦσιν. [p. 286]

[10] Это почти то же самое, что чувства невежественных людей по отношению к своему телу: обычно они совершенно не заботятся о своем здоровье, но наслаждаются едой, вином и женщинами, а также всем остальным своим рационом настолько невоздержанно и беззаботно, насколько это возможно; но если какая-либо усталость или лихорадка неожиданно овладевают ими из-за перемен в погоде, тогда они действительно требуют лечения, поскольку их здоровье сильно расстроено и они страдают тяжелыми заболеваниями, которые, как вы ожидаете, поражают людей подобного рода. Но как избежать какой-либо необходимости в помощи врача - это проблема, которую они вообще не рассматривают.

ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ БЕСЕДА: МЕЛАНКОМЫ II

ΜΕΛΑΓΚΟΜΑΣ Β ΤΗΙ ΤΑΞΕΙ Α.

ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ БЕСЕДА: МЕЛАНКОМЫ II

Дио в сопровождении по крайней мере одного друга выходит из гавани — предположительно Неаполя — чтобы понаблюдать за проводимыми тогда спортивными состязаниями, и его внимание особенно привлекает высокий красивый боксер, который тренируется в окружении огромной толпы поклонников. Спросив одного из случайных прохожих, кто этот человек, он узнает, что это боксер Ятрокл, который так часто является антагонистом Меланкомы, который недавно умер. Этот случайный прохожий отзывается о Меланкомах в самых высоких выражениях и как боксер, и как мужчина, и, очевидно, сильно опечален его смертью. Вслед за этим Дио предлагает различные размышления, чтобы утешить его.

vonº Арним, главным образом, из изучения этого дискурса, а следующее, что в надгробной речи для Melancomas, приходит к выводу, что случаю было игры в честь Августа (Луди Augustales) Как состоявшейся в Неаполе в году А. Д. 74, когда Тит, только для императора и теперь тридцать три года — Дио и сам бы примерно того же возраста, либо директор игры (γυμνασίαρχος) есть или Экспонента игр (ἀγωνοθέτης).

С другой стороны, Лемаршан (Дион де Пруз, "Приключения Эксиля", и далее) приводит различные основания полагать, что Меланкомас - чисто воображаемый персонаж. Он считает весьма примечательным тот факт, что, кроме одного отрывка из Фемистия (т.е. Речи 10, ), который получил свою информацию от Диона (см. Шарольд, Дио Хрисостомус и Фемистий, Бургхаузен, 1912), в древней литературе нет других упоминаний об этом несравненном спортсмене и боксере, не обнаружено надписи, посвященной какой-либо его победе. Он также подробно показывает, что эта Меланкома является воплощением всех юношеских качеств и добродетелей, которыми Дио восхищается в других Дискурсах, и что Дио иногда, как в Эвбейском дискурсе, описывает то, что является идеальным, а не фактическим. А во времена Диона, добавляет он, римляне начали проявлять интерес к легкой атлетике, так что выдающиеся спортсмены приезжали из Греции и Малой Азии для проведения выставок — обратите внимание, что отец Меланкомы представлен родом из Карии в Малой Азии. Их соревнования служили напоминанием о славном прошлом Греции. Следовательно, не мог ли Дион, который был ярым эллинистом и с неодобрением смотрел на жестокие гладиаторские бои (см. Рассуждение), захотеть повысить интерес к легкой атлетике, создав и описав этого идеального атлета, этого нежного боксера, который и не подумал бы причинить вред своему противнику, ударив его кулаком, вооруженным ужасным цестом? Но эта мягкость вряд ли понравилась бы большинству мужчин времен Дио.

Как литературное произведение двадцать восьмая речь превосходит двадцать девятую, и ближе к концу несколько проявляется увещевательный и проповеднический элемент, который считается типичным для того, что Дио написал во время своего изгнания. Таким образом, возможно, что это Рассуждение было написано значительно позже, чем следующее.

[1] Ἀναβάντες ἀπὸ τοῦ λιμένος εὐθὺς ἐβαδίζομεν, ὀψόμενοι τοὺς ἀθλητάς, ὡς ἂν τὴν ὅλην ἐπιδημίαν πεποιημένοι κατὰ θέαν τοῦ ἀγῶνος. ἐπεὶ δὲ πρὸς τῷ γυμνασίῳ ἦμεν, τοὺς μέν τινας ἑωρῶμεν ἐν τῷ δρόμῳ ἔξω τρέχοντας, καὶ κραυγὴ τῶν παρακελευομένων ἦν, τοὺς δὲ καὶ ἄλλως γυμναζομένους. τούτοις μὲν οὖν οὐκ ἐδόκει

ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ БЕСЕДА: МЕЛАНКОМЫ II

Выйдя из гавани, мы сразу же направились посмотреть на спортсменов, как будто единственной целью нашей поездки было посмотреть соревнования. Когда мы подошли к спортивному залу, мы увидели несколько человек, бегущих по дорожке за его пределами, и раздался рев, когда толпа подбадривала их; и мы также увидели спортсменов, которые тренировались другими способами. Однако мы считали, что на них вряд ли стоит обращать внимание; но где бы мы ни видели самую большую толпу, мы прогуливались именно там.

[2] προσέχειν: ὅπου δὲ πλεῖστον ὄχλον ἴδοιμεν, ἐκεῖ ἐβαδίζομεν. ὁρῶμεν οὖν πάνυ πολλοὺς ἑστηκότας πρὸς τῇ ἐξέδρᾳ τοῦ Ἡρακλέους καὶ ἑτέρους ἀεὶ προσάγοντας, τοὺς δὲ καὶ ἀπιόντας διὰ τὸ μὴ δύνασθαι ἰδεῖν. τὸ μὲν οὖν πρῶτον ἐπειρώμεθα ὁρᾶν ὑπερκύπτοντες, καὶ μόλις ἑωρῶμεν τοῦ γυμναζομένου τὴν κεφαλὴν καὶ τὰς χεῖρας ἀνατετακότος. ἔπειτα κατὰ μικρὸν ἐνδοτέρω ἐγενόμεθα. ἦν οὖν νεανίσκος πάνυ μέγας καὶ καλός, ἔτι δέ, ὡς εἰκός, μεῖζον αὐτοῦ καὶ κάλλιον ὑπὸ τῆς γυμνασίας τὸ σῶμα ἐφαίνετο. πάνυ δὲ λαμπρῶς ἐγυμνάζετο καὶ μετὰ φρονήματος, ὥστε ἀγωνιζομένῳ μᾶλλον

[2] Итак, мы заметили огромное количество людей, стоящих возле Аркады Геракла, и поток других подходивших, а некоторые также уходили, потому что не могли видеть. Сначала мы пытались заглянуть через плечи других людей, и нам с трудом удалось мельком увидеть голову человека, который делал упражнения с поднятыми руками. Затем мы постепенно подобрались поближе. Он был очень высоким и красивым молодым человеком; и, кроме того, упражнения, которые он выполнял, заставляли его тело казаться, вполне естественно, еще выше и красивее. Он показал самое блестящее выступление, причем так энергично, что больше походил на человека, участвующего в настоящем соревновании.

[3] ἐῴκει. ἐπεὶ δὲ ἐπαύσατο γυμναζόμενος καὶ τὸ πλῆθος ἀνεχώρει, κατενοοῦμεν αὐτὸν ἐπιμελέστερον. ἦν δὲ ὅμοιος τοῖς ἀνδριᾶσι τοῖς ἀκριβῶς εἰργασμένοις: εἶχε δὲ καὶ τὸ χρῶμα ὅμοιον

[3] Затем, когда он прекратил упражнения и толпа начала расходиться, мы присмотрелись к нему повнимательнее. Он был точь-в-точь как одна из самых тщательно обработанных статуй, а также имел цвет хорошо смешанной бронзы.

[4] χαλκῷ κεκραμένῳ. ἐπεὶ δὲ ἀπηλλάγη, τῶν παρόντων τινὰ ἠρόμεθα πρεσβύτην ὅστις εἴη. καὶ ὃς σκυθρωπάσας, Οὗτος μέντοι Ἰατροκλῆς ὁ τοῦ Μελαγκόμα ἀνταγωνιστὴς καὶ μόνος ἐκείνῳ οὐκ ἀξιῶν παραχωρεῖν τὸ γοῦν ἐφ̓ ἑαυτῷ. οὐδὲν μέντοι πλέον ἐποίει. ἡττᾶτο γὰρ ἀεὶ ἐνίοτε δἰ ὅλης τῆς ἡμέρας ἀγωνισάμενος: ἤδη μέντοι ἀπειρήκει, ὥστε τὸν τελευταῖον τοῦτον ἀγῶνα τὸν ἐν τῇ Νεαπόλει οὐδένα ταχύτερον τούτου ἐνίκησεν. ἀλλὰ νῦν ὁρᾶτε ὅσον φρονεῖ καὶ ἐν ὅσῳ πλήθει γυμνάζεται. οἶμαι δὲ ἔγωγε καὶ ἐπιχαίρειν αὐτὸν ἐκείνῳ. καὶ εἰκὸς μέντοι: οὐ γὰρ μόνον τοῦτον τὸν στέφανον, ἀλλὰ καὶ τοὺς ἄλλους ἅπαντας ἐπίσταται αὑτοῦ ὄντας.

[4] После того, как он ушел, мы спросили одного из прохожих, пожилого мужчину, кто он такой; и мужчина, нахмурившись, ответил:

“ Да ведь это Ятрокл, противник Меланкомы, единственный человек, который не уступил бы ему, по крайней мере, если бы мог помочь. И все же он не мог одержать над ним верх, потому что всегда терпел поражение, иногда после целого дня соревнований. Однако Ятрокл уже отказался от попыток, так что на последнем соревновании здесь, в Неаполе, Меланкомас не победил ни одного соперника быстрее, чем он победил Ятрокла. Но вы видите, насколько он уверен в себе сейчас и какая большая толпа окружает его, когда он выполняет свои упражнения. Что касается меня, я действительно верю, что он злорадствует из-за несчастья другого человека; и это вполне естественно, поскольку он знает, что не только следующая корона, но и все остальные теперь принадлежат ему ”.

[5] Ἦ γάρ, ἔφην, τέθνηκεν ὁ Μελαγκόμας; ἐπεὶ τό γε ὄνομα καὶ ἡμεῖς ᾔδειμεν, αὐτὸν οὐδεπώποτε ἰδόντες. Οὐ πρὸ πολλοῦ γε, εἶπεν, ἀλλὰ τρίτη που ἡμέρα ἐστὶν ἀπὸ τῆς ταφῆς. Τίνι δέ, εἶπον, τούτου διέφερε, καὶ τῶν ἄλλων δέ, πότερον μεγέθει ἢ εὐψυχίᾳ; Ἐκεῖνος, [p. 293] ἔφη, ὦ βέλτιστε, πάντων ἀνθρώπων, οὐχὶ τῶν ἀγωνιστῶν μόνον εὐψυχότατος καὶ μέγιστος ἔφυ, ἔτι δὲ κάλλιστος. καὶ εἴ γε ἰδιώτης ἔμεινε καὶ μηδὲν ὅλως ἔπραξε, δἰ αὐτό που τὸ κάλλος περιβόητος ἂν ἦν: ἐπεὶ καὶ νῦν ἐπέστρεφεν ἅπαντας, ὁπότε ἀπίοι που,

[5] “Что?! Я воскликнул: “Меланкомас мертв?” — потому что даже мы знали, по крайней мере, его имя, хотя никогда не видели самого этого человека.

“Да, ” ответил он, “ он умер не так давно. По-моему, сегодня второй день с тех пор, как его похоронили”.

“И в каком отношении, ” спросил я, - он превосходил этого человека, а также других?" Дело было в размерах или в смелости?”

“Этот человек, сэр, - ответил он, - был отважнее и крупнее любого другого мужчины в мире, а не просто любого из его противников; более того, он был самым красивым. И если бы он остался любителем и вообще не занимался боксом, я думаю, что он стал бы широко известен просто из-за своей красоты; потому что, несмотря на это, он привлекал всеобщее внимание, куда бы ни шел, даже тех людей, которые не знали, кто он такой.

[6] καὶ τοὺς οὐκ εἰδότας ὅστις ἐστίν. καίτοι οὔτε ἐσθῆτι ἐκόσμει ἑαυτὸν οὔτε ἄλλῳ τῳ γιγνώσκεσθαι μᾶλλον ἐπετήδευεν ἢ λανθάνειν: ἀποδυσαμένου δ̓ οὐκ ἔστιν ὅστις ἄλλον ἐθεᾶτο, πολλῶν μὲν παίδων, πολλῶν δὲ ἀνδρῶν γυμναζομένων. εἰωθότος δὲ τοῦ κάλλους εἰς τρυφὴν ἄγειν καὶ τοὺς μετρίως αὐτοῦ μετειληφότας, τοιοῦτος ὢν τὸ εἶδος ἔτι σωφρονέστερος ἦν: καὶ καταφρονῶν δὲ τοῦ κάλλους

[6] И все же он не наряжался в красивую одежду и никаким другим способом не пытался привлечь к себе внимание, а не оставаться незаметным; но когда его раздевали, никто ни на кого другого не смотрел, хотя тренировалось много мальчиков и много мужчин. И хотя красота обычно ведет к мягкости, даже с теми, кто лишь умеренно ею наделен, каким бы красивым он ни был, он был еще более примечателен своим самообладанием и умеренностью; и хотя он презирал свою красоту, он тем не менее сохранял ее, несмотря на свою грубую профессию.

[7] οὐδὲν ἧττον ἐφύλαττεν αὐτὸ ἐν οὕτω χαλεπῷ ἐπιτηδεύματι. πυγμὴν γοῦν ἀγωνιζόμενος οὕτως ὑγιὴς ἦν ὥσπερ τῶν δρομέων τις, οὕτω δὲ σφόδρα γεγύμναστο καὶ τοσοῦτο περιῆν τοῖς πόνοις ὥστε δυνατὸς ἦν καὶ δύο ἡμέρας ἑξῆς μένειν ἀνατετακὼς τὰς χεῖρας, καὶ οὐκ ἂν εἶδεν οὐδεὶς ὑφέντα αὐτὸν ἢ ἀναπαυσάμενον, ὥσπερ εἰώθασιν. πρότερον δὲ ἠνάγκαζε τοὺς ἀνταγωνιστὰς ἀπειπεῖν, οὐ μόνον πρὶν αὐτὸς πληγῆναι, ἀλλὰ καὶ πρὶν πλῆξαι ἐκείνους: οὐ γὰρ τὸ παίειν καὶ τιτρώσκεσθαι ἀνδρείαν ἐνόμιζεν, ἀλλὰ τοῦτο

[7] Во всяком случае, хотя бокс был его специальностью, он оставался таким же свободным от отметин, как и любой из бегунов; и он тренировался так тщательно и так далеко превзошел других в изнурительных упражнениях, что мог целых два дня подряд оставаться с поднятыми руками, и никто не мог поймать его на том, что он опускает их или отдыхает, как это обычно делают спортсмены. Затем он обычно заставлял своих противников сдаваться не только до того, как сам получал удар, но даже до того, как наносил его им. Ибо он не считал смелостью ударить своего противника или самому получить травму, но думал, что это указывает на недостаток выносливости и желания покончить с соревнованием.

[8] μὲν εἶναι μὴ δυναμένων πονεῖν καὶ ἀπηλλάχθαι βουλομένων: τὸ δὲ ἀνέχεσθαι τοῦ χρόνου καὶ μήτε τοῦ βάρους τῶν χειρῶν ἡττᾶσθαι μήτε τοῦ πνεύματος ἐνδεᾶ γίγνεσθαι μήτε τῷ καύματι ἄχθεσθαι, τοῦτο δὲ εἶναι γενναῖον. Ὀρθῶς μέντοι, ἔφην, ὑπολαμβάνων. καὶ γὰρ ἐν τῷ πολέμῳ οἱ φαυλότατοι τὰ ὅπλα ῥίπτουσιν, εὖ εἰδότες ὅτι γυμνοὶ μᾶλλον ἂν τιτρώσκοιντο: οὕτω μᾶλλον ἡττῶνται

[8] Но продержаться все время, не изнемогая ни от тяжести рук, ни от одышки, ни от жары — это, по его мнению, было великолепным достижением ”.

“ Однако у него была правильная идея, ” вмешался я. “Ибо на войне худшие солдаты отбрасывают свои щиты, хотя они достаточно хорошо знают, что, будучи незащищенными, они более склонны быть ранеными. Таким образом, мы видим, что они больше страдают от своего истощения, чем от своих ран”.

[9] τοῦ κόπου ἢ τῶν τραυμάτων. Τοιγάρτοι, εἶπεν, ἀφ̓ οὗπερ ἤρξατο ἀγωνίζεσθαι Πυθοῖ, πρῶτος μὲν ὧν ἴσμεν ἄλειπτος διεγένετο, πλείστους καὶ μεγίστους στεφάνους ἀνελόμενος καὶ ἀνταγωνισταῖς οὔτε φαύλοις οὔτε ὀλίγοις χρησάμενος. καὶ τὸν πατέρα ἐνδοξότατον ὄντα, τὸν Μελαγκόμαν ἐκεῖνον τὸν ἀπὸ τῆς Καρίας, ἄλλους τε ἀγῶνας καὶ Ὀλυμπίασι νικήσαντα, οὐδέπω ἀνὴρ ὢν

[9] “Именно по этой причине, “ возразил он, - с тех пор, как Меланкомас начал участвовать в Пифийских играх, он был первым человеком, насколько нам известно, оставшимся непобежденным, выиграв наибольшее количество корон и столкнувшись с противниками, которые не были ни незначительными, ни малочисленными. И своего собственного отца — очень известного человека, хорошо известного Меланкомаса, который был родом из Карии и среди других своих побед одержал также Олимпию, — он превзошел еще до того, как приехал в манход; ибо его отец не остался непобежденным. Однако, каким бы великолепным ни был этот молодой спортсмен,

[10] ὑπερεβάλετο: οὐ γὰρ ἐκεῖνος ἄλειπτος. τοιοῦτος μέντοι ὢν ἀθλίως [p. 294] ἐτελεύτησε, τῶν μὲν πόνων τῆς ἀθλήσεως ἐπὶ πλεῖστον ἐλθών, τῶν δὲ ἐν τῷ βίῳ τερπνῶν οὐδενὸς πειραθείς. οὕτω δὲ σφόδρα φιλότιμος ὑπῆρχεν ὥστε καὶ ὅτε ἀπέθνησκεν Ἀθηνοδώρου τοῦ παγκρατιαστοῦ, φίλου ὄντος ἀπὸ παιδός, ἐπυνθάνετο πόσαι τινὲς εἶεν ἡμέραι λοιπαὶ τοῦ ἀγῶνος. καὶ ταῦθ̓ ἅμα λέγων ἐδάκρυεν ὁ

[10] он пришел к плачевному концу после того, как до конца вытерпел кропотливую атлетическую работу, не испытав ни одной из радостей жизни. И он был по натуре настолько чрезвычайно честолюбив, что даже на смертном одре спросил Афинодора, панкратиаста, который был его другом с детства, сколько дней осталось до спортивного состязания ”. И когда он сказал это, старик разрыдался.

[11] πρεσβύτης. Ἀλλὰ σοὶ μέν, ἔφην, συγγνώμη ὑπερλυπουμένῳ διὰ τὸ πάντως προσήκειν τί σοι αὐτοῦ. Μὰ τοὺς θεούς, εἶπεν, οὐδὲν ἔμοιγε: οὔτε γὰρ ἀπὸ γένους μοι ἦν οὔτε ἐγύμναζον αὐτόν, ἀλλὰ τῶν παίδων τινὰ τῶν παγκρατιαστῶν. ὁ δὲ ἄνθρωπος τοιοῦτος ἦν ὥστε πάντας ἐπ̓ αὐτῷ λυπεῖσθαι τοὺς ἐπισταμένους ἐκεῖνον.

[11] “Ах! - сказал я. - вам простительно так сильно горевать; он, несомненно, каким-то образом связан с вами”.

“Ради всего святого, нет, - ответил он, “ никакой мой родственник. Ибо он не был моим кровным родственником и не был обучен мной; нет, я обучал одного из мальчиков среди панкратиастов. Что же касается его самого, то он был таким замечательным человеком, что все, кто его знал, были опечалены его смертью”.

[12] Οὔκουν, ἔφην, ἄθλιον δεῖ καλεῖν αὐτόν: τοὐναντίον γὰρ εὐδαιμονέστατος ἂν εἴη καὶ μακαριώτατος, εἴπερ οἷος λέγεται ἦν: ᾧ καὶ γένους ὑπῆρξε λαμπροῦ τυχεῖν καὶ κάλλους, ἔτι δὲ ἀνδρείας καὶ ἰσχύος καὶ σωφροσύνης, ἃ δὴ μέγιστα τῶν ἀγαθῶν ἐστι: τό γε μὴν θαυμαστότατον ἐν ἀνθρώπῳ, ἀήττητον γενέσθαι οὐ μόνον τῶν ἀνταγωνιστῶν, ἀλλὰ καὶ πόνου καὶ καύματος καὶ γαστρὸς καὶ ἀφροδισίων: δεῖ γὰρ πρῶτον τούτοις ἀήττητον εἶναι τὸν μέλλοντα

[12] “Тогда, - сказал я, - у вас нет причин называть его несчастным. Напротив, он, должно быть, был бы в высшей степени благословен и удачлив, если бы был таким человеком, каким его рисуют в отчетах. Ему посчастливилось происходить из знатной семьи, обладать красотой и, вдобавок, мужеством, физической силой и самообладанием - вещами, которые, безусловно, являются величайшими благословениями. Но что действительно было самым удивительным в человеке, так это то, что он остался непобежденным не только перед своими противниками, но и перед тяжелым трудом, жарой, обжорством и чувственностью; ибо человек, который не собирается оказаться ниже ни одного из своих противников, должен сначала быть непобежденным этими вещами.

[13] ὑπὸ μηδενὸς τῶν ἀνταγωνιστῶν λειφθήσεσθαι. ἡδονὰς δὲ τίς μείζονας ἥσθη, ὅστις φιλοτιμότατος ὢν ἀεὶ ἐνίκα καὶ θαυμαζόμενος ᾐσθάνετο; καί μοι δοκοῦσι σφόδρα αὐτὸν ἀγαπῆσαι οἱ θεοὶ καὶ μάλιστα τῇ τελευτῇ τιμῆσαι, ὡς ἂν μηδενὸς πειραθείη τῶν χαλεπῶν. ἀνάγκη γὰρ αὐτῷ ἦν προβαίνοντι ἀντὶ μὲν καλλίστου αἰσχροτέρῳ γίγνεσθαι, ἀντὶ δὲ ἰσχυροτάτου ἀσθενεστέρῳ, ἴσως δὲ καὶ λειφθῆναί του. ὅστις δὲ τοῖς μεγίστοις ἀγαθοῖς συναπέρχεται τὰ ἄριστα πράξας, οὗτος εὐδαιμονέστατα τελευτᾷ. εὕροι δ̓ ἄν τις καὶ τῶν παλαιῶν τοὺς θεοφιλεῖς ὠκυμόρους. Τίνας, ἔφη, τούτους λέγεις;

[13] А что касается удовольствий, кто когда-либо наслаждался больше, чем он, который, будучи очень честолюбивым, всегда побеждал и, будучи восхищенным, знал, что им восхищаются? И мне кажется, что боги чрезвычайно любили его и особенно почитали после его смерти, чтобы он не испытывал ни одной из великих печалей жизни. Ибо, если бы его жизнь была сохранена, он неизбежно стал бы еще более уродливым после того, как стал самым красивым, слабым после того, как стал самым сильным, и, возможно, тоже потерпел бы поражение. Но человек, который уходит из жизни посреди величайших благословений после величайших достижений, переживает самую счастливую смерть; и вы обнаружите, что и в древние времена те, кого любили боги, жили недолго ”.

“ Кого вы имеете в виду? - спросил он.

[14] Τὸν Ἀχιλλέα, εἶπον, καὶ Πάτροκλον καὶ Ἕκτορα καὶ Μέμνονα καὶ Σαρπηδόνα. ἔτι δὲ ἄλλους ὀνομάζοντος ἐμοῦ, Ταῦτα μέν, ἔφη, καλῶς εἶπας εἰς παραμυθίαν ἀνθρώπων, καὶ ἔγωγε ἐβουλόμην σου ἔτι ἀκούειν: ἀλλὰ γὰρ ὥρα γυμνάζειν τὸν παῖδα, καὶ ἀπέρχομαι. [p. 295]

[14] “Ахилл, - ответил я, - и Патрокл, и Гектор, и Мемнон, и Сарпедон”, и когда я собирался назвать еще кого-то, он воскликнул:

“То, что вы сказали, хорошо подходит для утешения тех, кто в трауре, и я хотел бы послушать вас подольше; но на самом деле мне давно пора заняться воспитанием мальчика, и я ухожу”.

ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ БЕСЕДА: МЕЛАНКОМЫ I

ΜΕΛΑΓΚΟΜΑΣ Α ΤΗΙ ΤΑΞΕΙ Β.

ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ БЕСЕДА: МЕЛАНКОМЫ I

Эта речь написана в форме надгробной речи по молодому боксеру Меланкомасу, который умер очень внезапно. Что касается вопроса о том, существовала ли когда-либо такая Меланкома, а также о времени и месте этой речи, то читателя отсылают к Введению к предыдущей Речи.

Если мы последуем примеру фон Арнима и других, полагая, что такая Меланкома действительно была и что эта надгробная речь действительно была произнесена, тогда возникает вопрос о том, кто ее произнес. Очевидно, это был не сам Дио, потому что говоривший был близким другом покойного и был глубоко тронут его смертью; в то время как Дио, с другой стороны, знал Меланкомаса только по имени, как он говорит в Своей Речи .. Кроме того, оратор представляет себя довольно молодым и не очень беглым оратором. Но если Дио просто написал речь для кого-то другого, кто был этим человеком? В первую очередь вспоминается Тит, который, согласно неаполитанской надписи, трижды был агонофетом на Играх в Неаполе и один раз гимнасиархом до 81 г. н.э. и слыл любителем меланком (Ср. Фемистий, Речь 10, Хард.). Но кажется маловероятным, что человек с характером Тита, высоким положением и зрелостью — ему, возможно, было тридцать три года в то время, когда, как предполагается, была произнесена эта речь, - и только что после взятия Иерусалима, представлял бы себя молодым и незрелым; или ставил бы атлетику выше войны, как это делает оратор в § 15. Более вероятно, что эту речь произнес грек, который был высокопоставленным должностным лицом на Играх.

Идейное содержание этого Рассуждения и информация, данная о Меланкомах, практически те же, что и в предыдущем Рассуждении; но в похвалу покойному сказано гораздо больше; а спорт, как уже говорилось, ставится на более высокий уровень, чем война.

[1] Ἀλλ̓ ἐμοὶ, ὦ ἄνδρες, οὐδ̓ ὅτι εἴπω ἔπεισιν ὑπὸ λύπης ἅμα καὶ ἐκπλήξεως τοῦ αἰφνιδίου πάθους. οὐ γὰρ μόνον διὰ τὴν ἀρχὴν ἣν ἔχω μᾶλλον ἑτέρου μοι τῶν πολιτῶν οἰκεῖον τὸ συμβεβηκός, ἀλλὰ καὶ ἰδίᾳ μοι φίλος ἦν Μελαγκόμας ὑπὲρ ἅπαντας, ὥσπερ καὶ ὑμῶν ἐπίστανται οἱ πλείους. καὶ ἔμοιγε ἄτοπον φαίνεται τὸ ἐπὶ τοῖς τεθνεῶσιν ἔθος, ὅτι τοῖς πλεῖστα λυπουμένοις μάλιστα προσήκειν δοκεῖ τὸ ἐπ̓ αὐτοῖς λέγειν. οἱ γὰρ σφοδρότατα ἀνιώμενοι

ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ БЕСЕДА: МЕЛАНКОМЫ I

Ах, господа! Я вообще не могу придумать, что сказать, настолько велико мое горе и мой ужас в связи с этой внезапной утратой; ибо не только из-за должности, которую я занимаю, эта беда постигла меня больше, чем любого другого гражданина, но и Меланкомас был моим личным другом больше всех остальных, как большинство из вас знает. И мне, по крайней мере, кажется абсурдным обычай, когда умирают граждане, чтобы те, кто наиболее глубоко скорбит, считались наиболее подходящими людьми для выступления на их похоронах; поскольку те, кто наиболее убит горем, именно по этой причине не способны говорить.

[2] ἀδύνατοι λέγειν ὑπ̓ αὐτοῦ τούτου εἰσίν. ἔτι δὲ καὶ ἡλικίας ἐν τούτῳ εἰμί, ἐν ᾧ ἡ μὲν τοῦ λόγου δύναμις ἧττον ἅπασιν ὑπάρχει, τὸ δὲ χαίρειν καὶ τὸ λυπεῖσθαι ἰσχυρότατον γίγνεται. ἀλλ̓ ἐπειδὴ τιμιώτερος μὲν στρατηγοῦ ἔπαινος ἐπὶ στρατιώτῃ ἀγαθῷ τελευτήσαντι, τιμιώτερος δὲ παντὸς ἄρχοντος ἢ ἰδιώτου, κἀμοὶ λεκτέον τῆς ἀρχῆς ἕνεκεν ὡς ἂν δύνωμαι. πρέποι δ̓ ἂν τῇ ἐκείνου ἀρετῇ καὶ τῇ ἐμῇ νεότητι μηδὲν μακρὸν ἀπαιτεῖν μηδὲ ἀκριβῆ μᾶλλον ἢ γενναῖον τὸν ἔπαινον. Πρῶτον μὲν οὖν εὐγενείας ἀληθοῦς ἔτυχεν. οὐ γὰρ εἴ τῳ πλουσίων συνέβη τυχεῖν προγόνων, οὐ μὴν οὐδ̓ εἰ βασιλέων,

[2] Более того, я нахожусь в том возрасте жизни, когда все люди обнаруживают, что, хотя их способность говорить всегда меньше, чем была, все же эмоции радости и печали являются наибольшими по интенсивности. Однако, поскольку хвалебная речь, произнесенная генералом над ушедшим из жизни хорошим солдатом, делает ему большую честь, а хвалебная речь, произнесенная любым правителем, - большую честь, чем речь частного лица, поэтому на мне также лежит обязанность, учитывая занимаемую мной должность, говорить в меру своих возможностей. И было бы в соответствии с заслугами покойного и моей собственной молодости требовать от меня не пространного или заученного панегирика, а похвалы, идущей от сердца.

Во-первых, ему посчастливилось быть по-настоящему знатным человеком. Ибо не потому, что у него были богатые предки — нет, даже если они были королями, но в других отношениях были совершенно без достоинств, — этот человек был благородного происхождения.

[3] τὰ δὲ ἄλλα φαύλων, ὅδε ἂν εἴη καλῶς γεγονώς, ἀλλ̓ οἱ φύντες ἐξ ἀγαθῶν, ὥσπερ ὅδε. ὁ γὰρ πατὴρ αὐτοῦ τῶν κατ̓ αὐτὸν διήνεγκε τοῖς καλλίστοις, εὐψυχίᾳ καὶ ῥώμῃ. δηλοῦσι δὲ αἱ νῖκαι ἃς ἐνίκησε καὶ ἐν Ὀλυμπίασι καὶ ἐν τοῖς ἄλλοις ἀγῶσιν. αὐτὸς δὲ ἔφυ κάλλιστος ἀνθρώπων, οὐ τῶν νῦν μόνον, ἀλλ̓, ὡς ἔνεστιν εἰκάζειν ἐκ τῆς ὑπερβολῆς, καὶ ἁπάντων ἁπλῶς τῶν ἐξ ἅπαντος

[3] Этот термин применим к тем, кто произошел от хороших родителей, как этот человек. Ибо его отец выделялся среди всех людей своего времени своими прекраснейшими дарованиями — благородством души и телесной силой. Это доказывают победы, которые он одержал, как в Олимпии, так и на других играх.

Тогда он сам, благодаря дару природы, был прекраснейшим из людей, не только из нынешних, но, как можно заключить из его непревзойденной красоты, абсолютно из всех тех, кто славился красотой во все времена, я имею в виду, всех тех, кто родился смертным.

[4] τοῦ χρόνου ὠνομασμένων ἐπὶ κάλλει, ὅσοι θνητοὶ ἐγένοντο. οἱ μὲν γὰρ πολλοὶ τῶν νενομισμένων καλῶν, μέρη τινὰ τοῦ σώματος εὐπρεπῆ ἔχοντες, ἔπειτα δὲ ἔδοξαν καλοί, τῆς ὄψεως ἀεὶ τὰ ἥδιστα βουλομένης ὁρᾶν, τῶν δὲ ἡττόνων ἀμελούσης. οἱ δέ τινες φύσει μὲν εὐειδοῦς σώματος οὐκ ἔτυχον, ὥρα δὲ αὐτοῖς ἐπῆλθεν: ἡττώμενοι [p. 287] δὲ ὑπὸ τῆς ὥρας οἱ ἐντυγχάνοντες κάλλος αὐτὴν ὠνόμασαν,

[4] Ибо большинство тех, кого считали красивыми, потому что они действительно обладали привлекательностью в определенных частях своего тела, впоследствии приобрели репутацию красивых; поскольку глаз всегда желает устремиться к наиболее приятным вещам, пренебрегая тем, что ниже. А некоторых других природа не наградила красивым телом, но для них наступил прекрасный расцвет, так что те, кто встречал их, поддаваясь ей, называли это красотой, поскольку расцвет жизни всегда наступает у всех животных и растений одинаково.

[5] ἀνθούσης ἀεὶ τῆς ἀκμῆς ἐν ἅπασι καὶ ζῴοις καὶ φυτοῖς. τοιούτους μὲν οὖν μυρίους ἂν εὕροι τις τοὺς αὐτοὺς ὁτὲ μὲν καλοὺς δοκοῦντας, ὁτὲ δὲ αἰσχρούς, καὶ τοῖς μὲν σφόδρα ἀρέσκοντας, παῤ ἑτέροις δὲ οὐδενὸς λόγου τυγχάνοντας. ὁλόκληρον δὲ καὶ ἀληθινὸν κάλλος θαυμαστὸν εἴ τῳ ὑπῆρξεν ὥσπερ τῷδε. ἐν ἅπαντι μὲν γὰρ τῷ σώματι ἐκέκτητο αὐτό, ἀεὶ δὲ ὁμοίως, καὶ πρὸ ἥβης καὶ ὕστερον: καὶ οὐκ ἄν ποτε ἐπὶ τοσοῦτον τοῦ χρόνου προῆλθεν, οὐδὲ εἰ πάνυ μακροῦ γήρως ἔτυχεν, ὥστε ἀμαυρῶσαι τὸ εἶδος. τεκμήριον δὲ τῆς

[5] Можно найти тысячи людей такого сорта, которые в одно время кажутся красивыми, а в другое - уродливыми; и хотя одним они чрезвычайно нравятся, другие на них вообще не обращают внимания. Но когда речь заходит о совершенной и истинной красоте, было бы удивительно, если бы кто-нибудь когда-либо обладал ею так, как этот человек. Ибо она была у него во всем теле и всегда в одинаковой степени, как до того, как он достиг зрелости, так и после; и он никогда бы не прожил достаточно долго, даже если бы достиг глубокой старости, чтобы потускнела его красота.

[6] ὑπερβολῆς: οὐ γὰρ ἐν ἰδιώταις ἐξεταζόμενος διέφερεν οὐδὲ ὑπὸ ὀλίγων θεωρούμενος ὑπὸ τούτων ἐθαυμάζετο, ἀλλὰ μὴν ἀεὶ δήπου ἐν τοῖς ἁπάντων καλλίστοις, ἅμα τοῖς ἀθληταῖς ὤν. οἱ γὰρ μέγιστοι καὶ εὐειδέστατοι καὶ πλείστης ἐπιμελείας τῶν σωμάτων τυγχάνοντες οἵδε εἰσίν. ἑωράθη δὲ μικροῦ δεῖν ὑπὸ πάντων ἀνθρώπων. οὔτε γὰρ πόλις οὐδεμία τῶν ἐνδόξων οὔτε ἔθνος οὐδέν, ἔνθα μὴ ἀφίκετο: καὶ παρὰ πᾶσιν ὁμοίως τὴν αὐτὴν εἶχε δόξαν, ὡς οὐδένα ἰδοῦσι καλλίονα. ὁ δὲ ὑπὸ πλείστων μὲν θαυμασθείς, ἐν δὲ τοῖς καλλίστοις μόνος ἔχων τὴν ὑπὲρ τοῦ κάλλους φήμην δῆλον ὡς

[6] И вот свидетельство непревзойденного качества его красоты: не то, чтобы он выделялся в какой-либо компании профессионалов или вызывал восхищение лишь у немногих, кто его видел, нет, на самом деле, но им всегда восхищались, когда он находился в компании тех, кто, возможно, были самыми красивыми мужчинами в мире — спортсменов, среди которых он вращался. Ибо это самые высокие и привлекательные мужчины, за телами которых обеспечивается самый совершенный уход. И его видело практически все человечество. Ибо не было ни одного известного города и ни одной страны, которые он не посетил бы; и среди всех одинаково преобладало о нем одно и то же мнение — что они не видели никого прекраснее. И поскольку им восхищалось огромное количество людей, и среди самых красивых мужчин он один обладал славой истинной красоты, очевидно, что он был благословлен тем, что мы можем назвать формой поистине божественной.

[7] θείας τινὸς μορφῆς ἔτυχεν. ἐγὼ οὖν πρῶτον εὐδαιμονίζω τοῦ κάλλους αὐτόν, ὃ δὴ τῶν ἀνθρωπίνων ἐστὶν ἀγαθῶν ἀριδηλότατον, καὶ ἥδιστον μὲν θεοῖς, ἥδιστον δὲ ἀνθρώποις, ἀλυπότατον δὲ τῷ ἔχοντι καὶ ἐπιγνωσθῆναι ῥᾷστον. τὰ μὲν γὰρ ἄλλα ἀγαθὰ κἂν λάθοι τινὶ προσόντα, καὶ ἀνδρεία καὶ σωφροσύνη καὶ φρόνησις, εἰ μὴ τύχοι ἔργου τινὸς ἀποδεικνύντος: τὸ δὲ κάλλος οὐχ οἷόν τε λανθάνειν. ἅμα γὰρ τῷ ἔχοντι φαίνεται: εἴποι δ̓ ἄν τις ὅτι καὶ πρότερον: οὕτως ὀξεῖαν αἴσθησιν αὑτοῦ παρέχει. ἔτι δὲ τοῖς μὲν ἄλλοις ἀγαθοῖς οἱ πλεῖστοι φθονοῦσι καὶ δυσμενεῖς γίγνονται: τὸ δὲ κάλλος τοὺς αἰσθανομένους αὐτοῦ φίλους ποιεῖται καὶ οὐδένα ἐχθρὸν

[7] Поэтому я в первую очередь поздравляю его с его красотой, которая, безусловно, является самым заметным из благословений, которые могут выпасть на долю человека, которая, будучи наиболее приятной богам и наиболее угодной людям, все же причиняет наименьшую боль своему обладателю и ее легче всего распознать. Ибо в то время как другие благословения, которыми может обладать человек, могут легко остаться незамеченными, такие как мужество, воздержанность и мудрость, если только не произойдет какой-нибудь поступок, раскрывающий их, все же красота не может оставаться скрытой. Ибо оно проявляется в тот момент, когда появляется его обладатель; более того, можно сказать, что оно проявляется даже раньше, настолько глубокое впечатление оно производит на чувства. Более того, большинство мужчин завидуют всем другим благам и становятся враждебными к их обладателю, но красота делает друзьями тех, кто ее воспринимает, и никому не позволяет становиться врагом.

[8] ἐᾷ γίγνεσθαι. εἰ δέ τίς φησι κάλλους με ποιεῖσθαι ἐγκώμια, ἀλλ̓ οὐχὶ τοῦ ἀνδρός, οὐκ ἂν ὀρθῶς αἰτιῷτο. αὐτίκα γὰρ ἔπαινος ἀνδρὸς [p. 288] ἂν λέγοιτο, ἐπειδὰν τὴν ἀνδρείαν αὐτοῦ ἐπεξίωμεν. ὅπου μὲν γὰρ ἀμφίλογον τὸ εἶναί τινα τοιοῦτον, τότε ἀποδεικνύναι χρή: ὅπου δὲ γιγνώσκεται, τὴν φύσιν ἐπαινεῖν τοῦ προσόντος ἀγαθοῦ τινι. ὁ γὰρ τοῦδε ἔπαινος ἅμα ἂν εἴη καὶ τοῦ ἔχοντος αὐτό. μάλιστα δ̓ ἄν τις θαυμάσειε Μελαγκόμαν, ὅτι μορφῇ τοιοῦτος

[8] Но если кто-то скажет, что я восхваляю красоту, а не самого человека, его критика несправедлива. Для иллюстрации: это было бы названо панегириком мужчине, если бы мы остановились на его мужественности. Тогда очень хорошо: когда речь идет о споре относительно того, обладает ли человек каким-либо данным качеством, тогда необходимо доказать, что оно у него есть; но когда известно, что он им обладает, нам нужно только восхвалять природу хорошей черты, которая, по общему признанию, ему присуща. Ибо панегирик этому будет в то же время и панегириком его обладателю.

И что самое замечательное в Меланкоме, так это то, что при всей красоте его фигуры он превзошел всех в мужественности.

[9] ὢν τῇ ἀνδρείᾳ διήνεγκεν. δοκεῖ γὰρ ἔμοιγε τῇ ψυχῇ φιλονικῆσαι πρὸς τὸ σῶμα καὶ σπουδάσαι ὅπως ἂν διὰ ταύτην ἐνδοξότερος γένηται. γνοὺς οὖν τῶν πρὸς ἀνδρείαν ἔργων κάλλιστον ἅμα καὶ ἐπιπονώτατον τὴν ἄθλησιν, ἐπὶ ταύτην ἦλθεν. τῶν μὲν γὰρ πολεμικῶν ὅ τε καιρὸς οὐκ ἦν ἥ τε ἄσκησις ἐλαψροτέρα. φαίην δ̓ ἂν ἔγωγε καὶ ἀρετῆς ἥττονος εἶναι. μόνης γὰρ εὐψυχίας ἐπίδειξις ἐν τοῖς πολεμικοῖς, ἡ δὲ ἄθλησις ἅμα μὲν ἀνδρείαν, ἅμα δὲ ἰσχύν,

[9] Действительно, мне кажется, что его душа соперничала с его телом и стремилась стать средством его завоевания большей известности. Поэтому он, признавая, что из всех видов деятельности, способствующих развитию мужества, легкая атлетика является одновременно самым почетным и самым трудоемким, выбрал именно это. Действительно, для карьеры солдата не существовало никаких возможностей, и обучение также было менее суровым. И я, со своей стороны, осмелился бы сказать, что это хуже еще и потому, что на войне есть простор только для храбрости, тогда как занятия спортом в одно и то же время воспитывают мужественность, физическую силу и самообладание.

[10] ἅμα δὲ σωφροσύνην ἐμποιεῖ. καὶ τοίνυν τῆς ἀθλήσεως εἵλετο οὐ τὸ ῥᾷστον, ἀλλὰ τὸ χαλεπώτατον: πυγμὴν γὰρ ἤσκησεν. χαλεπὸν μὲν οὖν καὶ τοῦ ἐλαχίστου ἔργου ἐπ̓ ἄκρον ἐλθεῖν, μήτι γε ἐν τῷ μεγίστῳ καὶ δυσχερεστάτῳ πάντας ὑπερβαλέσθαι, ὥσπερ ὅδε. καὶ τὸ μὲν τοὺς στεφάνους αὐτοῦ καθ̓ ἕκαστον ἐπεξιέναι καὶ τοὺς ἀγῶνας, ἐν οἷς ἐνίκησε, πρὸς εἰδότας ὑμᾶς περιττόν, ἄλλως

[10] Кроме того, он выбрал не самый легкий вид легкой атлетики, а самый трудоемкий, поскольку тренировался для бокса. Сейчас трудно достичь вершины даже в самой скромной отрасли, не говоря уже о том, чтобы превзойти всех остальных в такой великой и трудной, как этот человек.

Приводить полный отчет, один за другим, о его коронах и состязаниях, в которых он их выигрывал, излишне в присутствии вас, кто о них знает, и тем более, что любой может назвать других, одержавших те же победы. Но то, что больше никому не выпало на долю,

[11] τε καὶ ἑτέρους ἂν εἴποι τις τῶν αὐτῶν τυχόντας. ὃ δὲ μηδενὶ ὑπῆρξεν, ἐπίστασθε μὲν ὁμοίως, δἰ αὐτὸ μέντοι τοῦτο ῥητέον ῾τοῖς γὰρ μὴ εἰδόσιν οὐδὲ πιστεῦσαι ῥᾴδιον̓ ὅτι τοσούτοις ἀνταγωνισταῖς χρησάμενος καὶ οὕτως ἀγαθοῖς ὑπ̓ οὐδενὸς ἡττήθη, αὐτὸς δὲ ἀεὶ πάντας ἐνίκα. καίτοι οὔτε στρατηγὸν εὕροι τις ἂν ἐν παντὶ τῷ χρόνῳ ἀήττητον οὔτε ἀριστέα πολεμικόν, ὃς οὐκ ἤδη ποτὲ καὶ ἔφυγεν ἐκ μάχης. οὐδὲ γὰρ ὅτι ταχέως ἐτελεύτησε, διὰ τοῦτο φαίη τις ἂν ἀήττητον διαγενέσθαι. πολὺ γὰρ πλείστους ἂν ἀγῶνας ἠγωνίσατο: ἐν δὲ τῇ πείρᾳ τὸ σφάλλεσθαι, οὐκ ἐν τῷ [p. 289] μήκει τοῦ χρόνου. ἔτι δὲ καὶ τόδε ἄν τις αὐτοῦ κατεπλάγη, τὸ μήτε παιόμενον αὐτὸν μήτε παίοντα νικᾶν: τοσοῦτο τῇ ῥώμῃ περιῆν

[11] хотя вы знаете об этом так же хорошо, как и я, все же именно по этой причине необходимо упомянуть; ибо даже тем, кто не знает об этом, также трудно поверить - я имею в виду, что, хотя он встретил так много противников и таких хороших, он не пал ни перед кем из них, но сам всегда побеждал. И все же во всем прошлом вы не могли найти ни одного генерала, который не был бы побежден, ни одного героя войны, который на самом деле не бежал бы с поля боя в тот или иной момент. Ибо нельзя сказать о нашем друге, что он остался непобежденным только потому, что рано умер, поскольку, в конце концов, он прошел через гораздо больше состязаний, чем кто-либо другой; и вероятность проигрыша зависит от предпринятых попыток, а не от продолжительности жизни. Более того, человек мог бы быть поражен этим — тем, что он одержал все свои победы, не получив удара ни сам, ни по своему противнику, настолько он превосходил его в силе и выносливости.

[12] καὶ τῷ δύνασθαι πονεῖν. πολλάκις γὰρ δἰ ὅλης τῆς ἡμέρας ἠγωνίσατο ἐν τῇ σφοδροτάτῃ ὥρᾳ τοῦ ἔτους, καὶ δυνάμενος θᾶττον ἂν περιγενέσθαι παίων οὐκ ἐβούλετο, νομίζων τὸ μὲν πληγῇ νικῆσαι καὶ τοῦ φαυλοτάτου ἔσθ̓ ὅτε εἶναι τὸν βέλτιστον, εἰ τύχοι: τὴν δὲ ἀληθεστάτην νίκην, ὅταν ἄτρωτον ἀναγκάσῃ τὸν ἀντίπαλον ἀπειπεῖν. οὐ γὰρ τοῦ τραύματος, ἀλλ̓ ἑαυτοῦ ἡττῆσθαι. καὶ τὸ ὅλῳ τινὰ τῷ σώματι ἀπειπεῖν, ἀλλὰ μὴ τῷ πληγέντι μέρει, λαμπρόν. τὸν δὲ ἐπειγόμενον ὡς οἷόν τε τάχιστα νικῆσαι καὶ παίοντα καὶ συμπλεκόμενον αὐτὸν ἡττῆσθαι τοῦ καύματος καὶ τοῦ χρόνου.

[12] Потому что часто он дрался в течение всего дня, в самое жаркое время года, и хотя он мог бы быстрее выиграть поединок, нанеся удар, он отказывался это делать, думая, что иногда наименее компетентный боксер может одолеть ударом самого сильного противника, если бы представился шанс для этого; но он считал, что это была самая настоящая победа, когда он заставлял своего противника, хотя и невредимого, сдаться; ибо тогда человек был побежден не своей травмой, а самим собой; и что для противника сдаваться из-за состояния всего его тела, а не только той части тела, которая была поражена, это означало блестящую работу победителя; в то время как человек, который бросился побеждать как можно быстрее, нанося удары и заходя в клинч, сам был измотан жарой и длительными усилиями.

[13] εἰ δέ τις οὐ ταύτῃ ὑπολαμβάνει, ἐννοείτω ὅτι σύες καὶ ἔλαφοι, μέχρι μὲν αὐτοῖς ἡ ἰσχὺς πάρεστιν, οὔτε ἀνθρώποις οὔτε κυσὶν ὁμόσε χωροῦσιν: ὅταν δὲ ἡττηθῇ καὶ κάμῃ, τηνικάδε συμπλέκεται, καὶ μᾶλλον ἐθέλει τιτρώσκεσθαι καὶ ἀποθνῄσκειν ἢ πονεῖν ἔτι διωκόμενα. ὁμοίως δὲ καὶ ἄνδρες ἐν πολέμῳ, καίτοι εἰδότες ὅτι μᾶλλον ἂν παίοιντο φεύγοντες ἢ μένοντες, διὰ τὸ μὴ βούλεσθαι πλείω χρόνον κάμνειν ἀπίασι παραδόντες αὑτοὺς τοῖς ὄπισθεν παίειν. οὕτω τό γε τραυμάτων καταφρονεῖν οὐκ ἀνδρείας ἐστίν, ἀλλὰ τοὐναντίον.

[13] Но если кто-то не смотрит на дело в этом свете, пусть он подумает, что кабаны и олени, пока их хватает сил, не вступают в рукопашную схватку ни с людьми, ни с собаками, и что они сближаются только тогда, когда выдыхаются от изнеможения, и предпочитают раны и смерть продолжительному изнурительному преследованию. То же самое и с мужчинами на войне: хотя они хорошо знают, что у них больше шансов быть пораженными в бегстве, чем когда они стоят на своих местах, все же, поскольку они не желают больше терпеть страдания из-за усталости, они отступают, таким образом подставляя себя под удары своих врагов в тылу. Следовательно, презрение к ранам - это не признак мужества, а нечто противоположное.

[14] οἶμαι δὴ ἐν ταὐτῷ πάντα εἰρῆσθαι καὶ περὶ ἀνδρείας καὶ περὶ εὐψυχίας καὶ περὶ ἐγκρατείας καὶ περὶ σωφροσύνης. εἰ μὴ γὰρ ἐγκρατής τε καὶ σώφρων ἦν, οὐκ ἂν οἶμαι τοσοῦτο τῇ ῥώμῃ ὑπερέσχεν οὐδὲ εἰ φύσει ἰσχυρότατος ὑπῆρχεν. καὶ ἔγωγε οὐκ ἂν ὀκνήσαιμι εἰπεῖν ὅτι καὶ τῶν παλαιῶν ἡρώων, οὓς ἅπαντες ὑμνοῦσιν, οὐδενὸς ἐλάττονα ἀρετὴν εἶχεν, οὔτε τῶν ἐν Τροίᾳ πολεμησάντων οὔτε τῶν ὕστερον ἐν τῇ Ἑλλάδι τοὺς βαρβάρους ἀμυναμένων.

[14] Итак, я думаю, что под одним и тем же заголовком было сказано все, не только о мужественности и отваге, но также о самоконтроле и воздержании. Ибо, если бы Меланкомас не был самоконтролируемым и умеренным, я полагаю, что он не был бы так силен, даже если бы природа сделала его самым сильным человеком. И я, со своей стороны, без колебаний скажу, что даже из всех древних героев, которым все воспевают хвалу, он не обладал доблестью, которой не уступал никто, не уступал ни тем, кто воевал под Троей, ни тем, кто в более поздние времена давал отпор варварам в Греции. Действительно, если бы он жил в их время, его деяния были бы такими же, как у них.

[15] καὶ εἴ γε τότε ἐγένετο, ἅπερ ἐκεῖνοι ἔπραξεν ἄν. καὶ καθόλου δὲ ἔγωγε τοῦτο τῆς ἐν τοῖς πολέμοις ἀρετῆς προκρίνω, ὅτι πρῶτον μὲν οἱ ἐνθάδε ἄριστοι κἀκεῖ διαφέροιεν ἄν: ὁ γὰρ ἰσχυρότερος τῷ σώματι καὶ πλείω χρόνον πονεῖν δυνάμενος, οὗτος οἶμαι καὶ ἄνευ ὅπλων καὶ σὺν ὅπλοις κρείττων ἐστίν: ἔπειτα οὐχ ὅμοιον πρὸς ἰδιώτας ἀγωνίζεσθαι καὶ τῷ παντὶ φαυλοτέρους ἢ ἐξ ἁπάσης τῆς οἰκουμένης τοὺς κρατίστους ἔχειν ἀντιπάλους. κἀκεῖ μὲν ἅπαξ ὁ κρατήσας τὸν ἀνταγωνιστὴν ἀπέκτεινεν, ὥστε μὴ αὖθις [p. 290] ἔχειν τὸν αὐτὸν ἀντίπαλον: ἐνθάδε δὲ ἡ νίκη περὶ τῆς ἡμέρας ἐκείνης ἐστίν, ἔπειτα καὶ τοὺς ἡττωμένους ὁμοίως ὁ νικῶν ἀνταγωνιστὰς

[15] И, говоря в целом, я отдаю предпочтение легкой атлетике перед отличием на войне по следующим причинам: во-первых, лучшие люди в легкой атлетике отличились бы и на войне; ибо человек, который сильнее телом и способен дольше переносить трудности, по моему мнению, тот, кто безоружен или вооруженнее, является лучшим человеком; во-вторых, сражаться с нетренированными противниками и людьми, которые уступают во всех отношениях, - это не одно и то же, что иметь в качестве противников лучших людей, собранных со всей обитаемой земли. Кроме того, на войне человек, который однажды побеждает, убивает своего противника, чтобы не столкнуться с тем же противником во второй раз; тогда как в легкой атлетике победа дается только на один день, и впоследствии у победителя есть противники, не только те, кого он победил, но и все остальные, кто хочет бросить вызов.

[16] ἔχει καὶ τῶν ἄλλων τὸν βουλόμενον. ἔτι δὲ ἐνθάδε μὲν ὁ κρείττων τοῦ ἥττονος περίεστιν: οὐδενὶ γὰρ ἄλλῳ ἢ τῇ εὐψυχίᾳ καὶ ἰσχύϊ δεῖ κρατεῖν: ἐν δὲ τοῖς πολέμοις ἡ τοῦ σιδήρου δύναμις, πολὺ κρείττων οὖσα τῆς ἀνθρωπίνης φύσεως, οὐκ ἐᾷ τὴν τῶν σωμάτων ἀρετὴν ἐξετάζεσθαι, πολλάκις δὲ πρὸς τῶν χειρόνων γίγνεται. ὅσα δὲ αὖ περὶ ἀθλήσεως, καὶ περὶ τοῦ ἀθλητοῦ εἴρηκα καὶ ἀποδειχθέντος γε ὅτι ἄριστός ἐστι τῶν ἐν τῷ ἔργῳ. ἴσως δὲ κἀμοὶ καὶ τοῖς παροῦσι προσήκων ὁ λόγος, ὥστε τοῦτο ἄριστον ἀποφαίνειν. ὅτῳ ἄρα ὑπῆρξε μὲν κάλλος σώματος, ὑπῆρξε δὲ ἀνδρεία καὶ εὐψυχία, ἔτι δὲ σωφροσύνη καὶ τὸ ἀήττητον γενέσθαι, τίνα ἂν

[16] Далее, в легкой атлетике лучший человек доказывает свое превосходство над низшим человеком, поскольку он должен побеждать только своим мужеством и физической силой; в то время как на войне мощь стали, которая намного превосходит простую человеческую плоть, не позволяет испытывать превосходство человеческих тел и часто принимает сторону низшего человека. Более того, все, что я сказал о легкой атлетике, я также сказал о том, кто был спортсменом, да, и о том, кто доказал, что является лучшим из людей этой профессии; и, возможно, и для меня, и для этой аудитории моя речь может надлежащим образом показать, что это к лучшему.

Теперь, поскольку он отличался красотой тела, храбростью и отважным сердцем и, кроме того, самообладанием и удачей в том, что никогда не был побежден, какого человека можно назвать счастливее его?

[17] τοῦδε τοῦ ἀνδρὸς εὐδαιμονέστερόν τις φήσειεν; καίτοι αὐτῷ τούτῳ παραγενέσθαι χαλεπωτάτω ἐστὸν ἀνδρεία καὶ σωφροσύνη: κάλλος γὰρ ἀνθρώπους μάλιστα δὴ χαυνοῖ καὶ ἀναπείθει τρυφᾶν, ὡς ἂν δόξης μὲν ἑτέρας οὐ δεομένους, ὅταν τις περιβόητος ᾖ τὸ εἶδος, ἡδίονος δ̓ οὔσης τῆς ῥᾳθυμίας. εὕροι δ̓ ἄν τις ἐξ ἀρχῆς ἀναλογιζόμενος τοὺς καλλίστους τῶν πρότερον τοὺς δὴ πολλοὺς αὐτῶν οὐδὲν ἀνδρείας οὐδὲ ἀρετῆς ἔργον ἀποδειξαμένους, ἀλλὰ Γανυμήδης μὲν διὰ τὸ παῖς μὲν ἀφανισθῆναι ἐξ ἀνθρώπων οὐδὲν δοκεῖ

[17] И все же для такого человека, как он, труднее всего достичь этих двух добродетелей -близнецов, мужества и самообладания; поскольку красота сильнее любого другого влияния делает людей тщеславными и побуждает их к роскошной и непринужденной жизни, как будто им не нужна никакая другая слава, когда они известны своей привлекательностью, и как будто праздная жизнь приятнее. И можно было бы обнаружить, рассматривая самых красивых мужчин прежних времен с самого начала, что подавляющее большинство из них не совершило ни одного поступка, который свидетельствовал бы о мужественности или добродетели вообще. Более того, в то время как в случае с Ганимедом они думали, что это из-за того, что он исчез из поля зрения человека еще мальчиком, что он не совершил никакого блестящего подвига;

[18] πρᾶξαι λαμπρόν: περὶ δὲ Ἀδώνιδος ἢ Ἰασίωνος ἢ τῶν ὁμοίων, ὅσοι περιττῆς δόξης ἐπὶ τῷ εἴδει ἔτυχον, οὐδὲν ὅτι μὴ περὶ τοῦ κάλλους ἀκούομεν. μόνους δὲ ἂν εἴποι τις ἀνδρείους τῶν ἄγαν καλῶν Θησέα καὶ Ἀχιλλέα, καὶ τούτοις οὐ πάνυ ἡ σωφροσύνη ὑπῆρξεν. οὐ γὰρ ἂν αὐτῶν ὁ μὲν Ἑλένην πρὸς βίαν ἥρπασεν, ὁ δ̓ ἐστασίαζεν ἐπὶ Τροίας ὧν ἕνεκεν ἐστασίαζεν. Ἱππολύτῳ δὲ σωφροσύνη [p. 291] μὲν ὑπῆρξεν, ἀνδρεία δὲ ἄδηλον εἰ παρῆν: οὐ γὰρ ἀληθὲς τεκμήριον κυνηγεσία.

[18] однако об Адонисе, или Фаоне, или подобных ему людях, все из которых приобрели необычайную известность своей красотой, мы не слышим ничего, кроме упоминания об их красоте. Единственными чрезвычайно красивыми и храбрыми мужчинами, которых мы можем упомянуть, были Тесей и Ахилл, и эти люди не обладали большим самообладанием; ибо в противном случае первый не похитил бы Елену силой, а другой не поссорился бы под Троей по причинам, которые он совершил. Ипполит действительно обладал самообладанием, но неясно, обладал ли он мужеством или нет, поскольку охота не является реальным доказательством этого.

[19] ἀλλ̓ ὃς δὴ πάντα τὰ ἐν ἀνθρώποις ἀγαθὰ ἐκτήσατο, ἄξιος ἂν εἴη καὶ τῆς τελευτῆς εὐδαιμονίζεσθαι. εἰ μὲν γὰρ ὁ πλεῖστος ἀνθρώποις χρόνος ἄριστος ἦν, ταύτῃ ἄν τις αὐτὸν ὠλοφύρατο: νῦν δέ, ὀλίγου τοῦ παντὸς ἀνθρώποις βίου δεδομένου, πλείστους ἂν εὕροι τις, οἷς πολὺ ἄμεινον εἶχεν, εἰ θᾶττον ἐτελεύτησαν: τοσαῦται

[19] Но человек, который действительно обрел все благословения человечества, должен быть достоин того, чтобы считаться счастливым и в своей смерти. Ибо, если бы для человека было наилучшим как можно более длительный срок, мы вполне могли бы оплакать его в этом отношении; но как бы то ни было, видя, что вся жизнь, данная человеку, коротка, вы обнаружите, что для очень многих людей было бы намного лучше, если бы они умерли раньше, так много несчастий постигает их.

[20] συμφοραὶ καταλαμβάνουσιν. ἔτι δὲ τῶν παλαιῶν τοὺς ἐξοχωτάτους ἀκούομεν οὐδένα αὐτῶν ἐπὶ πολὺ ἐλθόντα τοῦ βίου, Πάτροκλόν τε καὶ Ἀντίλοχον, ἔτι δὲ Σαρπηδόνα καὶ Μέμνονα καὶ Ἀχιλλέα καὶ Ἱππόλυτον: τούς τε Βοιωτοὺς Ὦτον καὶ Ἐφιάλτην, οὓς μεγίστους καὶ καλλίστους γενέσθαι φησὶν Ὅμηρος μετὰ Ὠρίωνα, αὐτόν τε ἐκεῖνον. ἀλλ̓ οἵδε μὲν δἰ ἀφροσύνην ἀπώλοντο: τοὺς δὲ ἄλλους, οὓς εἷπον, θεῶν παῖδας καὶ ἀπογόνους εἶπον. οὐκ ἂν οὖν οἱ θεοὶ τοῖς ἑαυτῶν παισὶ καὶ οὓς μάλιστα ἐφίλουν ταχεῖαν ἐποίησαν τὴν τελευτήν, εἰ μὴ ἀγαθὸν τοῖς ἀνθρώποις τοῦτο ἐτίθεντο.

[20] Опять же, что касается самых выдающихся людей древних времен, история говорит нам, что никто из них не достиг преклонного возраста, ни Патрокл, ни Антилох, и далее, ни Сарпедон, ни Мемнон, ни Ахилл, ни Ипполит; ни беотийцы, Отус и Эфиальт, которые, по словам Гомера, были самыми высокими и красивыми мужчинами, когда-либо рождавшимися после Ориона, ни сам Орион. Но эти люди погибли из-за своей глупости, в то время как другие, о которых я упомянул, были названы людьми детьми и отпрысками богов. Так вот, боги не даровали бы ранней смерти своим собственным детям и тем, кого они особенно любили, если бы не считали это благом для человечества.

[21] ταῦτα οὖν, ὦ ἄνδρες, λογιζομένους ὑμᾶς ἐκεῖνόν τε ὡς μακάριον νομίζειν χρὴ καὶ αὐτοὺς μηδὲν ἧττον διὰ τοῦτο ἐφίεσθαι τῶν πόνων καὶ τῆς φιλοτιμίας ὡς, εἴ τινι συμπέσοι τελευτῆσαι ταχύτερον, ἀνόνητος ἐσόμενος τῶν ἀγαθῶν τινος: ὁ γὰρ εὐκλεοῦς δόξης τυχὼν μεστὸς ἄπεισι τῶν ἀγαθῶν: ἀλλὰ καὶ γυμνάζεσθε προθύμως καὶ πονεῖτε, οἱ μὲν νεώτεροι νομίζοντες αὑτοῖς ἀπολελεῖφθαι τὴν ἐκείνου χώραν, οἱ δὲ πρεσβύτεροι τῶν ἰδίων ἔργων ἀξίως. καὶ φρονεῖτε δὲ ἐπ̓ αὐτοῖς ὅσον χρὴ ἄνδρας πρὸς ἔπαινον καὶ δόξαν

[21] Поэтому, господа, вам следует принять во внимание эти соображения и считать его благословенным, и, следовательно, вам самим следует не менее стремиться к тяжелому труду и тем отличиям, которые он приносит, поскольку вы можете быть уверены, что, если кому-то выпадет на долю умереть слишком рано, он не получит ни одного из этих благословений; ибо человек, получивший справедливую известность, уходит, обремененный благословениями. Приходите же, усердно тренируйтесь и трудитесь, молодые люди в вере, что место этого человека оставлено за ними, старшие - так, как подобает их собственным достижениям; да, и гордитесь этим со всей гордостью, которая подобает людям, живущим ради похвалы и прославления и приверженцам добродетели.

[22] ἀγαθὴν βιοῦντας καὶ τῆς ἀρετῆς ὄντας ἀσκητάς. τὸν δὲ ἀποιχόμενον μνήμῃ τιμᾶτε, μὴ δάκρυσιν: οὐ γὰρ πρέποι ἂν ἥδε ἡ τιμὴ γενναίοις ὑπὸ γενναίων, οὐδ̓ ἂν Ὅμηρον ἐπαινέσαιμι, ὅτι φησὶ δεύεσθαι τάς τε ψαμάθους καὶ τὰ ὅπλα τοῖς δάκρυσι τῶν Ἀχαιῶν. ἀλλὰ ἐκεῖνος μὲν ποιητικῇ μᾶλλον ἠκολούθησεν ἡδονῇ, θρήνων ὑπερβολὰς ἐπιδειξάμενος, ὑμεῖς δὲ ἐγκρατῶς φέρετε. [p. 292]

[22] И после ухода усопшего почтите его воспоминаниями, а не слезами; ибо благородным людям не подобало бы отдавать такую дань благородному человеку, и я не должен хвалить Гомера за то, что он сказал, что пески и их доспехи были орошены слезами ахейцев. Однако он стремился скорее доставить поэтическое удовольствие, когда изображал чрезмерные стенания, но переносите ли вы свое горе с самообладанием.

ТРИДЦАТАЯ БЕСЕДА: ХАРИДЕМУС

ΧΑΡΙΔΗΜΟΣ.

ТРИДЦАТАЯ БЕСЕДА: ХАРИДЕМУС

В начале Дион разговаривает с неким Тимархом и младшим из двух его сыновей, также по имени Тимарх, о смерти старшего сына, Харидема, который испытывал большую любовь и восхищение Дионом. От отца Дио узнает, что Харидемус незадолго до своей смерти продиктовал обращение в утешение своему отцу, брату и друзьям. Узнав об этом, Дио сразу же призывает отца прочитать обращение к нему, и отец подчиняется.

В этом обращении предлагаются три возможных объяснения жизни человека. Согласно первому, §§ 10-24, этот мир - тюрьма, в которой люди наказываются богами, которые ненавидят их за то, что в них течет кровь Титанов. Когда наказание какого-либо мужчины завершается или он оставляет сына понести наказание вместо себя, ему разрешается спастись смертью. Согласно второму объяснению, §§ 26-27, этот мир является колонией, основанной богами для людей, их потомков, которых они сначала держали под своей защитой, но впоследствии позволили им самим перемещаться. Третье объяснение представляет этот мир как прекрасный дворец, где люди развлекаются на пиру, с которого Бог призывает к себе тех, кто вел себя наилучшим образом.

Услышав это обращение, Дио высоко оценивает его и пытается утешить осиротевших отца и младшего сына.

По форме это Рассуждение представляет собой прямой диалог, содержащий дословный отчет о выступлении Харидема, которое, в свою очередь, почти полностью состоит из косвенных сообщений о том, что определенные люди, не указанные определенно, сказали в объяснение жизни человека в этом мире. Важной частью Дискурса является, конечно, обращение Харидемуса, в котором даются эти три объяснения, в то время как беседа между Дионом и двумя скорбящими является лишь основой для ее проведения. В "Федоне" Платона, который, согласно Филострату ("Жизнеописания софистов", 8.1 f. K.), был любимой книгой Диона по философии, важная часть состоит из последних слов Сократа, переданных Федоном своему другу Эхекрату. В соответствии с этими последними словами Сократа мы имеем здесь предсмертное послание Харидема. И далее, Харидем проявляет перед лицом смерти ту же силу духа и смирение, что и Сократ.

Но существовал ли когда-нибудь такой человек, как Харидем, идеал молодого религиозного философа Диона, как Сократ; или мы просто продукт воображения? фон Арним уверен, что он реальный персонаж, в то время как другие не так уверены. По этому вопросу мнения расходятся так же, как и по поводу реальности Меланкомы, идеального молодого спортсмена Дио. Однако все, похоже, согласились с тем, что разговор между Дио и двумя скорбящими является вымышленным. Но те, кто верит, что Харидемус - реальный персонаж, должны затем подумать, действительно ли речь о жизни человека является его работой, возможно, измененной Дио, или это полностью работа Дио. фон Арним считает, что это обращение совсем не похоже ни на одну из работ Дио, но Фридрих Вильгельм (Филолог, том 75, 1918, стр. 365) указал в нем достаточно идей Дио, которые встречаются в других его дискурсах, а также достаточно знакомых ему слов и фраз, чтобы опровергнуть эту точку зрения.

Далее, можем ли мы опознать человека, который, по словам Харидемуса, объяснил ему, что этот мир - тюрьма? Дюммлер (Academica, f.) и Хаген (Questiones Dioneae, ) предполагают, что он философ-циник Антисфен, в то время как Фридрих Вильгельм (лок. цит. по, , сноска) утверждает, что он вымышленный персонаж. Но мы отмечаем, что, хотя Харидемус начинает с того, что дает это объяснение с § 10, он не дает никакого намека на его источник, пока не доходит до конца § 19, где, словно забывшись на мгновение, он говорит так, как будто это его собственное объяснение. Затем, в начале § 20, он приписывает странствующему философу то, что тот рассказал ему, когда он был ребенком, некоторые подробности о цепи, которой скованы все люди. Приведя эти подробности и завершив этим первое объяснение жизни человека, Харидемус говорит в § 25, что, по его мнению, это объяснение исходит от ‘некоего угрюмого человека, который много страдал в своей жизни и лишь поздно получил истинное образование’ (точно так же, как две собаки в "Беседе" .). Именно это описание человека заставляет Дюммлера, Хагена и Сонни подумать об Антисфене. Итак, приписывает ли Харидем этому "угрюмому человеку" первое объяснение в целом или только часть, начинающуюся с § 20? Если верно последнее и ‘странствующий философ’ идентичен ‘угрюмому человеку", то сам Дио вполне соответствует этому описанию. Ибо Дио стал странствующим философом во время своего изгнания и только тогда, как он считал, получил истинное образование, когда ему было 42 года или старше. Это было бы ‘поздним возрастом’ для получения образования; или он имеет в виду, что этот ‘угрюмый человек’ позже научился не считать этот мир тюрьмой? И вполне возможно, что на какое-то время он стал ‘угрюмым’ из-за того, что "много страдал в своей жизни’. Думает ли Дио о себе, когда использует эти слова, точно так же, как и в Беседе, где он говорит о ‘больной, измученной душе, в течение жизни испившей чашу многих несчастий и печалей и никогда не обретшей сладкого сна’? И кроме того, разве несправедливость его изгнания и тяготы, которые он перенес, не заставили бы его мрачно смотреть на жизнь и принимать мнения тех, кто считал этот мир тюрьмой?

Конечно, когда мы отождествляем "угрюмого" человека со "странствующим философом", первая часть объяснения, где о мире говорится как о тюрьме, на самом деле не приписывается какому-то одному человеку, но казалось бы разумным предположить, что человек, верящий во вторую часть первого объяснения, примет и первую часть, тем более что идея о том, что люди прикованы к цепи, является общей для обоих. С другой стороны, если мы думаем о "угрюмом человеке" как о не тождественном "странствующему философу", то в этом угрюмом человеке с его многочисленными жизненными страданиями мы все еще имеем довольно хорошее описание изгнанного Дио, не хватает только одной детали его странствующей жизни, и первое объяснение в целом определенно приписывается ему.

Еще раз, кто такой "крестьянин", также упомянутый в § 25, ‘говоривший с очень деревенской протяжностью и акцентом", тот, от кого, по словам Харидемуса, он слышал второе и третье объяснения? Дюммлер считает, что это был один из более поздних Циников, возможно, Бион; но Сонни, соглашаясь в основном, считает, что этим более поздним циником, скорее всего, был Клеант, потому что мужчина описан как крестьянин. Ибо Диоген Лаэртий (7.2, с. 171) говорит, что Клеант зарабатывал на жизнь тем, что поливал сад и копал землю. И далее, слова ‘во славу Зевса и других богов’ могут относиться к Гимну Клеанта Зевсу. Фридрих Вильгельм, с другой стороны, считает, что этот крестьянин - чисто вымышленный персонаж.

Но независимо от того, как мы отождествляем "угрюмого человека’ и ‘крестьянина", кажется разумным предположить, что три объяснения жизни представляют собой три стадии в собственных верованиях Дио. После возвращения из изгнания он, естественно, приобрел более жизнерадостный взгляд на жизнь и стал думать о богах как о просто безразличных к людям, а позже тюрьма превратилась в прекрасный дворец, в котором царь богов устраивает царские развлечения для людей и вознаграждает лучших. И все же некоторые части веры Дио не изменились. Он всегда верил, что боги существуют, что они имеют какое-то отношение к человеку и что человек может победить зло и получить свою награду.

И, наконец, возникает вопрос о непосредственных и окончательных источниках этих трех объяснений жизни и этого мира. Конечно, если мы верим, что Антисфен, основатель секты киников, предложил первое, а Клеант - второе и третье, для нас большая часть вопроса решена. Если мы этого не сделаем, то возникнет большая неопределенность. Однако было показано, что идея мира как тюрьмы имеет пифагорейское и орфическое происхождение, в то время как Фридрих Вильгельм привел немало оснований полагать, что Дион частично опирался на Посидония во всех трех объяснениях, хотя он, как и другие, считает, что в третьем есть большой элемент цинизма. И поскольку есть некоторые мысли, которые можно найти параллели у Ксенофонта и Платона, разумно предположить, что Дион в какой-то степени черпал вдохновение и у этих своих любимых авторов.

[1] Δ. Ἀκηκόειν μὲν καὶ πρότερον πρὶν ὑμᾶς ἰδεῖν πρὸ ἱκανοῦ περὶ τῆς Χαριδήμου τελευτῆς. εὐθὺς γὰρ ἐπυνθανόμην, ὡς παρέβαλον δευρί, περί τε ἄλλων τινῶν καὶ μάλιστα δὴ περὶ τούτων ἀμφοτέρων, ὅπου τε εἶεν καὶ ὅ,τι πράττοιεν. καί μοί τις ἐντυχὼν οὐ πάνυ τι αὐτοὺς ἐπιστάμενος, ἀλλ̓ ὅσον ἀκοῦσαι τὰ ὀνόματα, ἠρώτησεν εἰ τοὺς Τιμάρχου υἱεῖς λέγω: κἀμοῦ φήσαντος, τοῦτον ἐδήλου, τὸν νεώτερον δὴ λέγων, ἐν Μεσσήνῃ ἔτι εἶναι μετὰ σοῦ διὰ τὸ πένθος τἀδελφοῦ: τελευτῆσαι γὰρ αὐτοῖν τὸν πρεσβύτερον.

ТРИДЦАТАЯ БЕСЕДА: ХАРИДЕМУС

Dio. Я услышал о смерти Харидемуса некоторое время назад, еще до того, как увидел вас; потому что, когда я приземлился здесь, я сразу же навел справки о некоторых других людях, и особенно об этих двоих, желая узнать, где они и как у них дела. Затем я случайно встретил человека, который не очень хорошо знал их, а просто слышал их имена, который спросил меня, имею ли я в виду сыновей Тимарха; и когда я ответил утвердительно, он сказал мне, что этот, имея в виду младшего, все еще находится с тобой в Мессении из-за траура по своему брату; ибо, по его словам, старший из двух умер.

[2] φανερὸς οὖν ἦν Χαρίδημον ἀπαγγέλλων τεθνηκέναι: καὶ τότε μὲν ἐδόκει καὶ ἀμφιβολία τις εἶναι, καίτοι σαφῶς τἀνθρώπου εἰρηκότος: αὖθις δὲ ἀκριβέστερον ἔγνωμεν. καὶ οἶμαί γε ἐμαυτὸν οὐ πολύ τι ἔλαττον ὑμῶν δηχθῆναι: τὸ μὲν γὰρ μᾶλλον φάναι οὐ θεμιτὸν οὐδὲ ὅσιον ἡμῖν, εἴ τις ἐκεῖνον μᾶλλον ἐφίλει ὑμῶν τοῦ τε

[2] Таким образом, было ясно, что он сообщал о смерти Харидемуса. Тем не менее, даже тогда, казалось, была некоторая неуверенность, хотя этот человек говорил достаточно ясно; но впоследствии мы узнали это с большей уверенностью. Теперь я верю, что мне самому было почти так же глубоко больно, как и вам, мужчинам; ибо сказать "еще больнее" было бы для меня неправильно, даже если бы это действительно было правдой, что кто-то любил его больше, чем вы, его отец и его брат.

[3] πατρὸς καὶ ἀδελφοῦ. καίτοι οὐ μέγα ἰσχύειν ἔοικεν ἡ φύσις ἐν τοῖς φαύλοις: οἷόν τι καὶ περὶ τοῦτον τὸν Ὀπούντιον ἀκούω γεγονέναι χαρίεντα καὶ κομψὸν νεανίσκον ἀποβαλόντα, ἡμέτερον κἀκεῖνον ἑταῖρον, ἀλλ̓ ὅμως ἔλαττον αὐτὸν λυπηθῆναί φασιν ἢ εἴ τι ἄλλο τῶν ἐκ τῆς οἰκίας ἀπολωλέκει. ἀλλ̓ ὑμεῖς γε πάνυ ἐοίκατον ἀχθομένω τῇ συμφορᾷ: καὶ οὐδὲν θαυμαστόν: ἐπεὶ καὶ τῇ πόλει ὑμῶν καὶ τῇ Ἑλλάδι πάσῃ ὠφέλιμος ἂν ἦν τοιοῦτος ἀνὴρ ἐν τῷ βίῳ διαγενόμενος οἷος δὴ Χαρίδημος τάχα ἔμελλεν ἔσεσθαι. οὐ γὰρ ἔγωγε ἐκείνου μειρακίου ὄντος οὐδένα ἔγνων εὐψυχότερον οὐδὲ ἄμεινον πεφυκότα.

[3] И все же сила естественной привязанности, по-видимому, не очень велика у людей обычного сорта. Я слышал, что нечто подобное произошло с нашим здешним другом-опунцианцем после того, как он потерял сына, приятного и умного молодого человека, который также был нашим компаньоном; но, тем не менее, мне сказали, что он меньше горевал о своей смерти, чем если бы потерял что-то еще из своего дома. Вы двое, однако, кажетесь очень огорченными своим несчастьем, и неудивительно; ведь такой человек, как Харидем, несомненно, быстро бы проявился, был бы полезен не только вашему городу, но и всей Элладе, если бы остался жив. Я, со своей стороны, никогда не знал ни одного молодого человека более высокого духа, чем он, ни с лучшими природными качествами.

[4] — Τ. Εἴ γε ᾔδεις ὅπως διέκειτο πρὸς σέ, πολὺ ἂν μᾶλλον ἐνεκωμίαζες αὐτόν. ἐμοὶ μὲν γὰρ ἐδόκει κἀμοῦ τοῦ πατρός, οὐ μόνον τῶν ἄλλων ἀνθρώπων σὲ προτιμᾶν, ὅς γε καὶ ἐν τῇ νόσῳ κἀπειδὴ πρὸς αὐτῷ σχεδόν τι τῷ θανάτῳ ἦν, καὶ ἡμῶν ἔνδον ὄντων καὶ ἄλλων ξυγγενῶν καὶ πολιτῶν καὶ γνωρίμων σὲ ὠνόμαζε, τὸ παράπαν [p. 296] πάνυ μόλις ἤδη φθεγγόμενος, καὶ ἡμᾶς ἐκέλευε λέγειν, ὅταν σοι ἐντύχωμεν, ὅτι σοῦ μεμνημένος ἐτελεύτα. καὶ γὰρ τὸ συνεῖναι αὐτῷ καὶ διαλέγεσθαι ἕως ὑστάτου παρέμεινεν. οὐ μὴν ἀλλὰ καὶ ζῶν οὕτω διέκειτο ὥστε καὶ τῇ σιωπῇ καὶ τῷ βαδίσματι καὶ τοῖς

[4] Тимарх. Да, и если бы вы знали, как он относится к вам, ваша похвала была бы намного теплее. Мне показалось, что он почитал вас больше, чем даже меня, своего отца, не говоря уже о других людях, поскольку во время своей болезни и даже когда он был практически при смерти, а мы были у его постели вместе с другими родственниками, согражданами и знакомыми, он продолжал называть вас по имени, хотя к тому времени он вообще едва мог говорить, и велел нам сказать, когда мы встретим вас, что он думал о вас, умирая. Ибо он сохранял сознание и способность говорить до самого последнего. Более того, даже когда он был жив и здоров, он был так привязан к вам, что подражал вам в своей молчаливости, походке и во всех других отношениях, как говорили знающие люди.

[5] ἄλλοις πᾶσί σε ἐμιμεῖτο, ὡς ἔλεγον οἱ εἰδότες. — Δ. Οὔτοι ταῦτα ἐμιμεῖτο ἐκεῖνος οὔτε ἐμὲ οὔτε ἄλλον οὐδένα, ἀλλ̓ οὕτως πεφύκει. πρότερον δὲ ἴσως ὑμᾶς ἔτι παῖς ὤν ἐλάνθανεν: ἔπειτα προϊὼν ἐκδηλότερος ἐγένετο. πολὺ γὰρ μᾶλλον ἐκείνῳ ἔπρεπεν ἢ ἄλλῳ τινὶ τό τε ἀνδρεῖον καὶ τὸ σεμνὸν τοῦ σχήματος. ἀλλὰ μή τι ὑμᾶς ἐλύπει τούτοις ἢ σκυθρωπότερος ὑμῖν ἐφαίνετο; — Τ. Ἐμοὶ μὲν γὰρ ἐδόκει τοὐναντίον πολλῶν ἱλαρώτερος καὶ πρὸς τὸ παίζειν ἕτοιμος, ὅσαι ἐλευθέριοι παιδιαί, καὶ ἀεί πως μειδιᾶν πρὸς τοὺς συνήθεις. γελῶντα δὲ αὐτὸν ἀνέδην οὐ πολλάκις εἶδον. οὐδὲν οὖν ἡμᾶς ἐλύπει. καὶ γὰρ δὴ καὶ ἐπῃνεῖτο ὑπὸ πολλῶν καὶ μᾶλλον ἐκεῖνον ᾐσχύνοντο οἱ πολῖται δύο καὶ εἴκοσιν ἐτῶν ὄντα ῾τοσούτων γὰρ ἐτελεύτησεν̓ ἢ τοὺς πρεσβυτέρους τε καὶ ἐνδόξους. —

[5] Dio. О нет, он не подражал в этих вопросах ни мне, ни кому-либо другому; но для него они были естественны. Возможно, вы не заметили этого сначала, когда он был еще ребенком; затем, когда он стал старше, это стало более заметным. Ибо мужественная и достойная осанка была для него гораздо более естественной, чем для кого-либо другого. Но мне интересно, задели ли вас вообще эти черты его характера или вам показалось, что у него было несколько мрачное выражение лица.

Тим. Нет, напротив, я думал, что он веселее многих и готов играть в такие игры, какие подобают свободнорожденным детям, и всегда почему-то готов улыбнуться людям, которых он знал; но я не часто видел, чтобы он безудержно смеялся. Так что он не вызывал у нас беспокойства; и более того, он заслужил похвалу многих людей, и наши сограждане относились к нему с большим уважением, хотя ему было всего двадцать два года - именно в таком возрасте он умер, — чем к тем, кто был старше и находился в центре внимания общественности.

[6] Δ. Ἀλλ̓ ἦ τι ἄλλο ὑμῖν ἐπέστειλεν ἢ διελέχθη τελευτῶν; — Τ. Πολλὰ καὶ δαιμόνια, ὥς γε ἐμοὶ δοκεῖ πατρὶ ὄντι: ὅς γε ἐν τούτῳ τῆς ἡλικίας ἐκ τοῦ βίου μεθιστάμενος οὐχ ὅπως ὠλοφύρετο αὑτὸν ἢ λυπουμένῳ ἐῴκει, ἀλλὰ τοὐναντίον ἡμᾶς παρεμυθεῖτο. καὶ τά γε τελευταῖα τὸν παῖδα καλέσας ἐκέλευε γράφειν, ὥσπερ ἐνθουσιῶν, παράκλησίν τινα ἡμῖν, ὥστε ὑπενόουν ἐγὼ μὴ ἄρα ἐξεστηκὼς ἤδη διὰ τὸν θάνατον ταῦτα ποιοῖ: πλὴν ὅτι οἱ παρόντες θαυμαστῶς

[6] Dio. Но давал ли он вам какие-либо другие поручения или говорил что-нибудь еще на своем смертном одре?

Тим. Да, много замечательных вещей — по крайней мере, так думаю я, его отец. Ибо, хотя он уходил из жизни в столь раннем возрасте, он был настолько далек от того, чтобы оплакивать свою судьбу или выказывать какое-либо горе, что, напротив, пытался утешить нас. Затем, наконец, он позвал слугу и, как вдохновенный, продиктовал ему адрес для нашего утешения, так что я начал подозревать, что, возможно, он делал это из-за того, что его мысли сейчас блуждали из-за близости смерти. Однако те, кто был у его постели, высоко оценили это.

Dio. Умоляю, у вас есть то, что он написал?

[7] ἐπῄνουν. — Δ. Ἔχεις οὖν τὰ γεγραμμένα; — Τ. Πῶς γὰρ οὔ; — Δ. Θέλεις οὖν εἰπεῖν; — Τ. Ἀλλ̓ αἰσχύνομαι μὴ οὐκ ὀρθῶς ἔχῃ, ὡς ὑπὸ νεωτέρου τε καὶ ἐν τοιούτῳ καιρῷ εἰρημένα. καὶ γὰρ ἐκεῖνος ἐδόκει μοι μᾶλλον ἑνὸς σοῦ παρόντος ἂν εὐλαβηθῆναί τι εἰπεῖν ἢ τῶν ἄλλων ἁπάντων. — Δ. Οὐ πρὸς ἀλλότριον ἀναγνώσῃ, ὦ βέλτιστε, καὶ ἅμα οὐ τὴν ἑρμηνείαν ποθῶ γνῶναι τοσοῦτον ὅσον τὴν διάνοιαν ἀφ̓ ἧς ἔλεγεν, εἰ τῷ ὄντι εὐθύμως

[7] Тим. Да, действительно.

Dio. Тогда готовы ли вы повторить это?

Тим. О да, только стыдно из-за опасения, что это не в должной форме, потому что это было произнесено сравнительно молодым человеком и в такое время. Потому что я действительно думал, что он был бы более осторожен в своих словах, если бы присутствовал только ты, чем он со всеми остальными.

Dio. Ты будешь читать не постороннему человеку, мой добрый друг; и в то же время я не столько стремлюсь понаблюдать за стилем, сколько за тем, каким было его душевное состояние, о чем свидетельствуют его слова, действительно ли он был бодр и мужественен на смертном одре.

[8] καὶ θαρρῶν ἀπέθνησκεν. — Τ. Ἀλλ̓ ἔστι ταῦτα: ῾Τὰ μὲν καθ̓ [p. 297] ἡμᾶς οὕτω γέγονεν ὡς ἔδοξε τῷ θεῷ, χρὴ δὲ μηδὲν τῶν ὑπ̓ ἐκείνου γιγνομένων χαλεπὸν ἡγεῖσθαι μηδὲ δυσχερῶς φέρειν, ὡς παραινοῦσιν ἄλλοι τε σοφοὶ καὶ οὐχ ἥκιστα Ὅμηρος, λέγων μηδαμῇ ἀπόβλητα εἶναι ἀνθρώποις τὰ θεῶν δῶρα, καλῶς ὀνομάζων δῶρα τὰ ἔργα τῶν θεῶν, ὡς ἅπαντα ἀγαθὰ ὄντα καὶ ἐπ̓ ἀγαθῷ γιγνόμενα.

[8] Тим. Ну, вот оно:

Предсмертные слова Харидемуса

“То, что случилось со мной, произошло в соответствии с волей Бога; и мы не должны ни считать что—либо из того, что он совершает, суровым, ни переносить это с сожалением: так советуют нам мудрецы, и не в последнюю очередь Гомер, когда он говорит, что дары богов человеку не должны отвергаться человеком, справедливо называя деяния богов "дарами", поскольку все они хороши и совершаются с благой целью.

[9] ἐγὼ μὲν οὖν οὕτω φρονῶ καὶ δέχομαι πρᾴως τὴν πεπρωμένην, οὐκ ἐν ἑτέρῳ καιρῷ ταῦτα λέγων, ἀλλὰ παρούσης τε αὐτῆς καὶ τὴν τελευτὴν ὁρῶν οὕτως ἐγγύθεν. ὑμεῖς δὲ ἐμοὶ πιστεύοντες, ἐπειδὴ καὶ μᾶλλον ὑμῶν ἐπεμελήθην ἀληθείας, καθ̓ ὅσον οἷοί τέ ἐστε, μὴ συγχωρεῖτε τῇ ἀλγηδόνι, ὡς μηδενὸς ἐμοὶ δεινοῦ συμβεβηκότος,

[9] Что касается меня, то это мое чувство, и я принимаю решение судьбы спокойно, говоря это не в любое обычное время, но когда присутствует сама эта судьба, и я вижу, что мой конец так близок. И прошу вас, поверьте мне, поскольку я еще больше беспокоился об истине, чем о вас, и, поскольку в вас есть ложь, не поддавайтесь своему горю, зная, что со мной не случилось ничего ужасного; нет, даже если кто-то предложит объяснение смерти, которое труднее всего принять.

[10] μηδὲ εἴ τις ἐπὶ τὸν δυσχερέστατον ἔλθοι τῶν λόγων ῾λέξω δὲ αὐτὸν ὑμῖν οὔτι που τερπνὸν ὄντα οὐδὲ χαρίεντα: οὐ γὰρ οἶμαι πρὸς χάριν τὴν ἡμετέραν γέγονεν: ἔχοντα δέ τι θαυμαστὸν ἴσως᾿ ὅτι τοῦ τῶν Τιτάνων αἵματός ἐσμεν ἡμεῖς ἅπαντες οἱ ἄνθρωποι. ὡς οὖν ἐκείνων ἐχθρῶν ὄντων τοῖς θεοῖς καὶ πολεμησάντων οὐδὲ ἡμεῖς φίλοι ἐσμέν, ἀλλὰ κολαζόμεθά τε ὑπ̓ αὐτῶν καὶ ἐπὶ τιμωρίᾳ γεγόναμεν, ἐν φρουρᾷ δὴ ὄντες ἐν τῷ βίῳ τοσοῦτον χρόνον ὅσον ἕκαστοι ζῶμεν. τοὺς δὲ ἀποθνῄσκοντας ἡμῶν κεκολασμένους ἤδη

[10] Это объяснение я сейчас дам вам, хотя оно, скорее всего, совсем не ободряющее и не приятное — поскольку я полагаю, что оно было придумано не для того, чтобы доставлять удовольствие нам, — и, возможно, в нем есть что-то чудесное. Это к тому, что все мы, люди, происходим из крови Титанов. Затем, из-за того, что они были ненавистны богам и вели с ними войну, мы тоже не дороги им, но наказаны ими и были рождены для наказания, будучи, по правде говоря, заключены в тюрьму на столько времени, сколько каждый из нас живет. И когда кто-либо из нас умирает, это означает, что мы, уже достаточно наказанные, освобождаемся и идем своей дорогой.

[11] ἱκανῶς λύεσθαί τε καὶ ἀπαλλάττεσθαι. εἶναι δὲ τὸν μὲν τόπον τοῦτον, ὃν κόσμον ὀνομάζομεν, δεσμωτήριον ὑπὸ τῶν θεῶν κατεσκευασμένον χαλεπόν τε καὶ δυσάερον, οὐδέποτε τὴν αὐτὴν κρᾶσίν τε καὶ στάσιν τοῦ ἀέρος φυλάττον, ἀλλὰ ποτὲ μὲν ψυχρόν τε καὶ παγερόν, ἀνέμου τε καὶ πηλοῦ καὶ χιόνος καὶ ὕδατος ἐμπεπλησμένον, ποτὲ δὲ αὖ θερμόν τε καὶ πνιγηρόν: μικρὸν δὲ τινα παντελῶς καιρὸν τοῦ ἔτους μετρίως ἔχειν: κατασκήπτειν δὲ καὶ πρηστῆρας ἐν αὐτῷ καὶ τυφῶνας ἐγγίγνεσθαι καὶ πολλάκις σείεσθαι κάτωθεν ὅλον. ταῦτα δὲ

[11] Они говорят нам, что это место, которое мы называем вселенной, - тюрьма, уготованная богами, мрачная и плохо вентилируемая, в которой никогда не поддерживается прежняя температура и состояние воздуха, но в одно время холодно и морозно, и в нее проникают ветер, грязь, снег и вода, а в другое время жарко и удушливо; лишь очень короткое время в году ее можно вынести; ее посещают циклоны, случаются тайфуны, и иногда вся она сотрясается до самого дна. Теперь все это - ужасные наказания.

[12] πάντα εἶναι κολάσεις δεινάς. ἐκπλήττεσθαι γὰρ ἑκάστοτε ὑπ̓ αὐτῶν καὶ φοβεῖσθαι τοὺς ἀνθρώπους, ὁπότε συμβαίνοι. πρὸς δὲ τούτοις οὐκ ἀνεχομένους τοῦ ἀέρος τὴν φαυλότητα καὶ τὰς μεταβολὰς ἕτερα αὖ μηχανᾶσθαι μικρὰ δεσμωτήρια, τάς τε οἰκίας καὶ πόλεις, ξύλα καὶ λίθους ξυντιθέντας, ὥσπερ εἴ τις ἐν μεγάλῃ εἱρκτῇ ἑτέρας βραχυτέρας ἐνοικοδομοῖ: καὶ τὰ φυόμενα ταῦτα καὶ τὸν καρπὸν τὸν ἐκ γῆς ἕνεκα τοῦ παραμένειν ἡμᾶς γίγνεσθαι, καθάπερ δεσμώταις [p. 298] τροφὴν διδομένην ἀηδῆ τε καὶ φαύλην: ἡμᾶς δὲ ἄλλως ἀγαπᾶν διὰ

[12] Ибо люди неизменно встревожены и напуганы ими, когда бы они ни происходили. Затем, в дополнение ко всему этому, поскольку люди не могут выносить плохой воздух и перепады температур, они изобретают для себя другие маленькие тюрьмы, а именно свои дома и города, которые они строят из дерева и камня, точно так же, как если бы человек строил другие меньшие камеры внутри большой.

И растения, которые растут повсюду вокруг нас, и плоды земли созданы, уверяют они нас, просто для того, чтобы мы могли отбывать здесь свое время. Они точно такие же, как неаппетитная и отвратительная еда, которую дают заключенным, но мы, тем не менее, миримся с этим из-за навалившейся на нас необходимости и нашей беспомощности.

[13] τὴν ἀνάγκην τε καὶ ἀπορίαν. καὶ γὰρ τοῖς ὑφ̓ ἡμῶν κολαζομένοις, ἅττ̓ ἂν παράσχῃ τις, ὑπὸ λιμοῦ καὶ συνηθείας ἡδέα φαίνεσθαι. καὶ ταῦτα τὰ σιτία τῇ μὲν ἀληθείᾳ πονηρὰ εἶναι καὶ διεφθορότα ῾δηλοῦσθαι δὲ τὴν διαφθορὰν ἐκ τῆς τῶν σωμάτων ἀσθενείας᾿, ἔτι δὲ μηδὲ ἐξ ἑτοίμου πορίζεσθαι μηδὲ πᾶσιν ἄφθονα ὑπάρχειν, ἀλλὰ μετὰ ἀμηχάνων πόνων καὶ κακῶν. ξυγκεῖσθαι δὲ ἡμᾶς ἐξ

[13] Ибо в случае с людьми, которых мы наказываем, все, что приготовлено, кажется аппетитным, потому что они голодны и привыкли к этому. Эти продукты на самом деле плохие и испорченные, и о том, что они испорчены, свидетельствует хрупкость нашего организма. И, более того, оно даже не находится у нас под рукой и не предоставляется в изобилии каждому, но должно быть завоевано невыносимым трудом и лишениями.

“Кроме того, мы состоим из тех самых вещей, которые нас мучают, а именно из души и тела.

[14] αὐτῶν δὴ τῶν βασανιζόντων, ψυχῆς τε καὶ σώματος. τὴν μὲν γὰρ ἐπιθυμίας τε καὶ λύπας καὶ ὀργὰς καὶ φόβους καὶ φροντίδας καὶ μυρία πάθη τοιαῦτα ἔχειν ἐν ἑαυτῇ, καὶ δἰ ἡμέρας καὶ νυκτὸς ὑπὸ τούτων ἀεὶ κατατείνεσθαι καὶ στρεβλοῦσθαι ῾καὶ γὰρ ὅστις ἐπιεικέστερον διάκειται, καθόλου μὲν ἀπήλλακται τούτων οὐδενός, ὥσπερ δὲ θηρία ἔνδον κατακεκλεισμένα ἔχει, μετὰ βίας ὁμοῦ καὶ πειθοῦς τινος ἠναγκασμένα ἠρεμεῖν: εἰ δὲ καὶ σμικρὸν παύσαιτο

[14] Ибо единое имеет внутри себя желания, боль, гнев, страх, беспокойства и бесчисленное множество подобных чувств; и днем и ночью оно постоянно терзается ими. Даже человек, находящийся в лучшем физическом состоянии, чем большинство, не свободен ни от одной из этих неприятностей, но держит их взаперти внутри себя, подобно диким животным, которых заставляют молчать как силой, так и убеждением; но если он перестанет петь им заклинания и наблюдать за ними, хотя бы на короткое время, они мгновенно станут очень активными.

[15] κατεπᾴδων καὶ προσέχων, αὐτίκα δὴ μάλα κινούμενἀ: τὸ δὲ σῶμα ἰλίγγους τε καὶ σπασμοὺς καὶ ἐπιληψίας καὶ τἄλλα νοσήματα, ὅσα δὲ οὐδὲ τῷ λόγῳ δυνατὸν διελθεῖν, ὡς ἂν αἵματος καὶ πνεύματος μεστόν, ἔτι δὲ ἐκ σαρκῶν τε καὶ νεύρων καὶ ὀστέων συγκείμενον, ἐκ μαλακῶν τε καὶ σκληρῶν καὶ ὑγρῶν καὶ ξηρῶν, ἐκ τῶν ἐναντιωτάτων. τά τε σιτία, ὅπερ εἶπον, μοχθηρὰ ὄντα καὶ τὸν ἀέρα ἀνώμαλον προσπίπτοντα τὰς μὲν ἐπιτείνειν τῶν νόσων, τὰς δὲ ἀνακινεῖν, οὐ δοκούσας μὲν εἶναι πρότερον, ἐνούσας δὲ ἐν τῇ φύσει

[15] Наше тело тоже подвержено головокружениям, конвульсиям, эпилепсии и другим заболеваниям, настолько многочисленным, что их даже невозможно перечислить, поскольку оно наполнено кровью и воздухом и, кроме того, состоит из плоти, сухожилий и костей, как из мягкого, так и из твердого, из влажного и сухого - полных противоположностей. Затем, как я уже сказал, наша пища, будучи некачественной, а погода изменчивой, усугубляет некоторые из наших болезней и приносит нам другие, которых, хотя поначалу и кажется, что их нет, на самом деле они заложены в природе нашего организма. Это зло, которое кроется внутри нас самих.

[16] τῶν σωμάτων. καὶ ταῦτα μὲν ἔνδον ἐγκεῖσθαι τὰ κακὰ ἐν ἡμῖν αὐτοῖς, ἐλαφροτέρας δὲ τὰς ἔξωθεν κολάσεις, εἴ τις αὐτὰς παραβάλλοι ταῖς ἐκ τῆς φύσεως. ἡ γὰρ πυρός τε καὶ σιδήρου φύσις καὶ πληγῶν δὲ καὶ τῶν ἄλλων ὀξεῖα καὶ ταχὺ ἀπαλλάττει τῆς αἰσθήσεως, εἴ τις καὶ σμικρὸν ὑπερβάλοι: ἐν δὲ ταῖς νόσοις ἐνίοτε

[16] Другие наказания, которые приходят извне, легче по сравнению с теми, которые исходят от нашей собственной природы. Ибо воздействие огня или стали, ударов или других предметов является резким и быстро проходит из сознания, даже если в какой-то момент оно становится немного чрезмерным. Но в случае болезней иногда последствия длятся очень долго.

[17] παρατείνουσι καὶ πάνυ πολὺν χρόνον. τοιαῖσδε μὲν δὴ καὶ τοσαῖσδε βασάνοις ξυνεχομένους τοὺς ἀνθρώπους ἐν τῇδε τῇ φρουρᾷ καὶ τῷδε τῷ δεσμωτηρίῳ μένειν τὸν τεταγμένον ἕκαστον χρόνον, καὶ μὴ πρὶν ἀπιέναι τοὺς πολλοὺς πρὶν ἂν ἐξ αὑτοῦ ποιησάμενος ἄλλον ἀνθ̓ ἑαυτοῦ καταλίπῃ διάδοχον τῆς κολάσεως, οἱ μὲν ἕνα, [p. 299] οἱ δὲ καὶ πλείους. μένειν δὲ οὐχ ἑκόντας, ἀλλὰ μιᾷ πάντας ἁλύσει δεδέσθαι τά τε σώματα καὶ τὰς ψυχάς, καθάπερ καὶ ἐφ̓ ἡμῶν ἰδεῖν ἔστιν ἐν ἁλύσει μιᾷ δεδεμένους πολλοὺς ἐφεξῆς, τοὺς μὲν αὐτῶν σμικρούς, τοὺς δὲ μεγάλους, καὶ τοὺς μὲν αἰσχρούς, τοὺς δ̓ εὐπρεπεῖς, οὐδὲν δὲ ἧττον ἅπαντας ἐπ̓ ἴσης ἐν τῇ αὐτῇ ἀνάγκῃ

[17] “Итак, таковы пытки, и притом столь многочисленные, которым подвергаются люди, пока они остаются в этой тюрьме и подземелье, каждый в течение своего назначенного времени; и большинство не выходят оттуда, пока не произведут другого человека из своих собственных чресел и не оставят его исполнять наказание вместо себя, некоторые оставляют одного, а другие даже больше. Они остаются здесь не по своей воле, но все крепко связаны одной цепью, телом и душой, точно так же, как вы можете видеть многих людей, связанных нами одной цепью подряд, некоторые из них маленькие, некоторые большие, некоторые уродливые, а некоторые привлекательные; но, тем не менее, все они находятся на равных условиях в одном и том же ограничении.

[18] ἔχεσθαι. ὁμοίως δὲ καὶ ταῖς τύχαις τε καὶ δόξαις καὶ τιμαῖς ἀλλήλων ὑπερέχειν, ὥσπερ τοῖς σώμασιν. εἶναι γὰρ τοὺς μὲν βασιλέας, τοὺς δὲ ἰδιώτας, καὶ τοὺς μὲν πλουσίους, τοὺς δὲ ἀπόρους. καὶ οὐδέν γε παρὰ τοῦτο ἔλαττον κακοπαθεῖν καὶ συνέχεσθαι τῷ αὐτῷ δεσμῷ τοὺς εὐδαίμονας καλουμένους τῶν πενήτων τε καὶ ἀδόξων,

[18] “И точно так же люди превосходят друг друга в своем богатстве, репутации и почестях, так же как и в своих телах. Некоторые из них короли, другие занимают частное положение, одни богаты, а другие не имеют средств. И все же по этой причине счастливчики, как их называют, страдают и крепко держатся в том же рабстве, что и бедные и неизвестные, более того, они страдают больше других.

[19] ἀλλὰ μᾶλλον τούτων ἐκείνους. ἰσχνοτέροις γὰρ οὖσιν αὐτοῖς κεχαλάσθαι τὸν δεσμὸν καὶ λαγαρώτερον ἑκάστῳ περικεῖσθαι: τοῖς δὲ βασιλεῦσι καὶ τυράννοις, οἷα δὴ πεφυσημένοις τὴν ψυχὴν καὶ σφόδρα εὐεκτοῦσι, μᾶλλον ἐγκεῖσθαι καὶ θλίβειν: ὥσπερ ἐν τοῖς τὰ σώματα δεδεμένοις τοὺς παχεῖς τε καὶ ὀγκώδεις τῶν λεπτῶν τε καὶ ἀτρόφων μᾶλλον ὁ δεσμὸς πιέζει: τινὰς μέντοι καὶ λίαν ὀλίγους πάρεσίν τινα ἔχειν ἐκ τοῦ θεοῦ, καὶ δεδέσθαι μέν, ἐλαφρῶς δὲ

[19] Ибо, поскольку бедняки более скудны, узы, которые связывают каждого из них, более слабые и легкие. Но что касается королей и тиранов, то именно потому, что они надуты душой и находятся в чрезвычайно хорошем физическом состоянии, цепи ложатся на них тяжелее и раздражают их сильнее; точно так же, как в случае с людьми, чьи тела связаны, оковы давят на полных и громоздких сильнее, чем на худых и недокормленных. Однако очень немногие получают некоторое облегчение по милости Божьей; и хотя они действительно связаны, все же узы эти очень легки из—за их доброты - это класс людей, о которых мы еще поговорим.

[20] πάνυ δἰ ἐπιείκειαν: ὑπὲρ ὧν αὖθις λέξομεν. πρότερον δὲ εἰπεῖν ἄξιον, ὡς ἐγώ ποτε ἤκουσα ἀνδρὸς ἀγύρτου παῖς ὤν, ὁποίαν τινὰ ἔφασκεν εἶναι τὴν ἅλυσιν, οὔτι που ταῖσδε ὁμοίαν, ἐκ σιδήρου τε καὶ χαλκοῦ πεποιημένην, πολὺ μέντοι κραταιοτέραν, τὸ δὲ σχῆμα καὶ τὴν πλοκὴν παραπλησίαν. ὥσπερ γὰρ αἵδε εἰσὶν ἐκ κρίκων τινῶν κεχαλκευμέναι δἰ ἀλλήλων διαβεβλημένων, καὶ τοῦτο ἀπ̓ ἀρχῆς μέχρι τέλους: οὕτω δὴ κἀκείνην ἔχειν, ᾗ δὴ ἔφαμεν τοὺς

[20]Но сначала правильно будет сказать, что однажды, когда я был ребенком, я слышал, как странствующий философ объяснял, какова природа цепи, что она совсем не похожа на те цепи, которые есть у нас, сделана из железа или бронзы, как наши цепи, но гораздо прочнее, и все же похожа по форме и конструкции. Ибо точно так же, как наши цепи выкованы из множества звеньев, которые сцеплены друг с другом, и так от одного конца до другого; такова и та другая цепь, которой мы утверждали, что люди связаны богами.

[21] ἀνθρώπους ὑπὸ τῶν θεῶν δεδέσθαι. συνηρτῆσθαι δὲ αὐτὴν ἅπασαν ἐξ ἡδονῆς τε καὶ λύπης, καὶ ταῦτα ἐξ ἀλλήλων πεπλέχθαι, τό τε ἡδὺ καὶ λυπηρόν, καὶ τῷ ἑτέρῳ τὸ ἕτερον ἐξ ἀνάγκης ἀεὶ ἀκολουθεῖν, ὥσπερ οἶμαι τοὺς κρίκους τῆς ἁλύσεως: ἕπεσθαι δὲ ταῖς μὲν μεγάλαις ἡδοναῖς μεγάλας λύπας, ταῖς δὲ σμικραῖς σμικροτέρας, καὶ τήν γε μεγίστην ἡδονὴν ἐπὶ τέλους εἶναι τὸν θάνατον. διὰ τοῦτο καὶ λύπην πρὸ αὐτοῦ συμβαίνειν μεγίστην: δῆλον γὰρ [p. 300] ὡς οὐκ ἔστιν ἀνθρώπῳ μείζων ταύτης τῆς λύπης καὶ ὀδύνης τῆς

[21] Эта цепь, сказал он, полностью состоит как из удовольствия, так и из боли, и эти вещи переплетены, приятное и болезненное, и одно всегда по необходимости следует за другим, точно так же, как, я полагаю, звенья цепи. За большими удовольствиями следуют большие страдания, за маленькими удовольствиями - меньшие страдания, и самое большое удовольствие в конце - это смерть. В этом причина того, что боль, которая предшествует смерти, является величайшей; ибо ясно, что у человека нет большей боли и страданий, чем те, которые заканчиваются смертью.

[22] ἀγούσης ἐπὶ τὸν θάνατον. ἔλεγε δὲ καὶ κατ̓ ἄνδρα ἕτερα εἶναι δεσμά, τοῖς μὲν ἐλάττω, τοῖς δὲ μείζω περικείμενα ὥσπερ πέδας: καλεῖσθαι δὲ ὑφ̓ ἡμῶν αὐτὰς ἐλπίδας. ὥσπερ οὖν τὰς πέδας κατωτάτω τοῦ σώματος εἶναι καὶ περὶ τοῖς ἐσχάτοις μέρεσιν, οὕτω καὶ τὰς ἐλπίδας κατωτάτω εἶναι καὶ περὶ τὸ τελευταῖον μέρος τοῦ βίου, καὶ μάλιστα δὴ κρατεῖν τοὺς ἀνθρώπους καὶ ἀναγκάζειν πάντα πάσχοντας ὑπομένειν. τοῖς μὲν οὖν ἀνοήτοις τε καὶ ἠλιθίοις ὑπερόγκους τε εἶναι τὰς πέδας ταύτας καὶ σφόδρα παχείας, τοῖς δὲ κομψοτέροις κεχαλάσθαι τε καὶ λεπτὰς περικεῖσθαι.

[22]Далее Он сказал, что для каждого человека существуют другие узы, в одних случаях более легкие, в других случаях более тяжелые, которые лежат на нем точно так же, как оковы: мы называем их надеждами. Теперь точно так же, как оковы находятся в нижней части тела и вокруг наших конечностей, так и надежды тоже находятся в самом низу и окружают заключительную часть нашей жизни. Больше всего они держат людей в своем рабстве и заставляют их терпеть, даже если они терпят все пытки. В случае с бессмысленными и глупыми эти оковы массивны и чрезвычайно толсты, но для более умных оковы, которые их окружают, свободны и легки.

[23] καὶ γάρ τοι προσείκαζε καὶ ῥίνῃ τι, πάνυ ἀνδρικῶς ἑπόμενος τῇ εἰκόνι: τοῦτο δὲ ἔφη μόνους εὑρίσκειν τοὺς κομψούς τε καὶ δριμεῖς. ἀποκεκλεῖσθαι γὰρ αὐτὸ πάνυ ἀκριβῶς, ὥσπερ εἴ τις ἐν δεσμωτηρίῳ ῥίνην ἀποκρύψειεν, ὅπως μηδεὶς τῶν δεσμωτῶν λαβὼν ἔπειτα λύσειεν ἑαυτόν. τοὺς οὖν φιλοτίμους καὶ φιλοπόνους μόλις μέν, ὅμως δὲ ἀνευρίσκειν. καλεῖσθαι δὲ ὑπ̓ αὐτῶν αὐτὸ λόγον. ἐπειδὰν οὖν τάχιστα εὕρωσι, χρῆσθαί τε καὶ ῥινᾶν τὰ δεσμὰ καὶ ποιεῖν τῆς ἁλύσεως τὸ καθ̓ αὑτοὺς ὡς οἷόν τε ἰσχνότατον καὶ ἀσθενέστατον, μέχρις ἂν ᾗ δυνατὸν κατεργάσωνται τάς

[23]И, заметьте, он также сравнил кое-что с напильником, очень мужественно придерживаясь своей притчи. Это, сказал он, могут найти только умные и проницательные; потому что это очень тщательно запирается, точно так же, как человек мог бы спрятать папку в тюрьме, чтобы никто из заключенных не смог завладеть ею и затем освободиться. Сейчас амбициозным и трудолюбивым трудно найти это, но все же они находят. И название, которое они дают этому, - "Разум". Затем, как только они находят это, они используют это, чтобы подпилить оковы и сделать ту часть цепи, которая связывает их самих, как можно более тонкой и слабой, пока они не преодолеют удовольствия и боль, насколько это возможно.

[24] τε ἡδονὰς καὶ τὰς λύπας. βραδὺ δὲ τοῦτο γίγνεται. μόλις γὰρ αὐτῶν ὁ λόγος, ἅτε στερεῶν ὄντων καὶ ἀδαμαντίνων, καθικνεῖται καὶ κατὰ μικρὸν ἀπεσθίει, παντελῶς δὲ οὐκ ἂν δύναιτο δαπανῆσαι καὶ διελεῖν. ὅτῳ δ̓ ἂν ἐγγένηται τοῦτο τὸ φάρμακον καὶ φιλοπόνως αὐτῷ χρήσηται δἰ ἡμέρας καὶ νυκτὸς ἐφ̓ ὅσον οἷόν τ̓ ἐστίν, εὐχερῶς ἤδη τὴν φρουρὰν φέρει καὶ περιέρχεται παρὰ τοὺς ἄλλους ὥσπερ λελυμένος, καὶ τοῦ χρεὼν ἐπιστάντος ῥᾳδίως ἄπεισιν, ὡς ἂν οὐκέτι βίᾳ κρατούμενος οὐδὲ σφιγγόμενος. ἐκ τούτων ἐνίοτε οἱ θεοί τινας καὶ παρέδρους ἑαυτοῖς ποιοῦνται δἰ ἀρετὴν καὶ σοφίαν, καθόλου τῆς τιμωρίας ἀπαλλάξαντες.

[24] Но это медленная работа. Лишь с трудом их ‘разум’ воздействует на цепи, потому что они имеют адамантиновую твердость, и он изнашивает их лишь постепенно, но не способен полностью протереть и разорвать на части. И когда человек все-таки овладевает этим средством и усердно использует его днем и ночью в меру своих возможностей, он теперь с радостью переносит свое заключение, ходит мимо других, как будто он свободный человек, и когда приходит его судьбоносное время, он беспрепятственно идет своим путем, как будто его больше не сдерживают силой или приковывают к цепи. Из таких людей боги иногда делают некоторых своими помощниками из-за их добродетели и мудрости, после того как полностью освобождают их от наказания.

[25] ταῦτα μέν τις εἶπεν ἀνὴρ δυσάρεστος, ὡς ἐγὼ δοκῶ, καὶ πολλὰ λελυπημένος κατὰ τὸν βίον, ὀψὲ παιδείας ἀληθοῦς ᾐσθημένος, οὐ [p. 301] μὴν ἀληθῆ γε οὐδὲ πρέποντα θεοῖς. ἕτερος δὲ βελτίων ἐστὶ τοῦδε λόγος, ὃν πολὺ ἂν εἴποιμι προθυμότερον. ἤκουσα δὲ αὐτὸν ἀνθρώπου γεωργοῦ ἐν ἀγροίκῳ τινὶ ῥυθμῷ καὶ μέλει: πλὴν τοῦτο μὲν ἴσως οὐδὲν ἡμᾶς δεῖ μιμεῖσθαι, τὴν δὲ διάνοιαν αὐτὴν ἀπομνησθῆναι

[25] “Теперь это объяснение было дано, по моему мнению, неким угрюмым человеком, который много страдал в своей жизни и лишь поздно получил истинное образование; но это неправильное объяснение, и оно не подобает богам. Есть еще одна, получше этой, которую я с гораздо большим желанием хочу рассказать. Я услышал ее от крестьянина, который говорил с очень деревенской тягучестью и акцентом. Однако, возможно, нам нет необходимости имитировать это, и мы попытаемся просто записать его мысль.

[26] πειρασόμεθα. ἔλεγε δὲ ὑμνῶν τόν τε Δία καὶ τοὺς ἄλλους θεοὺς ὡς ἀγαθοί τε εἶεν καὶ φιλοῖεν ἡμᾶς, ἅτε δὴ ξυγγενεῖς ὄντας αὐτῶν. ἀπὸ γὰρ τῶν θεῶν ἔφη τὸ τῶν ἀνθρώπων εἶναι γένος, οὐκ ἀπὸ Τιτάνων οὐδ̓ ἀπὸ Γιγάντων. ὅτε γὰρ τὰ σύμπαντα ἔσχον, ὥσπερ ἀποικίαν τινὰ αὑτῶν ἐν τῇ γῇ ἐρήμῃ οὔσῃ κατοικίσαι τοὺς ἀνθρώπους ἐφ̓ ἥττοσι τιμαῖς καὶ ὄλβῳ, δικαίοις δὲ καὶ νόμοις τοῖς αὐτοῖς: ὥσπερ αἱ μεγάλαι πόλεις καὶ εὐδαίμονες τὰς μικρὰς κατοικίζουσι: καί μοι ἐδόκει λέγειν οὐ προστιθεὶς αὐτὸς τὰ ὀνόματα, οἷον Ἀθηναῖοι Κυθνίους ἢ Σεριφίους ἢ Λακεδαιμόνιοι Κυθηρίους τὸ παλαιὸν ἐπὶ νόμοις τοῖς αὐτοῖς ᾤκισαν: καὶ μιμήματά γε παῤ ἑκάστοις τούτοις ἰδεῖν ἔστι τῶν ἐθῶν καὶ τῆς πολιτείας, ἣν οἱ κτίσαντες ἔχουσιν, ἀσθενῆ δὲ πάντα καὶ χείρονα. τὴν

[26]Воздавая хвалу Зевсу и другим богам, Он сказал, что они добры и любят нас как своих родственников. Ибо, заявил он, раса людей произошла от богов, а не от Титанов или Великанов. Ибо, когда вселенная оказалась в их власти, они основали человечество на земле, которая до сих пор была необитаемой, как своего рода колонию, состоящую из их собственного народа, на основе низших почестей и благополучия, но с теми же праведными законами, что и их собственные; точно таким же образом, как большие и процветающие города основывали маленькие сообщества. И я подумал, что он имел в виду, прямо не добавляя имен собственных, точно так же, как Афины колонизировали Кифнос и Сериф, или Спарта основала Киферу в древние времена, установив там те же законы, что и у них самих. И в этих различных колониях вы можете увидеть копии обычаев и формы правления, которыми пользовались их основатели, но все они слабые и неполноценные.

[27] μέντοι διαφορότητα οὐκ ἴσην εἶναι. τοὺς μὲν γὰρ ἅτε ἀνθρώπους ἀνθρώπων διαφέρειν, τὴν δὲ τῶν θεῶν ὑπεροχὴν πρὸς ἡμᾶς ἄπειρόν τινα εἶναι. μέχρι μὲν οὖν ἔτυχε νεοκατάστατος ὤν ὁ βίος, τοὺς θεοὺς αὐτούς τε παραγίγνεσθαι καὶ πέμπειν ὥσπερ ἁρμοστὰς παῤ αὑτῶν ἄρχοντας τοὺς ἐπιμελησομένους, οἷον Ἡρακλέα τε καὶ Διόνυσον καὶ Περσέα καὶ τοὺς ἄλλους, οὓς ἀκούομεν θεῶν παῖδας, τοὺς δὲ ἐκγόνους, γενέσθαι παῤ ἡμῖν: ἔπειτα ὕστερον ἐᾶσαι δἰ αὑτῶν οἰκεῖν ὅπως ἂν δυνώμεθα. καὶ τότε δὴ τὰ ἁμαρτήματα

[27] Однако превосходство колонизаторов над своими колониями не так велико; ибо в одном случае это превосходство людей над людьми, тогда как превосходство богов по сравнению с нами бесконечно. Теперь, когда жизнь только зарождалась, боги посещали нас лично и посылали, так сказать, гармостов из своего числа, чтобы поначалу заботиться о нас, таких, например, как Геракл, Дионис, Персей и другие, которые, как нам говорят, были детьми богов и что потомки их родились среди нас. После этого они позволили нам самим справляться, как мы могли. И тогда начались грех и несправедливость.

[28] καὶ τὰς ἀδικίας ξυμβαίνειν. ᾖδε δὲ καὶ ἑτέραν ᾠδήν, ὡς ὁ μὲν κόσμος οἶκός ἐστι πάνυ καλός τε καὶ θεῖος ὑπὸ θεῶν τε κατεσκευασμένος: ὥσπερ ὑπὸ τῶν εὐδαιμόνων τε καὶ πλουσίων καλουμένων ἀνδρῶν οὕστινας ὁρῶμεν κατεσκευασμένους σταθμοῖς καὶ κίοσι, καὶ χρυσῷ καὶ γραφαῖς τήν τε ὀροφὴν καὶ τοίχους καὶ θύρας [p. 302] εἰργασμένους: ὁμοίως γεγονέναι τὸν κόσμον εἰς ὑποδοχήν τε καὶ εὐφροσύνην ἀνθρώπων, εὐειδῆ καὶ ποικίλον ἄστροις τε καὶ ἡλίῳ καὶ σελήνῃ καὶ γῇ καὶ θαλάττῃ καὶ φυτοῖς, ἃ δὴ τοῦ θεῶν πλούτου

[28]Крестьянин также пропел вторую монодию, рассказывающую о том, что вселенная - это дом, очень красивый и божественный, построенный богами; что точно так же, как мы видим дома, построенные людьми, которых называют процветающими и состоятельными, с порталами и колоннами, а крыша, стены и двери украшены золотом и росписями, точно так же вселенная была создана для развлечения и поднятия настроения человечеству, красивая и усыпанная звездами, солнцем, луной, сушей, морем и растениями, все это, действительно, части богатства богов и образцы о деле их рук.

[29] καὶ τέχνης τῆς ἐκείνων ἐστίν. παραγίγνεσθαι δὲ τοὺς ἀνθρώπους εἰς αὐτὸν ἑορτάσοντας, ὑπὸ τοῦ βασιλέως τῶν θεῶν κεκλημένους ἐπ̓ εὐωχίαν τινὰ καὶ θοίνην λαμπράν, ἁπάντων ἀπολαύσοντας τῶν ἀγαθῶν. κατακεῖσθαι δὲ ἄλλους ἀλλαχῇ, καθάπερ ἐν δείπνῳ, τοὺς μὲν ἀμείνονος χώρας, τοὺς δὲ φαυλοτέρας τυχόντας. εἶναι δὲ πάντα ὅμοια τοῖς παῤ ἡμῖν γιγνομένοις ἐν ταῖς ὑποδοχαῖς, πλὴν ὡς μικροῖς καὶ ἀγεννέσι θεῖα καὶ μεγάλα εἰκάσαι. φῶς τε γὰρ παῤ ἡμῖν παρέχειν τοὺς θεοὺς διττὸν διὰ λαμπτήρων τινῶν, τοτὲ μὲν πλεῖον, τοτὲ δὲ ἔλαττον, τὸ μὲν νυκτός, τὸ

[29] “В эту вселенную приходит человечество, чтобы провести высокий праздник, будучи приглашенным царем богов на самый великолепный пир, чтобы они могли насладиться всеми благословениями. Они откидываются в разных местах, как за обедом, одни принимают лучшие, а другие низшие позы, и все напоминает то, что происходит среди нас на наших развлечениях, за исключением того, что мы сравниваем божественное и великое с малым и ничтожным. Ибо боги дают нам свет двух видов, так сказать, посредством светильников, в одно время более яркий, а в другое - более тусклый, один ночью, а другой днем;

[30] δὲ ἡμέρας: καὶ παρακεῖσθαι δὴ τραπέζας πάντων μεστάς, σίτου τε καὶ ὀπώρας, τῆς μὲν αὐτομάτου, τῆς δὲ εἰργασμένης, ἔτι δὲ καὶ κρεῶν, τῶν μὲν ἡμέρων, τῶν δὲ ἀγρίων, οὐ μὴν ἀλλὰ καὶ τῶν ἐκ θαλάττης. εἶναι δὲ τὰς τραπέζας ἔφη, πάνυ ἀγροίκως λέγων, τούς τε λειμῶνας καὶ πεδία καὶ νάπας καὶ ἀκτάς, ἐν οἷς τὰ μὲν φύεσθαι, τὰ δὲ νέμεσθαι, τὰ δὲ θηρᾶσθαι. ἄλλα δὲ ἄλλοις πλείονα παρεῖναι, πρὸς αἷς ἂν ἕκαστοι τραπέζαις κατακλιθῶσιν. τοὺς μὲν γὰρ πρὸς θαλάττῃ τυχεῖν, τοὺς δὲ πρὸς πεδίοις, τοὺς δὲ πρὸς

[30] и рядом с нами накрыты столы, ломящиеся от всего, от хлеба и фруктов, часть из них дикорастущие, часть выращенные, а также от мяса, часть от домашних животных, часть от диких, а также от морской рыбы. А эти столы, сказал крестьянин, говоря как истинный сельский житель, - это луга, равнины, долины и прибрежные земли, на которых одни растения растут, другие служат пастбищами, а на третьих охотятся. И у разных людей есть разные вещи в большем изобилии в зависимости от столов, за которыми они по отдельности возлежали. Ибо так случилось, что одни поселились у моря, другие - на равнинах, а третьи - в горах.

[31] ὄρεσι. διακονεῖσθαι δὲ τὰς Ὥρας, οἷα δὴ νεωτάτας οὔσας τῶν θεῶν, εὖ μὲν ἀμπεχομένας, καλὰς δὲ ἰδεῖν, οὔτι που χρυσῷ κεκοσμημένας, ἀλλὰ παντοίων ἀνθῶν στεφάνοις. διανέμειν δὲ καὶ τῶν ἀνθῶν αὐτῶν, καὶ τἄλλα ἐπιμελεῖσθαι τῆς ἑστιάσεως, τὰ μὲν παρατιθείσας, τὰ δὲ αἰρούσας κατὰ καιρόν. γίγνεσθαι δὲ καὶ χοροὺς

[31] А официанты - это Времена Года, как младшие из богов, прекрасно одетые и прекрасные на вид, и украшены они, как мне кажется, не золотом, а гирляндами всевозможных цветов. И некоторые цветы они раздают сами, а также ухаживают за яствами на банкете в целом, подавая одни и убирая другие в нужное время. И там есть танцы и все другие виды веселья.

[32] καὶ τὴν ἄλλην εὐπάθειαν ἅπασαν. τὸν μέντοι πόνον τοῦτον, ὃν ἔχειν δοκοῦμεν ἐν γεωργίαις τε καὶ θήραις καὶ φυτείαις, εἶναι τοσοῦτον ὅσον τοῖς κατακειμένοις τὸ ἐπορέξασθαί τινος καὶ τῇ χειρὶ λαβεῖν. ὃ δὲ ἔφην, ἄλλον ἀλλαχῇ κατακεῖσθαι, τούτου καὶ [p. 303] ἡ κρᾶσις τῶν ἀέρων αἰτία. τοὺς γὰρ πρώτους καὶ τοὺς ὑστάτους μᾶλλον τῶν ἄλλων εἶναι τοὺς μὲν ἐν ψύχει, τοὺς δὲ ἐν ἀλέᾳ, τοὺς

[32] Более того, тот труд, которому, как нам кажется, мы подвергаемся в сельском хозяйстве, охоте и уходе за виноградными лозами, - это не более чем для тех, кто сидит за столом, протянуть руку и взять что-нибудь в свои руки. Возвращаясь теперь к моему утверждению о том, что разные люди возлежали в разных местах, причиной этого являются различия в климате. Ибо те, кто сидит во главе столов, и те, кто в конце, больше, чем остальные, находятся либо в холоде, либо в жаре, потому что они либо близки к свету, либо далеки от него.

[33] μὲν ἐγγὺς τοὺ φωτὸς ὄντας, τοὺς δὲ πόρρω. τῇ οὖν εὐφροσύνῃ καὶ τῇ εὐωχίᾳ χρῆσθαι οὐχ ἅπαντας ὁμοίως, ἀλλ̓ ἕκαστον κατὰ τὴν αὑτοῦ φύσιν. τοὺς μὲν γὰρ ἀσώτους καὶ ἀκρατεῖς οὔτε ὁρᾶν οὐδὲν οὔτε ἀκούειν οὐδενός, ἀλλὰ ἐγκεκυφότας ἐσθίειν, ὥσπερ ἐν συφεῷ ὗς, ἔπειτα νυστάζειν. τινὰς δὲ αὐτῶν μὴ ἀρκεῖσθαι τοῖς παροῦσιν, ἀλλὰ ἐπὶ τὰ πορρωτέρω διατείνειν τὰς χεῖρας, οἷον μεσογείους

[33] “Теперь все, - продолжал человек, - не наслаждаются весельем и пиром одинаково, но каждый по своей природе. Распутные и невоздержанные ничего не видят и не слышат, но наклоняются и едят, как свиньи в хлеву, а потом дремлют во сне. Опять же, некоторые из них не довольствуются тем, что находится рядом, но протягивают руки к тому, что находится дальше, как, например, люди, живущие внутри страны, хотят рыбы и прилагают усилия, чтобы добыть ее;

[34] ὄντας ἰχθύων ὀρέγεσθαι καὶ πράγματα ἔχειν: ἄλλους δὲ ἀπλήστους τε καὶ ἀθλίους ὄντας, φοβουμένους μήποτε αὐτοῖς ἐλλίπῃ, πρὸς αὑτοὺς συνάγειν καὶ σωρεύειν ὅς᾿ ἂν δύνωνται. καὶ μετὰ ταῦτα, ὅταν αὐτοὺς ἀπιέναι δέῃ, πορεύεσθαι μηδενὸς μετασχόντας, ἀλλὰ πάνυ ἐνδεεῖς, καταλείπειν οἱ δὲ ταῦτα ἑτέροις: οὐ γὰρ εἶναι φέρεσθαι μεθ̓ ἑαυτῶν. τούτους μὲν οὖν καταγελᾶσθαί τε καὶ

[34] в то время как другие, ненасытные и несчастные, опасаясь, что им не хватит пищи, собирают и копят для себя столько, сколько могут, и после этого, когда им приходится уходить, они уходят, не имея никакой доли, но совершенно обездоленные, и оставляют эти вещи другим; ибо они не могут взять их с собой. Теперь эти люди - посмешище и позор.

[35] ἀσχημονεῖν. ἑτέρους δὲ πεττεύειν, τοὺς δὲ ἀστραγάλοις παίζειν: εἶναι δὲ τοὺς πεττούς τε καὶ ἀστραγάλους οὐχ οἵους ἡμεῖς νομίζομεν, ἀλλὰ τοὺς μὲν χρυσοῦς, τοὺς δὲ ἀργυροῦς, ὃ δὴ νόμισμα καλοῦμεν ἡμεῖς, ὑπὲρ ὧν διαφέρεσθαι καὶ ζητεῖν ἕκαστον πλεονεκτεῖν. πλεῖστον δὴ θόρυβον τούτους τε καὶ ἀκοσμίαν παρέχειν, τοὺς δὴ κυβεύοντας, καὶ δοκεῖν τῶν συμποτῶν ἀηδεστάτους. ἐνίοτε δὲ καὶ μάχεσθαι καὶ εἰς χεῖρας ἰέναι καὶ τιτρώσκειν ἀλλήλους.

[35] Другие играют в шашки, а третьи - в кости; но шашки и игральные кости не похожи на те, которым мы даем эти названия, а сделаны одни из золота, другие из серебра — мы называем их монетами, — и из-за них они ссорятся, и каждый стремится получить большую долю. Именно эти люди, названные последними, вызывают наибольший шум и беспорядок — я имею в виду тех, кто играет в кости, — и они кажутся самыми неприятными из гуляк. Иногда они тоже дерутся, доходят до драк и наносят друг другу раны.

[36] μάλιστα δὲ τοὺς μεθυσκομένους ταῦτα δρᾶν. μεθύσκεσθαι δὲ οὐκ ἀπὸ οἴνου, καθάπερ τοὺς παῤ αὑτοῖς, ἀλλ̓ ὑφ̓ ἡδονῆς. τοῦτο γὰρ ἐν τῇ κοινῇ ἑστιάσει τὸ πόμα παρέχειν τοὺς θεούς, ὥστε ἐξελέγχεσθαι τὸν ἑκάστου τρόπον. δύο δὲ οἰνοχόους ἐφεστάναι, τὸν μὲν ἄρρενα, τὴν δὲ θήλειαν: ὀνομάζεσθαι δὲ αὐτοῖν τὸν μὲν Νοῦν, τὴν δὲ Ἀκράτειαν. τοὺς μὲν οὖν φρονίμους τὸν ἄρρενα οἰνοχόον ἔχειν, καὶ παῤ ἐκείνου μόνου τούτους δέχεσθαι σπανίως τε καὶ

[36] Но именно пьяные наиболее склонны вести себя подобным образом. Однако их опьяняет не вино, как у нас, а удовольствие. Ибо это напиток, который боги подают на этом пиру, на который приглашено все человечество, чтобы мог раскрыться характер каждого человека. И два виночерпия стоят у их локтей, один мужчина, другая женщина; один из них называется Умом, а другой Невоздержанностью. У тех пирующих, которые разумны, есть виночерпий-мужчина, и только от него они пьют напиток умеренно, в маленьких чашечках и только тогда, когда он смешан настолько, что становится совершенно безвредным;

[37] σμικραῖς κύλιξι καὶ πάνυ ἀσφαλῶς κεκραμένον. κεῖσθαι γὰρ ἕνα [p. 304] κρατῆρα, τόν γε τῆς Σωφροσύνης, ἑστάναι γὰρ πολλοὺς ἐν τῷ μέσῳ καὶ διαφέροντας τῇ γεύσει ὥσπερ οἴνων πολλῶν: εἶναι δὲ αὐτοὺς ἀργυροῦς τε καὶ χρυσοῦς: ἔτι δὲ καὶ ζῷα ἔξωθεν κύκλῳ ἔχειν καὶ ἕλικάς τινας καὶ τορείας. τὸν δὲ τῆς Σωφροσύνης λεῖόν τε εἶναι καὶ οὐ μέγαν καὶ ὡς ἂν εἰκάσαι τις ὁρῶν χαλκοῦν. δεῖν οὖν ἐκεῖθεν πολλαπλάσιον λαμβάνοντας καὶ ξυγκεραννύντας σμικρόν

[37] ибо перед ними была поставлена только одна чаша, чаша Трезвости, тем не менее, есть много чаш, доступных для всех и отличающихся по вкусу, как будто наполненных многими видами вина, и они из серебра и золота; и, кроме того, на них есть фигуры животных, окружающие их снаружи, и определенные свитки и рельефы. Но чаша Трезвости гладкая, небольшого размера и, судя по ее внешнему виду, бронзовая. Поэтому из этой миски они должны взять порцию во много раз большую, смешать с ней немного удовольствия и выпить.

[38] τι τῆς ἡδονῆς πίνειν. οἷς μὲν οὖν ἐστιν ὁ Νοῦς οἰνοχόος, οὕτως οἰνοχοεῖν, φοβούμενον καὶ προσέχοντα μή πῃ τῆς κράσεως ἁμαρτὼν σφήλῃ τὸν δαιτυμόνα καὶ καταβάλῃ. τὴν δὲ Ἀκράτειαν τοῖς μὲν πλείστοις ἄκρατον τὴν ἡδονὴν ἐγχεῖν, μηδὲ μικρὸν σωφροσύνης παραμιγνύουσαν, τοῖς δὲ ὀλίγον τι παντελῶς λόγου ἕνεκεν. τοῦτο δὲ εὐθὺς ἐξίτηλον γίγνεσθαι καὶ μηδαμοῦ φαίνεσθαι. τοὺς δὲ πίνοντας μὴ διαλείπειν, ἀλλ̓ ἐπισπέρχειν τε αὐτὴν καὶ κελεύειν θᾶττον ἰέναι παῤ αὐτούς, καὶ προαρπάζειν ἕκαστον. τὴν δὲ ἐπείγεσθαι καὶ περιτρέχειν ἀσθμαίνουσαν καὶ ῥεομένην ἱδρῶτι.

[38] Теперь для тех, чьим виночерпием он является, Разум разливает вино именно так, опасаясь и внимательно следя за тем, чтобы каким-то образом не получить нужную смесь и не заставить пирующего споткнуться и упасть. Но невоздержанность изливает чистый глоток удовольствия для подавляющего большинства, не примешивая к нему даже капельки трезвости, хотя для некоторых она добавляет совсем немного просто так; тем не менее, эта малость сразу же исчезает, и ее нигде не видно. И пьющие не делают перерывов на отдых, но поторапливают ее и просят быстрее подходить к ним, и каждый из них первым хватается за то, что она приносит. Но она спешит и бегает, тяжело дыша и обливаясь потом.

[39] τοὺς μὲν οὖν ἐκείνης ἑστιάτορας ὀρχεῖσθαί τε καὶ κυλίεσθαι προπίπτοντας ἐν τῷ μέσῳ, καὶ μάχεσθαι καὶ βοᾶν, οἷα δὴ ποιοῦσιν οἱ μεθυσθέντες ὑπὸ οἴνου: πλὴν οὗτοι μὲν ἐπ̓ ὀλίγον καὶ μετρίως: μικρὸν γὰρ ἐξαρκεῖ καταδαρθεῖν, ἔπειτα ἄμεινον ἑαυτῶν ἔχουσιν, ἅτε ἐλαφρᾶς οὔσης τῆς μέθης: οἱ δὲ ὑπὸ τῆς ἡδονῆς καρωθέντες ὡς ἂν ὑπὸ ἰσχυροτέρου πόματος κατεχόμενοι δἰ ὅλου τοῦ βίου ταῦτα ποιοῦσι, καὶ οὐκ ἔστιν ἀπαλλαγῆναι ζῶσιν, εἰ μή γε ἀποθανοῦσιν. οὗτος γὰρ ὕπνος ἐστὶ τῶν οὕτως μεθυσκομένων καὶ

[39] Некоторые из ее гостей танцуют и шатаются, падая ниц на глазах у всех, дерутся и кричат, как это делают мужчины, опьяненные вином. Однако они делают это лишь ненадолго и умеренно; ибо они довольствуются тем, что немного поспят, и после этого чувствуют себя лучше, чем когда-либо, поскольку их опьянение было незначительным. Но те, кто одурел от удовольствия, находясь под воздействием более сильного зелья, действуют таким образом всю жизнь; и для них невозможно освободиться, пока они живы, но только когда они мертвы. Ибо смерть - это единственный сон для людей, опьяненных таким образом, и только она помогает им.

[40] μόνος αὐτοὺς ὠφελεῖ. πολλοὶ δὲ καὶ ἐξεμοῦσιν ὑπὸ πλησμονῆς: γίγνεται δὲ μετὰ σπαραγμοῦ τε καὶ λύπης τῆς ἐσχάτης τὸ τὴν ἡδονὴν ἐκβάλλειν. ὅστις δ̓ ἂν ἰσχύσῃ, κουφίζεται καὶ ῥᾷον διάγει τὸ λοιπόν. σπανίως δὲ τοῦτο συμβαίνει τὸ ἐθέλειν ἐξεμεῖν, ἀλλὰ πολὺ μᾶλλον ἀεὶ πίνειν ἐθέλουσιν. οὐδὲ γὰρ παύονται τοῦ δίψους, ἀλλ̓ ἀεὶ σφοδρότερον ἔχουσι, καθάπερ οἱ τῷ οἴνῳ ἀκράτῳ χρώμένοι. οὗτοι μὲν οὖν τοιοῦτοί εἰσι καὶ καταισχύνουσι καὶ ὑβρίζουσι [p. 305]

[40] Многих тоже рвет от переедания, и это сопровождается рвотой и сильнейшей болью — это отказ от удовольствия. Но тот, кто упорствует, испытывает облегчение и в будущем чувствует себя лучше. Тем не менее, редко случается, что человека тошнит; гораздо чаще он хочет продолжать пить. Ибо их жажда не утихает, но становится все более сильной, точно так же, как у людей, употребляющих нетронутое вино.

[41] τὴν χάριν τῶν θεῶν: οἱ δὲ μέτριοί τε καὶ ἐπιεικεῖς τῇ μὲν ἡδονῇ πρᾴως χρῶνται καὶ διὰ χρόνου φοβούμενοι: ὥσπερ δὲ ἄνθρωπος ἐλευθέριος κληθεὶς ὑπό τινος τῶν κρειττόνων, βασιλέως ἢ δυνάστου, τοῦ μὲν ἐσθίειν καὶ πίνειν ἀμελεῖ, πλὴν ὅσον ἀναγκαῖον, προσέχει δὲ τοῖς ἔνδον καὶ τούτοις τέρπεται: κἀκεῖνοι μέθης μὲν καὶ πεττῶν καὶ ἀστραγάλων ἀμελοῦσιν, ὁρῶσι δὲ τἄνδον ὅπως ἔχει, καὶ τόν τε ἀνδρῶνα, ἐν ᾧ κατάκεινται, θαυμάζουσί τε καὶ ζητοῦσιν ὅπως γέγονε, καὶ τὰ ἐν αὐτῷ πάντα ὥσπερ γραφάς τινας εὐειδεῖς καὶ καλὰς κατανοοῦσι, καὶ τὴν ἄλλην οἰκονομίαν τε καὶ τάξιν καὶ τὰς ὥρας, ὡς εὖ τε καὶ ἐπισταμένως ἅπαντα πράττουσι, καὶ προσέχουσιν αὐτοῖς, καὶ μόνοι δὴ τοῦ κάλλους

[41] “Итак, таков характер этих людей, и они позорят и оскорбляют щедрость богов; тогда как умеренные и разумные наслаждаются удовольствиями умеренно и с перерывами из-за своего страха; и точно так же, как джентльмен, приглашенный кем-то высшим, таким как король или принц, пренебрегает едой и питьем, за исключением тех случаев, когда он не может избежать еды и питья, обращает внимание на то, что есть во дворце, и наслаждается этим; так и разумные пренебрегают выпивкой, шашками и игральными костями и, взглянув на положение вещей внутри, восхищаются ими. они смотрят на банкетный зал, в котором они возлежат, пытаются узнать, как он был сделан, и наблюдают за всем, что в нем находится, точно так же, как они наблюдали бы за прекрасными картинами; и они также обращают внимание на управление и его упорядоченную систему, а также на времена года, наблюдая, как хорошо и разумно они все делают; они внимательно наблюдают за всеми этими вещами и одни воспринимают их красоту.

[42] αἰσθάνονται. μέλει δ̓ αὐτοῖς ὅπως μὴ δοκῶσιν ὡς τυφλοί τε καὶ κωφοὶ μετειληφέναι τούτων, ἀλλὰ καὶ ἀπαλλαγέντες ἔχωσί τι εἰπεῖν περὶ αὐτῶν, εἴ τις πυνθάνοιτο, ἅ τε εἶδον ἅ τε ἔγνωσαν. καὶ ταῦτα φροντίζοντες καὶ μετὰ νοῦ τῆς ἡδονῆς ἐμμελῶς μετέχοντες διάγουσιν, εἷς ἑνὶ διαλεγόμενοι καὶ κατὰ δύο καὶ τρεῖς ὅμοιοι. ἐνίοτε δὲ μεγάλης κραυγῆς γενομένης καὶ θορύβου παρὰ τῶν μεθυόντων κἀκεῖσε ἀπέβλεψαν, ἔπειτα εὐθὺς πάλιν πρὸς ἑαυτοῖς ἐγένοντο.

[42] Они также стремятся не казаться участвующими во всем этом, как слепые и глухие люди, но они хотят иметь что рассказать об этом, когда они уйдут, если кто-нибудь спросит их о том, что они видели и наблюдали. И на протяжении всего банкета они продолжают думать об этих вещах и разумно и умеренно наслаждаться удовольствием, пока дискутируют как мужчина с мужчиной или в близких по духу группах из двух или трех человек. Однако иногда, когда пьяные поднимают сильный шум и причиняют беспокойство, они смотрят в их сторону, а затем сразу же снова обращают внимание на свои собственные проблемы.

[43] καὶ ἐπειδὰν ἀπιέναι δέῃ, οἱ μὲν ἄσωτοι καὶ ἀκρατεῖς ὑπὸ τῶν ἀκολουθούντων ἕλκονται καὶ σύρονται μετὰ πόνων τε καὶ νοσημάτων κεκραγότες καὶ οἰμώζοντες, οὐδὲν εἰδότες οὔτε ὅποι παρῆλθον οὔτε ὅπως εἱστιάθησαν, κἂν πάνυ πολύν τις αὐτῶν μείνῃ χρόνον. οἱ δὲ ὀρθοί τε καὶ ἀσφαλῶς τοῖς ἑαυτῶν ποσὶν ἀπίασι, προσαγορεύσαντες τοὺς φίλους, φαιδροί τε καὶ γεγηθότες, ὡς οὐδὲν

[43] “И когда им приходится уходить, распутные и невоздержанные люди тянутся и уводятся своими слугами-рабами с неудобствами и приступами болезни, все время крича и стеная и не имея ни малейшего представления о том, где они были и как они пировали, даже если тот или иной из них остается очень надолго. Но остальные уходят прямо и твердо стоя на ногах после прощания со своими друзьями, радостные и счастливые, потому что они не сделали ничего неподобающего.

[44] ἀσχημονήσαντες. ταῦτα οὖν ὁ θεὸς ἐπισκοπῶν καὶ πάντας ὁρῶν ὡς ἐν ἰδίῳ οἴκῳ ὅπως ἕκαστος εἱστιᾶτο, τοὺς βελτίστους ἀεὶ παῤ αὑτὸν καλεῖ, κἄν τῳ σφόδρα ἀρεσθεὶς τύχῃ, μένειν αὐτὸν κελεύει καὶ συμπότην καὶ ἑταῖρον ἐποιήσατο, καὶ τοῦ νέκταρος ἤδη οὗτος εὐωχεῖται. τοῦτο δὲ ἔοικε μὲν τῷ τῆς σωφροσύνης πώματι, διαυγέστερον [p. 306] δέ ἐστιν ἐκείνου πολὺ καὶ καθαρώτερον, ὡς ἂν οἶμαι

[44] Поэтому Бог, взирая на все это и наблюдая за всеми участниками банкета, как если бы он был в своем собственном доме, за тем, как каждый человек вел себя на банкете, всегда призывает к себе лучшего; и если ему случается быть особенно довольным кем-либо, он велит ему остаться там и делает его своим благосклонным спутником; и с тех пор этот человек потчует себя нектаром. Это напоминает напиток Трезвости, но намного чище первого, потому что, как я думаю, он принадлежит божественной и истинной трезвости ”.

[45] θείας ὂν καὶ ἀληθοῦς εὐφροσύνης᾿. — Δ. Παπαῖ, ὦ Χαρίδημε, οἷος ὢν ἡμῖν τέθνηκας, ὡς πολὺ τῶν κατὰ σαυτὸν ἀνθρώπων ὑπερέξειν ἔμελλες, οἵαν δὲ καὶ τῷ πατρὶ καὶ τοῖς πολίταις ἐπίδειξιν σαυτοῦ παρέσχου, μὰ Δἴ οὐ λόγων, ἀλλὰ μεγάλης καὶ ἀληθινῆς ἀνδρείας. ἐγὼ μὲν οὐκ ἔχω ὅπως παραμυθήσωμαι ὑμᾶς τοιούτου στερηθέντας μὴ βαρέως φέρειν. οὐδὲ γὰρ ἐμαυτὸν οἷός τέ εἰμι

[45] Dio. Увы, Харидемус, какого человека потеряли мы с твоей смертью! Насколько далеко вы превзошли бы мужчин своего поколения, и какое великолепное раскрытие своего характера вы дали своему отцу и своим согражданам, проявив, конечно, не на словах, а великую и истинную мужественность. Со своей стороны, я не знаю, как утешить вас о его семье, лишившейся такого человека, увещевая вас не горевать слишком глубоко, ибо я не в состоянии должным образом утешить даже себя для этой цели.

[46] ἱκανῶς παραμυθήσασθαι ἐν τῷ παρόντι. σὺ δέ, ὦ Τίμαρχε, μόνος δύνασαι τὸν πατέρα τοῦτον κουφίζειν καὶ θεραπεύειν αὐτοῦ τὴν ἀτυχίαν, ἐὰν μέλῃ σοι μὴ πολὺ ἐκείνου καταδεεστέρῳ φαίνεσθαι. καὶ γὰρ ἄτοπον, εἰ τὴν μὲν οὐσίαν αὐτοῦ τὴν μὲν ἤδη παρείληφας τοσαύτην οὖσαν, τὴν δὲ αὖθις λήψῃ τοῦδε ἀποθανόντος, τὴν δὲ σωφροσύνην καὶ τὸ θάρσος καὶ τὸ τῶν καλλίστων ἐρασθῆναι ἀφήσεις, ὡς κατά γε ταῦτα οὐδὲν ἐκείνῳ προσήκων.

[46] Ты один, Тимарх, способен облегчить горе этого отца и исцелить его несчастье, сделав своей заботой то, чтобы его не сочли намного хуже усопшего. Ибо было бы действительно странно, если бы, хотя ты уже получил часть его имущества, каким бы огромным оно ни было, и получишь другую часть в будущем, когда умрет твой отец, ты все же отказался от трезвости, мужества и любви ко всему прекрасному, как будто в этих вопросах ты вообще не родственник Харидемусу.

ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ РЕЧЬ: РОДОССКАЯ РЕЧЬ

ΡΟΔΙΑΚΟΣ.

ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ РЕЧЬ: РОДОССКАЯ РЕЧЬ

Некоторая информация об острове Родос и его одноименной столице может помочь оценить этот Дискурс. Остров, площадь которого составляет примерно 424 квадратных мили, расположен в крайней восточной части Эгейского моря и находится примерно в десяти милях к югу от мыса Алипо, древнего мыса Киноссема, на побережье Малой Азии. С него можно увидеть на севере возвышенное побережье Малой Азии и на юго-западе гору Ида на Крите. Он по-прежнему известен своим восхитительным климатом и плодородной почвой. Существует легенда, что первыми жителями Родоса были тельхины, искусные мастера по металлу, и Дети Солнца, которые были отважными мореплавателями; однако, какой бы ни была расовая принадлежность этих людей, в исторические времена население было дорийским. В пятом веке до нашей эры три его города: 1-й Линд, 2-й Иалис и 3-й Камир были зачислены в Делосскую лигу, но в 412 году до нашей эры они восстали против Афин. Затем, в 408 году, они объединились, образовав новый город Родос на северо-восточной оконечности острова. Этот город представлял собой очень впечатляющий вид, спроектированный архитектором Гипподамом в виде амфитеатра на пологом склоне, спускающемся к морю. После основания этого города процветание и политическое значение острова неуклонно возрастали. Он сбросил иго Афин в ходе Социальной войны 357-354 гг., и хотя сначала подчинился Мавсолу Карийскому, а затем Александру Македонскому, после смерти последнего он восстановил свою независимость, значительно расширил свою торговлю и стал более могущественным, чем раньше, так что его стандарт чеканки монет и кодекс морского права получили широкое признание в Средиземноморье. В 305 году 4 город успешно выдержал осаду грозного Деметрия Полиоркета, который с помощью своего грозного флота и артиллерии попытался принудить город к активному союзу с царем Антигоном. При снятии осады Деметрий подарил родосцам свои могучие осадные машины, выручки от продажи которых они выручили достаточно, чтобы заплатить за Колосса, знаменитую статую бога Солнца высотой в сто пять футов, выполненную Харесом из Линда и стоявшую у входа в гавань. В 227 году Родос пострадал от сильного землетрясения, ущерб от которого другие государства помогли восстановить, потому что они не могли вынести, когда государство было разрушено. Главным образом своим флотом Родос поддерживал Рим в его войнах против Филиппа V Македонского, Антиоха III и Митридата, которые безуспешно осаждали город в 88 году. Он помогал Помпею в борьбе с пиратами и сначала против Юлия Цезаря; но в 42 году Гай Кассий, организовавший заговор против жизни Цезаря, захватил и безжалостно разграбил город за отказ подчиниться его поборам; и хотя после этого Марк Антоний подружился с ним, город так и не оправился полностью от удара. В 44 году нашей эры, в царствование Клавдия, он временно потерял свою свободу, но вернул ее по заступничеству Нерона, который на протяжении всей своей жизни оставался очень дружелюбным к Родосу. Затем, в начале правления Веспасиана, он был преобразован в римскую провинцию. Это считалось концом свободы Родоса. Фон Арним, однако ("Жизнь и верке", 217-218), дает веские основания полагать, что Родос снова получил свободу на короткое время при Тите. Эта точка зрения принята Ван Гелдером (Geschichte der alten Rhodier, 175), который предполагает, что это могло произойти несколько позже при Нерве или Траяне, Хиллером фон Гертрингеном в его статье о Родосе в Pauly-Wissowa, Дополнение V, col. 810, и Лемаршаном в его книге "Дион де Пруз", 84. Родос был известен своими картинами и скульптурами. Говорят, что во времена Диона в городе было 3000 статуй. (См. Плиний Старший .. и ср. § 146 этого Рассуждения.) Кроме того, это было место рождения философа Панэция, чей ученик, философ и историк Посейдоний, имел там свою школу; Аполлоний Родий также провел там часть своей жизни; и в этом городе и Цицерон, и Цезарь в юности изучали риторику у Аполлония Молона. Предполагается, что эта родосская речь, безусловно, самая длинная из дошедших до нас Выступлений Диона, была произнесена Дионом перед Родосским собранием. В нем Дион всеми возможными аргументами призывает родосцев отказаться от своей дурной привычки на самом деле не изготавливать и устанавливать статую человека, когда это было сочтено за честь, а просто выгравировать его имя на какой-нибудь уже стоящей статуе, предварительно вырезав имя, если таковое там было, которое уже было на статуе. Это Рассуждение проливает интересный свет на время, в которое жил Дио. Тогда считалось одной из высших почестей для человека иметь статую самого себя, которая была воздвигнута по государственному указу в таком городе, как Родос, так что даже римляне добивались этой чести. Без сомнения, именно потому, что так много римлян, которых Родос не мог позволить себе обидеть, оказывали давление, чтобы сохранить честь статуи, возникла эта практика "замены надписей’. В храмах и на улицах города уже было около 3000 статуй, и все же многие другие стремились сохранить честь статуи. В то время это было в моде. Лемаршан (op. cit., 58) цитирует Цицерона, Плутарха, Филона, Фаворина, Павсания, Плиния Старшего и Диона Кассия, чтобы показать, что эта практика не была неизвестна нигде. И все же, возможно, ко времени Диона это почти прекратилось, поскольку в § § он говорит, что в этом виноваты одни фракийцы. Фон Арним считает, что это обращение на самом деле не было доставлено, что оно было просто написано. Родосцы, по его словам, собравшиеся на Ассамблею для решения государственных вопросов, не пожелали бы выслушивать столь “многословную болтовню” на тему, не входящую в повестку дня. Он также указывает на необычайно тщательное избегание пауз. Лемаршан, с другой стороны, который считает, что у нас здесь есть по крайней мере два обращения Дио на одну и ту же тему, которые позже были объединены в одно каким-то редактором (возможно, самим Дио, который затем тщательно удалил случаи пауз), считает, что, по крайней мере, первое обращение действительно было доставлено. Он чувствует, что речь не является единым целым из-за многочисленных повторов и противоречий в ней, которые он перечисляет, а также из-за двух разных стилей и тонов: один сухой и унылый, другой энергичный и временами страстный. Фон Арним, пытаясь датировать этот Дискурс, принимает во внимание три фактора: Родос - свободный город (см., Например, § § 111 ), Нерон мертв (как можно заключить из § § 148 ), и Дискурс показывает Диона как софиста, но не враждебного философии, каким он был в молодости, согласно Синезию. Конечно, Родос был свободен до 70 или 71 года нашей эры, но он чувствует, что даже тогда Дион, которому, по его словам, было бы около двадцати четырех лет (около тридцати было бы ближе к истине, если бы Дион родился около 40 года н.э.), все еще был бы слишком незрелым, чтобы сочинить подобную речь. Поэтому он поместил бы эту речь во времена правления Тита, когда, как он пытается показать, Родос на какое-то время восстановил свою свободу. Лемаршан, с другой стороны, с его теорией о двух речах, по крайней мере, объединенных в одну, поместил бы первую речь в первые годы правления Веспасиана, когда Родос только что потерял свою свободу. Ибо в этой первой речи Диона ни одно упоминание о свободе Родоса не подразумевает, что она несвободна, говорит он. Вторую речь, где о Родосе говорится как о свободном, он поместил бы во времена правления Тита; и он согласился бы с утверждением фон Арнима о том, что Родос затем на короткое время восстановил свою свободу.

[1] εἰκὸς μέν ἐστιν, ὦ ἄνδρες Ῥόδιοι, τοὺς πολλοὺς ὑμῶν ἐμὲ νομίζειν ὑπὲρ ἰδίου τινὸς πράγματος ἐντευξόμενον ὑμῖν ἀφῖχθαι: ὥστε ἐπειδὰν αἴσθησθε τῶν ὑμετέρων τι κοινῶν ἐγχειροῦντα ἐπανορθοῦν, δυσχερανεῖτε ἴσως, εἰ μήτε πολίτης ὢν μήτε κληθεὶς ὑφ᾽ ὑμῶν ἔπειτα ἀξιῶ συμβουλεύειν, καὶ ταῦτα ὑπὲρ οὐδενὸς ὧν σκεψόμενοι συνεληλύθατε.

Тридцать первая речь: Родосская речь

Разумно предположить, жители Родоса, что большинство из вас думает, что я пришел поговорить с вами о каком-то частном деле; следовательно, когда вы поймете, что я пытаюсь уладить вопрос, который касается ваших собственных общих интересов, вы, возможно, будете раздосадованы тем, что я, который не являюсь гражданином и не был приглашен сюда, все же осмеливаюсь давать советы, и это тоже не касается ни одной из тем, для рассмотрения которых вы собрались.

[2] ἐγὼ δὲ ἂν μὲν ὑμῖν ἀκούσασιν ἢ μηδὲν τῶν δεόντων ἢ περί τινος τῶν μὴ πάνυ ἀναγκαίων φανῶ λέγων, δικαίως ἂν ἀμφότερά φημι δόξειν, ἅμα εὐήθης καὶ περίεργος: ἐὰν δ᾽ ὡς οἷόν τε καὶ περὶ μεγίστου πράγματος, καὶ τούτου σφόδρα φαύλως ἔχοντος, ὥστε δημοσίᾳ τὴν πόλιν ἀπ᾽ αὐτοῦ διαβεβλῆσθαι καὶ πάντας ὑμᾶς ἐπὶ πᾶσι τοῖς ἄλλοις εὐδοκιμοῦντας καθ᾽ ἒν τοῦτο δόξης οὐ προσηκούσης τυγχάνειν, εἰκότως ἄν μοι χάριν ἔχοιτε καὶ νομίζοιτε εὔνουν ἑαυτοῖς. δῆλον γὰρ ὡς εἰ μὴ πάνυ τις ὑμᾶς ἀγαπᾷ, τοῖς γε ἄλλοις οὐθὲν μέλει δήπου τῶν ὑμῖν τινα φερόντων αἰσχύνην ἢ βλάβην.

[2] Но, со своей стороны, если, выслушав меня, вы обнаружите, что тема, о которой я говорю, либо неуместна, либо не совсем актуальна, я говорю, что меня по праву сочтут глупым и назойливым. Но если вы обнаружите, что моя тема действительно имеет величайшую важность, и, более того, что ситуация, о которой я говорю, действительно очень плоха, так что государство как таковое пользуется дурной репутацией по этой причине, и что вы сами, все до единого, хотя и пользуетесь хорошей репутацией во всем остальном, в этом одном вопросе не пользуетесь всеобщим уважением, на которое вы имеете право, у вас будут веские основания быть благодарными мне и считать меня своим настоящим другом. Ибо очевидно, что даже если какой-то человек не совсем доволен вами, мир в целом, как вы, вероятно, знаете, совершенно не заботится о тех вещах, которые могут навлечь на вас некоторый стыд или травму.

[3] οὐκοῦν ἄτοπον, εἰ μὲν ἀργύριόν τις ὑμῖν ἐχαρίζετο ἀφ᾽ ἑαυτοῦ, ξένος ἢ μέτοικος, τοῦτον μὲν οὐκ ἂν ἡγεῖσθε περίεργον, ὅτι μηδὲν προσήκειν δοκῶν ἐφιλοτιμεῖτο μηδ᾽ ὑμῶν ἀπαιτούντων: συμβουλεύοντος δέ τι τῶν χρησίμων δυσχερέστερον ἀκούσεσθε, ὃς ἂν μὴ τύχῃ κληθεὶς ἢ μὴ πολίτης ὑπάρχῃ; καίτοι χρημάτων μὲν οὔθ᾽ ὑμεῖς σφόδρα ἴσως ἐν τῷ παρόντι δεῖσθε, καὶ μυρίους ἔστιν εὑρεῖν, οἷς μᾶλλον ἀφελοῦσι τῶν ὄντων συνέφερε: γνώμης δὲ ἀγαθῆς οὐκ ἔστιν οὐδεὶς ὁ μὴ δεόμενος [p. 220] ἐν παντὶ καιρῷ καὶ πρὸς ἅπαντα τὸν βίον, οὐδ᾽ ὁ κάλλιστα πράττειν δοκῶν.

[3] Не является ли поэтому очень странным, что, в то время как если бы человек, иностранец или постоянно проживающий в стране иностранец, предлагал вам денежный подарок из своих собственных средств, вы бы не сочли его назойливым только потому, что, хотя он и не был явно обязан делать это, он усердствовал ради вас, даже если вы этого и не требовали, и все же, если человек дает вам полезный совет, только потому, что его случайно не пригласили сделать это или он не является гражданином, вы будете с немалой досадой выслушивать все, что он скажет? И все же, что касается денег, возможно, в данный момент вы в них остро не нуждаетесь, и, кроме того, можно найти тысячи людей, которым было бы гораздо выгоднее отобрать у них часть имеющихся денег; но что касается хорошего совета, то нет никого, кто не нуждался бы в нем в каждый момент и при любых обстоятельствах жизни, даже человека, который считается наиболее успешным.

[4] εἰ μὲν οὖν περί τινος τῶν προκειμένων ἔλεγον, οὐθὲν ἂν ὑπ᾽ ἐμοῦ τηλικοῦτον ὠφελεῖσθε: εἰκὸς γὰρ ἦν καὶ καθ᾽ αὐτοὺς ὑμᾶς τὸ δέον εὑρεῖν σκοποῦντάς γε ἅπαξ: ἐπεὶ δὲ ὑπὲρ οὗ μηδὲ ζητεῖτε τὴν ἀρχὴν ὅπως ποτὲ ἔχει, τοῦτό φημι δείξειν αἴσχισταγιγνόμενον, πῶς οὐκ ἂν εἴην παντελῶς ὑμῖν χρήσιμον πρᾶγμα πεποιηκώς, ἐὰν ἄρα μὴ φανῶ ψευδόμενος; νομίζω δ᾽ ἔγωγε πάντα μὲν προσήκειν ἀποδέχεσθαι τῶν δι᾽ εὔνοιαν ὁτιοῦν λεγόντων καὶ μηδένα ὀχληρὸν ἡγεῖσθαι τῶν τοιούτων, μάλιστα δὲ ὑμᾶς, ἄνδρες Ῥόδιοι. δῆλον γὰρ ὅτι τούτου χάριν σύνιτε βουλευόμενοικαθ᾽ ἡμέραν, καὶ οὐ καθάπερ ἄλλοι δυσκόλως καὶ διὰ χρόνου καὶ τῶν ἐλευθέρων τινὲς εἶναι δοκούντων, ὅπως ὑμῖν ᾖ σχολὴ περὶ πάντων ἀκούειν καὶ μηδὲν ἀνεξέταστον παραλίπητε.

[4] Теперь, если бы я говорил об одном из стоящих перед вами вопросов, я не принес бы вам такой большой пользы, поскольку вы были бы достаточно уверены, что сами придете к правильному выводу, если однажды рассмотрите проблему. Но поскольку, обсуждая вопрос, в отношении которого вы даже не предпринимаете никаких попыток выяснить, какова ситуация, я утверждаю, что докажу, что им самым позорным образом управляют, разве я не оказал вам в целом полезную услугу — то есть, если я действительно докажу, что не искажал факты? И что я сам думаю, так это то, что правильно приветствовать любого человека, который, движимый духом дружелюбия, имеет что-либо сказать, и не считать такого человека помехой, и особенно то, что вы, жители Родоса, должны делать это. Очевидно, причина, по которой вы собираетесь вместе для обсуждения каждый день, а не, как это делают другие люди, неохотно и с перерывами, и при этом присутствуют лишь немногие из вас, которые считаются свободнорожденными, заключается в том, что у вас может быть свободное время, чтобы послушать обо всех вопросах и ничего не оставить не изученным.

[5] ταυτὶ μὲν οὖν ἦν ἀναγκαῖον προειπεῖν, ὥστε τὴν ἀρχὴν ὑμᾶς ἐπὶ τοῦ πράγματος γενέσθαι: νυνὶ δὲ ἐπ᾽ αὐτὸ βαδιοῦμαι, τοσοῦτονὑπειπὼν, ὅτι μοι προσήκειν δοκεῖ πάντα μὲν πράττειν δικαίως καὶ καλῶς τὰ κατὰ τὸν βίον, ἄλλως τε καὶ δημοσίᾳ ποιοῦντας ὁτιοῦν, οὐ μόνον ἐπειδὴ τὰ κοινὰ ὑπάρχει φανερώτερα, ὧν ἂν ἕκαστος ἰδίᾳ πράττῃ μὴ δέον, ἀλλὰ καὶ δι᾽ ἐκεῖνο ὅτι τὰ μὲν τῶν ἰδιωτῶν ἁμαρτήματα οὐκ εὐθὺς ἀποφαίνει τὴν πόλιν φαύλην, ἐκδὲ τῶν δημοσίᾳ γιγνομένων οὐχ ὃν προσήκει τρόπον ἀνάγκη δοκεῖν καὶ τοὺς καθ᾽ ἕνα μοχθηρούς.

[5] Так много было необходимо сказать в качестве предисловия, чтобы вы могли понять ситуацию с самого начала; а теперь я перейду к самому предмету, просто добавив, что я думаю, что наш долг вести все жизненные дела справедливо и благородно, и особенно это долг тех, кто делает что-либо во имя народа; не только потому, что официальные действия более заметны, чем частные проступки, но также и потому, что, хотя ошибки людей частного положения не сразу выставляют город в дурном свете, ненадлежащие действия в общественных делах это неизбежно приводит к тому, что на каждого отдельного гражданина смотрят как на лжеца.

[6] ὁποῖοι γὰρ ἂν ὦσιν οἱ πλείους ἐν δημοκρατίᾳ, τοιοῦτον φαίνεται καὶ τὸ κοινὸν ἦθος: τὰ γὰρ τούτοις ἀρέσκοντα ἰσχύει δήπουθεν, οὐχ ἕτερα. μάλιστα δ᾽ ἂν φαίην ἔγωγε τοῖς καλλίστοις καὶ σεμνοτάτοις οἰκεῖον εἶναι χρῆσθαι προσέχοντας:παρ᾽ οἷς γὰρ τὰ τοιαῦτα ἀμελεῖται, καὶ κακίαν τινὰ ἐμφαίνει τῆς πόλεως τῶν τε ἄλλων οὐδὲν οἷόν τε ἐπιτηδείως πράττεσθαι.

[6] Ибо в демократии характер большинства - это, очевидно, характер государства, поскольку преобладает именно их воля, и ничья больше. И я сам осмелился бы сказать, что особенно уместно, чтобы большинство скрупулезно соблюдало самые благородные и священные обязанности; ибо в государстве, где пренебрегают такими соображениями, такое пренебрежение даже обнаруживает своего рода порочный дефект в политическом организме, и ни один другой вопрос не может быть решен должным образом.

[7] καὶ μὴν ὅτι γε τῶν πρὸς τοὺς θεοὺς ἐξῃρημένων, ἃ δεῖ μέγιστα ἡγεῖσθαι, τῶν λοιπῶν οὐδέν ἐστι κάλλιον οὐδὲ δικαιότερον ἢ τιμᾶν τοὺς ἀγαθοὺς ἄνδρας καὶ τῶν εὖ ποιησάντων μεμνῆσθαινομίζω μηδὲ λόγου δεῖσθαι: καίτοι καὶ τὸ συμφέρον οὐχ ἥκιστα ἐν τούτῳ τις ἂν ἴδοι. τοὺς γὰρ σπουδαίους ὄντας περὶ τοὺς εὐεργέτας [p. 221] καὶ τοῖς ἠγαπηκόσι δικαίως χρωμένους πάντες ἡγοῦνται χάριτος ἀξίους καὶ βούλοιτ᾽ ἂν ἕκαστος ὠφελεῖν κατὰ τὴν ἑαυτοῦ δύναμιν: ἐκ δὲ τοῦ πολλοὺς ἔχειν τοὺς εὐνοοῦντας καὶ συμπράττοντας, ὅταν ᾖ καιρός, καὶ πόλις πᾶσα καὶ ἰδιώτης ἀσφαλέστερον διάγει.

[7] Более того, если не считать почестей, которыми мы обязаны богам, которые мы должны рассматривать как первостепенные по важности, то из всех других действий нет ничего благороднее и справедливее, чем оказывать почести нашим добрым людям и хранить память о тех, кто хорошо служил нам, — таково мое мнение, и оно не нуждается в аргументации; и все же в этом принципе можно наиболее ясно увидеть также и практическую выгоду. Тех, кто серьезно относится к своим обязательствам по отношению к своим благодетелям и справедливо обращается с теми, кто их любил, все люди считают достойными их благосклонности, и каждый без исключения хотел бы принести им пользу в меру своих возможностей; и в результате наличия многих благожелательных людей, оказывающих помощь при любой возможности, не только государство в целом, но и гражданин частного положения живет в большей безопасности.

[8] ταῦτα τοίνυν ἡγεῖσθε, ἄνδρες Ῥόδιοι, πάνυ φαύλως παρ᾽ ὑμῖν ἔχοντα καὶ τῆς πόλεως οὐκ ἀξίως, τὰ περὶ τοὺς εὐεργέτας λέγω καὶ τὰς τιμὰς τῶν ἀγαθῶν ἀνδρῶν, οὐκ ἀρχῆθεν ὑμῶν οὕτω τῷ πράγματι χρωμένων: πόθεν; τοὐναντίον γὰρ ὥσπερ ἄλλ᾽ ἄττα τῶν ὑμετέρων διαφερόντως ἄν τις ἀποδέξαιτο καὶ θαυμάσειεν, οὕτω μοι δοκεῖτε καὶ τιμῆς μάλιστα προνοῆσαι: γνοίη δ᾽ ἄν τις εἰς τὸ τῶν εἰκόνων πλῆθος ἀπιδών: μοχθηροῦ δὲ ἄλλως κατεσχηκότος ἔθους ἔκ τινος χρόνου, καὶ μήτε τιμωμένου λοιπὸν παρ᾽ ὑμῖν μηδενός, εἰ βούλεσθε τἀληθὲς εἰδέναι, τῶν τε πρότερον γενναίων ἀνδρῶν καὶ περὶ τὴν πόλιν προθύμων, οὐκ ἰδιωτῶν μόνον, ἀλλὰ καὶ βασιλέων καί τινων δήμων ὑβριζομένων καὶ τὰς τιμὰς ἀποστερουμένων.

[8] Именно в связи с этими вопросами, жители Родоса, я прошу вас поверить, что ситуация здесь, среди вас, очень плохая и недостойная вашего положения, вашего отношения, я имею в виду, к вашим благодетелям и почестей, оказываемых вашим хорошим людям, хотя изначально вы не решали этот вопрос таким образом — совершенно точно, нет! Почему, напротив, точно так же, как человек может очень решительно одобрять и восхищаться любой другой вашей практикой, так и я считаю, что вы когда—то уделяли особое внимание воздаянию почестей, и можно было бы признать, что это так, глядя на огромное количество ваших статуй - но это всего лишь дурная привычка, которая преобладала здесь в течение некоторого времени, и что никто больше не удостаивается почестей среди вас, если хотите знать правду, и что благородные люди прежних времен, которые были ревностны к вашему государству, не только те, кто занимал частное положение, но также короли и, в частности, определенные случаи, народы, подвергаются оскорблениям и лишаются почестей, которых они были удостоены.

[9] ὅταν γὰρ ψηφίσησθε ἀνδριάντα τινί: ῥᾳδίως δὲ ὑμῖν ἔπεισι τοῦτο νῦν ὡς ἂν ἄφθονον ὑπάρχον: ἐκεῖνο μὲν οὐκ ἂν αἰτιασαίμην, τὸ χρόνον τινὰ καὶ διατριβὴν προσεῖναι: τοὐναντίον γὰρ εὐθὺς ἕστηκεν ὃν ἂν εἴπητε, μᾶλλον δὲ καὶ πρότερον ἢ ψηφίσασθαι: συμβαίνει δὲ πρᾶγμα ἀτοπώτατον: ὁ γὰρ στρατηγὸς ὃν ἂν αὐτῷ φανῇ τῶν ἀνακειμένων τούτων ἀνδριάντων ἀποδείκνυσιν: εἶτα τῆς μὲν πρότερον οὔσης ἐπιγραφῆς ἀναιρεθείσης, ἑτέρου δ᾽ ὀνόματος ἐγχαραχθέντος, πέρας ἔχει τὸ τῆς τιμῆς, καὶ λοιπὸν τέτευχε τῆς εἰκόνος ὁ δόξας ὑμῖν ἄξιος, πάνυ ῥᾳδίως οἶμαι καὶ λυσιτελῶς οὑτωσὶ σκοπουμένοις ὥστε θαυμαστὴν εἶναι τὴν εὐπορίαν καὶ τὸ πρᾶγμα εὐχῆς ἄξιον, εἰ μόνοις ὑμῖν ἔστιν ὃν ἂν βούλήσθε ἱστάναι χαλκοῦν δίχα ἀναλώματος καὶ μηδεμίαν δραχμὴν μήτε ὑμῶν καταβαλόντων μήτε τῶν τιμωμένων.

[9] Всякий раз, когда вы голосуете за чью—либо статую - а идея сделать это приходит вам сейчас довольно легко, потому что у вас под рукой обильный запас статуй, — хотя, во-первых, я никак не могу критиковать вас, я имею в виду за то, что вы упустили немного времени и откладываете действие; ибо, напротив, как только вы предлагаете кого—либо на эту честь - вуаля! там он стоит на пьедестале, вернее, еще до проведения голосования! Но то, что происходит, совершенно абсурдно: ваш главный судья, а именно, просто указывает пальцем на первую попавшуюся ему на глаза статую из тех, что уже были посвящены, а затем, после того как надпись, которая была на ней ранее, удалена и выгравировано другое имя, дело почитания закончено; и вот вы здесь! Человек, которого вы сочли достойным этой чести, уже получил свою статую, и, как мне кажется, довольно легко и по выгодной цене, если посмотреть на дело с такой точки зрения, что изобилие запасов просто замечательно, а вашему бизнесу можно позавидовать, если вы единственные в мире, кто может изваять из бронзы любого человека, которого вы пожелаете, не неся при этом никаких расходов, и фактически, ни вы сами, ни те, кого вы почитаете, не вложив ни единой драхмы.

[10] τίς γὰρ οὐκ ἂν οὕτως ἀγασθείη τῆς σοφίας τὴν πόλιν; ἀλλ᾽ οἶμαι πολλὰ τῶν ἐν τῷ βίῳ γιγνομένων καὶ μετὰ πόνου πλείονος καὶ δαπάνης οὐ σμικρᾶς ἔστι προῖκα καὶ πάνυ ῥᾳδίως ποιεῖν, εἴ τις ἀμελεῖ τοῦ [p. 222] προσήκοντος καὶ τοῦ πράττειν ἀληθῶς. οἷον εὐθὺς τὰς θυσίας, ἃς ἑκάστοτε τελοῦμεν τοῖς θεοῖς, ἔστι μὴ θύσαντας φάσκειν τεθυκέναι, μόνον, ἂν δοκῇ, στεφανωσαμένους καὶ τῷ βωμῷ προσελθόντας καὶ τῶν οὐλῶν θιγγάνοντας καὶ τἄλλα ποιοῦντας ὡς ἐφ᾽ ἱερουργίας. τί δ᾽; οὐχὶ ταὐτὸ ἱερεῖον ἅπασιν ἐν κύκλῳ τοῖς ἀγάλμασιπροσάγοντας, τῷ τοῦ Διός, τῷ τοῦ Ἡλίου, τῷ τῆς Ἀθηνᾶς, καὶ πανταχῇ κατασπείσαντας πᾶσιν οἴεσθαι τεθυκέναι τοῖς θεοῖς οὐ ῥᾴδιον; τίς δ᾽ ὁ κωλύσων;

[10] Кто, скажите на милость, с этой точки зрения мог бы не восхищаться умом вашего города?

Но я полагаю, что многие вещи в жизни, требующие как особых усилий, так и немалых затрат, могут быть сделаны бесплатно и довольно легко, если пренебречь приличиями и искренностью. Возьмем, к примеру, жертвы, которые мы должным образом приносим богам: можно просто сказать, что они были принесены, не принося их в жертву, а просто, если вам угодно, надевая венки и подходя к алтарю, а затем прикасаясь к ячменной крупе и выполняя все остальные обряды, как мы делаем в акте поклонения. И вот вам идея! Мы могли бы подвести одну и ту же жертву ко всем статуям по очереди: к статуе Зевса, к статуе Гелия, к статуе Афины и, совершив возлияния над каждой из них, притвориться, что мы приносили жертвы всем богам — разве это не было бы легко?

[11] ἐὰν δὲ δὴ βωμὸν ἢ ναὸν νῦν τινος ἱδρύσασθαι θελήσωμεν: καὶ γὰρ εἰ πάντων εἰσὶ παρ᾽ ὑμῖν τῶν θεῶν, οὐκ ἀδύνατον οἶμαι καὶ κρείττω κατασκευάσαι τοῦπρότερον καὶ διὰ πλειόνων τιμᾶν προελέσθαι τὸν αὐτόν: ἆρ᾽ οὐχ ἕτοιμον ἐξοικίσαι τινὰ τῶν ἄλλων θεῶν ἢ μετενεγκεῖν τι τῶν ἤδη καθιερωμένων; ἢ καὶ τὴν ἐπιγραφὴν ἀλλάξαι μόνον, ὃ νῦν ποιοῦμεν; καίτοι τὸν μὲν Ἀπόλλω καὶ τὸν Ἥλιον καὶ τὸν Διόνυσον ἔνιοί φασιν εἶναι τὸν αὐτόν, καὶ ὑμεῖς οὕτω νομίζετε, πολλοὶ δὲκαὶ ἁπλῶς τοὺς θεοὺς πάντας εἰς μίαν τινὰ ἰσχὺν καὶ δύναμιν συνάγουσιν, ὥστε μηδὲν διαφέρειν τὸ τοῦτον ἢ ἐκεῖνον τιμᾶν. ἐπὶ δὲ τῶν ἀνθρώπων οὐθέν ἐστι τοιοῦτον: ἀλλ᾽ ὁ διδοὺς τὰ τοῦδε ἑτέρῳ τοῦτον ἀφῄρηται τῶν ἑαυτοῦ.

[11] Кто помешает нам сделать это? И если мы сейчас захотим воздвигнуть алтарь или храм какому—нибудь богу - ибо, хотя алтари всех богов можно найти среди вас, я полагаю, что вполне возможно построить алтарь лучше, чем предыдущий, который вы построили, а также намеренно почтить того же бога большим их количеством — разве не вполне осуществимо лишить одного из других богов или переместить того, который уже был освящен? Или же просто изменить надпись — точно так, как мы сейчас делаем? Действительно, некоторые утверждают, что Аполлон, Гелий и Дионис - это одно и то же, и это ваша точка зрения, и многие люди даже заходят так далеко, что объединяют всех богов и делают из них одну единую силу и могущество, так что совершенно не имеет значения, почитаете ли вы того или иную. Но там, где речь идет о мужчинах, ситуация совсем не такая; напротив, тот, кто отдает имущество А Б, отнимает у А то, что принадлежит ему по праву.

[12] νὴ Δία, ἀλλ᾽ οὐχ ὅμοιον τὸ παραβαίνειν τὰ πρὸς τοὺς θεοὺς καὶ τὰ πρὸς τοὺς ἀνθρώπους.οὐδ᾽ ἐγώ φημι. παραβαίνειν δὲ ὅμως ἔστι καὶ τὰ πρὸς τούτους, ὅταν τις αὐτοῖς μὴ ὑγιῶς προσφέρηται, μηδὲ τοὺς μὲν εἰληφότας ἐῶν ἔχειν ἅ γε δικαίως ἔλαβον, τοῖς δὲ ἀξίοις δόξασι τῶν αὐτῶν ὅ φησιν ὄντως διδούς, ἀλλὰ τοὺς μὲν ἀποστερῶν τῆς δωρεᾶς, τοὺς δὲ ὥσπερ ἐνεδρεύων καὶ παραλογιζόμενος.

[12] “Да, клянусь Зевсом”, - говорит кто-то, - “но нет ничего общего между нарушением наших обязательств по отношению к богам и по отношению к людям”.

Я также не говорю, что так оно и есть. Но все же можно нарушить и свои обязательства по отношению к людям, когда поступаешь с ними нечестно, когда даже не позволяешь тем, кто получил что-либо, сохранить то, что они приобрели по справедливости, или фактически отдаешь то, что, по утверждению дарителя, он отдает тем, кого сочли достойными той же награды, но лишаешь один класс их дара и обманываешь и вводишь в заблуждение другой.

[13] ἡ μὲν οὖν φύσις τοῦπράγματος ὁμοία καὶ τὸ ποιεῖν ὁτιοῦν μετὰ ἀπάτης καὶ φενακισμοῦ καὶ τῆς ἐσχάτης μικρολογίας ταὐτό: διαφέρει δ᾽, ὅτι τὰ μὲν περὶ τοὺς θεοὺς γιγνόμενα μὴ δεόντως ἀσεβήματα καλεῖται, τὰ δὲ πρὸς ἀλλήλους τοῖς ἀνθρώποις ἀδικήματα. τούτων τὴν μὲν ἀσέβειαν ἔστω μὴ προσεῖναι τῷ νῦν ἐξεταζομένῳ πράγματι: τὸ λοιπὸν [p. 223]

[13] Итак, сущностная природа поступка та же самая, и совершение чего бы то ни было с обманом, хитростью и крайней скупостью равносильно одному и тому же; но есть то различие, что неподобающие действия в том, что касается богов, называются нечестием, тогда как такое поведение, совершаемое людьми друг с другом, называется несправедливостью. Из этих двух условий следует признать, что рассматриваемая практика не связана с нечестием; и впредь, если только вам не кажется, что от нее стоит остерегаться, пусть этот вопрос будет оставлен.

[14] δέ, εἰ μὴ δοκεῖ φυλακῆς ὑμῖν ἄξιον, ἀφείσθω. καίτοι καὶ τὴν ἀσέβειαν εὕροι τις ἂν ἴσως τῷ τοιούτῳ προσοῦσαν: λέγω δὲ οὐ περὶ ὑμῶν οὐδὲ περὶ τῆς πόλεως: οὔτε γὰρ ὑμῖν ποτε ἔδοξεν οὔτε δημοσίᾳ γέγονεν: ἀλλ᾽ αὐτὸ σκοπῶν κατ᾽ ἰδίαν τὸ πρᾶγμα. τὰ γὰρ περὶ τοὺς κατοιχομένους γιγνόμενα οὐκ ὀρθῶς ἀσεβήματα κέκληται καὶ τῆς προσηγορίας ταύτης τυγχάνει παρὰ τοῖς νόμοις, εἰς οὓς ἄν ποτε ᾖ. τὸ δ᾽ εἰς ἄνδρας ἀγαθοὺς καὶ τῆς πόλεως εὐεργέτας ὑβρίζειν καὶ τὰς τιμὰς αὐτῶν καταλύειν καὶ τὴν μνήμην ἀναιρεῖν ἐγὼ μὲν οὐχ ὁρῶ πῶς ἂν ἄλλως ὀνομάζοιτο: ἐπεὶ καὶ τοὺς ζῶντας εὐεργέτας οἱ ἀδικοῦντες οὐκ ἂν εὐλόγως εἶεν ἀπηλλαγμένοι τοῦδε τοῦ ὀνείδους.

[14] И все же, возможно, даже можно усмотреть нечестие в подобном поведении — я не говорю ни о вас, ни о вашем городе, поскольку вы никогда официально не одобряли и эта практика никогда официально не санкционировалась; я рассматриваю этот акт сам по себе с частной точки зрения — ибо разве это не правда, что неправильное обращение с теми, кто скончался, справедливо называется нечестием и получило это обозначение в наших законах, независимо от того, кто те, против кого совершаются такие действия? Но совершить надругательство над хорошими людьми, которые были благодетелями государства, аннулировать оказанные им почести и стереть память о них, я, со своей стороны, не вижу, как это можно назвать иначе.

[15] οἱ γοῦν περὶ τοὺς γονεῖς ἐξαμαρτάνοντες, ὅτι τῆς πρώτης καὶ μεγίστης ὑπῆρξαν εὐεργεσίας εἰς ἡμᾶς, εἰκότως ἀσεβεῖν δοκοῦσιν. καὶ τὸ μὲν τῶν θεῶν ἴστε δήπουθεν, ὅτι κἂν σπείσῃ τις αὐτοῖς κἂν θυμιάσῃ μόνον κἂν προσάψηται, μεθ᾽ ἧς μέντοι προσήκει διανοίας, οὐθὲν ἔλαττον πεποίηκεν: οὐδὲ γὰρ δεῖται τῶν τοιούτων οὐθενὸς ἴσως ὁ θεὸς οἷον ἀγαλμάτων ἢ θυσιῶν: ἄλλως δὲ οὐ μάτην γίγνεται ταῦτα, τὴν προθυμίαν ἡμῶν καὶ τὴν διάθεσιν ἐμφαινόντων πρὸς αὐτούς.

[15] Ведь даже те, кто причиняет зло живым благодетелям, не могут разумно освободиться от этого упрека. Во всяком случае, те, кто причиняет зло своим родителям, потому что они были авторами первого и величайшего благодеяния для нас, вполне справедливо считаются виновными в нечестии. А что касается богов, вы знаете, я полагаю, что независимо от того, совершает ли человек возлияние им, или просто предлагает благовония, или приближается к ним, пока его дух в порядке, он полностью выполнил свой долг; ибо, возможно, Бог вообще не нуждается в таких вещах, как изображения или жертвоприношения. Но в любом случае эти действия не безрезультатны, потому что тем самым мы демонстрируем наше рвение и наше расположение к богам.

[16] οἱ δὲ ἄνθρωποι δέονται καὶ στεφάνου καὶ εἰκόνος καὶ προεδρίας καὶ τοῦ μνημονεύεσθαι. καὶ πολλοὶ καὶ διὰ ταῦτα ἤδη τεθνήκασιν, ὅπως ἀνδριάντος τύχωσι καὶ κηρύγματος ἢ τιμῆς ἑτέρας καὶ τοῖς αὖθις καταλίπωσι δόξαν τινὰ ἐπιεικῆ καὶ μνήμην ἑαυτῶν. εἰ γοῦν τις ὑμῶν πύθοιτο, ἁπάντων τῶν τοιούτων ἀνῃρημένων καὶ μηδεμιᾶς εἰς ὕστερον μνήμης ἀπολειπομένης μηδὲ ἐπαίνου τῶν εὖ πραχθέντων, εἰ καὶ πολλοστὸν ἡγεῖσθε μέρος ἂν γεγονέναι τῶν θαυμαζομένων παρὰ πᾶσιν ἀνδρῶν ἢ τῶν ἐν πολέμῳ ποτὲ προθύμως ἠγωνισμένων ἢ τῶν τυράννους καθῃρηκότων ἢ τῶν ἑαυτοὺς ἢ τέκνα προειμένων ἕνεκα κοινῆς σωτηρίας ἢ τῶν πόνους μεγάλους πονησάντων ὑπὲρ τῆς ἀρετῆς, ὥσπερ Ἡρακλέα φασὶ καὶ Θησέα καὶ τοὺς ἄλλους ἡμιθέους ποτὲ καὶ ἥρωας, οὐκ ἂν οὐθένα εἰπεῖν οἶμαι.

[16] Но когда мы приходим к людям, они требуют корон, изображений, права первенства и того, чтобы их помнили; и многие в прошлые времена даже отдавали свои жизни только для того, чтобы они могли получить статую и чтобы их имя было объявлено герольдом, или получить какие-то другие почести и оставить последующим поколениям доброе имя и память о себе. В любом случае, если кто-нибудь спросит вас, что все подобные вещи были отняты и не осталось никаких воспоминаний для будущих времен, ни похвал за хорошо совершенные поступки, как вы думаете, нашлась бы хотя бы малая толика людей, которыми восхищается весь мир, либо потому, что они ревностно сражались на какой-нибудь войне, либо убили тиранов, либо пожертвовали собой или своими детьми ради общего блага, либо претерпели великие труды ради добродетели, как, по их словам, поступили Геракл, Тесей и другие полубожественные герои древности. однако, я думаю, ни один мужчина здесь, среди вас, не ответил бы утвердительно.

[17] τὸ γὰρ προκαλούμενον ἕκαστον καὶ κινδύνων καταφρονεῖν καὶ πόνους ὑπομένειν καὶ τὸν μεθ᾽ ἡδονῆς καὶ ῥᾳθυμίας ὑπερορᾶν βίον οὐκ ἂν ἄλλο [p. 224] τις εὕροι παρά γε τοῖς πλείοσι. τοῦτό ἐστι τὸ ποιοῦν ἐν ταῖς μάχαις τοὺς ἀγαθοὺς ἄνδρας ἔμπροσθεν εὑρίσκεσθαι τετρωμένους καὶ μὴ μεταστραφέντας οἴχεσθαι, πολλάκις ἑτοίμου τῆς σωτηρίας ἀποκειμένης. διὰ τοῦτό φησιν ὁ ποιητὴς τὸν Ἀχιλλέα μὴ θελῆσαι γηράσαντα ἀποθανεῖν οἴκοι, καὶ τὸν Ἕκτορα μόνον στῆναι πρὸ

[17] Ибо вы обнаружите, что ничто другое, по крайней мере в случае с подавляющим большинством, не побуждает каждого человека презирать опасность, переносить тяжелый труд и презирать жизнь, полную удовольствий и непринужденности. Именно по этой причине храбрых людей находят на поле боя ранеными спереди, вместо того чтобы развернуться и бежать, хотя безопасность часто была под рукой. Именно это поэт называет причиной отказа Ахиллеса стареть и умирать дома, а также того, что Гектор в одиночку защищает свой город, готовый, если понадобится, сразиться со всем войском. Именно это заставило горстку спартанцев выстоять в узком проходе против мириад персов.

[18] τῆς πόλεως, εἰ δέοι, πᾶσι μαχούμενον. τοῦτο ἦν τὸ ποιῆσαν Λακεδαιμονίων τινὰς ἐν τοῖς στενοῖς ἀντιτάξασθαι πρὸς τοσαύτας Περσῶν μυριάδας. τοῦτο ἐποίησε τοὺς ὑμετέρους προγόνους ἅπασαν γῆν καὶ θάλατταν ἐμπλῆσαι τροπαίων καὶ τῆς λοιπῆς Ἑλλάδος τρόπον τινὰ ἐσβεσμένης μόνους ὑμᾶς ἐφ᾽ αὑτοῖς διαφυλάξαι τὸ κοινὸνἀξίωμα τῶν Ἑλλήνων εἰς τὸν νῦν παρόντα χρόνον. ὅθεν εἰκότως μοι δοκεῖτε μεῖζον ἁπάντων ἐκείνων φρονεῖν.

[18] Именно это заставило ваших предков заполнить каждую землю и море памятниками своей победы, и когда остальная Эллада в некотором смысле была стерта с лица земли, защищать национальную честь эллинов своими собственными усилиями вплоть до настоящего времени. По этой причине я думаю, что вы вправе испытывать большую гордость, чем все остальные, вместе взятые.

[19] οἱ μὲν γὰρ ἐν ἀρχῇ τὰ πρὸς τοὺς βαρβάρους εὐτυχήσαντες καὶ λαμπροὶ φανέντες τὰ λοιπὰ ἐξήμαρτον, φθόνου μᾶλλον καὶ ἀνοίας καὶ φιλονικίας ἤπερ ἀρετῆς ἐπίδειξιν ποιούμενοι, μέχρι μηδενὸς ἔξωθεν ἐνοχλοῦντοσαὐτοὶ παρείθησαν καὶ πάντα ἤδη τὸν βουλόμενον εἶναι δεσπότην ἐκάλουν. ὑμεῖς δὲ τοσούτους πολέμους κατωρθωκότες ἅπαντας οὐχ ἧττον καλῶς ἀνείλεσθε ἢ γενναίως ἐπολεμήσατε:

[19] Ибо, в то время как другие вначале действительно одерживали победы над варварами и сделали себе блестящее имя, что касается остальных, то они потерпели неудачу, демонстрируя скорее зависть, глупость и сварливость, чем добродетель, пока, хотя никакая иностранная держава их не беспокоила, они сами не деградировали и, наконец, не пригласили любого, кто пожелал стать их хозяином. Но вы, родосцы, выигравшие так много войн, завершили их все не менее благородно, чем доблестно вели.

[20] πλὴν ἐκεῖνό γε δῆλόν ἐστιν ὅτι μήτε ὑμεῖς μήτε ἄλλοι τινές, οἳ δοκοῦσιν Ἑλλήνων ἢ βαρβάρων μεγάλοι γενέσθαι, δι᾽ ἄλλο τι προῆλθον εἰς δόξανκαὶ δύναμιν ἢ τῶν κατὰ μέρος φιλοτίμων τυχόντες καὶ περὶ πλείονος τοῦ ζῆν ἡγουμένων τὴν ὕστερον εὐφημίαν. ἡ γὰρ στήλη καὶ τὸ ἐπίγραμμα καὶ τὸ χαλκοῦν ἑστάναι μέγα δοκεῖ τοῖς γενναίοις ἀνδράσι, καὶ μισθὸς οὗτος ἄξιος τῆς ἀρετῆς τὸ μὴ μετὰ τοῦ σώματος ἀνῃρῆσθαι τὸ ὄνομα μηδ᾽ εἰς ἴσον καταστῆναι τοῖς μὴ γενομένοις,ἀλλὰ ἴχνος τι λιπέσθαι καὶ σημεῖον, ὡς ἂν εἴποι τις,

[20] Однако ясно одно: ни вы, ни кто-либо другой, будь то греки или варвары, которые, как считается, стали великими, не продвинулись к славе и могуществу по какой-либо иной причине, кроме как потому, что судьба давала каждому по очереди людей, которые ревниво относились к чести и впоследствии считали свою славу дороже жизни. Ибо колонна, надпись и то, что они отчеканены в бронзе, считаются благородными людьми высокой честью, и они считают достойной их добродетели наградой не то, что их имя уничтожено вместе с телом и они сравнялись с теми, кто вообще никогда не жил, а то, что они оставили отпечаток и знак, так сказать, своей мужской доблести.

[21] τῆς ἀνδραγαθίας. τοὺς ἀγωνιστὰς τούτους ὁρᾶτε ὅσα πάσχουσι γυμναζόμενοι, δαπανῶντες, τὸ τελευταῖον ἀποθνῄσκειν αἱρούμενοι πολλάκις ἐν αὐτοῖς τοῖς ἄθλοις. τί οὖν; εἴ τις ἀνέλοι τὸν στέφανον, οὗ χάριν φιλοτιμοῦνται, καὶ τὴν ἐπιγραφὴν τὴν ἐσομένηνὈλυμπίασιν ἢ Πυθοῖ τῆς νίκης, ἆρ᾽ οἴεσθε μίαν ἡμέραν αὐτοὺς ἀνέξεσθαι τὸν ἥλιον μόνον, οὐχ ὅπως τἄλλα ὅσα τῷ πράγματι πρόσεστιν ἀηδῆ καὶ χαλεπά; τί δ᾽; ἐὰν γένηται δῆλον αὐτοῖς ὅτι [p. 225] τὴν εἰκόνα, ἣν ἂν στήσωσιν, ἕτερος αὑτοῦ ποιήσεται, τὸ μὲν τοῦ θέντος ὄνομα ἀνελών, αὑτὸν δὲ ἐπιγράψας, ἔτι θεασόμενον ἡγεῖσθε ἐλθεῖν ἄν τινα ἐκεῖσε, οὐχ ὅπως ἀγωνιούμενον; ὅθεν οἶμαι καὶ βασιλεῖς ἐπιδικάζονται τῆς τοιαύτης μαρτυρίας.

[21] Вы видите, с какими трудностями сталкиваются эти спортсмены во время тренировок, тратя деньги и, наконец, часто даже предпочитая умереть в самый разгар игр. Почему это так? Если бы мы отменили корону, ради которой они борются, и надпись, увековечивающую их победу на Олимпийских или Пифийских играх, неужели вы думаете, что они выдержали бы хотя бы один день солнечного зноя, не говоря уже обо всех других неприятных и тяжелых вещах, связанных с их занятием? Что ж, тогда, если им станет ясно, что любую их статую, которую их соотечественники могут установить, присвоит другой человек, сначала убрав имя победителя, посвятившего ее, а затем поставив там свое собственное имя, как вы думаете, кто-нибудь еще будет ходить туда даже для того, чтобы посмотреть игры, не говоря уже о соревнованиях? Я думаю, именно по этой причине короли тоже претендуют на подобные свидетельства.

[22] ἅπασι γάρ ἐστι περὶ πολλοῦ τὰ τῆς ἀρετῆς σύμβολα, καὶ οὐδεὶς αἱρεῖται τῶν πολλῶν, ὅ,τι ἂν οἴηται καλὸν εἶναι, μόνον αὑτῷ πεπρᾶχθαι, μηδένα δὲ εἰδέναι. πρὸς τοῦ Διός, ἆρα ἀγνοεῖτε τοῦτο τὸ ἔργον οὐκ ἐκείνους μόνον ἀτίμους ποιοῦν, ἀλλὰ καὶ τὴν πόλιν ἔρημον τῶν εὐνοησόντων καὶ προθυμησομένων ὑπὲρ αὐτῆς; μηδὲ γὰρ ἐκεῖνο εἰσέλθῃ μηδένα ὑμῶν ὅτι εἴπερ ἄρα μίαν τιμὴν καταλύσετε τὴν τῶν εἰκόνων, αἱ λοιπαὶ δέ εἰσιν ἀναφαίρετοι. πρῶτον μὲν γὰρ οἱ τὴν μεγίστην ἀναιροῦντες καὶ ἧς μάλιστα ἕκαστος ἐπιθυμεῖ τυγχάνειν ὁμολογοῦσι δήπουθεν ἐκ τοῦ πλείονος μέρους τὴν πόλιν βλάπτειν, εἴ γέ

[22] Ибо все люди придают большое значение внешним признакам высоких достижений, и ни один человек из тысячи не готов согласиться с тем, что то, что он считает благородным поступком в целом, было сделано только для него одного и что никто другой не должен знать об этом.

Во имя Небес, неужели вы не понимаете, что этот ваш поступок не только лишает этих людей чести, но и оставляет город без людей, которые были бы доброжелательны и усердствовали бы в ее защиту? Ибо пусть никому из вас не приходит в голову мысль, что даже если вы откажетесь от этой единственной чести, чести дарования статуи, другие почести, тем не менее, не могут быть отняты. Ибо, во-первых, те, кто аннулирует величайшую честь и то, чего каждый человек больше всего стремится добиться, признают, я полагаю, что они наносят государству величайший ущерб, поскольку они признают, что было бы вредно, если бы все почести были отменены.

[23] φασι βλαβερὸν εἶναι τὸ πάσας αὐτὰς καταλελύσθαι. πρὸς τούτῳ δὲ κἀκεῖνό ἐστιν ὅτι παρ᾽ οἷς ἂν ἕν τι κινηθῇ, παρ᾽ ἐκείνοις κεκίνηται πάντα ὁμοίως καὶ τῶν παραπλησίων βέβαιον οὐθέν ἐστιν. οἱ γὰρ τὴν αἰτίαν παραβάντες, καθ᾽ ἣν οὐκ ἂν ἐδόκει τι συμβῆναι, καὶ ταύτην παρ᾽ οὐδὲν ἡγησάμενοι, πάντα λελύκασιν ἃ τὴν αὐτὴν εἶχε πρόφασιν τοῦ μένειν βέβαια. οἷον εἴ τις μίαν λύσαι τῶν τιμωριῶν ἡντιναοῦν, οὐδὲ τῶν ἄλλων οὐδεμίαν ἰσχυρὰν καταλέλοιπεν.

[23] Более того, следует также учитывать следующее— где бы ни была изменена одна часть учреждения, все части одинаково претерпели изменения, и ни одно подобное учреждение не является безопасным. Ибо те, кто нарушил принцип, соблюдая который, считалось, что некая нежелательная вещь не произойдет, и потому что они думали, что этот принцип не имеет значения, тем самым подорвали все институты, стабильность которых зиждилась на тех же предпосылках. Например, если человек должен избавиться от какого-либо из наказаний, предусмотренных законом, он также не оставляет в безопасности ни одно из других.

[24] εἰ δέ γέ τις τὴν μεγίστην ἀνέλοι, φυγὴν ἢ θάνατον, τά γε ἐλάττω τῶν ἐπιτιμίων λοιπὸν ἀνάγκη μηδὲ γεγράφθαι δοκεῖν. ὥσπερ οὖν οἱ παραχαράττοντες τὸ νόμισμα, κἂν μέρος λυμήνωνται, τὸ σύμπαν διεφθαρκέναι δοκοῦσιν ὑπαίτιον ποιήσαντες, ὁμοίως οἱ τῶν τιμῶν τινας ἢ τῶν τιμωριῶν ἀναιροῦντες ὅλον τὸ πρᾶγμα καταλύουσι καὶ τοῦ μηδενὸς ἄξιον δεικνύουσι.

[24] И если бы человек покончил с величайшим из ваших наказаний, изгнанием или смертью, в будущем неизбежно возникло бы мнение, что меньшие наказания также даже не были указаны в сводах законов. Следовательно, точно так же, как люди, которые фальшиво чеканят валюту, даже если они повреждают только часть, считаются разрушившими целое, вызывая подозрения, точно так же те, кто отменяет какие-либо почести или наказания, уничтожают всю систему и показывают, что она ровным счетом ничего не стоит.

[25] καὶ μὴν εἴ τίς με ἔροιτο, τὴν μεγίστην ὡς οἷόν τε ἑκατέρων βλάβην φερόντων, τοῦ τε τὰς τιμὰς ἀπίστως ἔχειν καὶ τοῦ τὰς τιμωρίας ἀσθενῶς, εἰ μὴ δυνατὸν ἀμφότερα εὐλαβηθῆναι, πότερον αὐτῶν ἐπιεικέστερον κρίνω [p. 226] καὶ μετριωτέρων ἀνθρώπων, οὐκ ἂν διστάσας τὸ περὶ τὰς τιμωρίας εἴποιμι: εἴ γε τοῦτο μὲν ἔστιν ἀνενεγκεῖν εἰς φιλανθρωπίαν, εἰς ἔλεον, εἰς ἄλλα τοιαῦτα, ἅπερ ἐστὶν οἰκεῖα τοῖς χρηστοῖς: τὸ δὲ τῶν ἀρίστων ἀνδρῶν ἐπιλανθάνεσθαι καὶ τὰ τῆς ἀρετῆς ἆθλα ἀποστερεῖν οὐκ ἔνι τυγχάνειν οὐδεμιᾶς εὐπρεποῦς προφάσεως,ἀλλ᾽ ἀχαριστίᾳ, φθόνῳ, μικρολογίᾳ, πᾶσι τοῖς αἰσχίστοις ἀνάγκη προσήκειν. ἔτι δὲ οἱ μὲν τοὺς ὄντας πονηροὺς ἧττον κατείργουσι, τὰς κολάσεις ἀνιέντες: οἱ δὲ αὐτοὶ τὰ μέγιστα ἐξαμαρτάνουσι περὶ τοὺς εὐεργέτας. τοσούτῳ δὲ τοῦτο ἐκείνου κάκιον ὅσῳ τὸ αὐτὸν ἀδικεῖν τοῦ μὴ σφόδρα κωλύειν ἕτερον.

[25] Более того, если бы кто-нибудь задал мне этот вопрос: признал, что каждая из двух вещей наносит наибольший возможный вред, а именно, что не должно быть уверенности в почестях, которые оказывает город, и что назначаемое им наказание должно быть безрезультатным, если невозможно защититься от обоих, какое из них я считаю более благоприятным для справедливости и характерным для более респектабельных людей, я бы без колебаний сказал в ответ: “Что его наказания должны быть безрезультатными”, поскольку это можно приписать человечности, жалости и другим чувствам. именно такой природы, тех самых качеств, которые характеризуют хороших людей. Но для того, чтобы предать забвению память о благороднейших людях и лишить их наград за добродетель, нельзя найти никакого благовидного оправдания, а следует приписать неблагодарность, зависть, подлость и все самые низменные мотивы. Опять же, в то время как первые, когда они смягчают свои наказания, просто ослабляют свое принуждение к тем, кто действительно плох, вторые сами совершают величайшие грехи против своих благодетелей. Это настолько же хуже, чем другое, насколько совершить проступок самому хуже, чем неукоснительно не допустить, чтобы другой человек совершил проступок.

[26] οὐ τοίνυν οὐδὲ ἐκεῖνοἔστιν εἰπεῖν ὅτι μὴ τοῦτο ὑπάρχει μέγιστον τῶν δεδομένων τισί: δίχα γὰρ τοῦ πᾶσιν εἶναι φανερὸν ἑαυτοῖς ἐναντία ἐροῦσιν οἱ λέγοντες. φασὶ γὰρ ἀνάγκην εἶναι πολλοὺς ἐν τῷ παρόντι τιμᾶν τῶν ἡγουμένων, οἷς ἅπασιν εἰκόνας εἰ δεήσει κατασκευάζεσθαι, μεγάλην τινὰ ἔσεσθαι τὴν δαπάνην, ὡς τάς γε ἄλλας τιμὰς οὐκοὔσας κατ᾽ αὐτοὺς οὐδὲ ἀποδεξομένων αὐτῶν ὡς πολὺ ἐλάττους.

[26] Итак, также нельзя сказать, что это не величайший из даров, которые были даны каким-либо людям, поскольку, помимо того факта, что истина очевидна каждому, те, кто отрицает ее, будут противоречить самим себе. Ибо они протестуют против того, что в настоящее время необходимо воздавать почести многим выдающимся людям, и что, если окажется необходимым изготовить статуи для них всех, будут понесены огромные расходы, поскольку другие почести не соответствуют их положению, и сами люди не примут их, как слишком неадекватные.

[27] τὸ μὲν δὴ τῆς δαπάνης οἷόν ἐστιν ὄψεσθε μετὰ μικρόν: τὸ δὲ μεγίστην εἶναι τῶν τιμῶν, ἣν ἀφαιροῦνται τοὺς εἰληφότας πρότερον ἐκ τούτων ὡμολόγηται. καὶ μὴν ἀτόπου γε ὄντος τοῦ τινα παρεῖναι τῶν ἀξίων τιμῆσκαὶ μηδεμίαν παρασχεῖν ἀμοιβὴν τῆς εὐεργεσίας, ὡς πάντων μάλιστα ἀνάγκη τούτοις ὁμολογεῖν, οἳ καὶ τὸ μετριώτερον τιμῆσαί τινα τῆς ἀξίας δεινὸν οἴονται, τὸ τιμήσαντας, ἔπειτα δ᾽ οὐδὲν αἰτιωμένους ἀφαιρεῖσθαι τὰ δοθέντα πῶς οὐχ ὑπερβολὴν ἀδικίας ἔχει; τὸ μὲν γὰρ ἀχαριστεῖν ἐστι τοῖς εὐεργέταις, τὸ δὲ ὑβρίζεινεἰς αὐτούς, καὶ τὸ μέν ἐστι μὴ τιμᾶν τοὺς ἀγαθοὺς ἄνδρας, τὸ δὲ ἀτιμάζειν.

[27] Что касается расходов, то вскоре вы увидите, что содержится в этом заявлении. Но этот протест подтверждает, что это величайшая из ваших почестей, которую они отнимают у бывших получателей.

Опять же, поскольку нелепо обходить стороной кого-либо из тех, кто достоин чести, и не предлагать никакой компенсации за его благодеяния, как должны признать те люди, которые превыше всех других считают ужасным даже оказывать меньшую честь, чем человек заслуживает; разве это не чрезмерный проступок - почитать людей, а затем, хотя и не находя в них вины, лишать их того, что было им дано? Первый поступок, а именно, означает быть неблагодарным по отношению к своим благодетелям, но другой означает оскорблять их; первый случай - это не почитание хороших людей, другой - их бесчестие.

[28] οἱ μὲν γὰρ ἃ δοκοῦσι τοῖς ἐπιεικέσιν ὀφείλειν οὐ παῥ̣̣̓χουσιν, οἱ δὲ ἃ σύνηθές ἐστι γίγνεσθαι κατὰ τῶν ἄκρως πονηρῶν, ταῦτα πράττουσι κατ᾽ αὐτῶν. εἰ γοῦν τις τῶν ποτε νομισθέντων μετρίων αὖθις ἀνήκεστον ἁμάρτοι τι καὶ χαλεπόν, οἷονεἰ προδοσίαν βουλεύσειεν ἢ τυραννίδα, τῶν τοιούτων ἔθος ἐστὶ [p. 227] τὰς τιμὰς ἀναιρεῖσθαι, κἂν ἐπιγραφῆς τινος πρότερον ὦσι τετευχότες. εἶτ᾽ οὐκ αἰσχρὸν τῶν αὐτῶν ἀξιοῦν ὑμᾶς τοὺς ὁμολογουμένως ἀρίστους, ὧν τοὺς ἀσεβεῖς καὶ τοὺς ἀνοσίους τυγχάνειν οἱ

[28] Ибо, в то время как в одном случае вы просто не предоставляете людям с превосходным характером того, что, по вашему мнению, им причитается, в другом случае вы обращаетесь с ними так, как обычно обращаются с людьми крайне низменными. Если, например, какой-либо человек, который ранее считался респектабельным, впоследствии совершит какой-либо непростительный и тяжкий грех, такой как заговор против государственной измены или тирании, практика заключается в лишении почестей этого человека, даже если ранее он был удостоен чести быть отмеченным. Тогда разве это не позор для вас - считать, что люди, которые по общему признанию являются самыми благородными, заслуживают того же обращения, которое законы предписывают применять к нечестивым и нечестивых, к людям, которые даже не имеют права на погребение?

[29] νόμοι κελεύουσιν, οἷς οὐδὲ ταφῆς μέτεστιν; ὥστε μοι δοκοῦσιν, ὅσην παρ᾽ ἑτέροις ἔχουσι τοῦ τιμᾶσθαι πάντες ἐπιθυμίαν, τοσαύτην ἢ καὶ πλείονα ἕξειν παρ᾽ ὑμῖν, ὅπως μηδέποτε τεύξονται τῶν τοιούτων μηδενός: ὅσῳ τὴν ὕβριν ἕκαστος καὶ τὸ προπηλακισθῆναι μεῖζον ἡγεῖται κακὸν ἢ τὴν τιμὴν ἀγαθὸν νενόμικεν. εἰ γοῦν τινα καλοῖτε εἰς προεδρίαν ἢ πολίτην ἀναγράφοιτε, μέλλοντες ὕστερον ἀναστήσειν ἢ τὴν πολιτείαν ἀφελεῖσθαι, πολλὰ ἂν ἱκετεύσειεν ὑμᾶς ἐᾶν αὑτόν. τοὺς γοῦν τυράννους ἢ τοὺς βασιλέας, ὧν αὖθις οἱ βιαίως ἀρχθέντες καὶ παρανόμως τὰς εἰκόνας ἀνεῖλον καὶ τὰ ὀνόματα ἠφάνισαν, ὅπερ οἶμαι καὶ ἐφ᾽ ὑμῶν συμβέβηκε, διατεινάμενος εἴποιμ᾽ ἄν, εἰ προῄδεσαν τοῦτο ἐσόμενον, μήτ᾽ ἂν εἰκόνας ἑαυτῶν ἐᾶσαί τινα στῆσαι μήτε ὀνόματα ἐγγράψαι.

[29] Следовательно, я думаю, что, как ни велико желание всех людей удостоиться почестей среди других народов, у них будет столь же велико желание, или даже еще большее, чтобы они никогда не удостоились таких почестей среди вас; поскольку каждый считает оскорбление и поругание большим злом, чем он считал почести благом. Если, например, вы пригласите кого-либо занять почетное место или зарегистрируете его в качестве гражданина с намерением впоследствии сместить его с поста или лишить гражданства, он будет искренне умолять вас оставить его в покое. Возьмем, к примеру, тиранов или тех королей, чьи статуи впоследствии были разрушены и чьи имена были вычеркнуты теми, кто управлялся с применением насилия и вопреки закону — то же самое, я склонен думать, произошло и в ваше время — я бы решительно сказал, что, если бы они предвидели, что это произойдет, они бы не позволили ни одному городу ни установить свои статуи, ни начертать на них свои имена.

[30] καίτοι τοῦτο οὐ μόνον ἐκείνους ἀδικουμένους καὶ δεινὰ πάσχοντας, ἀλλὰ καὶ τὴν πρόφασιν δείκνυσι κενήν, δι᾽ ἣν ἴσως ὑμᾶς τινες ἀξιώσουσι τοῦτο ποιεῖν, μᾶλλον δὲ κατὰ τοῦ πράγματος οὖσαν. εἰ γὰρ ἀναγκαῖον ἅμα καὶ συμφέρον φήσουσιν εἶναι τὸ ἑτέρους τιμᾶν, πῶς οὐχ ὑπεναντίον ἐστὶ τούτῳ τοὺς πρότερον οὕτω τετιμημένους ὑβρίζειν; ὃ γὰρ τῶν πρότερόν τις οὐκ ἂν εἵλετο λαβεῖν, εἰδὼς τοῦτο ἐσόμενον, πῶς εἰκός ἐστι τῶν νῦν τινα ἡδέως λαμβάνειν ὁρῶντα τὸ γιγνόμενον; ὥστ᾽ εἰ μὴ καὶ δι᾽ ἐκείνους τοὺς θᾶττον εὐεργέτας, ἀλλὰ τούτους γε, οὓς νῦν τιμῶμεν, εἰκὸς ἦν φυλάξασθαι τὸ πρᾶγμα.

[30] И все же этот аргумент показывает не только то, что эти люди страдают от несправедливости и возмутительного обращения, но также и то, что аргумент, с помощью которого некоторые, возможно, будут настаивать на том, чтобы вы продолжали вашу нынешнюю практику, является лишь пустой отговоркой, или, скорее, что он противоречит практике. Я имею в виду, если они скажут, что необходимо и целесообразно почитать людей и более позднего времени, не будет ли это как раз наоборот - оскорблять людей, которые в прошлом удостаивались этих почестей? Ибо то, что любой человек прежних времен не захотел бы принять, если бы знал, что это произойдет, разумно ли вообще предполагать, что любой человек наших дней рад принять, когда он видит, что делается? Следовательно, даже если не из-за этих бывших благодетелей, но, во всяком случае, из-за тех, кого мы сейчас чтим, само собой разумеется, что вам следует остерегаться подобной практики.

[31] πάντες μὲν γὰρ ὑπόπτως ἔχουσι πρὸς τὰ ὑπὸ τούτων διδόμενα οὓς ἴσασι τῶν πρότερόν τινα ἐπαινεθέντων καὶ δοξάντων φίλων οὕτως ἀμελοῦντας, μάλιστα δὲ οἱ τῶν αὐτῶν τυγχάνοντες, ὧν τοὺς εἰληφότας ὁρῶσιν ἀπεστερημένους. εἰ δὲ δὴ καὶ ὅπως αὐτοὶ λάβωσι τοῦτο γίγνοιτο, μᾶλλον δὲ ὅπως δοκῶσιν εἰληφέναι, παντελῶς ἤδη τὸ πρᾶγμα εἰρωνείαν καὶ χλεύην νομίζουσιν. πολὺ δὲ βέλτιον ἦν λέγειν τοῖς βουλομένοις ποιῆσαι μικρὰ φροντίζειν ὑμᾶς [p. 228] τῶν τάχιον τετιμημένων, ὅτι μηκέτι μηδεμία χρεία τοῦ τιμᾶν τινά ἐστιν, ῾̣̣̓ τοὐναντίον οὗ τὴν μεγίστην φασὶν εἶναι τῇ πόλει χρείαν καὶ πρὸς πλείονας νῦν ἢ πρότερον, τοῦτο διαβάλλειν.

[31] Ибо все люди с подозрением относятся к подаркам, которые преподносятся теми, кто, насколько им известно, подобным образом пренебрегает любым человеком, который ранее получал общественную похвалу и считался другом; но особенно подозрительны те люди, которые получают те самые почести, которых, как они видят, были лишены предыдущие получатели. Но если вашим мотивом будет то, что они сами должны были удостоиться этой чести или, скорее, считалось, что они ее получили, они должны сразу же расценить этот поступок как откровенное притворство и насмешку. Было бы гораздо лучше сказать тем, кто предпочитает, чтобы вы мало заботились о тех, кто ранее был удостоен чести, что больше нет необходимости вообще в чествовании кого бы то ни было, чем, наоборот, дискредитировать ту практику, в которой, как говорят, ваш город сейчас больше всего нуждается и в отношении большего числа людей, чем когда-либо прежде.

[32] καίτοι μὰ τὸν Δία καὶ τοὺς θεοὺς οὐδ᾽ εἰ τὴν ἀνωτάτην χάριν ὑμῖν ἕξειν ἔμελλον οἱ δοκοῦντες νῦν τῶν εἰκόνων τυγχάνειν καὶ σφόδρα ἐπαινέσειντὸν δῆμον, οὐδ᾽ οὕτως ἐχρῆν αὐτὸ γίγνεσθαι. τὸ γὰρ μόνον ζητεῖν ἐξ ὧν ἄν τις ἀρέσαι τινὰ ποιήσας καὶ προσαγάγοιτο, εἰ δ᾽ ἄλλον ὃν οὐ προσῆκεν ἀδικήσει τοῦτο ποιῶν ἢ καθόλου τι μὴ δέον πράξει μὴ σκοπεῖν, οὔτε μὰ τοὺς θεοὺς ἐλευθέρων ἐστὶν ἀνθρώπων οὔτε μετρίων τὸ ἦθος. οὐδεὶς γὰρ οὐδὲ τῶν πάνυ πονηρῶνπροαιρεῖταί τι φαῦλον, ὃ μὴ συμφέρειν ἑαυτῷ νομίζει πρὸς τὸ παρόν, ἀλλ᾽ ἔστιν αὐτὸ τοῦτο ἡ μοχθηρία τὸ κέρδους ἕνεκα καὶ χρείας μηδενὸς αἰσχροῦ μηδὲ ἀδίκου πράγματος ἐπιστρέφεσθαι μηδὲ φροντίζειν ποῖον τὸ γιγνόμενον, ἀλλὰ μόνον εἰ λυσιτελές.

[32] И все же, клянусь Зевсом и богами, даже если те, кто думает, что им сейчас ставят статуи, будут испытывать к вам самую горячую благодарность и превозносить вашу демократию до небес, даже в этом случае этого делать не следовало. Ибо просто искать, как можно угодить человеку в том, что ты делаешь, и как завоевать его доброе расположение, и не думать о том, причинишь ли ты вред другому человеку, которого ты не должен обижать, поступая таким образом, или вообще будешь делать что—то, чего не должен делать, - клянусь богами, я заявляю, что это не подобает ни либерально мыслящим людям, ни людям с порядочным характером. Ибо никто, даже самый порочный, не выбирает никакого низменного поступка, который, по его мнению, в данный момент не идет ему на пользу, но суть порочности состоит в том, что желание наживы не уклоняется ни от какого низменного или несправедливого действия и не заботится о природе поступка, а только о том, выгодно ли это.

[33] οὐκοῦν ὁ τὸν μὲν παρόντα θεραπεύων, ὀλιγωρῶν δὲ τοῦ θᾶττονφίλου, καὶ τῆς μὲν γεγενημένης χρείας ἐπιλελησμένος, τὴν δ᾽ ἐλπιζομένην ὠφέλειαν περὶ πλείστου ποιούμενος, ἆρ᾽ οὐκ ἴστε ἧστινος τυγχάνει προσηγορίας; οὐ κόλαξ ὁ τοιοῦτος ὀνομάζεται παρὰ πᾶσιν; οὐκ ἀγεννής, οὐκ ἄπιστος δοκεῖ; νῦν τοίνυν οὐδὲ τοῦτο περιγίγνεται τῇ πόλει, τὸ θεραπεύεσθαί τινας ὑπὸ αὐτῆς καὶ μεγάλουτινὸς οἴεσθαι τυγχάνειν ὧν ἂν τὰ ὀνόματα ἐπιγράφηται. τοὐναντίον γὰρ δυσχεραίνουσι καὶ μέμφονται παρ᾽ αὑτοῖς, εἰ καὶ σιωπῶσιν ἄλλως, προσκρούειν οὐ θέλοντες. ἢ νόμισμα μὲν εἴ τῳ χαρίζοισθε κίβδηλον, οὐδεὶς ἂν ἑκὼν λάβοι, μᾶλλον δὲ ὕβριν ἡγοῖτο ἢ δωρεὰν τὸ γιγνόμενον: τιμὴν δὲ κίβδηλον καὶ μηδὲν ἔχουσαν ὑγιὲς

[33] Следовательно, человек, который ухаживает за присутствующим человеком, но пренебрегает своим бывшим другом и, забыв об услуге, оказанной этим другом, придает первостепенное значение ожидаемой выгоде от другого - разве вы не знаете термин, который применяется к нему? Разве такого человека повсюду не называют подхалимом? Разве его не считают неблагородным, человеком, которому нельзя доверять? Таким образом, в нынешнем виде город даже не получает того преимущества, что за ней ухаживают разные мужчины, и поэтому они думают, что получают нечто великое, когда их имена помещают в надпись. Ибо на самом деле все наоборот: они раздражены и находят недостатки сами по себе, даже если в других случаях они молчат, потому что не хотят никого обидеть. Или, если вы предложите человеку в подарок фальшивую монету, нет никого, кто охотно принял бы ее, но счел бы предложение скорее оскорблением, чем подарком, и все же неужели вы воображаете, что поддельная честь, вещь совершенно бесполезная, когда-либо принимается людьми, у которых есть хоть капля здравого смысла?

[34] νομίζετε δέχεσθαι τοὺς νοῦν ἔχοντας; ἀλλ᾽ ἐὰν μὲν οἰκέτην τις ἀλλότριον ἢ σκεῦος ἀποδῶται ψευσάμενος ὡς ἑαυτοῦ, σφόδρα ἕκαστος ἀγανακτεῖ τῶν ἠπατημένων, καὶ θαυμάζοιμ᾽ ἄν, εἰ μὴ θανάτῳ ἐζημιοῦτε τοῦτον ὑμεῖς: εἰ δ᾽ ἀλλοτρίαν τις εἰκόνα καὶ μηδὲν [p. 229] αὐτῷ προσήκουσαν ἐξαπατηθεὶς λάβοι παρὰ τῶν μὴ κυρίων: ὃ γὰρ ἂν ἄλλῳ δῷ τις, τούτου κύριος οὐκέτ᾽ ἐστὶν ἑτέρῳ διδόναι: χάριν αὐτὸν οἴεσθε τοῖς παρακρουσαμένοις ἔχειν;

[34] Однако, если кто—либо продает чужого раба или движимое имущество, ложно утверждая, что оно принадлежит ему, обманутый человек без исключения очень возмущен, и меня удивило бы, если бы вы даже не наказали за это преступление смертью; но если человека обманом заставили взять чужую статую, на которую он не имеет права, у тех, кто не имеет права ее отдавать — ибо то, что человек отдает другому, он больше не имеет права отдавать еще одному - думаете ли вы, что он благодарен тем, кто обманул его?

[35] δέομαι δέ, ἂν οἱ λόγοι φαίνωνται πικρότεροι, μηθὲν ἐμοὶ δυσχεραίνειν. οὐδὲ γὰρ ὑμᾶς φημι τοῦτο ποιεῖν, τρόπον δέ τινα ἀκούσης τῆς πόλεως αὐτὸ γίγνεσθαι. τὸ δὲ πρᾶγμα εἰ τοιοῦτόν ἐστιν ὥστε πάναισχρον δοκεῖν ἐξεταζόμενον, τοσούτῳ προθυμότερον ὑμᾶς ἀκούειν δεῖ τοῦ λέγοντος, ὥστε ἀπηλλάχθαι τὸ λοιπὸν τῆς αἰσχύνης. οὐδὲ γὰρ τὰ ἐν τοῖς σώμασι δυσχερῆ χωρὶς ὀδύνης ἔστιν ἰάσασθαι, πολλάκις δὲ αὐτὸ τοῦτο σημεῖον ὑπάρχει τοῦ σφόδρα ἐπείγειν τὴν θεραπείαν, τὸ σφόδρα ἀλγεῖν τὸ θεραπευόμενον.

[35] Но я прошу вас, если мои слова покажутся вам несколько горькими, нисколько не сердиться на меня; ибо я ни в коем случае не говорю, что это делаете вы, но что это происходит, так сказать, против воли вашего города. Тем не менее, если практика носит такой характер, что при проверке она кажется совершенно постыдной, тем с большим рвением вы должны слушать говорящего, чтобы быть свободными от стыда за нее в будущем. Ибо и наши телесные недуги не могут быть исцелены без боли; и часто само наличие выраженной боли в той части тела, которую лечат, само по себе является признаком заметного прогресса в лечении.

[36] ὃ τοίνυν ἀρχόμενος εἶπον, οὐδ᾽ ἂν νῦν ὀκνήσαιμι εἰπεῖν, ὅτι πανταχοῦ μὲν οἰκεῖόν ἐστι φαίνεσθαι τοὺς ἀγαθοὺς ἄνδρας ὑγιεῖς καὶ μηδὲν παλίμβολον ἔχοντας μηδὲ δυσχερές, ἀλλὰ πλεῖστον ἀπάτης καὶ πονηρίας ἀπηλλαγμένους: λέγω δὲ τοὺς ὑμῖν ὁμοίους: μάλιστα δὲ οἶμαι περὶ τὸ τιμᾶν καὶ τὰς δωρεάς. τὸ γὰρ αἰσχύνην τινὰ προσάπτειν τοῖς καλοῖς καὶ τὸ ἀδίκως ποιεῖν τὸ πάντων δικαιότατον οὐδ᾽ αἰσθανομένων ἐστὶν ἀνθρώπων τῆς ἑκάστου φύσεως. ὥσπερ οὖν οἱ παρανομοῦντες εἰς τὰ ἱερὰ τῶν εἰς ἄλλ᾽ ὁτιοῦν ἁμαρτανόντων χείρους εἰσίν, οὕτως οἱ περὶ ταῦτα ἄδικοι καὶ πονηροὶ φαινόμενοι.

[36] Итак, то, что я сказал в начале, я бы без колебаний сказал и в этот момент — что в любой ситуации уместно, чтобы хорошие люди проявляли себя морально здоровыми и не имели в своем характере никаких двусмысленных или вызывающих ненависть черт, но, напротив, должны быть совершенно свободны от обмана и низости — я имею в виду людей, похожих на вас, — и я думаю, что это особенно относится к оказанию почестей и раздаче подарков. Ибо подвергать какому-либо позору благородный поступок и несправедливо совершать то, что является самым справедливым поступком в мире, - это признак людей, которые не имеют тонкого представления о природе каждого поступка. Следовательно, точно так же, как те, кто совершает святотатство, хуже тех, кто заблуждается в отношении чего-либо другого, так и те, кто оказывается несправедливым и нечестивым в обсуждаемом вопросе.

[37] τί γάρ ἐστιν ἱερώτερον τιμῆς ἢ χάριτος; οὐκ ἴστε ὅτι καὶ θεὰς νομίζουσιν οἱ πλεῖστοι τῶν ἀνθρώπων τὰς Χάριτας; ἐὰν οὖν τὰ ἀγάλματα αὐτῶν περικόπτῃ τις ἢ τοὺς βωμοὺς ἀνατρέπῃ, τοῦτον ἡγεῖσθε ἀσεβεῖν: ἐὰν δὲ αὐτὸ λυμήνηται καὶ διαφθείρῃ τὸ πρᾶγμα, ἀφ᾽ οὗ καὶ τὰς θεὰς ὠνομάσθαι συμβέβηκε, μὴ ὃν δεῖ τρόπον χαριζόμενος, ἀλλ᾽ ἀγεννῶς καὶ ἀνελευθέρως καὶ μετὰ τέχνης τοῖς εὐεργέταις ἀχαριστῶν, αὐτὸν φρονεῖν φήσομεν καὶ τῶν ἄλλων εἶναι συνετώτερον; ἀλλὰ τοὺς μὲν καπήλους τοὺς ἐν τοῖς μέτροις κακουργοῦντας, οἷς ὁ βίος ἐστὶν αὐτόθεν ἀπὸ αἰσχροκερδείας, μισεῖτε καὶ κολάζετε, τὴν δὲ πόλιν, εἰ δόξει [p. 230] περὶ τοὺς ἐπαίνους τῶν ἀγαθῶν ἀνδρῶν πανουργεῖν καὶ τὰς δωρεὰς καπηλεύειν, οὐκ αἰσχύνεσθε, παλίμβολα καὶ παλίμπρατα ποιοῦσαν τὰ σεμνά;

[37] Ибо что может быть священнее чести или благодарности? Разве ты не знаешь, что большинство людей считают Граций настоящими богинями? Следовательно, если кто-либо изуродовал их статуи или опрокинул их алтари, вы считаете этого человека виновным в нечестии; но если причинен вред или разрушение той самой благодати (charis), от которой эти богини получили свое название (Charites), если кто-либо совершает милосердный поступок не правильным образом, а неблагородным, нелиберальным и коварным образом, демонстрируя грубую неблагодарность своим благодетелям, можем ли мы сказать, что такой человек обладает здравым смыслом и умнее своих собратьев? Более того, торговцев, которые жульничают в своих расчетах, людей, чье существование по самой природе бизнеса зависит от низменной выгоды, вы ненавидите и наказываете; но если ваш город приобретет репутацию мошенника в связи с похвалами добрым людям и торговлей своими подарками, не будете ли вы испытывать стыд от того, что она делает свои священные награды двусмысленными и подлежащими повторной продаже?

[38] καὶ οὐδὲ ἐκεῖνο ἐνθυμεῖσθε ὅτι μηδὲ τοῖς καπήλοις μηδεὶς ἔτι ῥᾳδίως πρόσεισι, παρ᾽ οἷς ἂν πονηρὰ ᾖ τὰ μέτρα. καὶ μὴν ὅτι φύσει τὸ πρᾶγμα τοιοῦτόν ἐστιν, οὐχ ὁ λόγος αὐτὸ ἐξονειδίζει, θεάσασθε οὕτως. εἰ γάρ τις πύθοιτο ὑμῶν πότερα βούλεσθε τοὺς τιμωμένους ὑφ᾽ ὑμῶν, οἷς οἴεσθε διδόναι τὰς εἰκόνας, ἐπίστασθαι τἀληθὲς καὶ τὸ γιγνόμενον οἷόν ἐστιν ἢ λανθάνειν αὐτούς, οὐκ ἄδηλόν ἐστιν ὃ ἂν εἴποιτε εὖ φρονοῦντες. τί γὰρ ἐκώλυεν εὐθὺς ἐν τῷ ψηφίσματι γράφειν ὥσπερ τἄλλα καὶτοῦτο, εἶναι δὲ τὴν εἰκόνα αὐτοῖς μίαν τῶν ἀνακειμένων ἢ τὴν τοῦ δεῖνος, εἰ κἀκείνους ἐβούλεσθε γιγνώσκειν; ἀλλ᾽ οὐδέποτε οἶμαι τοῦτο ἐγγράφετε.

[38] И неужели вы даже не задумываетесь об этой истине — о том, что никто никогда больше добровольно не будет иметь дела с теми торговцами, чьи методы нечестны?

И кроме того, что практика в сущности такова, как я показал, и что не моя речь ставит ее в упрек, я прошу вас понять из следующего соображения: если бы кто-нибудь спросил вас, предпочитаете ли вы, в случае с теми, кто получает от вас почести и кому, как вы думаете, вы дарите статуи, чтобы они знали правду и что это за сделка, или чтобы их держали в неведении, совершенно ясно, что вы ответили бы, если бы были в здравом уме. Ибо что мешало вам с самого начала прямо написать в указе, как и в других его положениях, следующее: ‘их статуя должна быть одной из тех, что уже установлены" или "должна принадлежать Такому-то", если вы действительно хотели, чтобы получатели также поняли? Но я гарантирую, что вы никогда не включите это в свои указы!

[39] οὐκοῦν ὅτι μὲν τὰ γιγνόμενα ὀρθῶς καὶ μηθὲν ἔχοντα ἄτοπον οὐδεὶς περιστέλλει δῆλόν ἐστιν. ὅτι δὲ ἥκιστ᾽ ἄν τις φυλάξαιτο τοὺς εὖ πάσχοντας εἰδέναι τίνα τρόπον τῆς χάριτοστυγχάνουσι καὶ τῶν γιγνομένων περὶ τὴν τιμὴν ὁτιοῦν, εἴ γέ τις ἁπλῶς αὐτὸ πράττοι καὶ δικαίως, ἔτι μοι δοκεῖ τοῦ πρώτου φανερώτερον: ὥστε ἀνάγκη τὸ συμβαῖνον εἶναι πανταχῇ φαῦλον καὶ μηδενὶ μηδὲ ἰδιώτῃ πρέπον. ὁ γὰρ ἐν αὐτοῖς οἷς τινας εὖ ποιεῖ, παθὼν πρότερος ἢ νὴ Δία κατάρχων καὶ προκαλούμενος εἰς φιλίαν,παρακρουόμενος καὶ φενακίζων, τί ἂν οὗτος ἄλλως ποιήσειεν; ἐπίστασθε τοίνυν ὅτι μηδένα λανθάνει τὸ γιγνόμενον, ἀλλ᾽ ἔστι διαβόητον καὶ τῶν παρὰ πᾶσι θρυλουμένων, οὐ μόνον ἐπειδὴ λίαν κατακόρως καὶ ἀνέδην αὐτῷ κέχρηνταί τινες, ἀλλὰ καὶ ὅτι παρ᾽

[39] Что ж, совершенно очевидно, что никто не пытается замаскировать то, что делается простым способом и в чем нет ничего необычного. И я думаю, что еще более очевидно, что никто ни в малейшей степени не был бы склонен принимать меры предосторожности, чтобы помешать людям, получающим услуги из их рук, узнать, каким именно образом они их получали и что бы там ни делалось в связи с оказанной честью, по крайней мере, если предпринятое действие было совершено искренне и благородно. Так что то, что сейчас происходит, обязательно должно быть презренным во всех отношениях и неподобающим даже человеку частного положения. Что касается человека, который сам делает добро другим либо потому, что он ранее получал от них доброту, либо потому, что он на самом деле проявляет инициативу и приглашает их стать его друзьями, а затем обманывает и жульничает, — что бы такой человек сделал честным образом?

Итак, тогда вы знаете, что никто не находится в неведении о том, что происходит, более того, это печально известно и у всех на устах, не только сейчас, когда некоторые города следуют этой практике в большом избытке и с полным отсутствием сдержанности, но и потому, что это делается даже среди вас.

[40] ὑμῖν πράττεται. τὸ γὰρ ἀξίωμα τῆς πόλεως καὶ τὸ μέγεθος οὐδὲνἄγνωστον ἐᾷ τῶν ἐν αὐτῇ, καὶ τὸ σεμνότερον ὑμᾶς ἁπάντων ἐν τοῖς ἄλλοις ἑαυτοὺς ἄγειν, ἔτι δὲ οἶμαι τὸ πράττειν ἄριστα τῶν Ἑλλήνων, φθόνον κινεῖ καὶ ζηλοτυπίαν, ὥστε πολλοὺς εἶναι τοὺς ἐξετάζοντας, ἐάν τι δοκῆτε ἁμαρτάνειν. οὐκοῦν οἱ μὲν ὅπως ὅ,τι πράττουσιν ἀγνοεῖσθαι μᾶλλον ἐθέλοντες κακίας τοῦτο σημεῖον ἐκ-[p. 231] φέρουσιν: οἱ δ᾽ ἅ μηδεὶς ἀγνοεῖ λανθάνειν νομίζοντες εὐηθείας: οἷς ἀμφοτέροις οὐκ ἂν ἕλοισθε ἔνοχον εἷναι τὴν πόλιν.

[40] Ибо высокое положение вашего города и его величие не позволяют ничему, происходящему здесь, оставаться неизвестным; и большая благопристойность вашего поведения по сравнению с поведением любого другого города; и, кроме того, я полагаю, что вы самый процветающий из греков, все это вызывает неприязнь и зависть, так что многие наблюдают, не окажетесь ли вы виноваты в каком-либо вопросе. Поэтому те, кто предпочитает, чтобы то, что они делают, оставалось совершенно неизвестным, тем самым обнаруживают признак низости, в то время как те, кто думает, что то, о чем никто не знает, остается незамеченным, демонстрируют свою простоту; и вы бы не хотели, чтобы ваш город считали виновным в обоих этих недостатках!

[41] νὴ Δία, ἀλλὰ δαπανήσομεν, εἰ μὴ τοῖς οὖσι χρησόμεθα καὶ πολλῶν δεήσει χρημάτων, ἐὰν πᾶσι κατασκευάζωμεν ἀνδριάντας ὅσοις ψηφιζόμεθα. καὶ πόσῳ κρεῖττον ἐλάττοσι διδόναι τὴν δωρεὰν ἢ πλείους ἐξαπατᾶν, μέλλοντάς γε ὑπὸ πλειόνων καταγιγνώσκεσθαι καὶ μισεῖσθαι, σαφῶς εἰδότων ὃ ποιεῖτε; καὶ γὰρ εἰ μὲν οὐ σφόδρα ἐπιεικεῖς εἰσιν, οὓς ὁπωσδήποτε ἵστατε νῦν, ὃ μηδαμῇ φρονοῦντες εἴποιτ᾽ ἄν, ὁρᾶτε τὸ γιγνόμενον: διὰ γὰρ τοὺς φαύλους ἀδικεῖτε τοὺς χρηστούς. ὅτι γὰρ ὑμῶν οἱ πρόγονοι μὴ ἐθαύμαζον εἰκῇ μηδὲ ἀνάξιόν τινα ἐγὼ διαβεβαιωσαίμην ἄν. εἰ δὲ ἀγαθοὺς τιμᾶτε, τούς γε τοιούτους εἰκὸς ἄχθεσθαι τῷ πράγματι.

[41] “О да!” - скажете вы, - “но мы окажемся в убытке, если не воспользуемся тем, что у нас уже есть! А какие суммы потребуются, если мы хотим изготовить новые статуи для всех тех, за кого мы их отдадим!”

И насколько лучше было бы сделать подарок меньшему количеству людей, чем обманывать большее число, поскольку большее число людей будет осуждать и ненавидеть вас, ибо они хорошо знают, что вы делаете!

Опять же, если они не являются явно превосходящими людьми, памятники которым вы сейчас тем или иным образом воздвигаете — а если вы мудры, вы ни в коем случае не скажете, что это так, — посмотрите, что происходит: из-за низших вы обижаете превосходных; ибо ваши предки, смею утверждать, не дарили свое восхищение случайным образом или какому-либо недостойному человеку. С другой стороны, если вы оказываете честь хорошим людям, то у них есть веские причины возмущаться вашим поступком.

[42] τίς γὰρ ἂν μέτριος ἄνθρωπος βούλοιτο ἕτερον κακῶς πάσχειν καὶ τῶν δικαίως δεδομένων ἀποστερεῖσθαι δι᾽ αὑτόν; ἢ πῶς οὐκ ἂν ὀργίζοιτο ἐπὶ τούτῳ γιγνομένῳ μᾶλλον ἤπερ εἰδείη χάριν; ἢ γυναῖκα μὲν οὐδεὶς ἂν ὑπομείνειε χρηστὸς ὢν διὰ μοιχείαν λαβεῖν, ὅτι τὸν πρότερον ἔχοντα ἠδίκησε: μᾶλλον δὲ οὐδ᾽ ἂν ὅλως λάβοι τις ἡδέως παρὰ ἀνδρὸς ἑτέρου: καίτοι πολλάκις γίγνεται τοῦτο οὐ μετὰ πονηρᾶς αἰτίας: τιμὴν δέ, ἣν οὐκ ἔστι δικαίως ἀπ᾽ ἄλλου λαβεῖν οὐδὲ χωρὶς ὕβρεως τῆς εἰς ἐκεῖνον, ἀγαπᾶν τινα οἴεσθε, καὶ ταῦτα μηδ᾽ αὐτὸν ἐλπίζοντα ὡς οὐθὲν ἂν πάθοι τοιοῦτον; ἀλλ᾽ ἀνδράποδον μέν τις ὠνούμενος εἴ ποτε ἀπέδρα σκοπεῖ καὶ εἰ μὴ παρέμενε τῷ πρώτῳ δεσπότῃ: δωρεὰν δὲ καὶ χάριν, ἣν ἄπιστον ἡγεῖται καὶ σαφῶς οἶδε μηδὲν ἔχουσαν βέβαιον, ἑκὼν ἂν πρόσοιτο;

[42] Ибо какой справедливый человек пожелал бы, чтобы с другим жестоко обращались из-за него и лишили того, что было справедливо дано? Как он мог не злиться на такое обращение вместо того, чтобы испытывать благодарность? Возьмем другой случай: ни один мужчина, будь он благороден, не согласился бы заполучить жену, совершив с ней прелюбодеяние, потому что этим поступком он причинил вред ее бывшему мужу; или, скорее, мужчина вообще не стал бы добровольно уводить какую-либо женщину от другого, ее мужа, хотя это часто делается без каких-либо низменных мотивов. Но честь, которую невозможно справедливо отнять у другого человека или не причинив ему вреда, — неужели вы думаете, что кто-то хочет обладать ею, даже если он сам не ожидает, что подвергнется подобному обращению? Более того, человек, покупающий раба, спрашивает, убегал ли он когда—нибудь и не остался ли бы со своим первым хозяином; но подарок или услуга, которые, по мнению человека, были сделаны не по доброй воле и которые, как он достаточно хорошо знает, вообще не имеют постоянства, - охотно ли он примет это?

[43] Ῥωμαῖοι γάρ εἰσιν οἱ πλείους αὐτῶν, καὶ τίς ἂν τούτων ἅψαιτο; οἱ δέ γε παρεστῶτες αὐτοῖς Μακεδόνες, οἱδὶ δὲ Λακεδαιμόνιοι: καὶ νὴ Δία τούτων ἁπτόμεθα. καίτοι τοὺς μὲν πρότερον [p. 232] κειμένους πάντας ἢ τούς γε πλείστους δι᾽ εὐεργεσίαν φήσετε τεθῆναι, τῶν δὲ νῦν τιμωμένων πολλοὺς δι᾽ ἰσχὺν θεραπεύεσθαι. τὸ μὲν δὴ ποτέρους αὐτῶν δικαιότερόν ἐστι ποιεῖσθαι περὶ πλείονος ἐάσω: τὸ δέ, εἰ μὴ πᾶσι τὰ δοθέντα δικαίως ὑπάρξει, ποτέρους μᾶλλον εἰκὸς ἐπ᾽ ἀδήλῳ λαμβάνειν οὐδ᾽ αὐτοὺς τούτουσλανθάνει. πάντες γὰρ οἴδασιν ὅσῳ βεβαιότερόν ἐστιν εὐεργεσία δυνάμεως. ἰσχὺν μὲν γὰρ οὐκ ἔστιν ἥντινα οὐκ ἀναιρεῖ χρόνος,

[43] “Да, - скажете вы, - потому что большинство из них римляне, и кому придет в голову прикоснуться к ним? Но те, кто стоит рядом с ними здесь, - македонцы, в то время как эти, вон там, - спартанцы, и, клянусь небесами, именно к ним мы прикасаемся”.

И все же вы признаете, что все, что стояло здесь раньше, или, по крайней мере, большинство из них, было возведено в знак признания оказанного благодеяния, тогда как из тех, кто сейчас удостаивается почестей, за многими ухаживают благодаря их политической власти. Теперь вопрос о том, какой из двух классов имеет большее право на более высокое уважение, я опущу; но на этот следующий вопрос, от какого из двух классов — предполагая, что предоставляемые почести не должны принадлежать по праву всем — можно с большим основанием ожидать, что они получат их на основании столь неопределенного титула, на этот вопрос, я говорю, даже сами эти люди хорошо знают, как ответить. Ибо все знают, насколько более постоянным является благодеяние, чем власть, ибо нет силы, которую время не уничтожило бы, но оно не уничтожает и благодеяния.

[44] εὐεργεσίαν δὲ οὐδεμίαν. ἵν᾽ οὖν τὴν ὑπερβολὴν ἐκείνην ἀφῇ τις, ἀληθῆ τρόπον τινὰ οὖσαν, τὸ πρὸς τὴν πόλιν ἀηδέστερον ἔχειν τοὺς οὕτω τιμᾶσθαι ζητοῦντας καὶ τὸ συμβαῖνον εἰς ὕβριν λαμβάνεινκαὶ καταφρόνησιν ἑαυτῶν: ἀλλὰ τοῦτό γε εἰδέναι φημὶ βεβαίως ὅτι μηδὲ χάριν ὑμῖν μηδεμίαν οἴδασι μηδ᾽ οἴονται τυγχάνειν μηδενός, τὸ γιγνόμενον εἰδότες καὶ τὴν ῥᾳδιουργίαν τὴν ἐν αὐτῷ. πρὸς τοῦ Διός, εἶθ᾽ ἃ καὶ τούτων δεχομένων οὐκ εἰκὸς ἦν ἀφαιρεῖσθαι τοὺς ἔμπροσθεν εἰληφότας, ταῦτα ἀφαιρώμεθα τοὺς

[44] Поэтому, предполагая, что мы можем отвергнуть эту крайнюю точку зрения, которая в некотором смысле верна, что те, кто стремится быть удостоенными чести таким образом, весьма недовольны вашим городом и воспринимают то, что делается, как оскорбление для них самих, но, по крайней мере, я положительно утверждаю, что они не чувствуют никакой благодарности к вам и не думают, что они что-то получают, зная, что происходит, и проявляемую в этом беспринципность. Во имя небес, когда даже если эти люди принимают от нас почести, которые мы не имеем права отнимать у их бывших получателей, должны ли мы, в таком случае, отнимать их у того, кто ими обладает, даже если на самом деле мы не "отдаем" их другой группе людей?

[45] ἔχοντας οὐδὲ ἑτέροις διδόντες; καὶ μὴν εἴ γε ἐν οἷς ἡ πόλις δοκεῖ τινος δεῖσθαι, τὴν δαπάνην μόνον ὀψόμεθα καὶ τὸ πῶς ἂν εὐχερέστατα γένοιτο, μηθὲν ἄλλο ἐξετάζοντες, τί κωλύει μὴ μόνον ταύτην ὑπάρχειν ἐν ἑτοίμῳ τὴν δωρεάν, ἀλλὰ κἂν ἄλλο τι θέλητε χαρίσασθαί τινι, γῆν, ἀργύριον, οἰκίαν, τοὺς ἔχοντας ἀφαιρουμένους;ἢ τί δεῖ πόρους ζητεῖν καὶ τὰ κοινὰ ἀναλίσκειν, ὅταν ᾖ καιρὸς ἢ τεῖχος ἐπισκευάζειν ἢ ναῦς, ἀλλὰ μὴ τὰ τοῦ δεῖνος λαβεῖν ἢ τὰ τῶν πολιτῶν τινος ἢ τῶν ἐνοικούντων παρ᾽ ὑμῖν; ἀλλὰ νὴ Δία βοήσονται καὶ δεινὰ φήσουσι πάσχειν. οὐκοῦν ἐξέσται δήπουθεν μὴ προσέχειν αὐτοῖς.

[45] Более того, если в случаях, когда считается, что город в чем-либо нуждается, мы будем рассматривать только расходы и то, как это можно сделать наиболее легко, не рассматривая никаких других аспектов вопроса, что мешает нам иметь наготове не только этот дар, но и любую другую услугу, которую вы, возможно, пожелаете оказать кому-либо, такую как земля, деньги или дом, просто отобрав их у тех, у кого они есть? Или какая необходимость искать пути и средства и тратить общественные деньги, когда возникает необходимость, на ремонт стены или кораблей, вместо того чтобы просто отнимать собственность Такого-то, будь то собственность какого-то гражданина или одного из незнакомцев, которые постоянно проживают среди вас?

“Клянусь Зевсом, - скажете вы, - они никогда не поднимут шум и не скажут, что это безобразие”.

[46] καὶ γὰρ εἰ νῦν εἰσιν, ἐφ᾽ οὓσἂν ἔλθοιεν ὑμῶν ταῦτα ποιούντων, πρότερόν γε οὐκ ἦν ἕτερος οὐδεὶς τοῦ δήμου κυριώτερος. ἆρ᾽ οὖν οἱ τότε ὄντες οὕτω προσεφέροντο τοῖς κατὰ μέρος; πόθεν; οἳ τοῦτο πάντων ἡγοῦντο χαλεπώτατον, καὶ τοῖς θεοῖς ἐπεύχοντο μηδέποτε συμβῆναι τοιοῦτον καιρόν, ἐν ᾧ δεήσει κατ᾽ ἄνδρα ἕκαστον ἀπὸ τῶν ἰδίων εἰσενεγκεῖν:καὶ τὸ τοιοῦτον σπανίως ποτὲ παρ᾽ ὑμῖν γενέσθαι φασίν, οὐδὲ [p. 233] ἐν ἅπασι τοῖς πολέμοις, ἀλλ᾽ εἴ ποτε ἐσχάτως ἡ πόλις ἐκινδύνευσεν.

[46] Тогда можно будет, предположительно, не обращать на них внимания. Ибо даже если сейчас есть те, к кому они могут обратиться, когда вы действуете таким образом, в прежние времена, во всяком случае, не было человека, обладавшего большей властью, чем народ.

“Неужели люди того времени так обращались с отдельными людьми?”

Что за чушь! Да ведь они считали это худшим, что только можно вообразить, и молили богов, чтобы никогда не наступило время, когда потребовалось бы, чтобы каждый отдельный гражданин был когда-либо обязан платить налог из своих личных средств; и говорят, что столь крайние меры среди вас применялись крайне редко, несмотря на все ваши войны, за исключением тех случаев, когда ваш город был в крайней опасности.

[47] ἴσως οὖν ἐρεῖ τις ὡς οἵ γε ἀνδριάντες τῆς πόλεώς εἰσιν. καὶ γὰρ ἡ χώρα τῆς πόλεως, ἀλλ᾽ οὐθὲν ἧττον τῶν κεκτημένων ἕκαστος κύριός ἐστι τῶν ἑαυτοῦ. καὶ κοινῇ μὲν ἐὰν πυνθάνηταί τις τίνος ἐστὶν ἡ νῆσος ἢ τίνος ἡ Καρία, φήσουσι Ῥοδίων. ἐὰν δὲ ἄλλως ἐρωτᾷς, τουτὶ τὸ χωρίον ἢ τόνδε τὸν ἀγρόν, δῆλον ὅτι πεύσῃ τοῦ δεσπότου τὸ ὄνομα. οὕτως καὶ τὰς εἰκόνας ἁπλῶς μὲν πάσας Ῥοδίων εἶναι λέγουσιν, ἰδίᾳ δὲ ἑκάστην τοῦ δεῖνος ἢ τοῦ δεῖνος, ᾧ ἄν ποτε ᾖ δεδομένη. καίτοι τὰ μὲν χωρία καὶ τὰς οἰκίας καὶ τἄλλα κτήματα οὐκ ἂν εἰδείης ὧν ἐστιν, εἰ μὴ πυθόμενος: ἡ δὲ εἰκὼν ἐπιγέγραπται, καὶ οὐ μόνον τὸ ὄνομα, ἀλλὰ καὶ τὸν χαρακτῆρα σῴζει τοῦ λαβόντος, ὥστ᾽ εὐθὺς εἶναι προσελθόντα εἰδέναι τίνος ἐστίν.

[47] Теперь, возможно, кто-нибудь скажет, что статуи принадлежат городу. Да, и земля тоже принадлежит городу, но, тем не менее, каждый, кто владеет ею, имеет полную власть над тем, что ему принадлежит. Говоря в политическом смысле, если кто-нибудь спросит, кому принадлежит Остров или кому принадлежит Кария, ему скажут, что им владеют родосцы. Но если вы спросите в другом смысле об этом конкретном поместье здесь или на этом поле, то ясно, что вы узнаете имя частного владельца. Так же и со статуями; в общем смысле люди говорят, что они принадлежат жителям Родоса, но в частном или особом смысле они говорят, что та или иная статуя принадлежит Такому-то или Тому-то и тому-то, называя того человека, которому она была подарена. И все же, в то время как в случае с поместьями, домами и другим имуществом вы не можете узнать, кому они принадлежат, пока не расспросите, на статуе есть надпись, сохранившая не только имя, но и черты человека, которому она была впервые подарена, так что можно подойти поближе и сразу узнать, чья она. Я имею в виду те, в отношении которых все еще дана истина.

[48] λέγω δὲ ἐφ᾽ ὧν ἔτι μένει τἀληθές. καὶ μὴν τό γε ἐν κοινῷ κεῖσθαι γελοιότατόν ἐστιν, εἴ τις ἄρα σημεῖον ἡγεῖται τοῦ μὴ τῶν εἰληφότων αὐτὰς ὑπάρχειν, ἀλλὰ τῆς πόλεως. οὕτω μὲν γὰρ ἐξέσται. λέγειν καὶ τὰ ἐν μέσῳ τῆς ἀγορᾶς πιπρασκόμενα τοῦ δήμου εἶναι, καὶ τὰ πλοῖα δήπουθεν οὐχὶ τῶν κεκτημένων, ἀλλὰ τῆς πόλεως, ἐπείπερ ἐν τοῖς λιμέσιν ἕστηκεν. ὅ τοίνυν ἤκουσά τινος ὑπὲρ τούτου λέγοντος ὡς ἰσχυρότατον, οὐκ ἂν ἀποκρυψαίμην, ὅτι δημοσίᾳ τοὺς ἀνδριάντας ἀπεγράψασθε ὑμεῖς. τί οὖν τοῦτό ἐστιν; καὶ γὰρ τὴν ἄντικρυς χώραν καὶ Κάρπαθον ταύτην καὶ ἤπειρον, ἑτέρας νήσους καὶ καθόλου πολλὰ ἔστιν εὑρεῖν, ἃ κοινῇ μὲν ἀπεγράψατο ἡ πόλις, διῄρηται δὲ εἰς τοὺς κατὰ μέρος.

[48] Более того, утверждение о том, что они находятся в общественной собственности, в высшей степени абсурдно, если это действительно считается указанием на то, что они принадлежат не тем, кто их получил, а городу. Что ж, если это правда, то можно будет сказать, что и вещи, выставленные на продажу в центре рыночной площади, принадлежат содружеству, и что лодки, без сомнения, действительно принадлежат не их владельцам, а городу, просто потому, что они стоят в гаванях.

Кроме того, я не склонен скрывать от вас аргумент, который, как я слышал, выдвинул один человек, как очень сильный в поддержку этой позиции: он сказал, что вы составили официальный список ваших статуй. Каково, скажите на милость, значение этого? Да ведь страна, лежащая напротив нас, Карпатос вон там, материк, другие острова и вообще можно найти множество владений, которые город внес в свои публичные списки, но они были распределены между отдельными лицами.

[49] ὅλως δὲ οὐκ εἰ μὴ τοῦτον τὸν τρόπον ἕκαστος τὴν εἰκόνα ἔχει τῶν τιμηθέντων, καθάπερ ἂν ἄλλο τι κτησάμενος, διὰ τοῦτο ἂν ἔλαττον αὐτῷ προσήκειν λέγοιτο ἢ μηδὲν ἀδικεῖσθαι διδόντων ὑμῶν ἑτέρῳ τὴν ἐκείνου. μυρίους γὰρ εὑρήσετε τρόπους, καθ᾽ οὓς ἑκάστου τί φαμεν εἶναι, καὶ πλεῖστον διαφέροντας, οἷον ἱερωσύνην, ἀρχήν, γάμον, πολιτείαν: ὧν οὔτε ἀποδόσθαι τι ἔξεστι τοῖς ἔχουσιν οὔτε ὅπως ἄν τις ἐθέλῃ χρῆσθαι.

[49] И, в конце концов, даже если каждый человек, удостоенный чести, не ‘владеет’ своей статуей в этом смысле, как он владел бы всем остальным, что он приобрел, по этой причине нельзя сказать, что она принадлежит ему в меньшей степени или что он не страдает от несправедливости, когда вы отдаете его статую другому. Ибо вы найдете бесчисленное множество значений, в которых мы говорим, что вещь "принадлежит" отдельному человеку, а также очень разные значения, например, священство, государственная должность, жена, гражданство, ни одно из которых их владельцы не вольны ни продавать, ни использовать любым способом, который им нравится.

[50] κοινὸν δ᾽ οὖν ἐπὶ πᾶσιν ὥρισται δίκαιον, τὸ πάνθ᾽ ὅσα δικαίως τις ἔλαβεν, ἄν τε καθάπαξ τύχῃ λαβὼν ἄν τε εἴς τινα χρόνον, καθάπερ οἶμαι τὰς ἀρχάς, βεβαίως [p. 234] ἔχειν καὶ μηδένα ἀφαιρεῖσθαι. πῶς οὖν δικαιότερον ἔστιν ὁτιοῦν ἔχειν ἢ εἴ τις ἀνὴρ ἀγαθὸς γενόμενος καὶ χάριτος ἄξιος ἀντὶ πολλῶν καὶ καλῶν τύχοι τιμῆς; ἢ παρὰ τίνος κυριωτέρου καὶ μείζονος ἢ παρὰ τοῦ Ῥοδίων δήμου καὶ τῆς ὑμετέρας πόλεως; καὶ γὰρ τοῦτο οὐ σμικρόν ἐστι, τὸ μὴ Καλυμνίους εἶναιτοὺς δεδωκότας ἢ τοὺς κακοβούλους τούτους Καυνίους. ὥσπερ ἐπὶ τῶν ἰδιωτικῶν, ὅσῳ τις ἂν κρείττω καὶ πιστότερον δεικνύῃ, παρ᾽ οὗ τυγχάνει τι κτησάμενος, τοσούτῳ κρατεῖ καὶ οὐδεὶς ἂν ἀμφισβητήσειεν αὐτῷ. καίτοι πᾶσα πόλις, ἣν ἂν εἴπῃ τις, ἑνὸς ἀνδρὸς ἰδιώτου, κἂν ὁ σεμνότατος ᾖ, πιστοτέρα τῷ παντὶ καὶ κρείττων,καὶ τὰ κοινῇ γιγνόμενα τῶν κατ᾽ ἰδίαν πραττομένων ἰσχυρότερα.

[50] Но, безусловно, в отношении всех них установлен общий принцип справедливости, заключающийся в том, что все, что кто—либо получил по справедливости - независимо от того, получил ли он это раз и навсегда или на определенный срок, точно так же, как, например, он получает государственные должности, — это его надежное владение, и никто не может его этого лишить. Как же тогда возможно получить что-либо более справедливое, чем когда человек, показавший себя хорошим и достойным благодарности, получает почести в обмен на многие благородные поступки? Или от кого он мог бы получить это, кто обладал бы большей властью и превосходил демократию Родоса и вашего города? Ибо немаловажно, что это сделали не калимнийцы и не те опрометчивые каунийцы; точно так же, как в частном бизнесе, чем лучше и надежнее вы доказываете, что человек, от которого вы получаете какую-либо собственность, заслуживает доверия, тем сильнее ваше право на нее, и тем больше никто не может оспорить его. И все же любой город, который можно было бы упомянуть, во всех отношениях лучше и заслуживает большего доверия, чем один частный гражданин, даже если он занимает самое высокое положение, а договоренности, достигнутые государством, более обязательны, чем те, которые заключаются частным образом.

[51] σκοπεῖτε δὲ ὅτι πάντες ἡγοῦνται κυριώτερα ταῦτα ἔχειν, ὅσα ἂν δημοσίᾳ συμβάλωσι διὰ τῶν τῆς πόλεως γραμμάτων: καὶ οὐκ ἔνι λυθῆναι τῶν οὕτω διῳκημένων οὐδέν, οὔτ᾽ εἴ τις ὠνήσαιτο παρά του χωρίον ἢ πλοῖον ἢ ἀνδράποδον, οὔτ᾽ εἴ τῳ δανείσειεν, οὔτ̓ἂν οἰκέτην ἀφῇ τις ἐλεύθερον οὔτ᾽ ἂν δῷ τινα δωρεάν. τί δήποτ᾽ οὖν συμβέβηκε ταῦτ᾽ εἶναι βεβαιότερα τῶν ἄλλων; ὅτι τὴν πόλιν μάρτυρα ἐποιήσατο τοῦ πράγματος ὁ τοῦτον τὸν τρόπον οἰκονομήσας τι τῶν ἑαυτοῦ.

[51] Тогда учтите, далее, что все люди считают имеющими большую силу те соглашения, которые заключены с санкции государства и занесены в городские архивы; и невозможно аннулировать что-либо, заключенное таким образом, ни в том случае, если кто-то покупает участок земли у другого, лодку или раба, ни в том случае, если человек дает взаймы другому, или освобождает раба, или делает подарок кому-либо. Как же тогда, черт возьми, получилось, что эти транзакции обеспечивают большую безопасность, чем любые другие? Это потому, что человек, который вел любое свое дело таким образом, сделал город свидетелем сделки.

[52] πρὸς τοῦ Διός, εἶθ᾽ ὧν μὲν ἄν τις παρ᾽ ἰδιώτου τύχῃ διὰ τῆς πόλεως, οὐκ ἔστιν ὅπως ἀφαιρεθήσεται τούτων: ἃδέ τις εἴληφεν οὐ δημοσίᾳ μόνον, ἀλλὰ καὶ τοῦ δήμου δεδωκότος, οὐκ ἔσται βέβαια; καὶ τὸ μὲν ὑπ᾽ ἄλλων γενόμενον τοῦτον τὸν τρόπον οὐ λυθήσεται διὰ τὴν πόλιν: ἃ δ᾽ ἡ πόλις αὐτὴ πεποίηκε, ῥᾳδίως οὕτως ἀνελεῖ; καὶ ταῦτα οὐχ ὡς ἔδωκεν, ὁμοίως ἀφαιρουμένη κατὰ κοινόν, ἀλλ᾽ ἑνὸς ἀνδρός, ἂν τύχῃ στρατηγῶν, ἐξουσίαν

[52] Во имя небес, будет ли тогда правдой, что, хотя все, что человек может получить от частного лица, действуя через государство, у него невозможно отнять, все же то, что человек получил не только по постановлению государства, но и как дар народа, не должно быть неотчуждаемым? И хотя действие, предпринятое таким образом кем-либо другим, никогда не будет отменено властью государства, все же должно ли государство бесцеремонным образом, который мы здесь наблюдаем, отменить то, что оно само сделало? — и это тоже, не забирая его тем же способом, каким оно было дано изначально, то есть официально содружеством, но позволяя одному человеку, если он окажется вашим главным судьей, иметь право сделать это?

[53] ἔχοντος τοῦτο ποιεῖν; καὶ μὴν καὶ γράμματά ἐστιν ἐν κοινῷ περὶ τούτων, ὑπὲρ ὧν ἔφην. τὰ γὰρ ψηφίσματα γέγραπται δήπουθεν τὰ τῶν τιμῶν καὶ δημοσίᾳ μένει τὸν ἅπαντα χρόνον. τὸ μὲν γὰρ ἀποδοῦναι χάριν οὕτως ἀκριβῶς γίγνεται παρ᾽ ὑμῖν, τὸ δ᾽ ἀφελέσθαι τοὺς εἰληφότας πάνυ ῥᾳδίως. εἶτα τὸ μὲν οὐχ οἷόν τε [p. 235] γενέσθαι δίχα ψηφίσματος, ἁπάντων ὑμῶν πεισθέντων, τὸ δὲ ἔθει τινὶ συμβαίνει, κἂν ἑνὶ δόξῃ μόνον; πλὴν ὅ γε ἔφην ὅτι δημοσίᾳ ταῦτα ἀναγέγραπται, καὶ οὐ μόνον ἐν τοῖς ψηφίσμασιν, ἀλλὰ καὶ ἐπ᾽ αὐτῶν τῶν εἰκόνων, τό τε ὄνομα τοῦ τιμηθέντος καὶ τὸ δεδωκέναι τὸν δῆμον, καὶ τούτων πάλιν ἐν τῷ δημοσίῳ κειμένων.

[53] И, кроме того, существуют официальные отчеты о тех сделках, о которых я говорил; ибо указы, которыми вручаются почести, записаны, я полагаю, и остаются в открытом доступе на все времена. Ибо, хотя возврат услуги среди вас так строго охраняется, все же забирать ее обратно у получателей практикуется вообще без каких-либо формальностей. Тогда, хотя одно действие может быть предпринято только по указу, принятому вами как единым целым, другое совершается по своего рода обычаю, даже если это воля только одного человека. Однако обратите внимание, что, как я уже сказал, эти вопросы были официально зафиксированы не только в указах, но и на самих статуях, на которых мы находим как имя человека, удостоившегося этой чести, так и заявление о том, что ассамблея удостоила ее, и, опять же, что эти статуи установлены в общественной собственности.

[54] ὅτι τοίνυν οὐθέν ἐστι τὸ τῆς ἀπογραφῆς οὐδὲ τὸ ἐν κοινῷ κεῖσθαι πρὸς τὸ μὴ τῶν εἰληφότων εἶναι τοὺς ἀνδριάντας πάλαι μὲν ἴσως ὑπάρχει δῆλον: ἀλλ᾽ ὥστε μηδ᾽ ἐπιχειρῆσαι μηδένα ἀντειπεῖν, ἐκεῖνο ὑμῖν ἐρῶ. ἴστε που τοὺς Ἐφεσίους, ὅτι πολλὰ χρήματα παρ᾽ αὐτοῖς ἐστι, τὰ μὲν ἰδιωτῶν, ἀποκείμενα ἐν τῷ νεῲ τῆς Ἀρτέμιδος, οὐκ Ἐφεσίων μόνον, ἀλλὰ καὶ ξένων καὶ τῶν ὁπόθεν δήποτε ἀνθρώπων, τὰ δὲ καὶ δήμων καὶ βασιλέων, ἃ τιθέασι πάντες οἱ τιθέντες ἀσφαλείας χάριν, οὐδενὸς οὐδεπώποτε τολμήσαντος ἀδικῆσαι τὸν τόπον, καίτοι καὶ πολέμων ἤδη μυρίων γεγονότων καὶ πολλάκις ἁλούσης τῆς πόλεως. οὐκοῦν ὡς ὅτι μὲν ἐν κοινῷ κεῖται τὰ χρήματα δῆλόν ἐστιν: ἀλλὰ καὶ δημοσίᾳ κατὰ τὰς ἀπογραφὰς ἔθος αὐτὰ τοῖς Ἐφεσίοις ἀπογράφεσθαι.

[54] Что ж, тогда то, что в официальном списке или в том факте, что эти памятники находятся в общественной собственности, нет ничего, что указывало бы на то, что они не принадлежат тем, кто их получил, возможно, давно очевидно; но для того, чтобы никто не мог даже попытаться оспорить это, позвольте мне упомянуть следующее: вы, конечно, знаете об эфесянах и о том, что в их руках находятся большие суммы денег, часть из которых принадлежит частным лицам и хранится в храме Артемиды, деньги не только эфесян, но также иностранцев и лиц со всего мира. части света, а в некоторых случаях государства и короли, деньги, которые все вкладывают туда, чтобы это было в безопасности, поскольку никто никогда еще не осмеливался вторгаться в это место, хотя в прошлом происходили бесчисленные войны и город часто захватывали. Что ж, то, что деньги хранятся в государственной собственности, действительно очевидно, но также очевидно, как показывают списки, что у эфесян есть обычай официально регистрировать эти вклады.

[55] τί οὖν; ἆρά γε καὶ λαμβάνουσιν ἐξ αὐτῶν, ὅταν ᾖ χρεία τις, ἢ δανείζονται γοῦν, ὃ τάχα δόξει μηδὲν εἶναι δεινόν; ἀλλ᾽ οἶμαι πρότερον ἂν περιέλοιεν τὸν κόσμον τῆς θεοῦ πρὶν ἢ τούτων ἅψασθαι. καίτοι τοὺς Ἐφεσίους οὐκ ἂν εἴποιτε εὐπορωτέρους αὑτῶν. τοὐναντίον γὰρ ὑμεῖς μὲν καὶ πρότερον ἦτε πλουσιώτατοι τῶν Ἑλλήνων καὶ νῦν ἔτι μᾶλλόν ἐστε: ἐκείνους δὲ πολλῶν ἔστιν ἰδεῖν καταδεέστερον πράττοντας.

[55] Что ж, тогда они продолжают брать какие-либо из этих денег, когда возникает какая-либо необходимость, или, во всяком случае, "занимают’ их - поступок, который, возможно, вовсе не покажется шокирующим? Нет; напротив, я полагаю, они скорее сорвали бы украшение богини, чем прикоснулись к этим деньгам. И все же вы не сказали бы, что эфесяне богаче вас. На самом деле все обстоит как раз наоборот, ибо вы не только были самыми богатыми из греков в прежние времена, но и сейчас вы еще богаче; тогда как эфесяне, как видно, менее преуспевают, чем многие.

[56] μὴ τοίνυν εἰ ἐκεῖνα μὲν ἔστιν ἀνελέσθαι τοῖς θεῖσι, τῆς εἰκόνος δὲ οὐθεὶς οὕτως ἐστὶ τῆς ἑαυτοῦ κύριος, καὶ μὴ τὸ πρᾶγμα ἀνόμοιον ἡγήσησθε: τὸ γὰρ μὴ πάντ᾽ εὐθὺς τῆς πόλεως εἶναι τὰ ἐν κοινῷ κείμενα καὶ δημοσίας ἀπογραφῆς τυχόντα δεῖξαι βουλόμενος ὡς τύπῳ κατὰ τοῦτο ἐχρησάμην. τὸ μέντοι μηθένα πρὸς ἄλλο τι τὴν εἰκόνα ἔχειν ἢ τὸ ἑστάναι παρ᾽ ὑμῖν, ᾧ μόνῳ διαφέρουσιν οὗτοι τοι τῶν ἐκεῖ τὰ χρήματα τιθέντων, ἔτι μᾶλλον ὑπὲρ αὐτῶν ἐστιν. [p. 236] ἃ γὰρ μηδὲ τοῖς λαβοῦσιν ἔξεστιν ἀνελεῖν, ἦπου γε τοῖς δεδωκόσιν ἐξεῖναι προσήκει;

[56] Прошу вас, не говорите так: “Люди, внесшие эти деньги, имеют привилегию забрать их, но никто не имеет права таким образом распоряжаться своей собственной статуей”, и не считайте эти случаи разными. Ибо в моем желании показать, что не все вещи, хранящиеся в общественном месте и официально зарегистрированные, немедленно принадлежат городу, я использовал этот случай в качестве иллюстрации. Тот факт, однако, что ни у кого нет статуи для какой—либо другой цели, кроме как стоять среди вас, - единственное, в чем эти люди отличаются от тех, кто вкладывает туда свои деньги, — еще больше говорит в их пользу. Ибо, когда даже получателям подарков запрещено аннулировать их, может ли быть правильным, чтобы дарители имели право сделать это?

[57] καθόλου δὲ ἄλλως ἔγωγε φιλονικεῖν ἔοικα πρὸς τὸν εἰπόντα δὴ ὡς τῆς πόλεως πάντες εἰσὶν οἱ ἀνδριάντες. ἐπεὶ τοῦτό γε οὐθέν ἐστι σημεῖον ὡς οὐκ ἔστιν ἄτοπον τὸ γιγνόμενον. τὰ γοῦν ἐν τοῖς ἱεροῖς ἀναθήματα, ἃ κατασκευάσασα ἡπόλις ἐκ τῶν ἰδίων ἀνατέθεικεν, οὐκ ἂν οὐδεὶς ἀμφισβητήσειεν ὡς οὐ δημόσιά ἐστιν. ἆρ᾽ οὖν οὐχὶ δεινόν, εἰ καταχρησόμεθα τούτοις πρὸς ἄλλο τι; νὴ Δία, ταῦτα γάρ ἐστιν ἀναθήματα. αἱ δ᾽ εἰκόνες τιμαί: κἀκεῖνα δέδοται τοῖς θεοῖς, ταῦτα δὲ τοῖς ἀγαθοῖς ἀνδράσιν,

[57] Однако, я, кажется, совершенно напрасно спорю с человеком, который утверждает, что все статуи принадлежат городу; ибо это не указывает на то, что то, что делается, не является нарушением закона. Например, рассмотрим жертвоприношения по обету в священных местах: город сделал их за свой счет и посвятил им. Никто не станет оспаривать, что они являются собственностью народа. Тогда не будет ли возмутительно, если мы незаконно присвоим их для какой-то другой цели?

“Да, клянусь небом, - отвечаете вы, - потому что это посвящения, но статуи - знаки почета; первые были даны богам, вторые - добрым людям, которые, безусловно, являются их ближайшими родственниками”.

[58] οἵπερ εἰσὶν ἔγγιστα αὐτῶν. καίτοι καὶ θεοφιλεῖς ἅπαντες οἱχρηστοὶ λέγονται καὶ εἰσίν. εἶτα ἡμᾶς μὲν οὐχ ὁ τῶν κτημάτων τι τῶν ἡμετέρων ἀφαιρούμενος, ἀλλ᾽ ἂν τοὺς φίλους βλάπτῃ τις τοὺς ἡμετέρους ἀδικεῖ τῷ παντὶ πλέον: τοὺς δέ γε θεοὺς φήσομεν, ὡς ἔοικε, τῶν φίλων μᾶλλον ὀλιγωρεῖν ἢ τῶν κτημάτων; ἀλλὰ πάντα μὲν προσήκει βεβαίως ἔχειν τοὺς κτησαμένους,καὶ ταῦτα ἐν δημοκρατίᾳ καὶ παρ᾽ ὑμῖν, οἳ μέγιστον φρονεῖτε ἐπὶ τῷ νομίμως καὶ δικαίως διοικεῖν τὰ παρ᾽ ἑαυτοῖς, μάλιστα δὲ οἶμαι τὰς τιμὰς καὶ τὰς χάριτας: οὐ μόνον, ἐπειδὴ τὰ μὲν ἄλλα καὶ φαῦλος ὤν τις ἂν ἔχοι, χρήματα, οἰκίας, ἀνδράποδα, χώρας, ταῦτα δὲ μόνοις ὑπάρχει τοῖς ἐπιεικέσιν: ἀλλὰ καὶ δι᾽ ἐκεῖνο, ὅτι ταῦταμὲν ἔστι κεκτῆσθαι καὶ δι᾽ ἑτέρου τρόπου, κληρονομήσαντα ἢ πριάμενον:

[58] “И все же, ” отвечаю я, - все люди высочайшей добродетели, как говорят, так и фактически являются любимцами богов. Может ли тогда быть так, что, хотя не тот, кто лишает нас чего-либо из нашего имущества, а тот, кто причиняет вред нашим друзьям, виновен в еще большем зле, все же мы должны сказать о богах, что они более склонны пренебрегать своими друзьями, чем своим имуществом?

Напротив, справедливо, что в отношении всякого рода имущества те, кто его приобрел, должны быть уверены в своем владении, особенно в условиях демократии и среди таких людей, как вы, которые больше всего гордятся тем, что дела в вашем государстве решаются в соответствии с законом и справедливостью, и прежде всего, я полагаю, вашими почестями и выражениями благодарности; не только потому, что даже ничем не примечательный человек может обладать всеми другими вещами, такими как деньги, дома, рабы, земли, тогда как этими двумя вещами обладают только добродетельные люди, но также и по той причине, что эти вещи могут принадлежать только добродетельным людям. быть приобретенным каким-либо другим способом, таким как наследование или покупка, тогда как такие вещи, как почести и благодарное признание, приобретаются только благодаря добродетели.

[59] τῶν δὲ τοιούτων διὰ μόνης ἀρετῆς ἐστιν ἡ κτῆσις. καὶ μὴν ὧν γέ τις τὴν τιμὴν κατέβαλε τοῖς κυρίοις, οὐδ᾽ ἀμφισβητεῖ δήπουθεν οὐδεὶς ὡς οὐ δικαιόν ἐστιν ἐᾶν ἔχειν αὐτόν, τοσούτῳ μᾶλλον ὅσῳπερ ἂν πλείονα ᾖ δεδωκώς. οὐκοῦν ἅπαντες οὗτοι δεδώκασιτιμὴν ἕκαστος τῆς εἰκόνος τῆς ἑαυτοῦ, καὶ ταύτην οὐδὲ μετρίαν, οἱ μὲν στρατηγίας λαμπρὰς ὑπὲρ τῆς πόλεως, οἱ δὲ πρεσβείας, οἱ δὲ καὶ τρόπαια ἀπὸ τῶν πολεμίων, οἱ δέ τινες καὶ χρήματα ἴσως, οὐ μὰ Δία χιλίας δραχμὰς οὐδὲ πεντακοσίας, ὅσων ἔστιν εἰκόνα ἀναστῆσαι.

[59] Более того, те вещи, за которые человек заплатил цену их владельцам, никто даже не думает оставлять себе, я полагаю, что ему по справедливости нельзя позволить оставить их себе, и тем более, тем большую цену он заплатил. Что ж, каждый из этих людей hasзаплатил за свою статую определенную цену, и не самую умеренную; некоторые из них блестяще послужили в качестве генералов при защите города, другие — в качестве послов, в то время как третьи пожертвовали трофеи, отвоеванные у врага, а некоторые, возможно, и деньги - клянусь небесами, не просто тысячу или пятьсот драхм, суммы, за которые можно воздвигнуть статуи.

[60] τί οὖν; οὐχὶ νενόμισται παρά γε τοῖς μὴ παντάπασιν ἀδίκοις τὸν ἀποστερούμενόν τινος κτήματος ὃ γοῦν κατατέθεικε κομίζεσθαι παρὰ τῶν εἰληφότων; ἆρ᾽ οὖν ἐθέλοιτ᾽ ἂν ἀποδοῦναι τὰς χάριτας, ἀνθ᾽ ὧν ἐψηφίσασθε ἐκείνοις [p. 237] τοὺς ἀνδριάντας; λυσιτελεῖ γοῦν ὑμῖν ἐκτίνουσιν, ἐπειδὴ τὸ λυσιτελὲς οἴονται δεῖν τινες ὁρᾶν ἐξ ἅπαντος.

[60] Ну и что дальше? Разве это не установившийся обычай, по крайней мере среди людей, не лишенных чувства справедливости, что всякий, у кого отнимают какую-либо собственность, должен взыскать по крайней мере то, что он заплатил, с тех, кто ее конфисковал? Были бы вы тогда готовы вернуть те услуги, в обмен на которые вы отдали этим уважаемым людям их статуи? В любом случае, в ваших интересах произвести оплату, поскольку есть те, кто считает, что мужчина должен добиваться собственной выгоды из любого источника.

[61] ἐὰν οὖν ἢ πόλεμον ᾖ τις κατωρθωκώς, ὃν εἰ μὴ συνέβη κατορθῶσαι τοῖς τότε, ἡμεῖς οἱ νῦν οὐκ ἂν εἴχομεν τὴν πόλιν, ἢ τὴν ἐλευθερίαν ἡμῖν κεκομισμένος ἢ τῶν οἰκιστῶν ὑπάρχῃ τις: οὐ γὰρ ἔχομεν σαφῶς εἰπεῖν τίνες εἰσὶν οἷς συμβέβηκεν ἢ συμβήσεται, τοῦ πράγματος εἰκῇ γιγνομένου καὶ μόνον ἔθει τινί: μὴ δυσχερὲς εἰπεῖν ᾖ τὸ μετὰ ταῦτα ὅτι καὶ τῆς πόλεως αὐτῆς ἀποστῆναι δεήσει βουλομένους γε τὰ δίκαια ποιεῖν. εἰ δὲ δή τις εἴη τι τοιοῦτον δεδωκὼς ὃ μηδὲ βουληθέντας ἀποδοῦναι δυνατόν: μυρίοι δ᾽ εἰσὶν οἱ τὰς ψυχὰς προειμένοι ἑαυτῶν ὑπὲρ τῆς πόλεως καὶ τοῦ ζῆν ἐωνημένοι τὴν εἰκόνα καὶ τὴν ἐπιγραφήν, καθάπερ εἶπον καὶ πρότερον: ἆρ᾽ οὐ δεινὰ πάσχουσιν;

[61] Поэтому, если человек успешно провел войну, войну настолько опасную, что, если бы ему не посчастливилось выиграть ее для людей своего времени, у нас, живущих сейчас, не было бы нашего города, или если он вернул нам свободу, или является одним из Восстановителей нашего города — поскольку мы не можем конкретно указать, какие люди пользовались этой удачей или будут пользоваться ею, поскольку это происходит само собой и только по капризу, так сказать — боюсь, вывод может быть неприятным для констатации, а именно, что если мы хотим, чтобы мы выиграли. чтобы поступить правильно, нам действительно придется уступить ему сам город! Но если найдется какой—нибудь человек, который действительно сделал такое великолепное подношение, что даже с самыми лучшими намерениями мы не в состоянии отплатить ему — а бесчисленны те, кто пожертвовал своей жизнью во имя города и ценой самой жизни купил свою статую и надпись, - разве с ними не обращаются позорно, как я спрашивал ранее?

[62] οὐ τοίνυν οὐδὲ ἐκεῖνο ἔστιν εἰπεῖν, ὅτι οὐχὶ ἡμεῖς ἐσμεν οἱ ταῦτ᾽ εἰληφότες. πρῶτον μὲν γὰρ ἅπαντα ὀφείλουσι τὰ τῶν προγόνων οὐχ ἧττον αὐτῶν ἐκείνων εἰς οὓς ἄν ποτε καθήκῃ τὸ γένος. οὐ γὰρ ἀφίστασθαί γε φήσετε τῆς διαδοχῆς. εἶτα πάνθ᾽ ὅσα ἐξ ὧν τότε ἐκείνους τινὲς εὐηργετήκασι καὶ προυθυμοῦντο πάσχοντες ἢ δρῶντες ὑπὲρ αὐτῶν συνήχθη χρήσιμα καὶ μεγάλα, ὑμῖν ἔστι νῦν: ἡ δόξα τῆς πόλεως, τὸ μέγεθος, τὸ χωρὶς μιᾶς αὐτὴν πασῶν τῶν ἄλλων ὑπερέχειν.

[62] И более того, мы не можем сказать, что не мы сами получили эти преимущества. Ибо, во-первых, все обязательства, взятые на себя нашими предками, являются долгами, которые причитаются нам не меньше, чем они были причитались самим предкам, всем тем, к кому перешла их кровь. Ибо вы не скажете, что отказываетесь от престолонаследия! Во-вторых, все блага, какими бы ценными и великими они ни были, полученные от услуг, которые определенные люди оказали вашим предкам в свое время, и от того, что они с радостью перенесли или сделали ради них, теперь принадлежат вам: слава вашего города, его величие, его превосходство над всеми другими городами, кроме одного.

[63] εἰ τοίνυν, ὅτι μὴ παρ᾽ ὑμῶν εἰλήφασι, διὰ τοῦτο ἔλαττον ἀδικεῖν οἴεσθε, ἢ εἴ τι τῶν ἄλλως ὑπαρχόντων τινὸς ἀφῃρεῖσθε, τῶν ἄγαν τι φανερῶν ἀγνοεῖτε: πρῶτον μὲν ὅτι πάντες οἵ τινα ἀποστεροῦντες ὁτιοῦν κἀκεῖνον ἀδικοῦσιν οὐχ ἧττον, παρ᾽ οὗ ποτ᾽ ἂν τοῦτο εἰληφὼς τύχῃ: οἷον οἱ τῶν δημοσίων τι καταλύοντνς οἰκοδομημάτων, ὅ τις τῶν καθ᾽ ἕνα ἐποίησε χαριζόμενος ὑμῖν, μᾶλλον ἂν δόξειαν τὸν ποιήσαντα ἀδικεῖν [p. 238] ἢ τὴν πόλιν. οὐκοῦν ὁ αὐτὸς λόγος κἂν ἡ πόλις ᾖ τι τῶν ἰδιωτῶν τινι δεδωκυῖα πρὸς τὸν ἀφαιρούμενον τοῦτο. τοιγαροῦν ὑμεῖς πρὸς ἐκείνοις, ὧν τὰς εἰκόνας ἀνεστήσατε, καὶ τὴν πόλιν οἶμαι τὴν δεδωκυῖαν ἀδικεῖτε, τοῦτ᾽ ἔστιν ἑαυτούς.

[63] Следовательно, если просто потому, что эти благотворители не получили свои дары непосредственно от вас, вы думаете, что совершаете меньшее зло, чем если бы вы отняли у человека часть собственности, которая попала в его руки каким-либо другим способом, вы слепы к самым очевидным истинам: во-первых, все те, кто лишает кого-либо чего бы то ни было, причиняют такое же большое зло человеку, от которого он когда-то это получил; например, те, кто сносит любое общественное здание, построенное каким-либо отдельным благотворителем в знак своей благодарности вам, казалось бы, причиняют вред обществу. строитель больше, чем город. Поэтому, когда город дал что-то одному из своих граждан, тот же аргумент применим и к человеку, который хотел лишить его этого. По этой причине, помимо причинения вреда людям, статуи которым вы установили, вы также, на мой взгляд, причиняете вред городу, который их подарил, то есть самим себе.

[64] ἀλλ᾽ ὁ μὲν εἰς ἄλλον ἁμαρτὼν ὥστε ἑαυτὸν ὠφελῆσαι κακίᾳ μόνον ἐστὶν ἔνοχος τοῖς πολλοῖς:ὁ δ᾽ ἑαυτὸν ἀδικῶν ἐν οἷς ἕτερον τῆς μὲν πονηρίας ὑπερβολήν τινα ἔδειξεν, ἐκ περιττοῦ δὲ ἀνόητος δοκεῖ. πρὸς τούτῳ δ᾽ ἂν ἴδοι τις καὶ ἕτερον. ὁ μὲν ἀφαιρούμενος ἁπλῶς ὅ τις ἔχει δικαίως ὅτῳ δήποτε τρόπῳ κτησάμενος κατ᾽ αὐτὸ τὸ πρᾶγμα ἁμαρτάνει, φύσει τι ποιῶν ἄτοπον: ὁ δὲ τῶν ὑφ᾽ ἑαυτοῦ δεδομένωνἐν μέρει τιμῆς καὶ χάριτός τινα ἀποστερῶν οὐ μόνον τὸ κοινὸν τοῦτο παραβαίνει, καθ᾽ ὃ προσήκει μηδένα βλάπτειν, ἀλλὰ καὶ χρηστὸν ἄνδρα ἀδικεῖ, καὶ τοῦτον ὃν ἥκιστα αὐτῷ προσῆκεν. οὐδαμῇ γὰρ ἰδεῖν ἔστι τοῖς φαύλοις τὰς τιμὰς διδομένας οὐδὲ ὑφ᾽

[64] Но в то время как тот, кто грешит против другого человека и тем самым приносит пользу самому себе, виновен только в проступке, в глазах большинства тот, кто причиняет вред самому себе, причиняя вред другому человеку, проявляет чрезмерную порочность и также считается напрасно глупцом.

Помимо этого, можно было бы рассмотреть и другой момент. Человек, который просто отнимает у кого-либо то, что по праву принадлежит ему, независимо от того, как он это получил, ошибается в самом этом действии, поскольку он совершает поступок, который по самой своей природе неприличен; но человек, который лишает кого-либо того, что он сам отдал в знак чести и благодарности, не только нарушает тот универсальный принцип, который гласит, что мы никому не должны причинять вреда, но и причиняет зло хорошему человеку, и притом тому, кому он меньше всего должен причинять зло. Ибо вы ни в коем случае не видите, чтобы почести оказывались никчемным людям или тем, от кого не было получено никакой пользы.

[65] ὧν μηδὲν εὖ πεπόνθασιν. ὅσῳ δὴ χεῖρον τὸ τοὺς ἀγαθοὺς ἀφαιρεῖσθαιτιμὰς ἢ τὸ τοὺς ἄλλους καὶ τὸ τοὺς εὐεργέτας βλάπτειν τοῦ τὸν τυχόντα ἀδικεῖν οὐδένα λανθάνει. καὶ τοίνυν καὶ τοὺς Ἐφεσίους, εἴ τις ἀφέλοι τὸ πρὸς τὴν θεόν, κατ᾽ αὐτὸ τοῦτο φαίη τις ἂν ἧττον ἁμαρτάνειν λαβόντας ἀπ᾽ ἐκείνων τῶν χρημάτων ἢ τοὺς οὕτω προσφερομένους ταῖς εἰκόσιν, οὐ μόνον διὰ τὰ νῦνεἰρημένα δήπουθεν, ὅτι μηδὲν προσήκοντας ἀνθρώπους ἔμελλον ἀδικεῖν, ὧν τοὺς πολλοὺς οὐδὲ ἔγνωσαν, ἀλλὰ καὶ διὰ τὴν ἀπὸ τοῦ πράγματος αἰτίαν. τοῖς μὲν γὰρ παρακαταθήκην τινὰ μὴ φυλάξασιν οὐδεὶς ἂν οὐδὲν ἔτι τῶν ἑαυτοῦ πιστεύσειεν: τοὺς δὲ ὑβρίζοντας εἰς τοὺς εὐεργέτας οὐδεὶς κρινεῖ χάριτος ἀξίους. ὥσθ᾽ ὁ κίνδυνοσὑμῖν μὲν ἐν τῷ μηκέτ᾽ εὖ πάσχειν ὑπὸ μηδενός, ἐκείνοις δὲ ἐν τῷ μηκέτι φυλάττειν τὰ ἀλλότρια.

[65] Насколько хуже лишать хороших людей дарованных почестей, чем грабить кого-либо другого, и причинять вред своим благодетелям, чем причинять вред любому случайному человеку, - это то, чего никто не может не видеть.

Более того, давайте возьмем случай с эфесянами: оставляя в стороне угрызения совести, связанные с богиней, можно было бы сказать, что они совершают проступок, если берут из депозитов, о которых я упоминал, в том, что касается самого действия; но что люди, которые таким образом обращаются со статуями, поступают несправедливо не только, конечно, по уже указанным причинам — что они причинили бы вред людям, никоим образом не связанным с ними, большинство из которых они даже не знали, — но и из-за дурной репутации, которая возникает в результате их поступка. Ибо тем, кто не позаботился должным образом о вверенном им залоге, никто впоследствии не доверит ничего из своего собственного имущества; но те, кто оскорбляет своих благодетелей, никем не будут признаны заслуживающими милости. Следовательно, опасность для вас заключается в том, что вы вообще больше не будете получать благодеяния из чьих-либо рук, в то время как опасность для ефесян заключается просто в том, что у них больше не будет имущества других людей, о котором нужно заботиться.

[66] βούλομαι τοίνυν ὑμέτερόν τι ἔργον εἰπεῖν οὐ πάλαι μὲν γεγονός, εὐδοκιμοῦν δὲ παρὰ πᾶσιν οὐχ ἧττον τῶν πάνυ παλαιῶν, [p. 239] ἵν᾽ εἰδῆτε παραθέντες, εἰ καθόλου τοὺς τοιούτους ἄξιόν ἐστι τοιοῦτόν τι ποιεῖν. μετὰ γὰρ τὸν συνεχῆ καὶ μακρὸν ἐκεῖνον Ῥωμαίων πόλεμον, ὃν πρὸς ἀλλήλους ἐπολέμησαν, ὅτε ὑμῖν ἀτυχῆσαι συνέβη διὰ τὴν πρὸς τὸν δῆμον εὔνοιαν, ἐπειδὴ πέρας εἶχε τὰ δεινὰ καὶ πάντες ᾤοντο σεσῶσθαι, καθάπερ ἐν ταῖς μεγάλαις νόσοις πολλάκις δεινοῦ τινος ἐδέησε βοηθήματος, καὶ τότε ἔδοξε τὰ πράγματα ζητεῖν τοιαύτην ἐπανόρθωσιν. ὅθεν πᾶσιν ἐδόθη τοῖς ἔξωθεν χρεῶν ἄφεσις.

[66] Более того, я хочу упомянуть об одном вашем поступке, который произошел не так давно, и все же всеми одобряется ничуть не меньше, чем поступки людей древности, чтобы вы могли понять, проводя сравнение, подобает ли в принципе таким людям, как вы, быть виновными в подобном поведении. После той непрерывной и затяжной гражданской войны среди римлян, во время которой вам, к несчастью, пришлось потерпеть поражение из-за вашей симпатии к демократии, когда, наконец, ужасные сцены подошли к концу, и все почувствовали, что наконец-то они в безопасности, подобно тому, как при тяжелой болезни часто требуется какое-то героическое средство, так и тогда ситуация, казалось, требовала подобной меры по исправлению положения. Следовательно, всем провинциям было предоставлено списание их долгов.

[67] ἀσμένως δὲ αὐτῶν προσεμένων καὶ τὸ πρᾶγμα δωρεὰν ἡγησαμένων, μόνοι τῶν ἄλλων ὑμεῖς οὐκ ἐδέξασθε, καίτοι τῆς ἁλώσεως ὑμῖν, ὅπερ ἔφην, ἄρτι γεγενημένης καὶ τῶν πολεμίων ἐν τῇ πόλει τὰς οἰκίας μόνον εἰακότων: ἀλλ᾽ ὅμως δεινὸν ὑμῖν ἔδοξε τὸ ἐν ὁποίῳ δήποτε καιρῷ παραβῆναί τι τῶν δικαίων καὶ διὰ τὰς συμφορὰς τὰς καταλαβούσας ἔτι καὶ τὴν πίστιν ἀνελεῖν τῆν παρ᾽ αὑτοῖς: καὶ τἄλλα πάντα Ῥωμαίοις παραχωροῦντες οὐκ ἠξιώσατε καθ᾽ ἓν τοῦτο παραχωρῆσαι, τὸ μηδὲν αἰσχρὸν αἱρεῖσθαι κέρδους ἕνεκα.

[67] Теперь другие приняли это с радостью и увидели в этом долгожданный дар; но вы, родосцы, одни из всех отвергли его, хотя, как я уже сказал, недавно произошел захват вашего города, и враг не пощадил в городе ничего, кроме ваших жилищ. Но, тем не менее, ты считал постыдным нарушать любой принцип справедливости в каком бы то ни было кризисе и из—за постигших тебя бедствий подрывать к тому же свой кредит; и, уступая римлянам во всем остальном, ты не считал правильным уступать им в одном отношении - в выборе бесчестного пути ради выгоды.

[68] ὧν γὰρ οἶμαι τὴν ἐκείνων πόλιν ἑωρᾶτε μὴ δεηθεῖσαν δἰ ἀρετὴν ἅμα καὶ εὐτυχίαν, τούτου τὴν ὑμετέραν ἀπεφήνατε μὴ δεομένην διὰ μόνην τὴν ἀρετὴν. οὐ τοίνυν φήσετε ἔλαττον, ὦ ἄνδρες Ῥόδιοι, τὴν χάριν ὀφείλεσθαι τοῖς εὖ πεποιηκόσιν ἢ τοῖς συμβαλοῦσι τὸ χρέος. εἶτα τὸ μὲν μὴ ἑκόντας ἐκτίνειν τὰ ὀφειλόμενα δεινὸν ὑμῖν ἔδοξε, τὸ δὲ ἀποδόντας ἀφαιρεῖσθαι μέτριον. οὐ γὰρ δὴ τὸ μετὰ πάντων ἀσχημονεῖν τοῦ μόνους αἴσχιον ὑπειλήφατε. καίτοι τοσαύτης μεταβολῆς καθ᾽ ὃν εἴρηκα καιρὸν γενομένης καὶ περὶ πάντα συγχύσεως, τά γε δοθέντα ὑπῆρχε βεβαίως ἔχειν τοῖς προειληφόσι, καὶ οὐδεὶς ἐτόλμησεν εἰσπράττειν τοὺς ἤδη τι κεκομισμένους. ὑμεῖς δὲ νῦν οὐδὲ ἃ ἔφθητε διαλῦσαι τοῖς εὐεργέταις ἐᾶτε, ἀλλ᾽ οἱ μηδὲ τῶν αὐτῶν μηδὲν ὑπομείναντες τότε τοῖς ἄλλοις, καὶ ταῦτα ἐπταικότες, νῦν εὐτυχοῦντες πράττετε ὃ μηδὲ ἐκείνων τότε μηδὲ εἷς.

[68] Мне кажется, что в тех вещах, в которых вы видели, что Рим не испытывал недостатка сразу из-за своего высокого характера и своей удачи, вы продемонстрировали, что ваш город не испытывал недостатка только из-за своего высокого характера. Конечно, вы не скажете, жители Родоса, что благодарны не столько тем, кто оказал услугу, сколько тем, кто был готов внести сумму вашего долга.

После этого, хотя вы и сочли позором не платить свои долги добровольно, но разве это справедливый поступок - выполнив обязательство, лишить получателя его вознаграждения? Ибо, конечно, вы не предполагали, что более постыдно поступать бесчестно вместе со всем миром, чем быть при этом одиноким! И все же, когда в упомянутое мною время произошла эта великая революция и последовало отречение всякого рода, сделанные подарки остались нетронутыми во владении тех, кто получил их ранее, и никто не был настолько смел, чтобы пытаться потребовать возврата от тех, у кого уже что-либо было. Вы, однако, в настоящее время не оставляете в покое даже то, что вы так быстро выплатили своим благодетелям, но хотя в то время вы ни в коем случае не согласились бы следовать тем же курсом, что и все остальные, и это тоже, несмотря на перенесенные вами неудачи, теперь, когда вы процветаете, вы делаете то, чего не делал ни один из народов в тот кризис!

[69] καίτοι τὸ μὲν τῶν χρεῶν γεγονὸς εὕροι τις ἂν καὶ ἐν ἄλλῳ χρόνῳ καὶ Σόλωνα λέγεται παρὰ Ἀθηναίοις ποτὲ ποιῆσαι. δίχα γὰρ τοῦ πολλάκις ἀναγκαίως αὐτὸ συμβαίνειν [p. 240] ἐκ τῆς ἀπορίας τῶν δεδανεισμένων ἔσθ᾽ ὅτε οὐδὲ ἀδίκως γίγνεται διὰ τὸ μέγεθος τῶν τόκων, ὅταν τινὲς πολλάκις ὦσιν ἐν τούτοις τὰ ἀρχαῖα κεκομισμένοι. τὸ δὲ τὰς χάριτας τὰς ἀντὶ τῶν εὐεργεσιῶν ἀποστερεῖσθαι τοὺς εἰληφότας οὔτε ἀφορμὴν οὐδεμίαν δύναται παρασχεῖν εὔλογον οὔτε εἰσηγήσατο οὐδεὶς πώποτε, ἀλλὰ

[69] И все же меры, принятые в отношении долгов, которые вы найдете, принимались и в другие времена; говорят, например, что Солон однажды предпринял их в Афинах. Ибо помимо того факта, что эта мера часто становится необходимой ввиду неплатежеспособности тех, кто заключил договоры займа, бывают также случаи, когда она даже оправдана из-за высокой процентной ставки, в случаях, когда кредиторы многократно возвращают в процентах свою основную сумму долга. Но для лишения получателей знаков благодарности, которые они получили в обмен на свои благодеяния, не может быть никакого правдоподобного оправдания, и никто еще никогда официально не предлагал принять эту процедуру; нет, это почти единственная вещь в мире, для которой еще не было найдено ни одного повода.

[70] μόνου τούτου σχεδὸν ἁπάντων οὐδέποτε καιρὸς γέγονε. καὶ μὴν δύο ταῦτα ὁμοίως τῆς μεγίστης φυλακῆς ἐν τοῖς νόμοις ἠξίωται καὶ ἀρᾶς καὶ ἐπιτιμίων τῶν ἐσχάτων, ἐάν τις εἰσάγῃ χρεῶν ἀποκοπὰς ἢ ὡς τὴν γῆν ἀναδάσασθαι προσήκει. τούτων τοίνυν τὸ μὲν παρ᾽ ὑμῖν οὐ γέγονε: τὸ δὲ λοιπόν, ὃ μηδ᾽ ὅλως ἴσμεν εἴ ποτεσυνέβη, σκέψασθε παραθέντες τῷ νῦν ἐξεταζομένῳ πράγματι. τῆς μέν γε χώρας ἄνωθεν διαιρουμένης τοῦτο ἂν εἴη δεινότατον, τὸ ἐξ ἴσου γίγνεσθαι τὸν ἔχοντα πρότερον τῷ μὴ κεκτημένῳ: τῆς δὲ εἰκόνος ἑτέρῳ δοθείσης οὐδαμῶς ἴσος ἐστὶν ὁ ἀφαιρεθεὶς τῷ λαβόντι. ὁ μὲν γὰρ τέτευχεν, εἴπερ ἄρα, τῆς τιμῆς, τῷ δὲ οὐθὲν περίεστι.

[70] Кроме того, следующие две практики одинаково считались достойными самой тщательной защиты в наших законах и заслуживающими проклятия и самых суровых наказаний, а именно предложение о списании долгов или о перераспределении земли. Что ж, из этих двух мер первая никогда не принималась в вашем городе; однако вторая, о которой у нас нет ни малейших сведений о том, что она когда-либо принималась, пожалуйста, рассмотрите ее, сравнив с рассматриваемой практикой. Если бы земля была разделена заново, самым худшим последствием было бы то, что первоначальный владелец был бы поставлен в равное положение с человеком, у которого вообще не было земли; но там, где статуя человека была передана другому, тот, кто был ограблен, ни в коем случае не находится в равном положении с человеком, который ее получил. Ибо последний завоевал честь, если это действительно можно так назвать, тогда как у другого ничего не осталось.

[71] φέρε τοίνυν, εἴ τις ἔροιτο τὸν στρατηγὸν ὑμῶν ἐφεστῶτα καὶ κελεύοντα ἐκχαράττειν τὴν ἐπιγραφήν, ἕτερον δ᾽ ἐγγράφειν, τί ἐστι τὸ γιγνόμενον; ἦ νὴ Δία πέφηνέ τι δεινὸν εἰργασμένος τὴν πόλιν τοσούτοις ἔτεσιν ὕστερον οὗτος ἁνήρ; πρὸς τοῦ Διὸς οὐκ ἂν ὑμῖν δοκεῖ διατραπῆναι, καὶ ταῦτα ἐὰν ᾖ μέτριος; ἐγὼ μὲν γὰρ οἶμαικαὶ τὸν τεχνίτην ἐρυθριάσειν. εἰ δὲ δὴ παῖδες ἢ συγγενεῖς τινες παρατύχοιεν τἀνδρὸς ἐκείνου, πόσα οἴεσθε ἀφήσειν αὐτοὺς δάκρυα,

[71] Тогда, если кто-нибудь спросит судью, который поставлен над вами, который приказывает стереть надпись и выгравировать на ее месте имя другого человека, спросите: “Что это значит? О боги, неужели этого человека признали виновным в том, что он причинил городу какое-то ужасное зло спустя столько лет после содеянного? Ради всего святого, неужели вы думаете, что его это не остановило бы, конечно, если бы он был человеком обычной порядочности? Что касается меня, я думаю, что даже масон покраснел бы от стыда. И потом, если случайно появятся дети или родственники великого человека, как вы думаете, какие потоки слез они прольют, когда кто-нибудь начнет стирать его имя?

[72] ἐπειδὰν ἄρξηταί τις ἀφανίζειν τὸ ὄνομα; οὐμενοῦν: ἀλλὰ ἐνστήσονται πάντες εἰς ὑμᾶς παριόντες, εἰς τὸν δῆμον βοῶντες. ἆρ᾽ οὖν, οὐδ᾽ ἂν τοιοῦτον συμβῇ, κωλύσετε οὐδὲ ἐπιστραφήσεσθε; ἐγὼμὲν οὐδὲν ἂν τοιοῦτον περὶ ὑμῶν ὑπολάβοιμι, μᾶλλον δὲ καὶ νῦν φημι λανθάνειν αὐτὸ γιγνόμενον, ἀλλ᾽ οὐκ ἐάσετε γνόντες: οὐκοῦν νῦν γε ἐπίστασθε δήπουθεν τὸ πρᾶγμα ὅλον, ὥστε καθάπαξ κωλῦσαι προσήκει. νὴ Δία, ἀλλ᾽ οὐχ ὅμοιόν ἐστι, πολλῶν ὄντων οἷς μηδεὶς προσήκεικαὶ τοῦ πράγματος συμβαίνοντος ἐπ᾽ οὐδενὶ τῶν γνωρίμων. [p. 241]

[72] Нет, не только они, но и все будут протестовать, выступая перед вами, в вашем собрании, создавая шумиху. Тогда позвольте мне спросить вас: даже если такая демонстрация действительно произойдет, воздержитесь ли вы от попыток предотвратить это деяние и вообще не обратите ли на это внимания? Я, со своей стороны, не могу представить, чтобы вы пошли таким путем, но скорее утверждаю, что даже сейчас вы не знаете, что это происходит, но что вы не допустите этого теперь, когда узнали об этом; во всяком случае, я полагаю, что теперь вы все это знаете, так что ваш долг раз и навсегда положить конец этой практике.

“О! но, несомненно, ваша иллюстрация неуместна, - может возразить кто-то, - поскольку многие из них - люди, у которых нет выживших родственников, и эта практика не применяется в отношении любого хорошо известного человека ”.

[73] ἐγὼ δ᾽ ὅτι μὲν οὐκ εἴ τινες ἀγνοοῦσι προσήκοντας ἑαυτοῖς ἐνίους τούτων, ὅπερ εἰκός, διὰ τοῦτο ἔλαττον ἀδικοῦνται τῶν προγόνων ἀτιμαζομένων, ἀφίημι: χαλεπώτερον δὲ ἄλλως εἶναί μοι δοκεῖ τὸ γιγνόμενον εἰς ἐκείνους, οἷς μηδὲ ἔστιν οἰκεῖος μηδὲ εἷς ἔτι. καὶ γὰρ τῶν ζώντων δοκεῖ δεινότερον εἶναι τούτους ἀδικεῖν οἷς μηδὲ εἷς ἔστιν ὁ βοηθῶν ἔτι. ἐπεὶ κατά γε τοῦτο λεγέτωσαν μηδὲν εἶναι χαλεπὸν μηδὲ τὸ τοὺς ὀρφανοὺς βλάπτειν τοὺς παντάπασιν ἐρήμους, οἳ μήτε ἑαυτοῖς ἀμύνειν δύνανται μήτε ἄλλον ἔχουσι τὸν κηδόμενον. ἀλλὰ ὑμεῖς τοὐναντίον καὶ μᾶλλον ἐπὶ τούτοις ἀγανακτεῖτε καὶ δημοσίᾳ καθίστασθε ἐπιτρόπους, ὅπως μηδὲν ἀδικῶνται.

[73] Что ж, со своей стороны, я опущу тот момент, что даже если некоторые не знают, что некоторые из этих уважаемых людей состоят с ними в родстве, что вполне вероятно, тем не менее, из-за этого они страдают от несправедливости, если их предки обесчещены. Но во всяком случае, мне кажется, гораздо более тяжким зло, причиненное тем уважаемым людям, у которых нет ни единого выжившего родственника. Ибо в случае с живыми кажется еще большим унижением причинять зло тем, у кого не осталось ни одного человека, который мог бы им помочь. Ибо, исходя из этого принципа, вы могли бы с таким же успехом сказать, что причинять вред сиротам тоже не жестоко, детям, совершенно одиноким в мире, которые не могут защитить себя и у которых нет никого, кто мог бы позаботиться о них. Но вы, напротив, смотрите на такое поведение с еще большим неудовольствием и через государство назначаете опекунов для защиты их от любого возможного зла.

[74] καθόλου δὲ πάντων ὧν μέλλουσιν ἐρεῖν λόγων οὐδενὸς ἔχοντος ἐπιεικὲς οὐδέν, ὁ τοιοῦτός ἐστιν ἀτοπώτατος, ὡς ἄρα οὐδενὸς ἅπτονται τῶν γνωρίμων ἀνδριάντων οὐδὲ οὓς ἐπίσταταί τις ὧν εἰσιν, ἀλλὰ ἀσήμοις τισὶ καὶ σφόδρα παλαιοῖς καταχρῶνται. καθάπερ εἴ τις λέγοι μηδένα τῶν ἐπιφανῶν ἀδικεῖν πολιτῶν, ἀλλὰ τοὺς δημοτικοὺς καὶ οὓς μηδεὶς οἶδεν. καίτοι μὰ τὸν Δία οὐχ ὅμοιον. ἐν μὲν γὰρ τοῖς ζῶσι καὶ δι᾽ εὐγένειαν καὶ δι᾽ ἀρετὴν ἄλλος ἄλλου φανερώτερός ἐστι, καὶ διὰ πλοῦτον τοῦτο συμβαίνει καὶ δι᾽ ἑτέρας προφάσεις ἀξιολόγους: ἐπὶ δὲ τῶν εἰκόνων μὴ τοὐναντίον λέγοι τις ἂν ὥς εἰσιν αὗται βελτιόνων ἀνδρῶν. οὐ γὰρ δἰ ἀγένειαν ἢ κακίαν τινὰ οὐκ ἐπιστάμεθα αὐτούς, οἵ γε τῶν αὐτῶν τοῖς λαμπροτάτοις τετεύχασιν, ἀλλὰ διὰ μῆκος χρόνου τοῦτο γέγονεν.

[74] Но, говоря в общих чертах, хотя ни одна из просьб, которые намереваются выдвинуть эти люди, не имеет под собой какой-либо справедливой основы, самая абсурдная из всех - заявить, что, в конце концов, они не надругаются ни над одной из статуй известных личностей, ни над теми, владельцев которых никто не знает, но что они позволяют себе вольности с различными незначительными и очень древними статуями. Это все равно, как если бы человек сказал, что он не причинил вреда ни одному видному гражданину, а только людям из обычной толпы, людям, которых никто не знает! И все же, клянусь небом, я утверждаю, что эти два случая не похожи. Ибо в случае с живыми один человек более заметен, чем другой, благодаря своему знатному происхождению или хорошему характеру, и это также может быть из-за его богатства или по другим веским причинам; но в случае со статуями, наоборот, нельзя указать на одну группу и сказать: "Это статуи лучших людей’. Ибо мы не знаем их не из-за их скромного происхождения или какой-либо низости, поскольку они удостоились тех же почестей, что и самые знаменитые люди, но наше невежество возникло по прошествии времени.

[75] ὅσῳ τοίνυν τοὺς πρότερον ἀεὶ τῶν ἐπιγιγνομένων πάντες ἡγοῦνται φύσει κρείττους, καὶ πάλαι τὸ τυχεῖν τινας τούτου σπανιώτερον ὑπῆρχε, τοσούτῳ περὶ ἀμείνους ἄνδρας καὶ μειζόνων ἀγαθῶν αἰτίους ὁμολογοῦσιν ἁμαρτάνειν. ὅτι δ᾽ ἀληθῆ ταῦτα ἀμφότερα δῆλον. τούς τε γὰρ σφόδρα ἀρχαίους ἡμιθέους ὄντας ἐπιστάμεθα καὶ τοὺς μετ᾽ αὐτοὺς οὐ πολὺ ἐκείνων χείρονας: ἔπειτα τοὺς ἐφεξῆς ἐλάττονας ἀεὶ κατὰ τὸν χρόνον, καὶ τέλος τοὺς νῦν ὁποίους ἡμᾶς αὐτοὺς οἴδαμεν. καὶ πρότερον μὲν οὐδὲ τοῖς ἀποθνῄσκουσι πᾶσιν ὑπὲρ τῆς πόλεως ἦν ἑστάναι χαλκοῖς, ἀλλ᾽ εἰ μή τις ὑπερφυᾶ καὶ θαυμαστὰ πράξειε: νῦν δὲ τοὺς καταπλέοντας τιμῶμεν, ὥστ᾽, εἴπερ ἄρα, τοὺς ὕστερον μᾶλλον καὶ τοὺς ἔγγιστα νῦν ἀνακειμένους μεταποιητέον.

[75] Более того, поскольку люди прошлого, как все верят, всегда превосходили по природе людей последующих поколений, и поскольку в древние времена кому-либо из людей было гораздо реже удостаиваться этой чести, именно в этой степени были те лучшие люди и авторы больших благословений, против которых, по общему признанию, мы грешим. И то, что оба эти утверждения верны, очевидно, поскольку мы знаем, что чрезвычайно древние люди были полубогами и что те, кто последовал за ними, были ненамного ниже их; во-вторых, мы понимаем, что их преемники неуклонно деградировали с течением времени, и, наконец, мы знаем, что современные люди ничем не лучше нас. Действительно, раньше даже те, кто отдал свою жизнь за государство, не были изваяны в бронзе, это были лишь случайные люди, совершившие экстраординарные и замечательные подвиги; но теперь мы чтим тех, кто высаживается в наших портах, так что мы должны передать новым владельцам, если потребуется, более поздние статуи и те, которые были установлены ближе к настоящему времени.

[76] οὐδὲ γὰρ ἐκεῖνο ἀγνοεῖτε δήπουθεν [p. 242] ὅτι πάντες οἱ νοῦν ἔχοντες τοὺς παλαιοὺς τῶν φίλων μᾶλλον ἀγαπῶσι καὶ περὶ πλείονος ποιοῦνται τῶν δι᾽ ὀλίγου γεγονότων, καὶ τούς γε πατρικοὺς τῷ παντὶ πλέον ἢ τοὺς ὑφ᾽ αὑτῶν ἐγνωσμένους. οἱ μὲν γὰρ τὰ πρὸς τούτους παραβαίνοντες μόνους αὐτοὺς ἀδικοῦσιν: οἱ δὲ τῶν πρὸς ἐκείνους τι λύοντες καὶ τῶν

[76] Я полагаю, вам не безразлично, что все здравомыслящие люди больше любят своих старых друзей и ценят их более высоко, чем тех, кто стал их друзьями совсем недавно, и что они вообще больше почитают друзей своей семьи по линии предков, чем тех, с кем познакомились сами. Ибо любой, кто нарушает права этих букв, причиняет вред им одним, но те, кто аннулирует любое из прав первых, должны также презирать людей, которые принимают их дружбу.

[77] κτησαμένων αὐτοὺς ὀλιγωροῦσιν. καθόλου δέ, ὥσπερ ὅταν τῶν ζώντων τις ἐξετάζηται παρ᾽ ὑμῖν, ὃν αὐτοὶ μὴ σφόδρα οἴδατε ἢ παντάπασιν ἀγνοεῖτε, τοῖς ἐπισταμένοις αὐτοὺς προσέχετε καὶ τίθεσθε τὴν ψῆφον κατὰ τοὺς μάρτυρας, ἄλλως τε ἂν ὦσιν οὗτοι μὴ πονηροί, ταὐτὸ καὶ νῦν ποιήσατε: ἐπεὶ καὶ περὶ ἀνδρῶν ὁ λόγος ἐστίν,οὕς φασι μηδένα εἰδέναι τῶν ζώντων: παρὰ τῶν ἐγνωκότων αὐτοὺς μάθετε. οἱ τοίνυν τότε ὄντες καὶ σαφέστατα ἐκείνους εἰδότες εὐεργέτας ἡγοῦντο τῆς πόλεως καὶ τῶν μεγίστων ἠξίουν. οἷς οὐ θεμιτὸν ὑμᾶς ἀπιστεῖν, ὑμετέροις γε οὖσι προγόνοις, οὐδὲ φῆσαι πονηρούς.

[77] И, чтобы сформулировать общий принцип, точно так же, как когда любой ныне живущий человек, которого вы не очень хорошо знаете лично или вообще не знаете, подвергается судебному допросу в ваших судах, вы слушаете тех, кто его знает, и отдаете свой голос в соответствии с тем, что говорят свидетели, особенно если они не лжецы; так сделайте то же самое и сейчас. Поскольку мы тоже говорим о людях, о которых, по их словам, никто из ныне живущих ничего не знает, учитесь у тех, кто их знал. Что ж, те, кто жил в их время, кто прекрасно знал их, считали их благодетелями города и считали достойными самых высоких почестей. Это свидетели, которым вы не имеете права не верить, поскольку они действительно являются вашими собственными предками, равно как и заявлять, что они были лжецами.

[78] οὐ τοίνυν οὐδὲ τοιοῦτον οὐδὲν ἔστιν εἰπεῖν, ὡς κατὰπολὺν χρόνον ἐσχήκασι τὰς τιμάς: οὐ γὰρ ἔσθ᾽ ὅπως δείξουσι πλείονα ἐκείνους χρόνον τιμωμένους ὑπὸ τῆς πόλεως ἢ τὴν πόλιν ὑπ᾽ αὐτῶν εὖ πεπονθυῖαν. ὥσπερ οὖν ὁ χρέος πάλαι μὲν ὀφείλων, πάλαι δὲ ἀποδούς, οὐθὲν πλέον τι πεποίηκε τοῦ νῦν ἀποδιδόντος ὅ, τι εἴληφεν, ὁμοίως οὐδ᾽ εἴ τις πάνυ πρὸ πολλοῦ τινα

[78] Более того, вы также не можете выдвинуть какой-либо подобный аргумент, чтобы сказать, что те, кого чтили давным-давно, долгое время сохраняли свои почести. Ибо вы не сможете доказать, что город почитал этих людей в течение более длительного времени, чем город получал их благодеяния. Следовательно, точно так же, как человек, давным-давно взявший на себя долг и давным-давно его погасивший, сделал ни на йоту больше, чем человек, который сейчас возвращает то, что он только что получил, так и аналогичное утверждение применимо, если действительно очень давно человек отплатил другому за выгоду, полученную от него в то время.

[79] ἠμείψατο τότε εὖ παθών. ἄλλως τε εἰ μὲν ἀτέλειαν ἢ χρήματα ἢ γῆν ἢ τοιοῦτόν τι δεδωκότες ἀφῃρεῖσθε, μᾶλλον ἂν ἴσως ἠδικοῦντο οἱ μετὰ ταῦτα εἰληφότες: ὁ γὰρ χρόνον τινὰ κατασχὼν τὰ τοιαῦτα ὠφέληταί τι καὶ προείληφεν: ἐπὶ δὲ τῆς τιμῆς οὐδέν ἐστι τοιοῦτον. οἱ μὲν γάρ εἰσιν εὐπορώτεροι καὶ τὸν ἄλλον χρόνον:ἃ γὰρ ἐκτήσαντο ἀπὸ τούτων ἔχουσιν: τοῖς δὲ τοὐναντίον ἀτιμοτέροις ὑπάρχει γεγονέναι. ὅπου μὲν γὰρ ἐλάττων ἡ ζημία τοῖς πολὺν χρόνον καρπωσαμένοις, ὅπου δὲ ἡ ἀτιμία μείζων τοῖς σφόδρα παλαιᾶς τιμῆς ἀφαιρουμένοις. [p. 243]

[79] Но дело обстояло бы иначе, если бы вы предоставили освобождение от налогов, денег, земли или чего—либо другого в этом роде, а теперь забирали это - тогда, возможно, те, кто получил бы такое освобождение впоследствии, would действительно пострадали бы от большей несправедливости; ибо человек, который владел такими вещами в течение какого-либо периода времени, уже получил от этого выгоду. Но в случае с оказанной честью ничего подобного нет. Ибо в то время как первые находятся в лучшем положении и в будущем, поскольку то, что они приобрели тогда, является источником богатства, которым они пользуются сейчас; другие, напротив, обнаруживают, что они пострадали от фактического умаления своих почестей. Ибо в одном случае потери меньше, потому что люди долгое время пользовались узуфруктом, но в другом случае бесчестие больше, поскольку жертвы лишаются очень древней чести.

[80] ὅτι τοίνυν οὐδὲ ἀσεβείας ἀπήλλακται τὸ γιγνόμενον μάλιστα, ὃν οὗτοί φασι τρόπον, κἂν ὑπερβολῆς ἕνεκα δόξω τισὶ λέγειν, οὐχ, ὡς πρότερον εἶπον, ὅτι πάντα ἁπλῶς ἀσεβήματά ἐστι τὰ περὶ τοὺς τεθνεῶτας γιγνόμενα, ἀλλὰ ὅτι καὶ πάντες ἥρωας νομίζουσι τοὺς σφόδρα παλαιοὺς ἄνδρας, κἂν μηδὲν ἐξαίρετον ἔχωσι, δι᾽ αὐτὸν οἶμαι τὸν χρόνον. τοὺς δὲ δὴ σεμνοὺς οὕτως καὶ τῶν μεγίστων ἠξιωμένους, ὧν ἔνιοι καὶ τὰς τελετὰς ἐσχήκασιν ἡρώων, τοὺς τοσαῦτα ἔτη κειμένους, ὥστε καὶ τὴν μνήμην ἐπιλελοιπέναι, πῶς ἔνι τῆς αὐτῆς τυγχάνειν προσηγορίας ἧς οἱ τεθνηκότες ἐφ᾽ ἡμῶν ἢ μικρὸν ἔμπροσθεν, ἄλλως δὲ μηδενὸς ἄξιοι φανέντες;

[80] И то, что нынешняя практика также не свободна от нечестия, особенно ввиду того, как эти люди описывают ее, я сейчас докажу, даже если некоторые подумают, что я говорю с намерением преувеличить - не потому, как я сказал ранее, что преступления, совершенные по отношению к мертвым, все без исключения являются актами нечестия, но также и потому, что обычно считается, что люди очень древних времен были полубожественными, даже если у них нет исключительных атрибутов, просто, я полагаю, из-за их отдаленности во времени. И те, кого так высоко почитают и считают достойными высочайших почестей, некоторые из которых действительно наслаждаются мистическими обрядами, совершаемыми в честь героев, люди, которые пролежали в могилах так много лет, что даже память о них исчезла, — как они могут быть обозначены так же, как те, кто умер в наше время или лишь немного раньше, особенно когда эти последние не показали себя достойными каких-либо почестей?

[81] καὶ μὴν τά γε εἰς τοὺς ἥρωας ἀσεβήματα οὐδ᾽ ἂν ἀμφισβητήσειεν οὐδεὶς ὡς οὐχὶ τὴν αὐτὴν ἔχει τάξιν ἣν τὰ περὶ τοὺς θεούς. τί οὖν; οὐκ ἀδίκημά ἐστι τὸ τὴν μνήμην ἀναιρεῖν; τὸ τὴν τιμὴν ἀφαιρεῖσθαι; τὸ ἐκκόπτειν τὸ ὄνομα; δεινόν γε καὶ σχέτλιον, ὦ Ζεῦ. ἀλλ᾽ ἐὰν μὲν στέφανόν τις ἀφέλῃ τὸν μίαν ἴσως ἢ δευτέραν μενοῦντα ἡμέραν, ἢ κηλῖδά τινα τῷ χαλκῷ προσβάλῃ, τοῦτον ἡγήσεσθε ἀσεβεῖν: τὸν δὲ ὅλως ἀφανίζοντα καὶ μετατιθέντα καὶ καταλύοντα τὴν δόξαν οὐδὲν ποιεῖν ἄτοπον;

[81] И, несомненно, акты нечестия по отношению к героям, с которыми все согласились бы без возражений, следует отнести к тому же классу, что и нечестие по отношению к богам. Что ж, тогда разве это не противоправный поступок - стирать их память? Отнимать у них честь? Вычеркивать их имена? Да, это позор и безобразие, клянусь Зевсом.

[82] ἀλλ᾽ ἐὰν μὲν δοράτιον ἐξέλῃ τις ἐκ τῆς χειρὸς ἢ κράνους ἀπορρήξῃ τὸν λόφον ἢ τὴν ἀσπίδα τοῦ βραχίονος ἢ χαλινὸν ἵππου, τῷ δημοσίῳ τοῦτον εὐθὺς παραδώσετε, καὶ τὴν αὐτὴν ὑπομενεῖ τιμωρίαν τοῖς ἱεροσύλοις, ὥσπερ ἀμέλει καὶ πολλοὶ τεθνήκασι διὰ τοιαύτας αἰτίας, καὶ πλέον οὐδὲν λέγουσιν αὐτοῖς ὅτι τῶν ἀνωνύμων τινὰ καὶ σφόδρα παλαιῶν ἐλωβήσαντο εἰκόνων: δημοσίᾳ δὲ ἡ πόλις τῷ παντὶ χείρων καὶ φαυλοτέρα φανεῖται περὶ τοὺς ἥρωας;

[82] Но если кто-нибудь снимет корону, которая прослужит, возможно, один или два дня, или если кто-то нанесет пятно на бронзу, вы сочтете этого человека виновным в нечестии; и все же будете ли вы думать, что человек, который полностью вычеркивает, изменяет и уничтожает славу другого, не делает ничего необычного? Почему, если кто-нибудь вырвет копье из руки статуи, или сломает гребень с его шлема, или щит с его руки, или уздечку с его лошади, вы немедленно передадите этого человека палачу, и он понесет то же наказание, что и грабители храмов — точно так же, как многие, несомненно, уже были казнены по таким причинам - и они больше не обращают на них внимания, потому что это одна из безымянных и очень старых статуй, которые они изуродовали. Неужели тогда город в своем официальном качестве окажется еще хуже и презреннее в обращении со своими героями?

[83] καὶ τοίνυν ἐὰν εἴπῃ τις εἰσελθὼν ὅτι πεφώραταί τις ξένος ἢ καὶ πολίτης ἢ χεῖρα ἢ δάκτυλον ἀφαιρῶν ἀνδριάντος, βοήσεσθε καὶ παραχρῆμα ἐπιθεῖναι κελεύσετε ἐπὶ τὸν τροχόν. καίτοι χειρὸς μὲν ἀφαιρεθείσης ἢ δόρατος ἢ φιάλης, ἐὰν τύχῃ κρατῶν, ἡ τιμὴ μένει καὶ τὸ σύμβολον ἔχει τῆς ἀρετῆς ὁ τιμηθείς, ὁ δὲ χαλκὸς μόνος ἐλάττων γέγονεν: τῆς δὲ ἐπιγραφῆς ἀνῃρημένης [p. 244] ἀνῄρηται δήπουθεν ἡ μαρτυρία καὶ τὸ δοκεῖν ἄξιον ἐπαίνου γεγονέναι τὸν ἄνθρωπον.

[83] Опять же, если человек войдет и скажет, что какой-то незнакомец или даже гражданин украл руку или палец, который он снял со статуи, вы поднимете шум и прикажете немедленно подвергнуть его пыткам. И все же, даже несмотря на то, что статуя была лишена руки, или копья, или кубка, если таковой оказался в ее руках, честь остается, и человек, удостоившийся этой чести, сохраняет символ своих заслуг; только бронза понесла утрату. Но когда надпись уничтожается, очевидно, что уничтожается и ее свидетельство о том, что человек, о котором идет речь, “считается показавшим себя достойным одобрения”.

[84] βούλομαι τοίνυν, ὅπερ Ἀθήνησι μὲν οἶδα γιγνόμενον, οἶμαι δὲ κἀνταῦθα γίγνεσθαι κατὰ νόμον πάνυ καλῶς ἔχοντα, εἰπεῖν πρὸς ὑμᾶς. ἐκεῖ γὰρ ὅταν δημοσίᾳ τινὰ δέῃ τῶν πολιτῶν ἀποθανεῖν ἐπ᾽ ἀδικήματι, πρότερον αὐτοῦ τὸ ὄνομαἐξαλείφεται. τίνος ἕνεκα; ἑνὸς μέν, ὅπως μηκέτι δοκῶν πολίτης εἶναι πάσχῃ τι τοιοῦτον, ἀλλ᾽ ὡς δυνατὸν ἀλλότριος γεγονώς:

[84] И поэтому я сейчас хочу рассказать вам о практике, которой, как я знаю, придерживаются в Афинах, и здесь тоже, я полагаю, в соответствии с самым превосходным законом. В Афинах, например, всякий раз, когда какой-либо гражданин должен понести смерть от рук государства за преступление, его имя стирается в первую очередь. Почему это делается? Одна из причин заключается в том, что он больше не может считаться гражданином, когда подвергается такому наказанию, но, насколько это возможно, считается иностранцем.

[85] εἶτ᾽ οἶμαι καὶ τῆς τιμωρίας αὐτῆς τοῦτο μέρος οὐκ ἐλάχιστον δοκεῖ, τὸ μηδὲ τὴν προσηγορίαν ἔτι φαίνεσθαι τοῦ προελθόντος εἰς τοῦτο κακίας, ἀλλ᾽ ἠφανίσθαι παντελῶς, καθάπερ οἶμαι τὸ μὴ θάπτεσθαιτοὺς προδότας, ὅπως μηδὲν ᾖ σημεῖον εἰς αὖθις ἀνδρὸς πονηροῦ. φέρε οὖν, ἐὰν εἴπῃ τις ἐπὶ τοῖς εὐεργέταις τοῦτο γίγνεσθαι παρ᾽ ὑμῖν, ὃ παρὰ πολλοῖς ἔθος ἐστὶν ἐπὶ τοῖς κακούργοις, ἆρ᾽ οὐ σφόδρα ἀλγήσετε; μὴ τοίνυν ἀχθεσθῆτε τῷ νῦν αὐτὸ δοκοῦντι εἰρηκέναι: τοῦ γὰρ μηκέτι μηδ᾽ ἀεὶ λέγεσθαι γένοιτ᾽ ἂν ὑμῖν

[85] Также я предполагаю, что это рассматривается как не последняя часть самого наказания, что даже имя человека, зашедшего так далеко в нечестии, больше не должно быть видно, но должно быть полностью стерто, точно так же, как, я полагаю, предателям отказывают в погребении, чтобы в будущем не осталось никаких следов нечестивого человека. Итак, если кто-нибудь скажет, что в вашем городе по отношению к благодетелям применяется тот же курс, что и у многих народов по отношению к злодеям, не будете ли вы чрезвычайно оскорблены? Тогда не сердитесь на человека, который, по-видимому, высказал эту критику в данном случае, ибо вы можете обнаружить, что его следует поблагодарить за то, что она не повторится в будущем или даже всегда.

[86] αἴτιος. καὶ μὴν ἐάν τις ἓν μόνον ἐκχαράξῃ ῥῆμα ἀπὸ στήλης τινός, ἀποκτενεῖτε αὐτόν, οὐκέτι ἐξετάσαντες ὅ, τι ἦν ἢ περὶ τίνος, καὶ εἰ δή τις ἐλθὼν οὗ τὰ δημόσια ὑμῖν γράμματά ἐστι κεραίαν νόμου τινὸς ἢ ψηφίσματος μίαν μόνην συλλαβὴν ἐξαλείψειεν, οὕτως ἕξετε ὥσπερ ἂν εἴ τις ἀπὸ τοῦ ἅρματός τι καθέλοι. οὐκοῦν ὁ τὴνἐπιγραφὴν ἀναιρῶν εἰκόνος τινὸς ἧττόν τι ποιεῖ τοῦ τὴν στήλην ἀποχαράττοντος; καὶ μὴν ὅλον γε ἐξαλείφει τὸ ψήφισμα, καθ᾽ ὃ τὴν τιμὴν ἐκεῖνος ἔλαβε, μᾶλλον δὲ ἄκυρον ποιεῖ γεγραμμένον. ἀλλ᾽ εἴ τις καταδικασθεὶς ὑπὲρ ὅτου δήποτε καὶ ζημίαν τινὰ ὀφλών, λαθὼν ἢ διαπραξάμενος ἐξαλείψειεν ἑαυτόν, καταλύειν δόξει τὴνπολιτείαν: ὥστε δεινότερον ὑμῖν δοκεῖ τὸ ζημίας τινὰ ἀπαλλάττειν αὑτὸν τοῦ τιμῆς ἀποστερεῖν ἄλλον.

[86] Опять же, если кто-либо вычеркнет только одно слово из какой-либо официальной таблички, вы предадите его смерти, не останавливаясь, чтобы выяснить, что это было за слово или к чему оно относилось; и если кто-нибудь пойдет в здание, где хранятся ваши публичные записи, и сотрет хоть одну строчку из какого-либо закона или один слог из указа народа, вы поступите с этим человеком так же, как с любым человеком, который уберет часть Колесницы. Что ж, тогда совершает ли человек, который стирает надпись на статуе, менее серьезное преступление, чем человек, который вырезает что-то с официальной таблички? Действительно, факт заключается в том, что он стирает весь указ, в силу которого этот человек получил свою честь, или, скорее, он аннулирует запись об этом. Но если кто-либо, кто за какое-либо преступление был приговорен к какому-либо наказанию, тайно или с помощью интриг сотрет свое собственное имя, будет считаться, что он разрушает конституцию. Соответственно, вы считаете, что для человека более серьезно освободиться от наказания, чем лишить другого человека его чести!

[87] οὐ τοίνυν οὐδὲ ἐκεῖνό ἐστιν ἀφετέον, ἐπείπερ τοὺς λόγους ὡς ἐπ᾽ ἀσεβήματι ἐποιησάμην. ἐπίστασθε γὰρ σαφῶς ὅτι ἅπασα μὲν ἡ πόλις ἐστὶν ἱερά, τῶν δὲ ἀνδριάντων πολλοὺς ἂν εὕροιτε τῶν ἐν αὐτοῖς τοῖς ἱεροῖς ἑστηκότωντοῦτο πεπονθότας. καὶ γὰρ ἀρχαιοτάτους συμβέβηκε τούτους [p. 245] εἶναι καὶ τῶν στρατηγῶν ὃν ἂν ἕκαστος ἐθέλῃ θεραπεύειν, ὡς ὑμῶν τιμώντων, φιλοτιμεῖται τοῦτον ὡς κάλλιστα ἑστάναι. καὶ τί δεῖ λόγων; οἶμαι γὰρ μηθένα ἂν ἀντειπεῖν ὅτι καὶ τῶν οὕτως κειμένων, εἰ καὶ μὴ καθάπερ ἐγὼ νῦν ἔλεγον, οἱ πλείους εἰσὶ μετωνομασμένοι, τινὲς δ᾽ οἶμαι καὶ σφόδρα ἐγγὺς παρεστῶτες τοῖς θεοῖς.

[87] Более того, я также не могу обойти вниманием еще одну вещь, поскольку я основал свой аргумент на предположении о нечестивом акте. Ибо вы, родосцы, прекрасно понимаете, что, хотя весь город священен, все же вы обнаружите, что многие статуи, стоящие в ваших святилищах, подверглись такому унижению. Ибо так случилось, что они очень древние; и всякий раз, когда один из ваших главных судей хочет польстить какому-либо человеку, он всегда стремится, воплощая идею о том, что вы оказываете ему честь, изваять его в бронзе в самом прекрасном из возможных мест. Какая нужда в словах? Ибо я полагаю, что никто не станет отрицать, что даже из статуй, размещенных таким образом, хотя факты не совсем согласуются с заявлением, которое я сделал минуту назад, на большем количестве были изменены имена, а на некоторых, я полагаю, они действительно очень близки к статуям богов.

[88] εἶθ᾽ ὅποι μηδὲ τοὺς κακὸν δράσαντας ἐάνπερ καταφύγωσιν ἔθος ἐστὶν ἀδικεῖν, τοὺς εὐεργέτας οὐ δεινὸν ἐὰν φαινώμεθα ἀδικοῦντες; καὶ τὴν ἀσυλίαν, ἣν παρέχουσι τοῖς φαύλοις οἱ τοιοῦτοι τόποι, μόνοις, ὡς ἔοικε, τοῖς ἀγαθοῖς οὐ δυνήσονται παρέχειν; ἀλλ᾽ ἐὰν μὲν θυμιατήριόν τις ἀλλάξῃ τῶν ἔνδον κειμένων ἢ φιάλην, ἱερόσυλος οὐχ ἧττον νομισθήσεται τῶν ὑφαιρουμένων: ἐὰν δὲ εἰκόνα ἀλλάξῃ καὶ τιμήν, οὐθὲν ἄτοπον ποιεῖ;

[88] Что же тогда? Разве это не возмутительно, если окажется, что мы причиняем зло нашим благодетелям в том самом месте, где не принято причинять зло даже тем, кто совершил какое-то злое деяние, если они бегут туда в поисках убежища? И неужели такие места не могут, как это, по-видимому, имеет место, предоставить только хорошим людям то убежище, которое они предоставляют никчемным людям? Более того, если кто-либо просто сдвинет с места кадило или кубок, принадлежащие к сокровищам, освященным внутри храма, он будет считаться виновным в святотатстве точно так же, как и те, кто крадет эти священные вещи;

[89] καίτοι καὶ τοὺς ἀνδριάντας οὐχ ἧττον ἀναθήματα εἴποι τις ἂν εἶναι τῶν θεῶν τοὺς ἐν τοῖς ἱεροῖς: καὶ πολλοὺς ἰδεῖν ἔστιν οὕτως ἐπιγεγραμμένους, οἷον, ὁ δεῖνα ἑαυτὸν ἀνέθηκεν ἢ τὸν πατέρα ἢ τὸν υἱὸν ὅτῳ δήποτε τῶν θεῶν. ἐὰν οὖν ἀπὸ τῶν ἄλλων ἀναθημάτων ἀφελών τις τοῦ θέντος τὸ ὄνομα ἄλλον ἐπιγράψῃ, μόνον τοῦτον οὐκ ἀσεβεῖν φήσομεν; ὁ δέ τοι Ἀπόλλων οὐκ εἴα δήπουθεν ἐκ τοῦ περιβόλου τοὺς νεοττοὺς ἀναιρεῖσθαι τὸν Κυμαῖον, ἱκέτας ἑαυτοῦ λέγων.

[89] но если он сдвигает статую и честь, неужели он ничего не делает не так? И все же любой из нас мог бы сказать, что статуи тоже являются в такой же степени обетными подношениями, принадлежащими богам, то есть статуями, стоящими в святилищах богов; и можно увидеть на многих из них соответствующие надписи; например, “Такой-то воздвиг статую себе (или своему отцу, или своему сыну) как посвященную богу” (каким бы богом это ни было). Следовательно, если убрать имя столь почитаемого человека из любого другого посвящения и вписать имя другого человека, должны ли мы сказать, что только этот человек, о котором идет речь, не виновен в нечестии? Как вы знаете, Аполлон не позволил бы человеку из Киме забрать птенцов со своего участка, сказав, что они были его просителями.

[90] δἰ ὧν τοίνυν πειράσονταί τινες τὸ πρᾶγμα ἀποφαίνειν ἐπιεικέστερον, τῷ παντὶ χεῖρον ἀποδείξουσιν. οἷον ὅταν λέγωσι τοῖς σφόδρα ἀρχαίοις καταχρῆσθαι καί τινας εἶναι καὶ ἀνεπιγράφους. εἰ γὰρ δοίη τις αὐτοῖς οὕτως τοῦτο ἔχειν, οὐκ ἂν εἴποιμι τὸ πρόχειρον ὡς ἄρα ἐγὼ νῦν ὑπὲρ τῶν ἐπιγεγραμμένων ποιοῦμαι τὸν λόγον, ἀλλ᾽ οὐδὲ ἐκείνων φημὶ δεῖν ἅπτεσθαι. σκοπεῖτε γάρ, ἄνδρες Ῥόδιοι, τὴν αἰτίαν, δι᾽ ἣν εἰκὸς τεθῆναί τινας οὕτως. οὐ γὰρ ἐκλαθέσθαι γε οὐδὲ ὀκνῆσαι τὸν ἱστάντα εἰκὸς οὐδὲ φείσασθαι τῆς εἰς τοῦτο δαπάνης: οὐ γὰρ ἦν οὐδεμία.

[90] Более того, аргументы, с помощью которых некоторые люди попытаются представить эту практику более соответствующей чести, докажут, что она во всех отношениях менее похвальна: например, когда они говорят, что они злоупотребляют очень старыми статуями и что на некоторых из них также нет надписей. Что ж, если бы кто-то был склонен согласиться с ними в том, что это так, я бы не стал делать очевидного возражения, что, в конце концов, в настоящее время я говорю о тех, на которых действительно есть надписи; напротив, я утверждаю, что они также не имеют права прикасаться к этим другим. Что касается моих причин, просто подумайте, жители Родоса, каковы были мотивы, которые, по всей вероятности, привели к тому, что статуи были установлены без надписей. Ибо неразумно предполагать, что человек, который их установил, просто упустил из виду этот вопрос, или не решался вписать имена, или хотел сэкономить на надписи; потому что никаких расходов не было.

[91] λοιπὸν οὖν τῶν δύο θάτερον, ἢ τῷ σφόδρα εἶναί τινας μεγάλους καὶ κατ᾽ ἀλήθειαν [p. 246] ἥρωας οὐκ ᾤοντο δεῖν ἐπιγράφειν, ὡς ἂν ἅπασι γνωρίμους ὄντας, ἡγούμενοι διὰ τὴν ὑπερβολὴν τῆς τότε οὔσης δόξης εἰς ἅπαντα καὶ τὸν αὖθις χρόνον παραμενεῖν τὸ ὄνομα: ἢ τινων ἡμιθέων ἢ καὶ θεῶν ὄντας ὕστερον ἀγνοηθῆναι διὰ τὸν χρόνον. τοὺς γὰρ θεοὺς ἐπιγράφειν οὐκ ἔστιν ἔθος: ὡς ἔγωγε οὐκ ἀπελπίζω καὶ τῶν ἄλλων

[91] Следовательно, остается одна из двух возможных причин: в случае некоторых, поскольку они действительно были очень великими людьми и поистине героями, было сочтено ненужным добавлять надпись, поскольку считалось, что статуи будут признаны всеми, и потому что считалось, что из-за непревзойденной славы, которая тогда была присуща этим людям, их имена сохранятся на все будущие времена; или же потому, что почитаемые лица, будучи сыновьями определенных полубогов или даже богов, позже по прошествии времени были забыты. Ибо не принято наносить надписи на статуи богов, так что я скорее ожидаю, что некоторые другие тоже относятся к этому классу.

[92] τινὰς εἶναι τοιούτους. ἐν γοῦν Θήβαις Ἀλκαῖος ἀνάκειταί τις, ὅν Ἡρακλέα φασὶν εἶναι, πρότερον οὕτω καλούμενον: καὶ παρ᾽ Ἀθηναίοις Ἑλευσινίου μύστου παιδὸς εἰκὼν οὐκ ἔχουσα ἐπιγραφήν: κἀκεῖνον εἶναι λέγουσιν Ἡρακλέα. καὶ παρ᾽ ἑτέροις οἶδα πολλοὺς τοὺς μὲν ἡμιθέων, τοὺς δὲ ἡρώων ἀνδριάντας, οἷον Ἀχιλλέως,Σαρπηδόνος, Θησέως, διὰ τοῦτο ἀρχῆθεν οὐκ ἐπιγραφέντας: καὶ Μέμνονος ἐν Αἰγύπτῳ κολοσσὸν εἶναι λέγουσιν. ἀλλ᾽ ἐπ᾽ ἐνίων μὲν ἡ δόξα παρέμεινε καὶ διεφύλαξε τὴν φήμην ὁ χρόνος: οὐ μὴν

[92] В Фивах, например, у некоего Алкея есть статуя, которая, как говорят, является Гераклом и раньше так называлась; а у афинян есть изображение мальчика, который был посвящен в мистерии в Элевсине, и на нем нет надписи; говорят, что он тоже Геракл. И в различных других местах я знаю множество статуй, некоторые из которых представляют полубогов и других героев, как, например, Ахиллес, Сарпедон, Тесей, которые по этой причине не были начертаны с самого начала; и говорят, что в Египте есть колоссальная статуя Мемнона без подобной надписи. Но в случае с некоторыми из них их слава сохранилась, и время сохранило их славу; но по какой-то причине этого не произошло со всеми из них.

[93] ἐπὶ πάντων συνηνέχθη δι᾽ ἣν δήποτ᾽ οὖν αἰτίαν. οὐκοῦν καὶ παρ᾽ ὑμῖν οὐκ ἀδύνατον εἶναί τινας τοιούτους. οἷον οὖν ἐστιν Ἡρακλέουσἢ Τληπολέμου φέρ᾽ εἰπεῖν ἢ τῶν Ἡλίου παίδων τινὸς ἀνδριάντα διδόναι τῷ δεῖνι, χρηστῷ μὲν ἀνδρὶ καὶ τιμῆς ἀξίῳ: πάντες γὰρ ἔστωσαν, οὕς ἡ πόλις θεραπεύει, τοιοῦτοι, καὶ δεῖ γε εὔχεσθαι πάντας εἶναι χρηστούς, μάλιστα δὲ τοὺς ἡγουμένους: ἀλλ᾽ οὐκ ἐκείνοις ὅμοιοι: πόθεν; οὐδ᾽ ἂν αὐτοὶ φήσαιεν ὀλίγον αὐτῶν ἐλάττουσὑπάρχειν, ἀλλὰ κἂν φοβηθεῖεν εἰπεῖν τι τοιοῦτον. ἆρ᾽ ὑμῖν ἐκ τῶν εἰρημένων δοκεῖ μᾶλλον ἀπὸ τούτων ἀρχομένους, λέγω δὲ τῶν οὐκ ἐχόντων τὰς ἐπιγραφάς, τὸ πρᾶγμα ἐπὶ πάντας μεταφέρειν, ἢ σφόδρα εἶναι τῶν τοιούτων φειστέον;

[93] Следовательно, и среди вас не исключено, что есть такие, как эти. Так что вы могли бы, например, подарить статую Геракла, или, скажем, Тлеполема, или одного из детей Гелия Такому-то, без сомнения, превосходному человеку, заслуживающему почестей. Ибо даже если предположить, что все они таковы, чью благосклонность стремится завоевать город — и мы вполне можем молиться, чтобы все они были хорошими людьми, и особенно ваши правители, — все же они не равны тем великим людям прошлого. Как они могут быть такими? Даже сами мужчины не стали бы утверждать, что они лишь немного ниже их; более того, они на самом деле побоялись бы делать какие-либо подобные заявления. Из приведенных аргументов вам кажется, что вам следует начать с этих статуй — я имею в виду с тех, на которых нет надписей, — и распространить практику на все, или что вам следует решительно пощадить все такого рода?

[94] καίτοι τὸ τῆς ἀγνοίας καὶ τὸ τῆς ἀρχαιότητος ὅμοιόν ἐστινὥσπερ ἂν εἴ τις λέγοι μηδὲ τοὺς τυμβωρυχοῦντας τοὺς σφόδρα παλαιοὺς τάφους μηδὲν ἁμαρτάνειν, ὅτι μηδεὶς αὐτοῖς προσήκει μηδὲ ἴσμεν οἵτινές εἰσιν. ὁ μὲν οὖν τάφος οὐκ ἔστι σημεῖον ἀρετῆς, ἀλλ᾽ εὐπορίας, οὐδὲ ἔχομεν εἰπεῖν τοὺς ἐν τοῖς μνήμασι κειμένους ὡς ἦσαν ἀγαθοί, πλὴν εἰ μή γε δημοσίᾳ τις φαίνοιτοτεθαμμένος ὅπερ οἶμαι τρόπον τινὰ τούτοις συμβέβηκεν. ἡ δὲ εἰκὼν δι᾽ ἀνδραγαθίαν δίδοται καὶ διὰ τὸ δόξαι τινὰ πρότερον [p. 247] γενναῖον ῾ὅτι γὰρ οὐδεὶς ἐστάθη τούτων ἁλοὺς κλέπτων οὐδὲ μοιχεύων οὐκ ἄδηλόν ἐστιν᾽ οὐδέ γε ἐπὶ τοῖς τυχοῦσιν, ἀλλ᾽ ὡς οἷόν τε ἐπὶ τοῖς μεγίστοις.

[94] И все же, в конце концов, эта ссылка на невежество и древность примерно такая же, как если бы человек сказал, что те, кто расстреливает очень старые могилы, не делают ничего плохого на том основании, что никто из умерших не состоит с ними в родстве, и мы даже не знаем, кто они такие. Нет, гробница скорее свидетельствует не о выдающихся качествах ее обитателя, а о его достатке; мы также не можем сказать о тех, кто покоится в гробницах, что они были хорошими людьми, за исключением тех случаев, когда в конкретном случае есть доказательства того, что человек был похоронен государством, как, я полагаю, в некотором смысле и произошло с этими людьми. Но статуя вручается за выдающиеся достижения и потому, что человек в свое время считался благородным. Совершенно ясно, что статуэтку получил не тот из этих людей, кто был осужден за воровство или прелюбодеяние; награда присуждалась не за обычные поступки, а за самые великие из возможных.

[95] ὅτι τοίνυν καὶ θείας τινὸς δυνάμεως καὶ προνοίας, ὡς ἂν εἴποι τις, οἱ τοιοῦτοι μετέχουσιν ἐπ᾽ ἀνδριάντος τι βούλομαι γεγονὸς εἰπεῖν. Θεαγένης ἦν Θάσιος ἀθλητής: οὗτος ἐδόκει ῥώμῃ διενεγκεῖν τῶν καθ᾽ αὑτόν, καὶ δὴ σὺν ἑτέροις πολλοῖς καὶ τὸν Ὀλυμπίασι τρὶς εἰλήφει στέφανον. ὡς δ᾽ ἐπαύσατο καὶ ἧκεν εἰς τὴν πατρίδα, λοιπὸν τοῦ σώματος παρακμάσαντος ἦν ἀνὴρ οὐδενὸς χείρων περὶ τὰ κοινά, ἀλλ᾽ ὡς οἷόν τε ἄριστος. ἐντεῦθεν, ὅπερ εἰκός,

[95] Опять же, поскольку такие люди, как они, также обладают своего рода божественной силой и замыслом, можно сказать, что я хочу рассказать об инциденте, произошедшем со статуей. Феаген был тазийским спортсменом. Считалось, что по физической силе он превосходил мужчин своего времени и в дополнение ко многим другим триумфам трижды завоевывал корону победителя в Олимпии. И когда он отказался от соревнований и вернулся в свой родной город, с тех пор, хотя его тело уже вышло из расцвета, он не уступал никому в делах своей страны, но был, насколько это вообще возможно для человека, самым выдающимся гражданином. Вероятно, по этой причине он навлек на себя неприязнь одного из политиков.

[96] εἰς ἔχθραν τινὶ προῆλθε τῶν πολιτευομένων. ὁ δὲ ζῶντι μὲν ἐφθόνει μόνον, τελευτήσαντος δὲ πρᾶγμα πάντων ἀνοητότατον καὶ ἀσεβέστατον ἐποίει: τὸν γὰρ ἀνδριάντα αὐτοῦ τὸν ἑστῶτα ἐν μέσῃ τῇ πόλει νύκτωρ ἐμαστίγου. τοιγαροῦν εἴτε ἀπὸ τύχης εἴτε δαιμονίου τινὸς νεμεσήσαντος αὐτῷ κινηθείς ποτε ἐκ τῆς βάσεως ἠκολούθησεν ἅμα τῇ μάστιγι καὶ κτείνει τὸν ἄνδρα. νόμου δὲ ὄντος καταποντίζειν κρίναντας, ἐάν τι τῶν ἀψύχων ἐμπεσὸν ἀποκτείνῃ τινά, οἱ τοῦ τεθνεῶτος προσήκοντες αἱροῦσι δίκῃ τὸν ἀνδριάντα καὶ κατεπόντωσαν.

[96] И хотя при его жизни другой человек просто завидовал ему, все же после смерти Теагена другой совершил самый бессмысленный и нечестивый поступок; ибо под покровом ночи он побил статую человека, воздвигнутую в центре города. Следовательно, то ли случайно, то ли потому, что какое-то божество разгневалось на него, статуя в какой-то момент сдвинулась со своего основания и, последовав за ударом плети в ответ, убила человека. И поскольку существовал закон, который требовал, чтобы в случае, если какой-либо неодушевленный предмет упадет на человека и приведет к его смерти, они сначала подвергли его испытанию, а затем утопили в море, родственники умершего вынесли приговор статуе и утопили ее в море.

[97] λοιμοῦ δὲ συμβάντος, ὥς φασι, χαλεπωτάτου, καὶ τῶν Θασίων οὐδενὶ τρόπῳ λῆξαι δυναμένων τῆς νόσου, καὶ τελευταῖον χρωμένων, τοὺς φυγάδας αὐτοῖς ἀνεῖπε κατάγειν ὁ θεός. ὡς δὲ πλέον οὐδὲν ἦν ἁπάντων κατεληλυθότων, χρωμένοις αὖθις λέγεται τὴν Πυθίαν οὕτως ἀνειπεῖν:

Θεαγένους δ᾽ ἐλάθεσθε ἐνὶ ψαμάθοισι πεσόντος:

κεῖθ᾽ ὑμῖν ὁ πρὶν μυριάεθλος ἀνήρ.

ᾧ καὶ δῆλον ὅτι καὶ τὸ πρῶτον οὐχὶ τῶν φυγάδων ἕνεκα τοῦτο ἐχρήσθη καὶ τὸ συμβὰν οὐχ δι᾽ ἄλλην τινὰ αἰτίαν ἐγένετο.

[97] И затем, когда, как они говорят, разразился самый жестокий мор и жители Тасоса, будучи никак не в состоянии избавиться от чумы, наконец обратились к оракулу, бог объявил им, что они должны “вернуть изгнанников”. Когда все, кто был в изгнании, вернулись, но улучшения не наступило, и тазийцы снова обратились к богу, рассказывают, что пифийская жрица дала им следующий ответ:

- О том, кто действительно упал в глубокие пески океана, ты теперь забыл,

Даже Теаген стойкий, победитель во множестве игр.

Эти строки делают очевидным как то, что оракул был произнесен в первую очередь не ради изгнанников, а ради Теагена, так и то, что произошло впоследствии, не было вызвано никакой другой причиной.

[98] καὶ μηδεὶς ἐκεῖνο ὑπολάβῃ: τί οὖν; ἡμεῖς τοὺς ἀνδριάντας ἀφανίζομεν ἢ ῥιπτοῦμεν; ἀλλ᾽ ἀτιμάζετε ἐκείνους ὧν εἰσι καὶ ἀφαιρεῖσθε τοὺς ἔχοντας, ὅπερ καὶ τότε δεινὸν ἔδοξε τῷ θεῷ: ἐπεὶ τοῦ χαλκοῦ [p. 248] οὐκ εἰκὸς ἦν φροντίσαι αὐτόν. μὴ τοίνυν τοῦ Θασίου μὲν ἡγεῖσθε ὑβρισθέντος οὕτως ἀγανακτῆσαι τὸ δαιμόνιον, τῶν δὲ παρ᾽ ὑμῖν τετιμημένων μηδένα θεοφιλῆ εἶναι μηδὲ ἥρωα.

[98] И пусть никто не перебивает и не говорит:

“Ну и что из этого? Мы разбираемся с нашими статуями или отбрасываем их в сторону?”

Нет, но вы позорите людей, статуями которых они являются, и вы грабите их законных владельцев, точно так же, как чувствовал себя бог в случае, о котором мы упоминаем, поскольку неразумно предполагать, что его беспокоило именно бронзовое изображение. Поэтому не думайте, что, хотя бог был так возмущен оскорблением, нанесенным тазийцу, никто из тех, кого чтили в вашем городе, не дорог Небесам или что никто не является героем.

[99] οὐ τοίνυν οὐδὲ τοῦτο ἔστιν εἰπεῖν ὡς οὐκ ἂν καὶ πρὸς ἔχθραν ὑπ᾽ ἐνίων τοῦτο γένοιτο, ἐὰν ἄρα τύχῃ τις τῶν στρατηγούντων μισῶν τινα τῶν πρὸ αὐτοῦ. τὸ γοῦν τοῦ Θεαγένους ἀκηκόατε ὡς συνέβη διὰ τὸν φθόνον καὶ τὴν ζηλοτυπίαν τὴν ἐκ τῆς πολιτείας. καὶ γὰρ εὶ νῦν ἐπὶ μόνοις τοῖς παλαιοῖς αὐτό φασι ποιεῖν, χρόνου γε προϊόντος, ὥσπερ ἐπὶ πάντων ἀεὶ συμβαίνει τῶν φαύλων ἐθῶν, ἀνάγκη καὶ τοῦτ᾽ ἐπὶ πλέον προελθεῖν. οὐδὲ γὰρ οὐδ᾽ αἰτιάσασθαι οἷόν τε, ἐπ̓αὐτῷ γε ὅλου τοῦ πράγματος ὄντος. νὴ Δί᾽ , ἀλλὰ κωλύσουσιν οἱ προσήκοντες. ἐὰν οὖν ἀπόντες ἢ ἀγνοήσαντες τύχωσιν, ὅταν γνῶσι, τί ποιήσομεν; ἆρά γε δεήσει τοῦτον ἐκχαράττειν πάλιν, ὃν ἂν φθάνῃ τις ἐπιγράψας;

[99] Более того, мы также не можем быть настолько уверены, что подобное обращение не могло быть вызвано некоторыми лицами из ненависти, я имею в виду, если так случится, что один из ваших главных судей затаит злобу на кого-либо из своих предшественников. Во всяком случае, вы слышали, что инцидент с Теагеном возник из политической зависти. Ибо даже если они настаивают на том, что сейчас они следуют этой практике только в случае со старыми статуями, все же с течением времени, как это всегда происходит со всеми вредными привычками, эта тоже неизбежно будет становиться все хуже и хуже. Причина в том, что привлечь виновного к ответственности совершенно невозможно, потому что все дело от начала до конца находится в его руках.

“Да, клянусь небесами, - скажете вы, - но родственники наверняка положат этому конец”.

Что ж, тогда, если родственники отсутствовали или ничего не знали об этом деле, что мы предлагаем делать, когда они узнают об этом? Нужно ли будет снова вычеркивать имя человека, которое кто-то поспешил вставить?

[100] πάνυ τοίνυν ὄντος ἀτόπου τοῦ γιγνομένου, μᾶλλον δὲ ἀσεβοῦς,ἧττον ἂν δεινὸν ἦν, εἰ μὴ διὰ τοιαύτην πρόφασιν συνέβαινε, δι᾽ οἵαν τινές φασιν, ὡς ἀπολογούμενοι περὶ τῆς πόλεως. τὸ γὰρ δι᾽ ἀργύριον πράττειν ὁτιοῦν τῶν ἄλλως αἰσχρῶν ἅπαντες αἴσχιον ἡγοῦνται τοῦ καθ᾽ ἑτέραν τινὰ αἰτίαν. ὅταν οὖν προβαλλόμενοι τὴν δαπάνην καὶ τὸ δεῖν ἀναλίσκειν εἰ ποιήσεσθε ἑτέρους ἀνδριάντας,ἀξιῶσι παραπέμπειν τὸ πρᾶγμα, δῆλον ὅτι μεῖζον τὸ ὄνειδος κατασκευάζουσιν, εἰ χρημάτων ἕνεκα δόξετε ἀδικεῖν, καὶ ταῦτα πλουτοῦντες, ὡς οὐδένες ἄλλοι τῶν Ἑλλήνων.

[100] Опять же, поскольку эта практика совершенно неуместна или, скорее, нечестива, было бы меньшим оскорблением, если бы это не делалось под предлогом, который некоторые предлагают, чтобы оправдать город. Ибо все считают большим позором делать за деньги что бы то ни было, что в других отношениях позорно, чем делать это по какой-либо другой причине. Поэтому, когда они ссылаются на стоимость и необходимость больших расходов, если вы когда-нибудь возьметесь изготовить еще одну партию статуй, и таким образом пытаются оправдать эту практику, ясно, что они усугубляют упрек, поскольку люди подумают, что вы поступаете неправильно ради денег, и что, хотя вы богаты, вы богаче жителей любого другого эллинского государства.

[101] καίτοι τί δήποτε ἐπὶ μὲν τῶν προγόνων ὑμῶν οὐθὲν ἐγίγνετο τοιοῦτον, οὐκ ἐχόντων αὐτῶν πλείονα ἢ νῦν ἔχετε ὑμεῖς; ὅτ̣̣̔̓γὰροὔθ᾽ ἡ νῆσος χείρων γέγονε καὶ τὴν Καρίαν καρποῦσθε καὶ μέρος τι τῆς Λυκίας καὶ πόλεις ὑποφόρους κέκτησθε, καὶ χρήματα ἀεὶ πολλὰ ὑπὸ πολλῶν ἀνατίθεται τῷ δήμῳ καὶ τῶν πρότερον οὐδεὶς ἀφῄρηται, μηθένα νομίζετε ἀγνοεῖν.

[101] И все же, скажите на милость, почему ничего подобного не произошло во времена ваших предков, ведь у них было не больше богатства, чем у вас сейчас? Ибо вы не должны думать, что кто-то не знает, что ваш остров не пришел в упадок, что вы получаете доход от Карии и части Ликии и владеете городами, платящими дань, что многие люди постоянно доверяют вашему государству большие суммы денег и что никто из предыдущих вкладчиков ничего не забрал.

[102] καὶ μὴν οὐδὲ δαπανᾶν φήσετε τῶν τότε μᾶλλον. τότε μὲν γὰρ εἰς πάνθ᾽. ὅσα καὶ νῦν ἀνηλίσκετο,πανηγύρεις, πομπάς, ἱερουργίας, εἰς τὰ τείχη, τοῖς δικάζουσι, τῇ [p. 249] βουλῇ. νῦν δὲ οὐκ ἔστι τὰ μέγιστα τῶν πρότερον. τὰς γὰρ εἰς τὸν πόλεμον δαπάνας σχεδόν τι συνεχῶς αὐτῶν πολεμούντων καὶ σπάνιον, εἴ ποτε, ἀναπαυομένων, οὐκ ἔνι συμβάλλειν οἶμαι τοῖς ἐν εἰρήνῃ γιγνομένοις ἀναλώμασιν.

[102] Кроме того, вы не станете утверждать, что у вас расходы больше, чем у мужчин тех прежних времен, поскольку в тот период были расходы на все цели, для которых они производятся сейчас, — на их национальные собрания, священные процессии, религиозные обряды, укрепления, суд присяжных и на содержание совета. Но в наши дни не существует самых тяжелых расходов по сравнению с теми, которые были понесены в прежние времена. Например, их военные расходы, учитывая, что они почти постоянно находились в состоянии войны и редко, если вообще когда-либо, получали передышку, на мой взгляд, не следует сравнивать с теми, которые производятся в мирное время.

[103] οὐ γὰρ ὅμοιον ἑκατὸν νεῶν ἢ καὶ πλειόνων στόλον ἀποστεῖλαι καὶ πάλιν ἑβδομήκοντα καὶ τριάκοντα ἑτέρων, καὶ τοῦτον ἔσθ᾽ ὅτε μὴ καταλύειν τριῶν ἢ τεττάρων ἐτῶν: οὐδὲ συνεχῶς τριήρεσι πλεῖν, οὐ μέχρι Κύπρου καὶ Κιλικίας, ἀλλ᾽ ὁτὲ μὲν εἰς Αἴγυπτον, ὁτὲ δὲ εἰς τὸν Εὔξεινον, τὸ δὲ τελευταῖον ἐν αὐτῷ τῷ Ὠκεανῷ: οὐδὲ ξένους στρατιώτας τρέφειν τὰ φρούρια καὶ τὴν χώραν φυλάττοντας: καὶ ὃ νῦν ἐφ᾽ ἡμῶν ἰδεῖν ἔστι, μιᾷ καθ᾽ ἕκαστον ἐνιαυτὸν ἢ δυσὶν ἀφράκτοις ἀπαντᾶν εἰς Κόρινθον.

[103] Действительно, это было совсем не одно и то же — посылать экспедицию из ста кораблей или даже больше, и снова один из семидесяти, а затем треть из тридцати других, а затем иногда не распускать эту экспедицию в течение трех или четырех лет; или чтобы военные корабли непрерывно плавали не только на Кипр и в Киликию, но иногда в Египет, а иногда в Черное море и, наконец, в сам океан, или держать солдат-наемников в гарнизонах фортов и страны - все это невозможно сравнить с тем, что можно увидеть сейчас в наших книгах. время, когда вы появляетесь в Коринфе всего с одним или двумя непокрытыми кораблями каждый год.

[104] καὶ λέγω ταῦτα οὐκ ὀνειδίζων οὐδὲ τῶν προγόνων ὑμᾶς χείρονας ποιῶν: οὐ γὰρ ὅτι μὴ δύνασθε ταὐτὰ πράττειν ἐκείνοις, ἀλλ᾽ ὅτι καιρὸς οὐκ ἔστι τῶν τοιούτων, ἐν εἰρήνῃ διάγετε. δῆλον γὰρ ὡς κἀκεῖνοι μᾶλλον ἐβούλοντο μὴ κινδυνεύειν, καὶ διὰ τοῦτο ἐπόνουν, ἵνα καταστῇ ποτε τὰ πράγματα, πλὴν ὅτι γε οὐκ ἴσα ὑμῖν ἀνήλισκον. ἵνα γὰρ τἄλλα ἀφῇ τις, τὸ τῶν νεωρίων, τὸ τῶν ὅπλων, τὸ τῶν μηχανημάτων, ὃ νῦν εἶπον, αὐτὸ δήπου τὸ τῶν τειχῶν οὐκ ἔστιν ὅμοιον, ὡς ἐφ᾽ ὑμῶν ἐπισκευάζεται. καὶ γὰρ ἂν τὰ τῆς ἐπιμελείας θῇ τις μὴ διαφέρειν, ἀλλά τοι σχολῇ γίγνεται καὶ κατ᾽ ὀλίγον καὶ ὁπηνίκα τις βούλεται: τότε δὲ οὐκ ἦν αὐτὰ μὴ ἑστάναι. καὶ νῦν μὲν ὑφ᾽ ὑμῶν δοκιμασθησόμενα οἰκοδομεῖται,

[104] Я говорю все это не для того, чтобы упрекнуть вас или показать, что вы ниже своих предков; ибо это не потому, что вы неспособны сравниться с их деяниями, а потому, что повод для подобных поступков в прошлом, и вы живете в непрерывном мире. Ибо ясно, что они тоже предпочли бы держаться подальше от опасности, и что целью их усилий было в конце концов добиться безопасности. Однако я хочу сказать, что их масштаб расходов был не на таком низком уровне, как ваш. Умолчать о других предметах, таких как ваши верфи, оружие и доспехи, военные машины, простое содержание стен, о котором я только что упомянул, в том виде, в каком они содержатся сейчас, в ваше время, безусловно, несопоставимо. Ибо, если предположить, что нет никакой разницы в уходе за ними, все же, как вы видите, их поддерживают в форме неторопливо, понемногу и всякий раз, когда того пожелает магистрат; но в прежние времена их приходилось поддерживать в стоячем состоянии. И хотя сейчас они созданы для того, чтобы быть испытанными вами самими, тогда они должны были быть испытаны врагом.

[105] τότε δὲ ὑπὸ τῶν πολεμίων. εἶεν: οὐ τοίνυν οὐδὲ τοῦτο ἔστιν εἰπεῖν ὡς πλείονας τιμᾶτε: τὸ γὰρ πλῆθος αὐτὸ δηλοῖ τῶν ἐξ ἐκείνου τοῦ χρόνου κειμένων ἀνδριάντων. χωρὶς δὲ τούτου τίς ἂν εἴποι πλείους εἶναι τοὺς νῦν φιλοτιμουμένους περὶ τὴν πόλιν; νὴ Δία, ἀνάγκην γὰρ ἡμεῖς ἔχομεν τοὺς ἡγεμόνας τιμᾶν ἅπαντας. τί δ᾽; οὐχὶ καὶ Ἀθηναῖοι καὶ Λακεδαιμόνιοι καὶ Βυζάντιοι καὶ Μυτιληναῖοι τοὺς αὐτοὺς τούτους θεραπεύουσιν; ἀλλ᾽ ὅμως ὅταν δόξῃ τινὰ στῆσαι χαλκοῦν, ἱστᾶσι καὶ τῆς εἰς τοῦτο δαπάνης εὐποροῦσιν.

[105] Вот и все. Что ж, нельзя также сказать, что людей, которых вы почитаете, больше; ибо простое количество стоящих статуй, датируемых тем временем, раскрывает истину. И кроме того, кто бы сказал, что тех, кто ревностно служит государству, сейчас больше, чем тогда?

О да! вы можете сказать: “Но мы просто должны чтить командиров, которые правят нами, всех до единого”.

Что из этого? Разве афиняне, спартанцы, византийцы и митиленейцы не ухаживают за теми же самыми? Но, тем не менее, всякий раз, когда они решают установить в бронзе один из них, они делают это, и им удается найти стоимость.

[106] καὶ μὴν ἤδη τινὸς ἤκουσα Ῥοδίου λέγοντος, οὐχ [p. 250] ὅμοια τὰ ἐκείνων καὶ τὰ ἡμέτερα. τοῖς μὲν γὰρ μόνον ὑπάρχειν τὴν ἐλευθερίαν δίχα Ἀθηναίων, καὶ τούτους δὲ μηδὲν μέγα κεκτῆσθαι: τὴν δὲ ὑμετέραν πόλιν ἐπίφθονον εἶναι παρὰ πᾶσιν, ὡς ἄριστα πράττουσαν: διόπερ αὐτῇ πλειόνων δεῖν τῶν εὐνοούντων. ἔτι δὲ μηδένα τῶν Ῥωμαίων διαφέρεσθαι παρὰ τοῖσδε ἑστάναι,

[106] Действительно, однажды я услышал замечание некоего Родоса— “Положение этих людей несопоставимо с нашим. Ибо все, чем они, за исключением афинян, обладают, - это свобода, и у афинян тоже нет больших владений; но наш город вызывает всеобщую зависть, потому что он самый процветающий, и, следовательно, ему нужно большее количество верных друзей. Более того, никто из римлян не особенно заботится о том, чтобы иметь статую среди этих народов, но здесь они не пренебрегают этой честью”.

[107] τῆς δέ γε ἐνθάδε τιμῆς οὐκ ἀμελεῖν. ταῦτα δέ ἐστι μὲν ἀληθῆ, μᾶλλον δὲ ὀφείλετε ἀποστῆναι δι᾽ αὐτὰ τοῦ πράγματος. τούς τε γὰρ λόγον ἔχοντας τῆς παρ᾽ ὑμῖν εἰκόνος εἰκός ἐστι μὴ παραπέμπειν μηδὲ τὸ πῶς αὐτῆς τυγχάνουσιν, ἀλλ᾽ ἅμα καὶ τὴν διάνοιαν τὴν ὑμετέραν σκοπεῖν: τούς τε ἐπίφθονον εἶναι τὴν εὐπορίαν τῆς πόλεως ὁμολογοῦντας οὐκ εἰκὸς ἦν ὑπολογίζεσθαι τὸ τῆς δαπάνης. οὐ γάρ τοι τοσούτῳ διὰ τοῦτο πλείους τιμᾶτε τῶν ἄλλων ὅσῳ πλείονα ἐκείνων κέκτησθε. καὶ μὴν τῶν γε αὐτοκρατόρων καὶ νῦν ποιεῖσθε εἰκόνας, καὶ τῶν ἄλλων δὲ τῶν ἐπ᾽ ἀξιώματος. οὐδὲ γὰρ ὑμᾶς λέληθεν ὡς οὐδέν ἐστι τὸ τοῦτον ἵστασθαι τὸν τρόπον. ἵν᾽ οὖν τίνας τιμήσητε, λοιπὸν οὕτως αἰσχρὸν καὶ ἀνάξιον ὑμῶν αὐτῶν ἔργον διαπράττεσθε;

[107] Все это правда, и это еще одна причина, по которой вам следует отказаться от этой практики. Ибо мы можем разумно предположить, что те, кто ценит эту честь в вашем городе, не упускают из виду способ, которым они ее получают, но в то же время принимают во внимание также дух, в котором вы ее оказываете; и с другой стороны, было бы неразумно предполагать, что те, кто признает, что богатство их города вызывает зависть, должны принимать во внимание вопрос расходов. Ибо, несомненно, из-за этого соображения вы не оказываете почета большему числу людей, чем другие государства, пропорционально относительно большему богатству, которым вы обладаете.

И кроме того, даже в этот момент у вас изготавливают статуи императоров и других людей высокого ранга. Ибо даже вы, должно быть, заметили, что быть устроенным так, как вы устроены сейчас, ничего не значит! Кого же тогда вы думаете почтить в будущем за то, что продолжаете столь постыдную и недостойную вас самих практику?

[108] εἰ μὲν γὰρ ἅπασιν ὁμοίως προσεφέρεσθε δίχα τῶν αὐτοκρατόρων, οὐκ ἂν οὕτως ἠλέγχεσθε. νῦν δ᾽ εἰσὶν οὓς αὐτοὺς ἵστατε: ὥστε τοῖς ἄλλοις εἶναι φανερὸν ἐκ τούτων ὅτι οὐ τιμᾶτε αὐτούς. εἰ δὲ τῶν πολλῶν καὶ τῶν μηδένα ὠφελησάντων εἰσὶν οὗτοι, τίνος χάριν ἀσχημονεῖτε; ἢ τί βουλόμενοι τούτους θεραπεύετε, καὶ ταῦτα ἐνὸν ὑμῖν ἄλλως ἐπιμελεῖσθαι; καὶ γὰρ ξένια πλείω καὶ τὸ τῆς ὑποδοχῆς ἐλευθέριον τοῖς πολλοῖς ἱκανόν, κἂν βελτίων ᾖ τις, ἔτι καὶ ψήφισμα ἤρκεσεν ἁπλοῦν, ᾧ εἰς τὸ πρυτανεῖον ἢ εἰς προεδρίαν ἐκλήθη. νυνὶ μὲν γὰρ δοκεῖτε, ὥσπερ οἱ σφόδρα γέμοντες τῶν ναυκλήρων καὶ χειμαζόμενοι διὰ τοῦτο, ἐκβολὴν ποιεῖσθαι τῶν ἀνδριάντων.

[108] Я спрашиваю об этом, потому что, если бы вы относились одинаково ко всем, за исключением императоров, вас бы не выставляли таким, какой вы есть сейчас. Но как бы то ни было, есть люди, которым вы устанавливаете статуи самих себя; следовательно, из этих случаев вы даете понять всем остальным, что на самом деле вы их не почитаете. И если эти люди - простолюдины и вообще не могли оказать никакой услуги, какие у вас мотивы для такого неподобающего поведения? Какова ваша цель в том, чтобы добиться расположения этих людей, а также в том случае, если у вас есть возможность проявить свою заботу о них другими способами? Дело в том, что для простолюдина было достаточно нескольких дружеских подарков и щедрого угощения; а если человек более высокого ранга, то было достаточно простого дополнительного указа, независимо от того, был ли он приглашен на обед в городскую ратушу или занять почетное место. Ибо при нынешнем положении дел вы создаете впечатление, что делаете то, что делают капитаны кораблей, чьи суда тяжело нагружены и, следовательно, находятся под угрозой затопления - выбрасываете за борт свои статуи!

[109] καίτοι φέρε, εἴ τις ὑμῖν ἔλεγεν ὡς ἄρα ἀποδόσθαι προσήκει τοὺς πολλοὺς αὐτῶν, ἵνα εὐπορήσητε χρημάτων, οὐκ ἔστιν ὅπως οὐκ ἂν ἀνδράποδον ἡγήσαισθε εἶναι τὸν λέγοντα. νῦν τοίνυν αὐτὸ τοῦτο ποιεῖτε: ὅσου γὰρ ἀνδριὰς [p. 251] γένοιτ᾽ ἄν, τοσοῦτον ἐφ᾽ ἑκάστῳ κερδαίνετε: πλὴν ὅτι γε αὑτοῖς ἀποδίδοσθε αὐτοὺς καὶ οὐκ ἐπ᾽ ἐξαγωγῇ, καθάπερ οἶμαι τὰ σφόδρα πονηρὰ ἀνδράποδα. καθόλου δὲ εὖ ἴστε ὅτι μηδέν ἐστι τῶν τοιούτων μέγα μηδὲ τίμιον ἄλλως, εἰ μὴ παρὰ τοὺς διδόντας, ἐὰν διδῶσιν ὡς τοιοῦτον. εἰ δὲ τῶν ὄντων ὅ,τι ἂν θέλῃ

[109] Но подумайте: если бы кто-нибудь сказал вам, что, в конце концов, лучше продать большую часть из них, чтобы быть хорошо обеспеченным средствами, вы, вероятно, не могли бы не считать говорящего низким рабом. И все же это именно то, что вы делаете сейчас; ибо то, во что обошлось бы изготовление статуи, - это как раз такая большая выгода для вас; за исключением того, что вы продаете их самим себе, а не на экспорт, точно так же, как вы депортируете в чужие края, я полагаю, ваших самых мерзких рабов. Но в целом, вы хорошо знаете, что в таких подарках нет ничего великого или ценного, за исключением того, что есть в дарителях — если они дают это таким, какое оно есть. Но если человек дарит из своей собственности все, что захочет любой человек, небрежно и любому встречному, вскоре на подарок будут смотреть как на совершенно бесполезный.

[110] τις ῥᾳδίως καὶ τῷ τυχόντι παρέχοιεν, ταχὺ δόξει τοῦ μηδενὸς ἄξιον. διὰ τοῦτο σεμνότερόν ἐστι τὸ παρ᾽ ὑμῖν κληθῆναι εἰς προεδρίαν ἅπαξ τῆς παρ᾽ ἑτέροις εἰκόνος. καὶ τὸ μὲν ὑμᾶς καθημένους ἐπαινέσαι λαμπρόν: ἄλλοι δὲ οὐδὲ ἂν διαρραγῶσι κεκραγότες οὐ δοκοῦσιν ἱκανῶς τιμᾶν. τὸν Ὀλυμπίασι στέφανον ἴστε δήπουθεν ἐλάϊνον ὄντα, καὶ τοῦτον πολλοὶ προτετιμήκασι τοῦ ζῆν, οὐχὶ τῆς ἐκεῖ φυομένης ἐλαίας ἐχούσης τι θαυμαστόν, ἀλλ᾽ ὅτι μὴ ῥᾳδίως μηδ᾽ ἐπὶ μικρῷ δίδοται. τοιγαροῦν ἔγγιστα ἐφ᾽ ἡμῶν, ὡς ἐπίστασθε, τῶν αὐτοκρατόρων τις οὕτω σφόδρα ἡττήθη τοῦ πράγματος καὶ ἐπεθύμησε τῆς ἐκεῖ νίκης ὥστε καὶ ἀγωνίσασθαι παρ᾽ Ἠλείοις, καὶ τοῦτον ὅρον ἡγήσασθαι τῆς εὐδαιμονίας. εἰ δέ γε πάντας ἐστεφάνουν τοὺς ἐπὶ τὴν θέαν ἀφικνουμένους τῶν ἡγουμένων, τίνα ἂν ζῆλον ἢ ποίαν ἔτι δόξαν ἔσχεν ὁ στέφανος;

[110] По этой причине для получателя большей гордостью является получить приглашение на почетное место всего один раз в своем городе, чем получить статую в другом месте. И одобрительная резолюция, принятая вами со своих мест в ассамблее, является великолепным отличием; но другие народы, даже если они надрывают свои легкие от восторженных криков, похоже, не проявляют достаточной чести.

Вы, несомненно, знаете, что олимпийская корона - это листья оливы, и все же многие люди предпочли эту честь самой жизни не потому, что в оливе, которая там растет, есть что-то чудесное, а потому, что она не дается небрежно или за незначительные достижения. Это объясняет, почему совсем недавно, в наше время, один из императоров, как вы знаете, был настолько увлечен этой практикой и так стремился одержать победу, что фактически участвовал в Элеанском празднике и считал это верхом счастья. Но если бы у них был обычай короновать всех властителей, которые приходили на спектакль, какое соперничество вызывала бы эта корона и какого рода славу она завоевала бы? Напротив, говорят, что элеаны даже не вскрывают письма

[111] ἀλλὰ ἐκείνους γέ φασι μηδὲ τὰς ἐπιστολὰς λύειν, ἃς ἂν γράψωσι τῶν ἀθλητῶν τινα συνιστάντες, πρὶν ἢ ἀγωνίσηται. καὶ τοῦτο οὐδένα πώποτε αὐτοῖς ἤνεγκε κίνδυνον, ἀλλὰ τοὐναντίον τιμὴν καὶ ἔπαινον τῷ δοκεῖν ἀξίους εἶναι βραβεύειν τὸν ἀγῶνα. μὴ γὰρ οἴεσθε Ῥωμαίους οὕτως εἶναι σκαιοὺς καὶ ἀμαθεῖς ὥστε μηδὲν αἱρεῖσθαι τῶν ὑφ᾽ αὑτοῖς ἐλευθέριον εἶναι μηδὲ καλόν κἀγαθόν, ἀλλὰ βούλεσθαι μᾶλλον ἀνδραπόδων κρατεῖν.

[111] написано теми, кто порекомендовал бы конкретного спортсмена, пока он не участвовал в соревнованиях. И это никогда не приносило им никакого вреда, а, наоборот, чести и аплодисментов, потому что они считаются достойными наблюдать за играми. Ибо вы не должны предполагать, что римляне настолько глупы и невежественны, чтобы считать, что ни один из их подданных не должен быть независимым или благородным, а предпочли бы править рабами.

[112] εἶτα Ἠλεῖοι μὲν οὕτως ἀξιοῦσι τὰ ἑαυτῶν, οὐδενὸς Πελοποννησίων κατά γε τἄλλα ἀμείνους ὄντες: ὑμεῖς δὲ τοὺς παριόντας δεδοίκατε, κὰν ἕνα τινὰ μὴ στήσητε χαλκοῦν, τὴν ἐλευθερίαν οἴεσθε ἀποβαλεῖν; ἀλλ᾽ εἴ γε οὕτω σφόδρα ἐπισφαλής ἐστιν ὥστε [p. 252] ἐκ τῆς τυχούσης προφάσεως περιαιρεθῆναι, δουλεύειν ὑμῖν τῷ παντὶ βέλτιον ἤδη. καὶ γὰρ τοῖς τὸ σῶμα οὕτως ἐπικινδύνως ἔχουσιν ὥστε μηκέτ᾽ ἀνενεγκεῖν τεθνάναι κρεῖττον ἢ ζῆν.

[112] С другой стороны, в то время как элейцы, которые в других отношениях не превосходят никого из других пелопоннесцев, так высоко ценят свое собственное положение, неужели вы, родосцы, так боитесь всех своих случайных посетителей, что думаете, что если вам не удастся изваять из бронзы кого-то одного, вы потеряете свою свободу? Но если ваша свобода находится в настолько ненадежном состоянии, что ее можно отнять у вас под любым ничтожным предлогом, то для вас во всех отношениях было бы лучше немедленно стать рабами. Точно так же, когда человеческие тела настолько опасно больны, что больше нет надежды на их выздоровление, смерть лучше жизни.

[113] εἰ γὰρ ὑμῖν ἡ μὲν ἐκ τοσούτου χρόνου πίστις καὶ πρὸς τὸν δῆμον εὔνοια τὸν ἐκείνων καὶ κοινωνία πάσης τύχης οὐ δύναται βεβαιοῦν τὴν πολιτείαν,οὐδὲ Μιθριδάτης καθαιρεθεὶς οὐδ᾽ Ἀντίοχος, οὐδ᾽ ἡ τῆς θαλάττης ἀρχὴ παραδοθεῖσα διὰ πολλῶν κινδύνων καὶ πόνων, οὐδ᾽ οἱ πρὸ τοσούτων ἐτῶν ὅρκοι τῆς φιλίας, οὐδ᾽ αἱ παρ᾽ αὐτὸν τὸν Δία στῆλαι κείμεναι μέχρι νῦν, οὐδ᾽ ἡ μέχρι Ὠκεανοῦ συγκινδυνεύσασα δύναμις, οὐδ᾽ ἡ τὸ τελευταῖον ὑπὲρ αὐτῶν ἁλοῦσα πόλις,ἀλλ᾽ εἰ μὴ τὸν δεῖνα καὶ τὸν δεῖνα κολακεύσετε ἀγεννῶς, πάντα ταῦτα ἀνατέτραπται, ὡς ἀεὶ προσδοκᾶν ὀργήν τινα ἢ μῖσος, σφόδρα ὑμῖν φαύλως τὰ πράγματα ἔχει καὶ ἐπ᾽ οὐδενὸς ἵδρυσθε ἰσχυροῦ. καὶ ἔγωγε φαίην ἄν, εἰ καὶ χαλεπῶς ἀκούσεσθε, κρεῖττον ὑμῶν ἀπαλλάττειν τοὺς ἐν Φρυγίᾳ μέσῃ δουλεύοντας ἢ τοὺς ἐν

[113] Почему, если ваша давняя преданность и добрая воля к этому народу и то, что вы разделили с ним все богатство, не могут обеспечить вашей государственной безопасности, ни покорение Митридата или Антиоха, ни господство на море, которое вы передали им ценой стольких опасностей и лишений, ни клятвы дружбы, данные так много лет назад, ни таблички, которые до настоящего времени стоят у самой стены вашей статуи Зевса, ни ваш могучий флот, который участвовал в их битвах так же, как и вы? даже край океана, и, наконец, захват вашего города был перенесен ради них, но если вы не станете бесчестно льстить тому человеку, все эти вещи сойдут на нет - если таково ваше состояние, когда вы всегда ожидаете какой—нибудь вспышки гнева или ненависти, то ваше положение крайне плачевно и не имеет прочного основания. И я, со своей стороны, сказал бы, даже рискуя разозлить вас, что рабам во внутренних районах Фригии, а также в Египте и Ливии живется лучше, чем вам.

[114] Αἰγύπτῳ καὶ Λιβύῃ. τὸ γὰρ ἀγνοούμενον καὶ μὴ δοκοῦντα μηδενὸς ἄξιον ποιεῖν ὁτιοῦν ἔλαττον αἰσχρόν: τὸ δὲ οὕτως ὄντας ἐπισήμους καὶ θαυμαζομένους παρὰ πᾶσιν ἀνάγκην ἔχειν ὥσπερ τοὺς ἀγεννεῖς κύνας σαίνειν τὸν παριόντα δεινόν. φέρε τοίνυν, εἰ δὲ καὶ πάντας δέοι τιμᾶν οὕτως καὶ τὴν ἐσχάτηνἀπορίαν θείη τις εἶναι περὶ τὴν πόλιν, πόσῳ κρεῖττον αὐτὸ τὸ ψήφισμα προσπέμψαι τὸ τῆς εἰκόνος, ἵν᾽ ἐὰν βούληται, στήσῃ

[114] Ибо менее постыдно, что человек, которого никто не знает и о котором думают, что он совершенно безродный, прибегает к любому средству; но то, что люди, столь выдающиеся, как вы, и которыми так восхищаются во всем мире, вынуждены, подобно низкорослым шавкам, лебезить перед каждым прохожим, возмутительно.

Ну же, скажи мне вот что: предположим, что необходимо таким образом почтить весь мир и что мы предположим, что город находится в отчаянном финансовом положении, насколько лучше было бы разослать простой указ, в соответствии с которым статуя присуждается каждому человеку, удостоенному такой чести, чтобы, если он захочет, он мог установить ее за свой счет!

[115] παρ᾽ ἑαυτοῦ; νὴ Δί᾽, ἀλλ᾽ αἰσχρόν, εἰ τοσαύτην στενοχωρίαν ὁμολογήσομεν, καὶ Ῥοδίων οὐκ ἄξιον. καὶ τίς οὐκ ἂν εὖ φρονῶν ἕλοιτο πένης δοκεῖν μᾶλλον ἢ πονηρός; ἢ τὸ νυνὶ γιγνόμενον ἧττονὑμῖν δοκεῖ τινος αἰσχρὸν εἶναι, τὸ τοὺς ἀνδριάντας ὑμῶν δύνασθαί τινα διηγεῖσθαι, καθάπερ τὰς οἰκίας, ὅτι πρότερον μὲν ἦν αὕτη τοῦ δεῖνος, νῦν δὲ τοῦ δεῖνος γέγονεν, ἂν δ᾽ οὗτος τελευτήσῃ, πάλιν ἔσται τοῦ κληρονομήσαντος ἢ τοῦ πριαμένου; καίτοι τὴν εἰκόνα οὐκ ἔστιν οὐδενὶ δικαίῳ μεταθεῖναι, καθάπερ τὴν οἰκίαν.

[115] “Святые небеса!” вы восклицаете: “Но было бы позором, если бы мы допустили такое положение вещей, и это было бы ниже достоинства народа Родоса!”

И все же какой человек в здравом уме не предпочел бы, чтобы его считали бедным, а не беспринципным? Или нынешняя ситуация кажется вам менее позорной, чем любая другая, — что человек может описать ваши статуи так же, как ваши дома, сказав, что эта статуя раньше принадлежала Такому-то, но теперь она перешла в руки Такого-то; и когда нынешний владелец умрет, она, в свою очередь, будет принадлежать тому, кто ее унаследовал — или кто ее купит? И все же ни один здравомыслящий человек не может передать право собственности на статую так же, как он это делает с домом.

[116] ἤδη τοίνυν ἤκουσά τι καὶ τοιοῦτόν τινος ἀποσχεδιάζοντος, ὅτι [p. 253] καὶ παρ᾽ ἑτέροις ἰδεῖν ἔστι τοῦτο γιγνόμενον: πάλιν δὲ ἑτέρου, ὡς καὶ παρ᾽ Ἀθηναίοις πολλὰ πράττεται νῦν, οἷς οὐκ ἀπεικότως ἄν τις ἐπιπλήξειεν, οὐ περὶ τὰ ἄλλα μόνον, ἀλλὰ καὶ περὶ τὰς τιμάς: οἵ γε τὸν δεῖνα μὲν Ὀλύμπιον κεκλήκασιν οὐδὲ φύσει πολίτην ἑαυτῶν, Φοίνικα δὲ ἄνθρωπον οὐκ ἀπὸ Τύρου καὶ Σιδῶνος, ἀλλ᾽ ἀπὸ κώμης τινὸς ἢ τῆς ἠπείρου, καὶ ταῦτα πιττούμενον τοὺς βραχίονας καὶ περιδήματα φοροῦντα: τὸν δεῖνα δὲ τὸν εὐχερῆ λίαν ποιητήν, ὃς καὶ παρ᾽ ὑμῖν ποτε κἀνθάδε ἐπεδείξατο, οὐ μόνον χαλκοῦν ἑστάκασιν, ἀλλὰ καὶ παρὰ Μένανδρον. λέγειν δὲ εἰώθασιν οἱ διασύροντες τὴν πόλιν καὶ τὸ ἐπίγραμμα τὸ ἐπὶ τῆς Νικάνορος εἰκόνος, ὃς αὐτοῖς καὶ τὴν Σαλαμῖνα ἐωνήσατο.

[116] Ну, однажды я слышал, как один человек сделал небрежное замечание о том, что есть и другие народы, где можно видеть, как эта практика продолжается; и опять же, другой человек, который сказал, что даже в Афинах сейчас делается много вещей, которые любой, не без справедливости, мог бы осудить, поскольку они не ограничиваются обычными делами, но имеют отношение даже к присуждению почестей. “Да ведь они присвоили титул “Олимпийца“, - утверждал он, некоему человеку, которого он назвал, - хотя он был не афинянином по происхождению, а финикийцем, приехавшим не из Тира или Сидона, а из какой-то малоизвестной деревни или из глубинки, человеку, более того, у которого депилированы руки и который носит корсет”; и он добавил, что другого, которого он также назвал, того очень неряшливого поэта, который однажды давал сольный концерт и здесь, на Родосе, они не только изваяли в бронзе, но даже поставили его статую рядом с ним. так было с Менандром. Те, кто пренебрежительно отзывается о своем городе и надписи на статуе Никанора, привыкли говорить, что на самом деле он купил Саламин для них.

[117] ἐγὼ δ᾽ εἰ μέν τις ἢ τοῖς Ἀθηναίοις ἐπιτιμῶν λέγει ταῦτα, καὶ δεικνὺς οὐκ ὄντας ἀξίους τοὺς ἐνοικοῦντας τῆς πόλεως οὐδὲ τῆς δόξης, ἣν οἱ πρότερον γενόμενοι κατέλιπον, ἢ καθόλου τὴν Ἑλλάδα ἐλεῶν εἰς ὃ πέπτωκεν, ὅταν τοιαῦτα πράττωσιν οἱ χρόνον τινὰ δόξαντες αὐτῆς προεστάναι, καλῶς αὐτὸν ἡγοῦμαι λέγειν: εἰ δ᾽ ὅτι προσήκει μηδ᾽ ὑμᾶς μηδὲν μέγα φρονεῖν μηδ᾽ ἐκείνων κρεῖττον, οὐκ ἔχω τὴν ὑπερβολὴν τῆς ἀναισθησίας εἰπεῖν τοῦ ταῦτα λέγοντος.

[117]Но я, со своей стороны, если кто-либо делает эти заявления либо для того, чтобы упрекнуть афинян и показать, что их нынешние жители недостойны этого или той славы, которую завещали им афиняне древности, либо для того, чтобы выразить в общих чертах чувство сочувствия к Элладе, что она опустилась до такого низкого положения, когда подобные деяния совершаются народом, который какое-то время считался передовым в расе, я полагаю, что он прав; но если он думает, что вам также должно быть недостает этого. гордость и должен быть ничем не лучше их, то я не могу охарактеризовать полное отсутствие тонких чувств, проявленное говорящим.

[118] οὐ γὰρ ὃν τρόπον τὰ καλῶς παρ᾽ ἑτέροις γιγνόμενα πᾶσιν ἔθος ἐστὶ λέγειν ζήλου καὶ προτροπῆς ἕνεκεν, ὁμοίως κἂν φαῦλόν τι πράττηται παρ᾽ ἄλλοις, δεῖ τοῦτο μνημονεύειν, ὥστε μιμεῖσθαι, τοὐναντίον δὲ ὑπὲρ τοῦ φυλάξασθαι καὶ μὴ λαθεῖν εἴς τι τοιοῦτον ἐμπεσόντας. καὶ γὰρ εἰ μὲν ἐπαινῶν τις ἐκείνους ταῦτα ἔλεγε καὶ μηδὲν χείρονος δόξης ἀποφαίνων ἐπιτυγχάνοντας, ἦν μὲν ἂν δήπουθεν εὐήθης, μᾶλλον δὲ ἀναιδής: πλὴν κατά γε τὴν ἑαυτοῦ γνώμην παρεῖχέ τινα ἀφορμὴν τοῖς ἁμαρτάνειν βουλομένοις. εἰ δ᾽ ὡς αἰσχρὰ καὶ ὀνείδη πάντες αὐτὰ προφέρουσι καὶ οὐθεὶς ἂν εἴποι τῶν ἐγκωμιαζόντων τὴν πόλιν τοιοῦτον οὐδέν, ἀλλ᾽ ἤτοι βλασφημῶν τις ἢ καθαπτόμενος ἄλλως καὶ ἐπιπλήττων, παντελῶς εὐήθης ὁ διὰ τῶν τοιούτων ὑμᾶς προτρέπειν δοκῶν ὥστε ἀμελεῖν τῶν παρ᾽

[118] Ибо, поскольку у всех людей есть обычай рассказывать о замечательных институтах и обычаях, которые встречаются у других народов, с целью поощрения страстного подражания им, мы не должны точно так же упоминать о какой-либо дурной практике, распространенной в других местах, ради поощрения подражания ей, но, напротив, только для того, чтобы чей-то народ был настороже и не оказался застигнутым врасплох подобными вещами. В самом деле, если бы человек действительно рассказывал что-либо подобное, восхваляя других людей и показывая, что они пользуются репутацией ничуть не худшей, чем эта, его, несомненно, следовало бы считать простым или, скорее, безрассудным человеком; но все же, по его собственному мнению, он не давал никакого стимула тем, кто хотел поступать неправильно. Но если все люди называют эти обычаи позором и поношением, и ни один из тех, кто восхваляет город, не упомянул бы ничего подобного, а только человек, который хотел либо оклеветать, либо каким-либо другим способом раскритиковать и осудить его, то этот человек - законченный простак, который думает, что таким образом он мог бы заставить вас отказаться от ваших собственных обычаев.

[119] αὑτοῖς. καθάπερ εἴ τις ἀθλητὴν πείθων ἀπειπεῖν καὶ προέσθαι τὸν στέφανον ἀργυρίου λέγοι πρὸς αὐτόν, Οὐχ ὁρᾷς ἐκεῖνον τὸν παραχωρήσαντα πρὸ σοῦ μαστιγούμενον; ἢ νὴ Δία εἴ τις τῶν [p. 254] ὑποκριτῶν τινι δεικνὺς τοὺς ἐκπίπτοντας καὶ συριττομένους τοιαῦτα παραμυθοῖτο, Ὅπως μηδὲ σὺ προσέξεις, ἀλλ᾽ ὁμοίως ἀγωνιεῖ. καὶ νῦν ὑμῖν σχεδὸν ἐκεῖνοι λέγουσιν, Οὐχ ὁρᾶτε τοὺς Ἀθηναίους ὡς ἀσχημονοῦσιν, ὡς κακῶς ἀκούουσιν, ὡς παράδειγμα πᾶσίν εἰσι τῆς ἀγεννείας καὶ τῆς ὕβρεως, ἣν ὑβρίζουσιν εἰς τὴν πατρίδα;

[119] Это точно так же, как если бы человек, пытаясь убедить спортсмена сдаться и отказаться от короны за монету серебра, сказал ему: “Разве ты не видишь вон того человека, которого бьют, прямо перед тобой, потому что он выбыл из соревнования?” Или, клянусь небесами, точно так же, как если бы мужчина указал одному из актеров на нескольких, которых свистели со сцены, и предложил такого рода поощрение: “Проследи, чтобы ты тоже не обращал внимания на свою роль, но прошел через представление так, как это делали они”. И теперь те, кого мы только что описали, по сути, говорят вам: “Разве вы не видите, как афиняне позорят себя, как они приобретают дурную славу, как они являются примером для всего мира низости и той наглости, с которой они оскорбляют свою собственную страну?”

[120] καίτοιπότερον θῇ τις αὐτοὺς ἀνταγωνιστὰς ὑμῶν, ὥσπερ ἀξιοῦσιν, ἢ μᾶλλον, ὃ τῷ παντὶ βέλτιον καὶ δικαιότερον, καὶ τούτους καὶ τοὺς Λακεδαιμονίους καὶ πάντας τοὺς ὁμοίους μέρος ὑμέτερον ἢ ὑμᾶς ἐκείνων; ἀλλ᾽ οὔτε τοὺς ἀνταγωνιστὰς ἁμαρτάνοντας εὔλογόν ἐστι μιμεῖσθαι, τοὐναντίον δὲ τοσούτῳ μᾶλλον κατορθοῦν, ἵνα τῷ παντὶφαίνησθε προέχοντες αὐτῶν, καὶ μὴ μόνον διὰ τὴν ἐκείνων κακίαν, ἀλλὰ καὶ διὰ τὴν αὑτῶν ἀρετὴν εὐδοκιμῆτε: οὔτε τοὺς οἰκείους καὶ προσήκοντας, ἀλλὰ μάλιστα μὲν κωλύειν, εἰ δ᾽ οὖν, αὐτούς γε πειρᾶσθαι τοῖς ἑαυτῶν ἔργοις τὰ ἁμαρτήματα ἐκείνων ἐλάττω ποιεῖν.

[120] И все же, позвольте мне спросить, будет ли кто-нибудь считать афинян вашими соперниками, как того требуют эти люди, или, скорее, — и это во всех отношениях лучше и справедливее — считать и их, и спартанцев, и всех остальных, кто хотел бы, чтобы они были вашими партнерами, или вас - их? Но неразумно подражать своим соперникам, когда они ошибаются, а, напротив, тем более стараться поступать правильно самим, чтобы вас могли признать выше их во всех отношениях и когда-либо заслужить доверие не только из-за их недостатков, но и из-за вашей собственной добродетели; вам также не следует копировать своих друзей и родственников, но следует стараться сдерживать их, если это возможно, или, если вы все же копируете их, следует своим собственным поведением стараться приуменьшить их недостатки.

[121] ἔτι δ᾽ εἰ μὲν ἐν τοῖς ἄλλοις μηδὲν αὐτῶν διεφέρετε, οὐδὲνἴσως ἔδει καθ᾽ ἓν τοῦτο φιλοτιμεῖσθαι καὶ σκοπεῖν ὅπως κρείττους δόξετε. νῦν δὲ οὐθέν ἐστιν ἐφ᾽ ὅτῳ τῶν ἐκεῖ γιγνομένων οὐκ ἂν αἰσχυνθείη τις. οἷον εὐθὺς τὰ περὶ τοὺς μονομάχους οὕτω σφόδρα ἐζηλώκασι Κορινθίους, μᾶλλον δ᾽ ὑπερβεβλήκασι τῇ κακοδαιμονίᾳ κἀκείνους καὶ τοὺς ἄλλους ἅπαντας, ὥστε οἱ Κορίνθιοιμὲν ἔξω τῆς πόλεως θεωροῦσιν ἐν χαράδρᾳ τινί, πλῆθος μὲν δυναμένῳ δέξασθαι τόπῳ, ῥυπαρῷ δὲ ἄλλως καὶ ὅπου μηδεὶς ἂν μηδὲ θάψειε μηδένα τῶν ἐλευθέρων, Ἀθηναῖοι δὲ ἐν τῷ θεάτρῳ θεῶνται τὴν καλὴν ταύτην θέαν ὑπ᾽ αὐτὴν τὴν ἀκρόπολιν, οὗ τὸν Διόνυσον ἐπὶ τὴν ὀρχήστραν τιθέασιν: ὥστε πολλάκις ἐν αὐτοῖς τινα σφάττεσθαι τοῖς θρόνοις, οὗ τὸν ἱεροφάντην καὶ τοὺς ἄλλους ἱερεῖς ἀνάγκη καθίζειν.

[121] Более того, если бы ты ни на йоту не превосходил афинян в других отношениях, возможно, ты не счел бы нужным испытывать к ним какую-либо ревность в этом одном вопросе и думать о том, как бы тебе иметь репутацию лучше, чем у них. Но при нынешнем положении дел в Афинах нет такой практики, которая не заставила бы ни одного человека почувствовать стыд. Например, в том, что касается гладиаторских боев, афиняне так рьяно подражали коринфянам, или, скорее, настолько превзошли и их, и всех остальных в своем безумном увлечении, что, в то время как коринфяне наблюдают за этими боями за пределами города в долине, месте, способном вместить толпу, но в остальном грязном и таком, что никто даже не стал бы хоронить там свободнорожденного гражданина, афиняне наблюдают за этим прекрасным зрелищем в своем театре под самыми стенами Акрополя, в том месте, где они приводят своего Диониса в оркестр. и поднимают его, так что часто бойца убивают среди тех самых кресел, на которых должны сидеть Иерофант и другие жрецы.

[122] καὶ τὸν εἰπόντα περὶ τούτου φιλόσοφον καὶ νουθετήσαντα αὐτοὺς οὐκ ἀπεδέξαντο οὐδὲ ἐπῄνεσαν, ἀλλ᾽ οὕτως ἐδυσχέραναν, ὥστε ἐκεῖνον ὄντα μὲν γένει Ῥωμαίων μηδενὸς ὕστερον, δόξαν δὲ τηλικαύτην ἔχοντα ἡλίκης οὐδεὶς ἐκ πάνυ πολλοῦ[p. 255] τετύχηκεν, ὁμολογούμενον δὲ μόνον μάλιστα μετὰ τοὺς ἀρχαίους ἀκολούθως βεβιωκέναι τοῖς λόγοις, καταλιπεῖν τὴν πόλιν καὶ μᾶλλον ἑλέσθαι διατρίβειν ἀλλαχόσε τῆς Ἑλλάδος. ἀλλ᾽ οὐκ ἂν ὑμεῖς, ἄνδρες Ῥόδιοι, τοιοῦτον οὐθὲν ὑπομείναιτε, παρ᾽ οἷς νόμος ἐστὶ τὸν δημόσιον μηδέποτε εἰσελθεῖν εἰς τὴν πόλιν.

[122] И философу, который говорил по этому поводу и упрекал их, они отказались повиноваться и даже не аплодировали; напротив, они были настолько разгневаны, что, хотя по крови он не уступал ни одному римлянину, но пользовался репутацией большей, чем кто-либо из людей за многие поколения, и, по общему признанию, был единственным человеком, который со времен древних жил почти в согласии с разумом, этот человек был вынужден покинуть город и предпочел уехать и жить где-нибудь еще в Греции. Но вы, о жители Родоса, не потерпели бы ничего подобного, поскольку среди вас существует закон, который предписывает, чтобы палач никогда не входил в город.

[123] τίνος οὖν ἕνεκα ἐπεμνήσθην; οὐ μὰ τὸν Δία λοιδορῆσαι βουλόμενος τοὺς Ἀθηναίους: τοὐναντίον γὰρ πᾶσιν ἐλεεῖν αὐτοὺς ἐπέρχεται τοῖς μετρίοις: ἀλλ᾽ ὅπως εἰδῆθ᾽ ὅτι λοιπὸν ὑμῖν οὐ πρὸς ἐκείνους ἐστὶν ὁ λόγος, ἀλλὰ πρὸς ὑμᾶς αὐτοὺς καὶ τῶν ἄλλων εἴ τις σωφρονεῖ. καίτοι πάντα ὅσα ἂν εἴποι τις κατὰ Ἀθηναίων ἢ κατὰ Λακεδαιμονίων ἢ καθ᾽ ὧν δήποτε, παρ᾽ οἷς ἄλλα τινὰ φαύλως ἔχει καὶ σφόδρα ὀλιγώρως, ἐμοὶ συναγωνιεῖται: τὸ γὰρ τῶν εἰκόνων οὐκ ἔστι παρ᾽ αὐτοῖς ἰδεῖν οὕτω γιγνόμενον: ὥσθ᾽ ὅ γε μηδὲ παρ᾽ ἐκείνοις ἁμαρτάνεται τοῖς ἐσχάτως ἀπολωλόσι τῶς οὐκ ἂν ὑπερβολήν τινα ἔχοι τῆς ἀτοπίας;

[123] Какова же тогда была моя цель, когда я упомянул об этом? Уверяю вас, у меня нет ни малейшего желания оскорблять афинян; ибо, напротив, все порядочные люди инстинктивно испытывают к ним жалость; это было скорее для того, чтобы вы знали, что с этого времени вы считаетесь не с ними, а с вами самими и со всеми другими трезвомыслящими людьми. И все же все, что можно было бы сказать в критику афинян, или спартанцев, или любых других народов, среди которых встречаются другие порочные обычаи, происходящие из-за грубой небрежности, укрепит мой аргумент; ибо в вопросе о статуях вы не найдете среди них такого злоупотребления, какое преобладает здесь; не должны ли мы, следовательно, с необходимостью заключить, что эта особая форма правонарушения, которая не практикуется даже среди тех, кого мы упомянули, кто совершенно потерял стыд, вне всякого преувеличения чудовищна?

[124] ἔτι δὲ μᾶλλον αὐτὰ τὰ περὶ τὰς τιμὰς παρατεθέντα ἀποδείκνυσι τοῦτο. εἰ γὰρ τὸ τῶν νῦν τινα παραστῆσαι τῶν ἀρχαίων τινὶ δοκεῖ δεινόν, πόσῳ δεινότερον τὸ οὕτως ἀφελέσθαι τινὰ ἐκείνων τῆς τιμῆς, ὥστε ἑτέρῳ δοῦναι; καὶ εἰ τὸ ὄνομα ἐπιγράψαι τινὸς ἄλλῳ τῳ πολὺ ἐλάττονι τηλικαύτην κατάγνωσιν φέρει, τὸ ἐξαλεῖψαι καὶ ἀνελεῖν τὸ τοῦ κρείττονος, ἐὰν οὕτω τύχῃ, ποῖόν τι φαίνεσθαι νομίζετε; καὶ μὴν εἴ τις ὑμᾶς Καυνίοις ἢ Μυνδίοις ὁμοίους εἶναι λέγοι, σφόδρα ὀργιεῖσθε καὶ βλασφημεῖν αὐτὸν ἡγήσεσθε κατὰ τῆς πόλεως: πῶς ἂν οὖν ἔθ᾽ ὑμῖν ἀπολογίαν τινὰ φέροι περί τινος τῶν παρ᾽ ὑμῖν τὸ καὶ παρ᾽ ἐκείνοις αὐτὸ γίγνεσθαι;

[124] И эта характеристика становится еще более убедительной, если сами по себе привести в сравнение несколько деталей того, что происходит в связи с присуждаемыми вами почестями. Если, например, считается оскорблением ставить любого человека наших дней рядом с любым из древних, то насколько большим оскорблением является лишение, как это делаете вы, древнего его чести с целью дарования ее другому? И если вписывание имени одного человека поверх имени другого и гораздо более низкого человека вызывает столь сильное осуждение, полностью стирая имя лучшего человека, если это так происходит — в каком свете, по-вашему, предстает этот поступок?

Более того, если кто-нибудь скажет, что вы ничем не лучше каунианцев или миндийцев, вы будете очень разгневаны и подумаете, что он клевещет на ваш город; как же тогда какой-либо человек может больше выдвигать перед вами в защиту какой-либо распространенной среди вас практики аргумент, что то же самое делают и другие народы?

[125] καθάπερ εἰ καὶ τὰ τείχη τις οἴοιτο δεῖν λῦσαι τὰ παρ᾽ ὑμῖν ἢ καὶ καταπίπτοντα ἐᾶν, ὅτι καὶ παρ᾽ ἑτέροις πέπτωκε, μᾶλλον δὲ πᾶσι τοῖς ἄλλοις σχεδόν. καίτοι τὰ μὲν τείχη διὰ τὴν εἰρήνην καὶ τὴν δουλείαν ἐᾶται παρ᾽ αὐτοῖς, ὧν τὸ μὲν ἅπαντες εὔχονται, τὴν εἰρήνην, τὸ δὲ λοιπὸν οὐκ ἔστι κακίας σημεῖον: τὸ δὲ τοῖς παλαιοῖς τῶν εὐεργετῶν οὕτω προσφέρεσθαι [p. 256] δἰ ἀχαριστίαν γίγνεται. φαίην δ᾽ ἂν ἔγωγε παρὰ τούτοις μηδὲ εὐεργέτας ἀδικεῖσθαι. τίς γὰρ παρὰ Καυνίοις γέγονε γενναῖος ἀνήρ; ἢ τίς πώποτε ἐκείνους ἀγαθόν τι πεποίηκεν; οἵ γε δουλεύουσιν οὐχ ὑμῖν μόνοις, ἀλλὰ καὶ Ῥωμαίοις, δι᾽ ὑπερβολὴν ἀνοίας καὶ μοχθηρίας διπλῆν αὑτοῖς τὴν δουλείαν κατασκευάσαντες.ταῦτα δὲ καὶ περὶ ἄλλων τις ἂν εἴποι τῶν ὁμοδόξων.

[125] Это точно так же, как если бы человек подумал, что вы должны снести свои собственные стены или оставить их лежать, когда они рухнут, просто потому, что они рухнули в других городах, или, скорее, практически во всех остальных. Однако у них стенами пренебрегают из-за их состояния покоя и рабства, одно из которых все приветствуют, а именно мир, тогда как другое больше не является признаком низости; но когда люди так обращаются со своими давними благодетелями, причина в неблагодарности. Но я, со своей стороны, осмеливаюсь утверждать, что даже среди ваших соседей такого зла благодетелям не причиняют! Ибо кто из каунианцев когда-либо проявил себя благородным человеком? Или кто когда-либо оказывал им какое-либо благодеяние? Да ведь они находятся в состоянии ужасного рабства не только у вас, но и у римлян, из-за их чрезмерной глупости и нечестия, которые сделали их рабство двойным. И это можно было бы сказать и о других людях с такой же репутацией.

[126] ἐγὼ δὲ καὶ καθόλου τοὺς τηλικοῦτον ἐφ᾽ αὑτοῖς φρονοῦντας ἡλίκον ὑμεῖς δικαίως οὐ πρὸς ἑτέρους ἀποβλέπειν οἴομαι δεῖν ἐν οἷς πράττουσιν, ἄλλως τε τοὺς τοσοῦτον χείρονας, ἀλλὰ πρὸς τὴνἑαυτῶν δόξαν καὶ τὸ τῆς πόλεως ἀξίωμα. γελοῖον γὰρ ἂν ἦν, εἰ τῶν ὑμετέρων τις πολιτῶν, Δωριεὺς ἐκεῖνος ἢ Λεωνίδας, οὓς τοσαυτάκις φασὶν Ὀλυμπίασι νικῆσαι, πρὸς ἄλλον τινὰ ὁρῶν ἐγυμνάζετο, καὶ ταῦτά γε μηδέποτε στεφανωθέντα. τοῖς μέντοι Λακεδαιμονίοις ἢ τοῖς Ἀθηναίοις εἰ βούλεσθε ἀντεξετάζεσθαι, συγχωρῶτοῖς τότε οὖσιν, ὅτε αὐτοῖς εἰκότως ἄν τις τῶν ὁμοίων ὑμῖν συνεκρίνετο.

[126] Но, говоря в целом, я думаю, что люди, которые так гордятся собой, как это справедливо делаете вы, должны при формировании своего поведения обращать внимание не на этих других, особенно на тех, кто настолько ниже их, а скорее на свою собственную репутацию и гордое положение своего города. Было бы абсурдно, если бы кто-то из ваших собственных граждан, этот знаменитый Дорийя или Леонидас, люди, которые, как говорят, одержали так много побед в Олимпии, тренировался, положив глаз на какого-нибудь другого атлета, и это был человек, который никогда не был коронован. Однако, если вы хотите сравнить себя со спартанцами или афинянами, я соглашаюсь с тем, что касается афинян древности, когда любой народ, подобный вам, мог с полным основанием попытаться сравняться с ними.

[127] καὶ γὰρ τὸν ἀθλητὴν τὸν φιλοτιμούμενον ἔτι καὶ μηδέπω παραχωροῦντα τῆς ἰσχύος οὐ τοὺς νοσοῦντας εὔλογόν ἐστι προκαλεῖσθαι τῶν καθ᾽ αὑτὸν ἐνδόξων οὐδὲ τοὺς τεθνεῶτας, ἀλλ᾽ εἰ μὲν εἶέν τινες ἐρρωμένοι, πρὸς ἐκείνους ἀγωνίζεσθαι περὶ τῆσνίκης: εἰ δὲ μή, τοιοῦτόν τι πρᾶξαι ζητεῖν, ὃ μηδενὸς αὐτὸν ἀσθενέστερον δείξει τῶν πρότερον. ὁ μὲν οὖν ὑγιὴς οὗτός ἐστι περὶ τῶν τοιούτων λόγος. εἰ δὲ ἄρα παρεῖναί τι δεῖ, μήτε πρὸς τοὺς τότε, οἳ ἦσαν κράτιστοι, παραβάλλοντες ἐξετάζετε τὸ πρᾶγμα, μήτε πρὸς τοὺς νῦν, οἳ μηδενὸς τῶν φαυλοτάτων διαφέρουσιν, ἀλλὰ

[127] Возьмем, к примеру, спортсмена: если он все еще жаждет почестей и еще не теряет физической силы, ему неразумно бросать вызов знаменитым призерам своего времени, которые больны или уже мертвы, более того, если есть те, кто находится на пике своих сил, он должен выбрать их и бороться с ними за победу; но если таковых нет, он должен стремиться совершить подвиг такого рода, который покажет, что он ни на йоту не уступает в силе любому спортсмену прежних времен. Это здравое рассуждение о таких вещах. Но если, в конце концов, необходимо пойти на какую-то уступку, не проверяйте вопрос сравнением ни с народами, которые в прежние времена были самыми сильными, ни с теми, кто сегодня ничем не лучше любого народа самого ничтожного сорта, но померяйтесь силами с теми, кто находится посередине, или с теми, кто еще ниже по шкале, чем они.

[128] πρὸς τοὺς μέσους αὐτῶν ἢ καὶ τοὺς ἔτι τούτων ἐλάττονας. παρὰ τοίνυν τοῖς Ἀθηναίοις κατὰ Φίλιππον μάλιστα, ὅτε τῆς ἡγεμονίας παρακεχωρήκεσαν, τῆς δ᾽ ἐλευθερίας μόνης λοιπὸν ἀντείχοντο, Λεπτίνης τις εἰσήνεγκε νόμον ὡς χρὴ τὰς ἀτελείας ἀφελέσθαι τοὺς ἔχοντας παρὰ τοῦ δήμου, δίχα τῶν ἀφ᾽ Ἁρμοδίου καὶ Ἀριστογείτονος,καὶ μηκέτι τὸ λοιπὸν ἐξεῖναι διδόναι μηδενὶ τὴν δωρεὰν [p. 257] ταύτ̣̣̔̓ν. τί οὖν; ἔσθ᾽ ὅπως παρεδέξαντο τὸν νόμον; οὐμενοῦν,

[128] Итак, среди афинян времен Филиппа, и почти в то же время, когда они отказались от первенства среди греков и их свобода была единственной вещью, за которую они все еще цеплялись, был некий Лептинес, предложивший закон о том, что все должны быть лишены привилегий освобождения от общественных обязанностей, которые получили их от народа, за исключением потомков Гармодия и Аристогитона, и что в будущем будет запрещено дарить кому бы то ни было этот дар. И что же произошло? Они случайно не приняли этот закон? Они этого не сделали, но автор закона был осужден по обвинительному заключению за введение незаконной меры.

[129] ἀλλ᾽ ἑάλω γραφῆς. φέρε τοίνυν συμβάλετε τοῦτο τὸ ἔθος ἐκείνῳ τῷ νόμῳ, κἂν μὲν ὑμῖν κατά τι βέλτιον φαίνηται, φυλάξατε αὐτὸ καὶ ποιήσατε ἰσχυρότερον πρὸς τὸ λοιπόν: ὅπερ ἐξ ἀνάγκης γένοιτ᾽ ἄν, εἰ μὴ λυθήσεται νῦν: ἐὰν δὲ πανταχῇ σκοπούμενοι χεῖρον εὑρίσκητε, μιμήσασθε τοὺς κατ᾽ ἐκεῖνον τὸν χρόνον Ἀθηναίους καὶ τὸ μᾶλλον ἄτοπον τοῦ τότε λυθέντος ὑπ᾽ ἐκείνων καὶ ὑμεῖς νῦν λύσατε.

[129]Ну же, сравни этот обычай с тем законом, и если он покажется тебе в чем—то лучшим, сохрани его и укрепи на будущее, что неизбежно произойдет, если его не отменить сейчас, но если, рассмотрев его со всех сторон, ты найдешь его неполноценным, тогда подражай афинянам того раннего периода и отмени сейчас эту практику, которая более чудовищна, чем та, которую они отменили ранее.

[130] τὸ μὲν οὖν ψευδῆ τὴν πόλιν δεικνύναι καὶ περὶ τὰς δωρεὰς ἄπιστον καὶ τὸ τοὺς εὐεργέτας ἀδικεῖν, ἀφαιρουμένην αὐτῶν τὰς ἀμοιβάς, καὶ πάντα τὰ τοιαῦτα ἐπ᾽ ἴσης κοινὰ ἀμφοτέροις πρόσεστιν: ἀλλ᾽ ἐκεῖ μὲν οὐκ ἦν μηδὲν ὠφελῆσθαι τοὺς τὴν ἀτέλειαν ἐσχηκότας: ἃ γὰρ ἐκτήσαντο ἐκ τῆς ἀφέσεως εἰς ἅπαν αὐτοῖς ἔμεινε ὡς καὶ τὸν ἄλλον χρόνον ἔμελλον εὐπορώτεροι δι᾽ αὐτὴν ἔσεσθαι. τοῖς δέ γε τῆς εἰκόνος ἀφαιρεθεῖσιν ἐκ τοῦ τετιμῆσθαι πρότερον οὐδ᾽ ὁτιοῦν περίεστι δίχα γε τῆς ὕβρεως καὶ τῆς ἀτιμίας.

[130] Однако, что касается любой попытки показать, что город неискренен, неверен в своих дарах и что он причиняет зло своим благодетелям, лишая их наград, — такие упреки во всех отношениях в равной степени применимы как к Афинам, так и к Родосу. Но в то время как в Афинах те, кто ранее получил освобождение от общественных обязанностей, не могли вообще не получить никакой выгоды — ибо все, что они ранее приобрели благодаря иммунитету, оставалось за ними во всех отношениях как в будущем, так и в прошлом, и они не могли не стать от этого лучше; у тех, с другой стороны, у кого отняли их статуи, не осталось ничего от почестей, которыми они пользовались раньше, — кроме оскорбления и бесчестья.

[131] πρὸς τούτῳ δὲ ὁ μὲν τιθεὶς τότε τὸν νόμον ἔστιν ὧν κατηγόρει τῶν εἰληφότων τὴν ἀτέλειαν καὶ πονηροὺς ἀπέφαινε τοὺς πλείους, οὐ μόνον ἀναξίους χάριτος: ὥστε τοῦτ᾽ εἶναι τὸ δεινὸν ὅτι μὴ πᾶσιν ἐγκαλῶν πάντας ἀπεστέρει τὰς δωρεάς. ἐνθάδε δὲ οὐδ᾽ ἔνεστι τοῖς ἀφελομένοις εἰπεῖν τι κατ᾽ ἐκείνων: οὓς γὰρ μηδ᾽ ἴσασι, πῶς αὐτοὺς αἰτιᾶσθαι δυνατόν;

[131] И, кроме того, афинянин, который по упомянутому мною случаю предложил закон, напал на значительное число тех, кто получил освобождение от общественных обязанностей, и попытался показать, что большинство из них были лжецами, а не просто недостойными какой-либо милости, так что несправедливость этого заключалась в том, что, не обвиняя всех, он предлагал лишить всех их даров. Но здесь, на Родосе, для тех, кто лишил людей их статуй, совершенно невозможно сказать что-либо против них; ибо, когда они даже не знают, кем были первоначальные получатели, как они сами признают, как возможно выдвинуть против них обвинение?

[132] ἔτι δὲ ὁ μὲν νόμος ἐξαιρέτους τινὰς ἐποίει τούς τὰ μέγιστα δοκοῦντας εὐεργετηκέναι τὴν πόλιν, τοὺς ἀφ᾽ Ἁρμοδίου καὶ Ἀριστογείτονος: ἐνθάδε δὲ οὐδέν ἐστιν ἐξαίρετον. τῷ γὰρ ἀγράφως τὸ πρᾶγμα γίγνεσθαι καὶ μήτε κατὰ νόμον μήτε κατὰ ψήφισμα περὶ οὐδενὸς ὅλως ἀπείρηται, καὶ ἐπὶ παντὶ συμβῆναι δυνατόν ἐστιν, ἐφ᾽ ὅτῳ ποτὲ ἂν δόξῃ τῷ στρατηγῷ.

[132] Кроме того, в этом законе предлагалось сделать исключение в пользу тех, кто считался оказавшим городу наибольшую помощь, а именно потомков Гармодия и Аристогитона, но здесь исключения не делается. Поскольку эта практика ведется без каких-либо записей и не регулируется ни законом, ни указом, никому не делается абсолютно никаких уступок, и это унижение может случиться с любым по желанию главного судьи в любое время.

[133] καὶ μὴν ὅ γε νόμος δεινὸν ἐδόκει ποιεῖν ἀφαιρούμενος τοῦ δήμου τὴν ἐξουσίαν, ὥστε μηδὲ τὸ λοιπὸν ἐξεῖναι ψηφίσασθαι τὴν δωρεὰν ταύτην. καὶ πόσῳ κρεῖττον τὴν ἀρχὴν κωλῦσαί τι διδόναι τὸν δῆμον, εἰ μὴ συνέφερε τῇ πόλει, ἢ καταλιπόντα τὸ χαρίζεσθαι τὸ ἀφαιρεῖσθαι ταῦτα ἐφ᾽ ἑνὶ ποιήσασθαι; [p. 258] αἰσχροῦ γὰρ ὄντος, ὡς οὐδ᾽ ἂν εἷς ἀντείποι, τοῦ ἀφαιρεῖσθαι τοὺς λαβόντας τι, κατὰ μὲν τὸν νόμον τοῦτο ἅπαξ ἐγίγνετο,

[133] Опять же, считалось, что афинский закон совершает возмутительное действие, лишая народ его власти в этом вопросе, так что даже в будущем они не смогут проголосовать за этот дар. И все же насколько лучше помешать народу оказывать какие-либо почести или привилегии, чем, оставляя за собой право оказывать услугу, отдать власть отнять ее в руки одного человека! Ибо, хотя, как никто не станет отрицать, это позорно - отбирать какой-либо дар у тех, кто его получил, согласно тому афинскому закону, это происходило всего один раз, но согласно этому родосскому обычаю это происходит постоянно!

[134] κατὰ δὲ τὸ ἔθος ἀεὶ συμβαίνει. καὶ μὴν εἰ δοκεῖ δυσχερὲς τὸ ἀφαιρεῖσθαί τινος ἐξουσίας τὴν πόλιν, καὶ ὑμεῖς ἀφαιρεῖσθε τὴν ἐξουσίαν τοῦ φυλάττειν βέβαια τὰ δοθέντα τοῖς λαβοῦσιν. ὅτῳγὰρ ἂν ὑμεῖς δῶτε τὴν τιμήν, οὐκέτ᾽ ἔστ᾽ ἐφ᾽ ὑμῖν τὸ ἐᾶν ἔχειν αὐτόν: ἀλλ᾽ εἷς ἀνὴρ ἀεὶ τούτου κύριος, ὁ στρατηγῶν. καίτοι χεῖρόν ἐστι τὸ ἔθει μὴ ἐφ᾽ ὑμῖν εἶναι τοῦ κατὰ νόμον κεκωλυμένου. οἱ μὲν γὰρ οὐκ ἀφῄρηνται τὴν ἐξουσίαν τούτου τρόπον τινά, ὃ πράττειν ἑαυτοὺς νόμῳ κεκωλύκασιν, ἀλλ᾽ ἀπέστησαν ἑκόντες διὰ

[134] Кроме того, если кажется досадным, что ваш город должен быть лишен какой-либо власти, то это вы сами лишаете его возможности гарантировать получателям безопасность его подарков. Ибо всякий раз, когда вы оказываете человеку эту честь, уже не в вашей власти позволить ему сохранить ее; напротив, это всегда находится под контролем одного должностного лица, а именно главного судьи. И все же для вас хуже лишиться этой власти из-за обычая, чем быть вытесненным законом. Ибо в одном случае люди в определенном смысле не были лишены контроля над тем, от чего они по закону добровольно отказались из-за полученного таким образом преимущества.

[135] τὸ συμφέρον. ἐπὶ δὲ τοῦ ἔθους οὐδὲ τοῦτο ἔστιν εἰπεῖν ὅτι αὑτούς, εἴπερ ἄρα, ἀφῄρηνται τοῦθ᾽ ὑπὲρ οὗ μήτε ἔκριναν μήτε ἐβουλεύσαντο. καὶ μὴν ἐκεῖ γε παραμυθίαν τινὰ ἔσχον τὸ τοῦ πράγματος ἴσον καὶ κοινόν, ἁπάντων ὁμοίως ἀφαιρουμένων τὰς ἀτελείας, παρ᾽ ὑμῖν δὲ ὃς ἂν τύχῃ τῆς εἰκόνος ἀφῄρηται καὶ πολλάκισὁ βελτίων. ἔτι δὲ ἐκεῖ μὲν οὐχ ἵνα ἄλλος λάβῃ, τὸν ἔχοντα ἀφῃρεῖτο ὁ νόμος: παρ᾽ ὑμῖν δὲ τούτου χάριν γίγνεται, ὃ τῷ παντὶ λυπρότερόν ἐστι τοῦ μόνον ἀποστερεῖσθαι.

[135] Но когда мы имеем дело с обычаем, нельзя даже сказать, что люди лишили себя — если они были лишены — чего-то, о чем они не выносили суждений и не обсуждали.

И хотя в Афинах у людей было некоторое утешение — в том, что мера была беспристрастной и всеобщей, поскольку всех одинаково лишали освобождения от общественных обязанностей, — здесь ее лишился только получатель статуи, и часто он оказывается лучшим человеком. Более того, в Афинах закон предлагал отобрать это освобождение у владельца не для того, чтобы другой человек мог получить его, но в вашем городе именно поэтому это и делается, что в целом более прискорбно, чем просто быть лишенным собственности.

[136] καὶ μὴν ἐκεῖνό γε οὐδεὶς ἀγνοεῖ δήπουθεν, ὅσῳ δοκεῖ χαλεπώτερον τὸ δι᾽ ἄλλον τι πάσχειν τοῦ δι᾽ αὑτόν. οὐκοῦν ἐκ μὲν τοῦ νόμου συνέβαινεν, ἵναμή τινες ἔχωσι τὰς ἀτελείας, περὶ ὧν ὡς ἀναξίων ἔλεγεν, ἀποδοῦναι τοὺς λοιπούς: ἐκ δὲ τοῦ παρ᾽ ὑμῖν ἔθους, ἵν᾽ ἄλλοι λάβωσι,

[136] Более того, я полагаю, никто не подозревает, насколько более тяжким кажется терпеть любое жестокое обращение из-за другого, чем терпеть это из-за себя. Итак, в то время как афинский закон намеревался лишить всех остальных их привилегии освобождения, чтобы помешать определенным людям, которых он определил как недостойных, сохранить их, результатом вашего обычая является то, что у владельцев статуй их отнимают для того, чтобы другие могли их получить;

[137] τοὺς ἔχοντας ἀποστερεῖσθαι γίγνεται. τῷ παντὶ δὲ τοῦτο τοῖς πάσχουσι βαρύτερον. εἰ τοίνυν ἐφ᾽ ὧν μάλιστα ἀναγκαῖόν ἐστιν, ἐπὶ τούτων βούλοιτό τις ἰδεῖν, τίνας ἀδικεῖ τοῦτο τὸ ἔθος καὶτίνας ἔμελλε λυπήσειν ἐκεῖνος ὁ νόμος, ἀφελὼν τοὺς μὴ μόνον ἔχοντας ἀτέλειαν, ἀλλὰ καὶ τῆς εἰκόνος τετυχηκότας, οὕτω σκοπείτω τοὺς λοιποὺς ἑκατέρων. οὗτοι μὲν γὰρ τρόπον τινὰ οὐδὲ ἔπασχον [p. 259] οὐδέν: ὃ γὰρ εἰλήφεσαν ἐν προσθήκης μέρει, τοῦτο ἀπώλλυον, τῆς μείζονος δωρεᾶς αὐτοῖς τηρουμένης: ἐπὶ δὲ τῶν ἄλλων ἴσος ἂν γένοιτο ὁ λόγος. ἀλλ᾽ ἔστι μὲν δῆλον καὶ αὐτόθεν οἶμαι τὸ πρᾶγμα: ὅσῳ γὰρ τὸ τῆς εἰκόνος μεῖζον ἢ τὸ τῆς ἀτελείας, τοσούτῳ κρείττονες οἱ τούτου τυχόντες: ἔτι δ᾽ ἂν οὕτω γένοιτό γε ὁ λόγος φανερώτερος:

[137] и такое обращение в целом еще более тяжко для пострадавших.

Если, далее, кто-либо желает, ограничивая свое рассмотрение вопроса строго теми случаями, в которых понесенный ущерб наиболее близок к невосполнимому, спросить, кому причинен вред этим вашим обычаем и кто должен был пострадать по этому афинскому закону, пусть он проигнорирует не только тех, кто пользовался освобождением от общественных обязанностей там, но и тех, кто получил статую здесь, а затем пусть он рассмотрит тех, кто не относится ни к тому, ни к другому классу. Поскольку те, кого чтили в Афинах, в некотором смысле вообще не несли никаких потерь, ибо они теряли только то, что они получили бы в качестве дополнения, в то время как больший дар продолжал принадлежать им; но что касается других даров, то расчет получился бы одинаковым для обоих классов. Но, я думаю, дело совершенно очевидное: ибо в той мере, в какой дарование статуи является большей честью, чем освобождение, именно в этой степени те, кто получает первое, являются высшими людьми. Однако этот аргумент можно сделать еще более ясным, если сформулировать его таким образом:

[138] ἡ μὲν γὰρ ἀτέλεια τοὺς λαβόντας εὐπορωτέρους ποιεῖ, καὶ οὗτοι μάλιστα ἐπιθυμοῦσιν αὐτῆς οἵτινες ἂν ὦσι περὶ χρήματα ἐσπουδακότες: ἡ δὲ εἰκὼν τὸ σεμνὸν μόνον ἔχει καὶ τὸ τῆς τιμῆς. ὅσῳ δὴ πάντες εἴποιμεν ἂν κρείττους τοὺς προῖκα καὶ δόξης μᾶλλον ἕνεκεν αἱρουμένους εὖ τινας ποιεῖν τῶν ἐπ᾽ ἀργυρίῳ καὶ διὰ κέρδος, τοσούτῳ φαίην ἂν ἔγωγε οὐ μόνον ἀμείνους ἀνθρώπους ἀδικεῖν τοῦτο τὸ ἔθος, ἀλλὰ καὶ ὑπὸ βελτιόνων ὑμᾶς κωλύειν εὖ πάσχειν ἤπερ ἐκείνους ὁ νόμος.

[138] Принимая во внимание, что освобождение от общественного бремени делает его получателей более богатыми, и особенно стремятся к нему те люди, которые заинтересованы в зарабатывании денег, статуя подразумевает только достоинство и честь; поэтому точно в той же пропорции, в какой это высшие люди, с чем мы все согласны, которые предпочитают приносить пользу другим без вознаграждения и скорее ради репутации, чем те, кто устанавливает за это цену и движим желанием наживы, насколько, как я, по крайней мере, утверждаю, лучше не только те люди, которым вредит этот ваш обычай, но и те люди, к которым вы относитесь не позволять себе пользоваться благами, превосходящими те, которым афинские законы не позволяли приносить пользу афинянам.

[139] ἀλλ᾽ ἔγωγε ἀπορῶ τί δήποτε οὐχὶ καὶ νόμον τίθεσθε ἐπὶ τούτῳ καθ᾽ ὃν ἔσται τὸ λοιπόν, εἴπερ ὑμῖν ἀρέσκει. νὴ Δί᾽, αἰσχύνην γὰρ οὐ μικρὰν ἔχει νόμος τοιοῦτος ἐν τῇ πόλει κείμενος. εἶτα ὃ γράφειν αἰσχρὸν ἡγεῖσθε, τοῦτο ποιεῖν οὐκ αἰσχρόν ἐστι; καὶ πόσῳ κρεῖττον μὴ χρῆσθαί τισι τῶν φαύλως γεγραμμένων ἢ ποιεῖν; ἢ ποτέρους ἂν εἴποιτε βελτίους, τοὺς οὕτως ἔχοντας πρὸς τὰ ἄτοπα, ὥστε ἀπέχεσθαι καὶ δεδομένων, ἢ τοὺς οὐ συγκεχωρημένα πράττοντας;

[139] Но, со своей стороны, я не могу понять, с какой стати вы не принимаете закон по этому вопросу, чтобы регулировать его в будущем, если вам так угодно.

“Боже мой!” вы восклицаете: “Да ведь существование подобного закона в городе вызывает немалый стыд”.

И поэтому не зазорно делать то, что, по вашему мнению, зазорно предписывать в письменной форме? И все же насколько лучше воздерживаться от следования любым писаным законам, которые плохо продуманы, чем совершать плохие поступки! Или какой класс людей вы бы назвали лучшим: тех, кто настолько расположен к неподобающим вещам, что воздерживается от их совершения, даже когда они разрешены, или тех, кто совершает их, даже если они не разрешены?

[140] ἀλλ᾽ ἔγωγε φαίην ἄν, ὁμολογουμένου τοῦ μηδαμῶς δεῖν μηδὲν ἄδικον πράττειν μηδὲ ἀπρεπές, παρ᾽ οἷς ἂν νόμῳ γίγνηται τὸ τοιοῦτον, ἥττονα ἂν ἔχειν κατηγορίαν ἢ παρ᾽ οἷς ἂν κατὰ ἔθος. πρῶτον μὲν γὰρ ὁ νόμος ῥητός ἐστι, καὶ οὐκ ἄν ποτε γένοιτο χείρων: οὐ γὰρ ἔστιν οὔτε ἀφελεῖν οὔτε προσθεῖναι τοῖς γεγραμμένοις: τὸ δέ γε ἔθος, ἂν ᾖ φαῦλον, ἀνάγκη καὶ φαυλότερον ἀεὶ γίγνεσθαι τῷ μὴ κατειλῆφθαι μηδὲ ὡρίσθαι.

[140]Но что касается меня, я бы сказал, что, хотя и принято считать, что человек ни в коем случае не должен совершать никаких несправедливых или неподобающих действий, все же среди народов, где такие действия находятся под контролем закона, было бы меньше поводов для упреков, чем среди людей, где они регулируются обычаем. Ибо, во-первых, закон ясен и никогда не может стать хуже, поскольку невозможно ни отнять, ни дополнить его письменные условия; тогда как обычай, если он плохой, неизбежно должен неуклонно ухудшаться, потому что он не поддается четкому пониманию или определению.

[141] λέγω δ᾽ οἷον εὐθὺς τοῦτό φασι τὴν ἀρχὴν λαβεῖν ἀπὸ τῶν συντετριμμένων καὶ οὐδὲ ἐφεστώτων ἔτι ταῖς βάσεσι: τούτοις γὰρ ἀποχρῆσθαι τοὺς στρατηγοὺς ἐπισκευάζοντας καὶ τρόπον τινὰ ἐξ ἀρχῆς ποιοῦντας [p. 260] ἑτέρους, εἶθ᾽, ὅπερ λοιπόν, τοὺς ὑγιεῖς μέν, οὐκ ἔχοντας δὲ ἐπιγραφάς, ἐπιγράφεσθαι: καὶ τὸ λοιπὸν ἤδη καὶ τῶν ἐπιγεγραμμένων τινὰς τῶν σφόδρα παλαιῶν: ἔστω γὰρ ὃ λέγουσιν ἀληθές: εἰς ὕστερον ἀνάγκη μηδεμίαν εἶναι διάκρισιν: καὶ γὰρ ἐπὶ τῶν ἄλλων οὕτως ἔχει, δαπάνης, ἀκοσμίας, τρυφῆς:

[141] Я имею в виду, например, случай, который мы сейчас имеем перед собой: они говорят нам, что эта практика началась со статуй, которые были разбиты и даже не стояли на своих пьедесталах; именно их использовали главные судьи после того, как отремонтировали их и в некотором смысле сделали совершенно другими; затем следующим шагом было нанесение надписей на те, которые хорошо сохранились, но не имели надписей; и, наконец, было изъятие некоторых статуй, на которых действительно были надписи, при условии, что они были очень старыми. Что ж, давайте предположим, что их изложение дела соответствует действительности. В будущем вообще не будет проводиться никаких различий — ибо так обстоит дело со всеми другими пороками, такими как расточительность, беспорядочное поведение, роскошь —

[142] οὐδέποτε τῶν χειρόνωνἐθῶν οὐθὲν εὑρήσετε ἱστάμενον οὐδὲ διαμένον, ἕως ἂν παντάπασι κωλυθῇ. διὰ γὰρ τὸ δέχεσθαι πρόσθεσιν ἀεὶ καὶ τὸ παρὰ μικρὸν ἀνεξέλεγκτον εἶναι καὶ μηδενὶ φαίνεσθαι ῥᾳδίως, ὅσῳ τοῦτο ἐκείνου κάκιον, ἐπὶ πᾶν πρόεισιν, ὥσπερ οἶμαι καὶ τῶν ἑλκῶν τινα καὶ τῶν νοσημάτων ὅσα ἐξ ἅπαντος αὔξεσθαι φύσιν ἔχει. πρὸστούτῳ δὲ κἀκεῖνό ἐστιν: οἱ μὲν νόμῳ τι πράττοντες πονηρὸν οὐχ ὡς τοιοῦτον αὐτὸ πράττουσιν, ἀλλὰ ἐξηπατημένοι: τοὺς δὲ ἔθει φαῦλα ποιοῦντας ἅπαντες ἂν φαῖεν εἰδότας ἁμαρτάνειν, ἅ γε μηδ᾽ αὐτοῖς ἐπιτήδεια εἶναι γεγράφθαι δοκεῖ.

[142] вы никогда не обнаружите, чтобы какой-нибудь действительно плохой обычай останавливался или оставался неподвижным, пока он не будет полностью подавлен. Поскольку она постоянно усиливается и поскольку постепенный процесс почти невозможно обнаружить и он нелегко становится заметным для кого бы то ни было, поскольку нынешнее состояние хуже предыдущего, оно доходит до крайностей, как, я полагаю, бывает с некоторыми язвами и всеми теми заболеваниями, природа которых неизбежно ухудшается.

Затем есть еще одно соображение — те, кто делает что-либо, что закон считает неправильным, делают это не как таковые, а исходя из неправильного представления, тогда как с теми, кто совершает поступки, которые обычай считает низменными, все без исключения признали бы, что они грешат намеренно, поскольку эти действия такого рода, что даже сами виновные считают, что они не подходят для запрета законодательным актом.

[143] μὴ τοίνυν εἰ πρότερον ἤρξατο καὶ χρόνος πλέων γέγονε, διὰ τοῦτο ἔλαττον ὑμῖν νομίζετε προσήκειναὐτὸ ἀνελεῖν: οὐδὲν γὰρ ἥττονα αἰσχύνην ὄφλουσιν οἱ φυλάττοντες τὰ τοιαῦτα τῶν παραδεξαμένων, ἀλλὰ τοὐναντίον μᾶλλον ὑπόκεινται τοῖς βουλομένοις αἰτιᾶσθαι. τὸ μέν γε πρῶτον γιγνόμενον οὐδὲ λαθεῖν ἀδύνατον τοὺς τότε, καὶ ταῦτα φυλαττομένων ἔτι τῶν ποιούντων: τὸ δὲ ἐκ πολλοῦ συμβαῖνον ἀνάγκη μηδένα ἀγνοεῖν, ἄλλως τε παντελῶς ἀνῃρημένης ὑμῖν τῆς προφάσεως ταύτης, οἵ γε περὶ αὐτοῦ τούτου κάθησθε κρίνοντες. ὥσπερ οὖν εἰ ἄρξασθαί τινος ἔδει τῶν καλῶν ὑμᾶς, οὐκ ἂν ὠκνεῖτε διὰ τοῦτο, ὁμοίως εὐλόγως ἔχει, κἂν λῦσαί τι τῶν φαύλων δέῃ.

[143] Более того, только потому, что эта практика началась некоторое время назад и прошло значительное время, не считайте по этой причине, что избавляться от нее - меньшая ваша обязанность; ибо те люди, которые увековечивают подобные практики, навлекают на себя не меньший позор, чем те, кто впервые разрешил их; более того, напротив, они более подвержены нападкам любого, кто желает порицать. Когда это делалось впервые, это вполне могло даже ускользнуть от внимания людей того времени, особенно потому, что те, кто практиковал это, все еще относились к этому с осторожностью; но когда что-то происходит в течение длительного времени, никто не может не знать об этом; и, кроме того, у вас полностью отняли это оправдание, потому что вы сидите здесь, вынося суждение по этому самому вопросу. Следовательно, точно так же, как если бы вы сочли необходимым инициировать какой-то почетный обычай, вы бы не колебались по этому поводу, так и сейчас у вас есть все основания действовать с такой же готовностью, если желательно отменить какую-то недостойную практику.

[144] μὴ τοίνυν ὁ χρόνος ὠφελείτω τὸ ἔθος, εἴπερ ἐστὶ μοχθηρόν, ὡς πάλαι νομίζω πεποιηκέναιφανερόν. οὐ γὰρ εἰ πολὺν χρόνον ἔβλαψεν ὑμᾶς, διὰ τοῦτο οἶμαι προσήκειν αὐτὸ μηδέποτε παύσασθαι βλάπτον. οὐδὲ γὰρ ἄνδρα μοχθηρὸν ἐκ πολλοῦ λαβόντες ἀφήσετε τοῦ χρόνου χάριν [p. 261] οὗ διῆλθε πονηρὸς ὤν. οὐδέ γε εἴ τις νόσον ἰάσασθαι δύναιτο ἐνοχλοῦσαν πάλαι, φείδοιτ᾽ ἂν ἐξ ἀρχῆς ὑγιαίνειν.

[144] Поэтому не позволяйте его древности поддерживать этот обычай, если он действительно порочный, как, я думаю, я уже давно дал понять. Ибо я не думаю, что только потому, что какая-то вещь причиняла вам боль в течение длительного времени, она никогда не должна перестать причинять вам боль. Например, если вы возьмете под стражу человека, который долгое время был злым, вы не освободите его из-за того, сколько времени он провел в качестве плохого человека. И все же, если бы человек был в состоянии вылечить болезнь, которая долгое время преследовала его, он не стал бы пересчитывать стоимость того, чтобы снова наслаждаться хорошим здоровьем.

[145] οἶμαι δ᾽ ὑμᾶς, εἴ τις θεῶν φανερὸν ὑμῖν ποιήσειε τὸ μέλλον αὖθίς ποτε λυπήσειν τὴν πόλιν, πάντως φυλάξεσθαι τοῦτο, ἐν ὑμῖν γε ὄν: εἶτα τοῦ μὲν ἑτέρους βλάψοντος οὐκ ἀμελήσετε, ἐπειδὴ μετὰ ταῦτα ἔσται: τὸ δὲ ὑμᾶς αὐτοὺς τὰ μέγιστα ἀδικοῦν ἐάσετε, ὅτι πρότερον ἤρξατο; τουτὶ μὲν οὖν παντελῶς εὔηθες, εἴ τις οἴεται μηδέποτε δεῖν κωλῦσαι τὸ συνήθως μέν, ἀτόπως δὲ γιγνόμενον.

[145] И вы, по моему мнению, если какой-нибудь бог откроет вам нечто такое, о чем ваш город наверняка пожалеет когда-нибудь в будущем, непременно приняли бы меры, чтобы предотвратить это, если бы это было в ваших силах. Тогда, хотя вы, конечно, не будете пренебрегать защитой от всего, что может причинить вред другим, просто потому, что вред будет нанесен в будущем, собираетесь ли вы дать волю тому, что сейчас наносит вам наибольший вред, потому что оно возникло в прошлом? Более того, для человека крайне глупо думать, что он никогда не должен пресекать практику, которая, хотя и является обычной, тем не менее шокирует.

[146] ἀξιῶ δ᾽ ὑμᾶς ἐκεῖνο ἐνθυμηθῆναι μᾶλλον, ὅτι πολλῶν ὄντων κατὰ τὴν πόλιν, ἐφ᾽ οἷς ἅπασιν εὐλόγως σεμνύνεσθε, πρῶτον μὲν τῶν νόμων καὶ τῆς εὐταξίας τῆς περὶ τὴν πολιτείαν, ἐφ᾽ οἷς καὶ μάλιστα φιλοτιμεῖσθε, ἔπειτα οἶμαι καὶ τῶν τοιούτων, ἱερῶν, θεάτρων, νεωρίων, τειχῶν, λιμένων: ὧν τὰ μὲν πλοῦτον ἐμφαίνει καὶ μεγαλοψυχίαν καὶ τὸ μέγεθος τῆς πρότερον δυνάμεως, τὰ δὲ καὶ τὴν πρὸς τοὺς θεοὺς εὐσέβειαν, οὐθενὸς ἧττον ἥδεσθε ἐπὶ τῷ

[146] Я прошу вас, скорее, иметь в виду, что, хотя в вашем городе есть много вещей, которыми вы имеете полное право гордиться — во—первых, ваши законы и упорядоченность вашего управления (вещи, которыми вы привыкли хвастаться больше всего), и, во-вторых, я полагаю, также такие вещи, как храмы, театры, верфи, укрепления и гавани, некоторые из которых свидетельствуют о вашем богатстве, высоких устремлениях и величии вашего былого могущества, другие - о вашем благочестии к богам, - вы не меньше радуетесь множеству ваших друзей. статуи, и это справедливо;

[147] πλήθει τῶν ἀνδριάντων, εἰκότως: οὐ γὰρ μόνον κόσμον φέρει τὸ τοιοῦτον, ὥσπερ ἄλλο τι τῶν ἀναθημάτων, ἀλλὰ καὶ τὴν ἰσχὺν τῆς πόλεως οὐχ ἥκιστα ἐπιδείκνυσι καὶ τὸ ἦθος. οὔτε γὰρ εὖ πάσχουσιν ὑπὸ πολλῶν οἱ τυχόντες οὔτε θέλουσιν οὔτε ἴσως δύνανται πολλοὺς τιμᾶν. ἔτι δὲ κἀκεῖνό ἐστιν: οὐ γὰρ μόνον διὰ τοῦτο πλείστους εἶναι παρ᾽ ὑμῖν ἀνδριάντας τοῦτο συμβέβηκεν, ἀλλ᾽ οἶμαι καὶ διὰ τὸ Ῥωμαίους πολλάκις πανταχόθεν εἰληφότας κατασκευὴν ἱερῶν καὶ βασιλείων μηδέποτε κινῆσαι τῶν παρ᾽ ὑμῖν μηδέν:

[147] потому что вы не только отдаете должное подобным вещам, как и любым другим посвященным вам памятникам, но они также больше, чем что-либо другое, раскрывают силу вашего города и его характер. Ибо это не обычные люди, которые получают благодеяния от многих или которые желают или, возможно, имеют средства почтить многих. И обратите также внимание на то, что рассматриваемая практика возникла не только потому, что статуй, которые у вас здесь есть, очень много, но также, я думаю, потому, что римляне, которые часто захватывали со всех сторон убранство священных мест и дворцов, никогда не трогали ничего из того, что у вас есть.

[148] ὅπου καὶ Νέρων, τοσαύτην ἐπιθυμίαν καὶ σπουδὴν περὶ τοῦτο ἔχων, ὥστε μηδὲ τῶν ἐξ Ὀλυμπίας ἀποσχέσθαι μηδὲ τῶν ἐκ Δελφῶν, καίτοι πάντων μάλιστα τιμήσας ταῦτα τὰ ἱερά, ἔτι δὲ τοὺς πλείστους τῶν ἐκ τῆς ἀκροπόλεως Ἀθήνηθεν μετενεγκεῖν καὶ τῶν ἐκ Περγάμου πολλούς, αὐτῷ προσήκοντος ἐκείνου τοῦ τεμένους: περὶ μὲν γὰρ τῶν παρ᾽ ἄλλοις τί δεῖ λέγειν; τοὺς παρὰ μόνοις ὑμῖν εἴασε, καὶ τοσαύτην ἐπεδείξατο εὔνοιαν καὶ τιμὴν ἅμα [p. 262] πρὸς ὑμᾶς, ὥστε τὴν πόλιν ἅπασαν ἱερωτέραν κρῖναι τῶν πρώτων ἱερῶν.

[148] Почему даже Нерон, у которого была такая большая жажда и энтузиазм в этом деле, что он не держал свои руки в стороне даже от сокровищ Олимпии или Дельф — хотя он чтил эти святилища превыше всех других, — но пошел еще дальше и убрал большую часть статуй на Афинском Акрополе и многие из статуй в Пергаме, хотя этот участок принадлежал ему самому (ибо какая необходимость говорить о статуях в других местах?), оставил нетронутыми только те, что в вашем городе, и проявил по отношению к вам такую знаковую доброжелательность и честь, что он уважал вашу весь город более священен, чем главные святилища.

[149] ἴστε γὰρ Ἄκρατον ἐκεῖνον, ὃς τὴν οἰκουμένην σχεδὸν ἅπασαν περιελθὼν τούτου χάριν καὶ μηδὲ κώμην παρεὶς μηδεμίαν, ὡς κἀνθάδε ἧκε. λυπουμένων δ᾽ ὑμῶν, ὅπερ εἰκός, κατὰ θέαν ἔφη παρεῖναι: μηδὲ γὰρ ἔχειν ἐξουσίαν μηδενὸς ἅψασθαι τῶνἐνθάδε. τοιγαροῦν δίχα τοῦ κοινοῦ τῆς ὄψεως κόσμου καὶ δόξαν ὑμῖν ἑτέραν περιποιεῖ τὸ τῶν εἰκόνων πλῆθος. τῆς γὰρ πρὸς τοὺς ἡγουμένους φιλίας καὶ τῆς παρ᾽ ἐκείνων ἐντροπῆς ἀπόδειξις φαίνεται ταῦτα.

[149] Вы помните пресловутого Акрата, который посетил практически весь обитаемый мир в своих поисках и не прошел даже мимо ни одной деревни — вы помните, как он тоже пришел сюда, и когда вы, вполне естественно, расстроились, он сказал, что пришел посмотреть достопримечательности, поскольку у него не было полномочий что-либо здесь трогать. Поэтому, помимо прекрасного зрелища, которым может насладиться весь мир, огромное количество ваших статуй приносит вам известность другого рода! Ибо все это является очевидным доказательством вашей дружбы к вашим правителям и их уважения к вам.

[150] εἶτα Ῥωμαῖοι μὲν καὶ Νέρων οὕτω τὰ παρ᾽ ὑμῖν ἐτήρησαν καὶ σεμνὰ ἔκριναν: ὑμεῖς δὲ οὐ φυλάξετε; καὶ Νέρωνμὲν ὁ τῶν βασιλέων σφοδρότατος καὶ πλεῖστον αὑτῷ διδοὺς καὶ πρὸς ἅπασαν ἐξουσίαν πάντ᾽ ἐλάττω νενομικὼς οὐδενὸς ἀφείλετο τὴν εἰκόνα τῶν παρὰ μόνοις Ῥοδίοις τιμηθέντων: αὐτοὶ δ᾽ ὑμεῖς ἀφαιρεῖσθε; καὶ πόσῳ κρεῖττον ἦν κἀνθάδε ταὐτὸ γεγονέναι; παρὰ μὲν γὰρ τοῖς ἄλλοις μένει τὰ τῶν τιμηθέντων ὀνόματα καὶ τὰς ἐπιγραφὰς οὐδεὶς ἂν ἀπαλείψειεν: ὑμεῖς δ᾽ ὥσπερ κακόν τι πεπονθότες ὑπ᾽ αὐτῶν ἐκχαράττετε.

[150] Итак, когда римляне и Нерон так тщательно охраняли ваши владения и почитали их неприкосновенными, неужели вы сами не сможете защитить их? Нерон, этот самый неумеренный из императоров, позволявший себе самые большие вольности и считавший все подвластным своей собственной неограниченной власти, не забрал статую ни одного из тех, кто удостоился почестей от жителей Родоса, и только от них. И вы сами грабите этих людей? Но насколько было бы лучше, если бы то же самое произошло и здесь! Я имею в виду, что в то время как в других местах имена людей, удостоенных чести, оставлены, и никому не придет в голову стереть надписи, вы вычеркиваете их так же, как если бы эти люди причинили вам какое-то зло.

[151] καίτοι φαίη τις ἄν, εἰ καὶ παρὰ τῶν βασιλέων ἀνῃροῦντο, μηδὲ οὕτως ἀδικεῖσθαι τοὺς ἄνδρας. οὐ γὰρ ὡς δώσοντες ἑτέροις, ἀλλὰ κόσμου δεόμενοι μετέφερον, ὥστ᾽ οὐδεὶς ἂν αὐτῶν ἀφῄρει τὸ ὄνομα, οὐδ᾽ αὖ χεῖρονἀπήλλαττον ἀντὶ Μεγάρων καὶ Ἐπιδαύρου καὶ τῆς Ἀνδρίων ἢ Μυκονίων ἀγορᾶς ἐν τοῖς Ῥωμαίων ἱεροῖς ἀνακείμενοι. κἂν ταῦτ᾽ ἀφῇ τις, βέλτιον ἦν τό γε καθ᾽ ὑμᾶς οὕτως αὐτῶν ἠφανίσθαι τὰς τιμάς. οὐδὲν γὰρ ὑπῆρχεν ἁμάρτημα ὑμέτερον, οὐδ᾽ αὐτοὶ τοὺς εὐεργέτας ἂν τοὺς ἑαυτῶν ἠδικεῖτε καὶ τοὺς ἥρωας, ἀλλ᾽,εἴπερ ἄρα, συνηδικεῖσθε αὐτοῖς.

[151] И все же, можно сказать, что даже если бы императоры уносили ваши статуи, с людьми не поступали бы так жестоко, как в настоящее время; ибо императоры были заняты удалением таких вещей не с намерением отдать их другим, а потому, что им нужны были предметы для украшения, чтобы никому из них не пришло в голову убрать название, и людям не стало бы хуже оттого, что вместо того, чтобы быть выставленными в качестве подношений в Мегаре или Эпидавре, или на рыночной площади Андроса или Миконоса, они были установлены в центре города. священные места римлян. Но если отбросить эти соображения, то, насколько вы понимаете, было бы лучше, если бы знаки отличия этих людей были таким образом уничтожены. Ибо тогда не было бы никакой вины с вашей стороны, и вы сами не причинили бы вреда своим собственным благодетелям и своим героям, но, если бы вообще было что-то плохое, вы страдали бы вместе с ними.

[152] καὶ μὴν εἴ τις ὑμῶν πύθοιτο, εἰ καὶ δόξει γελοιότερον, τί [p. 263] δήποτε οὔθ᾽ ὑμεῖς οὔτ᾽ ἄλλος οὐθεὶς πηλίνους ποιεῖσθε τὰς εἰκόνας τῶν κριθέντων ἀξίων εἶναι τῆς δωρεᾶς ταύτης, εὐχερέστερον δήπουθεν ὂν καὶ μηδεμίαν ἤ παντελῶς μικρὰν δαπάνην ἔχον: φαίητ᾽ ἂν οἶμαι: οὐ διὰ τὸ μὴ ὑβρίζεσθαι ἀλλὰ καὶ διὰ τὸ διαμένειν, εἰ δυνατόν, εἰς ἀεὶ τὰς τιμὰς τῶν ἀγαθῶν ἀνδρῶν. νῦν τοίνυν ἐπίστασθε τοὺς ἀνδριάντας ὑμῖν ἅπαντας κηρίνων ὄντας ἀσθενεστέρους. οὐ γὰρ εἰ τὸν ἥλιον φέρουσι, τοῦτο δεῖ σκοπεῖν. ὑπὸ γὰρ τῆς κολακείας τῆς πρὸς ἑτέρους διαφθείρονται, κἂν τῷ δεῖνι δόξῃ καὶ τῷ δεῖνι δι᾽ ἡνδήποτ᾽ αἰτίαν, οὐκέτ᾽ εἰσὶν οἱ πρότερον. πολὺ δὲ χείρων ἡ τοιαύτη διαφθορά.

[152] И далее, если кто-нибудь спросит вас, каким бы абсурдным это ни казалось, почему ни вы, ни кто-либо другой не лепите из глины статуи тех, кто был признан достойным этого дара, поскольку это, без сомнения, легче сделать и требует очень мало затрат или вообще не требует их, вы, я полагаю, ответите: “Не только для того, чтобы избежать оскорблений, но и для того, чтобы почести, которые воздаются хорошим людям, сохранялись вечно, если это возможно”. Да, но в данном случае я хотел бы, чтобы вы знали, что все ваши статуи менее долговечны, чем восковые. Ибо вопрос не в том, смогут ли они вынести солнце, поскольку их губит желание польстить другой группе людей; и если оно по какой-либо причине кажется хорошим тому или иному должностному лицу, почтенных людей прежних времен больше нет!

[153] τότε μὲν γὰρ ἠλέγχετ᾽ ἂν ἡ τῆς ὕλης ἀσθένεια, νυνὶ δὲ ἡ κακία τῆς πόλεως φαίνεσθαι δοκεῖ. τοιγαροῦν ὁμοίως δίδοτε τοὺς ἀνδριάντας, ὥσπερ οἱ τὰς κόρας ταύτας ὠνούμενοι τοῖς παισίν. καὶ γὰρ ἐκεῖνοι διδόασιν οὕτως, ὥστε μηδὲν λυπεῖσθαι μετ᾽ ὀλίγον συντριβέντων. ἆρα ἀγνοεῖτε τὴν προσοῦσαν αἰσχύνην τῷ πράγματι καὶ πόσον γέλωτα ὄφλετε δημοσίᾳ ψευδόμενοι, καὶ ταῦτα φανερῶς οὕτως;

[153] И такого рода различия гораздо хуже; ибо в старые времена во всем обвинили бы хрупкость материала, но теперь люди думают, что выявляется моральная слабость города. И поэтому вы продолжаете раздавать свои статуэтки совсем как родители, которые покупают своим детям этих дешевых кукол. Ибо они тоже так небрежно относятся к своим подаркам, что очень скоро наступает печаль — когда подарки рассыпаются на кусочки!

Может ли быть так, что вы не осознаете позора, который связан с этой практикой, и насколько смешными вы выставляете себя из-за этого обмана, практикуемого вашим государством, и к тому же столь открыто?

[154] ἐν γοῦν τοῖς ψηφίσμασι γράφετε, στῆσαι δὲ εἰκόνα τοῦ δεῖνος. πῶς, εἴποι τις ἂν ὑμῖν, ἄνδρες Ῥόδιοι, στῆσαι γράφετε τὴν ἑστῶσαν, ἐὰν οὕτω τύχῃ, πρὸ πεντακοσίων ἐτῶν;εἶτα τῶν μὲν γυναικῶν τὰς ὑποβαλλομένας παιδία πονηρὰς κρίνετε καὶ δεινόν τι ποιεῖν ἡγεῖσθε καταψευδομένας: αὐτοὶ δὲ οὐκ αἰσχύνεσθε τοῦτο ποιοῦντες ἐπὶ τῶν εἰκόνων, καὶ τοὺς ἀνδριάντας, ὧν οὐκ εἰσί, τούτων εἶναι λέγοντες, καὶ ταῦτα οὐκ ὄντες ἀνήκοοι τῶν κατὰ τῆς πόλεως σκωμμάτων;

[154] Например, в своих указах вы предлагаете ‘воздвигнуть статую Такому-то“. “Но как именно, - может спросить вас кто-нибудь, - вы предлагаете, жители Родоса, "воздвигнуть" статую, которая, возможно, воздвигалась последние пятьсот лет?” Сделав это, можете ли вы признать тех женщин, которые подсовывают чужих детей как своих собственных, порочными и расценивать их обман как нечто ужасное, в то время как вам самим не стыдно делать то же самое со своими изображениями, говоря, что статуи принадлежат тем, кому они не принадлежат, и это тоже, когда вы не можете не слышать о шутках, которыми поносят ваш город?

[155] φασὶ γοῦν πολλοὶ τοὺς Ῥοδίων ἀνδριάντας ὁμοίους εἶναι τοῖς ὑποκριταῖς. ὥσπερ γὰρ ἐκείνων ἕκαστον ἄλλοτε ἄλλον εἰσιέναι, καὶ τοὺς ἀνδριάντας ὑμῖν ἄλλοτε ἄλλα λαμβάνειν πρόσωπα καὶ μικροῦ δεῖν ὑποκρινομένους ἑστάναι. τὸν γὰρ αὐτὸν νῦν μὲν εἶναι Ἕλληνα, νῦν δὲ Ῥωμαῖον, πάλιν δ᾽, ἂν οὕτω τύχῃ, Μακεδόνα ἢ [p. 264] Πέρσην: καὶ ταῦτ᾽ ἐπ᾽ ἐνίων οὕτως ὥστε τὸν ἰδόντα εὐθὺς εἰδέναι. καὶ γὰρ ἐσθὴς καὶ ὑπόδεσις καὶ τοιαῦθ᾽ ἕτερα τὸ ψεῦσμα ἐλέγχει.

[155] Например, многие люди утверждают, что статуи родосцев похожи на актеров. Ибо точно так же, как каждый актер появляется в одно время в роли одного персонажа, а в другое - в роли другого, точно так же и ваши статуи в разное время играют разные роли и стоят почти так, как если бы они разыгрывали роль. Например, говорят, что одна и та же статуя в одно и то же время греческая, в другое время римская, а позже, если так случится, македонская или персидская; и более того, в некоторых статуях обман настолько очевиден, что зритель сразу же осознает обман. Ибо на самом деле одежда, обувь и все остальное в этом роде изобличают мошенничество.

[156] καὶ μυρία ἐῶ τῶν γιγνομένων, οἷον τὸ πολλάκις ἀνδρὸς σφόδρα γέροντος εἰκόνι νέου τινὸς τὸ ὄνομα ἐπιγράφειν, θαυμαστήν τινα οἶμαι δωρεὰν εὑρηκότων ὑμῶν, εἰ μετά γε τῆς τιμῆς καὶ τὴνἡλικίαν δίδοτε: καὶ πάλιν ἀθλητοῦ τινος ἀνδριάντα ἑστάναι, ὡς ὄντα ἀνθρώπου παντελῶς ἀσθενοῦς καὶ μετρίου τὸ σῶμα. τὸ μὲν γὰρ ἱππεύοντα τὸν δεῖνα ὁρᾶσθαι παρ᾽ ὑμῖν ἢ πολεμίῳ συνεστῶτα ἢ στράτευμα ἐκτάσσοντα ἄνθρωπον οὐδεπώποτε τῆς γῆς ἁψάμενον τοῖς αὑτοῦ ποσὶν καὶ ἀπὸ τῶν ὤμων καταβάντα τῶν φερόντωνοὐδὲν ἴσως ἄτοπον: ἀλλ᾽ ὁ δεῖνά γε ἕστηκε πυκτεύων παρ᾽ ὑμῖν.

[156] И я пропускаю бесчисленные примеры того, что происходит, например, что часто имя какого-нибудь молодого человека начертано на статуе очень старого человека — самый замечательный подарок, как мне кажется, вы обнаружили, если наряду с почестями вы можете преподнести в дар молодость; и снова мы слышим о статуе некоего атлета, которая стоит здесь, что она представляет собой совершенного слабака, совершенно обычного телосложения. Ибо, хотя мы признаем, что, возможно, нет ничего неуместного в том, что у вас на глазах у всех в вашем городе фигура Такого-то верхом на лошади в момент схватки с врагом или построения армии, даже если он был парнем, который никогда не касался земли собственными ногами и не спускался с плеч носильщиков, которые его несли; но что можно сказать о Таком-то, который стоит среди вас в позе боксера!

[157] καὶ λέγω ταῦτα μὰ τὸν Δία οὐκ ἀπεχθάνεσθαι βουλόμενος ὑμῖν οὐδὲ διασύρων τὴν πόλιν, ἀλλ᾽ ὅπως μηδὲν ἀνάξιον ἑαυτῆς μηδὲ ἀλλότριον τῆς ἄλλης εὐκοσμίας καὶ τῆς πολιτείας φαίνηται ποιοῦσα. καί μοι δοκεῖ τις ἂν εἰκότως προαχθῆναι διὰ τὴν πρὸσἅπαντας εὔνοιαν τοὺς Ἕλληνας, οὐ μόνον διὰ τὴν πρὸς ὑμᾶς, εἴ τι ἄρα ἐνθάδε ἔχοι μὴ καλῶς, εἰπεῖν καὶ μηνῦσαι. πρότερον μὲν γὰρ ἐκ πολλῶν συνειστήκει τὸ κοινὸν ἀξίωμα καὶ πολλοὶ τὴν Ἑλλάδα ηὖξον, ὑμεῖς, Ἀθηναῖοι, Λακεδαιμόνιοι, Θηβαῖοι, χρόνον τινὰ Κορίνθιοι, τὸ παλαιὸν Ἀργεῖοι. νυνὶ δὲ τὸ μὲν τῶν ἄλλωνοὐθέν ἐστιν.

[157] Теперь я говорю все это, уверяю вас, не с желанием навлечь на себя вашу ненависть или унизить ваш город, но для того, чтобы предотвратить уличение его в чем-либо недостойном его самого или чуждом общему этикету его общественной жизни. И мне кажется, что у любого человека были бы веские причины быть тронутым его доброй волей ко всем эллинам, а не только к вам, если бы на самом деле здесь, на Родосе, существовала какая-то практика, которая не соответствует тому, какой она должна быть, упомянуть об этом и довести до вашего сведения. Ибо в прошлом, действительно, многие элементы способствовали высокому положению, которое мы все разделяем, и многие народы возвысили Элладу — вы, афиняне, спартанцы, фиванцы, какое-то время коринфяне, а в древние времена аргивяне;

[158] οἱ μὲν γὰρ αὐτῶν ὅλως ἀνῄρηνται καὶ ἀπολώλασιν, οἱ δὲ ἀσχημονοῦσι πράττοντες οἷα ἀκούετε καὶ πάντα τρόπον τὴν παλαιὰν δόξαν ἀφανίζοντες, οἰόμενοι τρυφᾶν οἱ ἀνόητοι καὶ κέρδος ἀριθμοῦντες τὸ μηθένα κωλύειν αὐτοὺς ἁμαρτάνοντας. λοιποὶ δὲ ὑμεῖς ἐστε: καὶ γὰρ μόνοις ὑμῖν ὑπάρχει τὸ δοκεῖν ὄντως τινὰσγεγονέναι καὶ μὴ τελέως καταπεφρονῆσθαι. διὰ μὲν γὰρ τοὺς οὕτω χρωμένους ταῖς ἑαυτῶν πατρίσιν, ὡς ἀληθεύοντες ἔνιοι λέγουσιν, οὐθὲν ἐκώλυε πάλαι Φρυγῶν πάντας ἢ Θρᾳκῶν ἀτιμοτέρους γεγονέναι τοὺς Ἕλληνας.

[158] но в настоящее время все остальное не имеет значения. Ибо, в то время как некоторые из них были полностью разрушены и погибли, другие позорят себя, совершая те поступки, о которых вы слышите, и всячески очерняя свою древнюю славу, думая, что им живется легко, какими бы дураками они ни были, и считая выгодным, что некому удержать их от заблуждений. Но вы остались, ибо до сих пор считается, что вы одни доказали, что на самом деле являетесь влиятельным народом, а не полностью презираемым. На самом деле, из—за тех, кто так относится к своим родным странам, ничто не могло помешать эллинской расе стать с давних пор — как совершенно справедливо говорят некоторые люди - более презираемой, чем фригийцы или фракийцы.

[159] ὥσπερ οὖν οἰκίας ἠρημωμένης εὐδαίμονος καὶ μεγάλης, ὅταν εἷς ἔτι λοιπὸς ᾖ διάδοχος, ἐν ἐκείνῳπάντα ἐστί, κἂν οὗτος ἁμαρτάνῃ τι καὶ ἀκούῃ κακῶς, τὴν ὅλην δόξαν ἀφανίζει τῆς οἰκίας καὶ πάντας καταισχύνει τοὺς πρότερον: [p. 265] οὕτως τὰ ὑμέτερα νῦν ἔχει πρὸς τὴν Ἑλλάδα. μὴ γὰρ οἴεσθε πρωτεύειν αὐτῆς, ἄνδρες Ῥόδιοι, μὴ οἴεσθε. τῶν γὰρ ζώντων ἔτι καὶ τῶν αἰσθανομένων τιμῆς ἢ ἀδοξίας ἔστι πρώτους εἶναι. τὰ δὲ ἐκείνης οἴχεται καὶ πάντα τρόπον αἰσχρῶς καὶ ἐλεεινῶς διέφθαρται: καὶ οὐδὲ ἐπινοῆσαι λοιπὸν ἔστι τὴν ὑπεροχὴν καὶ τὴν λαμπρότητα τῶν πόλεων εἴς γε τοὺς ἄνδρας ὁρῶντα.

[159] Следовательно, точно так же, как когда процветающая и великая семья была опустошена и в живых остался только один потомок мужского пола, все зависит от него, и если он каким-либо образом ошибается и носит дурную славу, он уничтожает всю славу своей семьи и позорит всех, кто был до него, так же и ваше положение сейчас в отношении Эллады. Ибо вы не должны считать само собой разумеющимся, родосцы, что вы занимаете первое место в Элладе, нет, вы не должны. Ибо только те эллины, которые еще живы и осознают разницу между честью и бесчестьем, для любого могут быть первыми. Но все первые прошли, погибли совершенно позорным и прискорбным образом; а что касается остальных, то, глядя на людей настоящего времени, уже невозможно составить представление о превосходстве и великолепии их деяний, а также об их страданиях.

[160] ἀλλ᾽ οἱ λίθοι μᾶλλον ἐμφαίνουσι τὴν σεμνότητα καὶ τὸ μέγεθος τῆς Ἑλλάδος καὶ τὰ ἐρείπια τῶν οἰκοδομημάτων: ἐπεὶ αὐτούς γε τοὺς ἐνοικοῦντας καὶ τοὺς πολιτευομένους οὐκ ἂν εἴποι τις οὐδὲ Μυσῶν ἀπογόνους: ὥστε ἔμοιγε δοκοῦσι τῶν οὕτως οἰκουμένων αἱ τελέως ἀνῃρημέναι πόλεις κρεῖττον ἀπαλλάττειν. ὑγιὴς γὰρ ἡ τούτων μνήμη μένει, καὶ τὸ ὄνομα δι᾽ οὐθὲν ὑβρίζεται τῶν πρότερον καλῶν: ὥσπερ οἶμαι καὶ τῶν τεθνεώτων τῷ παντὶ βέλτιον τὰ σώματα ἀνῃρῆσθαι καὶ μηδένα ὁρᾶν ἢ φαίνεσθαι σηπόμενα.

[160] Нет, скорее, это камни, которые раскрывают величие Эллады, и руины ее зданий; самих ее жителей и тех, кто руководит ее правительствами, нельзя было бы назвать потомками даже мизийцев. Так что мне, по крайней мере, кажется, что города, которые были полностью разрушены, сохранились лучше, чем те, которые заселены в том виде, в каком они есть сейчас. Ибо память об этих людях остается нетронутой, и слава этих благородных людей прошлого напрасно терпит оскорбление; точно так же, как, мне кажется, это верно в отношении тел мертвых — во всех отношениях лучше, чтобы они были полностью уничтожены и чтобы никто их больше не видел, чем чтобы они гнили на глазах у всех!

[161] καὶ ταῦτα μὲν ἴσως πλείω τῶν εἰκότων ἐπῆλθέ μοι μνησθέντι τῆς ὅλης καταστάσεως. ἐκεῖνο δ᾽ ὑμῖν ἐβουλόμην ποιῆσαι φανερόν, ὅτι μόνοι καταλείπεσθε τῶν Ἑλλήνων, οἷς ἂν καὶ παραινέσαι τις καὶ περὶ ὧν ἔστιν ἔτι λυπηθῆναι δοκούντων ἁμαρτάνειν. εἰκότως ἂν οὖν πρόσχοιτε αὑτοῖς καὶ πάντα τὰ τοιαῦτα ἐξετάζοιτε ἀκριβέστερον τῶν προγόνων. ἐκείνοις μὲν γὰρ ἐν πολλοῖς ὑπῆρχεν ἑτέροις ἡ τῆς ἀρετῆς ἐπίδειξις, ἐν τῷ προεστάναι τῶν ἄλλων, ἐν τῷ βοηθεῖν τοῖς ἀδικουμένοις, ἐν τῷ συμμάχους κτᾶσθαι, πόλεις οἰκίζειν, νικᾶν πολεμοῦντας:

[161] И хотя этих мыслей, которые пришли ко мне, когда я описывал ситуацию в целом, возможно, было больше, чем обычно, все же я хотел прояснить вам этот момент — что из эллинских народов остались только вы, кому можно было бы дать совет и относительно кого все еще можно скорбеть, когда кажется, что они ошибаются.

Поэтому было бы разумно ожидать, что вы будете внимательны к себе и изучите все подобные вопросы более тщательно, чем это делали ваши предки. Ибо, в то время как у них было много других способов проявить свои добродетели — взять на себя руководство другими, оказывать помощь жертвам несправедливости, приобретать союзников, основывать города, выигрывать войны, — для вас невозможно сделать ничего из этого.

[162] ὑμῖν δὲ τοιοῦτον μὲν οὐθὲν πράττειν ἔνεστι, καταλείπεται δ᾽ οἶμαι τὸ ἑαυτῶν προεστάναι καὶ τὴν πόλιν διοικεῖν καὶ τὸ τιμῆσαί τινα καὶ κροταλίσαι μὴ τοῖς πολλοῖς ὁμοίως καὶ τὸ βουλεύσασθαι καὶ τὸ δικάσαι καὶ τὸ τοῖς θεοῖς θῦσαι καὶ τὸ ἄγειν ἑορτήν: ἐν οἷς ἅπασιν ἔστι βελτίους τῶν ἄλλων φαίνεσθαι. τοιγάρτοι καὶ τὰ τοιαῦτα ὑμῶν ἐπαίνου τυγχάνει, καὶ γιγνώσκεται παρὰ πᾶσιν οὐχ ὡς μικρά, τὸ βάδισμα, ἡ κουρά, τὸ μηδένα σοβεῖν διὰ τῆς πόλεως, ἀναγκάζεσθαι δὲ διὰ τὴν ὑμετέραν συνήθειαν καὶ τοὺς ἐπιδημοῦντας ξένους καθεστώτως πορεύεσθαι: καθάπερ οἶμαι καὶ τοὺς ἀγροίκους ἰδεῖν ἔστιν, ὅταν εἰς παλαίστραν [p. 266]

[162]Но вам, я думаю, остается привилегия взять на себя руководство собой, управлять своим городом, чтить и поддерживать своими приветствиями выдающегося человека, непохожего на большинство, совещаться в совете, заседать в суде, приносить жертвы богам и устраивать грандиозные празднества — во всех этих вопросах у вас есть возможность проявить себя лучше, чем у остального мира. Именно по этой причине вами восхищаются за такие характеристики, которые я упомяну, — и они рассматриваются всем миром как немаловажные: ваша походка, то, как вы подстригаете волосы, то, что никто не расхаживает напыщенно по улицам вашего города, но что даже приезжающие сюда иностранцы вынуждены из—за ваших общепринятых манер ходить степенно; точно так же, как, мне кажется, можно увидеть, что даже деревенские клоуны, поступая в школу борьбы или гимнастический зал, двигают конечностями менее неуклюже, чем обычно.

[163] ἢ γυμνάσιον ἔλθωσιν, ἧττον ἀρρύθμως κινουμένους: ἔτι πρὸς τούτοις τῆς ἐσθῆτος ὁ τρόπος, τὸ ἴσως ἄν τινι γελοῖον φανέν, τῆς πορφύρας τὸ μέτρον: τὰ φανερώτερα ἤδη, τὸ μεθ᾽ ἡσυχίας θεωρεῖν, ὁ ποππυσμός: πάντα ταῦτα σεμνὴν τὴν πόλιν ποιεῖ, διὰ ταῦτα τῶν ἄλλων διαφέρειν δοκεῖτε, ἐπὶ τούτοις ἅπασι θαυμάζεσθε,ἀγαπᾶσθε: τῶν λιμένων, τῶν τειχῶν, τῶν νεωρίων μᾶλλον ὑμᾶς κοσμεῖ τὸ ἐν τοῖς ἔθεσιν ἀρχαῖον καὶ Ἑλληνικόν, τὸ παρ᾽ ὑμῖν μὲν ὅταν τις γένηται, εὐθὺς αὐτὸν ἀποβάντα εἰδέναι, κἂν τύχῃ βάρβαρος ὤν, ὅτι οὐ πάρεστιν εἴς τινα πόλιν τῆς Συρίας ἢ τῆς Κιλικίας: παρ᾽ ἄλλοις δὲ ἂν μή τις ἀκούσῃ τοῦ τόπου τὸ ὄνομα, φέρε εἰπεῖν ὅτι καλεῖται Λύκειον ἢ Ἀκαδήμεια, μηθὲν διαφέρειν.

[163] С другой стороны, возьмите манеру одеваться, которая, возможно, кому—то покажется нелепой, — ширину пурпурной полосы; теперь мы переходим к вещам еще более заметным: ваше молчание во время просмотра игр, ваши аплодисменты, издаваемые прищелкивающими губами, — все эти манеры придают вашему городу достоинство, все они заставляют вас считать выше других, за все эти обычаи вами восхищаются, вас любят; больше, чем вашими гаванями, вашими укреплениями, вашими верфями, вы почитаетесь за ту черту в ваших обычаях, которая является античной и эллинской, за то, что вы любите себя. так что, когда кто—нибудь появляется среди вас, он сразу же узнает, сойдя на берег, даже если он принадлежит к варварской расе, что он прибыл не в какой-нибудь город Сирии или Киликии. Но в других городах, если незнакомец не услышит, как кто-то упоминает название места, которое он видит, что оно называется, скажем, "Лицей" или "Академия", все они для него одинаковы!

[164] τίνος οὖν χάριν ταῦτα παυόμενος ἤδη λέγω καὶ τί δηλῶσαι βουλόμενος; ὅτι τοσούτῳ μᾶλλον ὑμᾶς φιλοτιμεῖσθαι δεῖ καὶ μηθὲν παραπέμπειν τῶν γιγνομένων. κἂν οὕτως ἔχητε ἐν ἅπασιν οἷσπράττετε, ἴσως οὐθὲν δόξετε κακίους εἶναι τῶν προγόνων. τὸ γὰρ ἐν τοιαύτῃ καταστάσει διαφυλάττειν ἑαυτοὺς καὶ μένειν ἐπὶ τοῦ τῆς ἀρετῆς σχήματος θαυμαστὸν ἔμοιγε δοκεῖ:

[164] Какова же тогда моя цель, упоминая эти вопросы, когда я собираюсь завершить, и что я хочу прояснить? Дело в том, что вы должны еще больше ревновать к своему городу и быть безразличными ко всему, что здесь происходит. И если у вас есть этот дух во всем, что вы делаете, возможно, люди подумают, что вы ничуть не хуже своих предков. То, что вы сохраняете свой характер в вашей нынешней ситуации и твердо придерживаетесь своей роли морального превосходства, по крайней мере, на мой взгляд, достойно восхищения.

[165] καθάπερ οἶμαι καὶ τῶν πλεόντων ἰδεῖν ἔστι χειμῶνος μὲν ἐπιπεσόντος ἢ σφοδροῦ τοῦ πνεύματος μηδὲ τοὺς ἀσελγεστάτους αὐτῶν αἰσχρόν τι ποιοῦντας,ἀλλὰ πρὸς μόνῳ τῷ πλεῖν ὄντας, ἐν δὲ τῇ γαλήνῃ καὶ τῶν ναυτῶν καὶ τῶν ἐπιβατῶν ἐπιπολάζουσαν τὴν ὕβριν, κἂν μὴ ὦσιν ἀκόλαστοι: τὸν αὐτὸν οἶμαι τρόπον ὁ μὲν πόλεμος εἴωθε καὶ τοὺς φαυλοτέρους ἐγείρειν καὶ κρατεῖν, ἐν τοσαύτῃ δὲ εἰρήνῃ καὶ ῥᾳθυμίᾳ τῶν ἀρίστων ἀνδρῶν εἰς μηδεμίαν αἰσχύνην μηδὲ ἀταξίαν ὑπενεχθῆναι.[p. 267]

[165] Я думаю, что подходящую иллюстрацию можно найти в поведении людей на борту корабля в море: когда на них обрушивается шторм или ураган, даже самые распутные из них не совершают ничего низменного; но все они уделяют безраздельное внимание плаванию; тогда как в хорошую погоду безрассудство преобладает как среди матросов, так и среди пассажиров, даже если они не предаются распущенности. Точно так же я верю, что война имеет обыкновение возбуждать и влиять даже на самые подлые души; но в такие мирные и спокойные времена, как эти, лучшие люди не склонны к каким-либо постыдным или беспорядочным действиям.

ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ БЕСЕДА: К ЖИТЕЛЯМ АЛЕКСАНДРИИ

πρὸς ΑΛΕΞΑΝΔΡΕΙΣ.

ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ БЕСЕДА: К ЖИТЕЛЯМ АЛЕКСАНДРИИ

Эта речь была произнесена перед жителями Александрии в их большом театре. Публичные собрания нередко проводились в греческих театрах. Цель этой конкретной встречи неизвестна, но большая продолжительность выступления Дио и кажущееся терпение, с которым его слушали слушатели, придают краски предположению, что Дио был известен как носитель важного послания, и люди собрались специально для того, чтобы его услышать. Арним, который правдоподобно утверждает, что речь была произнесена во времена правления Траяна, считает Диона, если не номинально, то фактически, эмиссаром этого императора. Несколько отрывков напоминают мысли и фразы, встречающиеся в "Четырех рассуждениях о царствовании", которые, как считается, были адресованы Траяну, и Дион говорит как человек, пользующийся дружбой императора.

Наше Выступление примечательно откровенностью, с которой оратор нападает на слабости и пороки населения, которыми так славилась Александрия того времени. Не все упоминания могут быть объяснены с уверенностью, поскольку история того периода не слишком хорошо документирована. Однако сама скудость современных документов придает особую ценность свидетельству Дио. Современные писатели во многом опирались на его высказывания.

[1] ἆρά γε βούλοισθ᾽ ἄν, ὦ ἄνδρες, σπουδάσαι χρόνον σμικρὸν καὶ προσέχειν; ἐπειδὴ παίζοντες ἀεὶ διατελεῖτε καὶ οὐ προσέχοντες καὶ παιδιᾶς μὲν καὶ ἡδονῆς καὶ γέλωτος, ὡς εἰπεῖν, οὐδέποτε ἀπορεῖτε: καὶ γὰρ αὐτοὶ γελοῖοί ἐστε καὶ ἡδεῖς καὶ διακόνους πολλοὺς τούτων ἔχετε: σπουδῆς δὲ ὑμῖν τὴν πᾶσαν ἔνδειαν ὁρῶ οὖσαν.

Тридцать вторая беседа: К жителям Александрии

Друзья мои, не могли бы вы ненадолго стать серьезными и прислушаться к моим словам? Ибо вы всегда легкомысленны и беспечны, и вы практически никогда не теряете времени для веселья, наслаждения и смеха - действительно, у вас есть многие, кто потворствует подобным тенденциям, — но я нахожу в вас полное отсутствие серьезности.

[2] καίτοι τινὲς ἐπαινοῦσιν ὑμᾶς ὡς σοφούς τε καὶ δεινούς, ὅτι τοσαῦται μυριάδες ἀνθρώπων ἅμα καὶ τὰ δέοντα ἐννοεῖτε καὶ ταχὺ φθέγγεσθε ὅ,τι ἂν ἐννοήσητε: ἐγὼ δὲ μᾶλλον ἂν ὑμᾶς ἐπῄνουν βραδὺ μέν φθεγγομένους, ἐγκρατῶς δὲ σιγῶντας, ὀρθῶς δὲ διανοουμένους, ὃ καὶ νῦν ποιήσατε, ἵνα κτήσησθε πρὸς ἐκείνῳ τῷ ἐπαίνῳ καινὸν ἕτερον μείζω τε καὶ σεμνότερον, ὅτι τοσοῦτοι ὄντες λόγων χρησίμων γενομένων ἅπαντες ἐσιωπήσατε, καὶ πρὸς τούτῳ ἐδείξατε ὅτι οὐ μόνον ἐστὲ ἱκανοὶ νοήσαντες εἰπεῖν, ἀλλὰ καὶ ἀκούσαντες νοῆσαι. χοροῦ μὲν γὰρ ἔπαινος τὸ ἅμα εἰπεῖν, μᾶλλον δὲ οὐδὲ τούτου: τί γάρ, ἂν κοινῇ πάντες ἀποτυγχάνωσι τοῦ μέλους;

[2] И все же есть те, кто хвалит вас за вашу мудрость и сообразительность, утверждая, что, хотя вы собрались здесь тысячами, вы не только можете понять, что уместно, но в то же время быстро облекаете свои концепции в слова. Но я, со своей стороны, предпочел бы похвалить вас за то, что вы действительно медлите с речью и достаточно сдержанны, чтобы хранить молчание, и в то же время верны в суждениях. Молитесь, проявите эти качества сейчас, чтобы вы могли приобрести, в дополнение к этой другой похвале, новую похвалу иного характера, более великую и почетную — за то, что все замолчали в этой огромной толпе, когда давался полезный совет, и, более того, за то, что показали, что вы можете не просто думать, прежде чем говорить, но и слушать, прежде чем формулировать свою мысль. Ибо, восхваляя хор, можно сказать, что все они произносят слова в унисон — или, скорее, даже не хором, потому что что, если все вместе пропустят мелодию? — самая высокая похвала, которой вы можете похвалить массовку, - это сказать, что ее хорошо слушают.

[3] δήμου δὲ τὸ καλῶς ἀκοῦσαι. νῦν μὲν γὰρ ἁμαρτάνετε τὸ Ἀθηναίων ποτὲ ἁμάρτημα. τοῦ γὰρ Ἀπόλλωνος εἰπόντος, εἰ θέλουσιν ἄνδρας ἀγαθοὺς ἐν τῇ πόλει γενέσθαι, τὸ κάλλιστον ἐμβάλλειν τοῖς ὠσὶ τῶν παίδων, οἱ δὲ τρήσαντες τὸ ἕτερον χρυσίον ἐνέβαλον, οὐ συνέντες τοῦ θεοῦ. τοῦτο μὲν γὰρ κόραις μᾶλλον ἔπρεπε καὶ παισὶ Λυδῶν ἢ Φρυγῶν: Ἑλλήνων δὲ παισί, καὶ ταῦτα θεοῦ προστάξαντος, οὐκ ἄλλο ἥρμοζεν ἢ παιδεία καὶ λόγος, ὧν οἱ τυχόντες εἰκότως ἄν ἄνδρες ἀγαθοὶ γίγνονται καὶ σωτῆρες τῶν πόλεων.

[3] Ибо в наши дни, как вы знаете, вы совершаете ошибку, которую когда-то совершили афиняне. Я имею в виду, когда Аполлон сказал, что, если они хотят иметь хороших людей в качестве граждан, они должны вложить в уши своих мальчиков то, что лучше всего, они прокололи каждому по одному уху и вставили по кусочку золота, не понимая, что задумал бог. На самом деле такое украшение подходило скорее для девочек и сыновей лидийцев и фригийцев, тогда как для сыновей греков, особенно с тех пор, как бог дал повеление, не подходило ничего другого, кроме образования и разума, ибо естественно, что те, кто получает эти благословения, должны оказаться хорошими людьми и спасителями государства.

[4] ἐκεῖνοι μὲν οὖν κακῶς ἐχρήσαντο τοῖς ὠσὶ τῶν παίδων, ὑμεῖς δὲ τοῖς αὑτῶν κάκιον. δήμου γάρ ἐστιν ἀκοὴ τὸ θέατρον: εἰς τοῦτο δὲ καλὸν μὲν ἢ τίμιον οὐδὲν ὑμῖν ἢ σπανίως ποτὲ εἰσέρχεται: κρουμάτων δὲ ἀεὶ μεστόν ἐστι καὶ θορύβου καὶ βωμολοχίας καὶ σκωμμάτων οὐδὲν ἐοικότων χρυσῷ. διὰ τοῦτο οὖν ὀρθῶς ἔφην ἀπορεῖν ὑμᾶς σπουδῆς. οὔτε γὰρ αὐτοὶ σπουδαῖοί ἐστε οὔτε οἱ ὑμέτεροι συνήθεις καὶ πολλάκις εἰς ὑμᾶς εἰσιόντες, [p. 268]

μῖμοί τ᾽ ὀρχησταί τε χοροιτυπίῃσιν ἄριστοι,

ἵππων τ᾽ ὠκυπόδων ἐπιβήτορες, οἵ τε τάχιστα

ἤγειραν μέγα νεῖκος ἀπαιδεύτοισι θεαταῖς,

νηπιάχοις, ξυνὸν δὲ κακὸν πολέεσσι φέρουσιν.

[4] Афиняне, как мы видим, плохо использовали уши своих сыновей, но вы еще хуже используете свои собственные. Ибо орган слуха народа - театр, а в вашем театре нет ничего прекрасного или благородного, или это случается очень редко; но он всегда полон бренчания на лире и шума, шутовства и низости, вещей, которые не имеют никакого сходства с золотом. Следовательно, по этой причине я был прав, говоря, что вам не хватает серьезности; ибо ни вы сами не серьезны, ни те, с кем вы знакомы и кто часто предстает перед вами под видом

И мимы, и танцоры, двигающие проворными ногами,

И люди верхом на быстрых скакунах, наиболее способных шевелиться

Страшная борьба среди грубых зрителей — дураков! —

И принести всеобщее разорение множеству людей.

[5] τοῦτο γὰρ ἀεὶ ὁρᾶτε καὶ περὶ τοιαῦτά ἐστε, ἀφ᾽ ὧν νοῦν μὲν ἢφρόνησιν ἢ δικαίαν διάθεσιν ἢ πρὸς θεοὺς εὐσέβειαν οὐκ ἔστι κτήσασθαι, ἔριν δὲ ἀμαθῆ καὶ φιλοτιμίαν ἄμετρον καὶ κενὴν λύπην καὶ χαρὰν ἀνόητον καὶ λοιδορίαν καὶ δαπάνην. λέγω δὲ ταῦτα οὐκ ἀποτρέπων οὐδὲ καταλύειν κελεύων τὰς τοιαύτας ψυχαγωγίας καὶ ἀπάτας τῆς πόλεως: μαινοίμην γὰρ ἄν: ἀλλ᾽ ἀξιῶνὑμᾶς, ὥσπερ τούτοις ἑτοίμως καὶ συνεχῶς αὑτοὺς παρέχετε, οὕτω καὶ λόγου χρηστοῦ ποτε ἀκοῦσαι καὶ τὴν ἐπὶ τῷ συμφέροντι δέξασθαι παρρησίαν:

[5] Такова природа того, что вы регулярно видите, и вы преданы интересам, из которых невозможно почерпнуть разум или благоразумие, или надлежащее расположение, или почтение к богам, но только глупые споры, необузданные амбиции, напрасное горе, бессмысленную радость, а также шутки и расточительность.

Говоря все это, я не пытаюсь отвлечь вас от подобных развлечений вашего народа и не призываю вас положить им конец — я был бы безумцем, если бы попытался это сделать, — но я прошу, чтобы точно так же, как вы с готовностью и постоянно посвящали себя такого рода вещам, вы, наконец, выслушали честную речь и приветствовали откровенность, целью которой является ваше собственное благополучие.

[6] ἐπεὶ καὶ τοὺς Ἀθηναίους, ὧν μικρῷ πρότερον ἐμνήσθην, οὐ πάντως εὑρήσομεν ἁμαρτάνοντας: ἀλλὰ τοῦτό γε ἐκεῖνοι καὶ πάνυ καλῶς ἐποίουν, ὅτι τοῖς ποιηταῖς ἐπέτρεπον μὴμόνον τοὺς κατ᾽ ἄνδρα ἐλέγχειν, ἀλλὰ καὶ κοινῇ τὴν πόλιν, εἴ τι μὴ καλῶς ἔπραττον: ὥστε σὺν πολλοῖς ἑτέροις καὶ τοιαῦτα ἐν ταῖς κωμῳδίαις λέγεσθαι:

δῆμος πυκνίτης, δύσκολον γερόντιον,

ὑπόκωφον,

καὶ

τί δ᾽ ἔστ᾽ Ἀθηναίοισι πρᾶγμ᾽ ἀπώμοτον;

καὶ ταῦτα ἤκουον ἑορτάζοντες καὶ δημοκρατούμενοι, καὶ οὐ μόνον τῶν σφετέρων πολιτῶν, εἴ τινα ἤθελον πρὸς ὀργὴν ἀπολέσαι τῶν ταῦτα λεγόντων, κύριοι καθεστηκότες, ἀλλὰ καὶ τῶν ἄλλων Ἑλλήνωνἄρχοντες, καὶ ἐξὸν αὐτοῖς, εἰ ἐβούλοντο, μηδὲν ἀηδὲς ἀκούειν.

[6] Почему даже афиняне, о которых я говорил минуту назад, как мы увидим, не всегда ошибались. Напротив, по крайней мере, этот их обычай делал им большую честь — они позволяли своим поэтам привлекать к ответственности не только отдельных людей, но даже государство в целом, в случае, если люди совершали что-то неподобающее. Соответственно, среди многих других иллюстраций, которые можно было бы привести, мы находим в их комедиях такие высказывания, как эти:

Старые демо из Пникстауна, вспыльчивый старикашка,

Немного склонен к глухоте,

и

Есть ли такое деяние, от которого Афины отказались бы?

И, более того, они слушали эти высказывания, устраивая грандиозные празднества, даже при демократическом режиме, в то время, когда они не только полностью контролировали своих собственных граждан на случай, если бы те в порыве гнева пожелали уничтожить любого, кто использовал такой язык, но также когда они осуществляли власть и над другими греками, так что они могли бы избежать выслушивания чего-либо неприятного, если бы захотели.

[7] ὑμῖν δὲ οὔτε χορός ἐστι τοιοῦτος οὔτε ποιητὴς οὔτε ἄλλος οὐδείς, ὃς ὑμῖν ὀνειδιεῖ μετ᾽ εὐνοίας καὶ φανερὰ ποιήσει τὰ τῆς πόλεως ἀρρωστήματα. τοιγαροῦν ὅταν ποτὲ φαίνηται τὸ πρᾶγμα, προθύμως δέχεσθαι δεῖ καὶ τότε νομίζειν ἑορτὴν ἄγειν, ἀλλὰ μὴ βαρύνεσθαι,κἂν ἄρα, δυσωπεῖσθαι ἐξειπεῖν, πηνίκα παύσεται; καὶ [p. 269] πότε εἴσεισι θαυματοποιὸς ἢ λῆρος ἢ τοιοῦτος ἕτερος; ἐκεῖνο μὲν γάρ, ὅπερ εἶπον, ἀεὶ ὑμῖν πάρεστι, καὶ οὐ δέος μήποτε ἐπιλίπῃ: τῶν δὲ τοιούτων λόγων, δι᾽ οὓς ἄνθρωποι εὐδαιμονοῦσι καὶ κρείττους καὶ σωφρονέστεροι γίγνονται καὶ βέλτιον οἰκεῖν δύνανται τὰς πόλεις, οὐ πολλάκις ἀκηκόατε: οὐ βούλομαι γὰρ εἰπεῖν, ἀνήκοοί ἐστε.

[7] Но у вас нет такого критика, ни хориста, ни поэта, ни кого-либо еще, кто мог бы дружески упрекнуть вас и раскрыть слабости вашего города. Поэтому всякий раз, когда вещь наконец появляется, вы должны принимать ее с радостью и устраивать праздник по этому поводу, вместо того чтобы сердиться; и даже если вы сердитесь, вам должно быть стыдно кричать: “Когда этот парень прекратит?” или “Когда выступит жонглер?” или “Чушь!” или что-нибудь в этом роде. Ибо, как я уже сказал, такого рода развлечения у вас всегда есть в запасе, и нет никаких опасений, что они когда—нибудь подведут вас; но подобные мои речи, которые делают людей счастливее, лучше, трезвее и более способными эффективно управлять городами, в которых они живут, вы слышали не часто - ибо я не хочу сказать, что вы бы их не послушали.

[8] καὶ τοῦτο ἴσως οὐ δι᾽ ὑμᾶς: δηλώσετε δέ, ἂν ἀνάσχησθε τήμερον: ἀλλὰ μᾶλλον παρὰ τοὺς καλουμένους φιλοσόφους. οἱ μὲν γὰρ αὐτῶν ὅλως εἰς πλῆθος οὐκ ἴασιν οὐδὲ θέλουσι διακινδυνεύειν, ἀπεγνωκότες ἴσως τὸ βελτίους ἂν ποιῆσαι τοὺς πολλούς: οἱ δ᾽ ἐν τοῖς καλουμένοις ἀκροατηρίοις φωνασκοῦσιν, ἐνσπόνδους λαβόντες ἀκροατὰς καὶ χειροήθεις ἑαυτοῖς.

[8] И, возможно, эта ситуация не по вашей вине, но вы покажете, так это или нет, если потерпите меня сегодня; вина, скорее всего, лежит на тех, кто носит имя философа. Ибо некоторые из этой компании вообще не появляются на публике и предпочитают не рисковать, возможно, потому, что они отчаиваются в возможности улучшить массы; другие высказывают свои мнения в том, что мы называем лекционными залами, заполучив в качестве слушателей людей, которые находятся в союзе с ними и сговорчивы.

[9] τῶν δὲ Κυνικῶν λεγομένων ἔστι μὲν ἐν τῇ πόλει πλῆθος οὐκ ὀλίγον, καὶ καθάπερ ἄλλου τινὸς πράγματος καὶ τούτου φορὰ γέγονε: νόθον μέντοι γε καὶ ἀγεννὲς ἀνθρώπων οὐθέν, ὡς εἰπεῖν, ἐπισταμένων, ἀλλὰ χρείων τροφῆς: οὗτοι δὲ ἔν τε τριόδοις καὶ στενωποῖς καὶ πυλῶσιν ἱερῶν ἀγείρουσι καὶ ἀπατῶσι παιδάρια καὶ ναύτας καὶ τοιοῦτον ὄχλον, σκώμματα καὶ πολλὴν σπερμολογίαν συνείροντες καὶ τὰς ἀγοραίους ταύτας ἀποκρίσεις. τοιγαροῦν ἀγαθὸν μὲν οὐδὲν ἐργάζονται, κακὸν δ᾽ ὡς οἷόν τε τὸ μέγιστον, καταγελᾶν ἐθίζοντες τοὺς ἀνοήτους τῶν φιλοσόφων, ὥσπερ ἂν παῖδάς τις ἐθίζοι διδασκάλων καταφρονεῖν,

[9] А что касается циников, как их называют, то верно, что в городе немало представителей этой секты, и что, как и во всем остальном, у нее тоже был свой урожай — люди, в догматах которых, безусловно, нет практически ничего ложного или постыдного, но которые должны зарабатывать себе на жизнь, — и все же эти циники, выставляющие себя на углах улиц, в переулках и у ворот храмов, раздают шляпу и играют на доверчивости парней, матросов и тому подобных толп, придумывая грубые шутки и многое другое. сплетни и та низкая брань, которая попахивает рыночной площадью. Соответственно, они не приносят никакой пользы вообще, а скорее наихудший возможный вред, поскольку они приучают легкомысленных людей высмеивать философов вообще, точно так же, как можно было бы приучить мальчиков презирать своих учителей, и, когда они должны выбить наглость из своих слушателей, эти циники только увеличивают ее.

[10] καὶ δέον ἐκκόπτειν τὴν ἀγερωχίαν αὐτῶν οἱ δ᾽ ἔτι αὔξουσιν. τῶν δὲ εἰς ὑμᾶς παρϊόντων ὡς πεπαιδευμένων οἱ μὲν ἐπιδεικτικοὺς λόγους καὶ τοὺς ἀμαθεῖς, οἱ δὲ ποιήματα συνθέντες ᾄδουσιν, ὡς πάνυ φιλῳδῶν ὑμῶν κατεγνωκότες. οὗτοι δ᾽ εἰ μέν εἰσι ποιηταὶ καὶ ῥήτορες, οὐδὲν ἴσως δεινόν: εἰ δ᾽ ὡς φιλόσοφοι ταῦτα πράττουσι κέρδους ἕνεκεν καὶ δόξης τῆς ἑαυτῶν, οὐ τῆς ὑμετέρας ὠφελείας, τοῦτο δ᾽ ἤδη δεινόν. ὅμοιον γὰρ ὥσπερ εἴ τις ἰατρὸς ἐπὶ κάμνοντας ἀνθρώπους εἰσιὼν τῆς μὲν σωτηρίας αὐτῶν καὶ τῆς θεραπείας ἀμελήσειε, στεφάνους δὲ καὶ ἑταίρας καὶ μύρον αὐτοῖς εἰσφέροι.

[10] Однако те, кто предстает перед вами как культурные люди, либо декламируют речи, предназначенные для показа, и глупые в придачу, либо распевают стихи собственного сочинения, как будто они обнаружили в вас слабость к поэзии. Конечно, если они сами действительно поэты или ораторы, возможно, в этом нет ничего столь уж шокирующего, но если под видом философов они делают все это с целью собственной выгоды и репутации, а не для того, чтобы улучшить вас, это действительно шокирует. Ибо это все равно, как если бы врач, посещая пациентов, пренебрегал их лечением и восстановлением здоровья и приносил им цветы, куртизанок и духи.

[11] τινὲς δὲ ὀλίγοι παρρησίαν ἀγηόχασι πρὸς ὑμᾶς, καὶ ταύτην ἐνδεῶς, οὐδ᾽ ὡς ἐμπλῆσαι τὰς ἀκοὰς ὑμῶν οὐδ᾽ ὥστε διατελέσαι [p. 270] λέγοντες, ἀλλὰ ἓν ἢ δύο ῥήματα εἰπόντες, καὶ λοιδορήσαντες μᾶλλον ἢ διδάξαντες ὑμᾶς, κατὰ σπουδὴν ἀπίασιν, εὐλαβούμενοι μὴ μεταξὺ θορυβήσητε καὶ παραπέμψητε αὐτούς, ὥσπερ οἱ χειμῶνος ἀποτολμῶντες εἰς τὴν θάλατταν βραχύν τινα καὶ σύντομον πλοῦν. ἄνδρα δὲ λαβεῖν καθαρῶς καὶ ἀδόλως παρρησιαζόμενον, καὶ μήτεδόξης χάριν μήτ᾽ ἐπ᾽ ἀργυρίῳ προσποιούμενον, ἀλλ᾽ ἐπὶ εὐνοίᾳ καὶ κηδεμονίᾳ τῶν ἄλλων ἕτοιμον, εἰ δέοι, καὶ καταγελᾶσθαι, καὶ ἀταξίαν πλήθους ἐνεγκεῖν καὶ θόρυβον, οὐ ῥᾴδιον, ἀλλὰ καὶ πάνυ ὐτυχοῦς πόλεως, ἐν τοσαύτῃ σπάνει γενναίων καὶ ἐλευθέρων ἀνδρῶν, ἀφθονίᾳ δὲ κολάκων καὶ γοήτων καὶ σοφιστῶν.

[11] Но есть лишь немногие, кто проявлял откровенность в вашем присутствии, и то нечасто, не так, чтобы наполнять ею ваши уши, и не надолго; более того, они просто произносят пару фраз, а затем, скорее отругав, чем просветив вас, поспешно удаляются, опасаясь, что прежде, чем они закончат, вы можете поднять шум и отправить их восвояси, ведя себя, по правде говоря, совсем как люди, которые зимой набираются храбрости для короткого и поспешного выхода в море. Но найти человека, который прямо и без лукавства высказывает то, что у него на уме, с откровенностью, и не ради репутации, ни ради наживы делает ложные заявления, но по доброй воле и заботе о своих ближних готов, если понадобится, подвергнуться насмешкам, беспорядку и гулу толпы, - найти такого человека нелегко, это скорее удача для очень удачливого города, настолько велика нехватка благородных, независимых душ и такое изобилие подхалимов, шарлатанов и софистов.

[12] ἐγὼ μὲν γὰρ οὐκ ἀπ᾽ ἐμαυτοῦ μοι δοκῶ προελέσθαι τοῦτο, ἀλλ᾽ ὑπὸ δαιμονίου τινὸς γνώμης. ὧν γὰρ οἱ θεοὶ προνοοῦσιν, ἐκείνοις παρασκευάζουσι καὶ συμβούλους ἀγαθοὺς αὐτομάτους καὶ λόγους ἐπιτηδείους καὶ ξυμφέροντας εἰρῆσθαι. καὶ τοῦτο ἥκιστα ὑμᾶς ἀπιστεῖν χρή, παρ᾽ οἷς μάλιστα μὲν τιμᾶται τὸ δαιμόνιον,μάλιστα δὲ αὐτὸ δείκνυσι τὴν αὑτοῦ δύναμιν καὶ μόνον οὐ καθ᾽ ἑκάστην ἡμέραν διά τε χρησμῶν καὶ δι᾽ ὀνειράτων. μὴ οὖν οἴεσθε κοιμωμένων μόνον ἐπιμελεῖσθαι τὸν θεόν, καὶ κατ᾽ ἰδίαν ἑκάστῳ μηνύοντα τὸ συμφέρον, ἐγρηγορότων δὲ ἀμελεῖν καὶ κοινῇ καὶ ἀθρόοις μηδὲν ἂν δεῖξαι τῶν χρησίμων. πολλάκις γὰρ ἤδη καὶ

[12] В моем собственном случае, например, я чувствую, что выбрал эту роль не по собственной воле, а по воле какого-то божества. Ибо, когда божественное провидение действует для людей, боги предоставляют не только хороших советчиков, которых не нужно убеждать, но и слова, подходящие и приносящие пользу слушателю. И это мое утверждение должно быть подвергнуто сомнению вами меньше всего, поскольку здесь, в Александрии, божество пользуется наибольшим почетом, и вам особенно он демонстрирует свою силу через почти ежедневные оракулы и сны. Поэтому не думайте, что бог проявляет свою бдительную заботу только о спящих людях, открывая каждому наедине то, что для его блага, но что он безразличен к ним, когда они бодрствуют, и не стал бы раскрывать им публично и коллективно ничего полезного; ибо часто в прошлом он оказывал помощь людям в моменты их бодрствования, а также средь бела дня он ясно предсказывал будущее.

[13] ὕπαρ ὤνησε καὶ μεθ᾽ ἡμέραν ἐναργῶς προεῖπεν. ἴστε δήπου τὰς τοῦ Ἄπιδος φήμας ἐνθάδε ἐν Μέμφει πλησίον ὑμῶν, ὅτι παῖδες ἀπαγγέλλουσι παίζοντες τὸ δοκοῦν τῷ θεῷ, καὶ τοῦτο ἀψευδὲς πέφηνεν. ὁ δὲ ὑμέτερος θεὸς οἶμαι, τελειότερος ὤν, δἰ ἀνδρῶν ὑμᾶς καὶ μετὰ σπουδῆς βούλεται ὠφελεῖν, οὐ δἰὀλίγων ῥημάτων, ἀλλ᾽ ἰσχυρᾷ καὶ πλήρει κληδόνι καὶ λόγῳ σαφεῖ, διδάσκοντι περὶ τῶν ἀναγκαιοτάτων, ἂν ὑπομένητε, μετὰ γνώμης καὶ πειθοῦς.

[13] Вы, без сомнения, знакомы с пророческими высказываниями Аписа здесь, в соседнем Мемфисе, и вы знаете, что играющие мальчики возвещают о замысле бога и что эта форма гадания оказалась свободной от лжи. Но ваше божество, как мне кажется, будучи более могущественным, желает даровать вам свои блага через посредство мужчин, а не мальчиков, и серьезно, не с помощью нескольких слов, а с помощью сильных, полных высказываний и в ясных выражениях, наставляя вас относительно большинства жизненно важных вопросов — если вы терпеливы — целенаправленно и убедительно.

[14] καὶ πρῶτόν γε ἁπάντων, ἵνα, ὅθενπερ ἐχρῆν, ἐγγύθεν ἄρξωμαι, τοῦτο πείσθητε βεβαίως, ὅτι τὰ συμβαίνοντα τοῖς ἀνθρώποις ἐπ᾽ ἀγαθῷ πάνθ᾽ ὁμοίως ἐστὶ δαιμόνια,κἂν πλέων τις ἐμπείρου τύχῃ κυβερνήτου κἂν ἔθνος ἢ πόλις χρηστῶν ἡγεμόνων, κἂν ἰατρὸς ἐν καιρῷ παραγένηται τῷ κάμνοντι, καὶ τοῦτον ἡγεῖσθαι χρὴ βοηθὸν ἥκειν παρὰ θεοῦ, κἂν λόγων τις ἀκούσῃ φρονίμων, ἐκεῖθεν ἐπιπεμφθῆναι.

[14] И прежде всего — чтобы начать, как мне и следовало, с насущных проблем — будьте уверены, что все, что происходит с людьми для их блага, без исключения имеет божественное происхождение; это верно не только в том случае, если путешественнику посчастливилось найти опытного лоцмана, или нацию, или город, чтобы заполучить хороших руководителей, но и в том случае, если врач прибывает вовремя, чтобы спасти своего пациента, мы должны верить, что он помощник, пришедший от бога, и если кто-то слышит слова мудрости, мы должны верить, что они тоже были посланы богом.

[15] καθόλου γὰρ οὐδὲν εὔδαιμον οὐδ᾽ ὠφέλιμον, ὃ μὴ κατὰ γνώμην καὶ δύναμιν τῶν θεῶν[p. 271] ἀφικνεῖται πρὸς ἡμᾶς, ἀλλὰ πανταχῇ πάντων ἀγαθῶν αὐτοὶ κρατοῦσι καὶ διανέμουσι δαψιλῶς τοῖς ἐθέλουσι δέχεσθαι: τὰ κακὰ δὲ ἀλλαχόθεν, ὡς ἐξ ἑτέρας τινὸς πηγῆς ἔρχεται τῶν πλησίον οὔσης παρ᾽ ἡμῖν, ὥσπερ ἐπὶ τοῦδε τοῦ ὕδατος τὸ μὲν σῷζον καὶ τρέφον καὶ γόνιμον ὄντως ἄνωθέν ποθεν ἐκ δαιμονίου τινὸς πηγῆς κάτεισι, τοὺς ῥυπαροὺς δὲ ὀχετοὺς καὶ δυσώδεις αὐτοὶ ποιοῦμεν καὶ ἀφ᾽ ἡμῶν οὗτοι ἵστανται. διὰ γὰρ ἀνθρώπων ἄνοιαν καὶ τρυφὴν καὶ φιλοτιμίαν δυσχερὴς ὁ βίος καὶ μεστὸς ἀπάτης, πονηρίας,

[15] Ибо, в общем, нет ни одной удачи, ни одного блага, которые не достигали бы нас в соответствии с волей и могуществом богов; напротив, сами боги повсюду управляют всеми благами и щедро раздают всем, кто готов их получить; но зло исходит совсем из другого источника, как бы из какого-то другого источника рядом с нами. Возьмем, к примеру, Александрийскую воду — то, что поддерживает в нас жизнь и питает нас и действительно является автором нашего существа: она нисходит из какой-то области наверху, из какого-то божественного источника; тогда как грязные, дурно пахнущие каналы - наше собственное творение, и это наша вина, что такие вещи существуют. Ибо именно из-за человеческой глупости, любви к роскоши и честолюбию жизнь становится досадной и полной обмана, порочности, боли и бесчисленных других бед.

[16] λύπης, μυρίων ἄλλων κακῶν. τούτων δὲ ἓν ἴαμα καὶ φάρμακον ἐποίησαν οἱ θεοὶ παιδείαν καὶ λόγον, ᾧ διὰ βίου μέν τις χρώμενος καὶ συνεχῶς ἦλθέ ποτε πρὸς τέλος ὑγιὲς καὶ εὔδαιμον: οἱ δὲ σπανίως καὶ διὰ χρόνου ποτὲ περιτυχόντες

ἄλλοτε μὲν ζώουσ᾽ ἑτερήμεροι, ἄλλοτε δ᾽ αὖτε

τεθνᾶσιν:

ὅμως δὲ ἤδη ποτὲ ἐξαισίων δεινῶν ἐπικειμένων αὐτοῖς ἀπετράπησαν. οἱ δὲ διὰ παντὸς ἄπειροι τοῦ φαρμάκου τούτου καὶ μηδέποτε σωφρονοῦντι λόγῳ τὰς ἀκοὰς ὑπέχοντες ὁλοκλήρως ἄθλιοι μηδεμίαν σκέπην μηδὲ προβολὴν ἔχοντες ἀπὸ τῶν παθῶν,

ἀλλ᾽ ἐν ἀκαλύπτῳ καὶ ταλαιπώρῳ βίῳ

χειμαζόμενοι,

καθάπερ σκάφει σαθρῷ καὶ λελυμένῳ πάντων ἐν ἀγνώμονι γνώμῃ

[16] Однако для этих болезней боги предоставили одно средство, а именно образование и разум, и человек, который на протяжении всей жизни последовательно применяет это средство, приходит, наконец, к здоровому, счастливому концу; но те, кто сталкивается с этим редко и только через длительные промежутки времени,

Альтернативщики живут один день, а на следующий умирают.

Но, тем не менее, были случаи, когда даже от таких людей отказывались, когда надвигались зловещие бедствия. Но те, кто совершенно не знаком с лекарством, о котором я говорю, и никогда не прислушивается к обличающему разуму, совершенно несчастны, у них нет убежища или защиты от своих страданий,

Но, выброшенные штормом на море жизни, они дрейфуют,

Лишенный крова и пребывающий в нищете,

как будто погрузился на прогнивший и полностью разрушенный корабль посреди моря бессмысленных мнений и страданий.

[17] καὶ πονηρίᾳ. συμβαίνει δὲ τοὺς κακίστους καὶ ἀτυχεστάτους ὡς πορρωτάτω φεύγειν ἀπὸ τοῦ λόγου καὶ μὴ ἐθέλειν ἀκούειν, μηδ᾽ ἂν βιάζηταί τις, ὥσπερ οἶμαι καὶ τῶν ἑλκῶν τὰ δυσχερῆ λίαν οὐκ ἐᾷ προσάψασθαι, καὶ τοῦτο αὐτὸ σημεῖόν ἐστι τοῦ πάνυ πονήρως αὐτὰ ἔχειν. οἱ δὲ τοιοῦτοι παρ᾽ ἑτέρους ἴασιν ἰατροὺς οὐχ ἑκόντες ἰσχυροτέρους. διττὴ γὰρ θεραπεία κακίας καὶ πρόνοια, καθάπερ τῶν ἄλλων νόσων: ἡ μὲν ἐοικυῖα διαίτῃ καὶ φαρμάκοις, ἡ δὲ καύσει καὶ τομῇ, προσήκουσα μᾶλλον ἄρχουσι καὶ νόμοις καὶ δικασταῖς, οἳ τὸ περιττὸν δὴ καὶ ἀνίατον ἐξαιροῦσι. βελτίους δέ εἰσιν οἱ μὴ ῥᾳδίως αὐτὸ πράττοντες.

[17] И бывает так, что именно самые развращенные и несчастные люди убегают дальше всего от голоса разума и не прислушиваются к нему, даже если вы пытаетесь заставить их — точно так же, как, мне кажется, те язвы, которые особенно отвратительны, съеживаются от прикосновения, и это само по себе является признаком их крайне плохого состояния. Но таким пациентам, пусть и неохотно, придется обратиться к другому врачу, лечение которого будет более радикальным. Ибо существуют две системы лечения порока и его профилактики, как и болезней в целом: одну можно сравнить с диетой и лекарствами, а другую - с прижиганием и ножом, поскольку она больше подходит для использования магистратами, юристами и присяжными заседателями, то есть для тех, чьей работой является удаление аномальных и неизлечимых наростов. Но гораздо предпочтительнее те, кто не прибегает легкомысленно к удалению.

[18] τὴν δὲ ἑτέραν ἐπιμέλειαν ἔργον [p. 272] εἶναί φημι τῶν δυναμένων διὰ πειθοῦς καὶ λόγου ψυχὰς πραΰνειν καὶ μαλάττειν. οὗτοι δὲ σωτῆρές εἰσι καὶ φύλακες τῶν οἵων τε σώζεσθαι, πρὶν ἐλθεῖν εἰς τέλος τὴν πονηρίαν εἴργοντες καὶ κατέχοντες. δεῖ μὲν οὖν ἑκατέρων ταῖς πόλεσι, πολὺ δὲ ἐπιεικεστέρων τῶν ἐν ταῖς ἐξουσίαις. κολάζειν μὲν γὰρ προσήκει φειδόμενον,διδάσκειν δὲ μὴ φειδόμενον: καὶ χρηστοῦ μέν ἐστιν ἡγεμόνος συγγνώμη, φιλοσόφου δὲ κακοῦ μὴ πικρὸν εἶναι. τὸ μὲν γὰρ τῆς τιμωρίας σκληρὸν ἀπόλλυσι, τὸ δὲ τοῦ λόγου πικρὸν σῴζειν πέφυκε.

[18] Я утверждаю, что другое лечение - это надлежащая функция людей, которые обладают силой убеждения и разума успокаивать и смягчать душу. Они действительно являются спасителями и опекунами всех, кого можно спасти, ограничивая и контролируя порок до того, как он достигнет своей последней стадии.

Несомненно, государству требуются специалисты обоих типов, но тот тип, который можно найти на государственной должности, должен быть гораздо более мягким из двух. Ибо при назначении наказания следует быть снисходительным, но не при передаче наставлений; и хороший правитель отличается состраданием, плохой философ - отсутствием строгости. Ибо, в то время как суровость одного в наказании разрушает, строгость речи другого по своей природе благотворна.

[19] κινδυνεύει μέντοι πολλή τις εἶναι σπάνις ὑμῖν τῶν τὸ ὕστερον ἐπισταμένων. οὔτε γὰρ χρήματα αὐτοῖς οὔτε δύναμισπεριγίγνεται διὰ τούτου, ἀλλ᾽ ἀπέχθεια μᾶλλον καὶ λοιδορία καὶ προπηλακισμός: ὧν ἴσως οὐκ ἔδει φροντίζειν: τοιγαροῦν διὰ τὴν ἐκείνων ἀναχώρησιν καὶ σιωπὴν ἐρίδων ὑμῖν φύεται πλῆθος καὶ δικῶν καὶ βοὴ τραχεῖα καὶ γλῶτται βλαβεραὶ καὶ ἀκόλαστοι, κατήγοροι, συκοφαντήματα, γραφαί, ῥητόρων ὄχλος, καθάπερ οἶμαιδἰ ἔνδειαν ἰατρῶν ἢ δἰ ἀπειρίαν πλείους οἱ θάπτοντες γίγνονται.

[19] Однако, вероятно, что у вас большая нехватка людей, сведущих в последней отрасли целительства; ибо ее практикующие не получают таким образом ни богатства, ни власти, а скорее ненависти, оскорблений и поношений, хотя, возможно, на такие вещи больше не следует обращать внимания. Соответственно, когда философы уходят с поля боя и замолкают, среди вас возникает множество ссор и судебных процессов, резких выкриков, озорных и необузданных языков, обвинителей, клеветы, судебных исков, орды профессиональных защитников — точно так же, как, я подозреваю, нехватка врачей или иначе их некомпетентность является причиной увеличения числа похоронных бюро!

[20] καὶ τούτων ἐν ἀρχῇ μὲν ᾐτιασάμην τοὺς μὴ παριόντας εἰς τὸ πλῆθος μηδὲ τολμῶντας ὑμῖν διαλέγεσθαι, ἀλλὰ σεμνοὺς μὲν εἶναι βουλομένους, ἀνωφελεῖς δ᾽ ὁρωμένους καὶ ὁμοίους τοῖς ἀγεννέσι τῶν ἀθλητῶν, οἳ τὰς παλαίστρας ἐνοχλοῦσι καὶ τὰ γυμνάσια χειρονομοῦντες καὶ παλαίοντες, εἰς δ᾽ τὸ στάδιον οὐκ ἐθέλουσιν ἰέναι, τὸν ἥλιον καὶ τὰς πληγὰς ὑφορώμενοι. τὸ μέντοι πρᾶγμα δυσχερὲς ὄντως καὶ δι᾽ ὑμᾶς. οὐ γὰρ ῥᾴδιον ἐνεγκεῖν τοσοῦδε πλήθους θόρυβον οὐδὲ μυριάσιν ἀνθρώπων ἀπείροις ἐναντίον βλέψαι χωρὶσᾠδῆς καὶ κιθάρας. τοῦτο μὲν γὰρ ἀλεξιφάρμακόν ἐστι πρὸς τὸν δῆμον ὑμῶν, καθάπερ στέαρ φασὶν ἐνίων ζῴων ὠφελεῖν πρός τι τῶν χαλεπῶν.

[20] В своем вступительном слове я также возложил вину за это на философов, которые не появляются перед людьми и даже не удостаивают беседовать с вами, но, желая сохранить свое достоинство, не приносят никакой пользы, и похожи на тех дегенеративных спортсменов, которые доставляют неудобства школам борьбы и гимназиям своими мнимыми спаррингами и борьбой, но отказываются выходить на стадион, с подозрением относясь к солнечному жару и ударам. Однако беда становится по-настоящему трудной из-за тебя. Ибо нелегко выносить шум такой толпы, как эта, или противостоять бесчисленным тысячам человеческих существ без поддержки песни и лиры. Ибо музыка - это противоядие при общении с населением вашего города, точно так же, как, как нам говорили, жир определенных существ полезен при лечении одного из серьезных заболеваний.

[21] ἐγὼ γοῦν, εἰ ἦν ᾠδικός, οὐκ ἂν δεῦρο εἰσῆλθον δίχα μέλους τινὸς ἢ ᾄσματος. νῦν δὲ τούτου μὲν ἀπορῶ τοῦ φαρμάκου: θεὸς δ᾽, ὅπερ ἔφην, θαρρῆσαί μοι παρέσχεν,[p. 273]

ὅς τε καὶ ἄλκιμον ἄνδρα φοβεῖ καὶ ἀφείλετο νίκης

ῥηιδίως, τοτὲ δ᾽ αὐτὸς ἐποτρύνει καὶ ἀνώγει.

εἰ οὖν τὰ τοῦ Ἑρμοῦ ἔπη κἀγὼ λέγοιμι πρὸς ὑμᾶς, ὡς ἐκεῖνος ἐν Ὀδυσσείᾳ πεποίηται Καλυψοῖ ἀπολογούμενος ὑπὲρ τῆς ἀγγελίας, ἣν ἀηδῆ οὖσαν ἐκόμιζε, τάχ᾽ ἂν ληρεῖν με φαίητε, ῥητέα δ᾽ ὅμως:

Ζεὺς ἐμέ γ᾽ ἠνώγει δεῦρ᾽ ἐλθέμεν οὐκ ἐθέλοντα:

τίς δ᾽ ἂν ἑκὼν τοσσόνδε διαδράμοι ἁλμυρὸν ὕδωρ

ἄσπετον; οὐδέ τις ἄγχι βροτῶν πόλις.

[21] Я, например, если бы у меня был певческий дар, не пришел бы сюда перед вами без какой-нибудь мелодии или обряда. Но правда в том, что мне не хватает этого волшебного заклинания; и все же бог, как я уже сказал, дал мне мужество, бог

Кто с легкостью побеждает храброго героя

И лишает его завоевания, потом еще раз

Сам призывает и подбадривает к победе.

Если бы, обращаясь к вам, я использовал слова Гермеса, каким он изображен в "Одиссее", извиняясь перед Калипсо за неприятное послание, которое он принес для нее, вы, без сомнения, заявили бы, что я несу чушь, и все же я должен их произнести:

Зевс повелел мне прийти сюда, хотя я и испытывал отвращение;

Ибо кто по собственному выбору пересек бы этот путь

Соленое море, такое огромное, невыразимое?

И поблизости нет города смертных людей.

[22] ἐκεῖνος μὲν θεὸς ὢν καὶ πετόμενος δυσχεραίνει τὰ κύματα καὶ τὸ πέλαγος καὶ τὴν μεταξὺ τῶν πόλεων καὶ τῶν ἀνθρώπων ἐρημίαν: ἐγὼ δὲ ἄνθρωπος οὐδεὶς οὐδαμόθεν ἐν τριβωνίῳ φαύλῳ μήτε ᾄδειν ἡδὺς μήτε μεῖζον ἑτέρου φθεγγόμενος, οὐκ ἄρα ἔδεισα τὸν ὑμέτερον θροῦν οὐδὲ τὸν γέλωτα οὐδὲ τὴν ὀργὴν οὐδὲ τοὺς συριγμοὺς οὐδὲ τὰ σκώμματα, οἷς πάντας ἐκπλήττετε καὶ πανταχοῦ πάντων ἀεὶ περίεστε καὶ ἰδιωτῶν καὶ βασιλέων; καὶ ταῦτα ἀκούων Ὁμήρου τε καὶ τῶν ἄλλων ποιητῶν ὑμνούντων ἀεὶ τὸν ὄχλον ὡς χαλεπόν τε καὶ ἀπειθῆ καὶ πρὸς ὕβριν ἕτοιμον, τοῦ μὲν οὕτω λέγοντος:

[22] Если Гермес, бог и к тому же крылатый бог, жалуется на волны и море, на отсутствие городов и людей на пути, то был ли я, простой смертный, никто ниоткуда, одетый в убогий плащ, без сладости песен и с голосом не громче обычного, не боящийся вашего шума, вашего смеха, вашего гнева, вашего шипения, ваших грубых шуток — средств, которыми вы наводите ужас на всех людей и всегда господствуете над людьми повсюду, как над частными лицами, так и над князьями, — и это тоже, хотя я слышу Гомера и других поэты постоянно воспевают толпу как жестокую, неуправляемую и склонную к насилию? Вот что хочет сказать Гомер:

[23]

κινήθη δ᾽ ἀγορή, ὡς κύματα μακρὰ θαλάσσης

πόντου Ἰκαρίοιο, τὰ μέν τ᾽ Εὖρός τε Νότος τε

ὤρορ᾽ ἐπαΐξας πατρὸς Διὸς ἐκ νεφελάων:

ἑτέρου δὲ πάλιν αὖ,

δῆμος ἄστατον κακόν,

καὶ θαλάσσῃ πάνθ᾽ ὅμοιον ὑπ᾽ ἀνέμου ῥιπίζεται.

καὶ γαληνὸς εντηχω παν πνεῦμα βραχὺ κορύσσεται.

κἄν τις αἰτία γένηται, τὸν πολίτην κατέπιεν.

[23] Тогда всколыхнулось собрание, как море

Поднимает длинные волны в икарийских глубинах,

Вздымает с силой юго-восточный ветер

Несущийся из облаков Отца Зевса;

а вот слова другого:

Население непостоянно и порочно,

И совершенно как море: под штормом

Это раздувается до ярости; если наступит затишье,

Небольшая затяжка взъерошит его. Так что давайте

Если внести какие-то изменения, жертва будет охвачена.

[24] τάχ᾽ ἂν οὖν καὶ ὑμεῖς ἐμὲ τῷ θορύβῳ καταπίοιτε καὶ τῇ ταραχῇ, βουλόμενον ὑμᾶς ὠφελεῖν. μείναντες δὲ καὶ ἀκούσαντες διὰ τέλους πᾶσι θαυμαστοὶ δόξετε, καὶ οὐ μόνον κρουμάτων ἔμπειροι καὶ ὀρχημάτων, ἀλλὰ καὶ λόγων φρονίμων, ἵνα κἀμοὶ πρὸς τούς αἰτιωμένους [p. 274] καὶ καταγιγνώσκοντας, ὅτι δεῦρο εἰσῆλθον, ᾖ δικαίως ἀπολογεῖσθαι: αἰτιάσονται γάρ, εὖ ἴστε, καὶ φήσουσι δοξοκόπον εἶναι καὶ μαινόμενον, ὅστις ἐμαυτὸν ὄχλῳ καὶ θορύβῳ παρέβαλον: ὅπως οὖν ἔχω λέγειν ὅτι οὐ πᾶν πλῆθος ἀσελγές ἐστιν οὐδὲ ἀνήκοον, οὐδὲ ἀπὸ παντὸς δεῖ τοὺς πεπαιδευμένους φεύγειν.

[24] Так что ты тоже, возможно, захлестнешь меня своим шумом и суматохой, несмотря на мое желание служить тебе. Но если ты подождешь и выслушаешь меня до конца, все люди сочтут тебя замечательным и воздадут тебе должное за знакомство не только со звенящими лирами и танцующими ногами, но и со словами мудрости, чтобы у меня также была справедливая защита для тех, кто обвиняет меня за то, что я пришел сюда; ибо они обвинят меня, можешь быть уверен, и скажут, что я охотник за дурной славой и безумец, раз так выставил себя напоказ перед толпой и ее шумом. Позвольте мне, в таком случае, иметь возможность утверждать, что не все слои населения наглы и не желают слушать, и что образованным людям следует избегать любого собрания людей.

[25] σαφέστερον δ᾽ ὑμῖν, εἰ βούλεσθε, διελεύσομαι περὶ δήμου φύσεως, τοῦτ᾽ ἔστι περὶ ὑμῶν αὐτῶν. καὶ γὰρ ἕν τι τῶν χρησίμων ἐστὶ καὶ μᾶλλον ἂν ὑμᾶς ὠφελήσειεν ἢ περὶ οὐρανοῦ καὶ γῆς εἰ λέγοιμι. φημὶ δὴ δῆμον ἐοικέναι μάλιστα ἀνδρὶ δυνάστῃ καὶ σφόδρα ἰσχυρῷ, μεγάλην τινὰ ἐξουσίαν καὶ ῥώμην ἔχοντι, καὶ τοσούτῳ μείζονι δυνάστῃ καὶ ἄρχοντι πλεόνων, ὅσῳπερ ἂν αὐτὸς ᾖ πλείων ὁ δῆμος καὶ πόλεως γενναιοτέρας.

[25] Но я объясню вам более ясно, если вы пожелаете, природу демосов, другими словами, природу вас самих. На самом деле такое объяснение полезно, и оно принесет вам больше пользы, чем если бы я говорил о небе и земле. Что ж, тогда я утверждаю, что демос больше всего похож на властелина, и к тому же очень сильного, обладающего большим авторитетом и мощью, и более могущественного властелина, который имеет власть над большим числом людей пропорционально тому, насколько сам народ многочисленнее и принадлежит более гордому городу.

[26] ἐκείνων μὲν οὖν εἰσι βασιλεῖς, θεοὶ ἐπὶ σωτηρίᾳ κοινῇ γεγονότες, κηδεμόνες ὄντως καὶ προστάται χρηστοὶ καὶ δίκαιοι, τῶν μὲν ἀγαθῶν ἑκούσιοι ταμίαι, τῶν δὲ χαλεπῶν σπανίως μεταδιδόντες καὶ κατὰ ἀνάγκην, κόσμῳπόλεων ἡδόμενοι. οἱ δὲ τοὐναντίον σκληροὶ καὶ ἄγριοι τύραννοι, χαλεποὶ μὲν ἀκοῦσαι, χαλεποὶ δὲ συμβαλεῖν: τούτων ἡ μὲν ὀργὴ πρὸς πάντα ἕτοιμος, ὥσπερ θηρίων ἀνημέρων, τὰ δὲ ὦτα ἐμπέφρακται, καὶ πάροδος οὐκ ἔστιν εἰς αὐτὰ λόγοις ἐπιεικέσιν, ἀλλὰ κολακεία καὶ ἀπάτη κρατεῖ παρ᾽ αὐτοῖς.

[26] Таким образом, к числу этих верховных лордов относятся короли, которые были обожествлены ради общей безопасности своего королевства, настоящие хранители и добрые и праведные лидеры народа, с радостью раздающие блага, но доставляющие трудности своим подданным редко и только по мере необходимости, радуясь, когда в их городах соблюдают порядок и приличия. Но другие, напротив, суровые и дикие тираны, их неприятно слушать и неприятно встречать; их гнев быстро нарастает по любому поводу, подобно ярости диких зверей, и их уши затыкаются, не давая возможности услышать справедливые слова, но у них преобладают лесть и обман.

[27] ὁμοίως δὲ καὶ δῆμος ὁμέν τις εὐγνώμων καὶ πρᾷος καὶ γαληνὸς ὄντως, οἷος γεύσασθαι παρρησίας καὶ μὴ πάντα ἐθέλειν τρυφᾶν, ἐπιεικής, μεγαλόφρων, αἰδούμενος τοὺς ἀγαθοὺς καὶ ἄνδρας καὶ λόγους, τοῖς νουθετοῦσι καὶ διδάσκουσι χάριν εἰδώς: ὃν ἐγὼ τίθημι τῆς θείας καὶ βασιλικῆς φύσεως, καὶ προσιέναι φημὶ καὶ διαλέγεσθαι τούτῳ πρέπειν,καθάπερ ἵππον γενναῖον ἐξ ἡνίας εὐτελοῦς πρᾴως ἄγοντα, οὐδὲν δεόμενον ψαλίων.

[27] Подобным образом демократия бывает двух видов: первая разумна, кротка и по-настоящему мягка, склонна принимать откровенность речи и не стремиться к тому, чтобы ее баловали во всем, справедлива, великодушна, проявляет уважение к хорошим людям и добрым советам, благодарна тем, кто предостерегает и наставляет; это демократия, которую я считаю причастной божественной и царственной природе, и я считаю уместным, чтобы к ней подходили и обращались, точно так же, как мягко управляют благородным конем с помощью простых поводьев, поскольку она не нуждается в помощи. бордюр.

[28] οἱ δὲ πλείους καὶ οὶ θρασεῖς καὶ ὑπερήφανοι, δυσάρεστοι πρὸς ἅπαντα, ἁψίκοροι, τυράννοις ὅμοιοι καὶ πολὺ χείρους: οἷα δὴ τῆς κακίας αὐτῶν οὔσης οὐ μιᾶς οὐδὲ ἁπλῆς, ἀλλὰ συμπεφορημένης ἐκ μυρίων: ὥστε πάνυ ποικίλον τε καὶ δεινὸν εἶναιθηρίον, οἷα ποιηταὶ καὶ δημιουργοὶ πλάττουσι Κενταύρους τε καὶ Σφίγγας καὶ Χιμαίρας, ἐκ παντοδαπῶν φύσεων εἰς μίαν μορφὴν εἰδώλου ξυντιθέντες. τῷ δὲ τοιούτῳ τέρατι ξυμπλέκεσθαι καὶ ὁμόσε ἰέναι μαινομένου τινὸς ἀληθῶς ἔργον ἢ σφόδρα ἀνδρείου [p. 275]

[28] Но более распространенный вид демократии одновременно дерзок и высокомерен, ему трудно угодить в чем-либо, он привередлив, похож на тиранов или гораздо хуже их, поскольку его порок - это порок не одного человека или одного вида, а смесь пороков тысяч; и поэтому это разнообразное и ужасное чудовище, подобное тем, что выдумывают поэты и художники, Кентаврам, Сфинксам и Химерам, сочетающим в единой форме нереального существования атрибуты, заимствованные у разнообразных натур. И вступить в ближний бой с таким чудовищем - это поступок человека, который по-настоящему безумен или же чрезвычайно храбр и наделен крыльями, Персея или Беллерофонта.

[29] καὶ πτηνοῦ, Περσέως ἢ Βελλεροφόντου. τὸν οὖν τῶν Ἀλεξανδρέων δῆμον τὸν ἄπειρον, ὥς φασι, τῆς ποίας μερίδος θῶμεν; ἐγὼ μὲν γὰρ ὡς τῆς βελτίονος οὖσιν ὑμῖν παρέσχηκα ἐμαυτόν: ἴσως δὲ καὶ ἄλλος προαιρήσεται τῶν ἐμοῦ κρειττόνων. καὶ μὴν οὐδὲν ἂν ἔχοιτε θέαμα κάλλιον καὶ παραδοξότερον αὑτῶν σωφρονούντων καὶ προσεχόντων. θεῖον γὰρ δὴ καὶ σεμνὸν ἀληθῶς καὶ μεγαλοπρεπὲς δήμου πρόσωπον πρᾷον καὶ καθεστηκὸς καὶ μήτε γέλωτι σφοδρῷ καὶ ἀκολάστῳ βρασσόμενον μήτε θορύβῳ συνεχεῖ καὶ ἀτάκτῳ τεταραγμένον, ἀλλ᾽ ἀκοὴ μία τοσοῦδε πλήθους.

[29] Итак, применяя наш анализ к населению Александрии, ‘бесчисленному множеству’, если использовать расхожую фразу, к какому классу мы его отнесем? Я, со своей стороны, предложил вам свои услуги, полагая, что вы из лучших; и, возможно, кто-то другой, один из моих начальников, решит поступить так же. И, несомненно, вы, александрийцы, не могли бы представить более прекрасного и удивительного зрелища, чем сами будучи трезвыми и внимательными. Ибо поистине это сверхъестественное, поистине торжественное и впечатляющее зрелище, когда лица собравшихся кротки и невозмутимы, и не искажены бурным и безудержным смехом, и не искажены непрерывным и беспорядочным шумом, но, напротив, они слушают как бы одной парой ушей, хотя их так много.

[30] ἴδετε δὲ αὑτοὺς ἐν τῷ παρόντι καὶ ὅταν τὰ συνήθη θεωρῆτε, οἷοί ἐστε. ἐμοὶ γὰρ νῦν μὲν ἀξιοθέατοι δοκεῖτε εἶναι καὶ ἰδιώταις καὶ βασιλεῦσι, καὶ οὐδείς ἐστιν ὃς οὐκ ἂν εἰσελθὼν καταπλαγείη τε ὑμᾶς καὶ τιμήσειεν: ὥστε, εἰ μηδὲν ἄλλο, τοῦτό γε ὑμῖν ὁ λόγος παρέσχηκεν οὐ μικρόν, μίαν ὥραν σωφρονῆσαι. καὶ γὰρ τοῖς νοσοῦσι μεγάλη ῥοπὴ πρὸς σωτηρίαν μικρὸν ἡσυχάσασιν. ἐν δὲ ταῖς ἄλλαις σπουδαῖς, ὅταν ὑμῖν ἐμπέσῃ τὸ τῆς ἀταξίας πνεῦμα, ὥσπερ ἂν τραχὺς ἄνεμος κινήσῃ θάλατταν ἰλυώδη καὶ ῥυπαράν, ἀτεχνῶς οἶμαι καθ᾽ Ὅμηρον ὁρᾶται ἀφρός τε καὶ ἄχνη καὶ φυκίων πλῆθος ἐκχεομένων:

[30] Но подумайте о себе в этот момент, а затем о том, на что вы похожи, когда смотрите спектакли, к которым вы привыкли. Ибо, на мой взгляд, сейчас вы представляете собой зрелище, достойное внимания как королей, так и простых граждан, и нет никого, кто не восхитился бы вами и не оказал бы вам чести, как только оказался бы в вашем присутствии; и поэтому, если это мое выступление больше ничего не дало, оно, по крайней мере, оказало вам эту услугу, и немалую — один час трезвости! Как, например, крайне важно для выздоровления больного иметь короткий промежуток спокойствия. Однако среди разнообразных занятий, которые занимают ваше внимание, всякий раз, когда на вас обрушивается волна турбулентности, например, когда сильный шторм поднимает мутное, склизкое море, как говорит Гомер, мы видим пену и кучи морских водорослей, выброшенных на берег, так что именно у вас, я полагаю, мы находим насмешки, драки на кулаках и смех.

[31] ὡσαύτως δὴ καὶ παρ᾽ ὑμῖν σκώμματα, πληγαί, γέλως. τίς ἂν οὖν τοὺς οὕτω διακειμένους ἐπαινέσειεν; οὐ γὰρ διὰ τοῦτο καὶ τοῖς ἄρχουσιν εὐτελέστεροι φαίνεσθε; καὶ πρότερόν τινα εἰρηκέναι φασί: τὸ δὲ Ἀλεξανδρέων πλῆθος τί ἂν εἴποι τις, οἷς μόνον δεῖ παραβάλλειν τὸν πολὺν ἄρτον: οὕτω γὰρ εἰρῆσθαι πολὺ βέλτιον: καὶ θέαν ἵππων: ὡς τῶν γε ἄλλων οὐδενὸς αὐτοῖς μέλει. οὐ γὰρ ὑμεῖς μέν, ἄν τις ἀσχημονῇ τῶν μειζόνων ἐν τῷ μέσῳ πάντων ὁρώντων, καταφρονήσετε αὐτοῦ καὶ νομιεῖτε οὐδενὸς ἄξιον, κἂν μυριάκις ὑμῶν ἔχῃ τινὰ ἐξουσίαν, αὐτοὶ δὲ δύνασθε σεμνοὶ δοκεῖν καὶ σπουδαῖοι τοιαῦτα πράττοντες.

[31] Кто, скажите на милость, мог бы восхвалять людей с таким характером? Не в этом ли причина того, что даже вашим собственным правителям вы кажетесь довольно презренными? Кто-то уже, согласно сообщениям, выразил свое мнение о вас в таких словах: “Но что можно сказать о жителях Александрии, о людях, которым вам нужно только бросить побольше хлеба и билет на ипподром, поскольку их больше ничего не интересует?” Почему, поскольку, в случае, если видный гражданин будет публично плохо себя вести на глазах у всех, вы обрушитесь на него со своим презрением и будете считать его никчемным человеком, независимо от того, обладает ли он авторитетом в тысячу раз большим, чем ваш, вы сами не сможете преуспеть в поддержании репутации человека достоинства и серьезности, пока вы виновны в подобном проступке.

[32] οὐκ ἴστε ὅτι ὥσπερ ἡγεμὼν καὶ βασιλεὺς ὅταν προέλθῃ, τότε σαφέστατα ὁρᾶται καὶ δεῖ μηδὲν [p. 276] ἀγεννὲς μηδὲ αἰσχρὸν ποιεῖν: παραπλησίως καὶ δῆμος, ὅταν εἰς ταὐτὸ προέλθῃ καὶ ἀθρόος γένηται; χρὴ μὲν γὰρ οἶμαι καὶ τὸν ἄλλον χρόνον σωφρονεῖν ὑμᾶς: ἀλλ᾽ ὅμως ὅ, τι ἂν πράττῃ τις καθ᾽ αὑτόν, οὐ κοινόν ἐστι τοῦτο οὐδὲ τῆς πόλεως: ἐν τῷ θεάτρῳ δὲ βλέπεται τὸ δημόσιον ἦθος. ὑμεῖς δὲ μάλιστα ἐνταῦθα ἀφυλάκτωσἔχετε καὶ προήσεσθε τὴν δόξαν τῆς πόλεως: ὥσπερ αἱ κακαὶ γυναῖκες, δέον αὐτάς, κἂν οἴκοι μὴ σωφρονῶσιν, ἔξω γε προϊέναι κοσμίως, αἱ δὲ μάλιστα ἐν ταῖς ὁδοῖς πλεῖστα ἁμαρτάνουσιν.

[32] Разве вы не знаете, что точно так же, как принц или король наиболее заметен, когда он появляется на публике в такое время, так и население находится в подобном положении, когда оно тоже появляется на публике и образует толпу? Конечно, на мой взгляд, следует вести себя трезво и в другое время; тем не менее, что бы человек ни делал в частном порядке, это не касается широкой публики или государства, но в театре раскрывается характер человека. Но с вами вы, прежде всего, теряете бдительность и оказываетесь предателями доброго имени своего города: вы ведете себя как женщины с низкой репутацией, которые, какими бы распутными они ни были дома, должны вести себя прилично, когда выезжают за границу, и все же именно на улицах они больше всего виновны в недостойном поведении.

[33] τί οὖν; τάχα ἐρεῖ τις, τοῦτο μόνον ἁμαρτάνομεν, τὸ φαύλως θεωρεῖν; καὶ περὶ τούτου μόνου λέγεις ἡμῖν, ἄλλο δ᾽ οὐθέν; δέδοικαἅμα τὸ περὶ πάντων ἐπεξελθεῖν. καίτοι τάχα φήσει τις ὡς πολλὰ λέγων οὐδὲν ὑμῖν συμβεβούλευκα οὐδὲ εἴρηκα σαφῶς, ἐφ᾽ ᾧ μάλιστα ἐπιτιμῶ: τοῦτο δὲ ἔργον εἶναι τοῦ διδάσκοντος. ἐγὼ δὲ καὶ νῦν μὲν ἡγοῦμαι πολλὰ καὶ χρήσιμα εἰρηκέναι τοῖς προσέχουσι καὶ περὶ θεοῦ καὶ περὶ δήμου φύσεως καὶ περὶ τοῦ δεῖν ἀκούειν, κεἰμὴ πείθεσθε, λόγων. τοῦτο γὰρ οἶμαι καὶ ἀναγκαιότατον ἦν, παρασκευάσαι πρῶτον ὑμᾶς ὑπομένοντας ἀκούειν. ὥστ᾽, εἰ μηδὲν ἄλλο παρέσχηκεν ὑμῖν μέγα ὁ λόγος, τοῦτο γοῦν ὅτι τοσοῦτον χρόνον κάθησθε σωφρονοῦντες. καὶ γὰρ τοῖς νοσοῦσι μεγάλη ῥοπὴ πρὸς σωτηρίαν μικρὸν ἡσυχάσασιν.

[33] “Как же теперь, - возможно, скажет кто-нибудь, - неужели это наша единственная вина, наше плохое поведение в театре? Это все, что вы можете сказать о нас, и ничего больше? Меня ужасает мысль о том, что мне придется обвинять все ваши недостатки в одном обвинительном акте. И все же, возможно, кто-то заявит, что, несмотря на мою длинную речь, я не дал вам никакого совета и не разъяснил, за что именно я критикую вас больше всего; и что такова функция любого, кто предлагает наставления. Но что касается меня, я полагаю, что я уже сделал много ценных замечаний — по крайней мере, для тех из вас, кто слушал, — относительно бога, природы демоса и вашего долга прислушиваться к советам, даже если они вас не убеждают. Ибо самой насущной потребностью из всех, как мне кажется, было то, что я должен был сначала настроить вас на терпеливое слушание. Итак, если мое выступление не принесло вам больше ничего важного, то, по крайней мере, в этом моя заслуга, что в течение этого промежутка времени вы сохраняли самообладание на своих местах. Ибо, позвольте мне напомнить вам, что для выздоровления больных крайне важно иметь короткий промежуток спокойствия.

[34] καὶ μὴν περί γε τῶν ἄλλωντὸ μὲν πάντα ἐπεξελθεῖν, καὶ ταῦτα ἐν ἡμέρᾳ μιᾷ, καὶ τελέως ὑμᾶς ἀναγκάσαι καταγνῶναι τῆς κακίας καὶ τῶν ἁμαρτημάτων οὐ δυνατόν:

οὐδ᾽ εἴ μοι δέκα μὲν γλῶσσαι, δέκα δὲ στόματ᾽ εἶεν,

φωνὴ δ᾽ ἄρρηκτος, χάλκεον δέ μοι ἦτορ ἐνείη:

εἰ μὴ Ὀλυμπιάδες Μοῦσαι, Διὸς αἰγιόχοιο

θυγατέρες, μνησαίαθ᾽ ὅση κακότης παρὰ πᾶσιν,

οὐχ ὑμῖν μόνοις. αὐτὸ δὲ τοῦτο περὶ οὗ λέγειν ἠρξάμην, ὁρᾶτε [p. 277]

[34] И, клянусь, изучить все ваши недостатки, да к тому же за один день, и заставить вас решительно осудить все ваши пороки и ваши недостатки, не в моей власти,

Хотя у меня было десять языков и столько же ртов,

Непреклонный голос, в моей груди бьется сердце

Из бронзы; если только небесные Музы, возникшие

От Зевса, несущего Эгиду, должно напоминать

Разнообразное зло, присущее всему человечеству,

и не только в тебе.

[35] ἡλίκον ἐστίν. ὅπως μὲν γὰρ ἑστιᾶσθε καθ᾽ ἑαυτοὺς ἢ κοιμᾶσθε ἢ διοικεῖτε τὴν οἰκίαν ἕκαστος οὐ πάνυ δῆλός ἐστιν: ὅπως μέντοι θεωρεῖτε καὶ ποῖοί τινες ἐνθάδε ἐστὲ ἅπαντες Ἕλληνες καὶ βάρβαροι ἴσασιν. ἡ γὰρ πόλις ὑμῶν τῷ μεγέθει καὶ τῷ τόπῳ πλεῖστον ὅσον διαφέρει καὶ περιφανῶς ἀποδέδεικται δευτέρα τῶν ὑπὸ τὸν ἥλιον.

[35] Но если взять только ту тему, которую я упомянул в начале, то увидите, насколько она важна. Ибо то, как вы обедаете в уединении, как вы спите, как ведете домашнее хозяйство, - это те вопросы, в которых вы как личности совсем не бросаетесь в глаза; с другой стороны, то, как вы ведете себя как зрители и на кого вы похожи в театре, общеизвестно как среди греков, так и среди варваров. Ибо ваш город значительно превосходит вас по размеру и положению и, по общему признанию, занимает второе место среди всех городов под солнцем.

[36] ἥ τε γὰρ Αἴγυπτος ὑμῶν, τηλικοῦτον ἔθνος, σῶμα τῆς πόλεώς ἐστι, μᾶλλον δὲ προσθήκη, τοῦ τε ποταμοῦ τὸ ἴδιον τῆς φύσεως καὶ παρὰ τοὺς ἄλλους ἅπαντας λόγου μεῖζον, τό τε θαυμαστὸν αὐτοῦ καὶ τὸ ὠφέλιμον, τήν τε θάλατταν τὴν καθ᾽ ἡμᾶς ἅπασαν ἐκδέχεσθε, κάλλει τε λιμένων καὶ μεγέθει στόλου καὶ τῶν πανταχοῦ γιγνομένων ἀφθονίᾳ καὶ διαθέσει, καὶ τὴν ἔξωθεν ὑπερκειμένην ἔχετε, τήν τε Ἐρυθρὰν καὶ τὴν Ἰνδικήν, ἧς πρότερον τοὔνομα ἀκοῦσαι χαλεπὸν ἦν: ὥστε τὰς ἐμπορίας οὐ νήσων οὐδὲ λιμένων οὐδὲ πορθμῶν τινων καὶ ἰσθμῶν, ἀλλὰ σχεδὸν ἁπάσης τῆς οἰκουμένης γίγνεσθαι παρ᾽ ὑμῖν. κεῖται γὰρ ἐν συνδέσμῳ τινὶ τῆς ὅλης γῆς καὶ τῶν πλεῖστον ἀπῳκισμένων ἐθνῶν, ὥσπερ ἀγορὰ μιᾶς πόλεως εἰς ταὐτὸ ξυνάγουσα πάντας καὶ δεικνύουσά τε ἀλλήλοις καὶ καθ᾽ ὅσον οἷόν τε ὁμοφύλους ποιοῦσα.

[36] Ибо не только могущественная нация Египет составляет основу вашего города — или, точнее, его придаток, — но и особая природа реки, по сравнению со всеми другими, не поддается описанию как в отношении ее чудесных привычек, так и в отношении ее полезности; и, более того, вы не только обладаете монополией на судоходство по всему Средиземноморью из-за красоты ваших гаваней, величины вашего флота, изобилия и сбыта продукции каждой страны, но и внешние воды, которые лежат за ее пределами, находятся в вашей власти, как Красное море, так и Индийское. Океан, название которого в прежние времена было редко услышано. В результате торговля не только с островами, портами, несколькими проливами и перешейками, но и практически со всем миром в ваших руках. Ибо Александрия расположена, так сказать, на перекрестке дорог всего мира, даже самых отдаленных его народов, как если бы это был рынок, обслуживающий один город, рынок, который собирает в одном месте самых разных людей, показывая их друг другу и, насколько это возможно, делая их родственными народами.

[37] ἴσως οὖν χαίρετε ἀκούοντες, καὶ νομίζετε ἐπαινεῖσθαι ταῦτα ἐμοῦ λέγοντος, ὥσπερ ὑπὸ τῶν ἄλλων τῶν ἀεὶ θωπευόντων ὑμᾶς: ἐγὼ δὲ ἐπῄνεσα ὕδωρ καὶ γῆν καὶ λιμένας καὶ τόπους καὶ πάντα μᾶλλον ἢ ὑμᾶς. ποῦ γὰρ εἶπον ὥς ἐστε φρόνιμοι καὶ σώφρονες καὶ δίκαιοι; οὐχὶ τἀναντία τούτων; ἔστι γὰρ ἀνθρώπων ἔπαινος εὐταξία, πρᾳότης, ὁμόνοια, κόσμος πολιτείας, τὸ προσέχειν τοῖς ὀρθῶς λέγουσι, τὸ μὴ πάντοτε ζητεῖν ἡδονάς. ἀναγωγαὶ δὲ καὶ κατάρσεις καὶ πλήθους ὑπερβολὴ καὶ ὠνίων καὶ νεῶν πανηγύρεως καὶ λιμένος καὶ ἀγορᾶς ἐστιν ἐγκώμιον,

[37] Возможно, эти мои слова приятны вашему слуху, и вы воображаете, что я хвалю вас, как и все остальные, которые всегда льстят вам; но я хвалил воду, почву, гавани, места и все остальное, кроме вас самих. Ибо где я сказал, что вы разумны, воздержанны и справедливы? Не было ли совсем наоборот? Ибо, когда мы хвалим людей, это должно быть за их хорошую дисциплину, мягкость, согласие, гражданский порядок, за то, что они прислушиваются к тем, кто дает хорошие советы, и за то, что они не всегда ищут удовольствий. Но прибытие и отбытие судов, а также превосходство в численности населения, товарах и кораблях являются подходящими темами для похвалы в случае ярмарки, гавани или рыночной площади, но не в случае города;

[38] οὐ πόλεως: οὐδέ γε, ἂν ὕδωρ ἐπαινῇ τις, ἀνθρώπων ἔπαινος οὗτός ἐστιν, ἀλλὰ φρεάτων: οὐδ᾽ ἂν περὶ εὐκρασίας λέγῃ τις, τοὺς ἀνθρώπους εἶναί φησιν ἀγαθούς, ἀλλὰ τὴν χώραν: οὐδ᾽ ἂν περὶ [p. 278] ἰχθύων, τὴν πόλιν ἐπαινεῖ: πόθεν; ἀλλὰ θάλατταν ἢ λίμνην ἢ ποταμόν. ὑμεῖς δέ, ἂν ἐγκωμιάζῃ τις τὸν Νεῖλον, ἐπαίρεσθε, ὥσπερ αὐτοὶ ῥέοντες ἀπὸ Αἰθιοπίας. σχεδὸν δὲ καὶ τῶν ἄλλων οἱ πλείους ἐπὶ τοῖς τοιούτοις χαίρουσι, καὶ μακαρίους ἑαυτοὺς κρίνουσιν, ἂν οἰκῶσι καθ᾽ Ὅμηρον νῆσον δενδρήεσσαν ἢ βαθεῖαν ἤτινα ἤπειρον εὔβοτον, εὔμηλον, ἢ πρὸς ὄρεσι σκιεροῖς ἢ πηγαῖς διαυγέσιν: ὧν οὐδὲν ἴδιόν ἐστιν ἐκείνων: ἀρετῆς δὲ οὐδὲ ὄναρ αὐτοῖς μέλει.

[38] нет, если человек восхваляет воду, он восхваляет не людей, а колодцы; если он говорит о хорошем климате, он имеет в виду не людей, а землю; если он говорит о рыбе, он восхваляет не город — какой абсурд! — но море, озеро или ручей. И все же, если кто-то восхваляет Нил, вы, александрийцы, испытываете такой восторг, как если бы вы сами были реками, текущими из Эфиопии. Действительно, можно с уверенностью сказать, что большинство других людей также приходят в восторг от подобных вещей и считают себя благословенными, если они живут, по выражению Гомера, "на поросшем деревьями острове", или на "глубоко загрязненном", или на материке, "с обильными пастбищами, изобилующем овцами", или рядом с "тенистыми горами", или "фонтанами прозрачной воды", ни одно из которых не является личным атрибутом самих этих людей; однако, касаясь человеческой добродетели, они нисколько не беспокоятся, даже в своих мечтах!

[39] ἐγὼ δὲ τούτων ἐμνήσθην οὔτε ὑμᾶς ἐπαίρων οὔτε τοῖς συνήθως ὑμνοῦσιν αὐτὰ ῥήτορσιν ἢ ποιηταῖς παραβάλλων ἐμαυτόν. δεινοὶ γὰρ ἐκεῖνοι καὶ μεγάλοι σοφισταὶ καὶ γόητες: τὰδ᾽ ἡμέτερα φαῦλα καὶ πεζὰ ἐν τοῖς λόγοις, οὐ μέντοι περὶ φαύλων. τὰ μὲν γὰρ λεγόμενα αὐτὰ οὐ μεγάλα, περὶ μεγίστων δὲ ὡς οἷόν τε. καὶ νῦν εἶπον τὰ περὶ τῆς πόλεως, δεῖξαι βουλόμενος ὑμῖν ὡς ὅ, τι ἂν ἀσχημονῆτε οὐ κρύφα γίγνεται τοῦτο οὐδ᾽ ἐν ὀλίγοις,

[39] Но моей целью, упоминая о подобных вещах, не было ни поднять вам настроение, ни поставить себя в один ряд с теми, кто обычно поет подобные мелодии, будь то ораторы или поэты. Ибо они умные люди, могущественные софисты, чудотворцы; но я вполне обычен и прозаичен в своих высказываниях, хотя и необычен в своей теме. Ибо, хотя слова, которые я говорю, сами по себе невелики, они затрагивают темы величайшего значения. И то, что я только что сказал о городе, должно было показать вам, что любое неприличие, которое вы совершаете, совершается не в тайне и не в присутствии немногих, а в присутствии всего человечества.

[40] ἀλλ᾽ ἐν ἅπασιν ἀνθρώποις. ὁρῶ γὰρ ἔγωγε οὐ μόνον Ἕλληνασπαρ᾽ ὑμῖν οὐδ᾽ Ἰταλοὺς οὐδὲ ἀπὸ τῶν πλησίον Συρίας, Λιβύης, Κιλικίας, οὐδὲ τοὺς ὑπὲρ ἐκείνους Αἰθίοπας οὐδὲ Ἄραβας ἀλλὰ καὶ Βακτρίους καὶ Σκύθας καὶ Πέρσας καὶ Ἰνδῶν τινας, οἳ συνθεῶνται καὶ πάρεισιν ἑκάστοτε ὑμῖν: ὥστε ὑμεῖς μὲν ἀκούετε ἑνός, ἂν οὕτω τύχῃ, κιθαρῳδοῦ, καὶ τούτου συνήθους, ἀκούεσθεδὲ ὑπὸ μυρίων ἐθνῶν οὐκ ἐπισταμένων ὑμᾶς, καὶ ὁρᾶτε μὲν τρεῖς ἢ τέτταρας ἡνιόχους, ὁρᾶσθε δὲ ὑπὸ τοσούτων μὲν Ἑλλήνων, τοσούτων δὲ βαρβάρων.

[40] Ибо я вижу среди вас не только греков и итальянцев, и людей из соседних Сирии, Ливии, Киликии, и еще эфиопов и арабов из более отдаленных регионов, но даже бактрийцев, и скифов, и персов, и нескольких индийцев, и все они помогают составлять аудиторию в вашем театре и сидеть рядом с вами в каждом случае; поэтому, пока вы, возможно, слушаете одного-единственного арфиста, и это тоже человек, с которым вы хорошо знакомы, вас слушают бесчисленные народы, которые вас не знают; и пока вы за вами наблюдают три или четыре возничего, за вами также наблюдают бесчисленные греки и варвары.

[41] τί οὖν οἴεσθε τούτους ἐπὶ γῆς πέρατα ἐλθόντας λέγειν; οὐχ ὡς πόλιν εἴδομεν τὰ μὲν ἄλλα θαυμαστὴν καὶ τῶν ἀνθρωπίνων θεαμάτων πάντων κρεῖττον θέαμα, κόσμῳτε ἱερῶν καὶ πλήθει πολιτῶν καὶ τῶν ἐπιτηδείων περιουσίᾳ, πάντα ἀκριβῶς διεξιόντας ὡς ἂν δύνωνται τοῖς αὑτῶν, ἃ καὶ μικρὸν ἔμπροσθεν εἶπον, τὰ τοῦ Νείλου καὶ τῆς χώρας καὶ τῆς θαλάττης καὶ τὸ μέγιστον τὴν ἐπιφάνειαν τοῦ θεοῦ: μαινομένην δὲ ὑπὸ ᾠδῆς καὶ δρόμων ἱππικῶν καὶ μηδὲν ἄξιον πράττουσαν ἐν τούτοις ἑαυτῆς; οἱ γὰρ ἄνθρωποι θύοντες μέν εἰσι μέτριοι καὶ βαδίζοντες [p. 279] καθ᾽ αὑτοὺς καὶ τἄλλα πράττοντες: ὅταν δὲ εἰς τὸ θέατρον εἰσέλθωσιν ἢ τὸ στάδιον, ὥσπερ φαρμάκων αὐτοῖς ἐκεῖ κατορωρυγμένων, οὐδὲν οἴδασι τῶν προτέρων οὐδὲ αἰσχύνονται λέγειν ἢ ποιεῖν ὅ, τι ἂν αὐτοῖς ἐπέλθῃ.

[41] Что же тогда, по-вашему, скажут эти люди, когда вернутся в свои дома на краю земли? Разве они не говорят: “Мы видели город, который во многих отношениях достоин восхищения, и зрелище, превосходящее все человеческие представления, как в отношении красоты, так и в отношении святилищ, множества жителей и изобилия всего, что требуется человеку”, продолжая как можно точнее описывать своим согражданам все то, что я сам назвал некоторое время назад — все о Ниле, земле и море, и в особенности богоявление; “и все же, - добавят они, - это город, который помешан на музыке и скачках и в этих вопросах”. ведет себя совершенно недостойно себя. Ибо александрийцы достаточно умеренны, когда приносят жертвы, прогуливаются в одиночестве или занимаются другими своими занятиями; но когда они входят в театр или на стадион, точно там похоронены наркотики, которые могли бы свести их с ума, они теряют всякое сознание своего прежнего состояния и не стыдятся говорить или делать все, что приходит им в голову.

[42] τὸ δὲ πάντων χαλεπώτατον, ἐσπουδακότες περὶ τὴν θέαν οὐχ ὁρῶσι καὶ ἀκούειν ἐθέλοντες οὐκ ἀκούουσι, σαφῶς ἐξεστηκότες καὶ παρανοοῦντες, οὐκ ἄνδρες μόνον, ἀλλὰ καὶ παῖδες καὶ γύναια. ἐπειδὰν δὲ παύσηται τὸ δεινὸν καὶ διαλυθῶσι, τὸ μὲν ἀκμαιότερον ἔσβεσται τῆς ταραχῆς: ἔτι δὲ ἔν τε συνόδοις καὶ στενωποῖς μένει καὶ δι᾽ ὅλης τῆς πόλεως ἐπὶ συχνὰς ἡμέρας: καθάπερ ἐμπρησμοῦ μεγάλου λήξαντος ἰδεῖν ἔστι μέχρι πολλοῦ τήν τε λιγνὺν καὶ μέρη τινὰ φλεγόμενα.

[42] И что более всего огорчает, так это то, что, несмотря на их интерес к шоу, они на самом деле ничего не видят, и, хотя они хотят слышать, они не слышат, будучи явно не в своем уме — не только мужчины, но даже женщины и дети. И когда ужасное представление заканчивается и их отпускают, хотя более жестокий аспект их беспорядков был устранен, все еще на углах улиц и в переулках болезнь продолжается по всему городу в течение нескольких дней; точно так же, как когда сильный пожар утих, вы еще долго можете видеть не только дым, но и некоторые части зданий, все еще охваченных пламенем ”.

[43] καίτοι τάχα ἐρεῖ τις τῶν Περσῶν ἢ τῶν Βακτρίων, ὡς αὐτοὶ μὲν ἴσασιν ἱππεύειν καὶ σχεδὸν ἄριστοι δοκοῦσιν ἱππεῖς: τὸ γὰρ πρᾶγμα ὑπὲρ ἀρχῆς καὶ ἐλευθερίας ἐπιτηδεύουσιν: ἀλλ᾽ ὅμως οὐδὲν τοιοῦτον οὐδ᾽ αὖ ὅμοιον πεπόνθασιν: ὑμεῖς δὲ οὐδεπώποτε αὐτοὶ θιγόντες οὐδ᾽ ἐπιβάντες ἵππων οὐ δύνασθε κατέχειν αὑτοὺς, ἀλλ᾽ ἐστὲ ὅμοιοι χωλοῖς ὑπὲρ δρόμου ἐρίζουσιν. τοιγαροῦν δειλοὶ ὄντες καὶ ἀστράτευτοι πολλὰς ἤδη νενικήκατε ἱππομαχίας.

[43] Более того, какой-нибудь перс или бактриец, вероятно, скажет: “Мы сами умеем ездить верхом и считаемся едва ли не лучшими в верховой езде” — ибо они культивируют это искусство для защиты своей империи и независимости - “но при всем том мы никогда не вели себя так или что-либо подобное”; тогда как вы, которые никогда не управлялись с лошадью и сами не садились на нее верхом, не в состоянии сдержаться, но похожи на хромых людей, ссорящихся из-за пеших забегов. Это может объяснить, почему, какими бы трусами и бездельниками вы ни были, вы выиграли так много кавалерийских сражений в прошлом!

[44] σκοπεῖτε δὲ μὴ περὶ ὑμῶν ἀληθέστερον οὗτοι λέγωσιν ἤ περὶ τῶν Ἑλλήνων Ἀνάχαρσιν τὸν Σκύθην φασὶν εἰπεῖν: ἐδόκει μὲν γὰρ εἶναι τῶν σοφῶν: ἧκε δὲ εἰς τὴν Ἑλλάδα θεασόμενος οἶμαι τά τε ἔθη καὶ τοὺς ἀνθρώπους: ἔλεγεν οὖν ὡς ἔστιν ἐν ἑκάστῃ πόλει τῶν Ἑλλήνων ἀποδεδειγμένον χωρίον, ἐν ᾧ μαίνονται καθ᾽ ἡμέραν, τὸ γυμνάσιον λέγων: ἐπειδὰν γὰρ ἐλθόντες ἀποδύσωνται, χρίονται φαρμάκῳ. τοῦτο δὲ ἔφη κινεῖν αὐτοῖς τὴν μανίαν. εὐθὺς γὰρ οἱ μὲν τρέχουσιν, οἱ δὲ καταβάλλουσιν ἀλλήλους, οἱ δὲ τὼ χεῖρε ἀνατείναντες μάχονται πρὸς οὐδένα ἀνθρώπων, οἱ δὲ παίονται. ταῦτα δὲ ποιήσαντες, ἀποξυσάμενοι τὸ φάρμακον αὐτίκα σωφρονοῦσι, καὶ φιλικῶς αὑτοῖς ἤδη ἔχοντες βαδίζουσι κάτω ὁρῶντες, αἰσχυνόμενοι τοῖς πεπραγμένοις.

[44] И будьте осторожны, чтобы не оказалось, что эти люди говорили о вас более правдиво, чем, как говорят, Анахарсис Скиф говорил о греках - ибо его считали одним из мудрецов, и он приехал в Грецию, я полагаю, чтобы понаблюдать за обычаями и народом. Анахарсис сказал, что в каждом греческом городе есть отдельное место, в котором они ведут себя безумно изо дня в день — имеется в виду гимнастический зал, — потому что, когда они приходят туда и раздеваются, они мажут себя наркотиком. “И это, ” сказал он, “ пробуждает в них безумие; ибо немедленно одни убегают, другие сбивают друг друга с ног, третьи поднимают руки и сражаются с воображаемым врагом, а третьи подчиняются ударам. И когда они вели себя подобным образом, - сказал он, - они избавлялись от наркотика и сразу же снова становились вменяемыми, и, теперь уже в дружеских отношениях друг с другом, они ходили с опущенным взглядом, стыдясь того, что произошло”.

[45] ἐκεῖνος μὲν παίζων καὶ καταγελῶν οὐ φαύλου πράγματος, ὡς ἐγὼ δοκῶ, ταῦτα ἔλεγεν. περὶ δὲ ὑμῶν τί ἄν τις ἔχοι λέγειν; καὶ γὰρ ὑμεῖς ὅταν συνέλθητε, πυκτεύετε, βοᾶτε, ῥιπτεῖτε, ὀρχεῖσθε, ποίῳ χρισάμενοι φαρμάκῳ; δῆλον ὅτι τῷ τῆς ἀνοίας: ὡς οὐκ ἦν ὑμῖν [p. 280] ἐπιεικῶς αὐτὰ ὁρᾶν. μὴ γὰρ τοῦτό με οἴεσθε λέγειν ὡς οὐ χρὴ καὶ τὰ τοιαῦτα γίγνεσθαι ἐν ταῖς πόλεσι: χρὴ γὰρ ἴσως καὶ ἀναγκαῖόν ἐστι διὰ τὴν τῶν πολλῶν ἀσθένειαν καὶ σχολήν: ἴσως δὲ καὶ τῶν βελτιόνων εἰσὶν οἱ δεόμενοι διατριβῆς τινος καὶ παραμυθίας ἐν τῷ βίῳ: δεῖ δὲ μετὰ κόσμου καὶ σχήματος πρέποντος

[45] Мне кажется, Анахарсис шутил и подшучивал по пустякам, когда говорил все это; но что мог бы сказать посетитель о вас самих? Ибо как только вы собираетесь вместе, вы принимаетесь за работу — боксируете, кричите, бросаетесь и танцуете - обмазанные каким наркотиком? Очевидно, под действием наркотика безумия; как будто вы не могли наблюдать за этим зрелищем здраво! Ибо я не хотел бы, чтобы вы подумали, будто я имею в виду, что даже такие представления не должны проходить в городах; ибо, возможно, они должны, и это может быть необходимо, из-за слабости масс и их праздных привычек; и, возможно, даже среди лучших людей тоже есть те, кто нуждается в каком-то развлечении в жизни, но они должны принимать это благопристойно и как подобает свободным людям.

[46] ἀνθρώποις ἐλευθέροις. οὐ γὰρ παρὰ τοῦτο οὔτε τῶν ἵππων οὐδεὶς δραμεῖται βράδιον οὐδὲ χεῖρον ᾄσεταί τις τῶν ᾀδόντων, ἂν εὐσχημονῆτε ὑμεῖς. νυνὶ δὲ τὸ μὲν τῶν ἡνιόχων τινὰ ἐκπεσεῖν ἐκ τοῦ δίφρου δεινὸν ἡγεῖσθε καὶ συμφορὰν πασῶν μεγίστην: αὐτοὶ δὲ ἐκπίπτοντες ἐκ τοῦ κόσμου τοῦ προσήκοντος καὶ τῆς ἀξίας τῆσἑαυτῶν οὐ φροντίζετε. κἂν μὲν ὑμῖν ὁ κιθαρῳδὸς ἐκμελῶς ᾄδῃ καὶ παρὰ τὸν τόνον, συνίετε: αὐτοὶ δὲ παντελῶς ἔξω τῆς ἁρμονίας τῆς κατὰ φύσιν γιγνόμενοι καὶ σφόδρα ἀμούσως ἔχοντες οὐ διαφέρεσθε.

[46] Ибо это не заставит ни одну из лошадей бежать медленнее, ни одну из певиц петь менее приятно, если вы будете соблюдать должный этикет. Но при нынешнем положении вещей, если один из возничих падает со своей колесницы, вы считаете это ужасным и величайшим из всех несчастий, тогда как когда вы сами нарушаете приличия, которые вам подобают, и теряете уважение, которым вы должны пользоваться, вас это не беспокоит. И если вы слышите, как арфист поет фальшиво или не по высоте тона, вы хорошо осознаете это, тогда как когда вы сами полностью отказываетесь от гармонии, предписанной природой, и пребываете в сильнейшем диссонансе, вы совершенно безразличны.

[47] καίτοι πόσοι διὰ ταῦθ᾽ ὑμῶν ἀπολώλασιν; ἀδοξοῦσι μὲν γὰρ πάντες. αἱ δὲ Σειρῆνες ἄλλο τι ἐποίουν, ὡς ὁ μῦθόσφησιν, οὐκ ἀπώλλυον τοὺς σφόδρα ἡσθέντας αὐταῖς; ἀλλ᾽ ἐκεῖναι μὲν ἐν ἐρήμῳ ἦσαν πελάγει καὶ μακρὰν ἀπῳκισμέναι καθ᾽ αὑτὰς ἐπὶ σκοπέλου τινός, ὅπου μηδεὶς ῥᾳδίως παρέβαλλε: κἀκεῖ δ᾽ ὁ νοῦν ἔχων ἐσώθη καὶ μεθ᾽ ἡσυχίας ἤκουσεν. αὗται δὲ σχεδὸν ἐν μέσῳ τῆς οἰκουμένης ἐν τῇ πολυανθρωποτάτῃ πασῶν πόλει τοιαῦταἐργάζονται, μὰ Δι᾽ οὐ δι᾽ αὑτῶν τινα ἡδονὴν ἢ δύναμιν, ἀλλὰ διὰ τὴν ὑμετέραν ἀβελτερίαν. διὰ τί γὰρ ἔξω παραπλησίως ἀκούονται τοῖς ἄλλοις καὶ πολλάκις ἀηδεῖς ἔδοξαν; μὴ τὰ ὦτα ἐπαλήλιπται τῶν ἐκεῖ; τί οὖν τοῦτο δείκνυσι;

[47] И все же, скольких здесь постигла гибель из-за этих соблазнов? Потерю репутации, во всяком случае, понесли все. И делали ли Сирены что-нибудь еще, согласно этой истории? Разве они регулярно не уничтожали тех, кто получал от них экстравагантное удовольствие? И все же Сирены обитали в пустынном море, далеко отсюда, совсем одни, на высоком утесе, куда никто не мог легко приблизиться; и даже там здравомыслящий человек спасался бегством и спокойно слушал их. Эти артисты Александрии, однако, занимаются своим ремеслом в практически центре цивилизованного мира и в самом густонаселенном городе из всех, клянусь Зевсом, не из-за какого-либо собственного обаяния или силы, а скорее из-за вашей глупости. Ибо почему за пределами Александрии они производят впечатление, совершенно подобное тому, которое производят обычные исполнители, более того, часто считались неприятными? Может ли быть так, что уши людей в тех местах были заткнуты?

[48] μὰ Δί᾽ οὐ μουσικῆς ἰσχὺν οὐδ᾽ ὑπερβολὴν τέχνης, ἀλλ᾽ ἀκροατῶν κουφότητακαὶ πόλεως ἀσθένειαν. φασὶ γοῦν ἤδη τινὰς τῶν ἀπολωλότων διὰ τὴν τοιαύτην πρόφασιν νεανιεύσασθαι, μὴ παραιτουμένους τὸν θάνατον, ἀλλὰ προσλιπαροῦντας, ὅπως ἀκούσωσιν ἐπὶ πλέον. τοῦτο δ᾽ ἐστὶ θαυμαστὸν ἐπ᾽ ὀνείδει καὶ καταγέλωτι τῆς πόλεως, εἰ παρὰ μὲν τοῖς ἄλλοις ἀριστεῖς καὶ τυραννοκτόνοι μνημονεύονται,[p. 281] σωτηρίας ἕνεκεν τῶν πατρίδων ἐπιδιδόντες αὑτούς: παρὰ δὲ ὑμῖν ὑπὲρ χορδῆς τοῦτο πάσχουσι καὶ δι᾽ ἡδονὴν μικράν,

[48] Что же тогда означает их успех у вас? Клянусь Зевсом, не музыкальной мощью или художественным превосходством, а скорее поверхностностью ваших слушателей и слабостью вашего города. Во всяком случае, говорят, что некоторые из тех, кто уже встретил свое разорение по такой причине, вместо того, чтобы пытаться мольбами избежать смерти, с юношеской бравадой умоляли о привилегии слушать своих разрушителей еще больше. И вот удивительная вещь, которая навлекает на город упреки и насмешки — в то время как в других местах дворян и тираноубийц чтут в памяти, потому что они отдали свои жизни за спасение отечества, у вас люди встречают свою судьбу из-за небольшого количества кетгута и из-за мимолетного удовольствия, или, точнее, фантазии, не имеющей содержания.

[49] μᾶλλον δὲ δόξαν κενήν. οὐ γὰρ ἡδόμενοι τοσοῦτον ὅσον οἰόμενοι καὶ βουλόμενοι προΐενται σφᾶς αὐτούς. τοσαύτη δ᾽ ἐστὶ δυστυχία τῶν ταλαιπώρων, ὥστε ἀνδρεῖον ἡγοῦνται τὸ πάντων ἀνανδρότατον καὶ σεμνὸν τὸ αἴσχιστον. ἑλοίμην γὰρ ἂν ἔγωγε λῃστεύων ἀποθανεῖν ἢ διὰ τοιαύτην αἰτίαν. τὸ μὲν γάρ ἐστιν ἀνδρὸς πονηροῦ θάνατος, τὸ δὲ ἀνδραπόδου δυστυχοῦς. κἀκεῖνος μὲν ἀδικηθεὶς ἴσως ἐπὶ τοῦτο ἦλθεν, ὑπὲρ τοὺς νόμους ἀμύνασθαι πειρώμενος, καὶ τάχα τι καὶ γενναῖον ἐδύνατο πρᾶξαι μὴ τοιούτου τυχὼν δαίμονος: ὁδὶ δὲ κραυγῇ μόνον καὶ ἀνοίᾳ διὰ δυστυχῆ φθόγγον καὶ κακὴν ἔγκλισιν καὶ τὰς ἐκμελεῖς καμπὰς καὶ λήρους καὶ κυνισμοὺς καὶ ὀλέθρους ἀκλεῶς ἀπολλύμενος. ἔστι δὲ ὁ τοιοῦτος μυίας θάνατος. καὶ γὰρ ἐκείναις ὅ, τι ἂν γευσαμέναις γλυκὺ φανῇ, πρὸς τούτῳ διαφθείρονται. τί οὖν τοῦτο λαμπρόν,

[49] Ибо эти люди жертвуют своими жизнями не столько из-за настоящего удовольствия, сколько из-за принятия желаемого за действительное.

И так велико несчастье несчастных, что они считают мужественным то, что наиболее недостойно мужчины, и достойным того, что наиболее постыдно. Да я бы предпочел быть казненным за грабеж, чем за такое дело. Ибо в одном случае это смерть плохого человека, но человека, в другом - раба, которому не повезло. Один, возможно, дошел до такого состояния, потому что с ним поступили несправедливо, и он стремился добиться возмещения ущерба сверх законов, и, возможно, он достиг бы чего-то действительно благородного, если бы не столкнулся с таким злым гением; но другой пришел к своему бесславному концу просто из-за криков и неистовства, вызванных злополучным голосом и злобным кивком головы, диссонирующими вариациями, бессмыслицей и циничным, пагубным поведением. Но такова смерть мухи! Ибо все, что кажется мухе сладким, - это то, за что она погибает.

[50] ὦ κακοδαίμονες; ὑπὲρ μὲν γὰρ δικαιοσύνης καὶ ἀρετῆς καὶ πατρῴων γερῶν καὶ νόμων καὶ χρηστοῦ βασιλέως, εἰ δέοι, πονεῖν καὶ ἀποθνῄσκειν ἀγαθῆς ἐστι καὶ οὐ φιλοζῴου ψυχῆς: ὑπὲρ δὲ τῆς ψαλτρίας ἀπάγχεσθαι, καθάρματος ἀγεννοῦς καὶ ζῆν οὐκ ἀξίου, πόσης αἰσχύνης; καὶ τούτους μὲν ἐάσωμεν, ἀλλ᾽ ἐν αὐτῇ τῇ θέᾳ τὰ γιγνόμενα οὐκ αἰσχρὰ καὶ μεστὰ πάσης ὕβρεως, τὸ ἀνατετάσθαι καὶ ἀποβλέπειν, μόνον οὐκ ἐπὶ τοῖς χείλεσι τὰς ψυχὰς ἔχοντας, καθάπερ οἶμαι διὰ τῶν ὤτων τὴν εὐδαιμονίαν δεχομένους, σωτῆρα καὶ θεὸν καλοῦντας ἄνθρωπον ἄθλιον; πόσον τινὰ γέλωτα τοὺς θεοὺς ὑμῶν καταγελᾶν οἴεσθε, ὅταν πάλιν ἐκείνους προσκυνοῦντες ταὐτὰ προσφέρησθε καὶ διὰ τῶν αὐτῶν ἀναγκάζησθε τιμᾶν τὸ δαιμόνιον; ἀλλ᾽ ἔστιν εὐγνώμων ὁ θεός, ὡς [p. 282]

[50] Какое же отличие тогда может принести вам ваше поведение, несчастные создания? Ибо, в то время как во имя справедливости, добродетели, прав и законов предков и во имя доброго короля благородная душа, та, что не цепляется за жизнь, будет, если понадобится, страдать и даже умрет; и все же, если человек вешается ради своей хористки, низкопробного изгнанника, не годного к жизни, о какой глубине позора это говорит!

А теперь давайте не будем больше говорить об этих бедных несчастных; но, обращая наше внимание на само зрелище, разве поведение зрителей не является постыдным и изобилующим всевозможными проявлениями распутства? — Я имею в виду напряженность их взгляда, их душу, почти застывшую у них на губах — как будто, можно было бы подумать, что именно через ухо люди получают счастье — и применение терминов ‘спаситель’ и ‘бог’ к жалкому человеческому существу! С каким безграничным смехом, думаете вы, боги должны смеяться над вами до презрения, когда в следующий раз, поклоняясь им, вы ведете себя таким же образом и оказываетесь вынужденными использовать те же термины в почитании божества? Однако, я полагаю, бог снисходителен, поскольку он есть бог, и он легкомысленно относится к глупости масс.

[51] θεός, οἶμαι, καὶ φέρει πρᾴως τὴν τῶν πολλῶν ἄνοιαν. τοιγαροῦν ὡς παισὶν ὑμῖν παιδαγωγοὺς δέδωκε τοὺς φρονιμωτέρους τῆς πόλεως, μεθ᾽ ὧν καὶ θεωρεῖτε καὶ τἄλλα ἄμεινον πράττετε. ἐπεὶ πῶς ἂν ἀπείχεσθε ἀλλήλων; καίτοι ποίους τινὰς ἂν ὑμεῖς ἡγοῖσθε ἀνθρώπους, οἷς ἐλευθερία μὴ συμφέρει; νὴ Δία, τὸ γὰρπρᾶγμά ἐστι φύσει τοιοῦτον. οὐ γὰρ καὶ ἐν ἄλλαις πόλεσιν ᾄδουσι καὶ νὴ Δία αὐλοῦσι καὶ τρέχουσι καὶ πάνθ᾽ ὅσα γίγνεται καὶ παρ᾽ ὑμῖν καὶ παρ᾽ ἑτέροις τισίν; ἀλλ᾽ οὐδαμοῦ τοιοῦτος ἔρως ἐστὶ τοῦ πράγματος οὐδὲ οἶστρος.

[51] Соответственно вам, как своим детям, он дал в качестве опекунов и наставников тех, кто более благоразумен, чем вы, александрийцы, и благодаря их общению не только в театре, но и в других местах ваше поведение улучшается. Ибо иначе как бы вы могли держать свои руки подальше друг от друга?

И все же, как вы думаете, что это за люди, которым свобода не выгодна? “Никто, клянусь Зевсом, - говорит кто-то, - ибо свобода по своей природе выгодна. Ибо разве в других городах тоже нет пения, да, клянусь Зевсом, и игры на флейте, и бега наперегонки, и всех тех других развлечений, которые можно найти не только здесь, в Александрии, но и среди некоторых других людей?” Да, но нигде нет такой страсти к такого рода вещам, такого безумного желания, как в отношении вас самих.

[52] ἴστε Ῥοδίους ἐγγὺς οὕτως ὑμῶν ζῶντας ἐν ἐλευθερίᾳ καὶ μετὰ πάσης ἀδείας: ἀλλὰ παρ᾽ ἐκείνοισοὐδὲ τὸ δραμεῖν ἐν τῇ πόλει δοκεῖ μέτριον, ἀλλὰ καὶ τῶν ξένων ἐπιπλήττουσι τοῖς εἰκῇ βαδίζουσι. τοιγαροῦν εἰκότως εὐδοκιμοῦσι καὶ πάσης τιμῆς τυγχάνουσιν. αἰδούμενοι γὰρ αὑτοὺς πρῶτοι καὶ μηδὲν ἀνόητον ποιοῦντες εἰκότως οἶμαι παρά τε τῶν ἄλλων καὶ τῶν ἡγουμένων αἰδοῦς τυγχάνουσιν: ἐπεὶ καὶ τῶν ἄλλων εὑρήσομεντὰ πλεῖστα ταὐτὰ πράττοντας τοῖς ἀνοήτοις τοὺς σώφρονας, οἷον ἐσθίοντας, βαδίζοντας, παίζοντας, θεωροῦντας:

[52] Например, вы знаете, что родосцы, ваши ближайшие соседи, пользуются свободой и полной независимостью действий; однако на Родосе даже бег в черте города не считается респектабельным, напротив, они даже порицают незнакомцев за небрежность при ходьбе. Так что есть все основания полагать, что родосцы должны пользоваться справедливой известностью и всеобщим почетом. Ибо, поскольку они первыми проявляют уважение к самим себе и воздерживаются от любых глупых поступков, я полагаю, что у них есть все основания пользоваться уважением людей в целом и своих учителей в том числе.

Дело в том, что мы обнаружим, что и в большинстве других вопросов мудрые занимаются теми же делами, что и глупые, такими как еда, прогулки, игры, посещение театра и других игр.

[53] ἡ γὰρ φύσις ἀναγκάζει πολλῶν ὁμοίων δεῖσθαι: διαφέρουσι μέντοι περὶ ταῦτα πάντα: αὐτίκα ἑστιώμενοι πρῶτον οἱ μὲν οὔτε ἀμαθῶς οὔτε ἀπρεπῶς διάγουσιν, ἀλλ᾽ εὐσχημόνως ἅμα καὶ προσηνῶς, εὐωχίας,οὐ παροινίας, ἄρχοντες, φιλοφρονούμενοι τοὺς συνόντας, οὐ θρασυνόμενοι πρὸς αὐτούς: οἱ δὲ ἀπηνῶς καὶ ἀκολάστως, μετὰ βοῆς καὶ ἀταξίας ὀργιζόμενοι καὶ γελῶντες, πλεονεκτοῦντες ἀλλήλους, οὐ παρακαλοῦντες, τελευτῶντες ἀπίασι κακόν τι τοῖς συμπόταις δόντες ἢ παρ᾽ ἐκείνων λαβόντες: οἵαν ποτὲ γενέσθαι φασὶ

[53] Ибо природа вынуждает их иметь много общих с глупцами потребностей; однако существуют различия в поведении во всех этих вопросах. Возьмем в качестве первого примера застолье: в то время как мудрые ведут себя не грубо и не пренебрегая приличиями, а с элегантностью, сочетающейся с вежливостью, как люди, начинающие веселое застолье, а не пьяный дебош, будучи милостивы к своим товарищам, не подвергая их бесстыдству; глупые, с другой стороны, ведут себя отвратительно и без ограничений, давая выход гневу или смеху с криками и беспорядком, пытаясь получить больше, чем их товарищи, не приглашая их принять участие, и, наконец, перед уходом домой они либо причинили какой-то вред своим товарищам по пиршеству, либо сами получили повреждения, как нам сказали, это было на вечеринке, которую когда-то устраивали кентавры.

[54] Κενταύρων συνουσίαν. καὶ τί δεῖ τἄλλα ἐπεξιέναι καθ᾽ ἕκαστον; ἀλλὰ τὸ βαδίζειν, ὃ κοινόν ἐστι καὶ ἁπλοῦν δήπουθεν, τοῦ μὲν ἐμφαίνει τὴν ἡσυχίαν τοῦ τρόπου καὶ τὸ προσέχειν ἑαυτῷ, τοῦ δὲ ταραχήν καὶ ἀναίδειαν: σπουδῇ πρόσεισι, φθέγγεται βαδίζων ἢ πεσών τινα ἔωσε, μάχεται πρὸς ἕτερον. ὁμοίως καὶ περὶ τὰς[p. 283] θέας οἱ μέν εἰσιν ἄπληστοι καὶ λίχνοι καὶ περὶ πάντα ὁμοίως ἐπτοημένοι τὰ τυχόντα, οἱ δὲ κοσμίως καὶ μετ᾽ εἰρήνης μετέχουσιν.

[54] И все же зачем перебирать все остальные различия одно за другим? Но возьмем, к примеру, ходьбу пешком - занятие, общее для всех мужчин и, несомненно, простое. Походка одного человека свидетельствует о хладнокровии его натуры и внимании, которое он уделяет своему поведению, в то время как походка другого свидетельствует о его смятении ума и бесстыдстве: он торопится, когда приближается, разговаривает на ходу или врывается и толкает кого-то, вступает в драку с кем-то еще. Аналогично и в отношении театра: некоторые люди ненасытны и жадны и одинаково трепещут по любому поводу, каким бы банальным он ни был, но другие участвуют в спектакле чинно и спокойно.

[55] ἀλλ᾽ οὐχ ὑμεῖς, ἀλλ᾽ ἐκπεπληγμένοι κάθησθε, ἀναπηδᾶτε τῶν ὀρχηστῶν μᾶλλον, συντείνεσθε ὑπὸ τῶν ᾀσμάτων: τοὺς μὲν γὰρ ἄλλους ἀνθρώπους ἡ μέθη πρὸς ᾠδὴν τρέπει καὶ ὄρχησιν: παρ᾽ ὑμῖν δὲ τοὐναντίον ἐστίν. ἡ γὰρ ᾠδὴ μέθην ἐμποιεῖ καὶ παράνοιαν. οἴνου μὲν οὖν τοιαύτη φύσις, τὸ μὴ δύνασθαι σωφρονεῖν, ἀλλὰ πολλὰ δυσχερῆ πράττειν ἀναγκάζεσθαι τοὺς σκαιῶς αὐτῷ καὶ ἀμέτρως χρωμένους: ὑπὸ δὲ ᾠδῆς σφαλλομένους καὶ πολὺ κάκιον ἔχοντας τῶν παροινούντων εὐθὺς ἀπὸ τῆς ἀρχῆς,

[55] Но с вами все иначе; напротив, вы сидите ошеломленный, вы вскакиваете яростнее, чем нанятые танцоры, песни приводят вас в возбуждение: ибо, в то время как другие люди поют и танцуют, выпивая вместе с вами, верно обратное — песня является поводом для опьянения и безумия. Итак, хотя естественное действие вина, как мы видели, приводит к неспособности сохранять самообладание, но, напротив, заставляет тех, кто употребляет его глупо и чрезмерно, совершать множество неприятных поступков, все же люди, опьяненные песней и находящиеся в гораздо худшем состоянии, чем те, кто обезумел от вина, - и более того, в самом начале, а не на легких стадиях, как на попойке, — таких людей, говорю я, можно найти только в Александрии.

[56] οὐχ ὥσπερ ἐν τῷ πότῳ προϊόντας, οὐκ ἔστιν ἄλλους ἰδεῖν. παρὰ μὲν γὰρ ἐνίοις τῶν βαρβάρων μέθην φασὶ γίγνεσθαι πραεῖαν δι᾽ ἀτμοῦ θυμιαμάτων τινῶν: ἔπειτα χαίρουσι καὶ ἀνίστανται γελῶντες καὶ πάντα ποιοῦσιν ὅσα ἄνθρωποι πεπωκότες, οὐ μέντοι κακὸν οὐδὲν ἀλλήλους ἐργάζονται: τῶν δὲ Ἑλλήνων ὑμεῖς μόνοι δι᾽ ὤτων καὶ φωνῆς αὐτὸ πάσχετε, μᾶλλον δὲ ληρεῖτε ἐκείνων κάκιον καὶ παραφέρεσθε καὶ μᾶλλον ἐοίκατε κραιπαλῶσιν. καίτοι τὰ τῶν Μουσῶν καὶ τὰ τοῦ Ἀπόλλωνος ἤπια δῶρα καὶ προσηνῆ. τὸν μὲν γὰρ Παιήονα καὶ Ἀλεξίκακον προσαγορεύουσιν, ὡς ἀποτρέποντα τῶν κακῶν καὶ ὑγίειαν ἐμποιοῦντα ταῖς ψυχαῖς καὶ σώμασιν, οὐ νόσον οὐδὲ μανίαν: τὰς δὲ παρθένους, ὡς ἂν αἰδουμένας τε καὶ σώφρονας.

[56] Нам, правда, рассказывают, что у некоторых варваров легкий вид опьянения вызывается парами определенных благовоний при возжигании. Вдохнув его, они радуются, встают и смеются, и ведут себя во всех отношениях как люди, которые выпили, и все же не причиняют вреда друг другу; но из греков вы одни достигаете такого состояния ушами и голосом, и вы говорите глупее, чем эти варвары, и вы хуже шатаетесь и больше похожи на людей, страдающих от последствий разврата.

И все же искусство Муз и Аполлона доброе и радующее. К Аполлону обращаются как к Целителю и Отвращающему Зло, веря, что он отвращает людей от несчастий и дарует здоровье душе и телу, а не болезни или безумие; а Муз называют девами, подразумевая их скромность и целомудрие.

[57] ἥ τε μουσικὴ θεραπείας ἕνεκα τοῖς ἀνθρώποις εὑρῆσθαι δοκεῖ τῶν παθῶν καὶ μάλιστα δὴ μεταστρέφειν ψυχὰς ἀπηνῶς καὶ ἀγρίως διακειμένας. διὰ τοῦτο καὶ τῶν φιλοσόφων ἔνιοι πρὸς λύραν αὑτοὺς ἡρμόσαντο ἕωθεν, ἀποπαύοντες τῆς διὰ τῶν ὀνειράτων ταραχῆς. καὶ θεοῖς μετὰ μέλους θύομεν, ἵνα εὔτακτοι καὶ καθεστηκότες ὦμεν. ἕτερος δὲ αὖ τρόπος αὐλοῦ τε καὶ ᾠδῆς ἐν πένθεσιν, ἰωμένων οἶμαι τὸ σκληρὸν καὶ ἄτεγκτον τοῦ πάθους, θηλυτέραν δὲ τὴν λύπην ἐργαζομένων δι᾽ ᾠδῆς λανθανούσης μετὰ [p. 284] γόων, ὥσπερ οἱ ἰατροὶ τὰ φλεγμαίνοντα τῶν ἑλκῶν ὑγραίνοντες καὶ μαλακοποιοῦντες ἀνώδυνα ἔθηκαν.

[57] Кроме того, считается, что музыка была изобретена людьми для исцеления своих эмоций, и особенно для преобразования душ, находящихся в суровом и диком состоянии. Вот почему даже некоторые философы настраиваются на лиру на рассвете, стремясь таким образом рассеять смятение, вызванное их снами. И именно с песней мы приносим жертвы богам, чтобы обеспечить порядок и стабильность в самих себе. И, более того, существует другой тип песни в сопровождении флейты, которая используется во время траура, поскольку люди, без сомнения, пытаются излечить суровость и неумолимость своего горя и смягчить боль с помощью песни, песни, действие которой едва заметно среди плача, точно так же, как врачи, промывая и смягчая воспаленные раны, устраняют боль.

[58] οὐχ ἧττον δὲ καὶ περὶ συνουσίας ἔδοξε πρέπειν ἡ μουσικῆς δύναμις, ἁρμονίαν καὶ τάξιν αὐτόματον ταῖς ψυχαῖς ἐπεισάγουσα καὶ τὸ σφαλερὸν τῆς ἐν οἴνῳ τέρψεως παραμυθουμένη μετὰ ξυγγενοῦς δυνάμεως, ὥσπερ αὐτῷσυγκεραννύμενον ἐμμελὲς γίγνεται καὶ μέτριον. ταῦτα δὴ πάντα ἀνέστραπται νῦν καὶ μεθέστηκεν εἰς τοὐναντίον. οὐ γὰρ ἐκ Μουσῶν, ἀλλ᾽ ἐκ Κορυβάντων τινῶν κατέχεσθε, καὶ πιστὰ ποιεῖτε τὰ τῶν ποιητῶν μυθολογήματα: ὡς ἐκεῖνοί γε παρεισάγουσι Βάκχας τινὰς μαινομένας ὑπὸ μέλους καὶ Σατύρους: οὐκοῦν ὑμῖν τὰ τῶν νεβρίδωντε καὶ θύρσων ἐνδεῖ καὶ τὸ λέοντας φέρειν ἐν ταῖς ἀγκάλαις: τὰ δὲ ἄλλα καὶ πάνυ μοι δοκεῖτε ἐοικέναι Νύμφαις καὶ Σατύροις.

[58] И очарование музыки считалось не менее уместным и на общественных собраниях, потому что оно спонтанно вносит гармонию и порядок в душу и вместе с родственным влиянием уменьшает неустойчивость, возникающую от наслаждения вином — я имею в виду то самое влияние, смешанное с которым сама неустойчивость настраивается и смягчается до умеренности. Все это, конечно, в данном случае было обращено вспять и изменено на свою противоположность. Ибо вами овладели не Музы, а своего рода Корибанты, и вы придаете правдоподобие мифологизациям поэтов, поскольку они действительно выводят на сцену существ, называемых Вакханками, которые были сведены с ума песнями, а также сатиров. Несомненно, в вашем случае отсутствует оленья шкура и тирс, и вы, подобно Вакханкам, не носите львов на руках; однако во всем остальном вы кажетесь мне вполне сравнимыми с нимфами и Сатирами.

[59] ἱλαροί τε γὰρ ἀεὶ καὶ φιλογέλωτες καὶ φιλορχησταί: πλὴν οὐκ αὐτόματος ὑμῖν ἀναβλύει διψήσασιν ὁ οἶνος ἐκ πέτρας ποθέν τινος ἢ νάπης, οὐδὲ γάλα καὶ μέλι δύνασθε εὐχερῶς οὕτως ἔχειν ῾ἄκροισιδακτύλοισι διαμῶντες χθόνἀ: ἀλλ᾽ οὐδὲ τὸ ὕδωρ ὑμῖν ἀφικνεῖται δεῦρο αὐτόματον οὐδὲ τὴν μᾶζαν ἔχετε ἐν ἐξουσίᾳ δήπουθεν, ἀλλὰ καὶ ταύτην ἐκ τῆς τῶν κρειττόνων χειρὸς λαμβάνετε: ὥστε ἴσως καιρὸς ἦν ὑμᾶς παύσασθαι βακχειῶν καὶ προσέχειν μᾶλλον αὑτοῖς. νυνὶ δὲ ἂν μόνον ἀκούσητε χορδῆς, ὥσπερ σάλπιγγος ἀκηκοότες,

[59] Ибо ты всегда в веселом настроении, любишь смех, любишь танцевать; только в твоем случае, когда ты испытываешь жажду, вино не пузырится само по себе из какой-нибудь случайной скалы или лощины, и ты не можешь так легко добыть молоко и мед, поскребя землю кончиками пальцев; напротив, даже вода не приходит к тебе в Александрии сама по себе, и хлеб, я полагаю, не принадлежит тебе, но и его ты получаешь из рук тех, кто выше тебя; и поэтому, возможно, тебе давно пора прекратить свой вакхический образ жизни. упивается и вместо этого обращает свое внимание на самих себя. Но в настоящее время, если вы просто слышите звон струн арфы, как если бы вы услышали звук горна, вы больше не можете сохранять мир.

[60] οὐκέτι δύνασθε εἰρήνην ἄγειν. ἆρά γε μή Λακεδαιμονίους μιμεῖσθε; φασὶ γοῦν αὐτοὺς τὸ ἀρχαῖον πρὸς αὐλὸν πολεμεῖν: ὑμεῖς δὲ πρὸς κιθάραν αὐτὸ δρᾶτε. ἢ βούλεσθε, ἐπειδὴ τοῖς βασιλεῦσι τοὺς δήμους κἀγὼ παρέβαλον, Νέρωνι φαίνεσθαι τὴν αὐτὴν ἔχοντες νόσον; ἀλλ᾽ οὐδ᾽ ἐκεῖνον ὤνησεν ἡ λίαν ἐμπειρία περὶ τοῦτο καὶσπουδή. καὶ πόσῳ κρεῖττον μιμεῖσθαι τὸν νῦν ἄρχοντα παιδείᾳ καὶ λόγῳ προσέχοντα; οὐκ ἀποθήσεσθε τὴν αἰσχρὰν ταύτην καὶ ἄμετρον φιλοτιμίαν; οὐ φυλάξεσθε τοὺς ἄλλους σκώπτοντες καὶ [p. 285] ταῦτα ἐν ἀνθρώποις, εἰ θεμιτὸν εἰπεῖν, οὐδὲν μέγα οὐδὲ θαυμαστὸν ἔχουσιν;

[60] Конечно, вы подражаете не спартанцам, не так ли? Вы знаете, говорят, что в старину они воевали под аккомпанемент свирели; но ваша война ведется под аккомпанемент арфы. Или вы желаете — поскольку я сам сравнивал короля с простолюдином, - я спрашиваю, желаете ли вы, чтобы вас считали больным той же болезнью, что и Нерона? Да ведь даже он не извлек пользы из своего близкого знакомства с музыкой и своей преданности ей. И насколько лучше было бы подражать нынешнему правителю в его преданности культуре и разуму! Неужели вы не откажетесь от этой постыдной и неумеренной жажды дурной славы? Разве вы не будете осторожны, высмеивая всех остальных, и, более того, перед людьми, которым, если можно так выразиться, нечем хвастаться?

[61] εἰ γὰρ Ἰσμηνίας ηὔλει παρ᾽ ὑμῖν ἢ Τιμόθεος ᾖδεν ὁ παλαιὸς ἢ Ἀρίων, ὑφ᾽ οὗ λέγουσιν ᾄδοντος ἐν τῷ πελάγει τοὺς δελφῖνας ἀφικέσθαι πρὸς τὴν ναῦν, καὶ μετὰ ταῦτα ἐκπεσόντα αὐτὸν κατὰ τύχην τινὰ ἀναλαβεῖν καὶ σῶσαι, πῶς ἂν διέκεισθε; τούτων μὲν γάρ ἐστιν οὐδεὶς Ἀμφίων οὐδὲ Ὀρφεύς: ὁ μὲν γὰρ υἱὸς ἦν Μούσης, οἱ δὲ ἐκ τῆς Ἀμουσίας αὐτῆς γεγόνασι: διαθρύψαντες γὰρ καὶ κατάξαντες τὸ σεμνὸν τοῦ μέλους καὶ πάντα τρόπον λωβησάμενοι τὴν ἀρχαίαν μουσικήν —

[61] Ибо, если бы в вашем присутствии дудел Исмений, или пел древний Тимофей, или Арион, на чью песню, согласно преданию, дельфины в глубине устремились к его кораблю, а затем, когда он нырнул за борт, спасли его по счастливой случайности и доставили невредимым на берег, — если бы эти артисты выступали для вас, каково было бы ваше душевное состояние? Ибо среди этих исполнителей здесь нет ни Амфиона, ни Орфея; ибо Орфей был сыном Музы, но они - немузыкальные порождения самой Дисгармонии, извратившие и разрушившие величие песни и всячески оскорбившие великое древнее искусство Муз.

[62] τίς γὰρ αὐτῶν ᾠδὴν τέλειον ἢ γενναῖον ῥυθμὸν οἷός τε εἰπεῖν; — ἀλλὰ ᾄσματα γυναικῶν καὶ κρούματα ὀρχηστῶν καὶ παροινίας τερετισμάτων ὥσπερ κακοὶ καὶ περίεργοι μάγειροι συντρίψαντες τοὺς νόμους ἰδιώτας καὶ λίχνους ἀκροατὰς κινοῦσιν. τοιγαροῦν οὐκ ἀπὸ κύκνων οὐδὲ ἀηδόνων ὁ ζῆλος αὐτῶν ὠνόμασται παρ᾽ ὑμῖν αὐτοῖς, ἀλλ᾽, ὡς ῾̣̣̓οικε, κνυζηθμοῖς καὶ ὑλαγμοῖς εἰκάζετε. καίτοι φιλοσόφους μὲν ᾔδειν οὕτως καλουμένους, κιθαρῳδοὶ δὲ Κυνικοὶ παρὰ μόνοις ὑμῖν γεγόνασιν. ὁ μὲν οὖν Ἀμφίων πρὸς τὸ μέλος, ὥς φασιν, ἤγειρε καὶ ἐπύργου τὴν πόλιν: οὗτοι δὲ ἀνατρέπουσι καὶ καταλύουσιν. καὶ μὴν ὅ γε Ὀρφεὺς τὰ θηρία ἡμέρου καὶ μουσικὰ ἐποίει διὰ τῆς ᾠδῆς: οὗτοι δὲ ὑμᾶς, ἀνθρώπους ὄντας, ἀγρίους πεποιήκασι καὶ ἀπαιδεύτους.

[62] Ибо кто из нас может создать законченную песню или благородный ритм? Более того, это попурри из женственных частушек, мюзик-холльного бренчания на лире и пьяных выходок чудовищ, которые, подобно злодейским поварам, жаждущим новизны, они смешивают в пюре из своих арий и таким образом возбуждают невежественную и жадную публику. Соответственно, не от лебедей или соловьев получила у вас название их страсть, а скорее, как мне кажется, вы сравниваете ее с воем собак; и все же, хотя я знал, что есть философы, которых называют циниками, арфисты этой собачьей породы были произведены только в Александрии. Итак, в то время как Амфион под аккомпанемент своей мелодии, согласно сказанию, возводил стены и башни своего города, эти существа занимались опрокидыванием и разрушением. А что касается Орфея, то своей песней он приручил диких зверей и сделал их чувствительными к гармонии; однако эти исполнители превратили вас, людей, в дикарей и сделали вас нечувствительными к культуре.

[63] ἔχω δὲ καὶ ἄλλον εἰπεῖν λόγον ἀνθρώπου Φρυγὸς ἀκούσας, Αἰσώπου συγγενοῦς, δεῦρο ἐπιδημήσαντος, ὃν εἰς Ὀρφέα καὶ ὑμᾶς ἔλεγεν. ἔστι δὲ τῶν ὑμετέρων σκωμμάτων ἀτοπώτερος καὶ μακρότερος. σκοπεῖτε οὖν, εἰ βούλεσθε ἀκοῦσαι, καὶ μὴ δυσχεράνητε. ἔφη τοίνυν ἐκεῖνος περί τε Θρᾴκην καὶ Μακεδονίαν τὸν Ὀρφέα μελῳδεῖν, καθάπερ εἴρηται, κἀκεῖ τὰ ζῷα προσιέναι αὐτῷ, πολύ τι πλῆθος οἶμαι τῶν πάντων θηρίων.

[63] И, кроме того, у меня есть для рассказа история, которую я услышал от одного фригийца, родственника Эзопа, который побывал здесь с визитом, история, которую он рассказал об Орфее и вас самих. Однако эта история более странная и длинная, чем ваши шутки. Поэтому подумайте, хотите ли вы ее услышать, и не сердитесь, если я ее расскажу. Итак, человек из Фригии сказал, что Орфей пел свои песни по всей Фракии и Македонии, как нам уже говорили, и что тамошние существа подходили к нему — большая компания, я полагаю, из всех животных. “И, - продолжал он, - самыми многочисленными среди них были птицы и овцы.

[64] πλεῖστα δὲ ἐν αὐτοῖς εἶναι τούς τε ὄρνιθας καὶ τὰ πρόβατα. τοὺς μὲν γὰρ λέοντας καὶ τὰ τοιαῦτα διὰ τὴν ἀλκὴν καὶ τὴν ἀγριότητα δυσπιστότερα εἶναι, καὶ τὰ μὲν οὐδ᾽ ὅλως πελάζειν, τὰ δ᾽ εὐθὺς ἀποχωρεῖν, οὐχ ἡδόμενα τῷ μέλει. τὰ δὲ πτηνὰ καὶ τὰ πρόβατα [p. 286] μᾶλλόν τε προσιέναι καὶ μηκέτ᾽ ἀπαλλάττεσθαι: τὰ μὲν οἶμαι διὰ τὸ εὔηθες καὶ τὴν φιλανθρωπίαν, τῶν δὲ ὀρνίθων μουσικὸν δήπου τὸ γένος αὐτὸ καὶ φιλῳδόν. ζῶντος μὲν οὖν Ὀρφέως συνέπεσθαι αὐτῷ πανταχόθεν ἀκούοντα αὐτοῦ ὁμοῦ καὶ νεμόμενα: καὶ γὰρ ἐκεῖνον ἔν τε τοῖς ὄρεσι καὶ περὶ τὰς νάπας τὰ πολλὰ διατρίβειν:ἀποθανόντος δὲ ἐρημωθέντα ὀδύρεσθαι καὶ χαλεπῶς φέρειν: ὥστε τὴν μητέρα αὐτοῦ Καλλιόπην διὰ τὴν πρὸς τὸν υἱὸν εὔνοιαν καὶ φιλίαν αἰτησαμένην παρὰ Διὸς τὰ σώματα αὐτῶν μεταβαλεῖν εἰς ἀνθρώπων τύπον, τὰς μέντοι ψυχὰς διαμένειν,

[64] Ибо львы и другие животные того же рода были более недоверчивы из-за своей силы и дикого характера и поэтому даже не приближались к нему, в то время как другие немедленно удалялись, не будучи довольными музыкой; но пернатые существа и овцы не только подходили к нему с большей готовностью, но и не покидали его впоследствии — овцы, без сомнения, из-за своей простоты и любви к человеческому обществу, в то время как птицы, конечно, сами по себе музыкальное племя и любят песни. Итак, пока Орфей был жив, они следовали за ним отовсюду, прислушиваясь во время еды — ибо действительно, большую часть времени он проводил в горах и ущельях; но когда он умер, в своем отчаянии они стенали и были огорчены; и так получилось, что мать Орфея, Каллиопа, из-за своей доброй воли и привязанности к своему сыну, умоляла Зевса придать их телам человеческий облик; но их души остались такими, какими они были раньше ”.

[65] οἷαι πρότερον ἦσαν. χαλεπὸν οὖν ἤδη ἐστὶ τὸ λειπόμενον τοῦλόγου, καὶ δέδοικα πρὸς ὑμᾶς σαφῶς αὐτὸ εἰπεῖν. ἔλεγε γὰρ ἐξ ἐκείνων γένος τι φῦναι Μακεδόνων, καὶ τοῦτο αὖθις ὕστερον μετὰ Ἀλεξάνδρου διαβὰν ἐνθάδε οἰκῆσαι. καὶ διὰ τοῦτο δὴ τὸν τῶν Ἀλεξανδρέων δῆμον ἄγεσθαι μὲν ὑπὸ ᾠδῆς, ὡς οὐδένας ἄλλους, κἂν ἀκούσωσι κιθάρας ὁποιασοῦν, ἐξεστάναι καὶ φρίττεινκατὰ μνήμην τὴν Ὀρφέως. εἶναι δὲ τῷ τρόπῳ κοῦφον καὶ ἀνόητον, ὡς ἐκ τοιούτου σπέρματος: ἐπεὶ τούς γε ἄλλους Μακεδόνας ἀνδρείους καὶ πολεμικοὺς γενέσθαι καὶ τὸ ἦθος βεβαίους.

[65] Что ж, остальная часть истории, начиная с этого момента, болезненна, и мне не хочется рассказывать ее вам простым языком. Ибо фригиец продолжал говорить, что от тех диких существ, которых превратил Зевс, произошло племя македонян, и что именно это племя позже перешло к Александру и поселилось здесь. Он добавил, что именно по этой причине жители Александрии увлечены песней, как никто другой, и что если они слышат музыку лиры, какой бы плохой она ни была, они теряют рассудок и трепещут в память об Орфее. И он сказал, что они легкомысленны и глупы в поведении, поскольку происходят из такого рода, поскольку другие македонцы, безусловно, показали себя мужественными, воинственными и стойкими характером.

[66] ἔλεγε δὲ καὶ περὶ τῶν κιθαρῳδῶν τῶν παρ᾽ ὑμῖν ἕτερον τοιοῦτόν τινα λόγον. τὰ γὰρ ζῷα ἐν τῇ συνουσίᾳ τῇ πρὸς τὸν Ὀρφέα τὰ μὲνἄλλα ἥδεσθαι μόνον καὶ ἐκπεπλῆχθαι, μιμεῖσθαι δὲ μηδὲν ἐπιχειρεῖν: τῶν κυνῶν δὲ ἐνίους, οἷα δὴ γένος ἀναιδὲς καὶ περίεργον ἐπιθέσθαι τῇ μουσικῇ, καὶ μελετᾶν τότ᾽ εὐθὺς ἀπιόντας καθ᾽ αὑτοὺς καὶ τὰ εἴδη μεταβαλόντας εἰς ἀνθρώπους διαφυλάττειν τὴν ἐπιμέλειαν. εἶναι δὲ τοῦτο αὐτὸ τὸ γένος τῶν κιθαρῳδῶν: διὸ μὴδύνασθαι παντάπασιν ἐκβῆναι τὴν αὑτῶν φύσιν, ἀλλὰ μικρὸν μέν τι διασῴζειν τῆς Ὀρφέως διδασκαλίας, τὸ πολὺ δ᾽ αὐτοῖς ἐμμένειν κύνειον τοῦ μέλους. ταῦτα μὲν ἐκεῖνος ἔπαιζεν ὁ Φρύξ.

[66] Фригиец также говорил об арфистах вашего города примерно следующее: он сказал, что в общении с Орфеем другие животные просто испытывали удовольствие и удивление, но не пытались подражать; но что некоторые из собак, будучи, конечно, бесстыдной и любознательной породой, занялись музыкой и тут же начали практиковаться в ней, уходя сами по себе, и что после того, как они приняли человеческий облик, они сохранили свое пристрастие к искусству. И он заявил, что именно эта порода является основой, из которой вышли арфисты; поэтому они не смогли полностью избавиться от своей собственной природы, но, сохранив некоторую малую часть наставлений, полученных от Орфея, по большей части их музыка осталась собачьей по своему характеру.

[67] ἐγὼ δ᾽ ὑμῖν βούλομαι Λακεδαιμονίων ἔργον εἰπεῖν, ὡς ἐκεῖνοι προσηνέχθησαν ἀνδρὶ κιθαρῳδῷ θαυμαζομένῳ τότε ἐν τοῖς Ἕλλησιν.[p. 287] ὅτι γὰρ λίαν ἡδὺς ἐδόκει καὶ περιττὸς εἶναι, μὰ Δί᾽ οὐκ ἐτίμησαν αὐτόν, ἀλλ᾽ ἀφείλοντο τὴν κιθάραν καὶ τὰς χορδὰς ἐξέτεμον, ἀπιέναι προειπόντες ἐκ τῆς πόλεως. ἐκεῖνοι μὲν οὖν τὸ πρᾶγμα οὕτως ὑφεωρῶντο, καὶ ἐφύλαττον τὰ ὦτα, ὡς ἂν μὴ διαφθαρῶσιν αἱ ἀκοαὶ μηδὲ τρυφερώτεραι γένωνται τοῦ δέοντος: ὑμεῖς δὲ οὕτως ἀγεννῶς δεδούλωσθε ὑπὸ τῆς τοιαύτης ἡδονῆς.

[67] Все это фригиец говорил в шутку. Но я хочу рассказать вам кое-что из того, что произошло в Спарте, о том, как жители этой страны относились к арфисту, который в те дни был очень популярен среди греков. Только потому, что этот арфист имел репутацию очень обаятельного и необычного человека, они, клянусь Зевсом, не оказали ему почестей, а вместо этого отобрали у него арфу, обрезали струны и приказали ему покинуть их город. Таковы, видите ли, были опасения спартанцев относительно его призвания и такая забота, которую они проявляли о своих ушах, чтобы их слух не испортился или не стал более привередливым, чем подобает; но вы были так позорно порабощены такого рода удовольствиями.

[68] δἰ ὑμᾶς δὲ ἤδη μοι δοκεῖ τὸ πρᾶγμα καὶ τῶν ῥητόρων ἅπτεσθαι καὶ φιλοσόφων ἐνίων: μᾶλλον δὲ τοὺς ῥήτορας οὐδὲ γνῶναι ῥᾴδιον. ὡς γὰρ ὁρῶσι τὴν σπουδὴν ὑμῶν τὴν περὶ τοῦτο καὶ τὴν ἐπιθυμίαν, πάντες δὴ ᾄδουσι καὶ ῥήτορες καὶ σοφισταί, καὶ πάντα περαίνεται δἰ ᾠδῆς: ὥστ᾽, εἴ τις παρίοι δικαστήριον, οὐκ ἂν γνοίη ῥᾳδίως πότερον ἔνδον πίνουσιν ἢ δικάζονται: κἂν σοφιστοῦ δὲ οἴκημα πλησίον ᾖ, οὐκ ἔσται γνῶναι τὴν διατριβήν. δοκεῖ δέ μοι, καὶ ἐν τῷ γυμνασίῳ πορϊόντες ἤδη γυμνάσονται πρὸς μέλος καὶ τοὺς κάμνοντας ἰάσονται. περὶ γὰρ τῆς τέχνης καὶ νῦν ἡμῖν διαλέγονται ᾄδοντες.

[68] И, похоже, под вашим влиянием болезнь уже поражает не только публичных ораторов, но и некоторых философов - хотя правильнее было бы сказать, что публичных ораторов теперь нелегко распознать. Поскольку они замечают ваш интерес к пению и вашу страсть к нему, теперь поют все, как ораторы, так и софисты, и все делается под музыку; если вы проходите мимо зала суда, вам нелегко решить, идет ли там попойка или судебный процесс; а если по соседству есть аудитория софистов, вы не сможете различить лекцию. И, по моему мнению, люди в настоящее время зайдут так далеко, что будут использовать песню для сопровождения своих упражнений в спортзале, да, даже для исцеления больных. Ибо даже сейчас, когда врачи рассказывают вам о своем искусстве, они поют.

[69] κινδυνεύει δ᾽ ὁ βίος σχεδὸν ἅπας γεγονέναι κῶμος εἷς, οὐχ ἡδὺς οὐδὲ πρᾷος, ἀλλ᾽ ἄγριος καὶ χαλεπός, ἅμα ὀρχουμένων, τερετιζόντων, μιαιφονούντων. οἱ δ᾽ οὖν Λακεδαιμόνιοι πλεῖστον ὅσον ὑμῶν διέφερον, περὶ ταῦτα, ὡς ἔφην, εὐλαβῶς ἔχοντες. οἱ μὲν γὰρ ἄρχειν ἦσαν ἱκανοί, καὶ τῶν μὲν Ἑλλήνων προέστησαν πολλὰ ἔτη, τοὺς δὲ βαρβάρους ἐνίκων ἀεὶ πάντας: ὑμεῖς δὲ οὐδὲ ἄρχεσθαι καλῶς ἐπίστασθε. τοιγαροῦν εἰ μὴ τῶν προεστηκότων ἐτύχετε, χαλεπῶς ἂν οἶμαι καὶ ἐσῴζεσθε. τεκμήριον δὲ τὰ τελευταῖα συμβάντα περὶ ὑμᾶς, ὅτε γὰρ καθ᾽ αὑτοὺς ἦτε.

[69] Но, по всей вероятности, жизнь с тобой превратилась, можно сказать, почти в одно сплошное веселье, причем не сладкое и нежное, а дикое и суровое, веселье танцоров, свистунов и убийц вместе взятых. Но спартанцы сильно отличались от вас, александрийцев, потому что, как я уже говорил, они были осторожны в этих вопросах. Ибо, хотя они проявили способность править, много лет удерживая лидерство в Греции и всегда одерживая победы над варварами без исключения, вы даже не понимаете, как быть хорошими подданными. Следовательно, если бы вам не повезло с вашими нынешними лидерами, вряд ли, я полагаю, ваше существование было бы безопасным.

[70] οὐχ ὁ μὲν βασιλεὺς ὑμῶν περὶ αὔλησιν ἠσχολεῖτο καὶ μόνῳ τούτῳ προσεῖχεν, ὑμεῖς δὲ πρὸς ἐκεῖνον μὲν ἀπεχθῶς, πρὸς ἀλλήλους δὲ στασιαστικῶς διέκεισθε, χωρὶς ἕκαστοι καὶ καθ᾽ αὑτοὺς διαφθείροντες τὰ πράγματα, Σιμάριστοι καὶ τοιαῦθ᾽ ἕτερα ἑταιρειῶν ὀνόματα: ὥστε φυγεῖν αὐτὸν ἠναγκάσατε καὶ μετὰ ταῦτα κατιέναι πολέμῳ καὶ διὰ Ῥωμαίων; καὶ τέλος ἐκεῖνος μὲν αὐλῶν, ὑμεῖς δὲ ὀρχούμενοι [p. 288]

[70] В качестве доказательства я привожу самые последние главы вашей истории. Например, когда вы были еще независимы, разве ваш король не занимался пением на свирели и не сосредотачивался только на этом; и разве вы не были во враждебных отношениях с ним и не были раздираемы фракциями между собой, каждая фракция отдельно и независимо работала над разрушением государства — Симаристои и другие партии с подобными названиями, — вследствие чего вы вынудили вашего короля бежать, а позже добиться его возвращения с помощью войны, а также с помощью римлян? И в конце концов он со своей дудочкой и ты со своими танцами разрушили государство.

[71] τὴν πόλιν ἀπωλέσατε. καὶ νῦν οὕτως ἐπιεικεῖς ἔχοντες ἡγεμόνας εἰς ὑποψίαν αὐτοὺς καθ᾽ ὑμῶν αὐτῶν ἠγάγετε, ὥστε ἐπιμελεστέρας χρῆναι φυλακῆς ᾠήθησαν ἢ πρότερον: καὶ τοῦτο εἴργασθε δι᾽ ἀγερωχίαν, οὐκ ἐπιβουλεύοντες. ὑμεῖς γὰρ ἂν ἀποσταίητέ τινος; πολεμήσαιτε δ᾽ ἂν ὑμεῖς μίαν ἡμέραν; οὐκ ἐν τῇγενομένῃ ταραχῇ μέχρι σκωμμάτων ἐθρασύνοντο οἱ πολλοί, τινὲς δὲ ὀλίγοι βάλλοντες ὅ, τι ἔτυχον ἅπαξ ἢ δίς, ὥσπερ οἱ καταχέοντες τῶν παριόντων, κατέκειντο εὐθὺς ᾄδοντες, οἱ δ᾽ ἐπὶ τοὺς ὅρμους ᾔεσαν ὥσπερ ἐν ἑορτῇ πιούμενοι.

[71] И хотя у вас теперь есть такие разумные люди в качестве губернаторов, вы пробудили в них чувство подозрительности по отношению к самим себе, и поэтому они пришли к убеждению, что необходима более тщательная бдительность, чем раньше; и вы добились этого из-за высокомерия, а не из-за заговора. Ибо стали бы вы бунтовать против кого бы то ни было? Стали бы вы вести войну хоть один день? Разве это не правда, что во время беспорядков, которые имели место, большинство дошло только до насмешек в своей демонстрации храбрости, в то время как лишь немногие, после одного или двух выстрелов из всего, что было под рукой, подобно людям, обливающим прохожих помоями, быстро легли и начали петь, а некоторые пошли за гирляндами, как будто направлялись на попойку на какой-то праздник?

[72] καὶ μὴν ἐκεῖνο μέμνησθε τὸ γελοῖον ὡς ὁ βέλτιστος ὑμῖν Κόνων ἐχρήσατο προελθών, οὗ μάλιστατὸ πλῆθος ὑμῶν συνειστήκει, καὶ δείξας τινὰ τόπον βραχὺν προηγόρευεν ὡς εἰ μὲν αὐτὸς ἐκεῖ προέλθοι, νενικηκὼς εἴη καὶ δέοι ὑμᾶς ἀπαλλάττεσθαι καθ᾽ αὑτοὺς καὶ παραχωρεῖν: εἰ δ᾽ ὑμεῖς, ἔφη, τέτταρα ἢ πέντε βήματα νικᾶτε, κἀγὼ βαδιοῦμαι: ταῦτα δὲ ἔλεγε, φειδόμενος ὑμῶν καὶ καταγελῶν καὶ καθάπερ παισὶ προσπαίζων.ἐπεὶ τὸ στράτευμα ἐφειστήκει κἀκεῖνος οὐδένα εἴα ἅπτεσθαι, γυμνοὺς ἅπαντας ὁρῶν καὶ ἑτοίμους ἀπόλλυσθαι. τί οὖν; ἐβιάσαντο μετὰ ταῦτα οἱ προπετεῖς καὶ ἀκόλαστοι καὶ ἐπίτηδες ἀνατρέψαι καὶ συγχέαι πάντα ἐπιβουλεύσαντες, καὶ οὐ πρότερον ὑμᾶς ἀνῆκαν ἕως ἐγεύσασθε πολέμου καὶ τὸ δεινὸν ἄχρι πείρας

[72] И вы, конечно, помните тот комичный случай — как обошелся с вами превосходный Конон, когда, подойдя к месту наибольшей концентрации ваших сил и указав на небольшой участок земли, он заявил: “Если я смогу добраться туда сам, я победитель, и вы должны отойти сами и покинуть поле боя; но если вы, “ сказал он, ” сможете пройти всего четыре или пять шагов, я прогуляюсь сам”. Это он сказал из желания пощадить вас, смеясь над вами и играя с вами, как с детьми; с тех пор как армия остановилась, и он не позволил бы ни одному солдату поднять на вас руку, видя, что вы все были безоружны и стояли перед лицом гибели. Что тогда? Затем упрямые и неуправляемые духи применили силу, которые намеренно стремились к полному перевороту и полному хаосу, и они не отпустили вас, пока вы не почувствовали вкус войны и то, чего вы раньше боялись, не стало предметом горького опыта.

[73] προῆλθεν. τί δὴ καὶ τούτων ἐπεμνήσθην; ὅπως εἰδῆτε τὰ φυόμενα ἐκ τῆς περὶ τὸν βίον ταύτης ἀταξίας. οὐ γὰρ ἔστι τοὺς οὕτως ἐπτοημένους περὶ τὰ μικρὰ καὶ μηδενὸς ἄξια, φαύλως καὶ ἀκρατῶς ἔχοντας ἐν τούτοις ἃ πράττουσι καθ᾽ ἡμέραν, τἄλλα σωφρονεῖν καὶ περὶ τῶν μειζόνων ὀρθῶς βουλεύεσθαι. ἡ γὰρ τῶντρόπων κουφότης καὶ τὸ ἀλόγιστον οὐκ ἐᾷ μένειν ἐπὶ τοῖς ἐλάττοσιν οὐδ᾽ ἔχει μέτρον οὐδὲν ἡ ἄνοια τῶν ἁμαρτημάτων, ἀλλ᾽ ἐπὶ πᾶν ὁμοίως πρόεισι καὶ παντὸς ἅπτεται μετὰ τῆς ἴσης εὐχερείας.

[73] Тогда почему я также упомянул об этих событиях? Потому что я хотел, чтобы вы поняли естественный результат этой неупорядоченности, которая правит вашей жизнью. Ибо невозможно, чтобы те, кто так волнуется из-за мелочей и вещей, не имеющих значения, те, кто ведет себя так легкомысленно и с таким недостатком самоконтроля в этих вопросах повседневной жизни, были умеренны в других вопросах и компетентны мудро планировать более важные дела. Ибо легкомыслие вашего поведения и отсутствие у вас разума не позволяют вам останавливаться на второстепенных вещах, а безрассудство вашего проступка не знает границ, но вместо этого идет напролом без разбора и касается всего с одинаковой безрассудностью.

[74] μὴ οὖν οἴεσθε περὶ μικρῶν εἶναι τὸν λόγον, ὅταν τις ὑμῖν διαλέγηται περὶ τῶν ἐν τοῖς θεάτροις θορύβων. οὐ γὰρ οὕτως ἡ πενίαταχὺ πέφυκε συμβαίνειν διὰ τὰς κατ᾽ ὀλίγον ζημίας, ὡς ἡ κακία πρόεισιν ἐκ τῶν κατὰ μέρος τούτων ἁμαρτημάτων καὶ τελευταῖον ἐπ᾽ αὐτὸ τὸ πέρας καὶ τὸν ὄλεθρον αὐξηθεῖσα ἤγαγεν. [p. 289] καὶ ταῦτα μὲν δὴ τὰ περὶ τὸ θέατρον. ἀλλ᾽ ὅταν εἰς τὸ στάδιον ἔλθητε, τίς ἂν εἰπεῖν δύναιτο τὰς ἐκεῖ κραυγὰς καὶ θόρυβον καὶ ἀγωνίαν καὶ σχημάτων μεταβολὰς καὶ χρωμάτων καὶ βλασφημίας οἵας καὶ ὅσας ἀφίετε; εἰ γὰρ μὴ τοὺς ἵππους ἑωρᾶτε ἁμιλλωμένους καὶ τούτους συνήθεις, αὐτοὶ δ᾽ ὑπὸ μαστίγων ἠλαύνεσθε τῶν ἐν ταῖς τραγῳδίαις, οὐκ ἂν οὕτως χαλεπῶς διέκεισθε.

[74] Поэтому не думайте, что мужчина имеет дело с пустяками, когда он говорит вам о ваших беспорядках в театре. Ибо бедность достаточно быстро вытекает из постепенных потерь, но не так быстро, как зло прогрессирует из этих последовательных ошибок, пока, наконец, не достигнет своего роста и не приведет людей к самому концу — разрушению.

Итак, вот и все о театре. Однако, когда вы входите на стадион, кто мог бы описать крики, которые вы там издаете, и ваш гвалт, и муку, и телесные искажения, и изменение цвета кожи, и множество ужасных проклятий, которые вы испускаете? Ибо, если бы вы не просто наблюдали за скачками — а также за лошадьми, которые привыкли к скачкам, — но сами были бы подгоняемы кнутами трагедии, вы бы не испытывали той агонии, которую испытываете.

[75] αὐτὸν γὰρ οἶμαι τὸν Ἰξίονα λῆρον ἀποφαίνετε τὸν ἐν τῷ τροχῷ παρὰ τοῖς ποιηταῖς ἐνδεδεμένον καὶ κολαζόμενον διὰ τοιαύτην τινὰ ἀσέβειαν. φέρε οὖν, εἰ μεταξὺ θεῶν τις ὑμῖν ἐπιστὰς εἴποι διατεινάμενος,

δαιμόνιοι, μαίνεσθε καὶ οὐκέτι κεύθετε θυμῷ

βρωτὺν οὐδὲ ποτῆτα.

τί σφόδρα οὕτω κυκᾶσθε; τίς ἡ σπουδή; τίς ὁ ἀγών; οὐ γὰρ Πέλοψ ἐστὶν ὁ διώκων, οὐδ᾽ Οἰνόμαος οὐδὲ Μυρτίλος, ὁ μὲν δεύτερος ἀπὸ Διὸς γεγονώς, ὁ δὲ Ἑρμοῦ παῖς, οὐδὲ περὶ βασιλείας οὐδὲ γυναικὸς οὐδὲ θανάτου πρόκειται κρίσις, ἀλλ᾽ ἔστιν ὁ ἀγὼν ἀνδραπόδων ὑπὲρ τοῦ τυχόντος ἀργυρίου, νῦν μὲν ἡττωμένων, νῦν δὲ νικώντων, ἀεὶ τῶν αὐτῶν: εἰ λέγοι ταῦτα, τί ἐρεῖτε;

[75] Почему даже сам Иксион, как мне кажется, был человеком второго сорта, Иксионом, которого поэты изображают привязанным к колесу и наказанным за такое нечестие, как ваше. Что ж, тогда, если посреди всего этого какой-нибудь бог встанет рядом с вами и громким голосом скажет:

“Глупцы, вы сошли с ума; ваш дух больше не прячется

Твоя еда и питье.

Почему вы так сильно встревожены? Что за волнение? Что за конкурс? Ибо правит не Пелопс, или Эномай, или Миртил, и не вопрос царствования, или жены, или смерти висит на волоске, нет, это всего лишь состязание рабов за ничтожную сумму серебра, рабов, которые иногда терпят поражение, а иногда побеждают, но в любом случае рабов.

[76] ἢ δῆλον ὅτι οὐδ᾽ ἀκούσεσθε παρ᾽ ἐκεῖνον τὸν καιρόν, οὐδὲ ἂν αὐτὸς ὑμῖν ὁ τοῦ Πέλοπος διαλέγηται πρόγονος; τίνα οὖν εὕρῃ τις ἐπικουρίαν ἢ τίνα ἐξιλάσασθαι δεῖ δαιμόνων; ἔστιν Ὀλυμπίασι κατὰ μέσον τὸν ἱππόδρομον Ταραξίππου Ποσειδῶνος βωμός, ἔνθα μάλιστα συνέβαινε τοὺς ἵππους πτοεῖσθαι καὶ πλεῖστα διαφθείρεσθαι τῶν ἁρμάτων. ἔδοξεν οὖν τοῖς Ἠλείοις ὡς δαιμονίου τινὸς ὄντος ἱδρύσασθαι βωμόν. καὶ τὸ λοιπόν φασιν ἀπ᾽ ἐκείνου γεγονέναι τὸν τόπον ἀσφαλῆ.

[76] Если бы бог заговорил таким образом, каким был бы ваш ответ? Или ясно, что вы даже не стали бы слушать в такой момент, как этот, даже если бы прародитель Пелопса сам был оратором?

Тогда какую помощь человек может найти или какую божественную силу он должен умилостивить? В Олимпии, в центре ипподрома, находится алтарь Посейдону Тараксиппосу, или Ужасу лошадей, на том месте, где лошади чаще всего пугались и где было разбито множество колесниц. Поэтому элеанцы решили воздвигнуть на этом месте алтарь, веря, что там находится какое-то божество. И с тех пор, по их словам, это место стало безопасным.

[77] πολὺ δὴ μᾶλλον ἔγωγε ὑμῖν συμβουλεύω τὸν θεὸν τοῦτον ἐξιλάσασθαι καὶ βωμὸν ἱδρύσασθαι τὸν αὐτόν, μὰ Δί᾽ οὐχ ὑπὲρ τῶν ἵππων, ἀλλ᾽ ὑπὲρ ὑμῶν αὐτῶν, ὅπως μὴ ταράττησθε μηδὲ ἐκπίπτητε τῆς τάξεως. μὴ γὰρ δαιμόνια πάντ᾽ ᾖ τὰ τοιαῦτα καὶ μείζονος δεόμενα ἀποτροπῆς. φασὶν ἀρχαίαν βασιλίδα ἐν Κρήτῃ τῶν Ἡλιαδῶν ἐρασθῆναι ταύρου, καὶ [p. 290] συγγενομένην χαλεπόν τι καὶ μέγα τεκεῖν τέρας. δέδοικα δὴ κἀγὼ τὸν ἱππικὸν τοῦτον ἔρωτα τῆς πόλεως, μή τι δυσχερὲς ὑμῖν καὶ ξένον ἐνέγκῃ τῷ χρόνῳ.

[77] Что ж, тогда я советую вам гораздо серьезнее умилостивить этого бога и воздвигнуть такой же алтарь, клянусь Зевсом, не ради лошадей, а скорее ради вас самих, чтобы вы сами не подверглись террору и не были сброшены с вашего надлежащего положения. Ибо, возможно, все подобные бедствия - дело рук божества, для предотвращения которых требуются необычные усилия. Говорят, что древняя критская царица, одна из дочерей Гелия, влюбилась в быка и что после союза с ним у нее родилось свирепое, могучее чудовище. Поэтому я сам опасаюсь, как бы эта страсть к лошадям, которая заразила город, со временем не породила для вас какое-нибудь странное и неприятное потомство.

[78] πάλιν δὲ ἑτέραν παρθένον ποταμοῦ τινος ἐρασθεῖσαν ὁσημέραι φοιτᾶν ἐπὶ τὸ ῥεῦμα, καὶ τόν τε ἀφρὸν ἐντίθεσθαι ταῖς ἀγκάλαις καὶ τὸ ὕδωρ ὑποδέχεσθαι τοῖς κόλποις.Ἀθήνησι δὲ αὐτὸ τοῦτο τὸ ζῷον ἀγαπηθῆναι τὸ καὶ παρ᾽ ὑμῖν εὐδοκιμοῦν: καὶ νῦν ἐστιν ἐν τῇ πόλει τόπος οὕτω καλούμενος Ἵππου καὶ κόρης ἄβατον. ὁ γὰρ πατὴρ συγκαθεῖρξε τὴν παῖδα τῷ ἵππῳ, καί φασιν οὕτω διαφθαρῆναι τὴν κόρην.

[78] Говорят также, что в Афинах этот самый вид, которым вы так восхищаетесь, стал объектом увлечения, и сегодня в этом городе есть место, которое носит название "Святилище лошади и девы". Ибо отец девушки заточил свою дочь вместе с лошадью, и таким образом, говорят, она была погублена.

[79] σκοπεῖτε δὲ μὴ καὶ ὑμεῖς ὑπὸ τῆς τοιαύτης ἐπιθυμίας ἀπόλησθε.ποῖος γὰρ Ὅμηρος ἢ τίς ἀνθρώπων δύναται τὰ συμβαίνοντα εἰπεῖν; οὐ γὰρ οὕτως ἐκεῖνός φησι τὰ ἅρματα ταπεινὰ γίγνεσθαι μεταξὺ καὶ σφόδρα ὑψηλὰ κατὰ τὸν δρόμον, ὡς τὰς ὑμετέρας ψυχὰς ἰδεῖν ἔστι πασχούσας. φησὶ δ᾽ οὕτως, ἵν᾽ ὑμῖν καὶ χαρίσωμαί τι μικρόν:

ἅρματα δ᾽ ἄλλοτε μὲν χθονὶ πίλνατο πουλυβοτείρῃ,

ἄλλοτε δ᾽ ἀΐξασκε μετήορα, τοὶ δ᾽ ἐλατῆρες

ἕστασαν ἐν δίφροισι, πάτασσε δὲ θυμὸς ἑκάστου

νίκης ἱεμένων, κέκλοντο δὲ οἷσιν ἕκαστος

ἵπποις.

[79] И ты остерегайся, чтобы и ты из-за подобной страсти не погиб.

Ибо какой Гомер или какой вообще смертный человек может описать то, что здесь происходит? Например, в повествовании Гомера колесницы временами не опускаются так низко, а затем не поднимаются так высоко на своем пути, чтобы можно было видеть, как поднимается и опускается ваше настроение. И вот как он это формулирует, если я позволю себе привести вам короткий отрывок:

Временами машины прижимались вплотную к плодородной земле,

Временами они высоко подпрыгивали; водители все еще

Стояли твердо, хотя сердца колотились, когда каждый мужчина старался

Забили гол, и каждый вызвал свою команду.

[80] ἐνταῦθα τοὺς μὲν ἡνιόχους πεποίηκεν ἀγωνιστὰς καὶ φιλοτιμουμένους, τοὺς δὲ θεατὰς καθ᾽ ἡσυχίαν θεωροῦντας, ὥσπερ καὶ προσῆκε. μόνον δ᾽ ἐπὶ τῷ τέλει φησὶν Αἴαντα τὸν Λοκρὸν ὁρᾶν ἀπρεπέστερον καὶ λοιδορεῖσθαι Ἰδομενεῖ περὶ τῶν ἵππων τῶν Εὐμήλου. οὗτος μέντοι ἐστὶν ὁ περὶ τὴν Ἀθηνᾶν αὖθις ἀσεβήσασἁλισκομένης τῆς Τροίας, καὶ αὐτός τε διὰ τοῦτο κεραυνωθεὶς καὶ τοῦ χειμῶνος καὶ τῆς ναυαγίας τοῖς πᾶσιν αἴτιος γενόμενος. ὁ γὰρ ἐν τοιούτοις θρασὺς καὶ προπετὴς οὐδὲ τἄλλα εἶναι δύναται σώφρων, ὥσπερ καὶ εἶπον ἤδη.

[80] В этом отрывке колесничие представлены как участники соревнований и соперники, в то время как зрители наблюдают молча, что действительно было уместно. И только в конце поэт говорит, что локриец Аякс повел себя довольно неподобающим образом как зритель, оскорбив Идоменея по поводу лошадей Эвмелуса. Более того, именно Аякс также был виновен в нечестии по отношению к Афине при взятии Трои и из-за этого сам был поражен молнией и тем самым вызвал шторм и кораблекрушение, которые постигли их всех. Ибо человек, который в подобных вопросах дерзок и прямолинейен, не может действовать здраво в других вопросах, как я уже говорил ранее.

[81] τοῦτο μὲν οὖν τοιοῦτον παράδειγμα [p. 291] κακίας καὶ ἀνοίας ὅμοιος ἐκ τῶν τοιούτων ἀνθρώπων τοῖς παρ᾽ ὑμῖν ῾πλὴν ὅτι μάχεσθαί γε οὐδεὶς ἱκανός ἐστιν οὐδὲ ἀριστεύειν οὐδὲ αἱρεῖν πόλεις, ὡς ἐκεῖνοσ᾽ ὑμῶν δὲ οὐδεὶς ἐν τῇ θέᾳ καθέστηκεν, ἀλλὰ πολὺ μᾶλλον πέτεσθε τῶν ἵππων καὶ τῶν ἡνιόχων, καὶ γελοίως ἐλαύνετε καὶ ἡνιοχεῖτε καὶ διώκετε καὶ ἡγεῖσθε καὶ πίπτετε. τοιγαροῦν οὐ κακῶς τις παρεποίησε τῶν σαπρῶν τούτων ποιητῶν:

[81] Итак, здесь вы имеете пример как злобы, так и безрассудства, причем также от людей, подобных тем, что находятся в Александрии, за исключением того, что в сражениях, в доблестных поступках и при захвате городов ни один человек здесь не сравнится с Аяксом. Но среди вас ни один мужчина не удерживается на своем месте на играх; напротив, вы летите быстрее лошадей и их погонщиков, и забавно видеть, как вы управляете автомобилем и играете роль возничего, понукая лошадей, вырываясь вперед и — теряясь. И поэтому это неплохая пародия, сочиненная одним из ваших слабых стихотворцев:

[82]

ἅρματα δ᾽ ἄλλοτε μὲν χθονὶ πίλνατο πουλυβοτείρῃ,

ἄλλοτε δ᾽ ἀΐξασκε μετήορα: τοὶ δὲ θεαταὶ

θώκοις ἐν σφετέροις οὔθ᾽ ἕστασαν οὔτε κάθηντο,

χλωροὶ ὑπαὶ δείους πεφοβημένοι, οἱ δ᾽ ὑπὸ νίκης

ἀλλήλοισί τε κεκλόμενοι καὶ πᾶσι θεοῖσι

χεῖρας ἀνίσχοντες μεγάλ᾽ εὐχετόωντο ἕκαστοι.

ἠΰτε περ κλαγγὴ γεράνων πέλει ἠὲ κολοιῶν,

αἵτ᾽ ἐπεὶ οὖν ζῦθόν τ᾽ ἔπιον καὶ ἀθέσφατον οἶνον,

κλαγγῇ ταί γε πέτονται ἀπὸ σταδίοιο κελεύθου.

[82] Временами машины прижимались вплотную к плодородной земле,

Временами они высоко подпрыгивали, но на своих местах

Разинувшая рты толпа не стояла и не садилась,

Бледные от страха и испуга, и в своем рвении

Чтобы победить, они кричали друг другу, и, взявшись за руки

Поднявшись, они поклялись принести великие жертвы всем богам.

Так же , как крик журавлей или крик галок

Восстанет, когда они напьются пива и вина

Слишком громко они летят, чтобы достичь

Курс; как галки или скворцы в облаке

[83]

οἱ δ᾽ ὥστε ψαρῶν νέφος ἔρχεται ἠὲ κολοιῶν οὖλον κεκλήγοντες, ὅτε προΐδωσιν ἰόντα

ἵππον, ὃς ἀνθρώποισι φόνον φέρει ἠλιθίοισιν:

ὣς οἱ κεκλήγοντες ἐπ᾽ ἀλλήλοισιν ἔπιπτον.

ὡς δ᾽ ἄνεμος ἄχνας φορέει ἱερὰς κατ᾽ ἀλωάς,

ὡς δ᾽ ἀναμαιμάει βαθέ᾽ ἄγκεα θεσπιδαὲς πῦρ,

πάντῃ δ᾽ εἰλυφόων ἄνεμος φέρει, οἱ δέ τε θάμνοι

πρόρριζοι πίπτουσιν ἐπειγόμενοι πυρὸς ὁρμῇ:

ὣς οἱ μὲν μάρναντο πυρὸς δέμας: οὐδέ κε φαίης

οὔτε ποτ᾽ ἠέλιον σόον ἔμμεναι οὔτε σελήνην.

[83] Со зловещим воплем налетают, когда видят

Несущийся конь, несущий смерть глупцам;

Так эти с воплями друг на друга и повалились.

Так же, как ветер над священным полом несет

Мякина, как пылающий огонь, проносящийся по глубоким долинам,

Кружимый ветром то здесь, то там, а под ним

Под его натиском заросли засыхают, пускают корни и ветви;

Итак, они боролись, как огонь; и ты не мог сказать

Что солнце или луна были в безопасности от них.

[84] οἵηπερ φύλλων γενεή, τοίη δὲ καὶ ἀνδρῶν,

ἀνδρῶν κουφονόων, φιλαοιδοτάτων, ἀγερώχων.

ἠχὴ δ᾽ ἀμφοτέρων ἵκετ᾽ αἰθέρα καὶ Διὸς αὐλάς.

ὧδε δέ τις εἴπεσκεν ἰδὼν ἐς πλησίον ἄλλον: [p. 292]

οἰνοβαρές, κυνὸς ὄμματ᾽ ἔχων, κραδίην δ᾽ ἐλάφοιο,

τί πτώσσεις; τί δ᾽ ὀπιπτεύεις κατὰ ἅρμ᾽ ἐν ἀγῶνι;

εἰ δ᾽ ἄγε νυν πείρησαι, ἵνα κναφθεὶς ἀποτίνῃς.

[84] Точно так же, как растут листья, растет и человек,

Поверхностный ум, преданный песням и гордый,

И с обеих сторон шум пронзил небесный свод,

Дворы Зевса. И вот один повернулся и заговорил

Своему соседу: “Ты отяжелел от вина;

У тебя глаза собаки, сердце самки.

Почему ты дрожишь и пялишься на машину во время гонки?

Тогда просто испытай меня, если хочешь искалечить ложь.

Гиппокоон ему ответил так:

“Добрый сэр, сядьте в тишине и внемлите моему слову:

Слабость - это твой водитель, медлительность твоей команды”.

[85] τὸν δ᾽ αὖθ᾽ Ἱπποκόων ἀπαμειβόμενος προσέειπε:

τέττα, σιωπῇ ἧσο, ἐμῷ δ᾽ ἐπιπείθεο μύθῳ:

ἠπεδανὸς δέ νύ τοι θεράπων, βραδέες δέ τοι ἵπποι.

τὸν δ᾽ ἄρ᾽ ὑπὸ ζυγόφιν προσέφη πόδας αἰόλος ἵππος:

οὐχ ὁράᾳς οἷος κἀγὼ καλός τε μέγας τε;

ἀλλ᾽ ἔπι τοι κἀμοὶ θάνατος καὶ μοῖρα κραταιή.

αἲ γάρ πως ὑμᾶς γε καὶ αὐτοὺς ἐνθάδε πάντας

ὁπλήεντας ἔθηκε θεὰ λευκώλενος Ἥρη,

ὡς μή μοι τρύζητε καθήμενοι ἄλλοθεν ἄλλος.

ὣς ἔφαθ᾽: οἱ δ᾽ εὔχοντο Διὶ Κρονίωνι ἄνακτι.

[85] Затем к нему обратился боевой флот из нита

Хомут: “Разве ты не видишь, какой я прекрасный скакун,

Насколько красив и крепок? Все еще даже для меня

Ждет суровая смерть и упрямая судьба.

Я бы хотел, чтобы вы сами все получили

У белорукой Геры точно такие же копыта, как у меня;

Вы больше не будете сидеть и шептаться друг с другом”.

Он заговорил. Но они дали клятвы царю Зевсу.

[86] ταῦτα μὲν ὑμῖν ἀπὸ πολλῶν καὶ φαύλων ὀλίγα, ὅπως μὴ μόνοι δοκῆτε εἶναι γελοῖοι. καὶ μὴν αἰσχρόν ἐστιν, ἄνδρες Ἀλεξανδρεῖς,τοὺς πυνθανομένους περὶ τῆς πόλεως τὰ μὲν ἄλλ᾽ ἀκούειν θαυμαστὰ οἷα, περὶ δὲ ὑμῶν αὐτῶν μηδὲν σεμνὸν λέγεσθαι μηδ᾽ ἄξιον ζήλου, τοὐναντίον δὲ ὡς φαύλους τοὺς ἀνθρώπους διαβεβλῆσθαι, μίμους καὶ γελωτοποιοὺς μᾶλλον, οὐκ ἄνδρας ἐρρωμένους, ὡς τῶν κωμικῶν ἔφη τις ἐπὶ τοῖς τοιούτοις: ἀκόλαστος ὄχλος ναυτική τ᾽ ἀταξία.

[86] Вот вам лишь несколько из множества жалких стихов, доказывающих, что вы не единственные, кто кажется смешным. И, конечно, это позор, александрийцы, что тем, кто спрашивает о вашем городе, говорят, как замечательно здесь все остальное, но что в отношении вас самих не упоминается ничего, чем можно было бы гордиться или достойного подражания, а что, напротив, о вас сложилась дурная слава как о никчемных людях, простых мимах и шутах, а не о людях истинной доблести, как сказал один из поэтов-комиков о таких людях, как вы,

Необузданная толпа, неупорядоченная банда смолян.

[87] ἔστι γὰρ ὅμοιον ὥσπερ εἰ οἰκίαν μέν τις ἴδοι πάνυ καλήν, τὸν δὲ δεσπότην αὐτὸν ἀνδράποδον μηδὲ θυρωρεῖν ἄξιον. τῷ παντὶ γὰρ κρεῖττον ἐρημίαν καθορᾶν καὶ δεκαπέντε ἀνθρώπους εὐπόρους ἢ πλῆθος ἀνήριθμον ἀνθρώπων ἀθλίων καὶ μαινομένων, ὥσπερ τινὰκόπρον βαθεῖαν ἐν ταὐτῷ νενημένην ἐκ παντοδαπῶν λυμάτων. οὐδὲ γὰρ πόλιν εἴποι τις ἂν ὀρθῶς τὴν ἐκ τοιούτων, οὐδέ γε χορὸν τοὺς ὁποίους δήποτε συνελθόντας, οὐδὲ στρατόπεδον πάντα ὄχλον.

[87] На самом деле это подобно тому, как если бы вы увидели очень красивый дом, но обнаружили, что сам хозяин - раб и не годится даже на роль привратника. В целом, лучше оказаться лицом к лицу с пустыми скамейками, чем увидеть не более пятнадцати солидных граждан посреди неисчислимой орды жалких, бредящих существ, своего рода концентрированную навозную кучу, доверху заваленную всевозможными отбросами. Да ведь слово "город" не может быть справедливо применено к сообществу, состоящему из таких людей, как этот, точно так же, как "хор" не подходит случайной компании невзрачных людей или "армии" просто какой-нибудь толпы!

[88] οὐδὲ γὰρ τὸ τοῦ Ξέρξου στράτευμα λαμπρὸν ἦν, πλὴν εἰ μή τι διορύττειν ἢ διασκάπτειν ἢ τοιοῦτον ἕτερον ἔργον πράττειν:οὐδὲ ἡ τῶν Τρώων πόλις εὐδαίμων, ὅτι πονηρῶν καὶ ἀκολάστων [p. 293] ὑπῆρξε πολιτῶν. καίτοι μεγάλη τε καὶ ἔνδοξος ἦν: ἀλλ᾽ ὅμως ὁ τῆς Ἰθάκης πολίτης ἐπόρθησεν αὐτήν, ὁ τῆς μικρᾶς καὶ ἀδόξου σφόδρα οὖσαν εὐρύχωρον. φοβοῦμαι δὴ μὴ καὶ ὑμεῖς ἀπόλησθε ἐκείνοις παραπλησίως, εἰ καὶ ψυχρότερόν ἐστιν εἰπεῖν ὅτι κἀκείνην ὑπὸ ἵππου τινὸς φθαρῆναι λέγεται: πλὴν οἱ μὲν ἴσως ὑφ᾽ ἑνός,

[88] Например, даже войско Ксеркса не отличалось блестящими способностями, за исключением разрушения стены, рытья канала или какого-либо другого ручного труда; не повезло и городу троянцев, поскольку он состоял из развращенных, распущенных граждан. И все же он был велик и знаменит; но все же человек с Итаки разграбил его, да, человек с этого крошечного, бесславного острова разграбил город с чрезвычайно обширными владениями. Поэтому я боюсь, что вы тоже можете погибнуть, как те троянцы — если мне будет позволено банальное замечание, что Троя, как говорят, также была разрушена определенной лошадью; однако, в то время как троянцы, возможно, были взяты в плен одной лошадью, ваше пленение - дело рук многих лошадей.

[89] ὑμεῖς δὲ ὑπὸ πλειόνων ἑαλώκατε. μὴ γὰρ τοῦτο μόνον ἡγεῖσθε ἅλωσιν εἶναι πόλεως, ἄν τινες τὸ τεῖχος καταβαλόντες ἀποσφάττωσι τοὺς ἀνθρώπους καὶ τὰς γυναῖκας ἀπάγωσιν καὶ τὰς οἰκίας κατακάωσιν: αὕτη μὲν ἴσως τελευταία καὶ πρὸς ὀλίγον γιγνομένη καὶ μᾶλλον ἐλεεῖσθαι τοὺς παθόντας ἢ καταγελᾶσθαι παρασκευάζουσα: παρ᾽ οἷς δ᾽ ἂν ᾖ πάντων ἀμέλεια τῶν καλῶν, ἑνὸς δὲ πράγματος ἀγεννοῦς ἔρως, καὶ πρὸς μόνον τοῦτο ἀποβλέπωσι καὶ περὶ τοῦτο διατρίβωσι πηδῶντες καὶ μαινόμενοι καὶ παίοντες ἀλλήλους καὶ ἀπόρρητα λέγοντες καὶ τοὺς θεοὺς αὐτοὺς πολλάκις λοιδοροῦντες καὶ τὰ ὄντα ῥιπτοῦντες καὶ γυμνοὶ βαδίζοντες ἀπὸ τῆς θέας ἐνίοτε, τοῦτ᾽ ἔστιν αἰσχρὰ πόλεως καὶ ἐπονείδιστος ἅλωσις.

[89] Ибо вы не должны думать, что взятие города состоит только в том, чтобы сровнять с землей его крепостные стены, убивать его мужчин, уводить в плен его женщин и сжигать его жилища; более того, эти события могут знаменовать заключительную стадию, стадию кратковременную, которая делает жертв более заслуживающими жалости, чем насмешек; но в случае людей, которые пренебрегают всем благородным и страстно влюблены в одну вещь, которая является низменной, которые сосредотачивают свое внимание только на этом и тратят на это свое время, постоянно прыгая, беснуясь и избиение друг друга, использование отвратительных выражений, часто поношение даже самих богов, разбрасывание собственных вещей, а иногда и уход обнаженными с представления — это позорный захват города.

[90] καὶ γὰρ ἀνθρώπους ἑαλωκέναι φαμὲν οὐχ ὑπὸ λῃστῶν μόνον, ἢ ἑταιρῶν ἀλλὰ καὶ ἑταίρας καὶ γαστρὸς καὶ ἄλλης τινὸς φαύλης ἐπιθυμίας. αἰχμάλωτος οὖν γενέσθαι καλῶς ἂν λέγοιτο καὶ ἀνὴρ καὶ πόλις, ἥτις ἂν τῶν κρειττόνων ἐπιτηδευμάτων ἀφεμένη καὶ μήτε ὁρῶσα μηδὲν μήτε ἀκούουσα τῶν φερόντων εἰς σωτηρίαν, ἀλλ᾽ αἱρεθεῖσα ὑπὸ μέθης ἢ ᾠδῆς γυναικῶν ἢ ἁρμάτων ἄγηται καὶ φέρηται καὶ πᾶσα δι᾽ ὅλης θορυβῆται περὶ τοῦτο καὶ ἐκφρονῇ: καὶ νὴ Δία ἑαλωκέναι λέγοιτ᾽ ἂν καὶ κατὰ κράτος ὃς οὕτως ἑάλωκε καὶ περιηγκωνίσθαι. οὐ γὰρ ἂν μὲν τὸ σῶμά τινος κρατῆται καὶ περιέχηται δεσμοῖς τισιν ἢ φρουροῖς, τὰ δυσχερῆ δεῖ ταῦτα νομίζειν αἰχμαλωσίαν καὶ δουλείαν καὶ ἀπαγωγήν, τῆς δὲ ψυχῆς ἠνδραποδισμένης καὶ ἀπολωλυίας εἰρωνεύεσθαι καὶ ὑποτιμᾶσθαι.

[90] Ибо я утверждаю, что люди были взяты в плен не только пиратами или другими лицами, но и куртизанками, или обжорством, или любым другим низменным желанием. Таким образом, термин ‘пленник’ вполне может быть использован не только в отношении человека, но и в отношении города, при условии, что этот город, отказавшийся от более благородных занятий и не имеющий ни глаз, ни ушей для чего-либо, ведущего к спасению, но вместо этого отдающийся в лапы выпивки, поющих девушек или мчащихся колесниц, становится призом завоевания и из-за этого повергается в полное смятение и лишается рассудка. Да, клянусь Зевсом, о человеке, попавшем в такой плен, вполне можно сказать, что он был взят штурмом и вдобавок закован в кандалы. Ибо если, когда тело человека было подавлено и сковано цепями или стражей, мы считаем, что эти неприятные события представляют собой плен, рабство и насильственный захват, то когда душа была взята в плен и разрушена, мы не должны скрывать или недооценивать это.

[91] καίτοι δεινὰ μέν που καὶ ἐφ᾽ ἑκάστων τὰ τοιαῦτα, τῷ παντὶ δὲ αἰσχίω δημοσίᾳ φαινόμενα. καὶ γὰρ αἱ λοιπαὶ νόσοι μέχρι μὲν [p. 294] τῶν καθ᾽ ἕνα εἰσὶν οὐ μεγάλης οὐδὲ φοβερᾶς προσηγορίας τυγχάνουσιν: ὅταν δὲ κοινὸν γένηται τὸ πρᾶγμα, τότε λοιμὸς καλεῖται. καθόλου γὰρ πάντα ἁμαρτήματα εὕροι τις ἂν πανταχοῦ, καὶ οἰνόφλυγες καὶ πόρνοι καὶ γυναιμανεῖς ἐν πάσαις εἰσὶ ταῖς πόλεσιν: ἀλλ᾽ οὐδὲν τοῦτο χαλεπὸν οὐδὲ ὑπερβάλλον: ὅταν δὲ ἐπικρατῇ τὸπάθος καὶ βλέπηται κοινόν, τότε ἐπίσημον καὶ μέγα καὶ δημοσίᾳ

[91] И все же, хотя такие переживания, несомненно, ужасны даже в случае отдельных людей, они в целом еще более позорны, когда происходят с народом. Ибо действительно, все другие недуги, пока они поражают одного человека, не получают ярлыка великих или ужасных; но когда посещение становится всеобщим, это называется чумой. Ибо, в целом, все разновидности человеческой слабости можно обнаружить вообще где угодно, и пьяницы, извращенцы и помешанные на женщинах негодяи присутствуют в каждом городе; и все же даже это состояние не является тревожным или невыносимым; но когда болезнь становится распространенной и обычным зрелищем, тогда она становится заслуживающей внимания, серьезной и гражданской проблемой.

[92] γίγνεται. ποία γὰρ πόλις ἐστὶ τῶν μὴ σφόδρα ἐρήμων καὶ μικρῶν, ἐν ᾗ μὴ καθ᾽ ἡμέραν τις πυρέττει πάντως: ἀλλὰ Καυνίους μόνον παρείληφε κἀκείνων ἐστὶ τὸ ὄνειδος, ὅτι πάντες αὐτὸ πάσχουσιν: ὥσπερ καὶ ἀπὸ τῶν βελτιόνων τινὲς ἐθαυμάσθησαν καὶδόξαν ἔσχον. πόσους γὰρ οἴεσθε Ἀθηναίων ἢ Μεγαρέων ἢ Κορινθίων τὰ σώματα ἀσκεῖν καὶ ζῆν φιλοπόνως πολλοὺς δῆλον ὅτι καὶ ταῦθ᾽ ὅτ᾽ ἀναγκαῖον ἦν αὐτοῖς ἄνδρας ἀγαθοὺς ὑπὲρ τῶν πατρίδων γίγνεσθαι;

[92] Например, какой город существует, если только это не очень малонаселенный и маленький, в котором изо дня в день нет хотя бы одного человека, заболевшего лихорадкой? Однако лихорадка почти полностью овладела каунианцами, и в их случае это упрек обществу, потому что все они страдают от нее; точно так же некоторые народы завоевали восхищение и уважение за лучшие черты характера. Например, как вы думаете, сколько афинян, мегарцев или коринфян занимались совершенствованием своего тела и вели трудолюбивый образ жизни? Очевидно, многие, и особенно в те дни, когда им приходилось доблестно защищать свои страны.

[93] τί οὖν μόνοι Λακεδαιμόνιοι τοῦτ᾽ ἔσχον τὸ ὄνομα καὶ τῆς δόξης ἀπολαύουσιν ἔτι καὶ νῦν; ὅτι κοινῇ ἐκτήσαντοτὴν φιλοτιμίαν. τοὺς δὲ Ἀθηναίους τὰ περὶ τοὺς λόγους μᾶλλον ἐπιτηδεύοντας καὶ ποίησιν καὶ χοροὺς ἐπὶ τούτοις αὐτοὺς ἐποίησε θαυμάζεσθαι διὰ τὴν αὐτὴν αἰτίαν. σκοπεῖτε δὲ μὴ ὑμεῖς οὐχ ὁμοίας μεταλάβητε δόξης τοῖς Ἀθηναίοις καὶ Λακεδαιμονίοις, ἀλλὰ μᾶλλον ἑτέροις τισίν: οὐ βούλομαι γὰρ ὀνομάσαι. ὅπερ γὰρἤδη πολλάκις εἶπον, αἰσχίω τὰ αἰσχρὰ καὶ καταγέλαστα μᾶλλον,

[93] Почему же тогда только спартанцы среди них получили такое название и с тех пор пользуются такой репутацией? Это потому, что как народ они приобрели любовь к чести. А что касается афинян, то, поскольку они были более преданы развитию искусства речи, поэзии, хоровой песни и танца, эта преданность, по той же причине, вызывала, в свою очередь, восхищение ими в этих областях. Но будьте осторожны, чтобы репутация, которую вы приобретете, не походила на репутацию афинян и спартанцев, а скорее на репутацию некоторых других — ибо я не хочу называть их имена. Ибо, как я часто говорил, постыдное поведение становится еще более постыдным и нелепым, когда в нем замешаны целые города.

[94] ὅταν ᾖ περὶ τὰς πόλεις. ὥσπερ ἐν ταῖς κωμῳδίαις καὶ διασκευαῖς Καρίωνα μὲν εἰσάγοντες μεθύοντα καὶ Δᾶον οὐ σφόδρα κινοῦσι γέλωτα, τὸν δὲ Ἡρακλέα τοιοῦτον ὁρῶσι γελοῖον δοκεῖ, παραφερόμενον, καὶ καθάπερ εἰώθασιν, ἐν κροκωτῷ, παραπλησίως καὶδῆμος οὕτως μέγας μινυρίζων διὰ βίου καὶ πάλιν ἡνιοχῶν χωρὶς ἵππων αἰσχρὸν γίγνεται καὶ καταγέλαστον. αὐτὸ γὰρ τοῦτο Εὐριπίδης τὸν Ἡρακλέα φησὶ παθεῖν μαινόμενον: [p. 295]

ἐκ τοῦδε βαίνων ἅρματ᾽ οὐκ ἔχων ἔχειν

ἔφασκε, δίφρου δ᾽ εἰσέβαινεν ἄντυγας,

κἄθεινε κέντρον δῆθεν ὡς ἔχων χερί.

[94] Точно так же, как в случае комедий и ревю, когда поэты выводят на сцену пьяного Кариона или Давуса, они не вызывают особого смеха, и все же вид Геракла в таком состоянии действительно кажется комичным, Геракла, который шатается и, как обычно изображают, одет в женское шафрановое платье; почти таким же образом, если народ такого размера, как ваш, всю жизнь распевает песни или, возможно, играет роль возничего без лошадей, это становится позором и всеобщее посмешище. Действительно, это именно то, что, по словам Еврипида, постигло Геракла в его безумии:

Затем направился к машине, которая, как ему показалось, была там,

Он шагнул за ее ограждения и нанес удар,

Как будто он держал в руке стимул.

[95] μὴ οὖν καὶ ὑμεῖς κατὰ ζῆλον τὸν ἐπ᾽ Ἀλεξάνδρῳ: καὶ γὰρ αὐτὸς ἔλεγε Διὸς υἱὸς εἶναι. μᾶλλον δ᾽ ἴσως οὐχ Ἡρακλεῖ προσέοικεν ὑμῶν ὁ δῆμος, ἀλλὰ Κενταύρῳ τινὶ ἢ Κύκλωπι πεπωκότι καὶ ἐρῶντι, τὸ μὲν σῶμα ἰσχυρῷ καὶ μεγάλῳ, τὴν δὲ διάνοιαν ἀμαθεῖ. πρὸς τοῦ Διὸς οὐχ ὁρᾶτε ὅσην ὁ αὐτοκράτωρ ὑμῶν πεποίηται τῆς πόλεως ἐπιμέλειαν; οὐκοῦν χρὴ καὶ ὑμᾶς ἀντιφιλοτιμεῖσθαι καὶ τὴν πατρίδα κρείττω ποιεῖν, μὰ Δί᾽ οὐ κρήναις οὐδὲ προπυλαίοις: εἰς ταῦτα μὲν γὰρ οὐ δύνασθε ὑμεῖς ἀναλίσκειν οὐδ᾽ ἂν ὑπερβάλοισθέ ποτε οἶμαι τῆν ἐκείνου μεγαλοψυχίαν: ἀλλ᾽ εὐταξίᾳ, κόσμῳ, τῷ δεικνύειν ὑμᾶς αὐτοὺς σώφρονας καὶ βεβαίους. οὕτως γὰρ ἂν οὔτ᾽ ἐπὶ τοῖς γεγονόσι μετανοήσειε καὶ πλείονα ὑμᾶς ἀγαθὰ ἐργάσεται. καὶ ἴσως ἂν αὐτῷ καὶ τῆς ἐνθάδε ἀφίξεως παράσχοιτε πόθον.

[95] Может быть, тогда, как и многие другие, вы всего лишь следуете примеру Александра, ибо он, как и Геракл, утверждал, что является сыном Зевса. Нет, скорее, может оказаться, что ваш народ похож не на Геракла, а на какого-нибудь кентавра или Циклопа, любвеобильного, физически сильного и огромного, но умственно глупого.

Во имя небес, неужели вы не понимаете, насколько велико уважение, которое ваш император проявляет к вашему городу? Что ж, тогда вы также должны соответствовать рвению, которое он проявляет, и сделать свою страну лучше, не клянусь Зевсом, сооружением фонтанов или величественных порталов — ибо у вас нет богатства, чтобы растрачивать его на подобные вещи, и вы, как мне кажется, никогда не смогли бы превзойти великолепие императора, — а скорее посредством хорошего поведения, соблюдения приличий, показывая себя здравомыслящими и уравновешенными. Ибо в этом случае он не только не пожалел бы о своем великодушии из-за того, что произошло, но, возможно, даже оказал бы вам еще больше благодеяний. И, возможно, вы даже заставите его захотеть навестить вас.

[96] οὐ γὰρ οὕτως τὸ κάλλος τῶν οἰκοδομημάτων προσάγειν αὐτὸν δύναται: πάντα γὰρ κρείττω καὶ πολυτελέστερα ἔχει τῶν ὅπου δήποτε: ἀλλ᾽ ὅταν ἀκούσῃ τοὺς ὑποδεξομένους αὐτὸν εὐνοίας καὶ πίστεως ἀξίους καὶ τῶν πεμπομένων ἕκαστος καὶ διοικούντων ὑμᾶς προτιμήσῃ. μὴ γὰρ οἴεσθε ὑμᾶς μὲν πυνθάνεσθαι περὶ τῶν καταπλεόντων, ὁποῖοί τινες τυγχάνουσιν ὄντες, καὶ τοιαύτην ἔχειν γνώμην εὐθὺς πρὸς αὐτούς, οἵας ἂν μετάσχητε τῆς φήμης, ἐκείνους δὲ περὶ ὑμῶν μὴ πολυπραγμονεῖν, ὁποῖος ὁ τῶν Ἀλεξανδρέων δῆμος. οὐκοῦν ἂν ἀκούσωσιν ὅτι φρόνιμος, ἀλλ᾽ οὐχ οἷα τὰ νῦν λεγόμενα, ὡς ἐπτοημένος, ὡς εὐχερής, τὰ μικρὰ θαυμάζων, ἥττων τοῦ τυχόντος πραγμάτων, ἐραστὴς ἡνιόχων καὶ κιθαρῳδῶν, οὐκ ἄδηλον ὅπως ἕξουσιν.

[96] Ибо его может привлечь не столько красота ваших зданий, ибо у него есть здания всех видов, более прекрасные и дорогие, чем где бы то ни было; но он может быть привлечен, когда услышит, что принимающие его люди достойны его благосклонности и доверия, и когда каждый из его эмиссаров и министров высоко отзывается о вас. Ибо вы не должны воображать, что, хотя вы сами расспрашиваете о тех, кто заходит в вашу гавань, что это за люди, и ваше суждение о них сразу же соответствует их репутации, агенты императора не проявляют любопытства узнать, что за люди александрийцы. Поэтому, если они услышат, что вы разумны, а не, как сейчас принято говорить, взбалмошны, легкомысленны, склонны восхищаться мелочами, питаете слабость к тривиальностям, страстно преданы жокеям и арфистам, нет сомнений в том, что они почувствуют.

[97] Θεόφιλόν φασι παρ᾽ ὑμῖν γενόμενον ἄνδρα σοφὸν σιωπᾶν πρὸς ὑμᾶς καὶ μηδὲν ἐθέλειν διαλέγεσθαι. καίτοι τίνα γνώμην νομίζετε αὐτὸν ἔχειν; πότερον ὡς σοφοὺς ὑμᾶς καὶ μὴ δεομένους θεραπείας; ἢ μᾶλλον ὡς ἀνιάτων ἀπεγνωκέναι; [p. 296] παραπλήσιον γάρ, ὥσπερ εἴ τις τῶν ἐμπόρων πολλὰ καὶ τίμια ἔχων καταπλεύσειεν εἰς πόλιν, ἔπειθ᾽ ὑπ᾽ ἀνέμων τινῶν ἢ τύχης ἄλλης κρατούμενος καὶ διατρίβων ἐκεῖ χρόνον συχνὸν μήτε προθείη τῶν ὠνίων μηδὲν μήτε δείξειε μηδέποτε: δῆλον γὰρ ὡς ἐσχάτην τινὰ αὐτῶν πενίαν κατεγνωκὼς ἢ ἀπειρίαν οὐκ ἂν θέλοι μάτηνἐνοχλεῖσθαι, σαφῶς εἰδὼς ὅτι οὔτ᾽ ἂν ὠνήσαιτο τῶν ἀνθρώπων τούτων οὐθεὶς οὔτ᾽ ἂν ἴσως προσέλθοι.

[97] Говорят, Феофил, который показал себя мудрым человеком здесь, в Александрии, хранил молчание по отношению к тебе и не желал вступать с тобой в беседу. И все же, как вы думаете, какова была его цель? Было ли это потому, что он думал, что вы сами мудры и нуждаетесь в лечении: или, скорее, он отчаялся в том, что вы неизлечимы? Ибо это очень похоже на то, как если бы торговец со многими драгоценными товарами высадился в городе, а затем, стесненный определенными ветрами или каким-нибудь несчастьем, провел там долгое время, не выставляя ничего из своих товаров и вообще не выставляя их напоказ; очевидно, это произошло бы потому, что он был бы убежден либо в крайней бедности жителей, либо в их невежестве, и поэтому он не захотел бы тратить время на бесполезные хлопоты, будучи уверенным, что никто из жителей не совершит покупку или, возможно, не придет к нему.

[98] καὶ Θεόφιλος τοίνυν πολλὰ ἔχων καὶ μεγάλα ἔνδον ὤνια παρ᾽ αὑτῷ ταῦτα, συνειδὼς ὑμῖν τὴν ἐσχάτην ἀπορίαν, οὐ χρημάτων, ἀλλὰ νοῦ καὶ συνέσεως. τοιγαροῦν τέθνηκε κατασιωπήσας ὑμῶν τὴν πόλιν, τοῦτ᾽ ἔστι καταδικάσας αὐτήν, καὶ ὑμεῖς τοῦ δεῖνος μὲν πολλάκις ἀκηκόατε καὶ διαμέμνησθε τῶν σκωμμάτων αὐτοῦ καὶ τῶν τοῦ δεῖνος ᾀσμάτων, Θεοφίλου δὲ οὐκ οἶδα εἴ ποτε ἠκούσατε: ὥσπερ ἔφη τις τοὺς ἐν τῇ Ἀττικῇ κανθάρους, τοῦ καθαρωτάτου μέλιτος ὄντος, τοῦ μὲν μηδέποτε γεύσασθαι, μηδ᾽ ἂν ἐκχέηται, τῆς δὲ ἑτέρας τροφῆς.

[98] Мы заключаем, что и Феофил, хотя внутри у него было много примечательных товаров, держал их при себе, сознавая, что вы чрезвычайно бедны, не деньгами, а рассудительностью и пониманием. Что ж, тогда он мертв, своим молчанием вынудив ваш город вынести неблагоприятный приговор, и, хотя вы часто слышали выступления такого-то и хорошо помните его шутки, а также песни как-там-его-там, я не уверен, что вы когда-либо слышали Феофила; точно так же, как кто-то сказал о жуках в Аттике, что, хотя в Аттике самый чистый мед, жуки никогда не пробуют его, даже если его им наливают, а только другую пищу.

[99] ἀλλ᾽ ἐστὲ ἱλαροὶ καὶ σκῶψαι πάντων δεινότατοι. οὐ δήμου τὸ ἐπιτήδευμα: πόθεν; οὐδὲ πόλεως, ἀλλὰ Θερσίτου τινός: αὐτὸν γοῦν ἐκεῖνον εἴρηκεν Ὅμηρος ἐν τοῖς πᾶσιν Ἕλλησιν ἀφικέσθαι γελωτοποιόν:

ἀλλ᾽ ὅτι οἱ εἴσαιτο γελοίιον Ἀργείοισιν

ἔμμεναι.

ἀλλ᾽ οὐ τὸ γελοῖον ἀγαθόν ἐστιν οὐδὲ τίμιον, ἀλλὰ τὸ χαίρειν: ἀπορίᾳ δὲ καὶ ἀγνοίᾳ χαρᾶς ἄνθρωποι διώκουσι γέλωτα. τὴν γοῦν βοτάνην ἀκηκόατε τὴν σαρδόνιον καλουμένην, ἣ γέλωτα μὲν ποιεῖ,

[99] Но кто-нибудь скажет, что вы веселый народ и лучшие шуты в мире. Это призвание не для народа — как это могло быть? — и не для города, а скорее для Терсита. По крайней мере, Гомер говорит, что сам Терсит был шутом среди всех греков, не соблюдая приличий,

Но то, что он думал, рассмешило бы аргивян.

Однако добрым или благородным является не то, что заставляет людей смеяться, а скорее то, что доставляет им радость; и из-за отсутствия радости и незнания о ней люди ищут смеха. Вы, должно быть, слышали о растении под названием Сардоник, которое вызывает смех, но уверенный, но смех огорчительный и губительный.

[100] χαλεπὸν δὲ τοῦτον καὶ ἐπ᾽ ὀλέθρῳ. μὴ οὖν σφόδρα οὕτως περιέχεσθετούτου, μηδὲ ἀμούσους καὶ φορτικὰς καὶ ἀμαθεῖς ποιεῖτε τὰς Χάριτας, ἀλλὰ μᾶλλον Εὐριπίδην μιμεῖσθε οὕτω λέγοντα:

μὴ παυσαίμην τὰς Χάριτας

Μούσαις ἀναμιγνύς, ἁδίσταν συζυγίαν:

[p. 297] ἵνα μὴ τὸ Μουσεῖον ὑμῖν ἄλλως εἶναι δοκῇ τόπος ἐν τῇ πόλει, καθάπερ οἶμαι καὶ ἄλλοι τόποι μάτην προσαγορεύονται, τὸ πρᾶγμα μὴ ἔχοντες μετὰ τοῦ ὀνόματος.

[100] Поэтому не будьте так увлечены этим смехом и не делайте Грации немузыкальными, вульгарными и хамскими, а скорее подражайте Еврипиду в этих его строках:

Могу ли я никогда не переставать присоединяться к одному из них

Музы и Грации;

Такой союз необыкновенно сладок,

и, таким образом, ваш музей будет рассматриваться не просто как место в городе, поскольку, мне кажется, есть и другие места с надписями, лишенными смысла, не имеющими символа, соответствующего названию.

[101] ἀλλὰ γὰρ δέδοικα μὴ κἀμοὶ συμβέβηκεν ὅ φασιν Αἰγυπτίων τινὶ τῶν σφόδρα ἀρχαίων μουσικῷ. ἐκείνῳ γὰρ τὸ δαιμόνιόν ποτε προειπεῖν καθ᾽ ὕπνον ὡς εἰς ὄνου ὦτα ᾄσεται. καὶ δὴ τὸν μὲν ἄλλον χρόνον οὐ προσεῖχεν οὐδὲ ἐφρόντιζε τοῦ ὀνείρατος, ὡς οὐδενὸς ὄντος. ἐπεὶ δὲ ὁ τύραννος τῶν Σύρων ἧκεν εἰς Μέμφιν, ἐκπληττομένων αὐτὸν τῶν Αἰγυπτίων ἐκάλεσεν. ἐπεδείκνυτο οὖν πάσῃ προθυμίᾳ καὶ τἀκριβέστερα τῆς τέχνης: ὁ δέ, οὐ γὰρ ἦν οἱ σύνεσις μουσικῆς, ἐκέλευε παύσασθαι αὐτὸν ἀτιμάσας. ὁ δὲ ἀναμνησθεὶς ἐκείνου τοῦ ὀνείρατος, Τοῦτ᾽ ἦν ἄρα, ἔφη, τὸ εἰς ὄνου ὦτα ᾄδειν. ὁ δὲ τύραννος ἀκούσας τῶν ἑρμηνέων οἷα ἔλεγεν ἔδει καὶ ἐμαστίγου τὸν ἄνδρα, καὶ τοῦτο πολέμου λέγουσιν αἴτιον γενέσθαι.

[101] Но хватит об этом, ибо, боюсь, у меня тоже был опыт, который, как говорят, постиг некоего египтянина, музыканта самой ранней школы. Ибо история гласит, что однажды божество сказало этому музыканту во сне, что ему суждено петь в уши ослу. И какое-то время он не обращал внимания на этот сон и не думал о нем, как о чем-то несущественном. Но когда тиран Сирии приехал в Мемфис, поскольку египтяне восхищались художником, он вызвал его к себе. Итак, музыкант дал представление со всем пылом и продемонстрировал наиболее сложные стороны своего искусства; но тиран — поскольку он не разбирался в музыке — велел ему прекратить и обошелся с ним с презрением. И музыкант, вспомнив этот забытый сон, воскликнул: “Так вот в чем смысл поговорки ‘петь в уши ослу“". И тиран, услышав от своих переводчиков, что сказал музыкант, связал и выпорол человека, и этот инцидент, по их словам, послужил поводом к войне.

ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ, ИЛИ ПЕРВАЯ ТАРСИЧЕСКАЯ, БЕСЕДА

ΤΑΡΣΙΚΟΣ ΠΡΩΤΟΣ.

ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ, ИЛИ ПЕРВАЯ ТАРСИЧЕСКАЯ, БЕСЕДА

В этой Речи Дион, по-видимому, обращается к общественному собранию жителей Тарса по приглашению. Подобно поэтам-комикам, к которым он обращается, он обращается к своей аудитории с λοιδορία, осуждая их распущенность и моральное разложение. Добрая половина того, что он хочет сказать, касается того, что он называетγγκειν. Хотя его трактовка этой темы явно юмористична, она призвана сделать приемлемыми серьезные обвинения, которые он хочет выдвинуть.

Говорят, что словоγγκειν означает теперь "фыркать", теперь "храпеть". Из-за отсутствия в английском языке подобного гибкого слова переводчик решил последовательно использовать то одно из двух общепринятых значений, которое показалось ему более подходящим для большинства случаев употребления. Однако ‘Фырканье’, несомненно, неадекватно для интерпретации значения слова Dio. Сам он, по-видимому, находится в замешательстве относительно подходящего обозначения звука, к которому он применил этот термин (55). Он действительно дает некоторые подсказки. Этот звук издают некоторые люди во сне (34), маленькие мальчики и некоторые зрелые мужчины с хорошим положением (33-34). Это можно было бы принять за указание на наличие публичного дома (36). Это сделано лицами неопределенного пола (36). Он больше подходит для пожилых людей (45 лет). Он вырабатывается носом (50). Это симптом плохой морали (50-51). Это не кудахтанье, не причмокивание губами и не свист, им не пользуются пастухи, пахари, охотники или моряки (55). Это звук, не свойственный ни мужчине, ни женщине, даже не блуднице, а скорее мужчине самого низменного сорта (60). Если, таким образом, сам Дио, несмотря на тщательные попытки определить звук, не нашел лучшего термина для обозначения его значения, возможно, переводчику следует проявить снисхождение.

Современному читателю Тарсус неизбежно наводит на мысль об имени Павла. Картина этого древнего города, наполовину греческого, наполовину восточного, встречающаяся в этом Рассуждении и в следующем, вызывает по этой причине повышенный интерес. Сэр Уильям Рамзи считает, что Афинодор, о котором мы слышим, оказал влияние на мышление Павла. Арним относит настоящее Выступление к последнему периоду жизни Дио.

[1] ἐγὼ θαυμάζω τί ποτ᾽ ἐστὶ τὸ ὑμέτερον καὶ τί προσδοκῶντες ἢ βουλόμενοι τοὺς τοιούτους ἀνθρώπους διαλέγεσθαι ὑμῖν ζητεῖτε, πότερον εὐφώνους οἴεσθε εἶναι καὶ φθέγγεσθαι ἥδιον τῶν ἄλλων, ἔπειτα ὥσπερ ὀρνέων ποθεῖτε ἀκούειν μελῳδούντων ὑμῖν ἢ δύναμιν ἄλλην ἔχειν ἔν τε ὀνόμασι καὶ διανοήμασι δριμυτέρας τινὸς πειθοῦς καὶ τῷ ὄντι δεινῆς, ἣν καλεῖτε ῥητορικήν, ἔν τε ἀγοραῖς καὶ περὶ τὸ βῆμα δυναστεύουσαν, ἤ τινα ἔπαινον καθ᾽ αὑτῶν ἀκούσεσθαι οἰόμενοι καὶ δημόσιον ὕμνον τῆς πόλεως, περί τε Περσέως καὶ Ἡρακλέους καὶ τοῦ Ἀπόλλωνος τῆς τριαίνης καὶ περὶ χρησμῶν [p. 298] τῶν γενομένων, καὶ ὥς ἐστε Ἕλληνες καὶ Ἀργεῖοι καὶ ἔτι βελτίους,

Тридцать третья, или Первая Тарсическая, Беседа

Мне интересно, какова, черт возьми, ваша цель и каковы ваши ожидания или желание, когда вы хотите, чтобы такие люди, как я, выступали за вас. Считаете ли вы, что у нас сладкоголосый голос и речь приятнее, чем у остальных, так что, как если бы мы были певчими птицами, вы жаждете услышать, как мы создаем для вас мелодию; или вы верите, что мы обладаем иной силой в словах и мыслях, более острой и поистине грозной силой убеждения, которую вы называете риторикой, силой, которая господствует как на форуме, так и на трибуне; или это потому, что вы ожидаете услышать какую-нибудь похвалу в свой адрес, какой-нибудь патриотический гимн во славу вашего города, все о Персее и его семье? Геракл и Владыка Трезубца, и оракулы, которые вы получили, и то, что вы эллины, да, аргивяне или даже лучше, и что у вас есть герои—основатели и полубоги - или, я бы сказал, титаны?

[2] καὶ ἀρχηγοὺς ἔχετε ἥρωας καὶ ἡμιθέους, μᾶλλον δὲ Τιτᾶνας: ἔτι δὲ οἶμαι περί τε τῆς χώρας καὶ τῶν ὀρῶν τῶν κατ᾽ αὐτὴν καὶ τοῦδε τοῦ Κύδνου, ὡς δεξιώτατος ἁπάντων ποταμῶν καὶ κάλλιστος, οἵ τε ἀπ᾽ αὐτοῦ πίνοντες ἀφνειοὶ καὶ μακάριοι καθ᾽ Ὅμηρον.ταῦτα γὰρ ἐστὶ μὲν ἀληθῆ, καὶ συνεχῶς αὐτὰ ἀκούετε τῶν τε ποιητῶν ἐν μέτροις καὶ ἄλλων ἀνδρῶν αὐτὸ τοῦτο ἔργον πεποιημένων ἐγκωμιάζειν, δεῖται δὲ μεγάλης τινὸς παρασκευῆς καὶ δυνάμεως.

[2] Мне кажется, вы даже можете ожидать услышать хвалебную речь о вашей земле, о горах, которые на ней расположены, и о том Кидне, о том, что это самая добрая из всех рек и самая красивая, и что те, кто пьет ее воды, "полноводны и благословенны", выражаясь словами Гомера. Ибо такая похвала действительно справедлива, и вы постоянно слышите ее как от поэтов в их стихах, так и от других людей, которые взяли за правило произносить энкомии; но такого рода исполнение требует достаточной подготовки и дара красноречия.

[3] τί οὖν ἡμᾶς ἐλπίζετε ἐρεῖν; ἢ τί μάλιστα ἀκοῦσαι σπεύδετε παρὰ ἀνδρῶν οὐκ εὐτραπέλων οὐδὲ πρὸς χάριν ὁμιλεῖν εἰδότων οὐδὲ αἱμύλων οὐδὲ ὑπὸ τρυφῆς ἰόντων ἐπὶ τοὺς λόγους; ὅτι μὲν γὰρ οὐ χρήματα ἐλπίζοντες παρ᾽ ἡμῶν οὐδὲ ἄλλο τι δῶρον καὶ πάνυ ἐπίσταμαι. φέρε οὖν ἔγωγε εἴπω τὴν ἐμαυτοῦ ὑπόνοιαν.

[3] Чего же тогда вы ожидаете от нас? Или что больше всего вы жаждете услышать от людей, которые не обладают острым умом и не знают, как сделать удовлетворение целью своей речи, которые не льстецы и не движимы дерзостью, чтобы подняться на трибуну? Я прекрасно понимаю, что вы не ожидаете от нас ни денег, ни какого-либо другого вклада.

Что ж, тогда позвольте мне высказать свои собственные подозрения.

[4] δοκεῖτέ μοι πολλάκις ἀκηκοέναι θείων ἀνθρώπων, οἳ πάντα εἰδέναι φασὶ καὶ περὶ πάντων ἐρεῖν ᾗ διατέτακται καὶ τίνα ἔχει φύσιν,περί τε ἀνθρώπων καὶ δαιμόνων καὶ περὶ θεῶν, ἔτι δὲ γῆς καὶ οὐρανοῦ καὶ θαλάττης, καὶ περὶ ἡλίου καὶ σελήνης καὶ τῶν ἄλλων ἄστρων, καὶ περὶ τοῦ σύμπαντος κόσμου, καὶ περὶ φθορᾶς καὶ γενέσεως καὶ μυρίων ἄλλων. ἔπειτ᾽ οἶμαι προσελθόντες ὑμῶν πυνθάνονται τί βούλεσθε αὐτοὺς εἰπεῖν καὶ περὶ τίνος, κατὰ τὸν Πίνδαρον,Ἰσμηνὸν ἢ χρυσηλάκατον Μελίαν ἢ Κάδμον: ὅ, τι δ᾽ ἂν ἀξιώσητε ὑμεῖς, ἔνθεν ἑλὼν ἄθρουν καὶ πολὺν ἀφήσει τὸν λόγον, ὥσπερ τι ῥεῦμα ἄφθονον ἐν αὐτῷ κατακεκλειμένον.

[4] Мне кажется, вы часто слушали замечательных людей, которые утверждают, что знают все вещи и относительно всех вещей способны рассказать, как они были назначены и какова их природа, их репертуар включает не только людей и полубогов, но и богов, да, и даже землю, небо, море, солнце, луну и другие звезды - фактически всю вселенную, — а также процессы разложения и зарождения и десять тысяч других вещей. А потом, мне кажется, они приходят к вам и спрашивают, что вы хотите, чтобы они сказали и на какую тему — как выразился Пиндар,

Исменус, или Мелия золотой прялки, или благородный Кадмус;

и все, что вы сочтете подходящим, оратор начинает оттуда и изливает постоянным и обильным потоком речи, подобно какой-то полноводной реке, которую запрудили внутри него.

[5] ἔπειθ᾽ ὑμεῖς ἀκούοντες τὸ μὲν ἐξετάζειν καθ᾽ ἕκαστον ἢ ἀπιστεῖνἀνδρὶ σοφῷ φαῦλον ἡγεῖσθε καὶ ἄκαιρον, ἄλλως δὲ τῇ ῥώμῃ καὶ τῇ ταχυτῆτι τῶν λόγων ἐπαίρεσθε καὶ πάνυ χαίρετε ἀπνευστὶ ξυνείροντος τοσοῦτον ὄχλον ῥημάτων, καὶ πεπόνθατε ὅμοιον τοῖς ὁρῶσι τοὺς ἵππους τοὺς ἀπὸ ῥυτῆρος θέοντας: οὐδὲν ὠφελούμενοι [p. 299] θαυμάζετε δὲ ὅμως καὶ μακάριόν φατε κτῆμα. καίτοι καὶ τοῖς ἵπποις ἰδεῖν ἔστιν οὐ τοὺς δεσπότας χρωμένους πολλάκις, ἀλλὰ φαῦλον ἀνδράποδον.

[5] Затем, когда вы слушаете, мысль о проверке нескольких его утверждений или о недоверии к такому ученому человеку кажется вам убогим обращением и неуместным, более того, вы беззаботно радуетесь силе и скорости его изложения и очень счастливы, поскольку, не переводя дыхания, он связывает воедино такое множество фраз, и вы очень взволнованы, как те, кто смотрит на лошадей, скачущих галопом, — хотя этот опыт и не принес вам никакой пользы, тем не менее вы полны восхищения и восклицаете: “Какая прелесть!” чудесная вещь, которой можно владеть!" И все же в случае с лошадьми часто можно увидеть, как поводьями управляют не хозяева, а скорее какой-нибудь никчемный раб.

[6] ἡ μὲν οὖν τοιάδε ἀκρόασις θεωρία τις οὖσα καὶ πομπὴ παραπλήσιον ἔχει τι ταῖς ἐπιδείξεσι τῶν καλουμένων ἰατρῶν, οἳ προκαθίζοντες ἐν τῷ μέσῳ ξυμβολὰς ἄρθρων καὶ ὀστέων συνθέσεις καὶ παραθέσεις καὶ τοιαῦθ᾽ ἕτερα ἐπεξίασι, πόρους καὶ πνεύματα καὶ διηθήσεις. οἱ δὲ πολλοὶ κεχήνασι καὶ κεκήληνται τῶν παιδίων μᾶλλον. ὁ δ᾽ ἀληθὴς ἰατρὸς οὐκ ἔστι τοιοῦτος οὐδὲ οὕτως διαλέγεται τοῖς ὄντως δεομένοις: πόθεν; ἀλλὰ προσέταξε τί δεῖ ποιεῖν, καὶ φαγεῖν βουλόμενον ἢ πιεῖν ἐκώλυσε, καὶ

[6] Итак, тот вид декламации, о котором я говорю, будучи своего рода зрелищем или парадом, имеет некоторое сходство с выступлениями так называемых врачей, которые сидят на видном месте перед нами и подробно рассказывают о соединении суставов, сочетании и соположении костей и других темах того же рода, таких как поры, дыхание и выделения. А персонаж весь разинул рот от восхищения и очарован больше, чем стайка детей. Но настоящий врач не таков, и он не рассуждает подобным образом в интересах тех, кто действительно нуждается в медицинской помощи — конечно, нет, — но вместо этого он предписывает, что следует делать, и если человек хочет есть или пить, он останавливает его или берет скальпель и вскрывает какой-нибудь абсцесс на теле.

[7] λαβὼν ἔτεμεν ἀφεστηκός τι τοῦ σώματος. ὥσπερ οὖν εἰ συνελθόντες οἱ κάμνοντες εἶτ᾽ ἐπὶ τὸν ἰατρὸν ἐπεκώμαζον καὶ κωθωνίζεσθαι ἠξίουν, οὐκ ἂν αὐτοῖς κατ᾽ ἐλπίδα τὸ πρᾶγμα ἀπήντησεν, ἀλλ᾽ ἴσως ἠγανάκτουν πρὸς τὴν ὑποδοχήν, ταὐτό μοι πεπονθέναι δοκοῦσιν οἱ πολλοὶ ξυνιόντες ἐπὶ τὸν τοιοῦτον καὶ λέγειν κελεύοντες, ἄγευστοι δῆλον ὅτι τῶν τῆς ἀληθείας ὄντες λόγων, ἔπειθ᾽ ἡδύ τι καὶ προσηνὲς ἀκούσεσθαι προσδοκῶντες. φέρε δὴ πρὸς τῶν θεῶν, ἆρα ἀνέξεσθε, εἰ μὴ πάνυ τις τῇ παρρησίᾳ χρῷτο μηδὲ ἐπὶ πάντα ἔρχοιτο τὰ προσόντα ὑμῖν, ἀλλ᾽ ἓν εἴποι τι μόνον ἢ δεύτερον;

[7] Следовательно, точно так же, как в случае, если больные соберутся, а затем продолжат петь серенаду врачу и призовут к выпивке, результат не оправдает их ожиданий, более того, они вполне могут быть раздражены таким приемом, как мне кажется, таково положение масс, когда они собираются перед таким человеком, как я, и просят его произнести речь, очевидно, никогда не пробовав слов истины и, следовательно, ожидая услышать что-то приятное.

Ну же, скажите мне, во имя небес, будете ли вы снисходительны к оратору, при условии, что он не будет полностью откровенен и не коснется всех недугов, которые вас мучают, а ограничится только одним или, может быть, двумя?

[8] σκοπεῖτε δὴ μὴ ταὐτὸ πάσχητε Ἰλιεῦσιν ἐκείνοις, οἳ τραγῳδόν τινα ἐπιδημήσαντα ἠνώχλουν, ἐπιδείξασθαι κελεύοντες: ὁ δὲ ἐᾶν αὐτοὺς ἠξίου καὶ τὴν ἡσυχίαν ἄγειν. ὅσῳ γὰρ ἄν, ἔφη, κρεῖττον ἀγωνίσωμαι, τοσούτῳ φανήσεσθε ὑμεῖς ἀτυχέστεροι. τὸν οὖν φιλόσοφον κρεῖττόν ἐστι τοῖς πολλοῖς σιωπῶντα ἐᾶν.

[8] Предупреждаю вас, будьте осторожны, чтобы не столкнуться с тем же опытом, что и те жители Илиона, которые, когда некий трагический актер нанес им визит, досаждали ему, требуя продемонстрировать свое мастерство, пока он, наконец, не велел им оставить его в покое и вести себя тихо. “Ибо, - сказал он, - чем лучше я выступлю, тем более несчастным ты будешь выглядеть”. Итак, что касается философа, то массам лучше позволить ему придержать язык.

[9] σκοπεῖτε δὲ τὸ πρᾶγμα οἷόν ἐστιν. Ἀθηναῖοι γὰρ εἰωθότες ἀκούειν κακῶς, καὶ νὴ Δία ἐπ᾽ αὐτὸ τοῦτο συνιόντες εἰς τὸ θέατρον ὡς λοιδορηθησόμενοι, καὶ προτεθεικότες ἀγῶνα καὶ νίκην τοῖς ἄμεινον αὐτὸ πράττουσιν, οὐκ αὐτοὶ τοῦτο εὑρόντες, ἀλλὰ τοῦ θεοῦ συμβουλεύσαντος, Ἀριστοφάνους μὲν ἤκουον καὶ Κρατίνου καὶ [p. 300] Πλάτωνος, καὶ τούτους οὐδὲν κακὸν ἐποίησαν. ἐπεὶ δὲ Σωκράτης ἄνευ σκηνῆς καὶ ἰκρίων ἐποίει τὸ τοῦ θεοῦ πρόσταγμα, οὐ κορδακίζων οὐδὲ τερετίζων, οὐχ ὑπέμειναν.

[9] Но подумайте, какова ситуация. Афиняне, например, привыкли слышать, как их оскорбляют, и, честное слово, часто посещали театр специально для того, чтобы услышать, как их оскорбляют, и, учредив конкурс с призом для самых искусных в такого рода вещах — не додумавшись до этой идеи самостоятельно, а действуя по совету бога, — привыкли слушать Аристофана, Кратина и Платона и не подвергали их никакому наказанию. Но когда Сократ без защиты сцены и скамеек взялся выполнять указания своего бога, не предаваясь ни вульгарным танцам, ни идиотской свирели, они этого не потерпели.

[10] ἐκεῖνοι μὲν γὰρ ὑφορώμενοι καὶ δεδιότες τὸν δῆμον ὡς δεσπότην ἐθώπευον, ἠρέμα δάκνοντες καὶ μετὰ γέλωτος, ὥσπερ αἱ τίτθαι τοῖς παιδίοις, ὅταν δέῃ τιτῶν ἀηδεστέρων πιεῖν αὐτά, προσφέρουσι μέλιτι χρίσασαι τὴν κύλικα. τοιγαροῦν ἔβλαπτον οὐχ ἧττον ἤπερ ὠφέλουν, ἀγερωχίας καὶ σκωμμάτων καὶ βωμολοχίας ἀναπιμπλάντες τὴν πόλιν. ὁ δὲ φιλόσοφος ἤλεγχε καὶ ἐνουθέτει.

[10] Видите ли, эти юмористические поэты, будучи недоверчивыми и робкими, льстили собравшейся толпе, как льстят хозяину, умеряя смехом свои легкие щелчки, точно так же, как няньки, когда их подопечным необходимо выпить что-нибудь довольно неприятное, сами мажут чашку медом, прежде чем протянуть ее детям. Так получилось, что поэты-комики принесли не меньше вреда, чем пользы, заразив город бесстыдством, насмешками и непристойными шутками. С другой стороны, философ осуждал своих слушателей.

[11] καὶ μὴν ὅσῳ τὸ λοιδορεῖν καὶ τὴν ἀβελτερίαν τὴν ἑκάστου καὶ τὴν πονηρίαν φανερὰν ποιεῖν κρεῖττόν ἐστι τοῦ χαρίζεσθαι διὰ τῶν λόγων καὶ τοῖς ἐγκωμίοις θρύπτειν τοὺς ἀκούοντας, οὐχ ἥκιστα ἐκεῖθεν εἴσεσθε. δύο γὰρ ποιητῶν γεγονότων ἐξ ἅπαντος τοῦ αἰῶνος, οἷς οὐδένα τῶν ἄλλων ξυμβάλλειν ἄξιον, Ὁμήρου τε καὶ Ἀρχιλόχου, τούτων Ὅμηρος μὲν σχεδὸν πάντα ἐνεκωμίασε, καὶ θηρία καὶ φυτὰ καὶ ὕδωρ καὶ γῆνκαὶ ὅπλα καὶ ἵππους, καὶ οὐδὲν ἔσθ᾽ ὅτου μνησθεὶς χωρὶς ἐπαίνου τε καὶ τιμῆς, ὡς ἂν εἴποι τις, παρῆλθεν. ὃν γοῦν μόνον ἐξ ἁπάντων ἐβλασφήμησε Θερσίτην, καὶ τοῦτον λιγὺν εἶναί φησιν ἀγορητήν.

[11] И, действительно, насколько лучше ругать людей и выставлять на всеобщее обозрение глупость и порочность каждого человека, чем добиваться расположения тем, что говорят, и комплиментами развращать своих слушателей, вы лучше всего поймете из того, что я собираюсь вам рассказать. Ибо, хотя с момента сотворения мира было два поэта, с которыми ни один другой поэт не заслуживает сравнения, а именно Гомер и Архилох, один из них, Гомер, восхвалял практически все — животных, растения, воду, землю, доспехи и лошадей; фактически можно сказать, что нет ничего, о чем он не упомянул бы с похвалой и почестями. Во всяком случае, из всех персонажей его стихотворений только об одном он говорил резкие вещи, а именно о Терсите, и даже Терсита называют "красноречивым оратором".

[12] Ἀρχίλοχος δὲ ἐπὶ τὴν ἐναντίαν ἧκε, τὸ ψέγειν, ὁρῶν οἶμαι τούτου μᾶλλον δεομένους τοὺς ἀνθρώπους, καὶ πρῶτοναὑτὸν ψέγει. τοιγαροῦν μόνος καὶ μετὰ τὴν τελευτὴν καὶ πρὶν ἢ γενέσθαι τῆς μεγίστης ἔτυχε μαρτυρίας παρὰ τοῦ δαιμονίου. τὸν μέν γε ἀποκτείναντα αὐτὸν ὁ Ἀπόλλων ἐξελαύνων ἐκ τοῦ νεὼ Μουσῶν αὐτὸν ἀνεῖπε θεράποντα ἀνῃρηκέναι. καὶ τὸ δεύτερον, ὡς ἀπελογεῖτο ἐν πολέμῳ λέγων ἀποκτεῖναι, πάλιν Μουσῶν θεράπονταἔφη τὸν Ἀρχίλοχον. τῷ πατρὶ δὲ αὐτοῦ χρωμένῳ πρὸ τῆς γενέσεως ἀθάνατόν οἱ παῖδα γενήσεσθαι προεῖπεν.

[12] Но Архилох впал в другую крайность, в сторону порицания — видя, я полагаю, что люди больше нуждаются в этом, — и в первую очередь он порицает себя. Вот почему он один, не только после своей смерти, но и до своего рождения, получал высшую дань от божества. Несомненно, Аполлон изгнал своего убийцу из храма, заявив, что он убил служительницу Муз. И снова, когда человек заявил в порядке самозащиты, что убил его на войне, Аполлон снова назвал Архилоха слугой Муз. И когда отец Архилоха консультировался с оракулом перед рождением своего сына, Аполлон пророчествовал, что ему суждено родить сына, который будет бессмертным.

[13] ὥσθ᾽ ὁ λοιδορεῖν ἱκανὸς καὶ καθάπτεσθαι καὶ φανερὰ τῷ λόγῳ ποιεῖν τὰ ἁμαρτήματα δῆλον ὅτι κρείττων ἐστὶ καὶ προκέκριται τῶν ἐπαινούντων. εἰ δ᾽ ἄρα ὑμεῖς ἐπαινούμενοι μᾶλλον ἥδεσθε, ἐπ̓ἄλλους ὑμῖν ἰτέον. ὅταν οὖν πρῶτον αὑτόν τινα ἴδητε κολακεύοντα ἐν ἅπασιν οἷς ποιεῖ καὶ χαριζόμενον ἐν τροφαῖς, ἐν ἐσθῆσι, καὶ [p. 301] περιιόντα ἀκόλαστον, τοῦτον οἴεσθε κολακεύσειν καὶ ὑμᾶς καὶ παρὰ τούτου προσδοκᾶτε λόγον ἡδύν, ὃν ὑμεῖς ἔπαινον ὀνομάζετε, τρυφῶντα δὴ παρὰ τρυφῶντος.

[13] Итак, вы видите, тот, кто хорош в обличении и порицании и в раскрытии своими словами грехов людей, очевидно, выше и предпочтительнее тех, кто хвалит. Итак, если именно похвала доставляет вам больше удовольствия, вы должны посвятить себя другим мужчинам, а не мне. Поэтому всякий раз, когда вы видите, что кто—то льстит в первую очередь себе и во всем, что он делает, и добивается расположения своим столом и одеждой, и ведет себя распущенно, вы можете быть уверены, что этот человек будет льстить и вам, и вы можете ожидать от него ласковых слов, которые вы называете похвалой - изысканного языка от изысканного человека.

[14] ὅταν δὲ αὐχμηρόν τινα καὶ συνεσταλμένον ἴδητε καὶ μόνον βαδίζοντα, πρῶτον αὑτὸν ἐξετάζοντα καὶ λοιδοροῦντα, μὴ ζητεῖτε παρὰ τοῦ τοιούτου μηδεμίαν θωπείαν μηδὲ ἀπάτην, μηδὲ τὸν δεξιὸν ἐκεῖνον καὶ προσηνῆ λόγον, ὃς δὴ μάλιστα διατρίβει περὶ δήμους καὶ σατράπας καὶ τυράννους.

οὔτοι τοιοίδ᾽ εἰσὶν ὑποδρηστῆρες ἐκείνων,

ἀλλὰ νέοι, χλαίνας εὖ εἱμένοι ἠδὲ χιτῶνας,

αἰεὶ δὲ λιπαροὶ κεφαλὰς καὶ καλὰ πρόσωπα.

οἵδε μὲν γὰρ ὥσπερ ἐπίκωμοί τινες ἥκουσιν εἰς τὸν βίον αὐλούμενοι καὶ ᾀδόμενοι καὶ μεθύοντες εἰς ἑορτήν τινα καὶ πανήγυριν ἀσώτων εἰσβεβληκέναι νομίζοντες.

[14] Но всякий раз, когда вы видите кого-то неопрятного, плотно закутанного в свои одежды и не имеющего спутников на прогулках, человека, который делает себя первой мишенью для проверки и порицания, не ожидайте от такого человека ни лести, ни обмана, ни того умного и соблазнительного языка, который чаще всего используется при общении с демократиями, сатрапами и диктаторами.

Не таковы те, кто прислуживает таким людям,

Но скорее молодые люди в красивых плащах и платьях,

Чьи локоны всегда прилизаны, а лица прекрасны.

Да, потому что эти люди вступают в жизнь так, как если бы они собирались на какое-нибудь празднество, свистят, поют и выпивают, полагая, что это своего рода фестиваль или конклав бездельников, в который они ворвались.

[15] ἀλλ᾽ ὅστις ἰδὼν ὅσα δεινὰ καὶ δυσχερῆ καὶ ὅτι μεστὰ πάντα πολεμίων καὶ ἐχθρῶν, ὅπου τρυφὴ καὶ ἀπάτη δυναστεύουσιν,

αὐτόν μιν πληγῇσιν ἀεικελίῃσι δαμάσσας,

σπεῖρα κάκ᾽ ἀμφ᾽ ὤμοισι βαλών, οἰκῆι ἐοικώς,

ἀνδρῶν θρυπτομένων κατέδυ πόλιν εὐρυάγυιαν:

ἐπ᾽ οὐδενὶ κακῷ τῶν πέλας, ὥσπερ Ὀδυσσεὺς ἐπὶ κακῷ τῶν μνηστήρων ἧκε τοιοῦτος, ἀλλὰ τοὐναντίον ζητῶν ἂν ἄρα τι δύνηται λαθὼν ἀγαθὸν ἐργάσασθαι: τί δὴ κινεῖτε τὸν τοιοῦτον ἢ τί προκαλεῖσθε δύσκολόν τινα καὶ ἄγριον ὑμῖν φανούμενον δημηγόρον; οὐ γὰρ ὑμῶν παρεσκεύασται τὰ ὦτα δέξασθαι τραχεῖς τε καὶ στερεοὺς λόγους: ἀλλ᾽ ὥσπερ ἀσθενεῖς ὁπλαὶ κτηνῶν τῶν ἐν μαλακοῖς τε καὶ λείοις τραφέντων χωρίοις, ὁμοίως ὦτα τρυφερὰ ἐν κολακείᾳ τραφέντα καὶ λόγοις ψευδέσι.

[15] Но если человек, увидев, как много ужасного и ненавистного есть в мире, и что повсюду бесчисленные враги, как общественные, так и частные, у которых господствуют распутство и обман,

Подчиняет свое тело ранящим ударам,

Набрасывает на плечи жалкие лохмотья, в обличье

Рабыня, пробирающаяся в широко раскинувшийся город тех

Которые устраивают разврат,

не желая причинить вреда своим соседям — так же, как Одиссей хотел причинить поклонникам, когда явился в этом обличье, — но, напротив, стремясь, возможно, ненавязчиво принести им какую—нибудь пользу - если, говорю я, такой человек появляется среди вас, почему вы будоражите его или почему вы призываете в качестве оратора того, кто покажется вам грубым и диким человеком? Ибо ваши уши не были подготовлены к восприятию резких и упрямых слов; более того, как копыта крупного рогатого скота нежны, когда они выращены в мягкой, ровной местности, так и уши людей изящны, когда они выращены среди лести и лживых речей.

[16] τί οὖν προθυμεῖσθε ἀκούειν ὧν οὐκ ἀνέξεσθε; ἀλλὰ μὴν τοιοῦτον πεπόνθατε οἷον Αἴσωπος ἔφη τοὺς ὀφθαλμοὺς παθεῖν, ἐπειδὴ ἑαυτοὺς μὲν ἐνόμιζον πλείστου εἶναι ἀξίους, τὸ στόμα δὲ ἑώρων ἀπολαῦον τῶν τε ἄλλων καὶ δὴ τοῦ μέλιτος ἡδίστου ὄντος. οὐκοῦν ἠγανάκτουν τε καὶ ἐμέμφοντο τῷ ἀνθρώπῳ. ἐπεὶ δὲ αὐτοῖς ἐνῆκε τοῦ μέλιτος, [p. 302] οἱ δὲ ἐδάκνοντό τε καὶ ἐδάκρυον καὶ δριμὺ καὶ ἀηδὲς αὐτὸ ἡγοῦντο. μὴ οὖν καὶ ὑμεῖς ἐπιζητεῖτε γεύσασθαι τῶν ἐκ φιλοσοφίας λόγων, ὥσπερ ὀφθαλμοὶ μέλιτος: ἔπειτα οἶμαι καὶ δακνόμενοι δυσχερανεῖτε καὶ φήσετε ἴσως οὐδαμῶς φιλοσοφίαν εἶναι τὸ τοιοῦτον, ἀλλὰ λοιδορίαν καὶ βλάβην.

[16] Почему же тогда вам не терпится услышать то, чего вы не потерпите? Должно быть, с тобой случилось что-то вроде того, что, по словам Эзопа, случилось с глазами. Они считали себя самыми важными органами тела, и все же они заметили, что именно рот получает пользу от большинства продуктов, и в частности от меда, самого сладкого из всех. Поэтому они разозлились и даже стали придираться к своему хозяину. Но когда он положил в них немного меда, они почувствовали острую боль, заплакали и подумали, что это жгучее, неприятное вещество. Поэтому не стремитесь ли вы сами попробовать на вкус слова, которые может предложить философия, подобно тому, как глаза пробуют мед; если вы это сделаете, я думаю, вы не только будете раздосадованы, когда они вызовут умопомрачение, но, возможно, вы даже скажете, что такая вещь никак не может быть философией, а скорее оскорблением и озорством.

[17] ἡγεῖσθε μὲν γάρ, ὦ ἄνδρες, εὐδαίμονας ἑαυτοὺς καὶ μακαρίους, ἐπειδὴ πόλιν τε μεγάλην οἰκεῖτε καὶ χώραν ἀγαθὴν νέμεσθε καὶ πλεῖστα δὴ καὶ ἀφθονώτατα παρ᾽ αὑτοῖς ὁρᾶτε τὰ ἐπιτήδεια, καὶ ποταμὸς ὑμῖν οὗτος διὰ μέσης διαρρεῖ τῆς πόλεως, πρὸς τούτοις δὲ μητρόπολις ἡ Ταρσὸς τῶν κατὰ Κιλικίαν. ὁ δὲἈρχίλοχος, ὅν φημι τῷ Ἀπόλλωνι ἀρέσαι, περὶ στρατηγοῦ λέγων οὕτω φησίν:

οὐ φιλέω μέγαν στρατηγὸν οὐδὲ διαπεπλιγμένον

οὐδὲ βοστρύχοισι γαῦρον οὐδ᾽ ὑπεξυρημένον:

ἀλλά μοι, φησίν, εἴη ῥαιβός, ἀσφαλῶς βεβηκὼς καὶ ἐπὶ κνήμαισιν

[17] Дело в том, друзья мои, что вы считаете себя удачливыми и благословенными, потому что ваш дом находится в большом городе и вы занимаете плодородную землю, потому что вы обнаруживаете, что жизненные потребности удовлетворяются для вас в величайшем изобилии, потому что через сердце вашего города протекает эта река, и потому что, более того, Тарс является столицей всего народа Киликии. Но Архилох, который, как я уже сказал, пользовался благосклонностью Аполлона, говоря о полководце, так выражает свое мнение:

Высокий генерал мне не нравится,

Которая ходит, расставив ноги, наслаждается кудрями,

И сбривает волосы, которые растут у него на икрах.

"Нет, - говорит он, - пусть лучше у меня будет кто-нибудь кривоногий, твердо стоящий и с волосатыми голенями".

[18] δασύς. μὴ οὖν αὐτὸν οἴεσθε στρατηγὸν μὲν μὴ ἀγαπᾶν οἷον εἴρηκε, μηδ᾽ ἐν σώματος μεγέθει καὶ κόμῃ τίθεσθαι τὸ τοῦ στρατηγοῦ ὄφελος, πόλιν δ᾽ ἂν ἐπαινέσαι ποτὲ εἰς ταῦτα ὁρῶντα, ποταμοὺς καὶ βαλανεῖα καὶ κρήνας καὶ στοὰς καὶ πλῆθος οἰκιῶν καὶ μέγεθος: κόμῃ γὰρ ἀτεχνῶς καὶ βοστρύχοις ταῦτα ἔοικεν: ἀλλ̓ἔμοιγε δοκεῖ μᾶλλον ἂν τούτων προκρῖναι σμικράν τε καὶ ὀλίγην σωφρόνως οἰκουμένην κἂν ἐπὶ πέτρας.

[18] Поэтому ты не должен думать, что если бы Архилох не любил полководцев, которых он описал, и не оценивал ценность полководца по его росту или волосам, он когда-либо похвалил бы город за то, что нашел в нем такие вещи, как реки, бани, фонтаны, портики, множество домов и обширное пространство, ибо такие вещи просто подобны волосам и локонам на человеке; мне, по крайней мере, кажется, что вместо этих вещей он предпочел бы город маленький и слабый, даже если бы он стоял на скале. , при условии разумного управления.

[19] ἀλλὰ Ἀρχίλοχος μὲν οὕτως εἶπεν, Ὅμηρος δὲ πῶς; οὐχ ὁ μὲν Ὀδυσσεὺς νησιώτης ἦν οὐδὲ τῶν συμμέτρων νήσων: πόθεν; οὐδὲ τῶν ἐγκάρπων, ἀλλ᾽ ἣν μόνον ἐπαινέσαι θέλων αἰγίβοτον εἴρηκεν. ἀλλ᾽ ὅμως φησὶ τῇ τούτουβουλῇ τε καὶ γνώμῃ καὶ τὴν Τροίαν αἱρεθῆναι, τηλικαύτην πόλιν καὶ τοσούτων ἄρχουσαν,

ὅσσον Λέσβος ἄνω μακάρων ἕδος ἐντὸς ἐέργει.

καὶ Φρυγίη καθύπερθε καὶ Ἑλλήσποντος ἀπείρων:

[19] Ну, вот и все, что хочет сказать Архилох, но как насчет Гомера? Разве Одиссей не был родом с острова, и даже не со среднего размера — конечно, нет — и все же не с плодородного, а скорее с такого, о котором поэт мог сказать только в качестве похвалы, что на нем ‘паслись козы’? Но все же Гомер говорит, что именно по совету и решению этого человека была взята даже Троя, город, который был так велик и господствовал над столькими народами,

К морю, до самого Лесбоса, обители

О богах, а на суше - о Фригии и реке

Бескрайнего Геллеспонта;

город, который, по его словам, все люди называют "богатым золотом, богатой медью".

[20] ἣν πάντας φησὶ μυθεῖσθαι πολύχρυσον, πολύχαλκον. μή τι οὖνὤνησεν αὐτοὺς ἢ τοῦ πλούτου τὸ μέγεθος ἢ τῶν ὑπηκόων ἢ τῶν [p. 303] συμμάχων τὸ πλῆθος ἢ τῶν πεδίων ἢ τῆς Ἴδης τὸ κάλλος ἢ τοῦ Σιμόεντος ἢ τοῦ Ξάνθου τοῦ δινήεντος, ὃν ἀθάνατος τέκετο Ζεύς. καίτοι φησὶ καὶ πηγάς τινας πάνυ καλὰς ἐν τῷ προαστείῳ, τὴν μὲν ἀλεεινὴν καὶ σφόδρα προσηνοῦς ὕδατος, ὥστε καὶ καπνὸν ἀπ᾽ αὐτῆς ἐγείρεσθαι, τὴν δ᾽ ἐοικυῖαν τῇ ψυχρότητι κρυστάλλῳ τοῦ θέρους, ὥστε καὶ θέρους καὶ χειμῶνος μὴ δυσχερῶς πλύνειν τὰς καλὰς Τρώων θυγατέρας.

[20] Получила ли Троя какую-либо выгоду либо от величины своего богатства, либо от количества своих подданных или союзников, либо от красоты своих полей, либо от горы? Ида, или Симоис, или "вихревой Ксанф",

кого создал бессмертный Зевс?

И все же поэт говорит, что в окрестностях были также источники редкой красоты, один из которых был теплым и вода в нем была самой приятной, так что от него действительно поднимался пар, а другой холодным как лед даже летом, так что и летом, и зимой прекрасные дочери троянцев могли совершать омовение без дискомфорта.

[21] οὐ μόνον δὲ πλούτῳ καὶ χώρας ἀρετῇ καὶ πλήθει διέφερον, ἀλλὰ καὶ ἄνθρωποι κάλλιστοι παρ᾽ αὐτοῖς ἐγίγνοντο, καὶ ἄνδρες καὶ γυναῖκες, καὶ ἵπποι τάχιστοι, καὶ θεοφιλεῖς ἐδόκουν εἶναι, καὶ τείχει καρτερωτάτῳ περιπεφραγμένοι ἦσαν. τὸ μέν γε τεῖχος αὐτοῖς Ποσειδῶνος ἔργον ἦν καὶ Ἀπόλλωνος. ὁ δὲ Ζεὺς τῶν ὑπὸ τὸν ἥλιον πόλεων ἐκείνην ἔφη μάλιστα ἀγαπῆσαι. τάχος δ᾽ ἵππων, ὥστε ἐπ᾽ ἄκρων θεῖν τῶν σταχύων. ἐπὶ κάλλει δὲ Γανυμήδην ὁ Ζεὺς ἐποιήσατο οἰνοχόον. Ἀλεξάνδρῳ δὲ ἐκ τῆς Ἑλλάδος ἐπηκολούθησεν ἡ ἀρίστη τῶν ἐκεῖθεν γυναικῶν. τὴν δὲ Κασσάνδραν Ὅμηρος οὔ φησι λείπεσθαι τῆς Ἀφροδίτης τὸ εἶδος.

[21] И троянцы отличались не только богатством, плодородием почвы и количеством жителей, но и люди, родившиеся в Трое, были очень красивы, как мужчины, так и женщины, лошади были очень резвыми, люди считались дорогими богам, и они были огорожены самой прочной кольцевой стеной - фактически, эта их стена была работой Посейдона и Аполлона. Более того, Зевс объявил, что из всех городов под солнцем он любит этот город больше всего. Такова была быстрота их коней, что они могли бежать по кончикам колосьев, такова была красота Ганимеда, что он был сделан виночерпием Зевса; а Александр выманил из Греции благороднейшую женщину той страны; что касается Кассандры, Гомер заявляет, что она не уступала Афродите в красоте.

[22] ἀλλ᾽ ὅμως, ἐπειδὴ τρυφὴ καὶ ὕβρις εἰσῆλθεν αὐτοὺς καὶ παιδείας καὶ σωφροσύνης οὐδὲν ᾤοντο δεῖσθαι, πολὺ πάντων ἀτυχέστατοι γεγόνασιν. οὐχ ἡ σύμπασα χθὼν ταῖς συμφοραῖς αὐτῶν διατεθρύληται; καὶ οὐδὲν ὤνησεν αὐτοὺς οὔτε τῶν ἵππων τὸ τάχος οὔτε ὁ Ζεὺς οὔτε ὁ Γανυμήδης, ἀλλ᾽ ὑπ᾽ ἀνδρὸς ἐξ οὕτω λυπρᾶς καὶ ἀδόξου πόλεως ἀπώλοντο, καὶ ἴσχυσεν ὁ τῆς Ἰθάκης πολίτης περιγενέσθαι τῶν ἐκ τοῦ Ἰλίου πάντων, καὶ τὴν εὐρυάγυιαν ἅπασαν

[22] Но, несмотря на все это, из-за того, что на них обрушились роскошь и наглость, и они думали, что им не нужны культура и трезвость, они стали самыми несчастными из всех людей. Разве вся земля не была наполнена рассказами об их бедствиях? Да, ни быстрота их коней, ни Зевс, ни Ганимед ничем им не помогли, но человек из такого жалкого и безвестного города уничтожил их, и этот гражданин Итаки смог одолеть жителей Илиона всех до единого и полностью разграбить и уничтожить "бескрайнюю землю".

[23] πορθῆσαι καὶ ἀνελεῖν; οὐδὲ γὰρ οὐδ᾽ οἱ θεοὶ φιλοῦσιν ἔτι τοὺς ἀσελγεῖς καὶ ἄφρονας καὶ ἀκολάστους καὶ πρὸς ὕβριν ἐγκλίνοντας καὶ ῥᾳθυμίαν καὶ τρυφήν. ὥστε μὴ τούτοις θαρρεῖτε μηδὲ ἀποδέχεσθε τὸν συνηδόμενον ὑμῖν καὶ θαυμάζοντα λόγον μηδὲ τοὺς δεινοὺς ἐγκωμιάζειν: οὗτοι μὲν γὰρ ἐξαπατῶσιν ὑμᾶς καὶ μάτην ἐπαίρουσιν, ὥσπερ νηπίους παῖδας: ἀλλὰ μᾶλλον, ὃς ὑμῖν δείξει [p. 304] τι τῶν ἁμαρτημάτων, καὶ πρῶτον ἁπάντων, ἂν δύνηται, παρασκευάσει φρονεῖν ὑμᾶς, ὅτι τούτων ἕνεκεν, ὧν εἶπον, οὐκ ἐστὲ εὐδαίμονες, οὐδ᾽ ἂν ὁ Νεῖλος ὑμῶν διέρχηται τὴν πόλιν τῆς Κασταλίας γενόμενος διαυγέστερος, οὐδ᾽ ἂν ὁ Πακτωλὸς ἐνθάδε φανεὶς μὴ κατὰ ψῆγμα τὸ χρυσίον ὑμῖν φέρῃ, καθάπερ φασὶ Λυδοῖς πρότερον,ἀλλ᾽ ἄθρουν ὥσπερ ἰλύν, μηδ᾽ ἂν Αἴγυπτον ἢ Βαβυλῶνα τῇ πολυτελείᾳ τῶν οἰκοδομημάτων ὑπερβάλλησθε.

[23] Да, боги больше не любят людей распутных, бессмысленных, необузданных, склонных к дерзости, лени и роскоши. Поэтому не полагайтесь на этих ваших ораторов и не принимайте их слов поздравления и восхищения или самих людей, которые так искусно поют дифирамбы; ибо они только обманывают и напрасно возбуждают вас, как неразумных детей; но скорее приветствуйте человека, который укажет вам на некоторые из ваших недостатков и прежде всего, если сможет, даст вам возможность подумать, потому что то, что я назвал, не сделает вас благословенными, даже если сам могучий Нил потечет через ваш город с водами, более чистыми, чем Касталия; даже если Пактол, появившись здесь, будет нести ответственность за ваши поступки. для вас это золото, не крупица за крупинкой, как, говорят, оно делалось для лидийцев в былые времена, а в массе, подобной грязи; даже если вы превзойдете Египет и Вавилон по дороговизне ваших зданий.

[24] εἰ γὰρ ταῦτα δύναται ποιεῖν ἀνθρώπους μακαρίους, ποταμὸς ἢ κρᾶσις ἀέρος ἢ τόπος γῆς ἢ καὶ θαλάττης λιμένες ἢ ναὸς ἢ τεῖχος, οὐκ ἔστιν εἰπεῖν ὅσων λείπεσθε. Βυζαντίους ἐκείνους ἀκούετε παρ᾽ αὐτὸνοἰκοῦντας τὸν Πόντον, μικρὸν ἔξω τοῦ στόματος, αὐτομάτων ἰχθύων αὐτοῖς ἐπὶ τὴν γῆν ἐκπιπτόντων ἐνίοτε: ἀλλ᾽ ὅμως οὐδεὶς ἂν εἴποι διὰ τὸν ἰχθῦν εὐδαίμονας Βυζαντίους, εἰ μὴ καὶ τοὺς λάρους, οὐδὲ Αἰγυπτίους διὰ τὸν Νεῖλον οὐδὲ Βαβυλωνίους διὰ τὸ τεῖχος.

[24] Ибо, если это то, что может сделать людей благословенными — реки, климат, ситуация или даже гавани, выходящие в море, храмы или укрепления, — невозможно перечислить города, которые превосходят вас.

Вам говорят, что жители Византии вон там, которые живут недалеко от самого Понта, но недалеко от его входа [извлекают большую выгоду из своего положения], поскольку время от времени рыбу выбрасывают на их берега без вмешательства человека; но все же никто не назвал бы византийцев благословенными из—за их рыбы — если только он не сказал бы то же самое о бакланах - и египтян не назвал бы благословенными из-за Нила или вавилонян из-за их стены.

[25] οὐχ ὁ Πηνειὸς δι᾽ ἐρήμου ῥεῖ Θετταλίας; οὐχ ὁ Λάδων διὰ τῆς Ἀρκαδίασἀναστάτου γενομένης; οὐκ αὐτὸς ὁ Κύδνος ἄνω καθαρώτερος; τί οὖν; διὰ τοῦτο βελτίους φήσετε ἐκείνους ἑαυτῶν; ἴσως μὲν ἀληθεύετε, ἐὰν λέγητε: οὐ μὴν ἐρεῖτε. τοὺς γὰρ ἀπείρους τρυφῆς καὶ πανουργίας, τούτους ἐγώ φημι πράττειν ἄμεινον. τί δ᾽ αὐτῆς τῆς Ἰταλίας; οὐ Σύβαρις μὲν ὅσῳ μάλιστα ἐτρύφησεν, τοσούτῳ θᾶττονἀπώλετο; Κρότων δὲ καὶ Θούριοι καὶ Μεταπόντιον καὶ Τάρας, ἐπὶ τοσοῦτον ἀκμάσασαι καὶ τηλικαύτην ποτὲ σχοῦσαι δύναμιν,

[25] Разве Пеней не протекает через пустынную Фессалию? Разве Ладон не протекает через Аркадию, жители которой были изгнаны из своих домов? Разве сам Кидн не чище выше? Что тогда? Скажете ли вы, что в этом отношении люди в этом регионе превосходят вас самих? Возможно, вы говорите правду, если скажете, что они были — хотя вы этого и не скажете, — потому что те, кто не знаком с роскошью и негодяйством, по моему мнению, находятся в лучшем положении. Что можно сказать о самой Италии? Возьмем, к примеру, Сибарис; разве не правда, что чем роскошнее он становился, тем быстрее погибал? А что касается Кротона, Турии, Метапонта и Тарента, то, несмотря на высокий уровень процветания, которого они достигли, и великое могущество, которое когда-то принадлежало им, есть ли город, который они сейчас не превосходят по запустению?

[26] ποίας πόλεως οὐκ εἰσὶ νῦν ἐρημότεραι; πολὺ δ᾽ ἂν ἔργον εἴη πάντας ἐπεξιέναι τοὺς διὰ τρυφὴν ἀπολωλότας, Λυδοὺς πάλαι, Μήδους, Ἀσσυρίους πρότερον, τὰ τελευταῖα Μακεδόνας: οἳ νεωστὶμὲν τὰ ῥάκη περιῃρημένοι καὶ ποιμένες ἀκούοντες καὶ τοῖς Θρᾳξὶ περὶ τῶν μελινῶν μαχόμενοι τοὺς Ἕλληνας ἐκράτησαν, εἰς τὴν Ἀσίαν διέβησαν, ἄχρις Ἰνδῶν ἦρξαν. ἐπεὶ δὲ τὰ ἀγαθὰ τὰ Περσῶν ἔλαβον,

[26] Но было бы огромной затеей пытаться составить список всех, кто из-за роскоши потерпел разорение: лидийцев давным-давно, мидян, ассирийцев, которые им предшествовали, и, наконец, македонян. Ибо македоняне, хотя они совсем недавно сбросили свои лохмотья и были известны как пастухи, люди, которые раньше сражались с фракийцами за обладание просяными полями, победили греков, перешли в Азию и завоевали империю, простиравшуюся до Индии; однако, когда хорошие качества персов перешли в их владение, плохие вещи также последовали за ними.

[27] τούτοις ἐπηκολούθησε καὶ τὰ κακά. τοιγαροῦν ἅμα σκῆπτρα καὶ ἁλουργίδες καὶ Μηδικὴ τράπεζα καὶ τὸ γένος αὐτῶν ἐξέλιπεν:ὥστε νῦν εἴ τις διέρχοιτο Πέλλαν, οὐδὲ σημεῖον ὄψεται πόλεως [p. 305] οὐδέν, δίχα τοῦ πολὺν κέραμον εἶναι συντετριμμένον ἐν τῷ τόπῳ. καίτοι μένει τὰ χωρία τῶν πόλεων, ὧν εἶπον, καὶ τῶν ἐθνῶν, οἷα καὶ πρότερον ἦν, καὶ τοὺς ποταμοὺς οὐδεὶς ἄλλοσε ἔτρεψεν, οὐδ᾽ εἴ τι τοιοῦτον ἦν ἕτερον: ἀλλ᾽ ὅμως ὧν ἂν πολυτέλεια καὶ τρυφὴ ἅψηται, τούτοις οὐκ ἔστι πλείω χρόνον διαγενέσθαι.

[27] Соответственно, и скипетру, и королевскому пурпуру, и мидийской кулинарии, и самой гонке пришел конец, так что сегодня, проезжая через Пеллу, вы вообще не увидите никаких признаков города, если не считать наличия на этом месте массы осколков керамики. И все же районы, принадлежащие названным мною городам и народам, все еще остаются такими же, какими они были раньше, и никто не отводил реки в другие русла, и ничто другое в этом роде когда-то не отличалось от того, что есть сегодня; но, несмотря на это, все, что тронуто экстравагантностью и роскошью, не может долго сохраняться.

[28] μὴ γὰρ οἴεσθε τοὺς κριοὺς μηδὲ τὰς ἑλεπόλεις καὶ τὰς ἄλλας μηχανὰς οὕτως ἀνατρέπειν ὡς τρυφήν, εἴτε ἄνδρα βούλεταί τις πεπτωκότα ἰδεῖν εἴτε πόλιν. οὐ ποταμός ἐστιν οὐδὲ πεδίον οὐδὲ λιμὴν ὁ ποιῶν εὐδαίμονα πόλιν οὐδὲ χρημάτων πλῆθος οὐδὲ οἰκοδομημάτων οὐδὲ θησαυροὶ θεῶν, οἷς οὐδὲν προσέχει τὸ δαιμόνιον: οὐδ᾽ ἂν εἰς τὰς πόλεις τινὲς μεταφέρωσι τὰ ὄρη καὶ τὰς πέτρας ξὺν πολλῇ ταλαιπωρίᾳ καὶ πόνοις καὶ μυρίοις ἀναλώμασιν: ἀλλὰ σωφροσύνη καὶ νοῦς ἐστι τὰ σῴζοντα. ταῦτα ποιεῖ τοὺς χρωμένους μακαρίους, ταῦτα τοῖς θεοῖς προσφιλεῖς, οὐχὶ λιβανωτὸς οὐδὲ σμύρνα: πόθεν; οὐδὲ ῥίζαι καὶ δάκρυα δένδρων οὐδὲ τὰ Ἰνδῶν καὶ Ἀράβων φρύγανα.

[28] Ибо не думайте, что тараны, осадные башни и другие орудия войны столь же губительны, как роскошь, будь то человек, которого хочется видеть поверженным, или город. Нет, не река, не равнина и не гавань делают город процветающим, и не количество богатств, не множество домов или сокровищниц богов — объектов, на которые божество не обращает внимания, — нет, даже если некоторые люди переносят в свои города горы и скалы ценой огромной физической боли, труда и неисчислимых затрат, это не приносит счастья; вместо этого спасают трезвость и здравый смысл. Они делают благословенными тех, кто ими пользуется; они делают людей дорогими богам, а не ладан или мирра, видит Бог, ни корни и камедь деревьев, ни ароматные травы Индии и Аравии.

[29] ὑμεῖς δέ, ἂν μὲν ἐκ τύχης ὁ ποταμὸς μεταβάλῃ καὶ ῥυῇ θολερώτερος, ἄχθεσθε καὶ πρὸς τοὺς πρῶτον ἐπιδημήσαντας αἰτίαν λέγετε: τὸν δὲ τρόπον τῆς πόλεως μεταβάλλοντα ὁρῶντες καὶ χείρω γιγνόμενον καὶ τεταραγμένον ἀεὶ μᾶλλον οὐ φροντίζετε. ἀλλὰ ὕδωρ μὲν οὐ μόνον πίνειν βούλεσθε καθαρόν, ἀλλὰ καὶ ὁρᾶν:

[29] Но что касается вас, если случайно река меняет свое русло и течет более мутным потоком, чем обычно, вы раздражаетесь и чувствуете, что должны дать объяснение людям, которые впервые приехали в Тарс; с другой стороны, хотя вы видите, что нравы в городе меняются, становятся хуже и все более и более беспорядочными, вы не обращаете на это внимания.

[30] ἦθος δὲ καθαρὸν καὶ μέτριον οὐ ζητεῖτε. καίτοι πολλάκις ἀκοῦσαί τινων ἔστι: μὴ γὰρ ἡμεῖς μόνοι μεταβεβλήκαμεν, ἀλλ᾽ οὐχὶ σχεδὸν ἅπαντες; ἔστι δὲ τοῦτο καθάπερ εἴ τις ἐν λοιμῷ διὰ τὸ πάντας ἢ τοὺς πλείστους νοσεῖν μηδεμίαν ἐθέλοι ποιεῖσθαι πρόνοιαν, ὥστε αὐτὸς ὑγιαίνειν, ἢ νὴ Δία ἐν θαλάττῃ χειμαζόμενος, ἔπειτα πάντας ὁρῶν τοὺς ἐν τῇ νηὶ κινδυνεύοντας ἀμελοῖ τῆς σωτηρίας. τί δέ; ἂν ὅλος καταδύηται στόλος, διὰ τοῦτο ἧττόν ἐστιν ἄτοπον τὸ ξυμβαῖνον;

[30] И все же, хотя вы хотите, чтобы вода была чистой не только для питья, но и для зрения, вы не стремитесь к чистому характеру, свободному от излишеств. Действительно, часто можно услышать, как люди говорят: “И все же, возможно, изменились не мы одни, а практически все”. Но это точно так же, как если бы во время эпидемии кто-то, поскольку все или почти все были больны, не позаботился принять какие-либо меры предосторожности для своего собственного здоровья, или, клянусь Зевсом, как если бы человек, выброшенный штормом в море, понимая, что все на борту в опасности, пренебрег поэтому своей собственной безопасностью. Что? Если гибнет целый флот, разве от этого катастрофа становится менее зловещей?

[31] ῾τί οὖν ἁμαρτάνομεν ἡμεῖς;᾿ τὰ μὲν ἄλλα ἐῶ. γελοῖον γάρ, εἴ τις πρὸς τὸν ὅλως οὐκ ἐπιστάμενον κιθαρίζειν, ἔπειτα ὡς ἔτυχε κρούοντα, ἐπιχειροῖ λέγειν ὅ,τι ἥμαρτεν ἢ τίνα φθόγγον παρέβη. [p. 306] τοσοῦτον δὲ μόνον εἰπεῖν ἄξιον, ὃ μηδεὶς ἂν ἀρνήσαιτο. φημὶ δὴ θαυμαστόν τι πάθος ἐν τῇ πόλει ταύτῃ πεπονθέναι πολλούς, ὃ παρ᾽ ἄλλοις τισὶ πρότερον ἤκουον μᾶλλον ἢ παρ᾽ ὑμῖν γιγνόμενον.

[31] “Ну, в чем же наша вина?” О других ваших недостатках я воздержусь упоминать. Ибо было бы нелепо, если бы кто-то попытался сказать человеку, который абсолютно ничего не знал об арфе, и все же продолжает наугад ударять по ее струнам, какую конкретную ошибку он допустил или какую ноту сыграл не так. Но, по крайней мере, о многом стоит упомянуть, и никто не может этого отрицать: я утверждаю, что в этом городе со многими людьми произошла удивительная вещь, нечто такое, что, как я слышал, раньше происходило в других городах, а не в Тарсе.

[32] τί δὲ τοῦτ᾽ ἔστιν ἂν μὴ δύνωμαι δηλῶσαι σαφῶς, ἀλλὰ ὑμεῖς γε πειρᾶσθε ὑπονοεῖν: καὶ μηδέν με νομίσητε τῶν ἀπορρήτων λέγεινμηδ᾽ ὃ κρύπτουσιν οἱ ποιοῦντες, εἰ καὶ σφόδρα δόξει θαυμαστόν. μεταξὺ γοῦν ὀρθοὶ βαδίζοντες, λαλοῦντες οἱ πλείους καθεύδουσιν: εἰ δ᾽ ἐγρηγορέναι τοῖς πλείοσι δοκοῦσιν, οὐδὲν ἂν εἴη τοῦτο. καὶ γὰρ τοὺς λαγὼς φήσει τις ἐγρηγορέναι τῶν ἀπείρων, ἐὰν ἴδῃ κοιμωμένους. πόθεν οὖν ἐγνώσθη τοῦτο; ἐξ ἑτέρων τινῶν, ἃ σημεῖά

[32] Однако, если я окажусь неспособным ясно объяснить, что это такое, по крайней мере, вы можете попытаться угадать, что я имею в виду; и, более того, не думайте, что я раскрываю какой-то секрет или что-то такое, что виновные пытаются скрыть, независимо от того, действительно ли их поведение кажется самым удивительным. В любом случае, как бы удивительно это ни было, когда вы на ногах, ходите или разговариваете, большинство из вас все это время крепко спит; и даже если большинству людей покажется, что вы бодрствуете, это ровным счетом ничего не значит. Например, любой, кто не знаком с кроликами, скажет, что они бодрствуют, даже если он видит их спящими. Как же тогда было распознано это состояние? По некоторым другим признакам, указывающим на то, что они спят, поскольку их глаза, по крайней мере, широко открыты.

[33] ἐστι τοῦ καθεύδειν: ἐπεὶ τά γε ὄμματα αὐτῶν ἀναπέπταται. τί οὖν οὗτοι ποιοῦσι κοιμωμένων; πολλὰ μὲν δὴ τά γε ἄλλα: σχεδὸν γὰρ πάντα ὀνείρασιν ἔοικεν αὐτῶν τὰ ἔργα: καὶ γὰρ χαίρουσι μάτην καὶ λυποῦνται καὶ θρασύνονται καὶ δεδοίκασι, μηδενὸς ὄντος, καὶ σπουδάζουσι, καὶ τῶν ἀδυνάτων ἐπιθυμοῦσι, καὶ τὰ μὴ ὄντανομίζουσιν εἶναι, καὶ τῶν ὄντων οὐκ αἰσθάνονται. πλὴν ταῦτα μὲν ἴσως κοινὰ καὶ ἡμῶν ἐστιν. ἐκεῖνο δὲ οἶμαι φανερώτατον ὕπνου τεκμήριον ποιοῦσι, ῥέγκουσιν. οὐ γὰρ ἔχω μὰ τοὺς θεοὺς εἰπεῖν εὐπρεπέστερον. καίτοι καὶ τῶν κοιμωμένων ὀλίγοι μὲν ἀεὶ τοῦτο πάσχουσι: τῶν δὲ ἄλλων τοῖς μεθύουσι ξυμβαίνει καὶ τοῖς ἐμπλησθεῖσι

[33] Что же тогда делают эти люди, что указывает на спящих? Действительно, многие из них являются другими симптомами, поскольку практически все их действия имеют сходство с состоянием сна. Например, они испытывают радость и печаль, смелость и робость без всякой причины, они полны энтузиазма, они желают невозможного, и то, что нереально, они считают реальным, в то время как то, что реально, они не в состоянии воспринять. Однако эти черты, возможно, у них общие с нами самими. Но это, на мой взгляд, самый явный признак дремоты — они фыркают. Ибо, клянусь небом, у меня больше нет подходящего названия, чтобы дать ему. И все же даже среди спящих мало кто страдает от этого недуга, в то время как у всех остальных это происходит только тогда, когда люди пьяны, или объелись, или полулежат в неудобной позе.

[34] καὶ τοῖς μὴ καλῶς κατακειμένοις. ἐγὼ δέ φημι τοῦτο τὸ ἔργον αἰσχρὰν τὴν πόλιν ποιεῖν καὶ δημοσίᾳ καταισχύνειν, καὶ τὴν μεγίστην ὕβριν εἰς τὴν πατρίδα ὑβρίζειν τοὺς μεθ᾽ ἡμέραν τούτους κοιμωμένους, καὶ δικαίως ἂν αὐτοὺς ἐξορισθῆναι καὶ παρ᾽ ὑμῶν καὶ πανταχόθεν. οὐδὲ γὰρ μέτριόν ἐστι τὸ γιγνόμενον οὐδὲσπανίως συμβαῖνον, ἀλλ᾽ ἀεὶ καὶ πανταχοῦ τῆς πόλεως, κἂν ἀπειλῇ τις κἂν παίζῃ κἂν καταγελᾷ. καὶ τὸ λοιπὸν ἤδη ξύνηθές ἐστι καὶ τοῖς πάνυ σμικροῖς παισί, καὶ τῶν τελείων ὅσοι δοκοῦσιν αἰδεῖσθαι, προάγονται πολλάκις ὥσπερ ἐπὶ δώρῳ τινὶ χρῆσθαι, κἂν ἐπιστήσαντες διατραπῶσιν, ἀνέπνευσαν γοῦν ὅμοιον.

[34] Но я утверждаю, что такое поведение позорит город и порочит его как государство, и что эти дневные спящие наносят своей стране величайшее оскорбление, и что они заслуженно были бы изгнаны не только вами, но и всеми людьми повсюду. Ибо на самом деле эта привычка не пустяк и не редкость; более того, она встречается в городе постоянно и повсюду, несмотря на все угрозы, шутки и насмешки. И более того, этот звук к настоящему времени стал привычным даже для самых маленьких мальчиков, и те взрослые, которые имеют репутацию людей хорошего тона, часто прибегают к нему как к своего рода местному обычаю, и даже если они могут смущенно отказаться от него, во всяком случае, они издали звук, очень похожий.

[35] εἰ δή τις[p. 307] ὑπῆρχε τοιαύτη πόλις, ὥστε ἀεὶ θρηνούντων ἐν αὐτῇ ἀκούειν καὶ μηδένα δύνασθαι δίχα τῆς δυσφημίας ταύτης προελθεῖν μηδὲ ἐπ᾽ ὀλίγον, πρὸς τοῦ Διὸς ἔστιν ὅστις ἂν ἡδέως ἐπεδήμησεν; καίτοι τὸ μὲν θρηνεῖν, ὡς ἂν εἴποι τις, ἀτυχίας ἐστὶ σημεῖον, τὸ δὲ τοιοῦτον ἀναισχυντίας, ἀσελγείας τῆς ἐσχάτης. οὐκοῦν εἰκὸς ἐν δυστυχέσι μᾶλλον ἀνθρώποις ἐθέλειν διατρίβειν ἢ ἀκολάστοις. ἐγὼ μὲν γὰρ οὐκ ἂν ἑλοίμην ἀκούειν οὐδὲ αὐλούντων διηνεκῶς: ἀλλ᾽ εἴ τις ἔστι τοιοῦτος τόπος, ἐν ᾧ συνεχής ἐστιν ἦχος εἴτε αὐλῶν εἴτε ᾠδῆς εἴτε κιθάρας, οἷον δή φασι τὸν τῶν Σειρήνων εἶναι σκόπελον ἀεὶ μελῳδούμενον, οὐκ ἂν δυναίμην ἐκεῖσε ἐλθὼν διάγειν.

[35] Итак, если бы существовал какой-нибудь город, в котором вы постоянно слышали, как люди причитают, и в котором никто не прошел бы даже небольшого расстояния, не услышав этот зловещий звук, есть ли кто-нибудь, клянусь Зевсом, кто хотел бы посетить такое место? И все же плач, можно сказать, является признаком несчастья, тогда как звук, о котором я говорю, является признаком бесстыдства и крайней распущенности. Конечно, вполне разумно, что мужчины предпочитают проводить свое время среди тех, кто несчастлив, а не среди тех, кто распущен. Я, со своей стороны, не пожелал бы постоянно слышать даже свирели; более того, если бы и существовало место, где постоянно звучат свирели, песни или лиры, как, говорят, обстоит дело с утесом Сирен, который всегда наполнен мелодией, я не смог бы заставить себя отправиться туда и жить.

[36] τὸν δέ γε ἄγριον τοῦτον καὶ χαλεπὸν ἦχον τίς ἂν μέτριος ἄνθρωπος ὑπομείνειεν; ἀλλ᾽ ἐὰν μέν τις οἴκημα παριὼν ἀκούσῃ τοῦ τοιούτου, δῆλον ὅτι φήσει χαμαιτυπεῖον αὐτὸ εἶναι. τὴν δὲ πόλιν τί φήσουσιν, ἐν ᾗ πανταχοῦ σχεδὸν εἷς ἐπικρατεῖ φθόγγος, καὶ οὔτε καιρὸν οὔτε ἡμέραν οὔτε τόπον ἐξαίρετον οὐδένα ποιοῦνται, ἀλλ᾽ ἐν στενωποῖς, ἐν οἰκίαις, ἐν ἀγοραῖς, παρὰ τὸ θέατρον, ἐν τῷ γυμνασίῳ δυναστεύει τὸ πρᾶγμα; καὶ αὐλοῦντος μὲν ἕωθεν οὐδενὸς ἀκήκοα ἐγὼ μέχρι νῦν ἐν τῇ πόλει, τοῦτο δὲ τὸ θαυμαστὸν μέλος εὐθὺς ἅμα τῇ ἡμέρᾳ κινεῖται.

[36] Но что касается этого грубого и огорчающего звука, который вы издаете, какой обычный смертный мог бы это вынести? Ведь если мужчина, проходя мимо дома, услышит подобный звук, он, конечно, скажет, что это бордель. Но что скажут люди о городе, в котором почти везде преобладает только одна нота, и жители которого не делают исключений ни из времени года, ни из дня, ни из места, но, напротив, в переулках, в частных домах, на рынке, в театре, в спортзале это фырканье преобладает? Кроме того, хотя я никогда до настоящего момента не слышал, чтобы кто-нибудь играл на свирелях на рассвете в городе, эта ваша удивительная мелодия начинает звучать на рассвете.

[37] καίτοι με οὐ λέληθεν ὅτι ἴσως τινὲς ληρεῖν με νομίζουσι τὰ τοιαῦτα ἐξετάζοντα, καὶ μηδὲν εἶναι παρὰ τοῦτο, μόνον ἂν τὰ λάχανα ἁμάξαις εἰσφέρητε καὶ πολλοὺς ἄρτους θεωρῆτε ἐν τῷ μέσῳ καὶ τὸ τάριχος ᾖ καὶ τὰ κρέα. σκοπούντων δὲ ὅμως αὐτοὶ τὸ πρᾶγμα οὕτως. εἴ τις αὐτῶν παραγένοιτο εἰς πόλιν, ἐν ᾗ πάντες ὅ, τι ἂν δεικνύωσι τῷ μέσῳ δακτύλῳ δεικνύουσι, κἂν δεξιὰν ἐμβάλλῃ τις, οὕτως ἐνέβαλε, κἂν προτείνῃ τὴν χεῖρα οὕτως, κἂν ὁ δῆμος χειροτονῶσι, κἂν οἱ δικασταὶ τὴν ψῆφον φέρωσι, ποίαν τινὰ ἡγήσονται τὴν πόλιν ταύτην; ἐὰν δὲ ἀνασυράμενοι πάντες βαδίζωσιν, ὥσπερ ἐν λίμνῃ;

[37] Однако я понимаю, что некоторые могут посчитать, что я несу чушь, когда расспрашиваю о подобных вещах, при условии только, что вы продолжаете привозить овощи целыми фургонами и найдете в изобилии хлеб, который можно купить всем, а также соленую рыбу и мясо. Но все же пусть они сами рассмотрят этот вопрос таким образом: предположим, что один из них приехал в город, в котором все всегда указывают на что-либо средним пальцем, и, если он протягивает правую руку, протягивает ее именно таким образом, и, если он протягивает свою руку с какой-либо целью, либо для голосования в собрании, либо для голосования в качестве члена жюри, протягивает ее именно так, каким местом, по мнению новичка, должен быть этот город? А если предположить, что все будут ходить в задранной одежде, как будто переходят вброд бассейн?

[38] ἆρα ἀγνοεῖτε ὅτι ταῦτ᾽ ἐστὶ τὰ καθ᾽ ὑμῶν ἀφορμὴν δεδωκότα βλασφημίας, ὥστε δημοσίᾳ κατὰ τῆς πόλεως ἔχειν ὅ, τι λέγωσι τοὺς ἀπεχθῶς ὑμῖν διακειμένους; ἀλλὰ πόθεν τὰς κερκίδας ὑμῖν ἐπιβοῶσιν; καίτοι οὔ [p. 308] φασι δεῖν διαφέρειν οὔθ᾽ ὑμῖν οὔτε τοῖς ἄλλοις ὑπὲρ ὧν ἕτεροι λέγουσιν, ἀλλ᾽ ὑπὲρ ὧν αὐτοὶ ποιεῖτε. φέρε, ἂν καταλάβῃ τοιοῦτον πάθος δημοσίᾳ τινάς, ὥστε γυναικῶν λαβεῖν φωνὴν ἅπαντας καὶ μηδένα δύνασθαι μήτε νέον μήτε πρεσβύτερον ἀνδριστὶ μηδὲν εἰπεῖν: οὐ δόξει χαλεπὸν εἶναι καὶ παντὸς οἶμαι λοιμοῦ βαρύτερον;οὐ γὰρ τὸ πυρέττειν αἰσχρὸν οὐδὲ τὸ ἀποθῄνσκειν: ὥστε πέμποιεν ἂν εἰς θεοῦ καὶ τὸ δαιμόνιον πολλὰ ἱλάσκοιντο. καίτοι τὸ μὲν γυναικῶν ἀφιέναι φωνὴν ἀνθρώπων ἐστὶ φωνὴν ἀφιέναι,

[38] Разве вы не осознаете, что такое поведение дало повод для клеветы на вас, в результате чего те, кто недоброжелательно настроен по отношению к вам, получают материал, с помощью которого можно опорочить вас как народ? Ну, как же так получается, что люди выкрикивают вам имя Церкопес? И все же люди говорят, что ни для вас, ни для кого-либо другого не должно иметь значения, что говорят другие, а только то, что вы сами делаете. Что ж, тогда предположим, что определенные люди как сообщество были бы настолько поражены, что у всех мужчин были бы женские голоса и что ни один мужчина, будь то молодой или старый, не мог бы сказать что-либо по-мужски, разве это не показалось бы прискорбным опытом, который, ручаюсь, было бы тяжелее перенести, чем любую чуму, и в результате разве они не отправились бы в святилище бога и не попытались бы многими дарами умилостивить божественную силу? И все же говорить женским голосом - значит говорить человеческим голосом, и никто не был бы раздосадован, услышав, как говорит женщина.

[39] καὶ οὐδεὶς ἂν ἀκούων γυναικὸς δυσχεράνειεν. ὁ δὲ τοιοῦτος ἦχος τίνων ἐστίν; οὐχὶ τῶν ἀνδρογύνων; οὐχὶ τῶν τὰ αἰδοῖα ἀποκεκομμένων;οὐδὲ τούτων ἀεὶ καὶ πρὸς ἅπαντας, ἀλλὰ ἴδιον αὐτῶν ὥσπερ ξύμβολον. φέρε δ᾽ εἰ κατεζωσμένοι πάντες ἐβαδίζετε ἢ τυμπανίζοντες, καὶ μηδὲν ὑμῖν ἐδόκει τοῦτ᾽ εἶναι χαλεπόν; εἰ συνέβαινεν ὑμᾶς ὑψηλήν τινα ἔχειν ἄκραν ἢ νὴ Δία ὄρος ὑπερκείμενον, ὥσπερ ἕτεραι πόλεις, ὅπου τις ἀνελθὼν ἕκαστον μὲν σαφῶς ἀκουεινμὴ δύναιτο, τὸν δὲ ξύμπαντα θροῦν, ποῖος ἦχος ὑμῖν ἂν ἀνενεχθῆναι δοκεῖ; ἢ δῆλον ὅτι τοῦ πλείονος ὥσπερ ἐν ἁρμονίᾳ

[39] Но кто они, издающие подобные звуки? Разве они не существа смешанного пола? Разве это не мужчины, которым отрезали яички? Нет, даже они не всегда произносят этот звук и не для всех людей, но он приберегается для них самих, своего рода их собственный пароль.

Ну, предположим, все вы привыкли ходить в туго подпоясанной одежде или играть на тамбурине, и это занятие вовсе не казалось вам досадным. Предположим, вам посчастливилось обладать высокой скалой или, клянусь Зевсом, нависающей горой, какие есть в других городах, и что человек, совершивший восхождение, мог отчетливо слышать не отдельные голоса, а только общий гул, как вы думаете, какой звук донесся бы до него наверху? Не будет ли это, очевидно, звуком, издаваемым большинством, преобладающим как бы благодаря гармонии тона?

[40] κρατοῦντος; εἰ δὲ ἐκ τῆς ἀκοῆς δέοι τεκμαίρεσθαι περὶ τῶν ἀνθρώπων, ὥσπερ Ὅμηρός φησι προσιόντα τὸν Ὀδυσσέα τῇ αὑτοῦ οἰκίᾳ μὴ περιμεῖναι θεάσασθαι τοὺς μνηστῆρας ἑστιωμένους,ἀλλ᾽ εὐθὺς εἰπεῖν πρὸς τὸν Εὔμαιον, ὡς αὐτὸν ἡ κιθάρα περιήνεγκε, γιγνώσκειν δὴ ὅτι πολλοὶ ἐν αὐτῇ δαῖτα τίθενται:

[40] И предположим, что кто-то должен был догадаться из того, что было услышано, кто издавал звук, как Гомер говорит об Одиссее, когда он приближался к своему собственному дому, что ему не нужно было ждать, чтобы увидеть женихов на их пиру, но сразу же сказал Эвмею, когда звуки арфы коснулись его слуха, что он

Хорошо знал, что многие пируют в его зале;

и снова, когда с острова Циклопов он услышал блеяние овец и голоса людей (как, мне кажется, он услышал бы, если бы они пасли своих овец), он понял, что это страна пастухов —

[41] καὶ πάλιν ἐκ τῆς νήσου τῶν Κυκλώπων ἀκούοντα τῶν τε προβάτων βληχωμένων καὶ αὐτῶν τῆς φωνῆς, ὡς ἂν οἶμαι νεμόντων, νοεῖνὅτι ποιμένων τινῶν ἐστιν ἡ χώρα, φέρε καὶ ὑμᾶς εἴ τις ἐκ τοῦ φερομένου ἤχου πόρρωθεν εἰκάζοι, οἵους ἂν ἀνθρώπους ὑπολάβοι εἶναι καὶ τί πράττειν; οὐ γὰρ ἱκανοί ἐστε οὔτε βουκολεῖν οὔτε [p. 309] ποιμαίνειν: καὶ πότερον ὑμᾶς Ἀργείων ἀποίκους, ὡς λέγετε, φήσει τις ἢ μᾶλλον ἐκείνων Ἀραδίων; καὶ πότερον Ἕλληνας ἢ Φοινίκων τοὺς ἀσελγεστάτους; ἐγὼ μὲν γὰρ ἡγοῦμαι μᾶλλον προσήκειν ἀνδρὶ σώφρονι ἐν τοιαύτῃ πόλει κηρὸν ἐπαλεῖψαι τοῖς ὠσὶν ἢ εἰ τὰς Σειρῆνας παραπλέων ἔτυχεν. ὅπου μὲν γὰρ ὑπῆρχε θανάτου κίνδυνος, ὅπου δὲ ἀσελγείας, ὕβρεως, τῆς ἐσχάτης διαφθορᾶς.

[41] что ж, тогда предположим, что мужчина тоже судит о вас по звуку, который доносится до него издалека, что бы он подумал, что вы за люди и чем вы занимаетесь? Ибо вы не способны пасти ни крупный рогатый скот, ни овец! И кто-нибудь назвал бы вас колонистами из Аргоса, как вы утверждаете, или, что более вероятно, колонистами этих отвратительных арадийцев? Назвал бы он вас греками или самыми распущенными финикийцами?

Я считаю, что здравомыслящему человеку в таком городе, как ваш, более уместно заткнуть уши воском, чем если бы он случайно проплывал мимо Сирен. Ибо там человек сталкивался с риском смерти, а здесь угрожает распущенность, наглость, самая крайняя коррупция.

[42] καὶ πρόσεστιν οὐδεμία τέρψις οὐδ᾽ ἱστορία δήπου. πρότερον μὲν οὖν ἡ παραίνεσις τῶν ἀμεινόνων ἐκράτει, νῦν δ᾽, ὡς ἔοικε, τῶν χειρόνων. θαυμάσαι δ᾽ ἄν τις τὴν αἰτίαν τοῦ ζηλοῦν αὐτὸ τοὺς πλείους ἐνθάδε καὶ συνηθέστερον ἀεὶ γίγνεσθαι προβαῖνον. ὥσπερ Ἰωνική τις ἐκράτησεν ἁρμονία καὶ Δώριος καὶ Φρύγιος ἄλλη καὶ Λύδιος: οὕτως νῦν ἡ τῶν Ἀραδίων κρατεῖ μουσική, καὶ τὰ Φοινίκων ὑμῖν κρούματα ἀρέσκει, καὶ τὸν ῥυθμὸν τοῦτον ἐξαιρέτως ἠγαπήκατε, ὥσπερ ἕτεροι τὸν σπονδεῖον:

[42] И здесь, я полагаю, мы не находим ни настоящего удовольствия, ни любви к учебе. Во всяком случае, в былые дни это был совет лучших граждан, который добивался своего, тогда как теперь, похоже, это совет худших. И можно было бы задаться вопросом, почему большинство здесь, в Тарсусе, так рьяно следует этому низменному совету, и почему с течением времени эта тенденция становится все более распространенной. Точно так же, как раньше в музыке доминировал ионический лад, а затем дорийский, а затем также фригийский и лидийский, так и сейчас доминирует арадийский лад, и теперь финикийские мелодии соответствуют вашему воображению, а финикийский ритм восхищает вас больше всего, точно так же, как некоторые другие восхищаются спондиаком.

[43] ἢ καὶ γένος τι πέφηνεν ἀνθρώπων ταῖς ῥισὶν εὔμουσον, ὥσπερ τοὺς κύκνους φασὶ τοῖς πτεροῖς, ἔπειτα τῶν λιγυφώνων τρόπον ὀρνέων τέρπουσιν ἀλλήλους ἔν τε ταῖς ὁδοῖς καὶ παρὰ τὰ ξυμπόσια, μηδὲν δεόμενοι λύρας μηδὲ αὐλῶν — ἀρχαῖα δὴ ταῦτα καὶ σκληρᾶς ἔτι καὶ ἀγροίκου τινὸς μουσικῆς ὄργανα — νῦν δὲ τρόπος ἄλλος ἀνθεῖ, βαρβίτων κρείττων καὶ προσηνέστερος. οὐκοῦν μετὰ χρόνον, καὶ χοροὺς ὑπὸ τῷ μέλει τούτῳ στησόμεθα παίδων καὶ παρθένων ἐπιμελῶς ἐκδιδάξαντες.

[43] Или, может быть, была создана раса людей с музыкальным даром в носу (как говорят, у лебедей музыкальный дар в крыльях), так что, подобно птицам с пронзительными голосами, эти люди радуют друг друга на улицах и на симпозиумах, не нуждаясь ни в лире, ни в свирелях? Несомненно, лира и свирели устарели, и, более того, это инструменты, которые воспроизводят резкую и деревенскую музыку. Что ж, сейчас процветает другой стиль, превосходящий лиры и более приятный. Поэтому со временем мы даже создадим хоры для сопровождения этого разнообразия мелодий, хоры мальчиков и девочек, проинструктированные самым тщательным образом.

[44] ἀλλ᾽ ὅτι μὲν ἄχθεσθε ἀκούοντες σαφῶς οἶδα, καὶ προεῖπον ὅτι τοὺς λόγους ἀποδέξεσθε οὐχ ἡδέως. ὑμεῖς δ᾽ ἴσως με περὶ ἄστρων καὶ γῆς ἐδοκεῖτε διαλέξεσθαι. καὶ τινὲς μὲν ὑμῶν ὀργίζονται καί φασί με ὑβρίζειν τὴν πόλιν, τοὺς δὲ ταῦτα ποιοῦντας οὐκ αἰτιῶνται: τινὲς δὲ ἴσως καταγελῶσιν, εἰ περὶ μηδενὸς κρείττονος εὗρον εἰπεῖν: ἐγὼ δὲ ὁρῶ καὶ τοὺς ἰατροὺς ἔσθ᾽ ὅτε ἁπτομένους ὧν οὐκ ἂν ἤθελον, οὐχὶ τῶν καλλίστων τοῦ σώματος, καὶ πολλοὺς οἶδα τῶν θεραπευομένων ἀγανακτοῦντας, ὅταν ἅπτηται τοῦ πεπονθότος. ὁ δὲ πολλάκις ἀμύττει τοῦτο καὶ τέμνει βοῶντος. [p. 310] οὔκουν ἀνήσω περὶ τούτου λέγων, πρὶν ἂν σφόδρα δηχθῆτε. καίτοι πάνυ ἀσθενοῦς φαρμάκου τυγχάνετε τοῦ λόγου τούτου καὶ πολὺ ἐλάττονος ἢ κατὰ τὴν ἀξίαν.

[44] Что ж, я прекрасно понимаю, что вы сердитесь на меня за то, что я сказал, и действительно, я заранее предупреждал вас, что вы не воспримете мои слова с каким-либо удовольствием. Однако вы, возможно, предположили, что я собираюсь рассуждать об астрономии и геологии. И хотя некоторые из вас злятся и утверждают, что я оскорбляю ваш город, все же они не винят тех, кто виновен в том, что я упоминаю; с другой стороны, другие могут смеяться надо мной, потому что я не нашел ничего лучшего, о чем можно было бы поговорить. Однако я нахожу, что врачи тоже иногда обращаются с вещами, которые им бы не хотелось, с не самыми красивыми частями тела, и я знаю, что многие их пациенты раздражаются, когда врач прикасается к больному месту. Но он часто критикует и уничтожает это, несмотря на протесты. Поэтому я не перестану говорить на эту тему, пока не сделаю вас по-настоящему умными. И все же, в конце концов, в этой моей речи вы получаете очень мягкое лекарство, гораздо менее серьезное, чем того требует ваш случай.

[45] ἄγε δὴ πρὸς τοῦ Ἡρακλέους καὶ τοῦ Περσέως καὶ τοῦ Ἀπόλλωνος καὶ τῆς Ἀθηνᾶς καὶ τῶν ἄλλων θεῶν, οὓς τιμᾶτε, ἀποκρίνασθέμοι προθύμως, εἴ τις ὑμῶν ἐβούλετο γυναῖκα τοιαύτην ἔχειν, λέγω δέ, ὥσπερ κιθαρίστρια καλεῖται γυνὴ καὶ νὴ Δία αὐλητρὶς ἢ ποιήτρια καὶ τἄλλα ὁμοίως ἀπὸ τῶν ἄλλων ἐπιτηδευμάτων, οὕτως ἣν ἄν τις συνήθως ὀνομάσειεν ἀπὸ τούτου τοῦ ἔργου. καὶ μὴ δυσχεραίνετε μηδὲ ἄχθεσθε: τοὺς γὰρ λόγους τούτους αὐτὸπαρέχει τὸ πρᾶγμα τῷ βουλομένῳ περὶ αὐτοῦ λέγειν, οὐκ ἐγώ ποθεν ἀνευρίσκω. γυναικὶ μὲν δὴ τοιαύτῃ ξυνοικεῖν οὐδεὶς ἂν ἐθελήσειεν ὑμῶν οὐδὲ ἐπὶ πεντακοσίοις ταλάντοις οἶμαι, θυγατέρα δὲ σχεῖν ἕλοιτο ἄν; ἀλλὰ νὴ Δία μητέρα πως οὐ χαλεπὸν τοιαύτην ἔχειν καὶ γηροβοσκεῖν: σεμνὸν γὰρ δῆλον ὅτι καὶ πρεσβυτέραις πρέπον

[45] Ну же, во имя Геракла, Персея, Аполлона, Афины и других божеств, которых вы почитаете, скажите мне откровенно, хотел бы кто—нибудь из вас иметь такую жену - я имею в виду жену, которую мужчины обычно называли бы именем, производным от практики, о которой я говорю, точно так же, как женщина получает имя арфистки, флейтистки или поэтессы, и так далее, каждое в соответствии со своей деятельностью. И прошу вас, не будьте недовольны или раздосадованы; ибо эти мои слова - это слова, которые сама ситуация дает любому человеку, решившему заняться этим предметом, а не какое-то мое собственное изобретение. Что ж, тогда никто из вас не захотел бы жить с такой женой, даже, мне кажется, за пятьсот талантов; тогда выбрал бы он дочь такого рода? Я допускаю, что, возможно, клянусь Зевсом, иметь такую мать и поддерживать ее в старости не так уж и прискорбно; очевидно, фырканье - это торжественное действо, и оно скорее подходит пожилым людям!

[46] μᾶλλον. εἶεν: οὐκοῦν ἐπὶ μὲν γυναικὸς ἢ θυγατρὸς οὐδ᾽ ἀκούοντες ἀνέχεσθε, πόλιν δὲ τοιαύτην καὶ πατρίδα οἰκεῖν οὐ δεινὸν ὑμῖν δοκεῖ; καὶ ταῦθ᾽, ὃ τῷ παντὶ χαλεπώτερον, οὐ τοιαύτην οὖσαν ἐξ ἀρχῆς, ἀλλ᾽ ἣν αὐτοὶ ποιεῖτε. καίτοι μητρόπολις ὑμῶν ἐστιν ἡ πόλις, ὥστε καὶ τὴν σεμνότητα καὶ τὸ ἀξίωμα ἔχει τὸ τῆσμητρός: ἀλλ᾽ ὅμως οὔτε τοῦ ὀνόματος οὔτε τῆς ἀρχαιότητος οὔτε τῆς δόξης φείδεσθε.

[46] Очень хорошо, тогда, если, когда речь идет о жене или дочери, вы не можете даже слышать об этом, не кажется ли вам ужасным бедствием жить в городе или стране такого рода? И более того — мысль, которая делает это еще более удручающим, — город или страна, которые изначально не были такими, но которые вы сами делаете такими? И все же город, о котором идет речь, является вашей метрополией, и поэтому он обладает достоинством и уважением, присущими метрополии; но все же вы не щадите ни его названия, ни его древности, ни его известности.

[47] τί δὴ οἴεσθε, εἰ καθάπερ εἰκός ἐστι καί φασι τοὺς οἰκιστὰς ἥρωας ἢ θεοὺς πολλάκις ἐπιστρέφεσθαι τὰς αὑτῶν πόλεις τοῖς ἄλλοις ὄντας ἀφανεῖς ἔν τε θυσίαις καί τισιν ἑορταῖς δημοτελέσιν, ἔπειθ᾽ ὁ ἀρχηγὸς ὑμῶν Ἡρακλῆς παραγένοιτοἤτοι πυρᾶς οὔσης, ἣν πάνυ καλὴν αὐτῷ ποιεῖτε, σφόδρα γε ἂν αὐτὸν ἡσθῆναι τοιαύτης ἀκούσαντα φωνῆς; οὐκ ἂν εἰς Θρᾴκην ἀπελθεῖν μᾶλλον ἢ Λιβύην καὶ τοῖς Βουσίριδος ἢ τοῖς Διομήδους ἀπογόνοις θύουσι παρεῖναι; τί δέ; ὁ Περσεὺς οὐκ ἂν ὄντως ὑπερπτῆναι δοκεῖ τὴν πόλιν; καὶ τί δεῖ μεμνῆσθαι θεῶν;[p. 311]

[47] Что бы вы подумали, если бы, как вы могли разумно ожидать (и как сообщают люди), герои-основатели или божества часто посещали города, которые они основали, невидимые для всех остальных (как во время ритуалов жертвоприношения, так и на некоторых других общественных празднествах) — если бы, я спрашиваю вас, ваш собственный основатель, Геракл, посетил вас (привлеченный, скажем, погребальным костром, который вы с особым великолепием сооружаете в его честь), как вы думаете, был бы он чрезвычайно рад услышать такой звук? Разве он не отправился бы вместо этого во Фракию или в Ливию и не почтил бы своим присутствием потомков Бусириса или Диомеда, когда они приносили жертвы? Что! Не думаете ли вы, что сам Персей действительно пролетел бы над вашим городом в своем полете?

[48] ἀλλὰ Ἀθηνόδωρος ὁ πρῴην γενόμενος, ὃν ᾐδεῖτο ὁ Σεβαστός, ἆρα οἴεσθε, εἴπερ ἔγνω τοιαύτην οὖσαν τὴν πόλιν, προύκρινεν ἂν τῆς μετ᾽ ἐκείνου διατριβῆς τὴν ἐνθάδε; πρότερον μὲν οὖν ἐπ᾽ εὐταξίᾳ καὶ σωφροσύνῃ διαβόητος ἦν ὑμῶν ἡ πόλις καὶ τοιούτους ἀνέφερεν ἄνδρας: νῦν δὲ ἐγὼ δέδοικα μὴ τὴν ἐναντίαν λάβῃ τάξιν, ὥστε μετὰ τῶνδε καὶ τῶνδε ὀνομάζεσθαι. καίτοι πολλὰ τῶν νῦν ἔτι μενόντων ὅπως δήποτε ἐμφαίνει τὸ σῶφρον καὶ τὸ αὐστηρὸν τῆς τότε ἀγωγῆς, ὧν ἐστι τὸ περὶ τὴν ἐσθῆτα τῶν γυναικῶν, τὸ τοῦτον τὸν τρόπον κατεστάλθαι καὶ βαδίζειν ὥστε μηδένα μηδὲ ἓν αὐτῶν μέρος ἰδεῖν μήτε τοῦ προσώπου μήτε τοῦ λοιποῦ σώματος,

[48] И все же, какая нам нужда упоминать божества? Возьмем Афинодора, который стал губернатором Тарса, которого Август почитал, — если бы он знал, что ваш город такой, каков он есть сегодня, как вы думаете, предпочел бы он остаться здесь, а не жить с императором? Таким образом, в былые времена ваш город славился порядочностью и трезвостью, и люди, которых он породил, были с таким же характером; но теперь я боюсь, что его могут оценить прямо противоположно и поэтому поставить в один ряд с тем или иным другим городом, который я мог бы назвать. И все же многие из до сих пор действующих обычаев так или иначе свидетельствуют о трезвости и суровости поведения тех давних дней. Среди них - конвенция о женской одежде, конвенция, которая предписывает, чтобы женщины были так одеты и вели себя на улице так, чтобы никто не мог видеть ни одной их части, ни лица, ни остального тела, и чтобы они сами ничего не могли видеть с дороги.

[49] μηδὲ αὐτὰς ὁρᾶν ἔξω τῆς ὁδοῦ μηδέν. καίτοι τί δύνανται τοιοῦτον ἰδεῖν οἷον ἀκούουσιν; τοιγαροῦν ἀπὸ τῶν ὤτων ἀρξάμεναι τῆς διαφθορᾶς ἀπολώλασιν αἱ πλείους. ἡ γὰρ ἀσέλγεια καὶ δι᾽ ὤτων καὶ δι᾽ ὀφθαλμῶν πανταχόθεν εἰσδύεται. ὥστε τὰ μὲν πρόσωπα κεκαλυμμέναι βαδίζουσι, τῇ ψυχῇ δὲ ἀκαλύπτῳ καὶ σφόδρα ἀναπεπταμένῃ. τοιγαροῦν ὀξύτερον βλέπουσιν ἑνὶ τῶν ὀφθαλμῶν,

[49] И все же, что они могли увидеть такого же шокирующего, как то, что они услышали? Следовательно, начав процесс разложения с ушей, большинство из них пришли к полному разорению. Ибо распутство проникает отовсюду, как через уши, так и через глаза. Поэтому, хотя их лица закрыты, когда они ходят, их душа раскрыта, и ее двери широко распахнуты. По этой причине они, подобно геодезистам, могут лучше видеть только одним глазом.

[50] ὥσπερ οἱ γεωμέτραι. καὶ τουτὶ μὲν ἔκδηλόν ἐστι τὸ τῶν ῥινῶν. ἀνάγκη δὲ καὶ τἄλλα ἀκολουθεῖν τῷ τοιούτῳ ῥυθμῷ. μὴ γὰρ οἴεσθε, ὥσπερ ἑτέρων πολλάκις εἴς τινα μέρη κατασκήπτει, χεῖρας ἢ πόδας ἢ πρόσωπον, οὕτω καὶ παρ᾽ ὑμῖν ἐπιχώριόν τι νόσημα ταῖς ῥισὶν ἐμπεπτωκέναι, μηδ᾽ ὥσπερ Λημνίων ταῖς γυναιξὶ τὴν Ἀφροδίτην ὀργισθεῖσαν λέγουσι διαφθεῖραι τὰς μασχάλας, κἀνθάδε νομίζετε τῶν πλειόνων διεφθάρθαι τὰς ῥῖνας ὑπὸ δαιμονίου χόλου, κἄπειτα τοιαύτην φωνὴν ἀφιέναι: πόθεν; ἀλλ᾽ ἔστι σημεῖον τῆς ἐσχάτης ὕβρεως καὶ ἀπονοίας καὶ τοῦ καταφρονεῖν τῶν καλῶν ἁπάντων καὶ μηδὲν αἰσχρὸν ἡγεῖσθαι.

[50] И хотя это заболевание носа полностью проявляется, неизбежно, что все остальное также должно быть подходящим сопровождением для такого состояния, как это. Ибо вы не должны предполагать, что точно так же, как другие заболевания часто поражают определенные части тела других людей, такие как руки, ноги или лицо, так и здесь, среди вас, местное заболевание поразило ваши носы; и что точно так же, как Афродита, разгневанная на женщин Лемноса, как говорят, осквернила их подмышки, так и здесь, в Тарсе, носы большинства были осквернены из-за божественного гнева, вследствие чего они издают этот ужасный шум. Вздор! Нет, этот шум - признак их крайней распущенности и безумия, а также их веры в то, что нет ничего бесчестного.

[51] φημὶ δὴ διαλέγεσθαι τούτοις ὁμοίως καὶ βαδίζειν καὶ βλέπειν. εἰ δὲ μηδὲν ἔκδηλον οὕτω ποιεῖν διὰ τῶν ἀμμάτων δύνανται, ὥστε ἐπιστρέφειν ἅπαντας, ἢ [p. 312] μηδέπω τὴν τέχνην ἐπὶ τοσοῦτον προαγηόχασιν, οὐδὲν ἐπιεικέστερον τἄλλα ἔχουσιν. εἶτ᾽ ἄχθεσθε τοῖς Αἰγεῦσι καὶ τοῖς Ἀδανεῦσιν, ὅταν ὑμᾶς λοιδορῶσι, τοὺς δὲ ἐκείνοις μαρτυροῦντας ὡς ἀληθῆ λέγουσι τῶν ὑμετέρων πολιτῶν οὐκ ἐξελαύνετε τῆς πόλεως;

[51] Итак, я утверждаю, что разговоры этих женщин вполне соответствуют их походке и взгляду. И если они не могут сделать что-либо настолько явным с помощью своих глаз, чтобы заставить всех обернуться и посмотреть на них, или если они еще не продвинули свое искусство так далеко, все равно они ни в коем случае не являются более респектабельными в других отношениях.

Ввиду этого вы раздражаетесь на жителей Эгеи и Аданы, когда они поносят вас, в то время как, с другой стороны, вам не удается изгнать из Тарса тех ваших соплеменников, которые свидетельствуют правду о том, что заявляют ваши соседи?

[52] οὐκ ἴστε ὅτι τὸ μὲν ποιεῖν τι τῶν ἀπορρήτων καὶ τῶν παρὰ φύσινὑποψίαν ἐπὶ τῶν πλείστων μόνον ἔχει, καὶ οὐδεὶς ἑόρακεν οὐδὲν τῶν πολλῶν, ἀλλ᾽ ἐν τῷ σκότει που καὶ κρύφα λανθάνοντες ἀσεβοῦσιν οἱ κακοδαίμονες: τὰ δὲ τοιαῦτα ξύμβολα τῆς ἀκρασίας μηνύει τὸ ἦθος καὶ τὴν διάθεσιν, ἡ φωνή, τὸ βλέμμα, τὸ σχῆμα, καὶ δὴ καὶ ταῦτα τὰ δοκοῦντα σμικρὰ καὶ ἐν μηδενὶ λόγῳ, κουρά,περίπατος, τὸ τὰ ὄμματα ἀναστρέφειν, τὸ ἐγκλίνειν τὸν τράχηλον, τὸ ταῖς χερσὶν ὑπτίαις διαλέγεσθαι. μὴ γὰρ οἴεσθε αὐλήματα μὲν καὶ κρούματα καὶ μέλη τὰ μὲν ἐμφαίνειν τὸ ἀνδρεῖον, τὰ δὲ τὸ θῆλυ, κινήσεις δὲ καὶ πράξεις μὴ διαφέρειν μηδ᾽ εἶναι μηδένα ἐν τούτοις ἔλεγχον. ἀλλ᾽ ἐγὼ βούλομαί τινα λόγον ὑμῖν εἰπεῖν,ὃν ἴσως καὶ ἄλλοτε ἀκηκόατε.

[52] Разве вы не знаете, что, хотя обвинение в совершении чего-либо запрещенного, в нарушении законов Природы в большинстве случаев основывается только на подозрении, и никто из массы на самом деле вообще ничего не видел, но, напротив, именно в каком-то темном и тайном убежище несчастные преступники совершают свои отвратительные поступки незамеченными; однако такие симптомы их несдержанности, как следующие, раскрывают их истинный характер и расположение: голос, взгляд, поза; да, и также следующие, которые считаются мелкими и незначительными деталями: стиль стрижки, манера ходьбы, приподнятый взгляд, наклон шеи, умение разговаривать с поднятыми ладонями. Ибо вы не должны думать, что звуки свирели, лиры или песен раскрывают иногда мужественность, а иногда женственность, но что движения и поступки не зависят от пола и не дают никакого представления о нем.

[53] τῶν γὰρ ἐνθάδε δεινῶν τινα λέγουσιν εἴς τινα πόλιν ἐλθεῖν αὐτὸ τοῦτο ἔργον πεποιημένον, ὥστε εὐθὺς εἰδέναι τὸν τρόπον ἑκάστου καὶ διηγεῖσθαι τὰ προσόντα, καὶ μηδενὸς ὅλως ἀποτυγχάνειν: ἀλλ᾽ ὥσπερ ἡμεῖς τὰ ζῷα γιγνώσκομεν ὁρῶντες, ὅτι τοῦτο μέν ἐστι πρόβατον, εἰτύχοι, τοῦτο δὲ κύων, τοῦτο δὲ ἵππος ἢ βοῦς: οὕτως ἐκεῖνος τοὺς ἀνθρώπους ἠπίστατο ὁρῶν καὶ λέγειν ἠδύνατο ὅτι οὗτος μὲν ἀνδρεῖος, οὗτος δὲ δειλός, οὗτος δὲ ἀλαζών, οὗτος δὲ ὑβριστὴς ἢ κίναιδος ἢ μοιχός.

[53] Но я хотел бы рассказать вам историю, которую вы, возможно, слышали раньше. Кажется, один из умных людей Тарса — так гласит история — однажды отправился в некий город. Он был человеком, который считал своим особым занятием мгновенно распознавать характер каждого человека и уметь описать его качества, и он никогда ни с кем не подводил; но точно так же, как мы распознаем животных, когда видим их, и знаем, что это, например, овца, если это так, а это собака, а это лошадь или бык, так и человек понимал людей, когда видел их, и мог сказать, что этот храбрый, а этот трус, а этот самозванец, а этот распутник, или развратник, или прелюбодей.

[54] ὡς οὖν θαυμαστὸς ἦν ἐπιδεικνύμενος καὶ οὐδαμῇ διημάρτανε, προσάγουσιν αὐτῷ σκληρόν τινα τὸ σῶμα καὶσύνοφρυν ἄνθρωπον, αὐχμῶντα καὶ φαύλως διακείμενον καὶ ἐν ταῖς χερσὶ τύλους ἔχοντα, φαιόν τι καὶ τραχὺ περιβεβλημένον ἱμάτιον, δασὺν ἕως τῶν σφυρῶν καὶ φαύλως κεκαρμένον: καὶ τοῦτον ἠξίουν εἰπεῖν ὅστις ἦν. ὁ δὲ ὡς πολὺν χρόνον ἑώρα, τελευταῖον ὀκνῶν μοι δοκεῖ τὸ παριστάμενον λέγειν οὐκ ἔφη ξυνιέναι, καὶ[p. 313] βαδίζειν αὐτὸν ἐκέλευσεν. ἤδη δὲ ἀποχωρῶν πτάρνυται: κἀκεῖνος εὐθὺς ἀνεβόησεν ὡς εἴη κίναιδος.

[54] Поскольку, следовательно, он был известен своей демонстрацией силы и никогда не совершал ошибок, люди привели к нему человека грубого телосложения и нахмуренных бровей, убогого, в плачевном состоянии, с мозолями на руках, закутанного в нечто вроде грубой серой мантии, его тело было косматым до лодыжек, а волосы ужасно обросшими; и нашего друга попросили рассказать, что это за человек. Но после того, как он долго наблюдал за этим человеком, эксперт, наконец, с явным нежеланием говорить, что у него на уме, заявил, что он не понимает этого дела, и велел мужчине двигаться дальше. Но как раз в тот момент, когда парень уходил, он чихнул, после чего наш друг немедленно закричал, что этот человек - катамит.

[55] εἶτα ἐπ᾽ ἀνθρώπου μὲν ὁ πταρμὸς ἐξήλεγξε τὸν τρόπον καὶ πρὸς τἄλλα πάντα ἴσχυσε τὸ μὴ λαθεῖν: πόλιν δὲ οὐκ ἂν ἕν τι τοιοῦτον διαβάλοι καὶ δόξης ἀναπλήσειε πονηρᾶς, καὶ ταῦθ᾽ ὅπου μὴ δεῖται δεινοῦ τοῦ συνήσοντος τίνος ἐστὶ σημεῖον. ἀλλ᾽ ἔγωγε πυθοίμην ἂν ἡδέως τῶν ἐμπείρων τίνι τοῦτο ἔοικεν ἢ τί βούλεται δηλοῦν. οὔτε γὰρ κλωσμὸς οὔτε ποππυσμὸς οὔτε συριγμός ἐστιν: ἢ τίνος ἐστὶν οἰκεῖον ἔργου καὶ πότε μάλιστα γιγνόμενον: οὔτε γὰρ νέμουσιν οὕτως οὔτε ἀροῦσιν οὔτε κυνηγετοῦσιν, ἀλλ᾽ οὐδὲ ναυτῶν ἐστιν ἡ φωνή.

[55] Таким образом, вы видите, что чихания раскрывало характер человека, и перед лицом всех других его черт было достаточно, чтобы предотвратить его ускользающее обнаружение; и не могло ли нечто подобное навлечь на город ложные обвинения и заразить его дурной репутацией, а также в вопросе, не требующем эксперта, чтобы определить, о каком расстройстве свидетельствует эта черта? Однако я, со своей стороны, хотел бы спросить экспертов, на что похоже это фырканье или что оно означает — поскольку это не кудахтающий звук, не причмокивание губами и даже не взрывной свист — или с каким родом работ оно связано и когда оно, скорее всего, будет произведено; поскольку ни пастухи, ни пахари, ни охотники не используют этот звук, и он не принадлежит морякам.

[56] πότερον οὖν ἀσπαζομένων ἀλλήλους ἢ καλούντων ἢ φιλοφρονουμένων; ἀλλ᾽ ὥσπερ ὑμέναιος ἴδιόν τι μέλος ἐστὶν ἀρχαῖον ἐπὶ τῶν γαμούντων, οὕτως καινὸς οὗτος εὕρηται ῥυθμὸς ἄλλης τινὸς ἑορτῆς. ἀλλ᾽ ἀπελεύσεσθε ἀγανακτοῦντες καὶ λεληρηκέναι με φάσκοντες, εἰ τοσούτους λόγους μάτην διεθέμην καὶ πρὸς οὐδὲν τῶν χρησίμων. μηδεμίαν γὰρ ἐκ τούτου βλάβην ἀπαντᾶν μηδὲ χεῖρον οἰκεῖσθαι

[56] Тогда это звук, издаваемый мужчинами, когда они приветствуют друг друга, или окликают друг друга, или проявляют привязанность? Напротив, точно так же, как гименей - это особая песня раннего происхождения, используемая на свадьбах, так и этот ритм, без сомнения, должен быть недавнего происхождения и использоваться на праздниках другого рода.

Однако вы уйдете с большим раздражением, заявив, что я нес чушь, если произнес так много слов впустую и без всякой полезной цели. Ибо вы будете утверждать, что это фырканье не причиняет никакого вреда и что управление городом от этого ничуть не ухудшилось.

[57] τὴν πόλιν. παρὰ δὲ τοῖς Ἕλλησι πρότερον δεινὸν ἐδόκει τὸ μετακινεῖν τὴν μουσικήν, καὶ κατεβόων πάντες τῶν ῥυθμὸν εἰσαγόντων ἕτερον καὶ τὰ μέλη ποικιλώτερα ποιούντων, ὡς διαφθειρομένης ἐν τοῖς θεάτροις τῆς Ἑλλάδος. οὕτω σφόδρα τὰ ὦτα ἐφύλαττον καὶ τηλικαύτην ἡγοῦντο δύναμιν τὴν ἀκοὴν ἔχειν, ὥστε θηλύνειν τὴν διάνοιαν καὶ ἀδικεῖσθαι τὰ τῆς σωφροσύνης, εἰ παρὰ μικρὸν ἐνδοίη τὰ τῆς ἁρμονίας. τοιγαροῦν φασι Λακεδαιμονίους, ἐπειδὴ Τιμόθεος ἧκε παρ᾽ αὐτοὺς, λαμπρὸς ὢν ἤδη καὶ δυναστεύων ἐν τῇ μουσικῇ, τήν τε κιθάραν αὐτὸν ἀφελέσθαι καὶ τῶν χορδῶν τὰς περιττὰς ἐκτεμεῖν. καὶ ὑμεῖς, ἄνδρες Ταρσεῖς, μιμήσασθε τοὺς Λακεδαιμονίους, ἐκτέμετε τὸν περιττὸν φθόγγον.

[57] Но среди греков в былые времена считалось ужасным вмешиваться в музыкальное искусство, и все они протестовали против тех, кто пытался ввести другой ритм или усложнить мелодию, считая, что Греция развращается в театре. Они так тщательно берегли свой слух; и они приписывали услышанному такую силу, которая могла бы изнежить разум и нарушить добродетель самоконтроля, если бы принципы гармонии хоть немного отступили. Например, они говорят, что спартанцы, когда Тимофей посетил их город, будучи уже выдающимся артистом и авторитетом в музыке, не только отобрали у него лиру, но даже вырезали лишние струны. Сделайте и вы то же самое, жители Тарса, в подражание спартанцам, уберите лишний звук.

[58] ὁ παλαιὸς μῦθός φησι τὴν Κίρκην μεταβάλλειν τοῖς φαρμάκοις, ὥστε σῦς καὶ λύκους ἐξ ἀνθρώπων γίγνεσθαι: καὶ ταῦτα ἀπιστοῦμεν Ὁμήρου λέγοντος, [p. 314]

οἱ δὲ συῶν μὲν ἔχον κεφαλὰς φωνήν τε τρίχας τε

καὶ δέμας.

ἀλλ᾽ ἐκείνοις μὲν τὸν νοῦν μένειν φησὶν ἔμπεδον, τούτων δὲ ὁ

[58] Древняя история гласит, что Цирке совершала превращения с помощью своих снадобий, так что из людей произошли свиньи и волки; и мы не верим, когда Гомер говорит:

И головы, и голос, и шерсть у них были свиные,

И еще по форме.

[59] νοῦς πρῶτος ἀπόλωλε καὶ διέφθαρται. καὶ μὴν οὐχ οὕτω δεινόν ἐστιν, εἰ ἄνθρωποι μεταξὺ προβάτων φωνὴν λάβοιεν οὐδ᾽ εἰ βοῶν,οὐδ᾽ ἂν χρεμετίζωσιν οὐδ᾽ ἂν ὑλακτῶσιν, ὥσπερ τὴν Ἑκάβην οἱ ποιηταὶ λέγουσιν ἐπὶ πᾶσι τοῖς δεινοῖς τελευταῖον ποιῆσαι τὰς Ἐρινύας

χαροπὰν κύνα:

χάλκεον δέ οἱ γνάθων ἐκ πολιᾶν φθεγγομένας

ὑπάκουε μὲν Ἴδα Τένεδός τε περιρρύτα

Θρηίκιοί τε φιλήνεμοι γύαι.

[59] Однако, по его словам, их умы оставались непоколебимыми, в то время как разум жителей Тарса был самым первым, что подверглось разрушению и полному разврату. И на самом деле не так уж страшно, что человеческие существа на время приобретают голос овцы или коровы, или что они ржут или воют — как, действительно, поэты говорят о Гекубе, что в довершение всех ее ужасных несчастий Фурии сделали ее

Как у гончей с горящими глазами; и когда

Она излила свой наглый крик из седых челюстей,

Ида прислушалась к Тенедосу и опоясала его морем

И все продуваемые ветрами скалы Фракии.

[60] οὐχ οὕτω φημὶ τοῦτ᾽ εἶναι τὸ τέρας δεινὸν οὐδ᾽ ἀποτρόπαιον, ὡς ὅταν ἀνήρ τις ὢν καὶ τὸν χαρακτῆρα ἔχων τὸν αὐτὸν καὶ τὴν φωνὴν τὴν ἑαυτοῦ, καὶ τὰ σημεῖα τῆς φύσεως μὴ δυνάμενος ἀνελεῖν,μηδ᾽ ἂν ἅπαντα ποιῇ περιστέλλων, καθάπερ φώρια κλέπτης, ὑπ᾽ Ἐρινύων τινῶν τυπτόμενος καὶ διαστρεφόμενος καὶ πάντα τρόπον διακλώμενος πάντα βούληται ποιεῖν καὶ μηδὲν ὡς πέφυκε: κἄπειτα Πρωτέως τινὸς δίκην ἀλλάττων καὶ μετατιθεὶς αὑτὸν ἐξεύρῃ φωνὴν ἀφιέναι μήτε ἀνδρὸς μήτε γυναικὸς μήτε ἄλλου τινὸς ζῴουμιαρὰν καὶ ἀνδρόγυνον μιμούμενος μηδὲ χαμαιτύπην αὐτὸ τοῦτο χαμαιτυποῦσαν, ἀλλὰ τὸ τοῦ αἰσχίστου ἔργου καὶ τῆς ἀσελγεστάτης πράξεως ὥσπερ ἂν φθεγγόμενος, καὶ ταῦτα μεθ᾽ ἡμέραν ἐκφανοῦς ὄντος ἡλίου πολλῶν παρόντων. οὐχ οὕτω δεινὸν ἦν τὸ τὰς βύρσας τῶν βοῶν ἕρπειν οὐδὲ τὸ μυκᾶσθαι τὰ κρέα.

[60] Не таким ужасным, на мой взгляд, и не таким отвратительным было это предзнаменование, как когда кто-то, являющийся мужчиной и сохраняющий отличительные признаки мужчины и его правильную речь - будучи неспособным также стереть следы Природы, даже если он прилагает все усилия, чтобы скрыть их от мира, подобно тому, как вор прячет украденное добро, — будучи поражен Фуриями, извращен и всячески женоподобен, готов делать все, что угодно, но ничего в соответствии со своей собственной природой. И затем, "подобно Протею", в ходе своих изменений и телесных трансформаций он обнаруживает, как издавать звук, не принадлежащий ни мужчине, ни женщине, ни какому-либо другому существу, даже не подражая блуднице в исполнении ее призвания, а скорее, казалось бы, издавая такой звук, который он издавал бы, если бы был вовлечен в самое постыдное действие, самое распущенное поведение, и, более того, при свете дня, под лучами солнца и в присутствии многих.

[61] ποῖος οὖν Ὅμηρος ἢ τίς Ἀρχίλοχος ἰσχύει τὰ κακὰ ταῦτα ἐξᾷσαι; δοκεῖ γὰρ ἔμοιγε νὴ τὸν Ἡρακλέα γενναίου τινὸς καὶ τραγικοῦ [p. 315] δεῖσθαι ποιητοῦ τὸ τῶν ἀνθρώπων, ὅστις δυνήσεται κατασχεῖν καὶ ἀνακόψαι τοσαύτην φοράν:

[61] Не таким уж страшным было предзнаменование, когда по шкурам крупного рогатого скота ползали мурашки и их плоть ревела.

Тогда какой Гомер или какой Архилох обладают силой изгнать бесов из этих злых деяний? Ибо, клянусь Гераклом, мне кажется, что для поведения этих людей необходим благородный и трагический поэт, тот, кто сможет сдержать и отразить столь мощную волну зла; поскольку то, что уже происходит, похоже на безумие, которое позорно и неприлично.

[62] ὡς ἤδη μανίᾳ τὸ γιγνόμενον ἔοικεν αἰσχρᾷ καὶ ἀπρεπεῖ καὶ τοῦτο τὸ νόσημα τῆς ἀπρεπείας καὶ ἀναισχυντίας κύκλῳ περιιὸν ὑμᾶς ἐπὶ πάντα ἄγει τὸ λοιπὸν καὶ ἔργα καὶ φωνὰς καὶ σχήματα καὶ παντὸς ἅπτεται καὶ καθικνεῖται μέρους, ποδῶν, χειρῶν, ὀμμάτων, γλώττης. οὔκουν ἡμῶν ὄφελος οὐδὲν οὐδὲ τῆς ἀνειμένης ταύτης καὶ ἀσθενοῦς παραμυθίας, ἀλλὰ μᾶλλον Στέντορός τινος χρεία φθεγγομένου χάλκεον ἢ σιδήρεον, ὃς ἐμοῦ βοήσεται μεῖζον καὶ σαφέστερον. ὁρᾶτε γὰρ οἷ πρόεισιν.

[62] И эта чума непристойности и бесстыдства, распространяющаяся среди вас, уже приводит ко всякого рода поступкам, крикам и позам, атакуя и вторгаясь в каждую часть вашего тела — ноги, руки, глаза и язык. Следовательно, я вообще не могу принести никакой пользы, как и это спокойное, слабое увещевание, к которому вы прислушались; нет, требуется Стентор с горлом из бронзы или железа, который сможет кричать громче и отчетливее, чем я. Ибо рассмотрим прогрессирование болезни.

[63] γενείων τὸ πρῶτον εὑρέθη κουρά, καὶ τοῦτο ἐδόκει μέτριον, τὸ μὴ σφόδρα καθεικέναι, μηδ᾽ ἐπὶ πλέον, ἀλλὰ πρᾴως ἐπανορθοῦν τὴν φύσιν. οὐκοῦν ὁ τοιοῦτος ἐδόκει πολλοῖς ἐπιδέξιος. εἶτα ἐξύρων μέχρι τῶν παρειῶν: οὐδὲ τοῦτό πω δεινόν: ἀλλ᾽ ὅμως ὁ κωμικὸς καὶ τοῦτον ἐκέλευσε κατακάειν

ἐπὶ φαλήτων συκίνων ἑκκαίδεκα.

πλὴν εἶχον εὐειδῆ τὰ πρόσωπα καὶ παιδικὰ παρ᾽ ἡλικίαν τῆς λάχνης ταύτης ἀπηλλαγμένα, εἶτα, τοῦτο λοιπὸν ἔτι, τὰ σκέλη καὶ τὸ στέρνον, ἵνα καὶ τἄλλα ὅμοιοι παισὶν ὦμεν. εἶτα μέχρι τῶν βραχιόνων, εἶτα ἐπὶ τὰ αἰδοῖα μεταβάν, ᾗ καὶ τὸ ἡβᾶν δοκεῖ περιττόν, σκώπτεται δὴ καὶ καταγελᾶται παρὰ τοῖς σοφοῖς καὶ νέοις ἡ τῆς φύσεως τέχνη, καθάπερ ἀρχαία τις οὖσα καὶ σφόδρα εὐήθης,

[63] Первое нововведение состояло в подстригании бороды; и это считалось достаточно умеренным, просто чтобы не давать ей отрастать слишком долго, и ничего более, а просто внести небольшое улучшение в Природу. Что ж, тогда мужчина, так подстриженный, по мнению многих, выглядел шикарно. Следующим шагом было побрить щеки; и даже в этом не было ничего ужасного; и все же поэт-комик действительно приказал сжечь даже такого человека

На груде шестнадцати фаллосов из фигового дерева.

Однако, когда они избавлялись от этого пуха, их лица становились миловидными и мальчишескими не по годам. Затем — поскольку это еще предстояло попробовать — они побрили ноги и грудь, чтобы быть уверенными, что и во всех остальных отношениях они будут походить на мальчиков. Затем они добрались до рук; затем переместились на гениталии, где свидетельства юношеской силы действительно излишни. Таким образом, умная молодежь осыпает насмешками и презрением художественность Природы как нечто устаревшее и чрезвычайно глупое, видя, что она прикрепила к телу вещи, которые бесполезны и излишни.

[64] ἀχρεῖα καὶ περιττὰ προσθεῖσα τῷ σώματι. τί γὰρ ὑμῖν ὀνύχων ἔδει, τί δὲ τριχῶν; ἀλλ᾽ οὐδὲ χειρῶν ἴσως οὐδὲ ποδῶν. αἰδοῖα μόνον ὑμᾶς ἔδει ποιῆσαι καὶ γαστέρας καὶ τροφὴν παραθεῖναι καὶ τἄλλα, ὧν ἔστιν ἀπολαύειν. τοιγαροῦν αὐτοὶ περικόπτομεν ἑαυτούς, καὶ τὰ μὲν γένεια καὶ τὴν ἥβην ἀφαιροῦμεν, ἃ τῶν ἀνδρῶν ἴδιά ἐστιν: εἰ [p. 316] δὲ ἦν δυνατὸν παρὰ τῶν γυναικῶν προσλαβεῖν τὰ ἕτερα, δῆλον ὅτι παντελῶς τότ᾽ ἂν ἦμεν εὐδαίμονες, οὐ καθάπερ νῦν ἐνδεεῖς ὄντες, ἀλλ᾽ ὁλόκληροί τινες καὶ κατὰ φύσιν ἀνδρόγυνοι.

[64] Например, зачем вам нужны были ногти и волосы? Нет, возможно, даже не руки или ноги. Все, что Природа должна была сделать для вас, - это создать гениталии и животы, а также обеспечить пищей и другими вещами, от которых можно получать удовольствие. Вот почему мы подстригаем себя и удаляем с подбородков и интимных частей тела волосы, которые характерны для взрослого мужчины. И, если бы было возможно позаимствовать у женщины некоторые другие качества, ясно, что тогда мы были бы в высшей степени счастливы, не ущербными, как сейчас, а цельными существами и естественными эпикенами!

ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ, ИЛИ ВТОРАЯ ТАРСИЧЕСКАЯ, БЕСЕДА

ΤΑΡΣΙΚΟΣ ΔΕΥΤΕΡΟΣ.

ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ, ИЛИ ВТОРАЯ ТАРСИЧЕСКАЯ, БЕСЕДА

Эта речь, как и предыдущая, очевидно, была произнесена перед публичным собранием граждан Тарса. Какая из двух была более ранней, мы не можем знать. Оба, похоже, относятся к более поздним годам жизни Дио. Однако тон каждого настолько различен, что свидетельствует о двух отдельных визитах. В первом из них оратору есть что сказать об упадке времени, но он все же чувствует себя вправе трактовать эту тему в более легком ключе, смеясь как над своей аудиторией, так и вместе со своей, перемежая свои замечания цитатами из древних поэтов и литературной критики, и в целом ведя себя вполне непринужденно, как и подобает тому, кто выступает по приглашению. В другом случае, кажется, не может быть и речи о приглашении: Дио приходит как посланник Бога в трудную минуту. Он не приводит ни единой стихотворной строки, и его единственная отсылка к классическим временам состоит в цитировании Спарты и Афин как ужасных примеров судьбы, уготованной высокомерию и эгоизму. Несколько штрихов юмора служат лишь для того, чтобы подчеркнуть серьезность говорящего.

Таким образом, две речи дополняют друг друга и раскрывают гордый город древнего происхождения, вполне живой, хотя и страдающий от естественных последствий слишком большого процветания. Несмотря на восточный элемент населения, в Тарсе можно было положиться на понимание аллюзий на греческую поэзию, мифы и историю, а гимнастический зал и связанные с ним виды спорта вполне могли объяснить любовь Павла к спортивным фразам и образам.

[1] οὐκ ἀγνοῶ μέν, ὦ ἄνδρες Ταρσεῖς, ὅτι νομίζεται καὶ παρ᾽ ὑμῖν καὶ παρὰ τοῖς ἄλλοις τοὺς πολίτας παριέναι καὶ συμβουλεύειν,οὐ τοὺς τυχόντας, ἀλλὰ τοὺς γνωρίμους καὶ τοὺς πλουσίους, ἔτι δὲ τοὺς καλῶς λελειτουργηκότας. οὐ γὰρ εὔλογον ἴσως τῆς μὲν οὐσίας τῆς τῶν πλουσίων μετέχειν ὑμᾶς τὸ μέρος, τῆς δὲ διανοίας μὴ ἀπολαύειν, ὁποία ποτ᾽ ἂν ᾖ. καίτοι κιθαρῳδῶν γε ὁπόταν ἀκούειν ἐθελήσητε ἢ αὐλητῶν ἢ ἀθλητὰς θεωρεῖν, οὐ καλεῖτετοὺς πλουσίους οὐδὲ τοὺς πολίτας, ἀλλὰ τοὺς ἐπισταμένους καὶ δυναμένους, οὐχ ὑμεῖς μόνον, ἀλλὰ πάντες οἱ τοιοῦτοι.

Тридцать четвертая, или Вторая Тарсическая, Беседа

Я хорошо знаю, жители Тарса, что как здесь, так и в других местах принято, чтобы граждане поднимались на трибуну и давали советы; не просто граждане, но видные и богатые люди, и особенно те, кто с честью оказал свои особые услуги государству. Ибо это неразумно, если я могу так выразиться, что вы должны иметь свою долю в имуществе богатых, но не извлекать выгоду из их интеллекта, каким бы он ни был. И все же, когда бы вы ни захотели послушать арфистов или свирельщиков или насладиться зрелищем атлетов, вы обращаетесь не только к богатым людям или своим согражданам, но скорее к тем, кто обладает профессиональными знаниями и способностями, и это верно не только для вас, но и для таких, как вы.

[2] οὐ μὴν οὐδὲ ἐκεῖνο λανθάνει με, ὅτι τοὺς ἐν τούτῳ τῷ σχήματι σύνηθες μέν ἐστι τοῖς πολλοῖς Κυνικοὺς καλεῖν: οὐ μόνον δὲ οὐδὲν οἴονται διαφέρειν αὑτῶν οὐδ᾽ ἱκανοὺς εἶναι περὶ πραγμάτωνσπουδαίων διαλέγεσθαι,ἀλλὰ τὴν ἀρχὴν οὐδὲ σωφρονεῖν ἡγοῦνται, μαινομένους δέ τινας ἀνθρώπους καὶ ταλαιπώρους εἶναι. σκώπτειν δὲ καὶ καταγελᾶν ἔνιοι τούτων ἑτοίμως ἔχουσι καὶ πολλάκις μηδὲ σιγῶσιν ἐπιτρέπειν,

[2] Однако я также хорошо знаю, что у большинства людей принято называть Циниками людей, которые одеваются так, как одеваюсь я; они не только считают циников ничем не лучше самих себя и некомпетентными в практических делах, но и вообще считают их даже не в здравом уме, а сумасшедшими, ничтожествами. И некоторые склонны насмехаться над такими людьми и слишком часто даже не в состоянии вынести их молчание, не говоря уже о том, чтобы терпеливо слушать, когда они говорят.

[3] οὐχ ὅπως λεγόντων ἀνέχεσθαι. ἔτι δέ φασιν ὑμᾶς ἐν τῷ παρόντι καὶ λίαν παρωξύνθαι πρὸς τοὺς φιλοσόφους. καὶ καταρᾶσθαίγε, οὐ πᾶσιν, ἀλλὰ ἐνίοις αὐτῶν, πάνυ μὲν εὐλαβῶς καὶ μετρίως τοῦτο ποιοῦντας, ὅτι μὴ κοινῇ κατὰ πάντων ἐβλασφημεῖτε, εἴ τι οἱ ἐνθάδε ἡμάρτανον, ἐκεῖνο δὲ ἴσως ἀγνοοῦντας, ὅτι, εἴπερ κατηρᾶσθε, οὐ τοῖς φιλοσόφοις. οὐ γάρ ἐστιν οὐδεὶς φιλόσοφος τῶν ἀδίκων καὶ πονηρῶν, οὐδ᾽ ἂν τῶν ἀνδριάντων περιίῃγυμνότερος. οἱ δὲ δὴ τὴν πατρίδα βλάπτοντες καὶ συνιστάμενοι κατὰ τῶν πολιτῶν πόρρω που δοκοῦσιν εἶναί μοι τούτου τοῦ ὀνόματος. [p. 317]

[3] И более того, я слышал, что в настоящий момент у вас есть личная неприязнь к философам, и более того, вы произносили проклятия в их адрес — не как класс, конечно, но в нескольких случаях, проявляя при этом большую сдержанность и умеренность, поскольку вы воздерживались от проклятия философов в целом, если только философы в Тарсе были виновны в какой-то ошибке, но, возможно, не замечали, что, хотя вы действительно проклинали, на самом деле это было не в адрес философов. Ибо ни один философ не принадлежит к числу несправедливых и порочных, даже если он ходит более обнаженным, чем статуи. Но те, по правде говоря, кто стремится причинить вред своим согражданам, кажутся мне несколько далекими от этой классификации.

[4] τί ποτ᾽ οὖν ἐλπίσας καὶ τί βουληθεὶς παρελήλυθα τοιοῦτος ὢν ἐν καιρῷ τοιούτῳ; μανίας γὰρ τοῦτο ἀληθινῆς. ὅτι μηδενὸς αὐτὸς δέομαι παρ᾽ ὑμῶν, ἀλλὰ τῆς ὑμετέρας ὠφελείας ἕνεκα ἐσπούδακα. ἐὰν οὖν μὴ ἀνάσχησθέ μου, δῆλον ὅτι ὑμᾶς αὐτούς, οὐκ ἐμέ, ζημιώσετε. καίτοι οὐ προσήκει γε ὑμῖν, εἴ με ἡγεῖσθε καὶ τῷ ὄντι μαίνεσθαι, δι᾽ αὐτὸ τοῦτο ἀκοῦσαι. μὴ γὰρ οἴεσθε ἀετοὺς μὲν καὶ ἱέρακας προσημαίνειν ἀνθρώποις τὸ δέον, καὶ τὴν παρὰ τῶν τοιούτων συμβουλὴν πιστὴν εἶναι διὰ τὸ αὐτόματον καὶ τὸ θεῖον, ἄνδρα δὲ ἀφιγμένον οὕτως καὶ μηδαμόθεν ὑμῖν προσήκοντα μὴ κατὰ τὸ δαιμόνιον ἥκειν ἐροῦντα καὶ συμβουλεύσοντα.

[4] Тогда в каких ожиданиях и с какой целью человек моего склада предстал перед вами в такой критический момент? Ибо такой шаг отдает настоящим безумием. Я здесь потому, что мне самому от вас ничего не нужно, в то время как, напротив, я был очень заинтересован в том, чтобы быть вам полезным. Если же вы откажетесь терпеть меня, то, очевидно, это будет ваша потеря, а не моя собственная. И все же, разве это не уместно, если вы верите, что я действительно сумасшедший, что вы должны именно по этой причине выслушать меня? Ибо вы не должны думать, что орлы и соколы предсказывают человечеству, что от них требуется, и что совет, исходящий от таких созданий, заслуживает доверия из-за его спонтанности и божественного вдохновения, в то же время отказываясь верить, что человек, который пришел, как пришел я, не имеющий с вами никакой связи ни с какой точки зрения, пришел под божественным руководством, чтобы обратиться к вам и дать совет.

[5] καίτοι τὰ μὲν τῶν οἰωνῶν εἰκάζειν δεῖ, τῶν δὲ ὑπ᾽ ἐμοῦ λεγομένων ἔστιν ἀκούσασι συνιέναι καὶ σκέψασθαι, ἐὰν ἄρα σαφῶς ᾖ τι χρήσιμον. βούλομαι δέ, ἐπεὶ τῶν τοιούτων ἐμνήσθην, ἐν Φρυγίᾳ τι συμβὰν εἰπεῖν, ἵν᾽ εὐθὺς ἐνθένδε μου καταγελᾶν ἔχητε. ἀνὴρ Φρὺξ ἐπὶ κτήνους ἐβάδιζεν. ὡς δ᾽ ἐθεάσατό τινα κορώνην, οἰωνισάμενος, οἱ γὰρ Φρύγες τὰ τοιαῦτα δεινοί, λίθῳ βάλλει καί πως τυγχάνει αὐτῆς. πάνυ οὖν ἥσθη, καὶ νομίσας εἰς ἐκείνην τετράφθαι τὸ χαλεπὸν ἀναιρεῖται καὶ ἀναβὰς ἤλαυνεν. ἡ δὲ μικρὸν διαλιποῦσα ἀνέσφηλε: τὸ δὲ κτῆνος πτοηθὲν ἀποβάλλει τὸν ἄνδρα, καὶ ὃς πεσὼν κατάγνυσι τὸ σκέλος. ἐκεῖνος μὲν οὖν οὕτως ἀπήλλαξεν, ἀχάριστος γενόμενος περὶ τὸ σύμβολον.

[5] Более того, сообщения птиц-предзнаменований требуют предположений для их интерпретации, тогда как, как только человек услышал мое сообщение, он может понять его значение и принять его к сведению, если на самом деле это явно что-то полезное.

Но теперь, когда я затронул эту тему, я хочу рассказать вам кое-что из того, что произошло во Фригии, чтобы с самого начала у вас была возможность посмеяться на мой счет. Мужчина из Фригии ехал верхом на быке. И когда он заметил ворону, должным образом рассмотрев предзнаменование (ибо фригийцы искусны в такого рода делах), он швырнул в нее камнем и, по счастливой случайности, попал в птицу. Соответственно, он был очень доволен и, думая, что его собственное несчастье, таким образом, перешло к вороне, поднял птицу, снова сел на вола и поехал дальше. Но ворона через короткое время пришла в себя, а бык, испугавшись, сбросил человека, и тот при падении сломал ногу. Так вот как он поступил за то, что проявил неблагодарность к этому знамению.

[6] ἐγὼ δὲ πολὺ μοι δοκῶ τῆς κορώνης ἀσφαλέστερον βεβουλεῦσθαι καὶ πρὸς εὐγνωμονεστέρους ἄνδρας ἥκειν τοῦ Φρυγός. ἐὰν γὰρ ὑμῖν δοκῶ φλυαρεῖν, οὐ δήπου λίθοις βαλεῖτέ με, ἀλλὰ θορυβήσετε. φέρε οὖν, ἐπεὶ σιωπᾶτε καὶ ὑπομένετε, πρῶτον μὲν ἐκεῖνο, εἰ μὴ σαφῶς ἴστε, ἐπιδείξω, ὅτι δεῖσθε γνώμης ἐν τῷ παρόντι, καὶ τοιαῦτα ὑμῶν τὰ πράγματά ἐστιν ὥστε βουλῆς ἄξια εἶναι καὶ πολλῆς προνοίας: ἔπειθ᾽, ὅτι μηδεὶς ὑμῖν δύναται ῥᾳδίως τούτων τὸ δέον παραινέσαι, οἱ μὲν ἀγνοίᾳ τοῦ συμφέροντος, οἱ δέ τινες καὶ δειλίᾳ τῇ πρὸς ὑμᾶς ἢ τῇ πρὸς ἑτέρους καὶ τὸ αὑτῶν ἴσως μᾶλλ ἔνιοι σκοποῦντες:

[6] Но я, мне кажется, спланировал все гораздо надежнее, чем ворон, и пришел к людям, которые более внимательны, чем фригиец. Ибо, если вам покажется, что я несу чушь, вы, конечно, не станете забрасывать меня камнями, а просто поднимете шум.

Что ж, поскольку вы молчаливы и снисходительны ко мне, прежде всего я хочу указать вам на одну вещь, на случай, если вы не до конца осознаете это — что в нынешней чрезвычайной ситуации вам нужен здравый смысл, и что ваши проблемы таковы, что заслуживают совета и большой предусмотрительности; во-вторых, что ни один человек в этой компании не может с готовностью посоветовать вам, как следует поступить, поскольку некоторые действительно не знают о вашем истинном преимуществе, а некоторые движимы страхом перед вами или другими, и в определенных случаях, я осмелюсь сказать, руководствуются скорее собственными интересами.

[7] ἔπειτα, ἣν αὐτὸς ἔχω γνώμην περὶ τούτων, καὶ τί πράξασιν ὑμῖν ἐπὶ τοῦ παρόντος καὶ πῶς καθόλου προϊσταμένοις [p. 318] τῆς πόλεως εἰς ἅπαντα καὶ τὸν αὖθις οἶμαι συνοίσειν χρόνον. ὑμῖν γάρ, ἄνδρες Ταρσεῖς, συμβέβηκε μὲν πρώτοις εἶναι τοῦ ἔθνους, οὐ μόνον τῷ μεγίστην ὑπάρχειν τὴν πόλιν τῶν ἐν τῇ Κιλικίᾳ καὶ μητρόπολιν ἐξ ἀρχῆς, ἀλλ᾽ ὅτι καὶ τὸν δεύτερον Καίσαραὑπὲρ πάντας ἔσχετε οἰκείως ὑμῖν διακείμενον. τὸ γὰρ δι᾽ ἐκεῖνον ἀτύχημα τῇ πόλει συμβὰν εἰκότως αὐτὸν εὔνουν ὑμῖν ἐποίει καὶ σπουδάζειν, ὅπως μείζονες ὑμῖν φανήσονται τῶν δι᾽ αὐτὸν συμφορῶν αἱ παρ᾽ αὐτοῦ χάριτες.

[7] Далее я выскажу свое собственное мнение относительно этих событий и предложу, благодаря каким действиям с вашей стороны в данный момент и какой общей политике вашего руководства городом все, как я полагаю, сложится во всех отношениях в вашу пользу и в будущем.

Ибо, жители Тарса, случилось так, что вы занимаете первое место среди своего народа не только потому, что ваш город является величайшим из всех городов Киликии и метрополией с самого начала, но и потому, что вы больше всех других заручились дружеской поддержкой второго Цезаря. Несчастье, постигшее город из-за него, естественно, расположило его к вам и заставило желать, чтобы милости, полученные из его рук, казались в ваших глазах более важными, чем те несчастья, которые он причинил.

[8] τοιγαροῦν ἅ τις ἂν φίλοις ὄντως καὶ συμμάχοις καὶ τηλικαύτην προθυμίαν ἐπιδειξαμένοις κἀκεῖνοσὑμῖν παρέσχε, χώραν, νόμους, τιμήν, ἐξουσίαν τοῦ ποταμοῦ, τῆς θαλάττης τῆς καθ᾽ αὐτούς: ὅθεν ταχὺ μείζων ἐγένετο ἡ πόλις καὶ διὰ τὸ μὴ πολύν τινα χρόνον διελθεῖν τὸν ἀπὸ τῆς ἁλώσεως, καθάπερ οἱ μεγάλῃ μὲν νόσῳ χρησάμενοι, ταχὺ δ᾽ ἀνασφήλαντες, ἐπειδὰν τύχωσιν ἱκανῆς τῆς μετὰ ταῦτα ἐπιμελείας, πολλάκις μᾶλλον

[8] Соответственно, все, что человек мог бы даровать тем, кто был истинными друзьями и союзниками и проявил такое рвение ради него, он даровал вам: землю, законы, честь, контроль над рекой и морем в вашей части света. И вот почему ваш город быстро рос, а также потому, что с момента его захвата прошло не так много времени; точно так же и с людьми, которые перенесли серьезную болезнь, но быстро выздоровели: когда они получают надлежащий уход после этого, их здоровье часто становится лучше, чем раньше.

[9] εὐέκτησαν. καὶ μὴν τά γε ἐφεξῆς οὐχ ὡς οἴεταί τις ὤνησε τὴν πόλιν τὸ γενέσθαι τινὰς τῶν ἡγεμόνων βιαίους καὶ τούτοις ἐπεξελθεῖν ὑμᾶς. πρὸς μέν γε τὸ φανῆναί τινας ὄντας καὶ μὴ μόνον ἑαυτοῖς, ἀλλὰ καὶ τοῖς ἄλλοις βοηθῆσαι, καὶ νὴ Δία ὥστε τοὺς αὖθις ὀκνηρότερον ἐξαμαρτάνειν, συνήνεγκε τὸ δίκην ἐκείνους ὑποσχεῖν:ἄλλως δὲ τὴν πόλιν ἐπίφθονον ἐποίησε καὶ δυσχερεστέρους ὑμᾶς δοκεῖν φύσει καὶ ῥᾳδίως αἰτιᾶσθαι. τὸ γὰρ πολλάκις ἐγκαλεῖν ἤδη ποτὲ ἔδοξε τοῦ συκοφαντεῖν σημεῖον, ἄλλως τε ὁπόταν περὶ ἡγεμόνων ὁ λόγος ᾖ πρὸς ἡγεμόνας. οὐ γὰρ τῷ πλέον τι πάσχειν, ἀλλὰ τῷ μὴ ἐθέλειν ἄρχεσθαι τὴν ἀπέχθειαν ὑπονοοῦσι

[9] Кроме того, что касается, по крайней мере, последующих событий, вопреки распространенному мнению, вашему городу пошло на пользу, когда некоторые из ваших вышестоящих офицеров оказались склонными к насилию, и вы начали преследовать их в судебном порядке. Конечно, для того, чтобы показать, что вы чего—то стоите и можете помочь себе и другим — а также, клянусь Зевсом, чтобы их преемники не были так готовы творить зло, - этим жестоким людям было действительно выгодно понести наказание за свои проступки; и все же, с другой стороны, это сделало город объектом ненависти и создало вам репутацию человека от природы придирчивого и склонного опрометчиво выдвигать обвинения. Ибо выдвигать много обвинений раньше считалось признаком злонамеренного преследования, особенно когда обвинение касается людей, облеченных властью, и предъявляется людям, облеченным властью. Ибо люди подозревают, что враждебность возникла не потому, что с вами обращались слишком сурово, а потому, что вы не желали подчиняться власти.

[10] γίγνεσθαι. πάλιν τοίνυν ἕτερον πρᾶγμα συμβὰν ὑπὲρ ὑμῶν τρόπον τινὰ ὅμοιον τούτῳ γέγονεν. οἱ γὰρ Αἰγαῖοι φιλοτιμίαν ἀνόητον ἐπανελόμενοι πρὸς ὑμᾶς, τὸ περὶ τὰς ἀπογραφὰς ἐξαμαρτάνοντες, αὐτοὶ μὲν ἔπταισαν, ἔτι δὲ μᾶλλον τὸν καθ᾽ ὑμῶν φθόνον καὶ τοιαύτην τινὰ ἡσυχῇ διαβολὴν εἰργάσαντο πρὸς τὴν πόλιν ὡς

[10] Продолжая, еще одно событие, в котором вы были замешаны, в какой-то мере оказалось похожим на только что упомянутое. Ибо жители Эгеи, возобновив глупую ссору с вами, будучи виноваты в вопросе реестров, действительно потерпели неудачу в этом предприятии, но они усилили неприязнь к вам еще больше, и у них исподволь развилось предубеждение против вашего города как противного и деспотичного по отношению к другим городам.

[11] ἐπαχθῆ καὶ βαρεῖαν ταῖς ἄλλαις. καὶ ταῦτα μὲν ἐκ τοῦ πρότερον [p. 319] χρόνου. τὰ δὲ νῦν οἵ γε Μαλλῶται διαφέρονται πρὸς ὑμᾶς, αὐτοὶ μὲν ἅπαντα ἀδικοῦντες καὶ θρασυνόμενοι, τῷ δὲ ἀσθενεῖς εἶναι καὶ πολὺ ἥττους ἀεὶ μᾶλλον τὴν τῶν ἀδικουμένων τάξιν ἀεὶ λαμβάνοντες. οὐ γὰρ ἃ ποιοῦσιν ἔνιοι σκοποῦσιν, ἀλλὰ τίνες ὄντες, οὐδὲ τοὺς ἀδικοῦντας ἢ βιαζομένους ἐθέλουσιν ἐξετάζειν πολλάκις, ἀλλ᾽ οὓς εἰκὸς βιάζεσθαι τῷ δύνασθαι πλέον. εἰ γοῦν ὑφ᾽ ὑμῶν ἐπράχθη τι τοιοῦτον οἷον ὑπ᾽ ἐκείνων νῦν γέγονε, πορθεῖν ἂν ἐδοκεῖτε τὰς πόλεις καὶ ἀποστάσεως ἄρχειν καὶ πολέμου, καὶ στρατοπέδου δεῖν ἐφ᾽ ὑμᾶς.

[11] И эти примеры, это правда, взяты из былых времен; но в настоящий момент жители Маллуса определенно не в ладах с вами и, хотя сами полностью неправы и виновны в дерзости, все же из-за своей слабости и неполноценности по сравнению с вами они всегда напускают на себя вид потерпевшей стороны. Ибо некоторые люди рассматривают не то, что люди делают, а то, кто они есть; и не тех, кто совершает правонарушения, или тех, кто действительно прибегает к силе, кого они часто хотят критиковать, а скорее тех, от кого можно ожидать, что они прибегнут к силе, потому что у них больше власти. В любом случае, если бы вы сделали что-нибудь подобное тому, что сделал Маллус в данном случае, люди подумали бы, что вы разграбляете их города и начинаете революцию и войну, и что против вас должна выступить армия.

[12] οὐκοῦν δεινὰ πάσχομεν, ἐρεῖ τις, εἰ τούτοις μὲν ἐξέσται ποιεῖν ὅ, τι ἂν ἐθέλωσι καὶ τοῦτο ἀπολαύσουσι τῆς ἐρημίας τῆς ἑαυτῶν, ἡμεῖς δὲ κινδυνεύσομεν, ἐὰν μόνον κινηθῶμεν. ἔστω δεινὸν καὶ ἄδικον. ἀλλ᾽ οὐκ, εἴ τι μὴ δίκαιον πέφυκε γίγνεσθαι, δεῖ πρὸς τοῦτο φιλονικοῦντας αὑτοὺς περιβάλλειν ἀτόπῳ τινί, μᾶλλον δὲ προορᾶν καὶ φυλάττεσθαι. τὸ γὰρ συμβαῖνον ὅμοιόν ἐστι τῷ περὶ τοὺς ἀθλητάς, ὅταν ἐλάττων πρὸς πολὺ μείζω μάχηται.

[12] Что ж, тогда это позор, - скажет кто-нибудь, - если они будут вольны делать все, что им заблагорассудится, и извлекать выгоду из своей беспомощности, в то время как мы окажемся в опасности, если сделаем хоть одно движение ”. Конечно, это позорно и несправедливо, но все же, если какая-то несправедливость является естественным следствием, вы не должны из-за упрямства в этом вопросе вовлекать себя в абсурдную ситуацию, а скорее смотреть в будущее и быть настороже. Ибо то, что происходит с вами, напоминает то, что происходит со спортсменами, когда маленький человек борется с гораздо большим.

[13] τῷ μὲν γὰρ οὐδὲν ἔξεστι παρὰ τὸν νόμον, ἀλλὰ κἂν ἄκων ἁμάρτῃ τι, μαστιγοῦται: τὸν δ᾽ οὐδεὶς ὁρᾷ πάνθ᾽ ἃ δύναται ποιοῦντα. τοιγαροῦν κἀκεῖ σωφρονοῦντος ἀνδρός ἐστι καὶ ταῖς ἀληθείαις κρείττονος τῇ δυνάμει περιεῖναι, τὰς δὲ πλεονεξίας ταύτας ἐᾶν, καὶ ὑμεῖς ἂν ἔχητε νοῦν, τοῖς δικαίοις περιέσεσθε καὶ τῷ μεγέθει τῆς πόλεως τῶν φθονούντων, πρὸς ὀργὴν δὲ οὐδὲν οὐδὲ ἀγανακτοῦντες δράσετε. καὶ περὶ μὲν τούτων αὖθις, ὥσπερ οἶμαι καὶ προεθέμην.

[13] Ибо более крупному человеку не разрешается делать что-либо против правил, но даже если он невольно совершает фол, он получает плетку; тогда как на меньшего никто не обращает внимания, хотя он делает все, что в его силах. Соответственно, не только в легкой атлетике дело благоразумного человека и того, кому действительно лучше побеждать за счет своей силы и не обращать внимания на эти несправедливые преимущества, но и в вашем случае, если вы благоразумны, вы по справедливости и благодаря величию вашего города победите тех, кто питает к вам злобу, и вы ничего не будете делать в гневе или досаде. И об этом подробнее позже, как, мне кажется, я и обещал в самом начале.

[14] νῦν δὲ καὶ τὰ λοιπὰ ἐπέξειμι δι᾽ ἃ πλείονος σκέψεως ἧς φημι δεῖσθαι τὸν ἐνεστῶτα καιρόν. ἡ μέν γε τῶν Μαλλωτῶν ἀπέχθεια καὶ στάσις ἧττον ὀφείλει λυπεῖν ὑμᾶς. τὸ δὲ Σολεῖς τούτους καὶ Ἀδανεῖς καί τινας ἴσως ἄλλους ὁμοίως ἔχειν καὶ μηδὲν ἐπιεικέστερον, ἀλλὰ καὶ βαρύνεσθαι καὶ βλασφημεῖν καὶ μᾶλλον ἑτέρων ὑπακούειν ἐθέλειν, ὑποψίαν ποιεῖ τοῦ μηδὲ τοὺς Αἰγαίους τάχα μηδὲ τοὺς Μαλλώτας παντάπασιν ἀδίκως ἄχθεσθαι, μηδὲ τοὺς [p. 320] μὲν φθόνῳ, τοὺς δὲ πλεονεκτεῖν βουλομένους ἠλλοτριῶσθαι πρὸς ὑμᾶς, ἀλλ᾽ ἴσως εἶναί τι τοιοῦτον περὶ τὴν πόλιν καὶ ὑβρίζειν πως καὶ ἐνοχλεῖν τοὺς ἐλάττονας.

[14] Но в данный момент я рассмотрю другие вопросы, которые все еще остаются, уделяя им более полное внимание, которого, как я утверждаю, требует нынешний кризис. Во всяком случае, ненависть и бунт Маллуса должны беспокоить вас меньше, чем это происходит. Но тот факт, что ваши соседи в Соли и Адане, и, возможно, некоторые другие, находятся в подобном настроении и ни на йоту не более разумны, но раздражаются вашим господством, плохо отзываются о вас и предпочитают подчиняться другим, чем вам самим, — все это порождает подозрение, что, возможно, жители Эгеи и Маллуса также не совсем беспричинны в своем недовольстве, и что их отчуждение не было вызвано, в одном случае, завистью, а в другом - стремлением получить несправедливое преимущество, но, возможно, есть доля правды в том, что они говорят. скажите о вашем городе, а именно, что он каким-то образом запугивает и раздражает людей, которые слабее.

[15] ταῦτα γὰρ ἔστι μὲν οὐκ ἀληθῆ, ταὐτὰ δ᾽ ἂν ὑμᾶς ὡς ἀληθῆ βλάψειεν. φέρε δὴ καὶ τὰ πρὸς τὸν στρατηγὸν ὑμῖν ὡς ἔχει λογίσασθε. πρότερον μὲν ὑποψία μόνονὑπῆρχεν ὡς οὐχ ἡδέως ὑμῶν διακειμένων, ἀλλ᾽ ὅμως ἐκεῖνός τε ἐπολιτεύετο πρὸς ὑμᾶς καὶ ὑμεῖς πρὸς ἐκεῖνον καὶ φανερὸν οὐδὲν ἦν: ἄρτι δὲ ὑμεῖς τε τῷ δοκεῖν ἐλαττοῦσθαι παροξυνθέντες εἴπατέ τι κἀκεῖνος προήχθη καὶ γράψαι πρὸς ὀργὴν καὶ ποιῆσαι τοῦθ᾽,

[15] Ибо, хотя эти обвинения на самом деле не соответствуют действительности, все же они могут причинить вам такой же вред, как если бы это было так.

Что ж, тогда подумайте также о характере ваших отношений с генералом. Сначала было просто недоверие, исходя из предположения, что вы не были расположены к нему благосклонно; но все же он выполнял свой гражданский долг по отношению к вам, а вы по отношению к нему, и на поверхности ничего не было заметно; но недавно вы, раздраженные мыслью, что вам достается хуже всего, сделали заявление, и он, со своей стороны, был вынужден написать гневно и привести этот гнев в действие, чего он никогда раньше не делал.

[16] ὅπερ μὴ πρότερον. νὴ Δία ἀλλά γε τὰ τῆς πόλεως αὐτῆς καὶ τὰ πρὸς ἀλλήλους ὑμῖν ὡς δεῖ πρόεισιν. οὐ χθὲς καὶ πρῴην χωρὶς ἦν ὁ δῆμος καὶ χωρὶς ἡ βουλὴ καὶ νῦν ἔτι καθ᾽ αὑτοὺς οἱ γέροντες, ἰδίᾳ τὸ συμφέρον ἕκαστοι δῆλον ὅτι σκοποῦντες: ὥσπερ εἰ κατα πλεόντων ἰδίᾳ μὲν οἱ ναῦται τὸ συμφέρον αὑτοῖς ζητοῖεν, ἰδίᾳ δὲ ὁ κυβερνήτης, ἰδίᾳ δὲ ὁ ναύκληρος. καὶ γὰρ εἰ πολλάκις ταῦταλέγεται, ἀλλ᾽ οὖν προσήκει μὴ διὰ τοῦτο παραπέμπειν. οὐ γὰρ τὸ πρώτως ῥηθὲν οὐδ᾽ ὃ μὴ πρότερόν τις ἤκουσε δεῖ προθύμως ἀποδέχεσθαι, τὸ δὲ οἰκεῖον τῷ πράγματι καὶ τὸ χρείαν τινὰ ἔχον.

[16] ‘Да, клянусь Зевсом, - может возразить кто-то, - но, по крайней мере, дела самого города и наши отношения друг с другом идут так, как должны’. Разве это не правда, что всего день или два назад Ассамблея избрала один курс, а Совет - другой, и что Старейшины по-прежнему придерживаются независимой позиции, каждый орган четко руководствуется своими собственными интересами? Это было точно так же, как если бы, когда корабль причаливает к берегу, моряки должны были искать свою собственную выгоду, лоцман - свою, а владелец - свою. Ибо даже если это сравнение проводится неоднократно, все равно ваш долг не пренебрегать им по этой причине. Ибо не то, что рассказывается впервые, и не то, что человек никогда раньше не слышал, следует с готовностью принимать как истину, а скорее то, что имеет отношение к ситуации и может быть использовано на практике.

[17] νὴ Δία, ἀλλὰ νῦν ὡμολογήκαμεν καὶ κοινῇ βουλευόμεθα. καὶ τίς ἂν ἀσφαλῆ καὶ βέβαιον ἡγήσαιτο τὴν τοιαύτην ὁμόνοιαν, τὴν ὑπ̓ὀργῆς μὲν γενομένην, τριῶν δὲ οὖσαν ἢ τεττάρων ἡμερῶν; οὐδὲ γὰρ ὑγιαίνειν ἀσφαλῶς εἴποι τις ἂν τὸν πρὸ μικροῦ πυρέττοντα. μὴ τοίνυν μηδὲ ὑμεῖς αὑτοὺς ὁμονοεῖν λέγετε, πρὶν ἂν ὑμῖν μάλιστα μὲν πολλαπλάσιος διέλθῃ χρόνος: εἰ δ᾽ οὖν, τοσοῦτος ὅσον δὴ διεφέρεσθε: μηδ᾽ εἰ ταὐτό ποτ᾽ ἐφθέγξασθε καὶ τὴν αὐτὴνἔσχετε ὁρμήν, καὶ δὴ νομίζετε ἐξῃρῆσθαι τὸ νόσημα τῆς πόλεως.

[17] “О да, “ можете ответить вы, - но теперь мы достигли соглашения и едины в наших советах”. Нет, кто мог бы считать безопасным и уверенным такого рода согласие, согласие, достигнутое в гневе и длящееся не более трех-четырех дней? Ведь вы бы не сказали, что человек, который совсем недавно страдал лихорадкой, был в добром здравии. Что ж, тогда вы также не должны говорить, что находитесь в согласии, до тех пор, пока, по возможности, не наслаждаетесь периодом согласия во много раз более продолжительным, чем этот период — во всяком случае, таким же продолжительным, как ваш диссонанс, — и только потому, что, возможно, в какой-то момент вы все высказали одно и то же чувство и испытали один и тот же импульс, вы не должны по этой причине предполагать, что теперь, наконец, болезнь в городе искоренена.

[18] καὶ γὰρ ἐν τοῖς ἀναρμόστοις ὀργάνοις ἐνίοτε οἱ φθόγγοι συνεφώνησαν [p. 321] πρὸς ὀλίγον, εἶτα εὐθὺς ἀπᾴδουσιν. ὥσπερ οὖν τὸ μὲν τρῶσαί τι καὶ διελεῖν ταχὺ γίγνεται καὶ πάνυ ῥᾳδίως, τὸ δὲ συμφῦσαι καὶ συναγαγεῖν χρόνου δεῖται καὶ προσοχῆς, οὕτω καὶ ἐπὶ τῶν πόλεων ἔχει. τὸ μὲν διενεχθῆναι καὶ στασιάσαι πρόχειρον καὶ διὰ μικρὰ συμβαίνει πολλάκις, τὸ δὲ καταστῆναι καὶ τὴν προσήκουσαν λαβεῖν διάθεσιν καὶ πίστιν μὰ Δί᾽ οὐκ ἔστιν εἰπόντας οὐδὲ δόξαντας μετανοεῖν εὐθὺς ἔχειν.

[18] Дело в том, что на диссонирующих музыкальных инструментах ноты иногда звучат в унисон на короткое мгновение, но сразу же снова сталкиваются. Или, опять же, подобно тому, как нанесение увечий и расчленение происходит быстро и довольно легко, но процесс заживления и сращивания требует времени и серьезного внимания, так же обстоит дело и с городами: ссоры и партийные распри находятся в пределах легкой досягаемости и часто происходят по незначительным причинам, в то время как люди, клянусь Зевсом, не могут немедленно прийти к реальному разрешению своих трудностей и приобрести психическое состояние и доверие своих соседей, приличествующее такому урегулированию, просто заявляя о своем раскаянии или даже предполагая, что они раскаиваются.

[19] ἴσως μὲν γὰρ οὐ παρὰ μόνοις ὑμῖν, ἀλλὰ καὶ παρὰ τοῖς ἄλλοις ἅπασι μεγάλης τινὸς τοῦτο δεῖται θεραπείας, μᾶλλον δὲ εὐχῆς. οὐ γὰρ ἔστιν ἄλλως ἢ τῶν κινούντων κακῶν καὶ ταρασσόντων ἀπολυθέντας, φθόνου, πλεονεξίας, φιλονικίας, τοῦ ζητεῖν ἕκαστον αὔξειν ἑαυτὸν καὶ τὴν πατρίδα καὶ τὸ κοινῇ συμφέρον ἐάσαντα συμπνεῦσαί ποτε ἰσχυρῶς καὶ ταὐτὰ προελέσθαι. ὡς παρ᾽ οἷς ἂν ἰσχύῃ ταῦτα καὶ τοιαῦθ᾽ ἕτερα, τούτους ἀνάγκη τὸν ἀεὶ χρόνον ἐπισφαλεῖς εἶναι καὶ διὰ μικρὰ συμπίπτειν καὶ θορυβεῖσθαι, καθάπερ ἐν θαλάττῃ πνευμάτων ἐναντίων ἰσχυόντων.

[19] Ибо, осмелюсь сказать, не только у вас, но и у всех других народов такое завершение требует большой внимательной заботы — или, лучше сказать, молитвы? Ибо только избавившись от пороков, которые возбуждают и беспокоят людей, от пороков зависти, жадности, соперничества, стремления в каждом конкретном случае способствовать собственному благополучию как за счет своей родной земли, так и за счет общего блага, — только так, повторяю, возможно когда-либо вдохнуть дыхание гармонии в полной силе и энергичности и объединиться для проведения общей политики. Поскольку те, в ком преобладают эти и подобные пороки, неизбежно должны находиться в постоянном состоянии нестабильности и по незначительным причинам подвержены столкновениям и замешательству, подобно тому, как это происходит на море, когда преобладают встречные ветры.

[20] ἐπεί τοι μηδὲ τὴν βουλὴν αὐτὴν ἡγεῖσθ᾽ ὁμονοεῖν μηδ᾽ ὑμᾶς τὸν δῆμον. εἰ γοῦν τις ἐπεξίοι πάντας, δοκεῖ μοι μηδ᾽ ἂν δύο ἄνδρας εὑρεῖν ἐν τῇ πόλει τὸ αὐτὸ φρονοῦντας, ἀλλ᾽ ὥσπερ ἔνια τῶν ἀνιάτων καὶ χαλεπῶν νοσημάτων, ἃ δι᾽ ὅλων εἴωθεν ἔρχεσθαι τῶν σωμάτων καὶ οὐδέν ἐστι μέρος εἰς ὃ μὴ κάτεισιν, οὕτως ἡ τραχύτης αὕτη καὶ τὸ μικροῦ δεῖν ἅπαντας ἀλλήλων ἀπεστράφθαι διαπεφοίτηκε τῆς πόλεως.

[20] Ибо, позвольте мне сказать вам, вы не должны думать, что есть гармония ни в самом Совете, ни между вами, Ассамблеей. Во всяком случае, если бы кто-нибудь пробежался по всему списку граждан, я полагаю, он не обнаружил бы в Тарсе даже двух человек, мыслящих одинаково, но, напротив, точно так же, как в случае с некоторыми неизлечимыми и мучительными болезнями, которые обычно поражают все тело, не освобождая ни одного его члена от своих нашествий, так и это состояние разлада, это почти полное отчуждение одного от другого, проникло во все ваше политическое тело.

[21] ἵνα γὰρ τὴν βουλὴν ἀφῶ καὶ τὸν δῆμον τούς τε νέους καὶ τοὺς γέροντας, ἐστὶ πλῆθος οὐκ ὀλίγον ὥσπερ ἔξωθεν τῆς πολιτείας: τούτους δὲ εἰώθασιν ἔνιοι λινουργοὺς καλεῖν: καὶ ποτὲ μὲν βαρύνονται καί φασιν ὄχλον εἶναι περισσὸν καὶ τοῦ θορύβου καὶ τῆς ἀταξίας αἴτιον, πάλιν δὲ μέρος ἡγοῦνται τῆς πόλεως καὶ πολλοῦ ἀξιοῦσιν. οὓς εἰ μὲν οἴεσθε βλάπτειν ὑμᾶς καὶ στάσεως ἄρχειν καὶ ταραχῆς, ὅλως ἐχρῆν ἀπελάσαι καὶ μὴ παραδέχεσθαι ταῖς ἐκκλησίαις: εἰ δὲ τρόπον τινὰ πολίτας εἶναι τῷ μὴ μόνον οἰκεῖν, ἀλλὰ καὶ γεγονέναι τοὺς πλείους [p. 322] ἐνθάδε καὶ μηδεμίαν ἄλλην ἐπίστασθαι πόλιν, οὐδὲ ἀτιμάζειν δήπου προσήκει οὐδὲ ἀπορρηγνύειν αὑτῶν.

[21] Например, если оставить в стороне разногласия между Советом и Собранием, молодежью и старейшинами, то есть группа немалого размера, которая находится, так сказать, вне рамок конституции. И некоторые привыкли называть их ‘полотнящиками’, и временами горожан они раздражают и утверждают, что они бесполезный сброд и ответственны за беспорядки в Тарсе, в то время как в других случаях они считают их частью города и придерживаются противоположного мнения о них. Что ж, если вы считаете их вредными для вас и подстрекателями к восстанию и смуте, вам следует полностью изгнать их и не допускать на ваши народные собрания; но если, с другой стороны, вы считаете их в какой-то мере гражданами не только потому, что они проживают в Тарсе, но и потому, что в большинстве случаев они родились здесь и не знают другого города, тогда, конечно, не подобает лишать их избирательных прав или лишать их общения с вами.

[22] νυνὶ δὲ ἐξ ἀνάγκης ἀφεστᾶσι τὴν γνώμην τοῦ κοινῇ συμφέροντος, ὀνειδιζόμενοι καὶ δοκοῦντες ἀλλότριοι. τούτου δὲ οὐθέν ἐστι βλαβερώτερον ταῖς πόλεσιν οὐδὲ ὃ μᾶλλον στάσιν ἐγείρει καὶ διαφοράν, ὥσπερ ἐπὶ τῶν σωμάτωνὁ προσγενόμενος ὄγκος, ἂν μὲν οἰκεῖος ᾖ τῷ λοιπῷ σώματι καὶ συμφυής, εὐεξίαν ποιεῖ καὶ μέγεθος: εἰ δὲ μή, νόσου καὶ διαφθορᾶς αἴτιος γίγνεται.

[22] Но как бы то ни было, они неизбежно стоят в стороне от общих интересов, их поносят и рассматривают как аутсайдеров. Но нет ничего более вредного для города, чем такие условия, ничего более способствующего раздорам и разногласиям. Возьмем, к примеру, человеческое тело: объем, который приходит с годами, если он соответствует остальным частям человека и естественен для него, обеспечивает благополучие и желаемый рост, но в остальном это причина роста, но в остальном это причина болезней и смерти.

[23] τί οὖν σὺ κελεύεις ἡμᾶς; τοὺς ἅπαντας ἀναγράψαι πολίτας ναί φημι καὶ τῶν αὐτῶν ἀξίους, ἅμα μηδὲ ὀνειδίζειν μηδὲ ἀπορρίπτειν, ἀλλὰ μέρος αὑτῶν, ὥσπερ εἰσί, νομίζειν.οὐ μὲν γάρ, ἄν τις καταβάλῃ πεντακοσίας δραχμάς, δύναται φιλεῖν ὑμᾶς καὶ τῆς πόλεως εὐθὺς ἄξιος γεγονέναι: εἰ δέ τις ἢ πένης ὢν ἢ πολιτογραφοῦντός τινος οὐ μετείληφε τοῦ ὀνόματος, οὐ μόνον αὐτὸς παρ᾽ ὑμῖν γεγονώς, ἀλλὰ καὶ τοῦ πατρὸς αὐτοῦ καὶ τῶν προγόνων, οὐχ οἷός ἐστιν ἀγαπᾶν τὴν πόλιν οὐδ̓ἡγεῖσθαι πατρίδα, καὶ λίνον μὲν εἴ τις ἐργάζεται, χείρων ἐστὶν ἑτέρου καὶ δεῖ τοῦτο προφέρειν αὐτῷ καὶ λοιδορεῖσθαι: βαφεὺς δὲ ἢ σκυτοτόμος ἢ τέκτων ἐάν, οὐδὲν προσήκει ταῦτα ὀνειδίζειν.

[23] - Ну, и что же вы предлагаете нам делать? Я прошу вас признать их всех гражданами — да, я так и делаю — и такими же достойными, как и вы сами, и не упрекать их и не отвергать, а скорее рассматривать их как членов вашего политического тела, какими они на самом деле и являются. Ибо не может быть, чтобы всего лишь заплатив пятьсот драхм, человек полюбил вас и сразу же был признан достойным гражданства; и в то же время, чтобы человек, который из-за бедности или по решению какого-нибудь счетовода не смог получить звание гражданина, - хотя не только он сам родился в Тарсе, но также его отец и предки, — следовательно, неспособен любить город или считать его своим отечеством; не может быть, чтобы, если человек — ткач полотна, он был ниже других. своему соседу и заслуживает того, чтобы ему бросили в зубы его профессию и поносили за это, тогда как, если он красильщик, сапожник или плотник, неприлично ставить эти занятия в упрек.

[24] καθόλου δὲ οὐ τοῦτο μάλιστα τῶν ἐν τῇ πόλει βουλόμενος εἰπεῖν οὐδὲ οἷόν ἐστι δεῖξαι προῆλθον ἴσως, ἀλλ᾽ ἐκεῖνο σαφὲσὑμῖν ποιήσων, ὅπως διάκεισθε πρὸς ἀλλήλους, καὶ νὴ Δία εἰ πιστεύειν ὑμᾶς ἄξιον τῇ παρούσῃ καταστάσει καὶ κατ᾽ ἀλήθειαν οἴεσθαι νῦν συμπεπνευκέναι. οἰκίαν γὰρ ἔγωγε καὶ ναῦν καὶ τἄλλα οὕτως ἀξιῶ δοκιμάζειν οὐ τὸ παρὸν σκοποῦντας, εἰ σκέπει νῦν καὶ μὴ δέχεται τὴν θάλατταν, ἀλλὰ καθόλου πῶς παρεσκεύασται καὶ

[24] Но, говоря в целом, возможно, я пришел к вам не с целью осветить эту особую проблему вашего города или указать на ее серьезность, а скорее для того, чтобы разъяснить вам, как вы относитесь друг к другу, и, клянусь Зевсом, также прояснить, целесообразно ли вам полагаться на нынешнюю систему и верить, что теперь вы действительно едины. Возьмем, к примеру, дом, корабль или другие подобные вещи; именно таким образом, я ожидаю, что мужчины будут оценивать их. Они не должны рассматривать только нынешние условия, чтобы увидеть, дает ли сооружение убежище сейчас или не пропускает море, но они должны рассмотреть, как в целом оно было построено и скомпоновано, чтобы убедиться, что нет открытых швов или прогнивших досок.

[25] πέπηγεν, εἰ μηδέν ἐστι διεστηκὸς μηδὲ σαθρόν. καὶ μὴν ὅ γε ἔφην τὸ πρότερον αὐξῆσαι τὴν πόλιν, τοῦτο οὐχ ὁρῶ νῦν ὑμῖν ὑπάρχον, τὸ ἐξαίρετον εὐεργεσίαν καὶ χάριν καταθέσθαι τῷ κρατοῦντι, [p. 323] δῆλον ὅτι τῷ μὴ δεηθῆναι μηδενὸς αὐτὸν τοιούτου: πλὴν ὅτι γε εἰ μηδὲν τῶν ἄλλων ἔχετε πλεῖον πρὸς αὐτόν: ὥστε ὧν παρ᾽ ἐκείνου τότε δι᾽ εὔνοιαν καὶ φιλίαν ἐτύχετε, ταῦτα ὀφείλετε φυλάττειν τὸν λοιπὸν χρόνον δι᾽ εὐταξίαν καὶ τὸ μηδεμίαν αἰτίαν διδόναι καθ᾽ αὑτῶν.

[25] И я должен добавить, что я не нахожу в вашей пользу сейчас то преимущество, которое, как я сказал, в прошлом повышало престиж Тарса — вы приписали императору исключительную службу и доброту — очевидно, потому, что он больше не нуждается в такой помощи. Однако факт остается фактом: у тебя нет с ним никаких преимуществ перед другими владениями; следовательно, то, что ты получил от Цезаря в тот раз благодаря своей лояльности и дружбе, ты должен сохранить на будущее, ведя себя хорошо и не давая повода для критики.

[26] καὶ μηδείς με νομίσῃ ταῦτα λέγειν ἁπλῶς ἁπάντων ἀνέχεσθαι παραινοῦντα ὑμῖν καὶ πάντα πάσχειν, ἀλλ᾽ ὅπως ἔμπειροι τῶν καθ᾽ αὑτοὺς ὄντες καὶ νῦν ἄμεινον βουλεύησθε καὶ τὸ λοιπὸν οὕτως ἀπαιτῆτε τὸν παριόντα μὴ ῥᾳδίως ὑμῖν μηδ᾽ ὡς ἂν ἐπέλθῃ μηδὲν εἰσηγεῖσθαι, πάντα δὲ εἰδότα καὶ περὶ πάντων ἐσκεμμένον. καὶ γὰρ ἰατρόν, ὅστις ἐξήτακεν ἀκριβῶς τὰ τοῦ κάμνοντος, ὡς μηδὲν αὐτὸν λανθάνειν, τοῦτον εἰκὸς ἄριστα θεραπεύειν.

[26] И пусть никто не думает, что, говоря это, я советую вам мириться абсолютно с кем угодно и терпеть все и вся; более того, моя цель скорее в том, чтобы вы, будучи знакомы со своей собственной ситуацией, могли не только лучше посоветоваться в настоящем случае, но также могли в будущем потребовать, чтобы человек, который выйдет вперед, чтобы высказаться, сделал вам свои предложения не навскидку и не по сиюминутному наитию, но с полным знанием дела и после тщательного изучения каждой детали. Ибо врач, который тщательно изучил симптомы своего пациента, чтобы ничто не могло ускользнуть от него, - это тот, кто, вероятно, назначит наилучшее лечение.

[27] ὅτι μὲν οὖν δεῖται τὰ παρόντα προσοχῆς καὶ βελτίονος συμβούλου οὐ τῶν ἀπὸ τῆς τύχης καὶ δι᾽ ἀργύριον ἢ διὰ γένος παριόντων, ἐνθένδε ὁρᾶτέ πως. ὅταν γὰρ μήτε αὐτοὶ βεβαίως ὁμονοῆτε μήθ᾽ αἱ πλείους τῶν πέριξ πόλεων οἰκείως ὑμῖν ἔχωσιν, ἀλλ᾽ οἱ μὲν φθονῶσιν, ἐκ πολλοῦ ἀντιφιλοτιμούμενοι πρὸς ὑμᾶς, οἱ δὲ ἀπεχθάνωνται, διὰ τὸ ὑπὲρ τῆς χώρας ἀμφισβητεῖν, οἱ δὲ οὐκ οἶδα ὅπως γε ἐνοχλεῖσθαι λέγωσιν, ὁ δὲ στρατηγὸς οἴηται μὲν τὰ βελτίω φρονεῖν περὶ αὐτοὺς ὑμᾶς, ἠναγκασμένοι δὲ ἦτε προσκροῦσαι καὶ πρότερον ἀλλήλοις, ἔτι δὲ ἐπίφθονοι τῷ τε μεγέθει τῆς πόλεως νομίζησθε καὶ τῷ πολλὰ τῶν ὄντων ἀπολαβεῖν δυνήσεσθαι: πῶς οὐχὶ διὰ ταῦτα ἐπιμελοῦς καὶ περιεσκεμμένης γνώμης δεῖσθε;

[27] Таким образом, ваше нынешнее положение требует пристального внимания и лучшего советника, чем те, кто поднимается на трибуну случайно, или по корыстным причинам, или из-за семейного положения, вы можете в какой-то мере понять из того, что следует. Ибо в то время, когда ваша собственная гармония не обеспечена, и когда большинство городов, которые вас окружают, не находятся с вами в дружеских отношениях, но некоторые испытывают к вам зависть из—за длительного соперничества с вами, в то время как другие активно враждебны из-за территориальных споров, а третьи утверждают, что подвержены раздражению в той или иной форме, и когда генерал, безусловно, предполагает, что ваши чувства к нему улучшаются, хотя вы и он были вынуждены конфликтовать друг с другом даже ранее, и когда, более того, на вас смотрят с завистью из-за самого масштаба вашего города и способности вам придется отнять у ваших соседей многое из их имущества - в такое время, как сейчас, как вы можете по этим причинам не требовать осторожного и взвешенного суждения?

[28] τί οὖν; οὐχ ἱκανοὶ ταῦτα οἱ πολῖται συνιδεῖν καὶ παραινέσαι; πόθεν; εἰ γὰρ ἦσαν ἱκανοὶ τὸ δέον εὑρίσκειν ἐν ταῖς πόλεσιν οἱ προεστῶτες καὶ πολιτευόμενοι, πάντες ἂν ἀεὶ καλῶς ἀπήλλαττον καὶ ἀπαθεῖς ἦσαν κακῶν, εἰ μή τις αὐτόματος ἄλλως ἐπέλθοι τισὶ [p. 324] συμφορά. ἀλλ᾽ οἶμαι καὶ πάλαι καὶ νῦν πλείονα εὕροι τις ἂν συμβεβηκότα δεινὰ ταῖς πόλεσι δι᾽ ἄγνοιαν τοῦ συμφέροντος καὶ τὰ τῶν προεστώτων ἁμαρτήματα τῶν ἐκ τοῦ δαιμονίου καὶ παρὰ τῆς τύχης.

[28] “Что ж, ” вмешиваетесь вы, “ разве граждане не компетентны оценить эту ситуацию и дать совет относительно нее?” Абсурд! Ибо, если бы лидеры и государственные деятели в городах были компетентны избирать правильный курс, все люди всегда жили бы в достатке и не причиняли бы вреда — если, конечно, какое-нибудь случайное несчастье не постигло бы тот или иной город. Но, напротив, на мой взгляд, как в прежние времена, так и в настоящее время вы обнаружили бы, что более ужасные вещи происходили с городами из-за незнания того, что отвечает их интересам, и из-за ошибок их лидеров, чем катастрофы, происходящие по божественной воле или по простой случайности.

[29] οἱ μὲν γὰρ οὐδὲν δυνάμενοι τῶν δεόντων ἰδεῖν οὐδ᾽ ἐπιμεληθέντες αὑτῶν πρότερον, μηδὲ κώμην ὄντες ἱκανοὶ διοικῆσαικατὰ τρόπον, ἄλλως δὲ ὑπὸ χρημάτων ἢ γένους συνιστάμενοι προσέρχονται τῷ πολιτεύεσθαι: τινὲς δὲ ταύτην ἐπιμέλειαν εἶναι νομίζοντες, ἂν ῥήματα συμφορῶσι καὶ ταῦτα τῶν πολλῶν ὁπωσδὴ θᾶττον συνείρωσι, μηδενὸς τἄλλα ἀμείνους ὄντες. τὸ δὲ μέγιστον, διὰ μὲν τὸ βέλτιστον καὶ τῆς πατρίδος αὐτῆς ἕνεκεν οὔ, λοιπὸν δὲ διὰδόξας καὶ τιμὰς καὶ τὸ δύνασθαι πλέον ἑτέρου καὶ στεφάνους καὶ προεδρίας καὶ πορφύρας διώκοντες, πρὸς ταῦτα ἀποβλέποντες καὶ τούτων ἐξηρτημένοι τοιαῦτα πράττουσι καὶ λέγουσιν, ἐξ ὧν αὐτοί τινες εἶναι δόξουσιν.

[29] Ибо иногда люди без какой-либо способности понимать, что необходимо, люди, которые в прошлом никогда не заботились о своем собственном благополучии, неспособные управлять даже деревней так, как ей следует управлять, но рекомендованные только богатством или семьей, берут на себя задачу управления; третьи берутся за эту задачу в уверенности, что они проявляют усердие, если они просто нагромождают фразы и связывают их каким-либо образом вообще с большей скоростью, чем это может большинство людей, хотя во всем остальном они никоим образом не превосходят никого другого. И что наиболее серьезно, так это то, что эти люди не ради того, что действительно является лучшим, и в интересах самой их страны, но ради репутации и почестей, а также обладания большей властью, чем у их соседей, в погоне за коронами, превосходством и пурпурными мантиями, сосредоточив свой взор на этих вещах и ставя все на карту в их достижении, делают и говорят такие вещи, которые укрепят их собственную репутацию.

[30] τοιγαροῦν ἐστεφανωμένους πολλοὺς ἰδεῖν ἔστι καθ᾽ ἑκάστην πόλιν καὶ θύοντας ἐν κοινῷ καὶ προϊόντας ἐνπορφύρᾳ: γενναῖον δὲ καὶ φρόνιμον ἄνδρα καὶ κηδεμόνα ὄντως τῆς ἑαυτοῦ πατρίδος καὶ φρονοῦντα καὶ λέγοντα τἀληθῆ καὶ δι᾽ ὃν ἄμεινον οἰκεῖται καὶ μετέσχηκεν ἀγαθοῦ τινος ἡ πειθομένη πόλις, σπάνιον εὑρεῖν. καὶ τοῦτο ἀναγκαῖον συμβαίνειν τρόπον τινά.

[30] Следовательно, в каждом городе можно увидеть множество людей, награжденных коронами, приносящих публичные жертвы, облаченных в пурпур; но человека честного и мудрого, который действительно предан своей стране, думает и говорит правду, чье влияние на город, который следует его советам, обеспечивает лучшее управление и достижение какого—либо благословения - такого человека трудно найти.

[31] ὅταν γὰρ οἴωνται τοὺς λελειτουργηκότας ἢ τοὺς μέλλοντας ἑαυτοῖσδεῖν συμβουλεύειν, κἂν ᾖ τις γυμνασίαρχος ἢ δημιουργός τις, καὶ τῷ τοιούτῳ μόνῳ λέγειν ἐπιτρέπωσιν ἢ νὴ Δία τοῖς καλουμένοις ῥήτορσιν, ὅμοιόν ἐστιν ὥσπερ ἂν εἰ τοὺς κήρυκας ἐκάλουν μόνους ἢ τοὺς κιθαρῳδοὺς ἢ τοὺς τραπεζίτας. τοιγαροῦν ἄνθρωποι παρίασι καὶ ἀνόητοι καὶ δοξοκόποι καὶ πρὸς τὸν ἀπὸ τοῦ πλήθουσθόρυβον κεχηνότες, οὐδὲν ἀπὸ γνώμης ἀσφαλοῦς οὐδὲ συνέντες λέγουσιν, ἀλλ᾽ ὥσπερ ἐν σκότει βαδίζοντες κατὰ τὸν κρότον ἀεὶ καὶ τὴν βοὴν φέρονται.

[31] Да, можно сказать, это неизбежно произойдет. Ибо когда люди думают, что именно те, кто совершал литургии или когда-нибудь будет это делать, должны давать им советы, и когда, при условии, что человек является гимнасиархом или демиургом, он единственный, кому они позволяют произносить речи — или, клянусь Зевсом, так называемым ораторам, - это очень похоже на то, как если бы они обращались только к герольдам, или к арфистам, или к банкирам. Соответственно, к вам выходят люди, которые одновременно являются пустоголовыми и охотниками за дурной славой в придачу, и они говорят, разинув рот из-за шума толпы, а вовсе не из здравого суждения или понимания, но просто так, как если бы они шли в темноте, их всегда уносит вперед в соответствии с хлопками и криками.

[32] καίτοι κυβερνήταις εἴ τις λέγοι αὐτοῖς ὥστε ζητεῖν ἐξ ἅπαντος ἀρέσκειν τοῖς ἐπιβάταις, καὶ κροτουμένοις ὑπ᾽ αὐτῶν, ὅπως ἂν ἐκεῖνοι θέλωσιν, οὕτως κυβερνᾶν, οὐ μεγάλου[p. 325] τινὸς αὐτοῖς δεήσει χειμῶνος, ὥστε ἀνατρέψαι. πολλάκις γοῦν ἄγροικος ἄνθρωπος ναυτιῶν ἢ γύναιον, ἐὰν ἴδῃ πέτρας, γῆν ἑωρακέναι δοκεῖ καὶ λιμένα, καὶ δεῖται προσσχεῖν.

[32] И все же, если бы кто-нибудь сказал пилотам, что они должны стремиться всячески угодить своим пассажирам, и что при их одобрении они должны управлять кораблем так, как пожелают эти пассажиры, не потребовался бы сильный шторм, чтобы перевернуть их корабль. Знаете, часто страдающий морской болезнью сухопутный житель или какая-нибудь нервная самка при виде скал воображает, что впереди земля и гавань, и умоляет шкипера направить судно к берегу.

[33] ἐγὼ δὲ τὸν σύμβουλον τὸν ἀγαθὸν καὶ τὸν ἄξιον προεστάναι πόλεώς φημι δεῖν πρὸς ἅπαντα μὲν ἁπλῶς παρεσκευάσθαι τὰ δοκοῦντα δυσχερῆ, μάλιστα δὲ πρὸς τὰς λοιδορίας καὶ τὴν τοῦ πλήθους ὀργήν, καὶ ταῖς ἄκραις ὅμοιον εἶναι ταῖς ποιούσαις τοὺς λιμένας, αἵτινες ἅπασαν ἐκδέχονται τὴν βίαν τῆς θαλάττης, τὸ δὲ ἐντὸς ἀκίνητον καὶ γαληνὸν φυλάττουσι, κἀκεῖνον δὲ ἐκκεῖσθαι τῷ δήμῳ, κἂν ὀργισθῆναί ποτε θέλῃ κἂν κακῶς εἰπεῖν κἂν ὁτιοῦν ποιῆσαι, πάσχειν δὲ μηδὲν ὑπὸ τῶν τοιούτων θορύβων, μήτε ἂν ἐπαινῆται, διὰ τοῦτο ἐπαίρεσθαι,

[33] Но я говорю, что советник, который является хорошим советником и подходит на роль лидера города, должен быть готов противостоять абсолютно всему, что считается трудным или досадным, и особенно поношениям и гневу толпы. Подобно мысам, образующим наши гавани, которые принимают на себя всю ярость моря, но сохраняют внутренние воды спокойными и миролюбивыми, так и он тоже должен противостоять насилию людей, независимо от того, склонны ли они впадать в ярость, оскорблять его или принимать какие-либо меры, и он не должен быть совершенно равнодушен к таким вспышкам, и ни если они ему аплодируют, он не должен из-за этого ликовать, ни, если он чувствует, что его оскорбляют, он не должен впадать в депрессию.

[34] μήτε ἂν ὑβρίζεσθαι δοκῇ, ταπεινοῦσθαι. τὸ μέντοι γε παρ᾽ ὑμῖν γιγνόμενον οὐ τοιοῦτόν ἐστι, καὶ οὐδείς, ὡς ἐγὼ πυνθάνομαι, τῶν πολιτευομένων τοῦτο ἔχει προκείμενον οὐδ᾽ ἐστὶν ἔτι τῶν κοινῶν: ἀλλ᾽ οἱ μὲν ὅλως ἀφεστᾶσιν, οἱ δ᾽ ἐκ παρέργου προσίασιν ἁπτόμενοι μόνον τοῦ πράγματος, ὥσπερ οἱ σπονδῆς θιγγάνοντες, οὐκ ἀσφαλὲς εἶναι λέγοντες ἀναθεῖναι αὑτοὺς πολιτείᾳ. καίτοι ναυκληρεῖν μὲν ἢ δανείζειν ἢ γεωργεῖν οὐδεὶς ἂν ἱκανῶς δύναιτο πάρεργον αὐτὸ ποιούμενος, πολιτεύεσθαι δὲ ἐπιχειροῦσιν ἐκ περιουσίας καὶ πάντα ἔμπροσθεν τούτου τιθέντες.

[34] Однако то, что происходит в Тарсусе, не похоже на это. Никто из ваших государственных деятелей, как мне сказали, не считает это своей функцией, как и палата общин; но, напротив, некоторые люди стоят абсолютно в стороне, а некоторые выходят вперед, чтобы высказаться совершенно небрежно, едва касаясь вопроса — как люди прикасаются губами к возлиянию, — утверждая, что для них небезопасно посвящать свою жизнь этому правительству. И все же, хотя никто не смог бы добиться успеха в качестве судовладельца, ростовщика или фермера, если бы он сделал эти занятия второстепенными, люди все равно пытаются управлять правительством в свободное время и ставят все остальное выше управления государством.

[35] ἔνιοι δ᾽, ἂν εἰς ἀρχήν τινα καταστῶσιν, ἐν ἐκείνῃ μόνον ζητοῦσιν ἅψασθαί τινος πράξεως, ὅπως ἀπέλθωσιν ἐνδοξότεροι, τοῦτο μόνον σκοποῦντες. τοιγαροῦν πρὸς ἓξ μῆνάς εἰσιν ὑμῖν ἀνδρεῖοι, πολλάκις οὐδὲ ἐπὶ τῷ συμφέροντι τῆς πόλεως. ὥστε νῦν μέν ἐστιν οὗτος ὁ λέγων, κἀκείνῳ ἔτι εὐθὺς ἄλλος, εἶθ᾽ ἕτερος: καὶ τὸν πρὸ τριάκοντα ἡμερῶν λαμπρὸν καὶ μόνον φάσκοντα κήδεσθαι τῆς πόλεως οὐδ᾽ ἰδεῖν ἔστι προσιόντα τῇ ἐκκλησίᾳ,

[35] И некоторые, в случае, если они все-таки примут должность, стремятся там только участвовать в каком-нибудь предприятии, из которого они могут выйти с дополнительной славой для себя, делая это своей единственной целью. Соответственно, в течение шести месяцев они являются вашими "доблестными людьми", что зачастую также не идет на пользу городу. И вот в какой-то момент предложения выдвигает Такой-то, а за ним по пятам быстро следует кто-то другой, а затем третий; и тот, кто всего месяц назад блистал и утверждал, что является единственным, кто заботится о городе, не может быть замечен даже пришедшим на собрание.

[36] καθάπερ οἶμαι τῶν πομπευόντων αὐτὸς ἕκαστος ὀφθῆναι ἐπιθυμῶν κατὰ τοῦτ᾽ ἐσπούδακεν, ἕως ἂν παρέλθῃ, μικρὸν δὲ ἀποστὰς ἔλυσε τὸ σχῆμα καὶ τῶν ἄλλων εἷς [p. 326] ἐστι καὶ ὅπως δήποτε ἄπεισιν. ἐχρῆν μέντοι τὸν μὲν πρυτανεύοντα τῆς ἀρχῆς τοὺς ἓξ μῆνας ἡγεῖσθαι μέτρον: τοῦτο γὰρ ὁ νόμος κελεύει: τὸν μέντοι γε πολιτευόμενον τῆς εὐνοίας τῆς πρὸς ὑμᾶς καὶ τῆς ὑπὲρ τῶν κοινῶν ἐπιμελείας καὶ σπουδῆς μὴ μὰ Δία καιρόν τινα ἐξαίρετον ἔχειν, καὶ ταῦτα βραχὺν οὕτως, ἀλλ᾽ εἰς

[36] Это напоминает мне парад, на котором каждый участник, стремящийся привлечь внимание публики, прилагает все усилия для достижения этой цели, пока не выйдет за пределы зрителей, но когда он оказывается на небольшом расстоянии, он расслабляет свою позу и становится всего лишь одним из многих и беззаботно расходится по домам. Однако, хотя ваш президент должен рассматривать свои шесть месяцев как предел срока полномочий — ибо так предписывает закон, — все же государственный деятель не должен, клянусь небом, соблюдать какой—либо установленный срок для проявления благожелательности к вам и заботы о содружестве — и это тоже такой короткий срок - более того, он должен готовиться к действиям именно с этой целью и постоянно находиться в готовности к службе.

[37] αὐτὸ τοῦτο ἀποδύεσθαι καὶ ἀεὶ παραμένειν. νῦν δὲ ὥσπερ οἱ τοῖς ἀπογείοις, μᾶλλον δὲ τοῖς ἀπὸ τῶν γνόφων πνεύμασι πλέοντες, οὕτως φέρεσθε, ἄνδρες Ταρσεῖς, οὔτε τῆς τοιαύτης πολιτείας οὔτ᾽ ἐκείνου τοῦ πλοῦ βέβαιον οὐδ᾽ ἀσφαλὲς ἔχοντος οὐδέν. διαρκέσαι μὲν γὰρ ἄχρι παντὸς ἢ διαστήματος οὐχ οἷαί τέ εἰσιν αἱτοιαῦται προσβολαί, πολλάκις δὲ κατέδυσαν ἀκαίρως προσπεσοῦσαι. ἔδει δὲ πόλιν οὕτως μεγάλην καὶ λαμπρὰν ἔχειν τοὺς ἀληθῶς προνοοῦντας. ταύτῃ δὲ ἴσως ὑπὸ τῶν ἐφημέρων τούτων καὶ πρὸς ὀλίγον δημαγωγῶν οὐδὲν ἔστιν ἀγαθὸν παθεῖν.

[37] Но в настоящее время, точно так же, как люди, которые плывут под дуновением морского бриза — или, скорее, под порывами грозовых туч, - так и вы, жители Тарса, плывете вперед, хотя ни в таком управлении государством, ни в таком плавании нет ничего определенного или безопасного. Ибо такие взрывы не из тех, которые длятся вечно или дуют без перерыва, но они часто топят корабль, обрушиваясь на него с неослабевающей силой. И в городе такого размера и великолепия, как ваш собственный, должны быть люди, которые действительно заботятся о нем. Но сейчас, я осмелюсь сказать, при таких преходящих, недолговечных демагогах к вам не придет ничего хорошего.

[38] περὶ μὲν οὖν τούτων καὶ μυρίων ἄλλων πολλὰ ἂν ἔχοι τισλέγειν. ἐπεὶ δὲ καὶ αὐτὸς ἀφ᾽ ἧς ἐπεδήμησα ἡμέρας ὑμῖν γέγονα δημαγωγός, καὶ ταῦτα ἐπιτιμῶν τοῖς τοιούτοις, ὅμως εἰπεῖν ἅπερ ὑπεσχόμην, ἃ γιγνώσκω περὶ τῶν παρόντων. καὶ πρῶτον μὲν τὰ πρὸς τὸν στρατηγόν. ἔσται δέ μοι περὶ πάντων ὁ λόγος. φημὶ δὴ τοίνυν τοὺς ἐν τοιαύτῃ καταστάσει τυγχάνοντας, ὁποία δὴ τὰνῦν ἐστι παρὰ πᾶσιν, οὕτω προσήκειν φρονεῖν, ὡς μήτε πάντα ἀνεξομένους καὶ παρέξοντας αὑτοὺς ἁπλῶς χρῆσθαι τοῖς ἐπὶ τῆς ἐξουσίας, ὅπως ἂν αὐτοὶ θέλωσι, κἂν εἰς ὁτιοῦν προΐωσιν ὕβρεως καὶ πλεονεξίας, μήτε ὡς ὅλως μηδὲν οἴσοντας διακεῖσθαι, μηδὲ προσδοκᾶν ὅτι Μίνως τις ὑμῶν ἀφίξεται νῦν ἢ Περσεὺς ἐπιμελησόμενος.

[38] Что ж, тогда по этим темам, как и по бесчисленному множеству других, можно было бы сказать многое. Но поскольку я сам также с самого дня моего прибытия сюда играл для вас роль демагога, и хотя я нахожу недостатки в людях такого рода, я, тем не менее, должен высказать свое мнение относительно вашего нынешнего положения, как, собственно, и обещал сделать. И прежде всего, о ваших отношениях с генералом — но то, что я должен сказать, касается всего. Очень хорошо, тогда я говорю, что люди, оказавшиеся в такой ситуации, как ваша, которая, конечно, является обычной ситуацией сегодня повсюду, должны быть настроены так, чтобы, с одной стороны, не подчиняться чему угодно и не позволять тем, кто у власти, обращаться с ними просто так, как им заблагорассудится, независимо от того, до каких пределов наглости и жадности они могут дойти; и, с другой стороны, не быть склонными мириться ни с чем неприятным, или ожидать, как могли бы ожидать вы, что в эти дни прибудет какой-нибудь Минос или Персей, чтобы позаботиться о них.

[39] τὸ μὲν γὰρ ἐφ᾽ ἅπαν ἀποστῆναι τοῦ βοηθεῖν αὑτοῖς ἀνδραπόδων ἐστί, καὶ δυσχερές, εἰ μηδεὶς ὄκνος μηδὲ ὑποψία καταλειφθήσεται [p. 327] τοῖς ἀγνωμονοῦσιν. τὸ δὲ πλῆθος ἀπεχθάνεσθαι καὶ πάντα ἐξετάζειν οὐχ ὑπὲρ ὑμῶν ἐστιν. ἐὰν γὰρ ἀλόγως ἐνίοτε ἐγκαλεῖν δόξητε καί τις ὑμῶν περιγένηται: διὰ πολλὰς δ᾽ ἂν αἰτίας τοῦτο συμβαίη: δέδοικα μὴ τελέως ἀποβάλητε τὴν παρρησίαν. ὁρᾶτε δὲ τοὺς περὶ τὴν Ἰωνίαν, ὅτι μηδενὸς ἁπλῶς κατηγορεῖν ἐψηφίσαντο. δεῖ δὴ τοὺς νοῦν ἔχοντας ἅπαντα ταῦτα προορᾶσθαι, καὶ μὴ καθάπερ τοὺς ἀπείρους ἐν τῷ μάχεσθαι ῥᾳδίως ἀφέντας τὸ παρὸν αὐτοῖς ἀνόπλους εἶναι τὸ λοιπὸν καὶ μηδὲν ἔχειν ποιῆσαι,

[39] Ибо полностью воздерживаться от того, чтобы прийти на помощь самому себе, - это поведение рабов, и это серьезный вопрос, если в умах тех, кто поступает несправедливо, не должно остаться ни капли нерешительности или недоверия. И все же навлекать на себя ненависть населения и постоянно совать нос во все подряд - это тоже не в ваших интересах. Ибо, если у вас сложится репутация человека, время от времени подающего жалобы без уважительной причины, и кто—то возьмет над вами верх - а есть много причин, почему это может произойти, — я боюсь, что вы можете вообще потерять право на свободу слова. Прошу вас, подумайте о том, что натворил народ Ионии. Они приняли указ, запрещающий обвинения против кого бы то ни было вообще. Поэтому здравомыслящие люди должны предвидеть все эти непредвиденные обстоятельства, а не, подобно неопытным в бою людям, опрометчиво бросать имеющееся у них снаряжение, с этого момента оставаться беззащитными и вообще неспособными действовать, даже если враг угрожает им резней.

[40] μηδ᾽ ἂν ἀποσφάττῃ τις. ἐκεῖνο μέντοι καθόλου λέγω, τὴν τοιαύτην ἀνάτασιν μηδαμῶς συμφέρειν, καθ᾽ ἣν οὐδὲν ποιῆσαι διεγνωκότες εἰς ὑποψίαν ἔρχεσθε τοῖς ἡγεμόσιν: ἀλλ᾽ ὃν μὲν ἂν κρίνητε ἐξαιρήσεσθαι καὶ δοκῇ τοιαῦτα ἀδικεῖν, ὥστε παραπέμψαι μὴ συμφέρειν, τοῦτον ὡς ἐξελέγξοντες παρασκευάζεσθε, καὶ τὴν γνώμην εὐθὺς ἔχετε ὡς πρὸς ἐχθρὸν καὶ ἐπιβουλεύοντα ὑμῖν. περὶ οὗ δ᾽ ἂν ἄλλως προνοῆτε μηδὲν ἢ μὴ μεγάλα ἁμαρτάνειν ἢ δι᾽ ἣν δήποτε αἰτίαν μὴ νομίζητε ἐπιτήδειον εἶναι, τοῦτον μηδὲ ἐρεθίζετε μηδὲ εἰς ὀργὴν κατὰ τῆς πόλεως ἄγετε:

[40] Это, однако, я заявляю как общий принцип: столь бескомпромиссная политика, которая, хотя у вас и нет намерения переходить к активным мерам, тем не менее вызывает у вас недоверие ваших вышестоящих офицеров; но, напротив, когда вы решаете, что собираетесь кого-то убрать, и считается, что он виновен в таких проступках, что игнорировать их нецелесообразно, приготовьтесь осудить его и немедленно ведите себя с ним как с личным врагом, замышляющим против вас заговор. Но в отношении человека, в отношении которого вы предвидите иной исход, если вы считаете, что он не виновен ни в каких проступках — или не имеет никакого значения — или если по какой-либо причине вы считаете, что он не заслуживает такого обращения, не раздражайте его и не возбуждайте его гнев против города.

[41] ὥσπερ οἶμαι τὰ βάρη ταῦτ᾽, ἂν μὲν σφόδρα πιέζῃ καὶ ἀνέχεσθαι μὴ δυνώμεθα, ζητοῦμεν ὡς τάχιστα ἀπορρῖψαι, μετρίως δὲ ἐνοχλούμενοι καὶ ὁρῶντες ἀνάγκην οὖσαν φέρειν ἢ τοῦτο ἢ μεῖζον ἕτερον, σκοποῦμεν ὡς κουφότατα ἐπέσται. ταῦτά ἐστι σωφρονούσης πόλεως. οὕτως καὶ ἀγαπήσουσιν ὑμᾶς οἱ πλείους καὶ φοβήσεταί τις ἀδικεῖν, καὶ οὐ μὴ πλῆθος ἄδικον μηδὲ ἀλόγιστον ὄχλον ὑμᾶς νομίσωσιν, ὁρμῇ τινι καὶ φορᾷ χρώμενον.

[41] Мне кажется, что почти таким же образом, если те ноши, которые мы несем, очень тяжелы и мы не можем их выносить, мы стремимся сбросить их как можно скорее, тогда как, если они доставляют нам лишь умеренные неудобства и мы видим, что должны нести либо тот груз, который у нас есть, либо другой, более тяжелый, мы думаем о том, как бы они легли на наши плечи как можно легче.

Такова политика благоразумного государства. При такой политике вы не только понравитесь большинству людей, но и мужчина будет бояться причинить вам зло, и люди в целом не будут считать вас злым народом или неразумной толпой, толпой, которая действует импульсивно и безрассудно.

[42] τουτὶ μὲν γάρ, ὃ ποιεῖ νῦν ὁ πρύτανις, καὶ παντελῶς ἀνόητον ἦν ἄν, εἰ καὶ διεγνώκειτε κατηγορεῖν: μηδέπω μέντοι καιρὸς ᾖ φανερῶς οὕτως διαφέρεσθαι καὶ προλέγειν. ἀλλ᾽ [p. 328] ἐπειδή τις τῶν ὑμετέρων πολιτῶν ἐν καιροῖς ἀναγκαίοις τῇ πόλει παρέσχεν αὑτὸν καὶ λαμπρὸς ἔδοξε δυοῖν ἡγεμόνων κατηγορήσας ἐφεξῆς, οἱ πολλοὶ νομίζουσι τοιούτου τινὸς ἔργου δεῖν αὐτοῖς. τοῦτο δὲ ὅμοιόν ἐστιν, ὥσπερ εἴ τις ἰατρὸν ἰδὼν εἴς τι τῶν ὠφελίμων φαρμάκων ἐκ μέρους τι μιγνύντα καὶ θανάσιμον, μηδὲν ἄλλοεἰδώς, μήτε ὅπως συνετέθη μήτε ὁπόσον δεῖ λαβεῖν, μιμεῖσθαι βούλοιτο. τὸ μὲν οὖν αὐτοσχεδιάζειν τὰ μέγιστα καὶ προεστάναι πόλεως ἡγεῖσθαι παντὸς εἶναι τοῦ ἐλπίσαντος οὐ πολὺ τῶν τοιούτων ἀφέστηκεν.

[42] То, что сейчас делает ваш президент, действительно было бы совершенной глупостью, даже если бы вы вздумали выдвигать обвинения — хотя, возможно, сейчас еще не подходящий момент для столь открытой ссоры и заявлений; но помните, что как только один из ваших сограждан в момент острой необходимости предоставил себя в распоряжение государства и приобрел блестящую репутацию, обвинив двух должностных лиц подряд, массы думают, что они тоже должны совершить подобный подвиг. Но это очень похоже на то, как если бы человек, увидев, как врач смешивает с каким-нибудь полезным лекарством небольшую порцию того, которое смертельно опасно, и без каких-либо дополнительных знаний о том, как было приготовлено лекарство и сколько его принимать, захотел последовать его примеру. И все же, несомненно, вера в то, что внезапные действия в важнейших вопросах и политическое лидерство находятся в компетенции любого, кто стремился их предпринять, недалека от такого поведения.

[43] ἐγὼ δ᾽ ὑπὲρ τῶν πρὸς τοὺς Μαλλώτας καὶ τὰς ἄλλας πόλεισεἰπὼν ἔτι παύσομαι. καὶ γὰρ ἱκανῶς ἀνέχεσθαι δοκεῖτέ μοι. πρὸς μὲν οὖν τούτους, λέγω δὲ Μαλλώτας, εἴ τι πεποιήκασιν ἀγωμόνως, ὥσπερ πεποιήκασι, τὴν ὀργὴν καταβαλόντες καὶ τὴν τιμωρίαν, ἣν ἐνομίζετε ὀφείλεσθαι ὑμῖν, αὐτοῖς χαρισάμενοι, περὶ τοῦ πράγματος διακρίθητε καὶ τὸ περὶ τῆς χώρας, τὸ φέρειν τὰ τοιαῦτα καὶμὴ φιλονικεῖν, τοῦθ᾽, ὥσπερ ἐστίν, ἡγησάμενοι μέγα καὶ τῷ παντὶ κρειττόνων ἀνδρῶν, ἄλλως τε πρὸς τοσούτῳ καταδεεστέρους —

[43] Однако, когда я сделаю еще несколько замечаний относительно вашего обращения с жителями Маллуса и других городов, я прекращу; ибо мне кажется, вы проявили достаточное терпение. Что ж, тогда, что касается первого — я имею в виду жителей Маллуса, — если они вели себя вообще бессмысленно, что на самом деле и произошло, отбросьте свой гнев, милостиво простите им месть, которую вы считали своим долгом, и примиритесь с вашим пограничным спором, полагая, что терпеть такое обращение и не затевать ссору - это, как и есть на самом деле, великое достижение, достойное людей, которые в целом выше вас, особенно по отношению к людям, которые настолько значительно ниже вас.

[44] οὐ γάρ ἐστι κίνδυνος μὴ Μαλλωτῶν ἐσομένων ἀσθενέστεροι δόξετε — μηδὲ τοὺς παροξυνοῦντας ὑμᾶς, ἀλλὰ μάλιστα μὲν αὐτοὶ δικασταὶ γενόμενοι καὶ τὸ πρᾶγμα ἐπιμελῶς ἐξετάσαντες ἄνευ πάσης ἀπεχθείασκαὶ τῆς πρὸς αὑτοὺς χάριτος καταθέσθαι, μὴ μόνον ἀποστάντες τῆς ἔριδος καὶ τοῦ ζητεῖν ἐξ ἅπαντος πλέον ἔχειν, ἀλλὰ συγχωροῦντές τε καὶ παριέντες αὐτοῖς ὅ, τι ἂν ᾖ μέτριον. ὥσπερ γὰρ καὶ τῶν ἰδιωτῶν ἐπαινεῖτε τοὺς εὐγνώμονας καὶ βλαβῆναί τινας μᾶλλον αἱρουμένους ἢ διαφέρεσθαι πρός τινας, οὕτω καὶ

[44] Ибо нет опасности, что тебя сочтут слабее любого мужчины Маллуса, которого может породить будущее. И не слушайте тех, кто пытается расшевелить вас, но, если это вообще возможно, действуйте как ваши собственные судьи и, тщательно изучив вопрос, без всякого злого умысла или пристрастия к вашим собственным интересам, разрешите проблему; не просто воздерживайтесь от раздоров и стремления получить преимущество любыми средствами, но уступайте им все в пределах разумного. Ибо точно так же, как в частной жизни у вас есть слова похвалы для тех, кто благоразумен и предпочитает иногда мириться с несправедливостью, а не ссориться с людьми, так и в общественных отношениях мы обнаруживаем, что города такого рода пользуются хорошей репутацией.

[45] κοινῇ συμβαίνει τὰς τοιαύτας πόλεις εὐδοκιμεῖν. αἱ μὲν οὖν θῖνες καὶ τὸ πρὸς τῇ λίμνῃ χωρίον οὐδενὸς ἄξια. τίς γάρ ἐστιν ἡ τούτων πρόσοδος ἢ λυσιτέλεια; τὸ μέντοι χρηστοὺς φαίνεσθαι καὶ μεγαλόφρονας οὐκ ἔστιν εἰπεῖν ὅσου νομίζεται δικαίως ἄξια. τὸ [p. 329] μὲν γὰρ ἁμιλλᾶσθαι πρὸς ἅπαντας ἀνθρώπους ὑπὲρ δικαιοσύνης καὶ ἀρετῆς καὶ τὸ φιλίας καὶ ὁμονοίας ἄρχειν καὶ τούτοις περιεῖναι τῶν ἄλλων καὶ κρατεῖν ἡ καλλίστη πασῶν νίκη καὶ ἀσφαλεστάτη. τὸ δ᾽ ἐξ ἅπαντος τρόπου ζητεῖν μαχομένους ὑπερέχειν ἀλεκτρυόνων ἐστὶ μᾶλλον γενναίων ἤπερ ἀνδρῶν.

[45] Нет, песчаные дюны и болота не представляют никакой ценности - ибо какой доход извлекается из них или какая выгода? — и все же показать себя благородным и великодушным по праву считается невыразимо ценным. Ибо соперничать со всем миром во имя справедливости и добродетели, проявлять инициативу в дружбе и гармонии и в этом отношении превосходить всех остальных - это самая благородная из всех побед, а также самая безопасная. Но стремиться любыми средствами сохранить превосходство в конфликте подобает кровожадным охотничьим петухам, а не мужчинам.

[46] εἰ μὲν οὖν παρὰ τὰς θῖνας ἔμελλε Μαλλὸς μείζων ἔσεσθαι τῆς Ταρσοῦ καὶ παρὰ τὴν ἐπὶ τῆς ψάμμου νομήν, τάχα ἔδει σπουδάζειν ὑμᾶς ἐπὶ τοσοῦτον. νυνὶ δὲ αἰσχύνη καὶ γέλως ἐστὶν ὑπὲρ ὧν διαφέρεσθε. τί οὖν οὐκ ἐκεῖνοι κατεφρόνησαν; ὅτι οὐκ εἰσὶ βελτίους ὑμῶν. ὑμεῖς δέ γε βούλεσθε πρὸς τοῦ Διός. ἀλλ᾽ ἔγωγε ἠξίουν ἐπιτιμῆσαι λόγῳ πέμψαντας αὐτούς. τοῦτο γὰρ ἦν ὑπερεχόντων καὶ φρονούντων. τὸ δὲ μᾶλλον τοῦ δέοντος κεκινῆσθαι καὶ καταφεύγειν ἐπὶ τὴν ἐξουσίαν εὐθὺς καὶ νομίζειν ὑβρίζεσθαι μικροπολιτῶν μᾶλλον ἀνθρώπων ἐστίν.

[46] Возможно, это правда, что, если Маллус из-за дюн и песчаных пастбищ, вероятно, станет больше Тарса, вам, возможно, следовало бы проявлять такую заботу; но как бы то ни было, позор и насмешки - это все, что вы можете получить от объектов вашей ссоры. “Почему же тогда, ” можете спросить вы, “ жители Маллуса не презирали эти вещи?” Потому что они ничем не лучше вас. Но, клянусь небом, это ты хочешь, чтобы они были такими. Однако, что я счел уместным, так это то, что вы послали к ним посыльных и подали устный протест — поскольку это было бы процедурой высших и разумных людей, — но быть чрезмерно возбужденным и немедленно прибегать к утверждению своего авторитета и чувствовать себя оскорбленным - это скорее ожидаемо от жителей маленького городка.

[47] ὁμοίως δὲ καὶ πρὸς τὰς ἄλλας πόλεις ὑμᾶς ἀξιῶ προσφέρεσθαι πρᾴως καὶ κηδεμονικῶς καὶ φιλοτίμως καὶ μὴ ἀπεχθῶς. οὕτω γὰρ ἑκόντες ἀκολουθήσουσιν ὑμῖν ἅπαντες θαυμάζοντες καὶ ἀγαπῶντες: ὃ μεῖζόν ἐστι τοῦ θύειν παρ᾽ ὑμῖν καὶ δικάζεσθαι Μαλλόν. ταῦτα μὲν γὰρ οὐδ᾽ ἡντινοῦν ἔχει ὠφέλειαν, ἐπελθεῖν ἐπὶ θυσίαν δεῦρο ἢ τοὺς Ἀδανεῖς ἢ τοὺς Αἰγαίους, ἀλλὰ τῦφον καὶ ἀπάτην καὶ φιλοτιμίαν ἄλλως ἀνόητον.

[47] Так же и в отношении других городов, я прошу вас вести себя мягко, осмотрительно, с учетом вашей чести, а не в духе вражды и ненависти. Ибо если ты это сделаешь, все люди охотно последуют твоему руководству, с восхищением и привязанностью; и это важнее, чем заставить Маллуса принести жертву в Тарсе и там вести свой судебный процесс. Ибо для вас нет никакой пользы в том, что жители Аданы или Эгеи приезжают в Тарс, чтобы принести жертву; это просто тщеславие, самообман и пустая, глупая гордыня.

[48] ἡ δὲ εὔνοια καὶ τὸ φαίνεσθαι διαφέροντας ἀρετῇ καὶ φιλανθρωπίᾳ, ταῦτά ἐστιν ὄντως ἀγαθά, ταῦτά ἐστιν ἄξια ζήλου καὶ σπουδῆς. ἃ καὶ σκοπεῖτε: ὡς τά γε νῦν γέλως ἐστίν. καὶ εἴτε Αἰγαῖοι πρὸς ὑμᾶς εἴτε Ἀπαμεῖς πρὸς Ἀντιοχεῖς εἴτε ἐπὶ τῶν πορρωτέρω Σμυρναῖοι πρὸς Ἐφεσίους ἐρίζουσι, περὶ ὄνου σκιᾶς, φασί, διαφέρονται. τὸ γὰρ προεστάναί τε καὶ κρατεῖν ἄλλων ἐστίν.

[48] С другой стороны, доброжелательность и репутация превосходства в добродетели и доброте — вот ваши истинные благословения, это объекты, достойные подражания и серьезного отношения. И вы бы обратили на них внимание, поскольку ваше нынешнее поведение нелепо. И идет ли речь о том, что эгейцы ссорятся с вами, или апамеи с жителями Антиохии, или, если идти дальше, смирнейцы с эфесянами, то, как говорится, они ссорятся из-за тени осла; ибо право руководить и обладать властью принадлежит другим.

[49] ἀλλὰ καὶ πρότερον ἦν ποτε Ἀθηναίοις πρὸς Λακεδαιμονίους ζηλοτυπία, καὶ τό γε πρῶτον ἡγοῦντο οἱ Λάκωνες, εἶτα συνέβη πρὸς τοὺς Ἀθηναίους μᾶλλον ἀποκλῖναι τοὺς Ἕλληνας μετὰ [p. 330] τὰ Μηδικά. τί οὖν ὁ Σπαρτιάτης; καὶ τὸν νησιώτην καὶ τὸν Ἴωνα καὶ τὸν Ἑλλησπόντιον ἀφεὶς αὑτὸν ἐσωφρόνιζε, καὶ τὰ τῆς Σπάρτης ἑώρα, σαφῶς εἰδὼς ὅτι καὶ τῶν νόμων καὶ τῆς εὐταξίας οὐδὲν δεῖ περὶ πλείονος ποιεῖσθαι. τοιγαροῦν μάλιστα εὐδαιμόνησαν ἐκεῖνον τὸν χρόνον.

[49] Да, в былые времена между Афинами и Спартой также существовало ревнивое соперничество; и сначала господствовала Спарта, а затем случилось так, что греки после персидских войн скорее склонились к Афинам. Что же тогда сделал спартанец? Отказавшись от своих притязаний на островитян, ионийцев и греков Геллеспонта, он продолжил учить себя самоконтролю и сосредоточил свое внимание на делах Спарты, ясно понимая, что ничто не должно быть дороже закона и порядка. Соответственно, в этот период Спарта достигла своего наибольшего процветания.

[50] τοῖς δὲ Ἀθηναίοις συνέβη, μέχρι μὲν οἰκείωσπρὸς ἀ τοὺς αἱ πόλεις εἶχον καὶ κατ᾽ εὔνοιαν ἡγοῦντο, μετὰ ταῦτα δέ, ὡς ἐγκλήματα καὶ φθόνος αὐτοῖς συνελέγη καὶ μὴ βουλομένων ἄρχειν ἠξίουν, πολλὰ καὶ δυσχερῆ παθεῖν: καὶ πρῶτον μὲν ἁπάντων ἀπολέσαι τὸν ἔπαινον καὶ τὴν εὐφημίαν, ἔπειτα καὶ τὴν ἰσχὺν καὶ τὰ χρήματα, καὶ τελευταῖον ὑπὸ τοῖς ἐχθροῖς γενέσθαι:καὶ τοῖς Λακεδαιμονίοις ὁμοίως, ἐπειδὴ κἀκεῖνοι πάλιν εἴχοντο τῆς ἀρχῆς, ἀποστάντες τῆς πρότερον αὐτοῖς γνώμης, ἐν τοῖς αὐτοῖς γενέσθαι.

[50] А что касается афинян, то случилось так, что до тех пор, пока города были с ними в дружеских отношениях, а афиняне вели себя доброжелательно как их лидеры, они тоже процветали; но впоследствии, когда обвинения и недоброжелательность по отношению к ним накапливались и они считали нужным править неподатливыми подданными, они терпели много неприятностей. И первое, что должно было произойти, - это потерять их признание и добрую репутацию, а затем потерять их власть и богатство и, наконец, стать подвластными их врагам. И у спартанцев был похожий опыт: когда они тоже снова взяли бразды правления империей, отступив от своих прежних принципов, они оказались в том же положении, что и афиняне.

[51] καίτοι τὰ μὲν ἐκείνων εἶχεν ἀληθῆ δύναμιν καὶ μεγάλας ὠφελείας, εἰ δεῖ τὰς πλεονεξίας οὕτως καλεῖν: τὰ δὲ τῶν νῦν ἀμφισβητήματα καὶ τὰ αἴτια τῆς ἀπεχθείας κἂν αἰσχυνθῆναίμοι δοκεῖ τις ἂν ἰδών. ἔστι γὰρ ὁμοδούλων πρὸς ἀλλήλους ἐριζόντων περὶ δόξης καὶ πρωτείων. τί οὖν; οὐδὲν ἀγαθόν ἐστιν ἐν τῷ χρόνῳ τούτῳ, περὶ οὗ χρὴ σπουδάζειν; ἔστι τὰ μέγιστα καὶ μόνα σπουδῆς ἄξια καὶ τότε ὄντα καὶ νῦν καὶ ἀεὶ ἐσόμενα: ὧν οὐκ ἔχει δήπουθέν τις ἐξουσίαν οὔτ᾽ ἄλλῳ παρασχεῖν οὔτε ἀφελέσθαιδύναται τὸν κτησάμενον, ἀλλ᾽ ἀεί ἐστιν ἐπ᾽ αὐτῷ, κἂν ἰδιώτης ᾖ κἂν πόλις: ὑπὲρ ὧν ἴσως μακρότερον λέγειν πρὸς ὑμᾶς.

[51] И все же те государства древности обладали реальной силой и огромной полезностью, если это правильно называть эгоизмом; тогда как любой, кто увидит споры и поводы для вражды в настоящее время, как мне кажется, покраснел бы от стыда, ибо в действительности они заставляют думать о товарищах-рабах, ссорящихся друг с другом из-за славы и превосходства.

Что тогда? Неужели в наши дни нет ничего благородного, заслуживающего серьезного стремления? Величайшие вещи, да, единственные вещи, достойные серьезного изучения, были тогда, есть сейчас и всегда будут; и над ними, конечно, ни один человек не властен, передавать ли их другому или отнимать у того, у кого они есть, но, напротив, они всегда в распоряжении человека, будь то частное лицо или политический орган. Но обсуждение этих вопросов, возможно, заняло бы слишком много времени.

[52] καίτοι με οὐ λέληθεν ὅτι τοὺς φιλοσόφους πολλοὶ νομίζουσιν ἐκλύειν ἅπαντα καὶ ἀνιέναι τὰς ὑπὲρ τῶν πραγμάτων σπουδάς, καὶ διὰ τοῦτο βλάπτειν μᾶλλον: ὥσπερ εἴ τις τὸν μουσικὸν βούλοιτοἁρμοζόμενον, ἔπειτ᾽ ἀνιέντα τῶν φθόγγων τινὰς καὶ πάλιν ἑτέρους ἐπιτείνοντα σκῶψαι τὸν αὐτόν. ἔχει δὴ καὶ τὰ τῶν πόλεων

[52] И все же я не могу не знать, что, по мнению многих, философы заняты тем, что все ослабляют и ослабляют серьезное стремление к практическим делам и по этой причине приносят больше вреда, чем пользы. Это подобно тому, как если бы кто-то захотел понаблюдать за музыкантом, настраивающим свой инструмент, а затем, видя, как тот же самый человек ослабляет одни струны и снова натягивает другие, должен насмехаться над ним.

[53] πράγματα οὕτως. αἱ μὲν γὰρ πονηραὶ καὶ ἀνωφελεῖς σπουδαὶ καὶ [p. 331] φιλοτιμίαι μᾶλλόν εἰσι τοῦ προσήκοντος ἐντεταμέναι καὶ τρόπον τινὰ δἰ αὑτοὺς ἀπορρήγνυνται πάντες: αἱ δὲ ὑπὲρ τῶν καλλίστων ὅλως ἐκλύονται. θεάσασθε δ᾽ εὐθέως, εἰ βούλεσθε, τὴν τῆς φιλαργυρίας ἐπίτασιν, τὴν τῆς ἀκρασίας. ἀλλ᾽ ἔοικα γὰρ πόρρω προάγειν, καὶ καθάπερ οἱ ἐν ταῖς γαλήναις μακρότερον νηχόμενοι, τὸ μέλλον οὐ προορᾶν.

[53] На самом деле именно так обстоит дело в гражданских вопросах. Ибо низменные и бесполезные стремления и амбиции стали более напряженными, чем подобает, и все, на кого они повлияли, можно сказать, не по чьей-либо вине, кроме их собственной, становятся сломленными людьми; но те стремления и амбиции, которые направлены на самое благородное, полностью расслаблены. И рассмотрите, например, если хотите, напряжение, которое свидетельствует о жадности, о невоздержанности!

Но, похоже, я захожу слишком далеко, и, подобно тем, кто в тихую погоду заплывает слишком далеко, я, похоже, не предвижу, что ждет меня впереди.

ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ РЕЧЬ, ПРОИЗНЕСЕННАЯ В СЕЛЕНАХ Во ФРИГИИ

ἐν ΚΕΛΑΙΝΑΙΣ τῆς ΦΡΥΓΙΑΣ.

ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ РЕЧЬ, ПРОИЗНЕСЕННАЯ В СЕЛЕНАХ Во ФРИГИИ

Целены, как рассказывает нам сам Дион, располагались у истоков Меандра в сердце Фригии, на главной магистрали между Востоком и Западом, и были центром пяти других хорошо обозначенных природных маршрутов (Рамсей, города и епископства Фригии). Из Геродота (7.26) мы узнаем, что Ксеркс останавливался там по пути в Грецию; и там же младший Кир пробыл тридцать дней в 401 году до н.э., собирая силы (Ксенофонт, Анабасис 1.2.5-8). Несмотря на свою очевидную важность, Celaenae больше не появляется в литературе до римских времен. На самом деле Страбон, который уделяет этому месту значительное место (12.8.15-18), использует название Apamea, а не Celaenae. Он объясняет, что Антиох Сотер (280-261 гг. до н.э.), переселив жителей на небольшое расстояние, переименовал поселение в честь своей матери. Согласно Рамзи, старое название было возрождено во втором веке нашей эры, предположительно вследствие "оживления национальных чувств".

Арним относит это Выступление к тому же общему периоду карьеры Дио, что и три предшествующих ему. Мы не знаем, по какому поводу оно было произнесено. Дио, кажется, чувствует себя вполне непринужденно и наслаждается возможностью представиться, польстить и позабавить свою аудиторию. Многое из того, что он говорит, несомненно, было произнесено в мгновение ока.

[1] οὐκ ἐπιδειξόμενος ὑμῖν, ὦ ἄνδρες, παρῆλθον οὐδὲ ἀργυρίου παρ᾽ ὑμῶν δεόμενος οὐδ᾽ ἔπαινον προσδεχόμενος. ἐπίσταμαι γὰρ οὔτε αὐτὸς ἱκανῶς παρεσκευασμένος, ὥστε ὑμῖν ἀρέσαι λέγων, οὔτε ὑμᾶς οὕτως ἔχοντας, ὥστε προσδεῖσθαι τῶν ἐμῶν λόγων. πλεῖστον δὲ τὸ μεταξὺ τῆς ὑμετέρας βουλήσεως καὶ τῆς ἐμῆς δυνάμεως. ἐγὼ μὲν γὰρ ἁπλῶς πέφυκα καὶ φαύλως διαλέγεσθαι καὶ οὐδενὸς ἄμεινον τῶν τυχόντων: ὑμεῖς δὲ θαυμαστῶς καὶ περιττῶς ἐπιθυμεῖτε ἀκούειν καὶ μόνων ἀνέχεσθε τῶν πάνυ δεινῶν.

Тридцать пятая речь, произнесенная в Селенах во Фригии

Джентльмены, я предстал перед вами не для того, чтобы продемонстрировать свои ораторские таланты, и не потому, что мне нужны от вас деньги или я ожидаю вашей похвалы. Ибо я знаю не только то, что сам я недостаточно подготовлен, чтобы удовлетворить вас своим красноречием, но и то, что ваши обстоятельства не таковы, чтобы нуждаться в моем послании. Более того, несоответствие между тем, что вы требуете от оратора, и моими собственными способностями очень велико. Ибо в моей природе говорить совершенно просто и без аффектации и в манере, ничем не лучшей, чем у любого обычного человека; в то время как вы преданы ораторскому искусству в замечательной степени, я бы даже сказал, чрезмерной, и вы допускаете в качестве ораторов только тех, кто очень умен.

[2] οὐ δὴ τούτου χάριν προῆλθον, ἵνα με θαυμάσητε: οὐ γὰρ ἔστιν ὅπως ἂν ἐγὼ θαυμασθείην ὑφ᾽ ὑμῶν, οὐδὲ ἂν ἀληθέστερα λέγω τῶν Σιβύλλης ἢ Βάκιδος: ἀλλὰ ἵνα μηδεὶς ὑποβλέπῃ με μηδὲ πυνθάνηται παρ᾽ ἑτέρων ὅστις εἰμὶ καὶ ὁπόθεν ἔλθοιμι. νῦν γὰρ ἴσως ὑπονοοῦσιν εἶναί με τῶν σοφῶν ἀνθρώπων καὶ πάντα εἰδότων, γελοίῳ καὶ ἀτόπῳ τεκμηρίῳ χρώμενοι, τῷ κομᾶν. εἰ γὰρ τοῦτο αἴτιον ὑπῆρχεν ἀρετῆς καὶ σωφροσύνης, οὐδεμιᾶς ἂν ἐδεῖτο μεγάλης οὐδὲ χαλεπῆς δυνάμεως τὰ τῶν ἀνθρώπων.

[2] Нет, цель моего выступления не в том, чтобы завоевать ваше восхищение — ибо я не смог бы добиться этого от вас, даже если бы я произносил слова более правдивые, чем слова Сивиллы или Бациса, — а скорее в том, чтобы никто не мог смотреть на меня косо или спрашивать других, кто я и откуда пришел. Ибо в настоящее время, вполне возможно, люди подозревают, что я один из ваших мудрецов, один из ваших всезнаек, основывая свои подозрения на нелепом и абсурдном факте, а именно на том, что я ношу длинные волосы. Ибо, если бы длинные волосы были символом добродетели и трезвости, человечеству не требовалось бы ни великой силы, ни чего-либо труднодостижимого.

[3] ἀλλ᾽ ἐγὼ δέδοικα μὴ οὐδὲν ᾖ τοῖς ἀνοήτοις ὄφελος τοῦ κομᾶν, ὥσπερ οὐκ ἔστιν, οὐδ᾽ ἂν τὴν καρδίαν αὐτὴν γένωνται δασεῖς, καθάπερ Ἀριστομένη τὸν Μεσσήνιόν φασιν, ὃς πλεῖστα Λακεδαιμονίοις πράγματα παρέσχε, καὶ [p. 332] πολλάκις ἁλοὺς ἀπέδρα παρ᾽ αὐτῶν, τοῦτον, ἐπεὶ δή ποτε ἀπέθανεν, οὕτως ἔχοντα εὑρεθῆναι. φημὶ τοίνυν οὐδὲν ὄφελος εἶναι τοῖς γυμνῆσι τούτοις, οὐδ᾽ ἂν πελτασταὶ γένωνται, πρός γε τὸ δίκαιον καὶ σωφροσύνην ἀληθῆ καὶ φρόνησιν, οὐδ᾽ ἂν ἔτι μᾶλλον ἀποδύσωνται καὶ γυμνοὶ περιτρέχωσι τοῦ χειμῶνος ἢ τὴν Μήδωνκαὶ Ἀράβων στολὴν λάβωσιν, ὥσπερ οὐδὲ αὐλεῖν ἱκανοὶ ἔσονται τὰ τῶν αὐλητῶν ἐνδεδυκότες. οὐδὲ γὰρ τοὺς ὄνους ἵππους γενέσθαι δυνατόν, οὐδ᾽ ἂν ἔτι πλέον τὰς ῥῖνας ἀνατμηθῶσιν, οὐδ᾽ ἂν τὰς γνάθους τρήσαντες αὐτῶν ψάλιον ἐμβάλωσιν, οὐδὲ ἂν ἀφέλῃ τις τὰ σάγματα: ἀλλὰ ὀγκήσονται πρὸ τῶν τειχῶν πάνυ μέγα καὶ

[3] Однако, я боюсь, что дуракам не помогут их длинные волосы, даже если они заросли до самого сердца — как в случае с Аристоменом, мессенцем, который доставлял много неприятностей спартанцам и которого, хотя много раз брали в плен, всегда удавалось сбежать от них — нам говорят, что он, когда, наконец, встретил свою смерть, был найден в таком состоянии. Следовательно, я утверждаю, что эти обнаженные философы не получат никакой пользы от своей косматости — даже если они вступят в легкую пехоту - по крайней мере, в том, что касается справедливости, истинной трезвости и мудрости, нет, даже если они снимут еще больше одежды и будут бегать совершенно голыми зимой или же наденут одежду мидян и арабов; точно так же они не приобретут мастерства игры на флейте, просто надев костюм флейтиста. Точно так же ослы не могут стать лошадьми, даже если им еще сильнее разрежут ноздри, или даже если им просверлят челюсти и вставят между зубами цепь для обуздания, или даже если у них отберут вьючные седла; более того, они все равно будут громко реветь перед стенами и совершать другие действия, подобающие их натуре.

[4] τἄλλα ποιήσουσι τὰ πρέποντα αὐτοῖς. ὥστε μηδεὶς ἕνεκα τοῦ σχήματος νομισάτω διαφέρειν με μηδενὸς μηδὲ τούτῳ πεποιθότα λέγειν, ἀλλὰ τοὐναντίον ὁρᾶν, ἂν μὲν ἡσυχίαν ἄγω καθάπαξ καὶ διαλέγωμαι μηδενί, πολλῷ μᾶλλον ὑπονοεῖν τοὺς ἀνθρώπους, ὡς ἂν οἶμαι σεμνυνόμενον, ὡς σπουδαῖον κρύπτοντα — πολλοὶ γὰρ δὴδἰ αὐτὸ τοῦτο ἐθαυμάσθησαν, τὸ σιγᾶν — ἐὰν δὲ ἐν τῷ μέσῳ καταστὰς μηδενὸς ἄμεινον λέγων φαίνωμαι τῶν καπήλων καὶ τῶν ὀρεοκόμων, οὐκ ἐνοχλήσειν, σαφῶς αὐτοὺς ἑωρακότας ὁποῖός εἰμι.

[4] Поэтому пусть никто не думает, что мой облик отличает меня от любого другого человека или что именно это придает мне уверенности говорить. Напротив, пусть все, кого я вижу, поймут, что, если я буду хранить абсолютное молчание и вообще ни с кем не заговорю, люди, как мне кажется, с гораздо большей вероятностью отнесутся ко мне с недоверием, поскольку я напускаю на себя важный вид, скрываю что—то важное - ибо, на самом деле, во многих случаях люди завоевывали восхищение просто своим молчанием; тогда как, если я займу свое место среди вас и покажу себя оратором не лучше любого торговца или погонщика мулов, я вижу, что никто не будет сердиться на меня, как только они сами увидят, что это за человек. Так и есть.

[5] σχεδὸν δὲ τοῦτο καὶ ἐπ᾽ ἄλλων ἰδεῖν ἔστι γιγνόμενον: οἷον ἐπειδάν τινες ὑπονοήσωσιν ἔχειν τινὰ τοῦτο αὐτό, ὃ τυγχάνουσι ζητοῦντες,προσίασι καὶ ἀνερευνῶσιν: ἐὰν οὖν περιστέλλῃ καὶ μὴ ἐθέλῃ δεικνύειν, ἔτι μᾶλλον ὑπονοοῦσιν: ἐὰν δὲ παραχρῆμα ἀποκαλύψῃ καὶ γένηται φανερὸς οὐκ ἔχων οὐδέν, ἀπίασι, διημαρτηκέναι νομίσαντες. πολὺ δὴ κρεῖττον τοῖς οὐ δεομένοις δόξης ἀποκαλύπτεσθαι πρὸς τοὺς πολλοὺς καὶ φανερὸν τῷ λόγῳ ποιεῖναὑτὸν τοῖς δυναμένοις ξυνεῖναι τὸν ἄνθρωπον ὁποῖός ἐστιν. οἶμαι [p. 333] γὰρ αὐτοὺς καταφρονήσειν σαφῶς ὡς ἔγωγε νῦν πέπονθα καὶ οὐ ξυνήσειν ἀλλήλων ἡμᾶς, οὔτε ἐμὲ τῶν ἀκουόντων οὔτε ἐκείνους τοῦ λέγοντος. τούτου δὲ αἴτιον ἔγωγε θείην ἂν ἐμαυτὸν μᾶλλον ἢ ὑμᾶς. μία μὲν οὖν αὕτη πρόφασις τοῦ προελθεῖν.

[5] Практически то же самое вы можете наблюдать и с другими мужчинами. Например, когда определенные люди подозревают, что у человека есть именно то, что они ищут, они подходят к нему и подвергают тщательному допросу. Если же он закутывается в плащ и отказывается отвечать, они становятся еще более подозрительными, но если он немедленно разворачивает плащ и становится очевидно, что он ничего не скрывает, они уходят, убежденные, что ошиблись. Видите ли, гораздо лучше для тех, кто не стремится к дурной славе, открыться людям, а для человека, выступающего, раскрыть себя на благо тех, кто может понять, что он за человек. Ибо я полагаю, что они явно проявят ко мне презрение, судя по обращению, которому я подвергался, и что мы не поймем друг друга, ни я свою аудиторию, ни они своего оратора. И вину за это недоразумение я бы возложил на свой счет, а не на ваш.

[6] ἑτέρα δὲ τὸ φοβεῖσθαι μὴ διαφθαρῶ αὐτὸς διὰ τὴν ὑμετέραν ὑποψίαν καὶ τῷ ὄντι νομίσω προσεῖναι σπουδαῖόν τι ἐμαυτῷ. μεγάλης γὰρ διανοίας καὶ δυνάμεως ἔοικε δεῖν, ὅταν θαυμάσωσιν ἕνα πολλοὶ καὶ διαφέρειν ἡγῶνται τῶν ἄλλων, εἰ μέλλει σωφρονεῖν οὗτος ὁ ἀνὴρ καὶ μηδὲν ἀνόητον πάσχειν μηδὲ ἐπαίρεσθαι τοῖς τῶν πολλῶν λόγοις, ὥσπερ πτεροῖς: καθάπερ τὸν Ἀχιλλέα πεποίηκεν Ὅμηρος διὰ τὴν ἀλαζονείαν ὑπὸ τῶν ὅπλων ἐπαιρόμενον καὶ φερόμενον:

[6] Это, таким образом, одна из причин моего выступления. Но есть и другая причина — мой страх, что я сама могу испортиться из-за ваших подозрений по отношению ко мне и прийти к убеждению, что в моем макияже действительно есть что-то важное. Ибо, когда многие люди восхищаются одним человеком и считают его выше остальных, по—видимому, необходимы великая мудрость и сила характера, если он хочет сохранить свой здравый смысл и не быть выставленным дураком или воспарять, как на крыльях, от слов толпы - как Гомер изобразил Ахиллеса, тщеславящегося из-за своих новых доспехов, возвышенным и полным карьеры:

Для него они были как крылья и поднимались ввысь

Пастырь воинства.

[7] τῷ δ᾽ αὖτε πτερὰ γίνετ᾽, ἄειρε δὲ ποιμένα λαῶν. ἡλίκη δέ ἐστιν ἡ τῶν πολλῶν δύναμις τοῦ πείθειν ὅ, τι ἂν αὐτοὶ θέλωσιν, οὐχ ἥκιστα ἀπὸ τῶν παίδων μάθοι τις ἄν, ὅταν ἀνθρώπῳ σωφρονοῦντι παιδάρια ἀκολουθῇ, φάσκοντα μαίνεσθαι. τὸ μὲν γὰρ πρῶτον ἄπεισιν ἀγανακτῶν καθ᾽ αὑτόν, ἔπειτα προσκρούων ἀεὶ καὶ λοιδορούμενος ἑκάστῳ καὶ διώκων αὐτὸ τοῦτο ἔπαθεν, ἐξέστη τελευτῶν, καὶ τὴν φήμην ὑπέλαβε θεὸν εἶναι, οὐ μόνον τὴν τῶν ἀνδρῶν,

[7] И насколько велика власть народа заставлять людей верить во что угодно, возможно, лучше всего узнать у детей: когда за нормальным человеком следуют мальчишки, которые продолжают называть его сумасшедшим. Ибо сначала человек уходит внутренне раздосадованный, а затем, постоянно сталкиваясь с ними, оскорбляя и преследуя их одного за другим, он впадает в то самое состояние и в конце концов сходит с ума, и произнесенное слово он принимает за проявление божества, причем не только мужское, но даже мальчишеское.

[8] ἀλλὰ καὶ τὴν τῶν παίδων. δοκεῖ δέ μοι καὶ τὸ τῶν σοφιστῶν γένος ἐντεῦθεν αὔξεσθαί ποθεν. ἐπειδὰν πολλοὶ νεανίσκοι σχολὴν ἄγοντες ἕνα θαυμάζωσι πηδῶντες, καθάπερ αἱ Βάκχαι περὶ τὸν Διόνυσον, πᾶσα ἀνάγκη τοῦτον τὸν ἄνθρωπον οὐ πολλῷ τινι χρόνῳ πολλοῖς τῶν ἄλλων δόξαι τι λέγειν. σχεδὸν γὰρ ὥσπερ οἱ γονεῖς διαλέγεσθαι τὰ παιδία διδάσκουσιν, ἐπὶ παντὶ χαίροντες ὅ, τι ἂν εἴπωσιν: οὐκοῦν ἐκ τούτων θαρρεῖ καὶ μᾶλλο πρόεισι καὶ σαφέστερον ἀεὶ διαλέγεται καὶ τέλος ἐξέμαθε τὴν φωνὴν τῶν ξυνόντων, ἐάν τε Ἕλληνες ὦσιν ἐάν τε βάρβαροι: καὶ τοὺς σοφιστὰς ἀνάγκη τὴν διάνοιαν τῶν ἀκροατῶν ἀναλαβεῖν, τοιαῦτα καὶ λέγοντας καὶ διανοουμένους ὁποῖοί ποτ᾽ ἂν οὗτοι τυγχάνωσιν

[8] И, мне кажется, племя софистов также обязано своим развитием какой-то подобной причине. Когда куча молодых людей от нечего делать с криками восхищения скачут вокруг мужчины, как вакханки скачут вокруг Диониса, этот человек неизбежно по прошествии небольшого времени приобретет у многих других репутацию человека, рассуждающего разумно. Да ведь это во многом тот способ, которым родители учат своих детей говорить, выражая острый восторг по поводу всего, что дети могут произнести. Соответственно, в результате этих аплодисментов дети набираются смелости, добиваются дальнейшего прогресса и продолжают говорить все более и более внятно, пока, наконец, не овладевают языком своих товарищей, будь то греки или варвары. Софисты также не могут не перенимать мысли своих слушателей, говоря и размышляя о таких вещах, которые соответствуют природе этих слушателей, какими бы они ни были; но большинство из них в значительной степени простаки, жертвы недоброй судьбы.

[9] ὄντες. εἰσὶ δὲ οἱ πλείους ἐπιεικῶς ἠλίθιοι καὶ δυστυχεῖς. οὗτος μὲν οὖν ἴσως οὐ μέγας κίνδυνος, εἴ τις αὑτῷ καὶ ἑτέροις δοκεῖ [p. 334] δεινὸς εἶναι καὶ περιάξει πλῆθος ἀνθρώπων ἀνοήτων: ὥσπερ τὸν Ὀρφέα φασὶ τὰς δρῦς καὶ τὰς πέτρας καὶ τοὺς λίθους: τὸ δ᾽ αὐτὸν ἀνόητον ὄντα καὶ δειλὸν καὶ ἀκόλαστον καὶ μηδὲν διαφέροντα τῶν βοσκημάτων ἀρετῆς τι νομίσαι προσήκειν αὑτῷ καὶ καλοκἀγαθίας, τοῦτο δὴ παντελῶς δεινὸν καὶ τῆς χαλεπωτάτης πασῶνἀνοίας καὶ μανίας. ἀλλ᾽ ὅταν φήμη καταλαμβάνῃ τινὰ καὶ τοιοῦτος ἄρξηται λόγος ὑποτύφεσθαι, δεῖ περιρρηξάμενον ἐκπηδᾶν γυμνὸν εἰς τὰς ὁδούς, ἐπιδεικνύντα πᾶσιν ὅτι μηδενός ἐστι βελτίων.

[9] Что ж, тогда, возможно, нет большого риска, если человек кажется себе и другим умным и влечет за собой толпу дураков — точно так же, как об Орфее сказано, что он привлек к себе деревья, скалы и булыжники, — но что, будучи сам дураком, трусом, невоздержанным, ни в чем не превосходящим бессловесный скот, человек должен верить, что у него есть какие—либо претензии на добродетель и благородство, - это действительно совершенно нелепо и является признаком самой прискорбной глупости и безумия. Более того, всякий раз, когда человеком овладевает слава и подобные разговоры начинают тлеть, он должен срывать с себя одежду и голым выскакивать на общественные дороги, доказывая всему миру, что он ничем не лучше любого другого человека.

[10] ἐὰν δὲ ἐπακολουθῇ τις φάσκων εἶναι μαθητής, ἀπελαύνειν παίοντα καὶ βάλλοντα ταῖς βώλοις καὶ τοῖς λίθοις, ὡς ἀνόητονἢ πονηρόν. λέγω δὲ οὐ πρὸς ἅπαντας — εἰσὶ γὰρ οἱ καλῶς καὶ συμφερόντως τὸ πρᾶγμα πράττοντες, οἷς ἔδει σπένδειν καὶ θυμιᾶν — ἀλλ᾽ οὓς σοφοὺς ὑμῖν ἀποδεικνύουσι τρεῖς ἢ τέτταρες κομῆται, καθάπερ τοὺς ἱερέας τῶν παρ᾽ ὑμῖν: τοὺς μακαρίους λέγω, τοὺς ἁπάντων ἄρχοντας τῶν ἱερέων, τοὺς ἐπωνύμους τῶν δύοἠπείρων τῆς ἑτέρας ὅλης. ταῦτα γάρ ἐστι τὰ ποιοῦντα καὶ τούτους εὐδαίμονας, στέφανος καὶ πορφύρα καὶ παιδάρια κομῶντα λιβανωτὸν φέροντα. ταῦτα μὲν οὖν ὅπως ποτὲ ἔχει, λελέχθω.

[10] И если кто-то следует за ним по пятам, называя себя его учеником, он должен попытаться прогнать его, ударив кулаками и забросав комьями земли и камнями, зная, что этот человек либо дурак, либо лжец.

Однако мои замечания направлены вовсе не против софистов, ибо есть те, кто следует этому призванию с честью и на благо других, люди, которым мы должны возливать возлияния и предлагать благовония; нет, я скорее имею в виду тех, кого они назначают служить вам в качестве экспертов в мудрости, трех или четырех длинноволосых людей, подобных верховным жрецам ваших местных обрядов. Я имею в виду "благословенных’, которые осуществляют власть над всеми вашими священниками, чей титул представляет один из двух континентов во всей его полноте. Ибо эти люди тоже обязаны своим "блаженством" коронам, пурпуру и толпе длинноволосых юношей, несущих ладан.

[11] τὸ δὲ κομᾶν οὐ χρὴ πάντως ὑπολαμβάνειν ὡς ἀρετῆς σημεῖον. πολλοὶ γὰρ δὴ διὰ θεόν τινα κομῶσιν ἄνθρωποι: καὶ γεωργοὶκομῆται, μηδὲ τοὔνομα ἀκούσαντές ποτε τὸ φιλοσοφίας, καὶ νὴ Δία οἱ πλείους τῶν βαρβάρων, οἱ μὲν σκέπης ἕνεκεν, οἱ δὲ καὶ πρέπειν αὑτοῖς νομίζοντες. τούτων δ᾽ οὐκ ἔστιν ἐπίφθονος οὐδεὶς οὐδὲ καταγέλαστος.

[11] Что ж, тогда, какой бы ни была правда в этих вопросах, пусть этого будет достаточно. Однако я по-прежнему утверждаю, что длинные волосы ни в коем случае нельзя воспринимать как признак добродетели. Ибо многие люди носят длинные волосы из-за какого-то божества; и фермеры носят длинные волосы, никогда даже не слыша слова "философия"; и, клянусь Зевсом, большинство варваров тоже носят длинные волосы, некоторые для прикрытия, а некоторые потому, что считают, что это им идет. Ни в одном из этих случаев человек не подвергается одиозности или насмешкам.

[12] ἴσως γὰρ ὀρθῶς αὐτὸ πράττουσιν: ἐπεὶ καὶ τοὺς λαγὼς ὁρᾶτε τοὺς πάνυ ἀσθενεῖς ὑπὸ τῆς δασύτητοσσῳζομένους, καὶ τῶν ὀρνέων τοῖς ἀσθενεστάτοις ἐξαρκεῖ τὰ πτερὰ εἴργειν τὸν ἄνεμον καὶ τὸ ὕδωρ, διότι ἐξ αὐτῶν πέφυκεν. ἡμεῖς δὲ τὴν μὴν κόμην ἀφαιροῦμεν, ὥσπερ οἱ νομεῖς τῶν ἵππων, ἃς ἂν ἐθέλωσι παραβαλεῖν τοῖς ὄνοις, καὶ τὰ γένεια ἀποκείρομεν, [p. 335] τὰς δὲ κεφαλὰς σκέπομεν. τοὺς δὲ ἀλεκτρυόνας ὁρῶμεν οὐδενὸς τοιούτου προσδεομένους, ὧν ἄνθρωποι σισύρας καὶ πίλους καὶ τοιαῦθ᾽ ἕτερα ξυρράπτοντες. καί ποῖος ἂν γένοιτο πῖλος Ἀρκαδικὸς ἢ Λακωνικὸς μᾶλλον ἁρμόττων τῆς αὑτοῦ κόμης ἑκάστῳ; καὶ τί δεῖ, φησί, τοσούτων ὄντων σκεπασμάτων; οὐδὲν τοῖς γε πλουσίοις: ἐκείνοις μὲν οὐδὲ χειρῶν οὐδὲ ποδῶν.

[12] Причина вполне может заключаться в том, что их практика верна. Например, вы замечаете, что кролики, какими бы слабыми существами они ни были, защищены своей мохнатой шерстью и что среди птиц даже самые слабые находят свои перья достаточной защитой от ветра и дождя. Но что касается нас, людей, то, состригая свои локоны (точно так же, как коневоды стригут гривы кобыл, которых они планируют спаривать с ослами), а также брея бороды, мы прикрываем свои головы. Тем не менее, мы замечаем, что петухи не требуют ничего дополнительного, как люди, - пальто из козьей шкуры, шапки из войлока и другие подобные покрытия, которые мы сшиваем вместе. И все же, какая шапка аркадского или лаконского производства может быть более подходящей, чем собственные волосы мужчины? “Кроме того, - спросит кто-нибудь, - зачем так много покрывал для тела?” Нет нужды, по крайней мере, в богатых людях; на самом деле им тоже не нужны ни руки, ни ноги.

[13] ἐγὼ δὲ ὁρῶ καὶ ταύτην τὴν πόλιν οὐδεμιᾶς ἐνδεεστέραν τῶν πρώτων, καὶ ξυνήδομαι καὶ ἀγαπῶ. τῆς γὰρ ἠπείρου τὸ καρτερώτατον νέμεσθε καὶ πιότατον, πεδίων δὲ καὶ ὀρῶν μεταξὺ καλλίστων ἵδρυσθε, καὶ πηγὰς ἀφθονωτάτας ἔχετε καὶ χώραν εὐκαρποτάτην ξύμπαντα μυρία φέρουσαν,

πυρούς τε ζειάς τ᾽ ἠδ᾽ εὐρυφυὲς κρῖ λευκόν,

καὶ πολλὰς μὲν ἀγέλας, πολλὰς δὲ ποίμνας ποιμαίνετε καὶ βουκολεῖτε. τῶν τε ποταμῶν οἱ μέγιστοι καὶ πολυωφελέστατοι τὴν ἀρχὴν ἐνθένδε ἔχουσιν, ὅ τε Μαρσύας οὗτος, διὰ μέσης τῆς πόλεως ὑμῶν ῥέων, ὅ τε Ὀργᾶς, ὅ τε Μαίανδρος, πολὺ πάντων τῶν ποταμῶν θειότατος καὶ σοφώτατος, ὃς ἑλίττων μυρίας καμπὰς σχεδόν τι τὴν ἀρίστην τῆς Ἀσίας ἔπεισιν.

[13] Но [говоря о защите], я вижу, что этот ваш город не уступает ни одному городу первого ранга, и я радуюсь вместе с вами и доволен, что это так. Например, вы занимаете самое сильное и богатое место на континенте; вы поселились посреди равнин и гор редкой красоты; у вас самые обильные источники и самая плодородная почва, приносящая, как говорится, бесчисленное количество продуктов,

Как пшеница, так и спельта, а также ячмень с широким колосом белого цвета;

и много стад крупного рогатого скота и много отар овец, за которыми вы ухаживаете и пасете. А что касается рек, то самые большие и полезные берут начало здесь — вон там Марсий, несущий свои воды через центр вашего города, и Оргас, и Меандр, безусловно, самая богоподобная и мудрая из всех рек, река, которая своими бесчисленными изгибами посещает, можно сказать, все лучшее в Азии.

[14] τῆς τε Φρυγίας προκάθησθε καὶ Λυδίας, ἔτι δὲ Καρίας, ἄλλα τε ἔθνη περιοικεῖ πολυανδρότατα, Καππάδοκές τε καὶ Πάμφυλοι καὶ Πισίδαι, καὶ τούτοις ἅπασιν ἀγορὰν ὑμεῖς καὶ ξύνοδον παρέχεσθε τὴν αὑτῶν πόλιν. καὶ τοῦτο μὲν πολλὰς τῶν ἀνωνύμων πόλεων, τοῦτο δὲ πολλὰς εὐδαίμονας κώμας ὑπηκόους ἔχετε. σημεῖον δὲ μέγιστον τῆς δυνάμεως ὑμῶν τὸ πλῆθος τῶν φόρων. ὡς γὰρ οἶμαι τῶν ὑποζυγίων κράτιστα δοκεῖ τὰ πλεῖστον ἕλκοντα, οὕτω καὶ τῶν πόλεων εἰκὸς ἀρίστας εἶναι τὰς πλεῖστον ἀργύριον ὑποτελούσας.

[14] Кроме того, вы стоите как оплот перед Фригией, Лидией и Карией; и вокруг вас есть другие племена, члены которых наиболее многочисленны, каппадокийцы, памфилийцы и писидийцы, и для них весь ваш город представляет собой рынок и место собраний. А также многие города, не снискавшие славы, и многие процветающие деревни находятся под вашим влиянием. И очень большой показатель вашей власти обнаруживается в величине вклада, которым вас оценивают. Ибо, по моему мнению, точно так же, как вьючные животные считаются самыми мощными, которые перевозят наибольший груз, разумно предположить, что наиболее значительными являются те города, которые платят наибольшие взносы.

[15] πρὸς δὲ τούτοις αἱ δίκαι παρ᾽ ἔτος ἄγονται παρ᾽ ὑμῖν καὶ ξυνάγεται πλῆθος ἀνθρώπων ἄπειρον δικαζομένων, δικαζόντων, ῥητόρων, ἡγεμόνων, [p. 336] ὑπηρετῶν, οἰκετῶν, μαστροπῶν, ὀρεοκόμων, καπήλων, ἑταιρῶν τε καὶ βαναύσων: ὥστε τά τε ὤνια τοὺς ἔχοντας πλείστης ἀποδίδοσθαι τιμῆς καὶ μηδὲν ἀργὸν εἶναι τῆς πόλεως, μήτε τὰ ζεύγη μήτε τὰς οἰκίας μήτε τὰς γυναῖκας. τοῦτο δὲ οὐ σμικρόν ἐστι πρὸς εὐδαιμονίαν.

[15] Более того, суды в Селене заседают раз в два года, и они собирают бесчисленное множество людей — тяжущихся сторон, присяжных, ораторов, принцев, слуг, рабов, сутенеров, погонщиков мулов, разносчиков, проституток и ремесленников. Следовательно, не только те, у кого есть товары для продажи, могут получать самые высокие цены, но и ничто в городе не остается без работы - ни команды, ни дома, ни женщины.

[16] ὅπου γὰρ ἂν πλεῖστος ὄχλος ἀνθρώπων ξυνίῃ, πλεῖστονἀργύριον ἐξ ἀνάγκης ἐκεῖ γίγνεται, καὶ τὸν τόπον εἰκὸς εὐθηνεῖν: ὥσπερ οἶμαί φασι τὴν χώραν, οὗ ἂν πρόβατα πλεῖστα αὐλισθῇ, κρατίστην γίγνεσθαι τοῖς γεωργοῖς διὰ τὴν κόπρον, καὶ πολλοὶ δέονται τῶν ποιμένων παρ᾽ αὐτοῖς αὐλίζειν τὰ πρόβατα.

[16] И это немало способствует процветанию; ибо везде, где собирается наибольшее количество людей, мы обязательно находим деньги в наибольшем изобилии, и само собой разумеется, что это место должно процветать. Например, по-моему, говорят, что район, в котором расквартировано больше всего стад, оказывается лучшим для фермера из-за навоза, и действительно, многие фермеры умоляют пастухов расквартировать их овец на их земле.

[17] τοιγαροῦν μέγιστον νομίζεται πρὸς ἰσχὺν πόλεως τὸ τῶν δικῶνκαὶ πάντες ἐσπουδάκασιν ὑπὲρ οὐδενὸς οὕτω. μέτεστι δὲ αὐτοῦ ταῖς πρώταις πόλεσιν ἐν μέρει παρ᾽ ἔτος. φασὶ δὲ νῦν ἔσεσθαι διὰ πλείονος χρόνου. τοὺς γὰρ ἀνθρώπους οὐχ ὑπομένειν ξυνεχῶς ἐλαύνεσθαι πανταχοῦ. καὶ μὴν τῶν ἱερῶν τῆς Ἀσίας μέτεστιν ὑμῖν τῆς τε δαπάνης τοσοῦτον ὅσον ἐκείναις ταῖς πόλεσιν,ἐν αἷς ἐστι τὰ ἱερά. οὔκουν ἔγωγε ταύτης εὐποτμοτέραν ἐπίσταμαι πόλιν οὐδὲ ἀνθρώπους ἄμεινον ζῶντας, χωρὶς Ἰνδῶν.

[17] Итак, вы видите, что деятельность судов считается чрезвычайно важной для укрепления города, и все люди заинтересованы в этом, как ни в чем другом. И ведущие города делят этот бизнес по очереди в разные годы. Однако говорят, что теперь интервал будет больше, поскольку они утверждают, что люди возмущены тем, что их постоянно возят туда-сюда. Да, вы также участвуете в святилищах Азии и в расходах, которые они влекут за собой, в той же степени, что и эти города, в которых находятся святилища.

Соответственно, я не знаю ни одного города, которому сопутствовала бы удача больше, чем Селене, и ни одного народа, который вел бы лучшую жизнь, — за исключением только народа Индии.

[18] ἐκεῖ γάρ, ὥς φασι, ποταμοὶ ῥέουσιν οὐχ ὥσπερ παρ᾽ ὑμῖν ὕδατος, ἀλλ᾽ ὁ μὲν γάλακτος, ὁ δὲ οἴνου διαυγοῦς, ἄλλος δὲ μέλιτος, ἄλλος δὲ ἐλαίου. ῥέουσι δ᾽ ἐγγύθεν ἐκ λόφων, ὥσπερ ἐκ μαστῶντῆς γῆς. πάντα δὲ ταῦτα τῶν παρ᾽ ἡμῖν ἄπειρον διαφέρει πρός τε ἡδονὴν καὶ δύναμιν. τὰ μὲν γὰρ ἐνθάδε γλίσχρως καὶ μόλις ἀπὸ ζῴων τινῶν καὶ φυτῶν συλλέγομεν, καρποὺς ξύλων βρίζοντες καὶ τροφὴν ζῴων βδάλλοντες καὶ βλίττοντες, τὰ δὲ ἐκεῖ τῷ παντὶ καθαρώτερα, χωρὶς οἶμαι βίας καὶ πανουργίας. οἱ δὲ ποταμοὶ ῥέουσινἕνα μῆνα τῷ βασιλεῖ, καὶ φόρος οὗτός ἐστιν αὐτῷ, τὸν δὲ λοιπὸν χρόνον τοῖς δημόταις.

[18] Ибо в Индии, согласно сообщению, есть реки, состоящие не из воды, как в вашей стране, а одна из молока, одна из прозрачного вина, другая из меда, а третья из оливкового масла. И эти ручьи берут начало с близлежащих холмов, словно из недр Матери-Земли. Кроме того, эти продукты неизмеримо превосходят те, что есть у нас, как по вкусу, так и по эффективности. Ибо то, что мы имеем в нашей стране, мы собираем в скудных количествах и с трудом от определенных животных и растений, измельчая плоды деревьев и растений и добывая пищу для живых существ путем доения и ограбления ульев; в то время как продукты Индии в целом более чистые, незапятнанные, как мне кажется, насилием и безжалостностью. Более того, реки текут в течение одного месяца для короля, и это составляет его дань, в то время как в остальное время года они текут для народа.

[19] ξυνίασιν οὖν καθ᾽ ἑκάστην ἡμέραν μετὰ παίδων καὶ γυναικῶν εἴς τε τὰς πηγὰς καὶ πρὸς τὰ ῥεύματα τῶν ποταμῶν παίζοντες καὶ γελῶντες, ὡς ἂν ἐπ᾽ εὐωχίαν. φύεται δὲ παρὰ ταῖς ὄχθαις ὅ τε λωτὸς ἰσχυρὸς καὶ σχεδὸν ἁπάντων σιτίωνἥδιστος, οὐχ ὥσπερ ὁ παρ᾽ ἡμῖν τετράποσι τροφή, καὶ πολλὰ [p. 337] σήσαμα καὶ σέλινα, ὡς ἂν εἰκάσειέ τις ἐκ τῆς ὁμοιότητος: τὴν δὲ ἀρετὴν οὐκ ἄξιον συμβάλλειν. γίγνεται δὲ αὐτόθι ἕτερον σπέρμα, τῶν πυρῶν καὶ τῶν κριθῶν ἀμείνων τροφὴ καὶ μᾶλλον ξυμφέρουσα. φύεται δὲ ἐν κάλυξι μεγάλαις, οἷον ῥόδων, εὐοσμοτέραις δὲ καὶ μείζοσιν. ταύτας τὰς ῥίζας καὶ τὸν καρπὸν ἐσθίουσιν, οὐδὲν πονήσαντες.

[19] Итак, каждый день индейцы собираются со своими детьми и женами у источников и на берегах рек, резвясь и смеясь, словно в ожидании пиршества. А по берегам растет лотос — крепкое растение и, можно сказать, сладчайшее из всех пищевых продуктов, а не просто корм для четвероногих, как лотос в наших краях, — а также много кунжута и петрушки, по крайней мере, если судить по внешнему сходству этих растений, хотя по качеству их нельзя сравнивать. И эта страна производит также другое семя, более полезное, чем пшеница и ячмень. И оно растет в огромных чашечках, похожих на чашечки роз, но более ароматных и крупных. Это растение они употребляют в пищу, как корень, так и плоды, без каких-либо затрат труда.

[20] εἰσὶ δὲ ὀχετοὶ πολλοὶ ῥέοντες ἐκ τῶν ναμάτων, οἱ μὲν μείζους, οἱ δὲ ἐλάττους, ξυμμιγνύντες ἀλλήλοις, τῶν ἀνθρώπων πεποιηκότων, ὅπως ἂν αὐτοῖς δοκῇ. μετοχετεύουσι δὲ ῥᾳδίως, ὥσπερ ἡμεῖς τὸ ἐν τοῖς κήποις ὕδωρ. ἔστι δὲ καὶ λουτρὰ πλησίον αὐτοῖς ὕδατος, τὸ μὲν θερμὸν λευκότερον ἀργύρου, τὸ δὲ ὑπὸ τοῦ βάθους καὶ τῆς ψυχρότητος κυανοῦν. ἐνταῦθα νήχονται γυναῖκες ἅμα καὶ παῖδες, καλοὶ πάντες. ἔπειτα οἶμαι κατακλινέντες ἐν τοῖς λειμῶσιν ᾄδουσι καὶ μινυρίζουσιν.

[20] И есть много каналов, которые отходят от рек, некоторые большие, а некоторые маленькие, смешивающиеся друг с другом и сделанные человеком по своему вкусу. И с их помощью индейцы с легкостью переносят названные мной жидкости, точно так же, как мы переносим воду из наших садов. А еще в их распоряжении поблизости есть купальни, вода в которых в одном случае теплая и белее серебра, а в другом - голубая от своей глубины и холодности. В них они плавают, женщины и дети вместе, все они прекрасны. А после купания, осмелюсь сказать, возлежа на лугу, они поют и напевают.

[21] εἰσὶ δὲ λειμῶνες αὐτόθι πάγκαλοι καὶ φύσις ἀνθῶν τε καὶ δένδρων παρεχόντων τὴν μὲν σκιὰν ἄνωθεν ἐξ ὕψους, τὸν δὲ καρπὸν ἐν ἐφικτῷ τοῖς βουλομένοις λαβεῖν νευόντων τῶν κλάδων. οἵ τε ὄρνιθες κατᾴδουσιν, οἱ μὲν ἐν τοῖς ὄρεσιν συγκαθήμενοι, πολύ τι πλῆθος, οἱ δὲ ἄνωθεν ἀπὸ ἀκρεμόνων, εὐφωνότεροι τῶν παρ᾽ ἡμῖν ὀργάνων. πνεῦμά τε ἀεὶ μέτριον διαρρεῖ, καὶ τῶν ἀέρων ἡ κρᾶσις ὁμοία διὰ παντός, μάλιστα δὲ ἔοικεν ἀρχομένῳ θέρει. πρὸς δὲ τούτοις ὅ τε οὐρανὸς ἐκεῖ καθαρώτερος καὶ τὰ ἄστρα πλείω καὶ λαμπρότερα. ζῶσι δὲ πλεῖον τετρακοσίων ἐτῶν, πάντα τὸν χρόνον τοῦτον ὡραῖοι καὶ νέοι καὶ οὔτε γῆράς ἐστι παρ᾽ ἐκείνοις οὔτε νόσος οὔτε πενία.

[21] И есть в той стране луга исключительной красоты и множество цветущих деревьев, которые дают тень с высоты, хотя они приносят свои плоды в пределах досягаемости всех, кто желает сорвать их, когда ветви склоняются. И птицы очаровывают их своим пением, некоторые сидят на лугах, целой стаей, а некоторые высоко на самых верхних ветвях, их звуки более мелодичны, чем звуки наших музыкальных инструментов. Здесь постоянно дует легкий ветерок, а климат почти постоянен в течение всего года и больше всего напоминает раннее лето. И более того, не только их небо стало чище, но и звезды стали многочисленнее и ярче. И эти люди живут более четырехсот лет, и все это время они красивы и молоды, и среди них нет ни старости, ни болезней, ни бедности.

[22] τούτων δὲ τοιούτων ὄντων καὶ τοσούτων ὑπαρχόντων ἀγαθῶν, ὅμως εἰσὶν ἄνθρωποι καλούμενοι Βραχμᾶνες, οἳ χαίρειν ἐάσαντες τούς τε ποταμοὺς ἐκείνους καὶ τοὺς παρ᾽ αὐτοῖς ἐρριμμένους ἐκτραπέντες ἰδίᾳ τε ξυλλογίζονται καὶ φροντίζουσι, πόνους τε θαυμαστοὺς ἀναλαβόμενοι τοῖς σώμασιν οὐδενὸς ἀναγκάζοντος καὶ καρτερήσεις δεινὰς ὑπομένοντες. φασὶ δὲ ἐξαίρετον αὐτοῖς εἶναι μίαν πηγὴν τὴν τῆς ἀληθείας, πολὺ πασῶν ἀρίστην καὶ θειοτάτην, ἧς οὐδέποτε τοὺς γευσαμένους ἐμπίμπλασθαι. τὰ μὲν οὖν ἐκεῖθεν [p. 338] λόγος ἐστὶν ἀψευδής. ἤδη γάρ τινες τῶν ἀφικνουμένων ἔφασαν: ἀφικνοῦνται δὲ οὐ πολλοί τινες ἐμπορίας ἕνεκεν: οὗτοι δὲ ἐπιμίγνυνται τοῖς πρὸς θαλάττῃ. τοῦτο δὲ ἄτιμόν ἐστιν Ἰνδῶν τὸ γένος,

[22] Эти благословения так чудесны и так многочисленны, и все же есть люди, называемые Брахманами, которые, оставив эти реки и людей, рассеянных по их берегам, отворачиваются и посвящают себя частным размышлениям и медитации, без принуждения выполняя удивительные физические подвиги и выдерживая страшные испытания на выносливость. И говорят, что у них есть один особый источник, Источник Истины, безусловно, лучший и наиболее богоподобный из всех, и что те, кто пьет из него досыта, никогда не были замечены во лжи. Что касается условий в этой стране, то это правдивая история, которую вы слышали. Ибо некоторые из тех, кто был там, ручались за это; хотя лишь немногие действительно ездят туда в поисках торговли, и они общаются только с жителями побережья.

[23] οἱ δὲ ἄλλοι φεύγουσιν αὐτούς. τούτους ἀνάγκη ὁμολογεῖν ὑμῶν εὐδαιμονεστέρους, τῶν δὲ ἄλλων ὑμᾶς, πλὴν ἑνὸς ἀνθρώπων ἔτιγένους, τῶν πολυχρυσοτάτων. τὸ δὲ χρυσίον λαμβάνουσι παρὰ μυρμήκων. οὗτοι δέ εἰσιν ἀλωπέκων μείζονες, τἄλλα δὲ ὅμοιοι τοῖς παρ᾽ ἡμῖν. ὀρύττουσι δὲ κατὰ γῆς, ὥσπερ οἱ λοιποὶ μύρμηκες. ὁ δὲ χοῦς αὐτοῖς ἐστι χρυσίον καθαρώτατον πάντων χρυσίων καὶ στιλπνότατον. εἰσὶν οὖν πλησίον ἐφεξῆς, ὥσπερ κολωνοὶ τοῦψήγματος, καὶ τὸ πεδίον ἅπαν ἀστράπτει. χαλεπὸν οὖν ἰδεῖν ἐστι πρὸς τὸν ἥλιον, καὶ πολλοὶ τῶν ἐπιχειρούντων ἰδεῖν τὰς ὄψεις διεφθάρησαν.

[23] И эта ветвь индийской расы пользуется низкой репутацией, а все остальные говорят о них суровые вещи.

Следует признать, что народу Индии повезло больше, чем вам, но и вам повезло больше, чем всем остальным - за исключением еще одной расы смертных, а именно тех, кто наиболее богат золотом. А золото они добывают из муравьев. Эти муравьи крупнее лисиц, хотя в других отношениях похожи на наших муравьев. И они роют норы в земле, как и все другие муравьи. И то, что выбрасывается при их рытье нор, - это золото, чистейшее из всего золота и самое блистательное. Теперь здесь близко друг к другу расположены холмы, которые можно было бы назвать холмами золотой пыли, и вся равнина сияет. Поэтому трудно смотреть на это при солнечном свете, и многие из тех, кто предпринял такую попытку, потеряли зрение.

[24] οἱ δὲ προσοικοῦντες ἄνθρωποι τὴν μεταξὺ χώραν διελθόντες ἔρημον οὖσαν οὐ πολλὴν ἐφ᾽ ἁρμάτων, ὑποζεύξαντες ἵππους ταχίστους, ἀφικνοῦνται τῆς μεσημβρίας, ἡνίκα δεδύκασικατὰ γῆς: ἔπειτα φεύγουσι τὸν χοῦν ἁρπάσαντες. οἱ δὲ αἰσθανόμενοι διώκουσι καὶ μάχονται καταλαβόντες, ἕως ἂν ἀποθάνωσιν ἢ ἀποκτείνωσιν: ἀλκιμώτατοι γάρ εἰσι θηρίων ἁπάντων. ὥστε οὗτοί γε ἐπίστανται τὸ χρυσίον ὁπόσου ἐστὶν ἄξιον, καὶ οὐδὲ προΐενται πρότερον ἢ ἀποθανεῖν.

[24] Но люди, живущие поблизости от этой земли, пересекли промежуточную территорию (пустыню небольшой протяженности) на колесницах, запряженных самыми быстрыми лошадьми, прибывают в полдень, к этому времени муравьи уходят под землю; и тогда эти люди хватают выброшенное золото и убегают. И муравьи, осознав, что произошло, бросаются в погоню и, настигнув свою добычу, сражаются до тех пор, пока либо не встретят свою смерть, либо не убьют врага, ибо они самые доблестные из всех существ. И поэтому они, во всяком случае, знают, чего стоит их золото, и они даже скорее умрут, чем отдадут его.

[25] φέρε δή, τίνας ἄλλους τῶν καθ᾽ ἡμᾶσεὐδαίμονας ἀκούομεν; Βυζαντίους, χώραν τε ἀρίστην νεμομένους καὶ θάλατταν εὐκαρποτάτην. τῆς δὲ γῆς ἠμελήκασι διὰ τὴν ἀρετὴν τῆς θαλάττης. ἡ μὲν γὰρ διὰ μακροῦ φέρει τὸν καρπὸν αὐτοῖς καὶ δεῖ λαβεῖν ἐργασαμένους, ἡ δὲ αὐτόθεν μηδὲν πονήσασιν.

[25] Итак, о каких еще людях среди наций нашего времени говорят, что им повезло? Народ Византии, который наслаждается самой плодородной землей и морем, изобилующим фруктами. Но они пренебрегли землей из-за превосходства моря. Ибо в то время как земля приносит им свои плоды только по прошествии длительного промежутка времени и для их получения требуется тяжелый труд, море отдает свои сокровища сразу, без какого-либо труда с их стороны.

ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ, ИЛИ БОРИСФЕНИТСКАЯ, РЕЧЬ, КОТОРУЮ ДИОН ПРОИЗНЕС НА СВОЕЙ РОДИНЕ

ΒΟΡΥΣΘΕΝΙΤΙΚΟΣ ΟΝ ΑΝΕΓΝΩ ΕΝ ΤΗΙ ΠΑΤΡΙΔΙ.

ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ, ИЛИ БОРИСФЕНИТСКАЯ, РЕЧЬ, КОТОРУЮ ДИОН ПРОИЗНЕС НА СВОЕЙ РОДИНЕ

В этой Речи Дион пересказывает для своих соотечественников разговор, который состоялся между ним и некоторыми гражданами Борисфена в Понте. Борисфен был древнегреческим торговым центром недалеко от устья Гипаниса (Буга), и Дион утверждает, что он отправился туда в надежде продвинуться вглубь страны с целью посещения гетов, культуру которых он должен был описать в "τὰ Γετικά", работе, которая больше не сохранилась.

Арним утверждает, что Дион был в Борисфене в 95 году н.э., и предполагает, что его неспособность достичь земли Гетов в то время, возможно, была вызвана разногласиями между Римом и Дакией. Очевидно, что его ждало разочарование и что люди знали о его намерении покинуть Борисфен на корабле. Если дата Арнима верна, его пунктом назначения вряд ли мог быть Пруса — несмотря на словоἴἴκαδε, используемое Иеросоном в разделе 25, — поскольку в 95 году нашей эры он все еще был изгнанником. Однако, похоже, он был дома еще в 97 году нашей эры, и Арним приводит аргументы в пользу 101 года нашей эры как года, когда он сделал этот доклад жителям Прусы.

Повествование начинается в неторопливой манере и с естественным очарованием, несколько напоминающим начало платоновского "Федра", которому, действительно, Дион, возможно, также был обязан некоторыми идеями, которые он выражает, хотя по большей части он, кажется, использует доктрину стоиков. В ходе своего изложения он вводит миф, который он приписывает зороастрийским преданиям о волхвах. Этот миф в немалой степени ответственен за известность, которой пользуется это Рассуждение. Дион, как и Платон, любил мифы и использовал их с пользой для себя. По крайней мере, считается, что некоторые из них были его собственным изобретением; что мы скажем об этом?

Было бы неудивительно, если бы греческий мир того времени был немного знаком с зороастризмом. Имя Зороастр встречается в греческом языке еще у псевдоплатоника Алкивиада, а Геродоту, Ксенофонту, Страбону и другим грекам, жившим до Диона, есть что рассказать о волхвах, причем часть информации является явно достоверной. Хирцель (Der Dialog) придерживается мнения, что, что бы ни было правдой о других мифах Диона, этот, по крайней мере, исходит из зороастрийских источников, и Джексон (Zoroastrian Studies) разделяет это убеждение, хотя и признает, что ‘концепция, возможно, получила некоторую греческую окраску при передаче’. Каким бы ни был долг Диона перед магами, сходство между их дошедшими до нас записями и этим мифом настолько незначительно, что дает основание полагать, что в его нынешнем виде это собственное творение Диона, при создании которого он, возможно, черпал вдохновение из более чем одного источника, среди которых, кажется, можно с уверенностью назвать Федра и Тимея Платона, а также знакомые стоические концепции на смежные темы.

[1] Ἐτύγχανον μὲν ἐπιδημῶν ἐν Βορυσθένει τὸ θέρος, ὁπότε εἰσέπλευσα μετὰ τὴν φυγήν, βουλόμενος ἐλθεῖν, ἐὰν δύνωμαι, διὰ Σκυθῶν εἰς Γέτας, ὅπως θεάσωμαι τἀκεῖ πράγματα ὁποῖά ἐστι. καὶ δὴ καὶ περιεπάτουν περὶ πλήθουσαν ἀγορὰν παρὰ τὸν Ὕπανιν. ἡ γὰρ πόλις τὸ μὲν ὄνομα εἴληφεν ἀπὸ τοῦ Βορυσθένους διὰ τὸ κάλλος καὶ τὸ μέγεθος τοῦ ποταμοῦ, κεῖται δὲ πρὸς τῷ Ὑπάνιδι ἥ τε νῦν καὶ ἡ πρότερον οὕτως ᾠκεῖτο, οὐ πολὺ ἄνωθεν

Тридцать шестая, или борисфенитская, речь, которую Дион произнес на своей Родине

Мне случилось быть в гостях в Борисфене летом, поскольку я приплыл туда тогда, после моего изгнания, с целью пробраться, если возможно, через Скифию в страну Гетан, чтобы понаблюдать за тамошними условиями. Итак, однажды ближе к полудню я прогуливался по Гипанису. Я должен объяснить, что, хотя город получил свое название от Борисфена из-за красоты и размеров этой реки, фактическое расположение не только нынешнего города, но и его предшественника находится на берегу Гипаниса, недалеко от того, что называется мысом Ипполай, на противоположном берегу.

[2] τῆς Ἱππολάου καλουμένης ἄκρας ἐν τῷ κατ̓ ἀντικρύ. τοῦτο δέ ἐστι τῆς χώρας ὀξὺ καὶ στερεὸν ὥσπερ ἔμβολον, περὶ ὃ συμπίπτουσιν οἱ ποταμοί. τὸ δὲ ἐντεῦθεν ἤδη λιμνάζουσι μέχρι θαλάττης ἐπὶ σταδίους σχεδόν τι διακοσίους: καὶ τὸ εὖρος οὐχ ἧττον ταύτῃ τῶν ποταμῶν. ἔστι δὲ αὐτοῦ τὸ μὲν πλέον τέναγος καὶ γαλήνη ταῖς εὐδίαις ὥσπερ ἐν λίμνῃ γίγνεται σταθερά. ἐν δὲ τοῖς δεξιοῖς φαίνεται ποταμός, καὶ τεκμαίρονται οἱ εἰσπλέοντες ἀπὸ τοῦ ῥεύματος τὸ βάθος. ὅθενπερ καὶ ἐξίησι, διὰ τὴν ἰσχὺν τοῦ ῥοῦ: εἰ δὲ μή, ῥᾳδίως ἂν ἐφράττετο τοῦ νότου πολλοῦ κατὰ στόμα

[2] Эта часть суши, недалеко от места слияния двух рек, такая же острая и твердая, как нос корабля. Но оттуда эти реки образуют заболоченное озеро, спускающееся к морю примерно на двести стадий; и ширина двух рек в этом районе не меньше этой. Дело в том, что большая часть этого участка состоит из отмелей, и в хорошую погоду здесь царит невозмутимое спокойствие, как на болоте. Но справа есть признаки реки, и моряки, направляющиеся внутрь, судят о ее глубине по течению. И это объясняет, почему вода действительно выходит в море из-за силы течения; если бы не это, ее было бы легко сдержать, когда южный ветер дует прямо против нее.

[3] εἰσπνέοντος. τὸ δὲ λοιπὸν ᾐών ἐστιν ἑλώδης καὶ δασεῖα καλάμῳ καὶ δένδροις. φαίνεται δὲ τῶν δένδρων πολλὰ καὶ ἐν μέσῃ τῇ λίμνῃ, ὡς ἱστοῖς προσεοικέναι, καὶ ἤδη τινὲς τῶν ἀπειροτέρων διήμαρτον, ὡς ἐπὶ πλοῖα ἐπέχοντες. ταύτῃ δὲ καὶ τῶν ἁλῶν ἐστι τὸ πλῆθος, ὅθεν οἱ πλείους τῶν βαρβάρων λαμβάνουσιν ὠνούμενοι τοὺς ἅλας καὶ τῶν Ἑλλήνων καὶ Σκυθῶν οἱ Χερρόνησον οἰκοῦντες τὴν Ταυρικήν. ἐκδιδόασι δὲ οἱ ποταμοὶ εἰς θάλασσαν παρὰ φρούριον Ἀλέκτορος, ὃ λέγεται τῆς γυναικὸς εἶναι τοῦ Σαυροματῶν [p. 2]

[3] Что касается остального, то у нас есть только илистый берег, поросший камышом и деревьями. И многие деревья видны даже посреди болота, так что они напоминают корабельные мачты; и временами те, кто был менее знаком с этими водами, сбивались с пути, полагая, что приближаются к кораблям. И именно здесь также мы находим огромное количество солеварен, на которых большинство варваров покупают свою соль, как и те греки и скифы, которые населяют Херсонес Таврический. Реки впадают в море недалеко от замка Алектор, который, как говорят, принадлежит жене савроматского царя.

[4] βασιλέως. ἡ δὲ πόλις ἡ τῶν Βορυσθενιτῶν τὸ μέγεθός ἐστιν οὐ πρὸς τὴν παλαιὰν δόξαν διὰ τὰς συνεχεῖς ἁλώσεις καὶ τοὺς πολέμους. ἅτε γὰρ ἐν μέσοις οἰκοῦσα τοῖς βαρβάροις τοσοῦτον ἤδη χρόνον, καὶ τούτοις σχεδόν τι τοῖς πολεμικωτάτοις, ἀεὶ μὲν πολεμεῖται, πολλάκις δὲ καὶ ἑάλω: τὴν δὲ τελευταίαν καὶ μεγίστην ἅλωσιν οὐ πρὸ πλειόνων ἢ πεντήκοντα καὶ ἑκατὸν ἐτῶν. εἷλον δὲ καὶ ταύτην Γέται καὶ τὰς ἄλλας τὰς ἐν τοῖς ἀριστεροῖς τοῦ Πόντου

[4] Город Борисфен по своим размерам не соответствует своей древней славе из-за его постоянно повторяющихся захватов и войн. Ибо с тех пор, как город так долго находился среди варваров — тоже варваров, которые, по сути, самые воинственные из всех, — он постоянно находится в состоянии войны и часто был захвачен, причем последнее и самое катастрофическое взятие произошло не более ста пятидесяти лет назад. И геты в тот раз захватили не только Борисфен, но и другие города на левом берегу Понта вплоть до Аполлонии.

[5] πόλεις μέχρι Ἀπολλωνίας. ὅθεν δὴ καὶ σφόδρα ταπεινὰ τὰ πράγματα κατέστη τῶν ταύτῃ Ἑλλήνων, τῶν μὲν οὐκέτι συνοικισθεισῶν πόλεων, τῶν δὲ φαύλως, καὶ τῶν πλείστων βαρβάρων εἰς αὐτὰς συρρυέντων. πολλαὶ γὰρ δή τινες ἁλώσεις κατὰ πολλὰ μέρη γεγόνασι τῆς Ἑλλάδος, ἅτε ἐν πολλοῖς τόποις διεσπαρμένης. ἁλόντες δὲ τότε οἱ Βορυσθενῖται πάλιν συνῴκησαν, ἐθελόντων ἐμοὶ δοκεῖν τῶν Σκυθῶν διὰ τὸ δεῖσθαι τῆς ἐμπορίας καὶ τοῦ κατάπλου τῶν Ἑλλήνων. ἐπαύσαντο γὰρ εἰσπλέοντες ἀναστάτου τῆς πόλεως γενομένης, ἅτε οὐκ ἔχοντες ὁμοφώνους τοὺς ὑποδεχομένους οὐδὲ τῶν Σκυθῶν ἀξιούντων οὐδὲ ἐπισταμένων ἐμπόριον αὐτῶν κατασκευάσασθαι

[5] По этой причине положение греков в этом регионе действительно пошатнулось: некоторые из них больше не объединялись в города, в то время как другие влачили жалкое существование как общины, и к ним стекались в основном варвары. Действительно, многие города были захвачены во многих частях Греции, поскольку Греция разбросана по многим регионам. Но после того, как Борисфен был взят по упомянутому случаю, его жители снова образовали сообщество, я полагаю, с согласия скифов, из-за их потребности в торговле с греками, которые могли использовать этот порт. Ибо греки перестали плавать в Борисфен, когда город был опустошен, поскольку у них не было людей, говорящих на общем языке, чтобы принять их, а у самих скифов не было ни честолюбия, ни знаний, чтобы оборудовать свой собственный торговый центр на греческий манер.

[6] τὸν Ἑλληνικὸν τρόπον. σημεῖον δὲ τῆς ἀναστάσεως ἥ τε φαυλότης τῶν οἰκοδομημάτων καὶ τὸ συνεστάλθαι τὴν πόλιν ἐς βραχύ. μέρει γάρ τινι προσῳκοδόμηται τοῦ παλαιοῦ περιβόλου, καθ̓ ὃ πύργοι τινὲς οὐ πολλοὶ διαμένουσιν οὐ πρὸς τὸ μέγεθος οὐδὲ πρὸς τὴν ἰσχὺν τῆς πόλεως. τὸ δὲ μεταξὺ συμπέφρακται κατ̓ ἐκεῖνο ταῖς οἰκίαις οὐκ ἐχούσαις ὁποῖα διαλείπει. τειχίον δὲ παραβέβληται πάνυ ταπεινὸν καὶ ἀσθενές. τῶν δὲ πύργων εἰσί τινες πολὺ ἀφεστῶτες τοῦ νῦν οἰκουμένου, ὥστε μηδ̓ εἰκάσαι ὅτι μιᾶς ἦσαν πόλεως. ταῦτά τε δὴ οὖν σημεῖα ἐναργῆ τῆς ἁλώσεως καὶ τὸ μηδὲν τῶν ἀγαλμάτων διαμένειν ὑγιὲς τῶν ἐν τοῖς ἱεροῖς, ἀλλὰ ξύμπαντα λελωβημένα εἶναι, ὥσπερ τὰ ἐπὶ τῶν μνημάτων.

[6] Свидетельства разрушения Борисфена видны как в плачевном виде его зданий, так и в сжатии города в узких пределах. Ибо он был построен рядом с одним участком древней кольцевой стены, где сохранилось несколько башен, но только несколько, что совсем не соответствует первоначальным размерам или мощи города. Промежуточное пространство в этом квартале было перегорожено домами, построенными так, чтобы образовывать непрерывное целое. Однако параллельно этой линии домов был построен участок стены, довольно низкий и слабый. Что касается башен, то некоторые из них стоят совершенно отдельно от той части города, которая сейчас заселена, так что вы не подумаете, что когда-то они принадлежали одному городу. Таким образом, это явные признаки захвата города, а также тот факт, что ни одна статуя не осталась неповрежденной среди тех, что находятся в святилищах, все без исключения пострадали от увечий, как и погребальные памятники.

[7] ὅπερ οὖν ἔφην, ἔτυχον περιπατῶν πρὸ τῆς πόλεως, καί τινες ἐξῄεσαν ἔνδοθεν τῶν Βορυσθενιτῶν πρὸς ἐμέ, ὥσπερ εἰώθεσαν: ἔπειτα Καλλίστρατος ἐφ̓ ἵππου τὸ μὲν πρῶτον παρρίππευσεν ἡμᾶς ἔξωθεν προσελαύνων, παρελθὼν δὲ ὀλίγον κατέβη, καὶ τὸν ἵππον τῷ ἀκολούθῳ [p. 3] παραδοὺς αὐτὸς πάνυ κοσμίως προσῆλθεν ὑπὸ τὸ ἱμάτιον τὴν χεῖρα ὑποστείλας. παρέζωστο δὲ μάχαιραν μεγάλην τῶν ἱππικῶν καὶ ἀναξυρίδας εἶχε καὶ τὴν ἄλλην στολὴν Σκυθικήν, ἄνωθεν δὲ τῶν ὤμων ἱμάτιον μικρὸν μέλαν, λεπτόν, ὥσπερ εἰώθασιν οἱ Βορυσθενῖται. χρῶνται δὲ καὶ τῇ ἄλλῃ ἐσθῆτι μελαίνῃ ὡς τὸ πολὺ ἀπὸ γένους τινὸς Σκυθῶν τῶν Μελαγχλαίνων, ὡς ἐμοὶ δοκοῦσι,

[7] Итак, как я уже говорил, я случайно прогуливался за пределами города, и из-за стен мне навстречу вышли несколько жителей Борисфена, по их обычаю. Вслед за этим Каллистрат сначала проехал мимо нас верхом на лошади, направляясь откуда-то из-за пределов города, но когда он отъехал от нас на небольшое расстояние, он спешился и, поручив своего коня своему слуге, сам приблизился самым подобающим образом, засунув руку под плащ. На поясе у него висела большая кавалерийская сабля, и он был одет в брюки и все остальное из скифского костюма, а с его плеч свисала маленькая черная накидка из тонкой материи, как обычно у жителей Борисфена. Фактически, остальная часть их одежды в целом обычно черного цвета, под влиянием определенного племени скифов, Черных плащей, названных так греками, несомненно, именно по этой причине.

[8] κατὰ τοῦτο ὀνομασθέντων ὑπὸ τῶν Ἑλλήνων. ἦν δὲ ὡς ὀκτωκαίδεκα ἐτῶν ὁ Καλλίστρατος, πάνυ καλὸς καὶ μέγας, πολὺ ἔχων Ἰωνικὸν τοῦ εἴδους. ἐλέγετο δὲ καὶ τὰ πρὸς τὸν πόλεμον ἀνδρεῖος εἶναι, καὶ πολλοὺς Σαυροματῶν τοὺς μὲν ἀνῃρηκέναι, τοὺς δὲ αἰχμαλώτους εἰληφέναι. ἐσπουδάκει δὲ καὶ περὶ λόγους καὶ φιλοσοφίαν, ὥστε καὶ ἐκπλεῦσαι σὺν ἐμοὶ ἐπεθύμει. διὰ πάντα δὴ ταῦτα εὐδοκίμει παρὰ τοῖς πολίταις, οὐχ ἥκιστα δὲ ἀπὸ τοῦ κάλλους, καὶ εἶχε πολλοὺς ἐραστάς. πάνυ γὰρ δὴ τοῦτο ἐμμεμένηκεν αὐτοῖς ἀπὸ τῆς μητροπόλεως, τὸ περὶ τοὺς ἔρωτας τοὺς τῶν ἀρρένων: ὥστε κινδυνεύουσιν ἀναπείθειν καὶ τῶν βαρβάρων ἐνίους οὐκ ἐπ̓ ἀγαθῷ σχεδόν, ἀλλ̓ ὡς ἂν ἐκεῖνοι τὸ τοιοῦτον ἀποδέξαιντο, βαρβαρικῶς

[8] Каллистрату было около восемнадцати лет, он был очень высоким и красивым, в его внешности было много ионического. И говорили также, что в вопросах, касающихся ведения войны, он был храбрым человеком и что многих савроматов он либо убил, либо взял в плен. Он также заинтересовался ораторским искусством и философией, так что всем сердцем вознамерился отплыть в моей компании. Таким образом, по всем этим причинам он пользовался высокой репутацией у своих соотечественников, и не в последнюю очередь из-за своей красоты, и у него было много любовниц. Ибо эта практика сохранилась среди них как наследие города их происхождения — я имею в виду любовь человека к человеку — настолько, что они, вероятно, обратили в свою веру некоторых варваров, без всякой пользы, я полагаю, а скорее потому, что эти люди переняли бы такую практику, то есть как варвары и не без распущенности.

[9] καὶ οὐκ ἄνευ ὕβρεως. εἰδὼς οὖν αὐτὸν φιλόμηρον ὄντα περὶ τούτου εὐθὺς ἐπυνθανόμην. σχεδὸν δὲ καὶ πάντες οἱ Βορυσθενῖται περὶ τὸν ποιητὴν ἐσπουδάκασιν ἴσως διὰ τὸ πολεμικοὶ εἶναι ἔτι νῦν, εἰ μὴ ἄρα καὶ διὰ τὴν πρὸς τὸν Ἀχιλλέα εὔνοιαν: τοῦτον μὲν γὰρ ὑπερφυῶς τιμῶσι, καὶ νεὼν τὸν μὲν ἐν τῇ νήσῳ τῇ Ἀχιλλέως καλουμένῃ ἵδρυνται, τὸν δὲ ἐν τῇ πόλει: ὥστε οὐδὲ ἀκούειν ὑπὲρ οὐδενὸς ἄλλου θέλουσιν ἢ Ὁμήρου. καὶ τἄλλα οὐκέτι σαφῶς ἑλληνίζοντες διὰ τὸ ἐν μέσοις οἰκεῖν τοῖς βαρβάροις ὅμως

[9] Зная, таким образом, что Каллистрат любил Гомера, я немедленно начал расспрашивать его об этом поэте. И практически все жители Борисфена также проявляли интерес к Гомеру, возможно, из-за того, что они все еще были воинственным народом, хотя это также может быть связано с их уважением к Ахиллесу, поскольку они чрезвычайно почитают его, и они фактически основали два храма для его поклонения, один на острове, носящем его имя, и другой в их городе; и поэтому они не желают даже слышать ни о каком другом поэте, кроме Гомера. И хотя в целом они больше не говорят отчетливо по-гречески, потому что живут среди варваров, все же почти все, по крайней мере, знают "Илиаду" наизусть.

[10] τήν γε Ἰλιάδα ὀλίγου πάντες ἴσασιν ἀπὸ στόματος. εἶπον οὖν προσπαίζων πρὸς αὐτόν, Πότερόν σοι δοκεῖ, ὦ Καλλίστρατε, ἀμείνων ποιητὴς Ὅμηρος ἢ Φωκυλίδης; καὶ ὃς γελάσας ἔφη, Ἀλλ̓ οὐδὲ ἐπίσταμαι ἔγωγε τοῦ ἑτέρου ποιητοῦ τὸ ὄνομα, οἶμαι δὲ μηδὲ τούτων μηδένα. οὐδὲ γὰρ ἡγούμεθα ἡμεῖς ἄλλον τινὰ ποιητὴν ἢ Ὅμηρον. τοῦτον δὲ σχεδόν τι οὐδὲ ἄλλος οὐδεὶς ἀγνοεῖ. μόνου γὰρ Ὁμήρου μνημονεύουσιν οἱ ποιηταὶ αὐτῶν ἐν τοῖς ποιήμασιν, [p. 4] καὶ ἄλλως μὲν εἰώθασι λέγειν, ἀεὶ δὲ ὁπόταν μέλλωσι μάχεσθαι παρακελεύονται τοῖς αὑτῶν ὥσπερ τὰ Τυρταίου ἐν Λακεδαίμονι ἐλέγετο. εἰσὶ δὲ πάντες οὗτοι τυφλοὶ καὶ οὐχ ἡγοῦνται δυνατὸν

[10] Соответственно, я сказал ему в шутку: “Каллистрат, как ты думаешь, кто лучший поэт, Гомер или Фокилид?” И он рассмеялся и сказал: “Что касается меня, то я даже не знаю имени другого поэта, и я полагаю, что никто из этих людей тоже не знает. Ибо мы не верим ни в какого другого поэта, кроме Гомера. Но что касается Гомера, вы могли бы сказать, что ни один человек на свете не знает его. Ибо Гомер - единственный, кого их поэты вспоминают в своих произведениях, и у них вошло в привычку часто цитировать его стихи, но неизменно они используют его стихи для вдохновения своих войск, когда собираются вступить в битву, точно так же, как песни Тиртея использовались в Лакедемоне. Более того, все эти поэты слепы, и они не верят, что кто-то может стать поэтом иначе”.

[11] εἶναι ἄλλως τινὰ ποιητὴν γενέσθαι. Τοῦτο μέν, ἔφην, ἀπολελαύκασιν οἱ ποιηταὶ αὐτῶν ἀπ᾽ Ὁμήρου ὥσπερ ἀπὸ ὀφθαλμίας. τὸν δὲ Φωκυλίδην ὑμεῖς μὲν οὐκ ἐπίστασθε, ὡς λέγεις: πάνυ δὲ τῶν ἐνδόξων γέγονε ποιητῶν. ὥσπερ οὖν ἐπειδάν τις τῶν ἐμπόρων καταπλεύσῃ πρὸς ὑμᾶς οὐ πρότερον παρα γεγονώς, οὐκ εὐθὺς ἠτιμάσατε αὐτόν, ἀλλὰ πρότερον γευσάμενοι τοῦ οἴνου, κἂν ἄλλο τι φορτίον ἄγῃ, δεῖγμα λαβόντες, ἐὰν μὲν ἀρέσῃ ὑμᾶς, ὠνεῖσθε, εἰ δὲ μή, ἐᾶτε: οὕτως, ἔφην, καὶ τῆς τοῦ Φωκυλίδου ποιήσεως ἔξεστί σοι λαβεῖν δεῖγμα ἐν βραχεῖ. καὶ γάρ ἐστιν οὐ τῶν μακράν τινα

[11] “Во всяком случае, это, - сказал я, - их поэты переняли у Гомера, так сказать, от больного глаза. Но что касается Фокилида, то, хотя вы, люди, и не знаете его, как вы утверждаете, при всем том он, безусловно, входит в число знаменитых поэтов. Поэтому, подобно тому, как, когда в ваш порт приплывает купец, который никогда раньше там не бывал, вы не сразу презираете его, а, напротив, сначала попробовав его вино и любой другой товар в его грузе, вы покупаете его, если оно соответствует вашему вкусу, в противном случае вы проходите мимо; точно так же, - сказал я, - с поэзией Фокилида вы можете взять образец малого компаса.

[12] καὶ συνεχῆ ποίησιν εἰρόντων, ὥσπερ ὁ ὑμέτερος μίαν ἑξῆς διέξεισι μάχην ἐν πλείοσιν ἢ πεντακισχιλίοις ἔπεσιν, ἀλλὰ κατὰ δύο καὶ τρία ἔπη αὐτῷ καὶ ἀρχὴν ἡ ποίησις καὶ πέρας λαμβάνει. ὥστε καὶ προστίθησι τὸ ὄνομα αὐτοῦ καθ̓ ἕκαστον διανόημα, ἅτε σπουδαῖον καὶ πολλοῦ ἄξιον ἡγούμενος, οὐχ ὥσπερ Ὅμηρος οὐδαμοῦ

[12] Ибо он не из тех, кто сочиняет длинную и непрерывную поэму, как это делает ваш Гомер, который использует более пяти тысяч стихов непрерывного повествования при описании одной битвы; напротив, поэмы Фокилида имеют начало и конец в двух или трех стихах. И поэтому он добавляет свое имя к каждому чувству, полагая, что это интересный и очень важный вопрос, поступая при этом совершенно иначе, чем Гомер, который нигде в своей поэзии не называет себя.

[13] τῆς ποιήσεως ὠνόμασεν αὑτόν. ἢ οὐ δοκεῖ σοι εἰκότως προσθεῖναι Φωκυλίδης τῇ τοιαύτῃ γνώμῃ καὶ ἀποφάσει, καὶ τόδε Φωκυλίδου: πόλις ἐν σκοπέλῳ κατὰ κόσμον οἰκεῦσα σμικρὴ κρέσσων Νίνου ἀφραινούσης. ἀλλ̓ οὐ πρὸς ὅλην Ἰλιάδα καὶ Ὀδύσσειαν ταῦτα τὰ ἔπη ἐστὶ τοῖς μὴ παρέργως ἀκροωμένοις; ἢ μᾶλλον ὑμῖν ἀκούειν συνέφερε περὶ τῶν τοῦ Ἀχιλλέως πηδήσεών τε καὶ ὀρούσεων καὶ τῆς φωνῆς, ὅτι μόνον φθεγξάμενος ἔτρεπε τοὺς Τρῶας, ταῦτα μᾶλλον ὠφελεῖ ὑμᾶς ἐκμανθάνοντας ἢ ἐκεῖνο, ὅτι ἡ σμικρὰ πόλις ἐν τραχεῖ σκοπέλῳ κειμένη κρείττων ἐστὶ καὶ εὐτυχεστέρα κατὰ κόσμον οἰκοῦσα ἢ μεγάλη ἐν λείῳ καὶ πλατεῖ πεδίῳ, ἐάνπερ ἀκόσμως καὶ ἀνόμως

[13] Или вы не думаете, что у Фокилида были веские причины присоединить свое имя к максиме и заявлению, подобным этому?

Это тоже высказывание Фоцилида:

Законопослушный городок, хотя и маленький и устоявшийся

На высокой скале, превосходящей по рангу безумную Ниневию.

Почему, по сравнению со всей Илиадой и Одиссеей, эти стихи не кажутся благородными для тех, кто внимательно слушает? Или вам было выгоднее услышать о стремительных прыжках и атаках Ахилла и о его голосе, о том, как одними своими криками он обратил в бегство троянцев? Неужели вам полезнее выучить эти вещи наизусть, чем то, что вы только что услышали, что маленький город на скалистом мысе лучше и удачливее, если в нем царит порядок, чем большой город на гладкой равнине, то есть если этим городом управляют беспорядочно и беззаконно безумные люди?"

[14] ὑπὸ ἀνθρώπων ἀφρόνων οἰκῆται; καὶ ὃς οὐ μάλα ἡδέως ἀποδεξάμενος, Ὦ ξένε, εἶπεν, ὅτι ἡμεῖς σε ἀγαπῶμεν καὶ σφόδρα αἰδούμεθα: ὡς ἄλλως γε οὐδεὶς ἄν ἠνέσχετο Βορυσθενιτῶν εἰς Ὅμηρον [p. 5] καὶ Ἀχιλλέα τοιαῦτα εἰπόντος. ὁ μὲν γὰρ θεὸς ἡμῶν ἐστιν,ὡς ὁρᾷς, ὁ δὲ καὶ σχεδόν τι μετὰ τοὺς θεοὺς τιμᾶται. κἀγὼ πραῧναι βουλόμενος αὐτόν, ἅμα δὲ ἐπί τι χρήσιμον ἀγαγεῖν, Παραιτοῦμαί σε, εἶπον, καθ̓ Ὅμηρον συγγνώμην ἔχειν μοι, ‘εἴ τι κακὸν νῦν εἴρηται’. αὖθις γάρ ποτε ἐπαινεσόμεθα Ἀχιλλέα τε καὶ Ὅμηρον

[14] И Каллистрат, выслушав мои замечания без особого удовольствия, ответил: “Мой друг, мы восхищаемся тобой и очень уважаем тебя; ибо в противном случае ни один человек в Борисфене не потерпел бы, чтобы ты так отзывался о Гомере и Ахилле. Ибо, как вы заметили, Ахилл - наш бог, а Гомер по чести стоит почти рядом с богами. И я, в свою очередь, желая успокоить его и в то же время направить в сторону его собственной выгоды, сказал: “Прошу вас простить меня, выражаясь гомеровским языком,

- если сейчас было сказано что-нибудь дурное.

В другой раз мы будем восхвалять и Ахилла, и Гомера в той мере, в какой поэт, как нам кажется, говорит правильно.

[15] ὅσα δοκεῖ ἡμῖν ὀρθῶς λέγειν. τὸ δὲ παρὸν σκεπτέον ἂν εἴη τὸ τοῦ Φωκυλίδου: ὡς ἐμοὶ δοκεῖ σφόδρα καλῶς λέγειν ὑπὲρ τῆς πόλεως. Σκόπει, ἔφη, ἐπεὶ καὶ τούσδε ὁρᾷς πάντας ἐπιθυμοῦντας ἀκοῦσαί σου καὶ διὰ τοῦτο συνερρυηκότας δεῦρο πρὸς τὸν ποταμόν, καίτοι οὐ σφόδρα ἀθορύβως ἔχοντας. οἶσθα γὰρ δήπου ὅτι χθὲς οἱ Σκύθαι προσελάσαντες μεσημβρίας τοὺς μέν τινας ἀπέκτειναν τῶν σκοπῶν οὐ προσέχοντας, τοὺς δὲ ἐζωγρήκασιν ἴσως: οὐ γάρ πω ἐπιστάμεθα διὰ τὸ μακροτέραν αὐτοῖς γενέσθαι τὴν φυγήν,

[15] Но теперь мы вполне могли бы рассмотреть случай с Фокилидом, поскольку, на мой взгляд, он очень благородно отзывается о городе ”. “Прошу вас, сделайте это, - сказал он, - поскольку вы видите, что все эти присутствующие сейчас люди так же, как и я, горят желанием выслушать вас, и что именно по этой причине они собрались здесь, у реки, хотя и в не очень спокойном расположении духа. Ибо ты, конечно, знаешь, что вчера в полдень скифы совершили набег и перебили несколько аванпостов, которые не были настороже, и, по всей вероятности, взяли в плен других; ибо мы еще не знаем определенно об этом, потому что их бегство унесло их на некоторое расстояние; ибо их бегство было не в сторону города”.

[16] ἅτε οὐ πρὸς τὴν πόλιν φεύγουσιν. ἦν δὲ τῷ ὄντι ταῦτα οὕτως, καὶ αἵ τε πύλαι συγκέκλειντο καὶ τὸ σημεῖον ἦρτο ἐπὶ τοῦ τείχους τὸ πολεμικόν. ἀλλ̓ ὅμως οὕτως ἦσαν φιλήκοοι καὶ τῷ τρόπῳ Ἕλληνες, ὥστε μικροῦ δεῖν ἅπαντες παρῆσαν ἐν τοῖς ὅπλοις, βουλόμενοι ἀκούειν. κἀγὼ ἀγάμενος αὐτῶν τὴν προθυμίαν, Βούλεσθε, ἔφην, καθιζώμεθα ἰόντες ποι τῆς πόλεως; τυχὸν γὰρ νῦν οὐ πάντες ὁμοίως ἀκούουσιν ἐν τῷ βαδίζειν, ἀλλ̓ οἱ ὄπισθεν πράγματα ἔχουσι καὶ παρέχουσι τοῖς πρὸ αὐτῶν, σπεύδοντες ἐγγυτέρω προσελθεῖν.

[16] И на самом деле все было именно так, как он сказал, и не только городские ворота были плотно закрыты, но и на крепостных валах был поднят штандарт, предвещающий войну. И все же они были такими пылкими слушателями, такими истинно греческими по характеру, что почти все жители собрались здесь с оружием в руках, горя желанием послушать меня. И я, восхищенный их серьезностью, сказал: “Если вам угодно, не могли бы мы пойти и посидеть где-нибудь в городе? Возможно, в настоящее время не все могут одинаково хорошо слышать, о чем говорят, пока мы прогуливаемся; напротив, тем, кто идет сзади, самим бывает трудно, а также они создают трудности для тех, кто впереди, своим стремлением подойти поближе ”.

[17] ὡς δὲ τοῦτο εἶπον, εὐθὺς ὥρμησαν ἅπαντες εἰς τὸ τοῦ Διὸς ἱερόν, οὗπερ εἰώθασι βουλεύεσθαι. καὶ οἱ μὲν πρεσβύτατοι καὶ οἱ γνωριμώτατοι καὶ οἱ ἐν ταῖς ἀρχαῖς κύκλῳ καθίζοντο ἐπὶ βάθρων: τὸ δὲ λοιπὸν πλῆθος ἐφεστήκεσαν. ἦν γὰρ εὐρυχωρία πολλὴ πρὸ τοῦ νεώ. πάνυ οὖν ἄν τις ἥσθη τῇ ὄψει φιλόσοφος ἀνήρ, ὅτι ἅπαντες ἦσαν τὸν ἀρχαῖον τρόπον, ὥς φησιν Ὅμηρος τοὺς Ἕλληνας, κομῶντες καὶ τὰ γένεια ἀφεικότες, εἷς δὲ ἐν αὐτοῖς μόνος ἐξυρημένος, καὶ τοῦτον ἐλοιδόρουν τε καὶ ἐμίσουν ἅπαντες. ἐλέγετο δὲ οὐκ ἄλλως τοῦτο ἐπιτηδεύειν, ἀλλὰ κολακεύων Ῥωμαίους καὶ τὴν πρὸς αὐτοὺς φιλίαν ἐπιδεικνύμενος: ὥστε εἶδεν ἄν τις ἐπ̓ ἐκείνου

[17] И не успел я высказать это предложение, как они все вместе отправились в храм Зевса, где обычно собираются на совет. И в то время как самые старшие, знатнейшие и чиновники сидели на скамьях по кругу, остальная компания стояла рядом, потому что перед храмом было большое открытое пространство. Философ был бы чрезвычайно доволен этим зрелищем, потому что все они были похожи на древних греков, описанных Гомером, - длинноволосые и с развевающимися бородами, и только один из них был выбрит, и он подвергался насмешкам и негодованию всех них. И говорили, что он практиковал бритье не из праздной прихоти, а из лести римлянам и чтобы показать свою дружбу к ним. И таким образом, на его примере можно было бы увидеть, насколько позорна эта практика и насколько неприлична для настоящих мужчин.

[18] τὸ αἰσχρὸν τοῦ πράγματος καὶ οὐδαμῇ πρέπον ἀνδράσιν. ἐπεὶ δὲ ἡσυχία ἐγένετο, εἶπον ὅτι δοκοῦσί μοι ὀρθῶς ποιεῖν, πόλιν οἰκοῦντες [p. 6] ἀρχαίαν καὶ Ἑλληνίδα, βουλόμενοι ἀκοῦσαι περὶ πόλεως. καὶ πρῶτόν γε, ἔφην, ὅ,τι ἐστὶν αὐτὸ τοῦτο ὑπὲρ οὗ ὁ λόγος γνῶναι σαφῶς: οὕτω γὰρ ἂν εἴητε ἅμα ᾐσθημένοι καὶ ὁποῖόν τί ἐστιν. οἱ γὰρ πολλοί, ἔφην, ἄνθρωποι τὸ ὄνομα αὐτὸ ἴσασι καὶ φθέγγονται τοῦ

[18] Но когда воцарилась тишина, я сказал, что, по моему мнению, они поступили правильно, поскольку живут в древнем греческом городе, желая услышать о городе. “И, - сказал я, - несомненно, первое существенное - это то, что мы должны точно знать истинную природу вещи, о которой мы должны говорить; ибо таким образом вы в то же время поняли бы, каковы ее атрибуты. Ибо большинство людей, - сказал я, - знают и используют только названия вещей, но ничего не знают о самих вещах.

[19] πράγματος ἑκάστου, τὸ δὲ πρᾶγμ̓ ἀγνοοῦσιν. οἱ δὲ πεπαιδευμένοι τοῦτο φροντίζουσιν, ὅπως καὶ τὴν δύναμιν εἴσονται ἑκάστου οὗ λέγουσιν: οἷον τὸ τοῦ ἀνθρώπου ὄνομα πάντες οὕτω λέγουσιν οἱ ἑλληνίζοντες, ἐὰν δὲ πύθῃ τινὸς αὐτῶν ὅ,τι ἐστὶ τοῦτο, λέγω δὲ ὁποῖόν τι καὶ καθ̓ ὃ μηδενὶ τῶν ἄλλων ταὐτόν, οὐκ ἂν ἔχοι εἰπεῖν ἀλλ̓ ἢ δεῖξαι μόνον αὑτὸν ἢ ἄλλον, ὥσπερ οἱ βάρβαροι. ὁ δὲ ἔμπειρος τῷ πυνθανομένῳ τί ἐστιν ἄνθρωπος ἀποκρίνεται ὅτι ζῷον λογικὸν θνητόν. τὸ γὰρ τοῦτο εἶναι μόνῳ ἀνθρώπῳ συμβέβηκε καὶ οὐδενὶ

[19] С другой стороны, образованные люди считают своим долгом знать также значение всего, о чем они говорят. Например, антропос - это термин, используемый всеми, кто говорит по—гречески, но если бы вы спросили любого из них, что такое антропос на самом деле — я имею в виду, каковы его атрибуты и чем он отличается от любой другой вещи, - он не смог бы ответить, а мог бы только указать на себя или на кого-то другого в истинно варварской манере. Но человек, обладающий экспертными знаниями, когда его спрашивают, что такое антропос, отвечает, что это смертное животное, наделенное разумом. Ибо это справедливо только для антропоса и ни для чего другого.

[20] ἄλλῳ. οὕτως οὖν καὶ τὴν πόλιν φασὶν εἶναι πλῆθος ἀνθρώπων ἐν ταὐτῷ κατοικούντων ὑπὸ νόμου διοικούμενον. ἤδη οὖν δῆλον ὅτι τῆς προσηγορίας ταύτης οὐδεμιᾷ προσήκει τῶν καλουμένων πόλεων τῶν ἀφρόνων καὶ ἀνόμων. οὔκουν οὐδὲ περὶ Νίνου εἴη ἂν ὁ ποιητὴς ὡς περὶ πόλεως εἰρηκώς, ἀφραινούσης γε αὐτῆς. ὥσπερ γὰρ οὐδὲ ἄνθρωπος ἐκεῖνός ἐστιν ᾧ μὴ πρόσεστι τὸ λογικόν, οὕτως οὐδὲ πόλις, ᾗ μὴ συμβέβηκε νομίμῳ εἶναι. νόμιμος δὲ οὐκ

[20] Что ж, таким же образом считается, что термин "город" означает группу антропоидов, живущих в одном и том же месте и управляемых законом. Таким образом, сразу становится очевидным, что этот термин не относится ни к одному из тех сообществ, которые называются городами, но лишены мудрости и закона. Следовательно, даже упоминая Ниневию, поэт не мог использовать термин "город", поскольку Ниневия предана безумию. Ибо точно так же, как этот человек не является даже антропосом, который также не обладает атрибутом разума, так и это сообщество - это даже не город, в котором отсутствует повиновение закону. И она никогда не сможет подчиняться закону, если будет глупой и беспорядочной.

[21] ἂν εἴη ποτὲ ἄφρων καὶ ἄκοσμος οὖσα. ἴσως οὖν ζητήσαι ἄν τις, εἰ ἐπειδὰν οἱ ἄρχοντες καὶ προεστῶτες ὦσι φρόνιμοι καὶ σοφοί, τὸ δὲ λοιπὸν πλῆθος διοικῆται κατὰ τὴν τούτων γνώμην νομίμως καὶ σωφρόνως, τὴν τοιαύτην χρὴ καλεῖν σώφρονα καὶ νόμιμον καὶ τῷ ὄντι πόλιν ἀπὸ τῶν διοικούντων: ὥσπερ χορὸν ἴσως φαίημεν ἂν μουσικόν, τοῦ κορυφαίου μουσικοῦ ὄντος, τῶν δὲ ἄλλων ἐκείνῳ συνεπομένων καὶ μηδὲν παρὰ μέλος φθεγγομένων ἢ σμικρὰ καὶ

[21] Возможно, тогда кто-то мог бы спросить, может ли такое сообщество называться нормальным и законопослушным и действительно городом из—за тех, кто им управляет, когда правители и лидеры сообщества являются людьми благоразумными и мудрыми, и именно в соответствии с их суждениями остальные управляются законно и здравомысляще; точно так же, как хор, возможно, можно было бы назвать музыкальным при условии, что его руководитель был музыкальным и, кроме того, при условии, что другие члены следовали этому примеру и не издавали звуков, противоречащих мелодии, которую он установил, - или только слабые звуки и невнятно произнесено.

[22] ἀδήλως. ἀγαθὴν μὲν γὰρ ἐξ ἁπάντων ἀγαθῶν πόλιν οὔτε τις γενομένην πρότερον οἶδε θνητὴν οὔτε ποτὲ ὡς ἐσομένην ὕστερον ἄξιον διανοηθῆναι, πλὴν εἰ μὴ θεῶν μακάρων κατ̓ οὐρανόν, οὐδαμῶς ἀκίνητον οὐδὲ ἀργήν, ἀλλὰ σφοδρὰν οὖσαν καὶ πορευομένην, τῶν μὲν ἡγουμένων τε καὶ πρώτων θεῶν χωρὶς ἔριδος καὶ ἥττης: οὔτε γὰρ ἐρίζειν θεοὺς οὔτε ἡττᾶσθαι θέμις οὔτε ὑπ̓ ἀλλήλων [p. 7] ἅτε φίλων οὔτε ὑπὸ ἄλλων κρειττόνων, ἀλλὰ πράττειν ἀκωλύτως τὰ σφέτερα ἔργα μετὰ πάσης φιλίας ἀεὶ πάντων κοινῆς: τῶν μὲν φανερωτάτων πορευομένων ἑκάστου καθ̓ ἑαυτόν, οὐ πλανωμένων ἄλλως ἀνόητον πλάνην, ἀλλὰ χορείαν εὐδαίμονα χορευόντων μετά τε νοῦ καὶ φρονήσεως τῆς ἄκρας: τοῦ δὲ λοιποῦ πλήθους ὑπὸ τῆς κοινῆς φορᾶς ἀγομένου μιᾷ γνώμῃ καὶ ὁρμῇ τοῦ ξύμπαντος οὐρανοῦ.

[22] Ибо никто не знает о хорошем городе, полностью состоящем из хороших элементов, как существовавшем в прошлом, то есть городе смертных людей, и не стоит представлять себе, что такой город может возникнуть в будущем, если только это не город благословенных богов на небесах, ни в коем случае не неподвижный или бездействующий, но энергичный и прогрессивный, его проводниками и лидерами являются боги, свободные от раздоров и поражений. Ибо нечестиво предполагать, что боги предаются раздорам или терпят поражение либо друг от друга, либо от друзей, какими они являются, либо от более могущественных существ; напротив, мы должны думать о них как о выполняющих свои многочисленные функции беспрепятственно и с неизменной дружбой всех ко всем в целом, наиболее заметных из них, каждый из которых следует независимым курсом — я не имею в виду бесцельное и бессмысленное блуждание, а скорее танцующих танец счастья в сочетании с мудростью и высшим разумом, — в то время как остальная часть небесного воинства охвачена общим движением, все небеса охвачены единым движением. единственная цель и импульс.

[23] μίαν γὰρ δὴ ταύτην καθαρῶς εὐδαίμονα πολιτείαν εἴτε καὶ πόλιν χρὴ καλεῖν, τὴν θεῶν πρὸς ἀλλήλους κοινωνίαν, ἐάν τε καὶ ξύμπαν τὸ λογικὸν περιλάβῃ τις, ἀνθρώπων σὺν θεοῖς ἀριθμουμένων, ὡς παῖδες σὺν ἀνδράσι λέγονται μετέχειν πόλεως, φύσει πολῖται ὄντες, οὐ τῷ φρονεῖν τε καὶ πράττειν τὰ τῶν πολιτῶν οὐδὲ τῷ κοινωνεῖν τοῦ νόμου, ἀξύνετοι ὄντες αὐτοῦ. ἐκ δὲ τῶν ἄλλων πανταχοῦ πασῶν σχεδὸν ἁπλῶς ἡμαρτημένων τε καὶ φαύλων πρὸς τὴν ἄκραν εὐθύτητα τοῦ θείου καὶ μακαρίου νόμου καὶ τῆς ὀρθῆς διοικήσεως, ὅμως δὲ πρὸς τὸ παρὸν εὐπορήσομεν παράδειγμα τῆς ἐπιεικέστερον ἐχούσης πρὸς τὴν παντελῶς διεφθαρμένην, ὡς ἐν πᾶσι νοσοῦσι τόν γ̓ ἐλαφρότατα διάγοντα τῷ κάκιστα διακειμένῳ παραβάλλοντες.

[23] Ибо это, действительно, единственная конституция или город, который можно назвать по-настоящему счастливым, — партнерство бога с богом; даже если вы включаете в число богов также все, что обладает способностью разума, человечество, таким образом, включено, поскольку, как говорят, мальчики разделяют гражданство с мужчинами, будучи гражданами по рождению, хотя и не по причине зачатия и выполнения обязанностей граждан или участия в законе, которого они не понимают. Однако, если мы возьмем сообщества другого типа, хотя везде и в каждом случае мы можем почти сказать, что они абсолютно ошибочны и никчемны по сравнению с высшей праведностью божественного и благословенного закона и его надлежащим отправлением, все же для нашей настоящей цели мы будем снабжены примерами типа, который является достаточно справедливым по сравнению с тем, который полностью испорчен, точно так же, как среди всех больных мы сравниваем человека, у которого был самый легкий случай, с тем, кто находится в наихудшем состоянии ”.

[24] ἐγὼ μὲν οὖν πρός τι τοιοῦτον ὥρμων τῷ λόγῳ. μεταξὺ δὲ τῶν παρόντων εἷς ἐφθέγξατο εἰς τὸ μέσον, ὅσπερ ἦν πρεσβύτατος αὐτῶν καὶ μέγιστον ἀξίωμα ἔχων, εἶπε δὲ πάνυ εὐλαβούμενος, Μηδαμῶς, ὦ ξένε, ἄγροικον μηδὲ βαρβαρικὸν ἡγήσῃ τὸ τοιοῦτον, ὅτι μεταξὺ λέγοντί σοι ἐμποδὼν ἐγενόμην. παῤ ὑμῖν μὲν γὰρ οὐκ ἔθος ἐστὶ τὸ τοιοῦτο διὰ τὸ πολλὴν ἀφθονίαν εἶναι τῶν ἐκ φιλοσοφίας λόγων καὶ περὶ παντὸς ὅτου ἂν ἐπιθυμῇ τις ἐξεῖναι παρὰ πολλῶν ἀκοῦσαι: παῤ ἡμῖν δὲ ὥσπερ τέρας τι τοῦτο πέφηνε

[24] Итак, я начал развивать эту общую линию в своей дискуссии, когда один из присутствовавших, самый старший в компании и пользовавшийся большим уважением, заговорил, прервав меня, и очень осторожно сказал: “Незнакомец, прошу, не сочтите за грубость или варварство с моей стороны вмешиваться в разгар вашей беседы. Ибо, хотя в вашей стране такое поведение не считается хорошим тоном из-за огромного количества философских дискуссий и из-за того, что человек может выслушать множество людей на любую тему, какую пожелает, у нас этот ваш визит в наш город кажется почти чудесным событием.

[25] τὸ σὲ ἡμῖν ἀφικέσθαι. τὸ δὲ λοιπὸν σχεδόν τι δεῦρο ἀφικνοῦνται ὀνόματι Ἕλληνες, τῇ δὲ ἀληθείᾳ βαρβαρώτεροι ἡμῶν, ἔμποροι καὶ ἀγοραῖοι, ῥάκη φαῦλα καὶ οἶνον πονηρὸν εἰσκομίζοντες καὶ τά γε παῤ ἡμῶν οὐδὲν βελτίω τούτων ἐξαγόμενοι. σὲ δὲ αὐτὸς ἡμῖν ὁ Ἀχιλλεὺς ἔοικε δεῦρο ἀπὸ τῆς νήσου διαπέμψαι, καί σε πάνυ μὲν ἡδέως ὁρῶμεν, πάνυ δὲ ἡδέως ἀκούομεν ὅ,τι ἂν λέγῃς. οὐ μέντοι πολύν τινα χρόνον ἡγούμεθα ἔσεσθαι τοῦτον οὐδὲ βουλόμεθα, ἀλλά

[25] Как обычно, те, кто приезжает сюда, номинально греки, но на самом деле более варвары, чем мы, торговцы и рыночники, парни, которые ввозят дешевые тряпки и мерзкое вино и экспортируют в обмен продукты не лучшего качества. Но вы, похоже, были посланы к нам самим Ахиллом со своего священного острова, и мы очень рады видеть вас и также очень рады выслушать все, что вы хотите сказать. Однако мы не считаем, что этот ваш визит будет очень длительным, и не желаем, чтобы он был таким, а скорее желаем вам благополучного возвращения домой как можно скорее.

[26] σε εὖ πράξαντα οἴκαδε κατελθεῖν τὴν ταχίστην. νῦν οὖν ἐπεὶ [p. 8] ἥψω τῷ λόγῳ τῆς θείας διοκήσεως, αὐτός τε ἀνεπτέρωμαι δαιμονίως καὶ τούσδε ὁρῶ πάντας ὀργῶντας πρὸς ἐκεῖνον τὸν λόγον: καὶ γὰρ ἡμῖν ἔδοξας μεγαλοπρεπῶς καὶ τοῦ πράγματος οὐκ ἀναξίως ὅσα εἶπες εἰρηκέναι καὶ ὡς ἂν μάλιστα ἡμεῖς βουλοίμεθα ἀκοῦσαι. τῆς μὲν γὰρ ἀκριβεστέρας ταύτης φιλοσοφίας ἄπειροί ἐσμεν, Ὁμήρου δέ, ὡς οἶσθα, ἐρασταὶ καί τινες οὐ πολλοὶ Πλάτωνος: ὧν δὴ κἀμὲ ὁρᾷς ὄντα, ἀεί ποτε ἐντυγχάνοντα τοῖς ἐκείνου ὅπως ἂν δύνωμαι: καίτοι ἴσως ἄτοπον βαρβαρίζοντα τῶν πολιτῶν μάλιστα τῷ ἑλληνικωτάτῳ καὶ σοφωτάτῳ χαίρειν καὶ ξυνεῖναι, καθάπερ εἴ τις μικροῦ τυφλὸς τὸ μὲν ἄλλο φῶς ἀποστρέφοιτο, πρὸς αὐτὸν

[26] Итак, поскольку в своих замечаниях вы затронули божественную форму правления, я сам чрезвычайно взволнован, и я вижу, что все мои друзья здесь также взволнованы в ожидании этой темы. Дело в том, что, по нашему мнению, все, что вы сказали, было великолепно выражено, в манере, достойной вашей темы, и именно такой, какую мы больше всего хотели бы услышать. Ибо, хотя мы не знакомы с этой более утонченной формой философии, все же мы, как вы знаете, являемся любителями Гомера, а некоторые, не многие, также любят Платона. К этой последней группе принадлежу и я, поскольку я всегда читаю его труды, насколько могу; и все же, возможно, может показаться странным, что тот, кто говорит по-гречески хуже всех жителей Борисфена, восхищается человеком, который является самым греческим и самым мудрым, и поддерживает общество этого человека, точно так же, как если бы человек, почти полностью слепой, избегал любого другого источника света, но обращал свой взор вверх, к самому солнцу.

[27] δὲ τὸν ἥλιον ἀναβλέποι. ἔχει μὲν δὴ τὰ ἡμέτερα οὕτως. σὺ δὲ εἰ θέλεις πᾶσιν ἡμῖν χαρίσασθαι, τὸν μὲν ὑπὲρ τῆς θνητῆς πόλεως ἀναβαλοῦ λόγον, ἐὰν ἄρα σχολὴν ἡμῖν οἱ γείτονες παράσχωσιν εἰς αὔριον καὶ μὴ δέῃ προσγυμνάζεσθαι αὐτοῖς, ὥσπερ ἔθος ἡμῖν τὸ πολύ: περὶ δὲ τῆς θείας εἴτε πόλεως εἴτε διακοσμήσεως φίλον σοι καλεῖν, εἰπὲ ὅπῃ τε καὶ ὅπως ἔχει, ὡς δύνασαι ἐγγύτατα τείνων τῆς τοῦ Πλάτωνος ἐλευθερίας περὶ τὴν φράσιν, οἷον δὴ καὶ ἄρτι ποιεῖν ἡμῖν ἔδοξας. εἰ γὰρ μηδενὸς ἄλλου, τῆς γε φωνῆς ξυνίεμεν ὑπὸ συνηθείας ὅτι οὐ σμικρὸν οὐδὲ πόρρω τοῦ Ὁμήρου φθέγγεται.

[27]Итак, такова наша ситуация; и если вы хотите оказать всем нам услугу, отложите обсуждение города смертных — возможно, наши соседи в конце концов предоставят нам завтра досуг и не заставят нас напрягаться против них, как мы обычно привыкли, — и расскажите нам вместо этого об этом божественном городе или правительстве, называйте как вам больше нравится, указав, где оно находится и на что похоже, стремясь как можно ближе к благородству выражения Платона, как только что вы, как нам показалось, сделали. Ибо, если мы больше ничего не понимаем, мы, по крайней мере, понимаем его язык благодаря нашему долгому знакомству с ним, ибо у него возвышенное звучание, недалеко ушедшее от голоса Гомера”.

[28] κἀγὼ σφόδρα γε ἥσθην τῇ ἁπλότητι τοῦ πρεσβύτου, καὶ γελάσας εἶπον, Ὦ φίλε Ἱεροσῶν, εἴ με ἐκέλευες χθὲς εἰσβεβληκότων ὑμῖν τῶν πολεμίων λαβόντα ὅπλα ὥσπερ τὸν Ἀχιλλέα μάχεσθαι, τὸ μὲν ἕτερον ἐπείσθην ἄν, πειρώμενος ἀμύνεσθαι ὑπὲρ ἀνδρῶν φίλων, τὸ δὲ ἕτερον οὐκ ἂν οἶμαι ἐδυνάμην, καίτοι σφόδρα βουλόμενος, ὁμοίως τῷ Ἀχιλλεῖ ἀγωνίζεσθαι. καὶ νῦν ὧν κελεύεις ποιήσω τὸ ἕτερον, προθυμήσομαι εἰπεῖν τὸν λόγον, ὡς ἂν ἐγὼ δύνωμαι κατ̓ ἐμαυτόν:

ἀνδράσι δὲ προτέροισιν ἐριζέμεν οὐκ ἐθελήσω,

οὔτε Πλάτωνι οὔτε Ὁμήρῳ. οὐ γάρ τοι οὐδὲ τῷ Εὐρύτῳ φησὶ συνενεγκεῖν ὁ ποιητὴς ὅτι ἤριζε πρὸς τοὺς κρείττονας. οὐ μέντοι

[28] Я, в свою очередь, был чрезвычайно доволен простой откровенностью старого джентльмена и со смехом сказал: “Мой дорогой Иеросхимонах, если бы вчера, когда враг предпринял атаку, вы приказали мне взяться за оружие и сражаться, как Ахилл, я бы подчинился одной части вашего предписания, попытавшись прийти на помощь людям, которые являются моими друзьями; но другая часть, я полагаю, мне не удалось бы, как бы сильно я ни желал этого, сражаться, как это делал ваш Ахилл. Точно так же и в данном случае я сделаю часть того, что вы предлагаете — я постараюсь рассказать свою историю как можно лучше по-своему;

Хотя с древними героями я и не буду пытаться сравняться,

будь то Платон или Гомер. Ибо, как вы помните, поэт говорит, что в случае с самим Эвритом такое соперничество сработало не в его пользу, поскольку было направлено против его начальства. Однако у меня не будет недостатка в преданности, - добавил я.

[29] σπουδῆς γε, ἔφην, οὐδὲν ἀπολείψομεν. ταῦτα δὲ εἰπὼν πρὸς ἐκεῖνον οὐδὲν ἧττον ὑπεκίνουν καὶ ἀνεφερόμην τρόπον τινὰ ἀναμνησθεὶς Πλάτωνός τε καὶ Ὁμήρου. [p. 9] τὸ μὲν δὴ τῆς πόλεως οὕτως, ἔφην, δεῖ ἀκούειν ὡς οὐκ ἄντικρυς τῶν ἡμετέρων τὸν κόσμον ἀποφαινομένων πόλιν: ἐναντίον γὰρ ἂν ὑπῆρχε τοῦτο τῷ λόγῳ τῷ περὶ τῆς πόλεως, ἥν, ὥσπερ οὖν εἶπον, σύστημα ἀνθρώπων ὡρίσαντο: ἅμα τε οὐκ ἦν ἴσως πρέπον οὐδὲ πιθανὸν

[29] И все же, несмотря на мои смелые слова Иеросону, я был тронут и, так сказать, тяжело вздохнул, когда вспомнил о Гомере и Платоне.

“Что ж, - сказал я, - термин ”город“ следует понимать так, что наша секта не определяет вселенную буквально как город; ибо это было бы в прямом противоречии с нашим учением о городе, которое, как я уже сказал, стоики определяют как организацию человеческих существ; и в то же время, возможно, было бы неуместно или убедительно, если бы после утверждения в строгом смысле этого термина, что вселенная - живое существо, они затем назвали бы это городом,

[30] κυρίως εἰπόντας εἶναι τὸν κόσμον ζῷον ἔπειτα φάσκειν ὡς ἔστι πόλις: τὸ γὰρ αὐτὸ πόλιν τε καὶ ζῷον οὐκ ἂν οἶμαι ῥᾳδίως ὑπομένοι τις ὑπολαβεῖν. ἀλλὰ τὴν νῦν διακόσμησιν, ὁπηνίκα διῄρηται καὶ μεμέρισται τὸ πᾶν εἰς πολλάς τινας μορφὰς φυτῶν τε καὶ ζῴων θνητῶν καὶ ἀθανάτων, ἔτι δὲ ἀέρος καὶ γῆς καὶ ὕδατος καὶ πυρός, ἓν οὐδὲν ἧττον πεφυκὸς ἐν ἅπασι τούτοις καὶ μιᾷ ψυχῇ καὶ δυνάμει διεπόμενον, ἁμῃγέπῃ πόλει προσεικάζουσι διὰ τὸ πλῆθος τῶν ἐν αὐτῇ γιγνομένων τε καὶ ἀπογιγνομένων, ἔτι δὲ τὴν τάξιν καὶ τὴν εὐκοσμίαν

[30] ибо то, что одна и та же вещь является одновременно городом и живым существом, - это предположение, с которым, я полагаю, никто с готовностью не согласился бы согласиться. И все же нынешнее упорядоченное устройство вселенной с тех пор, как целое было разделено на значительное количество форм растений и животных, смертных и бессмертных, да, и на воздух, и землю, и воду, и огонь, будучи, тем не менее, по природе своей во всех этих формах единым целым и управляемым одним духом и силой, — это упорядоченное устройство, говорю я, стоики тем или иным образом уподобляют городу из-за множества существ, которые постоянно либо рождаются, либо заканчивают в нем свое существование, и, более того, из-за устройства и упорядоченности его управления.

[31] τῆς διοικήσεως. ὁ δὲ λόγος οὗτος ἔμβραχυ ἐσπούδακε ξυναρμόσαι τῷ θείῳ τὸ ἀνθρώπειον γένος καὶ ἑνὶ λόγῳ περιλαβεῖν πᾶν τὸ λογικόν, κοινωνίας ἀρχὴν καὶ δικαιοσύνης μόνην ταύτην ἰσχυρὰν καὶ ἄλυτον εὑρίσκων. πόλις μὲν γὰρ δὴ κατὰ τοῦτο ἂν εἴη λεγομένη μὰ Δἴ οὐ φαύλων οὐδὲ μικρῶν τυχοῦσα ἡγεμόνων οὐδὲ ὑπὸ τυράννων τε καὶ δήμων καὶ δεκαρχιῶν δὴ καὶ ὀλιγαρχιῶν καί τινων ἄλλων τοιούτων ἀρρωστημάτων διαφορουμένη καὶ στασιάζουσα τὸν ἅπαντα χρόνον, ἀλλὰ τῇ σωφρονεστάτῃ καὶ ἀρίστῃ βασιλείᾳ κεκοσμημένη, τῷ ὄντι βασιλευομένη κατὰ νόμον μετὰ πάσης φιλίας

[31] “Эта доктрина, вкратце, направлена на гармонизацию человеческого рода с божественным и на то, чтобы охватить единым термином все, наделенное разумом, находя в разуме единственное надежное и нерушимое основание для общения и справедливости. Ибо в соответствии с этой концепцией термин ‘город’ был бы применен, конечно, не к организации, которой посчастливилось заполучить подлых или мелочных лидеров, и не к той, которая из-за тирании или демократии, или, фактически, из-за декархии, или олигархии, или любого другого подобного продукта несовершенства разрывается на части и становится жертвой постоянной партийной фракции. Нет, этот термин скорее применим к организации, которая управляется самой разумной и благородной формой правления, к той, которая фактически находится под королевским управлением в соответствии с законом, в полной дружбе и согласии.

[32] καὶ ὁμονοίας: ὅπερ δὴ ὁ σοφώτατος καὶ ὁ πρεσβύτατος ἄρχων καὶ νομοθέτης ἅπασι προστάττει θνητοῖς καὶ ἀθανάτοις, ὁ τοῦ ξύμπαντος ἡγεμὼν οὐρανοῦ καὶ τῆς ὅλης δεσπότης οὐσίας, αὐτὸς οὕτως ἐξηγούμενος καὶ παράδειγμα παρέχων τὴν αὑτοῦ διοίκησιν τῆς εὐδαίμονος καὶ μακαρίας καταστάσεως: ὃν οἱ θεῖοι ποιηταὶ μαθόντες ἐκ Μουσῶν ὑμνοῦσιν ἅμα καὶ ὀνομάζουσι πατέρα θεῶν [p. 10]

[32] И это, действительно, именно то, что мудрейший и старейший правитель и законодатель предписывает для всех, как смертных, так и бессмертных, тот, кто является лидером всего неба и владыкой всего сущего, сам таким образом разъясняя термин и предлагая свое собственное управление как образец счастливого и благословенного состояния, тот, кого божественные барды, наставляемые Музами, восхваляют в песнях и называют "отцом богов и людей".

[33] καὶ ἀνθρώπων. κινδυνεύει γὰρ οὖν δὴ τὸ ποιητικὸν γένος οὐ πάνυ ἄστοχον εἶναι τῶν ἱερῶν λόγων οὐδὲ ἄπο στόχου φθέγγεσθαι τὰ τοιαῦτα πολλάκις, οὐ μέντοι οὐδὲ μεμυῆσθαι καθαρῶς κατὰ θεσμὸν καὶ νόμον τῶν μυουμένων οὐδὲ εἰδέναι τοῦ ξύμπαντος πέρι τῆς ἀληθείας σαφὲς οὐδέν, ὡς ἔπος εἰπεῖν: ἀτεχνῶς δὲ ἔοικεν ὅμοιον εἶναι τοῖς ἔξω περὶ θύρας ὑπηρέταις τῶν τελετῶν, πρόθυρα κοσμοῦσι καὶ βωμοὺς τοὺς ἐν τῷ φανερῷ καὶ τὰ ἄλλα τὰ τοιαῦτα παρασκευάζουσιν, οὐδέ ποτ̓ ἔνδον παριοῦσιν. ὅθεν δὴ καὶ θεράποντας Μουσῶν αὑτοὺς ὀνομάζουσιν, οὐ μύστας οὐδὲ ἄλλο σεμνὸν ὄνομα.

[33] “Ибо, действительно, есть вероятность, что поэты как класс не совсем плохие стрелки, когда они говорят о священных вещах, и что они не промахиваются, когда постоянно используют подобные выражения; с другой стороны, маловероятно, что они получили настоящее посвящение в соответствии с обрядами и правилами истинных посвященных, или что относительно вселенной они знают что-либо, если можно так выразиться, истинное и ясное. Но мы можем думать о них просто как о служителях ритуалов, которые стоят снаружи у дверей, украшают порталы и алтари, находящиеся на виду, и занимаются другими приготовлениями такого рода, но никогда не заходят внутрь. Действительно, именно по этой причине поэты называют себя "служителями Муз", а не посвященными или каким-либо другим благородным именем.

[34] οὐκοῦν, ὡς ἔφην, τούς τε πλησίον ἀναστρεφομένους τελετῆς τινος πρὸς ταῖς εἰσόδοις εἰκὸς τό γε τοσοῦτον τῶν ἔνδοθεν αἰσθάνεσθαί τινος, ἤτοι ῥήματος ἐκβοηθέντος ἑνὸς μυστικοῦ ἢ πυρὸς ὑπερφανέντος, καὶ τοῖς ποιηταῖς ἐνίοτε, λέγω δὲ τοῖς πάνυ ἀρχαίοις, φωνή τις ἐκ Μουσῶν ἀφίκετο βραχεῖα καί πού τις ἐπίπνοια θείας φύσεώς τε καὶ ἀληθείας, καθάπερ αὐγὴ πυρὸς ἐξ ἀφανοῦς λάμψαντος: ἃ ἔπασχον ἐκ Μουσῶν καὶ κατείχοντο Ὅμηρός τε καὶ

[34] Итак, как я уже говорил, разумно предположить, что не только те, кто занят рядом с каким-то ритуалом, непосредственно у входа в святилище, получают некоторое представление о том, что происходит внутри, когда либо громко звучит одинокая мистическая фраза, либо над оградой появляется огонь, но также и то, что иногда к поэтам — я имею в виду очень древних поэтов — приходит какое-то высказывание Муз, каким бы кратким оно ни было, какое-то вдохновение божественной природы и божественной истины, подобное вспышке огня из невидимого. Вот что случилось с Гомером и Гесиодом, когда ими овладели Музы.

[35] Ἡσίοδος. οἱ δὲ μετ̓ ἐκείνους ὕστερον ἐπὶ σκηνὰς καὶ θέατρα τὴν αὑτῶν σοφίαν ἀγαγόντες ἀμύητοι ἀμυήτοις πολλάκις ἐξέφερον ἀτελῆ παραδείγματα ὀργίων: θαυμαζόμενοι δὲ ὑπὸ τῶν πολλῶν ἐπεχείρουν αὐτοὶ τελεῖν τὸν ὄχλον, τῷ ὄντι βακχείων τινὰς σκηνὰς ἀκαλύπτους πηξάμενοι ἔν τισι τραγικαῖς τριόδοις. οὗτοι δ̓ οὖν πάντες οἱ ποιηταὶ κατὰ ταὐτὰ τὸν πρῶτον καὶ μέγιστον θεὸν πατέρα καλοῦσι συλλήβδην ἅπαντος τοῦ λογικοῦ γένους καὶ δὴ

[35] Но поэты, пришедшие после них в более поздние времена, не принося на сцену и в театр ничего, кроме своей собственной мудрости, обращаясь к непосвященным посвященным, часто раскрывали несовершенные образцы священных обрядов; но, будучи одобренными толпой, они пытались по своему праву инициировать толпу, фактически, как мы могли бы сказать, строя открытые кабинки для вакхических обрядов на трагических перекрестках.

И все же все эти поэты совершенно одинаково называют первого и величайшего бога Отцом всей разумной семьи, да, и Королем в придачу.

[36] καὶ βασιλέα. οἷς πειθόμενοι οἱ ἄνθρωποι Διὸς βασιλέως ἱδρύονται βωμούς, καὶ δὴ καὶ πατέρα αὐτὸν οὐκ ὀκνοῦσι προσαγορεύειν τινὲς ἐν ταῖς εὐχαῖς, ὡς τοιαύτης τινὸς ἀρχῆς καὶ συστάσεως οὔσης τοῦ παντός. ὥστε ταύτῃ γε οὐδὲ οἶκον δοκοῦσί μοι ὀκνῆσαι ἂν ἀποφήνασθαι τοῦ Διὸς τὸν ἅπαντα κόσμον, εἴπερ ἐστὶ πατὴρ τῶν ἐν αὐτῷ, καὶ νὴ Δία πόλιν, ὥσπερ ἡμεῖς προσεικάζομεν κατὰ τὴν [p. 11]

[36] И, доверяя этим поэтам, люди воздвигают алтари царю Зевсу, и, более того, некоторые без колебаний даже называют его Отцом в своих молитвах, веря, что существует некое подобное правительство и организация вселенной. Следовательно, по крайней мере, с этой точки зрения, как мне кажется, они без колебаний применили бы термин "дом Зевса" ко всей вселенной — если он действительно отец всех, кто в ней живет — да, клянусь Зевсом, и его "город" тоже, наше стоическое подобие, чтобы указать на более высокую должность бога.

[37] μείζονα ἀρχήν. βασιλεία γὰρ πόλει μᾶλλον ἢ οἴκῳ πρεπόντως ἂν λέγοιτο. οὐ γὰρ δὴ βασιλέα εἰπόντες τὸν ἐπὶ τῶν ὅλων οὐκ ἂν βασιλεύεσθαι τὸ ὅλον ὁμολογοῖεν οὐδὲ βασιλεύεσθαι φήσαντες οὐκ ἂν πολιτεύεσθαι φαῖεν οὐδὲ εἶναι πολιτείαν βασιλικὴν τοῦ παντός. πολιτείαν δ̓ αὖ συγχωροῦντες πόλιν οὐκ ἂν ἀποτρέποιντο

[37] Ибо королевская власть - это слово, более подходящее городу, чем дому. Ибо, конечно, люди не стали бы применять термин "Царь" к тому, кто стоит над всем, а затем отказываться признать, что целым управляет царь, и не стали бы они признавать, что ими управляет царь, а затем отрицать, что они являются членами государства или что существует царственное управление вселенной. И снова, признавая "администрацию", они не стали бы отказываться от принятия "города" или чего-то очень похожего на него как описания того, чем управляют.

[38] ὁμολογεῖν ἤ τι τούτῳ παραπλήσιον τὸ πολιτευόμενον. ὅδε μὲν οὖν ὁ τῶν φιλοσόφων λόγος, ἀγαθὴν καὶ φιλάνθρωπον ἀποδεικνὺς κοινωνίαν δαιμόνων καὶ ἀνθρώπων, μεταδιδοὺς νόμου καὶ πολιτείας οὐ τοῖς τυχοῦσι τῶν ζῴων, ἀλλ̓ ὅσοις μέτεστι λόγου καὶ φρονήσεως, πολὺ κρείττω καὶ δικαιοτέραν τῆς Λακωνικῆς νομοθεσίας εἰσηγούμενος, καθ̓ ἣν οὐδὲ ὑπάρχει τοῖς Εἵλωσι γενέσθαι Σπαρτιάταις: ὅθεν δὴ καὶ διατελοῦσιν ἐπιβουλεύοντες τῇ Σπάρτῃ.

[38] “Итак, это теория философов, теория, которая устанавливает благородное и доброжелательное братство богов и людей, которое дает долю в праве и гражданстве не всем живым существам вообще, а только тем, у кого есть доля разума и интеллекта, вводя гораздо лучший и более праведный кодекс, чем кодекс Спарты, в соответствии с которым у илотов нет перспективы когда-либо стать спартанцами, и, следовательно, они постоянно строят заговоры против Спарты.

[39] ἕτερος δὲ μῦθος ἐν ἀπορρήτοις τελεταῖς ὑπὸ μάγων ἀνδρῶν ᾄδεται θαυμαζόμενος, οἳ τὸν θεὸν τοῦτον ὑμνοῦσιν ὡς τέλειόν τε καὶ πρῶτον ἡνίοχον τοῦ τελειοτάτου ἅρματος. τὸ γὰρ Ἡλίου ἅρμα νεώτερόν φασιν εἶναι πρὸς ἐκεῖνο κρινόμενον, φανερὸν δὲ τοῖς πολλοῖς, ἅτε προδήλου γιγνομένης τῆς φορᾶς. ὅθεν κοινῆς φήμης τυγχάνειν, ὡς ἔοικεν, ἀπὸ πρώτων σχεδόν τι τῶν ποιητῶν τῶν ἀνατολὰς καὶ δύσεις ἑκάστοτε λεγόντων κατὰ ταὐτὰ πάντων ἐξηγουμένων ζευγνυμένους τε τοὺς ἵππους καὶ τὸν Ἥλιον αὐτὸν ἐπιβαίνοντα

[39]Кроме того, существует миф, который вызывает восхищение, поскольку воспевается в тайных обрядах волхвами, которые превозносят этого нашего бога как совершенного и оригинального возницу самой совершенной колесницы. Ибо колесница Гелия, как они утверждают, появилась относительно недавно по сравнению с колесницей Зевса, хотя и видна многим, потому что ее ход находится у всех на виду. Поэтому, говорят они, колесница Гелия пользовалась репутацией у всего человечества, поскольку поэты, начиная, по-видимому, практически с древнейших времен, всегда рассказывают о ее подъеме и заходе, все в той же манере описывая запряженных в ярмо лошадей и самого Гелия, садящегося на свою колесницу.

[40] τοῦ δίφρου. τὸ δὲ ἰσχυρὸν καὶ τέλειον ἅρμα τὸ Διὸς οὐδεὶς ἄρα ὕμνησεν ἀξίως τῶν τῇδε οὔτε Ὅμηρος οὔτε Ἡσίοδος, ἀλλὰ Ζωροάστρης καὶ μάγων παῖδες ᾄδουσι παῤ ἐκείνου μαθόντες: ὃν Πέρσαι λέγουσιν ἔρωτι σοφίας καὶ δικαιοσύνης ἀποχωρήσαντα τῶν ἄλλων καθ̓ αὑτὸν ἐν ὄρει τινὶ ζῆν: ἔπειτα ἁφθῆναι τὸ ὄρος πυρὸς ἄνωθεν πολλοῦ κατασκήψαντος συνεχῶς τε κάεσθαι. τὸν οὖν βασιλέα σὺν τοῖς ἐλλογιμωτάτοις Περσῶν ἀφικνεῖσθαι πλησίον, βουλόμενον εὔξασθαι τῷ θεῷ: καὶ τὸν ἄνδρα ἐξελθεῖν ἐκ τοῦ πυρὸς ἀπαθῆ, φανέντα δὲ αὐτοῖς ἵλεων θαρρεῖν κελεῦσαι καὶ θῦσαι θυσίας τινάς,

[40] “Но могучая, совершенная колесница Зевса никогда не восхвалялась так, как она того заслуживает, ни одним из поэтов нашей страны, ни Гомером, ни Гесиодом; и все же Зороастр поет о ней, как и дети волхвов, которые научились этой песне у него. Ибо персы говорят, что Зороастр из-за страсти к мудрости и справедливости покинул своих товарищей и поселился один на некоей горе; и они говорят, что после этого гора загорелась, могучее пламя спустилось с неба над головой, и что оно горело непрестанно. И тогда царь и самые выдающиеся из его персов приблизились, чтобы помолиться богу; и Зороастр вышел из огня невредимым и, проявив к ним милость, велел им приободриться и принести определенные жертвы в знак признания того, что бог пришел в это место.

[41] ὡς ἥκοντος εἰς τὸν τόπον τοῦ θεοῦ. συγγίγνεσθαί τε μετὰ ταῦτα οὐχ ἅπασιν, ἀλλὰ τοῖς ἄριστα πρὸς ἀλήθειαν πεφυκόσι καὶ τοῦ [p. 12] θεοῦ ξυνιέναι δυναμένοις, οὓς Πέρσαι μάγους ἐκάλεσαν, ἐπισταμένους θεραπεύειν τὸ δαιμόνιον, οὐχ ὡς Ἕλληνες ἀγνοίᾳ τοῦ ὀνόματος οὕτως ὀνομάζουσιν ἀνθρώπους γόητας. ἐκεῖνοι δὲ τά τε ἄλλα δρῶσι κατὰ λόγους ἱεροὺς καὶ δὴ τῷ Διὶ τρέφουσιν ἅρμα Νισαίων ἵππων: οἱ δέ εἰσι κάλλιστοι καὶ μέγιστοι τῶν κατὰ τὴν

[41] И после этого, как они говорят, Зороастр общался не со всеми ними, а только с теми, кто лучше всего одарен в отношении истины и лучше всего способен понять бога, с людьми, которых персы назвали магами, то есть людьми, которые знают, как развивать божественную силу, не так, как греки, которые по своему невежеству используют этот термин для обозначения волшебников. И все остальное, что делают эти Маги, соответствует священным изречениям, и, в частности, они содержат для Зевса упряжку нисейских лошадей — и эти лошади самые прекрасные и крупные, каких можно найти в Азии, — но для Гелиуса они содержат только одну лошадь.

[42] Ἀσίαν: τῷ δέ γε Ἡλίῳ ἕνα ἵππον. ἐξηγοῦνται δὲ τὸν μῦθον οὐχ ὥσπερ οἱ παῤ ἡμῖν προφῆται τῶν Μουσῶν ἕκαστα φράζουσι μετὰ πολλῆς πειθοῦς, ἀλλὰ μάλα αὐθαδῶς. εἶναι γὰρ δὴ τοῦ ξύμπαντος μίαν ἀγωγήν τε καὶ ἡνιόχησιν ὑπὸ τῆς ἄκρας ἐμπειρίας τε καὶ ῥώμης γιγνομένην ἀεί, καὶ ταύτην ἄπαυστον ἐν ἀπαύστοις αἰῶνος περιόδοις. τοὺς δὲ Ἡλίου καὶ Σελήνης δρόμους, καθάπερ εἶπον, μερῶν εἶναι κινήσεις, ὅθεν ὑπ̓ ἀνθρώπων ὁρᾶσθαι σαφέστερον. τῆς δὲ τοῦ ξύμπαντος κινήσεως καὶ φορᾶς μὴ ξυνιέναι

[42] “Эти Маги излагают свой миф не в манере наших пророков Муз, которые просто представляют каждую деталь с большим правдоподобием, а скорее с упрямым настаиванием на ее правдивости. Ибо они утверждают, что вселенная постоянно приводится в движение по единственному пути, как возничий, наделенный высочайшим мастерством и силой, и что это движение продолжается непрерывно в непрерывных циклах времени. А течение Гелиуса и Селены, согласно их рассказу, является движением частей целого, и по этой причине оно более ясно воспринимается человечеством. И они добавляют, что движение и революция Вселенной в целом не ощутимы для большинства человечества, но что, напротив, они не осведомлены о масштабах этого соревнования.

[43] τοὺς πολλούς, ἀλλ̓ ἀγνοεῖν τὸ μέγεθος τοῦδε τοῦ ἀγῶνος. τὸ δὴ μετὰ τοῦτο αἰσχύνομαι φράζειν τῶν ἵππων πέρι καὶ τῆς ἡνιοχήσεως, ὅπως ἐξηγούμενοι λέγουσιν, οὐ πάνυ τι φροντίζοντες ὅμοιόν σφισι γίγνεσθαι πανταχῇ τὸ τῆς εἰκόνος. ἴσως γὰρ ἂν φαινοίμην ἄτοπος παρὰ Ἑλληνικά τε καὶ χαρίεντα ᾄσματα βαρβαρικὸν ᾆσμα ἐπᾴδων: ὅμως δὲ τολμητέον. φασὶ τῶν ἵππων τὸν πρῶτον ἄνωθεν ἀπείρῳ διαφέρειν κάλλει τε καὶ μεγέθει καὶ ταχυτῆτι, ἅτε ἔξωθεν περιτρέχοντα τὸ μήκιστον τοῦ δρόμου, αὐτοῦ Ζηνὸς ἱερόν: πτηνὸν δὲ εἶναι: τὴν δὲ χρόαν λαμπρόν, αὐγῆς τῆς καθαρωτάτης: τὸν δὲ Ἥλιον ἐν αὐτῷ καὶ τὴν Σελήνην σημεῖα προφανῆ ὁρᾶσθαι, ὥσπερ οἶμαι καὶ τῶνδε τῶν ἵππων ἐστὶ σημεῖα, τὰ μὲν μηνοειδῆ, τὰ δὲ

[43] “То, что следует за лошадьми и их вождением, мне действительно стыдно рассказывать в том виде, в каком Маги изложили это в своем повествовании, поскольку они не очень заботятся о том, чтобы обеспечить последовательность во всех моментах своего представления картины. На самом деле, вполне возможно, что я покажусь абсурдным, когда в противовес греческим песням, исполненным грации и очарования, я пою варварскую; но все же я должен рискнуть.

“Согласно волхвам, тот из коней, который является самым высоким на небесах, неизмеримо превосходит его по красоте, размерам и скорости, поскольку он имеет внешнюю колею и бежит самым длинным курсом, конь, посвященный самому Зевсу. Более того, это крылатое существо, сверкающее цветом чистейшего пламени; и в нем Гелиус и Селена видны как заметные знаки или отметины — подобные, как мне кажется, отметинам, которые носят лошади здесь, на земле, некоторые в форме полумесяца и некоторые с другими узорами.

[44] ἀλλοῖα. ταῦτα δὲ ὑφ̓ ἡμῶν ὁρᾶσθαι συνεστραμμένα, καθάπερ ἐν αὐγῇ λαμπρᾷ φλογὸς σπινθῆρας ἰσχυροὺς διαθέοντας, ἰδίαν δὲ κίνησιν ἔχειν καθ̓ αὑτά. καὶ τἄλλα ἄστρα δἰ ἐκείνου φαινόμενα καὶ ξύμπαντα ἐκείνου πεφυκότα μέρη τὰ μὲν περιφέρεσθαι σὺν αὐτῷ μίαν ταύτην ἔχοντα κίνησιν, τὰ δὲ ἄλλους θεῖν δρόμους. τυγχάνειν δὲ παρὰ τοῖς ἀνθρώποις ταῦτα μὲν ἰδίου ἕκαστον ὀνόματος: [p. 13] τὰ δὲ ἄλλα κατὰ πλῆθος ἀθρόα, διανενεμημένα εἴς τινα

[44] И они говорят, что эти "знаки’ кажутся нам расположенными в тесном порядке, как будто это огромные огненные искры, мечущиеся посреди яркого света, и все же каждая из них имеет свое собственное независимое движение. Более того, и другие звезды, которые видны через этого Коня Зевса, все до единой являющиеся его естественными частями, в одних случаях вращаются вместе с ним и имеют то же движение, а в других следуют по разным траекториям. И они добавляют, что среди людей эти звезды, которые ассоциируются с Конем Зевса, имеют каждая свое особое название; тогда как остальные рассматриваются коллективно в группах, распределенных таким образом, чтобы образовывать определенные фигуры или узоры.

[45] σχήματα καὶ μορφάς. ὁ μὲν δὴ λαμπρότατος ἵππος καὶ ποικιλώτατος αὐτῷ τε Διὶ προσφιλέστατος, ὧδέ πως ὑμνούμενος ὑπ̓ αὐτῶν, θυσίας τε καὶ τιμὰς ἅτε πρῶτος εἰκότως πρώτας ἔλαχεν: δεύτερος δὲ μετ̓ ἐκεῖνον ἁπτόμενος αὐτοῦ καὶ πλησιώτατος Ἥρας ἐπώνυμος, εὐήνιος καὶ μαλακός, πολὺ δὲ ἥττων κατά τε ῥώμην καὶ τάχος. χροιὰν δὲ τῇ μὲν αὑτοῦ φύσει μέλας, φαιδρύνεται δὲ ἀεὶ τὸ καταλαμπόμενον Ἡλίῳ: τὸ δὲ σκιασθὲν ἐν τῇ περιφορᾷ

[45] “Что ж, тогда конь, самый блестящий, усыпанный звездами и самый дорогой самому Зевсу, которого волхвы восхваляют в своих гимнах за некоторые подобные атрибуты, вполне справедливо стоит первым при жертвоприношении и поклонении как истинно первый. Следующим по порядку после этого, в самом тесном контакте с Конем Зевса, находится тот, кто носит имя Гера, конь послушный поводьям и нежный, но намного уступающий ему в силе и скорости. Окрас этой лошади по своей природе черный, но та часть тела, которая получает свет Гелиуса, обычно яркая, тогда как там, где она находится в тени во время своего вращения, она имеет свойственный ей цвет.

[46] τὴν αὑτοῦ μεταλαμβάνει τῆς χρόας ἰδέαν. τρίτος Ποσειδῶνος ἱερός, τοῦ δευτέρου βραδύτερος. τούτου δὲ μυθολογοῦσιν εἴδωλον οἱ ποιηταὶ γενέσθαι παῤ ἀνθρώποις, ἐμοὶ δοκεῖν, ὅντινα ὀνομάζουσι Πήγασον, καί φασιν ἀνεῖναι κρήνην ἐν Κορίνθῳ χαράξαντα τῇ ὁπλῇ. ὁ δὲ δὴ τέταρτος εἰκάσαι πάντων ἀτοπώτατος, στερεός τε καὶ ἀκίνητος, οὐχ ὅπως πτερωτός, ἐπώνυμος Ἑστίας. ὅμως δὲ οὐκ ἀποτρέπονται τῆς εἰκόνος, ἀλλὰ ἐνεζεῦχθαί φασι καὶ τοῦτον τῷ ἅρματι, μένειν δὲ κατὰ χώραν χαλινὸν ἀδάμαντος ἐνδακόντα.

[46] Третьим идет священный конь Посейдона, еще медленнее, чем второй. По поводу этого коня у поэтов есть миф о том, что его двойник появился среди людей — кажется, тот, кого они называют Пегасом, — и они утверждают, что он вызвал появление фонтана в Коринфе, ударив его копытом. Но четвертая концепция - самая странная из всех: лошадь, твердая и неподвижная, не говоря уже о том, что у нее нет крыльев, и названа она в честь Гестии. Однако Волхвы не уклоняются от его изображения; напротив, они утверждают, что этот конь также запряжен в колесницу, и все же он остается неподвижным, грызя свою несокрушимую окову.

[47] συνερείδειν δὲ πανταχόθεν αὑτῷ τοῖς μέρεσι, καὶ τὼ δύο τὼ πλησίον ὁμοίως πρὸς αὐτὸν ἐγκλίνειν, ἀτεχνῶς ἐπιπίπτοντε καὶ ὠθουμένω: τὸν δὲ ἐξωτάτω πρῶτον ἀεὶ περὶ τὸν ἑστῶτα ὡς νύσσαν φέρεσθαι. τὸ μὲν οὖν πολὺ μετ̓ εἰρήνης καὶ φιλίας διατελοῦσιν ἀβλαβεῖς ὑπ̓ ἀλλήλων. ἤδη δέ ποτε ἐν μήκει χρόνου καὶ πολλαῖς περιόδοις ἰσχυρὸν ἆσθμα τοῦ πρώτου προσπεσὸν ἄνωθεν, οἷα δὴ θυμοειδοῦς, ἐθέρμηνε τοὺς ἄλλους, σφοδρότερόν γε μὴν τὸν τελευταῖον: τήν τε δὴ χαίτην περιέφλεξεν αὐτοῦ, ᾗ μάλιστα ἠγάλλετο, καὶ τὸν

[47] И со всех сторон другие лошади прижимаются к нему своими телами, и пара, которая является его соседями, сворачивает к нему в ряд, как бы падая на него и тесня его, но лошадь, которая находится дальше всех, всегда первой огибает этого неподвижного коня, как лошади огибают поворот на ипподроме.

“Сейчас по большей части лошади живут в мире и дружбе, друг другу не причиняют вреда. Но однажды в прошлом, в течение долгого промежутка времени и многих оборотов вселенной, мощный взрыв от первого коня обрушился сверху и, как и следовало ожидать от такого вспыльчивого скакуна, воспламенил остальных, и особенно последнего по порядку; и огонь охватил не только его гриву, которая составляла его личную гордость, но и всю вселенную.

[48] ἅπαντα κόσμον. τοῦτο δὲ τὸ πάθος ἅπαξ Ἕλληνας μνημονεύοντάς φασι Φαέθοντι προσάπτειν, οὐ δυναμένους μέμφεσθαι τὴν Διὸς ἡνιόχησιν, τούς τε Ἡλίου δρόμους οὐκ ἐθέλοντας ψέγειν. διό φασι νεώτερον ἡνίοχον, Ἡλίου παῖδα θνητόν, ἐπιθυμήσαντα χαλεπῆς καὶ ἀξυμφόρου πᾶσι τοῖς θνητοῖς παιδιᾶς, αἰτησάμενον παρὰ τοῦ πατρὸς ἐπιστῆναι τῷ δίφρῳ, φερόμενόν τε ἀτάκτως πάντα καταφλέξαι ζῷα καὶ φυτά, καὶ τέλος αὐτὸν διαφθαρῆναι πληγέντα ὑπὸ

[48] И Волхвы говорят, что греки, описывая этот опыт как единичный случай, связывают его с именем Фаэтона, поскольку они не в состоянии критиковать вождение Зевса и не желают придираться к действиям Гелиуса. И вот они рассказывают, что молодой водитель, смертный сын Гелиуса, желая заняться спортом, который должен был оказаться тяжелым и губительным для всего человечества, умолял своего отца позволить ему сесть в машину и, беспорядочно мчась вперед, пожирал огнем все, как животных, так и растения, и, в конце концов, сам погиб, будучи пораженным слишком сильным пламенем.

[49] κρείττονος πυρός. πάλιν δὲ ὅταν διὰ πλειόνων ἐτῶν ὁ Νυμφῶν καὶ Ποσειδῶνος ἱερὸς πῶλος ἐπαναστῇ, παρὰ τὸ σύνηθες ἀγωνιάσας καὶ ταραχθείς, ἱδρῶτι πολλῷ κατέκλυσε τὸν αὐτὸν τοῦτον ἅτε [p. 14] ὁμόζυγα: πειρᾶται δὴ τῆς ἐναντίας τῇ πρότερον φθορᾷ, ὕδατι πολλῷ χειμαζόμενος. καὶ τοιοῦτον ἕνα χειμῶνα διηγεῖσθαι τοὺς Ἕλληνας ὑπὸ νεότητός τε καὶ μνήμης ἀσθενοῦς, καὶ λέγουσι Δευκαλίωνα

[49] “Опять же, когда с интервалом в несколько лет конь, священный для Посейдона и Нимф, взбунтовался, впав в панику и возбуждение сверх своего обычного, он обливает обильным потом того же самого скакуна, поскольку они двое в упряжке. Соответственно, его постигает судьба, противоположная упомянутой ранее катастрофе, на этот раз затопленной мощным наводнением. И Волхвы утверждают, что и здесь греки, по юношескому невежеству и неверной памяти, записывают это наводнение как единичный случай и утверждают, что Девкалион, который был тогда царем, спас их от полного уничтожения.

[50] βασιλεύοντα τότε σφίσιν ἀρκέσαι πρὸ τῆς παντελοῦς φθορᾶς. ταῦτα δὲ σπανίως ξυμβαίνοντα δοκεῖν μὲν ἀνθρώποις διὰ τὸν αὑτῶν ὄλεθρον γίγνεσθαι μὴ κατὰ λόγον μηδὲ μετέχειν τῆς τοῦ παντὸς τάξεως, λανθάνειν δὲ αὐτοὺς ὀρθῶς γιγνόμενα καὶ κατὰ γνώμην τοῦ σῴζοντος καὶ κυβερνῶντος τὸ πᾶν. εἶναι γὰρ ὅμοιον ὥσπερ ὅταν ἅρματος ἡνίοχος τῶν ἵππων τινὰ κολάζῃ χαλινῷ σπάσας ἢ κέντρῳ ἁψάμενος: ὁ δ̓ ἐσκίρτησε καὶ ἐταράχθη, παραχρῆμα εἰς δέον καθιστάμενος. μίαν μὲν οὖν λέγουσι ταύτην ἡνιόχησιν ἰσχυράν, οὐχ ὅλου

[50]Согласно волхвам, человечество рассматривает эти редкие явления как происходящие с целью их уничтожения, а не в согласии с разумом или как часть порядка вселенной, не осознавая, что они происходят совершенно правильно и в соответствии с планом хранителя и правителя мира. Ибо на самом деле это сравнимо с тем, что происходит, когда возничий наказывает одну из своих лошадей, сильно натягивая поводья или уколов кнутом; и тогда лошадь гарцует и впадает в панику, но сразу же возвращается к своему обычному аллюру.

“Что ж, тогда это один из видов вождения, о котором они рассказывают, сопровождающийся насилием, но не предполагающий полного разрушения вселенной.

[51] φθειρομένου τοῦ παντός. πάλιν δὲ ἑτέραν τῆς τῶν τεττάρων κινήσεως καὶ μεταβολῆς, ἐν ἀλλήλοις μεταβαλλομένων καὶ διαλλαττόντων τὰ εἴδη, μέχρις ἂν εἰς μίαν ἅπαντα συνέλθῃ φύσιν, ἡττηθέντα τοῦ κρείττονος. ὅμως δὲ καὶ ταύτην τὴν κίνησιν ἡνιοχήσει προσεικάζειν τολμῶσιν ἐλάσει τε ἅρματος, ἀτοπωτέρας δεόμενοι τῆς εἰκόνος: οἷον εἴ τις θαυματοποιὸς ἐκ κηροῦ πλάσας ἵππους, ἔπειτα ἀφαιρῶν καὶ περιξύων ἀφ̓ ἑκάστου προστιθείη ἄλλοτε ἄλλῳ, τέλος δὲ ἅπαντας εἰς ἕνα τῶν τεττάρων ἀναλώσας μίαν

[51] С другой стороны, они рассказывают также о другом виде, который включает в себя движение и смену всех четырех лошадей, о том, в котором они перемещаются между собой и меняют свои формы, пока все не объединятся в одно существо, будучи побежденными тем, кто превосходит их по силе. И все же это движение Волхвы также осмеливаются уподоблять руководству и вождению колесницы, хотя для этого им нужны еще более странные образы. Например, это похоже на то, как если бы какой-нибудь фокусник вылепил лошадей из воска, а затем, отнимая и соскребая воск с каждой, добавлял немного то к одной, то к другой, пока, наконец, не израсходовал всех лошадей на создание одной из четырех, он не вылепил бы единственную лошадь из всего своего материала.

[52] μορφὴν ἐξ ἁπάσης τῆς ὕλης ἐργάζοιτο. εἶναί γε μὴν τὸ τοιοῦτο μὴ καθάπερ ἀψύχων πλασμάτων ἔξωθεν τοῦ δημιουργοῦ πραγματευομένου καὶ μεθιστάντος τὴν ὕλην, αὐτῶν δὲ ἐκείνων γίγνεσθαι τὸ πάθος, ὥσπερ ἐν ἀγῶνι μεγάλῳ τε καὶ ἀληθινῷ περὶ νίκης ἐριζόντων: γίγνεσθαι δὲ τὴν νίκην καὶ τὸν στέφανον ἐξ ἀνάγκης τοῦ πρώτου καὶ κρατίστου τάχει τε καὶ ἀλκῇ καὶ τῇ ξυμπάσῃ ἀρετῇ,

[52] Они заявляют, однако, что на самом деле процесс, на который они ссылаются, не похож на процесс таких неодушевленных изображений, в которых мастер работает и перемещает материал извне, но что вместо этого преобразование является работой самих этих существ, точно так же, как если бы они стремились к победе в великом и реальном соревновании. И они добавляют, что победа и ее венец по необходимости принадлежат тому коню, который является первым и лучшим по скорости, доблести и общему превосходству, я имею в виду того, которого мы назвали в начале нашего рассказа особым конем Зевса.

[53] ὃν εἴπομεν ἐν ἀρχῇ τῶν λόγων ἐξαίρετον εἶναι Διός. τοῦτον γάρ, ἅτε πάντων ἀλκιμώτατον καὶ φύσει διάπυρον, ταχὺ ἀναλώσαντα τοὺς ἄλλους, καθάπερ οἶμαι τῷ ὄντι κηρίνους, ἐν οὐ πολλᾷ τινι χρόνῳ, δοκοῦντι δὲ ἡμῖν ἀπείρῳ πρὸς τὸν ἡμέτερον αὐτῶν λογισμόν, καὶ τὴν οὐσίαν πάντων πᾶσαν εἰς αὑτὸν ἀναλαβόντα, πολὺ κρείττω καὶ λαμπρότερον ὀφθῆναι τοῦ πρότερον, ὑπ̓ οὐδενὸς ἄλλου θνητῶν οὐδὲ ἀθανάτων, ἀλλ̓ αὐτὸν ὑφ̓ αὑτοῦ νικηφόρον γενόμενον [p. 15] τοῦ μεγίστου ἀγῶνος. στάντα δὲ ὑψηλὸν καὶ γαῦρον, χαρέντα τῇ νίκῃ, τόπον τε ὡς πλεῖστον καταλαβεῖν καὶ μείζονος χώρας δεηθῆναι

[53] Ибо тот, будучи самым доблестным из всех и пламенным от природы, быстро израсходовал остальные — как будто, мне кажется, они действительно были сделаны из воска - за небольшого промежутка времени (хотя нам оно кажется бесконечным по нашим меркам) и присвоив себе всю их сущность, стал намного величественнее и блистательнее, чем раньше; не с помощью какого-либо другого существа, смертного или бессмертного, но сам по себе и своими собственными усилиями оказавшись победителем в величайшем состязании. И, стоя высоко и гордо, радуясь своей победе, она не только захватила как можно больший регион, но и нуждалась в большем пространстве в то время, настолько велики были ее сила и дух.

[54] τότε ὑπὸ ῥώμης καὶ μένους. κατὰ τοῦτο δὴ γενόμενοι τοῦ λόγου δυσωποῦνται τὴν αὐτὴν ἐπονομάζειν τοῦ ζῴου φύσιν. εἶναι γὰρ αὐτὸν ἤδη τηνικάδε ἁπλῶς τὴν τοῦ ἡνιόχου καὶ δεσπότου ψυχήν, μᾶλλον δὲ αὐτὸ τὸ φρονοῦν καὶ τὸ ἡγούμενον αὐτῆς. οὕτως δὴ λέγομεν καὶ ἡμεῖς τιμῶντες καὶ σεβόμενοι τὸν μέγιστον θεὸν

[54] “Достигнув этой стадии своего мифа, Волхвы пребывают в замешательстве в поисках имени, чтобы описать природу существа их собственного изобретения. Ибо они говорят, что теперь, к этому времени, это просто душа возничего и мастера; или, скажем, просто интеллект и руководство этой души. (Фактически, это термины, которые мы сами используем, когда чтим величайшего бога благородными поступками и благочестивыми словами).

[55] ἔργοις τε ἀγαθοῖς καὶ ῥήμασιν εὐφήμοις. λειφθεὶς γὰρ δὴ μόνος ὁ νοῦς καὶ τόπον ἀμήχανον ἐμπλήσας αὑτοῦ ἅτ̓ ἐπ̓ ἴσης πανταχῇ κεχυμένος, οὐδενὸς ἐν αὐτῷ πυκνοῦ λειφθέντος, ἀλλὰ πάσης ἐπικρατούσης μανότητος, ὅτε κάλλιστος γίγνεται, τὴν καθαρωτάτην λαβὼν αὐγῆς ἀκηράτου φύσιν, εὐθὺς ἐπόθησε τὸν ἐξ ἀρχῆς βίον. ἔρωτα δὴ λαβὼν τῆς ἡνιοχήσεως ἐκείνης καὶ ἀρχῆς καὶ ὁμονοίας τῆς τε τῶν τριῶν φύσεων καὶ ἡλίου καὶ σελήνης καὶ τῶν ἄλλων ἄστρων, ἁπάντων τε ἁπλῶς ζῴων καὶ φυτῶν, ὥρμησεν ἐπὶ τὸ γεννᾶν καὶ διανέμειν ἕκαστα καὶ δημιουργεῖν τὸν ὄντα νῦν κόσμον ἐξ ἀρχῆς

[55] Ибо, действительно, когда был оставлен только ум и заполнил собой неизмеримое пространство, поскольку он равномерно разлился во всех направлениях, и в нем не осталось ничего плотного, но преобладала полная пористость — в это время он становится наиболее прекрасным — обретя чистейшую природу неподдельного света, он немедленно возжелал того существования, которое имел вначале. Соответственно, влюбившись в тот контроль, управление и согласие, которые он когда-то поддерживал не только над тремя сущностями солнца, Луны и других звезд, но и абсолютно над всеми животными и растениями, он стал стремиться создавать и распределять все и сделать упорядоченную вселенную, существовавшую тогда, намного лучше и блистательнее, потому что она была новой.

[56] πολὺ κρείττω καὶ λαμπρότερον ἅτε νεώτερον. ἀστράψας δὲ ὅλος οὐκ ἄτακτον οὐδὲ ῥυπαρὰν ἀστραπήν, οἵαν χειμέριος ἐλαυνομένων βιαιότερον πολλάκις τῶν νεφῶν διῇξεν, ἀλλὰ καθαρὰν καὶ ἀμιγῆ παντὸς σκοτεινοῦ, μετέβαλε ῥᾳδίως ἅμα τῇ νοήσει. μνησθεὶς δὲ Ἀφροδίτης καὶ γενέσεως ἐπράϋνε καὶ ἀνῆκεν αὑτόν, καὶ πολὺ τοῦ φωτὸς ἀποσβέσας εἰς ἀέρα πυρώδη τρέπεται πυρὸς ἠπίου. μιχθεὶς δὲ τότε Ἥρᾳ καὶ μεταλαβὼν τοῦ τελειοτάτου λέχους, ἀναπαυσάμενος ἀφίησι τὴν πᾶσαν αὖ τοῦ παντὸς γονήν. τοῦτον ὑμνοῦσι παῖδες σοφῶν ἐν ἀρρήτοις τελεταῖς Ἥρας καὶ Διὸς εὐδαίμονα γάμον.

[56] И, испустив яркую вспышку молнии, не беспорядочную или отвратительную, как это часто бывает в штормовую погоду, когда облака несутся сильнее обычного, а скорее чистую и не смешанную ни с какой мглой, она произвела трансформацию легко, со скоростью мысли. Но вспомнив Афродиту и процесс зарождения, оно укротилось и расслабилось, и, погасив большую часть своего света, превратилось в огненный воздух нежного тепла, и, соединившись с Герой и наслаждаясь самым совершенным брачным союзом, в сладостном покое оно заново испустило полный запас семени для вселенной. Таков благословенный брак Зевса и Геры, о котором сыновья мудрецов поют в тайных обрядах.

[57] ὑγρὰν δὲ ποιήσας τὴν ὅλην οὐσίαν, ἓν σπέρμα τοῦ παντός, αὐτὸς ἐν τούτῳ διαθέων, καθάπερ ἐν γονῇ πνεῦμα τὸ πλάττον καὶ δημιουργοῦν, τότε δὴ μάλιστα προσεοικὼς τῇ τῶν ἄλλων συστάσει ζῴων, καθ̓ ὅσον ἐκ ψυχῆς καὶ σώματος συνεστάναι λέγοιτ̓ ἂν οὐκ ἄπο τρόπου, τὰ λοιπὰ ἤδη ῥᾳδίως πλάττει καὶ τυποῖ, λείαν καὶ μαλακὴν αὑτῷ περιχέας τὴν οὐσίαν καὶ πᾶσαν εἴκουσαν εὐπετῶς.

[57] И, сделав текучей всю свою сущность, единое семя для всего мира, он сам перемещается в нем подобно духу, который формирует в процессе зарождения, тогда действительно наиболее близко напоминающему состав других созданий, поскольку о нем можно с полным основанием сказать, что он состоит из души и тела, теперь он с легкостью формирует все остальное, разливая вокруг себя свою сущность, гладкую и мягкую и легко податливую в каждой части.

[58] ἐργασάμενος δὲ καὶ τελεώσας ἀπέδειξεν ἐξ ἀρχῆς τὸν ὄντα [p. 16] κόσμον εὐειδῆ καὶ καλὸν ἀμηχάνως, πολὺ δὴ λαμπρότερον ἢ οἷος ὁρᾶται νῦν. πάντα γάρ που καὶ τἄλλα ἔργα τῶν δημιουργῶν καινὰ ἀπὸ τῆς τέχνης καὶ τῶν χειρῶν παραχρῆμα τοῦ ποιήσαντος κρείττω καὶ στιλπνότερα. καὶ τῶν φυτῶν τὰ νεώτερα εὐθαλέστερα τῶν παλαιῶν ὅλα τε βλαστοῖς ἐοικότα. καὶ μὴν τά γε ζῷα εὐχάριτα καὶ προσηνῆ ἰδεῖν μετὰ τὴν γένεσιν, οὐ μόνον τὰ κάλλιστα αὐτῶν, πῶλοί τε καὶ μόσχοι καὶ σκύλακες, ἀλλὰ καὶ θηρίων σκύμνοι τῶν

[58]И, выполнив свою задачу и доведя ее до конца, он снова раскрыл существующую вселенную как нечто прекрасное и непостижимой прелести, на самом деле гораздо более блистательное, чем это кажется сегодня. Ибо я полагаю, что не только все другие произведения мастеров становятся лучше и ярче, когда они только что вышли из-под художественной руки их создателя, но и молодые экземпляры растений более энергичны, чем старые, и в целом похожи на молодые побеги. И действительно, на животных тоже приятно смотреть сразу после их рождения, и не только на самых красивых из них — жеребят, телят и щенков, — но даже на детенышей самых диких животных.

[59] ἀγριωτάτων. ἡ μὲν γὰρ ἀνθρώπου φύσις νηπία τότε καὶ ὑδαρὴς ὁμοία Δήμητρος ἀτελεῖ χλόῃ, προελθοῦσα δὲ εἰς τὸ μέτρον ὥρας καὶ νεότητος παντὸς ἀτεχνῶς φυτοῦ κρεῖττον καὶ ἐπιφανέστερον βλάστημα. ὁ δὲ ξύμπας οὐρανός τε καὶ κόσμος, ὅτε πρῶτον συνετελέσθη, κοσμηθεὶς ὑπὸ τῆς σοφωτάτης τε καὶ ἀρίστης τέχνης, ἄρτι τῶν τοῦ δημιουργοῦ χειρῶν ἀπηλλαγμένος, λαμπρὸς καὶ διαυγὴς καὶ πᾶσι τοῖς μέρεσι παμφαίνων, νήπιος μὲν οὐδένα χρόνον ἐγένετο οὐδὲ ἀσθενὴς κατὰ τὴν ἀνθρωπίνην τε καὶ θνητὴν τῆς φύσεως

[59] Ибо, с одной стороны, природа человека беспомощна и слаба, как нежное зерно Деметры, но когда оно достигает полного расцвета, это более сильное и заметное творение, чем любое растение вообще. Однако все небо и вселенная, когда они были впервые завершены, будучи приведены в порядок мудрейшим и благороднейшим промыслом, только что выпущенные из рук творца, сверкающие, полупрозрачные и ярко сияющие во всех своих частях, ни на какое время не оставались беспомощными и не ослабевали той слабостью, которую природа предписывает человеку и другим смертным существам, но, напротив, были свежими и энергичными с самого начала.

[60] ἀσθένειαν, νέος δὲ καὶ ἀκμάζων εὐθὺς ἀπὸ τῆς ἀρχῆς. ὅτε δὴ καὶ ὁ δημιουργὸς αὐτοῦ καὶ πατὴρ ἰδὼν ἥσθη μὲν οὐδαμῶς: ταπεινὸν γὰρ ἐν ταπεινοῖς τοῦτο πάθος: ἐχάρη δὲ καὶ ἐτέρφθη διαφερόντως ἥμενος Οὐλύμπῳ, ἐγέλασσε δέ οἱ φίλον ἦτορ γηθοσύνῃ, ὅθ̓ ὁρᾶτο θεοὺς τοὺς ἅπαντας ἤδη γεγονότας καὶ παρόντας. τὴν δὲ τότε μορφὴν τοῦ κόσμου, λέγω δὲ τὴν τε ὥραν καὶ τὸ κάλλος ἀεὶ καλοῦ ὄντος ἀμηχάνως, οὐδεὶς δύναιτ̓ ἂν ἀνθρώπων διανοηθῆναι καὶ εἰπεῖν ἀξίως οὔτε τῶν νῦν οὔτε τῶν πρότερον, εἰ μὴ Μοῦσαί τε καὶ Ἀπόλλων ἐν θείῳ ῥυθμῷ τῆς εἰλικρινοῦς τε καὶ ἄκρας ἁρμονίας.

[60] Поэтому в то время Создатель и Отец Мира, созерцая дело рук своих, ни в коем случае не был просто доволен, ибо это низменный опыт низших существ; более того, он радовался и был чрезвычайно восхищен,

Он сидел, словно на Олимпе, и сердце его смеялось

От радости, созерцая богов

которые теперь все были созданы и присутствовали перед ним”.

Но форму вселенной в тот момент — я имею в виду и цветение, и красоту того, что вечно невыразимо прекрасно, — ни один человек не мог постичь и надлежащим образом выразить, ни среди людей нашего времени, ни среди людей прежних дней, но только Музы и Аполлон с божественным ритмом их чистой и совершенной гармонии.

[61] ὅθεν δὴ καὶ ἡμεῖς ἐάσωμεν τὰ νῦν, ὅσον ἡμῖν δυνατὸν ἐπᾶραι τὸν λόγον οὐκ ὀκνήσαντες. εἰ δὲ ἀτεχνῶς ὑψηλόν τε καὶ ἐξίτηλον ἀπέβη τὸ τοῦ λόγου σχῆμα, ὥσπερ οἱ δεινοὶ περὶ τοὺς ὄρνιθάς φασι τὸν σφόδρα ἄνω χωρήσαντα καὶ τοῖς νέφεσιν ἐγκρύψαντα αὑτὸν ἀτελῆ τὴν μαντείαν ποιεῖν, οὐκ ἐμὲ ἄξιον αἰτιᾶσθαι, τὴν δὲ Βορυσθενιτῶν ἀξίωσιν, ὡς τότε ἐκεῖνοι λέγειν προσέταξαν. [p. 17]

[61] По этой причине давайте также воздержимся пока, раз уж мы не уклонились от превознесения мифа в меру наших сил. И если форма этого мифа оказалась крайне возвышенной и расплывчатой, подобно тому, как знатоки предзнаменований заявляют, что птица, которая поднимается слишком высоко в небеса и прячется в облаках, делает предсказание неполным, тем не менее, вы должны винить не меня, а скорее настойчивость тех людей из Борисфена, потому что именно они велели мне говорить в тот день.

ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ РЕЧЬ: КОРИНФСКАЯ РЕЧЬ

ΚΟΡΙΝΘΙΑΚΟΣ.

ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ РЕЧЬ: КОРИНФСКАЯ РЕЧЬ

Этот Дискурс явно не является работой Дио. Он неполноценен по стилю, изобилует намеками и часто не согласуется с общепринятой традицией в отношении вопросов истории. Более того, говорящий называет себя римлянином (§§ 25 и 26). Император давным-давно назвал Фаворина автором, и это отождествление встретило всеобщее одобрение.

Наиболее подробная информация о Фаворине представлена Филостратом, Жизнеописание софиста 1.8, хотя Авл Геллий, учившийся у Фаворина, часто хвалит его ученость. Фаворин был уроженцем Арелата (Арль). Возможно, он получил свое раннее образование в Марселе, где мог бы овладеть греческим языком, которым он так гордился (§§ , , ). Согласно Филострату, говорили, что он слушал Диона, но был “так же далек от него, как и те, кто этого не делал”. Он произвел большое впечатление в Риме, даже среди тех, кто не знал греческого, но был “очарован звуком его голоса, многозначительностью его взгляда и ритмом его языка”.

Фаворин сначала пользовался благосклонностью Адриана, но потерял ее, по крайней мере на время, когда его обвинили в прелюбодеянии с женой консула. В результате афиняне сбросили бронзовую статую, которой они почтили его. Возможно, именно на этот инцидент он делает завуалированный намек в § 35. Из §§ 32следует, что Коринф предпринял аналогичные действия по той же причине, но речь, в которой говорящий, по-видимому, обращается к пропавшей статуе, очень загадочна. Буквальное прочтение этого отрывка привело бы к предположению, что существует какой-то фокус-покус, с помощью которого статуя внезапно оказывается на виду, так сказать, заранее подготовленное открытие. Однако Эдмондс, возможно, прав (Лира Грека, I , L. C. L.), отождествляя σιγηλὸν εἴδωλον из § 46 с произносимой затем речью, а не с какой-либо статуей, реальной или воображаемой. В этом случае Фаворин мог бы рассматриваться как посвящающий свое обращение потомкам. О том , что он избежал наказания от рук Адриана, можно было бы заключить из уверенного тона §§ 34 , даже если бы нам не хватало прямого свидетельства Филострата. То, что он много путешествовал, было ожидаемо для человека его призвания и репутации, и он с большой гордостью рассказывает о своих путешествиях в §§ 26 и . Самым известным его учеником, несомненно, был Ирод Аттик, которого он сделал своим наследником.

Этот Дискурс, возможно, был включен в число работ Дио из-за его поверхностного сходства с Or. по тематике, поскольку в обоих случаях речь шла о популярном обычае устанавливать статуи и о странной судьбе, которая иногда постигала подобные знаки уважения.

[1] Ὅτε τὸ πρῶτον ἐπεδήμησα τῇ πόλει τῇ ὑμετέρᾳ, ἀφ̓ οὗ δέκα ἔτη σχεδόν, καὶ τῶν λόγων μετέδωκα τῷ δήμῳ καὶ τοῖς τέλεσι τοῖς ὑμετέροις, ἔδοξα ἐπιτήδειος εἶναι ἔτι δὲ ὑμῖν οὕτω σφόδρα ὡς οὐδὲ Ἀρίων ὁ Μηθυμναῖος. Ἀρίονος μέν γε τύπον οὐκ ἐποιήσασθε. ὅταν δὲ ὑμᾶς λέγω, τοὺς προγόνους λέγω τοὺς ὑμετέρους καὶ Περίανδρον τὸν Κυψέλου τὸν σοφόν, ἐφ̓ οὗ Ἀρίων ἐγένετο, ὃς καὶ διθύραμβον πρῶτος ἀνθρώπων ἐποίησε καὶ ὠνόμασε καὶ ἐδίδαξεν ἐν Κορίνθῳ.

Тридцать седьмая речь: Коринфская речь

Когда я посетил ваш город в первый раз, почти десять лет назад, и показал вашему народу и магистрам образец своего красноречия, мне показалось, что я был с вами в дружеских, да, близких отношениях, равных которым нет даже у Ариона из Метимны. Во всяком случае, у вас не было статуи, сделанной из Ариона. Конечно, когда я говорю "вы", я имею в виду ваших предков и Периандра мудреца, сына Кипселия, во времена которого Арион процветал, будучи первым, кто не только сочинил дифирамб, но и назвал его этим именем и представил дифирамбический хор в Коринфе.

[2] θεοφιλὴς μὲν γὰρ οὕτως ἦν ὥστε ἀναπλέων ἐνταῦθα μετὰ χρημάτων μεγάλων, ὧν ἔτυχεν εἰργασμένος περὶ Τάραντα καὶ τοὺς ἐκεῖσε Ἕλληνας, μέλλων εἰς τὴν θάλατταν ὑπὸ τῶν πορθμέων ἐκπεσεῖν δἰ αὐτά που ταῦτα τὰ χρήματα, παρῃτήσατο αὐτοὺς πρὸ τῆς ἐκβολῆς ᾆσαι, ὥσπερ φασὶ τοὺς κύκνους μέλλοντας ἀποθνῄσκειν καὶ προορωμένους τὸν θάνατον ἐμβιβάζειν τὴν ψυχὴν οἷον εἰς

[2] Итак, Арион был так дорог богам, что, когда на обратном пути в Коринф он привез с собой огромные богатства, которые ему посчастливилось добыть своими трудами в окрестностях Тарента и среди греков того региона, когда моряки собирались бросить его в море — без сомнения, из—за этого самого его богатства, - он умолял их, прежде чем они выбросили его за борт, позволить ему петь, точно так же, как люди говорят, что лебеди, собирающиеся умирать и предвидящие свою смерть, имеют обыкновение, так сказать, вкладывать свою душу в море. на борту “песенного корабля”.

[3] ὄχημα τὸ μέλος. ὁ μὲν δὴ ᾖδε: καὶ γὰρ ἦν νηνεμία καὶ σιγὴ κατὰ θάλατταν: καὶ τὸ μέλος ᾔσθοντο δελφῖνες, αἰσθανόμενοι δὲ περὶ ναῦν ἦσαν. παυσαμένου δὲ τοῦ Ἀρίονος καὶ τῶν πορθμέων οὐδὲν μαλακὸν ἐνδιδόντων, ὁ μὲν ἔρριψεν ἑαυτὸν εἰς τὸν πόντον, δελφὶς δ̓ ὑπελθὼν ἐξεκόμισε τὸν ᾠδὸν ἐπὶ Ταίναρον ὡς εἶχε σὺν τῇ σκευῇ. Ἀρίων μὲν οὖν τοῦτον τὸν τρόπον σωθεὶς καὶ φθάσας τοὺς πορθμέας ἐν Κορίνθῳ ἦν, αὐτὰ δὴ ταῦτα διηγούμενος τῷ

[3] И тогда он запел — спокойствие и тишина воцарились в глубинах - и дельфины услышали его песню, и, услышав ее, они носились по кораблю. И когда Арион умолк, а матросы не проявили снисхождения, он прыгнул в море; но дельфин поднялся под ним и благополучно доставил певца в Тенарум таким, каким он был, со снаряжением и всем прочим. Итак, Арион, спасенный таким образом и опередивший матросов, был в Коринфе, рассказывая Периандру об этих самых событиях.

[4] Περιάνδρῳ. ἐπικαταγομένων δὲ τῶν πορθμέων καὶ τοῦ πράγματος ἀχθέντος εἰς ἔλεγχον, οἱ μὲν ἀπέθνῃσκον, Ἀρίων δέ ῾οὐ γὰρ Περίανδρος, ἀλλ̓ Ἀρίων̓ ποιησάμενος μίμημα χαλκοῦν οὐ μέγα ἀνέθηκεν ἐπὶ Ταινάρου, καὶ αὑτὸν ἐπὶ τοῦ εὐεργέτου καθήμενον. ἐγένετο δὲ ὑπὸ τὸν αὐτὸν τοῦτον χρόνον καὶ Σόλων μὲν ἐν Κορίνθῳ, φεύγων τὴν Πεισιστράτου τυραννίδα, οὐ φεύγων δὲ τὴν Περιάνδρου. [p. 18]

[4] И когда позже моряки вошли в порт и дело было передано в суд, моряков казнили, но Арион — не Периандр, заметьте, а Арион — заказав бронзовое изображение небольшого размера, установил его в Тэнаруме, изображающее самого себя верхом на спине своего благодетеля.

Примерно в это же время Солон тоже прибыл в Коринф, спасаясь от тирании Писистрата, но не от тирании Периандра.

[5] οὐ γὰρ ἦν ὅμοιον: ὁ μὲν καταλύσας τὴν δημοκρατίαν ἐτυράννευε τῶν Ἀθηναίων, Περίανδρος δὲ παρὰ τοῦ πατρὸς διαδεξάμενος τὴν βασιλείαν, ὃν οἱ μὲν Ἕλληνες τύραννον ἐκάλουν, οἱ δὲ θεοὶ βασιλέα. ἢ γὰρ οὐχ οὕτως ὁ χρησμὸς ἔχει;

ὄλβιος οὗτος ἀνὴρ ὃς ἐμὸν δόμον εἰσαφικάνει,

Κύψελος Ἠετίδης, βασιλεὺς κλειτοῖο Κορίνθου,

αὐτὸς καὶ παῖδες.

[5] Нет, потому что это было совсем другое дело — в то время как Писистрат был тираном Афин, уничтожив демократию, Периандр был тираном, получив царскую власть по наследству от своего отца, которого греки привыкли называть тираном, хотя боги называли его царем. Ибо разве не таково предсказание оракула?

Счастливый человек тот, кто в моем храме

Пришел Кипселус Ээтиона, царь

Из знаменитого Коринфа, он и его дети тоже.

[6] ὧν εἷς αὐτὸς ὁ Περίανδρος ὁ τῷ πατρὶ ἐκδεξάμενος. οὕτω δὴ Περίανδρος, ὑπὸ μὲν τοῦ θεοῦ βασιλεύς, ὑπὸ δὲ τῶν Ἑλλήνων ἀνηγορεύθη σοφός: οὗ μεῖζον ὄνομα οὐδεὶς πώποτε βασιλεὺς ἢ τύραννος ἐκτήσατο: ἀλλ̓ οὐδ̓ Ἀντίοχος ὁ θεὸς ἐπικληθεὶς οὐδὲ Μιθριδάτης ὁ Διόνυσος. ηὔξατο δ̓ ἂν καὶ Πιττακὸς ὁ Μυτιληναῖος ἅμα ἄμφω κεκλῆσθαι καὶ τύραννος καὶ σοφός: νυνὶ δὲ περιεχόμενος τοῦ δευτέρου ὀνόματος ἀπεσκευάσατο τὴν τυραννίδα. Περίανδρος σοφὸς μὲν ἦν μετ̓ ὀλίγων, τύραννος δὲ μετὰ πολλῶν:

[6] Одним из этих детей был сам Периандр, наследовавший своему отцу. Итак, Периандр, названный богом царем, был провозглашен греками мудрецом. Лучшего титула никогда не получал ни один царь или тиран, ни даже Антиох, прозванный Божественным, ни Митридат, прозванный Дионисом. И даже Питтакус Митиленский мог бы гордиться тем, что его называли одновременно и тираном, и мудрецом; но, по сути дела, цепляясь за второй титул, он лишил себя своей тирании. Однако что касается Периандра, то, хотя он носил имя мудреца с немногими и имя тирана со многими, и как тиран, и как мудрец он был одинок.

[7] ἀμφότερα δὲ καὶ τύραννος καὶ σοφὸς μόνος. παρὰ τοῦτον ὁ Σόλων ἐλθὼν καὶ τυχὼν τῶν κοινῶν: κοινὰ γὰρ τὰ φίλων: ἀλλ̓ ὅμως ἀνδριάντος οὐκ ἔτυχεν, οὐ δήπου καταφρονῶν ἀνδριάντος, ἀλλὰ καὶ τὸ ἐν Σαλαμῖνι χαλκοῦς ἑστάναι μέγα ποιούμενος: πόθεν γε δὴ οὐχὶ ἐν Κορίνθῳ, ἐν τῷ περιπάτῳ τῆς Ἑλλάδος; ἧκε δὲ καὶ Ἡρόδοτος ὁ λογοποιὸς ὡς ὑμᾶς λόγους φέρων Ἑλληνικοὺς ἄλλους τε καὶ Κορινθίους οὐδέπω ψευδεῖς, ἀνθ̓ ὧν ἠξίου παρὰ τῆς πόλεως μισθὸν ἄρνυσθαι. διαμαρτὼν δὲ καὶ τούτου: οὐ γὰρ ἠξίουν οἱ ὑμέτεροι πρόγονοι δόξαν ἀγοράζειν: μετεσκεύασεν ἐκεῖνα ἃ πάντες ἐπιστάμεθα, τὰ περὶ τὴν Σαλαμῖνα καὶ τὸν Ἀδείμαντον.

[7] Что ж, когда Солон посетил Периандра и получил долю их общего имущества — ибо имущество друзей является общим, — он по-прежнему не получил статуи, хотя, конечно, он не пренебрегал статуей, нет, он высоко ценил честь установить свое бронзовое изображение в Саламине; тогда почему бы не сделать этого в Коринфе, на набережной Эллады? Опять же, историк Геродот также нанес вам визит, привезя рассказы о Греции, и в частности рассказы о Коринфе — пока еще не выдуманные рассказы, — в обмен на которые он рассчитывал получить плату от города. Но, не сумев добиться даже этого — ибо ваши предки не считали нужным торговать славой, — он придумал те сказки, которые мы все так хорошо знаем, сказки о Саламине и Адейманте.

[8] ἡμᾶς δὲ δὶς ἐπιδημήσαντας οὕτως ἀσμένως ἐπείδετε ὥστε μάλιστα μὲν ἐπειρᾶσθε κατέχειν, ὁρῶντες δὲ ἀδύνατον ὄν, ἀλλά γε τὴν εἰκὼ τοῦ σώματος ἐποιήσασθε καὶ ταύτην φέροντες ἀνεθήκατε εἰς τὰ βιβλία, εἰς προεδρίαν, οὗ μάλιστ̓ ἂν ᾤεσθε τοὺς νέους προκαλέσασθαι τῶν αὐτῶν ἡμῖν ἐπιτηδευμάτων ἔχεσθαι. οὐ γὰρ ὡς ἕνα τῶν πολλῶν καὶ κατ̓ ἐνιαυτὸν καταιρόντων εἰς Κεγχρεὰς [p. 19] ἔμπορον ἢ θεωρὸν ἢ πρεσβευτὴν ἢ διερχόμενον, ἀλλ̓ ὡς μόλις διὰ μακρῶν χρόνων ἀγαπητὸν ἐπιφαινόμενον, οὕτως ἐτιμήσατε.

[8] Однако, в моем собственном случае, во время моего второго визита в Коринф вы были так рады видеть меня, что сделали все возможное, чтобы уговорить меня остаться с вами, но, видя, что это невозможно, вы сделали мое изображение, взяли его и поставили в своей библиотеке, так сказать, на место в первом ряду, где, по вашему мнению, это наиболее эффективно побудило бы молодежь упорствовать в тех же занятиях, что и я. Ибо ты оказал мне эту честь не как одному из многих, кто каждый год останавливается в Кенхреях в качестве торговцев, или паломников, или посланников, или проезжих путников, а как дорогому другу, который наконец-то появляется после долгого отсутствия.

[9] τιμὴ δ̓ ἠΰτ̓ ὄνειρος ἀποπταμένη πεπότηται. ὥστε ἐμὲ ἐν ἀπόρῳ καθεστάναι καὶ πρὸς ἐμαυτὸν καὶ νὴ Δία ἤδη πρὸς ἕτερον, πότεῤ ὡς ἀληθῶς οὐκ ἔβλεπον οὐδὲ ὕπαρ, ἀλλὰ ὄναρ ἦν τὰ γιγνόμενα, ἢ τὰ μὲν ἦν ταῦτα ταῖς πάσαις ἀκριβείαις, σπουδή τε τοῦ πλήθους καὶ κρίσις τῆς βουλῆς, ὁ δ̓ ἀνδριὰς τῶν

[9] Однако Честь, подобная сну, обретает крылья и улетает.

Поэтому я пришел в замешательство не только в своем собственном случае, но теперь, клянусь Небом, и в случае с кем-то еще, задаваясь вопросом, действительно ли я ничего не видел, и то, что произошло, было не событиями моего бодрствования, а всего лишь сном, или события действительно были такими во всех деталях, как энтузиазм населения, так и решение Совета, и все же, по счастливой случайности, статуя была одной из работ Дедала и ускользнула незамеченной.

[10] Δαιδάλου ποιημάτων ἔτυχεν ὢν καὶ λαθὼν ἡμᾶς ἀπέδρα. ἀλλ̓ ἀφ̓ οὗ Δαίδαλος ἐτελεύτησεν, οὐδεὶς εἰς ταύτην τὴν ἡμέραν ἐξίκετο τῆς τέχνης μέχρι τοῦ καὶ δρασμὸν ἐμποιεῖν τῷ χαλκῷ: ἀλλὰ διαβεβηκότας μὲν εὖ καὶ καλῶς ποιοῦσι, τοὺς δὲ καὶ ἐφ̓ ἵππων ὀχουμένους: μένουσι μέντοι οὗτοι πάντες κατὰ σχῆμα καὶ χώραν, κἂν μή τις αὐτοὺς μετακινήσῃ, τό γε ἐπ̓ αὐτοῖς εἶναι χαλκὸς ἄδραστος,

[10] Однако со времени смерти Дедала и по сей день никто не достиг такого прогресса в искусстве скульптуры, чтобы придать бронзе способность летать; более того, хотя они делают статуи людей с прекрасной и благородной походкой, а иногда даже верхом на лошадях, все же все они сохраняют свою позу и положение, и, если кто-нибудь не сдвинет их с места, что касается их, бронза не способна улететь, даже если у статуи есть крылья, как у Персея Пифагора.

[11] ἂν καὶ πτερὰ ἔχῃ, ὥσπερ καὶ ὁ τοῦ Πυθαγόρου Περσεύς. ἵνα δὲ καὶ τῆς ἀρχαίας τέχνης ᾖ τῆς Δαιδαλείου, τί παθὼν ἂν ὑμῶν ἀπηλλάγη τῆς πόλεως, ὑπὲρ ἧς τοὺς δύο θεούς φασιν ἐρίσαι, Ποσειδῶνα καὶ τὸν Ἥλιον, τὸν μὲν τοῦ πυρὸς κύριον, τὸν δὲ τοῦ ὕδατος; ἐρίσαντε δὲ καὶ τὴν δίαιταν ἐπιτρέψαντε τρίτῳ θεῷ πρεσβυτέρῳ, οὗ

πλεῖσται μὲν κεφαλαί, πλεῖσται δέ τε χεῖρες,

τούτῳ τὴν δίαιταν ἐπιτρέψαντες ἀμφότεροι τήνδε τὴν πόλιν καὶ τὴν χώραν ἔχουσιν: οὔτι που μικρὸν οὐδ̓ ἀμυδρὸν σημεῖον τῆς

[11] Но предположим, что моя статуя на самом деле является произведением древнего искусства Дедала, по какой странной причине она могла покинуть ваш город, город, за который, как говорят, соперничали друг с другом два бога, Посейдон и Гелий, причем один был повелителем огня, а другой - воды? И после того, как эти двое приложили все усилия и доверили решение третьему богу, который был их старшим,

У которого было много голов и слишком много рук,

оставив, как я уже сказал, решение за ним, они оба с тех пор удерживают этот город и округ, и, несомненно, нет ни малейшего или неясного признака его превосходства над всеми другими городами.

[12] πρὸς τὰς ἄλλας ὑπεροχῆς. αἱ μὲν γὰρ ἄλλαι λήξεις τε καὶ κτήσεις τῶν θεῶν κατὰ μόνας εἰσίν: Ἄργος μὲν Ἥρας, Ἀθηνᾶς δὲ Ἀθῆναι: καὶ αὐτῶν γε τούτων τῶν θεῶν Ῥόδος μὲν Ἠλίου, Ὀγχηστὸς δὲ Ποσειδῶνος, Κόρινθος δὲ ἑκατέρων. εἰκάσαις ἂν αἰνιττομένου τοῦ μύθου τὸ τῆς γῆς ἐν μέσῳ δύο πελαγῶν ὑπὸ τοῦ ἡλίου ἐξαίρετον βουλομένου τοῦ Ποσειδῶνος. τὸ μὲν οὖν τοῦ μύθου τε

[12] Ибо, в то время как другие являются частью и собственностью богов по отдельности — Аргос Геры и Афины Афины — и хотя, применительно к тем самым богам, о которых я говорю, Родос принадлежит Гелию, а Онхест - Посейдону, Коринф принадлежит каждому из них. Вы могли бы предположить, поскольку миф предполагает это, что полоска земли между двумя морями была исключительным даром, предоставленным Гелием, потому что так пожелал Посейдон.

[13] καὶ τοῦ λόγου, τῇδέ πῃ συνᾴδοντα, τρίτην ἐπὶ δισσοῖς μάρτυσι [p. 20] τὴν θεσπιῳδὸν Σίβυλλαν παρακαλεῖ: τρανῆ δὲ ἐκ θεοῦ φωνὴν λαχοῦσα ᾄδει μάλα μέγα:

εὐδαίμων πιτυώδεος ὄλβιος αὐχὴν

Ὠκεανοῦ κούρης Ἐφύρης, ἔνθα Ποσειδῶν,

μητρὸς ἐμῆς Λαμίας γενέτωρ, προύθηκεν ἀγῶνα

πρῶτος ἅμ̓ Ἠελίῳ, τιμὰς δ̓ ἠνέγκατο μοῦνος.

[13] Итак, и миф, и история, поющие в прекрасной гармонии на эту тему, приглашают Сивиллу из пророческой песни в качестве третьей для их трио восхвалений; и она, получив в качестве своей прерогативы голос бога, поет вслух:

Какое место для тебя более счастливое, чем самое благословенное

Эфирский перешеек, дитя океана, на котором

Посейдон, отец Ламии, мать моя,

Сначала мы с Гелиусом назначали игры,

Хотя только он один удостоился там почестей?

[14] καὶ γάρ τοι καὶ ἀγῶνα πρῶτον ἐνταυθοῖ τεθῆναί φασιν ὑπὸ τῶν δύο θεῶν, καὶ νικῆσαι Κάστορα μὲν στάδιον, Κάλαϊν δὲ δίαυλον: καὶ γὰρ Κάλαΐν φασι δραμεῖν, ἀπεχόμενον τοῦ πέτεσθαι. δεῖ δὲ καὶ τοὺς ἄλλους, ἐπείπερ ἠρξάμεθα, ἀθλοφόρους τε λεχθῆναι καὶ νικηφόρους. Ὀρφεὺς κιθάρᾳ, Ἡρακλῆς πάμμαχον, πυγμὴν Πολυδεύκης, πάλην Πηλεύς, δίσκον Τελαμών, ἐνόπλιον Θησεύς. ἐτέθη δὲ καὶ ἵππων ἀγών, καὶ ἐνίκα κέλητι μὲν Φαέθων, τεθρίππῳ δὲ

[14] Потому что, знаете ли, люди говорят не только о том, что состязание было впервые учреждено там двумя богами, но и о том, что Кастор выиграл одиночное состязание, а Калаис — двойное, поскольку нам говорят, что Калаис бежал, воздерживаясь от полета. Но теперь, когда мы затронули эту тему, следует назвать и других призеров и победителей. Орфей был победителем с лирой, Геракл - в драке, в боксе Полидевк, в борьбе Пелей, в метании диска Теламон, в состязании в доспехах Тесей. Кроме того, было устроено состязание лошадей, и Фаэтон победил на скакуне, а Нелей - на упряжке из четырех человек.

[15] Νηλεύς. ἐγένετο δὲ καὶ νεῶν ἅμιλλα, καὶ Ἀργὼ ἐνίκα, καὶ μετὰ ταῦτα οὐκ ἔπλευσεν, ἀλλὰ αὐτὴν ἀνέθηκεν ὁ Ἰάσων ἐνταῦθα τῷ Ποσειδῶνι, καὶ τὸ ἐπίγραμμα ἐπέγραψεν, ὃ λέγουσιν Ὀρφέως εἶναι:

Ἀργὼ τὸ σκάφος εἰμί, θεῷ δ̓ ἀνέθηκεν Ἰάσων,

Ἴσθμια καὶ Νεμέοις στεψάμενον πίτυσιν.

ὅπου δὲ θεοὶ ἀγωνοθετοῦσιν, ἡμίθεοι δὲ νικῶσι καὶ νικῶνται, ἀναπαύεται δὲ Ἀργώ, τίνα τούτου τόπον καλλίω ἐξευρεῖν ἐδύνατο αὐτὸς ὁ Δαίδαλος πτεροῖς πετόμενος, οὐχ ὅτι γε δὴ τὸ Δαιδάλου

[15] И были также лодочные гонки, в которых победителем стала Арго, и после этого она больше не плавала, но Ясон посвятил ее там Посейдону, и он вырезал на ней двустишие, которое, как говорят, принадлежит Орфею:

Я - добрый корабль "Арго", Богу Джейсоном преданный,

Победитель Истмийских игр, увенчанный немейской сосной.

Но место, где боги управляют играми, герои — победителями и побежденными, а Арго покоится в покое, — что прекраснее этого места мог обнаружить сам Дедал, когда летал на крыльях, не говоря, конечно, о статуе, созданной Дедалом?

[16] ποίημα; ἀλλ̓ οὔτε ἀπέδρα οὔτε ἐπεχείρησεν οὔθ̓ ὅλως ἐμέλλησε: καταλείπεται τοίνυν αὐτοὺς τοὺς Κορινθίους ἐκβαλεῖν αὐτὸν μήτε κρίσεως προτεθείσης μήθ̓ ὅλως αἰτίαν ἔχοντας ἐπενεγκεῖν. καὶ τοῦτο ἐπείσθη τις κατὰ Κορινθίων; ὧν οἱ πρόγονοι διὰ πάντων Ἑλλήνων μάλιστα δὴ δικαιοσύνην ἐπήσκησαν. ἢ γὰρ οὐχ οὗτοί εἰσιν οἱ τὰς τυραννίδας ἐν ταῖς πόλεσι καταλύοντες καὶ τὰς δημοκρατίας καθιστάντες καὶ τὰς Ἀθήνας ἀπὸ τῶν τυράννων ἐλευθερώσαντες,

[16] Нет, эта моя статуя не убегала и не пыталась этого сделать, и вообще не имела такого намерения; следовательно, нам остается заключить, что сами коринфяне изгнали ее, не только не проведя никакого суда, но и вообще не предъявив ей никаких обвинений. И поверил бы кто-нибудь в это, дискредитирующее коринфян, чьи предки были выдающимися среди греков в том, что культивировали справедливость? Ибо, я спрашиваю вас, разве не они положили конец тирании в городах, установили демократию и освободили Афины от ее тиранов — сначала от Гиппия, а затем от Клеомена —

[17] πρότερον μὲν ἀπὸ Ἱππίου, ὕστερον δὲ ἀπὸ Κλεομένους, καὶ μετὰ ταῦτα ὡς αὐτοὶ Ἀθηναῖοι πρᾶγμα ποιεῖν ἐπεχείρουν [p. 21] Ἱππίου καὶ Ἰσαγόρου καὶ τυραννίδα τῆς Ἑλλάδος καθίστασθαι, πρῶτοι μὲν αἰσθόμενοι, μάλιστα δὲ ἀλγήσαντες, ἡγεμόνες δὲ τοῖς ἄλλοις τῆς ἐλευθερίας καταστάντες, καὶ ταύτην τὴν διάνοιαν οὐ μόνον ἐπὶ τῶν Ἀθηναίων, ἀλλὰ καὶ ἐπὶ τῶν Λακεδαιμονίων διαφυλάξαντες; καὶ γὰρ Λακεδαιμονίοις ὑπὲρ τῶν κοινῶν δικαίων τῆς Ἑλλάδος μετὰ τῆς Θηβαίων καὶ Ἠλείων πόλεως ἀντέβησαν: ᾧ καὶ διέδειξαν οὐ φιλολάκωνες ὄντες, ἀλλ̓ ἁπλῶς φιλέλληνες καὶ φιλοδίκαιοι καὶ φιλελεύθεροι καὶ μισοπόνηροι καὶ μισοτύραννοι.

[17] и кто после этого, когда сами афиняне взялись играть роль Гиппия и Исагора и установить тиранию над Элладой, будучи первыми, кто почувствовал, что происходит, и был особенно огорчен этим, проложил путь к свободе для других и поддерживал эту цель не только в случае афинян, но и в случае спартанцев? Например, вместе с государствами Фивы и Элида они выступили против спартанцев в защиту общих прав Эллады; и этим поступком они также показали, что они не просто любители чести, а скорее любители Эллады, справедливости, свободы и ненавидящие злодейство и тиранию.

[18] μισοβάρβαροι μὲν γὰρ οὕτως ἦσαν, ὥστε εἰς Θερμοπύλας τετρακοσίους σφῶν αὐτῶν ἀπέστειλαν, ὅτεπερ καὶ Λακεδαιμόνιοι τριακοσίους. ἐν Σαλαμῖνι δὲ ἠρίστευσαν καὶ τῆς νίκης αἴτιοι κατέστησαν. Ἡροδότῳ γὰρ οὐ προσέχω, ἀλλὰ τῷ τάφῳ καὶ τῷ Σιμωνίδῃ, ὃς ἐπέγραψεν ἐπὶ τοῖς νεκροῖς τῶν Κορινθίων τεθαμμένοις ἐν Σαλαμῖνι: ὦ ξεῖν̓, εὔυδρόν ποτ̓ ἐναίομεν ἄστυ Κορίνθου, νῦν δ̓ ἄμμ̓ Αἴαντος νᾶσος ἔχει Σαλαμίς. ῥεῖα δὲ Φοινίσσας νῆας καὶ Πέρσας ἑλόντες καὶ Μήδους ἱερὰν Ἑλλάδ̓ ἱδρυσάμεθα.

[18] Да, и они были такими ненавистниками варваров, что отправили в Фермопилы четыреста своих солдат по тому же случаю, по которому спартанцы послали триста. А при Саламине они получили награду за доблесть и стали ответственны за победу. Ибо я обращаю внимание не на Геродота, а скорее на надгробный памятник и на Симонида, который сочинил следующую эпитафию для погибших в Коринфе, похороненных в Саламине:

О странник, когда-то мы жили в благословенном Коринфе

С фонтанами; сейчас на острове Аякс находится

Наши кости. Мы с легкостью захватили финикийские корабли,

Одинаково победил персов и мидян,

И спас нашу священную Элладу от врага.

[19] ἔστι δὲ καὶ ἕτερον ἐπίγραμμα Σιμωνίδῃ εἰς αὐτὸν τὸν στρατηγὸν ἐξαίρετον: οὗτος Ἀδειμάντου κείνου τάφος, οὗ διὰ βουλὰς Ἑλλὰς ἐλευθερίας ἀμφέθετο στέφανον. ἠλευθέρωσαν δὲ καὶ τὴν Σικελίαν ἀπὸ τῶν βαρβάρων, καὶ τὰς Συρακούσας δὲ ἀπὸ τῶν τυράννων. ἦν δ̓ ἰδεῖν Διονύσιον ἐν Κορίνθῳ, θέαμα κάλλιστον, οὐδενὸς κύριον: ἀλλ̓ ὅμως οὐδὲ τοῦτον οὐδεὶς ἠδίκει οὐδὲ ἐξέβαλλεν οὐδ̓ ἐξήλαυνε τῶν ἐκ Σικελίας.

[19] У Симонида также есть другая эпитафия, относящаяся, в частности, к самому полководцу:

Здесь покоится тот Адеймант , по чьим замыслам

Греция возложила на свои чела корону прекрасной свободы.

И более того, коринфяне также освободили Сицилию от чужеземцев, а Сиракузы - от ее тиранов. И тогда Дионисия можно было увидеть в Коринфе — великолепнейшее зрелище! — лишенный всей своей власти; и все же никто не причинил вреда даже ему, не пытался изгнать его или лишить богатства, которое он привез с собой с Сицилии.

[20] τὸ δ̓ ἀνάθημα τῆς πόλεως τίς ἀνέτρεψεν; οὐ μὲν οὖν στρόβιλος [p. 22] ἢ πρηστὴρ ἢ σκηπτὸς ἐμπεσών σείων καὶ κεραυνὸν ἰθύνων. εἰ δ̓ ἔστι τις κρίσις ἀνδριάντος, οἵαν φασὶν ἐν Συρακούσαις γενέσθαι — ὃν δὲ τρόπον οὐκ ὀκνήσω ἐπεμβαλόμενος διηγήσασθαι: Συρακοσίους τοὺς ἀποίκους τοὺς ὑμετέρους ἐν πολλοῖς πολέμοις πρὸς Καρχηδονίους καὶ τοὺς ἄλλους βαρβάρους τοὺς τὴν Σικελίαν καὶ τὴν Ἰταλίαν κατοικοῦντας ὁ χαλκὸς ἐπιλελοίπει καὶ τὸ νόμισμα:

[20] Но кто опрокинул статую, посвященную городу? Конечно, если бы это был вихрь, ураган или удар молнии, который ударил в него, заставив пошатнуться и метнув в него молнию! — Но если речь идет о каком-то судебном процессе над статуей, подобном тому, который, как говорят, имел место в Сиракузах, — но о том, как это происходило, я не постесняюсь рассказать в скобках. У сиракузян, ваших колонистов, в ходе их многочисленных войн с карфагенянами и другими пришельцами, обитавшими на Сицилии и в Италии, закончились бронза и валюта;

[21] ἐψηφίσαντο οὖν τοὺς τῶν τυράννων ἀνδριάντας ῾οἱ δὲ πολλοὶ ἦσαν παῤ αὐτοῖς χαλκοῦ πεποιημένοἰ συγκόψαι κρίσιν γε ἐν αὐτοῖς ποιήσαντες, ὅστις ἄξιος αὐτῶν καταχωνευθῆναι καὶ ὅστις οὔ: καὶ περιγίγνεται τῇ δίκῃ, ἵνα καὶ τοῦτο ἀκούσητε, Γέλων ὁ Δεινομένους: οἱ δ̓ ἄλλοι πάντες κατεκόπησαν, πλὴν ἄρα Διονυσίου τοῦ

[21] итак, они проголосовали за то, чтобы статуи их тиранов — большинство статуй в их городе были сделаны из бронзы — были разобраны, то есть после того, как народ проведет суд, чтобы определить, какие из статуй заслуживают того, чтобы их переплавили, а какие нет; и — ибо вы тоже должны это слышать — Гелон, сын Дейномена, пережил суд. Что касается остальных, то все они были разбиты, за исключением, конечно, статуи Дионисия, старшего из пары, изображенного с атрибутами Диониса.

[22] πρεσβυτέρου τῶν τὸ σχῆμα τοῦ Διονύσου περικειμένων — εἰ δὲ γένοιτο καὶ παῤ ὑμῖν ψήφισμά τι τοιοῦτον, ἀνδριάντων εὐθύνας εἶναι — μᾶλλον δ̓ εἰ θέλετε καθάπερ ἐψηφισμένον γε τοῦτο καὶ ἀγῶνος ἐνεστηκότος, δότε μοι, δότε τοὺς λόγους ὑπὲρ αὐτοῦ πρὸς ὑμᾶς οἷον ἐν δικαστηρίῳ ποιήσασθαι. ἄνδρες δικασταί, ἅπαντά φασι δεῖν προσδοκᾶν ἐν τῷ μακρῷ χρόνῳ: οὗτος δ̓ ἐν τῷ βραχεῖ κινδυνεύει τεθῆναι μὲν ὡς ἄριστος

[22] Тогда предположим, что какой—нибудь подобный указ был бы принят и в Коринфе, предписывающий, чтобы статуи подвергались проверке — или, скорее, если вам угодно, предположим, что это уже было решено и был начат судебный процесс, - позвольте мне, умоляю, позвольте мне выступить перед вами от своего имени, как в суде.

Господа присяжные, говорят, что со временем можно ожидать чего угодно; но тот, кто стоит перед вами, рискует сначала прослыть благороднейшим среди греков, а затем быть изгнанным как худший, и все это за короткий промежуток времени.

[23] Ἑλλήνων, ἐκπεσεῖν δ̓ ὡς πονηρότατος. ὅτι μὲν οὖν καλῶς καὶ δικαίως καὶ συμφερόντως τῇ πόλει τῇ ὑμετέρᾳ καὶ πᾶσι τοῖς Ἕλλησιν ἐστάθη, πολλὰ ἔχων εἰπεῖν ἓν ὑμῖν βούλομαι διηγήσασθαι γενόμενον ἐν ταῖς αὐταῖς Συρακούσαις. καὶ γὰρ οἰκεῖον τὸ παράδειγμα: καὶ δίκαιον ἴσως ἐστίν, ὥσπερ ἐκεῖνοι τιμῶσι τὴν μητρόπολιν, οὕτω καὶ ὑμᾶς τὰ τῆς ἀποικίας τῆς ὑμετέρας ἔργα, ἃ ἂν

[23] Итак, чтобы доказать, что я был устроен честно и на благо вашего города и всех греков, я мог бы говорить долго, но есть одна вещь, о которой я хочу рассказать вам, которая произошла в тех же самых Сиракузах. Ибо действительно, этот пример уместен, и в нем, возможно, тоже есть справедливость — точно так же, как жители Сиракуз чтят свою метрополию, так и вам следует последовать примеру вашей колонии.

[24] καλῶς ἔχῃ, μιμεῖσθαι. ἐκεῖνοι τοίνυν κατὰ τοὺς ἀρχαίους ἐκείνους χρόνους Λευκανόν τινα ἄνθρωπον, ὅτι πρεσβείαν τινὰ εἰς τὸν δῆμον ἀπήγγειλε δωριστί, ἡσθέντες αὐτοῦ τῇ φωνῇ τά τε ἄλλα ὑπὲρ ὧν ἧκεν οὐκ ἄπρακτον ἀπεπέμψαντο καὶ ταλάντῳ ἐδωρήσαντο καὶ τὴν εἰκόνα τοῦ σώματος ἐστήσαντο παρὰ τῶν ἀστυγειτόνων τόνων καὶ τῶν ἐκείνῃ Δωριέων, τῶν τε ἄλλων καὶ τῶν τὴν Ἰταλίαν [p. 23] κατοικούντων, ὡς εὖ τὸν ἄνδρα καὶ φιλοκάλως ἀμειψάμενοι ὑπὲρ τοῦ γένους τοῦ Δωρικοῦ, οὗ τὴν φωνὴν ἐπησκήκει ἄχρι τοῦ καὶ

[24] Очень хорошо, в те первые дни, поскольку некий луканиец говорил по-дорически, докладывая о какой-то миссии перед Собранием, эти сиракузяне были так довольны его диалектом, что не только отправили его домой с успехом в достижении общих целей его миссии, но и наделили его талантом и создали его подобие, и по этой причине сиракузяне заслужили много похвал от соседних городов и от дорийцев этого региона, особенно от тех, кто жил в Италии, которые чувствовали, что они отплатили этому человеку прекрасным и элегантным образом за его заслуги. из дорийской расы, чей диалект он развил до такой степени, что стал по-настоящему красноречив на нем.

[25] λέγειν δυνατὸς εἶναι. εἰ δέ τις οὐ Λευκανὸς ὤν, ἀλλὰ Ῥωμαῖος, οὐδὲ τοῦ πλήθους, ἀλλὰ τῶν ἱπποτρόφων, οὐδὲ τὴν φωνὴν μόνον ἀλλὰ καὶ τὴν γνώμην καὶ τὴν δίαιταν καὶ τὸ σχῆμα τῶν Ἑλλήνων ἐζηλωκώς, καὶ ταῦθ̓ οὕτως ἐγκρατῶς καὶ περιφανῶς, ὡς οὔτε τῶν πρὸ αὑτοῦ Ῥωμαίων οὔτε τῶν καθ̓ αὑτὸν Ἑλλήνων ῾εἰρήσεται γάῤ οὐδὲ εἷς: τῶν μὲν γὰρ Ἑλλήνων τοὺς ἀρίστους ἔστιν ἰδεῖν ἐκεῖσε πρὸς τὰ τῶν Ῥωμαίων πράγματα ἀποκλίνοντας, τὸν δὲ προστάτην πρὸς τὰ τῶν Ἑλλήνων καὶ τούτων ἕνεκα καὶ τὴν οὐσίαν καὶ τὸ πολιτικὸν ἀξίωμα καὶ πάνθ̓ ἁπλῶς προϊέμενον, ἵν̓ αὐτῷ περιῇ ἓν ἀντὶ πάντων Ἕλληνι δοκεῖν τε καὶ εἶναι — εἶτα τοῦτον

[25] Что ж, если кто—то не луканин, а римлянин, не из народных масс, а из сословия всадников, тот, кто повлиял не только на язык, но и на мысли, манеры и одежду греков, и, должен сказать, с таким мастерством и очевидным успехом, каких не достигал никто из римлян древности или греков его времени, — ибо, хотя можно видеть, что лучшие из греков там склоняются к римским обычаям, он склоняется к греческим и ради этой цели жертвует как своим имуществом, так и своей политической позицией. положение и абсолютно все, стремление достичь чего-то одного ценой всего остального, а именно не только казаться греком, но и быть им самим - принимая все это во внимание, разве ему не следовало бы иметь бронзовую статую здесь, в Коринфе?

[26] οὐκ ἐχρῆν παῤ ὑμῖν ἑστάναι χαλκοῦν; καὶ κατὰ πόλιν γε: παῤ ὑμῖν μέν, ὅτι Ῥωμαῖος ὢν ἀφηλληνίσθη, ὥσπερ ἡ πατρὶς ἡ ὑμετέρα, παρὰ Ἀθηναίοις δέ, ὅτι ἀττικίζει τῇ φωνῇ, παρὰ Λακεδαιμονίοις δέ, ὅτι φιλογυμναστεῖ, παρὰ πᾶσι δέ, ὅτι φιλοσοφεῖ καὶ πολλοὺς μὲν ἤδη τῶν Ἑλλήνων ἐπῆρε συμφιλοσοφῆσαι αὐτῷ, οὐκ

[26] Да, и в каждом городе — в вашем, потому что, хотя он и римлянин, он полностью эллинизировался, как и ваш собственный город; в Афинах, потому что он говорит по-афински; в Спарте, потому что он предан легкой атлетике; во всех городах повсюду, потому что он занимается изучением мудрости и уже не только побудил многих греков следовать этому занятию вместе с ним, но и привлек даже многих варваров.

[27] ὀλίγους δὲ καὶ τῶν βαρβάρων ἐπεσπάσατο. ἐπ̓ αὐτὸ γὰρ τοῦτο καὶ ἐδόκει ὑπὸ τῶν θεῶν οἷον ἐξεπίτηδες κατεσκευάσθαι, Ἕλλησι μέν, ἵνα ἔχωσιν οἱ ἐπιχώριοι τῆς Ἑλλάδος παράδειγμα ὡς οὐδὲν τὸ παιδευθῆναι τοῦ φῦναι πρὸς τὸ δοκεῖν διαφέρει: Ῥωμαίοις δέ, ἵνα μηδ̓ οἱ τὸ ἴδιον ἀξίωμα περιβεβλημένοι τὸ παιδεύεσθαι πρὸς τὸ ἀξίωμα παρορῶσι: Κελτοῖς δέ, ἵνα μηδὲ τῶν βαρβάρων μηδεὶς ἀπογιγνώσκῃ τῆς Ἑλληνικῆς παιδείας, βλέπων εἰς τοῦτον. ἐστάθη μὲν οὖν διὰ τοιαύτας τινὰς προφάσεις ῾ἵνα μὴ πλείους

[27] Действительно, кажется, что боги снабдили его специально для этой цели — для греков, чтобы уроженцы этой страны могли иметь перед собой пример, показывающий, что культура ни на йоту не уступает рождению в отношении известности; для римлян, чтобы даже те, кто погружен в собственное самоуважение, не пренебрегали культурой в отношении реального уважения; для кельтов, чтобы никто, даже из варваров, не отчаивался в достижении культуры Греции, когда он смотрит на этого человека.

Что ж, именно по таким причинам, как эти, я был возведен в ранг — не для того, чтобы подвергать себя позору, называя больше.

[28] λέγων δοκῶ προάγειν ἐμαυτὸν εἰς ἀπέχθειαν̓, ἔστι δ̓ οὐχ ὅμοιον ὑπὲρ ἀναστάσεως εἰκόνος βουλεύεσθαι καὶ καθαιρέσεως. διὰ τί; ὅτι ἕκαστος τούτων τῶν παῤ ὑμῖν ἀνακειμένων, εἴτε βελτίων [p. 24] εἴτε χείρων ἐστίν, ἤδη τὰ τῆς ὁσίας περίκειται, καὶ χρὴ τὴν πόλιν αὐτοῦ προεστάναι ὡς ἀναθήματος. πολλὰ ἄν τις ἔχοι εἰπεῖν ὑπὲρ τοῦ μὴ δεῖν Γοργίαν τὸν σοφιστὴν ἐν Δελφοῖς ἑστάναι, καὶ ταῦτα μετέωρον καὶ χρυσοῦν. Γοργίαν λέγω; ὅπου γε καὶ Φρύνην

[28] Но, по правде говоря, планирование возведения статуи - это не то же самое, что планирование ее сноса. Почему? Потому что каждая из этих статуй, воздвигнутых вашим городом - будь то лучший объект, будь то худший — сразу же наделяется атрибутами святости, и город должен защищать ее как жертвоприношение по обету. Можно привести множество доводов в поддержку утверждения о том, что у софиста Горгия не должно было быть статуи в Дельфах, более того, статуи на высоком постаменте, сделанной из золота. Почему я называю Горгия, когда вы можете увидеть там даже Фрину из Теспии, восседающую на колонне, как Горгий?

[29] τὴν Θεσπιακὴν ἔστιν ἰδεῖν, ἐπὶ κίονος κἀκείνην ὡς Γοργίαν. ἀλλὰ τὸ μὲν εὐθὺς ἐνστῆναι νόμιμον ἴσως καὶ πολιτικόν, τὸ δ̓ ὕστερον ἐλθόντας τῆς ἀναθέσεως ἀναλύειν πειρᾶσθαι τὰ δεδογμένα, Ἄπολλον, βαρύ: καὶ οὐδεὶς ἂν ἠνέσχετο τῶν Ἀμφικτυόνων. καὶ γὰρ εἰ μὴ δέον ἐστάθησαν, τὸ σταθῆναι προλαβόντες δέον ἑστήκασιν, ἐξ οὗ προειλήφασιν. ὥσπερ γὰρ τῶν εἰς ἐνιαυτὸν αἱρουμένων κἂν ἀνάξιος ᾖ τις ἀρχῆς, τὸν γοῦν ἐνιαυτὸν ἐκεῖνον εἰς ὃν ᾑρέθη ἄρχων διατελεῖ, οὕτω δὲ καὶ τοῖς ἀνδριᾶσι κύριον εἶναι δεῖ τὸν χρόνον,

[29] Как бы то ни было, хотя протестовать с самого начала, возможно, законно и в пределах права граждан, позже попытаться отменить резолюцию, разрешающую установку статуи, является, по мнению Аполлона, тяжким проступком; и ни один из Амфиктионов не допустил бы этого. Ибо действительно, если статуи были воздвигнуты неправомерно, то после того, как они получили преимущество в том, что были воздвигнуты, они сохраняют свое положение по праву с того момента, как они получили это преимущество. Ибо точно так же, как в случае с должностными лицами, которые избираются на год, даже если один из них недостоин занимать должность, он остается на своем посту по крайней мере в течение года, на который он был избран, так и в случае со статуями должен действовать тот срок, на который они были установлены; и этот срок еще впереди.

[30] ἐφ̓ ὃν ἐστάθησαν: ἔστι δὲ οὗτος πᾶς ὁ λοιπὸς χρόνος. ἢ τί διοίσετε τῶν τοὺς πηλίνους πλαττόντων; τί δὲ καλὸν ἕξετε λέγειν πρὸς τοὺς ἀπαιτοῦντας ὑμᾶς τὸν λόγον τοῦ τὰς μὲν τιμὰς εἶναι παῤ ὑμῖν θνητάς, τὰς δὲ ἀτιμίας ἀθανάτους; εἰ τοίνυν οὐδὲν αἰσχρὸν τοῦτό ἐστι, καίπερ ὂν δεινόν, οὐ κομιδῇ τετυφωμένης πολιτείας ἀνδριάντες ἐπέτειοι, ὥσπερ οἱ καρποί; οὓς γὰρ οὐχ ἵν̓ εὐθὺς ἐκλείπωσιν, ἀλλ̓ ὅπως πλεῖστον χρόνον παραμείνωσι, χαλκοῦς

[30] Иначе чем вы будете отличаться от людей, которые лепят свои изображения из глины? И какой прекрасный ответ вы можете предложить тем, кто требует от вас объяснения причины, по которой почести в вашем городе смертны, а бесчестье бессмертно? Если, таким образом, эта практика ни в коей мере не является позорной — хотя она, безусловно, шокирует, — то что же это за абсолютно сумасшедшее правительство, чьи статуи являются такими же однолетними растениями, как и их урожай! Что касается людей, которых вы почитаете бронзовыми статуями, то не для того, чтобы они покинули вас немедленно, а для того, чтобы они оставались с вами как можно дольше, вы показываете, что сделаны из более мягкого материала, чем даже восковые изображения.

[31] ἵστατε, τούτους ἀποφαίνετε καὶ τῶν κηρίνων μαλακωτέρους. ἢ νὴ Δἴ ὅτι ὀφθῆναι πονηροὺς ὕστερον συνέβη; εἰ μὲν ὕστερον γεγόνασιν, οὐκ ἀφίησι τὴν πόλιν τῆς αἰτίας: οὐ γὰρ τῶν μελλόντων, ἀλλὰ τῶν παρῳχηκότων ὑμεῖς δίδοτε τὰς τιμάς. εἰ δὲ πρότερον ὢν τοιοῦτος ὕστερον κατωπτεύθη, ποτέρως ἂν οἴεσθε μᾶλλον παρὰ τοῖς Ἕλλησιν εὐδοκιμῆσαι καὶ ποτέρως ἂν τοὺς εὖ βουλομένους ὑμᾶς ποιεῖν προκαλέσασθαι, τὴν κρίσιν ἀνάδικον ποιήσαντες ἢ τοῖς ἅπαξ δεδογμένοις ἐμμείναντες; ἐγὼ μὲν οὕτως ἡγοῦμαι. τὸ

[31] Или, клянусь Небом, оправданием будет то, что люди, удостоенные такой чести, позже, как это случилось, оказались негодяями? Если впоследствии они превратились в негодяев, это не освобождает город от его вины; ибо вы оказываете свои почести не из-за того, что должно быть, а скорее из-за того, что было. Если, с другой стороны, человек, который ранее был негодяем, только впоследствии был признан таковым, то каким образом действий, по вашему мнению, у вас было бы больше шансов завоевать уважение среди греков, и каким путем вы бы более эффективно апеллировали к тем, кто хочет оказать вам услугу — отменяя свое решение или придерживаясь того, что было решено раз и навсегда? Что касается меня, я полагаю, что это второй путь действий. Ибо один путь - путь людей, которые упустили свою цель, другой - путь людей с твердой целью.

[32] μὲν γὰρ ἠτυχηκότων, τὸ δὲ βεβαίων ἐστὶν ἀνθρώπων. οὔπω λέγω τὸ μέγιστον, ὅτι οὐκ ἐκ διαβολῆς, ἀλλ̓ ἐκ καταδίκης, μηδ̓ ἐκ τῆς τυχούσης αἰτίας, ἀλλ̓ ἐκ τῆς μεγίστης δεῖ τὴν τηλικαύτην, [p. 25] ἂν ἄρα δέῃ, τιμὴν ἀνατραπῆναι. διαβολῆς μὲν γὰρ ἕνεκα κἂν Σωκράτης εἴη τῶν νέων διαφθορεὺς καὶ πάντων τῶν ἐν ἀνθρώποις νομιζομένων ἀνατροπεύς, ἀπὸ τῶν θεῶν ἀρχόμενος. τίνας γὰρ οὗτοι οὐ διαβεβλήκασιν οἱ πάντα διαβάλλοντες; οὐ Σωκράτην; οὐ Πυθαγόραν; οὐ Πλάτωνα; οὐκ αὐτὸν τὸν Δία καὶ τὸν Ποσειδῶ καὶ τὸν Ἀπόλλω

[32] Я еще не упомянул о самом важном соображении, которое заключается в том, что таким образом честь должна быть нарушена, если вообще должна быть нарушена, не вследствие клеветы, а в соответствии с надлежащей правовой процедурой; и не из-за какой-то случайной вины, а только из-за величайшей. Ибо в том, что касается клеветы, даже Сократ мог бы быть растлителем молодежи и ниспровергателем всех заветных верований людей, начиная с богов. На кого не смогли оклеветать эти люди, которые вообще кого-либо оклеветали? Разве они не оклеветали Сократа, Пифагора, Платона? Разве они не оклеветали самого Зевса, Посейдона, Аполлона и всех других богов?

[33] καὶ τοὺς ἄλλους θεούς; ἅπτονται δὲ καὶ τῶν θηλειῶν θεῶν, ὧν εἰκὸς ἦν ἔτι μᾶλλον ἢ τῶν ἀρρένων ἐντρέπεσθαι. νῦν ἀκούετε γὰρ ἃ λέγουσι τὴν Δήμητρα καὶ τὴν Ἀφροδίτην καὶ τὴν Ἕω: ἀπέχονται δ̓ οὐδὲ τῆς Ἀθηνᾶς οὐδὲ τῆς Ἀρτέμιδος: ἀλλὰ τὴν μὲν ἀπογυμνοῦσι τῷ Ἀκταίωνι, τὴν δὲ καὶ συνάγουσι τῷ Ἡφαίστῳ καὶ ποιοῦσι τὴν παρθένον μικροῦ μητέρα. ταῦτ̓ οὖν ἐπιστάμενοι θαυμάζετε, εἰ καὶ κατὰ τούτου τις ψόγος διεδόθη, ὃν ἐκφυγεῖν μὲν οὐδενὶ τῶν πάντων ὑπῆρξε τῶν ἐν δόξῃ βεβιωκότων, τὴν δὲ ἀφορμὴν ἔλαβεν ἐκ τῆς περὶ τοὺς λόγους εἴτ̓ ἐπαφροδισίαν αὐτὴν εἴθ̓ ὅ, τι δήποτε χρὴ καλεῖν τοῦτο ὃ καὶ ὑμεῖς σὺν γυναιξὶ καὶ

[33] И они возлагают нечестивые руки даже на женские божества, к которым, как можно было бы ожидать, они должны испытывать даже большее почтение, чем к мужским. Да, клянусь Небом, ибо вы слышите, что они говорят о Деметре, Афродите и Эос; и они не убирают своих рук даже от Афины или Артемиды; напротив, они раздевают Артемиду догола для Актеона, и они объединяют Афину с Гефестом и почти делают Деву матерью. Поэтому, зная все это так, как знаете вы, удивлены ли вы, если и против этого человека распространилось какое-то порицание, чего не смог избежать абсолютно никто из тех, кто прожил выдающуюся жизнь, но которое в его случае основано на обаянии его красноречия, или как там еще следует назвать этот дар, которому вы сами, вместе с женщинами и детьми, одобряете?

[34] τέκνοις ἀπεδέξασθε; οὐ σκέψεσθε; οὐκ ἀναμνησθήσεσθε πρὸς ἑαυτούς, εἴ τι τοιοῦτον αὐτῷ παῤ ὑμῖν πέπρακται; καίτοι πόλιν οἰκεῖτε τῶν οὐσῶν τε καὶ γεγενημένων ἐπαφροδιτοτάτην, ἀλλ̓ ὅμως οὐδὲν ἠκούσατε, θαρρῶν δ̓ ἂν εἴποιμι ὅτι μηδὲ ἄλλος τις Ἑλλήνων. εἶτα τὸν ἐπὶ τῆς Ἑλλάδος ἐν πλείονι ἀδείᾳ καὶ συγγνώμῃ κοσμίως βεβιωκότα, τοῦτον ἐπὶ τῆς Ῥώμης παῤ αὐτὸν τὸν ἄρχοντα καὶ τοὺς νόμους ἡγεῖσθε μεταβεβλῆσθαι; ἀλλὰ τοῦτό γε παραπλήσιόν ἐστιν, ὥσπερ ἂν εἴ τις τὸν ἀθλητὴν φαίη καθ̓ αὑτὸν μὲν εὐτακτεῖν, ἐν δὲ τῷ σταδίῳ καὶ παρὰ τὸν ἀγωνοθέτην πλημμελεῖν.

[34] Неужели ты не обдумаешь этот вопрос? Разве ты не проверишь свою память, чтобы узнать, совершал ли он что-нибудь подобное в Коринфе? Хотя вы живете в городе, который Афродита любит больше всего, что есть или когда-либо было, тем не менее вы ничего подобного о нем не слышали, и, смею утверждать, ни один другой грек тоже. Тогда верите ли вы, что человек, который прожил достойную жизнь в Греции, среди большей распущенности и снисходительности, претерпел трансформацию в Риме, в присутствии самого императора и законов? Ведь это все равно, что сказать о спортсмене, что, хотя в частном порядке он соблюдает правила, на стадионе и в присутствии Распорядителя Игр он нарушает кодекс!

[35] παρρησίαν δὲ ἄγω διπλῆν, ἑνὸς μὲν ἕνεκα τοῦ συνειδότος, ἑτέρου δὲ τοῦ ἀγωνοθέτου. πεπιστευκότος μὲν γὰρ ἦν τιμωρίαν παρὰ τοῦ ἡμαρτηκότος λαβεῖν, ἀκούσαντος δὲ μηνῖσαι: ὅπερ ἐκεῖνος ἐποίησεν. ὑμεῖς δ̓ ἐπακολουθήσαντες ἀνθρώποις — οὐδὲν δὲ αὐτοὺς ἐρῶ ὡς ἀμυνόμενος: πλὴν ὅτι δικαιότερον ἦν ἐκείνους ὑμῖν ἀκολουθεῖν

[35] Однако я считаю, что свобода слова - это двусторонний вопрос: одна сторона принадлежит человеку, которому известно о каком-то проступке, другая - Ведущему Игр. Если последний поверит обвинению, он потребует от правонарушителя полного удовлетворения, но человек, услышавший сообщение об этом, станет доносчиком, что именно и сделал этот человек. Но когда вы последовали примеру людей, которые... Впрочем, я ничего не буду говорить о них в качестве возмездия, за исключением того, что для них было бы более уместно последовать вашему примеру, чем для вас — их.

[36] ἢ ὑμᾶς ἐκείνοις. ὑμεῖς γάρ ἐστε νῦν τὸ δὴ λεγόμενον πρῷρα καὶ [p. 26] πρύμνα τῆς Ἑλλάδος, ὄλβιοι μὲν καὶ ἀφνειοὶ καὶ τὰ τοιαῦτα τῶν ὀνομάτων ἐκ παλαιῶν χρόνων ὑπὸ τῶν ποιητῶν καὶ τῶν θεῶν ὀνομαζόμενοι, ὅτε καὶ τῶν ἄλλων τισὶν ὑπῆρχε καὶ πλουτεῖν καὶ δύνασθαι: νῦν δ̓ ἀφ̓ οὗ προλέλοιπεν ὁ πλοῦτος Ὀρχομενόν τε καὶ Δελφοὺς ἐλέῳ μὲν ὑμῶν δύνανται διαφέρειν, ζήλῳ δὲ οὐδὲ εἷς.

[36] Ибо теперь ты, как говорится, и на носу, и на корме Эллады, поскольку поэты и боги издревле называли тебя процветающим и состоятельным и тому подобное, в те дни, когда некоторые другие тоже обладали богатством и могуществом; но теперь, поскольку богатство покинуло Орхоменос и Дельфы, хотя они могут превзойти тебя в возбуждении жалости, никто не может превзойти тебя в возбуждении зависти.

[37] καὶ ταῦτα μὲν ὑπὲρ τῆς πόλεως, ἣν οὐ δεῖ παρὰ τοῖς Ἕλλησιν αἰσχύνην ὀφλεῖν, ὅταν τὸν ὑφ̓ ὑμῶν ἐκπεπτωκότα πάντες ἄσμενοι καταδέχωνται οὐ μόνον, ἀλλὰ καὶ καλῶσι καὶ διαπρεσβεύωνται καὶ τιμαῖς ταῖς τε ἄλλαις γεραίρωσι καὶ δὴ καὶ τῇ τῶν εἰκόνων ἀναθέσει. ὑπὲρ δὲ ἐμαυτοῦ καὶ τῆς εἰκόνος νῦν ἐρῶ λόγον, ὃν εἶπεν Ἀναξαγόρας υἱὸν ἀποβεβληκώς, Ἤιδειν θνητὸν γεγεννηκώς.῾ ἀλλ̓ οὖν ᾔδειν ὅτι τούτων τῶν ἀνδριάντων ἕκαστος ἀνατίθεται μὲν ὡς αἰώνιος ἐσόμενος, φθείρεται δὲ ἄλλος κατ̓ ἄλλην εἱμαρμένην, κοινοτάτην μὲν καὶ δικαιοτάτην καὶ πᾶσι πράγμασι προκειμένην τὴν

[37] Теперь эти замечания были сделаны в интересах города, который не должен подвергнуться позору в глазах греков, видя, что все люди не просто с восторгом приветствуют того, кого вы изгнали, но даже посылают за ним и отправляют его с поручениями туда-сюда и, среди прочего, оказывают ему почести, фактически воздвигая ему статуи. С другой стороны, теперь я от своего имени и от имени моей статуи воспользуюсь фразой, которую употребил Анаксагор, когда потерял сына: “Я знал, что произвел на свет смертного”. Однако я не знал, что мое потомство было таким смертным; ибо, хотя каждая статуя воздвигнута так, как будто должна была длиться вечно, все же они погибают от той или иной участи, самой распространенной и наиболее подходящей участи, предначертанной для всех вещей, является судьба времени;

[38] τοῦ χρόνου: ὁ δὲ ποιητὴς ἄλλως ἐκόμπαζεν ὁ τοῦτο τὸ ἐπίγραμμα ποιήσας, ὅ φασιν ἐπὶ τῷ Μίδα σήματι γεγράφθαι: χαλκῆ παρθένος εἰμί. Μίδα δ̓ ἐπὶ σήματι κεῖμαι, ἔστ̓ ἂν ὕδωρ τε νάῃ καὶ δένδρεα μακρὰ τεθήλῃ, αὐτοῦ τῇδε μένουσα πολυκλαύτῳ ἐπὶ τύμβῳ ἀγγελέω παριοῦσι Μίδας ὅτι τῇδε τέθαπται.

[38] и поэт праздно хвастался, кто сочинил эту эпитафию, которая, как говорят, была начертана на погребальном кургане Мидаса:

Я - бронзовая дева. Я отмечаю могилу

О Мидасе. Пока течет вода и растут высокие деревья,

Здесь я останусь у залитой слезами могилы и расскажу

Прохожие говорят, что здесь лежит Мидас.

[39] ἀλλ̓ ὦ παρθένε αὐτάγγελε, τοῦ μὲν ποιητοῦ ἀκούομεν, σὲ δὲ ζητοῦντες οὐχ εὕρομεν οὐδὲ τὸ σῆμα τὸ Μίδου. ὕδατα δὲ ἐκεῖνα καὶ δένδρα ἔτι μὲν νάει τε καὶ θάλλει, χρόνῳ δὲ καὶ ταῦτα μετὰ τῶν ἄλλων ἔοικεν ἐπιλείψειν, ὡς Μίδας, ὡς παρθένος. ἀνδρὶ μὲν Ἱππαίμων ὄνομ̓ ἦν, ἵππῳ δὲ Πόδαργος, καὶ κυνὶ Λήθαργος καὶ θεράποντι Βάβης. τίς οὖν οὐκ οἶδεν Ἑλλήνων οὐχ ὅτι τὸν ἵππον, ἀλλ̓ αὐτὸν τὸν Ἱππαίμονα; δοκῶ μὲν οὐδὲ Μαγνήτων, ὅθεν ἦν Ἰππαίμων. οὗτος

[39] Что ж, моя самозваная дева, мы действительно слышим слова поэта, но, как мы ни искали, мы не нашли ни тебя, ни гробницы Мидаса. И хотя эти воды все еще текут, а те деревья все еще цветут, со временем даже они, вероятно, исчезнут вместе со всем остальным, как Мидас, как мэйден.

Звали человека Гиппемоном, Подаргом - его коня,

Летаргус - его собака, а Бабеш - его слуга

Ну что ж, кто из греческой расы знает, я не буду говорить о лошади, но о самом Гиппемоне? Ни одного, я полагаю, даже в Магнезии, откуда пришел Гиппемон. Итак, он исчез из поля зрения людей, Баб, Подарга и всех остальных.

[40] μὲν οὖν φροῦδος ἐξ ἀνθρώπων αὐτῷ Βάβητι καὶ Ποδάργῳ. ἕτεροι δὲ ἑστᾶσι καὶ γιγνώσκονται, τὴν δὲ ἐπιγραφὴν ἔχουσιν ἑτέρων, καὶ τὸ γιγνόμενόν ἐστιν οἷον ἐν τοῖς μέλεσιν ἀντίσπαστον τὸ μὲν ἐπίγραμμα ῥωμαΐζει, καὶ τρόπον τινὰ ἀντιδιδάσκουσιν οἱ ποιηταί: [p. 27] τρόπον μὲν Ἑλλήνων ἔχουσι, τύχας δὲ Ῥωμαίων. ἐθεασάμην καὶ τὸν Ἀλκιβιάδην τὸν καλὸν τὸν Κλεινίου, οὐκ οἶδ̓ ὅπου, πλὴν ἐθεασάμην ἐν καλῷ τῆς Ἑλλάδος ἐπιγραφὴν ἔχοντα Χαλκοπώγωνος, ἕτερον δὲ περικεκομμένον τὼ χεῖρε, ὃς ἐλέγετο τῆς Πολυκλέους τέχνης εἶναι: ὅραμα δεινόν, ὦ Γῆ καὶ Ἥλιε, Ἀλκιβιάδης πεπηρωμένος.

[40] Однако статуи других людей все еще стоят и известны, хотя они носят ярлык других, и происходящее похоже на антиспаст в поэзии, и, как можно было бы сказать, авторы дают противоположную информацию — греческий характер, но римская фортуна. Я видел даже Алкивиада, красивого сына Клеиния — не знаю, где, но я видел его в одном важном месте в Греции, — носящего ярлык Халкопогона, а также другое его изображение с отрубленными обеими руками, сходство, которое, как говорят, было работой Поликла — о боги, устрашающее зрелище, Алкивиад калека!

[41] οἶδα δ̓ ἐγὼ καὶ Ἁρμόδιον καὶ Ἀριστογείτονα δουλεύσαντας ἐν Πέρσαις, καὶ Δημητρίου τοῦ Φαληρέως πεντακοσίους ἀνδριάντας καὶ χιλίους ὑπὸ Ἀθηναίων μιᾷ καὶ τῇ αὐτῇ ἡμέρᾳ πάντας καθῃρημένους. ἐτόλμησαν δὲ καὶ Φιλίππου τοῦ βασιλέως ἀμίδας κατασκεδάσαι. Ἀθηναῖοι μὲν οὖν τῆς εἰκόνος οὖρον κατέχεον, ἐκεῖνος δὲ τῆς πόλεως αἷμα καὶ τέφραν καὶ κονίαν. καὶ γὰρ ἦν νεμεσητὸν τὸν αὐτὸν ἄνδρα νῦν μὲν ἐν θεοῖς λέγειν, νῦν δ̓ οὐδ̓ ἐν ἀνθρώποις.

[41] И я знаю, что Гармодий и Аристогитон служили рабами в Персии и что полторы тысячи статуй Деметрия Фалерского были снесены афинянами в один и тот же день. Да, они даже осмелились выливать ночные горшки на короля Филиппа. Да, афиняне облили мочой его статую - но он облил их город кровью, пеплом и пылью. На самом деле было достаточно вызвать праведное негодование тем, что они причислили одного и того же человека то к богам, то даже не к людям.

[42] εἶτα ἐγὼ ταῦτα ἐπιστάμενος ὅτι οἱ ἄνθρωποι οὐδὲ τῶν θεῶν φείδονται, ἀνδριάντος ὑμῖν φροντίσαι δοκῶ; καὶ τοὺς μὲν ἄλλους σιγήσειν μοι δοκῶ, ἀλλὰ τὸν Ἴσθμιον, τὸν ἀγωνοθέτην τὸν ὑμέτερον, Μόμμιος ἐκ βάθρων ἀνασπάσας ἀνέθηκε τῷ Διί, φεῦ τῆς ἀμαθίας, τὸν ἀδελφὸν ὡς ἀνάθημα, ἄνθρωπος ἀπαίδευτος καὶ μηδενὸς τῶν καλῶν πεπειραμένος. ὃς Φίλιππον μὲν τὸν Ἀμύντου, ὃν ἐκ Θεσπιῶν ἔλαβεν, ἐπέγραψε Δία καὶ τοὺς ἐκ Φενεοῦ νεανίσκους τὸν μὲν Νέστορα, τὸν δὲ Πρίαμον. ὁ δὲ δῆμος ὁ τῶν Ῥωμαίων τοῦτ̓ ἐκεῖνο τοὺς ἐξ ἐκείνου ὁρᾶν ᾤοντο, ὁρῶν Ἀρκάδας ἐκ Φενεοῦ.

[42] Тогда, зная, как и я, что люди не щадят даже богов, должен ли я представить, что вы беспокоились о статуе простого смертного? Более того, хотя я, пожалуй, ничего не скажу о других, во всяком случае, истмийца, вашего собственного Мастера Игр, Муммий оторвал от своего основания и посвятил Зевсу — отвратительное невежество! — каким же он был неграмотным созданием, совершенно незнакомым с приличиями, обращающимся с братом как с жертвоприношением по обету! Именно он взял Филиппа, сына Аминты, которого получил от Теспии, и назвал его Зевсом, а также парней из Фенея, которых он назвал Нестором и Приамом соответственно! Но римская толпа, как и следовало ожидать, вообразила, что видит перед собой именно этих героев, а не простых аркадцев из Фенея.

[43] ταῦτα μὲν οὖν ἔξεστι καὶ γελᾶν. σπουδῇ δέ μοι ἐπελήλυθεν Ἀγησίλαον τὸν βασιλέα τῶν Λακεδαιμονίων τῆς γνώμης μακαρίσαι, ὅστις οὔποτε ἠξίωσεν οὔτε πλαστὰν οὔτε μιμηλὰν τοῦ σώματος ποιήσασθαι, οὐχ ὅτι χωλὸς ἦν, ὥς φασι, καὶ μικρός, ῾τί γὰρ ἐκώλυε μέγαν εἶναι τὸν ἀνδριάντα; τί γὰρ ἀρτίπουν, ὥσπερ τὸν Εὐφράνορος Ἥφαιστον;᾿ ἀλλὰ τοῦτ̓ ἐκεῖνος εἶδεν ἀκριβῶς ὅτι μὴ δεῖ τὰς ἀνθρωπίνας τύχας ἐκτείνειν μηδὲ κινδυνεύειν περὶ τῷ σώματι κατὰ λίθον καὶ χαλκόν. εἴθε γὰρ εἴη καὶ τοῦ σώματος ἀπηλλάχθαι.

[43] В самом деле, вы вполне можете смеяться над этими поступками; но со всей серьезностью мне пришло в голову поздравить Агесилая, царя Спарты, с позицией, которую он занял, ибо он никогда не считал уместным иметь статую или портрет самого себя, и не потому, что он был уродлив, как говорят люди, и низкоросл — ибо что могло помешать статуе быть высокой или иметь стройные ноги, как у Гефеста Евфранора? — но скорее потому, что он ясно видел, что не следует пытаться продлить отведенный срок человеческой жизни или подвергать тело превратностям камня или бронзы. Если бы можно было проститься даже с тем телом, которое у нас есть!

[44] χαιρέτω δ̓ ὁ Δαίδαλος καὶ τὰ Δαιδάλου μιμηλὰ τεχνήματα: ἄδην [p. 28] Προμηθέως, ἄδην πηλοῦ. καίτοι καὶ τὸ σῶμα τῶν γενναίων φασὶν ἀλλότριον εἶναι ,ἐπειὴ μάλα πολλὰ μεταξὺ ῾σώματός τε καὶ ψυχῆς. ὁ μὲν γὰρ οὐκ ἔστιν οὐδὲ φροντίζει τοῦ σώματος κάμνοντος. ἐμαίνετο Καμβύσης ὡς Ἄμασιν τὸν Αἰγυπτίων βασιλέα τὸν νεκρὸν αὐτοῦ κεντῶν τε καὶ μαστιγῶν. Αἰγύπτιοι μὲν γὰρ λέγουσιν Ἄμασιν ἐκ πλείονος ὑφορώμενον τὴν Καμβύσου χαλεπότητα τὸν μὲν αὑτοῦ νεκρὸν ἀποκρύψαι, ἄλλον δ̓ ἀντ̓ αὐτοῦ ὑποβαλεῖν, καὶ

[44] Но прощай Дедал и подражательные приемы этого художника; достаточно Прометея, достаточно глины. На самом деле говорят, что даже тела благородных душ - это инородная субстанция,

Ибо очень многое действительно лежит между

тело и душа. Ибо душа не присутствует, когда тело изношено, и не заботится о нем. Камбиз сошел с ума, когда, как будто это был Амасис, царь египтян, он наносил удары ножом и порол свое мертвое тело. Конечно, египтяне говорят, что Амасис, долгое время с недоверием относившийся к жестокости Камбиза, приказал спрятать свое собственное тело и заменить его другим, и что именно этот труп упал на пути Камбиза.

[45] τοῦτον εἶναι τὸν Καμβύσῃ περιπεσόντα. ἀλλ̓, ὦ Αἰγύπτιοί τε καὶ Καμβύση, εἴτε ἄλλος τις ἦν ὁ ταῦτα παθὼν εἴτε αὐτὸς Ἄμασις ἦν, τύπος ἦν ἄναιμος, ἄσαρκος, ἄψυχος. τοῦτον, εἴ σοι φίλον, ἕλκε καὶ σπάραττε καὶ κέντρου, Ἄμασιν δὲ οἰ κατείληφας. ἕτερος δέ τις ζῶν, ἐμπνέων, αἰσθανόμενος, Πτίσσε πτίσς᾿, ἔφη, τὸν Ἀναξάρχου θύλακον: Ἀνάξαρχον γὰρ οὐ πτίσσεις. οὗτος γὰρ ἁνὴρ ἐμπεσὼν μὲν εἰς ὅλμον, τυπτόμενος δὲ τοῖς ὑπέροις, αὐτὸς οὐκ ἔφη πτίσσεσθαι, ἀλλὰ τῶν αὑτοῦ ὅπερ ἔτυχε περικείμενος: ὥσπερ φασὶ Περσῶν τοὺς ὁμοτίμους λαμβάνειν πληγάς, ἀντὶ τοῦ σώματος τὸν

[45] Однако, о вы, египтяне, и Камбиз тоже, неважно, был ли это кто-то другой, кто подвергся такому обращению, или сам Амасис, во всяком случае, это была форма без крови, без плоти, без души. Этого, с вашего позволения, вы можете тащить, вы можете рвать, вы можете колоть, но настоящего Амасиса вам так и не удалось поймать. И снова другой человек, наделенный жизнью, дыханием и чувством, воскликнул: “Измельчай, измельчай мешок Анаксарха, ибо настоящего Анаксарха ты не измельчаешь!” Видите ли, этот человек, которого бросили в ступку и растерли пестиками, заявил, что его самого не растирают, а только то, в чем он был заключен — точно так же, как, как нам рассказывают, бьют пэров персидского королевства, — его плащ вместо тела.

[46] κάνδυν. Πέρσαι μὲν οὖν ἐπὶ τούτῳ δυσφοροῦσιν: Ἕλλην δ̓ ἀνὴρ παρεῖχε τύπτειν τὸ σῶμα ὡς κάνδυν ὡς ἱμάτιον: ἡμεῖς δ̓ οὐ παρέχωμεν τὸν ἀνδριάντα χωνεύειν, κἂν αἰσθάνηται; νῦν δ̓ ὁ μὲν κρείσσων αἰσθήσεως, ἐγὼ δὲ κατὰ τὴν Εὐριπίδου Λαοδάμειαν οὐκ ἂν προδοίην καίπερ ἄψυχον φίλον. βούλομαι οὖν αὐτὸν ὡς αἰσθανόμενον παραμυθήσασθαι. ὦ λόγων ἐμῶν σιγηλὸν εἴδωλον, οὐ φαίνῃ; οὐδὲ γὰρ ὁ πρὸ σοῦ Ἀριστέης: ὧδε γὰρ ἔσχε κἀκείνῳ, ὡς ἐμοὶ εἰκάσθη, ἀναστῆναι μὲν αὐτὸν ὑπὸ τῶν Προκοννησίων, ἀφανισθῆναι δὲ ὑπὸ τῶν ἐχθρῶν: λόγον δ̓ ὑπὸ τῶν αὐτῶν τούτων διαδοθῆναι, ὡς οὔτε ζῶν οὔτε τεθνεὼς φαίνοιτο [p. 29] Ἀριστέης. ἀλλὰ καὶ τότε καὶ νῦν καὶ πρὸς ἅπαντα τὸν χρόνον ἔζη Ἀριστέης.

[46] Что ж, хотя персов может возмутить столь незначительное наказание, грек позволил растереть свое тело, как будто это был плащ; и разве я не должен позволить моей статуе отправиться в плавильный котел, даже если предположить, что она обладает ощущениями? Но при нынешнем положении вещей, в то время как Анаксарх был выше ощущений, я, выражаясь языком еврипидовой "Лаодамии",

Не бросил бы друга, даже лишенного жизни.

Соответственно, я хочу сказать слова утешения моему другу, моей статуе, как тому, кто обладает чувством: О ты, безмолвное подобие моего красноречия, разве ты не виден? Не было больше видно Аристея, который жил до тебя. Ибо у него тоже был такой опыт, как я предполагаю, опыт того, как его подняли люди Проконнеса, а затем похитили его враги, и как эти же люди распространили слух о том, что Аристея никто не видел ни живым, ни мертвым. Однако Аристей был жив тогда, живет сейчас и будет жить всегда.

[47] μνάσεσθαί τινά φαμι καὶ ἕτερον ἀμμέων. πάνυ γὰρ καλῶς εἶπεν ἡ Σαπφώ: καὶ πολὺ κάλλιον Ἡσίοδος, φήμη δ̓ οὔτις πάμπαν ἀπόλλυται, ἥντινα λαοὶ πολλοὶ φημίξωσι: θεός νύ τίς ἐστι καὶ αὐτή. ἐγώ σε ἀναστήσω παρὰ τῇ θεῷ, ὅθεν οὐδείς σε μὴ καθέλῃ, οὐ σεισμός, οὐκ ἄνεμος, οὐ νιφετός, οὐκ ὄμβρος, οὐ φθόνος, οὐκ ἐχθρός, ἀλλὰ καὶ νῦν σε καταλαμβάνω ἑστηκότα. λάθα μὲν γὰρ ἤδη τινὰς καὶ ἑτέρους ἔσφηλε καὶ ἐψεύσατο, γνώμη δ̓ ἀνδρῶν ἀγαθῶν οὐδένα, ᾗ κατ̓ ἄνδρα μοι ὀρθὸς ἕστηκας.

[47] Надеюсь, кто-нибудь еще вспомнит меня,

как очень красиво говорит Сафо; и гораздо красивее Гесиод:

Но слава никогда не уничтожается полностью

Которую озвучивают многие люди; она богиня.

Я сам воздвигну тебя и помещу во владения богини, откуда ничто не снесет тебя — ни землетрясение, ни ветер, ни снег, ни дождь, ни зависть, ни враг; но вот! и вот теперь я нахожу тебя на твоем месте! Да, до сих пор забывчивость сбивала с толку и обманывала многих других, но здравый смысл не играет злых шуток ни с одним достойным человеком, и именно поэтому ты стоишь за меня прямо, как мужчина.

ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ БЕСЕДА: К НИКОМЕДИЙЦАМ О СОГЛАСИИ С НИКЕЙЦАМИ

ΠΡΟΣ ΝΙΚΟΜΗΔΕΙΣ ΠΕΡΙ ΟΜΟΝΟΙΑΣ ΤΗΣ

ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ БЕСЕДА: К НИКОМЕДИЙЦАМ О СОГЛАСИИ С НИКЕЙЦАМИ

Это первая из серии речей Диона, посвященных делам в его родной Вифинии, речей, которые проливают много света на неприятности и проблемы, упомянутые Плинием Младшим в его переписке в бытность губернатором этой провинции. Очевидно, что управление Вифинией было нелегкой задачей. Помимо естественного негодования провинциала по отношению к своему римскому сюзерену, который в некоторых случаях, по-видимому, был недостоин этой должности, мы узнаем о многих социальных и экономических бедствиях и беспорядках, неумелом финансовом управлении и гражданских распрях. Еще одним источником проблем было ожесточенное соперничество между городами округа, составляющее предмет настоящего Рассуждения.

1 Никомедия и 2 Никея были ближайшими соседями. В то время как Никомедия извлекала выгоду из своей близости к морю и была “метрополией” округа, Никея лежала на важном торговом пути и, похоже, опередила своего соседа в материальном процветании. Во времена Империи он, по-видимому, пользовался особым расположением Рима. Еще в 29 году до н.э. Август учредил там культы Рима и Юлия Цезаря, и во время нашей беседы Никея была удостоена титула πρώτη. Этот титул он продолжал сохранять, несмотря на встречные требования Никомедии, и то, что это была не пустая честь, по-видимому, подтверждается как монетами и надписями, так и собственными словами Диона (§ 26), которые, по-видимому, опровергают пренебрежительную ссылку, непосредственно предшествующую. Его усилия по установлению согласия между этими соперниками, по-видимому, не имели длительного успеха, поскольку еще на Халкидонском соборе епископы этих двух городов предъявили встречные иски о праве рукоположения епископов в Вифинии.

Дион не дает ключа к разгадке точной даты нашей Беседы, но и его выбор темы, и дух, в котором он к ней относится, с некоторой ясностью указывают на то, что она относится к его философскому периоду. С кажущейся ложной скромностью он заявляет, что не знает, почему он, уроженец Прусы, расположенной примерно в шестидесяти милях отсюда, должен был удостоиться гражданства Никомедии. Возможно, это был первый город провинции, оказавший ему такую честь. Как бы то ни было, в своем обращении к жителям Апамеи (Or. 41.2) он недвусмысленно заявляет, что подобные знаки отличия стали для него обычным делом: “где бы я ни был, не только города в целом, но даже, я могу сказать, большинство из тех, которые по своему положению равны вашему, предоставили мне гражданство, членство в Совете и свои высшие почести без моей просьбы, считая меня полезным для себя или недостойным таких почестей”. Несмотря на верность своему месту рождения и стремление к его продвижению, долгое изгнание Диона пробудило в нем более широкие симпатии, и он, похоже, был искренне обеспокоен благополучием Вифинии в целом. Можно было только ожидать, что города провинции будут рады возможности заручиться поддержкой человека с таким мировоззрением, воспользоваться его мудростью и засиять отражением его славы.

[1] ΠΡΟΣ ΝΙΚΑΕΙΣ. Ὅταν ἐκλογίσωμαι τὰς αἰτίας, ἄνδρες Νικομηδεῖς, δἰ ἃς ἐποιήσασθέ με πολίτην: οὐ γὰρ πλοῦτον ὄντα ὁρῶ μοι μέγαν, ὥστε νομίζειν ὅτι διὰ χρήματα ἐσπουδάσθην ὑφ̓ ὑμῶν, οὐδὲ πρὸς τὸ θεραπεύειν τοὺς ὄχλους ἐπιτηδείως ἔχοντι ἐμαυτῷ σύνοιδα: οὔκουν οὐδὲ εἰς τοῦτό μου χρῄζειν δοκεῖτε, τὸ ταῖς ὁρμαῖς ὑμῶν ἁπάσαις ὑπηρετεῖν ἑτοίμως ἐμέ: ἀλλὰ μὴν οὐδὲ συμποτικός εἰμί τις οὐδὲ κοινὸς ἐν ταῖς τοιαύταις συνουσίαις, ὥστε ἀπό γε τούτου παρέχειν τοῖς πλήθεσιν ἡδονήν: εἰ δὲ μὴ διαμαρτάνω μήτε τῆς ὑμετέρας περὶ ἐμαυτοῦ προαιρέσεως, ὅσα τε ὑμῖν δύναμαι χρήσιμος εἶναι, ταῦτα ἐπίσταμαι: τὸ λοιπόν ἐστιν, δἰ ὃ πολίτης ἐγὼ γεγένημαι παῤ ὑμῖν σπουδῆς, οὐδὲν ἄλλο ἢ τὸ συμβουλεύειν ἐμέ τι περὶ [p. 30] τῶν κοινῇ συμφερόντων ἴσως μᾶλλον ἑτέρων καὶ βούλεσθαι καὶ

Тридцать восьмая беседа: К никомедийцам о согласии с никейцами

Жители Никомедии, когда я берусь вычислить причины, по которым вы дали мне гражданство, я в растерянности; ибо я не вижу, чтобы у меня было такое большое богатство, которое давало бы мне основания полагать, что вы искали меня из корыстных побуждений, и я не осознаю, что у меня есть стремление льстить массам; так что вы, кажется, не хотите меня даже для того, чтобы с готовностью выполнять любую вашу прихоть. Нет, дело в том, что я даже не являюсь хорошей компанией на банкете или общительным человеком на сборищах подобного рода, чтобы иметь возможность, по крайней мере, позволить себе доставить удовольствие населению в этом качестве. Однако, если я не совсем ошибаюсь в ваших намерениях относительно меня, а также если я осведомлен обо всех вопросах, в которых я способен быть вам полезен, единственное, что может объяснить то, что вы сделали меня гражданином, - это не что иное, как то, что, возможно, в большей степени, чем у других, у меня есть желание и способность давать советы относительно интересов содружества.

[2] δύνασθαι. τοῦτο δὲ εἰ μὲν οὐκ ἔστι τοιοῦτον, ὑμεῖς τε τῆς περὶ ἐμὲ σπουδῆς διημάρτετε ἐγώ τε ἔοικα μάτην ὑπακούσας ὑμῖν ἐπ̓ ἐλπίδι τοῦ γενήσεσθαι τῇ πόλει χρήσιμος, οὐ ποιουμένων μου χρείαν ὑμῶν, εἰς ἣν μόνον ἐπιτήδειός εἰμι. εἰ δὲ πάσαις μὲν ταῖς πόλεσι, μᾶλλον δὲ ταῖς μεγάλαις, δεῖ μὲν καὶ τῶν πλουσίων, ἵνα καὶ χορηγῶσι καὶ φιλοτιμῶνται ταυτὶ τὰ νενομισμένα δαπανήματα, δεῖ δὲ καὶ κολάκων ἀνδρῶν, ἵνα δημαγωγοῦσιν αὐτοῖς ἥδωνται: δεῖ δὲ καὶ συμβούλων, ἵνα σῴζωνται ταῖς πολιτείαις, κἀγὼ καθ̓ ὅσον μοι δυνατὸν οὐκ ὀκνήσω περὶ τῶν μεγίστων συμβουλεύων

[2] Однако, если это не так, то не только вы были введены в заблуждение в своем интересе ко мне, но и я, похоже, поступил опрометчиво, прислушавшись к вашему призыву в надежде оказаться полезным вашему городу в будущем, поскольку вы не используете меня так, как только я приспособлен. С другой стороны, если все города, или, скорее, крупные мегаполисы, нуждаются не только в богатых людях, как для финансирования публичных зрелищ, так и для щедрого покрытия таких обычных расходов, и в льстецах, чтобы доставлять удовольствие своими демагогическими лозунгами, но и в советниках, чтобы обеспечивать безопасность своей политикой, я сам не побрезгую помочь городу в меру своих возможностей, давая советы по вопросам величайшей важности.

[3] ὠφελεῖν τὴν πόλιν. ἔστι μὲν οὖν καὶ ἄλλα τινὰ παῤ ὑμῖν ἐπαναρθώσεως ἄξια καὶ κατὰ μέρος αὐτῶν ποιήσομαι τὴν θεραπείαν, ἂν τἀληθῆ λέγων πιστευθῶ περὶ τῶν μειζόνων. τί δὲ παθὼν ἢ τί βουλόμενος οὐχ ὑπὲρ τῶν μικροτέρων συμβουλεύω πρότερον, οὐδὲ ἐν ἐκείνοις ἀποπειρῶμαι τοῦ δήμου τῆς εὐπειθείας, ἀλλ̓ εὐθὺς ἀξιῶ κινδυνεύειν περὶ τοῦ μεγίστου συμβουλεύων πράγματος; ὅτι πολλῷ μοι δοκεῖ ῥᾷον εἶναι πεῖσαι περὶ τῶν μεγίστων ἢ τῶν μικροτέρων καὶ φαύλων. τῶν μὲν γὰρ ἔξεστι καὶ καταφρονῆσαι τῆς ἀπ̓ αὐτῶν γιγνομένης βλάβης, ὁ δὲ χωρὶς ὧν ἀμήχανόν ἐστιν αὐτῷ σῴζεσθαι, περὶ τούτων οὐκ ἐθελήσας πεισθῆναι δῆλός

[3] Что ж, в вашем городе действительно есть некоторые другие вещи, которые заслуживают исправления, и я применю к ним свое отношение, одно за другим, при условии, что завоюю ваше доверие, говоря правду о более важных вещах. Но по какой странной причине или с какой целью я сначала не даю советов по более мелким вопросам и в этих вопросах не проверяю готовность людей поддаваться убеждению, вместо того чтобы с самого начала ставить под угрозу свою репутацию, предлагая советы по самому важному вопросу из всех? Это потому, что мне кажется, гораздо легче убеждать людей в самых важных вопросах, чем в тех, которые являются более легкими или тривиальными. Ибо, хотя кто-то действительно может презирать вред, причиняемый этими незначительными вещами, человек, который, когда речь идет о политике, без которой для него невозможно спастись, отказался поддаваться убеждениям относительно этих вещей, явно является человеком, который даже не желает слушать о незначительных вещах.

[4] ἐστιν ὑπὲρ τῶν μικροτέρων οὐδὲ ἀκουσόμενος. ὅτι μὲν οὖν, ἐὰν ὑπομείνητε τὴν συμβουλίαν, πεισθήσεσθέ μοι περὶ ὧν συμβουλεύων πάρειμι, καὶ δὴ σφόδρα θαρρῶ. τὸ δὲ δύσκολον τοῦτ̓ ἔστι, τὸ μήτε φορτικὴν ὑμᾶς ἡγήσασθαι τὴν ἀκρόασιν τὴν περὶ τοῦ πράγματος μήτε περιττὴν μήτε ἄκαιρον. ἵνα οὖν μοι μὴ ταῦτα προαπαντήσῃ παῤ ὑμῶν, Τί δὲ συμβουλεύεις σὺ περὶ ὧν ἡμεῖς τὴν ἀρχὴν οὐδὲ βουλευόμεθα; Τί δὲ σεαυτῷ λόγου μεταδίδως, οὗ σοὶ μὴ μετέδομεν ἡμεῖς; Διὰ τί δὲ τοσούτων πεπολιτευμένων παῤ ἡμῖν ἀνδρῶν ἐπιχωρίων, εἰσποιητῶν, ῥητόρων, φιλοσόφων, γερόντων, νέων, οὐδέποτε οὐδεὶς ἐτόλμησεν ἡμῖν συμβουλεῦσαι ταύτην

[4] Итак, если вы будете терпеливо относиться к моим советам, я действительно очень уверен, что я вас убедлю в вопросах, по которым я здесь, чтобы дать вам совет. Что тогда? Нелегкая задача - заставить вас не считать мои замечания по предмету, который я имею в виду, ни утомительными, ни излишними, ни несвоевременными. Следовательно, для того, чтобы я с самого начала не столкнулся с такими возражениями с вашей стороны, как: “Но почему вы даете советы по вопросам, о которых мы, начнем с того, что мы даже не обсуждаем?” “Но почему вы предоставляете себе привилегию выступить, когда мы не предоставили ее вам?” “Но по какой причине, когда в нашем городе так много активных политиков, уроженцев и усыновленных, ораторов и философов, старых и молодых, никто никогда не осмеливался дать нам этот совет?” - Чтобы предотвратить все подобные возражения,

[5] τὴν συμβουλίαν; αἴτημα θέλω ποιήσασθαι τοῦτο αὐτὸ παῤ ὑμῶν, ἄνδρες Νικομηδεῖς, καὶ χαρίσασθέ μοι καὶ ὑπομείνατε, ἀκοῦσαι λόγου περιττοῦ καὶ ἀκαίρου καὶ μὴ πείσοντος ὑμᾶς. καὶ οὐδὲ [p. 31] μεγάλην εἶναι νομίζω τὴν δωρεάν: εἴτε γὰρ πεισθήσεσθε, ἄξιόν ἐστιν ἀκοῦσαι τοῦ τὰ λυσιτελῆ λέγοντος: εἴτε ἐφ̓ ὑμῖν ἀπόκειται τὸ πεισθῆναι, τί τοῦτο δύσκολόν ἐστιν, ἀνδρὶ φίλῳ λόγου μεταδοῦναι βουλομένῳ μάτην εἰπεῖν. καὶ τί δὴ τοῦτό ἐστιν, ὑπὲρ οὗ μέλλω μὲν συμβουλεύειν, ὀνομάσαι δὲ αὐτὸ ὀκνῶ; τὸ μὲν ὄνομα οὐκ ἀηδές, ὦ ἄνδρες Νικομηδεῖς, οὔτε ἐν ταῖς οἰκίαις οὔτε ἐν ταῖς συγγενείαις οὔτε ἐν ταῖς

[5] Я хочу обратиться к вам с особой просьбой, жители Никомедии, — и окажите мне услугу, проявив терпение, — выслушайте речь, которая является излишней и несвоевременной и которая, возможно, не убедит вас. Более того, я также не считаю это большой услугой, о которой прошу; ибо, если вас убедили мои слова, вам стоит потратить время на то, чтобы выслушать того, кто говорит вам то, что вам выгодно; в то время как, с другой стороны, если вы оставляете за собой молчаливое согласие, что неприятного в том, что вы позволили взять слово другу, который готов говорить безрезультатно?”

Очень хорошо, что это за тема, по которой я собираюсь дать совет, но все же неохотно называю ее? Это слово, мужи Никомедии, не вызывает отвращения ни в доме, ни в клане, ни в дружеских кругах, ни в городах, ни у народов;

[6] φιλίαις οὔτε ἐν ταῖς πόλεσιν οὔτε ἐν τοῖς ἔθνεσιν. ὑπὲρ γὰρ ὁμονοίας ἐρῶν ἔρχομαι, καλοῦ μὲν ὀνόματος, καλοῦ δὲ πράγματος, ἄν δ̓ εὐθὺς προσθῶ περὶ τῆς πρὸς τίνας ὁμονοίας, τοῦτο δέδοικα, μὴ τὴν μὲν ὁμόνοιαν αὐτὴν ἐφ̓ ἑαυτῆς καλὴν εἶναι πιστεύσητε, τὸ δὲ πρὸς τούτους ὁμονοεῖν τοὺς ἀνθρώπους, οἷς ὁμονοεῖν φημι δεῖν ὑμᾶς, ἀδύνατον εἶναι νομίσητε. τοῦτο γάρ ἐστιν, ὃ μέχρι νῦν εἰς τὴν ἔχθραν καθίστησιν ὑμᾶς τὴν πρὸς ἀλλήλους καὶ οὐκ ἐᾷ γενέσθαι τὴν φιλίαν, τὸ πεπεῖσθαι δίχα λόγου μὴ δυνατὴν εἶναι ταῖς πόλεσι τὴν ὁμόνοιαν. μὴ θορυβήσητε δὲ ἀρχομένῳ πάλιν,

[6] ибо согласие - это то, о чем я собираюсь говорить, прекрасное слово и прекрасная вещь; но если я продолжу добавлять, согласие с кем, я боюсь, что, хотя вы можете быть убеждены, что согласие само по себе прекрасно, вы можете поверить, что быть согласным с теми людьми, с которыми, как я утверждаю, вы должны быть согласны, невозможно. Ибо то, что до сих пор приводило вас к вашей нынешней вражде друг к другу и препятствовало установлению дружбы, - это необоснованное убеждение, что согласие для ваших городов невозможно. Нет, не поднимай шума, когда я начну все сначала, но потерпи меня.

[7] ἀλλ̓ ὑπομείνατε. φημὶ δεῖν ὑμᾶς, ἄνδρες Νικομηδεῖς, ὁμονοῆσαι πρὸς Νικαεῖς: ἀκούσατε δὲ καὶ μὴ χαλεπήνητε μηδέπω, πρὶν ἂν εἴπω τὰς αἰτίας. οὐδὲ γὰρ ὁ νοσῶν πρὸς τὸν ἰατρὸν ὀργίζεται διατάττοντα τὴν θεραπείαν, ἀλλ̓ ἀκούει μὲν ἀηδῶς αὐτοῦ λέγοντος, ὅτι αὐτὸν καὶ τμηθῆναι δεῖ καὶ καυθῆναι, πείθεται δὲ ὅμως: περὶ γὰρ σωτηρίας ὁ κίνδυνός ἐστι. καίτοι τί τοῦτο εἶπον; τὸ γὰρ ἐμὸν φάρμακον, ὃ προσφέρω ταῖς πόλεσιν, ἥδιστόν ἐστι φαρμάκων

[7] Что я говорю, мужи Никомедии, так это то, что вы должны достичь согласия с никейцами; но выслушайте меня и пока не сердитесь, прежде чем я изложу свои причины. Ибо больной человек также не сердится на своего врача, когда тот назначает ему лечение, но, хотя ему неприятно слышать, что тот говорит, что он должен подвергнуться хирургическому вмешательству или прижиганию, все же он подчиняется; ибо на карту поставлена его жизнь. И все же, почему я это сказал? Ибо мое средство, то, которое я предлагаю вашим городам, - самое приятное средство, без которого ни один человек не захотел бы жить, если у него есть здравый смысл.

[8] καὶ χωρὶς οὗ ζῆν οὐδεὶς ἂν ἐθελήσειεν εὖ φρονῶν. βούλομαι δὲ διελεῖν τὸν λόγον καὶ τὸ πρῶτον ὑπὲρ αὐτῆς εἰπεῖν τῆς ὁμονοίας τῆς καθόλου, ποδαπόν τέ ἐστι καὶ τίνων αἴτιον, ἐξ ἐναντίας τὴν στάσιν καὶ τὴν ἔχθραν διακρίνας τὴν φιλίαν: εἶτα ῾ἔσται γάρ ἀκόλουθον τὸ τῆς ὁμονοίας ἀποδειχθείσης ὠφελίμου τοῖς ἀνθρώποις ἅπασιν̓ ἀποδεῖξαι ταύτην τὴν ὁμόνοιαν τῶν πόλεων τούτων καὶ ἀναγκαιοτάτην οὖσαν ὑμῖν καὶ λυσιτελεστάτην. οὐκ ἀποστήσομαι δὲ εἰπεῖν οὐδ̓ ὅπως ἂν μεῖναι γενομένη δύναιτο: καὶ γὰρ τοῦτο ὁρῶ [p. 32]

[8] Но я хочу прервать свое выступление и прежде всего поговорить о самом согласии в целом, рассказав как о том, откуда оно приходит, так и о том, чего оно достигает, а затем противопоставить это раздору и ненависти в противовес дружбе. Ибо, когда будет доказано, что согласие полезно для всего человечества, естественным образом последует доказательство того, что это конкретное согласие между этими конкретными городами является для вас как совершенно необходимым, так и весьма прибыльным. Я, однако, не воздержусь также от рассказа о том, как может сохраняться единодушие, когда оно однажды достигнуто; ибо эта проблема, как я вижу, действительно беспокоит многих.

[9] πολλοῖς ἐνοχλοῦν. εὔχομαι δὲ τοῖς θεοῖς πᾶσι καὶ τοῖς ὑμετέροις καὶ τοῖς ἐκείνων, εἰ ταῦτα εὐνοίᾳ τῇ πρὸς μόνους ὑμᾶς ἐγὼ νῦν λέγω καὶ μηδεμίαν οἰκείαν θηρώμενος δόξαν ἤ λυσιτέλειαν ἐκ τῆς καταλλαγῆς τῆς ὑμετέρας, καὶ πρὸ πάντων εἰ μέλλει λυσιτελήσειν τῇ πόλει, δοῦναι μὲν ἐμοὶ τοὺς ἀξίους τοῦ πράγματος εἰπεῖν λόγους, παρασχεῖν δὲ ὑμᾶς ἐμοὶ πεισθῆναι τὰ συμφέροντα βουλομένους.

[9] Но я молюсь всем богам, как вашим, так и их, чтобы, если то, что я сейчас говорю, было сказано по доброй воле только к вам, а не в погоне за какой—либо личной славой или выгодой от вашего примирения, и, прежде всего, если этому суждено принести пользу государству, - если это правда, я молюсь, чтобы боги не только даровали мне такое красноречие, которое достойно моего дела, но и побудили вас прислушаться к моим советам в вопросах, которые идут вам на пользу.

[10] ὁμόνοιαν τοίνυν πάντες μὲν ἐπῄνεσαν ἀεὶ καὶ λέγοντες καὶ γράφοντες, καὶ μεστὰ τῶν ἐγκωμίων αὐτῆς ἐστι καὶ τὰ ποιήματα καὶ τὰ τῶν φιλοσόφων συγγράμματα, καὶ ὅσοι τὰς ἱστορίας ἐξέδοσαν ἐπὶ παραδείγματι αὐτῶν τῶν ἔργων ἀπέδειξαν αὐτὴν μέγιστον οὖσαν τῶν ἀνθρωπείων ἀγαθῶν, καὶ πολλοὶ τολμήσαντες ἤδη τῶν σοφιστῶν παραδόξους εἰπεῖν λόγους μόνον τοῦτον οὐκ ἐπενοήθησαν ἐξενεγκεῖν, ὡς οὐ καλὸν ἡ ὁμόνοια καὶ σωτήριόν ἐστιν: τοῖς τε νῦν βουλομένοις αὐτὴν ἐγκωμιάζειν καὶ τοῖς ἀεὶ τοῦτο ποιεῖν ἄφθονος ἡ τῶν λόγων ὕλη, καὶ ἀεὶ καὶ πλείω καὶ

[10] Что ж, тогда все люди всегда восхваляли конкорд как в устной, так и в письменной форме. Не только произведения поэтов и философов в равной степени полны восхвалений согласия, но и все, кто опубликовал свои истории, чтобы дать образец для практического применения, показали, что согласие является величайшим из человеческих благословений, и, более того, хотя многие софисты в прошлом отваживались делать парадоксальные утверждения, это единственное, что им не пришло в голову опубликовать — что согласие не является прекрасной и спасительной вещью. Поэтому не только для тех, кто сейчас желает воспеть ему хвалу, но и для тех, кто в любое время сделал бы это, материала для их использования предостаточно, и когда-нибудь о нем можно будет сказать больше и прекраснее.

[11] κρείττω περὶ αὐτῆς ἐξέσται λέγειν. εἴτε γὰρ ὑπὲρ γενέσεως αὐτῆς πολυπραγμονεῖν ἐθέλοι τις, ἀνάγκη τὴν ἀρχὴν αὐτῆς ἐπανάγειν ἐπὶ τὰ μέγιστα τῶν θείων πραγμάτων. ἡ γὰρ αὐτὴ καὶ φιλία ἐστὶ καὶ καταλλαγὴ καὶ συγγένεια, καὶ ταῦτα πάντα περιείληφεν. καὶ τὰ στοιχεῖα δὲ τί ἄλλο ἢ ὁμόνοια ἑνοῖ; καὶ δἰ οὗ σῴζεται πάντα τὰ μέγιστα, τοῦτό ἐστι, καὶ δἰ οὗ πάντα ἀπόλλυται, τοὐναντίον. εἰ μὲν οὖν μὴ θνητὸν ἦμεν οἱ ἄνθρωποι γένος μηδ̓ ἔδει πολλὰ εἶναι τὰ φθείροντα ἡμᾶς, οὐκ ἂν ἦν οὐδὲ ἐν τοῖς ἀνθρωπίνοις ἡ στάσις, ὥσπερ οὐδὲ ἐν τοῖς θείοις ἔνεστιν. ᾧ δὲ μόνῳ τῆς εὐδαιμονίας ἀπολειπόμεθα τῆς θείας καὶ τῆς ἀφθάρτου διαμονῆς ἐκείνων, τοῦτό ἐστιν, ὅτι μὴ πάντες ὁμονοίας αἰσθανόμεθα, ἀλλ̓ εἰσὶν οἱ καὶ τὴν ἐναντίαν αὐτῇ φιλοῦντες, τὴν στάσιν, ἧς μέρη καὶ ὑπουργήματα πόλεμοι καὶ μάχαι, καὶ ταῦτα ἐν τοῖς δήμοις ἀναστρέφεται

[11] Например, если человек пожелает углубиться в его происхождение, он должен проследить самое его начало до величайшей из божественных вещей. Ибо одно и то же проявление - это и дружба, и примирение, и родство, и оно охватывает все это. Более того, что, как не согласие, объединяет элементы? Опять же, то, благодаря чему сохраняются все величайшие вещи, - это согласие, в то время как то, благодаря чему все разрушается, - это его противоположность. Итак, если бы мы, человеческие существа, по своей природе не были расой смертных, и если бы силы, уничтожающие нас, не были обязательно многочисленными, не было бы раздоров даже в человеческих делах, точно так же, как их до сих пор нет в божественных. Однако единственное, в чем нам не хватает благословения богов и их нерушимого постоянства, так это в том, что не все мы чувствительны к согласию, но, напротив, есть те, кто действительно любит его противоположность, раздор, из которого войны и сражения составляют отделы и вспомогательные виды деятельности, и эти явления постоянно действуют в сообществах и нациях, точно так же, как болезни в наших телах.

[12] καὶ τοῖς ἔθνεσιν, ὥσπερ ἐν τοῖς σώμασιν αἱ νόσοι. καὶ γὰρ τὴν ὑγείαν ἐπιστάμενοι μέγιστον οὖσαν τῶν ἀνθρωπίνων ἀγαθῶν ὅμως αὐτῇ πολλάκις αὐτοὶ καθ̓ αὑτῶν ἐπιβουλεύομεν, οἱ [p. 33] μὲν ἡδοναῖς πεισθέντες, οἱ δὲ πόνους φεύγοντες ὑγιεινοὺς καὶ διαίτας σώφρονας. εἰ δὲ μὴ τοῦτο τοῖς μεγίστοις τῶν κακῶν ὑπῆρχε βοήθημα, ἡ παραυτίκα ἡδονή, δύναμιν ἂν οὐδ̓ ὅλως εἶχε βλάπτειν: νῦν δὲ αὐτοῖς ἔδωκεν ἡ φύσις, ὥστε ἐξαπατᾶν δύνασθαι

[12] Ибо на самом деле, хотя мы прекрасно знаем, что здоровье - величайшее из человеческих благословений, все же часто мы сами замышляем против него что-то себе во вред, кто-то поддается соблазну удовольствий, а кто-то уклоняется от полезных для здоровья занятий и благоразумных привычек. С другой стороны, если бы величайшее из наших зол не поддерживалось сиюминутным удовольствием, у них вообще не было бы силы причинить нам вред; но как бы то ни было, Природа дала им это, и поэтому они могут обманывать и радовать свои жертвы.

[13] καὶ τέρπειν τοὺς ἀδικουμένους. καὶ ἐπί γε ᾧ τις ἂν καὶ μάλιστα φθονήσειεν αὐτοῖς, ἐκεῖνό ἐστιν ὅτι πάντα τὰ κακὰ λυπεῖ τοὺς ἀνθρώπους ὁποῖά ἐστιν ἐπισταμένους. εἰ μὲν οὖν τις ἐρωτήσειεν ἕνα ἄνδρα ἢ πολλοὺς ὁμοῦ περὶ τῶν ὀνομάτων αἰτῶν, ἐν ποίῳ δὴ μέρει τὰ τοιαῦτα κατατάττεται, πόλεμοι καὶ στάσεις καὶ νόσοι καὶ τὰ τούτοις ὁμότροπα, οὐδὲν ἂν μελλήσας ἀποκρίναιτο οὐδεὶς ὅτι ταῦτα ἐν τοῖς κακοῖς τάττεται καὶ οὕτως ὡς ἔχει καὶ νενόμισται

[13] Более того, что на самом деле может вызвать наибольшее негодование по отношению к человечеству, так это то, что все зло поражает их, хотя они хорошо знают свою природу. Во всяком случае, если бы кто-нибудь задал вопрос одному человеку или группе людей о самих терминах, спрашивая, к какой категории следует отнести такие термины, как войны, фракции, болезни и тому подобное, никто бы ни минуты не колебался с ответом, что они отнесены к числу зол, и что они не только являются таковыми, но и рассматривались таким образом и называются злом.

[14] καὶ καλεῖται κακά. τὰ δ̓ ἐναντία τούτοις, εἰρήνη καὶ ὁμόνοια καὶ ὑγεία, καὶ ταῦτα οὐδεὶς ἂν ἀντείποι μὴ οὐχὶ ἀγαθὰ καὶ εἶναι καὶ λέγεσθαι. φανερᾶς δὲ οὕτως οὔσης τῆς μάχης τῶν κακῶν καὶ τῶν ἀγαθῶν, ὅμως εἰσί τινες, μᾶλλον δὲ πολλοί, οἵτινες τῶν κακῶν τοῖς ὁμολογουμένοις χαίρομεν. καὶ περὶ δὲ τῆς νεὼς πάντες οἱ πλέοντες ἐπιστάμενοι διότι μία αὕτη ἐστὶ σωτηρία, τὸ τοὺς ναύτας ὁμονοεῖν καὶ τῷ κυβερνήτῃ πείθεσθαι, γενομένης δὲ στάσεως ἐν αὐτῇ καὶ ἀπειθείας διότι καὶ τὰ δεξιὰ πολλάκις τῶν πνευμάτων εἰς ἐναντίον τῇ νηὶ περιίσταται καὶ τῶν λιμένων ἀποτυγχάνουσιν ἐγγὺς ὄντων, ὅμως στασιάζουσιν ἔστιν ὅτε ὑπὸ ἀφροσύνης οἱ ναῦται,

[14] А что касается их противоположностей, мира, согласия и здоровья, никто не станет отрицать, что они в равной степени являются благами и называются ими. Но хотя конфликт между злом и добром столь очевиден, все же среди нас есть некоторые — или, скорее, очень многие, — которые наслаждаются вещами, которые, по общему признанию, являются злом. И возьмем, к примеру, корабль — хотя все на борту хорошо знают, что единственная надежда благополучно добраться до порта заключается в том, чтобы матросы были в хороших отношениях друг с другом и слушались шкипера, но когда на нем возникают раздоры и мятежи, даже попутные ветры часто изменяют курс корабля, и они не могут добраться до своих гаваней, даже когда находятся поблизости, все равно матросы иногда по глупости ссорятся, и это приводит к их гибели, хотя они знают причину своей гибели.

[15] καὶ τοῦτο ἀπόλλυσιν αὐτοὺς ἐπισταμένους τοῦ ὀλέθρου τὴν αἰτίαν. καὶ τῶν οἴκων δὲ τῆς σωτηρίας οὔσης ἔν τε τῇ τῶν δεσποτῶν ὁμοφροσύνῃ καὶ ἐν τῇ τῶν οἰκετῶν πειθαρχίᾳ, πολλοὺς ὅμως οἴκους ἀπώλεσεν ἥ τε δεσποτικὴ στάσις καὶ ἡ κακοδουλία. τῷ μὲν γὰρ ἅρματι ποία καταλείπεται σωτηρία τῶν ἵππων συνθεῖν μὴ θελόντων; ἐπειδὰν γὰρ ἄρξωνται διαστάντες ἀφέλκειν ἄλλος ἀλλαχῇ, πᾶσα ἀνάγκη κινδυνεύειν τὸν ἡνίοχον. ὁ δὲ γάμος ὁ ἀγαθὸς τί ἄλλο ἐστὶν ἢ ὁμόνοια ἀνδρὸς πρὸς γυναῖκα; καὶ ὁ κακὸς γάμος τί ἄλλο ἐστὶν ἤ ἡ τούτων διχόνοια; καὶ τέκνων δὲ τίς ὠφέλεια γονεῦσιν, ὅταν [p. 34] ὑπὸ ἀφροσύνης ἄρξηται στασιάζειν πρὸς αὐτούς; ἡ δὲ ἀδελφότης

[15] Опять же, возьмем наши семьи — хотя их безопасность зависит не только от единомыслия хозяина и хозяйки, но и от послушания слуг, все же как ссоры хозяина и хозяйки, так и злобность слуг привели к разрушению многих семей. Почему, какая безопасность остается колеснице, если лошади отказываются бежать в упряжке? Ибо, когда они начинают разделяться и тянуть одну в одну сторону, а другую в другую, возница неизбежно оказывается в опасности. А хороший брак, что это еще, кроме согласия между мужем и женой? А плохой брак, что это, кроме их разногласий? Более того, какую пользу приносят дети родителям, когда по глупости они начинают бунтовать против них? А что такое братство, кроме согласия братьев? А что такое дружба, кроме согласия между друзьями?

[16] τί ἄλλο ἐστὶν ἢ ἀδελφῶν ὁμόνοια; ἡ δὲ φιλία τί ἄλλο ἢ φίλων ὁμόνοια; καὶ ταῦτα πάντα οὐ μόνον ἀγαθά ἐστι καὶ καλά, ἀλλὰ καὶ ἥδιστα: τὰ δὲ ἐναντία τούτοις οὐ κακὰ μόνον, ἀλλὰ καὶ ἀηδῆ: καὶ ὅμως αὐτὰ πολλάκις ἀντὶ τῶν ἡδίστων ἀγαθῶν προαιρούμεθα. τοὺς μὲν οὖν πολέμους ἤδη τινὲς ἀντὶ τῆς εἰρήνης ἐπανείλοντο μεγάλων ὄντων τῶν διαφόρων, οὐχ ὡς τὸ μάχεσθαι κρεῖττον ὂν ἢ ἥδιον καὶ δικαιότερον τοῦ τὴν εἰρήνην ἄγειν, ἀλλ̓ οἱ μὲν ὑπὲρ βασιλείας, οἱ δὲ ὑπὲρ ἐλευθερίας, οἱ δὲ γῆν κτώμενοι μὴ ἔχοντες, οἱ δὲ θάλατταν περιποιούμενοι: καὶ τηλικούτων ὅμως τῶν ἄθλων κειμένων ἐν τῷ μέσῳ πολλοὶ κατέθεντο τὸν πόλεμον ὡς οὐκ ἂν

[16] Кроме того, все эти вещи не только хороши и благородны, но и очень приятны, тогда как их противоположности не только злы, но и неприятны; и все же мы часто предпочитаем их самым приятным благам. Например, были времена, когда люди выбирали войну вместо мира, несмотря на большие различия между ними, не в заблуждении, что сражаться лучше, приятнее и праведнее, чем поддерживать мир, а потому, что кто-то стремился к королевской власти, кто-то к свободе, кто-то к территории, которой у них не было, а кто-то к контролю над морем. И все же, хотя награды, ожидающие победителя, столь богаты, многие отвергли войну как зло, недостойное того, чтобы они отдавали предпочтение вещам высшей ценности.

[17] ὄντα οὐδὲ ἀντὶ τῶν μεγίστων αἱρεθῆναί σφισιν ἄξιον. τὸ δὲ καὶ χωρὶς ὑποθέσεως πολεμεῖν καὶ μάχεσθαι τί ἄλλο ἢ μανία παντελής ἐστι καὶ διὰ ταύτην κακῶν ἐπιθυμία; τὰ μὲν οὖν θηρία διὰ τοῦτο μάλιστα οἱ ἄνθρωποι μισοῦμεν, ὅτι πόλεμος ἡμῖν ἀδιάλλακτος πρὸς ταῦτά ἐστιν ἀεί. πολλοὶ δὲ καί τινες ἡμῶν καὶ τοῖς ἀνθρώποις ὡς θηρίοις χρώμενοι χαίρουσι τῇ πρὸς τὸ ὁμόφυλον γιγνομένῃ μάχῃ. καὶ οὐδὲ τῶν σημείων αἰσθανόμεθα τῶν θείων, ὅσα

[17] Но ведение войны и сражение даже без повода - что это, как не крайнее безумие и тяга ко злу, порожденная безумием? Главная причина, по которой мы, люди, ненавидим диких зверей, заключается в том, что между ними и нами вечно ведется безжалостная война; и все же многие даже из нас относятся к людям как к диким зверям и получают удовольствие от конфликта с себе подобными.

[18] διδάσκοντες ἡμᾶς ὁμονοεῖν αὑτοῖς ἐπεφήμισαν. καὶ γὰρ κήρυκές τινες ἐκ τῶν θεῶν εἶναι λέγονται, καὶ διὰ τοῦτο καὶ παῤ ἡμῖν εἰρήνη μὲν ἐπικηρύσσεται, πόλεμοι δὲ ὡς ἐπὶ τὸ πλεῖστον ἀκήρυκτοι γίγνονται. καὶ γυμνοὶ πρεσβεύουσιν εἰς ὡπλισμένους ὑπὲρ εἰρήνης καὶ ἀδικῆσαι οὐκ ἔξεστιν αὐτῶν οὐδένα, ὡς τῶν θεῶν ἅπαντας τοὺς ὑπὲρ φιλίας ἀγγέλους. καὶ ὅταν συνερχομένων εἰς μάχην στρατῶν ἢ διοσημία φανῇ αἰφνίδιος ἢ τῆς γῆς γένηται σεισμός, ἀποστρέφονται εὐθὺς οἱ ἄνθρωποι καὶ ἀποχωροῦσιν ἀπ̓ ἀλλήλων,

[18] Более того, мы не обращаем внимания на знаки, посылаемые богами, на все те знаки и предзнаменования, с помощью которых они пытаются научить нас жить в хороших отношениях друг с другом. Действительно, говорят, что они как бы вестники, посланные богами, и по этой причине и среди нас, в то время как вестники провозглашают мир, войны по большей части происходят без предупреждения. Более того, люди идут безоружными в вооруженный лагерь в качестве посланников с просьбой о мире, и никому из них не разрешается причинять зло, поскольку считается, что все посланники от имени дружбы являются слугами богов. Опять же, всякий раз, когда армии собираются вместе для битвы, внезапно появляется знамение с небес или происходит сотрясение земли, люди немедленно разворачиваются и отходят друг от друга, полагая, что боги не желают, чтобы они сражались;

[19] ὡς τῶν θεῶν οὐ βουλομένων αὐτοὺς μάχεσθαι. πολέμου δὲ σημεῖον οὐδὲν θεῖόν ἐστιν ὑπειλημμένον. καὶ ὅσα δὲ ἥδιστά τε τοῖς ἀνθρώποις2καὶ εὐδαιμονίας σύμβολα, ταῦτα πάντα ποιοῦμεν, ἐπειδὰν εἰρήνη γένηται, καὶ στεφανούμεθα καὶ θύομεν καὶ ἑορτάζομεν: τὰ δὲ ἐναντία πάντα ἐν τοῖς πολέμοις, ὥσπερ ἐν τοῖς πένθεσι, καὶ συγκλειόμεθα ἔσω πυλῶν καὶ δεδοίκαμεν πάντα καὶ ἀπελπίζομεν ἑαυτούς: καὶ αἱ γυναῖκες τότε ὑπὲρ τῶν ἀνδρῶν κλαίουσι καὶ οἱ [p. 35]

[19] но никакое божественное предзнаменование не считается сигналом к войне. И более того, когда наступает мир, мы делаем все то, что не только наиболее приятно для смертных, но и является признаком счастья — мы украшаем себя гирляндами, приносим жертвы и устраиваем пышные празднества; но во время войны, как и во время траура, мы поступаем совершенно наоборот — запираемся за воротами, живем в страхе перед каждой вещью и предаемся отчаянию. Более того, в такие моменты женщины оплакивают своих мужей, а дети - своих отцов, как оплакивали бы величайшие бедствия.

[20] παῖδες ὑπὲρ τῶν πατέρων ὡς ἐπὶ τοῖς μεγίστοις κακοῖς. ἐπειδὰν μὲν οὖν λοιμὸς ἢ σεισμὸς γένηται, τοῖς θεοῖς ἐγκαλοῦμεν, ὡς κακῶν παρέχουσιν τοῖς ἀνθρώποις αἰτίας, καὶ οὔ φαμεν αὐτοὺς εἶναι δικαίους οὐδὲ φιλανθρώπους, οὐδὲ ἂν τὰ μάλιστα ἡμῖν ἡμαρτηκόσιν ἐπιτιμῶσι σὺν τῇ δίκῃ: τοσοῦτον μῖσός ἐστι πρὸς τὰ αὐτόματα τῶν κακῶν. πόλεμον δέ, ὅστις οὐχ ἧττον ἀπόλλυσιν ἢ σεισμός, αὐτοὶ προαιρούμεθα καὶ τοῖς αἰτίοις τούτων ἀνθρώποις οὐκ ἐγκαλοῦμεν οὐδέν, ὥσπερ ὑπὲρ ἐκείνων τοῖς θεοῖς, ἀλλὰ τούτους εἶναι καὶ φιλοδήμους δοκοῦμεν καὶ λεγόντων ἥδιστα ἀκούομεν αὐτῶν καὶ συμβουλεύουσι πειθόμεθα, καὶ πάσας αὐτοῖς παρέχομεν ἀντὶ τῶν κακῶν οὐκ ἀμοιβάς: ἀμοιβαὶ γὰρ ἐξ ἴσων ἄν ἐγίγνοντο πρὸς αὐτοὺς κακῶν: ἀλλὰ χάριτας καὶ τιμὰς καὶ ἐπαίνους: ὥστε σφόδρα ἂν εἶεν

[20] Опять же, всякий раз, когда случается эпидемия или землетрясение, мы обвиняем богов, полагая, что они приносят несчастья человечеству, и мы утверждаем, что они не праведны и не доброжелательны, даже если они справедливо наказывают нас за самые тяжкие грехи; так велика наша ненависть к тому злу, которое происходит случайно. И все же войну, которая не менее разрушительна, чем землетрясение, мы выбираем по собственной воле; и мы нисколько не виним людей, ответственных за это зло, как мы виним богов за землетрясение или эпидемию, но мы даже считаем их патриотами и слушаем их с восторгом, когда они говорят, мы следуем их советам, и в качестве платы за причиняемое ими зло мы оказываем им всевозможные — я не буду говорить "воздаяние", потому что возвращение означало бы воздачу злом за зло, — а скорее благодарность, почести и слова похвалы; и поэтому они были бы действительно очень безмозглыми, если бы пощадили их. те, кто даже благодарен за свое зло.

[21] ἀνόητοι τῶν ἐπὶ τοῖς κακοῖς ἔτι χάριν εἰδότων φειδόμενοι. τὸ μὲν οὖν πρῶτον, ἄνδρες Νικομηδεῖς, τὰς αἰτίας τῆς στάσεως ἴδωμεν. εἰ μὲν γὰρ τηλικαῦτά ἐστιν, ὥστ̓ ἄξιον εἶναι πολεμεῖν πόλεμον οὐ σύντομον, οἷος ἄν τοῖς ὅπλοις ἐγίγνετο καὶ παρηγορίαν εἶχε τὸ τάχος τῆς διακρίσεως, ἀλλὰ μακρὸν καὶ ἄπαυστον, ὥστε αὐτὸν ὑπολείπεσθαι καὶ τοῖς παισὶ καὶ τοῖς ἐκγόνοις καὶ μηδέποτε σχεῖν ἐλπίδα καταλλαγῆς: ἀγωνιζώμεθα καὶ στασιάζωμεν καὶ πράγματα παρέχωμεν ἀλλήλοις, ὅσα ἔνεστι παρέχειν, ἀχθόμενοι διότι μὴ καὶ πλείω δυνάμεθα. εἰ δὲ μάλιστα μὲν οὐδέν ἐστι τὸ ἆθλον τούτου τοῦ κακοῦ, τὰ δὲ δοκοῦντα εἶναι καὶ μικρά ἐστι καὶ φαῦλα καὶ οὐδ̓ ἰδιώτας ὑπὲρ αὐτῶν στασιάζειν ἄξιόν ἐστιν, οὐχ ὅπως πόλεις τηλικαύτας: μὴ πάσχωμεν ὅμοιόν τι τοῖς ἄφροσι τῶν παίδων, οἵτινες αἰδούμενοι μὴ δοκῶσι μάτην ὀργίζεσθαι τοῖς πατράσιν ἢ

[21] Итак, прежде всего, мужи Никомедии, давайте разберемся в причинах вашей вражды. Ибо, если проблемы настолько велики, что уместно вести войну не короткую, какую можно было бы вести силой оружия и утешаться быстротой ее решения, а вместо этого долгую войну без перерыва, войну, которую можно передать нашим детям и детям наших детей и которая никогда не даст надежды на урегулирование, тогда давайте вступим в борьбу, продолжим раздор и доставим друг другу все возможные неприятности, досадуя, что наши силы не стали еще больше. Но если в лучшем случае награда, ради которой терпят это зло, - сущее ничто, а предполагаемые проблемы незначительны и ничтожны, и ссориться из-за них не подобает даже частным лицам, не говоря уже о городах такой важности, тогда давайте вовсе не будем вести себя как неразумные дети, которые, стыдясь, чтобы их отцы или матери не показались им беспричинно разгневанными, не желают легко мириться друг с другом.

[22] ταῖς μητράσιν οὐ βούλονται καταλλάττεσθαι ῥᾳδίως. ὑπὲρ μὲν οὖν γῆς ἢ θαλάττης οὐδὲ μαχόμεθα, ἀλλὰ θαλάττης μὲν οὐδ̓ ἀντιποιοῦνται πρὸς ὑμᾶς οἱ Νικαεῖς, ἀλλ̓ ἡδέως, ὥστε μηδεμίαν παρέχειν μάχην, διακέκρινται. καὶ μὴν οὐδὲ ὑπὲρ προσόδων ἀγωνιζόμεθα, ἀλλὰ ἑκάστοις ἀπόχρη τὰ οἰκεῖα: καὶ ταῦτα δὲ τυγχάνει διωρισμένα, καὶ μήν γε καὶ τἄλλα πάντα, ὥσπερ ἐν εἰρήνῃ καὶ φιλίᾳ. καὶ καρπῶν εἰσιν ἀντιδόσεις καὶ γάμων ἐπιμιξίαι καὶ ἀπ̓ αὐτῶν καὶ συγγένειαι πολλαί τινες ἤδη γεγενημέναι: καὶ προξενίας [p. 36] δὲ ἔχομεν καὶ φιλίας ἰδιωτικάς. θεούς τε τοὺς αὐτοὺς νομίζετε καὶ τὰς ἑορτὰς τὰς πλείστας ὁμοίως ἄγετε. καὶ μὴν οὐδὲ ὑπὲρ τῶν ἐθῶν οὐκ ἔστιν οὐδεμία ὑμῖν μάχη. τούτων δὲ ἁπάντων οὐκ ἔχθρας παρεχόντων αἰτίαν, ἀλλὰ τοὐναντίον φιλίας καὶ ὁμονοίας,

[22] Ну что ж, теперь мы, конечно, сражаемся не за сушу или море; напротив, никейцы даже не предъявляют вам встречных требований из-за моря, но они с радостью отказались от соперничества, чтобы не давать повода для конфликта. И более того, мы тоже не боремся за доходы, но каждая сторона довольствуется тем, что принадлежит ей; более того, эти вопросы, так уж получилось, были четко разграничены — как, впрочем, и все остальное помимо этого — как будто в мире и дружбе. Более того, между двумя городами существует обмен продуктами, а также смешанные браки, и, как следствие, между нами уже установилось множество семейных уз; да, и у нас есть доверенные лица и узы личной дружбы, которые нас объединяют. Кроме того, вы поклоняетесь тем же богам, что и они, и в большинстве случаев проводите их праздники так же, как они. На самом деле, у вас нет разногласий и по поводу ваших обычаев. И все же, хотя все это дает повод не для вражды, а скорее для дружбы и согласия, мы все равно сражаемся.

[23] μαχόμεθα. κἄν τις ὑμᾶς ἐπιστὰς ἔρηται, Τί δὲ ὑμᾶς οἱ Νικαεῖς ἀδικοῦσιν; οὐδὲν εἰπεῖν ἕξετε. κἂν ἐκείνων πύθηται πάλιν, Τί δὲ οἱ Νικομηδεῖς ἀδικοῦσιν ὑμᾶς; οὐδὲ αὐτοὶ λέγειν ἕξουσιν οὐδὲ ἕν. ἀλλὰ ἆθλόν ἐστιν ἐστιν ἐν τῷ μέσῳ κείμενον, ὑπὲρ οὗ διαφέρεσθε. καὶ τί τοῦτό ἐστιν; ἃ μέν γε καὶ ὀνομάσαι ἄξιον καὶ ὁμολογῆσαι καὶ περὶ ὧν ἂν καὶ συγγνοίη τις τοῖς ἀγωνιζομένοις, τούτων οὐδέν ἐστι, τὰ δὲ ὄντα οὐδὲ εἰπεῖν οὐδὲ ὁμολογῆσαι ὡς καλῶς ἔχει: τοιαῦτά ἐστιν, οὕτω σμικρά, οὕτως τὰ τυχόντα, ἐφ̓ οἷς οἱ μὲν ἀνόητοι

[23] И если кто-нибудь подойдет и спросит вас: “Но чем никейцы обижают вас?” - вам нечего будет ответить. И если он спросит их в свою очередь: “Но как жители Никомедии обижают вас?” - им тоже нечего будет сказать.

Однако на кону между вами стоит приз, из-за которого у вас разногласия. И что же это за приз? Это ни одна из тех вещей, которые уместно называть или признавать, и конкуренты, за которые можно было бы даже простить, более того, его составные элементы нехорошо даже упоминать или признавать; они такой природы, такие мелкие, такие банальные, вещи, которыми, возможно, могли бы гордиться глупцы, но не любой здравомыслящий человек.

[24] φιλοτιμηθεῖεν ἂν ἴσως, εὖ δὲ φρονῶν ἂν οὐδεὶς. οἱ γὰρ παρακαλοῦντες ὑμᾶς ἐπὶ τὴν στάσιν: δἰ ἃς δὲ αἰτίας οὐκ ἐμὸν ἴσως ἐξελέγχειν: ἀλλ̓ οἵ γε χαίροντες αὐτῇ τοῦτο μόνον λαλοῦσιν: Ὑπὲρ πρωτείων ἀγωνιζόμεθα. τούτους οὖν αὐτοὺς ἐρήσομαι πάλιν ἐγώ: Τίνων πρωτείων; καὶ πότερον ἔργῳ καὶ πράγματι δοθησομένων ἢ περὶ ὀνόματος αὐτὸ μόνον ἐστὶν ὑμῖν ἡ μάχη; καὶ πρότερον γὰρ δήποτε ἀκούω τὸ αὐτὸ τοῦτο γενέσθαι στάσεως Ἑλληνικῆς αἴτιον, καὶ πολεμῆσαι περὶ τῶν πρωτείων τοὺς Ἀθηναίους καὶ τοὺς Λακεδαιμονίους.

[24] Что касается тех, кто вызывает вас на соревнование — но их мотивы, возможно, не мне разбирать, — как бы то ни было, те, кто получает от этого удовольствие, болтают только об этом: “Мы боремся за первенство”. Очень хорошо, я отвечу этим же людям вопросом: “Какое первенство? И является ли это первенством, когда тебе фактически уступают, или это твоя битва за имя и ничего больше?”

Да, я слышал, что это не первый раз, когда то же самое послужило причиной раздора среди греков — что афиняне и спартанцы вступили в войну за первенство.

[25] καὶ διότι μὲν οὐδὲ ἐκείνοις ἐλυσιτέλησεν ἡ στάσις καὶ ὁ πόλεμος, ἀλλὰ πρὸς ἀλλήλους ἀγωνιζόμενοι περὶ τῶν πρωτείων ἀπώλεσαν αὐτὰ ἀμφότεροι, καὶ ὑμεῖς ἅπαντες ἐκεῖνα ἴστε καὶ ἴσως κἀγὼ μικρὸν ὕστερον ὑπὲρ αὐτῶν ἐρῶ. τί δέ; τοῦτο ὡς ὅμοιον ἐκείνῳ προβαλλόμενοι λέγουσιν; Ἀθηναῖοι περὶ τοῦ φόρους λαμβάνειν παρὰ τῶν νησιωτῶν ἐπολέμουν, καὶ περὶ τοῦ δικάζειν οἴκοι τὰς ἁπάντων δίκας Ἑλλήνων ἠγωνίζοντο, καὶ καθόλου περὶ

[25] Более того, что раздоры и войны также не были выгодны в их случае, но в борьбе друг с другом за первенство они оба потеряли его, вы все знаете, и я сам, возможно, упомяну немного позже. Что тогда? Предлагая эту вашу борьбу, говорят ли они о ней как о подобной борьбе афинян и спартанцев? Афиняне вели войну, чтобы продолжать получать дань с островитян, и они и их противники сражались друг с другом за право каждого человека рассматривать свои судебные иски в его собственном родном городе, и, вообще говоря, война между этими государствами велась за приз империи.

[26] βασιλείας ὁ πόλεμος ἦν ταῖς πόλεσιν ἐκείναις. ἡμεῖς δὲ ἂν ἀπολάβωμεν τὸ πρωτεῖον ἀμαχεὶ παραδόντων αὐτὸ τῶν Νικαέων, πότερα ληψόμεθα τοὺς φόρους, οὓς νῦν ἐκεῖνοι λαμβάνουσιν; ἢ τὰς πόλεις τὰς συντελούσας εἰς τὸ παῤ ἐκείνοις δικαστήριον [p. 37] ἐνταυθοῖ καλέσομεν; ἢ πέμψομεν αὐτοῖς ἁρμοστάς; ἢ δεκάτας τὰς παρὰ τῶν Βιθυνῶν ἐκείνοις ἔλαττον παρέξομεν; ἢ τί ἔσται; καὶ τί ἡμῖν γενήσεται πλέον; ἐγὼ γὰρ ὑπὲρ ἁπάντων νομίζω τοὺς ἀνθρώπους τῶν πραττομένων οὐχὶ μάτην οὐδὲ εἰκῇ σπουδάζειν, ἀλλ̓

[26] Но если мы вернем себе первенство, а никейцы откажутся от него без боя, будем ли мы получать дань, которую они получают сейчас? Должны ли мы вызвать сюда для суда города, которые сейчас находятся под их юрисдикцией? Должны ли мы послать к ним военных губернаторов? Должны ли мы тем более разрешить им получать десятину с Вифинии? Или какова будет ситуация? И какая выгода достанется нам? Ибо я верю, что во всех своих начинаниях люди не прилагают усилий праздно или наугад, но что их борьба всегда направлена к какой-то цели.

[27] ἀεὶ γίγνεσθαι τὸν ἀγῶνα ἀντί τινος. ὁ μὲν γὰρ πολεμῶν ἢ περὶ ἐλευθερίας ἀγωνίζεται, καταδουλουμένων αὐτὸν ἄλλων, ἢ περὶ ἀρχῆς, αὐτὸς ἑτέρους καταδουλούμενος. ὁ δὲ πλέων τὴν θάλατταν οὐκ ἄλην εἰκῇ διατίθεται: κινδυνεύει γὰρ ἤτοι γε ὁδοῦ χάριν ἢ ἐμπορίας. ἵνα δὲ μὴ πάντα φέρω τὰ παραδείγματα, ἁπλῶς καὶ πράττομεν ἅπαντα οἱ ἄνθρωποι τέλους ἕνεκεν ἀγαθοῦ καὶ φεύγομεν τὰς ἐναντίας πράξεις τέλους ἕνεκεν κακοῦ. τὸ δὲ χωρὶς αἰτίας σπουδάζειν ἢ πονεῖν, τοῦτ̓ ἔστιν ὃ τοῖς ἀνοήτοις προσήκει μόνοις.

[27] Например, человек, который идет на войну, сражается либо за свободу — в этом случае другие пытаются поработить его, — либо за суверенитет — в этом случае он сам пытается поработить других. Точно так же человек, отправляющийся в море, не предпринимает бесцельных странствий, поскольку, несомненно, рискует, на который он идет, либо с целью добраться до какого-то пункта назначения, либо ради торговли людьми. Но, не приводя всех различных иллюстраций, одним словом, мы, человеческие существа, не только делаем все, что делаем, ради благой цели, но и избегаем противоположных действий из-за злой цели. С другой стороны, напрягаться или трудиться без причины

[28] εἰ μὲν οὖν τις σπουδὴν ἔχοι καλεῖσθαι βασιλεὺς ἰδιώτης ὤν, καὶ τοῦτο ἄριστα ἐπιστάμενος αὐτὸς ὑπὲρ αὑτοῦ, τοὐναντίον οὗτος ἢ δοκεῖ γέλωτα ὀφλήσει, χρώμενος ὀνόματι ψευδεῖ δίχα πράγματος. καὶ ἐπὶ τῶν ἄλλων δὲ ὁμοίως ἁπάντων, κἂν αὐλητής τις ἐθέλῃ δοκεῖν, αὐλεῖν οὐκ ἐπιστάμενος, κἂν μουσικὸς οὐδὲν ὑπὲρ μουσικῆς εἰδώς, κἂν κιθαριστὴς οὐδὲ ἅψασθαι τῆς λύρας ἐπιστημόνως δυνάμενος. τοὺς μὲν οὖν τοιούτους οὐδὲν κωλύσει καὶ μαινομένους δοκεῖν, ἡμεῖς δὲ οἰόμεθα, ἐὰν ἐπιγραφῶμέν που πρῶτοι, τὸ πρωτεῖον

[28] подходит только для дураков. Если, например, человек преследует серьезную цель называться королем, будучи всего лишь частным лицом — и когда, более того, он прекрасно знает этот факт о себе, — что совершенно противоречит его наивному воображению, он станет посмешищем, поскольку будет использовать фальшивый титул, лишенный реальности. И почти то же самое происходит и во всех других вопросах, хочет ли человек, чтобы его считали флейтистом, если он не умеет дуть на свирелях, или музыкантом, если он ничего не смыслит в музыкальном искусстве, или игроком на кифаре, если он не может даже разумно прикоснуться к арфе. Следовательно, хотя ничто не помешает таким людям считаться на самом деле сумасшедшими, воображаем ли мы, что при условии, что мы в какой-то степени зарегистрированы как “первые”, у нас действительно будет первенство?

[29] ἕξειν; ποῖον, ἄνδρες Νικομηδεῖς, πρωτεῖον; καὶ γὰρ δεύτερον ὑμᾶς ἐρήσομαι καὶ τρίτον: οὗ τί τὸ ὄφελός ἐστιν; οὗ τί τὸ ἔργον; ἀφ̓ οὗ πότερον πλουσιώτεροι γενησόμεθα ἢ μείζονες ἢ δυνατώτεροι; τὸ κενοδοξεῖν ἀνόητον μὲν εἶναι καὶ ἐπὶ τῶν ἰδιωτῶν νενόμισται, καὶ μάλιστα τούτων καταγελῶμεν καὶ διαπτύομεν αὐτοῖς καὶ τελευτῶντες ἐλεοῦμεν τοὺς οὐκ ἐπισταμένους τίνι διαφέρει δόξα ψευδὴς ἀληθοῦς: καὶ τῶν πεπαιδευμένων οὐδεὶς οὕτως ἔχει πρὸς αὐτὴν ὡς ἐπιθυμεῖν ἀνονήτου πράγματος: ταῖς δὲ πόλεσι φῇ τις κοινῇ προσήκειν

[29] Что это за первенство, мужи Никомедии? Видите ли, я собираюсь спросить вас во второй и даже в третий раз. Первенство, полезность которого в чем? Чья функция в чем? Тот, благодаря которому мы станем богаче, или больше, или могущественнее? Тщеславие стало рассматриваться как глупость даже среди частных лиц, и мы сами высмеиваем и ненавидим и в конце концов начинаем жалеть тех людей, которые прежде всего не знают, чем ложная слава отличается от подлинной; кроме того, ни у одного образованного человека нет такого чувства к славе, чтобы желать глупости.

Должны ли мы тогда сказать, что все эти вещи подобают нашим городам как сообществам, которые не подобают даже людям в частной жизни, воспитанным и культивируемым?

[30] ὅσα μηδὲ τῶν ἰδιωτῶν τοῖς γενναίοις καὶ πεπαιδευμένοις; καθόλου δ̓ εἴ τις ὑμᾶς ἔροιτο, Ἄνδρες Νικομηδεῖς, τί βούλεσθε, πότερον εἶναι πρῶτοι ταῖς ἀληθείαις ἢ καλεῖσθαι μὴ ὄντες; ὁμολογήσαιτε ἂν δήπουθεν εἶναι πρῶτοι μᾶλλον ἐθέλειν ἢ καλεῖσθαι μάτην. οὐ γὰρ τὰ ὀνόματα δύναμιν ἔχει τὴν τῶν πραγμάτων: ὅσα δὲ ταῖς [p. 38]

[30] Но, вообще говоря, если бы кто-нибудь спросил вас и сказал: “Мужи Никомедии, чего вы хотите? Быть первым в самой истине или быть названным первым, когда ты им не являешься?” Наверняка вы признаете, что предпочитаете быть первым, чем быть вызванным первым без всякой цели. Ибо имена не имеют силы фактов; тогда как вещи, которые действительно имеют данную природу, также с необходимостью должны быть названы так.

[31] ἀληθείαις ἐστὶ τοιαῦτα, οὕτω καὶ ἐξ ἀνάγκης ὀνομάζεται. πειρᾶσθε τοίνυν πρωτεύειν τῶν πόλεων τὸ μὲν πρῶτον ἐκ τῆς ἐπιμελείας τῆς περὶ αὐτάς: τοῦτο μὲν γάρ, καθὸ μητρόπολίς ἐστε, ἐξαίρετόν ἐστιν ἔργον ὑμέτερον: εἶτα τῷ παρέχειν αὑτοὺς δικαίους ἅπασι καὶ μετρίους καὶ μὴ πλεονεκτεῖν ἐν μηδενὶ μηδὲ βιάζεσθαι. ταῦτα γὰρ ἐξ ἀνάγκης ἀπεχθείας κινεῖ καὶ διαφοράς, φύσει μὲν τῶν ἐλαττόνων πρὸς τοὺς μείζονας ὑπόπτως διακειμένων, ὡς ἐξ ἅπαντος πλεονεκτεῖσθαι μελλόντων, ὅταν δὲ καὶ ἔργῳ τοῦτο γίγνηται,

[31] Поэтому постарайтесь занять первое место среди наших городов прежде всего благодаря вашей заботе о них — поскольку вы мегаполис, такова действительно ваша особая функция, — а также проявляя справедливость и умеренность по отношению ко всем, не проявляя жадности ни в одном вопросе и не пытаясь добиться своей цели силой. Ибо жадность и насилие неизбежно порождают ненависть и разногласия, поскольку естественно, что более слабая сторона склонна с подозрением относиться к более сильной, полагая, что их следует перехитрить во всех вопросах, и когда это действительно происходит, их враждебность еще более справедливо усиливается.

[32] δικαιότερον τῆς ἀπεχθείας παροξυνομένης. ἔξεστι δὲ ὑμῖν εὐεργετεῖν τὰς πόλεις καὶ πλέον καὶ μεῖζον ἢ ἐκείνοις, τὸ μὲν πρῶτον καὶ μάλιστα διὰ τὴν θάλατταν, ἐξ ἧς ἁπάντων μὲν καὶ τῶν νῦν κομιζομένων ῾δεῖ δὲ δημοσίᾳ χαρίζεσθαι τὴν πόλιν, οὐκ ἰδίᾳ τινάς᾿ τὰ δὲ καὶ διακλέπτοντες αὐτοί, τὰ δ̓ αἰτούμενοι παῤ ἕκαστα: καὶ ἀντιλέγετε μὲν οὐδέποτε τοῖς αἰτήσασιν ὑμεῖς, αὐτὸ δὲ ὅμως φορτικόν ἐστι τὸ τὴν τῆς αἰτήσεως ἀνάγκην ἔχειν. εἰ δὲ καὶ τούτων ἁπάντων μεταλαμβάνειν ἐπιτρέψετε τοῖς δήμοις τοῖς καθ̓ ἑκάστην ἡμέραν αἰτουμένοις τὸ πρὸς τὴν χρείαν ἐπεῖγον, πῶς οὐκ εἰκός ἐστι μείζους ὑμᾶς ἔσεσθαι παῤ αὐτοῖς, εὐεργετοῦντας αὐτούς; καὶ ἅμα καὶ μεγάλην ποιήσετε τὴν ὁμόνοιαν διὰ πάντων

[32] С другой стороны, в вашей власти приносить пользу городам полнее и эффективнее, чем никейцы, прежде всего из-за моря, все доходы от которого города делят даже сейчас, частично в качестве одолжения — хотя ваш город должен предоставлять одолжения официально, а не определенным лицам частным образом — частично также посредством их собственных контрабандных операций, а частично по заявлению в каждом отдельном случае; и хотя вы никогда не отказываете таким просителям, все же сама необходимость подачи заявления вызывает раздражение. Если, однако, вы действительно предоставите сообществам, которые изо дня в день ходатайствуют о том, что им срочно нужно, привилегию пользоваться всеми этими правами, разве не разумно предположить, что вы подниметесь в их глазах выше, когда станете их благотворителями? И в то же время вы также увеличите согласие, которое распространится повсюду.

[33] ἐλευσομένην. πειρᾶσθε δὲ καὶ τοῖς ἡγεμόσιν αἰδῶ παρέχειν, ἀεὶ τοῦτο φανερὸν καθιστάντες ὅτι μὴ ἀπόχρη ὑμῖν καλῶς διοικεῖσθαι μόνοις, ἀλλὰ παντὸς ἐπιμελεῖσθε τοῦ τῶν Βιθυνῶν γένους καὶ οὐδὲν ἧττον δυσχεραίνετε τοῖς εἰς τοὺς ἄλλους ἀδικήμασιν ἢ τοῖς εἰς αὑτούς: κἄν τινες καταφύγωσιν ἐφ̓ ὑμᾶς δεόμενοι βοηθείας, προθύμως ἐπαρκεῖτε καὶ ὁμοίως. ταῦτα τὸ πρωτεῖον ὑμῖν παραδώσει τὸ ἀληθινόν, οὐχ ἡ περὶ τῶν ὀνομάτων πρὸς Νικαεῖς

[33] Но вы также должны стремиться дать повод губернаторам провинций уважать вас, постоянно давая понять, что вы не довольствуетесь тем, что сами хорошо управляетесь, но что вы заботитесь о благополучии всего вифинского народа и что вы не менее недовольны обидами, причиняемыми другим, чем теми, которые причинены вам самим; более того, что если какие-либо люди обратятся к вам за помощью, вы поможете им быстро и беспристрастно. Такая линия поведения - это то, что принесет вам подлинное первенство, а не ваши ссоры с никейцами из-за титулов.

[34] μάχη. βουλοίμην δ̓ ἂν καὶ ἐκείνους τὰ αὐτὰ ποιεῖν, καὶ ποιήσουσιν ἐὰν καταλλαγῆτε, καὶ μείζων ἡ δύναμις ὑμῶν γενήσεται συντεθεῖσα. καὶ γὰρ τῶν πόλεων ὁμοῦ γενόμενοι πασῶν ἄρξετε, καὶ τοῖς ἡγεμόσι γενήσεται πλείων διατροπὴ πρὸς ὑμᾶς [p. 39] καὶ φόβος, ἐὰν ἀδικεῖν θέλωσιν. τὸ δὲ νῦν ἔχον αἱ μὲν ἄλλαι πόλεις ὑπὸ τῆς ὑμετέρας στάσεώς εἰσιν ἐπηρμέναι: χρείαν γὰρ αὐτῶν δοκεῖτε ἔχειν καὶ ταῖς ἀληθείαις ἔχετε διὰ τὸν πρὸς ἀλλήλους ἀγῶνα καὶ πάσχετε οἷόν τι πάσχουσιν, ἐπειδὰν δύο ἐπιφανεῖς ὁμοίως ἄνδρες διαπολιτεύωνται πρὸς ἀλλήλους: ἐξ ἀνάγκης ἅπαντας θεραπεύουσι καὶ τοὺς πλεῖστον ὅσον ἀποδέοντας αὐτῶν.

[34] И я хотел бы, чтобы никейцы также следовали тем же курсом, и они сделают это, если вы придете к соглашению с ними, и сила каждого станет больше благодаря союзу. Ибо, объединив силы, вы будете контролировать все города, и, более того, губернаторы провинций будут испытывать большее нежелание и страх по отношению к вам, на случай, если они захотят совершить что-то неправильное. Но при нынешнем положении дел другие города в восторге от вашей ссоры; ибо вы, кажется, нуждаетесь в их помощи, и на самом деле вы нуждаетесь в ней из—за вашей борьбы друг с другом, и вы оказываетесь в затруднительном положении двух людей, оба одинаково выдающихся, когда они становятся соперниками в политике - по необходимости они добиваются расположения всех, даже тех, кто намного ниже их.

[35] ὥστε ἐν ᾧ περὶ τοῦ πρωτείου μάχεσθε ὑμεῖς, κινδυνεύει τὸ πρωτεῖον παῤ ἐκείνοις εἶναι τοῖς θεραπευομένοις ὑφ̓ ὑμῶν. οὐδὲ γὰρ ἔνεστιν οὐκ ἔχειν τοῦτο δοκεῖν τινας, ὃ παῤ αὐτῶν ἐκείνων ὑμεῖς λαμβάνειν ἀξιοῦτε. καὶ τὰς πόλεις οὖν πᾶσα ἀνάγκη γενήσεται τὴν τάξιν τὴν ἑαυτῶν ἀπολαβεῖν, καὶ ὥσπερ εἰκός ἐστι καὶ δίκαιον, ἐκείνας ὑμῶν χρῄζειν, οὐχ ὑμᾶς ἐκείνων. καὶ οὐχὶ παρὰ τοῦτο ἀξιώσω τυραννικῶς ὑμᾶς αὐτοῖς προσφέρεσθαι, πρᾴως δὲ καὶ μετρίως, ὥσπερ ὑφηγησάμην μικρὸν ἔμπροσθεν, ἵνα μὴ φορτικὸν

[35] И поэтому, пока вы боретесь за первенство, есть вероятность, что первенство действительно находится в руках тех, за кем вы ухаживаете. Ибо невозможно, чтобы считалось, что люди не обладают тем, что вы ожидаете получить от этих же самых людей. И поэтому будет абсолютно необходимо, чтобы города восстановили свой надлежащий статус, и, что разумно и правильно, чтобы они нуждались в вас, а не вы в них. И, применяя этот принцип, я ожидаю, что вы будете вести себя по отношению к ним не как тираны, а с добротой и умеренностью, как я и предлагал некоторое время назад, до тех пор, пока ваше положение лидера не станет для них неприятным, но это может быть не только руководством, но и желанной вещью.

[36] γένηται τὸ πρωτεῖον ὑμῶν, ἀλλὰ καὶ πρωτεῖον ᾖ καὶ φιλῆται. τὰ δὲ τῶν ἡγεμόνων νῦν μὲν ὅπως ἔχει, τί δεῖ πρὸς ἐπισταμένους λέγειν; ἢ γὰρ οὐκ ἐπαισθάνεσθε τῆς τυραννίδος, ἣν ἡ στάσις ἡ ὑμετέρα δίδωσι τοῖς ἄρχουσιν ὑμῶν; εὐθέως γὰρ ὁ βουλόμενος ἀδικῆσαι τὸ ἔθνος εἰδὼς ἥκει τί δεῖ ποιήσαντα αὐτὸν μὴ δοῦναι δίκην. ἢ γὰρ τῇ Νικαέων ἑταιρείᾳ προστίθεται καὶ τὸ μέρος τὸ ἐκείνων ἔχει βοηθοῦν ἢ τοὺς Νικομηδεῖς ἐλόμενος ὑφ̓ ὑμῶν σῴζεται. καὶ φιλεῖ μὲν οὐδετέρους, δοκεῖ δὲ τοὺς ἑτέρους φιλεῖν: ἀδικεῖ δὲ πάντας. ἀδικῶν δὲ σῴζεται διὰ τοὺς μόνους οἰομένους ὑπ̓ αὐτοῦ

[36] Опять же, какая необходимость обсуждать нынешнее положение ваших губернаторов в присутствии вас, кто информирован? Или, возможно, вы не осознаете, какую тираническую власть ваша собственная борьба предлагает тем, кто управляет вами? Ибо сразу же тот, кто желает плохо обращаться с вашим народом, приходит вооруженный знанием того, что он должен сделать, чтобы избежать наказания. Ибо либо он вступает в союз с никейской партией и пользуется их поддержкой, либо, выбрав никомидийскую партию, он оказывается под вашей защитой. Более того, хотя он не испытывает любви ни к одной из сторон, кажется, что он любит одну из них; но все это время он причиняет зло им всем. Тем не менее, несмотря на зло, которое он совершает, его защищают те, кто верит, что он любит только их.

[37] φιλεῖσθαι. κατεγνώκασι δὲ ὑμῶν ἄνοιαν δημοσίᾳ, καὶ χρῶνται καθάπερ τοῖς παιδίοις ὑμῖν, οἷς πολλάκις ἀντὶ τῶν μεγίστων προτείνεται τὰ μικρότατα: κἀκεῖνα διὰ τὴν ἄγνοιαν τῶν ὡς ἀληθῶς μεγάλων καὶ διὰ τὴν πρὸς τὰ ἐλάχιστα ἡδονὴν χαίρει τῷ μηδενί: καὶ ὑμῖν οὕτως ἀντὶ δικαιοσύνης, ἀντὶ τοῦ μὴ συλᾶσθαι τὰς πόλεις μηδὲ ἀφαιρεῖσθαι τοὺς ἀνθρώπους τῶν ἰδίων, ἀντὶ τοῦ μὴ ὑβρίζειν αὐτοὺς εἰς ὑμᾶς, ἀντὶ τοῦ μὴ παροινεῖν, προτείνουσιν ὀνόματα καὶ ἢ εἶπον ὑμᾶς πρώτους ἢ ἔγραψαν: εἶτά εἰσιν ἀκίνδυνοι τὸ

[37] Тем не менее, своими публичными действиями они заклеймили вас как сборище дураков, да, они обращаются с вами точно как с детьми, ибо мы часто предлагаем детям самые тривиальные вещи вместо вещей величайшей ценности; более того, эти дети, в своем незнании того, что действительно ценно, и в своем удовольствии от того, что имеет наименьшее значение, наслаждаются тем, что является сущим пустяком. Точно так же и в вашем случае, вместо справедливости, вместо свободы городов от разграбления или захвата частной собственности их жителей, вместо того, чтобы они воздерживались от оскорблений вас, вместо того, чтобы они воздерживались от пьяного насилия, ваши губернаторы вручают вам титулы и называют вас “первым” устно или письменно; сделав это, они могут впредь безнаказанно обращаться с вами как с самым последним!

[38] λοιπὸν ὑμῖν ὡς ἐσχάτοις χρώμενοι. τὰ γὰρ τοιαῦτα, ἐφ̓ οἷς μέγα φρονεῖτε, παρὰ πᾶσι μὲν τοῖς ὀρθῶς ἐννοουμένοις διαπτύεται, [p. 40] μάλιστα δὲ παρὰ τοῖς Ῥωμαίοις γέλωτα κινεῖ καὶ καλεῖται τὸ ἔτι ὑβριστικώτερον Ἑλληνικὰ ἁμαρτήματα. καὶ γὰρ ἔστιν ἁμαρτήματα, ἄνδρες Νικομηδεῖς, ἀληθῶς, ἀλλ̓ οὐχ Ἑλληνικά, εἰ μὴ κατ̓ αὐτὸ τοῦτο Ἑλληνικὰ φήσει τις αὐτὰ εἶναι, καθ̓ ὅσον ἐκεῖνοι δόξης ἀντεποιήσαντό ποτε καὶ Ἀθηναῖοι καὶ Λακεδαιμόνιοι. τὰ δὲ ἐκείνων εἶπον ἤδη που καὶ πρότερον ὅτι μὴ κενόδοξα ἦν, ἀλλ̓ ὑπὲρ ἀρχῆς ἀληθοῦς ἀγών: εἰ μή τι νῦν δοκεῖτε αὐτοὺς ὑπὲρ τῆς προπομπείας καλῶς ἀγωνίζεσθαι, καθάπερ ἐν μυστηρίῳ τινὶ παίζοντας

[38] По правде говоря, такие знаки отличия, которыми вы себя украшаете, не только являются объектами крайнего презрения в глазах всех образованных людей, но особенно в Риме они вызывают смех и, что еще более унизительно, называются “греческими недостатками”! И недостатки у них действительно есть, у людей из Никомедии, хотя и не греческих, если только кто-нибудь не заявит, что в этой особенности они греки, а именно, что эти древние греки, как афиняне, так и спартанцы, когда-то выдвигали встречные требования к славе. Однако, возможно, я уже говорил, что их действия были не просто тщеславным тщеславием, а борьбой за настоящую империю — хотя в наши дни вам может почему-то казаться, что они вели доблестную борьбу за право возглавить процессию, подобно людям на каком-то мистическом празднестве, затевающим притворную битву за то, что на самом деле им не принадлежит.

[39] ὑπὲρ ἀλλοτρίου πράγματος. ἂν δὲ τὸ μὲν τῆς μητροπόλεως ὑμῖν ὄνομα ἐξαίρετον ᾖ, τὸ δὲ τῶν πρωτείων κοινὸν ᾖ, τί κατὰ τοῦτο ἐλαττοῦσθε; ἐγὼ μὲν γὰρ τολμήσαιμι ἂν εἰπεῖν ὅτι κἂν πάντων ἐκστῆτε τῶν ὀνομάτων, οὐδενὸς ἐξίστασθε πράγματος. ἢ τί δοκεῖτε παρὰ τοῦτο; τὴν θάλατταν ἀναχωρήσειν ἀφ̓ ὑμῶν ἢ τὴν γῆν ὑμῖν ἔσεσθαι μικροτέραν ἢ τὰς προσόδους ἐλάττονας; ἤδη ποτὲ θέας μετελάβετε; μᾶλλον δὲ μόνον οὐχὶ καθ̓ ἑκάστην ἡμέραν θεᾶσθε καὶ τοὺς τραγῳδοὺς καὶ τοὺς ἄλλους, ὅσοι δοκοῦσι μὲν ἡδονῆς ἕνεκεν καὶ τέρψεως εἰς τὰς σκηνὰς παριέναι, τοὺς δὲ αἰσθανομένους τῶν γιγνομένων ὠφελοῦσιν: ἆῤ οὖν ἐκεῖ τις ὑμῖν ἀληθῶς

[39] Но если, хотя титул “метрополис” является вашей особой прерогативой, титул лидера разделяется с другими, что вы при этом теряете? Ибо я бы рискнул утверждать, что, даже если вы потеряете все свои титулы, вы не потеряете ничего реального. Или что, по-вашему, будет следствием этого? Что море отступит от ваших берегов, или ваша территория сократится, или ваши доходы сократятся? Вы когда-нибудь присутствовали на спектакле? Точнее говоря, почти каждый день вы видите не только трагических актеров, но и других, различных актеров, которые появляются на сцене, чтобы доставить удовольствие, но которые на самом деле приносят пользу тем, кто чувствителен к действию пьесы. Итак, кажется ли вам кто-нибудь из актеров на самом деле королем, принцем или богом?

[40] εἶναι δοκεῖ βασιλεὺς ἢ τύραννος ἢ θεός; καίτοι ταῦτα πάντα καλοῦνται καὶ Μενέλαοι καὶ Ἀγαμέμνονες, καὶ οὐκ ὀνόματα μόνον ἔχουσι θεῶν καὶ ἡρώων, ἀλλὰ καὶ πρόσωπα καὶ στολάς, καὶ κελεύουσι πολλά, ὡς ἐκεῖνοι: τοῦ δὲ ποιήματος συντελεσθέντος ἀπίασι τὸ μηδὲν ὄντες. ὀνομάζεσθαί τις θέλει πρῶτος: ἔστω. πρωτεύει τις: κἂν ἄλλος ὀνομάζηται, πρῶτός ἐστιν. οὐ γὰρ τὰ ὀνόματα πίστεις

[40] И все же они называются всеми этими титулами, а также именами Менелай и Агамемнон, и у них есть не только имена богов и героев, но также их черты и одеяния, и они отдают множество приказов, точно так же, как отдавали бы персонажи, которых они представляют; однако, когда пьеса заканчивается, они воспринимают свой уход как сущие пустяки. Человек хочет, чтобы его называли “первым”; очень хорошо. Кто-то действительно первый, и неважно, носит ли титул другой, первым является он сам. Ибо титулы - это не гарантии фактов, а факты названий.

[41] τῶν πραγμάτων εἰσί, τὰ δὲ πράγματα καὶ τῶν ὀνομάτων. ἔτι τοίνυν κἀκεῖνο λογίσασθε τὸ ἐκ τῆς ὁμονοίας γενησόμενον. νῦν μὲν ἕκαστοι τοὺς ἑαυτῶν ἄνδρας ἔχετε: ἂν δὲ καταλλαγῆτε, τοὺς ἀλλήλων ἕξετε: καὶ τὰς φιλοτιμίας ῾δεῖ γὰρ καὶ τούτων πόλεἰ διπλασίας τίθεσθε καὶ τὰς ὑπηρεσίας. λέγειν τις δεινός ἐστι παῤ ὑμῖν; κἀκείνους ὠφελήσει. πλούσιός τις παῤ ἐκείνοις ἐστί; χορηγήσει καὶ παῤ ὑμῖν. καθόλου δὲ οὐδεὶς οὔτε ἂν ἄξιος ὢν τοῦ [p. 41] πρωτεύειν ἐν πόλει διὰ τοῦτο εὐδοκιμήσῃ, διαβεβλήσεται παῤ ὑμῖν τῷ πρὸς ἐκείνους λέγειν ἢ παῤ ἐκείνοις τῷ πρὸς ὑμᾶς: οὔτε ἂν φαῦλός τις ὢν καὶ τοῦ δοῦναι δίκην ἄξιος εὑρεθῇ, διαδράσεται τὴν

[41] Что ж, вот еще один результат concord, который вам следует принять во внимание. В настоящее время у каждого из вас, двух городов, есть свои люди; но если вы придете к соглашению, у каждого из вас будут и люди другого; а что касается почестей — поскольку город в них тоже нуждается — распределите их вдвое, а также услуги. Кто-то в вашем городе одарен как оратор; он также поможет никейцам. В Никее есть богатый человек: он также возьмет на себя общественные расходы в вашем городе. И вообще, ни один человек, недостойный первого места в городе, не добьется славы у вас, напав на никейцев, или у никейцев, напав на вас; и, в случае, если человек будет признан низким человеком и заслуживающим наказания, он не избежит по заслугам переселения из Никомедии в Никею или из Никеи в Никомедию.

[42] τιμωρίαν ἀπαλλαγεὶς ἐντεῦθεν ἐκεῖ, κἀκεῖθεν ἐνθάδε. τὸ δὲ νῦν ἔχον ὥσπερ ὑφορμεῖτε ἀλλήλαις αἱ πόλεις καὶ ἔστι τοῖς ἀδικήσασι τὴν ἑτέραν πρὸς τὴν ἑτέραν καταφυγή. τῆς δὲ ὁμονοίας γενομένης ἀνάγκη καλοὺς εἶναι καὶ δικαίους ἄνδρας ἢ ἐκ τῆς Βιθυνίας ἀπαλλάττεσθαι. μέγα φρονεῖτε τῇ τοῦ πλήθους ὑπερβολῇ: πλείους ἔσεσθε. γῆν ἱκανὴν δοκεῖτε ἔχειν: πλείω τῆς ἱκανῆς ἕξετε. καθόλου πάντα μιχθέντα, καὶ καρποὶ καὶ χρήματα καὶ ἀνδρῶν ἀξίαι καὶ

[42] Однако при нынешнем положении дел вы, два города, как бы подстерегаете друг друга у своих причалов, и люди, причинившие зло одному, могут найти убежище у другого. Но как только согласие достигнуто, люди должны быть людьми чести и справедливости, иначе убирайтесь из Вифинии. Вы гордитесь своим численным превосходством; вас будет еще больше. Вы думаете, что у вас достаточно территории; у вас ее будет более чем достаточно. В итоге, когда все ресурсы объединены — урожай, деньги, официальные звания для мужчин и вооруженные силы, — ресурсы обоих городов удваиваются.

[43] δυνάμεις, διπλάσια τὰ παῤ ἀμφοτέροις γίγνεται. καὶ οὗ δὲ πάντα ἕνεκεν οἱ ἄνθρωποι πράττουσιν, ἡ ἡδονή, κρείττων λόγου. τὸ γὰρ τὰ μὲν ὀδυνῶντα ὑμᾶς ἐξαιρεθῆναι, καὶ φθόνον καὶ φιλονικίαν καὶ τὴν ἐκ τούτων γιγνομένην στάσιν καὶ τὸ ἐπιβουλεύειν ἀλλήλοις ὑμᾶς καὶ τὸ τοῖς κακοῖς ἐφήδεσθαι τοῖς τῶν πλησίον καὶ τὸ ἐπὶ τοῖς ἀγαθοῖς ἄχθεσθαι, τὰ δὲ ἐναντία ἀντὶ τούτων εἰσελθεῖν εἰς τὰς πόλεις, κοινωνίαν ἀγαθῶν, ὁμοφροσύνην, ἐπὶ τοῖς αὐτοῖς ἀμφοτέρων χαράν, οὐχὶ ταῦτα πάντα ἑορτῇ ἔοικε δημοσίᾳ;

[43] Более того, то, что является целью всех человеческих действий, удовольствие, становится больше, чем может выразить язык. Ибо достижение, с одной стороны, устранения того, что причиняет вам боль, — зависти, соперничества и борьбы, которая является их результатом, ваших заговоров друг против друга, вашего злорадства по поводу несчастий ваших соседей, вашей досады по поводу их удачливости, — и, с другой стороны, привнесение в ваши города их противоположностей — участие в хороших вещах, единство сердца и разума, радость обоих народов по поводу одних и тех же вещей — разве все это не напоминает общественный праздник?

[44] λογίσασθε δὲ οὕτως. εἴ τις ὑμῖν, ἄνδρες Νικομηδεῖς, θεῶν αἵρεσιν ἔδωκεν, εἰ βούλεσθε μὴ μόνον τὴν αὑτῶν πόλιν ἔχειν, ἀλλὰ καὶ τὴν Νικαέων, οὐκ ἂν παράδοξον μὲν ὑπὸ μεγέθους ἐφάνη ἀγαθὸν ὑμῖν, εὔξασθε δ̓ ἂν πάσας εὐχάς, ὥστε αὐτοῦ τυχεῖν; ἀλλὰ τοῦτο τὸ παράδοξον δοκοῦν ἔξεστιν ἤδη γενέσθαι καὶ τὴν Νίκαιαν

[44] Но представьте это таким образом. Если бы какой-нибудь бог, жители Никомедии, дал вам возможность владеть не только вашим собственным городом, но и городом никейцев, разве это не показалось бы вам благом невероятной величины, и разве вы не дали бы всевозможных обетов в надежде получить его? Что ж, то, что кажется невероятным, может произойти сразу же — Никея может стать вашей, а ваши владения - их.

[45] ὑμετέραν εἶναι καὶ τὰ παῤ ὑμῖν ἐκείνων. ἢ τῶν μὲν ἀδελφῶν θαυμάζομεν τοὺς εἰς ἅπαν τὸν κοινὸν οἰκοῦντας οἶκον καὶ μὴ νενεμημένους τὰ πατρῷα ὑπὸ μικρολογίας, ὅ τε πλοῦτος αὐτῶν ἔτι μᾶλλον θαυμάζεται μείζων καὶ κατὰ τοῦτο, τῷ μὴ νενεμῆσθαι μηδὲ ἑκάστῳ τὸ ἥμισυ γεγονέναι τῶν πάντων, ἀλλὰ τὸ ὅλον ἀμφοτέρων [p. 42] δοκεῖν, ἔτι δὲ καὶ ὡς ἀγαθοὺς πάντες ἐκείνους ὁρῶσι καὶ ὡς δικαίους καὶ ὡς τῷ ὄντι ἀδελφούς: ἐν δὲ ταῖς πόλεσι γενομένη αὕτη ἡ ἀδελφότης οὐχὶ καὶ μεῖζον ἀγαθὸν ἔσται καὶ

[45] Или, поскольку мы восхищаемся теми братьями, которые разделяют полностью общее состояние и не из—за скупости разделили свое достояние; чье богатство, более того, вызывает еще большее восхищение, поскольку оно больше именно по той причине, что оно не было разделено, и считается, что половина всего принадлежит обоим; и кого, более того, все люди считают хорошими, справедливыми и действительно братьями - поскольку это правда, если этот дух братства будет достигнут в ваших городах, не будет ли это еще большим благословением, более красивым и богатым?

[46] κάλλιον καὶ πλουσιώτερον; ἄξιον δὲ αὐτὴν γενέσθαι καὶ διὰ τοὺς προγόνους κοινοὺς ὄντας ἀμφοτέραις ταῖς πόλεσι καὶ διὰ τοὺς θεούς, ὧν καὶ παῤ ἐκείνοις καὶ παῤ ὑμῖν ὁμοιαί εἰσι τιμαί. τοῦτο γάρ ἐστιν, ἐφ̓ ᾧ καὶ μάλιστα ὀδυνηθείη τις ἄν, ὅτι πάντα κοινὰ ἔχοντες, καὶ προγόνους καὶ θεοὺς καὶ ἔθη καὶ ἑορτάς, οἱ δὲ πολλοὶ καὶ συγγενείας ἰδιωτικὰς καὶ φιλίας, ὥσπερ Ἕλληνες πρὸς βαρβάρους μαχόμεθα, ἢ τὸ ἔτι τούτου τῷ γιγνομένῳ ὑφ̓ ὑμῶν

[46] Более того, это заслуживает того, чтобы быть достигнутым, не только из-за общих предков, которые есть у обоих городов, но и из-за богов, чьи обряды одинаковы как в их городе, так и в вашем. Ибо это факт, который может вызвать еще большую печаль, что, хотя у нас есть все общее — предки, боги, обычаи, праздники и, в случае большинства из нас, личные кровные узы, мы все же сражаемся, как греки против варваров, или, что еще больше похоже на ваше поведение, как люди против диких зверей!

[47] ὁμοιότερον, ὥσπερ ἄνθρωποι πρὸς θηρία. οὐκ ὄψεσθε εἰς ἀλλήλους; οὐκ ἀκούσεσθε ἀλλήλων; οὐκ ἀντιδεξιώσονται τὴν ἀρχὴν ποιησαμένων ὑμῶν ἀλλήλας αἱ πόλεις; οὐχὶ πάντα τὰ παρὰ ἀμφοτέροις ἀγαθὰ κτήσεσθε καταλλαγέντες; οὐ χρήσεσθε αὐτοῖς θέλοντες; ὄφελον ἐξῆν καὶ τὸν Ἐφεσίων δῆμον ποιήσασθαι ἀδελφὸν ὑμῶν. ὄφελον καὶ τὰ Σμυρναίων οἰκοδομήματα κοινὰ ὑμῖν ἐγένετο.

[47] Неужели вы не посмотрите друг другу в глаза? Неужели вы не выслушаете друг друга? Разве два ваших города не возьмутся за руки, ведь вы первый протянете свою руку? Разве вы, заключив мир, не приобретете для себя все то хорошее, чем обладают оба? Разве вы не будете жадно наслаждаться этим? О, если бы вы могли сделать хотя бы эфесян своими братьями! О, если бы вы могли разделить и здания Смирны!

[48] ταῦτα δὲ πάντα τηλικαῦτα ὄντα ἀγαθὰ ἑνὸς ἕνεκα ὀνόματος ἀπόλλυτε, ποίαν ὠφέλειαν, τίνα ἡδονήν; ἀλλ̓ ὅτι μὲν καὶ λυσιτελήσει ταῖς πόλεσιν ἡ καταλλαγὴ γενομένη καὶ μέχρι νῦν ὑμῖν οὐκ ἐλυσιτέλησεν ἡ στάσις οὖσα καὶ τὰ ἀγαθὰ τὰ ἐκ τῆς ὁμονοίας γενησόμενα καὶ τὰ κακὰ τὰ διὰ τὴν ἔχθραν ὑπάρχοντα,

[48] Но все эти вещи, могущественные благословения, которыми они являются, — неужели вы лишаетесь их из-за отсутствия одного-единственного слова, такого богатого приобретения, такого великого удовольствия?

Однако то, что примирение будет выгодно вам, двум городам, когда оно будет достигнуто, и что продолжающаяся борьба до сих пор не приносила вам пользы вплоть до настоящего момента, что в результате согласия вас ждет так много благ, и что так много зла сейчас на вашей стороне из—за вражды - обо всем этом я говорил достаточно подробно.

[49] προείρηταί μοι μετρίως. λοιπὸν δὲ εἰπεῖν ὅτι καὶ μενεῖ ταῦτα διαλλαγέντων ὑμῶν. ἤδη γάρ τινές εἰσιν οἱ καὶ τοῦτο δεδοικότες, ὧν ἀποδέχομαι τοῦ φόβου τὴν αἰτίαν, εἴ γε λέγουσιν αὐτὸ ταῖς ἀληθείαις ἐπιθυμοῦντες τῆς ὁμονοίας καὶ φοβούμενοι μὴ λυθῇ καὶ οὐ τοὐναντίον αὐτοῦ χάριν τοῦ μηδὲ ὅλως αὐτὴν γενέσθαι τοῦτο προβάλλονται. τὸ μὲν οὖν μέγιστον ὑμῖν καὶ τὸ πιστότατον τοῦ μενεῖν τὴν ὁμόνοιαν ἐνέχυρον ἔστω τὸ συμφέρειν αὐτήν. ἃ γὰρ καὶ λόγῳ παραδειχθέντα διότι συνοίσει μόνον ἤδη πείθειν ὑμᾶς ἔοικε, πῶς οὐ χρὴ τὴν ἀπὸ τῶν ἔργων ἕξειν αὐτὰ πειθὼ [p. 43]

[49] Но мне остается добавить, что эти преимущества станут постоянными, когда вы заключите мир друг с другом. Ибо уже есть некоторые, у кого тоже есть опасения на этот счет, люди, причины страха которых я понимаю, по крайней мере, если они высказывают это из искреннего желания согласия и страха, что согласие может быть разрушено, и если они, вместо этого, выдвигают эту идею с той самой целью, чтобы предотвратить какое-либо примирение вообще.

Что ж, пусть величайшая и заслуживающая доверия гарантия того, что ваше согласие будет постоянным в силу его целесообразности. Ибо, если простое перечисление причин, которые показывают, что это будет очевидно выгодно, уже убеждает вас, почему бы этим причинам, подкрепленным опытом, не иметь убедительности еще более непоколебимой?

[50] βεβαιοτέραν; ἔτι δὲ εὔθυμός εἰμι καὶ διὰ τὸ τῆς συνηθείας ὑμᾶς δυσαπαλλάκτως ἔχειν. εἰ γὰρ ἡ στάσις τοσούτῳ χρόνῳ διὰ τὴν συνήθειαν μόνον ἐμμεμένηκεν ὑμῖν, τηλικοῦτον οὖσα κακόν, πῶς οὐχὶ καὶ τὰς διαλλαγὰς εἰκός ἐστιν ἡδίους τε οὔσας καὶ δικαιοτέρας ποιήσειν καὶ τὴν συνήθειαν ἡδίονα; καὶ φυλάττεσθαι δὲ μικρά τινα δεήσει καὶ πρὸ ἁπάντων τοὺς ἄνδρας τοὺς ἀδόξους, ἄν ποτε διαβάλλωσιν ὑμᾶς ἀλλήλοις. μὴ γὰρ ἀκούσητε αὐτῶν ἴδιόν τι θηρωμένων, εἰ βουλήσονται πάλιν αὑτοῖς γενέσθαι τινὰ χώραν. καὶ

[50] Но более того, я надеюсь еще и потому, что вас трудно избавить от привычки. Например, если вражда, которая является таким большим злом, так долго оставалась среди вас просто в силу привычки, почему неразумно ожидать, что ваше примирение, поскольку оно более приятное и праведное, сделает эту привычку еще более действенной? Но вам также нужно будет остерегаться мелочей, и прежде всего остерегаться людей без репутации, на случай, если они когда—нибудь очернят вас друг перед другом — ибо вы не должны слушать их, когда они преследуют какую-то эгоистичную цель, на случай, если они снова захотят обеспечить себе какое-то удовольствие - и вам также нужно будет избегать раздражения по мелочным поводам.

[51] μικρῶν δὲ ἕνεκεν μὴ παροξύνεσθαι. καὶ τοὺς θεοὺς δὲ εἰκός ἐστιν μᾶλλον πάντων ἐπιμελήσεσθαι τοῦ συμμεῖναι τὴν ὁμόνοιαν. οἶμαι γὰρ καὶ αὐτὴν ταύτην τὴν ἀρχὴν παῤ ἐκείνων γενέσθαι καὶ οὐκ ἂν ἄλλως ἐπελθεῖν μοι τολμῆσαι περὶ τηλικούτου πράγματος ἐν ὑμῖν λέγειν, ὑπὲρ οὗ μηδεὶς πρότερον εἶπε μήτε νέος μήτε πρεσβύτερος. ἔστι δὲ καὶ ἄξιον αὐτοῖς εὔξασθαι πάλιν. οὐκοῦν ἐν ἀρχῇ μὲν εὐξάμην αὐτοῖς, ἵνα μοι πειθομένους παράσχωσιν ὑμᾶς: ἐπεὶ δὲ τοῦτο ἤδη ἐοίκατε ποιεῖν, λοιπόν ἐστιν εὔξασθαι περὶ τοῦ φυλάττειν αὐτοὺς εἰς ἀεὶ τὰ καλῶς δόξαντα ὑμῖν.

[51] Еще одна причина моего оптимизма заключается в том, что, вероятно, боги сделают своей главной заботой сохранение согласия. На самом деле, я чувствую, что даже этим началом обязан им, и что в противном случае мне бы и в голову не пришло осмеливаться говорить в вашем присутствии на столь великую тему, тему, на которую раньше никто, будь то старый или молодой, никогда не выступал. И даже уместно, что я молюсь им еще раз. Вы помните, что вначале я молила их заставить вас прислушаться к моим словам; но теперь, когда вы, очевидно, уже делаете это, мне остается молиться, чтобы они навсегда сохранили ваши замечательные решения.

ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ БЕСЕДА: О СОГЛАСИИ В НИКЕЕ ПОСЛЕ ПРЕКРАЩЕНИЯ ГРАЖДАНСКИХ БЕСПОРЯДКОВ

ΠΕΡΙ ΟΜΟΝΟΙΑΣ ΕΝ ΝΙΚΑΙΑΙ ΠΕΠΑΥΜΕΝΗΣ ΤΗΣ ΣΤΑΣΕΩΣ.

ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ БЕСЕДА: О СОГЛАСИИ В НИКЕЕ ПОСЛЕ ПРЕКРАЩЕНИЯ ГРАЖДАНСКИХ БЕСПОРЯДКОВ

Как отмечалось во введении к предыдущей лекции, Вифиния была неспокойной провинцией. Настоящая речь, как следует из ее названия, была произнесена после периода гражданских беспорядков в Никее. Ни повод, ни дата неизвестны. Арним отнесет эту речь к периоду после возвращения Дио из ссылки, но Шмид и Лемаршан отнесли бы ее к его софистическому периоду по стилистическим соображениям. Намек говорящего на слабое здоровье мог бы в некоторой степени подтвердить более позднюю датировку.

Вступительные абзацы представляют особый интерес как выражение той гордости, которую несколько общин провинции питали к своим греческим предкам, но которая, к сожалению, не смогла объединить их в гармоничное целое. Каким бы ни было происхождение жителей этого региона, они, очевидно, стремились претендовать на греческую кровь и покровительство греческих богов. Их расовая гордость, возможно, была усилена из-за их близости к миру варваров.

Древняя традиция не едина в отношении основания Никеи. Судя по чеканке монет, основателем города считался Дионис, а название города произошло от имени нимфы Никеи. Страбон (12.565) упоминает Антигона как первоначального основателя, добавляя, что он назвал свое поселение Антигония, но Страбон говорит, что оно было основано во второй раз Лисимахом, который переименовал его в Никею в честь своей жены, дочери Антипатра. Стефан Византийский называет его замком Боттиея, что может быть истолковано как отсылка к его основанию ветеранами армии Александра. Какой бы ни была истина в этом вопросе, на момент нашего Рассуждения Никея могла похвастаться изрядной степенью древности.

[1] Ἐγὼ χαίρω τιμώμενος ὑφ̓ ὑμῶν, ὥσπερ εἰκός ἐστι χαίρειν τὸν ἄνδρα τὸν σώφρονα τιμώμενον ὑπὸ πόλεως ἀγαθῆς καὶ λόγου ἀξίας, ὥσπερ ἡ ὑμετέρα πόλις κατά τε ἰσχὺν καὶ μέγεθος. οὐδεμιᾶς ἡττωμένη τῶν ὁποίποτε ἐνδόξων γένους τε γενναιότητι καὶ πλήθους συνοικήσει, τῶν φανερωτάτων γενῶν οὐκ ἀλλαχόθεν ἄλλων συνελθόντων φαύλων καὶ ὀλίγων, ἀλλὰ Ἑλλήνων τε τῶν πρώτων καὶ Μακεδόνων: τὸ δὲ μέγιστον ἥρωάς τε καὶ θεοὺς οἰκιστὰς λαβοῦσα.

Тридцать девятая беседа: О согласии в Никее после прекращения гражданских беспорядков

Я рад, что вы оказали мне честь, как, впрочем, и следовало ожидать, человек здравомыслящий был бы удостоен чести от города, который благороден и достоин славы, как в случае с вашим городом, в отношении как власти, так и величия, ибо он не уступает ни одному выдающемуся городу где бы то ни было, будь то по знатности происхождения или по составу населения, состоящего, как и прежде, из самых прославленных семей, а не из небольших групп жалких экземпляров, которые собрались вместе откуда ни возьмись, но лидеров как среди греков, так и среди македонян, и, что наиболее важно, , имевшие в качестве основателей как героев, так и богов.

[2] πρέπει δὲ τοῖς ὑπὸ θεῶν ᾠκισμένοις εἰρήνη καὶ ὁμόνοια [p. 44] καὶ φιλία πρὸς αὑτούς. αἰσχρὸν γάρ. εἰ σφόδρα εὐδαίμονες ἔσονται καὶ θεοφιλεῖς καὶ διοίσουσί τι τῶν ἄλλων εὐτυχίᾳ, βουλόμενοί γε ἀληθὲς ἐπιδεικνύειν τὸ τοῦ γένους, ἀλλὰ μὴ ψευδῆ καὶ μάταιον λόγον. θεοὶ γὰρ οἰκισταὶ καὶ συγγενεῖς καὶ προπάτορες οὐδὲν οὕτως ἐθέλουσι τοὺς αὑτῶν ἔχειν, οὔτε χώρας κάλλος οὔτε καρπῶν ἀφθονίαν οὔτε πλῆθος ἀνθρώπων, ὡς σωφροσύνην καὶ ἀρετὴν καὶ πολιτείαν νόμιμον καὶ τῶν μὲν ἀγαθῶν πολιτῶν τιμήν,

[2] Но тем, чей город был основан богами, подобает поддерживать мир, согласие и дружбу друг с другом. Ибо это позор, если они не окажутся чрезвычайно удачливыми и благословленными небесами и в какой-то степени не превзойдут других в везении, желая, как они и должны, показать, что рождение - это нечто реальное, а не просто фиктивный и пустой термин. Ибо основатели, родственники и прародители, которые являются богами, не желают, чтобы их собственный народ ничем не обладал — ни красотой страны, ни обилием урожая, ни множеством жителей, — так сильно, как трезвостью, добродетелью, упорядоченным управлением, честью для добропорядочных граждан и бесчестьем для низов.

[3] τῶν δὲ κακῶν ἀτιμίαν. ὡς ἔγωγε ἥδομαι νῦν ὁρῶν ὑμᾶς ἓν μὲν σχῆμα ἔχοντας, μίαν δὲ φωνὴν ἀφιέντας, ταὐτὰ δὲ βουλομένους. ποῖον μὲν γὰρ θέαμα κάλλιον πόλεως ὁμοφρονούσης; ποῖον δὲ ἄκουσμα σεμνότερον; ποία μὲν βουλεύεται πόλις ἄμεινον τῆς ἅμα βουλευομένης; ποία δὲ εὐμαρέστερον πράττει τῆς ἅμα πραττούσης; ποία δὲ ἧττον ἀποτυγχάνει τῆς ταὐτὰ βουλομένης; τίσι μὲν ἡδίω τἀγαθὰ τῶν ὁμονοούντων; τίσι δὲ κουφότερα τὰ λυπηρὰ τῶν κοινῇ φερόντων, ὥσπερ βάρος; τίσι δὲ σπανιώτερον συμβαίνει τὰ χαλεπὰ τῶν ἀλλήλους φυλαττόντων; ποία μὲν τοῖς πολίταις προσφιλεστέρα

[3] Так же, как я сам радуюсь в настоящий момент, обнаружив, что вы носите тот же костюм, говорите на том же языке и желаете тех же вещей. В самом деле, какое зрелище более очаровательно, чем город с единой целью, и какой звук более внушает благоговейный трепет, чем его гармоничный голос? Какой город мудрее в совете, чем тот, который собирает совет вместе? Какой город действует более слаженно, чем тот, который действует сообща? Какой город менее подвержен неудачам, чем тот, который придерживается той же политики? Для кого благословения слаще, чем для тех, у кого единое сердце и разум? Для кого несчастья легче, чем для тех, кто несет их вместе, как тяжелый груз? С кем трудности случаются реже, чем с теми, кто защищает друг друга?

[4] πόλις; ποία δὲ τιμιωτέρα τοῖς ξένοις; ποία δὲ χρησιμωτέρα τοῖς φίλοις; τίς δὲ τοῖς ἐχθροῖς φοβερωτέρα; ὁ παρὰ τίνων μὲν ἔπαινος δοκεῖ πιστότερος, ὁ παρὰ τίνων δὲ ψόγος ἀληθέστερος; τίνες δὲ παρὰ τοῖς κρατοῦσι πλείονος αἰδοῦς τυγχάνουσι; τίνες μὲν ἰσοτιμότεροι τοῖς κρατοῦσιν; τίνας δὲ μᾶλλον οἱ κρατοῦντες αἰδοῦνται; τίνας μὲν οὕτως ἀγαπῶσιν οἱ χρηστοὶ ἄρχοντες; τίνων δὲ ἧττον καταφρονοῦσιν οἱ πονηροί; οὐ γὰρ δῆλον ὅτι τοῖς μὲν ὁμονοοῦσιν οὐ μόνον οἱ κρατοῦντες, ἀλλὰ καὶ οἱ θεοὶ προσέχουσιν, οἱ δὲ στασιάζοντες οὐδ̓ αὑτῶν ἀκούουσιν; οὔτε γὰρ τῶν ἀσυμφώνων χορῶν οὐδεὶς ἀκούει ῥᾳδίως ὅ,τι λέγουσιν οὔτε τῶν διαφερομένων

[4] Какой город дороже своим жителям, более почитаем чужаками, более полезен своим друзьям, более опасен для своих врагов? Чья похвала заслуживает большего доверия, чье порицание более правдиво? Кто в большей степени равен по чести своим правителям и кого правители больше уважают? Кем хорошие правители так восхищаются, а плохие правители меньше презирают? Почему, разве не очевидно, что не только правители, но даже боги обращают внимание на людей, живущих в согласии, в то время как люди, раздираемые гражданской враждой, даже не слышат друг друга? Ибо никто с готовностью не слышит слов ни тогда, когда хоры не держатся вместе, ни когда города расходятся во мнениях.

[5] πόλεων. ποῖα δὲ οἰκοδομήματα, πόση δὲ χώρα, πόσον δὲ πλῆθος ἀνθρώπων ἰσχυρότερον δῆμον ἀποφαίνει τῆς πρὸς αὑτὸν ὁμονοίας; ὁπόσοι γὰρ ἂν ὦσι πολῖται τῆς ὁμονοούσης πόλεως, τοσοῦτοι μὲν ὀφθαλμοὶ ὁρῶσι τὸ ἐκείνης συμφέρον, τοσαῦται δὲ ἀκοαὶ ἀκούουσι, [p. 45] τοσαῦται δὲ γλῶτται παραινοῦσι, τοσαῦται δὲ διάνοιαι φροντίζουσιν. διαφέρει γὰρ οὐδὲν ἢ εἴ τις θεῶν οὕτως μεγάλης καὶ πολυανθρώπου πόλεως μίαν ψυχὴν ἐποίησεν. ὡς οὔτε χρημάτων πλῆθος οὔτε ἀνθρώπων οὔτε ἄλλη δύναμις ξυνήνεγκε τοῖς διαφερομένοις, ἀλλὰ τοὐναντίον πάντα ταῦτα πρὸς βλάβης μᾶλλόν ἐστι καὶ ὅσῳ ἂν πλείονα ὑπάρχῃ, τοσούτῳ μείζονος καὶ χαλεπωτέρας: ὥσπερ οἶμαι καὶ τῶν σωμάτων τῷ μὲν ὑγιαίνοντι συμφέρει τὸ μέγεθος καὶ τὸ πλῆθος τῶν σαρκῶν, τῷ δὲ νοσοῦντι καὶ φαύλως ἔχοντι σφαλερωτάτη ἐστὶν ἡ τοιαύτη ἕξις καὶ ὀξύτατον

[5] Опять же, какие здания, какого размера территория, какая численность населения делают сообщество сильнее, чем его внутреннее согласие? Например, когда в городе царит согласие, сколько в нем граждан, столько глаз, чтобы видеть интересы этого города, столько ушей, чтобы слышать, столько языков, чтобы давать советы, столько умов, заинтересованных в его благе; ведь это точно так же, как если бы какой-то бог создал единственную душу для столь великого и густонаселенного города. И наоборот, ни изобилие богатств, ни количество людей, ни какой-либо другой элемент силы не приносят пользы тем, кто разделен, но все эти вещи скорее на стороне потери, и чем их больше, тем больше и тяжелее потеря. Мне кажется, точно так же обстоит дело и с человеческими телами — то тело, которое находится в добром здравии, находит преимущество в своем росте и объеме, в то время как тело больное и в плохом состоянии считает такое физическое состояние наиболее опасным и сопряженным с наибольшим риском.

[6] ἐπάγει κίνδυνον. ὁμοίως δὲ καὶ ναῦς ἥτις ἂν μετὰ ὁμονοίας πλέῃ τοῦ κυβερνήτου καὶ τῶν ναυτῶν, αὐτή τε σῴζεται καὶ σῴζει τοὺς ἐμπλέοντας: εἰ δὲ μή, ὅσῳ πλείω τὰ ἱστία, τοσούτῳ σφοδρότερον τὸν χειμῶνα καὶ τὴν ταραχὴν μείζω συμβαίνειν ἀνάγκη. τὸ αὐτὸ τοῦτο ἐπὶ ἅρματος, ἂν μὲν ὅ θ̓ ἡνίοχος ἄρχειν ἐπίστηται κατὰ τρόπον οἵ τε ἵπποι ὁμοφρονοῦντες καὶ πειθόμενοι ὦσιν, ἐλπίς ἐστιν ἐν μὲν ἀγῶνι νικᾶν, ἐν δὲ πολέμῳ σῴζεσθαι τὸ τοιοῦτον ἅρμα: στάσεως δὲ καὶ ταραχῆς ἐνούσης, τοσούτῳ μείζων ὁ κίνδυνος, ὅσῳ ἂν ἰσχυρότεροι ὦσιν οἱ ἵπποι καὶ

[6] Точно так же любое судно, которое плавает по морю с согласием, существующим между шкипером и его командой, не только само по себе безопасно, но и обеспечивает безопасность тех, кто находится на борту; в противном случае, чем больше парусов, тем сильнее должно быть воздействие шторма и тем больше неразбериха. То же самое верно и в случае с колесницей — если возница знает, как осуществлять надлежащее управление, и если в то же время лошади не только согласны друг с другом, но и послушны вознице, есть надежда, что в гонке такая колесница выиграет приз, а на войне выйдет невредимой; но, с другой стороны, если присутствуют раздоры и неразбериха, опасность возрастает пропорционально силе и скорости лошадей.

[7] ταχύτεροι. παραπλησίως δὲ καὶ πόλει ὁμονοούσῃ πάντα τὰ τοιαῦτα χρήσιμά ἐστι, περιουσία χρημάτων καὶ πλῆθος ἀνθρώπων καὶ τιμαὶ καὶ δόξα καὶ δύναμις: εἰ δὲ μή, δύσχρηστα καὶ χαλεπά, οἷον ἐν ταὐτῷ τρεφομένων θηρίων πολλῶν ἢ βοσκημάτων, ἑνὸς εἴργοντος περιβόλου, κυριττόντων τε ἄλληλα καὶ πατούντων καὶ ἐπεμβαινόντων ἀλλήλοις. ἀλλ̓ εἰ μὲν ὑγιαίνων ἐτύγχανον, οὐκ ἂν ἀπέστην τοῦ λόγου, πρὶν ἱκανῶς αὐτὸν διελθεῖν κατὰ τὴν ἐμαυτοῦ δύναμιν: νῦν δὲ ὑμεῖς τε ἴσως πρὸς ἑτέροις μᾶλλόν ἐστε κἀγὼ

[7] Во многом таким же образом, когда в городе царит согласие, все эти вещи полезны — изобилие богатств, численность населения, почести, слава и власть; но в остальном ими трудно правильно пользоваться и они вызывают досаду, точно так же, как когда, например, много диких животных или крупного рогатого скота содержится в одном загоне, запертых в пределах одного частокола, они бодаются, топчут и прыгают друг на друга.

Что ж, будь у меня крепкое здоровье, я бы не отказался от своей темы, не обсудив ее должным образом, насколько это в моих силах; но сейчас не только вы, возможно, больше заняты другими делами, но и я сам слишком слаб, чтобы соответствовать важности события.

[8] πολὺ καταδεέστερον ἔχω ἢ πρὸς τὸ μέγεθος τοῦ ἀγῶνος. τὸν οὖν βραχύτατον καὶ ἀνυσιμώτατον λόγον καταλείπεται εἰπεῖν τὸν πρὸς τοὺς θεούς. οὗτοι γὰρ καὶ τῶν μικρὸν φθεγγομένων ἃ διανοοῦνται ἴσασιν. ἴσως γὰρ καὶ τοῦτο τοῦ σφόδρα εὐνοοῦντός ἐστιν: ὥσπερ οἱ χρηστοὶ πατέρες τοῖς παισὶν ἃ μὲν δύνανται παραινοῦσιν, [p. 46] ἃ δ̓ ἄν ἂν μὴ πείθωσιν, εὔχονται τοῖς θεοῖς ὑπὲρ αὐτῶν. εὔχομαι δὴ τῷ τε Διονύσῳ τῷ προπάτορι τῆσδε τῆς πόλεως καὶ Ἡρακλεῖ τῷ κτίσαντι τήνδε τὴν πόλιν καὶ Διὶ Πολιεῖ καὶ Ἀθηνᾷ καὶ Ἀφροδίτῃ Φιλίᾳ καὶ Ὁμονοίᾳ καὶ Νεμέσει καὶ τοῖς ἄλλοις θεοῖς ἀπὸ τῆσδε τῆς ἡμέρας τῇδε τῇ πόλει πόθον ἑαυτῆς ἐμβαλεῖν καὶ ἔρωτα καὶ μίαν γνώμην καὶ ταὐτὰ βούλεσθαι καὶ φρονεῖν, στάσιν δὲ καὶ ἔριδα καὶ φιλονικίαν ἐκβαλεῖν, ὡς ἂν ἐν ταῖς εὐδαιμονεστάταις καὶ ἀρίσταις ᾖ πόλεσι τὸ λοιπόν.

[8] Поэтому все, что мне остается сделать, - это обратиться с самым кратким и действенным призывом, я имею в виду обращение к богам. Ибо боги знают, что хотят сказать люди, даже когда они говорят шепотом. В конце концов, возможно, это тоже типично для тех, у кого особенно благие намерения; например, хорошие отцы используют увещевания по отношению к своим детям там, где они могут, но там, где убеждение терпит неудачу, они молятся богам за них. Соответственно, я молюсь Дионису, прародителю этого города, Гераклу, его основателю, Зевсу, Хранителю городов, Афине, Афродите, Покровительнице Дружбы, Гармонии, Немезиде и всем другим богам, чтобы с этого дня и впредь они могли привить этому городу стремление к самому себе, страстную любовь, единую цель, единство желаний и мыслей; и, с другой стороны, чтобы они могли изгнать раздоры, раздвоенность и ревность, чтобы этот город мог быть причислен к самым процветающим и влиятельным. самый благородный на все грядущие времена.

СОРОКОВАЯ РЕЧЬ: ПРОИЗНЕСЕНА В ЕГО РОДНОМ ГОРОДЕ По СОГЛАСИЮ С АПАМЕЙЦАМИ

ΕΝ ΤΗΙ ΠΑΤΡΙΔΙ ΠΕΡΙ ΤΗΣ ΠΡΟΣ ΑΠΑΜΕΙΣ

СОРОКОВАЯ РЕЧЬ: ПРОИЗНЕСЕНА В ЕГО РОДНОМ ГОРОДЕ По СОГЛАСИЮ С АПАМЕЙЦАМИ

Как следует из названия, фоном этого Дискурса является ссора между Прусой, домом говорящего, и его ближайшей соседкой Апамеей. Точный характер ссоры остается под вопросом, но, похоже, речь шла о деловых отношениях и, возможно, также о правах собственности. Отношения между двумя городами были чрезвычайно интимными. Пруса пользовалась портом Апамея, и Апамея обращалась к Прусе за древесиной. Между ними существовали постоянные разного рода сношения, и граждане одного нередко были гражданами и другого, иногда даже получая место и голос в Совете второго города. Собственная связь Диона с Апамеей была особенно тесной. Как мы узнаем из Или. , не только он сам был удостоен тамошнего гражданства, но и его отец до него; его мать и ее отец тоже были удостоены гражданства в Апамеи вместе с предоставлением римского гражданства; и, наконец, похоже, что семья Диона нашла убежище в этом городе во время его изгнания.

Какова бы ни была природа ссоры, она длилась некоторое время до даты нашей беседы (101 г. н.э.), и она была настолько ожесточенной, что Дион побоялся принять приглашение Апамеи нанести совместный визит по возвращении из изгнания, чтобы этим не оскорбить город своего рождения, и по той же причине он сопротивлялся просьбе вмешаться от имени Апамеи в ее ссору. Разумеется, при случае он убеждал своих сограждан в желательности примирения с Апамеей, и переговоры с этой целью действительно шли полным ходом, когда Дион, с некоторой неохотой откликнувшийся на призывы своих сограждан, появился на городском собрании и вновь выступил в защиту согласия. Похоже, что его слова были услышаны благосклонно, поскольку в следующей речи из нашего сборника, произнесенной в Апамее вскоре после этого, он выступает как член официальной делегации, чтобы согласовать условия соглашения.

Это Рассуждение, как и несколько последующих, ценно как тем, что проливает свет на события в Вифинии, о которых мы получаем дополнительную информацию из переписки Плиния Младшего, написанной во время его пребывания на посту проконсула этой провинции, так и тем, что оно содержит биографические данные о говорящем.

[1] ΟΜΟΝΟΙΑΣ. Ἐνόμιζον μέν, ὧ ἄνδρες πολῖται, νῦν γοῦν, εἰ καὶ μὴ πρότερον, ἄξειν τὴν ἅπασαν ἡσυχίαν, δεῦρο ἀφικόμενος, καὶ μὴ προσάψεσθαι μήτε ἑκὼν μήτε ἄκων μηδενὸς κοινοῦ πράγματος, δἰ ἓν μὲν ὅτι καὶ πολλοὺς ὁρῶ σὺν τοῖς θεοῖς ἀεὶ τῶν πρεσβυτέρων καὶ τῶν νεωτέρων βουλομένους καὶ δυναμένους ἐπιτροπεύειν τὴν πόλιν καὶ προΐστασθαι τῶν ὑμετέρων ὀρθῶς οὔτε τοῦ λέγειν οὔτε τοῦ πράττειν ἐνδεῶς ἔχοντας, ἔτι δὲ τῆς παῤ ὑμῖν πολιτείας ἐμπείρους ὄντας, ἐμὲ δὲ ὑπώπτευον: τὸ γὰρ ἀληθὲς

Сороковая речь: Произнесена в его Родном городе по Согласию с апамейцами

Раньше я думал, сограждане, что по крайней мере сейчас, если не раньше, — теперь, когда я снова дома, — я могу рассчитывать на полноценный досуг и что я не собираюсь заниматься никакими общественными делами, ни добровольно, ни иным образом. Одна из причин заключалась в том, что я вижу, что многие пожилые люди, по милости Божьей, а также многие молодые люди, всегда готовы и способны управлять городом и справедливо защищать ваши интересы, не испытывая недостатка ни в словах, ни в действиях, и, более того, будучи досконально знакомыми с вашей формой правления, в то время как, с другой стороны, я подозревал — ибо правда выйдет наружу — что некоторые были недовольны мной как чужаком и помехой.

[2] εἰρήσεται: βαρύνεσθαί τινας ὡς ξένον καὶ περιττόν: ἔπειτα οἶμαι καὶ τοῦ σώματος δέον ποιήσασθαί τινα πρόνοιαν, ἐκ πολλῆς καὶ συνεχοῦς ταλαιπωρίας ἀπειρηκότος, καὶ τῶν περὶ τὴν οἰκίαν, κομιδῇ φαύλως διακειμένων, ἃ τοσοῦτον ἀπολωλότα χρόνον οὐδεμιᾶς ἐπανορθώσεως τετύχηκεν. ὅπου γὰρ ἀποδημία δεσπότου χρονίσαντος ἱκανὴ διαφθεῖραι καὶ τὴν μεγίστην οὐσίαν, τί χρὴ προσδοκᾶν ἐν τοσούτοις ἔτεσι φυγῆς; ὅθεν οὐδεὶς ἂν προσεδόκησεν ἐμὲ σωθῆναι χωρὶς ὑμῶν δἰ εὐνοίας ὑπερβολήν. καίτοι μέχρι μὲν ὑπῆρχε πενίας κίνδυνος ἡμῖν, οὐδὲν ἦν δεινόν. οὐ γάρ εἰμι πρὸς τοῦτο ἀμελέτητος σχεδόν, τοσοῦτον χρόνον πλανηθεὶς οὐ μόνον ἄοικος καὶ ἀνέστιος, ἀλλὰ μηδὲ ἀκόλουθον ἕνα γοῦν ἐπαγόμενος. οὐ τοίνυν [p. 47] οὐδὲ τὸν υἱὸν ἤλπιζον χαλεπῶς ἂν ὑπομεῖναι πενίαν, οὐκ ὄντα

[2] Вторая причина заключается в том, что, по моему мнению, я должен немного подумать не только о своем теле, измученном великими и непрекращающимися лишениями, но и о своих домашних делах, которые сейчас в совершенно плачевном состоянии, делах, которые, хотя и так долго находились в плачевном состоянии, улучшения не получили. Ибо, когда отсутствия владельца дома, если оно затяжное, достаточно, чтобы разорить даже самое большое поместье, чего следует ожидать в течение стольких лет изгнания? Из такого изгнания никто не мог ожидать, что я вернусь домой целым и невредимым, кроме вас самих — из-за вашего крайнего пристрастия ко мне. И все же, пока бедность была единственным риском, с которым я сталкивался, этого нечего было бояться. Ибо я, можно сказать, вполне готов справиться с этим, так долго скитаясь не только без очага и дома, но даже без единого слуги, который составил бы мне компанию. Более того, я также не ожидал, что мой сын сочтет бедность тяжким испытанием, поскольку его натура не уступает моей собственной.

[3] ἐμοῦ χείρω τὴν φύσιν. ἐπεὶ δὲ ὁ λόγος ἡμῖν ἐστιν ὑπὲρ τοῦ μὴ ψεύσασθαι τὴν πατρίδα μηδὲ ἀποστερῆσαι τὴν ὑπόσχεσιν ὑμᾶς, ἣν ὑπεσχόμεθα μηδενὸς ἀναγκάζοντος, οὐδαμῶς ῥᾳδίαν οὐδὲ ὀλίγων χρημάτων, τοῦτο οἶμαι χαλεπὸν καὶ πολλῆς φροντίδος ἄξιον: οὗ γε οὐδέν ἐστι βαρύτερον οὐδὲ ὀφειλόμενον ἐπὶ πλείονι τόκῳ χάριτος. καὶ τοῦτό ἐστι τὸ, ἀναίσχυντον δάνειον καὶ πικρόν̔, ὅταν οἶμαι τῷ βραδύνειν ἡ χάρις εἰς χρέος μεταστῇ: ὃ τῷ παντὶ χαλεπώτερον

[3] Но поскольку стоящий перед нами вопрос касается того, не окажусь ли я лжецом по отношению к своей родной стране и не обману ли вас в обещании, которое я дал без всякого принуждения, обещании, которое нелегко выполнить и которое требует немалых денежных затрат, я полагаю, что это трудный вопрос, требующий серьезных размышлений. Ибо нет ничего более весомого, нет долга с более высокими процентами, чем обещанная услуга. Более того, это позорный и горький вид займа, когда, как можно было бы сказать, из-за несвоевременного платежа услуга превращается в обязательство, исполнения которого те, кто хранит молчание, требуют гораздо строже, чем те, кто кричит вслух.

[4] ἀπαιτοῦσιν οἱ σιωπῶντες τῶν βοώντων. οὐδὲν γὰρ οὕτω δύναται τοὺς ὀφείλοντας ὑμῖν τὰ τοιαῦτα ὑπομιμνήσκειν, ὡς τὸ ὑμᾶς ἐκλελῆσθαι. διὰ μὲν δὴ ταῦτα ἀναγκαῖον ἐνόμιζον γενέσθαι πρὸς τοῖς ἐμαυτοῦ καὶ μηδενὶ τῶν κοινῶν προσιέναι μηδὲ μέχρι λόγου τέως, ἕως ἂν αἴσθωμαι τοῦτο δὴ τὸ παρὰ τῷ ποιητῇ λεγόμενον:

[4] Ибо ничто не имеет такой силы напоминать тем, кто перед вами в долгу, о таких обязательствах, как то, что вы совершенно забыли о них. Поэтому по этим причинам я почувствовал, что для меня стало необходимым посвятить себя своим собственным делам, а не какому-либо общественному делу, даже не произносить речь, пока, как говорит поэт, я не пойму

Что плохого или хорошего произошло в моих залах.

[5] ὅ, ττι μοι ἐν μεγάροισι κακόν τ̓ ἀγαθόν τε τέτυκται. πρότερον γὰρ οὐδ̓ ἐπ̓ ὀλίγον σχολὴν ἤγαγον ἴσως διὰ τὴν ἐμαυτοῦ πολυπραγμοσύνην, ὃς δέον ἐντυχεῖν ὑμῖν καὶ φιλοφρονήσασθαι τοσοῦτο μόνον καὶ θῦσαι τοῖς θεοῖς καὶ νὴ Δία ἀναγνῶναι τὰ γράμματα τὰ τοῦ αὐτοκράτορος, ὅτι ἀναγκαῖον ἦν, ἔπειτα εὐθὺς ἀναχωρῆσαι καὶ τρέπεσθαι καθ̓ αὑτόν, λόγον τινὰ εἶπον ὑπὲρ ἔργου τινός, οὐκ αὐτὸς μόνον, ἀλλὰ καὶ τῶν ἡγεμόνων ἐσπουδακότων, ἴσως μὲν ὑμῖν, ἴσως δὲ κἀμοὶ χαρίζεσθαι βουλομένων καὶ τὴν πόλιν ἄμεινον κατασκευάζειν καὶ σεμνοτέραν ποιεῖν ἅπασαν. πρότερον γὰρ ἴστε δήπουθεν ὅτι τοῖς τοιούτοις καὶ τῶν

[5] Дело в том, что до сих пор у меня не было ни минуты свободного времени, возможно, из-за моей собственной официальности, когда я должен был просто встретиться с вами, дружески поприветствовать вас и принести жертву богам, и, конечно, прочитать письмо императора, поскольку это было делом необходимости, а затем немедленно удалиться и заняться своими делами, вместо этого я произнес речь от имени определенного предприятия, не только под свою ответственность, но и при поддержке проконсулов, которые, возможно, хотели оказать вам услугу , и, возможно, мне тоже, а также для того, чтобы привести город в лучший вид и сделать его более впечатляющим в целом. Ибо раньше, как вам, несомненно, известно, мы отставали в таких вопросах даже от наших соседей.

[6] ἀστυγειτόνων ἐλειπόμεθα. τοῦτον ἐμοῦ τότε εἰπόντος τὸν λόγον, ἐπήρθη τε πρὸς αὐτὸν ὁ δῆμος: οὐ γάρ ἐστε ἀγεννεῖς οὐδὲ ἀναίσθητοι τὰς φύσεις: καὶ πολλοὶ προετράπησαν φιλοτιμηθῆναι τῶν πολιτῶν. πάλιν δὲ ὕστερον ἐμοῦ τὸ πρᾶγμα ἐφ̓ ὑμῖν ποιουμένου πολλάκις μὲν ἐν τῷ βουλευτηρίῳ, πολλάκις δ̓ ἐν τῷ θεάτρῳ, ἵνα, εἰ μὴ δοκιμάζοιτε μηδὲ βούλοισθε, μηδένα ἐνοχλῶ: τὴν γὰρ ἀσχολίαν τὴν ἐσομένην ὑπώπτευόν μοι περὶ ταῦτα: πολλάκις μὲν ὑφ̓ ὑμῶν ἐκυρώθη, πολλάκις δὲ ὑπὸ τῶν ἡγεμόνων, οὐδενὸς ἀντειπόντος. [p. 48]

[6] Что ж, когда я произнес эту речь по упомянутому случаю, Ассамблея не только воспылала энтузиазмом по этому поводу — ведь вы не нелиберальны или бесчувственны по своей природе, — но и многие граждане даже проявили патриотический пыл в ее поддержке. И снова, когда позже я неоднократно излагал вам этот вопрос, то в зале совета, то в театре, чтобы убедиться, что я никого не оскорблю в случае, если вы не одобрите или не пожелаете этот проект, — поскольку у меня были опасения относительно тяжелой работы, которая будет связана с этим предприятием, — предложение неоднократно одобрялось вами, а также проконсулами без единого возражения.

[7] ἐπεὶ δὲ ἀρχὴν ἔλαβεν, ὅσα μὲν αὐτὸς ἔπαθον μετρῶν καὶ διαμετρῶν καὶ λογιζόμενος, ὅπως μὴ γένοιτο ἀπρεπὲς μηδὲ ἀχρεῖον, ὁποῖα ἔργα πολλὰ γέγονε παῤ ἑτέροις μάτην ἀπολόμενα, καὶ τελευταῖον εἰς τὰ ὄρη φθειρόμενος, οὐκ ὢν ἔμπειρος τῶν τοιούτων οὐδενὸς οὐδὲ ἀπορῶν ἔργου τινός, ἀλλ̓ ἕτερα μᾶλλον πράττειν δυνάμενος σπουδαιότερα ἴσως, ἀφ̓ ὧν οὐ παρὰ μόνοις ὑμῖν εὐδοκιμεῖν ἔμελλον, ἐῶ νῦν ἐπεξιέναι. οὐδὲν γὰρ ἦν ἐμοὶ

[7] Однако, когда работа была начата, все хлопоты, на которые я сам был обречен, заключались в проведении измерений, выделении пространства и вычислениях, чтобы убедиться, что проект не должен быть неподходящим или бесполезным — поскольку в других городах многие общественные работы были сорваны из—за отсутствия планирования — и, наконец, в организации проклятой экскурсии в горы, хотя я совсем не был опытен в таких вопросах и не испытывал недостатка в занятиях, но мог бы скорее заняться другими видами деятельности, возможно, более важными, благодаря которым я, вероятно, пользовался известностью у других, кроме вас, - обо всем этом я сейчас воздерживаюсь рассказывать подробно, ибо для меня не было ничего слишком обременительного, поскольку я нес это ради вас.

[8] βαρὺ δἰ ὑμᾶς ὑπομένοντι. λόγοι δὲ ἐγίγνοντο πολλοὶ μέν, οὐ παρὰ πολλῶν δέ, καὶ σφόδρα ἀηδεῖς, ὡς κατασκάπτω τὴν πόλιν, ὡς ἀνάστατον πεποίηκα σχεδὸν ἐξελαύνων τοὺς πολίτας, ὡς ἀνῄρηται πάντα, συγκέχυται, λοιπὸν οὐδέν ἐστιν. καὶ τινες ἦσαν οἱ σφόδρα ὀδυρόμενοι τὸ χαλκεῖον τὸ τοῦ δεῖνος, χαλεπῶς ἔχοντες, εἰ μὴ μενεῖ ταῦτα τὰ ὑπομνήματα τῆς παλαιᾶς εὐδαιμονίας, ὥσπερ τῶν Ἀθήνησι Προπυλαίων κινουμένων ἢ τοῦ Παρθενῶνος ἢ τὸ Σαμίων Ἥραιον ἡμᾶς ἀνατρέποντας ἢ τὸ Μιλησίων Διδύμειον ἢ

[8] Но было много разговоров — хотя и не со стороны многих людей — и очень неприятных разговоров о том, что я демонтирую город; что я опустошил его, фактически изгнав жителей; что все было разрушено, стерто с лица земли, ничего не осталось. И были некоторые, кто неистовствовал в своих сетованиях по поводу кузницы Такого-то, испытывая горечь оттого, что эти памятники старых добрых времен не были сохранены. Можно было бы предположить, что были подделаны Пропилеи в Афинах, или Парфенон, или что мы разрушали Гереум самосцев, или Дидимейум милезийцев, или храм Артемиды в Эфесе,

[9] τὸν νεὼν τῆς Ἐφεσίας Ἀρτέμιδος, ἀλλ̓ οὐκ αἰσχρὰ καὶ καταγέλαστα ἐρείπια, πολὺ ταπεινότερα τῶν κλεισίων, οἷς ὑποδύεται τὰ πρόβατα, τῶν ποιμένων δὲ οὐδεὶς ἂν δύναιτο εἰσελθεῖν οὐδὲ τῶν γενναιοτέρων κυνῶν: ἐφ̓ οἷς ὑμεῖς μὲν ἠρυθριᾶτε καὶ διετρέπεσθε τῶν ἡγεμόνων εἰσιόντων, οἱ δὲ ἀηδῶς ἔχοντες πρὸς ὑμᾶς ἐπέχαιρον καὶ ἐγέλων: ὅπου μηδὲ τοῖς χαλκεῦσιν ἐξῆν διάρασθαι σχεδόν, ἀλλὰ εἰργάζοντο κεκυφότες: καὶ ταῦτα πίπτοντα καὶ ὑπερηρεισμένα, ἃ πρὸς τὴν πληγὴν τοῦ ῥαιστῆρος ἔτρεμε καὶ διίστατο: ἀλλ̓ ὅμως ἦσαν οἵ χαλεπῶς ἑώρων ἀφανιζόμενα τὰ σημεῖα τῆ ἔμπροσθεν πενίας καὶ ἀδοξίας, οὐχ ὅτι τῶν κιόνων ἔμελεν αὐτοῖς τῶν ἱσταμένων οὐδὲ τῶν γείσων, οὐ τῶν οἰκοδομουμένων ἐργαστηρίων

[9] вместо позорных, нелепых руин, гораздо более скромных, чем сарай, под которым укрываются стада, но в который не мог войти ни пастух, ни собаки более благородных пород, появились строения, которые раньше заставляли вас краснеть, да, были совершенно сбиты с толку, когда проконсулы пытались войти, в то время как люди, питающие к вам злобу, злорадствовали над вами и смеялись над вашим замешательством — лачуги, где даже кузнецы едва могли стоять прямо, но работали, опустив голову; более того, лачуги в полуразрушенное состояние, поддерживаемое подпорками, так что при ударе молотка они дрожали и грозили развалиться. И все же были те, кто был огорчен, увидев, как исчезают признаки их прежней бедности и дурной репутации, кого вовсе не интересовали поднимающиеся колонны, или карнизы крыши, или строящиеся магазины в другом квартале, их интересовало только то, чтобы вы никогда не почувствовали своего превосходства над этой командой.

[10] ἄλλοσε, ἀλλ̓ ἵνα μηδέποτε μεῖζον ὑμεῖς ἐκείνων φρονῆτε. εὖ γὰρ ἴστε ὅτι καὶ τοῖς οἰκοδομήμασι καὶ ταῖς ἑορταῖς καὶ τῷ δικάζειν αὐτοὶ καὶ τῷ μὴ παῤ ἑτέροις ἐξετάζεσθαι μηδὲ συντελεῖν ἄλλοις καθάπερ οἶμαι κώμην, πᾶσι τούτοις συναίρεσθαι πέφυκε [p. 49] τὸ φρόνημα τῶν πόλεων καὶ μεῖζον ἀξίωμα γίγνεσθαι τὸ τοῦ δήμου καὶ πλέονος τυγχάνειν τιμῆς καὶ παρὰ τῶν ἐπιδημούντων ξένων καὶ παρὰ τῶν ἡγεμόνων. ταῦτα δὲ τοῖς μὲν ἀγαπῶσι τὰς αὑτῶν πατρίδας καὶ μὴ φοβουμένοις μήποτε ἐλάττους αὐτῶν φανῶσι θαυμαστὴν ἔχει τὴν ἡδονήν: τοῖς δὲ ἐναντίως ἔχουσι καὶ βουλομένοις ἐν ἀσθενέσιν ἰσχύειν καὶ τὴν δόξαν τῆς πόλεως ἀδοξίαν

[10] Ибо, позвольте мне заверить вас, здания и фестивали, независимость в отправлении правосудия и освобождение от судебного разбирательства вдали от дома или от объединения с другими общинами, как в какой-нибудь деревне, если вы простите за выражение, — все это, говорю я, делает естественным повышение гордости городов и достоинства общины, а также то, что она получает более полные почести как от чужаков, входящих в их ворота, так и от проконсулов. Но в то время как эти вещи доставляют удивительную степень удовольствия тем, кто любит город, в котором они родились, и не боится, что однажды их сочтут недостаточно хорошими для этого, тем, кто занимает противоположную позицию и желает властвовать над слабыми людьми и кто считает славу города своим собственным позором, эти вещи обязательно приносят боль и зависть.

[11] αὑτῶν νομίζουσι δέοντως φέρει λύπην καὶ φθόνον. καίτοι τὸ μὲν ὑπόδημα δεῖ πρὸς αὑτὸν ἁρμόττειν καὶ τὸν αὑτοῦ πόδα, καὶ ἂν δοκῇ μεῖζον, περιτεμεῖν: πόλιν δὲ οὐδέποτε δεῖ κολούειν οὐδὲ κατάγειν πρὸς αὑτὸν οὐδὲ πρὸς τὴν ἑαυτοῦ ψυχὴν μετρεῖν, ἐὰν τύχῃ σμικρὰν ἔχων καὶ ἀνελεύθερον, καὶ ταῦτα παραδειγμάτων ὄντων: λέγω δὲ τὸ τῶν Σμυρναίων, τὸ τῶν Ἐφεσίων, Ταρσεῖς ἐκείνους, Ἀντιοχέας. καὶ ταῦτα ἐπίσταμαι σαφῶς ὅτι καὶ πρότερόν τινες ἀκούοντες διερρήγνυντο καὶ χαλεπῶς ἔφερον, εἰ τοιούτων ἐθίζεσθε ἀκροᾶσθαι λόγων καὶ μετὰ τοιούτων πόλεων τολμᾷ

[11] И все же, хотя верно, что обувь должна подходить владельцу и его особой ноге, и если обувь сочтена слишком большой, ее следует обрезать, никогда не следует урезать город или уменьшать его до своих размеров, или мерить его с учетом собственного духа, если у кого—то мелкий и раболепный дух, особенно в свете существующих прецедентов - я имею в виду деятельность жителей Смирны, жителей Эфеса, жителей Тарса, жителей Антиохии.

Опять же, я прекрасно знаю, что и раньше определенные люди были готовы взорваться от ярости, услышав, как я говорю подобным образом, и были возмущены тем, что вы привыкли слышать подобные слова и что кто-то осмеливается называть ваш город в ряду таких выдающихся городов.

[12] τις ὀνομάζειν τὴν ὑμετέραν. ὅμως δ̓ ἐπὶ τούτοις σχετλιάζοντες καὶ τοιαῦτα λέγοντες καὶ διδόναι μηδένα ἐῶντες καὶ τοῖς ἔργοις ἐμποδὼν γιγνόμενοι, οὕτως ἐμὲ διέθηκαν, ὥστε ὀλίγου φυγὴν ἐμαυτοῦ καταψηφίσασθαι. καὶ γὰρ ἦν γελοῖον μετὰ φυγὴν οὕτως μακρὰν καὶ πράγματα τοσαῦτα καὶ τύραννον ἐχθρὸν δεῦρο ἀφικόμενον, ὥστε ἀναπαύσασθαι καὶ τὸ λοιπὸν ἐπιλαθέσθαι τῶν πρότερον χαλεπῶν, οἷον ἐκ δεινοῦ καὶ ἀγρίου πελάγους καὶ χειμῶνος ἀδοκήτως σωθέντα μόλις δἰ εὔνοιαν θεοῦ τινος, ἔπειτα ἐνταῦθα

[12] Но все же, из-за их гневных протестов против этих разбирательств, из-за того, что они говорят, из-за их попыток помешать кому-либо внести свой вклад, и из-за их усилий заблокировать операции, они привели меня в такое настроение, что я почти обрекаю себя на добровольное изгнание. Ибо это действительно было нелепо, если после столь долгого изгнания, стольких невзгод и такого жестокого врага, после того, как я наконец добрался до дома с надеждой обрести передышку и с тех пор быть в состоянии забыть прошлые невзгоды — подобно человеку, который по милости какого—то бога неожиданно и с трудом был спасен от ужасного, свирепого моря и бури, - я, так сказать, в порту потерпел кораблекрушение.

[13] ὥσπερ ἐν λιμένι ναυαγεῖν. θαυμάζω δὲ μάλιστα ἐνίων ἀνθρώπων τὴν κακοήθειαν, μᾶλλον δὲ τὴν ἄνοιαν, ὑπομιμνησκόμενος οἷα ἐλογοποίουν τὸ μὲν πρῶτον περὶ τῆς πρεσβείας, ἣν ἐπέμψατε εὐχαριστοῦντες. οὐ γὰρ ἡδέως αὐτὸν ἀποδέξασθαι τοὺς πρέσβεις, ἀλλὰ δυσχερᾶναι μᾶλλον, ὡς δέον αὐτὸν ἐπὶ τῆς πύλης ἀπηντηκέναι καὶ περιβαλεῖν τοὺς ἥκοντας ἢ τοὺς μηδέπω παρόντας ὀνομάζειν ἢ πυνθάνεσθαι περὶ τοῦδε καὶ τοῦδε, τί πράττουσιν ἢ διὰ

[13] Но я особенно поражен недоброжелательностью разных людей — или, скорее, их глупостью, — поскольку я вспоминаю, какого рода сказки они выдумали, прежде всего в связи с поздравительной миссией, которую вы прислали. Ибо они утверждали, что он не был рад принять ваших посланцев, но был раздосадован, как будто на нем лежала обязанность встречать у ворот и там обнимать всех прибывающих, или называть имена тех, кто еще не прибыл, или расспрашивать об этом и о том, желая знать, как у них дела или почему они пришли не все.

[14] τί πάντες οὐκ ἦλθον. οἱ δὲ ἐλογοποίουν ὅτι τοῖς Σμυρναίοις παμπόλλας [p. 50] δωρεὰς δοίη καὶ χρήματα ἀμύθητα πέμψειε μετὰ τῶν Νεμέσεων, καὶ νὴ Δἴ ὡς ἄλλου τινὸς διαλεχθέντος μυρίους μὲν αὐτῷ συνεχώρησε βουλευτάς, χρυσίου δ̓ ἐκέλευσε ποταμὸν εἰς τὴν πόλιν τραπῆναι καὶ μυριάδες ἄπειροί τινες ἐδόθησαν: ὧν

[14] И другие придумали историю о том, что он преподнес делегатам из Смирны очень много подарков, и что он прислал несметные богатства вместе с изображениями Немезиды, и, клянусь Небом, что после того, как кто—то другой произнес речь, он пожаловал ему десять тысяч членов совета и приказал направить поток золота в сторону его города, и были пожалованы бесчисленные тысячи гиней - ни одно слово из этого не было правдой, хотя, со своей стороны, я хотел бы, чтобы это было так.

[15] οὐδὲν ἦν ἀληθές, ὡς ἐβουλόμην ἂν ἔγωγε. τὸ γὰρ ἄλλους καλῶς πράττειν καὶ μεγάλων τυγχάνειν οὐκ ἂν οὐδέποτε λυπήσειε τὸν νοῦν ἔχοντα ἄλλως τε καὶ πρῶτον τυχόντα καὶ τὴν ἀφορμὴν ἴσως παρεσχηκότα. ὅμοιον γάρ, ὥσπερ εἴ τις αὑτῷ μόνον λάμπειν ἠξίου τὸν ἥλιον ἢ τὸν Δία ὕειν ἢ τοὺς ἀνέμους πνεῖν ἢ μηδένα ἄλλον ἀπὸ τῶν κρηνῶν δύνασθαι πιεῖν. ἀλλ̓ ὁμοῦ φιλανθρωπότατος ὢν ὁ αὐτοκράτωρ καὶ συνετώτατος ἁπάντων ἐμοί τε παρέσχεν

[15] Ибо то, что многие люди добиваются успеха и обретают великие благосклонности, никогда не обеспокоило бы проницательного человека, особенно человека, который первым столкнулся с такой удачей и, возможно, создал для нее прецедент. Ибо это все равно, как если бы человек требовал, чтобы солнце светило только для него, или Зевс посылал свой дождь, или дули ветры, или чтобы никому другому не разрешалось пить из источников. Напротив, будучи одновременно самым великодушным и самым проницательным из всех людей, император дал не только мне то, о чем я просил, но и другим то, о чем они просили.

[16] ὧν ἐγὼ ἐδεόμην καὶ ἄλλοις ὧν ἐκεῖνοι ἐδέοντο. τίνος οὖν ἕνεκεν εἴρηκα πάντα τοῦτον τὸν λόγον, ὑπὲρ ἄλλων ὑμῶν βουλευομένων; ὅτι καὶ τούτου τοῦ πράγματος ἐγὼ πρότερος ἡψάμην καὶ πολλοὺς εἶπον ἐνθάδε λόγους ὑπὲρ ὁμονοίας, ἡγούμενος συμφέρειν τῇ πόλει τοῦτο καὶ κρεῖττον εἶναι μὴ διαφέρεσθαι πρὸς μηδένα ἀνθρώπων, ἥκιστα δὲ οἶμαι πρὸς τοὺς ἐγγὺς οὕτω καὶ ἀστυγείτονας. οὐ μέντοι πρὸς ἐκείνους γε ἦλθον οὐδὲ εἶπον φιλάνθρωπον οὐδὲν πρὸ τοῦ καταλλαγῆναι δημοσίᾳ τὴν πόλιν καὶ φίλους ὑμᾶς γενέσθαι. καίτοι ψήφισμά γε ἔπεμψαν εὐθὺς ἐν ἀρχῇ φιλοφρονούμενοι καὶ παρακαλοῦντες ἀφικέσθαι: καὶ πολλὰ δίκαιά μοι πρὸς αὐτοὺς ὑπῆρχεν, ὥσπερ ἄλλῳ τινὶ τῶν ἐντεῦθεν: ἀλλ̓ ὅμως οὐχ ὑπέμενον φιλανθρωπεύεσθαι κατ̓ ἐμαυτόν, ἀλλὰ κοινῇ μεθ̓ ὑμῶν

[16] Ну, зачем я произнес всю эту речь, когда вы рассматривали другие вопросы? Потому что ранее я не только касался этого вопроса, но и в этом месте произнес множество речей в защиту согласия, полагая, что это выгодно для города, и что лучше вообще не ссориться ни с кем, но меньше всего, на мой взгляд, с теми, кто является такими близкими, да, настоящими соседями. Однако я не пошел к ним и не сказал ни одного доброго человеческого слова в ожидании официального примирения города и установления вашей дружбы с ними. И все же в самом начале они прислали мне официальную резолюцию, выражающую их дружеское отношение ко мне и приглашающую меня нанести им визит. Более того, у меня было много обязательств по отношению к ним, как и у любого другого гражданина Прусы; но все же я не брал на себя обязательство проявлять к ним свою доброжелательность самостоятельно, а предпочел подружиться с ними вместе с вами. Поэтому они смотрели на меня с недоверием и были недовольны.

[17] αὐτοῖς ἐβουλόμην γενέσθαι φίλος. ὅθεν ὑφεωρῶντό με καὶ δυσχερῶς εἶχον. καὶ νῦν πυθόμενος τὰς διαλύσεις καὶ τὴν φιλίαν ταύτην πραττομένη, καὶ ψηφισαμένων ὑμῶν ἐμὲ καλεῖν, ἴσως καὶ ταύτης ἕνεκα τῆς χρείας ῾τυχὸν γὰρ ἠλπίζετε κἀμοῦ μετασχόντος ῥᾷον μᾶλλον καὶ ἀσφαλέστερον ἔσεσθαι πάντα: καίτοι καὶ νῦν ἴσως οὐ τοῖς παροῦσι μόνον, ἀλλὰ κἀμοὶ νέμοντες τιμὴν μετὰ τῶν ἄλλων, λογιζόμενοι κἀμὲ πολίτην ὑμέτερον, τυχὸν προθυμότεροι γεγόνασι πρὸς ὑμᾶς᾿ ὅμως οὐ σφόδρα ἠπείχθην εὐλαβούμενος μὴ γένηται τοῦτο ἐμποδὼν οὐκ ἐκείνοις, ἀλλὰ τῶν ἐντεῦθέν τισι. σχεδὸν γὰρ εἰώθασι πολλοὶ τῶν ἀνθρώπων οὐ τοῖς πραττομένοις, ἀλλὰ τοῖς [p. 51]

[17] Кроме того, в настоящий момент, хотя я слышал о прекращении военных действий и о том, что ведутся переговоры по этому договору о дружбе, и хотя вы проголосовали за то, чтобы вызвать меня, возможно, даже для этого самого дела — ибо вы, возможно, ожидали, что всего будет легче достичь и надежнее, если я приму в этом участие; и фактически, даже сейчас, оказывая почести не только тем, кто уже находится в Апамеи, но и мне вместе с другими, принимая во внимание, что я тоже ваш гражданин, они, возможно, стали лучше расположены к вам. — и все же, несмотря на все это, я не очень спешил предстать перед вами, опасаясь, что мой приход может стать камнем преткновения не для апамеян, а для некоторых людей отсюда. Ибо, можно с уверенностью сказать, многие люди имеют обыкновение смотреть с неодобрением не на рассматриваемый бизнес, а скорее на участников переговоров.

[18] πράττουσι φθονεῖν. ἐπεὶ καὶ πέρυσι τοὺς λόγους τούτους πρὸς ἐμὲ ἔλεγον οἱ προεστῶτες αὐτῶν καὶ τότε ἐξῆν ὑμῖν ἀπηλλάχθαι πραγμάτων: ἀλλ̓ ὑφεωρώμην ἐγὼ μή τισι τῶν ἐντεῦθεν πρόσαντες γένηται καὶ δυσκόλως φέρωσιν ἐμοῦ πράττοντος αὐτά. καὶ νῦν τρόπον τινὰ ἑκὼν ἐβράδυνα. ὅσα μὲν οὖν καὶ δἰ ἐμοῦ καὶ δἰ ἑτέρων δυνατὰ γίγνεσθαι τῇ πόλει, ταῦτα ἐκείνοις ἀξιῶ μᾶλλον ἐπιτρέπειν, ἵνα μηδεὶς ἀντιβαίνῃ μηδὲ λυπῆται βασκαίνων. ὅσα δ̓ οὐ ῥᾴδιον ὑπ̓ ἄλλου τῶν ἐντεῦθεν πραχθῆναι, τυχὸν δὲ καὶ λίαν χαλεπόν, ἡγεῖσθε πρὸς ἐκείνοις ἀεί με τὴν γνώμην ἔχειν

[18] Ведь еще год назад лидеры Апамеи обращались ко мне с этими предложениями, и вы могли бы в то время быть избавлены от неприятностей; и все же у меня были опасения, что это предложение может вызвать отвращение у кого-то отсюда, и они могут быть раздражены, если я буду действовать в этом вопросе. И вот теперь я тоже, можно сказать, намеренно задержался. Соответственно, все, что может быть сделано для города как через других, так и через меня самого, я прошу предпочтительно доверить другим, чтобы никто не мог воспротивиться или обидеться из-за злого умысла по отношению ко мне. С другой стороны, все, чего не может легко достичь никто другой отсюда, но чего, возможно, вообще очень трудно достичь, вы можете быть уверены, всегда вызывает у меня живой интерес, пока я дышу жизнью.

[19] μέχρις ἂν ἐμπνέω. καὶ μὴν ὅστις ἂν προθυμῆται τὰ περὶ τὴν πόλιν καὶ δύνηταί τι ποιεῖν ὑμῖν συμφέρον, ἐμὲ πρῶτον ἕξει τὸν μαρτυροῦντα καὶ συναγωνιζόμενον, καὶ τὸ αὐτὸ πρᾶγμα, ὃ γίγνεται ὀρθόν, πολὺ ἂν ἥδιον ἐπαινέσαιμι καὶ προθυμότερον ἄλλου πράττοντος ἢ αὐτὸς εἰσηγούμενος. οὐδὲ γὰρ εὐδοκιμεῖν βουλόμενος οὐδὲ τῶν ἐπαινούντων ἀπορῶν οὐδ̓ ἐπιθυμίᾳ δόξης, ἀλλὰ τῇ πρὸς ὑμᾶς εὐνοίᾳ βούλομαι γίγνεσθαί τι τῶν δεόντων, καὶ τοῖς θεοῖς εὔχομαι πᾶσι γηρῶν ὡς πλείστους ἐπιδεῖν ἱκανωτέρους ἐμοῦ τὴν

[19] Более того, тот, кто полон энтузиазма в делах, касающихся города, и способен совершить что угодно в вашу пользу, найдет меня первым, кто засвидетельствует это и протянет руку помощи в его начинании, и я бы с гораздо большей радостью, да, с большим рвением похвалил то же самое предприятие, при условии, что оно честное, если бы в нем принимал участие кто-то другой, чем если бы я сам был его движущей силой. Ибо не из желания быть популярным, или потому, что мне не хватает людей, которые могли бы меня похвалить, или из-за жажды дурной славы, а скорее из-за моей доброй воли к вам, я желаю, чтобы все необходимое сбылось, и я молюсь всем богам, чтобы, когда я состарюсь, я смог увидеть как можно большее количество людей, более компетентных, чем я, на благо города.

[20] πόλιν ὠφελεῖν. καὶ νῦν ὑπὲρ τούτου ἐπαινῶ τόν τε ἄρχοντα καὶ τὸν εἰσηγησάμενον. πᾶσα μὲν γὰρ ὡς ἔπος εἰπεῖν ἔχθρα καἰ διαφορὰ πρὸς ὁντινοῦν γιγνομένη ἐργῶδες καὶ δυσχερὲς καὶ πόλει καὶ ἰδιώτῃ, κἂν ὁπωσοῦν τύχωσι διακείμενοι. τούς τε γὰρ ἀσθενεῖς ἱκανὸν ἐξελέγξαι καὶ ταπεινῶσαι πρὸς τοῖς οὖσι χαλεποῖς καὶ τοὺς εὖ πράττοντας ἐνοχλῆσαι καὶ ταράξαι τὴν ψυχὴν αὐτῶν: ὅθεν οἱ νοῦν ἔχοντες αἱροῦνται φέρειν ἐλαττούμενοι τὰ μέτρια καὶ μὴ σφόδρα ἀκριβῶς περιέχεσθαι τῶν δικαίων ἢ φιλονικοῦντες ἐφ̓ ἑκάστῳ καὶ μηδενὶ μηδὲν εἴκοντες ἀεί τινας ἔχειν τοὺς ἐπιβουλεύοντας καὶ πολεμοῦντας, καὶ τοῦτο μὲν τοῖς εὐτυχήμασι νεμεσῶντας καὶ καθ̓ ὅσον οἷοί τέ εἰσιν ἐμποδὼν ἱσταμένους, τοῦτο δέ, ἂν συμβῇ τι πταῖσμα ῾πολλὰ δέ, ὡς ἐν ἀνθρώποις, τὰ γιγνόμενἀ

[20] И теперь в этом предприятии я восхваляю как ответственное должностное лицо, так и человека, внесшего это предложение. Ибо практически всякая вражда, всякое разногласие, возникающее в связи с каким-либо человеком вообще, является досадной вещью как для государства, так и для частного лица, независимо от того, в каком положении они могут находиться. Ибо вражда может не только разоблачить и унизить слабых, не говоря уже о тех лишениях, которые им уже выпали, но и раздражать преуспевающих и расстраивать их дух. Поэтому разумные люди предпочитают смиряться с поражением в обычных делах и быть не слишком точными в защите своих прав, вместо того, чтобы ссориться по каждому поводу и никогда никому не идти на уступки, всегда иметь людей, замышляющих против них заговор и ведущих с ними войну, людей, которые чувствуют недовольство своей удачей и, насколько это возможно, пытаются помешать ей, и которые, с другой стороны, если произойдет что—то обратное — а таких обратных событий, как это естественно среди людей, происходит немало, -

[21] χαίροντας καὶ ἐπιτιθεμένους. οὐ γάρ ἐστιν οὐδεὶς ἀσθενὴς οὕτως οὐδὲ ἀδύνατος τὴν φύσιν, ἄνθρωπος ὢν πρὸς ἄνθρωπον, ὃς οὐ τυγχάνει καιροῦ τὴν δυσμένειαν ἐνδείξασθαι καὶ τὸ μῖσος ἢ καθ̓ αὑτὸν ἢ σὺν ἑτέροις καὶ λόγον τινὰ εἰπεῖν, ᾧ πάντως ἐλύπησε, [p. 52] καὶ πρᾶγμα συνθεῖναι τὸ βλάψον. οὐδὲ γὰρ νόσημα οὐδὲν οὕτως ἀναίσθητον τοῖς ἔχουσιν ὡς μηδέποτε βλάψαι μηδὲ ἐμποδὼν γενέσθαι μηδεμιᾶς πράξεως, ἀλλὰ κἂν ἐγρηγορότι καὶ βαδίζοντι μὴ σφόδρα ἐνοχλῇ τὴν ἰσχὺν τοῦ σώματος, εἴς γε τὴν κοίτην

[21] радуйтесь и пользуйтесь возможностью атаковать. Ибо нет никого настолько слабого или бессильного по своей природе, человека для человека, который не воспользовался бы какой-нибудь возможностью проявить свою злобу и ненависть, либо в одиночку, либо совместно с другими, и сделать какое-нибудь заявление, которым он наверняка причинит боль, или создать какую-нибудь ситуацию, которая наверняка причинит вред. Точно так же нет болезни, столь незаметной для тех, кто ею страдает, которая никогда не причиняла бы вреда и не становилась помехой какой-либо деятельности, но даже если она не сильно подрывает силы человека во время бодрствования и ходьбы, по крайней мере, она сталкивается с ним, когда он ложится спать, отвлекает его и разрушает его сон.

[22] ἀπήντησε καὶ διασπᾷ καὶ διαφθείρει τὸν ὕπνον. οὕτως ἔγωγέ φημι μηδέποτε λυσιτελεῖν ἀπεχθάνεσθαι καὶ φιλονικεῖν μηδὲ τῇ μεγίστῃ πόλει πρὸς τὴν βραχυτάτην κώμην: ὅταν δὲ δὴ πρὸς ἀνθρώπους ᾖ πόλιν οἰκοῦντας οὐ σμικρὰν καὶ πολιτείαν ἐξαίρετον ἔχοντας καὶ παρὰ τοῖς ἡγεμόσι τιμήν τινα καὶ δύναμιν, ἐὰν σωφρονῶσι ῾δεῖ γὰρ ὑμᾶς ἀκούειν τἀληθῆ καὶ μὴ χαλεπῶς φέρειν, ἐάν τις ἑτέρους ἐπαινῇ βουλόμενος ὑμᾶς ὠφελεῖν̓ τὸ δὲ μέγιστον ὁμόρους καὶ ἀστυγείτονας καὶ μόνον οὐχὶ καθ̓ ἑκάστην τὴν ἡμέραν ὑμῖν ἐπιμιγνυμένους, τοῦτο μὲν τοῖς πλείστοις ἐπιγαμίας ὑπαρχούσης, τοῦτο δὲ πολιτῶν τινων, καὶ σχεδὸν τῶν δυνατωτάτων παῤ ἡμῖν, τῆς παῤ ἐκείνοις τιμῆς τετυχηκότων: πῶς χρὴ ταύτην

[22] Поэтому я утверждаю, что даже величайшему городу никогда не выгодно проявлять враждебность и враждовать с самой скромной деревней; но, конечно, когда враждебность направлена против людей, которые занимают немалый город, у которых более совершенная форма правления и которые, если они благоразумны, пользуются определенным авторитетом и влиянием у проконсулов — ибо вы должны слышать правду и не сердиться, если человек хвалит других в своем желании принести вам пользу, — людей, которые, прежде всего, разделяют ваши границы, являются соседями вашего города и смешиваются с другими людьми. вы почти каждый день, большинство из вас связаны с ними узами брака, в то время как некоторые граждане, да, фактически самые влиятельные граждане среди нас, получили честь гражданства вместе с ними — как в этих обстоятельствах мы должны рассматривать эту враждебность как не причиняющую боли и вреда?

[23] ἄλυπον καὶ ἀβλαβῆ τὴν ἔχθραν ὑπολαμβάνειν; καὶ μηδεὶς ὑπολάβῃ με λέγειν ὡς ἄρα χρὴ τελέως ὑποπεσεῖν καὶ μηδὲν ἐκείνων προαιρουμένων δίκαιον μηδὲ ἐπιεικὲς αὐτοὺς δεῖσθαι καὶ παρακαλεῖν: αἱρουμένων δὲ αὐτῶν καὶ προθυμουμένων τὰ εἰς φιλίαν ἑτοιμοτέρους πρὸς τοῦτο φαίνεσθαι καὶ τὴν φιλονικίαν τὴν ἐκ τῆς διαφορᾶς ἐπὶ τοῦτο μετενεγκεῖν πολὺ κάλλιον, ὅπως αὐτοὶ εὐγνωμονέστεροι φανησόμεθα καὶ μᾶλλον καταφρονοῦντες χρημάτων καὶ

[23] И пусть никто не воображает, что я имею в виду, что мы должны быть полностью покорными, и что, когда они совсем не справедливы в своей политике, мы должны просить и умолять их; нет, но когда они выбирают дружбу и проявляют к ней стремление, гораздо более похвально проявить себя более благосклонными к этой политике и перенести соперничество, проистекающее из наших разногласий, на этот альтернативный курс, курс, цель которого - дать понять, что мы сами более разумны и с большим презрением относимся к богатству и личной выгоде.

[24] τοῦ πλείονος. οὐ γὰρ οὕτως αἰσχρόν ἐστι λείπεσθαι τοῖς διὰ τὸ μῖσος ἔργοις καὶ νὴ Δία τοῖς πρὸς ἔχθραν ὡς τοῖς ἀπὸ τῆς μετριότητος καὶ τῆς φιλανθρωπίας. ὁ μὲν γὰρ ἐν ἐκείνοις ἡττώμενος κινδυνεύει λαβεῖν δόξαν ἀσθενείας, ὁ δ̓ ἐν τούτοις σκαιότητος καὶ φιλονικίας. ὅσῳ δὴ κρεῖττον ἀσθενῆ δόξαι μᾶλλον ἢ πονηρόν, τοσούτῳ βέλτιον ὑστέρους εἶναι μαχομένους ἢ διαλλαττομένους.

[24] Ибо не так позорно оказаться неполноценным в действиях, побуждаемых ненавистью, и, клянусь Небом, в тех, которые провоцируют вражду, как в тех, которые вдохновлены духом умеренности и доброжелательности. Ибо в то время как тот, кто потерпит поражение в первом случае, скорее всего, приобретет репутацию простого слабака, в другом это будет репутация хамства и склочности. Действительно, чем лучше прослыть слабым, а не подлым, тем предпочтительнее запоздать с развязыванием войны, а не с заключением мира.

[25] εἰκότως δ̓ ἄν μοι προσέχοιτε τὸν νοῦν μᾶλλον ἑτέρων τυχὸν μὲν καὶ ἄλλως, ἔτι δὲ κἀκεῖνο σκοποῦντες ὅτι μηδὲν ἰδίᾳ μοι διαφέρει, μηδὲ ὄχλησίν τινα ὀκνῶν ἢ δαπάνην ἐμαυτοῦ διὰ τοῦτο ἀμελῶ τοῦ πρέποντος ὑμῖν. ὅτι γάρ με οὐκ ἐνοχλήσετε μὴ βουλόμενον οὐδὲ [p. 53] κελεύσετε ἀποδημεῖν, ὥσπερ ἤδη πολὺν χρόνον ἔχοντα παῤ ὑμῖν, ἐπίσταμαι σαφῶς: ῾ἄλλως τε οὐκ ἀσχολούμενος ἐγὼ νομίζω συμφέρειν ὑμῖν οὐδὲ τοῦτον ἀποδημῶν τὸν τρόπον:᾿ ἀλλ̓ ὅπερ ἔφην, βέλτιον ἡγοῦμαι πᾶσιν ἀνθρώποις, οὐ μόνον ὑμῖν, μήτε ἀναιρεῖσθαι ῥᾳδίως ἔχθραν μὴ σφόδρα ἀναγκαίαν, τάς τε πρότερον οὔσας καταλύεσθαι πάντα τρόπον, ἂν ᾖ δυνατόν, τὴν ἐκ τοῦ διαφέρεσθαί τισι βλάβην μείζονα ἡγουμένους τῆς παρὰ τὰς διαλύσεις ζημίας.

[25] Теперь могут быть и другие основания, по которым вы могли бы с полным основанием прислушаться ко мне, а не к тем другим, но это особенно верно, потому что вы замечаете, что у меня нет личных интересов и я не склонен из-за какого-либо страха раздражения или расходов с моей стороны пренебрегать тем курсом, который вам подобает. Ибо я прекрасно знаю, что вы не побеспокоите меня против моего желания или не прикажете мне уехать за границу, как будто я уже слишком долго пробыл в Прусе — и, кроме того, я не думаю, что смогу помочь вам, пожертвовав своим досугом или уехав за границу таким образом — однако, как я уже говорил, я считаю, что для людей в целом, а не только для вас, лучше воздерживаться от легкомысленного вступления во вражду, в которой нет крайней необходимости, а также всеми возможными средствами положить конец уже существующей вражде, признавая, что ущерб, наносимый ссорой с любым народом, велик. больше, чем инцидент с потерей для примирения.

[26] πᾶσα γάρ, ὥς φασιν, εἰρήνη κρείττων πολέμου, καὶ πᾶσα φιλία πολὺ ἀμείνων καὶ λυσιτελεστέρα τοῖς γε νοῦν ἔχουσιν ἔχθρας, καὶ ἰδίᾳ τοῖς οἴκοις καὶ δημοσίᾳ ταῖς πόλεσιν. εἰρήνη μὲν γὰρ καὶ ὁμόνοια τοὺς χρωμένους οὐδὲν πώποτε ἔβλαψεν, ἔχθρα δὲ καὶ φιλονικία θαυμαστὸν εἰ μὴ σφόδρα ἀνήκεστα καὶ μεγάλα. καὶ τῆς μὲν ὁμονοίας τό τε ὄνομα εὔφημον ἥ τε πεῖρα ἀρίστη καὶ λυσιτελεστάτη πᾶσι: στάσεως δὲ καὶ διαφορᾶς σκυθρωπὴ μὲν ἡ προσηγορία καὶ δυσχερής, πολὺ δὲ χείρω καὶ τὰ ἔργα καὶ σκυθρωπότερα. καὶ γὰρ εἰπεῖν ἔστι καὶ ἀκοῦσαι καὶ πολλὰ τῶν ἀβουλήτων

[26] Ибо любой мир, как они говорят, лучше войны, и любая дружба гораздо лучше и выгоднее для людей здравого смысла, чем вражда, не только индивидуально для наших семей, но и коллективно для наших городов. Ибо мир и согласие никогда не причиняли вреда тем, кто их применял, тогда как было бы удивительно, если бы вражда и соперничество не были очень смертоносными, очень могущественными пороками. Более того, в то время как согласие - это доброе предзнаменование, и испытать его на практике - самое замечательное и выгодное для всех, раздор и разлад - это запретные и неприятные слова, которые даже произносить неприятно, и гораздо хуже их дела и еще более отталкивающие. Ибо дело в том, что борьба и раздор включают в себя произнесение и слушание многих вещей, которых человек, возможно, хотел бы избежать, а также совершение и переживание их.

[27] καὶ πρᾶξαι καὶ παθεῖν. ἡ δὲ τῶν ἐγγὺς οὕτως καὶ ὁμόρων διαφορὰ καὶ τὸ μῖσος οὐδενὶ ἄλλῳ ἔοικεν ἢ στάσει μιᾶς πόλεως, ὅπου καὶ γάμων κοινωνία πολλοῖς καὶ συμβολαίων καὶ τὸ ἀφικνεῖσθαι παῤ ἀλλήλους σχεδόν τι καθ̓ ἑκάστην τὴν ἡμέραν καὶ τὸ συγγενεῖς εἶναι καὶ συνήθεις καὶ ξένους τρόπον τινὰ ἀλλήλοις ἅπαντας. παροικοῦσα δὲ πόλις ἐχθρὰ καὶ δυσμενὴς λυπηρὸν πάντα τρόπον καὶ δυσομίλητον, ὥσπερ εὔνους καὶ φίλη συμφέρον

[27] Но пререкания и ненависть людей, которые являются такими близкими соседями, да, у которых общие границы, подобны ничему иному, как восстанию в одном городе, поскольку многих связывают как брачные узы, так и деловые, и туда почти ежедневно наведываются гости, и все жители связаны родственными узами и, можно сказать, находятся друг с другом в близких отношениях. гостеприимство. Но соседний город, который находится во вражде и недоброжелателен, - это печально во всех отношениях, и с ним трудно ладить, даже если город, который хорошо расположен и дружелюбен, приносит пользу и оставляет желать лучшего.

[28] καὶ ἀγαπητόν. ἐνθυμεῖσθε δὲ ὅσῳ μὲν ἥδιον ἀποδημεῖν πρὸς τοὺς πέλας οἰκείως ἔχοντας, ἀλλὰ μἠ ἐχθρῶς, ὅσῳ δὲ βέλτιον τοὺς ἐπιξενουμένους ὑποδέχεσθαι χωρὶς ὑποψίας, ἐν δὲ ταῖς κοιναῖς πανηγύρεσι καὶ θεῶν ἑορταῖς καὶ θέαις ὅσῳ κρεῖττον καὶ σωφρονέστερον ἀναμίγνυσθαι συνθύοντας ἀλλήλοις καὶ συνευχομένους,

[28] Кроме того, подумайте, насколько приятнее посещать своих соседей, когда они находятся в условиях близости, а не враждебности, и насколько лучше для тех, кого развлекают вдали от дома, быть принятыми без недоверия, и насколько лучше и разумнее на общих религиозных собраниях, фестивалях и зрелищах собираться вместе, присоединяясь друг к другу в общей жертве и молитве, а не наоборот, проклиная и оскорбляя друг друга.

[29] ἀλλὰ μὴ τοὐναντίον καταρωμένους καὶ βλασφημοῦντας. αἱ δὲ ἐπιβοήσεις ἑκατέρου τοῦ πλήθους ἐν τοῖς σταδίοις καὶ τοῖς θεάτροις πόσον διαφέρουσι μετὰ ἐπαίνου γιγνόμεναι καὶ πολλῆς εὐφημίας τῶν μετὰ μίσους καὶ λοιδορίας; οὐ γὰρ ἀνθρώπων [p. 54] ἐπιεικῶν οὐδὲ πόλεων σωφρόνων, μᾶλλον δὲ ἑταιρῶν ἀσχημόνων ἀπὸ οἰκήματος ἑκατέρας οὐδὲν αἰσχυνομένων ῥῆμα ἀκόλαστον εἰπεῖν, ᾗ φησιν Ὅμηρος,

αἵ τε χολωσάμεναι ἀγορῆς ἐς μέσσον ἰοῦσαι

νεικεῦς᾿ ἀλλήλῃσι, χόλος δέ τε καὶ τὰ κελεύει.

[29] И как отличаются крики партизан каждого из двух городов на стадионах и в театрах, когда они произносятся в знак похвалы и щедрого одобрения, от криков, которые произносятся с ненавистью и оскорблениями! Ибо эти вспышки предназначены не для разумных людей или благовоспитанных городов, а скорее для непристойных блудниц, которые нисколько не стыдятся произносить непристойные фразы, каждая из своей комнаты, как выразился Гомер,

Которые в ярости на середину собрания идут

И сыплют оскорблениями, так велит их желчность.

[30] πόσου δὴ ταῦτά ἐστι τὸ μὴ πάσχειν; πόσῳ δὲ πλείονος τὸ μὴ ποιεῖν; ποῖον δ̓ ἂν τοσοῦτον γένοιτο χρημάτων πλῆθος ἢ χώρας μέγεθος ἀνθ̓ οὗ προσήκει τοὺς νοῦν ἔχοντας ἀνθρώπους ἀντικαταλλάξασθαι τὴν καθ̓ ἡμέραν εὐφημίαν, τὸ πρεπόντως μὲν θεᾶσθαι, προθύμως δὲ ἀποδημεῖν; καὶ μὴν τά γε τῆς χώρας καὶ τὰ τῆς θαλάττης καὶ τὰ τῶν ὀρῶν ἐξ ἅπαντος ὑμᾶς εἰς τὸ αὐτὸ συνάγει καὶ μὴ βουλομένους καὶ ἀναγκάζει χρήσασθαι ἀλλήλοις. ἐκεῖνοί τε γὰρ δέονται τῆς παῤ ἡμῶν ὕλης καὶ ἑτέρων πολλῶν καὶ ἡμεῖς οὐκ ἔχομεν οὔτε εἰσαγαγέσθαι δἰ ἑτέρου λιμένος

[30] Насколько же тогда стоит избегать переживания подобных вещей? Насколько больше стоит избегать причинения их другим? Какая сумма денег или протяженность территории были бы таковы, чтобы разумные люди могли обменять их на благопристойный язык своей повседневной жизни, подобающее поведение на зрелищах и свою готовность уехать за границу? Более того, сама земля, море и горы во всех отношениях сближают вас, людей, и, даже если вы этого не хотели, заставляют вас иметь дело друг с другом. Ибо не только апамейцам нужна наша древесина и многое другое, но и у нас самих нет другой гавани, через которую можно было бы ввозить иностранные товары или экспортировать нашу собственную продукцию.

[31] οὔτε ἐκπέμψαι τὰ γιγνόμενα παῤ ἡμῖν. πῶς οὖν οὐχ ἁπάντων δυστυχέστατον ὠνεῖσθαι μὲν ἑκάστους παρὰ ἀνθρώπων οὐ φίλων, ἀποδίδοσθαι δὲ τοῖς μισοῦσι, κατάγεσθαι δὲ παρὰ τοῖς βαρυνομένοις, ὑποδέχεσθαι δὲ τοὺς λοιδοροῦντας, συνεστιᾶσθαι δὲ ἐνίοτε τοῖς ἀλλοτριωτάτοις: ἐὰν δὲ πλοίου τις ἐπιβαίνῃ, σαφῶς εἰδέναι καὶ τὸν κυβερνήτην καὶ τοὺς ναύτας ἅπαντας καταρωμένους, τὸ δὲ πάντων ἀηδέστατον ὅραμα ἐχθρῶν, τοῦτο ἀεί ποτε ὁρᾶν καὶ πλέοντας καὶ βαδίζοντας, καὶ τούτοις ἀεὶ πλείστοις κατὰ τὰς ὁδοὺς ἀπαντᾶν, πονηρὸν καὶ δυσχερῆ σύμβολον, ὥστε πάντως εἰπόντα τι παρελθεῖν

[31] Разве тогда не прискорбно, что каждому приходится покупать у людей, которые не являются друзьями, и продавать людям, которые их ненавидят, заходить в порт к людям, которых раздражает их присутствие, оказывать гостеприимство людям, которые их поносят, а иногда и возлежать на пиру рядом с людьми, которые наиболее враждебны к ним; если кто—то садится на корабль, ясно знать, что и шкипер, и вся его команда бормочут проклятия в его адрес; и всегда иметь перед глазами, плывя или прогуливаясь, самое неприятное зрелище? видеть всех врагов и всегда сталкиваться с такими людьми в огромном количестве в своих путешествиях — дурное и неприятное предзнаменование, в результате которого человек абсолютно уверен, что сказал что-то неприятное или услышал это о себе, проходя мимо?

[32] ἢ ἀκούσαντα δυσχερές. ὥστε ἔγωγε ἐνεθυμούμην πολλάκις τὴν τῶν ἀνθρώπων ἀμαθίαν καὶ διαφθοράν, ὅτι τῶν σφόδρα ἀδόξων καὶ φαυλοτάτων ζῴων χείρους εἰσὶ ταῖς ψυχαῖς. οἱ μὲν γὰρ ἄνθρωποι πολλάκις ἐντυχόντες ἀλλήλοις μάχονται καὶ λοιδορηθέντες ἀπίασιν: οἱ δὲ μύρμηκες οὕτω πυκνοὶ βαδίζοντες οὐδέποτε ἠνώχλησαν ἀλλήλους, ἀλλὰ πάνυ πρᾴως ἐντυχάνουσι καὶ παρίασι

[32] Итак, я часто размышлял о глупости и испорченности человечества, отмечая, что люди духовно ниже самых презираемых и подлых созданий. Ибо люди часто ссорятся при встрече друг с другом и, прежде чем расстаться, обмениваются бранными выражениями; однако муравьи, хотя и бродят такими стаями, никогда не беспокоят друг друга, а вполне дружелюбно встречаются, проходят мимо и помогают друг другу.

[33] καὶ βοηθοῦσιν ἀλλήλοις. καὶ μὴν τὸ νῦν συμβεβηκὸς περὶ τὴν [p. 55] ἡμετέραν πόλιν τὸ μὲν ἀληθὲς ἅπτεται πολλῶν καὶ κνίζει τοὺς ἄλλους πάντας, ὅτι δὴ τὰς δίκας ὑμεῖς ἀποδέχεσθε καὶ παῤ ὑμῖν αὐτοὺς ἀνάγκη κρίνεσθαι: χρὴ δὲ δἰ αὐτὸ μᾶλλον φιλανθρώπως ἔχειν καὶ μὴ παρέχειν ἑαυτοὺς ἐπιφθόνους. αὐτίκα οἱ πρέσβεις οἱ χειροτονηθέντες ἐπὶ τοῦτο τὸ πρᾶγμα πόθεν ἀπίασιν; οὐκ ἐκεῖθεν; οὐ παρὰ τῶν ἐχθίστων ἀναχθήσονται πλέοντες καὶ χρήσονται τῷ λιμένι τῆς ἐχθρᾶς πόλεως; ἢ κύκλῳ περιίασιν, ὥσπερ χαλεπῆς καὶ ἀβάτου τῆς ἐγγὺς ἡμῖν θαλάττης; ἐγὼ μὲν γὰρ καὶ τοῖς πρότερον διαφερομένοις πρὸς τοὺς ἀστυγείτονας ταῦτα ἡγοῦμαι χαλεπώτερα καὶ βαρύτερα τοῦ λαβόντας ὅπλα βαδίζειν εἰς τὴν χώραν ἢ προσβάλλειν τοῖς τείχεσιν ἢ τὰ δένδρα κόπτειν ἢ τῷ καρπῷ πῦρ

[33] Опять же, то, что сейчас произошло с нашим городом, по правде говоря, глубоко трогает многих людей и раздражает всех без исключения тех, кто не из Прусы, потому что именно вы слышите их судебные иски и именно в вашем городе они должны предстать перед судом; тогда вам следует из-за этого быть более милосердными и не вести себя несносно. Например, из какого места отправятся посланники, выбранные для этой функции? Они не будут из Апамеи? Разве они не отправятся в свое плавание от берегов своих злейших врагов и не воспользуются гаванью вражеского города? Или они пойдут в обход, как если бы море у наших дверей было труднодоступным? Что касается меня, я полагаю, что и те, кто в былые времена враждовал со своими соседями, находили подобные инциденты более тяжелыми и прискорбными, чем то, что люди берут в руки оружие и вторгаются в их страну, или атакуют их укрепления, или вырубают их деревья, или поджигают их посевы.

[34] ἐνιέναι. τούτων γὰρ οἶμαι χαλεπῶν ὄντων, τῷ παντὶ χαλεπώτερόν ἐστιν, ἀφ̓ ὧν γίγνεται, τὸ τῆς ἔχθρας καὶ τὸ τοῦ μίσους. οὐ γὰρ ἔστι φανῆναί ποτε ἀπὸ τούτου τοῦ πράγματος ὠφέλιμον οὐδὲ χρηστόν. ὅ τε γὰρ τῆς ἔχθρας καρπὸς ἁπάντων πικρότατος καὶ δριμύτατος, ὥσπερ οἶμαι τοὐναντίον ὁ τῆς εὐνοίας ἥδιστος καὶ λυσιτελέστατος. τὸ γὰρ μηδέποτε εἴκειν μηδὲ παραχωρεῖν τῷ πλησίον, λέγω δὲ χωρὶς αἰσχύνης, μηδὲ τῶν μὲν τυγχάνειν αὐτούς, τὰ δὲ παριέναι τοῖς ἄλλοις, οὐκ ἀνδρεῖόν ἐστιν, ὥσπερ οἴονταί

[34] Ибо, хотя, по моему мнению, такие действия трудно выносить, еще труднее выносить страсти вражды и ненависти, которые их вызывают. Ибо от такой деятельности, как эта, никогда не может произойти ничего полезного. Ибо плод вражды самый горький из всех и самый жгучий, точно так же, как, мне кажется, его противоположность, плод доброй воли, наиболее вкусен и полезен. Ибо нежелание когда—либо уступать или идти на уступки нашему ближнему, то есть без чувства унижения, или, получая что—то сами, уступать что-то другим, является не мужественным поведением, как некоторые воображают, а, напротив, бессмысленным и глупым.

[35] τινες, οὐδὲ μεγαλόφρον, ἀλλ̓ ἀνόητον καὶ ἀμαθές. οὐχ ὁρᾶτε τοῦ ξύμπαντος οὐρανοῦ καὶ τῶν ἐν αὐτῷ θείων καὶ μακαρίων αἰώνιον τάξιν καὶ ὁμόνοιαν καὶ σωφροσύνην, ἧς οὔτε κάλλιον οὔτε σεμνότερον οὐδὲν οἷόν τ̓ ἐπινοῆσαι; πρὸς δὲ αὖ τῶν λεγομένων στοιχείων, ἀέρος καὶ γῆς καὶ ὕδατος καὶ πυρός, τὴν ἀσφαλῆ καὶ δικαίαν δἰ αἰῶνος ἁρμονίαν, μεθ̓ ὅσης εὐγνωμοσύνης καὶ μετριότητος διαμένειν πέφυκεν αὐτά τε σῳζόμενα καὶ σῴζοντα τὸν

[35] Разве вы не видите на небесах в целом и в божественных и благословенных существах, которые обитают там, порядок, согласие и самообладание, которые вечны, и невозможно представить себе ничего более прекрасного или величественного, чем это? Более того, разве вы не видите также стабильного, праведного, вечного согласия элементов, как они называются, — воздуха и земли, воды и огня, — с какой разумностью и умеренностью они по своей природе продолжают сохранять не только себя, но и всю вселенную?

[36] ἅπαντα κόσμον; σκοπεῖτε γάρ, εἰ καί τισι δόξει μετέωρος ὁ, λόγος καὶ οὐ πάνυ τι ὑμῖν συμπαθής, ὅτι ταῦτα πεφυκότα ἄφθαρτα καὶ θεῖα καὶ τοῦ πρώτου καὶ μεγίστου γνώμῃ καὶ δυνάμει κυβερνώμενα θεοῦ τὸν ἅπαντα χρόνον ἐκ τῆς πρὸς ἄλληλα φιλίας καὶ [p. 56] ὁμονοίας σῴζεσθαι φιλεῖ, τά τε ἰσχυρότερα καὶ μείζω καὶ τὰ ἐλάττω δὴ δοκοῦντα. ταύτης δὲ τῆς κοινωνίας διαλυθείσης καὶ στάσεως ἐπιγενομένης οὐχ οὕτως ἀνώλεθρος οὐδὲ ἄφθαρτος αὐτῶν ἡ φύσις, ὥστε μὴ ταραχθῆναι καὶ τὴν ἀμήχανόν τε καὶ ἄπιστον,

[36] Ибо, даже если кому-то это учение покажется пустой фантазией и не имеющим никакого сродства с вами, вы должны заметить, что эти вещи, будучи по природе неразрушимыми и божественными и регулируемыми целью и могуществом первого и величайшего бога, обычно сохраняются в результате их взаимной дружбы и согласия навсегда, не только более могущественные и величественные, но и те, которые считаются более слабыми. Но если бы это партнерство было расторгнуто и за ним последовала бунта, их природа не была бы настолько нерушимой или неподкупной, чтобы избежать замешательства и подвергнуться тому, что называется непостижимым и невероятным разрушением, от существования к несуществованию.

[37] ὥς φασιν, ὑπομεῖναι φθορὰν ἐκ τοῦ ὄντος εἰς τὸ μὴ ὄν. ἡ μὲν γὰρ λεγομένη παρὰ τοῖς σοφοῖς ἐπικράτησις αἰθέρος, ἐν ᾧ τὸ βασιλεῦον καὶ τὸ κυριώτατον τῆς ψυχικῆς δυνάμεως ὂν οὐκ ἀποτρέπονται πῦρ ὀνομάζειν πολλάκις, ὅρῳ τε καὶ πρᾴως γιγνομένη ἔν τισι χρόνοις τεταγμένοις, μετὰ πάσης φιλίας καὶ ὁμονοίας ἔοικε συμβαίνειν. ἡ δὲ τῶν ἄλλων πλεονεξία καὶ διαφορὰ παρανόμως γιγνομένη τὸν ἔσχατον ἔχει κίνδυνον ὀλέθρου, περὶ τῶν ὅλων οὔποτε ἐσόμενον διὰ τὸ πᾶσαν εἰρήνην καὶ δικαιοσύνην ἐν αὐτοῖς ὑπάρχειν καὶ πανταχοῦ πάντα δουλεύειν καὶ ξυνακολουθεῖν

[37] Ибо преобладание эфира, о котором говорят мудрецы, — эфира, правящий и высший элемент духовной силы которого они часто не гнушаются называть огнем, — происходящее с ограничением и мягкостью в течение определенных назначенных циклов, происходит, без сомнения, при полной дружбе и согласии. С другой стороны, алчность и борьба всего остального, проявляющиеся в нарушении закона, содержат в себе предельный риск разорения, разорению, которому никогда не суждено поглотить всю вселенную по той причине, что в ней присутствуют полный мир и праведность, и все вещи повсюду служат закону разума, повинуясь ему и уступая ему.

[38] εὐγνώμονι νόμῳ πειθόμενα καὶ εἴκοντα. οὐχ ὁρᾶτε τοῦτο μὲν ἥλιον νυκτὶ μεθιστάμενον καὶ παρέχοντα ἀνατεῖλαι τοῖς ἀφανεστέροις ἄστροις, τοῦτο δὲ σελήνην ἐῶντα καταλάμψαι τὴν ἅπασαν γῆν ἐν ἐρημίᾳ τοῦ κρείττονος φωτός; τοῦτο δὲ ἄστρα ὑποχωροῦντα ἡλίῳ καὶ μηδὲν ἡγούμενα πάσχειν μηδὲ ἀπόλλυσθαι διὰ τὴν ἐκείνου τοῦ θεοῦ δύναμιν; τοῦτο δὲ αὖ τὸν ἥλιον περὶ μέσην ἐνίοτε ἡμέραν ἐπισκοτούμενον σελήνης ὑποδραμούσης, ᾗ τὸ φῶς αὐτὸς δίδωσι, πολλάκις γε μὴν ὑπὸ τῶν ἀσθενεστάτων νεφῶν ἀποκρυπτόμενον ἤ τινος ἀραιᾶς ὁμίχλης περί τε λίμνας καὶ ποταμοὺς ἱσταμένης, ὡς ἔσθ̓ ὅτε μὲν εἴργεσθαι παντελῶς, ἐνίοτε δὲ

[38] Например, разве вы не замечаете, как солнце уступает место ночи, позволяя более темным небесным телам восходить и сиять, и опять же, как оно позволяет луне заливать светом всю землю в отсутствие более великого светила? И опять же, как звезды уступают место солнцу и не чувствуют, что с ними плохо обращаются или уничтожают этой божьей силой? И еще, как солнце иногда около полудня затемняется, когда над ним проходит луна - луна, которой он сам дает свой свет, — и, кроме того, как солнце часто скрыто самыми разреженными облаками или каким—то тонким паром, поднимающимся возле прудов и рек, так что иногда солнце полностью закрыто, в то время как в другое время оно посылает свой луч сквозь пар, тонкий и слабый?

[39] ἀδρανῆ τὴν ἀκτῖνα καὶ λεπτὴν διαπέμπειν: τοῦτο δὲ τῶν πλανωμένων ἀστέρων τὴν ἄπαυστον χορείαν, ἃ μηδέποτε ἀλλήλοις ἐμποδὼν ἵσταται; πρὸς δὲ αὖ γῆ μὲν τὴν κατωτάτω χώραν λαχοῦσα ὑπομένει, καθάπερ ἕρμα νεώς, ὕδωρ δὲ περὶ ταύτῃ κεχυμένον, ὕπερθεν δὲ ἀμφοῖν ἀὴρ μαλακός τε καὶ εὔπνους, ὁ δὲ ἀνωτάτω καὶ ξύμπαντα ἔχων αἰθὴρ πυρὸς θείου κύκλῳ περιδραμόντος αὐτοῖς; καὶ ταῦτα μέν, οὕτως ἰσχυρὰ καὶ μεγάλα, τὴν πρὸς ἄλληλα κοινωνίαν ἀνέχεται καὶ διατελεῖ χωρὶς ἔχθρας: μικρὰ δὲ [p. 57] οὕτω πολίχνια τῶν ἐπιτυχόντων ἀνθρώπων καὶ ἔθνη ἀσθενῆ κατοικοῦντα ἐν μέρει τῆς γῆς οὐ δύναται τὴν ἡσυχίαν ἄγειν οὐδὲ

[39] И опять же, непрерывный круговой танец планет, которые никогда не мешают друг другу? Более того, земля довольствовалась тем, что вытянула самое низкое место, как корабельный винт, а вода была разлита вокруг нее, и над ними обоими находится атмосфера, мягкая и свежая, и, что самое высокое из всех и всеобъемлющее, это эфир, божественный огонь, охватывающий все остальное. Теперь, если эти существа, какими бы сильными и величественными они ни были, подчиняются своему партнерству друг с другом и остаются свободными от вражды, не могут ли такие ничтожные городки простых смертных, такие слабые племена, живущие на ничтожной части земли, поддерживать мир и покой и быть соседями друг с другом без шума и волнений?

[40] ἀθορύβως ἀλλήλοις γειτνιᾶν; ἀλλ̓ ὄρνιθες μὲν ἐγγὺς ἀλλήλων ποιησάμενοι νεοττιὰς οὐκ ἐπιβουλεύουσιν αὑτοῖς οὐδὲ διαφέρονται περὶ τροφῆς καὶ φρυγάνων, οὐδὲ μύρμηκες πλησίον ὀπὰς ἔχοντες, ἐκ τῆς αὐτῆς ἅλω πολλάκις εἰσφερόμενοι σῖτον, ἀλλὰ παραχωροῦσιν αὑτοῖς καὶ τῶν ὁδῶν ἐκτρέπονται καὶ συνεργάζονται πολλάκις, οὐδὲ ἑσμοὶ πλείονες μελιττῶν, ἕνα καὶ τὸν αὐτὸν νεμόμενοι λειμῶνα, τῶν ἔργων ἀμελήσαντες περὶ τῶν ἀνθῶν τῆς δρόσου

[40] Ведь птицы вьют свои гнезда рядом друг с другом, но не строят друг против друга козней и не ссорятся из-за еды и веток; и муравьи тоже не ссорятся, хотя их норы расположены близко друг к другу, часто они приносят домой зерно с одного гумна, но вместо этого они уступают друг другу дорогу, сворачивают с тропы и часто сотрудничают; точно так же несколько пчелиных роев, хотя они кружат над одним лугом, пренебрегают своими трудами и ссорятся из-за цветочного нектара.

[41] διαφέρονται. καὶ μὴν ἀγέλαι βοῶν τε καὶ ἵππων ἀναμιχθεῖσαι πολλάκις ἀθορύβως καὶ πρᾴως νέμονται, ὥστε μίαν ἐξ ἀμφοῖν ἀγέλην ὁρᾶσθαι: ἔτι δὲ αἰπόλια καὶ ποίμνια συμμιχθέντα ἐπὶ νομῆς διημερεύσαντα ῥᾳδίως καὶ πρᾴως ὑπὸ τῶν νομέων διεκρίθησαν. ἄνθρωποι δὲ βοσκημάτων καὶ θηρίων χείρους, ὡς ἔοικε, τὰ πρὸς φιλίαν καὶ τὸ κοινωνεῖν ἀλλήλοις. ἃ γὰρ ἡ φύσις ἐποίησεν εὐνοίας ἕνεκα, ταῦτα ἰδεῖν ἔστιν ἔχθρας καὶ μίσους αἴτια γιγνόμενα. αὐτίκα ἡ πρώτη καὶ μεγίστη φιλία γονεῦσι πρὸς παῖδας.

[41] Более того, стада крупного рогатого скота и табуны лошадей часто смешиваются на пастбище и пасутся тихо и безмятежно, так что на первый взгляд эти две породы образуют единую группу. И снова козы и овцы, которые смешались на пастбище и провели день вместе, легко и бережно разделяются их смотрителями. Однако, казалось бы, люди хуже крупного рогатого скота и диких животных в том, что касается дружбы и партнерства друг с другом. Ибо то, что Природа сделала во имя дружбы, оборачивается, как мы видим, источником вражды и ненависти. Например, первая и возвышенная дружба - это дружба родителей по отношению к детям. . . .

СОРОК ПЕРВАЯ БЕСЕДА: К АПАМЕЯНАМ О СОГЛАСИИ

ΠΡΟΣ ΑΠΑΜΕΙΣ ΠΕΡΙ ΟΜΟΝΟΙΑΣ.

СОРОК ПЕРВАЯ БЕСЕДА: К АПАМЕЯНАМ О СОГЛАСИИ

Это короткое обращение представляет собой продолжение статьи "Или. " , которой оно, должно быть, внимательно следило по времени. Дио выступает перед Советом Апамеи в качестве члена официальной делегации из Прусы, направленной для завершения примирения, которое является темой обоих выступлений. О том, что вопрос вызвал широкий интерес , свидетельствует присутствие в аудитории других лиц , помимо членов Совета (§ 1).

Первая половина обращения направлена на то, чтобы развеять недоверие и враждебность по отношению к Диону, вызванные его кажущимся безразличием к апамейцам в прошлом. Этого он пытается добиться, напоминая об узах, которые связывали его и его семью с этим городом, и объясняя деликатность своего положения как члена обеих общин. Остальная часть речи посвящена восхвалению благословений согласия и подчеркиванию исключительно интимного характера связей, существующих между двумя городами. Здесь много отголосков Or. 40.

Резкость завершения может свидетельствовать о том, что речь неполная. Однако такое предположение не является неизбежным. Дио, по-видимому, достиг своей непосредственной цели — восстановить к себе благосклонность в Апамеи и, как делегат от Прусы, сделать так, чтобы его голос был услышан в поддержку конкорда. Это не значит, что он был единственным делегатом, которого услышали.

[1] Ὅτι μὲν ὑμεῖς, ὦ βουλὴ καὶ τῶν ἄλλων οἱ παρόντες οἱ μετριώτατοι, πρᾴως πρὸς ἐμὲ καὶ φιλικῶς ἔχετε, δοκῶ μοι τοῦτο γιγνώσκειν. αὐτός τε γὰρ ἐμαυτὸν οἶδα περὶ πολλοῦ ποιούμενον τὴν παῤ ὑμῶν εὔνοιαν καὶ μηδέποτε μηδὲν ἐναντίον μήτε εἰπόντα μήτε πράξαντα, καὶ ὑμεῖς εὐθὺς ἐμὲ ἀφικόμενον ἐτιμήσατε δημοσίᾳ ψηφίσματι πέμψαντες, συνηδόμενοι τῆς καθόδου καὶ παρακαλοῦντες [p. 58]

Сорок первая беседа: К апамеянам о Согласии

Члены Совета и вы, другие наиболее беспристрастные джентльмены, присутствующие здесь, я полагаю, что точно знаю, что вы добры и дружелюбно настроены по отношению ко мне. Ибо я уверен, что сам высоко ценю ваше благосклонное отношение и никогда не говорил и не делал ничего против вас, и, кроме того, сразу по моем возвращении домой вы оказали мне официальную честь, прислав мне резолюцию, в которой выражали свою радость по поводу моего возвращения и приглашали нанести вам визит.

[2] ἐπιδημῆσαι πρὸς αὑτούς. καὶ ἴσως οὐδὲν ἐποιεῖτε θαυμαστόν: οὐ γὰρ μόνον αἱ λοιπαὶ πόλεις, ἀλλὰ καὶ τῶν ἰσοτίμων ὑμῖν αἱ πλεῖσται σχεδόν, ὅπου γέγονα, καὶ πολιτείας καὶ βουλῆς καὶ τῶν πρώτων τιμῶν οὐδὲν δεομένῳ μετέδωκαν, οὐκ ἀνωφελῆ σφισι νομίζοντες οὐδὲ ἀνάξιον τιμᾶσθαι. τὸ δὲ ὑμέτερον οὐκ ἔστιν ἀλλότριον, ἀλλ̓ ὡς ἂν εὐνοίᾳ καὶ χάριτι πατρίδος τιμώσης πολίτην αὑτῆς. τὸ δὲ εἶναί τινας, ὡς ἂν ἐν δήμῳ, τῶν ἐνθάδε ἐμοὶ σχεδὸν μὴ σφόδρα ἡδομένους οὐκ ἂν θαυμάσαιμι διὰ τὴν τῶν πόλεων φιλοτιμίαν. καίτοι ἐπίσταμαι σαφῶς οὐδὲ τοὺς ἐκεῖ πολίτας ἅπαντας ἀρέσαι δυνάμενος, ἀλλ̓ ἐνίους δἰ αὐτὸ τοῦτο ἀχθομένους

[2] И, возможно, в том, что вы сделали, не было ничего примечательного; ибо, где бы я ни был, не только города в целом, но даже, я могу сказать, большинство из тех, что имеют равный с вами ранг, предоставляли мне гражданство, членство в Совете и высшие почести без моей просьбы об этом, считая меня полезным для себя или недостойным такой чести. И ваш поступок - это поступок не посторонних людей, а скорее, так сказать, отечества, почитающего своего собственного сына в знак доброй воли и благодарности. И все же то, что здесь есть люди — как это естественно при демократии, — которые, если можно так выразиться, не слишком мной довольны, меня бы не удивило из-за соперничества между нашими двумя городами. Хотя я отдаю себе отчет в том, что не могу угодить даже всем жителям Прусы, но, напротив, некоторые из них недовольны мной именно по той причине, что я кажусь им слишком патриотичным и восторженным.

[3] ὅτι λίαν δοκῶ φιλόπολις καὶ πρόθυμος. δεῖ δὲ τὸν ἐπιεικῆ καὶ μέτριον ἄνδρα καὶ ταύτην παρέχειν τὴν ἐξουσίαν τοῖς ἑαυτοῦ πολίταις. τὸ γὰρ μηδένα ἐν πόλει μήτε ἀντιλέγειν ἑνὶ μήτε μέμφεσθαι κἂν ἅπαντα φαίνηται ποιῶν καλῶς, οὐ δήμων ἐστὶν οὐδὲ ἐπιεικές, ἀλλὰ μᾶλλον φιλεῖ τὸ τοιοῦτον συμβαίνειν τοῖς τυράννοις ἢ τοῖς εὐεργέταις. εἰ οὖν εἰσί τινες πρὸς ἐμὲ δυσκόλως διακείμενοι, τούτοις μάλιστα πιστεύω. δῆλον γὰρ ὡς νομίζοντές με ἀγαπᾶν τὴν ἐμαυτοῦ πατρίδα καὶ πάντα τρόπον αὔξειν οὕτως ἔχουσιν. ἐὰν οὖν πεισθῶσιν ὅτι καὶ ταύτην ἡγοῦμαι πατρίδα, καὶ πράττειν ὑπὲρ αὐτῆς ὅ,τι ἂν δύνωμαι πρόθυμός εἰμι, ῥᾳδίως

[3] Однако разумный и справедливый человек должен позволить своим согражданам такую вольность. Ибо от демократий не следует ожидать, и это неразумно, что они не должны позволять никому в городе повышать голос против отдельного человека или придираться к нему, даже когда этот человек показывает, что ведет себя хорошо во всех отношениях, но такой иммунитет от критики, скорее всего, будет предоставлен диктаторам, чем благодетелям. Поэтому, если есть кто-то, кто недоброжелательно настроен по отношению ко мне, то именно им я больше всего доверяю. Ибо ясно, что они чувствуют так, потому что верят, что я люблю свое отечество и стараюсь всячески способствовать его развитию. Поэтому, если они убедятся, что я тоже считаю этот город своей родиной и горю желанием сделать для него все, что в моих силах, они с готовностью изменятся и полюбят меня так же, как и другие.

[4] μεταβαλοῦνται καὶ ἀγαπήσουσί με τοῖς ἄλλοις ὁμοίως. τὸ μὲν οὖν φιλεῖν τὴν πατρίδα μάλιστα πάντων οὐκ ἔξαρνός εἰμι. πυνθάνομαι δὲ αὐτῶν, εἰ τοῦτο ἀδίκου νομίζουσιν ἀνδρὸς εἶναι καὶ μοχθηροῦ, καὶ πολίτην τοιοῦτον οὐκ ἂν ἐθέλοιεν εἶναι παῤ αὑτοῖς. οὐκοῦν ἔξεστιν ὑμῖν ἔχειν κἀμὲ πολίτην ἀνυπόπτως καὶ τῶν ἄλλων τοὺς βελτίστους. καὶ τοίνυν δἰ αὐτό μοι τοῦτο πιστεύοιτε ἂν δικαιότερον. ὅστις μὲν γὰρ ἀγνώμων περὶ τοὺς φύσει γονέας, οὐκ ἂν γένοιτο ὅσιος οὐδὲ πρὸς τοὺς θεμένους αὐτόν.

[4] Теперь любовь к родной земле - это то, чего я, прежде всего, не отрицаю. Но я спрашиваю их, считают ли они это признаком несправедливости и подлости, и не хотели бы они иметь такого гражданина в своем штате. Что ж, тогда у вас есть возможность сделать вне подозрений не только меня, но и лучших из других пруссаков. И более того, вы могли бы с большим основанием доверять мне именно по этой причине; ибо тот, кто невнимателен к своим настоящим родителям, никогда не будет послушным сыном для своих усыновленных родителей;

[5] ὁ δὲ τοὺς γεννήσαντας ἀγαπῶν οὐδέποτ̓ ἂν ἀμελήσειε τῶν χάριτι γονέων γενομένων. τὸ μὲν γὰρ τῆς φύσεως αὐτόματόν ἐστι, τὸ δὲ τῆς χάριτος ἑκούσιον. εἰμὶ μὲν οὖν πολίτης ἑκατέρων: ἀλλ̓ ἐκείνοις μὲν οὐ δεῖ με περὶ τούτου χάριν εἰδέναι, ὑμᾶς δὲ ὡς εὐεργέτας ἀμείβεσθαι δίκαιον. διὰ γὰρ τὴν ὑμετέραν εὔνοιαν καὶ [p. 59] δωρεὰν μετέχω τῆς πόλεως. ἀλλ̓ ὅσοι μὲν αὐτοὶ πολῖται γεγόνασι, τούτοις μόνον ὑπάρχει φιλάνθρωπον τὸ τῆς δωρεᾶς, τὸ δὲ τῆς φύσεως ἀναγκαῖον οὐ πρόσεστιν. ἐμοὶ δὲ ἀμφοτέρων μέτεστιν:

[5] тогда как тот, кто дорожит теми, кому он обязан своим существованием, никогда не пренебрег бы теми, кто стал родителями по милости божьей. Ибо Природа действует без нашего выбора, тогда как благодать - это акт свободной воли. Итак, я гражданин каждого из наших двух городов; но хотя мне нет нужды испытывать благодарность к жителям Прусы в этой связи, будет только справедливо, если я отблагодарю вас как благодетелей. Ибо именно благодаря вашей доброте и великодушию я являюсь членом вашего города.

Однако для всех, кто самостоятельно получил гражданство, существует только доброжелательность, вызванная предоставлением, и принуждение, налагаемое природой, к нему не прилагается.

[6] ὁ μὲν γὰρ πάππος ὁ ἐμὸς μετὰ τῆς μητρὸς τῆς ἐμῆς παρὰ τοῦ τότε αὐτοκράτορος φίλου ὄντος ἅμα τῆς Ῥωμαίων πολιτείας καὶ τῆς ὑμετέρας ἔτυχεν, ὁ δὲ πατὴρ παῤ ὑμῶν: ὥστε καὶ χάριτι καὶ γένει πολίτης ὑμέτερός εἰμι. τὸ γὰρ ἀπωτέρω δυοῖν βαθμοῖν ζητεῖν τὸ γένος οὐδαμῶς ἐπιεικές. οὐδεὶς γὰρ οὕτω τό γε ἀληθὲς ἐξ οὐδεμιᾶς εὑρεθήσεται πόλεως. καὶ μὴν τῶν γε ἐμῶν τέκνων ἥδε πατρίς ἐστι μᾶλλον. τὸ μὲν οὖν ἀναγκαῖον συνακολουθεῖν τὰ τέκνα τῷ πατρί: πολὺ δὲ ἥδιον τὸν πατέρα τοῖς παισὶ συνέπεσθαι.

[6] Но что касается меня, то я разделяю и то, и другое; ибо мой дед вместе с моей матерью приобрели от тогдашнего императора, который был его другом, не только римское гражданство, но вместе с ним и гражданство в Апамеи, в то время как мой отец получил гражданство здесь от вас; следовательно, я ваш соотечественник как по милости, так и по рождению. Опять же, по крайней мере, для моих детей это отечество, а не Пруса. Следовательно, хотя необходимость требует, чтобы дети следовали за отцом, этому отцу гораздо приятнее следовать за своими детьми.

[7] διὰ μὲν δὴ ταῦτα εὔνους ὢν ὑμῖν τυγχάνω καὶ πολίτου διάθεσιν ἔχω: καὶ φανερῶς δὲ ἐδήλωσα. τῆς γὰρ φιλονικίας ἐνεστώσης ταῖς πόλεσι, καὶ τῆς πατρίδος σφόδρα μὲν αἰδουμένης ἐμὲ ἄκοντα ἐνοχλῆσαι, σφόδρα δὲ ἐπιθυμούσης ἀναλαβεῖν τὸ πρᾶγμα, πολλάκις τῷ τιμᾶν προκαλουμένης οὐχ ὑπήκουσα πρὸς τοῦτο μόνον, οὐδὲν ἂν ὀκνήσας ἐκείνης ἕνεκεν ποιῆσαι, μηδενὸς ἔλαττον τυχὸν πρᾶξαι δυνάμενος, καὶ φίλων μοι ὄντων οὔτε ὀλίγων οὔτε ἀδυνάτων, ἵνα μηδὲν ἐπίφθονον εἴπω μηδὲ ὃ λυπήσει τινάς, ἔτι δὲ οὐκ

[7] Итак, таковы причины, по которым я хорошо расположен к вам и обладаю гражданским складом ума; и, более того, я также открыто демонстрирую это. Ибо, когда между нашими городами вспыхнула вражда, и городу, в котором я родился, очень не хотелось беспокоить меня против моего желания, хотя он очень стремился взяться за эту проблему, часто приглашая мою поддержку оказанными мне почестями, я не прислушивался только к этому побуждению — не то чтобы у меня было какое-то нежелание действовать в интересах Прусы, поскольку я, возможно, добился бы того же, чего и любой другой, и у меня было немало друзей, а также друзей, не лишенных влияния, чтобы не сказать ничего оскорбительного или способного задеть чувства некоторых людей. более того, это было не потому, что я уклонялся от поездки, поскольку мне в любом случае нужно было уехать за границу.

[8] ὀκνῶν τὴν ὁδόν, ὁπότε δεῖ με καὶ ἄλλως ἀπιέναι. τούτων οὖν ὑπαρχόντων ἀπεσχόμην τοῦ πράγματος, οὐκ ἐκείνους προδιδούς, ἀλλ̓ αἰδούμενος ὑμᾶς καὶ νομίζων χρησιμώτερος ἔσεσθαι κἀκείνοις καὶ ὑμῖν, ἐὰν δύνωμαι φίλας ποιῆσαι τὰς πόλεις τῶν τε πρότερον ζητημάτων ἀπαλλάξας καὶ τὸ λοιπὸν εἰς εὔνοιαν καὶ ὁμόνοιαν προτρεψάμενος. τοῦτο γὰρ ἁπάντων βέλτιστόν τε καὶ ἄριστον οὐ μόνον τοῖς ἴσοις πρὸς ἀλλήλους, ἀλλὰ καὶ τοῖς κρείττοσι

[8] Что ж, несмотря на эти соображения, я воздержался от участия в этом деле, не как предатель жителей Прусы, а из уважения к вам и потому, что я полагал, что был бы более полезен обеим сторонам, если бы смог подружить города, не только избавив их от прошлых предметов спора, но и обратив их к дружбе и согласию на будущее. Ибо это наилучший путь из всех и наиболее целесообразный не только в отношениях между равными, но и в отношениях между вышестоящими и нижестоящими.

[9] πρὸς τοὺς ὑποδεεστέρους. ἐπίσταμαι μὲν οὖν ὡς χαλεπόν ἐστιν ἀνθρώπων ἐξελεῖν ἔριν, καὶ ταῦτα ἐν πλείονι χρόνῳ τεθραμμένην, ὥσπερ νόσημα ἐκ πολλοῦ συμπεφυκὸς οὐ ῥᾴδιον ἀπαλλάξαι τοῦ σώματος, ἄλλως τε εἴ τις ἐθέλοι ἀνωδύνως ἰᾶσθαι. ὅμως δὲ πιστεύω τῷ τῆς πόλεως ἤθει, νομίζων οὐ σκληρὸν οὐδὲ ἀμαθές, ἀλλὰ τῷ ὄντι γνήσιον ἐκείνων τῶν ἀνδρῶν καὶ τῆς μακαρίας πόλεως, [p. 60] ὑφ̓ ἧς δεῦρο ἐπέμφθητε φίλοι δὴ παρὰ φίλους δεῦρο οἰκήσοντες: ἣ τοσοῦτον εὐτυχίᾳ διαφέρουσα τῶν ἄλλων ἀνθρώπων καὶ δυνάμει πλέον διενήνοχεν ἐπιεικείᾳ καὶ φιλανθρωπίᾳ, τοῦτο μὲν ἀφθόνως μεταδιδοῦσα καὶ πολιτείας καὶ νόμων καὶ ἀρχῶν, οὐδέν̓ ἀλλότριον ἡγουμένη τῶν ἀξίων, τοῦτο δὲ ὁμοίως ἅπασι φυλάττουσα

[9] Теперь я понимаю, как трудно искоренить вражду в человеческих существах, особенно когда она вынашивалась в течение довольно длительного периода времени, точно так же, как нелегко избавить организм от болезни, которая давно стала его частью, особенно если кто-то желает добиться безболезненного излечения. Но все же я уверен в характере вашего города, полагая, что это не грубость и хамство, а действительно подлинный характер этих выдающихся людей и того благословенного города, который послал вас сюда как друзей, чтобы вы действительно жили с друзьями. Этот город, хотя и превосходит все остальное человечество в богатстве и могуществе, оказался еще более превосходным в справедливости и великодушии, безропотно даруя как гражданство, так и законные права и должности, не считая ни одного достойного человека иностранцем и в то же время гарантируя справедливость для всех в равной степени.

[10] τὸ δίκαιον. ἣν προσήκει μιμουμένους ὑμᾶς πρᾴους καὶ μεγαλόφρονας φαίνεσθαι καὶ τοῖς ἐγγὺς οὕτω καὶ συνοίκοις σχεδὸν μὴ χαλεποὺς μηδὲ ὑπερηφάνους γείτονας, πρὸς οὓς ὑμῖν καὶ γάμοι κοινοὶ καὶ τέκνα καὶ πολιτεῖαι καὶ θυσίαι θεῶν καὶ πανηγύρεις καὶ θεάματα, καὶ συμπαιδεύεσθε τοῖς καθ̓ ἕνα καὶ συνεστιᾶσθε καὶ ἀλλήλους ὑποδέχεσθε καὶ ἀλλήλοις τὸν πλείω χρόνον συνδιατρίβετε καὶ σχεδὸν εἷς ἐστε δῆμος καὶ μία πόλις ἐν οὐ πολλῷ διαστήματι. καὶ τοίνυν πλείους τῶν ἐκεῖθεν καὶ πολίτας πεποίησθε, καὶ βουλῆς μετεδώκατε, καὶ ἄρχοντας οὐκ ἀπηξιώσατε γενέσθαι παῤ ὑμῖν, καὶ τῶν σεμνῶν τούτων, ἃ τῆς Ῥωμαίων ἐστὶ πόλεως,

[10] В подражание этому городу вам подобает проявлять мягкость и великодушие по отношению к мужчинам, которые так близки вам, фактически соседи по дому, а не суровые и высокомерные соседи, поскольку это люди, с которыми вас связывают общие узы брака, потомство, гражданские институты, жертвоприношения богам, праздничные собрания и зрелища; более того, вы вместе с ними обучаетесь индивидуально, вы с ними пируете, вы развлекаете друг друга, вы проводите большую часть своего времени вместе, вы почти одно сообщество, один город, лишь слегка разделенный. Кроме того, нескольких граждан Прусы вы даже сделали гражданами Апамеи, вы сделали их членами Совета, вы сочли их достойными стать магистрами среди вас, и вы допустили их к участию в этих августейших привилегиях, которые относятся к римскому гражданству.

[11] ἐκοινωνήσατε. πῶς οὖν εἰκὸς καθ̓ ἕνα μὲν ἕκαστον ἡγεῖσθαι φίλον καὶ τιμᾶν, κοινῇ δὲ τὴν πόλιν ἐχθρὰν νομίζειν, ὑμᾶς τε ἐκείνην κἀκείνους τὴν ὑμετέραν; οἱ γὰρ τοὺς ἀνθρώπους ἀγαπῶντες καὶ ἐπιμιγνύμενοι τούτοις καὶ προσαγόμενοι πολίτας τί λοιπὸν ἢ τὸν ἀέρα ἐχθαίρουσι καὶ τοὺς τόπους, ἤ, ὃ μηδὲ εἰπεῖν ὅσιον, τοῖς θεοῖς ἀπεχθάνονται; καὶ τοίνυν ἅπασα μὲν ἔχθρα πρὸς ἅπαντας ἐργῶδες καὶ χαλεπόν: οὐδεὶς γὰρ οὕτως ἀσθενὴς ἐχθρὸς ὅστις οὐκ ἐλύπησεν ἐπὶ καιροῦ καὶ τὸν ἄγαν φαινόμενον ἰσχυρὸν καὶ τὸ μῖσος ἐνεδείξατο ἢ λόγον τινὰ εἰπὼν λυπηρὸν ἢ ἔργον ἀσύμφορον

[11] Как же тогда разумно рассматривать отдельных людей по отдельности как друзей и оказывать им почести, а затем всем сообществом рассматривать свой город как врага, как это делают Апамея и Пруса? Ибо, когда люди любят жителей города, общаются с ними и приветствуют их принятие в гражданство, какое объяснение остается, кроме того, что им не нравится климат друг друга и расположение городов друг друга, или же — нечестиво даже предполагать — что они ненавидят богов друг друга? Более того, любая вражда к какому-либо народу - это раздражающая, тяжкая вещь. Ибо нет врага настолько слабого, который при случае не причинил бы боль даже тому, кто кажется очень сильным, или не проявил бы свою ненависть, сказав какое-нибудь болезненное слово или совершив какой-нибудь вредный поступок.

[12] πράξας. οὐ γάρ ἐστιν, ὡς εἰπεῖν, οὐδέποτε ἡδὺς οὐδὲ ὠφέλιμος ὁ τοῦ μίσους καρπός, ἀλλὰ τοὐναντίον ἁπάντων ἀηδέστατος καὶ πικρότατος, οὐδὲ βάρος οὕτω χαλεπὸν οὐδὲ ἐπίπονον ὡς ἔχθρα φέρειν. ταῖς μὲν οὖν εὐτυχίαις ἀεὶ παρενοχλεῖ, τὰς δὲ συμφορὰς αὔξει, καὶ τῷ μὲν ἄλλο τι λυπουμένῳ τὴν λύπην ἀπεργάζεται διπλασίονα, τοὺς δὲ εὖ πράττοντας οὐκ ἐᾷ χαίρειν κατὰ τὴν [p. 61] ἀξίαν. ἀνάγκη γὰρ οἶμαι τοὺς πολλοὺς ὑπὸ μὲν ἀλλήλων βλάπτεσθαι, παρὰ δὲ τοῖς ἄλλοις καταφρονεῖσθαι καὶ ἀδοξεῖν, ὡς τοῦτο μὲν ὑπαρχόντων αὐτοῖς ἐναντίων, τοῦτο δὲ αὐτοὺς ἄφρονας καὶ φιλονίκους. φιλίας δὲ καὶ ὁμονοίας οὐδὲν κάλλιον οὐδὲ θειότερον καὶ ἀνδρὶ πρὸς ἄνδρα καὶ πόλει πρὸς πόλιν. τίνες μὲν

[12] Ибо плод ненависти никогда не бывает, так сказать, сладким или полезным, но из всех вещей он самый неприятный и горький, и никакое бремя не так тяжело нести и не так утомительно, как вражду. Например, хотя это всегда препятствует удаче, это увеличивает бедствия, и хотя для того, кто страдает от чего-то другого, это удваивает боль, это не позволяет тем, кто наслаждается удачей, радоваться в должной мере. Ибо, я полагаю, неизбежно, что массы будут страдать друг от друга и, с другой стороны, будут презираемы и низко почитаемы другими, не только как имеющие антагонистов с самого начала, но и как глупые и склочные.

[13] γὰρ εὐπρεπέστερον κτῶνται τἀγαθὰ τῶν φίλων συμποριζόντων αὐτοῖς; τίνες δὲ ἀποφεύγουσι τὰ κατὰ ῥᾷον ἢ οἷς ἂν φίλοι συμμαχῶσι; τίνων δὲ ἧττον ἅπτεται τὰ λυπηρὰ ἢ τῶν ἐχόντων τοὺς συναλγοῦντας καὶ συμφέροντας αὐτοῖς; τίσι δὲ ἥδιον τὸ εὐτυχεῖν ἢ ὅσοι μὴ μόνον αὑτούς, ἀλλὰ καὶ ἄλλους εὐφραίνουσιν εὖ πράττοντες; ὡς ἔγωγε οὐδ̓ ἂν εὐτυχεῖν ἐκεῖνον τὸν ἄνδρα φαίην

[13] Однако нет ничего прекраснее и богоподобнее, чем дружба и согласие, будь то между человеком и человеком или между городом и поселком. Ибо кто те, кому больше приличествует приобретать жизненные блага, когда именно их друзья помогают в их приобретении? Кому легче избежать неприятностей, чем тем, у кого друзья являются союзниками? Кто меньше подвержен страданиям, чем те, у кого есть люди, которые разделяют их страдания и помогают им переносить их? Для кого удача слаще, чем для тех, кто радует своим успехом не только себя, но и других? Ибо я бы не счел счастливым того человека, которому не с кем разделить его удовольствие.

[14] ὃς οὐδένα ἔχει τὸν συνηδόμενον. τίς δὲ συνεργός, τίς δὲ σύμβολος ἀμείνων τοῖς ἰδοῦσιν ἢ φίλος ἐντυχών; σχεδὸν γὰρ οὗτος σύμβολος οὐ μόνον εὐφημότατος, ἀλλὰ καὶ ὠφελιμώτατος, καὶ ὅτῳ ἂν ἐντύχῃ ἀνὴρ εὔνους. τὰ δὲ τοῦ μίσους καὶ τὰ τῆς ἔχθρας πανταχῇ λυπηρὰ καὶ δυσχερῆ. χαλεπὸν μὲν ἐν σπουδῇ, χαλεπὸν δὲ ἐν εὐφροσύνῃ παρὼν ἐχθρός, λυπηρὸν μὲν ὁρῶσι, λυπηρὸν δὲ μνημονεύουσι, πολὺ δὲ πάντων πειρωμένοις βλαβερώτατον.

[14] Опять же, какого помощника, какого советчика можно увидеть более желанным, чем неожиданно встреченного друга? На самом деле можно почти сказать, что он также является предзнаменованием, не только самым благоприятным, но даже самым полезным, и для любого, кого он может встретить, является верным другом. Но дела ненависти и вражды действительно болезненны и прискорбны повсюду. Присутствие врага - тяжкая вещь, будь то в серьезном деле или в разгар хорошего настроения, на нее больно смотреть и больно вспоминать, но, помимо всего прочего, она наиболее пагубна для переживания.

СОРОК ВТОРАЯ РЕЧЬ: ОБРАЩЕНИЕ В Его РОДНОМ ГОРОДЕ

ΔΙΑΛΕΞΙΣ ΕΝ ΤΗΙ ΠΑΤΡΙΔΙ.

СОРОК ВТОРАЯ РЕЧЬ: ОБРАЩЕНИЕ В Его РОДНОМ ГОРОДЕ

Этот восхитительный фрагмент, очевидно, вступление к более претенциозному выступлению, обезоружил аудиторию и вызвал у нее симпатию к выступающему. Нотка самоуничижения в нем звучит вполне современно. Кстати, мы получаем ценную информацию о судьбе литературных произведений еще при жизни их авторов, а также о деятельности книготорговли и низкой стоимости ее продукции.

Арним утверждает, что наше маленькое “поднятие занавеса” безошибочно относится к философскому периоду Дио. На самом деле все, что кажется несомненным в этом произведении, - это то, что его автор либо добился известности как оратор, либо думает, что добился. Само название не вызывает сомнений, поскольку последующие замечания не дают ключа к разгадке личности говорящего, а также места или повода для выступления.

[1] Ὅπως μὲν ὑμεῖς διανοεῖσθε περὶ ἐμοῦ καὶ τῆς ἐμῆς εἴτε σοφίας εἴτε ἀμαθίας οὐ δύναμαι ξυμβαλεῖν, πότερον ὄντως ἐπιθυμεῖτε τῶν λόγων, ὡς ἀκουσόμενοί τι θαυμαστὸν καὶ τοιοῦτον ὁποῖον οὐκ ἂν ἑτέρου τῶν νῦν, ἢ τοὐναντίον, ὡς ἐμὲ ἐξελέγξοντες

Сорок вторая речь: Обращение в его Родном городе

Какова ваша цель относительно меня и моей мудрости — или глупости, в зависимости от обстоятельств, — я не могу себе представить; действительно ли вы хотите услышать от меня речь в ожидании услышать что-то замечательное, чего вы не могли бы услышать ни от одного другого ныне живущего человека, или, как раз наоборот, с целью показать меня и доказать, что я не знаю ничего важного или весомого.

[2] καὶ ἀποδείξοντες οὐθὲν μέγα οὐδὲ σπουδαῖον ἐπιστάμενον. εἰ μὲν γὰρ οὕτως ἔχετε, θαρρῶν ὑμῖν παρέχω ἐμαυτόν, ἵνα ἐμπλήσητε τὴν προθυμίαν: εἰ δὲ μή, φοβοῦμαι τὴν ἐναντίαν δόξαν, [p. 62] μήποτε ἀκούσαντες ἔπειτα οὐ δικαίως ἐμοῦ καταγνῶτε, ὅτι αὐτοὶ οὐκ ὀρθῶς ἐδόξατε. οὐδέποτε γὰρ οὐδενὶ ἔγωγε τοῦτο ὑπεσχόμην, ὡς ἱκανὸς ὢν λέγειν ἢ φρονεῖν ἢ πλέον τι γιγνώσκειν τῶν πολλῶν, ἀλλ̓ ὑπὲρ αὐτοῦ τούτου διαμαχόμενος ἑκάστοτε καὶ ἀντιλέγων τοῖς ἀξιοῦσιν ἔπειτα εἰς τὸ λέγειν καθίσταμαι: καὶ πολλοὶ τοῦτο

[2] Ибо, если такова ваша цель, я с полным доверием предоставляю себя в ваше распоряжение до конца, чтобы вы могли удовлетворить свое желание; но если такового нет, я опасаюсь противоположного мнения, чтобы, выслушав меня, вы не вынес обо мне незаслуженного неблагоприятного суждения просто по той причине, что у вас самих сложилось неправильное мнение обо мне. Ибо я никогда никому не давал понять, что я способный оратор или мыслитель или что я обладаю большими знаниями, чем средний; но именно на этом я настоятельно настаиваю при каждом удобном случае перед теми, кто просит меня выступить, и я исправляю это ложное впечатление, прежде чем приступить к своей речи; и многие считают сам этот мой протест показухой.

[3] αὐτὸ ἐπίδειξιν ἡγήσαντο. ὅμως δὲ καὶ αὐτὸς ἑτέραν καὶ ἑτέραν λαμβάνω ὁδόν. ὅταν μὲν γὰρ εἰς ἐμαυτὸν ἀπίδω καὶ τὴν ἀπειρίαν τὴν ἐμαυτοῦ, περὶ πάντα μὲν ἁπλῶς, μάλιστα δὲ τὴν περὶ τοὺς λόγους, ὡς ἰδιώτης ὢν διανοοῦμαι καὶ τὸ λοιπὸν ἰδιώτου βίον βιωσόμενος: ὅταν δὲ εἰς τοὺς σπουδάζοντας καὶ παρακαλοῦντας, ὑπονοεῖν ἐμαυτὸν ἀναγκάζομαι, μὴ ἄρα τι τῶν ἐμῶν λόγου ἄξιον καὶ λανθάνω πεπονθὼς τὸ αὐτὸ ἐνίοις τῶν ζῴων, ἃ χρήσιμα ὄντα τοῖς ἀνθρώποις καὶ δύναμίν τινα ἔχοντα ἐν αὑτοῖς πρὸς ἴασιν νοσημάτων ἤτοι χολῆς ἢ αἵματος ἢ πιμελῆς ἢ τριχῶν οὐκ ἴσασιν, οἱ δὲ ἄνθρωποι εἰδότες διώκουσιν αὐτὰ καὶ πειρῶνται πάντα τρόπον συλλαβεῖν, οὐ τῶν κρεῶν ἕνεκεν, ἀλλ̓ ἐκείνης τῆς

[3] Как бы то ни было, я сам тоже иду то по этому пути, то по тому. Ибо, с одной стороны, всякий раз, когда я рассматриваю себя и свою неопытность, свою неопытность буквально во всем, но особенно в разговорной речи, признавая, что я всего лишь дилетант, я намерен в будущем жить жизнью дилетанта; с другой стороны, когда я рассматриваю тех, кто воспринимает меня всерьез и приглашает выступить с речью, я вынужден относиться к себе с подозрением, как бы какое-то мое качество в конце концов не стоило того, и, не осознавая этого, я не оказался в том же положении, что и некоторые представители животного царства, которые, хотя и полезны человечеству. и обладающие внутри себя какой-то силой излечивать болезни, будь то сила желчи, крови, жира или волос, не подозревают об этом, в то время как человеческие существа, осознающие эту силу, преследуют их и всячески пытаются поймать, но не ради их мяса, а ради этой их силы.

[4] δυνάμεως. μὴ ἄρα κἀμὲ ἀναγκάζουσιν ἑκάστοτε λέγειν, οὐδὲν δεόμενοι τῶν λόγων, ἀλλ̓ ἑτέρου τινός. οὐδὲ γὰρ ἐκεῖνο δύναμαι ὑπονοῆσαι, ὅτι ἀγνοοῦντες δὴ καὶ ἀνήκοοι ὄντες ἐσπουδάκασιν, ὥσπερ ἀμέλει πολλοὶ πολλῶν διὰ τὴν ἄγνοιαν ἐπιθυμοῦσιν. πάντες γάρ, ὡς ἔπος εἰπεῖν, τοὺς μὲν ἐμοὺς λόγους ἐπίστανται καὶ διαφέρουσιν αὐτοὺς ἄλλοι ἀλλαχοῦ, ὥσπερ τὰ φαῦλα ᾄσματα οἱ παῖδες ἐν ταῖς πόλεσιν ᾄδουσι τὸ πρὸς ἑσπέραν: καὶ τοὺς ἐμοὺς λόγους σχεδὸν πάντες ἀλλήλοις ἀπαγγέλλουσιν, οὐχ ὅπως ἐρρήθησαν,

[4] Тогда, возможно, и в моем случае люди всегда пытаются заставить меня говорить, не потому, что им нужна моя речь, а из-за чего-то другого. Ибо я не могу представить, что они проявили такой интерес ко мне из-за своего невежества и из-за того, что никогда не слышали меня, поскольку многие, без сомнения, желают многого из-за невежества. Ибо почти все мужчины знакомы с моими речами и распространяют их по радио во всех направлениях, точно так же, как городские парни поют вечером дешевые частушки. Более того, почти все передают друг другу мои речи не так, как они были произнесены, а после того, как сделали их еще лучше в соответствии со своими способностями, некоторые вносят улучшения намеренно и

[5] ἀλλ̓ ἔτι βελτίους ποιήσαντες κατὰ τὴν αὑτῶν δύναμιν, οἱ μὲν ἑκόντες ἐπανορθούμενοι καὶ δῆλον ὅτι αἰσχυνόμενοι τὸ μεμνῆσθαι τοιούτων ἀλλάττοντες καὶ μετατιθέντες πολλὰ καὶ κρείττονα, οἱ δὲ ἴσως καὶ ἄκοντες διὰ τὸ μὴ σφόδρα μεμνῆσθαι: ὥστε οὐκέτι ὀβολοῦ, καθάπερ εἶπέ τις, εὔπορον ἐκ τῆς ἀγορᾶς πρίασθαι τὴν ἐμὴν σοφίαν, ἀλλὰ κύψαντα ἀνελέσθαι χαμᾶθεν. σχεδὸν οὖν παραπλήσιον πεπόνθασιν οἱ ἐμοὶ λόγοι τῷ κεράμῳ τῷ Τενεδίῳ: καὶ γὰρ [p. 63] ἐκεῖθεν πᾶς μὲν ὁ παραπλέων ἐμβάλλεται κέραμον, οὐδεὶς δὲ ὑγιῆ διακομίζει ῥᾳδίως, ἀλλὰ οἱ πολλοὶ σαθρὸν ποιήσαντες ἢ συντρίψαντες ὄστρακα ἔχοντες λανθάνουσιν αὑτούς.

[5] — очевидно, стыдясь вспоминать такие вещи — внося многочисленные изменения и перестановки в целях улучшения, в то время как другие, возможно, делают это бессознательно, потому что не очень хорошо помнят. И поэтому мою мудрость больше не покупают на рынке в изобилии по цене обола, как у кого-то, а вместо этого просто наклоняются и подбирают ее с земли. Поэтому можно почти сказать, что мои речи постигла та же участь, что и глиняную посуду Тенедоса; ибо, хотя все, кто плывет этим путем, берут на борт глиняную посуду оттуда, все же никому не удается легко перевезти ее в целости и сохранности; но многие раскалывают или разбивают ее, и, прежде чем они осознают, от них остаются одни черепки.

СОРОК ТРЕТЬЯ РЕЧЬ: ПОЛИТИЧЕСКОЕ ОБРАЩЕНИЕ В Его РОДНОМ ГОРОДЕ

ΠΟΛΙΤΙΚΟΣ ΕΝ ΤΗΙ ΠΑΤΡΙΔΙ.

СОРОК ТРЕТЬЯ РЕЧЬ: ПОЛИТИЧЕСКОЕ ОБРАЩЕНИЕ В Его РОДНОМ ГОРОДЕ

Это выступление, как и предыдущее, является всего лишь прелюдией к более длинной речи. Как следует из названия, оно посвящено политическим проблемам. В своих заключительных предложениях Дио перечисляет отдельные пункты обвинения в том, что он называет своим κρυφαία τις γραφή, но различные улики, разбросанные тут и там, доказывают, что сцена происходила не в зале суда, а на городском собрании. Однако Дио защищается, если не от официального обвинения, то все же от клеветы, распространяемой анонимным человеком, который, по-видимому, был инструментом и лакеем чиновника, которого Дио называетγγεμόνα πονηρόν. Этот официальный Арним отождествляет себя с тем Юлием Басом, чье поведение в качестве проконсула Вифинии в значительной степени фигурирует в переписке Плиния. Если мы можем верить Диону (§ 11), то такое поведение, по-видимому, заслуживает названия "тирания", которое он к нему применяет, но на самом судебном процессе (103 или 104 гг. н.э.) единственным обвинением, по которому был осужден Басс, было получение взяток. Предполагается, что действия, перечисленные Дионом, были совершены в Риме в соответствии с его официальными обязанностями.

Однако, выполняя этот долг, Басс, похоже, нашел слишком рьяного приспешника в лице человека, которого Дион выставляет к позорному столбу. Неспокойные времена, которые характеризовали Вифинию в целом именно в этот период, несомненно, давали беспринципному человеку, каким он, по-видимому, был, широкие возможности как для удовлетворения личных обид, так и для пополнения своего кармана. Собственная репутация и связи Дио защищали его от прямых нападок, но его враг, похоже, пытался тайно подорвать его репутацию и таким образом убрать его со сцены как защитника простых людей, которые были естественными жертвами этого человека. Дио испытывал необычную симпатию к лишенным избирательных прав и непривилегированным (ср. Или. .- и Или. ..-). Было высказано предположение, что в данном случае он проявил это сочувствие, используя свое личное влияние на Басса во время его консульства. Если это так, то злоба неназванного врага Дио понятна.

Мы уже отмечали, что в конце своего выступления Дио заявляет о некоторых обвинениях, по которым его будут судить. Из последнего предложения ясно, что эти обвинения должны были прозвучать в аргументации, к которой наше Рассуждение является прелюдией. Однако Арним указывает, что на самом деле они применимы не к Дио, а к его антагонисту. Следовательно, хотя мы не знаем точно, к какому делу перед собранием обращается Дион, оно, возможно, касалось отношения Прусы к приближающемуся суду над Басом в Риме (ср. § 11). Возможно, путешествие, которое, по словам Диона, он должен совершить (§ 8), - это путешествие в Рим с целью повлиять на Траяна против Басса, и Дион, возможно, хотел привезти с собой какое-то официальное сообщение от Прусы.

[1] Λυδῷ, φασί, πράγματα οὐκ ἦν, ὁ δὲ ἐξελθὼν ἐπρίατο. οὐκοῦν ὁ μὲν Λυδὸς δικαίως πράγματα εἶχεν αὐτὸς ἐπιθυμήσας, ἐγὼ δὲ οὐκ ἐπιθυμῶν πράγματα ἔχω δἰ οὐδὲν ἕτερον ὑπὸ ἀνθρώπων ἀδυνάτων καὶ φθονερῶν ἢ ὅτι δοκῶ στέργειν ὑμᾶς καὶ τὰ μὲν εὖ πεποίηκα τὴν πατρίδα, ταῖς πρώταις ἴσην αὐτὴν ἀποδείξας

Сорок третья речь: Политическое обращение в его Родном городе

Согласно басне, у лидийца не было никаких проблем, но он пошел и купил немного. Что ж, лидиец заслужил неприятности, поскольку сам желал их; что касается меня, то, с другой стороны, хотя я и не желаю неприятностей, я испытываю их из-за бездарных, завистливых людей только по той причине, что, как считается, я люблю вас, и потому, что я уже оказал несколько добрых услуг своему родному городу, подняв его на уровень ведущих городов в вопросе отличия, и, с Божьей помощью, окажу ему другие добрые услуги в будущем.

[2] τιμῆς ἕνεκα, τὸ δὲ ποιήσω θεοῦ διδόντος. καὶ τοῦτο εἶπον οὐκ ἀλαζονευόμενος ἄλλως, ῾αὐτοὶ γὰρ ἴστε οὐδεπώποτε ὑπὲρ τούτων μνησθέντα με ἐν τοσούτοις λόγοις, οὓς εἴρηκα ἐν ὑμῖν̓ ἀλλ̓ ἀμυνόμενος τοὺς ἐμοὶ καὶ ὑμῖν βασκαίνοντας, ἵνα, ἐὰν μὲν δυνατὸν ᾖ, διαρραγῶσιν, ὃ τῇ πόλει πάσῃ βέλτιστόν ἐστιν: εἰ δὲ μή, ἀλλ̓ οὖν ὀδυνηθῶσιν. ὅτι δὲ οἱ αὐτοὶ πρὸς ἐμὲ ἀηδῶς ἔχουσι καὶ πρὸς τὴν πόλιν αὐτοὶ μάρτυρές ἐστε, ἐὰν θέλητε μεμνῆσθαι καὶ τῶν φιλούντων ὑμᾶς καὶ τῶν μισούντων. καίτοι ἐπιεικέστερον ἐμοὶ χρῶνται ἢ ὑμῖν. ἐμοῦ μὲν γὰρ ἐνθάδε κατηγοροῦσιν, ὑμῶν δὲ ἐπὶ τοῦ βήματος. ἐὰν οὖν Ἑλληνικοῖς, ὥσπερ εἴωθα, φαίνωμαι

[2] И я сказал это не из праздного хвастовства — ибо вы сами знаете, что я никогда не упоминал об этих своих заслугах во всех многочисленных речах, которые я произносил в вашем присутствии, — а скорее в целях самозащиты от тех, кто со злобой смотрит на вас и на меня, чтобы, если такое возможно, они могли взорваться от ярости — что с точки зрения города в целом — лучшее, что могло случиться, - или же чтобы они могли, по крайней мере, страдать от боли. Но что те же самые люди не любят меня так же, как не любят город, вы сами можете засвидетельствовать, если потрудитесь вспомнить как тех, кто любит, так и тех, кто ненавидит вас. И все же они относятся ко мне более справедливо, чем к вам, потому что они обвиняют меня здесь, в то время как они обвиняют вас со свидетельского места.

[3] παραδείγμασι χρώμενος, μὴ καταγελάσητε. οὐ γὰρ καταφρονῶ τῆς πατρίδος, οὐδὲ ἀδυνάτους ὑμᾶς νομίζω αὐτοὺς συνιέναι τὰ τοιαῦτα, οὐδὲ ἀπαίδευτον νομίζω οὔτε τὸν δῆμον οὔτε τὴν βουλήν. μάλιστα μὲν οὖν ὑμᾶς βούλομαι τὸ ἦθος Ἑλληνικὸν ἔχειν καὶ μήτε ἀχαρίστους μήτε ἀξυνέτους εἶναι: εἰ δὲ μή, λόγων γε τοιούτων ἀκούειν οὐ χεῖρόν ἐστιν, ἐξ ὧν μοι δοκεῖτε καὶ τοῖς ἤθεσιν ἀμείνους ἂν

[3] Теперь, если вы увидите, что я по своей привычке использую иллюстрации из греческой истории, не насмехайтесь надо мной. Ибо я не выказываю презрения к своему отечеству, и я не предполагаю, что вы неспособны сами разобраться в таких вопросах, и я не считаю Собрание или Совет невежественными. Поэтому больше всего я желаю, чтобы у вас был характер грека и вы не были ни неблагодарными, ни неразумными; но если это требует слишком многого, то, по крайней мере, неплохо прислушаться к словам, которые, по моему мнению, могли бы улучшить ваш характер.

[4] γενέσθαι. τί δὴ οὖν τὸ παράδειγμα; ἦν τις ἄνθρωπος ἐν Θήβαις Ἐπαμεινώνδας λεγόμενος: οὗτος ἐφίλει τὴν πατρίδα πάντων μάλιστα: καιρῶν δὲ ἐπιλαβόμενος, οἷοι τότε ἦσαν, πολλὰ καὶ μεγάλα [p. 64] εὐεργέτησεν. ἀντὶ γὰρ δειλῶν καὶ ἀδυνάτων καὶ ἄλλοις ὑπακουόντων πρωτεύειν ἐποίησεν ἐν τοῖς Ἕλλησι καὶ τῆς ἡγεμονίας ἀντιποιεῖσθαι. τότε μὲν γὰρ ταῦτα ἦν δυνατά, νῦν δ̓ ἕτεροι γεγόνασιν οἱ καιροί: πλὴν τά γε τῆς εὐνοίας καὶ τῆς προθυμίας ἀεί ποτε ὅμοια. οἱ γὰρ προδόται καὶ συκοφάνται καὶ πάντα πράττοντες κατὰ τῶν πολιτῶν καὶ τότε ἦσαν ἐν ταῖς πόλεσι: καὶ μὴν φιλοῦντες τὰς πατρίδας καὶ τοὺς πολίτας τοὺς αὑτῶν μηδὲν κακὸν πάσχειν ἐθέλοντες καὶ τὰς πατρίδας αὔξειν φιλοτιμούμενοι τότε μὲν πολλοὶ καὶ μεγάλα πράττοντες καὶ ἐλάττω ποιεῖν ἀγαθὰ

[4] Очень хорошо, тогда какова моя иллюстрация? в Фивах жил некий человек по имени Эпаминонд; он любил свою страну превыше всего остального; и, пользуясь теми возможностями, которые существовали в то время, он оказал ей много великих услуг. Ибо вместо трусливых, беспомощных, подчиненных людей, какими они были раньше, он сделал их первыми среди греков и претендентами на лидерство. Ибо в те дни все это было возможно, тогда как сегодня времена другие — хотя, конечно, добрая воля и преданность всегда одни и те же. Ибо порода предателей, доносчиков и лиц, делающих все, чтобы навредить своим согражданам, существовала в городах уже тогда; более того, в то время как патриотов и людей, которые не желают, чтобы их согражданам причиняли какой-либо вред, и которые стремятся возвысить свою страну, было много тогда, и они совершали великие дела, сейчас их меньше, и они не способны совершить столько благородных поступков.

[5] δυνάμενοι. ὁ δ̓ οὖν Ἐπαμεινώνδας ἐκεῖνος ὑπὸ τῶν ἀνομοίων ἐμισεῖτο καί τινες ἦσαν οἱ διαβάλλοντες αὐτόν, ὁ δὲ δῆμος, ὡς ἂν δῆμος, ἠγνόει καὶ ἀνεπείθετο. καί ποτε τῶν ἀπεγνωσμένων τις καὶ ἀτίμων καὶ ὅτε ἐδούλευεν ἡ πόλις καὶ ἐτυραννεῖτο πάντα κατ̓ αὐτῆς πεποιηκὼς ἐν ἐκκλησίᾳ τὸν Ἐπαμεινώνδαν ἐλοιδόρει, καὶ πολλὰ καὶ χαλεπὰ ἔλεγε: πᾶς γὰρ ὁ ψευδόμενος οὐχ ὅ,τι ἀληθὲς εἴπῃ ζητεῖ, μηδέν γε ἀληθὲς λέγειν δυνάμενος, ἀλλ̓ εἴ τι χαλεπόν. καὶ αὐτὸς ἐπαναστὰς περὶ μὲν τῶν ἄλλων οὐκ εἶπεν οὐδ̓ ἀπελογήθη πρὸς οὐδέν, μόνον δὲ πρὸς ἐκεῖνον, τῇ δ̓ αὑτοῦ φωνῇ βοιωτιάζων Ἀλλά τοι Δαμάτηρ, ἔφη, κεχολωμένα γένοιτο. οἱ δὲ Θηβαῖοι ἀκούσαντες ἥσθησαν καὶ ἐγέλασαν εἰκότως, ἀναμνησθέντες οἶμαι τῆς ἐκείνου πρὸς τὸν δῆμον εὐνοίας καὶ τοῦ λοιδοροῦντος

[5] Как бы то ни было, знаменитого Эпаминонда ненавидели те, кто не был похож на него, и были такие, кто клеветал на него, а простые люди — как и обычные люди — не понимали и были введены в заблуждение. И однажды один из отчаявшихся, лишенных избирательных прав людей, человек, который сделал все, чтобы навредить городу, когда тот был в рабстве и управлялся диктатором, оскорбил Эпаминондаса на городском собрании и наговорил много резких вещей — ибо каждый лжец стремится выяснить не то, что он может сказать правдивого, будучи неспособным сказать ничего правдивого, а скорее что-то оскорбительное. Теперь, когда сам Эпаминонд, в свою очередь, взял слово, он не говорил по другим вопросам и не защищался ни от одного обвинения, но он просто сказал своему обвинителю, говоря на своем родном беотийском диалекте: “Да разгневается на вас Даматер!” Но фиванцы, услышав это, пришли в восторг и разразились смехом, насколько это было возможно, вспомнив, я подозреваю, дружелюбие Эпаминонда по отношению к народу и подлое поведение человека, который пытался очернить его.

[6] τῆς συκοφαντίας. ἐγὼ μὲν οὖν εἴ τις λέγοι πρὸς ἐμὲ ἀνάξιον ἐμοῦ εἴτε ἄντικρυς εἴτε καὶ μετὰ σχήματος, ἵνα δοκῇ ῥήτωρ, καὶ ταῦτα οὐκ ὢν εὐσχήμων αὐτός, ἀποκρινοῦμαι αὐτῷ τὴν τοῦ Ἐπαμεινώνδου ἀπόκρισιν. εὖ δ̓ ἴστε ὅτι ταῦτα ποιοῦσι καὶ λέγουσι βαρυνόμενοι τὴν ἐμὴν ἐπιδημίαν δἰ ἄλλο μὲν οὐδέν: οὔτε γὰρ ἐνεδρεύω τινὰ τῶν πολιτῶν οὔτ̓ ἀργύριον λαμβάνω παρά τινος οὔτε δασμολογεῖν ἕτοιμός εἰμι τὴν χώραν τὴν ὑμετέραν οὔτ̓ ἐν τῇ ἀγορᾷ φαίνομαί τινι ὀχληρός: οὐ γάρ εἰμι ῥήτωρ: οὐδὲ εἶπον [p. 65] ὑπὲρ οὐδενὸς ἢ ἑνὸς ἀνθρώπου δυστυχοῦς, ὃν ἐκώλυσα ὑπὸ τῶν συγγενῶν καὶ τῶν ἐπιτρόπων διασπασθῆναι, πρότερον μὲν αὐτοῦ τὰ γράμματα ὑφῃρημένων καὶ πολλὰ τῆς οὐσίας διηρπακότων,

[6] Соответственно, если некий человек скажет мне что—то, чего я не заслуживаю, будь то в простых выражениях или в переносном смысле, чтобы снискать славу оратора, — хотя его собственная фигура далека от привлекательности, - я воспользуюсь по отношению к нему ответом Эпаминонда.

Но будьте уверены, что они делают и говорят все это потому, что их раздражает мое присутствие здесь, в Прусе, и ни по какой другой причине; ибо я не подстерегаю никого из граждан, ни от кого не беру плату, и я не готов взимать дань с вашей страны, и я никому не мешаю на рыночной площади - ибо я не оратор — и я никого не защищал в суде, за исключением одного несчастного, которого я спас от растерзания его родственниками и опекунами, после того как они сначала украли его документы и документы. разграбил большую часть его имущества и впоследствии пытался с помощью лжесвидетельства погубить его;

[7] ὕστερον δὲ καταψευδομαρτυρούντων: ἄλλην δὲ οὐδεμίαν εἴρηκα δίκην, ὥστε δἰ οὐδὲν οὐδενὶ βαρύς εἰμι. ἀλλ̓ ἵνα, ἐάν ποτε γένηται καιρὸς οἷον εὔχονταί τινες, ὅμοιος τῷ πρότερον, οἷος οὐκ ἔσται: πλὴν εἰ γένοιτο, ἵνα μὴ παρῶ τῷ δήμῳ μηδὲ ἕξουσιν οἱ συκοφαντούμενοι τὸν παραιτούμενον ἢ συναλγοῦντα. καὶ διὰ τοῦτο δυσκόλως ἐμὲ φέρει τις ἐπιδημοῦντα. καὶ γὰρ εἰ πλείους ἦσαν, ὥσπερ εἰσίν, οὐδεὶς ἐμοῦ φήσει μᾶλλον. ἐγὼ δὲ ἔχω παρρησίαν πρὸς ὑμᾶς ὅσην οὐδείς. τῆς μὲν γὰρ εὐτυχίας τῆς ἐμαυτοῦ παρεχώρησα

[7] но я не выступал ни по одному другому судебному делу, так что я ни в коем случае никого не оскорбляю. Нет, это делается с той целью, чтобы в случае, если когда-нибудь возникнет кризис, о котором молятся определенные люди, кризис, подобный предыдущему — такой, который не возникнет, — но предположим, что он возникнет, цель, я говорю, состоит в том, чтобы помешать моему присутствию для оказания помощи палате общин и гарантировать, что у жертв шантажа даже не будет никого, кто мог бы заступиться за них или выразить сочувствие к ним; вот, я повторяю, почему определенный человек возмущен тем, что я здесь, в Прусе. Ибо, если бы кто—то взял на себя эту роль - а они действительно есть, — никто не заговорил бы с большей готовностью, чем я; и я могу говорить с вами более откровенно, чем кто-либо другой. Причина в том, что я пожертвовал ради вас как своей собственной удачей, так и разделил с вами вашу неудачу.

[8] ὑμῖν, τῆς δὲ δυστυχίας τῆς ὑμετέρας μετέλαβον. καὶ νῦν δεῖ με ἀποδημεῖν, οὐχ ὡς πρότερον ἀλύπως, πάντων με ἀγαπώντων καὶ θαυμαζόντων, ἀλλὰ μετ̓ ἔχθρας τινῶν: ἐπεὶ αὐτός γε οὐδὲν ἔπαθον κακόν: οὐ γὰρ πώποτ̓ ἐμὰς βοῦς ἤλασαν οὐδὲ μὲν ἵππους. οὐ μέντοι θαυμάζω τὰ παρόντα πράγματα: ἐπεὶ καὶ Σωκράτης ἐκεῖνος, οὗ μέμνημαι πολλάκις, ἐν μὲν τῇ τυραννίδι τῶν τριάκοντα ἔπραττε πάντα ὑπὲρ τοῦ δήμου καὶ τῶν κακῶν οὐδενὸς ἐκοινώνησεν, ἀλλὰ καὶ πεμφθεὶς ὑπ̓ αὐτῶν ἐπὶ Λέοντα τὸν Σαλαμίνιον οὐχ ὑπήκουσε, καὶ τοῖς τυράννοις ἄντικρυς ἐλοιδορεῖτο, λέγων ὁμοίους εἶναι τοῖς πονηροῖς βουκόλοις, οἳ παραλαβόντες ἰσχυρὰς

[8] И теперь я должен покинуть свою страну, не без сожаления, как в тот раз, окруженный, как тогда, всеобщей любовью и восхищением, а скорее враждебностью некоторых; поскольку я сам не пострадал,

Ибо они никогда не поднимали моих коров или кобыл.

Однако меня не удивляют мои нынешние проблемы; поскольку даже знаменитый Сократ, которого я часто упоминал, во время тирании Тридцати делал все ради народа и не принимал участия в преступлениях этого режима, но, когда Тридцать приказали привести Леона Саламинского, он отказался повиноваться и открыто поносил тиранов, говоря, что они подобны злым пастухам, которые, получив сильных и многочисленных коров, делают их немногочисленными и слабее;

[9] τὰς βοῦς καὶ πολλάς, ὀλίγας καὶ ἀσθενεστέρας ποιοῦσιν. ἀλλ̓ ὅμως ὑπὸ τοῦ δήμου, δἰ ὃν ἐκινδύνευεν, ὕστερον εὖ πράττοντος διαβληθεὶς ὑπὸ συκοφαντῶν τινων ἀπέθανεν. ἦν δὲ ὁ κατήγορος Μέλητος, βδελυρὸς ἄνθρωπος καὶ συκοφάντης. Ἀδικεῖ, φησί, Σωκράτης, τοὺς νέους διαφθείρων καὶ οὓς μὲν ἡ πόλις θεοὺς τιμᾷ μὴ τιμῶν, ἕτερα δὲ εἰσάγων καινὰ δαιμόνια: σχεδὸν αὐτὰ [p. 66]

[9] но, тем не менее, именно народным правительством, из-за которого он тогда рисковал своей жизнью, позже, когда это правительство процветало, из-за того, что он был оклеветан определенными осведомителями, он был казнен. Теперь его обвинителем был Мелет, отвратительный тип и к тому же лжец. Он сказал: “Сократ виновен в развращении молодежи и в том, что не почитает божеств, которых чтит город, а вводит другие новые божества” — фактически противоположное тому, что Сократ имел обыкновение делать.

[10] τἀναντία οἷς ἐποίει Σωκράτης. ἐτίμα τε γὰρ τοὺς θεοὺς ὡς οὐδεὶς ἄλλος καὶ παιᾶνα ἐποίησεν εἰς τὸν Ἀπόλλω καὶ τὴν Ἄρτεμιν, τοῦτον ὃν ἐγὼ νῦν ᾄδω, καὶ τοὺς νέους ἐκώλυε διαφθείρεσθαι οὐ μόνον, ἀλλὰ καὶ τοὺς πρεσβυτέρους ὀνειδίζων καὶ προφέρων αὐτοῖς, εἴ τις ἄπληστος ἢ ἀκόλαστος ἢ τὰ τῆς πόλεως ἠργολάβει, τοὺς μὲν ἀπολύων ἐπ̓ ἀργυρίῳ, τοὺς δὲ συκοφαντῶν, τοὺς δὲ νησιώτας τοὺς ταλαιπώρους λεηλατῶν ἐπὶ προφάσει φόρων ἢ καταλογῇ στρατιωτῶν, ὥσπερ ἔνιοι ποιοῦσι παῤ ἡμῖν.

[10] Ибо он не только почитал богов больше, чем кто-либо другой, но и сочинил гимн во славу Аполлона и Артемиды, этот гимн, который даже сейчас я сам имею обыкновение распевать, и он пытался предотвратить развращение не только молодых людей, но и их старших, порицая их, если кто-то был жаден или распущен или пытался заработать деньги на политике, некоторые устраивали оправдательный приговор за взятку, некоторые шантажировали людей, а некоторые грабили несчастных. островитяне под предлогом уплаты дани или в связи с призывом солдат, как это делают некоторые мужчины в Прусе. Вот почему они ненавидели его и утверждали, что он развращает молодых людей.

[11] διὰ ταῦτα μισοῦντες αὐτὸν ἔφασαν διαφθείρειν τοὺς νέους. ἡ δ̓ ἐμὴ γραφὴ μείζων καὶ γενναιοτέρα σχεδὸν ἦν, κρυφαία τις, ὡς ἔοικεν: Ἀδικεῖ Δίων, τοὺς μὲν θεοὺς μὴ τιμῶν μήτ̓ ἐν θυσίαις μήτ̓ ἐν ὕμνοις, καταλύων τὰς πατρίους ἑορτάς, ἀναπείσας δὲ ἡγεμόνα πονηρὸν ὥστε τὸν μὲν δῆμον βασανίσαι καὶ ἐξελάσαι ὅσους ἂν δύνηται πλείστους, ἐνίους δὲ καὶ ἀποκτεῖναι, παρασχὼν ἀνάγκην αὐτοῖς ἑκουσίως ἀποθανεῖν διὰ τὸ μὴ δύνασθαι πρεσβύτας ὄντας φυγεῖν μηδὲ ὑπομένειν καταλιπεῖν τὴν πατρίδα: συμπράττων δὲ καὶ νῦν ἅπαντα: τῷ τυραννήσαντι τοῦ ἔθνους, καὶ ὅπως ἐκεῖνος καλῶς ἀγωνιεῖται καὶ κατὰ κράτος παραλήψεται τὰς πόλεις καὶ τοὺς δήμους κατασκευάζων, ὅσον ἐστὶν ἐπ̓ αὐτῷ κατασκευάζειν:

[11] Но мой обвинительный акт был длиннее и, можно сказать, благороднее, своего рода оккультный законопроект, по-видимому: “Дион виновен, во-первых, в том, что не почитал богов ни жертвоприношениями, ни гимнами, отменив праздники наших отцов; во-вторых, в том, что он настолько ввел в заблуждение нечестивого проконсула, что заставил его пытать людей и изгонять как можно больше и даже предавать некоторых смерти, что им пришлось умереть добровольной смертью, потому что, какими бы старыми они ни были, они не могли отправиться в изгнание или вынести отказ от него". на их родной земле; в-третьих, сотрудничать во всем даже сейчас с человеком, который взял на себя роль тирана над нашей нацией, и организовать, насколько это в его силах, чтобы этот тиран добился успеха в своей борьбе и силой захватил города и их народные правительства;

[12] διαφθείρων δὲ καὶ τὸν δῆμον αὐτὸς ἐφιστάμενος κατήγορος καὶ τοῖς αὑτοῦ ῥήμασι καὶ τῇ γλώττῃ παρανομῶν εἰς τοὺς πολίτας, εἰς τοὺς δημότας, καὶ πολλὰ ἕτερα ποιῶν, ἅ αἰσχύνομαι καθ̓ ἕκαστον λέγειν: πονηρὸν δὲ παράδειγμα παρέχων ἑαυτὸν καὶ νεωτέροις καὶ πρεσβυτέροις ἀπονίας καὶ τρυφῆς καὶ ἀπιστίας: δεκάζων δὲ τὸ πλῆθος, ἵνα μηδεὶς αὐτῷ προφέρῃ τὰ τότε πραχθέντα, ἀλλὰ τοῦ μίσους καὶ τῆς ἐπιβουλῆς λήθην τινὰ ποιήσωνται. φέρε δὴ πρὸς ταῦτα ἀπολογήσομαι, ὦ ἄνδρες Προυσαεῖς, κἂν δοκῇ ὑμῖν ἀκούσασι, κατεψηφίσασθέ μου: καὶ γὰρ τοῦ Σωκράτους οἱ Ἀθηναῖοι ἀκούσαντες κατεψηφίσαντο. [p. 67]

[12] в-четвертых, в том, что он портит даже саму демократию, выставляет себя ее обвинителем и своими собственными словами совершает преступления против своих сограждан, да, членов своего собственного сообщества, и делает много других вещей, которые мне стыдно указывать; в-пятых, в том, что он подает плохой пример лени, роскошной жизни и неверия как молодым, так и старым; и в-шестых, в том, что он подкупает массы, чтобы никто не мог упрекнуть его в том, что было сделано в те дни, но чтобы люди могли вместо этого как бы забыть о его деяниях. ненависть и предательство.

Что ж, жители Прусы, я буду защищаться от этих обвинений, и если вам это покажется приятным, когда вы выслушаете меня, осудите меня; ибо афиняне выслушали Сократа, прежде чем осудить его.

СОРОК ЧЕТВЕРТОЕ ВЫСТУПЛЕНИЕ: ДРУЖЕСКОЕ ОБРАЩЕНИЕ К ЕГО РОДНОЙ СТРАНЕ По ПОВОДУ ПРЕДЛОЖЕНИЯ ЕМУ ПОЧЕСТЕЙ

ΦΙΛΟΦΡΟΝΗΤΙΚΟΣ ΠΡΟΣ ΤΗΝ ΠΑΤΡΙΔΑ ΕΙΣΗΓΟΥΜΕΝΗΝ ΑΥΤΩΙ ΤΙΜΑΣ.

СОРОК ЧЕТВЕРТОЕ ВЫСТУПЛЕНИЕ: ДРУЖЕСКОЕ ОБРАЩЕНИЕ К ЕГО РОДНОЙ СТРАНЕ По ПОВОДУ ПРЕДЛОЖЕНИЯ ЕМУ ПОЧЕСТЕЙ

Внутренние свидетельства позволяют с достаточной уверенностью утверждать, что эта Речь была произнесена зимой 96-97 годов н.э., вскоре после возвращения Диона из его долгого четырнадцатилетнего изгнания. Поводом послужило городское собрание, на котором было предложено воздать ему некие неназванные почести. От этих почестей он скромно отказывается, указывая, что Пруса оказал ему достаточную честь, оказав почести различным членам его семьи. Пользуясь нынешним настроением своей аудитории, он затем настаивает на целесообразности реформы поведения граждан. Хотя он умело излагает свои доводы, из других выступлений в этой группе совершенно очевидно, что такие доводы были оправданы, поскольку Пруса, как и другие города провинции, находилась в состоянии социальных и политических потрясений. Намекается, что такая реформа является необходимой предпосылкой для обеспечения уступок, упомянутых в § 11.

В заключение своего выступления он объявляет, что собирается зачитать своим слушателям кое-какую переписку между ним и императором. К сожалению, эта переписка не сохранилась, но она становится достаточно достоверной из Или. .- что его имперским корреспондентом был Нерва, с которым он был в очень дружеских отношениях, и что их обмен письмами касался не только приглашения посетить Рим, но и определенных устремлений Прусы, стремлениям, которым временно помешала безвременная кончина Нервы.

[1] Ἐμοί, ὦ ἄνδρες πολῖται, οὔτε ὄψις ἡδίων ἐστὶ τῆς ὑμετέρας οὔτε φωνὴ προσφιλεστέρα οὔτε τιμαὶ μείζους τῶν ἐνθάδε οὔτε ἔπαινος λαμπρότερος ἢ ὁ παῤ ὑμῶν: οὐδ̓ ἂν ξύμπαντες οἱ Ἕλληνες, πρὸς δὲ αὐτοῖς ὁ Ῥωμαίων δῆμος ἐμὲ θαυμάζωσι καὶ ἐπαινῶσιν, οὐκ ἂν οὕτως τοῦτο εὐφράναι τὴν ἐμὴν διάνοιαν. τῷ γὰρ ὄντι πολλὰ σοφὰ καὶ θεῖα εἰρηκὼς Ὅμηρος οὐδὲν σοφώτερον ἔφη τούτου τοῦ ἔπους οὐδὲ ἀληθέστερον ,ὣς οὐδὲν γλύκιον ἧς πατρίδος.῾

Сорок четвертое выступление: Дружеское обращение к его Родной Стране по поводу предложения ему Почестей

Сограждане, нет для меня зрелища более восхитительного, чем ваши лица, нет голоса более дорогого, чем ваш, нет почестей более великих, чем те, которые вы оказываете, нет похвалы более великолепной, чем похвала от вас. Даже если бы весь греческий мир, а также римский народ восхищались мной и восхваляли меня, это не так развеселило бы мое сердце. Ибо, хотя, по правде говоря, Гомер произнес много мудрых и божественных слов, он никогда не произносил более мудрых и правдивых слов, чем это:

Ибо нет ничего слаще родной земли.

[2] εὖ μέντοι ἐπίστασθε ὅτι τὰς τιμὰς ἔχω πάσας, καὶ ὅσας νῦν εἰσηγεῖσθε καὶ εἴ τινες ἄλλαι εἰσίν, ἐν τῇ ὑμετέρᾳ εὐνοίᾳ καὶ φιλίᾳ καὶ οὐδενὸς ἄλλου ἐγὼ δέομαι. τοῦτο γὰρ ἀνθρώπῳ ἱκανώτατον ἐπιεικεῖ, τὸ ἀγαπᾶσθαι ὑπὸ τῶν αὑτοῦ πολιτῶν, καὶ ὁ τοῦτο ἔχων τί ἂν ἔτι προσδέοιτο εἰκόνων ἢ κηρυγμάτων ἢ κηρυγμάτων ἢ προεδριῶν; ἀλλ̓ οὐδὲ ,χρυσοῦς σφυρήλατος᾿ ἱστάμενος ἐν τοῖς ἐπιφανεστάτοις ἱεροῖς. ἓν γὰρ ῥῆμα πλείονος ἄξιον ἀπ̓ εὐνοίας ῥηθὲν καὶ φιλίας ἢ τὸ ξύμπαν ἐν ἀνθρώποις χρυσίον καὶ στέφανοι καὶ τὰ ἄλλα,

[2] В самом деле, вы можете быть уверены, что все мои почести, как те, которые вы сейчас предлагаете, так и любые другие, которые могут быть, заключаются в вашей доброй воле и дружбе, и мне больше ничего не нужно. Ибо разумному человеческому существу вполне достаточно быть любимым своими согражданами, и зачем человеку, обладающему этой любовью, нужны еще и статуи, или воззвания, или почетные места? Нет, даже если это будет портретная статуя из чеканного золота, установленная в самых выдающихся святилищах. Ибо одно слово, сказанное по доброй воле и дружбе, стоит всего золота, крон и всего остального, что считается великолепным, что есть у людей; так что примите мой совет и действуйте соответственно.

[3] ὅσα δοκεῖ λαμπρά: ὥστε μοι πειθόμενοι οὕτω ποιεῖτε. εἰ δὲ ἄρα καὶ τοιαύτας τινὰς δεῖ με τιμὰς ἔχειν, πολλαί μοι καὶ ἄλλαι εἰσὶ παῤ ὑμῖν, τοῦτο μὲν αἱ τοῦ πατρὸς τοῦ ἐμοῦ, ὅσαις ἐκεῖνον ἐτιμήσατε, ὡς ἄνδρα ἀγαθὸν καὶ ὅσον ἔζη χρόνον δικαίως προεστῶτα τῆσδε τῆς πόλεως, τοῦτο δὲ τῆς μητρός, ἧς ὑμεῖς ἱδρύσασθε καὶ

[3] Но если я действительно должен удостоиться еще и таких почестей, то здесь, в Прусе, у меня уже есть много других почестей — во-первых, те, что принадлежат моему отцу, все те почести, которыми он был хорошим гражданином и честно управлял городом, пока был жив; затем также те, что принадлежат моей матери, в память о которой вы не только установили замену, но и святыню; более того, почести, оказанные моим дедам и другим моим предкам; и более того, почести, которыми обладают мои братья. и другие родственники.

[4] ἄγαλμα καὶ ἱερόν, τοῦτο δὲ αἱ τῶν πάππων καὶ αἱ τῶν ἄλλων προγόνων, ἔτι δὲ αἱ τῶν ἀδελφῶν καὶ τῶν ἄλλων συγγενῶν. καὶ γὰρ ἀνδριάντας πολλοὺς καὶ ταφὰς δημοσίας καὶ ἀγῶνας ἐπιταφίους καὶ ἄλλα πολλὰ καὶ τίμια, ἃ ἐκείνοις παρὰ τῆσδε τῆς πόλεως γέγονεν, ὧν οὐδενὸς ἐγὼ ἐπιλέλησμαι, ἀλλὰ ἐπίσταμαι πάντα ὡς οἷόν τε μάλιστα, καὶ οἶμαι τὰς ὑπὲρ τούτων χάριτας [p. 68] αὐτὸς ὑμῖν ὀφείλειν, καὶ εὔχομαι τοῖς θεοῖς ἱκανὸς γενέσθαι ἀποτίνειν. πολλοῦ μὲν γὰρ ἐπίσταμαι κἀκείνους γενομένους ἀξίους καὶ δικαίως ἁπάντων τυχόντας, ὅμως δὲ ἐν ἅπασιν ὑπερέβαλεν ἡ πόλις. καὶ γὰρ ὅσα οὐκ ἐδυνήθησαν βουληθέντες διὰ τύχην τινά,

[4] За многочисленные статуи, государственные похороны, заупокойные игры и многие другие драгоценные знаки отличия, которыми наградил их этот город — ни один из которых я не забыл, более того, я знаю их все так хорошо, как только мог бы знать любой человек, — и я чувствую, что я сам должен поблагодарить вас за эти почести, и я молю богов, чтобы я смог вернуть долг. Ибо, хотя я знаю, что они проявили себя очень достойно и имели право на все, что получили, все же город был более чем щедр в каждом конкретном случае. Ибо их отечество благодарило их даже за все, чего они желали, но по какому-то стечению обстоятельств оказались неспособными достичь.

[5] καὶ τούτων αὐτοῖς χάριν ἀπεδίδου ἡ πατρίς. ὁ γοῦν πάππος ὁ ἐμός, εἰ ἐπὶ πλέον ἀπώνατο τῆς φιλίας τοῦ τότε αὐτοκράτορος, ἀλλὰ μὴ βραχὺς παντελῶς ἐγένετο ὁ χρόνος, διενοεῖτο, ὥς φασιν, ἐλευθερίαν τῇ πόλει λαβεῖν καὶ ἤδη περὶ τούτου πεποίητο τὸν λόγον. οὐ δεῖ δὲ ἀπελπίζειν, ἕως ἂν ἀγαθοὺς καὶ φιλοτίμους ἄνδρας ἡ πόλις φέρῃ ὁποίους καὶ τοὺς νῦν. ἐγὼ γὰρ ἐν πολλαῖς γεγονὼς πόλεσιν οὐκ οἶδα βελτίους ἄνδρας τῶν παῤ ὑμῖν. ἔλεγον δ̓ ἄν ἐπὶ πλέον καθ̓ ἕκαστον, εἰ μὴ σχεδὸν ἅπαντας συγγενεῖς ὄντας ὤκνουν ἐπαινεῖν, καὶ ὥσπερ ἔρανόν τινα ἀποδιδοὺς τῶν εἰς

[5] Например, если бы мой дед пользовался дружбой тогдашнего императора в течение более длительного периода и если бы отпущенное ему время не было совсем коротким, он имел в виду, как мне сказали, добиться независимости Прусы, и действительно, он уже составил свое прошение с этой целью. Однако нет необходимости отказываться от надежды до тех пор, пока в городе продолжают жить благородные, патриотичные люди, подобные тем, которых он носит сегодня. Ибо, хотя я побывал во многих городах, я не знаю людей лучше, чем жители Прусы.

Теперь я мог бы довольно долго говорить о людях, если бы не то, что, поскольку практически все они мои родственники, я уклоняюсь от задачи восхвалять их, даже если я должен был бы сделать каждому из них вклад, так сказать, причитающийся в обмен на оказанные мне почести.

[6] ἐμαυτὸν ἕνεκα τιμῶν. ἠκροασάμην γὰρ δὴ καὶ τούτων καίτοι σφόδρα αἰδούμενος ὅμως διὰ τοὺς λέγοντος αὐτούς, ἀγάμενος τῶν ἀνδρῶν τό τε ἄφθονον καὶ τὴν προθυμίαν, ἔτι δὲ τὴν περὶ τὸ εἰπεῖν δύναμιν. οὐ δὴ θαυμαστόν, εἰ ἐγὼ πατρίδα τοιαύτην οὕτω σφόδρα ἠγάπηκα ὥστε οὔτ̓ ἄν Ἀθήνας οὔτε Ἄργος οὔτε Λακεδαίμονα, αἵπερ εἰσὶ πρῶται καὶ ἐνδοξόταται τῶν Ἑλληνίδων, εἱλόμην ἂν εἶναί μοι πατρίδας πρὸ ταύτης: καὶ τοῦτο ἔργῳ ἐδήλωσα. πολλῶν γὰρ πολλαχῇ παρακαλούντων με καὶ μένειν καὶ προΐστασθαι τῶν κοινῶν οὐ νῦν μόνον, ἀλλὰ καὶ πρότερον, ὅτε ἤμην φυγάς ῾καὶ ψηφίσματα ἔπεμψάν τινες πρὸς τὸν αὐτοκράτορα χάριν εἰδότες τῆς εἰς ἐμὲ τιμῆς᾿, οὐδὲ πώποτε ἄχρι λόγου τὸ τοιοῦτον ὑπεσχόμην, ἀλλ̓ οἰδ̓ οἰκίαν ἢ χωρίον ἐκτησάμην παῤ ἑτέροις,

[6] Ибо, действительно, я тоже слушал этих людей, хотя и испытывал благоговейный трепет перед самими ораторами, восхищаясь их великодушием и преданностью, и, что более того, их даром красноречия. Поэтому неудивительно, что я сам так сильно любил такое отечество, что не выбрал бы ни Афины, ни Аргос, ни Спарту, самые выдающиеся из греческих городов, в качестве своей родины, предпочтя Прусу; и я также привел практическую демонстрацию этого. Ибо, хотя многие люди во многих странах приглашали меня поселиться у них и взять на себя управление их общественными делами, не только в настоящее время, но даже раньше, в то время, когда я был изгнанником, — и некоторые заходили так далеко, что посылали императору резолюции с благодарностью за честь, которую он мне оказал, — все же я никогда не принимал такого предложения ни единым словом, но я даже не приобрел дом или участок земли где-либо еще, так что у меня не могло быть ничего, что указывало бы на родину где-либо, кроме как здесь.

[7] ὡς μηδὲν ᾖ μοι σημεῖον ἀλλαχοῦ πατρίδος. καὶ γὰρ ἄν εἴη δεινόν, εἰ οἱ ἄνθρωποι ἀδικώτεροι ἔσονται τῶν μελιττῶν. οὐδέποτε γὰρ ἐκείνων μία καταλιποῦσα τὸ αὑτῆς σμῆνος εἰς ἕτερον μετέστη τὸ μεῖζον ἢ μᾶλλον εὐθενοῦν, ἀλλὰ τὸν ἴδιον ἑσμὸν πληροῖ τε καὶ αὔξει, κἂν ψυχρότερον ᾖ τὸ χωρίον καὶ αἱ νομαὶ χείρους καὶ ἡ δρόσος ἐλάττων κἂν δυσκολώτερον τὸ ἔργον τὸ περὶ τὰ κηρία κἂν [p. 69] ὁ γεωργὸς ἀμελέστερος. οὕτως δὲ ἄγαν αὐτάς φασι φιλεῖν ἀλλήλας καὶ τὸ ἴδιον σμῆνος ἑκάστην, ὥστε ἐπειδὰν ἔξω ὑπὸ χειμῶνος ἀποληφθῶσι πολλοῦ γενομένου πνεύματος, λίθον εἰς τοὺς πόδας ἑκάστη λαβοῦσα ὥσπερ ἕρμα οὕτως πέτονται, ὅπως μὴ παρενεχθῶσιν ὑπὸ τοῦ πνεύματος μηδὲ τοῦ σμήνους διαμάρτωσιν.

[7] Ибо действительно было бы шокирующе, если бы люди оказались более несправедливыми, чем пчелы. Ибо ни одна пчела никогда не покидает свой собственный улей и не перебирается в другой, более крупный или процветающий, но она пополняет и укрепляет свой собственный рой, независимо от того, что в округе холоднее, пастбища беднее, нектара меньше, работа, связанная с сотами, сложнее, а фермер более небрежен. Но, согласно сообщениям, их любовь друг к другу и каждого к своему улью настолько велика, что, когда зимой их застигают снаружи улья и поднимается сильный ветер, каждый из них хватается лапками за камешек, как бы в качестве балласта, прежде чем начать летать, чтобы шторм не унес их с пути и они не пропустили свой улей.

[8] ὅταν δὲ δὴ καὶ πρόθυμον οὕτως καὶ ἀγαθὴν ἔχῃ τις πατρίδα, πῶς οὐ χρὴ πάντα τἄλλα περὶ ἐλάττονος ποιεῖσθαι ταύτης; ἃ ἐγὼ λογιζόμενος χαίρω, ὁρῶν καὶ τὸν υἱέα τὸν ἐμαυτοῦ καὶ τὸν ἀδελφιδοῦν καὶ τοὺς ἄλλους νεανίσκους ῾πολλοὺς δὲ ὁρῶ σὺν θεῷ καὶ ἅπαντας ἀγαθῶν γονέων καὶ τό γε εἶδος ἀγαθοῖς ὁμοίους᾿ οὕτως διανοουμένους ὡς φιλονικήσοντας ἀλλήλοις ἄνευ φθόνου καὶ ζηλοτυπίας καὶ τοῖς ἄλλοις ἀνθρώποις ὑπὲρ ἀρετῆς καὶ εὐδοξίας τῆς τε αὑτῶν καὶ τῆς πατρίδος καὶ ὅπως πρωτεύσῃ ἕκαστος ἐν τῇ πατρίδι τῷ δίκαιός τε εἶναι καὶ φιλόπολις καὶ μὴ ἀδύνατος ἀγαθόν

[8] Но когда у человека есть страна, которая одновременно так предана ему и так прекрасна, почему бы ему не считать все остальное второстепенным? Принимая все это во внимание, я рад видеть моего собственного сына, моего племянника и других молодых людей тоже — и по милости Божьей я вижу многих, которые все до единого имеют хорошее происхождение и, по крайней мере, внешне напоминают хороших людей — я радуюсь, говорю я, видеть, что они стремятся без зависти и ревности соперничать друг с другом, а также со всеми другими людьми, в отношении характера и хорошей репутации как своей собственной, так и своей страны, а также стремятся к тому, чтобы каждый мог занять первое место в своем отечестве за то, что он справедлив и патриотичен и не неспособен продвигать благосостояние его страны.

[9] τι ποιεῖν καὶ αὔξειν τὴν πατρίδα. εὖ γὰρ ἴστε ὅτι οὐ μεγίστη τῶν πόλεων οὖσα οὐδὲ πλεῖστον χρόνον οἰκουμένη πολλῶν γνωριμωτέρα ἐστὶ καὶ παρὰ τοῖς ἄλλοις ἀνθρώποις, καὶ σχεδόν τι πρὸς ἅπαντας ἀγωνιουμένους τοὺς Ἕλληνας πάλαι παρέχει τοὺς αὑτῆς πολίτας οὐκ ἐν τοῖς ὑστάτοις οὐδ̓ ἐν τοῖς τρίτοις ἢ δευτέροις ἀριθμουμένους. λέγω δὲ οὐχ ὑπὲρ ἐμαυτοῦ τοῦτον ἐγὼ τὸν λόγον, ἀλλὰ ὑπὲρ τῶν ἄλλων, ὧν οἱ μὲν ἀποδημήσαντες καὶ πλείοσι φανεροὶ γενόμενοι φανερὰν τὴν δόξαν ἐκτήσαντο, οἱ δὲ ἐνθάδε πολιτευόμενοι καὶ μένοντες οὐδὲν χείρους ἐκείνων εἰσὶν οὔτε περὶ τοὺς

[9] Ибо вы можете быть уверены, что, хотя Пруса не самый большой из наших городов и долгое время не была заселена, он более знаменит, чем многие другие, даже по оценке внешнего мира, и что его жители долгое время занимали не последнее, и даже не третье или второстепенное место в конкуренции практически со всеми греками повсюду. И я говорю это не ради себя, а скорее ради других, некоторые из которых благодаря зарубежным путешествиям и тому, что они стали известными людьми в ряде стран, приобрели заметную известность, в то время как другие, выполняя свой гражданский долг здесь и оставаясь дома, не уступают тем, кто только что был упомянут ни в речи, ни в действиях.

[10] λόγους οὔτε περὶ τὰ ἔργα. ὁρῶ δὲ οὐ μόνον ἀπὸ λόγων, ἀλλὰ καὶ ἀπὸ φιλοσοφίας ἄνδρας ἀγαθοὺς καὶ ἀξιολόγους γιγνομένους ἐν τῇ πόλει: ὑπὲρ ὧν ἐγὼ καὶ ἰδίᾳ τοὺς νέους καὶ κοινῇ, ὅταν ᾖ καιρός, οὐκ ὀκνήσω παρακαλεῖν. καὶ τὸν δῆμον ὑμᾶς ἀξιῶ, ἃ μὲν ἔστι παρὰ τῶν κρατούντων, ταῦτα ἐλπίζειν ὡς ἐσόμενα καὶ εὔχεσθαι συμβαίνειν τινὰ τιμὴν ἢ δόξαν ἢ εὐπορίαν χρημάτων: ἃ δὲ ἔστι παῤ αὐτῶν, ἔχειν, εὐταξίᾳ τῶν ἄλλων δήμων διαφέροντας, αἰδοῖ, τῷ πείθεσθαι τοῖς ἀγαθοῖς ἀνδράσι, φιλεργίᾳ, σωφροσύνῃ τῇ περὶ τὸν καθ̓ ἡμέραν βίον, τῷ μήτε τῶν σωμάτων ἀμελεῖν μήτε τῆς ψυχῆς, καθ̓ ὅσον ἑκάστῳ σχολὴν δίδωσι τὰ αὑτοῦ πράγματα, [p. 70] τῷ προθύμως ἐκτρέφειν τέκνα καὶ παιδεύειν, τῷ παρέχειν Ἑλληνικὴν τῷ ὄντι καὶ ἀθόρυβον καὶ καθεστῶσαν τὴν πόλιν καὶ τὸ δριμὺ καὶ τὸ ἀνδρεῖον τῆς φύσεως καὶ τὴν σύνεσιν ἐπὶ τὰ μείζω καὶ καλλίω τρέπειν, διχοφροσύνης δὲ καὶ ταραχῆς καὶ τοῦ προσκρούειν

[10] Но я замечаю, что здесь, в Прусе, рождаются люди с выдающимся характером не только из стремления к красноречию, но и из стремления к мудрости; и я без колебаний буду увещевать наших молодых людей в этих целях как наедине, так и публично, когда будет возможность. И я прошу вас, люди, что касается привилегий, которые должны исходить от наших правителей, вы лелеете надежду на их реализацию и молитесь о том, чтобы была достигнута некоторая мера чести, или славы, или достатка; но что, с другой стороны, что касается благословений, которые должны исходить от вас самих, вы обладаете ими, будучи выше других самоуправляемых сообществ в упорядоченном поведении, в уважении к другим, в повиновении вашим авторитетным людям, в трудолюбии, в умеренности в вашей повседневной жизни, в том, что вы не пренебрегаете ни своим телом, ни своей душой, поскольку личные обстоятельства каждого человека предоставляют ему досуг, в преданности задаче воспитания и образования ваших детей, в том, чтобы сделать ваш город по-настоящему эллинским, свободным от беспорядков и стабильным, и в том, чтобы посвятить свою природную проницательность, мужество и интеллект более великим и утонченным вещам, воздерживаясь при этом, насколько это возможно, от разногласий, неразберихи и конфликтов друг с другом.

[11] ἀλλήλοις ὡς οἷόν τε ἀπέχεσθαι. ἔστι γάρ, ὦ ἄνδρες, καὶ δήμου παιδεία καὶ πόλεως ἦθος φιλόσοφον καὶ ἐπιεικές. καὶ οὐ μόνον Λακεδαιμονίοις οὐδὲ Ἀθηναίοις τὸ παλαιὸν καὶ ἄλλοις τισὶ συνέβη διὰ τὸ κοσμίως πολιτεύεσθαι μεγάλας καὶ ἐπιφανεῖς καὶ ἐκ πάνυ μικρῶν καὶ ἀσθενῶν ἀποδεῖξαι τὰς πόλεις, ἀλλὰ καὶ τῶν νῦν ἔξεστι τὸ τοιοῦτον τοῖς βουλομένοις. ταῦτα γὰρ ὑμᾶς ἐπιτηδεύοντας πλέον ὀνήσει καὶ τοῦ πλήθους τῶν βουλευτῶν καὶ τοῦ παῤ ὑμῖν τὰ πράγματα ἄγεσθαι καὶ τοῦ πρόσοδόν τινα χρημάτων ἔξωθεν ὑμῖν ὑπάρξαι καὶ τῆς ἐλευθερίας αὐτῆς, ἐὰν ἄρα

[11] Ибо, друзья мои, образование также может быть свойственно народу, а мораль - государству, мораль, основанная на любви к учебе и честности. Более того, не только спартанцам и афинянам в древние времена - и некоторым другим народам тоже — благодаря упорядоченному поведению в гражданских делах посчастливилось сделать свои города великими и прославленными даже из очень маленьких и слабых начинаний, но и сегодня подобное достижение возможно для тех, кто этого желает. Ибо, если вы будете следовать практике, о которой я упомянул, она принесет вам больше пользы, чем размер вашего Совета, или право разрешать свои споры дома, или получение некоторого дохода извне, или даже чем сама независимость, если вам когда-нибудь повезет получить и ее.

[12] καὶ τούτου τύχητέ ποτε. εὖ γὰρ ἴστε ὅτι τὴν μὲν λεγομένην ἐλευθερίαν καὶ τὸ ὄνομα τοῦθ̓, ὃ παρὰ τῶν κρατούντων καὶ δυναμένων γίγνεται, ἐνίοτε οὐ δυνατὸν κτήσασθαι: τὴν δὲ ἀληθῆ ἐλευθερίαν καὶ ἔργῳ περιγιγνομένην τοῖς ἀνθρώποις καὶ ἀνὴρ καὶ πόλις ἑκάστη παῤ αὑτῆς λαμβάνει, μεγαλοφρόνως καὶ μὴ ταπεινῶς μηδ̓ ἀνελευθέρως διοικοῦσα τὸ καθ̓ αὑτήν. ἵνα δὲ καὶ ἀλλαχόθεν εἰδῆτε τὴν ἐμὴν γνώμην, ἀναγνώσομαι ὑμῖν ἐπιστολὴν ἥν τε αὐτὸς ἐπέστειλα τῷ αὐτοκράτορι, ὅτε ἐκλήθην, ὅτι ἐν ἐκείνῃ παρεκάλουν ἀφεθῆναι πρὸς ὑμᾶς, καὶ ἣν ἐκεῖνος ἀντέγραψεν.

[12] Ибо будьте уверены, что то, что называется независимостью, то номинальное обладание, которое возникает по желанию тех, кто обладает контролем и властью, иногда невозможно приобрести, но истинную независимость, ту, которой люди действительно достигают, и индивид, и государство получают, каждый сам по себе, если они управляют своими делами с высокими намерениями, а не раболепно и беспечно. Но чтобы вы могли узнать мое мнение и из другого источника, я зачитаю вам письмо, которое я сам отправил императору в ответ на его приглашение посетить его, потому что в этом письме я просил извинить меня в вашу пользу, а также письмо, которое он написал в ответ.

СОРОК ПЯТАЯ РЕЧЬ: В ЗАЩИТУ СВОИХ ОТНОШЕНИЙ С РОДНЫМ ГОРОДОМ

ΑΠΟΛΟΓΙΣΜΟΣ ΟΠΩΣ ΕΣΧΗΚΕ ΠΡΟΣ ΤΗΝ ΠΑΤΡΙΔΑ.

СОРОК ПЯТАЯ РЕЧЬ: В ЗАЩИТУ СВОИХ ОТНОШЕНИЙ С РОДНЫМ ГОРОДОМ

Эта речь, по -видимому, была произнесена в 101 или 102 году н.э. на заседании народного собрания в Прусе (§§ и ). Мы не знаем наверняка причину встречи, но, поскольку Дио завершает свое выступление энергичной защитой своей программы по повышению красоты и достоинства своего города, эта программа, возможно, была главным вопросом повестки дня.

Как следует из названия, речь посвящена отношениям Дио с городом Пруса. Она необычайно богата деталями, но, к сожалению, используемый язык иногда настолько намекающий и расплывчатый, что оставляет у современного читателя сомнения относительно реальных фактов, о которых идет речь.

Дион начинает с краткого упоминания периода своего изгнания, с горечью говоря о Домициане, отправившем его в изгнание, и с гордостью вспоминая мужество, которое он проявил, выступая против императора. После краткого упоминания о дружбе, существовавшей между говорящим и Нервой, и об утрате, которую он и его город понесли из-за безвременной кончины Нервы, Дион переходит к обсуждению недавнего визита, который он нанес при дворе Траяна, из которого он привез определенные уступки, которых Пруса давно добивался. Похоже, что враги Диона критически относились к тому, чего он достиг, и он старается подчеркнуть не только то, что он пожертвовал своей личной выгодой ради дальнейшего процветания Прусы, но и то, что уступки, которых он добился, были такими, какие были предоставлены только одному другому городу, “самому прославленному городу во всей Азии”.

Хотя Dio не уточняет, в чем заключались эти уступки, мы можем сделать вывод, что они включали пересмотр финансов (§§ и) и либо создание, либо расширение Совета в Прусе (§ 7). Похоже, что враги Дио обвинили его в мошенничестве в связи с избранием ста членов этого нового Совета, и он прилагает некоторые усилия, чтобы доказать свою невиновность в этом вопросе.

Последняя тема для обсуждения - его программа благоустройства муниципалитета. Он уделяет много места объяснению того, что, хотя он стремился добиться далеко идущих улучшений и, возможно, позволил своему энтузиазму привести его к нескромным замечаниям на эту тему, то, что он тогда предпринимал, было относительно консервативным по своему масштабу. Его заключительные предложения содержат чрезвычайно интересный рассказ о том, каким образом был утвержден его проект — проконсул созвал заседание Ассамблеи без предварительного ведома Диона и сам зачитал присутствующим членам либо предложение одобрить план, либо какое-либо заявление в его поддержку; Дион произнес импровизированную речь в защиту его принятия и объяснил, что это включает в себя; и, если мы можем верить его словам, не только голосование за эту меру было единогласным, но и все пообещали оказать ей свою финансовую поддержку.

[1] Ἄνδρες πολῖται, βούλομαι ὑμῖν ἀποδοῦναι λόγον τῆς ἐπιδημίας ταύτης, ἐπειδὴ καὶ βραχὺν οἴομαι τὸν λοιπὸν ἔσεσθαί μοι χρόνον. τὴν μὲν γὰρ φυγὴν ὅπως διήνεγκα, μὴ φίλων ἐρημίας [p. 71] ἡττηθείς, μὴ χρημάτων ἀπορίας, μὴ σώματος ἀσθενείας, πρὸς δὲ τούτοις ἅπασιν ἐχθρὸν ἀνεχόμενος οὐ τὸν δεῖνα οὐδὲ τὸν δεῖνα τῶν ἴσων τινὰ καὶ τῶν ὁμοίων ἐνίοτε φθεγγομένων, ἀλλὰ τὸν ἰσχυρότατον καὶ βαρύτατον καὶ δεσπότην ὀνομαζόμενον καὶ θεὸν παρὰ πᾶσιν Ἕλλησι καὶ βαρβάροις, τὸ δὲ ἀληθὲς ὄντα δαίμονα πονηρόν, καὶ ταῦτα οὐ θωπεύων αὐτὸν οὐδὲ τὴν ἔχθραν παραιτούμενος, ἀλλὰ ἐρεθίζων ἄντικρυς καὶ τὰ προσόντα κακὰ μὰ Δἴ οὐ μέλλων νῦν ἐρεῖν ἢ γράψειν, ἀλλὰ εἰρηκὼς ἤδη καὶ γεγραφώς, καὶ τούτων πανταχῇ τῶν λόγων καὶ τῶν γραμμάτων ὄντων, οὐχ ὑπὸ μανίας καὶ ἀπονοίας ταῦτα πράττειν ἐπαιρόμενος, ἀλλὰ κρείττονι πεποιθὼς δυνάμει καὶ βοηθείᾳ τῇ παρὰ τῶν θεῶν, ἧς καταφρονοῦσιν

Сорок пятая речь: В защиту своих отношений с Родным городом

Сограждане, я хочу рассказать вам об этом моем пребывании, поскольку считаю, что оставшееся мне время будет очень коротким. Что ж, как я переносил свое изгнание, не поддаваясь ни потере друзей, ни недостатку средств, ни физической немощи; и, помимо всего этого, выдерживая ненависть не того или иного из моих равных, или пэров, как их иногда называют, а скорее самого могущественного, сурового человека, которого все греки и варвары называли и господином, и богом, но который на самом деле был злым демоном; и это тоже без заискивания перед ним или попыток отвратить его ненависть мольбами, но открыто бросая ему вызов и не откладывая до сих пор, видит Бог, говорить или напишите о зле, которое обрушилось на нас, но мы уже совершили и то, и другое, и это тоже в речах и писаниях, транслируемых миру, не будучи побуждаемыми безумием или отчаянием совершать эти поступки, но доверяя большей силе и источнику помощи, тому, что исходит от богов, хотя большинство людей презирают это и считают бесполезным —

[2] οἱ πολλοὶ καὶ ἀνωφελῆ νομίζουσιν. τὸ δὲ περὶ τούτων καθ̓ ἕκαστον λέγειν ἡγοῦμαι εἶναι περιττόν. παῤ ἄλλοις γὰρ μᾶλλον γιγνώσκεται ταῦτα καὶ τυγχάνει δόξης καὶ τιμῆς τῆς προσηκούσης. παῤ ὑμῖν δὲ ἂν διεξίω τὸν τῆς φυγῆς χρόνον, οὐκ ὀδύρεσθαί με φήσει τις, πολὺ δὲ μᾶλλον ἀλαζονεύεσθαι. τελευτήσαντος δὲ ἐκείνου καὶ τῆς μεταβολῆς γενομένης ἀνῄειν μὲν πρὸς τὸν βέλτιστον Νέρβαν. ὑπὸ δὲ νόσου χαλεπῆς κατασχεθεὶς ὅλον ἐκεῖνον ἐζημιώθην τὸν καιρόν, ἀφαιρεθεὶς αὐτοκράτορος φιλανθρώπου κἀμὲ ἀγαπῶντος καὶ πάλαι φίλου. καὶ ὀμνύω τοὺς θεοὺς ὑμῖν ἅπαντας, οὐκ ἐφ̓ οἷς ἂν εἰς ἐμαυτὸν ἢ τῶν ἐμῶν τινα ἔλαβον, οὐκ ἐπὶ τούτοις ἄχθομαι διαμαρτών, ἀλλ̓ ἐφ̓ οἷς ὑμῖν καὶ δημοσίᾳ τῇ πόλει παρασχεῖν ἐδυνάμην, ταύτην ἐγὼ μεγάλην ἀριθμῶ βλάβην

[2] но говорить об этих вещах подробно, я думаю, излишне, поскольку эти вопросы лучше известны среди других людей и пользуются заслуженной известностью и почестями, тогда как, если я расскажу в Прусе о ходе моего изгнания, люди скажут, что я не сокрушаюсь, а, скорее, хвастаюсь.

Как бы то ни было, когда этот человек умер и произошла смена администрации, я собирался навестить благороднейшего Нерву; но из-за серьезной болезни я полностью упустил эту возможность, будучи лишенным императора, который был гуманен и любил меня, и старого друга. И я клянусь вам всеми богами, я огорчен тем, что упустил это, не из-за того, что я мог бы получить это для себя или для кого-то из членов моей семьи, нет, из-за того, чего я мог бы достичь для вас и для государства в целом; это я считаю большим увечьем и потерей.

[3] καὶ ζημίαν. ὧν γὰρ νῦν ἐτύχομεν, τότε ἐξῆν ταῦτα ἔχειν καὶ τῷ παρόντι καιρῷ πρὸς ἑτέρας κεχρῆσθαι δωρεάς. ἐπεὶ δ̓ οὖν ὑπῆρξε παρὰ τούτου φιλανθρωπία καὶ σπουδὴ τοσαύτη περὶ ἡμᾶς ὅσην ἐπίστανται μὲν οἱ παρατυχόντες, ἐγὼ δὲ ἂν λέγω νῦν, σφόδρα λυπήσω τινάς: ἴσως δὲ οὐδὲ φανεῖται πιστὸς ὁ λόγος τὸ τηλικαύτης τιμῆς τυγχάνοντα καὶ συνηθείας καὶ φιλίας ἅπαντα ταῦτα ἐᾶσαι καὶ παριδεῖν, ἐπιθυμήσαντα τῆς ἐνταῦθα ταραχῆς καὶ τῆς ἀσχολίας, ἵνα μηδὲν εἴπω πλέον: ὅμως δ̓ εἰς οὐδὲν τῶν ἰδίων [p. 72] κατεθέμην τὸν καιρὸν ἐκεῖνον οὐδὲ τὴν τοῦ κρατοῦντος εὔνοιαν οὐδὲ ἀπὸ μέρους, οἷον τὰ τῆς οὐσίας ἐπανορθώσας διεφθαρμένης ἢ προσλαβών τινα ἀρχὴν ἢ δύναμιν, ἀλλ̓ ἅπαν ὅσον ποτὲ ἦν εἰς

[3] То, что мы получили сейчас, могло бы быть у нас тогда, и мы могли бы использовать нынешнюю возможность для получения дальнейших грантов. Как бы то ни было, когда я испытал от нынешнего императора благосклонность и интерес ко мне, масштабы которого те, кто был там, прекрасно знают, хотя, если я скажу об этом сейчас, я сильно разозлю некоторых людей — и, возможно, утверждение даже не покажется правдоподобным, что тот, кто встречался с таким уважением, близостью и дружбой, должен был пренебречь всеми этими вещами и уделять им мало внимания, сформировав тоску по беспорядку и суете здесь, дома, мягко говоря — при всем том, я не использовал эту возможность или благоволение Императора для каких-либо эгоистичных целей , даже не в ограниченной степени, например, для восстановления моего разрушенного состояния или получения какого-нибудь поста или вознаграждения, но все, что было возможно получить, я обращал в вашу сторону, и мои глаза были устремлены только на благополучие города.

[4] ὑμᾶς ἔτρεψα καὶ μόνον εἶδον τὸ τῆς πόλεως. ταῦτα δὲ εἰ μέν ἐστι χρήσιμα καὶ μεγάλα, ἢ μὴ πολλοῖς ὑπάρξαντα ἑτέροις ἀλλ̓ ἢ μιᾷ πόλει, καὶ ταύτῃ σχεδόν τι τῶν ἐλλογιμωτάτων κατὰ τὴν Ἀσίαν καὶ τηλικοῦτον ἐχούσῃ δίκαιον πρὸς τὸν αὐτοκράτορα, τοῦ θεοῦ παῤ ἐκείνοις μαντευσαμένου καὶ προειπόντος τὴν ἡγεμονίαν αὐτῷ καὶ πρώτου πάντων ἐκείνου φανερῶς αὐτὸν ἀποδείξαντος τῶν ὅλων κύριον: οὐ λέγω τοιοῦτον οὐδέν. ὅτι δ̓ ὑμεῖς μάλιστα τούτου ἐπεθυμεῖτε, καὶ χρόνος ἦν πολύς, ὃν ἠλπίζετε, ἐξηπάτησθε, τοῖς ὑποσχομένοις μόνον τῶν ἰδιωτῶν ῾οὐ γὰρ δὴ τῶν ἡγεμόνων οὐδεὶς οὔτε προσεδόκησε πώποτε οὔτε ὑπέσχετὀ τιμὰς ὑπερβαλλούσας ἐδίδοτε πρὸ πολλοῦ τῆς πόλεως ἀπαντῶντες πανδημεὶ ἢ

[4] Но вопрос в том, полезны ли и важны эти уступки, или они были предоставлены не многим другим городам, а только одному, и это тоже, я осмеливаюсь утверждать, один из самых прославленных во всей Азии, город, имеющий столь большие права на императора, поскольку бог, которому они поклоняются, пророчествовал и предсказал ему свое лидерство и был первым из всех, открыто провозгласившим его владыкой мира, — я не говорю ни о чем подобном. Но то, что вы желали этих уступок больше всего, и что был длительный период, в течение которого вы находились в состоянии ожидания, став жертвами обмана, постоянно оказывая экстравагантные почести тем частным лицам, которые просто давали вам обещания, — ибо, конечно, никто из проконсулов никогда не ожидал и не обещал этих уступок, — поскольку вы отправились в составе отряда далеко от Прусы, чтобы встретиться с людьми, о которых я говорю, и ждали их в других городах, — это, возможно, стоит иметь в виду.

[5] περιμένοντες ἐν ἑτέραις πόλεσι: τοῦτο ἴσως ἐννοεῖν ἄξιον. καίτοι σμικρῶν γενομένων καὶ οὐδενὸς ἀξίων, τὸν ἄνδρα τὸν γενναῖον καὶ μὴ φθόνου καὶ βασκανίας ἥττονα τότε ἐχρῆν λέγειν ὅτι μαίνεσθε καὶ παρανοεῖτε τοιούτων ἐξεχόμενοι σφόδρα οὕτως καὶ θεραπεύοντες ἀνθρώπους οὕτω ταπεινοὺς ἐπὶ πράγμασιν οὔτε ἀναγκαίοις οὔτε μεγάλοις, καὶ ταῦτα ἀδήλοις ἔτι καὶ μηδὲν ἔχοντες βέβαιον. ἀλλ̓ οἶμαι χαλεπὸν μὲν ἦν αὐτοῖς καὶ ὁπωσοῦν γενόμενόν τι τούτων. οὐ μὴν ὁμοίως ἐλύπει τὸ τὸν δεῖνα καὶ τὸν δεῖνα τῶν ἡγεμόνων εἶναι τὸν ποιήσαντα καὶ παρασχόντα, μὴ τῶν ἡμετέρων τινὰ πολιτῶν. ἔτι δὲ ἐλπὶς ὑπῄει καὶ ἔθελγεν αὐτοὺς ὡς οὐδέποτε ἂν

[5] И все же, видя, что с их стороны были сделаны лишь незначительные, да и ничего не стоящие уступки, этот высоко мыслящий человек, человек, который не был рабом зависти и злобы, должен был бы сказать в то время: “Ты безумен и заблуждаешься, так упорно цепляясь за таких людей и воспитывая таких низких людей, чтобы добиться благосклонности, которая не является ни существенной, ни значимой, не говоря уже о том, что она расплывчата и у тебя нет уверенности”. Но, я подозреваю, любая из этих вещей, независимо от того, как это было осуществлено, была для них трудной. И все же, конечно, люди не были в равной степени огорчены тем, что именно тот или иной проконсул пошел на уступку и подарил ее им вместо одного из наших собственных граждан. Кроме того, у них была затаенная надежда, которая ободряла их относительно уступок, которые так и не сбылись.

[6] γενομένων. καίτοι καὶ τοῦτο ἀκήκοα πολλῶν ἐγὼ λεγόντων ὡς πρότερον ἀντιγράψαντος περὶ τῆς διοικήσεως τῶν ἡγεμόνων τινὸς καὶ τοῦ πράγματος ἀποτευχθέντος πολλοὶ κατεγέλων τῆς πόλεως, οὐ τῶν ἀστυγειτόνων ῾ἧττον γὰρ ἂν ἦν τὸ δεινόν̓ ἀλλὰ τῶν πολιτῶν, [p. 73] ὡς μειζόνων ἢ καθ̓ αὑτὴν ἐφιεμένης καὶ διαφερούσης οὐδὲν κατὰ τὴν ἀφροσύνην τῶν παίδων τῶν βασιλέων. καὶ ταῦτα λέγοντες οὐκ ᾐσχύνοντο διασύροντες τὴν αὑτῶν πατρίδα καὶ καθαιροῦντες ἐν τοῖς λόγοις αὑτοὺς ἀνοήτως. εἴτε γάρ εἰσι τῶν πρωτευόντων ἐν αὐτῇ ἢ τιμωμένων, αὑτοὺς καθαιροῦσιν ἀσθενοῦς καὶ ἀδόξου πόλεως προεστηκότες: εἴτε τῶν ἀπερριμμένων εἰσὶ καὶ τῶν ὑστάτων, ἔτι μείζω καὶ χαλεπωτέραν ποιοῦσι τὴν ἀτιμίαν αὑτοῖς,

[6] И все же я слышал из многих источников, что, когда один из проконсулов в предыдущий раз прислал рескрипт относительно управления нашими финансами, и проект провалился, многие высмеивали город — я не имею в виду многих наших соседей, поскольку возмущение в этом случае было бы меньшим, но многих наших собственных сограждан — утверждая, что город стремится к вещам, которые ему недоступны, и по глупости ничем не превосходит сыновей королей. И, говоря все это, они не стыдились того, что пренебрежительно отзывались о своей собственной стране и так бездумно дискредитировали ее своими словами. Ибо, если они являются одними из первых в нем или среди тех, кто пользуется почетом, они дискредитируют себя, поскольку были выдающимися людьми слабого и неблагородного города; в то время как если они принадлежат к отверженной и низшей группе, они делают свой собственный позор еще большим и тяжким, если им случается занимать самое низкое положение в городе самого низкого ранга.

[7] εἰ τῆς ἐσχάτης πόλεως ἔσχατοι τυγχάνουσιν ὄντες. ἵνα δὲ μὴ διὰ τοὺς ἐμπίπτοντας λόγους τοῦ προτεθέντος ἐκκρουσθῶ, τούτων ὅπως δήποτε ληφθέντων καὶ κομισθέντων ἐνταῦθα, σκοπεῖτε εἴ τῳ βαρὺς γέγονα τῶν πολιτῶν ἢ κατ̓ ἰδίαν ὑπὲρ ἐμαυτοῦ λέγων ἢ κοινῇ προφέρων καὶ ὀνειδίζων χάριτας ἢ προαγαγών τινας ὧν ἐβουλόμην: ἢ τοὐναντίον οὐκ ἔλαττον ἑκατὸν βουλευτῶν καταλεγέντων ἕτεροι μὲν εἰσήγαγον φίλους αὑτῶν καὶ παρεσκεύασαν ὅπως ἕξουσι τοὺς συναγωνιζομένους καὶ βοηθοῦντας οἷς ἄν ποτε ἐθέλωσιν: ἐγὼ δὲ οὔτ̓ ἐποίησα τοιοῦτον οὐδὲν οὔτε διελέχθην τοιοῦτον, ὡς ἐμοὶ μᾶλλον ἂν προσθεμένων, εἰ ἐβουλόμην, ἢ ἄλλῳ

[7] Но, чтобы эти случайные размышления не отвлекали меня от моей темы, теперь, когда эти благосклонности были получены, каким бы способом они ни были, и доставлены в Прусу, подумайте, сделал ли я себя неприятным кому-либо из наших граждан, либо в частном порядке, выступая в своих собственных интересах, либо публично, выставляя напоказ и бросаясь вам в глаза оказанными благосклонностями, или отдав предпочтение определенным людям по моему выбору; или, наоборот, хотя было зарегистрировано не менее сотни советников, в то время как другие обзавелись собственными друзьями и получили привилегии? намереваясь иметь в Совете людей, которые могли бы помочь им и оказать поддержку во всем, чего бы они ни пожелали достичь, я ничего подобного не делал и не обсуждал подобные вещи, полагая, что они встали бы на мою сторону, а не на чью-либо другую, если бы я того пожелал.

[8] τινί. μάλιστα μὲν γὰρ ἠξίουν μηδὲ ἕτερον μηδένα τοιοῦτον ἔθος εἰσάγειν μηδὲ καθ̓ ἑταιρείας πολιτεύεσθαι μηδ̓ εἰς μέρη διασπᾶν τὴν πόλιν: εἰ δ̓ οὖν, αὐτὸς ἀπέχεσθαι τῶν τοιούτων ἁμαρτημάτων, εἰ καὶ πάντων ἔλαττον ἰσχύειν ἔμελλον καὶ μηδενὸς ἀξιοῦσθαι λόγου. τί οὖν ἥμαρτον ἐν τούτοις καὶ τί παρελείφθη μοι; δίκαιός εἰμι πρὸς ὑμᾶς ὁμολογεῖν ὅτι μήτε αὐτὸς μηδὲν ἔπραττον ἄδικον καὶ παράνομον μήτε τοὺς ἄλλους ἐκώλυον, ἐξὸν ἑνὶ ῥήματι κωλῦσαι καὶ καταστάντα καὶ μηνῦσαι τὸ γιγνόμενον καίπερ εἰδόσιν ὑμῖν καὶ τοῖς ἡγεμόσιν. εἰ δὲ μήτε ὑμεῖς προσείχετε μήτε τῶν ἡγεμόνων τὸ πρᾶγμα ἥπτετο, οὐ χαλεπὸν ἦν ἐπιστεῖλαι τῷ

[8] Нет, я считал, что, по возможности, никто другой не должен вводить подобную практику или управлять государственными делами с помощью политических клубов или раскалывать город на фракции, но если бы они это сделали, то я, во всяком случае, должен воздерживаться от подобных проступков, даже если это означало бы, что я буду иметь гораздо меньшее влияние, чем любой из других, и меня вообще не будут считать важным.

Тогда какую ошибку я допустил в рассматриваемых вопросах или в чем я был признан упущенным? Я имею право признаться вам, что я сам не делал ничего несправедливого или незаконного и не пытался помешать этому другим, хотя одним словом я мог бы предотвратить это и, представившись, раскрыть вам и проконсулам, что происходило, хотя вы это уже знали. И, если бы вы не обратили внимания и этот вопрос также не произвел впечатления на проконсулов, вам не составило бы труда послать весточку императору.

[9] αὐτοκράτορι. τοῦτο οὖν ἦν τὸ ποιῆσαν ἐμὲ τὴν ἡσυχίαν ἄγειν, ἵνα μὴ δοκῶ κατηγορεῖν τινων μηδὲ διαβάλλειν τὴν πόλιν μηδ̓ [p. 74] ὅλως λυπηρότερος ὦ τῶν ἐνθάδε μηδενί. τὸ μὲν δὴ τῆς βουλῆς οὕτω διῳκήθη τά γ̓ ἄλλα ὀρθῶς ῾οὔτε γὰρ φαύλους οὔτε ἀναξίους ἄνδρας ἐχειροτονήσατἐ πλὴν ὅτι πάντες τῆς ἴσης τυχόντες τιμῆς, καίτοι δικαίως τυγχάνοντες καὶ δἰ αὑτούς, ὅμως καθάπερ οἱ μυούμενοι μυσταγωγῶν ἐδεήθησαν. ἐγὼ δὲ οὐδὲ ψῆφον ἠξίωσα διενεγκεῖν ὑπὲρ οὐδενὸς μόνος, μὴ ῥοπήν τινα δοκῇ τὸ τοιοῦτον παρέχειν καὶ μαρτυρίαν καὶ τῶν ἄλλων τινὲς ὀκνήσωσιν ἐμοὶ τἀναντία

[9] Поэтому именно это заставляло меня хранить молчание, чтобы меня не заподозрили в обвинении определенных лиц или в клевете на город и, в общем, чтобы я не слишком раздражал кого-либо в Прусе. Итак, вопрос о Совете был решен следующим образом, по большей части правильно, поскольку вы избрали людей, которые не были ни посредственными, ни недостойными; однако, поскольку все они получили одинаковое звание — даже если они получили его справедливо и благодаря своим собственным заслугам, — они, тем не менее, подобно посвящаемым в мистерии, нуждались в мистагогах. И все же я не счел нужным даже голосовать за единственного кандидата, да, только за меня, чтобы не показалось, что такие действия с моей стороны придадут какой-то вес и свидетельские показания, и чтобы некоторые другие не захотели написать и заявить о своей оппозиции мне.

[10] γράφειν καὶ ἀποφαίνεσθαι. τί οὖν; ἐπὶ δύο ἡμέρας ἢ τρεῖς γιγνομένης τῆς χειροτονίας ἐξῆλθον οὐδ̓ ἔμελλον παρατυχὼν τοῖς γεγονόσιν οὐδένα ἔχειν χρεώστην οὐδὲ συνωμότην οὐδὲ ἐμοὶ χάριν ὀφείλοντα τοῦ πράγματος. ὑμῖν γάρ, οὐκ ἐμαυτῷ, τοὺς βουλευτὰς ᾐτησάμην. καὶ τοίνυν διοικήσεως νῦν πρῶτον ἀχθείσης πολλὰ ὑπὸ πολλῶν ἠδικημένος, ὥσπερ εἰκός ἐστι τὸν ἐλθόντα μετὰ τοσαῦτα ἔτη φυγῆς, καὶ πρὸς ἐνίους οὐδὲ δικῶν μοι δέον, ἀλλὰ μᾶλλον εἰπεῖν καὶ μνησθῆναι περὶ τῶν κατεχομένων, πρὸς οὐδένα οὔτ̓ ἐμνήσθην οὔτε λόγον ἐποιησάμην οὐδένα, τοσούτων μὲν εἰς ἐλευθερίαν ἀφεστηκότων οἰκετῶν, τοσούτων δὲ χρήματα ἀπεστερηκότων, τοσούτων δὲ χωρία κατεχόντων, ἅτε μηδενὸς ὄντος τοῦ

[10] Что тогда? Когда голосование продолжалось два или три дня, я уехал из Прусы и, присутствуя на слушаниях, не намеревался считать кого-либо своим должником или сообщником или благодарить меня за это дело. Ибо это ради вас, а не ради себя, я просил позвать советников.

И снова, когда впервые был поднят вопрос о финансовом управлении, хотя многие люди причинили мне зло во многих вопросах — как, собственно, и следовало ожидать от человека, вернувшегося домой после стольких лет изгнания, — и хотя в отношении некоторых мне даже не нужно было обращаться в суд, а скорее поговорить с ними и напомнить им о том, что находилось в их распоряжении, тем не менее, я никому не упоминал об этих вопросах и не делал никаких заявлений, хотя так много рабов сбежали и получили свободу, так много людей обманом лишили меня свободы. деньги, так много людей оккупировали мои земли, поскольку некому было предотвратить подобные действия.

[11] κωλύσοντος. οὐ γὰρ δὴ τῷ μὲν Ὀδυσσεῖ πατέρα οἴκοι καταλιπόντι καὶ γυναῖκα ἀγαθὴν καὶ φίλους συνέβη καταφρονηθῆναι διὰ τὴν ἀποδημίαν οὕτως ὥστε τὴν οἰκίαν αὐτοῦ καταλαβόντας ἐνίους ἑστιᾶσθαι καὶ πίνειν καθ̓ ἑκάστην τὴν ἡμέραν τὸν οἶνον ἀντλοῦντας καὶ τὰ βοσκήματα ἀποκτιννύντας, καὶ μηδὲ τῆς γυναικὸς ἀπέχεσθαι τελευτῶντας, ἀλλ̓ ἄκουσαν βιάζεσθαι γῆμαι καὶ καταλιπεῖν τὸν ἄνδρα καὶ τὴν οἰκίαν, ἐμὲ δὲ οὐκ ἦν εἰκὸς ὑπὸ πολλῶν πολλὰ τοιαῦτα πεπονθέναι, πάντων ἀπεγνωκότων με καὶ μηδενὸς ἔτι

[11] Ибо, если Одиссей, оставивший дома отца, верную жену и друзей, имел несчастье быть настолько презираемым из-за своего отсутствия дома, что некоторые завладели его домом и пировали там каждый день, осушая его бочки с вином и убивая его скот, и, в конце концов, даже не держали своих рук подальше от его жены, но пытались заставить ее снова выйти замуж против ее воли и бросить своего мужа и свой дом, разве нельзя было ожидать, что я должен был претерпеть много подобных обид от рук многих мужчин, поскольку все пришли в отчаяние из-за меня, и никто больше не ожидал, что я вернусь в целости и сохранности?

[12] σωθήσεσθαι προσδοκῶντος. ἀλλὰ περὶ ταῦτα μὲν ἴσως οὐχ ὅμοιος ἑτέροις γέγονα, λέγω δὲ οὐ τῶν ἰδιωτῶν μόνον, ἀλλὰ πολλῶν καὶ φιλοσόφων καλουμένων σωφρονέστερος: ἐλύπησα δὲ ἐν τοῖς ἔργοις τὴν πόλιν. περὶ δὲ τούτων, ὡς ἐγένετο, πολλάκις ἀκηκόατε: δεῖ [p. 75] δὲ καὶ νῦν ἴσως ἀναμνῆσαι. ἐγὼ γάρ, ἄνδρες, τὸ μὲν βούλεσθαι τὴν πόλιν κοσμεῖν καὶ κατασκευάζειν μὴ μόνον στοαῖς καὶ ὕδασιν, ἀλλά, εἰ δυνατὸν ἦν, καὶ τείχεσι καὶ λιμέσι καὶ νεωρίοις ὁμολογῶ.

[12] Однако, хотя, возможно, я не был похож на других в отношении подобных вопросов — я имею в виду, что по сравнению не только с мирянами, но даже со многими, кто известен как философы, я, возможно, действовал с большей сдержанностью, — все же я оскорбил город в вопросе общественных улучшений. Вы часто слышали, как я говорил о них, о том, как они возникли; но, возможно, мне следует воспользоваться и этим случаем, чтобы освежить вашу память. Ибо, джентльмены, я свободно признаю, что в первую очередь я хотел украсить город и оборудовать его не только колоннадами и фонтанами, но также, если это возможно, укреплениями, гаванями и верфями.

[13] καὶ τοῦτον τὸν ἔρωτα οὕτως, εἴτε παιδικὸν φήσει τις εἴτε ἀνόητον, οὐκ ἔξαρνός εἰμι τὸ καὶ συνοικίζειν ἐθέλειν τὴν πόλιν καὶ πλῆθος ἀνθρώπων εἰς αὐτὴν ὅσον δύναμαι συναγαγεῖν, καὶ οὐ μόνον τῶν ἐπιχωρίων, ἀλλ̓, εἰ δυνατὸν ἦν, καὶ ἑτέρας πόλεις συνελθεῖν ἀναγκάσαντα, ὥσπερ Ἐπαμεινώνδας ποτὲ τὴν Βοιωτίαν εἰς τὰς Θήβας συνῴκισε καὶ Θησεὺς τὴν Ἀττικὴν εἰς τὰς Ἀθήνας, καὶ Μυτιληναῖοί ποτε λέγονται τῆς Αἰολίδος κατασχόντες καὶ τῶν περὶ τὸν Ἑλλήσποντον καὶ Τρῳάδα τόπων τὴν Λέσβον ἅπασαν εἰς

[13] А также то, что у меня было другое страстное желание — называйте это как хотите ребяческим или глупым, — я не отрицаю. Я имею в виду свое желание сделать наш город главой федерации городов и объединить в нем как можно большее количество жителей, и не только жителей этого отдельного города, но даже, если возможно, побудить другие города присоединиться к нам, точно так же, как Эпаминонд когда-то объединил Беотию с Фивами, и как Тесей объединил Аттику с Афинами, и как жители Митилен, однажды, согласно сообщениям, став хозяевами Эолида и регионов вокруг Геллеспонта и Троады, собрали всех жителей Беотии. Лесбос превратился в свое собственное государство как единое целое.

[14] μίαν τὴν αὑτῶν συναγαγεῖν πόλιν. οὐ μὴν ἀλλ̓ ἐπιστάμενός γε τὰς διανοίας τῶν ἐνθάδε ἀνθρώπων ἐνίων καὶ τὴν ἐμαυτοῦ δύναμιν καὶ τὰς ἀσχολίας καὶ τὸν χρόνον τῆς ἐπιδημίας, ὅτι μοι βραχύς ἐστι παντελῶς, οὔτε ἡπτόμην οὐδενὸς μείζονος οὔτε ἤλπιζον, μόνον δὲ τὴν διάνοιαν οὐκ ἐδυνάμην τὴν ἐμαυτοῦ κατέχειν, ἀλλ̓ ὥσπερ οἱ ἐρῶντες ἀεί ποτε περὶ τῶν τοιούτων τοιαῦτα διεξίασιν οἵων καὶ ἐπιθυμοῦσι, κἀγὼ πολλάκις ἐμεμνήμην ὧν καὶ ἐνόμιζον συμφέρειν γενέσθαι τῇ πόλει κατασκευῆς ἕνεκα καὶ συνοικισμοῦ καὶ

[14] Однако, будучи знакомым со взглядами некоторых здешних людей, а также с моими собственными ограничениями и ответственностью и продолжительностью моего пребывания в Прусе — поскольку время, имеющееся в моем распоряжении, совсем короткое — я не предпринимал ничего слишком амбициозного и не тешил себя подобными ожиданиями, только я не мог контролировать свои собственные мысли, но, подобно тому, как влюбленные наедине рассуждают о том, чего они больше всего желают, так и я тоже часто упоминал о тех вещах, которые, по моему мнению, принесли бы пользу городу: о его оборудовании, о создании федерации, о его доходах и бесчисленных другие вещи.

[15] προσόδων καὶ μυρίων ἄλλων. ἃ εἴ ποτε γένοιτο καιρὸς ἐπιτελεσθῆναι καὶ θεῶν τις ποιήσειε, τότε ὄψεσθε τὴν ὑπερβολὴν τῆς τινων ἔχθρας καὶ τοῦ πρὸς ἐμὲ μίσους, ἵνα μὴ λέγω τοῦ πρὸς ὑμᾶς, ὡς οὐκέτι ἀμφιβόλως οὐδὲ πρᾴως ἐροῦσι καὶ λοιδορήσονται, φανερῶς δὲ καὶ ἄντικρυς, κἂν μὴ κωλῦσαι δυνηθῶσιν, ἀπάγξονται πρότερον ἢ τὴν πόλιν ἰδεῖν, οἵαν αὐτὴν βουλομένων θεῶν οὐκ ἀδύνατον γενέσθαι. τότε δ̓ οὖν τοῦ ἡγεμόνος δεξαμένου τὸ πρᾶγμα, τυχὸν μὲν δἰ ὑμᾶς, ἴσως δὲ καὶ δἰ ἐμέ, καὶ συναγαγόντος ἐκκλησίαν οὐ προειδότος ἐμοῦ καὶ περὶ τούτων ἀναγιγνώσκοντος, οὐκ ἐδυνήθην τὴν ἡσυχίαν ἄγειν, ἀλλ̓ ἀνέστην καὶ συνεβούλευσα [p. 76]

[15] И если когда-нибудь представится возможность для осуществления этих проектов и какой-нибудь бог приведет их в исполнение, тогда вы увидите экстравагантность враждебности определенных лиц и их ненависти ко мне - не говоря уже об их ненависти к вам, — поскольку они больше не будут двусмысленными и мягкими в своих речах и оскорблениях, но открытыми и откровенными, и если они окажутся неспособными воспрепятствовать разбирательству, они скорее повесятся, чем увидят, что город станет таким, каким, с божьей помощью, это не невозможно. Во всяком случае, в то время, когда проконсул принял это предложение — возможно, благодаря вашим усилиям, но, возможно, и моим тоже — и созвал ассамблею, хотя я не получал предварительного предупреждения, и начал зачитывать заявление по этим вопросам, я не мог промолчать, но взял слово и выразил поддержку этой мере и объяснил проект тем, кому не хватало информации по этому вопросу.

[16] καὶ ἐνεδειξάμην τοῖς ἀγνοοῦσι τὸ πρᾶγμα. καὶ μετὰ ταῦτα οὐχ ὁ μὲν δῆμος ὑμεῖς ἐπεθυμήσατε τῶν ἔργων, τῶν δὲ ἐν τέλει τις ἀντεῖπεν, οὐδὲ ἀντεῖπε μὲν οὐδείς, οὐ μὴν προθυμούμενος εὑρέθη καὶ συμπράττων, ἀλλὰ πάντες ὡς ἐπ̓ ἀγαθοῖς οὖσι καὶ συμφέρουσιν οὐ λόγῳ μόνον συμπράττοντες καὶ συνεισφέροντες: καὶ τὸ πρᾶγμα ὡς καλὸν καὶ μεγαλοπρεπὲς καὶ τῇ πόλει συμφέρον, οὕτως ἐγένετο

[16] А что касается того, что произошло после этого, то дело не в том, что вы, Собрание, желали улучшений, но кто-то из должностных лиц выступил против них, и еще не в том, что, хотя никто не выступал против них, никто не был с энтузиазмом поддержан и не был готов сотрудничать; напротив, все до единого, веря, что начинание было прекрасным и для блага города, были готовы не только проголосовать за него, но и внести в него свой вклад; и, таким образом, предложение было принято как прекрасное, великолепное и полезное для города.

СОРОК ШЕСТАЯ БЕСЕДА: ПРОЧИТАНА В Его РОДНОМ ГОРОДЕ ДО НАЧАЛА ЕГО ФИЛОСОФСКОЙ КАРЬЕРЫ

ΠΡΟ ΤΟΥ ΦΙΛΟΣΟΦΕΙΝ ΕΝ ΤΗΙ ΠΑΤΡΙΔΙ.

СОРОК ШЕСТАЯ БЕСЕДА: ПРОЧИТАНА В Его РОДНОМ ГОРОДЕ ДО НАЧАЛА ЕГО ФИЛОСОФСКОЙ КАРЬЕРЫ

Название этой Речи, хотя и является, несомненно, правдивым, не дает никакой информации ни о содержании, ни о поводе. Такой заголовок, должно быть, был дан человеком, который интересовался хронологией выступлений. Это единственное название подобного рода, сохранившееся в нашей рукописи, хотя Синезий нашел несколько подобных в своем экземпляре "Диона".

Опираясь на внутренние свидетельства, Арним датирует речь незадолго до изгнания Дио. Хотя улики, взятые по отдельности, могут быть неубедительными на этот счет, их объединенные свидетельства подтверждают эту датировку. Оратор осознает свои ораторские способности (§ 7) и выступал в качестве адвоката в суде (§ 8); он уже некоторое время владеет своим наследством, хотя еще не погасил все долги по наследству; он вызвал зависть масс своим предполагаемым богатством (§§ 5-6); у него, кажется, только один маленький ребенок (§ 13); недавно он построил претенциозную виллу и несколько мастерских (§ 9). Более того, он опирается в своих притязаниях на уважение репутации своих предков, а не на какие-либо свои собственные заслуги (§ § 2-4), и его неспособность вызвать сочувствие в связи с тем, что он был изгнанником, резко контрастирует с его поведением в речах, которые явно прозвучали после этого изгнания.

Повод для обращения вкратце таков. В результате повышения цен на зерно в Прусе произошел хлебный бунт. Возбужденная толпа бросилась атаковать собственность Дио и неназванного соседа, либо потому, что их подозревали в манипулировании рынком зерна, либо потому, что считалось, что они должны что-то сделать для облегчения масс, либо из-за чистой ненависти бедных к богатым. Достигнув узкого переулка недалеко от поместья Дио, толпу внезапно охватила паника, и она отступила. На следующее утро местные власти созывают городское собрание, чтобы обсудить пути и средства облегчения ситуации. На этом собрании граждан Дио поднимается, чтобы выразить протест против жестокого обращения с ним со стороны толпы. Собрание настроено враждебно, и он призывает к справедливому слушанию как в начале своего выступления, так и позже, когда говорит о ценах на зерно; но он показывает себя человеком бесстрашного мужества как в самозащите, так и в упреках своим односельчанам. Это обращение интересно не только как, предположительно, спонтанное красноречие выдающегося оратора, но и как яркое изображение социальных и экономических волнений, которые, должно быть, были характерны не для одной общины Вифинии.

[1] Ἐγὼ οὐχ οὕτως ἐκπέπληγμαι ἐφ̓ οἷς ποιεῖτε, ὦ ἄνδρες, τοιούτοις οὖσιν, ἀλλ̓ ἐπεὶ οὐδεμίαν αἰτίαν ὁρῶ τῆς ὑμετέρας ὀργῆς πρὸς ἐμέ, τοῦτό ἐστι τὸ εἰς ἀπορίαν ἄγον. ὀργὴν μὲν γὰρ δικαίαν ἔστι παραιτήσασθαι ἀνθρώπων, μῖσος δὲ ἄδικον τίς ἂν θεραπεύσαι; ἀξιῶ δὲ ὑμᾶς ἀκοῦσαί μου λέγοντος οὐκ ἐμοῦ ἕνεκα μᾶλλον ἢ ὑμῶν αὐτῶν. εἰ μὲν γὰρ οὐδὲν ἀδικῶ, οὐδὲ ὑμεῖς βούλεσθε δήπου ἀναιτίως μισεῖν τινα τῶν ὑμετέρων πολιτῶν: εἰ δὲ ἀδικῶ, κατ̓ ἐμοῦ ὁ λόγος ἔσται, οὐχ ὑπὲρ ἐμοῦ: καὶ οὕτως γε μείζω ὑμῖν ὑφέξω τιμωρίαν ἢ αὐτοὶ ζητεῖτε. τὸ γὰρ ἐξελεγχθῆναι πονηρὸν

Сорок шестая беседа: Прочитана в его Родном городе до начала его философской карьеры

Я не так уж поражен вашим поведением, джентльмены, каким бы шокирующим оно ни было, но поскольку я не вижу никакого оправдания вашему гневу против меня, я нахожусь в затруднительном положении. Ибо, в то время как оправданный гнев может быть утолен мольбой, несправедливая ненависть, кто мог бы исцелить? Однако я прошу вас выслушать меня, поскольку я говорю столько же за вас, сколько и за себя. Ибо, если я не виновен ни в чем дурном, то и вы, я полагаю, не хотите без причины ненавидеть кого-либо из ваших собственных граждан; в то время как, если я виновен, мои слова будут мне вредны, а не полезны; и, таким образом, я подвергнусь от ваших рук наказанию большему, чем вы сами ищете. Ибо быть уличенным в негодяйстве во всех отношениях страшнее, чем быть забитым камнями до смерти или сожженным в огне.

[2] ὄντα τῷ παντὶ δεινότερον τοῦ λευσθῆναι ἢ καταφλεγῆναι. καὶ πρῶτον μὲν μάθετε ὅτι ἃ δοκεῖ ὑμῖν φοβερά, οἱ λίθοι καὶ τὸ πῦρ, οὐδενὶ φοβερά ἐστιν, οὐδ̓ ἐστέ γε τούτοις ἰσχυροί, ἀλλὰ πάντων ἀσθενέστατοι, ἐκτὸς εἰ μή τις ἀριθμεῖ τὴν τῶν λῃστῶν καὶ τῶν μαινομένων δύναμιν. πόλεως δὲ καὶ δήμου ἰσχὺς ἐν ἑτέροις ἐστί, καὶ πρῶτόν γε ἐν τῷ φρονεῖν καὶ τὰ δίκαια ποιεῖν. περὶ μὲν γὰρ τοῦ πατρὸς οὐδὲν ἐμὲ δεῖ λέγειν, εἰ ἀγαθὸς ἦν. ἀεὶ γὰρ εὐφημεῖτε αὐτὸν καὶ κοινῇ καὶ καθ̓ ἕκαστον, ὅπου ἄν μνησθῆτε,

[2] И прежде всего вы должны признать, что вещи, которые кажутся вам ужасными - камни и огонь — никому не страшны, и что вы на самом деле не сильны из-за этих вещей, а слабее всех - если не принимать во внимание силу разбойников и безумцев. Но что касается города и правительства, созданного народом, сила заключается в других вещах, и в первую очередь в мудрости и честных действиях.

Теперь, что касается моего отца, мне нет необходимости говорить, был ли он хорошим гражданином, поскольку вы всегда поете ему дифирамбы, как коллективно, так и индивидуально, всякий раз, когда упоминаете его как необычного гражданина.

[3] ὡς οὐ φαῦλον πολίτην. δεῖ μέντοι εἰδέναι ὑμᾶς ὅτι οὐδὲν ὄφελος ἐκείνῳ ἐστὶ τούτων τῶν ἐπαίνων: ἀλλ̓ ὅταν ἡμᾶς τοὺς ἐξ αὐτοῦ [p. 77] ἀποδέχησθε, τότε κἀκείνου μέμνησθε. καὶ περὶ τοῦ πάππου δὲ τοῦ ἡμετέρου οὐκ ἂν εἴποι οὐδεὶς οὔτε ὡς κατῄσχυνε τὴν πόλιν οὔτε ὡς οὐδὲν ἀνάλωσεν ἐκ τῶν ἑαυτοῦ. τὴν γὰρ οὐσίαν ἣν εἶχε πατρῴαν καὶ παππῴαν ἅπασαν εἰς φιλοτιμίαν ἀναλώσας, ὥστε μηδὲν ἔχειν λοιπόν, ἑτέραν ἐκτήσατο ἀπὸ παιδείας καὶ παρὰ τῶν

[3] Однако ты должен знать, что эти твои похвальные слова ему ни к чему; с другой стороны, когда ты одобряешь меня, его сына, значит, ты помнил и о нем. Опять же, никто не мог сказать о моем дедушке ни то, что он опозорил город, ни то, что он ничего не тратил на это из своих средств. Ибо он потратил на общественные нужды все, что получил от своего отца и деда, так что у него вообще ничего не осталось, а затем он приобрел второе состояние благодаря своей учености и императорской милости.

[4] αὐτοκρατόρων. καὶ τοίνυν εἰς αὑτὸν οὐδεμίαν φαίνεται χάριν αἰτησάμενος ἐν τοιαύτῃ φιλίᾳ καὶ σπουδῇ, φυλάττων δὲ καὶ ταμιευόμενος τὴν τοῦ αὐτοκράτορος προθυμίαν εἰς ὑμᾶς. εἰ δέ τῳ δοκεῖ φλυαρία τὸ πολιτῶν ὑμετέρων ἀναμιμνήσκειν ὑμᾶς εὐνοίας καὶ ἀρετῆς, οὗτος οὐκ οἶδ̓ ὅπως εὖ παθεῖν αὐτὸς ὑπό του βούλεται. ἐκ τοιούτων δὴ ὄντες ἡμεῖς, εἰ καὶ σφόδρα πονηροὶ ἦμεν, ἀλλά τοι δἰ ἐκείνους ἐντροπῆς τινος ἄξιοι ἦμεν, οὐχὶ λευσθῆναι

[4] Более того, ясно, что он не просил одолжения для себя, хотя и пользовался такой большой дружбой и уважением, а скорее берег для вас благосклонность императора. Но если кто-то считает глупостью напоминать вам о доброй воле и благородстве со стороны ваших собственных граждан, я не знаю, как такой человек может желать, чтобы к нему хорошо относились. Следовательно, будучи потомком таких предков, даже если бы я сам был законченным негодяем, все же, несомненно, из-за них я заслуживал бы некоторого уважения, вместо того чтобы быть побитым камнями или сожженным заживо вами.

[5] ὑφ̓ ὑμῶν οὐδὲ καταφλεχθῆναι. σκοπεῖτε δὲ καὶ τοὐμόν, ὦ ἄνδρες, μὴ ἀγνωμόνως. ἡμῖν γὰρ ὁ πατὴρ οὐσίαν κατέλιπε τῇ μὲν δόξῃ μεγάλην, δυνάμει δὲ μικρὰν καὶ πολλῷ ἐλάττω ἑτέρων: οὐ μεῖον γὰρ ἤ τετταράκοντα μυριάδες ἦσαν χρεῶν καὶ πράγματα τοιαῦτα ἔξωθεν, ὥστε πολὺ τῶν χρεῶν εἶναι ταῦτα χαλεπώτερα. οὐδὲ γὰρ ἀσφάλεια, ὡς εἰπεῖν, οὐδενὸς ἡμῖν τῶν ὄντων ὑπῆρχεν, ἀλλὰ τῇ αὑτοῦ δυνάμει πιστεύων ἐκεῖνος ἅπαντα ἐκέκτητο, ὡς

[5] Но отнеситесь и к моим собственным заявлениям, джентльмены, не без сочувствия. Ибо мой отец оставил нам поместье, которое, хотя и считалось большим, было невелико по стоимости, да, намного меньше, чем у других; ибо не менее четырехсот тысяч драхм было выставлено по векселям к получению, не считая иностранных деловых предприятий такого характера, что они доставляли гораздо больше хлопот, чем сами векселя. Ибо у нас, я бы сказал, не было никакой гарантии в отношении какой-либо части наших активов, но мой отец приобрел все свое богатство, доверившись собственному влиянию, полагая, что никто не будет оспаривать его притязания.

[6] οὐδενὸς ἀμφισβητήσοντος. ἐν δὲ τοῖς τοιούτοις ἀπολειφθεὶς οὐδέπω μὲν καὶ νῦν τὸ ἐπιβάλλον αὑτῷ μέρος τῶν χρεῶν διαλέλυμαι, λελειτούργηκα δὲ ὑμῖν τὰς μεγίστας λειτουργίας καὶ οὐδεὶς ἐμοῦ πλείους τῶν ἐν τῇ πόλει. πλουσιωτέρους δὲ ἐμοῦ πολλοὺς ὄντας ἐπίστασθε καὶ αὐτοί. τί οὖν ἐστιν ἐφ̓ ὅτῳ ἐμοὶ ὀργίζεσθε καὶ ἄτιμον ἐξ ἁπάντων ἐμὲ καὶ τὸν δεῖνα προβέβλησθε καὶ λίθους καὶ πῦρ ἐφ̓ ἡμᾶς φέρετε; καὶ μηδεὶς ὑπὲρ ἐκείνου με φῇ λέγειν. ἴσως μὲν γὰρ ἐπ̓ οὐδένα οὐδὲ τῶν ἀδικούντων οὕτως ἔδει παροξύνεσθαι:

[6] И все же, оказавшись в такой ситуации, хотя мне даже сейчас не удалось добиться выплаты той части выпавших на мою долю займов, я совершил для вас величайшие богослужения, фактически ни у кого в городе их на счету больше, чем у меня. Но вы сами знаете, что многие из них богаче меня. Что же тогда заставляет вас сердиться на меня, и почему из всех граждан вы выбрали для того, чтобы опозорить меня и как-там-его-зовут, и почему вы угрожаете нам побитием камнями и сожжением? И пусть никто не говорит, что я говорю от имени этого человека. Ибо, хотя, возможно, вам не следует так сердиться ни на кого, даже на беззаконников, все же мне достаточно моих собственных проблем.

[7] πλὴν ἔμοιγε ἀπόχρη τὰ κατ̓ ἐμαυτόν. καὶ σκοπεῖτε καὶ τὰ ἄλλα ὁποῖός εἰμι πολίτης ἐγώ, πρὸς ὅντινα βούλεσθε παραβάλλοντες τοσούτων οὕς οὐ κατακάετε. ἔστι μὲν γὰρ χωρία [p. 78] μοι καὶ πάντα ταῦτα ἐν τῇ ὑμετέρᾳ γῇ: τῶν δὲ ἐμοὶ γειτνιώντων οὐδὲν πώποτε οὐδεὶς οὔτε πλούσιος οὔτε πένης ῾πολλοὶ δὲ καὶ τῶν τοιούτων μοι γειτνιῶσιν̓ ᾐτιάσατο ἐμὲ ὡς ἀφαιρούμενός τινος ἤ ἐκβαλλόμενος, οὔτε δικαίως οὔτε ἀδίκως. εἰμὶ δὲ αὐτὸς οὔτε

[7] И, пожалуйста, подумайте, что я за гражданин и в других отношениях, сравнивая меня с кем вам заблагорассудится — со всеми, кого вы не предаете огню. Например, хотя у меня есть недвижимость, причем вся на вашей территории, тем не менее, ни один из моих соседей, богатых или бедных — а многие из последнего класса тоже мои соседи — никогда не подавал на меня жалобу, справедливую или несправедливую, утверждая, что его чего-то лишили или выселили. Я также не слишком умен как оратор или, если можно так выразиться, беден в этом искусстве.

[8] ὑπέρδεινος εἰπεῖν οὔτε ἴσως ἁπάντων ὕστατος ἐν τῷ λέγειν. ἔστιν οὖν ὅντινα ἐν τῷ λόγῳ ἐλύπησα, πρᾶγμα ἐπαγαγών τινι τῶν ἀπραγμόνων ἢ κατασκευάσας ἐπήρειαν; ἢ περὶ τῆς οὐσίας ἐποίησα κινδυνεῦσαί τινα, ὡς Καίσαρι προσηκούσης ἢ ἐν συνηγορίᾳ προύδωκα; καὶ μὴν τῆς γε νῦν ἀπορίας οὐδεὶς μᾶλλον ἐμοῦ ἀναίτιος. πότερον γὰρ σῖτον ἁπάντων πλεῖστον γεωργῶν κατακέκλεικα τοῦτον, αὔξων τὴν τιμήν; ἀλλ̓ ἐπίστασθε αὐτοὶ τὴν δύναμιν τῶν ἐμῶν χωρίων, ὅτι σπάνιον εἴ ποτε ἀπεδόμην σῖτον καὶ τοῦθ̓ ὅταν ὑπερβάλῃ τῷ πλήθει, ἐν δὲ τοῖς τοιούτοις ἔτεσιν οὐδὲ τὸν ἀρκοῦντα ἔχω, ἀλλ̓ ἔστι μοι ἡ πᾶσα ἐπικαρπία ἐξ οἴνου καὶ βοσκημάτων. ἀλλ̓ ἀργύριον δανείζων οὐ βούλομαι παρέχειν εἰς τὴν τοῦ σίτου ὠνήν. οὔκουν οὐδὲ περὶ τούτου οὐδέν με δεῖ λέγειν. οἴδατε γὰρ ὑμεῖς καὶ τοὺς δανείζοντας ἐν τῇ πόλει καὶ τοὺς δανειζομένους.

[8] Итак, есть ли кто-нибудь, кого я обидел своими словами, причинив неприятности тому, кто любит мир и покой, или замыслив какое-то оскорбление против него? Или я подвергал кого-либо опасности, прикасаясь к его имуществу, притворяясь, что оно принадлежит Цезарю, или я как адвокат обманывал кого-либо?

Опять же, нет человека более безупречного, чем я, в связи с нынешним дефицитом. Произвел ли я больше всего зерна, а затем спрятал его под замок, подняв цену? Ведь вы сами знаете производительный потенциал моих ферм — что я редко, если вообще когда-либо, продавал зерно, даже когда урожай был необычайно урожайным, и что за все эти годы у меня не было достаточно даже для собственных нужд, но доход с моей земли получают исключительно от вина и скота. Нет, но кто-то может заявить, что, хотя я и даю деньги взаймы, я не желаю тратить их на покупку зерна. Мне тоже нет необходимости что-либо говорить на этот счет, поскольку вы знаете как тех, кто дает деньги в долг в нашем городе, так и тех, кто берет взаймы.

[9] τί οὖν ἐστιν ὅ γε ἐγὼ ποιῆσαι δυνάμενος, ὥστε ἀπαλλάξαι ὑμᾶς τῆς ἀπορίας, οὐ βούλομαι, ἤ διότι πρὸς ἐμὲ οὕτως ἔχετε; ὅτι νὴ Δία τὰς στοὰς ἐπὶ τῶν θερμῶν ᾠκοδόμηκα καὶ ἐργαστήρια: τοῦτο γά ἐστιν, ὅ φασιν ἔνιοι ἀδικεῖσθαι ὑπ̓ ἐμοῦ τὴν πόλιν. καὶ τίνα πώποτε ἢ ὑμεῖς ἢ ἄλλος τις ἀνθρώπων ἐμέμψατο ἐν ἀγρῷ αὑτοῦ οἰκίαν οἰκοδομοῦντα; ἢ παρὰ τοῦθ̓ ὁ σῖτος πλείονός ἐστι; καίτοι πέντε μυριάδων ἐώνημαι τὸ χωρίον, τῷ παντὶ πλείονος τιμῆς τῆς ἀξίας. ἀλλ̓ ἐγὼ αἰσχύνομαι νὴ τὸν Δία καὶ τοὺς θεούς, εἴ τις τῶν πολιτῶν, οὐ γὰρ δή γε ἡ πόλις, οὕτω μοχθηρός, ὥστε λυπεῖσθαι καὶ φθονεῖν, ἐάν τινα ἴδῃ στοὰν ἢ ἐργαστήριον ᾠκοδομηκότα.

[9] Тогда что же я мог бы сделать, чтобы избавить тебя от твоего горя, но чего я отказываюсь делать, или что заставляет тебя испытывать ко мне такие чувства? Это потому, что, клянусь Небом, я построил колоннады возле горячих источников, а также мастерские; ибо это тот вред, который, как утверждают некоторые, город терпит от моих рук! И все же, кого вы или любой другой человек когда-либо брали на работу по строительству дома на своей собственной ферме? Или это то, что делает зерно дороже? Да ведь я купил эту землю за пятьдесят тысяч драхм, что намного выше ее стоимости! Нет, клянусь всем святым, мне стыдно, если кто—то из горожан — ибо, конечно, это не сам город - настолько развращен, что испытывает обиду и зависть, если видит, что кто-то построил колоннаду или мастерскую!

[10] καὶ μὴν τό γε πρᾶγμα, ἐφ̓ ᾧ παρωξύνθητε, δεῖται μέν τινος ἐπιμελείας ἀληθῶς, οὐ μέντοι ἀνήκεστόν ἐστιν οὐδὲ ὥστε τοιαῦτα [p. 79] ποιεῖν. ἡ γὰρ τιμὴ τοῦ σίτου τῆς μὲν συνηθείας παῤ ἡμῖν πλείων γέγονεν, οὐ μὴν ὥστε ἀπειπεῖν. ἀλλ̓ εἰσὶ πόλεις, ἐν αἷς ἀεὶ τοσούτου ἐστίν, ὅταν ἄριστα ἔχῃ. πάλιν αὖ θορυβεῖτε, ὥσπερ ἐμοῦ λέγοντος ὅτι καὶ παῤ ὑμῖν αὐτὸν τοσούτου προσήκει εἶναι καὶ μηδέποτε ἥττονος. ἐγὼ δέ φημι δεῖν προσέχειν μὲν ὅπως ἐλάττονος ἔσται, μὴ μέντοι πικρῶς οὕτως ἔχειν ἐπὶ τῷ συμβεβηκότι μηδὲ ἐξεστάναι: ὡς τά γε γενόμενα νῦν οὐχὶ τοιαῦτά ἐστιν, οἷα ἐπὶ τοιούτῳ πράγματι, ἀλλ̓ εἰ τὰ τέκνα ὑμῶν καὶ τὰς γυναῖκας

[10] Кроме того, хотя дело, из-за которого вы пришли в ярость, действительно требует некоторого внимания, все же его нельзя исправить или заставить вас действовать так, как вы действуете. Ибо, хотя стоимость зерна поднялась выше, чем здесь принято, она не настолько высока, чтобы повергнуть вас в отчаяние. Да ведь есть города, в которых оно всегда по такой цене, когда условия наилучшие! Ну вот, вы снова поднимаете шум, как будто я говорю, что в Прусе тоже должна быть такая цена, и никогда не ниже. Но я хочу сказать, что, хотя необходимо предпринять шаги, чтобы сделать это дешевле, все же не обязательно испытывать такую горечь из-за того, что произошло, или терять рассудок; ибо то, как вы действовали только что, не является поведением, подобающим такому делу, более того, если бы я убил ваших детей и ваших жен, вы не могли бы вести себя с большей жестокостью.

[11] ἀνῃρήκειμεν, οὐδὲν ἂν εἴχετε ποιῆσαι χαλεπώτερον. τὸ γὰρ πολίταις ἑαυτῶν ὀργιζομένους ῾εἰ μὲν ἀδίκως ἢ δικαίως, ἐὦ πολίταις δ̓ οὖν καὶ τούτοις ἐπιτίμοις καὶ μηδενὸς χείροσι μὴ δοῦναι λόγον μηδὲ λαβεῖν, ἀλλ̓ εὐθὺς λιθάζειν καὶ κατακαίειν τὰς οἰκίας, ἵνα, εἰ ἐδύνασθε, μετὰ τῶν παίδων αὐτοὺς καὶ τῶν γυναικῶν συμφλέξητε, τίνων ἐστὶν ἀνθρώπων; ἐμοὶ μὲν νὴ τὸν Δία καὶ τοὺς θεούς, εἰ καὶ χαλεπῶς ἀκούσεσθε, οὐ δοκεῖ τὰ τοιαῦτα εἶναι τῶν ἐνδεῶς πραττόντων οὐδὲ τῶν οὐκ ἐχόντων τὰ ἀναγκαῖα. ἡ γὰρ ἔνδεια σωφροσύνην ποιεῖ. καὶ ταῦτα εἰ μὴ δοκεῖτε ὑπὲρ

[11] Ибо злиться на собственных сограждан — меня не волнует, справедливо или несправедливо, но, во всяком случае, на сограждан, граждан с хорошей репутацией, да, таких же хороших, как и все остальные, — и не позволять им объясняться с ними, а без лишних слов пытаться побить их камнями и сжечь их дома, с целью поглотить в одном пожаре, если это возможно, их самих, их детей и их жен — что за люди поступают подобным образом? По моему мнению, клянусь всем святым, независимо от того, рассердитесь ли вы, услышав это, такое поведение не свойственно людям, находящимся в стесненных обстоятельствах или лишенным всего необходимого для жизни. Ибо потребность развивает самоконтроль.

И если вы не полагаете, что эти мои замечания сделаны для вашего блага, вы очень сильно ошибаетесь.

[12] ὑμῶν λέγεσθαι, πλεῖστον ἁμαρτάνετε. εἰ γὰρ τοιοῦτοι ἔσεσθε κἂν ὀργισθῆτέ τῳ ῾πολλὰ δὲ εἰκὸς ὡς ἐν πόλει συμβῆναι καὶ δίκαια καὶ ἄδικἀ τηλικαύτην ἀξιώσετε τιμωρίαν λαμβάνειν, ὥστ̓ εὐθὺς μετὰ τῶν παίδων κατακάειν καὶ τινας τῶν γυναικῶν, ἀνθρώπων ἐλευθέρων, ἀναγκάζειν ὑμῖν ὁρᾶσθαι περιερρηγμένας καὶ ἱκετευούσας ὑμᾶς ὥσπερ ἐν πολέμῳ: τίς οὕτως ἀνόητος καὶ ἀτυχὴς ἄνθρωπός ἐστιν, ὅστις ἐν τοιαύτῃ πόλει ζῆν αἱρήσεται μίαν ἡμέραν; πολὺ γὰρ κρεῖττον φυγάδα εἶναι καὶ παροικεῖν ἐπὶ ξένης ἢ τοιαῦτα πάσχειν. ἐπεὶ καὶ νῦν ἡ πρόφασις ἡ λεγομένη, δἰ ἣν ὑμᾶς ἀποτραπῆναί φασι τῆς οἰκίας τῆς ἐμῆς, ὑπιδομένους τοῦ στενωποῦ

[12] Ибо, если вы собираетесь быть такими, и в случае, если вы разгневаетесь на кого—либо — а в городе, вероятно, может произойти многое, как правильное, так и неправильное, - вы сочтете нужным применить столь суровое наказание, чтобы немедленно попытаться поглотить огнем жертву вашего гнева вместе с его детьми и заставить некоторых женщин, какими бы свободными гражданами они ни были, предстать перед вами в разорванных одеждах, умоляя вас, как будто во время войны, какой смертный настолько глуп, настолько несчастен, что выберет жить в таком городе целую вечность? один день? Дело в том, что гораздо лучше быть изгнанником и временным жителем на чужой земле, чем подвергаться такому надругательству. Да ведь даже сейчас предполагаемая причина, которая, как они говорят, заставила вас отвернуться от моего дома — вы заподозрили неладное, по правде говоря, в глубине переулка, — видите, насколько она неубедительна!

[13] τὸ βάθος, ὁρᾶτε οἶόν ἐστιν. εἰ γὰρ ἐμὲ τοῦτο ἔσωσε, καιρὸς ἤδη τὸ λοιπὸν ὡς ἐν στρατοπέδῳ τῇ πόλει τὰς δυσχωρίας καταλαμβάνειν καὶ τὰ ὑψηλὰ ἢ ἀπότομα. καίτοι μὰ τοὺς θεοὺς οὐδὲ ἐν [p. 80] τοῖς στρατοπέδοις ζητοῦσιν ἄλλος ἄλλου ἀσφαλέστερον σκηνοῦν, ἀλλὰ πρὸς τοὺς πολεμίους αὐτοῖς ἡ φυλακή ἐστιν. τῇ μὲν οὖν τύχῃ χάρις, δἰ ἣν ἀπετράπητε, εἴτε τοῦτο νοήσαντες εἴτε ἄλλο ὁτιοῦν: οὐ μέντοι ἀληθῶς ὑπείδεσθε. οὐ γὰρ ἂν ἔγωγε ἠμυνάμην ὑμᾶς, ἀλλὰ τούτου γε ἕνεκα πολλὴ ὑμῖν ἀσφάλειά ἐστιν, ὅταν βούλησθε κατακαίειν τὴν οἰκίαν, ἤρκει δέ μοι τὴν γυναῖκα καὶ τὸ παιδίον λαβόντα ἀποχωρεῖν.

[13] Ибо, если это то, что спасло меня, то с этого момента настало время, как если бы город был вооруженным лагерем, занять труднопроходимую местность и высокие или обрывистые позиции! И все же, видит Бог, даже в вооруженных лагерях ни один солдат не ищет более безопасного места, чем его сосед, чтобы разбить свою палатку; нет, их предосторожности направлены на людей, с которыми они воюют.

Итак, хотя я и благодарен счастливой случайности, которая заставила вас повернуть назад, независимо от того, был ли это ваш мотив или что-то еще вообще; тем не менее, у вас не было реальной причины для подозрений. Потому что я не должен был отгонять вас, нет, что касается этого, вы в полной безопасности можете сжечь мой дом дотла в любое время, когда вам заблагорассудится, и я был рад забрать свою жену и ребенка и уехать.

[14] καὶ μηδεὶς νομίσῃ ὡς ἐγὼ ὑπὲρ ἐμαυτοῦ ἀγανακτῶν ταῦτα εἴρηκα μᾶλλον ἢ ὑπὲρ ὑμῶν δεδιὼς μήποτε ἄρα διαβληθῆτε ὡς βίαιοι καὶ παράνομοι. οὐ γὰρ λανθάνει τῶν ἐν ταῖς πόλεσιν οὐδὲν τοὺς ἡγεμόνας ῾λέγω δὲ τοὺς μείζους ἡγεμόνας τῶν ἐνθάδἐ ἀλλ̓ ὥσπερ τῶν παιδίων τῶν ἀτακτοτέρων οἴκοι πρὸς τοὺς διδασκάλους κατηγοροῦσιν οἱ προσήκοντες, οὑτωσὶ καὶ τὰ τῶν δήμων ἁμαρτήματα πρὸς ἐκείνους ἀπαγγέλλεται. ταῦτα μὲν οὖν οὔτε καλῶς οὔτε συμφερόντως αὑτοῖς πράττοιτε ἄν. τὸ δὲ ἀξιοῦν ἐπιμελεῖσθαι τῆς ἀγορὰς καὶ τοὺς δυναμένους χειροτονεῖν καὶ τοὺς μὴ λελειτουργηκότας, εἰ δὲ μή γε, οὓς ἄν βούλησθε, σωφρονούντων τε ἀνθρώπων ἐστὶ καὶ πρός γε ταῦτα οὐδεὶς ὑμῖν ἐναντιώσεται.

[14] И пусть никто не думает, что я сказал все это в гневе на свое собственное положение, а не из страха за вас, чтобы однажды вас не обвинили в насилии и беззаконии. Ибо ничто из происходящего в городах не ускользает от внимания проконсулов — я имею в виду более важных в этих краях; напротив, точно так же, как родственники доносили учителям на детей, которые слишком хулиганят дома, так и о проступках общин сообщается проконсулам. Теперь, хотя такое поведение, как ваше, не было бы почетным или выгодным для вас самих, требовать, чтобы был надзор за вашим рынком и чтобы были избраны те люди, которые имеют финансовые возможности и не совершали богослужений, но если этого не может быть, то выбор надзирателей должен оставаться за вами, это, я говорю, путь разумных человеческих существ, и в этом никто не будет противиться вам.

СОРОК СЕДЬМАЯ РЕЧЬ: ВЫСТУПЛЕНИЕ НА ОБЩЕСТВЕННОМ СОБРАНИИ В ПРУСЕ

ΔΗΜΗΓΟΡΙΑ ΕΝ ΤΗΙ ΠΑΤΡΙΔΙ.

СОРОК СЕДЬМАЯ РЕЧЬ: ВЫСТУПЛЕНИЕ НА ОБЩЕСТВЕННОМ СОБРАНИИ В ПРУСЕ

Тема этого Выступления - любимый проект Дио по украшению своего родного города. Похоже, что ему пришла в голову эта идея вскоре после возвращения из изгнания (96 год н.э.). Мы узнаем как из настоящего обращения, так и из редакции ... , что жители Смирны, Эфеса, Тарса и Антиохии, не говоря уже о более мелких общинах в этой части римского мира, принимали энергичные меры по благоустройству своих городов, и Дион был обеспокоен тем, чтобы Пруса не отставала. Весь размах его амбициозного плана раскрывается в Or . ,- , где он говорит, что мечтал построить не только колоннады и фонтаны, но и укрепления, гавани и верфи, а также увеличить население Прусы за счет привлечения иммиграции со всех сторон и даже за счет объединения с Прусой местных сообществ, “как Эпаминонд когда-то объединил Беотию с Фивами и как Тесей объединил Аттику с Афинами”.

Вступительные абзацы Or. являются ценным дополнением к нашему нынешнему Выступлению, которому, по-видимому, предшествовало не более нескольких месяцев. Объединив оба источника информации, мы пришли к выводу, что до сих пор деятельность Диона ограничивалась строительством одной или нескольких колоннад; что проект спонсировался одним или несколькими проконсулами, а также самим Траяном; и что он был одобрен жителями Прусы, которые не раз слышали объяснение плана и неоднократно выражали восторженное одобрение и гарантировали финансовую поддержку по частной подписке. Однако работа включала в себя снос старых построек и удаление определенных ориентиров, как священных, так и мирских, и Диосон оказался мишенью для враждебной критики. Похоже, на него напали по обвинению в нечестии и отсутствии местного патриотизма, а также в том, что он в основном заботился о своей личной гордости и честолюбии. Несомненно, с помощью таких обвинений небольшая, но энергичная группа оппонентов пыталась воспрепятствовать оплате взносов в фонд строительства и таким образом заблокировать судебное разбирательство. В заключительных абзацах настоящего обращения Дио с иронией относится к критике, в частности, одного врага, чьи сплетнические высказывания рассматриваются так, как будто они предназначены для собственного блага Дио, но который, похоже, сравнил его с тираном.

Дион, без сомнения, правдиво, сообщает нам, что его активных противников относительно немного; однако из-за длительного изгнания он казался чужаком, его социальный и финансовый статус, несомненно, возвышал его над общим уровнем в Прусе, а его близость с Траяном и другими влиятельными римлянами, хотя иногда это использовалось в интересах его народа, сделала его открытым для подозрений и зависти населения. Опять же, такова человеческая природа, что мужчины поддаются энтузиазму, когда впервые предлагаются планы, но обнаруживают, что их пыл остывает, когда работа продолжается и сроки подписки истекают. Какова бы ни была причина, очевидно, что дела достигли такой стадии, что Дио чувствует, что должен отказаться от своего прежнего намерения больше не выступать с публичными призывами в поддержку работы. Речь, которую он продолжает произносить, особенно саркастична и горька, но справедливость его дела настолько очевидна, а его угроза умыть руки Прусе настолько тревожна, что его слушатели, кажется, разразились криками, призывающими продолжать работу. То, что она была доведена до конца и признана успешной, можно разумно заключить из закрытия Or. , которое Арним датирует 101 или 102 годом н.э., самое большее несколькими месяцами позже, чем настоящее Выступление.

Мы находим отрадные свидетельства об условиях жизни в Вифинии в десятой книге Писем Плиния. Сразу после въезда Плиния в эту провинцию, в 100 или 111 году н.э., он сообщает (17A и B), что финансы находятся в плохом состоянии, что под различными предлогами частные лица владеют государственными средствами, что государственные субсидии выделялись в незаконных целях, но что значительные суммы могут быть взысканы с определенных подрядчиков в Прусе. Письмо и ответ Траяна касаются проекта по “ремонту древней и разрушенной бани” в Прусе. Продолжение находится в книге, в которой Плиний предлагает отказаться от первоначального строения, когда-то представлявшего собой частную резиденцию с некоторыми претензиями, но теперь “отвратительные руины”, и построить заново в районе, который сейчас “чрезвычайно деформирован”. Еще более интересным для нашей настоящей цели является то, в котором сообщается, что Кокцеян Дион стремился к тому, чтобы Совет Прусы принял для города “общественное здание, которое было возведено под его руководством”. Некий Флавий Архипп, действуя через своего поверенного Эвмолпа, потребовал, чтобы Дион сначала представил отчет о расходах, обвинив в том, что работы были выполнены не в соответствии со спецификациями, и добавив, что Дион был виновен в тяжком преступлении при установке статуи Траяна в том же здании, в котором были похоронены жена и сын Диона. Дион быстро представил проконсулу требуемое заявление и настаивал на скорейшем слушании, но его оппоненты продолжали создавать задержки. Мы не знаем, чем закончилась ссора, но ответ Траяна (82), рекомендующий проверить счета Диона в интересах общества, выражает небольшую озабоченность по поводу выдвинутых против него обвинений.

Таким образом, мы приходим к выводу, что народная поддержка, достигнутая Or. 47, поддерживала Дио в годы, последовавшие за завершением строительства колоннады, и побуждала его с удвоенным рвением взяться за некоторые проекты, связанные с амбициозной программой, о которой говорится в Or . ... Столь же очевидно, что ему все еще приходилось бороться с оппозицией некоторых своих сограждан.

[1] Πρῶτον μέν, ὦ ἄνδρες, ὅταν ἀναστῶ, μὴ πάντως ἡγεῖσθε λόγων ἀκούσεσθαι θαυμαστῶν μηδὲ ἐπισήμων: λέγω δὲ οἷον πρὸς ἡδονήν τινα ἢ κάλλος ἢ σοφίαν εἰργασμένων. ἴσως μὲν γὰρ οὐδὲ ἄλλως ἦμεν ἱκανοὶ πρὸς τὸ τοιοῦτον, ἀλλὰ τύχῃ τινὶ τὸ πλῆθος καὶ τὰς πόλεις πάσας ἐξηπατήσαμεν: εἰ δ̓ οὖν, ἀλλὰ νῦν πολλὴν ἀπορίαν καὶ λήθην εἰκὸς ἡμῖν γεγονέναι τῶν τοιούτων λόγων. ὁποῖα γὰρ ἂν πράττῃ τις καὶ ἐν ὁποίοις ἂν ᾖ πράγμασιν, ἀνάγκη καὶ τοὺς λόγους εἶναι παραπλησίους. ἡμεῖς δὲ πολὺν ἤδη χρόνον [p. 81]

Сорок седьмая речь: Выступление на Общественном собрании в Прусе

Во-первых, друзья мои, ни в коем случае не предполагайте, когда я поднимаюсь, чтобы выступить, что вы собираетесь услышать экстраординарную или примечательную речь; я имею в виду, например, речь, сочиненную для того, чтобы доставить своего рода удовольствие или продемонстрировать красоту или мудрость. Ибо, возможно, я ни в коем случае не был бы способен на подобные вещи, но, возможно, по счастливой случайности я обманул публику и все города; и все же, как бы то ни было, само собой разумеется, что сейчас, во всяком случае, я испытываю большой недостаток, более того, полное забвение такого рода красноречия. Ибо слова человека непременно должны быть окрашены природой того, что он делает и чем он поглощен; а в моем случае я долгое время был занят мелкими и бесславными делами.

[2] σμικρὰ καὶ ἄδοξα πράττομεν: καὶ τοῦτο ἴσως ἀναγκαῖόν ἐστιν. ὡς ἐγὼ πρότερον μὲν ἐθαύμαζον τῶν φιλοσόφων τοὺς καταλιπόντας μὲν τὰς αὑτῶν πατρίδας οὐδενὸς ἀναγκάζοντος, παῤ ἄλλοις δὲ ζῆν ἑλομένους, καὶ ταῦτα ἀποφαινομένους αὐτοὺς ὅτι δεῖ τὴν πατρίδα τιμᾶν καὶ περὶ πλείστου ποιεῖσθαι καὶ ὅτι πράττειν τὰ κοινὰ καὶ πολιτεύεσθαι τῷ ἀνθρώπῳ κατὰ φύσιν ἐστίν. λέγω δὲ τὸν Ζήνωνα, τὸν Χρύσιππον, τὸν Κλεάνθην, ὧν οὐδεὶς οἴκοι

[2] Теперь, возможно, этот мой опыт необходим, поскольку раньше я удивлялся тем философам, которые без принуждения покидали свои страны и предпочитали жить среди других народов, и более того, несмотря на их собственные утверждения о том, что человек должен чтить свое отечество и считать его первостепенно важным, и что деятельность в общественных делах и исполнение своей гражданской роли является естественным долгом человека. Я имею в виду Зенона, Хрисиппа и Клеанта, ни один из которых не остался дома, несмотря на эти смелые слова. Значит, они не имели в виду то, что сказали? На мой взгляд, они сделали это лучше всех остальных.

[3] ἔμεινε ταῦτα λέγοντων. οὐκ ἄρα ἐφρόνουν ἃ ἔλεγον; πάντων μάλιστα, ὡς ἐμοὶ δοκοῦσιν. ἀλλὰ καλὸν μὲν ἡγοῦντο καὶ τῷ ὄντι μακάριον καὶ πρέπον ἀνδράσι σοφοῖς τὸ πρᾶγμα τῆς ἑαυτοῦ πόλεως ἐπιμέλειαν: τὰς δὲ ἐνούσας δυσκολίας καὶ τὰς χαλεπότητας ὑφεωρῶντο καὶ τῶν μὲν ἄγνοιαν, τῶν δὲ φθόνον, τῶν δὲ ἀγνωμοσύνην, εἰ μή τις σοφὸς ὢν ἅμα δύναιτο τὴν τοῦ Ἡρακλέους ἔχειν

[3] Ведь они считали заботу о собственном городе благородной, поистине благословенной и подходящей функцией для мудрых людей; с другой стороны, они привыкли с недоверием относиться к трудностям и досаде, с которыми это связано — не только невежеству со стороны одних, но и злобе со стороны других и явной беспечности со стороны третьих, — если только мудрый человек не мог в то же время обладать силой и могуществом Геракла; однако они считали это невозможным.

[4] ἰσχὺν καὶ δύναμιν: τοῦτο δὲ ἀδύνατον ἡγοῦντο. καίτοι τὸν Ἡρακλέα αὐτὸν ἀκούομεν τῆς μὲν Αἰγύπτου κρατῆσαι καὶ τῆς Λιβύης, ἔτι δὲ τῶν περὶ τὸν Εὔξεινον Πόντον οἰκούντων καὶ Θρᾳκῶν καὶ Σκυθῶν, καὶ τὸ Ἴλιον ἑλεῖν μικρῷ στόλῳ παραβαλόντα καὶ πάντων ἄρξαντα τῶν ἐθνῶν τούτων καὶ καταστῆσαι βασιλέα αὑτόν: ὁπότε δὲ εἰς Ἄργος ἀφίκοιτο, τὴν Αὐγέου κόπρον μεταφέρειν ἢ τοὺς ὄφεις θηρᾶν ἢ τὰς ὄρνιθας διώκειν, ἵνα μὴ ἐνοχλῶσι τοὺς ἐν Στυμφάλῳ γεωργούς, ἢ ἄλλα τοιαῦτα ποιεῖν φαῦλα καὶ ταπεινὰ προσταττόμενον: τελευταῖον δὲ εἰς ᾄδου φασὶ πεμφθῆναι αὐτόν: οὕτω σφόδρα ἐπιεικῶς αὐτῷ χρῆσθαι τὸν πολίτην. τοὺς δὲ Ἀργείους καὶ Θηβαίους ἐπαινεῖν μὲν καὶ ἀγαπᾶν τὸν Ἡρακλέα, περιορᾶν

[4] И все же мы слышим о самом Геракле, что, хотя он сделал себя хозяином Египта и Ливии, а также народов, обитавших у Эвксинского моря, как фракийцев, так и скифов, и хотя он захватил Илион, переправившись с небольшой армией, и хотя, получив контроль над всеми этими народами, он фактически провозгласил себя царем; все же, когда он прибыл в Аргос, он занялся уборкой навоза из конюшен Авгия, охотой на змей или преследованием птиц, чтобы они не беспокоили фермеров в Стимфале или при выполнении других подобных черных и скромных работ по приказу другого; и в конце концов, говорят, он был отправлен в Ад, с такой исключительной справедливостью обошелся с ним его земляк! Но мы слышим, что, хотя аргивяне и фиванцы восхваляли Геракла и восхищались им, они все же закрывали глаза на жестокое обращение с ним.

[5] δὲ ὑβριζόμενον. ἅ μοι δοκεῖ διανοηθεὶς Ὅμηρος, οὐ μόνον ποιητὴς ἀγαθὸς ὤν, ἀλλὰ καὶ τῷ τρόπῳ φιλόσοφος, τὸν ἅπαντα ἀποδημεῖν χρόνον, ὥστε μηδένα γνῶναι τὴν πατρίδα αὐτοῦ, καὶ μᾶλλον, ὡς ἔοικεν, αἱρεῖσθαι πέντε καὶ εἴκοσι δραχμὰς προσαιτῶν λαμβάνειν, καὶ ταῦτα ὡς μαινόμενος, ἢ οἴκοι διάγειν. τοιγαροῦν ἅπαντες ὕστερον ἠμφεσβήτησαν ὑπὲρ αὐτοῦ. καὶ τὸ μὲν ἐκείνου ὄνομα παρὰ πᾶσιν Ἕλλησι καὶ βαρβάροις γιγνώσκεται, τὴν δὲ Ἴον οὐδὲ ἀκηκόασιν οἱ πολλοὶ σχεδόν, εἴπερ ἦν Ἰήτης, καὶ τῆς Χίου [p. 82] τῆς πόλεως οὐ πολύς ἐστι λόγος οὐδὲ Κολοφῶνος: καίτοι ποιητὴν οὐ χείρονα Ὁμήρου παρέχεται τὸν Ἀπόλλωνα. Πυθαγόρας δὲ ἐκ Σάμου μὲν ἔφυγεν ἑκὼν τυραννουμένης, παρὰ δὲ τοῖς ἄλλοις ἅπασιν ἀνθρώποις, μάλιστα δὲ οἶμαι περὶ τὴν Ἰταλίαν

[5] Мне кажется, именно мысль об этом заставила Гомера, который был не только прекрасным поэтом, но и по-своему философом, проводить все свое время за границей — настолько, что никто не мог определить, где его страна, — и предпочитать добывать двадцать пять драхм попрошайничеством, да к тому же в роли сумасшедшего, чем жить дома. И так получилось, что в более поздние дни все люди называли его своим соотечественником. Опять же, хотя имя Гомера хорошо известно среди всех греков и варваров, большинство людей сегодня, можно с уверенностью сказать, даже не слышали об Иосе — если он действительно там родился — и о Хиосе или о Колофоне тоже мало говорят; и все же Колофон может показать поэта, не уступающего Гомеру, а именно Аполлона. Опять же, Пифагор по собственной воле бежал с Самоса, когда тот находился под властью тирана, и все же среди всех других народов, и особенно, я полагаю, на берегах Италии, его почитали как бога.

[6] ἐτιμᾶτο ὡς θεός. τί οὖν; πάλαι τις ἤδη κάθηται λέγων, σὺ πρὸς Ὅμηρον καὶ Πυθαγόραν καὶ Ζήνωνα παραβάλλεις αὑτόν; Μὰ Δἴ οὐκ ἔγωγε, πλὴν ὅτι πᾶσι τοῖς φιλοσόφοις ἔδοξε χαλεπὸς ἐν τῇ πατρίδι ὁ βίος. ἐπεὶ τί οἴεσθε; οὐχὶ φιλεῖν τὰς πατρίδας; ἀλλὰ τὸν Ὅμηρον ὑπὲρ μὲν Ὀδυσσέως ὀδύρεσθαι καὶ φάσκειν αὐτὸν ἐθέλειν τὸν καπνὸν ἰδόντα τὸν ἐκ τῆς Ἰθάκης παραχρῆμα ἀποθανεῖν, αὐτὸν δὲ μὴ στέργειν τὴν αὑτοῦ πόλιν, ἀλλ̓ οὐ τὸν οἰκεῖον ἔρωτα καὶ τὴν ἐπιθυμίαν ὁμολογεῖν, ἣν εἶχε τῆς πατρίδος, ἐπ̓

[6] “Что из этого, - уже давно говорит кто-то в этой аудитории, “ ты сравниваешь себя с Гомером, Пифагором и Зеноном?” Нет, клянусь Небом, не я, за исключением того, что все философы придерживались мнения, что жизнь на их собственной родине тяжела. А ты как думаешь? Что они не любили свою родину, но что Гомер, оплакивая Одиссея и заявляя, что Одиссей готов немедленно умереть, лишь бы увидеть дым, поднимающийся над Итакой, сам не дорожил своим собственным городом, а, напротив, что он не признавался от имени Одиссея в своей любви и тоске по родной пустоши?

[7] ὀνόματι τοῦ Ὀδυσσέως; ὃς δὲ πάντα τὸν χρόνον ἔμεινεν ἐν τῇ πατρίδι, πράττων ὅ,τι δοκοίη τοῖς πολίταις καὶ τοῖς νόμοις, εἰ μέν τι μέγα ὤνησε τοὺς Ἀθηναίους, οὐκ ἔχω εἰπεῖν: τὴν δὲ βλάβην ἐπίσταμαι τὴν γενομένην αὐτοῖς. ἔτι γὰρ νῦν ὀνειδίζονται περὶ Σωκράτους, ὡς οὔτε δικαίως οὔτε ὁσίως τῷ ἀνδρὶ προσενεχθέντες, καὶ πάντων αὐτοῖς τῶν ὕστερον γενομένων κακῶν ταύτην φασὶ συμβῆναι τὴν αἰτίαν.

[7] С другой стороны, хотя я не могу сказать, принес ли афинянам какую-либо пользу человек, который всегда оставался на своей родной земле, делая все, что казалось наилучшим для его сограждан и законов, я знаю, какую потерю они понесли в результате его смерти. Ибо даже сейчас их все еще упрекают в отношении Сократа за то, что они не вели себя по отношению к нему ни справедливо, ни благочестиво, и говорят, что это их поведение стало причиной всех зол, которые постигли их позже.

[8] ταῦτα μὲν ἀκηκόατε ἄλλως παρὰ ἀνθρώπου πλάνητος καὶ ἀδολέσχου. ὃ δ̓ οὖν ἔφην, παραιτοῦμαι ὑμᾶς μηδένα ἀπαιτεῖν ἐν τῷ παρόντι παῤ ἐμοῦ λόγον μεγαλόφρονα καὶ σοφόν, ἀλλ̓ ἰδιωτικὸν καὶ φαῦλον, ὁποῖα καὶ τὰ πράγματά ἐστιν. εὖ δ̓ ἴστε, ὥσπερ προειλόμην σιγᾶν, ἀφ̓ οὗ νῦν ἧκον, οὐκ ἂν ἐφθεγξάμην, εἰ μή τι ἀναγκαῖον συμβεβήκει. ἐγὼ γὰρ ἡψάμην πράγματος, ὅ μοι πολλῶν τῷ ὄντι πραγμάτων αἴτιον γέγονε καὶ θαυμαστῆς ἀηδίας. ὥστε πρότερον μὲν οὐκ ᾔδειν τὸ τῶν Θετταλῶν τί ποτέ ἐστι τὸ ἐφ̓ αὑτὰς τὴν σελήνην κατάγειν, νῦν δὲ ἐπιμελῶς ἔγνωκα.

[8] Теперь это просто пустая болтовня, которую вы услышали от ”бродяги“ и ”болтуна". Но, как я уже говорил, я прошу вас не ожидать от меня в настоящее время какого-либо возвышенного, мудрого выступления, а скорее дилетантского и банального, как и вопросы, которые в нем рассматриваются. Но позвольте мне заверить вас, что точно так же, как с момента моего прибытия на этот раз я намеревался сохранять благоразумное молчание, я не произнес бы ни единого слова, если бы не произошло нечто срочное. Ибо я взял в свои руки проблему, которая доставила мне много реальных проблем и поразительных неприятностей. Следовательно, хотя раньше я не понимал, что вообще подразумевалось под высказыванием о том, что фессалийские ведьмы притягивают к себе луну, теперь я стал понимать это довольно хорошо.

[9] καὶ τὸν Ἀριστοτέλην ἐνίοτε ἐμακάριζον, ὅστις Σταγειρίτης ὤν ῾τὰ δὲ Στάγειρα κώμη τῆς Ὀλυνθίας ἦν̓ ἁλούσης δὲ Ὀλύνθου συγγενόμενος Ἀλεξάνδρῳ καὶ Φιλίππῳ διεπράξατο οἰκισθῆναι πάλιν τὸ χωρίον, καὶ μόνον αὐτὸν ἔφασκον εὐτυχῆσαι τὴν εὐτυχίαν ταύτην, [p. 83] ὥστε τῆς πατρίδος οἰκιστὴν γενέσθαι. μεταξὺ δὲ πρῴην ἐνέτυχον ἐπιστολῇ τινι, ἐν ᾗ ἐστι μετανοῶν καὶ ὀδυρόμενος καὶ λέγων ὅτι τούτων τινὲς καὶ τὸν βασιλέα καὶ τοὺς ἀφικνουμένους σατράπας διαφθείρουσιν, ὥστε μηδὲν ἀγαθὸν γενέσθαι μηδὲ ὅλως

[9] И я иногда завидовал Аристотелю, потому что, будучи уроженцем Стагейры — Стагейра была деревней на территории Олинфа - и став учителем Александра и знакомым Филиппа после взятия Олинфа, он добился того, что Стагейра была переселена, и раньше говорили, что ему одному посчастливилось стать основателем своего отечества. Но между тем, совсем недавно я наткнулся на письмо, в котором он выражает перемену в своих чувствах и сетует, говоря, что некоторые из этих поселенцев пытаются развратить не только короля, но и приехавших туда сатрапов, чтобы помешать любому хорошему результату и полностью предотвратить заселение города.

[10] κατοικισθῆναι τὴν πόλιν. ὅπου δὲ τὸ κατοικισθῆναι τοῖς ἐκπεσοῦσι καὶ τοῦτο ἐλύπει τινάς, εἰ φυγάδες ὄντες καὶ ἀπόλιδες πατρίδα ἕξουσι καὶ πολιτεύσονται κατὰ νόμους ἐν ἐλευθερίᾳ, μᾶλλον δ̓ ᾑροῦντο διῳκίσθαι κατὰ κώμας τοῖς βαρβάροις ὁμοίως ἢ σχῆμα πόλεως καὶ ὄνομα ἔχειν: ἦπου προσήκει θαυμάζειν καὶ εἰ ἄλλο τι λυπεῖ τινας; ὃ δ̓ οὖν Ἀριστοτέλης ἐπιστέλλων γέγραφεν ὡς τοῖς πράγμασιν ἀπειρηκώς: φησὶ γὰρ αἴρειν τοὺς δακτύλους:

[10] Но когда некоторые люди, изгнанники и бездомные, какими бы они ни были, были на самом деле раздражены перспективой иметь отечество и пользоваться конституционным правительством в условиях независимости, но предпочли быть рассеянными по деревням, как варвары, а не иметь форму и название города, уместно ли, я спрашиваю вас, испытывать удивление независимо от того, что еще раздражает определенных людей? Соответственно, точно так же, как Аристотель написал в своем письме как человек, которому надоели его проблемы — ибо он говорит, что поднимает свои пальцы, — вы можете считать, что я тоже поднимаю свои собственные пальцы, а также любые другие пальцы, которые есть.

[11] τοὺς Ἰδαίους κἀμὲ νομίζετε καὶ εἴ τινές εἰσιν ἕτεροι. καὶ γὰρ δὴ πλεῖον ἴσχυσεν ἡ τῶν ἀνθρώπων ἐκείνων κακοδαιμονία τῆς τοῦ Ἀριστοτέλους σπουδῆς, ὥστε οὐκ εἴασαν προβῆναι τὸ κωμίον εἰς ἀξίωμα πόλεως, καὶ νῦν ἔτι ἀοίκητόν ἐστιν. ἀλλ̓ ὅπως μὴ καὶ τοῦτό μου διαβάλῃ τις, ὡς ἐγὼ Στάγειρα καὶ κώμην καλῶ τὴν πόλιν ταύτην: δύναμαι γὰρ ὀμόσας εἰπεῖν μηδεμίαν ἄλλην πόλιν ἐμοὶ κρείττω πεφηνέναι, κἂν εἰ μόνον εἶχε τὸ χαλκεῖον τὸ τοῦ δεῖνος, ὃ ἐγὼ κατέλυσα ὁ τὰς πόλεις πορθῶν καὶ τὰς νεκροπόλεις.

[11] Ибо, по правде говоря, увлечение этих парней оказалось более чем достойным усилий Аристотеля, так что они не позволили маленькой деревушке вырасти до уровня города, и по сей день это место необитаемо. Но пусть никто не обвиняет меня в том, что я называю наш город Сценой и деревней; ибо я могу заявить под присягой, что ни один другой город не казался мне более прекрасным, даже если бы в нем была только кузница Такого-то, которую я, “грабитель городов и цитаделей”, разрушил.

[12] ἵνα δ̓ οὖν μὴ ἐπιλάθωμαι οὗ χάριν ἀνέστην, ἁμάρτημα ἴσως ἥμαρτον ἀνθρώπινον. νῦν οὖν τίνα με βούλεσθε ὑποσχεῖν ζημίαν ἀντὶ τούτου τοῦ ἁμαρτήματος ἢ τί ποιεῖν; ἀξιῶ συμβούλους ὑμᾶς γενέσθαι: πότερον καθελεῖν με τὸ ἔργον ταῖς ἐμαυτοῦ δαπάναις τὸ γεγονὸς καὶ ποιῆσαι πάντα ὁποῖα ἦν πρότερον; ἀλλὰ ἴσως οὐ

[12] Однако, чтобы я не забывал причину, по которой я взял слово, возможно, я был виновен в человеческой ошибке. Что ж, тогда какое наказание вы хотите, чтобы я понес сейчас за эту ошибку, или что вы хотите, чтобы я сделал? Я прошу вас дать мне свой совет. Должен ли я за свой счет разрушить уже проделанную работу и сделать все так, как было раньше? Но, возможно, я не смогу этого сделать.

[13] δυνήσομαι. ἢ τί πρὸς θεῶν; εἴπατέ μοι. ἐγὼ μὲν γὰρ ᾤμην ὁρῶν τὰ τοιαῦτα πόλεις ἄλλας φιλοτιμουμένας, οὐ μόνον τὰς κατὰ τὴν Ἀσίαν λέγω καὶ Συρίαν καὶ Κιλικίαν, ἀλλὰ ταύτας τὰς ἀστυγείτονας καὶ πλησίον, τὴν τῶν Νικομηδέων, τὴν τῶν Νικαέων, τοὺς Καισαρεῖς τούτους, εὐγενεῖς μὲν ἀνθρώπους καὶ σφόδρα Ἕλληνας, πολὺ δὲ μικροτέραν τῆς ἡμετέρας οἰκοῦντας πόλιν, καὶ τοὺς πολιτευομένους [p. 84] παῤ ἑκάστοις, ἐὰν καὶ περὶ τῶν ἄλλων διαφέρωνται, τά γε τοιαῦτα ὁμοφρονοῦντας, καὶ τὸν αὐτοκράτορα τοιαῦτα ἐπιστέλλοντα τύχῃ τινί, ὅτι βούλεται πάντα τρόπον αὔξεσθαι τὴν πόλιν ὑμῶν ῾ἐπιτρέψατε δὲ ἀναγνῶναι τὴν ἐπιστολήν, ἐπειδὴ τὴν τοῦ

[13] Или, во имя всего святого, что мне делать? Скажи мне! Ибо я подумал, когда увидел, что другие города честолюбивы в подобных вопросах — не только города Азии, Сирии и Киликии, но и эти соседние города, находящиеся совсем рядом, Никомедия, Никея и Кесария вон там, люди знатного происхождения и очень греческие, но занимающие города намного меньших размеров, чем наш собственный; - и что те, кто пользовался правами гражданства в каждом из этих городов, независимо от того, расходились ли они во мнениях по другим вопросам, были согласны в таких вопросах, как эти; и что император, по счастливой случайности, посылал письменные инструкции на этот счет, заявляя, что он желает, чтобы ваш город был быть развитым во всех отношениях — но просто позвольте мне прочесть вам его письмо, поскольку чтение письма Аристотеля заняло бы слишком много времени и не стоило бы таких хлопот —

[14] Ἀριστοτέλους μακρὸν ἦν καὶ περίεργον: — ᾿ ᾤμην καὶ παῤ ὑμῖν ταῦτα ἔσεσθαι, καὶ μηδένα λυπήσεσθαι τῆς πόλεως κατασκευαζομένης. καὶ τοῦτό γε ἀπέβη τοιοῦτον: καὶ γὰρ ἔδοξεν ὑμῖν ταῦτα καὶ πολλὰ καὶ πολλάκις συνεισεφέρετε αὐτοὶ καὶ προεθυμεῖσθε. τί οὖν βούλεσθε; ἐγὼ γὰρ ὄμνυμι τοὺς θεοὺς ὑμῖν ἅπαντας, ἦ μὴν ἀντὶ τοῦ λυπεῖν ὑμᾶς ἤ τινας ὑμῶν ἢ δοκεῖν βαρὺς οὐκ ἂν ἑλοίμην ἴδιά μοι γενέσθαι τὰ Δαρείου βασίλεια ἢ τὰ Κροίσου ἢ τὴν οἰκίαν τὴν πατρῴαν τὴν ἐμὴν χρυσῆν τῷ ὄντι, ἀλλὰ μὴ ὥσπερ

[14] Я думал, как я уже говорил, что так будет и с вами, людьми, и что никто не будет недоволен тем, что город украшают. И что касается этого, то все получилось так, как я и ожидал; ибо вы одобрили эти планы, и вы сами часто вносили свой вклад и проявляли энтузиазм.

Чего же тогда вы хотите? Ибо я клянусь вам всеми богами, если бы это означало причинить боль вам или кому-либо из вас или быть сочтенным помехой, я бы не захотел иметь в своем распоряжении дворец Дарея или Креза, или иметь свое собственное наследственное жилище золотым на самом деле, а не только по названию, как дом Нерона.

[15] ὀνόματι μόνον τὴν τοῦ Νέρωνος καλοῦσιν. οὐδὲ γὰρ ὄφελος οὐδὲν οἰκίας χρυσῆς, οὐ μᾶλλον ἢ χύτρας χρυσῆς ἢ τῆς πλατάνου τῆς ἐν Πέρσαις. πόλεως δὲ ὄφελος οὐδὲν εὐπρεποῦς γιγνομένης, ἀέρα πλείονα λαμβανούσης, εὐρυχωρίαν, τοῦ μὲν θέρους σκιάν, τοῦ δὲ χειμῶνος ἥλιον ὑπὸ στέγῃ, ἀντὶ φαύλων καὶ ταπεινῶν ἐρειπίων οἰκήματα ὑψηλὰ καὶ μεγάλης πόλεως ἄξια: ἵνα ὥσπερ ἐπὶ τῶν εὐγενῶν πώλων καὶ τῶν σκυλάκων τὸ ἐσόμενον μέγεθος εἰκάζουσιν οἱ ὁρῶντες, ἐὰν ᾖ τὰ κῶλα ὑψηλὰ καὶ μεγάλα, ἐὰν δὲ ταπεινὰ καὶ ἀναυξῆ, φασὶν ἀεί ποτε μενεῖν τοιαῦτα, οὕτως ἔχῃ

[15] Ибо в золотом доме не больше пользы, чем в золотом горшке или в персидском платане. С другой стороны, есть преимущество, когда город становится красивым, когда в нем становится больше воздуха, открытого пространства, тени летом и зимнего солнца под навесом крыши, и когда вместо дешевых, приземистых развалин домов он приобретает величественные здания, достойные большого города, цель в том, чтобы, точно так же, как в случае с хорошо воспитанными жеребятами и щенками, те, кто их видит, могли предсказать их будущий рост, если ноги длинные и крепкие, тогда как если они короткие и низкорослые, люди говорят, что они всегда останутся такими, так может быть и с нашими город.

[16] καὶ περὶ τὴν ἡμετέραν πόλιν. ἀλλὰ τί μοι περὶ τούτων νῦν λέγειν; καλῶς μέ τις ἀηδόνα ἔφη τῶν σοφιστῶν, λοιδορῆσαι βουλόμενος: διὰ τοῦτο, ἐμοὶ δοκεῖν, ὅτι καὶ τὴν ἀηδόνα γλώσσαργόν φασιν οἱ ποιηταί. ἴσως δ̓ ἂν ὅμοιος εἴην τοῖς τέττιξι: καὶ γὰρ ἐκεῖνοι πρὸς τὸν ἥλιον διψῶντες ᾄδουσιν ὑπὸ ἀνοίας οὐδὲν ὠφελούμενοι. πλὴν τοσοῦτό γε μόνον, οὐκ ἄξιον ἴσως παραλιπεῖν περὶ τῶν μνημάτων καὶ τῶν ἱερῶν, ὅτι τοὺς Ἀντιοχέας οὐκ εἰκός ἐστιν οὐδενὸς ἅψασθαι τοιούτου: πολὺ γὰρ ἐλάττω τόπον ἐποίουν τοῦ παῤ ἡμῖν, ὧν ἡ πόλις ἓξ καὶ τριάκοντα σταδίων ἐστὶ τὸ [p. 85] μῆκος καὶ στοὰς ἑκατέρωθεν πεποιήκασιν: οὐδὲ τοὺς Ταρσεῖς

[16] Но какой смысл вам говорить об этих вещах сейчас? Один из софистов правильно сделал, что назвал меня соловьем, хотя и хотел этим оскорбить; его причина, без сомнения, заключалась в том, что поэты называют соловья надоедливым болтуном. Но, возможно, я подобен цикадам; ибо, изнывая от жажды под воздействием этого солнца, они поют по чистой глупости, поскольку никакой пользы от этого не получают. И все же, возможно, я не премину добавить кое-что, по крайней мере, по поводу гробниц и святилищ, а именно: маловероятно, что жители Антиохии не прибрали к рукам ничего подобного; причина в том, что они предоставили гораздо больше места, чем мы, поскольку их город имеет тридцать шесть стадий в длину, и они построили колоннады с обеих сторон; также маловероятно, что жители Тарса тоже этого не сделали; как, впрочем, и жители Никомедии, которые приняли решение перенести свои гробницы.

[17] οὐδὲ νῦν Νικομηδεῖς, οἳ ἐψηφίσαντο τὰ μνήματα μεταίρειν. ὁ δὲ Μακρῖνος, ὃν εὐεργέτην ἀνεγράψατε τῆς πόλεως, τὸ Προυσίου τοῦ βασιλέως μνημεῖον μετήνεγκεν ἐκ τῆς ἀγορᾶς καὶ τὸν ἀνδριάντα. οὐδεὶς γάρ ἐστι παῤ ἐκείνοις φιλόπολις ἀνὴρ οὐδὲ ἐπιμελὴς περὶ τοὺς θεούς: ἀλλὰ παρά γε ἡμῖν ἦσαν πολλοί. πλὴν ταῦτα μὲν ὅπως ποτὲ δοκεῖ. τί γὰρ ἐμοὶ τῆς ἐνθάδε στοᾶς; ὥσπερ οὐκ ἔχοντά με ὅποι βούλομαι περιπατεῖν, τὴν Ποικίλην Ἀθήνησι, τὴν Περσικὴν ἐν Λακεδαίμονι, τὰς ἐν τῇ Ῥώμῃ τὰς χρυσᾶς, ἐν ταῖς τῶν Ἀντιοχέων, τῶν Ταρσέων, μετὰ πλείονος τιμῆς, ἢ μόνον ἕξοντά με καὶ περιπατήσοντα, τῶν δὲ ἄλλων οὐδένα πολιτῶν. ἀλλ̓ οὔτε γυμνάσιον ἐν πόλει μόνος οὐδεὶς ἔχει γυμναζόμενος οὔτε στοὰν οὔτε βαλανεῖον

[17] И Макрин, которого ты записал как благодетеля города, убрал с рыночной площади гробницу царя Прусия, а также его статую. Объяснение в том, что в названных мною городах нет ни одного человека, приверженного идее общества или щепетильного в религиозных вопросах; но у нас было много таких!

Однако, разбирайтесь в этих вопросах сами. Ибо какое мне дело до колоннады в этом городе? Как будто я не мог прогуливаться в любом месте, где мне заблагорассудится, — на Расписном крыльце в Афинах, на Персидском крыльце в Спарте, среди золотых колоннад в Риме, в Антиохии и Тарсе, — окруженный знаками большего уважения, или как будто я ожидал, что выходить и прогуливаться буду я один, а не другие граждане! Ведь ни у кого нет в полном распоряжении ни муниципального спортзала, где он занимается спортом, ни колоннады, ни бани, ни какого-либо другого общественного сооружения. Или же я сошел с ума или стал слабоумным.

[18] οὔτε ἄλλο τῶν δημοσίων οὐδέν. ἢ ἐγὼ τετύφωμαι καὶ ἀνόητός εἰμι; πλὴν ὅ γε ἠξίωσα, συμβουλεύσατέ μοι. ὡς ἐγὼ βουλόμενος ὑμῖν ἀρέσκειν πάντα τρόπον ἀπορῶν. νῦν γὰρ ἐὰν ἅπτωμαι τοῦ πράγματος καὶ σπουδάζω γίγνεσθαι τὸ ἔργον, τυραννεῖν μέ φασί τινες καὶ κατασκάπτειν τὴν πόλιν καὶ τὰ ἱερὰ πάντα. δῆλον γὰρ ὅτι ἐνέπρησα τὸν νεὼν τοῦ Διὸς καὶ τοὺς ἀνδριάντας ἐκ τοῦ μυδῶνος ἐρρυσάμην, καὶ νῦν ἐν τῷ φανερωτάτῳ κεῖνται τῆς πόλεως. ἐὰν δὲ τὴν ἡσυχίαν ἄγω, μὴ βουλόμενος μηδένα στένειν μηδὲ προσκρούειν μηδενί, βοᾶτε ὑμεῖς, Γιγνέσθω τὸ ἔργον ἢ καθαιρείσθω τὸ γεγονός: ὥσπερ ἐμοὶ τοῦτο προφέροντες καὶ ὀνειδίζοντες.

[18] Однако, как я и просил, дайте мне свой совет. Ибо, хотя я и желаю доставить вам удовольствие всеми возможными способами, я в растерянности. Ибо при нынешнем положении дел, если я возьму дело в свои руки и попытаюсь довести работу до конца, некоторые люди скажут, что я веду себя как тиран и разрушаю город и все его святыни. Ибо, конечно же, это я поджег храм Зевса! Тем не менее, я спас статуи от кучи металлолома, и теперь они установлены на самом видном месте в городе. Но если, напротив, я молчу, не желая никого огорчать, вы кричите: “Пусть работа продолжается, иначе пусть то, что было достигнуто на сегодняшний день, будет разрушено!” — как будто этим вы насмехаетесь и упрекаете меня.

[19] τί οὖν βούλεσθέ με ποιεῖν; ὃ γὰρ ἂν εἴπητε, τοῦτο ποιήσω καὶ περὶ τῶν ἄλλων ἁπάντων οὐδὲν ἐρῶ, οὐδὲ ἂν ᾖ τις ἔργον πεποιηκὼς ὑπὲρ οὗ λόγον μὴ δέδωκεν, οὐδ̓ ἂν ἔτι ποιῶν καὶ χρήματα λαμβάνων ἀεὶ παρὰ τῶν κατ̓ ἔτος ἀρχόντων, ὥσπερ εἰς τὸν ἄπληστον πίθον τάδε ληψόμενος, οὐδὲ ἂν ἄλλο τι γίγνηται: τί γὰρ ἐμοὶ τούτων; διὰ μὲν γὰρ τῆς στοᾶς οὐ διελεύσομαι, σαφῶς ἴστε. ἀλλὰ πονεῖν [p. 86] καὶ προσιέναι καὶ παρακαλεῖν τὸν ἀνθύπατον, ὅπως πρᾴως καὶ πρὸς δύναμιν εἰσπράττῃ τοὺς ὑπεσχημένους; καὶ τοῦτο ἕτοιμος ποιεῖν οὐ μόνον, ἀλλὰ καὶ αὐτὸς συμβάλλεσθαι μέρος τῆς ὑποσχέσεως, ὥστε κουφίζεσθαι τοὺς ἄλλους. μόνον ἕν τι προστάξατε:

[19] Ну, и чего ты от меня хочешь? Ибо я сделаю все, что вы скажете, и что касается всего существенного, я не буду возражать, независимо от того, выполнил ли кто-то работу, за которую он не отчитывался, независимо от того, все еще ли он работает и регулярно ли получает средства от ежегодных чиновников, точно так же, как если бы ему было суждено продолжать получать эти средства за банку, которая никогда не наполняется, независимо от того, что еще может произойти — ибо какое отношение я имею к этим вопросам? Ибо я не пойду гулять по вашей колоннаде, можете быть уверены. Но хотите ли вы, чтобы я продолжил работу, посетил проконсула и умолял его собирать взносы, осторожно и с учетом платежеспособности, с тех, кто их обещал? вы готовы сделать даже это; и не только это, но даже внести часть того, на что я подписался сам, чтобы облегчить бремя остального.

[20] εἰ δὲ μή, τὴν ἡσυχίαν ἕξω βοώντων ὑμῶν, μᾶλλον δὲ ἄπειμι. οὐ γὰρ ὥσπερ ἡ ἀλώπηξ καταφαγοῦσα τὰ κρέα οὐκ ἐδύνατο ἐξελθεῖν ἐκ τῆς δρυὸς διὰ τὸ ἐμπλησθῆναι, κἀμοὶ ἐξελθεῖν διὰ τοῦτο χαλεπόν. πολὺ γὰρ γέγονα λεπτότερος ἢ ὅτε εἰσῆλθον. καὶ πρὸς θεῶν μή μοι νομίζετε χαρίζεσθαι περὶ τῆς στοᾶς ἐπιβοῶντες. ἐμοὶ γὰρ εἷς ἀνήρ ἐστιν ὁ χαριζόμενος ἐν τῇ πόλει σχεδόν, ὡς ἐγὼ ἀκούω, καὶ μάλιστα προνοῶν τῶν ἐμοὶ συμφερόντων: καὶ οὔτε φίλος οὔτε συγγενὴς οὕτως οὐδεὶς ἐμοῦ κήδεται. σκοπεῖτε

[20] Только дайте мне какие-нибудь инструкции; в противном случае я промолчу и позволю вам кричать — или, скорее, я уйду. Ибо в отличие от лисы, которая съела мясо и не смогла выбраться из дуба, потому что наелась, мне не составит труда выбраться оттуда из-за этого, потому что я стала намного худее, чем была, когда вошла.

И, ради всего Святого, не воображайте, что вы проявляете ко мне доброту, когда кричите о колоннаде, потому что, могу сказать, только один человек в городе, как я слышал, проявляет ко мне доброту и заботится о моем благополучии; более того, никто, будь то друг или родственник, не проявляет заботы обо мне таким образом. Но подумайте, сочтете ли вы, что он хорошо рассуждает в мою пользу и предан мне,

[21] δὲ εἰ δόξει καλῶς ὑμῖν ὑπὲρ ἐμοῦ λογίζεσθαι καί με ἀγαπᾶν, ὃς πρῶτον οἴεταί με δεῖν πολλὰ κινδυνεύσαντα καὶ πονήσαντα τὴν ἡσυχίαν ἐνθάδε ἄγειν καὶ τοῖς ἐμαυτοῦ προσέχειν καὶ μήτε ἡγεμόνας θεραπεύειν μήτε ἄλλην ἀσχολίαν μηδεμίαν ἔχειν: ἔπειτα σμικρόν τι μέρος εὑρηκότα τῆς οὐσίας, καὶ πρὸς ταῖς πρότερον βλάβαις ἔτι καὶ τῆς ἀδελφῆς ἀποθανούσης ὠφεληθέντα μὲν μηδέν, ἀπολέσαντα δὲ πάντα, ὅσα τῶν ἐμῶν εἶχε, δανεισάμενόν τε, ὥστε τὰ χωρία πρίασθαι, τοῦτο ἀποδοῦναι τὸ χρέος καὶ τὰ πρότερον ὀφειλόμενα, καὶ μὴ στοὰν οἰκοδομεῖν μηδὲ ἀναλίσκειν παρὰ δύναμιν:

[21] видя, что, во-первых, он считает, что после всех моих опасностей и лишений я должен жить здесь спокойно и посвятить себя своим личным делам, не занимать посты проконсулов и не заниматься каким-либо другим занятием; кроме того, поскольку я вернул себе лишь небольшую часть своего имущества, и поскольку в дополнение к моим предыдущим потерям, когда умерла моя сестра, я не только не получил прибыли от ее имущества, но даже потерял все, что она контролировала, и был вынужден взять ссуду для покупки моей фермы, он утверждает, что я должен погасить это обязательство, а также более ранние долги, и не строить колоннаду и не брать на себя расходы, превышающие мои возможности;

[22] ἔπειτα συνηθείας οὔσης μοι πρὸς τὸν αὐτοκράτορα, ἴσως δὲ καὶ φιλίας, καὶ πρὸς ἄλλους πολλοὺς τοὺς δυνατωτάτους σχεδόν τι Ῥωμαίων, ἐκείνοις συνεῖναι τιμώμενον καὶ θαυμαζόμενον: ἀλλὰ μὴ παῤ ὑμῖν πρὸς τὸν δεῖνα ἢ τὸν δεῖνα ἐξεταζόμενον: εἰ δὲ ἄρα ἀποδημῶν ἥδομαι, τὰς μεγίστας πόλεις ἐπιέναι μετὰ πολλοῦ ζήλου καὶ φιλοτιμίας παραπεμπόμενον, χάριν εἰδότων μοι παῤ οὓς ἂν ἀφίκωμαι καὶ δεομένων λέγειν καὶ συμβουλεύειν καὶ περὶ τὰς ἐμὰς θύρας ἰόντων ἐξ ἑωθινοῦ, μηδὲν ἀναλώσαντα μηδὲ προστιθέντα, ὥστε θαυμάζειν ἅπαντας καὶ τυχὸν ἂν εἰπεῖν τινας, ὦ πόποι, ὡς ὅδε πᾶσι φίλος καὶ τίμιός ἐστιν ἀνθρώποις, ὅτεών κε πόλιν καὶ δῆμον ἵκηται: [p. 87]

[22] более того, поскольку я знаком, возможно, даже близко, с императором, а также со многими другими, кого можно назвать самыми влиятельными среди римлян, он предлагает мне общаться с ними, пользоваться их уважением и восхищением, вместо того, чтобы отчитываться в вашем городе перед тем или иным человеком; опять же, если мне действительно нравятся зарубежные путешествия, я должен, говорит он, посетить величайшие города, сопровождаемый большим энтузиазмом и блеском, получатели моих визитов благодарны за мое присутствие и просят меня обратиться к ним и посоветовать им стекаться в другие города. около моих дверей с раннего рассвета, и все это без того, чтобы я понес какие-либо расходы или внес какой-либо вклад, в результате чего все восхищались бы мной и, возможно, некоторые воскликнули бы:

О боги! этот человек ему дорог и почитаем

В какой бы город и к какому бы народу он ни приезжал;

[23] ἀλλὰ μὴ δαπανᾶν μὲν ἐξ ὀλίγων ὑπαρχόντων, ἀσχολεῖσθαι δὲ ἀσχολίας ἀνωφελεῖς, τὸ δὲ σῶμα, θεραπείας δεόμενον καὶ πολλῆς προσοχῆς, καταφθείρειν ἀμελοῦντα, τὴν δὲ ψυχὴν τοσοῦτον χρόνον ἐᾶν ἄγευστον φιλοσοφίας καὶ τῶν τοιούτων μαθημάτων, πρὸς δὲ τὸν δεῖνα ἐξετάζεσθαι ἢ τὸν δεῖνα καὶ κακῶς ἀκούειν ἐνίοτε καὶ δάκνεσθαι. πρὸς θεῶν ὁ ταῦτα ὑπὲρ ἐμοῦ φροντίζων καὶ διαλεγόμενος οὐχ οὗτός ἐστιν ἀνθρώπων ἁπάντων εὐνούστατος ἐμοὶ καὶ μάλιστα ὑπ᾽ ἐμοῦ φιλεῖσθαι δίκαιος; ὅταν δὲ ἀκούω λέγειν τινὰ ὡς περὶ τυράννου, παράδοξον ἐμοὶ φαίνεται καὶ γελοῖον.

[23] но я не должен тратить деньги из своих скудных средств, заниматься убыточными предприятиями, разрушать пренебрежением свое тело, которое требует лечения и большого внимания, позволять моей душе так долго оставаться без пристрастия к философии и родственным предметам, и быть призванным к ответу перед тем или иным человеком, и время от времени подвергаться жестокому обращению и умничать.

Клянусь Небом, разве человек, который так волнуется и рассуждает от моего имени, не самый благосклонный ко мне из всех и не самый заслуживающий моей любви? Однако, когда я слышу, что определенный человек говорит обо мне так, как будто я тиран, мне это кажется удивительным, да, нелепым.

[24] ἐγὼ γὰρ ἐπίσταμαι τῶν τυράννων ἔργα τοιαῦτα, μοιχεύειν γυναῖκας ἀλλοτρίας καὶ διαφθείρειν παῖδας, ἀνθρώπους ἐλευθέρους τύπτειν καὶ αἰκίζεσθαι πάντων ὁρώντων, τοὺς δὲ καὶ στρεβλοῦν, οἷον εἰς ζέοντα λέβητα καθιέντας, ἄλλους δὲ καταπιττοῦντας: ὧν οὐδὲν ἐγὼ ποιῶ: ἑτέραν δὲ γυναῖκα τύραννον Σεμίραμιν, ὅτι πρεσβυτέρα τὴν ἡλικίαν οὖσα καὶ μάχλος ἠνάγκαζε συγγίγνεσθαί τινας ἑαυτῇ. τῶν δὲ τυράννων ἕνα ἀκήκοα ταῦτα ποιοῦντα, πρεσβύτην θρασύν.

[24] Ибо, согласно моему пониманию, действия тирана подобны следующим: совращение замужних женщин и растление мальчиков, избиение и жестокое обращение со свободными мужчинами на глазах у всех, иногда даже подвергая мужчин пыткам, как, например, погружение их в кипящий котел, а в других случаях обмазывание смолой; но я ничего из этого не делаю. Более того, я знаю об одной женщине-тиране, Семирамиде, что, будучи преклонных лет и похотливой, она заставляла мужчин ложиться с ней. И о мужчинах-тиранах я слышал, что такой-то сделал то же самое, возмутительный старый грешник!

[25] ὧν τί πρὸς ἐμέ ἐστιν; ἢ ὅτι τὴν οἰκίαν οἰκοδομῶ πολυτελῶς; ἀλλ̓ οὐκ ἐῶ πίπτειν; ἢ ὅτι πορφύραν αὐτὸς ἠμφίεσμαι; ἀλλ̓ οὐ φαῦλον τριβώνιον; ἀλλ̓ ὅτι κομῶ καὶ γένεια ἔχω; τοῦτο δ̓ ἴσως οὐ τυραννικόν ἐστιν, ἀλλὰ βασιλικόν. ἔφη δ̓ οὖν τις ὅτι καὶ τὸ κακῶς ἀκούειν καλῶς ποιοῦντα καὶ τοῦτο βασιλικόν ἐστιν.

[25] Но какое отношение все это имеет ко мне? Это потому, что я строю свой дом в дорогом стиле, а не позволяю ему разрушаться? Или потому, что я сам ношу пурпур вместо жалкой тряпки или плаща? Может быть, потому, что у меня длинные волосы и борода? Но, возможно, это признак не тирана, а скорее короля. Как бы то ни было, кто-то сказал, что подвергаться жестокому обращению, хотя и совершать добрые поступки, также является признаком королевской власти.

СОРОК ВОСЬМАЯ РЕЧЬ: ПОЛИТИЧЕСКОЕ ОБРАЩЕНИЕ В АССАМБЛЕЕ

ΠΟΛΙΤΙΚΟΣ ΕΝ ΕΚΚΑΗΣΙΑΙ.

СОРОК ВОСЬМАЯ РЕЧЬ: ПОЛИТИЧЕСКОЕ ОБРАЩЕНИЕ В АССАМБЛЕЕ

Это обращение, как и предыдущее, тесно связано с проектом Дио по украшению Прусы, о котором мы больше не услышим. Непосредственным поводом является присутствие в Прусе Варена Руфа, недавно назначенного проконсулом Вифинии. Он только что прибыл в провинцию и планирует завтра покинуть Прусу с инспекционной поездкой. Население Прусы, пользуясь своим недавно восстановленным правом на публичные собрания, собралось с целью поприветствовать нового губернатора. Дио умоляет их не рассматривать это событие как возможность высказать свои местные обиды на определенных земляков, а выступить единым фронтом и отложить на более поздний срок те обвинения, которые могут потребовать внимания. Эти обвинения, по-видимому, касаются представителей высшего класса Прусы, некоторые из которых задержали выплату своих взносов на строительный проект (§ 11), в то время как другие обвиняются в том, что в их распоряжении были государственные деньги (§ § и ), предположительно полученные в связи с тем же предприятием. Дио призывает к терпению и сочувственному отношению к спорным моментам, защищая характер вовлеченных лиц и превознося благословения concord.

Если бы дата вступления Варена в должность проконсула была известна, датировка этого Дискурса не представляла бы проблемы. Тщательно рассуждая на основе внутренних свидетельств, Арним приходит к выводу, что датой этого обращения является лето 102 года н.э. Важное значение для его аргументации имеет беспорядки в Вифинии, столь заметные в этой речи, беспорядки, которые Арним связывает с плохим управлением провинцией Юлием Басом, непосредственным предшественником Варена. Хотя Дио прилагает огромные усилия, чтобы свести к минимуму проявления беспорядков в Прусе и приписать их инъекциям извне, пространство, посвященное этим усилиям, само по себе является справедливым доказательством того, что условия в Прусе, должно быть, были плохими.

[1] Πρῶτον μέν, ὦ ἄνδρες, τῷ κρατίστῳ Οὐαρηνῷ δεῖ χάριν ἡμᾶς εἰδέναι καὶ διὰ τὴν ἄλλην προθυμίαν, ἣν ἐπιδέδεικται πρὸς τὴν πόλιν, καὶ ὅτι βουλομένοις ἡμῖν ἐκκλησιάσαι πάλιν ἐφῆκεν οὐ μόνον ἑτοίμως, ἀλλὰ καὶ ἡδέως. τοῦτο γὰρ ἦν πιστεύοντος ὑμῖν καὶ εἰδότος [p. 88] ὅτι πρὸς οὐδὲν ἄτοπον χρήσεσθε τῇ ἐξουσίᾳ. οὔτε γὰρ ξύλα χλωρὰ δήπουθεν οὐδεὶς συντίθησιν, ὥστε κάεσθαι, προειδὼς ὅτι ἀνάγκη γενέσθαι καπνὸν πολὺν καὶ ἄτοπον, οὔτε τεταραγμένον δῆμον εἰς ταὐτὸ συνάγει νοῦν ἔχων ἡγεμών, ἀλλὰ ἂν μή τις μείζων ἀνάγκη

Сорок восьмая речь: Политическое обращение в Ассамблее

Прежде всего, друзья мои, мы должны быть благодарны благороднейшему Варенусу не только за общую доброжелательность, которую он проявил по отношению к нашему городу, но и за то, что, когда мы захотели провести собрание еще раз, он дал свое разрешение не только с готовностью, но даже с радостью. Ибо это был поступок человека, который доверяет вам и знает, что вы не воспользуетесь этой привилегией ни в каких неприятных целях. Ибо точно так же, как никто, я полагаю, не собирает зеленые поленья для разведения костра, заранее зная, что будет много неприятного дыма, так и здравомыслящий проконсул не созывает собрание общины, находящейся в состоянии смятения, если только его не настигнет какая-нибудь серьезная чрезвычайная ситуация.

[2] καταλάβῃ. νῦν οὖν ὑμέτερον ἔργον ἐστὶ μὴ ψεύσασθαι αὐτοῦ τὴν διάνοιαν, ἀλλ̓ ἐπιδεῖξαι σωφρόνως καὶ καλῶς αὑτοὺς ἐκκλησιάζοντας, καὶ πρῶτον, ἐμοὶ δοκεῖν, καλλωπίσασθαι τῇ φιλίᾳ τῇ πρὸς ἀλλήλους καὶ ὁμονοίᾳ, κἂν δεῦρο ἀφίκηται παρακληθείς, περὶ μὲν τῶν ἄλλων ὧν ἐβοᾶτε ὑπερθέσθαι: ζητήσει γὰρ αὐτὸς τὰ δημόσια, κἂν ὑμεῖς κωλύειν θέλητε. τὸ δὲ νῦν εὐχαριστήσατε καὶ δεξιώσασθε καὶ μετ̓ εὐφημίας καὶ τιμῆς ὑποδέξασθε, ἵνα μὴ ὥσπερ ατρὸς πρὸς νοσοῦντας ὑπόπτως καὶ ἀηδῶς θεραπείας ἕνεκεν, ἀλλ̓

[2] Поэтому в данном случае ваш долг не доказывать ложность его представления о вас, а скорее проявить сдержанность и благовоспитанность на собрании, и прежде всего, я полагаю, украсить себя взаимной дружбой и согласием, и, если он придет в ответ на наше приглашение, отложить другие вопросы, о которых вы так громко заявляли; ибо он сам разберется в общественных проблемах, даже если вы захотите ему помешать. Но пока выразите свою признательность за его доброту, поприветствуйте его аплодисментами и поприветствуйте его благоприятными словами и почестями, чтобы он мог посетить вас не так, как врач посещает больных, с опаской и беспокойством по поводу их лечения, а скорее как человек посещает колодец, с радостью и рвением.

[3] ὡς πρὸς ὑγιαίνοντας ἡδέως καὶ προθύμως παρῇ. καὶ γὰρ δὴ νῦν μὲν ἄπεισι μετὰ τὴν τήμερον ἴσως ἡμέραν, ἀφικνεῖται δὲ ἀλίγον ὕστερον: καὶ τότε, ἂν μὴ πρότερον αὐτοὶ πείσωμεν ὑμᾶς, εἴ τις ἄρα τῶν δημοσίων ἔχει τι, καὶ δικασταῖς καὶ διαιτηταῖς ἀλλήλοις χρησάμενοι, τότε ἐξέσται καὶ λέγειν καὶ καταβοᾶν. τό γε μὴν προεξανίστασθαι μὴ σφόδρα ἄγνωμον ᾖ. ποῦ γὰρ ἀπεπειράθητε ἢ πότε ἠξιώσατε παῤ αὐτῶν; ἢ τίς ὑμῖν οὐχ ὑπήκουσε; καὶ τὴν εὐφημίαν τὴν εἰς ἐμέ, ἐγὼ δέομαι, τρέψατε εἰς ἅπαντας. ὥσπερ γὰρ ἐν ἑστιάσει πάνυ αἰσχρόν ἐστιν ἕνα τῶν κατακειμένων πίνειν, καὶ διὰ τοῦτο μὴ μόνον τῷ οἰνοχόῳ δυσκολαίνομεν, ἀλλὰ καὶ τῷ πίνοντι, τὸ αὐτὸ τοῦτο ἐν τοῖς πολιτικοῖς

[3] Ибо, хотя сейчас, действительно, он, возможно, уедет отсюда завтра, он вернется немного позже; и тогда, если тем временем мы сами не сможем склонить вас на нашу сторону, на случай, если у кого-то действительно есть что-то, принадлежащее содружеству, используя друг друга и как судей, и как арбитров, тогда, говорю я, у вас будет возможность не только высказаться, но и перекричать других. Во всяком случае, я подозреваю, что преждевременно начинать бунт очень бессмысленно. Ибо где вы подвергли этот вопрос испытанию, или когда вы предъявляли к ним какие-либо требования, или кто отказался вас слушать?

Более того, я умоляю вас, обратитесь ко всем похвалам, которые вы мне возносите. Ибо точно так же, как на банкете очень позорно, когда пьет только один из гостей, и по этой причине мы обижаемся не только на виночерпия, но и на человека, который пьет, тот же принцип действует и в отношении официальных постановлений о награждении.

[4] ἐπαίνοις ἐστίν. καὶ ταῦτα ποιοῦντες αὑτοὺς κοσμήσετε, ὡς ἔστι κόσμος τῆς πόλεως μέγιστος ὁ τῶν πολιτῶν ἔπαινος. ἐπὶ τίνι γὰρ ἄλλῳ μέγα φρονεῖτε; οὐ μεγέθει μὲν ἕτεραι διαφέρουσι πόλεις καὶ νὴ Δία πλούτῳ καὶ περιουσίᾳ καὶ τοῖς δημοσίοις οἰκοδομήμασιν; ἓν δὲ τοῦτό ἐστιν, ᾧ φιλοτιμούμεθα σχεδὸν πρὸς ἅπαντας ἀνθρώπους, τὸ ἔχειν ἄνδρας ἱκανοὺς καὶ πρᾶξαι καὶ εἰπεῖν, καὶ τὸ μέγιστον, ἀγαπῶντας τὴν πατρίδα. ἐὰν δέ τις ὑμῶν τοῦτο ἀφέληται, ποίας [p. 89] πόλεως καὶ τῆς βραχυτάτης δόξετε ἀμείνους; νῦν γάρ, ἐὰν διενεχθῆτε πρός τινα πόλιν, ὃ μηδεὶς ποιήσειε θεῶν, ἔπειτα ἐκεῖνοι τοὺς ἡμετέρους πολίτας λοιδορῶσι λέγοντες ὅτι εἰσὶν ἅρπαγες, ἄπιστοι, πῶς οἴσετε; οὐχ ἕξετε χαλεπῶς; οὐκ εὐθὺς βοήσετε, λοιδορήσεσθε, εἰς χεῖρας τυχὸν ἐλεύσεσθε, ὃ γέγονε πολλάκις πρότερον;

[4] Кроме того, если вы сделаете это, вы навлечете на себя почести, поскольку величайшая честь города - это похвала, которую получают его жители. На чем еще ты основываешь свою гордость? Разве другие города не превосходят тебя по размеру, а также, видит Бог, по богатству, изобилию и своим общественным зданиям? Однако именно в этом мы соперничаем практически со всем миром, а именно в том, что у нас есть люди, компетентные как действовать, так и говорить, и, что самое главное, люди, которые любят свою страну. Но если кто-нибудь отнимет это у вас, в каком городе, даже самом скромном, вы будете считаться выше? А пока, на случай, если у вас возникнет ссора с каким—нибудь городом - чего не может допустить ни один из богов! — и жители этого города, следовательно, оскорбляют наших граждан, говоря, что они жадные, ненадежные, в каком настроении вы это воспримете? Вы не рассердитесь? Не будете ли вы сразу же кричать, оскорблять, возможно, дойдете до драки, как это часто случалось в прошлом?

[5] εἶθ̓ ἃ λεγόντων ἑτέρων οὐκ ἀνέχεσθε ἀκούοντες, ταῦτα ἐρεῖτε αὐτοὶ καθ̓ ἑαυτῶν; ἐάν ποτε γένηται διαφορά, κἀκεῖνοι προφέρωσιν ὑμῖν τὸ πονηροὺς ἔχειν πολίτας τὸ στασιάζειν, οὐκ αἰσχύνεσθε; ὡς ἔγωγε τοὺς θεοὺς ὑμῖν ὀμνύω πάντας, ἦ μὴν σφόδρα ἠχθέσθην εἰπόντος μοί τινος, Διάλλαξον τὴν πόλιν̔, καὶ πρὸς αὐτὸν ἠγανάκτησα. μὴ γὰρ ἴδοιμι τὴν ἡμέραν ἐκείνην, ἐν ᾗ διαλλαγῶν ὑμεῖς δεήσεσθε, ἀλλ̓ εἰς ἐχθρῶν, φασί, κεφαλὰς τὰ τοιαῦτα τρέποιτο, τοῦτ̓ ἔστι εἰς τοὺς καταράτους Γέτας, εἰς

[5] Тогда то, чего вы не терпите из уст других, скажете ли вы сами против себя? Если когда-нибудь возникнет ссора и ваши противники будут насмехаться над вами из-за того, что у вас злые граждане, из-за разногласий, разве вам не будет стыдно? Что касается меня, клянусь вам всеми богами, я действительно был сильно разгневан, когда некий человек сказал мне: “Принеси примирение в город”, - и я был раздосадован на него. Ибо пусть я никогда не доживу до того дня, когда вам понадобится примирение, но, как говорится, пусть такие вещи будут обращены на головы наших врагов, то есть на проклятых гетов, но не на кого-либо другого, представителей нашей собственной расы.

[6] μηδένα δὲ τῶν ἄλλων τῶν ὁμοεθνῶν. τί γὰρ ἂν εἴη τῆς ἡμετέρας ἐπιδημίας ὄφελος, εἰ μὴ πρὸς τὰ τοιαῦτα πειθομένους ὑμᾶς ἄγοιμεν, λόγων ἀεὶ συναγωγῶν ὁμονοίας καὶ φιλίας συναράμενοι, καθ̓ ὅσον οἷοί τέ ἐσμεν, ἔχθραν δὲ καὶ ἔριν καὶ φιλονικίαν ἄλογον καὶ

[6] Почему, какая была бы польза от моего присутствия здесь, если бы я не смог привести вас к такой политике убеждением, постоянно участвуя с вами в дискуссиях, способствующих согласию и дружелюбию, насколько я в состоянии, и всячески пытаясь искоренить неразумную вражду, раздоры и раздирание? Ибо поистине прекрасно и выгодно для всех одинаково, когда город демонстрирует единомыслие, дружбу с самим собой и единство чувств, единство в порицании и похвале, несущий для обоих классов, хороших и плохих, свидетельство, в котором каждый может быть уверен.

[7] ἀνόητον ἐξαιροῦντες πάντα τρόπον. καλὸν γὰρ δὴ καὶ συμφέρον ὁμοίως ἅπασι πόλιν ὁμογνώμονα ὁρᾶσθαι καὶ φίλην αὑτῇ καὶ συμπαθῆ κάλλιστον θεαμάτων, εὐδαιμονέστατον δὲ ἁπάντων κτημάτων μία γνώμη περὶ πάντων φαινομένη: ψόγον τε καὶ ἔπαινον ἐπὶ ταὐτὸ φέροντας, τοῖς τε ἀγαθοῖς καὶ τοῖς φαύλοις πιστὴν ἑκατέροις μαρτυρίαν καλὸν γάρ, ὥσπερ ἐν χορῷ τεταγμένῳ, συνᾴδειν ἓν καὶ ταὐτὸ μέλος, ἀλλὰ μὴ πονηροῦ τρόπον ὀργάνου διαφέρεσθαι διπλοῦς φθόγγους τε καὶ ἤχους ἀποφαίνοντας ἀπὸ διπλῶν καὶ ποικίλων ἠθῶν τρόπον αὐλοῦ κατεαγότος διπλᾶς φωνὰς ἐν ᾧ σχεδὸν ἥ τε καταφρόνησις καὶ δυστυχία καὶ τὸ μηδὲν ἰσχύειν [p. 90] μήτε παῤ ἑαυτοῖς μήτε παρὰ τοῖς ἡγεμόσιν. οὔτε γὰρ τῶν ἀσυμφώνων φώνων χορῶν οὐδεὶς ἀκούει ῥᾳδίως ὅ,τι λέγουσιν οὔτε τῶν διαφερομένων πόλεων. ὥσπερ γὰρ ἐν μιᾷ νηὶ πλέοντας οὐ δυνατὸν οἶμαι χωρὶς ἕκαστον σωτηρίας τυγχάνειν, ἀλλ̓ ἅμα πάντας, οὕτως

[7] Да, это прекрасно, как и в случае с хорошо обученным хором, когда люди поют вместе одну и ту же мелодию, а не диссонируют, подобно плохому музыкальному инструменту, издавая два вида нот и звуков в результате двоякой и разнообразной природы, ибо в таком диссонансе, осмелюсь сказать, обнаруживаются не только презрение и несчастье, но и полное бессилие как между ними самими, так и в их отношениях с проконсулами. Ибо никто не может легко расслышать, что говорится, ни когда хоры нестройны, ни когда города расходятся во мнениях. Опять же, я полагаю, что точно так же, как для лиц, плывущих на одном корабле, невозможно обеспечить безопасность каждому по отдельности, а скорее всем вместе, так же обстоит дело и с людьми, являющимися членами одного государства.

[8] οὐδὲ τοὺς συμπολιτευομένους. πρέπει δὲ ὑμῖν παιδείᾳ διαφέροντας καὶ φύσει καὶ τῷ ὄντι καθαρῶς ὄντας Ἕλληνας ἐν αὐτῷ τούτῳ τὴν γενναιότητα ἐπιδεικνύναι. πολλὰ δ̓ ἂν οἶμαι περὶ τούτων ἔλεγον καὶ πρὸς τὸ μέγεθος τῆς ὑποθέσεως, εἰ μὴ τό τε σῶμα κομιδῇ φαύλως εἶχον ὑμᾶς τε, ὅπερ ἔφην, οὐχ ἑώρων διενεχθέντας. οὐδὲ γὰρ γέγονεν οὐδὲν οὐδὲ φύεται παῤ ὑμῖν τοῦτο τὸ νόσημα, ἀλλὰ ἴσως βραχεῖά τις ὑποψία, ἧς καθάπερ ὀφθαλμίας παρὰ τῶν ἐγγὺς ἀπελαύσαμεν. εἴωθε δὲ τοῦτο συμβαίνειν καὶ τῇ θαλάττῃ πολλάκις: τοῦ βυθοῦ κλυσθέντος ἰσχυρῶς καὶ χειμῶνος ἔξω

[8] И вам подобает, поскольку вы преуспеваете в воспитании и природных дарованиях и на самом деле являетесь чистокровными эллинами, проявлять свое благородство именно в этом.

Я мог бы продолжать много говорить на эти темы, я полагаю, и о вещах, соизмеримых с важностью рассматриваемой нами темы, если бы у меня не было довольно слабого здоровья, а также, как я уже говорил, если бы я не заметил, что ваше состояние не является постоянным. Ибо пока еще не произошло никакого инцидента, и эта болезнь не процветает среди вас, но, возможно, это легкий приступ недоверия, которым, подобно воспаленным глазам, мы заразились от наших соседей. Но это то, что часто случается и с морем — когда глубины сильно потревожены и на море разразился шторм, в гаванях часто наблюдаются слабые признаки волнения.

[9] γενομένου πολλάκις ἀδήλως ἐπεσήμηνε καὶ τοῖς λιμέσιν. οἴεσθε ἀγορᾶς καὶ θεάτρου καὶ γυμνασίων καὶ στοῶν καὶ χρημάτων εἶναί τι ὄφελος τοῖς στασιάζουσιν; οὐ ταῦτά ἐστι τὰ ποιοῦντα πόλιν καλήν, ἀλλὰ σωφροσύνη, φιλία, τὸ πιστεύειν ἀλλήλοις. ὅταν δὲ τὴν βουλὴν ψέγητε, τοὺς προεστῶτας, τοὺς ἐξειλεγμένους, οὐχ αὑτοὺς ψέγετε; εἰ γὰρ οἱ βελτίους ὑμῶν εἰσι πονηροί, τί δεῖ περὶ τῶν ἄλλων ὑπολαβεῖν; ,ἡμεῖς ἄρα τὰ αὑτῶν ἀπολέσωμεν;῾ οὐθείς φησιν: ἀλλ̓ εὖ ἴστε ὅτι ἐν πάσαις ταῖς πόλεσίν ἐστι χρήματα δημόσια, καὶ ταῦτα ἔχουσιν ἔνιοι, τινὲς μὲν δἰ ἄγνοιαν, τινὲς δὲ ἄλλως: καὶ δεῖ προνοεῖν καὶ σῴζειν, οὐ μέντοι μετὰ ἔχθρας οὐδὲ μετὰ διαφορᾶς. οὗτοι φιλοτιμοῦνται, πολλάκις ὑμῖν παῤ αὑτῶν

[9] Как вы думаете, есть ли какое-нибудь преимущество в рынке, театре, гимнастическом зале, колоннаде или богатстве для мужчин, которые находятся в противоречии? Это не то, что делает город красивым, а скорее самообладание, дружба, взаимное доверие. Но когда вы придираетесь к Совету, к руководителям правительства, к должным образом избранным должностным лицам, разве вы не придираетесь к самим себе? Ибо, если лучшие люди среди вас низки, что же следует предполагать относительно других? “Неужели мы тогда потеряем то, что принадлежит нам?” - возражает кто-то. Никто этого не предполагает; напротив, вы можете быть уверены, что во всех наших городах есть государственные фонды, и эти средства находятся в распоряжении нескольких человек, кто-то по незнанию, а кто-то иным образом; и необходимо принять меры предосторожности и попытаться вернуть эти средства, но не с ненавистью или пререканиями.

[10] εἰσενηνόχασιν. πείθετε αὐτούς, παρακαλεῖτε: ἂν ἀντιτείνωσι, δικαιολογεῖσθε πρὸς μόνους μηθενὸς παρόντος ἔξωθεν. οὐχ ὑμεῖς ἐστε οἱ πολλάκις ἐπαινοῦντες ἡμᾶς δἰ ὅλης τῆς ἡμέρας, τοὺς μὲν ἀριστεῖς λέγοντες, τοὺς δὲ Ὀλυμπίους, τοὺς δὲ σωτῆρας, τοὺς δὲ [p. 91] τροφέας; εἶτα πρὸς Διὸς καὶ θεῶν παῤ αὑτοῖς ψευδομαρτυριῶν ἁλώσεσθε, καὶ πότερον νῦν ταῦτα ὀργιζόμενοι λέγετε ἤ τότε ἐκεῖνα κολακεύοντες, καὶ νῦν ἀπατώμενοι μᾶλλον ἤ τότε ἐξαπατῶντες. οὐ παύσεσθε τῆς ταραχῆς καὶ γνώσεσθε ὅτι πάνυ χαρίεντας ἔχετε πολίτας καὶ πόλιν δυναμένην εἶναι μακαρίαν; ἣν ἐγὼ πολλὰ δύναμαι σὺν τοῖς θεοῖς ἀγαθὰ ποιῆσαι, τούτους ἔχων συναγωνιζομένους,

[10] Эти люди щедры; они часто делали вам пожертвования из своих собственных средств. Применяйте к ним убеждение, апеллируйте к ним; если они упрямятся, настаивайте на справедливости ваших требований перед ними наедине, без присутствия посторонних. Разве это не ты часто восхваляешь нас весь день напролет, называя кого-то из нас благородными, кого-то Олимпийцами, кого-то спасителями, кого-то приемными родителями? Тогда, клянусь всем святым, будете ли вы осуждены за лжесвидетельство в вашем собственном доме, и это гнев, который сейчас побуждает вас к словам, или тогда это была лесть; и это то, что вы являетесь жертвами обмана сейчас, или вы были виновны в обмане тогда? Неужели вы не прекратите свою бурную деятельность и не признаете, что у вас есть утонченные сограждане и город, который может быть процветающим? Я могу многого добиться, если на то будет воля Небес, с этими людьми в качестве моих помощников; однако я цитирую пословицу: один человек - это не человек.

[11] λέγων τὸ τῆς παροιμίας ,εἷς ἀνὴρ οὐδεὶς ἀνήρ.῾ ἀλλ̓ ἴσως ἐδυσχεράνατε ὅτι οὐκ ἐγένετο τὸ ἔργον. γίγνεται καὶ σφόδρα ἔσται ταχέως, μάλιστα τούτων προθυμουμένων καὶ σπουδαζόντων, ἐὰν ἑκοντὶ διδῶσιν: οὐδὲ γὰρ ἄκοντες ὑμῖν ὑπέσχοντο. διὰ τί δὲ παρὰ τούτων μὲν ἀπαιτεῖτε, παῤ ἐμοῦ δὲ οὐκ ἀπαιτεῖτε; ὅτι δοκῶ παρεσχηκέναι ὑμῖν; ἔπειτα οἴεσθέ με τοῦτο ἐμποιεῖν, εἰ τὴν ἐμαυτοῦ πατρίδα τιμιωτέραν ἐποίησα, χρημάτων τινὰ ἀφορμὴν παρασχών ὥσπερ ἀπὸ τῶν βουλευτικῶν καὶ νὴ Δία ἀπὸ τῶν προσόδων ηὐξημένων διὰ τὴν διοίκησιν; ἀλλὰ ταῦτα μὲν ὅμοιά ἐστιν ὥσπερ ἂν εἰ ηὐξάμην ὑπὲρ ὑμῶν, οἱ θεοὶ δὲ ἐποίησαν. κἂν πάλιν δυνηθῶ, ποιήσω πάλιν ῾δυνήσομαι δὲ μεθ̓ ὑμῶν, φίλους

[11] Но, возможно, вы были недовольны тем, что работа не была завершена. Это продвигается вперед, и это будет завершено очень быстро, особенно при энтузиазме и искренней заинтересованности этих людей, при условии, что они сделают это добровольно; ибо вы знаете, что они не были против, когда давали свое обещание. Но почему вы требуете оплаты от этих людей, а не от меня? Потому что предполагается, что я уже заплатил вам? Тогда считаете ли вы, что это моих заслуг, если я сделал свое отечество более почитаемым, предоставив некоторый оборотный капитал, так сказать, за счет платы Совету и, клянусь Зевсом, за счет увеличения доходов, вызванного пересмотром наших финансов? Да ведь все это выглядит так, как если бы я молился за тебя, в то время как боги делали свою работу.

[12] ἔχων τοὺς ἐνθάδἐ καὶ οὐδὲν ὑμῖν λογιοῦμαι τῶν τοιούτων. οὐδὲ γὰρ οἱ γονεῖς τοῖς τέκνοις ἀντὶ τῶν ἀναλωμάτων τὰς εὐχὰς λογίζονται. οἴεσθε ὅτι περὶ στοᾶς ἦν ἂν ἐμοὶ λόγος ἤ ἄλλου τινός, εἰ ἑώρων ὑμᾶς διαφερομένους; ἀλλὰ τοῦτό γε ὅμοιον ἦν ὥσπερ ἂν εἴ τις ἄνθρωπον νοσοῦντα καὶ φρενίτιδι ἐχόμενον, δέον οἶμαι καταπλάσαι κατακλίναντα, ὁ δὲ ἀλείφοι μύρῳ καὶ προσφέροι στέφανον: ταῦτα ἐκ περιουσίας ἐστὶ τοῖς ὑγιαίνουσι, τοῖς μηδὲν ἔχουσι κακόν. οὐκ οἴεσθε τοὺς Ἀθηναίους, ὅτ̓ ἐστασίαζον καὶ τοὺς πολεμίους ἐπήγοντο καὶ προεδίδοσαν ἀλλήλους οἱ ταλαίπωροι, καὶ τὰ Προπύλαια ἔχειν καὶ τὸν Παρθενῶνα καὶ τὰς στοὰς καὶ τὸν Πειραιᾶ; ἀλλὰ οἰμώζουσιν αὐτοῖς μεῖζον ἐπήχει τὰ Προπύλαια καὶ τὰ νεώρια [p. 92]

[12] Да, и если я смогу сделать это снова, я сделаю это снова. И я смогу сделать это с уверенностью, при условии, что у меня будет дружба с жителями Прусы, и я ничего не возьму с вас за такие усилия. Ибо родители также не относят на счет своих детей молитвы, возносимые за них. Неужели вы думаете, что я стал бы говорить о колоннаде или о чем-то другом, если бы увидел, как вы пререкаетесь? Да ведь это было бы точно так же, как если бы, когда человек болен и страдает мозговой лихорадкой, хотя надлежащее лечение, без сомнения, заключалось бы в том, чтобы уложить его в постель и наложить припарку, кто-то натер бы его духами и надел венок! Эти вещи - роскошь для здоровых, для тех, у кого нет никаких недугов. Не думаете ли вы, что в то время, когда афиняне были охвачены гражданской войной, навлекли на себя врага и предавали друг друга — бедняги! — у них были и Пропилеи, и Парфенон, и колоннады, и Пейрей? Да, но Пропилеи, верфи и сам Пейрей только громче отзывались на их крики.

[13] καὶ ὁ Πειραιεὺς αὐτός. καίτοι μεγάλη καὶ πολυάνθρωπος πόλις στασιάζουσα καὶ κακῶς φρονοῦσα δύναται χρόνον τινὰ ἐνεγκεῖν τὴν δυστυχίαν: ἀλλ̓ ὅμως καὶ ταῦτα ὁρᾶτε ὁποῖά ἐστιν. οὐ κατηγοροῦσιν ἀλλήλων, οὐκ ἐξελαύνουσιν, οὐ τοὺς μὲν εἰς τὴν βουλὴν εἰσάγουσιν καὶ ἑτέρους ἐξάγουσιν; οὐχ ὥσπερ ἐν σεισμῷ πάντα κινεῖται καὶ πάντα μετέωρά ἐστι καὶ οὐθὲν βέβαιον; οὐκ εἰς τοῦτο ἥκουσιν ὥστε μὴ ἀρκεῖσθαι τοῖς αὑτῶν ἡγεμόσιν, ἀλλ̓ ὥσπερ ἐν τοῖς ἀνιάτοις νοσήμασι, δέονται ξένων ἰατρῶν, καὶ τοῦτο δὴ τὸ τῶν χαλεπῶν ἵππων γιγνόμενόν ἐστιν: ὅταν ὁ χαλινὸς μὴ κατισχύῃ, ψάλιον αὐτοῖς ἔξωθεν ἐμβάλλεται. ἐμοὶ δὲ μέλει μὲν καὶ τοῦ καθ̓ ὑμᾶς, μέλει δὲ καὶ τοῦ κατ̓

[13] И все же большой и густонаселенный город, страдающий от гражданской войны и безумия, может какое-то время терпеть свое несчастье; тем не менее вы можете видеть, насколько ужасны даже такие вещи. Разве афиняне не обвиняют друг друга, разве они не отправляют людей в изгнание, разве они не вводят одну партию в Совет и не изгоняют другую? Разве все не подвержено потрясениям, как при землетрясении, все не устоялось, нет ничего стабильного? Они дошли до того, что не удовлетворены своими собственными лидерами, но, точно так же, как в случае с неизлечимыми болезнями, нуждаются в врачах из-за рубежа. Затем происходит то, что происходит с несговорчивыми лошадьми — когда удила не в состоянии удержать их в узде, на них накладывают узду извне.

[14] ἐμαυτόν. εἰ γὰρ φιλόσοφος πολιτείας ἁψάμενος οὐκ ἐδυνήθη παρέχειν ὁμονοοῦσαν πόλιν, τοῦτο δεινὸν ἤδη καὶ ἄφυκτον, ὥσπερ εἰ ναυπηγὸς ἐν νηὶ πλέων μὴ παρέχοι τὴν ναῦν πλέουσαν, καὶ εἰ κυβερνήτης φάσκων εἶναι πρὸς αὐτὸ τὸ κῦμα ἀποκλίνοι, ἢ λαβὼν οἰκίαν οἰκοδόμος, ὁρῶν πίπτουσαν, ὁ δὲ τούτου μὲν ἀμελοῖ, κονιῶν δὲ καὶ χρίων οἴοιτό τι ποιεῖν. εἴ μοι προέκειτο νῦν ὑπὲρ ὁμονοίας λέγειν, εἶπον ἂν πολλὰ καὶ περὶ τῶν ἀνθρωπίνων καὶ περὶ τῶν οὐρανίων παθημάτων: ὅτι τὰ θεῖα ταῦτα καὶ μεγάλα ὁμονοίας τυγχάνει δεόμενα καὶ φιλίας: εἰ δὲ μή, κίνδυνος ἀπολέσθαι καὶ φθαρῆναι τῷ καλῷ τούτῳ δημιουργήματι τῷ κόσμῳ.

[14] Отчасти я действительно беспокоюсь о вас, но отчасти и о себе. Ибо если, когда философ берет в свои руки правительство, он оказывается неспособным создать единый город, это действительно шокирующее положение дел, из которого нет выхода, точно так же, как если бы корабельщик во время плавания на корабле не смог сделать корабль мореходным, или как если бы человек, называющий себя лоцманом, повернул навстречу самой волне, или как если бы строитель приобрел дом и, видя, что он приходит в упадок, проигнорировал этот факт, но, покрыв его штукатуркой и покрасив, вообразил, что он чего-то добивается.

Если бы моей целью в этом случае было выступать от имени согласия, я мог бы многое сказать не только о человеческом опыте, но и о небесном, о том, что эти божественные и величественные творения, как это бывает, требуют согласия и дружбы; в противном случае существует опасность разрушения этого прекрасного творения творца, вселенной.

[15] ἀλλ̓ ἴσως μακρολογῶ, δέον βαδίζειν καὶ παρακαλεῖν τὸν ἡγεμόνα. τοσοῦτον δὴ μόνον ἐρῶ: οὐκ αἰσχρόν ἐστιν, εἰ μέλιτται μὲν ὁμονοοῦσι, καὶ οὐδεὶς οὐδέποτε ἑώρακεν ἑσμὸν στασιάζοντα καὶ μαχόμενον αὑτῷ: συνεργάζονται δὲ καὶ ζῶσιν ἅμα, καὶ παρέχουσαι τὴν τροφὴν αὑταῖς καὶ χρώμεναι . . . τί οὖν; οὐχὶ κἀκεῖ γίγνονται κηφῆνές τινες λεγόμενοι χαλεποὶ καὶ κατεσθίοντες τὸ μέλι; νὴ Δία, γίγνονται μέν: ὅμως δὲ καὶ τούτους πολλάκις ἐῶσιν οἱ γεωργοί, μὴ βουλόμενοι ταράττειν τὸν ἑσμόν, καὶ βέλτιον νομίζουσι [p. 93]

[15] Но, возможно, я говорю слишком долго, когда мне следует вместо этого пойти и позвать проконсула на нашу встречу. Соответственно, я скажу гораздо больше — разве это не позор, что пчелы единомышленники и никто никогда не видел роя, который враждует и борется сам с собой, но, напротив, они оба работают и живут вместе, обеспечивая друг друга пищей и также используя ее? “Как! ” возражает кто-то. “ Разве мы не находим там также пчел, называемых трутнями, надоедливых существ, которые пожирают мед?” Да, клянусь Небом, это действительно так; но все же фермеры часто терпят даже их, не желая тревожить улей, и считают, что лучше потратить немного меда впустую, чем приводить всех пчел в замешательство.

[16] παραναλίσκειν τοῦ μέλιτος ἢ πάσας θορυβῆσαι τὰς μελίττας. οὐ μέντοι παῤ ἡμῖν τυχὸν οὐδείς ἐστι κηφὴν ἀργός, βομβῶν σαθρόν, γευόμενος τοῦ μέλιτος. καὶ μέντοι καὶ μύρμηκας πανὺ ἡδέως ἰδεῖν ἔστιν, ὅπως μὲν οἰκοῦσι μετ̓ ἀλλήλων εὐκόλως, ὅπως δὲ ἐξίασιν, ὅπως δὲ τὰ βάρη μεταλαμβάνουσιν, ὅπως δὲ παραχωροῦσιν ἀλλήλοις τῶν ὁδῶν. οὔκουν αἰσχρὸν ἀνθρώπους ὄντας ἀφρονεστέρους εἶναι θηρίων οὕτω σμικρῶν καὶ ἀφρόνων; ταῦτα μὲν οὖν ἄλλως ἐρρήθη τρόπον τινά. στάσιν δὲ οὔτε ὀνομάζειν ἄξιον παῤ ἡμῖν

[16] Но в Прусе, может быть, и нет ленивых трутней, жужжащих в бессилии и потягивающих мед. Опять же, это огромное удовольствие - наблюдать за муравьями, за тем, как они выходят из гнезда, как они помогают друг другу со своим грузом и как они оставляют друг другу следы. Разве это не позор, как я уже говорил, что человеческие существа должны быть более неразумными, чем дикие существа, которые такие крошечные и неразумные?

Итак, то, что я говорил, в некотором смысле просто пустая болтовня. А гражданская рознь не заслуживает того, чтобы ее даже называли среди нас, и пусть никто не упоминает о ней.

[17] μήτε λεγέτω μηδείς. ἀλλά μοι δοκεῖ περικαθήραντας τὴν πόλιν μὴ σκίλλῃ μηδὲ ὕδατι, πολὺ δὲ καθαρωτέρῳ χρήματι τῷ λόγῳ κοινῇ πράττειν τὰ λοιπά, καὶ περὶ τῶν ἀγορανόμων καὶ τῶν ἄλλων φροντίζειν καὶ τὴν βουλὴν παρακαλεῖν πρὸς ταῦτα, ἵνα, ὥσπερ εἴωθε, προνοῇ τῆς πόλεως: ἔσται γὰρ ὑμῖν πάνυ ῥᾴδια. τοῦτο δὲ ἄξιον ὑμῖν σπουδάσαι καὶ διὰ τὸν ἄρχοντα, ὃν πεποιήκατε, ἵνα μὴ λαβόντες ἄπειρον ἄνθρωπον ἔπειτα ἐν κλύδωνι καὶ σάλῳ ἐᾶτε.

[17] Однако я предлагаю, чтобы после очищения города — не с помощью жижи и не с помощью воды, а с помощью того, что гораздо чище, а именно разума, — мы на общественном собрании обсудили то, что еще осталось, не только обсуждая себя с нашими рыночными клерками и так далее, но и привлекая внимание Совета к этим вопросам, чтобы он мог позаботиться о городе, как это принято; для вас это будет довольно легко сделать. Кроме того, это заслуживает вашего серьезного внимания также из-за архонта, которого вы создали, чтобы, взяв неопытного человека, вы впоследствии не бросили его в волнении и буре.

СОРОК ДЕВЯТАЯ БЕСЕДА: ОТКАЗ ОТ ДОЛЖНОСТИ АРХОНТА, ПРОИЗНЕСЕННАЯ ПЕРЕД СОВЕТОМ

ΠΑΡΑΙΤΗΣΙΣ ΑΡΧΗΣ ΕΝ ΒΟΥΛΗΙ.

СОРОК ДЕВЯТАЯ БЕСЕДА: ОТКАЗ ОТ ДОЛЖНОСТИ АРХОНТА, ПРОИЗНЕСЕННАЯ ПЕРЕД СОВЕТОМ

Большая часть этого Рассуждения посвящена рассмотрению важности философа в управлении государственными делами и его обязанности занимать должность на благо государства. Похоже, что Дио, без его предварительного согласия, был выдвинут кандидатом для избрания на архонт, высший пост в правительстве. То, что избрание на этот пост было функцией Совета, ясно не только из того факта, что оправдания Дио предлагаются этому органу, но особенно из естественного толкования §§ 14-15. Более того, из § 15 мы узнаем, что Совет однажды уже избирал его на эту должность путем аккламации. Арним с большим умом доказывает, что выборы, о которых только что говорилось, состоялись за год до нашего Выступления, в 102 году н.э., что Дион отказался служить по этому случаю и что он использовал свое влияние, чтобы добиться замены своего сына на его место (ср. Or. 48.17 и примечание). По упомянутому случаю Дио, в обоснование своей просьбы об освобождении, настаивал на неизбежности своего отъезда из Прусы. Еще не сделав этого заявления, он теперь чувствует себя призванным подтвердить свою добросовестность и заявить, что на этот раз он действительно собирается уйти (§ 15).

По какой причине он должен был уехать? В начальном предложении Or. (101 или 102 год н.э.) он говорит, что, по его мнению, ему недолго осталось оставаться в Прусе. Из употребления им глагола οἴομαι можно сделать вывод, что его уход не является полностью вопросом личного выбора. В той же речи (§ 3) и в редакции. он предполагает, что мог бы разумно обратиться к Траяну за каким-то преимуществом. Арним приходит к выводу, что какое-то подобное предложение о повышении было сделано до Or. 45 и что ранее неуверенность Диона относительно точного момента своего отъезда была вызвана отсутствием императора в Риме в связи с его кампанией в Дакии. Теперь эта кампания закончена, и Дио должен начать свое путешествие в Рим.

[1] Τοῖς ἐπιεικέσιν ἀνθρώποις καὶ πεπαιδευμένοις οὔτε ἀηδὲς τὸ ἄρχειν οὔτε χαλεπόν. ἥδονται μὲν γὰρ οὐδενὶ μᾶλλον ἢ τῷ εὖ ποιεῖν: τῷ δὲ ἄρχοντι πόλεως ἢ ἔθνους ἢ καὶ πλειόνων ἀνθρώπων οὐ μόνον ἐξουσία πλείστη τοῦ εὐεργετεῖν ἐστιν, ἀλλὰ καὶ ἀνάγκη σχεδόν: εἰ δὲ μή, οὐκ ἀνέχονται τὸν βλαβερὸν ἄρχοντα οὐχ ὅπως ἄνθρωποι, δ δὴ δοκεῖ πάντων δριμύτατον εἶναι, ἀλλ̓ οὐδὲ τῶν

Сорок девятая беседа: Отказ от должности архонта, Произнесенный перед Советом

Для разумных и культурных людей занятие должности не является ни неприятным, ни трудным. Ибо ничто так не доставляет им удовольствия, как творить добро; и правитель города, или племени, или еще большего скопления людей не только имеет полную возможность творить добро, но и практически обязан это делать; но если он терпит неудачу в этом отношении, правителя, причиняющего вред, не терпят, я не говорю, люди, считающиеся самыми раздражительными из всех созданий, но даже самые глупые из зверей.

[2] θηρίων τὰ ἀφρονέστατα. οὔτε γὰρ βόες ῥᾳδίως ὑπομένουσι βουκόλων ἀμέλειαν οὔτε αἰπόλια καὶ ποῖμναι τοὺς φθείροντας νομέας. τὰ μὲν γὰρ ἀποφεύγει καὶ οὐ πείθεται, τὰ δὲ καὶ ἀμύνεται τοὺς πονηροὺς προστάτας. οἱ δ̓ ἵπποι τοὺς ἀμαθεῖς ἡνιόχους ἀποβάλλοντες πολὺ κάκιον κολάζουσιν ἢ ἐκεῖνοι τῇ μάστιγι παίοντες. [p. 94] τούτων δὲ ἁπάντων ἄνθρωπος δεινότατόν ἐστι καὶ πλείστην ἔχον σύνεσιν: ὥστε κακῷ μὲν ἡγεμόνι πάντων ἐχθρότατον, τῷ δὲ ἀγαθῷ πάντων εὐνούστατον. ἡδὺ μὲν οὕτως τοῖς ἐπισταμένοις τὸ ἄρχειν: χαλεπὸν δὲ οὐκ ἂν εἴη πρᾶγμα οὐδὲν τῷ μελετήσαντι

[2] Например, ни крупный рогатый скот добровольно не подчиняется пренебрежению со стороны скотоводов, ни стада коз и овец не подчиняются смотрителям, которые их разоряют. Ибо некоторые убегают и не повинуются, а другие даже мстят своим злым стражам. На самом деле лошади наносят гораздо худшее наказание невежественным погонщикам, сбрасывая их с седла, чем погонщики, ударяя их кнутом. Но из всех этих созданий человек самый умный и обладает наибольшим интеллектом; соответственно, человек наиболее враждебен по отношению к плохому правителю, хотя и наиболее добр по отношению к тому, кто хороший. Таким образом, быть правителем приятно тем, кто владеет этим искусством, хотя никакое занятие не может быть трудным для человека, который практиковал его с самого начала и подготовился к нему.

[3] ἐξ ἀρχῆς καὶ παρεσκευασμένῳ πρὸς αὐτό. ὁ δὲ τῷ ὄντι φιλόσοφος οὐκ ἄλλο τι φανήσεται διαπονούμενος ἢ ὅπως ἄρχειν καλῶς δυνήσεται καὶ αὑτοῦ καὶ οἰκίας καὶ πόλεως τῆς μεγίστης καὶ συλλήβδην ἁπάντων ἀνθρώπων, ἂν ἐπιτρέπωσι, καὶ αὐτὸς μὲν οὐ προσδεήσεται οὐδενὸς ἄρχοντος ἀλλ̓ ἢ τοῦ λόγου καὶ τοῦ θεοῦ, τῶν δὲ ἄλλων ἀνθρώπων ἐπιμελεῖσθαι καὶ φροντίζειν ἱκανὸς ἔσται. καὶ τοῦτο οὐδὲ τοὺς βασιλέας αὐτοὺς λέληθεν οὐδὲ τῶν ἐν ταῖς δυναστείαις ὅσοι μὴ τελέως ἄφρονες. τῶν γὰρ πεπαιδευμένων ἐν τοῖς μεγίστοις δέονται συμβούλους σφίσι γίγνεσθαι, καὶ τοῖς ἄλλοις προστάττοντες αὐτοὶ παῤ ἐκείνων προστάγματα

[3] Но окажется, что тот, кто действительно философ, не посвящает себя никакой другой задаче, кроме изучения того, как он сможет хорошо править, будь то управление самим собой, домашним хозяйством, величайшим государством или, короче говоря, всем человечеством, при условии, что они это разрешат, и, хотя сам он не нуждается ни в каком правителе, кроме разума и Бога, он будет компетентен заботиться об остальном человечестве и проявлять к нему внимание. Более того, этот факт не ускользнул от внимания даже самих королей или любых других людей у власти, которые не совсем лишены здравого смысла. Ибо они умоляют культурных людей стать их советчиками в решении их самых важных проблем, и, отдавая приказы всем остальным, они сами принимают приказы от этих советчиков относительно того, что делать, а чего не делать.

[4] λαμβάνουσιν ἃ δεῖ πράττειν καὶ τίνων ἀπέχεσθαι: ὥσπερ τὸν Ἀγαμέμνονα Ὅμηρός φησιν ἀεὶ προσδεῖσθαι τῆς γνώμης τοῦ Νέστορος καὶ ὁσάκις αὐτῷ συμβουλεύοντι μὴ ἐπείσθη, ὀδύρεσθαι καὶ παραχρῆμα μετανοεῖν. Φίλιππος δέ, ὃς δοκεῖ δεινότατος γενέσθαι τῶν βασιλέων, Ἀριστοτέλην ἐπηγάγετο τῷ υἱεῖ Ἀλεξάνδρῳ διδάσκαλον καὶ ἄρχοντα, ὡς αὐτὸς οὐχ ἱκανὸς ὢν παιδεῦσαι τὴν βασιλικὴν ἐπιστήμην: ἀλλὰ τῶν μὲν ἄλλων Μακεδόνων καὶ Θρᾳκῶν καὶ Ἰλλυριῶν καὶ τῶν Ἑλλήνων ἁπάντων ἠξίου ἄρχειν, τὸν δὲ υἱὸν ἑτέρῳ παρεδίδου ἀρχθησόμενον, καὶ τοσαύταις μυριάσι προστάττων ἑνὶ ἐκείνῳ προστάττειν οὐχ ὑπέμενεν. οὐ γὰρ ἴσον ἡγεῖτο κίνδυνον εἶναι αὑτῷ, εἰ περὶ τοὺς ἄλλους ἐξαμαρτάνοι ἢ

[4] Возьмем, к примеру, Агамемнона — Гомер говорит, что Агамемнон также особенно интересовался мнением Нестора, и что каждый раз, когда он не следовал совету Нестора, он оплакивал этот факт и быстро раскаивался. Опять же, Филипп, который считается умнейшим из царей, нанял Аристотеля в качестве учителя и правителя для своего сына Александра, полагая, что сам он не компетентен давать наставления в науке царствования; более того, хотя он считал себя способным править другими македонянами, фракийцами, иллирийцами и всеми греками, он передал своего сына в руки другого, и хотя он отдавал приказы столь многим мириадам людей, он не осмеливался отдавать приказы этому одному человеку. Причина в том, что он не чувствовал, что его собственный риск будет столь велик, если он допустит ошибку там, где это касается кого-то другого, как это было бы, если бы он совершил какую-то ошибку в отношении своего сына.

[5] εἴ τι περὶ τὸν υἱόν. καίτοι πρότερον αὐτὸς ἐν Θήβαις ὁμηρεύων Πελοπίδᾳ τε συνῆν, ἀνδρὶ πεπαιδευμένῳ, ὥστε καὶ ἐραστὴν ἔφασαν αὐτοῦ τὸν Πελοπίδαν γενέσθαι, καὶ Ἐπαμεινώνδου τά τε ἔργα ἑώρα καὶ τῶν λόγων δὲ ἤκουεν, ὃς οὐκ ἀπὸ ταὐτομάτου τοσοῦτον ἴσχυσεν ἐν τοῖς Ἕλλησι καὶ τοσαύτην μεταβολὴν ἐποίησεν, ὥστε [p. 95] καταλῦσαι Λακεδαιμονίους τοσοῦτον χρόνον ἄρχοντας, ἀλλὰ Λύσιδι ὁμιλήσας τῷ Πυθαγόρου μαθητῇ. ὅθεν οἶμαι πολὺ διήνεγκεν ὁ Φίλιππος τῶν πρότερον ἐν Μακεδονίᾳ βασιλευσάντων. ἀλλ̓ ὅμως τοιαύτης παιδείας ἐπιτυχὼν οὐκ ἐθάρρει τὸν Ἀλέξανδρον αὐτὸς

[5] И все же ранее сам Филипп, будучи заложником в Фивах, не только был связан с Пелопидом, образованным человеком — вследствие чего даже поговаривали, что Пелопид был его любовником, — но он также был свидетелем деяний Эпаминонда и прислушивался к его словам; и это была не простая случайность, что Эпаминонд приобрел такую власть среди греков и произвел в Греции такие большие перемены, что сверг спартанцев, несмотря на их продолжительное правление, а потому, что он беседовал с Лизием, учеником Эпаминонда. о Пифагоре. Это, как мне кажется, объясняет, почему Филипп намного превосходил тех, кто ранее стал царями Македонии. И все же, несмотря на все это, хотя ему посчастливилось получить столь хорошее образование, у него не хватило смелости самому наставлять Александра.

[6] διδάσκειν. εὕροι δ̓ ἄν τις σπανίως μὲν φιλοσόφους ἄρξαντας ἐν τοῖς ἀνθρώποις, λέγω δὲ τὰς ὠνομασμένας ἀρχάς, στρατηγοὺς ἢ σατράπας ἢ βασιλέας καθισταμένους: πλεῖστα δὲ καὶ μέγιστα ἀπολαύσαντας αὐτῶν ἀγαθὰ τοὺς ἀρχομένους: Σόλωνος μὲν Ἀθηναίους καὶ Ἀριστείδου καὶ Περικλέους τοῦ Ἀναξαγόρου μαθητοῦ, Θηβαίους δὲ Ἐπαμεινώνδου, Ῥωμαίους δὲ Νόμα, ὅν φασί τινες τῆς Πυθαγόρου σοφίας μετασχεῖν: Ἰταλιώτας δὲ σύμπαντας τῶν Πυθαγορικῶν, τοσοῦτον χρόνον εὐδαιμονήσαντας καὶ μετὰ πλείστης ὁμονοίας καὶ εἰρήνης πολιτευσαμένους, ὅσον ἐκεῖνοι χρόνον τὰς

[6] Однако, хотя можно было бы обнаружить, что философы редко становились правителями среди людей — я имею в виду, что они занимали должности, называемые “офисами”, служили генералами, сатрапами или царями, — с другой стороны, те, кем они правили, извлекли из них самые многочисленные и важнейшие выгоды — афиняне от Солона, Аристидида и Перикла, ученика Анаксагора; фиванцы от Эпаминонда; римляне от Нумы, который, как говорят некоторые, был немного знаком с философией Пифагора; и итальянские греки в целом произошли от пифагорейцев, ибо эти греки процветали и вели свои муниципальные дела с величайшим согласием и миром именно до тех пор, пока эти пифагорейцы управляли своими городами.

[7] πόλεις διεῖπον. καὶ κοινῇ δὲ τὰ ἰσχυρότατα τῶν ἐθνῶν, ἐπειδὴ οὐ δύνανται ἀεὶ βασιλεύεσθαι ὑπὸ τῶν φιλοσόφων, ἐπιστάτας τοῖς βασιλεῦσι καὶ ἄρχοντας τούτους ἀπέδειξαν: Πέρσαι μὲν οἶμαι τοὺς καλουμένους παῤ αὐτοῖς μάγους, οἳ τῆς φύσεως ἦσαν ἔμπειροι καὶ τοὺς θεοὺς ᾔδεσαν ὡς δεῖ θεραπεύειν: Αἰγύπτιοι δὲ τοὺς ἱερέας, οἳ τὴν αὐτὴν ἐπιστήμην εἶχον τοῖς μάγοις, τῶν θεῶν ἐπιμελούμενοι καὶ τὰ ξύμπαντα γιγνώσκοντες ὅπῃ τε καὶ ὅπως ἔχοι: Ἰνδοὶ δὲ βραχμᾶνας, ἐγκρατείᾳ καὶ δικαιοσύνῃ διαφέροντας καὶ τῇ πρὸς τὸ θεῖον φιλίᾳ, ὅθεν μᾶλλον ἴσασι τὰ μέλλοντα ἢ οἱ ἄλλοι

[7] Более того, поскольку ими не всегда правят короли-философы, самые могущественные нации публично назначили философов суперинтендантами и должностными лицами своих королей. Таким образом, персы, как мне кажется, назначали тех, кого они называют магами, потому что они были знакомы с Природой и понимали, как следует поклоняться богам; египтяне назначали жрецов, которые обладали теми же знаниями, что и маги, посвящали себя служению богам и знали, как и почему все происходит; индийцы назначали брахманов, потому что они отличаются самообладанием и праведностью, а также своей преданностью божественному, в результате чего они знают будущее лучше, чем все другие люди знают свое непосредственное настоящее;

[8] ἄνθρωποι τὰ παρόντα αὐτοῖς: Κελτοὶ δὲ οὓς ὀνομάζουσι Δρυΐδας, καὶ τούτους περὶ μαντικὴν ὄντας καὶ τὴν ἄλλην σοφίαν: ὧν ἄνευ τοῖς βασιλεῦσιν οὐδὲν ἐξῆν πράττειν οὐδὲ βουλεύεσθαι, ὥστε τὸ μὲν ἀληθὲς ἐκείνους ἄρχειν, τοὺς δὲ βασιλέας αὐτῶν ὑπηρέτας καὶ διακόνους γίγνεσθαι τῆς γνώμης ἐν θρόνοις χρυσοῖς καθημένους καὶ οἰκίας μεγάλας οἰκοῦντας καὶ πολυτελῶς εὐωχουμένους. καὶ γὰρ δὴ τοῦτον εἰκός ἐστι πᾶσαν ἀρχὴν ἱκανώτατα διοικῆσαι, ὃς τὴν χαλεπωτάτην ἀρχὴν διηνεκῶς ἄρχων δύναται παρέχειν ἀναμάρτητον

[8] кельты назначали тех, кого они называли друидами, которые также были посвящены пророческому искусству и мудрости в целом. Во всех этих случаях королям не разрешалось что-либо делать или планировать без помощи этих мудрецов, так что на самом деле правили именно они, в то время как короли становились их слугами и исполнителями их воли, хотя они и восседали на золотых тронах, жили в больших домах и роскошно пировали.

И действительно, разумно ожидать, что любой пост наиболее умело займет тот человек, который, постоянно занимая самую трудную из всех должностей, сможет показать себя свободным от ошибок.

[9] αὑτόν. ὁ τοίνυν φιλόσοφος ἀεὶ αὑτοῦ ἄρχει: ὃ τῷ παντὶ χαλεπώτερον ἢ συμπάντων μὲν Ἑλλήνων, συμπάντων δὲ βαρβάρων βασιλεύειν. ποῖον μὲν γὰρ οὕτως ἄγριον ἀνθρώπων γένος ἐστὶν ὡς ὀργαί τε καὶ φθόνοι καὶ φιλονικίαι, ὧν αὐτὸν ἐγκρατῆ εἶναι [p. 96] δεῖ; ποῖον δὲ οὕτω πανοῦργον καὶ ἐπίβουλον καὶ προδοτικὸν ὡς ἡδοναί τε καὶ ἐπιθυμίαι, ὧν αὐτὸν οὐδέποτε ἡττᾶσθαι δεῖ; ποῖον δὲ οὕτω βίαιον καὶ καταπληττόμενον καὶ ταπεινοῦν τὰς ψυχὰς ὡς φόβοι τε καὶ λῦπαι, οἷς οὔποτε αὐτὸν πρέπει ὑπείκοντα ὀφθῆναι;

[9] Например, философ всегда владеет собой; а это в целом труднее, чем быть царем над всеми греками или всеми варварами. Ибо какая человеческая раса столь же дика, как гнев, зависть и соперничество - вещи, над которыми философ должен сохранять контроль? Какая раса столь же коварна, многочисленна интригами и предательна, как удовольствия и похоти, которые он никогда не должен преодолевать? Какая раса столь же жестока, ужасающа и унижает человеческие души, как страх и боль, которым он никогда не должен поддаваться?

[10] ποῖα δὲ ὅπλα, ποῖα δὲ ἐρύματα πρὸς ταῦτα προβέβληται, οἷα οἵ τε βασιλεῖς καὶ στρατηγοὶ πόλεως πρὸς τοὺς πολεμίους; ποίοις δὲ συμμάχοις ἢ δορυφόροις ἐπὶ ταῦτα χρῆσθαι δυνατόν, εἰ μή γε τοῖς σοφοῖς καὶ φρονίμοις λόγοις; τίσι δὲ ἄλλοις ἐντείλασθαι φυλακὰς ἢ ἐπιτρέψαι φρουρεῖν, ἦ ποίοις χρήσασθαι διακόνοις; ἆῤ οὐκ αὐτὸν δεῖ καὶ νύκτωρ καὶ μεθ̓ ἡμέραν φροντίζοντα καὶ ἀγρυπνοῦντα τὴν φυλακὴν ταύτην ἔχειν, ὅπως μὴ λάθῃ αὑτὸν ἤτοι ἀνασεισθεὶς ὑπὸ ἡδονῶν ἢ καταπλαγεὶς ὑπὸ φόβων ἢ παρακρουσθεὶς ὑπὸ ἐπιθυμίας ἢ ταπεινωθεὶς ὑπὸ λύπης, ὥστε ἀποστῆναι τῶν

[10] Опять же, какими доспехами, какими средствами защиты он обладает для защиты от этих усилий, такими, какие есть у королей и генералов против врага? Каких союзников или телохранителей он может использовать против них, если только это не слова мудрости и благоразумия? Кого еще он может попросить нести караульную службу или доверить стоять на страже, или каких слуг он может нанять? Не обязан ли он, напротив, сам нести эту вахту и днем, и ночью, с тревожными мыслями и бдительностью, чтобы, прежде чем он осознает это, он не был возбужден удовольствиями, или напуган страхами, или обманут похотью, или унижен болью и таким образом не был вынужден отказаться от тех действий, которые являются лучшими и наиболее праведными, превратившись в предателя по отношению к самому себе?

[11] βελτίστων καὶ δικαιοτάτων ἔργων προδότης αὑτοῦ γενόμενος; τῷ δὲ τὴν ἀρχὴν ταύτην ἰσχυρῶς καὶ ἐγκρατῶς ἄρχοντι οὐ χαλεπὸν ἤδη καὶ συμπάντων ἀνθρώπων κρείττω γίγνεσθαι. ὁπόταν δὲ ταῦτα διεξίω περὶ τῶν φιλοσόφων, μηδείς με ἡγείσθω πρὸς τὸ σχῆμα ἀφορῶντα λέγειν καὶ πρὸς τὸ ὄνομα. οὔτε γὰρ τὸν οἶνον ἐκ τοῦ κεράμου κρίνουσιν οἱ νοῦν ἔχοντες: πολλάκις γὰρ εὑρήσεις ἐν σπουδαίῳ κεράμῳ τὸν ἐκ τῶν καπηλείων οἶνον ἐξεστηκότα: οὔτε

[11] Однако человеку, который руководит этой должностью с твердостью и самообладанием, с этого момента нетрудно показать свое превосходство даже над всем миром.

Но когда я вдаюсь в эти подробности, касающиеся философов, пусть никто не думает, что я говорю с оглядкой на внешний вид и ярлык. Ибо, как разумные люди не судят о вине по кувшину, в котором оно хранится, — ибо часто в отличном кувшине вы найдете испорченное вино из таверн, — так и они не судят образованного человека по его одежде.

[12] τὸν ἄνδρα τὸν πεπαιδευμένον ἐκ τοῦ σχήματος. τοὺς μέντοι πολλοὺς οὐ θαυμάζω ἐξαπατᾶσθαι ὑπὸ τοῦ τοιούτου. τὸν γὰρ Ὀδυσσέα καὶ τὸν Ἶρον οἱ μνηστῆρες συνέβαλον διὰ τὸ σχῆμα ὡς οὐδὲν διαφέροντας. ἔφη δέ τις τῶν ὀλίγῳ πρότερον φιλοσόφων οὐ φαῦλον, τὸ Ἰσμηνίου τοῦτο μάλιστα ἀγανακτεῖν, τὸ καλεῖσθαι αὐλητὰς τοὺς τυμβαύλας, οὐ παντελῶς ὅμοιον ὄν, ἐμοὶ δοκεῖ. οὐ γὰρ βλάπτουσιν οὐδὲν οἱ τυμβαῦλαι τοὺς νεκροὺς οὐδ̓ ἐνοχλοῦσιν, τῶν δὲ προσποιουμένων φιλοσοφεῖν ἔνιοι καὶ πολλὰ χαλεπὰ ἐργάζονται.

[12] И все же я не удивлен, что большинство людей обманываются подобными вещами. Например, женихи натравливали Одиссея на Ируса из-за их одежды, полагая, что они ничем не отличаются. Но один из философов, живших не так давно, хорошо сказал, что Исмению особенно злило, что волынщиков на похоронах называют флейтистами, хотя, как мне кажется, это не совсем одно и то же. Ибо волынщики на похоронах не причиняют вреда мертвым и не раздражают их, тогда как некоторые из тех, кто называет себя философами, на самом деле совершают много печальных поступков.

[13] ἀλλὰ τοῦ γε ὄντως φιλοσόφου τὸ ἔργον οὐχ ἕτερόν ἐστιν [p. 97] ἢ ἀρχὴ ἀνθρώπων. ὅστις δὲ ὀκνεῖ τὴν αὑτοῦ πόλιν ἑκοῦσαν καὶ ἐπικαλουμένην διοικεῖν, οὐ φάσκων ἱκανὸς εἶναι, ὅμοιός ἐστιν ὥσπερ εἴ τις τὸ μὲν ἑαυτοῦ σῶμα θεραπεύειν μὴ θέλοι, ἀξιῶν ἰατρὸς εἶναι, ἄλλους δὲ ἀνθρώπους ἰατρεύοι προθύμως ἀργύριον ἢ τιμὰς λαμβάνων, ὥσπερ ἐλάττω μισθὸν ὄντα ἑτέρου μισθοῦ τὴν ὑγίειαν, ἢ εἴ τις ἀξιῶν ἱκανὸς εἶναι παιδοτρίβης ἢ γραμμάτων διδάσκαλος ἀλλοτρίους μὲν παῖδας θέλοι διδάσκειν, τοὺς δὲ αὑτοῦ πέμποι πρὸς ἄλλον τινὰ τῶν φαυλοτέρων, ἢ εἴ τις ἀμελήσας τῶν ἑαυτοῦ γονέων ἀλλοτρίους ἐθέλοι προτιμᾶν, οὓς ἂν αἴσθηται πλουσιωτέρους ἐκείνων

[13] Однако функция настоящего философа заключается не в чем ином, как в том, чтобы править людьми. Но если человек, утверждая, что он некомпетентен, неохотно управляет своим собственным городом, когда тот желает, чтобы он это делал, и призывает его к этому, это все равно, как если бы кто-то отказался лечить свое собственное тело, хотя и называет себя врачом, и все же должен с готовностью лечить других людей в обмен на деньги или почести, точно так же, как если бы его здоровье было меньшим вознаграждением, чем другого рода; или, опять же, это как если бы кто-то, утверждающий, что он способный тренер спортсменов или учитель литературы, был готов учить чужих сыновей, но отправил своего собственного сына к кому-то другому. другой человек с меньшим положением; или как если бы кто-то, пренебрегающий своими собственными родителями, был готов предпочесть родителей других, при условии, что он найдет их более богатыми или более выдающимися, чем его собственные.

[14] ἢ μᾶλλον ἐνδόξους. οὔτε γὰρ δικαιότερον οὔτε μὰ Δία ἥδιον τῶν ἀναγκαίων ὑπεριδόντα τοῖς μηδὲν προσήκουσιν ὠφέλιμον γίγνεσθαι. ῾οὐκοῦν τό γε ἀκόλουθόν ἐστι τοῖς λόγοις τούτοις ἄρχειν αὐτὸν βουλομένων ἡμῶν̓. ἀλλ̓ εὖ ἴστε ὅτι εἰ μή τι ἦν ἀδύνατον, οὐκ ἂν περιέμενον ὥστε ὑμᾶς ἀξιοῦν, ἀλλ̓ αὐτὸς ἂν ἠξίουν καὶ παρεκάλουν. ἓν γάρ τι καὶ τοῦτό ἐστι τῶν καλῶν καὶ σωφρόνων, αὐτὸν παραγγέλλοντα καὶ χάριν εἰδότα τῆς χειροτονίας ἄρχειν τῶν πολιτῶν, ἀλλὰ μὴ καθαιροῦντα μηδὲ ἄτιμον τὸ πρᾶγμα ποιήσαντα.

[14] Ибо нет ничего более праведного и, клянусь Небом, более приятного в том, чтобы презирать тех, кто связан кровными узами, а затем служить тем, кто вообще не является родственниками.

Очень хорошо, вывод, который следует сделать из этих замечаний, состоит в том, что философ должен занимать этот пост, раз вы этого хотите. Однако вы можете быть уверены, что, если бы не было какого-то непреодолимого препятствия, я бы не ждал, когда меня попросят, а сам просил, да, умолял вас. Ибо это тоже признак благородных и здравомыслящих людей, что человек должен править своими согражданами, сам выдвигая свою кандидатуру и будучи благодарным за свое избрание, вместо того чтобы принижать честь или даже превращать ее в бесчестье.

[15] τί οὖν ἐστι τὸ ἀδύνατον ἐν τῷ παρόντι; ἐγὼ μὲν καὶ τἄλλα ἀξιῶ πιστεύεσθαι, ἐφ̓ ὧν λέγω: οὐδέποτε γὰρ ὑμᾶς ἐξηπάτησα, ὡς ἐγὼ νομίζω, ὑπὲρ οὐδενός: οὐδὲ πρότερον ἄλλως διανοούμενος εἶπον, ἀλλ̓ ἀεὶ πλείους ἀσχολίαι καταλιπεῖν μέχρι τοῦδε οὐχ ἑκόντα με κατέσχηκεν. τὸ δὲ νῦν οὐκέτι ἐγχωρεῖ σχεδόν. οὔτε γὰρ ἐμοὶ οὔτε ἴσως ὑμῖν ἄμεινόν ἐστιν ἐμὲ διατρίβειν ἐνθάδε. ὥστε παραιτοῦμαι τὴν ψῆφον. ἐπίσταμαι γὰρ ὅτι οὐκ ἂν ἐδεήθη ἐξετάσεως, ἀλλὰ ὥσπερ πρότερον ἐν τῷ φανερῷ πάντες ἐψηφίσασθε, ὁπότε με ὑπενοήσατε βούλεσθαι, τὸ αὐτὸ καὶ νῦν ἂν ἐποιήσατε. ἀλλ̓ οὐκ ἔχω οὕτως, ἀλλ̓ ἵνα μὲν ἄρξω, ἐπίσταμαι ὅτι οὐκ ἂν ἔδει με παρακαλεῖν, ἵνα δὲ ἀφεθῶ, ὑπὲρ τούτου παρακαλῶν οὐκ αἰσχύνομαι. [p. 98]

[15] Что же тогда является непреодолимым препятствием в данном случае? Я думаю, что заслуживаю того, чтобы мне верили во всем остальном, о чем я говорю, — ибо, по моему мнению, я никогда ни в чем вас не обманывал, и в прошлом я не говорил одно, а имел в виду другое, — и все же у меня всегда было слишком много обязательств, и вопреки моему собственному желанию мне до сих пор мешали отказаться от них. А теперь это вообще невозможно, с практической точки зрения. Ибо не в моих интересах, и, возможно, не в ваших тоже, чтобы я задерживался здесь. Поэтому я прошу отклонить мое избрание. Ибо я уверен, что мне не следовало подвергаться расследованию, но что точно так же, как ранее вы избрали меня единогласно путем аккламации, когда заподозрили, что я готов вступить в должность, вы сделали бы то же самое и сейчас. Однако я так не думаю; но хотя я знаю, что для того, чтобы занимать должность, я не был бы обязан обращаться к вам, все же для того, чтобы быть освобожденным от должности, я не стыжусь обращаться к вам.

ПЯТИДЕСЯТАЯ РЕЧЬ: О ЕГО ПРОШЛОМ ПОСЛУЖНОМ СПИСКЕ, ПРОИЗНЕСЕННАЯ ПЕРЕД СОВЕТОМ

ΠΕΡΙ ΤΩΝ ΕΡΓΩΝ ΕΝ ΒΟΥΛΗΙ.

ПЯТИДЕСЯТАЯ РЕЧЬ: О ЕГО ПРОШЛОМ ПОСЛУЖНОМ СПИСКЕ, ПРОИЗНЕСЕННАЯ ПЕРЕД СОВЕТОМ

Этот Дискурс действительно датируется более ранним периодом, чем Или. , хотя интервал между ними, по-видимому, очень короткий. В одном Дио отказывается от стремления стать архонтом, объявляя о своем намерении покинуть Прусу (50.7), в другом он отказывается от этой должности в связи с уже проходящими выборами, ссылаясь на свой уход как на событие ближайшего будущего (49.15). Планируемое путешествие кратко упоминается также во вступительном предложении Или. Возможное объяснение причины поездки и неоднократной ее отсрочки предлагается во Введении к Или. .

Наша беседа не дает четкого представления о причине проведения заседания Совета. Возможно, это было очередное заседание этого органа, хотя мы узнаем, что (§ 10) что Дио был обвинен во вмешательстве в его созыв. В любом случае обстановка для этой защиты его прошлого рекорда была весьма драматичной. Председательствующим, должно быть, был его собственный сын (τὸννἰὸν τοῦτον, § 5), к недавнему избранию которого архонтом Дио, по-видимому, относится закрытие редакции. . Сам Дио был членом Совета, поскольку в § 10 он прилагает некоторые усилия, чтобы объяснить, почему он не присутствовал на предыдущих заседаниях.

Арним с некоторой долей правдоподобия утверждает, что, когда в предыдущий раз Дион отказался от избрания архонтом, он организовал замену своего сына на эту должность. Мы не знаем точного возраста сына на момент его избрания, но ссылка на его неопытность (Or. 48.17) заставляет нас предположить, что он был молод для высшего поста в государстве, и это предположение подтверждается заключительным предложением настоящего Рассуждения с исправлениями Кэппса. Что более естественно, то, чем Дио враги должны выкладывать отчет о том, что сын был просто кошачьей лапы для отца, и что, во время уклонения от обязанностей офис, Дио был осуществлять все свои прерогативы — ἁπλῶς νομίζουσι πάντα τὰ τῆς ἀρχῆς γίγνεσθαι κατὰ τὴν ἐμὴν γνώμην, § 10? В противовес этим слухам Дион приводит излюбленный греческий аргумент о вероятности, указывая на свой предыдущий послужной список и утверждая, что было бы непоследовательно, особенно для человека его возраста, воздерживаться от осуществления прерогатив члена Совета, в то же время пытаясь узурпировать функции его председательствующего должностного лица. Тот факт, что вскоре после этого он был выдвинут кандидатом на этот пост, говорит либо о том, что его аргументы, либо лесть, либо и то и другое заставили оппозицию замолчать, либо о том, что его враги на самом деле были очень незначительным меньшинством. В этих вифинских обращениях содержится множество свидетельств его популярности и влияния в Прусе.

[1] Ἐγὼ καὶ πρότερον μὲν ὑμᾶς ἠγάπων, ὦ ἄνδρες, ὥσπερ εἰκὸς ἦν τὸν ἄνδρα τὸν ἐπιεικῆ καὶ οὐκ ἀνόητον τὸ φρονιμώτατον στέργειν τῆς πατρίδος καὶ βεβαιότατον: τὸ δὲ ὑμῶν ἄλλους προτιμᾶν ὅμοιον ὥσπερ εἴ τις φιλόπολις εἶναι λέγων ταῖς οἰκίαις μὲν ἥδοιτο καὶ τοῖς ἐργαστηρίοις τοῖς ἐν τῇ πόλει, τὴν δὲ ἀγορὰν καὶ τὸ πρυτανεῖον καὶ τὸ βουλευτήριον καὶ τὰ ἄλλα ἱερὰ ἀμελέστερον ὁρῴη, ἢ νὴ Δία εἴ τις Λακεδαιμονίων τὸ μὲν πλῆθος ἐφίλει, τοὺς δὲ βασιλέας καὶ τοὺς ἐφόρους καὶ τοὺς γέροντας ἠτίμαζε τοὺς σωφροσύνῃ τῶν ἄλλων διαφέροντας καὶ δἰ οὓς ἅπασα ἡ πόλις

Пятидесятая речь: О его прошлом послужном списке, произнесенная перед Советом

Друзья мои, я восхищался вами еще до этого, поскольку действительно следовало ожидать, что честный и не глупый человек будет ценить в своем родном городе то, что наиболее разумно и заслуживает доверия; с другой стороны, ставить других впереди себя - это все равно, как если бы человек, заявляющий о своем патриотизме, восхищался частными домами и мастерскими в своем городе, но с большим безразличием относился к рыночной площади, ратуше, залу советов и другим священным местам; или как если бы, клянусь Небом, спартанец любил город. простые люди, но должны были низко ценить королей, эфоров и старейшин, людей, намного превосходящих всех остальных в благоразумии, людей, чьими усилиями сохранялся город в целом.

[2] ἐσῴζετο. ὅπου καὶ παρὰ τοῖς Ἀθηναίοις, οἳ μάλιστα ἀνθρώπων ἐδημοκρατοῦντο καὶ πλεῖστον ἔνεμον τοῖς πολλοῖς καὶ δημοτικοῖς, οὐδεὶς πώποτε οὕτως ἐγένετο θρασὺς δημαγωγός, οὐδὲ Ὑπέρβολος ἐκεῖνος ἢ Κλέων, ὥστε τὸν Ἄρειον πάγον ἢ τὴν βουλὴν τοὺς ἑξακοσίους ἀτιμότερον τοῦ δήμου νομίζειν. εἰ δὲ συνεχῶς μέμνημαι Λακεδαιμονίων καὶ Ἀθηναίων, συγγνώμην ἐχέτωσαν οἱ πάνυ δριμεῖς, ὅτι τῶν τοιούτων παραδειγμάτων ὑμᾶς ἀξίους κρίνω, καὶ πρὸς Ἕλληνας, ὡς οἶμαι, διαλεγόμενος οὐκ ἄλλων τινῶν μᾶλλον

[2] Снова возьмем афинян, у которых было самое демократическое правительство в мире и которые предоставили самые многочисленные привилегии массам и народной партии; у них никогда не было демагога, даже пресловутого Гиперболы или Клеона, настолько дерзкого, чтобы относиться к Ареопагу или Совету Шестисот с меньшим почтением, чем простые люди. Но если я постоянно ссылаюсь на спартанцев и афинян, пусть придирчивые критики простят меня, потому что я считаю вас достойными таких сравнений и потому что, обращаясь к грекам, как я считаю, в данном случае, я считаю уместным ссылаться не на кого-либо, кроме греков первого ранга.

[3] ἡγοῦμαι πρέπειν μνημονεύειν ἢ τῶν ἄκρως Ἑλλήνων. τῆς δ̓ οὖν εὐνοίας τῆς πρὸς ὑμᾶς καὶ τῆς πίστεως ἐκεῖνο ὑμῖν γιγνέσθω τεκμήριον, ὅτι μήτε ἑταιρείᾳ τινὶ πεποιθὼς μήτε συνήθεις ἐξ ὑμῶν ἔχων τινὰς θαρρῶν εἰσέρχομαι πρὸς ὑμᾶς, καὶ νομίζω μηδενὸς ἔλαττον ἂν ἔχειν, δῆλον ὅτι τῇ κοινῇ φιλίᾳ πεπιστευκὼς καὶ τῇ πρὸς ἅπαντας εὐνοίᾳ, μή γε ἰσχυρὸς ἢ φοβερὸς εἶναι δοκῶν ἢ βουλόμενος ὡς διὰ τοῦτο θεραπεύεσθαι. εἰ δὲ ἠλέουν τοὺς δημοτικούς, ὅτε ἦσαν ἐλεεινοί, καὶ καθ̓ ὅσον οἷόν τε ἦν ἐπικουφίζειν ἐπειρώμην, οὐθέν ἐστι τοῦτο σημεῖον τοῦ πρὸς ἐκείνους ἔχειν οἰκειότερον: ἐπεὶ καὶ τοῦ σώματος ἀεὶ τὸ κάμνον θεραπεύομεν καὶ πλείονα ποιούμεθα πρόνοιαν ποδῶν ἢ ὀφθαλμῶν, ὅταν οἱ [p. 99]

[3] Как бы то ни было, пусть это будет вашим доказательством моей доброй воли к вам, а также моего доверия к вам, что я прихожу к вам с уверенностью не потому, что я полагаюсь на какой-то политический клуб, и не потому, что у меня есть среди вас близкие друзья; более того, я верю, что должен стоять перед вами так же высоко, как любой другой человек, очевидно, потому, что я основал свою уверенность на моей дружбе ко всем и моей доброй воле ко всем, а не на том, что я избран влиятельным или грозным человеком или стремлюсь заслужить благосклонность по такой причине. С другой стороны, если я действительно жалел палату общин в то время, когда они были предметом жалости, и если я изо всех сил старался облегчить их бремя, это не признак того, что я в более дружеских отношениях с ними, чем с вами. Мы знаем, что в случае с телом мы всегда лечим больную часть, и что мы уделяем больше внимания ступням, чем глазам, если ступни болят и были травмированы, в то время как глаза в нормальном состоянии.

[4] μὲν ἀλγῶσι καὶ πεπονθότες ὦσιν, οἱ δὲ ὑγιαίνωσιν. εἰ δὲ εἶπον ἐλεεινοὺς τοὺς δημοτικούς, μηδεὶς ὑπολάβῃ λέγειν με ὡς ἄδικα καὶ παράνομα ἔπασχον, ὁπότε καὶ τοὺς ὑπὸ ἰατρῶν τεμνομένους ἢ καομένους, ἐπὶ σωτηρίᾳ πάσχοντας ταῦτα, ἐλεοῦμεν, καὶ δακρύουσιν ἐπ̓ αὐτοῖς καὶ μητέρες καὶ πατέρες, εἰδότες ὠφελουμένους. ὃ δὲ ἔφην, ὅτι καὶ πρότερον ὑμᾶς ἠγάπων πρὶν ἢ πεῖραν ἱκανὴν εἰληφέναι τῆς διανοίας, νῦν γε ὀμνύω τοὺς θεοὺς ὑμῖν ἅπαντας, ἦ μὴν ἔγωγε τὴν βουλὴν οὐ μόνον ἀξίαν τιμῆς κρίνω καὶ φιλίας, ἀλλὰ καὶ θαυμάζω τὴν ἰσχὺν ὑμῶν καὶ τὴν ἀλήθειαν καὶ

[4] Опять же, если я сказал, что простые люди были объектами жалости, пусть никто не думает, что я имею в виду, что с ними обращались несправедливо и незаконно, поскольку мы также жалеем людей, которых врачи подвергли хирургическому вмешательству или прижиганию, хотя такое лечение предназначено для их выздоровления, и поскольку их матери и отцы одинаково оплакивают их, хотя и знают, что им это на пользу.

Однако, как я уже говорил, хотя я восхищался вами еще до этого, еще до того, как я достаточно изучил ваш характер, теперь, конечно, клянусь вам всеми богами, я, со своей стороны, не только считаю Совет достойным уважения и привязанности, но даже поражен вашей силой, правдивостью и независимостью.

[5] τὴν ἐλευθερίαν. καὶ τοῦτον ἔσχηκα τὸν τρόπον, ὥστε τῷ δήμῳ μὲν ἐκτετικέναι δοκεῖν κατὰ τὴν ἐμαυτοῦ δύναμιν, ὡς πολίτης, ὑμῖν δὲ ὀφείλειν καὶ μηδέποτε ἂν δυνηθῆναι τὴν ὑμετέραν εὔνοιαν ὑπερβαλέσθαι. καὶ τοῦτο δὴ τὸ ῥηθὲν ὑπὸ τῶν παλαιῶν τινος ῥητόρων, ὑπερβολήν τινα ἔχειν δοκοῦν κολακείας, ὅτι ,τὸν δῆμον εἰκότως ἂν ἐν τοῖς ὀφθαλμοῖς περιφεροίμην̔ ἐγὼ δικαίως ἂν εἴποιμι πρὸς ὑμᾶς. καὶ τὸν υἱὸν τοῦτον, εἰ νοῦν ἔχει καὶ σωφρονεῖ, νομίζω πάντα τὸν βίον ὑμῖν ἀναθήσειν καὶ θεραπεύσειν ὑμᾶς οὐχ

[5] Более того, я вел себя таким образом, что, хотя я, как мне кажется, полностью отплатил людям в меру своих возможностей как гражданина, все же я все еще в долгу перед вами, и я никогда не смогу превзойти вашу благосклонность ко мне. И в самом деле, то выражение, которое употребил один из ораторов древности и которое считалось содержащим определенный избыток лести, а именно: “Я мог бы с полным основанием носить общественное достояние с собой в своих глазах”, я мог бы справедливо использовать по отношению к вам. И более того, этот мой сын, если он благоразумен, я верю, что посвятит всю свою жизнь служению вам и будет заботиться о вашем благополучии не меньше, чем я.

[6] ἧττον ἐμοῦ. τίνος γενομένου, φήσει τις, καὶ τίνα τῶν ἀνδρῶν πεῖραν εἰληφὼς οὕτως ὑπερδιατείνῃ; ἴσως ἐπίπνοιά τις μοι γέγονεν αὐτόματος καὶ φορὰ τῆς ψυχῆς τοιαύτη πρὸς ὑμᾶς: ἐκεῖνο δ̓ οὖν ἐπίστασθε σαφῶς ὅτι οὔτε δῆμον οὔτε βουλὴν οὔτε ἄνδρα σατράπην ἢ δυνάστην ἢ τύραννον στέργειν ἢ θεραπεύειν τοῖς λόγοις ἐγὼ δύναμαι, μὴ παῤ ἐμαυτῷ πρότερον αὐτὸν ἐπαινέσας καὶ τὸ τῆς ψυχῆς ἦθος ἀποδεξάμενος. ὑμᾶς δὲ ὁρῶ σχεδὸν ὁσάκις ὑμῶν γέγονε πεῖρα τῆς διανοίας μηδὲν πώποτε ἄδικον μηδὲ ἀμφίβολον μηδὲ ταπεινὸν μηδὲ εὐμετάβολον μηδὲ ἀναίσθητον ἢ

[6] “Что же произошло, - скажет кто-нибудь, - и какой опыт общения с джентльменами у вас был, что вы так экстравагантны в своих выражениях?” Возможно, это вдохновение, пришедшее ко мне спонтанно, духовный импульс такого рода в вашем направлении; но, во всяком случае, я хотел бы, чтобы вы четко знали одно— я не могу лелеять или одаривать своим красноречием ни общинников, ни Совет, ни человека, будь он сатрапом, или принцем, или тираном, не похвалив их сначала перед самим собой и не одобрив характер их духа. Но в вашем случае, практически каждый раз, когда происходила проверка вашего характера, я вижу, что вы никогда не проявляли никакой несправедливости, или двурушничества, или низости, или непостоянства, или бесчувственности, или уступки крику или раздражению.

[7] θορύβων ἢ πραγμάτων ἐπιδεδειγμένους: ὥστε εἴποιμ̓ ἂν θαρρῶν, ἔχετε μὲν προστάτας χρηστούς, οὐδένα δὲ ἄξιον ἑαυτῶν, ἀλλ̓ οὐδὲ τῶν πρότερον ἢ τὸν ἐμὸν πατέρα ἢ πάππον οὐδὲ τοὺς τῶν ἄλλων, [p. 100] πάντας ἀγαθοὺς καὶ τιμῆς ἀξίους. καὶ μηδείς με νομίσῃ λέγειν ἐμαυτὸν εἰσποιοῦντα τῷ προΐστασθαι τῆς βουλῆς: ἐγὼ μὲν γὰρ ἄπειμι διὰ πολλὰς αἰτίας ῾καὶ πιστεύσατε ὡς νῦν γοῦν ἀληθῶς λέγὠ καὶ ἴσως οὐκ ἐμαυτοῦ χάριν ὠφελείας ἢ τρυφῆς τινος: ἣν

[7] И поэтому я могу с уверенностью сказать, что, хотя у вас были превосходные лидеры, у вас не было никого настолько превосходного, насколько вы заслуживаете, нет, даже моего отца или моего деда прошлых дней, ни предков остальных из вас, хороших людей, заслуживающих почестей, какими бы они ни были.

И пусть никто не думает, что я пытаюсь с помощью ораторского искусства пробиться на пост председателя Совета; ибо я покидаю Прусу по целому ряду причин — и вы должны верить, что на этот раз, по крайней мере, я говорю правду и, возможно, не ради особой выгоды или какого-либо потакания своим желаниям; действительно, я не смог скрыть своей цели.

[8] δὲ εἶχον ἀποκρύψασθαι γνώμην οὐκ ἐδυνάμην. καὶ οὐκ ἔστι δέος μήποτε ἐγὼ δόξω κολακεύειν ὑμᾶς, οὐ κολακεύσας τὸν ἐχθρὸν τύραννον οὐδὲ ῥῆμα ἀγεννὲς οὐδὲ ἀνελεύθερον εἰπών, ὅτε πολλοῖς ἀγαπητὸν ἦν ζῆν ὁτιοῦν πράττουσι καὶ λέγουσιν. ἀλλά μοι δοκεῖ μέγα καὶ θεῖον εἶναι τὸ γιγνόμενον παῤ ὑμῖν. ἰδίᾳ μὲν γὰρ ὁποῖοί ποτέ ἐστε, οὐ σφόδρα ἀκριβῶς ἐπίσταμαι: νομίζω δὲ βελτίους τῶν πολλῶν. κοινῇ δέ, ὅταν συνέλθητε δεῦρο ἢ πάλιν εἰς τὴν ἐκκλησίαν, οὐδὲν πώποτε οὔτε ταπεινὸν οὔτε ἀνελεύθερον οἶδα εἰπόντας ἢ φρονήσαντας ὑμᾶς, οὐ παράκλησιν ἰσχύουσαν παῤ ὑμῖν, οὐχ ὑπόσχεσιν, οὐκ ἀπειλήν, εἴ τις ἄρα τοιοῦτός ἐστιν, ὥστ̓ ἰσχύειν ἀπειλῶν. διὰ τί δὲ μὴ φῶ τὰ δοκοῦντα ἐμαυτῷ, καθάπερ δέον τὸν φιλόσοφον τὰ πονηρὰ μόνον ἐξελέγχειν, τὰ δὲ βελτίω παρακαλύπτεσθαι, ἢ τὴν ἀλήθειαν οὐκ ἐπὶ μόνοις τοῖς κακοῖς οὖσαν ὠφέλιμον, ἀλλ̓ οὐ καὶ ἐπὶ τοῖς ἀγαθοῖς οὐδὲν ἧττον, ὅτι εὔφημος;

[8] Кроме того, нет никаких опасений, что меня когда-нибудь сочтут виновным в том, что я льстил вам, поскольку я не льстил ненавистному тирану и не произнес ни единого низкого или подобострастного слова в то время, когда многие были рады спасти свою жизнь любым делом или словом вообще. Напротив, ваш способ ведения дел кажется мне грандиозным, да, сверхчеловеческим. Ибо, хотя я не знаю с абсолютной точностью, каковы вы в частной жизни — хотя я считаю, что вы выше большинства людей, — я знаю, что как корпоративная организация, когда бы вы ни собирались здесь или, может быть, в Ассамблее, вы никогда не говорили и не думали ничего низменного или раболепного, и эти мольбы, ни обещания, ни угрозы не имеют для вас никакого веса — при условии, конечно, что есть кто-то настолько низкий, чтобы пытаться одержать верх угрозами. Но почему бы мне не высказать свое мнение — как если бы философ должен был ограничиться разоблачением того, что плохо, и сокрытием того, что лучше, или как если бы истина была полезна только в связи со злом, а не в не меньшей степени в связи с хорошими вещами, потому что она хвалебна!

[9] σὺ οὖν, φήσει τις, ἐγκώμιον ἀναστὰς ἠθέλησας εἰπεῖν τῆς βουλῆς; καὶ τί δεινόν, ἐὰν ἀληθὲς ᾖ; τὸ δὲ ἐγκώμιον τοῦτο, ἐὰν φαίνησθε ἀνόμοιοι τοῖς λεγομένοις, οὐχ ὑμέτερός ἐστιν ἔπαινος, τοῦ δὲ εἰπόντος κατηγορία. ὅμως δὲ οὐκ ἂν ἐποιησάμην οὐδένα λόγον τοιοῦτον, εἰ μὴ σφόδρα ἤλγησα: ὥσπερ καὶ πρότερόν ποτε, ἀκούσας ὅτι καθυφίεμαι τὸ ὑμέτερον, διὰ τοῦτο ἀπελογησάμην, οὐχ ὑπερορῶν ἀπολογεῖσθαι: πόθεν; οὐδὲ κρίνων ἐμαυτοῦ ταπεινότερον. νυστάζοντι μὲν γάρ, ὥς φασι, δικαστῇ, καὶ νὴ Δία τυράννῳ κακοήθει καὶ πονηρῷ ταπεινὸν ἀπολογεῖσθαι: πολίταις δὲ καὶ συγγενέσι καὶ φίλοις, οὕς τις ἡγεῖται μετρίους, οὐ ταπεινόν, ἀλλ̓ εὔγνωμον καὶ δίκαιον. καὶ τότε οὖν ὀρθῶς ἐποίησα καὶ

[9] “Но тогда, - спросит кто-нибудь, - поднялись ли вы на ноги только для того, чтобы произнести хвалебную речь Совету?” И что в этом шокирующего, при условии, что хвалебная речь правдива? Однако этот мой панегирик, на случай, если вы явно не похожи на то, что о вас говорят, является не панегириком вам, а скорее обвинением оратора. И все же, несмотря на все это, я бы вообще не произносил подобной речи, если бы мне не было очень больно, как однажды уже было, услышать, что я компрометирую ваше положение. И это объясняет, почему я защищался, не гнушаясь оправдываться — зачем мне это? — и не считая это ниже своего достоинства. Ибо, хотя, как говорится, унизительно выступать в защиту перед дремлющим судьей, а также, клянусь Небом, перед злобным и негодяйски настроенным тираном, делать это перед согражданами, родственниками и друзьями, которых считаешь справедливыми, не унизительно, а разумно и справедливо. Так что мое поведение было правильным не только в тот раз, но и гораздо больше теперь, когда я узнал вас лучше.

[10] νῦν πολλῷ μᾶλλον, ὅτε ὑμᾶς σαφέστερον ἐπίσταμαι. πυνθάνομαι [p. 101] γὰρ ὥς τινες ἔδοξαν καὶ λόγος ἐρρύη τοιοῦτος ὡς ἐμὲ ἐμποδὼν γενόμενον τῷ συνάγεσθαι βουλήν: ἐπεὶ καὶ τόδε ἤκουσα ὡς πάντα ἁπλῶς νομίζουσι τὰ τῆς ἀρχῆς γίγνεσθαι κατὰ τὴν ἐμὴν γνώμην. ἐγὼ δὲ ἐκεῖνο μὲν οὐκ ἀφαιροῦμαι τὸν υἱόν, τὸ μηδὲν ἄκοντος ἂν ἐμοῦ ποιῆσαι τῶν ἐφ̓ ἑαυτῷ μηδὲ ἄλλως ἂν ἢ στοχαζόμενον καὶ τῆς ἐμῆς γνώμης: ὀμνύω δὲ μὴ προστάξαι μηδεπώποτε μηδέν, λέγω δὲ τῶν κοινῶν, τὸ δὲ συμβουλεύειν πατέρα ὄντα τὰ κρείττονα δοκοῦντα προστάγματος ἔχει τάξιν. καὶ διὰ τὴν ὑποψίαν ταύτην ἀπὸ χρόνου τινὸς οὐδὲ ταῖς βουλαῖς παρετύγχανον. τὸ γὰρ ἄρχειν αὐτὸν ἀξιώσαντα τῆς πόλεως, ὡς ἱκανὸν ὄντα βουλεύεσθαι ἤδη καὶ διοικεῖν τὰ κοινά, μεταξὺ δὲ ἔργῳ ποιεῖν ἰδιώτην καὶ τῆς ἐξουσίας τῆς κατὰ τὸν νόμον ἄκυρον οὔτε ἄλλως ἐπιεικὲς οὔτε ἴσως αὖ τοῖς τηλικούτοις.

[10] Ибо я узнал — и был поток разговоров такого рода, — что некоторые поверили обвинению в том, что я заблокировал созыв Совета; более того, я слышал также, что они верят, что абсолютно каждое действие правительства осуществляется в соответствии с моими пожеланиями. Но что касается меня, хотя я ни в чем не лишаю своего сына, я имею в виду его нежелание делать что-либо в пределах его собственного контроля вопреки моим желаниям или любым другим способом, кроме угадывания моего мнения, тем не менее, я клянусь, что я вообще никогда не отдавал ему никаких приказов - я имею в виду приказы по общественным вопросам, — хотя для того, кто является отцом, советовать то, что кажется ему предпочтительным, имеет статус приказа. Более того, из-за этого подозрения, о котором я говорил, в течение некоторого времени я не присутствовал на заседаниях Совета. Ибо считать его достойным муниципальной деятельности, поскольку к настоящему времени он компетентен быть советником и управлять государством, но в то же время фактически пытаться сделать его частным лицом и лишить его власти, которая принадлежит ему по закону, — это, говорю я, ни с какой точки зрения неразумно и в то же время нечестно для мужчин моего возраста.

ПЯТЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ БЕСЕДА: В ОТВЕТ ДИОДОРУ

ΠΡΟΣ ΔΙΟΔΩΡΟΝ.

ПЯТЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ БЕСЕДА: В ОТВЕТ ДИОДОРУ

О Диодоре, упомянутом в названии настоящей речи, мы абсолютно ничего не знаем. Дион не дает никаких подсказок в самой речи. Фактически, он не обращается к нему напрямую. Следовательно, мы можем сделать вывод, что название основано на надежной традиции. Похоже, что человек, о котором идет речь, только что произнес речь в Собрании, восхваляющую какого-то гражданина Прусы. Из § 8 ясно, что этот гражданин провел определенные реформы в связи с эфебами. Диодор, возможно, внес предложение — или поддержал — о предоставлении ему более широкой юрисдикции аналогичного характера (см. § 6). Дио последовал за ним с этой короткой речью, цель которой состоит как в том, чтобы выразить свое собственное одобрение предложению, так и в то же время бросить тень подозрения на искренность предыдущего оратора.

Если мы остаемся в неведении относительно Диодора, то мы почти в таком же неведении относительно неназванного получателя милости города. Арним уверенно заявляет, что он сын Дио. Это возможно, но речь не является доказательством этого предположения. Напротив, говорящий проявляет замечательную сдержанность, если мы хотим думать о нем как об отце человека, получающего знаковые почести. Большинство его замечаний посвящено достоинствам его города, и когда он действительно упоминает человека, которого чтит этот город, то использует бесцветные τούτου или τούδε. На самом деле, скорее сатирический тон открытия наказание в § 2, в невольное признание в начале § 4, и возможные предложения от поспешных решений, содержащихся в пункте εὐθὺς ἡγεισθε καὶ ὑμᾶς ἀμείνους δύνασθαι ποιεῖν (§ 8), создают впечатление, что Дио был не в восторге от задачи, стоящей перед ним.

[1] Σφόδρα θαυμάζειν ἔπεισιν, ὦ ἄνδρες, εἴ τις οὐκ ἀποδεχόμενός τινα οὐδὲ ἀγαπῶν ἔπειτα ἀναστὰς ἐπαινεῖ τῷ λόγῳ καὶ ἐνίοτε διῆλθεν ἐγκώμιον μακρὸν καὶ λίαν ἐπιμελῶς συγκείμενον. ὁ γὰρ τοιοῦτος ἄνθρωπος οὐκ ἔστιν ὅ, τι τῶν αἰσχίστων οὐ σύνοιδεν αὑτῷ, φθόνον, μικροψυχίαν, τὸ πάντων ἔσχατον, δουλείαν. λέγεται γοῦν οὐκ ἀτόπως καὶ παρὰ τοῖς παλαιοῖς ῾δούλου τόδ̓ εἶπας.῾ φέρε δή, πῶς οὐκ ἂν εἴη δοῦλος ὁ πρὸς τοσούτους ἅμα ἀνθρώπους ἕτερα ὧν φρονεῖ εἰπών, καὶ ταῦτα οὐχ ἁπλῶς, ἀλλὰ μετὰ φροντίδος καὶ παρασκευῆς, καὶ κολακεύων πολλάκις ἄνθρωπον

Пятьдесят первая беседа: В ответ Диодору

Друзья мои, меня чрезвычайно удивляет, когда человек, который кого-то не одобряет или не любит, тем не менее поднимается, чтобы похвалить его в речи, а иногда пускается в длинную хвалебную речь, очень тщательно составленную. Ибо у такого человека на совести все самое постыдное — зависть, низость духа и, что хуже всего, подобострастие. Во всяком случае, этот термин не случайно использовался древними в этом стихе

Это ты произнес по слову раба.

Да, как может этот человек быть иным, чем раб, который в присутствии стольких людей действует вразрез со своими собственными мыслями — и это тоже не с откровенностью, а с преднамеренностью и холодным расчетом — и часто позволяет себе лесть и восхищение человеком, который ему не нравится? Действительно, это мягко сказано!

[2] καὶ θαυμάζων ὃν οὐ φιλεῖ;μέτριον γὰρ οὕτως εἰπεῖν. καὶ μὴν ὅτι πάντες πάντας ἐγκωμιάζουσι παῤ ἡμῖν ἐπίστασθε δήπου: [p. 102] ὥστ̓ ἐγὼ συνήδομαι καὶ κρίνω μακαρίους ὑμᾶς, εἰ οὕτως φιλοῦμεν πάντες ἅπαντας. τοῦτο γάρ ἐστιν ἀκόλουθον. ἐβουλόμην δ̓ ἄν, ὥσπερ ἐν ταῖς βουλαῖς καὶ ταῖς ἐκκλησίαις πολλῶν ἐγκωμίων ἀκοῦσαι ἔστιν, οὕτως καὶ ἐν τῇ ἀγορᾷ καὶ τοῖς ἄλλοις συλλόγοις. νῦν δὲ παρὰ τὸν τόπον τοιαῦτα ἢ τοιαῦτά ἐστι τὰ λεγόμενα, καὶ ὥσπερ οἱ γυμνάζοντες αὑτοὺς ἐν ταῖς σχολαῖς, καὶ ἡμεῖς ἐγχειροῦμεν εἰς ἀμφότερα. οὐκοῦν, ἂν μὲν εἰς ἐκκλησίαν τις παραγένηται τῶν ξένων, ἡρώων τινῶν ἢ σοφῶν ἡγήσεται τὴν πόλιν: ἂν δ̓ εἰς τὴν ἀγορὰν ἐμβάλῃ, ὁποίων οὐδὲν δεῖ λέγειν: ἐπίστασθε γὰρ αὐτοί.

[2] На самом деле, вы, без сомнения, знаете, что у нас все друг друга хвалят; и поэтому я радуюсь вместе с вами и считаю вас счастливыми, если мы все так друг друга любим — ибо это естественный вывод! Однако я хотел бы, чтобы точно так же, как на заседаниях Совета и Ассамблеи можно было услышать множество хвалебных речей, так и на рыночной площади и в других местах, где собираются люди. Но как бы то ни было, произносимые слова так или иначе соответствуют месту, и, точно так же, как те, кто обучается в школах, мы тоже пробуем свои силы с обеих сторон вопроса. Поэтому, если незнакомец посетит заседание Ассамблеи, он вообразит, что у нас, так сказать, город героев или мудрецов; тогда как если он ворвется на рыночную площадь - нет необходимости говорить, за каких людей он нас примет, ибо вы сами это знаете.

[3] τί οὖν; φήσει τις, ἀνέστης ἐπιτιμήσων τοῖς ἐπαινοῦσιν; οὐ μὰ τὸν Δία, ἀλλ̓ ὅπως, ἂν ᾖ δυνατόν, μὴ μόνον ἐνθάδε ὦμεν φιλάνθρωποι καὶ φιλάγαθοι, ἀλλ̓ ὁμοίως ἐν παντὶ τόπῳ καὶ καιρῷ. τὸν μὲν οὖν τούτου ἔπαινον ὁρῶ πεπληρωμένον ὑφ̓ ὑμῶν, ὥστε μηδεμίαν ὑπερβολὴν ἔχειν. ἄξιον δὲ καὶ ὑμᾶς ἐπαινεῖν. δοκεῖτε γάρ μοι πολὺ πάντων τῶν δήμων διαφέρειν. κἀγὼ τοῦτο οὐκ ἂν εἶπον, εἰ μὴ καὶ ἐφρόνουν οὕτως. οἱ μὲν γὰρ ἄλλοι πρὸς τὸ λυσιτελὲς μόνον βλέπουσιν, καὶ τοὺς διδόντας αὐτοῖς ἢ δυναμένους διδόναι, τούτους ἐπαινοῦσιν: ὑμεῖς δὲ καὶ τὴν προθυμίαν

[3] “Что же тогда, - воскликнет кто-нибудь, - вы взяли слово, чтобы порицать тех, кто хвалит?” Клянусь Небом, не для этого, а для того, чтобы, если возможно, мы могли продемонстрировать нашу любовь к человечеству и благородству не только здесь, но и в любом месте и по любому поводу.

Теперь, хотя я и замечаю, что восхваление джентльмена вами было доведено до конца, так что добавить больше нечего, все же уместно, чтобы и вас похвалили. Ибо вы кажетесь мне намного выше всех других сообществ. И я бы не сказал этого, если бы не думал так же. Например, все остальные обращают внимание только на то, что приносит пользу, и только те, кто дает им что—то — или мог бы сделать это - получают их похвалу; в то время как вы придаете большое значение как искреннему желанию, так и готовности отдавать.

[4] καὶ τὸ βούλεσθαι μέγα εἶναι νομίζετε. καὶ οὐχὶ τοῦτό φημι, ὡς οὐχὶ καὶ πεποίηκε πολλὰ καὶ μεγάλα: πεποίηκε γάρ: ἀλλ̓ ὅτι ὑμῖν γε ἀπέχρη καὶ τὸ βούλεσθαι αὐτόν. ἔτι δὲ οἱ μὲν ἄλλοι τὰ ἐλάχιστα τῶν γενομένων μάλιστα ἀποδέχονται: λέγω δὲ ὅσα ἔχει δαπάνην τινά: ὑμεῖς δὲ τῶν μεγίστων αἰσθάνεσθε κατὰ τὴν ἀξίαν. ἔστι δὲ τῷ παντὶ μεῖζον τοῦ δαπανᾶν τὸ κήδεσθαί τινα τῆς πόλεως καὶ φανερὸν εἶναι εὐνοοῦντα ὑμῖν. πρὸς δὲ τούτοις οἱ μὲν πλεῖστοι τοὺς νουθετοῦντας, κἂν μετὰ λόγου τοῦτο ποιῶσι, μισοῦσι, τοὺς δὲ μεθ̓ ἡδονῆς κολακεύοντας θαυμαστῶς ἀποδέχονται. παῤ ὑμῖν δὲ τοὐναντίον ὁ πλείστῃ παρρησίᾳ χρώμενος καὶ τοῖς ἁμαρτάνουσιν

[4] И я не имею в виду, что наш друг на самом деле не оказал большой важной услуги, ибо он оказал, а скорее то, что для вас, по крайней мере, было достаточно его простого желания. И опять же, другие с одобрением отмечают наименее важные достижения — я имею в виду такие вещи, которые требуют определенных затрат денег, — в то время как вы цените величайшие вещи так, как они того заслуживают. И на самом деле для мужчины гораздо большее достижение - по-настоящему заботиться о городе и показывать свое расположение к вам, чем тратить деньги. Более того, в то время как большинство людей ненавидят тех, кто увещевает, пусть даже только на словах, но те, кто радуется лести, пользуются удивительным одобрением, в вашем случае, наоборот, больше всего восхищаются теми, кто проявляет полнейшую откровенность, обличает сбившихся с пути и пытается образумить их.

[5] ἐπιπλήττων καὶ σωφρονίζων, οὗτος μάλιστα ἀγαπᾶται. τίς οὖν οὐκ ἂν ἀγαπήσειε τοιαύτην πόλιν καὶ πολιτείαν, ἐν ᾗ τῶν φιλοτιμιῶν [p. 103] αἱ τιμαὶ μείζους εἰσίν, ὁ δὲ μετ̓ εὐνοίας νουθετῶν τοῦ μετὰ κολακείας ὁμιλοῦντος μᾶλλον στέργεται, προθυμότεροι δ̓ εἰσὶν οἱ πολλοὶ σωφρονίζεσθαι καὶ ἐπανορθοῦσθαι ἢ θεραπεύεσθαι καὶ τρυφᾶν: ἢ τίς οὐκ ἂν ὑμᾶς μὲν ἐκπλαγείη, τοῦτον δ̓ εὐδαιμονίσειεν, ὑφ̓ ὑμῶν τοιούτων ὄντων κεκριμένον τῆς ὑμετέρας ἀρχῆς ἄξιον;

[5] Кто же тогда мог бы не восхищаться видом города и администрацией, в которых оказываемые почести перевешивают усилия, приложенные для их получения, в которых тот, кто увещевает с добрыми намерениями, более любим, чем тот, кто льстит, в которых массы больше стремятся подвергнуться исправлению и быть исправленными, чем к тому, чтобы за ними ухаживали и жили роскошно? Или кто мог бы не восхититься вами и, с другой стороны, не поздравить этого человека с тем, что такие люди, как вы, были выбраны достойными занять этот пост здесь?

[6] καὶ ἔγωγε μέγαν αὐτῷ τὸν ἀγῶνα ὁρῶ πρὸς ὑμᾶς ὄντα. ὅτῳ γὰρ πόλις ὅλη καὶ δῆμος ἑκὼν ἐπέτρεψε παιδεύειν αὑτὸν καὶ ὃν ἐπιστάτην εἵλετο τῆς κοινῆς ἀρετῆς καὶ ὅτῳ τὴν μεγίστην ἀρχὴν ἔδωκε τῆς σωφροσύνης καὶ τῆς καὶ τοῦ καλῶς βιοῦν ἕκαστον, πῶς οὐχὶ τούτῳ μέγας ὁ ἀγών ἐστιν, ὥστε μηδὲν ἐλάττονι φανῆναι τῆς ὑμετέρας γνώμης; σκόπει δέ, ἵνα εἰδῇς ὅτι μηδὲ τῶν παλαιῶν μηδεὶς μηδὲ τῶν θαυμαζομένων διὰ παντὸς τοῦ χρόνου

[6] И все же я сам вижу, что задача, которая стоит перед ним в отношении вас, велика. Ибо, когда целый город и люди добровольно вверяют себя человеку для обучения и выбирают его надзирателем за общественной моралью и дают ему высшую власть над умеренностью, упорядоченностью и правильным поведением отдельного человека, разве перед этим человеком не стоит грандиозная задача, задача не оказаться ни в коей мере ниже вашего мнения о нем? Но, чтобы вы могли признать истинность того, что я говорю, заметьте, что ни один из людей древности, даже из тех, кем всегда восхищались, не снискал у своих сограждан такого почета, какого вы удостоились сейчас.

[7] τηλικαύτης τιμῆς παρὰ τῶν πολιτῶν τῶν αὑτοῦ τετύχηκεν. ὁ γοῦν Περικλῆς ἐκεῖνος, ὃν ἀκούομεν παρὰ τοῖς Ἀθηναίοις ἀκμαζούσης γενέσθαι τῆς πόλεως, στρατηγίας μὲν ἐτύγχανεν: οὐ μὴν ἄξιος ἔδοξε διὰ παντὸς ἄρχειν τοῦ χρόνου καὶ ταύτην οὐκ ἀργύριον διοικῶν οὐδὲ οἰκοδομημάτων ἐπιμελούμενος, ἀλλ̓ ὅπως ἂν ἀγαθοὶ ὦσιν οἱ πολῖται, καὶ νουθετεῖν ἠβούλετο τοὺς ἁμαρτάνοντας καὶ τὸ γοῦν καθ̓ αὑτὸν βελτίονας ποιεῖν. οὐ μὴν ἠνείχοντο

[7] Например, прославленный Перикл, который, как нам говорят, процветал в Афинах, когда город был в расцвете сил, хотя он неоднократно получал пост полководца, не считался достойным занимать этот пост постоянно. [Но Сократ ...] и это тоже, не как распорядитель средств и не как человек, занимающийся зданиями, а скорее с целью сделать своих сограждан хорошими людьми — решил и предостеречь заблуждающихся, и, по крайней мере, насколько это было в его силах, сделать их лучше. И все же мужчины того времени не терпели его из-за собственной недисциплинированности.

[8] αὐτοῦ διὰ τὴν αὑτῶν ἀναγωγίαν οἱ τότε. πόσῳ δὴ κρείττους ὑμεῖς οἱ παραδιδόντες αὑτοὺς καὶ παιδεύειν κελεύοντες τῶν εἰ καί τις παῤ αὑτοῦ πρόθυμος ἦν τοῦτο ποιεῖν ἀγανακτούντων καὶ οὐ μόνον οὐ τιμώντων, ἀλλὰ καὶ ἀποκτεινάντων τὸν ἐπιμελούμενον ὥσπερ ἐκεῖνοι Σωκράτην. ποῖον οὖν ἔτι κάλλιον ἐγκώμιον ἢ τοῦδε ἢ ὑμῶν εἴποι τις ἄν; οἵ γε ἐπειδὴ ᾔσθεσθε τοὺς ἐφήβους καὶ τοὺς νεανίσκους κρείττονας πεποιηκότα, εὐθὺς ἡγεῖσθε καὶ ὑμᾶς ἀμείνους δύνασθαι ποιεῖν καὶ νὴ Δία γε οὐχὶ τοῖς μὲν [p. 104] ἐφήβοις ἐστὶ παιδείας καὶ ἀρετῆς χρεία, τοῖς δὲ προβεβηκόσιν οὒ καὶ πάσῃ τῇ πόλει: ὥσπερ εἴ τις ἰατρὸς τοῖς μὲν παισὶν ἢ τοῖς μειρακίοις χρείαν εἶναι θεραπείας νομίζοι, τοῖς δὲ τελείοις μή.

[8] Насколько же вы, подчиняющиеся наставлениям, да, даже требующие их, превосходите тех, кто был раздражен, даже если кто-то по собственной воле стремился сделать это за них, и кто не просто воздержался от почитания, но даже предал смерти человека, пытавшегося взять их под свою опеку, как афиняне поступили в случае Сократа!

Соответственно, какой более прекрасный панегирик можно было бы произнести кому-либо - либо об этом человеке, либо о вас самих? Ибо с тех пор, как вы увидели, что он улучшил эфебов и молодых людей, вы сразу же приходите к выводу, что он может улучшить и вас. И, клянусь Небом, это неправда, что, в то время как эфебы нуждаются в наставлениях и добродетели, те, кто преклонных лет, и фактически весь город, этого не делают. Это было бы точно так же, как если бы какой-нибудь врач считал, что в медицинской помощи нуждаются мальчики или юноши, но не взрослые.

[9] καὶ μὴν ἥ γε πρὸς τὰς τιμὰς μεγαλοψυχία πῶς οὐχὶ θαυμαστὴ τῆς πόλεως; τί γὰρ τῶν σεμνῶν οὐχὶ προθύμως παρεσχήκατε; οὐκ εἰκόνας;οὐκ ἀνδριάντας; οὐχὶ πρεσβεύοντες πρὸς τὰς πόλεις, πρὸς τὸν αὐτοκράτορα; οὐ κοινῇ τιμῶντες, οὐ κατ̓ ἰδίαν ἕκαστος δεξιούμενος; ἢ τίς ἂν οὐκ ἀνεθείη τῶν τοιούτων ὄντων; ἢ τίς οὐκ ἂν προθυμοῖτο ὅ, τι δύναιτο ποιεῖν ὑμᾶς ἀγαθόν; οὐκοῦν ἔγωγε οἶμαι καὶ τὸν τοῦδε ἔπαινον ὡς ἠδυνάμην εἰρηκέναι. τὸ γὰρ τῶν ἀποδεχομένων τινὰ καὶ τιμώντων ἐγκώμιον δῆλον ὡς κάλλιστος ἔπαινος ἐκείνου ἂν εἴη.

[9] Однако не должны ли мы признать, что в вопросе почестей великодушие города вызывает удивление? За какой знак высочайшего уважения вы не охотно награждали? Разве вы не голосовали за портреты, статуи, посольства в города и к императору? Разве вы не оказали честь общественным признанием; разве вы не оказали честь индивидуальным приветствием? Поэтому какой человек не был бы доволен, когда эти награды столь выдающиеся? Или какой мужчина не захотел бы оказать вам какую-нибудь услугу, находящуюся в его власти? Что ж, тогда я, по крайней мере, полагаю, что и этого человека я восхвалял настолько эффективно, насколько мог; ибо панегирик, адресованный тем, кто одобряет и почитает человека, явно был бы высшей похвалой для этого человека.

ПЯТЬДЕСЯТ ВТОРАЯ БЕСЕДА: ОБ ЭСХИЛЕ, СОФОКЛЕ И ЕВРИПИДЕ, ИЛИ ЛУК ФИЛОКТЕТА

ΠΕΡΙ ΑΙΣΧΥΛΟΥ ΚΑΙ ΣΟΦΟΚΛΕΟΥΣ ΚΑΙ

ПЯТЬДЕСЯТ ВТОРАЯ БЕСЕДА: ОБ ЭСХИЛЕ, СОФОКЛЕ И ЕВРИПИДЕ, ИЛИ ЛУК ФИЛОКТЕТА

Это Рассуждение - не просто интересный фрагмент античной литературной критики, но и наш главный источник информации о двух из трех пьес, которым оно посвящено, - "Филоктете" Эсхила и "Еврипиде", известных сегодня лишь по скудным фрагментам. В Операционной. Дион представляет в прозаическом пересказе пролог Филоктета, который посредством настоящего Дискурса распознается как пролог Еврипида, вместе с частью последующего диалога между Одиссеем и Филоктетом. Еврипидовская пьеса явно апеллировала к риторическому чутью Диона; и все же нам вспоминается ситуация в "Лягушках" Аристофана, где бог драмы уступает пальму первенства Эсхилу, хотя и с явным предубеждением в пользу Еврипида.

У Гомера было мало поводов ссылаться на Филоктета, которого он называет всего в трех отрывках. Его наиболее показательная ссылка - Ил. 2.716-726, из которых мы узнаем, что Гомер, по крайней мере, знал эту историю. Более подробные сведения были получены из трех эпосов, относящихся к так называемому Циклу — Кипрской, Малой илиады и Илюперсиса. Кульминационные моменты эпической версии следующие. Геракл из благодарности за оказанные услуги подарил Филоктету свой лук и стрелы, некогда принадлежавшие Аполлону. Когда греки отплыли в Трою, Филоктет привел их на остров Хрисе, где они должны были принести жертву. Там ядовитая змея укусила Филоктета в ногу. Его крики боли и зловоние от раны заставили греков бросить его на берегах Лемноса. Десять лет спустя, когда благосостояние Греции пошло на спад, по совету провидца Калхаса и благодаря хитрости Одиссея троянский провидец Хелен был взят в плен. Он показал, что Трою можно взять только с помощью Филоктета и его лука, и что Неоптолемей, сын Ахилла, должен быть родом со Скироса. Соответственно, Диомед отправляется за Филоктетом, а Одиссей - за Неоптолемом. Филоктет исцеляется от своей раны, убивает Париса и вместе с Неоптолемом становится причиной падения Трои. За более подробной информацией читателя отсылают к введению к изданию Джебба "Филоктета" Софокла.

Повод, по которому была произнесена наша речь, неизвестен. Ссылка Дио на утреннюю прохладу может свидетельствовать о том, что его дом в Прусе стал местом действия его приключения в драматической критике. Его намек на плохое самочувствие и явное сочувствие к одинокому Филоктету, жертве несчастья, наводят на мысль о периоде, последовавшем за изгнанием Диона, как о времени создания произведения.

[1] ΕΥΡΙΠΙΔΟΥ Η ΠΕΡΙ ΤΩΝ ΦΙΛΟΚΤΗΤΟΥ ΤΟΞΩΝ. Ἀναστὰς σχεδόν τι περὶ πρώτην ὥραν τῆς ἡμέρας καὶ διὰ τὴν ἀρρωστίαν τοῦ σώματος καὶ διὰ τὸν ἀέρα ψυχρότερον ὄντα διὰ τὴν ἕω καὶ μάλιστα μετοπώρῳ προσεοικότα καίτοι μεσοῦντος θέρους, ἐπεμελήθην ἐμαυτοῦ καὶ προσηυξάμην. ἔπειτα ἀνέβην ἐπὶ τὸ ζεῦγος καὶ περιῆλθον ἐν τῷ ἱπποδρόμῳ πολλούς τινας κύκλους, πρᾴως τε καὶ ἀλύπως ὡς οἷόν τε ὑπάγοντος τοῦ ζεύγους. καὶ μετὰ ταῦτα περιπατήσας ἀνεπαυσάμην μικρόν τινα χρόνον. ἔπειτα ἀλειψάμενος καὶ λουσάμενος καὶ μικρὸν ἐμφαγὼν ἐνέτυχον

Пятьдесят вторая беседа: Об Эсхиле, Софокле и Еврипиде, или Лук Филоктета

Поднявшись примерно в первом часу дня, как из-за слабого состояния моего здоровья, так и из-за воздуха, который был довольно прохладным из-за раннего часа и очень походил на осенний, хотя была середина лета, я привел себя в порядок и совершил молитву. Затем я сел в свой экипаж и несколько раз объехал ипподром, моя команда двигалась как можно мягче и комфортнее. После этого я прогулялся, а затем немного отдохнул. Затем, после обтирания, ванны и легкого завтрака, я принялся за чтение некоторых трагедий.

[2] τραγῳδίαις τισίν. σχεδὸν δὲ ἦσαν ἄκρων ἀνδρῶν, Αἰσχύλου καὶ Σοφοκλέους καὶ Εὐριπίδου, πάντων περὶ τὴν αὐτὴν ὑπόθεσιν. [p. 105] ἦν γὰρ ἡ τῶν Φιλοκτήτου τόξων εἴτε κλοπὴ εἴτε ἁρπαγὴν δεῖ λέγειν: πλὴν ἀφαιρούμενός γε τῶν ὅπλων ἦν Φιλοκτήτης ὑπὸ τοῦ Ὀδυσσέως καὶ αὐτὸς εἰς τὴν Τροίαν ἀναγόμενος, τὸ μὲν πλέον ἑκών, τὸ δέ τι καὶ πειθοῖ ἀναγκαίᾳ, ἐπειδὴ τῶν ὅπλων ἐστέρητο, ἃ τοῦτο μὲν βίον αὐτῷ παρεῖχεν ἐν τῇ νήσῳ, τοῦτο δὲ θάρσος ἐν

[2] Могу сказать, что эти трагедии были работой величайших художников, Эсхила, Софокла и Еврипида, и все они касались одной и той же темы, а именно кражи - или мне следует сказать захвата? — из лука Филоктета. Как бы то ни было, Филоктет изображался как лишенный Одиссеем своего оружия и увезенный вместе с ними в Трою, по большей части добровольно, хотя в какой-то мере и поддавшись убеждению необходимости, поскольку он был лишен оружия, которое обеспечило ему не только пропитание на его острове, но и мужество в его тяжких испытаниях и в то же время славу.

[3] τῇ τοιαύτῃ νόσῳ, ἅμα δὲ εὔκλειαν. οὐκοῦν εὐωχούμην τῆς θέας καὶ ἐλογιζόμην πρὸς ἐμαυτὸν ὅτι τότε Ἀθήνησιν ὢν οὐχ οἷός τ̓ ἂν ἦν μετασχεῖν τῶν ἀνδρῶν ἐκείνων ἀνταγωνιζομένων, ἀλλὰ Σοφοκλέους μὲν πρὸς Αἰσχύλον νέου πρὸς γέροντα, καὶ πρὸς Εὐριπίδην πρεσβυτέρου πρὸς νεώτερον ἀγωνιζομένου μετέσχον τινές: Εὐριπίδης δ̓ ἀπελείφθη κατὰ τὴν ἡλικίαν Αἰσχύλου: καὶ ἅμα οὐ πολλάκις ἴσως ἢ οὐδέποτε τῷ αὐτῷ δράματι ἀντηγωνίσαντο. αὐτὸς δὲ ἐφαινόμην ἐμαυτῷ πάνυ τρυφᾶν καὶ τῆς ἀσθενείας παραμυθίαν

[3] Итак, я наслаждался зрелищем, изображенным в этих драмах, и прикидывал про себя, что, даже если бы я был в те дни в Афинах, я не смог бы стать свидетелем такого состязания этих выдающихся поэтов. Напротив, хотя некоторые были свидетелями состязаний между юным Софоклом и престарелым Эсхилом, а некоторые видели, как Софокл постарше соперничал с Еврипидом, его младшим братом, все же карьера Еврипида находилась совершенно вне периода Эсхила; и кроме того, вероятно, трагические поэты редко или никогда не соревновались друг с другом в пьесах на одну и ту же тему. Таким образом, я, очевидно, получал редкое удовольствие и новое утешение от своей болезни.

[4] καινὴν ἔχειν. οὐκοῦν ἐχορήγουν ἐμαυτῷ πάνυ λαμπρῶς καὶ προσέχειν ἐπειρώμην, ὥσπερ δικαστὴς τῶν πρώτων τραγικῶν χορῶν. πλὴν ὀμόσας γε οὐκ ἂν ἐδυνάμην ἀποφήνασθαι οὐδέν, οὐδ̓ ἐμ οῦ γε ἕνεκεν οὐδεὶς ἂν ἡττήθη τῶν ἀνδρῶν ἐκείνων. ἥ τε γὰρ τοῦ Αἰσχύλου μεγαλοφροσύνη καὶ τὸ ἀρχαῖον, ἔτι δὲ τὸ αὔθαδες τῆς διανοίας καὶ φράσεως, πρέποντα ἐφαίνετο τραγῳδίᾳ καὶ τοῖς παλαιοῖς ἤθεσι τῶν ἡρώων, οὐδὲν ἐπιβεβουλευμένον οὐδὲ στωμύλον

[4] Соответственно, я сыграл хорег для себя в очень блестящем стиле и постарался уделить пристальное внимание, как если бы я был судьей, выносящим приговор главным трагическим припевам.

И все же я не смог бы под присягой назвать ни одной причины, по которой кто-либо из этих великих поэтов мог потерпеть поражение. Благородство характера и античный колорит Эсхила, а также жесткость его мысли и дикции, казалось, подходили для трагедии и к старинным манерам героев, и в их поведении не было ни капли преднамеренности, болтовни или смирения.

[5] οὐδὲ ταπεινόν: ἐπεί τοι καὶ τὸν Ὀδυσσέα εἰσῆγε δριμὺν καὶ δόλιον, ὡς ἐν τοῖς τότε, πολὺ δὲ ἀπέχοντα τῆς νῦν κακοηθείας, ὥστε τῷ ὄντι ἀρχαῖον ἂν δόξαι παρὰ τοὺς νῦν ἁπλοῦς εἶναι βουλομένους καὶ μεγαλόφρονας. καὶ οὐδέν γε ἀλλαττούσης τῆς Ἀθηνᾶς προσεδεήθη πρὸς τὸ μὴ γνωσθῆναι ὅστις ἐστὶν ὑπὸ τοῦ Φιλοκτήτου, καθάπερ Ὅμηρος κἀκείνῳ δὴ ἑπόμενος Εὐριπίδης ἐποίησεν: ὥστε τυχὸν ἄν τις ἐγκαλέσαι τῶν οὐ φιλούντων τὸν ἄνδρα, ὅτι οὐδὲν αὐτῷ ἐμέλησεν ὃπως πιθανὸς ἔσται ὁ Ὀδυσσεὺς οὐ γιγνωσκόμενος [p. 106]

[5] Например, даже своего Одиссея он вывел на сцену как проницательного и коварного человека, какими были люди в те дни, но при этом далекого от современного негодяйства, вследствие чего он может показаться поистине древним по сравнению с теми, кто сегодня претендует на простоту и благородство характера. И опять же, Эсхилу не было необходимости добавлять Афину с целью преобразить Одиссея, чтобы Филоктет не признал его тем человеком, которым он был, поскольку Гомер справился с этой проблемой, а также Еврипид в подражание Гомеру. Так что, возможно, кто-то из тех, кому не нравится Эсхил, мог бы пожаловаться, что он совсем не заботился о том, чтобы сделать своего Одиссея убедительным в сцене, где Филоктет его не узнает.

[6] ὑπὸ τοῦ Φιλοκτήτου. ἔχοι δ̓ ἂν ἀπολογίαν, ὡς ἐγᾦμαι, πρὸς τὸ τοιοῦτον: ὁ μὲν γὰρ χρόνος τυχὸν οὐκ ἦν τοσοῦτος, ὥστε μὴ ἀνενεγκεῖν τὸν χαρακτῆρα, δέκα ἐτῶν διαγεγονότων, ἡ δὲ νόσος ἡ τοῦ Φιλοκτήτου καὶ κάκωσις καὶ τὸ ἐν ἐρημίᾳ βεβιωκέναι τὸν μεταξὺ χρόνον οὐκ ἀδύνατον τοῦτο ἐποίει. πολλοὶ γὰρ ἤδη, οἱ μὲν ὑπὸ ἀσθενείας, οἱ δὲ ὑπὸ δυστυχίας, ἔπαθον αὐτό. καὶ μὴν ὁ χορὸς αὐτῷ παραιτήσεως, ὥσπερ ὁ τοῦ Εὐριπίδου, οὐδὲν ἐδεήθη.

[6] Но, по моему мнению, у поэта нашлось бы оправдание против такой критики; ибо, хотя прошедшего времени, возможно, было недостаточно, чтобы объяснить, почему он не помнил черты Одиссея с тех пор, как прошло всего десять лет, все же горе Филоктета и одинокая жизнь, которую он вел в промежуток времени, сделали этот провал в памяти не таким уж невозможным. У многих в прошлом, либо из-за болезни, либо из-за несчастья, был такой опыт.

Более того, хор Эсхила не нуждался в особых уговорах, как у Еврипида.

[7] ἄμφω γὰρ ἐκ τῶν Λημνίων ἐποίησαν τὸν χορόν. ἀλλ̓ ὁ μὲν Εὐριπίδης εὐθὺς ἀπολογουμένους πεποίηκε περὶ τῆς πρότερον ἀμελείας, ὅτι δὴ τοσούτων ἐτῶν οὔτε προσέλθοιεν πρὸς τὸν Φιλοκτήτην οὔτε βοηθήσειαν οὐδὲν αὐτῷ. ὁ δ̓ Αἰσχύλος ἁπλῶς εἰσήγαγε τὸν χορόν, ὃ τῷ παντὶ τραγικώτερον καὶ ἁπλούστερον: τὸ δ̓ ἕτερον πολιτικώτερον καὶ ἀκριβέστερον. καὶ γὰρ εἰ μὲν ἐδύναντο πάσας διαφεύγειν τὰς ἀλογίας ἐν ταῖς τραγῳδίαις, ἴσως ἂν εἶχε λόγον μηδὲ τοῦτο παραπέμψαι: νῦν δὲ πολλάκις ἐν μιᾷ ἡμέρᾳ παραγιγνομένους ποιοῦσι τοὺς κήρυκας πλειόνων ἡμερῶν ὁδόν.

[7] Ибо оба поэта сделали так, чтобы их хоры состояли из лемнийцев; однако, в то время как Еврипид представил их как немедленно извиняющихся за свое прежнее пренебрежение, признавая, что в течение стольких лет они не приближались к Филоктету и не оказывали ему никакой помощи, Эсхил просто вывел на сцену свой хор, что в целом больше соответствует трагедии и более естественно, тогда как другой ход более вежлив и более строго корректен. Конечно, если бы поэты могли избежать всех нарушений логики в своих трагедиях, возможно, была бы причина отказаться замалчивать даже этот пример; но, по правде говоря, поэты часто заставляют своих герольдов совершить за один день путешествие, которое занимает несколько дней.

[8] ἔπειτα οὐδὲ ἐξ ἅπαντος ἦν μήτε προσελθεῖν αὐτῷ μηδένα Λημνίων μήτε ἐπιμεληθῆναι μηδέν: δοκεῖ γάρ μοι οὐδ̓ ἂν διεγένετο τὰ δέκα ἔτη μηδεμιᾶς τυγχάνων βοηθείας: ἀλλ̓ εἰκὸς μὲν τυγχάνειν αὐτόν, σπανίως δὲ καὶ οὐδενὸς μεγάλου, καὶ μηδένα αἱρεῖσθαι οἰκίᾳ ὑποδέξασθαι καὶ νοσηλεύειν διὰ τὴν δυσχέρειαν τῆς νόσου. αὐτὸς γοῦν ὁ Εὐριπίδης τὸν Ἄκτορα εἰσάγει, ἕνα Λημνίων, ὡς γνώριμον τῷ Φιλοκτήτῃ προσιόντα καὶ πολλάκις συμβεβληκότα.

[8] Опять же, было совершенно невозможно представить, что ни один лемниец не приближался к Филоктету и вообще не оказывал ему никакого внимания, поскольку, по моему мнению, он не смог бы прожить даже те десять лет, не получив какой-либо помощи; нет, разумно предположить, что он получал какую-то помощь, хотя и редко и не имело большого значения, и, более того, что никто не захотел взять его к себе в дом и оказать ему медицинскую помощь из-за отвратительной природы его недуга. Во всяком случае, сам Еврипид выводит на сцену некоего лемнийского Актера, который обращается к Филоктету как к уже знакомому ему человеку и как к часто встречавшемуся с ним.

[9] οὐ τοίνυν οὐδὲ ἐκεῖνο δοκεῖ μοι δικαίως ἄν τις αἰτιάσασθαι, τὸ διηγεῖσθαι πρὸς τὸν χορὸν ὡς ἀγνοοῦντα τὰ περὶ τὴν ἀπόλειψιν τὴν τῶν Ἀχαιῶν καὶ τὰ καθόλου συμβαίνοντα αὐτῷ. οἱ γὰρ δυστυχοῦντες ἄνθρωποι πολλάκις εἰώθασι μεμνῆσθαι τῶν συμφορῶν καὶ τοῖς εἰδόσιν ἀκριβῶς καὶ μηδὲν δεομένοις ἀκούειν ἐνοχλοῦσιν ἀεὶ διηγούμενοι. καὶ μὴν ἡ ἀπάτη ἡ τοῦ Ὀδυσσέως πρὸς τὸν [p. 107] Φιλοκτήτην καὶ οἱ λόγοι, δἰ ὧν προσηγάγετο αὐτόν, οὐ μόνον εὐσχημονέστεροι, καὶ ἥρωι πρέποντες, ἀλλ̓ οὐκ Εὐρυβάτου ἢ Παταικίωνος,

[9] Более того, я не считаю, что можно справедливо придираться к Эсхилу и в этом — в том, что его герой рассказывает хору, как будто они пребывают в неведении, подробности, касающиеся его бегства от ахейцев и его переживаний в целом. Причина в том, что жертвы несчастья имеют обыкновение постоянно вспоминать свои испытания, и своим постоянным повторением деталей они утомляют тех, кто уже знает каждую деталь и не нуждается в том, чтобы им рассказывали. С другой стороны, обман, который Одиссей применил к Филоктету, и аргументы, с помощью которых он завоевал его расположение, не просто более подобают герою — хотя и не слова Еврибата или Патециона, — но, на мой взгляд, они даже более правдоподобны.

[10] ἀλλ̓, ὡς ἐμοὶ δοκοῦσι, καὶ πιθανώτεροι. τί γὰρ ἔδει ποικίλης τέχνης καὶ ἐπιβουλῆς πρὸς ἄνδρα νοσοῦντα, καὶ ταῦτα τοξότην, ᾧ εἴ τις μόνον ἐγγὺς παρέστη, ἀχρεῖος ἡ ἀλκὴ αὐτοῦ ἐγεγόνει; καὶ τὸ ἀπαγγέλλειν δὲ τὰς τῶν Ἀχαιῶν συμφορὰς καὶ τὸν Ἀγαμέμνονα τεθνηκότα καὶ τὸν Ὀδυσσέα ἐπ̓ αἰτίᾳ ὡς οἷόν τε αἰσχίστῃ καὶ καθόλου τὸ στράτευμα διεφθαρμένον οὐ μόνον χρήσιμον, ὥστε εὐφρᾶναι τὸν Φιλοκτήτην καὶ προσδέξασθαι μᾶλλον τὴν τοῦ Ὀδυσσέως ὁμιλίαν, ἀλλ̓ οὐδ̓ ἀπίθανα τρόπον τινὰ διὰ τὸ μῆκος τῆς στρατείας καὶ διὰ τὰ συμβεβηκότα οὐ πάλαι κατὰ τὴν ὀργὴν τοῦ Ἀχιλλέως, ὅθ̓ Ἕκτωρ παρὰ σμικρὸν ἦλθεν ἐμπρῆσαι τὸν ναύσταθμον.

[10] Ибо какая нужда была в тонком искусстве и интригах в обращении с больным человеком и, более того, лучником, чьи средства защиты потеряли свою силу в тот момент, когда вы просто приблизились к нему? Кроме того, уловка с сообщением Одиссея о том, что ахейцы потерпели бедствие, что Агамемнон умер, что Одиссея обвинили в поступке, который был совершенно позорным, и что в целом экспедиция потерпела крах, была полезна не только для того, чтобы подбодрить Филоктета и сделать речь Одиссея более приемлемой; нет, в некотором смысле это было даже не лишено правдоподобия из-за продолжительности кампании и из-за того, что произошло незадолго до этого вследствие гнева Ахиллеса, в то время когда экспедиция была разгромлена. Гектор едва не поджег военно-морскую базу.

[11] ἥ τε τοῦ Εὐριπίδου σύνεσις καὶ περὶ πάντα ἐπιμέλεια, ὥστε μήτε ἀπίθανόν τι καὶ παρημελημένον ἐᾶσαι μήτε ἁπλῶς τοῖς πράγμασι χρῆσθαι, ἀλλὰ μετὰ πάσης ἐν τῷ εἰπεῖν δυνάμεως, ὥσπερ ἀντίστροφός ἐστι τῇ τοῦ Αἰσχύλου , πολιτικωτάτη καὶ ῥητορικωτάτη οὖσα καὶ τοῖς ἐντυγχάνουσι πλείστην ὠφέλειαν παρασχεῖν δυναμένη. εὐθὺς γοῦν πεποίηται προλογίζων αὐτῷ ὁ Ὀδυσσεὺς καὶ ἄλλα τε ἐνθυμήματα πολιτικὰ στρέφων ἐν ἑαυτῷ καὶ πρῶτόν γε διαπορῶν ὑπὲρ αὑτοῦ, μὴ ἄρα δοκῇ μὲν τοῖς πολλοῖς σοφός

[11] Опять же, проницательность Еврипида и его пристальное внимание к каждой детали, в результате чего он не только не терпит ничего, что лишено правдоподобия или омрачено небрежностью, но и управляет действием не в бесхитростном стиле, а с полным мастерством повествования — все это образует, так сказать, антитезу природе Эсхила, будучи в высокой степени характерным для гражданина и оратора и способным оказаться наиболее полезным для тех, кто его читает. Например, в самом начале пьесы Еврипида Одиссей представлен как оратор в прологе, который не только внутренне обсуждает вопросы гражданского характера в целом, но в первую очередь выражает смущение за свой собственный счет, поскольку, хотя обычно считается мудрым и отличается проницательностью, на самом деле он может быть противоположностью.

[12] τις εἶναι καὶ διαφέρων τὴν σύνεσιν, ᾖ δὲ τοὐναντίον. ἐξὸν γὰρ αὐτῷ ἀλύπως καὶ ἀπραγμόνως ζῆν, ὁ δὲ ἑκὼν ἀεὶ ἐν πράγμασι καὶ κινδύνοις γίγνεται. τούτου δέ φησιν αἴτιον εἶναι τὴν τῶν εὐφυῶν καὶ γενναίων ἀνδρῶν φιλοτιμίαν. δόξης γὰρ ἀγαθῆς ἐφιέμενοι καὶ τοῦ εὐκλεεῖς παρὰ πᾶσιν ἀνθρώποις εἶναι μεγίστους καὶ χαλεπωτάτους ἑκόντες πόνους ὑφίστανται: οὐδὲν γὰρ οὕτω γαῦρον ὡς ἀνὴρ ἔφυ. ἔπειτα σαφῶς καὶ ἀκριβῶς δηλοῖ τὴν τοῦ δράματος ὑπόθεσιν καὶ [p. 108]

[12] Ибо, хотя он мог бы жить свободным от забот и неприятностей, он всегда оказывается вовлеченным в неприятности и опасности по собственной воле. Но причиной этого, как он утверждает, является честолюбие, которое движет одаренными людьми благородного происхождения. Ибо, стремясь к хорошей репутации и всеобщему признанию, они добровольно берутся за очень большой и трудный труд.

Ибо нет ничего более гордого, чем человек.

Затем Одиссей ясно и точно раскрывает сюжет драмы и причину, по которой он прибыл на Лемнос.

[13] οὗ ἕνεκεν ἐλήλυθεν εἰς τὴν Λῆμνον φησί τε ὑπὸ τῆς Ἀθηνᾶς ἠλλοιῶσθαι, ὥστε ἐντυχόντα τῷ Φιλοκτήτῃ μὴ γνωσθῆναι ὑπ̓ αὐτοῦ, μιμησάμενος κατὰ τοῦτο Ὅμηρον — καὶ γὰρ ἐκεῖνος τοῖς τε ἄλλοις καὶ τῷ Εὐμαίῳ καὶ τῇ Πηνελόπῃ πεποίηκεν ἐντυγχάνοντα τὸν Ὀδυσσέα ἠλλοιωμένον ὑπὸ τῆς Ἀθηνᾶς — φησί τε πρεσβείαν μέλλειν παρὰ τῶν Τρώων ἀφικνεῖσθαι πρὸς τὸν Φιλοκτήτην, δεησομένην αὑτόν τε καὶ τὰ ὅπλα ἐκείνοις παρασχεῖν ἐπὶ τῇ τῆς Τροίας βασιλείᾳ, ποικιλώτερον τὸ δρᾶμα κατασκευάζων καὶ ἀνευρίσκων λόγων ἀφορμάς, καθ̓ ἃς εἰς τὰ ἐναντία ἐπιχειρῶν εὐπορώτατος καὶ παῤ

[13] И он говорит, что Афина замаскировала его, чтобы при встрече с Филоктетом он не был им узнан, поскольку Еврипид в этой детали подражал Гомеру. Ибо Гомер изобразил Одиссея в его различных встречах с Эвмеем, Пенелопой и другими как переодетого Афиной. Далее Одиссей говорит, что посольство троянцев вскоре посетит Филоктета с целью умолять его предоставить в их распоряжение и себя, и их оружие, предложив троянский трон в качестве награды; таким образом, он усложняет сюжет и изобретает поводы для дебатов, в ходе которых он проявляет себя самым находчивым и самым искусным в борьбе с противоположными аргументами, независимо от того, с кем его сравнивают.

[14] ὁντινοῦν ἱκανώτατος φαίνεται. οὐ μόνον δὲ πεποίηκε τὸν Ὀδυσσέα παραγιγνόμενον, ἀλλὰ μετὰ τοῦ Διομήδους, ὁμηρικῶς καὶ τοῦτο, καὶ τὸ ὅλον, ὡς ἔφην, δἰ ὅλου τοῦ δράματος πλείστην μὲν ἐν τοῖς πράγμασι σύνεσιν καὶ πιθανότητα ἐπιδείκνυται, ἀμήχανον δὲ καὶ θαυμαστὴν ἐν τοῖς λόγοις δύναμιν, καὶ τά τε ἰαμβεῖα σαφῶς καὶ κατὰ φύσιν καὶ πολιτικῶς ἔχοντα, καὶ τὰ μέλη οὐ μόνον ἡδονήν, ἀλλὰ καὶ πολλὴν πρὸς ἀρετὴν παράκλησιν.

[14] Опять же, Еврипид заставляет Одиссея прибыть не без присмотра, а в компании с Диомедом, еще одним штрихом Гомера. Таким образом, в целом, как я уже говорил, на протяжении всей пьесы он демонстрирует величайшую ловкость и правдоподобие в действии; неотразимую, да, удивительную силу языка; диалоги, которые ясны, естественны и вежливы; и тексты, которые не только восхитительны, но и содержат сильный стимул к добродетели.

[15] ὅ τε Σοφοκλῆς μέσος ἔοικεν ἀμφοῖν εἶναι, οὔτε τὸ αὔθαδες καὶ ἁπλοῦν τὸ τοῦ Αἰσχύλου ἔχων οὔτε τὸ ἀκριβὲς καὶ δριμὺ καὶ πολιτικὸν τὸ τοῦ Εὐριπίδου, σεμνὴν δέ τινα καὶ μεγαλοπρεπῆ ποίησιν τραγικώτατα καὶ εὐεπέστατα ἔχουσαν, ὥστε πλείστην εἶναι ἡδονὴν μετὰ ὕψους καὶ σεμνότητος, τῇ τε διασκευῇ τῶν πραγμάτων ἀρίστῃ καὶ πιθανωτάτῃ κέχρηται, ποιήσας τὸν Ὀδυσσέα μετὰ Νεοπτολέμου παραγιγνόμενον, ἐπειδὴ εἵμαρτο ἁλῶναι τὴν Τροίαν ὑπό τε τοῦ Νεοπτολέμου καὶ τοῦ Φιλοκτήτου χρωμένου τοῖς Ἡρακλείοις τόξοις, καὶ αὐτὸν μὲν ἀποκρυπτόμενον, τὸν δὲ Νεοπτόλεμον πέμποντα πρὸς τὸν Φιλοκτήτην, ὑποτιθέμενον αὐτῷ ἃ δεῖ ποιεῖν, καὶ τὸν χορὸν οὐχ ὥσπερ ὁ Αἰσχύλος καὶ Εὐριπίδης ἐκ τῶν ἐπιχωρίων πεποίηκεν, ἀλλὰ τῶν ἐν τῇ νηὶ συμπλεόντων

[15] Что касается Софокла, то он, кажется, стоит посередине между двумя другими, поскольку у него нет ни грубости и простоты Эсхила, ни точности, проницательности и учтивости Еврипида, тем не менее, он создает поэзию величественную, в высшей степени трагичную и благозвучную по своей формулировке, так что в ней есть полнейшее удовольствие в сочетании с возвышенностью и величием. В своем руководстве действиями он наиболее превосходен и убедителен; например, он заставляет Одиссея прибыть в сопровождении Неоптолема — поскольку было предопределено, что Троя должна быть взята Неоптолемом и Филоктетом вместе, Филоктет вооружен геракловым луком — и он заставляет Одиссея спрятаться, но отправить Неоптолема к Филоктету, предлагая ему, что он должен сделать. Более того, он сочинил свой хор не из уроженцев Лемноса, как это делают Эсхил и Еврипид, а из тех, кто плыл на корабле вместе с Одиссеем и Неоптолемом.

[16] τῷ Ὀδυσσεῖ καὶ τῷ Νεοπτολέμῳ. τά τε ἤθη θαυμαστῶς σεμνὰ [p. 109] καὶ ἐλευθέρια, τό τε τοῦ Ὀδυσσέως πολὺ πρᾳότερον καὶ ἁπλούστερον ἢ πεποίηκεν ὁ Εὐριπίδης, τό τε τοῦ Νεοπτολέμου ὑπερβάλλον ἁπλότητι καὶ εὐγενείᾳ, πρῶτον μὲν μὴ βουλομένου δόλῳ καὶ ἀπάτῃ περιγενέσθαι τοῦ Φιλοκτήτου, ἀλλὰ ἰσχύϊ καὶ ἐκ τοῦ φανεροῦ: ἔπειτα πεισθεὶς ὑπὸ τοῦ Ὀδυσσέως καὶ ἐξαπατήσας αὐτὸν καὶ τῶν τόξων ἐγκρατὴς γενόμενος, αἰσθομένου ἐκείνου καὶ ὡς ἐξηπατημένου σχετλιάζοντος καὶ ἀπαιτοῦντος τὰ ὅπλα, οὐ κατέχει, ἀλλ̓ οἷός τέ ἐστιν ἀποδιδόναι αὐτά, καίτοι τοῦ Ὀδυσσέως ἐπιφανέντος καὶ διακωλύοντος, καὶ τέλος δίδωσιν αὐτά: δοὺς δὲ τῷ λόγῳ πειρᾶται πείθειν ἑκόντα ἀκολουθῆσαι εἰς τὴν Τροίαν.

[16] Опять же, в том виде, в каком их изображает Софокл, персонажи драмы удивительно достойны и благородны, его Одиссей гораздо мягче и откровеннее, чем изобразил его Еврипид, а его Неоптолем превосходит всех безыскусственностью и воспитанностью — сначала он стремится одержать верх над Филоктетом не хитростью и обманом, а силой и без маскировки; затем, после того, как Одиссей одурачил Филоктета и завладел луком, когда Филоктет осознает, что произошло, возмущен обманом, который был применен к нему, и требует вернуть свое оружие, Неоптолемей не пытается сохранить его за собой, но готов вернуть — хотя на сцене появляется Одиссей и пытается предотвратить это — и он, наконец, возвращает их; однако после того, как он передал их, он пытается аргументированно убедить Филоктета добровольно сопровождать его в Трою.

[17] τοῦ δὲ Φιλοκτήτου μηδένα τρόπον εἴκοντος μηδὲ πειθομένου, ἀλλὰ δεομένου τοῦ Νεοπτολέμου, ὥσπερ ὑπέσχετο, ἀπαγαγεῖν αὐτὸν εἰς τὴν Ἑλλάδα, ὑπισχνεῖται καὶ ἕτοιμός ἐστι ποιεῖν τοῦτο, μέχρι ἐπιφανεὶς Ἡρακλῆς πείθει τὸν Φιλοκτήτην ἑκόντα εἰς τὴν Τροίαν πλεῦσαι. τά τε μέλη οὐκ ἔχει πολὺ τὸ γνωμικὸν οὐδὲ πρὸς ἀρετὴν παράκλησιν, ὥσπερ τὰ τοῦ Εὐριπίδου, ἡδονὴν δὲ θαυμαστὴν καὶ μεγαλοπρέπειαν, ὥστε μὴ εἰκῇ τοιαῦτα περὶ αὐτοῦ τὸν Ἀριστοφάνην εἰρηκέναι:

ὁ δ̓ αὖ Σοφοκλέους τοῦ μέλιτι κεχρισμένου

ὥσπερ καδίσκου περιέλειχε τὸ στόμα.

[17] Но когда Филоктет ни в коем случае не уступает и не поддается уговорам, а умоляет Неоптолема отвезти его обратно в Грецию, как он обещал, Неоптолемей еще раз дает свое обещание и готов сдержать свое слово, пока на сцене не появится Геракл и не убедит Филоктета отплыть в Трою по собственной воле.

Лирика Софокла не содержит в значительной степени ни дидактического элемента, ни какого-либо стимула к добродетели, подобного тому, что мы находим в лирике Еврипида, но обладает изумительной сладостью и великолепием, так что Аристофан не без основания мог сказать о нем такие слова:

Но он, в свою очередь, устами Софокла,

Медом намазала, облизывала как будто как баночку.

ПЯТЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ БЕСЕДА: О ГОМЕРЕ

Щелкните по слову, чтобы просмотреть синтаксические анализы, словарные статьи и статистику частотности

ΠΕΡΙ ΟΜΗΡΟΥ.

ПЯТЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ БЕСЕДА: О ГОМЕРЕ

Этот дискурс, как и предыдущий, лежит главным образом в области литературной критики. Однако она содержит меньше намека на независимое суждение, являясь в основном беглым обзором того, что различные философы думали и говорили о Гомере. Фундаментальное значение Гомера в системе греческого образования слишком хорошо известно, чтобы требовать документации. Если мы можем доверять словам греков классического периода, они мало задумывались о красоте его языка, ценя его скорее как учителя par excellence. Дио, с другой стороны, демонстрирует осознание красоты своей работы. То, что он должен был подчеркнуть в своей оценке поэта взгляды философов, и прежде всего Платона, было вполне ожидаемо. Его знакомство с этими взглядами указывает на относительно поздний период в его карьере как на время составления нашего Дискурса.

Повод, которому мы обязаны этой речью, неизвестен. По стилю и теме она была бы уместна в качестве вступления к какому-нибудь публичному чтению из Гомера. Хотя нам вряд ли нужны дополнительные свидетельства непреходящей славы Гомера, дань уважения Диону дает поразительное свидетельство удивительного диапазона влияния, оказанного поэтом (§§ 6-8). Несколько аналогичное свидетельство дает Или . .-.

[1] Ὁ μὲν Δημόκριτος περὶ Ὁμήρου φησὶν οὕτως: Ὅμηρος φύσεως λαχὼν θεαζούσης ἐπέων κόσμον ἐτεκτήνατο παντοίων: ὡς οὐκ ἐνὸν ἄνευ θείας καὶ δαιμονίας φύσεως οὕτως καλὰ καὶ σοφὰ ἔπη ἐργάσασθαι. πολλοὶ δὲ καὶ ἄλλοι γεγράφασιν οἱ μὲν ἄντικρυς ἐγκωμιάζοντες τὸν ποιητὴν ἅμα καὶ δηλοῦντες ἔνια τῶν ὑπ̓ αὐτοῦ [p. 110] λεγομένων, οἱ δὲ αὐτὸ τοῦτο τὴν διάνοιαν ἐξηγούμενοι, οὐ μόνον Ἀρίσταρχος καὶ Κράτης καὶ ἕτεροι πλείους τῶν ὕστερον γραμματικῶν κληθέντων, πρότερον δὲ κριτικῶν. καὶ δὴ καὶ αὐτὸς Ἀριστοτέλης, ἀφ̓ οὗ φασι τὴν κριτικήν τε καὶ γραμματικὴν ἀρχὴν λαβεῖν, ἐν πολλοῖς διαλόγοις περὶ τοῦ ποιητοῦ διέξεισι, θαυμάζων αὐτὸν ὡς τὸ πολὺ καὶ τιμῶν, ἔτι δὲ Ἡρακλείδης ὁ Ποντικός.

Пятьдесят третья беседа: О Гомере

Демокрит выражает свое мнение о Гомере в следующих словах: “Гомер, будучи благословлен боговдохновенным гением, создал "орнамент из стихов’ всякого рода”, что указывает на его веру в то, что без божественной и сверхчеловеческой природы невозможно создавать стихи такой красоты и мудрости. Многие другие тоже писали на эту тему, некоторые явно восхваляли поэта и в то же время указывали на некоторые из его мудрых высказываний, в то время как другие занимались интерпретацией самой мысли, в эту группу входили не только Аристарх и Крейтс, но и несколько других из тех, кого позже назвали грамматиками, но прежде критиками. Фактически, сам Аристотель, с которого, как говорят, началась литературная интерпретация и критика, обращается к поэту во многих диалогах, восхищаясь им в целом и воздавая ему почести, как и Гераклид Понтийский.

[2] τούτων δὲ πρότερος Πλάτων πανταχοῦ μέμνηται, τὴν μὲν ἡδονὴν καὶ χάριν τὴν τῶν ἐπῶν ἐκπληττόμενος, πολλάκις γε μὴν ἐπιμεμφόμενος ἐν τοῖς περὶ θεῶν μύθοις τε καὶ λόγοις, ὡς οὐ συμφέροντα τοῖς ἀνθρώποις οὐδαμῶς αὐτὸν εἰρηκότα, πλεονεξίας καὶ ἐπιβουλὰς κατ̓ ἀλλήλων καὶ μοιχείας καὶ ἔριδας καὶ φιλονικίας περὶ θεῶν ἐπεξιόντα: μετὰ ταῦτα δὲ οὐ μεταδιδοὺς αὐτῷ τῆς αὑτοῦ πόλεώς τε καὶ πολιτείας σοφῆς ὡς αὐτὸς ἐνόμιζεν ἐσομένης, ἵνα μήτε ταῦτα ἀκούωσι περὶ θεῶν νέοι ὄντες οὓς ἐκεῖνος ἀποφαίνει φύλακάς τε καὶ ἡγεμόνας τῆς πόλεως, μηδ̓ αὖ περὶ τῶν ἐν ᾄδου μηδὲν σκυθρωπὸν λεγόμενον μαλακωτέρους αὐτοὺς πρός τε τὸ μάχεσθαι καὶ τὸ ἀποθνῄσκειν ποιῇ μηδὲ ὥσπερ πώλους

[2] Однако до этого Платон упоминал Гомера при каждом удобном случае, восхищаясь очарованием и изяществом его поэзии, хотя часто порицал его за его мифы и сказки о богах, считая, что он рассказал то, что вовсе не было полезным для человечества, когда он подробно повествует о примерах жадности богов, интриг друг против друга, а также прелюбодеяний, пререканий и склок. И, наконец, он доходит до того, что отказывается допустить Гомера к участию в его собственном государстве и конституции, которые, как он сам верил, должны были основываться на мудрости, его целью было не только то, чтобы те, кого он назначает стражами и лидерами государства, не слышали в детстве подобных историй о богах, но также и то, чтобы никакой меланхолический отчет об условиях в нижнем мире не заставил их быть более малодушными перед лицом битвы и смерти или, подобно сильно обкатанным жеребятам, с самого начала с подозрением относиться к вещам, которые на самом деле не страшны.

[3] κακῶς πωλευθέντας ἐξ ἀρχῆς ὑπόπτους πρὸς τὰ μὴ φοβερά. περὶ μὲν δὴ τούτων ἕτερος λόγος πλείων καὶ μακρότερος καὶ οὐ ῥᾴδιος, πότερον Ὅμηρος ἥμαρτε περὶ ταῦτα ἢ φυσικούς τινας ἐνόντας ἐν τοῖς μύθοις λόγους κατὰ τὴν τότε συνήθειαν παρεδίδου τοῖς ἀνθρώποις. οὐ γὰρ ῥᾴδιον διαιτῆσαι τὸ τοιοῦτον, καθάπερ οἶμαι δύο φίλων ἀνδρῶν, ἀμφοτέρων σεμνῶν, τοῦ ἑτέρου τῷ ἑτέρῳ ἐγκαλοῦντος,

[3] Относительно этих вопросов действительно существует другая теория, более полная, длинная и нелегкая для изложения, касающаяся вопроса, ошибался ли Гомер в этих деталях, или он просто передавал человечеству определенные доктрины о природных явлениях, воплощенные в мифах по моде того времени. Действительно, нелегко решать подобный вопрос в арбитражном порядке, точно так же, как, на мой взгляд, нелегко принять решение против одного из двух мужчин, которые являются твоими друзьями, оба достойны уважения, когда каждый выдвигает обвинения против другого.

[4] ἑνὸς αὐτῶν καταγνῶναι. γέγραφε δὲ καὶ Ζήνων ὁ φιλόσοφος εἴς τε τὴν Ἰλιάδα καὶ τὴν Ὀδύσσειαν, καὶ περὶ τοῦ Μαργίτου δέ: δοκεῖ γὰρ καὶ τοῦτο τὸ ποίημα ὑπὸ Ὁμήρου γεγονέναι νεωτέρου καὶ ἀποπειρωμένου τῆς αὑτοῦ φύσεως πρὸς ποίησιν. ὁ δὲ Ζήνων οὐδὲν τῶν τοῦ Ὁμήρου ψέγει, ἅμα διηγούμενος καὶ διδάσκων ὅτι τὰ μὲν κατὰ δόξαν, τὰ δὲ κατὰ ἀλήθειαν γέγραφεν, ὅπως μὴ φαίνηται αὐτὸς αὑτῷ μαχόμενος ἔν τισι δοκοῦσιν ἐναντίως

[4] Но, продолжая, Зенон философ также писал как об Илиаде, так и об Одиссее, и, фактически, о Маргитах тоже; он считает, что это стихотворение также было написано Гомером в то время, когда он был довольно молод и испытывал свой поэтический гений.

[5] εἰρῆσθαι. ὁ δὲ λόγος οὗτος Ἀντισθένους ἐστὶ πρότερον, ὅτι τὰ [p. 111] μὲν δόξῃ, τὰ δὲ ἀληθείᾳ εἴρηται τῷ ποιητῇ: ἀλλ̓ ὁ μὲν οὐκ ἐξειργάσατο αὐτόν, ὁ δὲ καθ̓ ἕκαστον τῶν ἐπὶ μέρους ἐδήλωσεν. ἔτι δὲ καὶ Περσαῖος ὁ τοῦ Ζήνωνος κατὰ τὴν αὐτὴν ὑπόθεσιν γέγραφε καὶ ἄλλοι πλείους. ὁ δὲ Πλάτων ἅμα αἰτιώμενος αὐτόν, ὡς εἶπον, καὶ τὴν δύναμιν αὐτοῦ θαυμαστήν τινα ἀποφαίνει τῆς ποιήσεως, ὡς εἰκόνα ὄντα παντὸς χρήματος καὶ πάσας ἀτεχνῶς ἀφιέντα φωνάς, ποταμῶν τε καὶ ἀνέμων καὶ κυμάτων: καὶ κελεύει μάλα εἰρωνικῶς στέψαντας αὐτὸν ἐρίῳ καὶ μύρον καταχέαντας ἀφιέναι παῤ ἄλλους.

[5] Однако Зенон не находит недостатков ни в одном произведении Гомера, берясь интерпретировать его и в то же время показать, что поэт написал кое-что в соответствии с фантазией, а кое-что в соответствии с реальностью, цель Зенона - спасти Гомера от того, чтобы казалось, что он находится в состоянии войны с самим собой в определенных вопросах, которые считаются несовместимыми друг с другом в изложении Гомера. Но Антисфен предвосхитил Зенона в этой теории, а именно, что некоторые вещи были сказаны поэтом в соответствии с фантазией, а некоторые - в соответствии с реальностью; однако Антисфен не развивал теорию, тогда как Зенон разъяснил ее во всех деталях. Более того, Персей, ученик Зенона, также следовал тому же плану в своих трудах, как и некоторые другие.

Но вернемся к Платону, который, как я уже говорил, придирается к Гомеру, но в то же время объявляет его поэтическую силу чем—то удивительным, полагая, что Гомер способен на все и воспроизводит буквально каждый голос, даже рек, ветров и волн; более того, он в шутку дает указание перевязать брови поэта лоскутком шерсти, надушить его духами и - отправить куда-нибудь еще.

[6] τοῦτο δὲ αἱ γυναῖκες ἐπὶ τῶν χελιδόνων ποιοῦσιν. ἔτι δὲ καὶ αὐτὸς τῆς χάριτος ἐπιὼν τὴν ποίησιν σφόδρα ἄγασθαι τὸν ἄνδρα. ἀτεχνῶς γὰρ οὐκ ἄνευ θείας τύχης οὐδ̓ ἄνευ Μουσῶν τε καὶ Ἀπόλλωνος ἐπιπνοίας δυνατὸν οὕτως ὑψηλὴν καὶ μεγαλοπρεπῆ καὶ προσέτι ἡδεῖαν γενέσθαι ποίησιν, ὥστε μὴ μόνον τοὺς ὁμογλώττους καὶ ὁμοφώνους τοσοῦτον ἤδη κατέχειν χρόνον, ἀλλὰ καὶ τῶν βαρβάρων πολλούς: καὶ τοὺς μὲν διγλώττους καὶ μιγάδας σφόδρα ἐμπείρους εἶναι τῶν ἐπῶν αὐτοῦ, πολλὰ τῶν ἄλλων ἀγνοοῦντας τῶν Ἑλληνικῶν, ἐνίους δὲ καὶ τῶν σφόδρα μακρὰν διῳκισμένων: ὁπότε καὶ παῤ Ἰνδοῖς φασιν ᾄδεσθαι τὴν Ὁμήρου ποίησιν, μεταλαβόντων

[6] Более того, сам Платон, восхваляя поэзию Гомера за ее очарование, чрезвычайно восхищается этим человеком. В самом деле, без божественной милости, без вдохновения Муз и Аполлона просто невозможно создать поэзию, столь возвышенную и великолепную, и при этом столь сладостную, что она на столько лет очаровывает не только людей, говорящих на том же языке, что и поэт, но даже многих представителей другой расы, да, так что не только люди, говорящие на двух языках и смешанного происхождения, хотя и незнакомые со многим другим греческим, очень хорошо знакомы со стихами Гомера, но даже те, кто живет очень далеко. Например, говорят, что поэзию Гомера поют даже в Индии, где они перевели ее на свой собственный язык.

[7] αὐτὴν εἰς τὴν σφετέραν διάλεκτόν τε καὶ φωνήν. ὥστε καὶ Ἰνδοὶ τῶν μὲν ἄστρων τῶν παῤ ἡμῖν πολλῶν εἰσιν ἀθέατοι: τὰς γὰρ ἄρκτους οὔ φασι φαίνεσθαι παῤ αὐτοῖς: τῶν δὲ Πριάμου παθημάτων καὶ τῶν Ἀνδρομάχης καὶ Ἑκάβης θρήνων καὶ ὀδυρμῶν καὶ τῆς Ἀχιλλέως τε καὶ Ἕκτορος ἀνδρείας οὐκ ἀπείρως ἔχουσιν. τοσοῦτον ἴσχυσεν ἑνὸς ἀνδρός μουσική: καὶ δοκεῖ ἔμοιγε τῇ δυνάμει

[7] В результате, хотя у жителей Индии нет возможности увидеть многие звезды в нашей части света — например, говорят, что Медведей в их стране не видно, — все же они знакомы со страданиями Приама, стенаниями Андромахи и Гекубы и доблестью Ахилла и Гектора: настолько поразительным было очарование поэзии одного человека! Мне даже кажется, что этой своей силой он превзошел и Сирен, и Орфея.

[8] ταύτῃ τάς τε Σειρῆνας ὑπερβαλέσθαι καὶ τὸν Ὀρφέα. τὸ γὰρ λίθους τε καὶ φυτὰ καὶ θηρία κηλεῖν καὶ ἄγειν τί ἔστιν ἕτερον ἢ τὸ βαρβάρους ἀνθρώπους ἀσυνέτους τῆς Ἑλληνικῆς φωνῆς οὕτως ἄγαν χειρώσασθαι, μήτε τῆς γλώττης μήτε τῶν πραγμάτων ἐμπείρους [p. 112] ὄντας, ὑπὲρ ὧν ὁ λόγος, ἀλλὰ ἀτεχνῶς καθάπερ οἶμαι πρὸς κιθάραν κηλουμένους; ἡγοῦμαι δὲ ἔγωγε πολλοὺς καὶ τῶν ἀμαθεστέρων ἔτι βαρβάρων τό γε ὄνομα ἀκηκοέναι τὸ Ὁμήρου, ὅ, τι δὲ δηλοῖ, τοῦτο μὴ εἰδέναι σαφῶς, εἴτε ζῷον εἴτε φυτὸν εἴτε πρᾶγμα ἕτερον.

[8] Ибо в каком отношении большее достижение - околдовать камни, деревья и диких зверей и заставить их следовать за собой, чем полностью овладеть людьми чужой расы, которые не понимают эллинской речи, людьми, которые не знакомы ни с языком поэта, ни с деяниями, о которых повествует его поэма, но, как я полагаю, просто очарованы лирой? Более того, я полагаю, что многие варвары, которые еще более невежественны, чем жители Индии, слышали об имени Гомер, если не больше, хотя они и не имеют ясного представления, что оно означает, будь то животное, или растительное, или что-то еще.

[9] οὐ μὴν ἀλλὰ καὶ τὸν βίον ἐπαινέσαι τις ἂν τοῦ ἀνδρὸς πολὺ μᾶλλον τῆς ποιήσεως. τὸ γὰρ ἐν πενίᾳ διαγενέσθαι καὶ ἀλώμενον καὶ τοσοῦτον ἀπὸ τῶν ποιημάτων πορίζοντα ὅσον ἀποζῆν θαυμαστῆς ἀνδρείας καὶ μεγαλοφροσύνης: ἔτι δὲ τὸ μηδαμοῦ γεγραφέναι τὸ αὑτοῦ ὄνομα, ἀλλὰ μηδὲ ἐν τῇ ποιήσει αὑτοῦ μνησθῆναι, καίτοι τῶν ἄλλων ἁπάντων, ὁπόσοι τινὰ ἔδοξαν ἔχειν δύναμιν ἢ περὶ ποίησιν ἢ καταλογάδην συγγράφοντες, καὶ πρῶτον καὶ τελευταῖον τὸ ἑαυτῶν ὄνομα γραφόντων, πολλῶν δὲ καὶ ἐν αὐτοῖς τοῖς λόγοις

[9] Как бы то ни было, жизнь Гомера заслуживает похвалы гораздо больше, чем его стихи. Например, то, что он жил в бедности, был скитальцем и зарабатывал на своих стихах ровно столько, сколько нужно для поддержания жизни, свидетельствует о замечательной силе духа и благородстве души; и, кроме того, он никогда нигде не писал своего имени, да, никогда даже не упоминал себя нигде в своих стихах, хотя все другие писатели, обладающие какой-либо репутацией искусных сочинителей стихов или прозы, пишут свои имена как в начале, так и в конце, а многие даже в основной части своих произведений, как в прозе, так и в стихах. Возьмем, к примеру, Гекатея, Геродота и Фукидида,

[10] τε καὶ ποιήμασιν, ὥσπερ Ἑκαταῖός τε καὶ Ἡρόδοτος καὶ Θουκυδίδης, οὗτος μὲν οὖν οὐχ ἅπαξ μόνον ἐν ἀρχῇ τῆς ἱστορίας, ἀλλὰ πολλάκις διαμαρτυρόμενος καθ̓ ἕκαστον χειμῶνα καὶ θέρος ὅτι ταῦτα ξυνέγραψε Θουκυδίδης. ὁ δὲ οὕτως ἄρα ἐλευθέριος ἦν καὶ μεγαλόφρων ὥστε οὐδαμοῦ φανήσεται τῆς ποιήσεως αὑτοῦ μεμνημένος, ἀλλὰ τῷ ὄντι ὥσπερ οἱ προφῆται τῶν θεῶν ἐξ ἀφανοῦς καὶ ἀδύτου ποθὲν φθεγγόμενος.

[10] Фукидид, по сути, торжественно утверждает, и не один раз в начале своей истории, а много раз, в связи с каждой зимой и летом: “Фукидид сочинил это”. Гомер, напротив, был настолько щедр и великодушен, что нигде в его поэзии не встретишь упоминания о нем самом, но на самом деле, подобно пророкам богов, он говорит как бы от невидимого, откуда-то из сокровенного святилища.

[11] ὅτι δὲ καὶ ὠφέλιμα πάντα καὶ χρήσιμα ἔγραψε, τὰ μὲν ἄλλα εἰ διεξίοι τις, πολὺ ἂν ἔργον εἴη, ὅσα πεποίηκε περὶ ἀρετῆς καὶ κακίας: περὶ δὲ τῶν βασιλέων ἐν βραχεῖ οἵους φησὶ δεῖν εἶναι. ὃν γὰρ ἂν ἐπαινῇ τῶν βασιλέων, Διὶ μῆτιν ἀτάλαντόν φησιν εἶναι καὶ διοτρεφέας ἅπαντας τοὺς ἀγαθοὺς βασιλεῖς καὶ τὸν Μίνω, μεγίστην ἐπὶ δικαιοσύνῃ δόξαν ἔχοντα παρὰ τοῖς Ἕλλησι, τοῦ Διὸς ὁμιλητήν τε καὶ μαθητὴν εἶναί φησιν, ὡς πρῶτον δὴ καὶ μέγιστον [p. 113] ἁπάντων ἐκεῖνον βασιλέα καὶ μόνον αὐτὸν ἐπιστάμενον καὶ παραδιδόντα τὴν βασιλικὴν τέχνην, καὶ τοὺς ἀγαθοὺς βασιλεῖς δέον πρὸς ἐκεῖνον βλέποντας κατευθύνειν τὴν ἀρχήν, ἀφομοιοῦντας, ὡς

[11] Опять же, поскольку все, что написал Гомер, одновременно полезно и практически полезно, если бы кто-то проанализировал все, что он сказал на тему добродетели и порока, это было бы обширным мероприятием; однако по поводу королей необходимо сделать краткое заявление относительно того, какими, по его словам, они должны быть. Например, всякий раз, когда он хвалит какого-либо царя, он называет его “равным Зевсу в мудрости”; и все хорошие цари “воспитаны Зевсом”; а Миноса, который пользуется у греков высочайшей репутацией справедливого человека, он называет и сподвижником, и учеником Зевса, его идея заключается в том, что Минос был первым и величайшим царем из всех, и единственным, кто сам понимал и передавал искусство правления, а также в том, что хорошие цари должны строить свой курс с оглядкой на Миноса, подражая своему поведению в соответствии с богом, насколько это возможно. в человеческих силах.

[12] δυνατόν ἔστιν ἀνθρώποις, θεῷ τὸν αὑτῶν τρόπον. τὸ δὲ τοῦ Διὸς ἦθος καὶ τὴν βασιλείαν ὁποία τις ἦν, ἐν πολλοῖς μὲν ἄλλοις ποιεῖ φανεράν, ὡς δ̓ ἐν βραχεῖ περιλαβόντα εἰπεῖν τὴν δύναμιν αὐτοῦ καὶ τὴν διάνοιαν δηλοῖ πολλάκις, ἀεί ποτε αὐτὸν οὕτως ὀνομάζων ,πατὴρ ἀνδρῶν τε θεῶν τἑ: ὡς δέον τὴν τῶν βασιλέων ἐπιμέλειαν πατρικὴν καὶ κηδεμονικὴν εἶναι μετ̓ εὐνοίας καὶ φιλίας καὶ μηδέποτε ἄλλως προσῆκον ἀνθρώπων προΐστασθαί τε καὶ ἄρχειν ἤ ἀγαπῶντα καὶ προνοοῦντα, ὁπότε ὁ Ζεὺς οὐχ ὑπερορᾷ πατὴρ ἀνθρώπων καλεῖσθαι.

[12] Более того, поэт проявляет характер Зевса и природу его царствования множеством способов, но, говоря коротко и сжато, он часто указывает на его силу и нрав постоянным эпитетом “отец богов и людей”, подразумевая, что забота, проявляемая царями, должна быть заботой заботливого отца, сопровождаться добротой и привязанностью, и что он никогда не должен вести и управлять людьми каким-либо иным способом, кроме как с любовью и покровительственной заботой, поскольку Зевс не брезгует называться отцом людей.

ПЯТЬДЕСЯТ ЧЕТВЕРТАЯ БЕСЕДА: О СОКРАТЕ

ΠΕΡΙ ΣΩΚΡΑΤΟΥΣ.

ПЯТЬДЕСЯТ ЧЕТВЕРТАЯ БЕСЕДА: О СОКРАТЕ

Эта небольшая дань уважения Сократу, по-видимому, является прелюдией к более длительной дискуссии. Это не дает ключа ни к случаю, ни к месту произнесения речи, но довольно пренебрежительное отношение оратора к софистам, которые занимают не менее трети произведения, и его нежное отношение к Сократу ясно указывают на какую-то дату, последовавшую за изгнанием Диона.

Гиппий Элисский, Горгий Леонтинский, Полус и Продик - все они известные фигуры среди софистов, которые произвели такой переполох в Греции к концу пятого века до н.э. Все они появляются на страницах Платона, Гиппий и Горгий дали названия трем его диалогам. Можно было бы задаться вопросом, почему Дио воздерживается от упоминания имени “человека из Абдеры” (§ 2). Можно сказать, что слава Абдеры зиждется на славе двух ее родных сыновей - Демокрита, знаменитого философа, и Протагора, не менее известного как софист. Несмотря на глагол φιλοσοφῶν в § 2, мы предполагаем, что Дион имеет в виду именно последнего, а также он, естественно, занял бы свое место рядом с четырьмя уже названными софистами. Как и они, он занимает видное место в диалогах Платона, и один из них носит его имя.

[1] Ἱππίας ὁ Ἠλεῖος καὶ Γοργίας ὁ Λεοντῖνος καὶ Πῶλος καὶ Πρόδικος οἱ σοφισταὶ χρόνον τινὰ ἤνθησαν ἐν τῇ Ἑλλάδι καὶ θαυμαστῆς ἐτύγχανον φήμης, οὐ μόνον ἐν ταῖς ἄλλαις πόλεσιν, ἀλλὰ καὶ ἐν τῇ Σπάρτῃ καὶ παῤ Ἀθηναίοις, καὶ χρήματα πολλὰ συνέλεξαν, δημοσίᾳ τε παρὰ τῶν πόλεων καὶ παρὰ δυναστῶν τινων καὶ βασιλέων καὶ ἰδιωτῶν, ὡς ἕκαστος ἔχοι δυνάμεως. ἔλεγον δὲ πολλοὺς μὲν λόγους, νοῦν δὲ οὐκ ἔχοντας οὐδὲ βραχύν: ἐφ̓ ὧν ἔστιν οἶμαι χρήματα πορίζειν καὶ ἀνθρώπους ἠλιθίους ἀρέσκειν.

Пятьдесят четвертая беседа: О Сократе

Софисты, Гиппий Элисский и Горгий Леонтинский, а также Полус и Продик, некоторое время процветали в Греции и снискали изумительное признание не только в крупных городах, но даже в Спарте и Афинах, и они накопили много богатства, каждый по своим способностям, как за счет государственных субсидий от нескольких государств, так и от определенных принцев, королей и людей частной жизни. Но хотя они произносили много речей, их речи были лишены даже малейшего смысла — той речи, на которой, без сомнения, можно делать деньги и ублажать простаков!

[2] ἄλλος δέ τις ἀνὴρ Ἀβδηρίτης οὐχ ὅπως ἀργύριον παῤ ἑτέρων ἐλάμβανεν, ἀλλὰ καὶ διέφθειρε τὴν οὐσίαν τὴν αὑτοῦ συχνὴν οὖσαν καὶ ἀπώλεσε φιλοσοφῶν ἀναισθήτως δῆλον ὅτι καὶ ζητῶν ὧν οὐδὲν ὄφελος αὐτῷ. ἦν δὲ καὶ Σωκράτης Ἀθήνησι πένης ἀνὴρ [p. 114] καὶ δημοτικός, οὐδὲ οὗτος ὑπὸ τῆς πενίας ἀναγκαζόμενος οὐθὲν λαμβάνειν: καίτοι γυναῖκα εἶχεν οὐ μισοῦσαν ἀργύριον καὶ παῖδας δεομένους διατροφῆς καὶ τῶν νέων λέγεται τοῖς πλουσιωτάτοις συνεῖναι, ὧν φασιν ἐνίους μηδενὸς ἁπλῶς φείδεσθαι πρὸς αὐτόν.

[2] Но был другой, уроженец Абдеры, который, будучи далек от того, чтобы приобретать деньги у других, не только неуклонно разорял свое собственное состояние, которое было большим, но в конце концов потерял его, занимаясь философией, что было совершенно очевидно, и стремясь к тому, что не приносило ему материальной выгоды.

[3] ἦν δὲ τἄλλα τῷ τρόπῳ κοινὸς καὶ φιλάνθρωπος, καὶ παρεῖχεν αὑτὸν τοῖς βουλομένοις προσιέναι καὶ διαλέγεσθαι, περί τε τὴν ἀγορὰν τὰ πολλὰ διατρίβων καὶ εἰς τὰς παλαίστρας εἰσιὼν καὶ πρὸς ταῖς τραπέζαις καθεζόμενος ῾ὥσπερ οἱ τὰ ὤνια τὰ φαῦλα δεικνύντες ἐν τῇ ἀγορᾷ καὶ περιφέροντες ἐπὶ τὰς θύρας᾿ εἴ τις ἄρα ἐθελήσει πυθέσθαι τι καὶ ἀκοῦσαι τῶν νεωτέρων ἢ τῶν πρεσβυτέρων. οἱ μὲν οὖν πολλοὶ τῶν δυνατῶν καὶ ῥητόρων προσεποιοῦντο μηδὲ ὁρᾶν αὐτόν: ὁ δὲ προσελθών, ὥσπερ οἱ προσπταίσαντες,

[3] А еще был Сократ, афинский бедняк и человек из народа, которого бедность тоже не заставляла соглашаться на что-либо; и все же у него была жена, которая не испытывала ненависти к деньгам, а также сыновья, которые нуждались в поддержке, и, кроме того, говорят, что он общался с самыми богатыми среди молодых людей, некоторые из которых, как сообщается, не завидовали ему буквально ни в чем. Однако в целом он был общителен по своей натуре и любил себе подобных, и в частности он делал себя доступным для всех, кто желал подойти и поговорить с ним, не только проводя большую часть своего времени на рыночной площади, но и посещая палестру и присаживаясь возле столов менял — совсем как люди, которые выставляют свои мелкие товары на рынке или продают их от двери к двери — на тот случай, если кто-то, молодой или старый, захочет задать какой-нибудь вопрос и услышать его ответ. Итак, большинство влиятельных людей и профессиональных ораторов делали вид, что даже не замечают его; но кто бы ни подходил к нему по этому описанию, подобно тем, кто ударился обо что-то ногой, получал травму и быстро уходил.

[4] ἀλγήσας ταχὺ ἀπηλλάττετο. ἀλλὰ δὴ τῶν μὲν θαυμαζομένων ἐκείνων σοφιστῶν ἐκλελοίπασιν οἱ λόγοι καὶ οὐδὲν ἢ τὰ ὀνόματα μόνον ἔστιν: οἱ δὲ τοῦ Σωκράτους οὐκ οἶδ̓ ὅπως διαμένουσι καὶ διαμενοῦσι τὸν ἅπαντα χρόνον, τούτου δὲ αὐτοῦ γράψαντος ἢ καταλιπόντος οὔτε σύγγραμμα οὔτε διαθήκας. ἐτελεύτα γὰρ ὁ ἀνὴρ ἀδιάθετος τήν τε σοφίαν καὶ τὰ χρήματα. ἀλλὰ οὐσίαν μὲν οὐκ εἶχεν, ὥστε δημευθῆναι, καθάπερ εἴωθε γίγνεσθαι ἐπὶ τῶν καταδικασθέντων: οἱ λόγοι δὲ τῷ ὄντι ἐδημεύθησαν μὰ Δἴ οὐχ ὑπ̓ ἐχθρῶν, ἀλλὰ ὑπὸ τῶν φίλων: οὐδὲν μέντοι ἧττον καὶ νῦν φανερῶν τε ὄντων καὶ τιμωμένων ὀλίγοι ξυνιᾶσι καὶ μετέχουσιν.

[4] Однако, в то время как слова тех софистов, которые снискали такое восхищение, исчезли и не осталось ничего, кроме одних их имен, слова Сократа по какой-то странной причине все еще живы и будут жить вечно, хотя сам он не написал и не оставил после себя ни трактата, ни завещания. На самом деле Сократ умер, не оставив завещания ни в отношении своей мудрости, ни в отношении своего состояния. И все же, хотя у него не было имущества, которое можно было бы сделать общественной собственностью путем конфискации — как это обычно делается в случае с людьми, осужденными как преступники, — его слова на самом деле стали общественным достоянием, не врагами, видит Бог, а его друзьями; тем не менее, хотя они даже сейчас не только доступны для всех, но и пользуются большим уважением, немногие понимают их и приобщаются к их мудрости.

ПЯТЬДЕСЯТ ПЯТАЯ БЕСЕДА: О ГОМЕРЕ И СОКРАТЕ

ΠΕΡΙ ΟΜΗΡΟΥ ΚΑΙ ΣΩΚΡΑΤΟΥΣ.

ПЯТЬДЕСЯТ ПЯТАЯ БЕСЕДА: О ГОМЕРЕ И СОКРАТЕ

В своей тринадцатой речи (§ 31) Дион говорит о том, что во время своего изгнания давал наставления группам из двух и трех человек. Представленный нам документ, если и не является стенографическим отчетом о таком разбирательстве, то, по крайней мере, описывает метод, используемый Dio. Подобные примеры уже встречались в Или. , , , , и . В этих и других подобных им, с которыми мы познакомимся позже, точно так же, как в некоторых диалогах Платона, сначала происходит оживленный спор между учителем и учеником, после чего учитель вступает во владение полем и излагает свое учение практически без прерываний со стороны ученика. Текст Дио, однако, не раскрывает личности других ораторов, кроме самого мастера. Это можно рассматривать как признак того, что диалог представляет собой аутентичную запись реального опыта, поскольку репортер позаботился о сохранении записи того, что было сказано, а ученик, участвовавший в обсуждении, считался слишком незначительным, чтобы заслуживать того, чтобы его имя было записано. Дион, безусловно, понимал психологическое преимущество, которое Платон получал, используя реальных людей в качестве участников своих диалогов и называя их по именам (ср. § 12), и трудно поверить, что если бы диалоги Диона были просто литературными вымыслами, он бы не воспользовался этим преимуществом.

Тема настоящего Рассуждения состоит в том, что Сократ приобрел свое искусство учителя у Гомера. Анонимный собеседник скептически относится к этому пункту, возражая, что Сократ никогда не встречался с Гомером, а также обращая внимание на большую разницу между функциями поэта и философа. Успешно опровергнув эти возражения, Дион продолжает отмечать определенные моменты сходства между Гомером и Сократом — их скромность, их презрение к богатству, их интерес к этическим проблемам, их использование притч или сравнений в качестве средств обучения и их метод привлечения конкретных людей для иллюстрации добродетелей и пороков. Последнему пункту Дио посвящает целую треть своего диалога. Его аргументы, похоже, заставили ученика замолчать, поскольку ответа не последовало.

[1] Ἐπεὶ φαίνῃ καὶ τἄλλα Σωκράτους ὢν ἐπαινέτης καὶ τὸν ἄνδρα ἐκπληττόμενος ἐν τοῖς λόγοις, ἔχεις μοι εἰπεῖν ὅτου μαθητὴς γέγονε τῶν σοφῶν: ὥσπερ Φειδίας μὲν ὁ ἀγαλματοποιὸς Ἡγίου, Πολύγνωτος [p. 115] δὲ ὁ ζωγράφος καὶ ὁ ἀδελφὸς ἄμφω τοῦ πατρὸς Ἀγλαοφῶντος, Πυθαγόρου δὲ Φερεκύδης λέγεται διδάσκαλος γενέσθαι, Πυθαγόρας δὲ Ἐμπεδοκλέους καὶ ἑτέρων, καὶ τῶν ἄλλων δὲ τῶν πλείστων ἔχομεν εἰπεῖν τοὺς διδασκάλους τῶν ἐνδόξων ἀνδρῶν, ὅτῳ ἕκαστος συγγενόμενος λόγου ἄξιος ἐγένετο δίχα γε Ἡρακλείτου τοῦ Ἐφεσίου καὶ Ἡσιόδου τοῦ Ἀσκραίου. ὁ μὲν γάρ φησιν ποιμαίνων ἐν τῷ Ἑλικῶνι παρὰ τῶν Μουσῶν λαβεῖν ἐν δάφνης ὄζῳ τὴν ποίησιν, ἵνα μὴ πράγματα ἔχοιμεν ζητοῦντες αὐτοῦ τὸν διδάσκαλον:

Пятьдесят пятая беседа: О Гомере и Сократе

Собеседник. Поскольку вы даете понять, что в целом вы поклонник Сократа, а также что вы преисполнены восхищения этим человеком, как явствует из его слов, вы можете сказать мне, учеником кого из мудрецов он был; точно так же, как, например, скульптор Фидий был учеником Гегия, а художник Полигнот и его брат оба были учениками своего отца Аглаофонта, а Ферекид, как говорят, был учителем Пифагора, а Пифагор, в свою очередь, учителем Эмпедокла и Софокла. И действительно, мы можем назвать учителей большинства других известных людей — и сказать, благодаря общению с кем каждый из них стал заслуживающим внимания, — за исключением Гераклита Эфесского и Гесиода Аскрского. Ибо, чтобы избавить нас от необходимости искать своего учителя, Гесиод говорит, что он получил свой поэтический дар от Муз в виде лавровой ветви, когда пас свои стада на Геликоне,

[2] Ἡράκλειτος δὲ ἔτι γενναιότερον αὐτὸς ἐξευρεῖν τὴν τοῦ παντὸς φύσιν ὁποία τυγχάνει οὖσα, μηδενὸς διδάξαντος καὶ γενέσθαι παῤ αὑτοῦ σοφός. Ὁμήρου μὲν γάρ, ὥσπερ τὰ ἄλλα τὰ περὶ αὐτόν, καὶ τοῦτο ἄδηλον τοῖς Ἕλλησιν. ὁ δὲ Σωκράτης ὅτι μὲν παῖς ὢν ἐμάνθανε λιθοξόος τὴν τοῦ πατρὸς τέχνην ἀκηκόαμεν: τὸν δὲ τῆς σοφίας αὐτοῦ διδάσκαλον οὕτως ὠφελίμου καὶ καλῆς γενομένης

[2] в то время как Гераклит с еще большей любезностью говорит, что он сам открыл, какова природа вселенной на самом деле, без чьего-либо обучения, и что он стал мудрым своими собственными усилиями. Что касается Гомера, то этот момент, как и все остальное, связанное с ним, непонятен грекам. Но хотя мы слышали, что Сократ в детстве изучал призвание своего отца, будьте так добры, расскажите нам ясно, кто был его учителем в мудрости, которая оказалась такой полезной и благородной.

[3] σὺ ἡμῖν σαφῶς εἰπὲ καὶ μὴ φθονήσῃς. — Δ. Ἀλλὰ τοῦτό γε οἶμαι πολλοῖς εἶναι σαφές, ὅστις ἔμπειρος ἀμφοῖν τοῖν ἀνδροῖν, ὅτι Σωκράτης τό γε ἀληθὲς Ὁμήρου μαθητὴς γέγονεν, οὐχ ὥσπερ ἔνιοί φασιν Ἀρχελάου. — Καὶ πῶς οἷόν τε τὸν μήτε ξυγγενόμενον Ὁμήρῳ μήτε ἰδόντα πώποτε, ἀλλὰ τοσούτοις ἔτεσιν ὕστερον γενόμενον Ὁμήρου φάναι μαθητήν; — Δ. Τί δέ; ὅστις καθ̓ Όμηρον ἐγένετο, μηδὲν δὲ ἤκουσε τῶν Ὁμήρου ἐπῶν ἢ ἀκούων μηδενὶ προσέσχε τὸν νοῦν, ἔσθ̓ ὅπως φήσομεν ἐκεῖνον Ὁμήρου μαθητήν;

[3] Dio. Да ведь это ясно, я полагаю, многим людям, при условии, что они знакомы с обоими людьми, а именно, что Сократ на самом деле ученик Гомера, а не Архелая, как некоторые говорят.

Инт. И как можно утверждать, что человек, который не встречался с Гомером и никогда его не видел, но жил так много лет спустя, был учеником Гомера?

Dio. Что из этого? Предположим, что человек жил во времена Гомера, но ничего не слышал о поэзии Гомера, а если и слышал, то не обратил на это внимания, сможем ли мы сказать, что он был учеником Гомера?

Int. Ни в коем случае.

[4] — Οὐδαμῶς. — Δ. Οὔκουν ἄτοπον τὸν μήτε ξυγγενόμενον μήτε ἰδόντα, τῆς δὲ ποιήσεως ξυνέντα τῆς Ὁμήρου καὶ τῆς ὅλης διανοίας ἔμπειρον γενόμενον μαθητὴν Ὁμήρου λέγεσθαι: ἢ οὐδὲ ζηλωτὴν οὐδένα οὐδενὸς φήσεις τῶν μὴ συγγενομένων; — Ἔγωγε. — Δ. Εἴπερ οὖν ζηλωτής, καὶ μαθητὴς εἴη ἄν. ὁ γὰρ ζηλῶν τινα ὀρθῶς ἐπίσταται δήπου ἐκεῖνον ὁποῖος ἦν καὶ μιμούμενος τὰ ἔργα καὶ τοὺς λόγους ὡς οἷόν τε ἐπιχειρεῖ ὅμοιον αὑτὸν ἀποφαίνειν.

[4] Dio. Тогда нет ничего абсурдного в том, что человека, который никогда не встречался с Гомером и все же понимал его поэзию и был знаком со всеми его мыслями, следует называть учеником Гомера; или вы зайдете так далеко, что будете утверждать, что никто не может быть ревностным последователем того, с кем он никогда не был связан?

Инт. Не я.

Dio. Тогда, если бы он был последователем, он также был бы учеником. Ибо тот, кто действительно следует за кем-либо, наверняка знает, каким был этот человек, и, подражая его поступкам и словам, он изо всех сил старается стать похожим на него.

[5] ταὐτὸ δὲ τοῦτο καὶ ὁ μαθητὴς ποιεῖν ἔοικε: μιμούμενος τὸν διδάσκαλον [p. 116] καὶ προσέχων ἀναλαμβάνει τὴν τέχνην. τὸ δὲ ὁρᾶν καὶ ξυνεῖναι οὐδέν ἐστι πρὸς τὸ μανθάνειν: πολλοὶ γὰρ καὶ ὁρῶσι τοὺς αὐλητὰς καὶ ξύνεισι καὶ ἀκούουσιν ὁσημέραι, καὶ οὐδ̓ ἂν ἐμφυσῆσαι τοῖς αὐλοῖς δύναιντο, οἳ ἂν μὴ ἐπὶ τέχνῃ μηδὲ προσέχοντες ξυνῶσιν. ἀλλ̓ εἴ γε δυσωπῇ μαθητὴν Ὁμήρου τὸν Σωκράτην καλεῖν, ζηλωτὴν

[5] Но, похоже, именно это и делает ученик — подражая своему учителю и прислушиваясь к нему, он пытается овладеть его искусством. С другой стороны, наблюдение за людьми и общение с ними не имеет ничего общего с процессом обучения. Например, многие люди не только видят волынщиков, но и общаются с ними и слышат их каждый день, и все же они не могли бы даже дуть на волынки, если бы не общались с волынщиками в профессиональных целях и не проявляли строгого внимания. Однако, если вы воздержитесь от того, чтобы называть Сократа учеником Гомера, но предпочтете называть его просто последователем, для меня это не будет иметь никакого значения.

[6] δὲ μόνον, οὐδέν μοι διοίσει. — Ἐμοὶ μὲν οὐχ ἧττον παράδοξον τοῦτο ἐκείνου δοκεῖ. Ὅμηρος μὲν γὰρ ποιητὴς γέγονεν οἷος οὐδεὶς ἄλλος: Σωκράτης δὲ φιλόσοφος. — Δ. Εἶεν: οὕτως μὲν οὐδὲ Ἀρχίλοχον εἴποις ἂν Ὁμήρου ζηλωτήν, ὅτι μὴ τῷ αὐτῷ μέτρῳ κέχρηται εἰς ὅλην τὴν ποίησιν, ἀλλ̓ ἑτέροις τὸ πλέον, οὐδὲ Στησίχορον,

[6] Int. Почему, на мой взгляд, одно кажется не менее удивительным, чем другое. Ибо Гомер оказался поэтом, не имеющим себе равных, тогда как Сократ - философ.

Dio. Очень хорошо; исходя из этого принципа, вы не назвали бы даже Архилоха последователем Гомера, потому что он не использовал тот же размер, что у Гомера, во всех своих стихах, но по большей части использовал любые метры; и вы также не назвали бы Стесихора его последователем, потому что, в то время как Гомер сочинял эпические стихи, Стесихор был мелическим поэтом.

[7] ὅτι ἐκεῖνος μὲν ἔπη ἐποίει, Στησίχορος δὲ μελοποιὸς ἦν. — Ναί: τοῦτό γε ἅπαντές φασιν οἱ Ἕλληνες, Στησίχορον Ὁμήρου ζηλωτὴν γενέσθαι καὶ σφόδρα γε ἐοικέναι κατὰ τὴν ποίησιν. Σωκράτης δὲ κατὰ τί σοι δοκεῖ Ὁμήρῳ ἐοικέναι; — Δ. Τὸ μὲν πρῶτον καὶ μέγιστον κατὰ τὸ ἦθος. οὐδέτερος γὰρ αὐτοῖν ἀλαζὼν ἦν οὐδὲ ἀναιδής, ὥσπερ οἱ ἀμαθέστατοι τῶν σοφιστῶν. Ὅμηρος μὲν γὰρ οὐδὲ ὁπόθεν ἦν εἰπεῖν ἠξίωσεν οὐδὲ ὧντινων γονέων οὐδὲ ὅστις αὐτὸς ἐκαλεῖτο. ἀλλὰ ὅσον ἐπ̓ ἐκείνῳ καὶ τὸ ὄνομα ἠγνοοῦμεν ἂν

[7] Int. Да, я бы так и сделал; все греки сходятся в том, что Стесихор был последователем Гомера и действительно очень похож на него в своем поэтическом искусстве. Но в чем, на ваш взгляд, Сократ похож на Гомера?

Dio. Прежде всего, он похож на него своим характером, ибо ни один из них не был хвастливым или бесстыдным, какими бывают самые невежественные из софистов. Например, Гомер даже не соизволил рассказать, откуда он родом, или кто были его родители, или как его самого звали. Напротив, что касается его, то мы даже не должны были знать имени человека, написавшего Илиаду и Одиссею.

[8] τοῦ γράψαντος τὴν Ἰλιάδα καὶ τὴν Ὀδύσσειαν. Σωκράτης δὲ τὴν μὲν πατρίδα οὐχ οἷός τ̓ ἦν ἀποκρύψασθαι διὰ τὸ μέγεθος καὶ τὸ σφόδρα ἐνδόξους εἶναι τὰς Ἀθήνας καὶ τῶν Ἑλλήνων ἄρχειν κατ̓ ἐκεῖνον τὸν χρόνον: οὐδὲν δὲ πώποτε εἶπεν ὑπὲρ αὑτοῦ μέγα οὐδὲ προσεποιεῖτο σοφίαν οὐδεμίαν, καίτοι τοῦ Ἀπόλλωνος χρήσαντος ὡς εἴη σοφώτατος Ἑλλήνων καὶ βαρβάρων. τελευταῖον δὲ οὐδὲ τοὺς λόγους αὐτὸς κατέλιπε γράψας, καὶ ταύτῃ γε ὑπερέβαλε τὸν Ὅμηρον. ὥσπερ γὰρ τὸ ὄνομα τὸ ἐκείνου παῤ ἑτέρων ἀκούοντες ἴσμεν, οὕτω καὶ τοὺς λόγους τοὺς Σωκράτους ἄλλων καταλιπόντων. οὕτως ἄγαν κεκολασμένω ἤστην καὶ ἐσωφρονείτην ἄμφω τὼ ἄνδρε.

[8] Что касается Сократа, то, хотя он не мог делать секрета из своего отечества из-за его величия и потому, что Афины были чрезвычайно знамениты и доминировали над греками в тот период, все же он никогда не говорил о себе ничего хвастливого и не претендовал на какую-либо мудрость, и все же Аполлон торжественно объявил, что он мудрейший среди греков и варваров. И, наконец, Сократ даже не записал свои слова и сам не завещал их потомкам, и в этом он превзошел Гомера. Ибо точно так же, как мы знаем имя Гомера, слыша его от других, точно так же мы знаем слова Сократа, потому что другие оставили их нам. Таким образом, оба были чрезвычайно сдержанны и скромны.

[9] ἔπειτα ὑπερεῖδον κτήσεως χρημάτων ὁμοίως Σωκράτης τε καὶ Ὅμηρος. πρὸς δὲ τούτοις ὑπὲρ τῶν αὐτῶν ἐσπουδαζέτην καὶ ἐλεγέτην, ὁ μὲν διὰ τῆς ποιήσεως, ὁ δὲ καταλογάδην: περὶ ἀρετῆς ἀνθρώπων καὶ κακίας καὶ περὶ ἁμαρτημάτων καὶ κατορθωμάτων καὶ περὶ [p. 117] ἀληθείας καὶ ἀπάτης καὶ ὅπως δοξάζουσιν οἱ πολλοὶ καὶ ὅπως ἐπίστανται οἱ φρόνιμοι. καὶ μὴν εἰκάσαι καὶ παραβαλεῖν ἱκανώτατοι ἦσαν. — Τοῦτο μὲν θαυμαστόν, εἰ ταῖς Ὁμήρου παραβολαῖς πυρὸς καὶ ἀνέμων καὶ θαλάττης καὶ ἀετῶν καὶ ταύρων καὶ λεόντων καὶ τῶν ἄλλων, οἷς ἐκόσμησε τὴν ποίησιν Ὅμηρος, σὺ παραβαλεῖν

[9] Опять же, и Сократ, и Гомер одинаково презирали приобретение богатства. Кроме того, они оба были преданы одним и тем же целям и говорили об одних и тех же вещах, один в стихах, другой в прозе — о человеческих добродетелях и пороках, неправильных и правильных действиях, правде и обмане, и о том, что у масс есть только мнения, в то время как мудрые обладают истинным знанием.

Кроме того, они были наиболее эффективны при проведении сравнений.

Инт. Это действительно удивительно, если с гомеровскими сравнениями огня, ветров, моря, орлов, быков, львов и так далее, фигур, которыми он украшал свои стихи, вы сочтете нужным сравнить гончаров и сапожников Сократа.

[10] ἀξιώσεις τοὺς Σωκράτους κεραμέας καὶ τοὺς σκυτοτόμους. — Δ. Εἴπερ γε, ὦ μακάριε, καὶ τὴν Ἀρχιλόχου ἀλώπεκα τοῖς λέουσι καὶ ταῖς παρδάλεσι παραβάλλομεν καὶ οὐδὲν ἢ μὴ πολὺ ἀποδεῖν φαμεν. ἀλλὰ γὰρ ἴσως καὶ τῶν Ὁμήρου τὰ τοιαῦτα ἀποδοκιμάζεις, ὅπου μέμνηται ψαρῶν ἢ κολοιῶν ἢ ἀκρίδων ἢ δαλοῦ ἢ τέφρας ἢ κυάμων τε καὶ ἐρεβίνθων ἢ λικμῶντας ἀνθρώπους πεποίηκεν, ἀλλὰ ταῦτά

[10] Dio. Я так и сделаю, мой дорогой друг, поскольку мы действительно сравниваем лису Архилоха со львами и леопардами Гомера и заявляем, что она ничуть или ненамного ниже. Однако, возможно, вы также не одобряете такие гомеровские сравнения, как те, в которых он упоминает скворцов, или галок, или саранчу, или головешки, или золу, или бобы с нутом, или то, в котором он изобразил людей, веющих ...

[11] σοι δοκεῖ τὰ φαυλότατα εἶναι τῶν Ὁμήρου: μόνους δὲ θαυμάζεις τοὺς λέοντας καὶ τοὺς ἀετοὺς καὶ τὰς Σκύλλας καὶ τοὺς Κύκλωπας, οἷς ἐκεῖνος ἐκήλει τοὺς ἀναισθήτους, ὥσπερ αἱ τίτθαι τὰ παιδία διηγούμεναι τὴν Λάμιαν. καὶ μὴν ὥσπερ Ὅμηρος διά τε μύθων καὶ ἱστορίας ἐπεχείρησε τοὺς ἀνθρώπους παιδεύειν, σφόδρα ἐργώδεις ὄντας παιδευθῆναι, καὶ Σωκράτης πολλάκις ἐχρῆτο τῷ τοιούτῳ, ποτὲ μὲν σπουδάζειν ὁμολογῶν, ποτὲ δὲ παίζειν προσποιούμενος, τούτου ἕνεκεν ἀνθρώπους ὠφέλει: ἴσως δὲ προσέκρουσε

[11] возможно, им это кажется самыми неполноценными частями творчества Гомера, в то время как вы восхищаетесь только его львами, орлами, Сциллами и Циклопами, которыми он обычно обманывал глупых людей, точно так же, как няни обманывают детей сказками о Ламиях. Действительно, точно так же, как Гомер посредством мифов и истории пытался наставлять людей, которых очень трудно наставлять, так и Сократ часто использовал такого рода приемы, иногда признавая, что он говорит серьезно, а иногда притворяясь шутящим, с целью принести пользу человечеству — хотя при этом он, возможно, вступал в конфликт с мифологами и историками.

[12] τοῖς μυθολόγοις καὶ τοῖς συγγραφεῦσιν. οὐ τοίνυν οὐδὲ τοὺς περὶ Γοργίαν ἢ Πῶλον ἢ Θρασύμαχον ἢ Πρόδικον ἢ Μένωνα ἢ Εὐθύφρονα ἢ Ἄνυτον ἢ Ἀλκιβιάδην ἢ Λάχητα μάτην ἐποίει λέγοντας, ἐξὸν ἀφελεῖν τὰ ὀνόματα: ἀλλὰ ᾔδει τούτῳ καὶ μάλιστα ὀνήσων τοὺς ἀκούοντας, εἴ πως ξυνεῖν: ἀπὸ γὰρ τῶν λόγων τοὺς ἀνθρώπους καὶ ἀπὸ τῶν ἀνθρώπων τοὺς λόγους ξυνορᾶν οὐ ῥᾴδιον ἄλλοις ἢ τοῖς φιλοσόφοις καὶ τοῖς πεπαιδευμένοις. οἱ δὲ πολλοὶ μάτην οἴονται τὰ τοιαῦτα λέγεσθαι καὶ ὄχλον ἄλλως καὶ

[12] Опять же, он не без сознательной цели представлял Горгия, или Пола, или Фрасимаха, или Продика, или Менона, или Евтифрона, или Анита, или Алкивиада, или Лахеса говорящими, хотя мог бы опустить их имена; напротив, он знал, что этим приемом больше всего он принесет пользы своим слушателям, если, возможно, они поймут суть; ибо понимать людей по их словам или их слова от людей - нелегкая задача для всех, кроме философов и образованных людей. С другой стороны, большинство мужчин полагают, что подобные предметы бесцельны, и считают их просто досадой и бессмыслицей.

[13] φλυαρίαν ἡγοῦνται. Σωκράτης δὲ ἐνόμιζεν, ὁσάκις μὲν ἀλαζόνα ἄνθρωπον εἰσάγει, περὶ ἀλαζονείας λέγειν: ὁπότε δὲ ἀναίσχυντον καὶ βδελυρόν, περὶ ἀναιδείας καὶ βδελυρίας: ὁπότε δὲ ἀγνώμονα [p. 118] καὶ ὀργίλον, ἀγγωμοσύνης καὶ ὀργῆς ἀποτρέπειν. καὶ ἐπὶ τῶν ἄλλων ὁμοίως τὰ πάθη καὶ τὰ νοσήματα ἐπ̓ αὐτῶν τῶν ἀνθρώπων τῶν ἐχομένων τοῖς πάθεσιν ἢ τοῖς νοσήμασι σαφέστερον ἐδείκνυεν

[13] Но Сократ считал, что каждый раз, когда он представляет хвастливого человека, он говорит о хвастовстве; каждый раз, когда он представляет бесстыдного, отвратительного человека, он говорит о бесстыдстве и омерзительности; каждый раз, когда он представляет неразумного, вспыльчивого человека, он настраивает своих слушателей против неразумия и гнева. Более того, во всех других случаях подобным образом он раскрывал истинную природу страстей и болезней людей в лицах тех самых, кто был поражен страстями или болезнями, более отчетливо, чем если бы он использовал слова сами по себе.

[14] ὁποῖά ἐστιν ἢ εἰ τοὺς λόγους ψιλοὺς ἔλεγε. δοκεῖ δέ μοι καὶ τοῦτο παῤ Ὁμήρου λαβεῖν. καὶ γὰρ ἐκεῖνος, ὅταν μὲν διηγῆται περὶ Δόλωνος, ὅπως μὲν ἐπεθύμησε τῶν ἵππων τῶν Ἀχιλλέως, ὅπως δὲ τοὺς πολεμίους ἀποφεύγειν δυνάμενος ἔστη τοῦ δόρατος ἐγγὺς παγέντος καὶ οὐδὲν αὐτὸν ὤνησε τὸ τάχος, ὅπως δὲ ἐβάμβαινεν ὑπὸ τοῦ δέους καὶ συνεκρότει τοὺς ὀδόντας, ὅπως δὲ ἔλεγε τοῖς πολεμίοις, οὐ μόνον εἴ τι ἐρωτῷεν, ἀλλὰ καὶ ὑπὲρ ὧν μηδεὶς ἐπυνθάνετο ῾καὶ γὰρ τοὺς ἵππους ἐμήνυσε τοὺς Θρᾳκικοὺς καὶ τὸν Ῥῆσον, ὃν οὐδεὶς ᾔδει: ἀφιγμένον̓: ταῦτα δὲ λέγων οὕτω σφόδρα ἐναργῶς οὐ περὶ δειλίας ὑμῖν καὶ φιλοδοξίας δοκεῖ διαλέγεσθαι;

[14] Но мне кажется, что и это он позаимствовал у Гомера. Например, когда Гомер рассказывает о Долоне, как он загорелся тоской по лошадям Ахилла, и как, когда он мог бы убежать от врага, он остановился, приставив копье вплотную к себе, и не получил никакой пользы от своей быстроты, и как его зубы стучали друг о друга от ужаса, и как он разговаривал с врагами не только тогда, когда они задавали ему вопрос, но даже на темы, о которых никто не спрашивал, — например, он сообщил информацию о фракийских лошадях и о Резусе, о прибытии которого никто не знал, — рассказав все, что он знал. вам не кажется, что Гомер так ясно рассуждает о трусости и любви к дурной славе?

[15] ὅταν δὲ περὶ τοῦ Πανδάρου, ὡς συνέχεε τὰς σπονδάς, ἐλπίσας δῶρα παρὰ Ἀλεξάνδρου τοῦ Πριάμου, καὶ οὔτε ἀπέκτεινε τὸν Μενέλεων βαλών, καίτοι τοξότης ἱκανὸς εἶναι δοκῶν, καὶ παραβὰς τὰ ὅρκια τοὺς Τρῶας ἀθυμοτέρους ἐποίησε πρὸς τὸν πόλεμον μεμνημένους ἀεὶ τῆς ἐπιορκίας: νῦν δ̓ ὅρκια πιστὰ ψευσάμενοι μαχόμεσθα: τῷ οὔ νύ τι κάλλιόν ἐστι:

[15] И снова, когда он рассказывает о Пандаре, о том, как он нарушил перемирие в надежде на награду от Александра, сына Приама, и как он не только не смог убить Менелая своим выстрелом, хотя и слыл умелым лучником, но и тем, что нарушение перемирия еще больше обескуражило троянцев в отношении войны из—за их постоянных воспоминаний о нарушенных клятвах - о чем свидетельствуют эти строки:

Но теперь мы сражаемся как изменники нашим клятвам;

Из — за этого у нас все не так хорошо ...

[16] καὶ ὃν τρόπον ἀπέθανεν οὐ μετὰ πολὺ τὴν γλῶτταν ἀποτμηθείς, πρὶν ἢ καὶ λόγῳ φῆσαι τὸν Ἀλέξανδρον αὐτῷ χάριν εἰδέναι: ταῦτα διεξιὼν οὕτως ἐπιμελῶς ὑπὲρ ἄλλου του δοκεῖ λέγειν ἢ δωροδοκίας καὶ ἀσεβείας καὶ τὸ ξύμπαν ἀφροσύνης; ὃς καὶ τοῖς βέλεσι κατηρᾶτο καὶ ἠπείλει διακλάσειν αὐτὰ καὶ κατακαύσειν, ὡς φοβουμένων αὐτὸν τῶν

[16] и то, что немногим позже ему отрезали язык и он умер еще до того, как Александр смог выразить словами свою благодарность ему — рассказывая об этих вещах с таким скрупулезным вниманием к деталям, кажется ли вам, что Гомер говорит о чем-то другом, кроме взяточничества, нечестия и вообще безумия? Да ведь Пандар даже проклял свои стрелы и пригрозил разбить и сжечь их, как будто стрелы боялись его!

[17] βελῶν. ὅταν δὲ περὶ Ἀσίου τοῦ Ὑρτάκου, ὅτι τοῦ στρατηγοῦ κελεύσαντος ἔξω τῆς τάφρου καταλιπεῖν τοὺς ἵππους μόνος οὐχ ὑπήκουσεν, ἀλλὰ σὺν αὐτοῖσιν πέλασεν νήεσσι θοῇσι νήπιος: οὐδ̓ ἄῤ ἔμελλε, κακὰς ὑπὸ κῆρας ἀλύξας, [p. 119] ἵπποισιν καὶ ὄχεσφιν ἀγαλλόμενος παρὰ νηῶν ἂψ ἀπονοστήσειν προτὶ Ἴλιον ἠνεμόεσσαν:

[17] Возьмем другой пример. Когда Гомер говорит об Асии, сыне Гиртака, что после того, как его командир отдал приказ оставить лошадей вне траншеи, он один не подчинился,

Но вместе с ними приближались и быстроходные корабли, дурак!

И ему не суждено было уворачиваться от ужасных духов,

Приехать снова, радуясь команде и машине,

Назад с кораблей в продуваемый ветрами Илион,

[18] εἰς τοσαύτην δυσχωρίαν τάφρου τε καὶ τείχους καὶ νεῶν εἰσελαύνων, ὅπου γε μηδὲ τοῖς πεζοῖς συνήνεγκε καταληφθεῖσιν ὑπὸ τῶν ἐναντίων, ἀλλὰ ὀλίγης ἐκβοηθείας γενομένης διεφθάρησαν οἱ πλείους: ὁ δὲ ὑπὸ τῶν ἵππων ἐπαιρόμενος καὶ τῷ κάλλει τοῦ δίφρου ᾤετο μὲν ὑπὲρ τὸ τεῖχος ἐλάσειν, ἕτοιμος δὲ ἦν ἐμβαλὼν εἰς τὴν θάλατταν ἀπὸ τοῦ ἅρματος μάχεσθαι: ἆῤ οὖν οὐ περὶ ἀπειθείας καὶ

[18] двигаться по такой труднопроходимой местности, среди рвов, стен и кораблей, где даже пешие люди сочли, что это не в их интересах, когда их настиг враг, но большинство из них были перебиты, когда небольшой отряд спасателей вышел из ворот; и все же Асий, как ни был он в восторге от своих лошадей и красоты своей колесницы, хотя и думал проехать мимо стены, был готов броситься в море и сражаться со своей колесницы — не думаете ли вы, что Гомер тогда говорит о непослушании и хвастовстве?

[19] ἀλαζονείας τότε λέγειν φαίνεται; πάλιν δὲ τούτοις παρατιθεὶς Πολυδάμαντα κελεύοντα εὐλαβηθῆναι καὶ μὴ διαβαίνειν τὴν τάφρον, ἅμα μὲν τὸ πρᾶγμα ἐπιδεικνύντα ὡς ἐπικίνδυνον, ἅμα δὲ τὸν οἰωνὸν τὸν γενόμενον αὐτοῖς: ἄλλως μὲν γὰρ οὐδένα ᾤετο ἀνέξεσθαι αὐτοῦ λέγοντος, σὺν δὲ τῷ οἰωνῷ τάχ̓ ἂν πεῖσαι τὸν Ἕκτορα: ἢ τὸν Νέστορα τοὺς περὶ τὸν Ἀγαμέμνονα καὶ τὸν Ἀχιλλέα λοιδορουμένους παύοντα τῆς ὀργῆς καὶ προλέγοντα φανερῶς τὰ συμβησόμενα αὐτοῖς ἀπὸ τῆς στάσεως, ὕστερον δὲ ἐπιπλήττοντα τῷ Ἀγαμέμνονι ὡς ἁμαρτόντι καὶ ἀναγκάζοντα δεῖσθαι τοῦ Ἀχιλλέως: ἢ τὸν Ὀδυσσέα ἐπανορθούμενον τὸ ἁμάρτημα τοῦ Ἀγαμέμνονος, δἰ οὗ πεῖραν βουλόμενος λαβεῖν τοῦ στρατοῦ, πῶς φέροιεν τὴν τοῦ πολέμου τριβήν, ὀλίγου φυγεῖν αὐτοὺς ἐποίησεν: οὐ περὶ φρονήσεως καὶ στρατηγίας καὶ μαντικῆς, πρὸς δὲ τούτοις καιροῦ καὶ ἀκαιρίας

[19] С другой стороны, когда он противопоставляет себя этим Полидамам, приказывающим быть осторожными и не пересекать ров, указывая то на предприятие как на рискованное предприятие, то на предзнаменование, которое у них было, — ибо он чувствовал, что, хотя никто не прислушался бы к его словам каким—либо другим способом, возможно, с помощью предзнаменования он мог бы убедить Гектора; или, возьмем другой пример, когда, когда Агамемнон и Ахилл поносят друг друга, Гомер изображает Нестора как пытающегося утихомирить их ярость, и ясно предсказывает, что произойдет дальше. постигший их в результате их раздора, а позже упрекающий Агамемнона в неправоте и вынуждающий его умолять Ахилла; или опять же, Одиссей, исправляющий ошибку Агамемнона, из-за которой, желая испытать армию, чтобы увидеть, как она перенесла затягивание войны, он чуть не обратил ее в бегство - разве не вероятно, что подобными сценами Гомер пытается дать совет относительно благоразумия, полководчества и пророчества, и более того, относительно такта и бестактности?

[20] ἔοικεν ὑποτίθεσθαι; ἐν δὲ τῇ Ὀδυσσείᾳ τὰ μὲν ἄλλ̓ ἐῶ, ἑνὸς δὲ μόνου μνησθήσομαι, τοῦ Ἀντινόου. τοῦτον γὰρ ἀλαζονίστατον πεποίηκε τῶν μνηστήρων καὶ ἀκολαστότατον: ὃς πρῶτον μὲν κατεφρόνει τοῦ Ὀδυσσέως, ὅτι ἐκεῖνος μὲν ἐν ῥάκεσιν ἦν, αὐτὸς δὲ ἐν πολυτελεῖ ἐσθῆτι καὶ ἔπινεν ἐκ χρυσῶν ποτηρίων καὶ τούτων οὐχ αὑτοῦ καὶ ἐδείπνει πολυτελῶς οὐκ ἐκ τῶν πατρῴων, ἀλλὰ παρασιτῶν ἐπ̓ οἰκίας ἀδεσπότου: καὶ ἔφη μὲν τῆς Πηνελόπης ἐρᾶν, [p. 120] ἐμίγνυτο δὲ ταῖς δούλαις ταῖς τοῦ Ὀδυσσέως καὶ τἄλλα ἦν ἀκόλαστος,

[20] Что касается Одиссеи, то, хотя я опущу все остальное, я напомню только одного персонажа, Антиноя. Ибо Гомер изобразил его самым хвастливым из женихов и самым распутным. Например, в первую очередь он презирал Одиссея за то, что тот был в лохмотьях, в то время как сам Антиной в дорогих одеждах пил из золотых кубков — и не из своих собственных — и роскошно ужинал, но не яствами своего отца, а скорее играл роль паразита в доме, в котором не было хозяина; более того, хотя он заявлял, что влюблен в Пенелопу, он соблазнял служанок Одиссея и вообще вел себя распущенно;

[21] οὐχ ὡς ἔνιοι τῶν νῦν: τελευτῶν δὲ ἐπεχείρει τοξεύειν, ἄπειρος ὢν τοξικῆς καὶ τὰς χεῖρας οὕτως ὑπὸ τρυφῆς διεφθαρμένος, ὡς μὴ δύνασθαι ἅπτεσθαι τῆς νευρᾶς, εἰ μή τις ἐπιχρίσειε στέαρ, καὶ ταῦτα τοῦ Ὀδυσσέως ὁρῶντος καὶ τῆς ἐρωμένης παρούσης, ἐν ἀνθρώποις τοσούτοις, μηδ̓ ἐπιτεῖναι δυνάμενος τὸ τόξον μηδὲ ὅπως στήσει τοὺς πελέκεις ὁ Τηλέμαχος ξυνιείς. ὅμως δὲ τοῦτον καὶ ἀποθανόντα ἐποίησεν οὐκ εἰκῇ πληγέντα διὰ τοῦ λαιμοῦ, οὐχ ὅπου ἔτυχεν, ὥσπερ ἀμέλει τὸν Πάνδαρον διὰ τῆς γλώττης. καὶ γὰρ εἰ τύχῃ τινὶ συμβαίνει τὰ τοιαῦτα, ὅμως ἐπὶ πολλῶν ἔστιν εἰπεῖν ὅτι τοῦτον μὲν τὸν ἄνθρωπον διὰ τῆς γαστρὸς δεῖ πληγέντα ἀποθανεῖν, τοῦτον δὲ διὰ τῶν αἰδοίων, τοῦτον δὲ

[21] и в конце концов он попытался натянуть лук, хотя не был знаком со стрельбой из лука, а его руки были настолько испорчены изысканной жизнью, что не могли ухватиться за тетиву, если только кто-нибудь не смазывал ее жиром; и более того, он сделал это на глазах у Одиссея и в присутствии объекта своего ухаживания, посреди такой толпы людей, даже не будучи в состоянии натянуть лук и не понимая, как Телемах собирается устанавливать топоры. Но, несмотря на все это, Гомер заставил этого человека также встретить свою смерть красноречивым ударом в горло, а не в какое-то случайное место, точно так же, как, как вы помните, он заставил Пандара быть прокушенным через язык. Ибо действительно, если такие вещи действительно происходят по какой-то случайности, все же во многих случаях можно сказать, что этот человек должен был умереть от удара в живот, а тот - в гениталии, а другой - в рот.

[22] διὰ τοῦ στόματος. μὴ οὖν ὑμῖν εἰκῇ δοκεῖ Ὅμηρος ὁτιοῦν λέγειν; οὐ τοίνυν οὐδὲ Σωκράτης ἄλλως ἐχρῆτο τοῖς λόγοις οὐδὲ τοῖς παραδείγμασιν, ἀλλ̓ Ἀνύτῳ μὲν διαλεγόμενος βυρσέων ἐμέμνητο καὶ σκυτοτόμων. εἰ δὲ Λυσικλεῖ διαλέγοιτο, ἀμνίων καὶ κωδίων: Λύκωνι δὲ δικῶν καὶ συκοφαντημάτων, Μένωνι δὲ τῷ Θετταλῷ περὶ ἐραστῶν καὶ ἐρωμένων. οὐ μέντοι ἀλλὰ καὶ ἄλλων ἐνίοτε παραδειγμάτων εὐπόρει, φίλους μὲν ὀνομάζων καὶ φιλίαν, ὅτε πρὸς Λῦσιν διαλέγοιτο, περὶ σωφροσύνης δὲ Χαρμίδῃ διαλεγόμενος. [p. 121]

[22] Тогда, как вам кажется, Гомер ничего не говорит бесцельно, не так ли? Таким образом, Сократ больше не использовал свои слова или иллюстрации наугад; напротив, в разговоре с Анитом он упоминал кожевников и сапожников; но если он разговаривал с Лизиклом, то это были ягнята и шерсть; если с Ликоном, то судебные иски и шантаж; если с Меноном Фессалийцем, то любовники и юные друзья.

ПЯТЬДЕСЯТ ШЕСТАЯ БЕСЕДА: АГАМЕМНОН, ИЛИ О ЦАРСТВОВАНИИ

ΑΓΑΜΕΜΝΩΝ Η ΠΕΡΙ ΒΑΣΙΛΕΙΑΣ.

ПЯТЬДЕСЯТ ШЕСТАЯ БЕСЕДА: АГАМЕМНОН, ИЛИ О ЦАРСТВОВАНИИ

Этот документ, как и предыдущий, по-видимому, представляет собой стенограмму разговора между Дио и неназванным учеником. В своем вступительном предложении Дион предлагает "Агамемнона" в качестве темы, способной улучшить умственные способности. Заручившись принятием учеником этой темы, он переходит, в истинно платонической манере, к определению слова “царь"; "тот, кто осуществляет общий надзор за людьми и отдает им приказы, не отчитываясь перед ними”. Получив это определение, он разрушает его, привлекая внимание сначала к ограничениям, наложенным на царей в Спарте эфорами, а затем к зависимости Агамемнона от Нестора и его совета старейшин. По-видимому, убедив ученика признать свою правоту, Дио внезапно предлагает им отказаться от этого вопроса, поскольку он был адекватно рассмотрен накануне, и обратиться к чему-нибудь другому. Ученик протестует, говоря, что он только начинает понимать, что Дио имеет в виду, и жаждет полноценного обсуждения, но дальше этого наш документ не идет. Либо репортер по какой-то неизвестной причине решил остановиться на этом моменте, либо литературный исполнитель Дио посчитал, что этого достаточно, чтобы проиллюстрировать данную конкретную тему. Различные аспекты царствования рассматриваются Дионом не только в первых четырех речах нашего сборника, отнесенных Арнимом к первым годам правления Траяна, но, по крайней мере, случайно, и в нескольких других.

[1] Δ. Πότερα βούλει περὶ Ἀγαμέμνονος ἀκούειν φρονίμους λόγους, ἀφ̓ ὧν ἔστιν ὠφεληθῆναι τὴν διάνοιαν, ἢ λυπεῖ σε Ἀγαμέμνων ὁ Ἀτρέως ὀνομαζόμενος ἐν τοῖς λόγοις; — Οὐδ̓ εἰ περὶ Ἀδράστου τοῦ Ταλαοῦ λέγοις ἢ Ταντάλου ἢ Πέλοπος, ἀχθοίμην ἄν, εἰ μέλλω βελτίων ἔσεσθαι. — Δ. Καὶ μὴν ἀνεμνήσθην ἔναγχος λόγων τινῶν,

Пятьдесят шестая беседа: Агамемнон, или О царствовании

[1] Dio. Хотите ли вы услышать слова практической мудрости по поводу Агамемнона, слова, с помощью которых можно улучшить ум, или вас раздражает, что в моих рассуждениях упоминается Агамемнон, сын Атрея?

Собеседник. Даже если ты заговоришь об Адрасте, сыне Талая, или о Тантале, или о Пелопсе, я не должен сердиться, при условии, что мне удастся исправиться.

Dio. Очень хорошо, я только что вспомнил некоторые слова, которые я мог бы произнести, если бы вы согласились ответить на мой вопрос.

Продолжайте, ибо я отвечу.

[2] οἷς λέγοιμ̓ ἄν, εἴ μοι ἐρωτῶντι ἐθέλοις ἀποκρίνασθαι. — Λέγε ὡς ἀποκρινουμένου. — Δ. Εἰσί τινες ἀνθρώπων ἄρχοντες; ὥσπερ ἕτεροι μὲν αἰγῶν, ἕτεροι δὲ ὑῶν, οἱ δέ τινες ἵππων, οἱ δὲ καὶ βοῶν, ξύμπαντες οὗτοι οἱ καλούμενοι κοινῇ ποιμένες: ἢ οὐκ ἀνέγνωκας τοῦτο τὸ ἔπος Κρατίνου: ποιμὴν καθέστηκ̓, αἰπολῶ καὶ βουκολῶ; — Οὐκ ἂν ἔχοιμί σοι εἰπεῖν, εἰ ποιμένας ἄμεινον ὀνομάζειν σύμπαντας τοὺς τῶν ζῴων νομέας. — Δ. Οὐ μόνον γε τῶν ἀλόγων, ὦ ἄριστε, ἀλλὰ καὶ ἀνθρώπων, εἴ τι χρὴ Ὁμήρῳ πείθεσθαι περὶ τούτων. ἀλλὰ τί οὐκ ἀπεκρίνω τὸ ἐξ ἀρχῆς ἐρώτημα; — Τὸ ποῖον;

[2] Dio. Есть ли определенные личности, которые являются правителями людей, точно так же, как есть некоторые, которые являются правителями коз, другие - свиней, третьи - лошадей, третьи - крупного рогатого скота, и все они имеют общий титул пастухов; или вы не читали этот стих Кратина?

Моя должность - пастух; я пасу коз и коров.

Int. Я не могу сказать вам, лучше ли называть всех, кто ухаживает за животными, пастухами или нет.

Dio. Не только те, кто ухаживает за дикими животными, мой добрый друг, но и люди, если кто-то хоть немного верит Гомеру в этих вопросах. Но почему вы не ответили на первоначальный вопрос?

Инт. Какой вопрос?

Dio. Действительно ли существуют определенные правители людей.

Int. Ну, конечно, есть.

[3] — Δ. Εἰπέ, εἰσί τινες ἀνθρώπων ἄρχοντες; — Πῶς γὰρ οὐκ εἰσί; — Δ. Τίνες οὗτοι; τίνας αὐτοὺς ἐπονομάζεις; λέγω δὲ οὐ τοὺς ἐν πολέμῳ στρατιωτῶν ἄρχοντας, ῾στρατηγοὺς γὰρ ὀνομάζειν εἰώθαμεν τοὺς ἁπάσης τῆς στρατιᾶς ἡγεμόνας: ὥσπερ γε καὶ κατὰ μέρος ὁ μὲν λόχου ἄρχων καλεῖται λοχαγός, ὁ δὲ τάξεως ταξίαρχος, ὁ δὲ τοῦ ναυτικοῦ ναύαρχος, ὁ δὲ μιᾶς τριήρους τριήραρχος: καὶ ἄλλοι εἰσὶν οὕτως καλούμενοι πλείους ἐν τοῖς πολέμοις ἄρχοντες κατ̓ ὀλίγους, ὅτι πλείστης προνοίας τότε καὶ ἡγεμονίας οἱ ἄνθρωποι [p. 122]

[3] Dio. Кто это такие? Как вы их называете? Я не говорю о тех, кто управляет солдатами на войне, ибо тех, кто является руководителями армии в целом, мы привыкли называть генералами; точно так же, рассматривая подразделение за подразделением, командир роты называется капитаном; полка - полковником; флота - адмиралом; а отдельной триремы - триерархом; более того, есть несколько других с аналогичным названием, которые на войне осуществляют руководство небольшими подразделениями, потому что в это время люди нуждаются в полной заботе и руководстве.

[4] δέονταἰ οὐδέ γε τῶν χορῶν τοὺς κορυφαίους τυγχάνω πυνθανόμενος, οἵτινες καλοῦνται, τοὺς σημαίνοντας τοῖς ᾄδουσι καὶ μέλος ἐνδιδόντας, οὐδὲ τοὺς τῶν συμποσίων ἡγεμόνας, οὐδ̓ εἴ τινες ἄλλοι μέρους ἀνθρώπων πρὸς μίαν πρᾶξιν ἢ χρόνον ῥητὸν ἐπιμέλειάν τινα ἢ ἀρχὴν λαμβάνουσιν: ἀλλὰ τοὺς αὐτό γε τῶν ἀνθρώπων ἄρχοντας πολιτευομένων καὶ γεωργούντων, ἂν οὕτως τύχωσι, καὶ βιούντων ἁπλῶς, ὡς Κῦρός τε Περσῶν ἦρχε καὶ Μήδων Δηιόκης καὶ Ἕλλην τῶν δἰ αὐτὸν ὀνομασθέντων καὶ Αἰόλος Αἰολέων καὶ Δῶρος Δωριέων καὶ Νόμας Ῥωμαίων καὶ Δάρδανος Φρυγῶν.

[4] И, так уж получилось, я не спрашиваю, как называются руководители хоров, которые отдают приказы певцам и задают мелодию, и я не спрашиваю ни о руководителях симпозиумов, ни о каких-либо других, которые в течение одного действия или определенного времени берут на себя определенный надзор и контроль над группой людей; напротив, я имею в виду скорее тех, кто в любое время управляет людьми в их гражданской деятельности, или, может быть, в их сельском хозяйстве, или просто в их жизни, как, например, Кир правил персами, Дейоц - мидянин, эллины, названные в его честь, Эол - эолийцы, Дорус - дорийцы, Нума - римляне и Дардан - фригийцы.

[5] — Ἀλλ̓ οὐδὲν ἤρου χαλεπόν: πάντες γὰρ οὗτοι, οὓς σὺ νῦν ὀνομάζεις, βασιλεῖς ἐκαλοῦντο καὶ ἦσαν: καὶ ἡ ἀρχὴ αὕτη, ἣν λέγεις, τὸ καθόλου ἀνθρώπων ἄρχειν καὶ ἐπιτάττειν ἀνθρώποις ἀνυπεύθυνον ὄντα βασιλεία καλεῖται. — Δ. Σὺ ἄρα οὐχ ἡγῇ βασιλείαν τὴν τῶν Ἡρακλειδῶν ἐν Λακεδαίμονι τοσοῦτον βασιλευσάντων χρόνον; ἐκεῖνοι γὰρ οὐ πάντα ἔπραττον ὡς αὐτοῖς ἐδόκει, ἀλλὰ

[5] Int. Почему, ваш вопрос не труден; ибо все те, кого вы сейчас называете, назывались королями, и они были королями; и это правило, о котором вы говорите, посредством которого человек осуществляет общий контроль над людьми и отдает им приказы, не будучи способным отчитываться перед ними, называется царствованием.

Dio. Значит, вы не рассматриваете как царствование правление Гераклидов, которые так долго были царями в Лакедемоне? Ибо они не все делали по собственному желанию,

[6] περὶ πολλῶν ὑπήκουον τοῖς ἐφόροις, ὅτε κατέστη τοῦτο τὸ ἀρχεῖον ἐν Σπάρτῃ, Θεοπόμπου βασιλεύοντος πρὸς ἐνιαυτόν, οὐδὲν ἧττον ἐκράτουν τῶν βασιλέων: ὥστε καὶ Παυσανίαν τὸν Κλεομβρότου τὸν νικήσαντα Πλαταιᾶσιν ἐβούλοντο μὲν εἰς τὴν εἱρκτὴν ἐμβαλεῖν, καταφυγόντα δὲ εἰς τὸ τῆς Ἀθηνᾶς ἱερὸν αὐτοῦ ἀπέκτειναν, καὶ οὐδὲν αὐτὸν ὤνησεν οὔτε ὅτι γένους ἦν τῶν Ἡρακλειδῶν οὔτε ὅτι παῖδα ἐπετρόπευεν οὔτε ὅτι τῆς Ἑλλάδος ἁπάσης ἡγήσατο,

[6] но во многих вопросах они подчинялись эфорам, которые, как только эта должность была учреждена в Спарте в царствование Феопомпа, начиная с года их правления имели не меньшую власть, чем цари, настолько, что они хотели бросить в тюрьму даже Павсания, сына Клеомброта, победителя при Платеях, и когда он бежал в поисках убежища в святилище Афины, они убили его там, и ему ничего не дало то, что он происходил из рода Гераклидов, или то, что он был стражем богини. мальчик, или что он был вождем всей Эллады, а не только Спарты.

[7] οὐ μόνον τῆς Σπάρτης. ὕστερον δὲ Ἀγησίλαον πολεμοῦντα βασιλεῖ τῷ μεγάλῳ καὶ περὶ Σάρδεις νενικηκότα μάχῃ καὶ κρατήσαντα πάσης τῆς κάτω Ἀσίας ὑπηρέτην πέμψαντες ἐκάλουν παῤ αὑτούς: καὶ ὃς οὐδεμίαν ἡμέραν ἀνεβάλετο, τοσούτων μὲν Ἑλλήνων, τοσούτων δὲ βαρβάρων γεγονὼς κύριος. οὐκ ἄρα ὑπῆρχε [p. 123] βασιλεὺς τῆς Σπάρτης Ἀγησίλαος, ὃς ὑπήκουεν ἑτέροις ἄρχουσιν; — Καὶ πῶς ἂν εἶεν οὗτοι βασιλεῖς πρὸς τὸν ἀκριβῆ περὶ τῆς

[7] И позже, когда Агесилай был в состоянии войны с Великим царем и одержал победу в битве близ Сард и получил контроль над всей нижней Азией, эфоры послали подчиненного, чтобы вызвать его домой; и Агесилай не медлил ни дня, хотя он приобрел власть над столькими греками и столькими варварами. Значит, Агесилай не был царем Спарты, поскольку подчинялся другим правителям?

Инт. Почему, как они могли быть королями в строгом смысле этого слова?

[8] βασιλείας λόγον; — Δ. Ἆρα οὐδὲ Ἀγαμέμνονα ἐν Ἰλίῳ φήσεις βασιλεύειν Ἀργείων τε καὶ Ἀχαιῶν, ὅτι εἶχε τῆς ἀρχῆς ἐπίτροπον ἄνδρα πρεσβύτερον, Νέστορα τὸν Πύλιον; κἀκείνου κελεύοντος τὸ τεῖχος ᾠκοδομήθη τὸ περὶ τὰς ναῦς καὶ τὴν τάφρον περιεβάλοντο ἔρυμα τοῦ ναυστάθμου, καὶ διεῖλεν εἰς τάξεις τὸν στρατὸν ὁ Ἀγαμέμνων, πρότερον, ὡς ἔοικεν, εἰκῇ μαχόμενον, πεζούς τε καὶ ἱππέας, φύρδην ἁπάντων ἀναμεμιγμένων, Πυλίων τε καὶ Ἀργείων καὶ Ἀρκάδων καὶ Βοιωτῶν; ὁ δὲ Νέστωρ ὕστερον αὐτῷ προσέταξε κατὰ φῦλα διαιρεῖν τὸν στρατόν, ὡς φρήτρη φρήτρῃφιν ἀρήγῃ, φῦλα δὲ φύλοις.

[8] Dio. Будете ли вы, в таком случае, утверждать, что даже Агамемнон не был царем аргивян и ахейцев в Илионе, поскольку его правлением руководил человек постарше, Нестор Пилусский? Более того, именно по приказу этого человека была построена стена вокруг кораблей и вырыт ров вокруг нее для защиты военно-морской базы, и также по его указанию Агамемнон разделил армию на отряды, хотя ранее, как могло показаться, она сражалась без организации, как пехота, так и кавалерия, все были смешаны в беспорядке, как пиляне, так и аргивяне, аркадцы и беотийцы. Однако позже Нестор велел ему разделить армию по племенам,

Что фратрия может помочь фратрии, а племя - племени.

[9] οὕτω δὲ καὶ τῶν ἡγεμόνων, ἔφη, γνώσῃ τούς τε ἀγαθοὺς καὶ τοὺς κακούς: εἰ δὲ τῶν ἡγεμόνων, δῆλον ὅτι καὶ τῶν στρατιωτῶν: ἅμα διδάσκων τῆς ὠφελείας τὸ μέγεθος. — Καὶ τί βουλόμενος οὕτως ἐποίει; — Δ. Ἵνα ἐπίστηται καὶ τελευτήσαντος αὐτοῦ τὴν στρατηγικὴν τέχνην ὁ Ἀγαμέμνων. οὕτως δὲ πάνυ ἦν κατήκοος τοῦ Νέστορος, ὥστε οὐ μόνον, εἴ τι προσέταττεν αὐτὸς παρών, τοῦτο ἐποίει προθύμως, ἀλλ̓ οὐδὲ εἴ τι ὄναρ ᾠήθη Νέστορα λέγειν, οὐκ ἂν οὐδὲ τοῦτο παρέλειπε. τὸ γοῦν ὄναρ τὸ περὶ τῆς μάχης οὕτως

[9] “Более того, — сказал он, — таким образом ты узнаешь и доблестных, и трусливых среди своих вождей” - но если среди вождей, то, очевидно, и среди простых солдат тоже - и в то же время он объяснил величину преимущества, которое это даст.

Int. И с какой целью Нестор это сделал?

Dio. Для того, чтобы даже после смерти Нестора Агамемнон мог постичь искусство полководца. Но Агамемнон был настолько всецело послушен Нестору, что не только с готовностью выполнял все, что Нестор приказывал лично, но даже если бы во сне ему почудилось, что Нестор что-то говорит, он бы и этим не пренебрег. Например, сон о битве обманул его таким образом из-за своего сходства с Нестором.

[10] ἐξηπάτησεν αὐτόν, Νέστορι ἀπεικασθέν. οὐ μόνον δὲ τῷ Νέστορι ὑπήκουε δοκοῦντι φρονιμωτάτῳ τῶν Ἀχαιῶν, ἀλλ̓ οὐδὲ ἄνευ τῶν γερόντων οὐδὲν ἔπραττεν. ὁπότε γοῦν ἔμελλεν ἐξάγειν τὸν στρατὸν τῷ ἐνυπνίῳ πεισθείς, οὐ πρότερον ἐξήγαγε πρὶν ἡ βουλὴ τῶν γερόντων ἐκάθισε παρὰ τῇ νηὶ τῇ Νέστορος. οὐδὲ τὴν πεῖραν, ἣν ἐβούλετο λαβεῖν τοῦ πλήθους, εἰ ἔτι μένειν ἐβούλετο καὶ διαπολεμεῖν τοῦ Ἀχιλλέως μηνίοντος, οὐκ ἄλλως ἐπειράθη, πρὶν εἰς τὴν βουλὴν πρῶτον εἰσήγγειλεν. οἱ δὲ πολλοὶ τῶν δημαγωγῶν ἀπροβούλευτα ψηφίσματα οὐκ ὀκνοῦσιν εἰς τὸν δῆμον εἰσφέρειν. ἐκεῖνος δὲ μετὰ τῶν γερόντων βουλευσάμενος οὕτως ἐμέμνητο εἰς [p. 124]

[10] Однако он был не только послушен Нестору, который считался мудрейшим из ахейцев, но и не стал бы ничего предпринимать без старейшин. Например, когда он собирался повести свою армию вперед, повинуясь сну, он не делал этого до тех пор, пока совет старейшин не провел заседание на корабле Нестора. Более того, что касается испытания, которое он хотел устроить армии, чтобы увидеть, готова ли она оставаться дольше и сражаться, несмотря на гнев Ахиллеса, он не стал проводить испытание каким-либо другим способом, предварительно не посоветовавшись с советом. С другой стороны, большинство демагогов без колебаний выносят на рассмотрение народного собрания меры, которые не были приняты советом. И все же Агамемнон посовещался со старейшинами и только потом доложил солдатам о состоянии войны.

[11] τὸ πλῆθος περὶ τῆς καταστάσεως τοῦ πολέμου. — Τοῦτο μὲν οὐδὲν ἄτοπον, εἰ βασιλεὺς ὢν μετεδίδου λόγου τοῖς ἄλλοις καὶ σύμβουλον εἶχε διὰ γῆρας πιστευόμενον, αὐτὸς ὢν κύριος ἁπάντων τῶν πραγμάτων. ἐπεὶ διὰ τί τὰ περὶ τὴν Βρισηίδα οὕτως ἐποίησεν οὐ πεισθεὶς τῷ Νέστορι τῷ βελτίστῳ; — Δ. Ὥσπερ δὴ καὶ πολλοὶ τῶν ἰδιωτῶν οὐ πειθόμενοι τοῖς ἄρχουσιν οὐδὲ τοῖς νόμοις πολλὰ πράττουσι παρανόμως, ὑπὲρ ὧν καὶ τὰς εὐθύνας ὑπέχουσιν: οὐκοῦν ἀχθέντες εἰς τὸ δικαστήριον τὴν ἀρχὴν ζημιοῦνται ἧς ἂν ἕκαστοι

[11] Int. В этом нет ничего странного, что, хотя он и был королем, он давал другим шанс быть услышанными и имел советника, которому доверяли из-за его преклонных лет, хотя сам он обладал полной властью во всех вопросах. Иначе почему он поступил так в деле с Брисеидой, вместо того чтобы повиноваться благороднейшему Нестору?

Dio. Ведь это точно так же, как в случае со многими людьми частного положения, которые, не подчиняясь своим правителям или законам, совершают множество незаконных действий, за которые им даже приходится отчитываться; поэтому, когда они предстают перед судом, их подвергают тому наказанию, которого они по отдельности, по общему мнению, заслуживают.

Int. Конечно.

[12] δοκῶσιν ἄξιοι ζημίας; — Πάνυ γε. — Δ. Τί οὖν; Ἀγαμέμνων οὐ δοκεῖ σοι τότε ἀπειθήσας ὕστερον εὐθύνεσθαι ὑπὸ τοῦ Νέστορος, ὁπηνίκα αὐτοῦ κατηγορεῖ τῆς πράξεως ἐκείνης ἐν τοῖς φρονιμωτάτοις τῶν συμμάχων, τοῖς ἡγεμόσιν αὐτοῖς τίμημα ἐπάγων ὅ, τι χρὴ παθεῖν ἢ ἀποτῖσαι, κατηγορίαν χαλεπωτάτην, ἅτε δεινὸς ὢν ῥήτωρ, λέγων ὅτι πάλαι βαρέως ἔχει τοῖς πράγμασιν:

[12] Dio. Что ж, тогда не кажется ли вам, что Агамемнон, поскольку он ослушался в тот раз, позже был призван Нестором к ответу? Я ссылаюсь на отрывок, в котором Нестор обвиняет его в этом поступке в присутствии мудрейших из союзников, самих вождей, добавляя, что ему предстояло выстрадать или заплатить в качестве наказания, самого тяжкого назначения — ибо он был способным оратором, — где он говорит, что его давно беспокоило поведение Агамемнона:

[13] ἐξέτι τοῦ, ὅτε, διογενές, Βρισηίδα κούρην χωομένου Ἀχιλῆος ἔβης κλισίηθεν ἀπούρας οὔτι καθ̓ ἡμέτερόν γε νόον. μάλα γάρ τοι ἔγωγε πόλλ̓ ἀπεμυθεόμην: σὺ δὲ σῷ μεγαλήτορι θυμῷ εἴξας ἄνδρα φέριστον, ὃν ἀθάνατοί περ ἔτισαν, ἠτίμασσας: ἑλὼν γὰρ ἔχεις γέρας: ἀλλ̓ ἔτι καὶ νῦν φραζώμεσθα.

[13] С того дня, о сын Зевса, когда ты

Ты пошел и выхватил Брисеиду из палатки,

Несмотря на ярость Ахилла, и вовсе не

Как я и думал. Много слов я сказал

Вопреки этому, но к своему гордому сердцу ты это сделал

Покориться, опозорив самого храброго человека,

Которого почтили все боги; за его награду

У тебя случился приступ; и все же давай все спланируем сейчас.

[14] καὶ νὴ Δία γε οὐ μόνον αὐτὸν εὔθυνε τοῖς λόγοις, ἀλλὰ καὶ ζημίαν ἐπήγαγε τοῦ ἁμαρτήματος πασῶν βαρυτάτην. κελεύει γὰρ αὐτὸν δεηθῆναι τοῦ Ἀχιλλέως καὶ πάντα ποιεῖν, ὅπως πείσῃ τὸν ἄνδρα. καὶ ὃς ὑποτιμᾶται χρημάτων τὸ πρῶτον, ὥσπερ οἱ ἁλόντες τοῖς δικαστηρίοις, ὅσα φησὶν ἀποτῖσαι δύνασθαι ἀντὶ τῆς ὕβρεως καὶ [p. 125] τά τε ἄλλα καὶ ὅρκον ὑποδέχεται ὀμόσειν σφαγίων γενομένων περὶ

[14] И, клянусь богами, он не только призвал его к ответу своими словами, но даже наложил на него самое суровое наказание из всех за его проступок. Ибо он велит ему умолять Ахилла и приложить все усилия, чтобы убедить его. И Агамемнон, подобно мужчинам, осужденным в суде, сначала вносит встречное предложение о штрафе, который, по его словам, он в состоянии заплатить, в качестве компенсации за свое оскорбление; затем, среди прочего, он обязуется принести жертву и поклясться относительно Брисеиды, что он даже не прикасался к ней с того дня, как забрал ее у Ахилла;

[15] τῆς Βρισηίδος, ἦ μὴν αὐτῆς μηδὲ ἅψασθαι λαβών: ἀντὶ δὲ τοῦ μόνον μεταγαγεῖν ἀπὸ σκηνῆς ἐπὶ σκηνὴν χρυσίον ἐπαγγέλλεται δώσειν πολὺ καὶ ἵππους καὶ τρίποδας καὶ λέβητας καὶ γυναῖκας καὶ πόλεις: τελευταῖον δέ, ὡς οὐκ ὂν ἱκανόν, τῶν θυγατέρων τριῶν οὐσῶν ἣν ἂν βούληται συνοικιεῖν: ὅπερ οὐδεὶς πώποτε κατεκρίθη παθεῖν, ἀντὶ θεραπαίνης, καὶ ταύτης αἰχμαλώτου, μηδὲν παθούσης, ἀναγκάσαι συνοικίσαι τὴν θυγατέρα ἐπὶ προικὶ μεγάλῃ ἄνευ ἕδνων. καίτοι τῆς δίκης ταύτης οὐδεμίαν ἴσμεν ἰδιωτικὴν δίκην πικρότερον

[15] и в уплату за то, что он просто перевез ее из одной палатки в другую, он предлагает дать много золота, лошадей, треножники, котел, женщин и города; и, наконец, считая этого недостаточным, он предлагает Ахиллесу любую из своих трех дочерей, которую тот пожелает взять в жены. Такому наказанию никогда не подвергался ни один мужчина — в уплату за служанку, а ее, пленницу, хотя она и не пострадала, заставили выдать замуж его собственную дочь вместе с огромным приданым и без каких-либо подарков от жениха! По правде говоря, мы не знаем ни одного иска с участием человека частного положения, который получил бы более суровое решение, чем этот.

[16] κριθεῖσαν. ἆρά σοι δοκεῖ πρὸς θεῶν ἀνυπεύθυνος ἄρχειν ὁ Ἀγαμέμνων τῶν Ἑλλήνων, ἀλλ̓ οὐ πάνυ ἀκριβεῖς ὑπέχειν εὐθύνας ἁπάντων ὧν ἔπραττεν; περὶ μὲν δὴ τούτων αὐτοῦ τὸν λόγον ἐάσωμεν, χθὲς ἱκανῶς εἰρημένον, ἐπ̓ ἄλλον δέ τινα ἴωμεν. — Μὴ πρὸς θεῶν, ἀλλὰ πειράθητι πάντα εἰπεῖν ὅσα ἔχεις ὑπὲρ τοῦ αὐτοῦ πράγματος, ὡς ἐγὼ μόλις ἀρτίως συνίημι τοῦ λόγου τὴν ὑπόθεσιν. οἶμαι γάρ σε περὶ ἀρχῆς ἢ βασιλείας ἢ τοιοῦτόν τι βούλεσθαι λέγειν.

[16] Не кажется ли вам, во имя Небес, что Агамемнон правил греками, не подвергаясь отчету, и что он не давал очень строгого отчета во всем, что делал? Очень хорошо, давайте прекратим наше обсуждение этих вопросов именно здесь, поскольку вчера они были должным образом рассмотрены, и перейдем к какой-нибудь другой теме.

Инт. Нет, клянусь Небом, лучше попытайтесь сказать все, что можете, на ту же тему, поскольку я, наконец, начинаю понимать суть ваших аргументов. Ибо я полагаю, что вы хотите обсудить правление, или царствование, или что-то в этом роде.

ПЯТЬДЕСЯТ СЕДЬМАЯ БЕСЕДА: НЕСТОР

ΝΕΣΤΩΡ.

ПЯТЬДЕСЯТ СЕДЬМАЯ БЕСЕДА: НЕСТОР

Эта небольшая Беседа имеет своей непосредственной целью защиту поведения Нестора в знаменитом отрывке из первой книги "Илиады", в котором он, по-видимому, хвастается своей былой доблестью и важностью. Дион не без мастерства утверждает не только то, что Гомер хотел, чтобы старик говорил так, как он говорил, но и то, что он не хотел изображать его хвастуном — самовосхваление Нестора должно было послужить полезной цели прекращения ссоры между Агамемноном и Ахиллесом.

Высказав свою точку зрения, Дион (§ 10) посвящает свою аудиторию в тайну, что его проповедь о Несторе на самом деле была задумана для того, чтобы предотвратить возможную критику в свой адрес, когда он должен сейчас произнести речь, с которой ранее выступал перед императором. Императором, о котором идет речь, несомненно, был Траян, и речь, к которой наше Рассуждение должно было послужить прелюдией, вполне могла быть одной из четырех бесед Диона О царствовании; см. Т. I из издания библиотеки Леба и Предисловий. Такова точка зрения Арнима, который датирует наше Выступление последним периодом Дио и находит в нем свидетельство того, что, по его мнению, было частой практикой оратора - повторение речей, ранее произнесенных где-то в другом месте. Если кто-то рискнет предположить, какую из четырех только что упомянутых речей собирался повторить Дион, или. кажется естественным выбором, поскольку она полна гомеровских цитат и иллюстраций, отобранных за их назидательность, следует обратить внимание на восхищение Гомера ораторским искусством, и сам Нестор дважды упоминается в этой связи (§§ 18-24).

[1] Διὰ τί ποτε δοκεῖ ὑμῖν Νέστορος Ὅμηρος ποιῆσαι τάδε τὰ ἔπη πρὸς Ἀγαμέμνονα καὶ Ἀχιλλέα, παραμυθούμενον αὐτοὺς καὶ διδάσκοντα μὴ διαφέρεσθαι ἀλλήλοις: ἤδη γάρ ποτ̓ ἐγὼ καὶ ἀρείοσιν ἠέπερ ὑμῖν ἀνδράσιν ὡμίλησα, καὶ οὔποτέ μ̓ οἵ γ̓ ἀθέριζον. οὐ γάρ πω τοίους ἴδον ἀνέρας οὐδὲ ἴδωμαι, [p. 126] οἷον Πειρίθοόν τε Δρύαντά τε ποιμένα λαῶν, Καινέα τ̓ Ἐξάδιόν τε καὶ ἀντίθεον Πολύφημον, Θησέα τ̓ Αἰγείδην ἐπιείκελον ἀθανάτοισι. κάρτιστοι δὴ κεῖνοι ἐπιχθονίων τράφεν ἀνδρῶν: κάρτιστοι μὲν ἔσαν καὶ καρτίστοις ἐμάχοντο φηρσὶν ὀρεσκῴοισι, καὶ ἐκπάγλως ἀπόλεσσαν. καὶ μέν μευ βουλέων ξύνιον πείθοντό τε μύθῳ. ἀλλὰ πίθεσθε καὶ ὔμμες, ἐπεὶ πείθεσθαι ἄμεινον.

Пятьдесят седьмая беседа: Нестор

Как вы думаете, почему Гомер заставил Нестора произнести следующие стихи Агамемнону и Ахиллесу, когда он пытался умиротворить их и научить не ссориться друг с другом?

Впервые в минувшие дни я имел дело с мужчинами

Все еще храбрее тебя, но они этого не сделали

Посмеивайтесь надо мной. Таких мужчин я еще не видел,

И никогда не буду, как Пейрито

И Дриас, пастырь воинов,

И Кэней, и Эксадий, Полифем

Божественный и Тесей, сын Эгея, подобный

Бессмертные боги. Да, они были воспитаны очень сильными

Из земных людей; они были самыми сильными и с

Боролись сильнейшие, дикие создания холмов,

И безжалостно убивал их. Они поняли

Мои советы, и они прислушались к моему слову.

И вам следует поступать так же, поскольку лучше всего слушать.

[2] ἆρα μὴ ἀλαζόνα πεποίηκε τὸν Νέστορα λέγοντα περὶ τοῦ Πειρίθου καὶ Δρύαντος καὶ τῶν ἄλλων ὅτι θαυμαστοί τε φύσει ὄντες καὶ πολὺ κρείττους ἐκείνων προσεδέοντο τῆς αὐτοῦ διανοίας, καὶ ἧκε μετάπεμπτος εἰς Θετταλίαν ἐκ Πύλου δεομένων ξυνεῖναι καὶ διαλέγεσθαι αὐτῷ; ἔτι γὰρ εἰπὼν ὅτι κράτιστοι ἀνθρώπων ἦσαν, ὡς μέγα τι μαρτυρεῖν ἔοικεν αὐτοῖς τὸ ξυνιέναι τῆς αὑτοῦ γνώμης καὶ πείθεσθαι τοῖς λόγοις. ἢ τοῦτο μὲν σχεδὸν οὗ ἕνεκά φαμεν: πᾶσι τοῖς ὀρθῶς λέγουσιν οὐδέποτε οὐδεὶς ἀπειθεῖ τῶν ξυνιέντων:

[2] Может ли быть так, что Гомер выставил Нестора хвастуном, когда он говорит о Пейритоусе, Дриасе и других, что, хотя они были не только чудесны от природы, но и намного превосходили Агамемнона и Ахилла, они все же хотели узнать и его мнение, продолжая говорить, что он прибыл из Пилоса в Фессалию по приглашению, поскольку они хотели насладиться его обществом и побеседовать с ним? Ибо почему, сказав, что они были сильнейшими из людей, Нестор, по-видимому, приводит в качестве весомого свидетельства в их пользу тот факт, что они понимали его мысли и прислушивались к его словам? Или мы говорим, что его цель была фактически такова — чтобы ни один разумный человек никогда не ослушался тех, чьи слова верны; более того, непослушание равносильно отсутствию понимания?

[3] ἀλλ̓ ἔστιν ἡ ἀπείθεια ταὐτὸν ἀξυνεσίᾳ; φέρε δὴ καὶ τἄλλα σκεψώμεθα, πότερον ὀρθῶς εἴρηκεν ἢ δἰ ἀλαζονείαν. οὐκοῦν οἱ ἀνόητοι πάντες καταφρονοῦσι τῶν ἀδόξων ἀνθρώπων καὶ οὐδὲν προσέχουσι τούτοις, οὐδ̓ ἂν τύχωσι τὰ ἄριστα συμβουλεύοντες: οὓς δ̓ ἂν ἴδωσι τιμωμένους ὑπὸ τοῦ πλήθους ἢ τῶν μέγιστα δυναμένων, οὐκ ἀπαξιοῦσι πείθεσθαι αὐτοῖς. ἑνὸς μὲν οὖν τούτου χάριν ὁ Νέστωρ συνίστησιν αὑτόν, ὅτι πολλοὺς καὶ δυνατοὺς πρότερον ἠδυνήθη πεῖσαι καὶ ὅτι ἐκεῖνοι κατὰ τὴν αὐτῶν ἀφροσύνην καὶ ἀναισθησίαν ἀπειθήσουσιν, ἂν ἀπειθῶσιν, οὐχ ὡς ἀδυνάτου

[3] Тогда давайте рассмотрим также другие аспекты этого дела, чтобы увидеть, правильно ли говорил Нестор или просто хвастался. Конечно, глупые люди повсеместно презирают людей без репутации и не обращают на них внимания, даже если им случается давать самые превосходные советы; но, с другой стороны, когда они видят, что людей чтит толпа или люди, обладающие величайшей властью, они не гнушаются ими руководить. Таким образом, Нестор хвалит себя за это, а именно за то, что в минувшие дни он смог убедить многих влиятельных людей, и что Агамемнон и Ахилл откажутся повиноваться, если они действительно откажутся, из-за их собственной глупости и недостатка восприятия, а не потому, что Нестор некомпетентен давать советы о вещах высшей важности.

[4] ὄντος αὐτοῦ συμβουλεῦσαι περὶ τῶν μεγίστων. ὥσπερ οὖν εἰ λοιδορῶν αὑτὸν καὶ λέγων ὅτι μηδέποτε μηδεὶς ἠξίωσεν αὐτῷ συμβουλεύσασθαι [p. 127] περὶ μηδενὸς ἔμελλε προτρέπειν τὸν Ἀγαμέμνονα καὶ τὸν Ἀχιλλέα πείθεσθαι τοῖς λόγοις, οὐκ ἂν ὤκνησε λοιδορεῖν: οὕτως εἰ τὸν ἔπαινον ᾤετο παρορμήσειν πρὸς τοῦτο, εἰκότως ἐπῄνει. ἢ οὐκ ἀνοήτου ἀνθρώπου ἐστὶν αἰσχύνεσθαι αὑτὸν ἐπαινεῖν μέλλοντα τὰ μέγιστα ὀνήσειν; ὥσπερ οἶμαι καὶ τοὐναντίον σεμνύνεσθαι καὶ λέγειν ὑπὲρ αὑτοῦ πολλάκις, εἰ κίνδυνός τις ἢ βλάβη

[4] Соответственно, точно так же, как Нестор без колебаний унизил бы себя, если бы, унизив и сказав, что никто никогда не соизволил посоветоваться с ним по какому-либо вопросу, он, вероятно, побудил Агамемнона и Ахилла подчиниться его словам, так и, если он думал, что его самовосхваление побудит их к этому, для него было разумно прибегнуть к похвале.

[5] προσείη. καθάπερ οὖν ὅταν ἰατρὸς βουλόμενος τεμεῖν τινα ἢ καῦσαι παρασχεῖν αὑτὸν ἢ πιεῖν φάρμακον ἀηδές, δειλὸν εἰδὼς τὸν ἄνθρωπον καὶ ἀνόητον, ἑτέρων μνημονεύῃ τῶν ὑφ̓ αὑτοῦ σωθέντων διὰ τὸ πεισθέντας ὑπομεῖναι τὴν θεραπείαν, οὐδείς φησιν ἀλαζονεύεσθαι τὸν ταῦτα λέγοντα: δοκεῖ μοι δικαίως ἂν μηδὲ ὁ

[5] Или это не признак глупого человека - стыдиться хвалить себя, когда похвалой он, вероятно, принесет величайшую пользу; точно так же, как, мне кажется, поступать наоборот — важничать и много говорить о себе, на случай, если придется подвергнуться некоторому риску или потере? Поэтому, точно так же, как когда врач, который хочет, чтобы пациент подвергся хирургическому вмешательству, или прижиганию, или приему какого-нибудь неприятного лекарства, зная, что пациент труслив и глуп, упоминает других, которых он спас, потому что они добровольно подчинились его лечению, никто не говорит, что человек, делающий эти заявления, хвастается,

[6] Νέστωρ αἰτίαν ἔχειν ἀλαζονείας. ἓν μὲν δὴ τοῦτο ὑπῆρχεν ὄφελος ἐκ τῶν λόγων: ἕτερον δέ: καὶ τὸν Ἀγαμέμνονα καὶ τὸν Ἀχιλλέα ἠπίστατο οὐκ ἄλλως ἁμαρτάνοντας ἢ δἰ ὕβριν: ὑβρίζειν δὲ ἡγεῖτο τοὺς ἀνθρώπους τότε μάλιστα σχεδόν, ἐπειδὰν καταφρονῶσι τῶν ἄλλων καὶ νομίζωσι πολὺ χείρους αὑτῶν, ἐπαιρόμενοι διὰ δόξαν ἢ δύναμιν, ᾗ καὶ τὸν Ἀχιλλέα καὶ τὸν Ἀγαμέμνονα ἐγίγνωσκε διὰ τοῦτο ἐπαιρομένους καὶ στασιάζοντας ὑπὸ μεγαλαυχίας ἑκάτερον. ὁ μὲν γὰρ ᾤετο, Πηλέως καὶ Θέτιδος υἱὸς ὢν καὶ τῶν τότε ἀνθρώπων διαφέρων ἐν τῷ μάχεσθαι, προσήκειν αὑτῷ μηδενὸς ἁπλῶς ὑπακούειν μηδὲ κρείττονα νομίζειν αὑτοῦ μηδένα: τῷ δὲ Ἀγαμέμνονι τῆς ὕβρεως αἴτιον ὑπῆρχεν ἡ δύναμις ἡ τῆς βασιλείας καὶ τὸ

[6] поэтому мне кажется, что Нестора также нельзя было справедливо обвинить в хвастовстве.

Таким образом, это было одно из преимуществ, вытекающих из его слов. И вот еще одно — Нестор знал, что и Агамемнон, и Ахилл вели себя плохо только из-за наглости; и он считал, что люди наглее всего, можно сказать, когда они презирают других и считают их намного ниже себя, гордясь репутацией или властью, и он понимал, что именно поэтому Ахилл и Агамемнон надулись и спорили, каждый из них из-за высокомерия. Ибо тот, как он видел, будучи сыном Пелея и Фетиды и выдающимся среди мужчин своего времени в сражениях, считал, что его достоинству подобает вообще никого не слушать и никого не считать выше себя;

[7] μόνον ἄρχειν τῶν Ἑλλήνων πάντων. ὑπὸ δὴ τούτων ὁρῶν αὐτοὺς διεφθαρμένους καὶ μὴ δυναμένους ὁμονοεῖν ἀλλήλοις, ἀλλὰ τὰς ψυχὰς οἰδοῦντας, ὡς ὕστερόν φησιν ὁ Ἀχιλλεύς, ἀλλά μοι οἰδάνεται κραδίη χόλῳ: [p. 128] ἐβούλετο ταπεινῶσαι καὶ τοῦ φρονήματος, εἰ δύναιτο, καθελεῖν: ὥσπερ οἱ τὰ οἰδοῦντα νύξαντες ἢ πιέσαντες. διὰ τοῦτο ἐμέμνητο ἀνδρῶν ἐνδόξων καὶ δυνατῶν, ἔτι δὲ οἶμαι πρότερον γεγονότων,

[7] но в случае Агамемнона причиной его высокомерия была власть, связанная с его царствованием, и то, что он был единственным правителем всех греков. Видя, следовательно, что они были испорчены этими вещами и не могли жить в мире друг с другом, но что они были раздуты духом — как позже заявляет Ахилл,

Мое сердце переполняется гневом —

Нестор хотел смирить их и, если возможно, уменьшить их гордыню, подобно тому, как люди уменьшают опухоли, уколов или сжимая их. Это объясняет, почему он упомянул людей известных и могущественных, и, кроме того, я полагаю, людей прежних времен, зная, как и он, что слава скорее привязывается к таким людям.

[8] εἰδὼς ἐκείνοις μᾶλλον συνεπομένην τὴν δόξαν. καὶ μέντοι γε οὐκ ἐπ̓ αὐτοῖς ἐποιήσατο τίνα γνώμην ἕξουσι περὶ τῶν ἀνδρῶν, ἀλλ̓ αὐτὸς ἀποφαίνεται ἄντικρυς ὡς πολὺ κρείττονας ἐκείνων ὄντας, εἰ δύναιντο ὀλίγον ὑφεῖναι τοῦ τύφου καὶ τῆς μανίας. ἆρα εἰκῇ δοκεῖ ὑμῖν Ὅμηρος περιθεῖναι τοὺς λόγους τούτους Νέστορι, ὅν φησι δεινότατον εἶναι ἀνθρώπων καὶ τὴν δύναμιν αὐτοῦ τῶν λόγων προσεικάζει τῇ φύσει τοῦ μέλιτος, ὃ τοῖς μὲν ὑγιαίνουσιν ἥδιστον καὶ γλυκύτατον ἁπάντων, τοῖς δὲ νοσοῦσι καὶ πυρέττουσιν, ὥς φασιν, ἀηδέστατον καὶ τὰ ἡλκωμένα καὶ πεπονθότα καθαίρειν

[8] Более того, он не предоставил своим слушателям самим определять, какого мнения им следует придерживаться об этих людях, но вместо этого он сам прямо заявляет, что они были намного выше Агамемнона и Ахиллеса, в надежде, что они смогут несколько смягчить их безрассудство.

Неужели вы думаете, я спрашиваю вас, что Гомер случайно вложил эти слова в уста Нестора, Нестора, которого он называет самым красноречивым из людей и силу красноречия которого он сравнивает со сладостью меда, который приятнее всего для тех, кто здоров, хотя для тех, кто болен и страдает лихорадкой, как я слышал, он наиболее неприятен и обладает естественной способностью очищать и причинять боль гноящимся и пораженным частям тела?

[9] καὶ δάκνειν πέφυκεν. καὶ γὰρ ὁ τοῦ Νέστορος λόγος, τοῖς ἄλλοις γλυκὺς φαινόμενος, πικρὸς ἔδοξε τῷ Ἀχιλλεῖ καὶ τῷ Ἀγαμέμνονι, νοσοῦσι καὶ διεφθαρμένοις ὑπὸ τῆς ὀργῆς, ὥστε οὐκ ἐπείσθησαν αὐτῷ διὰ τὴν ἄνοιαν. οὐκοῦν οὐδὲ τοῦτο εἶπε μάτην Ὅμηρος, οὐδέ, ὥσπερ οἴονταί τινες, ἀπὸ τύχης. ἢ δοκεῖ ὑμῖν τὰ παιδία, ὧν νέμεται τὸ στόμα καὶ διεφθαρμένον ἐστὶν ὑπὸ ἑλκῶν, οὐκ ἀγανακτεῖν καὶ βοᾶν, μέλιτος γευόμενα; περὶ μὲν οὖν τούτων ἐῶμεν.

[9] Например, речь Нестора, хотя и казалась приятной остальным, показалась горькой Ахиллесу и Агамемнону, какими бы больными они ни были и развращенными своей яростью, и в результате они не подчинились ему из-за своей глупости. Следовательно, Гомер сказал это также не наобум и, как некоторые воображают, не случайно.

[10] ἐκεῖνο δ̓ ἐνθυμηθῆναι ἄξιον ἀπὸ τῶν εἰρημένων, ἐάν τις ἀνθρώποις ὁμιλῶν διηγῆται πρὸς αὐτοὺς ὅτι καὶ πρότερον ἄλλοις ὁμιλήσας πολὺ κρείττοσι, δήμοις ἢ βασιλεῦσιν ἢ τυράννοις, οὐκ ἀπέτυχεν αὐτῶν, ἀλλ̓ ἔσχεν ὑπακούοντας καὶ πειθομένους, εἰ δίκαιός ἐστιν ἀλαζὼν δοκεῖν, ὡς διὰ τοῦτο μεμνημένος ἐκείνων τῶν λόγων, ἵνα θαυμάζοιτο καὶ δοκοίη μακάριος, ἢ μᾶλλον ἵνα πειθομένους ἔχοι τοὺς ἀκούοντας, μιμούμενος τὴν τοῦ Νέστορος διδασκαλίαν.

[10] Что ж, тогда давайте больше не будем говорить на эти темы. Однако есть один вопрос, который требует рассмотрения в свете вышесказанного. Предположим, что кто—то, обращаясь к обычным людям, говорит им, что в предыдущем случае, обратившись к другим, которые были намного выше — народным собраниям, королям или тиранам, - он не потерпел неудачу в достижении своей цели с ними, но заручился их вниманием и согласием, справедливо ли считать такого человека хвастуном, исходя из предположения, что он упомянул эти свои слова с целью вызвать восхищение и признание гением, или это было скорее для того, чтобы заручиться согласием своих слушателей, подражая учению Нестора?

[11] καὶ γὰρ ἄτοπον, εἰ Σωκράτης μὲν τοὺς ἐν Λυκείῳ ῥηθέντας λόγους ὀλίγον μεταβὰς ἀπήγγελλε τοῖς ἐν Ἀκαδημίᾳ, καὶ τοὺς ἐν [p. 129] Ἀκαδημίᾳ πάλιν εἰς τὸ Λύκειον ἐλθὼν οὐκ ὤκνει διαλέγεσθαι, καὶ τοσοῦτος ἤδη χρόνος ἐστὶν ἐξ οὗ τὰς αὐτὰς διδάσκουσι τραγῳδίας καὶ κωμῳδίας: ἡμεῖς δὲ ἄτοπον δόξομεν ποιεῖν, ἐπειδὴ βούλεσθε ἀκροᾶσθαι λόγων τινῶν, τοὺς ῥηθέντας πρὸς τὸν αὐτοκράτορα νῦν ἀπαγγέλλοντες, ὡς οὐ διαφέρον εἰδέναι πότερον ὠφέλιμοι καὶ χρήσιμοι καὶ ὑμῖν καὶ τοῖς ἄλλοις ἀνθρώποις ἅπασιν

[11] Ибо действительно странно, если, в то время как Сократ имел обыкновение проходить небольшое расстояние, а затем сообщать тем, кто в Академии, слова, которые он произносил в Лицее, и, наоборот, не испытывал нежелания ходить в Лицей и использовать слова, которые он произносил в Академии, и хотя прошло уже так много времени с тех пор, как они начали разыгрывать одни и те же трагедии и комедии год за годом, мы, с другой стороны, будем считать, что ведем себя странно, если, когда вы захотите послушать речи, мы теперь сообщаем слова, которые он произносил в Академии. мы говорили в присутствии Императора, как будто не имело значения, полезны ли эти слова как для вас, так и для остального человечества, или они тривиальны и бесполезны.

[12] ἐκεῖνοι ἢ φαῦλοι καὶ ἀνωφελεῖς. εὖ γὰρ ἴστε ὅτι τοῖς μὲν ἰδιώταις οἱ λεγόμενοι λόγοι πρὸς αὐτοὺς ἐκείνους τείνουσι καὶ ὀλίγους τῶν ἄλλων: οἱ δὲ πρὸς τοὺς βασιλέας ταῖς δημοσίαις ἐοίκασιν εὐχαῖς ἢ κατάραις. ὅθεν ἐγὼ τὸν Πέρσην οὔτε τἄλλα νομίζω φρόνιμον οὔτε ὅτι τοὺς τυχόντας ἀνθρώπους πανταχῇ διέπεμπεν, ὦτα βασιλέως καλουμένους, καὶ πάντα ἐκείνοις ἀκούειν ἐπέτρεπε, δέον φυλάττεσθαι τὰ βασιλέως ὦτα πολὺ μᾶλλον τῆς χρυσῆς πλατάνου, μή τι δυσχερὲς ἀκούσῃ καὶ βλαβερόν.

[12] Будьте уверены, что, хотя слова, обращенные к частным лицам, относятся к самим этим людям и немногим другим, слова, обращенные к королям, подобны публичным молитвам или проклятиям. По этой причине я полагаю, что персидский царь был особенно неразумен, поскольку привык посылать во все стороны обычных людей, Царские уши, как их называли, и возлагать на них ответственность за прослушивание всего, поскольку настоящие царские уши необходимо защищать гораздо тщательнее, чем золотую платану, чтобы они не услышали ничего неприятного и вредного.

ПЯТЬДЕСЯТ ВОСЬМАЯ БЕСЕДА: АХИЛЛ

ΑΧΙΛΛΕΥΣ.

ПЯТЬДЕСЯТ ВОСЬМАЯ БЕСЕДА: АХИЛЛ

Этот живой небольшой набросок, дух которого сильно напоминает многие диалоги Лукиана, рассматривается Арнимом как парафраз какого-то драматического произведения, будь то сатирическая пьеса или какая-нибудь циничная трагедия. Пространство, посвященное обсуждению относительных достоинств гоплита и лучника, напоминает ему аналогичную дискуссию в "Геракле" Еврипида (157-164 и 188-203), пьесе, предположительно написанной около 420 года до н.э., и поэтому он подозревает, что оригинал Диона относится примерно к тому периоду, когда по какой-то неизвестной причине эта тема вызывала живой интерес в Афинах. Софокл написал сатирическую пьесу под названием "Возлюбленные Ахилла", которая, возможно, была пьесой, использованной здесь Дионом.

Традиция, согласно которой кентавр Хирон был наставником Ахилла, так же стара, как Гомер (Ил. 11.830-832). Согласно Аполлодору, Bibliotheca ..-, Фетида, обнаруженная Пелеем в тот момент, когда он делал Ахиллеса бессмертным, проведя его через огонь, бросила своего ребенка и свой дом и присоединилась к Нереидам. После этого Пелей доверил младенца Хирону. Но когда Ахиллесу было девять лет, Фетида, услышав о пророчестве Калхаса, что Троя не может быть взята без помощи Ахиллеса, и зная, что если он примет участие в экспедиции, то встретит свою смерть, взяла его, одела девочкой и отдала на попечение Ликомеда на острове Скирос. Следовательно, мы должны предположить, что на момент нашей Беседы юноше было не больше девяти лет.

[1] Ὁ Ἀχιλλεὺς τὸν Χείρωνα ἤρετο, Τί μ̓, ἔφη, τοξεύειν διδάσκεις; Ὅτι, ἔφη, καὶ τοῦτο τῶν πολεμικῶν ἐστιν. Δειλῶν, ἔφη, τὸ ἔργον ἐπὶ δειλούς. Πῶς; ἔφη. Ὅ γε οὐκ ἐᾷ τὸν πολέμιον ἐγγὺς προσελθεῖν. Ὅ γε οὐκ ἐᾷ τὸν πολέμιον μακρὰν ἀπελθεῖν. Φευγόντων τὸ ὅπλον. Οὔκ, ἀλλ̓ ἐπὶ τοὺς φεύγοντας. Αὐτὸν δεῖ τοὺς φεύγοντας αἱρεῖν. Βράδιον ἢ τάχιον; Ὡς οἷόν τε τάχιστα. Πότερον οὖν τρέχων τις αἱροῖ ἂν θᾶττον ἢ πετόμενος; Μὴ οὖν αὐτός γε αἱρεῖ; Τίς μήν; Τὸ βέλος. Ἐὰν δὲ ἀκοντίσῃς, τίς αἱρεῖ; Οὐκ οἶδα.

Пятьдесят восьмая беседа: Ахилл

Ахилл спросил Хирона: “Почему ты учишь меня обращаться с луком?” “Потому что, - ответил он, ” это тоже одно из воинских достижений”. “Достижение трусов, ” возразил Ахилл, “ направленное против трусов!” “Как же так?” - возразил Хирон. “Оно не позволяет врагу приблизиться”, - сказал Ахилл. “Оно не позволяет врагу уйти далеко”, - ответил Хирон. “Это оружие принадлежит тем, кто убегает”. “Нет, вместо этого оно направлено на тех, кто убегает”. “Человек должен своими руками одолеть тех, кто убегает”. “Медленнее или быстрее?” “Как можно быстрее”. “Тогда, ” сказал Хирон, “ может ли человек быстрее одолеть врага бегом или полетом?” “Ты же не имеешь в виду одолеть его собственными руками, не так ли?” “Кто же тогда это делает?” “Ракета”.

[2] Ἀλλὰ πότε αὐτὸς αἱρεῖς καὶ ἀποκτείνεις; ὅταν διασπάσῃς λαβών, [p. 130] ὥσπερ τὰ θηρία; ἦπου, ἔφη, ἀνδρειοτέρας ἡγῇ τὰς γυναῖκας, ὅτι ἐγγύτατα μάχονται ἐπιπεσοῦσαι ἀλλήλαις; ὁ δὲ Ἀχιλλεὺς ταῦτα ἀκούων ἅμα θυμοῦ καὶ δακρύων ἐνεπίμπλατο καὶ τὸν Χείρωνα ἐλοιδόρει καὶ οὐκ ἔφη παῤ αὐτῷ μενεῖν, ἀλλ̓ εἰς Φθίαν ἀπιέναι παρὰ τὸν πατέρα καὶ παῤ ἐκείνῳ παιδεύσεσθαι: πολὺ γὰρ κρείττονα εἶναι τὸν Πηλέα τοῦ Χείρωνος καὶ οὐκ εἶναι σοφιστήν, ὥσπερ ὁ Χείρων. ἦν δὲ ἔτι παῖς ὁ Ἀχιλλεὺς οὐδέπω ἡβάσκων.

[2] “Но если ты метнешь дротик, - сказал Хирон, “ кто победит?” “Я не знаю”. “Ну, а когда ты сам побеждаешь и убиваешь? Когда ты хватаешь свою жертву и разрываешь ее на куски, как это делают дикие звери? Может быть, вы считаете женщин более мужественными, - сказал Шейрон, - потому что они дерутся на очень близком расстоянии, бросаясь друг на друга? Но Ахилл, услышав эти слова, преисполнился одновременно ярости и слез, и он оскорбил Хирона и сказал, что больше не собирается оставаться с ним, а возвращается к своему отцу во Фтию, чтобы получить образование при его дворе; ибо Пелей, по его утверждению, был намного лучше Хирона и не был софистом, как Хирон. Так вот, Ахилл был тогда еще юношей, еще не достигшим половой зрелости.

[3] Πῶς οὖν, ἔφη, κρείττων ὢν οὐκ αὐτὸς παιδεύει σε; Ὅτι, ἔφη, οὐ σχολὴ αὐτῷ. Ὑπὸ τοῦ; Ὑπὸ τῆς βασιλείας. Διαφέρει οὖν τι βασιλεύειν ἢ παιδεύειν; Πολὺ γε. σὺ δέ μοι δίδως κέρας τι καὶ νεῦρον καὶ μικρὰ σιδήρια ἐπὶ λεπτοῖς δονακίοις, ὥσπερ ὄρνιθας θηρεύσειν μέλλοντι, οὐκ ἀνδράσιν οὐδὲ θηρίοις μαχεῖσθαι. γνοίη δ̓ ἄν τις τὴν ἀθλιότητα ὅσα τὰ ὅπλα, εἴ ποτε ἐγγὺς γένοιτο καὶ ἀναγκασθείη αὐτοῖς ἐκ χειρὸς μάχεσθαι. ἀλλὰ δεῖ δραπετεύοντα μάχεσθαι, φοβούμενον καὶ φυλαττόμενον ὅπως μηδὲ ὀφθήσεται, ὥσπερ κακὸν ἀνδράποδον: ὅς γε οὐδὲ ἀποκτείνας σκυλεύσαι ἂν οὐδὲ ὀφθήσεταί ποτε ᾑμαγμένος ἀπ̓ ἀνδρὸς ἐχθροῦ. τοιαῦτα διδάσκεις με, τοξεύειν καὶ κιθαρίζειν: πρῴην δέ ποτε καὶ ῥίζας ὀρύττειν, ὥσπερ αἱ φαρμακίδες.

[3] “Почему же тогда, - сказал Хейрон, - если он лучше меня, он сам тебя не воспитывает?” “Потому что, ” возразил Ахилл, “ у него нет на это времени”. “Из-за чего?” “Из-за его королевской власти”. “Значит, быть королем в каком-то смысле важнее, чем быть учителем?” “Намного! Но ты — ты предлагаешь мне кусок рога, сухожилия и несколько крошечных кусочков железа, прикрепленных к тонким тростинкам, как будто я собираюсь охотиться на птиц, а не сражаться с героями или дикими зверями. Но любой человек убедился бы, насколько жалко это оружие, если бы когда-нибудь столкнулся с ним в ближнем бою и ему пришлось бы использовать его в рукопашной схватке. Более того, с ними человек должен сражаться, убегая в постоянном ужасе, стараясь даже не быть замеченным, как трусливый раб; на самом деле, даже если кто-то совершит убийство, он не сможет лишить свою жертву доспехов, и его никогда не увидят забрызганным кровью врага. Именно этому ты пытаешься меня научить — как обращаться со смычком и бренчать на лире; да, и только на днях даже собирать коренья, как это делают ведьмы!

[4] Οὐδὲ τὸ ἱππεύειν ἀρέσκει σε; ἐπήρετο αὐτὸν ὁ Χείρων. Οὐδὲ σύ, ἔφη, ἀρέσκεις με τοιοῦτος ὤν. δοκεῖς γάρ μοι ἑτοιμότερος εἶναι φεύγειν ἢ μένειν. καὶ ὁ Χείρων ὀργισθεὶς αὐτῷ καὶ ὑπὸ τῆς ὀργῆς φρίξας τὴν χαίτην, καὶ ὑποβλέψας δεινόν, ὥσπερ ἀστραπή, μόλις δὲ ἀπεχόμενος τοῦ μὴ παῖσαι αὐτόν, ὅτι

[4] “Тебе тоже не нравится ездить верхом?” Спросил его Шайрон. “Нет, и ты мне тоже не нравишься, - сказал он, “ ты лошадиное создание! Мне кажется, ты лучше приспособлен для того, чтобы убегать, чем для того, чтобы стоять на своем”. И Хирон, придя в ярость, с гривой, ощетинившейся от гнева, бросив на него ужасный взгляд, полный угрозы, подобный вспышке молнии, но с трудом удерживаясь от того, чтобы не ударить его, потому что он был расположен любить его, закричал:

[5] διενοεῖτο ἐρᾶν αὐτοῦ, Ὦ κακόν, ἔφη, γέννημα καὶ θρασὺ μητρὸς θαλασσίας, ἥ σε κακῶς διέφθειρε φυσῶσα ἐπὶ τῷ γένει: πολύ γε μὴν κάκιον ταύτης ὁ πατὴρ διηγούμενος ὡς ὕμνησαν αὐτοῦ τὸν γάμον οἱ θεοί: σοὶ δὲ οὔτε θαλάττης οὔτε οὐρανοῦ προσήκει οὐδέν. φημὶ δέ σε ἐγὼ πολεμικὸν μὲν οὐδέποτε ἔσεσθαι, δόξειν δὲ τοῖς [p. 131] ἀνοήτοις, οὐδὲ ἡγήσεσθαι οὐδέποτε, ὅπου ἂν πολεμῇς, καίτοι Θέτιδος ὄντα καὶ Πηλέως. διὰ μέντοι τὸ θράσος καὶ τὸ τάχος καὶ τὴν ἰσχὺν κολακεύοντές σε φήσουσι φέρτατον ἀνδρῶν. ὅμως δὲ ὑπὸ ἄλλων ἀξιώσουσι βασιλεύεσθαι, σὲ δὲ μάχεσθαι καὶ κινδυνεύειν ὑπὲρ αὑτῶν ἀναγκάσουσι δώροις τε καὶ ἐπαίνοις ματαίοις,

[5] “Ты плохой, дерзкий отпрыск сварливой матери, которая подло избаловала тебя, раздувая от гордости за свое происхождение! да, и твой отец избаловал тебя еще больше, чем она, своим рассказом о том, как боги пели на его свадьбе; но дело в том, что ты не имеешь никакого отношения ни к морю, ни к небу! Но позволь мне сказать тебе, что воином ты никогда не станешь, хотя и будешь иметь такую репутацию среди бездумных, и даже вождем людей, где бы ты ни участвовал в войне, несмотря на то, что ты сын Пелея и Фетиды. И все же из-за твоей дерзости, быстроты движений и физической силы люди из лести будут называть тебя самым доблестным из людей. Однако они предпочтут, чтобы ими правили другие принцы, в то время как что касается вас, они будут заставлять вас подарками и пустыми похвалами сражаться и рисковать своей жизнью ради них, пока вы, наконец, не встретите свою смерть.

[6] ἕως ἂν ἀποθάνῃς. οἶμαι δέ σε μηδὲ τῶν νεκρῶν ἀφέξεσθαι, ἀλλὰ καὶ τούτους ἂν κεντεῖν τε καὶ ἕλκειν, ὡς δή τι μέγα διαπραττόμενον: ὥσπερ τὰ παιδάρια τὰ νήπια ὅ,τι ἂν ἀποκτείνωσιν ἕλκουσι κύκλῳ. τοιοῦτος δὲ ὢν ἀποθανῇ ὑπ̓ οὐδενὸς τῶν γενναίων, ὡς σὺ οἴει: ἀλλὰ τοὺς μὲν σαυτῷ ὁμοίους, τοὺς ἀνδρείους καὶ ἀνοήτους, ἀποκτενεῖς ῥᾳδίως: ὑπὸ δὲ ἀνδρὸς φρονίμου καὶ πολεμικοῦ ἀποθανῇ, οὐδὲ ἰδὼν αὐτόν.

[6] Но я полагаю, что вы даже не будете держать свои руки подальше от мертвых; напротив, вы даже будете колоть трупы и волочить их по пыли, как будто, по правде говоря, вы совершаете что-то грандиозное, точно так же, как глупые юнцы таскают за собой все, что они убивают. Но, несмотря на все твое высокомерие, ты встретишь свою смерть не от рук какого-нибудь благородного человека, как ты себе представляешь; напротив, хотя тебе будет легко убивать таких же, как ты, храбрых, но глупых, ты будешь убит человеком проницательным и знающим военное дело, и, более того, никогда его не видевшим”.

ПЯТЬДЕСЯТ ДЕВЯТАЯ БЕСЕДА: ФИЛОКТЕТ

ΦΙΛΟΚΤΗΤΗΣ

ПЯТЬДЕСЯТ ДЕВЯТАЯ БЕСЕДА: ФИЛОКТЕТ

Это Рассуждение, как, возможно, и предыдущее, перефразирует драму, пролог к "Филоктету" Еврипида. Дио представил синопсис практически из того же материала, что и в Or. 52, путем сравнения с которым мы можем идентифицировать оригинальную драму. Синопсис, однако, содержит две детали, отсутствующие в пересказе, а именно, что Диомед прибыл в сопровождении Одиссея (§ 14) и характер хора и его поведение по отношению к Филоктету. Арним считает, что эти упущения и неудачная ссылка на миссию Trojan указывают либо на то, что Дио не смог завершить нашу Беседу, либо на то, что его редактор по какой-то неизвестной причине решил исключить определенные части работы.

Такой вывод не кажется неизбежным. Как отмечает Лемаршан (Дион де Пруз, ), сам Дион, рекомендуя изучающему ораторское искусство заучивать для чтения речи Ксенофонта, предписывает ему не делать рабскую копию оригинала, а выбирать такие отрывки, которые кажутся наиболее подходящими (Или. 18.19). Независимо от того, рассматривать ли нашу речь как школьное упражнение или как предназначенную для выступления самого Диона, в ее нынешнем виде существует неоспоримое единство. Роль Диомеда, несомненно, была второстепенной. Согласно Еврипиду, после своего первого вступления в игру с Одиссеем Диомед, вполне возможно, временно удалился, предоставив своему спутнику произнести монолог, с которого начинается наш пересказ. Более того, диалог между Одиссеем и Филоктетом состоялся до появления хора, как, очевидно, и в случае с появлением троянских посланцев. Действительно, заключительные слова Филоктета создают впечатление, что в этот момент пьесы и он, и Одиссей вошли в дом, тем самым проложив путь для выступления хора.

Несмотря на простоту стиля и частые паузы, наш пересказ настолько напоминает по духу греческую трагедию, что у многих возникло искушение попытаться восстановить из версии Диона оригинальные строки Еврипида. Наук, Трагедия. Graec. Фрагмент., , печатает шесть таких строк, которые с очень небольшими изменениями были воссозданы с некоторой степенью вероятности. Эти шесть строк приведены ниже, которым в каждом случае предшествует прозаическая формулировка, из которой они были взяты:

1. (§ 6):

πολλὴν ἔοικας φράζειν ἀλογίαν τῆς δεῦρο ὁδοῦ

πολλὴν γ’ ἔοικας ἀλογίαν φράζειν ὁδοῦ.

2. (§ 7):

πόθεν δή; τοῦτο γὰρ πρῶτον εἰκός με εἰδέναι.

πόθεν δέ; πρῶτον γὰρ τοδ’ εἰδέναι θέλω.

3. тамже.:

πόθεν; εἰπὲ πάλιν, ὡς εἰδῶ σαφέστερον.

πόθεν; λεγ’ αὗθις, ἵνα μάθω σαφέστερον.

4. тамже.:

οὐ δυνατόν, εἴπερ Ἕλλην ὢν τυγχάνεις, τὸ μὴ ἀπολωλέναι σε ἐν τῇδε τῇ ἡμέρᾳ.

οὐ δυνατόν, εἴπερ τυγχάνεις Ἕλλην γεγώς,

τὸ μὴ οὐκ ὀλωλέναι σε τῇδ’ ἐν ἡμέρᾳ.

5. (§ 8):

πότερον ἐκ τοῦ φανεροῦ μάχῃ κρατήσας ἢ μετὰ δόλου τινός;

μάχῃ κρατήσας ἢ δόλου τινός μετά;

По счастливой случайности, четыре из семнадцати дошедших до нас фрагментов пьесы находят параллели в версии Дио и будут приведены в примечаниях, каждый в своем месте.

[1] （Ὀδυσσεύς）. Φοβοῦμαι μήποτε μάτην κατ̓ ἐμοῦ φανῶσι ταύτην οἱ σύμμαχοι τὴν δόξαν εἰληφότες ὡς ἀρίστου δὴ καὶ σοφωτάτου τῶν Ἑλλήνων. καίτοι ποία τις ἡ τοιαύτη σοφία καὶ φρόνησις, δἰ ἥν τις ἀναγκάζεται πλείω τῶν ἄλλων πονεῖν ὑπὲρ τῆς κοινῆς σωτηρίας καὶ νίκης, ἐξὸν ἕνα τοῦ πλήθους δοκοῦντα μηδενὸς ἔλαττον ἐν τούτοις ἔχειν τῶν ἀρίστων; ἀλλὰ γὰρ ἴσως χαλεπὸν εὑρεῖν οὕτω μεγαλόφρον καὶ φιλότιμον ὁτιοῦν ὡς ἀνὴρ πέφυκεν. τοὺς γὰρ φανεροὺς καὶ πλειόνων ἅπτεσθαι τολμῶντας σχεδὸν τούτους

Пятьдесят девятая беседа: Филоктет

Odysseus. Боюсь, это докажет, что мои союзники были опрометчивы, когда думали обо мне, что я, на самом деле, лучший и мудрейший из греков. И все же, что это за мудрость и благоразумие, которые заставляют человека трудиться больше других, чтобы добиться спасения и победы группы, учитывая, что, если бы он считался всего лишь одним из толпы, разве он мог бы разделить эти благословения с лучшими? Что ж, без сомнения, трудно найти существо столь гордое, столь ревниво относящееся к чести, каким человек рожден быть. Ибо, осмелюсь сказать, именно на выдающихся, на тех, кто осмеливается предпринять больше трудов, чем остальные, мы все смотрим с удивлением и считаем настоящими мужчинами.

[2] ἅπαντες θαυμάζομεν καὶ τῷ ὄντι ἄνδρας ἡγούμεθα. ὑφ̓ ἧς φιλοτιμίας κἀγὼ προάγομαι πλεῖστα πράγματα ἔχειν καὶ ζῆν ἐπιπόνως παῤ ὁντινοῦν, ἀεί τινα ποοσδεχόμενος καινὸν κίνδυνον, ὀκνῶν διαφθεῖραι τὴν ἐπὶ τοῖς ἔμπροσθεν γεγονόσιν εὔκλειαν. νῦν οὖν κατὰ πρᾶξιν πάνυ ἐπισφαλῆ καὶ χαλεπὴν δεῦρο ἐλήλυθα εἰς Λῆμνον, ὅπως Φιλοκτήτην καὶ τὰ Ἡρακλέους τόξα κομίζοιμι τοῖς συμμάχοις. ὁ γὰρ δὴ μαντικώτατος Φρυγῶν Ἕλενος ὁ Πριάμου [p. 132] κατεμήνυσεν, ὡς ἔτυχεν αἰχμάλωτος ληφθείς, ἄνευ τούτων μήποτ̓

[2] Эта жажда славы - вот что заставляет даже меня нести бесчисленные беды и жить жизнью, полной тяжелого труда, превосходящего всех остальных людей, принимая на себя все новые опасности, боясь омрачить славу, завоеванную предыдущими достижениями. Итак, теперь задание, самое опасное и трудное, привело меня сюда, на Лемнос, чтобы я мог передать Филоктета и лук Геракла своим союзникам. Ибо самый одаренный пророчеством из всех фригийцев, сын Елена Приама, попав по счастливой случайности в плен, открыл, что без них город никогда не был бы взят.

[3] ἂν ἁλῶναι τὴν πόλιν. πρὸς μὲν δὴ τοὺς βασιλέας οὐχ ὡμολόγησα τὴν πρᾶξιν, ἐπιστάμενος τὴν τοῦ ἀνδρὸς ἔχθραν, ᾧ γε αὐτὸς αἴτιος ἐγενόμην καταλειφθῆναι, ὅτε δηχθεὶς ἔτυχεν ὑπὸ χαλεπῆς καὶ ἀνιάτου ἐχίδνης. οὐκ ἂν οὖν ᾤμην οὐδὲ πειθὼ τοιαύτην ἐξευρεῖν, ὑφ̓ ἧς ἄν ποτε ἐκεῖνος ἐμοὶ πρᾴως ἔσχεν: ἀλλ̓ εὐθὺς ἀποθανεῖσθαι ᾤμην ὑπ̓ αὐτοῦ. ὕστερον δέ, τῆς Ἀθηνᾶς μοι παρακελευσαμένης καθ̓ ὕπνους, ὥσπερ εἴωθε, θαρροῦντα ἐπὶ τὸν ἄνδρα ἰέναι: αὐτὴ γὰρ ἀλλάξειν μου τὸ εἶδος καὶ τὴν φωνήν, ὥστε λαθεῖν

[3] Что касается принцев, то я не соглашался предпринимать это предприятие, хорошо зная злобу этого человека, поскольку я сам стал причиной того, что его бросили на произвол судьбы в тот день, когда по несчастливой случайности его ужалила свирепая и смертоносная гадюка. Таким образом, я не мог надеяться найти такое убеждение, чтобы он когда-нибудь испытал ко мне добрые чувства; более того, я думал, что он убьет меня на месте. Но после того, как Афина во сне, по своему обыкновению, убеждала меня смело пойти и привести этого человека — ибо она сама изменила бы мой облик и голос, чтобы я могла встретиться с ним, оставаясь незамеченной, — я набралась смелости и нахожусь здесь.

[4] αὐτῷ ξυγγενόμενον: οὕτω δὴ ἀφῖγμαι θαρρήσας. πυνθάνομαι δὲ καὶ παρὰ τῶν Φρυγῶν πρέσβεις ἀπεστάλθαι κρύφα, ἐάν πως δύνωνται τὸν Φιλοκτήτην πείσαντες δώροις ἅμα καὶ διὰ τὴν ἔχθραν τὴν πρὸς ἡμᾶς ἀναλαβεῖν εἰς τὴν πόλιν αὐτὸν καὶ τὰ τόξα. τοιούτου προκειμένου ἄθλου πῶς οὐ πάντα χρὴ ἄνδρα γίγνεσθαι πρόθυμον; ὡς διαμαρτάνοντι τῆς πράξεως ταύτης πάντα τὰ πρότερον

[4] Но пришло известие, что послы от фригийцев тоже были тайно отправлены, может быть, им удастся завоевать Филоктета с помощью подкупов, а также благодаря его ненависти к нам, грекам, и таким образом вернуть в Трою его и его лук. Имея перед собой такую награду, почему бы ни одному человеку не проявить энтузиазм? Ибо, если кто-то потерпит неудачу в этом начинании, все предыдущие достижения, похоже, будут лишь потраченным трудом.

[5] εἰργασμένα μάτην πεπονῆσθαι ἔοικεν. παπαῖ: πρόσεισιν ὁ ἀνήρ. αὐτὸς ὅδε ὁ Ποίαντος παῖς, οὐκ ἄδηλος τῇ ξυμφορᾷ, μόλις καὶ χαλεπῶς προβαίνων. ὢ τοῦ χαλεποῦ καὶ δεινοῦ ὁράματος: οὕτως τό τε γὰρ εἶδος ὑπὸ τῆς νόσου φοβερὸν ἥ τε στολὴ ἀήθης: δοραὶ θηρίων καλύπτουσιν αὐτόν. ἀλλὰ σὺ ἄμυνον, ὦ δεσποινα Ἀθηνᾶ, καὶ μὴ μάτην φανῇς ἡμῖν ὑποσχομένη τὴν σωτηρίαν. ῾Φιλοκτήτης.᾿

[5] (В сторону) Ха! мужчина приближается. Это он сам, сын Поэаса, как ясно из его несчастья, вкалывающий с трудом и страданиями. О, какое печальное, ужасное зрелище! Да, его внешность ужасна из-за его болезни, его одежда тоже непривычна — шкуры диких зверей прикрывают его наготу. Приди, госпожа Афина, будь моей помощью и не показывай, что напрасно обещала мне безопасность!

[6] Τί δὴ βουλόμενος, ὅστις εἶ ποτε σύ, ἢ τίνα τόλμαν λαβών, πότερον ἁρπαγῆς χάριν ἥκεις ἐπὶ τήνδε τὴν ἄπορον στέγην ἢ κατάσκοπος τῆς ἡμετέρας δυστυχίας; — Ο. Οὔ τοί γε ὁρᾷς ἄνδρα ὑβριστήν. — Ο. Οὐ μὴν εἰωθώς γε πρότερον δεῦρο ἥκεις. — Ο. Οὐ γὰρ εἰωθώς: εἴη δὲ καὶ νῦν ἐν καιρῷ ἀφῖχθαι. — Φ. Πολλὴν ἔοικας φράζειν ἀλογίαν τῆς δεῦρο ὁδοῦ. — Ο. Εὖ τοίνυν ἴσθι οὐ χωρὶς αἰτίας με ἥκοντα καὶ σοί γε οὐκ ἀλλότριον φανησόμενον. —

[6] Филоктет. Какова твоя цель, кто ты такой, с какой дерзостью пришел ты в это мое бедное убежище — грабить или подсматривать за моей злосчастной судьбой?

Од. Поверь мне, ты не видишь ни одного жестокого человека.

Фил. Но, конечно, ты пришел сюда не по своему прежнему обыкновению.

Од. Да, не по прежнему обыкновению; но пусть это докажет, что приходить даже сейчас уместно.

Фил. Мне кажется, ты проявляешь большую неразумность, приходя сюда.

Од. Тогда будь уверен, я пришел не без причины, и тебе, по крайней мере, я не покажусь незнакомцем.

[7] Φ. Πόθεν δή; τοῦτο γὰρ πρῶτον εἰκός με εἰδέναι. — Ο. Ἀλλ̓ εἰμὶ Ἀργεῖος τῶν ἐπὶ Τροίαν πλευσάντων. — Φ. Πόθεν; εἰπὲ πάλιν, ὡς εἰδῶ σαφέστερον. — Ο. Οὐκοῦν ἔτι δεύτερον ἀκούεις: τῶν ἐπ̓ Ἴλιον στρατευσάντων Ἀχαιῶν εἶναί φημι. — Φ. Καλῶς [p. 133] δῆτα ἔφησθα ἐμὸς εἶναι φίλος, ὁπότε γε τῶν ἐμοὶ πολεμιωτάτων Ἀργείων πέφηνας. τούτων δὴ τῆς ἀδικίας αὐτίκα μάλα ὑφέξεις δίκην. — Ο. Ἀλλ̓ ὢ πρὸς θεῶν ἐπίσχες ἀφεῖναι τὸ βέλος. — Φ. Οὐ δυνατόν, εἴπερ Ἕλλην ὢν τυγχάνεις, τὸ μὴ ἀπολωλέναι σε

[7] Фил. Как же так? Это прежде всего справедливо, что я должен знать.

Од. Ну, я аргивянин, один из тех, кто отплыл в Трою.

Фил. Как это может быть? Повтори свои слова, чтобы я мог яснее понять.

Од. Тогда ты слышишь это еще раз: я утверждаю, что являюсь одним из тех ахейцев, которые наступали на Трою.

Фил. Вера, ты хорошо поступила, назвавшись моим другом, видя, что ты раскрыта среди моих злейших врагов, аргивян! Так что за их несправедливость ты сию же минуту заплатишь наказание.

Од. Нет, клянусь богами, не выпускай свою стрелу!

Фил. Не может быть, если, возможно, ты действительно грек, чтобы тебе не удалось умереть в этот самый день.

[8] ἐν τῇδε τῇ ἡμέρᾳ. — Ο. Ἀλλὰ πέπονθά γε ὑπ̓ αὐτῶν τοιαῦτα, ἐξ ὧν δικαίως σοὶ μὲν ἂν φίλος εἴην, ἐκείνων δὲ ἐχθρός. — Φ. Καὶ τί δὴ τοῦτό ἐστιν, ὃ πέπονθας οὕτως χαλεπόν; — Ο. Φυγάδα με ἤλασεν Ὀδυσσεὺς ἐκ τοῦ στρατοῦ. — Φ. Τί δὲ ἔδρας, ἐφ̓ ὅτῳ τῆσδε τῆς δίκης ἔτυχες; — Ο. Οἶμαί σε γιγνώσκειν τὸν Ναυπλίου παῖδα Παλαμήδην. — Φ. Οὐ γὰρ δὴ τῶν ἐπιτυχόντων οὐδὲ ὀλίγου ἄξιος συνέπλει οὔτε τῷ στρατῷ οὔτε τοῖς ἡγεμόσιν. — Ο. Τὸν δὴ τοιοῦτον ἄνδρα ὁ κοινὸς τῶν Ἑλλήνων λυμεὼν διέφθειρεν. — Φ. Πότερον ἐκ τοῦ φανεροῦ μάχῃ κρατήσας ἢ μετὰ δόλου τινός; — Ο. Προδοσίαν ἐπενεγκὼν τοῦ στρατοῦ τοῖς Πριαμίδαις. — Φ. Ἦν δὲ κατ̓ ἀλήθειαν οὕτως ἔχον ἢ πέπονθε κατεψευσμένος; — Ο. Πῶς δ̓

[8] Од. Нет, я столько натерпелся от них, что по праву должен быть тебе другом, а им врагом.

Фил. И что же это ты так ужасно перенес?

Од. Одиссей изгнал меня из лагеря.

Фил. Что ты сделал, чтобы встретить такую судьбу?

Од. Мне кажется, ты знаешь Паламеда, сына Науплия.

Фил. По правде говоря, тот, кто плыл с нами, не был обычным человеком и мало чего стоил среди солдат и генералов.

Од. Да, такого человека уничтожил обычный разоритель греков.

Фил. Победить его в открытом бою или хитростью?

Од. Обвинение сыновей Приама в предательстве лагеря.

Фил. Но так ли это было на самом деле, или он столкнулся с клеветой?

Передозировка. Могло ли вообще что-нибудь быть справедливым в действиях этого негодяя?

[9] ἂν δικαίως γένοιτο τῶν ὑπ̓ ἐκείνου γιγνομένων ὁτιοῦν; — Φ. Ὦ μηδενὸς ἀποσχόμενος τῶν χαλεπωτάτων, λόγῳ τε καὶ ἔργῳ πανουργότατε ἀνθρώπων Ὀδυσσεῦ, οἷον αὖ τοῦτον ἄνδρα ἀνῄρηκας, ὃς οὐδὲν ἧττον ὠφέλιμος ἦν τοῖς ξυμμάχοις ἤπερ οἶμαι σύ, τὰ κάλλιστα καὶ σοφώτατα ἀνευρίσκων καὶ συντιθείς: ὥσπερ ἀμέλει κἀμὲ ἐξέθηκας, ὑπὲρ τῆς κοινῆς σωτηρίας τε καὶ νίκης περιπεσόντα τῇδε τῇ ξυμφορᾷ, δεικνύντα τὸν Χρύσης βωμόν, οὗ θύσαντες κρατήσειν ἔμελλον τῶν πολεμίων: εἰ δὲ μή, μάτην ἐγίγνετο ἡ στρατεία. ἀλλὰ

[9] Фил. О ты, воздержавшийся ни от чего самого жестокого, ты отъявленный злодей как словом, так и делом, Одиссей, еще раз напомни, какого прекрасного человека ты уничтожил, не менее ценного для союзного войска, чем ты, как мне кажется, изобретающий и замышляющий самые лучшие и мудрые планы! Точно так же, на самом деле, ты сделал меня отверженным, когда ради спасения и победы всех нас я столкнулся с этим бедствием, потому что я показал им алтарь Хрисе, где они должны сначала принести жертву, если хотят победить врага; в противном случае, я объявил, что наша экспедиция была предпринята напрасно. Но какое отношение ты имеешь к участи Паламеда?

[10] τί δή σοι προσῆκον τῆς Παλαμήδους τύχης; — Ο. Εὖ ἴσθι ὅτι ἐπὶ πάντας τοὺς ἐκείνου φίλους ἦλθε τὸ κακὸν καὶ πάντες ἀπολώλασιν, ὅστις μὴ φυγεῖν ἠδυνήθη. οὕτω δὲ κἀγὼ τὴς παροιχομένης νυκτὸς διαπλεύσας μόνος δεῦρο ἐσώθην. σχεδὸν μὲν οὖν ἐν ὅσῃ ἔγωγε χρείᾳ καθέστηκας αὐτός. εἰ δ̓ οὖν ἔχεις τινὰ μηχανήν, ξυμπροθυμηθεὶς ἡμῖν περὶ τὸν οἴκαδε ἀπόπλουν ἡμᾶς τε εὖ πεποιηκὼς ἔσῃ καὶ ἅμα ἄγγελον ἀποπέμψεις πρὸς τοὺς σεαυτοῦ οἴκαδε

[10] Од. Хорошо знаю, что проклятая вражда коснулась всех его друзей, и все погибли, за исключением тех, кто мог обратиться в бегство. Таким образом, я тоже ночью просто ускорился, переплыв один, нашел здесь убежище. Так что я сам поставлен во многом в ту же необходимость, что и ты сам. Если, в таком случае, у тебя есть какой-то план, то, присоединив свое рвение к моему, связанному с моим возвращением домой, ты сделаешь доброе дело по отношению ко мне и, кроме того, отправишь домой к своим друзьям того, кто расскажет о твоих нынешних бедах.

[11] τῶν σοὶ προσόντων κακῶν. — Ἀλλ̓, ὦ δύστηνε, πρὸς τοιοῦτον [p. 134] ἕτερον ἥκεις ξύμμαχον, αὐτόν τε ἄπορον καὶ ἔρημον φίλων ἐπὶ τῆσδε τῆς ἀκτῆς ἐρριμμένον, γλίσχρως καὶ μόλις ἀπὸ τῶνδε τῶν τόξων πορίζοντα καὶ τροφὴν καὶ ἐσθῆτα, ὡς ὁρᾷς. ἣ γὰρ ἦν ἡμῖν ἐσθὴς πρότερον, ὑπὸ τοῦ χρόνου ἀνάλωται. εἰ δὲ δὴ τοῦδ̓ ἐθελήσεις κοινωνεῖν τοῦ βίου μεθ̓ ἡμῶν ἐνθάδε, ἕως ἂν ἑτέρα σοι παραπέσῃ σωτηρία ποθέν, οὐκ ἂν φθονοῖμεν. δυσχερῆ γε μὴν τἄνδον ὁράματα, ὦ ξένε, τελαμῶνές τε ἀνάπλεοι καὶ ἄλλα σημεῖα τῆς νόσου: αὐτός τε οὐχ ἡδὺς ξυγγενέσθαι, ὅταν ἡ ὀδύνη προσπέσῃ. καίτοι λελώφηκε τῷ χρόνῳ τὸ πολὺ τῆς νόσου, κατ̓ ἀρχὰς δὲ οὐδαμῶς ἀνεκτὸς ἦν.

[11] Фил. Нет, несчастное создание, ты пришел за помощью к такому же другому, как ты, который сам беспомощен и к тому же лишен друзей, изгой на этом берегу, скупой и с трудом добывающий этим луком и пищу, и одежду, как ты видишь. За ту одежду, что была у меня до того, как время поглотило ее. Но если ты разделишь со мной здесь эту мою жизнь, пока тебе не представится второй шанс на спасение, я бы не пожалел об этом. Поистине печально то, что ты увидишь в помещении, друг мой, — бинты, испачканные нечистотами язвы, и другие признаки моей болезни, — и я сам далеко не приятная компания, когда на меня обрушивается боль. И все же худшее за время моей болезни прошло, хотя поначалу это было совсем невыносимо.

ШЕСТИДЕСЯТОЕ РАССУЖДЕНИЕ: НЕССУС Или ДЕЙАНЕЙРА

ΝΕΣΣΟΣ Η ΔΗΙΑΝΕΙΡΑ.

ШЕСТИДЕСЯТОЕ РАССУЖДЕНИЕ: НЕССУС Или ДЕЙАНЕЙРА

Цель Диона в этом небольшом диалоге, по-видимому, состоит в том, чтобы продемонстрировать свою ловкость в реконструкции греческого мифа, а не в том, чтобы дать этические наставления. Несколько похожая демонстрация силы представлена в Троянском дискурсе (Or. 11). Такие упражнения составляли хорошо известную особенность софистического обучения, и их не следует путать с попыткой избавить древнюю мифологию от ее более грубых элементов, попыткой, по крайней мере, такой же древней, как Пиндар.

В данном случае миф, о котором идет речь, по-видимому, не был популярен. Хотя это могло фигурировать в циклическом эпосе "Взятие Эхалии", доказательств тому нет. Единственные известные древнегреческие писатели, которые обращались к истории о Нессе и Дейанейре, — это двое, названные в первом абзаце нашего диалога, Архилох и Софокл. Все, что известно о версии Архилоха, содержится в этой краткой ссылке и в двух скудных схолиях об Аполлонии Родии и Илиаде соответственно. Версия Софокла содержится в его "Трахиниях". Там убитый Несс совершает посмертную месть своему убийце способом, описанным здесь Дионом. Драматург вкладывает в уста самой Дейанейры рассказ о покушении на ее честь (Trachiniae 555-577).

Анонимный собеседник в диалоге Дио - бесцветный индивид, чья функция, по-видимому, заключается, прежде всего, в том, чтобы предоставить Дио возможность продемонстрировать свою ловкость и, наконец, сделать “некоторым философам” сомнительный комплимент в виде сравнения с коропластами. Естественный вывод из этого сравнения состоит в том, что сам Дио достиг положения философа; но собеседник не говорит об этом прямо, и в Рассуждениях мало что попахивает философией. В целом это кажется более подходящим для софистического периода Дио.

[1] Ἔχεις μοι λῦσαι ταύτην τὴν ἀπορίαν, πότερον δικαίως ἐγκαλοῦσιν οἱ μὲν τῷ Ἀρχιλόχῳ, οἱ δὲ τῷ Σοφοκλεῖ περὶ τῶν κατὰ τὸν Νέσσον καὶ τὴν Δηιάνειραν ἢ οὔ; φασὶ γὰρ οἱ μὲν τὸν Ἀρχίλοχον ληρεῖν, ποιοῦντα τὴν Δηιάνειραν ἐν τῷ βιάζεσθαι ὑπὸ τοῦ Κενταύρου πρὸς τὸν Ἡρακλέα ῥαψῳδοῦσαν, ἀναμιμνῄσκουσαν τῆς τοῦ Ἀχελῴου μνηστείας καὶ τῶν τότε γενομένων: ὥστε πολλὴν σχολὴν εἶναι τῷ Νέσσῳ ὅ,τι ἐβούλετο πρᾶξαι: οἱ δὲ τὸν Σοφοκλέα πρὸ τοῦ καιροῦ πεποιηκέναι τὴν τοξείαν, διαβαινόντων αὐτῶν ἔτι τὸν ποταμόν: οὕτως γὰρ ἂν καὶ τὴν Δηιάνειραν ἀπολέσθαι, ἀφέντος τοῦ Κενταύρου. ἀλλὰ μή, καθάπερ εἴωθας, πολὺ παρὰ τὴν

Шестидесятое рассуждение: Нессус или Дейанейра

Собеседник. Можете ли вы решить мне эту проблему — имеют ли люди право придираться то к Архилоху, то к Софоклу в их трактовке истории Несса и Дейанейры? Ибо некоторые говорят, что Архилох несет бессмыслицу, когда он представляет Дейанейру как рассказывающую длинную историю Гераклу, в то время как Кентавр посягает на ее честь, тем самым напоминая ему о любовных утехах Ахелоя - и о событиях, которые произошли по этому поводу, — вследствие чего у Несса было бы достаточно времени для достижения своей цели; другие обвиняют Софокла в том, что он ввел пуск стрелы слишком рано, когда они еще переправлялись через реку; ибо при таких обстоятельствах, как они утверждают, Дейанейра тоже погибла бы, поскольку Кентавр был убит. умирающий Кентавр сбросил бы ее в реку. Однако не говорите, как вы обычно делаете, совершенно вопреки общему мнению и не приводите какую-либо версию, а не ту, во что человек, естественно, поверил бы.

[2] δόξαν λέγε καὶ πάντα μᾶλλον ἢ ὅ τις ἂν οἰηθείη. — Δ. Ἆῤ οὖν κελεύεις με ταῦτά σοι λέγειν ἅ τις ἂν οἰηθείη ὀρθῶς οἰόμενος ἢ ἅ τις ἂν καὶ μὴ ὀρθῶς; — Ἐγὼ μὲν ἃ ἄν τις ὀρθῶς οἰόμενος. — Δ. Τί οὖν ἃ οἱ πολλοὶ ἄνθρωποι δοξάζουσιν; ἆρά γε ἀνάγκη τὸν βουλόμενον ὀρθῶς ἐξηγεῖσθαι παρὰ τὴν δόξαν τῶν πολλῶν λέγειν; — Ἀνάγκη. — Δ. Μὴ οὖν δυσκόλως ἀκολουθήσῃς, ἐὰν [p. 135] τοιοῦτον ῃ τὸ λεγόμενον: σκόπει δέ, εἰ μὴ δεόντως λέγεται. — Λέγε τοίνυν καὶ ἐξηγοῦ, ὅπως σοι δοκεῖ. — Δ. Οὐκοῦν λέγω τὸ νῦν σοι ὅτι ὅλον τὸ ἀγνόημά ἐστι περὶ τὸν μῦθον τὸ ἐπιχειρεῖν τὸν Κένταυρον συγγενέσθαι τῇ Δηιανείρᾳ. — Οὐ γὰρ ἐπεχείρησεν;

[2] Dio. Тогда ты просишь меня рассказать тебе о тех вещах, во что поверил бы человек, который верит правильно, или во что человек поверил бы, даже если бы верил неправильно?

Int. Я предпочитаю верить тому, кто верит правильно.

Dio. Тогда как насчет убеждений, которых придерживаются массы? Должен ли тот, кто желает правильно интерпретировать, говорить вопреки вере масс?

Инт. Он должен.

Dio. Затем, следуя аргументации, не раздражайтесь, если сказанное носит именно такой характер, а скорее подумайте, не выражено ли это неподходящим образом.

Инт. Очень хорошо, говорите и продолжайте свое изложение так, как вам кажется правильным.

Dio. Очень хорошо; Я говорю вам, что все неправильное представление, связанное с этим мифом, связано с попыткой кентавра нарушить Дейанейру.

Инт. Что, он не пытался это сделать?

[3] — Δ. Οὔ. ἢ σοὶ δοκεῖ πιθανὸν εἶναι, ἐν ὄψει Ἡρακλέους τόξα ἔχοντος καὶ πεπειραμένον αὐτοῦ τῆς ἀρετῆς πρότερον, ἡνίκα μόνος τῶν Κενταύρων αὐτὸς διέφυγε παρὰ τοῦ Φόλου μηδὲν ἐκείνων τοιοῦτον ἀδικησάντων αὐτόν, ἐπιχειρεῖν συγγενέσθαι αὐτοῦ τῇ γυναικί; — Ἔχει μέν τινα ἀπορίαν τὸ τοιοῦτο: ἀλλὰ μὴ τοῦτο κινοῦντες καθόλου τὸν μῦθον ἀναιρῶμεν. — Δ. Οὐδαμῶς, ἄνπερ λογιζώμεθα ὡς ἐγένετο καὶ εἰκὸς ἦν γενέσθαι τὸ πρᾶγμα. — Οὕτω

[3] Дион. Нет. Или вам кажется правдоподобным, что на виду у Геракла, который нес свой лук, и после того, как он ранее испытал на себе доблесть Геракла — время, когда он единственный из кентавров сбежал из пещеры Фол, хотя они не причинили Гераклу такого вреда, как этот, — Несс попытался изнасиловать жену героя?

Инт. Да, в вопросе такого рода есть определенная трудность; однако, если мы поднимем этот вопрос, возможно, нам удастся полностью разрушить миф.

Dio. Ни в коем случае, при условии, что мы сначала рассмотрим, как произошел этот роман и как он, вероятно, мог произойти.

Инт. Очень хорошо; Я бы хотел, чтобы вы мне рассказали.

[4] δὴ λέγοις. — Δ. Ὁ Νέσσος τὴν Δηιάνειραν εὐθὺς διακομίζων καὶ ἐν τῷ περᾶν ἐπεχείρει διαφθείρειν τοῦτον τὸν τρόπον, οὐχ ὅν φασι βιαζόμενος, ἀλλὰ λόγους ἐπιτηδείους λέγων πρὸς αὐτὴν καὶ διδάσκων ὅπως κρατήσει τοῦ Ἡρακλέους, λέγων ὅτι νῦν μὲν ἄγριός ἐστι καὶ χαλεπὸς καὶ ὀλίγον τινὰ χρόνον αὐτῇ συνέσται καὶ τοῦτον δυσκόλως διὰ τοὺς ἄθλους καὶ τὰς ἀποδημίας καὶ τὸν βίον, ὃν προῄρηται. ἐὰν δ̓, ἔφη, σὺ πείσῃς αὐτὸν τὰ μὲν θεραπείᾳ, τὰ δὲ λόγοις, τῆς μὲν ταλαιπωρίας ταύτης καὶ τῶν πόνων ἐπανεῖναι, ζῆν δὲ ῥᾳθύμως καὶ ἡδέως, σοί τε πολὺ πρᾳότερος ἔσται καὶ ἄμεινον βιώσεται καί σοι τὸν λοιπὸν ἤδη συνέσται χρόνον οἴκοι μένων.

[4] Dio. Несс попытался развратить Деяниру в тот момент, когда начал переносить ее через ручей, а также во время переправы, как я объясню позже — не с помощью насилия, как говорят люди, а сказав ей слова, соответствующие его цели, и показав, как она может обрести власть над Гераклом, сказав: “Теперь он свиреп и суров и пробудет с тобой совсем недолго, и это тоже в раздражительном настроении из-за его трудов, его экспедиций за границу и жизни, которую он выбрал. Но если, - сказал он, - вы завоюете его расположение, частично заботой о его благополучии, а частично аргументами, убедив его отказаться от этой тяжелой жизни и своих трудов и жить легкой и приятной жизнью, он не только будет намного добрее к вам, но и заживет лучше, останется дома и с тех пор составит вам компанию ”.

[5] ταῦτα δὲ διελέγετο ὁ Κένταυρος ἐπιβουλεύων τῷ Ἡρακλεῖ, εἴ πως δύναιτο αὐτὸν ἐπὶ τρυφὴν ἀγαγεῖν καὶ ῥᾳθυμίαν: ᾔδει γὰρ ὅτι ἅμα τῷ μεταβαλεῖν τὸν βίον καὶ τὴν ἄσκησιν εὐχείρωτος ἔσται καὶ ἀσθενής. ἡ δὲ Δηιάνειρα ἀκούουσα οὐ παρέργως τοῖς λόγοις προσεῖχεν, ἀλλὰ ἐνεθυμεῖτο ὡς ὀρθῶς λέγοι ὁ Κένταυρος, ὥσπερ εἰκὸς ἦν βουλομένην τὸν ἄνδρα ὑφ̓ ἑαυτῇ ἔχειν. ὁ δὲ Ἡρακλῆς ὑπονοήσας μηδὲν ὑγιὲς τὸν Κένταυρον λέγειν ἐκ τοῦ διαλέγεσθαι πρὸς τὴν Δηιάνειραν ἐπιμελῶς καὶ ὅτι ἐκείνη προσεῖχεν αὐτῷ,

[5] Теперь Кентавр углубился в эти подробности, имея в виду Геракла, в надежде, что он сможет каким-то образом склонить его к снисходительности и лености, ибо он знал, что как только он изменит свой образ жизни и занятие, им будет легко управлять и он станет слабым. Но Деянира, когда она услышала его, не обратила никакого внимания на его слова, а скорее сочла, что кентавр был прав в том, что сказал, как и следовало ожидать, поскольку она хотела, чтобы ее муж был под ее контролем. Геракл, с другой стороны, подозревая, что Кентавр не сказал ничего достойного, судя по серьезности, с которой он разговаривал с Дейанейрой, и по тому, что она уделила ему свое внимание, поэтому выстрелил в него из лука.

[6] οὕτως δὴ ἐτόξευσεν αὐτόν. ὁ δὲ ἀποθνῄσκων οὐδὲν ἧττον ἐκέλευσε τὴν Δηιάνειραν ἀναμνησθῆναι ὧν εἶπε καὶ ποιεῖν ὡς αὐτὸς παρῄνεσεν. [p. 136] ὕστερον δὲ ἡ Δηιάνειρα μεμνημένη τῶν λόγων τοῦ Κενταύρου καὶ ἅμα τοῦ Ἡρακλέους οὐδὲν ἀνιέντος, ἀλλὰ καὶ μακροτέραν ἀποδημίαν ἀποδημήσαντος, τὴν τελευταίαν ὅτε ἐξεῖλε τὴν Οἰχαλίαν, καὶ λεγομένου δὴ ὡς ἐρασθείη τῆς Ἰόλης, ἡγησαμένη βέλτιον εἶναι

[6] Но, умирая, Кентавр, тем не менее, велел Дейанейре вспомнить, что он сказал, и действовать так, как он посоветовал.

Позже, когда Дейанейра вспомнила слова Кентавра, и когда Гераклес тоже нисколько не расслабился, а совершил еще более длительное путешествие вдали от дома — свое последнее путешествие, во время которого он захватил Охалию, — и когда на самом деле сообщалось, что он влюбился в Иоле, решив, что будет лучше, если то, что посоветовал Кентавр, будет выполнено, она принялась за Геракла и ...

[7] ἃ παρῄνεσεν ἀνύεσθαι, ἐπιτίθεται αὐτῷ καὶ, οἷον δὴ πέφυκε τὸ τῶν γυναικῶν αἱμύλον καὶ πανοῦργον, οὐ πρότερον ἀνῆκε πρὶν ἢ ἔπεισεν αὐτὸν τὰ μὲν παραμυθουμένη καὶ φάσκουσα ἐκείνου κήδεσθαι ὅπως μὴ κακοπαθῇ γυμνὸς τοῦ χειμῶνος καὶ τοῦ θέρους ὁμοίως ὑπομένων ἐν τῷ δέρματι τοῦ λέοντος, τὸ μὲν δέρμα ἀποθέσθαι, στολὴν δὲ ἀναλαβεῖν ὁμοίαν τοῖς ἄλλοις. καὶ τοῦτο δὴ

[7] такова природа женской хитрости - она не останавливалась до тех пор, пока, частично уговаривая и говоря, что беспокоится о нем, чтобы он не попал в беду, продолжая зимой и летом одинаково ходить раздетым, одетым только в свою львиную шкуру, она, наконец, не убедила его снять шкуру и надеть одежду, как у других мужчин. И это, конечно же, было то, что называется рубашкой Дейанейры, которую надел Геракл.

[8] ἦν ὁ λεγόμενος τῆς Δηιανείρας χιτών, ὃν ἐνέδυ ὁ Ἡρακλῆς. ἅμα δὲ τῇ στολῇ καὶ τὴν ἄλλην δίαιταν ἐποίησεν αὐτὸν μεταβαλεῖν, ἐπί τε στρωμάτων καθεύδοντα καὶ μὴ θυραυλοῦντα τὰ πολλά, ὥσπερ εἰώθει πρότερον, μηδὲ αὐτουργοῦντα μηδὲ τροφῇ ὁμοίᾳ χρώμενον, ἀλλὰ σίτῳ τε ἐκπεπονημένῳ καὶ ὄψῳ καὶ οἴνῳ ἡδεῖ καὶ ὅσα δὴ τούτοις ἑπόμενά ἐστιν. ἐκ δὲ τῆς μεταβολῆς ταύτης, ὥσπερ ἦν οἶμαι ἀναγκαῖον, εἰς ἀσθένειαν καὶ μαλακίαν ἐμπεσὼν τοῦ σώματος καὶ ἡγησάμενος μηκέτ̓ εἶναι ῥᾴδιον ἁψάμενον τρυφῆς ἀποθέσθαι αὐτήν, οὕτως δὴ ἐνέπρησεν αὑτόν, ἅμα μὲν κρεῖττον οἰόμενος ἀπηλλάχθαι τοῦ τοιούτου βίου, ἅμα δὲ δυσχεραίνων, ὅτι ἠνέσχετο τρυφῆς ἅψασθαι. ἔχεις δὴ τὸν παῤ ἐμοῦ λόγον, ὁποῖον

[8] Но вместе с его одеждой она заставила его изменить образ жизни в целом, теперь он спал на подстилках и по большей части не разбивал лагеря под открытым небом, как это было его прежним обычаем, не работал собственными руками и не употреблял ту же пищу, что и раньше, а ел зерно, тщательно приготовленное, рыбу и сладкое вино, и фактически все, что к этому прилагается. Но в результате этой перемены, что, как мне кажется, было неизбежно, он впал в слабость и дряблость тела и подумал, что, однажды потакая своим желаниям, уже нелегко отказаться от них, поэтому он поджег себя не только потому, что считал, что лучше освободиться от такой жизни, но и потому, что был огорчен тем, что позволил себе вести роскошную жизнь.

Итак, вот вам мои рассуждения, в том виде, в каком я смог их выразить, относительно мифа.

[9] ἐγὼ ἠδυνάμην ὑπὲρ τοῦ μύθου εἰπεῖν. — Καὶ μὰ τὸν Δία οὐδαμῶς φαῦλος οὐδὲ ἀπίθανος δοκεῖ μοι εἶναι. καὶ οὐκ οἶδα ὅπως δοκεῖ μοι προσεοικέναι τὸ τῶν φιλοσόφων ἐνίων περὶ τοὺς λόγους ἁμῃγέπῃ τῷ τῶν κοροπλάθων. καὶ γὰρ ἐκεῖνοι τύπον τινὰ παρέχοντες, ὁποῖον ἂν πηλὸν εἰς τοῦτον ἐμβάλωσιν, ὅμοιον τῷ τύπῳ τὸ εἶδος ἀποτελοῦσιν: καὶ τῶν φιλοσόφων ἤδη τινὲς τοιοῦτοι γεγόνασιν, ὥστε ὁποῖον ἂν μῦθον ἢ λόγον λάβωσιν ἕλκοντες καὶ πλάττοντες κατὰ τὴν αὑτῶν διάνοιαν ὠφέλιμον καὶ φιλοσοφίᾳ πρέποντα

[9] Int. И, клянусь Небом, мне это кажется совсем не плохим и неубедительным. И так или иначе, у меня есть ощущение, что метод некоторых философов в изложении своих аргументов в чем-то напоминает метод изготовителей статуэток. Ибо эти ремесленники изготавливают форму, и какую бы глину они ни клали в нее, они придавали форму, подобную форме формы; и некоторые из философов до сих пор доказывали подобное, в результате чего, какой бы миф или историю они ни взяли в руки, разрывая ее на части и придавая ей форму в соответствии со своей фантазией, они делают ее полезной и подходящей для философии, таким философом, каким, в частности, оказался Сократ, как нам сказали.

[10] ἀπέδειξαν: οἷον δὴ μάλιστα ἀκούομεν Σωκράτην γενέσθαι. ἐκεῖνος γὰρ εἰς ἅπαντας δὴ λόγους καὶ πάσας διατριβὰς καθίει, [p. 137] καὶ πρὸς ῥήτορας καὶ πρὸς σοφιστὰς καὶ πρὸς γεωμέτρας καὶ μουσικοὺς καὶ παιδοτρίβας καὶ τοὺς ἄλλους δημιουργούς, καὶ ἐν παλαίστραις καὶ ἐν συμποσίοις καὶ ἐν ἀγορᾶ οὐκ ἐκωλύετο ἐξ ἅπαντος τρόπου φιλοσοφεῖν καὶ προτρέπειν ἐπ̓ ἀρετὴν τοὺς συνόντας, οὐκ ἰδίαν εἰσφέρων ὑπόθεσιν οὐδὲ πρόβλημα ἐσκεμμένον, ἀλλ̓ ἀεὶ τῇ παρούσῃ χρώμενος καὶ ταύτην προσάγων πρὸς φιλοσοφίαν.

[10] Ибо Сократ действительно фигурировал в списках участников всевозможных споров и всевозможных лекций — против ораторов, софистов, геометров, музыкантов, спортивных тренеров и всех других ремесленников — и, будь то в палестре, на симпозиуме или на рыночной площади, ему никоим образом не мешали заниматься своим призванием философа или побуждать к добродетели тех, кто был с ним, не представляя какую-либо собственную тему или какую-либо предвзятую проблему, а скорее последовательно используя имеющуюся тему и применяя ее к философии.

ШЕСТЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ БЕСЕДА: ХРИСЕИДА

ΧΡΥΣΗΙΣ.

ШЕСТЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ БЕСЕДА: ХРИСЕИДА

В этом небольшом диалоге, казалось бы, Дио выбрал для обсуждения самую бесперспективную из тем. Как бы мало ни было известно о Брисеиде, Гомер, по крайней мере, сообщает нам, что, когда за ней пришли посланцы Агамемнона, она неохотно последовала за ними, но Хрисеида, невольная причина ссоры, из которой выросла Илиада, была возвращена в объятия своего отца, не дав ни малейшего намека на свои эмоции или желания. Помимо эпитета “светлощекая”, который она разделяет с Брисеидой, нашим единственным свидетельством относительно ее личности является дань уважения, воздаваемая ей Агамемноном, когда он сравнивает ее с Клитемнестрой в ущерб последней, дань уважения, возможно, вызванная как высокомерной гордостью, так и страстью.

Насколько известно, ни один из греческих драматургов не нашел в ее рассказе материала, подходящего для драматической обработки; и все же Дион здесь берет на себя задачу наделить эту непрофессиональную фигуру жизнью. Его партнерша по дискуссии - не бесцветная личность, как это часто бывает, просто дающая подсказки для дальнейшей аргументации и кротко соглашающаяся с достигнутыми выводами, а женщина со своим умом, постоянно выдвигающая логические возражения и задающая уместные вопросы. Ее последнее высказывание показывает, что, несмотря на ловкость Диона, у нее есть некоторые давние сомнения относительно истинного характера Хрисеиды. Конечно, особенно уместно, что при рассмотрении такой темы, как Хрисеида, собеседником должна быть женщина, но то, что Дион выбрал женщину на такую роль, само по себе примечательно, и диалог окружен такой атмосферой правдоподобия, что наводит на мысль, что он мог иметь место на самом деле.

[1] Δ. Ἐπεὶ τυγχάνεις οὐ φαύλως ἐπαινοῦσα Ὅμηρον οὐδὲ ὥσπερ οἱ πολλοὶ πιστεύουσα τῇ δόξῃ προσποιῇ θαυμάζειν: ὃ δὲ δεινότατός ἐστιν, ᾔσθησαι τοῦ ποιητοῦ, τὴν περὶ τὰ πάθη τῶν ἀνθρώπων ἐμπειρίαν: τἄλλα μὲν ἐάσωμεν, εἰ ἐθέλεις, τὰ νῦν, τὰ τῶν βασιλέων καὶ στρατηγῶν, περὶ δὲ μιᾶς γυναικὸς σκεψώμεθα τῶν αἰχμαλώτων, ὁποίαν τινὰ πεποίηκε τὴν θυγατέρα τοῦ ἱερέως, ἧς εὐθὺς ἐμνήσθη κατ̓ ἀρχὰς τῆς ποιήσεως. ὁ μὲν γὰρ Ἀγαμέμνων οὐ μόνον τὸ εἶδος, ἀλλὰ καὶ τὸν τρόπον ἐπαινεῖν ἔοικε τῆς παιδίσκης. λέγει γὰρ ὡς οὐδὲν εἴη τὰς φρένας χείρων τῆς αὐτοῦ

Шестьдесят первая беседа: Хрисеида

Dio. Поскольку, как это случилось, вы восхваляете Гомера необычным образом и не просто притворяетесь, что восхищаетесь им, как большинство людей, полагаясь на его репутацию, но вместо этого разглядели в поэте то качество, в котором он наиболее эффективен, - его знакомство со страстями человечества, давайте, если вам угодно, оставим на время в стороне все остальное, судьбы королей и полководцев, и обратим наше внимание на то, как поэт изобразил дочь священника, о которой он упомянул в самом начале своего стихотворения. Ибо Агамемнон, кажется, восхваляет не только красоту, но и характер молодой женщины, ибо он говорит, что она ни в чем не уступает умом его собственной жене, явно полагая, что Клитемнестра обладает умом.

[2] γυναικός: δῆλον δὲ ὡς ἐκείνην οἰόμενος νοῦν ἔχειν. — Τί δὲ; οὐκ ἄλλως τοῦτο εἴρηκε διὰ τὸν ἔρωτα ἀπατώμενος; — Δ. Ἰδεῖν ἄξιον: καίτοι χαλεπώτατον πείθειν τοὺς ἐρῶντας. καὶ γὰρ ὑπονοοῦσιν οἱ πολλοὶ καὶ ὀργίζονται ῥᾳδίως, καὶ οὐδέποτέ φασιν ἀγαπᾶσθαι κατ̓ ἀξίαν ὑπὸ τῶν ἐρωμένων, ἄλλως τε ὅταν ὦσι κρείττους τοσοῦτον καὶ συνόντες μετ̓ ἐξουσίας. — Ταῦτα δέ φημι συμβαίνειν τοῖς φαύλοις ἐρασταῖς. — Δ. Εἴτε οὖν σπουδαῖος ἦν ὁ Ἀγαμέμνων, ὀρθῶς ἐγίγνωσκε περὶ αὐτῆς, εἴτε τοῖς πολλοῖς ὅμοιος, οὐ ῥᾴδιον φαύλην οὖσαν ἀρέσαι τὸν τοιοῦτον, ὥστε ἀγαθὴν ὑπολαβεῖν.

[2] Собеседник. Что из этого? Разве он не сказал это необдуманно, обманутый своим увлечением?

Dio. На это стоит обратить внимание; и все же очень трудно убедить влюбленных мужчин, поскольку большинство из них подозрительны и легко впадают в гнев, и они никогда не признают, что их возлюбленные любят их так, как они того заслуживают, особенно когда они настолько выше по положению объектов своей страсти и общаются с ними в силу авторитета.

Int. Подобные вещи, по-моему, случаются с любовниками низкого пошиба.

Dio. Что ж, тогда, если Агамемнон принадлежал к высшему сословию, он был прав в своей оценке девушки; но если он был ничем не лучше большинства мужчин, то женщине низкого происхождения нелегко понравиться такому мужчине, как он, до такой степени, что он сочтет ее благородной. Что ж, теперь давайте рассмотрим и другие моменты.

[3] φέρε δὴ καὶ τἄλλα ἴδωμεν. — Καὶ τίνα ἄλλην ἀπόδειξιν ἔχεις παρά γε Ὁμήρῳ τοῦ τρόπου τῆς γυναικός; οὐδὲν γοῦν πεποίηκεν αὐτὴν πράττουσαν ἢ λέγουσαν, ἀλλὰ σιγῇ τῷ πατρὶ διδομένην. [p. 138] — Δ. Τί γάρ; ἐκ τῶν γενομένων περὶ αὐτὴν οὐκ ἄν τις συμβάλοι τὴν διάνοιαν μὴ πάνυ ἁπλῶς μηδὲ εὐήθως σκοπῶν; — Ἴσως. — πότερον οὖν οἰώμεθα τὸν Χρύσην ἀκούσης τῆς θυγατρὸς εἰς τὸ στρατόπεδον ἐλθεῖν μετὰ λύτρων ἅμα τὰ στέμματα κομίζοντα τοῦ θεοῦ καὶ τὸ πλῆθος ἱκετεύειν καὶ τοὺς βασιλέας ἀφιέναι αὐτήν, ἢ τοὐναντίον ἐκείνης δεομένης τοῦ πατρός, εἴ τι

[3] Int. Ну, какие у Гомера есть дополнительные доказательства характера этой женщины? Во всяком случае, он изобразил ее не делающей или говорящей что-либо, а скорее молчаливо переданной своему отцу.

Dio. Что?! Разве нельзя было бы сделать вывод о ее умственных способностях из того, что происходило в связи с ней, при условии, что рассматривать этот вопрос не совсем поверхностно и глупо?

Инт. Возможно.

Dio. Должны ли мы, таким образом, предположить, что Хрис пришел в лагерь против воли своей дочери, неся филы бога вместе с выкупом, и умолял собрание и царей освободить ее, или, наоборот, это было потому, что она продолжала умолять своего отца помочь ей, если он сможет?

[4] δύναιτο, βοηθεῖν; εἰ γὰρ ἔστεργε τοῖς παροῦσιν ἡ Χρυσηὶς καὶ τῷ Ἀγαμέμνονι συνεῖναι ἠβούλετο, οὐδέποτ̓ ἂν εἵλετο Χρύσης ἅμα τὴν θυγατέρα λυπῶν τῷ βασιλεῖ ἀπεχθάνεσθαι, οὐκ ἀγνοῶν ὅπως εἶχε πρὸς αὐτήν. τὸ γὰρ συνεῖναι τῷ βασιλεῖ τὴν Χρυσηίδα στεργομένην οὐχ ἧττον τῷ Χρύσῃ συνέφερεν. καὶ γὰρ ἡ χώρα καὶ τὸ ἱερὸν καὶ αὐτὸς ὑπὸ τοῖς Ἀχαιοῖς ἐγεγόνει, κακεῖνος ἦν αὐτῶν

[4] Ибо, если бы Хрисеида была довольна своим положением и хотела жить с Агамемноном, Хрис никогда бы не выбрал одно и то же время, чтобы огорчать свою дочь и навлекать на себя злобу царя, не будучи в неведении о чувствах царя к ней. Ибо Хрис был не менее заинтересован в том, чтобы Хрисеида жила с царем, пока он любил ее, поскольку страна жреца, его святилище и он сам находились под властью ахейцев, а Агамемнон был их властелином.

[5] κύριος. ἔτι δὲ πῶς παραχρῆμα μὲν ἁλούσης οὔτε ἦλθεν οὔτε ἐμέμνητο περὶ λύτρων, ὅτε εἰκὸς ἦν χαλεπώτερον φέρειν, χρόνῳ δὲ ὕστερον τῆς μὲν λύπης ἐλάττονος γεγενημένης, συνηθείας δὲ πρὸς τὸν Ἀγαμέμνονα πλείονος; δεκάτῳ γὰρ ἔτει τῆς πολιορκίας ταῦτα συμβῆναί φησιν ὁ ποιητής, τὰ περὶ τὴν ἄφιξιν τοῦ ἱερέως καὶ τὴν κομιδὴν τῶν λύτρων. τὰς δὲ περιοίκους πόλεις καὶ τὰς ἐλάττονας εἰκὸς ἦν εὐθὺς ἁλῶναι κατ̓ ἀρχὰς τοῦ πολέμου, ὧν ὑπῆρχεν ἡ Χρῦσα καὶ τὸ ἱερόν. — Οὐκοῦν ὁ λόγος οὗτος πολλὴν ἀτοπίαν ἐπιδείκνυσι τῆς Χρυσηίδος, τὸ πρότερον μὲν αἰχμάλωτον οὖσαν ἀνέχεσθαι, προσφάτως στερομένην τοῦ πατρὸς καὶ τῆς πατρίδος,

[5] И, кроме того, как получилось, что сразу после ее пленения, в то время, когда можно было ожидать, что она будет в еще большем горе, Хрис не пришел и не упомянул о выкупе, а скорее некоторое время спустя, когда ее горе уменьшилось, а близость с Агамемноном возросла? Ибо поэт говорит, что все это произошло на десятом году осады — я имею в виду приход жреца и принесение выкупа, — в то время как разумно предположить, что города по соседству с Троей, и особенно те, что поменьше, были взяты в самом начале войны, и именно к этой группе принадлежала Хриса и ее святилище.

Инт. Тогда эти ваши рассуждения объясняют весьма странное поведение Хрисеиды тем, что раньше она терпела свою участь пленницы, хотя ее недавно лишили отца и страны, но по прошествии десяти лет она тяжело это восприняла.

[6] διελθόντων δὲ δέκα ἐτῶν χαλεπῶς φέρειν. — Δ. Εἴ γε καὶ τὰ ἄλλα ἀκούσειας: οὐδὲ γὰρ τὸν τυχόντα ἐραστὴν ἅπαξ γενόμενον ἡδὺ ἀπολιπεῖν ταῖς ἐλευθέραις, μή τι γε τὸν ἐνδοξότατον καὶ πλουσιώτατον, βασιλέα μὲν τῶν Ἑλλήνων ξυμπάντων, μεγίστην δὲ ἔχοντα δύναμιν ἐν τοῖς τότε ἀνθρώποις, κύριον δὲ οὐ μόνον ἐκείνης, ἀλλὰ καὶ τοῦ πατρὸς καὶ τῆς πατρίδος, ἐλπίζοντα δὲ κρατήσειν ὀλίγου χρόνου καὶ τῆς Ἀσίας ῾τὸ γὰρ Ἴλιον φαύλως εἶχεν ἐκ πολλοῦ, καὶ μόλις διεφύλαττον αὐτὴν τὴν πόλιν, ἐπεξῄει δὲ οὐδεὶς εἰς μάχην̓, καὶ ταῦτα οὐ παρέργως ἔχοντος πρὸς αὐτὴν τοῦ βασιλέως, ἀλλὰ καὶ φανερῶς ὁμολογοῦντος προτιμᾶν τῆς αὑτοῦ γυναικός. τοσαῦτα ἀποπτύουσαν καὶ τηλικαῦτα ἀγαθά, καὶ τὸ μέγιστον [p. 139] ἐραστὴν οὐ μόνον βασιλέα μέγαν καὶ ἀνδρεῖον ἐν ὀλίγοις, ἀλλὰ καὶ νέον καὶ καλόν, ὥς φησιν Ὅμηρος τῷ Διὶ προσεικάζων αὐτόν, ἔπειτα εἰς ἑαλωκυῖαν ἀφικέσθαι τὴν πατρίδα καὶ συνοικεῖν ἑνὶ τῶν δούλων τῶν Ἀγαμέμνονος, εἴ γε ἔμελλε γαμεῖσθαι τῶν

[6] Dio. Да, по крайней мере, если вы послушаете, что еще я должен сказать; ибо свободным женщинам неприятно бросать даже обычного мужчину, после того как он стал их возлюбленным, не говоря уже о самом знаменитом и богатом человеке, царе всех греков, человеке, который обладал величайшей властью среди мужчин того времени, который имел власть не только над Хрисеидой, но и над ее отцом и ее страной, и который рассчитывал в скором времени стать повелителем Азии, поскольку Илион долгое время был в плохом состоянии, и его жители с трудом защищали сам город. и никто не вышел на битву. И заметьте также, что король не питал к ней легкомысленного уважения, но даже открыто признавал, что предпочитает ее своей собственной жене. То, что она отвергла такие многочисленные и исключительные преимущества, и в частности любовника, который был не только великим царем и мало кто соперничал с ним в доблести, но также был молод и красив, как говорит Гомер, сравнивая его с Зевсом, и что затем она отправилась на свою родину, ныне ставшую военным трофеем, и жила как жена одного из рабов Агамемнона — то есть предполагая, что она выйдет замуж за одного из местных мужчин, — разве это не странно?

[7] ἐγχωρίων τινί, πῶς οὐκ ἄτοπον; τὸ γὰρ αἰχμάλωτον εἶναι καὶ διὰ τοῦτο μὴ στέργειν τὸν λαβόντα οὐχ ἱκανόν. ἡ γοῦν Βρισηὶς ἀγαπᾶν ἔοικε τὸν Ἀχιλλέα, καὶ ταῦτα ὅν φησιν ἀποκτεῖναι τὸν ἄνδρα αὐτῆς καὶ τοὺς ἀδελφούς. τῷ δὲ Ἀγαμέμνονι τοιοῦτον οὐδὲν ἐπέπρακτο περὶ τὴν Χρυσηίδα. — Καλῶς. οὐκοῦν ἐκ τῶν λόγων τούτων οὐκ ἐβουλήθη Χρυσηὶς ἀποπεμφθῆναι παρὰ τοῦ Ἀγαμέμνονος, ἀλλὰ Χρύσης ταῦτα ἔπραττε καθ̓ αὑτόν: ἢ εἴπερ ἐβούλετο, ἀφρονεστέρα

[7] Того, что она была военнопленной и по этой причине не заботилась о мужчине, который ее заполучил, недостаточно, чтобы объяснить ее поведение. Во всяком случае, Брисеида, очевидно, любила Ахилла, и это при том, что, как она заявляет, именно он убил ее мужа и братьев. Но что касается Агамемнона, то ничего подобного в отношении Хрисеиды сделано не было.

Инт. Очень хорошо. Тогда из этого рассуждения следует, что Хрисеида не хотела расставаться с Агамемноном, но что Хрис вел эти переговоры независимо; или же, если бы она действительно этого хотела, она была бы довольно глупой, и дело, которое вы изложили, противоречило тому, что вы обещали.

[8] ἂν εἴη, καὶ τὸν λόγον ἐναντίον εἶπας ἢ ὑπέσχου. — Δ. Ἀλλ̓ οὖν μηδὲ δίκην δικάσῃς, φασί, πρὶν ἀμφοτέρων ἀκοῦσαι. λέγεις δὴ σοφὸν ὄντα τὸν Ὅμηρον; — Ἴσως. — Δ. Οὐκοῦν τὰ μὲν αὐτὸν λέγειν οἴου, τὰ δὲ τοῖς ἐντυγχάνουσι καταλιπεῖν αἰσθάνεσθαι. τοῦτο δὲ οὐ τῶν πάνυ ἀδήλων ἐστίν. ἡ γὰρ Χρυσηὶς κατ̓ ἀρχὰς μέν, ὡς ἔοικεν, ἠγάπα μένειν παρὰ τῷ Ἀγαμέμνονι δἰ ἃς εἶπον αἰτίας καὶ τοῖς θεοῖς ᾔδει χάριν, ὅτι μηδενὶ δοθείη τῶν ἀδοξοτέρων, ἀλλὰ τῷ πάντων βασιλεῖ, κἀκεῖνος οὐκ ἀμελῶς ἔχοι πρὸς

[8] Dio. Что ж, как говорится, не суди дело, пока не выслушаешь обе стороны. Вы, конечно, говорите о Гомере как о мудром человеке?

Инт. Возможно.

Dio. Тогда вам следует предположить, что он рассказывает некоторые вещи, но оставляет другие на усмотрение своих читателей. Но это не один из самых малоизвестных примеров. Ибо Хрисеида с самого начала, по-видимому, была довольна тем, что осталась с Агамемноном по причинам, которые я назвал, и она была благодарна богам за то, что ее отдали не кому-либо из менее прославленных личностей, а скорее царю всего сущего, а также за то, что он не был равнодушен к ней; и поэтому она не предприняла никаких действий относительно выкупа.

[9] αὐτήν: ὥστε οὐκ ἔπραττε περὶ λύτρων. ἐπεὶ δὲ ἤκουε τὰ περὶ τὴν οἰκίαν τὴν τοῦ Ἀγαμέμνονος ὁποῖα ἦν, ὡς χαλεπά, καὶ τὴν ὠμότητα τῆς Κλυταιμνήστρας καὶ τὸ θράσος, ἐνταῦθα ἐφοβεῖτο τὴν εἰς τὸ Ἄργος ἄφιξιν. καὶ τὸν μὲν ἄλλον χρόνον παρέμενε στέργουσα ἴσως τὸν Ἀγαμέμνονα: ὅτε δὲ ἦν πρὸς τέλει ὁ πόλεμος καὶ διέρρει λόγος ὡς οὐκέτι δυνήσονται πλείω χρόνον ἀντέχειν οἱ Τρῶες, οὐ περιέμεινε τοῦ Ἰλίου τὴν ἅλωσιν. ᾔδει γὰρ ὡς τὸ πολὺ τοὺς νικῶντας ὑπερηφάνους γιγνομένους καὶ τὴν δεισιδαιμονίαν τότε μᾶλλον ἰσχύουσαν τὴν περὶ τὸν θεόν, ὅταν πολεμῶσιν

[9] Но когда она услышала, какие условия были в доме Агамемнона, какими неприятными они были, а также то, что она услышала также о жестокости Клитемнестры и о ее смелости, тогда она с ужасом ожидала своего прибытия в Аргос. Более того, хотя до сих пор она оставалась с Агамемноном, возможно, из любви к нему, все же, когда война подходила к концу и поступило сообщение о том, что троянцы больше не смогут продержаться, она не стала дожидаться взятия Илиона. Ибо она знала, что обычно мужчины-победители становятся высокомерными и что религиозные угрызения совести становятся более сильными, когда мужчины находятся на войне.

[10] οἱ ἄνθρωποι. διὰ ταῦτα ἐκάλει τότε τὸν πατέρα καὶ δεῖσθαι τῶν Ἀχαιῶν ἐκέλευεν: ἐπυνθάνετο γάρ, ὡς ἔοικεν, ὅτι ἐγυναικοκρατοῦντο οἱ Ἀτρεῖδαι καὶ μεῖζον ἐφρόνουν τῶν ἀνδρῶν τούτων αἱ [p. 140] γυναῖκες, οὐκ ἐπὶ κάλλει μόνον, ἀλλὰ καὶ τὴν ἀρχὴν αὑταῖς νομιζουσαι προσήκειν μᾶλλον. τοὺς μὲν γὰρ Πελοπίδας τε εἶναι καὶ ἐπήλυδας τῆς Ἑλλάδος, αὐταὶ δὲ Ἀχαιίδες, Τυνδάρεω θυγατέρες καὶ Λήδας. ὁ δὲ Τυνδάρεως ἔνδοξος ἦν καὶ βασιλεὺς τῆς Σπάρτης, ὥστε καὶ τὴν Ἑλένην διὰ τοῦτο ἐμνήστευσαν οἱ ἄριστοι τῶν

[10] По этим причинам в тот момент она призвала своего отца и велела ему умолять ахейцев; ибо она узнала, по-видимому, что Атриды находились во власти своих жен и что жены чувствовали себя выше этих мужчин не только из-за своей красоты, но и потому, что они верили, что право править принадлежит скорее им самим. Ибо Атриды были потомками Пелопса и пришельцами в Грецию, тогда как сами они были женщинами из Ахайи, дочерьми Тиндарея и Леды. Тиндарей был прославленным царем Спарты, и поэтому за Еленой не только ухаживали благороднейшие из греков, но и они поклялись оказать помощь в случае необходимости.

[11] Ἑλλήνων καὶ βοηθήσειν ὤμοσαν. πρὸς δὲ τούτοις ἀδελφαὶ Κάστορος καὶ Πολυδεύκους ἦσαν, οἳ Διὸς παῖδες ἐνομίσθησαν καὶ θεοὶ μέχρι νῦν πᾶσι δοκοῦσι διὰ τὴν δύναμιν ἣν τότε ἔσχον. τῶν μὲν γὰρ ἐν Πελοποννήσῳ προεῖχον: τῶν δὲ ἔξω Πελοποννήσου μεγίστη δύναμις ἦν ἡ περὶ τὰς Ἀθήνας, καὶ ταύτην καθεῖλον ἐπιστρατεύσαντες Θησέως βασιλεύοντος. ἔτι δὲ ἀνεψιὸς ἐγεγόνει αὐτοῖς Μελέαγρος ὁ τῶν Ἑλλήνων ἄριστος. ταῦτα μὲν οὖν ἴσως οὐκ ἠπίστατο ἡ Χρυσηίς, τὸ δὲ φρόνημα ἤκουε τῶν γυναικῶν καὶ τὴν Ἑλένην ἐπεγίγνωσκεν, ὅσον ὑπερεῖχε τοῦ ἀνδρός: ὥστε ἐπειδὴ τὰ περὶ τὴν Ἀσίαν μεγάλα ἤκουε διά τε χώρας ἀρετὴν καὶ πλῆθος ἀνθρώπων καὶ χρημάτων, κατεφρόνησεν οὐ τοῦ Μενελάου μόνον, ἀλλὰ τοῦ τε Ἀγαμέμνονος καὶ ξυμπάσης τῆς Ἑλλάδος, καὶ ταῦτα

[11] Кроме того, эти женщины были сестрами Кастора и Полидевка, которых стали считать сыновьями Зевса и которых по сей день все мужчины считают богами из-за силы, которую они приобрели в то время. Ибо они были выдающимися не только среди жителей Пелопоннеса, но и среди тех, кто находился за пределами Пелопоннеса, величайшей силой были Афины, и Кастор и Полидевк захватили этот город в ходе кампании, которую они предприняли в царствование Тесея. Более того, Мелеагр, благороднейший из греков, приходился им двоюродным братом.

Теперь, хотя Хрисеида не знала этих вещей, она слышала о гордом духе женщин и узнала, насколько Елена выше своего мужа — настолько, что, когда Елена услышала о великих преимуществах Азии, обусловленных в равной степени превосходством почвы, численностью населения и изобилием богатств, она стала презирать не только Менелая, но и Агамемнона и Грецию в целом и предпочла одного другому.

[12] εἵλετο ἀντ̓ ἐκείνων. ὁ μὲν οὖν Μενέλαος καὶ πρότερον ὑπεῖκε περὶ πάντων τῇ Ἑλένῃ καὶ ὕστερον εἰληφὼς αἰχμάλωτον ὅμως ἐθεράπευεν: ὁ δὲ Ἀγαμέμνων διὰ τὴν ἀρχὴν ἐπαιρόμενος τὴν Κλυταιμνήστραν ἠτίμασεν, ὥστε δῆλον ἦν ὅτι οὐκ ἀνέξοιντο ἀλλήλων, ἀλλ̓ ἔσοιτο τοιαῦτα σχεδὸν ὁποῖα συνέπεσεν. οὐδὲ γὰρ ἐκεῖνα ἥδετο λέγοντος τοῦ Ἀγαμέμνονος ἡ Χρυσηίς, καὶ ταῦτα φανερῶς ἐν ἐκκλησίᾳ τῶν Ἀχαιῶν, ὅτι προτιμᾷ τῆς γυναικὸς αὐτὴν καὶ οὐδὲν

[12] Итак, Менелай привык уступать Елене во всем до ее побега, а также, когда позже он взял ее в плен, он был добр к ней, несмотря ни на что; но Агамемнон, возгордившийся из-за своего положения военачальника, пренебрежительно отозвался о Клитемнестре, и поэтому было ясно, что они не будут хорошо ладить друг с другом, а вместо этого произойдут примерно такие действия, какие имели место. Хрисеиде также не понравилось, когда Агамемнон сказал то, что он сделал, к тому же публично на собрании ахейцев, а именно, что он ценил ее больше, чем собственную жену, и не считал ее ниже себя, поскольку Хрисеида знала, что такие разговоры порождают зависть.

[13] ἡγοῖτο χείρονα: φθόνον γὰρ καὶ ζηλοτυπίαν ᾔδει φέροντα. καὶ νὴ Δία τὸν τρόπον ἑώρα τοῦ Ἀγαμέμνονος ὅτι οὐ βέβαιος ἀλλὰ ὑπερήφανος εἴη καὶ ὑβριστής, καὶ τί ποιήσει πρὸς αὑτὴν αἰχμάλωτον οὖσαν ἐλογίζετο παυσάμενος τῆς ἐπιθυμίας, ὅπου γε τῆς ἑαυτοῦ γυναικός, βασιλίδος τε οὔσης καὶ παῖδας ἐξ αὐτῆς πεποιημένος, οὕτως ὀλιγώρως ἐμνημόνευεν. αἱ μὲν γὰρ ἀνόητοι χαίρουσιν ἐπὶ τοῖς ἐρασταῖς, ὅταν φαίνωνται τὰς ἄλλας ἀτιμάζοντες: αἱ δὲ νοῦν ἔχουσαι τὴν φύσιν ὁρῶσι τοῦ ταῦτα ποιοῦντος ἢ λέγοντος.

[13] Затем она также наблюдала за характером Агамемнона и увидела, что он не был стабильным, а высокомерным и властолюбивым, и она прикинула, что он сделает с ней, пленницей, когда перестанет желать ее, видя, что он отзывался о своей жене, хотя она и была царицей и матерью его детей, в таких пренебрежительных выражениях. Ибо, хотя глупые женщины радуются своим любовникам, когда видят, что они пренебрегают всеми другими женщинами, те, кто обладает здравым смыслом, распознают истинную природу мужчины, который так поступает или говорит.

[14] ἅμα δὲ καὶ πρὸς αὑτὴν ᾐσθάνετο αὐτὸν ὑβριστικῶς ἔχειν, [p. 141] καὶ ταῦτα ὅτε μάλιστα ἤρα. τὸ γὰρ οὕτως ἀπελάσαι τὸν Χρύσην πατέρα τῆς ἐρωμένης καὶ μὴ φείσασθαι δἰ αὐτὴν καὶ οὐχ ὅπως παραμυθήσασθαι τὸν πρεσβύτην εἰπόντα ὡς οὐδὲν αὐτοῦ τῇ θυγατρὶ δεινὸν εἴη, τοὐναντίον δὲ μὴ μόνον ἐκείνῳ ἀπειλεῖν, ἀλλὰ καὶ τὴν Χρυσηίδα ἀτιμάζειν λέγοντα, τὴν δ̓ ἐγὼ οὐ λύσω πρίν μιν καὶ γῆρας ἔπεισιν ἡμετέρῳ ἐνὶ οἴκῳ ἐν Ἄργεϊ, τηλόθι πάτρης, ἱστὸν ἐποιχομένην καὶ ἐμὸν λέχος ἀντιόωσαν, πόσης τινὸς ὑπερηφανίας; τί γὰρ ἂν ὕστερον ἐποίησεν, ὅτε ἐρῶν οὕτως ὑπὲρ αὐτῆς διαλέγεται; ταῦτα οὖν φυλάξασθαι καὶ προϊδεῖν

[14] И в то же время Хрисеида сознавала, что он слишком дерзко обращался с ней, и это в то время, когда он был больше всего в нее влюблен. Например, что он так грубо прогнал отца своей возлюбленной, вместо того чтобы пощадить его из-за нее, не говоря уже о том, что он не успокоил старика, сказав, что его дочери нечего его бояться, а, напротив, не только угрожал ему, но и пренебрежительно отзывался о Хрисеиде, говоря:

Но я не освобожу ее до тех пор, пока не наступит старость

Она далеко от дома, в Аргосе, в нашем доме,

Работает за ткацким станком и навещает мою кушетку.

Какая самонадеянная наглость! Что бы он сделал позже, увидев, что, все еще будучи влюбленным, он говорит о ней в таком тоне? Следовательно, снова остерегаться этих вещей и прогнозировать их - это признак отнюдь не обычной женщины.

[15] οὐδαμῶς φαύλης γυναικός. ἐδήλωσε δὲ οἶμαι τὰ περὶ τὴν Κασσάνδραν γενόμενα ἐν τῷ Ἄργει καὶ τὸν Ἀγαμέμνονα αὐτόν, ὅτι νοῦν εἶχεν ἡ Χρυσηὶς ῥυσαμένη τῶν κακῶν τούτων ἑαυτήν. οὐκοῦν τὸ μήτε ἔρωτι μήτε βασιλείᾳ μήτε τοῖς δοκοῦσιν ἐνδόξοις καὶ ἀγαθοῖς νέαν οὖσαν ἐπαίρεσθαι μηδ̓ εἰς πράγματα σφαλερὰ καὶ τεταραγμένην οἰκίαν καὶ εἰς φθόνον καὶ ζηλοτυπίαν αὑτὴν προέσθαι γυναικὸς σώφρονος καὶ τῷ ὄντι ἀξίας ἱερέως εἶναι θυγατρός, παρὰ θεῷ τεθραμμένης. — Τί οὖν; ἐκ τούτων σὺ φῂς νοῦν ἔχειν αὐτὴν

[15] Однако, на мой взгляд, то, что произошло в Аргосе как с Кассандрой, так и с самим Агамемноном, показало, что Хрисеида была разумной женщиной, раз сумела спастись от этих бедствий. Соответственно, то, что ни страсть, ни царственное положение, ни то, что считается славным и благостным, не вскружили ей голову, какой бы молодой она ни была, и что она не ввязалась в опасные предприятия, в беспорядок в доме, в зависть и ревность — вот признаки благоразумной женщины, поистине достойной быть дочерью священника, воспитанной в доме бога.

Инт. Как так? Ты имеешь в виду, что это причины, по которым Агамемнон считал ее мудрой?

[16] ἡγήσασθαι τὸν Ἀγαμέμνονα; — Δ. Οὐδαμῶς: οὐδὲ γὰρ εἰκὸς ἦν λέγειν αὐτὴν τοιοῦτον οὐδὲν πρὸς ἐκεῖνον: ἀλλ̓ ἀπὸ τῶν ἄλλων συνεῖναι. — Πῶς οὖν οὔ φησι χαίρουσαν αὐτὴν ὁ ποιητὴς ἀπιέναι, καθάπερ τὴν Βρισηίδα λυπουμένην; — Δ. Ὅτι καὶ τοῦτο σωφρονοῦσα ἔπραττεν, ὅπως μὴ παροξύναι τὸν Ἀγαμέμνονα μηδὲ εἰς φιλονικίαν ἀγάγοι. δηλοῖ δὲ ὅμως, ὅπου φησὶν αὐτὴν ὑπὸ τοῦ Ὀδυσσέως τῷ πατρὶ δοθῆναι παρὰ τὸν βωμόν: ὣς εἰπὼν ἐν χερσὶ τίθει, ὁ δ̓ ἐδέξατο χαίρων παῖδα φίλην. οὐ γὰρ ἂν οἶμαι λυπουμένην αὐτὴν ὁ πατὴρ ἐδέχετο χαίρων: οὐδ̓ ἂν φίλην εἶπε τυχόν, εἰ μὴ σφόδρα ἠγάπα τοῖς γεγονόσι τὸν πατέρα.

[16] Dio. Ни в коем случае, поскольку маловероятно, что она сказала ему что-либо подобное; скорее всего, он сформировал свое суждение на основе ее поведения в целом.

Инт. Почему же тогда поэт не говорит, что она ушла в радости, точно так же, как он говорит, что Брисеида ушла в печали?

Dio. Потому что и в этом она проявляла свое благоразумие, ее целью было не раздражать Агамемнона и не доводить его до раздоров. Однако поэт проясняет ситуацию в отрывке, в котором он говорит, что Одиссей вернул ее отцу у алтаря:

Сказав это, он заключил ее в свои объятия,

И он, радуясь, взял свое дорогое дитя.

Ибо, мне кажется, если бы она горевала, ее отец не воспринял бы ее “радости”; и, возможно, поэт не назвал бы ее “дорогой”, если бы она нежно не любила своего отца за то, что произошло.

[17] — Εἶεν: ἀλλὰ τί μᾶλλον ἡ Χρυσηὶς ταῦτα ἐλογίζετο ἃ σὺ λέγεις ἢὁ Χρύσης καθ̓ αὑτὸν; Δ. Ὅτι τὰ περὶ τὴν Κλυταιμνήστραν εἰκὸς ἦν [p. 142] μᾶλλον ἐκείνην πολυπραγμονεῖν: εἰ δὲ καὶ λογιζομένου τοῦ πατρὸς ταῦτα συνεχώρει καὶ ἐπείθετο, οὐδὲ τοῦτο φαῦλον. αἱ γοῦν πολλαὶ καὶ ἀνόητοι τοὺς ἐραστὰς μᾶλλον ἀγαπῶσιν ἢ τοὺς γονέας. — Διὰ τί οὖν, εἴπερ ἦν φρόνιμος, οὐκ ἐκώλυε τὸν Χρύσην ἐν τῷ φανερῷ δεῖσθαι τοῦ Ἀγαμέμνονος, ἵνα ἧττον ἐχαλέπαινεν; —

[17] Инт. Очень хорошо; но почему Хрисеида рассуждала таким образом, а не Хрисес на свой счет?

Dio. Потому что следовало ожидать, что то, что касалось Клитемнестры, будет представлять больший интерес для Хрисеиды; но даже если так рассуждал ее отец, а она соглашалась с ним и следовала его совету, это тоже было непростым подвигом. Во всяком случае, большинство женщин в своем безрассудстве больше преданы своим возлюбленным, чем родителям.

Инт. Почему же тогда, если она действительно была благоразумна, она не попыталась помешать Хрису публично обратиться к Агамемнону, чтобы он меньше сердился?

[18] Δ. Ὅτι ᾔδει τοὺς ἐρῶντας ἰδίᾳ μὲν πάντα βουλομένους χαρίζεσθαι τῷ ἔρωτι, τὸν δὲ ὄχλον αἰδουμένους ἐνίοτε, καὶ τὰ τοῦ θεοῦ στέμματα ἕξειν τινὰ ἡγεῖτο πρὸς τὸ πλῆθος δύναμιν, ὥσπερ καὶ ἐγένετο. — Ἀλλὰ ἐκεῖνο ἐνθυμοῦμαι πῶς συνέτυχε τὸν Ἀγαμέμνονα καὶ τότε τῆς τοῦ ἱερέως θυγατρὸς καὶ ὕστερον ἐρασθῆναι τῆς Κασσάνδρας, θεοφορήτου καὶ ἱερᾶς κόρης; — Δ. Ὅτι καὶ τοῦτο σημεῖον ὑπερηφανίας καὶ τρυφῆς, τὸ μᾶλλον ἐπιθυμεῖν τῶν παρανόμων καὶ σπανίων ἢ τῶν ἑτοίμων. — Οὐκ ἀντιλέγω τὸ μὴ οὐ φρόνιμον εἶναι τὴν Χρυσηίδα, εἰ ταῦτα οὕτω γέγονε. — Δ. Σὺ δὲ πότερον ἀκούειν θέλοις ἂν ὡς γέγονεν ὄντως ἢ ὅπως καλῶς εἶχε γενέσθαι;

[18] Dio. Потому что она знала, что, хотя наедине влюбленные стремятся во всем удовлетворить свою страсть, они иногда смущаются в присутствии толпы, и она верила, что филе бога имело определенную власть над людьми, что и подтвердилось.

Int. И все же есть кое-что, что меня беспокоит. Как случилось, что Агамемнон влюбился не только в дочь священника в то время, о котором идет речь, но впоследствии и в Кассандру, богодухновенную и святую девушку?

Dio. Потому что это тоже признак гордыни и распутства — желать запретного и редкого, а не легкодоступного.

Инт. Я не отрицаю, что Хрисеида была благоразумна, если все происходило так, как ты утверждаешь.

Dio. Вы бы предпочли услышать, как они, несомненно, происходили, или как было бы хорошо, если бы они произошли?

ШЕСТЬДЕСЯТ ВТОРАЯ БЕСЕДА: О ЦАРСТВОВАНИИ И ТИРАНИИ

ΠΕΡΙ ΒΑΣΙΛΕΙΑΣ ΚΑΙ ΤΥΡΑΝΝΙΔΟΣ.

ШЕСТЬДЕСЯТ ВТОРАЯ БЕСЕДА: О ЦАРСТВОВАНИИ И ТИРАНИИ

Комплиментарное обращение, содержащееся в §§ 1 и 3 нашей Беседы, вряд ли могло быть адресовано кому-либо, кроме Траяна. Тем не менее, этот документ настолько резок как в начале, так и в конце и настолько краток по сравнению с четырьмя трактатами о царствовании, которые, как предполагается, были адресованы Траяну (Ор. 1-4), что трудно представить, что он когда-либо был представлен как отдельное целое в том виде, в каком мы его имеем. Конечно, возможно, что мы имеем дело с фрагментом пятой речи о царствовании, адресованной многоуважаемому Траяну, но более вероятно, что перед нами вариант части одного из только что упомянутых обращений. Сам Дион ясно дает понять (Or. 57.10-12), что иногда он позволял себе повторять другим слушателям речи, ранее произнесенные перед “Императором”. В таком случае он, несомненно, чувствовал себя вправе изменить первоначальную формулировку, и такая процедура объяснила бы наличие определенных дублей в его тексте. Мы можем предположить, что его редактор, обнаружив, что суть Or. 62 заложена в таком варианте одной из четырех речей, на которые мы ссылались, и не желая отбрасывать ее, придал ей самостоятельное существование здесь. Наконец, можно отметить, что, хотя второй элемент в названии, тирания, конкретно не упоминается в нашем документе, он рассматривается в Или. , а также что существует заметное сходство между Или. . и Или. ..

[1] Καὶ μὴν εἴ τις ἑνὸς ἀνδρὸς οὐχ οἷός τε ἄρχειν ἐστί, καὶ τούτου σφόδρα ἐγγὺς ὄντος, ᾧ δὴ ξύνεστιν, οὐδὲ αὖ μίαν ψυχὴν κατευθύνειν τὴν αὑτοῦ, πῶς ἂν δύναιτο βασιλεύειν μυριάδων ἀναριθμήτων πανταχοῦ διεσπαρμένων, ὥσπερ σύ λέγεις, καὶ πολλῶν γε οἰκούντων ἐπὶ πέρασι γῆς, ὧν οὐδὲ ἑώρακε τοὺς πλείστους οὐδ̓ ἂν ἴδοι ποτὲ οὐδὲ τῆς φωνῆς ξυνήσει; ὅμοιον γὰρ ὥσπερ εἴ τις λέγοι τὸν οὕτως ἀδύνατον τὴν ὄψιν ὡς μηδὲ τὰ ἐν ποσὶν ὁρᾶν, ἀλλὰ προσδεόμενον χειραγωγοῦ, τοῦτον ἐφικεῖσθαι βλέποντα μέχρι τῶν πλεῖστον ἀπεχόντων, ὥσπερ οἱ πόρρωθεν ὁρῶντες ἐκ τοῦ πελάγους τά τε ὄρη καὶ τὰς νήσους, ἢ τὸν οὐ δυνάμενον φθέγγεσθαι τοῖς παρεστῶσιν ἱκανὸν ὅλοις δήμοις καὶ στρατοπέδοις [p. 143]

Шестьдесят вторая беседа: О царствовании и тирании

И в самом деле, если человек не способен управлять одним человеком, и это тоже человек, который ему очень близок, фактически его постоянный спутник, и если, опять же, он не может руководить ни одной душой, причем своей собственной, как он может быть королем, как вы, над бесчисленными тысячами людей, разбросанных повсюду, многие даже живут на концах земли, большинство из которых он даже не видел и никогда не сможет увидеть, и чью речь он не поймет? Ведь это все равно, как если бы кто-то сказал о человеке с таким ослабленным зрением, что он не может видеть даже то, что лежит у его ног, но нуждается в том, чтобы кто-то вел его за руку, что он может дотянуться глазами до самых отдаленных предметов, подобно тем, кто в море видит издалека горы и острова; или как если бы кто-то сказал о человеке, который не может быть услышан даже теми, кто стоит рядом с ним, что он способен говорить так, чтобы его слышали целые общины и армии.

[2] εἰς ἐπήκοον φθέγγεσθαι. καὶ γὰρ οὖν ἔχει τι παραπλήσιον ὁ νοῦς τῇ ὄψει: ὡς ἐκείνη διεφθαρμένη μὲν οὐδὲν οὐδὲ τῶν πλησιαίτατα ὁρᾷ, ὑγιὴς δὲ οὖσα μέχρις οὐρανοῦ τε καὶ ἀστέρων ἐξικνεῖται: ταὐτὸ δὴ τοῦτο ἡ μὲν τοῦ φρονίμου διάνοια καὶ πάντας ἀνθρώπους ἱκανὴ γίγνεται διοικεῖν, ἡ δὲ τοῦ ἄφρονος οὐδὲ ἓν σῶμα τὸ ἐκείνου δύναται φυλάττειν οὐδὲ ἕνα οἶκον. οἱ μὲν γὰρ πολλοὶ τῶν ἐν ταῖς δυναστείαις, ὅτι μὲν ἔξεστιν αὐτοῖς πάντα λαμβάνειν, πάντων ἐπιθυμοῦσιν. ὅτι δὲ ἐπ̓ αὐτοῖς ἐστι τὸ δίκαιον, διὰ τοῦτό εἰσιν ἄδικοι: ὅτι δὲ οὐ φοβοῦνται τοὺς νόμους, οὐδὲ εἶναι νομίζουσιν: ὅτι δὲ οὐκ ἀναγκάζονται πονεῖν, οὐδέποτε παύονται τρυφῶντες: ὅτι δὲ οὐδεὶς ἀμύνεται κακῶς πάσχων, οὐδέποτε παύονται ποιοῦντες: ὅτι δὲ οὐδεμιᾶς σπανίζουσιν ἡδονῆς, οὐδέποτε ἐμπίμπλανται ἡδόμενοι: ὅτι δὲ οὐδεὶς ψέγει ἐκ τοῦ φανεροῦ, οὐδὲν ἀπολείπουσι τῶν οὐδὲ καλῶς λεγομένων: ὅτι δὲ οὐδεὶς αὐτοὺς βούλεται λυπεῖν, διὰ τοῦτο πᾶσι χαλεπαίνουσιν: ὅτι δὲ ὀργισθεῖσιν ἔξεστι πάντα ποιεῖν, διὰ τοῦτο συνεχῶς ὀργίζονται.

[2] Фактически, интеллект обладает чем—то сравнимым со зрением - поскольку зрение, когда оно разрушено, не может видеть ничего даже из того, что находится очень близко, хотя в здоровом состоянии оно может достигать неба и звезд, точно так же разум благоразумного человека показывает себя способным направлять всех людей, в чем бы они ни находились, тогда как разум глупца не может защитить ни одно тело, свое собственное, ни одну семью.

Возьмем, к примеру, большинство людей, обладающих необузданной властью — потому что у них есть власть получить все, они жаждут всего; потому что правосудие находится в их руках, по этой причине они несправедливы; потому что они не боятся законов, они даже не верят в их существование; потому что их не заставляют работать, они никогда не прекращают вести роскошную жизнь; потому что никто не защищает себя, когда с ним плохо обращаются, они никогда не прекращают плохо обращаться; потому что у них нет недостатка в удовольствиях, они никогда не пресыщаются ими; потому что никто не осуждает их открыто, они не упускают случая для несправедливых поступков. критика; поскольку никто не хочет задеть их чувства, по этой причине они проявляют дурной нрав по отношению ко всем; поскольку в их власти сделать что угодно, когда они в ярости, по этой причине они постоянно пребывают в ярости.

[3] ὁ δὲ ἀγαθὸς ἄρχων, ὥσπερ σύ, τἀναντία ἐπιτηδεύει: οὐδενὸς μὲν ἐπιθυμεῖ διὰ τὸ πάντα οἴεσθαι ἔχειν, φείδεται δὲ τῶν ἡδονῶν διὰ τὸ μηδεμιᾶς ἂν ἀπορῆσαι ὀρεχθείς, δικαιότερος δὲ τῶν ἄλλων ἐστίν, ἅτε πᾶσι παρέχων τὴν δικαιοσύνην, ἥδεται δὲ τοῖς πόνοις, ὅτι ἑκὼν πονεῖ, ἀγαπᾷ δὲ τοὺς νόμους, ὅτι οὐ δέδοικε. καὶ ταῦτα ὀρθῶς ὑπολαμβάνει. τίνι μὲν γὰρ φρονήσεως δεῖ πλείονος ἢ τῷ περὶ τοσούτων βουλευομένῳ; τίνι δὲ ἀκριβεστέρας δικαιοσύνης ἢ τῷ μείζονι τῶν νόμων; τίνι δὲ σωφροσύνης ἐγκρατεστέρας ἢ ᾧ πάντα ἔξεστι; τίνι δὲ ἀνδρείας μείζονος ἢ τῷ πάντα

[3] С другой стороны, хороший правитель, такой, как вы, придерживается противоположного поведения — он ничего не желает по той причине, что чувствует, что у него есть все; он скуп в своих удовольствиях по той причине, что у него не было бы недостатка ни в одном удовольствии, которого он мог бы желать; он более справедлив, чем любой другой человек, поскольку обеспечивает справедливость для всех; он наслаждается трудом, потому что трудится по собственному желанию; он дорожит законами, потому что не боится их.

Более того, он прав, рассуждая так. Ибо кому нужна большая мудрость, чем тому, кто размышляет о стольких вещах? Кому нужна более строгая справедливость, чем тому, кто выше законов? Кому нужен более твердый самоконтроль, чем тому, кому все дозволено?

[4] σῴζοντι; καὶ τοίνυν τῷ μὲν ἄλλων ἄρξοντι πολλῶν τοῦτο μὲν δαπάνης δεῖ παμπόλλης, τοῦτο δὲ στρατοπέδων καὶ πεζικῶν καὶ ἱππικῶν, ἔτι δὲ τειχῶν καὶ νεῶν καὶ μηχανημάτων, εἰ μέλλει καθέξειν μὲν τοὺς ὑπηκόους, ἀμυνεῖσθαι δὲ τοὺς πολεμίους: ἐὰν δέ τις ἀφιστῆται τῆς ἀρχῆς, καταστρέψεσθαι. τὸ δὲ αὑτοῦ κρατεῖν πάντων ἀδαπανώτατον καὶ ἀπραγμονέστατόν ἐστι καὶ ἀκινδυνότατον: οὔτε γὰρ πολυδάπανος οὔτε ἐργώδης οὔτε ἐπισφαλὴς ὁ τοῦ [p. 144] ἐγκρατοῦς ἀνθρώπου βίος: ἀλλ̓ ὅμως τοιοῦτον ὂν πάντων χαλεπώτατον πέφυκεν.

[4] Кому нужно большее мужество, чем тому, кто является спасителем всего сущего? Более того, тот, кто должен управлять многими другими, нуждается не только в очень больших затратах богатства, но и в армиях, как пехоте, так и кавалерии, и вдобавок в укреплениях, кораблях и военных машинах, если он хочет управлять своими подданными, защищаться от врага и, если кто-то попытается восстать против его власти, подчинить его. Однако контролировать себя - это наименее затратно, наименее сложно, наименее опасно; ибо жизнь человека, владеющего собой, не является ни дорогостоящей, ни трудоемкой, ни ненадежной; и все же, несмотря на все это, хотя это и так желательно, это, естественно, самая трудная вещь из всех.

[5] ἐπεὶ Σαρδανάπαλλος ἐκεῖνος ὁ θρυλούμενος εἶχε μὲν Νίνον, εἶχε δὲ Βαβυλῶνα, τὰς μεγίστας τῶν πρότερον γεγενημένων πόλεων, ὑπήκουε δὲ αὐτῷ πάντα τὰ ἔθνη τὰ νεμόμενα τὴν ἑτέραν ἤπειρον μέχρι τῶν ἀοικήτων τῆς γῆς λεγομένων: βασιλείας δὲ οὐδὲν ἦν αὐτῷ προσῆκον, οὐ μᾶλλον ἢ τῶν σηπομένων τινὶ νεκρῶν. βουλεύεσθαι μὲν γὰρ ἢ δικάζειν ἢ στρατηγεῖν οὔτε ἐβούλετο οὔτε

[5] Например, знаменитый Сарданапал, чье имя является нарицательным, владел также Ниневией и Вавилоном, величайшими городами, которые когда-либо существовали, и ему подчинялись все народы, населяющие второй континент, вплоть до так называемых необитаемых частей земли; но на царствование он не мог претендовать, не больше, чем какой-нибудь гниющий труп. Ибо дело в том, что он не хотел и не мог принимать советов, выносить суждения или руководить войсками.

[6] ἐδύνατο. ἐν δὲ τοῖς βασιλείοις ἀποδιδράσκων εἰς τὴν γυναικωνῖτιν καθῆστο ἐπὶ χρυσηλάτου κλίνης ἀναβάδην ὑπὸ ἁλουργέσι παστοῖς, ὥσπερ ὁ θρηνούμενος ὑπὸ τῶν γυναικῶν Ἄδωνις, ὀξύτερον φθεγγόμενος εὐνούχων, τὸν μὲν τράχηλον ἀποκλίνων, ὑπὸ δὲ ἀργίας καὶ σκιᾶς λευκὸς καὶ τρέμων, τὸ σῶμα πελιδνός, τοὺς δὲ ὀφθαλμοὺς ἀναστρέφων, ὥσπερ ἐξ ἀγχόνης: ὃν οὐκ ἦν διαγνῶναι τῶν παλλακῶν. καίτοι χρόνον τινὰ κατέσχεν, ὡς ἐδόκει, τὴν ἀρχὴν εἰκῇ φερομένην, ὥσπερ ναῦν δίχα κυβερνήτου πολλάκις ἀλωμένην ὁρῶμεν μηδενὸς κατέχοντος ἐν τῷ πελάγει κατὰ τύχην, εὐδίας ἐπεχούσης: ἔπειτα ὀλίγος κλύδων ἐπαρθεὶς καὶ ῥᾳδίως ἓν κῦμα

[6] Напротив, у него был обычай ускользать в женские покои своего дворца и там сидеть, подтянув ноги, на золотом ложе, укрытом пурпурными пологами, совсем как Адонис, которого оплакивают женщины, голос у него был пронзительнее, чем у евнухов, шея свесилась набок, лицо бледное и подергивающееся от лености и жизни в тени, тело мертвенно-бледное, глаза закатаны, как будто его душат, — короче говоря, тот, кого невозможно было бы задушить. чтобы отличаться от своих наложниц. И все же какое-то время, как казалось, он сохранял свою империю, хотя она бесцельно дрейфовала, подобно, например, кораблю без рулевого, плывущему по морю, никем не управляемому, по воле судьбы, пока держится хорошая погода; затем, если немного поднимется море, даже единственная волна легко затопит его.

[7] ἐπέκλυσεν. καὶ δὴ καὶ ἅρμα ἰδεῖν ἔστιν οὐδενὸς ἡνιοχοῦντος ἐν ἀγῶνι ῥεμβόμενον, ὃ νίκης μὲν οὐκ ἄν ποτε τύχοι, ταράττει δὲ καὶ ἀπόλλυσι τὸν ἐγγὺς ὄχλον τῶν θεατῶν. οὔτε γὰρ ἄφρων βασιλεὺς ἔσται ποτέ, οὐ μᾶλλον ἢ τυφλὸς ἡγεμὼν ὁδοῦ γένοιτ̓ ἄν, οὔτε ἄδικος, οὐ μᾶλλον ἢ κανὼν σκολιὸς καὶ ἄνισος ἄλλου προσδεόμενος κανόνος, οὔτε δειλός, οὐ μᾶλλον ἢ λέων ἐλάφου λαβὼν ψυχὴν ἢ σίδηρος κηροῦ καὶ μολίβδου μαλακώτερος. τίνι δ̓ ἰσχυροτέρας ἐγκρατείας προσῆκον ἢ τῷ πλείστων μὲν ἡδονῶν ἐν μέσῳ ζῶντι, πλεῖστα δὲ πράγματα διοικοῦντι, ἐλαχίστην δὲ σχολὴν ἄγοντι, ὑπὲρ μεγίστων δὲ καὶ πλείστων φροντίζοντι; [p. 145]

[7] Да, и еще можно увидеть колесницу, в которой никто не держит поводья, безумно раскачивающуюся во время гонки, колесницу, которая, хотя и никогда не сможет одержать победу, тем не менее приводит в замешательство и даже разрушает толпу зрителей возле трассы.

Нет, никогда не будет глупого короля, как не может быть слепого поводыря для путешественника; ни несправедливого короля, не более чем кривая, неровная мерная палочка, нуждающаяся во втором пруте, чтобы ее выпрямить; ни робкого короля, не более чем льва с духом оленя, или железа, более мягкого, чем воск или свинец. Напротив, кому по праву принадлежит более строгий самоконтроль, чем тому, кто живет в окружении наибольшего количества удовольствий, кто управляет наибольшим количеством дел, у кого меньше всего свободного времени и кто озабочен самыми большими и многочисленными проблемами?

ШЕСТЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ БЕСЕДА: О СУДЬБЕ (I)

ΠΕΡΙ ΤΥΧΗΣ ΠΡΩΤΟΣ ΛΟΓΟΣ.

ШЕСТЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ БЕСЕДА: О СУДЬБЕ (I)

Подлинность этого восхваления Фортуны давным-давно была опровергнута Императором, и его суждение было подтверждено Арнимом. Критерии стилистического оформления: заметное игнорирование перерыва, явление не следует ожидать от опытного софиста в композиции, например, этот — Арним ссылается на особые возражения проход в § 5: πολλὰ δὲ αὕτη ἔχουσα χρώματα ἐοικότα ἀφρῷ ἡμαγμένῳ ἐφήρμοσε τῇ γραφῇ — и предмета обрабатывается в унылый и скучный моды. Единственной спасительной чертой этого документа является анекдот, в других источниках записанный только Секстом Эмпириком, об Апеллесе и его губке.

Хотя Тихе появляется в Теогонии Гесиода среди потомков Тефии и Океана и иногда упоминается поэтами более позднего времени, особенно Пиндаром, это олицетворение, по-видимому, не овладело греческим воображением. С римлянами, однако, дело обстояло иначе, и Тиче в ее латинизированной форме, Фортуна, получила множество почестей как божество во многих частях Империи, будучи тесно связанной с правящим домом.

[1] Οἱ ἄνθρωποι ἐοίκασι πρὸς τὴν τύχην διακεῖσθαι ὃν τρόπον οἱ πλέοντες πρὸς τοὺς ἀνέμους τοὺς φορούς: ἄσμενοι γὰρ προσκαρτεροῦσι τῷ δρόμῳ, καὶ οἷς ἂν ὁ ἄνεμος παρῇ, ἐκεῖ τε ἦλθον ὅπου ἤθελον, οἱ δὲ ἀπολειφθέντες ἐν πελάγει μέσῳ μάτην ὀδύρονται: οὕτως οὖν καὶ τῆς τύχης παρούσης μὲν χαίρειν καὶ ἥδεσθαι τοὺς ἀνθρώπους, μὴ παρούσης δὲ λύπην ἔχειν καὶ ἀπορίαν. πάντα γὰρ ἐκ τῆς δαίμονος ταύτης, καὶ γὰρ τὸ ἄπορον εὔπορον φαίνεται καὶ τὸ ἀσθενὲς ἰσχυρὸν καὶ τὸ αἰσχρὸν καλὸν καὶ ἡ πενία γίγνεται

Шестьдесят третья беседа: О судьбе (I)

Человечество, по-видимому, относится к Удаче так же, как моряки относятся к ветрам, которые подгоняют их на их пути; ибо моряки с радостью и энергией следуют своим курсом, и те, у кого есть бриз, достигают порта, к которому они стремились, в то время как те, кого он бросил посреди открытого моря, безрезультатно сетуют; точно так же, когда людям сопутствует Удача, они радуются, но когда ее нет, они огорчаются. Да, все - дело рук этой богини, ибо действительно, когда она присутствует, трудное кажется легким, слабое сильным, уродливое прекрасным, а бедность превращается в богатство.

[2] πλοῦτος. τύχης γοῦν ἐν θαλάττῃ γενομένης εὐπλοεῖ ναῦς καὶ ἐν ἀέρι φανείσης εὐτυχεῖ γεωργός. καὶ ψυχὴ γέγηθεν ὑπὸ τῆς τύχης αἰωρουμένη: εἰ δὲ ἀπολίποι τύχη, περίεστιν ὡς ἐν τάφῳ τῷ σώματι. οὔτε γὰρ εἰ λέγοι τις, εὐδοκιμεῖ, οὔτε εἰ πράττοι τις, ἐπιτυγχάνει, οὐδὲ ὄφελός τι εὐφυῆ γενέσθαι ἀπολιπούσης τύχης. ταύτης γὰρ μὴ παρούσης οὐ προῆλθε παιδεία οὐδὲ ἄλλο τι ἀγαθόν. ἀλλὰ μὴν καὶ ἀρετὴ τότε ἔργων ἕνεκεν θαυμάζεται, ὅταν παρῇ τύχη: εἰ δὲ ἀφεθείη μόνη, λόγος ἐστὶ καλοῦ πράγματος ἄπρακτος. αὕτη πολεμούντων μέν ἐστι νίκη καὶ εἰρήνην ἀγόντων ὁμόνοια καὶ γαμούντων εὔνοια καὶ ἐρώντων ἡδονὴ καὶ ὅλως ἡ ἐπὶ παντὶ τῷ γιγνομένῳ

[2] Например, когда удача приходит в море, корабль плывет спокойно, а когда она проявляется в окружающей атмосфере, фермер процветает. Более того, дух человека радуется, когда ему сопутствует Удача, но если Удача терпит неудачу, он пребывает в своем теле, как в могиле. Ибо ни человек не заслужит одобрения, если он говорит, ни он не добьется успеха, если он действует, и нет никакого преимущества в том, чтобы родиться гениальным человеком, когда Фортуна терпит неудачу. Ибо, когда ее нет, не приходит ни учебы, ни чего-либо другого хорошего. Ведь даже доблесть получает признание за свои достижения только при наличии Удачи; с другой стороны, если доблесть предоставить самой себе, это всего лишь слово, не приводящее к благородному поступку. Во время войны Удача означает победу; во время мира — согласие; в браке - добрую волю; с влюбленными - удовольствие - короче говоря, успех во всех начинаниях.

[3] εὐπραγία. γῆν ὅτε ἂν καταλίπῃ τύχη, τότε καὶ σείεται καὶ τρέμει καὶ τὰ ἐπ̓ αὐτῆς καλὰ διαρριπτεῖται: τοῦτο γῆς νόσημα, μὴ παρούσης τύχης. ὡς δὲ ναῦς εἰκῇ φέρεται καὶ ταχὺ βυθίζεται, κυβερνήτου στερομένη, καὶ ὡς τείχη κατέπεσε θεμελίων πονησάντων, οὕτω πόλις εἰς φθορὰν ὅλη χωρεῖ σπάνει τύχης. Ἀθῆναί [p. 146] ποτε εἰς ῥήτορας ἠδικήθησαν καὶ ἤγετο Δημοσθένης, οὐκέτι τῆς τύχης ἐπισκοπούσης τὰς Ἀθήνας. ἐμοὶ δὲ δοκεῖ καὶ οὐρανὸς τύχην ἔχειν,

[3] Когда Удача покидает страну, тогда эта земля сотрясается и дрожит и разбрасывает прекрасные вещи на ней во все стороны — это тоже болезнь земли, отсутствие удачи. Опять же, как корабль бесцельно движется и быстро оседает, когда его лишают пилота, или как укрепления рушатся при повреждении фундамента, так и город приходит в полное запустение из-за отсутствия Удачи. Афины однажды пострадали от несправедливости по отношению к своим ораторам, и Демосфен был заключен в тюрьму, и все потому, что Фортуна больше не присматривала за Афинами. Но, мне кажется, даже небу сопутствует Удача, когда на нем ясная погода вместо темноты.

[4] ὁπόταν αἰθρίαν ἔχῃ, μὴ σκότος. ὁρᾶν δὲ χρὴ καὶ τὸ εὐμήχανον αὐτῆς. ἤδη γοῦν τις ἐκπεσὼν νεὼς ἐν πελάγει εὐπόρησε τοῦ ζῆν, ἐλθούσης τύχης. ἄξιον δὲ εἰπεῖν καὶ τὸ συμβὰν ἀπὸ τῆς τύχης Ἀπελλῇ τῷ ζωγράφῳ. ὡς γὰρ λόγος, ἵππον οὐχὶ ἐξ ἐργασίας, ἀλλὰ ἐκ πολέμου ἐποίει. ὑψηλὸς ἦν τῷ αὐχένι καὶ ἐπανεστὼς καὶ τὰ ὦτα ὄρθιος καὶ δριμὺς τὰς ὄψεις, ὡς ἐκ πολέμου παρών, τὸν ἐκ τοῦ δρόμου θυμὸν ἐν ταῖς ὄψεσιν ἔχων, οἱ δὲ πόδες ὑπεφέροντο ἐν τῷ ἀέρι, μικρὰ ψαύοντες ἀνὰ μέρος τῆς γῆς. καὶ ὁ ἡνίοχος ἐκράτει τοῦ χαλινοῦ, τὸ πολεμικὸν σάλευμα τοῦ ἵππου ἀπὸ ῥυτῆρος

[4] Но следует учитывать также находчивость богини. Например, были случаи, когда человеку, упавшему за борт с корабля в море, удавалось спасти свою жизнь, потому что Удача приходила ему на помощь. Более того, заслуживает рассказа то, что случилось с художником Апеллесом по воле Судьбы. Ибо, как гласит история, он рисовал лошадь — не ломовую, а боевую. Его шея была высоко выгнута, уши торчком, глаза свирепые, как у человека, пришедшего не с работы, а с войны, во взгляде читался дух атаки, а лапы поднимались в воздух, легко касаясь земли одна за другой. Более того, кучер крепко держал поводья, сдерживая боевой галоп лошади в середине карьеры.

[5] ἄγων. ἅπαντα δὲ ἐχούσης τῆς εἰκόνος ἐοικότα ἔλειπεν ἀφροῦ χρῶμα, οἷον ἂν γένοιτο μιγέντος αἵματος καὶ ὑγροῦ κατὰ συνεχῆ μῖξιν, διώκοντος μὲν τοῦ ἄσθματος τὸ ὑγρὸν τῶν στομάτων, ἀφρίζοντος δὲ τῇ κοπῇ τοῦ πνεύματος, αἷμα δὲ ἐπιρραινούσης τῷ ἀφρῷ τῆς ἐκ τοῦ χαλινοῦ ὕβρεως. οὐ δὴ εὐπόρει γράφειν ἵππου ἀφρὸν κεκμηκότος ἐν ἀγῶνι. ἀπορῶν δὲ ἐπὶ πλέον, τέλος ἀπαλγήσας ἐνέσεισε περὶ τοὺς χαλινοὺς τῇ γραφῇ τὴν σπογγιάν. πολλὰ δὲ αὕτη ἔχουσα χρώματα ἐοικότα ἀφρῷ ᾑμαγμένῳ ἐφήρμοσε τῇ γραφῇ τὸ χρῶμα. Ἀπελλῆς δὲ ἰδὼν ἐχάρη τῷ ἐν ἀπογνώσει τέχνης τύχης ἔργῳ καὶ ἐτέλεσεν οὐ διὰ τῆς τέχνης, ἀλλὰ διὰ τῆς τύχης τὴν γραφήν.

[5] Но хотя на картине все было правдиво, не хватало цвета, с помощью которого можно было бы изобразить пену, такую, какая бывает, когда кровь и слюна постоянно перемешиваются, прерывистое дыхание выталкивает влагу с губ и образует пену из-за затрудненного дыхания, в то время как жестокий укус разбрызгивает кровь по пене. Итак, Апеллес не знал, как изобразить пену на усталом в бою коне. Но по мере того, как он все больше и больше приходил в замешательство, в конце концов в порыве отчаяния он швырнул губку в картину, ударив ею чуть не по зубцу. Но губка, содержащая в себе множество красок, которые, взятые вместе, напоминали кровавую пену, соответствовала своему цвету картине. И при виде этого Апеллес пришел в восторг от того, что Фортуна совершила в минуту его отчаяния, и закончил свою картину, но не благодаря своему искусству, а с помощью Фортуны.

[6] τί δὲ ἄλλο Ἡρακλέα μέγιστον εποίησεν; ἀλλὰ γὰρ καὶ λέοντα ἄγξας ἔπνιξε καὶ πτηνὰ ζῷα ἐδίωξε τοῦ ἀέρος, καὶ τοῦ ἕλους τὴν ὕδραν ἀφείλετο, συντρίψας αὐτῆς τὰς κεφαλάς, καὶ οὐκ ἐφόβησεν αὐτὸν ὁ περὶ τὸν Ἐρύμανθον κάπρος, ἀλλὰ καὶ ἐπὶ τὴν ἑσπέραν [p. 147] ἦλθε καὶ τοῦ ἐκεῖ φυτοῦ τὸν καρπὸν ἐκόμισε. Γηρυόνου δὲ τὰς βόας ἀφείλετο καλὰς οὔσας, καὶ Διομήδη τὸν Θρᾷκα ἐνουθέτησεν ἵπποις σῖτον διδόναι, μὴ ἀνθρώπους ἐσθίειν, τάς τε Ἀμαζόνας, ὅτι εἶεν γυναῖκες, ἤλεγξεν. ἅπαντα δὲ ταῦτα ἔπραττεν ἑπομένης αὐτῷ τύχης.

[6] Опять же, что еще сделало Геракла самым могущественным? Ведь он не только задушил льва, преследовал крылатых созданий в воздухе, изгнал Гидру из болота, раздробив ей головы, и отказался испугаться кабана, который преследовал Эриманта; он даже отправился на Запад и унес плоды с дерева, которое там росло. Более того, он угнал скот Герионов, какими бы прекрасными животными они ни были, убедил фракийца Диомеда давать в пищу его лошадям зерно, а не мужчин, и доказал, что амазонки - всего лишь женщины. Но все эти подвиги он смог совершить потому, что ему сопутствовала Удача.

[7] ἔχει δ̓ οὐ κακῶς οὐδὲ τὰ τῶν παλαιῶν αἰνίγματα περὶ αὐτήν. οἱ μὲν γὰρ ἐπὶ ξυροῦ ἔστησαν αὐτήν, οἱ δὲ ἐπὶ σφαίρας, οἱ δὲ πηδάλιον ἔδωκαν κρατεῖν: οἱ δὲ τὰ κρείττω γράφοντες τὸ τῆς Ἀμαλθείας ἔδοσαν κέρας πλῆρες καὶ βρύον ταῖς ὥραις, ὃ ἐν μάχῃ Ἡρακλῆς Ἀχελῴου ἀπέρρηξεν. τὸ μὲν οὖν ξυρὸν τὸ ἀπότομον τῆς εὐτυχίας μηνύει: ἡ δὲ σφαῖρα ὅτι εὔκολος ἡ μεταβολὴ αὐτῆς ἐστιν: ἐν κινήσει γὰρ τυγχάνει πάντοτε ὂν τὸ θεῖον. τὸ δὲ πηδάλιον δηλοῖ ὅτι κυβερνᾷ τὸν τῶν ἀνθρώπων βίον ἡ τύχη. τὸ δὲ τῆς Ἀμαλθείας κέρας μηνύει τὴν τῶν ἀγαθῶν δόσιν τε καὶ εὐδαιμονίαν. μὴ ὀνομάζωμεν οὖν κακήν τινα τύχην: οὐδὲ γὰρ τὴν ἀρετὴν λέγει τις εἶναι κακὴν οὐδὲ τὸ ἀγαθὸν κακόν.

[7] Более того, загадки древних в их представлениях о Судьбе не лишены достоинств. Например, одни поместили ее на острие бритвы, другие - на сферу, третьи дали ей в руки руль, в то время как те, кто изображает ее наиболее эффектно, подарили ей рог Амальтеи, до отказа набитый плодами времен года, рог, который Геракл в битве отломил от Ахелоя. Теперь лезвие бритвы указывает на внезапность, с которой меняется удача; сфера - на то, что перемена удачи легка, ибо божественная сила, по сути, всегда в движении; руль указывает на то, что Удача направляет жизнь людей; а рог Амальтеи привлекает внимание к дарению добра и процветания. Давайте же не будем называть какую-либо удачу злом, ибо никто не говорит, что добродетель - это зло или что доброта - это зло.

ШЕСТЬДЕСЯТ ЧЕТВЕРТАЯ БЕСЕДА: О СУДЬБЕ (II)

ΠΕΡΙ ΤΥΧΗΣ ΔΕΥΤΕΡΟΣ.

ШЕСТЬДЕСЯТ ЧЕТВЕРТАЯ БЕСЕДА: О СУДЬБЕ (II)

Это восхваление богини Фортуны, хотя и более длинное, чем предыдущее, вряд ли находится на более высоком уровне. Арним, несомненно, был прав, отказывая ей в месте среди подлинных работ Диона. В его формулировках есть монотонность, которую с ним неохотно ассоциировали бы, а также определенное безразличие к перерыву. Но еще более неприятным является утомительный парад эрудиции, простирающийся от общих мест из мифов и истории до моментов настолько неясных, что возникает соблазн приписать их богатому воображению автора. Была ли это его цель - внушить благоговейный трепет своей ученостью менее эрудированной компании?

Где был передан его адрес? В §§ 12-17 он прослеживает родословную своих слушателей до Афин через Эвбею. Его рассказ звучит немного причудливо, и двойная миграция из Афин нигде в греческой традиции не встречается, так что невозможно с уверенностью идентифицировать людей, к которым он обращается. Однако Страбон (5.246) сообщает, что после первоначального заселения Неаполя жителями Кумы позже прибыли дополнительные поселенцы из Афин. Более того, на неаполитанской монете примерно середины пятого века до нашей эры изображена Паллада в оливковой короне, и в то или иное время название Фалерон стало ассоциироваться с Неаполем. Наконец, комплиментарные замечания относительно города, в котором было произнесено обращение, по-видимому, подходят Неаполю лучше, чем любая другая вероятная возможность. Однако может показаться удивительным, что Неаполь первого века нашей эры все еще хранит память о вкладе афин в его родительский фонд. Возможно, наша Беседа была адресована избранной группе неаполитанцев, которые, пусть и неразумно, стремились сохранить живые традиции древних дней.

[1] Τὰ γιγνόμενα παρὰ τῶν ἀνθρώπων εἰς τὴν τύχην ἐγκλήματα μέγιστα ἂν ἔγωγε θείην ὑπὲρ αὐτῆς ἐγκώμια. τὰς γοῦν ἀδήλους τῶν πραγμάτων μεταβολὰς εἰς ταύτην ἀναφέρουσι, καὶ οἷς ἀπὸ γνώμης ἐπιχειρήσαντες διήμαρτον, τούτων ἀφῃρῆσθαι νομίζουσιν ὑπὸ τῆς τύχης, ὡς πάντα περιποιεῖν, εἰ θελήσαι, δυναμένης. ἀκούσαις δ̓ ἂν αἰτιωμένων αὐτὴν καὶ γεωργῶν καὶ ἐμπόρων καὶ πλουσίων ἐπὶ τοῖς χρήμασι καὶ καλῶν ἐπὶ τοῖς σώμασι καὶ Πανθείας ἐπὶ τῷ ἀνδρὶ καὶ Κροίσου ἐπὶ τῷ παιδὶ καὶ Ἀστυάγους ἡττηθέντος καὶ Πολυκράτους ἑαλωκότος. καὶ Πέρσαι δὲ ἐμέμφοντο τὴν τύχην μετὰ τὴν Κύρου σφαγὴν καὶ Μακεδόνες μετὰ τὴν Ἀλεξάνδρου [p. 148]

Шестьдесят четвертая беседа: О судьбе (II)

Обвинения, которые люди предъявляют Фортуне, я бы счел высшей похвалой в ее пользу. Например, непостижимые перипетии в их делах они приписывают ей, и всякий раз, когда они неразумно берутся за определенные проекты и терпят неудачу, они воображают, что она лишила их их целей, поскольку, по их мнению, она могла бы сделать все, что угодно, если бы только захотела. И снова вы можете услышать, как фермеры, грузоотправители и богатые люди обвиняют ее в потере денег, денди - в своих личностях, Пантею - в своем муже, Креза - в его сыне, Астиага - в его поражении, а Поликрата - в его пленении. Более того, персы винили Судьбу после убийства Кира, как и македонцы после смерти Александра.

[2] τελευτήν. ἤδη δέ τινα καὶ τῶν ἰδίων παθῶν τῇ τύχῃ προφέρουσιν, ἡ Μήδεια τὸν ἔρωτα, ὁ Μίδας τὴν εὐχήν, ἡ Φαίδρα τὴν διαβολήν, ὁ Ἀλκμαίων, ὅτι ἐπλανᾶτο, ὁ Ὀρέστης, ὅτι ἐμαίνετο. ἐρῶ δὲ ὑμῖν τινα καὶ Κύπριον λόγον, εἰ βούλεσθε. ἤνεγκεν ὁ παλαιὸς βίος καὶ ἐνδόξους γυναῖκας, Ῥοδογούνην πολεμικήν, Σεμίραμιν βασιλικήν, Σαπφὼ μουσικήν, Τιμάνδραν καλήν: οὕτω καὶ ἐν Κύπρῳ Δημώνασσα ἐγένετο, πολιτική τε ὁμοῦ γυνὴ

[2] Более того, люди даже упрекают Фортуну в некоторых своих эмоциональных слабостях — Медею за ее страсть, Мидаса за его молитву, Федру за ее ложное обвинение, Алкмеона за его странствия, Ореста за его безумие. Но я расскажу вам также одну кипрскую историю, если хотите. Древние времена производили на свет не только мужчин, но и выдающихся женщин — воительницу Родогуну, царицу Семирамиду, поэтессу Сафо, красавицу Тимандру; точно так же на Кипре была и Демонасса, женщина, одаренная как государственной мудростью, так и законотворчеством.

[3] καὶ νομοθετική. τρεῖς ἔθηκεν αὕτη τοῖς Κυπρίοις νόμους: τὴν μοιχευθεῖσαν κειραμένην πορνεύεσθαι: θυγάτηρ αὐτῆς ἐμοιχεύθη καὶ τὴν κόμην ἀπεκείρατο κατὰ τὸν νόμον καὶ ἐπορνεύετο. τὸν αὑτὸν ἀποκτείναντα ἄταφον ῥίπτεσθαι: δεύτερος οὗτος Δημωνάσσης νόμος: τρίτος ὥστε μὴ ἀποκτεῖναι βοῦν ἀρότριον. δυοῖν δὲ αὐτῇ παίδων ἀρρένων ὄντων, ὁ μὲν ἐπὶ τῷ βοῦν ἀποκτεῖναι

[3] Она дала народу Кипра следующие три закона: женщине, виновной в прелюбодеянии, остригают волосы, и она становится блудницей — ее дочь стала прелюбодейкой, ей остригли волосы в соответствии с законом, и она занималась блудодеянием; тот, кто совершит самоубийство, должен быть изгнан без погребения — это был второй закон Демонассы; третий закон, запрещающий забой вола-пахаря. Из двух сыновей, которые у нее были, один встретил свою смерть за то, что зарезал быка, в то время как другого, который покончил с собой, она не стала хоронить.

[4] ἀπέθανε: τὸν δὲ αὑτὸν ἀποκτείναντα οὐκ ἔθαψεν. ἡ δὲ τέως μὲν ἐκαρτέρει καὶ ἄπαις οὖσα καὶ νομοθετοῦσα, ἰδοῦσα δὲ βοῦν ἐπὶ μόσχῳ ἀπολλυμένῳ μυκωμένην καὶ τὴν ἑαυτῆς ἐν ἄλλῳ συμφορὰν γνωρίσασα, τήξασα χαλκὸν εἰς αὐτὸν ἥλατο. καὶ ἦν ἐκεῖ πύργος ἀρχαῖος ἀνδριάντα χάλκεον ἔχων, χαλκῷ ἐντετηκότα καὶ πρὸς ἀσφάλειαν τοῦ ἱδρύματος καὶ πρὸς μίμημα τοῦ διηγήματος: ἐπιγραφὴ δὲ ἐπί τινος στήλης πλησίον, σοφὴ μὲν ἤμην, ἀλλὰ πάντ̓ οὐκ εὐτυχής.

[4] Теперь какое-то время она не только стойко переносила потерю своих детей, но и упорствовала в соблюдении своих правил; но, увидев корову, скорбно мычащую над умирающим теленком, и осознав свое собственное несчастье в случае с другим теленком, Демонасса расплавила бронзу и прыгнула в расплавленную массу. И когда-то на этом месте стояла древняя башня с бронзовым изображением, изображением, вырезанным из бронзы, как для обеспечения устойчивости статуи, так и в качестве представления истории; а рядом на табличке была надпись:

Мудрым был я, но во всем неудачливым.

[5] φέρε οὖν μὴ ἐρήμην ἡ τύχη ἁλισκέσθω μηδὲ φοβώμεθα τὸν τῶν κατηγορούντων θόρυβον. ἴσως γὰρ ἄν τι ἡμῖν πρὸς τὸ εἰπεῖν εὖ καὶ αὐτὴ συλλάβοι. δοκοῦσιν οἱ τεχνῖται πρῶτον τῷ τρόπῳ τῆς κατασκευῆς τὴν δύναμιν αὐτῆς δεδηλωκέναι. πρῶτον μὲν γὰρ ἕστηκεν ἑτοίμη πρὸς τὰ ἔργα, εἶτα τῇ μὲν δεξιᾷ χειρὶ πηδάλιον κατέχει, καί, ὡς ἂν εἴποι τις, ναυτίλλεται. τί δὲ ἄρα τοῦτο ἦν; πότερον [p. 149] ὡς μάλιστα τῶν πλεόντων τῆς τύχης δεομένων, ἢ διότι τὸν βίον ἡμῶν ὥς τινα μεγάλην ναῦν κυβερνᾷ καὶ πάντας σῴζει τοὺς ἐμπλέοντας; Ἀσσυρίους μέχρι τῆς Σαρδαναπάλλου τρυφῆς, Μήδους μέχρι τῆς Κύρου τροφῆς, Πέρσας μέχρι τῆς διαβάσεως, Ἀθηναίους μέχρι τῆς ἁλώσεως, Κροῖσον μέχρι Σόλωνος;

[5] Что ж, пусть Фортуна не будет осуждена неуслышанно, и давайте не будем бояться крика тех, кто обвиняет ее. Ибо, возможно, даже она сама могла бы помочь нам в некоторой степени хорошо отзываться о ней. Во-первых, считается, что художники раскрыли ее силу тем, как они ее оснастили. Ибо, во-первых, она готова к выполнению своих задач; во-вторых, в правой руке она держит руль и, можно сказать, управляет кораблем. Но почему тогда это произошло? Было ли это из—за веры в то, что моряки больше других нуждаются в Удаче, или потому, что она управляет нашими жизнями, как некий большой корабль, и сохраняет всех на борту - ассирийцев до распутной роскоши Сарданапала; мидян до воспитания Кира; персов до того, как они пересекли море; афинян до их пленения; Креза до визита Солона?

[6] ἦν Οἰδίπους τὸ πρῶτον εὐτυχὴς ἀνήρ. ἡ τύχη γὰρ αὐτῷ τὸ μηδὲν παθεῖν παραποιησαμένη τὸ ἀγνοεῖν ἔδωκεν, ὅπερ ὅμοιον ἦν τῷ μὴ παθεῖν. εἶτα ἅμα τῆς εὐτυχίας ἐπαύσατο καὶ τοῦ γιγνώσκειν ἤρξατο. ἐγὼ δὲ καὶ τὴν ἐκείνου πήρωσιν εὐτυχίαν καλῶ. Τέλλος μὲν γὰρ βλεπέτω τοὺς παῖδας καὶ Κυδίππη καὶ Αἰόλος καὶ εἴ τις ἄλλος ἦν πατὴρ εὐτυχής: Οἰδίπους δὲ ἐκ τῆς πηρώσεως ἀναβλέψας αἰσχρὰ κερδανεῖ θεάματα.

[6] Поначалу Эдип был счастливым человеком.

Да, ибо Фортуна, пытаясь обеспечить ему свободу от страданий, даровала ему невежество, которое было равносильно свободе от страданий. Затем в одно и то же время он достиг предела своей удачи и начал понимать. Со своей стороны, я называю даже его слепоту удачей. Ибо пусть Теллус увидит своих детей, и Сидиппу, и Эола, и кого бы то ни было еще, кому посчастливилось стать родителем; но из-за своей слепоты Эдип

Избавитесь от постыдного зрелища.

[7] τῇ δὲ ἑτέρᾳ τῶν χειρῶν ἡ θεὸς καρποὺς ἑτοίμους κατέχει συνειλεγμένους, μηνύουσα τὸ πλῆθος τῶν ἀγαθῶν, ἅπερ αὐτὴ δίδωσιν. τοῦτο ἦν ἄρα καὶ χρυσοῦν γένος καὶ νῆσοι μακάρων τινές, αὐτομάτας ἔχουσαι τροφάς, καὶ Ἡρακλέους κέρας καὶ Κυκλώπων βίος. ὅτι τοῖς πονήσασι τὸν βίον ἐπὶ τῆς δεξιᾶς χειρὸς δεδήλωκεν, ὡς αὐτομάτη λοιπὸν ἡ τῶν ἀγαθῶν ἀφθονία παραγίγνεται. Τάνταλος δὲ ἄρα ἐπὶ γήρως ἀργὸς ἦν: διὰ τοῦτο ἄρα μέχρι τῶν χειλῶν ηὐδαιμόνει καὶ τοῖς ὀφθαλμοῖς μόνον ηὐτύχει: τὰ πάντα δὲ ἐκεῖνα ἁρπασθέντα οἴχεται καὶ λίμνη καὶ καρποὶ καὶ τροφὴ καὶ ποτὸν ὑπὸ τῆς τύχης, οὕτω γ̓ ὡς ὑπὸ πνεύματος.

[7] И, в заключение, в другой руке богиня держит сорванные и готовые к употреблению плоды, указывающие на множество хороших вещей, которые она сама дает — это, видите ли, было бы и Золотым веком, и Островами Блаженнейших, так сказать, с едой для принятия пищи, и Рогом Геракла, и жизнью Циклопов в одном флаконе, поскольку для тех, кто трудился ради пропитания, изобилие хороших вещей приходит впоследствии спонтанно. Но Тантал, как вы знаете, был празден в старости; следовательно, по этой причине он был преуспевающим лишь постольку, поскольку ему везло только с глазами, в то время как все то, к чему он стремился — озеро, фрукты, еда и питье — исчезло, унесенное Удачей, как порывом ветра.

[8] ὠνόμασται δὲ ἡ τύχη καὶ πολλοῖς τισιν ἐν ἀνθρώποις ὀνόμασι, τὸ μὲν ἴσον αὐτῆς νέμεσις, τὸ δὲ ἄδηλον ἐλπίς, τὸ δὲ ἀναγκαῖον μοῖρα, τὸ δὲ δίκαιον θέμις, πολυώνυμός τις ὡς ἀληθῶς θεὸς καὶ πολύτροπος. ταύτῃ ἐπέθεσαν καὶ γεωργοὶ Δήμητρος [p. 150] ὄνομα καὶ ποιμένες Πανὸς καὶ ναῦται Λευκοθέας καὶ κυβερνῆται Διοσκόρων. ῥεῖα δ̓ ἀρίζηλον μινύθει καὶ ἄδηλον ἀέξει, ῥεῖα δέ τ̓ ἰθύνει σκολιὸν καὶ ἀγήνορα κάρφει.

[8] Опять же, Фортуне было дано много имен среди людей. Ее беспристрастность была названа Немезидой, или Карающим Правосудием; ее безвестность - Элпис, или Надеждой; ее неотвратимость - Мойрой, или Судьбой; ее праведность — Фемидой, или Законом - поистине, у божества много имен и много путей. Крестьяне дали ей имя Деметра; пастухи - Пан; моряки-Левкофея, лоцманы -Диоскуры.

С легкостью обуздывает он выдающихся, кротких

Возвышает, выпрямляет кривых, поражает гордых.

[9] τοῦτο ἄρα ἦν ὁ Ζεύς, ἡ τύχη κατέχων μὲν ἐπὶ τῆς δεξιᾶς τὸ ὅπλον, ἐπὶ δὲ τῆς ἀριστερᾶς τὸ σκῆπτρον, ὅτι τοῖς πολεμικοῖς τῶν ἀνθρώπων καὶ βασιλείαν δίδωσιν. εἶτα Εὐριπίδης τὸν ναύτην μέμφεται ,ἀωρὶ πόντου κύματ̓ εὐρέος περῶντα:᾿ καὶ διὰ τῶν ἑξῆς ἐπιτιμᾷ λέγων ὅτι ,σμικραῖς

[9] Это относится, конечно, к Зевсу, держащему в правой руке свое оружие, а в левой - скипетр, по той причине, что воинственным людям он также дарует царство.

Более того, Еврипид осуждает моряка

Несвоевременное стремление пересечь волны широкого моря;

он также высказывает порицание в следующем, когда говорит

Они возлагают на себя призрачные надежды.

[10] ἐπιτρέπουσιν αὑτοὺς ἐλπίσιν.᾿ ὦ παῖ Μνησαρχίδου, ποιητὴς μὲν ἦσθα, σοφὸς δὲ οὐδαμῶς. οὔτε γὰρ πίττῃ τὴν ψυχὴν οὔτε σχοινίοις ἐπιτρέπουσιν οὔτε τριδάκτυλον αὐτοὺς σῴζει ξύλον πεύκινον, ἀλλ̓ ἐπέτρεψαν βεβαίῳ καὶ μεγάλῳ πράγματι τῇ τύχῃ. ἀσθενὲς μὲν πλοῦτος, ἂν τύχη μὴ παρῇ, ἀβέβαιον δὲ φιλία, μὴ συλλαμβανούσης τύχης. αὕτη σῴζει καὶ τὸν νοσοῦντα ἐν τῷ τέλει καὶ τὸν νηχόμενον ἐν τῇ θαλάσσῃ καὶ τὸν Ἀγαμέμνονα ἐπὶ τῶν χιλίων

[10] О сын Мнесархида, ты, конечно, был поэтом, но совсем не мудрым! Ибо они не доверяют свои жизни ни смоле, ни веревкам, ни двухдюймовой сосновой доске, которая защищает их в безопасности; более того, они доверяют их верной и могущественной вещи - Фортуне. Слабость - это богатство, если оно не сопровождается Удачей; ненадежность - это дружба, если Фортуна не протягивает руку помощи. Она одинаково оберегает больного в его крайнем состоянии, пловца среди волн, Агамемнона, плывущего со своими тысячами кораблей, и Одиссея, дрейфующего на своем плоту.

[11] νεῶν καὶ τὸν Ὀδυσσέα ἐπὶ τῆς σχεδίας φερόμενον. τί δέδοικας, ὦ δειλέ; τὸ μῆκος τῆς θαλάττης φοβῇ; ὄψεται μέν σε ὁ Ποσειδῶν καὶ παρακαλέσει τοὺς ἀνέμους καὶ τὴν τρίαιναν λήψεται καὶ πάσας ὀροθυνεῖ τὰς ἀέλλας, οὐκ ἀποκτενεῖ δὲ σέ. ἡ τύχη γὰρ οὐ βούλεται. οὕτως νῦν κακὰ πολλὰ παθὼν ἀλόω κατὰ πόντον, εἰσόκεν ἀνθρώποισι διοτρεφέεσσι μιγείης.

[11] Чего ты боишься, малодушный? Боишься безбрежности моря? Посейдон, воистину, выследит тебя, призовет свои ветры, схватит свой трезубец и вызовет все порывы ветра; но он не убьет тебя, ибо этого не желает Судьба.

Так ты блуждаешь сейчас по безднам,

Со многими злоключениями, до того дня, когда

Когда ты встретишься с мужчинами, любимыми Зевсом.

Изречение бога, побежденного Судьбой!

[12] θεοῦ λόγος ὑπὸ τύχης νενικημένου. αὕτη καὶ τὸ τῶν ὑμετέρων προγόνων ἦν ἀρχαῖον γένος, τῶν αὐτοχθόνων καὶ πρώτων Ἀθηναίων, μητέρα μὲν τὴν γῆν αὐχοῦντας, τροφὸν δὲ τὴν Δήμητρα, ἐπώνυμον δὲ καὶ σύμμαχον τὴν Ἀθηνᾶν, τὸ μὲν γὰρ πρῶτον τῶν Ἀθηνῶν εἰς Εὔβοιαν ἐξήγαγεν: ὡς δ̓ ἐκεῖ μένοντας αὐτοὺς οὔτε [p. 151] ἡ θάλασσα τέρπειν οὔτε ἡ γῆ τρέφειν ἐδύνατο, καὶ οὐδὲ τὸ αἰσχρὸν ἔφερον τοῦ πράγματος, ἀντ̓ ἠπειρωτῶν νησιῶται γενόμενοι, δεύτερον

[12] Более того, древний род ваших предков, тех автохтонных и самых ранних афинян, которые гордились почвой как матерью, Деметрой как кормилицей, а Афиной как тезкой и союзницей, Фортуна первой вывела из Афин на Эвбею; но поскольку, если бы они остались там, ни море, ни поддержка с суши не могли бы им понравиться, и поскольку также они не смогли бы вынести позора того, что произошло, когда они превратились в островитян, а не в жителей материка, Фортуна разработала второй и лучший план.

[13] ἡ τύχη κρεῖσσον ἐβουλεύσατο. σεμνὴ μὲν γὰρ Εὔβοια ὡς ἀληθῶς: ἀλλὰ τίς ὑμῶν φέρειν ἠδύνατο γῆν τραχεῖαν κατοικῶν καὶ θαλάσσῃ στενῇ παροικῶν καὶ πολλὰς ἀνεχόμενος τῶν πραγμάτων μεταβολάς, τῶν ἐν τῷ ῥεύματι γιγνομένων πλείονας; νῦν Βοιωτοὺς ἔδει φέρειν καὶ τὴν Θηβαίων ἀναισθησίαν, εἶτα Ἀθηναίους, οὐκέτι ὡς παισὶν ὑμῖν, ἀλλ̓ ὡς δούλοις χρωμένους. διὰ τοῦτο ἀγαγοῦσα ἐνθάδε ἵδρυσε, τῇ ἑτέρᾳ μὲν τῶν χειρῶν μηχανωμένη τε τὸν πλοῦν καὶ κατιθύνουσα, τῇ δὲ τοὺς καρποὺς ἀφθόνως διδοῦσά τε καὶ δωρουμένη. τὴν μὲν οὖν τῶν λοιπῶν γνώμην εἰκάσαι

[13] Ибо, хотя Эвбея - поистине почтенный остров, все же кто из вас когда-либо был способен вынести проживание на суровой земле или соседство с узкими водами и подвергаться многим изменениям условий, более многочисленным, чем изменения течения в проливе? В какой-то момент вам приходилось терпеть беотийцев и глупость фиванцев, а в следующий раз это были афиняне, которые обращались с вами уже не как с сыновьями, а скорее как с рабами. Итак, было так, что богиня взяла и поселила вас здесь, одной своей рукой руководя путешествием, а другой в изобилии снабжая и даруя свои плоды.

Теперь идею того, что еще предстоит сказать, трудно изобразить.

[14] χαλεπόν ἐστιν. ἐγὼ δέ, ὦ τύχη: πρὸς σὲ γὰρ δικαίως ἂν ἴσως ῥηθείη ὁ λόγος: εἴ μέ τις ὑψηλὸν ἄρας ἄγοι μετέωρον ἐπί τινων ἢ Πηγάσου νώτων ἢ Πέλοπος πτηνῶν ἁρμάτων ὑποτείνων τὴν γῆν ἅπασαν καὶ τὰς πόλεις, οὐκ ἂν τὴν Λυδῶν ἑλοίμην τρυφὴν οὔτ̓ εὐτέλειαν τὴν Ἀττικὴν οὔτε πενίαν Λακωνικὴν οὔτε Κρότωνα: πένονται γάρ: οὔτε Σύβαριν, ὅτι οὐ πονοῦσιν, οὔτε Σκύθας, ὅτι οὐ γεωργοῦσιν, οὔτε Αἰγυπτίους, ὅτι ἄλλοις γεωργοῦσιν:

[14]Но что касается меня, о Госпожа Фортуна, — ибо к тебе, без сомнения, были бы справедливо обращены мои слова, — если бы кто-нибудь поднял меня ввысь и перенес по небу, так сказать, на спине какого-нибудь Пегаса или в какой-нибудь крылатой колеснице Пелопса, предложив мне всю землю и ее города, я бы не выбрала роскошь Лидии, или бережливость Аттики, или скудную жизнь Лаконии, и я бы не выбрала Кротон или Сибарис, потому что они не трудятся, или то место, где я живу. Скифы, потому что они не занимаются сельским хозяйством, или египтяне, потому что они занимаются сельским хозяйством для других,

[15] καὶ Λιβύην, ὅθι τ̓ ἄρνες ἄφαρ κεραοὶ τελέθουσιν: εὐτυχία ποιμένων. οὐ Θήβας Αἰγυπτίας, αἵθ̓ ἑκατόμπυλοί εἰσι, διηκόσιοι δ̓ ἀν̓ ἑκάστην ἀνέρες ἐξοιχνεῦσι σὺν ἵπποισιν καὶ ὄχεσφιν: ἱπποκόμων βίος καὶ πυλωρῶν. Δήλῳ δή ποτε τοῖον Ἀπόλλωνος παρὰ βωμῷ φοίνικος νέον ἔρνος ἀνερχόμενον ἐνόησα. οὐκ ἀρκεῖ μοι βωμὸς θύειν οὐκ ἔχοντι, οὐκ ἀρκεῖ μοι φυτὰ τρέφειν με μὴ δυνάμενα. [p. 152] τρηχεἶ, ἀλλ̓ ἀγαθὴ κουροτρόφος: οὔτε τραχεῖα αὕτη καὶ κουροτρόφος.

[15] И Ливия, где у ягнят при рождении появляются рога —

пристанище пастуха! Нет, я бы не выбрал египетские Фивы,

У которого сто ворот, и у каждого по

Двести человек выезжают на колесницах и конях —

жизнь для конюхов и привратников!

На Делосе я однажды видел такое дерево

Рядом с алтарем Аполлона —

алтарь не удовлетворяет моих потребностей, поскольку мне нечего принести на нем в жертву; то же самое делают и деревья, если они не дают пищи.

она суровая, но прекрасная воспитательница юности —

Эта земля не только не сурова, но и является кормилицей молодежи.

[16] δέσποιν̓ ἁπασῶν πότνἰ Ἀθηναίων πόλι: μὴ λέγε, ἄνθρωπε. οὐκέτ̓ εἰσὶν ἐκεῖνοι δεσπόται. ὡς καὶ καλόν σου φαίνεται τὸ νεώριον. ἀλλὰ μεθ̓ Ἑλλήσποντον καὶ Λύσανδρον αἰσχρόν. — καλὸς δ̓ ὁ Πειραεύς: ἔτι γὰρ μετὰ τῶν τειχῶν αὐτὸν βλέπεις: ἄλση δὲ τίς πω τοιάδ̓ ἔσχ̓ ἄλλη πόλις; εἶχε μέν, δῃωθεῖσα δὲ ὡς ἐπὶ συμφοραῖς γυνή ἀπεκείρατο. καὶ τοὐρανοῦ γ̓, ὥς φασιν, ἐστὶν ἐν καλῷ. καὶ πῶς, οἵ γε λοιμώττουσι καὶ νοσοῦσι καὶ τὸ πλέον αὐτῶν

[16] О Афины, августейшая владычица их всех!

Не говори так, парень: эти афиняне больше не хозяева.

Как прекрасна твоя верфь для обозрения.

Нет, лучше сказать, уродливый, в честь Геллеспонта и Лисандра.

Пейреус - прелестное зрелище.

Да, потому что ваш мысленный взор все еще видит это вместе с его стенами.

В каком другом городе еще были такие рощи!

Да, так оно и было, но оно было разорено, и, как у женщины в трауре, у него были острижены локоны.

Для климата, как говорится, это благородно подобрано.

В самом деле! как же так, ведь они подвержены чуме и болезням, и от их климата гибнет больше людей, чем от врагов?

[17] ἀπόλλυται μέρος ὑπὸ τῶν ἀέρων ἢ τῶν πολεμίων; καὶ μή τις ἀχθέσθω, διότι οὕτως τῶν πατέρων ἐμνημόνευσα. τῶν μὲν γὰρ πρωτείων οὐκ ἂν ἄλλως τύχοιμεν μὴ τοῖς πρώτοις ἁμιλλώμενοι. ἀλλὰ καὶ παλαιός τις στρατιώτης ὡς γεγονὼς τοῦ πατρὸς κρείσσων ἐσεμνύνετο, καὶ οὐδὲ Ἀθηναίοις αἰσχρὸν πατράσιν οὖσιν ὑπὸ τῶν παίδων ἡττωμένοις. τῆς γὰρ ὑμετέρας μεθέξουσιν ἀρετῆς κατὰ τὴν αὑτῶν ἐλαττούμενοι. πῶς οὖν οὐκ ἂν εἰδείητε τούτων ἁπάντων τῇ τύχῃ τὴν χάριν καὶ τοῦ γένους, ὅτι Ἕλληνες, καὶ τῆς μεταβολῆς, ὅτι ἐκ πενήτων εὐδαίμονες; Σωκράτης γοῦν ἐπὶ πολλοῖς

[17] Теперь пусть никто не сердится, что я так говорю о его предках. Мы не могли бы достичь первого места никаким другим способом, кроме как соревнуясь с теми, кто занимает первое место. Ведь не только некий воин древности гордился тем, что доказал превосходство своего предка, но даже для афинян, какими бы предками они ни были, не является позором быть превзойденными своими сыновьями. Ибо они разделят ваши заслуги, будучи превзойденными в своих собственных. Как же тогда вы могли бы не быть благодарны Судьбе за все это — и за происхождение, за то, что вы грек, и за ваше изменившееся положение, за то, что, будучи когда-то бедным, вы теперь преуспеваете? Сократ, во всяком случае, считал себя счастливым по многим причинам — не только потому, что он был разумным существом, но и потому, что он был афинянином.

[18] αὑτὸν ἐμακάριζε, καὶ ὅτι ζῷον λογικὸν καὶ ὅτι Ἀθηναῖος. Διογένης δὲ ὁ κύων ἀγροίκως καὶ τέλεον οὐ πολιτικῶς ηὔχει κατὰ τῆς τύχης, ὡς πολλὰ μὲν βέλη ἐφιείσης αὐτῷ ὡς σκοπῷ, τυχεῖν δὲ μὴ δυναμένης. οὐ φέρω θρασυνόμενον οὕτω φιλόσοφον. μὴ καταψεύδου [p. 153] τῆς τύχης: οὐ τοξεύει γάρ σε, ὅτι οὐ βούλεται: θελούσῃ δὲ τῇ τύχῃ πανταχοῦ ῥᾴδιον. καὶ τὰ μὲν σύντομα ἐκεῖνα οὐ λέγω, τὰ Λακωνικά, τοὺς δουλεύοντας Πέρσαις καὶ τὸν ἐν Κορίνθῳ Διονύσιον καὶ τὴν Σωκράτους καταδίκην καὶ τὴν Ξενοφῶντος φυγὴν καὶ τὸν Φερεκύδους θάνατον καὶ τὴν δυσδαιμονίαν τὴν Ἀναξάρχου: ἀλλ̓ αὐτοῦ τούτου τοῦ χαλεποῦ σκοποῦ πόσοις ἔτυχε τοξεύμασιν; φυγάδα σε ἐποίησεν, εἰς Ἀθήνας ἤγαγεν, Ἀντισθένει προυξένησεν, εἰς Κρήτην ἐπώλησεν. εἰ δέ σοι τὸν τῦφον βακτηρία καὶ πήρα περιτίθησι καὶ λεπτὸς καὶ ἀφελὴς βίος, ἴσθι καὶ τούτων τῇ τύχῃ

[18] Циник Диоген, с другой стороны, с грубостью и откровенной невежливостью имел обыкновение ругать Фортуну, утверждая, что, хотя она выпустила много стрел, используя его в качестве мишени, она не смогла поразить его. Я не могу выносить столь наглого поведения философа. Не лги о Фортуне, Диоген, потому что причина, по которой она не стреляет в тебя, заключается в том, что у нее нет желания делать это; напротив, если бы Фортуна захотела этого, она легко могла бы поразить тебя, где бы ты ни находился. Хотя я и не использую эти “емкие лаконичные выражения” — персидские рабы, Дионисий в Коринфе, осуждение Сократа, изгнание Ксенофонта, смерть Ферекида, удача Анаксарха, — все же позвольте мне спросить вас, сколькими стрелами она попала в эту трудную цель сама? Она сделала тебя изгнанником; она привезла тебя в Афины; она познакомила тебя с Антисфеном; она продала тебя на Крит. Но если посох, кошелек и скудный, простой образ жизни служат вам прикрытием для жеманства, вы должны благодарить Судьбу даже за эти вещи, ибо именно милостью Судьбы вы занимаетесь философией.

[19] τὴν χάριν: κατὰ τύχην γὰρ φιλοσοφεῖς. ἦν δὲ καὶ Τιμόθεος Ἀθηναίων στρατηγός, ὃς πάντα εὐτύχει καὶ σκωπτόμενος οὐκ ἠνείχετο, καί ποτέ τι καὶ κατὰ τῆς τύχης ἐθρασύνετο καὶ πάλιν δυστυχεῖν ἤρξατο. τίς ἄν ποτε ἤλπισεν Ἰνδῶν ἄρξειν κουρέα, Λυδῶν βασιλεύσειν ποιμένα, τῆς Ἀσίας ἡγεμονεύσειν γυναῖκα; ὅτι τὸν Ἡρακλέα ἀποκτενεῖ χιτὼν καὶ γυνή, ὅτι τὸν Ἀλέξανδρον δοῦλος καὶ κύλιξ; ἔχει γὰρ ἐν αὑτῇ πλεῖστον ἀεὶ τὸ βασιλικόν, καὶ τοὺς παρὰ φύσιν δ̓ ἐπαιρομένους καθαιρεῖ. πολλὰ γοῦν Ἀλέξανδρος τολμηρὰ

[19] Опять же, жил-был афинский военачальник Тимофей, которому везло во всем, и он терпеть не мог, когда над ним подшучивали; и однажды он совершил какой-то дерзкий поступок против Фортуны, и, в свою очередь, ему стало не везет. Кто бы мог подумать, что цирюльник станет правителем Индии; что пастух станет царем лидийцев; что женщина станет вождем Азии; что туника и женщина станут причиной смерти Геракла; что раб и кубок станут причиной смерти Александра? Объяснение в том, что Фортуна всегда несет в себе королевскую сущность в полной мере, и она уничтожает тех, кто чрезмерно превозносит себя. Например, Александр совершил много смелых поступков —

[20] ἔπρασσεν. οὐκ ἔφερεν υἱὸς Φιλίππου λεγόμενος, τοῦ Διὸς κατεψεύδετο, τῶν Διοσκόρων κατεφρόνει, τὸν Διόνυσον ἐλοιδόρει, καίτοι γε ἀφθόνως οὕτως αὐτοῦ τοῖς δώροις χρώμενος: ἀπέκτεινε δὲ καὶ Κλεῖτον τὸν σοφεν καὶ Φιλώταν τὸν καλὸν καὶ τὸν γέροντα Παρμενίωνα καὶ τὸν διδάσκαλον Καλλισθένην καὶ Αριστοτέλην ἐμέλλησε καὶ Ἀντίπατρον ἐβουλεύσατο. τοιγαροῦν ζῶντα αὐτὸν ὁμολογεῖν

[20] он терпеть не мог, когда его называли сыном Филиппа; он лгал о Зевсе; он презирал диоскуров; он оскорблял Диониса, хотя так щедро пользовался дарами этого бога. Более того, он убил своего спасителя Клита, красавца Филоту, престарелого Пармениона, своего учителя Каллисфена; он намеревался убить Аристотеля и планировал смерть Антипатра. Поэтому Судьба заставила его еще при жизни признать, что он был человеком.

[21] ἠνάγκασεν ὅτι ἄνθρωπος ἦν. τρωθεὶς γοῦν πρὸς τοὺς φίλους, Ἀλλὰ τοῦτό γε οὐκ ἰχώρ ἐστιν, ἔφη, τὸ ῥέον, ἀλλὰ αἷμα [p. 154] ἀληθινόν. ἀποθνῄσκων δὲ καὶ πάνυ ὡμολόγησε μεγάλην τινὰ οὖσαν καὶ ἀνίκητον ὡς ἀληθῶς τὴν τύχην. ἐκεῖνος γοῦν ὁ ἐκφυγὼν καὶ τὸ Θηβαίων ὁπλιτικὸν καὶ τὸ Θεσσαλῶν ἱππικὸν καὶ τοὺς ἀκοντιστὰς Αἰτωλοὺς καὶ τοὺς μαχαιροφόρους Θρᾷκας καὶ τοὺς μαχίμους Πέρσας καὶ τὸ τῶν ἀμάχων Μήδων γένος καὶ ὄρη μεγάλα καὶ ποταμοὺς ἀδιαβάτους καὶ κρημνοὺς ἀνυπερβάτους καὶ Δαρεῖον καὶ Πῶρον καὶ πολλὰ ἄλλα ἐθνῶν καὶ βασιλέων ὀνόματα, ἐν Βαβυλῶνι

[21] Во всяком случае, когда он был ранен, он сказал своим друзьям: “Да ведь эта жидкость, которую я вижу, не ихор, а настоящая кровь!” Но, умирая, он полностью признал, что Фортуна - существо могущественное и поистине непобедимое. Во всяком случае, после бегства от фиванских гоплитов, фессалийской кавалерии, этолийских метателей копий, фракийцев с их кинжалами, воинственных персов, племени непреодолимых мидян, с высоких гор, непроходимых рек, неприступных утесов, от Дария, Поруса и многих других племен и царей, которых я мог бы назвать, наш воин погиб в Вавилоне, вдали от сражений и ран!

[22] ἄνευ μάχης καὶ τραυμάτων ὁ στρατιώτης ἔθνῃσκε. τί δὲ δεῖ λέγειν τοὺς διαδεξαμένους τὴν βασιλείαν ἢ τοὺς ἐπ̓ ἐκείνοις γενομένους καὶ τὰ ἀλαζονικὰ αὐτῶν ὀνόματα, κεραυνοὺς καὶ πολιορκητὰς καὶ ἀετοὺς καὶ θεούς; ὧν τὸν μὲν ὁ θάνατος ἤλεγξεν: ὁ δὲ ὑψηλοτέραν εὗρε τὴν τύχην, καίτοι πεζὴν δοκῶν: ὁ δὲ πολιορκητὴς Δημήτριος αἰχμάλωτος γενόμενος ἐξ οἴνου καὶ μέθης ἀτίμως ἀπέθανεν, ὑπὸ τῆς τύχης πολιορκούμενος. τί οὖν οἱ τύραννοι μέγα φρονοῦσιν ἐπὶ τοῖς τείχεσι; τί δὲ Ἀμφίων ᾄδει; τί δὲ Δηιόκης πονεῖ; τί δὲ Σεμίραμις οἰκοδομεῖ; τί δὲ ὁ Ἀπόλλων μισθαρνεῖ; τί δὲ μετὰ τοῦ λέοντος Μήλης τὸ τεῖχος περιέρχεται; κρατήσει γὰρ Μήδων Κῦρος καὶ Βαβυλωνίων Ζώπυρος καὶ Σάρδεων Μάρδος

[22] Но что следует сказать о тех, кто захватил власть в его империи, или о тех, кто последовал за ними, с их хвастливыми титулами — Громовержцы, Покорители городов, Орлы, Боги? Один из этих людей ошибся смертью; другой счел Фортуну существом более возвышенным, чем он сам, хотя и считал ее прозаиком; наш Покоритель городов Деметрий был взят в плен и умер позорной смертью от вина и пьянства, хотя Фортуна и преследовала его! Почему же тогда тираны гордятся своими бастионами? Почему Амфион поет, Дейоц трудится, Семирамида строит, Аполлон работает по найму, Мелес окружает стену своим львом? Ибо Кир покорит Мидию, Зопир - вавилонян, мардианец Сардис и конную Трою!

[23] καὶ Τροίας ὁ ἵππος. μεγάλη γὰρ ῥοπή, μᾶλλον δὲ τὸ ὅλον, εἶπέ τις, ἡ τύχη. αὕτη καὶ Πίνδαρον εὗρεν ἐκκείμενον ἐν Βοιωτίᾳ καὶ Τήλεφον ἐν Ἀρκαδίᾳ καὶ τοὺς βασιλεῖς Ῥωμαίων ἐν Ἰταλίᾳ: καὶ τῷ μὲν ἔπεμψε μελίττας, τοῖς δὲ ποιμένας, Τηλέφῳ δὲ ἔλαφον, Κύρῳ δὲ ἢ κύνα ἢ γυναῖκα. Εὐμένης ἦν ἁμαξέως υἱός, ἀλλ̓ ὅμως βασιλεὺς ἐγένετο, Ἡρακλῆς Ἀλεξάνδρου παῖς, ἀλλ̓ οὐκ ἐβασίλευσεν: ἄταφος γοῦν Ὀλυμπιάδι ἐκομίσθη, καὶ πενθήσασα αὐτὸν καὶ αὐτὴ

[23] Да, как кто-то выразился, Удача - это большая гиря на весах, или, скорее, все дело в целом. Она нашла младенца Пиндара, лежащего беззащитным, в Беотии, Телефа - в Аркадии, римских королей - в Италии; и Пиндару она послала пчел, римским царям -пастухов, Телефу - оленя, а Киру - либо собаку, либо женщину. Эвмен был сыном возчика, но, несмотря ни на что, стал царем; Геракл был сыном Александра, но царем не стал; фактически, его тело, лишенное обрядов погребения, было доставлено Олимпиаде, и после траура по нему она тоже умерла, божья мать, конечно!

[24] ἐτελεύτησεν ἡ μήτηρ τοῦ θεοῦ. Δαρείου δὲ ἡ μήτηρ καὶ Ἀλέξανδρον προσεκύνησε καὶ τὸ ἀτιμότερον Ἡφαιστίωνα. τί δὲ ὁ Λιβύων βασιλεύς; οὐ πεντακοσίας μὲν πόλεις Ῥωμαίων ἐπόρθησεν; ἐπάρας [p. 155] δὲ τὸν χιτῶνα τὸν αὑτοῦ τοῖς πολίταις ἔδειξε Ῥωμαϊκῶν σφραγίδων ἀνάπλεων, ὧν ἑκάστην εἶχεν ἀπὸ πολεμίων σκῦλον ὑπ̓ αὐτοῦ πεφονευμένων; ταῦτα δὲ πάντα δράσας ἀτίμως ἀπέθανε,

[24] Более того, мать Дария поклонилась не только Александру, но, что еще позорнее, Гефестиону. А как же царь ливийцев? Разве он не разграбил пятьсот городов римлян? Разве он не приподнял свою тунику и не продемонстрировал ее своим согражданам, наполненную римскими кольцами на пальцах, каждое из которых досталось ему в качестве добычи от врагов, которых он убил? и все же после того, как он сделал все это, он встретил позорную смерть, много борясь с Судьбой, но все напрасно.

[25] μάτην πολλὰ φιλονικήσας πρὸς τὴν τύχην. διόπερ μοι δοκοῦσιν οἱ ἄνθρωποι τὰ μεγάλα πάντα τῶν πραγμάτων ἐπιτρέπειν τῇ τύχῃ, κληρωτὰς τὰς ἀρχὰς καὶ στρατηγίας ποιούμενοι: καὶ ἀδελφοὶ κτῆσιν αὑτῶν οὕτως διανέμονται. ἔδει δὲ ἄρα καὶ τὸν Πολυνείκην, εἴπερ καλῶς ἐβουλεύετο, κλήρῳ πρὸς τὸν ἀδελφὸν περὶ τῆς βασιλείας λαχεῖν: νυνὶ δὲ αὐτός τε ἀπέθανε καὶ τὸν ἀδελφὸν προσαπώλεσεν, ἡλικίᾳ τὸ πρᾶγμα ἐπιτρέψας, οὐ τύχῃ.

[25] Мне кажется, именно поэтому мужчины вверяют все свои важные дела Судьбе, распределяя государственные должности и генеральские чины; братья также делят свое наследство таким образом. Точно так же и Полиник, если бы ему действительно был дан хороший совет, должен был бы тянуть жребий со своим братом за трон; но так получилось, что он не только сам был убит, но и уничтожил своего брата, и все потому, что он поставил вопрос о приоритете рождения, а не Состояния.

[26] κλήρῳ νῦν πεπάλαχθε διαμπερές, ὅς κε λάχῃσιν. οὗτος γάρ δὴ ὀνήσει ἐϋκνήμιδας Ἀχαιούς: καὶ ὤνησε λαχών: ὁ δὲ Ἕκτωρ ἡττήθη γνώμῃ πιστεύσας, οὐ τύχῃ. δοιοὶ γάρ τε πίθοι κατακείαται ἐν Διὸς οὔδει. θησαυροὶ μὲν εἰς ἀνθρώπους οὗτοι παρὰ θεοῖς: ταμιεύει δὲ αὐτῶν πρὸς τὸ ἐπιβάλλον ἡ τύχη καὶ ῥήτορι καὶ στρατηγῷ καὶ

[26] Теперь встряхните жребий по очереди и посмотрите, кто вытянет;

Одетым в доспехи ахейцам он поможет -

и, обратившись за помощью, он сделал это; однако Гектор потерпел поражение, потому что доверился рассудку, а не Удаче.

Ибо на пороге его Зевс поставил два кувшина.

Это сосуды для хранения человечества, находящиеся на хранении у богов; однако именно Судьба распоряжается ими в соответствии с тем, что им предназначено — оратору или полководцу, богатым или бедным, старым или молодым.

[27] πένητι καὶ πλουσίῳ καὶ πρεσβύτῃ καὶ νέῳ. Κροίσῳ δίδωσι χρυσόν, Κανδαύλῃ γυναῖκα, Πηλεῖ ξίφος, Νέστορι ἀσπίδα, Πτερέλᾳ κόμην χρυσῆν, Νίσῳ πλόκαμον πορφυροῦν, Ἀλκιβιάδῃ κάλλος, Σωκράτει δὲ φρόνησιν, Ἀριστείδῃ δικαιοσύνην, Λακεδαιμονίοις γῆν, Ἀθηναίοις θάλατταν. εἶτα ἐν μέρει τούτων μὲν ἀφείλετο, ἄλλοις δὲ ἔδωκεν. καὶ οὐδέν μοι δοκεῖ ὁ βίος τῶν ἀνθρώπων πομπῆς διαφέρειν ἐν ταῖς ἡμερησίαις μεταβολαῖς. [p. 156]

[27] Крезу она дарит золото, Кандавлу жену, Пелею меч, Нестору щит, Птереле золотые локоны, Найсу пурпурную прядь, Алкивиаду красоту, Сократу мудрость, Аристиду прямоту, спартанцам землю, афинянам море. Затем, в свою очередь, она берет у них и отдает другим. И мне кажется, что жизнь человека в ее повседневных превратностях ничем не отличается от процессии.

ШЕСТЬДЕСЯТ ПЯТАЯ БЕСЕДА: О СУДЬБЕ (III)

ΠΕΡΙ ΤΥΧΗΣ ΤΡΙΤΟΣ.

ШЕСТЬДЕСЯТ ПЯТАЯ БЕСЕДА: О СУДЬБЕ (III)

Это эссе посвящено несправедливости человеческого поведения по отношению к Фортуне. В отличие от двух предшествующих ему эссе о Судьбе, кажется, нет веских причин сомневаться в его подлинности; однако есть признаки, указывающие на то, что его нынешняя форма отличается от той, в которой оно было составлено. Автор, по-видимому, повторяется до такой степени, что этого нельзя ожидать в столь кратком сочинении. Кроме того, время от времени упускаются те частицы и формулы, которые обычно использовались Дионом и другими греческими авторами для обозначения перехода и связывания аргументации воедино, например,, в начале нового абзаца в § 7 и в начале §§ , , и . С другой стороны, γὰρ, которое встречается в начале нового абзаца в § 4, кажется настолько необоснованным в этой ситуации, что Виламовиц предложил вычеркнуть его. Принимая во внимание эти явления, вполне вероятно, что перед нами не одно объединенное сочинение, а скорее набор отрывков, взятых из различных контекстов и здесь собранных вместе из-за их общей темы. Возможно, что редактор Дио хотел таким образом сохранить отрывки из ныне утерянных для нас произведений, которые он счел заслуживающими внимания; хотя сам Дио, возможно, для собственного удобства сгруппировал вместе абзацы по смежным темам. Стоит отметить, что отрывки, которые были процитированы как отмеченные асиндетоном, имеют признаки проемии. Для более полного обсуждения общей проблемы см. фон Арним, Дио фон Пруса 268-271.

[1] Οἱ σφόδρα τῇ τύχῃ πεπιστευκότες καὶ τῇ παρουσίᾳ ταύτης ἐπαιρόμενοι δοκοῦσί μοι κάλλιστα συνηγορεῖν αὐτῇ καὶ παρασκευάζειν ὅπως ἐπειδὰν μεταπέσῃ, μηδεὶς αὐτῇ μέμφηται. τοὐναντίον γὰρ ἅπαντες τῇ βαρύτητι τῶν εὐτυχούντων δυσχεραίνοντες καὶ τὴν ὕβριν αὐτῶν μεμισηκότες ὅταν καταλίπῃ τινὰ αὐτῶν, ἐπαινοῦσι καί φασι δικαίαν αὐτοῖς γεγονέναι τὴν μεταβολήν. δεῖ δὲ τοὺς νοῦν ἔχοντας οὕτως χρῆσθαι τοῖς αὐτομάτοις ἀγαθοῖς ὥστε ὑπαρχόντων μὲν αὐτῶν μηδένα ἐγκαλεῖν, ἐὰν δὲ παύσηταί ποτε,

Шестьдесят пятая беседа: О судьбе (III)

Те, кто во многом полагался на Удачу и радуется ее присутствию, являются, как мне кажется, ее самыми эффективными защитниками и гарантируют, что, когда бы она ни изменилась, никто не осудит ее за это. Ибо, напротив, все люди, испытывая отвращение к агрессивности тех, кто наслаждается удачей, и возненавидев их наглость, как только Удача покидает кого-либо из них, аплодируют и заявляют, что перемена судьбы, которую они пережили, заслужена. Более того, разумные люди должны так использовать благословения, которые приходят к ним незаслуженно, чтобы, пока они существуют, никто не мог их порицать, а если однажды им придет конец, никто не мог этому радоваться.

[2] μηδένα ἐφήδεσθαι. τῷ παντὶ γὰρ κρεῖττόν ἐστιν ἐνδεῶς πράττοντα ἀγαπᾶσθαι καὶ δοκεῖν πᾶσι παρὰ τὴν ἀξίαν ἀπαλλάττειν ἢ τοὐναντίον εὐτυχοῦντα μισεῖσθαι καὶ προσέτι καὶ τῇ τύχῃ γίγνεσθαι βλασφημίας αἴτιον, ὡς τοὺς πονηροὺς ἀντὶ τῶν χρηστῶν εὐεργετεῖν προαιρουμένῃ. οἱ μὲν οὖν πολλοὶ τῶν ἀνθρώπων τοὺς βαρέως χρωμένους τοῖς ἐκ τῆς τύχης ὑπάρχουσι πονηροὺς μὲν εἷναί φασι καὶ τῶν ἀγαθῶν ἀναξίους, οὐ μὴν ἀτυχεῖς γε εἰώθασι λέγειν: ἐμοὶ δὲ τοὐναντίον οὗτοι δοκοῦσι πάντων ἀτυχέστατοι καθεστηκέναι.

[2] Ибо в целом лучше, чтобы человек был в стесненных обстоятельствах, но его любили, и чтобы все считали, что он получает меньше, чем ему полагается по заслугам, чем, напротив, чтобы он был преуспевающим, но ненавидимым, и, кроме того, стал поводом для богохульных поношений Фортуны за то, что она предпочитает приносить пользу злым, а не добрым. И хотя большинство людей говорят, что те, кто неумело пользуется дарами Судьбы, порочны и недостойны ее благословений, они, конечно, как правило, не называют их несчастными; однако мне, напротив, кажется, что такие люди стали самыми несчастными из всех.

[3] τὸ γὰρ ἐκ τῶν νομιζομένων ἀγαθῶν μηδενὸς χρηστοῦ, βλασφημίας δὲ καὶ μίσους ἀπολαύειν πρὸς τῷ τὴν αὑτοῦ κακίαν γνωριμωτέραν πᾶσι ποιεῖν, πῶς οὐχὶ μεγάλη καὶ φανερὰ δυστυχία; διόπερ οἶμαι τοῖς ἀνοήτοις λυσιτελεῖ τῷ παντὶ μᾶλλον ἐνδεῶς πράττειν καὶ μήτε ἐξουσίας μήτε πλούτου μήτε τῶν τοιούτων μηδενὸς τυγχάνειν. ταπεινοὶ μὲν γὰρ ὄντες λανθάνειν τοὺς πολλοὺς ἔμελλον, ὁποῖοι κατὰ τρόπον ὑπάρχουσιν, ἀρθέντες δὲ ὑπὸ τῆς

[3] Ибо, когда из того, что обычно считается благословением, человек не пожинает ничего хорошего, а скорее поношение и ненависть, помимо того, что делает свое собственное нечестие более печально известным для всего мира, как это может быть чем угодно, кроме великого и заметного несчастья? И поэтому, на мой взгляд, для тех, кому не хватает интеллекта, во всех отношениях выгоднее находиться в стесненных обстоятельствах и не приобретать ни власти, ни богатства, ни чего-либо подобного вообще. До тех пор, пока они занимали низкое положение, большинство людей были бы неспособны осознать свой истинный характер, тогда как если бы их возвысила Удача, их злодейство стало бы заметным.

[4] τύχης ἐπίσημον τὴν πονηρίαν ἔσχον. ὥσπερ οὖν τοῖς τὸ σῶμα φαύλως διακειμένοις βέλτιον καθ̓ αὑτοὺς ἀποδύεσθαι καὶ μηδέποτε εἰς τὸ κοινόν, ὅπως μηδένα ἔχωσι τῆς περὶ τοῦτο αἰσχύνης μάρτυρα: τὸν αὐτὸν οἶμαι τρόπον, οἷς συμβέβηκε τὴν ψυχὴν ἀγεννῆ [p. 157] καὶ μοχθηρὰν ὑπάρχειν, λυσιτελὲς ἂν εἴη δήπου ἐν ἀγνοίᾳ τοῦ βίου καὶ σκότει τῆς τύχης διατελεῖν. — ἀδίκως γάρ μοι δοκοῦσιν οἱ πολλοὶ τῶν ἀνθρώπων τῆς τύχης κατηγορεῖν, ὡς οὐδὲν ἐχούσης βέβαιον οὐδὲ πιστόν, ἀλλὰ ταχὺ δὴ μάλα, οἷς ἂν παρῇ, τούτους καταλειπούσης

[4] Соответственно, точно так же, как тем, чьи тела находятся в плохом состоянии, лучше раздеваться наедине, а не публично, чтобы у них не было свидетелей их стыда в этом отношении, точно так же, я полагаю, те, чьим несчастьем было обладать постыдной и развращенной душой, несомненно, сочли бы в своих интересах оставаться незаметными в отношении своей жизни и неясными в отношении своего состояния.

Мне кажется несправедливым, что большинство мужчин обвиняют Фортейн на том основании, что у нее нет стабильности или надежности, но она слишком быстро покидает тех, кого навещает, и переходит к другим.

[5] καὶ μεθισταμένης πρὸς ἑτέρους. εἰ μὲν γὰρ καλῶς ἦν ἰδεῖν χρωμένους ὡς τὸ πολὺ τοῖς παῤ αὐτῆς ἀγαθοῖς τοὺς λαμβάνοντας καὶ μὴ τοὐναντίον εὐθὺς ὕβρεως καὶ μισανθρωπίας καὶ θρασύτητος ἐμπιμπλαμένους, οὐκ ἂν ὀρθῶς ἐποίει μὴ τοῖς αὐτοῖς παραμένουσα: νῦν δὲ οἶμαι προαιρεῖται μὲν εὐεργετεῖν ἕκαστον ὡς χρηστὸν καὶ τῶν παῤ αὐτῆς δωρεῶν ἄξιον, ἐπειδὰν δὲ φαῦλον αἴσθηται καὶ ταπεινόν, καταισχύνοντα τὴν εὔνοιαν τὴν παῤ αὐτῆς, εἰκότως ἀφίσταται καὶ ζητεῖ πάλιν ἄλλον, ἐὰν ἄρα ἐπιεικέστερον

[5] Ибо, если бы мы могли заметить, что получатели ее благословений по большей части честно пользовались ими, а не, напротив, немедленно наполнялись высокомерием, недоброжелательностью и бесстыдством, Фортуна поступила бы неправильно, если бы не оставалась с теми же людьми; но как это есть, я полагаю, она в каждом случае выбирает благо человеку, потому что она считает его хорошим человеком и достойным ее даров, но когда она обнаруживает, что он подлый и низменный, позорящий ее доброжелательность, она с полным основанием оставляет его и, в свою очередь, ищет кого-то другого, надеясь найти кого-то более благородного.

[6] εὑρεῖν δύνηται. πονηρῶν δὲ τῶν πλείστων ὑπαρχόντων καὶ τῆς ἀνθρωπίνης φύσεως σπανίως τινὰ φερούσης ἐπιτήδειον εὖ πράττειν, ἐξ ἀνάγκης συνεχεῖς ποιεῖται τὰς μεταβολάς, πολὺ δὲ μᾶλλον διὰ τὴν ἡμετέραν ἢ τὴν αὑτῆς φύσιν. ἔστι δὲ ἄτοπον, εἴ τις αὐτὸς μὲν ἕκαστος οὐ δύναται φέρειν ἐνίους τῶν εὐτυχούντων, ἀλλὰ μικρὸν χρόνον ὁμιλήσας ἀφίσταται, καὶ μᾶλλον αἱρεῖται τὴν αὑτοῦ πενίαν ὅπως ἂν ἐνδέχηται φέρειν ἢ φορτικῶν καὶ ἀνοήτων ἀνέχεσθαι τρόπων: τὴν δὲ τύχην, θεὸν οὖσαν, ἀξιοῖ τοῖς αὐτοῖς τούτοις συζῆν ἄχρι παντὸς καὶ πολλάκις ὑβριζομένην ὕβρεις δεινὰς

[6] Но поскольку большинство людей порочны, а человеческая природа редко производит на свет кого-либо, способного наслаждаться процветанием, Фортуна должна постоянно меняться, и скорее из-за нашей природы, чем из-за ее собственной. И все же странно, что тот, кто сам не может выносить тех, кто пользуется благосклонностью Фортуны, но кто после краткого общения покидает их и предпочитает переносить свою бедность, насколько это возможно, вместо того, чтобы мириться с дешевыми и бессмысленными манерами, тем не менее ожидает, что Фортуна, какой бы богиней она ни была, будет жить с этими же людьми вечно и, хотя часто подвергается возмутительным оскорблениям, останется с совершенно никчемным рабом!

[7] παραμένειν ἀνδραπόδῳ μηδενὸς ἀξίῳ. παρὰ γὰρ τῶν πλουσίων εἰς μὲν τοὺς συμβιοῦντας ἀνθρώπους ἡ ὕβρις ἐστὶ λοιδορία, προπηλακισμός, κατάγελως, τὸ πληγῆναι πολλάκις, εἰς δὲ τὴν τύχην αὐτὴν ὑπερηφανία, βαρύτης, μικρολογία. — ἀδικώτατά μοι δοκοῦσιν ἐγκαλεῖν οἱ πολλοὶ τῇ τύχῃ. νῦν μὲν γὰρ αὐτὴν αἰτιῶνται, φάσκοντες ἄπιστον εἶναι καὶ μηδὲν ἔχειν βέβαιον. εἰ δ̓ [p. 158] ἀεὶ τοῖς αὐτοῖς παρέμενεν, οὐκ ἔστιν ὅπως οὐχὶ τῷ παντὶ μείζονος καὶ δικαιοτέρας ἐτύγχανε κατηγορίας. ὅπου γὰρ νῦν ὁρᾶτε τοὺς εὖ πράττοντας οὕτως ὄντας πονηροὺς καὶ βαρεῖς, καὶ ταῦτα τοῦ μέλλοντος ὑπάρχοντος ἀδήλου, πόσης ἂν οἴεσθε αὐτοὺς ὑπερηφανίας καὶ σκαιότητος εἶναι μεστούς, εἰ καθόλου μὴ τὴν ἐλπίδα τῆς μεταβολῆς ὑφεωρῶντο;

[7] Ибо факт заключается в том, что дерзость, проявляемая богатыми по отношению к людям, с которыми они живут, состоит из оскорбительных высказываний, оскорблений, насмешек и часто ударов, но по отношению к самой Фортуне это высокомерие, резкость, придирчивость.

Мне кажется, самыми несправедливыми обвинения, которые большинство людей выдвигают против Fortune. Ибо как бы то ни было, они обвиняют ее в ненадежности и полном отсутствии постоянства. Однако, если бы она всегда оставалась с одними и теми же людьми, она неизбежно навлекла бы на себя гораздо более серьезное и оправданное обвинение. Ибо, когда вы теперь видите, что преуспевающие люди так низки и неприятны, даже несмотря на то, что их ожидает неопределенность, каким высокомерием и хамством, по вашему мнению, они были бы полны, если бы совсем не опасались перемен?

[8] φασὶ πολλοὶ τὴν τύχην ἄκριτον εἶναι καὶ πονηροῖς ἀνθρώποις προσμένειν, τῶν χρηστῶν δὲ ἀμελεῖν, ὅταν ὁρῶσι τοὺς ἠξιωμένους τῶν παῤ ἐκείνης ἀγαθῶν βαρεῖς ὄντας καὶ δυσχρήστους καὶ ἀγεννεῖς. δοκεῖ δέ μοι ἡ τύχη πρὸς αὐτοὺς δίκαια ἂν εἰπεῖν ὅτι φύσει φιλάνθρωπος οὖσα ἀεί τισι πάρεστιν ἡμῶν, οὐχ αἱρουμένη τοὺς ἀξίους οὐδὲ τοὺς πονηρούς, ἀεὶ δὲ οἵοις ἂν αὐτοῖς παραγένηται, τοιούτους αὐτοὺς ὄντας ἐξελέγχεσθαι. δεῖν οὖν τὴν αὑτῶν αἰτιᾶσθαι φύσιν, μὴ τὴν ἐκείνης, ὅτι τοιοῦτοι καθεστήκασιν,

[8] Многие обвиняют Фортуну в отсутствии дискриминации и в том, что она остается с плохими людьми, но пренебрегает хорошими, когда они замечают, что те, кого сочли достойными ее благосклонности, неприятны, с ними трудно иметь дело и они неблагородны. Но мне кажется, что Фортуна могла бы справедливо сказать им, что, будучи от природы доброжелательной, она всегда помогает некоторым из нас, не выбирая ни достойных, ни низменных, но что неизменно характер, который они имеют, когда она приходит к ним, - это тот характер, который они проявляют, когда применяется моральный тест; и что поэтому они должны винить свою собственную природу, а не ее,

[9] ὥστε ὁ μὲν ἐνδεῶς ἔτι πράττων εὐθὺς ἄξιος εἶναι δοκεῖ βέλτιον ἀπαλλάττειν, ὅτῳ δ̓ ἂν ὑπάρξῃ τὰ παῤ αὐτῆς ἀγαθά, εὐθὺς μοχθηρὸς πέφηνεν. ἔστι γὰρ ὅμοιον ὥσπερ εἴ τις, ἀγγείων πολλῶν ὄντων, μηδενὸς δὲ ὑγιοῦς, τὸν εἰς αὐτὰ ἐγχέοντα ψέγοι βλέπων ῥέον ἀεὶ τὸ πληρούμενον. εἴποι γὰρ ἄν, Ἀλλ̓ ἔστι πάντα τοιαῦτα: ἕως δ̓ ἂν ᾖ κενά, λανθάνει.

[9] поскольку она устроена так, что тот, у кого дела идут несколько плохо, сразу же кажется достойным лучшей доли, в то время как тот, кто получает ее благосклонность, оказывается лжецом. Да, это очень похоже на то, как если бы, имея несколько сосудов и ни один из них не был исправным, кто-то придрался бы к человеку, наливающему в них жидкость, увидев, что какой бы сосуд ни наполнялся, он протекает. Ибо человек мог бы сказать: “Да ведь они все такие; однако, пока они пусты, это остается незамеченным”.

[10] θαυμάζω πῶς ποτε οἱ πολλοὶ τὴν τύχην φασὶν ἐπικίνδυνον εἶναι καὶ μηδὲν τῶν παῤ αὐτῆς ὑπάρχειν βέβαιον. ἐκείνη γὰρ ἐπειδάν τινι δῷ τὰ παῤ αὑτῆς ἀγαθά ῾ταῦτα δ̓ ἐστὶ χρήματα, ἰσχύς, δόξα, τιμαἴ τούτοις οὐδένα κωλύει χρῆσθαι κατὰ τρόπον καὶ νὴ Δία γε εἰς τἀσφαλὲς αὑτοῖς κατατίθεσθαι, λέγω δὲ οὐκ εἰς τὴν οἰκίαν ἔνδον οὐδ̓ εἰς τὸ ταμιεῖον οὐδὲ κλεῖς ἐφιστάντας καὶ [p. 159] μοχλούς ῾οὐ φυλάττεται γὰρ ὑπὸ τούτων οὐδὲν τῶν παῤ αὐτῆς᾿ ἀλλ̓ εἰς εὔνοιαν ἀνθρώπων, πατρίδος εὐεργεσίαν, φίλων βοήθειαν.

[10] Интересно, почему в мире большинство людей говорят, что Фортуна ненадежна и что ни на один из ее даров не следует полагаться. Ибо всякий раз, когда она дарит кому—либо свои блага — богатство, власть, славу, почести, — она никогда не мешает ему использовать их надлежащим образом или, клянусь Небом, хранить их в безопасности для себя; и я не имею в виду закрытое помещение в доме или на складе, или хранение их под замком — ибо ни один из ее даров не защищен этими вещами, - а скорее хранит их в знак доброй воли по отношению к человечеству, в служении своей стране, в помощи друзьям.

[11] οὐκοῦν οὐδέποτε αὐτοὺς οὐδὲν ἀφείλετο ἡ τύχη τοὺς γε ἅπαξ κτησαμένους τῶν οὕτως ἀποκειμένων. οὗτοι γάρ εἰσι θησαυροὶ βέβαιοι καὶ πᾶσι φανεροὶ τῶν αὐτομάτως περιγιγνομένων. ἐὰν δέ τις λαβὼν ῥίψῃ ἢ καὶ νὴ Δία κακῶς θῇ, θύραις

[11] Несомненно, удача никогда не отнимает у тех, кто однажды приобрел ее, ничего из припасенного таким образом. Ибо это надежные хранилища, видимые всем, где хранятся неожиданные доходы от Удачи. Однако, если, получив их, мужчина растрачивает их впустую или даже, клянусь Небом, кладет не на то место, доверяя дверям, печатям и замкам, я полагаю, что их потерю уже нельзя приписать ей.

[12] καὶ κλεισὶ πιστεύων, οὐκέτ̓ οἶμαι δἰ ἐκείνην ἀπόλλυνται. σφόδρα δὲ καὶ τοῦτο ἄτοπον: πρὸς γὰρ τῷ πολλὰ βλασφημεῖν διὰ λόγων κατὰ τῆς τύχης ἔτι καὶ πλάσται καὶ γραφεῖς αὐτὴν λοιδοροῦσιν, οἱ μὲν ὡς μαινομένην καὶ διαρρίπτουσαν γράφοντες, οἱ δὲ ἐπὶ σφαίρας βεβηκυῖαν, ὡς οὐκ ἀσφαλῶς οὐδὲ ἀκινδύνως ἐρηρεισμένην, δέον ἡμᾶς αὐτοὺς τοιούτους πλάττειν καὶ γράφειν τοὺς ἐμπλήκτως καὶ κακῶς πᾶσι χρωμένους καὶ μὰ Δία γε οὐκ ἐπὶ σφαίρας, ἀλλ̓ ἐπ̓ ἀνοίας ἑστηκότας, καὶ μὴ μάτην τῇ τύχῃ μέμφεσθαι.

[12] И вот еще что очень странно; помимо множества словесных богохульств в адрес Фортуны, скульпторы и художники также поносят ее, некоторые представляют ее сумасшедшей и безрассудно разбрасывающей свои дары, некоторые — стоящей на шаре, как бы говоря, что у нее нет надежной опоры, тогда как мы сами должны лепить или рисовать подобным образом, поскольку мы относимся ко всему безумно и порочно — и, клянусь Небом, не стоя на шаре, а скорее по глупости - вместо того, чтобы праздно придираться к Фортуне.

[13] περὶ πάντων μέν, ὡς εἰπεῖν, οἱ πολλοὶ τῶν ἀνθρώπων οὐκ ὀρθῶς ὑπολαμβάνουσι, μάλιστα δὲ τὴν ὑπὲρ τῆς τύχης δόξαν ψευδῆ καὶ πεπλανημένην ἔχουσιν. φασὶ γὰρ αὐτὴν διδόναι μὲν τοῖς ἀνθρώποις τἀγαθά, ῥᾳδίως δὲ ἀφαιρεῖσθαι: καὶ διὰ τοῦτο ὡς ἄπιστον βλασφημοῦσι καὶ φθονεράν. ἐγὼ δὲ οὐ διδόναι φημὶ

[13] В то время как практически по каждому вопросу большинство мужчин делают неверные предположения, мнение, которого они придерживаются относительно Удачи, особенно ложно и ошибочна. Ибо они говорят, что, хотя она и дает человечеству все хорошее, она легко отнимает это снова; и по этой причине они клевещут на нее как на ненадежную и ревнивую. Но я утверждаю, что на самом деле Фортуна не дает ничего из этого, как думает большинство мужчин.

[14] τὴν τύχην τούτων οὐδέν, ὧν οἱ πολλοὶ νομίζουσιν. ᾧ γὰρ κύριος ἕκαστος γίγνεται τῶν ὑπαρχόντων καὶ δἰ οὗ μόνου κεκτῆσθαι τἀγαθὰ ἀσφαλῶς ἔστιν, οὐ δίδωσιν αὐτοῖς μετὰ τῶν χρημάτων καὶ τῆς δόξης καὶ τῆς δυνάμεως. τοῦτο δέ ἐστιν οὗ χωρὶς οὐκ ἔστιν οὐδὲ τῶν ἄλλων ἔχειν οὐδέν, οἴεσθαι μέντοι καὶ ἀπατᾶσθαι. καθάπερ οὖν οὐδὲ ἡμεῖς, ὅταν εἰς τὴν οἰκίαν τινὰ εἰσαγάγωμεν ἢ τὸ χωρίον ἢ σκεύη τινὰ παράσχωμεν, εὐθὺς κύριον ἐκείνων τοῦτον ἀπεδείξαμεν, ἂν μὴ προσῇ τὸ μετὰ ἀσφαλείας τινὸς καὶ γράμματος, [p. 160] οὕτω καὶ ἡ τύχη κύριον οὐδένα ποιεῖ τῶν ὑφ̓ αὑτῆς διδομένων, ἐὰν μὴ προσῇ τὸ μετὰ νοῦ καὶ φρονήσεως τινὰ λαμβάνειν.

[14] Ибо то, что дает каждому человеку контроль над своим имуществом и благодаря чему только можно надежно владеть своим имуществом, она не дарует им вместе с их богатством, славой и властью. Нет, это та вещь, без которой невозможно обладать ничем другим, а можно только воображать, что обладаешь, и быть жертвой заблуждения. Например, точно так же, как когда мы приводим кого-либо в наш дом или на нашу ферму или когда мы предоставляем определенное оборудование, мы сами не назначаем его немедленно хозяином над этими вещами, если только в сделку не включена какая-либо письменная гарантия, так и Фортуна не делает кого-либо хозяином предлагаемых ею вещей, если к дарению не прилагается условие, что они принимаются с умом и здравым смыслом.

[15] οἱ μὲν πολλοὶ τῶν ἀνθρώπων εἰώθασιν εὐδαιμονίζειν εὐθὺς οἷς ἂν ὁρῶσι τὰ παρὰ τῆς τύχης ὑπάρχοντα, ὥσπερ τοῖς πλέουσι συνήδονται πνεῦμα ὁρῶντες ἐπέχον, οὐκ εἰδότες οὔτ̓ εἰ φορὸν αὐτοῖς τοῦτό ἐστιν οὔτ̓ εἰ κυβερνήτην ἔχουσιν ἔμπειρον. ἐγὼ δ̓ οἶμαι τότε δεῖν μακαρίους κρίνειν τοὺς ἐν ἀφθόνοις ὄντας τοῖς παρὰ τῆς τύχης, ὅταν αὐτοῖς καὶ τὸ φρονεῖν παρῇ. καθ̓ αὑτὰ γὰρ ταῦτα δηλονότι εἰ τοῖς ἀνοήτοις γένοιτο κινδύνου καὶ δυστυχίας αἴτια.

[15] Большинство людей, конечно, имеют обыкновение немедленно поздравлять тех, кого они видят наделенными подарками Судьбы, подобно тому, как люди радуются вместе с людьми в море, когда замечают, что у них дует бриз, хотя они не знают ни о том, благоприятен ли им этот бриз, ни о том, есть ли у них опытный рулевой. Но что касается меня, я считаю, что самое время судить об удачливости тех, кто в изобилии окружен дарами Судьбы, когда у них тоже есть благоразумие. Ибо очевидно, что эти дары сами по себе, если бы они стали достоянием глупцов, могли бы стать источником опасности и бедствий.

ШЕСТЬДЕСЯТ ШЕСТАЯ БЕСЕДА: О РЕПУТАЦИИ

ΠΕΡΙ ΔΟΞΗΣ ΠΡΩΤΟΣ.

ШЕСТЬДЕСЯТ ШЕСТАЯ БЕСЕДА: О РЕПУТАЦИИ

Тема этой Беседы - непостоянство толпы и глупость тех, кто стремится завоевать ее расположение. Дио считает тех, кто поддается этому честолюбию, жертвами заблуждения. Общественные почести, к которым они стремятся, не имеют реальной пользы и покупаются слишком высокой ценой, иногда доводящей до разорения тех, кто стремится их достичь. Более того, стремящийся к народному признанию жертвует своей независимостью. За ним следят, чтобы он устроил свою жизнь в соответствии с прихотями тех, чьей благосклонности он добивается — что само по себе невыполнимая задача, — и он пресмыкается перед враждебной критикой как граждан, так и иностранцев. Независимо от того, какой образ жизни изберет человек, он обязательно будет оклеветан. Следовательно, разумная политика состоит в том, чтобы закалить себя против критики, другими словами, занять позицию философа.

Арним утверждает, что Дискурс первоначально закончился на середине § 26, и что то, что следует далее, было добавлено редактором Dio, который, наткнувшись на три отрывка схожего содержания, решил сохранить их, включив в Дискурс. Он склоняется к этой мысли присутствия в разделе указанных предложение, начинающееся τί δεῖ ἐπιθυμεῖν δόξης, который, как полагают, образуют логическую близко. Он мог бы найти дополнительную поддержку своей вере в том факте, что начало каждого из последующих отрывков отмечено асиндетоном. Все три напоминают вступительные параграфы "Изгнания". Сохранившаяся работа Дио раскрывает другие примеры существования различных версий общей темы, что, по-видимому, свидетельствует о его практике произносить данную речь более одного раза.

Peculiar interest attaches to the present Discourse because of an allusion in § 6: ἔτι δὲ ἰδεῖν ἔστιν οἰκίαν συντριβεῖσαν πλουσιωτέραν ἐκείνης διὰ γλῶτταν καὶ νὴ Δία ἑτέραν κινδυνεύουσαν. Арним полагает, что упомянутые там два “дома” были соответственно домом Нерона, чьи притязания как певца (διὰ γλῶτταν) приписываются его падению, и домом Домициана, убийство которого здесь предсказано. Арним отмечает, что к концу карьеры Домициана такие предсказания были актуальны, о них знал даже сам император, и он указывает, что Аполлоний Тианский смог объявить в Эфесе об убийстве Домициана в тот самый момент, когда это происходило в Риме! Если рассуждения Арнима верны, то нашу Беседу можно с уверенностью датировать незадолго до смерти Домициана, когда Дион все еще находился в изгнании.

[1] Εἰσί τινες, οἳ τοὺς μὲν φιλαργύρους ἢ φιλόψους ἢ οἰνόφλυγας ἢ περὶ γυναῖκας ἢ παῖδας ἐπτοημένους ἀσώτους ἀποκαλοῦσι καὶ δυστυχεῖς, καὶ τούτων ἕκαστον ἡγοῦνται τὸ μέγιστον ὄνειδος, τοὺς δὲ φιλοτίμους καὶ φιλοδόξους τοὐναντίον ἐπαινοῦσιν, ὡς λαμπρούς: ὥστε καὶ αὐτὸς ἕκαστος ὀψοφαγῶν μὲν ἢ πίνων ἢ ἐρῶν τινος αἰσχύνεται καὶ περιστέλλει τὴν ἀκρασίαν, δοξοκοπῶν δὲ καὶ φιλοτιμούμενος οὐδένα ἀνθρώπων βούλεται λανθάνειν, ἀλλὰ ἐν

Шестьдесят шестая беседа: О репутации

Есть те, кто клеймит как распутных и неудачливых таких людей, которые жаждут денег, или лакомств, или вина, или которые воспламенены вожделением к женщинам или мальчикам, и они считают каждый из этих пороков величайшим позором, но тем, кто жаждет отличия и репутации, напротив, они аплодируют, считая их выдающимися; и поэтому, хотя каждый по своей воле, будь то гурман, пьяница или любовник кого-либо, испытывает стыд и пытается скрыть свою несдержанность, все же, стремясь к репутации и отличию, он не делает этого. он хочет скрыться от глаз любого человека на земле, но предпочитает продолжать свои поиски в открытую.

[2] τῷ μέσῳ ταῦτα ποιεῖ. τῶν γὰρ πολλῶν ἕκαστος εὐφημεῖ τὴν τοιαύτην νόσον, λυσιτελεῖν ἡγούμενος αὑτῷ. καὶ δημοσίᾳ σχεδὸν αἱ πόλεις ἅπασαι δελέατα ἐξευρήκασι παντοῖα τοῖς ἀνοήτοις, στεφάνους καὶ προεδρίας καὶ κηρύγματα. τοιγαροῦν ἤδη τινὰς τούτων ἐπιθυμοῦντας ἀθλίους καὶ πένητας ἀπέδειξαν, οὐδὲν ὀρέγοντες μέγα οὐδὲ οὐδὲ θαυμαστόν, ἀλλ̓ ἐνίους ἀπὸ θαλλοῦ περιάγοντες, ὥσπερ τὰ πρόβατα, ἢ στέφανόν τινα ἢ ταινίαν ἐπιβάλλοντες. οὐκοῦν ὁ τοιοῦτος, ἐξὸν αὐτῷ μυρίους, εἰ ἐθέλοι, στεφάνους προῖκα ἔχειν, οὐ μόνον ἐλαίας ἢ δρυός, ἀλλὰ καὶ κιττοῦ καὶ μυρρίνης, πολλάκις [p. 161] τὴν οἰκίαν ἀπέδοτο καὶ τὰ χωρία, καὶ μετὰ ταῦτα περιέρχεται πεινῶν καὶ φαῦλον τριβώνιον ἔχων. ,ἀλλὰ κηρύττεται, φησίν, ὑπὸ

[2] И неудивительно, ибо среди людей в целом каждый хорошо отзывается об этом типе заболевания, считая его выгодным для себя. Более того, официальным актом практически все штаты изобрели всевозможные приманки для простаков — короны, передние сиденья и публичные воззвания. Соответственно, в некоторых случаях люди, которые жаждали этих вещей, на самом деле становились несчастными и низводились до нищенства, хотя государства вообще не представляли перед собой ничего великого или чудесного, но в некоторых случаях водили своих жертв с веточкой зелени, как люди водят скот, или надевали им на головы корону или ленту. Поэтому, хотя такой глупец, как этот, при желании мог бы получить за просящего любое количество крон, не только оливковых или дубовых, но даже плющовых или миртовых, часто он продает свой дом и свои земли и с тех пор ходит голодный и одетый в поношенный плащ. Ах, но, говорит он, его имя публично провозглашается его согражданами — точно так же, как имя беглого раба!

[3] τῶν πολιτῶν.᾿ ὥσπερ ἀπολωλὸς ἀνδράποδον. οὐκοῦν εἰκότως χρῶνται πρὸς τὰς χειροτονίας τῷ τῆς ἐλαίας θαλλῷ διὰ τὸ φύσει πικρὸν ὑπάρχειν. τοὺς δοξοκόπους ἐκβάλλουσιν ἐκ τῶν ἀγορῶν οἱ δῆμοι κραυγῇ καὶ ψόφῳ, καθάπερ οἶμαι τοὺς ψᾶρας οἱ γεωργοί. κἀκεῖνοι μὲν μεθίστανται πρὸς ὀλίγον: τοῖς δὲ οὐκ ἔστιν εἰς οὐδὲν ἔτι τῶν ἰδίων ἐπάνοδος, ἀλλὰ περιίασι μικρὸν ὕστερον πτωχοί, καὶ οὐδεὶς ἂν προσαγορεύσειεν ἰδὼν ἔτι τῶν πρότερον

[3] Поэтому люди не без оснований используют в связи с голосованием, принятым в Ассамблее, оливковую ветвь из-за ее природной горечи! Ибо искателей дурной славы демократические страны с криком и матом изгоняют со своих полей, точно так же, как, мне кажется, фермеры изгоняют скворцов. Более того, хотя скворцы и удаляются на некоторое время, искатели дурной славы никогда больше не смогут вернуться к тому, что когда-то принадлежало им, более того, некоторое время спустя они ходят как нищие, и никто из тех, кто раньше был готов разразиться криками, приветствуя их, если увидит.

[4] διαρρηγνυμένων. τοσαύτη δ̓ ἐστὶν ἡ τοῦ τύφου δύναμις ὥστε παρὰ μὲν τῶν βαφέων ἀγοράσεις δυοῖν μνῶν ἢ τριῶν καλὴν πορφύραν: δημοσίᾳ δ̓ εἰ ἐθέλοις, πολλῶν πάνυ ταλάντων ὤνιος. καὶ τὰς μὲν ἐκ τῆς ἀγορᾶς ταινίας ὀλίγων δραχμῶν, τὰς δὲ ἐκ τῆς ἐκκλησίας πολλάκις ἁπάσης τῆς οὐσίας. καὶ τοὺς μὲν ἐπὶ τῆς ἀγορᾶς κηρυττομένους ἀθλίους πάντες νομίζουσι, τοὺς δ̓ ἐν τῷ θεάτρῳ μακαρίους: καὶ τούτους μὲν κηρύττεσθαί φασιν, ἐκείνους δὲ ἀποκηρύττεσθαι, δῆλον ὅτι παρὰ μίαν συλλαβὴν γιγνομένης τῆς

[4] Однако очарование этого увлечения таково, что, хотя вы и купите у красильщиков за две или три мины красивую пурпурную мантию, если вы пожелаете получить ее в качестве общественной награды, это обойдется вам в очень много талантов. Опять же, хотя вы купите ленты на рыночной площади за несколько драхм, ленты из Собрания часто будут стоить вам всего вашего состояния. Более того, в то время как люди, которых выставляют на продажу на рыночной площади, все считают несчастными, тех, кого выставляют на продажу в театре, они считают счастливчиками; кроме того, они утверждают, что последних оплакивают, первых порицают, и единственный слог, очевидно, составляет единственное различие!

[5] διαφορᾶς. οὕτω δὲ πάνυ τῶν ἀνθρώπων κατεφρόνησαν οἱ πρότερον καὶ τὴν εὐήθειαν αὐτῶν συνεῖδον ὥστε ὑπὲρ τῶν μεγίστων πόνων καὶ πληγῶν φύλλα προύθεσαν. ἀλλ̓ ὅμως εἰσὶν οἱ χάριν τούτων ἀποθνῄσκειν αἱρούμενοι. τῶν δὲ αἰγῶν οὐκ ἂν οὐδεμία κατακρημνίσειεν αὑτὴν κοτίνου χάριν, καὶ ταῦτα παρούσης ἐτέρας νομῆς. καίτοι ταῖς μὲν αἰξὶν οὐκ ἀηδὴς ὁ κότινος, ἄνθρωπος δὲ οὐκ ἂν φάγοι. καὶ τὴν μὲν ἐξ Ἰσθμοῦ πίτυν, οὐδὲν οὖσαν τῶν ἄλλων χλωροτέραν, μετὰ πολλοῦ πόνου καὶ κακῶν ἀναιροῦνται, πολλάκις ἀργύριον πολὺ διδόντες: καὶ ταῦτα τοῦ φυτοῦ μηδεμίαν ὠφέλειαν ἔχοντος: οὔτε γὰρ σκιὰν ποιεῖν οὔτε καρπὸν φέρειν δύναται τό τε φύλλον δριμὺ καὶ καπνῶδες: τῆς δ̓ ἐκ Μεγάρων πίτυος οὐδεὶς ἐπιστρέφεται. κἂν μὲν ἕτερός τις μὴ κατεαγὼς τὴν κεφαλὴν διαδήσηται, καταγελᾶται: τοῖς δὲ βασιλεῦσι πρέπειν δοκεῖ καὶ πολλαὶ [p. 162]

[5] Да, люди древности так глубоко презирали человечество и так ясно видели свое ничтожество, что в награду за величайшие трудности и удары они предлагали листья! И все же есть такие, кто ради получения этих листьев предпочитает умереть. Но ни одна козочка-нянька не станет бросаться со скалы ради веточки дикой оливы, особенно когда под рукой есть другие пастбища. И все же, хотя козы не считают дикую оливку неприятной, человек не смог бы ее съесть. Опять же, возьмем истмийскую сосну; хотя она не зеленее других сортов, люди с большим трудом и лишениями добывают ее, часто платя за нее большие деньги - и это тоже, хотя дерево вообще бесполезно, потому что оно не может ни давать тень, ни приносить плоды, и, кроме того, лист у него едкий и дымный; с другой стороны, никто не поворачивает головы, чтобы посмотреть на сосну из Мегары. Более того, если у кого—то еще повязана голова — если только он не получил перелома, - он становится объектом насмешек; однако королям повязка на голову считается приличествующей, и неисчислимые тысячи людей отдали свои жизни ради этого лоскутка ткани.

[6] μυριάδες τεθνήκασιν ὑπὲρ τούτου τοῦ ῥάκους. ὅτι μὲν γὰρ διὰ χρυσοῦν πρόβατον ἀνάστατον συνέβη γενέσθαι τηλικαύτην οἰκίαν τὴν Πέλοπος οἱ τραγῳδοί φασιν. καὶ κατεκόπη μὲν τὰ τοῦ Θυέστου τέκνα, τῇ Πελοπίᾳ δὲ ὁ πατὴρ ἐμίχθη καὶ τὸν Αἴγισθον ἔσπειρεν: οὗτος δ̓ ἀπέκτεινε μὲν μετὰ τῆς Κλυταιμνήστρας τὸν Ἀγαμέμνονα τὸν ποιμένα τῶν Ἀχαιῶν, κἀκείνην Ὀρέστης ὁ υἱός, καὶ τοῦτο ποιήσας εὐθὺς ἐμαίνετο. τούτοις δὲ οὐκ ἄξιον ἀπιστεῖν, ἃ γέγραπται μὲν οὐχ ὑπὸ τῶν τυχόντων ἀνδρῶν, Εὐριπίδου καὶ Σοφοκλέους, λέγεται δὲ ἐν μέσοις τοῖς θεάτροις: ἔτι δὲ ἰδεῖν ἔστιν ἑτέραν οἰκίαν συντριβεῖσαν πλουσιωτέραν ἐκείνης διὰ γλῶτταν καὶ νὴ Δία

[6] Ведь из-за золотого агнца было так, что могущественный дом, подобный дому Пелопса, был разрушен, как мы узнаем от трагических поэтов. И не только дети Фиеста были изрублены на куски, но и отец Пелопии возлег с ней и зачал Эгистея; и Эгистей с помощью Клитемнестры убил Агамемнона, “пастуха ахейцев”; а затем сын Клитемнестры Орест убил ее и, сделав это, сразу же сошел с ума. Не следует не верить этим вещам, поскольку они были записаны необычными людьми — Еврипидом и Софоклом, — а также декламируются в театрах. Более того, можно увидеть другой дом, более богатый, чем дом Пелопса, который был разрушен из-за его языка, и, по правде говоря, еще один дом, который сейчас находится в опасности.

[7] ἑτέραν κινδυνεύουσαν. τοιούτων δὲ τῶν κατὰ τὴν δόξαν ὄντων καὶ μυρίων ἄλλων ἀτοπωτέρων πῶς οὐχὶ τῷ παντὶ δυσχερέστερος ὁ πρὸς ταύτην κεχηνὼς τοῦ πρὸς ἄλλ̓ ὁτιοῦν ἐπτοημένου; τὸν φίλοψον εἷς ἰχθὺς ἀποπίμπλησι καὶ οὐδεὶς ἂν αὐτὸν κωλύσειεν ἥδεσθαι τῶν ἐχθρῶν: ὁμοίως ὁ πρὸς παῖδας ἀθλίως ἔχων, ἐὰν εἰς ὡραῖον ἐμπέσῃ, τοῦτον ἕνα ὄντα θεραπεύει, καὶ πολλάκις μικροῦ κατειργάσατο. τὸν οἰνόφλυγα ἓν Θάσιον κατέπλησε, καὶ πιὼν Ἐνδυμίωνος ἥδιον καθεύδει: τῷ δοξοκόπῳ δὲ οὐκ ἂν εἷς ἐπαινῶν ἐξαρκέσειεν,

[7] Но поскольку это сопутствует дурной славе, да, и бесчисленному множеству других, еще более абсурдных, почему тот, кто жадно смотрит в этом направлении, в целом не более отвратителен, чем человек, обезумевший от страсти к чему-либо еще вообще? Гурман довольствуется одной рыбой, и никто из его врагов не помешает ему насладиться ею; точно так же тот, кто является жалкой жертвой вожделения к мальчикам, если ему попадается красивый юноша, посвящает себя только ему и часто добивается своего за небольшую плату. Единственный кувшин фазийского вина - это все, что может выдержать пьяница, и, выпив его, он засыпает сладче, чем Эндимион; и все же ваш искатель дурной славы не удовлетворился бы похвалой только одного человека, нет, даже тысячи во многих случаях.

[8] ἀλλ̓ οὐδὲ χίλιοι πολλάκις. ὅτι μὲν γὰρ ῥᾷόν ἐστι μεταχειρίσασθαι τὸ χαλεπώτατον μειράκιον τοῦ μετριωτάτου δήμου τίς οὐκ ἂν φήσειεν; ὅσῳ μέντοι προχωρεῖ τὸ τῆς δόξης ἐπὶ πλέον, τοσούτῳ μᾶλλον οὐκ ἔστιν ὕπνου λαχεῖν: ἀλλ̓ ὥσπερ οἱ φρενιτίζοντες, ἀεὶ μετέωρος οὗτος καὶ νύκτωρ καὶ μεθ̓ ἡμέραν. ῾νὴ Δἴ, ἀλλ̓ ἐκείνους ἰδεῖν ἔστιν περὶ τὸν οἶνον καὶ τὰς ἑταίρας καὶ τὰ ὀπτανεῖἀ τῷ τοιούτῳ δὲ οὐκ ἀνάγκη πολὺ μὲν ὄψον ἀγοράζειν, πολὺν δὲ οἶνον; αὐλητὰς δὲ καὶ μίμους καὶ κιθαριστὰς καὶ θαυματοποιοὺς συνακτέον, ἔτι δὲ πύκτας καὶ παγκρατιαστὰς καὶ παλαιστὰς καὶ δρομεῖς καὶ τὸ τοιοῦτον ἔθνος, εἴ γε μὴ μέλλει φαύλως μηδὲ

[8] Кто бы не согласился, что легче справиться с самой трудной молодежью, чем с самым умеренным сообществом? И все же, чем дальше продвигается увлечение дурной славой, тем труднее становится уснуть; вместо этого, подобно жертвам бреда, ваш искатель славы всегда витает в воздухе и днем, и ночью. “Верно, клянусь Небом, - может сказать кто-то, - но вы можете видеть этих других парней, занятых своим вином, своими любовницами и своей кухней”. Да, но разве искатель славы не считает необходимым покупать много еды и вина? И он должен собирать флейтистов, и мимов, и арфистов, и жонглеров, и, более того, боксеров, и панкратиастов, и борцов, и бегунов, и все такое племя - по крайней мере, если он не намерен развлекать толпу дешевым и нищенским способом.

[9] ἀγεννῶς ἑστιάσειν τὸ πλῆθος. τοιοῦτος μὲν γὰρ οὐδεὶς πώποτε [p. 163] τῶν ὀψοφάγων γέγονεν, ὅστις ἐπεθύμησε λέοντος ἀγρίου ἢ ταύρων ἑκατόν: οἱ δὲ τοῖς πολλοῖς ἀρέσκειν ἐθέλοντες οὐ μόνον τούτων ἐπιθυμοῦσιν, ἀλλ̓ ὅσων οὐδὲ εἰπεῖν ἔστιν. οὐ γὰρ ὀλίγοις λίνοις, φασίν, ἢ δυσὶν ἢ τρισὶν ἑταίραις οὐδὲ δέκα Λεσβίσι θηρεύεται δόξα καὶ δῆμος ὅλος εἰς πειθὼ καὶ φιλίαν ἄγεται, μυρίων ἀντιπραττόντων: ἀλλὰ ἀνάγκη πόλεως ἀκολασίαν ἔχειν καὶ φιλῳδὸν καὶ φιλοχορευτὴν καὶ φιλοπότην καὶ ὀψοφάγον εἶναι καὶ πάντα δὴ τὰ τοιαῦτα μὴ ὡς ἕνα ἄνδρα, ἀλλὰ μυρίους ἢ δὶς μυρίους ἢ

[9] Ибо, хотя никогда не было гурмана столь ненасытного, чтобы возжелать свирепого льва или сотню быков, те, кто желает угодить массам, жаждут не просто только что перечисленных блюд, но и того, что слишком многочисленно, чтобы упоминать. Ибо “не с помощью нескольких сетей”, как говорится, или с помощью двух-трех блудниц, или даже с десятью девушками-лесбиянками добиваются популярности и делают целое сообщество послушным и дружелюбным, поскольку за это соревнуются тысячи; более того, тот, кто добивается народной благосклонности, должен обладать распущенностью целого города и быть приверженцем пения, танцев, выпивки, еды и, действительно, всего подобного, не как один отдельный человек, а скорее как десять тысяч, или двадцать тысяч, или сто тысяч, в соответствии с размерами города, в пользу которого он пользуется. ухаживание.

[10] δεκάκις, ἡλίκης ἄν ποτε ἐραστὴς ᾖ πόλεως. ἀεὶ δ̓ ἂν παρὰ τῷ τοιούτῳ καταλάβοις αὐλῶν συρίγγων τ̓ ἐνοπὴν ὅμαδόν τ̓ ἀνθρώπων. παρὰ δὲ πλήθουσι τράπεζαι σίτου καὶ κρειῶν, μέθυ δ̓ ἐκ κρητήρων οἰνοχόοι φορέουσι. κνισῆεν δέ τε δῶμα περιστεναχίζεται αὐλῇ ἤματα, νύκτας δ̓ αὖτε παῤ αἰδοίῃς ἀλόχοισιν οὐδέποθ̓ εὕδουσιν, οὐδ̓ ἂν πάνυ πολλοὺς ὑποστορέσωνται τάπητας.

[10] В доме такого человека вы всегда найдете

Пронзительные звуки флейт и свирелей, шум людей.

И в доме его столы ломятся от хлеба и мяса, и виночерпии разносят питье из чаш для смешивания.

Днем в зале пахнет жирным привкусом

И заставляет двор отдаваться эхом от его шума,

Находясь ночью рядом со своими почитаемыми женами —

они никогда не спят, хотя и расстилают под собой очень много ковриков.

[11] ὥστε τούς γε φιλόπαιδας καὶ σφόδρα οἶμαι μακαρίζειν αὑτοὺς τοῖς φιλοδόξοις παραβάλλοντας, ὅταν αὐτοὶ μὲν ὄρτυγας ζητῶσιν ἢ ἀλεκτρυόνα ἢ ἀηδόνιον, τοῖς δὲ ὁρῶσιν ἀνάγκην οὖσαν Ἀμοιβέα ἢ Πῶλον ζητεῖν ἢ τῶν Ὀλυμπίασι νενικηκότων τινὰ πέντε μισθοῦσθαι ταλάντων. καὶ αὐτοὶ μὲν ἕνα τὸν παιδαγωγὸν ἢ τὸν ἀκόλουθον ἐγάστρισαν: οἱ δὲ ἂν μὴ τοὐλάχιστον ἑκατὸν τῆς ἡμέρας πολυτελῶς ἑστιάσωσιν οὐδὲν αὐτοῖς ὄφελος. τοῖς μὲν οὖν κάμνουσιν ἡσυχίας προνοοῦσιν οἱ θεραπεύοντες, ὅπως καθεύδωσι: τοῖς δὲ δοξοκόποις, ὅταν ἡσυχίας τυγχάνωσι, τότε μάλιστα

[11] Таким образом, любители мальчиков, как мне кажется, считают себя чрезвычайно удачливыми, поскольку сравнивают себя с искателями популярности, видя, что сами они ищут только перепелов, петуха или крошечного соловья, в то время как те другие, по их наблюдениям, вынуждены искать какого-нибудь Амебея или Полюса или нанимать какого-нибудь олимпийского победителя за плату в пять талантов. Более того, в то время как они сами набили брюхо одному мужчине, наставнику или сопровождающему мальчика, остальные, если только они не устраивают роскошный пир по крайней мере на сотню человек ежедневно, не получают от этого никакой выгоды.

Опять же, когда люди больны, их слуги обеспечивают им покой, чтобы они могли поспать; но у искателей популярности, когда бы они ни получили немного покоя, именно в это время сон не приходит.

[12] ὕπνος οὐκ ἔπεισιν. οἱ μὲν οὖν χρημάτων ἢ γένους ἐπιτυχόντες ἢ τινος [p. 164] τῶν τοιούτων ἢ σώματος εὐτονίας ἢ λαλιὰν γοῦν περιποιησάμενοι, καθάπερ ἐπτερωμένοι μόνον οὐ κατ̓ ἄστρων φέρονται, δημαγωγοί τε καὶ ξεναγοὶ καὶ σοφισταὶ λεγόμενοι, δήμους καὶ σατράπας καὶ μαθητὰς θηρεύοντες: τῶν δὲ ἄλλων ἕκαστος τῶν μηδεμίαν χορηγίαν ἐχόντων, ὑπὸ δὲ τῆς αὐτῆς νόσου κρατουμένων, περιέρχεται πρὸς ἕτερον ζῶν καὶ τί περὶ αὐτοῦ λέγει τις φροντίζων, κἂν μὲν εὐφημήσῃ τις, ὡς οἴεται, μακάριος καὶ φαιδρός, εἰ δὲ μή, ταπεινός τε καὶ κατηφὴς καὶ τοιοῦτον αὑτὸν εἶναι νομίζων ὁποῖον ἂν εἴπῃ τις. καὶ δίαιταν μὲν ἢ δίκην ἂν ἔχῃ πρός τινα, οὐκ ἀξιοῖ τὸν διαιτητὴν ἢ τὸν δικαστὴν τοῖς τυχοῦσι προσέχειν μάρτυσιν, αὐτὸς

[12] Теперь те, кто был благословлен богатством, или происхождением, или чем-то подобным, или физическим или умственным совершенством, или кто, во всяком случае, приобрел бойкий язык, они, как будто наделенные крыльями, почти уносятся к звездам, их называют вождями народа, кондотьерами и софистами, ухаживающими за сообществами, сатрапами и учениками; но что касается других, у которых нет посторонней поддержки, но они жертвы той же болезни, каждый живет своей жизнью, не сводя глаз с кого-то другого и беспокоясь о том, что люди говорят о нем, и если люди говорят о нем хорошо, как он себе представляет, он счастливый человек, с веселым выражением лица, но в остальном он подавлен и уныл и считает себя всего лишь таким человеком, за которого они его принимают. Опять же, если он участвует в судебном разбирательстве с кем-либо перед арбитром или судьей, он не ожидает, что арбитр или судья прислушаются к случайным свидетелям, и все же он сам в вопросах, которые касаются его, считает всех без исключения заслуживающими доверия.

[13] δ̓ ὑπὲρ ἑαυτοῦ πάντας ἀξιόχρεως ἡγεῖται. τί δὴ κακοδαιμονέστερον ἀνθρώπων ἐπ̓ ἄλλοις κειμένων καὶ τὸν ἀπαντῶντα κύριον ἐχόντων, πρὸς ὃν ἀεὶ βλέπειν ἀνάγκη καὶ σκοπεῖν τὸ πρόσωπον ἑκάστου, καθάπερ τοῖς οἰκέταις τὸ τῶν δεσποτῶν; πᾶσα μὲν οὖν ἐστι δουλεία χαλεπή: τοὺς δὲ ἀπὸ τύχης ἐν οἰκίᾳ τοιαύτῃ δουλεύοντας, ἐν ᾗ δύο ἢ τρεῖς δεσπόται, καὶ ταῦτα ταῖς τε ἡλικίαις καὶ ταῖς φύσεσι διάφοροι ῾λέγω δὲ πρεσβύτης ἀνελεύθερος καὶ τούτου παῖδες νεανίσκοι πίνειν καὶ σπαθᾶν θέλοντες᾿ τίς οὐκ ἂν τῶν ἄλλων οἰκετῶν ὁμολογήσειεν ἀθλιωτέρους, ὅταν τοσούτους δέῃ θεραπεύειν, καὶ

[13] Что же тогда может быть более злосчастным, чем люди, находящиеся во власти других и любого, кто встречается им на пути, всегда вынужденные не спускать с него глаз и следить за выражением его лица, точно так же, как рабы должны следить за выражением лица своих хозяев? Теперь любое рабство тяжело, но те, кого судьба обрекла на рабство в доме, где есть два или три хозяина, и к тому же хозяева, разные как по возрасту, так и по нраву, — например, скупой старик и юные сыновья этого человека, склонные к пьянству и расточительству, — кто бы не согласился, что рабы, находящиеся в таком положении, более несчастны, чем другие, поскольку они должны служить стольким хозяевам, каждый из которых желает и приказывает что-то свое?

Но предположим, что человек был бы рабом сообщества, состоящего из старых и молодых, бедных и богатых, расточителей и скупердяев, каково было бы состояние такого человека? Опять же, я думаю, что если бы богатому человеку пришлось жить в городе, в котором все могли свободно грабить имущество своих соседей и никто не мог этому помешать, он бы немедленно отказался от своего богатства, даже если бы он превзошел весь мир в жадности. Именно так, по сути, обстоит дело с популярностью сегодня.

[14] τούτων ἕκαστον ἄλλο τι βουλόμενον καὶ προστάττοντα; εἰ δέ τις δημόσιος οἰκέτης εἴη, πρεσβυτῶν ἢ νεανίσκων, πενήτων, πλουσίων, ἀσώτων, φιλαργύρων, ποῖός τις ἂν ὁ τοιοῦτος εἴη; οἶμαι δὲ, εἴ τις ἐν τοιαύτῃ πόλει χρήματα ἔχων ἠναγκάζετο βιοῦν, ἐν ᾗ πᾶσιν ἐξῆν ἁρπάζειν τὰ τοῦ πέλας καὶ μηδεὶς νόμος ἐκώλυε, παραχρῆμα ἂν ἀπέστη τῶν χρημάτων, εἰ καὶ φιλαργυρίᾳ τοὺς πώποτε ὑπερβεβλήκει. τοῦτο δὴ νῦν ἐπὶ τῆς δόξης ἐστίν. ἐφεῖται γὰρ εἰς ταύτην τῷ βουλομένῳ τινὰ βλάπτειν καὶ πολίτῃ καὶ ξένῳ καὶ μετοίκῳ.

[14] Ибо в этом отношении лицензия была предоставлена любому лицу, которое того пожелает, будь то гражданин, иностранец или постоянно проживающий за границей, причинить кому-либо вред.

[15] τοῖς ἀτίμοις ἀβίωτος εὐλόγως ὁ βίος φαίνεται, καὶ πολλοὶ μᾶλλον αἱροῦνται θάνατον ἢ ζῆν τὴν ἐπιτιμίαν ἀποβαλόντες, ὅτι τῷ ἐθελήσαντι τύπτειν ἔξεστι καὶ κόλασις οὐκ ἔστιν οὐδεμία τοῦ προπηλακίζοντος. οὐκοῦν τὸν δοξοκόπον ἅπασιν ἔξεστι τύπτειν τῷ παντὶ [p. 165] χαλεπωτέρας πληγὰς τῶν εἰς τὸ σῶμα καίτοι τοὺς μὲν ἀτίμους οὐκ ἂν εὕροι τις ῥᾳδίως ὑπό τινος τοῦτο πάσχοντας: τὸ γὰρ νεμεσητὸν οἱ πολλοὶ καὶ τὸν φθόνον εὐλαβοῦνται καὶ τὸ τελευταῖον ἐκ τῶν ἀσθενεστέρων αὐτοῖς οὐδείς ἐστι κίνδυνος. τοῦ δὲ βλασφημεῖν μάλιστα τοὺς δοκοῦντας ἐνδόξους οὐδεὶς φείδεται οὐδὲ ἀδύνατος

[15] Бесправным людям жизнь не без оснований кажется не стоящей того, чтобы жить, и многие выбирают смерть вместо жизни после потери гражданства, ибо тот, кто этого желает, волен нанести им удар, и не существует частных средств наказания того, кто обращается с ними неуважительно. Что ж, тогда все вольны нанести искателю популярности удары, в целом более тяжкие, чем те, которые наносятся телу. И все же можно было бы обнаружить, что лишенные избирательных прав люди нелегко подвергаются подобному обращению со стороны кого бы то ни было; ибо большинство людей остерегаются праведного негодования и недоброжелательства, и, наконец, лишенным избирательных прав нечего бояться тех, кто слабее их. Однако, когда дело доходит до брани, особенно в адрес тех, кто, как считается, пользуется уважением, никто не сдерживается, и никто не настолько бессилен, чтобы не суметь произнести какую-нибудь красноречивую фразу.

[16] οὐδεὶς οὕτως, ὅστις οὐκ ἂν ἰσχύσαι ῥῆμα εἰπεῖν. τοιγαροῦν μέτριός τις τῶν ἀρχαίων συνεχῶς τινος αὐτῷ προσφέροντος τοιούτους λόγους, Εἰ μὴ παύσῃ κακῶς ἀκούων ὑπὲρ ἐμοῦ, κἀγώ, φησιν, ὑπὲρ σοῦ κακῶς ἀκούσομαι. βέλτιον δὲ ἴσως ἦν μηδὲ εἰ λέγει τὴν ἀρχὴν προσποιεῖσθαι. τὸν οἰκέτην πολλάκις ἀνειμένον καὶ παίζοντα ὁ δεσπότης περιπεσὼν κλαίειν ἐποίησε: τὸν δὲ τῆς δόξης ἥττονα ὁ βουλόμενος ἑνὶ ῥήματι συνέστειλεν. εἴ τις ἐπῳδὰς ἠπίστατο τοιαύτας παρὰ τῆς Μηδείας μαθὼν ἢ παρὰ τῶν Θετταλῶν, ὥστε φθεγγόμενος τῶν ἀνθρώπων οὓς ἤθελε ποιεῖν κλαίειν καὶ ὀδυνᾶσθαι μηδενὸς κακοῦ παρόντος, οὐκ ἂν ἐδόκει τυραννὶς εἶναι ἡ τούτου δύναμις; πρὸς οὖν τὸν ἐπὶ δόξῃ κεχαυνωμένον οὐκ ἔστιν

[16] Именно по этой причине некий человек с мягким характером в старину, когда кто-то продолжал сообщать ему о подобном языке, был тронут, сказав: “Если вы не перестанете слушать плохие слова обо мне, я тоже буду слушать плохие слова о вас”. Но, возможно, было бы лучше, если кто-то начнет использовать оскорбительные выражения, даже не замечать, говорит ли этот человек вообще.

Раба, который несдержан и склонен шутить, если его хозяин застает его за этим, часто заставляют острить; но человека, который прислуживает общественному мнению, любой может унизить одним-единственным словом. Если бы кто-то был знаком с заклинаниями, которым научился у Медеи или фессалийцев, которые были настолько могущественны, что, произнося их, он мог заставить любого, кого ему заблагорассудится, плакать и страдать от боли, хотя и не сталкивался с несчастьем, разве его власть не была бы расценена как тирания? В то время как в общении с тем, кто возгордился репутацией, нет никого, кто не обладал бы этой силой;

[17] οὐδεὶς ὃς οὐκ ἔχει ταύτην τὴν ἰσχύν. δύο γὰρ ἢ τρία ῥήματα εἰπὼν εἰς συμφορὰν καὶ λύπην ἐνέβαλεν. καὶ μὴν εἴ γέ τις οὕτως ἐκ δαιμονίου τινὸς ἔχοι τὸ σῶμα, ὥστε ἄν τις αὐτῷ καταράσηται, παραχρῆμα πυρέττειν ἢ τὴν κεφαλὴν ἀλγεῖν, οὗτος ἂν ἀθλιώτερος ὑπῆρχε τῶν τρισαθλίων: εἰ δέ τις οὕτως ἀσθενῶς ἔχει τὴν διάνοιαν, ὥστε εἴ τις ἐλοιδόρησεν αὐτόν, ἐξίστασθαι παραχρῆμα τὴν ψυχήν, πῶς οὐχὶ τῷ τοιούτῳ φευκτὸς ὁ βίος; εἰ δέ τις κρίνοιτο καθ̓ ἑκάστην ἡμέραν περὶ ὅτου δήποτε, ἢ περὶ τοῦ ζῆν ἢ περὶ τῶν χρημάτων, ἆῤ οὐχὶ τῷ παντὶ βέλτιον ἐᾶσαι τοῦτο καὶ μηκέτι τὸ λοιπὸν κινδυνεύειν, καὶ εἰ μὲν περὶ χρημάτων, τὰ χρήματα,

[17] ибо, сказав два или три слова, вы ввергли его в страдание. Опять же, если бы из-за какого-то сверхъестественного влияния чье-либо тело было устроено так, что, если бы кто-нибудь проклял его, у него немедленно поднялась бы температура или разболелась голова, этот человек был бы более несчастным, чем трижды несчастный; и если бы кто-то был настолько слабоумным, что, если бы кто-то проклял его, он немедленно сошел бы с ума, почему бы такому человеку не избегать жизни?

Или, давайте сформулируем это так. Предположим, что человека каждый день судят за что бы то ни было, будь то его жизнь или его имущество, разве не было бы в целом предпочтительнее отказаться от этого и перестать подвергаться опасности на будущее — если это собственность, то собственность; если это жизнь, то его жизнь?

[18] εἰ δὲ περὶ τοῦ ζῆν, τὸν βίον; τί οὖν; ὁ περὶ τῆς δόξης ἀγὼν οὐκ ἀεὶ τοῖς ἀνθρώποις τοῖς ἀνοήτοις ἐνέστηκεν, οὐ μόνον ἅπαξ τῆς ἡμέρας, ἀλλὰ πολλάκις, οὐδὲ ἐφ̓ ὡρισμένοις δικασταῖς, ἀλλὰ πᾶσιν ἁπλῶς, καὶ τούτοις ἀνωμότοις καὶ μήτε μαρτύρων [p. 166] ἐπιστρεφομένοις μήτε τεκμηρίων; μήτε γὰρ εἰδότες μήτε ἀκούοντες μήτε λαχόντες δικάζουσι, καὶ οὐδὲν αὐτοῖς διαφέρει πίνουσιν ἤ λουομένοις τὴν ψῆφον φέρειν: καὶ τὸ πάντων δεινότατον: ὃν γὰρ

[18] Как же тогда? Разве процесс о репутации не происходит всегда, где бы ни были люди — то есть глупцы, — не просто раз в день, а много раз, и не перед определенной коллегией судей, а перед всеми людьми без различия, и, более того, людьми, не связанными присягой, людьми, не считающимися ни со свидетелями, ни с доказательствами? Ибо они заседают в суде, не имея ни малейшего представления о деле, не слушая свидетельских показаний, не будучи выбранными по жребию, и для них не имеет значения, отдадут ли они свой голос на пьянке или в бане, и, что самое возмутительное из всего, тот, кто сегодня оправдан, завтра осужден.

[19] ἂν ἀπολύσῃ τήμερον, αὔριον καταδικάζει. οὐκοῦν ἀνάγκη τὸν ὑπὸ τῆς νόσου ταύτης ἐχόμενον ὑπεύθυνον περιέρχεσθαι καὶ προσέχειν ἑκάστῳ καὶ δεδοικέναι μή τινα ἑκὼν ἢ ἄκων λυπήσῃ, μάλιστα τῶν ἑτοίμων τινὰ καὶ τῶν εὐτραπέλων. εἰ γὰρ καὶ σμικρόν, οἷα πολλὰ συμβαίνει, προσκρούσας τινὶ τύχοι, εὐθὺς ἐσπάθησε ῥῆμα χαλεπόν: καὶ τοῦτο εἰπών, ἐὰν μὲν ἀποτύχῃ πως, οὐδὲν ἧττον ἐτάραξεν: ἐὰν δ̓ ἐπιτύχῃ τοῦ καιρίου, παραχρῆμα ἀνῄρηκεν. πολλοὶ μὲν γὰρ οὕτως ἔχουσιν ὥστε ὑπὸ παντὸς διατρέπεσθαι καὶ διαρρεῖν. οὐ μὴν ἀλλὰ

[19] Соответственно, кто бы ни стал жертвой этой болезни завоевания популярности, он обречен подвергаться критике по мере продвижения, обращать внимание на всех и опасаться, как бы вольно или невольно он не обидел кого-нибудь, но особенно одного из тех, кто смел и находчив. Ибо, если он имеет несчастье обидеть кого-то, и не так уж мало, как это часто бывает, оскорбленный человек сразу же отпускает грубое слово; и если этим словом он, возможно, промахивается, тем не менее, он вызывает смятение, в то время как если он попадает в жизненно важное место, он немедленно уничтожает свою жертву. Ибо факт в том, что многие так устроены, что все вокруг подавляет их и заставляет чахнуть.

[20] καὶ ἐνίοτε ἄλλα ἐπ̓ ἄλλοις μᾶλλον ἰσχύει: καθάπερ οἶμαι τῶν παιδαρίων ἕκαστον ἰδιότροπόν τινα μορμὼ δέδοικε καὶ ταύτην συνείθισται φοβεῖσθαι ῾τὰ μὲν γὰρ φύσει δειλὰ πᾶν ὅ,τι ἂν δείξῃ τις ὡς φοβερὸν βοᾆ πλὴν ἐπί γε τούτων τῶν μειζόνων ἤδη τινά ἐστι πρός τινας. τὸν πτωχὸν τὸν ἀλαζόνα καὶ θέλοντα φαίνεσθαι Κροῖσον ἐξίστησιν ὁ Ἶρος: καὶ οὐδὲ τὴν Ὀδύσσειαν ἀναγιγνώσκει διὰ τὸ

ἦλθε δ̓ ἐπὶ πτωχὸς πανδήμιος, ὃς κατὰ ἄστυ

πτωχεύεσκ̓ Ἰθάκης:

[20] Не только так, но и иногда один набор вещей оказывается более действенным у людей одного типа, а другой - у других; точно так же, я полагаю, каждый подросток боится какого-то пугала, присущего только ему, и обычно приходит от этого в ужас - конечно, робкие от природы парни кричат независимо от того, что вы делаете, чтобы напугать их, — однако, по крайней мере, у этих более важных парней определенные вещи являются источником стыда по отношению к определенным людям. Нищий, который является хвастуном и пытается казаться Крезом, сбит Ирусом с толку; и он даже не читает "Одиссею" из-за строк, в которых говорится

Вошел общественный попрошайка, который через весь город

Итакский имел обыкновение просить милостыню.

[21] τὸν ἐκ δούλων ὁ Κέκροψ, τὸν εὐτελῆ τὴν ὄψιν καὶ καλὸν εἶναι βουλόμενον ὁ Θερσίτης. ἐὰν μὲν γὰρ εἰς λίχνον ἢ φιλάργυρον σκώψῃς ἢ κίναιδον ἢ καθόλου πονηρὸν τὸν ἐπὶ τῇ σωφροσύνῃ κομῶντα καὶ τὴν ἀρετὴν ἐπιγεγραμμένον, ὅλον ἀπολώλεκας. ὁ Περσεὺς τὴν κεφαλὴν τῆς Γοργόνος περιφέρων καὶ ταύτην τοῖς ἐχθροῖς δεικνὺς ἐποίει λίθους: οἱ πολλοὶ δὲ ὑφ̓ ἑνὸς ῥήματος, ἐὰν ἀκούσωσι, λίθοι γεγόνασι: καὶ τοῦτο οὐ δεῖ περιφέρειν, ἐν πήρᾳ φυλάττοντα

[21] Точно так же Кекропс ставит в тупик человека рабского происхождения, и точно так же Терсит ставит в тупик человека убогой внешности, но с амбициями быть красавцем. Дело в том, что если, называя его обжорой, или скрягой, или развратником, или вообще мерзавцем, вы насмехаетесь над человеком, который гордится своим воздержанием и который встал под знамя добродетели, вы полностью погубили его. Нося голову Горгоны и показывая ее своим врагам, Персей обратил их в камень; но большинство людей были обращены в камень всего одним словом, если оно было применено к ним; кроме того, нет необходимости носить это повсюду, храня в кошельке.

[22] αὐτό. καίτοι φέρε, εἰ καὶ τῶν ὀρνέων τὰς φωνὰς συνίεμεν, τῶν κοράκων ἢ κολοιῶν καὶ τῶν ἄλλων ζῴων, οἷον βατράχων ἢ τεττίγων, δῆλον ὅτι καὶ ταῖς τούτων φωναῖς ἂν προσείχομεν, τί λέγει περὶ ἡμῶν ὁ κολοιὸς ὁ πετόμενος ἢ τί φησιν ἡ [p. 167] κίττα καὶ τίνα ἔχει δόξαν. οὐκοῦν εὐτύχημα τὸ μὴ ξυνιέναι. πόσοι δὴ τῶν ἀνθρώπων τῶν βατράχων εἰσὶν ἀφρονέστεροι καὶ τῶν κολοιῶν; ἀλλ̓ ὅμως κινεῖ τὰ παρὰ τούτων ἡμᾶς καὶ πάνυ κακῶς διατίθησιν.

[22] И все же позвольте мне добавить вот что: если бы мы понимали также крики птиц — например, воронов или галок — и других существ, таких как лягушки или цикады, конечно, мы должны были бы прислушиваться и к их крикам, стремясь узнать, что говорит о нас пролетающая галка или что говорит сойка и что она думает о нас. Значит, нам повезло, что мы этого не понимаем. Но сколько человеческих существ еще более пустоголовых, чем лягушки и галки! И все же, несмотря на все это, слова, которые они произносят, волнуют нас и делают совершенно несчастными.

[23] οὐ μὴν ὅ γ̓ ἀφεὶς ἐλεύθερον ἑαυτὸν ἐπιστρέφεται τῆς τῶν πολλῶν φλυαρίας, ἀλλὰ τῆς μὲν ἐκείνων ἀδολεσχίας καταγελᾷ, πάλαι δὴ πρὸς ἅπαντας εἰρηκώς, οὐκ ἀλέγω, ὡσεί με γυνὴ βάλοι ἢ πάϊς ἄφρων: κωφὸν γὰρ βέλος ἀνδρὸς ἀνάλκιδος οὐτιδανοῖο. τὸν Ἡρακλέα τὸν τοῦ Διὸς πόσους οἴει βλασφημεῖν, τοὺς μὲν ὡς κλῶπα, τοὺς δὲ ὡς βίαιον, τοὺς δὲ καὶ μοιχὸν λέγειν ἢ τεκνοκτόνον; ἀλλ̓ ὅμως οὐδὲν αὐτῷ τούτων ἔμελεν οὐδὲ ἦν ἴσως

[23] Однако тот, кто отстаивает свою независимость, не обращает внимания на глупую болтовню толпы; скорее он насмехается над их болтливостью, действительно, давным-давно сказав в ответ им всем:

Мне все равно; это как если бы женщина бросила

На меня или еще на какого-нибудь безмозглого парня; за прямоту

Ракета ничтожного ничтожества.

Возьмем Геракла, сына Зевса; как ты думаешь, многие ли имели обыкновение поносить его: кто-то называл вором, кто-то негодяем, кто-то даже прелюбодеем или убийцей детей? И все же его нисколько не беспокоили эти насмешки, хотя, возможно, никто не высказывал их открыто, поскольку он бы немедленно пострадал за это.

[24] τις ὁ ταῦτα φανερῶς λέγων, ἐπεὶ παραχρῆμα ἄν ὑπέσχε τὴν δίκην. εἰ μὴ τῶν ἄλλων καταφρονῆσαι πείσεις σαυτόν, οὐδέποτε παύσῃ κακοδαιμονῶν, ἀλλ̓ ἀεὶ βίον ἄθλιον ζήσεις καὶ χαλεπόν, πᾶσιν ὑποκείμενος τοῖς βουλομένοις λυπεῖν, καὶ τοῦτο δὴ τὸ τοῦ λόγου, λαγὼ βίον ζῶν. ἀλλ̓ ἐκεῖνοι μὲν τοὺς κύνας καὶ τὰ δίκτυα καὶ τοὺς ἀετοὺς δεδοίκασι: σὺ δὲ τοὺς λόγους ἐπτηχὼς καὶ τρέμων περιελεύσῃ, μηδεμίαν φυλακὴν φυλάξασθαι δυνάμενος, μηδ̓ ἂν

[24] Пока вы не заставите себя смотреть с презрением на всех окружающих, вы никогда не покончите со своим состоянием убожества; вместо этого вы всегда будете вести жалкое, да, болезненное существование, находясь во власти всех, кто желает вам зла, и, как говорится, ведя заячью жизнь. Нет, зайцы боятся собак, сетей и орлов, но вы будете съеживаться и трепетать перед тем, что говорят люди, будучи совершенно неспособным обеспечить себе какую-либо защиту, что бы вы ни делали и проводите ли свое время так, как вам заблагорассудится.

[25] ὁτιοῦν πράττῃς, μηδ̓ ἄν ὅπως βούλῃ διάγῃς. ἀλλ̓ ἐὰν μὲν ἐμβάλλῃς συνεχῶς εἰς τὴν ἀγοράν, ἀγοραῖος ἀκούσῃ καὶ συκοφάντης: ἐὰν δὲ τοὐναντίον φυλάττῃ τὸ τοιοῦτον καὶ μᾶλλον ᾖς κατ̓ οἰκίαν καὶ πρὸς τοῖς ἑαυτοῦ, δειλὸς καὶ ἰδιώτης καὶ τὸ μηδέν: ἐὰν δὲ προνοῇ, εὐήθης καὶ μαλακός: ἐὰν δὲ ἐπ̓ ἐργασίας ᾖς τινος, βάναυσος: ἐὰν σχολάζων περιπατῇς, ἀργός: ἐὰν ἐσθῆτα μαλακωτέραν ἀναλάβῃς, ἀλαζὼν καὶ τρυφερός: ἐὰν ἀνυπόδητος ἐν

[25] Если вы всегда спешите на рыночную площадь, вы услышите, как вас называют рыночным бездельником и мошенником, тогда как если, напротив, вы остерегаетесь подобных вещей и больше сидите дома и занимаетесь своими делами, вас назовут робким, невеждой и ничтожеством; если вы думаете об учебе, вас назовут простодушным и женоподобным; если вы занимаетесь каким-то бизнесом, вас назовут вульгарным; если вы прогуливаетесь на досуге, ленивым; если вы носите довольно мягкую одежду, показной. и щеголеватый; если ты пойдешь босиком и наденешь драное пальтишко, они скажут, что ты сумасшедший.

[26] τριβωνίῳ, μαίνεσθαί σε φήσουσιν. Σωκράτην διαφθείρειν τοὺς νέους ἔφασαν, εἰς τὸ θεῖον ἀσεβεῖν: καὶ οὐκ εἶπον ταῦτα μόνον: ἧττον γὰρ ἂν ἦν δεινὸν: ἀλλὰ καὶ ἀπέκτειναν αὐτόν, ἀνυποδησίας [p. 168] δίκην λαμβάνοντες. Ἀριστείδην ἐξωστράκισαν Ἀθηναῖοι, καίτοι πεπεισμένοι σαφῶς ὅτι δίκαιος ἦν. τί οὖν δεῖ δόξης ἐπιθυμεῖν, ἧς καὶ ἐὰν τύχῃ, πολλάκις οὐκ ἐπ̓ ἀγαθῷ πολλάκις ἀπώνατο; δέον πολλάκις εὐλαβεῖσθαι, κἄν ἄρα συμβαίνῃ τινί τῷ Βίωνι δοκεῖ μὴ δυνατὸν εἶναι τοῖς πολλοῖς ἀρέσκειν, εἰ μὴ πλακοῦντα γενόμενον ἢ Θάσιον: εὐήθως, ὡς ἐμοὶ δοκεῖν. πολλάκις γὰρ οὐδὲ ἐν δείπνῳ δέκα ἀνθρώπων ὁ πλακοῦς ἤρεσε πᾶσιν, ἀλλ̓ ὁ μὲν ἕωλον εἶναί φησιν, ὁ δὲ θερμόν, ὁ δὲ λίαν γλυκύν: εἰ μὴ νὴ Δία Βίων φησὶν ὅτι καὶ θερμὸν πλακοῦντα καὶ ἕωλον δεῖ γενέσθαι καὶ ψυχρόν. καθόλου δὲ οὐ τοιοῦτόν ἐστι τὸ πρᾶγμα: πόθεν;

[26] Сократ, по их словам, развращал молодежь, был непочтителен к религии; более того, они не просто говорили подобные вещи — ибо это было бы менее шокирующе, — нет, они даже убили его, назначив наказание за отсутствие обуви! Аристид подвергся остракизму со стороны афинян, хотя они были явно убеждены, что он справедлив. Почему человек должен жаждать популярности, от которой, даже будучи достигнутым, он часто не получает никакой выгоды?

Бион считает, что невозможно угодить толпе, кроме как превратившись в пирог или кувшин тазийского вина — глупо так верить, на мой взгляд. Ибо часто даже на обеде всего из десяти гостей пирог не всем нравится, а, наоборот, кто-то называет его черствым, кто-то горячим, а кто-то слишком сладким - если, конечно, Бион не имеет в виду, что нужно превратиться в пирог, который одновременно горячий, черствый и холодный! Нет, в целом дело не так просто, конечно, нет.

[27] ἀλλὰ καὶ μύρον δεῖ καὶ αὐλητρίδα γενέσθαι καὶ μειράκιον ὡραῖον καὶ Φίλιππον τὸν γελωτοποιόν. λείπεται δὲ ἓν ἴσως, ὃ δεήσει γενέσθαι τὸν θέλοντα ἀρέσαι τοῖς πολλοῖς, ἀργύριον. οὔκουν, κἂν ἀργύριον γένηταί τις, εὐθὺς ἤρεσεν: ἀλλὰ δεῖ ῥάττεσθαι καὶ δάκνεσθαι. τί οὖν ἔτι διώκεις, ὦ κακόδαιμον, πρᾶγμα ἀκίχητον; οὔτε γὰρ μύρον οὔτε στέφανος οὔτε οἶνος σὺ γένοιό ποτ̓ ἂν οὔτ̓ ἀργύριον.

[27] Напротив, нужно также превратиться в духов, и в девушку-флейтистку, и в милого юношу, и в шута Филиппа. Однако, возможно, все еще остается одна вещь, в которую тому, кто хочет угодить толпе, придется превратиться, — серебро. Нет, даже если человек превращается в серебро, это не приносит немедленного удовлетворения; вместо этого его также нужно бить и кусать. Почему же тогда, несчастное создание, ты упорствуешь в стремлении к недостижимому? Ибо ты никогда не сможешь стать ни духами, ни короной, ни вином, ни даже серебром.

[28] κἂν ἀργύριον γένηταί τις, χρυσίον ἐντιμότερον, κἂν χρυσίον, ἑψηθῆναι δεήσει. τὸ γὰρ ᾧ διαφέρει. τῶν πλουσίων ἕκαστος ἔοικε τῷ νομίσματι. καὶ γὰρ τοῦτο ἐπαινεῖ μὲν οὐδείς, χρῆται δὲ ἕκαστος τῶν λαβόντων: ἔπειτα ὑπὸ τῶν χρωμένων ἐκτρίβεται καὶ τελευταῖον ἐν τοῖς ἀδοκίμοις ἐγένετο. κἀκεῖνος εἰς τοὺς πένητας παρηγγυήθη καὶ τοὺς ἀδοκίμους, καὶ οὐδεὶς ἔτι τὸν τοιοῦτον προσίεται τῶν πρότερον τεθαυμακότων, ἀλλ̓ οὐδὲ στρέψας ἀπορρίπτει. [p. 169]

[28] Кроме того, даже если кто-то станет серебряным, золото дороже; а если золото, то его придется очищать. Действительно, каждый богатый человек подобен деньгам в том, что касается любого совершенства. Ибо, хотя никто не восхваляет деньги, каждый, кто их получает, использует, затем они изнашиваются теми, кто ими пользуется, и, наконец, обнаруживаются среди монет, которые не проходят ток. Таким образом, богатый человек тоже причисляется к беднякам и тем, кто не проходит по течению, и никто больше не принимает такого человека, как все, кто когда-то восхищался им; вместо этого они даже не переворачивают его, прежде чем отбросить в сторону.

[29] ταῖς τῶν τραγῳδῶν Ἐρινύσιν ἔοικεν ἡ δόξα: τὸ μὲν γὰρ φαινόμενον αὐτῆς λαμπρὸν ὅμοιον τῇ λαμπάδι, τὴν δὲ μάστιγα τοῖς κρότοις τις ἂν οἶμαι καὶ τῇ βοῇ τῶν πολλῶν προσεικάσειε, τοῖς δὲ ὄφεσι τοὺς ἐνίοτε συρίττοντας. πολλάκις οὖν ἐν ἡσυχίᾳ τινὰ ὄντα καὶ μηδὲν ἔχοντα κακὸν ἁρπάσασα καὶ τῇ μάστιγι ψοφήσασα ἐξέβαλεν εἰς πανήγυρίν τινα ἤ θέατρον.

[29] Опять же, репутация подобна Фуриям трагических поэтов — ее кажущееся великолепие подобно их факелу, в то время как их кнут, как мне кажется, можно сравнить с хлопками и криками толпы, а тех, кто иногда шипит, можно сравнить со змеями Фурий. Поэтому часто, когда человек наслаждается тишиной и покоем и не сталкивается ни с каким злом, репутация накладывает на него жестокие руки и, щелкая кнутом, гонит его на какое-нибудь праздничное сборище или в театр.

ШЕСТЬДЕСЯТ СЕДЬМАЯ БЕСЕДА: О ОБЩЕСТВЕННОМ МНЕНИИ

ΠΕΡΙ ΔΟΞΗΣ ΔΕΥΤΕΡΟΣ.

ШЕСТЬДЕСЯТ СЕДЬМАЯ БЕСЕДА: О ОБЩЕСТВЕННОМ МНЕНИИ

Хотя его греческое название такое же, как и у предыдущего Дискурса, Or. 67 придает слову другое значение - мнение. Утверждается, что мнение - плохой проводник и что, чтобы узнать правду о внешних вещах, человек должен сначала подчиниться знаменитому девизу, начертанному на храме Аполлона в Дельфах — Познай самого себя - девизу, который лег в основу философии Сократа. Исходя из этой фундаментальной концепции, автор демонстрирует тщетность того, чтобы поддаваться влиянию чужих мнений.

Здесь снова мы имеем то, что якобы является записью разговора между Дионом и одним из его последователей. Резкость, с которой она начинается и заканчивается, привела Арнима к выводу, что Дио не намеревался публиковать ее, по крайней мере, не в ее нынешнем виде. Он рассматривает это как то, что можно было бы назвать стенографической записью, которая тем или иным образом попала в руки редактора Dio.

[1] Δ. Τίνι: γὰρ δοκεῖ σοι διαφέρειν μάλιστα ὁ σώφρων ἀνὴρ καὶ φιλόσοφος ἡμῶν τῶν πολλῶν τε καὶ εἰκῇ φερομένων; — Ἐμοὶ μέν, εἰ δεῖ οὕτως ἀποφήνασθαι φαύλως τε καὶ ἀκόμψως, ἀληθείᾳ δοκεῖ διαφέρειν καὶ τῷ ἐπίστασθαι οὐ μόνον τῶν πολλῶν, ἀλλὰ τῶν πάνυ ὀλίγων τε καὶ μακαρίων νενομισμένων τὸν. — Δ. Φιλόσοφον τῷ ὄντι, οὐ μέντοι φαῦλον καὶ ἄκομψον τὸ ῥῆμα. καί μοι τόδε εἰπὲ πρὸς θεῶν, ἄλλο τι ἢ ἀληθείᾳ φὴς διαφέρειν τῶν ἄλλων τὸν φιλόσοφον καὶ τῷ πρὸς ἀλήθειαν ἕκαστον, ἀλλὰ μὴ κατὰ δόξαν

Шестьдесят седьмая беседа: О общественном мнении

Собеседник. Итак, в чем конкретно, как вам кажется, человек, владеющий собой, философ, особенно превосходит нас, составляющих большинство человечества и движимых случайными импульсами?

Dio. Мне кажется, если кто-то выражает свое мнение в таких простых и неприкрашенных выражениях, что он превосходит в отношении истины и знания не только большинство человечества, но и очень немногих, тех, кого считают избранными фортуной — я имею в виду философа.

Int. Действительно, ваше утверждение действительно простое и без прикрас.

Dio. Ну, ради всего Святого, скажи мне вот что. Вы имеете в виду, не так ли, что философ превосходит всех остальных в истине и в том, что он рассматривает каждую вещь в свете истины, а не в соответствии с мнением?

[2] σκοπεῖν; — Φαύλῳ γὰρ ἄν, ὦ ἄριστε, κανόνι καὶ παντάπασι σκολιῷ μὰ Δἴ οὐ μίαν τινὰ καμπὴν ἔχοντι, μυρίας δὲ καὶ πάσας ὑπεναντίας, τὰ πράγματα σταθμῷτο τῇ δόξῃ πειρώμενος ἀπευθύνειν αὐτά. — Δ. Πότερον οὖν τὰ μὲν ἄλλα πάντα πρὸς ἀλήθειαν σκοπεῖ, τὴν δόξαν οὐδαμῇ προσφέρων ὡς ψευδῆ τινα τῷ ὄντι καὶ ἀστάθμητον στάθμην καὶ κανόνα τοιοῦτον, ὁποῖον ἄρτι εἴρηκας: αὐτὸς δὲ αὑτὸν τούτῳ τῷ κανόνι καὶ ταύτῃ τῇ στάθμῃ σταθμώμενος ἄξιος ἂν εἴη; — Οὐ μὰ Δἴ οὐδαμῶς. — Δ. Δῆλον [p. 170] γὰρ ὅτι οὐδέποτε γνοίη ἂν ἑαυτὸν οὕτω σκοπῶν. — Οὐ γὰρ ἂν

[2] Int. Да ведь, мой добрый сэр, он использовал бы плохую прямую грань для оценки своих проблем, совершенно кривую, прямую грань, клянусь Зевсом, не с одним изгибом, а с тысячами, и все они противоречат друг другу, если бы он попытался исправить положение с помощью мнения.

Dio. Что ж, тогда предположим, что он рассматривает все остальное в свете истины, никогда не применяя мнение в качестве меры, потому что он считает, что это, по сути, ложная и ненадежная мерная линия, прямая грань, подобная той, которую вы только что описали, но если бы он измерял себя такой прямой гранью и такой мерной линией, был бы он признан достойным?

Инт. Нет, клянусь Небом, ни в коем случае.

Dio. Да, совершенно очевидно, что он никогда не смог бы познать себя, если бы исследовал себя таким образом.

Int. Ну, конечно, он не мог.

[3] γνοίη. — Δ. Ὥστε οὐκ ἂν ἔτι πείθοιτο τῷ Δελφικῷ προσρήματι κελεύσαντι παντὸς μᾶλλον γιγνώσκειν αὑτόν; — Πῶς γὰρ ἄν πείθοιτο; — Δ. Οὔκουν οὐδὲ τῶν ἄλλων οὐδὲν εἴσεται πραγμάτων αὑτὸν ἀγνοῶν οὐδὲ δυνήσεται πρὸς ἀλήθειαν ἐξετάζειν αὑτοῦ πρώτου ἐσφαλμένος; — Παντάπασι μὲν οὖν. — Δ. Χαίρειν οὖν ἐάσει τιμὰς καὶ ἀτιμίας καὶ ψόγον τε καὶ ἔπαινον τὸν παρὰ τῶν ἠλιθίων ἀνθρώπων, ἐάν τε πολλοὶ τύχωσιν ὄντες ἐάν τε ὀλίγοι μέν, ἰσχυροὶ δὲ καὶ πλούσιοι. τὴν δέ γε καλουμένην δόξαν ἡγήσεται μηδὲν διαφέρειν σκιᾶς, ὁρῶν ὅτι γίγνεται τῶν μεγάλων μικρὰ καὶ τῶν μικρῶν μεγάλη: πολλάκις δὲ καὶ τῶν αὐτῶν ὁτὲ μὲν πλείων,

[3] Dio. Следовательно, он больше не подчинялся бы дельфийскому предписанию, которое предписывало, что прежде всего человек должен познать самого себя.

Int. Ну, конечно, он бы этому не подчинился.

Dio. Тогда он не будет знать и ничего другого, поскольку не знает самого себя, и не сможет исследовать вещи в свете истины, поскольку с самого начала потерпел неудачу в себе?

Int. Ну, конечно.

Dio. Тогда он распрощается с почестями и бесчестьем, а также со словами порицания и похвалы, произносимыми глупцами, независимо от того, много их или мало, но они могущественны и богаты. Вместо этого то, что называется народным мнением, он будет считать не более чем тенью, видя, что иногда популярное мнение придает большое значение мелким вопросам и мало - великим, и часто в отношении одних и тех же вопросов оно в одно время больше, а в другое меньше.

Int. Мне кажется, вы провели очень удачное сравнение.

[4] ὁτὲ δὲ ἐλάττων. — Εὖ πάνυ δοκεῖς μοι προσεικάσαι. — Δ. Εἰ οὖν τις εἴη τοιοῦτος ἄνθρωπος οἷος ζῆν πρὸς τὴν αὑτοῦ σκιάν, ὥστε αὐξομένης μὲν αὐτῆς ἐπαίρεσθαι καὶ μεγαλαυχεῖσθαι καὶ τοῖς θεοῖς θύειν αὐτός τε καὶ τοὺς φίλους κελεύειν, βραχυτέρας δὲ γιγνομένης λυπεῖσθαί τε καὶ ὁρᾶσθαι ταπεινότερος, καὶ τοσούτῳ μᾶλλον ὅσῳπερ ἂν ἐλάττων γίγνηται, καθάπερ αὐτὸς φθίνων, θαυμαστὴν ἂν οἶμαι παρέχοι διατριβήν. — Πολύ γε ἂν εἴη τοῦ Μαργίτου μωρότερος,

[4] Dio. Предположим, тогда, что нашелся бы человек, устроенный так, что жил бы с оглядкой на свою собственную тень, в результате чего по мере ее роста он становился бы ликующим и хвастливым и не только сам приносил бы благодарственную жертву богам, но и призывал бы к этому своих друзей, в то время как по мере уменьшения его тени он был бы опечален и проявлял бы себя более смиренным, и чем больше, тем меньше становилась бы его тень, точно так же, как если бы он сам чах, я думаю, он позволил бы себе чудесное развлечение.

Инт. Да, он был бы гораздо большим болваном, чем Маргитес, который не знал, как обращаться со своей женой после того, как женился на ней.

[5] ἀγνοοῦντος ὅ,τι χρὴ γήμαντα χρῆσθαι τῇ γυναικί. — Δ. Τῆς γὰρ αὐτῆς ἡμέρας ὁτὲ μὲν λυποῖτ̓ ἄν, ὁτὲ δὲ χαίροι. πρωῒ μὲν ἐπειδὰν ἴδῃ τὴν σκιὰν ἑωθινὴν πάνυ μακράν, τῶν τε κυπαρίττων καὶ τῶν ἐν τοῖς τείχεσι πύργων σχεδὸν μείζω, δῆλον ὅτι χαίροι ἂν ὡς αὐτὸς ἐξαπίνης γεγονὼς τοῖς Ἀλῳάδαις ἴσος καὶ εἰς τὴν ἀγορὰν βαδίζοι ἂν καὶ εἰς τὰ θέατρα καὶ πανταχόσε τῆς πόλεως, ὅπως ἂν ὑπὸ πάντων βλέποιτο. περὶ δὲ πλήθουσαν ἀγορὰν ἄρχοιτ̓ ἂν σκυθρωπότερος αὑτοῦ γίγνεσθαι καὶ ἀναχωροίη. τῆς δὲ μεσημβρίας αἰσχύνοιτ̓ ἂν ὀφθῆναι ἀνθρώπων τινὶ καὶ ἔνδον μένοι ἂν ἐγκλεισάμενος, [p. 171] ἐπειδὰν ἐν τοῖς ποσὶ βλέπῃ τὴν σκιὰν: πάλιν δὲ περὶ δείλην ἀναλαμβάνοι ἂν αὑτὸν καὶ γαυρότερος φαίνοιτ̓ ἂν ἀεὶ πρὸς ἑσπέραν.

[5] Dio. Да, потому что в один и тот же день иногда ему было грустно, а иногда радостно. Например, рано утром, когда он видел свою тень на рассвете очень длинной, чуть ли не больше кипарисов или башен на городских стенах, он явно радовался, полагая, что внезапно вырос до размеров сыновей Алоя, и он широкими шагами отправлялся на рыночную площадь, в театры и повсюду в городе, чтобы все его видели. Однако примерно к середине утра его лицо начинало становиться еще более печальным, чем было раньше, и он возвращался домой. Затем в полдень ему становилось стыдно, что его кто-то видит, и он оставался дома, запираясь, когда видел свою тень у своих ног; и все же ближе к вечеру он снова начинал приходить в себя и к вечеру проявлял все большее и большее ликование.

[6] — Πάνυ μοι δοκεῖς ἄτοπον διάθεσιν καὶ ἄνδρα διαπλάττειν ἠλίθιον. — Δ. Οὐκοῦν ὁ τῇ δόξῃ προσέχων οὐδέν τι βελτίων, ἀλλὰ πολὺ ἀθλιώτερος. πολλάκις γὰρ ἂν πλείους μεταβολὰς ἐν ἡμέρᾳ μιᾷ μεταβάλλοιτο, καίτοι οὐχ ὥσπερ ἐκεῖνος ἐν τεταγμέναις ὥραις τισίν, ἀλλὰ καὶ δείλης καὶ ἕωθεν οὐδὲν αὐτὸν κωλύσει μὴ δυστυχέστατον ἀνθρώπων εἶναι, νῦν μὲν φερόμενον καὶ πετόμενον ὑψηλότερον τῶν νεφῶν, ἂν τύχωσι μαρτυρήσαντες αὐτόν τινες καὶ ἐπαινέσαντες, νῦν δὲ συστελλόμενον καὶ ταπεινούμενον, πολὺ πλείους αὐξήσεις τε καὶ φθίσεις τῆς ψυχῆς αὐτοῦ λαμβανούσης, ἐμοὶ δοκεῖν,

[6] Int. Мне определенно кажется, что вы создаете странный нрав и глупого человека.

Dio. Что ж, тогда тот, кто прислушивается к общественному мнению, ничуть не лучше, а, скорее, гораздо более жалок. Ибо часто он претерпевал несколько изменений в один и тот же день, но не так, как человек, которого я себе представлял, в определенное время, но, как днем, так и ранним утром, ничто не помешает ему быть самым несчастным из смертных, то несущимся вперед и летящим выше облаков, если так случилось, что кто-то послал его вперед на всех парусах и восхвалял его, то поднимающим паруса и унижающим себя, его дух переживает, как мне кажется, гораздо больше прибывания и убывания, чем луна.

[7] τῶν τῆς σελήνης. ἆῤ οὖν οὐκ ἀθλιώτερον πότμον καὶ μοῖραν εἴληχε πολὺ δυστυχεστέραν ἤ φασι Μελέαγρον τὸν Ἀλθαίας τε καὶ Οἰνέως τυχεῖν, ᾧ δαλόν τινα λέγουσι ταμιεύειν τὸν τῆς ζωῆς χρόνον: καὶ δὴ λάμποντος αὐτοῦ καὶ τοῦ πυρὸς ἐν αὐτῷ διαμένοντος ζῆν τε καὶ ἀκμάζειν ἐκεῖνον, μαραινομένου δὲ τοῦ δαλοῦ καὶ τὸν Μελέαγρον φθίνειν ὑπὸ λύπης τε καὶ δυσθυμίας: σβεσθέντος δὲ οἴχεσθαι ἀποθανόντα.

[7] Разве тогда он не обрек себя на более жалкую судьбу и гораздо более несчастливый жребий, чем, как говорят, выпал Мелеагру, сыну Алтеи и Энея, чья жизнь, как говорят люди, заключалась в поддержании простой головни? Пока головня горела и в ней оставался огонь, ровно столько Мелеагр жил и процветал, но когда головня потеряла свою силу, он тоже исхудал от горя и уныния, а когда огонь погас, он умер и его не стало.

ШЕСТЬДЕСЯТ ВОСЬМАЯ БЕСЕДА: О МНЕНИИ

ΠΕΡΙ ΔΟΞΗΣ ΤΡΙΤΟΣ.

ШЕСТЬДЕСЯТ ВОСЬМАЯ БЕСЕДА: О МНЕНИИ

В этом Дискурсе Дио еще раз подходит к вопросу мнения в противовес знанию. Здесь, однако, он подчеркивает практическую полезность знаний в повседневной жизни и занятиях бизнесом, другими словами, невозможность достижения успеха в любой сфере жизни, когда человек руководствуется простым мнением, а не четким пониманием того, чего следует избегать или пытаться делать, и причин, на которых должен основываться его выбор. Хотя некоторое внимание уделяется неразумности следования мнению своих соседей, основной акцент делается на необходимости в каждом конкретном случае заменять собственные неискушенные мнения знаниями.

[1] Οἱ πολλοὶ ἄνθρωποι ὁπόσα ἐπιτηδεύουσιν ἢ ζηλοῦσιν, οὐδὲν αὐτῶν εἰδότες ὁποῖόν ἐστιν οὐδὲ ἥντινα ἔχει ὠφέλειαν ἐπιτηδεύουσιν, ἀλλ̓ ὑπὸ δόξης ἢ ἡδονῆς ἢ συνηθείας ἀγόμενοι πρὸς αὐτά. [p. 172] οὐδ̓ αὖ ὅσων ἀπέχονται καὶ εὐλαβοῦνται μὴ πράττειν, εἰδότες ἃ βλάπτει ἀπέχονται οὐδὲ ὁποίαν τινὰ φέρει τὴν βλάβην, ἀλλὰ καὶ τούτων ὅσα ὁρῶσι τοὺς ἄλλους εὐλαβουμένους ἢ περὶ ὧν ἂν εἰς ἔθος καταστῶσιν ὥστε εὐλαβεῖσθαι, ἢ ἃ νομίζουσιν ἀηδῆ ἔσεσθαι αὐτοῖς καὶ πόνον τινὰ δοκεῖ ἔχειν ὡς τὸ πολὺ ταῦτα ὑποπτεύουσιν.

Шестьдесят восьмая беседа: О мнении

Большинство людей во всех своих занятиях и интересах следуют им в полном неведении о природе каждого из них и даже о том, какую практическую ценность каждый из них имеет; вместо этого их привлекает к ним мнение, удовольствие или привычка. И, с другой стороны, в случае с теми занятиями и интересами, от которых они воздерживаются и которыми избегают заниматься, они воздерживаются не потому, что знают, какие из них вредны или какова природа вреда, который они влекут за собой; напротив, и в этих вопросах, что бы они ни наблюдали, чего избегают их соседи, или чего у них вошло в обычай избегать, или что, по их мнению, будет неприятно для них самих и, как считается, сопровождается некоторой болью, на эти вещи они обычно смотрят с опаской.

[2] καὶ τὸ μὲν τῆς ἡδονῆς καὶ τὸ τοῦ πόνου πᾶσι κοινόν: ἀλλ̓ οἱ μὲν ἧττον, οἱ δὲ μᾶλλον ὑπ̓ αὐτῶν δουλοῦνται: τὸ δὲ τῆς δόξης ἀνόμοιον καὶ οὐ ταὐτὸ πᾶσιν. ὅθεν οἱ μὲν ταῦτα, οἱ δὲ ταῦτα ἐπαινοῦσι καὶ ψέγουσι, πολλάκις τἀναντία. οἷον ἀλγεῖ μὲν ὅ τε Ἰνδὸς καὶ ὁ Λάκων τιτρωσκόμενος ἢ καόμενος καὶ ὅ τε Φρὺξ καὶ ὁ Λυδός: ἀλλ̓ ἐκεῖνοι μὲν οὐχ ὑπείκουσι διὰ τὸ ἠσκηκέναι, οὗτοι δὲ, διὰ τὸ ἀσθενεῖς καὶ ἀνάσκητοι εἶναι. πάλιν ἥδεσθαι μὲν ἀφροδισίοις καὶ σιτίοις καὶ ποτοῖς ἡδέσιν ἀνάγκη τόν τε Ἴωνα καὶ τὸν Θετταλὸν καὶ τὸν Ἰταλιώτην καὶ τὸν Γέτην καὶ τὸν Ἰνδὸν καὶ τὸν Σπαρτιάτην: ἀλλ̓ οἱ μὲν οὐ πάνυ τι φροντίζουσι τῶν ἡδέων, ἀρχὴν δὲ οὐδὲ πειρῶνται ἁπάντων: οἱ δὲ ἀποθανεῖν ἕλοιντ̓ ἂν

[2] Более того, хотя ощущения удовольствия и боли являются общими для всех людей — хотя некоторые из них порабощены ими в меньшей, а некоторые в большей степени, — предмет мнений различен и не одинаков для всех. Таким образом, случается, что кто-то хвалит или порицает то, а кто-то другое, часто действуя по-разному в этом отношении. Например, боль испытывают как индеец, так и спартанец, когда они ранены или обожжены, так же как фригиец и лидиец; и все же, в то время как индеец и спартанец отказываются вздрагивать, потому что они были к ней закалены, фригиец и лидиец действительно вздрагивают, потому что они слабы и не закалены. Опять же, хотя удовольствие неизбежно испытывают в сексуальных отношениях, а также в еде и питье, которые доставляют удовольствие, не только ионийцы, но и фессалийцы, италийские греки, гетаны, индусы и спартанцы, некоторые вообще не задумываются о таких удовольствиях и ни в малейшей степени не стремятся познать что-либо из них, в то время как другие приняли бы смерть как цену за получение еще немного удовольствия.

[3] ὀλίγῳ πλέον ἡσθέντες. τὸ οὖν τῆς δόξης ἔοικεν εἶναι παντοδαπώτατον καὶ πλείστη καὶ μεγίστη τούτου διαφορά. διά τε τοῦτο ἐν οὐδενὶ γένει τῶν ζῴων εὕροι τις ἂν τοσαύτην στάσιν οὐδὲ οὕτως ἐναντίον αὑτῷ τι γένος, οἷον ἵππων ἢ κυνῶν ἢ λεόντων ἢ βοῶν ἢ ἐλάφων, ἀλλὰ τρέφονταί τε ὁμοίως καὶ γεννῶσι καὶ τρέφουσι καὶ ἐπὶ ταὐτὰ ὁρμῶσι καὶ τῶν αὐτῶν ἀπέχονται τὰ ὅμοια. μόνῳ γὰρ

[3] Теперь, по-видимому, вопрос мнения имеет все мыслимые виды, и различия, которые можно найти в этом вопросе, очень многочисленны и очень велики. И именно из-за этого факта ни в одной породе животных нельзя было бы найти столь сильного разногласия, и ни в одной породе не было бы такого противоречия самой себе — возьмем, к примеру, лошадей, собак, львов, крупный рогатый скот или оленей; напротив, животные, которые похожи друг на друга, ведут себя одинаково в питании, зачатии и воспитании своих детенышей, и у них одинаковые аппетиты и одинаковые отвращения. Причина в том, что в целом они следуют только тому, что приятно, и избегают того, что причиняет боль.

[4] ξυνέπονται ὡς τὸ πολὺ τῷ ἡδεῖ καὶ τὸ ἀλγεινὸν φεύγουσιν. ἄνθρωπος δὲ φύσει φρονήσεως μετέχων, ἀπολειπόμενος δὲ αὐτῆς διὰ φαυλότητα καὶ ῥᾳθυμίαν, δόξης καὶ ἀπάτης ἔνδοθεν μεστός ἐστι: καὶ πάντα ἀλλήλοις διαφέρονται, καὶ περὶ ἐσθῆτος καὶ στολῆς καὶ περὶ τροφῆς καὶ ἀφροδισίων καὶ περὶ τιμῆς καὶ ἀτιμίας, κατὰ ἔθνη καὶ πόλεις: ὁμοίως δὲ καὶ ἐν τῇ πόλει καθ̓ αὑτὸν ἕκαστος [p. 173] ἐσπούδακεν ὁ μὲν γῆν ὡς πλείστην κτήσασθαι, ὁ δὲ ἀργύριον, ὁ δὲ ἀνδράποδα, ὁ δὲ ξύμπαντα ταῦτα, ὁ δ̓ ἐπὶ τῷ λέγειν θαυμάζεσθαι καὶ διὰ τοῦτο τῶν ἄλλων πλέον δύνασθαι, ὁ δὲ αὐτὸ μόνον δεινὸς εἶναι καὶ τὴν ἐμπειρίαν τὴν περὶ τὰ πράγματα ἐζήλωκεν, ὁ δὲ ἀπ̓ ἄλλου τινὸς ἰσχύειν, ὁ δὲ τρυφὴν ὡς πλείστην ἐπιτηδεύει.

[4] Но человеческая раса, которая по природе наделена мудростью, хотя и не достигает ее из-за дурных суждений и безразличия, внутренне полна мнений и самообмана. Более того, люди отличаются друг от друга во всем — в одежде, в еде и сексуальных удовольствиях, в чести и бесчестии — в зависимости от наций и городов. Точно так же и в городе, у каждого есть свои личные амбиции — один хочет получить как можно больше земли, другой серебра, третий рабов, третий все это вместе взятое, третий хочет, чтобы им восхищались за его красноречие и, таким образом, иметь большую власть, чем его собратья, другой стремится просто быть умным и приобрести опыт в политике, другой иметь влияние по какой-то другой причине, третий в полной мере предаваться роскоши.

[5] τούτων μὲν οὖν, ὅπερ ἔφην, οὐδὲν ἄν, ὡς εἰκός, ὀρθῶς πράττοιεν οὐδὲ οἱ τὰ κράτιστα δοκοῦντες ἐπιτηδεύειν. οὐ γὰρ εἰδότες τὸ βέλτιον ἢ τὸ χεῖρον ἢ τὸ συμφέρον αἱροῦνται οὐδέν. ὅστις δ̓ ἐπεθύμησε φρονήσεως καὶ διενοήθη πῶς χρὴ ἐπιμεληθέντα αὑτοῦ καὶ παίδευσιν τίνα παιδευθέντα γενέσθαι ἄνδρα ἀγαθὸν καὶ διαφέροντα τῶν πολλῶν, τοῦτον ἐγώ φημι φύσεώς τε χρηστῆς τυχεῖν καὶ τύχης ὁμοίας. ἐλπὶς γὰρ ζητοῦντα καὶ παιδευόμενον ἐξευρεῖν τὸ δέον καὶ πρὸς τί ὁρῶντα καὶ τί βουλόμενον πάντα τὰ ἄλλα χρὴ

[5] Итак, как я уже говорил, ни в одном из этих занятий, по всей вероятности, даже те, кто считается лучшими в своем деле, не справились бы с этим успешно. Ибо, не зная, что лучше, или что хуже, или что выгодно, они вообще не делают никакого выбора. Но тот, кто возжелал мудрости и задумался о том, как ему следует заботиться о себе и какое образование он должен получить, чтобы стать хорошим человеком и возвышаться над массами, тот, я говорю, был благословлен хорошим характером и, кроме того, соответствующим состоянием. Ибо есть надежда, что, если он исследует и получит наставления, он обнаружит, что требуется и с какой целью он должен продолжать и регулировать все остальное.

[6] πράττειν καὶ οἰκονομεῖν. ὁ δὲ τοῦτο συνεὶς ἅπαντα ἂν ἤδη καλῶς διαπράττοιτο καὶ τὰ μείζω δοκοῦντα καὶ τὰ σμικρότερα: καὶ εἴτε ἱππικῆς ἐπιτηδεύοι ἀγωνίαν εἴτε μουσικῆς εἴτε γεωργίας ἐπιμελοῖτο εἴτε στρατηγεῖν ἐθέλοι ἢ ἄρχειν τὰς ἄλλας ἀρχὰς ἢ τὰ ἄλλα τὰ κοινὰ ἐν τῇ πόλει πράττειν, καλῶς ἂν πάντα ποιήσειε καὶ περὶ οὐδὲν ἂν σφάλλοιτο. ἄνευ δὲ τούτου καθ̓ ἕκαστον μὲν τῶν ἔργων ἐνίοτε αὑτῷ τε καὶ τοῖς ἄλλοις φαίνοιτο ἂν κατορθοῦν: οἷον εἰ γεωργῶν ἐπιτυγχάνοι περὶ τοὺς καρποὺς ἢ ἱππεύειν ἐμπειρότερος εἴη ἢ τὰ κατὰ μουσικὴν ἱκανῶς γιγνώσκοι ἢ ἀγωνιζόμενος δύναιτο τῶν ἀντιπάλων κρατεῖν, τὸ δὲ σύμπαν ἁμαρτάνοι ἂν πρὸς οὐδὲν

[6] Но тот, кто понимает это, с этого момента добьется успеха во всем, как в том, что считается более важным, так и в том, что считается менее важным; и будет ли он заниматься скачками, или посвятит себя музыке, или сельскому хозяйству, или если он захочет стать генералом, или занимать другие должности, или заниматься другими общественными делами в своем городе, он все будет делать хорошо и ни в чем не допустит ошибок. Однако без этого понимания, хотя в каждом из своих трудов он мог бы иногда казаться и себе, и своим соседям успешным — например, если бы ему, как фермеру, повезло с урожаем, или если бы у него было более чем обычное знакомство с обращением с лошадьми, или если бы у него были довольно хорошие познания в музыке, или если бы в спортивных состязаниях он мог победить своих конкурентов, — все же в целом он потерпел бы неудачу, поскольку он работал бы над этими вещами безрезультатно и таким образом, чтобы извлечь выгоду.

[7] ἀγαθὸν οὐδὲ ὥστε ὠφελεῖσθαι ταῦτα ἐργαζόμενος. οὔκουν δυνατός ἐστιν εὐδαιμονεῖν, ὥσπερ οὐδ̓ εὐπλοῆσαι δύναταί τις οὐκ εἰδὼς ἔνθα πλεῖ, μάτην δὲ ἄρτι ἐν τῷ πελάγει φερόμενος, νῦν μὲν ὀρθῆς [p. 174] πλεούσης τῆς νεώς, ἂν οὕτω τύχῃ, νῦν δὲ ἀποκλινούσης, καὶ νῦν μὲν οὐρίου φερομένου τοῦ πνεύματος, πάλιν δὲ ἐναντίου. χρὴ δὲ ὥσπερ ἐν λύρᾳ τὸν μέσον φθόγγον καταστήσαντες ἔπειτα πρὸς τοῦτον ἁρμόζονται τοὺς ἄλλους: εἰ δὲ μή, οὐδεμίαν οὐδέποτε ἁρμονίαν ἀποδείξουσιν: οὕτως ἐν τῷ βίῳ ξυνέντας τὸ βέλτιστον καὶ τοῦτο ἀποδείξαντας πέρας πρὸς τοῦτο τἄλλα ποιεῖν: εἰ δὲ μή, ἀνάρμοστον αὐτοῖς καὶ ἐκμελῆ τὸν βίον εἰκός ἐστι γίγνεσθαι.

[7] Следовательно, он не способен преуспеть, точно так же, как человек не может совершить успешное плавание, если не знает, куда он плывет, его бесцельно несет по морю, его корабль в один момент плывет прямым курсом, если так распорядится фортуна, но в следующий момент его шатает, в один момент ветер за кормой, в следующий - прямо по курсу. Более того, точно так же, как в случае с лирой музыканты сначала настраивают среднюю струну, а затем настраивают остальные так, чтобы они гармонировали с ней — иначе они вообще никогда не достигнут никакой гармонии, — так и в случае с жизнью люди должны сначала прийти к лучшему пониманию, а затем, сделав это своей целью, они должны делать все остальное в соответствии с этим; в противном случае их жизнь, по всей вероятности, будет дисгармоничной.

ШЕСТЬДЕСЯТ ДЕВЯТАЯ БЕСЕДА: О ДОБРОДЕТЕЛИ

ΠΕΡΙ ΑΡΕΤΗΣ.

ШЕСТЬДЕСЯТ ДЕВЯТАЯ БЕСЕДА: О ДОБРОДЕТЕЛИ

Темой этого Рассуждения является доктрина о том, что добродетельная жизнь - это счастливая жизнь. Дио оплакивает тот факт, что большинство мужчин уделяют все свое внимание так называемым практическим занятиям, пренебрегая своим духовным благополучием и развитием. Стремясь достичь успеха в любом материальном начинании, они упускают истинное счастье из-за своей неспособности увидеть, что характер является его надежной основой. Без хорошего характера законы бесполезны, а счастье - это дар богов, которые не склонны одобрять невежество и невнимание к нуждам души. Интересно найти здесь Дио, выражающего веру в то, что те, кто хотел бы совершить преступление, но им мешают сделать это из-за страха, так же виновны, как и те, кто действительно поддается искушению.

[1] Ἄπορόν μοι δοκεῖ εἶναι ὅτι οἱ ἄνθρωποι ἄλλα μὲν ἐπαινοῦσι καὶ θαυμάζουσιν, ἄλλων δὲ ἐφίενται καὶ περὶ ἄλλα ἐσπουδάκασιν. ἐπαινοῦσι μὲν γάρ, ὡς ἔπος εἰπεῖν, πάντες καὶ θεῖα καὶ σεμνά φασιν ἀνδρείαν καὶ δικαιοσύνην καὶ φρόνησιν καὶ συλλήβδην ἀρετὴν πᾶσαν. καὶ οὓς ἂν ἡγῶνται τοιούτους εἶναι ἢ γεγονέναι ἢ ἐγγύς, θαυμάζουσι καὶ ὑμνοῦσι: καὶ τοὺς μέν τινας θεούς, τοὺς δὲ ἥρωας ἀποφαίνουσιν, οἷον Ἡρακλέα καὶ Διοσκούρους καὶ Θησέα καὶ Ἀχιλλέα καὶ πάντας τοὺς ἡμιθέους λεγομένους. οἷς ὃν ἂν ὅμοιον ὑπολαμβάνωσιν, ἕτοιμοί εἰσιν ἅπαντες ἐκείνῳ πείθεσθαι καὶ ὑπηρετεῖν, ὅ,τι ἂν προστάττῃ, καὶ βασιλέα καὶ ἄρχοντα ἀποδεικνύναι ἑαυτῶν καὶ τὰ σφέτερα ἐπιτρέπειν , ὅν ἂν σώφρονα καὶ δίκαιον

Шестьдесят девятая беседа: О добродетели

Мне кажется труднообъяснимым тот факт, что люди хвалят и восхищаются одним набором вещей, но при этом стремятся и серьезно преследуют совсем другие цели. Например, практически все восхваляют и называют “божественными” и “величественными” такие вещи, как доблесть, праведность и мудрость, короче говоря, любую добродетель. Более того, кем бы они ни считали себя или были наделены такими добродетелями, или почти такими, они восхищаются и воспевают их в песнях; и некоторых из них они представляют как богов, а других — как героев - например, Геракла, Диоскуров, Тесея, Ахилла и всех полубогов, как их называют. И кого бы они ни считали подобными этим существам, они все до единого готовы повиноваться и служить, какие бы приказы он ни отдавал, и они готовы назначить своим королем и правителем и сделать хранителем своих владений любого человека, которого они сочтут действительно благоразумным, праведным и мудрым, одним словом, хорошим человеком.

[2] καὶ φρόνιμον ὄντως ὑπολαμβάνωσι καὶ ἁπλῶς ἄνδρα ἀγαθόν. ὥστε ταύτῃ μὲν οὐκ ἄν τις αὐτοῖς μέμψαιτο ὡς οὐκ αἰσθανομένοις ὅτι σεμνόν τι καὶ τίμιον καὶ τοῦ παντὸς ἄξιον χρῆμα ἀρετή: ἐπιθυμοῦσί γε μὴν πάντων μᾶλλον ἢ ἀγαθοὶ γενέσθαι καὶ πράττουσι πάντα πρότερον ἢ ὅπως σωφρονήσουσι καὶ φρόνιμοι ἔσονται καὶ [p. 175] δίκαιοι καὶ ἄνδρες σπουδαῖοι, καλῶς μὲν αὑτῶν δυνάμενοι προΐστασθαι, καλῶς δὲ οἶκον οἰκῆσαι, καλῶς δὲ ἄρξαι πόλεως, εὖ δὲ πλοῦτον ἐνεγκεῖν, εὖ δὲ πενίαν, εὖ δὲ προσενεχθῆναι φίλοις, εὖ δὲ συγγενέσι, δικαίως δ̓ ἐπιμεληθῆναι γονέων, ὁσίως δὲ θεραπεῦσαι

[2] Следовательно, в этом отношении никто не мог бы порицать их за то, что они не понимают, что добродетель - это нечто величественное, драгоценное и важнейшее; и все же они действительно желают всего, лишь бы не стать хорошими, и они занимаются всем, отдавая предпочтение проблеме становления самоконтролем, мудростью и праведностью, достойными людьми, способными хорошо управлять собой, хорошо вести домашнее хозяйство, хорошо управлять городом, хорошо переносить богатство или бедность, хорошо относиться к друзьям и родственникам, справедливо заботиться о родителях и благочестиво служить богам.

[3] θεούς. ἀλλ̓ οἱ μέν τινες περὶ γεωργίαν πραγματεύονται, οἱ δὲ περὶ ἐμπορίαν, οἱ δ̓ ἐπὶ στρατείαν ὁρμῶσιν, οἱ δ̓ ἐπ̓ ἰατρικήν, οἱ δὲ οἰκοδομικὴν ἢ ναυπηγικὴν ἐκμανθάνουσιν, οἱ δὲ κιθαρίζειν ἢ αὐλεῖν ἢ σκυτοτομεῖν ἢ παλαίειν, οἱ δὲ ὅπως δεινοὶ δόξουσι περὶ τὸ εἰπεῖν ἐν δήμῳ ἢ δικαστηρίῳ τὴν πᾶσαν σπουδὴν ἔχουσιν, οἱ δὲ ὅπως ἰσχυροὶ ἔσονται τὰ σώματα. καίτοι τοὺς ἐμπόρους μὲν καὶ γεωργοὺς καὶ στρατιώτας καὶ ἰατροὺς καὶ οἰκοδόμους καὶ κιθαριστὰς καὶ αὐλητὰς καὶ παιδοτρίβας, ἔτι δὲ τοὺς λεγομένους ῥήτορας καὶ τοὺς πάνυ ἰσχύοντας τοῖς σώμασιν, ἀθλίους καὶ δυστυχεῖς

[3] Но некоторые занимаются сельским хозяйством, некоторые торговлей, некоторые посвящают себя военному делу, некоторые - медицине, некоторые приобретают основательные знания в плотницком деле или кораблестроении, некоторые - игре на лире или флейте, сапожному делу или борьбе, некоторые посвящают все свое внимание приобретению репутации умных ораторов в Собрании или в суде, некоторые - становлению сильными телом. И все же торговцы, фермеры, солдаты, врачи, строители, лиристы, флейтисты, спортивные тренеры, да, и ораторы, как их называют, и те, кто обладает большой физической силой, - все они были бы достойны жалости и несчастья во многих, или даже почти во всех, случаях.

[4] τοὺς πολλοὺς ἂν εὕροι τις ἢ μικροῦ δεῖν ἅπαντας. ἂν δὲ ἡ ψυχὴ ἔμφρων γένηται καὶ ὁ νοῦς ἀγαθὸς καὶ ἱκανοὶ ὦσι τά τε αὑτῶν πράγματα ὀρθῶς πράττειν καὶ τὰ τῶν ἄλλων, τούτους ἀνάγκη καὶ εὐδαιμόνως ζῆν, νομίμους ἄνδρας γενομένους καὶ ἀγαθοῦ δαίμονος τυχόντας καὶ φίλους ὄντας τοῖς θεοῖς. οὐ γὰρ ἄλλους μὲν φρονίμους εἰκὸς εἶναι, ἄλλους δὲ ἐμπείρους τῶν ἀνθρωπίνων πραγμάτων, οὐδὲ ἄλλους μὲν τἀνθρώπεια ἐπίστασθαι, ἄλλους δὲ τὰ θεῖα, οὐδὲ ἄλλους μὲν εἶναι τῶν θείων ἐπιστήμονας, ἄλλους δὲ ὁσίους, οὐδὲ ἄλλους μὲν ὁσίους, ἄλλους δὲ θεοφιλεῖς: οὐδὲ ἕτεροι μὲν ἔσονται θεοφιλεῖς, ἕτεροι δὲ εὐδαίμονες. οὐδὲ ἕτεροι μέν εἰσιν ἄνθρωποι ἄφρονες, ἕτεροι δ̓ ἀγνοοῦσι τὰ καθ̓ αὑτοὺς πράγματα: οὐδὲ οἵ τὰ σφέτερα πράγματα ἀγνοοῦσι, τὰ θεῖα ἴσασιν: οὐδὲ οἱ φαύλως περὶ τῶν θείων ὑπειληφότες οὐκ ἀνόσιοί εἰσιν. οὐδέ γε τοὺς ἀνοσίους οἷόν τε φίλους εἶναι θεοῖς,

[4] С другой стороны, если их душа становится рациональной, а ум действительно хорошим, и если они способны успешно управлять своими собственными делами, а также делами своих соседей, эти люди обязательно также будут вести счастливую жизнь, показав себя законопослушными, получив доброго гения, который будет охранять их, и будучи дорогими богам. Ибо не поддается логике, что одна группа людей мудра, а другая сведуща в человеческих делах, и все же не то, что одни сведущи в человеческих делах, а другие - в делах божественных, и не то, что одни люди обладают знанием божественных вещей, а другие благочестивы, и не то, что одни благочестивы, а другие дороги богам; и не будет отдельная группа дорога богам, а другой группе благосклонна судьба. Также не существует одного класса людей, которые были бы глупцами, но другого класса, неосведомленного в своих собственных делах; и те, кто неосведомлен в своих собственных делах, не осведомлены о божественных вещах; и те, кто сформировал ошибочные мнения о божественных вещах, не свободны от нечестия. И, конечно же, те, кто нечестивы, не могут быть дороги богам, а те, кто не дорог богам, не могут быть ничем иным, кроме несчастья.

Почему же тогда те, кто стремится к счастливой жизни, не делают все возможное, чтобы сделать себя счастливыми, вместо того чтобы посвящать все свое внимание вещам, которые нисколько не мешают им вести плохое, да, жалкое существование?

[5] οὐδὲ τοὺς μὴ φίλους θεοῖς μὴ δυστυχεῖς εἶναι. διὰ τί ποτ̓ οὖν οἱ μὲν ὀρεγόμενοι ὅπως εὐδαιμονήσουσιν οὐ προθυμοῦνται τοιούτους [p. 176] παρέχειν σφᾶς αὐτούς; ἃ δὲ πράττοντας οὐδὲν αὐτοὺς κωλύει κακῶς καὶ ἀθλίως ζῆν, πᾶσαν τούτων ἐπιμέλειαν ποιοῦνται; καίτοι ἄνευ μὲν αὐλητῶν καὶ κιθαριστῶν καὶ σκυτοτόμων καὶ παιδοτριβῶν καὶ ῥητόρων καὶ ἰατρῶν οὐκ ἀδύνατον ἀνθρώποις βιοῦν πάνυ καλῶς καὶ νομίμως, οἶμαι δ̓ ἐγὼ καὶ δίχα γεωργῶν καὶ οἰκοδόμων:

[5] Тем не менее, без флейтистов и лиристов, сапожников, спортивных тренеров, ораторов и врачей люди могут жить очень хорошей и упорядоченной жизнью, и, как мне кажется, даже без фермеров и строителей.

[6] Σκύθαι γοῦν οὐδὲν κωλύονται οἱ νομάδες μήτε οἰκίας ἔχοντες μήτε γῆν σπείροντες ἢ φυτεύοντες δικαίως καὶ κατὰ νόμους πολιτεύεσθαι: ἄνευ δὲ νόμου καὶ δικαίου μὴ κακῶς ζῆν ἀνθρώπους καὶ πολὺ τῶν θηρίων ὠμότερον οὐ δυνατόν. ἔτι δ̓ ὅπου μὲν φαῦλοι σκυτοτόμοι εἰσὶ καὶ γεωργοὶ καὶ οἰκοδόμοι, οὐδὲν ἐκεῖ διὰ τοῦτο συμβαίνει χαλεπόν, ἀλλὰ τὰ ὑποδήματα καὶ πυροὶ ἐλάττους καὶ κριθαί: ὅπου δὲ ἄρχοντες χείρους καὶ δικασταὶ καὶ νόμοι, τὰ πράγματα κάκιον ἔχει τῶν ἀνθρώπων ἐκείνων καὶ ὁ βίος δυστυχέστερος καὶ στάσεις καὶ ἀδικίαι καὶ ὕβρεις καὶ ἀσέβεια πολλὴ φύεται παῤ

[6] Во всяком случае, скифам, которые являются кочевниками, хотя они и не имеют домов, не сеют семян, не сажают деревья и виноградные лозы, это никоим образом не мешает играть свою гражданскую роль справедливо и в соответствии с законом; однако без закона и справедливости люди не могут избежать плохой жизни и ведут себя гораздо более жестоко, чем дикие звери. Более того, там, где сапожники, фермеры и строители имеют более низкое качество, никакого серьезного вреда от этого не происходит; просто обувь хуже, а пшеницы и ячменя меньше. С другой стороны, там, где правители, судьи и законы стоят ниже, дела этих людей находятся в худшем состоянии, а их жизнь более несчастлива, и фракции, несправедливость, высокомерие и нечестие процветают в изобилии.

[7] αὐτοῖς. ἔτι δὲ σκυτοτόμον μὲν αὐτὸν οὐκ ὄντα λυσιτελεῖ παῤ ἄλλου πρίασθαι ὑποδήματα, καὶ οἰκοδομεῖν οὐκ ἐπιστάμενον ἄλλον ἐπὶ τούτῳ μισθώσασθαι, καὶ γεωργὸν μὴ ὄντα σῖτον πρίασθαι καὶ ὄσπρια: ἄδικον δὲ αὐτὸν ὄντα οὐ λυσιτελεῖ τῶν δικαίων παῤ ἄλλου τυγχάνειν οὐδὲ ἄφρονα καὶ ἀγνοοῦντα ἃ δεῖ ποιεῖν καὶ ὧν ἀπέχεσθαι, μετὰ νοῦν ἐφ̓ ἑκάστῳ πρὸς ἕτερον ἰέναι. πρὸς γὰρ τοῖς ἄλλοις ὁ μὲν ἀργυρίου δεόμενος ἢ ἱματίων ἢ οἰκίας ἢ ἄλλου του ἐπίσταταί τε καὶ ζητεῖ παρὰ τῶν ἐχόντων λαβεῖν: ὁ δὲ νοῦν οὐκ ἔχων οὐδὲ αὐτὸ τοῦτο ἐπίσταται ὅτι οὐκ ἔχει νοῦν: ἀλλ̓ αὐτός φησιν ἱκανὸς εἶναι καὶ ἰσχυρίζεται τῇ ἀφροσύνῃ, πάντα πράττων καὶ λέγων ἀφρόνως, καὶ οὔ φησιν ἄδικος εἶναι οὐδὲ ἀνόητος οὐδὲ ἀκόλαστος, ἀλλ̓ ὡς οἷόν τε ἱκανῶς περὶ ταῦτα ἔχειν, ὧν οὐδεμίαν πώποτε ἐπιμέλειαν ἐποιήσατο οὐδὲ ἔμαθεν οὐδὲν τούτων

[7] Более того, хотя, когда человек сам не сапожник, выгодно покупать обувь у другого человека, и когда он не разбирается в строительстве, нанимать другого человека для этой работы, и когда он не фермер, покупать зерно и зернобобовые; с другой стороны, когда человек сам несправедлив, невыгодно добиваться справедливости от другого, а также, когда ему не хватает мудрости и он не знает, что он должен делать и от чего ему следует воздерживаться, постоянно сожалеть о каждом отдельном поступке и обращаться за знаниями к другому человеку. Ибо, в дополнение ко всем другим соображениям, тот, кому нужны деньги, или одежда, или дом, или что-либо еще, не только знает этот факт, но и стремится получить эти вещи от тех, у кого они есть; тогда как тот, у кого нет здравого смысла, даже не знает самого этого факта, что у него нет здравого смысла; вместо этого он сам утверждает, что компетентен, и упрямо упорствует в своей глупости, все, что он делает или говорит, глупо, и он отрицает, что он несправедлив, или глуп, или беззаконен, но настаивает на том, что он настолько компетентен в этих вопросах, хотя он никогда не обращал на них никакого внимания и ничему не научился, насколько это возможно. насколько это возможно.

[8] ἕνεκεν. οὐδὲ γὰρ ἐπιστήμην εἶναι νομίζουσι, καθ̓ ἣν εἴσονται τί πρακτέον αὐτοῖς ἢ τί μὴ πρακτέον καὶ πῶς βιώσονται ὀρθῶς: ἀλλὰ τοὺς νόμους αὐτοῖς ἱκανοὺς εἶναι πρὸς τοῦτο τοὺς γεγραμμένους: [p. 177] ὅπως δὲ πείσονται τοῖς νόμοις καὶ ἑκόντες ποιήσουσι τὰ ἐκείνοις δοκοῦντα οὐδὲν φροντίζουσιν. καίτοι τί ἧττον ὁ φόβῳ τοῦ κλέπτειν ἀπεχόμενος δοκῶν, ἀλλὰ μὴ μισῶν τὸ πρᾶγμα καὶ καταγιγνώσκων, κλέπτης τῶν ὑφαιρουμένων ἐστίν; εἰ μὴ καὶ τὸν ἡμέρας οὐ κλέπτοντα, ἀλλὰ νυκτὸς γενομένης, κλέπτην οὐ φήσομεν ἐν τῇ ἡμέρᾳ, ἀλλὰ δίκαιον εἶναι. ἔπειτα δέονται πολλῶν τῶν ἀπειλούντων καὶ κολαζόντων, ὡς οὐ δυνάμενοι αὐτοὶ ἀπέχεσθαι τῶν ἀδικημάτων, ἀλλὰ καὶ οἴκοι ὄντες: τοιοῦτοι δὲ ὄντες αἱροῦνται τοὺς νομοθέτας καὶ κολάζουσι τοὺς νόμους ὥσπερ εἰ ἄμουσοι ὄντες ᾑροῦντο τοὺς μουσικοὺς καὶ οὐδὲν ἐπαΐοντες περὶ γεωμετρίας τοὺς

[8] На самом деле, эти люди даже не верят в существование знания, в соответствии с которым они будут знать, что они должны делать или чего они не должны делать, и как они будут жить правильно; более того, они верят, что для этой цели им достаточно законов, законов в сводах законов; но как они должны подчиняться законам и добровольно делать то, что эти законы предписывают, - это вопрос, над которым они не задумываются всерьез. И все же, разве тот, кто воздерживается от воровства из страха, если он одобряет, но не испытывает отвращения и осуждения к этому занятию, менее вор, чем те, кто действительно совершает воровство, — если только и тот, кто не совершает свое воровство днем, а не только с наступлением ночи, не должен называться не вором днем, а скорее человеком честности? Кроме того, таким людям требуется присутствие многих людей, чтобы угрожать и сдерживать их, поскольку сами они не в состоянии воздержаться от своих злодеяний, но даже находясь дома, являются людьми вороватого нрава. Однако, несмотря на такой характер, они выбирают законодателей и наказывают беззаконников, точно так же, как если бы немузыкальные люди выбирали музыкантов, или как если бы те, кто ничего не смыслит в геодезии, выбирали землемеров!

[9] γεωμέτρας. σημεῖον δὲ τῆς πονηρίας τῆς τῶν ἀνθρώπων: εἰ γὰρ ἀνέλοιεν τοὺς νόμους καὶ ἄδεια γένοιτο τοῦ τύπτειν ἀλλήλους καὶ ἀποκτείνειν καὶ ἁρπάζειν τὰ τῶν πέλας καὶ μοιχεύειν καὶ λωποδυτεῖν, τίνας ἔσεσθαι οἰητέον τοὺς ἀφεξομένους τοῦ των καὶ μὴ πάνυ ῥᾳδίως τε καὶ ἑτοίμως ἅπαντα ἐξαμαρτεῖν; καὶ τὸ νῦν γε οὐδὲν ἧττον λανθάνομεν μετὰ κλεπτῶν καὶ ἀνδραποδιστῶν καὶ μοιχῶν ζῶντες καὶ συμπολιτευόμενοι καὶ κατὰ τοῦτο οὐδὲν βελτίους τῶν θηρίων ἐσμέν: καὶ γὰρ ἐκεῖνα ἂν φοβηθῇ ἀνθρώπους φυλάττοντας ἢ κύνας, ἀπέχεται τοῦ ἁρπάζειν.

[9] И вот вам указание на порочность человечества. Если бы люди отменили законы и дали свободу наносить удары друг другу, совершать убийства, красть имущество соседей, прелюбодействовать, быть разбойниками, то кто, как мы должны предполагать, был бы теми людьми, которые воздерживались бы от этих поступков и без малейших угрызений совести или колебаний не были бы готовы совершать всевозможные преступления? Ибо даже в нынешних условиях мы, тем не менее, невольно живем с ворами, похитителями людей и прелюбодеями и присоединяемся к ним в гражданской деятельности, и в этом отношении мы ничем не лучше диких зверей; ибо и они, если пугаются людей или собак, приставленных к ним для охраны, воздерживаются от воровства.

СЕМИДЕСЯТОЕ РАССУЖДЕНИЕ: О ФИЛОСОФИИ

ΠΕΡΙ ΦΙΛΟΣΟΦΙΑΣ.

СЕМИДЕСЯТОЕ РАССУЖДЕНИЕ: О ФИЛОСОФИИ

Этот краткий диалог, как и другие в нашей подборке, начинается и заканчивается внезапно. Похоже, что это отрывок из более продолжительной дискуссии, вероятно, выбранный для публикации потому, что в нем содержится заслуживающая внимания дань уважения сущностной природе философии. Роль студента в этом документе — если это был студент - явно второстепенна и заключается главным образом в согласии с заявлениями, сделанными основным докладчиком. Дио подчеркивает решающее различие между псевдофилософами и теми, кто является философами как на деле, так и на словах. В истинно сократической манере он подводит итог своему главному тезису, приводя примеры притворства в таких областях, как сельское хозяйство, торговля, охота и тому подобное, показывая в каждом случае, что никого не вводит в заблуждение профессия, представляющая интерес, если она не сопровождается соответствующим поведением.

[1] Δ. Φέρε, εἴ τινος ἀκούοις λέγοντος ὅτι βούλεται γεωργεῖν, μηδὲν δὲ πρὸς τοῦτο πράττοντα ὁρῴης αὐτόν, μήτε βοῦς ὠνούμενον ἤ τρέφοντα μήτε ἄροτρα κατασκευαζόμενον μήτε τὰ ἄλλα τὰ πρὸς τὴν γεωργίαν σκεύη, μηδὲ ἐνοικοῦντα ἐν ἀγρῷ αὐτὸν ἢ [p. 178] αὐτὸν μὴ κεκτημένον ἢ παῤ ἄλλου μισθωσάμενον, ἀλλ̓ ἐν ἄστει τὰ πολλὰ διατρίβοντα περὶ τὴν ἀγορὰν καὶ τὸ γυμνάσιον καὶ περὶ πότους ὄντα καὶ ἑταίρας καὶ τὴν τοιαύτην ῥᾳθυμίαν, πότερον προσέξεις οἷς λέγει μᾶλλον ἢ τοῖς πραττομένοις ὑπ̓ αὐτοῦ; καὶ πότερα

Семидесятое рассуждение: О философии

Dio. Итак, предположим, вы услышите, как кто-то говорит, что он хочет быть фермером, но должны заметить, что он ничего не делает для достижения этой цели, ни покупает, ни разводит скот, ни готовит плуги или другое оборудование, необходимое в сельском хозяйстве, ни даже сам живет на ферме, будь то владелец или арендатор другой фермы, а скорее в городе, проводя свое время в основном на рыночной площади и в спортзале, занимаясь попойками, куртизанками и тому подобным легкомыслием — в таком случае отнесетесь ли вы серьезно к тому, что он говорит, а не к тому, что он делает? И вы скажете, что этот парень фермер и продюсер или один из ленивых и легкомысленных людей?

Собеседник. Один из ленивых, конечно.

[2] φήσεις γεωργὸν εἶναι τὸν ἄνθρωπον καὶ ἐργάτην ἢ τῶν ἀργῶν καὶ ῥᾳθύμων; — Δῆλον ὅτι τῶν ἀργῶν. — Δ. Εἶεν: εἰ δὲ κυνηγέτης εἶναι λέγοι τις καὶ τὸν Ἱππόλυτον αὐτὸν ἢ Μελέαγρον ὑπερβάλλειν τῇ τε ἀνδρείᾳ καὶ τῇ φιλοπονίᾳ, μηδὲν δὲ φαίνοιτο πράττων ὅμοιον, μήτε κύνας κεκτημένος μήτε λίνα μήτε ἵππον μήτε ὅλως ἐπὶ θήραν ἐξιών, ἀλλὰ μήτε ὑπὸ ἡλίου τὸ σῶμα ἐπικεκαυμένος μήτε ψύχους ἀνέχεσθαι δυνάμενος, ἐσκιατραφημένος δὲ καὶ ἁπαλὸς καὶ μάλιστα ἐοικὼς ταῖς γυναιξίν, ἔσθ̓ ὅπως ὑπολάβοις ἂν τἀληθῆ λέγειν τοῦτον καὶ προσήκειν τι αὐτῷ κυνηγεσίων; — Οὐκ

[2] Dio. Очень хорошо. Но предположим, что человек сказал бы, что он охотник, и что он превосходит самого Ипполита или Мелеагра как в своей доблести, так и в своем усердии, но должно быть очевидно, что он не занимается никакой деятельностью такого рода, поскольку он не обзавелся ни собаками, ни охотничьими сетями, ни лошадью и вообще никогда не выходит за дичью, а, напротив, не загорел на солнце и не способен переносить холод, но вырос в тени и мягок и очень похож на женщин, могли бы вы поверить, что этот человек говорит правду и что он это как-то связано с охотой?

Инт. Не я.

[3] ἔγωγε. — Δ. Ἄτοπον γὰρ ἀπὸ τῶν λόγων μᾶλλον, οὓς λέγει τις, ἢ ἀπὸ τῶν ἔργων εἰδέναι καὶ τεκμαίρεσθαι τὸν ἑκάστου βίον. εἰ δέ τις ἐπαγγέλλοιτο μὲν ὡς μουσικὴν ἄριστα ἐπιστάμενος καὶ περὶ τοῦτο διατρίβων, μήτε δὲ αὐτοῦ κιθαρίζοντος μηδεὶς πώποτε ἀκούσαι, ἀλλὰ μηδὲ κιθάραν ἢ λύραν ἔχοντα ὁρῴη τις, μήτε λόγον τινὰ διεξιόντα τῶν κατὰ μουσικὴν δίχα γε τῆς ἐπαγγελίας καὶ τοῦ ἐπίστασθαι φάσκειν τοῦ Ὀρφέως ἄμεινον καὶ τοῦ Θαμύρα, βλέποι δ̓ αὐτὸν ἀλεκτρυόνας ἢ ὄρτυγας θεραπεύοντα καὶ τρέφοντα καὶ μετὰ τῶν τοιούτων ἀνθρώπων ὡς τὸ πολὺ διατρίβοντα, πότερον τῶν μουσικῶν τοῦτον δεῖ ὑπολαμβάνειν ἢ τούτων τῶν ἀνθρώπων, μεθ̓ ὧν ἐστι καὶ οἷς ταὐτὰ ἐπιτηδεύει; — Δῆλον ὅτι

[3] Dio. Правильно; ибо абсурдно, что мы должны знать и передавать жизнь каждого человека на основании того, что он говорит, а не того, что он делает. Опять же, если кто—то предложит свои услуги как знаток музыки и как тот, кто посвящает этому свое время, и все же никто никогда не услышит, как он играет на кифаре, нет, даже не увидит, как он держит кифару или лиру, или рассуждает на какую—либо тему, связанную с музыкой, - то есть, помимо того, что он предлагает свои услуги и говорит, что разбирается в музыке лучше, чем Орфей и Тамира, - но если кто-то увидит, как он тренирует и выращивает петухов или перепелов и проводит свое время по большей части в компании с теми, у кого схожие интересы, следует ли из этого заключить, что он музыкант или, наоборот, принадлежит к той группе, с которой он общается и чьи занятия совпадают с его собственными?

Int. Очевидно, один из этого набора.

[4] τούτων. — Δ. Ἐὰν δὲ ἀστρονόμος εἶναί τις ὑπισχνῆται καὶ σαφέστατα ἐπίστασθαι τὰς περιόδους καὶ πορείας καὶ τὰ ἀποστήματα πῶς ἔχουσι πρὸς ἄλληλα ἡλίου τε καὶ σελήνης καὶ τῶν τοιούτων ἄστρων καὶ τὰ οὐράνια πάθη, μηδὲν δὲ τοιοῦτον ᾖ προῃρημένος [p. 179] μηδὲ περὶ ταῦτα φροντίζων, ἀλλὰ μᾶλλον συνὼν τοῖς κυβεύουσι καὶ μετ̓ ἐκείνων ἑκάστοτε ζῶν καὶ βλεπόμενος, ἀστρονόμον τοῦτον φήσεις ἢ κυβευτήν; — Οὐ μὰ τὸν Δἴ ἀστρονομίας ἡγησαίμην ἂν

[4] Dio. Опять же, если бы кто-то заявил, что он астроном и что он наиболее точно знает, как орбиты, курсы и промежуточные расстояния соотносятся друг с другом в случае солнца, Луны и подобных небесных тел, а также небесных явлений, и все же этот человек не проявил пристрастия такого рода и не проявляет серьезного интереса к этим вопросам, а скорее предпочитает общаться с игроками, живет своей жизнью в их компании и видится с ними изо дня в день, назовете ли вы этого человека астрономом или игроком?

Инт. Нет, клянусь небом, я бы не стал думать, что он вообще имел какое-то отношение к астрономии, скорее к азартным играм.

[5] ἔγωγε προσήκειν αὐτῷ τι, πολὺ δὲ μᾶλλον κυβείας. — Δύο δέ τινων τοῦ μὲν λέγοντος ὅτι πλευσεῖται τὴν ταχίστην καὶ πολλὰ κερδανεῖ χρήματα ἀπὸ ἐμπορίας, μήτε δὲ ναῦς μήτε ναύτας παρεσκευασμένου μήτε φόρτον ἔχοντος μηδένα, ἀλλὰ μηδὲ προσιόντος ὅλως τῷ λιμένι μηδὲ τῇ θαλάττῃ, τοῦ δὲ πραγματευομένου περὶ ταῦτα καὶ πλοῖον περισκοποῦντος καὶ κυβερνήτην καὶ χρήματα ἐμβαλλομένου: πότερον αὐτῶν φήσεις ἐμπορίᾳ προσέχειν τὸν νοῦν; τὸν λέγοντα ἢ τὸν πράττοντα καὶ παρασκευαζόμενον τὰ τοῦ πλοῦ

[5] Dio. Опять же, если взять двух человек, один из которых говорит, что намерен немедленно отплыть и получит большую прибыль от торговли, хотя он не обеспечил себя ни кораблем, ни матросами, у него вообще нет груза, но фактически он вообще никогда не приближается к гавани или даже к морю; тогда как другой постоянно занимается этими вопросами, тщательно осматривая лодку и сажая на борт лоцмана и груз, — кто из них, по вашему мнению, серьезно заинтересован в торговле? Тот, кто так говорит, или тот, кто работает над этим и обеспечивает себя всем, чего требуют путешествие и торговый бизнес?

Инт. Я бы сказал последнее.

[6] καὶ τὰ τῆς ἐμπορίας; — Ἐγὼ μὲν τοῦτον. — Δ. Ἐπὶ παντὶ ἄρα τὸν μὲν λόγον, εἰ καθ̓ αὑτὸν λέγοιτο, μηδενὸς ἔργου προσόντος, ἄκυρον ἡγήσῃ καὶ οὐ πιστόν: τὸ δ̓ ἔργον αὐτὸ πιστόν τε καὶ ἀληθές, ἐὰν καὶ μὴ προάγῃ λόγος; — Οὕτως. — Δ. Πότερον οὖν γεωργίας ἐστί τινα ἔργα καὶ παρασκευὴ καὶ ναυτιλίας καὶ ἄλλα τῷ κυνηγέτῃ προσήκοντα καὶ τῷ ἀστρονόμῳ καὶ ἐπὶ τοῖς ἄλλοις ἅπασι, φιλοσοφίας δὲ οὐδέν ἐστιν οἰκεῖον ἔργον οὐδὲ πρᾶγμα οὐδὲ παρασκευή;

[6] Dio. Итак, в любом случае, будете ли вы считать, что само по себе слово, не сопровождаемое каким-либо действием, недействительно и ненадежно, но что само по себе действие заслуживает доверия и истинно, даже если ему не предшествует никакое слово?

Инт. Именно так.

Dio. Что ж, тогда, если существуют определенные функции и предметы снаряжения, присущие сельскому хозяйству или мореплаванию, а также различные, присущие охотнику, астроному и всем другим профессиям, то разве у философии нет присущей ей самой функции, нет деятельности, нет оборудования?

Int. Несомненно, так и есть.

[7] — Πάνυ μὲν οὖν. — Δ. Ἀλλὰ ταῦτα μὲν ἄδηλα τὰ προσήκοντα τῷ φιλοσόφῳ καὶ φιλοσοφίᾳ, τὰ δὲ τῶν ἐμπόρων καὶ γεωργῶν καὶ μουσικῶν καὶ ἀστρονόμων καὶ ὧν νῦν δὴ εἶπον ἔκδηλα καὶ φανερά; — Οὔ μοι δοκεῖ. — Δ. Ἀλλὰ δὴ καὶ λόγοι τινές εἰσιν, ὧν δεῖ τὸν φιλοσοφοῦντα ἀκούειν, καὶ μαθήματα, ἃ δεῖ μανθάνειν, καὶ δίαιτα, ἣν δεῖ διαιτᾶσθαι, καὶ καθόλου βίος ἄλλος μὲν τοῦ φιλοσοφοῦντος, ἄλλος δὲ τῶν πολλῶν ἀνθρώπων: ὁ μὲν πρὸς ἀλήθειαν καὶ φρόνησιν τείνων καὶ θεῶν ἐπιμέλειαν καὶ θεραπείαν [p. 180] τῆς αὑτοῦ ψυχῆς, μακρὰν ἀλαζονείας καὶ ἀπάτης καὶ τρυφῆς,

[7] Dio. Итак, являются ли те неясные вещи, которые принадлежат философу и самосознанию, в то время как те, которые принадлежат торговцам, фермерам, музыкантам, астрономам и тем, кого я только что назвал, бросаются в глаза и проявляются?

Инт. Нет, я думаю, не неясный.

Dio. Но, несомненно, есть определенные слова, которые должен услышать тот, кто занимается философией, и исследования, которыми он должен заниматься, и режим, которого он должен придерживаться, и, одним словом, один образ жизни принадлежит философу, а другой - большинству человечества: один стремится к истине и мудрости, к заботе о богах и их культивировании, и, что касается собственной души, далек от фальши, обмана и роскоши, к бережливости и трезвости.

[8] εὐτέλειάν τε καὶ σωφροσύνην — καὶ γὰρ στολὴ ἑτέρα μὲν τοῦ φιλοσοφοῦντος, ἑτέρα δὲ τῶν ἰδιωτῶν καὶ κατάκλισις καὶ γυμνάσια καὶ λουτρὰ καὶ ἡ ἄλλη δίαιτα, καὶ τὸν μὲν ἀκολουθοῦντα καὶ τὸν χρώμενον τούτοις δεῖ νομίζειν ὡς φιλοσοφίᾳ προσέχοντα τὸν νοῦν: τὸν δὲ ἐν μηδενὶ τούτων διαφέροντα μηδὲ ὅλως ἕτερον ὄντα τῶν πολλῶν οὐχ ἕνα ἐκείνων θετέον, κἂν μυριάκις εἴπῃ τε καὶ ἐπαγγείληται φιλοσοφεῖν ἐναντίον τοῦ δήμου τοῦ Ἀθηναίων ἢ Μεγαρέων ἢ παρὰ τοῖς Λακεδαιμονίων βασιλεῦσιν: ἀλλ̓ ὠστέον τοῦτον τὸν ἄνθρωπον εἰς τοὺς ἀλαζόνας καὶ ἀνοήτους καὶ τρυφερούς.

[8] И, фактически, существует один вид одежды для философа и другой для мирянина, и то же самое относится к манерам за столом, гимнастическим залам, баням и образу жизни в целом, и тот, кто руководствуется этими различиями и использует их, должен считаться преданным философии; тогда как тот, кто не отличается ни в одном из этих вопросов и совсем не отличается от мира в целом, не должен классифицироваться как философ, даже если он тысячу раз скажет, что он таков, и публично исповедует философию перед народным собранием Афин или Мегары. или в присутствии царей Спарты; вместо этого мы должны сослать этого человека в компанию самозванцев, глупцов и сладострастников.

[9] καίτοι μουσικὸν μὲν οὐκ ἀδύνατον εἷναι μὴ πράττοντα τὰ τοῦ μουσικοῦ: ἡ γὰρ μουσικὴ οὐκ ἀναγκάζει ἀεὶ προσέχειν αὑτῇ τὸν νοῦν καὶ μηδὲν ἄλλο ποιεῖσθαι περὶ πλείονος: καὶ ἀστρονόμον ὄντα οὐδὲν ἴσως κωλύει τρέφειν ἀλεκτρυόνας ἢ κυβεύειν: οὐδὲν γὰρ ἡ ἀστρονομία ἐμποδών ἐστι τὸ μὴ τὰ δέοντα ποιεῖν: καὶ νὴ Δία ἱππικὸν γενόμενον ἢ κυβερνήτην ἀγαθὸν ἢ γεωμέτρην ἢ γράμματα εἰδότα οὐδὲν θαυμαστὸν ἢ παρὰ ταῖς ἑταίραις ἢ ταῖς αὐλητρίσιν ὁρᾶσθαι: τὸ γὰρ ταῦτα ἐπίστασθαι οὐδὲν ποιεῖ βελτίω

[9] И все же быть музыкальным, не занимаясь музыкальной деятельностью, не является невозможным; ибо музыкальное искусство не заставляет человека посвящать ему свое внимание и не придавать значения чему-либо еще, имеющему большее значение. Опять же, если кто-то астроном, возможно, ничто не мешает ему держать охотничьи петухи или бросать кости; ибо астрономия никоим образом не мешает ему делать то, что неправильно! Более того, клянусь Небом, если кто-то стал искусным наездником, или хорошим пилотом, или топографом, или литературным критиком, нет ничего удивительного в том, что его можно увидеть в апартаментах куртизанок или флейтисток. Ибо знание этих навыков ни на йоту не делает человеческую душу лучше и не отворачивает ее от ее ошибок;

[10] τὴν τοῦ ἀνθρώπου ψυχὴν οὐδὲ ἀποτρέπει τῶν ἁμαρτημάτων: φιλοσοφίᾳ δὲ προσέχων τις καὶ μετασχὼν τούτου τοῦ μαθήματος οὐκ ἄν ποτε ἀποσταίη τῶν βελτίστων, οὐδὲ τούτων ἀμελήσας αἰσχρόν τι καὶ φαῦλον προέλοιτ̓ ἂν πράττειν οὐδὲ ἀργεῖν καὶ ὀψοφαγεῖν καὶ μεθύσκεσθαι. τὸ γὰρ ταῦτα μὴ θαυμάζειν καὶ τὴν τούτων ἐπιθυμίαν ἐξαιρεῖ τῆς ψυχῆς καὶ τοὐναντίον εἰς μῖσος αὐτῶν καὶ κατάγνωσιν προάγει φιλοσοφία ἐστί. τὸ δέ γε φῆσαι φιλοσοφεῖν καὶ ἀλαζονεύεσθαι καὶ αὑτὸν ἐξαπατῆσαι καὶ τοὺς ἄλλους οὐδὲν ἴσως κωλύει. [p. 181]

[10] но если человек предан философии и принимает участие в этом изучении, он никогда не сможет отказаться от высших вещей, и, пренебрегая этими вещами, он не сможет предпочесть заниматься чем-либо постыдным и низким, или быть ленивым, обжорливым и пьяным. Ибо отказываться восхищаться этими вещами и изгонять желание к ним из души и, с другой стороны, побуждать душу ненавидеть и осуждать их - вот сущность философии. Однако, возможно, ничто не мешает человеку называть себя философом и в то же время разыгрывать из себя самозванца и обманывать себя и всех остальных.

СЕМЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ БЕСЕДА: О ФИЛОСОФЕ

ΠΕΡΙ ΦΙΛΟΣΟΦΟΥ.

СЕМЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ БЕСЕДА: О ФИЛОСОФЕ

В этом Рассуждении Дио исследует утверждение о том, что “философ должен быть замечательным во всем”. В качестве примеров разносторонности он рассматривает Гиппия из Элиды, хорошо известного софиста, и Одиссея, каждый из которых проявил высокую степень мастерства как в интеллектуальных, так и в физических занятиях. Признавая их притязания на совершенство, Дио утверждает, что философ должен быть способен превзойти всех людей прежде всего в том, что “действует или бездействует выгодно, и в том, что знает, когда действовать, где и в нужный момент лучше, чем ремесленник, а также в том, что возможно достичь”. Это изречение (§ 6) иллюстрируется ссылкой на Дедала и других искусных мастеров, которым не удалось достичь настоящего совершенства, потому что они были невежественны именно в этих отношениях. Беседа завершается саркастическим намеком на разнообразные амбиции Нерона.

[1] Εἰσὶν οἵ φασι δεῖν πάντα ἐν πᾶσιν εἷναι περιττὸν τὸν φιλόσοφον: καὶ ὁμιλῆσαι ἀνθρώποις φασὶ δεῖν εἶναι δεινότατον καὶ μηδέποτε σιγᾶν μηδὲ ἀπορεῖν λόγων τοιούτων πρὸς τοὺς παρόντας, οἳ δυνήσονται τέρπειν αὐτούς: εἰ δὲ μή, φασὶν ἰδιώτην εἶναι τὸν μὴ παρεσκευασμένον οὕτως καὶ ὀλίγου ἄξιον. ἐγὼ δέ φημι τὰ μὲν

Семьдесят первая беседа: О философе

Есть те, кто говорит, что философ должен быть замечательным во всем, в любом окружении; более того, они говорят, что он должен быть очень искусен в разговоре с людьми и никогда не молчать и не смущаться перед окружающими из-за отсутствия такого языка, который мог бы им понравиться; в противном случае, говорят они, тот, кто не оснащен таким образом, невежда и немногого стоит. Но я говорю, что, хотя некоторые из их заявлений справедливы и правдивы, некоторые нет.

[2] δίκαια καὶ ἀληθῆ λέγειν αὐτούς, τὰ δὲ οὔ. τὸ μὲν γὰρ διαφέρειν πανταχοῦ τὸν φιλόσοφον τῶν ἄλλων δοκοῦσιν ὀρθῶς ἀξιοῦν: πλὴν εἰ μή γε καὶ τὰς τέχνας φασὶ δεῖν αὐτὸν ἁπάσας εἰδέναι καὶ βέλτιον κατὰ τὴν τέχνην ἅπαντα ποιεῖν τῶν δημιουργῶν, οἰκίας τε οἰκοδομούμενον καὶ πλοῖα ναυπηγούμενον καὶ χαλκεύοντα καὶ ὑφαίνοντα καὶ γεωργοῦντα: ὥσπερ ὁ Ἠλεῖος Ἱππίας ἠξίου σοφώτατος εἶναι τῶν Ἑλλήνων, οὐ μόνον ποιήματα παντοδαπὰ καὶ λόγους αὑτοῦ ποικίλους προφέρων Ὀλυμπίασί τε καὶ ἐν ταῖς ἄλλαις πανηγύρεσι τῶν Ἑλλήνων, ἀλλὰ καὶ ἄλλα ἐπιδεικνὺς ἔργα, τόν τε δακτύλιον καὶ τὴν λήκυθον καὶ στλεγγίδα καὶ τὸ ἱμάτιον καὶ τὴν ζώνην, ὡς ἅπαντα πεποιηκὼς αὐτός, οἷον ἀπαρχὰς τῆς σοφίας τοῖς Ἕλλησιν

[2] Мне кажется, что они правы, требуя, чтобы философ в любой ситуации превосходил всех остальных - если только они не подразумевают, что он должен не только знать все ремесла, но и, в соответствии с правилами ремесла, производить все лучше, чем ремесленники, и строить дома, и мастерить лодки, и работать кузнецом, и ткать, и заниматься сельским хозяйством. Например, Гиппий Элисский утверждал, что он мудрейший из греков, поскольку как на Олимпийских играх, так и на других национальных собраниях греков он сочинял стихи всех стилей и речи самых разных видов, но он также демонстрировал другие свои изделия — свое кольцо, фляжку для масла и стригиль, свою мантию и свой пояс, хвастаясь, что все это он сделал сам, демонстрируя грекам как своего рода начатки своей мудрости.

[3] ἐπιδεικνύων. σχεδὸν δὲ καὶ Ὅμηρος Ὀδυσσέα πεποίηκεν οὐ μόνον γνώμῃ διαφέροντα καὶ τῷ δύνασθαι περὶ πραγμάτων βουλεύεσθαι καὶ λέγειν δεινότατον ἔν τε πλήθει καὶ πρὸς ὀλίγους καὶ πρὸς ἕνα, καὶ νὴ Δία γε ἐν ἐκκλησίᾳ τε καὶ παρὰ πότον καὶ εἰ τύχοι μετά τινος βαδίζων ὁδόν, καὶ πρὸς βασιλέα καὶ πρὸς ἰδιώτην, καὶ πρὸς ἐλεύθερον καὶ πρὸς δοῦλον, καὶ αὐτὸν ἔνδοξον ὄντα καὶ βασιλέα καὶ αὖ πάλιν ἀγνοούμενον καὶ πτωχόν, καὶ πρὸς ἄνδρα τε ὁμοίως καὶ γυναῖκα καὶ κόρην, ἔτι δὲ μάχεσθαι ἐπιστάμενον, ἀλλὰ καὶ τῶν τοιούτων ἁπάντων ἔμπειρον, τεκτονικῆς καὶ οἰκοδομίας

[3] И Гомер, я осмелюсь заметить, тоже представил Одиссея не просто как выдающегося человека, обладающего суждениями и способного планировать практические дела, не просто как наиболее способного оратора, будь то в толпе, или перед немногими, или только перед одним человеком - да, клянусь Небом, как на собрании, так и за чашами вина, а иногда и во время прогулки с кем—нибудь в путешествии, будь то в присутствии царя или простолюдина, свободного человека или раба, независимо от того, был ли он сам в чести и признан царем или, с другой стороны, неизвестен и нищий, и, более того, одинаково обращается как к мужчине, так и к женщине или девушке; но он также выделяет его своим знанием искусства боя и даже представляет его искусным во всех таких ремеслах, как столярное, плотницкое и корабельное.

[4] καὶ ναυπηγικῆς. πῶς γὰρ ἂν τὸ λέχος ἐποίησεν ἀποκόψας [p. 182] τόν γε τῆς ἐλαίας θαλλόν, εἰ μὴ τεκτονικῆς ἐπιστήμων ἦν; πῶς δ̓ ἂν περιέβαλε τὸν θάλαμον, εἰ μὴ καὶ οἰκοδομῆσαι ἠπίστατο; πῶς δ̓ ἂν εἰργάσατο τὴν σχεδίαν οὐκ ὢν ἔμπειρος ναυπηγίας; τὰ δὲ περὶ φυτείαν καὶ γεωργίαν εὐθὺς ἐκ παίδων ἐσπουδακὼς φαίνεται παρὰ τοῦ πατρὸς δένδρα αἰτῶν καὶ ἀμπέλους: ἄλλως τε καὶ τοῦ πατρὸς γεωργοῦ ὄντος πάνυ ἐπιμελοῦς τε καὶ ἐμπείρου εἰκὸς ἦν αὐτὸν ταῦτα μὴ ἀγνοεῖν, ὅπου γε καὶ προκαλεῖται τὸν Εὐρύμαχον καὶ ἀμῆσαι καὶ ἀρόσαι. ἀλλά φησι καὶ τῶν τοιούτων ἔμπειρος εἶναι, μαγειρικῆς τε καὶ οἰνοχοΐας καὶ τῆς ἄλλης ἁπάσης

[4] Например, как мог Одиссей соорудить свою кровать, срезав ствол оливкового дерева, если он не был знаком со столярным искусством? Как мог бы он отгородить свою спальню, если бы не был знаком с искусством строителя? Как мог бы он построить свой плот, если бы не разбирался в кораблестроении? Что касается операций, связанных с посадкой и земледелием, он, очевидно, проявлял серьезный интерес ко всему этому с самого детства, поскольку выпрашивал у своего отца деревья и виноградные лозы; и особенно, поскольку его отец был очень осторожным и опытным фермером, следовало ожидать, что Одиссей не останется в неведении в этих вопросах, да, он даже вызывает Эвримаха на состязание как в жатве, так и в пахоте. Да ведь Одиссей утверждает, что знаком также с такими вещами, как кулинария и подача вина, а также со всеми другими отделами домашней прислуги, причем он говорит, что люди низшего ранга служат знати.

[5] διακονίας, ἅ φησι τοὺς χείρονας τοῖς ἀγαθοῖς διακονεῖσθαι. ταῦτα μὲν οὖν ἴσως Ἱππίας καὶ Ὀδυσσεὺς δεινὼ ἤστην: ἐγὼ δέ φημι τὸν φιλόσοφον τὰς μὲν τέχνας οὐχ οἷόν τε εἶναι πάσας εἰδέναι ῾χαλεπὸν γὰρ καὶ μίαν ἀκριβῶς ἐργάσασθαἰ ποιῆσαι δ̓ ἂν ἅπαντα βέλτιον ὅ,τι ἄν τύχῃ ποιῶν τῶν ἄλλων ἀνθρώπων, καὶ τὰ κατὰ τὰς τέχνας, ἂν ἄρα ἀναγκασθῇ ποτε ἅψασθαι τοιούτου τινός, οὐ κατὰ τὴν τέχνην διαφέροντα — τοῦτο γὰρ οὐχ οἷόν τε, τοῦ τέκτονος τὸν ἰδιώτην ἄμεινον ποιῆσαί τι κατὰ τὴν τεκτονικὴν ἢ τοῦ γεωργοῦ τὸν οὐκ ὄντα γεωργίας ἔμπειρον ἐν τῷ ποιεῖν τι τῶν γεωργικῶν

[5] Очень хорошо, в этих отношениях, без сомнения, Гиппий и Одиссей были умной парой; но я говорю, что философ, хотя и не мог знать каждое из ремесел — ибо трудно быть досконально сведущим в практике даже одного из них, — тем не менее мог делать все, что бы он ни делал, лучше, чем кто-либо другой, хотя с точки зрения ремесел, если он действительно когда-либо будет вынужден взяться за что-либо подобного рода, он не превосходит их по уровню мастерства. Ибо невозможно, чтобы непрофессионал изготовил что-либо лучше столяра по стандартам столярного ремесла, или чтобы тот, у кого нет опыта в сельском хозяйстве, был признан более опытным, чем фермер, в выполнении любой из задач фермера.

[6] ἐμπειρότερον φανῆναι — ποῦ δ̓ ἂν διαφέροι; τῷ συμφερόντως ποιεῖν ἢ μὴ ποιεῖν καὶ ὅτε δεῖ καὶ ὅπου καὶ τὸν καιρὸν γνῶναι τοῦ δημιουργοῦ μᾶλλον καὶ τὸ δυνατόν. αὐτίκα οὐ δοκεῖ μοι Δαίδαλος καλῶς εἰργάσθαι ἐν Κρήτῃ τὸν Λαβύρινθον, οὗ εἰσερχόμενοι ἀπώλλυντο οἱ πολῖται αὐτοῦ καὶ αἱ πολίτιδες: οὐ γὰρ δικαίως εἰργάσατο. συμπράττων δ̓ αὖ τῇ νόσῳ τῆς Πασιφάης οὐκ ὀρθῶς εἰργάσατο: οὐ γὰρ συνέφερεν οὐδὲ ἦν δίκαιον οὐδὲ καλὸν τοιαῦτα συμπράττειν οὐδὲ μηχανὰς εὑρίσκειν ἐπὶ τὰ αἰσχρὰ καὶ ἀνόσια. οὐδὲ ὡς τὸν Ἴκαρον ἐπτέρωσεν, εἰ χρὴ πιστεύειν τῷ μύθῳ, καλῶς [p. 183] ἐξευρεῖν φημι τήνδε τήνδε τὴν μηχανήν: οὐ γὰρ δυνατὰ ἐμηχανᾶτο, πτέρυγας

[6] В чем же тогда философ был бы выше? Это будет заключаться в том, что он действует или бездействует с пользой, и в том, что он знает, когда действовать, где и в нужный момент лучше, чем ремесленник, а также в том, что он знает, чего можно достичь. Например, я считаю, что Дедал плохо построил свой Лабиринт на Крите, войдя в который, его сограждане, как мужчины, так и женщины, встретили свою смерть, потому что он построил его несправедливо. И кроме того, потворствуя болезни Пасифаи, он поступил несправедливо, ибо оказывать такую помощь или изобретать уловки для постыдных и нечестивых целей было невыгодно, несправедливо и благородно. И даже когда он снабдил Икара крыльями — если мы хотим верить этой истории, — я говорю, что он поступил нехорошо, изобретя это устройство; ибо он пытался совершить невозможное, когда прикреплял крылья к человеческому существу. Соответственно, он стал причиной смерти своего сына.

[7] ἀνθρώπῳ προστιθείς. οὐκοῦν διέφθειρε τὸν υἱόν. ἔοικε δὲ καὶ Ὅμηρος λοιδορεῖν τινα τέκτονα τῶν Τρώων, οὐ καλῶς ἐργασάμενον τὰς ναῦς τῷ Ἀλεξάνδρῳ, αἷς ἔπλευσεν εἰς τὴν Ἑλλάδα, οὐδὲν ἔχων αἰτιάσασθαι κατὰ τὴν τέχνην. φησὶ γάρ, ὃς καὶ Ἀλεξάνδρῳ τεκτήνατο νῆας ἐΐσας, ἀρχεκάκους, οὐκ ἐγκωμιάζων αὐτὸν ἐπὶ τῇ ποιήσει τῶν νεῶν, ἀλλὰ ψέγων πολὺ μᾶλλον ἢ εἰ λέγων αὐτὸν ποιῆσαι τὰς ναῦς ἢ βραδείας ἢ ἄλλο τι ἁμάρτημα ἐχούσας ᾐτιᾶτο περὶ τὴν ναυπηγίαν. ψέγει δὲ ὁμοίως καὶ κυνηγέτην τινὰ καὶ καταγελᾷ τῆς ἐμπειρίας, ὅτι εἰς οὐδὲν δέον ἐκέκτητο αὐτήν, ἀλλὰ τὰ μὲν θηρία ἠπίστατο βάλλειν, ἐν δὲ τῷ πολέμῳ οὐκ ἐτύγχανεν οὐδενός, ἀλλ̓ ἀχρεῖος ἦν διὰ τὴν δειλίαν,

[7] Но, по-видимому, Гомер тоже говорит резкие вещи об одном строителе из троянцев, который не преуспел, когда строил для Александра корабли, на которых тот отплыл в Элладу, — хотя он не может найти к нему никаких претензий в отношении мастерства. Ибо вот что он говорит:

Который строил для Парижа корабли хороших пропорций,

Источники болезней,

не хвалил его за постройку кораблей, а скорее порицал его гораздо строже, чем если бы, сказав, что он сделал корабли либо медленными, либо с каким-то другим дефектом, он порицал его за кораблестроение. И Гомер подобным образом порицает также некоего охотника и высмеивает его мастерство, потому что он приобрел его без всякой благой цели, но, напротив, хотя этот человек умел стрелять в диких зверей, на войне он никого не мог поразить, но был бесполезен из-за своей трусости, и он добавляет, что в рассматриваемом случае Артемида не помогла ему.

[8] καὶ οὔ φησιν αὐτῷ τότε βοηθῆσαι τὴν Ἄρτεμιν. οὐκοῦν ἐκ τούτων δῆλον ὅτι δεῖ φρονήσεως καὶ ἀρετῆς καὶ πρὸς ἃ ἐπίστανται οἱ ἄνθρωποι καὶ πρὸς ἃ οὐκ ἐπίστανται: καὶ οὕτως ἂν ἅπαντα διαφέροι πάντων ὁ σώφρων, οἷον χρὴ εἶναι τὸν φιλόσοφον, καὶ ποιῶν τι τούτων καὶ μὴ ποιῶν, κἂν ὁπωσοῦν ποιῇ κατὰ τὴν τέχνην. ὡς δὲ τῶν ζωγράφων γράψει κρεῖττον οὐκ ὢν ζωγράφος, ἢ τῶν ἰατρῶν ἄμεινον θεραπεύσει κατὰ τὴν ἰατρικὴν οὐκ ὢν ἰατρός, ἢ τῶν μουσικῶν μουσικώτερον ᾄσεται οὐκ ὤν ἔμπειρος μουσικῆς ἢ μετρίως ἔμπειρος γεγονώς, ἢ τῶν ἀριθμητικῶν περὶ τοὺς ἀριθμοὺς ἢ τῶν γεωμετρῶν ἐμπειρότερος φανεῖται περὶ γεωμετρίαν ἢ περὶ φυτείαν τῶν γεωργῶν ἢ περὶ κυβερνητικὴν τῶν κυβερνητῶν, ἢ σφάξει θᾶττον τῶν μαγείρων ἢ διελεῖ δέον διελεῖν

[8] Следовательно, из этих иллюстраций очевидно, что необходимы мудрость и добродетель применительно как к тому, что люди знают, так и к тому, чего они не знают; и, таким образом, благоразумный человек, каким и должен быть философ, во всем превосходил бы весь мир, независимо от того, делает ли он что-либо из этих вещей или не делает, независимо от того, как он действует в соответствии со стандартами ремесла. Но что он будет рисовать лучше, чем художник, когда сам не будет художником; или что он будет ухаживать за больными лучше, чем врач, если судить по стандартам искусства, когда сам не будет врачом; или что он будет петь музыкальнее, чем музыканты, когда не знаком с музыкальным искусством или знаком лишь слегка; или что он покажет себя лучше сведущим, чем арифметики в теории чисел, или чем землемеры в топографической съемке, или чем фермеры в посадке, или чем лоцманы в управлении; или что он зарежет животное быстрее, чем мясники, или , если возникнет необходимость разрезать его, сделайте это быстрее, чем те, кто сделал это своей профессией — таких вещей ожидать не стоит.

[9] τῶν αὐτὸ τοῦτο ἔργον πεποιημένων, οὐ χρὴ διανοεῖσθαι. καίτοι τῶν νῦν βασιλέων τις ἐπεθύμει σοφὸς εἶναι τὴν τοιαύτην σοφίαν, ὡς πλεῖστα ἐπιστάμενος: οὐ μέντοι τὰ τοιαῦτα, ἃ μὴ θαυμάζεται παρὰ τοῖς ἀνθρώποις, ἀλλὰ ἐφ̓ οἷς στεφανωθῆναι ἔστι, κηρύττειν [p. 184] καὶ ᾄδειν πρὸς κιθάραν καὶ τραγῳδεῖν καὶ παλαίειν καὶ παγκρατιάζειν. φασὶ δὲ καὶ γράφειν καὶ πλάττειν ἱκανὸν αὐτὸν εἶναι καὶ αὐλεῖν τῷ τε στόματι καὶ ταῖς μασχάλαις ἀσκὸν ὑποβάλλοντα, ὅπως διαπεφευγὼς ᾖ τὸ αἰσχρὸν τὸ τῆς Ἀθηνᾶς. οὔκουν ὑπῆρχε σοφός;

[9] И все же некий король нашего времени стремился быть мудрым в этой области, полагая, что он обладает знаниями об очень многих вещах — однако, не о таких вещах, которые не вызывают аплодисментов среди людей, а скорее о тех, за которые можно завоевать корону — я имею в виду выступать в роли герольда, петь под кифару, декламировать трагедии, бороться и принимать участие в панкратионе. Кроме того, говорят, что он мог рисовать, лепить статуи и играть на свирели, как губами, так и заправляя кожу подмышками, чтобы избежать порицания Афины! Разве он не был тогда мудрым человеком?

СЕМЬДЕСЯТ ВТОРАЯ БЕСЕДА: О ВНЕШНОСТИ ЧЕЛОВЕКА

ΠΕΡΙ ΤΟΥ ΣΧΗΜΑΤΟΣ.

СЕМЬДЕСЯТ ВТОРАЯ БЕСЕДА: О ВНЕШНОСТИ ЧЕЛОВЕКА

В этом Рассуждении Дион защищает то, что он считает типичным внешним видом философов — химацию, или плащ, без туники, которую обычно носят рядом с телом, а также длинные волосы и бороду. Мы узнаем, что те, кто демонстрировал такую внешность, обычно подвергались оскорблениям, насмешкам и даже физическому насилию. И все же, как он говорит нам, философы — или псевдофилософы - были более привычным зрелищем для его слушателей, чем сапожники, суконщики, шуты или последователи любого другого призвания. Утверждается, что философ может найти прецедент для своего появления в статуях как богов, так и полководцев и королей, ни одна из которых не вызывает веселья или негодования со стороны смотрящего. Более того, город, в котором он выступает, терпимо относится к виду множества диковинных костюмов. Это приводит к предположению, что причина, по которой философ подвергается оскорблению, заключается в том, что люди склонны относиться к нему с недоверием, чувствуя, что он критикует их, и движимый, как можно было бы сказать, комплексом неполноценности. Иногда философ также подвергается раздражению со стороны тех, кто ожидает услышать от него слова мудрости. Ссылка на этот тип раздражения, естественно, приводит к рассказу басни о сове и птицах, басни, более кратко изложенной в Или ... но нигде больше не сохранившейся. Мораль басни такова, что рискованно полагаться на внешность, ибо, хотя сова из басни была действительно мудрой, сова времен Диона напоминала ее только “перьями, глазами и клювом”, а на самом деле служила приманкой для других птиц.

В каком городе была произнесена эта Речь? Арним с большим правдоподобием утверждает, что это, должно быть, был Рим; ибо в §§ 3- нам сказано, что иностранцы в самых диковинных одеждах, прибывшие из отдаленных частей империи, были обычным зрелищем на улицах; более того, в § 5 нам сказано, что местный тип культовой статуи отличался от найденных в Египте и Финикии, но был идентичен греческому типу; и, наконец, § 6 ясно показывает, что рассматриваемый город не был греческим. Ни один другой город, похоже, не подходит под эти подсказки так хорошо, как Рим. Предполагается, что Дио выступает там с речью во время своего первого визита после возвращения из изгнания.

[1] Διὰ τί ποτε οἱ ἄνθρωποι, ὅταν μέν τινα ἴδωσιν αὐτὸ μόνον χιτῶνα ἔχοντα, οὔτε προσέχουσιν οὔτε διαγελῶσι, λογιζόμενοι τυχὸν ὅτι ναύτης ἐστὶν ὁ ἄνθρωπος καὶ ὅτι οὐδὲν δεῖ καταγελᾶν τούτου ἕνεκα: ὁμοίως οὐδ̓ εἴ τινα ἴδοιεν γεωργοῦ στολὴν ἔχοντα ἢ ποιμένος, ἐξωμίδα ἔχοντα ἢ διφθέραν ἐνημμένον ἢ κοσύμβην ὑποδεδυκότα οὐ χαλεπαίνουσιν, ἀλλ̓ οὐδὲ προσποιοῦνται τὴν ἀρχήν,

Семьдесят вторая беседа: О внешности человека

Почему, черт возьми, всякий раз, когда люди видят кого-то в тунике и ничего больше, они не замечают его и не смеются над ним? Возможно, потому, что они считают, что этот парень - моряк и что нет никакого повода насмехаться над ним по этому поводу. Точно так же, если они увидят кого—то, одетого в одежду фермера или пастуха, то есть одетого в экзомис, или завернутого в шкуру, или закутанного в косымбу, они не будут раздражены, более того, они даже не заметят этого с самого начала, чувствуя, что одежда подходит человеку, который следует такому призванию.

[2] ἡγούμενοι προσήκειν τὴν στολὴν τῷ τοιοῦτόν τι πράττοντι. τούς γε μὴν καπήλους ἑκάστοτε ὁρῶντες πρὸ τῶν καπηλείων ἀνεζωσμένους οὐδέποτε τωθάζουσι, καταγελῷεν δ̓ ἂν τοὐναντίον, εἰ μὴ οὕτως ἐνεσκευασμένοι εἶεν, ὡς οἰκείου τοῦ σχήματος ὑπάρχοντος τῇ ἐργασίᾳ, ἣν μεταχειρίζονται. ἐπειδὰν δέ τινα ἴδωσιν ἀχίτωνα ἐν ἱματίῳ κομῶντα τὴν κεφαλὴν καὶ τὰ γένεια, οὐχ οἷοί τέ εἰσι πρὸς τούτους τὴν ἡσυχίαν ἄγειν οὐδὲ σιγῇ παρέρχεσθαι, ἀλλ̓ ἐφίστανται καὶ ἐρεθίζουσι καὶ ἤτοι κατεγέλασαν ἢ ἐλοιδόρησαν καὶ ἐνίοτε ἕλκουσιν ἐπιλαβόμενοι, ὅταν τινὰ ὁρῶσι μὴ πάνυ ἐρρωμένον αὐτὸν μηδὲ ἄλλον μηδένα παρόντα τὸν ἐπιβοηθήσοντα, καὶ ταῦτα εἰδότες ὅτι τοῖς καλουμένοις φιλοσόφοις ξυνήθης ἐστὶν ἡ

[2] Возьмем также наших трактирщиков; хотя люди изо дня в день видят их перед своими тавернами в туниках, высоко подпоясанных ремнями, они никогда не насмехаются над ними, а, напротив, высмеяли бы их, если бы они не были так одеты, считая, что их внешний вид особенно соответствует их роду занятий. Но когда они видят кого-то в плаще, но без туники, с развевающимися волосами и бородой, они считают невозможным промолчать в его присутствии или молча пройти мимо; вместо этого они подходят к нему и пытаются разозлить его, или насмехаются над ним, или говорят оскорбительно, или иногда они хватают его и пытаются оттащить, при условии, что они видят того, кто сам не очень силен, и замечают, что никого другого нет рядом, чтобы помочь ему; и они делают это, хотя знают, что одежда, которую он носит, обычна у философов, как их называют, да, как их называют. можно сказать, это было им предписано.

[3] στολὴ αὕτη καὶ τρόπον τινὰ ἀποδεδειγμένη. ὃ δὲ ἔτι τούτου παραδοξότερον: ἔνθα γὰρ ἐνίοτε βλέπουσιν ἀνθρώπους, τοὺς μέν [p. 185] τινας πίλους ἐπὶ ταῖς κεφαλαῖς ἔχοντας, ὡς νῦν τῶν Θρᾳκῶν τινες τῶν Γετῶν λεγομένων, πρότερον δὲ Λακεδαιμόνιοι καὶ Μακεδόνες, ἄλλους δὲ τιάραν καὶ ἀναξυρίδας, καθάπερ οἶμαι Πέρσαι τε καὶ Βάκτριοι καὶ Παρθυαῖοι καὶ ἄλλοι πολλοὶ τῶν βαρβάρων: οἱ δὲ ἔτι τούτων ἀτοπώτεροι εἰώθασιν ἐπιδημεῖν πτερὰ ἔχοντες ἐπὶ ταῖς κεφαλαῖς ὀρθά, ὥσπερ Νασάμωνες — οὐκοῦν οὐδὲ τούτοις πάνυ τι τολμῶσι πράγματα παρέχειν οὐδ̓ ἐνοχλεῖν προσιόντες. καίτοι Γέτας μὲν ἢ Πέρσας ἢ Νασάμωνας, τοὺς μὲν οὐ πολλοὺς

[3] Но что еще более поразительно, так это вот что. Здесь, в вашем городе, время от времени можно видеть людей, некоторые из которых носят на головах войлочные шапки — как сегодня делают некоторые фракийцы, которых называют гетами, и как в былые времена делали спартанцы и македоняне, - а другие носят тюрбаны и штаны, как, я понимаю, делают персы, бактрийцы, парфяне и многие другие варвары; и некоторые, еще более диковинные, чем эти, привыкли посещать ваш город с перьями на голове, например, насамонийцы; но горожане не носят их. не иметь наглости создавать какие—либо проблемы даже из-за них, или приближаться к ним и раздражать их. И все же, что касается гетов, персов или насамонийцев, хотя некоторых из них можно увидеть здесь в небольшом количестве, а другие редко сюда наведываются,

[4] βλέπουσι, τοὺς δὲ σπανίως ἐπιδημοῦντας: τῶν δὲ τοιούτων ἀνθρώπων ὀλίγου νῦν μεστὰ πάντα, καὶ σχεδὸν πλείους γεγόνασι τῶν σκυτοτόμων καὶ κναφέων καὶ τῶν γελωτοποιῶν ἢ ἄλλην ὁποίαν βούλει τέχνην ἐργαζομένων: ὥστε καὶ ἐφ̓ ἡμῶν ἴσως ῥηθῆναι εἰκότως ὅτι πλεῖ πάντα ὁμοίως ἀκάτια καὶ πᾶσα βοῦς ἀροτριᾷ.

[4] сегодня весь мир практически переполнен людьми, подобными описанным мной, да, я мог бы почти сказать, что их стало больше, чем сапожников, галантерейщиков, шутов или работников любых других профессий. Поэтому и в наши дни, возможно, можно с полным основанием сказать, что каждая катерная лодка идет под парусами и каждая корова тащит плуг.

[5] οὐ τοίνυν κατὰ τοῦτο μόνον ξυνήθης αὐτοῖς ἡ ὄψις, ἀλλὰ καὶ τὰ ἀγάλματα ὁρῶσιν ἐν τοῖς ναοῖς, οἷον Διὸς καὶ Ποσειδῶνος καὶ ἄλλων πολλῶν θεῶν ἀγάλματα, ἐν τοιαύτῃ διαθέσει τοῦ σχήματος. παρὰ μὲν γὰρ Αἰγυπτίοις καὶ Φοίνιξι καὶ ἑτέροις τισὶ τῶν βαρβάρων οὐχ ὁ αὐτὸς τύπος τῶν ἀγαλμάτων, ὥσπερ οἶμαι παρὰ τοῖς Ἕλλησιν, ἀλλὰ πολὺ διαφέρων. ἐνθάδε δὲ ὁ αὐτός ἐστιν. καὶ ἀνδρῶν εἰκόνας ὁρῶσι πολιτῶν τῆς πόλεως καὶ ἐν τῇ ἀγορᾷ καὶ ἐν τοῖς ἱεροῖς, στρατηγῶν καὶ βασιλέων οὕτως ἀνακειμένας, γένεια

[5] Более того, это зрелище знакомо им не только по вышеуказанной причине, более того, у них также есть перед глазами статуи в храмах — как, например, статуи Зевса, Посейдона и многих других богов, облаченных в этот тип костюма. Ибо, хотя у египтян, финикийцев и некоторых других варваров вы не найдете статуй того же типа, что у вас, я полагаю, у греков, но совсем других, здесь вы найдете то же самое. Подобия людей тоже, граждане вашего города, у них перед глазами и на рыночной площади, и в храмах, подобия генералов и королей, изображенных в этом обличье, с развевающимися бородами. К чему мне тебе все это рассказывать?

[6] καθεικότων. ἀλλὰ τί δεῖ ταῦτα λέγειν; σχεδὸν γάρ τι καὶ τῶν Ἑλλήνων οἱ πλείους ὁμοίως πρὸς τοῦτο ἔχουσι, καὶ οὐδὲν αὐτοὺς ἡ ξυνήθεια ἀποκωλύει τὸ μὴ οὐκ ἐρεσχηλεῖν μηδὲ ὑβρίζειν, ἐπειδάν τινα ἴδωσι τοιοῦτον, λέγω δὲ τῶν πολλῶν καὶ ἀδόξων, οὓς μὴ δεδοίκασιν ὡς ἱκανοὺς ἀμύνεσθαι: ἐπεὶ τούς γε τοιούτους σχεδὸν δυσωποῦνται καὶ θαυμάζουσιν. τυχὸν οὖν τοιοῦτόν ἐστι τὸ γιγνόμενον. τοὺς μὲν ναύτας καὶ τοὺς γεωργοὺς καὶ ποιμένας, ἔτι δὲ Πέρσας καὶ Νασάμωνας, οὐκ οἴονται καταφρονεῖν αὑτῶν οὐδὲ εἶναι πρὸς αὑτοὺς οὐδένα ἐκείνοις

[6] Ибо я мог бы почти сказать, что большинство греков также чувствуют то же, что и вы, по этому поводу, и их знакомство с видом не удерживает их от поддразнивания или даже оскорбления всякий раз, когда они замечают человека с такой внешностью — я имею в виду, всякий раз, когда они видят человека с обычной дурной репутацией, которого они не боятся как способного отомстить; ибо, конечно, перед теми, у кого есть такая способность, они буквально пресмыкаются и восхищаются!

Что ж, возможно, происходит вот что: моряки, фермеры и пастухи, да, и персы, и насамонийцы тоже, как верят люди, не смотрят на них свысока и не беспокоятся о них, и поэтому они не обращают на них внимания.

[7] λόγον, ὅθεν οὐδὲν φροντίζουσιν. τοὺς μέντοι φιλοσόφους ὑπονοοῦσιν, [p. 186] ὡς καταφρονοῦντας αὐτῶν καὶ καταγιγνώσκοντας πολλὴν ἀμαθίαν καὶ δυστυχίαν, καὶ ὅτι φανερῶς μὲν οὐ καταγελῶσιν, ἰδίᾳ δὲ παῤ αὑτοῖς οὕτως ἔχουσιν, ὡς πάντας ἀθλίους ὄντας τοὺς ἀπαιδεύτους, ἀρξαμένους ἀπὸ τῶν πλουσίων δὴ καὶ μακαρίων δοκούντων, οὓς αὐτοὶ ζηλοῦσι καὶ σμικρὸν διαφέρειν οἴονται τῶν θεῶν εὐδαιμονίας ἕνεκεν: καὶ ὅτι ἀτιμάζουσι καὶ διαγελῶσι τοὺς πολυτελῶς ἐσθίοντάς τε καὶ πίνοντας καὶ καθεύδειν μαλακῶς βουλομένους καὶ μετὰ γυναικῶν ἑκάστοτε ὡραίων καὶ παίδων ἀναπαύεσθαι καὶ πολλὰ χρήματα ἔχειν καὶ θαυμάζεσθαι ὑπὸ τοῦ πολλοῦ ὄχλου καὶ περιβλέπεσθαι: ὧν οὐδὲν ἡγοῦνται μεῖζον οὐδὲ

[7] На философов, однако, они смотрят с опаской, подозревая, что те презирают их и приписывают им огромное невежество и несчастье; и они подозревают, что, хотя философы не смеются над ними публично, в частном порядке между собой они рассматривают их в этом свете, считая, что все непросвещенные - жалкие существа, начиная, фактически, с тех, кто считается богатым и преуспевающим, людей, которым сами эти насмешники завидуют и считают, что они мало отличаются от богов в блаженстве; более того, они подозревают, что эти философы унижайте и высмеивайте их за расточительность в еде и питье, за то, что они хотят иметь мягкую постель для сна, компанию молодых женщин и мальчиков, когда они отдыхают, и много денег, и чтобы толпа восхищалась ими и смотрела на них снизу вверх, то есть за то, что они считают более важным и лучшим, чем что-либо другое.

[8] κάλλιον. διὰ δὴ ταύτην τὴν ὑποψίαν δυσχεραίνουσι τοὺς μὴ ταὐτὰ σφίσι θαυμάζοντας μηδὲ τιμῶντας μηδὲ τὴν αὐτὴν περὶ τῶν μεγίστων ἔχοντας διάνοιαν. οὐκοῦν προκαταλαμβάνουσιν αὐτοὶ λοιδοροῦντες καὶ τωθάζοντες, ὡς ἀθλίους καὶ ἀνοήτους, εἰδότες ὅτι εἰ μὲν τούτους ἀποφανοῦσιν ἄφρονας καὶ μαινομένους, ἅμα καὶ αὑτοὺς ἀποδείξουσι σωφρονοῦντας καὶ νοῦν ἔχοντας: εἰ δὲ παραχωρήσουσιν, ὡς τούτων ἃ χρὴ γιγνωσκόντων καὶ πολλοῦ ἀξίων, ἅμα καὶ αὑτοὺς ὁμολογήσουσι δυστυχεῖς καὶ ἀναισθήτους καὶ οὐδὲν

[8] Из-за этого подозрения они, конечно, недолюбливают тех, кто не восхищается и не ценит то же, что они, и не придерживается того же мнения о вещах первостепенной важности. Поэтому они перехватывают инициативу в поношении и глумлении над философами как над невезучими и глупыми, зная, что если им удастся показать, что философы бессмысленны и безмозглые, они в то же время докажут, что они благоразумны и рассудительны; тогда как если они уступят им, признавая, что философы знают то, что должны, и высоко ценятся, в то же время они признают, что сами невезучи и туповаты и не знают абсолютно ничего из того, что должны знать свободные люди.

[9] εἰδότας ἁπλῶς ὧν προσήκει ἀνθρώπους ἐλευθέρους εἰδέναι. ἔτι δὲ ἐὰν μέν τινα ἴδωσιν ὡς ναύτην ἐσταλμένον, ἴσασι τοῦτον πλευσούμενον, κἂν ὡς γεωργὸν ἕτερον, γεωργήσοντα: τόν γε μὴν ποιμένος ἔχοντα στολὴν ἴσασι καὶ τοῦτον ὅτι ἄπεισιν ἐπὶ τὰ πρόβατα καὶ περὶ ἐκεῖνα διατρίψει, ὥστε ὑπ̓ οὐδενὸς λυπούμενοι τούτων ἐῶσιν αὐτούς: ὅταν δέ τινα ἴδωσι τὸ σχῆμα ἔχοντα τὸ τοῦ φιλοσόφου, λογίζονται ὅτι οὗτος οὔτε πρὸς τὸ πλεῖν ἐστιν οὔτε πρὸς γεωργίαν οὔτε προβάτων ἕνεκεν οὕτως ἔσταλται, ἀλλ̓ ἐπ̓ ἀνθρώπους παρεσκεύασται, ὡς νουθετήσων τε καὶ ἐξελέγξων καὶ οὐδέν τι θωπεύσων οὐδένα αὐτῶν οὐδὲ φεισόμενος οὐδενός, τοὐναντίον δὲ κολάσων ὡς ἂν δύνηται αὐτοὺς μάλιστα τῷ λόγῳ καὶ ἐπιδείξων [p. 187]

[9] Опять же, если они видят человека, одетого как моряк, они знают, что он собирается выйти в море, и если они видят кого-то другого, одетого как фермер, они знают, что он собирается заняться сельским хозяйством, и, конечно, они знают также, что тот, кто одет в одежду пастуха, направляется к своим овцам и будет тратить свое время, ухаживая за ними, и поэтому, поскольку их ничто из этого не раздражает, они оставляют их в покое; но когда они видят человека в одежде философа, они рассуждают так: "Я не хочу быть твоим отцом". в его случае он одет таким образом не для того, чтобы плавать под парусом, заниматься сельским хозяйством или пасти овец, а скорее для того, чтобы подготовить себя к общению с людьми, стремясь предостеречь их и подвергнуть испытанию, и не для того, чтобы льстить или щадить кого-либо из них, а, напротив, стремясь обличить их в меру своих возможностей своими словами и показать, что это за люди.

[10] οἷοί εἰσιν. οὔκουν δύνανται ἡδέως ὁρᾶν αὐτούς, ἀλλὰ προσκρούουσι καὶ διαμάχονται, ὥσπερ οὐδ̓ οἱ παῖδες ἡδέως ὁρᾶν δύνανται οὓς ἂν ἴδωσι παιδαγωγῶν σχῆμα ἔχοντας καὶ παρεσκευασμένους οὕτως ὡς ἐπιπλήξοντας αὐτοῖς καὶ οὐκ ἐπιτρέψοντας ἁμαρτάνειν οὐδὲ ῥᾳθυμεῖν. εἰ γάρ τοι καὶ τοῖς παισὶν ἐξῆν τῶν τοιούτων καταγελᾶν καὶ ὑβρίζειν, οὐδὲν ἂν πρότερον τούτου ἐποίουν. οὐ μέντοι ἅπαντες ἀπὸ ταύτης τῆς διανοίας προσέρχονται καὶ ἐνοχλοῦσιν, ἀλλ̓ ἔστι γένος ἀνθρώπων πολυπραγμονοῦν τοιαύτην

[10] Поэтому они не могут смотреть на философов с каким-либо удовольствием, но вместо этого они вступают с ними в конфликт и дерутся с ними, точно так же, как мальчики тоже не могут с удовольствием смотреть на любого, кого они видят в обличье наставников и подготовленных так, как будто они намереваются упрекнуть их и не позволить им сбиться с пути или быть беспечными. По правде говоря, если бы мальчики могли свободно насмехаться над такими людьми и оскорблять их, они бы предпочли это сделать.

Однако не у всех есть такой мотив подходить и доставлять неприятности; напротив, есть люди, которые потворствуют такого рода любопытству и, в некотором смысле, тоже неплохие люди.

[11] πολυπραγμοσύνην καὶ τρόπον τινὰ οὐ πονηρόν: οὗτοι προσίασιν οὓς ἂν ἡγῶνται φιλοσόφους ἀπὸ τῆς στολῆς, ὡς ἀκουσόμενοί τι παῤ αὐτῶν σοφόν, ὃ οὐκ ἂν παῤ ἑτέρου ἀκούσειαν, πυνθανόμενοι καὶ περὶ Σωκράτους, ὅτι σοφός τε ἦν καὶ διελέγετο τοῖς προσιοῦσι λόγους φρονίμους, καὶ περὶ Διογένους, ὅτι καὶ αὐτὸς πρὸς ἅπαντα εὐπόρει λόγου καὶ ἀποκρίσεως. καὶ τὰ μὲν τούτου καὶ διαμνημονεύουσιν οἱ πολλοί, τὰ μέν τινα ἴσως εἰπόντος αὐτοῦ,

[11] Они подходят к любому, кого из-за их одежды принимают за философов, ожидая услышать от них какую-нибудь мудрость, которую они не могли услышать ни от кого другого, потому что они слышали о Сократе, что он был не только мудр, но и привык говорить мудрые слова тем, кто к нему обращался, а также о Диогене, что он тоже был хорошо снабжен высказываниями и ответами по каждой теме. И массы все еще помнят высказывания Диогена, некоторые из которых он, возможно, произнес сам, хотя некоторые тоже были сочинены другими.

[12] τὰ δὲ καὶ ἄλλων συνθέντων. τῶν γε μὴν ἑπτὰ σοφῶν τὰς γνώμας ἀκούουσι καὶ ἐν Δελφοῖς ἀνατεθῆναι πρότερον, οἷον ἀπαρχάς τινας τῆς σοφίας τῆς ἐκείνων καὶ ἅμα τῆς τῶν ἀνθρώπων ἕνεκεν ὠφελείας, ὡς τῷ ὄντι δὴ θεῖα ταῦτα καὶ σχεδόν τι τῶν χρησμῶν θειότερα, οὓς ἡ Πυθία ἔχρα καθίζουσα ἐπὶ τοῦ τρίποδος, ἐμπιμπλαμένη τοῦ πνεύματος. τὸ γὰρ αὑτῷ χρησθὲν ἕκαστος ἀκούσας ἄπεισι, καὶ οὐκ ἀνατίθεται ταῦτα, ὥστε δὴ καὶ πᾶσιν ἀνθρώποις εἶναι γνώριμα: τὰ δὲ ἐκείνων δόγματα κοινὰ ἀπεδείχθη τοῖς ἀφικνουμένοις παρὰ τὸν θεόν, ὡς ὁμοίως ξυμφέρον πᾶσιν εἰδέναι

[12] Действительно, что касается изречений Семи мудрецов, они слышали, что они даже были записаны в качестве посвящений в Дельфах в былые времена, как бы первых плодов мудрости этих людей и в то же время предназначались для назидания человечества, идея заключалась в том, что эти изречения были поистине божественными, и, если можно так выразиться, даже более божественными, чем ответы, которые обычно давала пифийская жрица, когда она сидела на своем треножнике и наполняла себя дыханием бога. Ибо ответ, который дается каждому для себя, он выслушивает и затем идет своим путем, и такие ответы не являются посвященными и, таким образом, не становятся известными и всему человечеству; но максимы Семи Мудрецов были предназначены для общего использования всеми, кто посещает бога, поскольку всем одинаково полезно знать и повиноваться.

[13] καὶ πείθεσθαι. εἰσὶ δὲ οἱ καὶ τὸν Αἴσωπον οἴονται τοιοῦτόν τινα γενέσθαι, σοφὸν μὲν καὶ φρόνιμον, αἱμύλον δὲ ἄλλως καὶ ξυνθεῖναι λόγους ἱκανόν, οἵων οἱ ἄνθρωποι ἥδιστ̓ ἂν ἀκούοιεν. καὶ τυχὸν [p. 188] οὐ παντάπασι ψευδῆ οἴονται καὶ τῷ ὄντι Αἴσωπος τοῦτον τὸν τρόπον ἐπειρᾶτο νουθετεῖν τοὺς ἀνθρώπους καὶ ἐπιδεικνύναι αὐτοῖς ἅττα ἁμαρτάνουσιν, ὡς ἂν μάλιστα ἠνείχοντο αὐτόν, ἡδόμενοι ἐπὶ τῷ γελοίῳ καὶ τοῖς μύθοις: ὥσπερ τὰ παιδία ταῖς τίτθαις μυθολογουμέναις προσέχουσί τε καὶ ἥδονται. ἀπὸ δὴ τῆς τοιαύτης δόξης, ὡς καὶ παῤ ἡμῶν ἀκουσόμενοί τι τοιοῦτον οἷον Αἴσωπος ἔλεγεν ἢ ὁποῖον Σωκράτης ἢ ὁποῖα Διογένης, προσίασι καὶ ἐνοχλοῦσι καὶ οὐ δύνανται ἀπέχεσθαι, ὃν ἂν ἴδωσιν ἐν τούτῳ τῷ σχήματι, οὐ μᾶλλον ἢ τὰ ὄρνεα, ἐπειδὰν ἴδωσι γλαῦκα: ἐφ̓ ᾧ καὶ

[13] И есть те, кто думает, что Эзоп тоже был чем-то похож на Семерых Мудрецов, что, хотя он был мудр и рассудителен, все же он был также хитер и умел сочинять истории, которые им самим больше всего понравилось бы услышать. И, возможно, они не совсем ошибаются в своих предположениях, и на самом деле Эзоп действительно таким образом пытался предостеречь человечество и показать им, в чем они заблуждались, полагая, что они будут наиболее терпимы к нему, если их позабавят его юмор и его сказки — точно так же, как дети, когда их няньки рассказывают им сказки, не только обращают на них внимание, но и забавляются сами. Таким образом, в результате этой веры в то, что они тоже услышат от нас какое-нибудь высказывание, подобное тому, которое произносил Эзоп, или Сократ, или Диоген, они приближаются, раздражают и не могут оставить в покое того, кого они видят в этом костюме, не больше, чем птицы могут оставить в покое сову.

[14] ξυνετίθει λόγον Αἴσωπος τοιοῦτον, ὡς τὰ ὄρνεα ξυνῆλθε πρὸς τὴν γλαῦκα καὶ ἐδεῖτο τῆς μὲν ἀπὸ τῶν οἰκοδομημάτων σκέπης ἀπανίστασθαι, πρὸς δὲ τὰ δένδρα τὴν καλιάν, ὥσπερ καὶ αὐτά, καὶ τοὺς τούτων μεταπήγνυσθαι κλῶνας, ἀφ̓ ὧν καὶ ᾄδειν ἔστιν εὐσημότερον: καὶ δὴ καὶ πρὸς δρῦν ταυτηνὶ ἄρτι φυομένην, ἐπειδὰν πρὸς ὥραν ἀφίκηται, ἑτοίμως ἔχειν ἱζάνειν καὶ τῆς χλοερᾶς κόμης ἀπόνασθαι. ἀλλ̓ οὖν τήν γε γλαῦκα μὴ τοῦτο τοῖς ὀρνέοις ποιεῖν παραινεῖν μηδὲ φυτοῦ βλάστῃ ἐφήδεσθαι ῾ἰξὸν πεφυκότος

[14] Действительно, именно поэтому Эзоп сочинил басню, которую я расскажу. Птицы собрались вместе, чтобы позвать сову, и они умоляли ее покинуть убежище, предоставляемое человеческими жилищами, и перенести свое гнездо на деревья, такие же, как они сами, и на их ветви, “откуда, - заявили они, - действительно можно петь более чистыми нотами”. И в самом деле, как гласит басня, они были готовы поселиться на дубе, который как раз тогда начинал расти, как только достигнет своего расцвета, и наслаждаться его зеленой листвой. Однако, продолжает история, сова посоветовала птицам не делать этого и не радоваться побегу растения, природа которого заключается в том, чтобы приносить омелу, проклятие для пернатого народа.

[15] φέρειν, πτηνοῖς ὄλεθρον̓. τὰ δὲ μήτε τῆς ξυμβουλῆς ἀπεδέχετο τὴν γλαῦκα, τοὐναντίον δὲ ἔχαιρε τῇ δρυῒ φυομένῃ, ἐπειδή τε ἱκανὴ ἦν, καθίσαντα ἐπ̓ αὐτὴν ᾖδεν. γενομένου δὲ τοῦ ἰξοῦ ῥᾳδίως ἤδη ὑπὸ τῶν ἀνθρώπων ἁλισκόμενα μετενόουν καὶ τὴν γλαῦκα ἐθαύμαζον ἐπὶ τῇ ξυμβουλῇ. καὶ νῦν ἔτι οὕτως ἔχουσιν, ὡς δεινῆς καὶ σοφῆς οὔσης αὐτῆς, καὶ διὰ τοῦτο ἐθέλουσι πλησιάζειν, ἡγούμενα ἀγαθόν τι ἀπολαύειν τῆς ξυνουσίας: ἔπειτα οἶμαι προσίασι μάτην ἐπὶ κακῷ. ἡ μὲν γὰρ ἀρχαία γλαὺξ τῷ ὄντι φρονίμη τε ἦν καὶ ξυμβουλεύειν ἐδύνατο. αἱ δὲ νῦν μόνον τὰ πτερὰ ἔχουσιν ἐκείνης καὶ τοὺς ὀφθαλμοὺς καὶ τὸ ῥάμφος, τὰ δὲ ἄλλα ἀφρονέστεραί εἰσι τῶν ἄλλων ὀρνέων. οὐκοῦν οὐδὲ ἑαυτὰς δύνανται οὐδὲν ὠφελεῖν:

[15] Но птицы не только не приветствовали сову за ее совет, но, совсем наоборот, они восхищались дубом по мере того, как он рос, и когда он достиг нужных размеров, они уселись на него и запели. Но из-за того, что на нем выросла омела, теперь они были легко схвачены мужчинами, раскаялись в своем поведении и поблагодарили сову за ее совет. И даже по сей день они испытывают к ней такие чувства, считая ее проницательной и мудрой, и по этой причине они хотят приблизиться к ней, полагая, что извлекают какую-то выгоду из общения с ней; но если они это сделают, то, я полагаю, они приблизятся к ней напрасно и им это дорого обойдется. Ибо, хотя та сова в старину была действительно мудрой и могла давать советы, у современных совы есть только ее перья, глаза и клюв, но во всем остальном они глупее других птиц.

[16] οὐ γὰρ ἂν παρὰ τοῖς ὀρνιθοθήραις ἐτρέφοντο δεδεμέναι καὶ [p. 189] δουλεύουσαι. καὶ ἡμῶν ἕκαστος τὴν μὲν στολὴν ἔχει τὴν Σωκράτους καὶ Διογένους, τὸ δὲ φρονεῖν πολλοῦ δέομεν ὅμοιοι εἶναι τοῖς ἀνδράσιν ἐκείνοις ἢ ζῆν ὁμοίως αὐτοῖς ἢ λόγους τοιούτους διαλέγεσθαι. τοιγάρτοι οὐδὲν ἄλλο ἢ βλεπόμενοι ὥσπερ αἱ γλαῦκες ὄχλον πολὺν ξυνάγομεν τῷ ὄντι ὀρνέων, αὐτοί τε ὄντες ἠλίθιοι καὶ ὑφ̓ ἑτέρων τοιούτων ἐνοχλούμενοι.

[16] Поэтому они не могут принести пользы даже самим себе; ибо в противном случае их не держали бы у птицелова в клетке и в рабстве.

Точно так же, хотя каждый из нас носит одеяние Сократа и Диогена, по интеллекту мы далеки от того, чтобы быть похожими на этих знаменитых людей, или жить так, как они, или высказывать такие благородные мысли. Поэтому, ни по какой иной причине, кроме как из-за нашей личной внешности, мы, подобно совам, собираем большую компанию тех, кто на самом деле являются птицами, будучи сами дураками, помимо того, что нас раздражают другие с такой же глупостью.

СЕМЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ БЕСЕДА: О ДОВЕРИИ

ΠΕΡΙ ΠΙΣΤΕΩΣ.

СЕМЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ БЕСЕДА: О ДОВЕРИИ

Хотя это Выступление начинается без официального обращения, оно похоже на письмо, поскольку в заключительном абзаце автор обращается со своими замечаниями к какому-то одному человеку, имя которого, к сожалению, не приводится. Конечно, если бы мы предположили, что перед нами устное сообщение, мы должны были бы ожидать время от времени некоторого обращения к слушателю и случайного ответа, каким бы кратким и формальным он ни был.

Дио, по-видимому, пишет какому-то знакомому, возможно, бывшему ученику, который, по-видимому, подумывает о принятии на себя какой-то ответственности, природу которой бесполезно предполагать. Весь абзац, кроме последнего, посвящен описанию неудобств и даже опасностей, сопутствующих такому решению. В качестве ужасных примеров неблагодарности как государства, так и частных лиц Дио приводит в обзор некоторых из самых известных персонажей мифов и истории, помимо привлечения внимания ко многим безымянным лицам, которые были вознаграждены за свои услуги в качестве опекунов или попечителей упреками или даже судебным преследованием. Мы предполагаем, что он хотел бы, чтобы его анонимный знакомый оставался верен философии.

[1] Ἆρά γε τὸ πιστεύεσθαι τοῖς πιστευομένοις ἀγαθόν ἐστι καὶ τοιοῦτον οἷον τὸ πλουτεῖν καὶ τὸ ὑγιαίνειν καὶ τὸ τιμᾶσθαι τοῖς τιμωμένοις καὶ ὑγιαίνουσι καὶ πλουτοῦσιν, αὐτοῖς ἐκείνοις τινὰ φέρον ὠφέλειαν; λέγω δὲ οἷον εἴ τις δημοσίᾳ τύχοι πιστευόμενος ὑπὸ τῆς αὑτοῦ πόλεως ἢ ἑτέρας στρατιὰν ἢ χρήματα ἢ τείχη, καθάπερ ἤδη πολλοὶ τὰ τοιαῦτα ἐπετράπησαν, οἱ δὲ καὶ αὐτὰς τὰς πόλεις μετὰ παίδων καὶ γυναικῶν εἰρήνης τε οὔσης καὶ πολέμου

Семьдесят третья беседа: О доверии

Вы действительно хотите сказать, что доверие - это хорошо для тех, кому доверяют, и сравнимо с тем, чтобы быть богатым, или здоровым, или почитаемым для тех, кто почитаем, или здоров, или богат, потому что это приносит самим этим людям некоторую выгоду? Я имею в виду, например, если человеку удастся получить официальное доверие от своего собственного государства или от другого лица с армией, деньгами или укреплениями, точно так же, как в прошлом многим из них доверяли такие вещи, а в некоторых случаях даже сами города, женщин и детей и все остальное, не только в мирное время, но и иногда в тисках войны.

[2] καταλαβόντος ἐνίοτε, καὶ νὴ Δία εἴ τις ὑπ̓ ἀνδρὸς βασιλέως ἢ τυράννου πιστεύοιτο χρυσίον ἢ ἀργύριον ἢ ναῦς ἢ ὅπλα ἢ ἀκρόπολιν ἢ ξύμπασαν τὴν ἀρχήν, ὥσπερ Λεπτίνης μὲν παρὰ τοῦ ἀδελφοῦ πολλάκις Συρακούσας παρέλαβε, Φίλιστος δὲ παρὰ τοῦ νεωτέρου Διονυσίου, μάγοι δὲ παρὰ Καμβύσου τὰ Περσῶν βασίλεια, ὅτε εἰς Αἴγυπτον ἐστρατεύετο, παρὰ δὲ Δαρείου Μιθράνης τὴν Σάρδεων ἀκρόπολιν, Περσαῖος δὲ παρὰ Ἀντιγόνου τὸν Ἀκροκόρινθον, πολὺ δὲ τούτων πρότερον Ἀτρεὺς παῤ Εὐρυσθέως τὸ Ἄργος, ὅτε Εὐρυσθεὺς ἐπ̓ Ἀθήνας ἐστρατεύετο, οὐκ ἐκδιδόντων Ἀθηναίων τοὺς Ἡρακλέους παῖδας: ὁ δὲ υἱὸς αὐτοῦ ὁ Ἀγαμέμνων, ἡνίκα ἐπὶ Τροίαν ἔπλει, μουσικῷ ἀνδρὶ ἐπίστευσε τὴν γυναῖκα

[2] И, клянусь Небом, если царь или тиран доверял человеку золото, или серебро, или корабли, или оружие, или цитадель, или верховное командование — например, Лептинес часто получал командование Сиракузами от своего брата, а Филист — от младшего Дионисия, а Маги получили от Камбиза управление его дворцом в Персии в то время, когда он вел кампанию против Египта, и Митран получил от Дария цитадель Сард, а Персей получил Акрокоринф от своего брата. Антигон, а гораздо раньше них Атрей получил Аргос от Эврисфея, когда Эврисфей вел кампанию против Афин за отказ выдать детей Геракла, и, более того, сын Атрея, Агамемнон, отправляясь в Трою, доверил музыканту свою жену и свой дом -

[3] καὶ τὴν οἰκίαν — τούτους ἅπαντας φῶμεν τοὺς πιστευομένους [p. 190] ἀγαθόν τι ἀπολαύειν καὶ αὐτοὺς τῆς πίστεως; καὶ αὖ τοὺς ὑπὸ τῶν ἰδιωτῶν πιστευομένους ἢ γυναῖκας ἢ παῖδας ἢ τὴν οὐσίαν, καθάπερ οἶμαι πολλοὶ ἐπιτρόπους καὶ κηδεμόνας καταλείπουσιν, οἱ μὲν ἀποδημοῦντες, οἱ δὲ ἀποθνήσκοντες, οἱ δὲ παρακαταθήκας διδόασιν ἄνευ μαρτύρων, οὐ δεδιότες μὴ ἀφαιρεθῶσιν, ἔνιοι δὲ τῶν νόμων ἀπαγορευόντων μὴ καταλιπεῖν κληρονόμους οὓς αὐτοὶ βούλονται, ἑτέρους καταλείπουσιν, ἐντειλάμενοι τὰ χρήματα ἀποδοῦναι

[3] должны ли мы сказать, что все те, кому доверяли, сами извлекли какую-то пользу из этого доверия?

Опять же, как насчет тех, кому мужчины частного положения доверили либо жен, либо детей, либо имущество? Например, многие, как мне кажется, оставляют после себя опекунов и защитников, одни отправляясь в путешествие, а другие умирая; а некоторые передают вклады в доверительное управление без присутствия свидетелей, не опасаясь быть обманутыми; а некоторые, поскольку законы запрещают им называть наследниками тех, кого они сами предпочитают, называют других, предписывая им передать имущество друзьям умершего —

[4] τοῖς αὑτῶν ἐπιτηδείοις — τούτοις δὴ πᾶσι λυσιτελεῖν φῶμεν τὸ πρᾶγμα καὶ τὴν δόξαν, ἣν ἔχοντες περὶ αὐτῶν ἐπιτρέπουσιν αὐτοῖς οἱ τὰ σφέτερα ἐπιτρέποντες, μάλιστα δὲ τοῖς τελευταίοις τοῖς παρανόμως πιστεύεσθαι δοκοῦσιν: ἢ τοὐναντίον χαλεπὸν εἶναι τὸ τοιοῦτον καὶ πολλῆς ἀσχολίας καὶ φροντίδων αἴτιον, ἐνίοτέ γε μὴν καὶ κινδύνων τῶν μεγίστων; ἔξεστι δὲ σκοπεῖν εὐθὺς ἀπὸ τῶν δοκούντων εἶναι μεγίστων: οὗτοι γὰρ τῶν μὲν ἰδίων ἐξ ἀνάγκης ἀμελοῦσι καὶ χρημάτων καὶ τέκνων, προσέχουσι δὲ τοῖς κοινοῖς καὶ ἐπὶ τούτων εἰσί: καὶ πολλάκις μὲν ὑπὸ τῶν ἐπιβουλευόντων ταῖς πόλεσιν ἢ πολεμίων ἢ πολιτῶν τινων ἀπόλλυνται, πολλάκις δὲ ὑπ̓ αὐτῶν τῶν πόλεων ἀδίκως διαβληθέντες. οἱ μὲν γὰρ οὐσίας ἀφῃρέθησαν, τοὺς δὲ καὶ ὀνείδη συνέβη κτήσασθαι καταδικασθέντας κλοπῆς: οἱ δὲ ἐξέπεσον

[4] должны ли мы сказать, что все такие лица получают выгоду от сделки и от высокого мнения о них, которое побуждает тех, кто делает это, доверить им свое имущество, но особенно в случае с упомянутыми последними, которым, по-видимому, доверяют в нарушение законов? Или, наоборот, должны ли мы сказать, что такая ответственность является досадной и источником многих неприятностей и забот, иногда даже величайших опасностей?

Но мы можем исследовать этот вопрос, начав сразу с тех, кто, как считается, занимает самое высокое положение; ибо те, кто по необходимости пренебрегает своими частными интересами, как собственностью, так и детьми, и уделяет свое внимание общественным интересам и поглощен ими; и часто от рук тех, кто замышляет против их городов, будь то иностранные враги или кто-то из их сограждан, они терпят бедствие, а также часто от рук самих городов из-за несправедливых обвинений. Ибо некоторые были лишены собственности, а некоторые даже подверглись различного рода позору, будучи осуждены по обвинению в растрате, другие были изгнаны со своей родной земли, а третьи даже были преданы смерти.

[5] ἐκ τῶν πατρίδων, οἱ δὲ καὶ ἀπέθανον: ὥσπερ οὖν λέγουσι Περικλέα μὲν ἁλῶναι κλοπῆς παρὰ Ἀθηναίοις τὸν κάλλιστα καὶ ἄριστα προστάντα τῆς πόλεως, Θεμιστοκλέα δὲ ἐκπεσεῖν ὡς προδιδόντα, ὃς παραλαβὼν αὐτοὺς οὐ δυναμένους τὸ ἔδαφος τῆς πατρίδος οἰκεῖν, ἀλλὰ παραχωροῦντας τοῖς πολεμίοις αὐτοῦ τοῦ ἄστεος καὶ τῶν ἱερῶν, οὐ μόνον ταῦτα πάντα ἀπέδωκεν, ἀλλ̓ ἔτι καὶ τῶν Ἑλλήνων ἡγεμόνας ἐποίησεν, ἀφελόμενος Λακεδαιμονίους ἐξ ἀρχῆς

[5] Например, они говорят, что Перикл был осужден афинским судом за растрату, самый благородный и лучший защитник, который когда-либо был в городе; и что Фемистокл был изгнан по обвинению в государственной измене, тот, кто, взяв на себя руководство афинянами в то время, когда они больше не могли занимать землю своей родной земли, но уступали врагу сам их город и их святыни, не только восстановил все это, но даже сделал афинян лидерами греков, отобрав лидерство у афинян. спартанцы, которые с самого начала пользовались этой честью.

[6] ἔχοντας τὴν τιμὴν ταύτην. Μιλτιάδης δὲ ὁ πρῶτος νικήσας τοὺς βαρβάρους μετὰ μόνων τῶν πολιτῶν καὶ τὸ Περσῶν φρόνημα καθελών, ὃ πρότερον εἶχον ὡς ἁπάντων ἀνθρώπων κρείττους ὄντες, οὗτος μετ̓ οὐ πολὺν χρόνον εἰς τὸ δεσμωτήριον ὑπ̓ αὐτῶν ἐνέπεσε, καὶ προσέτι ὁ υἱὸς αὐτοῦ Κίμων ἄτιμος ἦν ἂν τὸν ἅπαντα χρόνον, εἰ μὴ τὴν ἀδελφὴν Ἐλπινίκην ἐξέδωκεν ἀνδρὶ ταπεινῷ καὶ [p. 191] χρήματα ἔχοντι, ὃς ὑπὲρ αὐτοῦ τὴν ζημίαν κατέβαλε τὰ πεντήκοντα τάλαντα. καίτοι Κίμων ὕστερον Ἀθηναίοις Κύπρον ἐκτήσατο καὶ πεζῇ ἅμα καὶ ναυσὶν ἐνίκησε τοὺς βαρβάρους περὶ Παμφυλίαν: ἀλλ̓ ὅμως τὸν τοιοῦτον αὐτὸν ὄντα καὶ τοιούτου πατρός,

[6] Опять же, Мильтиад, который первым победил варваров, имея в помощниках только своих сограждан, и смирял гордыню персов, гордость, которой они некогда обладали, считая себя выше всех других людей, — этот человек, говорю я, немногим позже был брошен афинянами в тюрьму; и, кроме того, его сын Кимон был бы лишен гражданских прав на всю оставшуюся жизнь, если бы он не выдал свою сестру Эльпинику замуж за человека скромного происхождения, но большого богатства. , который от его имени заплатил штраф в размере пятидесяти талантов. И все же позже Кимон отвоевал у афинян Кипр и совместными усилиями на суше и на море победил варваров в окрестностях Памфилии. И все же, несмотря на то, что он был таким замечательным человеком и сыном такого замечательного отца, если бы он не добыл значительных денег, афиняне потерпели бы, чтобы он был лишен гражданских прав в своем городе.

[7] εἰ μὴ χρημάτων εὐπόρησεν, ἄτιμον ἂν εἴων ἐν τῇ πόλει. Φωκίωνα δὲ ὕστερον τὸν ὑπὲρ ὀγδοήκοντα ἔτη βιώσαντα, τούτων δὲ τὰ πλείω στρατηγήσαντα καὶ τὴν πόλιν διαφυλάξαντα ἐν τοῖς χαλεπωτάτοις καιροῖς καὶ χρηστὸν ὑπ̓ αὐτῶν ἐκείνων ὀνομασθέντα, τοῦτον οὐκ ἤρκεσεν αὐτοῖς ἀποκτεῖναι μόνον, ἀλλ̓ οὐδὲ νεκρὸν εἴασαν ἐν τῇ Ἀττικῇ, ἀλλ̓ ὑπὲρ τοὺς ὅρους ἐξέβαλον. Νικίας δὲ ὁ Νικηράτου διὰ τὸ πιστεύεσθαι ὑπὸ τῶν πολιτῶν, ἐπιστάμενος τὴν ἐν Σικελίᾳ στρατείαν οἵα ἔσοιτο καὶ ἀπὸ τοῦ θεοῦ καὶ τῷ λογίζεσθαι, ὅμως ἠναγκάσθη στρατεύσασθαι νοσῶν διὰ τὴν πίστιν ταύτην. καὶ εἰ μὲν ἀποβαλὼν τὴν στρατιὰν ἢ μέρος αὐτῆς αὐτὸς γοῦν ἐσώθη, δῆλον ὅτι οἴκοι ἀφικόμενος ἀπολώλει ἂν. ἐπεὶ δὲ τοῦτο εἰδὼς προσελιπάρει πάντα τρόπον, ληφθεὶς ὑπὸ τῶν πολεμίων

[7] И возьмем случай с Фокионом из более позднего периода, который дожил до восьмидесяти с лишним лет и большую часть этих лет служил генералом, сохранял государство в моменты величайшей нужды и был назван превосходными теми самыми афинянами — этого человека они не удовлетворились просто казнью, более того, они даже не позволили его трупу покоиться в земле Аттики, но выбросили его за пределы своих границ. Или возьмем Никия, сына Никерата, — потому что ему доверяли его сограждане, хотя он прекрасно знал, какой будет кампания на Сицилии, как из предупреждений бога, так и из своих собственных рассуждений, тем не менее он был вынужден предпринять экспедицию, каким бы больным он ни был, из-за этого их доверия. Более того, если бы, потеряв свою армию или ее часть, он сам вернулся в целости и сохранности, очевидно, что по возвращении домой он был бы предан смерти. Но поскольку, зная это, он упорствовал во всех отношениях, он был взят в плен и постиг та же участь от рук врага.

[8] τοῦτο ἔπαθεν. καὶ ταῦτα ἐμοὶ περὶ μιᾶς πόλεως εἴρηται καὶ τῶν ἐν μιᾷ πόλει πολιτευομένων, οὐδὲ τούτων ἁπάντων. τοὺς δὲ παρὰ τοῖς τυράννοις δοκοῦντας πιστοὺς εἰ ἐπεξίοιμι οἵων δὴ τετυχήκασι, πολλῶν ἂν ἴσως μοι δεήσαι πάνυ ἡμερῶν. σχεδὸν γὰρ τό γε σωθῆναι ἐκείνους ἀδύνατόν ἐστιν. οἱ μὲν γὰρ ἂν παράσχωσι καθ̓ αὑτῶν αἰτίαν, ὡς ἀδικήσαντες, διὰ τοῦτο ἀπόλλυνται καὶ οὐκ ἔστιν οὐδεμιᾶς συγγνώμης τυχεῖν: οἳ δ̓ ἂν ἄνδρες ἀγαθοὶ φανῶσι καὶ διαφυλάττειν δυνάμενοι τὰ πιστευθέντα, παραχρῆμα μὲν τιμῆς τινος ἔτυχον, μετ̓ οὐ πολὺ δὲ ἀπόλλυνται φθονούμενοι

[8] Теперь эти мои наблюдения были сделаны об одном городе и о государственных деятелях в одном городе, и при этом все они не были названы. Но что касается тех, кто при дворах тиранов пользовался репутацией заслуживающих доверия, то, если бы я полностью рассказал, какая судьба постигла их, мне, возможно, потребовалось бы очень много дней. Ибо можно было бы почти сказать, что для таких людей невозможно остаться безнаказанными. Ибо любой, кто подвергает себя обвинению в ненадлежащем поведении, по этой причине приговаривается к смерти, и нет никаких шансов получить какое-либо помилование; в то время как те, кто показывает себя хорошими людьми и способными защитить то, что им было доверено, хотя в данный момент они и удостаиваются определенных почестей, вскоре после этого они терпят бедствие, становясь жертвами зависти и подозрительности.

[9] καὶ ὑποπτευόμενοι. οὐ γὰρ δοκεῖ λυσιτελεῖν τοῖς μονάρχοις οὐδέν̓ ἄνδρα ἀγαθὸν εἶναι παῤ αὐτοῖς οὐδ̓ εὐδοκιμοῦντα φαίνεσθαι παρὰ τῷ πλήθει. αἱ δὲ παρὰ τῶν ἰδιωτῶν πίστεις κινδύνους μὲν ἥττους ἴσως ἔχουσιν, ὅτι καὶ τὰ πράγματα ἐλάττω ἐστίν, ἀσχολίαν [p. 192] δὲ μυρίαν καὶ πόνους, καὶ πολλάκις οὐδὲ χάρις οὐδ̓ ἡτισοῦν συνέπεται. πολλάκις δὲ συμβαίνει παῤ αὐτῶν τῶν εὖ παθόντων αἰτίαν ἔχειν, ὡς οὐ δικαίως οὐδὲ καθαρῶς ἅπαντα ἀποδόντας.

[9] Видите ли, абсолютным монархам, по-видимому, не выгодно, чтобы какой-либо человек на их службе был хорошим или чтобы какой-либо человек явно пользовался уважением масс. С другой стороны, доверие, оказываемое мужчинами в частной жизни, хотя, возможно, и сопряжено с меньшим риском, поскольку рассматриваемый бизнес менее важен, все же влечет за собой неисчислимые неприятности и труд, и часто даже благодарность, какой бы незначительной она ни была, не является их наградой. Напротив, часто бывает так, что те самые люди, которые получали пособия из их рук, обвиняют их в том, что они не выплатили все причитающееся по справедливости и чистыми руками.

[10] τί δὴ βουλόμενος ταῦτα ἐγὼ διῆλθον; οὐ γὰρ δὴ νουθετῶν σε τοιαύτην νουθεσίαν οὐδὲ ἀποτρέπων τοῦ πιστὸν εἶναι. πολὺ γὰρ ἂν εἴην τοῦ Ζήθου φαυλότερος τοιαῦτα ἐπιτιμῶν, ὡς ἐκεῖνος ἐνουθέτει τὸν ἀδελφόν, οὐκ ἀξιῶν φιλοσοφεῖν αὐτὸν οὐδὲ περὶ μουσικὴν διατρίβειν, ἐάσαντα τὴν τῶν ἰδίων ἐπιμέλειαν: ἔφη δὲ αὐτὸν ἄτοπόν τινα καὶ ἀσύμφορον μοῦσαν εἰσάγειν. ὥσπερ ἂν τυχὸν εἴποι τις καὶ σὲ τοιαύτην προῃρῆσθαι πρᾶξιν, οὐκ ἀργὸν οὐδὲ φίλοινον οὐδαμῶς, χρημάτων μέντοι τῶν αὑτοῦ ἀτημελῆ ἴσως: καὶ νὴ Δία λέγοι ἂν καὶ τόδε τὸ ἔπος: ἐξ ὧν κενοῖσιν ἐγκατοικήσεις δόμοις.

[10] Итак, с какой целью я репетировал эти вопросы? Конечно, не потому, что я делал вас объектом такого предостережения, или потому, что я стремился отговорить вас от верности доверенному лицу. Ибо я был бы намного хуже, чем Зетус, если бы подвергал вас такой критике, ибо он упрекал своего брата в том, что тот не считал подобающим посвящать себя поиску мудрости или тратить время на музыку, пренебрегая своими собственными делами; и он сказал, что его брат представляет абсурдную и бесполезную Музу. Точно так же, как если бы кто-нибудь случайно сказал, что вы тоже выбрали такого рода занятие, ни в коем случае не праздное или пьянствующее, и все же, вполне возможно, такое, которое предполагает пренебрежение к вашему собственному имуществу; и, клянусь Зевсом, он мог бы даже процитировать эту строчку:

А потому пустой дом будет твоим домом.

СЕМЬДЕСЯТ ЧЕТВЕРТАЯ БЕСЕДА: О НЕДОВЕРИИ

ΠΕΡΙ ΑΠΙΣΤΙΑΣ.

СЕМЬДЕСЯТ ЧЕТВЕРТАЯ БЕСЕДА: О НЕДОВЕРИИ

Эта беседа, как следует из ее названия, подходит к вопросу человеческих взаимоотношений под другим углом зрения, отличным от того, который наблюдался в Или . , Там оратор подчеркивал неприятности и несчастья, возникающие в результате доверия; здесь он приводит множество примеров, чтобы показать, что доверять кому-либо опасно. Эта нотка цинизма сохраняется с поразительной последовательностью до самого конца, и во всем этом есть некая убежденность, которая убедительно свидетельствует о том, что Дио говорит от горечи в своем собственном сердце. Арним относит эту Речь к числу тех, что были произнесены в период изгнания Диона. Поскольку элемент диалога присутствует только в самом начале документа, он делает вывод, что Дио обращался к группе слушателей, один из которых поддерживал с оратором более тесные отношения и, следовательно, помог начать дискуссию. Резкость, с которой начинается и заканчивается Дискурс, как и в некоторых других случаях, указывает на то, что наш текст был отделен от его первоначального окружения или, возможно, что репортер выбрал только это для сохранения.

[1] Δ. Ἐπίστασαί τινας ἤδη βλαβέντας ὑπὸ ἐχθρῶν; — Πῶς γὰρ οὔ; — Δ. Τί δέ; ὑπὸ τῶν καλουμένων φίλων καὶ συνήθων ἢ καὶ ὑπὸ συγγενῶν τινων, ἐνίους δὲ καὶ ὑπὸ τῶν ἔγγιστα, ἀδελφῶν ἢ υἱῶν ἢ πατέρων; — Ἔγωγε πολλούς. — Δ. Τίς οὖν ἡ αἰτία, δἰ ἣν οὐ μόνον οἱ ἐχθροὶ τοὺς ἐχθροὺς ἀδικοῦσιν, ἀλλὰ καὶ οἱ λεγόμενοι φίλοι ἀλλήλους καὶ νὴ Δία πολλοὶ καὶ τῶν οὕτως ἀναγκαίων; — Δῆλον ὡς ἡ κακία τῶν ἀνθρώπων, ὑφ̓ ἧς ἕκαστος οἶμαι καὶ αὐτός ἐστιν αὑτῷ βλαβερός. — Δ. Πάντας ἄρα δεῖ τοὺς φίλους ἐπ̓ ἴσης φυλάττεσθαι καὶ μὴ πιστεύειν μηδὲν μᾶλλον, κἂν φίλος ἢ συνήθης ἢ πρὸς αἵματος εἶναι δοκῇ; — Πάντας, ὡς ὁ λόγος οὗτός φησιν. — Δ. Οὐκοῦν ὀρθῶς ἔγραψεν ὁ τοῦτο γράψας τὸ ἔπος: νᾶφε καὶ μέμνας᾿ ἀπιστεῖν: ἄρθρα ταῦτα τᾶν φρενῶν; [p. 193]

Семьдесят четвертая беседа: О недоверии

Dio. Знаете ли вы, что в прошлом были люди, которым враги причинили вред?

Собеседник. Ну конечно.

Dio. Что ж, тогда причинили ли им вред так называемые друзья и близкие знакомые или даже определенные родственники, некоторые даже самые близкие, братья, сыновья или отцы?

Int. Да, действительно, многие были.

Dio. В чем же тогда причина того, что не только враги причиняют вред своим врагам, но и так называемые друзья причиняют вред друг другу, и, клянусь Небом, многие даже из тех, кто так тесно связан, поступают подобным образом?

Инт. Ясно, что причина кроется в развращенности человечества, из-за которой каждый, я полагаю, сам себе вредит.

Dio. Значит, по отношению ко всем людям следует быть одинаково настороже и ни на йоту не проявлять большего доверия, даже если человек считается другом, близким знакомым или кровным родственником?

Int. По отношению ко всем, как указано в вашем заявлении.

Dio. Тогда был ли прав автор этого стиха, когда писал:

Сохраняйте трезвость и помните о недоверии;

Это суставы, необходимые для ума?

[2] — Ἴσως ὀρδῶς. — Δ. Καὶ μὴν δῆλος ὁ ποιητὴς οὐ πρὸς τοὺς ἐχθροὺς ταῦτα ὑποτιθέμενος, ἀλλὰ πρὸς τοὺς νομιζομένους φίλους. οὐ γὰρ δὴ ὑφ̓ ὧν τις μισούμενος ἐπίσταται, τούτοις ἂν ἐξουσίαν δοίη καθ̓ αὑτοῦ. πῶς ἂν οὖν διακελεύοιτο ἀπιστεῖν, οἷς μηδεὶς πιστεύει; φέρε τοίνυν κἀκεῖνο ἴδωμεν: ὑπὸ τίνων πλείους ἀπολώλασι, πότερον ὑπὸ τῶν ὁμολογουμένων ἐχθρῶν ἢ τοὐναντίον ὑπὸ τῶν προσποιουμένων εἶναι φίλων; ἐγὼ μὲν γὰρ ὁρῶ καὶ τῶν πόλεων τῶν ἁλουσῶν πλείονας ὑπὸ τῶν προδοτῶν ἀπολομένας ἢ ὑπὸ τῶν πολεμίων εἰλημμένας κατὰ κράτος καὶ τῶν ἀνθρώπων πλείους τῷ παντὶ τοῖς φίλοις καὶ τοῖς συνήθεσιν ἐγκαλοῦντας τῶν αἰτιωμένων

[2] Инт. Вероятно, так и было.

Dio. Более того, очевидно, что поэт дает этот совет не своим врагам, а скорее тем, кого он считает друзьями. Ибо, несомненно, те, кто знает, что их ненавидят, не доверили бы им власть против себя. Как же тогда поэт мог призывать к недоверию тех, кому он сам не доверяет?

Что ж, тогда давайте также рассмотрим следующий вопрос. От кого погибло больше людей — от тех, кто по общему признанию является врагами, или, напротив, от тех, кто называет себя друзьями? Что касается меня, я замечаю, что из захваченных городов те, которые были разрушены предателями, более многочисленны, чем те, которые были насильственно захвачены врагом, а также что среди людей тех, кто подает жалобы на своих друзей и близких знакомых, в целом более многочисленны, чем тех, кто обвиняет своих врагов в своих несчастьях;

[3] τοὺς ἐχθροὺς ἐπὶ ταῖς συμφοραῖς: ἔτι δὲ πρὸς μὲν τοὺς πολεμίους ἅπασι τείχη καὶ φρούρια κατεσκευασμένα καὶ τούτων ἐνίοτε πολλῶν ἐτῶν μηδεμίαν χρείαν γενομένην: πρὸς δὲ τοὺς συμπολιτευομένους καὶ τῶν αὐτῶν κοινωνοῦντας: ἱερῶν καὶ θυσιῶν καὶ γάμων καὶ φυλέτας ὄντας ἀλλήλων καὶ δημότας καὶ συγγενεῖς τὰ δικαστήρια καὶ τοὺς νόμους καὶ τὰ ἀρχεῖα. καὶ ταῦτα οὐδέποτε ἠρεμεῖ. μεσταὶ γοῦν αἱ πόλεις αἰεὶ κατηγορούντων, ἀπολογουμένων, δικαζόντων, δικαζομένων, καὶ οὐδὲ ἐν ταῖς ἱερομηνίαις ἢ ταῖς σπονδαῖς ἀλλήλων ἀπέχεσθαι δύνανται. τίθενται γοῦν ἑτέρους νόμους ὑπὲρ τῶν ἀδικημάτων τῶν ἐν ταῖς ἑορταῖς καὶ τούτους ἱεροὺς καλοῦσιν, ὥσπερ τὸ ὄνομα ὠφελοῦν. ὁ γὰρ τῆς κακίας πόλεμος διηνεκὴς ἅπασι πρὸς ἅπαντας, ἄσπονδος ὢν καὶ ἀκήρυκτος: μάλιστα δὲ οὗτος συνέστηκε τοῖς ἐγγὺς πρὸς ἀλλήλους.

[3] и, более того, в то время как против врага были созданы стены и крепости для всех — хотя иногда они не использовались в течение многих лет, — все же против их сограждан, против людей, которые принимают общее участие в одних и тех же святилищах, жертвоприношениях и брачных обрядах, людей, которые являются соплеменниками друг с другом, соплеменниками по владениям и родственниками, были созданы суды, законы и магистратуры. Более того, эти учреждения никогда не простаивают. Во всяком случае, города всегда переполнены истцами и ответчиками, присяжными и тяжущимися сторонами, и даже во время торжественных праздников или во время перемирий люди не могут оторвать друг от друга рук. По крайней мере, они принимают специальные законы, касающиеся преступлений, совершаемых во время праздников, и называют их “священными законами”, как будто от этого названия есть какая-то польза! Да, война против разврата ведется неустанно всеми против всех, война без перемирия и без вестника;

[4] τὸν μὲν οὖν ἐν εἰρήνῃ βουλόμενον βιοῦν καὶ μετ̓ ἀσφαλείας τινὸς εὐλαβεῖσθαι δεῖ τὴν πρὸς ἀνθρώπους κοινωνίαν καὶ τὴν φύσιν ἐπίστασθαι τῶν πολλῶν ἑτοίμην οὖσαν πρὸς τὸ μεταδοῦναι κακίας τινός, καὶ μηδὲ ἂν μυριάκις λέγῃ φίλος εἶναι πιστεύειν. οἰ γάρ ἐστι παῤ αὐτοῖς βέβαιον οὐθὲν οὐδὲ ἀληθές: ἀλλ̓ ὃν ἂν ἁπάντων προτιμῶσιν ἤδη καὶ τοῦ ζῆν, ἐὰν οὕτω τύχῃ, μετὰ μικρὸν [p. 194] ἔχθιστον νομίζουσι καὶ οὐδὲ τοῦ σώματος ἀπέχονται πολλάκις.

[4] но прежде всего в эту войну вступают те, кто близок друг другу.

Соответственно, те, кто хочет жить в мире и с некоторой степенью безопасности, должны остерегаться общения с людьми, должны признать, что обычный человек по своей природе склонен позволять другим участвовать в любом зле, и что, даже если кто-то тысячу раз назовет себя другом, ему нельзя доверять. Ибо в человеческих существах вообще нет постоянства или правдивости; напротив, любого человека, которого в данный момент они ценят превыше всего, даже, может быть, превыше самой жизни, через короткий промежуток времени они считают своим злейшим врагом и часто не могут удержаться даже от нападения на его тело.

[5] ὁ γοῦν ἐραστὴς τὸν ἐρώμενον ἀποσφάττει διὰ τὸ λίαν φιλεῖν, ὡς οἴεται, παροξυνθεὶς ἐκ τῆς τυχούσης αἰτίας. ἕτεροι δ̓ ἑαυτοὺς ἀποκτιννύασιν, οἱ μὲν ἄκοντες δἰ ἀκρασίαν, οἱ δὲ ἑκόντες, μηδενὸς ὄντος αὐτοῖς ἀτόπου κατὰ τὸν βίον ἢ τῆς ἐν αὐτοῖς μοχθηρίας. τὰς μὲν γὰρ ἄλλας βλάβας τὰς εἰς ἑαυτὸν ἑκάστου δῆλον ὡς οὐκ ἐπεξελθεῖν ἔστιν. ποία δὴ πίστις πρὸς τοὺς τοιούτους ἢ τίς ἀσφάλεια; ἢ πῶς ἂν ἐμὲ ἀγαπήσειεν ὁ μηδ̓ αὑτὸν ἀγαπῶν; τὸ γὰρ πρὸς τοὺς Ἀθηναίους ῥηθέν, ὅτε ἐν ἐσχάτοις ὄντες ἠξίουν τι περὶ Σάμου, καλῶς ἂν οἶμαι λεχθείη πρὸς τοὺς φιλίαν ὑπερχομένους τῶν φαύλων: ὃς αὐτὸς αὑτὸν οὐ φιλεῖ, πῶς ἄλλον φιλεῖ, ἢ ξένον ἢ τέκνον ἢ ἀδελφόν;

[5] Например, влюбленный убивает своего возлюбленного, потому что любит его слишком сильно, как он воображает, но на самом деле потому, что пришел в ярость из-за какого-то пустяка. Другие убивают себя, некоторые невольно из-за несдержанности, а некоторые добровольно, поскольку в их жизни нет ничего более экстраординарного, чем их врожденная порочность. Но хватит об этом, поскольку другие травмы, которые каждый наносит себе сам, очевидно, невозможно детально рассмотреть.

Тогда какое доверие можно иметь, имея дело с такими людьми, или какую уверенность? Или как может любить меня человек, который не любит даже самого себя? Ибо ответ, который был дан афинянам по случаю, когда, находясь в отчаянном положении, они обратились с какой-то просьбой относительно Самоса, вполне мог бы, я думаю, быть дан тем низким людям, которые пытаются втереться в дружбу к кому-либо: “Если человек не любит себя, как он может любить другого, будь то незнакомец, сын или брат?”

[6] τί οὖν, ὅταν τις φιλοφρονῆται καὶ καθ̓ ἱερῶν ὀμνύῃ καὶ μόνον οὐ κατατέμνειν αὑτὸν ᾖ πρόθυμος; ἀκούειν μὲν ἤδη τούτων ἐξ ἀνάγκης καὶ νὴ Δία ἴσως κατανεύειν: εἰδέναι μέντοι σαφῶς ὅτι μηδὲν αὐτῶν ἐστιν ἰσχυρόν. Ἠλέκτρα τὸν Ὀρέστην δακρύοντα ὁρῶσα καὶ προσαγόμενον αὐτήν, τότε μὲν ᾤετο ἄνεσίν τινα αὐτῷ γεγονέναι, τοῦ μέντοι παντάπασι πιστεύειν πολὺ ἀπεῖχεν. ὁρῶσα γοῦν μετ̓ ὀλίγον παρακινοῦντά φησιν, οἴμοι, κασίγνητ̓, ὄμμα σὸν ταράσσεται, ταχὺς δὲ μετέθου.

[6] Что же тогда должен делать человек, когда кто-то демонстрирует дружбу, приносит торжественную клятву у алтаря и почти готов зарезать себя там? Конечно, он должен выслушать немедленно и, клянусь Зевсом, возможно, кивнуть в знак согласия; но в то же время быть совершенно уверенным, что ни одно из его утверждений не является обоснованным. Например, когда Электра увидела, что Орест плачет и пытается привлечь ее к себе, в тот момент она предположила, что он испытал некоторое ослабление своего безумия, и все же она была далека от того, чтобы полностью доверять ему. Во всяком случае, вскоре после этого, увидев его совершенно обезумевшим, она воскликнула:

Ах я, дорогой брат, как смущен твой взгляд,

Как быстро ты изменился!

[7] τὴν θάλασσαν οὕτως ἠρεμοῦσαν πολλάκις ἰδεῖν ἔστιν, ὥστ̓ οἶμαι καὶ τὸν δειλότατον καταφρονῆσαι. τί οὖν; διὰ τοῦτο πιστεύειν δεῖ καὶ μήτε ἀγκύρας ἔχοντα μήτε πηδάλιον μήτε τἄλλα τὰ πρὸς τὴν σωτηρίαν ἀνάγεσθαί ποτε; ὄψει γάρ, ἂν οὕτω τύχῃ, μετ̓ ὀλίγον κατερείσαντος ἀνέμου κλύδωνα ἰσχυρὸν καὶ κύματα τροφόεντα, πελώρια ἶσα ὄρεσσι, κυρτὰ φαληριόωντα: [p. 195] καὶ τὸν νῦν σοι φαινόμενον πρᾷον καὶ πολλὴν ἐνδεικνύμενον εὔνοιαν καὶ σπουδὴν τῆς τυχούσης αἰτίας καταλαβούσης ἄγριον εὑρήσεις

[7] Опять же, часто можно увидеть море таким спокойным, что, мне кажется, даже самые робкие отнеслись бы к нему с презрением. Что тогда? По этой причине следует ли верить в это, не имея в море ни якорей, ни руля, ни всех других средств обеспечения безопасности? Нет, если так распорядится Судьба, вскоре на вас налетит шторм, и вы увидите могучую волну и

Огромные волны, огромные, как горы,

Скручиваем и покрываем пеной;

и человек, который только что казался вам мягким и часто проявлял доброту и рвение, когда его настигнет какой-нибудь случай, вы обнаружите, что он дикий и суровый, готовый причинить любое зло.

[8] καὶ χαλεπὸν καὶ πᾶν ὁτιοῦν κακὸν ἕτοιμον ἐργάσασθαι. πόσα δοκεῖς τὴν Μήδειαν εὔξασθαι τοῖς θεοῖς ὑπὲρ τῶν τέκνων ἢ ποσάκις ἀγωνιᾶσαι νοσούντων ἢ ποσάκις ἀντ̓ ἐκείνων αὐτὴν ἂν ἑλέσθαι τελευτᾶν; ἀλλ̓ ὅμως αὐτόχειρ αὐτῶν ἐγένετο. νὴ Δία, ἐρεῖ τις, ὀργιζομένη καὶ ζηλοτυποῦσα. τοὺς πολλοὺς δὲ οὐκ ἂν οἴει καὶ ζηλοτυπῆσαι; τί δέ; φθονῆσαι; τί δέ; ἐλπίσαι; σχεδὸν γὰρ αἰεὶ καὶ συνεχῶς ἐν τούτοις εἰσίν. μὴ τοίνυν πίστευε τοῖς εὐνοεῖν φάσκουσι καὶ μηδέποτε ἂν ἐγκαταλιπεῖν τὴν πρὸς σὲ φιλίαν. ὥσπερ γὰρ αἱ τὸν ἄνεμον σημαίνουσαι ταινίαι κατὰ τὴν στάσιν αἰεὶ τοῦ πνεύματος αἰωροῦνται, νυνὶ μὲν οὕτως, πάλιν δὲ ἐπὶ θάτερα, τὸν αὐτὸν τρόπον ἡ τῶν φαύλων διάνοια πρὸς πᾶσαν

[8] Как вы думаете, сколько молитв Медея вознесла богам за своих детей, или сколько раз она страдала от агонии, когда они болели, или как часто она предпочла бы отдать свою жизнь вместо них? И все же она стала их убийцей. “Да, клянусь Зевсом, - скажет кто-то, - в порыве гнева и ревности”. Но не думаете ли вы, что большая часть человечества могла бы также стать ревнивой, завистливой, опасливой? Почему, можно почти сказать, что они всегда и непрестанно находятся во власти этих эмоций. Поэтому не верьте тем, кто говорит, что они добры к вам и что они никогда не откажутся от своей привязанности к вам. Ибо точно так же, как ленты, обозначающие ветер, всегда развеваются в зависимости от того, с какой стороны он дует, то в одном направлении, то в противоположном, точно так же настроение обычного стада меняется в ответ на каждую эмоцию.

[9] φορὰν οὕτως ἔχει. τοῖς δούλοις οὐδεὶς πιστεύει συντιθεμένοις διὰ τὸ μὴ κυρίους ἑαυτῶν εἶναι: πολὺ μᾶλλον οὐ χρὴ προσέχειν ταῖς τῶν τοιούτων ὁμολογίαις. τῷ παντὶ γὰρ πλεῖον ἀπέχουσι τῆς ἐλευθερίας διὰ τὴν κακίαν οἱ ἄνθρωποι. τοῖς νεωτέροις τοσούτων ἐτῶν νόμος οὐκ ἐᾷ συμβάλλειν ὡς ἀπίστοις οὖσιν, οὐδὲ γυναικὶ παῤ Ἀθηναίοις συναλλάσσειν πλὴν ἄχρι μεδίμνου κριθῶν, διὰ τὸ τῆς γνώμης ἀσθενές. τῶν μέντοι πάνυ νέων οὐθὲν διαφέρουσιν οἱ φαῦλοι, μᾶλλον δὲ οὐδὲ τῶν παιδαρίων, πλὴν τῷ δύνασθαι καὶ τῇ πανουργίᾳ: διὸ μᾶλλον αὐτοῖς άπιστεῖν ἐκείνων

[9] Никто не доверяет рабам, когда они заключают соглашение, по той причине, что они не являются самими себе хозяевами; тем более не следует обращать внимания на соглашения таких людей, как я описываю. Ибо во всех отношениях человеческие существа из-за своей порочности еще дальше удалены от состояния свободы. Закон не разрешает заключать контракт с лицами моложе определенного возраста на том основании, что они ненадежны, а в Афинах никто не может иметь деловых отношений с женщиной, за исключением мерки ячменя, из-за слабости женского суждения. На самом деле, обычные люди ничем не лучше очень юных или, скорее, даже маленьких мальчиков, за исключением их физической силы и негодяйства; следовательно, они заслуживают большего недоверия, чем остальные.

[10] προσήκει. μακάριον γὰρ ἂν ἦν, εἰ καθάπερ παῖδα καὶ μειράκιον καὶ νεανίσκον καὶ πρεσβύτην χρόνος ποιεῖ, καὶ φρόνιμον οὕτως ἐποίει καὶ δίκαιον καὶ πιστόν. καὶ μὴν τῶν γυναικῶν τῶν φαύλων οὐδέν εἰσι βελτίους οἱ ἄνδρες οἱ μοχθηροί. κατὰ γὰρ τὸ σῶμα διαφέρουσιν, οὐ κατὰ τὴν διάνοιαν. καθάπερ οὖν οὐδὲν [p. 196] ἐκείνας ἐᾷ προσίεσθαι τῶν πλείονος ἀξίων ὁ νόμος, ἀλλ̓ ὥρισται μέχρι τίνος προσήκει: τὸν αὐτὸν οἶμαι τρόπον καὶ τοῖς πολλοῖς μέχρι τῶν ἐλαχίστων κοινωνητέον: πράξεων δὲ μειζόνων ἢ λόγων

[10] Было бы поистине благословением, если бы точно так же, как с течением времени человек последовательно становился юношей, юношей и стариком, он мог бы таким же образом стать мудрым, справедливым и заслуживающим доверия. И все же следует сказать, что развратные мужчины ничуть не лучше женщин самого низкого пошиба. Они отличаются телом, но не умом. Соответственно, точно так же, как закон не разрешает женщинам заключать соглашения на слишком большую сумму, но был установлен предел, определяющий сумму, до которой они могут это делать, точно так же, я считаю, мы также должны иметь дело с обычными мужчинами, поскольку это вещи наименьшей важности, но в действиях большей важности, или в обсуждениях неотложных вопросов, или в защите своего существования, никогда!

[11] ἀναγκαίων ἢ τῆς ἀσφαλείας τῆς περὶ τὸν βίον οὐδέποτε. καὶ γὰρ εἴ ποτε ἀπέχονται τοῦ κακῶς ποιεῖν δἰ ἣν δήποτ̓ αἰτίαν, ὥσπερ τὰ θηρία πολλάκις ἠρεμεῖ κοιμώμενα ἢ ἐμπεπλησμένα, τὴν μέντοι φύσιν οὐκ ἀποβέβληκε τὴν αὑτῶν, παραπλησίως δὴ κἀκεῖνοι χρόνον τινὰ οὐκ ἔβλαψαν, ἔπειτα συμβάσης προφάσεως καὶ τὸν τόκον, φασί, καὶ τὸ κεφάλαιον τῆς πονηρίας ἐκτίνουσιν. ὁ Λάκων, ἐν ὁμιλίαις τινῶν συντιθεμένων αὐτῷ καὶ ἀξιούντων παῤ αὐτῶν λαμβάνειν ἣν ἂν προαιρῆται πίστιν ὑπὲρ τῆς φιλίας, μίαν ἔφη πίστιν εἶναι τὸ ἐὰν θέλωσιν ἀδικῆσαι μὴ δύνασθαι, τὰς δὲ λοιπὰς πάσας εὐήθεις καὶ τελέως ἀσθενεῖς.

[11] Ибо факт в том, что если они когда-либо воздерживаются от причинения вреда по какой-либо причине, точно так же, как дикие звери часто ведут себя тихо, когда спят или насыщаются пищей, хотя они и не отказались от своей собственной специфической природы, точно так же и массы какое-то время не причиняют вреда, но позже, когда представляется какой-нибудь предлог, они сполна расплачиваются, как говорится, как за интерес, так и за основную причину своего злодейства.

Спартанец, когда на общественных собраниях некоторые люди предлагали заключить с ним договор и предлагали ему принять в качестве гарантии их дружбы все, что он выберет, отвечал, что есть только одна гарантия, а именно, что они неспособны причинить вред, даже если захотят, но что все остальные гарантии глупы и абсолютно ни на что не годны.

[12] ταύτην μόνην παρὰ τῶν πολλῶν τὴν πίστιν δεῖ λαμβάνειν, ἑτέραν δὲ οὐδεμίαν. ἡ γὰρ ἐκ τῶν λόγων καὶ τῆς συνηθείας καὶ τῶν ὅρκων καὶ τοῦ γένους καταγέλαστος. ὁ Ἀτρεὺς ἀδελφὸς ἦν τοῦ Θυέστου καὶ τῶν παιδαρίων, ἃ κατέκοψεν, θεῖος: ὁ Ἐτεοκλῆς καὶ ὁ Πολυνείκης οὐ μόνον ἀδελφοὶ κατὰ τὸν νόμον, ἀλλὰ καὶ ἐξ υἱοῦ καὶ μητρὸς γεγονότες τῶν ξυγγενεστάτων: ὥστ̓, εἴπερ ὠφέλει τι τὸ γένος, οὗτοι μάλιστα ἁπάντων ἀλλήλους μᾶλλον ὤφειλον ἀγαπᾶν: ἀλλ̓ ὁ πιστευθεὶς πρῶτον τὸν πιστεύσαντα ἐξέβαλε καὶ τῆς πατρίδος ἀπεστέρει καὶ μετὰ ταῦτα ἀλλήλους ἀπέκτειναν.

[12] Только эту гарантию следует принимать от масс, и никакую другую. Ибо гарантия, заключающаяся во фразах, в знакомстве, в клятвах, в родстве, смехотворна. Атрей был братом Фиеста и дядей маленьких мальчиков, которых он зарезал; Этеокл и Полиник были не только братьями по закону, но и детьми сына и его матери, что являлось самым тесным возможным родством; а потому, если бы в рождении была какая-то польза, они больше всего должны были бы любить друг друга; тогда как, во-первых, тот, кому доверяли, изгнал брата, который доверял ему, и отнял у него его страну,

[13] ὁ Θησεὺς τὸν Ἱππόλυτον, πατὴρ ὢν καὶ Ποσειδῶνος υἱός, διαβολαῖς πεισθεὶς ἀπέκτεινε καταρασάμενος. ὁ Πρίαμος πρότερον εὐδαιμονίᾳ διαφέρων καὶ τοσούτων ἐθνῶν καὶ τηλικούτου τόπου βασιλεύων, ὅσσον Λέσβος ἄνω Μάκαρος ἕδος ἐντὸς ἐέργει καὶ Φρυγίη καθύπερθε καὶ Ἑλλήσποντος ἀπείρων [p. 197] διὰ τὸν υἱὸν καὶ τὴν ἀκρασίαν τὴν ἐκείνου πάντων ἀθλιώτατος ἐγένετο. καὶ οὗτοι μὲν ἐπίσημοι. πόσον δὲ οἴει πλῆθος ἐν ἑκάστῃ πόλει τῶν ἀφανῶν καὶ δημοτικῶν Ἀτρέων καὶ Θυεστῶν, τῶν μὲν

[13] и после этого они убили друг друга. Хотя Тесей был отцом Ипполита и сыном Посейдона, убежденный клеветой, он проклял своего сына и привел к его смерти. Приам, который ранее отличался удачей и был царем стольких племен и столь обширных владений —

К морю, до самого Лесбоса, обители

Из Макара, по суше во Фригию и реку

Бескрайнего Геллеспонта —

и все из-за его сына, и невоздержанность этого сына стала самым несчастным человеком из всех. Это были люди высокого положения, но как вы думаете, сколько в каждом городе можно найти безвестных и плебейских Атреев и Фиестезов, некоторые из которых действительно совершали убийства незамеченными, а некоторые строили заговоры другого рода?

[14] καὶ ἀποκτιννύντων κρύφα, τῶν δὲ εἰς ἄλλα ἐπιβουλευόντων; Ἀερόπας μέν γε καὶ Κλυταιμνήστρας καὶ Σθενεβοίας οὐδὲ εἰπεῖν ἔστιν ὅσαι. ἀλλὰ τὰ μὲν τοῦ γένους καὶ τῆς οἰκειότητος τοιαῦτα, τὰ δὲ τῶν ὅρκων ποῖα; ὁ Πάνδαρος ὤμοσε τῷ Μενελάῳ, ὥσπερ καὶ οἱ λοιποὶ Τρῶες, ἀλλ̓ οὐδὲν ἧττον ἔτρωσεν αὐτόν. Τισσαφέρνης οὐκ ὤμοσε τοῖς περὶ Κλέαρχον; τί δέ; ὁ βασιλεὺς οὐχὶ καὶ τοὺς βασιλείους θεοὺς καὶ τὴν δεξιὰν ἀπέστειλε; Φίλιππος δὲ ὁ Μακεδὼν οὐ διετέλει καθάπερ ἄλλο τι τῶν εἰς τὸν πόλεμον εὐχρήστων καὶ τὴν ἐπιορκίαν παρεσκευασμένος καὶ δυσὶ τούτοις τὰς πόλεις αἱρῶν, τῷ τε παρασπονδεῖν καὶ τῷ τοὺς προδώσοντας παρασκευάζειν; τῷ παντὶ πρὸς ἐκεῖνον τὸν τρόπον οἰκειότερον ἔχων: τοῖς μὲν γὰρ προδόταις ἀργύριον ἦν ἀνάγκη διδόναι, τοῖς θεοῖς δὲ περὶ

[14] Что касается аэропов, клитемнестр и Стенебеев, то их слишком много, чтобы упоминать.

Что ж, таковы факты о семье и домашних узах, но как насчет клятв? Пандар дал клятву Менелаю, как и другие троянцы, но, тем не менее, он ранил его. Разве Тиссаферн не давал клятвы Клеарху и его людям? Что? разве Великий Царь не послал им царственных богов и свое клятвенное слово? Опять же, возьмем Филиппа Македонского; точно так же, как любое другое оружие, пригодное для ведения войны, разве он не был всегда вооружен и лжесвидетельством; и разве он не всегда захватывал города с помощью этих двух приемов, либо нарушения договоров, либо подкупа предателей? Первое показалось ему более подходящим, потому что, хотя ему приходилось давать деньги предателям, богам он ничего не платил в связи с клятвами.

[15] ὅρκων οὐθὲν ἐτέλει. τὸν δὲ Λύσανδρον τὸν Λακεδαιμόνιον γνώμην ἀποφαίνεσθαι λέγουσιν ὅτι τοὺς μὲν παῖδας ἀστραγάλοις καὶ σφαίραις ἐξαπατᾶν δεῖ, τοὺς δὲ ἄνδρας ὅρκοις καὶ ῥήμασιν. ἡ κερδαλῆ δὲ ἀλώπηξ ἑτέρα τίς ἐστι παρὰ Ἀρχιλόχῳ; τὸν δὲ τοῦ Γλαύκου χρησμὸν οὐκ οἴει πρότερον δεδωκέναι τοὺς πλείστους τῶν ἀνθρώπων, ὀμνύειν ἐπεὶ θάνατός γε καὶ εὔορκον μένει ἄνδρα. καὶ τούτους μὲν τοὺς προειρημένους καὶ τοιούτους ἑτέρους διὰ τὰς περιστάσεις συμβέβηκεν ἐνδόξους γεγονέναι, τῶν δὲ ἀφανεστέρων Γλαύκων ἢ Πανδάρων μεσταὶ μὲν ἀγοραὶ ἀνθρώπων, μεσταὶ δὲ [p. 198] ἀγυιαί. διὸ μήτε τὸν Ἀπόλλωνα μήτε τὴν Ἀθηνᾶν σύμβουλον τῆς

[15] Что касается Лисандра Спартанца, говорят, что он высказал свое мнение о том, что мальчиков следует обманывать костяшками пальцев и яйцами, а мужчин - клятвами и фразами. Но разве хитрый лис совсем не такой, каким его изображает Архилох? А что касается оракула, полученного Главком, разве ты не воображаешь, что большинство людей давали этот совет раньше, а именно: поклясться,

Поскольку смерть ждет и того, кто продолжает

Его клятва?

Более того, хотя случилось так, что только что названные лица и им подобные приобрели дурную славу благодаря великим событиям, в которых они принимали участие, с менее прославленными Главками или Пандарами “рынки переполнены и запружены пути”. Это объясняет, почему они не берут ни Аполлона, ни Афину в качестве советчиков в своем лжесвидетельстве.

[16] ἐπιορκίας λαμβάνουσιν. ,ἀλλ̓ ἡ συνήθεια τοῖς ἀνθρώποις μέγα δίκαιον τοῦ μηθὲν ἀδικεῖν καὶ σπονδαὶ καὶ τράπεζαἰ. τὸν Εὔρυτον ἀπέκτεινεν ὁ παῤ αὐτῷ ξενισθείς, σχέτλιος, οὐδὲ θεῶν ὄπιν ᾐδέσατ̓ οὐδὲ τράπεζαν, τὴν ἣν οἱ παρέθηκεν: ἔπειτα δὲ πέφνε καὶ αὐτόν. καίτοι θεὸς ἔδοξεν οὗτος ὁ τὴν τῶν θεῶν ὄπιν οὐκ αἰδεσάμενος οὐδὲ τὴν τράπεζαν καὶ τέρπεται ἐν θαλίῃ, κατέχων καλλίσφυρον Ἥβην. τὸν Ἀρχίλοχον οὐδὲν ὤνησαν οἱ ἅλες καὶ ἡ τράπεζα πρὸς τὴν ὁμολογίαν

[16] Но, как вы говорите, близкое знакомство составляет для человечества большую моральную преграду против нанесения вреда, так же как договоры и гостеприимство. Эврит был убит человеком, который развлекал его в своем доме,

Отважный, не убоявшийся гнева Небес,

И не благоговел перед столом, который он накрыл,

Но позже даже убил своего гостя.

И все же его стали считать богом, хотя он не выказывал никакого почтения ни к гневу богов, ни к столу гостеприимства, и он

Наслаждается пиршеством и имеет жену

Девушка со светлыми лодыжками.

Что касается Архилоха, то, как он сам говорит, соль и столовые приборы не помогли ему выполнить брачный контракт.

[17] τῶν γάμων, ὥς φησιν αὐτός. ὁ Λυκάων ὢν ἀνόητος εἰς τὸν Ἀχιλλέα δεύτερον ἐμπεσών, δέον αὐτὸν ἢ μάχεσθαι προθύμως ἢ φεύγειν τάχιον, πὰρ γὰρ σοὶ πρώτῳ, φησί, πασάμην Δημήτερος ἀκτήν. τοιγαροῦν πρότερον, ὁπότε οὐδέπω μετειλήφει τῆς παῤ αὐτῷ τροφῆς, εἰς Λῆμνον ἀπεμποληθεὶς ἐσώθη: τότε δὲ ληφθεὶς ἀπεσφάγη. τοσοῦτον αὐτὸν ὤνησεν ἡ Δημήτηρ. τὰς νήττας καὶ τὰς πέρδικας

[17] Ликаон, каким бы глупцом он ни был, столкнувшись с Ахиллесом во второй раз, хотя ему следовало бы либо яростно сражаться, либо бежать со всей скоростью, настаивает на своей просьбе,

Ибо сначала я съел с тобой зерно Деметры.

Итак, ранее, когда он еще не вкушал пищу Ахилла, его продали на Лемнос и таким образом спасли; но на этот раз, попав в плен, он был зарезан. Это было все, что Деметра сделала ему хорошего. Что касается уток и куропаток, мы не охотимся на них, пока они не отведают нашей пищи.

[18] οὐ πρότερον θηρεύομεν, πρὶν ἂν φάγωσι παῤ ἡμῶν. ὁ δὲ Αἴγισθος τὸν Ἀγαμέμνονα δειπνίσσας ὥς τίς τε κατέκτανε βοῦν ἐπὶ φάτνῃ. καὶ ὑπὸ μὲν τῶν Τρώων οὐδὲν ἔπαθεν ἐν δέκα ἔτεσιν, οἷς ἐπολέμει καὶ οὐδεπώποτε αὐτοῖς συνέστιος ἐγένετο: εἰς δὲ τὴν οἰκίαν ἐλθὼν διὰ τοσούτου χρόνου, θύσας τοῖς θεοῖς, καὶ τὴν αὑτοῦ τράπεζαν παραθέμενος, ὑπὸ τῆς ἰδίας γυναικὸς οὕτως ὠμῶς ἀνῃρέθη.

[18] Возьмите Эгиста; он убил Агамемнона,

Сначала накормите его, как того, кто убивает быка

Крепко прижимается к кроватке.

И хотя Агамемнон не понес никакого вреда от рук троянцев в течение десяти лет, в течение которых он воевал с ними, и никогда не ел с ними за трапезой, с другой стороны, когда он вернулся домой после столь долгого отсутствия, принес жертву богам и приказал накрыть перед ним свой стол, его собственная жена убила его так жестоко. Да, впоследствии, когда у врат Аида он столкнулся с Одиссеем, он разоблачает Клитемнестру,

[19] καὶ μετὰ ταῦτα κάτω περιτυχὼν τῷ Ὀδυσσεῖ μέμφεται Κλυταιμνήστραν: μηδὲ γὰρ τοὺς ὀφθαλμοὺς αὐτοῦ τελευτῶντος συγκλεῖσαι: πρὸς δὲ τούτοις παρακελεύεται μηδέποτε πιστεύειν γυναικί, [p. 199] μηδέ οἱ ἐκφάσθαι πυκινὸν ἔπος. καίτοι ἡ Κλυταιμνήστρα οὐχ ὅτι γυνὴ ἦν ταῦτα διέθηκεν αὐτόν, ἀλλ̓ ὅτι πονηρά: καὶ οὐδὲν μᾶλλον οὐ χρὴ γυναικὶ ἤπιον εἶναι ἢ

[19] ибо он говорит, что она даже не закрыла ему глаза, когда он был мертв; и, более того, он призывает Одиссея никогда не доверять женщине,

Или когда-нибудь расскажет ей о своем хитроумном плане.

И все же Клитемнестра обращалась с ним так не потому, что она была женщиной, а потому, что она была злой женщиной; а причин не быть добрым к женщине не больше, чем к мужчине.

[20] ἀνδρί. ἀλλ̓ οἶμαι τῶν περιπεσόντων ἕκαστος, ὑφ̓ οὗ πέπονθε κακῶς, ἐκεῖνο μάλιστα ὑφορᾶται καὶ προλέγει φυλάττεσθαι τοῖς ἄλλοις, ὁ μὲν ὑπὸ ἔχεως πληγεὶς ἔχιν, ὁ δὲ ὑπὸ σκορπίου σκορπίον: ὅν δ̓ ἂν κύων δάκῃ, ὄψει βακτηρίαν ἀεὶ περιφέροντα, τὸ αὐτὸ δὴ τοῦτο καὶ πρὸς ἀνθρώπους πεπόνθασιν οἱ πολλοί. τῷ μὲν ἐκ γυναικός τι συνέβη δεινόν: οὗτος δὴ κέκραγεν: ὦ Ζεῦ, τί δὴ κίβδηλον ἀνθρώποις κακὸν γυναῖκας εἰς φῶς ἡλίου κατῴκισας; ἄλλον ὑποδεχθεὶς ξένος ἐλύπησεν, ὡς Ἀλέξανδρος τὰ τοῦ Μενελάου κτήματα καὶ τὴν γυναῖκα ὑφελόμενος. ὁ τοιοῦτος πρὸς τοὺς

[20] Однако, мне кажется, каждый, кто столкнулся с несчастьем, особенно не доверяет тому, из-за чего пострадал сам, и предупреждает всех остальных остерегаться этого. Например, тот, кого укусила гадюка, предостерегает от змей, другой, кого укусил скорпион, предостерегает от скорпионов, а если человека укусила собака, вы увидите, что он всегда носит трость; именно так большинство мужчин ведут себя по отношению к людям. Один мужчина столкнулся с каким-то ужасным несчастьем из-за женщины; поэтому он взывает к Небесам:

О Зевс, зачем ты вызвал на свет божий день

Порода женщин, заманивающих мужчин в ловушку и проклинающих их?

Другой, незнакомец, которого приняли как гостя, приносит горе своему хозяину, как это сделал Александр, украв у Менелая его богатство и жену. Человек, с которым так обращались, стал недоверчивым к незнакомцам, другой - к брату, третий - к сыну.

[21] ξένους διαβέβληται, πρὸς ἀδελφὸν ἕτερος, ἄλλος πρὸς υἱόν. τὸ δὲ πρᾶγμα οὐ τοιοῦτόν ἐστιν — οὐ γὰρ ὁ ἀδελφὸς οὐδὲ ὁ συγγενὴς οὐδὲ ὁ ξένος πέφυκεν ἀδικεῖν, ἀλλ̓ ὁ μοχθηρὸς ἄνθρωπος: τοῦτο δὲ μικροῦ δεῖν ἐν πᾶσίν ἐστιν — ἀλλ̓ εἰ νοῦν ἔχεις, πάντας εὐλαβοῦ. ξένος: εὐλαβοῦ. μέτριος εἶναί φησι: μᾶλλον εὐλαβοῦ. τοῦτο ἀκίνητον ὑπαρχέτω. ,νὴ Δἴ, ἀλλ̓ ἐπιδείκνυται δεξιοῦ τινος εὔνοιαν;᾿ οὐκοῦν ἀποδέχου τοῦτον, τοῖς θεοῖς εἰδὼς χάριν, εἰ βούλει δέ, κἀκείνῳ: πρὸς δὲ τὸ μέλλον φυλάττεσθαι χρὴ αὐτόν. ὃ γάρ τις ἐπὶ τῆς τύχης εἶπε, πολὺ μᾶλλον ἂν ἐπ̓ ἀνθρώπων τοῦτο ῥηθείη, τὸ μηδένα εἰδέναι περὶ μηδενός, εἰ μέχρι τῆς αὔριον

[21] Но случай не так прост; ибо не брат как таковой, или родственник, или незнакомец по своей природе склонен поступать дурно, а скорее злой человек; но злость встречается почти во всех; да, если у вас есть здравый смысл, остерегайтесь всех. Незнакомец? Остерегайтесь. Он говорит, что он справедливый и умеренный человек? Остерегайтесь еще больше. Пусть этот принцип будет нерушим. “Да, ” возражаете вы, “ но он демонстрирует доброе расположение человека вежливого”. Очень хорошо, прими его с благодарностью богам — или, с твоего позволения, и ему тоже, — но в будущем ты должен следить за ним. Ибо то, что кто-то сказал о Судьбе, скорее можно было бы сказать о людях, а именно, что никто ни о ком не знает, останется ли он таким, какой он есть, до завтрашнего дня.

[22] διαμενεῖ τοιοῦτος. τὰς γοῦν πρὸς αὑτοὺς παραβαίνουσι συνθήκας καὶ συμβουλεύουσιν αὑτοῖς ἕτερα, καὶ ἄλλα συμφέρειν νομίζοντες ἄλλα πράττουσιν. ὅθεν ὅταν τις ἐκ τοῦ πιστεύειν περιπέσῃ τινὶ τῶν δυσκόλων, γελοῖός ἐστιν αἰτιώμενος ἐκεῖνον, ἑαυτὸν δέον, καὶ θεοὺς ἐνίοτε ἐπιβοώμενος, ὑπ̓ ἀνδρὸς ἀπατηθεὶς φίλου καὶ συνήθους. [p. 200] οἱ δὲ θεοὶ καταγελῶσιν, εἰδότες ὅτι ἑαυτὸν ἐξηπάτησεν ἐπ̓ ἄλλῳ ποιησάμενος. οἱ προσπταίοντες ἐν ταῖς ὁδοῖς ἢ νὴ Δία ἐμπεσόντες εἰς πηλὸν ἢ βόθρον οὐκ ὀργίζονται τοῖς λίθοις ἢ τῷ πηλῷ: τελέως γὰρ ἂν ἦσαν ἀπόπληκτοι, δέον αὑτοὺς αἰτιᾶσθαι

[22] Во всяком случае, мужчины нарушают соглашения, заключенные друг с другом, дают друг другу разные советы и, считая один курс целесообразным, на самом деле следуют другому. Таким образом, получается, что когда человек, доверившись другому, связывается с одним из этих беспокойных парней, он выставляет себя на посмешище, если возлагает вину на него, когда ему следовало бы винить себя, и если он время от времени взывает к богам, когда это человек, которым он был обманут, друг и близкий знакомый. Но боги смеются над ним, зная, что он обманул сам себя, отдав себя во власть другого. Те, кто спотыкается на улице или, клянусь Зевсом, падает в грязную лужу или яму, не сердятся на камни или грязь; ибо они были бы абсолютно сумасшедшими, если бы сделали это, видя, что должны винить себя и свою беспечность.

[23] καὶ τὸ μὴ προσέχειν. τί οὖν; φήσει τις, δεῖ θηρίου βίον προαιρεῖσθαι καὶ ζῆν ἔρημον; οὐ θηρίου, ἀλλ̓ ἀνδρὸς φρονίμου καὶ ζῆν ἀσφαλῶς ἐπισταμένου. πολὺ γὰρ ἀσφαλεστέρα καὶ κρείττων ἡ ἐρημία τῆς πρὸς ἀνθρώπους κοινωνίας, ἐὰν ἀδεῶς γίγνηται καὶ χωρὶς κοινῶν προσοχῆς. ὥσπερ οἶμαι τοῖς πλέουσι τὸ πέλαγος συμφέρει μᾶλλον τῆς γῆς, εἰ μή τις ἐν εὐδίᾳ πλέοι καὶ σαφῶς εἰδὼς τοὺς τόπους: ἐν μὲν γὰρ τῷ πελάγει σπάνιον εἴ που διεφθάρη ναῦς, πρὸς δὲ ταῖς ἀκταῖς καὶ περὶ τὰς ἄκρας

[23] “Что! ” скажет кто-нибудь. - Неужели мы должны выбрать существование дикого зверя и вести уединенную жизнь?” Нет, не как у дикого зверя, а скорее как у благоразумного человека, который знает, как жить в безопасности. Ибо гораздо безопаснее и лучше уединение, чем общение с человечеством, если только можно найти уединение, свободное от страха и лишенное заботы о вещах, представляющих общий интерес. Точно так же, по моему мнению, для людей, совершающих путешествие, открытое море более выгодно, чем побережье, если только они не плывут в хорошую погоду и не хорошо знакомы с регионом; ибо в открытом море редко, если вообще когда-либо, терпит крушение корабль, но обломки можно увидеть вблизи берегов и мысов.

[24] ἰδεῖν ἔστι τὰ ναυάγια. τοιγαροῦν, ὅταν χειμὼν καταλάβῃ, τῶν μὲν ἀπείρων ἕκαστος ἐπιθυμεῖ τῆς γῆς, ὁ δὲ κυβερνήτης ὡς πορρωτάτω φεύγει. καίτοι λιμένας μὲν εὕροι τις ἂν ἀκλύστους, οἷς ἔνεστι πιστεύσαντας ἀσφαλῶς ὁρμεῖν, ἡλίκον ἄν ποτε ἀρθῇ τὸ πνεῦμα: τῶν δὲ ἀνθρώπων οἱ μετριώτατοι τοῖς θερινοῖς ὅρμοις ἐοίκασιν, οἵτινες πρὸς τὸ παρὸν σκέπουσι: κἀκείνων γὰρ ἕκαστος πρὸς ἕν τι τῶν κατὰ τὸν βίον ἐπιεικής, οὐ μέντοι καὶ πρὸς τἄλλα ὑπάρχει. χρημάτων μὲν γὰρ ἕνεκεν οὐδέν σε ἀδικήσειεν ἄν: ἔστω γὰρ εἶναί τινα τοιοῦτον: ἀλλὰ τάχ̓ ἂν ὀργῆς ἢ φιλοτιμίας καταλαβούσης οὐκ ἂν ἐπιγνοίης αὐτὸν ἀσάλευτον καὶ πιστόν: ἄλλος ὑπὸ μηδενὸς πάθους κινούμενον, ἐφ̓ ᾧ τις ἂν πιστεῦσαι βεβαίως

[24] Поэтому, когда шторм настигает корабль, хотя каждый сухопутный житель стремится к суше, шкипер убегает от нее как можно дальше. И все же можно найти гавани, свободные от волн, доверившись которым люди могут безопасно стоять на якоре, как бы сильно ни поднялся шторм. Но что касается людей, то наиболее умеренные из них подобны нашим летним стоянкам на якоре, которые предоставляют убежище только на данный момент; ибо и у людей этого типа индивид является разумной личностью в отношении какой-то одной жизненной проблемы, но в отношении остальных он таковым не является. Например, в денежных вопросах он, возможно, никогда не обидит вас — при условии, конечно, что такой человек существует, — но если им овладеет приступ ярости или ревнивого соперничества, вы, возможно, не сочтете его непоколебимым и заслуживающим доверия.

[25] δύναιτο. οὐκοῦν τοῖς γε τοιούτοις ὅσον ὑπὸ ἀνάγκης καὶ τελέως ὀλίγον δεῖ χρῆσθαι, τὸ πλέον αὐτὸν ἐγρηγορότα καὶ φυλάττοντα, ὡς τοὺς Ἀχαιοὺς τὸν Ἕκτορά φησιν ὁ ποιητής: ὁ δὲ ἰδρείῃ πολέμοιο ἀσπίδι ταυρείῃ κεκαλυμμένος εὐρέας ὤμους σκέπτετ̓ ὀϊστῶν τε ῥοῖζον καὶ δοῦπον ἀκόντων [p. 201] ὁμοίως ἐν τῷ βίῳ δεῖ τὴν φρόνησιν καὶ τὴν ἐπιστήμην προβεβλημένους καὶ καλυφθέντας αὐτῇ φεύγειν καὶ φυλάττεσθαι τὴν τῶν ἀνθρώπων κακίαν καὶ τὰς τέχνας καὶ τὰς ἐπιβουλάς, αἷς

[25] Соответственно, иметь дело с такими людьми следует лишь постольку, поскольку человек вынужден это делать, и при этом крайне мало, более того, оставаясь бодрствующим и настороже, как говорит поэт об ахейцах и Гекторе,

Но он, опытный в войне, со щитом

Из бычьей шкуры покрывал свои широкие плечи и наблюдал

Свист стрел и глухой стук дротиков.

Точно так же в нашей жизни мы должны использовать благоразумие и понимание как щит и, прикрываясь ими, убегать и защищаться от злодейства людей, от уловок и заговоров, которые они обычно используют.

[26] εἰώθασι χρῆσθαι. καθόλου δὲ θαυμαστόν, εἰ τὸ μὲν φαγεῖν ἀπὸ τῆς αὐτῆς τραπέζης ἐμποδὼν ἔσται τῇ πονηρίᾳ καὶ νὴ Δία τὸ πιεῖν ἀπὸ τοῦ αὐτοῦ κρατῆρος καὶ τὸν αὐτὸν λύχνον ὁρᾶν: τὸ δὲ τὸν ἥλιον βλέπειν τὸν αὐτὸν καὶ ἀπὸ τῆς αὐτῆς τρέφεσθαι γῆς οὐδεὶς ὑπολογίζεται τῶν πονηρῶν: ἀλλὰ τὸ μὲν πανδοκεῖον ἢ νὴ Δία οἶκος ἕτερος ἐκ λίθων καὶ ξύλων ᾠκοδομημένος συγκίρνησιν ἀνθρώπους καὶ δύναται συνάγειν εἰς φιλίαν, ὥσπερ Ὀδυσσεὺς ἀξιοῖ: αἰδεῖσθαι δὲ μέλαθρον: ὑπωρόφιοι δέ τοί εἰμεν. οὕτως ἡγεῖται τὴν σκηνὴν ἀξιωτέραν αἰδοῦς, καὶ ταῦτα ἐκ ξύλων τῶν ἐν τῇ πολεμίᾳ γεγονυῖαν, ἤπερ αὐτούς. ὁ δὲ σύμπας οὐρανός, ὑφ̓ ᾧ πάντες ἐσμὲν ἀρχῆθεν, οὐδὲν ὠφελεῖ πρὸς ὁμόνοιαν οὐδὲ ἡ τῶν ὅλων κοινωνία θείων οὖσα καὶ μεγάλων, ἀλλὰ τοὐναντίον

[26] Но, говоря в целом, было бы удивительно, если бы еда с одного стола служила препятствием для злодейства, и, конечно, пить из одной чаши для смешивания и видеть одну и ту же лампу, когда, с другой стороны, видеть одно и то же солнце и питаться одной и той же землей не считается преступлением; ведь таверна или, клянусь Зевсом, любой другой дом, построенный из камней и бревен, объединяет людей и может привести их к дружбе, как, по мнению Одиссея, и подобает:

Уважай дом, мы под твоей крышей.

Таким образом, он думает, что хижина — тоже хижина, построенная из дерева, выращенного на враждебной земле, — заслуживает большего уважения, чем сами люди. И все же все небо, под которым мы все были с самого начала, бесполезно для достижения согласия, как и наше партнерство во вселенной, партнерство в божественных и величественных вещах, но только, напротив, наше партнерство в вещах мелких и никчемных.

[27] ἡ τῶν μικρῶν καὶ οὐδενὸς ἀξίων. καὶ ὁ μὲν ἴδιος ἑκάστῳ πατήρ, πολλάκις οὐδενὸς ἄξιος πρεσβύτης, μέγα δίκαιον, ὥστε μὴ ἐπιβουλεύειν ἀλλήλοις τοὺς ἐκ τοῦ αὐτοῦ γένους: ὁ δὲ κοινὸς ἁπάντων ,ἀνδρῶν τε θεῶν τἐ, ἐξ οὗ πάντες γεγόναμεν, οὐ κατὰ Λάχητα ὢν οὐδὲ κατὰ Σίμωνα, οὐ δύναται κατασχεῖν οὐδὲ κωλῦσαι τὴν ἀδικίαν τῶν ἀνθρώπων. καὶ μὴν ὅτι γε τοῖς λόγοις οὐκ ἂν πιστεύοι τις τοῖς ὑπὲρ τῆς φιλίας, τοῦτο γὰρ λοιπόν ἐστι, φανερὸν

[27] Опять же, собственный отец каждого человека — часто немощный старик — является великой силой справедливости, препятствующей членам одной семьи строить заговоры друг против друга; в то время как общий отец всех, “как людей, так и богов”, тот, от кого мы все получили свое бытие, а не такое создание, как Лашес или Саймон, не может остановить неправедность людей! Действительно, то, что нельзя доверять простым словам о дружбе — ибо это единственное, что осталось, — без сомнения, ясно.

[28] δήπου. γελοῖον γὰρ ἀργύριον μὲν δανείζοντα τοῖς πέλας μὴ ῥᾳδίως ἄν τινα πιστεῦσαι λόγῳ μόνῳ, ἀλλὰ μαρτύρων δεῖσθαι καὶ γραμμάτων καὶ πολλοὺς καὶ ταῦτα παραβαίνειν. τί οὖν; φησίν, οὐκ ἤδη τινὲς ἐγένοντο φίλοι τῶν πρότερον; οἷον πᾶς ἂν λέγοι τοὺς ἡμιθέους θρυλουμένους τούτους, Ὀρέστην καὶ Πυλάδην καὶ Θησέα καὶ Πειρίθουν καὶ Ἀχιλλέα καὶ Πάτροκλον; εἰ δ̓ οὖν τις συγχωρήσειεν ἀληθῆ τὴν δόξαν εἶναι ταύτην, δῆλον ὡς τρεῖς ἂν εἶεν φιλίαι γεγονυῖαι ἐν τοσούτῳ χρόνῳ, ἐν ὅσῳ πλεονάκις ἂν εἴποι τὸν ἥλιον ἐκλελοιπέναι. [p. 202]

[28] Ибо абсурдно, что, одалживая деньги своим соседям, никто не станет легкомысленно полагаться только на слово, а вместо этого требует свидетелей и письменных источников — и многие прибегают к насилию даже по отношению к ним — [и, с другой стороны, что простого заявления о дружбе должно быть достаточно].

“Как! ” возражает кто-то. “ Неужели у людей прежних времен не было друзей? Например, что бы ты сказал об этих полубогах, которые у всех на устах: Оресте и Пиладе, Тесее и Пейритосе, Ахилле и Патрокле?” Что ж, если бы кто-то признал, что распространенное мнение о них верно, то было бы три дружеских отношения, которые произошли за период времени, настолько обширный, что за это время можно было бы сказать, что солнце довольно много раз входило в затмение.

СЕМЬДЕСЯТ ПЯТАЯ БЕСЕДА: О ПРАВЕ

ΠΕΡΙ ΝΟΜΟΥ.

СЕМЬДЕСЯТ ПЯТАЯ БЕСЕДА: О ПРАВЕ

По стилистическим соображениям этот Дискурс был отнесен к софистическому периоду карьеры Дио. Это энкомиум, знакомый по софистической литературе, и он демонстрирует как достоинства, так и недостатки этой формы сочинения. Пристальное внимание уделяется деталям, связанным с риторическим эффектом, но упускается из виду нотка искренней убежденности, которую можно найти во многих других работах нашего автора.

Тема, выбранная для панегирика, - νόμος. Как хорошо известно, это слово охватывает широкий диапазон, означая в одно время использование, освященное давней традицией, в другое время божественное постановление и в другое время статутный закон. Дио беспристрастно относится ко всем трем разновидностям, легко переходя от одной к другой и обратно. Вступительная фраза, ἔστι δέ, предполагает, что нашему Выступлению предшествовала вступительная композиция, которая больше не сохранилась.

[1] Ἔστι δὲ ὁ νόμος τοῦ βίου μὲν ἡγεμών, τῶν πόλεων δὲ ἐπιστάτης κοινός, τῶν δὲ πραγμάτων κανὼν δίκαιος, πρὸς ὃν ἕκαστον ἀπευθύνειν δεῖ τὸν αὑτοῦ τρόπον: εἰ δὲ μή, σκολιὸς ἔσται καὶ πονηρός. οἱ μὲν οὖν τοῦτον φυλάττοντες ἔχονται τῆς σωτηρίας: οἱ δὲ παραβαίνοντες πρῶτον μὲν αὑτοὺς ἀπολλύουσιν, ἔπειτα καὶ τοὺς ἄλλους, παράδειγμα καὶ ζῆλον αὐτοῖς ἀνομίας καὶ βίας παρέχοντες. ὥσπερ δὲ τῶν πλεόντων οἱ τοῦ πυρσοῦ μὴ διαμαρτάνοντες, οὗτοι μάλιστα σῴζονται καὶ τοὺς λιμένας εὑρίσκουσιν, οὕτως οἱ κατὰ τὸν νόμον ζῶντες ἀσφαλέστατα πορεύονται διὰ τοῦ βίου καὶ

Семьдесят пятая беседа: О праве

Закон является руководством для жизни, для городов - беспристрастным надзирателем, а для ведения дел - истинным и справедливым ориентиром, с помощью которого каждый должен следить за своим поведением; в противном случае он будет нечестным и коррумпированным. Соответственно, те, кто строго соблюдает закон, твердо уверены в безопасности; в то время как те, кто его нарушает, уничтожают в первую очередь самих себя, а затем и своих собратьев, подавая им пример и образец беззакония и насилия. Да, точно так же, как в море те, кто не упускает маяк, с наибольшей вероятностью справятся со своей жизнью и найдут свое пристанище, так и те, кто живет в соответствии с законом, путешествуют по жизни в максимальной безопасности и достигают нужного места назначения.

[2] τῆς καταγωγῆς τῆς δεούσης τυγχάνουσιν. ἀνθρώπῳ μὲν οὖν ἤδη τις συμβούλῳ χρησάμενος μετενόησεν, οὐ μέντοι νόμῳ. τοσούτῳ δὲ τῶν τειχῶν ταῖς πόλεσι χρησιμώτερός ἐστιν, ὥστε ἀτείχιστοι μὲν πολλαὶ τῶν πόλεων διαμένουσι, νόμου δὲ χωρὶς οὐκ ἔστιν οὐδεμίαν οἰκεῖσθαι πόλιν. οὐ μόνον δὲ συμφέρει τοῖς θνητοῖς, ἀλλὰ καὶ τοῖς θεοῖς. ὁ γοῦν κόσμος ἀεὶ τὸν αὐτὸν νόμον ἀκίνητον φυλάττει καὶ τῶν αἰωνίων οὐδὲν ἂν παραβαίη τοῦτον. ὅθεν οἶμαι καὶ βασιλεὺς εἰκότως ἀνθρώπων καὶ θεῶν κέκληται, τὴν μὲν βίαν καταλύων, τὴν δὲ ὕβριν καθαιρῶν, τὴν δὲ ἄνοιαν σωφρονίζων, τὴν δὲ κακίαν κολάζων, ἰδίᾳ δὲ καὶ κοινῇ πάντας τοὺς δεομένους ὠφελῶν, τοῖς μὲν ἀδικουμένοις βοηθῶν, τοῖς δὲ ἀπορουμένοις περί

[2] Действительно, были случаи, когда тот, кто использовал человека в качестве советника, делал это к своему огорчению, но не так с законом. Это настолько полезнее для наших городов, чем их стены, что многие из них до сих пор остаются без стен, но без закона ни один город не может управляться.

Но закон выгоден не только смертным, но и богам. Во всяком случае, вселенная всегда сохраняет в неприкосновенности один и тот же закон, и ничто вечное не может нарушить его. Мне кажется, именно по этой причине закон уместно назвали “царем людей и богов”; ибо закон искореняет насилие, подавляет наглость, порицает глупость, наказывает зло и в частных и общественных отношениях помогает всем нуждающимся, помогая жертвам несправедливости и тем, кто не знает, как поступить, разъясняя, в чем их долг.

[3] τινος μηνύων τὸ δέον. ὅταν γάρ τις συμβάντος τινὸς αὐτῷ δυσκόλου πράγματος ζητῇ τὸ συμφέρον, οὐδὲν οἶμαι δεῖ φίλους παρακαλεῖν καλεῖν οὐδὲ συγγενεῖς, ἀλλὰ ἐλθόντα παρὰ τοὺς νόμους πυνθάνεσθαι. καὶ οὐκ ἂν τὸ οἰκεῖον σκοπῶν χεῖρον ἐκείνῳ παραινέσειεν οὐδὲ ἀγνοήσας τὸ βέλτιον οὐδὲ δἰ ἀσχολίαν τινὰ ἢ τὸ μὴ φροντίζειν τοὺς σκεπτομένους παραιτήσαιτ̓ ἄν. τοὐναντίον γὰρ ἁπάντων ὁμοίως κήδεται καὶ σχολὴν ἄγει πρὸς τὰ τῶν ἄλλων πράγματα καὶ

[3] Всякий раз, когда, например, человек сталкивается с запутанной ситуацией и пытается выяснить, что для него целесообразно, ему, я полагаю, не нужно звать друзей или родственников, а лучше обратиться к законам и задать свой вопрос. Ибо закон не стал бы, заботясь о собственной выгоде, давать ему некачественный совет, равно как и из-за незнания лучшего пути, и не стал бы из-за какой-то ангажированности или отсутствия интереса просить своих консультантов извинить его. Ибо, напротив, оно одинаково относится ко всем, и у него есть свободное время для решения проблем всех остальных, и для него нет личного или особого интереса.

[4] οὐδὲν ἴδιον οὐδὲ ἐξαίρετόν ἐστιν αὐτῷ. καὶ μὴν τοσούτῳ γε τῆς [p. 203] παρὰ τῶν θεῶν μαντείας ὠφελιμώτερός ἐστι νόμος, ὅσῳ τοὺς μὲν χρησμοὺς ἤδη τινὲς ἠγνόησαν καὶ δοκοῦντες πράττειν κατ̓ αὐτοὺς τἀναντία ἐποίησαν, ὅθεν οἶμαι συμφοραῖς ἐχρήσαντο. παρὰ τοῦ νόμου δὲ οὐδέν ἐστι σκολιὸν οὐδὲ ἀμφίβολον, ἀλλ̓ ἁπλῶς ἅπαντα ἃ προσήκει τοῖς δεομένοις φράζει. ἄρχων δὲ ἁπάντων καὶ κύριος ὢν χωρὶς ὅπλων καὶ βίας κρατεῖ: τοὐναντίον γὰρ αὐτὸς καταλύει τὴν βίαν: ἀλλὰ μετὰ πειθοῦς καὶ βουλομένων προέστηκεν. πείσας γὰρ πρότερον καὶ δοκιμασθεὶς οὕτως γίγνεται καὶ τὴν ἰσχὺν

[4] Опять же, закон полезнее оракульных ответов богов в том смысле, что, хотя были некоторые, кто не понимал оракулов и, полагая, что они действовали в согласии с ними, поступали совершенно противоположно — что, как я полагаю, объясняет то, что они столкнулись с катастрофой, — из закона не вытекает ничего извилистого или двусмысленного, но, вместо этого, он облекает в простые фразы все, что подходит для тех, кто в нужде. Кроме того, хотя закон и является правителем и повелителем всего сущего, он осуществляет свою власть без применения оружия и силы — напротив, сам закон устраняет насилие; более того, он правит с помощью убеждения и управляет добровольными подданными. Ибо именно потому, что закон сначала убеждает людей и получает их одобрение, он возникает и приобретает свою собственную силу.

[5] τὴν αὑτοῦ λαμβάνει. τηλικαύτην δὲ ἔχει δύναμιν ὥστε καὶ τοῖς θεοῖς οὗτός ἐστιν ὁ βοηθῶν. τοὺς γὰρ ἱεροσύλους καὶ τοὺς παραβαίνοντας τὴν πρὸς αὐτοὺς εὐσέβειαν κολάζει. καὶ μὴν αὐτόν γε οὐδὲ εἷς οἷός τέ ἐστιν ἀδικῆσαι. τῶν γὰρ παραβαινόντων τὸν νόμον

[5] Но сила, которой он обладает, столь велика, что это закон, помогающий даже богам. Например, святотатцев и тех, кто нарушает почитание богов, он наказывает. Более того, сам закон никому не властен причинить вред. Ибо всякий, кто преступает закон, вредит не закону, а самому себе.

[6] ἕκαστος οὐκ ἐκεῖνον, ἀλλ̓ ἑαυτὸν βλάπτει. τοσαύτης δὲ δικαιοσύνης καὶ φιλανθρωπίας μεστός ἐστιν, ὥστε καὶ τοῖς ἀτυχοῦσι χρησιμώτερος καθέστηκε τῶν γένει προσηκόντων καὶ τοῖς ἀδικουμένοις ἰσχυρότερος τῆς αὐτῶν ἐκείνων ῥώμης καὶ πατράσιν υἱέων εὐνούστερος καὶ παισὶ γονέων καὶ ἀδελφοῖς ἀδελφῶν. πολλοὶ γοῦν ὑπὸ τῶν φιλτάτων ἀδικούμενοι πρὸς τοῦτον καταφεύγουσιν. ἔτι δὲ καὶ μηδὲν ὑπὸ μηδενὸς εὖ πεπονθὼς ὁ νόμος πᾶσιν ὧν ἂν εὐεργετήσωσιν ἑτέρους ἐκτίνει τὰς χάριτας, καὶ γονεῦσι παρὰ παίδων τὰς ὁμοίας κομιζόμενος καὶ τοῖς ἰδίᾳ τινῶν εὐεργέταις παρὰ τῶν εὖ παθόντων καὶ τοῖς κοινῇ φιλοτιμουμένοις παρὰ τῆς πόλεως.

[6] Но таковы праведность и благожелательность, пронизывающие закон, что для несчастных он оказался даже более полезным, чем для их кровных родственников; а для жертв несправедливости он оказался более могущественным, чем их собственная мощь; и к отцам он оказался более добрым, чем к их сыновьям; к сыновьям - более добрым, чем к родителям; к братьям - более добрым, чем к братьям. Во всяком случае, многие, когда их обижают ближайшие родственники, ищут убежища в законе. Кроме того, хотя закон ни от кого не испытал доброты, он в полной мере благодарит всех за доброту, которую они проявляют к другим, требуя благодарности в равной степени от отцов от их сыновей, от тех, кто в частном порядке совершил какой-либо добрый поступок от тех, кому они принесли пользу, и от своего города для тех, кто проявляет общественный дух в муниципальных делах.

[7] κάλλιστα δὲ τὰ ἆθλα τῶν εὐεργεσιῶν πεποίηκε, στεφάνους καὶ κηρύγματα καὶ προεδρίας ἐξευρών: ἃ τοῖς μὲν παρέχουσιν οὐδεμίαν φέρει δαπάνην, τοῖς δὲ τυγχάνουσι τοῦ παντὸς ἄξια καθέστηκεν. ὅ,τι δ̓ ἂν ἐθέλῃ τῶν εὐτελεστάτων, εὐθὺς τοῦτο μέγα καὶ τίμιον ἐποίησεν. οὗτός ἐστιν ὁ τὸν κότινον οὕτως μέγα καὶ τηλικαύτης ἄξιον σπουδῆς ἀποδείξας καὶ τὰ σέλινα καὶ τὴν πίτυν καὶ τὸν τοῦ θαλλοῦ στέφανον: οὗτος ὁ τὰ τρία ῥήματα, οἷς ἕκαστος [p. 204] κηρύττεται τῶν ἀγαθῶν, πολλοῖς ἀποφήνας τοῦ ζῆν τιμιώτερα.

[7] Кроме того, прекраснее всего награды, которые оно учредило за их благодеяния, придумав короны, публичные воззвания и почетные места - вещи, которые для тех, кто их предоставляет, не влекут за собой никаких затрат, но которые для тех, кто их завоевывает, стали стоить всего. Действительно, чего бы оно ни пожелало, каким бы недорогим это ни было, закон немедленно делает это важным и драгоценным. Именно закон сделал дикую оливу такой важной, стоящей стольких самоотверженных усилий,

[8] οὗτός ἐστιν ὁ τὰς πανηγύρεις συνάγων, ὁ τοὺς θεοὺς τιμῶν, ὁ τὴν ἀρετὴν αὔξων: οὗτος ὁ τὴν θάλατταν καθαίρων, ὁ τὴν γῆν ἥμερον ποιῶν, ὁ τοῦ Διὸς θετὸς υἱός, ὁ τὴν ἀήττητον καὶ ἀνυπέρβλητον ἰσχὺν ἔχων: τοσοῦτον ἁπάντων σωφροσύνῃ καὶ πίστει διαφέρων, ὥστε καὶ γυναικῶν κοινωνίαν καὶ παρθένων ὥραν καὶ παίδων ἀκμὴν τούτῳ πάντες πεπιστεύκαμεν. ἔτι δὲ καὶ παρθένου τῆς

[8] точно так же, как и в случае с петрушкой, сосной и оливковой короной; это закон, который сделал три слова, которыми публично приветствуется каждый хороший человек, более ценными для многих, чем сама жизнь. Это закон, который созывает национальные праздничные собрания, который чтит богов, который возвышает добродетель; это закон, который очищает моря, делает землю цивилизованной, это истинный сын Зевса, обладатель непобедимой, непреодолимой мощи, ибо он настолько превосходит все остальное в умеренности и надежности, что не только партнерство с женщинами, но и расцвет дев и расцвет юношей мы все доверили закону. Кроме того, хотя Джастис девственница, его воздержание таково, что Закон пребывает с ней без сопровождающего.

[9] Δίκης οὔσης μόνος αὐτῇ διὰ σωφροσύνην σύνεστιν. οὗτος ἐπίκουρος γήρως, διδάσκαλος νεότητος, πενίας συνεργός, φύλαξ πλούτου, τῇ μὲν εἰρήνῃ σύμμαχος, τῷ δὲ πολέμῳ ἐναντίος. οὐ μὴν ἀλλὰ καὶ ἐν αὐτῷ τούτῳ πλεῖστον ἰσχύει. τὸν γοῦν παρὰ τῶν ἐχθίστων κήρυκα πεμπόμενον οὗτός ἐστιν ὁ σῴζων καὶ διαφυλάττων, παντὸς θώρακος καὶ πάσης ἀσπίδος ἰσχυρότερον αὐτῷ δοὺς ὅπλον τὸ κηρύκειον: ἔστι δὲ τοῦ νόμου σύμβολον. διὰ τοῦτον τοὺς ἀποθανόντας οὐδεὶς ἔτι κρίνει πολεμίους οὐδὲ τὴν ἔχθραν καὶ τὴν ὕβριν εἰς τὰ σώματα αὐτῶν ἐπιδείκνυνται.

[9] Закон - защитник старости, школьный учитель молодежи, в борьбе с бедностью - товарищ по труду, страж богатства, для мира - союзник, для войны - враг. Более того, даже на самой войне закон обладает большей властью. Например, герольда, которого отправляют от злейших врагов, закон защищает и оберегает, давая ему в качестве оружия более могущественного, чем любой доспех или любой щит, посох герольда — фактически, это символ закона. В соответствии с законом убитые больше не считаются врагами, и на их тела не наносятся ненависть и оскорбления.

[10] τοσούτῳ δὲ ταῖς πόλεσι χρησιμώτερός ἐστιν ἤπερ τὰ πηδάλια ταῖς ναυσίν, ὥστε ἡ μὲν ἀποβαλοῦσα τοὺς οἴακας ναῦς οὐκ ἂν ἀπόλοιτο μὴ χειμῶνος καταλαβόντος, πόλιν δ̓ οὐκ ἔνι σωθῆναι τοῦ νόμου λυθέντος, οὐδ̓ ἂν μηδὲν ἔξωθεν συμβαίνῃ δεινόν. ὥσπερ δὲ ὑπὸ τῆς ἐν αὐτῷ διανοίας διοικεῖται καὶ σῴζεται τῶν ἀνθρώπων ἕκαστος, ἡ δὲ ταύτης διαφθορὰ μανίαν καὶ παρακοπὴν φέρει, παραπλησίως, ἄν τις ἀνέλῃ τὸν νόμον ἐκ τοῦ βίου, καθάπερ οἶμαι τὸν νοῦν ἀπολωλεκὼς εἰς παντελῆ μανίαν καὶ ταραχὴν περιστήσεται. [p. 205]

[10] Опять же, закон настолько полезнее для наших городов, чем рули для наших кораблей, что, в то время как корабль, потерявший рули, не погибнет, если его не настигнет шторм, город не может быть спасен, если закон был нарушен, даже если никакое ужасное бедствие не постигнет его извне. Но точно так же, как каждым из нас управляет и защищает разум, который есть в нем, в то время как его разрушение влечет за собой безумие, точно так же, если кто-то изгонит закон из своей жизни, как если бы он сошел с ума, я верю, что он будет приведен в состояние полного безумия и замешательства.

СЕМЬДЕСЯТ ШЕСТАЯ БЕСЕДА: ОБ ОБЫЧАЕ

ΠΕΡΙ ΕΘΟΥΣ.

СЕМЬДЕСЯТ ШЕСТАЯ БЕСЕДА: ОБ ОБЫЧАЕ

Это еще одно софистическое упражнение. Сравнение с предыдущим Рассуждением покажет, с какой легкостью софист мог изменить свою позицию. В Or. 75 закон восхваляется как благотворное влияние на человеческие дела; здесь его место занял обычай. Противоречий между двумя документами предостаточно, но, пожалуй, нет более поразительных, чем два следующих утверждения: “из закона не вытекает ничего извилистого или двусмысленного, но, вместо этого, он облекает в простые фразы все, что подходит для тех, кто в этом нуждается” (Or. 75.4) и “некоторые законы написаны нечетко, и они часто искажаются красноречием ораторов; но наши обычаи никогда не были двусмысленными или кривыми, и ораторское искусство не могло взять над ними верх” (Or. 76.4).

[1] Ἔστι δὲ τὸ ἔθος γνώμη μὲν τῶν χρωμένων κοινή, νόμος δὲ ἄγραφος ἔθνους ἢ πόλεως, δίκαιον δὲ ἑκούσιον, κατὰ ταὐτὰ πᾶσιν ἀρέσκον, εὕρημα δὲ ἀνθρώπων οὐδενός, ἀλλὰ βίου καὶ χρόνου. τῶν μὲν οὖν ἄλλων νόμων ἕκαστος ἅπαξ δοκιμασθεὶς ἔλαβε τὴν ἰσχύν: τὸ δὲ ἔθος ἀεὶ δοκιμάζεται. καὶ νόμος μὲν οὐδεὶς ῥᾳδίως ὑπὸ πάντων ἐγκριθήσεται: ταῖς γὰρ τῶν πλειόνων δόξαις κυροῦται: ἔθος δὲ οὐκ ἐνῆν γενέσθαι μὴ προσδεχθὲν ὑπὸ πάντων. κἀκεῖνος ἀπειλῶν καὶ βιαζόμενος μένει κύριος, ὑπὸ δὲ τῶν ἐθῶν πειθόμενοι

Семьдесят шестая беседа: Об обычае

Обычай - это суждение, общее для тех, кто им пользуется, неписаный закон племени или города, добровольный принцип справедливости, одинаково приемлемый для всех в отношении одних и тех же вопросов, изобретение, созданное не каким-либо человеком, а скорее жизнью и временем. Таким образом, в то время как из законов в целом каждый приобретает свою силу благодаря тому, что был одобрен один для всех, обычай постоянно подвергается тщательному изучению. Более того, хотя ни один закон не будет с готовностью принят всеми — поскольку он утверждается мнением большинства, — все же обычай не мог бы возникнуть, если бы не был принят всеми. Опять же, в то время как закон с помощью угроз и насилия сохраняет свое господство, только когда мы убеждены в наших обычаях, мы считаем их превосходными и выгодными.

[2] καὶ καλὰ καὶ συμφέροντα κρίνομεν αὐτά. διό μοι δοκεῖ τις ἂν προσεικάσαι τὸν μὲν ἔγγραφον νόμον τῇ δυνάμει τῆς τυραννίδος: φόβῳ γὰρ ἕκαστον καὶ μετὰ προστάγματος διαπράττεται: τὸ δὲ ἔθος μᾶλλον τῇ φιλανθρωπίᾳ τῆς βασιλείας. βουλόμενοι γὰρ αὐτῷ πάντες καὶ δίχα ἀνάγκης ἕπονται. καὶ νόμους μὲν ἴσμεν πολλοὺς ἀνῃρημένους ὑπὸ τῶν θέντων αὐτούς, ὡς πονηρούς: ἔθος δὲ οὐκ ἂν οὐδεὶς ῥᾳδίως δείξειε λελυμένον. καὶ μὴν τῷ παντὶ ῥᾷόν ἐστιν ἀνελεῖν ὅ,τι βούλει τῶν ἐγγράφων ἢ τῶν ἐθῶν. τὰ

[2] Поэтому мне кажется, что мы могли бы уподобить писаный закон власти тирании, ибо именно посредством страха и судебного запрета каждая мера становится эффективной; но обычай скорее можно уподобить благосклонности королевской власти, ибо по собственной воле все люди следуют обычаю без принуждения. Опять же, мы знаем о многих законах, которые были отменены теми, кто их издавал, потому что они считали их плохими; но никто не мог с готовностью указать на обычай, который был отменен. Нет, в целом легче покончить с любым письменным постановлением, которое вам заблагорассудится, чем с каким-либо обычаем.

[3] μὲν γὰρ ἂν ἀπαλείψῃς ἅπαξ, ἡμέρᾳ μιᾷ λέλυται: συνήθειαν δὲ πόλεως οὐκ ἔστιν ἐν πάνυ πολλῷ καταλῦσαι χρόνῳ. κἀκεῖνοι μὲν ἐν σανίσιν ἢ στήλαις φυλάττονται: τῶν δὲ ἕκαστον ἐν ταῖς ἡμετέραις ψυχαῖς. ἀσφαλεστέρα δὲ καὶ κρείττων ἡ τοιαύτη φυλακή. καὶ μὴν ὁ μὲν ἔγγραφος νόμος αὐστηρός ἐστι καὶ ἀπηνής, ἔθους δὲ οὐδὲν ἥδιον. ἔπειτα τοὺς νόμους παῤ ἄλλων πυνθανόμεθα,

[3] Ибо письменные постановления, после того как надпись стерта, исполняются за один день; но обычай города невозможно уничтожить за очень длительный период времени. Кроме того, в то время как законы сохраняются на деревянных или каменных табличках, каждый обычай сохраняется в наших собственных сердцах. И такой способ сохранения надежнее и лучше. Более того, писаный закон суров и непреклонен, тогда как нет ничего приятнее обычая. Кроме того, нашим законам мы учимся у других, но наши обычаи мы все знаем в совершенстве.

[4] τὰ δὲ ἔθη πάντες ἐπιστάμεθα. κἀκείνων μέν εἰσιν οὐ σαφῶς ἔνιοι γεγραμμένοι καὶ διαστρέφονται πολλάκις ὑπὸ τῆς τῶν ῥητόρων δυνάμεως: [p. 206] τῶν δὲ ἐθῶν οὐδὲν ἀμφίβολον οὐδὲ σκολιόν, οὐδ̓ ἂν περιγένοιτ̓ αὐτῶν λόγος. κἀκείνων μὲν ἀεὶ δεῖ μνημονεύειν, εἰ μέλλοιμεν αὐτοῖς ἐμμένειν: τοῦ δὲ ἔθους οὐκ ἔστιν οὐδὲ βουλομένους ἐπιλαθέσθαι: τοιαύτην γὰρ ἔχει φύσιν ὥστε ἀεὶ ὑπομιμνήσκειν αὑτοῦ. καθόλου δὲ τοὺς μὲν νόμους φαίη τις ἂν ποιεῖν δούλων πολιτείαν, τὰ δὲ ἔθη τοὐναντίον ἐλευθέρων. ἐκεῖνοι μὲν γὰρ ποιοῦσιν εἰς τὰ σώματα κολάσεις: παραβαινομένου δὲ ἔθους τὴν ζημίαν εἶναι συμβέβηκεν αἰσχύνην. ὥστε ἐκεῖνος μὲν φαύλων, οὗτος δὲ ἀγαθῶν ἐστι νόμος. εἰ γὰρ ἅπαντες ἦσαν ἀγαθοί, δῆλον ὅτι τῶν ἐγγράφων ἡμῖν οὐδὲν ἂν ἔδει νόμων. ἔτι δὲ τῶν μὲν νόμων εἰσὶν οἱ βασιλεῖς ἐπάνω καὶ πολλὰ πράττουσι παῤ αὐτούς,

[4] Опять же, некоторые законы не были четко прописаны, и они часто искажались красноречием ораторов; но наши обычаи никогда не были двусмысленными или кривыми, и ораторское искусство не могло взять над ними верх. Также необходимо постоянно помнить о законах, если мы хотим их соблюдать; тогда как обычай люди не могут забыть, даже если бы захотели; ибо такова его природа, что он постоянно напоминает им.

И, говоря в целом, хотя можно было бы сказать, что законы создают государство рабов, наши обычаи, напротив, создают государство свободных людей. Ибо законы налагают наказание на тела людей; но когда обычай нарушается, последующим наказанием всегда был позор. Следовательно, один закон предназначен для плохих людей, другой - для хороших. В самом деле, если бы все люди были хорошими, очевидно, мы не нуждались бы в писаных законах. Более того, хотя наши короли выше законов и совершают многие поступки, нарушающие их, даже они следуют обычаям.

[5] τοῖς δὲ ἔθεσι κἀκεῖνοι κατακολουθοῦσιν. καὶ τῶν μὲν ἐγγράφων οὐδὲν ἐν τοῖς πολέμοις ἰσχύει, τὰ δὲ ἔθη φυλάττεται παρὰ πᾶσι, κἄν εἰς ἐσχάτην ἔχθραν προέλθωσιν. τὸ γοῦν μὴ κωλύειν τοὺς νεκροὺς θάπτειν οὐδαμῇ γέγραπται: πῶς γὰρ ἂν ὑπήκουον οἱ κρατοῦντες τοῖς τῶν ἡττωμένων ἐπιτάγμασιν; ἀλλ̓ ἔθος ἐστὶ τὸ ποιοῦν τῆς φιλανθρωπίας ταύτης τοὺς κατοιχομένους τυγχάνειν. ὁμοίως τὸ τῶν κηρύκων ἀπέχεσθαι καὶ μόνοις τούτοις πολλὴν ἀσφάλειαν εἶναι βαδίζουσιν. τῶν μὲν οὖν νόμον παραβαινόντων οὐδεὶς ἂν ἐπιδείξειεν οὐδένα οἶμαι φανερῶς ὑπὸ τῶν θεῶν κεκολασμένον: Λακεδαιμόνιοι δ̓ ἐπεὶ παρέβησαν τὸ κηρύκων ἔθος, τοὺς παρὰ βασιλέως ἐλθόντας ἀνελόντες, ἐκολάσθησαν ὑπ̓ αὐτοῦ τοῦ δαιμονίου.

[5] Опять же, из писаных законов ни один не действует во время войны, но обычаи соблюдаются всеми, даже если люди доходят до крайности ненависти. Например, положение о том, что никто не должен препятствовать погребению мертвых, нигде не было зафиксировано в письменной форме, ибо как могли победители подчиниться предписаниям побежденных? Более того, именно обычай приводит к тому, что усопшим даруется этот акт гуманности. То же самое относится и к положению о том, что никто не должен поднимать руки на герольдов и что только они одни пользуются полной безопасностью при выполнении своих миссий. Наконец, я полагаю, что среди тех, кто нарушает закон, нельзя было доказать, что ни один из них не был открыто наказан богами; однако спартанцы, когда они нарушили обычай относительно глашатаев, убив глашатаев, пришедших от Великого Царя, были наказаны самой божественной силой.

СЕМЬДЕСЯТ СЕДЬМАЯ/ВОСЬМАЯ БЕСЕДА: О ЗАВИСТИ

ΠΕΡΙ ΦΘΟΝΟΥ.

СЕМЬДЕСЯТ СЕДЬМАЯ/ВОСЬМАЯ БЕСЕДА: О ЗАВИСТИ

Перечисляя восемьдесят пунктов, которые он нашел в своем экземпляре "Диона", Фотий перечисляет следующими по порядку после Or. 76 две речи, озаглавленные περὶ φθόνου. Некоторую поддержку Фотию в этой связи оказывают наши рукописи, поскольку UB поместили в начале лежащего перед нами документа заголовок περὶ φθόνου α и, чтобы представить § 15, второй заголовок, περὶ φθόνου β, в то время как PH сохранили для нас только § § 1-14. Эти факты объясняют двойной номер, присвоенный настоящему Дискурсу в изданиях нашего автора. Трудно понять, как получилось, что его стали рассматривать как два отдельных документа, поскольку обе части посвящены одной и той же теме, вторая часть естественным образом следует за первой, и между ними нет заметного разрыва. Безусловно, в первой части преобладает диалог, в то время как во второй изложение почти непрерывное, но это явление замечено и в других образцах учения Диона.

Арним относит это Рассуждение к периоду изгнания Диона и рассматривает его как заслуживающую доверия и значимую иллюстрацию того, каким образом в тот период он иногда давал наставления. Диалог начинается внезапно, вступительные слова показывают, что дискуссия уже началась. Почти сразу партнер Дио обращает внимание на присутствие большой компании слушателей, которым подробное обсуждение может показаться утомительным. Дио возражает, спрашивая, не собрались ли они специально для того, чтобы послушать “мудрые слова и о мудрых словах”, и он продолжает проверять искренность их интереса, продолжая спор. Но к тому времени, когда мы доходим до § 9, мы обнаруживаем, что — возможно, потому, что он принял близко к сердцу предупреждение о своей аудитории, — он начинает отказываться от диалектики и пускается в довольно продолжительное изложение. Вспоминается Борисфенитовская речь (Or. 36), в которой нам говорят, что большая толпа собралась послушать своего посетителя, и Дион, после предварительной стычки с молодым Каллистратом, направляет свои дальнейшие замечания ко всей аудитории. Место проведения нашей нынешней Речи не может быть определено с точностью, но то, что она была произнесена в каком-то крупном городе, можно заключить из § 8. Более того, размер аудитории и ссылка (§ 15) на дискуссию, которая состоялась днем ранее, предполагают, что Дио находился в резиденции достаточно долго, чтобы привлечь к себе некоторое внимание.

[1] Δ. Ἆρα διὰ ταῦτα καὶ τὰ τοιαῦτα ἐνομίσθη σοφὸς ἐν τοῖς Ἕλλησιν Ἡσίοδος καὶ οὐδαμῶς ἀνάξιος ἐκείνης τῆς δόξης, ὡς οὐκ ἀνθρωπίνῃ τέχνῃ τὰ ποιήματα ποιῶν τε καὶ ᾄδων, ἀλλὰ ταῖς [p. 207] Μούσαις ἐντυχὼν καὶ μαθητὴς αὐτῶν ἐκείνων γενόμενος; ὅθεν ἐξ ἀνάγκης ὅ,τι ἐπῄει αὐτῷ πάντα μουσικά τε καὶ σοφὰ ἐφθέγγετο καὶ οὐδὲν μάταιον, ὧν δῆλον ὅτι καὶ τοῦτο τὸ ἔπος ἐστίν. — Τὸ ποῖον; Δ. καὶ κεραμεὺς κεραμεῖ κοτέει καὶ τέκτονι τέκτων.

Семьдесят седьмая/восьмая беседа: О зависти

Dio. Действительно ли по этим и подобным причинам Гесиод стал считаться среди греков мудрецом и ни в коем случае не недостоин такой репутации, как тот, кто сочинял и распевал свои стихи не благодаря человеческому искусству, а потому, что он беседовал с Музами и стал учеником этих самых существ? Отсюда неизбежно следует, что все, что приходило ему в голову, он также выражал как с музыкой, так и с мудростью и ни в коем случае не бесцельно, как это ясно проиллюстрировано стихом, который я имею в виду.

Собеседник. Какой стих?

Dio.

И гончар на гончара неистовствует, и столяр на столяра.

[2] — Πολλὰ μὲν καὶ ἄλλα φανήσεται τῶν Ἡσιόδου πεποιημένα καλῶς περί τε ἀνθρώπων καὶ θεῶν σχεδόν τι καὶ περὶ μειζόνων πραγμάτων ἢ ὁποῖα τὰ λεχθέντα νῦν: ἀτὰρ οὖν καὶ ταῦτα ἀπεφήνατο μάλ̓ ἀληθῶς τε καὶ ἐμπείρως τῆς ἀνθρωπίνης φύσεως. — Δ. Βούλει οὖν ἐπιμελέστερον σκοπῶμεν αὐτά; — Καὶ πῶς ἡμᾶς ἀνέξονται τοσοῦτος ὄχλος περὶ τοιούτων διαλεγομένους; — Δ. Τί δέ; οὐ σοφὰ καὶ περὶ σοφῶν ἥκουσιν ἀκουσόμενοι; — Φαῖεν ἄν, ὥς μοι δοκοῦσιν. — Δ. Ἀλλὰ μὴ τὸν Ἡσίοδον φαῦλον ἡγοῦνται καὶ ὀλίγου ἄξιον; — Οὐδαμῶς. — Δ. Ἀλλὰ περὶ φθόνου καὶ ζηλοτυπίας καὶ τίνες εἰσὶν οἱ πρὸς ἀλλήλους οὕτως ἔχοντες καὶ ἐπὶ τίσιν οὐ χρήσιμον αὐτοῖς ἀκροᾶσθαι; — Πάντων μὲν οὖν χρησιμώτατον. —

[2] Int. Можно увидеть, что многие другие стихи Гесиода были хорошо написаны как о людях, так и о богах, и, я почти могу добавить, о более важных вещах, чем только что упомянутые; но и здесь, без сомнения, он выразил себя очень правдиво, а также с опытом познания человеческой природы.

Dio. Не следует ли нам в таком случае рассмотреть их более тщательно?

Int. Почему, как отнесется к нам такое большое собрание, если мы будем обсуждать подобные вопросы?

Dio. Почему бы и нет; разве они не пришли услышать мудрые слова и о мудрых словах?

Int. Мне кажется, они бы так и сказали.

Dio. Но они же не считают Гесиода заурядным и малозначимым, не так ли?

Int. Ни в коем случае.

Dio. Ну, разве им не полезно услышать о зависти и ревности, и о том, кто такие те, кто завидуют друг другу, и по каким причинам?

Int. Конечно, самый полезный из всех.

[3] Δ. Οὐκοῦν χρὴ ἤδη καὶ ἀποπειρᾶσθαι τῶν ἀνδρῶν. φέρε δή, δἰ ἄλλο τί φησι τούτους Ἡσίοδος εἶναι φθονεροὺς καὶ δυσκόλως ἀλλήλοις ἔχειν ἢ διότι ἧττον ἂν ἐργάζοιτο τῆς αὐτοῦ τέχνης ἐκ τοῦ πράγματος ἕκαστος, ὅτου ἂν τύχῃ πράττων, πολλῶν ὄντων ὁμοίων; — Διὰ τί γὰρ ἄλλο; — Δ. Πότερον οὖν κεραμεῖ μὲν λυσιτελεῖ μηδένα ἄλλον εἶναι κεραμέα ἐν τῇ αὐτῇ πόλει τε καὶ κώμῃ, μαγείρῳ δὲ τοῦτο οὐ λυσιτελές, ὅπως ἐξῇ αὐτῷ ἀποδίδοσθαι ὁποἶ ἂν ἔχῃ τὰ κρέα τοῖς δεομένοις, ἂν καὶ πάνυ λεπτὸν ἱερεῖον ἢ πρεσβύτερον

[3] Dio. Тогда полезно также без промедления испытать терпение джентльменов. Итак, есть ли у Гесиода какая-либо другая причина говорить, что эти его люди завистливы и недоброжелательны друг к другу, кроме той, что каждый получал бы меньше прибыли от своего занятия, каким бы оно ни было, если бы подобных занятий было много?

Int. Почему, какая еще может быть причина?

Dio. Тогда, если гончару выгодно, чтобы в том же городе или деревне не было другого гончара, разве это не выгодно мяснику, поскольку у него может быть возможность продать любой вид мяса, который у него есть, тем, кто в нем нуждается, даже если случайно он купил очень тощую или старую тушу?

Int. Очевидно, что мяснику это тоже выгодно.

[4] τύχῃ πριάμενος; — Δῆλον ὅτι καὶ μαγείρῳ. — Δ. Τί δέ; βαφεῖ τὴν βαφικὴν ἐργάζεσθαι τέχνην οὐ μόνῳ αὐτῷ ἄμεινον ἢ μεθ̓ ἑτέρων ἀντιτέχνων, ἵνα ὁποιαοῦν ἀποδιδῶται τὰ βάμματα [p. 208] ταῖς γυναιξίν; ἀγαπήσουσι γὰρ ὠνούμεναι κἂν ὀλίγῳ βελτίω ἢ ὁποῖα εἰώθασιν αὐταὶ βάπτειν ἐν τοῖς ἀγροῖς ὡς ἔτυχε, καὶ οὐ ζητήσουσι δευσοποιὰ καὶ ἁλουργῆ. — Πῶς γὰρ ζητήσουσι; — Δ. Φέρε, πορνοβοσκῷ δὲ οὐ κερδαλεώτερόν τε καὶ ἄμεινον πρὸς τὴν ἐμπολὴν μόνον ἔχειν τοῦτο τὸ ὄνειδος καὶ μόνον αὐτὸν ἀκούειν κακῶς ἢ σὺν ἑτέροις, ὁμοίως μὲν ἐν πόλει τρέφοντα καὶ ἀσκοῦντα τοιοῦτον θρέμμα, ὁμοίως δὲ εἰς Πυλαίαν καὶ τὰς ἄλλας πανηγύρεις πορευόμενον καὶ περιάγοντα; — Καὶ πάνυ μοι δοκεῖ πορνοβοσκὸς εὔξασθαι ἂν ἀνδρῶν ὁμοτέχνων πολλὴν ἐρημίαν. — Δ.

[4] Dio. Что ж, тогда разве красильщику не предпочтительнее заниматься своим ремеслом в одиночку, а не конкурировать с другими мастерами, чтобы он мог продавать свои краски, какого бы качества они ни были, женщинам? Потому что тогда они будут довольны, покупая краски, даже немного лучшие, чем те, которые они сами привыкли использовать для крашения на своих фермах, краски, подобранные наугад, и они не будут требовать быстрых красок и королевского пурпура.

Int. Конечно, они этого не сделают.

Dio. Ну, а как насчет содержательницы борделя? Разве не выгоднее и лучше с точки зрения его заработка, чтобы он один терпел этот упрек и в одиночку подвергался поношениям, а не в компании с другими, независимо от того, содержит ли он и тренирует этот вид скота в городе или отправляется в дорогу и тащит свой скот на конгресс в Фермопилах и на другие большие праздничные мероприятия?

Int. На самом деле я совершенно уверен, что содержательница борделя молилась бы о том, чтобы коллег-художников было очень мало.

[5] Ἆῤ οὖν καὶ περὶ πάντων ἁπλῶς οὕτως ὑπελάμβανε τῶν τὰς αὐτὰς ἐργασίας ἐργαζομένων, ὡς βλαβεροὺς ὄντας ἀλλήλοις καὶ ἐμποδὼν πρὸς τὸν βίον; — Περὶ πάντων, ὡς τὸ εἰκός. — Δ. Ἀλλ̓ οὐκ ἔπρεπεν οἶμαι καθ̓ ἕκαστον ἐπεξιέναι. καὶ γὰρ ἐπ̓ ἄλλοις ἔθος ἐστὶν αὐτῷ περὶ ὅλου τοῦ πράγματος φράζειν ἐφ̓ ἑνὸς ἢ δυοῖν: οἷον ὅταν φῇ μηδ̓ ἂν βοῦν ἀπολέσθαι τινὶ ἄνευ τῆς τοῦ γείτονος πονηρίας, οὐ δήπου φησὶν ὅτι βοῦν μὲν ἀπολέσαι ἂν γείτων πονηρὸς ἢ ἄλλῳ συγγνοίη, πρόβατον δὲ οὔκ, ἂν ἀπόλοιτο, ἐὰν δύνηται λαθεῖν, οὐδὲ αἶγα τῶν καλῶν, τῶν πολὺ ἀμελγομένων καὶ διδυμοτοκουσῶν: ἀλλὰ δῆλον ὅτι ὡς πρὸς συνιέντας λέγει τοὺς ἐντυγχάνοντας

[5] Dio. Тогда было ли это в отношении всех, то есть всех, кто занимается одним и тем же видом бизнеса, что он делал столь радикальные предположения, полагая, что все они вредят друг другу и являются помехой в зарабатывании себе на жизнь?

Инт. Да, скорее всего, он имел в виду все.

Dio. Да, я полагаю, это было не похоже на него - разбирать их одного за другим. Ибо, конечно, в других вопросах у него есть обычай рассматривать всю тему в целом с помощью одного или двух примеров. Например, когда он говорит, что человек не потерял бы даже быка, если бы не порочность его соседа, он, конечно, не имеет в виду, что, в то время как плохой сосед убил бы быка или потворствовал преступлению других, он не украл бы овцу, если бы мог избежать разоблачения, или одну из прекрасных коз, которые дают много молока и рожают близнецов; более того, очевидно, что он обращается к тем, кто читает его стихи, как к интеллигентным людям.

[6] τοῖς ποιήμασιν. οὐκοῦν περὶ πάντων αὐτὸν ἑνὶ λόγῳ φῶμεν ἐν βραχεῖ λέγειν οὕτως τῶν ὁμοτέχνων, ὡς οὔτε φιλούντων αὑτοὺς οὔτε λυσιτελούντων ἀλλήλοις; — Πάνυ μὲν οὖν. — Δ. Φέρε δὴ πρὸς θεῶν, ἡ ναυτικὴ τέχνη ἐστίν, ἢ ἧττόν τι τῆς κεραμευτικῆς [p. 209] ἢ τῆς μαγειρικῆς τυγχάνοι ἂν τοῦδε τοῦ ὀνόματος; — Οὐχ ἧττον ἴσως. — Δ. Ἆῤ οὖν ἐν νηὶ μεγάλῃ πολλὰ ἱστία ἐχούσῃ καὶ φόρτον πολὺν καὶ ἀνθρώπων ἐπιβατῶν ὅμιλον εἷς ναύτης καλῶς πράττοι ἄν, καὶ συμφέροι αὐτῷ μηδένα ἄλλον ἐν τῇ νηὶ πλεῖν μήτε μᾶλλον αὐτοῦ μήτε ἔλαττον ἐπιστάμενον τὰ ναυτικά: ἂν δὲ πολλοὶ ὦσιν, ἀσύμφοροι ἀλλήλοις ἔσονται καὶ πρὸς βλάβης, καὶ διὰ τοῦτο ἐν νηὶ μισοῦσιν ἀλλήλους οἱ πλείονες ναῦται; — Τοῦτο μὲν ἕτερον

[6] Можем ли мы, выражаясь кратко, сказать, что поэт, говоря таким кратким образом, называет всех, кто принадлежит к одному ремеслу, нелюбящими друг друга и не приносящими пользы друг другу?

Инт. Совершенно определенно.

Dio. Ну а теперь, во имя Всего Святого, является ли мореплавание ремеслом, или оно получило бы этот ярлык в какой-то степени меньше, чем ремесло гончара или мясника?

Int. Не меньше, я полагаю.

Dio. Тогда на большом корабле со множеством парусов, большим грузом и толпой пассажиров добьется ли успеха один моряк, и будет ли ему выгодно, чтобы на борту не было другого моряка, будут ли его знания в морских делах либо больше, либо меньше его собственных; и, с другой стороны, если их много, будут ли они вредны друг другу, и по этой причине на корабле большинство моряков ненавидят друг друга?

[7] τὸ τῶν ναυτῶν. ἀλλὰ κυβερνήτης γε οἶμαι κυβερνήτην οὐκ ἂν ἥδοιτο ὁρῶν συμπλέοντα αὑτῷ. — Δ. Πότερον ὅταν χειμὼν ἰσχυρὸς ᾖ καὶ μὴ κατισχύῃ τοῖν πηδαλίοιν ἑκατέρου διὰ γῆρας ἢ διὰ βίαν τῆς θαλάττης, οὐδὲ τότε φιλεῖ κυβερνήτην ἄλλον οὐδ̓ εὔχεται φαίνεσθαι τὸν διαδεξόμενον, οὐδ̓ ὅταν κατακοιμηθῆναι δέηται, πολλὰς ἐφεξῆς ἀγρυπνῶν νύκτας καὶ ἡμέρας, ἀλλὰ καὶ τότε ὁμοίως μισεῖ καὶ ζημίαν αὑτοῦ νενόμικεν, εἰ κυβερνήτης ἐν τῇ νηὶ ἕτερός ἐστιν; — Οὐκ ἂν ἴσως τότε μισοῖ: πῶς γὰρ; ἀλλ̓ ἡμεῖς οὐ περὶ ναυτιλίας

[7] Int. История с моряками - совсем другая история. И все же, во всяком случае, я полагаю, пилоту не понравилось бы видеть, как другой лоцман плывет с ним.

Dio. Когда налетает сильный шторм и пилот не может управлять каждым из двух своих рулей из-за старости или буйства моря, даже в такое время он не любит другого пилота или молится, чтобы тот, кто придет ему на смену, появился; или, опять же, когда ему нужно поспать, поскольку он не спал много ночей и дней подряд, даже при таких обстоятельствах испытывает ли он ту же ненависть и считает ли он своей потерей, если на борту находится второй пилот?

Инт. Возможно, тогда он не возненавидел бы его; как он мог? Тем не менее, мы не говорим ни о ремесле моряка, ни о морских делах.

[8] οὐδὲ περὶ τῶν ἐν θαλάττῃ λέγομεν. — Δ. Εἶεν: οὐκοῦν ὅ γε ἰατρὸς ἐπὶ γῆς ἰᾶται καὶ τέχνην οὐδὲν ἐλάττονα ἔχει τῶν τεκτόνων. — Τί οὖν δὴ τοῦτο; — Δ. Ἆρά γε δοκεῖ σοι βούλεσθαι μόνος ἂν εἶναι τὴν τέχνην ἐπιστάμενος ἐν πόλει τηλικαύτῃ τὸ μέγεθος, καὶ ταῦτα πολλῶν νοσούντων; — Τί δὲ κωλύει βούλεσθαι μόνον εἶναι; τοῖς μὲν γὰρ ἄλλοις ἴσως χεῖρον οὐ δυναμένοις ὑφ̓ ἑνὸς ἰατρεύεσθαι: τὸ δέ γε ἐκείνου τιμιώτερον οὕτως. οὐδὲ γὰρ εἰπεῖν ἔστιν ἡλίκων ἂν καὶ ὅσων μισθῶν τυγχάνοι μόνος ἐν τοσούτοις νοσοῦσιν ἱκανὸς ὢν ἰᾶσθαι. — Δ. Ἀλλ̓ οὐ μαινόμενον

[8] Dio. Очень хорошо. Врач, во всяком случае, практикует свое искусство врачевания на суше и имеет профессию, не уступающую профессии столяра.

Инт. Ну и что из этого?

Dio. Вы действительно думаете, что он хотел бы быть единственным, кто знаком со своим искусством в таком большом городе, как этот, особенно если многие больны?

Int. Что может помешать ему пожелать быть единственным? Ибо, хотя для всех остальных ситуация может быть хуже, поскольку все они не могут лечиться одним врачом, тем не менее, в этих условиях его работа ценится более высоко. Никто также не может сказать, какую сумму и количество гонораров он мог бы получить, если бы он, в одиночку среди стольких больных, был в состоянии обеспечить лечение.

Dio. Но я говорю вам не о сумасшедшем враче.

[9] ἰατρὸν λέγω σοι. — Τί δέ; μαινομένου σοι δοκεῖ τὸ ἐπιθυμεῖν σφόδρα τιμᾶσθαι καὶ πολλὰ χρήματα λαμβάνειν; — Δ. Ὅταν γε αὐτὸς ὑπὸ ληθάργου ἐχόμενος ἢ φρενίτιδι περιπεσὼν χαίρῃ, ὅτι οὐδένα ἔχει τὸν ἰασόμενον οὐδὲ τὸν δώσοντα μανδραγόραν πιεῖν ἢ [p. 210] ἄλλο φάρμακον ὑγιεινόν, ἵνα δὴ μόνος ἔχῃ τοὺς ἐν τῇ πόλει μισθούς τε καὶ τιμάς. εἰ δὲ δὴ σὺν αὐτῷ καὶ τὰ παιδία νοσοῖ καὶ ἡ γυνὴ καὶ οἱ φίλοι πάντες ἐπισφαλῶς, ἆρα καὶ τότε εὔχοιτ̓ ἂν μηθένα ἄλλον ἰατρὸν εὑρεθῆναι τὸν βοηθήσοντα: ἐὰν δὲ φανῇ τις, κατὰ τὸν Ἡσίοδον κοτέειν μέλλει καὶ ἐχθρὸν ἡγεῖσθαι τὸν αὑτοῦ σωτῆρα

[9] Int. Что! Считаете ли вы признаком безумия в человеке желание быть очень высоко оцененным и накопить большое богатство?

Dio. Да, если, когда он сам становится жертвой летаргической лихорадки или у него приступ воспаления мозга, он радуется, что его некому вылечить и дать ему выпить настойку мандрагоры или какое-нибудь другое целебное снадобье, его цель, по сути, быть единственным, кто получает гонорары и почести в городе. Но если, тогда, кроме него самого, его дети, его жена и его друзья будут больны, все опасно больны, будет ли он даже тогда молиться, чтобы не нашлось другого врача, который пришел бы ему на помощь; и если кто-то все же появится, может ли врач, как выразился Гесиод, прийти в ярость и считать врагом своего собственного спасителя и спасителя тех, кто ему дороже всего?

[10] καὶ τῶν φιλτάτων; φέρε, ἐὰν δὲ συμβῇ πρᾶγμα τοιοῦτον ὁποῖόν ποτε συνέτυχε περὶ τοὺς Αἰγυπτίους ἰατρούς: ἐκεῖνοι γὰρ ἰώμενοι Δαρεῖον τὸν Πέρσην, ὡς ἔτυχεν αὐτῷ πεσόντι ἀπὸ τοῦ ἵππου μεταχωρήσας ὁ ἀστράγαλος, οὐχ οἷοί τε ἦσαν ἰᾶσθαι κατὰ τὴν αὑτῶν τέχνην, ἀλλ̓ εἰς ἀγρυπνίας τε καὶ ἀλγηδόνας δεινὰς ἐνέβαλον αὐτόν, ἕλκοντες καὶ βιαζόμενοι τὸ ἄρθρον. τούτους μὲν οὖν ἐκέλευσε φυλάττειν, ὅπως ἀποθάνοιεν στρεβλωθέντες. πυθόμενος δ̓ ἐν τοῖς αἰχμαλώτοις εἶναί τινα Ἕλληνα ἐπιχειροῦντα ἰᾶσθαι, καλέσας

[10] Опять же, предположим, что должно произойти нечто подобное тому, что когда-то случилось с египетскими врачами. Видите ли, они пытались вылечить перса Дария — потому что при падении с лошади его лодыжка случайно соскользнула с места — и они не смогли с помощью своего собственного искусства исправить травму, но вместо этого навлекли на него бессонницу и ужасные боли, растягивая сустав и пытаясь вправить его на место. Поэтому Дарий приказал держать этих людей в тюрьме, намереваясь замучить их до смерти. Но, узнав, что среди его пленников есть некий грек, который пытался исцелять людей, он в отчаянии призвал его и приказал помочь ему, если он сможет.

[11] αὐτὸν ὑπὸ ἀμηχανίας ἐκέλευσεν, εἴ τι ἔχοι, βοηθεῖν. ἦν δὲ ἄρα Δημοκήδης ὁ Κροτωνιάτης, ὅσπερ ἄριστος ἐδόκει τῶν τότε ἐν τοῖς Ἕλλησιν ἰατρῶν: ὃς καὶ παραχρῆμα μὲν καθυπνῶσαι αὐτὸν ἐποίησεν, εἶτα καταπλάττων καὶ καταιονῶν καὶ τἄλλα ἐπιμεληθεὶς ὀλίγων ἡμερῶν ὑγιῆ ἀπέδειξεν. κελεύσαντος δὲ Δαρείου λαβεῖν ὅ,τι βούλεται, τοὺς ἰατροὺς παρῃτήσατο ἀφεῖναι αὐτόν. καὶ μέντοι ἀφείθησαν, ἐκείνου δεηθέντος. πότερον οὖν τότε ἐφθόνουν τῷ Δημοκήδει καὶ ἐχθρὸν ἡγοῦντο, ᾗ φησιν Ἡσίοδος ἐπὶ τῶν κεραμέων ἢ τεκτόνων, λυσιτελεῖν νομίζοντες αὑτοῖς, εἰ μηδεὶς ἄλλος ἰατρὸς ἐφάνη βασιλέα ἰασάμενος, ἢ σφόδρα ἠγάπων καὶ χάριν ᾔδεσαν;

[11] Этим человеком был Демоцед из Кротона, который считался самым способным из греческих врачей того времени. И он действительно немедленно усыпил его, а затем с помощью припарок, разжиганий и так далее в течение нескольких дней сделал его здоровым. Но когда Дарий велел ему взять в награду все, что ему заблагорассудится, он умолял его освободить врачей. И, действительно, они были освобождены, потому что об этом просил Демоцед. Теперь я спрашиваю вас, завидовали ли они в таких обстоятельствах Демоцеду и считали ли его врагом, как, по словам Гесиода, справедливо в отношении гончаров или столяров, потому что они считали, что им будет выгодно, если не появится другой врач и не вылечит царя, или же они испытывали сильную привязанность к Демоцеду и были благодарны ему.

Int. Было бы разумно предположить, что они были благодарны.

[12] — Εἰκὸς μὲν ἦν χάριν εἰδέναι. — Δ. Καὶ μὴν θωρακοποιοί εἰσιν ἐν ταῖς πόλεσι καὶ κρανοποιοὶ καὶ τειχοποιοὶ καὶ δορυξόοι καὶ ἕτεροι πλείους: εἰ οὖν τούτοις λυσιτελεῖ ἕνα ἕκαστον ἐν ἑκάστῃ τῶν πόλεων εἶναι τῆς τέχνης δημιουργὸν μᾶλλον ἢ τοὺς ἱκανούς, ἡδέως ἔγωγ̓ ἂν πυθοίμην. δῆλον γὰρ ὡς πολεμίων ἐπιόντων, καὶ μήτε τῶν τειχῶν ἑστηκότων μήτε ὡπλισμένων ἁπάντων, ἀναγκάζοιντ̓ [p. 211]

[12] Dio. Опять же, в городах есть изготовители доспехов, шлемов, стеностроители, полировщики копий и многие другие; поэтому я бы с удовольствием узнал, выгодно ли им, чтобы в каждом городе был только один работник в каждом ремесле, а не достаточно для выполнения работы. Ибо ясно, что если враги нападут в то время, когда стены еще не достроены и не все горожане вооружены, то они будут вынуждены подвергнуть опасности всех без оружия и стен.

[13] ἂν ἄνοπλοι καὶ ἀτείχιστοι διακινδυνεύειν. ὥστε ἁλούσης τῆς πόλεως οὐκ ἂν ἴσως οὗτοί γε ἀποθάνοιεν, ληφθέντες δὲ καὶ δεθέντες προῖκα ἂν ἐργάζοιντο τοῖς πολεμίοις πρὸς ἀνάγκην, ἀνθ̓ ὧν πρότερον θρυπτόμενοι πολλῆς τιμῆς ἀπεδίδοντο τούς τε θώρακας καὶ τὰ κράνη καὶ τὰ δόρατα, καὶ γνοῖεν ἂν ὅτι οὐκ ὀρθῶς οὐδ̓ ἐπ̓ ἀγαθῷ ἐφθόνει καὶ ἐμήνιε διὰ τὴν τέχνην οὔτε χαλκεὺς χαλκεῖ οὔτε τέκτονι τέκτων, οὐδὲ λῷόν τε καὶ ἄμεινον ἦν αὐτῷ

[13] Следовательно, если город будет взят, хотя, возможно, эти ремесленники могли бы спастись своими жизнями, тем не менее, взятые в плен и в цепях, они будут работать на врага без оплаты и на принудительных работах, и все потому, что раньше они вели изнеженную жизнь и продавали свои доспехи, шлемы и копья по завышенной цене, и они поймут, что это неправильно и не для их же блага, когда ремесленник ревнует или сердится из-за своего ремесла, будь то кузнец против кузнеца или столяр против столяра, и что это не было более прибыльным или для него лучше быть единственным работником своего дела, чем иметь нескольких коллег по работе.

[14] μόνῳ ἢ σὺν ὀλίγοις εἶναι τῆς τέχνης ἐργάτην. ἀλλὰ δὴ τοῖς μὲν ἄλλοις σχεδὸν οὐκ ἀεὶ βέλτιον, ὅ φησι βούλεσθαι αὐτοὺς Ἡσίοδος, μόνοις δὲ τοῖς κεραμεῦσι καὶ μαγείροις τε καὶ βαφεῦσι καὶ πορνοβοσκοῖς. οὐκοῦν ἡ ζηλοτυπία καὶ ὁ φθόνος καὶ τὸ μηδένα ἄλλον ἐθέλειν πράττειν τὸ αὐτὸ ἔργον μαγειρικόν τε καὶ βαφικὸν καὶ κεραμευτικὸν καὶ ἔτι μᾶλλον πορνοβοσκοῖς προσῆκον ἤπερ ἰατροῖς τε καὶ κυβερνήταις ἢ ἄλλο τι σπουδαιότερον πράττουσιν. εἶεν: ἀλλ̓ εἰ κυβερνήταις τε καὶ ἰατροῖς καὶ οἷς νῦν δὴ ἐλέγομεν οὐ βέλτιον ἐν σπάνει τῶν ὁμοτέχνων ζῆν, ἦπου τοῖς γε φρονίμοις καὶ σοφοῖς ἀνδράσι λῷόν τε καὶ ἄμεινον ὁρᾶσθαι μόνοις; — Οὐδαμῶς.

[14] Что ж, тогда, осмелюсь сказать, для других то, чего, по словам Гесиода, они желают, не всегда предпочтительнее, но только для гончаров, мясников, красильщиков и содержателей публичных домов. Тогда ревность, зависть и желание, чтобы никто другой не занимался тем же ремеслом, будь то мясник, красильщик или гончар, еще более подходят для содержателей публичных домов, чем для врачей, лоцманов или для тех, кто занят каким-либо другим, более серьезным занятием.

Очень хорошо. Но если для пилотов, врачей и только что упомянутых лиц не лучше жить там, где не хватает их товарищей по ремеслу, то может ли быть так, что для людей благоразумных и мудрых лучше и выгоднее остаться без товарищей?

Int. Ни в коем случае.

[15] — Δ. Ὅτι πρὸς τῷ μεγαλόφρων τε εἶναι καὶ ἄλυπος ὁ νοῦν ἔχων καὶ φιλάνθρωπος καὶ τὴν ἀρετὴν ἐπίστασθαι συμφέρουσαν αὐτῷ τήν τε αὑτοῦ καὶ τὴν τῶν πέλας καὶ μηδέποτε ἂν ὑπὲρ τούτων μηδένα μηδὲ τῶν φαυλοτέρων ἄλλον ἄλλῳ φθονεῖν, ἃ κοινὰ ὑπάρχει πᾶσιν ἀγαθά: πρὸς τούτοις πᾶσιν οὐδὲ τῶν ἄλλων, ἐφ̓ οἷς ὅ τε φθόνος γίγνεται καὶ τὸ βασκαίνειν ἀλλήλοις τοὺς πολλοὺς, οὔτε θαυμάζει τὸ παράπαν οὐδὲν οὔτε ἄξιον σπουδῆς νενόμικεν, οἷον [p. 212]

[15] Dio. Да, потому что с человеком разумным и доброжелательным, в дополнение к тому, что он великодушен и безобиден, в дополнение к тому, что он знает, что добродетель полезна для него, как его собственная добродетель, так и добродетель его ближних, и в дополнение к маловероятности того, что кто—либо, даже из простых людей, когда-либо будет завидовать друг другу в отношении этих вещей, которые являются общими благами всего человечества, - в дополнение, я говорю ко всему этому, о других вещах, которые являются поводом для зависти и взаимной неприязни среди масс, он не только не восхищается ни одной, но и не одобряет ее. не считаю никого заслуживающим серьезного отношения, точно так же, как вчера мы говорили о богатстве.

[16] δὴ χθὲς περὶ πλούτου ἐλέγομεν. ὥστε οὐδ̓ ἂν φθονήσειεν οὐδενὶ χρυσοῦ ἢ ἀργύρου ἢ βοσκημάτων ἢ οἰκίας ἢ ἄλλου τῶν τοιούτων, ὑπὲρ ὧν ἐλέγομεν: ὥς φησιν ἕτερος ποιητής, οὐχ αὑτοῦ γνώμην ἀποφαινόμενος, ἀλλὰ τὴν τῶν ἀνθρώπων ἐξηγούμενος δόξαν: οἷσίν τ̓ εὖ ζώουσι καὶ ἀφνειοὶ καλέονται: ὡς μόνον καλουμένων αὐτῶν ἀφνειῶν, ἀλλ̓ οὐκ ὄντων κατ̓ ἀλήθειαν.

[16] Следовательно, он не стал бы завидовать ни золоту, ни серебру, ни скоту, ни дому, ни какой—либо другой вещи, о которой мы говорили, - как говорит другой поэт, не выражая своего личного чувства, но излагая мнение человечества,

То, благодаря чему люди живут непринужденно и получают выгоду

Эпитет "богатый",

его идея заключается в том, что их просто называют богатыми, но на самом деле это не так.

[17] εἶεν: οὐκοῦν χρημάτων μὲν κρείττων ὁ γενναῖος καὶ τέλειος ἀνὴρ ἡμῖν δοκεῖ: περὶ δὲ δόξης τυχὸν ἐρίζοι ἂν καὶ φθονοῖ, οὓς ἂν τιμωμένους μᾶλλον παρὰ τῷ πλήθει βλέπῃ καὶ μειζόνων ἐπαίνων τυγχάνοντας; ἢ οὐκ ἀγνοεῖν φήσομεν ὡς ἔστιν ἡ δόξα ὁ παρὰ τῶν πολλῶν ἔπαινος: εἰ δὲ τῶν πολλῶν, δῆλον ὅτι τῶν οὐκ εἰδότων;

[17] Очень хорошо; тогда мы согласны, что возвышенный, совершенный человек выше материального богатства; но, возможно, в вопросе репутации он стал бы ссориться и завидовать тем, кого, по его мнению, толпа почитает более высоко и кто завоевывает больше аплодисментов? или мы должны сказать, что он не может не знать, что слава - это похвала, воздаваемая массами; но если массы, то, очевидно, неразумные?

Int. Отнюдь не исключено, что он этого не знает.

[18] — Οὐδαμῶς τοῦτό γε εἰκὸς αὐτὸν ἀγνοεῖν. — Δ. Φέρε οὐκ οὖν δοκεῖ σοι ἀγαθὸς αὐλητὴς ἥδεσθαι ἐπὶ τῇ τέχνῃ καὶ μέγα φρονεῖν ὑπὸ ἀμούσων καὶ ἀτέχνων ἐπαινούμενος, κἂν εἰ περιστάντες αὐτὸν παῖδες συφορβοὶ καὶ ποιμένες θαυμάζοιεν καὶ κροτοῖεν, ἐπαίρεσθαι ἐπ̓ αὐτῷ τούτῳ καὶ τοῦ παντὸς ἄξιον ἡγεῖσθαι τὸν παῤ ἐκείνων ἔπαινον; ἀλλὰ μὴν ἐδήλωσεν ὁ Θηβαῖος αὐλητὴς οὐδὲ τῷ θεάτρῳ πάνυ προσέχων τὸν νοῦν οὐδὲ τοῖς κριταῖς ἀπείροις οὖσιν αὐλήσεως, καὶ ταῦτα περὶ ἄθλου καὶ νίκης ἀγωνιζόμενος: ἀλλ̓ ὅμως οὐδὲ μικρὸν ἐκβῆναι τοῦ ῥυθμοῦ τοῦ πρέποντος ἐτόλμησεν,

[18] Dio. Что ж, тогда верите ли вы, что хороший флейтист получает удовольствие от своего мастерства и гордится, когда его хвалят немузыкальные и неквалифицированные люди, и что, если молодые свинопасы и пастушки, толпящиеся вокруг него, выражают свое восхищение и аплодируют ему, он в восторге от самой этой вещи и чувствует, что похвала от этих людей стоит всего? Фиванский флейтист ясно дал понять, что он не обращал особого внимания ни на публику в театре, ни на судей, поскольку они были неопытны в игре на флейте, — и что, хотя он боролся за приз и победу, — но, несмотря на все это, он не рискнул даже немного отклониться от правильного ритма, но сказал, что дудит для себя и Муз. Что тогда?

[19] αὑτῷ δὲ καὶ ταῖς Μούσαις αὐλεῖν ἔφη. τί οὖν; οἴει τὸν Ὀρφέα, τὸν τῆς Μούσης υἱόν, εἰ ἀληθὴς ὁ κατ̓ αὐτὸν μῦθος, μᾶλλον ἂν χαίρειν τῶν ὀρνίθων καταπετομένων πρὸς αὐτὸν ᾄδοντα καὶ τῶν θηρίων κηλουμένων ὑπὸ τῆς φωνῆς καὶ παρεστηκότων πρᾴως καὶ ἀθορύβως, ὁπότε ἄρξαιτο μελῳδεῖν, ἔτι δὲ τῶν δένδρων προσιόντων ἅμα τῷ καρπῷ τε καὶ ἄνθει, καὶ τῶν λίθων κινουμένων καὶ ξυνιόντων, ὥστε μεγάλα ἕρματα ἀθροίζεσθαι λίθων πλησίον αὐτοῦ, μᾶλλον ἐπὶ τούτοις γιγνομένοις ὁρῶντα τέρπεσθαι καὶ μεγαλαυχεῖσθαι, νομίζοντα τῆς μουσικῆς ἥκειν ἐπ̓ ἄκρον, ἢ εἴπερ ἡ μήτηρ αὐτὸν ἡ Καλλιόπη κιθαρίζοντα ἐπῄνεσέ τε καὶ εἶπε καταψήσασα ἅμα τὴν κεφαλήν, ὡς ἱκανῶς ἔχοι μουσικῆς καὶ σοφώτατος εἴη

[19] Полагаете ли вы, что Орфей, сын Музы, — если рассказ о нем правдив, — радовался бы больше, когда птицы слетались к нему, когда он пел, и дикие звери были очарованы его голосом и стояли смирно и спокойно каждый раз, когда он начинал наигрывать мелодию, и когда, более того, деревья подходили к нему со своими плодами и цветами, и когда камни двигались и сходились вместе, так что рядом с ним образовались огромные пирамиды камней, — полагаю, вы полагаете, что при виде этих деяний он был восхищен и горд, полагая, что он не ошибается? что он достиг вершины музыкального успеха, большего, чем если бы его мать Каллиопа похвалила его игру на кифаре, погладила по голове и сказала, что он довольно сведущ в музыке и очень искусен в тонкостях своего искусства?

[20] τὰ τῆς τέχνης; ἐγὼ μὲν γὰρ οἶμαι μᾶλλον ὑπὸ Φιλάμμωνος αὐτὸν ἐθέλειν ἐπαινεθῆναι περὶ μουσικὴν ἢ εἴ τις ἦν τῶν τότε ἔμπειρος κιθαρῳδίας ἢ ξυμπάντων ἁπλῶς τῶν θηρίων τε καὶ ὀρνέων: ἀλλ̓ [p. 213] οὐδὲ τῶν κύκνων ἐπιβοώντων καὶ συμφθεγγομένων φροντίσαι ἂν οὐδέν, ὅτι οὐκ εἶχον τέχνην οὐδὲ ἐπιστήμην περὶ τὸ μελῳδεῖν. εἶεν τί δέ; ὑγιείας μάρτυρα καὶ ἐπαινέτην βούλοιτ̓ ἂν ὁ νοῦν ἔχων ἀνὴρ ἕνα λαβεῖν, ὅστις ἰατρικὸς καὶ περὶ σώματος θεραπείας ἔμπειρος, ἢ πολλὰς μυριάδας ἀνθρώπων οὐδὲν ἐπαϊόντων, οἵ, ἂν οὕτω τύχῃ, πεπρημένον ὁρῶντες αὐτὸν ὑπὸ νόσου καὶ οἰδοῦντα καὶ ὕπουλον, μακαρίζοιεν ὡς Πουλυδάμαντα τὸν Θετταλὸν καὶ

[20] Я полагаю, что он предпочел бы, чтобы его похвалил Филимон за музыкальное мастерство или кто-либо из живущих в то время, кто был знаком с искусством пения под кифару, чем абсолютно все звери и птицы вместе взятые; более того, даже если бы лебеди издавали хвалебные крики и сопровождали его своими нотами, он не обратил бы на них ни малейшего внимания, потому что они не обладали навыком или даже знаниями в искусстве создания мелодии.

Очень хорошо; что тогда? В вопросе здоровья захочет ли здравомыслящий человек заслужить свидетельство и похвалу одного человека, который является искусным врачом и знаком с заботой о теле, или, вместо этого, бесчисленных тысяч людей, которые ничего не понимают, которые, скорее всего, увидев его раздутым болезнью, опухшим и покрытым язвами, поздравили бы его, как поздравили бы Пулидамаса Фессалийского и Главка Каристийского, полагая, что он в отличном состоянии?

[21] Γλαῦκον τὸν Καρύστιον ἡγούμενοι διαφέρειν εὐεξίᾳ; ἀλλὰ εἰς μὲν αὔλησιν καὶ κιθαρῳδίαν καὶ τὸ περιεῖναι παλαίοντα ἢ πυκτεύοντα τῶν ἄλλων ἁπάντων οὐδαμῶς ὁ τῶν ἐπισταμένων ἔπαινος ἥδιστος τοῖς εἰδόσι καὶ πλείστης σπουδῆς ἄξιος: εἰς δὲ φρόνησιν καὶ δικαιοσύνην καὶ ξύμπασαν ἀρετὴν ἱκανὸς εὐφρᾶναι τὸν νοῦν ἔχοντα καὶ ἀποπληρῶσαι τὴν διάνοιαν ὁ τῶν ἠλιθίων καὶ τῶν ἐπιτυχόντων;

[21] Что ж, если в том, что касается игры на флейте и пения под кифару, а также превосходства в качестве борца или боксера, похвала знатоков превыше всех других приятна ушам знатоков и заслуживает самого серьезного внимания, то в том, что касается мудрости, справедливости и добродетели в целом, достаточно ли похвалы глупцов и ничтожеств, чтобы развеселить сердце здравомыслящего человека и удовлетворить его интеллект?

Int. Ни в коем случае.

[22] — Οὐδαμῶς. — Δ. Καὶ πότερον οἴει τὸν ἔμπειρον τῆς τεκτονικῆς τέχνης, εὐθύ τι ἐργάσασθαι βουλόμενον, ἑνὶ προσαρμόσαντα κανόνι καὶ μιᾷ στάθμῃ σταθμησάμενον ἥδιον ἔχειν καὶ πεποιθέναι περὶ τῆς ὀρθότητος μᾶλλον ἢ πολλοῖς τε καὶ ἀνωμάλοις ξύλοις ἀπευθύνοντα καὶ καταμετροῦντα; φέρε πρὸς Διός, ἆρα ἀκήκοας ζωγράφου χαρίεντος ἔργον, γραφήν τινα προθέντος εἰς τὸ

[22] Dio. Опять же, считаете ли вы, что тот, кто знаком со столярным искусством, когда он хочет, чтобы предмет мебели был сделан правильно и ровно, после того, как он соединил свою работу, применив одну прямую кромку и один калибр, счастливее и увереннее в точности своей работы, чем если бы он выполнял подгонку и измерение несколькими разными и неровными полосками дерева?

Клянусь Небом, вы слышали о творчестве опытного художника, который выставил на всеобщее обозрение картину с изображением лошади, замечательное произведение искусства, верное жизни?

[23] φανερὸν ἵππου θαυμαστήν τε καὶ ἀκριβῶς ἔχουσαν; φασὶ γὰρ αὐτὸν κελεῦσαι παραφυλάττειν τὸν παῖδα τοὺς ὁρῶντας, εἰ ψέγοιεν ἢ ἐπαινοῖεν, καὶ μνημονεύσαντα ἀπαγγεῖλαι πρὸς αὐτόν. τῶν δὲ ἕκαστον ἄλλον ἄλλο τι λέγειν περὶ τῆς γραφῆς καὶ αἰτιᾶσθαι, τὸν μέν τινα οἶμαι τὴν κεφαλήν, τὸν δὲ τὰ ἰσχία, τὸν δὲ περὶ τῶν σκελῶν, ὡς, εἰ τοιαῦτα ἐγεγόνει, πολὺ κάλλιον ἂν εἶχεν. ἀκούσαντα δὲ τὸν γραφέα τοῦ παιδός, ἐργασάμενον ἄλλην γραφὴν κατὰ τὴν τῶν πολλῶν δόξαν καὶ ἐπίνοιαν, κελεῦσαι θεῖναι παρὰ τὴν πρότερον. εἶναι οὖν πολὺ τὸ διαφέρον: τὴν μὲν γὰρ ἀκριβέστατα ἔχειν, τὴν δὲ αἴσχιστα καὶ γελοιότατα καὶ πᾶσι μᾶλλον ἢ ἵππῳ

[23] Они говорят, вы помните, что он приказал своему слуге понаблюдать за теми, кто смотрел на это, посмотреть, придирались ли они к этому или хвалили, и запомнить, что они говорили, и доложить ему. Далее в рассказе говорится, что каждый из них сказал о картине что-то свое и раскритиковал ее, один, как я полагаю, придирался к голове, другой - к бедрам, третий - к ногам, говоря о том, что, если бы эти части были выполнены так-то и так-то, работа была бы намного лучше. И когда художник услышал то, что должен был сообщить его слуга, он написал другую картину, которая соответствовала суждениям и представлениям толпы, и приказал поместить ее рядом с предыдущей. Теперь разница между ними была велика, ибо один был вполне соответствует жизни, в то время как другой был чрезвычайно уродлив и нелеп и напоминал что угодно, только не лошадь.

[24] ἐοικέναι. δῆλον οὖν ὡς εἰ σφόδρα προσδεήσεται τοῦ παρὰ τῶν πολλῶν ἐπαίνου, τῆς αὑτοῦ γνώμης ἡγούμενος κυριώτερον τὸν ἐκείνων ψόγον τε καὶ ἔπαινον, οὕτως ἕκαστα πράξει καὶ προθυμήσεται [p. 214] τοιοῦτον παρέχειν ἑαυτὸν ὁποῖον ἀξιοῦσιν οἱ πολλοί. καὶ δῆλον ὅτι ἔσται ταχὺ μάλα ἐοικὼς ἀντ̓ ἐκείνου τοῦ πρότερον ἵππου, τοῦ φαύλως καὶ κατὰ τὴν τοῦ ἑνὸς εἰργασμένου τέχνην, τῷ θαυμαστῷ καὶ πολυτέχνῳ δημιουργήματι, μηδὲ αὐτοὺς ἐκείνους ἀρέσκοντι τοὺς δημιουργούς, ὑπὸ τῆς ἁπάντων ἐπινοίας καὶ δημιουργίας

[24] Следовательно, очевидно, что если человек будет чрезвычайно стремиться заслужить похвалу толпы, полагая, что ее похвала или порицание имеют больший вес, чем его собственное суждение, каждое его действие и желание будут направлены на то, чтобы показать себя человеком, которого ожидает толпа. И очевидно, что в настоящее время он будет очень похож не на ту первую лошадь, которая была выполнена с искренностью и в гармонии с представлением одного человека о своем искусстве, а на то удивительное произведение множественного мастерства, которое не нравится даже самим этим людям, его создателям, созданным благодаря замыслу и мастерству всего мира!

[25] συγκείμενος: καθάπερ ὁ μῦθός φησι τὴν Πανδώραν οὐχ ὑφ̓ ἑνὸς τῶν θεῶν πεπλασμένην, ἀλλὰ κοινῇ ὑπὸ πάντων, ἄλλο ἄλλου δωρουμένου καὶ προστιθέντος, οὐδαμῶς σοφὸν οὐδ̓ ἐπ̓ ἀγαθῷ τὸ πλάσμα γενόμενον, παντοδαπὸν δὲ καὶ ποικίλον τοῖς λαβοῦσιν ἀποβῆναι κακόν. ὅπου δὲ θεῶν ὄχλος καὶ δῆμος κοινῇ δημιουργῶν καὶ ἐργαζόμενος οὐχ οἷός τε ἐγένετο καλῶς τε καὶ ἀμέμπτως ἐργάσασθαι, τί ἂν φαίη τις τὸν ὑπό γε ἀνθρωπίνης δόξης πλαττόμενον καὶ δημιουργούμενον βίον τε καὶ ἄνδρα; δῆλον οὖν ὡς εἴ τις ἔφυ τῷ ὄντι φρόνιμος, οὐδὲν ἂν προσέχοι τῷ λόγῳ τῶν πολλῶν οὐδὲ θεραπεύοι τὸν παῤ ἐκείνων ἔπαινον ἐξ ἅπαντος, ὥστε οὐδὲ μέγα οὐδὲ τίμιον οὐδὲ ἀγαθόν, ὡς ἔπος εἰπεῖν, τοῦτόν ποτε ἡγήσεται. μὴ νομίζων δὲ ἀγαθὸν βασκαίνειν ἐπ̓ αὐτῷ τοῖς ἔχουσιν ἀδύνατος.

[25] Точно так же миф говорит о Пандоре, что она была создана не одним из богов, а совместно всеми ними, один внес один дар и добавил его ко всему, другой - другой, созданная таким образом форма оказалась отнюдь не мудрой и не предназначенной для хорошего конца, но, как оказалось, разнородной и сложной чумой для тех, кто ее получил. Но когда множество богов, да, демократическая чернь, совместно творящая и трудящаяся над своей задачей, оказалась неспособной при всем своем труде создать превосходное и безупречное произведение, что можно сказать о том, что сформировано человеческим мнением, будь то образ жизни или человек? Очевидно, что тогда, если человек по натуре действительно благоразумен, он вообще не обратит внимания на разговоры масс и не будет добиваться их похвалы любыми способами, и, следовательно, он никогда не сочтет эту похвалу важной, или ценной, или, если можно так выразиться, хорошей. Но не считая это благом, он будет неспособен смотреть со злобой на тех, у кого это есть.

[26] οὔκουν τοιοῦτος ἡμῖν ὁ γενναῖος καὶ σώφρων καὶ κεκολασμένος ἀνήρ, πλούτους τε καὶ ἐπαίνους καὶ στεφάνους Ὀλυμπικούς τε καὶ Πυθικοὺς καὶ γράμματα ἐν στήλαις καὶ μαρτυρίας ἐγγράφους δήμων καὶ βασιλέων διώκων, ὅπως ἂν ᾖ περίβλεπτος καὶ φανερός, ἀλλ̓ εὐσταλής τε καὶ ἄτυφος ὡς οἷόν τε χωρῶν διὰ τοῦ βίου, ταπεινὸς καὶ κεκολασμένος αὐτὸς ὑφ̓ αὑτοῦ καὶ τῆς αὑτοῦ διανοίας, οὐθενὸς ἔξωθεν κόσμου προσδεόμενος οὐδὲ ἐπιθέτου τιμῆς οὐδὲ φαλάρων καὶ πτερῶν, ὥσπερ οἱ κακοὶ μισθοφόροι πτερὰ καὶ λόφους ἀναλαβόντες καὶ Γοργόνας ἐπὶ τῶν ἀσπίδων καὶ τοῖς δορατίοις ψοφοῦντες ἔπειτα φεύγουσιν, εἰ μικρὸς καταλάβοι κίνδυνος.

[26] Соответственно, такой высокомерно мыслящий, здравомыслящий и наказанный человек, как тот, кого мы имеем в виду, не из тех, кто гонится за богатством, похвалой, олимпийскими или пифийскими коронами, ни за буквами, вырезанными на каменных табличках, ни за письменными свидетельствами общин и царей с целью всеобщего восхищения и привлечения внимания; вместо этого он идет по жизни без показухи и свободен от высокомерия, насколько это возможно, смиренный и наказанный самим собой и своей совестью, не нуждающийся ни в каких посторонних украшениях или случайных украшениях. ни чести, ни украшений и перьев, как у ваших трусливых наемных солдат, которые украшают свои щиты перьями, гербами и Горгонами, которые бряцают своими маленькими копьями, а затем обращаются в бегство, если их настигает какая-нибудь пустяковая опасность.

[27] οἵους πολλοὺς ἰδεῖν ἔστι τῶν οἰομένων εἶναι μακαρίων, ξεναγούς τινας καὶ δημαγωγοὺς καὶ σοφιστάς, ἐν θεάτροις καὶ παρὰ τοῖς μαθηταῖς καὶ κατὰ σκηνὰς ἐντὸς στρατοπέδου μεγαλαυχουμένους, ὅταν τύχωσιν ὑποπιόντες τῆς μεσημβρίας, [p. 215] Τρώων ἀνθ̓ ἑκατόν τε διηκοσίων τε ἕκαστος στήσεσθαι: τοὺς δὲ αὐτοὺς τούτους ἑνὸς ἀνθρώπου κατατρέχοντος καὶ διώκοντος προτροπάδην φεύγοντας, ξύμπαντας οὐ φαινομένους ἐκείνου

[27] Людей, подобных этому описанию, можно увидеть в большом количестве среди претендующих на звание великих - кондотьеров своего рода, популярных лидеров и софистов, в театрах или перед своими учениками, или среди палаток внутри лагеря, громко хвастающихся в тех случаях, когда им удается напиться в полдень,

Что каждый из них будет соответствовать одному, да, двум

Полные отряды троянцев;

однако те же самые люди, если на них бросится одиночное человеческое существо и предложит погнаться, будут обращены в бегство, и вся их стая не сможет противостоять этому одинокому человеку.

[28] ἀξίους. ἀλλὰ μὴν οὐδ̓ ἡδονάς τινας σίτων ἢ ἀφροδισίων ἢ γυναικὸς κάλλος ἢ παιδὸς ὥραν τεθαυμακὼς καὶ τούτων ἐπιθυμῶν καὶ μεγάλα ἡγούμενος, εὐδαιμονίζοι ἂν τοὺς τυγχάνοντας αὐτῶν, σατράπας καὶ δυνάστας καὶ νὴ Δία βαναύσους τινὰς καὶ οἰκότριβας, πεπλουτηκότας τοὺς μὲν ἀπὸ τῆς τέχνης, τοὺς δὲ τὰ τῶν δεσποτῶν ὑφαιρουμένους: αὑτὸν δὲ οἰκτείροι τῆς ἀπορίας τε καὶ ἐρημίας τούτων τῶν ἀγαθῶν καὶ ἡγοῖτο οὐ τῶν εὐτυχῶν: διὰ δὲ τοῦτο ἐκείνοις φθονοῖ καὶ ἐπιβουλεύοι πάντα τρόπον καὶ

[28] Более того; что касается определенных удовольствий от еды, питья или блуда, или что касается женской красоты или цветения мальчика, он не стал бы, будучи увлеченным этими вещами, вожделея их и считая важными, считать счастливчиками тех, кто их получает — сатрапов и принцев и, конечно же, вульгариев и лакеев, которые разбогатели, первые благодаря занятиям своим ремеслом, вторые — благодаря краже имущества своих хозяев, - и не стал бы жалеть себя за свою бедность и отсутствие средств к существованию. он не стал бы из-за этого завидовать людям, которых я назвал, всячески строить против них козни и молиться об их гибели.

[29] εὔχοιτ̓ ἂν ἀπολέσθαι αὐτούς. ἢ καὶ συγχωρήσωμεν τὸν γενναῖον ἄνδρα καὶ μεγαλόφρονα τὸ τῶν κυνῶν τε καὶ ἵππων καὶ ἄλλων θηρίων πεπονθέναι πάθος, ἃ οὐ δύναται κατέχειν ἑτέρων ἐμπιμπλαμένων τε καὶ ὀχευόντων, ἀλλὰ χαλεπαίνει καὶ ἀγανακτεῖ καὶ ὀργίζεται τοῖς ἀπολαύουσι καὶ ἕτοιμα ἐπιπηδᾶν καὶ δάκνειν καὶ κυρίττειν καὶ πάντα τρόπον ἀλλήλοις πολεμεῖν ἔτι περὶ τῶν ἡδονῶν: κἀκεῖνον οὕτως ἔχειν φῶμεν, ὡς ὁμολογοῦντα τούτων εἶναί τι σπουδαῖον καὶ τὸν Σαρδανάπαλλον ἡγούμενον ζηλωτόν, ὃς ἔφη διατελέσαι τὸν βίον εὐωχούμενός τε καὶ ὑβρίζων μετὰ εὐνούχων καὶ γυναικῶν, καὶ διὰ τοῦτο ζηλοτυπεῖν αὐτὸν τὴν τῶν τράγων τε

[29] Или мы зайдем так далеко, что признаем, что нашему благородному или великодушному человеку не легче, чем собакам, лошадям и другим животным, которые не могут сдержаться, когда другие животные набивают животы или совокупляются, но обижаются, возмущаются и приходят в ярость против тех, кто наслаждается, и готовы наброситься, кусаться, бодаться и вести всевозможные войны друг с другом ради наслаждения этими удовольствиями; скажем ли мы, что любое из этих удовольствий имеет реальную важность, и что он рассматривает Сарданапала как достойный зависти человек, который заявил, что провел свою жизнь в пиршествах и распутных играх с евнухами и женщинами, и должны ли мы сказать, что по этой причине он завидует счастью коз и ослов?

[30] καὶ ὄνων εὐδαιμονίαν; — Μὴ γὰρ οὐδὲ εὐσεβὲς ᾖ τὰ τοιαῦτα περὶ τοῦ μετρίου καὶ πεπαιδευμένου διανοηθῆναί ποτε ἀνδρός. — Δ. Οὐκοῦν εἰ μήτε διὰ δόξαν μήτε διὰ χρήματα μήτε δἰ ἡδονὰς βρώσεων ἢ πόσεων ἢ μίξεων αὑτὸν ἢ ἄλλον οἴεται μακάριον μηδὲ ὅλως εἶναί τι τῶν τοιούτων περιμάχητον ἢ τίμιον, οὐκ ἂν διαφέροιτο περὶ αὐτῶν οὐδ̓ ἂν φθονήσειεν οὐδενὶ ἐκείνων, οὐ μᾶλλον ἢ τῆς ψάμμου τῆς ἐπὶ τοῖς αἰγιαλοῖς ἢ τῶν κυμάτων τοῦ ψόφου

[30] Int. Да ведь, возможно, было бы даже нечестиво когда-либо лелеять подобные мысли относительно воздержанного и образованного человека.

Dio. Что ж, тогда, если ни слава, ни богатство, ни удовольствия от еды, питья или совокупления не заставляют его считать себя или кого-либо другого удачливым или предполагать, что за что-либо подобное вообще стоит бороться или ценно, он не будет пререкаться из-за этого или завидовать кому-либо из этих вещей не больше, чем он завидовал бы тем, кто живет у моря, ни песку на пляжах, ни реву и раскатистости волн;

[31] τε καὶ ἤχου τοῖς πρὸς τῇ θαλάττῃ οἰκοῦσιν: οὐδ̓ εἴ τῳ χρυσίον [p. 216] αὐτόματον ἐκ τοῦ οὐρανοῦ τὸν κόλπον ἐμπλήσειεν, ὥσπερ τῇ Δανάῃ δή ποτε λέγουσιν ἐν οἰκήματι χαλκῷ φυλαττομένῃ χρυσίον ἐξαίφνης ἄνωθεν εἰσρυῆναι διὰ τὸ κάλλος αὐτῆς, οὐδὲ εἰ χειμάρρους αὐτῷ ποθεν ἐπέλθοι χρυσὸν πολὺν καὶ ἄθρουν καταφέρων, ὥσπερ ἰλύν: καθάπερ οἶμαί φασι Κροίσῳ πρότερον τὸν Πακτωλὸν διὰ μέσων ἀφικνούμενον Σάρδεων ἕτοιμα χρήματα κομίζειν, πλείω φόρον τε καὶ δασμὸν ἢ ξύμπασα Φρυγία καὶ Λυδία καὶ Μαίονές τε καὶ

[31] нет, даже если бы золото само по себе упало с неба и заполнило складки его одежды, точно так же, как говорят, что однажды, когда Данаю тщательно охраняли в бронзовой комнате, золото внезапно посыпалось на нее сверху, привлеченное ее красотой; нет, даже если бы откуда-то хлынул поток, обрушивая на него поток золота массой, похожей на грязь, как, кажется, рассказывали Крезу в незапамятные времена Пактол, пробивавшийся сквозь толщу льда. посреди Сард, принес готовое богатство, больший доход и дань, чем принесли ему вся Фригия и Лидия, да, и меонийцы, и мизийцы, и все, кто населяет земли по эту сторону реки Галис.

[32] Μυσοὶ καὶ ξύμπαντες οἱ νεμόμενοι τὴν ἐντὸς Ἅλυος. οὐδέ γε τὸν λαβόντα παρὰ Κροίσου τὴν δωρεὰν ἐκεῖνον Ἀλκμέωνα ἐζήλωσεν οὔτε Σόλων οὔτε ἄλλος οὐδεὶς τῶν τότε σοφῶν ἀνδρῶν, ᾧ φασι τὸν Λυδὸν ἐπιτρέψαι τοὺς θησαυροὺς ἀνοίξαντα φέρειν αὐτὸν ὁπόσον βούλεται τοῦ χρυσοῦ. καὶ τὸν εἰσελθόντα πάνυ ἀνδρείως ἐμφορήσασθαι τῆς βασιλικῆς δωρεᾶς, χιτῶνά τε ποδήρη καταζωσάμενον καὶ τὸν κόλπον ἐμπλήσαντα γυναικεῖον καὶ βαθὺν καὶ τὰ ὑποδήματα ἐξεπίτηδες μεγάλα καὶ κοῖλα ὑποδησάμενον, τέλος δὲ τὴν κόμην διαπάσαντα καὶ τὰ γένεια τῷ ψήγματι καὶ τὸ στόμα ἐμπλήσαντα καὶ τὰς γνάθους ἑκατέρας μόλις ἔξω βαδίζειν, ὥσπερ αὐλοῦντα τὴν τῆς Σεμέλης ὠδῖνα, γέλωτα καὶ θέαν Κροίσῳ παρέχοντα

[32] Нет, ни Солон, ни кто-либо другой из мудрецов того времени не позавидовал даже человеку, получившему от Креза этот знаменитый дар, Алкмеону, которому, как говорят, лидиец позволил открыть свои сокровищницы и унести лично столько золота, сколько тот пожелает. И все же, как гласит история, он вошел и мужественно принялся за работу, чтобы возложить на себя царские дары, опоясав себя длинной, ниспадающей туникой, заполняющей ее женственные глубокие складки, и огромными, вместительными сапогами, которые он надел специально для этой цели, и, наконец, посыпав волосы и бороду золотой пылью и набив ею щеки и рот, он с трудом вышел, сам похожий на волынщика, изображающего родовые муки Семелы, тем самым представив нелепое зрелище Крезу и его окружению. Лидийцы.

[33] καὶ Λυδοῖς. καὶ ἦν τότε Ἀλκμέων οὐδεμιᾶς ἄξιος δραχμῆς, ὡς εἶχεν ἱστάμενος. οὔτε οὖν ἐπὶ τούτοις, ὡς ἔφην, ζηλοτυπήσειεν ἄν, οὔτε εἴ τινα βλέποι θαυμαζόμενόν τε καὶ ὑμνούμενον ὑπὸ ἀνθρώπων μυρίων ἢ δισμυρίων, εἰ δὲ βούλει, κροτούμενον καὶ ταινιούμενον, κορωνιῶντα καὶ γαυριῶντα, καθάπερ ἵππον ἐπὶ νίκῃ, παραπεμπόμενον ὑπὸ πλειόνων ἢ ὁπόσοι προπέμπουσι τοὺς νυμφίους: αὐτὸς δὲ ἀδοξότερος μὲν εἴη τῶν πτωχῶν, ἐρημότερος δὲ τῶν ἐν ταῖς ὁδοῖς ἐρριμμένων, μηδενὸς δὲ ἀξιούμενος παρὰ μηδενὶ λόγου, καθάπερ Μεγαρέας ποτέ φασι, διὰ τὸ μὴ δύνασθαι θεραπεύειν μηδὲ πρὸς χάριν ὁμιλεῖν, ἅτε αὐστηρὸς ὢν τὴν φύσιν καὶ ἀληθείας φίλος, οὐδὲν ἀποκρυπτόμενος — οὐδὲ οὕτως πείσεται τὸ τῶν κεραμέων τε καὶ τεκτόνων καὶ ἀοιδῶν οὐδὲ καμφθήσεταί ποτε δἰ ἔνδειαν ἢ δἰ ἀτιμίαν οὐδὲ μεταβαλεῖ τὸν αὑτοῦ [p. 217]

[33] Более того, в тот момент Алкмеон не стоил ни единой драхмы, стоя там в таком состоянии.

Итак, как я уже говорил, наш благоразумный человек не стал бы завидовать ни этим вещам, ни тому, что он увидел бы человека, которым восхищаются и превозносят десять или двадцать тысяч человеческих существ, или, если вам угодно, которому аплодируют и украшают лентами, который выгибает шею и гарцует, как конь, ликующий от победы, которого сопровождает больше людей, чем толпы, сопровождающие жениха и невесту; напротив, он сам мог бы быть более бесславным, чем нищие, более обездоленным, чем несчастные, которые лежат на земле. распростертый ниц на улицах, никем не заслуживающий никакого внимания — точно так же, как, говорят, когда—то было верно в отношении мегарцев - из-за своей неспособности снискать расположение или быть приятным в общении, будучи суровым по натуре и другом истины, не делая секрета из своих мыслей; тем не менее, даже при этом он не будет вести себя подобно гончарам, столярам и бардам, и его никогда не исказит нужда или бесчестье, и он никогда не изменит свой характер, став подхалимом и мошенником вместо благородства и правдивости.

[34] τρόπον, κόλαξ καὶ γόης ἀντὶ γενναίου καὶ ἀληθοῦς φανείς. καίτοι τί ποτε βούλονται τῶν μακαρίων τινὲς θεραπεύεσθαι πρὸς ἀνθρώπων ἐλευθέρων εἶναι φασκόντων καὶ τοὺς καλουμένους φιλοσόφους ἐπὶ θύραις αὑτῶν ὁρᾶσθαι ταπεινοὺς καὶ ἀτίμους, καὶ μὴ καθάπερ ἡ Κίρκη ἐβούλετο τὴν οἴκησιν αὐτῆς φυλάττεσθαι ὑπὸ λεόντων δειλῶν καὶ κατεπτηχότων; οὔκουν οὐδὲ ἐκεῖνοι λέοντες ὄντες ἐφύλαττον αὐτήν, ἀλλὰ δύστηνοι ἄνθρωποι καὶ ἀνόητοι,

[34] И все же, с какой стати некоторые преуспевающие люди желают, чтобы за ними ухаживали люди, называющие себя свободными людьми, и почему они хотят, чтобы так называемых философов видели у своих дверей смиренными и непочтенными, точно так же, как, да поможет мне бог, Цирке хотела, чтобы ее жилище охраняли львы, которые были робкими и пресмыкающимися? Нет, ее охраняли даже не настоящие львы, а жалкие, глупые человеческие существа, развращенные роскошью и бездельем.

[35] διεφθαρμένοι διὰ τρυφὴν καὶ ἀργίαν. οὐκοῦν ὅταν ἴδῃ τις τῶν φιλοσόφων τινὰ καλουμένων περὶ τὰς αὐλὰς καὶ πρόθυρα σαίνοντα καὶ ταπεινὸν ἐκείνων ἄξιον ἀναμνησθῆναι τῶν λεόντων, κυσὶν ὁμοίων πεινῶσι καὶ δειλοῖς, ὠρυομένων ὀξύτατον, ἅτε ὑπὸ φαρμάκων διεφθαρμένων. ἀλλὰ δή ἐστιν οὐκ οἶδ̓ ὁποῖόν τι ἡ τοιαύτη ἐπιθυμία. μυρίοι μὲν γάρ εἰσιν, οἵ ἑκόντες καὶ πάνυ προθύμως θεραπεύουσι τοὺς πλουσίους καὶ δυνατοὺς καὶ μεστὰ πάντα κολάκων ἐστὶ τῶν μετ̓ ἐμπειρίας καὶ τέχνης αὐτὸ πραττόντων.

[35] Поэтому всякий раз, когда кто-либо видит одного из так называемых философов, заискивающего во внутренних дворах и вестибюлях и пресмыкающегося, уместно вспомнить тех львов Цирке, которые напоминали голодных, трусливых шавок, воющих наиболее пронзительно, поскольку они были извращены колдовством.

Нет, такому желанию, о котором я упомянул, я не знаю, какое название дать. Ибо есть тысячи людей, которые охотно, да, очень рьяно ухаживают за богатыми и влиятельными, и весь мир полон льстецов, которые используют это призвание как с опытом, так и с мастерством.

[36] ὥστε οὐκ ἀπορίᾳ τοῦδε τοῦ χρήματος ζητοῦσι παρὰ τῶν οὐ πεφυκότων, ἀλλ̓ ἔστιν ὅμοιον τοῦτο ἑτέρῳ ἐπιχειρήματι τῶν σφόδρα ἀκολάστων, οἵ γυναικῶν ἀφθόνων οὐσῶν δἰ ὕβριν καὶ παρανομίαν ἐπιθυμοῦσιν ἐκ τῶν ἀνδρῶν γυναῖκας σφίσι γενέσθαι καὶ λαβόντες παῖδας ἐξέτεμον. ὅθεν πολὺ κάκιον καὶ δυστυχέστερον γένος εὐνούχων ἐγένετο, ἀσθενέστερον τοῦ γυναικείου καὶ θηλύτερον.

[36] Следовательно, не из-за недостатка этого рода благ мужчины стремятся получить их от лиц хорошего воспитания; скорее, это похоже на другое предприятие очень распутных людей, которые, хотя женщин в избытке, из-за распутства и беззакония желают, чтобы женщины производились для них от мужчин, и поэтому они берут мальчиков и кастрируют их. И таким образом создается гораздо худшая и несчастливейшая порода, более слабая, чем самки, и более женоподобная.

[37] ἀλλ̓ ὅ γε πρὸς ἀλήθειαν ἀνδρεῖος καὶ μεγαλόφρων οὐκ ἄν ποτε πάθοι τοιοῦτον οὐδὲν οὐδ̓ ἂν πρόοιτο τὴν ἐλευθερίαν τὴν αὑτοῦ καὶ τὴν παρρησίαν τιμῆς τινος ἀτίμου χάριν ἢ δυνάμεως ἢ χρημάτων, οὐδ̓ ἂν φθονοῖ τοῖς μεταβαλλομένοις τε καὶ μεταμφιεννυμένοις ἐπὶ τοιαύταις δωρεαῖς, ἀλλ̓ ἡγοῖτ̓ ἂν ὁμοίους τοῖς μεταβάλλουσιν ἐξ ἀνθρώπων εἰς ὄφεις ἢ ἄλλα θηρία: ἐκείνους μὲν οὐ ζηλῶν οὐδὲ βασκαίνων αὐτοῖς τῆς τρυφῆς, ἀλλὰ τοὐναντίον ὀλοφυρόμενος καὶ ἐλεῶν, ὅταν ἐπὶ δώροις, ὥσπερ οἱ παῖδες,

[37] Но тот, кто на самом деле мужествен и высокомерен, никогда не подчинился бы ничему подобному, и он не пожертвовал бы своей собственной свободой и свободой слова ради какой-либо бесчестной платы за власть или богатство, и он не стал бы завидовать тем, кто меняет свой облик и одеяние ради таких наград; напротив, он счел бы таких людей сравнимыми с теми, кто превращается из людей в змей или других животных, не завидуя им, и все же не придираясь к ним из-за их распутства, а скорее оплакивая и жалея их, когда они, подобно мальчикам, мечтающим о подарках, подстригают волосы, и притом седые!

[38] ἀποκείρωνται, καὶ ταῦτα τὰς πολιάς: αὐτὸς δὲ τὸ καθ̓ αὑτὸν πειράσεται διαφυλάττειν εὐσχημόνως καὶ βεβαίως, μηδέποτε λείπων τὴν αὑτοῦ τάξιν, ἀρετὴν δὲ καὶ σωφροσύνην τιμῶν ἀεὶ καὶ αὔξων [p. 218] καὶ πάντας ἐπὶ ταῦτα ἄγων, τὰ μὲν πείθων καὶ παρακαλῶν, τὰ δὲ λοιδορούμενος καὶ ὀνειδίζων, εἴ τινα δύναιτο ἐξελέσθαι ἀφροσύνης καὶ φαύλων ἐπιθυμιῶν καὶ ἀκρασίας καὶ τρυφῆς, ἰδίᾳ ἕκαστον ἀπολαμβάνων καὶ ἀθρόους νουθετῶν, ὁσάκις ἂν καιροῦ τύχῃ τινός, ἄλλον μειλιχίοις, ἄλλον στερεοῖς ἐπέεσσι,

[38] Но что касается его самого, человек, о котором я говорю, будет стремиться сохранить свою индивидуальность подобающим образом и стойко, никогда не покидая своего служебного поста, но всегда почитая и поощряя добродетель и трезвость и пытаясь привести к этому всех людей, частично убеждая и увещевая, частично оскорбляя и порицая, в надежде, что он сможет таким образом спасти кого-нибудь от безумия, от низких желаний, невоздержанности и мягкой жизни, отводя их в сторону наедине одного за другим, а также увещевая их группами каждый раз, когда найдет возможность,

Иногда с нежными словами, иногда с резкостью,

[39] μέχρι ἂν οἶμαι διέλθῃ τὸν βίον κηδόμενος ἀνθρώπων, οὐ βοῶν οὐδὲ ἵππων οὐδὲ καμήλων τε καὶ οἰκημάτων, ὑγιὴς μὲν ἐν λόγοις, ὑγιὴς δὲ ἐν ἔργοις, ἀβλαβὴς μὲν συνοδοιπόρος ὅτῳ γένοιτο ἢ σύμπλους, ἀγαθὸς δὲ σύμβολος θύουσι φανείς, οὐ στάσιν ἐγείρων οὐδὲ πλεονεξίαν οὐδὲ ἐριδας καὶ φθόνους καὶ αἰσχρὰ κέρδη, σωφροσύνης δὲ ὑπομιμνήσκων καὶ δικαιοσύνης καὶ ὁμόνοιαν αὔξων, ἀπληστίαν δὲ καὶ ἀναίδειαν καὶ μαλακίαν ἐξελαύνων ὅσον δυνατόν, πολὺ τῶν σπονδοφόρων καὶ τῶν κηρύκων τῶν ἐν

[39] пока, как мне кажется, он не проведет свою жизнь в заботе о людях, а не о крупном рогатом скоте, лошадях, верблюдах и домах, здравый в словах и здравых поступках, надежный спутник в путешествии для любого человека на суше или на море и доброе предзнаменование для людей, которое следует созерцать при принесении жертвы, не разжигая раздоров, или жадности, или раздоров, и ревности, и низменных желаний наживы, но напоминая людям о трезвости и праведности и способствуя согласию, но что касается ненасытной жадности, бесстыдства и моральной слабости, изгоняя их, насколько это возможно. — короче говоря, человек гораздо более священный, чем носители перемирия или вестники, которые во время войны приходят с объявлением перемирия.

[40] τοῖς πολέμοις ἐκεχειρίας κομιζόντων ἱερώτερος. βούλεται μὲν οὖν καὶ προθυμεῖται καθ̓ ὅσον οἷός τέ ἐστι βοηθεῖν ἅπασιν: ἡττᾶται δ̓ ἑτέρων ἐνίοτε ἀνθρώπων καὶ ἐπιτηδευμάτων καὶ οὐδὲν ἢ μικρὸν ἰσχύει παντελῶς. λοιπὸν δὲ τὴν αὑτοῦ διάνοιαν καθαίρει τῷ λόγῳ καὶ πειρᾶται παρέχειν ἀδούλευτον, πολὺ μᾶλλον περὶ τῆς ἐλευθερίας μαχόμενος ἡδοναῖς τε καὶ δόξαις καὶ ἀνθρώποις ἅπασι μετ̓ ὀλίγων τῶν βουλομένων ἢ Λακεδαιμόνιοί ποτε τὰ στενὰ καταλαβόντες ἐμάχοντο πρὸς ἅπαντας τοὺς ἐκ τῆς Ἀσίας, ὀλίγοι τὸν ἀριθμὸν ὄντες, τρεῖς ἐφεξῆς νύκτας τε καὶ ἠμέρας, μέχρι κυκλωθέντες δἰ ἑνὸς ἀνδρὸς προδοσίαν ἐν ταὐτῷ μένοντες κατεκόπησαν: οἳ τὴν Σπάρτην ἐνόμιζον ἐλευθέραν διαφυλάττειν ἀτείχιστον

[40] Поэтому он желает, да, стремится, насколько это в его силах, помочь всем людям; хотя иногда он терпит поражение от других людей и других практик и имеет мало власти или вообще ее не имеет. Наконец, он очищает свой собственный разум с помощью разума и пытается освободить его от рабства, сражаясь в защиту свободы в гораздо более упорной битве против похотей, мнений и всего человечества, поддерживаемый немногими желающими помочь ему, чем когда-то сражались спартанцы, когда, захватив перевал, они дали бой всем ордам из Азии, какими бы немногочисленными ни были эти спартанцы, в течение трех ночей и дней подряд, пока, будучи окружены предательством одного человека, они не устояли на месте и не были изрублены на куски.

[41] οὖσαν: τὸ δὲ σῶμα ἀσκῶν καὶ συνεθίζων κατὰ τὴν ἑαυτοῦ δύναμιν πονεῖν, οὐκ ἐᾷ θρύπτεσθαι λουτροῖς τε καὶ ἀλείμμασι καὶ μύροις, μέχρι ἂν γένηται μαλακώτερον καὶ σαθρότερον, ὥσπερ κακὸν σκεῦος. ταῦτα δὲ ὁρῶντες ἔνιοι δἰ εὐήθειαν αὐτὸν ἐπιτηδεύειν καὶ ἀφροσύνην φασί, τὸ πλουτεῖν ἐάσαντα καὶ τὸ τιμᾶσθαι [p. 219] καὶ τὸ διὰ παντὸς ἥδεσθαι, καὶ καταφρονοῦσι καὶ μαίνεσθαι

[41] Более того, он тренирует свое тело, приучая его трудиться изо всех сил, не позволяя ему ослабевать от ванн, мазей и благовоний до тех пор, пока оно не станет слишком мягким и непрочным, как испорченный сосуд. Но некоторые, кто видел его, говорят, что он следует этим обычаям по глупости, пренебрегая возможностью разбогатеть, заслужить почести и жить в постоянном удовольствии, и они презирают его, считают безумным и относятся к нему легкомысленно.

[42] νομίζουσι καὶ ἀτιμάζουσιν. ὁ δὲ οὐκ ὀργίζεται πρὸς αὐτοὺς οὐδ̓ ἔχει χαλεπῶς, ἀλλ̓ ἔστιν οἶμαι καὶ πατρὸς εὐνούστερος ἑκάστῳ καὶ ἀδελφῶν καὶ φίλων, καὶ δὴ καὶ τοὺς πολίτας τοὺς αὑτοῦ καὶ φίλους καὶ συγγενεῖς αἰδούμενος μέν, οὐκ ἀποκρυπτόμενος δὲ νουθετεῖ τοσούτῳ μᾶλλον ὅσον τῶν ἄλλων οἰκειοτέρους τε καὶ ἀναγκαιοτέρους νενόμικεν, ὡς οἷόν τε ἐπιτείνας τοὺς λόγους καὶ σφοδροτέραν τὴν νουθεσίαν καὶ παρακέλευσιν ποιούμενος, αὑτῷ τε

[42] Однако он не разгневан на них и не раздосадован; напротив, я верю, что он добрее к каждому из них, чем даже к отцу, братьям или друзьям. И на самом деле, хотя он проявляет уважение к своим согражданам, друзьям и родственникам, все же он не скрывает от них своих мыслей — тем более что он верит, что они ближе к нему, чем все остальные, благодаря домашним узам и взаимоотношениям, — максимально подчеркивая свои слова и усиливая горячность своих увещеваний как для себя, так и для них.

[43] κἀκείνοις. οὐδὲ γὰρ ἰατρός, ὅτῳ ἀνάγκη πατέρα ἢ μητέρα ἢ τοὺς ἑαυτοῦ παῖδας ἰᾶσθαι νοσοῦντας ἢ καὶ αὑτὸν διὰ σπάνιν τε καὶ ἐρημίαν ἄλλων ἰατρῶν, εἰ δέοι τέμνειν ἢ καίειν, ὅτι φιλεῖ τὰ τέκνα καὶ τὸν πατέρα αἰσχύνεται καὶ τὴν μητέρα, διὰ τοῦτο ἀμβλυτέρῳ τῷ σιδήρῳ τέμοι ἂν καὶ χλιαρωτέρῳ τῷ πυρὶ καίοι, τοὐναντίον δὲ

[43] Возьмем, к примеру, врача; если бы он счел необходимым лечить отца или мать, или своих детей, когда они больны, или даже самого себя из-за нехватки других врачей, в случае, если бы ему понадобилось прибегнуть к хирургическому вмешательству или прижиганию, он бы не стал, потому что он любит своих детей и уважает своего отца и свою мать, по этой причине резать более тупым ножом или прижигать более мягким огнем, но, напротив, он использовал бы самое сильное и энергичное лечение, какое только возможно.

[44] ὡς οἷόν τε ἰσχύοντι καὶ ἀκμαίῳ. τὸν γοῦν Ἡρακλέα φασίν, ἐπειδὴ οὐκ ἐδύνατο ἰάσασθαι τὸ σῶμα ὑπὸ νόσου δεινῆς κατεχόμενον, τοὺς υἱοὺς καλέσαι πρώτους κελεύοντα ὑποπρῆσαι λαμπροτάτῳ πυρί: τῶν δὲ ὀκνούντων καὶ ἀποστρεφομένων, λοιδορεῖν αὐτοὺς ὡς μαλακούς τε καὶ ἀναξίους αὑτοῦ καὶ τῇ μητρὶ μᾶλλον ἐοικότας, λέγοντα, ὡς ὁ ποιητής φησι, ποῖ μεταστρέφεσθ̓, ὦ κακοὶ καὶ ἀνάξιοι τῆς ἐμῆς σπορᾶς, Αἰτωλίδος ἀγάλματα μητρός;

[44] Например, о Геракле говорят, что, когда он не смог исцелить свое тело, ставшее жертвой ужасной болезни, он прежде всего призвал своих сыновей и приказал им поджечь его самым ярким пламенем; но когда они сопротивлялись и уклонялись от испытания, он обозвал их слабаками, недостойными его и больше похожими на их мать, сказав, по словам поэта,

Прочь, вы, трусы и позорители

За мое рождение, вы, подобия

О ней, твоей матери, которую родила Этолия?

[45] οὐκοῦν αὑτῷ πρώτῳ χρὴ καὶ τοῖς φιλτάτοις καὶ ἐγγυτάτω μετὰ πλείστης παρρησίας τε καὶ ἐλευθερίας προσφέρεσθαι, μηδὲν ἀποκνοῦντα μηδὲ ὑφιέμενον ἐν τοῖς λόγοις. πολὺ γὰρ χεῖρον καὶ διεφθαρμένου σώματος καὶ νοσοῦντος ψυχὴ διεφθαρμένη, μὰ Δία οὐχ ὑπὸ φαρμάκων χριστῶν ἢ ποτῶν οὐδὲ ὑπὸ ἰοῦ τινος διεσθίοντος, ἀλλ̓ ὑπό τε ἀγνοίας καὶ πονηρίας καὶ ὕβρεως καὶ φθόνου δὴ καὶ λύπης καὶ μυρίων ἐπιθυμιῶν. τοῦτο τὸ νόσημα καὶ τὸ πάθος χαλεπώτερον ἐκείνου καὶ πολὺ μείζονος καὶ λαμπροτέρου δεόμενον ἐμπρησμοῦ: ἐφ̓ ἣν ἴασιν καὶ ἀπόλυσιν χρὴ παρακαλεῖν ἀπροφασίστως καὶ πατέρα καὶ υἱὸν καὶ ξυγγενῆ καὶ ἀλλότριον καὶ πολίτην καὶ ξένον. [p. 220]

[45] Поэтому прежде всего по отношению к самому себе и ко всем своим близким человек должен вести себя с полной откровенностью и независимостью, не выказывая нежелания или уступчивости в своих словах. Ибо гораздо хуже, чем испорченное и больное тело, является испорченная душа, и, клянусь, не из-за мазей, зелий или какого-то всепоглощающего яда, а скорее из-за невежества, порочности и дерзости, да, а также ревности, горя и бесчисленных желаний. Эта болезнь более тяжела, чем болезнь Геракла, и требует гораздо большего и более жгучего прижигания; и для этого исцеления и освобождения нужно без возражений призвать отца или сына, родственника или постороннего, гражданина или пришельца.

СЕМЬДЕСЯТ ДЕВЯТАЯ БЕСЕДА: О БОГАТСТВЕ

ΠΕΡΙ ΠΛΟΥΤΟΥ.

СЕМЬДЕСЯТ ДЕВЯТАЯ БЕСЕДА: О БОГАТСТВЕ

Название этого дискурса, как сохранились в Parisinus 2985 находится περὶ πλούτου τῶν ἐν Κιλικίᾳ, но другие рукописи дают всего лишь περὶ πλούτου. Как объясняется дополнительная фраза, содержащаяся в парижской рукописи? В представленном нам документе Киликия не названа, и при тщательном изучении речи не удается обнаружить какой-либо четкой подсказки к месту ее произнесения. Исходя из выбора темы, можно разумно заключить, что Дио выступал перед аудиторией в каком-то богатом городе. Его вступительное предложение могло бы предложить Рим в качестве места действия, но, если бы это было так, можно задаться вопросом, отождествил бы он себя со своими слушателями, как он это делает в § 5. Логичным выводом, по-видимому, является то, что переписчик парижской рукописи сохранил для нас подлинную традицию, основанную на какой-то записке, оставленной автором, или, возможно, на обстоятельствах, сопровождавших обнаружение речи его редактором.

Предполагая точность упомянутого названия, естественно было бы подумать о Тарсе как о городе, в котором выступал Дион, поскольку две речи в нашем сборнике, несомненно, были произнесены в этом городе (33 и 34), и Дион называет Тарс “величайшим из всех городов Киликии и метрополией с самого начала” (Or. 34.7).

Аргумент нашего Рассуждения, вкратце, заключается в том, что богатство не придает своим владельцам желаемого отличия, не обладает реальной полезностью, является преходящим по своей природе и ведет к вульгарной расточительности, в ходе которой кельты, индийцы, иберийцы, арабы и вавилоняне “берут дань” с глупых и потакающих своим желаниям людей, которые жаждут их экзотических продуктов. То, за что город действительно заслуживает похвалы, - это совершенство его законов, честность его граждан и умеренность его правителей.

[1] Φέρε πρὸς θεῶν, ἐπὶ τίνι μάλιστα θαυμάζειν καὶ ἐπὶ τῷ μέγα φρονεῖν καὶ μακαρίζειν ἄξιον πόλιν ἁπασῶν μεγίστην καὶ δυνατωτάτην; πότερον ἐπὶ νόμων ἀρετῇ καὶ πολιτῶν ἐπιεικείᾳ καὶ σωφροσύνῃ τῶν ἀρχόντων, ἢ ταῦτα μὲν μικρὰ καὶ οὐδενὸς ἄξια καὶ ῥᾴδια τοῖς τυχοῦσιν, ἐπὶ δὲ ἀνθρώπων πλήθει καὶ ἀγορᾶς ἀφθονίᾳ καὶ τῇ πολυτελείᾳ τῶν οἰκοδομημάτων δεῖ μακαρίζειν αὐτὴν καὶ τοῖς Σήρων καὶ Βαβυλωνίων ὑφάσμασι, καὶ ὅτι χρυσῷ τὰς οἰκίας ἐρέπτουσι, καὶ μεστὰ πάντα ἀργύρου καὶ ἠλέκτρου καὶ ἐλέφαντος, ὁποῖα Όμηρος εἴρηκε τὰ Ἀλκινόου καὶ τὰ Μενελάου βασίλεια ὑπερβάλλων τό τε ἀληθὲς καὶ τὸ δυνατὸν σχεδόν, οὕτως ἅπασαν ἠσκημένην τὴν πόλιν: καὶ νὴ Δία ἐπὶ ταῖς γραφαῖς καὶ τοῖς ἀνδριᾶσιν, ὧν οὐδὲν ὤνησε τοὺς πρότερον ἔχοντας, ἀλλὰ παῤ ὧν ἐκεῖνα ἐκομίσθη, τούτους ἴδοι τις ἂν δούλους καὶ ταπεινοὺς καὶ

Семьдесят девятая беседа: О богатстве

Ну же, во имя Небес, скажи мне: по какой причине прежде всего подобает восхищаться, да, испытывать гордость и поздравлять город, который является величайшим и могущественнейшим из всех? Это из-за совершенства законов, честности граждан и умеренности его правителей; или же все это мелочи, ничего не стоящие и легко достающиеся обычным людям, и скорее из—за множества жителей, роскоши рыночных площадей и строений его следует поздравить, из—за его сирийских и вавилонских тканей, и потому что его граждане покрывают свои дома золотом, и все это место изобилует серебром, янтарем и слоновой костью, подобно дворцам Алкиноя и Менелая, которые описал Гомер - выходя за рамки реальности и возможности тоже, можно рискнуть предположить - город, я имею в виду, был повсюду оборудован таким образом? Будет ли это, во имя Небес, из-за его картин и статуй, ни одна из которых не принесла никакой пользы своим бывшим владельцам; напротив, те, у кого эти вещи были получены, окажутся рабами низкого положения и бедняками?

[2] πένητας; εἰ γὰρ γὰρ ἦν ὄφελός τι χαλκοῦ καλῶς κεκραμένου καὶ κρατήρων καὶ βωμῶν καὶ θυμιατηρίων περιττῶς εἰργασμένων, ἡ Κορινθίων πόλις ἂν εὐδαίμων ἦν καὶ πολὺν ᾠκεῖτο ἂν χρόνον, σῴζουσα τοὺς ἑαυτῆς οἰκήτορας καὶ πολίτας: εἰ δ̓ αὖ λίθων εὐχρόων καὶ ποικίλων, ἡ Τηίων ἢ Καρυστίων καί τινων Αἰγυπτίων καὶ Φρυγῶν, παῤ οἷς ἐστι τὰ ὄρη ποικίλα: ἀκούω δ̓ ἔγωγε τῶν ὀρῶν τὰς πάνυ παλαιὰς τῆς αὐτῆς εἶναι πέτρας: ἀλλ̓ ὅμως οὐδενός εἰσι βελτίους οὐδ̓ εὐτυχέστεροι τῶν πάνυ ταπεινῶν τε

[2] Например, если бы была какая-то польза от хорошо смешанной бронзы, чаш для смешивания, алтарей и кадильниц искусной работы, город Коринфян был бы процветающим и долгое время сохранял бы свое существование как государство, защищая своих собственных поселенцев и граждан. И опять же, если бы в красиво раскрашенном и пестром мраморе была польза, то то же самое можно было бы сказать о городах Теос и Карист, а также о некоторых египетских и фригийских городах, в окрестностях которых горы сложены из пестрого камня — фактически, я слышал, что среди их саркофагов самые древние сделаны из того же камня — и все же, несмотря на все это, они не лучше и не удачливее любого из самых скромных и жалких городов.

[3] καὶ ἀθλίων. εἰ δέ γε ὠφέλει τὸ κεκτῆσθαι χρυσίον, οὐδὲν ἐκώλυεν Αἰθίοπας τοὺς ἄνω μακαριωτάτους εἶναι δοκεῖν, ὅπου τὸ χρυσίον ἀτιμότερον ἢ παῤ ἡμῖν ὁ μόλιβδος, καί φασιν αὐτόθι τοὺς κακούργους ἐν παχείαις χρυσοῦ δεδέσθαι πέδαις, ἀλλ̓ οὐδὲν ἧττόν εἰσι δεσμῶται καὶ πονηροὶ καὶ ἄδικοι. τὸ δὲ μακαρίζειν τοὺς πλουσίους καὶ πολλὰ χρήματα ἔχοντας, τὰ δὲ ἄλλα μηδὲν διαφέροντας [p. 221] τῶν πάνυ φαύλων, ὅμοιον ὡς εἴ τις τοὺς ἐκεῖ δεσμώτας ἰδὼν προϊόντας ἐκ τῆς εἱρκτῆς ἐζήλου, καὶ πάντων εὐδαιμονέστατον

[3] Более того, если бы обладание золотом было выгодно, ничто не мешало бы эфиопам внутренних районов считаться наиболее удачливыми, ибо в их стране золото ценится менее высоко, чем свинец у нас, и говорят, что в этом регионе преступники были связаны тяжелыми золотыми оковами, но тем не менее они являются пленниками, развращенными и злодеями. Но поздравлять богачей и людей с огромным состоянием, когда во всех других отношениях они ничем не лучше самых обычных людей, все равно что, увидев, как узники Эфиопии выходят из своей тюрьмы, завидовать им и считать, что самый удачливый из всех - это тот, у кого самые тяжелые оковы.

[4] ἔκρινε τὸν ἔχοντα τὰς μείζους πέδας. εἰ δὲ ἐλέφας θαυμαστὸν κτῆμα καὶ περιμάχητον, Ἰνδοὶ πολὺ πάντων ὀλβιώτατοι καὶ ἄριστοι, παῤ οἷς ἔρριπται τὰ τῶν ἐλεφάντων ὀστᾶ καὶ οὐδεὶς πρόσεισιν, ὥσπερ ἐνθάδε τὰ τῶν βοῶν τε καὶ ὄνων: καὶ πολλαχοῦ φασιν ἐν τοῖς τοίχοις ἐνοικοδομεῖσθαι τὰ κρανία τῶν ἐλεφάντων αὐτοῖς ὀδοῦσιν. τί δὲ χρὴ περὶ Κελτῶν λέγειν, ὅπου φασὶ ποταμόν τινα καταφέρειν τὸ ἤλεκτρον καὶ πολὺ πανταχοῦ κεῖσθαι παρὰ ταῖς ὄχθαις ἐκβεβρασμένον, ὥσπερ αἱ ψῆφοι παῤ ἡμῖν ἐπὶ τῶν αἰγιαλῶν; καὶ πρότερον μὲν οἱ παῖδες παίζοντες διερρίπτουν: νῦν δὲ κἀκεῖνοι συλλέγουσι καὶ φυλάττουσιν αὐτό, παῤ ἡμῶν μεμαθηκότες

[4] Опять же, если слоновая кость - чудесное достояние, за которое стоит сражаться, то индейцы из всех людей самые благословенные и выдающиеся, ибо на их земле кости слонов выбрасываются в сторону, и никто не утруждает себя приближением к ним, точно так же, как на нашей земле обрабатывают кости крупного рогатого скота и ослов; они даже говорят, что во многих местах черепа слонов, бивни и все остальное вделаны в стены их домов. Но что мы должны сказать о кельтах, в стране которых, согласно сообщениям, некая река уносит янтарь со своими водами, и янтарь в изобилии встречается повсюду по берегам рек, выброшенный на берег, как галька на пляжах нашей страны? Действительно, в былые времена их дети, играя, разбрасывали его повсюду, хотя теперь они тоже собирают и дорожат им, узнав от нас, как им повезло.

[5] ὅτι εἰσὶν εὐδαίμονες. ἆρα ἐνθυμεῖσθε ὅτι πάντες οὗτοι, λέγω δὲ τοὺς Κελτοὺς καὶ Ἰνδοὺς καὶ Ἴβηρας καὶ Ἄραβας καὶ Βαβυλωνίους, φόρους παῤ ἡμῶν λαμβάνουσιν, οὐ τῆς χώρας οὐδὲ τῶν βοσκημάτων, ἀλλὰ τῆς ἀνοίας τῆς ἡμετέρας: οὐ γάρ, ἂν μὲν τοῖς ὅπλοις κρατήσαντές τινες ἀναγκάσωσιν αὑτοῖς ἀργύριον ὑποτελεῖν τοὺς ἡττημένους, τοῦτο ὀνομάζεται φόρος, καὶ ἔστιν ἀνθρώπων οὐ σφόδρα εὐτυχῶν οὐδὲ ἀνδρείων δασμὸν ἑτέροις παρέχειν: ἐὰν δέ τινες, μήτε ἐπιστρατευσαμένου μηδενὸς μήτε ἀναγκάσαντος, δἰ εὐήθειαν δὲ καὶ τρυφήν, ὃ περὶ πλείστου ποιοῦνται ἁπάντων, ἀργύριον πέμπωσιν ἑκόντες, διὰ μακρᾶς μὲν ὁδοῦ, πολλῆς δὲ θαλάττης τοῖς μηδὲ ἐπιβῆναι ῥᾳδίως δυναμένοις τῆς ἡμετέρας γῆς,

[5] Известно ли вам, что все эти народы — кельты, индийцы, иберийцы, арабы и вавилоняне — взимают с нас дань, но не с нашей земли или с наших стад, а с нашей собственной глупости? Ибо если, когда силой оружия какой-либо народ одерживает верх и вынуждает побежденных платить им серебро, это называется данью, и это признак того, что люди не очень удачливы или храбры, если они платят дань другим, то разве это не правда, что если, хотя никто на них не нападал и не принуждал, но из-за глупости и потакания своим слабостям, определенный народ берет то, что он ценит больше всего, серебро, и по собственной воле отправляет его по длинной дороге и через обширные морские просторы тем, кому нелегко даже ступить ногой на нашу землю, таким поведение в целом более трусливое и позорное?

[6] οὐ τῷ παντὶ κάκιόν τε καὶ αἴσχιον τὸ γιγνόμενον; πλὴν ὅτι λίθους μικροὺς καὶ ἀσθενεῖς καὶ νὴ Δία θηρίων ὀστᾶ διδόντες λαμβάνουσιν ἀργύριον καὶ χρυσίον, ἀντὶ χρηστῶν ἄχρηστα ἀντικαταλλαττόμενοι. μάλιστα δὲ θαυμάζω πολλάκις ἐννοῶν ὅτι Μῆδοι μὲν τὰ Σύρων λαβόντες ἠγάπων καὶ ἔχαιρον, Πέρσαι δὲ τὰ Μήδων, Μακεδόνες δὲ τὰ Περσῶν, καὶ τότε ᾤοντο εὐτυχεῖς γεγονέναι καὶ πράττειν ἄμεινον, ὅτε εἶχον τὰ τῶν ἀθλίων καὶ δυστυχούντων κτήματα. ταῦτα δὲ οὐκ ἄλλως ἔγωγε ληρῶν εἶπον, ἀλλ̓ ὅτι τῶν [p. 222] τοιούτων, ὑπὲρ ὧν ἔχουσι τὴν πᾶσαν σπουδὴν καὶ ἐφ̓ οἷς θαυμάζουσιν οἱ πολλοὶ τοὺς κεκτημένους, οὐδέν ἐστιν ὄφελος, ἀλλ̓ οὐδεμιᾶς ἄξια δραχμῆς τὰ σύμπαντα: οὐδ̓ ἂν γένοιντο ἄνθρωποί ποτε εὐδαίμονες ἀνόητοι καὶ ἄφρονες, οὐδ̓ ἂν τὸν ἐν Σούσοις παράδεισον οἰκήσωσιν, ὃς ἦν, ὥς φασι, μετέωρος ἅπας.

[6] За исключением одного - предлагать крошечные, хрупкие камешки и, возможно, кости диких зверей, когда они берут наше серебро и золото, обменивая бесполезные вещи на полезные! Но чаще всего я больше всего удивляюсь, когда размышляю о том, что мидяне были вполне довольны, да, восхищены тем, что заполучили сирийские богатства, а персы, в свою очередь, получили богатства мидян, а македонцы - персов, и что они думали, что наконец-то стали любимцами Фортуны и стали более процветающими в тот момент, когда они получили в свое распоряжение то, что когда-то принадлежало этим несчастным народам.

Но эти слова я произнес не в духе праздного безрассудства, а потому, что такие блага, на обладание которыми они возлагают свои сердца и которыми большинство людей восхищается теми, кто их приобрел, ни на что не годны, более того, не стоят и единой драхмы, если их сложить вместе; и люди никогда не смогут стать счастливыми, если будут невежественны и пустоголовы, даже если они сделают своим жилищем парк в Сузах, парк, который, как нам сказали, полностью находится в воздухе.

ВОСЬМИДЕСЯТОЕ РАССУЖДЕНИЕ: О СВОБОДЕ

ΤΩΝ ΕΝ ΚΙΛΙΚΙΑΙ ΠΕΡΙ ΕΛΕΥΘΕΡΙΑΣ.

ВОСЬМИДЕСЯТОЕ РАССУЖДЕНИЕ: О СВОБОДЕ

Условия, связанные с греческим названием этого Рассуждения, противоположны тем, которые были отмечены в связи с предыдущим, поскольку в данном случае во всех рукописях, кроме Паризина 2985, добавляется фраза τῶν ἐν κιλικίᾳ. То, что было сказано во Введении к Or. относительно проблемы, связанной с этой фразой, в равной степени уместно и здесь, поскольку мы снова не получаем ключа к месту доставки.

Свобода, которую оратор выбрал в качестве своей темы, — это свобода, характеризующая его самого, философа, - свобода приходить и уходить так, как ему заблагорассудится, свобода от тревог и неудобств, которые преследуют человечество в целом, свобода от искушений, которые преследуют искателей богатства, славы или потакания своим желаниям. Такая свобода принадлежит тому, кто ведет простую жизнь, повинуясь предписаниям Зевса, а не какому-то несовершенному земному законодателю. Это кредо обильно подкреплено иллюстрациями, взятыми из греческих мифов и истории.

[1] Ὑμεῖς μὲν ἴσως θαυμάζετε καὶ παράδοξον ἡγεῖσθε καὶ οὐδαμῶς σωφρονοῦντος ἀνδρός, ὅστις ἁπάντων ἀποστάς, περὶ ἃ οἱ πολλοὶ σπουδάζουσι, καὶ τρόπον τινὰ ἐάσας κατὰ ῥοῦν φέρεσθαι χρήματά τε καὶ δόξας καὶ ἡδονάς, οὔτε γεωργὸς οὔτε ναύκληρος οὔτε στρατιώτης οὔτε στρατηγὸς περίεισιν, οὐ σκυτοτόμος οὐ τέκτων, οὐκ ἰατρός, οὐ ῥήτωρ, οὐκ ἄλλο τι σύνηθες πρᾶγμα ποιῶν, οὑτωσὶ δὲ ἀτόπως ἰών τε καὶ ἀπιὼν καὶ παριστάμενος, ἔνθα μηδὲν αὐτῷ πρᾶγμά

Восьмидесятое рассуждение: О свободе

Вы, возможно, удивлены и считаете невероятным и признаком того, кто не обладает здравым смыслом, если человек отказывается от всего, на что большинство людей смотрит с серьезным уважением, и, как можно было бы сказать, позволяет богатству, славе и удовольствиям плыть по течению, но не ведет себя ни как фермер, ни как торговец, ни как солдат, ни как генерал, ни как сапожник, или строитель, или врач, или оратор, ни как человек, занятый каким-либо другим обычным занятием, но, с другой стороны, приходит и уходит таким странным образом и появляется в местах, где у него вообще нет никаких дел, а скорее куда могут завести случай и порыв. он.

[2] ἐστιν, ἀλλ̓ ὡς ἂν τύχῃ τε καὶ ὁρμήσῃ: βουλευτήρια μὲν καὶ θέατρα καὶ συλλόγους ἀτιμάσας, ἐκκλησιάζων δὲ μόνος αὐτός: καὶ θεωρῶν οὐκ ὀρχουμένους οὐδὲ ᾄδοντας οὐδὲ πυκτεύοντας οὐδὲ παλαίοντας, ἀλλ̓ ὠνουμένους καὶ βαδίζοντας καὶ λαλοῦντας καὶ μαχομένους: ποτὲ μὲν τούτοις ἅπασι προσέχων εὖ μάλα καὶ τερπόμενος πολὺ μᾶλλον ἢ παῖδες ἐν ἀγῶσι καὶ θεάτροις, οὐ προκαταλαμβάνων οὐδὲ ἀγρυπνῶν οὐδὲ θλιβόμενος: ποτὲ δὲ αὖ μήτ̓ ἀκούων μηδενὸς μήθ̓ ὁρῶν, ἀλλὰ μηδ̓ εἶναι νομίζων αὐτούς, ἐννοῶν ὃ βούλεται

[2] Палаты советов, театры и собрания он не слишком уважал, и все же он руководит народным собранием в полном одиночестве; зрелища, которые привлекают его взгляд, - это не танцоры, не певцы, не боксеры и не борцы, а покупатели, гуляющие, болтуны и борцы; иногда все это привлекает его самое пристальное внимание, и он получает от них гораздо больше удовольствия, чем мальчики на спортивных соревнованиях и театральных представлениях, хотя он не приходит раньше времени и не бодрствует всю ночь, чтобы занять место или быть раздавленным толпой; в другое время, наоборот, он не слышит и не борется. видит любого из них, но игнорирует их существование, думая обо всем, что ему заблагорассудится, и действуя без страха.

[3] καὶ πράττων ἀδεῶς. ἐγὼ δὲ τοῦτο μὲν λαμπρὸν ἡγοῦμαι καὶ μακάριον, εἴ τις ἐν οἰκέταις ἐλεύθερος εἶναι δύναται καὶ ἐν ὑπηκόοις αὐτόνομος: ὑπὲρ οὗ πολλὰ μὲν Λυδοὶ Φρυξί, πολλὰ δὲ Φρύγες [p. 223] Λυδοῖς ἐπολέμησαν, πολλὰ δ̓ Ἴωνές τε καὶ Δωριεῖς καὶ ξύμπαντα γένη, ἀνοήτῳ δὲ ψευδοῦς αὐτονομίας ἔρωτι οὐδεὶς ἐγκεχείρηκεν τοῖς αὐτὸς αὑτοῦ χρῆσθαι νόμοις, οἱ δὲ ξύμπαντες περὶ τῶν Σόλωνος καὶ Δράκοντος καὶ Νόμα καὶ Ζαλεύκου νόμων ἐρίζουσιν, ὅπως τούτοις, ἀλλὰ μὴ τούτοις ἕπωνται, μηδενὸς αὖ μηδὲ ἐκείνων οἷα ἐχρῆν θέντος. Σόλωνα μέντοι καὶ αὐτὸν εἰρηκέναι φασὶν ὡς ὅτι αὑτῷ μὴ ἀρέσκοντα εἰσηγεῖτο Ἀθηναίοις, ἀλλ̓ οἷς αὐτοὺς

[3] Что касается меня, однако, я считаю это великолепным и благословенным состоянием бытия, если среди рабов можно быть свободным человеком, а среди подданных - независимым. Чтобы достичь этого состояния, лидийцы вели много войн против фригийцев, а фригийцы против лидийцев, и многие также ионийцами и дорийцами и, фактически, всеми народами, но никто никогда, потому что он был очарован независимостью в духовном смысле, не брался использовать свои собственные законы; вместо этого все они спорят о законах Солона, Дракона, Нумы и Залевка, стремясь следовать одному кодексу, но не другому, хотя, с другой стороны, даже ни один из них не был принят. эти законодатели сформулировали законы такого рода, какие ему следовало бы принять. Да ведь сам Солон, согласно сообщениям, заявил, что предлагает афинянам не то, что удовлетворяет его самого, а скорее то, что, как он предполагал, они примут.

[4] ὑπελάμβανε χρήσεσθαι. δῆλον οὖν ὅτι πονηροὺς ἔγραφε νόμους, εἴπερ τοὺς ἀρέσοντας πονηροῖς ἔγραφεν: ἀλλ̓ ὅμως καὶ αὐτὸς τούτοις ἐχρῆτο πονηροῖς τε οὖσι καὶ οὐκ ἀρέσκουσιν αὐτῷ. δῆλον οὖν ὅτι τούτων μὲν οὐδενὶ μετῆν αὐτονομίας, οὐδὲ ἐσπούδαζον οὐδὲ ἐπολέμουν, ὅπως ὦσιν ἐλεύθεροι: ἀλλὰ γὰρ ἄφθονόν τε καὶ πολλὴν δουλείαν ἐντὸς τῶν τειχῶν ἐγκαθείρξαντες ἔπειτα ἐπάλξεσι καὶ πύργοις καὶ βέλεσιν ἠμύνοντο, ὅπως μὴ εἰσίοι ἔξωθεν παῤ αὐτούς, ὥσπερ εἴ τις τῆς νεὼς διερρηγμένης κλύδωνος ἔνδον ὄντος φυλάττοιτο καὶ πράγματα ἔχοι, μήποτε ἄνωθεν ὑπερβάλῃ. καθάπερ οὖν φασι τοὺς Τρῶας ὑπὲρ τῆς Ἑλένης πολιορκεῖσθαι καὶ ἀποθνῄσκειν οὐκ ἔνδον οὔσης, ἀλλ̓ ἐν Αἰγύπτῳ, ταὐτὸ πάθος οὗτοι πεπόνθεσαν: ὑπέρ τῆς ἐλευθερίας ἐμάχοντο καὶ ἠγωνίων, οὐκ

[4] Следовательно, очевидно, что он сочинил плохие законы, если действительно сочинил законы, которые удовлетворили бы плохих людей; но, несмотря на все это, даже сам Солон пользовался этими законами, какими бы плохими они ни были и не удовлетворяли его самого. Таким образом, ясно, что ни один из этих законодателей не претендовал на независимость, и они не напрягались и не вели войну с целью стать свободными; напротив, после того, как они собрали в пределах своих городских стен неограниченное рабство, после чего с помощью крепостных валов, башен и ракет они попытались защитить себя от того, что рабство могло проникнуть к ним извне, точно так же, как если бы, когда швы корабля разошлись и трюм уже наполняется водой, нужно было принять меры предотвращения и опасаться, как бы море не захлестнуло их сверху. Соответственно, точно так же, как сказано, что троянцы ради Елены выдержали осаду и смерть, хотя она была не в Трое, а в Египте, точно так же было и с этими мужчинами — во имя своей свободы они сражались и бились, хотя все это время у них не было свободы.

[5] οὔσης παῤ αὐτοῖς. ἀλλ̓ ὅμως ἐκεῖνοί τε ἔλεγον πάντα πάσχειν ὑπὲρ τῶν νόμων, καὶ νῦν φασιν ἐν τούτοις εἶναι τὴν δίκην, ὁπός᾿ ἂν αὐτοὶ δυστυχεῖς ὄντες συγγράφωσιν ἢ παῤ ἄλλων ὁμοίων παραλάβωσιν. νόμον δὲ τὸν ἀληθῆ καὶ κύριον καὶ φανερὸν οὔτε ὁρῶσιν οὔτε ἡγεμόνα ποιοῦνται τοῦ βίου. τοιγαροῦν ὥσπερ ἐν μεσημβρίᾳ λάμποντος ἡλίου δᾷδας ἴασι καὶ δαλοὺς ἀράμενοι, τὸ μὲν θεῖον φῶς ἐάσαντες, καπνῷ δὲ ἑπόμενοι κἂν ἄρα μικρὸν αἴθυγμα δεικνύντι πυρός. ὁ μὲν οὖν τῆς φύσεως νόμος ἀφεῖται καὶ ἐκλέλοιπε παῤ ὑμῖν, ὦ κακοδαίμονες: ἄξονας δὲ καὶ γραμματεῖα καὶ

[5] Однако эти люди древности не только заявляли, что готовы терпеть все ради защиты законов, но даже сейчас люди говорят, что справедливость заключается в любых законах, которые они сами, несчастные создания, могут создать или же унаследовать от себе подобных. Но закон, который является истинным, обязательным и понятным для созерцания, они не видят и не делают руководством к действию в своей жизни. Поэтому в полдень, так сказать, под палящим солнцем они расхаживают с факелами и фламбо в руках, не обращая внимания на свет небес, но следуя за дымом, если в нем виден хотя бы слабый отблеск огня. Таким образом, в то время как закон природы оставлен и затмевается вами, какими бы бедными вы ни были, вы бережно храните таблички, своды законов и каменные плиты с их бесполезными символами.

[6] στήλας φυλάττετε καὶ ἀνωφελῆ στίγματα. καὶ τὸν μὲν τοῦ Διὸς [p. 224] θεσμὸν πάλαι παρέβητε, τὸν δὲ τοῦ δεῖνος ἢ τὸν τοῦ δεῖνος ὅπως μηδεὶς παραβήσεται σκοπεῖσθε. καὶ τὴν ἀράν, ἣν Ἀθηναῖοι περὶ τῶν Σόλωνος ἔθεντο νόμων τοῖς ἐπιχειροῦσι καταλύειν, ἀγνοεῖτε κυριωτέραν οὖσαν ἐπὶ τοῖς ἐκείνου νόμοις ῾πᾶσα γὰρ ἀνάγκη τὸν συνέχοντα τὸ πᾶν θεσμὸν ἀραῖον ὑπάρχειν̓ πλὴν παῖδας καὶ γένος οὐκ ἐπέξεισιν, ὡς ἐκεῖ, τῶν ἁμαρτανόντων, ἀλλ̓ ἕκαστος αὑτῷ γίγνεται τῆς ἀτυχίας αἴτιος. τὸν οὖν ἐπιχειροῦντα τοῦτον ἂν σῴζειν ὡς ἂν οἷός τε ᾖ καὶ τό γε καθ̓ αὑτὸν φυλάττειν οὐδέποτε

[6] Опять же, в то время как закон Зевса ты нарушил давным-давно, закон этого человека или того ты ставишь своей целью, чтобы никто не преступал. Более того, проклятие, которое афиняне наложили в связи с законами Солона на всех, кто попытается их нарушить, как вы не заметили, более справедливо в отношении законов Зевса, поскольку совершенно неизбежно, что тот, кто попытается аннулировать постановление Зевса, будет объявлен вне закона — за исключением того, что в этом случае дети и родственники виновных не подпадают под наказание, как это было в Афинах; вместо этого каждый несет ответственность за свое собственное несчастье. Поэтому тот, кто изо всех сил пытается сохранить это постановление и защитить свое собственное поведение, я бы, со своей стороны, никогда не сказал, что ему недостает рассудительности.

[7] ἂν μὴ φρονεῖν φαίην ἔγωγε. πολὺ δὲ μᾶλλον ὑμᾶς θαυμάζω καὶ ἐλεῶ τῆς χαλεπῆς καὶ παρανόμου δουλείας, ἐν ᾗ ζεύξαντες αὑτοὺς ἔχετε, οὐχ ἑνὶ δεσμῷ μόνον περιβαλόντες οὐδὲ δυσίν, ἀλλὰ μυρίοις, ὑφ̓ ὦν ἄγχεσθε καὶ πιέζεσθε πολὺ μᾶλλον τῶν ἐν ἁλύσει τε καὶ κλοιῷ καὶ πέδαις ἑλκομένων. τοῖς μὲν γὰρ ἔστι καὶ ἀφεθῆναι καὶ διακόψασι φυγεῖν, ὑμεῖς δὲ ἀεὶ μᾶλλον κρατύνεσθε τὰ δεσμὰ καὶ πλείω καὶ ἰσχυρότερα ἀπεργάζεσθε. καὶ μή, ὅτι οὐχ ὁρᾶτε αὐτά, ψευδῆ καὶ ἄπιστον ἡγεῖσθε τόνδε τὸν λόγον: σκοπεῖτε δὲ Ὁμήρου τοῦ καθ̓ ὑμᾶς σοφωτάτου ποἶ ἄττα δεσμὰ τὸν Ἄρη φησὶ κατασχεῖν, ὠκύτατόν περ ἐόντα θεῶν, οἳ Ὄλυμπον ἔχουσιν, ἠΰτ̓ ἀράχνια λεπτά, τά γ̓ οὔ κέ τις οὐδὲ ἴδοιτο.

[7] Но гораздо больше я удивляюсь и жалею вас за тяжкое и незаконное рабство, под ярмо которого вы подставили свои шеи, ибо вы набросили на себя не один или два комплекта оков, а тысячи, оковы, которыми вы задушены и угнетены гораздо сильнее, чем те, кто тащит себя в цепях, уздечках и кандалах. Ибо у них есть шанс освободиться или разорвать свои узы и сбежать, но вы всегда укрепляете свои узы и делаете их более многочисленными и крепкими. Более того, только потому, что ты не видишь своих уз, не думай, что эти мои слова лживы и ненадежны; нет, подумай о Гомере — который, по твоим оценкам, мудрейший из всех — и о том, какие узы, по его словам, сделали Ареса пленником,

Хотя самый мимолетный из богов , которые удерживают

Олимп, скрепляющий, как тонкая паутина,

Которого раньше никто не мог видеть.

[8] μὴ οὖν οἴεσθε τὸν μὲν Ἄρη, θεὸν ὄντα καὶ ἰσχυρόν, οὕτως ὑπὸ λεπτῶν τε καὶ ἀοράτων πεδηθῆναι δεσμῶν, αὑτοὺς δέ, πάντων θηρίων ἀσθενεστάτους ὄντας, μὴ ἄν ποτε ἁλῶναι δεσμοῖς ἀφανέσιν, ἀλλ̓ εἰ μὴ σιδήρου τε καὶ ὀρειχάλκου εὖ πεποιημένα εἴη. τὰ μὲν οὖν σώματα ὑμῶν, οἷα δὴ στερεὰ καὶ τὸ πλέον ἐκ γῆς γεγονότα, τοιούτων δεῖται τῶν κρατησόντων: ψυχὴ δὲ ἀόρατός που καὶ λεπτὴ φύσει πῶς οὐκ ἂν δεσμῶν τοιούτων τυγχάνοι κατὰ [p. 225] τὸν Ἥφαιστον αὐτὸν; ὑμεῖς δὲ στερροὺς καὶ ἀδαμαντίνους πεποίησθε πάσῃ μηχανῇ πλεξάμενοι, καὶ τὸν Δαίδαλον αὐτὸν ὑπερβεβλημένοι τῇ τέχνῃ τε καὶ σπουδῇ πρὸς τὸ πᾶν ὑμῶν μέρος τῆς ψυχῆς καταδεδέσθαι καὶ μηδὲν ἐλεύθερον εἶναι μηδὲ αὐτόνομον.

[8] Тогда не думайте, что Арес, бог, каким бы он ни был могущественным, был пленен такими тонкими и невидимыми узами, и все же, что вы сами, самые слабые из всех созданий, никогда не могли быть пленены невидимыми узами, но только такими, которые были хорошо сделаны из стали и латуни. Конечно, ваши тела, будучи твердыми и по большей части состоящими из земли, нуждаются в такого рода узах, чтобы управлять ими; но поскольку душа невидима и нежна по своей природе, почему бы ей не обзавестись узами подобного рода? Но вы создали для себя прочные, несокрушимые узы, изобретая их любыми способами, превзойдя даже самого Дедала в своем мастерстве и в своем стремлении гарантировать, что каждая частица вашей души будет скована и ничто из нее не будет свободным или независимым.

[9] τί γὰρ ἦν ἡ Κνωσίων εἱρκτὴ καὶ τὸ τοῦ Λαβυρίνθου σκολιὸν πρὸς τὴν σκολιότητα καὶ τὸ δυσεύρετον τῆς ἀφροσύνης; τί δ̓ ἡ Σικελικὴ φρουρὰ τῶν Ἀττικῶν αἰχμαλώτων, οὓς εἰς πέτραν τινὰ ἐνέβαλον; τί δ̓ ὁ Λακώνων Κεάδας καὶ τὸ παρὰ Πέρσαις οἴκημα μεστὸν τέφρας, ἢ νὴ Δία εἴ τινας κόρας χαλεποὶ πατέρες, ὡς ὁ τῶν ποιητῶν λόγος, ῾χαλκέων περιβόλων̓ ἐφρούρησαν ῾εἱρκταῖς᾿. οὐδ̓ ἐγὼ νήφειν ἐν τοῖς λόγοις ἔτι μοι δοκῶ τῶν ἀνθρωπίνων συμφορῶν μνησθεὶς ἐπὶ πλέον καὶ τῆς αἰσχρᾶς καὶ δυσχεροῦς δουλείας, λείας, ἣν δεδούλωσθε πάντες: ὅθεν οὐ νημάτων ἔστι λεπτῶν εὐπορήσαντας ἐξελθεῖν βοηθείᾳ κόρης ἄφρονος, ὥσπερ ἐκεῖνον Θησέα φασὶν ἐκ Κρήτης σωθῆναι, εἰ μή τις αὐτῆς οἶμαι τῆς Ἀθηνᾶς

[9] Ибо что такое темница кноссиан и извилистые изгибы Лабиринта по сравнению с извилинами и запутанностью безумия? Что представляла собой сицилийская тюрьма для афинских пленников, которых бросили в нечто вроде скалистой ямы? Какими были Чады у спартанцев, или заполненная пеплом комната у персов, или, клянусь Зевсом, какими жестокими были отцы некоторых дев, которые, как рассказывают нам поэты,

Замуровали их в тюремных камерах из бронзы?

Но, мне кажется, я тоже поступаю неразумно, уделяя больше места в своих замечаниях несчастьям человечества, чем позорному, отвратительному рабству, в котором вы все были порабощены, рабству, из которого люди не могут вырваться, снабдив себя тонкими нитями с помощью глупой девушки, как, говорят, спасся знаменитый Тесей с Крита — по крайней мере, я полагаю, если только сама Афина не окажет помощь и не присоединится к спасению.

[10] παρισταμένης καὶ σῳζούσης ἅμα. εἰ γὰρ ἐθέλοιμι πάσας εἰπεῖν τὰς εἱρκτὰς καὶ τὰ δεσμὰ τῶν ἀνοήτων τε καὶ ἀθλίων ἀνθρώπων οἷς ἐγκλείσαντες αὑτοὺς ἔχετε, μὴ σφόδρα ὑμῖν ἀπηνής τε καὶ φαῦλος δόξω ποιητής, ἐν οἰκείοις τραγῳδῶν πάθεσιν. οὐ γὰρ μόνον, ὡς οἱ δόξαντες ὑμῖν κακοῦργοι πιέζονται, τραχήλου τε καὶ χειρῶν καὶ ποδῶν, ἀλλὰ καὶ γαστρὸς καὶ τῶν ἄλλων μερῶν ἑκάστου ἰδίῳ δεσμῷ τε καὶ ἀνάγκῃ κατειλημμένοι εἰσὶ ποικίλῃ τε καὶ πολυτρόπωι: καί μοι δοκεῖ τις ἂν ἰδὼν τῇ ὄψει τερφθῆναί τε καὶ

[10] Ибо, если бы я захотел назвать все тюрьмы и узы безмозглых, несчастных человеческих существ, посредством которых вы сделали себя узниками, возможно, вы сочли бы меня чрезвычайно неприятным и сожалеющим поэтом за то, что я сочиняю трагедии о ваших собственных несчастьях. Ибо они были пленены не просто узами, подобными тем, которые сковывают тех, кого вы считаете преступниками, — узами на шее, руках и ногах, — но особыми узами для живота и для каждой из других частей тела, и стеснением, которое является одновременно разнообразным и сложным; более того, я полагаю, что любой, кто видел это зрелище, был бы в восторге от него и чрезвычайно восхитился бы самомнением.

[11] σφόδρα ἄγασθαι τὴν ἐπίνοιαν. πρώτη μὲν γὰρ οἶμαι πρὸς ἕκαστον ἔστη δέσποινα χαλεπὴ μὲν ἄλλως καὶ δυσμενὴς καὶ ἐπίβουλος, ἰδεῖν δὲ ἱλαρὰ καὶ μειδιῶσα πρὸς ἅπαντας ῾σαρδάνιον μάλα τοῖον̓ [p. 226] χαλεπὴ δὲ ἡδονὴ καὶ φέρει δεσμὰ κατὰ τὴν αὑτῆς φύσιν εὐανθῆ καὶ μαλακὰ τὴν πρώτην, οἵοις εἰκός ἐστι καταδεῖσθαι βασιλεῖς ἢ τυράννους καὶ πάντας, ὅσοι μακαρίων παῖδες κέκληνται: τούτων

[11] Ибо сначала, как мне кажется, к каждому приходит любовница, которая в других отношениях сурова, недоброжелательна и вероломна, но с виду жизнерадостна и всем улыбается,

Улыбка мрачного предзнаменования,

и в руках у нее оковы, соответствующие ее натуре, на первый взгляд цветистые и мягкие, вроде тех, которыми, как можно было бы ожидать, были связаны короли или тираны; и все же нет ничего более тяжкого, чем эти оковы, ничто так не цепляет и не оказывает большего давления.

[12] δὲ χαλεπώτερον οὐδὲν οὐδὲ μᾶλλον ἐμφύεται καὶ πιέζει. μετὰ δὲ ταύτην ἦλθεν ἑτέρα, κλοιόν τινα φέρουσα χρυσοῦν ἢ ἀργυροῦν. τοῦτον δὲ περιθεῖσα ἕλκει μὲν ἰδιώτας περὶ πᾶσαν γῆν καὶ θάλασσαν, ἕλκει δὲ βασιλεῖς καθ̓ Ἡσίοδον, σύρει δὲ πόλεων στρατηγοὺς ἐπὶ πύλας, ὥστε ἀνοίγειν καὶ προδιδόναι. φησὶ δὲ κήδεσθαι τούτων, οὓς ἂν ἀπολλύῃ, καὶ ποιεῖν εὐδαίμονας: ὥσπερ Ἀστυάγην ποτὲ Κῦρος ἐν χρυσαῖς ἔδησε πέδαις, ὡς ἂν δῆλον ὅτι πάππου

[12] За ней следует вторая, несущая что-то вроде ошейника из золота или серебра. Надев это им на шею, она таскает людей частного положения по всем землям и морям, да, и королей тоже, согласно Гесиоду, и она тащит военачальников городов к воротам, чтобы открыть их и изобразить предателя. И все же она заявляет, что заботится о тех, кого уничтожает, и делает их счастливыми — точно так же, как когда-то Кир заковал Астиага в золотые оковы, очевидно, заботясь о его дедушке!

[13] κηδόμενος. πολὺ δ̓ ἂν ἔργον εἴη διεξιέναι πάσας τὰς ἰδέας τῶν δεσμῶν. ἕνα δ̓ οὖν ἄξιον μὴ παρεῖναι τὸν παραδοξότατον αὐτῶν καὶ ποικιλώτατον, ὃν ἡ χαλεπωτάτη φέρει δέσποινα, χρυσῷ καὶ ἀργύρῳ καὶ παντοίοις λίθοις τε καὶ ψήφοις καὶ ζῴων κέρασι καὶ ὀδοῦσι καὶ ὀστράκοις, ἔτι δὲ ἁλουργέσι βαφαῖς καὶ ἑτέροις μυρίοις τισὶν ὥσπερ ὅρμον πολυτελῆ καὶ θαυμαστὸν ἀσκήσασα καὶ πολλά τινα ἐν αὐτῷ σχήματά τε καὶ μορφὰς μιμησαμένη, στεφάνους τε καὶ σκῆπτρα καὶ τιάρας καὶ θρόνους ὑψηλούς: καθάπερ οἱ περιττοὶ τεχνῖται κλίνας τινὰς ἢ θύρας ἢ ὀροφὰς οἰκιῶν κατασκευάζοντες ἕτεῤ ἄττα μηχανῶνται φαίνεσθαι, λέγω δὲ οἷον θυρῶν ἐξοχὰς

[13] Но перечислять все разновидности оков было бы огромным трудом. Тем не менее, нельзя упускать из виду одну разновидность, самую удивительную из всех и самую сложную, которую носила самая суровая хозяйка, сочетание золота и серебра, всевозможных камней и гальки, рогов, бивней и панцирей животных, а также пурпурных красок и бесчисленного количества других вещей, своего рода дорогое, изумительное ожерелье, которое она смастерила, имитируя в нем множество узоров и форм — короны, скипетры, диадемы и высокие троны, — точно так же, как сверхтонкие мастера при изготовлении определенных кушеток, дверей или потолков из дерева. дома ухитряются придать им вид, отличный от того, что они есть на самом деле; я имею в виду, например, придание выступам на дверях сходства с головами животных, а также с выступами на колоннах.

[14] θηρίων κεφαλαῖς ἀπεικάσαντες καὶ κιόνων ὁμοίως: ἔτι δὲ καὶ ἦχος ἐν τούτῳ καὶ φωνὴ παντοία κρότων τε καὶ ποππυσμῶν καὶ ἠχεῖ ταῦτα τὰ δεσμά. πάλιν οὖν τοῦτον περιβάλλει δημαγωγοῖς τε καὶ βασιλεῦσιν. ἀλλ̓ ὅπως μὴ πόρρω που αὐτοὶ φερώμεθα ὑπὸ τῆς εἰκόνος, ὥσπερ ὄντως εἰδώλῳ τινὶ λόγου ἐπακολουθοῦντες, ὡς Ὅμηρος Ἀχιλλέα ἐποίησε τῷ τοῦ Ἀγήνορος ἑπόμενον μακρὰν ἀπελθεῖν: ἱκανῶς ἔχει. [p. 227]

[14] И, кроме того, в этом ошейнике можно найти шумы всякого рода, как хлопающие в ладоши, так и цокающие языки. Таким образом, этот ошейник, в свою очередь, надевается на шеи как демагогов, так и королей. Но давайте сами не будем заходить слишком далеко в нашем сравнении, как будто на самом деле следуем за словом-призраком, подобно тому, как Гомер заставил Ахилла уйти далеко вслед за призраком Агенора. Этого будет достаточно.

Биография


Бюст императора Нервы (30-98 гг. н.э.), Палаццо Массимо алле Терме, Рим — Дио был хорошим другом Нервы, и когда Домициан был убит в 96 году, он использовал свое влияние в армии, дислоцированной на границе, чтобы поддержать Нерву.

ВВЕДЕНИЕ К " ДИОНУ ЗЛАТОУСТУ " Дж . У. Кохуна


Содержание

ЖИЗНЬ ДИО

РАБОТЫ ДИО

РУКОПИСИ

БИБЛИОГРАФИЯ


ЖИЗНЬ ДИО

Дион Кокцеян Хрисостом, родственник историка Диона Кассия, родился в семье состоятельных родителей в городе Пруса в Вифинии около 40 года н.э. и умер около 120 года. От своего отца Пасикрата, который благодаря своим заслугам перед городом был удостоен высоких почестей после своей смерти, Дион и его братья унаследовали большое поместье, состоявшее из пастбищ, виноградников, домов в городе и другой земельной собственности. Но его отец жил не по средствам и вдобавок тратил большие суммы на город, так что его поместье было сильно обременено, и Дио потребовалось несколько лет, чтобы погасить свою долю долга. Без сомнения, Дио получил хорошее образование по тем предметам, которые тогда преподавались, и одним из них должно было стать искусство публичных выступлений. В этом он проявил большие способности и, без сомнения, произнес несколько своих легких речей, таких как Похвала комару, перед восхищенными горожанами. Время от времени он появлялся при дворе от имени своих друзей. Затем он начал путешествовать и в правление Веспасиана достиг Рима.

В этот период своей жизни Дион был софистом и выступал против философов. В частности, против одного из них, стоика Мусония, он, по-видимому, направил свою полемику, но в конце концов был обращен им и стал одним из стоиков п. x в Риме. Однако в правление Домициана этот период его жизни несколько резко подошел к концу. Он был слишком откровенен в своей критике императора и был близок с римлянином, занимавшим высокое положение, который был казнен по тому или иному обвинению. По этим причинам Дион был изгнан из Рима и Италии, а также из своей родной Вифинии, вероятно, в 82 году. Теперь он больше не мог рассчитывать на свою собственность в Прусе и, хотел он того или нет, должен был на практике проверить догматы циников и вести простую жизнь. Одетый лишь в поношенный плащ, он скитался без гроша в кармане с места на место, как правило, избегая крупных городов. Чтобы прокормиться, он был вынужден временами заниматься самым скромным физическим трудом, и перенесенные тогда лишения подорвали его здоровье. В ходе этих странствий он достиг Борисфена, процветающей колонии Милет к северу от Черного моря и недалеко от современной Одессы. Он проник также в Виминациум, постоянный римский лагерь на Дунае, и жил среди диких гетов, историю которых он написал.

После смерти Домициана в 96 году изгнанию Диона пришел конец, и летом следующего года он произнес речь перед греками, собравшимися в Олимпии. Затем он прибыл в Рим и был любезно принят новым императором Нервой. Дион воспользовался этим, чтобы попросить о некоторых одолжениях для своего родного города, но болезнь помешала ему добиться полного успеха. Однако он вернулся в Прусу с известием о оказанных ему милостях, а затем возглавил посольство, отправленное гражданами выразить свою благодарность императору. Это посольство, однако, обнаружило Нерву п. xi мертвым, а Траяна императором вместо него. На него Дио произвел хорошее впечатление, и между двумя мужчинами завязалась глубокая дружба. Дион был с императором до того, как тот отправился в свой дакийский поход, и встретился с Траяном во время его триумфального возвращения в 102 году, когда тот был встречен с высокими знаками благосклонности. После этого Дион отправился в Александрию и другие места, вернувшись в свою родную Прусу ближе к концу года или началу следующего. Дома Дион взялся осуществить некоторые планы по благоустройству города с большими затратами для себя, но был вовлечен в судебный процесс в связи со сносом некоторых зданий, чтобы освободить место для новых построек, и ему пришлось отстаивать свое дело перед императорским легатом К. Плинием Секундусом в 111-112 годах. Это последнее, что мы слышим о Дио. Его жена и сын умерли раньше него.

Когда Дион вернулся из изгнания, он отбросил от себя идеал софистов своего времени, которые верили, что красноречие само по себе является высшим достижением, и он пришел к твердым убеждениям как философ-моралист, от которых никогда не отступал. Он не был оригинальным мыслителем, но черпал свою философию из Платона, стоиков и киников, и он считал делом своей жизни проповедовать эти учения всем, высоким и низким, принцам и крестьянам, и пробуждать национальные чувства греков, напоминая им об их славном прошлом. В неофициальных обращениях к небольшим группам и в специальных обращениях к большим собраниям он упрекал людей в их недостатках и стремился показать им лучший путь, совсем как современный проповедник.

Его стиль прост, изящен и благороден. Он взял за свои модели Платона, Демосфена, Ксенофонта и Антисфена, но не стал полностью освобождаться от обычного эллинистического греческого (ἡ κοινή).

РАБОТЫ ДИО

До нас дошливосемьдесят бесед, приписываемых Диону, но тридцать седьмая (Коринфская) и шестьдесят четвертая (вторая декламация О Фортуне) теперь приписаны его ученику Фаворину. Остальные, за исключением восемнадцатого, представляющего собой письмо высокопоставленному должностному лицу, возможно Нерве, о том, каких авторов читать, представляют собой либо речи, либо эссе различного характера и цели, которые можно разделить на три класса — софистические, политические и моральные. Чисто софистического характера, на мой взгляд, носит одиннадцатое рассуждение, в котором Дион пытается доказать, что Троя не была захвачена греками. Сходного характера была его Хвалебная речь волосам, которая была полностью сохранена Синезиусом, написавшим в ответ похвалу облысению; и того же характера, без сомнения, были его Хвалебная речь попугаю и его хвала Комару. Последние три, несомненно, относятся к его более ранним годам; по поводу остальных мнения могут расходиться.

Политические рассуждения относятся в основном к зрелым годам жизни Дио, и наиболее важные из них были написаны после его возвращения из изгнания. Они касаются дел Вифинии, ссор между его согражданами и соперничества интересов между Прусой и соседними городами Никеей и Никомедией. К такому типу, например, относится сорок седьмая. Эти речи представляют большой интерес для историка, поскольку дают ему информацию о состоянии Малой Азии в этот период.

Третий класс, моральные рассуждения, относятся к последнему периоду жизни Дио и являются лучшими из всех. В них Дио дал волю своей истинной склонности, которая заключалась в навязывании моральных учений. В них он продемонстрировал всю оригинальность, которой обладал.

Одно письмо Дио уже упоминалось. Кроме того, еще пять напечатаны Герцером в его Эпистолографии "Греческая эпистология", из которых первые два могут быть подлинными.

Дио также писал философские и исторические труды, ни один из которых не сохранился до наших дней. Бывшего рода были следующие: является ли Вселенная скоропортящиеся (φθαρτὸς εἰ ὁ κόσμος), восхваление Геракл и Платон (ἐγκώμιον Ἡρακλέους καὶ Πλάτωνος), и для Платона в защиту Гомера (ὑπὲρ Ὁμήρου πρὸς Πλάτωνα) в четырех книгах. К ним, возможно, следует добавить Против философов (κατὰ τῶν φιλοσόφων) и К Мусониусу (πρὸς ΜουσώΝιον), работы, написанные до того, как Мусоний обратил Диона в философию. Из исторических трудов он написал на Александра добродетели (περὶ τῶν ἀρετῶν Ἀλεξάνδρου) в восьми книгах и истории гетов (τὰ Γετικά), который, вероятно, был написан сразу после возвращения из эмиграции.

РУКОПИСИ

Ниже приведены основные рукописи Дио:

У — Урбинас 124, 11 век.

Б — Паризин 2958 года, 14 век.

стр. xiv V — Греческий Ватикан, 99, 11 век.

М. Меерманиан, 67 лет, из Лейдена, Голландия, 16 век.

П — Палатин греческий. 117, 14-15 вв.

H — Vaticanus graec. 91, 13 век.

M1 — часть рукописи Меерманна, относящаяся к третьему классу рукописей.

P2 — Другая копия 65 - й речи , которая находится в P.

E — Лаврентиан 81, 2, 14 век.

Т — Марциан 421, 15 век.

И — Марциан 422, 15 век.

C — Parisinus 3009, 16 век.

I — Паризин 2924, 15-й и 15-й вв.

W — Виндобоненсис филос. graec. 168.


Еще в третьем веке речи Диона распространялись отдельными свитками. В соответствии с расположением этих свитков рукописи. делятся на три класса. В первом классе они представлены в том порядке, в котором их читал Фотий, во втором классе - в том порядке, в каком они представлены в этом издании, в то время как третий класс содержит только часть из них в другом порядке.

Фон Арним считает, что UB первого класса и VM второго класса более тесно связаны друг с другом, чем с PH третьего класса, в то время как Сонни, с другой стороны, считает, что второй и третий классы тесно связаны и далеко отделены от первого, и что показания третьего класса, которые Арним считал ранними и верными, были вставлены умным переписчиком.

БИБЛИОГРАФИЯ

Издания.

Согласно Фабрициусу, Издание принцепса было опубликовано Дионисием Паравизином в Милане в 1476 году. Оно исчезло. Первое, сохранившееся до наших дней и содержащее все речи, - это речь Франциска Туррисана, Венеция, 1551 год (?).


Остальные в хронологическом порядке принадлежат:

Морель, Ф., Париж, 1604. Содержит латинский перевод Томаса Наогеоргиуса (Кирхмайера).

Reiske, J. J., Leipzig, 1784. Новое издание 1798 года, опубликованное его женой.

Гил, Дж., Лейден, 1840. Специальное издание двенадцатой речи с комментариями и примечаниями к остальным выступлениям.

Emperius, A., Braunschweig, 1844.

Dindorf, L., Teubner edition in 2 vols., Leipzig, 1857.

Arnim, H. von, edition in 2 vols., Berlin, 1893, 1896.

Издание Буде, Ги де, Тойбнера в 2-х томах., Берлин, 1916, 1919.

Переводы.

Филельфо Ф. перевел одиннадцатую речь на латынь в 1428 году. Напечатано в Кремоне в 1492 году.

Наогеоргиус, Т. (Кирхмайер), Латинский перевод всех речей, Базель, 1555, Венеция, 1585.

Kraut, K., Dion Chrysostomos aus Prusa übersetzt, Ulm, 1901. 40 orations translated.

François, L., Dion Chrysostome, Deux Diogéniques (IV De Regno, Fabula Libyca) en Grec et en Français, Paris, 1922. Содержит введение на 42 страницах, дающее представление об истории текста.

стр. xvi Уотерс, У. Э., Двенадцатая орация Диона, Перевод, в Колоннаде, Том. XIV, 1922.

Budé, Guy de, Dion Chrysostome traduit, Corbeil, 1927.

Книги, Диссертации и т.д., посвященные Dio.

Arnim, H. von, Leben und Werke des Dio von Prusa, Berlin, 1898.

Bruns, J., De Dione Chrysostomo et Aristotele Critica et Exegetica, Kiel, 1892.

Lemarchand, L., Dion de Pruse — les Oeuvres d’avant l’Exil,º Paris, 1926.

Марта, К., Нравоучения в Римской империи, 7-е изд., Париж, 1900.

Монтгомери, У. А., Дион Златоуст как критик Гомера, Балтимор, 1901.

Norden, E., Die Antike Kunstprosa, Berlin, 1923.

Schmid, W., Der Atticismus, Vol. I, Штутгарт, 1887, и в Pauly-Wissowa, Real-Encyclopädie, Штутгарт, 1903, под редакцией Диона Кокцеяна.

Сонни, А. Анализ Дионисия Златоуста, Киев, 1896. (Содержит, среди прочего, схолию о Дионе Аретасском, архиепископе Кесарии.)

Vaglimiglio, M., La Critica Letteraria di Dione Crisostomo (Contributi alla Storia della Critica Letteraria in Grecia, I), Bologna, 1913.

Weber, E., De Dione Chrysostomo Cynicorum Sectatore, Gotha, 1887.

Wegehaupt, J., De Dione Chrysostomo Xenophontis Sectatore, Gotha, 1896.

Более полную библиографию литературы по Dio смотрите в предисловии к изданию Emperius, в котором дается отчет обо всем, что было опубликовано по Dio до него, Шмида в книге Бурсиана "Jahresbericht" за 1894-1904 годы и Мюншера за 1905-1915 годы.

Каталог Delphi Classics


Мы с гордостью представляем список нашего полного каталога английских названий, новые названия добавляются каждый месяц.  Покупая напрямую на нашем веб-сайте, вы можете значительно сэкономить и воспользоваться нашим сервисом мгновенных обновлений.  Вы даже можете приобрести целую серию (суперсет) по специальной сниженной цене.

Только на нашем веб-сайте читатели могут приобрести полное издание наших изданий по частям. При покупке частичного издания вы получите папку с произведениями выбранного вами автора, где каждый роман, пьеса, поэтический сборник, научно-популярная книга и многое другое разделены на отдельные тома. Это позволяет вам читать отдельные романы и т.д. И точно знать, где вы находитесь в электронной книге. Для получения дополнительной информации, пожалуйста, посетите нашу страницу page.

Содержание серии


Серия Первая

Антон Чехов

Чарльз Диккенс

Д.Х. Лоуренс

Диккенсиана Том I

Эдгар Аллан По

Элизабет Гаскелл

Федор Достоевский

Джордж Элиот

Герберт Г. Уэллс

Генри Джеймс

Иван Тургенев

Джек Лондон

Джеймс Джойс

Джейн Остин

Джозеф Конрад

Лев Толстой

Луиза Мэй Олкотт

Марк Твен

Оскар Уайльд

Роберт Льюис Стивенсон

Сэр Артур Конан Дойл

Сэр Вальтер Скотт

Бронте

Томас Харди

Вирджиния Вулф

Уилки Коллинз

Уильям Мейкпис Теккерей


Серия Вторая

Александр Пушкин

Александр Дюма (английский)

Эндрю Лэнг

Энтони Троллоп

Брэм Стокер

Кристофер Марло

Даниэль Дефо

Эдит Уортон

Ф. Скотт Фицджеральд

Г. К. Честертон

Гюстав Флобер (английский)

Х. Райдер Хаггард

Герман Мелвилл

Оноре де Бальзак (англ.)

Дж. В. фон Гете (англ.)

Жюль Верн

Л. Фрэнк Баум

Льюис Кэрролл

Марсель Пруст (английский)

Натаниэль Хоторн

Николай Гоголь

О. Генри

Редьярд Киплинг

Тобиас Смоллетт

Виктор Гюго

Уильям Шекспир


Серия Третья

Эмброуз Бирс

Энн Рэдклифф

Бен Джонсон

Чарльз Левер

Эмиль Золя

Форд Мэдокс Форд

Джеффри Чосер

Джордж Гиссинг

Джордж Оруэлл

Ги де Мопассан

Г. П. Лавкрафт

Хенрик Ибсен

Генри Дэвид Торо

Генри Филдинг

Дж. М. Барри

Джеймс Фенимор Купер

Джон Бьюкенен

Джон Голсуорси

Джонатан Свифт

Кейт Шопен

Кэтрин Мэнсфилд

Л. М. Монтгомери

Лоуренс Стерн

Мэри Шелли

Шеридан Ле Фаню

Вашингтон Ирвинг


Серия Четвертая

Арнольд Беннетт

Артур Мейчен

Беатрикс Поттер

Брет Харт

Капитан Фредерик Марриат

Чарльз Кингсли

Чарльз Рид

Г. А. Хенти

Эдгар Райс Берроуз

Эдгар Уоллес

Э. М. Форстер

Э. Несбит

Джордж Мередит

Харриет Бичер - Стоу

Джером К. Джером

Джон Раскин

Мария Эджворт

М. Э. Брэддон

Мигель де Сервантес

М. Р. Джеймс

Р. М. Баллантайн

Роберт Э. Ховард

Сэмюэл Джонсон

Стендаль

Стивен Крейн

Зейн Грей


Серия Пятая

Элджернон Блэквуд

Анатоль Франс

Бомон и Флетчер

Чарльз Дарвин

Эдвард Бульвер-Литтон

Эдвард Гиббон

Э. Ф. Бенсон

Фрэнсис Ходжсон Бернетт

Фридрих Ницше

Джордж Бернард Шоу

Джордж Макдональд

Хилер Беллок

Джон Баньян

Джон Вебстер

Маргарет Олифант

Максим Горький

Оливер Голдсмит

Рэдклифф Холл

Роберт В. Чемберс

Сэмюэл Батлер

Сэмюэл Ричардсон

Сэр Томас Мэлори

Томас Карлайл

Уильям Харрисон Эйнсворт

Уильям Дин Хауэллс

Уильям Моррис


Серия Шестая

Энтони Хоуп

Афра Бен

Артур Моррисон

Баронесса Эмма Орчи

Капитан Мейн Рид

Шарлотта М. Йонг

Шарлотта Перкинс Гилман

Э. В. Хорнунг

Эллен Вуд

Фрэнсис Берни

Фрэнк Норрис

Фрэнк Р. Стоктон

Холл Кейн

Гораций Уолпол

"Тысяча и одна ночь"

Р. Остин Фримен

Рафаэль Сабатини

Саки

Сэмюэл Пепис

Сэр Исаак Ньютон

Стэнли Дж . Уэйман

Томас Де Квинси

Томас Миддлтон

Вольтер

Уильям Хэзлитт

Уильям Хоуп Ходжсон


Серия Седьмая

Адам Смит

Бенджамин Дизраэли

Конфуций

Дэвид Юм

Э. М. Делафилд

Э. Филлипс Оппенгейм

Эдмунд Берк

Эрнест Хемингуэй

Фрэнсис Троллоп

Галилео Галилей

Гай Бутби

Ганс Христиан Андерсен

Ян Флеминг

Иммануил Кант

Карл Маркс

Кеннет Грэм

Литтон Стрейчи

Мэри Уолстонкрафт

Мишель де Монтень

Рене Декарт

Ричард Марш

Сакс Ромер

Сэр Ричард Бертон

Тэлбот Манди

Томас Бабингтон Маколей

У. У. Джейкобс


Серия Восьмая

Анна Кэтрин Гринартур Шопенгауэр, братья Гримм, С. Льюис Шарль и Мэри Ламбелизабет фон АрнимЕрнест Брама, Фрэнсис Бэконджилберт и Салливан Грант, Аллен Генри Сенкевич, Хью УолполеДжан-Жак Руссо, Джон Локджон, Джон Мюрджозеф Эддисон, Лафкадио Херн, лорд Дансанимари КореллиНикколо Макиавелли, Ричард Бринсли Шеридансигмунд Отец Фрейда Теодор Драйзвальтер. Сомерсет Моэм


Девятая серия

Олдос Хаксли

Август Стриндберг

Бут Таркингтон

К. С. Форестер

Эразмус

Юджин Сю

Фергус Хьюм

Franz Kafka

Gertrude Stein

Giovanni Boccaccio

Изаак Уолтон

Дж . М. Синдж

Джоанна Спайри

John Galt

Морис Леблан

Максимальный Бренд

Molière

Скандинавские саги

Р. Д. Блэкмор

Р. С. Сертис

Сэр Томас Мор

Стивен Ликок

Гарвардская классика

Томас Лав Пикок

Томас Пейн

Уильям Джеймс


Древняя классика

Ахилл Татий

Эсхил

Аммиан Марцеллин

Аполлодор

Аппиан

Апулей

Аполлоний Родосский

Аристофан

Аристотель

Арриан

Афиней

Августин

Авл Геллий

Беда

Кассий Дион

Катон

Катулл

Цицерон

Клавдиан

Климент Александрийский

Корнелий Непосс

Демосфен

Дио Златоуст

Диодор Сицилийский

Дионисий Галикарнасский

Диоген Лаэртий

Еврипид

Фронтий

Геродот

Гесиод

Гиппократ

Гомер

Гораций

Исократ

Иосиф Флавий

Юлиан

Юлий Цезарь

Ювенал

Ливий

Лонг

Лукан

Лукиан

Лукреций

Марк Аврелий

Марциал

Нонн

Овидий

Павсаний

Петроний

Пиндар

Платон

Плавт

Плиний Старший

Плиний Младший

Плотин

Плутарх

Полибий

Прокопий

Проперций

Квинт Курций Руф

Квинт Смирней

Саллюстий

Сафо

Сенека Младший

Септуагинта

Секст Эмпирик

Сидоний

Софокл

Стаций

Страбон

Светоний

Тацит

Теренций

Феокрит

Фукидид

Тибулл

Варрон

Вергилий

Ксенофонт


Серия Дельфийских поэтов

А. Э. Хаусман

Александр Поуп

Альфред, лорд Теннисон

Алджернон Чарльз Суинберн

Эндрю Марвелл

Беовульф

Шарлотта Смит

Кристина Россетти

Д. Х. Лоуренс (поэзия)

Данте Алигьери (английский)

Данте Габриэль Россетти

Антология поэзии Delphi

Эдгар Аллан По (поэзия)

Эдмунд Спенсер

Эдвард Лир

Эдвард Томас

Эдвин Арлингтон Робинсон

Элла Уилер Уилкокс

Элизабет Барретт Браунинг

Эмили Дикинсон

Эпос о Гильгамеше

Эзра Паунд

Фридрих Шиллер (английский)

Джордж Чэпмен

Джордж Герберт

Джерард Мэнли Хопкинс

Гертруда Стайн

Хафез

Генрих Гейне

Генри Говард, граф Суррей

Генри Уодсворт Лонгфелло

Исаак Розенберг

Джеймс Рассел Лоуэлл

Йохан Людвиг Лоуэлл

Джон Клэр

Джон Донн

Джон Драйден

Джон Гауэр

Джон Китс

Джон Мильтон

Джон Уилмот, граф Рочестер

Джозеф Аддисон

Халиль Джебран

Ли Хант

Лорд Байрон

Людовико Ариосто

Луис де Камоэнс

Мэтью Арнольд

Мэтью Прайор

Майкл Дрейтон

Николай Некрасов

Пол Лоуренс Данбар

Перси Биши Шелли

Петрарка

Ральф Уолдо Эмерсон

Роберт Браунинг

Роберт Бернс

Роберт Фрост

Роберт Саути

Руми

Руперт Брук

Сэмюэл Тейлор Кольридж

Сэр Филип Сидни

Сэр Томас Уайатт

Сэр Уолтер Роли

Томас Чаттертон

Томас Грей

Томас Харди (поэзия)

Томас Худ

Томас Мур

Торквато Тассо

Т. С. Элиот

У. Б. Йейтс

Уолтер Сэвидж Лэндор

Уолт Уитмен

Уилфред Оуэн

Уильям Блейк

Уильям Каупер

Уильям Вордсворт


Мастера искусства

Альбрехт Дюрер

Амедео Модильяни

Артемизия Джентилески

Камиль Писсарро

Каналетто

Караваджо

Каспар Давид Фридрих

Клод Лоррен

Клод Моне

Данте Габриэль Россетти

Диего Веласкес

Донателло

Эдгар Дега

Эдуард Мане

Эдвард Мунк

Эль Греко

Эжен Делакруа

Франсиско Гойя

Джотто

Джованни Беллини

Гюстав Курбе

Густав Климт

Иероним Босх

Жак-Луи Давид

Джеймс Эббот Макнил Уистлер

Дж. М. У. Тернер

Йоханнес Вермеер

Джон Констебл

Леонардо да Винчи

Микеланджело

Поль Сезанн

Поль Гоген

Пауль Клее

Питер Пауль Рубенс

Пьеро делла Франческа

Пьер-Огюст Ренуар

Питер Брейгель Старший

Сандро Боттичелли

Рафаэль

Рембрандт ван Рейн

Томас Гейнсборо

Тинторетто

Тициан

Винсент ван Гог

Василий Кандинский


Великие композиторы

Antonín Dvořák

Franz Schubert

Johann Sebastian Bach

Joseph Haydn

Ludwig van Beethoven

Piotr Illitch Tchaïkovsky

Richard Wagner

Wolfgang Amadeus Mozart

Алфавитный список названий


А. Э. Хаусман

Ахилл Татий

Адам Смит

Эсхил

Albrecht Dürer

Олдос Хаксли

Александр Поуп

Александр Пушкин

Александр Дюма (английский)

Альфред, лорд Теннисон

Алджернон Блэквуд

Алджернон Чарльз Суинберн

Эмброуз Бирс

Amedeo Modigliani

Ammianus Marcellinus

Анатоль Франс

Эндрю Лэнг

Эндрю Марвелл

Энн Рэдклифф

Анна Кэтрин Грин

Энтони Хоуп

Энтони Троллоп

Антон Чехов

Antonín Dvořák

Афра Бен

Аполлодор

Аполлоний Родосский

Аппиан

Apuleius

Аристофан

Аристотель

Арнольд Беннетт

Арриан

Артемизия Джентилески

Arthur Machen

Артур Моррисон

Arthur Schopenhauer

Атеней

Август Стриндберг

Августин

Aulus Gellius

Баронесса Эмма Орчи

Беатрикс Поттер

Бомонт и Флетчер

Беда

Бен Джонсон

Бенджамин Дизраэли

Беовульф

Бут Таркингтон

Брэм Стокер

Брет Харт

К. С. Форестер

К. С. Льюис

Камиль Писсарро

Canaletto

Капитан Фредерик Марриэт

Капитан Мэйн Рид

Caravaggio

Caspar David Friedrich

Cassius Dio

Катон

Катулл

Чарльз и Мэри Лэмб

Чарльз Дарвин

Чарльз Диккенс

Чарльз Кингсли

Чарльз Левер

Чарльз Рид

Шарлотта М. Йонг

Шарлотта Перкинс Гилман

Шарлотта Смит

Кристина Россетти

Кристофер Марлоу

Цицерон

Клод Лоррен

Клод Моне

Клавдиан

Климент Александрийский

Конфуций

Cornelius Nepos

Д. Х. Лоуренс (поэзия)

Д.Х. Лоуренс

Даниэль Дефо

Данте Алигьери (английский)

Dante Gabriel Rossetti

Dante Gabriel Rossetti

Дэвид Хьюм

Дельфийская поэтическая Антология

Демосфен

Диккенсиана , Том I

Diego Velázquez

Дион Златоуст

Diodorus Siculus

Диоген Лаэртий

Дионисий Галикарнасский

Донателло

Э. Ф. Бенсон

Э. М. Делафилд

Э. М. Форстер

Э. Несбит

E. Phillips Oppenheim

Э. В. Хорнунг

Эдгар Аллан По

Эдгар Аллан По (поэзия)

Эдгар Дега

Эдгар Райс Берроуз

Эдгар Уоллес

Эдит Уортон

Эдмунд Берк

Эдмунд Спенсер

Édouard Manet

Эдвард Мунк

Эдвард Бульвер-Литтон

Эдвард Гиббон

Эдвард Лир

Эдвард Томас

Эдвин Арлингтон Робинсон

El Greco

Элизабет Барретт Браунинг

Элизабет Гаскелл

Elizabeth von Arnim

Элла Уилер Уилкокс

Эллен Вуд

Émile Zola

Эмили Дикинсон

Эпос о Гильгамеше

Эразмус

Эрнест Брама

Эрнест Хемингуэй

Eugène Delacroix

Юджин Сю

Еврипид

Эзра Паунд

Ф. Скотт Фицджеральд

Фергус Хьюм

Форд Мэдокс Форд

Фрэнсис Берни

Фрэнсис Ходжсон Бернетт

Фрэнсис Троллоп

Фрэнсис Бэкон

Франсиско Гойя

Фрэнк Норрис

Фрэнк Р. Стоктон

Franz Kafka

Franz Schubert

Friedrich Nietzsche

Friedrich Schiller (English)

Фронтий

Федор Достоевский

Г. А. Хенти

Г. К. Честертон

Galileo Galilei

Джеффри Чосер

Джордж Бернард Шоу

Джордж Чэпмен

Джордж Элиот

Джордж Гиссинг

Джордж Герберт

Джордж Макдональд

Джордж Мередит

Джордж Оруэлл

Джерард Мэнли Хопкинс

Gertrude Stein

Gertrude Stein

Гилберт и Салливан

Giotto

Giovanni Bellini

Giovanni Boccaccio

Грант Аллен

Gustav Klimt

Гюстав Курбе

Гюстав Флобер (английский)

Гай Бутби

Guy de Maupassant

Герберт Уэллс

Г. П. Лавкрафт

Х. Райдер Хаггард

Хафез

Холл Кейн

Ганс Христиан Андерсен

Харриет Бичер - Стоу

Heinrich Heine

Henrik Ibsen

Генри Дэвид Торо

Генри Филдинг

Генри Говард, граф Суррей

Генри Джеймс

Генри Уодсворт Лонгфелло

Henryk Sienkiewicz

Герман Мелвилл

Геродот

Гесиод

Hieronymus Bosch

Илэр Беллок

Гиппократ

Гомер

Honoré de Balzac (English)

Гораций

Гораций Уолпол

Хью Уолпол

Ян Флеминг

Immanuel Kant

Isaac Rosenberg

Исократ

Иван Тургенев

Изаак Уолтон

Дж . М. Барри

Дж . М. Синдж

Дж . М. У. Тернер

J. W. von Goethe (English)

Джек Лондон

Jacques-Louis David

Джеймс Эббот Макнил Уистлер

Джеймс Фенимор Купер

Джеймс Джойс

Джеймс Рассел Лоуэлл

Джейн Остин

Jean-Jacques Rousseau

Джером К. Джером

Йохан Людвиг Рунеберг

Johann Sebastian Bach

Джоанна Спайри

Johannes Vermeer

Джон Бьюкен

Джон Баньян

Джон Клэр

Джон Констебль

John Donne

Джон Драйден

Джон Голсуорси

John Galt

Джон Гауэр

Джон Китс

Джон Локк

Джон мильтон

Джон Мьюир

Джон Раскин

Джон Вебстер

Джон Уилмот, граф Рочестер

Джонатан Свифт

Джозеф Аддисон

Джозеф Аддисон

Джозеф Конрад

Йозеф Гайдн

Иосиф Флавий

Jules Verne

Джулиан

Юлий Цезарь

Ювеналий

Халиль Джебран

Карл Маркс

Кейт Шопен

Кэтрин Мэнсфилд

Кеннет Грэм

Л. Фрэнк Баум

Л. М. Монтгомери

Лафкадио Херн

Лоуренс Стерн

Ли Хант

Лев Толстой

Leonardo da Vinci

Льюис Кэрролл

Ливи

Длинный

Лорд Байрон

Лорд Дансени

Луиза Мэй Олкотт

Лукан

Люциан

Lucretius

Ludovico Ariosto

Ludwig van Beethoven

Luís de Camões

Литтон Стрейчи

М. Э. Брэддон

М. Р. Джеймс

Марсель Пруст (английский)

Марк Аврелий

Маргарет Олифант

Мария Эджворт

Мари Корелли

Марк Твен

Воинственный

Мэри Шелли

Мэри Уолстонкрафт

Мэтью Арнольд

Мэтью Прайор

Морис Леблан

Максимальный Бренд

Максим Горький

Майкл Дрейтон

Michel de Montaigne

Michelangelo

Miguel de Cervantes

Molière

Натаниэль Хоторн

Niccolò Machiavelli

Николай Гоголь

Николай Некрасов

Ноннус

Скандинавские саги

О. Генри

Оливер Голдсмит

Тысяча и одна ночь

Оскар Уайльд

Уида

Овидий

Paul Cézanne

Поль Гоген

Пауль Кли

Пол Лоуренс Данбар

Pausanias

Перси Биши Шелли

Питер Пауль Рубенс

Петрарка

Петроний

Piero della Francesca

Pierre-Auguste Renoir

Питер Брейгель Старший

Пиндар

Петр Ильич Чайковский

Платон

Plautus

Плиний Старший

Плиний Младший

Плотин

Плутарх

Полибий

Прокопий

Propertius

Quintus Curtius Rufus

Quintus Smyrnaeus

Р. Остин Фримен

Р. Д. Блэкмор

Р. М. Баллантайн

Р. С. Сертис

Рэдклифф- Холл

Рафаэль Сабатини

Ральф Уолдо Эмерсон

Рафаэль

Rembrandt van Rijn

René Descartes

Ричард Бринсли Шеридан

Ричард Марш

Рихард Вагнер

Роберт Браунинг

Роберт Бернс

Роберт Э. Говард

Роберт фрост

Роберт Льюис Стивенсон

Роберт Саути

Роберт В. Чемберс

Редьярд Киплинг

Руми

Руперт Брук

Саки

Саллюстий

Сэмюэл Батлер

Сэмюэл Джонсон

Сэмюэл Пепис

Сэмюэл Ричардсон

Сэмюэл Тейлор Кольридж

Сандро Боттичелли

Сапфо

Саксофон Ромера

Сенека Младший

Септуагинта

Sextus Empiricus

Шеридан Ле Фаню

Sidonius

Sigmund Freud

Сэр Артур Конан Дойл

Сэр Исаак Ньютон

Сэр Филип Сидни

Сэр Ричард Бертон

Сэр Томас Мэлори

Сэр Томас Мор

Сэр Томас Уайатт

Сэр Уолтер Рэли

Сэр Вальтер Скотт

Софокл

Стэнли Дж . Уэйман

Statius

Стендаль

Стивен Крейн

Стивен Ликок

Страбон

Светоний

Т. С. Элиот

Tacitus

Тэлбот Манди

Теренс

Бронте

Братья Гримм

Гарвардская классика

Феокрит

Теодор Драйзер

Томас Бабингтон Маколей

Томас Карлайл

Томас Чаттертон

Томас Де Квинси

Томас Гейнсборо

Томас Грей

Томас Харди

Томас Харди (поэзия)

Томас Худ

Томас Лав Пикок

Томас Миддлтон

Томас Мур

Томас Пейн

Фукидид

Тибулл

Tintoretto

Тициан

Тобиас Смоллетт

Torquato Tasso

Варрон

Виктор гюго

Винсент ван Гог

Вергилий

Вирджиния Вулф

Вольтер

У. Б. Йейтс

У. Сомерсет Моэм

W. W. Jacobs

Уолт Уитмен

Walter Pater

Уолтер Сэвидж Лэндор

Вашингтон Ирвинг

Василий Кандинский

Уилфред Оуэн

Уилки Коллинз

Уильям Блейк

Уильям Каупер

Уильям Дин Хауэллс

Уильям Харрисон Эйнсворт

Уильям Хэзлитт

Уильям Хоуп Ходжсон

Уильям Джеймс

Уильям Мейкпис Теккерей

Уильям Моррис

Уильям Шекспир

Уильям Вордсворт

Вольфганг Амадей Моцарт

Ксенофонт

Зейн Грей

www.delphiclassics.com

Есть ли автор или художник, которого вы хотели бы видеть в сериале?  Свяжитесь с нами по адресу sales@delphiclassics.com (или по ссылкам в социальных сетях ниже) и дайте нам знать!

Будьте первыми, кто узнает о новых выпусках и специальных предложениях:

Поставьте нам лайк на Facebook: https://www.facebook.com/delphiebooks

Следите за нашими твитами: https://twitter.com/delphiclassics

Ознакомьтесь с нашими интересными досками объявлений на Pinterest: https://www.pinterest.com/delphiclassics /


Считается, что именно в Бурсе, бывшей Прусе, Дио провел свои последние дни